Человек, которого почитали как героя и презирали как убийцу, рассказывает захватывающую историю своей жизни в дебютной книге тетралогии «Пожиратель Солнца», созданной по лучшим канонам эпической космооперы. Адриан Марло из самых благих побуждений ступил на путь, который мог окончиться только огнем. И теперь Галактика благодарна ему за истребление всех пришельцев-сьельсинов. Но еще она помнит его как дьявола, уничтожившего солнце, погубив при этом миллиард людей – и даже самого императора – вопреки воле Империи. Адриан не был героем. Не был он и чудовищем. И даже просто солдатом. Сбежав от отца, который уготовил ему будущее палача, Адриан оказался на чужой отсталой планете, без средств к существованию. Он был вынужден сражаться в гладиаторских боях и выживать среди интриг при дворе планетарного владыки, и в конце концов отправился на войну, которую не начинал, за Империю, которую не любил, против врага, который так и остался загадкой.
Содержание:
ПОЖИРАТЕЛЬ СОЛНЦА:
1. Кристофер Руоккио: Империя тишины
2. Кристофер Руоккио: Ревущая Тьма
3. Кристофер Руоккио: Демон в белом
4. Кристофер Руоккио: Царства смерти
5. Кристофер Руоккио: Прах человеческий
6. Кристофер Руоккио: Беспокойные боги
7. Кристофер Руоккио: Тени во времени
Моим бабушкам и дедушкам:
Альберту и Элеанор, Деслан и Джеймсу.
Мне потребовалось слишком много времени, чтобы это закончить.
Простите, что опоздал.
При слове «автор» в уме возникает образ сурового отшельника. Кто-то, возможно, представит себе дряхлого, почти слепого Мильтона, сгорбившегося над письменным столом при свете свечи. И хотя отшельничество – главная составляющая этой профессии, не стоит считать писателя совершенно одиноким человеком. Вот почему я с готовностью выделяю место, чтобы поблагодарить всех, кто помог мне довести этот труд до конца.
Было бы ошибкой не начать список с имен моих родителей – Пола и Пенни. Хотя я порой недостаточно ценил их помощь, они продолжали поддерживать меня, не обращая внимания на мой неблагодарный характер. Я действительно счастлив, что у меня такие родители, но и немного смущен. Отдельного упоминания заслуживают мои братья. Мы с Мэтью и Эндрю не всегда ладили, однако теперь подружились, и это невыразимо радует меня в последние годы. Если бы я начал перечислять всех родственников, которым должен выразить признательность, то мне пришлось бы опубликовать наше генеалогическое древо, поэтому здесь будет только короткий список. Спасибо дяде Джону, научившему меня разбираться в контрактах; Брайану, прочитавшему эту книгу раньше всех в семье; дяде Питу, снисходительно относившемуся к моим расспросам об искусстве и показавшему мне, что творческий человек может быть успешным; моей бабушке по материнской линии Деслан, купившей для меня книгу «Властелин Колец», которая вместе со «Звёздными Войнами» пробудила во мне желание рассказать эту историю. И всем остальным – за то, что они лучшая семья на свете, намного лучше, чем я на самом деле заслуживаю.
Было бы несправедливо, поблагодарив родных, ничего не сказать о моих друзьях – второй семье, которую я для себя выбрал, или же они выбрали меня (по не вполне понятным причинам). Как и с родственниками, мне повезло с ними больше, чем я заслуживаю. Спасибо Эрин Д., моему самому давнему другу и самому строгому критику; Мареку, истинному д’Артаньяну; Энтони, Джордану и Джо – всем троим братьям; Виктории, капитану бета-ридеров; спасибо Дженне за помощь и тяжелую работу на моем веб-сайте (и за многое-многое другое); Эрин Х. и Джексону; а еще Мэдисон и Кайлу за многолетнюю дружбу и поддержку. И Кристоферу-Маркусу, – от которого Тор Гибсон получил свое имя, – возможно, больше всего прочего за бесконечные обсуждения и разъяснения. Arete, друзья мои.
Отдельное спасибо моим учителям: Энн Суинни, Дайан Бакли, Крису Саттону и Никки Райту, поощрявшим мое увлечение литературой. Присцилле Чеппел, четыре года терпевшей меня в средней школе, когда я был особенно невыносим; доктору Джо Хоффману, привнесшему в историю ясность и взаимосвязи, о которых я даже представления не имел; и Крейгу Гохину, показавшему мне, что научная фантастика и фэнтези – это не только Герберт и Толкин. Доктору Марвину Ханту, Кэт Уоррен и Этте Барксдейл за то, что превратили колледж в место, достойное затраченных на него денег и времени. Особую благодарность нужно выразить Сэму Уиллеру, с чьей помощью я сумел представить, как именно человек может съесть солнце, а также разобрался с другими проблемами физики, значительно превосходящими способности обычного английского студента; и доктору Джону Кесселу, моему наставнику, за ответы на мои полные вопросов письма и совет отказаться от этого дурацкого рамочного повествования.
Я не могу не поблагодарить всех, кто участвовал в издании книги. Прежде всего, Бетси Уоллхейм и Шейлу Гилберт из DAW и, конечно, членов этой команды, в особенности моего редактора Кэти за ее интуицию и терпение при работе со мной. Спасибо Саре, моему первому редактору, а также Джиллиан Редферн и всем остальным из «Gollancz». Моим агентам Шоне Маккарти, Дэнни Бэрору и Хизер Бэрор-Шапиро за их потрясающую поддержку. Я и мечтать не мог о лучших агентах, честное слово. И наконец, спасибо Тони Вайскопфу и всем моим коллегам по «Baen» – и не только за то, что приняли меня на работу.
Спасибо вам.
Свет.
Свет этого убитого солнца все еще обжигает меня. Я чувствую сквозь сжатые веки, как он сияет из прошлого, озаряя тот проклятый день всполохами неописуемого пожара. В нем есть что-то священное, словно это свет обители самого Бога, свет, испепеляющий миры, а заодно с ними и миллиарды жизней. Он всегда остается со мной, опаляя задворки моей памяти. Я не собираюсь ничего отрицать, оправдываться или извиняться за то, что сделал. Мне ли не знать, кто я такой.
Допустим, схоласты начали бы с самых истоков, с наших отдаленных предков – пилигримов, проторивших на слабых суденышках путь из системы Старой Земли к новым живым мирам. Но нет. Потребовалось бы больше бумаги и чернил, чем хозяева передали в мое распоряжение, да и не хватило бы даже моих, не сравнимых ни с чьими другими, запасов времени.
Тогда, наверное, мне следовало бы рассказать о войне? Начать с того, как из глубин космоса прорвались похожие на ледяные замки корабли расы сьельсинов? Но вы и сами можете найти военные хроники и ознакомиться с отчетами о потерях. Статистика. Документы совсем не помогут понять, какую цену мы заплатили. Разрушенные города, сожженные планеты. Бессчетное количество людей, вывезенных из родных миров, чтобы стать пищей и рабами этих бледных монстров. Целые роды, более древние, чем сама Империя, погибли в свете и пламени. Свидетельств этому нет числа, но их все равно недостаточно. Империя же изложила официальную версию, которая заканчивается моей казнью: Адриан Марло был повешен на глазах у всех миров.
Не сомневаюсь, что эта книга будет пылиться в архиве, где я ее оставлю, – одна из сотен миллионов на Колхиде. Забытая всеми. Возможно, оно и к лучшему. У нас и так с избытком тиранов, с избытком убийств и геноцида.
Но вдруг вы все-таки решите прочитать откровения того, кто прослыл ужасным чудовищем. Вы не позволите предать меня забвению, потому что захотите узнать, каково это – летать на самом невероятном корабле во Вселенной и вырывать сердце у звезды. Захотите ощутить жар двух сожженных цивилизаций и встретиться с драконом, демоном, что носит имя, данное мне отцом.
А значит, давайте отринем политику и строевые марши Империи. Отбросим и историю возникновения человечества в огне и пепле Старой Земли, и покрытое мраком неизвестности появление сьельсинов. Это давно записано на всех языках людского рода и подвластных ему рас. Начнем с того, рассказать о чем я имею полное право: с моего рождения.
Я был старшим сыном и наследником Алистера Марло, архонта префектуры Мейдуа, Линонского Мясника и лорда Обители Дьявола. Дворец из темного камня – не лучшее место для ребенка, но это был мой дом, где я рос среди логофетов и облаченных в доспехи пельтастов[1], служивших моему отцу. Только ему нужен был не ребенок, а наследник его ломтика Империи, продолжатель знатного рода. Отец назвал меня Адрианом – дал древнее имя, не имеющее никакого смысла, кроме памяти о тех героях, что носили его до меня. Имперское имя, подходящее для правителя и преемника.
Опасная штука – имя. Нечто вроде проклятия, обрекающее соответствовать ему, а может, скрытый шанс избежать предназначения. Я прожил долго, намного больше, чем способна предложить великим домам пэров генетическая терапия, и получил множество имен. Во время войны меня называли Адрианом Полусмертным и Адрианом Вечным. После войны – Пожирателем Солнца. Для несчастных обитателей Боросево я – мирмидонец Адр. Для джаддианцев – Эл Нероблис. Для сьельсинов – Оймн Белу и еще хуже того. Кем я только не был: солдатом и клерком, военачальником и пленным, колдуном и ученым, и чуть ли не рабом.
Но прежде чем стать всем оным, я был сыном.
Для моей матери это были поздние роды. Вместе с отцом она наблюдала со зрительских мест хирургического театра за тем, как меня достают из инкубатора. Схоласты, описывая мое рождение, утверждали, что во рту у малютки был полный набор зубов. Так всегда происходит пополнение в аристократических семьях: не подвергая мать неудобствам, под бдительным оком специалистов из Имперской Высокой коллегии, следящих за тем, чтобы генетические отклонения не обернулись дефектами у младенца и не испортили родовую кровь. Кроме того, традиционный способ деторождения требовал, чтобы мать делила ложе с отцом, чего ни он, ни она не намерены были делать. Как и многие другие нобили, мои родители заключили брак по политической необходимости.
Мать, как я позже выяснил, предпочитала проводить время с женщинами и редко посещала фамильный особняк, встречаясь с супругом лишь на официальных мероприятиях. Отец же полностью отдавался работе. Лорд Алистер Марло был не из тех, кто потакает собственным слабостям. Слабостей у него фактически не было. Его заботили только дела и доброе имя нашего дома.
К моменту моего рождения Крестовый поход бушевал уже три века, если вести отсчет со сражения против сьельсинов у Крессгарда. Но это случилось в двадцати тысячах световых лет от Империи, где Вуаль открывает проход к рукаву Наугольника. Когда отец с благими намерениями решил объяснить мне всю тяжесть положения, ситуация в целом была спокойной, за исключением того, что раз в десять лет среди плебеев проводился набор в Имперские легионы. От переднего края нас отделяли многие годы полета даже на самом быстром корабле. И, несмотря на тот факт, что сьельсины представляли собой наибольшую угрозу, с какой человечеству приходилось сталкиваться со времен гибели Старой Земли, все выглядело не так уж страшно.
Отец почти сразу передал меня на воспитание слугам, чего и следовало ожидать от такого человека. Всего через час после моего рождения он без колебаний вернулся к насущным проблемам, требующим слишком много внимания, чтобы отвлекаться еще и на сына. Мать возвратилась в дом своей матери, в привычное общество сестер и любовниц; как я уже говорил, ее не интересовал скучный семейный бизнес.
Этот бизнес был связан с ураном. Во владениях отца располагалось одно из самых обширных месторождений всего сектора, и наша семья из поколения в поколение занималась его разработкой. Деньги, которые отец получал от консорциума «Вонг-Хоппер» и Союза свободных торговцев, сделали его самым богатым человеком на Делосе, богаче даже наместницы императора – моей бабушки.
Мне было четыре года, когда родился Криспин. Мой младший брат сразу показал себя идеальным наследником, во всяком случае, по мнению отца. В два года он был таким же большим, как я в свои шесть, а в пять уже стал на голову выше меня. Эту разницу мне так и не удалось наверстать.
Я получил лучшее образование, какое только может быть у сына архонта. Наш кастелян сэр Феликс Мартин был моим наставником в умении сражаться на мечах, обращаться с поясом-щитом, плазменным пистолетом и копьем. Он тренировал меня, не позволяя предаваться праздности. От Элен, нашего мажордома, я усвоил представления об этикете – всех тонкостях, связанных с поклонами, приветствиями и публичными выступлениями. Я научился танцевать, ездить верхом, управлять лодкой и шаттлом. От Абиаты, старого капеллана, заботившегося в святилище о колокольне и алтаре, я перенял не только молитвы, но и скептицизм, поскольку даже священников одолевают сомнения. От его начальника, приора Святой Земной Капеллы, я узнал, как бороться с этими сомнениями, поскольку они ведут к ереси. И конечно, на меня повлияла мать, рассказывавшая всевозможные легенды: о Симеоне Красном, Сиде Артуре и Касии Сулье. Легенды о Кхарне Сагаре. Можете смеяться, но в них таится особая магия, которую нельзя не почувствовать.
А еще был Тор Гибсон – тот, кто преподал мне первые уроки и сделал меня таким, какой я есть. «Образованность – родная мать глупости, – говорил он. – Помни, что величайшее из знаний – это способность понять собственное невежество». Гибсон постоянно рассуждал в подобном духе. Он преподавал мне риторику, арифметику и историю. Объяснял биологию, механику, астрофизику и философию. Это он изучал со мной языки и привил любовь к слову. К десяти годам я владел мандарийским так же хорошо, как любой ребенок межзвездных корпораций, и мог читать огненные гимны Джадда, как истинный приверженец этой религии. Но самое важное: он рассказал мне о сьельсинах – кровожадной, хищнической расе, ставшей бичом пограничных миров нашей цивилизации. Он открыл для меня очарование ксенобитов и их культуры. И остается только надеяться, что учебники истории не проклянут его за это.
– Выглядишь вполне уверенно, – сказал Тор Гибсон, и его голос прозвучал как порыв сухого ветра в неподвижном воздухе тренировочного зала.
Я выполнял сложный комплекс упражнений на гибкость – медленно раскрутился из одной замысловатой позы и плавно заплелся в другую.
– Скоро придут сэр Феликс и Криспин, – ответил я. – Хочу подготовиться как следует.
Через маленькое арочное окно в каменной стене донесся крик морской птицы, приглушенный защитными экранами.
Старый схоласт с неизменно невозмутимым видом подошел ко мне, шаркая туфлями по мозаичной плитке. Хотя годы и согнули его спину, наставник все еще был выше меня, а грива седых волос и бакенбарды придавали ему некоторое сходство со львами из зверинца императорской наместницы. Его широкое лицо расплылось в улыбке.
– Хочешь посадить младшего мастера на задницу?
– Какую задницу? – усмехнулся я, касаясь в наклоне пальцев ног, и от напряжения мой голос слегка задрожал. – Которая у него между ушей?
Улыбка Гибсона погасла.
– Не стоит так говорить о своем брате.
Я пожал плечами, подтянул ремешок дуэльного колета, чтобы тот плотней прилегал к рубашке, и прошлепал босиком к стойке с учебным оружием. Оно дожидалось своего появления в кругу – огороженной, чуть приподнятой над полом деревянной площадке двадцати футов в поперечнике, предназначенной для тренировочных поединков.
– Гибсон, а потом у нас еще будут занятия? Не думаю, что мы здесь допоздна.
– Что? – переспросил он, наклонив голову, и подошел чуть ближе.
Это напомнило мне, что он не молод, хотя по-прежнему легко движется. Он не был молод уже тогда, когда орден назначил его наставником моего отца, чей возраст теперь приближался к тремстам стандартным годам.
Гибсон сложил лодочкой загрубелую ладонь и поднес ее к уху:
– Что ты сказал?
Обернувшись, я выпрямил спину, как меня учили. Со временем я должен быть стать архонтом этого старинного замка, а ораторское искусство всегда оставалось излюбленным оружием палатинов.
– Думаю, мы позанимаемся позже? – повторил я четче.
Он не забыл об уроках. Гибсон никогда ни о чем не забывал – и это качество можно было бы назвать удивительным даром, не будь оно основным требованием для ремесла схоласта. Его специально готовили, чтобы заменить греховные машины, запрещенные указом Святой Земной Капеллы, и он просто не был способен что-то забыть. Он покашлял в рукав изумрудного цвета и посмотрел на камеру-дрона, висевшую под сводчатым потолком.
– Да, Адриан, позже. Я надеялся переговорить с тобой без свидетелей.
Затупленная фехтовальная палка чуть не выскользнула из моей ладони.
– Сейчас?
– Да, пока не пришли твой брат с кастеляном.
Я поставил оружие на место, между рапирами и саблями, избавляя дрон от необходимости приглядывать за мной, поскольку прекрасно знал, что его оптика настроена на меня. Я был старшим сыном архонта и потому находился под такой же защитой – и наблюдением, – как сам отец. В Обители Дьявола были места, где действительно можно укрыться от всех, но не поблизости от тренировочного зала.
– Здесь?
– В клуатре, – сказал Гибсон и на мгновение смутился, посмотрев на мои босые ступни. – Ты без обуви?
Мои ноги не были ногами изнеженного нобиля. Они больше подошли бы крестьянину – у меня были такие грубые мозоли, что я заклеивал пластырем суставы больших пальцев, чтобы не содрать кожу.
– Сэр Феликс сказал, что ходить босиком – это хорошая тренировка.
– Неужели?
– Он объяснил, что так меньше шансов подвернуть лодыжку… – Я осекся, сообразив, что времени в обрез. – Наш разговор… нельзя подождать? Они скоро будут здесь.
– Так уж и быть, – покачал головой Гибсон, разглаживая короткими пальцами мантию и бронзовый пояс.
Рядом с ним я чувствовал себя оборванцем в своем тренировочном костюме, хотя, по правде говоря, его одежда была довольно скромной: обычный зеленый хлопок, но такого яркого оттенка, что казался живей самой листвы.
Старый схоласт хотел еще что-то сказать, но тут двойные двери со стуком распахнулись, и в зал вошел Криспин с волчьей ухмылкой на лице. Мы с братом были абсолютно не похожи: он высокий, а я низкорослый; он крепкого телосложения, а я тонкий, как тростинка; у него широкие скулы, а у меня узкие. Однако при всем этом наше родство нельзя было отрицать. Одинаковые черные как смоль волосы, мраморная кожа, нос с горбинкой, круто изогнутые брови и лиловые глаза. Совершенно очевидно, что мы оба были продуктом одной констелляции и наш геном создавался по одному и тому же шаблону. Палатинские дома – великие и не очень – прилагали неимоверные усилия, чтобы знающие люди могли определить принадлежность к тому или иному знатному дому по наследственным особенностям лица и строения тела с такой же легкостью, как по гербу на одежде или по цветам на знаменах.
Сразу же за Криспином вошел внушительный, как скала, кастелян сэр Феликс Мартин, одетый в кожаный дуэльный камзол с закатанными выше локтя рукавами.
– Ого! – заговорил он первым, подняв руку в перчатке. – Ты уже здесь?
Я вслед за Гибсоном шагнул им навстречу:
– Просто решил разогреться, сэр.
Кастелян, наклонив макушку, поскреб спутанную копну черных с проседью волос.
– Ну что ж, очень хорошо, – одобрил он и, заметив моего учителя, воскликнул: – Тор Гибсон! Странно видеть вас в такой час не в клуатре.
– Я искал Адриана.
– Он вам нужен? – уточнил рыцарь, заложив большие пальцы за ремень. – Мы должны заниматься.
Гибсон быстро покачал головой и согнулся в полупоклоне перед кастеляном:
– Я могу подождать.
С этими словами он вышел. Дверь закрылась за ним с приглушенным «бум», разлетевшимся по сводчатому залу. Криспин сразу спародировал походку ссутулившегося, подавшегося всем корпусом вперед Гибсона. Я свирепо посмотрел на него, и брат был настолько любезен, что изобразил на лице смущение, потирая ладонями угольно-черный ежик волос.
– Щиты на полную мощность? – спросил сэр Феликс и негромко, сухо хлопнул в ладоши. – Очень хорошо.
В легендах почти всегда героев обучает искусству боя какой-нибудь перегревшийся на солнце отшельник, доморощенный мистик, который заставляет учеников гоняться за кошками, чистить повозку или сочинять стихи. Говорят, что в Джадде мастера меча – маэсколы – тоже занимались всем этим, и могли пройти годы, прежде чем им разрешали просто прикоснуться к мечу. Но только не я. Мои занятия с Феликсом Мартином сводились к утомительной, бесконечной муштре. Много часов в день я проводил под его присмотром, обучаясь владеть своим телом. Никакой мистики, только долгие однообразные упражнения, пока атакующие и защитные приемы не станут такими же легкими и естественными, как дыхание. Среди палатинов Соларианской империи – как мужчин, так и женщин – умение владеть оружием считалось одним из главных достоинств не только потому, что многие стремились получить рыцарское звание или поступить на службу в Имперские легионы, но и потому, что дуэли были прекрасным клапаном, спускающим давление обычаев и предрассудков, которые в противном случае могли вскипеть настоящей вендеттой. Таким образом, от любого отпрыска любого знатного рода можно было ожидать, что рано или поздно он возьмется за оружие, чтобы защитить свою честь и честь своего дома.
– Знаешь, я задолжал тебе с прошлого раза, – сказал Криспин, когда мы закончили разминку и встали лицом к лицу посреди фехтовального круга.
Пухлые губы брата изогнулись в кривую ухмылку, благодаря которой он казался таким же тупым, как и его оружие.
– Тогда нападай первым, – усмехнулся я в ответ, надеясь, что выгляжу при этом не столь самодовольно.
Я поднял меч и принял оборонительную позицию, ожидая сигнала сэра Феликса. Снаружи донесся крик пролетавшей низко над замком птицы, от которого задрожали алюминиевые оконные панели, а волосы у меня на голове встали дыбом. Я коснулся рукой пряжки пояса и приготовился активировать энергетический щит. Брат повторил мое движение, положив меч плоской стороной себе на плечо.
– Криспин, что ты делаешь? – резко, будто щелчок кнута, прозвучал в тишине голос кастеляна.
– А что?
Как всякий хороший педагог, сэр Феликс решил подождать, пока воспитанник сам поймет свою ошибку. Этого так и не случилось, и он ударил Криспина тренировочным мечом. Мой брат вскрикнул и уставился на учителя.
– Если ты, мальчик, вот так положишь себе на плечо не этот меч, а настоящий, из высшей материи, то останешься без руки, – строго сказал кастелян. – Держи лезвие подальше от себя. Сколько можно повторять?
Я подправил свою защиту.
– Из высшей материи… я этого не забуду, – смущенно ответил Криспин.
Он сказал правду. Мой брат вовсе не был дураком. Но для человека, которому предсказывали громкую славу, ему недоставало серьезности.
– А теперь послушайте меня оба, – рявкнул Феликс, пресекая речь Криспина. – Ваш отец отдаст меня катарам, если я не сделаю из вас первоклассных бойцов. Вы дьявольски способные ребята, но «способный» еще не означает, что от вас будет толк в настоящей схватке. Тебе, Криспин, нужно подтянуть технику. При каждом движении ты открываешься для ответного удара. А ты… – он показал тренировочным мечом на меня, – у тебя, Адриан, техника хорошая, но не хватает решительности. Ты оставляешь противнику слишком много времени, чтобы восстановить силы.
Я принял его критику без всяких возражений.
– En garde![2] – сказал учитель, держа свой меч плашмя между нами. – Щиты!
Мы надавили пальцами на пряжки, активируя защиту. Энергетическая завеса ничего не меняет в том, что связано с поединком на мечах или борьбой без оружия, но привыкнуть к тем слабым искажениям света, что вызывает эта прозрачная мембрана, очень полезно. Поле Ройса без труда отклоняет высокоскоростные воздействия; оно способно остановить пулю, задержать плазменный разряд, рассеять электрический импульс нейронного дисраптора. Но ничем не поможет против меча.
Феликс опустил клинок, словно палач… которым он когда-то и был.
– Начали!
Криспин разорвал дистанцию и замахнулся мечом, вкладывая в удар всю силу рук и плеч. Я посмотрел на этот взрыв, случившийся на расстоянии в световой год от меня, и поднырнул под свистнувший над головой клинок. Развернувшись, я снова принял стойку справа от Криспина, в превосходной позиции для атаки в незащищенный бок и спину. Вместо этого я просто оттолкнул его.
– Стоп! – гаркнул наставник. – Адриан, у тебя был отличный шанс!
Так мы продолжали, казалось, час за часом, прерываясь лишь для того, чтобы выслушать ругань сэра Феликса. Криспин сражался как ураган, ударяя то сверху, то сбоку, прекрасно зная, что превосходит меня и в силе, и в длине рук. Каждый раз я перехватывал его меч своим и отскакивал на край круга. Я всегда благодарил судьбу за то, что первым моим спарринг-партнером был Криспин. Он шел вперед, словно грузовая платформа, словно комбайн-дрон, сметающий огромными ручищами все подряд. Его рост и сила прекрасно подготовили меня к поединкам со сьельсинами, самый маленький из которых был почти двухметрового роста.
Криспин пытался прижать мой клинок к полу, чтобы выгадать время для удара по ребрам. Однажды я уже попался на эту уловку – и почувствовал, как под колетом расцветает синяк. Мои ноги шаркнули прочь, и Криспин пролетел мимо. Вложив все силы в атаку, он поскользнулся, и я свободной рукой шлепнул его по уху. Он пошатнулся, а я ударил его уже мечом.
– Очень хорошо, – хлопнул в ладоши Феликс, приказывая нам остановиться. – Без обычной концентрации, но ты действительно достал его.
– Два раза, – сказал Криспин, потирая ухо. – Дьявол, как больно.
Я протянул ему руку, чтобы помочь подняться, но он оттолкнул ее и со стоном выпрямился сам.
Феликс предоставил нам мгновение передышки, а затем скомандовал снова занять позиции:
– Начали!
Его клинок щелкнул по деревянному полу, и мы рванулись в схватку. В момент атаки Криспина я ушел вправо и парировал его удар. Брат промелькнул мимо меня. Я попытался ударить его в спину, но опоздал. Феликс недовольно выдохнул сквозь зубы.
Криспин стремительно развернулся, и его клинок по широкой дуге полетел ко мне. Я ожидал этого и успел отскочить – опустив меч, сделал выпад. Криспин отбил мое нападение и нацелился мне в правое плечо. Восстановив равновесие, я вывернул кисть и зацепил его меч своим. Он крепко держал оружие, но изогнулся и открыл спину.
– Какого дьявола, Криспин! – побагровел от огорчения кастелян. – Что ты опять делаешь?
Мощный возглас сэра Феликса заставил Криспина остановиться, а я звучно треснул его по животу. Мой противник охнул и свирепо посмотрел на меня из-под бровей.
Рыцарь-кастелян шагнул в круг, не отводя мрачного взгляда от моего брата:
– Какую часть фразы «нужно подтянуть технику» ты не понял?
– Вы отвлекли меня! – сорвался на визг Криспин. – Я сопротивлялся.
– У тебя был меч! У тебя была свободная рука! – Сэр Феликс покачал перед собой раскрытой ладонью. – Давайте еще раз.
Криспин отпрыгнул к стартовой линии, подняв оружие обеими руками. Я отклонился вправо и выставил меч, чтобы отбить размашистый удар брата. Развернувшись, я атаковал его со спины, но Криспин успел блокировать мой ответный выпад и оскалил зубы. Глаза его горели яростью. Он отбросил мой клинок в сторону, пригнулся и протаранил меня плечом, пытаясь сбить с ног и вышвырнуть из круга. Я упал на пол и ударился спиной так, что перехватило дыхание. Криспин возвышался надо мной – шесть футов разъяренных мышц, облаченных в черное.
– Тебе повезло, брат.
Его пухлые губы снова дернулись в усмешке. Он пнул меня в ребра, и я скривился от боли, жадно ловя воздух ртом. Мне было не до того, чтобы слушать разглагольствования брата, как я ни за что не достал бы его, если бы дрался честно. Возможно, сэр Феликс и ответил ему, но я не расслышал. Криспин замолчал и повернулся, чтобы уйти. Я зацепил ногой его лодыжку и дернул на себя. Он упал и ударился лицом о край круга. В одну секунду я вскочил и поднял с пола меч. Поставил босую ступню на спину Криспина и ткнул концом клинка ему в висок.
– Достаточно! – крикнул сэр Феликс. – Давайте еще раз.
Узкие окна кельи Гибсона были раскрыты. Во дворе, двенадцатью этажами ниже, слуги ухаживали за садом камней. Белый солнечный свет проникал через яичную скорлупу неба, отбрасывая яркие блики на беспорядок в комнате. Полки вдоль стен были забиты книгами до отказа, так что те сыпались, словно снег, на гору других книг. На полках стояли также подставки для информационных кристаллов и кассет с микрофильмами, но и тех и других было в сотни раз меньше, чем книг.
Схоласт читал.
Из-за древней ереси схоластам был запрещен доступ даже к тому ограниченному кругу технологий, которыми Святая Земная Капелла позволяла пользоваться знатным имперским домам. Исключение делалось лишь для умственных изысканий, и потому книги, хранившие мысли, как янтарь попавшую в смолу муху, были величайшим сокровищем. Так и жил Гибсон – сутулый старик в потертом кресле, выставленном под солнечный свет. Мне он казался магусом из древних сказок, словно тень, отброшенная через века самим Мерлином. Это знания, а вовсе не прошедшие годы сгорбили его спину. Он был для меня не столько наставником, сколько представителем старинного ордена жрецов философии, уходящего корнями во времена основания Империи или даже еще дальше, к повелителям машин мерикани, вымершим шесть тысяч лет назад. Схоласты были советниками императоров, они летали к темным областям, расположенным вне досягаемости света звезд, и к странным планетам. Они были частью той силы, что дарила людям изобретения и открытия, и обладали памятью и знаниями, непостижимыми для обычного человека.
Я хотел быть одним из них, таким как Симеон Красный. Хотел получить ответы на свои вопросы и доступ ко всевозможным секретам, поэтому и попросил Гибсона обучить меня языку сьельсинов. Звездам нет числа, но я был уверен, что этот старик может назвать каждую из них по имени. Я чувствовал, что если пойду вслед за ним по пути схоласта, то узнаю все тайны, скрытые за этими звездами, побываю там, куда не дотянутся даже руки моего отца.
Из-за слабого слуха Гибсон не заметил моего прихода и вздрогнул, когда я кашлянул за его плечом.
– Адриан! Кости Земли, и давно ты здесь, приятель?
Памятуя о том, что стою перед своим наставником, я исполнил полупоклон, который мне когда-то показал учитель танцев.
– Всего одно мгновение, мессир. Вы хотели меня видеть?
– Что? Ах да, да…
Гибсон перевел взгляд на дверь, убедился, что она закрылась после моего появления, и уткнулся подбородком себе в грудь. Я знал, что это за жест: глубоко въевшаяся в сознание паранойя дворцового долгожителя, импульсивное желание проверить, нет ли поблизости камер-дронов и жучков. Им нечего было делать в клуатре схоластов, но никто не мог быть полностью в этом уверен. Уединение и тайна личной жизни – вот истинное богатство нобилей. Как редко это удается осуществить и как высоко ценится! Гибсон покосился на фиксатор дверной ручки и перешел со стандартного галактического на лотрианский язык, которого, как ему было известно, не понимал ни один слуга в замке.
– Об этом нельзя говорить. Таков приказ. Запрещено, понятно?
Эти слова заинтриговали меня, и я присел на низкий табурет, убрав с него стопку книг.
– Здесь беспорядок, – сказал я, подстраиваясь под лотрианский наставника.
– Нет прямой связи между беспорядком на рабочем месте и беспорядком в голове.
Схоласт отбросил со лба непослушные седые волосы, но пряди снова упали на лицо.
– Разве чистоплотность не сродни праведности? – спросил я, изо всех сил пытаясь справиться со странностями чужого языка.
Лотрианский не имел личных местоимений и вообще не распознавал отдельные личности. Я слышал, что у этого народа нет даже имен.
– Дерзить изволите? – фыркнул старик и, тихо кашлянув, почесал бакенбарды. – Хорошо, хватит об этом. Есть неожиданная новость. Получена вчера ночью и еще не объявлена.
Он глубоко втянул воздух и продолжил сдержанным тоном:
– Делегация консорциума «Вонг-Хоппер» будет здесь не позднее чем через неделю.
– Через неделю?
Я был так потрясен, что на мгновение забыл о лотрианском и сказал:
– Почему я ничего об этом не слышал?
Схоласт строго посмотрел на меня поверх крючковатого носа и ответил на лотрианском:
– КТ-волна пришла несколько месяцев назад. Консорциум отменил все обычные торговые рейсы ради этого перелета.
То, что он сказал дальше, не было никак подготовлено, не было смягчено:
– Цай-Шэнь атакована. Уничтожена сьельсинами.
– Что? – вырвалось у меня на галстани, но я опомнился и повторил на лотрианском: – Iuge?
Гибсон просто разглядывал меня, словно я был амебой в магической чашке Петри.
– Флот консорциума получил сообщение с Цай-Шэнь незадолго до того, как планета погибла.
Не правда ли, странно, насколько бесстрастно и отстраненно воспринимаем мы величайшие катастрофы в истории – как далекий гром. Описание одной-единственной смерти древнего короля становится трагедией, а геноцид можно понять только с помощью статистики. Я никогда не покидал свой родной Делос, никогда не видел Цай-Шэнь. Для меня это было всего лишь название. В словах Гибсона содержался груз миллионов смертей, но ни одна из них не легла на мои плечи. Возможно, вы решите, что я чудовище, но мои молитвы и мои действия не могли воскресить этих людей или погасить пламя, поглотившее их планету. Точно так же, как не могли исцелить мужчин и женщин, искалеченных Капеллой. Какой бы силой я ни обладал как сын своего отца, она простиралась лишь настолько, насколько мне было позволено. Я встретил новость без траурных речей, и первоначальный шок сменился безучастным принятием факта.
В глубине моей души проснулось что-то холодное и расчетливое, и я сказал:
– Они прилетят за новыми запасами урана.
Заговорил совсем как отец.
Призрачная улыбка на лице схоласта подтвердила мою правоту еще до того, как он сам это признал.
– Очень хорошо!
– Ну а что еще это может значить?
Гибсон шумно заерзал в кресле, кряхтя и словно бы жалуясь на жизнь.
– С уничтожением Цай-Шэнь дом Марло становится крупнейшим лицензированным поставщиком урана во всем секторе.
Я сглотнул слюну и подпер рукой подбородок:
– Значит, они хотят заключить сделку? На шахты?
Гибсон не успел сформулировать ответ, как у меня в голове возник еще более мрачный вопрос, который я не смог бы задать на лотрианском и поэтому прошептал:
– Почему мне не сказали об этом?
Схоласт не ответил, но я вспомнил его первые слова и выдохнул:
– Приказ.
– Da, – кивнул он, пытаясь снова втянуть меня в разговор на лотрианском.
– Именно мне? – Я резко выпрямился. – Он приказал не говорить именно мне?
– Нам было велено не сообщать новость никому, кроме тех, кто имеет допуск службы пропаганды, или по личному разрешению архонта.
Я встал и, позабыв обо всем, продолжил на галстани:
– Но, Гибсон, я ведь его наследник. Он не должен… – Я запнулся, поймав на себе разгневанный взгляд наставника, и вернулся к лотрианскому: – Такое нельзя скрывать.
– Не знаю, что сказать тебе на это. Честное слово, мой мальчик, не знаю, – плавно перешел он на джаддианский, оглянувшись на окно, за которым мимо витражных стекол проходили по лесам строительные рабочие.
Если бы я вытянул шею, то смог бы увидеть за крепостной стеной серые просторы Океана Аполлона, простирающиеся на восток до самого изгиба мира.
– Продолжай вести себя так, будто ничего не слышал, а сам готовься. Ты ведь понимаешь, на что будет похожа эта встреча.
Нахмурившись, я втянул одну щеку и вслед за Гибсоном перешел на другой язык:
– А как насчет сьельсинов? Это точно было их нападение?
– Я сам видел запись атаки. Консорциум передал последний пакет новостей с Цай-Шэнь той же волной, в которой информировал о своем визите. Твой отец вызвал меня и Алкуина, и мы вместе с логофетом всю ночь просматривали сообщение. Это сьельсины, ошибки быть не может.
Мы долго сидели неподвижно.
– Но Цай-Шэнь находится не в Вуали, – сказал я наконец, упомянув фронтир за рукавом Центавра, в котором велась львиная доля боевых действий против сьельсинов.
Я опустил взгляд и добавил:
– Они совсем обнаглели.
– По последним сведениям, война идет не лучшим образом, ты же знаешь.
Гибсон отвел от меня затуманенные слезами глаза и уставился в окно на стилизованные под старину зубцы декоративной стены, окружающей наш замок. Слуга все еще протирал стекла снаружи.
Опять наступило молчание, и опять я первым нарушил его:
– Как вы думаете, они прилетят и сюда?
– На Делос? В Шпору? – Гибсон выразительно нахмурил кустистые брови. – Это же почти двести тысяч световых лет от линии фронта. Я бы сказал, что до сих пор мы были в полной безопасности.
Я задал еще один вопрос, на джаддианском:
– Но почему отец приказал скрыть эти новости от меня? Как я буду управлять префектурой после него, если он не хочет обучать меня сейчас?
Мой наставник не сказал на это ни слова, и, поскольку юности несвойственно прислушиваться к тишине, я не понял его молчания, не понял, что это и есть ответ.
Под тяжестью вопроса, от которого уже нельзя отмахнуться, я пошел напролом:
– А Криспин знает о консорциуме?
Гибсон сочувственно посмотрел мне в глаза. И кивнул.
Ко дню прибытия консорциума замок уже не мог скрывать признаки подготовки. «Вонг-Хоппер», «Межзвездная компания Ямато», «Ротсбанк» и Союз свободных торговцев – деятельность этих корпораций выходила за пределы Империи и связывала воедино всю человеческую цивилизацию. Даже в отдаленном Джадде сатрапам и князьям приходилось считаться с требованиями индустриальных гигантов, а мой отец был всего лишь скромным лордом. Каждый камень и каждую плитку в черном замке, который я называл своим домом, вычистили до блеска, униформа всех слуг и пельтастов из стражи приняла безупречный вид. Все необходимое было сделано: кусты в саду пострижены, портьеры выбиты, полы натерты, солдаты вымуштрованы, комнаты для гостей приведены в идеальный порядок. Примечательно, что меня отстранили от всей этой суеты.
– У нас просто нет необходимого оборудования, ваша милость, – рассказывала представительница Гильдии шахтеров Лена Бейлем; она положила руки на стол, и ее вишневые ногти сверкали в падающем сверху красноватом свете. – Очистительная установка на Красном Зубце нуждается в срочном ремонте, и если не обращать внимания на меры безопасности, к моменту окончания договора смертность среди рабочих поднимется выше пяти процентов.
Из ее анкеты я узнал, что она вдвое старше меня, почти на верхнем пределе стандартного сорокалетнего срока. Она казалась очень старой. Ее плебейская кровь, не улучшенная Высокой коллегией, проявляла себя в седине, тронувшей золотистые волосы, в морщинах в уголках губ и глаз, в дряблой коже на скулах. Время уже взяло свое, хотя ее возраст казался младенческим в сравнении с теми столетиями, что были суждены мне.
Должно быть, я слишком пристально смотрел на нее или слишком долго молчал, потому что она вдруг прервала объяснения и сказала:
– Простите, мне, вероятно, следовало обратиться с этим делом к вашему отцу.
Я покачал головой и бросил взгляд в зеркало за ее спиной. В нем отражались пельтасты в черных доспехах, ожидавшие меня возле серой металлической двери. Они опирались на длинные, выше их роста, древки энергетических копий. Их молчаливое присутствие давило на меня, и все, что я смог сделать, это удержаться от кривой усмешки.
– Мой отец безнадежно задерживается, мадам Бейлем, но я буду счастлив выслушать все, что вас беспокоит. Но если вы предпочтете подождать, я лично могу рассказать ему о ваших проблемах.
Представитель гильдии прищурила карие глаза:
– Этого недостаточно.
– Простите?
– Нужны деньги, чтобы купить новую технику!
Она ударила рукой по столу, разворошив стопку складских заявок. Одна из них упала к моим ногам. Хотя меня и не просили, я поднял листок с пола. Это было ошибкой. Человек моего ранга не должен так поступать, и я представил тень, набежавшую на белое лицо моего отца при виде того, как его сын помогает плебейке.
Оставив без комментария мой поступок, Лена Бейлем наклонилась ко мне над столом:
– Мессир Марло, некоторым противорадиационным костюмам шахтеров уже по двадцать – двадцать пять лет. Они не дают нашим рабочим необходимой защиты.
Без подсказки с моей стороны одна из стражников у меня за спиной шагнула в комнату:
– Вы должны обращаться к сыну архонта «сир» или «милорд».
В ее бесстрастном, приглушенном забралом рогатого шлема голосе прозвучала угроза.
Преждевременно увядшее лицо Бейлем побледнело, как только она поняла свою оплошность. Мне очень хотелось одернуть стражницу, но в глубине души я знал, что она права. Отец мог наказать представительницу шахтеров за оскорбление, но я не мой отец.
– Мне понятна ваша обеспокоенность, мадам Бейлем, – сдержанно ответил я, глядя в одну точку над ее ссутулившимися плечами. – Но у вашей организации есть строго определенный круг полномочий. Нас интересует конечный результат.
Отец четко расписал, что я могу говорить на встрече с этой женщиной, что мне разрешено использовать, чтобы добиться ее повиновения. Все это я уже сказал.
– Ваш дом, сир, сохраняет неизменную норму выработки уже больше двухсот лет, и все лишь потому, что не делает ничего для компенсации износа нашего оборудования. В этой игре невозможно победить, и чем больше урана мы добываем в горах, тем глубже нам приходится закапываться. Мы потеряли целую буровую установку в провале у реки.
– Сколько рабочих?
– Что, простите?
Я аккуратно положил на край стола из фальшивого дерева поднятый с пола документ, лицевой стороной вверх.
– Сколько рабочих вы потеряли в этом провале?
– Семнадцать.
– Примите мои глубочайшие соболезнования.
В глазах этой женщины из простонародья мелькнуло потрясение, словно бы она меньше всего ожидала услышать от меня слова элементарного человеческого сочувствия, какими бы пустыми и бессмысленными они ни были. Так часто бывает со словами. И все же я не мог не попытаться. Это была трагедия, а не статистика, и женщина, что сидела передо мной, потеряла там людей. От удивления она даже чуть приоткрыла рот. Но через мгновение это прошло.
– Чем ваши соболезнования помогут семьям погибших? Вы должны что-то для них сделать!
Я услышал, как одна из пельтастов – та женщина, что уже вмешивалась прежде, – дернулась вперед, и остановил ее жестом, не замеченным Леной Бейлем, которая продолжала говорить:
– Это не просто несчастный случай, милорд. Эти машины очень древние – некоторые из них старше моего прадедушки, земля ему пухом. И не только буровые краулеры, но и очистительные установки, как я уже сказала, и баржи, на которых мы перевозим концентрат по реке. На каждом этапе добычи машины могут в любой момент сломаться и развалиться на части.
– Отец заботится о рентабельности. – Меня самого удивила горечь в моем голосе. – Но вы должны понимать, что я не уполномочен говорить о компенсациях.
– Тогда нужно вкладывать деньги в оборудование, милорд, хотя бы понемногу.
Она вытащила из-под стопки бумаг маленькую коробочку.
– Иначе все кончится тем, что наши люди будут работать в шахтах киркой и лопатой по тринадцать часов в сутки. Как вы думаете, – добавила она громче, – смогут ли рабочие сравниться в производительности с машинами?
Мои губы дрогнули в усмешке, когда Бейлем поняла, что повысила голос на пэра. Я представил себе, как Криспин приказывает стражникам проучить ее, и плотно сжал губы. Я не Криспин и не отец.
– Мадам Бейлем, эти машины производятся не на нашей планете… – Я не знал, где именно. – С тех пор как сьельсины начали разорять наши колонии в Вуали, межзвездные перевозки стали слишком дорогими. Будет очень трудно…
– Должен быть способ, – перебила она меня, крутя в руках какой-то кубик.
Просто пресс-папье, понял я, приглядевшись к нему. На мгновение мне показалось, что это информационный кристалл, на котором хранят игровые симуляторы и прочую виртуальную реальность. Но нет, низшему классу подобные вещи не разрешены. Запрещено даже иметь технические навыки, позволяющие заменить изношенное оборудование. Все средства производства сосредоточены в руках знатных домов и горстки работающих на них специалистов. Высокие технологии, даже развлечения наподобие игровых симуляторов, – удел избранных. Нет, это просто пресс-папье и ничего больше.
– Очень может быть, – все так же мягко сказал я и отвел глаза от ее стального взгляда.
Я не успел продолжить свои размышления, Лена Бейлем опередила меня:
– И добыча, милорд, будет вестись только в существующих шахтах. Без этих буровых машин у нас нет возможности разработать новые, если только ваш отец не хочет, чтобы мы их выкопали вручную.
«Возможно, именно этого он и хочет», – подумал я и еще раз вздохнул.
– Я вас понял, мадам Бейлем.
– Тогда почему ничего не сделано, чтобы решить эту проблему? – снова повысила голос она.
Так я мог потерять контроль над разговором, если уже это не случилось. Моя собеседница сжала куб в руке, ее красные ногти казались окровавленными когтями, впившимися в сердце.
– Представителю гильдии следует помнить, что она разговаривает с сыном лорда Алистера Марло, – вмешался на этот раз другой пельтаст; оба они были верными сторожевыми псами отца.
Румянец схлынул со щек Лены Бейлем, и она опустилась в кресло. Имя моего отца много значило в этих краях, как и по всему Делосу. Мы были лишь одним из ста двадцати шести младших домов системы, присягнувших на верность герцогине, наместнице императора, но самым богатым среди них, самым знатным и приближенным к леди Эльмире. В последние годы отец проводил все больше времени в Артемии, замке наместницы, и даже служил у нее экзекутором, много-много лет назад, когда она еще жила не на этой планете. Не исключено, что в скором времени нам предложат оставить Мейдуа и Обитель Дьявола, чтобы принять во владение какой-нибудь новый мир.
– Приношу свои извинения, милорд. – Женщина опустила на стол пресс-папье, словно оно обжигало ей руки. – Простите меня.
Я взмахнул рукой и дипломатично улыбнулся:
– Вас не за что прощать, мадам Бейлем, – но прикусил язык, подумав, что солдаты у меня за спиной считают иначе. – Конечно же, я передам ваши жалобы отцу. Если у вас есть какие-то расчеты, касающиеся стоимости замены оборудования и ожидаемой выгоды, думаю, лорд Алистер и его советники захотят ознакомиться с ними.
Я взглянул на терминал на своем запястье, чтобы проверить время, и собрался уходить. У меня еще оставались шансы успеть к отбытию наших гостей-мандари.
– Мадам Бейлем, я также рекомендую вам определить приоритеты в ваших потребностях перед разговором с моим отцом и экспертным советом. А теперь моя очередь извиниться перед вами, – я снова многозначительно посмотрел на терминал, – у меня назначена еще одна встреча.
Кресло проскрежетало по плиточному полу, когда я вставал.
– Этого недостаточно, милорд, – Лена Бейлем тоже поднялась, глядя на меня поверх своего чересчур длинного носа, – на шахтах то и дело умирают люди. Им нужны хотя бы исправные защитные костюмы. Люди умирают от радона, от облучения… У меня есть фотографии.
Она порылась в куче бумаг на столе и отыскала глянцевые снимки покрытых сыпью и струпьями тел.
– Мне это известно, – ответил я и развернулся, чтобы уйти.
Стражники заняли места рядом со мной. Острие моей даги[3] кольнуло ногу. На мгновение я подумал, что эта женщина может наброситься на меня. С отцом она не посмела бы так себя вести. Я был слишком мягок. Отец приказал бы высечь ее и провести голой в колодках по главной улице Мейдуа. Криспин высек бы ее сам.
А я просто ушел.
– Все удачно, милорд? – спросила девушка-лейтенант, когда флайер поднялся над комплексом гильдии в нижней части города, расположенной под известняковыми утесами.
Мы медленно набрали высоту над черепичными крышами и высокими шпилями Нижнего города, а затем вклинились в не слишком оживленное воздушное движение. Внизу, словно анатомический рисунок скелета, расстилался вдоль берега моря город Мейдуа – рядом с могучим акрополем, на котором наш предок возвел древнюю твердыню рода Марло.
Я отважился оглянуться на лейтенанта и покачал головой:
– Боюсь, что нет, Кира.
Шаттл прошел сквозь струйку белого дыма, что вилась над прибрежной атомной станцией, и, сделав плавный вираж, полетел над водой на восток, в сторону Обители Дьявола. Черная гранитная стена с готическими башнями на вершине белого известнякового утеса впитывала в себя серый дневной свет. Казалось, будто бы огромная нечеловеческая рука вытащила еще дымящиеся камни из горячего сердца планеты, что было недалеко от истины.
– Печально слышать это, сир.
Кира убрала завиток медных волос под летный шлем. Я искоса посмотрел на двух пельтастов в кормовой части шаттла, почувствовав спиной их взгляды.
Наклонившись вперед, насколько позволяли ремни, я спросил:
– Вы ведь давно служите у нас, лейтенант?
– Да, сир, – отозвалась она, быстро оглянувшись на меня через плечо. – Уже четыре года.
Сквозь лобовое стекло послеполуденное солнце заливало ее лицо белым светом, и у меня защемило сердце. Было в ней что-то, восхитившее меня, что-то более естественное, чем в знакомых мне палатинских леди, более живое. Более… человеческое.
– Четыре года… – повторил я, любуясь чертами ее лица, которые отчасти мог рассмотреть со своего места. – И вы всегда хотели быть солдатом?
Она насторожилась, что-то в моем голосе встревожило ее. Должно быть, акцент. Я уже не раз слышал, что говорю, как какой-нибудь злодей в эвдорской опере.
– Я хотела летать, сир.
– Ну, тогда рад за вас.
Я не мог больше задерживать внимание на ее лице и, покраснев, повернулся к окну, разглядывая город – мой город – лабиринт улиц на склонах под Обителью Дьявола и над морем. Отсюда был виден покрытый патиной купол святилища Капеллы с девятью минаретами, словно пики пронзающими небо, а на другом конце главной улицы – огромный овал цирка, отверстый всем стихиям.
– До чего же здесь красиво, – понес я какую-то ерунду, чтобы отвлечься от мыслей о том, что ожидает меня по возвращении: встреча с отцом и нашими гостями-мандари, о которых он не собирался мне говорить, кривая усмешка Криспина. – Можно ни о чем не беспокоиться.
– Только о встречных флайерах, милорд.
Я заметил, как уголок ее рта приподнялся и на мгновение сверкнули молочно-белые зубы. Она улыбалась.
– Да, конечно, – улыбнулся и я.
– А вы умеете управлять флайером, сир? – спросила она и смущенно добавила: – Если ваша милость не возражает против этого вопроса.
Я обернулся и выразительно посмотрел на пельтастов. Они сидели у кормового трапа, ухватившись руками в латных перчатках за петли, что свисали с серого потолка.
– Нет, не возражаю. И да, умею. Но не так хорошо, как вы. Спросите как-нибудь об этом у сэра Эрдиана.
– Спрошу, – рассмеялась она.
Не в силах выбросить из головы мрачные мысли, я сменил тему, уставившись в покрытый ковром пол кабины:
– Делегация уже прибыла в замок?
– Да, ваша милость, – ответила лейтенант, направив флайер круто вниз, так что мы оказались под вершиной холма, где живую скалу сменял привезенный издалека черный гранит. Глядя на древнюю постройку снизу вверх, я почему-то всегда мысленно слышал раскаты грома.
– Два или три часа назад, – добавила она.
Случилось именно то, чего я ожидал и боялся: церемония могла пройти без меня.
– Кира, а чем занимается ваш отец?
Я не собирался этого говорить, но слова сами слетели с языка – мелочь, но настораживающая.
– Сир?
– Ваш отец, – повторил я. – Чем он занимается?
– Он работает в городской электросети, сир.
Мои губы изогнулись в жалкой усмешке.
– Хотите, поменяемся?
Замок Обитель Дьявола, созданный во времена куда более возвышенные, чем наше, не уступал городу в размерах, хотя обитателей в нем было в десять раз меньше, чем ютились под его стенами. Когда была воздвигнута первая цитадель, Империя крепко стояла среди звезд, не зная равных в мощи и величии, – единственная человеческая держава в космосе. Те благословенные дни трагедий, грома и крови давно миновали, но крепость еще держалась, похожая в своем переплетении крепких шпилей и выступающих каменных стен на выбеленные временем кости, что выпирают из холма над Мейдуа. При всей своей внушительности замок по современным стандартам был небольшим. Главная башня – массивное четырехгранное укрепление из стали, облицованной черным камнем, – поднималась над площадью на высоту всего лишь пятидесяти этажей. И все же она подавляла своими размерами другие постройки, даже минареты нашей семейной часовни. Маленькая, всего в двенадцать этажей, башенка клуатра схоластов в самом углу сада возле стены выглядела совсем жалкой. Я зашагал к Главной башне в тени колоннады, стуча каблуками по мозаичным плитам.
Охранников я оставил в транспортном ангаре, Кира занималась своим флайером. И все же я был не один: пельтасты в легкой броне и гоплиты со щитами и в керамических латных доспехах стояли через небольшие промежутки по всей колоннаде и главной лестнице, что вела к виадуку, подающему воду на площадь перед башней. Я едва протиснулся мимо скопления облаченных в одинаковую униформу логофетов, управлявших нашим крохотным кусочком Империи. Но даже если бы я вообще никого не встретил на своем пути, то все равно не был бы один. Видеокамеры всегда оставались на страже.
Я прошел мимо статуи давным-давно умершего Джулиана Марло – верхом на коне, с дерзко вскинутым к небесам мечом – и поднялся по чисто выметенной беломраморной лестнице. Вошел в главные ворота и остановился, чтобы поприветствовать стоявшую на страже у дверей даму Уму Сильвию – рыцаря-ликтора.
– Где отец? – спросил я, и мой вопрос отчетливо прозвенел в полуденном воздухе.
– Все еще в тронном зале, молодой мастер! – ответила Сильвия, не меняя идеально правильной стойки.
Я прошел к внутренней лестнице прямо по выложенному на черно-белом шахматном полу медному лучистому солнцу, символизирующему Империю. Высоко на стене висели черные знамена. Шум шагов и звон фанфар эхом отдавались в пустом центральном колодце, протянувшемся на тридцать из пятидесяти этажей Главной башни. Благородное знамя, пронесенное предками из глубин веков, впоследствии запятнанное моими руками. Может быть, вы его видели? Черное, как сам космос, полотнище и скачущий красный дьявол с трезубцем в руке, а над ним девиз: «Меч – наш оратор»[4]. Два таких же дьявола повернулись друг к другу по сторонам от кованых дверей тронного зала моего отца, возвышаясь над остроконечной аркой и охраняющими вход стражами.
Странная она, эта дверь – тяжеленная плита из чистого железа, обработанного каким-то тусклым полимерным покрытием, защищающим от ржавчины. Створки ее, с беспорядочно разбросанными рельефными изображениями людских фигур, были в три раза выше человеческого роста и в несколько дюймов толщиной. Весили, должно быть, не одну тонну, но были так хорошо сбалансированы, что открыть их мог даже ребенок.
– Мастер Адриан! – сказал сэр Робан Милош, неприметный темнокожий мужчина с вьющимися волосами. – Где же вы пропадали?
Вспыхнув, я зло сощурился, но мгновенно взял себя в руки, чуть слышно выдохнув афоризм схоластов:
– Ярость ослепляет.
Робану же сказал:
– Я задержался в Гильдии шахтеров, исполняя поручение отца. Он в зале?
– Уже приблизительно полчаса.
Чувствуя неловкость из-за растрепанных, слишком длинных волос и помятого парадного камзола, я похлопал рыцаря по плечу:
– Значит, я пропустил самую утомительную часть. Дай мне пройти.
Шагнув мимо него, я приложил ладонь к двери. Напарник Робана подошел ко мне и схватил за руку. Я вырвался и возмущенно посмотрел на гоплита. Его шлем, как и у большинства солдат, не имел забрала, только фигурные височные пластины из прочной керамики, закрывающие лицо. Камера передавала изображение на экран внутри шлема, так что создавалось впечатление, будто бы это не человек, а статуя.
– Лорд Алистер сказал, что никто не должен входить в зал во время встречи с директором, – заявил он и с подчеркнутой твердостью отпустил мою руку. – Простите, молодой мастер.
Я мысленно повторил мудрость схоластов, сдерживая внезапный приступ гнева и стараясь не слишком концентрироваться на настойчиво поднимающемся из глубины души страхе. Нужно было развернуться и уйти. Так было бы проще.
Вместо этого я сказал, прочистив горло:
– Прочь с дороги, солдат.
– Адриан, – Робан удержал меня за плечо, – у нас приказ.
Я обернулся, и, должен признаться, меня охватила безысходность.
– Уберите от меня свои руки.
И я толкнул дверь, прежде чем ликтор или его помощник успели помешать мне. Она бесшумно открылась. Нарушив запрет, я обернулся и свирепо посмотрел на гоплита, уже собиравшегося схватить меня. Мои глаза были такими же, как у отца, и я прекрасно умел пользоваться этим сходством. Стражник попятился.
Мое появление не сопровождалось фанфарами, только кивками пельтастов, стоявших сразу за дверью. Есть пределы пространству, которое глаза и разум способны воспринять, а дальше оно начинает подавлять своим величием. Тронный зал превышал эти пределы, будучи слишком высоким, слишком широким и слишком длинным. Вправо и влево расходились ряды темных колонн, что поддерживали свод, расписанный фресками с изображениями гибели Старой Земли и последовавшей за ней колонизацией Делоса. Но обычное зрение не позволяло их разглядеть, расстояние между полом и потолком неуловимо сжималось в сравнении с расстоянием от двери до помоста в дальнем конце зала, и потому архонт казался просителю намного более высоким, чем любой человек. Говорят, что Соларианский престол на Форуме использует эту же уловку, так что император подавляет размерами даже самых благородных графов из своей констелляции.
Сам трон был погружен в тень, а два изогнутых рога на его спинке – в действительности ребра огромного бронзового кита – поднимались почти к самому потолку, заслоняя свет, льющийся из окон-розеток, так что сидевшую на троне фигуру словно бы покрывала полупрозрачная вуаль.
Представители консорциума собрались перед тронным возвышением, стоя с гордо поднятыми головами. Их силуэты выглядели нелепо вытянутыми из-за малой гравитации кораблей, в которых они провели всю жизнь. Все семеро носили одинаковые одежды, их сопровождали два десятка солдат в матово-серой униформе, вооруженных короткими винтовками вместо энергетических копий, которые предпочитали стражи лорда Марло.
– Отец, прости за опоздание. – Я использовал на полную мощь тот ораторский голос, которому обучил меня Гибсон на уроках риторики. – Представитель Гильдии шахтеров говорила дольше, чем я ожидал.
– Что ты здесь делаешь?
Звук этого голоса в этом месте сгустился вокруг меня, и я почувствовал, как мою душу обдало леденящим холодом. Мало того что Криспину было известно о визите консорциума «Вонг-Хоппер», ему еще и позволили присутствовать при встрече.
Я проигнорировал дерзкий вопрос Криспина и приблизился на десять шагов к гостям, стоявшим рядом с троном отца. Тень еще не накрыла меня, и отец казался лишь темным пятном на фоне огромного черного кресла из кованого железа и китовой кости. Опустившись на одно колено, я склонил голову перед мандари.
– Почтенные гости! – Отработанный глубокий голос особенно порадовал меня после визга Криспина. – Простите за опоздание. Меня задержали местные вопросы.
Некая дама из делегации шагнула ко мне:
– Встаньте, пожалуйста.
Я подчинился, а представительница консорциума повернулась к моему отцу:
– Что это значит, лорд Алистер?
Он шевельнулся на троне:
– Это мой старший сын, директор Фэн.
Его голос был мне знаком как свой собственный, но сейчас показался чужим.
Женщина, обратившаяся ко мне, кивнула и, прошелестев серыми рукавами, опустила тонкие, как паутина, руки.
– Понятно.
Остальные гости зашаркали мягкими туфлями.
– Сядь, – приказал мне отец, сам сидевший в глубокой тени.
Мои глаза постепенно привыкли к освещению, и я остановил на нем взгляд. Внешне он больше походил на меня, чем на Криспина; генетические машины создали его таким же тонким и гибким, с орлиным профилем и сплошными острыми углами. Как и я, он сторонился местной моды. Его длинные, зачесанные назад волосы чуть завивались за ушами. Спокойное лицо с полными губами было чисто выбрито, холодные лиловые глаза бесстрастно наблюдали за теми, кто стоял перед ним.
Я прошмыгнул за спиной у директора Фэн и ее спутников к трем креслам, расположенным в ряд справа от возвышения. Криспин сидел там в одиночестве на ближнем к отцу месте. Я уставился на него сверху вниз, а брат, как, вероятно, и отец, смотрел на меня.
– Подвинься, Криспин, – тихо сказал я.
Он только приподнял брови, рассчитывая – совершенно справедливо, – что я не стану устраивать скандал на глазах у гостей. Я и не стал – был слишком хорошо воспитан. Однако во мне сохранилось достаточно мальчишества, чтобы взять легкое кресло из самшитового дерева, подняться с ним на две ступеньки и усесться на возвышении, не обращая внимания на еле сдерживаемую ярость, которая, как я прекрасно понимал, охватила отца на его темном троне.
– Да, Адриан, это было не самое ловкое твое представление.
Голос матери отчетливо доносился через дверь из темного дерева, отделяющую гардеробную от моей спальни. Контральто с глубоким акцентом делосианской знати, отработанное десятилетиями публичных выступлений и официальных обедов. Она была либреттисткой по профессии, а еще режиссером.
– Криспин не хотел подвинуться, – это все, что я смог ответить, возясь с серебряными пуговицами своей лучшей рубашки.
– Криспину всего пятнадцать, и у него не в меру вздорный характер.
– Знаю, мама, – я закинул подтяжки на плечи и поправил их, – просто я не понимаю, почему отец не… не взял меня.
Судя по тому как глухо зазвучал голос матери, она отошла от гардеробной к высокому окну с видом на океан. Она часто так делала. Леди Лилиану Кефалос-Марло всегда тянуло к окнам. Это объединяло нас – страстное желание быть где-то еще, хоть где-нибудь еще.
– Тебе действительно нужно это знать? – спросила она.
Нет, не нужно. Так ничего и не ответив, я облачился в шелковый с бархатом жилет и разгладил воротник рубашки. Более или менее прилично одетый, я открыл дверь и шагнул в спальню. Мать и в самом деле стояла у окна. Мои комнаты располагались на самом верху четырехгранной Главной башни, в северо-восточном углу. Отсюда я мог смотреть на стену и океан за ней, мог за много миль разглядеть в дымке у горизонта Ветреные острова, которых не видно снизу. Мать обернулась ко мне. Она никогда не носила черное, не пыталась подстроиться под геральдические цвета отца. Она родилась в доме Кефалосов и гордилась этим; ее мать, наместница императора, была владетельной герцогиней целой планеты. По случаю торжественного обеда в честь директора Фэн и ее спутников мать надела свободное платье из белого шелка, такого плотного, что он, вероятно, был синтетическим. Платье застегивалось на плече золотой брошью в форме орла дома Кефалосов. Медово-бронзовые волосы мать отбросила за спину, только мелкие локоны завивались над ушами. Она была прекрасна, как прекрасны все женщины-палатины. Образ давно забытой Сафо, воплощенный в ожившем мраморе.
– Твоя прическа отвратительна, – заметила она.
– Спасибо, мама, – спокойно ответил я, убирая вьющуюся челку за ухо.
Леди Лилиана приоткрыла ярко-красные губы, подыскивая нужные слова.
– Это был не комплимент.
– Да, – согласился я и натянул на себя фрак с вышитым слева дьяволом нашего дома.
– Тебе в самом деле следует постричься.
Она отошла от окна и пригладила белыми пальцами отвороты моего фрака.
– Хм, отец и без того путает меня с Криспином, – сказал я без всяких возражений, позволяя матери поправить мой воротник, лишь кольнул ее взглядом.
Ее глаза были янтарного, более теплого, чем у отца, цвета. Но и в них все равно не чувствовалось теплоты.
Я знал, что, если бы это зависело от нее, она вернулась бы в Артемию, к своим родным и своим женщинам, а не осталась с нами, семьей Марло, в этом мрачном и пыльном месте. В семье Марло, с холодными глазами и холодными манерами, ее муж был холоднее всех.
– Он никогда так не делает, – нетерпеливым тоном возразила она, не поняв моего намека.
– Значит, он хочет, чтобы Криспин занял мое место?
Я все еще продолжал хмуриться, пока она расправляла мой фрак.
– Разве ты сам не этого хочешь?
Я захлопал глазами. На этот вопрос нельзя было ответить, не нарушив хрупкое равновесие моего мира. Что я должен был сказать? «Нет»? Но я хотел заниматься делами отца ничуть не больше, чем стать первым стратигом легионов Орионидов. «Да»? Но тогда управлять всем станет Криспин, а это… это будет катастрофа. Я не стремился занять отцовский трон – я просто не хотел, чтобы он достался Криспину.
Мать отодвинулась и вернулась к окну, стуча каблуками по кафельному полу.
– Я не стану утверждать, что знаю планы твоего отца…
– Откуда тебе их знать? – Я вытянулся во весь свой скромный рост. – Ты же здесь совсем не появляешься.
Мать не вспыхнула и даже не взглянула на меня.
– А ты думаешь, кто-то еще остался бы здесь, если бы у него был выбор?
– Сэр Феликс остался бы, – возразил я, расправляя узкие плечи. – И Робан, и все остальные.
– Они рассчитывают получить повышение. Земли, титул. Собственный маленький замок.
– Значит, дело не в преданности отцу?
– Никто из них не знает твоего отца как следует, за исключением, возможно, Феликса. Мы вот супруги, но я тоже не могу сказать, что знаю его.
Я и сам все понимал, но каждый раз сокрушался, когда слышал это – слышал, что мои родители чужие друг другу. Я коротко кивнул, но сообразил, что мать стоит ко мне спиной и не видит этого.
– Он не поощряет попыток сблизиться с ним, – наконец проговорил я, невольно нахмурившись.
– И ты не должен поощрять, если станешь правителем.
Леди Лилиана вполоборота оценивающе посмотрела на меня, и ее янтарные глаза показались сейчас ужасно усталыми.
Это был первый раз, когда я заметил ее истинный возраст – не внешнюю цветущую молодость, а груз почти двух столетий. Но стоило ей продолжить, как впечатление мигом развеялось.
– Ты должен будешь вести людей за собой, а не стоять рядом с ними.
– Если стану правителем? – повторил я.
– Еще ничего не решено. Он может выбрать Криспина или потребовать третьего ребенка из инкубатора.
Предугадав мой ответ, она добавила:
– Если дом Марло всегда возвеличивал старших сыновей, это еще не значит, что так должно быть и дальше. Закон позволяет отцу выбрать наследника по своему усмотрению. Не стоит торопиться с выводами.
– Прекрасно. И не имеет значения, что… – начал я, несколько уязвленный.
Но мать перебила меня:
– Совершенно верно. Это не имеет значения. Пойдем, мы и так уже едва не опоздали.
Думаю, звезды успели родиться и умереть, прежде чем принесли десерт. Я хранил молчание, пока звучали тосты, пока слуги круг за кругом накрывали на стол и освобождали его. Молчал и слушал, хорошо улавливая то раздражение, что, подобно гравитации, стягивало время и пространство вокруг отца. В глубине души я был благодарен директору Фэн и ее спутникам, оттеснившим меня с обычного места справа от отца. Прошли целые сутки с моего запоздалого появления в тронном зале, и отец должен был в конце концов побеседовать со мной. Само по себе это не так уж и странно, но я чувствовал себя неуютно, не получив нагоняй за то, что сделал.
Я просто ел и слушал, изучая чужие, почти чуждые лица почетных гостей. Плутократы всю жизнь проводили в космосе, и центробежные силы, имитирующие гравитацию на огромных кораблях-волчках, не могли удержать их тела от изменений. Если бы не генная терапия, почти такая же интенсивная, как та, что получил я сам, они не смогли бы даже просто стоять на Делосе, со здешней гравитацией в одну целую и одну десятую от стандартной, а лежали бы и ловили ртами воздух, как бескостные рыбы на морском берегу.
– Сьельсины зашли слишком далеко, их натиск уже за границами Вуали, – заявил Сюнь Гун Сунь, один из младших советников консорциума. – Император не должен позволять подобное.
– Император и не позволяет, Сюнь, – мягко ответила директор Фэн, – поэтому и идет война.
Я внимательно изучал эту женщину. Как и прочие члены делегации, она была совершенно лишена волос, широкие скулы и форма бровей подчеркивали раскосость ее глаз. Кожа была темней, чем у других, почти цвета кофе.
Фэн повернулась к моим родителям, сидевшим во главе стола, и сказала:
– Князь Джадда обещал к новолунию мобилизовать двенадцать тысяч кораблей под командой своего внука. Даже тавросианские кланы поднимают паруса.
Отец поставил на стол бокал с кандарским вином, выждал хорошо отработанную паузу и только потом ответил:
– Нам все это известно, мадам директор.
– Да, в самом деле, – улыбнулась она и подняла кубок; ее пальцы извивались, словно насекомые палочники. – Я только хотела отметить, милорд, что всем этим кораблям нужно топливо.
Лорд Обители Дьявола сложил руки на столе и твердо посмотрел на нее, проведя зубами по нижней губе.
– Вам нет необходимости ни в чем нас убеждать. Для этого еще наступит время, и довольно скоро.
В дальнем конце стола кто-то из советников негромко рассмеялся. Криспин, сидевший напротив меня, тоже ухмыльнулся. Я оглянулся на Гибсона, приподняв удивленно брови.
– Судьба всесильна[5], и нынешняя ситуация дает нам преимущество, несмотря на недавнюю трагедию на Цай-Шэнь.
Я частенько замечал за отцом такую манеру говорить – назидательно и властно. Его глаза – мои глаза – никогда не задерживались подолгу на одном предмете или лице, а плавно скользили по всему, что его окружало. В нем чувствовалась некая аура, холодный магнетизм, который подчинял всех слушателей его воле. В другую эпоху, в другой Вселенной, поменьше нашей, он мог бы стать цезарем. Но в нашей Империи был переизбыток цезарей. Мы вывели целую породу, так что отец был обречен подчиняться еще более величественным цезарям.
– Это правда, что Бледные едят людей?
Криспин. Тупой, бестактный Криспин. Я почувствовал, как замерли все, кто сидел за длинным столом. Прикрыв глаза в ожидании неминуемой бури, я сделал глоток голубого каркассонского вина и услышал голос матери, прозвучавший на грани шепота:
– Криспин!..
Я открыл глаза и увидел, как она обожгла взглядом моего брата, смотревшего на директора консорциума.
– …Только не за столом!
Однако Адиз Фэн лишь мягко улыбнулась матери:
– Все в порядке, леди Лилиана. Все мы когда-то были детьми.
Да только Криспин совсем не ребенок. Ему уже пятнадцать, эфеб на полпути к взрослому мужчине.
Не подозревая о том, что совершил оплошность, брат продолжил:
– Я слышал это от одного корабельщика. Они употребляют людей в пищу, это правда?
Он напряженно подался вперед, и клянусь всем золотом Форума, я никогда не видел его настолько заинтересованным.
Еще один представитель консорциума произнес глубоким, как океанская впадина, голосом:
– Скорее всего, правда, молодой мастер…
Я повернулся к говорившему, который сидел рядом с Гибсоном и Тором Алкуином в середине обеденного стола, рядом с миской дымящейся ухи и целой коллекцией вин в кувшинах с краснофигурной росписью. Такой темной кожи, как у него, мне еще не приходилось видеть. Он был черней даже директора, черней, чем мои волосы, и, когда улыбался, его зубы казались белыми, как звезды.
– …Но не всегда. Чаще они забирают жителей колонии в рабство.
– Ох, – разочарованно вздохнул Криспин. – Так они не каннибалы?
Его лицо вытянулось, словно он надеялся, что все чужаки были монстрами, людоедами и убийцами.
– Никакие они не каннибалы. Они едят нас, а не друг друга.
Все оглянулись на меня, и я понял, что сам и сказал эти слова. Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. В конце концов, я был экспертом в этой области. Сколько часов я посвятил изучению сьельсинов под руководством Гибсона? Сколько дней я потратил, анатомируя их язык на основе немногих найденных текстов и перехваченных за триста лет войны переговоров? Они заворожили меня с тех самых пор, как я научился читать, – а может быть, даже раньше, – и наставник никогда не отказывал, когда я просил его о дополнительных уроках.
Темнокожий схоласт кивнул:
– Молодой мастер сказал совершенно правильно.
Нет, неправильно. Впоследствии я выяснил, что сьельсины едят своих сородичей так же охотно, как и всех остальных. Просто тогда об этом еще никто не знал.
– Теренс… – Младший советник Гун Сунь положил руку на плечо коллеги.
Тот покачал головой:
– Знаю, что это неподходящая тема для обсуждения за столом. Простите меня, лорд Алистер, леди Лилиана, но молодой мастер должен понять, что стоит на кону. Мы воюем уже триста лет. Кто-то может посчитать, что это слишком долго.
Я откашлялся и сказал:
– Сьельсины – кочевая и до крайности плотоядная раса. Выращивать домашний скот в условиях искусственной гравитации нелегко. Проще взять все, что можно, с чужих планет. В среднем в мигрирующих роях сьельсинов насчитывается около десяти миллионов особей, и они, конечно, не могли забрать всех жителей Цай-Шэнь.
– В сообщении говорится, что это был очень большой рой, – заявил Теренс, и его несуществующие брови удивленно приподнялись. – Вы хорошо знаете сьельсинов.
С дальнего конца стола долетел пронзительный голос Гибсона:
– Мессир! Молодой мастер Адриан уже много лет интересуется сьельсинами. Я также обучил его языку чужаков. Он очень способный.
Я опустил взгляд в тарелку, чтобы скрыть улыбку, опасаясь, как бы отец ее не заметил. Директор Фэн обернулась ко мне. Я почувствовал, что пробудил любопытство в чужеземке, как будто она только сейчас заметила меня.
– Значит, вы интересуетесь Бледными?
Я кивнул, не решаясь вступать в разговор, пока не вспомнил правила этикета. Как-никак ко мне обращалась глава консорциума «Вонг-Хоппер».
– Да, мадам директор.
Она улыбнулась, и я обратил внимание на ее металлические зубы, отразившие огни настольных свечей.
– Весьма похвально. Редко встретишь подобный интерес у палатинов, в особенности у имперских пэров. Знаете, вам стоит подумать о карьере в Капелле.
Костяшки пальцев моей левой руки побелели – так сильно я сжал под столом свое колено, чтобы сдержать улыбку. Настолько далеко было это предложение от моих собственных желаний. Я хотел стать схоластом. Хотел попасть в Экспедиционный корпус, чтобы отправиться туда, где никто прежде еще не был, утвердить имперский флаг по всей Галактике и увидеть невероятное и странное. Мне совсем не казалось заманчивым запереться в своем кабинете, и еще меньше – в храме Капеллы. Я посмотрел на Гибсона, и тот слабо улыбнулся в ответ.
– Благодарю вас, мадам, – произнес я.
Одного мимолетного взгляда на отца хватило, чтобы понять, что больше я ничего не должен говорить.
– Или у нас, если ваша семья сможет без вас обойтись. Кто-то же должен будет вести дела с этими существами, когда закончится война.
Лорд Алистер хранил подчеркнутое молчание на протяжении всего этого разговора, но я невольно ощутил, как в нем закипает гнев. Слегка наклонив голову, отец выслушал слугу, пришедшего с каким-то сообщением, и начал шепотом отдавать распоряжения, но тут его отвлек Криспин:
– Вы можете продавать им еду!
Лицо брата расплылось в мерзкой ухмылке. Ответная улыбка директора получилась резкой, как движение скальпеля.
– Думаю, мы так и сделаем, молодой мастер. Мы торгуем всем и со всеми. Возьмем, например, это вино. – Она указала на стоявшую передо мной бутылку каркассонского «Сен-Деньё Азур». – Превосходное коллекционное вино, с вашего позволения, архонт.
– Благодарю вас, мадам директор, – ответил отец (даже не глядя на него, я знал, что он наблюдает за мной), – хотя мне и кажется удивительным такое непредвзятое отношение к сьельсинам, особенно после недавней трагедии.
Адиз Фэн отмахнулась от его намеков и положила нож и вилку на тарелку.
– О да, император одержит победу, благослови Земля его имя. И чаша милосердия переполнена, по крайней мере так утверждают приоры.
Одна из младших советников – женщина с вытатуированными на бледном черепе полосками – наклонилась к директору и сказала:
– Разумеется, после окончания войны Бледные должны стать подданными Соларианского престола.
– Подданными? – переспросила мать, изящно выгнув брови. – Я бы предпочла, чтобы они стали покойниками.
– Этого никогда не случится, – резко заявил я, уже понимая, что делаю ошибку. – У них есть преимущество перед нами.
Лица моих родителей окаменели, и по тому, как стиснул зубы отец, я догадался, что он сейчас заговорит.
Но младший советник консорциума опередила его, сказав со снисходительной улыбкой:
– О чем это вы, сирра?
– Мы живем на планетах, а сьельсины похожи на экстрасоларианцев, – ответил я, вспомнив о варварах с Задворок, что безостановочно снуют в темноте между звездами, охотясь на торговые корабли. – У них нет дома, только мигрирующий рой…
– Scianda, – подсказал Гибсон сьельсинское название.
– Точно!
Я сделал эффектную паузу, наколол на вилку ломтик красной рыбы, откусил и продолжил:
– Мы даже не можем быть уверены, что уничтожили их. Пусть мы сокрушим весь рой – всю скианду, – достаточно ускользнуть одному кораблю, чтобы обеспечить выживание расы. Они вездесущи и разнолики, как Протей. Их не победить военной силой, мама. Не победить, господа. Полное уничтожение невозможно.
Я откусил еще раз и добавил:
– То же можно сказать и о нас, но большая часть нашего населения прикована к своим планетам. Мы сильнее пострадаем от нападения.
Я посмотрел на директора, надеясь, что она, проведя всю жизнь в космосе и имея свой взгляд на Империю, поддержит меня. Кажется, она и собиралась это сделать, но тут отец произнес:
– Хватит, Адриан.
– Не стоит беспокоиться, архонт, – улыбнулась Адиз Фэн.
– Позвольте мне все же побеспокоиться о моем сыне, мадам директор, – мягко возразил лорд Алистер, поставив на стол хрустальный бокал.
Служанка с глиняным кувшином, украшенным изображением лесной нимфы, бросилась снова наполнить его, но отец жестом остановил ее.
– Особенно когда он так близок к измене, – закончил лорд.
«Измена». Мне оставалось только скрыть удивление, и я крепко стиснул зубы. Напротив меня Криспин скорчил гримасу и одними губами прошептал что-то вроде «предатель». Я почувствовал, как краснеет моя шея, и смущение облепило меня, словно влажная глина.
– Я не думал…
– Да, – сказал отец, – ты не думал. Извинись перед мадам директором.
Опустив взгляд к тарелке с закопченным лососем и жареными грибами, – мне не хотелось пробовать более экзотические блюда, специально приготовленные для внепланетных гостей, – я хмурился и молчал. Мне вдруг открылось, что отец никогда не называл меня по имени, всегда либо отдавал приказы, либо вообще ничего не говорил. Я был его продолжением, его достоянием во плоти. Но не отдельной личностью.
– Извиняться не за что, сир, – сказала директор, бросив быстрый взгляд на своих помощников. – Но хватит об этом. Обед был замечательный. Лорд Алистер, леди Марло, – она низко склонила голову над столом, – давайте забудем об этом разговоре. Ваши мальчики не хотели ничего плохого – ни тот ни другой, но, может быть, нам стоит вернуться к деловым вопросам?
Ход событий уже начал четко прорисовываться, но я был тогда ненамного умнее младенца и ничего не видел. Возможно, вы бы верно поняли, что творилось вокруг. Почему я сам не понял, хотя меня и готовили к таким ситуациям почти с пеленок, это навсегда останется загадкой. Может быть, всему виной моя самоуверенность, чувство превосходства над Криспином. Может быть, виновата жадность. Или все случилось потому, что все мы слепы, пока не получим первый удар кинжалом, все мы убеждены в своем бессмертии. Мир, в котором я родился, был подобен дикому лесу, где тигры изображали из себя овец. Один мудрый человек как-то сказал мне, что человеческая плоть – самый дешевый товар во Вселенной, что жизнью мы расплачиваемся охотней, чем золотом. Я рассмеялся, услышав эти слова, и не поверил ему.
Это было глупо с моей стороны.
Как же мало я тогда понимал!
Арка, что вела к ротонде под Куполом изящной резьбы, до сих пор стоит у меня перед глазами, как неизгладимый символ моего поражения.
Поздно разбуженный девушкой-служанкой, я с показной торопливостью прошел через внешние ворота и круглую галерею, охватывающую зал совета, к этому жуткому порталу. Ядовитый солнечный свет приобретал странные оттенки, просачиваясь сквозь цветную мозаику на крыше, отбрасывая слабые тени на древние статуи – потускневшие и потрескавшиеся, – что украшали это своеобразное место. Многие поколения в моей семье сохранялся обычай раз в десять лет заказывать всем жителям нашей префектуры деревянные резные украшения. Лучшие из них хранились в этом помещении – в нишах или на полках, прибитые к стенам или подвешенные на проволоке, так что их тени разрезали солнечные блики на полосы. Остальные предавали огню во время Летнего фестиваля.
Словно бы кто-то собрал все краски нашего темного замка и затолкал в одно место, как некую ужасную тайну. Чехарда птиц и зверей, людей, кораблей и демонов, залитых процеженным светом солнца Делоса. Но самыми ужасными были двери. Как и большинство дверей в нашем доме, они имели остроконечную арку, а замковый камень, вырезанный из кости бронзового кита, был похож на человеческое лицо, горбоносое и суровое. Оно походило на мое, но на самом деле это был близнец статуи, стоящей перед Главной башней, – Джулиана Марло, который построил замок и прославил наше имя. Вокруг этого лица собрались другие, прикрепленные к стенам и самой арке, – тридцать одно лицо, все белые, словно кость, за исключением лиловых глаз. Погребальные маски, взятые из катакомб, где был захоронен пепел моих предков.
Я знал каждого из них, запомнил, как один из первых уроков в своей жизни.
Лица предков, застывшие во времени и выставленные напоказ.
Стражники не остановили меня, как это случилось у тронного зала, а, наоборот, открыли тяжелые деревянные двери по моему знаку. Петли проворачивались так тихо, что было слышно только шарканье моих подошв по каменным плитам. Но этот звук быстро был заглушен шумом разговора, нахлынувшим подобно приливу. Я остановился, и половина сидевших за круглым столом посмотрели на меня. Улыбнулся только Тор Гибсон, но эта мимолетная улыбка получилась натянутой и тут же разгладилась, благодаря его самодисциплине. Во взгляде советников консорциума сквозило холодное безразличие, а Криспин – он тоже сидел здесь, слева от отца – оскалился в кривой, гнусной ухмылке.
Отец даже не запнулся, продолжая разговор:
– …Лицензия предоставляет нам права на все урановые рудники в системе Делоса, а не только на те, что лежат вдоль Красного Зубца. Внепланетники в поясе могут повысить выработку при должном убеждении.
Он оглянулся через плечо на сэра Феликса, стоявшего в карауле за спиной его милости. Кастелян был облачен в парадную броню, черного и красного цветов Марло, с добавлением бронзы его собственного младшего дома.
– Пошлите сэра Эрдиана, если они и дальше будут упрямиться. Он знает, что делать.
– Рабочие пояса бунтуют? – спросила Адиз Фэн звучным голосом, старательно изображая удивление и пренебрежение. – Мне дали понять, что у вас, лорд Марло, более твердая хватка.
На лице отца отразилось не больше эмоций, чем мог бы проявить на его месте схоласт. Он лишь небрежно пригладил волосы.
– Рабочие пояса всегда готовы к бунту, мадам директор. Они выдвигают свои детские требования, мы даем им небольшие поблажки, а затем отбираем, когда это поколение выходит из процесса активного труда.
– Срок жизни шахтеров с пояса астероидов не превышает шестидесяти стандартных лет, – добавил Тор Алкуин, схоласт со смоляной кожей, главный советник отца. – Мы можем повторять этот трюк с обещаниями еще хоть сто лет или около того, чтобы свести волнения к минимуму. Давать и снова отбирать.
Пока он говорил, я уселся между двумя логофетами, заведующими нашими финансами, под прямым углом к отцовскому креслу, которое возвышалось над массивным круглым столом. Я почувствовал, как напряжены присутствующие, и заметил, что одна из них, светловолосая женщина, быстро оглянулась на меня. Я не отреагировал на это, в надежде избежать разговора о своем опоздании.
Советник с золотой татуировкой на черепе хмуро посмотрел на Тора Алкуина.
– Наместница одобряет ваши действия?
– Наместница, – встрял в разговор Криспин, положив планшет на стол экраном вниз, – согласна предоставить нам всю грязную работу. Если мы сами подавим бунт в своих владениях, ее сиятельству будет легче управлять всей системой.
Мне не без труда удалось прогнать с лица удивленное выражение. Криспин наслаждался моментом, этим ошеломляющим мгновением полной ясности.
– Нам следует сосредоточиться на сьельсинах, – заявила Эусебия, приор Капеллы в Мейдуа. – Все здесь должно служить избранному Землей императору.
Пожилая женщина была пугающе бледна, совсем как лунный свет. Ее лицо напоминало мятый лист бумаги, а голос трепетал, словно паутина на слабом ветру. Гибсон взглянул на меня, покачал головой и поскреб пальцами щеку. Я знал, что представляет собой Капелла. Сила под маской благочестия.
Директор махнула рукой, драгоценные камни в ее кольцах засверкали, и она показала в улыбке серебристо-металлические зубы.
– Разумеется, приор, но нужно подумать и о том, что будет после окончания войны. После победы, – она провела рукой по столу из окаменевшего дерева, – мы хотели бы вести дела с Делосом и домом Марло как можно более… миролюбиво.
– После победы, мадам директор? – Мягкий голос Эусебии прозвучал выше и сильней прежнего, ее мутные глаза широко открылись. – Но разве мы не должны уделить внимание одному маленькому вопросу, необходимому для этой победы?
Улыбка на лице Адиз Фэн не дрогнула.
– Это, несомненно, дело легионов. И императора. А я деловая женщина, приор. Я прилетела сюда, чтобы заключить с архонтом сделку на часть его экспорта, а не для того, чтобы поразить нашего общего врага в самое сердце.
– Сьельсины с каждым днем подбираются все ближе, – сказал младший служитель Капеллы в черном одеянии, сидевший неподалеку от престарелой Эусебии. – Лорд Марло, я вынужден напомнить вам о другой задаче. Вы обязаны вооружить атомиками легионы наместницы.
Лорд Алистер Марло даже не взглянул на это ничтожество, но голос его разом оборвал внезапно поднявшийся гул. Отец говорил негромко, не срываясь на крик, но ниже всех прочих голосов и поэтому заглушал их.
– Леди Эльмира каждый квартал получает пятьдесят процентов добытого сырья. Ей не требуется больше атомиков, Северн, и нам тоже. Наша система хорошо вооружена.
Он посмотрел на Гибсона и спросил:
– Схоласт, сколько кораблей Эльмира может использовать в сражении внутри системы?
Старик закашлялся, удивленный тем, что отец обратился к нему.
– По последнему отчету Имперской канцелярии? Всего сто семнадцать кораблей, не считая лихтеров.
Он начал сыпать цифрами, отдельно упоминая каждый тип судов.
Лорд Алистер поднял руку, останавливая Гибсона, и переключил внимание на Эусебию.
– Вам все понятно, приор? – спросил он и вернулся к разговору с Адиз Фэн: – Мадам директор, вас что-то беспокоит в состоянии наших дел?
Какое-то мгновение она молча смотрела на него, обдумывая свой ответ.
– Внепланетные рабочие…
– …Согласятся на наши требования, как только начнут голодать на лишенных воздуха скалах, которые они зовут своим домом, – закончил за нее отец, положив подбородок на сцепленные руки. – Меня больше тревожат рабочие на планете. Гильдия шахтеров заявила о серии аварий рудничного и очищающего оборудования. Хуже всего обстоит дело с обогатительными центрами – мы сами не можем их восстанавливать и вынуждены закупать новые у производителей.
– Директор Фэн, факционарий гильдии просит выслушать ее, – добавил Алкуин. – Она подробно расскажет о ситуации на планетарных рудниках.
Младший советник Сунь подался вперед:
– Какая доля… м-м…
Он умолк и стал шептаться со своим соседом на мандарийском, торговом языке консорциума. Очевидно, отыскав нужное слово, Сунь продолжил:
– …Добычи. Какая доля всей добычи урана приходится на планетарные рудники?
– Тридцать два процента, – хором ответили Гибсон и Алкуин.
Натренированная память подсказала им одинаково точные данные, но Гибсон пошел дальше:
– К сожалению, мы не можем работать с предельной нагрузкой. Текучка кадров среди шахтеров при отсутствии необходимого бурильного оборудования увеличилась втрое за последние сто лет.
– Спасибо, достаточно, – стукнул кулаком по столу лорд Алистер.
Директор поджала губы и произнесла:
– На Делосе не настолько богатые месторождения, какие были на Цай-Шэнь, так что ремонт обогатительных краулеров крайне необходим. В конце концов, вы ведь не хотите, чтобы мы недополучили нашу долю, не так ли?
Тонкая, как струна, улыбка проступила на лице отца, и молчание затянулось, подобно петле на шее. Попытки угрожать лорду Обители Дьявола имели долгую и бесславную историю. Однажды, когда отец был чуть старше меня, наместницу – мою бабушку – вызвали на Форум к императору. Она отсутствовала тридцать семь лет, оставив недавно осиротевшего лорда Обители Дьявола своим экзекутором. Три года спустя дом Оринов с Линона отказался платить отцу дань, а еще через год лорд Орин повел армию, собранную домами эксулов, чтобы свергнуть лорда Алистера и отсутствующую герцогиню-наместницу. Они ринулись всем роем из внешних планет системы и дождем посыпались с неба.
Не прошло и года с начала восстания лорда Орина, как замок Линон превратился в обитель призраков, в груду обломков на дне сумрачного кратера на поверхности отдаленного спутника Делоса. Отец приказал умертвить всех членов дома Оринов, уничтожить их генофонд и забрать все атомики. Он распорядился бы и посыпать землю солью, если бы это имело какой-то смысл на лишенном атмосферы Линоне. Вместо этого он просто пробил дыру в накрытой герметичным куполом крепости и выпустил весь воздух.
Думаю, Адиз Фэн осознала свою ошибку, судя по тому как она провела рукой по затылку и догадалась отвести взгляд. Отец, несомненно, понимал, что перед ним не кто-то из эксулов, а глава крупнейшей корпорации, объединяющей десять тысяч звездных систем, но он даже не потрудился смягчить выражения.
– Хочу напомнить вам, директор, – сказал он, – что это не я сделал крюк в несколько парсеков для этой встречи. Это были вы. Если вы уверены, что можете получить в другом месте сопоставимое количество урана – причем законным путем, – то я не стану вас отговаривать. С другой стороны, если ужасная трагедия на Цай-Шэнь вынуждает вас иметь дело со мной и моей технической базой, то я прошу вас прекратить эти игры и сказать прямо, что вам нужно.
Я сидел молча, довольствуясь тем, что вообще присутствую здесь. Встреча на время прервалась, и Алкуин увел делегацию мандари для разговора с факционарием Гильдии шахтеров. Логофеты и служители Капеллы разбрелись кто куда без лишней спешки.
– Ты, – голос отца снова пробудил тревогу, тихо скользя, подобно гадюке, ниже других звуков, пока не привлек мое внимание, – останься.
Я плюхнулся обратно в кресло и оглянулся на уходящих Эусебию и молодого Северна, который поддерживал под руку пожилую начальницу. Они были похожи на две колдовские тени в своих черных одеяниях, более темных, чем даже доспехи пельтастов, закрывших за ними дверь. Перед тем как она захлопнулась, я успел разглядеть сгорбленную фигуру Гибсона, с хмурым выражением лица опиравшегося на трость. Это насторожило меня больше всего остального: он не сумел справиться со своими эмоциями, хотя обязан был это сделать.
Я оказался наедине со своей семьей.
– Мать не осталась на встречу?
– Ваша мать уже улетела в Аспиду, – фыркнул отец, поправляя манжеты белой рубашки под рукавами камзола.
– Опять? – Криспин отложил планшет и воздел руки к небу. – Она же только приехала.
Лорд Алистер подождал мгновение, барабаня пальцами по столу. Его взгляд остановился на шипастой деревянной маске в форме сердца – центральной части композиции, украшающей стену. В тот момент, когда я обернулся к этой ужасной вещи, отец заговорил:
– Ты пообещал ей помощь.
Я озадаченно поднял брови и огляделся по сторонам:
– Прошу прощения, что?
– Факционарию гильдии, которая сейчас беседует с Фэн. Ты обещал ей новое оборудование.
– Бейлем? – Я выпрямился в кресле. – Ничего я ей не обещал.
Глубоким, холодным, как смерть, голосом лорд Алистер оборвал мои возражения:
– Ты дал понять этой женщине, будь она проклята, что мы можем помочь ее рабочим.
– Но, отец, мы должны это сделать!
– Ты хотя бы представляешь, мальчик, сколько стоит один обогатительный краулер?
Не дождавшись ответа, он назвал сумму сам:
– Без малого пятнадцать миллионов марок, и это без учета стоимости перевозки и десятины для Капеллы.
Он оперся ладонями о стол и прищурился:
– Знаешь, сколько краулеров получили повреждения за последние тридцать стандартных лет?
Криспин засопел, и я обернулся к нему, прежде чем ответить. Он смотрел на меня таким же взглядом, как отец. Я подумал о масках за дверью, о лицах моих предков. Тревожные предчувствия наполнили меня, возникло ощущение, что все мы были рождены по заказу, вырезанные из одной и той же лиловоглазой породы.
Однако так уж получилось, что я знал ответ на вопрос отца. Мне оставалось только прикрыть глаза и сказать:
– Девять.
– Девять? – присвистнул Криспин.
– Это все из-за Капеллы, – начал я. – Если бы у нас была возможность проводить крупномасштабный ремонт…
Но об этом не могло быть и речи. В те времена Капелла контролировала использование и закупки любой сложной техники. Они выискивали деймонов – разумные машины, которыми мерикани задавили все остальное человечество и которые потом задавили их самих. Ни одного подобного монстра не появлялось в пространстве Империи уже больше двух тысяч лет, но Капелла не теряла бдительности. Стоило одному из лордов нарушить правила – создать частную инфосеть, приютить у себя внепланетных техников, купить запрещенное оборудование у экстрасоларианцев или приобрести слишком много краулеров без разрешения главного приора системы – и это не осталось бы без последствий. Говорят, деймоны повсюду, эти призраки из машины. Скверна только и ждет, когда какой-нибудь глупый магус призовет ее из кремниевых или иттербиевых кристаллов. Лорд, связавшийся с темным искусством, попадет в руки инквизиции, а та передаст его катарам, пыточным хирургам. В худшем случае целая планета будет стерилизована, на нее обрушится ядерный огонь, или эпидемия, или еще какой-нибудь ужас из арсенала черных священников.
Отец прекрасно сознавал эту смертельную опасность, губы его побледнели.
– Ты, мальчик, хочешь познакомиться с инквизицией?
– Я только сказал, что…
– Я знаю, что ты сказал. – Лорд Алистер встал и посмотрел на меня поверх своего орлиного носа. – И я знаю, что ты знаешь, насколько это опасно. Думаешь, Эусебия и этот малый Северн будут хоть мгновение колебаться, перед тем как подставить кого-то из нас под нож? Мы ходим по лезвию бритвы. Каждый из нас.
Криспин изогнулся, чтобы посмотреть на отца:
– Мы не делали ничего плохого.
Я откинулся на спинку кресла и, сложив руки на груди, сказал:
– Сир, мне известны наши обязательства перед Писанием Капеллы. Я просто считаю, что если для восстановления нормы добычи нам требуется разрешение на покупку нового оборудования, то мы должны получить его во что бы то ни стало. Возможно, мне стоит поговорить с директором, пока она не улетела. И позволь мне взять с собой Гибсона. Ей нужен наш уран точно так же, как и нам самим. Думаю, я могу заключить сделку.
– Ты? Сделку?
Длинный плащ лорда Алистера взвился вихрем черно-красного шелка, когда отец резко развернулся и уставился на картину, на которой была изображена гондола, подплывающая к острову с обнесенной оградой гробницей.
Неожиданно в разговор вступил Криспин:
– Почему бы и нет, отец? У него неплохо получается.
Я открыл было рот, чтобы ответить, но сглотнул и с немым удивлением уставился на Криспина. Неужели он только что пытался за меня заступиться? Я просто сидел и смотрел на младшего брата, опустившего квадратную челюсть к игровому планшету, что снова появился в его больших руках с толстыми пальцами.
– Потому что твой брат своим вмешательством уже испортил и без того затруднительную ситуацию, – произнес отец и, не меняя положения ног, вполоборота взглянул на меня из-под изогнутых бровей.
Его силуэт потемнел, освещенный только слабыми лучами солнца, что пробивались через круглое отверстие купола с выцветшими фресками, изображающими завоевание планеты.
– Я дал тебе простое задание: утихомирить представительницу гильдии, – напомнил он. – А ты только взбудоражил ее и прервал переговоры, чтобы успеть на этот фарс в тронном зале.
Я вцепился в подлокотники так крепко, что жилы мои застонали, и выдохнул:
– Ты не должен был отсылать меня.
Услышав это, отец все-таки повернулся:
– Только не вздумай читать мне нотации, мальчик!
В первый раз за день лорд Алистер повысил голос, нахмурив брови так, что над самым носом образовалась небольшая складка. Не то чтобы он кричал, но и этого вполне хватило. Даже Криспин перепугался.
– Я знаю твои способности, хоть они и не велики.
Уязвленная гордость пересилила мой страх, и я вскочил с кресла:
– Не велики? Я думал, что меня обучают дипломатии. Гибсон говорит…
– Гибсон просто старый дурак, забывший свое место.
В этот момент отец показал себя настоящим лордом, отметая тридцатилетнюю верную службу схоласта одним величественным движением руки.
– Самое время отправить старика на покой, – заявил он. – Подыщем для него какое-нибудь уединенное местечко в городе или, может быть, в горах. Ему понравится.
– Не делай этого!
Отец моргнул один раз, словно в леднике образовалась трещина, и произнес:
– Полагаю, я уже сказал, чтобы ты не смел учить меня.
Голос его внезапно стал пугающе мягким. Вернувшись к созерцанию картины с погребальным островом и маленькой белой лодкой, отец продолжил:
– Мы никогда и ничего не делаем в спешке. Сам по себе старик не бесполезен. Насколько я понимаю, ты делаешь успехи в изучении языков.
Чувствуя ловушку, но еще не определив ее очертаний, я сказал:
– Да. Гибсон говорит, что мой мандарийский безупречен и даже сьельсинский вполне хорош.
– А лотрианский?
Ловушка захлопнулась. Но как он узнал? В клуатре не было видеокамер. И не должно быть. Схоластам не позволено иметь под рукой ничего более сложного, чем читалка для микрофильмов. Может быть, кто-то подслушивал, приложив ухо к замочной скважине? Или… Внезапно я вспомнил и усмехнулся. Тот слуга, что протирал окно снаружи, уж не он ли? Я выпрямился, подражая солдатской строевой стойке и пытаясь скрыть свое удивление.
– Хорош, но не настолько, чтобы меня можно было послать в Лотриад… в Содружество, – разулыбался я, надеясь с помощью шутки скрыть свою догадку. – Я знаю достаточно, чтобы спросить, как найти туалет, но в более сложных случаях могу растеряться.
Криспин рассмеялся, и отец грозно сверкнул на него глазами, прежде чем обратиться ко мне:
– Думаешь, здесь просто игра?
– Нет, сир.
– Это схоласт рассказал тебе о данном визите?
Отрицать было бессмысленно.
– Да, он, отец.
– Гибсон становится старым. Совсем забыл свое место.
– Он мудр и опытен, – огрызнулся я.
– Значит, ты защищаешь его?
– Да!
– Ты же знаешь, – вмешался Криспин, пожимая плечами, – он неплохой учитель.
– Он прекрасный учитель, – поправил я брата, выпятив нижнюю челюсть. – Он сделал то, что сделал, потому что не видел смысла скрывать такую важную новость от твоего сына. Если я стану править после тебя, меня нужно привлекать к делам.
– Если ты станешь править после меня? – Лорд Алистер моргнул и покачал головой в искреннем удивлении. – Кто вообще говорил тебе, что ты станешь править после меня?
Скорее рефлекторно, чем по какой-то другой причине, я оглянулся на брата. Нет. Нет, этого не может быть. Это бессмысленно.
Но отец еще не закончил:
– Я не называл своего преемника и, видит Земля, еще долго не собираюсь. Но если ты намерен продолжать в том же духе, мальчик, я могу сказать тебе одно…
Он сделал паузу, все еще стоя спиной ко мне и поглощенный картиной с жутким островом.
– …Этим преемником будешь не ты.
На арене колизея группа из четырех лорариев, вооруженных парализующими дубинками, старалась утихомирить аждарха, в то время как трое других очищали площадку от останков рабов, посланных сражаться с внепланетным чудовищем. Я наблюдал за тем, как один из них разбрасывал лопатой опилки, чтобы скрыть следы крови. Многим здесь, не только мне, было нелегко смотреть на хищника с чужой планеты. Что-то в моих клетках противилось этому зрелищу, какая-то глубинная память о том, как должно выглядеть живое существо, память, восходящая к далеким временам, когда мир ограничивался изгибом горизонта. Аждарх был просто отвратителен. Внешне напоминал птерозавра, древнего гигантского ящера с кожистыми, как у летучей мыши, крыльями. С другой стороны, он был похож на дракона из легенд, с шипастым хвостом и изогнутыми когтями. Но его шея – длиной почти в два человеческих роста – от недоразвитой головы до грудной клетки раскрывалась в огромную пасть, усеянную кривыми, беспорядочно разбросанными зубами, которые шевелились, словно мандибулы.
Одна из лорариев – молодая рыжеволосая женщина – бросилась вперед и ужалила тварь дубинкой в не защищенный ничем, кроме кожи, бок. Чудовище испустило булькающий рев и отскочило в сторону, таща за собой тяжелую цепь с ухватившимися за нее тремя другими лорариями. Толпа заохала и завыла от восторга, а монстр плевался мокротой из раскрытого горла. Даже из безопасной ложи лорда, окруженной щитовой завесой, я разглядел внутри кровь.
– Следующими будут «Дьяволы», – сообщил Криспин, толкнув меня под локоть. – Ты готов?
– Как всегда.
Я вернулся к лежавшему на коленях блокноту и провел по листу правой рукой. Уголь уже начал размазываться, скрывая нарисованный мной профиль лейтенанта Киры. Отец послал нас с Криспином вместо себя на открытие сезона Колоссо. Сам он был сейчас у нашей бабушки в Артемии, где обсуждал с ней государственные вопросы.
С детства я ненавидел арену. Шум, боль и все остальное. Насилие вызывало у меня отвращение. Вопли зрителей резали мне уши, как и рев труб, усиленный акустической системой колизея, но голос диктора перекрывал и то, и другое. Запах немытых тел, смешанный с ароматом жареного искусственного мяса и металлическим привкусом крови, терзал мое обоняние ничуть не меньше, чем крики истязали слух.
И все же сильней всего меня ранило само это преступление против жизни, бессердечная утрата человечности. Я знал, что сражавшиеся были рабами, и, возможно, это оправдывало насилие в глазах многих. Но я только что видел, как летучий ксенобит растерзал в клочья трех человек, а дети на трибунах визжали от страха и возбуждения. Обнаженные по пояс мужчины, чьи тела были разрисованы в красно-золотые и красно-черные цвета, хлопали друг друга по плечам и наливались дешевым пивом, громко смеялись и оглушительно вопили, наслаждаясь зрелищем. Вид крови угнетал меня даже больше, чем новости о расправе на Цай-Шэнь, потому что здесь было что-то близкое, реальное. А люди радовались. Я часто задумывался, что подумали бы предки о нас и нашей страсти к насилию. Я слышал, что поколение, погубившее Старую Землю, порицало насилие в повседневной жизни. Какая ирония, именно те, кто развязал ядерную войну, управлял лагерями для беженцев и портил экологию, отказывались смотреть на кровавые развлечения. Возможно, они назвали бы нас варварами, те люди из глубокой древности.
Я затемнил карандашом контур лица Киры. Хватит философствовать.
Криспин еще больше оживился:
– Я выйду после первой схватки!
– Что ты сказал?
Я как раз подчеркивал завиток волос и не мог оторвать взгляд от рисунка. Но мысли мои были заняты другим. Я думал о Цай-Шэнь и об отце. И о самом Криспине. В голове до сих пор звучали слова отца, сказанные под Куполом изящной резьбы: «Кто вообще говорил тебе, что ты станешь править после меня?» Это было сказано в первую очередь для Криспина. Каждое слово. А меня выгонят прочь. Женят на каком-нибудь бароне или баронессе, как дорогую безделушку, или отправят в легионы.
– Я выйду на арену! – улыбнулся Криспин, видимо искренне воодушевленный этой перспективой. – Отец обещал, что я буду драться сегодня.
– Ага, – я лишь мельком взглянул на него, – уже знаю. Ты только об этом и твердишь.
Я так сильно надавил карандашом на бумагу, что он сломался, испортив изящный нос Киры. Мысленно выругавшись, я понял, что обижен на брата. Я всегда ненавидел его, но ненависть – это что-то чистое, как огонь в груди. Однако обида сидела во мне, словно раковая опухоль. Я не желал того, что принадлежало ему. Скорее, меня обижало, что он отобрал то, что я в глубине души считал своим. Я уже говорил, что не собирался занять трон отца. Просто не хотел, чтобы он достался Криспину.
– Отец сказал, что мне позволят драться только с рабом-мирмидонцем, но я знаю, что могу выбрать Марко. Робан, я могу выбрать Марко?
Криспин встал со своего кресла. По такому случаю брат был облачен в броню, в доспехи из титана и керамики с темно-красной отделкой. Анатомическая кираса была обтянута черной кожей с изображением дьявола дома Марло, впитывающей свет, словно кровь. С левого плеча брата свисал короткий плащ из роскошного бархата, багряный на солнце и черный в тени.
Круглолицый рыцарь провел рукой по мелко завитым волосам и сказал:
– Уверен, что можете, молодой мастер.
Криспин глотнул из стакана какой-то энергетический напиток голубого цвета и, проигнорировав слова Робана, обратился ко мне:
– Тебе подарили большой меч… как ты его называешь?
– Монтанте[6], – ответил я, достал из кожаной сумки другой карандаш и выписал в нижнем правом углу рисунка имя Киры мелкими, изящными буквами.
– Точно! – Криспин залился булькающим смехом и взял пару оливок из фарфоровой вазы, стоявшей на маленьком столе перед нами. – Они очень медленные.
У двери шевельнулся Робан:
– Молодой мастер совершенно прав.
– Короткий меч и дага намного лучше, – заявил Криспин, поставив ногу на стол и опрокинув вазу.
Она упала на пол и разбилась, оливки раскатились во все стороны. Криспин не обратил внимания ни на падение, ни на слуг, бросившихся подбирать осколки фарфора и оливки.
– Знаешь, кого выбрали драться со мной? – спросил он.
Сэр Робан пожал плечами:
– Думаю, каких-то рабов.
– Не одного, а больше?
Зубы Криспина сверкнули в льющемся сверху тусклом свете. Он стоял спиной к арене, лицо скрывала тень.
– Может быть, сир, – Робан зажал свой шлем правым локтем, – мне не сообщили. Выбирать должен был вилик колизея. Мне сказали, он придет за вами, когда все будет готово.
Криспин плюхнулся в кресло, ухватил рукой в латной рукавице свой напиток и наклонился к перилам. Внизу, на арене появились «Дьяволы Мейдуа», выйдя из лифта в правой стороне площадки под крики зрителей и звон фанфар. Они носили алые и кремовые цвета Имперских легионов. Бронированные пластины костяного цвета закрывали их лица, а на спинах, над порядковыми номерами, были выведены имена.
В середине стоял номер девять – Том Марко, крупный мужчина с тремя керамическими полосками на плече, обозначающими звание центуриона, хотя он этого не заслуживал. Он был актером, игрушечным солдатом, никогда даже близко не подходившим к настоящим легионерам.
– Это произошло летом девятьсот восемьдесят седьмого года!
Слова диктора разлетелись по всему колизею, отражаясь от возбужденной толпы с флагами и нарисованными от руки эмблемами, чьи выкрики: «Дьяволы! Дьяволы! Дьяволы!» – едва не заглушали усиленный аппаратурой голос. Этого было достаточно, чтобы я перестал прислушиваться. Я знал, что это за дата и что нам предстояло увидеть.
– Последние бойцы Шестьсот семнадцатого легиона потерпели крушение на Беллосе, их корабль разбился, братья и сестры погибли! Никто не прилетел спасти их!
По сигналу в дальней части поднялась платформа и выплеснула на арену группу мужчин и женщин. Они были рабами, все до единого. Обычная история для преступников на Делосе, как и во всей Империи, – их заставили заняться этим делом. Каждому вырвали ноздри, а на лбу сделали татуировку с указанием, какое преступление он совершил. Кто-то из них лишился руки, другой – глаза, у третьего недоставало обоих ушей. Всех побрили наголо, а тела выкрасили в белый цвет, чтобы сделать более похожими на сьельсинов. Хотя под комбинезонами этого и не было видно, но я знал, что всех мужчин оскопили, а женщинам вырезали груди, чтобы люди еще более напоминали бесполых сьельсинов и совсем пали духом.
Все они должны были умереть сегодня, чтобы соответствовать легенде, в которой говорится, что выжившие солдаты Шестьсот семнадцатого легиона Центавра отразили атаку орды сьельсинов, разрушивших колонию Беллоса.
У семерых «Дьяволов Мейдуа» были щиты и доспехи, рабы не имели ни того ни другого. «Дьяволов» вооружили плазменными ружьями и энергетическими копьями, установленными на малую мощность и способными вызвать только сильный ожог. Рабы держали в руках лишь грубые стальные клинки и палицы – сьельсины не признавали энергетического оружия. Предстояла неравная схватка. Впрочем, ничего иного и не планировалось.
Это было Колоссо – крупнейшее развлекательное зрелище Империи, и зрелище кровавое. Сначала травля аждарха, затем массовая схватка, шанс возвыситься для победивших героев, а дальше пойдут поединки – лучшие против лучших. И в первом из таких боев будет участвовать Криспин, молодой и отважный сын лорда, выглядевший просто красавцем в дорогой броне, со сверкающим мечом и модной стрижкой. Все это вдруг поразило меня своей порочной извращенностью. Возможно, древние были правы. Возможно, Валка была права. Мы варвары. Мне захотелось уйти отсюда, захотелось вернуться в свою комнату в Обители Дьявола.
– Смотрите, как бледные твари окружают наших героев! – продолжал диктор.
Лорарии в красной униформе парализующими дубинками заставили рабов охватить в кольцо семерых «Дьяволов Мейдуа».
– Смотрите на наших героев, единственных, кто пытается уберечь бедных жителей Беллоса от участи стать пищей для ужасных сьельсинов! Смотрите, как отважно они сражаются!
Над всей ареной разнесся гонг: глубокий, скорбный, удивительно чистый. Его звук еще долго стоял у меня в ушах, предвещая мое собственное будущее. Толпа взревела от восторга. Я отвернулся, перелистнул страницу блокнота и заточил сломанный карандаш скальпелем, который достал из сумки.
Первый плазменный заряд, пущенный в атакующих рабов, словно бы обжег меня самого. Им не оставалось ничего другого, кроме как сражаться. Стоявшие по периметру лорарии держали в руках светящиеся копья и готовы были опустить их в любой момент, вынуждая рабов либо продолжать бой, либо умереть на месте.
Я вздрогнул.
Криспин вскочил с места и принялся размахивать обнаженным мечом. Острый как бритва керамический клинок засверкал над головами сидевших под нашей ложей простолюдинов. Брат что-то бессвязно кричал вместе с толпой, разгоряченной насилием. Я подумал, что сэр Феликс дал бы Криспину затрещину, чтобы тот не доставал без необходимости меч из ножен. Сам я не взял с собой никакого оружия, кроме длинного ножа, сказав Робану, что в его присутствии не нуждаюсь в другой защите. Это польстило рыцарю, но сейчас я чувствовал себя маленьким и беззащитным рядом с вооруженным и облаченным в броню братом.
Один из «Дьяволов Мейдуа» наступил на лицо упавшего раба и сломал ему нос. Алая кровь побежала по щекам и подбородку, смывая белую краску. Гладиатор еще раз топнул, толпа охнула, а затем взревела. Сапог поднялся и опять опустился на лицо раба. Тот даже не дернулся. Он уже умер – не мог не умереть. Это было представление: пустое и бессмысленное. Оно предназначено не для меня, а для таких, как мой брат, как вопящие сервы и плебеи на трибунах с их кебабами и сахарной ватой, подслащенными напитками и дешевым пивом.
– Молодой мастер Криспин, – прозвучал из глубины ложи хриплый, грубый голос.
Я оглянулся и с удивлением понял, что это сказала женщина: коренастая, с колючими карими глазами. Ее спутанные рыжеватые волосы были подстрижены над ушами. Некрасивое обветренное лицо искривилось в жутковатой улыбке. Я ухватил Криспина за его нелепый короткий плащ.
Он обернулся, расплескав по полу голубой напиток, и ухмыльнулся уродливой женщине:
– Пора?
– Да, молодой мастер.
Едва не облив себя от возбуждения, Криспин поставил бокал на стол и почти вприпрыжку помчался к стоявшим в коридоре за открытой дверью лорариям. Рев толпы хлынул в ложу, куда более громкий и резкий без смягчающего эффекта защитного экрана.
– Вы идете, мастер Адриан? – шагнув вперед, спросил сэр Робан.
– Нет.
Я отвернулся и попытался стереть темное пятнышко с листа, но добился лишь того, что испачкал палец. Сосредоточился на своем блокноте, стараясь не думать о развернувшейся внизу кровавой бойне. По правде говоря, я с радостью пошел бы с Робаном, если бы ликтор направлялся в какое-нибудь другое место, а не в гладиаторское крыло возле выхода на арену.
– Значит, я должен остаться здесь?
– Нет, нет. Криспину вы нужны больше, чем мне в закрытой ложе.
– Хорошо, сир.
Я сидел в одиночестве и думал об отце, пока внизу семеро мужчин, переодетых имперскими легионерами, расправлялись с тремя десятками рабов-заключенных, орудуя плазмометами и энергетическими копьями. Зловоние горелой плоти и опаленной ткани поднималось над полем бойни, смешиваясь с запахами кебаба и попкорна, витающими над трибунами. Это была чудовищная, жуткая смесь. Я перелистывал страницы блокнота: портреты людей и пейзажи, окружающие замок.
Рисовать я любил с детства. А став старше, понял, что в этом занятии кроется что-то особенное. Фотография может запечатлеть внешний вид, представить цвет и подробности с максимальным разрешением, на которое не способен ни глаз, ни разум человека. Запись генома или инъекция памяти РНК[7] может воспроизвести организм с абсолютной точностью. Но так же, как вдумчивое чтение дает человеку возможность воспринять и обобщить истинный смысл написанного, рисование позволяет художнику запечатлеть дух увиденного.
Художник видит натуру не такой, какая она есть или может быть, а такой, какой она должна быть. Каким должен стать наш мир. Вот почему портрет – по человеческим понятиям – всегда побеждает фотографию. Мы поэтому обращаемся к религии, даже если наука возражает, поэтому любой схоласт может превзойти машину. Фотография фиксирует мир как таковой, фиксирует факт. Факты привязывают меня к моей старости. Меня же интересует истина, а истина заключена в карандаше… или в чернилах, которыми я пишу эти записки. Но не в цифровом коде или лазерном луче. Истина кроется не в механическом повторении, а в мелких и тонких погрешностях, в несовершенстве, свойственном как искусству, так и человеку.
«Красота есть истина»[8], – сказал поэт.
Истина. Красота.
Он ошибался. Это не одно и то же.
Не было никакой красоты на этой арене, но там была истина. Я видел ее, когда люди умирали ради развлечения семидесяти тысяч зрителей. Или, скорее, услышал – сквозь крики, аплодисменты и смех восторженной публики, когда Криспин ступил на арену в клубах дыма, а лорарии и сервиторы оттаскивали трупы рабов к лифту. Тишина. Глубокая, звенящая тишина. Та, что не в ушах, а в голове. Толпа – поскольку она была единым существом – кричала, чтобы заглушить эту тишину в душах. Я слышал ее, но не понял, что это такое. Не понял, что она означает.
Застегнув камзол, я развернулся и направился к двери. Мне необходим был воздух. Внезапно я осознал, что не могу больше терпеть эту сцену. Это был не мой мир, не то, что я хотел бы унаследовать вместе со всем прочим. Когда я выходил из ложи, простолюдины аплодировали – рукоплескали Криспину.
И ему это нравилось.
Снаружи воздух был холодней, а возбужденный шум Колоссо сделался глухим и отдаленным. День клонился к вечеру, и огромное бледное солнце над низкими башнями Мейдуа покраснело по контуру. Вдали, словно грозовой фронт, возвышался черный замок – мой дом на акрополе. И я был один. Мужчины и женщины, что проходили по улицам возле цирка, казались мне такими же чуждыми, как представители иной расы.
Наверное, отец был прав, сомневаясь во мне. Если я не способен выдержать Колоссо, разве можно ожидать, что я сумею править префектурой так же, как он? Разве можно ожидать, что я сумею сделать трудный и кровавый выбор, в котором и заключена суть правления? Пока я торопливо шел прочь от колизея, мимо ипподрома и большого базара, мысли мои вернулись к дому Оринов, к разрушенным залам Линона на удалении в половину планетной системы от меня. Я твердил себе, что не готов сделать ничего подобного, что я не настолько решителен или жесток. Думал об убитых рабах, о сапоге гладиатора, топтавшем выбеленную плоть до тех пор, пока не треснул череп под ногой. Я прибавил шагу, жалея, что не смогу идти так быстро, чтобы покинуть весь этот мир.
Сразу за цирком город начал подниматься вверх, уже зажглись фонари, и тени от башен перерезали узкие улицы. Над головой промчался флайер, а вдали небо перечеркнул раскаленный след стартующей ракеты. Мне хотелось оказаться сейчас на ней и лететь куда-нибудь, куда угодно. Я понимал, что должен вернуться назад, – если не в ложу колизея, то хотя бы к своему шаттлу, – но сама мысль о возвращении, о Криспине, наслаждающемся этой кровавой забавой, вызывала у меня раздражение. Я постоял немного в тени триумфальной арки, наблюдая за грунтомобилями, что еле плелись в напряженном уличном движении в окрестностях колизея.
Легкий свежий ветер подул из-за поворота дороги, принеся с собой запах соли и моря и карканье далеких птиц. Угасающий день был чист и ясен, но легкий холодок напоминал о том, что лето уже на исходе, и я плотнее застегнул камзол. Нужно вернуться домой, и будь проклят отец вместе со всем тем, что он скажет мне по этому поводу. До замка было недалеко: несколько миль на северо-запад вверх по извилистым улочкам, петляющим вокруг известнякового утеса до самой лестницы и Рогатых ворот.
Я направился по набережной Красного Зубца, ведущей к водопаду и большой плотине. Река кишела рыбачьими лодками и тяжелыми баржами, перевозившими добытую руду из верховий. Резкие и грубые голоса далеко разносились над водой. Я помедлил немного, заглядевшись на старомодную галеру с гребцами-сервами, что боролась с медленным течением великой реки, возвращаясь к далеким горам. Стук барабана и голос гортатора[9] были с такого расстояния едва различимы.
«Гребите к дому, парни! Гребите к дому», – повторял он в такт ударам барабана.
Так я и стоял, пока грузовая баржа с дьяволом Марло на борту не заслонила это зрелище. Сервы не могли с ней тягаться. Им запрещалось использовать даже те технологии, что были позволены работникам гильдии. Оставалось только грести в поте лица, рассчитывая лишь на силу своих рук.
Я уже подумывал о том, чтобы развернуться и пойти к пристани и рыбному рынку, куда любил наведываться в детстве. Здесь стояли лавки ниппонцев, готовивших рыбу с рисом, а в Нижнем городе устраивались представления, где стравливали зверей. Но я помнил об опасности, угрожавшей палатинскому аристократу, который рискнет открыто разгуливать по улицам в подобающем своему сословию наряде. Повернув перстень-печать на большом пальце, я нерешительно покрутил тонкий обруч терминала. Инстинкт говорил мне, что нужно вызвать поддержку или хотя бы предупредить Киру, что я иду к шаттлу.
Но мне дорого было мое уединение, как и всем молодым людям в трудные для них периоды жизни. Свернув с набережной, я подождал, пока проедут грунтомобили, пересек улицу и двинулся по извилистому переулку мимо витрин магазинов и палаток, где продавались еда и иконы Капеллы из пластика и поддельного мрамора. Вежливо отказался от предложения какой-то женщины заплести мои волосы, пропустил мимо ушей крики о том, что такие длинные космы носят только катамиты[10]. В те времена в моде были короткие стрижки, как у Криспина или Робана, но я – и возможно, это символизировало мой провал в роли наследника – не обращал внимания на вкусы простолюдинов. Мне хотелось возразить этой женщине, что сын архонта тоже носит длинные волосы, но я сдержался и свернул за угол.
Я уже сказал, что чувствовал себя чуть ли не представителем другой расы. В результате долгой семейной истории генетических изменений я был, несмотря на невысокий для Марло рост, все же выше большинства плебеев, проходивших мимо. Волосы мои были темнее, а кожа бледнее, чем у них. В свои почти двадцать стандартных лет я чувствовал себя древнее этих преждевременно постаревших торговцев и рабочих, поскольку понимал, что за их морщинистыми лицами и загрубелыми руками скрывается возраст немногим старше моего. Собственные тела уже предали их. Возможно, дело в происходившем на Колоссо варварстве, или мои воспоминания омрачены тем, что случилось на прогулке, но в тот момент лица мейдуанцев казались мне почти карикатурами. Набросками, выведенными детской рукой. Грубой резьбой в исполнении того, кто имел слабое представление о людях. Такой пористой и жирной, потемневшей от солнца кожи у меня не будет никогда. Я не мог отделаться от вопроса: кто же из нас настоящий человек? Может быть, я с моими перекроенными Коллегией генами и королевскими манерами? Или они, в своем естественном состоянии, более человечны, чем я смогу когда-нибудь стать? Тогда мне казалось, что я. Но, подобно капитану из притчи, заменявшему доску за доской в обшивке, пока корабль не стал совсем как новый, я размышлял о том, сколько строк в родословной нужно переписать, чтобы человек перестал быть собой, вообще перестал быть человеком.
Следующая улица вела вверх и вправо. Фасады домов из стекла и известняка изящно обвивала виноградная лоза, хотя время для сбора урожая было не самое подходящее. Я шел мимо контор поставщиков продовольствия и заведений, где простолюдину за умеренную плату могли вырвать гнилые зубы. Я слышал, что со временем они не вырастут заново. Это всегда казалось мне странным, но потом я подумал о директоре Фэн и ее имплантах из нержавеющей стали. Почему она выбрала именно их, хотя могла иметь идеально белые зубы? Эти мысли так захватили меня, что я не распознал рев мотоцикла и даже не догадался о его приближении, пока тот не уткнулся мне в спину.
От удара мне вышибло дыхание, и я упал на мостовую, придавив собой нож. Превозмогая боль в спине, я с трудом поднялся на колени. Мои слишком черные волосы упали на глаза, и я оценил преимущества короткой прически Криспина. Эта мысль чуть не рассмешила меня, хотя я попытался понять, что же произошло. Куда пропали все окружающие? И где та улица с увитыми лозой домами, которые так восхищали меня всего мгновение назад? Должно быть, я, сам того не заметив, свернул в переулок, круто повернувший к утесу и нашему акрополю. Снизу башни Обители Дьявола по-прежнему казались поднявшимся из земли дворцом буйного бога хаоса.
Где-то вдали зазвонили, отмечая закат, колокола Капеллы, и голоса капелланов, усиленные мощными динамиками, установленными в храмах и на высоких столбах по всему Мейдуа, взревели, созывая прихожан на молитву.
– Врежь ему, Джем! – послышался окрик, и что-то тяжелое и металлическое звякнуло по камням.
Я обернулся и увидел крупного мужчину на мотоцикле с примитивным бензиновым двигателем, извергающим в воздух ядовитые газы. Где он раздобыл эту вещь – в Гильдии перевозчиков или на нелегальном рынке, – я так и не узнал. Он сжимал в руке длинную трубу и, судя по его позе, именно ею только что стучал по мостовой. Возможно, эта же труба сбила с ног меня. Но мое внимание привлекло лицо этого человека. Левая ноздря была вырезана, и при свете зажженного уличного фонаря в глубине жуткой раны виднелась кость. А на лбу у него черными зловещими буквами было вытатуировано судебное обвинение: «ГРАБИТЕЛЬ».
– Врежь ему! – произнес другой голос.
Я повернул голову – в конце переулка ожидали еще двое мужчин на мотоциклах, подзадоривая своего приятеля. Став на ноги, я поднял руки вверх.
– Сдаюсь, – сказал я, вспомнив уроки, как нужно вести себя в таких ситуациях, а затем незаметно нажал кнопку тревоги наручного терминала. – Сдаюсь.
Я смутно помнил, как еще в детстве меня учили сразу же сдаваться, если оказался один и без оружия против группы людей, в расчете на то, что они затребуют выкуп. Все палатинские дома признавали такие требования как часть правил ведения пойны[11].
Только передо мной были не палатины.
– На кой черт нам твое «сдаюсь»? – сказал один из тех двоих, что стояли в стороне от меня.
– Так ты, что ли, пат? – спросил второй. – Чего ты так вырядился? – Он провел языком по кривым зубам. – У него полно монет, вот увидите.
Ни один из возможных ответов не удовлетворил бы их алчность. У меня было лишь мгновение, чтобы оценить ситуацию. Мужчина с трубой нажал на газ, заднее колесо мотоцикла прокрутилось на месте, отбрасывая в стороны пыль и мелкие камни. Затем он рванул ко мне, замахнувшись для нового удара. Годы тренировок внезапно вылетели из моей головы, и я метнулся вбок в надежде, что невысокий бордюр остановит нападавшего. На бегу активировал большим пальцем пояс-щит и ощутил сдержанный гул, когда энергетическая завеса окутала меня. Звуки вокруг сделались приглушенными, но, увы, я сообразил, что даже на мотоцикле противник будет двигаться слишком медленно, чтобы щит принес хоть какую-то пользу. Поле Ройса становится эффективным при куда больших скоростях, чем та, с которой способен перемещаться человек. Оно защитило бы меня, если бы у мерзавца был пистолет, но против этой трубы – нет.
Нападавший промахнулся, развернул мотоцикл юзом и рассмеялся, снова устремившись ко мне. Нужно было убегать, но я остался на месте и выхватил свою дагу. Молочно-белое лезвие длиной с мое предплечье сверкнуло в багровых сумерках.
– Кто вас послал? – потребовал я ответа, принимая защитную стойку.
Странным образом мои мысли вернулись к травле аждарха, которую я наблюдал в тот вечер, но мне быстро стало ясно, что мое положение имеет с ней мало общего. Летающий ксенобит без труда справился с рабами-гладиаторами. Мой случай больше напоминал старинную корриду, ее до сих пор иногда устраивали, когда на Колоссо не хватало экзотических животных. К тому же из меня без подходящего меча получился плохой матадор.
– Кто вас послал? – повторил я, теперь уже скорее с вызовом.
Двое других мотоциклистов тоже помчались ко мне. Один из них размахивал дубинкой префекта, другой – алюминиевой битой наподобие тех, какими дети играют в мяч. Я рванулся вперед, решив, что фехтовальная тактика сближения убережет меня от их атаки. Она сработала лишь отчасти, и вскоре я уже лежал на спине. Точнее говоря, меня опрокинули на спину. Окруженный с трех сторон, я перекатился на колени и восстановил стойку, снова нажав кнопку тревоги на терминале. Робан должен был уже получить сигнал, так же как Кира и другие охранники. Я попытался представить, как пельтасты набиваются в шаттл Киры, как раскрываются, будто шкатулка с драгоценностями, энергетические копья, переходя в боевое состояние.
– Зеб, сними с него кольца! – сказал мужчина с трубой. – Глянь, это стоящие вещи?
«Нет, – внезапно понял я. – Это не мужчины. Мальчишки».
Моими противниками были подростки. Эфебы, не старше Криспина. Жидкие курчавые волосы закрывали их усыпанные угрями лица. Обыкновенные уличные крысы. Банда. Но где они раздобыли мотоциклы? Это не могут быть дешевые игрушки, даже если Капелла не ограничивает их использование.
Капелла… Проклятые колокола звонили теперь по всему городу, и наверху, в Обители Дьявола, Эусебия уже должна готовиться к вечерней Элегии. Все люди должны или молиться, или поклоняться кровопролитию на Колоссо. Я представил, как Криспин стоит на пыльной арене колизея, а лепестки роз осыпают его и поверженных им противников. Сэр Робан уже наверняка определил мое местонахождение, но в моем маленьком клубке хаоса ничего не изменилось.
– Давай драться честно! – подняв свой нож, крикнул я, глупо и наивно.
Это была не дуэль, не поединок по правилам, один на один и с равным оружием, где победа зависит только от твоего искусства.
– Ты ж вроде сказал, что сдаешься, – заявил один мальчишка, возможно Зеб, я так и не понял, как кого зовут.
Хулиганы подобрались ближе ко мне, двигатели их мотоциклов работали на холостых оборотах.
– Да этот мямля, похоже, живет в каком-нибудь дворце с башнями в Верхнем городе. И он еще будет нам что-то говорить про честность! – Мальчишка сплюнул. – Дай-ка ему еще раз, Джем. Здесь не его район.
– Это мой…
Я хотел сказать, что это мой город, но крупный парень с трубой двинулся прямо на меня. Я бросился в сторону, собираясь отмахнуться ножом… но слишком медленно. Труба угодила мне в предплечье, чуть выше запястья, и я выронил нож. Взвыв от боли, я опустился на колено, чувствуя, что рука сломана. Шпана с улюлюканьем спрыгнула с мотоциклов. Прижав сломанную руку к груди, я заскреб по бетону, разыскивая нож.
– Не выйдет, пат!
Кто-то схватил меня за полу камзола. Я вывернулся и ударил серва в подбородок здоровой рукой. Услышав его вскрик, я довольно оскалился, раздул ноздри и расправил плечи. Двое других зарычали и бросились на меня. Подумав о том, как поступил бы Криспин на моем месте, я огрызнулся, пнув одного из них между ног. Он скривился и попятился назад, дав мне время поднять нож. Я успел выпрямиться как раз в тот момент, когда парень с трубой бросился в драку.
Было ясно, что мне не устоять. Возможно, с двумя здоровыми руками я сумел бы одолеть трех уличных хулиганов из Мейдуа. Но в том состоянии, в каком я был? Со сломанной рукой, вооруженный одним лишь ножом, да еще и угодивший в засаду? Мне оставалось только тянуть время. К счастью, подростки мешали друг другу больше, чем, скажем, трое имперских легионеров. И я держался, забыв о своем происхождении и образовании, как троглодит забывает о цивилизации и живет, словно дикое животное.
Парень с трубой – наверное, Джем – подбежал ко мне первым, но я скользнул в сторону как раз в тот момент, когда второй подобрался сзади. Я взмахнул ножом, только слишком медленно и неуклюже. У меня много достоинств, но умение драться левой рукой к ним не относится. Кто-то ударил меня по спине – дубинкой или битой – и вышиб воздух из легких. Я пошатнулся и упал, и чей-то ботинок саданул мне по ребрам. Задыхаясь, я попытался встать, но получил ногой по здоровому запястью – не настолько сильно, чтобы сломать кость, но и этого хватило, чтобы я снова выронил нож. На секунду я потерял сознание. Должно быть, меня ударили по голове. Потом опять по спине, но это уже было похоже на отдаленный пушечный выстрел. Думаю, мой дух еще пытался восстать, когда тело провалилось в темноту.
Я смутно услышал, как кто-то прошипел:
– Будешь знать, как разгуливать здесь, словно ты один из нас.
– Забери у него кольца, Зеб!
– У него еще и терминал есть! Снимай!
Они стащили с большого пальца моей левой руки перстень-печать и попытались открыть магнитную застежку терминала. И тут кто-то сказал:
– Парни, мы облажались. Смотрите!
Я усмехнулся, хотя и лежал лицом вниз на мостовой, понимая, что он показывает приятелям мой перстень.
– Он из этих долбаных Марло. Мы облажались.
Мне хотелось улыбаться, но губы не слушались. Для палатина перстень – это все. Здесь хранится его личность, его генетическая история – и семейная, и всей констелляции, его титулы и список личных владений. Если они заберут перстень и попытаются им воспользоваться где-нибудь на Делосе, люди отца или бабушки отыщут их.
Дурачье.
А дальше я не помню ничего, кроме темноты и абсолютной уверенности в том, что я уже умер. Криспин станет правителем. Теперь в этом уже не было сомнений. Пускай забирает трон, положение в Империи. Пускай отец пожалеет о своем выборе. Это меня больше не волновало.
Некоторые схоласты учат, что наш опыт – это просто сумма сведений, что нашу жизнь можно свести к системе уравнений, разложить на составляющие, оценить, сбалансировать и понять. Они верят, что Вселенная не более чем объект познания и мы тоже объекты среди множества прочих, что даже наши эмоции – это всего лишь электрохимические процессы, протекающие в головном мозге, незначительные детали в механизме эволюции с ее окровавленными руками. Но схоласты стремятся к апатее – к свободе от эмоций. И в этом их величайшая ошибка. Человеческая сущность обитает не в мире объектов, и наше сознание возникает не для того, чтобы жить в подобном месте.
Мы живем в историях; и в этих историях становимся феноменом, независимым от механизмов пространства и времени. Страх и любовь, смерть, гнев и мудрость – такие же составляющие нашей Вселенной, как свет и гравитация. Древние называли их богами, поскольку мы являемся их созданиями, мы принимаем форму, которую они вдохнули в нас. Просейте весь песок во всех мирах, всю пыль в пространстве между ними, и вы не найдете там ни атома страха, ни грамма любви и ни капли ненависти. И все же они там есть, невидимые и неопределимые, как мельчайшие кванты, но тем не менее реальные. И как мельчайшие кванты, они подчиняются законам, не подвластным нашему контролю.
И чем мы отвечаем этому хаосу?
Мы создаем Империю, величественней которой нет ничего во Вселенной. Мы упорядочиваем эту Вселенную, изменяя внешний мир в соответствии с внутренними законами. Мы называем нашего императора богом, который оберегает нас и управляет хаосом природы. Цивилизация сродни молитве: своими правильными действиями мы можем принести в мир спокойствие и тишину, которые являются самыми пылкими желаниями любого достойного сердца. Но природа сопротивляется, и даже в сердце такого большого города, как Мейдуа, на такой цивилизованной планете, как Делос, молодой человек может свернуть не в ту сторону и стать жертвой хулиганов. Не совершенны ни молитвы, ни города.
Внезапно мне стало очень-очень холодно.
Если бы я умер в том переулке больше тысячи лет назад, все могло бы пойти совсем по-другому. В небе над Гододином по-прежнему светило бы солнце, и сам Гододин существовал бы по-прежнему. Сьельсинов не превратили бы в наших рабов и не заставили жить в резервациях. С другой стороны, Крестовый поход так бы и продолжался. Я знаю, что говорят обо мне. Знаю, как называют меня в ваших книгах по истории. Пожиратель Солнца. Полусмертный. Демоноязыкий убийца монархов, уничтоживший целую расу. Я слышал все это. Но, как я уже говорил, никто из нас не остается всегда одним и тем же. Как в той загадке, что задал Сфинкс бедному, обреченному Эдипу: мы меняемся.
Если вы хотите понять, с чего все началось, оцените этот момент, когда я лежал на опустевшей улице Мейдуа, с раздробленной рукой, сломанными ребрами и поврежденным позвоночником. Момент, когда я потерял сознание, а Криспин наслаждался славой и преклонением толпы. Позже, выздоравливая в своей комнате в Обители Дьявола, я смотрел голозапись, на которой его осыпали цветами и флажками на арене колизея, аплодировали бравому сыну архонта в его дурацком плаще.
Я очнулся и увидел перед собой нарисованные созвездия. Черные планки, вставленные в кремовую штукатурку, и названия звезд, сверкающие на бронзовых табличках. Садальсууд, Гельветиос… – созвездие Арма, «щит», а сразу за ним Астранавис – «звездолет». Моя комната с купольным потолком – дань уважения небесам Делоса. Это плохо. Я же умер. Откуда тогда взялась моя комната? Я попытался пошевелиться, но не сумел. Движение лишь пробудило глухую боль в костях. Впрочем, голову я все-таки смог повернуть. Сутулый человек в зеленой одежде сидел неподалеку от меня, склонившись, словно в молитве. Или в дремоте. За ним виднелись знакомые книжные полки, игровой пульт, голографический экран и картина с разбившимся звездолетом, исполненная белой краской на черном холсте. Подлинный Рудас, тот самый.
– Гибсон, – попытался произнести я, но из горла вырвался только стон.
Выпучив глаза, я посмотрел на устройство, охватывающее мое предплечье. Оно напоминало латную рукавицу или руку скелета, свободный набор металлических пластин в форме лепестков орхидеи… или какое-то средневековое пыточное приспособление.
– Гибсон…
На этот раз мне удалось воспроизвести слабое подобие слова. Гибкие иглы, толщиной с волосок, прижимали рукавицу к моей изувеченной руке. Похожее устройство, только более плотно подогнанное, окружало мои ребра; оборудование дышало жаром. Кто-то привязал ремнями мои ноги и здоровую руку к кровати, чтобы защитить от резких движений поврежденные части тела. Я представил, как эти гибкие иглы проходят сквозь мои кости, словно корни сквозь землю, ускоряя процесс лечения.
Старик шевельнулся с преувеличенной медлительностью очнувшегося от забытья усталого человека и крякнул, как скрипучее дерево. Трость соскользнула с его колен и ударилась бронзовым набалдашником о кафельный пол. Гибсон не стал поднимать ее, а подался вперед с выражением лица, которое можно было бы назвать волнением, не будь он схоластом.
– Ты очнулся, – сказал мой учитель.
Я хотел пожать плечами, но из-за этого проклятое приспособление на груди и предплечье натянулось, и мне удалось лишь выдохнуть сквозь зубы:
– Да.
– Во имя Земли, зачем ты отправился в город совсем один?
Его голос не казался сердитым. Схоласт никогда не сердится. Он первым делом учится подавлять эмоции ради возвеличивания стоического разума над человеческими порывами. И все же… все же я видел тревогу в его серых затуманенных глазах и в морщинках по углам тонкого, как лист бумаги, рта. Как долго он просидел здесь, сгорбившись в кресле?
Я шумно вдохнул и вместо ответа пробормотал:
– Как долго?
Но неразборчиво, невнятно. Высокий старик с кряхтением наклонился и подобрал упавшую трость.
– Около пяти дней. Тебя принесли уже почти мертвым. Первые сутки ты провел между жизнью и смертью, пока Тор Альма восстанавливала поврежденные мозговые ткани.
– Поврежденные? – Я невольно нахмурил брови.
Гибсон слегка улыбнулся:
– Никто не заметит разницы.
– Это шутка?
Старик посмотрел на меня и произнес:
– Альма сказала, что ты должен полностью поправиться. Она знает свое дело.
Я махнул здоровой рукой, натянув ремни. Казалось, какой-то извращенный хирург набил мою голову ватой и промыл чистым спиртом – настолько легкой она сейчас была, и только веки моргали.
– Лучше б я умер, – вздохнул я, падая затылком на подушку.
Схоласт, приподняв нависшие брови, скользнул взглядом по моему лицу:
– Не говори так больше, – и посмотрел мимо меня на узкое окно, выходившее к морю.
– Вы же знаете, что я не это имел в виду, – оправдался я.
– Знаю, – кивнул он, обхватив длинными узловатыми пальцами ручку трости.
Я снова попробовал шевельнуться, но Гибсон опустил руку мне на плечо:
– Лежи спокойно, молодой мастер.
Не послушав его, я попытался сесть, но от боли, вспыхнувшей белым пятном перед глазами, потерял сознание.
Когда я пришел в себя, Гибсон все еще сидел рядом, прикрыв веки и что-то мурлыча себе под нос. Должно быть, мое дыхание изменилось, потому что старик открыл один глаз, словно сова, на которую был очень похож.
– Я же велел тебе лежать спокойно, да или нет?
– Надолго я отключился?
– Всего на пару часов. Твоя мать обрадуется, когда узнает, что ты снова среди живых.
– Обрадуется? – переспросил я, чувствуя себя уверенней и отчасти даже бодрее.
Я оглядел комнату, двигая на этот раз одними глазами, чтобы не повторить прежней ошибки, и поинтересовался:
– Здесь есть вода?
С хирургической осторожностью схоласт встал, прислонил трость к креслу и, шаркая ногами, подошел к буфету. Взяв с серебряного подноса стакан холодной воды, он опустил туда соломинку и протянул к моим губам.
– Скажите, Гибсон, если мать обо мне так заботится, тогда где же она?
Вода показалась мне вкуснее лучших отцовских вин. Я уже знал, что услышу в ответ, но продолжал:
– Я ее не вижу.
Лицо Гибсона превратилось в тонкую маску, скрывающую боль.
– Леди Лилиана все еще в своем летнем дворце в Аспиде.
Я произнес слабое «ох», скорее просто выдох, чем сьельсинское слово, обозначающее «да». Аспида, с ее садами и чистыми прудами. Я подумал о покоях матери, наполненных слугами и женщинами.
– Мне тоже хотелось бы, чтобы она была здесь, – сказал Гибсон, потирая глаза.
В нем чувствовалась глубокая усталость, словно он просидел здесь все эти дни.
«Пять дней, – напомнил я себе. – Слишком много».
– Ради тебя она должна быть здесь, – добавил он.
Я сдвинул брови. Не его дело решать, как должна поступить моя мать. Но это был Гибсон, и поэтому я не стал пререкаться и сменил тему:
– Насколько все плохо?
– У тебя полностью раздроблена правая рука, сломаны пять ребер и серьезно повреждены печень, поджелудочная железа и почки. – Гибсон недовольно поморщился и расправил свою одежду. – И нельзя сказать ничего определенного о травме головы. Это нужно выяснять постепенно, иначе ты опять все испортишь.
Слабо кивнув, я откинулся на подушки, и глаза сами собой начали закрываться.
– Что со мной случилось?
– Ты ничего не помнишь? – нахмурился схоласт. – На тебя напали. Какие-то подонки из складского района. Мы проверили записи камер наблюдения и вычислили их, – он указал подбородком на стол, – префектами руководил Эрдиан. Они нашли твое кольцо.
Я проследил за его взглядом. Вот он – мой перстень-печать с лазерной гравировкой дьявола на оправе, лежит в куче странных медицинских инструментов. И терминал рядом с ним.
– Вижу, – пробормотал я и приподнял голову, чтобы выпить еще воды.
Странно, что, когда вода не особенно нам нужна, она кажется безвкусной, как воздух. Мы не замечаем ее вкуса, ее превосходного вкуса, пока не начнем страдать от жажды.
– Их убили? Всех троих?
Гибсон лишь кивнул в ответ.
– Сэр Робан вовремя нашел тебя. И принес назад. Вместе с твоим лейтенантом.
– С Кирой?
Забыв об осторожности, я снова попытался сесть и тут же пожалел об этом – боль пронзила меня.
Гибсон затих, и на мгновение мне показалось, что он сам упадет в обморок, словно нарколептик, сраженный глубочайшей усталостью. Но когда боль успокоилась, я увидел, что он открыл глаза и наблюдает за мной.
– В чем дело? – спросил я и поморщился, неловко повернувшись и дернув корректирующее устройство, которое Тор Альма закрепила на моих ребрах.
Схоласт вздохнул, поправляя манжету длинного рукава:
– Твой отец хочет видеть тебя, как только ты будешь в состоянии.
– Скажите ему, пусть приходит, – машинально огрызнулся я.
Это было очень обидно. Ни родителей, ни Криспина рядом со мной. Только Гибсон, мой наставник. Мой друг.
Слабая улыбка едва затеплилась на его морщинистом лице, и он похлопал меня по плечу покрытой пятнами рукой.
– Ты же знаешь, Адриан, твой отец – очень занятой человек.
– Меня пытались убить! – Я показал на повязку вокруг ребер. – Думаете, он не мог найти время, чтобы проведать меня? Он вообще приходил? Хотя бы раз? А мать?
– Леди Лилиана не соизволила это сделать, нет. – Гибсон шумно втянул воздух. – Она велела уведомить ее, если тебе станет хуже. Что касается твоего отца… то…
Это все, что мне нужно было услышать.
– …То он очень занятой человек, – закончил я его фразу.
Слова были пустыми и хрупкими, словно ударопрочное стекло, пробитое пулей, осколки которого не осыпались лишь до тех пор, пока кто-нибудь их не потревожит.
– Твой отец… просил тебя подумать, как твои повреждения отразятся на репутации вашего дома.
Я навсегда запомнил, как Гибсон отвел взгляд, произнося эти слова, запомнил и то, какую боль они мне причинили.
Потрясенный, я зажмурился, стараясь сдержать подступившие слезы. Одно дело – понимать рассудком, что родители не любят тебя, и совсем другое – почувствовать это.
– Он велел вам так сказать?
Но ответа не последовало, что лишь подтвердило мою догадку. Посмотрев на Гибсона еще раз, я поразился тому, каким усталым он выглядит. Под серыми глазами старика появились темные круги, а между пышными бакенбардами проступил тонкий пунктир щетины. Я подумал, что этот человек просидел в кресле рядом со мной почти пять дней, все то время, пока я не приходил в сознание. В каком-то смысле у меня все-таки был отец, но его маску никогда не повесят под Куполом изящной резьбы.
– Вам нужно поспать, Гибсон.
– Да, теперь можно, когда я знаю, что с тобой все хорошо.
Схоласт забрал у меня воду и поставил на стол, рядом с моими вещами и медицинскими инструментами.
– Как можно скорее поговори с отцом.
– Гибсон… – Я ухватился здоровой рукой за его манжету; ремни натянулись, пальцы ослабели и онемели. – Он все отдаст Криспину.
Учитель посмотрел на меня безжизненными, словно покрытый мхом камень, глазами:
– Что он отдаст Криспину?
Не опасаясь видеокамер, микрофонов и всего прочего, спрятанного в комнате, я описал в воздухе круг ладонью и поморщился:
– Все.
Гибсон задумчиво постучал тростью по полу:
– Он еще не назвал наследника.
– Но разве он не сделал что-то вроде представления? После Колоссо.
Я чувствовал, что прав, и наверняка сжал бы руки, если бы одна из них не была заключена в рукавицу.
– Ничего похожего. – Гибсон снова постучал тростью. – После нападения на тебя и выхода твоего брата на Колоссо – а это, насколько я понимаю, было ужасно – у него не нашлось времени сказать что-то еще. Плебеи пришли в восторг от твоего брата. Я слышал, что Криспин был чуть ли не… галантным.
– Галантным? – Я едва не рассмеялся и почувствовал внезапное желание сплюнуть на пол. – Во имя Черной Земли, Гибсон, Криспин – настоящий маньяк! Да отвяжите же, черт возьми, мою левую руку, чтобы я мог пить самостоятельно!
Учитель исполнил просьбу и протянул мне стакан. Чувствительность вернулась к пальцам, и я обхватил тяжелый прозрачный пластик. Прыгающий дьявол Марло на стене словно бы усмехался, глядя на меня, и я сжал стакан с такой силой, что тот затрещал.
– Он знал! Он слышал, что сказал отец!
– А что сказал твой отец? – спросил Гибсон, наклонив трость.
Я поведал ему и о моем провале на переговорах с факционарием гильдии, и о совещании – обо всем. На мгновение я закрыл глаза и, наверное, уже в сотый раз уронил голову на пуховую подушку. А затем задал вопрос, который больше всего меня тревожил, решив, что так будет лучше, чем позволить ему и дальше терзать душу.
– Что они теперь со мной сделают?
Гибсон ответил с удивительной для такого вопроса твердостью и спокойствием, тем самым напомнив мне, что он схоласт, обученный придерживаться логики в любых обстоятельствах:
– Об этом не было объявлено. Твой отец не называл тебя своим наследником, и если дело обстоит так, как ты говоришь, то никаких юридических трудностей не возникнет. А простолюдины охотней примут Криспина, как я уже говорил. Во всяком случае, поначалу.
– Посмотрим, надолго ли.
– Адриан, – Гибсон положил легкую, как бумага, руку мне на плечо, – твой отец всегда считал тебя слишком добрым. Слишком мягким, чтобы править людьми.
– Это все из-за представительницы Гильдии шахтеров…
Я поставил стакан на подоконник у изголовья кровати и постарался перевернуться на бок.
– Нет, не из-за нее, – возразил Гибсон, опустился в кресло и откинулся на спинку; его взгляд опять соскользнул с моего лица к высокому окну. – Твой отец – хищник, Адриан. Самый настоящий хищник. И он убежден, что все лорды должны быть такими.
Я сел и скривился от боли в боку, прижав руку к медицинскому устройству.
– На этих рудниках умирают люди. Радиация, Гибсон…
Наставник, казалось, не слышал меня и продолжал говорить, не повышая голоса, – приглушенным шепотом, похожим на шорох ветра в источенных временем скалах.
– Он, твой отец, считает, что власть должна быть жесткой.
Внезапно в его тоне проявилась требовательность педагога:
– Адриан, назови мне восемь видов повиновения.
Я начал перечислять:
– Повиновение из страха перед болью. Повиновение из прочих страхов. Повиновение из любви к личности иерарха. Повиновение из преданности трону иерарха. Повиновение из уважения к законам, людским и божественным. Повиновение из благочестия. Повиновение из жалости. Повиновение из почитания.
– Какое из них самое простое?
Я моргнул, поскольку ожидал более пугающего вопроса.
– Из страха перед болью.
Только это ему и было нужно, чтобы я почувствовал весомость сказанного.
– Закон рыб, – улыбнулся Гибсон. – Совершенно верно. Так правит твой отец, и Криспин будет править так же. Вот почему отец доверяет ему больше, чем тебе. Понимаешь? Он делает тебе комплимент, хотя сам не догадывается об этом.
Не найдя, что ответить, я с негодованием отвернулся. Все это было нехорошо. Неправильно.
– Так нельзя управлять людьми.
– Все, чего хочет твой отец, – это давить. Получить от этих рудников как можно больше, чтобы купить у Имперской канцелярии титул барона и возвысить свой род над домами других пэров.
– Но зачем? – пробормотал я, чувствуя, как усиливается в боку тупая, обдающая жаром боль. – Еще больше руды и сервов, чтобы добывать ее. Еще больше того же самого…
Голос Гибсона внезапно изменился, словно звучал теперь издалека:
– Когда-то все лорды думали так же, как твой отец, считая ресурсы лишь топливом для продвижения к цели. Они погубили и себя, и саму Землю. Бессердечие твоего отца оправдано лишь тем, что он может найти другой мир, когда этот будет истощен.
Пока он говорил, в глазах у меня потемнело, и я сумел сказать только:
– Это не оправдание.
Схоласт похлопал меня по плечу:
– В этом-то и разница между вами.
Если я и собирался ответить, то не успел. Темнота накрыла меня, высыпаясь, как песок.
В моем сне я шел в одиночестве под узкой аркой, отделяющей от кладбища мавзолей, в котором покоился прах моих предков. Сколько раз я оказывался здесь во сне, хотя наяву побывал лишь однажды? Когда хоронили мать моего отца леди Фуксию, я был еще маленьким мальчиком. Я плохо знал ее, но впервые в жизни видел покойника. Впервые встретился со смертью. Этот запах, эти воспоминания навсегда остались со мной. Они преследовали меня повсюду, и часто, став свидетелем чьей-либо смерти, я вспоминал этот приторный запах мирра, дым от свеч с ладаном, гудение капелланов и Эусебию, спускавшуюся во главе погребальной процессии по гулким ступеням нашего некрополя. В моем детском восприятии отложилось не то, что умерла моя бабушка, а скорее то, что нас посетила смерть. И поэтому каждый ее следующий визит вызывал в моей памяти ту процессию и те ступеньки, уходившие под землю.
В моем сне отец шел сразу за приором, неся в руках прах бабушки, а мы, его семья, шагали следом с погребальными урнами. В моей урне были глаза покойной, плавающие в голубой жидкости, у матери – ее сердце, у дяди Луциана, погибшего семь лет назад из-за крушения флайера, – мозг. Черный, как сама темнота, саван накрывал огромную статую бабушки, поднимающуюся от неровного пола среди сталактитов. Я слушал, как капала вода с каменного потолка, падая в лужи, гладкие, как зеркало. Когда я сорвал этот покров, под ним оказалась статуя моего отца, а вовсе не бабушки. И она была живая, на меня смотрели глаза, похожие на умирающие звезды. Я выронил урну, и она разбилась о пол пещеры.
Каменные руки статуи схватили меня и подняли в воздух. Пещера исчезла, превратившись в дым и темноту, и только красные глаза призрака моего отца никуда не делись. Я вырвался из его рук и бросился через невидимый портал, окруженный масками тридцати одного лорда Марло, тускло-белыми в бесконечном мраке. Словно ныряльщик в холодной давящей глубине, я задохнулся и потерял ориентацию. Ужас когтями вцепился в меня, и я проснулся, как мне показалось, – проснулся целым и невредимым. Гибсон все еще стоял здесь, высокий, каким никогда не был в моей памяти. Сутулая спина выпрямлена, волосы приведены почти в идеальный порядок, а взгляд острый, словно скальпель.
Я с легкостью испортил эту картину, отвлекшись на ноздри моего наставника, разрезанные в знак совершенного им преступления.
Иногда я думаю, что память подводит меня, затерявшись в столетиях, прошедших с моей юности. Время от времени гадаю, не перекрывают ли более поздние воспоминания те первые кошмары. Но даже если мне опять пригрозят отрубить за это голову, я без колебаний готов поклясться, что именно так все и было: я видел увечья Гибсона еще до того, как ему их нанесли.
Я состарился и снова помолодел, прежде чем смог осознать все это.
Через неделю с моих ребер сняли корректив. Хотя предплечье все еще было сжато похожим устройством, я с намерением выполнить приказ поднял свою слабую плоть с кровати. Обуться, пользуясь одной рукой, оказалось слишком сложно, но звать на помощь служанку я не стал и поэтому отправился босиком. Со мной и так достаточно нянчились. Кроме того, я хотел, чтобы отец увидел мое состояние. Спустившись на лифте до нижнего этажа Главной башни, я добрался по подземной рельсовой дороге до капитолия префектуры. Это треугольное здание рядом с замковым барбаканом было увенчано центральным куполом, а квадратные башни по его углам стилизованы под колокольни древних соборов. Привлекая своими босыми ногами взгляды одетых в серую форму логофетов военного министерства, я прошел по выложенному на полу ротонды гербу Марло и направился к самой высокой из башен.
Кабинет отца находился наверху, за круглой металлической дверью. Ее охраняли сэр Робан Милош и декурия вооруженных копьями гоплитов, облаченных в черные керамические доспехи и красные плащи. Лица их невозможно было различить.
– Молодой мастер! – улыбнулся мне рыцарь-ликтор. – Рад видеть, что вы уже встали на ноги. – Он шагнул вперед. – Пришли повидаться с отцом?
Я утомленно кивнул, ощущая неловкость из-за тяжелого корректива, сжимающего и пронизывающего мое предплечье. Пряча от чужих глаз медицинский агрегат, я завел руку за спину и умудрился даже не поморщиться, задев этим экзоскелетом свои ягодицы.
– Насколько я понимаю, сэр, мне следует поблагодарить вас.
Робан взмахнул кистью с обычной своей грубоватой грацией:
– Это моя работа, сир.
Но я не принял отговорок, а положил здоровую руку ему на плечо – не столько в знак признательности, сколько для того, чтобы опереться, – и хрипло произнес:
– Тем не менее, сэр. Вы спасли мне жизнь, – я наклонил голову, – спасибо.
– Ваш отец ожидает вас, – только и смог сказать в ответ рыцарь-ликтор, вероятно просто не зная, как отнестись к такому проявлению благодарности от палатина. Или, быть может, вид моего корректива вызвал у него отвращение. Сам он был патрицием из скромного рода, если вообще не возвышенным из простолюдинов. С грубыми, нелегальными генетическими изменениями, сделанными сразу после получения рыцарского звания. Мутант, как и многие из его сословия.
– Он у себя, – добавил сэр Робан.
Я убрал руку, вздохнул и, выпрямив спину, оглянулся на декурию закованных в броню гоплитов со сверкающими энергетическими копьями.
– Ну что ж, morituri te salutamus?
«Мы, идущие на смерть, приветствуем тебя».
– Что вы сказали, сир?
– Это латынь, Робан.
Не потрудившись перевести вслух, я прошагал вперед, шаркая мозолистыми ногами по мозаичному полу вестибюля.
– Вы не могли бы открыть дверь? Я… м-м-м…
Я поднял поврежденное предплечье, опять отметив пятнышки засохшей крови там, где тонкие иглы прокалывали мою теплую плоть.
– Да, молодой мастер.
Он вытянул руку, из сочленений бронированных пластин выглянула голая ладонь и нажала на прозрачную полусферу в центре двери. Датчик отсканировал рисунок вен рыцаря, щелкнул тяжелый затвор. Дверь скользнула в сторону.
– Милорд! Адриан хочет видеть вас, – крикнул сэр Робан.
Из кабинета донесся бас отца:
– Впусти его.
Странно, что он не обратился ко мне, хотя я прекрасно его слышал. С другой стороны, он даже не поднял голову и не оторвался от голографических изображений, окружавших его монолитный стол. Я шагнул с мозаичного пола на тавросианский ковер толщиной в дюйм. За высоким креслом отца находилось большое круглое окно с видом на Мейдуа и дугу морского порта. Небо с южной стороны перечеркивали инверсионные следы ракет, доставлявших грузы на орбиту и еще дальше. Две стены кабинета занимали книжные полки. Но если в комнате Гибсона полки были набиты до отказа и этот хаос объяснялся любовью к книгам и частым их использованием, то у отца они стояли в идеальном порядке и, как я подозревал, не запылились только потому, что целая армия слуг регулярно протирала их.
Я остановился в самом центре квадратной комнаты, на границе светлого пятна от косых солнечных лучей, утопив пальцы ног в густой ковер. Стоял, склонив голову, и ждал, словно кающийся грешник перед алтарем сурового бога.
Отец в конце концов заметил меня и положил вольфрамовый стилос на стол из черного стекла, взмахом руки отключив голографический проектор. Свет шел из-за его спины, и лицо оставалось в тени. Он долго молча смотрел на меня.
Прошла целая эпоха, прежде чем он произнес:
– Садись.
Я помедлил немного, две-три секунды, не больше. Отец пристально наблюдал за мной, неподвижно, безмолвно. Пришлось уступить, и я опустился на низкий стул с полукруглой спинкой напротив антикварного кресла, обитого красной кожей и отделанного бронзой. На какое-то мгновение в комнате установилась ядовитая тишина, словно бы растягивающая время невидимыми пальцами. Я выдерживал паузу. Терпение – общее качество для всех пэров и даже всего сословия нобилей, но у меня в запасе был целый день, а отец, несомненно, готов был выделить для нашей встречи не так уж много минут. Я мог позволить себе роскошь терпения, а он – нет.
– Зачем ты отправился в город? – спросил он.
– Что?.. Никаких тебе: «Как ты себя чувствуешь, Адриан? Ты в порядке, Адриан?»
Плечи мои напряглись, словно в ожидании удара. Я заметил, как седые волосы на висках сэра Алистера сверкнули на солнце серебром.
– Разумеется, ты в порядке, мальчик, поэтому я и откладывал наш разговор. В нем нет смысла, если ты не в порядке.
– Мог бы и навестить меня.
– Ты не ответил на мой вопрос, – пренебрежительно сказал отец.
– Я возвращался домой…
Не дослушав меня, лорд Алистер перевел взгляд на глянцевый глобус в дальнем углу стола. Это была дорогая вещь, из тех, что собирают коллекционеры, – с подсветкой в режиме реального времени, по двадцатишестичасовому периоду вращения Делоса, и с изящной голограммой меняющегося облачного покрова.
– Возвращался. Домой.
Каким-то образом каждое мое слово в его устах превращалось в обвинение. Одурманенный лекарствами, я тем не менее старался не уступать ему. Он не повышал голос. Почти никогда не повышал. Но от этого казался еще более грозным.
– Ты хотя бы знаешь, во сколько нам обошлась твоя авантюра?
– Авантюра?
Мой голос дрогнул, я резко подался вперед, так что одежда на моей груди раздулась колоколом, и повторил:
– Авантюра? На меня напали!
Лорд Обители Дьявола забарабанил пальцами по крышке стола, смахнул несколько листов пергамента. Наверное, это были контракты или жалобы вассалов. По-настоящему важные документы до сих пор писались от руки.
– Преступники арестованы и переданы для наказания Капелле.
Я поднял левую руку, чтобы ему был виден возвращенный мне перстень-печать.
– Не сомневаюсь. Ты срезал кольцо прямо с пальца бедного придурка?
Отец усмехнулся:
– Если простолюдин причинит вред одному из нас, наш дом перестанут бояться. Сейчас все иначе, чем в древние времена. Мы правим сами, по своему усмотрению. Не как правительство, не от имени народа и с его согласия. Власть принадлежит лишь нам, понимаешь? И принадлежит лишь до тех пор, пока мы способны ее удержать.
– Повиновение из страха перед болью, – презрительно бросил я, вспомнив Гибсона.
– Запомни, мальчик, только так человек может держать под контролем собаку.
Он откинулся на спинку кресла, смяв красную кожу обивки. Я последовал его примеру и уставился в окно на грунтомобили, проезжавшие под нашим акрополем, и еще дальше, на белые паруса в гавани.
– Так что ты сделал? – спросил я с горьким чувством в груди, в глубине души ожидая, что он выжег целый городской квартал или оставил черный оплавившийся кратер на том месте, где жили мои обидчики.
– Объявил комендантский час и приказал расстреливать всех, кто его нарушит.
– Не нужно было этого делать, – возразил я, качая головой. – Так стало только хуже.
– Ты все еще не ответил на мой вопрос. – Лорд Алистер на мгновение снова задержал взгляд на моем лице.
Прежде чем я успел сформулировать понятный ответ, он продолжил:
– Почему ты ушел с Колоссо?
Я закатил глаза и, чуть ли не перебивая его, выпалил:
– Потому что кровопролитие мне противно, отец.
– Противно? – с издевкой повторил он, оскалив в усмешке зубы. – Тебе противно? И ты еще спрашиваешь, кто из вас с Криспином станет моим наследником?
Отец хлопнул по глобусу ладонью, останавливая его вращение.
– Из-за того, что я не остался на Колоссо? – спросил я.
– Нет, из-за того, что люди видели, как ты не остался на Колоссо. Эта ложа не была светонепроницаемой, глупый мальчишка!
Я хотел возразить, но отец поднял руку, требуя тишины:
– Ты просто сбежал, в то время как твой брат вышел на арену вместе с лучшими нашими гладиаторами, ради нашего народа. – Он ударил ладонью по столу. – А ты подумал о том, что означает для них твой уход? Знаешь, что они решили? А потом тебя ранил кто-то из черни!
Он покачал головой и скривился, словно последнее слово не пришлось ему по вкусу.
– Теперь они не будут тебя бояться!
– А Криспина будут?
– А Криспина будут, – повторил лорд Алистер и снова забарабанил пальцами по столешнице. – Это ты должен был стоять на арене колизея, мальчик. Феликс говорит, что ты фехтуешь лучше.
Я с трудом сдержал удивление. Это была правда, но я не ожидал услышать такое от отца.
– Ты понимаешь, что ты натворил? – спросил он мрачным тоном судьи.
– Позволил избить себя.
– Забудь об этом. – Отец махнул рукой и откинулся в кресле, словно инквизитор Капеллы, собирающийся огласить приговор.
«Забудь. – Я опустил глаза на руку, зажатую коррективом. – Если бы это было так просто».
Удивленно приподняв брови, я признался:
– С этим у меня пока кое-какие трудности.
– Замолчи. – Отец подался вперед так резко, что я невольно вздрогнул и по всему телу пробежал болезненный спазм. – Народ любит эти игры. Любит Колоссо. А ты публично выразил презрение к ним. Этот момент показывали в новостях Мейдуа, понимаешь? Только через пять часов мы с Тором Алкуином смогли это прекратить.
Холодные глаза отца превратились в щелки, он поднялся с кресла и подошел к окну. Он обращался со мной как с ребенком, и, возможно, я заслужил такое отношение. В словах отца заключался какой-то смысл, и я должен был его уловить… должен был, если бы не мешала боль в руке. Отвечать что-либо показалось мне откровенной глупостью, и я просто наблюдал за тем, как лорд осматривает свои владения.
– Хлеба и зрелищ, мальчик.
– Прости, не понял?
Я узнал эту древнюю цитату. Из Ювенала, умершего так давно, что только схоласты еще помнят его. С другой стороны, это ведь я по глупости заговорил с охранниками на латыни всего несколько минут назад, а у отца могли быть свои скрытые глубины.
– Законы Империи запрещают припланеченным сервам обращаться с более сложной техникой, чем грунтомобили, за исключением тех механизмов, что использует их гильдия. Им дозволено только ковыряться в земле, используя домашний скот и двигатели внутреннего сгорания. И знаешь почему?
– Потому что они могут взбунтоваться?
– Нет, потому что они могут подумать, что имеют на это право.
– Что, прости?
Это пренебрежение к людям неожиданно обидело меня. Но отец не обернулся, даже не почувствовал ни потрясения, ни гнева в моем голосе.
– Посмотри на эвдорцев, на норманских[12] фригольдеров, на экстрасоларианцев. Знаешь, что общего между ними?
Прежде чем я успел ответить, отец хлопнул ладонью по раме круглого окна.
– У них нет лидеров. Нет порядка. А Империя – это порядок. Это мы, – он обернулся и прижал руку с перстнем к своей узкой груди, – так же, как у князей Джадда, как у лотрианцев. Порядок. Без него цивилизация на галактическом уровне невозможна. Она просто погибнет.
– Но эвдорцы-то живут и процветают! – возразил я, вспомнив о бродячих караванщиках, чьи стоянки-астероиды разбросаны по всему обитаемому космосу. – И фригольдеры тоже.
– Я тебя умоляю, – усмехнулся лорд Алистер. – Эти вырожденцы не способны удержать в своих руках даже одну планету, не говоря уже о тысяче… – Нетерпеливым движением он исключил из нашего разговора миллиарды человеческих жизней, словно отогнал надоедливых мух. – Тебе известно, что в некоторых фригольдерских мирах есть страны? Национальные государства наподобие тех, что были до Исхода. Некоторые из этих колоний не могут даже строить звездолеты! Они воюют между собой не реже, чем с кем-то еще.
– А мы разве не воюем? – пожал я плечами.
– Готов признать, что законы войны имеют приверженцев в Империи. Но Капелла следит за их выполнением, сводя к минимуму побочный ущерб.
– То есть угрожают недовольным лордам биологическим оружием. Но как это все связано со зрелищами?
Архонт Мейдуа выпятил подбородок:
– Мы не похожи на другие народы, сын. У нас нет конгресса, нет правительства. Когда мне нужно издать закон, я просто издаю закон. Старая система с демократией и парламентом лишь позволяет трусам прятаться за ней. Наша сила не в согласии народа, а в его вере в нас.
– Да помню я все это! – выпалил я, сдвигаясь на край стула и возмущенно раздувая ноздри.
Я не мог простить ему то, что он оставил меня одного с моими ранами. Он ведь мой отец, во имя Земли! Отец. Меня едва не искалечили, а он мне читает нотации. И все же он прав, я не просто мальчишка. Я его сын, и на мне лежит ответственность за наш дом. В этой ответственности есть своя сила, и в подотчетности тоже. Именно поэтому власть лорда лучше, чем парламент. Для лорда не существует оправданий. Если он злоупотребит своей властью, как, боюсь, может случиться с Криспином, то ему недолго останется править. Если же он сохранит хладнокровие, применяя силу, как всегда поступал мой отец, то у него не возникнет особых затруднений.
– Нет, увы, не помнишь! – рявкнул отец, приглаживая прядь вьющихся волос. – Мы не воюем с чернью. Наша цель показать, что мы люди, а не абстрактное понятие. Они должны это осознавать. Поэтому я и послал вас с Криспином на Колоссо, пока сам общался с Эльмирой. Я патриарх Мейдуа, и вы должны были представлять меня и наш дом. Лично. Криспин прекрасно исполнил свою роль. Люди любят его, потому что он показал себя частью их мира. Он сражался на Колоссо, а ты… ты повернулся к ним спиной.
Отец вытащил из рукава кристалл, примерно четырех дюймов в длину и полутора в ширину, и повертел его, словно взвешивая в руке золотой хурасам, чтобы проверить, не фальшивый ли он.
– Одного этого было бы достаточно, но ты умудрился еще и нарваться на хулиганов. Наша власть усиливается, когда люди чувствуют, что мы выше их. Но ты нарушил это понимание.
– Тем, что истекал кровью? – Я не смог сдержать скептицизма в своем голосе.
– Да.
Отец бросил кристалл на стол и снова сел в кресло. Я разглядел его печать – блестящего красного дьявола на темном фоне, – отштампованную на голубоватом кристалле.
– Я думал, наша задача показать, что мы люди, а не призраки.
– Мы должны показать, что мы не абстракция, – поправил отец. – Показать, что мы реальная сила, а не просто люди.
В давно исчезнувшем Египте фараоны должны были вести себя как боги, спокойно и беспристрастно возвышаясь над суетой смертной жизни. Если фараон не оправдывал ожидания, он показывал подданным, что является таким же смертным, и тем самым возбуждал недовольство среди тех, кто поклонялся ему как божеству. Мы мало от них отличались – все лорды до единого. Со своими генетическими усовершенствованиями и повышенной продолжительностью жизни мы были богами даже в большей степени, чем могли мечтать древние фараоны. Отец был всего лишь архонтом, но его владения превышали территорию всей древней Европы, а наше отдаленное родство с императором возносило нас еще выше. Мать моей матери правила не только планетой – своим герцогством, – но и другими мирами. Она была наместницей провинции Возничего, насчитывающей почти четыре сотни планет, и отвечала за них непосредственно перед Соларианским престолом и императором, своим дальним родственником. По материнской линии я приходился родней его величеству и занимал свое место на лестнице престолонаследия, в нескольких тысячах ступеней от вершины. Мой отец тоже принадлежал к особам королевской крови, но состоял в более отдаленном родстве, и прошло уже несколько поколений с тех пор, как Марло в последний раз вступали в брачные связи с императорским домом. Несмотря на нашу древнюю кровь и богатство, которому завидовали многие молодые и более могущественные дома, у моего отца был лишь жалкий миллиард подданных: припланеченных сервов, ремесленников и рабов.
– Я пошлю тебя в семинарию Колледжа Лорика на Веспераде.
– Нет! – Я вскочил на ноги, и хрупкий стул с глухим стуком опрокинулся на пол. – Не делай этого!
Лорд Алистер Марло посмотрел на меня с искренним удивлением:
– Я думал, тебе понравится. Твое увлечение языками будет там очень полезно. Капелле всегда требуются дипломаты.
– Ты хочешь сказать «миссионеры».
Я едва сдержал усмешку, хорошо зная, что представляет собой Капелла, и презирая ее. Не настоящая религия, как у адораторов древних богов, а всего лишь имперский кулак, смазанный елеем. Циничные имитаторы веры, чьи молебны впечатляющи, но пусты и пропитаны паразитическими традициями. Не более чем инструмент террора и благоговейного страха, самый большой цирк в Соларианской империи. Повиновение из благочестия. Страдание всегда было частью человеческой жизни, но я считал действия Капеллы террором и ненавидел ее.
– Слова, слова, – разочарованно пробормотал архонт.
И тут меня накрыл волной более глубокий смысл этого решения.
– Значит, ты лишаешь меня наследства?
Лицо лорда помрачнело, брови сдвинулись, погружая в тень лиловые глаза.
– Я никогда не объявлял тебя своим наследником.
– Но я твой старший сын! – возразил я.
Мне было тяжело нагнуться и поднять стул, даже неподвижное стояние вызвало ужасный спазм. Невольно представилось, как покрываются трещинами кости, еще хрупкие после лечения стволовыми клетками. Я понимал, насколько слабы мои доводы; старшинство по рождению мало что значило в Империи, решение лорда было куда важней.
– Криспин… – Выговорить фразу целиком никак не получалось. – Криспин…
Отец закончил за меня:
– Твой брат останется со мной и со временем займет мое место, если докажет, что достоин этого.
Я едва не задохнулся, испустив странный звук, не похожий ни на смех, ни на рыдание.
– Чем докажет? Изобьет еще одну служанку? Или зарежет еще одного евнуха в колизее? Да у этого парня в мозгу нет ни одной извилины!
Я стоял у самого стола и смотрел на отца сверху вниз. Он вскочил с быстротой молнии и с размаху ударил меня по лицу. Оглушенный, вдобавок к общей слабости, я опустился на одно колено, но попытался подняться. Впопыхах я оперся на больную ладонь, и хотя проклятый корректив уберег мои пальцы, иглы еще сильней вонзились в плоть, и вспышка боли пробежала по всей руке. Я всерьез ожидал, что сэр Робан, услышав мои завывания, ворвется в кабинет, чтобы выяснить, в чем дело. Но он так и не появился.
– Криспин – твой брат. И я не желаю слышать, как ты говоришь о нем в подобном тоне.
Не ответив, я встал на ноги и собрал последние крупицы гордости.
– Но, отец, я не хочу быть священником!
– Обращайся ко мне «сир» или «милорд»! – заявил мой родитель, проскользнув мимо стола, словно охотящаяся пантера.
Не имея другого выбора, я согнулся в глубоком поклоне, как подобает при обращении к лендлорду. Жалкая, но все-таки месть, поскольку отец таковым не был.
– Я хочу стать схоластом, – сказал я, выпрямившись.
Второй удар пришелся по другой щеке, но я был готов к нему и, дернув головой, устоял на ногах.
– Так вот, значит, что ты хочешь на самом деле? Быть живой машиной у какого-нибудь приграничного барона?
– Я хочу поступить в Экспедиционный корпус и путешествовать между звезд, как Симеон Красный, – ответил я, опираясь здоровой рукой о стол.
– Как Симе… – повторил отец, но умолк на полуслове, презрительно фыркнув.
Еще бы! Даже мне самому это теперь кажется не более чем детской мечтой.
Он сменил тактику, обратившись к логике.
– Адриан, Капелла обладает реальной властью. Ты можешь стать инквизитором, возможно, даже членом Синода. – Он сжал челюсти и едва шевелил губами. – Нам необходимо иметь кого-то в Капелле. Кого-то из своих, мальчик.
У меня засосало под ложечкой.
«Пропади все во Тьму!» – решил я и покачал головой.
– Ты уже все продумал? Но я им не стану.
Мой отец и господин стоял, возвышаясь надо мной на целую голову, на расстоянии всего в один дюйм, глядя на меня поверх орлиного носа сквозь прищуренные до микронной ширины веки.
– Станешь. – Он вложил кристалл мне в ладонь. – Ты полетишь на Весперад в конце боэдромиона.
Это было название месяца, совпадающего с началом осени по местному календарю.
– Осталось всего три месяца! – запротестовал я, опасаясь еще одной пощечины.
– Последнее происшествие ускорило наши планы. Я хочу, чтобы ты не попадался никому на глаза, чтобы не доставить мне новых неприятностей.
– Неприятностей? – чуть ли не закричал я. – Отец, я…
– Хватит! – повысил он голос в первый раз с начала разговора; ноздри его широко раздувались, глаза снова превратились в щелки. – Это решено!
Он взглянул на корректив на моей руке и добавил с презрением:
– Ступай, пока не навредил себе еще больше.
Я сдержался и не зарычал ему прямо в лицо и не запустил поднятым стулом в греческую статую. Лишь глубоко вдохнул, насколько позволили больные ребра, вытянулся во весь свой невпечатляющий рост и отвернулся от отца.
В мрачном молчании я смотрел на море. Прошло две недели после разговора с отцом, и с тех пор я делал все возможное, чтобы избежать встречи с ним. Для этого я устроился в укромном местечке за выступом скалы на каменистом берегу у подножия акрополя, заменявшему нам пляж. Здесь, вдали от видеокамер и взглядов бдительных охранников, мальчишка мог сердиться сколько душе угодно. Моя рука окончательно зажила, и я, прислонившись спиной к скале, рисовал в блокноте силуэт траулера, мирно плывущего в порт. Судно возвышалось над рыбацкими джонками с белыми и красными парусами, что усеяли все море, от берега и до восходящего на горизонте солнца.
Чайки пикировали, рассекая соленый воздух и пронзая поверхность океана, а затем появлялись вновь с рыбинами в клювах. Я посмотрел на них, потом на корабль, который только что рисовал. Теперь он плавно скользил вдалеке, огибая маяк на мысе и направляясь к городу и устью реки.
Уголок отцовского кристалла выглядывал у меня из кармана, напоминая о закодированном в нем голографическом сообщении, в котором отец подтверждал терабайты информации обо мне прокторам школы Капеллы на Веспераде. Я смотрел эту запись раз пятьдесят за последние две недели. Каждый раз мой тайник домашних вин сокращался, а число рисунков увеличивалось.
Я раздраженно закрыл блокнот вместе с карандашом и откинул голову. Рука все еще болела в месте перелома, хотя было уже ясно, что скоро она совсем заживет. Я помассировал ее левой, отметив скопление крошечных, размеров с булавочную головку, шрамов на бледной коже от кончиков пальцев до середины предплечья. Они сверкали в лучах серебристого солнца Делоса, и я согнул поврежденные пальцы, скривившись от неприятного ощущения. Тор Альма, наш семейный врач, уверяла, что они вернутся в рабочее состояние, но я в свою очередь уверял, что они сделались странными, неудобными, как новые зубы.
– Так вот куда ты забираешься, когда не хочешь, чтобы кто-нибудь тебя отыскал?
Я не стал оборачиваться, и без того зная, кто это сказал.
– Очевидно, нет.
Гибсон подошел справа, тяжело опираясь на ясеневую трость. Невероятно, но он только что спустился по лестнице в несколько сотен ступенек, тщательно замаскированной среди беспорядочно разбросанных скал. Полы мантии из тонкой изумрудной ткани волочились по песку, но он не обращал на это никакого внимания.
– Ты пропустил наши занятия.
– Не может быть. Сейчас всего десять часов утра.
Прикрыв веки, я прислонился головой к скале. Но Гибсон по-прежнему возвышался надо мной, и я, взглянув на него одним глазом, заметил почти смущенное выражение на морщинистом, обветренном лице наставника.
– Десять было три часа назад, – ответил он, вяло кивнув, – а сейчас уже почти полдень.
Я вскочил так резко, что со стороны можно было подумать, будто я обжегся или меня ужалил анемон, которых было полно на морском берегу.
– Простите, Гибсон, я не знал. Должно быть, потерял ощущение времени, и… – Я честно пытался найти какое-нибудь объяснение, но не смог.
– Не переживай, – поднял ладонь старик, – тебе больше не нужен учебник риторики.
– Наверное, не нужен, – скорчил я кислую гримасу.
С изысканной неторопливостью Гибсон опустился на последнюю ступеньку лестницы, ведущей к замку. Я поспешил ему на помощь, но он только махнул рукой.
– Адриан, ты пропустил занятия второй раз за много-много недель. Это на тебя не похоже.
Я лишь хмыкнул в ответ, и Гибсон шумно вздохнул:
– Понимаю. Возможно, тебе все-таки понадобится учебник риторики.
Нахмурившись, я отвернулся и подошел к тому месту, где заканчивались камни, а дальше до серебристой глади воды тянулась полоса песка. Без воздействия лунных приливов море всегда оставалось спокойным, только у самого берега крутились крохотные водовороты.
– Гибсон, я все еще не могу поверить. В эту мерзкую Капеллу!
Мы уже обсуждали это. Дважды.
– Ты сам знаешь, что можешь стать великим.
– Не хочу я становиться великим, будь оно все проклято!
Я пнул камень, и тот поскакал по воде. Вдалеке еще одна чайка нырнула за добычей.
– Отцу я сказал, что хочу быть схоластом. Я ведь вам уже говорил, да?
В моих интонациях прозвучало полное поражение, смешанное с такой насмешкой над собой, на какую способен только личный шут императора.
Гибсон долго не отвечал – так долго, что я едва не повторил вопрос. Наконец он произнес дрожащим голосом:
– Да, говорил.
Я оглянулся через плечо. Мой наставник сидел с застывшим, задумчивым взглядом, положив подбородок на бронзовую рукоять трости. Морской ветер раздувал его зеленую мантию.
– У тебя есть способности к наукам. Ты весьма сообразителен. Я сам пару раз объяснял это твоему отцу. Но он сразу отмел мою идею.
Истолковав его слова в свою пользу, я продолжал настаивать:
– Но ведь я могу это сделать? Могу стать схоластом?
Гибсон пожал плечами:
– Со временем, Адриан, да, тебя научили бы мыслить должным образом. Но ты не должен идти против воли отца.
Изобразив презрение истинного палатина, я сказал:
– Это мое бремя ответственности. Разве не так он тебе ответил?
Схоласт внезапно переключился на классический английский:
– Если для выживания требуется взять в руки оружие, ты должен это сделать.
Я приподнял бровь и спросил на родном языке:
– Шекспир?
– Нет, Серлинг[13]. – Он посмотрел вверх, на тонкую вереницу облаков, висевшую в белом небе, словно паутинка. – Хотя, полагаю, эта цитата подошла бы лучше, если бы отец посылал тебя в легионы.
– Там есть инквизиция, – нахмурился я. – Это еще хуже.
Гибсон кивнул в знак согласия, не снимая подбородка с рукояти трости:
– Вполне справедливо, – и почесал львиные бакенбарды с задумчивым выражением на морщинистом лице. – Я не вижу выхода из положения, мой мальчик. Если твой отец потрудился записать послание на этот кристалл, можешь не сомневаться, что он уже установил волну с Весперадом. Договор подписан. И скреплен печатью.
Моя голова словно бы закачалась сама, не дожидаясь приказа.
– Но я не могу с этим смириться.
Гибсон заметил, как я напрягся, и ткнул узловатым пальцем мне в грудь:
– Это прямая дорога к безумию, Адриан.
– Простите, что? – Я резко поднял взгляд.
– Страх – это смерть разума.
Гибсон сказал это машинально, память автоматически ответила на упомянутую эмоцию. Я удивленно заморгал и перестал выискивать подходящий камень для броска в воду.
– Я не боюсь.
– Вступить в Капеллу? Конечно, боишься.
Он посмотрел мне прямо в глаза, похожий на статую, покрывшуюся морщинами от времени, а не от эмоций. Сейчас он казался отлитым из бронзы.
– Ты хочешь стать схоластом? Тогда укроти свой страх, или ты ничем не лучше других. – Он неопределенно махнул рукой в сторону замка, словно обхватывая все человечество. – Бери пример с камня. Пусть не тревожит тебя будущее, ведь ты достигнешь его, если это будет нужно, обладая тем же разумом, которым ты пользуешься в настоящем.
В тот момент я не распознал цитату: Марк Аврелий. Еще один римлянин.
Успокоившись, я ответил афоризмом из Книги разума:
– Испуганный человек пожирает себя.
Кто-то другой на его месте улыбнулся бы, но губы Гибсона лишь чуть дернулись, когда он одобрительно кивнул:
– Ты знаешь об этом, но еще не научился этому.
Снова наступила тишина, и я вернулся к наблюдению за кружившими над водой птицами. Эти чайки были терраниками, выведенными из того генетического материала, что доставили на океаны Делоса много веков назад. Настоящие чайки, белые с серым, подобные тем, что летали над берегами Старой Земли во времена Саргона и еще раньше.
– Капелла – не самый плохой вариант. Ты станешь выше лордов Империи. Увидишь Империю, Содружество и даже Демархию Тавроса. У тебя будет возможность с пользой применить свои навыки.
– Я бы предпочел применить их для дипломатии, а не для… не для… – Я не смог подобрать нужное слово.
– Теологии?
– Пропаганды, Гибсон! – презрительно усмехнулся я. – Вот что это такое. Все они управляют людьми с помощью страха. Даже мой отец. Знаете, почему он отправляет меня туда? Он сказал, что ему нужен там «кто-то из своих». Как будто он задумал что-то незаконное. – Я заскрежетал зубами. – Значит, я для него просто орудие? Я нужен ему только для того, чтобы проложить дорогу к новому титулу?
В ожидании ответа я посмотрел на учителя, который сейчас напоминал икону Непрерывно Ускользающего Времени в святилище Капеллы – высохший, сгорбившийся над тростью старик. Но его ответ был ответом схоласта, а не обычного человека:
– Фактически все палатинские дома заводят детей для подобных целей. Это стратегия.
– Шахматные фигуры. – Я сплюнул на песок. – Гибсон, я не хочу быть пешкой. Не хочу участвовать в игре.
Ненавистная мне метафора.
– Ты должен участвовать, Адриан. У нас нет выбора. Ни у кого из нас.
– Я не его пешка.
Так могла бы произнести эти слова змея; я сердито смотрел на наставника, и яд капал с моего языка.
Схоласт прищурил тусклые глаза.
– Я никогда и не говорил этого. Все мы пешки, мой мальчик. Ты, я, Криспин. Даже твой отец и наместница. Таков уж этот мир. Но запомни! – Его голос задребезжал на высокой ноте, и он ударил тростью по белому, отшлифованному временем камню. – Не имеет значения, кто пытается двигать тобой – отец или кто-то другой из облеченных властью, у тебя всегда есть выбор, потому что душа остается твоей. Всегда.
Странно было слышать от Гибсона – от любого схоласта – о душе.
Не зная, что еще сказать, я снова уставился на птиц и их охоту. Затем подошел к тому месту, где недавно сидел, и поднял свой блокнот, вздрогнув от боли, когда мои бедные пальцы обхватили черную кожаную обложку.
– В чем же этот выбор?
Я не взглянул на Гибсона, продолжая наблюдать за чайками.
Он не ответил. И я понял почему. Даже здесь, вдалеке от замка, от подслушивающих ушей и подсматривающих глаз, он не мог вести изменнические разговоры. Инстинкт повиновения глубоко въелся в его натуру.
«И какой же это вид повиновения?» – задумался я, но не нашел ответа.
Тем временем он спросил:
– На что ты там смотришь?
– На рыб.
– Ты не можешь видеть рыб.
– Не могу, пока птицы их не схватят, – ответил я, указывая на море, хотя и подозревал, что старик все равно ничего не разглядит.
Сейчас я понимаю, насколько стар был мой славный Гибсон. Его кожа напоминала древний пергамент, истонченный и растянутый. А глаза – представляете, какого возраста должен быть человек высокого происхождения, чтобы утратить зрение? Я встречал людей, проживших более пятисот лет, чье зрение оставалось острым, как разделочный нож. Иногда я думаю, что мой любимый наставник был старше всех, кого я знал, за исключением меня самого.
Всегда оставаясь сторонником метода Сократа, схоласт задал вопрос:
– Скажи, пожалуйста, а чем же тебя привлекли рыбы в такое время?
– Своей судьбой, – приглушенно ответил я.
– Что? – рефлекторно, как все люди с ослабленным слухом, переспросил Гибсон.
К счастью, он меня не услышал; представляю, какой я получил бы нагоняй за одно только упоминание столь пафосного и мистического понятия, как судьба.
Я повернулся к нему, пожал плечами и сформулировал свою мысль иначе:
– Их не спрашивают, хотят ли они быть съеденными. Они тоже пешки. Природа – это неизбежность.
Гибсон фыркнул и приподнял густые брови:
– Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?
– А что плохого в мелодраме? – просиял я, уловив тонкое дыхание юмора.
– Ничего плохого, если ты актер.
– Весь мир – театр.
Я плавно повел рукой и постарался улыбнуться, уверенный, что уж эта цитата точно из Шекспира. Какой бы слабой ни была попытка, смех мой оборвался так же быстро, как и возник. Гибсон на мгновение прикрыл глаза, и я по долгому опыту общения с ним уяснил, что таким способом он сдерживает приступ смеха. «Разум должен быть ровным, как песок в саду», – писал схоласт Имор в третьем тысячелетии.
– Я сейчас ощущаю себя одной из этих проклятых рыб.
Старик крепко сжал губы и затем произнес:
– Не знаю, что тебе на это сказать.
– Гибсон, я не хочу лететь на Весперад.
– Почему?
Не возражение, а исследовательский вопрос.
«Пропади ты во Внешней Тьме на вечные времена со своей философией!»
Я задумался. Посмотрел на замок. И наконец заговорил:
– Потому что… потому что все это бред и вздор. Культ Земли, иконы. Все ненастоящее. Земля не станет снова зеленой и чистой, оттого что мы покаемся за грехи предков.
Я покачал головой и выплюнул следующую фразу, словно желчь:
– Хлеба и зрелищ.
Мне стало противно от этих слов, словно я приобщился к почитаемым отцом традициям. Я был по-мальчишески суров к религии, когда нужно было осуждать только Капеллу.
Рот Гибсона дернулся, создавая впечатление слабой улыбки. Уж не торжество ли в ней было? Затем улыбка исчезла, и он сказал:
– Не забывай, что ты должен держать эти мысли при себе.
– Думаете, я этого не знаю? Я же не говорил этого им! – Я указал на мрачную громадину Обители Дьявола высоко над нами. – Земля и император! Вы меня совсем дураком считаете?
– Я считаю, – ответил Гибсон с необычайной тревогой, – что ты сын архонта и потому лишен осторожности, свойственной простым людям.
– Лишен осторожности? – рассмеялся я отрывисто, холодно и совсем не весело. – Боги небесные, Гибсон, разве я не проявляю осторожность? Я уже столько лет хожу перед отцом и Криспином на цыпочках. А также перед Эусебией, Северном и другими капелланами. Я должен что-то предпринять…
Безумная улыбка тронула мои губы в тот момент, когда я понял, чем должно быть это «что-то».
– Мне это совсем не нравится, – едва не нахмурился схоласт при виде нахлынувших на меня эмоций.
План сложился перед моим внутренним взором, все части с глухим стуком встали на свои места.
– Я не полечу туда, – произнес я, словно молитву – короткую, убежденную и могущественную. – Не полечу на Весперад.
– Но ты должен.
– Нет! – Я взмахнул блокнотом перед лицом Гибсона. – Вы сами сказали, что у меня есть выбор.
Я посмотрел на сгорбившегося старика, что сидел рядом со мной на ступеньке лестницы, и дикая усмешка засветилась в моих глазах.
– Вы можете написать для меня рекомендацию в примат атенеума… скажем, на Тевкре.
Гибсон устало взглянул на меня со странным выражением в затуманенных глазах, пугающе близким к пониманию и оттягиванию решительного момента. Он сжал губы и с кряхтением поднялся. Мгновенно забыв о своем предложении, я бросился помогать ему. Даже несмотря на согнутую столетиями спину, схоласт оставался выше меня ростом, что наглядно доказывало его древнюю, как сама Империя, родословную.
Со вновь обретенным спокойствием я спросил:
– Вы ведь можете это сделать? Для меня.
Мы оба понимали, что я от него требую. Это была измена, предательство своего лорда и многовековой службы в Мейдуа. Гибсон знал моего отца, когда тот был еще ребенком. Возможно, они стояли на этом же берегу и схоласт объяснял юному и холодному Алистеру Марло, как справиться с трудностями правления. В конце концов, отцу не было и пятнадцати, когда ему на плечи свалился титул архонта, так как рабыня-гомункул убила моего дедушку. Лорд Тимон умер в постели, задушенный в момент любовного экстаза искусственно выведенным существом, которое ему подарил конкурент-мандари. Отцу потребовалась добрая половина столетия – и битва при Линоне, – чтобы заставить лордов системы Делоса забыть об этом конфузе. В глубине души я опасался, что саму идею нападения подал Гибсон, а может быть, он же предложил выпустить воздух из замка дома Оринов и уничтожить всю их кровную линию.
Запинающимся, изломанным голосом Гибсон ответил:
– Да, я могу это сделать.
Я обнял старика, который был для меня дороже отца, стараясь погасить согревающую радость в груди:
– Спасибо вам! Спасибо, Гибсон.
Живя в мире слуг, властителей и политиков, я не знал настоящей дружбы. Мои отношения с родителями никак нельзя было назвать нежными. Точно так же я сторонился и Криспина. С приближенными отца – с сэром Феликсом и сэром Робаном, с Тор Альмой и Тором Алкуином, с приором Эусебией и всеми остальными – я поддерживал обычные контакты, какие связывают ученика с учителями или хозяина со слугами. Даже зарождающееся чувство к Кире – хотя я не осознавал и не мог оценить все его значение – словно бы проходило через защитную мембрану, навязанную мне моим положением. Только Гибсон сумел прорваться сквозь нее. Он был для меня, как я уже сказал, ближе, чем отец.
И это погубило нас обоих.
Полагаю, старый плут хотел, чтобы я это сделал, что во время нашего разговора на берегу он подталкивал меня к нужному решению, но так, будто бы я сам нашел его. Я тайно приступил к подготовке побега, имея лишь смутные представления о том, как это можно осуществить. Ни разу не путешествовавший за пределы системы, я мечтал взять напрокат или украсть космический корабль и улететь на нем куда угодно, только не в Колледж Лорика на Веспераде. Или подкупить пилота нанятого отцом корабля, ускользнуть на какой-нибудь промежуточной остановке нашего долгого пути и сбежать из этого сектора как можно скорее. Это необходимо было сделать, но моего ограниченного опыта не хватало для технического обеспечения операции.
Насколько я понял ситуацию, у меня были две главные проблемы: как выбраться за пределы системы и чем за это заплатить. По иронии судьбы второй вопрос оказался намного проще первого. В конце концов, я ведь был сыном лорда-палатина и мог воспользоваться такими ресурсами, какие простолюдины даже вообразить не способны. Вы, возможно, представили себе сундуки с драгоценными камнями и золотыми диадемами? Хотя золото сохранило определенную ценность из-за своей редкости и разнообразного практического применения, это все же довольно привычный материал. Имперские монеты – золотые хурасамы, серебряные каспумы и прочие – имеют хождение главным образом в нижних слоях нашего общества. Самоцветы – в большинстве случаев по составу не многим сложней обычного углерода – перестали цениться в элитарных кругах еще со времен основания Империи. Бриллианты, сапфиры, рубины и тому подобное легко мог получить каждый, имеющий доступ к алхимику.
Богатство палатинского сословия основано на редких химических элементах. Золото – один из таких товаров. Другой – уран, и он намного ценнее, отчасти потому что для законной его добычи требуется лицензия непосредственно от Имперской канцелярии. Таким образом, если хурасам может оказаться у каждого, то имперская марка – формально стандартная валюта Империи – доступна лишь тем, кто извлекает богатства из недр, своего рода смазка для механизма нашей цивилизации.
Марки гораздо дороже, к тому же их проще перемещать, чем нагруженные золотом корабли, потому что они – всего лишь цифровой код на электронном счете. Весь фокус в том, чтобы сделать это незаметно. Логофетам и секретарям отца, не говоря уже о его казначействе, и так хватает забот. Но всегда существует вероятность, что какой-нибудь чересчур усердный клерк начнет слишком пристально приглядываться к моим расходам и счетам, открытым на мое имя. Или другая вероятность – весьма малая, впрочем, – что отец установит за мной особое наблюдение.
Три месяца.
Как это мало на самом деле, хотя делосианский месяц длинней стандартного и каждый его день тоже. Даже для палатина – возможно, для палатина в особенности – дни проходят слишком быстро. Я тоже должен был действовать быстро и выбрать такой способ, против которого мой отец – при всей его хваленой холодности – ничего не смог бы возразить.
Благотворительность.
– Что вы собираетесь сделать?
Факционарий гильдии выпучила на меня глубоко посаженные глаза, и на ее преждевременно увядшем лице появилось такое выражение, будто я только что дал ей пощечину.
Стоя по другую сторону заваленного бумагами стола, я повторил свое предложение, стараясь не думать о Кире и двух охранниках, оставшихся за дверью, словно бы сама мысль могла привлечь их внимание к моим делам:
– Я хочу внести пожертвование. Со своего личного счета.
Простецкое лицо Лены Бейлем удивленно и подозрительно вытянулось.
– Почему?
Не решаясь встретиться с ней взглядом, я взирал на трехмерную голограмму на стене за ее спиной, изображающую панораму долины Красного Зубца с высоты птичьего полета. Желтые значки радиоактивности отмечали расположение рудников, местность вокруг была заштрихована с разной интенсивностью, в зависимости от уровня опасности. Я бывал там много раз. Несмотря на все усилия биологов, только самые неприхотливые растения пускали корни на холмах над рекой. Ученые сошлись на том, что мощные тектонические толчки в далеком прошлом погрузили здешние запасы урана глубоко в недра, а потом руда снова появилась на поверхности, благодаря мелким катаклизмам, происходившим при терраформировании.
Наконец я спросил:
– Вы слышали, что я покидаю Делос?
Потрясенная Бейлем подалась вперед, опираясь локтями о край своего дешевого стола:
– Значит, это правда? Что-то такое передавали в дневных новостях, но я подумала…
– Да, правда, – кивнул я. – Улетаю на «Дальноходе» тридцать третьего боэдромиона. Но после всего, что случилось за последние несколько недель, я…
В этот момент я все-таки сумел снова посмотреть ей в лицо, прекрасно сознавая, что отец ни за что бы так не сделал.
– …У меня осталось неприятное чувство от того, как закончился наш разговор. Я так понял, что консорциум удовлетворил ваши просьбы, когда его представители побывали здесь?
Бейлем недовольно фыркнула:
– Один обогатительный краулер и две буровые установки. Это возместит какую-то часть наших потерь, но мы по-прежнему посылаем людей в шахту с ручным инструментом.
Она отвлеклась или, наоборот, попыталась сосредоточиться, выискивая какие-то документы в ворохе бумаг на столе.
– Я должна спросить, лорд Марло. Откуда вдруг у вас такой интерес к нашей работе?
– Просто хочу исправить свою ошибку, – развел я руками с видом полной невинности.
Выждав пару секунд, я добавил, словно эта мысль только что пришла мне в голову:
– Там, куда я отправляюсь, деньги мне не понадобятся. Отец посылает меня в Капеллу.
И прежде чем она успела вдуматься в подтекст моих слов, я двинулся дальше:
– Поэтому я и решил сделать пожертвование. Сто двадцать тысяч марок.
Глаза факционария сделались большими, как обеденные тарелки.
– Вы это серьезно?
Если бы у нее отпала челюсть, как у бедного Йорика, и грохнулась об стол, я бы не очень удивился. Превосходно – именно та реакция, какую я ожидал.
– На эти деньги вы сможете обеспечить десяток рабочих бригад аварийными костюмами. Новыми. С электронной защитой и всем прочим.
Я поддернул рукав своего фрака и проверил время по терминалу. Лена Бейлем достала из ящика стола пачку безникотиновых сигарет. Подождала секунду, как бы спрашивая у меня разрешения, затем прикурила. Кончик сигареты засветился вишневым огоньком, и женщина выдохнула струю дыма прямо в пространство между нами.
– Сможем, но вы так и не ответили на мой вопрос.
– Что за вопрос, факционарий?
– Почему вы это делаете?
– Почему? Я же вам объяснил, – сказал я с притворным раздражением, приближающимся к подлинному. – Не хочу, чтобы смерть этих людей была на моей совести. Если отец не желает платить за новую экипировку, я сделаю это сам.
Я склонил голову к столу, словно указывая на некую юридическую тонкость, и добавил:
– Давайте подпишем контракт, если недостаточно моих слов. У вас будет письменный договор. Можно сказать, я настаиваю.
Еще одно облачко дыма поднялось в воздух, я закашлялся и попытался разогнать его рукой. Эта игра была мне понятна – она хотела, чтобы я почувствовал неудобство. Я улыбнулся и резко выдохнул. Генетически измененный табак не оставляет осадка в легких, но пахнет отвратительно. Нужно было попросить, чтобы она не курила. Возможно, я проявил излишнюю мягкость.
Бейлем порылась в бумагах на столе, нашла папку из кожзаменителя, раскрыла и достала оттуда кристаллический планшет и стилус с ластиком на конце.
– Вот, – сказала она, не вынимая сигарету из пожелтевших зубов.
На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом транспорта под окнами здания гильдии.
Дальше предстояла самая деликатная часть плана.
Я взял планшет и с легкостью заполнил простую форму договора, прикасаясь к экрану стилусом, который переводил мои завитки в четкий шрифт галстани. Затем повторил операцию на другой странице. Работа была почти закончена, наступил решительный момент. Я положил планшет на стол.
– Знаете, мадам Бейлем, так уж вышло, что мы можем помочь друг другу.
Я продемонстрировал ей свою самую лучшую, не имеющую ничего общего с домом Марло улыбку.
Ее плебейское лицо с вялым подбородком потемнело.
– Как это понимать?
Я продолжал любезно улыбаться.
– Вы согласны, что сто двадцать тысяч – это… солидная сумма?
Она кивнула с видом простодушного зрителя, ожидающего от эвдорского волшебника каких-то магических манипуляций.
Кивнула один раз. Медленно. Молча.
– А что вы скажете насчет ста тридцати?
Глупо, но мое мятежное сердце быстрей застучало в еще не до конца зажившей грудной клетке. Я говорил мягко, уверенный, что мои охранники ничего не услышат из коридора. Только не через крепкую дверь из листовой стали. Почему я вообще должен чего-то бояться? Я обладал здесь полной властью, у меня были деньги, было имя. А факционарий гильдии… что имела она? Возможность меня разоблачить? Но если она согласится, то станет соучастницей. А она согласится. Я прекрасно это понимал, делая новое предложение.
– Я подпишу контракт на сумму в сто пятьдесят тысяч марок, если… – я дважды провел ладонью по экрану планшета, и на голографической стене появились два документа, – если вы подпишете параллельный контракт на сто тридцать тысяч, который останется у меня. Незарегистрированный.
Увидев смятение на ее лице, я продолжил наступление:
– Я хочу, чтобы вы выплатили мне разницу и перевели ее на универсальную карту. Или лучше даже в хурасамах, если они у вас найдутся.
– Вы представляете себе, сколько будут весить эти хурасамы? – скептически поинтересовалась она. – У вас есть при себе погрузчик?
Я сконфуженно махнул рукой:
– Значит, тогда на карту.
– Вы просите, чтобы я отмыла деньги.
– Нет, не так, – настаивал я, надеясь, что мне удастся не отступить от плана. – Я прошу, чтобы вы… почувствовали неловкость за ту огромную сумму, которую вам передают, и вернули мне незначительную ее часть без лишнего шума. Чтобы успокоить свою совесть.
Я снова улыбнулся, но на этот раз кривой ухмылкой истинного Марло. Аккуратно стащил перстень-печать с большого пальца левой руки и поднял его, готовый скрепить оба контракта и переправить терабайты кодированной информации. Я подумал обо всем, что символизирует это кольцо: о моем имени, моей линии крови, генетической истории, личной собственности в двадцать шесть тысяч гектаров земли в горах у Красного Зубца.
Бейлем перевела взгляд с моего лица на голографическое изображение контракта на стене, а затем на дверь. Я заметил, как в тусклых глазах факционария вспыхнула жадность. Забытая сигарета уже догорела до самых ее пальцев.
– А если я откажусь?
Неужели это необходимо было объяснять?
– Для этого и нужен второй контракт. Я заполню его с официальной регистрацией и скажу, что кто-то из ваших людей, должно быть, взломал контракт и изменил сумму. Как вы думаете, кому из нас поверят? Вы и так встали поперек дороги моему отцу из-за всей этой суматохи с консорциумом.
Ее грубое лицо побледнело.
– Разумеется, вы вольны отказаться от моего предложения, – произнес я.
Она оскалила зубы, в глазах вспыхнуло презрение.
– В этом нет ничего общего с благотворительностью.
Я печально улыбнулся, теперь уже совершенно искренне:
– Мадам Бейлем, я действительно хочу вам помочь. Верите вы мне или нет – это не имеет значения, но вы можете в ответ помочь мне. Таковы мои условия.
Я поднял перстень, чтобы приложить его к обоим документам.
– По рукам?
С двадцатью тысячами марок на номерной универсальной карте во внутреннем кармане камзола и двумя контрактами (один из которых был моей страховкой), занесенными в матрицу перстня, я на заднем сиденье флайера возвращался в Обитель Дьявола. Древний замок нависал над городом грозовой тучей, хмурое небо тоже предвещало летнюю грозу.
– Вы поступили великодушно, пожертвовав шахтерам эти деньги, – сказала Кира, не оборачиваясь.
Услышав такие слова именно от нее, я испытал жгучее чувство стыда. Разве я сделал это ради шахтеров? Мой язык внезапно стал неповоротливым, и я отвернулся.
– Спасибо.
Наверное, я должен поговорить с ней перед отъездом? Сказать, какая она красивая. Сильная. Я сжал кулаки, кости правой руки все еще ужасно болели. Но я подавил боль, чувствуя в душе, что отчасти заслужил это. Где-то я читал, что жрецы разных религий бичевали себя веревками с узлами, чтобы страданиями искупить грехи. Не то чтобы я был с этим согласен, но боль часто воспринимается как справедливое возмездие.
– Лейтенант… – наконец проговорил я сдавленным голосом.
– Да, сир?
– Не могли бы вы изменить курс? Доставьте нас к городскому пентхаусу.
Один из моих охранников запротестовал:
– Сир, вы действительно хотите появиться в городе после того, что случилось в прошлый раз?
Еще на середине фразы я обернулся и сердито посмотрел на него, возможно впервые в жизни радуясь, что у меня такие же глаза, как у отца.
– Солдат, не забывай, что я сын твоего архонта, – осадил его я с внезапным ядом, вызвавшим новый приступ вины. – Я ценю твою заботу, но давай считать, что все плохое уже позади?
После этого я снова переключил внимание на пилота:
– Кира, пожалуйста, отвезите меня в пентхаус.
Я не хотел возвращаться домой в такой день.
Теперь мне нужно было обдумать еще одну проблему, более сложную. В каком-то смысле я имел даже меньше прав на путешествия в космосе, чем последний плебей. Любой портовый рабочий или техник с городской фермы, не припланеченный по рождению, мог заработать деньги на полет за пределы системы или вступить в легионы – в конце концов, мы ведь вели войну. Но я… я постоянно находился под присмотром охранников. По крайней мере, до того случая, когда меня избила до полусмерти банда мотоциклистов на улицах Мейдуа. И все же этот эпизод вселил в меня изрядную долю самоуверенности. Я ведь тогда смог ускользнуть от бдительных стражей, разве не так?
Смогу и опять.
Пожелтев до золотистого оттенка, солнце садилось за западными горами, а подо мной и вокруг оживал город Мейдуа, змеившиеся вереницы грунтомобилей постепенно зажигали фары. На башне прямо передо мной ярко загорелась голографическая панель размером с целый дом. Сначала она рекламировала гладиаторов из «Дьяволов Мейдуа», а затем переключилась на набор в Имперские легионы, показывая женщин с волевыми подбородками, облаченных в броню костяного цвета. Я перегнулся через резной каменный парапет. Чувство вины за шантаж факционария уже затихло во мне, сменившись легким головокружением от успешно проведенной операции. У меня на руках были двадцать тысяч марок, о которых отец ничего не знал, и если даже логофеты или семейные банкиры проверят мои счета, то обнаружат только щедрое пожертвование местному отделению Гильдии шахтеров Делоса.
Кто станет осуждать такое проявление добродетели? Меня же прочили в священники. Я тихо рассмеялся в сгиб локтя, надеясь, что Кира и охранники не видят этого. После случившегося сегодня мне крайне важно было оказаться вне наблюдения. Наедине со своими мыслями. Как бы я ни жаждал вырваться из дома предков, расставание тревожило ничуть не меньше. Вспыхнувшие в небе звезды давили на меня, пугая так, как никогда не пугала Обитель Дьявола.
Древняя мудрость, своего рода проклятие, гласила: «Чтоб ты жил в интересные времена». Полагаю, как раз тогда я и жил. После захода солнца чернота космоса надвинулась на меня, и я каким-то образом почувствовал, что сьельсины подбираются все ближе. Я будто бы уже различал похожие на замки корабли, спускающиеся с ночного неба, хотя никогда прежде их не видел. В моем воображении башни тянулись ко мне, словно холодные пальцы, – тонкие конструкции, покрытые льдом, сверкающим подобно дворцу злобных фей. Была ли эта картина простой иллюзией или будущее каким-то образом прорвалось в мое настоящее? Наверное, виной всему было уныние, сжимавшее мою душу, – мучительный страх перед скорым расставанием с домом.
Я только теперь начал ощущать его. Угрозы отца сделать меня священником никогда не казались мне реальными, поскольку я с легкостью отмахивался от такой возможности. Но пластиковая карта уже лежала в кармане, горький привкус шантажа все еще чувствовался на губах. И мысль о том, что я должен вскоре покинуть этот жалкий город – единственный мой дом, – навалилась на меня так же грубо и внезапно, как те подонки-плебеи на мотоциклах.
– Милорд?
– Да, лейтенант?
Я вздрогнул и отошел от перил. Кира стояла в напряженной позе возле двери в пентхаус, обхватив себя руками и потупив глаза.
– Что-то не так? – улыбнулся я и подумал, что могу смотреть на нее, не отводя взгляда, как приходилось делать при разговоре с отцом. Завитки волос цвета кованой бронзы, словно в видениях Петрарки, обрамляли ее сердцевидное лицо, тонкий силуэт казался особенно изящным.
– Сир, я только хотела сказать, что дверь заперта. Никто не сможет войти или выйти, не потревожив охрану.
– Что?..
Потребовалось время, чтобы смысл ее слов проник сквозь туман в голове, поднятый ее красотой и моей жалостью к себе.
– Ах да… Очень хорошо, Кира. Скажите этим двоим гоплитам, что они могут идти. Или пусть сменяются, если им так больше нравится.
– Простите, сир?
– Они могут караулить по очереди. – Я покачал пальцем. – Пусть так и сделают.
Лейтенант отдала мне салют, прижав кулак к груди:
– Непременно, сир, – и повернулась к двери.
– Кира…
Она остановилась, все так же напряженно, хотя я не понимал причины.
– Милорд, – слабым голосом произнесла она, а затем набралась смелости: – Зачем вы это делаете?
– Что я делаю? – заморгал я в искреннем недоумении.
Так и не обернувшись, она ответила:
– Называете меня по имени. Так не принято.
Холодный голос отца прозвучал у меня в голове: «Так не принято, милорд». Я заставил его утихнуть. Но страсть была сильнее осторожности, и я невнятно пробормотал:
– Я просто хотел… чтобы мы были чуточку ближе, вот и все.
Она повернулась ко мне, и в ее зеленых глазах читалось понимание – понимание и… страх? Конечно же нет.
– Простите, я не хотел вас обидеть.
– Я ваша слуга, сир. Вам не нужно извиняться. – Она отчаянно покачала головой, прикрыла глаза и спросила: – Но… почему я?
– Простите?
Низко над нами пролетел флайер, и потревоженное защитное поле пентхауса слабо замерцало в воздухе. Я проследил за тем, как машина удаляется, мигая в сумерках красными и зелеными габаритными огнями. Лейтенант стояла, выпрямившись и выставив вперед тонкий подбородок.
– Несколько недель назад вы приказали мне сопровождать вас в ваших поездках, еще до этого происшествия.
«Происшествия», – с горечью подумал я, не позволив лицу дрогнуть от воспоминаний о нападении.
Но Кира еще не закончила и повторила опять:
– Почему я?
Она стояла, опустив голову, с закрытыми глазами. Я преодолел бесконечность между нами и схватил ее маленькую огрубевшую ладонь. Девушка напряглась, словно сжатая пружина, и, как мне показалось, затаила дыхание. Не найдя слов для ответа и расхрабрившись, как никогда в жизни, я поцеловал ее.
Она словно окаменела.
Я успокаивающе, как мне хотелось думать, сжал ее руку. Я был тогда почти мальчишкой и понятия не имел, что делать дальше. Говорят, в такие мгновения время замирает, но на самом деле замирает только ваше дыхание.
И Кира. Кира по-прежнему стояла неподвижно, словно камень.
Я отодвинулся, смущенно и неуверенно:
– Простите, я не должен был это делать. Я…
Она прижала руку к груди, вторая все еще оставалась в моей ладони. Я отпустил ее и отступил на шаг. Смуглое лицо Киры побледнело.
Я оглянулся и продолжил бессвязно бормотать, теперь уже обращаясь к ней официально:
– Лейтенант, я…
Мертвым, сухим голосом, подтверждающим ее страх передо мной, она сказала:
– Если милорд желает, я… я могу… могу прийти к нему…
Я не услышал ее «в постель», потому что прокричал:
– Нет!
Только не так, будь оно проклято! Не так. Я тоже замер, осознав, что по-другому не получится. Я был палатином, сыном архонта, которому предназначено стать приором Земной Капеллы. Как могла она, лейтенант замковой охраны, в чем-то отказать мне?
Я почувствовал себя подлецом, ничтожеством. Трусом. И проскользнул мимо нее в комнату, не произнеся больше ни слова, не решившись ничего сказать.
Я плохо представлял себе, как выберусь с планеты. Сначала меня привлекала идея улететь на торговом корабле и отправиться к Тевкру, Сиракузам или любому другому миру, где есть атенеум схоластов. Но я не был пилотом, не имел никаких особых навыков, которые убедили бы капитана корабля принять меня в команду. Кроме того, для официального найма наверняка понадобится сканирование крови, в ходе которого выяснится мое высокое происхождение, и обо мне доложат отцу. Перед любым пассажирским рейсом тоже требуется такая проверка, иначе припланеченные сервы могут сбежать, нарушив закон. Логика подсказывала обратиться к менее щепетильным в таких вопросах людям, хотя благоразумие противилось этому.
Но разве у меня был выбор?
В своей юношеской наивности я надеялся, что Кира разделяет мои мечты о легком флирте или тайных свиданиях. За долгую жизнь я был знаком со многими палатинами, и мужчинами, и женщинами, которые совращали своих вассалов. Есть специальные слова для обозначения таких людей, злоупотребляющих своей властью, но в моем случае они неприменимы. Мои чувства были невинны. Я полагал, что со мной все будет по-другому, не понимая, что по-другому быть не может. Никакое целомудрие, никакие честные намерения не уменьшили бы пропасть между мной и Кирой, и если бы она покорилась, то не из страсти, а из чувства долга… или, хуже того, из страха. Я совершил ужасную ошибку и оказался – пусть даже невольно и всего на одно мгновение – одним из тех отвратительных людей, которых вообще трудно назвать людьми.
Я прятался от Киры и прочих обитателей замка, за исключением учителей. Тор Альма провела со мной перед отъездом серию медицинских тестов и слегка усовершенствовала мою и без того крепкую иммунную систему, чтобы защитить клетки от инопланетных болезнетворных организмов и той незначительной радиации, которая неизбежна даже в самых тихих секторах космоса. Мы с сэром Феликсом завершили обучение боевым искусствам за месяц до моего отбытия, когда было объявлено, что последние свои дни на планете я проведу в Аспиде, общаясь с матерью в ее летнем дворце. И конечно же, еще оставался Гибсон, с ним мы часто прогуливались по замковому парку.
– Пираты – это плохая идея, – сказал Гибсон, с кряхтением поднимаясь по лестнице к саду камней перед клуатром. – Во всяком случае, не стоит нанимать их с улицы. Они… ну хорошо, они не из тех, кто заслуживает доверия.
Я пожал плечами, признавая его правоту. Схоласт, опираясь на мою руку, пересек внутренний двор. Опасаясь, что нас подслушают, мы говорили по-джаддиански. Ритмичные слоги скакали так быстро, что даже внимательный человек не разобрал бы семь слов из десяти.
– Но я не могу придумать ничего другого.
Я повернулся лицом к глуховатому старику, чтобы он лучше меня слышал.
– Возможно, тебе и не придется, – ответил Гибсон и приложил скрюченный палец к губам, как только к нам приблизились трое слуг в темно-красной форме уборщиков.
Один из них поклонился, проходя мимо, но я отделался лишь слабой улыбкой. Сохраняя молчание, мы зашли в тень колоннады. Внутренние колонны так заросли плющом, что стали почти синими. Я обеспокоенно посмотрел на невысокий свод, усеянный камерами наблюдения, старательно спрятанными в изящном лепном орнаменте, но все же заметными. Дальше мы направились в сад. Почти черные в серебристом солнечном свете кусты были подстрижены в причудливые силуэты людей и драконов.
– Что вы хотели этим сказать? – спросил я по-прежнему на джаддианском.
Гибсон покачал головой и приподнял полы тяжелой изумрудной мантии, чтобы не споткнуться о нее на ступенях каменной лестницы, по которой мы поднимались на стену, к одному из многочисленных виадуков.
– Не сейчас, подожди. Ты уже готов к отъезду?
– Более или менее. Но я точно не знаю, что брать с собой. Что бы ни случилось, не думаю, что у меня будет большой багаж.
Я не упомянул о двадцати тысячах марок на моей новой универсальной карте, но спросил:
– Мне ведь можно что-то с собой взять?
Гибсон остановился перевести дыхание и махнул рукой, чтобы я шел дальше.
– Насколько я помню, Капелла разрешает привезти один чемодан с личными вещами. Разве об этом не сказано в той инструкции, что передал тебе отец?
Мне оставалось только захлопать глазами. Я полагал, что, став схоластом, должен буду отречься от всего своего имущества, и не делал никаких серьезных приготовлений.
– Извините, не прочел, – признался я.
Гибсон долго и строго смотрел на меня, а затем переключился с джаддианского на классический английский:
– Было бы лучше, если бы ты побеспокоился об этом.
Он приподнял бровь, словно хотел сказать: «Или тебе начнут задавать ненужные вопросы». Мы прошли мимо двух пельтастов со сверкающими на солнце длинными копьями. Они отдали мне на ходу салют, и мы поднялись по внешней винтовой лестнице, обвивающей башню и ведущей к береговой стене.
Люди считают, что это вода захватывает их воображение, когда они смотрят на море, что это вода приводит их в восторг и заставляет мечтать о плавании к неизвестным землям. Они ошибаются. Ведущую роль в феерии моря играет не вода, а ветер. Я понял это сразу и окончательно, когда мы взобрались на высокую полукруглую арку из черного камня, образующую восточную границу Обители Дьявола. Хотя эпоха затяжных осад закончилась намного раньше гибели Земли, мои предки воздвигли эти массивные стены, словно собирались обороняться за ними от нападений огромных армад. Стены скалили свои треугольные каменные зубцы, похожие на зубья пилы, и даже низкорослый человек мог полюбоваться через просвет между ними на серо-стальные волны, бьющиеся о скалы.
Я вдохнул морской ветер полной грудью и в первый раз за день заговорил на стандартном языке:
– Поскорей бы покончить с этим. Все уже решено.
Находясь здесь в большей безопасности, чем в любой другой части замка, Гибсон тоже перешел на стандартный, пусть даже всего на мгновение:
– Я понимаю эту боль. Время перемен всегда несет с собой беспокойство, но и дает возможности для роста, как мне кажется. Ты должен без страха встретить то, что тебе суждено…
– Или не встретить, – отрезал я.
Схоласт хмыкнул и пропустил меня вперед, когда мы направились вдоль узловатых пальцев стены к Башне Сабины, отстоявшей почти на милю от клуатра схоластов и нижнего парка.
Гибсон выдохнул снова на классическом английском:
– Страх – это яд, мой мальчик.
– Еще один афоризм? – улыбнулся я лучшей полуулыбкой истинного Марло.
– Ну… да, – проворчал Гибсон. – Но он подходит.
– А разве они не всегда подходят? – задумался я, перейдя на лотрианский при виде еще одного патруля, и высвободил локоть из пальцев старого схоласта.
Хотя эта часть разговора была вполне невинной, мы взяли в привычку переключаться по кругу с одного языка на другой – стандартный, лотрианский, джаддианский и классический английский, время от времени добавляя сюда и контактный язык Демархии. Иногда мы даже практиковались в сьельсинском, на котором я говорил довольно бегло даже в те юные годы. Его мы обычно оставляли в резерве для тайных бесед, поскольку все, связанное с Бледными ксенобитами, вызывало подозрение у благочестивой Капеллы.
– На Тевкре теплей, чем здесь, – заметил Гибсон, подхватывая мой лотрианский. – В их системе не хватало комет, чтобы запустить постоянный круговорот воды при терраформировании. Они использовали песчаный планктон для восстановления атмосферы, потому что температура на поверхности такая высокая, что более нежная растительность быстро засыхает.
Перейдя на классический английский, он добавил:
– Тебе придется расстаться со своим нелепым сюртуком.
Я завернулся плотнее в длиннополый камзол и поднял воротник к самому лицу.
– Думаю сохранить его.
По правде говоря, я должен был в скором времени распрощаться со всеми нарядами и примерить либо черно-белые цвета Капеллы, либо изумрудный – схоластов.
– Если мы встретимся снова, я буду носить такую же зеленую одежду, как у тебя.
– Мы не встретимся.
Он сказал так вовсе не из жестокости. Для схоласта это было просто признание очевидного факта. Но он ошеломил меня не меньше, чем полученная от отца пощечина, и я ничего не ответил, все еще пытаясь осознать отрезвляющий смысл этих слов. Я знал, что никогда больше не увижу никого из этих людей. Размеры Империи были огромны, а человечество распространилось еще шире, и мне предстояло путешествовать среди этой тишины погруженным на многие годы в фугу. Я оставлял их всех в прошлом.
Нависшее молчание Гибсон нарушил волшебными словами:
– Я написал тебе письмо.
– Правда? – просиял я.
Мне нужно было бы подавить эту радость, затоптать в апатею, как сделал бы Гибсон, чтобы не дать ей просочиться наружу.
– Да, и там есть кое-какие идеи, как выбраться за пределы системы. И ни одна из них не предлагает положиться на милость пиратов.
Старик спрятал подбородок на груди и встал в тени массивного зубца, поразительно напоминая сову с зеленым оперением, когда его мантия захлопала на ветру. Погрузив руки в широкие рукава, он что-то нащупал там.
– Известно ли тебе, мой мальчик, что мы живем в поистине прекрасном мире?
Это был вопрос не из тех, какие обычно ожидают от схоласта, даже такого человечного, как Гибсон из Сиракуз, и я, застигнутый врасплох, оглянулся на старика. Под глазами у него темнели круги, а плечи сгорбились, словно под тяжким грузом. Он был похож на Атланта, чьи героические попытки удержать весь мир близились к концу.
Борясь с удивлением и преждевременной печалью, я ответил:
– Да, полагаю, известно.
Гибсон улыбнулся, едва заметно, как осенняя паутина блестит на солнце.
– Твой голос звучит неуверенно.
Я невольно оглянулся на монументальную постройку из черного гранита и зеркального стекла, на Главную башню и бастионы своего дома. Тому самому солнечному свету, что превратил поверхность воды в серебристое стекло, не хватило яркости, чтобы осветить замок моих предков, который был словно погружен в грозовую тучу, хотя день был абсолютно ясный.
Я услышал смех схоласта:
– Тебе трудно поверить моим словам, но ты еще не видел это.
Даже не взглянув на него, я понял, что речь идет об океане.
– Видел.
– Гвах![14] – с упреком фыркнул схоласт. – Ты смотришь, но не видишь.
И я посмотрел.
Океан был именно таким, как я уже рассказывал: полотно волнистого стекла, обрамленное свинцовым заревом. Ветреные острова в этот час и с этой высоты невозможно было увидеть, редкие облака разрезали густыми тенями поверхность моря, превращая серебристую воду в черную, мерцающую, словно бездонная глубина космоса. Гибсон оказался прав – это было прекрасно.
– Несмотря на все, что происходит возле отдаленных звезд, – нараспев проговорил Гибсон, руки которого все еще шебуршали в рукавах мантии, – несмотря на случившееся здесь… несмотря на все это уродство, Адриан, мир прекрасен.
Он выпростал из-под материи руку, в которой была зажата маленькая книжка в коричневой кожаной обложке.
– Держи крепче! – Гибсон глубоко вздохнул. – Последний урок перед расставанием.
– Сэр?
Я взял книгу и прочитал вслух название:
– «Король с десятью тысячами глаз»? Кхарн Сагара?
На первой странице лежал плотно прижатый к корешку белый с металлическим оттенком конверт. Письмо для схоластов – я просил о нем Гибсона. Я быстро захлопнул книгу, опасаясь камеры-дрона, которая могла прилететь в любой момент, хотя небо было пустым, не считая кружащих вдалеке с громкими криками чаек.
– Про короля пиратов? Гибсон, это же роман!
Мой учитель поднес палец к губам, призывая меня говорить тише:
– Просто подарок от старика.
Он махнул поднятой рукой с притворным самоуничижением.
– А теперь слушай. Этому тебя не научит ни один тор из атенеума, ни один анагност из Капеллы… если этому вообще можно научить. – Он повернулся и снова посмотрел на море. – Мир так же переменчив, как океан. Спроси любого моряка, и он объяснит, что я имел в виду. Но даже самый жестокий шторм, Адриан… сосредоточься на его красоте. Уродство мира будет наползать на тебя со всех сторон. Тут уж ничего не поделаешь. Ни одна школа во Вселенной не сможет это остановить.
Как ни поразительно было слышать подобные речи от логика Гибсона, я все же невольно задумался над его словами об уродстве мира. И до сих пор гадаю, не знал ли он уже тогда о том, что вскоре ожидало нас обоих, о том, как быстро опустится сапог, словно на лицо несчастного раба на Колоссо.
– Однако в большей части Галактики ничего не происходит. Мир и спокойствие лежат в самой природе вещей, и это могучая сила, – заключил он.
Я не знал, что ответить, но Гибсон избавил меня от затруднений, закончив разговор:
– Что бы ни случилось, с тобой все будет хорошо.
Я положил книгу за отворот рукава и, повинуясь порыву, снова обнял старика, который был мне роднее отца.
– Спасибо, Гибсон.
– Не думаю, что ты разочаруешь нас.
У меня в горле низко и несогласно забулькало, но, прежде чем я успел произнести хоть слово, Гибсон добавил:
– И твоих родителей тоже. Они поймут это, когда тебя уже здесь не будет.
– А я в этом не уверен.
Я разжал объятия, отпуская старика. У меня были еще две недели на подготовку, на прощальные слова. Но если не считать самого Гибсона, никто не заслуживал этих слов.
Он улыбнулся, показав ряд мелких белых зубов:
– Никто из нас никогда и ни в чем не уверен.
Было ли это капризом воображения или игрой серебристого света? Мне показалось тогда, что на лицо схоласта упала тень, словно солнце внезапно скрылось за облаками. Когда я вызываю в памяти образ Гибсона, то всегда вижу его таким, как в тот момент, – на ветру у прибрежной стены, сгорбленным, морщинистым и печальным. Стариком, опирающимся на трость. Видеть его в другом освещении, чем в тот прекрасный день, почему-то кажется мне кощунством, как будто все прочие дни были уродливы и ужасны.
Мой мир переменился со звоном колоколов. Словно из каменных трещин глубоко под землей звучали они.
В своей комнате на вершине башни я выронил белую рубашку, которую собирался положить в чемодан, и прислушался. Звуки сотрясали фундамент могучей башни, чистые, низкие и громкие. Я проверил время по терминалу. Оставался еще почти час до полудня, но не ровно час. Это была первая подсказка, что происходит что-то неординарное, еще до того как до меня дошло, что колокола созывают всех на общее собрание. Я торопливо засунул подаренную Гибсоном книгу «Король с десятью тысячами глаз» в дорожный сундук, который будет сопровождать меня в изгнании, положил сверху камзол и захлопнул крышку. У меня возникло странное ощущение, что колокол звонит по мне. Может быть, отец решил объявить Криспина своим наследником? Это было бы в его духе – устроить такую церемонию, не дожидаясь моего отъезда.
Однако я все же спустился в лифте и вышел в атриум, накрытый тенью парных знамен, на которых скакали дьяволы Марло с трезубцами в лапах. Мои каблуки застучали по медной мозаике, изображающей имперское лучистое солнце. На полдороге к тяжелой двери меня настигло прозрение. Двор был битком набит персоналом замка: слуги в красных ливреях и охранники в черной броне, серые и коричневые одежды логофетов, черно-белые полосатые сутаны анагностов Капеллы, спешащих на молитву, и яркие костюмы гильдильеров, пришедших по делам из города. Все их взгляды будут обращены на меня, если я пройду через эту дверь на балкон, нависающий над двором. Я оглянулся, почти ожидая увидеть отца и его ликторов, выходящих с уже включенными щитами из караульного помещения и встающих на пост сразу за дверью.
Но никто так и не появился. Если бы отец уже был снаружи, я бы услышал, как он разглагольствует, но из-за двери доносился только приглушенный гул толпы. Я задержался на мгновение в вестибюле, не обращая внимания на пятерых гоплитов, охраняющих тронный зал, а затем вышел через заднюю дверь, спустился по узкой лестнице и оказался во внутреннем дворе. Я предусмотрительно активировал свой личный щит и ощутил, как энергетическая завеса окружает меня. Затем смешался с толпой, будучи одет достаточно скромно, чтобы не привлекать чрезмерного внимания. Кое-кто все-таки посмотрел на меня, но люди привыкли встречаться со мной в самых разных местах, поэтому никто не поднял шума. Впрочем, тогда я еще не знал, что трое пельтастов – без щитов и в легких доспехах – отошли от стены и проследовали за мной.
Хотя я и не отличался высоким ростом, плебеи в толпе были еще ниже меня, и поэтому я мог видеть поверх их седых и лысых голов главную дверь и огражденный перилами балкон, на котором не решился появиться сам. Проснувшийся инстинкт заставил меня крепко сжать отделанную кожей ручку ножа. Все обитатели замка собрались здесь, вокруг статуи лорда Джулиана, бок о бок, как погруженные в фугу легионеры в яслях транспортных кораблей. Я продвинулся вперед, пытаясь найти удобное место для наблюдения за помостом перед входом в Главную башню. Кто-то вытащил огромную черную ораторскую трибуну из караулки, установил ее на балюстраде, а над толпой зависли камеры-дроны с эмблемой новостного канала Мейдуа. Десять гоплитов в полной боевой броне выстроились вдоль лестницы, выходящей к помосту, сжимая в руках энергетические копья в мерцании защитных полей.
Колокола затихли, и на лестнице появился герольд – морщинистый краснокожий карлик, со знаменем Марло на серебряном флагштоке.
– Встречайте лорда Алистера Диомеда Фридриха Марло, архонта префектуры Мейдуа, волею ее сиятельства леди Эльмиры Кефалос, наместницы провинции Возничего, герцогини Делоса, архонта префектуры Артемия, и волею его императорского величества императора Вильгельма Двадцать Третьего из дома Авентов, наш лорд Обители Дьявола!
Чистый высокий голос герольда подсказывал, что это был гомункул, один из тех андрогинов – не вполне людей, искусственно выведенных и предназначенных как раз для таких ролей. Усиленный акустической системой в десятки раз голос разлетелся по всему двору до самой колоннады, окружающей площадь.
Из динамиков грянули боевые трубы, их звон, ударяясь о мощные стены и заостренные сверху окна темной башни, отскакивал назад и затухал в беспокойной толпе. Отец появился в сопровождении сэра Робана и сэра Эрдиана, облаченных в лучшую свою броню. Следом шли дама Ума и другие ликторы, с копьями в руках, готовые защитить своего лорда. Криспин тоже был здесь вместе с Тором Алкуином, а также вездесущими Эусебией и Северном. Как и отец, Криспин был одет в черный фрак и алую тогу, предназначенную для подобных официальных церемоний, его квадратное лицо казалось до странного невыразительным. Никого даже не послали за мной. Может быть, обо мне уже забыли? И где же сэр Феликс? Кастелян, несомненно, должен был появиться в свите лорда.
По сигналу отца трубы смолкли, и я наконец разглядел мерцание щитов, окружающих всю компанию. Взгляд лорда Алистера скользнул по толпе, не зацепившись за меня, а затем отец сказал:
– Народ мой, я принес вам тревожные новости!
Он выдержал паузу, как всегда искусную, дающую сотням слушателей возможность обдумать разные варианты, позволяющую догадкам постепенно подниматься и, наконец, пролиться громким шепотом. Молчал отец достаточно долго, чтобы люди успели поверить в нападение сьельсинов и в гибель нашего мира. Я тоже, пусть даже всего на одну секунду, поверил, что вторжение началось. Но погиб только мой мир.
– Как многие из вас уже знают, мой старший сын Адриан через несколько дней покинет нас.
Я был так потрясен, что едва не пропустил следующие слова. Лорд Алистер никогда не называл меня по имени. В моей груди разверзлась пустота, зияющая, бездонная пропасть.
– Он отправится на Весперад и займет заслуженное место среди добродетельных служителей Святой Земной Капеллы.
Я сжал рукоять длинного ножа так, что в пальцах снова вспыхнула позабытая боль. Вот уж действительно «добродетельных». Но отец еще не закончил, слова его, усиленные акустической системой, теперь зазвучали мягче. Он внезапно понизил голос, и толпа придвинулась, чтобы лучше слышать.
– Но этот благородный план едва не был сорван предателем. – Он сжал кулаки и опустил их на трибуну. – Предателем, который задумал похитить моего сына и продать его экстрасоларианцам.
– Что? – воскликнул я, проталкиваясь вперед и привлекая к себе удивленные взгляды стоявших вокруг слуг и логофетов.
Однако мой крик потонул в поднявшемся ропоте, по толпе пробежала дрожь, и все принялись переговариваться друг с другом, задавая один и тот же вопрос. Что все это означало? Я огляделся, словно надеясь прочитать ответ на лицах собравшихся. И вдруг сам его увидел. Это был простой, слегка изогнутый деревянный столб, в полтора раза выше роста палатина, вбитый в землю рядом с лестницей. Его кривая тень указывала прямо на меня.
Позорный столб.
Сердце замерло у меня в груди, и я повернулся к стоявшему на трибуне отцу, который как раз в этот момент снова заговорил:
– Если бы мы не раскрыли подлый план, мой сын попал бы в лапы варварам или даже самим Бледным. – Он поджал губы. – Приведите его.
Выпучив от ужаса глаза, я увидел, как четверо гоплитов тащат жалкого седого старика. Старика в зеленой мантии.
– Гибсон!
Это было немыслимо, невозможно. Расталкивая плебеев, я бросился к нему сквозь толпу, но был схвачен тремя охранниками, что незаметно следовали за мной. Схоласт посмотрел на меня, и я готов поклясться, что он улыбнулся. Не той саркастичной, призрачной полуулыбкой, которая иногда пробегала по его лицу, а самой настоящей – кроткой, печальной и твердой. Я попытался вырваться из рук охранников, но старик только покачал головой. Мне хотелось крикнуть, что этого не может быть, но я вспомнил о письме, спрятанном между страницами древнего приключенческого романа. Проглотив свои протесты, я в отчаянии оглянулся на отца и потому не видел, как Гибсона заставили поднять тонкие руки и прикрепили цепь наручников к крюку на верхушке позорного столба.
Расчистив проход в море красных и серых форменных одежд, охранники почти внесли меня на помост по белым мраморным ступеням. Отец хмуро наблюдал за моим приближением.
– Тор Гибсон, – проговорил он, – ты был пойман на месте преступления, когда договаривался с варварами о похищении моего сына!
Гоплиты повалили обвиняемого на землю, и он распластался под балконом, как марионетка с обрезанными струнами.
Кто-то циничный и отчужденный в моей душе отметил, что происходит именно то, о чем схоласт говорил утром, – неужели этим же самым утром? – называя уродством мира.
Лорд Алистер Марло продолжал:
– Триста семнадцать лет, Гибсон, ты служил мне и моему отцу до меня. Триста семнадцать лет был рядом с нами. – Он подошел к перилам и развел руки в стороны. – Это правда, что ты собирался отдать моего сына варварам с Задворок?
Гибсон поднялся на колени и посмотрел вверх, на балкон. Перехватив мой взгляд, старик коротко и отчетливо кивнул:
– Да, сир.
Он снова тряхнул головой, на этот раз еще резче, и я догадался, что он сделал это для меня. Никто не обратил внимания на контраст между словами и движениями, даже Алкуин и Альма, которые точно должны были что-то заметить. Своим жестом он открывал мне истину и просил не вмешиваться.
У меня было много лет, чтобы подумать об этом моменте. Много лет, чтобы разобраться в причинах поступка Гибсона. Разобраться, почему он сделал то, что сделал, почему взял на себя вину за мою попытку сбежать. Может быть, вы понимаете? Он должен был знать о деньгах или предположить что-то подобное. Если отец и его служба разведки поверят, что это был план Гибсона, они не станут так тщательно проверять меня самого. Его признания спасли меня от дальнейшего расследования и сделали возможным все то, что потом случилось. О да, отец мог бы заподозрить, что идея побега принадлежит мне, но в его понимании для такого серьезного плана требовался заговор, организовать который мог только схоласт.
Не было никакого заговора.
Действовал я один.
Я уже говорил об этом, Гибсон был самым близким к отцу человеком из всех, кого я знал. И это обстоятельство подкрепляло обвинения сильней, чем любые другие. Гибсон умер за меня. Не здесь и не сейчас, а в изгнании, на отдаленной планете. Он отдал ради меня свою жизнь, пожертвовал уютным местечком при дворе отца, чтобы у меня была возможность жить так, как я хочу. Я рад, что он не увидел моего будущего, потому что оно совсем не походило на то, что любой из нас выбрал бы для меня, а было наполнено невзгодами и страданиями.
– Ты не отрицаешь свою вину?
Отец ничем не выдал своих эмоций. Таким же голосом он мог бы говорить с врагами, взятыми в плен на поле боя, а не с человеком, учившим его детей и еще раньше – его самого.
Гибсон встал на ноги:
– Сир, я уже во всем признался.
– Он действительно признался, – подтвердил охранник на помосте, и я узнал голос сэра Робана; того самого Робана, верного ликтора моего отца, который спас меня от бандитов неподалеку от колизея. – Я сам это слышал.
Его доспехи были подключены к акустической системе. Он нажал кнопку терминала на своем запястье, и весь двор услышал запись голоса Гибсона, усиленного так, словно это был голос старого трясущегося великана:
– Адриан не долетит до Весперада. Я сговорился…
Запись внезапно оборвалась, несомненно спасая выдумку отца о якобы замешанных в этом деле экстрасоларианских демониаках.
По толпе прокатился взволнованный гул. Схоласты всегда вызывали подозрение у людей, не получивших образования, такова уж судьба ученых в любую эпоху. В схоластах чувствовалось что-то механическое, наследие древней истории ордена, созданного теми немногими мерикани, кто пережил Войну Основания. В любую эпоху на людях с высокими мыслительными способностями лежало подобное клеймо, поскольку высота, на которую способен подняться человеческий разум, непостижима для тех, кто находится на уровне моря. И они всегда оказывались мишенью для погромов и инквизиции.
– Тор Гибсон, за то, что ты пытался похитить моего сына, я, Алистер из дома Марло, архонт префектуры Мейдуа и лорд Обители Дьявола, отрекаюсь от тебя и высылаю из своих владений, а также из всего этого мира.
Схоласт ссутулился, лязгнув цепями, что привязывали его к позорному столбу.
– Это неправда!
Все, стоявшие на лестничной площадке, и те, кто услышал мой крик снизу, повернулись ко мне.
– Нет, это правда! – Голос Гибсона дрогнул, старик сделал полшага вперед, напрягая скованные кандалами мышцы рук. – В Капеллу, Алистер? Ты хотел подбросить своего сына этим шарлатанам? Твой сын…
– Ересь! – завизжала Эусебия, направив скрюченный палец на Гибсона. – Убейте его, ваша милость!
Лорд Алистер не обратил внимания на приора. Фамильярность обращения Гибсона вывела его из равновесия – никто из слуг не называл его Алистером. Никогда.
– Это мой сын, схоласт! Мой, а не твой.
Солдат ударил старика сзади под коленки, и Гибсон упал, словно рухнувшая башня. Оковы остановили его, и он застонал, повиснув на цепях. С невольным криком я рванул к перилам.
– Отпусти его! – набросился я на отца со слезами на глазах. – Пожалуйста!
– Я и так отпускаю его.
Даже не взглянув на меня в этот раз, отец поднял руку и щелкнул пальцами.
– Мы милосердны, как сама Мать-Земля, – обратился к толпе отец. – Гибсон долго служил нашему дому, и в память об этой службе мы придержим Белый меч.
Он отклонил возражения Эусебии, и по тому, как быстро она уступила, я понял, что все было решено заранее.
– Сэр Феликс.
Кастелян выступил из тени, и я побледнел. Сэр Феликс, лучший после Гибсона мой учитель, был одет не в боевые доспехи, а в черно-белые религиозные одежды. Рядом с ним появился катар Капеллы, с бритой головой и с повязкой из черного муслина на глазах.
Не произнеся ни слова, сэр Феликс проводил палача вниз по лестнице к столбу, у которого стоял Гибсон.
– Стойте! – закричал я и метнулся к ним.
Охранники схватили меня под локти закованными в броню руками. Катар подошел к Гибсону, достал клинок, горящий в дневном свете жаром далеких звезд. Не колеблясь ни секунды, он ввел тонкое, как игла, лезвие в нос Тора Гибсона и резко выдернул. Окруженная плазмой кромка разрезала ноздри старика до самой кости. Гибсон завопил и обмяк, хватая ртом воздух. Теперь он всю оставшуюся жизнь будет носить клеймо преступника. Плазменный нож одновременно прижигал рану, так что кровь не залила лицо старика.
Лорд Алистер взмахнул ладонью, и два пельтаста сорвали мантию с Гибсона. Она забилась на ветру над его худыми плечами, словно сломанные крылья, обнажив бледную кожу. Сэр Феликс, как доверенное лицо отца, принял у катара треххвостую плеть для предстоявшего истязания.
– Пощади его, отец!
Я попытался вырваться из рук охранников. Отец словно и не слышал меня.
Двое солдат прижали Гибсона к столбу, лицом к грубым волокнам дерева. Кастелян вознес плеть, и та разорвала кожу схоласта, словно марлю. Звук, который испустил Гибсон, потряс меня: это был жалобный, выворачивающий душу вой. Я не видел старика с того места, где стоял, удерживаемый за руки, но мог представить кровавые полосы, которые плеть оставляла на его теле. Она опустилась вновь, и всхлипы Гибсона сменились воплем. На мгновение я увидел его лицо, поразительно изменившееся. Добродушный старик, которого я знал, с его бесконечным потоком цитат и тихих наставлений, исчез. Боль превратила его в слабую тень человека.
Плеть опускалась снова и снова. Пятьдесят раз, и после каждого удара всхлипывания схоласта сменялись криком. Я никогда не забуду его лицо. Под конец он перестал кричать и стиснул зубы, чтобы вынести боль. Когда я думаю о силе, то на ум мне приходят не армии, которые мне довелось видеть в своей жизни, не сражающиеся солдаты. Я вспоминаю Гибсона, сгорбленного, истекающего кровью, но не утратившего достоинства.
Отец смотрел на него, не проронив ни слова. Когда сэр Феликс с плетью в руке снова встал рядом, архонт Мейдуа лишь распорядился:
– Унесите его! – и добавил, обращаясь ко всем логофетам и секретарям, собравшимся во дворе: – Возвращайтесь к работе! Все до единого!
– Почему ты это сделал?
Я освободился от стражи, двинув охраннику локтем по лицу. Толпа внизу начала утекать обратно в замок, погруженная в молчание жестоким зрелищем. Как бы ни радовал их вид крови во время Колоссо, вся доблесть и все веселье пропали, когда жертвой стал кто-то из своих.
– Потому что это не мог быть ты, Адриан, – ответил отец тихим голосом, уже не усиленным динамиками.
Я замер на месте, ошеломленный не столько жестокостью его откровений, сколько тем, что он снова назвал меня по имени. Отец взмахом руки отослал Феликса и сцепил пальцы, словно для молитвы. В этот день он надел полный набор колец, по три на каждую руку. Все они были украшены большими рубинами, гранатами или сердоликами, красное на серебряном – символ его положения и в каком-то смысле могущества. Но обручального кольца я среди них не увидел. Как не видел никогда прежде.
– Я? – наконец удалось выговорить мне тонким, высоким голосом, как у Криспина.
– Мальчик, я знаю, что ты просил старика придумать способ попасть в атенеум, – сказал лорд Алистер приглушенным тоном.
Остатки толпы удалились через Рогатые ворота и дальше по тропе, ведущей вниз с нашего акрополя.
– Не знаю только, как он собирался это сделать… наверняка что-то связанное с корабельным схоластом.
«Ты в это поверил», – подумал я, стараясь скрыть злорадство, но вспомнил о письме Гибсона и понял, что часть его содержания теперь бесполезна. Что бы ни планировал мой наставник, его замысел раскрыт.
Лорд Обители Дьявола сделал два шага вперед и остановился, нависая надо мной. Криспин держался в стороне, с любопытством наблюдая за нами, тонкая усмешка играла на его пухлых губах.
– Ты не станешь схоластом, понятно?
Я не нашелся, что ответить. Совсем ничего. Через пять дней я улечу и никогда не вернусь. Мне нечего было ему сказать, кроме как:
– Да пошел ты!
На этот раз отец ударил меня по лицу кулаком. Кольца рассекли мою щеку тонкой рваной полосой.
– Отведите его домой. Он так ничего и не понял из этого урока.
Два гоплита снова взяли меня под руки, а отец повел Криспина вверх по лестнице в башню, но остановился и развернулся, не снимая руки с плеча моего брата.
– Попробуй только повторить это, и я убью схоласта, понятно?
Я сплюнул на кафельную плитку у подножия лестницы и отвел взгляд.
Когда я остался один в своей комнате, слез не было. Прислонившись спиной к двери, я соскользнул на пол с тяжелым чувством в груди. Надолго закрыл глаза, мысленно отступив за оторопь и безумие к полному спокойствию, в котором пламя гнева затихло до еле тлеющих углей. Так и сидел, вытянув вперед ноги. Наконец я почувствовал, что кровь снова течет в моих венах, а к глазам подступают слезы. Смутные образы из недавнего сна вернулись ко мне: необычайно высокий Гибсон стоит во весь рост, и у него разрезаны ноздри. Я удивился и разомкнул веки.
Удивление в тот же миг пропало, сменившись страхом. Мой камзол, который я бросил поверх других вещей в дорожный сундук, лежал на шкуре в изножье кровати. Это было плохо. Чуть ли не крадучись, я подошел к сундуку и откинул крышку. Одежда и осколки моей прежней жизни разлетелись в разные стороны. Мне пришлось ударить себя по ноге, чтобы сдержать крик, похожий одновременно на тоскливый вой и яростное рычание. Я внезапно ощутил боль, словно меня тоже высекли.
Книга Кхарна Сагары исчезла.
Я не выходил из комнаты трое суток, прислуга по приказу приносила еду и уносила тарелки. И кажется, не произнес ни слова за все это время, чувствуя себя таким же заключенным, как узник бастилии Капеллы. Навязчивый липкий страх сжимал меня ледяными кольцами, отравляя мой разум уверенностью в том, что я погибну следующим. Несомненно, книгу с разоблачающим меня письмом забрали агенты отца, решив проверить свои подозрения или же получив доказательства с камер слежения, сделанные в тот момент, когда Гибсон потерял привычную осторожность. Увы, я не успел прочитать письмо. У меня даже не было возможности.
«Там есть кое-какие идеи, как выбраться за пределы системы. И ни одна из них не предлагает положиться на милость пиратов». Он сам так сказал.
Гибсон не стал бы обращаться к экстрасоларианцам. И как бы он это смог? Теория отца – о том, что старик договорился о моем похищении с корабельным схоластом, – выглядела более правдоподобно. Я бы отдал что угодно, лишь бы узнать содержание этого письма и понять, в чем заключался план Гибсона. «Его разоблаченный план», – напомнил я себе. Какие бы связи ни установил или предполагал установить Гибсон, теперь они были целиком и полностью под контролем агентов отца. Эта дверь оказалась заперта. Схоласты никогда не примут меня к себе без письма от своего собрата.
Мне оставалось только вступить в Капеллу. Заучивать их пустые молитвы и бессмысленные ритуалы. Осваивать методы действия инквизиции, правила ведения допросов. Стать палачом или пропагандистом. Я смогу увидеть Вселенную, как и мечтал, но лишь затем, чтобы раздавить ее своим каблуком. Сама мысль об этом была для меня ядом. Мне предстояло прожить трагически длинную жизнь, достаточную для того, чтобы постичь все зло, что творит Капелла, а также его причины. Я увижу, как сжигают и распинают еретиков, как инквизиция унижает лордов и как вся огромная Империя склоняется перед капризами Синода. Капелла должна была защищать человечество, ограждать его от грехов и опасностей высоких технологий, но сама использовала технологии не менее грязные, чем те, за которые преследовала людей.
Это было лицемерие, и я возмущался им так, как только молодость может возмущаться грехами эпохи и власть имущих. В своем юношеском скептицизме я разглядел одну важную истину: при всех разговорах Капеллы о святости сами ее служители ни во что не верили. Они допустили решающую и атеистическую по сути ошибку, считая, что являются единственной подлинной силой и что цивилизация держится исключительно на жестоком обращении власти с невинными. Трудно придумать более ужасную мысль, но она лежала в основе всей их религии, поэтому я не мог стать ни капелланом, ни приором.
А придется стать.
День моего отлета выдался таким же отвратительным, как и все остальные: хмурый, с предштормовым предупреждением. Я должен был отправиться на суборбитальном шаттле в летний дворец моей бабушки в Аспиде, чтобы увидеться с матерью, как я уже прекрасно понимал, в последний раз. Отец не пришел попрощаться со мной, а также Феликс и другие старшие учителя. Легкий дождь уже облизывал взлетную полосу аэропорта в долине за городской стеной, там, где заканчивались предместья. Криспин увязался со мной, радуясь, как и я в свое время, любой возможности хотя бы ненадолго сбежать из Обители Дьявола.
Замок высился на горизонте, темное пятно над туманными огнями Мейдуа. Порывистый ветер задувал с восточных дюн, голая скала из песчаника увенчивала равнину, словно остов разбитого космического корабля. Ветер вцепился холодными пальцами в мой длинный камзол и хлопал брезентовым навесом у нас над головами. Бетон потемнел от дождя.
– Ты готов сказать матери «до свидания»? – спросил Криспин.
– Что?
– Говорю, ты готов снова увидеть мать? – повторил он, разглядывая меня из-под густых бровей, сведенных настолько плотно, что над носом образовалась тонкая складка.
Я задумался о том, что он пытается увидеть в моем лице, и мышцы непроизвольно напряглись от паранойи, усилившейся за эти дни добровольного изгнания. На мгновение я словно бы услышал голос Гибсона, напоминающий, что страх – это яд.
Подавив тревогу, я ответил:
– Готов? Да, пожалуй. Странно, что ты решил составить мне компанию.
– Смеешься? – Криспин похлопал меня по плечу. – Я люблю летний дворец. Кроме того, – он с заговорщическим видом наклонился ко мне, – дома сейчас такой переполох. Ты же знаешь?
Я уставился на него, не решаясь ничего ответить. Мне вдруг показалось, что он съежился, – облаченный в броню гладиатор с Колоссо снова превратился в моего младшего брата.
Наверное, я смотрел слишком долго, потому что он приподнял густые брови и спросил:
– Что?
Отбросив с лица прядь черных как смоль волос, я отвернулся, засунув руку в глубокий карман камзола. Пальцы нащупали универсальную карту, спрятанную за подкладку. Теперь уже бесполезную. Схоласты не возьмут к себе послушника без рекомендательного письма, и традиция требовала, чтобы оно было написано от руки особым шифром, известным только членам ордена. Я проглотил комок в горле и покачал головой, перечеркнув недавние свои усилия поправить прическу.
– Не хочу улетать.
– Что? Ты предпочел бы остаться здесь? – Криспин наморщил нос и посмотрел на декурию солдат, стоявших неподалеку. – Ты не будешь сильно скучать.
Слова застряли у меня в глотке, и я крепко сжал зубы. Мне захотелось ударить брата, чтобы разрушить его жизнерадостное настроение. Я понял это по его небрежному пожатию плечами. Он вовсе не жаждал править.
– Надеюсь, отец добьется своего, – сказал Криспин. – Он мечтает получить баронские владения в Вуали, ты ведь знаешь? Говорят, наш дом может улететь в другую систему, после того как я… ну, в общем…
Он умолк, осознав, что тема разговора может показаться мне неприятной.
Сквозь пелену дождя выглянул силуэт шаттла, похожий на ворону, кружащую над падалью. Вой двигателя вливался в монотонный шум воды. У меня в груди гудела пустота, словно эхо в покинутом храме. Подобное отчаяние я ощущал потом не раз, но только однажды оно было настолько сильным: в подземельях нашего горячо любимого императора, когда я ожидал казни.
– Но зато ты улетишь отсюда, – просиял Криспин. – Это… это ведь здорово, правда? Может быть, ты даже увидишь Бледных.
Я фыркнул:
– Все, что я увижу, – это учебный монастырь для анагностов.
– Анагност, – брат задумчиво почесал редкую щетину на подбородке, – чудное слово.
– Это будет ужасная тоска, – проворчал я.
– Конечно, – ответил Криспин, поправляя винно-красный колет, надетый поверх черной рубашки. – До тех пор, пока ты не станешь инквизитором и не начнешь пулять атомиками по Бледным. – Он усмехнулся. – Может быть, ты даже станешь советником в воюющих легионах.
Я отвернулся и скорчил гримасу со словами:
– Только, по мне, лучше заключить мир с чужаками.
Криспин вдруг непривычно затих, и я обернулся, почувствовав на себе его взгляд:
– В чем дело?
– Ты вправду считаешь, что Бледные стоят того, чтобы их спасать?
– Сьельсины?..
Я прищурился, глядя на приближавшийся шаттл. Наши охранники зашевелились, приводя себя в порядок и слегка поскрипывая броневыми пластинами.
– Это единственная способная на космические путешествия раса, которую мы встретили. Тебе не кажется, что они заслуживают кусочка… – я указал рукой на небо, – всего этого?
Криспин сплюнул на бетон:
– Ересь.
– Не хочу быть священником, – вздохнул я, приподняв брови.
– Отец говорил мне.
В голосе брата послышалось огорчение.
– Криспин, ты беседовал с отцом? После того, как Гибсона… – Я не смог произнести это слово, закрыл глаза, чтобы сдержать подступающие слезы, и попробовал еще раз: – На днях?
– Только мимоходом, – пожал он бычьими плечами. – Тебе оказали честь. Я слышал, что в Капеллу принимают не каждого.
– Ekayu aticielu wo, – сказал я.
«Я не каждый».
Брат узнал язык, и его бледная кожа побелела еще сильнее.
– Мне так хотелось стать схоластом, – закончил я.
Явно смущенный моей небольшой речью на языке сьельсинов, Криспин заметил:
– Это я тоже слышал…
Шаттл опустился рядом с нашим павильоном. Четверо охранников поспешили к нему.
– …Не могу представить, как можно хотеть такого. Заблокировать все свои чувства. По-твоему, это не странно?
Обдумывая ответ, я помолчал, устремив взгляд к далекому городу за пеленой усилившегося дождя. Обитель Дьявола казалась частью шторма, черный силуэт на сером фоне. Подкравшийся страх перед отцом, возможно еще не закончившим со мной, заставил меня пожалеть о том, что я не умею управлять эмоциями, как настоящий схоласт. Вот бы погрузиться в спокойствие безучастного терпения – апатею стоиков – и забыть обо всем!
– Это просто метод, Криспин.
– Да знаю я, что это метод, будь он неладен, – брат подошел к краю навеса и стоявшему за ним шаттлу, – я всего лишь спросил, не кажется ли тебе это странным.
– Нет.
Я снова отбросил с лица длинные волосы и прищурился, стараясь что-нибудь разглядеть за дождем и запомнить этот момент, когда темный замок растаял во мгле. В моем кожаном ранце, прислоненном к дорожному сундуку, лежали блокнот с карандашом.
– Там есть и более странные вещи, – заметил я и поднял большой палец к небу над навесом.
Снова наступила тишина, и мое внимание привлекли двое солдат, спускавшихся по трапу с шаттла. Они показали сигнал «все спокойно» на известном только охранникам нашего дома языке жестов. Остальные сразу подхватили наш багаж, а один с негромким «милорд» протянул мне ранец.
Я перебросил ремень через голову и поправил его.
С обычным своим упрямством Криспин снова заговорил:
– По-моему, все они немного не в своем уме, разве не так? Немного похожи на механизмы. Я слышал, как Северн однажды сказал, что всех схоластов нужно посадить в тюрьму, как еретиков. Может, оно и к лучшему, что ты оказался на другой стороне.
Он неуверенно улыбнулся мне. Теперь я понимаю, что брат искал примирения, но тогда…
– Еретиков? И ты можешь с чистой совестью стоять здесь и говорить, будто бы Земля специально погибла, чтобы подтолкнуть нас к Исходу? Что она принесла себя в жертву ради того, чтобы мы смогли расселиться среди звезд?
Я наседал на брата, пользуясь тем, что охранники сейчас далеко и не слышат меня.
Думаю, Криспин вовсе не был набожным, но он выставил вперед подбородок, принимая защитную стойку, как делают все истинно верующие, когда встречают отпор.
– А почему такого не могло быть?
– Потому что это планета, Криспин, – я изобразил рукой окружность, – обычная скала в космосе. Она не может вернуться, не может ответить на наши молитвы. Она не прилетит, чтобы спасти нас.
Я сжал ремень ранца. У меня за спиной шумно вздохнули двое пельтастов. Обернувшись, я увидел, как один из них сложил в предупреждающем жесте большой палец с мизинцем. Но мне уже было все равно.
– Зря ты так, брат! – крикнул мне Криспин.
Не слушая его, я шагнул под дождь и поднялся по трапу в тесную кабину шаттла. Мне даже не пришлось наклонять голову, чтобы пройти под переборкой. Не отвечая на приветствия пилотов в оливковой форме, я сел в кресло у окна. Вскоре подошел Криспин. Я чувствовал, как он прожигает меня взглядом со своего места через проход. Положив ранец под сиденье, я откинулся на спинку и стал наблюдать, как наш эскорт, один за другим, поднимается на борт.
Когда последний сопровождающий зашел в кабину, Криспин прошипел:
– Тебе вправду не стоит говорить такое, понимаешь?
Сверкнула молния, и гром возвестил о себе, внезапно прокатившись над шаттлом еще до того, как она погасла.
– Или что? – проворчал я, потеряв всякий интерес к разговору с братом.
– Тебя отдадут катарам, как нашего старикана-наставника.
Я вцепился в подлокотники кресла, и страх мгновенно прошел.
– Ну и пусть. Не буду им служить.
Внутри я кипел от гнева, и мои слова обжигали. Терять мне было нечего. Через неделю меня погрузят в крионическую фугу и поднимут из нее только на орбите Весперада. К тому времени пройдут годы, и световые годы тоже, да и сами звезды могут измениться.
Даже с такого расстояния я слышал, как звенели колокола в городе и большой карильон в Обители Дьявола. Шаттл дернулся с места, и женский голос предупредил, что мы взлетаем. Гром снова прокатился над нами, и нестройный хор колоколов затих, уступив место шуму дождя, вою двигателя и бою курантов. Один. Два.
Мы поднялись как нельзя вовремя. Если Криспин собирался спорить и дальше, то быстрое ускорение заставило его позабыть об этом. Колокола в замке продолжали звонить. Три. Четыре. Пять. На секунду я ощутил волнение, короткое и пронзительное веселье, когда шаттл включил зажигание и взмыл в небо. Шесть. Семь. На мгновение нас мягко вдавило в сиденья, но затем включилось компенсирующее поле. Вдалеке, за раскатами грома, все еще звучал огромный колокол. Он пробил восьмой раз. Девятый. Десятый. Хотя ускорение уже пришло в норму, мне казалось, что сердце мое вырвалось из груди навстречу шторму, унеслось в небеса… и исчезло, окончательно покинув меня. Когда мы приземлимся, оно улетит, словно корабль в варп-режиме, скользя быстрее, чем свет, к мирам, которые я никогда не увижу. Подо мной опять прозвенел могучий колокол.
Часы пробили тринадцать.
Мать не встретила нас ни на посадочной полосе, ни у ворот огромного дворца со стеклянным куполом. Ничего удивительного в этом не было. Меня с Криспином поселили в смежные комнаты, выходившие окнами на водный парк. Лето приближалось к концу даже здесь, на юге, и водяные лилии уже отцвели, красно-белые капли на зеленой глади пруда потускнели, хотя солнце еще сверкало на переливающейся чешуе карпов кои. На столе лежал мой блокнот с изображением Обители Дьявола, какой я видел ее в последний раз.
«Память подводит людей, – эхом прозвучали в моей голове слова Гибсона, так ясно, словно бы я увидел морщинистого, сгорбленного старика, стоявшего у сводчатого окна. – Она тускнеет, оставляя им только смутные, размытые впечатления о жизни, скорее мечты, чем подлинную историю».
Он всегда говорил, что у меня такой зоркий глаз, будто взгляд мой пронзает насквозь. Но, изучая нарисованные по памяти портреты Гибсона и других людей, я заметил некую странность: среди них не нашлось двух похожих. На одном изображении нос с горбинкой, на другом – прямой, то под тонкими бровями, то под густыми, нависшими. Говорят, что схоласты никогда не забывают детали и все, что они видели, остается в их сознании точным и неизменным. Мне не удавался такой фокус. Я не могу даже сказать, как долго в тот день я наблюдал у окна за птицами, кружившими над прудом, в котором купались служанки матери.
Моя память соотносится с реальным миром примерно так же, как рисунок с фотографией. Она несовершенна, но выше совершенства. Мы помним то, что должны помнить, то, что выбрали сами, поскольку оно более прекрасно и реально, чем правда. Я почти услышал в этот момент насмешливый голос Гибсона: «Мелодрама – это низшая форма искусства». И что я мог возразить ему?
Раздался стук в дверь, прогоняя мои скомканные воспоминания.
В комнату вошел Криспин. Необязательно было оглядываться или ловить отражение в окне, чтобы определить это. Никто не топал так громко и бесцельно, как мой брат. Он поднимал такой лязг и шум, какого хватило бы на целый вооруженный отряд.
– Матери здесь нет.
– Что? – Привлеченный его словами, я отвернулся от окна, пытаясь расправить неудобную рубашку. – Где же она?
Брат пожал плечами и без приглашения плюхнулся в зеленое кресло, свесив одну ногу с подлокотника. В руке у него был обнаженный керамический нож с молочно-белым лезвием, которым он рассеянно водил в воздухе.
– Твоя комната больше моей.
– Где она, Криспин?
– Наверное, в Эвклиде. – Он опять пожал плечами и еще глубже погрузился в кресло, заскрипев штанами по кожаной обивке. – Понятия не имею почему. Мне девочки сказали.
Девочками Криспин называл женщин из гарема наместницы. В последний раз, когда об этом заходил разговор, в летнем дворце жили тридцать семь наложниц и наложников, а также тех, кто был и тем и другим. Многие лорды содержали подобных людей, как символ своего богатства.
– Знаешь, мать завела себе гомункула. С синей кожей. Ты не поверишь, какие у нее бедра!
Он сделал непристойный жест. Я отвернулся, думая о Кире и о своем позоре, почти позабытом из-за той пустоты, которую оставила в моем сердце расправа над Гибсоном.
– Ты и вправду не знаешь, что она делает в Эвклиде?
Эвклид находился на много миль южнее. Как же это похоже на мать – в самое нужное время ее никогда не было рядом.
– Синекожая девочка? – захлопал ресницами Криспин. – Ее там нет, она только что…
– Мать, придурок! – рявкнул я и покосился на его нож.
Жаль, что сэр Феликс не прилетел с нами, он бы точно выпорол моего брата, чтобы тот не размахивал без дела оружием. Но, вспомнив, как Феликс хлестал плетью Гибсона, я передумал.
– Ты что-нибудь разузнал у девочек?
Немного смущенный, Криспин посмотрел на лезвие ножа:
– Скорее, наоборот…
Я молча наблюдал за тем, как он мнется. Из сада внизу донесся плеск, сопровождавшийся звонким, чистым смехом.
– Здесь все иначе, – хмыкнул я, – не так…
– …Скучно?
– Не так холодно.
Подойдя к столу, где лежал мой блокнот, я взял карандаш и поцокал языком. Грифель совсем стерся за трехчасовой перелет из Мейдуа.
– Не одолжишь мне свой нож? – протянул я руку Криспину.
Он на мгновение задумался, забеспокоился о чем-то, и я прищелкнул пальцами:
– Во имя Земли, я не собираюсь зарезать тебя!
Помедлив еще секунду, брат передал мне керамический клинок. Я присел и начал точить карандаш, роняя стружку на стол.
– Иногда мне кажется, что дома все пропитано политикой. Но здесь… – я обвел рукой комнату, – трудно представить, что где-то идет война.
– А она идет, – ответил Криспин, придерживаясь за подлокотник, и, усевшись глубже в кресло, спросил: – Неужели нельзя создать машинку, которая сама бы точила эти штуки?
Он надменно махнул ладонью с толстыми пальцами, указывая на мой карандаш.
– Машинкой получается не так хорошо. А мне нужен острый грифель, – снисходительно объяснил я. – У меня целый набор скальпелей в сундуке, но…
Я замолчал, сдул графитную пыль с кончика карандаша и вытер его о брюки, а нож положил на стол.
– Кто-нибудь знает, когда мать вернется?
Брат нахмурился, искоса поглядывая на отобранный нож.
– Предположительно, завтра. Но точно она не говорила.
Я понимающе вздохнул и поместил карандаш за корешок блокнота.
– Ты для этого и пришел сюда? Чтобы сообщить мне про мать?
– Ну да, – с улыбкой сказал Криспин. – А еще я подумал… раз уж ты уезжаешь… – Он откашлялся и закончил: – Почему бы тебе не сходить в гарем вместе со мной? Ты должен посмотреть на эту синекожую девочку, честное слово.
– Нет.
– Там есть и мальчики, – добавил Криспин с невозмутимым видом, – если они тебе больше нравятся. Хочешь?
Пятнадцать лет, и он ни разу не спрашивал меня об этом. Как же разобщены семьи палатинов! Кучка незнакомцев, связанных между собой слабее, чем простолюдины. На самом деле не кровью, а общей генетической констелляцией. Мать и отец были не столько родителями, сколько донорами, а мы с братом – случайными знакомыми, у которых оказался один и тот же генетический код. За свою жизнь я видел много семей палатинов, и почти в каждой из них было так же. Думаю, и в этом тоже плебеи более человечны, чем мы.
Мой брат совсем меня не знал.
– Нет, спасибо.
Теперь я понимаю, что Криспин пытался сдружиться со мной, пережить вместе какое-то приключение, пока я не улетел навсегда. Я мог бы предложить ему другой вариант. Поохотиться в холмах над озерами, погонять на флайерах. В конце концов, мы могли бы просто поиграть на этих дурацких симуляторах. Вместо этого я лишь сердито посмотрел на брата и протянул ему нож рукоятью вперед.
Мать не вернулась ни завтра, ни через день. С каждым прошедшим часом мое сердце проваливалось все глубже. Одно простое обстоятельство тревожило меня сильнее всего прочего: мать не позвонила. Она могла связаться с домом, даже если бы покинула планету, – воспользоваться квантовым телеграфом или подключиться к сети инфосферы. Но ведь на самом-то деле она оставалась на планете, если собранные Криспином сведения были верны. Наверное, я мог бы и сам ей позвонить, но ведь это я скоро улетал, и мне хотелось что-то для нее значить. Пусть это было мелко, но я надеялся ощутить какую-нибудь мало-мальскую родительскую заботу.
С трудом перенося ожидание, я старался забыться долгим сном. Повзрослев, я легко обходился без длительного сна, но в те давние дни он казался мне благословением, возможностью сбежать от непристойной суеты времени. Во сне меня покидало беспокойство, я не думал ни о бессмысленном ужасе своего положения, ни о том, что представляю собой. Не человек, не сын палатина и архонта, а просто пешка. Вопреки моему отношению к этой метафоре, она отражала ситуацию. На Делосе, и в особенности в Мейдуа, я был всего лишь продолжением отца. Фигурой, которую он передвигал по своему усмотрению. Плебеи вряд ли это поймут. Они видят богатство и принимают его за силу, но сами не находятся под наблюдением обладающих властью и часто получают свободу принятия решений, какой бы ограниченной она ни была. Я, как сын своего отца, был лишен этой свободы. Без письма Гибсона я попал в западню и должен был отправиться на Весперад, несмотря на все мои возражения.
Когда за тобой так пристально наблюдают, невозможно оставаться свободным. Не находясь под контролем, человек, подобно частице света, волен быть чем угодно, всем, что в нем содержится, и мир не мешает ему в этом. Но под надзором и руководством он может стать только тем, кем хотят его видеть старшие. Пешкой, конем, слоном. Но даже король способен ходить лишь на одну клетку за один раз.
У меня оставалась всего половина недели до того момента, как мне придется покинуть убежище на холмах Аспиды и прибыть в космопорт Эвклида. Половина недели, и я поменяю притяжение родной планеты на гравитацию других миров и темные таинства веры Капеллы. Я воображал себе тюремные камеры в бастилии Колледжа Лорика на Веспераде, набитые кричащими, страдающими людьми – избитыми и сломленными заключенными, которые когда-то были имперскими лордами или королями варваров. Воображал проктора семинарии с выбритой макушкой, вручающего мне нож под приказ разрезать ноздри этим людям, оторвать кожу от плоти, а плоть от костей, согласно повелению какого-нибудь приора или магистра истинной веры.
Все это и многое другое пробиралось в мою голову, словно медицинский зонд в мозг или тонкие, как нити, иглы корректива, шрамы от которых все еще блестели у меня на ребрах и руке. Все это преследовало меня, когда я совершал обычную утреннюю пробежку по декоративным стенам, образующим внешнюю границу дворца. Аспида была крохотной по сравнению с дворцами других палатинов и располагалась всего на семи гектарах, включая внутренний парк и центральный купол оранжереи. Лишь треть площади Обители Дьявола и не больше десятой части от замка герцогини в Артемии. Дворец был простоват, если такое слово подходит для сооружения из двух тысяч четырехсот комнат.
Мои легкие уже горели, когда я проскакал вниз по лестнице к гладкому повороту дорожки, выложенной дробленым белым камнем. Я весь вспотел, синтетическая ткань костюма для бега прилипла к спине, волосы облепили худое лицо. Я почувствовал себя голым и грязным, когда из просвета в живой изгороди выскочил слуга наместницы в бело-голубой ливрее и перехватил меня в тени изогнутого дерева.
– Мастер Адриан, мы вас уже обыскались!
Я остановился так резко, что из-под каблуков полетели камни.
– В чем дело, мессир?
Слуга торопливо поклонился:
– Ваша мать, сир. Она вернулась, ваша милость, и требует, чтобы вы пришли в студию.
Я взглянул сначала на небо, а потом на часы наручного терминала.
– У меня есть время вымыться?
– Леди сказала, что это очень срочно, милорд. – Он покачал крупной головой с двойным подбородком и пригладил ладонями помятую ливрею, обтягивающую брюшко. – Она велела сразу привести вас к ней.
Покои матери располагались в отдельно стоящей вилле, построенной много позже летнего дворца. Около ста лет назад она была спроектирована специально для нужд матери, либреттистки и режиссера голографических опер. Я прошел следом за тучным слугой по глубокому тоннелю под холмом, мимо арборетума с черно-синими листьями деревьев и буйным изобилием бледной травы.
Сама вилла была навеяна более древней модой. Приверженцы этого стиля называли его преперегринизмом: четкие, строгие линии и прямые углы. Совсем не похоже на рококо с его завитками и орнаментами, в котором был сооружен летний дворец, и крайне далеко по цвету и материалам от тяжеловесной готики Обители Дьявола. Водный поток свободно и легко переливался из одного пруда с вездесущими карпами кои в другой. Четверо легионеров в кремовых доспехах с эмблемами дома Кефалосов на левых рукавах и имперскими солнцами на правых отсалютовали нам, и мы не мешкая зашли в дом.
Лилиана Кефалос-Марло стояла на голографической платформе среди призрачных фигур фехтовальщиков на дуэли, спиной ко мне, со световым пером в руке и энтоптическим моноклем в левом глазу. Голографический диск двадцати футов в диаметре был спарен с другим диском, висевшим под потолком, и в пространстве между ними создавалось трехмерное изображение. Стеклянная дальняя стена открывала внушительный вид на купол и изящные башни летнего дворца, а внутри студии словно бы помещалась зеленая лужайка с толпой зевак в исторических костюмах эпохи древних мушкетеров. Не успела мать приехать домой, как тут же взялась за работу. Я не знал, восхищаться ее одержимостью или проклинать за это. Как и у отца, у нее не было времени на своих детей.
Слуга поклонился, прищелкнув каблуками:
– Адриан Марло, ваша милость.
Мать повернулась ко мне и приподняла левую бровь, так что монокль выпал из глаза:
– Кого я вижу!
Она остановила раскачивающийся монокль и вложила в крохотный кармашек на лазурной блузке. Затем махнула лазерным пером, и туманное облако голограммы со щелчком исчезло, оставив ее в серой пустоте.
Я выпрямился и одернул беговую майку.
– Кого ты видишь? Да я здесь уже четыре дня. Ты хотя бы знаешь, что в конце недели я улетаю?
Быстрая улыбка мелькнула на фарфоровом лице матери.
– Да, да, знаю. Микал, ты можешь идти, – обернулась она к слуге.
Он поклонился и вышел, громко хлопнув дверью.
Мать улыбнулась и сказала, невольно пробуждая в памяти слова Гамлета:
– Вот мы одни.
Она скрестила руки и посмотрела на меня с выражением, которое мне не удалось распознать: поджала губы, сдвинула брови и прищурила янтарные глаза. Если бы не эти легкие движения лица, ее можно было бы принять за еще одну застывшую голограмму, изображение, сотканное из света, как статуи отливают из бронзы.
– Не мог бы ты, во имя Земли, объяснить мне, что намерен делать?
Я удивленно захлопал глазами, не ожидая такого поворота, и оглянулся.
– Что ты…
– Не прикидывайся дураком, Адриан.
Бронзово-зеленая юбка разлетелась веером, когда мать развернулась и прошла по голографической платформе к боковому столику, уставленному приборами, необходимыми в ее профессии. Я разглядел там тяжелые энтоптические очки, старомодную компьютерную консоль и кристаллический планшет на зарядном устройстве, рядом с пультом регулировки освещения и поляризации окон. Лилиана Кефалос-Марло взялась за нейлоновый ремень и подняла со стола небольшой кейс наподобие тех, какими пользуются в особо важных случаях имперские курьеры. Сжав зубы, она без всяких церемоний швырнула чемоданчик мне. Я инстинктивно поймал его.
– Открой.
Я так и сделал и чуть не выронил кейс из рук, едва удержав от волнения.
– Так это ты? Но как? – спросил я, изумленно взглянув на женщину, передавшую мне свои гены.
– Просто следила за тобой, – холодно ответила она и надавила большим пальцем на пульт, одним щелчком превратив прозрачные окна в матовые и отгородив нас от всего мира. – Особенно после того происшествия на Колоссо.
Я очень осторожно, словно это была гадюка или отрубленная рука, достал предмет, лежавший на дне кейса.
– Мама, как тебе удалось получить ее?
Разумеется, это была книга – небольшой томик в коричневой кожаной обложке, подаренный мне Гибсоном в тот день у береговой стены. «Король с десятью тысячами глаз» – как принято считать, автобиография легендарного Кхарна Сагары, короля Воргоссоса. Я открыл ее и достал желтый конверт, спрятанный под обложкой. На нем изящным почерком Гибсона было написано мое имя. Кто-то уже распечатал его, и я заглянул внутрь, зажав книгу под мышкой.
– Он договорился с женщиной-схоластом лорда Альбана, – сказала мать, подойдя ближе. – Вероятно, та была знакома с каким-то маркитантом, который мог доставить тебя в Нов-Сенбер на Тевкре. – Она нахмурилась. – Не самый лучший в мире план. Ты сам все прочтешь.
В моей голове бурлили и пенились сотни вопросов, главный из них вырвался первым:
– Как отец узнал о нем?
– О письме? – усмехнулась мать. – Ал о нем и понятия не имел. Люди лорда Альбана сообщили в его канцелярию, что эта женщина-схоласт самовольно связалась с кораблем маркитанта на орбите. План раскрыли с другого конца.
Пока она рассказывала, я положил конверт в книгу, и внутренности мои словно завязало узлом.
– Твой отец понимал, что ты как-то замешан в этом, но он решил, что уже победил, после того как… – Она умолкла, и непонятное выражение немного смягчило аристократическую строгость ее лица. – Мне жаль Гибсона. Я знаю, как вы были близки.
– А что с ним сделали потом?
Мать покачала головой и ответила:
– Посадили на какой-нибудь грузовой корабль и отвезли одному императору известно куда. Твой отец вписал его в декларацию семи кораблей, четыре из которых отправляются за пределы системы. Я не могу установить с ними связь, пока они не выйдут из врапа, и даже тогда мне придется согласовать волну либо с моей матерью, либо с твоим отцом.
Я не сдержал разочарованную гримасу. Квантовый телеграф был дорогим удовольствием и тщательно контролировался Капеллой как особо опасная технология.
– Значит, с ним все кончено.
– Но он жив, – возразила мать, – если тебе от этого станет легче.
Легче не стало. Я опустил взгляд на свои ноги в самошнурующихся кроссовках. Все слова сбежали от меня, выпорхнули через матовые окна, промчались мимо башен и стеклянного купола и исчезли в зелени соседней долины. А дальше произошло то, что я никогда не сумею забыть, то, что изменило мой мир, мою орбиту, словно пролетевшая рядом комета. Мать вдруг молча обняла меня, обдав облаком дорогого парфюма. Я застыл, словно парализованный. Ни отец, ни она – ни разу почти за двадцать лет – даже на короткое мгновение не проявили и тени родительской привязанности ко мне. Но эти объятия почти возместили мою утрату. Я долго не решался пошевелиться, а потом, несколько заторможенный от потрясения, обнял ее в ответ. Но не заплакал, вообще не проронил ни звука.
– Адриан, я хочу помочь тебе, – сказала мама.
Я отстранился и посмотрел на нее с такого близкого расстояния, о каком прежде даже и не мечтал.
– Что?
Настороженно обернувшись, я заметил видеокамеры на гладких металлических стенах. Перехватив мой взгляд, мать улыбнулась и расправила свою лазурную блузку.
– Все камеры отключены, – ее улыбка сделалась еще шире, – это одна из привилегий управляющей дворцом.
Почти два десятка лет печального опыта накрыли меня тяжелой и густой тучей сомнений, но мать снова улыбнулась и повторила:
– Камеры отключены.
Все еще потрясенный, я кивнул и проглотил ком в горле, но не успел открыть рот, как леди Лилиана перебила меня:
– Ты так и не ответил на мой вопрос.
– Какой?
Ноги мои вдруг стали ватными, и я чуть ли не упал на диван рядом с кейсом, в котором лежала книга «Король с десятью тысячами глаз».
– Ты не объяснил, во имя Земли, что намерен делать.
Успокоенный уверениями в том, что видеокамеры отключены, я поведал обо всем. О моем страхе перед Капеллой и ненависти к ней, о мечте стать схоластом и вступить в Экспедиционный корпус. Она поморщилась, когда я рассказывал о том, как отец ударил меня, потом глаза ее заледенели, когда я вспомнил об истязаниях Гибсона, но все это время мать слушала меня очень внимательно и ни разу не перебила. Пока я говорил, она передвинула низкий табурет из дальнего угла ближе к дивану. А когда закончил, крепко сжала губы, взяла мою руку в свои и повторила слова, которые я с первого раза не до конца осознал:
– Я хочу помочь тебе.
Детская обида хлестнула меня, словно плетью, и я взорвался:
– Как, мама? Как? Все кончено. Отец добился своего. Через четыре дня меня посадят на корабль и увезут на Весперад.
В моей голове снова прозвучал короткий смешок Криспина, так взбесивший меня: «Анагност – чудное слово». Я задумался о том, где находится брат сейчас. Оставалось надеяться, что он вернулся в объятия своей синекожей девочки и не переживает из-за того, что не видел меня нигде во дворце.
– Отец победил. Мне понадобится не один день, чтобы придумать хоть какой-нибудь план…
Но мать сжала мою руку:
– Как ты думаешь, где я была?
Я вскинулся, словно от удара, и почувствовал, как округляются мои глаза.
– Ты шутишь.
Леди Лилиана только многозначительно посмотрела на меня.
– Я разыскивала в Эвклиде свободного торговца, который отвезет тебя за пределы системы.
– Свободного торговца? Это не намного лучше, чем пират. Таким людям нельзя доверять.
Она выпустила мою руку и успокаивающе подняла свою:
– Директор Фэн поручилась за него.
Этого я никак не ожидал.
– Директор Фэн все еще на Делосе?
Мать улыбнулась и провела большим пальцем по нижней губе.
– Почему, по-твоему, я отправилась именно в Эвклид, а не в любой другой забытый богом город домена твоей бабушки?
Я подумал заодно и о том, почему взгляд матери стал таким рассеянным.
– Нет, это надежный человек. Джаддианец. Ада говорит, что использует его, когда нужно обойти лотрианский контроль с ее… особо деликатными грузами.
– Ада? – я удивленно приподнял брови.
– Директор Фэн, – пояснила мать, отведя взгляд, плавно поднялась и прошла к затуманенному окну.
– Это ясно, – сказал я. – Но «Ада»?
Леди Лилиана доверительно улыбнулась – это выражение я понимал даже слишком хорошо.
– Так ты хочешь это сделать или нет?
Семь слов. Всего один вопрос. Я как будто балансировал на проволоке, рискуя упасть или в ту, или в другую сторону. И никогда больше не подняться.
– А как же ты? – спросил я, глядя на мать снизу вверх с дивана. – Тебя не тревожит, что сделает отец, когда узнает, что ты помогла мне сбежать от Капеллы?
Она отвернулась от окна. Внезапно меня поразило, насколько она выше меня. Это от ее кровной линии Криспин получил свой чудовищный рост. Она возвышалась надо мной, словно алебастровая статуя Венеры или икона Правосудия из дутого стекла над алтарем Капеллы.
– Моя мать, – она вскинула голову со всей аристократической надменностью, на какую только была способна, – герцогиня Делоса и наместница его императорского величества. Она держит твоего отца за яйца.
– Но почему ты это делаешь?
Леди Лилиана выпятила подбородок.
– Он не посоветовался со мной по этому делу с Весперадом, так что пусть провалится во Внешнюю Тьму. Ты мой сын, Адриан.
Сказав это, она провела языком по зубам, словно скучающая львица, и мысли ее унеслись в одной ей ведомую даль.
– Ты действительно этого хочешь? Стать схоластом? Поступить в Экспедиционный корпус?
Я откашлялся, отчаянно пытаясь подавить наплыв эмоций, вызванный ее словами: «Ты мой сын».
– Да.
Наконец наступил последний день перед моим отлетом, осенивший солнечным серебром черно-зеленые окрестности дворца. Небо над головой было цвета бурного штормового моря, но в то же время ясное как никогда. Мне это казалось неправильным – гроза, с которой мы столкнулись, покидая Мейдуа, подошла бы к такому случаю куда лучше. Предполагалось, что следующим утром я сяду в шаттл, который перевезет меня на торговый корабль «Дальноход», отправляющийся в неспешный круговой рейс по внутреннему пространству Империи, чтобы со временем доставить меня к месту изгнания – Колледжу Лорика на Веспераде. Предполагалось. Но я знал из надежного источника, что исчезну из дворца накануне ночью и прибуду в островной город Карч, посреди моря Аполлона к востоку от Обители Дьявола, чтобы встретиться там с таинственным знакомым матери.
Стараясь выглядеть как можно легкомысленней, я стоял возле посадочной полосы, ожидая прибытия отцовского шаттла – орбитального транспорта, который должен был завтра отвезти меня на встречу с «Дальноходом» и моей судьбой. Посланцы Обители Дьявола прилетели попрощаться со мной, и правила приличия требовали, чтобы я лично поприветствовал их. Криспин отправился со мной – то ли от нечего делать, то ли из искреннего интереса, трудно сказать наверняка. Поразительно, но он молчал уже несколько минут, предоставив мне возможность привести в порядок спутанные мысли. Я думал об искусстве медитации схоластов, о состоянии апатеи. Мне хотелось получить как можно более ясную картину этого момента, запечатлеть в памяти каждую деталь.
«Фокус расплывается и затемняется, – любил повторять Гибсон. – Ты должен охватить все в целостности, не сосредотачиваясь на подробностях. Это важное умение и для правителя, и для художника».
К горлу подкатил комок, пока я стоял вместе с братом и наблюдал за подлетом шаттла. Сначала появилось расплывчатое пятно, на самом пределе моего зрения, очертаниями напоминавшее птицу, копьем падающую с неба. Затем птичий силуэт вырос и превратился в драконий, принеся с собой яростный металлический визг, раздирающий небо в клочья. Низкий, громовой грохот сменился скрежетом сотен клинков, затачиваемых о небесную твердь. Корабль петлял в полете, с каждым поворотом сбрасывая излишек скорости, точно так же как тот шаттл, на котором прилетели мы сами.
– Хорошо бы мне тоже разрешили слетать, – сказал Криспин. – Я никогда еще не был на орбите.
Ничего не ответив, я прикрыл глаза рукой и разглядел струю пламени из тормозного двигателя спешившего к нам шаттла. Вокруг посадочной полосы суетились техники в ливреях дома Кефалосов, подготавливая все необходимое к приему корабля. Тридцать имперских легионеров в безупречно сверкающих белых доспехах, безликие и безглазые в своих закрытых шлемах, приняли строевую стойку с ружьями в руках вместе с теми гоплитами, что сопровождали нас при отлете из Мейдуа.
Шаттл развернулся на вектор подхода. Направленные вверх сопла системы ориентации помогали гасящему полю снижать скорость. Корабль больше напоминал лезвие ножа, чем того стервятника, что примчал сюда нас с Криспином. Корпус из черного адаманта, длиной в двадцать метров, соединенный с титановым шасси, способен был выдержать попадание микрометеорита даже без помощи установленных на носу и на корме защитных излучателей, чьи выгнутые параболические зеркала сверкали на солнце, подобно ртути.
Нижняя часть обшивки все еще была раскалена от трения в плотных слоях атмосферы, когда шаттл сел на посадочную полосу, весь укутанный клубами дыма, словно жуткий дракон. Подбежавшие техники принялись охлаждать металл, распыляя аэрозоль, и вся громадина зашипела, как змеиный выводок. Опустился трап, и в какое-то ужасное мгновение мне показалось, что я вижу широкоплечую фигуру отца, тяжело ступающего по ступенькам, а значит, все пропало и тщательно разработанный матерью план вместе с самопожертвованием Гибсона – и припрятанными мной деньгами – окажется бесполезен.
Но это был всего лишь Тор Алкуин с бритой головой и смуглой кожей, его длинная мантия развевалась за плечами, словно флаг посольства. Сэр Робан, почти такой же смуглый, спустился следом за ним, без доспехов, одетый в полупарадный черный камзол. Меч из высшей материи свободно свисал с его пояса-щита. Гости моей прощальной вечеринки. Последними спустились трое мелких чиновников в сопровождении старшего пилота… и Киры. Лейтенант казалась лишней в этой компании, будучи лет на десять, а то и пятнадцать моложе всех остальных. Мне оставалось лишь удивляться этому несчастливому совпадению, в результате которого из всей команды пилотов для этого полета выбрали именно ее. Я почти поверил в то, что бог существует и что он ненавидит меня.
Молодой схоласт и чиновники низко поклонились. Робан отсалютовал, прижав кулак к груди, офицеры последовали его примеру.
– Это большая честь для меня, лорд Адриан, – елейным тоном проговорил Алкуин, – сопровождать вас в вашем отлете с Делоса.
Я наклонил голову и бросил быстрый взгляд на Киру, стоявшую позади всех, но сразу отвернулся, моля небеса о том, чтобы не покраснеть.
Воодушевленный планом матери и отсутствием отца, я ответил:
– Для меня было бы еще большей честью, советник, если бы к нам присоединился Гибсон.
Если я и ожидал от схоласта какой-то реакции, то был разочарован. Темное лицо Алкуина осталось таким же бесстрастным, а глаза – спокойными и тусклыми, как агаты. Другие гости выдали свое состояние, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Тлеющие в глубине моей души угли разгорелись в пламя гнева на этого человека, – эту живую счетную машину, – который вообще ничего не почувствовал, когда с его собратом так жестоко обошелся тот, кому они оба верно служили. Алкуин должен был знать об этой истории, должен был понимать, что с Гибсоном поступили несправедливо.
Но его это не взволновало – не могло взволновать. Смятение было для него чуждым понятием, таким же инородным, как сьельсины с их похожими на муравейники кораблями-мирами. Как расы колонов, порабощенных на своих родных планетах. Или даже как темные боги, чей тихий шепот слышится по ночам.
Он лишь произнес:
– Предательство Гибсона крайне огорчило всех нас.
– Адриан! – воскликнул Робан, шагнув вперед и протянув мне ладонь. – Рад повидаться перед вашим отлетом.
Хотя я пожал ему руку, мое внимание все еще было сосредоточено на Торе Алкуине.
– Робан, я тоже рад вас видеть.
Я замолчал и перевел взгляд со схоласта на грубоватое лицо рыцаря-ликтора с его широким носом и глубоко посаженными глазами под тяжело нависшими уступами бровей.
Ощутив неожиданную неловкость, я все же продолжил:
– Позвольте поблагодарить вас более… подобающим образом за спасение моей жизни. И за все остальное.
Я вспомнил о Кире и вытянул шею, чтобы разглядеть ее за спинами трех чиновников в одинаковой форменной одежде.
– И вас, лейтенант. Спасибо вам, – добавил я.
Кира поклонилась, а Робан хлопнул меня по плечу:
– Значит, еще одно последнее путешествие вместе. Вы уже собрали вещи?
Одарив ликтора улыбкой, которая, боюсь, не соответствовала выражению моих глаз, я ответил:
– Да, конечно.
– Пусть это не совсем то будущее, какого вы желали для себя, молодой мастер, – произнес Алкуин сухим, как опавшие листья, голосом, – но ваше высокое положение в Капелле послужит еще большему величию дома Марло. Это позволит…
К моему изумлению, Криспин оборвал его:
– Ему не нужны речи. Он сам все знает.
Алкуин сконфуженно умолк, склонив голову.
Желая сгладить ситуацию, я сказал:
– Мне ясно, насколько это необходимо.
Убрав с лица все эмоции, я посмотрел на схоласта – старшего советника отца – почти таким же пустым взглядом, какой был у него самого. Но мое спокойствие было только внешним – как слой льда над бурлящей водой. Алкуин застыл. Крик боли, срывавшийся с губ Гибсона, когда плеть жалила его тело, отдавался у меня в ушах, унося все дальше от встречи на посадочной полосе. Мне необходимо было остаться в одиночестве.
– Конечно, молодой мастер. – Тор Алкуин низко поклонился и спрятал руки в свободные рукава мантии. – Простите меня.
– Вам не за что просить прощения, – холодно ответил я.
Мне нужно было разгадать еще одну тайну. Я посмотрел на Киру, и кровь мгновенно прихлынула к моему лицу.
– Не ожидал увидеть вас здесь, лейтенант.
«Как это могло случиться?» – хотел спросить я, хотел пошутить, чтобы как-то спасти положение, загладить свою ошибку.
Девушка отвела взгляд и наклонила голову, короткий козырек фуражки пилота заслонил ее глаза.
– Я получила персональный вызов.
Кровь отхлынула от моего лица.
– Да? От кого?
Кира вздернула подбородок, и в глазах ее теперь не было того страха, который я предполагал увидеть, только что-то колючее и твердое.
– От вас.
«Лгунья», – подумал я, улыбаясь ей.
Мы оба разыгрывали сценку. Я прочел это по ее лицу, по тому, как она спокойно выдержала мой взгляд, чего прежде с ней не бывало. Мне часто приходилось видеть лжецов, поступающих подобным образом: они внимательно наблюдали за своей жертвой, ловя момент, когда та наконец поверит.
Понимая, что на нас смотрят посторонние, я поспешил сказать:
– Ах да, конечно, совсем из головы вылетело! Я хотел бы поговорить с вами наедине, когда выдастся подходящий момент.
В глубине души я был ужасно недоволен. Творилось что-то странное, о чем я даже не догадывался. Я знал, что должна прилететь делегация, но мне все равно не нравилось, что придется выбираться из дворца Аспиды – как бы мать ни намеревалась это осуществить – под носом у Робана и Тора Алкуина.
– А где леди Кефалос-Марло? – спросил Алкуин, делая короткий шаг вперед.
Криспин подошел к советнику, обернулся и махнул рукой в направлении купола дворца, возвышавшегося на холмах над нами:
– Нам туда, идем.
В первый раз в мою дверь постучали поздно вечером, когда серебристое солнце, сдобренное золотом, уже опускалось за холмы на западе. Сидя на полу в своей комнате дворца Аспиды, я, казалось, уже в тысячный раз перебирал и упаковывал вещи, которые намеревался взять с собой на Весперад – или на Тевкр, если получится то, что задумали мы с матерью.
Я поправил пирамиду из книг и крикнул через плечо:
– Войдите!
В комнату неспешно зашел Криспин, едва ли ожидавший моего приглашения. В руке он держал надкусанное яблоко, его серая рубашка была наполовину расстегнута.
Я торопливо поднялся, опрокинув тщательно сложенную стопку белья, выругался сквозь зубы и принялся укладывать заново.
– Что тебе надо?
Присутствие сторожевых псов отца действовало мне на нервы. В особенности Алкуин. Его ум был так же остер, как нанокарбоновая нить, и так же опасен для тех, кто действует впопыхах и неосторожно.
– Ты ведь улетаешь завтра утром, – развел руками Криспин. – Рано утром. И я… в общем, я пришел попрощаться. Во всяком случае, на какое-то время.
Я присел на корточки, укладывая одежду на дно дорожного сундука из тяжелого пластика.
– Знаешь, до Весперада лететь почти одиннадцать лет. Когда меня поднимут из фуги, ты превратишься в старшего брата.
Я встал, расправил рубашку и пригладил темные волосы.
Уголки губ Криспина дернулись в кривой улыбке, и он коротко хмыкнул:
– Да, я об этом не подумал.
Он посмотрел на сложенные на полу вещи – информационные кристаллы и книги, ботинки и пару длинных ножей.
– Это все, что ты возьмешь с собой?
Я пожал плечами:
– Капелла не желает, чтобы мы брали больше, чем необходимо. Считается, что мы должны оставить в прошлом свою прежнюю жизнь, насколько это возможно.
«А схоласты будут настаивать, чтобы я отказался от всего».
Вспомнив холодную пустоту в глазах Алкуина, я вздрогнул и снова ощутил, как сгущаются надо мной тени сомнения.
– Звучит довольно скверно. Мне казалось, у нашей Эусебии есть большие покои в Колокольной башне. Разве не так?
– Конечно так, – ответил я, придавив сложенную одежду тяжелыми книгами, и по очереди щелкнул костяшками пальцев. – Но она же не ученик… У нее другие права.
– Думаю, в этом есть свой смысл, – проговорил Криспин с полным ртом и опять уселся в мое кресло; к счастью, на этот раз он хотя бы не размахивал ножом. – И все-таки я не могу поверить, что с тобой обойдутся столь строго.
Я смотрел в окно, переводя взгляд с мелкого пруда, в котором росли лилии, на далекие кипарисы с черной в золотистых сумерках листвой.
– Это всего лишь вещи, Криспин. Они мало что значат.
– Как скажешь, брат, – рассмеялся он резко и грубо, совсем не музыкально, положил недоеденное яблоко на стол с тонкими ножками и подтянул к себе колено, чтобы поправить голенище сапога. – И все же летишь именно ты, понимаешь? Тебе предстоит увидеть Империю.
– Сомневаюсь, что это будет очаровательное зрелище, – сухо заметил я, по-прежнему не глядя на брата. – Долгие годы мне предстоит любоваться только убранством учебных классов. Вот и все.
Неожиданно я понял, что перенял привычку матери смотреть в окно, уносясь от предмета разговора так далеко, как только позволяют вежливость и размеры помещения. Мне отчаянно хотелось сбежать отсюда. Я задумался о том, не стоит ли уже где-нибудь в укромном уголке парка заправленный и подготовленный к ночному перелету шаттл, который отвезет меня в Карч, на встречу с работающим на консорциум свободным торговцем. Этот план тревожил меня, но если мать решила доверить мою безопасность капитану корабля, полагаясь на его репутацию, то тут ничего не поделаешь. Если только я не предпочитаю стать праведным палачом или инквизитором. Перед моими глазами проплыло лицо Гибсона, словно бы отражаясь в бронированном оконном стекле.
Нет, я этого не хотел.
Криспин надолго замолчал, но я заметил это лишь тогда, когда он нарушил тишину.
– Значит, ты и эта лейтенант, да?
– Что? – Я вскинул голову и нахмурился.
– Эта худышка с кудрявыми волосами и маленькими сиськами. – Криспин изобразил руками груди. – Твой пилот.
– Кира.
Я почувствовал, как помертвело мое лицо.
– Кира, – повторил Криспин с обычной своей жуткой ухмылкой. – Вот, значит, как ее зовут?
Он поковырял ногтем в зубах и вытер палец о брюки.
– И что, она какая-то особенная? Думаю, поэтому ты и не захотел пойти в гарем вместе со…
– Хватит, Криспин, – следуя примеру отца, я даже не повернул голову в сторону брата, даже не повысил голоса, ограничившись почти шепотом, – оставь ее в покое.
Брат поднял руки, словно защищаясь, потом возбужденно провел ими по короткой стрижке.
– Успокойся, Адриан. Я все понял. Между прочим, я считаю, что она довольно симпатичная. Немного похожа на мальчишку, но если тебе такие больше нравятся, то…
– Я сказал «хватит».
Поднявшись, я отпихнул от себя скамейку для ног. Волосы на моем затылке встали дыбом, я стиснул зубы и грозно посмотрел на брата.
Криспин умолк и снова потянулся за яблоком. Он посмотрел на свои колени и проговорил, словно бы обращаясь к собственным рукам:
– Ладно, извини. Я просто… просто я бы сам хотел улететь. Но отец всегда больше любил тебя.
Если бы я в этот момент пил, то наверняка захлебнулся бы.
– Что? – пробормотал я, чуть не споткнувшись о ботинки, лежавшие рядом с сундуком. – Кровь императора, что ты сказал?
– Тебя посылают на Весперад, а мне достанется Обитель Дьявола. Какого перца мне делать в этой дыре? – Криспин снова откусил от яблока и тоже уставился в окно. – Ты будешь там сражаться, охотиться за мятежными лордами и сьельсинами…
Он замолчал. В это мгновение я осознал, что неправильно понимал Криспина. Будучи младшим братом, он сам готовился к тому, чтобы улететь в неизвестность. Точно так же, как я всегда считал, что Обитель Дьявола достанется ему, он был уверен, что ее заполучу я. Он мучился, полагая, что находится в моей тени, а я то же самое думал о нем. И мы даже не догадывались, что на самом деле это была тень нашего отца, которая душила нас обоих.
– Не разъедай себе мозги.
– Этого не было в моем списке неотложных дел.
Не могу сказать, шутил ли он или это действительно беспокоило его мальчишеский ум. А может быть, он хотел напомнить мне о том обеде, когда я окончательно лишился расположения отца. По грубым чертам лица Криспина трудно было судить о мозгах, что бурлят за этими безразличными глазами, зато у меня внезапно похолодела кровь.
Брат продолжал жевать, чавкая, как корова.
– Криспин, – наконец решился спросить я, – почему ты вообще здесь?
– Я же тебе говорил! – удивленно заморгал он. – Хотел попрощаться с тобой.
Он встал, оказавшись так близко, что мог похлопать меня по спине:
– Мы не скоро увидимся снова.
Стоя так, плечо к плечу, мы молча смотрели в окно.
Криспин еще раз с шумом откусил от яблока:
– Последние несколько месяцев… это было что-то особенное. Отец говорит, я смогу снова драться на Колоссо.
Молча кивнув, я повернулся, чтобы забрать со стола блокнот и бесценный томик «Короля с десятью тысячами глаз», и тут Криспин добавил:
– Но то, что случилось с Гибсоном, это просто позор. Не могу поверить, что старый сукин сын оказался предателем.
Я стоял неподвижно, лед в моих венах превратился в гранит. Сквозь сжатые зубы, словно челюсти мои были связаны проволокой, я прошипел:
– Не хочу об этом говорить.
Однако ничего не замечающий, тупоголовый Криспин продолжал грызть яблоко и болтать:
– Ты видел, какое у него было лицо? Просто отвратительно. Он выглядел как какой-нибудь работяга.
Я хлопнул рукой по оконной раме из полированного красного дерева, так что алюмостекло загрохотало, как барабан, обернулся и посмотрел в округлившиеся глаза Криспина под прямыми бровями. Кусок яблока во рту нелепо раздувал его щеку.
– Чего ты так взбесился? – спросил брат.
Он ничего не понимал. В самом деле ничего не понимал.
– Гибсона больше нет, – прошипел я.
– Он был просто нашим слугой.
Криспин проглотил кусок и повертел плод, выбирая, где бы откусить в следующий раз. Я выбил яблоко у него из руки. Оно со стуком упало на плиточный пол и отскочило к двери. Брат поглядел на меня, удивленно растянув пухлые губы.
– Зачем ты это сделал?
«Ярость ослепляет», – напомнил я себе.
Голос Гибсона, бормочущего древнюю мантру схоластов, звучал в моей голове. Но другой голос – мой собственный – ответил:
– Он был моим другом.
Криспин недоверчиво уставился на меня:
– Он пытался похитить тебя и сделать одним из этих импотентов-схоластов. Он собирался продать тебя экстрам!
– Ничего этого не было, дебил!
Мои ноздри трепетали, лицевые мышцы напряглись и затвердели в угрозе, от которой было всего два шага до ярости. Я понимал, что не должен это говорить, что кто-нибудь из офицеров Разведывательной службы дома Марло может услышать мои слова, но мне было уже все равно.
Обычно бледное лицо Криспина пугающе быстро побагровело.
– Не смей этого делать!
– Называть тебя дебилом?
Я шагнул ближе, туда, где руки Криспина могли дотянуться до меня. Кости правой руки заныли, напоминая о том, как опасно подходить близко к самому крупному из семьи Марло. Но утром я должен был улететь – или ночью, если все пройдет по плану. И это нужно было сказать:
– Ты дебил.
Поэты утверждают, что ярость – это огонь, всепоглощающий, разрушительный, толкающий к безумным поступкам. Они поют о мести, о любовниках, убитых под покровом ночи, о пожаре страстей, разрывающих семьи на части. Но схоласты правы, ярость не обжигает, а ослепляет. Мир расплывается в красное пятно. Это свет, а не огонь. И если точно настроить этот свет, он может резать, словно сталь. Я видел, как губы Криспина дернулись, чтобы высказать едкое замечание, которое так и не достигло моих ушей. Даже не покинуло его губ. Я ударил его по щеке тяжелой книгой, которую держал в правой руке, и он, пошатнувшись, упал на пол.
– Он хотел помочь мне, идиот! – Я бросил книгу в сундук и встал над братом. – Я сам попросил его об этом.
Криспин приподнялся на четвереньки и затряс головой, словно пытаясь избавиться от звона в ушах.
– Я же говорил тебе, Криспин, когда мы улетали из дома: я не хочу быть приором. Я не верю во всю эту чушь.
Или я только собирался это сказать. Криспин вскочил на ноги, испустил дикий вопль и бросился на меня, ударив руками в живот, словно стенобитный таран.
Мы врезались в огромное окно, и мой затылок затрещал от удара об алюмостекло. Не имея, в отличие от меня, опоры за спиной, Криспин потерял равновесие и едва не упал.
Я оттолкнул его, но он удержался на ногах, развернулся и снова кинулся ко мне с кулаками.
– Ты за это поплатишься! Слышишь? – закричал он.
«Ярость ослепляет», – твердил я себе, но это уже не имело значения. Внутри у меня все кипело, жгло затылок и смывало остатки благоразумия. Расправа над Гибсоном, нападение на меня на улицах Мейдуа, конфуз перед делегацией мандари – все это вырвалось из темных уголков памяти, сливаясь со злостью на отца, не признавшего меня наследником, с презрением к Капелле и завистью к брату.
Криспин широко размахнулся, но я блокировал удар предплечьем. Все это показалось бы легкой детской забавой, не будь мальчишка так чудовищно силен. Мы оба, как палатины, превосходили в росте и силе обычных людей, но брат был на целую голову выше и на двадцать фунтов мышечной массы тяжелее меня. Я старался держать его на дистанции, отразил его левый джеб, подставив плечо так, чтобы удар прошел по касательной, а потом, выбрав удачный момент, пнул его по слишком далеко выставленному вперед колену. Он пошатнулся и ощерился, а я успел сказать:
– Убирайся отсюда, Криспин!
– Не дождешься!
Он снова атаковал меня, но я отскочил в сторону, и Криспин налетел на тяжелое окно. Он удержался на ногах, оставив на алюмостекле жирный отпечаток ладони. Меня обрадовало и даже впечатлило то, что при всей своей разъяренности я все же не уподобился брату. Кровь бурлила во мне, я до хруста стиснул зубы, но все-таки сохранял контроль над собой. Сохранял холодный расчет. Возможно, Криспин обезумел от ярости, возможно, ярость просто не существует в чистом виде. Он снова набросился на меня, атаки сыпались градом, как легионеры пикируют из космоса на бронированных десантных кораблях. Я получил жестокий удар в висок, но выдержал его. Пригнувшись, я резко развернулся и ударил брата ногой в подбородок. Ошеломленный, Криспин отшатнулся назад и с большим трудом сохранил равновесие. Он затряс головой и фыркнул, как рассерженный бык.
– Думаешь, ты лучше меня? – крикнул он и ткнул пальцем в пол. – Ты всегда так думал!
Пользуясь мгновением передышки, я вытер нос и увидел на ладони кровь.
– Я думаю, что ты болван, Криспин.
Встряхнув руками, я принял боксерскую стойку. Брат широко размахнулся, но я поднырнул под его руку и ударил в ответ по животу. Еще раз и еще. Он крякнул и двинул локтем мне по плечу. Я присел на одно колено и перекатился в сторону, задев стопку белья, оставленную на полу, а затем резко поднялся и успел схватить Криспина за запястье. Он рубанул свободной рукой по моей, и я отпустил его.
– Просто остановись, – проговорил я, тяжело дыша. – И уйди.
– Ты ударил меня.
Он лягнул меня, попав по бедру, и я поспешно отступил, топча осколки моей прежней жизни – одежду, книги и прочие глупости, которые собирался взять с собой.
Криспин повторил с еще большей злобой:
– Ты первым меня ударил.
– Не будь ребенком, – не удержавшись, усмехнулся я. – Это был слабый удар. Попробуй еще раз.
Я видел, как налились кровью белки глаз Криспина, когда он занес ногу для нового пинка. Он хотел застать меня врасплох, но я хорошо знал своего брата и был уверен, что он клюнет на приманку. Я ухватил его за лодыжку и опрокинул на спину. Он потащил меня за собой, и я, падая, ткнул ему локтем в живот. А затем, не медля ни секунды, нанес боковой удар в лицо. Криспин на мгновение замер, и я успел вскочить на ноги.
– Лежи смирно, – сказал я, отступая назад, в надежде, что дистанция между нами успокоит его.
Задыхаясь, Криспин прохрипел:
– Пошел… ты.
Он упал рядом с моим дорожным сундуком и мог разбить голову об угол, но ему повезло. Ухватившись за край сундука, Криспин подтянулся и сел, опираясь на него спиной и опустив голову.
Я стоял, выставив кулаки перед собой и выжидая, готовый снова приложить ногой ему по лицу, если он задумает какую-нибудь глупость. Грудь моя все еще ходила ходуном, голос внезапно сделался глухим и искаженным.
– Не вставай, – сказал я, но это был голос не девятнадцатилетнего эфеба, а слабого, усталого старика. – Сиди где сидишь, Криспин.
Он потер подбородок рукой и заговорил. И слова его были глупые и страшные:
– Эта твоя девочка, лейтенант. Знаешь, что с ней будет, когда ты улетишь? Она получит то же, что и Гибсон. А после этого…
Я не дослушал. Свет ярости захлестнул меня. Не знаю, праведный гнев это был или обыкновенная глупость, но я бросился на Криспина.
Его тяжелое тело вылетело на меня из разбросанных по полу вещей, словно выпущенное из катапульты. Я пригнулся, обхватил брата за ноги и, используя инерцию движения, приподнял его и бросил через плечо. Он распластался на кафельном полу, я слышал, как судорожно вырвался воздух из его легких. Без тени сомнения, не задумавшись даже на секунду над тем, что собираюсь сделать, я ударил его ногой по голове. Он обмяк и потерял сознание.
Все закончилось очень быстро. Насилие всегда заканчивается быстро. Без всяких декрещендо, как в музыке. Оно просто прекращается. Останавливается. Как гаснет свет.
Тяжело дыша, я пытался успокоить свои мысли, пытался утихомирить водопады, ревущие во мне и стекающие в темные пещеры паники. Не знаю, сколько я так простоял с бешено бьющимся сердцем. Час? Месяц? Минуту? Это не могло затянуться надолго. Каждый атом, каждый кварк во мне гудел, дребезжал, как струна скрипки, пока ее не натянут до полной неподвижности. Я попробовал применить дыхательное упражнение, которое, еще в пору моего детства, показал сэр Феликс, или сосредоточиться на величественном здании памяти и фактов, которое учил меня выстраивать Гибсон, лишь бы обрести спокойствие и заглушить грохочущий ритм в моей крови. Я присел на корточки и приложил ладонь к губам Криспина. По крайней мере, он дышал. Это уже кое-что.
Я не убил его, он живой.
Разумеется, камеры были установлены повсюду. Я отыскал одну из них, крохотное отверстие в углу, похожее на темный глаз, бдительный, как стая ворон, сидящая на перекладине виселицы. Я оскалил зубы, не зная еще тогда, что повторяю гримасу, которой сьельсины выражали глубочайшую радость, и принялся собирать свои пожитки, набрасывая их как попало в сундук, – его я собирался взять с собой в изгнание, либо в то, либо в другое.
– Адриан!
Потрясение или ужас изменили этот голос, и он казался чужим, но говорящая назвала мое имя.
Леди Лилиана, остолбенев, стояла в дверях, позабыв убрать руку с замка. По случайности или с благословения каких-то неведомых богов она пришла совершенно одна. Без охранников, без свиты.
– Что ты наделал?
– Он напал на меня, – солгал я, уже не заботясь о последствиях, но через мгновение решил подстраховаться: – Он говорил гадости. О Гибсоне. И о лейтенанте.
Я оглянулся через плечо на неподвижное тело брата:
– А почему ты здесь? Уже пора?
Она внимательно посмотрела на Криспина:
– Теперь пора.
– Прости, мама. Я не думал, что он придет. Я просто ждал твоих людей, как ты велела, а…
Она мягко положила руки мне на плечи и шикнула на меня:
– Нет, все хорошо. Все просто прекрасно.
– Прекрасно? – чуть ли не выкрикнул я. – Во имя императора, что тут прекрасного?
Всегда оставаясь режиссером, леди Лилиана взглянула на меня так, будто я был одним из ее голографических актеров, и тихо сказала серьезным и печальным голосом:
– Ты нашел для меня выход. Я просто скажу, что ты украл мой шаттл и сбежал посреди ночи. Ты ведь умеешь им управлять?
Я кивнул:
– Учился у сэра Эрдиана с семи лет.
– Хорошо. Но в любом случае возьми моих людей. Тебе может понадобиться помощь.
– У тебя будут из-за этого неприятности?
– Твой отец не посмеет меня и пальцем тронуть. Здесь правит мой дом, а не его. Тебе нужно спешить. Возьми все, что сможешь.
Она легонько подтолкнула меня к тяжелому сундуку, который я привез из дома. Наклонившись, я вытащил из-под Криспина свои брюки и запихнул их под крышку, а сверху набросал еще кучу вещей.
Внезапно меня осенила непрошеная, но тягостная мысль:
– Они могут просмотреть записи. И увидеть, как мы с тобой разговариваем.
– Разве они видели, как ты разговаривал с Гибсоном в тот день, когда его истязали?
Я замер, держа в руках винно-красные носки.
– Это сделала ты?
Во имя Земли, не могла же она взломать базу данных охраны Обители Дьявола?
– Поблагодаришь меня, когда окажешься в безопасности за пределами системы. А сейчас поторопись.
Она набрала код на своем терминале.
Я забросил носки в сундук и на мгновение остановился:
– Мама?
– Да, сын?
В ее тоне слышалась едва уловимая улыбка, которую я никогда не забуду.
Захлопнув крышку сундука, я обернулся:
– Почему ты это делаешь?
Мать застыла, превратившись в мраморную статую, словно я поймал ее в ловушку, как горизонт черной дыры ловит свет. В какой-то момент я подумал, что она больше никогда не сдвинется с места.
Криспин на полу вдруг простонал:
– Мама?
Жуткая изломанная усмешка проступила на каменной маске, которую мать называла своим лицом. О боги, в другой жизни она могла бы стать даже лучшим схоластом, чем Гибсон!
Спустя несколько секунд вечности она сказала дрогнувшим голосом:
– Ты всегда был моим любимчиком.
От необходимости что-то ответить меня спасло появление двух легионеров дома Кефалосов… и Киры. Лейтенант бросила лишь мимолетный взгляд на неподвижное тело Криспина.
– Мастер Адриан, следуйте за нами.
– Кира?
Я посмотрел на мать – все встало на свои места.
– У нас нет времени, – деловито покачала головой девушка.
– Так это вы были глазами моей матери? – спросил я и еще раз оглянулся на леди Лилиану – она улыбнулась.
– Нам нужно идти! – отрезала Кира.
Легионеры взяли мой сундук. Их лица были скрыты за белыми забралами, и люди казались какими-то нереальными. Как часть моего сна. Часть игры.
Я встретился взглядом с матерью:
– Спасибо тебе.
Это последнее, что я ей сказал. И как всегда случается с последними словами, их было недостаточно.
Свободный торговец оказался совсем не таким, как я ожидал, – а впрочем, я не могу точно сказать, чего именно ожидал. Деметри Арелло был джаддианцем, тонким, как рапира, и с кожей цвета тосканской бронзы. Он улыбался, сверкая такими белыми зубами, что я принял их за керамические импланты.
– Когда отчаяние заставляет аристократа опуститься до моего уровня, это странно, – с некоторым самоуничижением рассмеялся он и откинулся на спинку стула, приглаживая яркие, как звезды, волосы. Они были даже ярче его зубов – блестящие, серебристо-белые.
– До вашего уровня? – переспросил я, наливая себе вина из графина. – Что вы хотите этим сказать?
Снаружи было жарко и парило, из-за арочной двери доносился шум строящегося возле пристани дома.
– У меня быстрый корабль, но это не роскошный круизный лайнер, – улыбнулся Арелло и оценивающе посмотрел на меня, сосредоточенно покусывая губу. – Вам будет на нем не так удобно.
Торговец провел по гладкому подбородку унизанной кольцами рукой, улыбка его ни на мгновение не дрогнула.
– Меня не интересуют удобства, – ответил я. – Мне нужно только добраться до Тевкра.
Он перебил меня, взглянув на сидевшую между нами Киру:
– Это очевидно, что вы стремитесь не к комфорту, иначе наверняка взяли бы ее с собой.
Деметри опять улыбнулся. Он вообще все время улыбался. Кира не удостоила его ответом. Я ощущал волнами нарастающее в ней напряжение. Она хотела поскорей покончить с этим.
– Если бы я стремился к комфорту, мессир, то остался бы дома.
– Верно. Но, насколько я понимаю, у вас нет дома, в котором можно остаться. – Он наклонил стакан и поморщился. – Скажите на милость, как вы, имперцы, пьете эту лошадиную мочу? У меня на родине человека, осмелившегося торговать такой гадостью, побили бы камнями.
– У вас быстрый корабль? – спросила Кира, очевидно совсем потеряв терпение.
– Ту леди, что зафрахтовала меня, скорость вполне устраивала.
Несмотря на свое возмущение, он снова схватил графин, наполнил стакан темно-красным напитком и отпил уже с более заинтересованным видом:
– По крайней мере, оно крепкое.
Он поставил стакан на стол и наклонился в сторону, поправляя полы оранжевого с зеленым халата, надетого прямо на голый торс.
– Послушайте, если вам нужно попасть на Тевкр, «Эуринасир» доставит вас на Тевкр. Мы летим через Обаталу и Сиену. Это тринадцать лет пути.
– Через Обаталу… – Я замолчал и глубоко задумался. – Разве это будет не прямой рейс?
Я оглянулся на Киру, которая прилетела сюда лишь для того, чтобы убедиться, что я сел на корабль торговца. Она сменила форму пилота на обычную уличную одежду – обтягивающие легинсы и свободную тунику с изображением саламандры дома Альбанов и с именем какого-то гладиатора с Колоссо. Наряд был ей к лицу.
– Прямой рейс? На Тевкр? – Арелло сдвинул снежно-белые брови. – Это запредельно долго, дружок. Мне не очень-то по душе идея отправиться в такую даль по спирали только ради работы курьером. У меня есть команда, которую нужно кормить, которой нужно платить. И если уж мы летим так далеко, можешь поставить свою белую палатинскую задницу на то, что мы будем делать остановки и торговать. Война повысила спрос буквально на все – и ловкий человек может сейчас сделаться королем.
Кира наклонилась ко мне и прошептала:
– Мне очень не нравится, милорд, что мы напрасно тратим время. Меня скоро должны хватиться.
Вопреки моим возражениям, она настояла на том, чтобы сопровождать меня в винный погребок на встречу с джаддианским капитаном, несмотря на то что ей еще предстоял четырехчасовой полет обратно в Аспиду. Уже наступило утро, и, судя по часам на стене, оставался всего час до назначенного времени моего отлета сначала к «Дальноходу», а потом на Весперад. Свой терминал я оставил в летнем дворце, чтобы меня не выследили по его сигналу.
– Вас, вероятно, уже хватились, – сдержанно ответил я, все еще не решаясь посмотреть ей в глаза.
Пилот, путь даже и младший, обязан присутствовать на предстартовой проверке. Я надеялся лишь на то, что у матери хватит сообразительности потянуть время. Возможно, она просто скажет, что я при побеге оглушил заодно и Киру и бросил в бессознательном состоянии в таком месте, где ее трудно было отыскать. Мать должна что-нибудь придумать.
– У вас там личный разговор? – спросил Деметри с мелодичным, по-кошачьи ленивым и протяжным акцентом. – Или я могу вмешаться? Мне, так же как и вам, не нравится безделье, но я должен убедиться, что мы нашли взаимопонимание.
Он приложил руку к сердцу, словно вассал, присягающий своему сеньору. Я с подозрением прищурил глаза:
– Какое еще взаимопонимание? Вам ведь уже заплатили, если не ошибаюсь?
– Да, да, – энергично закивал Деметри. – Пять тысяч хурасамов авансом; и пообещали еще девять тысяч марок из вашего банка на Тевкре, когда вы прибудете на место. – Он махнул рукой, словно бы отметая подозрения, как отгоняют мясных мух. – Это все очень хорошо, но как бы сказать? Вы ведь нобиль. А у нобилей все всегда… как это называется? – Он выразительно посмотрел сначала на меня, а потом на Киру. – Запутано?
Мы уставились друг на друга, словно ожидая, кто из нас первым моргнет. Я часто замечал, что молчание – самый эффективный прием в любом разговоре. Так я и перемолчал маркитанта. Шум стойки на мгновение утих, и стало слышно, как кто-то кричит на уличном жаргоне.
– Вы ведь не преступник, нет?
Застигнутый врасплох, я в удивлении поднял брови:
– В смысле? Нет.
Что моя мать ему наговорила?
– Я просто не хочу подвергать моих людей опасности, – объяснил Деметри, не сводя с меня глаз.
Он опять налил себе вина и не сдержал разочарованную усмешку, услышав плеск напитка, наполнившего стакан:
– У нас хватает своих проблем и без того, чтобы вмешиваться в делосианскую политику.
Я искоса посмотрел на выцветшую рекламу оперы с обнаженной чернокожей женщиной, державшей в руке меч и наступившей босой ногой на голову павшего имперского легионера. На плакате было написано: «Тиада, принцесса Тракса».
– Вы как раз и увезете меня подальше от делосианской политики.
Деметри уже готов был заспорить, но я переключился на джаддианский:
– Послушайте, вы ведь родом из Княжеств Джадда?
– Да, да. Si, – заморгал чужеземец, и на его остром лице проступило удивление.
Он продолжал наблюдать за мной сквозь полуопущенные веки.
– Как вы относитесь к Земной Капелле?
Веселое выражение исчезло с лица Деметри, он скривился, словно хлебнул кислого вина.
Довольный произведенным эффектом, я продолжил разговор на том же джаддианском:
– Так я и думал. Получается, что мы относимся к ней одинаково, mi sadji. Так вот, меня хотят послать в семинарию. А вы помогаете мне сбежать.
Я попытался улыбнуться, но у меня получилась лишь кривая усмешка, обычная для моей семьи. Я осознавал, как звучат мои интонации, как выглядит мой лоск представителя имперской элиты, отпрыска одного из старейших домов во внутренних мирах. Этот голос больше подходил злодею из оперы вроде той, которую рекламировал безвкусный плакат, наклеенный на стене погребка.
Деметри выпятил острый подбородок, наклонился над стаканом и прошипел, на этот раз на имперском галстани:
– Значит, оставить с носом Капеллу?
Он оглянулся через плечо на комнату отдыха, где двое любителей джубалы курили кальян, то ли первые утренние посетители, то ли последние из ночных. Больше в этом мрачном заведении никого не было. Деметри продолжал следить за ними.
– Я уже слышал об этом от наших общих друзей из консорциума. Просто хотел убедиться, что тут нет ничего другого. Более… грязного.
В моем воображении расцвела картина с неподвижным телом Криспина, лежавшим на полу. Взглянув на напряженное лицо Киры, я понял, что она почувствовала то же самое.
– Нет, нет. Ничего похожего.
Если Деметри и заподозрил меня во лжи, то это его, казалось, не обеспокоило. Он одним залпом допил вино, так что у него перехватило дыхание от этой гадости, прищурился и низким голосом спросил:
– Кто вы такой?
– Я же вам говорил, – ответил я, – меня зовут Адриан.
Он погрозил мне длинным пальцем, и я заметил татуировку, слабо блеснувшую на тыльной стороне его ладони.
– Нет, нет, нет, нет. Может быть, я родом и не из вашей Империи, но меня нельзя пнуть, как собаку, или лгать мне в глаза. Вы не просто Адриан. А эта малышка, – он указал пальцем на Киру, – не ваша подружка. Она слуга? Или, может быть, телохранитель?
Я замешкался с ответом, и его лицо растянулось в хитрой усмешке торгаша. Он сел на место, тихо посмеиваясь себе под нос и теребя пальцами треугольный медальон на шее.
– Из какого вы дома? Фэн не говорила.
Понимая, что нет смысла отпираться, я стащил перстень с большого пальца и протянул ему. Хоть он и был чужеземцем, но все равно нахмурился:
– Нужно было отказать этой стерве.
– Если вы улетите быстро, у вас не будет проблем, – сквозь зубы процедила Кира, видимо задетая словом «стерва», брошенным в адрес моей матери – ее тайной хозяйки.
– Марло… – Не обращая на нее внимания, Арелло со стуком опустил стакан на стол. – Марло… Это не на вас случайно напали? Не так давно. Сзади, на выходе из борделя, правильно?
В присутствии Киры это меня особенно взбесило. Я хлопнул рукой по столешнице, вчерашняя ярость снова расцвела во мне.
– Это был не бордель!
Деметри снова зашелся сухим деревянным смехом, привлекшим внимание двух курильщиков джубалы, сидевших возле арки, что вела на балкон.
– Значит, это были вы!
Я поморщился. Старый трюк, описанный во многих книгах.
– Это случилось после Колоссо.
– Все равно. – Деметри наполнил мой стакан и махнул рукой. – Ваша симпатичная телохранительница права, доми. Мы должны улетать. Немедленно, – он поднял графин, словно собирался произнести тост, – но бабушка учила меня не разбрасываться вином, даже такой козлиной мочой, как это. Ваше здоровье, mi sadji. Buon atanta.
– I tuo, – ответил я и проглотил пойло.
Карч лежал на самом краю мира, так далеко от цивилизации, как это только возможно для планет, подобных Делосу. Если бы наши картографы сохранили романтику своих древних коллег, они могли бы изобразить в окрестных водах драконов и морских змеев. Тогда как гордые башни Мейдуа тянулись к серым небесам, словно воздетые в молитве руки, Карч был плоским, беспорядочным нагромождением двух- или трехэтажных домов, разбросанных вдоль скалистой гряды, окружавшей бухту. В серо-голубой воде плавали, словно мусор, понтоны и баржи, пришвартованные к бетонным пирсам, что выступали из береговой линии подобно рыбьим костям. Здесь собралось великое множество кораблей: парусных, паровых и космических.
И людей. Земля и император, еще и людей. Ужасная толчея, давящая, зловонная и шумная. Я был на голову выше любого плебея в этой толпе, поэтому ссутулился, забросил на плечо ранец и расстегнул на груди рубашку, спасаясь от непривычной жары. Двое легионеров матери, переодетых в штатское, несли мой сундук, следуя на почтительном расстоянии позади меня. Кира шла впереди с таким решительным видом, что толпа сама расступалась перед ней. Понтоны под нашими ногами раскачивались на слабых волнах.
Деметри ушел раньше, и когда мы приблизились к плоской темной лепешке его корабля, приютившегося в бухте, он заковылял нам навстречу. Торговец распахнул оранжево-зеленый халат, и шелковая ткань развевалась на ветру позади него. Он поднял руку и помахал мне. Я увидел его и поспешил навстречу, проскочив между двумя широкоплечими моряками, разгружавшими лодку, почти не заметив их, поскольку все мое внимание занимал матово-черный звездолет, прижавшийся к поверхности воды.
Корабль джаддианца напомнил мне катамаран: две толстые турбины, установленные по его бокам, выступающие спереди и сзади сорокаметрового корпуса. Купол из алюмостекла выглядывал между ними, словно замаскированный глаз, а на корме возвышалась тонкая управляющая спираль с двумя тяжелыми плавниками, работавшими как воздушные рули, когда корабль плыл по воде. Весь корпус, изготовленный из адаманта и ударопрочной керамики, с добавлением деталей из алюмостекла и чистого титана, был черен, как сам космос. Возможно, на слух это звучит обнадеживающе, и окажись на моем месте техник с какой-нибудь отдаленной фермы, не имеющий и двух хурасамов за душой, он наверняка бы так и решил. Но поскольку я был сыном архонта, вид корабля вызвал у меня… беспокойство.
Тонкие трещинки покрывали керамический корпус и были местами заварены, а кое-где просто замазаны. Наполовину облезшая эмблема на носу корабля изображала сложенные лодочкой ладони, которые поддерживали текущие струей джаддианские буквы, составляющие слово «Эуринасир», а дым, что поднимался от прогревающегося термоядерного двигателя, придавал кораблю сходство с древним, работающим на дровах паровозом. Если где-то здесь и был генератор компенсирующего поля, то я его не заметил.
– Отличный корабль, капитан! – крикнул я, опуская руку. – Надеюсь, мы не заставили вас ждать?
Прошло, должно быть, полчаса с того момента, как мы расстались в грязном винном погребке, пропитанном вонью джубалы. На понтонном пирсе пахло озоном от ядерного двигателя и дизельным топливом от наружных турбин.
Деметри Арелло улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и завязал зеленый кушак вокруг тонкой талии.
– Вы как раз вовремя. Идем скорей. – Он бросил взгляд на двух переодетых солдат, поставивших мой сундук на настил, и улыбка его померкла. – Если бы я даже не был уверен в том, кто вы такой, это разрешило бы все мои сомнения. Мы сами занесем его внутрь.
Он опять покусал губу, разглядывая меня, словно какое-нибудь насекомое под стеклом, и забарабанил пальцами по ноге.
– Минутку, – сказал я и обернулся к Кире. – Вы сделали все, что могли, лейтенант. Забирайте остальных и возвращайтесь. Если повезет, вы еще можете успеть.
Она покачала головой, заложив большой палец за пояс своей туники:
– Уже слишком поздно.
Внезапно заинтересовавшись носками своих сапог, я проговорил, обращаясь к ним, а не к стоявшей напротив меня девушке:
– Мне очень жаль.
Я ждал, что она что-нибудь ответит. Не важно что. Скажет, что все в порядке.
Вспомнив о том, чем Криспин угрожал ей, я добавил:
– Моя мать защитит вас. Я уверен. Попросите ее перевести вас на службу к моей бабушке. Куда-нибудь подальше от замка.
«От моего брата».
– Со мной все будет хорошо, – отстраненно произнесла она и повернулась, чтобы уйти.
Я не мог винить ее за эту спешку, но все же удержал за предплечье:
– Подождите, Кира.
Она оглянулась вполоборота и сердито посмотрела на остановившую ее руку. Возможно, решила, что я снова собираюсь ее поцеловать. Но ничего похожего не произошло. Я понимал, что это важный момент, понимал, что вижу последнее знакомое лицо из моей прежней жизни. Последнего человека из подошедшего к концу детства. Я хотел сказать что-нибудь такое, что она запомнила бы. Но просто отпустил ее, прижал к груди кулак, отдавая салют, и повторил:
– Мне очень жаль.
Я хотел, чтобы она ответила. Но она промолчала. Только развернулась и скользнула между двумя легионерами, которые повторили мой салют и тоже растворились в толпе. В своих воспоминаниях я вижу, как стою на раскачивающемся пирсе и смотрю вслед уходящим солдатам, одетым как обычные люди. Но это только сны.
Не прошло и секунды, как Деметри требовательно ухватил меня за плечо:
– Идем скорей, мальчик. Мы теряем время.
– Да, – слабо ответил я, вытягивая шею, и проверил содержимое карманов: нож, обычное удостоверение личности, пригоршня хурасамов, письмо Гибсона и универсальная карта, которую я выбил у Лены Бейлем и Гильдии шахтеров. Двадцать тысяч марок – это большие деньги. Когда я окажусь за пределами планеты, вдалеке от назойливого внимания отца, этого хватит, чтобы начать любой вариант новой жизни. Несмотря на письмо Гибсона, я мог отправиться куда угодно. Двадцати тысяч хватило бы, чтобы попасть на любой корабль. И даже не один. Учитывая мое происхождение, я мог бы даже купить корабль в кредит и стать маркитантом или наемником. Я представил, как полечу к Иудекке подобно Симеону Красному, чтобы преломить хлеб с пернатыми ирчтани, чтобы увидеть всю Вселенную. Представил и невольно улыбнулся.
«Сначала Тевкр».
Я наклонился, чтобы помочь Деметри отнести мой сундук. Мы поднялись по трапу в холодную стерильную темноту воздушного шлюза, навсегда оставляя позади серебристое солнце и небо моей родины.
– Теперь мы можем лететь? – послышался хриплый женский голос, как только мы с Деметри поставили мой сундук между деревянными ящиками и железными бочками в низком трюме.
Воздух на борту «Эуринасира» был холодный, как и на большинстве других кораблей, а тусклый золотистый свет выхватывал из темноты лишь отдельные участки черных стен и истертого металлического пола. Здесь пахло пороховой гарью, машинным маслом и окалиной. Ржавчиной. Не самый приятный и не внушающий особой уверенности запах. Корабль использовали очень долго – по крайней мере несколько десятилетий, а то и больше.
Я обернулся и увидел женщину в сером комбинезоне. У нее была такая же бронзовая кожа, как у Деметри, такие же сверкающие, словно звезды, волосы, только вдвое длинней, спадающие волнами до самых локтей. Я бы мог принять их за брата и сестру, если бы не видел просветлевшего лица Деметри, когда он подскочил к ней, обхватил руками и с низким горловым звуком прижал губы к ее губам.
– Джуно, познакомься с нашим новым другом! – указал он на меня. – Бассем уже подготовил двигатели? Я хочу смыться отсюда немедленно.
Женщина по имени Джуно подошла ко мне и протянула руку. Я нерешительно посмотрел на ее ладонь. Деметри смутил меня еще больше, сказав:
– Это Адриан Марло, миледи.
– Леди?
Я поклонился, ненадолго забыв о смущении, повинуясь чуть ли не генетически заложенным правилам хорошего тона. Женщина еще несколько секунд простояла с протянутой рукой – я так и не понял почему, – а потом опустила ее.
Оба моих знакомых засмеялись, и Джуно ответила:
– Нет, я не леди. Деметри просто пытался очаровать меня, уж он такой. – Она приложила руку к груди. – Здесь нет ни одного нобиля.
Если бы она назвалась джаддианской принцессой, я бы поверил ей. На Джадде увлечение евгеникой переросло в нравственный закон, и даже люди среднего класса славились своей красотой. Ее волосы, так же как и у Деметри, не могли быть натуральными. Вероятно, эти изменения были приобретены неофициальным путем – первый признак того, что я покинул тщательно оберегаемые сады имперской жизни.
– Не считая его, – поправил Деметри и провел большим пальцем по нижней губе. – Этот парень королевской крови. Сын архонта.
Женщина просияла, глаза ее вспыхнули янтарем в желтом свете трюма.
– Правда? Никогда раньше не видела имперского палатина.
Я смущенно отвел взгляд:
– Теперь я больше не палатин, мадам.
– Зови меня Джуно, пожалуйста, – сказала она, подходя ближе и прищуриваясь, чтобы лучше рассмотреть меня в полутьме.
Когда мы встречались в баре на пристани, мне показалось, что Деметри высок ростом, но никто из джаддианцев не мог сравниться со мной. Я пытался решить, к какой категории причислить этих людей по имперским стандартам. Оба они явно имели кое-какие изменения крови, так что их нельзя было назвать плебеями. Значит, они патриции? Возвышенные, как сэр Робан и остальные рыцари отца?
Из корабельного динамика раздался колокольный звон, постепенно повышающийся в тоне, как у часов с боем. Затем послышался зычный мужской голос с таким же сильным акцентом, как у Деметри:
– Пассажир уже на борту, капитан?
– Да, Бассем! – отозвался Деметри и направился из холодного трюма к круглой надстройке. – Не спрашивай разрешения, просто стартуй. Сначала в море, а потом вверх. Ты знаешь курс. Мы сейчас придем.
Он остановился у двери в эффектной позе, ухватившись обеими руками за металлический каркас, словно актер перед выходом на сцену.
– Наверняка ты захочешь увидеть это.
«Вверх».
Это слово отозвалось музыкой у меня в груди, несмотря на то что все еще могло пойти не так. Я усмехнулся и двинулся следом за торговцем через надстройку и по грохочущей металлической лестнице, мимо закрытой стеклянной двери лазарета. Бледные лица двух женщин со следами грима посмотрели на нас из тени за дверью, и одна что-то спросила капитана – насколько я понял, на каком-то языке Демархии Тавроса, но Деметри оставил ее вопрос без ответа.
– Сколько человек у вас в команде, мессир?
– Зови меня Деметри, – поправил он, проходя в кают-компанию с низким потолком, – или капитаном, если тебе так больше нравится.
Овальный металлический стол с грубо приваренными к палубе скамьями занимал большую часть помещения. Здесь было совершенно пусто, случайные следы человеческого пребывания тщательно собрали и припрятали.
– Всего шестеро, не считая тебя. С моей женой, – он указал на Джуно, шедшую за мной по пятам, – ты уже знаком. А еще Бассем, близнецы, доктор Саррик и старина Салтус. – Деметри внезапно остановился и нахмурился. – Думаю, я буду седьмым, извини.
Космический корабль. Это был настоящий космический корабль, а не суборбитальный шаттл, к которым я привык, – из тех, что едва касаются края неба. У меня перехватило горло от волнения. Настоящий звездолет. И я на его борту. Я мечтал об этом моменте с самого детства, с тех пор как узнал, что Делос – это не весь мир, а только маленький планетарный остров в нем. «Эуринасир» дернулся под нашими ногами, послышался приглушенный звук вспенившейся воды. Меня отбросило к вогнутой стене коридора, и я едва не угодил в открытый люк на нижнюю палубу.
– Эй!
Маленькое, пепельного цвета лицо посмотрело на меня из люка. Сначала я подумал, что это ребенок, но у ребенка не могло быть такой сморщенной кожи. Даже Гибсон, чье рождение уходило так далеко в глубь столетий, что терялось в них, показался бы молодым рядом с этим гоблином. Конечно же, он был гомункулом, генетически измененным репликантом, как маленький герольд моего отца или синекожая гурия матери.
Тощее создание снова заговорило невероятно высоким голосом:
– Эй, Деметри, мы уже отчаливаем?
– Да, Салтус, – обернулся к нему джаддианец. – Пристегнись хорошенько. Мы идем вверх.
Маленький человечек подтянулся и вылез из люка, сморщившись еще сильней. Он был не больше четырех футов ростом и фигурой напоминал орангутанга, которого я видел в зверинце бабушки. Его руки, покрытые густыми серыми волосами, едва не волочились по земле. Ноги были короткими и кривыми. Салтус улыбнулся, провел уродливой длинной рукой по лысому черепу и ухватился за черно-серую косичку, свисавшую сзади. Он обмотал ею ладонь, как петлей, и спросил:
– Это наш пассажир?
– Конечно, хакиф, это пассажир, – язвительно вставила Джуно.
В ее голосе чувствовалось почти такое же отвращение к этому существу, какое испытывал я, но еще и с оттенком усталости.
Гомункул Салтус покосился на меня, заплетая свою косу, словно жуткая пародия на маленькую девочку:
– Ты не говорила, что он такой же, как я.
Я вздрогнул, едва не подпрыгнув от неожиданности.
– Что ты хотел этим сказать?
С большим трудом мне удалось разжать кулаки. Между нами было не больше общего, чем если бы маленький монстр оказался сьельсином. Гомункулы не были людьми, настоящими людьми. Они представляли собой лазейку в технологических запретах Капеллы – и, как всегда в подобных случаях, людская алчность и жестокость хлынули в это отверстие, как вино. Гомункулов создавали для таких работ, которые обычному человеку, даже припланеченному серву, показались бы унизительными. Но чтобы один из них сравнил себя со мной…
– Мы оба гомункулы. Оба родились в инкубаторе, – с сияющим видом сказал он и протянул мне руку точно так же, как до этого сделала Джуно.
Но я не взял ее, даже не понял смысла этого жеста. Рефлексы аристократа заставили броситься вперед.
– Я не гомункул! – крикнул я, не сумев сдержать отвращения в голосе.
– Уймись, Салт! – вмешался Деметри. – Не нужно дерзить. Этот парень платит лучше, чем ты.
– И пахнет тоже лучше, – добавила Джуно, расплывшись в улыбке.
«Эуринасир» вдруг завыл, его двигатели переключились с низкого хриплого рычания на высокий равномерный звук, словно глубокая вода текла по венам этого мира.
– Лучше устройся поудобнее, Салт, – сказала с усмешкой женщина, скрестив руки на груди.
Гомункул что-то проворчал, а Джуно повела меня за своим ярко разодетым супругом до конца коридора, затем вниз по короткой лестнице в стеклянный купол, который я видел снаружи. Капитанский мостик – а это, конечно же, был именно он – был построен в виде вытянутого вперед стального пальца, и выступающий над ним стеклянный пузырь позволял одинаково хорошо видеть и серебристое небо, и море. Салтус снова спрятался в люке, а перед панелью управления в слишком маленьком для него кресле сидел крупный, широкоплечий мужчина с кожей и волосами такого же черного цвета, как на знаменах моей семьи. В тот момент, когда я вошел, корабль преодолевал одну из редких морских волн, и меня сначала отбросило к овальной входной двери, а затем к панели с тихо мигающими приборами.
– Вы задержались. – Глубокий рокочущий голос мужчины перекрыл грохот музыки, что рвалась из его управляющей консоли. – Мы почти набрали скорость.
Деметри занял кресло рядом с ним и пристегнулся ремнями, а его крупный напарник тем временем повернул ряд красных переключателей у себя над головой, двигаясь слева направо.
– Никаких трудностей с транспортным контролем?
– В этом жалком захолустье? – фыркнул штурман. – Не слыхал о таком.
Он с усмешкой обернулся к Деметри:
– Но я все же отрубил связь. Тошнит от их болтовни.
На мгновение он замолчал и включил серию голубовато-белых голограмм, повисших в воздухе. С легкостью, дающейся долгой практикой, он покрутил пальцами под светящейся масштабной сеткой и заговорил, обращаясь к пустому месту прямо перед собой, а корабельная система связи унесла его голос к гомункулу и тем, другим, мимо которых мы прошли.
– Если вы еще не пристегнулись, болваны, то сейчас самое время.
Корабль качнуло опять, и он прыгал на волнах добрых две секунды. Я повалился боком в низкое аварийное кресло. Джуно попыталась удержать меня – каким-то образом сама она умудрилась остаться на ногах. Кресло оказалось достаточно ровным и длинным, чтобы я мог развернуться в нем и пристегнуть ремни.
– Закрываю купол! – сказал Деметри и потянулся мимо второго пилота к небольшому рычагу.
Его пальцы заплясали по выгнутой консоли, словно по клавишам пианино, и музыка по-прежнему вопила и грохотала, когда лепестки обшивки сомкнулись над куполом и оставили нас в темноте. Я был очарован этой механической точностью – на такой огромной скорости – и совершенно забыл, что вижу пейзаж моего родного мира в последний раз. Он исчез, как исчезает свет в диафрагме камеры: сначала разделился на клинья, затем превратился в щелки и сменился тьмой. Делос пропал из вида, и внутренность купола заполнили голографические графики нашей траектории, корабельная телеметрия и пульсирующий скрежет музыки Бассема.
А потом началось: слабое ощущение, будто мои внутренности проваливаются в беспросветную бездну, ярость расположенных на корме сдвоенных термоядерных двигателей. Мы взлетели. Поднялись по невидимой кривой в темноте к еще большей темноте впереди. Чего бы я не отдал за возможность посмотреть в иллюминатор в этот момент!
– Мальчик, ты ощутишь это через пару мгновений! – крикнул Деметри, заглушая грохот музыки и рев термоядерного пламени.
Он не ошибся. Ускорение навалилось внезапно, как будто ужасный сапог придавил меня к креслу. Я сидел лицом к оси корабля, под прямым углом к вектору тяги, и голову мою прижало виском к подголовнику. Я чувствовал, как мышцы цепляются за кости, ощущал всю тяжесть этих крюков из плоти; Делос не хотел отпускать меня. Картина перед глазами размылась, оплывая, как горящая свеча. Я застонал, но мой стон потерялся в реве фальшивящей гитары и мерзкого голоса, ревущего из корабельной консоли.
А затем все кончилось, растворилось в пустоте. Даже музыка прекратилась.
– Эй! – рявкнул штурман, толкнув капитана в плечо. – Я, вообще-то, это слушаю!
– А нам нужно убедиться, что никто не рассердился на то, что мы стартовали без разрешения, но я не могу сосредоточиться под этот skubus, который ты называешь музыкой, – огрызнулся в ответ Деметри, используя джаддианское слово, означающее «дерьмо».
Он пробежался пальцами по кнопкам пульта и скорчился, пытаясь рассмотреть информацию на экране.
– Не вижу никаких запросов. А ты?
– Пока ничего, – покачал головой Бассем, – но нам еще лететь несколько часов, прежде чем мы сможем уйти в варп. – Он с любопытством оглянулся на меня. – Я слышал, ты сказал Салту, что этот парень королевской крови?
Он перебросил рычаг, который до этого трогал Деметри, отстегнул ремни и повернулся вполоборота, чтобы лучше разглядеть меня.
– А ты не боишься, что ООС сядут нам на хвост?
– Орбитальные силы? Нет, не сядут, если те коды, которые передала нам леди, окажутся верными, – парировал Деметри. – Держи их про запас, если кто-то нас вызовет. Не хочу привлекать к себе внимание раньше времени.
Я почти ничего из этого не слышал, отвлеченный не тем, что происходит, а тем, что исчезло. Гравитация. Я висел в невесомости, удерживаемый ремнями, и, расслабив руки, наблюдал, как они плывут, словно щепки, в воздухе передо мной.
Невольно рассмеявшись, я спрятал лицо в ладонях. В соседнем кресле отстегнулась Джуно и выглянула из-за подголовника, чтобы посмотреть на меня.
– Почему ты смеешься? – спросила она, сдвинув брови, и обернулась за поддержкой к Деметри.
Капитан не смотрел на нее, набирая на пульте команду открыть купол. Только теперь я заметил, что рев двигателей стих, а далекий металлический звон подчеркивал тишину, установившуюся после того, как отключили термоядерный реактор и сняли радиационный поглотитель. Я не слышал его раньше, но, когда исчезли все прочие шумы, он звучал в моих ушах так же отчетливо, как колокола Капеллы. А там, где несколько минут назад диафрагма закрыла от меня свет моего мира, теперь разверзлась темнота, полная и абсолютная.
Я отнял руки от лица, надеясь, что справился с эмоциями. В ушах у меня зашуршал голос Гибсона, так близко, что я почти почувствовал дыхание наставника над моим плечом: «Радость – это ветер, Адриан. Она может подхватить тебя и в ту же секунду бросить на скалы».
Я зацепился за первую часть этого высказывания и прошептал:
– Радость – это ветер.
– Извини, что?
Невесомость внезапно пропала, когда включилось поле подавления. Я никогда прежде не ощущал его вне влияния гравитации Делоса и пользовался им только для того, чтобы нейтрализовать инерцию при полетах с большим ускорением, а потому оказался неподготовленным к этому болезненному состоянию. Мои руки опустились, а тело вжалось в кресло. Меня словно бы завернули в тугую влажную простыню. Те немногие незакрепленные предметы, что плавали в воздухе – световое перо, пустая банка из-под какого-то напитка, колода игральных крат, – все упало на пол, но я еще чувствовал невесомость. Компенсирующее поле не было настоящей гравитацией, и даже искусственной не было. Оно только придавливало тебя к палубе, как бабочку под стеклом.
Внезапно почувствовав слабость, я пробормотал:
– Кажется, меня сейчас стошнит.
Джуно мгновенно достала бумажный пакетик, я поднес его ко рту и осторожно вздохнул.
– Что там за чушь насчет ветра? – спросил штурман, оборачиваясь и отстегивая ремни.
Я смотрел мимо него, на невыразимую красоту космоса: вечного, недоступного и чистого.
– Так говорил мой наставник, – ответил я.
Трое маркитантов по-прежнему глядели на меня, и я добавил:
– Он был схоластом.
Бассем почему-то насторожился, а Деметри и Джуно дружно кивнули:
– Это объясняет цель твоего путешествия.
– То есть? – спросил штурман.
– Мальчик, – указал на меня пальцем Деметри, – отправится под лед до тех пор, пока мы не сядем на Тевкре.
– Об этом я уже слышал, – сердито проворчал Бассем, встал и с кряхтеньем разогнул спину.
Независимо от происхождения, он был выше меня – почти таким же высоким, как мой отец, – и прекрасно понимал это, о чем нетрудно было догадаться по тому, как он смотрел сверху вниз на меня и капитана.
– Но при чем здесь hudr? – спросил он.
Я удивленно заморгал. Никогда еще мне не приходилось слышать, чтобы схоластов так называли. «Зеленые».
– Мы собираемся сесть в Нов-Сенбере, – объяснил Деметри, переключившись на джаддианский, а затем показал рукой в мою сторону и вернулся к галстани: – Наш друг хочет стать худром.
Бассем нахмурился, вокруг его губ собрались глубокие складки.
– Зачем?
В его голосе слышалось глубокое, почти осязаемое отвращение, хлестнувшее меня, словно пощечина.
Я ответил не сразу. Почему-то не мог смотреть на этого крупного человека, а уставился на диск планеты, четко различимый сквозь прозрачный купол. Делос. Его серые моря широко растянулись под нами, и жалкие кучки белых облаков подчеркивали эту одноцветность. Разнообразие вносили только участки суши: кое-где бурые, а где-то темно-зеленые или охряные. Мышиного цвета, яростно-рыжего и темного, как жженая умбра. Я вспомнил глобус отца, стоявший на столе его кабинета в капитолии префектуры. С такой высоты было нетрудно убедить себя, что это просто глобус, а не настоящий мир. Казалось, отец в любой момент может снова ударить меня по лицу, и кресло – не аварийное, а то самое, из красного дерева, – затрещит подо мной.
Наконец я сказал, пожав плечами:
– Это лучше, чем Капелла.
– Хочешь, чтобы тебе вышибли мозги? – спросил Бассем с неприязнью, застывшей на его ранее приветливом лице. – Чтобы твою голову набили всякими устройствами?
– Все совсем не так! – Я вскочил и сердито посмотрел на крупного пилота. – Никакие они не демониаки. Их просто обучают столетиями, чтобы мозг работал лучше, эффективнее.
– И чтобы превратиться в бездушных болванов, вот что это значит. – Он оглянулся на капитана. – Не нравится мне это, босс.
Деметри ухмыльнулся и вытянул руки, словно Пилат над чашей с водой.
– Ну, тебе, Бассем, оно и не должно нравиться. Мы получим за полет девять тысяч, и все, что от нас требуется, – это доставить парня до места.
Ясли для фуги выстроились вдоль стены корабельной медики, и что-то в них – возможно, то, что они стояли, как колонны, или холодный туман в помещении – напомнило мне мавзолей моих предков под Обителью Дьявола. Их было двенадцать, с полуцилиндрическими колпаками из темного стекла, тускло сверкающими металлическими корпусами, огнями индикаторов красного, зеленого и глубокого фиолетового цветов, мерцающими в ритме, который я так и не смог уловить. Две криокапсулы были заняты, их колпаки покрылись инеем, бело-голубые голограммы фиксировали жизненные показатели. Остальные стояли пустыми. Я вспомнил, как нес погребальный сосуд бабушки с плавающими в голубой жидкости невидящими глазами, и снова услышал «кап-кап-кап» воды, падающей с известняковых сталактитов, что свисали с высокого потолка над безупречной чернотой надгробных памятников. Я вздрогнул и обхватил себя руками.
– И как это все будет происходить?
– Ну, мы прыгнем в варп, как только выйдем из района главных торговых линий Делоса, и отправимся в пятилетний полет к Обатале. Затем еще два года до Сиены и заключительный прыжок на Тевкр. Но ты никакой тягомотины даже не заметишь, эти красавицы, – Деметри похлопал ладонью по колпаку яслей, – сделаны по имперской технологии. Мы сняли их с истребителя, разбившегося на спутнике Беллоса. Ты можешь проспать здесь хоть тысячу лет и даже не поседеешь.
Осторожными шагами я прошел глубже в помещение, под подошвами хрустел налет инея, который никто не позаботился соскоблить.
– Значит, мне нужно только войти внутрь, и все? Прямо сейчас?
– Твоя мать не заплатила за полный пансион, – ответил Деметри, с обычной своей улыбкой облокотившись на ближайшие ясли; понятия не имею, как он не чувствовал холода в своей свободной шелковой одежде. – С другой стороны, никто из нас тоже не заплатил. У нас нет места для запасов на тринадцать лет, а из меня получился бы плохой огородник, так что все мы последуем за тобой. – Он сверился со своим терминалом. – Это будет шестнадцать тысяч сто сорок девятый год по вашему имперскому календарю, когда ты снова сможешь вдохнуть воздух планеты.
Его подсчет ошеломил меня. Простой непреложный факт. Я был знаком с техническими деталями космических путешествий, они хорошо известны всем лордам Империи. Но то, как легко и спокойно мне об этом рассказали, поразило и встревожило мой наивный неокрепший разум. То, как корабельщики коротают время в дальних рейсах, в прежние годы называлось забытьем – возможно, и сейчас тоже. Тринадцать лет пролетят, а я даже ничего не замечу.
Я понимающе кивнул, продолжая разглядывать оборудование.
– А другие? – Я повернулся к двум занятым яслям. – Кто они?
– М-м? – Деметри обернулся через плечо, и его волосы сверкнули на мгновение. – Ах эти? – Он пренебрежительно махнул рукой. – Норманские переселенцы – техник с городской фермы и его жена. Они у нас на борту уже двадцать один год и сойдут на Сиене, когда мы туда прилетим.
Со своего места я едва различал их лица под заиндевевшим темным стеклом: одно бледное, а другое – медного оттенка. Висевшие в темноте, они напомнили мне биологические образцы, препарированные и пластинированные, помещенные в формальдегид, замаринованные, как овощи, и поставленные на полку в какой-нибудь безумной научной лаборатории. Они казались мертвецами, и в определенном смысле так оно и было: все жизненные процессы в их организмах приостановили и отложили на будущее. Я понимал, что будущее для них скоро наступит, но был совершенно не подготовлен к этому сверхъестественному ужасу.
«Страх убивает разум, – повторял я себе и снова слышал голос Гибсона, успокаивающий меня этими знакомыми словами. – Разум убивает страх».
Это всего лишь крионическая фуга, обычный, повсеместно используемый процесс. Я не собирался умирать. Не здесь. Не сейчас.
Сделав глубокий вдох и выдох, я кивнул:
– Я готов.
– Отлично!
Прозвучавший за моей спиной голос Джуно заставил меня обернуться.
Вместе с ней вошел усатый мужчина с восковым лицом и длинными светлыми волосами, собранными в хвостик. К моему неудовольствию, вслед за ними появился маленький гомункул, кулаки которого буквально волочились по полу.
– Саррик, подготовь ясли.
Усатый блондин – доктор, о котором мимоходом упоминал недавно Деметри, – молча наклонил голову и потер геометрический узор из переплетенных ромбов и треугольников на своем чересчур высоком лбу.
– Одну минуту.
Прошмыгнув мимо меня почти беззвучно, он выдохнул струю пара в холодный воздух и принялся возиться с криокапсулой, ближайшей к двум уже занятым.
– Загоним тебя обратно в бутылку? – сказал гомункул, приподнял свою косичку, замотав отвратительную петлю из волос, словно шаль, вокруг плеч, и хихикнул: – Туда, откуда ты и пришел.
Джуно пихнула его коленом в спину, резко, но не сильно. Я сделал вид, что не замечаю ни маленького гоблина, ни женщину.
– Ты должен раздеться, – сказал мне доктор, хлопнул в ладоши, и голограммы погасли. При этом он даже не поднял голову, вглядываясь в монитор, встроенный в стену рядом с яслями.
– Капитан, для него здесь найдется шкафчик? – спросил он у Деметри скрипучим, хриплым голосом.
«Тавросианин», – определил я, вспомнив о том языке, на котором говорили неряшливые девушки, попавшиеся мне на глаза в коридоре корабля перед самым стартом. Этот мужчина принадлежал к одному из кланов Демархии Тавроса, отсюда и его странная татуировка. У Валки была похожая. Говорят, что эти татуировки содержат генетическую и личную историю человека, изложенную на языке символов, которые я так и не научился понимать.
– Вон там! – Деметри указал на ряд помятых металлических шкафчиков для одежды. – Положи все туда.
Я замер, обводя взглядом усмехающегося капитана, его прекрасную жену, доктора с восковым лицом и их маленького ручного монстра.
– Можно оставить меня одного?
Все рассмеялись, за исключением доктора, а Салтус сказал:
– Мы еще увидим твою маленькую пипиську, когда тебя заморозят, братец. Тебе нечего стыдиться.
Премерзкое существо оскалило слишком многочисленные зубы. Джуно лягнула его еще раз, и он жалобно взвизгнул, ударившись боком о стену.
– Оставь его в покое, Салт, – приказала она, наклонилась, взяла его за шиворот и, подтолкнув, швырнула к двери. – Иди отсюда.
Подчиняясь необходимости, я снял свой длинный камзол, который, как уверял Гибсон, мне больше не понадобится. Деметри повернул рычаг, открывая шкафчик, и придержал дверь, пока я аккуратно вешал одежду. И вдруг универсальная карта, полученная от факционария Гильдии шахтеров, со стуком упала на пол. Я бросился к ней, надеясь подобрать раньше, чем Деметри разглядит, что это такое. Пряча ее за подкладку, я заметил, как капитан наблюдает за мной с вопросительно поднятыми бледными бровями.
– Отвезите меня на Тевкр, и она будет вашей. Клянусь, – пообещал я, ведь мне она все равно больше была не нужна.
– Что это было? – поинтересовался доктор, взглянув на нас.
– Банковская карта, – ответил Деметри. – Сколько там?
– Немало.
Раздевшись догола, я задрожал от холода и покрылся гусиной кожей. Прикрыл руками пах, стараясь не встречаться взглядом с женщиной и двумя мужчинами передо мной.
Доктор подошел и положил сухую ладонь мне на плечо:
– Идем.
Он подвел меня к открытым яслям и помог шагнуть в камеру. Взявшись одной рукой, я приподнялся и влез внутрь, а другой по-прежнему прикрывал живот.
Заметив перстень на моем пальце, доктор ухватил меня за свободную руку:
– Кольцо нужно снять. Оно обожжет тебя.
Я решительно замотал головой:
– Пусть обжигает, – и посмотрел на шкафчик, думая о банковской карте.
Мать наняла этих людей, вероятно, по рекомендации Адиз Фэн, но это еще не означало, что я должен им доверять. Перстень – это все, что оставалось у меня от того мальчишки, которым я когда-то был: серебряное кольцо с сердоликом, на грани вырезан лазером дьявол, маскирующий кристалл с терабайтами памяти. Там хранились оба контракта, которые я заключил с Гильдией шахтеров, и множество других документов, включая мое удостоверение личности. Я не мог расстаться с ним.
– Глупое имперское варварство, – фыркнул доктор.
– Да ладно, Саррик, – сказал Деметри и подошел ближе, уперев кулаки в бедра. – Мы не собираемся грабить тебя, мальчик. Мы не пираты. Пираты вышвырнули бы тебя из шлюза, едва покинув Делос.
Белая пластиковая обшивка задней части камеры прилипла к моей коже, я дрожал, стоя там совершенно обнаженным.
– Дело не в этом, капитан. Просто… просто это самое важное для палатина.
Он рассмеялся и сказал:
– Тебе в самом деле не стоит держать его на пальце, пока ты там.
– Я сохраню кольцо. – Упрямо стиснув зубы, я откинулся затылком на специальный подголовник. – Давайте покончим с этим.
Доктор оглянулся на капитана и почесал висок над маленьким ухом:
– Ну что, Деметри?
Джаддианский маркитант махнул рукой:
– Саррик, парень сам так захотел.
– Ну, твое дело, – вздохнул врач сквозь желтые зубы и без всяких предисловий наклеил мне на грудь ленту с датчиками. Затем вторую и третью. Едва взглянув на меня, он вытащил самостерилизующуюся иглу из ячейки у меня за спиной. Она зашипела, протыкая кожу на предплечье, а доктор закрепил ремнем безопасности мой бицепс.
– Скоро станет холодно, – предупредил он.
Уже стало. Мороз распространялся от места укола по моей руке, началось преобразование крови, клетки затвердевали, не лопаясь. Мысли затуманились, и словно издалека донесся голос доктора Саррика:
– Он готов. Закрывай ясли.
Я скорее услышал, чем увидел, как захлопнулся колпак из темного стекла, заперев меня в саркофаге. Что-то холодное и студенистое поднялось до лодыжек. Тьма расцвела перед глазами, и я снова различил сквозь нее погребальные маски моих предков, висевшие над дверями зала совещаний под Куполом изящной резьбы, их лиловые глаза смотрели неприязненно и осуждающе.
Предохраняющий гель поднимался все выше, а я замерзал изнутри. Мне хотелось закричать, ударить кулаком в стену камеры, но силы уже оставили меня. Я тонул – и сознавал, что тону, но ничего не могу сделать. Я должен был умереть в этих яслях. А потом случилось самое худшее.
Дыхание остановилось. Гель еще не добрался до подбородка, а я уже перестал дышать. Затем черная жидкость, густая, как масло, полилась мне в горло и в нос. Внешняя Тьма охватила меня, погружая в черноту и холод.
А когда я очнулся, моего мира уже не было.
Сначала я ощутил запах. Где бы я сейчас ни находился, вонь тухлой рыбы и сточных вод была просто невыносимой. Затем жара, влажная и душная, облепила меня, словно мокрая простыня. И свет. Там был свет. Целая вселенная света, почти такого же яркого, как солнце Гододина; возможно, это и был его свет, посланный назад во времени, чтобы остановить меня, ослепить еще в детстве. Я ничего не видел.
– Он ожил. – Голос был искаженный, отдаленный, словно звучал из длинного резинового шланга или его заглушал прибой вздыбленного лунным притяжением океана. – Кто-нибудь, принесите воды!
Я едва различил шлепанье босых ног по камню, а затем кто-то приподнял мою голову и заставил выпить воды из глиняной чашки. Белая вселенная слегка потускнела, разбившись на серые и рыжие размытые пятна. Я закашлялся, пролив воду себе на грудь, а затем согнулся пополам, передернул плечами и выплюнул что-то липкое и кислое, пробравшееся в легкие и горло. Те же самые руки поддержали меня и не дали упасть.
– Во имя Земли, девочка, принеси тряпку! – прозвучал чей-то голос. – Он опять выхаркал кучу этой гадости.
Мне оставалось только глубоко вдохнуть, чтобы успокоить стучавшую в висках кровь. Простонав, я откинулся обратно на постель. Это была кровать. Боги, я снова ощущал свой вес. Ноги казались каменными.
– Где? – проскрежетал я, и мой голос больше напоминал предсмертный хрип. – Где?
Чья-то грубая рука мелькнула перед глазами и потрогала мой лоб.
– В безопасности. Теперь ты в безопасности. Тебя принесли с улицы.
– С улицы?
Это была какая-то бессмыслица. Но в голову мне пришла более важная мысль, и я сказал:
– Я ничего не вижу.
Тот же голос – пожилой женщины – ответил:
– Это фуговая слепота. Она скоро пройдет.
Кто-то другой зашел в комнату, шаркая ногами, а затем послышались хлюпающие звуки. Видимо, он нашел тряпку, которую просил принести первый голос.
– Мальчишки нашли тебя в переулке возле космопорта. Ужасная история. Однако случаи вроде твоего происходят постоянно.
Хотелось спросить, что она называет случаями вроде моего, но язык отяжелел и распух у меня во рту, и я даже не попытался что-нибудь сказать.
– Ужасная история, – повторил хриплый голос. – Но по крайней мере, тебя не продали на мясо. Уж лучше быть выброшенным, – она подтолкнула меня в плечо, – выброшенного мы можем поставить на ноги.
Прошла добрая минута, прежде чем я подобрал нужные слова, начиная к тому времени различать выцветшие пятна над собой и справа от себя. Вероятно, это были очертания пожилой женщины.
– Тевкр? – прохрипел я и снова закашлялся, капли слюны упали мне на голую грудь. – Я летел… на Тевкр.
– Тевкр? – грубый голос сделался тонким, как бумага, а рыжее пятно приблизилось настолько, что я уловил едкий привкус верроксового стимулятора в дыхании говорящей. – Благодарение богам, нет. Это Эмеш, в Вуали.
– Нет. – Я замотал головой, но мне казалось, что это делал кто-то другой. – Нет, нет, нет…
Я плотно, с усилием, зажмурил глаза, словно от напряжения мелких мышц лица зрение могло снова стать острым.
Рука незнакомки легла на мое плечо.
– Все будет хорошо, мальчик. Ты выздоровеешь. И сможешь видеть.
Мне опять поднесли воды, теплой и маслянистой. Я жадно пил, разбрызгивая капли по груди. Это все ничего не значило. Рука на моем плече, на моем лице. Я думал, что просто усну. Но то, что рассказывают про фугу, это правда – ты не спишь. Я чувствовал… что? Растерянность? Потерянность? Да, и еще раз да, но было и что-то другое, что-то большее. Невероятная разорванность, какую мог бы чувствовать новорожденный младенец, обладай он разумом и речью, чтобы выразить такие сложные ощущения. У меня не было никаких воспоминаний о том, что происходило до этого момента, какие всегда есть у спящего после пробуждения. Не было ощущения вчерашнего дня, только пустота и темнота. Отдаленные, словно я только начинал засыпать.
Будто в подтверждение этого, открыв глаза, я увидел перед собой лицо Гибсона, морщинистое и хмурое, единственный отчетливый образ в размытом мире. Губы его двигались, но я ничего не услышал, а когда все-таки моргнул, он уже исчез, оставив меня в этом пятне трудноопределимого цвета.
По крайней мере, теперь я снова мог говорить.
– Где я?
– Ты что, глухой? – спросила пожилая женщина и щелкнула пальцами у меня над ухом, проверяя свою догадку. – Разве я не сказала, что ты на Эмеше?
– А можно точней? – проворчал я.
Послышался скрип деревянных шарниров.
– В моей больнице. Мальчишки нашли тебя, брошенного умирать в переулке. Я бы сказала, что это ужасно, если бы мы не вытаскивали таких отверженных из сточной канавы раз в две недели. Из кораблей постоянно выбрасывают пассажиров, вынимая их прямо из капсул и оставляя там, где никто этого не заметит.
Она вздохнула, и в горле у нее что-то захрипело.
– Идет война, и здесь собираются самые разные люди – толпа на улицах растет с каждым днем. На торговых линиях находят опустевшие, разбитые корабли… Тебе еще повезло, что ты попал сюда.
Я наконец-то смутно различил вентилятор на потолке у себя над головой и обшарпанные стены из красного кирпича. Моя спасительница стояла передо мной, сгорбленная, крючконосая, с бородавками на пунцовом лице. Думаю, она заметила, что мое зрение пришло в норму, потому что улыбнулась, и вполне доброжелательно.
– У тебя есть имя, мальчик?
– Адриан, – ответил я скорее рефлекторно, чем по какой-то другой причине.
Она присвистнула:
– Не самое подходящее имя для того, кого нашли голым в сточной канаве.
Прищурившись, она всмотрелась в меня. Ее правый глаз ничего не видел и ближе к носу был закрыт каким-то красным наростом.
– Ты, случаем, не из лордов будешь?
Ее длинные седые волосы опускались по сгорбленной спине почти до пояса, она походила на ведьму из эвдорского театра масок, и я почти всерьез ожидал увидеть у нее на руках черного кота.
– Нет, – слишком торопливо ответил я. – Нет, я не лорд.
Тут я увидел рядом с ведьмой девочку, стройную и гибкую, но очень худую. Ей не могло быть больше пятнадцати. Да еще веснушки – они обе были плебеями, сомневаться не приходилось. Возможно, даже сервами. И куда бы я ни попал, где бы ни находился этот Эмеш – меня выбросило на самое его дно.
– Что случилось с Деметри? С «Эуринасиром»?
– Это твой корабль?
Старуха притащила тонконогий стул из угла душной, грязной палаты и уселась рядом со мной. В глубине помещения кто-то застонал, я обернулся и увидел еще несколько таких же, как у меня, коек. Дюжину или даже больше. Многие были пусты, но на трех из них в дальнем углу лежали люди.
– Марис, – щелкнула пальцами пожилая женщина, – сходи посмотри, не нужно ли кому-то из этих бедолаг сменить белье.
Ее помощница не двинулась с места, как будто прилипла к полу, и старуха снова щелкнула пальцами:
– Проклятье! Девочка, с его милостью все будет в порядке, не беспокойся!
Она махнула рукой, и девчонка исчезла из вида. Женщина вздохнула и сложила на коленях скрюченные ладони с тонкой кожей. Мне не понравилось, как она произнесла «его милость», на грани насмешки.
– Тебе нелегко будет это слышать, мальчик, но с кораблей действительно сбрасывают пассажиров. Постоянно. Капитану могут предложить за это место лучшую цену, и он решит, что твоя тощая задница не стоит топлива и потраченного времени.
Она еще не закончила, а я уже снова покачал головой:
– Нет, не в этом случае.
Это объяснение не подходило, не могло подойти. Деметри должен был получить девять тысяч на Тевкре, не считая моей банковской карты. И в деле участвовала моя мать. О да, Империя обширна, а Галактика еще больше, но никто не захочет просто так становиться поперек дороги дочери императорской наместницы. Должна быть какая-то другая причина. Что-то более осмысленное. Я упорно старался вызвать спокойствие апатеи, страстно желая видеть так, как видят схоласты, но все мои потуги так и остались только потугами. Я сжал простыню в кулаке и закрыл глаза.
– Он еще не получил плату. Что-то должно было случиться.
– Ну хорошо, как скажешь, мальчик. – Пожилая женщина посмотрела мимо меня в незастекленное окно мира, которого я еще не видел; она мне не поверила. – Когда поправишься, можешь сходить в космопорт и все хорошенько разузнать. И ты увидишь, что твоего капитана там нет. Готова поклясться, что они выбросили тебя перед самым отлетом.
После этих слов я надолго замолчал, беспокойно ворочаясь в постели. Что-то царапнуло мне руку, резко и болезненно, и только тогда я увидел, что мой большой палец, на котором должен быть перстень, замотан белым бинтом.
– И долго?
– Долго ли ты пролежал без сознания? Со вчерашнего дня.
Я покачал головой. Это было больно.
– Долго ли я был… заморожен? Какой сейчас год?
– Четыреста сорок седьмой год правления дома Матаро.
– Нет, – я попытался поднять руку, но не смог, – не то. Какой стандартный год?
Пожилая женщина раздраженно посмотрела на меня:
– Я что, по-твоему, похожа на корабельщицу? На кой мне сдался твой имперский календарь?
Новая мысль пробилась в мой мир.
– А где мои вещи?
– Когда тебя нашли, ты был даже без штанов. Есть более важные вопросы, чем то, куда делись твои пожитки. Мы подберем тебе что-нибудь из одежды в запасах. После умерших осталось столько хлама, что им можно завалить всю Империю.
– Но мои деньги! – Я выпрямился слишком резко, так что закружилась голова. – Мне же нужно заплатить вам!
Старуха улыбнулась, обнажив кривые зубы с покрытой пятнами эмалью из-за частого употребления веррокса.
– Ты ведь лорд? Это написано крупными буквами на твоей чистой белой коже. – Она провела пальцами по моему предплечью, но я отдернул руку. – У тебя должен быть счет. В «Ротсе», или у мандари, или где-нибудь еще. Я не знаю.
Она поднялась на ноги и прошла через палату к своим помощникам.
Счет. Трудно описать, какой ужас вызвало во мне это слово. Счет, моя семья. Старуха сказала, что эта планета – Эмеш – расположена в Вуали. Вероятно, она имела в виду Вуаль Маринуса, где рукав Наугольника начинает свой путь, огибая ядро Галактики и уходя от сердца Империи, что лежит в старой доброй Шпоре Ориона. Самый гребень волны колониальной экспансии, которая привела нашу могучую цивилизацию к столкновению со сьельсинами. Одним только богам известно, как далеко я оказался от дома и сколько времени пролетело мимо меня. Я прикрыл глаза, сдерживая слезы, как вдруг меня поразила еще более ужасная мысль. Хуже моего нынешнего положения; хуже самого факта, что я остался один в мире, о котором даже ни разу не слышал; хуже утраты с таким трудом добытой универсальной банковской карты.
Я потерял письмо Гибсона.
Письмо с рекомендацией для схоластов из Нов-Сенбера. Рекомендацией, без которой мне никогда не попасть в атенеум. Меня даже на порог не пустят. Я попытался напомнить себе, что схоласты не плачут. Но я не был схоластом и уже никогда им не буду. Я ударил кулаком по матрасу. Раз, другой. Ущипнул себя за бедро. Сквозь стиснутые зубы вырвался неразборчивый звук, полный боли и отчаяния. Может быть, все это только сон. Так должно быть. Все это происходит в ночном кошмаре. Может быть, в фуге можно видеть сны. Значит, я просто сплю. А через несколько минут проснусь, и меня встретит Деметри со своей неизменной усмешкой. На Тевкре.
Но я не спал.
Мысли о семье встревожили меня. О сообщениях, которые волны КТ передают с одной звезды на другую. Что, если мой отец потребовал от местных префектов задержать меня, а потом отправить назад? Куда меня доставят? На Весперад? Обратно на Делос? Или просто выбросят из шлюза? Я пренебрег своим долгом, отказался от роли, выбранной мне отцом. Согласно Великой Хартии, согласно всем законам Империи, я находился в его власти. «Адриан, назови мне восемь видов повиновения». Я не хотел подчиняться. Где-то в безымянном городе зазвонили колокола святилища Капеллы. Я опять подумал, что сплю, уплываю в подобное смерти состояние, охватившее меня на бесчисленные годы вплоть до этого дня. В какое-то безумное мгновение мне показалось, что это звонят колокола Капеллы в Мейдуа, что я снова дома и сейчас во двор, пахнущий тухлой рыбой и плесенью, широкими шагами войдет отец.
И тут я понял. Понял, что не могу допустить, чтобы кто-то сканировал мою кровь. Как только мой геномный код попадет в базу данных этой планеты, меня сразу вычислят, и тогда ничто в мире не сможет помешать этой информации достичь Мейдуа. Как только я попытаюсь снять средства с моего внепланетного счета, об этом узнают в Обители Дьявола. Правила экстрадиции в имперских мирах таковы, что, кто бы ни правил этим пропахшим потом камнем, который старуха-врач назвала Эмешем, у него не останется другого выбора, кроме как арестовать меня и отправить в долгое путешествие на Делос.
Я должен был исчезнуть.
Ночь опустилась с ошеломительной быстротой, а вскоре тусклый рыжевато-золотой свет сменился мерцанием желтых фонарей. В дальнем конце палаты беспрерывно жалобно стонали, и, кроме этих звуков, не было слышно ничего, если не считать грохота грунтомобилей снаружи. Я спал урывками, чувствуя себя так, будто из меня пытались сделать отбивную. Проснувшись, я снова ощутил ужасный запах и увидел уродливую старуху с ее худенькой помощницей, прогуливающихся взад-вперед по этому унылому помещению. Во время одного такого прохода до меня наконец-то дошло, что я нигде не заметил надлежащего медицинского оборудования: ни капельниц, ни мониторов, ни сканеров. К счастью, и коррективов тоже. Я словно оказался за пределами известного мне мира, в какой-то захудалой вселенной из голографических опер моей матери, где печатный пресс считают магией, а людей лечат с помощью кровопускания. В глубине души я подозревал, что те мерцающие огни на поверку окажутся газовыми лампами.
– Мадам, а он и в самом деле лорд? – тихо и с придыханием сказала девочка и оглянулась на меня из-под челки льняного цвета.
Я прикрыл глаза, оставив лишь маленькие щелочки, притворяясь, будто усталость наконец-то сморила меня.
Послышался негромкий хруст, затем зачавкали чьи-то челюсти. Несомненно, это старуха жевала листья веррокса.
– Думаю, что да, Марис. Да.
– Какой высокий, – сказала девочка еще тише. – Как вы думаете, он принц?
Пожилая женщина покачала головой. Жидкие космы хлестнули ее по лицу.
– У всех принцев огненные волосы. Это тебе каждый скажет. Мы все узнаем, когда получим деньги. Оставь бедного парня в покое.
Чьи-то скользкие пальцы сжали мне внутренности, и я отвернулся, не желая больше смотреть на двух женщин, которые спасли мне жизнь. Меня бы вытошнило еще раз, если бы во мне хоть что-то оставалось. Рыбный суп, которым меня накормили, скорее напоминал бульон, но он, во всяком случае, смог задержаться в желудке. Это я не мог здесь задержаться.
Не мог заплатить им.
Почти в полной тишине я словно бы услышал, как падают капли воды в мавзолее моих предков, как проходят мимо солдаты в мундирах дома Марло. Я не мог вернуться. Я избил родного брата до полусмерти и сбежал под покровом ночи. За одно это отец… Я не хотел думать о том, что со мной сотворит отец. Но дело было не только в этом. Если бы я так боялся гнева лорда Алистера, то никогда бы не сбежал из дома. Нет, я больше боялся за мать. Что будет, если отец узнает, какую роль она во всем этом сыграла? Оставалось надеяться лишь на то, что бабушка защитит ее.
Наступила ночь, какой она и должна быть. Настоящая ночь, так что даже на улице стало тихо, и я, проспавший целый день и невообразимое количество лет до этого, вылез из-под одеяла. Мои мышцы ослабли, стали тяжелыми, как свинец, и я снова упал на алюминиевую койку. Оставалось только радоваться, что никто не видит мою наготу, вспомнив, как насмехался надо мной мутант Салтус. Где все они теперь? Что произошло, пока я спал замороженный? Что изменилось? Старуха, руководившая больницей, – я так и не узнал ее имени – уверяла, что это обычная практика у свободных торговцев, что пассажиров часто выбрасывают из кораблей, словно какой-нибудь мусор. Но я не мог поверить, что все так и было.
Опасаясь, что бедная девочка может выбрать именно этот момент, чтобы зайти в палату, я сдернул с кровати липкую простыню и сделал из нее тогу, удерживая края в кулаке. К счастью, за много лет тренировок босиком я нажил себе толстые мозоли на ногах. Забинтованный палец сильно болел, голова кружилась, и меня повело к стене с обвалившейся штукатуркой. Нужно было раздобыть себе одежду. Не мог же я появиться в городе в чем мать родила. Я прислонился к перилам узкой лестничной площадки и внезапно вспомнил: эта женщина говорила, что найдет для меня что-нибудь в запасах. Что это значит? Кладовая? Бельевой шкаф? Конечно, здесь должно быть место, куда убирают ненужную одежду.
И оно там было – за помятой металлической дверью на первом этаже, рядом с продуктовой клетью и двумя питьевыми фонтанчиками. В комнате пахло плесенью и гнилью, как будто ее не раз заливали водой и никогда как следует не проветривали. Никогда не приводили в порядок. Я не хотел терять время, тревожась, как бы Марис или старуха не заметили, что моя кровать пуста, и не начали меня искать. Я нашел рубашку и свитер с нарисованной краской на груди черной звездой. С нескольких попыток подобрал подходящие по размеру брюки. Мешковатые, мышиного цвета, с множеством карманов и всевозможными пятнами. Ни ботинок, ни носков, ни нижнего белья здесь не было и в помине. Но я почти пятнадцать лет фехтовал и бегал вдоль стен Обители Дьявола и Аспиды без обуви, так что мои ступни ороговели. Шлепая босыми ногами по грязному полу, я направился к выходу из медики. Лампы на потолке мигали, отбрасывая блики на черно-белые квадратные плитки шахматного пола. Мимо прошмыгнула крыса, заставив меня вздрогнуть. Я посмотрел ей вслед; мы с ней были чем-то похожи – оба крались в ночи.
Я сжал кулак вокруг перевязанного большого пальца, и руку пронзила такая боль, что я охнул и стиснул зубы. Так или иначе какие-то негодяи украли мой перстень со всеми данными, которые там хранились. Со всеми доказательствами того, что я именно тот, за кого себя выдаю, со всеми моими титулами и владениями. Некоторым людям один вид палатинской печати открывал двери в лучшие дома надежней любой взятки. Кольцо помогло бы мне поправить дела без занесения в генетическую карту проклятого высшего общества, уберегло бы от попадания в регистры как Империи, так и Капеллы.
Дверь застонала, когда я открыл ее. Влажный ночной ветер налетел на меня, как волна. Я думал, что так жарко и душно было только в этой заплесневелой больнице, но ошибся. Вдыхая здешний тяжелый воздух, я словно бы набрал полные легкие воды, а одежда сразу начала прилипать к телу.
Что-то упало на пол за моей спиной – стекло, металл и дерево. Я обернулся. Марис смотрела на меня из палаты, остатки чьей-то еды – моей? – рассыпались и разлились по шахматному полу. Судя по ее виду, она готова была завопить. Девочка стояла, закусив губу и дергая руками. Я знал, она понимает, что я собираюсь сбежать, не отблагодарив их за помощь, оставив ни с чем. Я вспомнил про крысу и рванул. Марис закричала, но ее голос потонул во внезапном порыве ночного ветра.
Я пробегал один квартал за другим, шлепая по мелким лужам на покореженном, просевшем асфальте, мимо сверкающих витрин магазинов, под нависающими верхними этажами домов, которые казались ржавыми в мандариновом свете фонарей. Мягкий теплый дождь стекал по лицу, и хотя я понимал, что это неправильно, но все равно бежал. Легкие мои разрывались, в висках стучала кровь, так долго отдыхавшая, а теперь снова привыкающая к превратностям жизни. Наконец я остановился и тяжело опустился на мусорную урну возле булочной. Одинокая фигура в краденой одежде скорчилась в темноте ночи. Мне некуда было идти, негде было укрыться.
И я догадался, что это не дождь стекает по моим щекам, а слезы.
Остаток ночи я прятался на погрузочной площадке рядом со складом, скорчившись между рядами железных бочек. Сон так и не пришел, да и откуда он мог взяться? Воздух был таким густым, что застревал в легких, словно стараясь задушить меня. Возможно, это результат древнего терраформирования? Или такова здешняя экология? Я ничего не знал об этом новом для меня мире, об Эмеше. Гравитация здесь, несомненно, была сильней, и это объясняло, почему мои ноги казались налитыми свинцом. Когда-то я слышал историю об одном магусе, советнике императора, который мог определить гравитацию планеты по тому, как долго игрушка йо-йо падает и возвращается в его руку. Я не обладал этим искусством, но, по грубым подсчетам, весил на тридцать процентов больше, чем на Делосе.
Когда наконец наступил день, выяснилось, что и солнце здесь неправильное. Не крошечная точка, в два раза меньше серебряного каспума, толщиной с мизинец, как на Делосе, а яростный красный глаз размером с кулак. Оно обдавало улицы жаром, превращая приземистые кирпичные здания моего нового мира в стены духовки под открытым небом, с отчетливо видными клубами пара. Одежда плотно прилипла к телу, и я чувствовал, как из меня выжигают влагу, которая поднимается к пятнистым, оранжево-охристо-розовым небесам с высокими переменчивыми облаками.
Сам город выглядел странно, скопление низеньких домов с неизвестными границами. Здания – в большинстве своем не выше трех-четырех этажей – растянулись сетью по такой же плоской местности. Те немногие клочки земли, что я видел между бетонными плитами, были бледно-песочного цвета. Раз или два я заметил в просветах между домами море, выглядывающее из кривого переулка или над головами постепенно сгущавшейся толпы. Но и оно тоже было неправильным. Вода сверкала шелковистой зеленью, кое-где прикрытой голубыми заплатами, и в ней совсем не было серебра.
Эмеш, как я позже узнал, был тектонически мертвым миром, его воздух и вода имели больше общего с братом Земли Марсом, чем с самим материнским миром. Что же касается континентов, то редкие участки суши – не более чем острова по стандартам любой достойной упоминания планеты – состояли из осадочных наслоений, скопившихся на мелководье или на коралловых рифах либо вычерпанных со дна мелкого океана Эмеша. Сам город Боросево был построен на вбитых глубоко в землю стальных сваях, и спустя долгие годы это глупое архитектурное решение проявило свою ошибочность в сети трещин, покрывших стены и фундаменты. Тем не менее графский дворец возвышался и над массивным приземистым колизеем, и над девятью минаретами святилища Капеллы с медным куполом и мрачной бастилией. Дворец был построен на бетонном зиккурате – серой, как океан моей родины, пирамиде с плоской, срезанной вершиной, высотой в тысячу футов, доминирующей над низкими жестяными крышами Боросево. Шпили из стекла и песчаника и крыши из красной черепицы сверкали под лучами немилосердного здешнего солнца.
Я взял это огромное здание за ориентир и двинулся по окраине города, предполагая, что космопорт должен быть где-то поблизости. Добросердечное отношение к чужестранцам – это одно из самых похвальных качеств человечества, но и оно имеет свои пределы. И эти пределы подсказывали, что меня не стали бы тащить через весь город из того переулка, в котором нашли, и что этот переулок не мог находиться вдалеке от корабля. Я в ярости сжал зубы от этой мысли, а живот мой давно сжимался от голода. Но все-таки первой меня одолела жажда, и я был уже выжат как губка и ужасно устал к тому моменту, когда около полудня наконец-то отыскал космопорт.
Два орнитона взлетели при моем приближении, шестикрылые змеи поднялись в небо навстречу исчезающему следу далекого шаттла. Я поглядел им вслед, удивленно раскрыв пересохший рот, поскольку никогда прежде не видел этих созданий. Это было нечто более ощутимое, более вещественное, чем повышенная гравитация и густой воздух. Странные существа, странный климат.
Холод внутри здания космопорта, сохраняемый статическим полем, нахлынул на меня, как волна прибоя, и я превратился в выброшенную на берег рыбу. Задыхаясь в более разреженном, сухом воздухе, я согнулся пополам и уперся руками в колени у самого входа в зал. Какое жалкое зрелище я, должно быть, представлял: с босыми, грязными ногами; в мешковатых брюках, изодранных и перепачканных во время ночного бега по городу; с длинными угольно-черными волосами, облепившими лицо до самого подбородка. Две женщины в пурпурных деловых костюмах обошли меня стороной, складывая одинаковые зонтики, защищающие от солнца. Я не знал, что мне делать дальше. Всю жизнь для меня специально готовили шаттл, и люди сами старались уйти с моего пути. Я никогда не смотрел на эту ситуацию с другой стороны. Снизу вверх.
– Мессир? – нарушил мою растерянность чей-то вежливый голос. – Мессир, вам нельзя здесь находиться.
Я обернулся и увидел молодого человека в форменной одежде, напоминающей кафтан. Он сцепил руки на животе и смотрел на меня из-под полей плоской шляпы, держась на почтительном расстоянии.
– Вы беспокоите наших клиентов.
– Беспокою? – переспросил я, уставившись на него без единой мысли в голове.
Я вгляделся в пустые лица окружавших меня людей и заметил, как старательно они избегают смотреть в мою сторону. Наконец ко мне пришло понимание происходящего, и я сказал:
– Сирра, я… Прошу прощения. Я летел на корабле «Эуринасир». Возможно, произошла какая-то ошибка. Я проснулся в городе, в больнице…
Мое обращение удивило человека в кафтане. Он неуверенно покосился на одетых в хаки охранников, стоявших по обеим сторонам от него, словно ликторы могущественного имперского лорда.
– Сирра? – тихо повторил он себе под нос, а затем произнес еще раз, уже громче, с напряженной улыбкой на изнеженном тонком лице: – На корабле, говорите?
Что-то в его манерах, в этой холодной, осторожной улыбке подсказывало, что, даже если он понял меня и поверил мне, это ничего не изменит.
Я выпрямился во весь рост. Теперь я был на несколько дюймов выше маленького плебея в плоской шляпе и ниспадающей одежде.
– Да, – ответил я, уперев руки в бока. – На «Эуринасире», направлявшемся с… – Я отчаянно терзал память, стараясь вспомнить названия планет, которые упоминал Деметри, но в конце концов сдался: – С Делоса. Проверьте журнал регистрации. Капитан корабля – джаддианец Деметри Арелло.
Мой голос или мое лицо – или, возможно, то, как я к нему обратился, – заставили его задуматься. Он подтянул рукав, бросил быстрый взгляд влево на охранницу с квадратным подбородком и включил голографический дисплей наручного терминала. Нахмурившись, работник космопорта принялся прокручивать один список за другим.
Все еще склонившись над терминалом, он сообщил:
– Не вижу корабля с таким названием. – Его улыбка вытянулась в такую тонкую нить, что ей, казалось, можно было резать стекло. – Вы уверены, что правильно его произнесли?
– «Эуринасир», – отчетливо повторил я, помолчал немного, затаив дыхание и пытаясь успокоиться, а потом добавил уже тише: – Он должен быть где-то здесь.
Я шагнул к нему, но замер, примирительно подняв руки, когда охранники насторожились и взялись за телескопические дубинки.
– Послушайте, сирра, меня оставили в бессознательном состоянии в переулке.
Я оглянулся, желая убедиться, что никто из посторонних меня не слышит, и на мгновение холодный воздух отвлек меня и нарушил ход мыслей, так что последние слова слетели с губ почти беззвучно:
– Нужно выяснить, что произошло.
Служитель космопорта подал знак охранникам, они подошли ко мне и схватили под локти.
– Вы должны выслушать меня! – взревел я и попытался освободиться, но женщина с впалыми щеками ударила меня в живот.
– Уведите его отсюда, – приказал человек в кафтане и отвернулся, собираясь уйти.
Каким бы ослабевшим я себя ни чувствовал, но все же увернулся от охранников и бросился вперед.
– Он должен быть здесь, – настаивал я.
Работник космопорта остановился и сделал рубящее движение рукой:
– Может быть, они просто выбросили мусор.
Охранница с впалыми щеками снова ударила меня в живот. Я согнулся пополам да так и остался стоять.
– Не приходи сюда больше, понятно? – Мужчина растянул свою разрезающую стекло улыбку, которая была поистине прекрасна в подчеркнутой снисходительности.
Я ничего не ответил и больше не сопротивлялся, когда охранники потащили меня по белому плиточному полу к выходу. Мимо высоких окон, вздрагивающих от отдаленного грохота транспортных ракет, что взлетали со стартовых платформ – массивных сооружений из выщербленного бетона за зданием космопорта, оранжевого в лучах здешнего яростного солнца. Резкая бессмысленная музыка вырывалась из динамиков и звенела в ушах. Меня вышвырнули через заднюю дверь на погрузочную площадку, почти такую же, как та, на которой я провел прошедшую ночь. Лишь когда дверь снова захлопнулась, я поднялся на ноги и побрел в сторону города.
«Не вижу корабля с таким названием», – эти слова все еще звучали в моем уме.
Я закусил губу и задумался, держась руками за живот, где уже наверняка начал созревать синяк. У меня засосало под ложечкой. Я ничего не ел с тех пор, как проглотил немного бульона в больнице, а до этого у меня не было ни крошки, ни капли во рту после того вина, что мы пили с Деметри в Карче. «Не вижу корабля с таким названием». Что это могло означать? Что «Эуринасир» никогда не садился в космопорте? Я опустился на низкую бетонную ограду в тени раскидистой пальмы, прислушиваясь к равномерному далекому реву ракет с термоядерными двигателями, что пылающими факелами взмывали в небо. Может быть, рядом с городом есть другой космопорт? Маловероятно, если не забывать о расстоянии, необходимом для того, чтобы защитить горожан от грохота стартующих ракет.
Мой разум поднимался по ступеням понимания с механической медлительностью, мысли путались от жары и голода. Но я еще не потерял надежду. Как знать, возможно, Деметри и его команда выжидают, укрывшись под одной из этих стартовых платформ на самом краю космопорта. «Или все они уже мертвы», – подсказывал тихий голос в голове, слишком похожий на голос Криспина. От этих мыслей душа каменела, леденела, несмотря на ужасную жару адской планеты. Словно Сид Артур, я долго сидел в тени дерева, наблюдая за лодками, плывущими по каналу передо мной.
«Гребите к дому, парни! Гребите к дому».
«Не вижу корабля с таким названием».
Значит, не здесь. Не в космопорте.
«Может быть, они просто выбросили мусор».
Я потратил остаток дня и выдержал утомительный разговор с женщиной – городским префектом, чтобы найти ответ. Она уже собиралась арестовать меня за бродяжничество, но мои манеры заставили ее передумать и убрать руку с висевшего на бедре станнера. В детстве я часто слышал легенды об экипажах, пропавших в глубинах космоса, и пустых кораблях, врывающихся в космопорт или в пределы планетной системы по остывшему варп-следу. Рассказывали о пиратах, экстрасоларианцах, которые охотятся за судами маркитантов, похищают команды, чтобы заставить их работать в своих огромных кораблях с черными мачтами, внедрить им в плоть механизмы и превратить в рабов.
Мне пришлось побывать в этих черных кораблях, пробираться по их коридорам. Я видел армии бессмертных людей-машин, холодных и бесчувственных. В этих историях была доля правды. Однако другие говорили, что это сьельсины охотятся за странствующими между звезд судами и ловят людей, как вы или я могли бы поймать сетью косяк рыб в море. Полагаю, что правы и те и другие, но это еще не все. Корабли пропадали и в разгар пойны – военных действий между знатными домами; семейная вендетта была обычным делом в Империи. Порой капитан и команда вынуждены были покинуть судно из-за аварии, безалаберности, ошибки управления и просто из-за несчастных случаев.
Не имеет значения, что на самом деле произошло, и я уже слишком стар, чтобы выяснять это. Всегда находили брошенные корабли и мертвые экипажи. Древние моря были жестоки, как и еще более черные, более обширные моря, что заполняют пустоту между звездами. Но в тот момент я не мог прекратить поиски и в конце концов оказался – ослабевший от голода и боли – возле ряда ангаров, построенных на самой границе между морем и городом. Оранжевый диск солнца дрожал в послеполуденном небе, искаженный и мерцающий в густом воздухе. Я почти слышал, как от бурлящих, мутных, зеленых, словно леса, каналов, которыми был пронизан огромный город, поднимается пар. И от меня тоже.
Найти ангары было непросто. Чтобы не повторять неудачу в космопорте, я не обратился к охранникам, что скучали в будке у входа, а двинулся вдоль высокой ограды, окружавшей ремонтные мастерские, туда, где она упиралась в стену пристройки. Ограда была дешевой, примитивной, каких не встретишь в старых имперских мирах. Без всяких ухищрений, даже не под напряжением. Я без труда перебрался через нее по металлическим планкам, в первый раз после пробуждения на Эмеше благодаря судьбу за то, что на мне нет обуви.
Я крался вдоль выгнутой дуги берега от одной тени к другой, заглядывая в темные окна и открытые двери. И при этом изо всех сил старался выглядеть одним из своих, идущим по какому-то важному делу, что было бы непросто, если бы кто-то обратил внимание на мои лохмотья и палатинский рост. Однако никто не остановил меня, и я тоже никого не увидел, не считая троих пожилых мужчин, которые стояли под железным козырьком и что-то пили из коричневых бутылок, смеясь и вытирая руки о выцветшие бурые комбинезоны.
В каждом ангаре находился корабль, в самых больших – по два или даже по три, все как один – лихтеры, того же класса, что и «Эуринасир», способные садиться на планету. Черные и белые корпуса с керамической и адамантовой оболочкой носили следы повреждений: от трения о плотные слои атмосферы, от попаданий метеоритов, от энергетического оружия. Это были пустые корабли. Они шептали мне, рассказывая о сражениях, пиратах и ксенобитах, воющих во тьме. О древних затонувших морских судах, проглоченных безжалостной водой и раздавленных ее весом. Космос не требовал такой устойчивости, позволяя беспрепятственно лететь дальше даже с повреждениями. Существовали целые корпорации, занимавшиеся поисками таких аварийных судов.
Я не увидел «Эуринасир» ни в первом, ни в пятом ангаре. С наступлением вечера из дневных укрытий вылетели огромные мухи и наполнили воздух жужжанием. Я отмахивался от них, шурша мозолистыми ступнями по нагретому асфальту.
Уже начиная паниковать, со сведенным от голода животом, но все так же желая найти ответ, я обогнул припаркованный к стене погрузчик и столкнулся нос к носу с одним из тех пожилых мужчин, которых заметил немного раньше. Он был невысоким, с почти равной росту шириной плеч, мускулистым и волосатым. Кожа на лысом черепе отливала бронзой, лицо утонуло в такой густой бороде, каких мне еще не приходилось видеть. Волосы покрывали его щеки почти до самых нижних век, а руки, свисавшие до колен, напомнили мне гомункула Салтуса.
Мужчина уставился на меня с бурлящими на лице тревогой и раздражением:
– Ты кто такой?
– Я с корабля, – сказал я, отбросив пропитанные потом пряди с лица, – с «Эуринасира». Он здесь?
Мощный незнакомец заморгал, глядя куда-то в небо над моим плечом:
– А тебе какое дело? – и сплюнул на белый бетон у себя под ногами.
Стараясь не потерять терпения, несмотря на жару, голод и усталость, я повторил, на этот раз медленнее и отчетливей:
– Я с корабля, мессир.
Поначалу я принял его за старика, судя по морщинистому лицу и шелушащейся коже под спутанной, седеющей бородой, но возраст плебеев обманчив. Возможно, ему не исполнилось и сорока и все эмешцы были коренастыми и мускулистыми, как быки, из-за повышенной гравитации. Он упер огромные, словно окорока, кулаки в бедра и, прищурившись, посмотрел на меня.
– Скаг! – послышался другой голос. – Куда ты пропал?
– Я здесь, Бор! – крикнул рабочий через плечо. – Та рыбка, которую мы выбросили вчера, вернулась назад!
Из-за угла появился второй мужчина, с красной кожей, как у старухи из больницы. Кожа явно была повреждена, но не из-за солнечного ожога. Шрамы? Следы какой-то давней болезни?
Я поднял руки в знак своих мирных намерений:
– Господа, я не ищу неприятностей. Я просто хочу… – и умолк, заметив серебряное кольцо на мизинце второго мужчины. Серебряное кольцо с ограненным сердоликом.
У меня перехватило горло, и голос вдруг сделался высоким и резким:
– Это же мое!
Рабочие посмотрели друг на друга, не зная, что ответить. Полагаю, их жертвы возвращались не часто. Возможно, я был первым.
В конце концов они ответили, но вовсе не словами. Внезапно мне почудилось, что я снова оказался на улицах Мейдуа, лицом к лицу с теми подонками на мотоциклах. Первый удар в челюсть застал меня врасплох, и я не устоял на ногах. Но ко второму уже успел подготовиться и перекатился в сторону, так что каблук рабочего опустился на бетон, а не на мои кости. Я вскочил, вовсе не собираясь умирать, не собираясь снова оказаться жертвой, как в Мейдуа, несколько недель или много лет назад. Оскалив зубы, я сплюнул. Слюна была красной.
– Там было письмо, – сказал я, выставив ладони перед собой, – написанное от руки. Это все, что мне нужно.
Замешкавшись на мгновение, я добавил:
– И мои ботинки.
Глаза выдали меня. Произнося эти слова, я покосился на перстень-печать – мой перстень – на руке рабочего.
В лучшие времена я бы справился с двумя противниками. Если бы был здоровым, хорошо отдохнувшим и сытым. Если бы все происходило не на Эмеше, а на Делосе, где мышцы не отрывались от костей, даже когда я просто стоял на месте. Или, может быть, если бы эти двое мужчин не были такими монстрами, затянутыми в броню мышц, привыкших к тяжелому труду при повышенной гравитации.
Может быть.
Я блокировал еще один удар, но запнулся о неровный бетон и чуть отступил назад. Мне повезло, что эти двое мешали друг другу. Они били слишком размашисто и неуклюже, но с пугающей силой. В своем ослабленном состоянии я не столько отражал, сколько отклонял их удары. Хорошо понимая, что не смогу остановить их. В голове моей вспыхнули воспоминания о тысячах спаррингов с Феликсом, с Криспином. Они растаяли так же мгновенно, как любое отвлечение в столь горячий момент, осталась только память мышц и крови. Я пошатнулся от дикой силы удара по ребрам.
«Слишком медленный, – подумал я, ощущая скорее злость, чем боль. – Слишком слабый».
Человек, укравший мое кольцо, рванулся вперед, заметив мое отступление, но, хотя я действительно подумывал о бегстве, один только взгляд на пропажу разжег во мне ярость, как угли – сухую шерсть. Превратив шаг назад в проворот, я схватил рабочего за запястье, выкрутил его и навалился всем своим весом на согнутый локоть. Кость сломалась с отвратительным хрустом, и рев нападавшего сменился визгом. Эти вопли остановили второго противника, того волосатого, что говорил со мной. Всего на мгновение, но я успел стащить кольцо с пальца у вора. Моя грудь раздувалась, как кузнечные мехи. Мне не хватало воздуха. Или, наоборот, его было слишком много. Зрение грозилось вот-вот отказать и оставить меня в темноте.
Наверное, я был похож на животное, когда стоял над человеком со сломанной рукой. Возможно, я и был животным.
Из-за угла послышались шаги, и я проговорил сквозь сжатые зубы:
– Я просто хочу вернуть свои вещи.
– Какого дьявола вы здесь делаете? – спросил грубый женский голос.
Не отрывая от меня взгляда, бородач ответил:
– Этот гад сломал Бору руку!
Появились еще люди – семеро мужчин, настолько похожих на первых двух, как только можно себе представить. Словно вылепленные скульптором из глины по одной форме: приземистые, широкоплечие, с одинаково развитыми из-за одинаковых условий жизни мышцами. На бритом черепе кричавшей женщины чуть проступали коротенькие волоски, ее неприятное лицо было обезображено бордовым родимым пятном.
Что-то в моем взгляде заставило ее остановиться, но через мгновение женщина усмехнулась:
– Проваливай отсюда, мальчик.
Она посмотрела на стонавшего мужчину на земле – его локоть уже стал фиолетовым – и добавила:
– Или с тобой будет еще хуже.
Скорчившись, тот пробормотал сквозь стиснутые зубы:
– Проклятье, Гила, он покалечил меня. Вызовите префекта, во имя Земли.
– Вы выбросили меня из корабля, – это был вовсе не вопрос, – и вам не нужно, чтобы здесь появился префект.
Я надел кольцо на поврежденный палец и поднял руку в подтверждение своих слов. Мне не хотелось больше ничего добавлять, привлекать внимание к тому, что означает этот перстень. Иначе я бы подставил себя под ответный удар. Если бы мне пришлось раскрыть карты, меня сразу обнаружили бы власти, обнаружил бы отец. Я балансировал на лезвии бритвы, и угроза расправы нависла надо мной как дамоклов меч.
– Просто хочу забрать свои вещи.
Женщина по имени Гила сплюнула точно так же, как до этого бородач.
– Корабля здесь нет. Он улетел после ремонта сегодня утром.
Эта пауза дала мне возможность отдышаться и восстановить силы. Волосы все еще липли к лицу, наполовину закрывая обзор. Я попытался их отбросить, но ничего не вышло.
– Вы врете.
Покалеченный мужчина приподнялся на колени с помощью бородача и другого рабочего.
– Верните мне мое имущество, – сказал я.
– Имущество? – ухмыльнулся один из них. – Да кто ты такой, дьявол тебя побери? Джаддианский принц?
Я не поддался на провокацию.
– Что вы с ними сделали? С командой корабля?
– Он был пуст, когда вошел в нашу систему, – ответила Гила, – а команда дала деру. Взяла шаттл и сбежала, оставив твою жалкую задницу в заморозке.
– Так вы признаете это? – Я облизнул сухие губы.
– Марш отсюда, мальчик, – отмахнулась она. – Проваливай с моей площадки.
Я шагнул ближе и до сих пор не могу с уверенностью сказать, было это расчетливое движение или просто слепая глупость аристократа.
– Там было письмо, написанное от руки.
– Любовная записка от подружки? – спросил бородач. – Или ты и есть подружка?
Забурливший в толпе смех прозвучал более угрожающе, чем рычание. Я остановился. Рациональный, здравомыслящий внутренний голос шептал мне, что я должен бежать. Но не к ограде, а к будке с кондиционером, где изнывали от безделья охранники. Рабочие не станут с ними связываться. Это был выполнимый план, но не самый легкий. Я совсем ослаб. Мне хотелось пить. И есть. Я справился с этим болваном, что укачивал сейчас свою сломанную руку, только потому, что много тренировался. Мне повезло.
– Мы все выбросили, – сказала Гила. – Поройся в мусорной барже.
Какой-то человек дернулся вперед, но она схватила его за грязный комбинезон. Ее маленькие темные глаза скользнули по моему кольцу. Она поняла, что это означает и чем может для нее обернуться. Эта женщина оказалась разумней шпаны из Мейдуа или, возможно, не такой смелой, как они.
– А теперь пошел вон.
Я знал, что они набросятся на меня, стоит только отвернуться, и потому пятился спиной назад. Мне хотелось сказать им что-нибудь резкое и язвительное, как наверняка поступил бы мой отец. Что-нибудь такое, отчего у них застыла бы кровь в жилах. Но я не сказал. Ничего.
По крайней мере, бежал я быстро.
Я всегда быстро бегал.
Три дня и три ночи прошли с тех пор, как я взялся за эту рукопись. Я долго раздумывал, как продолжить, как описать те дни и годы, что провел на улицах Боросево. Говорят, князя Сида Артура в детстве держали взаперти в роскошном дворце архонта, преданного его отцу, оберегая от вида смерти, болезней и нищеты, поскольку один ват предсказал, что, стоит только ему увидеть уродство мира, он отречется от трона и станет проповедником. Я всегда удивлялся этому, потому что сам вырос во дворце, но видел и нищету, и болезни и даже сталкивался со смертью – сначала моей бабушки, а затем и дяди Люциана, погибшего при аварии шаттла. Я не мог понять, почему Артур был так слеп.
Но теперь я это понимаю.
Точно так же, как есть разница между новостью об уничтожении далекой планеты и кровавой смертью рабов в колизее, одно дело знать о нужде и болезнях, и совсем другое – жить среди невзгод и страданий. Мне часто приходилось видеть нищих, покрытых язвами, с шелушащейся кожей, которые молили Капеллу об избавлении не от зла, а от недуга. Серая гниль свирепствовала в городе – эпидемия, вызванная какими-то инопланетными микроорганизмами, вероятно бактериями. От нее чернела кожа, истощалась плоть, пересыхали легкие и лимфа. Городские префекты складывали трупы в кучи на площадях и сжигали. Дым уносил молитвенные фонарики в небеса, но те, похоже, оставались глухи к мольбам. Палатинская кровь уберегала меня от болезни, но не могла защитить от ужаса происходящего.
Лицо отца преследовало меня по ночам, а еще погребальные маски наших предков и крики безымянных узников, заточенных в бастилию, куда он хотел отправить и меня. Это из-за них я мучился и из-за матери. Мне снилось, как ее тащат к позорному столбу и бессердечный катар с черной повязкой на глазах хлещет ее плетью. Когда же я просыпался, весь в поту и в слезах, под кучей картона между мастерской портного и пекарней, наступало время мыслей о Гибсоне. Старик пострадал напрасно и напрасно отправился в изгнание, потому что я прозябал на границе Империи и Вуали, возле самой Мрачной Бездны, что лежит между рукавами Центавра и Наугольника.
Но я заставил себя продолжать.
Как и Сид Артур в поисках дерева Мерлина, я делал все возможное, чтобы выжить. Ел сырую рыбу, выловленную в каналах, обыскивал компостные ящики. Мне приходилось полагаться на милость уличных торговцев, не славящихся своей добротой, и я научился попрошайничать. Не знаю, насколько хорошо у меня получалось, но отчаяние в конце концов одолело остатки палатинского достоинства.
Думаю, я мог сдаться в любой момент, предъявить свое кольцо и свою кровь местным властям и ждать, когда отец заберет меня. Это было искушение – жестокое искушение – особенно в первые недели. Годы проходили в нищете, и каждый день тянулся очень долго. Но как бы безумно это ни прозвучало, несмотря на напасти и страдания, несмотря на префектов и бандитов… я был счастлив. В первый раз за всю жизнь я был по-настоящему свободен. От отца. От своего положения. От всего.
Но этого было недостаточно. Быть свободным, но оставаться при этом жалким, как раб, – слабое утешение. Каждую ночь звезды взывали ко мне сквозь дымку над Боросево. Я никогда не чувствовал себя таким потерянным. Я мечтал лишь об одном – покинуть планету. Надеялся найти какого-нибудь не слишком щепетильного маркитанта, который согласился бы нанять человека без необходимых документов, но я не мог подойти к космопорту ближе чем на полмили. По нарушителям стреляли без предупреждения.
Со временем мои возвышенные грезы угасли, уступив место мечтам о еде. Я тосковал по вину со страстью, которую трудно описать, а также по фруктам и горячей пище… А больше всего по воде. Можете себе представить, каково это – тосковать по воде? Я приноровился выкачивать ее из дождевых бочек. Все это время я размышлял о своей судьбе, о полном крахе моих надежд и фантазий. Мысленно я видел, как сгорает письмо Гибсона, черный дым вился над его краями, и оно изгибалось, словно дракон, пожирающий собственный хвост.
Я так и не отправился на Тевкр.
Не отправился никуда.
Скорчившись на старом кулере, служившем мне одновременно сундуком для сокровищ и стулом, в канализационной трубе – моем доме на протяжении последних десяти ночей, – я жевал половину копченого угря, украденного у уличного торговца неподалеку от колизея. Мясо было нежным, приправленным чесноком и соевым соусом и слегка пахло дымом. Я промышлял воровством большую часть недели и решил, что у меня неплохо получается, хотя все тело ломило от усталости.
Это было хорошее место. Сухое, если не считать желоба на дне трубы. Защищенное, если не брать во внимание устье, выходившее к каналу двадцатью футами ниже. Труб было много в этой части Белого района, названного так за цвет известковой побелки, что покрывала дамбы, отделявшие эту часть города от Низин. Белый район располагался у подножия зиккурата, приблизительно в пятидесяти футах над уровнем моря, пережиток тех времен, когда Империя отвоевала Эмеш у Норманского Объединенного Содружества, первым колонизировавшего планету. Здесь жили богачи, патриции и внепланетные плутократы, факционарии различных гильдий и крупные бизнесмены, местные знаменитости и гладиаторы. Святилище Капеллы с медным куполом тоже находилось в Белом районе, по соседству с бруталистским бетонным зданием бастилии. Нищих здесь не терпели, за исключением дней Высокой Литании, которая повторялась раз в неделю из-за несоответствия суточного цикла Эмеша стандартному календарю.
Я сидел на краю трубы и смотрел сверху на Низины, лабиринт каналов и низких домов с огородами на крышах. Кровоточащее солнце опускалось в потемневшее море, а я свесил босые ноги и качал ими в воздухе. Доев остатки угря, я почти испытал сытое удовлетворение и пожалел, что не могу запить ужин ничем, кроме дождевой воды.
Стая голубей-терраников вспорхнула на углу улицы. Над крышами домов плыли воздушные фонарики. Они поднимались над городом постоянно, унося в небо молитвы Матери-Земле за упокой душ погибших от серой гнили. Я прислонил голову к побеленной бетонной стенке трубы.
– Эй ты!
Как обычно говорят в таких случаях? Каждый мой мускул напрягся, словно натянутая тетива, и я огляделся, опасаясь, что кто-то мог пролезть сквозь решетку у меня за спиной. Но нет. Через мгновение я увидел источник шума – мужчину и женщину в мышиного цвета мундирах городских префектов. Они торопливо шли по тротуару вдоль канала, направляясь к мостику, выгибавшемуся над водой и ведущему к встроенной в стену металлической лестнице.
– Ну-ка, слезай!
Я в испуге вскочил на ноги, но запнулся и упал. Задевшая кулер нога дернулась и столкнула его с края трубы. Кровь прилила к моему лицу, я стиснул зубы, чтобы сдержать стон отчаяния. Все, что я имел в этом мире, – не считая фамильного кольца и одежды, – все лежало в этом голубом пластиковом баке. Запасы еды, два журнала, украденные из газетного киоска, пустые бутылки, в которые я собирал дождевую воду. И деньги. Мне удалось накопить несколько десятков железных битов, в сумме почти равных серебряному хурасаму. Этих денег хватило бы, чтобы оплатить ночь в одной из множества ночлежек в Низинах. Но я хотел купить себе ботинки.
Испустив сдавленный крик, я без долгих раздумий прыгнул ногами вперед в зеленую воду канала. Префекты тоже что-то закричали, но их голоса заглушил свист ветра у меня в ушах.
Я камнем ушел в воду, подтянув ноги к груди. А когда вынырнул, принялся оглядываться по сторонам в поисках тяжелого пластикового бака. Я не успел заметить, куда он упал. Может быть, кулер утонул? Или угодил не в воду, а на тротуар? Глупо, глупо, глупо. Нет, вот он, качается на воде возле бетонной стены, с которой я спрыгнул. Я подплыл к нему, теперь уже прислушиваясь к возгласам за спиной.
– Что ты там делал?
Возможно, мне удалось бы как-нибудь оправдаться. Схватившись за ручку кулера, я оттолкнулся от стены, ограждавшей Белый район, и поплыл к тротуару над каналом. Префекты побежали к мостику, надеясь перехватить меня, но я опередил их и выскочил на берег, оставляя за собой след зеленой вонючей морской воды. Мимо под бдительным оком учителя проходила вереница школьников, они смеялись и показывали пальцами на мокрого мужчину с растрепанными волосами.
– Оттуда, мадам, просто замечательный вид. Можно увидеть весь город.
Я улыбнулся, стараясь убедить ее, что моя дикарская внешность вызвана эффектным прыжком, а не тем, что в последний раз мне доводилось мыться больше месяца назад.
Префект посмотрела на меня сердитым, оценивающим взглядом, постукивая пальцами по станнеру в кобуре.
– Залезать в канализационные трубы запрещено. И всем это известно.
– Да, мадам, – кивнул я, делая шаг назад и прижимая кулер к мокрой груди. – Простите, я…
– Документы, – рявкнул другой префект. – Посмотрим, кто ты такой.
Я попятился:
– Я… – Что тут можно было сказать? – У меня нет с собой документов.
– Тогда тебе придется пройти с нами.
Картина неподвижного тела Криспина всплыла перед моими глазами. Что мне оставалось делать? Висевший на шее перстень внезапно отяжелел. Я огляделся по сторонам. Узкий переулок вклинивался между двумя лавками неподалеку от меня. Если я смогу добежать до него…
– Идем, – протянул ко мне руку префект.
Я в отчаянии отпрянул, но он схватил меня за запястье. Я запаниковал, широко размахнулся все еще мокрым кулером и ударил его в висок. Мужчина пошатнулся и отпустил меня, вскрикнув от боли и удивления. Крышка кулера отскочила. Монеты, журналы и половина несвежего сэндвича высыпались на префектов. Промокшие банкноты и бумажные салфетки прилипли к стенкам. Подавив жалобный всхлип, я развернулся и бросился бежать.
Но далеко не убежал.
Луч станнера зацепил ногу, и мышцы обмякли, словно старая резина. Я споткнулся, выронил опустевший кулер, и он застучал по мостовой. В попытке сопротивления я не успел даже подняться на колени, как чей-то сапог надавил на мое плечо и прижал к земле. От удара головой о бетон у меня потемнело в глазах, но я продолжал ползти вперед. Станнер лишь немного задел меня. Я еще смогу бежать, если только не обращать внимания на зуд в теле, если удастся встать на ноги. Кто-то пнул меня под ребра, и я скривился от боли. В уме пронеслись видения той ночи в Мейдуа, и у меня перехватило дыхание. Прерывистый стук крови в ушах заглушил грязные ругательства префекта. После еще одного удара по затылку все опять расплылось у меня перед взором. Я лежал неподвижно, лицом вниз, стиснув зубы, чтобы сдержать стон или крик.
Меня обыскали и вывернули карманы. Там были лишь несколько железных битов и купон на скидку в сети передвижных рыбных лавок. Кольцо префекты не нашли, даже не удосужившись перевернуть меня на спину.
– Этот придурок просто нищеброд, – сказала женщина.
– Да, Рен, обычный попрошайка, – согласился второй префект. – Не стоит даже протокол оформлять.
Он пнул меня носком сапога, и я прикусил язык, во рту появился железистый привкус крови.
– Мог бы бежать и побыстрей, нег, – выругался он, и что-то тяжелое ударило меня плашмя по голове, но я не потерял сознание, а лишь застонал.
Жар охватил всю ногу, которую задел луч станнера, и я сомневался, что смог бы сейчас хотя бы пройти по прямой линии, не говоря уже о том, чтобы скрыться в переулке. При воспоминании о том, как я расправился с рабочим из мастерской месяц назад, меня охватил жгучий стыд. Префект был не прав. Я не мог бежать быстрей. Вообще не мог бежать. Оскалив зубы, я сплюнул на бетон перед собой.
Префект-женщина вцепилась мне в волосы и протащила по мостовой, затем присела рядом и выдохнула прямо в ухо:
– Если ты, нег, еще раз попадешься мне в недозволенном месте, то сильно пожалеешь об этом.
Дерзкий ответ – что-то насчет приема незаконных лошадиных гормонов – созрел в моей голове и слетел с губ. Мне уже было все равно. Я старался сохранить спокойствие, что-то вроде апатеи. Женщина бросила меня лицом вниз, и я отключился. Не знаю, сколько времени я пролежал там и почему никто из прохожих не остановился и не помог мне.
Дождь накрыл скошенные крыши трущоб, вода в каналах поднялась так, что поглотила дороги. Я шлепал по высокому тротуару, радуясь свежей воде, несмотря на непогоду. Целые районы Боросево – самые бедные из них – затопляло при каждом шторме. Молнии вспыхивали в подбрюшье неба, перескакивая от одной тучи к другой. Я прислонился к пластиковым перилам и, откинув волосы с глаз, подставил лицо порывистому ветру.
Мне нужно было найти крышу над головой. Нужно было раздобыть пищу. Нужно было успокоить боль.
Уличные фонари погасли, так же как и цепочка раскачивающихся огней на мосту. Темнота постепенно захватила верхние улицы, и я снова зашаркал мозолистыми ногами по истертому бетону. Затем спрятался от ветра за бакалейной лавкой и задумался о том, не разбить ли окно. Вряд ли префекты решатся что-то предпринять в такой ураган, даже из-за кражи со взломом… но нет, нет.
За темными силуэтами небольших зданий многоярусного города стрелы молний ударяли в море, превращая темноту в сверкающее стекло. Внутри у меня все переворачивалось от раскатов грома, грохотавшего, будто спускающийся космический корабль. Полосатый брезентовый навес хлопал над моей головой, дождь колотил по нему, как тысяча маленьких барабанов. Я инстинктивно свернулся в клубок на крыльце, надеясь переждать шторм.
Отсюда было видно возвышающуюся громадину дворцового зиккурата, его черная тень нависла над городом, словно дракон над своими сокровищами. В высоких башнях мерцали огни. Даже энергосистема графского дворца не справлялась с пробудившейся яростью Эмеша.
На Делосе тоже случались штормы, приносимые горячим ветром с моря к нашему восточному берегу, но ни один из них – ни один – не мог сравниться со штормом на Эмеше. Огромные, как сама Империя, тучи плыли над Боросево, заполняя все небо и погребая под собой звезды. Несмотря на жару и поднимающийся от земли пар, меня била мелкая дрожь. В окне за моей спиной вспыхнул свет, и краснолицый мужчина застучал кулаком по стеклу, крича что-то неразборчивое. Я уловил общий смысл и поспешил подняться. Когда я ел в последний раз?
Дождь хлестал по бетону, барабанил по витринам магазинов и брезентовым навесам лодок, качавшихся на волнах. Я метнулся в переулок, надеясь найти там какой-нибудь не закрытый в спешке погрузочный док. Но местные жители были очень аккуратны и привыкли к подобным штормам, так что мне ничего не оставалось, кроме как брести дальше. Старый мусор прилип к моим босым ступням, и я принялся очищать их, прислонившись к железной стене гаража за квартал от центральной улицы. Свободной рукой я ухватился поверх мокрой рубашки за цепочку с кольцом, висевшую на шее, – так колдун держится за свой самый ценный талисман.
В детстве я мечтал о приключениях. Хотел облететь всю Галактику, проникнуть в неизведанные глубины космоса и постичь тайны, скрытые в темноте между звездами. Хотел странствовать, как Тор Симеон Красный и Кхарн Сагара из древних легенд, увидеть Девяносто девять чудес Вселенной и преломить хлеб с ксенобитами и королями. Что ж, я получил свои приключения, и теперь они убивали меня. К счастью, в этом переулке дома немного нависали над мостовой. Не такое уж большое преимущество, но карнизы оставляли полосу сухой земли, почти в метр шириной. Относительно сухой. Я попытался протиснуться между двумя мусорными баками, дающими хоть какую-то защиту от ветра и дождя.
Почему все пошло не так? Что случилось с Деметри? Это было несправедливо. Я сделал все, как должен был сделать, тщательно следуя плану матери. Сейчас я уже был бы в клуатре схоластов на Тевкре и слушал бы лекции по математике варп-пространства или изучал дипломатические связи Империи с вассальными государствами норманцев и Дюрантийской Республикой.
– Что ты делаешь?
Сначала я решил, что этот голос мне просто послышался, таким тихим он был – едва различимое шипение среди бушующего шторма.
– Эй ты!
Я посмотрел вверх – высоко вверх – на крышу дома напротив. Оттуда на меня воззрилась маленькая смуглая мордашка, облепленная мокрыми волосами. Я хотел было скрыться, исчезнуть. Мне уже много недель не доводилось ни с кем разговаривать, с тех самых пор как один корабельщик в увольнительной поделился со мной половиной сэндвича, когда я попросил у него денег. Это может показаться странным, но, если вам приходилось долго быть в одиночестве, вы должны знать, как трудно потом возвращаться в мир людей. И поэтому я просто смотрел на нее.
– Ты что, круглый дурак?
Я не шевельнулся, и она добавила:
– Этот переулок не заложили мешками с песком. Если ты уснешь здесь, то утром тебя выловят в лагуне. Забирайся наверх, рус!
Она кивнула на сломанную водосточную трубу, сбегавшую с крыши по углу дома.
Я едва не бросился наутек. Возможно, у меня бы и получилось забраться, если бы я был здоров, если бы не болели ребра, после того как меня избили в третий раз за эти недели. Но стоило мне только встать, и в боку вспыхнула такая боль, что я рухнул на соседний мусорный бак. Тяжелый пластиковый контейнер сполз по мокрому бетону и с глухим стуком опрокинулся. Я выругался, не собираясь извиняться ни за что и ни перед кем. Лицо девушки пропало за краем крыши. Может быть, оно мне только почудилось? Я доковылял до трубы. Ее мощные крепления могли бы послужить отличной лестницей, если бы листы металла не были такими скользкими. Я дважды сорвался с нее, шлепнувшись в воду, уже на два дюйма покрывшую мостовую перед домом.
В третий раз маленькая крепкая ладонь поймала меня за запястье.
– Да что с тобой такое?
У нее не хватило бы силы затащить меня наверх, но она дала мне время на то, чтобы нащупать опору под ногой, а потом вцепиться в край крыши и подтянуться на руках.
– Ты совсем болван?
– Нет! – рявкнул я, оскалив зубы.
Девушка попятилась с внезапно искаженным от страха лицом. В то же мгновение всю мою злость как ветром сдуло.
– Извини… но… – Я бросил на нее быстрый взгляд. – Спасибо за помощь.
Она была моложе меня, лет шестнадцати по стандартному счету времени, меднокожая и широкоскулая. Глаза на грубом плебейском лице смеялись, хотя губы оставались настороженно поджатыми. Под одеждой, еще более залатанной и разорванной, чем моя, угадывалось тощее тело. Она была такая же, как я: бездомная и беззащитная перед штормом.
– Ты ведь не здешний? – спросила незнакомка.
Я покачал головой и оглянулся на вымытую дождем крышу. Ряд помятых солнечных батарей тянулся вдоль дальнего края, пустая бельевая веревка колыхалась на ветру. Еще один раскат грома потряс мир, эхо невидимой отсюда молнии. С нашего жалкого наблюдательного пункта можно было разглядеть низкие дома Боросево, свернувшиеся в спираль, словно захваченный водоворотом мусор.
– Внепланетник? – уточнила она.
– Да.
Я посмотрел на солнечные батареи и прошаркал к ним на дальний конец крыши. С помощью девушки мне удалось устроиться под одной из пластин. Крыша все равно была мокрой, но, по крайней мере, дождь не лил нам прямо на головы. Маленькая бродяга пробралась следом, и я подвинулся, освобождая место для нее.
– У тебя что-то болит?
– Не вписался… – Я чуть было не сказал «в местный колорит». – Не поладил кое с какими людьми.
Это прозвучало неубедительно даже для меня самого, и девушка скорчила гримасу.
– Не поладил? – повторила она. – Это значит «да»?
Я вздохнул вместо ответа и откинулся на спину, поднырнув головой туда, где солнечная батарея наклонялась в сторону юга. В этот момент бетонная крыша казалась мне очень удобной, и я просто лежал, не шевелясь.
– Хорошее местечко ты отыскала.
В такой шторм я не мог и мечтать о лучшем. Солнечные батареи надежно укрывали от дождя, крыша была чистой, и никакое наводнение не могло затопить ее.
К моему удивлению, девушка просияла, обнажив в улыбке кривые зубы.
– Повезло – хозяева в отъезде. – Она помолчала. – Почему ты мокнешь на улице?
– Да я просто пытался немного поспать.
Я закрыл глаза, дыхание сделалось прерывистым, протестуя против боли в боку. Худышка ничего не говорила целых пять секунд. Десять. Еще через полминуты я приоткрыл один глаз, она по-прежнему сидела рядом и смотрела на меня.
– Что?
– У тебя же есть деньги? – с заметным смущением спросила она. – У всех внепланетников есть деньги. Ты мог бы снять комнату.
Что-то похожее на надежду прозвучало в ее голосе.
– У меня нет ничего, – сказал я, борясь с желанием нащупать кольцо под рубашкой; ни к чему давать этой бродяге шанс обокрасть меня.
Снова наступило неловкое молчание. Наконец я поинтересовался:
– Как тебя зовут?
Она бросила на меня подозрительный взгляд:
– А тебя?
Я открыл оба глаза, но не стал приподниматься:
– Адриан.
На лице у нее внезапно появилось выражение, которое я и сейчас не могу описать.
– А я Кэт.
– Это сокращенное от Кэтрин?
– Нет! – Она сморщила нос. – Что это за имя – Кэтрин? Просто Кэт.
Она оторвала полоску клейкой ленты, под которой тянулся к солнечной батарее старый провод, и продолжила после многозначительного молчания:
– И что это за имя Адриан?
– Древнее имя, – пожал я плечами. – Мое имя.
После столь неприветливого ответа разговор опять зачах. Я приложил руку к ребрам, поморщившись от обжигающей боли. Девушка шевельнулась, очевидно желая помочь, но не зная как. Ее рука застыла надо мной. Прогремел гром. Крыша намокла, но это было не важно. В кои-то веки я был рад этому неуютному теплу и тяжелому воздуху.
– Тебя сильно побили?
– Думаю, сломаны два ребра.
Вспомнив, что случилось в ночь после Колоссо в Мейдуа, я добавил:
– Бывало и хуже.
Только в этот раз никто не нацепил мне медицинский корректив. Я негромко застонал. Почему-то я решил, что смогу убежать с похищенным от той группы подростков. Но они оказались сильнее и злей, чем мне представлялось, и их было двенадцать.
Девушка закусила губу:
– Не могу ничего с этим сделать.
– Да, – согласился я и прислушался к шуму дождя, стараясь не поддаться навалившейся дремоте, от которой все расплывалось перед глазами. – Почему ты мне помогла?
Для одинокой девушки это была не самая умная идея.
Кэт выпрямила спину:
– Всего лишь пожалела того, кто остался в шторм на нижней улице. – Она задумчиво посмотрела на меня. – Ты хотя бы умеешь плавать, рус?
– Ну, если бы не сломанные ребра.
– Мама говорила, что внепланетники боятся даже подходить к воде. Я не знала…
Она замолчала, вертя в руках кусок ленты. Я улыбнулся, пытаясь сгладить впечатление от недавнего сердитого взгляда.
– Я вырос на берегу моря. И плавать умею, просто… – я покосился на край крыши, – здесь все не так. Слишком густой воздух, слишком сильная гравитация.
Сообразив, что наговорил лишнего, я поморщился.
Она скомкала ленту и выбросила ее под дождь, а затем взглянула на меня так выразительно, что я едва не испугался и поспешил отодвинуться, несмотря на боль в груди.
– Ты так забавно говоришь, Адр… – она запнулась, произнося непривычное имя, – Адриан. – Откуда ты?
– С Делоса, – ответил я, словно это название что-то ей объясняло.
«Ты так забавно говоришь».
Ее слова заставили меня задуматься. Вот что, оказывается, привлекало ко мне внимание. Каким бы оборванцем я ни выглядел, но все равно продолжал говорить как делосианский нобиль, как палатин из Империи. Должен же был я сам это заметить! Неудивительно, что городские бедняки не доверяли мне. Я выделялся из любой толпы как белая ворона.
– Где это? – спросила она.
Сквозь тучи проклюнулось несколько звезд, бдительных созерцателей вечности. Возле одного из этих огоньков находился мой дом. Я не мог точно сказать, где именно. Хотя я и знал их названия, расположение было совсем иным. Это могла быть любая из них или ни одна из них, моя родина могла скрываться за тучами или во Тьме. Но из правды получается плохая поэзия, и мать научила меня, как сделать лучше.
Я прикусил губу – отчасти для того, чтобы сдержать новую волну боли, обжегшую бок, – и показал:
– Видишь эту звезду, вон там? – Я закашлялся, а девушка кивнула. – Отсюда не разглядеть, но за ней есть еще одна. Намного, намного дальше. Вот с нее я и прилетел.
– Какая она?
– Моя очередь задавать вопрос! – перебил ее я и попытался сесть.
Получилось не важно. Как это часто бывает при усталости или сильных повреждениях, отдых пошел мне и на пользу, и на вред.
– У тебя нет чего-нибудь болеутоляющего? Чего-нибудь сильнодействующего. Наркотиков.
– Я не… – помрачнела она и отодвинулась.
Сначала я не понял, ответила она мне или нет. Ее голос дрогнул. Что это было – она испугалась? Но почему?
– Я не знаю этих слов.
– Таблетки, – объяснил я. – Лекарства.
– Что вообще с тобой случилось?
Мое лицо скривилось в гримасе.
– Пытался кое-что украсть с поддона у одного гада с белой повязкой. – Я показал на свой левый бицепс.
– У Реллса? – ужаснулась она, и ее темное лицо побледнело. – Да ты совсем ополоумел, рус.
– Тогда мне казалось, что это хорошая идея, – слабо улыбнулся я собственной глупости и пошевелил пальцами ног. – Мне нужны были…
Мой голос сорвался от боли и усталости после этой бесконечной ночи.
«…Ботинки».
Должно быть, я потерял сознание. А когда очнулся, эмешская ночь уже поглотила мир. Тучи уплыли прочь, яростный шквал превратился в легкий дождь. Я лежал на том же месте под солнечной батареей. Кэт нигде не было видно, боль только усилилась, я промок и замерз до костей на жесткой крыше. Если я и чувствовал себя здесь удобно, до того как уснул, то теперь это ощущение пропало, сменившись окоченением и тупой пульсацией в затылке. Так я пролежал до возвращения Кэт, глядя на тыльную сторону батареи и клубящиеся на горизонте тучи. Шторм ушел к северу, молнии сверкали лишь в отдалении, раскаты грома стихли до глухого барабанного стука.
– Ты не умер, – сказала она, улыбнувшись уголками маленького рта.
– Не настолько я плох.
Она поставила передо мной вместительную хозяйственную сумку, из тех, с какими никогда не расстанутся ни корабельщики, ни домохозяйки, и раскрыла ее.
– Что-нибудь из этого подойдет?
Я ухватился за стойку солнечной батареи, подтянулся и сел. Сумка была набита наполовину пустыми склянками с лекарствами, с сорванными или расплывшимися этикетками либо с надписями на незнакомом языке. Я начал сортировать их.
– Где ты все это взяла?
– В мусоре, – просто ответила она. – Но должны еще действовать.
Я был не в том положении, чтобы привередничать. Пять баночек с витаминами я сразу отставил в сторону, как и три бутылки с этикетками на мандарийском языке, – не хотелось полагаться на удачу. Наконец я отыскал флакон, подписанный четкими округлыми буквами лотрианского алфавита. Напроксен. Я встряхнул содержимое, прежде чем отвинтить пробку.
– Ты уверена, что их можно принимать?
Она беспечно махнула рукой и вышла под все еще моросящий дождь. Я проглотил сразу три таблетки, наплевав на рекомендуемую дозу, и поставил сумку под батарею. С большим трудом стащил с себя мокрую рубашку и повесил на перила. Задержался на мгновение, чтобы снять с шеи нитку с кольцом и засунуть в карман брюк, и, свесившись с края крыши, посмотрел вниз. Вода в переулке поднялась почти на полтора фута. Я отвел взгляд. В таком измученном состоянии я мог проснуться слишком поздно.
Мы с Кэт долго сидели там, невидимые для мира, но сами прекрасно все видящие.
– Почему ты помогла мне?
– Но я ведь уже сказала, – снова отмахнулась она. – Не могла спокойно смотреть, как кто-то уснул под проливным дождем.
Я выдержал ее взгляд, и, наверное, это побудило ее добавить:
– А еще ты плакал. Я знаю, как это бывает, когда остаешься один.
– Ты что-то говорила о матери, – вставил я, когда любопытство одолело тактичность.
Девушка поморщилась, ее милое простое лицо поникло. Во мне что-то дрогнуло, когда я увидел, как опечалил ее.
– Она умерла. От болезни. Гниль, понимаешь… – просто ответила Кэт и бросила что-то вниз – вероятно, обломок бетонного выступа. – А у тебя есть семья?
Я покачал головой, борясь с желанием прикоснуться к спрятанному в кармане кольцу:
– Нет.
– Она покинула нас! – кричал ват с возвышения перед массивным куполом святилища Капеллы в Белом районе, протягивая корявые пальцы к небу.
Святой безумец стоял на помосте, поднятом на десять футов над каменной мостовой, и вещал всем, кто желал его слушать. В обычные дни большинство людей поспешили бы убраться подальше от таких, как он, к каналам или к закрытым парковкам для тех, кто достаточно богат и непрактичен для того, чтобы купить грунтомобиль в Боросево, где очень мало дорог. Однако сегодня была пятница, приближалась еженедельная Высокая Литания, которую должна была отслужить великий приор всей системы, престарелая священница Лигейя Вас, чей облик напомнил мне Эусебию. По такому случаю площадь наводнили прихожане, не уместившиеся в святилище, которые могли взамен увидеть приора на больших экранах, подвешенных между колонн с изображениями Четырех Основ.
Нищие – старые и молодые – столпились возле выхода на площадь и вокруг колонн у двойных дверей святилища. Многие были с перебинтованными мокрыми язвами серой гнили. Другие носили на себе следы правосудия Капеллы: с отрезанными пальцами или языками, с выколотыми глазами. Можно было без труда разглядеть их преступления, вытатуированные черными буквами на лбу: ГРАБИТЕЛЬ, ВОР, ГРАБИТЕЛЬ, ЕРЕТИК, ЕРЕТИК, НАСИЛЬНИК, ВОР, ГРАБИТЕЛЬ. Некоторые сняли рубахи, выставляя напоказ следы плети на спине, жуткие рубцы или ожоги, сверкавшие, словно свежеотлитый металл. Мужчин среди них было несоразмерно много, хотя гниль никому не оказывала предпочтения. Некоторые носили маски или даже перчатки, несмотря на жару и влажность.
Помимо всего прочего, большая толпа давала возможность просить милостыню. Перед вырезанной на дверях святилища иконой Капеллы даже самые жестокосердные верующие невольно задумаются, прежде чем дать пинка попрошайке. Подавали ли нам один завалявшийся железный бит или целую четверть каспума, я все равно склонял голову в тихой благодарности, стоя на коленях, словно кающийся грешник, рядом с Кэт на углу улицы, ведущей на площадь.
Ват все еще голосил со своей кафедры, обнаженный и нестерпимо воняющий:
– Наша Мать-Земля, что была и вернется снова, отвернула от нас свое лицо. Бледные дьяволы – это ее наказание за нашу суетность! Слушайте меня, братья и сестры, дети Земли и Солнца! Слушайте меня, ибо наказание уже близко! Очистительный огонь смоет все наши грехи! Покайтесь! Покайтесь – и снова станете чистыми!
Проходящий мимо мужчина бросил монету в чашу для подаяний, стоявшую перед Кэт, которая казалась такой маленькой и несчастной здесь, под городской камерой видеонаблюдения.
– Благослови вас бог и император, мессир, – произнесла она, склонив голову к чаше.
Я поневоле обратил внимание, что у нее почти в три раза больше монет, чем у меня, и недовольно скривился. Но по крайней мере, ребра мои начали заживать.
– Ты ведь поделишься со мной? – подмигнув, спросил я, стараясь говорить тише, но так и не сумел сохранить серьезность в голосе.
– Вот еще! – фыркнула Кэт и шлепнула меня по колену. – Сам насобирай!
Она улыбнулась, и ее кривые зубы блеснули на солнце. Я хихикнул. Было так приятно снова смеяться, снова иметь повод для этого. Кэт на мгновение задержала руку на моем колене, и я почувствовал ее тепло сквозь мокрую от пота ткань брюк. День был жарким, а воздух густым и влажным. Мы стояли здесь с самого утра, как всегда в день Высокой Литании. Женщина в фиолетовом платье под ярким бумажным зонтиком положила в чашу Кэт целый серебряный каспум и улыбнулась. Девушка чуть не вскрикнула от восторга и поднялась на ноги, чтобы поклониться.
Я посмотрел в свою чашу, на жалкую горстку стальных битов и скомканную банкноту в одну двенадцатую каспума. Улыбка отзывчивой женщины навсегда осталась со мной, хотя мы не произнесли ни слова. Когда я думаю о человеческой доброте, в моих мыслях она всегда принимает форму этих губ с дешевой красной помадой.
– Мы отвергли природу! – кричал ват. – Мы склоняем шеи и колени перед лордами, которые перестали быть людьми!
При этих словах обнаженный безумец схватил свой член крючковатыми пальцами, борода его затрепетала на ветру над помостом.
– Но Мать все знает! Она знает, что нобили забыли о ней и пошли против природы, изменяя свою кровь!
Сын архонта во мне вздрогнул, ожидая, что вот-вот появятся префекты – или даже солдаты в бело-зеленых цветах графа – и заберут перегревшегося на солнце старого проповедника. Но ничего подобного не произошло, ибо говорят, что безумцы ближе всех к Земле.
Уже ощущая онемение от задевшего меня бластера и прижимая к груди бесполезную левую руку, я свернул за угол. Проскакал по куче ящиков, используя их как трамплин, чтобы перепрыгнуть загородившие дорогу поддоны. Серый бетон дышал жаром, но мои исцарапанные и грязные ступни ничего не чувствовали. Я не смог бы в тот момент сказать, какой сегодня день или сколько месяцев и лет моей жизни смыло, словно мусор, в эти каналы.
Позади слышны были крики, и я еще крепче вцепился в завязки кошелька, висевшего на пока еще работающей руке. Задыхаясь, я бросился вверх по ступенькам и дальше в переулок, настолько узкий, что мои плечи касались стен.
Верхние этажи домов с закрепленными на металлических стенах трубами нависали над моей головой. Рубашка зацепилась за какой-то выступ и порвалась, рука наверняка тоже пострадала. Электрический треск станнеров и крики: «Держи вора!» – неслись за мной, словно гончие моего покойного дяди во время охоты на лис. Мои обветренные губы скривились в гримасе, волосы хлестали по лицу. Я свернул, протиснулся между двумя женщинами с продуктовыми корзинами на головах и помчался по верхней улице, вдоль канала с морской водой.
Хотя инстинкт требовал, чтобы я бежал дальше, хотя синяки и переломы, полученные в уличных потасовках, умоляли не сбавлять скорость, все это только заставило меня остановиться. Я много раз наблюдал, как богато одетая публика набрасывается на вора, превращаясь в стену мускулов, как только префект укажет на него. Вместо этого я поднырнул под железные перила и уселся за свободный стеклянный столик уличного кафе. Голографическое табло заказов замерцало на его поверхности, и я сделал вид, что копаюсь в своем кошельке – не самое легкое дело, когда одна рука у тебя парализована. Я не сомневался, что где-то поблизости есть камера, нацеленная на меня, но надеялся, что информация не дойдет до префектов раньше, чем они пробегут мимо. К универсальной банковской карте я даже не притронулся, так же как и к документам, принадлежавшим тому напудренному мужчине в длинном саронге, у которого я все это стащил. Зато я нашел очки с овальными рубиновыми стеклами и нацепил их себе на нос. Еще одно мгновение потребовалось, чтобы собрать в хвост мои длинные черные волосы и закрепить на затылке эластичной лентой, также любезно предоставленной кошельком. Более того, я нашел там банкноту в половину каспума и еще каспум мелкими стальными монетами. Все это я с легкой усмешкой рассовал по карманам, а кошелек положил на землю рядом со стулом.
За моей спиной по мостовой простучали тяжелые каблуки, но я не обернулся, а, склонившись к встроенному в столик экрану меню, сделал вид, что изучаю его.
– Не тревожься, – прозвучал чей-то хриплый голос. – Я не скажу им ни слова.
Я поднял голову и увидел старика за соседним столиком. Он с улыбкой приподнял брови и смотрел на меня поверх стакана, а другую руку положил на потертую книгу. Кроме нас, поблизости никого не было. Он носил индиговую куртку ниппонского покроя, с прямыми рукавами и орнаментом из черных и золотых ромбов по манжетам. Седеющие сальные волосы старик собрал в пучок, жесткий и щетинистый, как пришедшая в негодность кисть каллиграфа.
– Простите, что? – решил я прикинуться дурачком, и мой голос прозвучал резко и отрывисто, каким-то образом маскируя делосианский акцент.
– Твоя рука парализована станнером, и дышишь ты, как скаковая лошадь герцогини Антонелли. Не нужно быть схоластом, чтобы понять, что ты сбежал от префектов.
Однако он не был ниппонцем, судя по грубым чертам лица и произношению. Узнать акцент я не сумел. Может быть, он дюрантинец? Или с одного из норманских фригольдов? Но у них не такой цвет кожи. Я резко поднялся и развернулся к выходу.
– Не делай этого. Старый Кроу не скажет ни слова. Почему бы тебе не посидеть немного?
Он подтолкнул ко мне стул ногой, обутой в сандалию. Я не ответил и не сдвинулся с места.
Вздохнув, он заправил за ухо выбившуюся прядь и задал новый вопрос:
– И давно ты так?
– Как «так»?
– Давно ли ты на мели, мальчик? Ты провонял все вокруг, и любой, у кого есть глаза, сразу поймет, что ты не эмешец.
Я опустил онемевшую руку и проглотил без возражений обращение «мальчик», но так и не принял предложения сесть.
– Не знаю, – сказал я, – года два.
– Два года… – нахмурился Кроу, покачал головой, и пучок волос разметался в воздухе. – Это тяжело.
Я отважился оглянуться через плечо, туда, где сквозь толпу пробивались четверо префектов. Внезапно занервничав, я соскользнул на стул напротив старика.
Решив по его сложению, странной одежде и акценту, что из него такой же эмешец, как из меня самого, я спросил:
– Откуда вы, мессир? – и тут же прикусил язык.
Это «мессир» прозвучало слишком по-образованному, не так, как должен говорить обычный воришка.
Кроу улыбнулся, словно все понял, и неопределенно махнул рукой:
– Да из многих разных мест.
Он посмотрел поверх моего плеча на префектов, удалявшихся по улице к мосту, и добавил:
– А направляюсь в Асцию, в Содружестве. А ты?
Уставившись в стол, я прикусил губу. Мне не хотелось отвечать на этот вопрос, и я уже пожалел, что сел рядом со стариком.
– Я родился на… – проговорил я наконец.
Он хлопнул ладонью по столу:
– Нет, не то. Куда ты идешь?
Смутившись, я медленно поднял на него глаза:
– Никуда. Какое вам до этого дело? Я вообще не должен был разговаривать с вами. Что бы вы ни продавали…
– Будь я проклят, если что-то собираюсь продавать! – сказал Кроу и почесал за ухом. – Просто увидел, что человек в беде, и все. Только мне нечего ему дать.
Он с кряхтением наклонился ближе ко мне:
– Кости уже не те, что раньше. Проклятая фуга.
Несмотря на свои причитания, выглядел он ближе к среднему возрасту. Кроу растопырил пальцы на столешнице, и только теперь я сообразил, что он слегка пьян, и это еще в лучшем случае.
– Человек должен куда-то идти, поэтому старый Кроу здесь… – Он показал рукой на небо и добавил: – Несмотря ни на что.
Я собрался уходить и проверил карманы – монеты из украденного кошелька были на месте. И еще полукаспумовая банкнота, зажатая в кулаке. Префекты пропали за углом, и я огляделся вокруг сквозь красные линзы ворованных очков.
Корабельщик, похоже, не возражал против моего ухода, а только сказал:
– Эта планета – куча дерьма, понимаешь? Как тут вообще можно дышать? Даже виски – и те неправильные.
Он скривился и посмотрел в свой стакан.
«Неправильные».
Именно это слово я повторял сотни раз с момента моего неприятного пробуждения на Эмеше. Здесь все было неправильное. Жгучее солнце, две луны, даже воздух. Живя со всеми удобствами в Обители Дьявола, я и вообразить бы не смог свое нынешнее положение, которого не пожелал бы самому смиренному из плебеев. Внезапно украденные монеты в карманах ужасно потяжелели, и я съежился, словно на шею мне накинули хомут.
Пьяный странник продолжал говорить не столько именно мне, сколько всему миру вообще:
– Послушай старого Кроу. В человеке должен быть огонь.
– Как вы стали корабельщиком? – спросил я без всяких предисловий.
Это была лучшая судьба, на которую я мог претендовать в своем незавидном положении. Мысли о Симеоне Красном, путешествовавшем в беспредельной ночи, переполняли меня. Даже если мне никогда не стать схоластом, не поступить в Экспедиционный корпус, приключения и загадки, а также престиж первооткрывателя не были для меня невозможными.
Кроу вскинул голову и снова почесал за ухом:
– Я им родился. Как и многие другие.
Он прищурился, наставил на меня указательный палец, а большим сделал движение, будто спускает курок древнего огнестрельного оружия.
– А ты не думал о том, чтобы самому наняться?
У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Мечта о том, чтобы снова оказаться в прохладном корабле, в чистоте и сытости, стремительно расцветала во мне. Я бросил быстрый взгляд на улицы за оградой кафе, уловив краем глаза форму городских префектов цвета хаки.
Приняв мое молчание за подтверждение, Кроу продолжил:
– Это нелегкая жизнь, братец. Лучше подыщи себе работу в оранжерейных фермах, чем на корабле. Черная Земля! Подайся в рыбаки. У рыбаков сладкая жизнь без всякой там заморозки. – Он поморщился и потер себе загривок. – Слушай, а ты не думал о бойцовских ямах? Такой рослый парень, как ты… У них всегда нехватка после Колоссо, кто-то должен занять место убитых.
– Так вы рекрутер? – спросил я.
– Это я-то рекрутер? – хохотнул он. – Нет, конечно. Просто люблю хорошую драку.
Он перегнулся через стол и ткнул меня пальцем в грудь:
– А ты мог бы стать великим. У тебя подходящее телосложение.
Кроу с кислым видом посмотрел в свой стакан и добавил:
– Только запомни: поступай в мирмидонцы, а не в гладиаторы. Девушки не любят профессиональных убийц.
Эти слова показались мне странными. Девушки любили как раз гладиаторов, и во многом потому, что они были убийцами. Героями. Настоящими мужчинами. А трупы не нравятся никому. Оглядываясь назад, я воспринимаю это как пророчество, или дело просто в том, что старый сукин сын был здесь чужаком.
– Хм, подумаю об этом.
Я сделал осторожный шаг к воротам на улицу, опасаясь, что начинаю привлекать внимание немногочисленных посетителей. Инстинктивное стремление сбежать боролось во мне с желанием остаться, и я, должно быть, выглядел очень глупо, переминаясь с ноги на ногу. Если и так, корабельщик потерял ко мне интерес. Он окунул нос в стакан и постучал пальцем по вмонтированному в стол экрану меню. Мне снова показалось, что неподалеку мелькнуло пятно цвета хаки, и я отскочил назад. Это движение привлекло любопытные взгляды, и опьянение на секунду исчезло с грубого лица корабельщика.
– Ты не должен так жить, братец.
Он покачал пальцем у меня перед носом и продолжил тихим голосом:
– Никто не должен так жить. Сегодня тебе повезло встретить меня, но в следующий раз, когда ты занырнешь в кафе с каким-нибудь украденным женским кошельком, кто-то вызовет охрану.
Я посмотрел на свои босые ноги с засохшей на них грязью. Мне очень хотелось попросить, чтобы он взял меня с собой, но я подумал о Кэт – о ее улыбке и кривых зубах – и прикусил язык.
– Вы меня совсем не знаете, – резко сказал я.
– Конечно не знаю, – согласился Кроу. – Но люди сами по себе не так уж сильно отличаются, и не важно, как они выглядят снаружи. Не важно даже, где ты окажешься. Везде та же самая боль, та же самая нужда. Кто-то должен напомнить людям, что они люди. – Он задумчиво почесал ухо. – У тебя есть возможность, мальчик, даже если нет ничего другого. У тебя есть ты. И я сейчас говорю не о крови.
Судя по тому, как вздернул бровь корабельщик, я готов поклясться, что он понял, кто я такой: нобиль, палатин, опустившийся на дно сын пэра. Но затем он ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом, и ощущение, будто бы передо мной сидит мудрец, исчезло, укрывшись за грубостью, как меркнет в черепке разбитого кувшина величие создавшей его древней империи.
– Кто ты такой – это не важно. Не очень важно, во всяком случае. Важно, что ты делаешь. Понял?
Он говорил правду, но я слушал его невнимательно. Потребовалось много времени, прежде чем слова пьяного корабельщика пробрались в тот бронированный бункер, который я называл своей головой. Но я старательно кивал, то и дело вытягивая шею и поглядывая за угол сквозь окно кафе.
С верхней улицы позади меня послышались крики, и, обернувшись, я увидел, что один префект показывает прямо на меня. Кровь застыла в моих венах, но Кроу лишь поднял свой стакан, словно в салюте.
– Беги! – напутствовал он меня. – Но беги не просто так, а куда-то.
И я побежал.
Ощутив непривычную тяжесть в карманах после сделки с не особенно щепетильным скупщиком, я купил себе и Кэт по сэндвичу с сочным куском культивированной говядины в первой же лавке, хозяйка которой не прогнала нас сразу. Выйдя через заднюю дверь, как она и велела, мы устроились на углу улицы с видом на канал, чтобы перекусить и посмотреть на снующие в стоячей воде небольшие лодки, и моторные, и те, что перемещались с помощью шестов.
– Адр, расскажи мне еще раз о своем замке, – попросила Кэт, управившись с половиной сэндвича.
Она все уже знала, конечно. Кто я такой. Кем был. Сначала она решила, что я просто один из лживых корабельщиков, брошенных на чужой планете. Но потом я показал ей перстень, и она поверила с наивностью человека, чей мир ограничен пределами города, а Империя и бескрайняя Галактика – не более чем волшебная сказка.
Я прожевал кусок и вытер рот тыльной стороной ладони.
– На самом деле нечего больше рассказывать. Ты уже знаешь всю историю.
В двух словах я уже объяснял ей, почему мне пришлось бежать. Не вдаваясь в подробности.
– Нет, не саму историю! – Она шутя ткнула меня кулачком в щеку. – Какой он был?
Я улыбнулся, положил сэндвич на небольшой бумажный поднос и, внимательно посмотрев на нее, резко отвернулся и шлепнул ладонью ей по коленке.
Хорошим поэтом я никогда не был и на этот раз тоже говорил сбивчиво:
– Он холодный, и там повсюду чисто. Он не похож на дом, в котором живут люди, понимаешь? Каждая вещь на своем месте, и каждый человек тоже, – я покачал головой, – это трудно объяснить.
– Но как он выглядит? Там есть башни?
Я хрипло рассмеялся и сжал ее колено. Она пододвинулась чуть ближе и положила руку в мою ладонь.
– Да, там есть башни, все из гранита и черного стекла, впитывающего солнечный свет…
Я наблюдал за Кэт, делясь с ней историей о том, как Джулиан Марло помог герцогу Ормунду сохранить власть на Делосе, а потом построил этот огромный замок. Когда разговор перешел на события глубокой древности, ее медовые глаза засветились, и покрывавший мою душу лед треснул. Совсем чуть-чуть. Я вспомнил ту ночь, несколькими неделями раньше, когда мы с ней целовались под мостом, ведущим в Белый район. Ну, то есть это она меня поцеловала.
– А иногда, – продолжал я, – если тучи наползут с нужной стороны, кажется, будто его крыша нависает прямо над твоей головой, и видно, как играют в сером море солнечные лучи.
– Ты хочешь вернуться туда?
– Что? – похолодел я, отдернул руку и посмотрел сначала на сэндвич, лежавший у меня на коленях, а затем на потрепанную рубашку, под которой висело мое кольцо. – Нет. Боже мой, конечно нет.
– Адр, ты рассказывал о нем так красиво.
Не знаю, как быстро мне удалось разжать кулаки, но для этого потребовались немалые усилия.
– Да, но…
– Ты не можешь… не можешь любить это… – Она обвела рукой улицу. – В этом все дело, Адр. Ты здесь чужой.
Я услышал в ее голосе какой-то надлом и поднял голову. Она смущенно провела рукой по своему изношенному платью, и эта картина чуть не разорвала мне сердце.
– Ты должен быть на самом верху, понимаешь? – Кэт подняла большой палец к небу. – По тому, как ты говоришь, твое место в замке.
– Нет! – крикнул я, вспомнив сон, в котором мне являлась статуя отца с красными, как гаснущее солнце, глазами. Она не снилась мне уже больше двух лет, с тех пор как я очнулся в этом чужом и вонючем мире.
– Ты здесь чужой, – спокойно повторила Кэт и опустила голову мне на плечо.
Ее волосы щекотали мое лицо, и я обнял ее одной рукой, словно хотел этим жестом доказать, что она ошибается. Но так и не придумал нужных слов. Она была права.
– Если бы ты мог отправиться куда угодно – в любое место, через всю великую Тьму, – что бы ты выбрал?
«Тевкр, – едва не вырвалось у меня. – Нов-Сенбер».
Но этот ответ внезапно застыл на моих губах. Я взял ломик жареного картофеля, оставшийся на подносе.
– Ты слышала когда-нибудь о Симеоне Красном?
Она покачала головой.
Я сдержал испуганное «как?» и сказал:
– Это мой любимый герой. Симеон был схоластом. Но не дворцовым визирем, а корабельным ученым из Экспедиционного корпуса. Он жил… ох, много тысяч лет назад, когда Империя была еще молодой. Его корабль первым прилетел в рукав Центавра, разыскивая миры для будущих колоний. В основном там обитали фригольдеры, варвары, предпочитавшие жить на окраине цивилизации, как нынешние норманцы. Их либо оставляли в покое, либо налаживали торговлю, либо завоевывали именем императора, а потом направлялись дальше сквозь Тьму. Потом Симеон открыл новую планету, странный, холодный и скалистый мир, населенный расой летающих ксенобитов.
– Какие они были, эти ксеносы? – спросила Кэт.
– Похожи на птиц. Размером чуть меньше нас, но с большими крыльями вместо рук и с острыми клювами.
– А когти? – шепнула она и прижалась ко мне всем телом.
– О да. С огромными когтями на концах крыльев, размером почти с меня, – я привстал, чтобы показать длину когтей, – ими пользовались, как ножами. И вот Тор Симеон возглавил миссию, высадившуюся на планету, чтобы торговать с аборигенами. Они называли себя ирчтани. Симеон выучил их язык, и все поначалу шло хорошо. Но они улетели слишком далеко. Среди команды постепенно росло недовольство, они тосковали по дому, по женщинам. И пока Симеон вместе с охраной и научной группой оставался на планете, на корабле начался бунт. Бунтовщики убили капитана и других офицеров и собирались отправиться на один из фригольдов, чтобы стать пиратами. Но они допустили ошибку.
– Забыли о Симеоне?
– Нет, нет, о нем они не могли забыть. Он был им нужен. Симеон знал язык ирчтани, понимаешь? Он мог договориться с вождем ксенобитов, чтобы тот продал своих врагов бунтовщикам, как рабов. Никто во всей Галактике прежде не видел ирчтани. Представляешь, за какие деньги их можно было продать? Хоть для исследований в атенеум, хоть для Колоссо, хоть какому-нибудь лорду древней крови. Они хотели разбогатеть и надеялись, что Симеон им поможет. Нет, они ошиблись в том, что решили, будто Симеона можно подкупить. А этого не могло случиться. Симеон был схоластом, он отрекся от богатства, когда вступил в орден. Хуже того, он подружился с князем ирчтани и объединился с ним в борьбе против бунтовщиков, когда те прилетели на своем шаттле. Симеон не был солдатом, но все равно возглавил войну ксенобитов против людей-изменников и организовал отступление к замку Атхтен-Вар, святая святых народа ирчтани.
– Какой он был?
Я махнул рукой:
– Они рассказали, что их боги построили этот замок из черного камня на самой высокой горе мира, что его можно защитить. Здесь они и приняли бой. Ирчтани одержали победу, бунтовщиков сбросили с вершины горы, а Симеон вернул себе корабль. Ирчтани подарили ему прекрасный плащ, похожий на те, что носили их принцы. «Он такой же, как твоя мантия», – сказал птичий принц, но это было не так. Ирчтани воспринимают цвета иначе, чем люди, и этот плащ был красным, а не зеленым. С тех пор Симеона прозвали Красным из-за подаренного ирчтани плаща, а планете он дал имя Иудекка за ту измену, что ему довелось здесь пережить. Империя назначила Симеона капитаном, предоставила ему новый экипаж, и он двинулся вдоль рукава Центавра, принеся многим мирам свет имперского солнца.
– А что было дальше с ксеносами? – спросила Кэт. – После прихода имперцев. Они вымерли?
– Нет, они все еще живут там. Не помню, какой дом сейчас правит Иудеккой. Может быть, Кэлбрены. Или Брэнниганы? В Имперских легионах есть даже особая ауксилия ирчтани, сражающаяся против сьельсинов. Когда-то я слышал, что император подумывает о предоставлении гражданства тем из них, кто прослужит двадцать стандартных лет.
– Правда?
– Правда, – ответил я и сжал ей руку.
А пока я говорил, она доела сэндвич и стащила у меня немного картофеля, несмотря на мои слабые протесты.
Сообразив, что остался без ответа ее первый вопрос, я схитрил и спросил сам:
– А ты? Куда бы ты отправилась?
– Никуда, – пожала она плечами, – осталась бы здесь, вот и все.
– И я тоже.
Я одернул свою заношенную рубашку.
– Но ты мог бы, – сказала Кэт, выпрямившись и глядя на меня горящими глазами. – Мог бы показать свое кольцо любому старому торговцу, и тебя отвезли бы, куда ты захочешь. И мог бы взять меня с собой!
Она нежно улыбнулась, обнажив кривые зубы. Но через миг лицо ее вытянулось, и она, видимо прочитав что-то на моей худой физиономии, выдохнула:
– Я знаю, что ты не можешь.
Она замолчала, и я доел свой сэндвич, отдав ей остатки картофеля. Мы посидели еще немного, наблюдая за проходящей мимо группой хорошо одетых людей, смеющихся, беззаботных и равнодушных.
– Я бы полетела на Луин, – наконец призналась Кэт. – Мама рассказывала, что там в лесах живут феи и растут огромные серебряные деревья, выше, чем эта штука. – Она махнула рукой на замок Боросево, затейливое переплетение башен и стен из песчаника на вершине ступенчатого бетонного зиккурата. – Мама говорила, что феи могут провести людей через чащу к волшебным озерам, которых никто еще не видел.
Она улыбнулась мне, и я улыбнулся в ответ, хотя прекрасно знал, что на самом деле фазма вигранди с Луина просто заманивают насекомых ближе к плотоядным деревьям, которые и делают этот мир таким красивым. И никаких тебе фей.
– Я хотел бы увидеть ксенобитов, – сказал я, опираясь на локти и глядя в пылающее оранжево-зеленое небо.
Внезапно мне вспомнился тот корабельщик Кроу, и я с воодушевлением продолжил:
– А еще хотел бы иметь собственный корабль, чтобы путешествовать. Тогда ни отец, ни Капелла не смогут меня отыскать. Я бы полетел на Джадд, Дюраннос, Лотриад и на Фригольды тоже. Я хотел бы увидеть все.
Прошло немало времени, прежде чем я понял, что все еще продолжаю говорить. Должно быть, болтал уже минут пять. Или десять. Это было здорово – снова мечтать вслух, раскрыть тайные стремления своего сердца.
Я не понимал, что действительно мечтаю об этом, пока не произнес вслух. Я хотел иметь корабль, хотел обрести свободу среди звезд. Если мне не суждено стать схоластом и узнать уже открытые и записанные тайны, я мог бы искать знания там, где они живут. Если бы только мне удалось раздобыть денег. У нас с Кэт на двоих было меньше одного серебряного каспума, и на эти деньги не купить даже ботинки для ходьбы, не говоря уже о крыльях для полета. Кэт ни разу не остановила моего бормотания, не перебила меня. Это было более чем странно. Она внимательно смотрела на меня, словно не знала, что сказать в ответ или как сказать. Сидела, прикусив губу, и на лбу у нее появилась маленькая складка.
– Что случилось? – спросил я и легонько подтолкнул ее в плечо. – Это не похоже на тебя, когда ты вот так замираешь.
Тонким, рвущимся, как бумага, голосом она ответила:
– Адр, ты и вправду хочешь улететь?
Моргнув от неожиданности, я оглянулся на грязный канал и прилипший к тротуару мусор.
– Ну… да, – махнул я рукой. – Нужно просто найти способ. Найти кого-то, кто согласится тайно взять нас на борт. Нужно найти деньги.
Кэт покачала головой:
– Я не могу никуда улететь. Я припланеченная.
Она совсем притихла, и это насторожило меня.
– Я не оставлю тебя! – выдохнул я и снова толкнул ее в плечо. – Ты в самом деле решила, что я могу просто бросить тебя? Мы что-нибудь придумаем. А потом увидим Луин и встретимся с ирчтани. Я даже куплю тебе новое платье, без единой прорехи.
– Тебе не нужно улетать с Эмеша, чтобы увидеть ксеносов, – сказала она, опустив голову. – Ты можешь это сделать прямо здесь.
– О чем это ты? – спросил я, выпрямив спину.
Кэт поморщилась.
– Ты ведь ровно ничего о нас не знаешь? – заметила она и поднялась на ноги, позабыв на тротуаре остатки своего обеда. – У нас на Эмеше живут ксеносы.
В Боросево были городские фермы, высокие башни из стекла, в которых избыточный солнечный свет преобразовывался в нечто более подходящее для растений-терраников. Но этого не хватало, чтобы накормить пятимиллионный мегаполис, и к тому же люди не могли питаться только веществами растительного происхождения. Остальную часть продовольствия рыбаки доставляли из океана на причалы, расположенные вдоль южного побережья торгового квартала. Большинство городских бездомных – калеки, сироты, опустившиеся люди – старались держаться подальше от этих мест. Только не мы.
– Ты что, мне не веришь? – спросила Кэт, расчесывая неровно остриженные волосы.
До того как гниль подкосила ее через год, до того как эпидемия охватила город, Кэт была смышленой и зажигательной. Была по-настоящему счастлива, довольна своей незавидной жизнью бродяги, попрошайки и воровки, как я был счастлив своей свободой. Это нас и сближало.
– Клянусь, они есть на самом деле.
Идя за ней следом, я потер свой всегда гладкий подбородок – волосяные сумки мне выжгли в тринадцатилетнем возрасте по делосианскому обычаю – и покачал головой.
– Я просто их не видел.
Был ли Эмеш среди тех планет, о которых мне рассказывал Гибсон?
– Я тоже не видела ту планету, с которой ты, по твоим словам, прилетел, – заметила Кэт и улыбнулась, не показывая зубов. – Но я верю, что она есть.
– Это совсем другое, – ворчливо отозвался я, забираясь в дренажную трубу, что проходила под закрытым рынком для внепланетных туристов и вела к складскому двору и перерабатывающей фабрике, куда рыболовные траулеры привозили свой улов. Траулеры с якобы нечеловеческой командой.
– Колоны, Адр, есть на самом деле, – Кэт сжала мою руку, – поэтому другие туда и не ходят.
Она имела в виду других городских нищих. Говорили, что рыбные склады слабо охранялись, но все боялись коренных жителей планеты. Умандхов. Судя по тому, что я слышал, они не имели ничего общего с человеком: коренастые трехногие чудовища с телами, напоминающими камни или кораллы, а пасти их были усеяны толстыми и мощными, как руки, волосками.
Вместо ответа я показал на грубую известку над нашими головами:
– Когда начинается прилив, труба, наверное, наполняется до самого верха?
– Ну да, наполняется немного, – усмехнулась Кэт, на этот раз оскалив зубы.
– Немного?
Мой голос дернулся вверх, превратив простое повторение в вопрос, хотя я и скривил губы в усмешке прежнего Марло.
– Давай шевелись, а то сам проверишь, – рассмеялась она и подтолкнула меня дальше в заполняемую водой трубу.
Так мы и шли добрые пять минут по колено в морской воде. Мягкие волны уже касались моих бедер, а рыбы испуганно расплывались при нашем приближении.
– Почему другие не ходят здесь? Если украсть отсюда рыбу так просто, как ты говоришь…
– Они боятся колонов!
– Почему? – спросил я в искреннем недоумении.
Когда-то я посмотрел несколько голографических фильмов о колонах: расах примитивных существ, покоренных Империей. Мы обнаружили разумную жизнь на сорока восьми планетах: одни были весьма смышлеными, другие – туповатыми, третьи – просто странными. Сорок восемь раз мы порабощали чужаков, поскольку никто из них не продвинулся дальше бронзового века. Кавараады с Садальсууда, ирчтани с Иудекки, аркостроители с Озимандии. И многие, многие другие. Кого-то мы взяли под защиту, иные вымерли или были стерты в порошок неотвратимой человеческой экспансией. Одни лишь сьельсины отличались от всех прочих. Только они были сильны настолько, чтобы оказать сопротивление.
Древние утверждали, что звезд слишком много и глупо считать нас единственной разумной жизнью, единственными хозяевами Вселенной. Они считали странным, что ни одна из рас не заявила о себе, разнося радиоволны по всей бесконечной Тьме. Когда наши большие корабли начали курсировать по океанам ночи, водружая имперский флаг на далеких берегах, нам открылась простая истина: мы оказались первыми. Капелла восприняла эту новость слишком серьезно и объявила во всеуслышание, что звезды принадлежат нам, детям Земли. Она сделала это утверждение основой своей религии наравне с идеями о разлагающем действии технологий и о развращении рода человеческого. Мы имеем право на завоевания, утверждала Капелла, как древние испанцы, чьи мрачные корабли приставали к неведомым берегам.
Кэт не ответила на мой вопрос, продолжая идти впереди меня. Ее внезапную нервозность выдавали и подрагивание тонких рук, и напряженная линия худых плеч под рваным платьем.
– Почему они боятся колонов? – повторил я.
– Ну, Адр, это же демоны, – оглянулась она, нахмурившись, словно я был самым тупым человеком из всех, кого она встречала. – Почему ты сам их не боишься?
У меня не было ответа. Только искра любопытства и возбуждения, что влекла меня еще мальчишкой к этим книгам и голограммам.
– Думаешь, у нас получится? – спросил я.
– Украсть рыбу у колонов?
Она пожала плечами и остановилась у разветвления трубы, чтобы определить направление. Над головой у меня раздавался топот тысяч ног на базаре, непрерывный глухой гул, перекрываемый шумом голосов, который проникал в трубы словно из другого мира.
– Это не очень трудно. Они не охраняют рыбу, – сказала Кэт и, повернув влево, двинулась дальше.
Я поспешил следом, высоко поднимая колени и стараясь ступать точно за ней. При моем преимуществе в весе идти в воде было легче, даже несмотря на то что я почти задевал головой потолок.
– В чем же тогда дело?
Я не отводил взгляда от ее покачивающихся узких бедер, от мокрого платья, облепившего фигуру.
Она снова оглянулась, и глаза ее сверкнули в полутьме.
– Ты меня не слушал. Они… – Кэт покачала головой, – они неправильные.
Первое, на что я обратил внимание, это монотонный гул. Поначалу я решил, что жужжат мухи – неизбежный бич всех пораженных болезнью городов. Только звук был глубже, чем шум насекомых, глубже, чем человеческие голоса. Воздух вибрировал, словно мы находились внутри огромного мощного барабана, и даже самые мелкие волоски на моих руках встали дыбом. Кэт отшатнулась от этого звука обратно к тому месту, где мы вскарабкались на причал позади тонкостенного склада. На мгновение я решил, что гул доносится с пролетающих высоко в небе ракет. Определить точное направление на источник звука было трудно, но он явно находился где-то поблизости. У дальнего края причала покачивались на волнах два длинных рыболовных траулера с облупленной сине-белой краской и пятнами соли и ржавчины. Я бросился через причал, таща Кэт за собой, чтобы укрыться в тени стальных рефрижераторных контейнеров, поблескивающих запотевшими стенками. Я прижался лбом к металлу, наслаждаясь его холодом и мимолетным ощущением чистоты от прикосновения свежей воды к покрытой коркой соли коже. Подняв голову, я быстро отыскал то, что мне требовалось: пожарную лестницу, коричневую металлическую конструкцию, привинченную к тонкой стене склада. Расстояние до нее я оценил, прикусив нижнюю губу.
Гул сделался еще громче. Обломанные ногти Кэт вцепились в мой локоть, и я оглянулся. Как ясно я вижу ее лицо! Плавные линии скул и изгибы бровей под смуглой кожей, рябой от жгучего солнца и соли; широко раскрытые, живые и испуганные глаза; маленький нос; кривозубая улыбка, быстро смытая страхом.
Я сжал руку спутницы:
– Все будет хорошо. Мы только войдем и сразу назад.
Кэт ничего не ответила.
– Ты можешь остаться здесь? – спросил я.
– Одна? – Ее янтарные глаза округлились. – А если кто-нибудь выйдет?
– Это была твоя идея! – прошипел я и вытянул шею, чтобы взглянуть из-за контейнеров на корабли.
Двое людей-лорариев спускались с трапа, форма цвета хаки облепила их тучные тела; лысые головы блестели на солнце. Я пригнулся, продолжая наблюдать. У одного из них была свернутая длинная плеть, другой держал в руке парализующую дубинку, какими иногда пользовались префекты.
Кэт перевела взгляд на свои босые ноги, облепленные серым песком.
– Знаю, я просто…
Она стиснула зубы, решимость вернулась к ней. Девушка отпустила мою руку, и я поцеловал ее в лоб, а потом запрыгнул на контейнер, уцепившись за термоизолирующую резиновую прокладку. Я снова прикинул расстояние до раздвижной лестницы, висевшей надо мной.
– Адриан, подожди! Помоги мне!
– Я спущу лестницу, – ответил я, стараясь говорить как можно тише.
Развернувшись, я подпрыгнул и схватился за кронштейн у нижнего края лестницы. Проведенные в Боросево месяцы выпарили из меня всю мягкотелость и лишний вес, сама необходимость двигаться при повышенном тяготении заметно меня укрепила. И все же мне повезло, что меня не заметили, и еще больше повезло, что ужасный низкий гул заглушил лязг опустившейся лестницы. Я махнул рукой Кэт, чтобы она поднималась быстрей, и вскоре мы уже стояли на крыше, а над нами свирепствовал морской ветер. На мгновение я словно бы вернулся домой, окруженный раскинувшимся внизу морем. Запах соли был точно таким же, хотя коричневато-розовое небо и ярко-оранжевое солнце портили сходство. Беспрерывно меняющиеся тени облаков отбрасывали блики на покрытую белым гравием крышу склада. Мы поспешили к двери, открыли ее и спустились в темноте по ступенькам к такому же шаткому, как пожарная лестница, помосту.
В песнях и голографических операх, поэмах и эпосах момент откровения всегда изображают как шок, как высшую точку сокрушительного понимания того, что мир изменился. Так оно и есть. Спросите любого, кто стоял рядом со мной при Гододине, кто видел, как умирает в огне его солнце, и он подтвердит правдивость этих рассказов. Но все же мы часто не замечаем тихие откровения, расцветающие не из хаоса миров, а из маленького семечка глубоко внутри нас самих.
Мы с Кэт смотрели с помоста на открытые контейнеры, наполненные мелкой серебристой рыбешкой, присыпанной солью, и более крупной, лежавшей во льду. На лорариев в форме, с плетьми и дубинками в руках, и на тех, за кем они надзирали. Не знаю, какими я ожидал увидеть колонов, туземцев, которым принадлежал Эмеш до того, как стал одним из периферийных миров человечества. Умандхи напоминали колонны, раскачивающиеся под невидимым ветром, ходячие башни, что балансировали на трех кривых ногах, выступающих в разные стороны из того места, которое, видимо, следовало назвать талией. Там, где у настоящих башен располагались изъеденные временем каменные зубцы, у этих существ с бело-коралловой, словно бы окаменелой плотью росли жгутики толщиной с человеческую руку, но в три раза длинней ее. Без всяких подсказок я понял, что они и были источником непрерывного гула.
Несмотря на обжигающую жару на складе, меня охватил ледяной холод, и я прошептал:
– Они поют.
Кэт покосилась на меня, но я был слишком занят, чтобы оглядываться, и не сводил глаз с нечеловеческих тварей под нами. Я потратил годы, неисчислимые часы на изучение сьельсинов: их языка, обычаев, истории. И внезапно они – непримиримые враги человечества – показались мне более человечными. Сьельсины имели два глаза, две руки и две ноги, два пола, как бы мало те ни отличались один от другого. Они говорили на воспроизводимом языке, носили одежду и броню, ели за столом, разговаривали о чести и о семье. Внутри у них, как и у нас, текла по венам кровь.
Умандхи были совершенно иными, словно жестокие руки эволюции по ее собственному капризу создали их в противовес нашему сходству с Бледными. Два этих существа подняли контейнер, обхватив своими жгутиками массивные кронштейны. Их туловища завибрировали, изменили высоту пения. Только теперь я заметил толстые обручи посередине их тел. Металл натирал их яростно покрасневшую, отливавшую перламутром плоть. Они были похожи на деревья, которые обвили проволокой, так что чем толще становились стволы, тем глубже эти кольца врезались в древесину.
Человек рядом с ними щелкнул плетью в воздухе:
– Шевелитесь быстрей, собаки!
Его голос напомнил мне Гилу и ее рабочих, которые ограбили меня, пока я был без сознания, и обчистили корабль Деметри. Гигантские существа отшатнулись, их гудение исказилось, словно кто-то с усилием дернул струну арфы.
– Они погрузят это на баржу, чтобы отвезти в город, на лодку, – прошептала Кэт, прижавшись ко мне так, что я ощущал шеей ее горячее дыхание. – Нам нужно поторапливаться.
Теперь пришла моя очередь ухватить ее за локоть:
– Подожди, пока они не выйдут…
Она втянула щеки, разрываясь между жадностью и страхом.
– И дай мне сумку, – сказал я.
– Я сама могу, Адр, – сердито посмотрела она на меня.
– Знаю, что можешь, но давай лучше я. – Я продолжал наблюдать за умандхами, мрачнея все больше. – Почему с ними обращаются как с рабами? Можно было все устроить иначе.
– Они могут жить под водой, – сказала Кэт. – Ходить по дну моря.
– Рыбьи пастухи? – снова нахмурился я.
Гул отдавался в моем теле, когда я взял у Кэт пластиковую сумку и вытряс из нее воду, набравшуюся за время прохода по трубе. Нам нужно было не так уж и много. Этой сумки хватило бы на целую неделю или даже больше, если бы мы придумали способ засолить рыбу. Пока я смотрел, один из лорариев поднял дубинку и ударил ближайшего умандха. Существо испустило крик, похожий на то, как трубят слоны, как поют киты, как сдавленно рыдает человек. Не могу описать точнее. Человеческие слова не предназначены для того, чтобы передать боль такого чуждого нам создания. Умандх пошатнулся, припал на одно из трех колен, его туловище изогнулось и поникло, как цветок в палящий летний зной. Огромная плетеная корзина опрокинулась, и рыба рассыпалась по полу.
– Семнадцатый! Что с тобой творится? – закричал на него лорарий.
Другой человек подкрутил пару регуляторов на тяжелом пульте, который держал в руке, отчего громкость и частота наполнявшего воздух гудения изменились.
«Это переводчик», – подумал я, и что-то давнее, уже совсем было погасшее в глубине души, заставило меня широко улыбнуться, позабыв обо всем ужасе момента. Я не желал ничего другого, кроме как разобраться с устройством прибора и поговорить с человеком, умеющим объясняться со странными существами. Значит, это их язык? Или нечто совершенно иное? Мне хотелось его понять, я должен был его понять. До тех пор, пока желудок не забурлил, не застонал от голода, тоже ставшего частью моей жизни.
Тембр звука снова изменился, когда споткнувшийся умандх принялся ползать по гладкому бетонному полу и собирать упавшую рыбу, хватая ее щупальцами. Странно, но в целом песня чужаков осталась прежней, разница заключалась в чем-то незначительном и тонком – в контрапункте той симфонии, ноты которой мне никак не удавалось различить.
– Квинт, он извиняется, – сказал человек с пультом.
– Мне насрать на его извинения! – ответил надсмотрщик и еще раз ударил провинившегося.
Умандх опять застонал, но гудение не утихло.
– Сожженная Земля, ты только посмотри на это – вся рыба на полу. Ах ты, тварь! – прошипел надсмотрщик сквозь зубы и в паузе между двумя последними словами придавил ногой жалкое существо на полу.
Хотя у умандха и не было черепа как такового, мне вспомнился тот день, когда я – будто бы десять тысяч лет назад – смотрел, как на Колоссо гладиатор наступил на голову израненного раба. И вот оно проявилось опять: истинное лицо нашей расы, грубое и окровавленное, ничем не прикрытое.
Лорарий по имени Квинт пнул лежавшего умандха в середину туловища:
– Вставай!
Существо не поднялось с пола.
Я говорил себе, что должен остановить это, должен вмешаться, спрыгнуть с помоста к рассвирепевшему надсмотрщику. Тяжело вспоминать те недолгие годы беспомощности после всей власти, которой я обладал на войне. Жернова Империи перемалывали людей в муку, и только единицы сумели выдержать. Устоять. Не сломаться. Мы поем песни и сочиняем сказки о сэре Энтони Дамроше, родившемся сервом, или о Лукасе Скае – истории, которые я сотни раз пересказывал по ночам Кэт. Нам нравится думать, что быть сильным легко. Легко быть героем. Но это не так. Это не мой случай. Я не герой или не был героем тогда.
Я был просто вором.
– Вставай! – приказал лорарий, а его помощник повысил тон песни. – Вставай, чтоб тебя!
Камнеподобная плоть оказалась не такой прочной, как камень, она треснула от удара человеческого ботинка и засочилась чем-то желтым и липким, заполнившим воздух ужасной вонью, как из самой глубокой адской бездны. Умандх продолжал лежать, и человек ударил его дубинкой, словно ликтор – мечом. Один раз. Второй. Третий. Стон существа утих до всхлипов.
– Стой, Квинт! – Второй надсмотрщик поспешил к товарищу, выпустив из рук пульт, который закачался на ремне, висевшем на его шее. – Не трогай больше эту тварь!
Клубок в моем животе разжался и распутался. Вот оно, другое лицо человечества – милосердие. Надсмотрщик схватил Квинта за плечо и оттащил назад, прежде чем тот успел нанести еще один удар.
– Босс оставит тебя без премии, если ты забьешь колона до смерти.
Клубок внутри меня снова свернулся. Это было вовсе не другое лицо человечества, а просто жадность.
– Нам нужно спешить, – прошептала за моей спиной Кэт.
– Подожди, – ответил я, положив руку на колено присевшей за ограждением девушки. – Еще немного.
Стиснув зубы, я наблюдал, как второй лорарий – с помощью еще одного колона – помогает раненому существу подняться на три растопыренные ноги.
Гудение сделалось громче, превратилось в завывание, пульсирующее, словно удары сердца.
Второй лорарий взглянул на экран пульта и сказал:
– Квинт, они хотят отвести Семнадцатого к врачу.
– Чтоб их всех… – покачал головой надсмотрщик. – Ладно, так и сделай, а то Энгин надерет мне задницу, если мы потеряем еще одного.
Он потер руку, державшую дубинку, словно та причиняла ему боль, словно это она была во всем виновата.
А потом они ушли через дверь на дневной свет.
– Не бойся, я быстро, – сказал я Кэт, похлопал ее по коленке и спрыгнул с ближайшей лестницы на пол рядом с открытым контейнером.
Я положил в пластиковую сумку две большие рыбины – наверное, это были тунцы, – а заодно и рыбешку поменьше, названия которой не знал. Продолжая в том же духе, я торопливо запихивал добычу в сумку. Там уже хватало на три дня, на четыре. Хватало даже на маленьких сирот, о которых заботилась Кэт, когда те не могли прокормиться подаянием от капелланов.
Ухмыляясь, я вернулся к лестнице и начал карабкаться наверх.
Сид Артур столкнулся не только с нищетой, когда сбежал из отцовского дворца, но еще и с болезнями. Так же, как и я. Серая гниль свирепствовала на Эмеше уже несколько лет, занесенная в этот мир каким-то бессовестным торговцем. Местные жители не обладали иммунитетом против нее, микроорганизмы изжевывали их, словно бумагу, и оставляли разлагаться на улице. Я же был палатином. Благодарение Матери-Земле, у меня был иммунитет.
Вы когда-нибудь задумывались о том, каково это – быть в самом чреве эпидемии и оставаться незатронутым ею? Я ощущал себя призраком. Мое тело с совершенно чуждой другим биохимией – наследством десятков поколений генетических преобразований, стоивших миллионы имперских марок, – было защищено от мокнущих язв и приступов некроза. Это кажется благословением. Но это не было благословением, когда я смотрел, как умирают люди. И хуже того – как увядает любимый человек. Когда я еще только принимался за рукопись, то думал, что пропущу этот момент, настолько мучительной была для меня утрата Кэт. Но это неправильно. Кэт имеет значение. Не может не иметь.
Она продержалась дольше, чем другие. Дольше, чем можно было ожидать от такой малышки.
Я оставил ее на высоком выступе над главным канализационным тоннелем, в котором ужасно воняло. Мы находились прямо под Фондовой биржей на Центральной улице, намного выше уровня каналов. Наступила ночь, и свет двух лун Эмеша – белой и зеленой, исцарапанной начавшимся терраформированием, – просачивался вдоль трубы туда, где на сыром картонном поддоне лежала девушка. Сквозь вонь лишайников и гниющего мусора я различал приторный запах болезни, мокнущих язв. Этот запах можно было ощутить на каждой улице, в каждом канале и над каждой крышей города. У подножия лестницы из нержавеющей стали, ведущей туда, где осталась Кэт, я остановился, чтобы собраться с силами, успокоить бурление в животе и привести в порядок нервы.
Мы провели вместе – как воровская пара – почти два стандартных года. Я знал, что теперь этому пришел конец. Знал еще за несколько недель.
Кэт дрожала под тонким покрывалом, которое когда-то было занавеской в заброшенном доме. Мы провели там неделю, играя, как могут только бродяги, в жизнь обычных людей, пока дом не обрушился в море. Возможно, Кэт получила бы работу, если бы захотела. Я же был обречен. Для любой работы, даже самого низкого уровня, из тех, что гарантировало Министерство социального обеспечения, требовался анализ крови. Меня могли проверить на проблемы здоровья, врожденные дефекты, наркотическую зависимость и умственную неполноценность – любой предлог, лишь бы только отказать. И тогда сразу выяснилось бы, кто я такой, и меня отправили бы под арест дожидаться сообщения отца и посланника от него. Мы с Кэт были счастливы тогда – счастливы, наги и чисты. Узор из лиловых гиацинтов на занавеске, казавшийся ярким и прекрасным на разбитом окне, сейчас больше походил на погребальный венок. Но Кэт не умерла, еще нет.
Но и не заметила меня. Она что-то бормотала во сне, вздрагивая, как пламя свечи. Мне не приходилось сталкиваться с болезнями в Мейдуа, в Обители Дьявола. Я был еще маленьким, когда бабушкин мозг угас. Но леди Фуксия Белльгроув-Марло прожила больше семисот лет; она решила завести ребенка уже в зрелые годы, и мой отец появился на свет из того же инкубатора, что и я. Кэт было всего восемнадцать, меньше, чем мне, когда я покинул Делос и когда по-настоящему началась моя жизнь. А ее жизнь уже кончилась. Нужные лекарства были в большом дефиците, и я потратил все наши скудные сбережения на компрессы и бинты. Я видел новости в городе, на больших экранах, висевших над всеми перекрестками: красивые ведущие рассказывали, что болезнь оказалась устойчивой к лечению антибиотиками. Целые районы города ограждали, чтобы очистить каналы от трупов, мертвые тела сжигали прямо на площадях, потому что морги были переполнены.
– Эй, я принес тебе суп, – сказал я и поставил бумажную чашку на камень перед спящей Кэт; суп уже остыл. – Никакой морковки, клянусь.
Я откинул покрывало и сморщил нос от зеленовато-коричневых пятен на бинтах. Она шевельнулась, но не проснулась.
– В новостях передают, что эпидемия затухает, подходит к концу. Один человек уверял, что болезнь – это оружие сьельсинов…
Мой голос замер где-то в закоулках души, и я долго сидел в тишине.
– Хотел бы я знать, как помочь тебе, – сказал я наконец, ковыряя невинную болячку на своем локте.
Кэт по-прежнему не отвечала. Положив руку ей на лоб, я почувствовал огонь под кожей, как будто там текла магма, а не кровь. Я понимал, что долго она не протянет. День или два. Или неделю, но не больше. Я начал разматывать бинты на ее руке, высвобождая изъеденные болезнью, ослабленные мышцы. Смуглая кожа посерела, покрылась зеленовато-желтыми влажными волдырями. Я отбросил испорченный бинт и разорвал пакет с новым, пропитанным лекарством. Не находя нужных слов, я принялся тихонько напевать, бинтуя язвы на ее руках, бедрах и груди.
Она не просыпалась, суп остался нетронутым, остатки тепла утекли из него в холодный неподвижный воздух. Вода в тоннеле бежала слабой струйкой. То там, то тут с верхних труб срывались капли, отмечая бессмысленные секунды на часах вечной природы. Как это нередко бывало, я вспомнил похороны леди Фуксии и дяди Люциана. У Кэт не будет траурной процессии и погребальных урн. Никто не вырежет ее органы и не сожжет ее тело. Не будет настоящего погребения. Ее пепел не развеют над родными местами. Не выпустят в небо молитвенные фонарики.
– Адр?
Голос ее был тоньше ангстрема, слабее, чем шелест страниц.
Я сжал ее руку, как делал уже тысячу тысяч раз:
– Кэт, я здесь.
Спустя бесконечную секунду она прохрипела:
– Почему… здесь?
Мои брови сами собой нахмурились, с губ невольно сорвалось:
– Ты хочешь спросить, почему я здесь?
Она слабо кивнула в ответ.
– А где мне еще быть? – попытался рассмеяться я. – Кроме тебя, я никого не люблю на этой планете.
Ее смешок оборвался кашлем, и я приподнял ей голову, чтобы розовая мокрота не брызгала на грудь. Прикусил губу, чтобы сдержать слезы, и надеялся – почти молился, – что кашель прекратится.
Через несколько мгновений так и случилось.
– Извини…
– Не за что извиняться, – ответил я, осторожно пошевелив ее, чтобы убрать с покрытого потом лба тонкие, словно нити, волосы. – Не за что извиняться. С тобой все будет в порядке, вот увидишь. Я помогу тебе.
Медленно – очень медленно – она подняла сложенную лодочкой ладонь к моему лицу.
– Не нужно сидеть со мной, – прошептала она, губы приоткрылись и показали пустоты на месте выпавших зубов. – Осталось недолго.
– Не говори так. – Я попробовал улыбнуться, но боль только усилилась. – Ты поправишься.
Мы оба понимали, что я лгу. Она была при смерти. Когда-то яркие глаза заволокло туманом. Думаю, один уже ослеп или еле-еле видел. Как быстро она изменилась! А ведь несколько недель назад – всего несколько недель – казалась здоровой и полной сил. Откуда взялся этот призрак?
– Нет, – покачало головой ее слабое эхо. – Пообещай мне… пообещай мне кое-что.
– С тобой все будет в порядке! – продолжал уверять я, помогая ей опустить голову на груду смятых тряпок, заменяющую подушку.
Она сжала мою коленку:
– Пообещай, что не дашь им сжечь меня.
Я понял, что она говорит о погребальном костре. О трупах, сваленных в кучи на городских площадях.
Мы верим, что в наших жизнях есть некая логика. Что они имеют смысл. Направление. Основу. Что у нас есть какое-то предназначение, как у актеров в драме. Думаю, в этом заключается душа любой религии, то, почему многие знакомые мне люди – даже мой брат – считали, что мир кто-то должен контролировать, что Вселенная построена по плану и находится под защитой. Этому учат миллионы теологов и колдунов, жрецов тысячи мертвых богов. Как удобно сознавать, что у всего есть причины! Кэт научила меня другому, умерев в канализационной трубе вообще без всяких причин. Теперь я стал мудрей, но уверен: что бы я ни говорил, помочь ей все равно бы не мог.
Не мог даже умереть вместе с ней.
Только смотрел, как она умирает.
– Расскажи мне…
Она замолчала и, возможно, провалилась в короткое забытье. На какое-то время, кроме стука падающих капель и журчания ручейка на дне тоннеля, было слышно только ее прерывистое, слабое дыхание.
Но прежде чем я успел зачерпнуть воды или взять тряпку, чтобы обтереть ей лицо, она продолжила:
– Расскажи мне историю, хорошо? В последний раз.
Я сжал ее немощные руки:
– Ты не должна так говорить.
Ничего не ответив, она отвернулась. Она перестала даже спорить со мной. Мы замолчали, я смотрел на просачивающийся в тоннель смешанный свет двух лун, оттенка бледного нефрита. Я потянулся рукой к занавеске с узором из гиацинтов. К ее одеялу. Ее савану. Вспомнил, как мы сорвали эту занавеску со стены в самый последний момент, как Кэт спрятала ее, когда префекты уже ломились в дверь, узнав, что кто-то незаконно поселился там. Неделя, такая замечательная неделя… Неужели это было всего два месяца назад?
Даже меньше двух месяцев.
– Ну хорошо, – я с шумом втянул в себя воздух и задержал, чтобы не всхлипнуть, – я расскажу.
Казалось, прошел год, если не столетие, прежде чем я выбрал для нее историю, как делал это уже много раз. Ту, которую она уже слышала раньше и которую я помнил почти так же подробно, как и рассказ о Симеоне.
– Давным-давно на одном острове, вдалеке от Земли, на самой границе свободного космоса, находился город поэтов. Империя была тогда еще совсем молодой и только что разгромила последних мерикани. Поэты построили этот город как убежище для тех, кто прятался от Войны Основания и хотел творить в мире. Здесь существовал только один закон: никто не должен применять силу против другого. Город украшали все люди искусства, что жили и процветали в его стенах среди всеобщего согласия.
– Все, кроме Кхарна.
– Кхарн не выбирал для себя этот город, а родился в нем. Он был сыном великого поэта, но, как сыновья великих воинов порой вырастают вовсе не воинами, Кхарн не стал поэтом. Он мечтал стать солдатом, как герои тех эпосов, что сочиняли его сограждане. Но те не желали ничего слушать. «Нам не нужны здесь ни солдаты, ни бремя оружия, – говорили поэты, – мы далеко от Земли, и нас защищают крепкие стены». «Тот, кто не хочет жить с мечом в руке, умрет от него», – упрямился Кхарн, потому что так говорилось в поэмах. Но поэты не верили своим собственным словам, считая эти истории сущими пустяками. Только истина не зависит от убеждений, и пришел день, когда небеса потемнели от парусов. К городу подошли экстрасоларианцы. Люди, похожие на чудовищ Тьмы, потомки мерикани на кораблях с черными мачтами. И они сожгли город вместе с укрывшимися там поэтами.
– Всех, кроме Кхарна.
Я прервался, чтобы убрать волосы с лица Кэт и вытереть ей лоб, а затем продолжил:
– Кхарн сражался с ними, а Возвышенные, – которые были королями у экстрасоларианцев, – признавали только силу. Они пощадили его, хотя у остальных горожан вырезали сердца, а тела забрали и включили в команды своих ужасных кораблей. Они пощадили его. И он жил среди них много лет, грабил вместе с ними другие города, другие миры.
Не знаю, сколь долго я рассказывал, держа ее руку в своей. Я довел историю до самого конца. Как все эти годы Кхарн Сагара таил в душе планы мести. Как натравил Возвышенных друг на друга, как убил капитана и сам стал командовать кораблем. Как взял курс на их родину – к холодному Воргоссосу и его мертвой звезде. Я рассказал, как он завоевал планету и стал королем этого темного, замерзшего мира. Это была история из книги, подаренной мне Гибсоном, – «Король с десятью тысячами глаз». Не самая веселая история; и не самая короткая.
Где-то в середине рассказа пальцы Кэт обмякли, затем начали холодеть. Я не заплакал и ни разу не сбился. Слез было уже достаточно, и ей бы не понравилось, если бы я остановился. Вместо этого я сжал ее хрупкие пальцы, поцеловал их и сказал:
– Вот и конец.
Только это был не конец. Странно, но, пока солнце не погаснет и весь мир не станет холодным, ничего не кончается. Меняются только актеры.
Хотя история Кэт закончилась, солнце все равно взошло, обещая Эмешу еще один день бесконечного лета. Я завернул ее тело в украшенную цветами занавеску. Смерть изменила ее кожу и кости, и она стала совсем легкой. Я не стал сжигать тело, а пронес по боковым коридорам и входному тоннелю, а затем по полузатопленному тротуару, идущему вдоль канала, к самому морю. Это было неправильно, что Кэт ушла так рано, такой молодой. Это было несправедливо. Я похоронил ее в воде, как в истории про финикийского моряка, придавив хрупкое тело камнями. Мне не удалось потом отыскать это место, я никогда не возвратился сюда, чтобы зажечь фонарик и послать молитву о ее душе в небеса, к исчезнувшей Матери-Земле.
Оставшись по-настоящему одиноким, я повернулся и пошел обратно в мир страдающих и живых.
Моя история еще не закончилась.
Скорчившись в тени среди скопления антенн на крыше, я наблюдал за тем, как станнеры префектов поразили в спину двоих подручных Реллса. Мы вместе пытались ограбить магазин, а теперь они упали в глубокую лужу в конце извилистой улицы. Я все еще сжимал в руке кошелек: два хурасама, примерно пятьдесят каспумов и пригоршня железных битов. Целое состояние для того существа, в которое я превратился. Недостаточно для того, чтобы купить билет с планеты – даже сравнивать бесполезно, – но все это было мое. Я включил сигнализацию, когда эти двое мерзавцев набросились на девочку-продавщицу. Возможно, по-ханжески, поскольку это я ранил управляющую в плечо. Нож все еще был у меня в руках, с плохо вытертой с зазубренного лезвия кровью. Пожилая женщина должна выжить – по крайней мере, я на это надеялся. Удар не задел сердце, угодив в кость. Должно быть, это очень больно.
Семеро префектов, мокрых от пота в своих хаки и голубых ветровках, выскочили из-за угла и рассыпались веером, окружая двоих парней и девушку.
– Стоять! – приказал старший, высокий мужчина с почти такими же темными, как у меня, волосами.
Глаза его были скрыты за светочувствительными очками. Он направил станнер прямо на Тура, самого крупного из тех троих, что еще стояли на ногах. Из дула станнера вырвалась холодная голубая вспышка, почти вертикальная полоса света, тянущаяся от темного оружия.
– Все на колени, быстро!
– Каллер сейчас захлебнется, сволочи! – крикнула девушка, прячась за широкими плечами Тура и показывая на одного из двух сбитых станнером воров, упавшего лицом в лужу.
Очкастый префект-инспектор не двинулся с места, но его напарница – маленькая женщина с хвостом темных волос – подбежала к Каллеру, чтобы вытащить его из грязи. Я оставался неподвижен, словно вырезанные из камня горгульи, что украшали стены и контрфорсы Обители Дьявола.
Женщина-префект проверила пульс и дыхание Каллера:
– Он жив, Джин.
Человек в очках лишь кивнул. Похоже, его не особенно это беспокоило. За спиной у него вторая женщина в группе из семерых префектов бросилась на помощь коллеге, чтобы вытащить из лужи другого обездвиженного станнером вора. Вдалеке собралась толпа, не отваживаясь пересечь голографическую заградительную полосу, созданную субразумными дронами, использование которых позволялось религиозными законами Капеллы. Дронами командовали операторы из управления, расположенного в дворцовом комплексе в самом сердце Боросево. Эти устройства напоминали мусорные ящики с сенсорами и проекционным оборудованием, установленным на прорезиненной сфере. Сейчас они не двигались, а стояли на месте, охраняя место преступления.
На мгновение я потерял нить разговора подо мной и слышал только запись женского голоса, раздающуюся из каждого охранного дрона:
– Это Отдел противодействия преступности Управления префектов Боросево. Пожалуйста, сохраняйте дистанцию. Повторяю. Это Отдел противодействия преступности…
Ее слова перестали восприниматься как речь, став – подобно звукам текущей воды или летящего флайера – частью окружающей обстановки.
– Нужно парализовать их, Джин, – сказал еще один префект, нескладный мужчина с густыми бакенбардами, худой и высокий, как палатин. – Забрать и выслать на исправление.
– Уберите это! – прорычал Тур, разводя руки, чтобы прикрыть девушку-напарницу. – Хватит парить мне мозги.
Он размахнулся длинной загнутой трубой, которую всегда носил с собой:
– Стойте на месте, просравшие Землю идиоты!
Мужчина с бакенбардами выстрелил ему в грудь. Парализованный Тур повалился на спину, едва не придавив собой бедную девушку. Она завизжала и спряталась за раскрашенной витриной, а другой вор – не помню, как его звали, – бросился к ней.
– Стойте на месте! – сказал очкастый, наставив на него станнер. – Я не хочу в вас стрелять, – и добавил, обращаясь к помощнику: – Ко, прекрати огонь.
– Парень совсем взбесился, – ответил второй.
– Я сказал «прекрати огонь», – рявкнул префект-инспектор на подчиненного. – Где то, что вы украли? – спросил он, глядя на их пустые руки.
Мои руки крепко сжимали кошелек.
Девушка вызывающе вздернула подбородок.
– Исчезло, офицер, – усмехнулась она. – Вы опоздали, ушлепки.
– Это Отдел противодействия преступности…
Префект-инспектор передвинул регулятор на своем станнере, и голубая линия засияла ярче.
– На колени. Сдавайтесь.
– Чтобы вы отправили нас к косторезам, которые вправят нам мозги? – ответил вор. – Нет, спасибо. Тур правильно сказал.
Префект-инспектор шагнул вперед:
– Сдавайтесь, и ничего этого не будет. Вы можете пойти на Колоссо, там нужны ходячие трупы.
Бронзовая кожа вора побелела, но он не произнес ни слова. Девушка за его спиной побледнела еще сильней. Я по-прежнему не шевелился, спрятавшись за антеннами и надеясь, что бывшие сообщники меня не заметят. Мне нечего было опасаться. Никто даже не взглянул наверх.
– …Управления префектов Боросево…
– Нет, – покачала головой девушка, – нет, я выбираю косторезов.
Я вспомнил рабов, изображающих сьельсинов на нашем Колоссо в Мейдуа, искалеченных мужчин и женщин, что погибали от рук гладиаторов. Не стоило обвинять ее в трусости. Даже те простолюдины, что выходили на арену по собственной воле, обычно не могли долго выстоять против профессионалов. Колоссо означал смертный приговор, причем унизительный: окончить жизнь искалеченным катарами, с вырезанными ноздрями и выжженным на лбу клеймом. Не стоило обвинять Тура и остальных за то, что они передумали.
Префекты не собирались рисковать. По сигналу инспектора тот, которого звали Ко, открыл огонь и уложил двоих оставшихся воров. Я подумал об избитой продавщице и управляющей, которую ударил ножом, и одобрительно кивнул. В банде Реллса собрались злобные отморозки, куда более опасные, чем сам я когда-либо мог стать. То, что с ними произошло, можно назвать справедливостью. И когда наконец преступники и префекты покинули улицу, когда дроны свернули голографический барьер и укатили прочь, в моей голове звучал не голос из громкоговорителя, что повторился сотни раз. Это были слова, сказанные Джином Туру: «Вы можете пойти на Колоссо».
«У них всегда нехватка после Колоссо».
Эта фраза возвращалась ко мне со странной недвусмысленной настойчивостью. Тот корабельщик Кроу сказал, что я мог бы драться на играх. Это был способ заработать на жизнь, возможно, даже на билет с планеты. Конечно, опасно, но есть ли у меня выбор? Внезапно тот случайный разговор вырос до размеров пророчества, и я прислонился спиной к антенне.
Почему я до сих пор это не сделал?
В вомитории[15] было прохладно по сравнению со зноем снаружи, и сквозь статическое поле, сохраняющее температуру, волны жара заметно глазу поднимались от раскаленной улицы рядом с ареной. Все проведенные в Боросево годы я обходил стороной этот район, поскольку никогда внешне не выглядел прилично. Но тех монет, которые я украл, – и за это воровство пятеро головорезов Реллса попали на исправление в руки Министерства социального обеспечения и катаров, – вполне хватило, чтобы раздобыть новую одежду, простую, но удобную. Я заплатил наличными. И даже раскошелился на комнату в дешевом отеле неподалеку от космопорта, откуда меня когда-то вышвырнули со скандалом. В комнате не было ничего, кроме кровати, на которой я едва помещался, но мне не приходилось спать в постели с того времени, как умерла Кэт.
Повинуясь минутному порыву, о котором тут же пришлось пожалеть, я купил дешевую бритву в аптечном пункте отеля, радуясь прохладе, безопасности и тому, что никто не смотрит на меня с подозрением. Мои волосы превратились в настоящий кошмар, чудовищная копна, отброшенная назад и стянутая резиновым шнуром. Я сбрил все до последней пряди, пока не стал гладким, как яйцо, затем выбросил обрезки в мусоросжигатель рядом с платным туалетом, довольный тем, что больше не выгляжу полным идиотом.
На самом деле, когда я шел по вомиторию под флагами с изображением нефритовых сфинксов дома Матаро, на мою изможденную фигуру было страшно смотреть. Я мельком увидел свое вытянутое отражение в массивных медных гонгах, выстроенных в ряд в переполненном помещении. Оглядываясь назад, можно сказать, что я был тогда похож на сьельсина, кожа моя оставалась бледной, несмотря на то что уже много лет за ней не было никакого ухода. Не хватало только рогов и огромных глаз.
Вереница женщин с кувшинами на головах поспешила убраться с моей дороги, и даже гомункул в красной форме служителя Колоссо поклонился мне, можно сказать, с почтением. Тяжелый перстень все еще висел на моей шее, напоминая о себе и чуть ли не умоляя надеть его снова. Но это грозило катастрофой.
Я понимал, что мой план должен увести меня с улиц Боросево, однако нужно было соблюдать крайнюю осторожность. Не стоило изображать из себя настоящего гладиатора. У меня не было никаких рекомендаций, и мне хотелось избежать тщательной проверки. Я мог похвастаться только двумя десятками стандартных лет фехтовальной подготовки, если не считать времени, проведенного на улице с Реллсом и его бандой.
Первым встречным служителем Колоссо оказалась женщина с таким же бритым черепом, как у меня. Я остановил ее, дотронувшись до плеча, и сказал со всей возможной вежливостью:
– Вы еще набираете людей на мясо?
Я опоздал с улыбкой на добрые пять секунд, и шутка потерпела полный провал – если выражение лица бедной женщины можно считать хоть каким-то показателем. Глаза ее округлились, когда она присмотрелась к моей внешности: к тому, как висела белая рубашка на моих тугих, как канаты, мышцах и выступающих костях. Через мгновение она кивнула.
Обнаженный и испуганный, я сидел на краю смотровой кушетки, покрытой гигиеническим пластиком. С низкого потолка свисала единственная лампочка, отбрасывая тень на батарею бездействующего медицинского оборудования. Если вы живете не в Империи, то, возможно, не имеете представления о нашей самой любимой игре, о ее механизмах и правилах, о ее традициях. Есть гладиаторы: герои миллионов опер, чемпионы спортивного сезона. Каждый ребенок знает их имена, носит одежду их цветов, с их номерами, следит за результатами. Даже во время войны люди относятся к ним как к героям, почти равным рыцарям и солдатам. Они сражаются между собой в честных поединках, один на один или небольшими группами. В случае ранения их уносят с поля боя и отдают для лечения схоластам, чтобы сражение продолжилось в следующий раз.
А есть мясо, мирмидонцы. Сюда приходят преступники и рабы. Приходят ради пропитания и надеются выжить хотя бы два-три боя. Приходят нищие, пьяницы и наркоманы. В некоторых мирах не особенно щепетильные лорды Империи похищают с улицы собственных сервов, чтобы бросить их на съедение львам, химерам или аждархам. Мирмидонцы – это сломленные, безумные и отчаявшиеся люди. Либо обозленные на весь мир, либо самоубийцы. Я не был ни тем, ни другим. Скорее уж глупцом, сделавшим свободный выбор.
Честно говоря, я рассчитывал, что меня примут в Колоссо на мясо даже без такой малости, как одностраничный контракт, махнув рукой на возможность каких-то законных действий со стороны родственников против устроителя игр, то есть дома Матаро и лично лорда Балиана. Однако я все-таки подписал такой контракт и вынужден был пройти медицинский осмотр.
Шею врача Колоссо охватывал ремешок рабыни, ноздри ее были вырезаны, а татуировка на лбу четко обозначала преступление: «ДЕЗЕРТИР». Я заметил тату и на ее руках: геральдического ястреба с внутренней стороны запястья и свернувшуюся кольцом змею, которая перекрывала какой-то шрам, видимо от ожога.
– Еще один желающий попасть в бойцовские ямы?
Врач разглядывала меня из-под слишком длинных бровей. Один глаз у нее, похоже, был стеклянным и смотрел бог знает куда. Другой поблескивал черными искрами на суровом высохшем лице. Выведенное на лбу слово сморщилось, когда она изучала меня единственным здоровым глазом, уперев руки в бока.
– И в чем причина? Слава или деньги? – хмыкнула она, подтянула грязные рукава и надела стерильные перчатки, достав их из ящика на столе.
Я откашлялся:
– Просто пытаюсь выжить.
– Это ты называешь «выжить»? – усмехнулась женщина и подошла ближе. – Разве Министерству социального обеспечения больше не требуются чертовы головорезы, чтобы силой принуждать умандхов к повиновению?
Вспышка былого аристократического высокомерия вырвалась на волю, и я возмутился:
– Я не головорез.
– Ой-ой-ой, ну простите, – произнесла врач, откусывая каждое слово, словно сухое мясо, – мне показалось, что ты хочешь драться в бойцовских ямах. Тогда не говори мне, что ты не чертов головорез. – Она хлопнула меня по предплечью. – Сядь глубже. И не прячь свой член, юноша, он здесь никого не интересует.
Я медленно убрал руки, не глядя в лицо пожилой женщине.
– Ну что ж, ты сильный, никакой ошибки.
Она ткнула пальцем в шрам на моих ребрах:
– Память об избиении?
Я не ответил, и она ткнула снова.
– Немного подрался, – признал я.
– Да ты молчун. – Она сердито посмотрела на меня, но стеклянный глаз уставился на что-то такое, чего я не мог видеть. – Имя-то у тебя есть?
– Адр.
– Что это, черт побери, за имя такое – Адр?
Она отошла к столу у дальней стены и взяла кривыми пальцами стетоскоп и сканирующий зонд.
– Сокращенное от чего-то?
Несколько мгновений я хранил молчание, следя за тем, как женщина проверяет мой пульс, а затем сказал:
– От «Адриан».
Ее здоровый черный глаз впился в меня с подозрением, растекшимся по белку, как масляная пленка.
– Адриан, значит? – нахмурилась она. – Чудесное имя для чертова уличного головореза.
Я возмутился было тем, что меня второй раз назвали головорезом, но инстинктивно почувствовал опасность. Нигде в смотровом кабинете не было видно камер, но это еще не означало, что мы здесь действительно одни. Никто не бывает по-настоящему один в Соларианской империи. Да и вообще нигде. И я только пожал плечами, когда врач сказала:
– Ну ладно, как знаешь.
Она вытащила из ушей дужки стетоскопа, и тот повис у нее на шее.
– Меня зовут Чанд, если тебе интересно.
– Чанд, – повторил я, пытаясь соотнести происхождение имени с ее тяжелым гортанным акцентом. – Разве у вас нет наружного сканера? Зачем вам это? – показал я на стетоскоп.
– Да ты к тому же слишком любопытный для головореза. Сканер может все запутать.
Она взяла в руки прибор, о котором мы говорили, – металлический цилиндр длиной с мою руку – и пояснила:
– Слушать надежней, но мы еще пройдем все тесты. Вставай.
Повинуясь ее жесту, я подошел к весам в углу, где она определила мой вес, рост и провела другие замеры.
– Хочу подобрать тебе броню, – объяснила она и добавила: – У тебя ведь правильное телосложение? Я видела настоящих гладиаторов, которые были в худшей форме, чем ты.
– Что вы имели в виду, когда сказали «все тесты»? – спросил я, отбрасывая ее руку.
– Я имела в виду, глупый мальчик, что ты должен пройти полный осмотр. Может быть, тебе это не известно, но я здесь за главного врача еще с тех времен, когда ты был маленькой капелькой в папиных яичках, так что хватит меня допрашивать.
– Включая анализ крови? – упрямился я.
Вместо ответа врач щелкнула меня по уху. Я вскрикнул.
– Кажется, я велела тебе прекратить расспросы.
Она хмуро посмотрела на меня, и татуировка на ее смуглом морщинистом лбу снова скомкалась.
Я выдержал ее взгляд, и она рассмеялась:
– Да ты крутой парень! И это главное. Настоящий мирмидонец. Толпа любит того, кто не намочит штаны, как только увидит «Сфинксов» в полной экипировке, готовых наброситься на него. Ты, черт возьми, покажешь им хорошее представление.
Я не ответил, но надеялся, что она права.
Вопрос в моих глазах вынудил ее признать:
– Да, включая анализ крови.
Она бросила на меня внимательный взгляд:
– У тебя есть какая-то причина, чтобы не делать этого? Ты употребляешь?
– Что употребляю?
– Наркотики, глупый мальчик.
Она подвела меня обратно к кушетке и принялась лазерной ручкой проверять мои рефлексы, следя за тем, как расширяются зрачки.
Я снова нахмурился:
– Почему это должно заботить Колоссо, если наркоманов отправят на мясо?
– Никого это не заботит, – ответила она и охнула, заметив еще один тонкий шрам на моей ноге. – Но если ты чертов наркоман, то они разрежут твой чудесный носик, чтобы ты выглядел страшней.
Она скорчила гримасу, показав неровные желтеющие зубы. Затем спросила, взглянув на мою бритую голову:
– Что ж, по крайней мере, я могу быть уверена, что у тебя нет вшей. А жаль.
Я смотрел на нее, не зная, как ответить на последнюю, сбивающую с толку часть нашего разговора, и решил просто повторить:
– Жаль?
Чанд растянула улыбку так широко, что лицо ее утонуло в морщинах, превратив и стеклянный, и здоровый черный глаз в крохотные щелочки.
– Никто же еще не видел палатина со вшами, правда ведь?
Последние два слова прозвучали неразборчиво, сдавленно, поскольку она отпрянула к стене, когда я вскочил на ноги. Я с запозданием сообразил, что только сам себе сделал хуже, подтвердив те подозрения, которые у нее были на мой счет.
Ссутулившись, я отвернулся от врача-рабыни, а та лишь рассмеялась:
– Ой-ой-ой, да я права? Я могу распознать вашу породу за милю. Нужно быть чертовым идиотом, чтобы этого не понять.
Я не стал отпираться, но и не ответил ей. Внезапно мой блестящий план поступить на Колоссо мирмидонцем показался мне невероятно глупым. Схватив брюки, сложенные на стойке, я начал одеваться.
– Во имя святой Земли, куда это ты собрался? – спросила Чанд с отчетливо прозвучавшим в ее гортанном голосе неодобрением.
Она преградила дорогу к двери, уставившись на меня видящим глазом, пока я натягивал брюки.
Я мог бы отодвинуть ее в сторону, ударить, повалить на пол в одно мгновение, но решил подождать и принялся зашнуровывать свои новые ботинки.
– Вы не можете мне помочь. Эта была ошибка.
– Ошибка, говоришь?..
Лицо рабыни приняло задумчивое выражение, она вскинула брови, и татуировка опять исказилась.
– Никогда не встречала палатина, не желающего, чтобы его имя звучало со всех храмовых минаретов.
– Я не палатин, – стоял я на своем, выискивая взглядом аппаратуру наблюдения, которую наверняка установили в этом маленьком, тускло освещенном кабинете.
– А я не рабыня. Я меретрисса из имперского гарема, и каждую вторую неделю мою задницу умасливают чертовы мускулистые бронзовокожие евнухи. – Она не отодвинулась от двери ни на шаг. – Отвечай на мой вопрос, глупый мальчик. Здесь нет никого, кроме нас.
Я остановился, не застегнув до конца рубашку:
– Какой еще вопрос? Вы ни о чем меня не спрашивали.
– Почему ты не выкрикиваешь свое прекрасное, как задница, имя со всех минаретов? – ответила она, чуть изменив свое прежнее высказывание. – Мы могли бы прямо сейчас отправить тебя сражаться наверху в самых лучших доспехах, ваша милость.
В последних словах врача-рабыни чувствовался оттенок насмешки, заставивший меня выпрямиться во весь рост.
– Я не лорд, – повторил я.
Фыркнув, Чанд перегородила рукой дверь, мешая мне выйти. Как будто это было в ее силах. Она старалась держаться прямо, а ветер вентилятора шевелил ее тонкие седые волосы.
– Черт побери, отвечай на мой вопрос, momak.
Наконец до меня дошло. Странный акцент, который я никак не мог опознать. Дюрантийский. Она дюрантийка или, во всяком случае, должна ею быть. Татуировка на руке – это знак Имперских легионов, ясно как день. Наемница? Мне захотелось рассмеяться, громко закричать. Новый план родился в моей голове, словно Афина Паллада, уже в готовом виде.
– Ti si od Resganat? – спросил я на трудном языке далекого государства.
«Вы из Республики?»
Глаза женщины округлились, и она ответила на том же языке:
– Ты говоришь по-дюрантийски?
– Haan, – кивнул я.
Я должен был играть очень осторожно, хотя уже и добился того преимущества, что женщина начала меня слушать. Возможно, она нечиста на руку; возможно, постоянно отправляет на убой необученных мирмидонцев. Я пошарил в заднем кармане брюк, проскользнул пальцами мимо перстня на шнурке и выудил хурасам, который украл вместе с бандой Реллса.
– Вот, возьмите. – Я вытянул ладонь с монетой вперед, чтобы женщина могла разглядеть сверкающий орлиный профиль императора.
Чанд посмотрела на меня с таким выражением, словно хотела сплюнуть.
– И на что мне сдалось твое золото, глупый мальчик?
Она ухватилась скрюченными пальцами за ошейник и дернула его, подчеркивая свое положение рабыни и то, как мало для нее значит эта монета.
Деньги – вот что она ожидала от меня, и я не стал ее разочаровывать. Предложение было сделано и отвергнуто, но я продолжал наседать, рассчитывая на республиканское высокомерное убеждение, будто бы сословия и касты ничего не значат.
– Ну хорошо, послушайте, – я глубоко втянул в себя воздух, – я не хочу быть лордом.
– Это еще почему? – уставилась она на меня одним здоровым глазом.
Я был бесконечно рад солгать ей:
– Никто не должен быть лордом.
Она хмыкнула с очевидным недоверием.
– Самое худшее, что может случиться, – это если меня убьют на арене и во Вселенной станет на одного палатина меньше. Вы ведь были солдатом? Наемницей? – Я показал на ее татуировку. – Это ваш шанс послать нобиля на смерть, а не наоборот.
Врач странно посмотрела на меня и спросила:
– Зачем тебе это нужно?
– Мне больше ничего не остается, – ответил я.
Похоже, она собиралась что-то возразить, но я продолжил:
– Три года я спал на улице. Мне больше ничего не остается.
Должно быть, она сжалилась надо мной или ей доставляло удовольствие видеть нобиля в таком положении, но я почувствовал, что она готова принять решение, и добавил:
– Возьмите меня, пожалуйста.
– Хлыст! Ты опять раскрываешься в выпаде! – крикнул я, уклоняясь от удара Сиран, одной из мирмидонцев команды, в которую меня определили.
Рыжеволосый парень не услышал меня и бросился на Кири, которая парировала атаку древком учебного копья и сбоку ударила его в колено. Хлыст упал на землю, накрыв собой короткий меч. Стоявшие в отдалении мирмидонцы рассмеялись.
– Слышь, Адр, оставь его в покое, – проворчал Гхен. – Пусть парень сам соображает. Это не наша забота.
Я поднял руку, подавая Сиран знак остановиться, снял шлем и, стараясь не думать о том, как сильно я теперь напоминал Криспина, почесал слабый намек на щетину, что отросла на моей бритой голове.
– Так и сделаю, Гхен, если он доживет до конца недели.
– Нам дадут щиты! – сказал Хлыст. – Я слышал разговор техников. Мы получим щиты.
Парень отказался надеть шлем, и его большие уши торчали из-под огненно-рыжих волос.
– Не дадут нам никаких щитов! – отозвался кто-то с дальнего края площадки. – Щиты только для настоящих гладиаторов. Для тех, в кого вложены деньги.
– Хлыст, они все равно не помогут, если ты сам ударишь в грязь своим глупым лицом, – заметила Сиран.
Она не была самой старшей по возрасту в нашем маленьком отряде, но продержалась в ямах дольше всех благодаря скорее таланту не высовываться без нужды, чем каким-то выдающимся способностям. Такая же внепланетница, как и я, она была бледней большинства местных жителей, но все же гораздо смуглей меня: с кожей теплого каштанового оттенка и коротко стриженными волосами под шлемом с бронзовыми накладками. Ее лицо уродовал разрез на правой ноздре, как и у Гхена, но совершенные каждым из них преступления были недостаточно тяжкими для татуировки на лбу… или же они заплатили штраф, чтобы избежать этого.
Хлыст тоже был внепланетником: веснушчатый катамит с молочно-белой кожей летал на дальних коммерческих рейсах, и мышцы его годились только для показа. Он умел танцевать, прислуживать за чайной церемонией и ублажать мужчин, а порой и женщин, которым хозяин его предлагал. Но бойцом он не был – совершенно. В отличие от него Кири и Гхен были уроженцами Эмеша, с кожей еще более темной, чем у Кэт, но с таким же плебейским происхождением. Гхена отличали сильные руки, крепкая шея разнорабочего и мощные квадратные челюсти, словно он всю жизнь пережевывал камни вместо обычной пищи. Кири была чудаковатой женщиной средних лет. Не преступница, как Гхен и Сиран, и не бродяга вроде нас с Хлыстом, она пришла в бойцовские ямы по своей воле.
«Хочу накопить денег, чтобы сын мог сдать экзамен на госслужбу, – с сияющим видом объявила она в тот вечер, когда доктор Чанд представила меня команде. – Он у меня такой умный, мой Дар».
– Нам нужно сражаться как одна команда, – напомнила о насущных задачах Сиран, раздраженно проведя языком по зубам. – Мы отвечаем за мальчишку.
– Без пояса-щита я не согласен!
Хлыст с беспокойством постучал мечом по наголеннику. Без всякого предупреждения я швырнул в него свой шлем. Хотел попасть в грудь, но неудобный снаряд выскользнул из руки и угодил парню в живот. Хлыст согнулся пополам, морщась от боли, и проглотил свои слова. Остальные замерли, не зная, как реагировать на мой поступок.
– Какого дьявола это значит? – шумно выдохнула удивленная Кири.
– Его величество наконец-то взбесился, – объяснил Гхен и разразился густым смехом.
Я хотел огрызнуться, но нашим слабым звеном был вовсе не этот бывший преступник, а мальчишка. Пропустив мимо ушей свое прозвище, я прошел, поднимая тучи пыли, на открытый участок четырехугольной площадки. Возможно, из меня получился плохой вор и еще худший попрошайка, но я был обучен всем видам боя, какие практиковали на Колоссо. Может быть, мне самому это и не нравилось, но требовалось куда больше, чем два года, чтобы утратить весь блеск мускульной памяти.
– Пояс-щит не остановит этот шлем! – выкрикнул я. – Не остановит меч или брошенное копье.
Стоя в пяти шагах от Хлыста, я продолжил тихим голосом, подражая в этот момент скорее Гибсону, чем Феликсу:
– Хлыст, мы не получим щитов. Что бы там тебе ни послышалось.
– Ничего мне не послышалось! – возразил он, и его веснушчатые щеки залились краской. – Я точно слышал, что…
– Даже если у нас будут щиты, это нас не спасет. – Краем уха я продолжал следить за лязгом оружия остальных бойцов, чьи мечи и копья сплетались в сложном узоре схватки. – Они защищают от высокоскоростного оружия: огнестрельного, плазмометов или энергетических копий. Но ничем не помогут против длинного ножа.
– Послушай Импер-Адра, мальчик-шлюха. Помоги засунуть эту палку поглубже в задницу, – отрывисто рассмеялся Гхен и сделал неприличный жест большим пальцем, не отводя взгляда от Хлыста. – Ты не продержишься и наносекунды, когда начнется это месиво.
Здоровяк хлопнул его плоской стороной меча по плечу, защищенному металлическими пластинами.
Даже мать Кири и та рванулась вперед и положила руку на плечо Хлысту в знак поддержки. Она что-то шепнула мальчишке, что-то доброе.
Сиран толкнула Гхена в предплечье:
– Ты не мог бы заткнуться?
– Что?
Гхен потер свой сломанный нос, стараясь скрыть растерянность. Пока они препирались, я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, уже отчасти жалея, что швырнул шлем в Хлыста. Появившись в колизее две недели назад, я сразу осознал, каким жестким стал за то время, что провел на улице. Эти месяцы, прошедшие с момента смерти Кэт, сделали свое черное дело. Я вспомнил ограбление, совершенное вместе с бандой Реллса, вспомнил, как предал их и как всадил нож в плечо управляющей. Та сдержанность, что отличала меня от остальных членов моей семьи, дала трещину, как мозаика, разбитая иконоборцем. Последние дни в компании мирмидонцев отчетливо это показали и стали для меня тренировкой по собственному исправлению. Я надолго задержал дыхание, радуясь холодному ночному воздуху, наполненному гулом мух и шипением орнитонов, и утер пот со лба.
Наконец я заговорил голосом, вернувшим часть былого лоска, – еще одно преимущество достойного питания и чистой воды.
– Послушай, ты должен поправить работу ног.
– Вот как! – хихикнул Гхен. – Должен. Слышишь, мальчик-шлюха? Ты должен.
– Заткнись! – вступилась Кири. – Оставь его в покое.
Она сделала пару шагов к здоровяку с такой яростью, что я бы не рискнул встать у нее на дороге. С материнской яростью. Прежде мне не приходилось сталкиваться с подобным, за исключением одного раза.
– Или что? – спросил Гхен, надвинувшись на Кири, так что они теперь стояли лицом к лицу.
Этот разнорабочий, ставший преступником, посмотрел поверх своего широкого носа на невысокую женщину:
– Что ты мне сделаешь, старая шлюха?
Кири не двинулась с места и не ударила его. Даже не отступила. Просто стиснула зубы, и ее янтарные глаза стали тверже камня.
К ним шагнула Сиран:
– Гхен, какого дьявола ты так разошелся?
Здоровяк перевел взгляд с Кири на свою напарницу:
– Это худшая команда из всех, что у нас была с тех пор, как мы сюда попали. Посмотри на них, Сиран!
Он показал на Хлыста, Кири, на меня и всех остальных, разбросанных кучками по всему тренировочному полю. Среди них нашлись и отмеченные шрамами ветераны, как сами Гхен и Сиран, введенные в группу новичков. Но большинство и были новичками. С тех пор как разразилась эпидемия, Боросево порождал ужасающее количество преступников, и многие в итоге оказывались в колизее, в пропитанном потом дормитории, который мы называли домом. Это лучше, чем быть повешенным или во всех подробностях познакомиться с работой катаров.
В глубине души я уже начал сомневаться в мудрости своего плана. Когда я наконец уговорил доктора Чанд внести меня в список под именем «Адр с Тевкра», то предполагал, что попаду в команду, составленную из отпетых преступников. Людей грязной крови. Я не ожидал увидеть здесь отчаявшихся и голодных жителей Боросево. Не ожидал встретить озабоченную судьбой сына мать, занимавшегося проституцией молодого мужчину или потерявшего всех родных однорукого гондольера, который пришел в колизей с надеждой выйти отсюда овеянным славой. Я поневоле задумался о том, что сказал бы мой отец по поводу компании, в которой оказался его сын. Полагаю, он был бы рад вообще увидеть меня на Колоссо. Какая ирония судьбы! Отвращение к бойцовским ямам самым драматическим образом положило начало всем моим приключениям, и вот я здесь – в почти средневековой броне мирмидонца. «Даже не гладиатор», – подумал я, представляя отцовское презрение.
Гхен все еще продолжал:
– Это, Сиран, паршивое представление. Ты это понимаешь, и я понимаю. Банкс это понимает, и Паллино понимает. – Он указал пальцем на двух старших мирмидонцев, тренирующих свежее мясо. – И можешь поклясться чем угодно, устроители тоже это понимают. Они рекламируют нашу бойню в городских новостях.
Я видел такую рекламу на огромных экранах, возвышавшихся над перекрестками по всему городу. Гхен бросил взгляд на Хлыста с Кири, а потом на мирмидонцев, отделившихся от толпы, чтобы послушать, из-за чего поднялся шум.
Все это время я держал рот на замке, наблюдая не столько за Гхеном, сколько за десятками других бойцов в оцарапанных и помятых доспехах, среди которых не было даже отдаленно похожих, хотя лица людей казались одинаковыми: скривившиеся губы, выпученные глаза, как у завидевшего охотников оленя. Не нужно быть психологом легиона, чтобы понять, что Гхен напугал их. Среди собравшихся не было ни одного ветерана. Только такие же новички, как и я сам.
– Может быть, все выйдет не так плохо, – сказал Хлыст без уверенности в голосе.
Я поразился тому, какой он молодой. Младше меня, даже волосы на его узком подбородке росли лишь жидкими пучками. Я и сам был молод, но насколько – это оставалось загадкой. Двадцать один год? Двадцать два? Я видел только местный календарь и не был уверен, что точно знаю дату по Имперскому звездному летосчислению.
Трудно сказать, сколько лет я провел в фуге на борту корабля Деметри.
Гхен недоверчиво приподнял безволосые брови.
– «Может быть, все выйдет не так плохо»? – передразнил он мальчишку. – Да ты подставишь врагу задницу при первой возможности.
Здоровенный бык, он шагнул мимо Сиран к Хлысту и схватил того за горло:
– Я не хочу, чтобы меня вздрючили, мальчик. А ты?
Вот он, сигнал для меня. Я рассмеялся. Не очень громко, не настолько, чтобы привлечь к себе общее внимание. Должен признать, что научился этому приему у отца, если не самому этому смеху. Тихий звук, зажатый в недолговечной тишине, остановил Гхена и заставил резко обернуться. Стоявшие рядом новобранцы мгновенно очистили пространство вокруг меня, а я тряхнул головой, чтобы избавиться от смеха. Двор погрузился в мертвую тишину, и только с дальнего края, скрытого в тени колонны, доносился звон оружия другой группы тренирующихся.
– Я сказал что-то забавное, твое величество?
Но я снова рассмеялся, на этот раз коротко, и развел руками:
– Из всех нас, Гхен, только ты один заговорил о вздрючке. Если бы я не знал тебя лучше, то решил бы, что тебе здесь одиноко.
Сиран резко захохотала, еще несколько новичков неуверенно хихикнули.
Здоровяк оттолкнул Хлыста в сторону, так что парень плюхнулся в пыль и сухую траву, а сам решительно направился ко мне, со скрежетом вытаскивая меч из ножен.
– Хочешь попробовать, мальчик?
– Что? – спросил я.
Этот человек был настолько предсказуем, что его можно было читать, словно афишу.
– Прямо здесь, у всех на глазах? Даже не поужинав? – подмигнул я ему.
На этот раз смех прозвучал немного громче, ровно настолько, чтобы окончательно разозлить Гхена. Заставить его делать глупости.
– Вряд ли мне…
Размашистый удар расколол бы мне череп напополам, но я засек его полет еще за парсек до цели. С легкостью отпрыгнув, я схватил Гхена за запястье и широченные плечи. Мой меч все еще висел в ножнах и ударил меня по бедру, когда я вывернул оружие Гхена вниз и в сторону. Он пошатнулся, а я воспользовался моментом и обнажил свой клинок.
– Слишком медленно, приятель.
Гхен развернулся, но я уже поджидал его в высокой стойке, наклонив меч вперед. Белки глаз четко выделялись на его смуглом лице, так же как и оскаленные зубы. Он ничего не сказал и снова бросился в атаку. Я подумал, что это похоже на бой с разъяренным Криспином: много мускулов и никаких мыслей. Он дрался как человек, привыкший побеждать, и побеждать быстро. Годы, проведенные на Эмеше, укрепили меня, но Гхен здесь родился, и его тело словно вырезал невидимый скульптор. Он напоминал сложением древний танк: квадратный, приземистый и крепкий.
Вся эта масса навалилась на меня и едва не погребла под собой. Но я ускользнул вбок, крепко сжал меч и ударил противника в живот. Гхен охнул, однако его стальной нагрудник выдержал. Клинок в любом случае был затуплен: тренировочное оружие. Я танцующим шагом обошел Гхена и поддал сапогом ему под зад, повалив в пыль. Слишком уж просто.
Инстинкт подсказывал, что мне следует говорить только с Гхеном, лежавшим у меня под ногами, но мной руководила высшая необходимость, поэтому я угрожающе занес меч над его головой. Вместо того чтобы обратиться к побежденному противнику – он был только симптомом общей болезни, – я повысил голос, призвав на помощь все сотни часов обучения риторике под руководством Гибсона:
– Вы собираетесь разобщить наши силы в тот момент, когда мы больше всего нуждаемся в единстве?
По примеру отца я заставил свой взгляд скользить над толпой, хорошо понимая, что делаю и кому подражаю. Сердце в груди налилось свинцом. Но я не хотел быть таким, как отец. Не хотел, чтобы меня боялись. Лица тех, кто наблюдал за мной – таких же новичков, – были искажены тем же самым стягивающим кожу страхом, какой я видел минуту назад.
– Люди придут смотреть, как мы умираем. Ты! – Я указал на молодую светловолосую женщину с красной, шелушащейся на солнце кожей, из-за чего вытатуированное на лбу слово «ВОР» было почти не заметно. – И ты! И ты! И я. – Я ударил себя кулаком в грудь, словно отдавая салют. – Но я собираюсь разочаровать их.
– Смелые слова для новичка! – выкрикнул Банкс, мужчина с дубленым лицом и впалыми щеками, стоявший позади толпы.
Опытные гладиаторы одобрительно зашумели, за исключением Сиран, следившей за мной с непроницаемым выражением лица.
– У тебя не хватает веса, чтобы здесь командовать, сынок! – сказал Банкс.
– Веса? – усмехнулся я. – Забавное слово.
Однако я заранее знал, что мне скажут в ответ, и даже догадывался, что это сделает именно Банкс. Мог бы и Гхен, но тот лежал у моих ног, закипая от ярости и стыда.
– У меня нет для вас таких забавных слов, – продолжил я, – только слова отчаяния. Я не хочу умирать, а вы? – Я остановился на короткое мгновение, надеясь, что кто-нибудь ответит, но не очень рассчитывая на это. – Никто из нас не оказался бы здесь, имей он возможность выбирать.
– Твой миленький нос говорит о другом! – возразила женщина с шелушащейся кожей, которая, судя по голосу, была старше, чем я поначалу думал.
Ее слова удивили меня, и на секунду я замер, покусывая язык и по-прежнему прижимая меч к голове Гхена.
– Это еще не означает, что у меня был выбор. У каждого из нас были свои причины. Думаю, Кири – единственная, кто не должен быть здесь.
Я повел рукой в сторону бедной женщины, чье лицо покрывали морщины каждодневных забот. Сколько ей лет на самом деле? Сорок? Пятьдесят? Такая молодая. Моей матери было почти триста стандартных лет, но выглядела она вдвое моложе этой плебейки.
– Но даже у нее есть причины. У всех есть.
– Закрой рот, парень, или я сам его тебе закрою! – крикнул Паллино, ветеран с крепким сложением профессионального солдата и с кожаной повязкой на глазу.
Поставив ногу на спину Гхена, я поднял обе руки, не выпуская при этом меч.
– Можешь попробовать, сирра.
Я убрал ногу с Гхена и шагнул вперед, ближе к толпе.
Волна шепота пронеслась по рядам собравшихся. Один низкорослый мужчина с крысиным лицом повернулся к своему приятелю и проворчал:
– Вот гад!
Я оставил шепот без внимания и, прищурившись, посмотрел на одноглазого ветерана.
Воздух наполнился отдаленным ревом флайера, пролетевшего к массивной тени дворцового зиккурата. Паллино не стал вызывать меня. Когда звук затих, я остановился и протянул Гхену руку.
– Давай, приятель, – обратился я театральным шепотом к побежденному.
Гхен повернулся на бок и заметил мою руку. Казалось, он пережевывал мысли, буквально пробовал на зуб, словно опасаясь наткнуться на хрящи, затем ухватился за мою ладонь и встал на ноги.
– Невероятно, Адр, какой ты быстрый.
Я изобразил тень фамильной усмешки Марло:
– Зови меня «ваше величество», старик.
Мне нужно было стать либреттистом, сочинять пьесы, как моя мать. Здоровяк отреагировал в точности так, как я представлял, как я рассчитывал. Мне нужно было стать артистом. Стать… кем-нибудь еще, только не тем, кем я стал. Солдатом? Волшебником? Исследователем, как Симеон Красный?
Поначалу показалось, что Гхен думает только о том, чтобы ударить меня. Но потом эмоции схлынули, провалившись глубоко внутрь или скрывшись за облаками, и дикая ухмылка скользнула по его грубому лицу. Он рассмеялся, но не так, как я, а громко и открыто. Угрозы Паллино забылись, рассеялись в одно мгновение.
– За работу, живо! – взревел Гхен, хлопнув меня по плечу. – Парень прав. Нам нужно убивать тех трусов в хороших доспехах, а не друг друга!
Нерешительный смех послышался в рядах новичков, пересилив молчание ветеранов. Гхен отошел в сторону, Сиран направилась за ним, чтобы поговорить с глазу на глаз.
Я нагнулся, кряхтя, и поднял свой шлем за широкий выступ, закрывающий шею. Погнутый и поцарапанный, он выглядел древним, почти средневековым, хотя и повторял очертания тех шлемов, что носили имперские легионеры. Только на моем не было забрала из бесшовной белой стали, лишь височные пластины болтались в петлях. Разумеется, он был не выкован, а изготовлен штамповкой в оружейной колизея. Для прочности сталь пронизывали карбоновые нити – тоньше любого волоса.
Я нацепил шлем и слегка постучал мечом Хлысту по голени:
– Давай займемся работой ног.
– Мне нужно тренироваться, – простонал Хлыст, уставившись на свои сапоги.
– Да, – согласился я и оглянулся на Гхена и Сиран, что-то объяснявших троим зеленым новичкам.
Сиран подобрала длинное копье – учебное, без встроенного плазмомета – и стояла, опираясь на него. Сейчас, когда я смотрел на нее слева и не видел разрезанной правой ноздри, что-то в ее чертах, высоких скулах и прищуренных глазах натолкнуло меня на мысль о королевской крови. Она была совсем не похожа на Кэт. Воспоминание испортило мне настроение, и я прикусил язык, чтобы отвлечься.
– Да, Хлыст, нам всем нужно тренироваться, поэтому мы здесь. У нас в запасе одна неделя.
Он покачал головой, рыжие волосы рассыпались по лицу: он забыл свой шлем в казарме, когда мы собирались на учебном дворе.
– Этого не хватит, Адр. Не хватит.
Сжав губы в немом согласии, я снова шлепнул его по плечу и шагнул в сторону, потом развернулся в низкой стойке, согнув ноги и выпрямив спину. Земля и император, снова держать в руке меч! Я и не думал, что так соскучился по этому ощущению. Кровь все еще бурлила во мне, отчетливо стуча в голове, словно парадный барабан. Какой бы короткой ни вышла моя схватка с Гхеном, это был настоящий поединок, а не драка в переулке.
Я сдержал усмешку и солгал:
– Конечно же, хватит. Целая неделя, Хлыст. Ты можешь многому научиться за это время. Вот смотри: одна нога впереди, держи спину прямой – из-за этого ты и раскрываешься. Наклоняешься вперед. Понятно?
Изобразив его ошибку в преувеличенном виде, я потерял равновесие настолько, что упал на колено, совершенно открытый для удара. Затем повторил движение уже правильно, старательно держа спину.
– А теперь ты. Покажи, на что ты способен.
Я не спал. Не мог уснуть. Только вспотел. Не такая уж редкая вещь в этом жарком мире, если бы пот не был таким же холодным, как и кровь в моих жилах. Остальные мирмидонцы забылись беспокойным сном, а я вышел в коридор, где вдоль бетонных стен, крепких и слишком тесных, тускло мерцали светильники. Прокрадываясь к выходу, я не сразу обратил внимание на то, что не только моя койка была пуста. Не одного меня мучила бессонница.
Ночью мир меняется, и гипогей тоже выглядел совсем другим. Днем здесь кипела жизнь, кричали люди, ревели чудовища.
«Призраки – это просто ночное эхо того, что мы должны были увидеть днем, когда нас терзали угрызения совести», – подумал я.
Колизей располагался над уровнем моря. Его большая часть: дормиторий, клетки для животных и подвалы гипогея были в буквальном смысле подземельями. Но Боросево отличался тем, что его возвели на заболоченном атолле. С каменных стен капала вода, ручейки конденсированного пара собирались в металлических трубах работающей на полную мощность системы охлаждения и на запотевших окнах. Полукруглый потолок нависал над головой так низко, что я мог провести пальцами по гладкому камню и провел. Долго бродил я по коридорам, и сердце прыгало в груди как никогда прежде. Так, наверное, должен чувствовать себя заключенный вечером накануне казни, умоляя приора или лорда о помиловании, – и теперь это чувство мне слишком хорошо знакомо.
Ссохшийся от болезни силуэт Кэт словно бы всегда лежал у моих ног или за спиной, и я заметил, что то и дело опускаю взгляд к полу. Ничто вокруг не казалось реальным. Ни сам гипогей, ни город снаружи, ни жалкие годы, проведенные здесь с того момента, когда я очнулся в смятении и страхе. Если вы когда-нибудь просыпались глубокой ночью и пытались постичь бесконечный космос вплоть до расстояния между атомами, то знаете, на что это похоже. Страх и слабость, поселившиеся в сердце, делали незнакомой даже плоть моих собственных рук. Я думал о предстоящем сражении – первом в моей жизни, – но не мог сосредоточиться на нем, то и дело возвращаясь к воспоминаниям. К операм матери, к легендам о Симеоне Красном и Кхарне Сагаре. К урокам Гибсона и учебным поединкам с Криспином. К улыбке Кэт и тем счастливым дням, что мы вместе провели в заброшенном доме. Я вспоминал боль в сломанных ребрах и ту ночь, когда банда Реллса вытащила меня из моей картонной хижины на улицах Боросево.
Я остановился напротив входа в душевую и прислушался. Сквозь тихое журчание бегущей воды пробивалось то ли сопение, то ли всхлипывание – слабый животный звук почти на пределе слышимости. Я замер и поднял голову. Дверь тихо приоткрылась, бросив полосу резкого белого света на стену коридора. Я был босиком и поэтому прокрался в серую ванную комнату почти бесшумно. Душевые кабинки тянулись вдоль дальней стены, прикрытые сальными белыми занавесками. Над последней из них в неподвижный воздух поднимался пар, текущая вода не полностью заглушала тот звук, что я слышал из коридора. На единственной металлической скамейке не было ни одежды, ни каких-то других признаков, подсказывающих, что кабинка занята кем-то более материальным, чем призраки моей памяти.
Но теперь, когда я зашел внутрь, звуки стали отчетливей.
Это был плач.
– Эй?
Я решил, что лучше сообщить о себе, внезапно сообразив, что слишком далеко забрался в чьи-то личные тайны. Не знаю, что заставило меня это сделать и почему я просто не ушел. Может быть, виновато мое природное любопытство, а возможно… возможно, мне просто было одиноко и очень, очень страшно.
Тот, кто находился в душевой, всполошился, изнутри донесся глухой стук, затем проклятия и недовольное: «Кто там?» Через мгновение тот же голос просопел:
– Это ты, Адр?
Конечно же, там был Хлыст. Я закрыл дверь. Гхена вместе с Сиран и другими преступниками держали в тюремном отделении, но я опасался, что может вмешаться кто-нибудь еще, похожий на него. Только не этой ночью накануне схватки. Сдавленным, как засушенные цветы, голосом я произнес:
– Хлыст? Да, это я.
Мальчишка откашлялся:
– Никак не… не могу уснуть, понимаешь?
Я опустился на низкую металлическую скамейку между душевыми кабинками и рядом шкафчиков и кивнул, не подумав о том, что он меня не видит.
– Понимаю, – отозвался я через мгновение тишины. – Я сам никогда раньше этого не делал. То есть никогда не дрался на Колоссо. Однажды, много лет назад, у меня была возможность, но я…
Слова застряли у меня в горле, и я опустил голову, разглядывая свои руки. Хлыст с шумом втянул воздух, и я понял, что допустил ошибку. Парень только-только начал верить в меня, а теперь я сам подорвал эту веру.
– Завтра я умру, Адр, – произнес он безо всяких эмоций, что особенно потрясло меня. – Почему я должен это делать? Зачем я здесь?
Он издал полузадушенный звук, и я уже собирался что-то ответить – как-то посочувствовать ему, – но Хлыст продолжил:
– Может быть, мне стоило продлить контракт с мессиром Сетом. Это лучше, чем умереть. Гхен прав – я не боец. Я просто мальчик-шлюха.
Сжав голову руками, я посмотрел на бесформенный белый пластик занавески.
– Гхен – дурак, и он хочет, чтобы именно так ты и думал.
– Это единственное, на что я гожусь! – произнес он чуть ли не с вызывающим презрением к себе самому.
– Ну хорошо, ты действительно никудышный фехтовальщик.
Я попытался улыбнуться, понимая, что даже дурная шутка лучше жалости. Молодой мирмидонец ничего не ответил, и я похлопал по ребру его кабинки.
– Никто не умрет, приятель, – заверил я. – И ты уже обращаешься с мечом гораздо лучше, чем поначалу.
Хлыст долго молчал.
– Нужно было остаться. Я ведь не надоел мессиру Сету. Можно было слетать еще в один рейс, потребовать больше денег. Я думал, так будет лучше, но… – он поразмыслил над запоздалым решением, – но, по крайней мере, там мне не пришлось бы умирать.
– Мм, – поморщился я, радуясь тому, что Хлыст не видит меня.
Парню сейчас не больше восемнадцати стандартных лет. Как долго он продержится у этого Сета? Год? Два? Пять? Это была честная, легальная работа, чего не скажешь о моей недавней жизни, но сама мысль о том, что с ним произошло, вызывала у меня отвращение. Его продали в услужение собственные родители, когда он был еще ребенком… Ни один ребенок не заслуживает такого. Но я не стал жалеть его. Он не принял бы этой жалости.
– Ну и как же ты угодил в эту ловушку?
– В ямы? – спросил Хлыст.
Я услышал, как он шевельнулся в душевой, но по-прежнему не видел его.
– Думал, что могу поменять работу, но ни на одном корабле не захотели нанять меня – я же не разбираюсь ни в управлении, ни в гидропонике, вообще ни в чем. Только…
Чтобы заполнить паузу, я вспомнил, как Гхен показывал неприличный жест.
– Вот и решил, что остается или пойти сюда, или вернуться к мессиру Сету. Но с ним я покончил.
Он громко сплюнул, и в словах его прозвучал легкий намек на воодушевление:
– Мерзкий, грязный старик. Мне казалось тогда, что это хорошая идея. Я думал, что научусь драться, как…
Хлыст смущенно замолчал.
– Как кто? – спросил я.
– Не могу сказать…
Из кабинки послышался глухой стук, и я решил, что парень бьется головой об стену.
– …Ты будешь смеяться.
– А ты попробуй. – Я невольно улыбнулся.
– Я хотел драться, как Касия Сулье, – с трудом выдавил из себя Хлыст. – Ты видел эти фильмы? Или, может быть, как князь Сайрус. Я хотел стать мужчиной, понимаешь? Достойным человеком. Тем, кто может постоять за себя.
Рассмеявшись, я потер переносицу и, чувствуя, как парень постепенно закипает в смущенном молчании, сказал:
– Да, понимаю, что ты имеешь в виду. Я сам хотел стать таким, как Симеон Красный.
– Симеон Красный не был бойцом.
– Не был, – согласился я, вспоминая те дни, когда знакомил Кэт с его историей. – Но пришлось им быть, когда настало время. Это я и хотел объяснить. Не важно, кто ты сейчас, Хлыст. Ты должен выстоять, когда придет время, и оно скоро придет.
Я рассказал ему немного о своей матери, о сюжетах, которые она сочиняла. На мгновение мне показалось, что все страдания и вся боль последних лет ушли за тучи и я снова окунулся в розовый свет детства.
– Не знаю, Хлыст, существуют ли на самом деле достойные люди. Мой отец хотел, чтобы я стал священником, но, как я уже говорил… я всегда мечтал стать таким, как Симеон, – я усмехнулся, – мечтал увидеть Вселенную.
Настала его очередь смеяться надо мной, и поделом, но вскоре он затих.
– Подозреваю, что оба мы оказались не на своем месте, – сказал Хлыст не слишком весело.
– И я подозреваю. Но люди должны как-то зарабатывать себе на жизнь. Деньги здесь неплохие, если только сумеешь их поднакопить.
– Если мы выживем, – поправил он меня. – Нам не заплатят, пока все не закончится.
– Перестань! – сказал я, возможно, чересчур резко. – Завтра мы вместе посмеемся над тем, что думали сегодня.
Я замолчал и оглянулся на часы в коридоре за дверью. Было около двух ночи. Оставалось всего пять часов – так много и так мало.
– О нет, не посмеемся, – из кабинки вырвался тонкий, сдавленный звук, наполовину смешок, наполовину всхлип, – никакой надежды.
– Неправда, – огрызнулся я и свирепо посмотрел на занавеску, словно хотел прожечь ее взглядом. – Не думай о надежде. Надежда – это дым.
Один из множества взвешенных афоризмов Гибсона, с помощью которых он достигал апатеи. Странно было произносить его снова. Странно, но правильно. Окинув взглядом бетонную комнатку с низким потолком, я вдруг ощутил приступ боли оттого, что старика нет рядом со мной. Что бы я только не отдал, чтобы снова увидеть его, поговорить с ним! Однако эти мысли тоже были далеки от апатеи, и я стиснул зубы, пытаясь отогнать наваждение, но оно не рассеивалось.
– Мы просто сделаем то, что должны сделать. Все мы. Надежда здесь ни при чем.
– А если у нас не получится?
– Что значит «не получится»? – возразил я, пораженный этой мыслью, а затем подтянул ноги под себя, как мудрец, медитирующий под деревом. – А если ты продержишься целый год и заработаешь себе на жизнь? Об этом ты подумал или пришел сюда с мыслями о смерти и надеждой на хорошую кормежку?
Он был не первым, кто так и сделал. Молчание выдало его. Мальчишка не имел никаких планов, никаких амбиций. Только глупые, смутные надежды и детские фантазии – совсем как еще один мой знакомый. Что ж, и он тоже не был первым. У меня вырвался тяжкий вздох.
– Вот что я тебе скажу, – продолжил я, пытаясь пробить страх в его дрогнувшем голосе. – Почему бы нам не держаться вместе? У меня здесь нет друзей. Я бы не отказался заполучить хоть одного.
– Буду только рад, – ответил он. – Ты единственный, кто не насмехался надо мной.
Я вспомнил о том, что сказал когда-то Кэт: «А еще я хотел бы иметь собственный корабль, чтобы путешествовать».
– Но я не собираюсь оставаться здесь. Попробую накопить на корабль, или, по крайней мере, мы сможем завербоваться на тот, что окажется под рукой.
– Я в этом ничего не понимаю! – простонал он.
– Через год ты научишься сражаться! – оборвал его я. – Кораблю нужна защита. Нужны охранники. Ты просто не подумал об этом. Год – это очень долгий срок.
Я не мог вынести его отчаяния, только недавно справившись со своим собственным.
Хлыст отдернул занавеску и уставился на меня. Он сидел в одежде прямо на полу, съежившись и прислонившись спиной к стене, рыжие волосы прилипли к щекам.
– Это похоже на надежду, – прищурился он на меня. – Разве не ты говорил, что не стоит надеяться?
– Я говорил, что надежда – это дым, – поправил его я. – Но это не значит, что ее не существует.
Грохочущий лифт поднимал двадцать мирмидонцев на первое действие Колоссо, все мы обливались вонючим потом в тесной кабине. Хлыст стоял рядом со мной и бормотал молитву, обращенную к иконе Мужества.
– Благослови меня мечом своей храбрости, о Мужество, – выдыхал он почти шепотом. – Даруй мне силу в трудную минуту. Благослови меня мечом…
Я прикрыл глаза. Храбрость – это первая добродетель дураков, покровительница тех, кто слишком испуган, чтобы убежать.
Мирмидонец, стоявший с другой стороны от Хлыста, толкнул его локтем:
– Заткнись уже, а?
Хлыст посмотрел на него и пролепетал какие-то извинения. Я поморщился, подтягивая ремень выданного мне круглого щита античной формы, точно такого же, как у всех остальных, – трехфутового гоплона из карбонового волокна. Несмотря на все мои подбадривания, Хлыст правильно оценивал себя – потребовалось бы куда больше времени, чем одна неделя, чтобы сделать из него бойца. И Гхен в нем тоже не ошибался, что бы ни говорили Сиран и Кири. Мальчишка не продержится и наносекунды. Я стиснул зубы, чтобы не вырвался резкий ответ, но тут старый хрипящий динамик лифта взвизгнул, и на наши головы обрушился грубый голос Паллино:
– Держитесь вместе, как мы отрабатывали на тренировках. По пять человек. Не позволяйте противнику окружить вас.
– А чем они вооружены, босс? – спросил Кеддвен, местный парень, уже прошедший через несколько боев, приметный своими выгоревшими спутанными волосами. Ему пришлось кричать, чтобы его сиплый голос услышали.
– Тем же самым, что и мы, – отозвался Паллино, – мечи, копья и круглые щиты. Но это команда Джаффа, так что они, возможно, будут еще и метать дротики.
– Значит, мы сможем бросать их обратно! – выкрикнула Сиран с такой буйной энергией, что стоявшие рядом с ней бойцы одобрительно загудели и подняли свое оружие, сверкнувшее в мрачном оранжевом свете.
Почувствовав волнение Хлыста, я наклонился и постучал по его круглому щиту:
– Эй, у нас же есть щиты.
Парень скривился и натянул шлем на свою дикарскую рыжую гриву:
– Не смешно, Адр.
Я прекрасно его понимал. Сам готов был отдать левую руку за настоящую защиту с полем Ройса.
Наступил тот момент, что повторялся перед каждым моим боем на Колоссо, когда мы выходили на покрытый песком кирпичный пол арены, – я мечтал лишь о том, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте. В любом другом. Тогда я ощутил это в первый раз. Внутренности скрутило в тугой узел, кровь молотом ударяла по наковальне моего черепа. Я поднял голову к стальным балкам, что поддерживали купольный потолок шахты лифта, и принялся пересчитывать массивные болты, скреплявшие их. Зачем я это делаю? Должен быть другой способ заработать деньги на то, чтобы улететь с этой планеты. «Они нужны для твоего корабля», – мысленно повторял я себе. Тогда я смогу покинуть Империю и никогда больше не возвращаться, избавиться от Капеллы, отца и всех остальных. Смогу полететь на Иудекку, встретиться с ирчтани Симеона Красного, увидеть Атхтен-Вар. Стать торговцем во Внешнем Персее. Или пиратом. Или наемником.
Но тех нескольких хурасамов, что я украл в магазине на углу, не хватило бы даже на место в шкафчике для швабр этого межзвездного лайнера, и в любом случае я связал себя контрактом с колизеем на целый стандартный год. Шестьдесят пять боев, каждый из которых может оказаться для меня смертельным. А если я попытаюсь нарушить контракт и сбежать, все закончится тем, что мне отрубят ноги, разрежут ноздри, а потом вытащат на Колоссо и бросят мое тело огромным хищникам – на мясо, в буквальном смысле слова. Устроители – и граф Балиан Матаро не в последнюю очередь – вытрясут из меня свои вложения так или иначе.
Моя соседка опорожнила мочевой пузырь прямо себе на ляжки, а я, пытаясь успокоиться, вернулся мыслями к нашему противнику. Они будут в броне и со щитами – настоящими, а не тем древним хламом, что носили мы. Нас экипировали так, словно мы должны были атаковать гомеровскую Трою, а не пятерых гладиаторов в современных сенсорных доспехах. Наше тупое оружие могло только оставить вмятину на их броне. Вся схватка была не более чем фарсом. Их доспехи имитировали повреждения в зависимости от силы наших ударов, но сами гладиаторы при этом не получали никакого вреда. В подготовку этих профессиональных атлетов вкладывались большие деньги, поэтому погибали они крайне редко. Мы могли только обездвижить их.
– Шок и трепет, Адриан, – пробормотал я себе под нос, надавив на глаза костяшками пальцев и проведя ладонью по ежику волос. – Кровь и гром[16].
Сквозь стиснутые зубы вырвался стон. Мне так недоставало сейчас Гибсона. И Робана. И даже Феликса. Кастелян уж точно знал бы, что делать, и придумал бы десятки способов выкрутиться из любого положения, в котором мы окажемся. Сотни. Внезапно я осознал, что должен был уделять больше внимания тактике. Научился не всему, что нужно знать. И теперь уже никогда не научусь. Феликс остался за сотни световых лет отсюда, а Гибсон… Да, только мой отец и Мать-Земля знали, где сейчас Гибсон. Я туже затянул под подбородком ремень шлема.
Лифт, вздрогнув, остановился, и почти сразу же отворились большие тяжелые двери, проскрежетав металлом по каменному полу. Звук обрушился на нас еще раньше, чем в глаза ударил дневной свет, – ужасающий шквал, глубокий и сокрушительный, словно море. Животный рев восьмидесяти тысяч зрителей, заходящихся в пьяном восторге и радостном предвкушении зрелища. Этот звук на каждого подействовал по-разному, придавив к земле одних и приподняв других.
«Страх отравляет, – повторял я себе древнее изречение, подобно тому как недавно молился Хлыст. – Страх отравляет».
Я почувствовал, как эта отрава разливается по венам. Вслед за Гхеном и другими ветеранами я вышел под болезненно оранжевый солнечный свет, взвешивая в руке карбоновый щит и держа на изготовку короткий меч. Поле боя растянулось почти на сотню ярдов в длину и приблизительно на половину этого расстояния в ширину. Мы зашли в лес каменных колонн, беспорядочно расставленных по всей арене, чтобы предоставить укрытие сражающимся. Среди них не было ни одной одинаковой пары, столбы разнились и высотой, и диаметром, и если бы они не торчали из кирпичного пола, площадка оказалась бы совершенно ровной и открытой.
Обширную арену окружала стена из песчаника в двадцать футов высотой, с промежутками для стальных дверей лифтов, подобных тем, из которых мы вышли. Над нашими головами мерцало мощное энергетическое поле, частично рассеивающее крики, рев и свист. Оно должно было защищать зрителей от стрельбы, как в тот день, когда я наблюдал за расправой «Дьяволов Мейдуа» над тридцатью рабами. Лучи плазмомета не могли прорезать стену и навредить сидевшим на трибунах логофетам и чиновникам различных гильдий.
Ничего подобного ни разу не случалось. Поле битвы выглядело безжизненным пространством, блеклой авансценой перед буйными джунглями цвета и движения на трибунах, искаженных и размытых полем Ройса. А вот и они: у дальних ворот выстроились пятеро гладиаторов, облаченных в броню имперских легионеров. Белые керамические нагрудники были разрисованы зеленым и золотым. Гладиаторы держали в руках длинные, выше человеческого роста, копья и смотрели на нас из-за прочных зеленых забрал – монолитных, без выступающих деталей или прорезей для глаз. Невозмутимые, как поросшие мхом камни.
– Экран включен, – отметил я, ухватив Хлыста за предплечье.
Я с трудом различил голос распорядительницы Колоссо, словно тот звучал откуда-то издалека, сквозь толщу стены. Слова ее растворились в реве толпы и к тому же заглушались действием защитного поля. Но нам и незачем было слушать. Мы и так понимали, зачем оказались здесь.
– Что ты сказал? – наклонился ко мне Хлыст.
Мое внимание разделилось между стоявшими перед нами гладиаторами, пятью «Сфинксами Боросево», и ложей в средней части стены, где за дополнительным уровнем энергетической защиты был сам лорд Балиан Матаро, граф Эмеша. Мне доводилось видеть его на экранах городских новостей, но здесь он присутствовал во плоти, сидел в окружении ликторов и рабов-умандхов. Когда мы вошли, двое существ помогали лорариям утащить с арены труп какого-то головоногого наземного хищника через боковые ворота к еще одному лифту. На кирпичах остался след его зеленоватой крови. Оказывается, мы выступали не в первом действии. Я придержал Хлыста, поджидая Кири и Паллино, которые приближались к нам вместе с незнакомым мне новобранцем.
Я качнул вверх большим пальцем и повторил:
– Они включили экран безопасности.
Паллино прищурился единственным глазом.
– Ох, чтоб меня! – выругался ветеран, и в тот же миг первый выстрел ударил в кирпичи у нас над головами.
Стена почернела от фиолетовой струи плазмы. Неподалеку Банкс собрал свою пятерку – трех копейщиков и двух мечников, и они присели как можно ниже, насколько позволяли их карбоновые щиты.
– Ложитесь! – крикнул я, ухватил Паллино и Хлыста и потащил их за собой на землю, как раз в тот момент, когда обжигающий заряд пролетел над нами.
– Эта штука выдержит заряд плазмы? – спросил я, лежа в пыли и выставив щит перед собой.
– Да, – кивнул Паллино, – только не рассчитывай протянуть долго.
– Тогда не будем тянуть, – сказал я.
Кири с новичком рванулись к нам, каким-то образом ускользая от выстрелов, едва не добивших нас.
Они не опускали щиты даже тогда, когда помогали нам подняться.
– Туда! – показал я на одну из возвышавшихся над ареной колонн, надеясь укрыться за ней от гладиаторов с их энергетическими копьями.
– Это просто выбраковка какая-то!
Паллино сплюнул в пыль, как только мы спрятались за колонной. Я непонимающе посмотрел на него, а он дернул подбородком, показывая на наших товарищей-мирмидонцев. Хлыст погрузился в молчание. Паллино ухватил меня за локоть свободной рукой:
– Отстрел лишних животных в стаде. Нужно было убить тебя, когда у меня была возможность.
В моей голове все перемешалось.
– Меня? Во имя Земли, при чем здесь я?
– Они видели твою небольшую речь во дворе. Должны были видеть, – он отпустил мою руку и снова поднял меч, – и решили поставить нас на место.
Это было еще мягко сказано. Нас собирались уничтожить. Я хотел взять паузу. Хорошенько все обдумать. Отдышаться. «Страх отравляет», – шептал я себе, надеясь успокоить возмущенно бьющееся сердце. Мы имели четырехкратный численный перевес над гладиаторами, зато вооружением они превосходили нас в миллион раз. Я уже понял, что наш первоначальный план провалился. Если мы соберемся небольшими отрядами, сомкнув щиты, плечом к плечу, как обычно действуют в атаке легионеры, то нас наверняка перестреляют.
– Нужно разделить их. Отогнать друг от друга.
Я выглянул из-за колонны и увидел Сиран и Гхена, прижавшихся к другому толстому столбу. В этом был наш шанс. Наверняка этих колонн не было в проекте колизея. Они могли помешать не только лошадиным и собачьим бегам, которые часто проводят в таких местах, но и некоторым видам схватки.
– Хлыст, держись рядом со мной. Остальные бегите влево, старайтесь укрываться за колоннами.
– С каких это пор ты здесь командуешь? – спросил новичок, которого я не знал.
Именно этот момент и выбрала судьба, чтобы вмешаться. Заряд плазмы ударил парня в грудь, а меня лишь опалил по дороге, оставив за собой вонь расплавленного металла и сгоревшей человеческой плоти. Новичок не успел даже вскрикнуть. Это мне хотелось кричать, хотелось плакать. Сделать хоть что-нибудь. Но я только подумал: «Какой тогда вообще смысл в этих доспехах?» Затем подтолкнул Хлыста щитом и погнал вперед, подальше от того, кто избавил меня от необходимости отвечать на вопрос новичка. Над ареной распорядитель торопливо комментировала происходящее, но экран безопасности все еще заглушал ее высокий голос.
Пятеро. Они послали пятерых, чтобы убить нас. Пятерых профессиональных игрушечных солдатиков в превосходной броне, с тестостероновыми добавками в крови, готовых убивать без тени сомнения. Пятерых Криспинов. От этой мысли мои губы едва не растянулись в усмешке, пока я наполовину толкал, наполовину тащил Хлыста к следующей колонне. Нам нужно было убраться подальше от того, кто убил новичка. Паллино и Кири не побежали за нами, а отскочили в другую сторону.
Не знаю, последовали ли они моему совету или же их просто унесло прочь хаосом схватки. В моей памяти тот первый день остался как в тумане. Одни моменты вырисовываются со всей ясностью, оправленные в серебряное сияние. Другие скрыты и выжжены, словно эти серые столбы были дымом, а шум на арене – далекими раскатами грома.
– Разделитесь! – крикнул я, увидев группу мирмидонцев, собравшихся за колоннами. – По двое или по трое! Рассыпьтесь!
Я не мог остаться и посмотреть, послушались ли они меня. Кто-то вскрикнул, и я подумал: «Теперь нас восемнадцать». Я надеялся, что не ошибся, не пропустил в спешке еще чью-то смерть. Хлыст позади меня едва не впал в ступор, замерев и округлив от страха глаза.
– Перестань! – Я подтолкнул его щитом к колонне. – Мне нужна твоя помощь!
Он потихоньку начал приходить в себя, и я ударил кулаком в стену над его головой.
– Мне нужна твоя помощь, если мы хотим выкарабкаться из всего этого.
– Выкарабкаться? – словно эхо, повторил Хлыст и оглянулся. – Но как?
– У меня есть план.
Я наполовину солгал. У меня была только идея. Наитие.
Сквозь беспрестанный грохот прорезался голос Банкса:
– Вы двое, за нами!
Ветеран с дубленой кожей в компании еще шестерых мирмидонцев стоял за самой большой колонной.
Я покачал головой:
– Банкс! Мы должны разделиться! Нужно обойти их с флангов!
– Что? – Его брови под кромкой шлема нахмурились. – Ты с ума сошел?
– Разве они сражаются все вместе? – ответил я, напирая на слово «они». – Ты хочешь выстроиться перед ними или победить их?
Тут я заметил гладиатора – высокую женщину в доспехе привычных золотого и зеленого цветов. Она не видела нас в хаосе боя и нацелила копье на другую жертву. Не медля ни секунды, я потащил Хлыста за ближайший столб, следуя за ней по пятам.
Банкс оскалился и двинулся за нами с двумя мирмидонцами. Они прижались к соседней колонне, чтобы осмотреться. Женщина-гладиатор остановилась, опустила острый конец копья, испускавшего тонкие колечки пара, и начала возиться с настройкой.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – процедил Банкс.
– Я отвлеку огонь на себя, а ты нападешь на нее сзади.
– Сзади, да? – Банкс обнажил зубы в хищной усмешке.
– Пора заканчивать с детскими играми, – с равнодушным видом ответил я и повернулся к Хлысту: – Не отставай от меня, понял?
Мальчишка кивнул и посмотрел на свой меч так, словно это была смертельная опухоль. Он ничего не ответил, уставившись на клинок. Я обругал себя последними словами. Гхен правильно оценил этого парня. Я снова толкнул Хлыста за колонну:
– Тебе не придется драться самому. Просто не отставай от меня.
Не дожидаясь ответа, я рванулся вперед по кирпичному полу, лязг моих доспехов потонул в шуме боя. Оставалось только надеяться, что гладиатрисса не услышала моего приближения.
Она подняла острие копья до уровня глаз и, зажав древко сгибом локтя, прицелилась куда-то влево от меня. Кровь стучала в моих ушах громче, чем ревела толпа. Я опустил свой меч плашмя на ее копье как раз в тот момент, когда гладиатрисса выстрелила. Фиолетовая плазма обожгла кирпичи возле наших ног, превратив пористый силикат в расплавленное стекло, воздух наполнился едким дымом. Женщина удивленно вскрикнула, развернулась и попыталась ткнуть в мою голову копьем. Я отмахнулся щитом, и он неприятно зазвенел, когда торец копья ударил меня по руке. Скривившись от боли, я продолжал теснить ее в сторону Банкса и его людей. Хлыст куда-то пропал в этом безумии. Я стиснул зубы и снова взмахнул мечом.
Клинок задел бедро гладиатриссы, и я услышал неестественный вой. Она пошатнулась, отступая назад, и попыталась достать меня своим оружием. Копье было слишком длинным, неудобным для ближнего боя. К тому же доспех, защищая ее драгоценную и хорошо оплачиваемую плоть, предал свою хозяйку и подтвердил, что я нанес ей повреждение. Она яростно зарычала в микрофон, закрепленный на шее ее нижнего комбинезона, забыла про копье и потянулась к ножу на бедре. Смелый, разумный ход. Это могло сработать против Хлыста или даже Кири. Да и против меня тоже, поскольку я совсем перестал соображать от волнения.
Но Банкс уже набросился на нее вместе с еще одним мирмидонцем, клинок прошел сквозь энергетическую защиту – безучастную к человеческой медлительности – и со звоном ударил в шлем. Женщина грязно выругалась, когда нефритовый доспех заклинило, и она выбыла из строя. Я вспомнил рабов-умандхов, тащивших с поля боя головоногое чудовище, и представил, как трехногие ксенобиты уносят к лифту эту женщину, чтобы снять с нее броню. Должно быть, ее лишат премии за эту неудачу. Толпа взревела, и сквозь шум пробивался размытый, сглаженный защитным полем голос распорядителя.
– Хорошо, мы будем действовать по твоему плану, – глуповато ухмыльнулся Банкс.
– Осталось еще четверо! – сказала стоявшая рядом женщина с шелушащейся кожей. – Мы сможем использовать это? – Она кивнула на копье, все еще зажатое в обездвиженной руке гладиатриссы.
Ветеран покачал головой:
– Оно настроено на перчатки доспеха. У нас не получится выстрелить из него.
– Зато нас больше! – Я вытянул шею, оглядываясь. – Где Хлыст?
– Мальчик-шлюха? – Женщина пожала плечами. – Черт его знает.
Я оттолкнул ее и поспешил обратно по своим следам, зовя Хлыста. Потом сообразил, что охотники слышат меня так же хорошо, как и все остальные, и замолчал. По дороге я заметил два дымящихся трупа наших товарищей. Это были те, кого убили на моих глазах, или кто-то новый? Значит, нас теперь шестнадцать? Или семнадцать?
– Эй, твое величество! – пробился сквозь крики зрителей зычный голос Гхена. – Иди сюда!
Согнувшись в три погибели, чтобы укрыть за щитом свое мощное тело, он пробирался между колоннами.
Я прислонился спиной к столбу, поджидая Гхена и спешившую за ним Сиран. В тот момент, когда двое бывших преступников упали на землю рядом со мной, кто-то вскрикнул. Бесстрастный голос Гибсона в моем сознании отметил: «Пятнадцать?»
Осмотревшись, чтобы не пропустить новую атаку, я сказал:
– Мы справились с ней. Банкс и я. Но я потерял Хлыста.
– Только что видела его вместе с Кеддвеном и Эрдро, – ответила Сиран. – У него был такой вид, словно он обмочился.
– Я слышал, кто-то уже так и сделал, – усмехнулся Гхен.
– Это не Хлыст, – покачал я головой, – он просто испугался. Как наши дела?
Сиран пожала плечами:
– У нас, кажется, четверо убитых?
Она потерла изуродованный нос тыльной стороной ладони и пригнула голову, чтобы посмотреть за спину Гхену.
– Я насчитал по меньшей мере пятерых, – мрачно поправил я. – Мы потеряли пятерых против одной у них. Мы с Банксом зажали ее с двух сторон. Как между молотом и наковальней.
Гхен кивнул:
– Я очень удивлюсь, если Паллино еще не уложил кого-то из них. Этот парень уделывает «сфинксов» уже пять лет подряд.
– Идем, – позвал я. – Пора.
Здоровяк-мирмидонец оказался прав. Мы прошли мимо второго обездвиженного гладиатора, сидевшего возле колонны. На душе у меня немного полегчало, а затем сердце снова упало, когда я увидел новые трупы.
Одним из них точно был Кеддвен, местный парень, назвавший Паллино «боссом». Вторым оказался не Хлыст, а девушка, тоже из здешних, очень похожая на Кэт.
«Но и их осталось всего трое!»
Нам попались на глаза другие трупы, прежде чем мы отыскали гладиаторов – мужчин, стоявших спиной к спине плотной легионерской тройкой. Я слышал о таком, а потом многократно видел на поле боя. Гордые солдаты Империи: белые доспехи сверкают на солнце, красные накидки хлопают по коленям, гладкие забрала делают лица безучастными перед невиданной опасностью. Сьельсины, еще более бледные, обступают их со всех сторон. Но это мы надвигались сейчас на них, прячась за колоннами от зарядов плазмы. Один из троицы потерял копье и держал по мечу в обеих руках.
Зрители на трибунах непривычно затихли, затаив дыхание. Где-то в ходе боя я сбился со счета. Навскидку нас оставалось всего тринадцать. Хлыст тоже оказался здесь, он сидел, скорчившись, за колонной рядом с Кири. Я облегченно вздохнул.
– Какого черта мы топчемся на месте? – рявкнул Гхен. – Они просто повалят колонны, если мы ничего не сделаем.
Я не успел спросить, что все это значит, когда Паллино прокричал:
– Они должны сами напасть на нас!
– Этого никогда не будет, – огрызнулась Сиран, и я согласился с ней.
Глубоко внизу что-то затрещало несколько раз подряд, и бетонные столбы с жутким скрежетом начали оседать. Скоро они окажутся на одном уровне с полом и оставят нас без защиты.
Я оглянулся на Паллино, на Гхена, по сторонам.
– Нужно действовать, или они перестреляют нас, как на охоте.
– На охоте? – с презрением в голосе повторил Паллино. – Так оно и есть, мальчик. Так оно все и есть.
– Ну хорошо, – прорычал я и обернулся к Гхену: – Я сам все сделаю. Ты со мной?
Здоровяк хмуро посмотрел на меня из-под шлема и кивнул:
– Все равно убегать уже поздно.
– Я с вами, – сказала Сиран. – Какой у нас план?
Я взвесил в руке свой щит:
– Оставить того, что с мечами, на закуску.
– Не очень-то похоже на план, – заметил незнакомый мирмидонец, присоединившийся к нам.
– Не очень, – согласился я и засунул меч в ножны.
Обычно в бою стараются поразить самого противника, но сейчас от меня требовалось повредить его оружие. Вот какая идея пришла мне в голову, безумная идея.
Мы не стали кричать. Крики атакующих только привлекают внимание противника. Мне это нужно было меньше всего. Десять шагов по открытому пространству отделяли тройку гладиаторов от нашего уменьшающегося укрытия, вполне достаточно времени, чтобы хорошо тренированный убийца прицелился в нас. Жерла энергетических копий загорелись голубым пламенем, они со свистом всасывали воздух, чтобы разогреть его до состояния плазмы. Эта модель не отличалась быстродействием, она использовала окружающий воздух, а не собственный запас зарядов. Отлично. Они успеют выстрелить только один раз.
Оружие плюнуло огнем.
Сражаясь – не важно, по какой причине, – вы всегда делаете выбор. Отбрасываете в сторону все лишнее на тот момент. Собираете все, что в вас есть, что в вас было, и проскальзываете сквозь игольное ушко. Вы рискуете всем. Разряд плазмы обрушился на мой щит, разогрев карбоновые волокна так, что они вспыхнули. Второй гладиатор запаниковал, и его выстрел ушел далеко в сторону. Третий – тот, что был с двумя мечами, – ошеломленно оглянулся, и в этот момент Кири и Эрдро рванулись к нему справа, выскочив из-за колонны, уже почти превратившейся в ничто. Позади нас вскрикнула какая-то женщина, в которую угодил выстрел второго противника. Оборачиваться было некогда.
Я приблизился к первому гладиатору и перебросил щит из левой руки в правую, ухватив сверкающий диск за край. Затем, плюнув на здравый смысл тысячи поколений, остановился, отсчитывая секунды, оставшиеся до повторного выстрела. Копье засвистело, всасывая воздух, Гхен и Сиран промчались мимо. Я чувствовал, как проносятся мысли гладиатора за безликим забралом, как он пытается выбрать цель. Защитное поле Ройса мерцало в дрожащих испарениях жаркого дня, пляшущие в воздухе пылинки потрескивали статическим электричеством. Я метнул легкий карбоновый щит в противника, словно диск на пентатлоне во время Летнего фестиваля. Гладиатор ничуть не смутился, вероятно по опыту многих схваток ожидая, что защитное поле без труда отклонит полет снаряда. Но этого не произошло. Мой круглый щит летел не настолько быстро, чтобы включилась энергетическая завеса. От удара в грудь рука стрелявшего дернулась вверх, и заряд плазмы рассеялся по экрану безопасности. Гладиатор пошатнулся.
А Гхен уже был рядом. И Сиран тоже. Я выхватил меч и бросился вслед за ними, держась за могучей спиной Гхена, чтобы не попасть под выстрел второго, еще вооруженного противника. Сервоприводы взвыли, и доспех гладиатора застопорился под ударами Гхена. Сиран отбросила его копье в сторону.
Я взмахнул мечом и ударил второго стрелка по руке с такой силой, что сработавшая защита доспеха заставила его выронить копье. Рука дернулась в сторону, сочленения брони замерли, полимерный комбинезон затвердел, словно камень. Не желая сдаваться, гладиатор выхватил с пояса нож и развернулся, пытаясь достать меня. В настоящем бою противник бы этого не сделал. Мой удар мог отрубить руку человеку в такой же экипировке, как у нас, но на самом деле гладиатор не получил повреждений. Его атака застала меня врасплох, и лезвие скользнуло по нагруднику, оставив глубокую борозду.
– Так, значит, ты не левша? – спросил я и рубанул его по бедру.
Доспех запищал и обездвижил его. Но гладиатор не упал, как обязан был поступить, и мне пришлось нанести еще один аккуратный удар, сломав лезвие ножа и обезоружив противника, а затем со звоном огреть его по голове.
И тут все кончилось – третьего гладиатора сразила Сиран с помощью остальных. Как это бывало с Криспином, я ожидал какого-то мгновения торжества, какого-то волнения, отмечающего конец битвы. Но ничего не произошло. И никогда не происходило. Схватка завершена, нить продета в иголку, и то, кем вы были прежде, с грохотом вновь обрушивается на вас. Какое-то мгновение я слышал только стук крови в ушах, чувствовал только тяжесть доспехов и боль от врезавшихся в кожу ремней. Думал только о том, как тяжело вздымается моя грудь, вдыхая густой, влажный воздух.
А затем экран безопасности внезапно перестал существовать, исступленный восторг толпы хлынул на нас, подарив мне мгновение крещендо. Потрясения. Огромного потрясения. Я задумался о том, как много людей ожидали, что мы все погибнем. Погибло восемь из нас. Двенадцать остались живы. Оглушенный шумом, я посмотрел в ложу графа. Балиан Матаро стоял под полосатым нефритово-золотым навесом, огромный, как бык, а рядом с ним – еще один худощавый мужчина. Неподалеку от него я различил черную ведьмовскую тень приора Капеллы. Граф поднял руку, его изображение появилось на экране над ложей – экране, которого я даже не замечал до этого момента.
Шум наконец затих, и над толпой разнесся усиленный динамиками голос нобиля, густой и величественный:
– Вы отлично сражались, мои мирмидонцы, отлично!
Он зааплодировал, и даже на высоте тридцати футов было видно, как блестит золото у него на пальцах, на лбу, на шее. Драгоценный металл резко выделялся на угольно-черной коже. Насколько был скромен мой отец, настолько же граф любил показную роскошь, настоящий эстет с густым, как вино, голосом.
– Могу честно сказать, никто из собравшихся здесь не думал, что станет свидетелем такого сюрприза.
Он облокотился на перила из светлого дерева.
Я взглянул вверх и только теперь заметил камеры-дроны, кружившие над полем боя. Наклонился, чтобы поднять обгоревший щит, потом шагнул к Хлысту. Мы перебросились парой слов, и этого было достаточно, чтобы понять, что с парнем все в порядке. Я огляделся и обратил внимание на лицо Гхена. Здоровяк все так же ухмылялся, но в его широко раскрытых глазах было что-то еще, кроме радости. Он перехватил мой взгляд и кивнул, сохраняя свою ухмылку. Не знаю, было ли это уважение, но я понял, что не должен больше опасаться этого человека. Кири подошла и обняла меня, тихо прошептав что-то одобрительное.
– Этот твой трюк со щитом, – сказала она, повиснув у меня на шее. – Это было дьявольски ловко.
– Ну, я просто рад, что мы справились.
Я развернулся, освобождаясь от ее объятий. Одноглазый Паллино усмехнулся, и я заметил, что он сломал зуб в схватке. Бывший легионер отдал салют, прижав кулак к груди, и слегка наклонил голову. Я ответил тем же.
Граф продолжал говорить, обращаясь скорее к толпе, чем к победителям:
– Такой битвы мы не видели уже много сезонов. Очень много. Мы чрезвычайно довольны и потому жалуем каждому из вас по пятьдесят хурасамов за отвагу.
Поднявшийся вслед за его словами радостный шум отрепетировали заранее, он должен был смыть привкус эпидемии с каждых губ и с каждого сердца.
Я коснулся своего нагрудника, под которым висел на шнурке фамильный перстень Марло.
«Хлеба и зрелищ».
Мы отпраздновали победу в городе, переходя со своими призовыми из бара в бар, пока деньги и темнота не растаяли к восходу огненного солнца. Многие из моих товарищей вряд ли вспомнили бы какие-то подробности этого вечера, но в моей памяти они сохранились отчетливо. Я ничего не покупал, сберегая каждый бит, каждую помятую пятикаспумную банкноту своей части премии. Я должен был думать о корабле. Да и пить мне на самом деле не хотелось. Никому из нас не хотелось. Тратили деньги только те, кто не заботился о завтрашнем дне. А я ни о чем другом и не думал.
Вы можете решить, что это был печальный вечер, что мы поднимали стаканы за Кеддвена и других погибших. Отчасти так и вышло, а на следующий день нам предстояло принести жертвы иконам Смерти и Храбрости. Но пока мы веселились, потому что были молоды и сильны и верили в этот момент в свое бессмертие. Мы выпили за убитых, а потом несколько раз за самих себя, и пусть наутро многие говорили, что хотели бы умереть, они имели в виду совсем другое. К дьяволу головную боль, ибо она быстро проходит, и мы чувствовали, что никогда не умрем.
Это была первая из множества побед. Со временем наш небольшой отряд мирмидонцев стал известен, и любители Колоссо начали узнавать и приветствовать нас. Теперь я проходил с гордо поднятой головой по тем улицам, где когда-то убегал или прятался от префектов и своих приятелей-преступников. Я мало что могу рассказать о том праздновании, – да и обо всех остальных, – но в какой-то момент мы снова забрели в Белый район, к огромному зданию колизея. Прошли в бледно-красном утреннем свете мимо кафе с железной оградой. Темное небо лишь слегка окрасилось заревом рассвета, дул по-ночному холодный и сырой, как дыхание подземелья, ветер. Вид этого кафе чем-то взволновал меня, и я вернулся к разговору с Паллино и Эларой – еще одной из ветеранов бойцовских ям. Элара не сражалась в тот день, потому что была в другой команде, но все прекрасно знали, что они с Паллино любовники и он пригласил ее в нашу компанию.
– Но послушайте, – сказал я слегка заплетающимся языком, – мы не можем драться всю жизнь. – Я неопределенно махнул рукой. – Мы с Хлыстом уже обо всем договорились. Когда закончится контракт, мы заберем деньги и купим звездолет.
Произнося эти слова, я пошатнулся и ударился о перила всего в трех ярдах от того столика, где целую жизнь назад старик Кроу помогал мне прятаться от префектов.
– Всего через год? – Паллино почесал щетину на подбородке, не падая только потому, что Элара повисла у него на локте. – За шесть тысяч ты не купишь даже дырявое ведро. Для этого нужно гораздо больше денег.
Я улыбнулся, слегка покачиваясь.
– Поэтому я и решил поговорить с вами. – Я положил руку на плечо Паллино. – Ты ведь был легионером – тридцать лет, правильно? – Я нарочно уменьшил срок. – Должно быть, тебе осточертела такая жизнь.
– Э-э, парень, дважды по двадцать лет, и тебе это хорошо известно! – проворчал Паллино и подтянул к себе Элару; она взвизгнула, а старый мирмидонец объявил громким, пьяным голосом: – В первый раз я окропил свой меч еще на Сулисе!
Элара легонько шлепнула его:
– Все это знают, милый.
– Я убил сорок Бледных во славу его величества! – сообщил Паллино всем, кто мог его слышать, и мягко подтолкнул меня. – Ты понял, да? Не тебя. Императора, а не Импер-Адра.
Я понимал, что сейчас не время для такого разговора, но все мы были пьяны, возбуждены вкусом крови и нашей победой.
– Мы с Хлыстом подумали, что вы вдвоем, возможно, захотите улететь с нами. Послушайте. Мы можем купить корабль на паях…
– Поговорим об этом позже, – сказала Элара, оглядываясь через плечо туда, где почти трезвый Хлыст помогал совсем ослабевшему Эрдро. – Если мальчик-шлюха не отбросит копыта до Летнего фестиваля.
– Не дождетесь! – огрызнулся Хлыст, расхрабрившись от вина и оттого, что остался в живых; лицо его пылало ярче, чем огненно-рыжие волосы. – Я заставлю тебя подавиться собственными словами!
– Будем надеяться, приятель, – ответила она, не обращая внимания на Кири, требующую, чтобы парня оставили в покое. – Но год – очень большой срок. Это просто чудо, что я и старина Пал все еще брыкаемся после наших трех и пяти!
Единственный глаз Паллино удивленно округлился.
– Чудо? Ничего подобного, женщина. Это просто мастерство!
И тут ветеран разразился еще одной всем давно известной тирадой о том, что гладиаторы – не настоящие солдаты и не могут сравниться с теми, кто побывал на войне. Он ударил себя в грудь, почти точно изображая легионерский салют.
– Я заплатил глазом за то, чтобы остаться в живых. Этим неженкам в зеленой броне ничего похожего и не снилось.
Он закашлялся, с трудом стоя на ногах, несмотря на то что Элара его поддерживала.
Я раздраженно покачал головой. Мне нравился Паллино. Его грубоватое очарование и бравада перекликались с каким-то древним атавизмом в моей душе, словно бы он был – пользуясь словами Хлыста – достойным человеком. Хотя в его времена под этим понималось только одно: в нем чувствовалось благородство и он никогда не терял голову даже в самой гуще схватки, как и подобает ветерану с сорокалетним стажем. Я часто размышлял о том, сколько же ему на самом деле, и подозревал, что в нем есть капля-другая патрицианской крови. Ему никак не могло быть меньше шестидесяти, а возможно, и шестидесяти пяти стандартных лет, но двигался он как пятидесятилетний мужчина, словно бы собранный из крепкого рога и дубленой кожи.
– Послушай, Адр, – сказал он, внезапно протрезвев, – это хорошая идея, но ты не представляешь, сколько денег уйдет на то, чтобы раздобыть самый завалящий старый лихтер и содержать его. Даже если мы с этой женщиной начнем откладывать деньги, ты не сможешь приобрести ничего нового.
Он покачал головой, и по тону ветерана я понял, что не стоит больше наседать на него, поэтому просто кивнул и двинулся за ним следом. Я не собирался покупать новый корабль. Достаточно того, чтобы на нем можно было летать.
– Ты не сможешь ничего купить за шесть штук наличными. Хороший корабль стоит как небольшой город, сынок.
Мы пошли дальше, продолжая невнятно болтать, что для по-настоящему пьяных и счастливых людей было равносильно полному молчанию.
Через несколько кварталов Паллино снова схватил меня за локоть:
– И не бери ничего с ионным двигателем VX-3. Это норманское корыто развалится, как только взлетит.
И тут я понял, что заполучил его, – по крайней мере, на время. Это было только начало, всего лишь первый шаг по дороге, которая уведет меня с Эмеша в небо, подальше от этого чистилища. Больше я ничего не сказал, но слова Паллино зажгли что-то в моей душе.
«Стоит как небольшой город».
Ну что ж, у меня было при себе еще кое-что ценное. Как я мог забыть?
Я не стал продолжать этот разговор, а вместе с остальными негромко затянул «Между мирами, что светят так ярко». И внезапно – возможно, впервые в жизни – я понял, что нахожусь среди друзей и мне хорошо с ними.
Я ни разу не проиграл схватку в колизее, ни разу не становился на колени перед профессиональным гладиатором или другим мирмидонцем, ожидая приговора зрителей. Ни в пяти боях, ни в десяти. После семи месяцев и особенно удачного трюка, когда мне удалось горстью песка с арены закоротить излучатель защитного поля одному из гладиаторов, я приобрел неплохую репутацию. Меня также ни разу не заставляли никого убивать. Настоящим гладиаторам не позволяли умереть, а в тех редких случаях, когда мне приходилось сражаться со своими собратьями-мирмидонцами, я просто обезоруживал их. Простолюдинам нравилось такое благородство. Большинство мирмидонцев не имели необходимой подготовки, а я в поединках один на один чувствовал себя как дома.
Риск погибнуть появлялся только в групповых схватках наподобие той первой, которую я описал. Те из нас, кто не сражался в малых группах и в одиночных поединках, проливали кровь во славу Земли и императора в общей схватке. Назовем это традицией. Я участвовал в них несколько раз, иногда лишь чудом оставаясь в живых, иногда – с полным триумфом. Один раз мы не потеряли ни одного человека, в другой – уцелели только я и Хлыст. Кири ушла с Колоссо вскоре после моего появления, а еще через какое-то время погиб Банкс, убитый капитаном гладиаторов Джаффом в схватке один на один. Копье прошло в сочленение его доспеха.
Умандхи тоже дрались на Колоссо. Однажды мне довелось наблюдать, как квартет гудящих ксенобитов сражался с парой пантер, доставленных из другой системы. Одно из этих существ быстро погибло, огромные кошки, подгоняемые голодом и гормональными инъекциями, обезумели от ярости. Остальные поняли, что незнакомые им существа – хищники, испугались и попытались защищаться, отмахиваясь щупальцами от противника. И преуспели в этом, но лишь после того, как еще один из них был смертельно ранен, истекая ядовитой зеленой кровью на кирпичном полу арены. Сам я не дрался с этими существами. Им не позволяли сражаться против мирмидонцев. Даже без боевой подготовки они имели шанс победить, но нельзя было допустить, чтобы дети Земли погибли от рук варваров-ксенобитов или от того, что заменяло им руки.
Обеденный зал дормитория пропитался потом и культивированным мясом, и это был запах дома. После почти года на Колоссо, после двадцати семи оговоренных контрактом групповых схваток и приблизительно такого же количества поединков это затхлое помещение с низкими сводчатыми потолками и шипящими лампами стало для меня домом в большей степени, чем когда-то была Обитель Дьявола. Здесь меня всегда встречала волна дружелюбия от Элары и других знакомых ветеранов и оживленный шепот новобранцев. Недавно доковылявший до порта десантный корабль Имперских легионов «Непреклонный» выгрузил несколько солдат-федератов, пожелавших выйти из войны. Жизнь мирмидонцев на Колоссо в незнакомом новом мире показалась им отпуском в раю по сравнению с жестокостью настоящих сражений.
– Мы едва не стерли Бледных в порошок на Водане, – сказал один из них в тот момент, когда я проходил мимо. – Первый стратиг Хауптманн сам командовал высадкой.
– Правда?
Федерат кивнул, оторвавшись от бутылки с энергетическим напитком.
– Конечно. Как еще мы, по-твоему, могли взять в плен столько демонов?
Я остановился и прислушался. Пленные сьельсины. Мысль об этом задела давно уснувшие струны в моей душе. Бродяжничая на улицах, я совсем забыл о войне. Она всегда казалась такой чуждой, такой далекой. Как чудовища, нарисованные по краям карты. Теперь они подползали из Тьмы все ближе и ближе.
– В плен? – Оказалось, что это спросил Хлыст, сидевший за одним столом с федератом, он заметил меня и помахал рукой, подзывая: – Адр, ты должен это послушать.
Хотя я уже поел, но все же уселся на скамейку рядом с ним.
– Это Коган, он наемник, – сказал Хлыст.
– Был им, – поправил федерат.
Он говорил с сильным акцентом, который я не сумел распознать. Наемник наверняка родился где-нибудь во внутренних регионах, на одной из тех планет, чьих названий мне и слышать не приходилось. Он протянул мне руку. Я пожал ее, поскольку в конце концов привык к этому простонародному обычаю.
– Коган.
– Адр. – Я искоса посмотрел на Хлыста. – Тебе доводилось воевать?
– В битве при Водане, сорок лет назад. Только что разорвал контракт и ушел из компании.
Он почесал подбородок. Как и я сам, Коган был намного бледней эмешцев, но плазменный ожог на щеке превратил гладкую кожу в сплошной вспученный рубец. Его шею покрывала татуировка, отчасти скрытая волосами – почти такими же густыми, как на бороде.
– Мы захватили один из их кораблей-миров. Вернее, то, что от него осталось. Демоны бросили его на орбите, а их флагман сбежал в варп.
Коган поднял пластиковую бутылку.
– Очко в пользу Земли. – Он задумчиво посмотрел на меня. – Так, значит, это ты? Тот самый Адр, о котором мне рассказывали.
Это перестало удивлять меня, но по-прежнему смущало. Я ответил так, как мог бы сказать при дворе отца:
– Не знаю, что тебе рассказывали, но, насколько мне известно, я здесь единственный Адр.
– Я слышал, что ты крутой поединщик. Даже видел, как ты сражался с этой рыжеволосой гладиатриссой. Как ее зовут?
– Амарей, – подсказал Хлыст, машинально приглаживая свою рыжую гриву.
– Точно. – Коган допил бутылку. – Говорят, что тебя обучали фехтованию во дворце, что ты из аристократов.
– Да, я тоже вдоволь этого наслушался.
Я невольно прищурился, разглядывая Когана, и решил увести разговор от своего прошлого, спросив:
– Так вы взяли сьельсинов в плен на Водане?
– Всего пару сотен. Хауптманн передал их в РСЛ, – сказал Коган, с заговорщическим видом наклонив голову при упоминании Разведывательной службы легионов, и продолжил: – Я как раз говорил твоему приятелю, что перед самым моим уходом из компании капитан Алексей – мой бывший босс – оставил себе пару пленников для развлечения.
– Для развлечения? – нахмурился я. – Никогда не слышал, чтобы кто-то пытался завести сьельсинского раба.
– Значит, все эти бредовые байки о том, что ты лорд, и в самом деле бред, – усмехнулся Коган. – Как мне говорили, палатины приторговывают пленными сьельсинами с самого начала войны.
Сжав рукой кольцо на груди под туникой, я задержал дыхание, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Никогда не слышал о таких вещах, но это еще не делало мессира Когана лжецом.
Вместо того чтобы возражать ему и ненароком открыть правду о себе, я спросил:
– А в какой компании ты служил? В «Драконах Кусленда»?
Я слышал, что эта группа закреплена за «Непреклонным» и ее техника хранится в огромных трюмах десантного корабля. Хлыст впитывал в себя новости о боевом корабле с такой жадностью, словно ничего не пил целую неделю.
Коган в сердцах сплюнул на пол, отчего несколько мирмидонцев за соседним столиком неодобрительно приподняли брови.
– В этих драных «Драконах Кусленда»? Я служил в «Белом коне» под командой сэра Алексея Карелина. По-твоему, я похож на одного из педрил Арно Кусленда? Нет, – он хлопнул ладонью по столу, – я семнадцать лет провоевал в компании «Белый конь». Это почти сто двадцать стандартных лет, – уточнил он с учетом времени, проведенного в крионической фуге. – Отработал по меньшей мере пять контрактов с легионами и участвовал в семи крупных сражениях. А шлюхи Кусленда только пересылают туда-сюда бумажки и маршируют на пышных парадах Хауптманна.
Я медленно встал, так, чтобы это нельзя было принять за угрозу, и слегка поклонился:
– Не хотел оскорбить вас, мессир.
– Оскорбить? – Коган с внезапным дружелюбием покачал головой. – Нет, никто из вас, припланеченная деревенщина, не может меня ничем оскорбить. Я просто исправил твою ошибку.
Несколько дней спустя я шел по коридору после тренировочного боя, радуясь тому, что кондиционер дает хоть какую-то прохладу, а еще больше – тому, что внезапно оказался в одиночестве. Коган развлекал нашу команду подробным рассказом о своих подвигах в битве при Водане, о том, как его компания наемников помогала Четыреста тридцать седьмому и Четыреста тридцать восьмому легионам Центавра – под командованием герцога Тита Хауптманна – уничтожить один из сьельсинских кораблей-миров. Из этого могла получиться очень хорошая история, если бы сам рассказчик не был таким заносчивым и не говорил так сбивчиво.
Я с тоской подумал о душевой для свободных мирмидонцев. В обеденное время там должно быть пусто, а у меня по расписанию на следующей неделе не намечалось ни одного боя. На ходу я прокручивал в голове свою последнюю схватку – ту самую, о которой упоминал Коган, против гладиатриссы Амарей. Это был мой двадцать седьмой поединок – и двадцать седьмая победа – с тех пор, как доктор Чанд допустила меня на Колоссо. Говоря по правде, я тогда чуть не проиграл. Амарей дралась как лучшие из бойцов, каких мне приходилось видеть. Я победил лишь потому, что больше старался повредить ее доспех, а не сражаться, как подобает на честной дуэли. Амарей носила такой же защитный комбинезон, как и другие гладиаторы. Ее доспех не мог иначе имитировать повреждение, кроме как застопориться, и повторяющиеся удары по руке замедлили ее реакцию. Возможно, это не совсем честно, но у нее не проступали под доспехами красные пятна на руке и на груди. Она была не из тех, кто истекает кровью на арене.
Я спустился по металлической лестнице и вышел в извилистый коридор, проходящий мимо спальных комнат, с именами на табличках над замками со встроенными сканерами ладони. Добрался до того места, где коридор пересекал наклонный тоннель, поднимавшийся к улице и посадочной площадке, затем до поворота в душевую, рядом с камерами, в которых содержались осужденные мирмидонцы. Я свернул за угол и едва не столкнулся с высоким мужчиной в черной сутане.
Нет, не черной. Еще черней.
– Смотри, куда идешь, раб! – брызгая слюной, закричал он, уткнувшись спиной в охранника в странном коричневом мундире с кремовыми эполетами.
Он выпрямился, разглядывая мою простую одежду и прижимая к лицу надушенный платок.
Я благоразумно поклонился ему, выставив вперед правую ногу.
– Простите, ваше преподобие, но я не раб.
Капеллан опустил платок, показав недовольно сморщенный крючковатый нос.
– Нет, полагаю, что не раб, сирра.
В его слегка пришепетывающем, аристократически протяжном голосе слышалось откровенное презрение, от которого у меня сами собой сжались кулаки. Он был почти такого же роста, как я. Сначала я принял его за палатина, недавно возвышенного до этого сословия. Но внимательное изучение подсказало мне, что он все же патриций; его выдавали небольшие хирургические вмешательства, искусственные улучшения, характерные для этой касты.
Нет, даже не патриций. Я стиснул зубы, и по спине у меня пробежал холодок.
Что-то было не так с этим священником. Что-то совсем неправильное. В скудном освещении я разглядел, что один его глаз пронзительно голубой, а другой – черный как смоль. Густые и жирные светлые волосы, зачесанные назад. Плоское лицо с квадратной челюстью, кривой нос, широкие, перекошенные плечи. Высокая кровь, что огнем текла в моих венах, застыла, словно воск. В лице священника, в его позе и осанке проявились с полсотни мелких недостатков, даже больше, чем у знакомых мне сервов или плебеев.
– Уйди с дороги, – сказал он.
Я послушно отступил к стене и сосредоточил внимание на квартете охранников. Их форма была мне совершенно незнакома.
Темно-коричневые мундиры, перетянутые ремнем, высокие черные сапоги. На правом предплечье каждый из них носил нашивку с геральдическим белым конем на коричневом фоне. Я вспомнил слова Когана. Компания «Белый конь».
Свободные наемники. Федераты. Они сопровождали тяжелый цилиндр фуговых яслей, плывущий в нескольких дюймах над полом. Он был пустым, бездействующим, с потухшими контрольными индикаторами. Наемники шли со стороны тюремного отделения. Стоя у стены, я посмотрел туда и прикусил губу.
Решившись, я откашлялся и спросил:
– Простите, мессиры. Вы, случайно, не из компании «Белый конь»?
Эскорт капеллана чуть замедлил шаг. Человек в сутане прошел дальше, но остановился, когда старший из его четырех охранников ответил:
– Да.
– Под командованием Алексея Карелина?
– Пошел вон, ничтожество, – сказал капеллан, и прищуренные глаза на его широком неприятном лице уставились прямо на меня.
– Сэра Алексея Карелина, – поправил молодой солдат, для которого честь командира пересилила приказ нанимателя.
– Прошу прощения.
Я поклонился уже не так церемонно, как мгновением раньше, пользуясь возможностью разглядеть криокапсулу, которая плыла в компенсирующем поле. Она была слишком большой для человека, в цилиндр могла поместиться даже корова. Если Коган сказал правду, то я догадывался, кто находился в этих яслях. Не корова, но и не человек.
– Прошу прощения, я не знал, что он рыцарь.
Я замолчал и облизал губы. Верхняя все еще не зажила после того, как Амарей разбила ее кулаком неделю назад.
– К вам можно наняться? – спросил я.
Это был отвлекающий вопрос, совсем не тот, на какой я хотел бы получить ответ.
Капеллан снова достал платок из рукава и приложил к лицу, его разные глаза внезапно посуровели, когда он направился ко мне. Ах, этот взгляд, исполненный аристократического презрения! Я так часто замечал его у отца. Нет, это больше напоминало блеск в глазах Криспина – возбужденный и угрожающий.
– Ты что, оглох, парень?
Он схватил меня за рубашку и ударил спиной об стену.
Со мной бывало и хуже, гораздо хуже, но я сдержал насмешку над его стараниями. Пусть считает себя хозяином положения.
– Я сказал «пошел вон»! – рявкнул он.
Демонстративно не обращая внимания на то, что священник все еще держит меня, я снова обратился к охранникам:
– Я говорю на восьми языках, на пяти из них – свободно, и имею почти год опыта в боях на Колоссо.
Мне вдруг пришло в голову, что это хороший способ покинуть Эмеш, и очень быстро. Хлыст может наняться вместе со мной, а также Паллино и остальные, если, конечно, захотят. Федераты беспокойно переминались с ноги на ногу, поглядывая на рассвирепевшего священника. Но я решил, что дело важней. Мне нужно было услышать их ответ, а не крики человека из Капеллы.
Все могло получиться, но священник снова толкнул меня в стену. Я ударился затылком о каменный выступ, скривился от боли и на мгновение растерялся, а он тем временем отошел назад, вытирая руки о свою синтетическую черную сутану.
Однако я не ответил ему. Он был жрецом Святой Земной Капеллы, помазанным пеплом самой Прародины. Независимо от происхождения, попытка ударить его стоила бы мне жизни.
– Парализуйте его, – махнул он рукой солдатам.
– Что вы сказали, ваше преподобие? – отозвался один из солдат, переводя взгляд со священника на своего командира и обратно.
– Выстрелите в него из станнера! – крикнул капеллан. – И оставьте здесь!
Я даже не помню, как из кобуры появился станнер и как сам я рухнул на стену.
Что-то ударило меня по лицу, и мои глаза открылись навстречу проклятому свету. Я ничего не видел, кроме этого яркого сияния. В какое-то безумное мгновение мне показалось, что я проснулся в том мерзком клоповнике возле космопорта и сейчас увижу краснолицую старуху и ее хрупкую помощницу, что моя жизнь на Эмеше началась сначала.
– Какого черта ты отключился, momak? – послышался голос пожилой женщины с сильным акцентом.
Она еще раз шлепнула меня по лицу, и свет снова вспыхнул у меня в глазах. Но это была всего лишь лазерная ручка, которой проверяют зрачки после травмы головы. И всего лишь доктор Чанд. Рядом, скрестив руки и опустив подбородок, стоял Хлыст, на лице его отражалось явное беспокойство.
– С ним все в порядке, доктор?
– Священник, – проговорил я, и весь мир пошатнулся, когда я попытался сесть.
Чанд схватила меня за плечи, чтобы удержать, ее ногти глубоко впились в мою кожу.
– Ай! – вскрикнул я. – Отпустите, дьявол вас побери!
– Только если ты не будешь двигаться.
Она убрала руки, нахмурив лоб, так что татуировка расплылась. Рабыня-врач подняла с пола сканер и прижала к моей груди. Меня кольнуло коротким импульсом.
– Проводимость повышенная. Если бы я не верила так в здравый смысл, то сказала бы, что в тебя выстрелили из станнера.
– Но в меня и в самом деле выстрелили! – настаивал я, прислонившись спиной к грубой каменной стене. – Это все из-за священника! Где он?
– Какой еще священник? – одновременно спросили Хлыст и Чанд.
Я описал его внешность, растирая лицо руками. В боку болело, верхняя часть груди все еще оставалась онемевшей. Одежда прилипла к телу. Я провел пальцами по взлохмаченным волосам, отросшим за те месяцы, что прошли с момента моего появления на Колоссо. Тут на меня напал приступ кашля, и Чанд протянула мне бутылку с голубовато-зеленой жидкостью, которую нам всегда подавали в колизее. Я выпил, поморщившись от вкуса дешевого подслащенного напитка. К тому времени, когда я закончил вспоминать происшествие, Хлыст побелел как молоко – точнее говоря, побелел бы, если бы не вечные веснушки. Его тонкое лицо казалось изможденным. Он втянул внутрь щеку, по-прежнему скрестив руки на груди, окрепшей за месяцы боев и тренировок.
Догадавшись о том, что он думает о том же самом, я сказал:
– Если наш приятель Коган не врал, значит к нам в тюремное отделение привезли сьельсина.
– Но зачем?
Чанд закрыла аптечку и щелкнула пальцами, подавая знак Хлысту. Тот не двинулся с места, а просто стоял, опустив голову, с широко раскрытыми потемневшими глазами, внимательно изучая ноготь на большом пальце.
– Надеюсь, что ты ошибаешься.
Прежде чем я успел ответить, Чанд сердито посмотрела на молодого мирмидонца.
– Что толку от всех этих мускулов, парень, если ты не можешь помочь пожилой женщине подняться с пола?
Хлыст пришел в себя и подал ей руку. Клянусь, я слышал, как заскрипели ее кости. Она шумно втянула воздух, опираясь на плечо Хлыста.
– Я бы сказала так: бросьте это дело, парни. Не стоит связываться с этой Капеллой.
Все еще сидя спиной к каменной стене, я посмотрел в коридор, по которому неизвестный мне капеллан и его охранники из «Белого коня» должны были выйти из колизея на улицу к Красному каналу.
– Есть какие-нибудь мысли о том, кто это мог быть?
– Ты сказал, что он горбатый? – спросил Хлыст.
– А? – оглянулась на него Чанд, такая низкорослая, что рядом с ней парень казался почти великаном; она рассеянно похлопала Хлыста по локтю. – Мерзавец-патриций с таким лицом, что его хочется раздавить?
Мне невольно вспомнился Северн, помощник приора Мейдуа старухи Эусебии. Острое, как нож, лицо этого капеллана всегда выражало спесивую жестокость, и я без труда мог представить, что сама Эусебия в молодости усмехалась точно так же. Возможно, их обучали этому в семинарии на Веспераде.
– Соломенные волосы, глаза разного цвета. – Я показал на собственные глаза и покачал пальцем.
Чанд прошипела сквозь зубы:
– Это внебрачный сын великого приора. Он все время крутится возле графа.
– Внебрачный сын… великого приора?
Я нахмурился. Это была какая-то бессмыслица. Палатины ни при каких обстоятельствах не заводят внебрачных детей, а великий приор определенно была палатином. Это попросту невозможно. Высокая коллегия выносит вердикт по каждому запросу на ребенка любой палатинской пары, заботясь о том, чтоб излишние генетические изменения не привели к мертворождению или к появлению таких монстров, как этот. Таким способом император контролирует нобилей – контролирует их кровные линии, выдавая разрешение на рождение детей, заставляя каждого, кто хочет иметь наследника, ползать на коленях перед троном. Я подумал о множестве телесных недостатков этого священника – горбатая спина, крючковатый нос, слишком высокий лоб и разноцветные глаза. Мутации, вызванные изменением его палатинской наследственности без должного медицинского наблюдения, – избытком хромосом, отравившим его кровь. Для таких, как он, существовало специальное слово.
– Значит, он интус?
– Поосторожней с такими словами, – резко сказала Чанд. – Гиллиам Вас заседает в совете графа. Тебя привяжут к позорному столбу прежде, чем ты успеешь извиниться.
– Нет, за клевету не привязывают, – огрызнулся я. – За это полагается всего лишь двадцать плетей.
На самом деле – пятьдесят, я проверял по Индексу. Когда-то я мог назвать официальное наказание за каждый грех, преступление и неподчинение законам Капеллы. Отец настоял, чтобы я их выучил. Но это было так давно. Я позабыл многое из того, что знал.
– И это не клевета, а чистая правда.
Онемение после заряда станнера прошло, сменившись тупой саднящей болью, больше похожей на ненависть. Простонав, я попытался подняться, но сдался и покачал головой, хотя и оттолкнул руки Хлыста и доктора.
– Просто постойте минутку рядом, – пробормотал я, прикрывая глаза, и спросил: – Так это не выдумки?
– Насчет капеллана Васа? – Чанд сплюнула, проворчав по-дюрантийски что-то, чего я не смог разобрать. – Считай, что да. Ты ведь видел этого человека. Что-то явно перекосилось в его нуклеотидах.
Люди всегда приписывали красоте всяческие добродетели, а палатины – в особенности. Теперь я размышляю о том, не могли ли повлиять на характер Гиллиама насмешки и издевательства, или раздражительность и жестокость были его врожденными свойствами. Я почти – почти – жалею его теперь, но болезненное воздействие станнера на мое тело и болезненный укол для моей гордости не позволили мне тогда почувствовать жалость к нему.
Я не слушал Чанд, мое внимание снова привлек коридор – тот, что вел в тюремное отделение. Сильно вспотев после разряда станнера, я хотел бы помыться, но теперь душевые были, вероятно, переполнены другими мирмидонцами, а я в какой-то мере все еще оставался палатином и предпочитал в таких случаях одиночество. Прежнее любопытство вцепилось в меня клыками и, должно быть, как-то отразилось на моем лице, потому что Хлыст вдруг сказал:
– Не надо, Адр.
– Что не надо? – спросил я, стараясь придать голосу невинность, и посмотрел на него и на доктора.
– Брось это, – ответил Хлыст, выскользнув из-под руки Чанд и встав рядом со мной. – Не лезь в эту когановскую муть.
Я не ответил и продолжал сидеть, вытянув ноги поперек коридора. Мне почудилось, что по грубому полу прошуршали сандалии, но, подняв голову, я никого не увидел. И невольно подумал о Гибсоне, о котором не вспоминал месяцами. История Когана. Капеллан. Компания наемников. Десантный корабль легионов на орбите Эмеша. Слухи, правда или сплошная выдумка: каждая из этих новостей была кусочком цветного стекла, кусочком мозаики. Гибсон заставил бы меня отойти в сторону и попытаться разглядеть всю картину. Я не был схоластом, но все же уловил, что происходит.
– В подземельях колизея прячут сьельсина.
– Эти старые андунские модели переживут само солнце, – сказала Гила, услужливо заламывая руки, что совсем не вязалось с моими воспоминаниями о ней, оставшимися со времени появления в Боросево, когда ее рабочие вышвырнули меня из поврежденного «Эуринасира».
Благодарение Земле, меня она не помнила, хотя ее оправдывало то, что я больше не ходил босиком, больше не был недавно оттаявшим оборванцем с криоожогом. Мой лучший наряд, пусть и не особенно утонченный, выгодно отличал меня от того беспризорника, каким я когда-то был.
Она выглядела так же уродливо, как и тогда. Ее лысеющую голову покрывали струпья и неровные пучки черных с сединой волос, на плоском лице багровели винные пятна вокруг носа и на щеках. Она была самой обыкновенной плебейкой, в грязном комбинезоне с облезшими нашивками ремонтной службы графа Матаро на плечах.
Со своей стороны, я изображал человека, имеющего некое высокое положение. Но что бы я ей ни говорил, на самом деле вовсе не собирался немедленно купить корабль, а просто хотел получить представление о том, что можно найти у нее в ремонтной мастерской. «Эуринасир» давно исчез, и сейчас я стоял рядом с приземистой управляющей на грузовом трапе андунского легкого транспортного корабля класса «Иглобрюх». Это был уродливый аппарат с толстым чревом и помятым адамантовым покрытием. Плосконосый и неуклюжий, он скорее напоминал кирпич, чем корабль.
– Знаете, я кое-что слышал об этих старых чудищах, – сказал я, проводя ладонью по одному из огромных поршней, поднимающих трап.
Хлыст кивнул, скрестив руки на груди.
– Сколько он может поднять?
– Полезного груза? – переспросила Гила и почесала подбородок, проверяя что-то по терминалу. – Чуть меньше трехсот тонн. Это старая добрая рабочая лошадка.
Я прикусил губу и прошелся по трапу, остановившись на краю пустого, гулкого трюма. Он весь состоял из прямых углов, такой же уродливый изнутри и такой же плоский. Пятна ржавчины, словно глаза, смотрели на меня с пола, вычищенного и выскобленного, насколько это было возможно, но все равно пахнувшего долгими годами работы.
– Сколько ему лет?
– Клянусь костями моей матери, это хороший вопрос, приятель. – Гила с прищуром посмотрела на своих подчиненных, спешивших куда-то по асфальтовой дорожке снаружи. – Андунские верфи не выпускают это корыто уже лет четыреста, как пить дать. Илион и Монмара вытеснили их с рынка.
– Норманские заправилы, – с отвращением сказал Хлыст.
Вероятно, это была шутка – какая-то присказка корабельщиков, – потому что Гила сплюнула и повторила:
– Норманские заправилы. Они строят дешево и быстро, но только Империя строит на совесть.
Она произнесла это словно рекламный слоган, но я такого еще не слышал. Хлыст кивнул, и какое-то время они продолжали в том же духе. Я порадовался, что привел с собой друга-мирмидонца, хотя его пришлось долго уговаривать.
«Какой в этом смысл? – упирался он. – У нас еще несколько месяцев впереди! Я даже подумываю о том, чтобы продлить контракт с Колоссо – в конце концов, еще шесть тысяч хурасамов никому не повредят».
Но мне отчаянно нужна была информация. Я должен был хоть что-то предпринять. Теперь, когда у меня появился план, я не мог просто слоняться по колизею. Нужно было сделать что-то такое, что приблизило бы нас к побегу. Хотя угроза со временем утихла, я все еще боялся инквизиции, все еще просыпался в холодном поту при мысли о том, каким мучениям они могут подвергнуть мою мать, если ее роль в моем исчезновении когда-нибудь будет раскрыта.
Я нащупал под рубашкой фамильное кольцо, словно это был талисман, изгоняющий их, а не магнит, притягивающий ко мне. Еще раз обдумал мысль, что росла во мне многие месяцы. Ту самую мысль, что снова привела меня к этим преступникам, в их дешевую мастерскую на окраине Боросево. Мое тайное оружие, если только я сумею им правильно воспользоваться.
– Эти штуковины очень древние! – воскликнул Хлыст, выдергивая меня из задумчивости. – Я поседею, как моя бабушка, если мне придется лететь на таком.
Он постучал по акриловой крышке криокапсулы. Я понятия не имел, что он там увидел, но Хлыст всю жизнь провел на корабле и в перерывах между ночными утехами приобрел немало практических знаний – достаточно, чтобы стать настоящим пилотом, что бы он сам о себе ни думал. Они с Гилой долго спорили по поводу яслей, а я сделал вид, что прогуливаюсь по трюму, осматривая его, а затем вернулся к трапу.
Я поглядел на ряд невысоких ангаров за асфальтовой дорожкой, на которой когда-то сломал руку одному из тех рабочих. В каком-то из них несколько лет назад держали «Эуринасир». Пока я разглядывал постройки, ворота со скрежетом откатились в сторону под негромкие крики. И появился он.
Это был корабль, но он отличался от андунского лихтера, в котором я находился, как моя бабушка – наместница императора – отличалась от женщины-плебейки, стоявшей за моей спиной. На мгновение у меня зачесались руки взять карандаш и запечатлеть его образ в оранжевом солнечном свете, окрашивающем его помятый и опаленный багряный корпус в цвет вина. Он не напоминал безвкусную дорогую яхту, но был прекрасен, как прекрасен лишенный украшений добротно изготовленный меч. Корабль имел почти треугольную форму, словно наконечник стрелы или скат, за которым я наблюдал сквозь зеркальный экран из алюмостекла на мандарийской станции. У него не было крыльев, он сам представлял собой одно большое крыло, и его поднимал над землей не термоядерный двигатель, а репульсор Ройса, бесшумный, как сам космос.
– Адриан!
Я обернулся на оклик и обнаружил, что стою здесь не один.
– Извините, вы что-то сказали?
Гила открыла перекошенный рот, но Хлыст заговорил первым:
– Хочешь посмотреть другие корабли?
– Что? – Я глазел на благородное судно. – Я… Как насчет вот этого?
– Угранец? – нахмурилась управляющая мастерской. – Это не грузовой транспорт.
Я отмахнулся от нее и поспешил через двор к кораблю, лишь вполуха слушая, как Гила перечисляет его технические данные: грузоподъемность, максимальное ускорение, скорость входа в варп.
– Сколько?
Она назвала сумму, и я едва не выругался: он стоил почти вдвое дороже андунца, чья цена уже во много раз превышала те жалкие шесть тысяч хурасамов, которые нам с Хлыстом обещали заплатить по контрактам мирмидонцев.
– А сколько будет в имперских марках? – жалобно спросил я.
– Это и есть цена в марках, – пожала плечами Гила. – Графство не принимает монеты, если только вы не захотите заплатить вперед.
Мое сердце упало: три миллиона двести тысяч имперских марок. Даже вместе с Паллино и Эларой мы не наберем денег на первый взнос за корабль – любой корабль, – не говоря уже о полной стоимости. Я мог бы прийти в отчаяние, если бы не одна мелочь.
Я скрестил руки на груди и опустил подбородок, словно любуясь красным силуэтом угранского лихтера. Надо же было так жестоко просчитаться с ценами на звездолеты! Отец всегда говорил о таких покупках с холодной беспристрастностью, граничившей с равнодушием. Но у меня оставалось мое тайное оружие. Я с беспокойством посмотрел на Хлыста, потому что не рассказывал ему об этом и теперь не был уверен в том, как он отреагирует.
– Полагаю, вас не устроит кредит в «Ротсбанке»? – спросил я без особой надежды. – Или, может быть, установим график платежей с текущего счета у мандари?
Ни того, ни другого я не имел, как не имел и возможности их получить, но все это было необходимой частью танца.
Хлыст смотрел на меня, обхватив себя руками. Неужели я потерял его? Наверняка потерял. Мы никак не могли раздобыть эти три миллиона двести тысяч марок – ни через год, ни через десять лет, ни через сто.
– Так обычно и ведутся дела, – сказала Гила и подошла ко мне, пока я любовался угранским лихтером. – За все время моей работы на графство лишь один человек – лотрианец – заплатил твердой монетой. Поганая вещь.
Она покачала головой. Позади нее Хлыст скривил рот, беззвучно умоляя меня закругляться. Это было разумно. Мы с самого начала собирались совершить лишь ознакомительный визит, чтобы подтвердить мои подозрения.
В юности мне приходилось наблюдать, как отец и его люди совершали сделки с консорциумом, с другими мандарийскими торговыми домами или с имперскими палатинами. Я знал, как вести дела. Более того, мне довелось побывать попрошайкой, и я знал интонации и жесты отчаянья в таком же совершенстве, как языки Содружества или Джадда. Было бы ошибкой проявить интерес к угранскому кораблю. Нужно продолжать переговоры под маской безразличия.
– И все же эта сумма больше того, что мы с компаньоном готовы заплатить.
Не готовы, но это еще не значит, что не способны. Хлыст старательно сохранял отрешенное выражение лица. Я представил себе, какой разговор с ним ожидал меня впереди.
«У нас нет денег, Адр! Совсем нет! Ты что, забыл?»
– А как насчет сделки? – спросил я, теребя тонкую цепочку на шее.
Гила сделала полшага назад и уставилась на меня:
– Что, простите?
Я помедлил мгновение, разглядывая балки ангара в поисках скрытых камер наблюдения. Их нигде не было видно, но ремонтные мастерские принадлежали дому Матаро и Империи. Если я ничего не заметил, это еще ничего не значило. Но возможно, камер здесь все-таки нет. В конце концов, эти люди – преступники, оставившие меня умирать в каком-то переулке.
«Ты должен быть на самом верху, понимаешь? – прозвучали в голове слова Кэт, и я стиснул пальцы на фамильном кольце. – По тому, как ты говоришь, твое место в замке».
Что ж, когда-то так и было. Я оглянулся на Хлыста, и на моих губах мелькнула улыбка, слабая и призрачная, как надежда. Но надежда была здесь ни при чем.
– У меня есть документы, подтверждающие мое право на владение участком в двадцать шесть тысяч гектар на Делосе, заверенные архонтом префектуры и наместником сектора. Он стоит дороже, чем любой из этих кораблей.
Он стоил дороже их обоих, и намного дороже.
Глаза Гилы округлились от удивления. Удивления и, как я рассчитывал, жадности. Полагаю, она бы получила недурные комиссионные. Затем мечты рассеялись в ее недоверчивом прищуре.
– Вы это не серьезно.
Наступил критический момент. Гила видела мое кольцо почти три года назад. Я достал перстень и поднес к ее похожим на щелки глазам.
Они широко раскрылись, темные и мутные, как высохшая лужа. В них не было гнева, не было узнавания. Только страх. Хлыст ничего не сказал, но поверх плеча Гилы я заметил, как стрельнули вверх его брови, а глаза потемнели, словно он увидел нечто ужасное. В первый раз за долгое время по моим губам скользнула кривая усмешка. Но мне некогда было думать о Хлысте, и я сосредоточился на женщине, что стояла передо мной.
– Оно настоящее? – спросила она и потянулась к кольцу.
– Не прикасайтесь!
Во мне словно бы проснулся вздорный нрав Криспина. Я отдернул руку и едва не оттолкнул пальцы Гилы, что было бы только правильно. Мой преждевременно скончавшийся дядя Люциан для подобных случаев носил с собой древний стек. Я ненавидел этого человека, но частично перенял его привычки.
– Так мы договорились? Не могли бы вы придержать этот корабль до того момента, пока я не покончу с делами в Боросево?
Она уже собиралась ответить, но я многозначительно поднял палец:
– Прежде чем мы продолжим, скажите честно: у вас есть полномочия, чтобы заключить такую сделку? Или мне следует вызвать плюрипотентного логофета?
У меня на родине вызванный логофет получал в таких случаях комиссионные не от покупателя, а от продавца. Это предотвращало откровенный грабеж или, по крайней мере, уменьшало аппетиты торговцев, и пользовались такой привилегией только палатины и патриции.
Гила поклонилась с неожиданным изяществом.
– Я не знала, что вы палатин, сэр, – она застыла в поклоне, – примите мои извинения, – и, помолчав секунду, хмуро продолжила: – Графство может совершать сделки с внепланетным имуществом, но, как справедливо заметила ваша милость, у меня нет таких полномочий.
Я кивнул:
– Пока это все, что я хотел знать. Так вы придержите корабль для меня?
– Его еще не отремонтировали, – сказала она, заламывая короткие толстые руки. – Он не выставлен на продажу. Пока не выставлен.
– Отлично! – воскликнул я с таким видом, будто вопрос решен. – Это хороший участок. Моя семья владеет им уже не одно поколение.
Я бросил быстрый взгляд на Хлыста, но выражение его лица оставалось неопределенным.
– Видите ли, отец передал мне его, когда объявил наследником моего брата, – произнося эти слова, я не смотрел на Гилу, понимая, что отец поступил бы точно так же.
Даже если он заблокировал мои активы после того, как я сбежал, записи в перстне по-прежнему подтверждают мое право собственности. У него нет возможности их изменить. Кольцо заключает в себе силу и авторитет моего дома и моего имени. Если я дам какие-то обязательства, по закону дом Марло должен будет их выполнить. Поэтому продавец не станет задерживать мой отъезд; это привилегия палатинов – пользоваться таким доверием при заключении сделок, и в то же время их долг – выполнять обещания, скрепленные фамильным перстнем. А следить за выполнением должна та самая инквизиция, встречи с которой я старался избежать.
Однако отец наверняка опротестует сделку. Я не сомневался, что он переписал на себя эти владения сразу после моего исчезновения. Даже надеялся, что он так и сделал. Тогда Эмеш не получит никакой выгоды от всей этой истории. Больше того, я буду уже на корабле, на пути к границам Империи, прежде чем Гила или здешний плюрипотентный логофет поймут, что произошло, прежде чем известие об этом дойдет до Делоса и моего отца. Капелла появится здесь и выяснит, что ремонтники не только способствовали моему побегу, но перед тем выбросили пропавшего лорда Марло из корабля. Одним ударом я приобретаю корабль в обмен на земли, которыми уже фактически не владею, и отомщу тем людям, которые оставили меня умирать на улице и украли письмо Гибсона.
Это будет идеальная месть, если только все пройдет как задумано.
– Ты мог бы рассказать об этом! – прошипел Хлыст, когда мы вышли с территории мастерской.
Солнце стояло почти в зените, и его свет обрушился на меня, как град кулаков. Я достал краденые темные очки и водрузил их себе на нос, а потом, втянув голову в плечи, поспешил через канал к дому. Мне нужно было о многом подумать, но Хлыст не дал мне времени на размышления. Он схватил меня за плечо и повернул к себе:
– Почему ты мне не сказал?
– Что не сказал, Хлыст? – Я не прикидывался дураком и прекрасно понимал, о чем он спрашивает, но не знал, что ответить. – Что я тебе не сказал?
Его щеки пламенели почти так же ярко, как волосы, он стиснул зубы, словно пытался раздавить ими камень.
– Я готов был изображать маркитанта, но ты должен был сказать мне!
Он зажал в кулаке воротник моей рубашки, а потом повторил немного тише:
– Ты должен был сказать, что ты один из них.
Последнее слово он произнес почти шепотом. Я рефлекторно вытянулся во весь рост и посмотрел на него, выпятив подбородок. До этого я не замечал, что он ниже меня. Может быть, просто настолько привык к плебейскому окружению, что перестал обращать внимание на то, какие они маленькие? Сам я не был высоким – по меркам императорского двора, но чувствовал себя тогда настоящим великаном и цеплялся за свой палатинский рост как за символ, каковым он и был.
Но Хлыст не смутился, он больше не был тем испуганным мальчишкой, с которым я познакомился год назад.
С выпученными глазами он ударил меня кулаком по ребрам.
– Я думал, Адр, ты мой друг… – (я до сих пор слышу тот упрек в его словах, вижу, как он оскалил свои не совсем белые зубы), – думал, что ты не станешь ничего от меня скрывать.
Что-то шевельнулось во мне, осколок прежней ярости нобиля, вынужденного вести переговоры с работниками верфи.
– Что скрывать? Это?
Я вытащил кольцо и показал Хлысту. Под лучами убийственного солнца серебро превратилось в бронзу.
– Что ты хотел от меня услышать? – настаивал я.
Хлыст снова стиснул зубы, борясь со словами, которые так и не произнес. Он глядел в сторону, на высокую стену Белого района. Вагоны канатной дороги покачивались у нас над головами, перевозя людей из респектабельной части города в Низины. Я чувствовал, что должен ему о чем-то рассказать. О чем-нибудь. Обо всем. Об отце, Криспине, Кире. О Гибсоне и о том, что с ним сделали. О матери и о том, что могли, как я опасался, сделать с ней. О Капелле и о том, что они, несомненно, сделали бы со мной.
В итоге я так ничего ему и не рассказал.
– Это… не казалось мне важным, – проговорил я, и эти слова прозвучали чуть ли не пренебрежительно, словно тени, отбрасываемые более серьезными заботами; это были мелочи, и сам я из-за них становился мельче. – Не имело значения.
– Не казалось важным? – Хлыст не отпустил меня, а принялся трясти за плечи. – Не казалось важным?
Он говорил все громче, привлекая внимание проходившего мимо курьера и молодой пары в одинаковых саронгах:
– Что ты вообще делаешь на Колоссо? Тебе ведь не нужны эти кровавые деньги!
Я прикусил губу и примирительно положил руку на его плечо:
– Все не так просто, Хлыст…
– Да уж конечно! – прошипел он, потянув меня на себя так, что мне пришлось нагнуться. – Ты один из них! И не говори мне, что это не имеет значения.
Что-то изменилось в его лице, какая-то тень накрыла его. Я вспомнил о том, кем он был, вспомнил гурий из гарема наместницы и то, что делали с ними Криспин и моя мать. Вспомнил и содрогнулся. Может быть, у Хлыста был похожий опыт общения с палатинами? Подумав о Кире, о том, как она застыла в моих объятиях, я похолодел сам.
– Это для тебя просто игра? – не отступал Хлыст. – Жить так, как приходится нам.
– Нет! – огрызнулся я. – Нет, дьявол тебя побери! То, что ты говоришь, это просто абсурд!
«Абсурд». Это было не плебейское слово. Хлыст скривился, услышав его, или, может быть, теперь, когда узнал, кто я такой, уловил мой отрывистый делосианский акцент.
– Гхен был прав насчет тебя, твое величество, – ухмыльнулся он и оттолкнул меня.
– Но все совсем не так!
Мне нужно было сдержаться и не заорать на него. Люди вокруг откровенно уставились на нас, и я лишь прошипел в ответ:
– Я бы не стал пользоваться им, если бы у меня был выбор. Стоит мне это сделать, и меня ждут сплошные неприятности, пока я не покину Империю, понимаешь?
– И что же ты натворил? – чуть ли не прорычал Хлыст. – Избил наложницу своего отца, когда у тебя на нее не встал?
Эти слова задели меня за живое, зажгли воспоминание о том, что мой дед погиб от руки своей наложницы.
– Я ни разу не прикоснулся ни к одной из них. И ни за что бы не тронул. Не знаю, через что ты прошел, Хлыст, но это случилось не из-за меня. Думаешь, мы все чудовища? Но я тот же самый, каким был два дня назад. Тот же самый, что сто раз спасал твою жизнь в колизее. Тот же.
– Нет, не тот, – ответил Хлыст. – Ты один из них. И ты врал мне.
– Я не могу сказать правду! – выпалил я. – Не мог. Это слишком опасно.
– Это совсем не выглядело опасным, когда ты размахивал своим кольцом!
У меня не хватило бы терпения объяснять ему тонкости финансовых операций между планетарными домами.
– Им придется уступить мне этот корабль, потому что они теперь знают, кто я такой. Придется продать его в кредит.
– Потому что они знают, кто ты такой, – усмехнулся Хлыст.
– Я пытался украсть его, обмануть отца и этих людей Матаро. Думаешь, мне очень хочется быть здесь? – проревел я, указывая на мрачную улицу, на черепичные крыши и фасады магазинов вокруг нас. – Думаешь, это именно то, чего я хотел? Ты и в самом деле считаешь, что я оказался бы с вами, если бы у меня был выбор?
Это было худшее, что я мог сказать.
– А что с нами не так? – возразил Хлыст, едва сдерживая рычание. – Так и выглядит жизнь, твое величество. Так она выглядит на самом деле. Ты просто не знаешь!
– Я не знаю? Правда? – начал было я, но подавился собственными объяснениями; кровь стучала у меня в висках, губы растянулись скорее в оскал, чем в усмешку. – Ты не единственный человек в мире, кому приходилось страдать. Я три года бродяжничал на улицах этого города, спал в трубах канализации. Меня избивали, кололи ножом, едва не изнасиловали. Я пережил эту проклятую гниль, похоронил…
Кого я похоронил? Любимую? Друга?
– Я потерял здесь близких мне людей. Если какой-то надушенный торговец отымел тебя во время рейса, это еще не значит, что ты получил монополию на страдания!
По тому, как побледнел Хлыст, я сразу понял, что именно эти слова были худшими из сказанного. Все объяснения, все оправдания, вся гордость оставили меня. Я должен был справиться с болью, а не вкладывать ее в свои слова, пусть даже и справедливые.
Вдруг я сложился, словно шкатулка с драгоценностями, плечи мои опали. Как бы мне хотелось сказать, что это голос отца слетал с моих губ. Сказать, что это был Криспин, или моя мать, или дядя Люциан… но это был мой собственный голос.
Я не заметил удара, пока кулак не угодил мне в скулу. Моя голова откинулась, я отшатнулся и не упал только потому, что уперся спиной в стену булочной. Кто-то охнул, и, когда у меня прояснилось зрение, я увидел двух молодых людей в серебряной форме какого-то корабля, настраивающих терминалы на запись. Я сплюнул. Слюна была красной или это только игра проклятого солнечного света? В какой-то момент я особенно остро почувствовал, как липнет к телу одежда во влажном и дымном воздухе.
Отвечать сразу я не стал, а лишь разгладил свою коричневую рубашку. Хлыст свирепо смотрел на меня, краска медленно заливала его лицо. Он опустил руки, но не разжал кулаки. Схоласты учат нас, что течение времени неизменно, но когда я стоял там, на виду у всей улицы, мне казалось, будто секунды ползут, как тысячелетия.
– Прости, – сказал я наконец.
Как бы я сам ни страдал – а я действительно страдал, – это не дает мне монополию на страдание. В памяти снова всплыла та ночь, когда банда Реллса вытащила меня из моего убежища, вспомнил, как меня избивали префекты, как стреляли из станнеров. Мы с Хлыстом не очень отличались друг от друга, несмотря на разное происхождение. И вот теперь я обвиняю его в своей собственной ошибке.
– Прости, я просто не могу об этом рассказать.
– Почему не можешь? – сверкнул глазами Хлыст.
Я вытер губы тыльной стороной ладони.
– Это был хороший удар. – Я посмотрел на свою руку, слюна все-таки была красной. – И я получил по заслугам.
– Почему ты не можешь рассказать мне?
Хлыст подошел на шаг ближе, закрывая меня от терминалов корабельщиков, которые кружили возле нас, как актеры в костюмах ворон в глупых эвдорских представлениях.
Почти шепотом он добавил:
– Ты кого-то убил?
Я покачал головой и грозно посмотрел на зевак, праздных глупцов, которым больше нечем заняться, кроме как совать свои клювы в чужую жизнь. Затем втянул в себя воздух и снова покачал головой. В первый раз это означало отрицание, во второй – отказ рассказать больше. Хлыст сплюнул – не совсем под мои ноги, но достаточно близко, чтобы не увидеть разницы. Челюсть болела, и я с какой-то отстраненностью подумал, что один зуб у меня шатается и может совсем выпасть. Но со временем он отрастет заново. Я ведь палатин. А у палатинов зубы всегда отрастают.
Я откашлялся:
– Хлыст, я… я не могу. Прости, но я…
Мирмидонец поднял руку:
– Да ну тебя!
Он развернулся и ушел. А я смотрел ему вслед, медленно сползая по стене лавки, пока не сел под ней, словно попрошайка, которым когда-то и был.
Хлыст не разговаривал со мной. Прошло уже два дня, а он не произнес ни слова, даже на тренировках. Я не мог его за это осуждать. К его чести, он не выдал мою тайну Паллино или кому-нибудь другому, даже в глубоком гневе оставаясь верным другом, из тех, о которых каждый мечтает, но не все заслуживают. Надо мной сгущались тучи. Я потерял единственного верного союзника, а вместе с ним и уверенность. Это было все равно что снова потерять письмо Гибсона, только еще хуже, потому что я сделал это сам. Я и мой друг.
Три мирмидонца – все как один новички – стояли напротив меня с короткими тупыми мечами. На них были штампованные стальные доспехи, и выглядели они как средневековая пародия на имперских легионеров в своих длинных, до колен, плащах и обшарпанных нагрудниках с облупившейся местами бледно-кремовой краской. Первый набросился на меня с выпученными глазами. Я с легкостью ушел в сторону и поддал ему ногой, когда он проскочил мимо. Вторая вступила в схватку, высоко подняв клинок. Я принял удар на наручи, и через мгновение шлем девушки зазвенел, словно колокол, и она отлетела в сторону. Третий держался чуть лучше. Я отбил его атаку аккуратным проворотом запястья и сделал ответный выпад. Он успел отскочить, но я ухватил его за руку, потянул на себя и приставил ему к горлу конец тупого меча.
– Сдаюсь, – крикнул он неожиданно тонким голосом.
Я оттолкнул его и раздраженно поморщился.
– И это все? – спросил я, оглядываясь. – Это все, на что вы способны?
Я стоял подбоченившись, полностью открытый для удара. Настроение было хуже некуда, я с трудом сдерживал ярость, глядя на тех двоих, что лежали в пыли тренировочного двора.
– Вы не продержитесь и пяти минут в первой схватке, – я всплеснул руками, – а ведь у вас явное преимущество, понимаете?
Девушка встала на ноги и приблизилась, на этот раз осторожней. Я развел руки в стороны, позволяя ей атаковать. Она махнула мечом, целясь мне в голову. Я не стал парировать удар. Просто пригнулся. Клинок просвистел у меня над ушами, и я тут же увернулся от второго удара. Она двигалась слишком медленно. В этом не было ее вины. Она всего лишь человек. И потому проследовала тем же курсом и грязно выругалась, лежа в пыли. Я перешел к двум другим кандидатам в мирмидонцы. Выбил меч у одного из них, развернулся ко второму, пытавшемуся напасть со спины, ухватился за его кирасу и отшвырнул парня прочь.
– Вы ничего не поняли, – ухмыльнулся я, сделав несколько расслабленных шагов к тому, кто кричал, что сдается.
Он попятился и вскинул клинок.
– Вас же трое! – рассмеялся я в ответ. – Во имя Земли, это означает, что вы должны действовать как одна команда!
Я развернулся и дал им время окружить меня в свете зажегшихся ламп. Небо над нами потемнело и нахмурилось, две луны, словно пара глаз разного цвета, наполовину скрылись за тучами.
– Вас всегда будет больше, чем гладиаторов. И это единственное ваше преимущество!
– А еще наш непобедимый боец, – разрезал темноту, словно плетью, голос Паллино. – Остынь, Адр!
Бывший легионер уставился на меня единственным темным глазом, ветер взъерошил его седые волосы. Он помог девушке встать.
– Вы трое отправляйтесь мыться. У вас еще есть время до первой схватки. Мы все вам растолкуем, перед тем как дело дойдет до рубки.
Он посмотрел им вслед, а я заметил, как Элара и Сиран приотстали и спрятались в тени колонн, окружавших тренировочную площадку, словно актеры за кулисами в ожидании выхода на сцену.
Когда все разошлись, Паллино повернулся ко мне:
– Что за ядерный ад с тобой творится, парень?
Я на мгновение онемел, пальцы, сжимавшие рукоять меча, ослабли.
– Дьявол тебя подери, ты не должен был выбивать из них дурь. Твоя задача – обучить их!
Я думал, что он ударит меня. Даже хотел, чтобы он попытался.
– Они долго не продержатся в схватке, – сказал я наконец, насколько мог взвешенно и спокойно.
– Мне припомнился один рыжеволосый парень, о котором Гхен говорил то же самое.
Эти слова остановили меня. Я окинул взглядом почти пустой двор, затем посмотрел на свои руки. Они загрубели за годы, прошедшие с тех пор, как я покинул Делос, налились силой. Они теперь напоминали руки Криспина. Я проглотил комок, дожидаясь, когда ярость утихнет и даст мне возможность рассуждать спокойно.
– Только не надо со мной о Хлысте, – прорычал я, защищая свою уязвленную гордость, и засунул тренировочный меч в ножны на поясе.
Пока я говорил, две женщины подошли ближе, и Элара, выгнув брови, спросила:
– Голубки поссорились?
Я свирепо посмотрел на нее, но ничего не ответил.
– Последние дни парень ходит мрачнее тучи. Можно было и догадаться, что это все из-за тебя.
Сиран промолчала, но мне совсем не понравилось, как она ухмыляется.
– И что я, по-твоему, сделал? – Я вздернул подбородок в неосознанном вызывающем жесте. – Это у него какие-то проблемы.
– А тебя всего трясет от ярости, – сказала Элара, похлопывая Паллино по плечу. – Для меня это как признание вины.
Я поднял палец и открыл рот, чтобы ответить, но слова не пришли. Рот я закрыл, а палец так и застыл в воздухе, словно испорченный метроном.
– Это он вас надоумил?
Паллино скрестил руки на груди:
– Что значит «надоумил»?
– Ну, вот это… – Как бы правильно им сказать? – Это!
Я обвел их рукой и снял с головы шлем. Волосы разметались по лбу. Что-то необычное было в их глазах. Жалость? Недоверие? Нет.
– Мы пошли посмотреть, какой корабль можно купить. В ремонтные мастерские в Низинах.
Паллино выдохнул через нос, с откровенной издевкой.
– Зачем вам корабль? – вскинула голову Сиран.
– Адр и его симпатичный приятель собрались свалить с планеты, как только закончится их контракт, – вставила Элара, отбросив короткую прядь волос с широкого лица.
– Почему вы ничего не сказали? – обиделась бывшая преступница.
Я растерянно заморгал. Вообще-то, я не хотел говорить о корабле Сиран, а также Гхену и другим мирмидонцам из заключенных, потому что их все равно никто не отпустит. У них не было выбора, и освободиться они могли только по графскому указу о помиловании.
– Я… – Переводя взгляд с одного лица на другое, я пытался расшифровать то нервное напряжение, которое угадывалось в каждом из них, наконец вздохнул и сказал: – Прости, я не хотел, чтобы ты почувствовала себя брошенной.
– Значит, ты меня бросаешь? – криво усмехнулась она, и я понял, что разговор вышел из-под моего контроля. И что она не выглядит сильно расстроенной. По крайней мере, хоть такое облегчение.
Внезапно заинтересовавшись носками своих стертых сапог, я принялся их разглядывать с сосредоточенностью, достойной Тора Гибсона.
– Извини. Мы с Хлыстом… Мы держали это в тайне. Не хотели, чтобы в это дело кто-то вмешивался.
– Насколько я понимаю, единственный, кому вы не хотели ничего говорить, это Гхен. А он все равно не смог бы улететь, так же как и я.
На этот раз Сиран улыбнулась искренне и открыто, и в тусклом свете ламп ее разрезанная ноздря была почти не заметна.
Я признал ее правоту со всей оставшейся во мне благодарностью.
– За каким дьяволом вы пошли смотреть корабли? – вмешался Паллино. – Я ведь вам сказал, что у вас не хватит денег, и ничего с этим не поделаешь.
– Нет, ты сказал, что мы вернемся к этому разговору, когда закончится год.
Старый мирмидонец выругался и посмотрел на Элару и Сиран так, будто не верил, что мог такое выдать.
– Два раза по двадцать лет на службе у императора, и что я в итоге получил? Хрен с маслом?
– Адр слегка не в себе с тех пор, как священник пальнул в него из станнера, – заметила Элара и получила за это от меня ледяной взгляд.
Синий глаз Паллино сделался круглым, как монета.
– Как это?
Он посмотрел на свою любовницу и поправил кожаную глазную повязку.
Меньше всего на свете мне хотелось тогда говорить про эту не совсем понятную историю. Но я вздохнул и кратко рассказал о своей встрече с интусом Гиллиамом и его спутниками-федератами. Как бы ни было неприятно в этом сознаваться, но меня обрадовала отсрочка, отвлекающая от разговора о Хлысте и той боли, которую я ему причинил.
Хотя у вас при чтении этих записок могло сложиться другое впечатление, но мне неприятно снова переживать свои ошибки, а эта продолжает терзать меня и по сей день.
– Горбатый? – нахмурился Паллино. – Это ведь побочный сын приора, правильно?
– Точно, – мрачно согласился я.
– Адр, так ты и вправду считаешь, что они спрятали здесь Бледного?
Он покосился на Сиран, которая и сама была заключенной, получавшей свободу только на тренировочном дворе. Она лишь пожала плечами. Я перебросил шлем из одной руки в другую, не зная, что сказать. У меня было с полдюжины идей о том, как проникнуть в тюремное отделение колизея и выяснить, правда ли то, о чем Коган поведал нам с Хлыстом, казалось, уже много месяцев назад. Оглядываясь назад, я думаю, что это было то же самое прикосновение Внешней Тьмы, которое подтолкнуло меня к возвращению в мастерские Гилы, заставило частично раскрыть свою настоящую личность палатина, пусть даже на одно мгновение.
– Возможно, – ответил я.
– Пал, сейчас это вовсе не важно, – заметила Элара, приобняв его за плечи, и спросила, посмотрев на меня: – У тебя все в порядке, Адр?
– Я был не до конца честен с ним, – признался я, – то есть с Хлыстом.
На самом деле я не был до конца честен и с этими троими. Пусть думают, что я пытался его облапошить. Пусть считают меня мошенником. Приходилось слышать о себе и худшее. И то, что я собирался сделать с Гилой и с графом Матаро, только подтверждало это.
– И это все? – Паллино пожал плечами и прислонился к ближайшей квадратной колонне. – Черная Земля! Парень, я думал, что все куда серьезней, судя по тому, как вы оба себя ведете…
Он показал на Сиран и Элару, и те с важным видом кивнули.
– Послушай, Адр, нас тут скоро ожидает рубка, как ты сказал этим беднягам. Выбрось из головы этот вздор. Я не хочу, чтобы ты изображал из себя берсерка в настоящей схватке, маэскол ты наш! Тебе не справиться с тремя сразу, и это будут не новички, перед которыми ты тут красовался.
У меня не было подходящего ответа, но мне и не пришлось отвечать. Паллино еще не закончил:
– Может быть, мы и друзья, парень, но если ты бросишься в самое пекло, когда мы в следующий раз окажемся на арене, я не поскачу за тобой следом.
Он провел рукой по горлу, подчеркивая важность своих слов.
Я пристыженно опустил голову.
– Мы просто беспокоимся за тебя, приятель, – сказала Элара и примирительно положила руку мне на плечо.
Я вывернулся и направился к двери. Они были правы, но я не собирался в этом признаваться.
– Это не игра, парень! Только не для нас! – крикнул Паллино мне вслед. – Эй, мы с тобой разговариваем!
Это было уже слишком. После совершенной ошибки всегда наступает момент, когда ты должен прекратить себя накручивать. Это происходит обычно до того, как ты соглашаешься принять на себя всю тяжесть сделанного, но после того, как она легла на твои плечи. Я стиснул зубы, обернулся и сердито посмотрел на них. То, что произошло между мной и Хлыстом, ничего не меняло в моем положении. Мне нужен был этот корабль. И я пошел бы на все, чтобы получить его.
– Может, ты просто поговоришь с Хлыстом? – рассудительным тоном предложила Сиран. – А то он какой-то совершенно невменяемый…
– Тогда, может быть, тебе лучше самой с ним поговорить? – возразил я, радуясь, что нашел такой простой выход.
Только после того, как они оставили меня в заслуженном одиночестве, я сообразил, что за странное выражение мерцало, словно пламя свечи, на их обветренных лицах. Это было не осуждение, не настороженность и даже не жалость. Это было беспокойство.
Они боялись за меня. Не так, как боялась Кэт, когда еще была жива и здорова, не так, как я сам до побелевших костяшек пальцев боялся отца. Они беспокоились, потому что таков был их выбор, и делали это с грубоватой, но не шумной бестактностью, и это поддерживало меня в моем отчаянии, нашептывало, что именно так и должно быть в семье. Семье оборванцев и бузотеров, вне всяких сомнений, но я не поменял бы их на настоящих своих родственников, даже за все корабли в небе.
И все же… и все же я собирался покинуть их. По крайней мере, пытался покинуть. С тех самых пор, как познакомился с ними, с того дня, когда встретил в кафе Кроу. Рассказ Когана все еще крутился у меня в голове, его слова, как раньше слова Кроу, разожгли меня, словно искра, попавшая в хворост. Я вспомнил того мальчика, каким был не так уж и давно. Адриана Марло, жаждавшего новых знаний, как Симеон Красный. Тогда-то я и сбился с пути. На забытой латыни слово «err» означало «блуждать» или «заблуждаться», но не «совершить ошибку». Я был потрясен тем, какой видит отец мою дальнейшую жизнь, и, как грешник из древней молитвы, упал с узкого моста в некий злосчастный ад. Я заблудился, но не потерялся. У меня был выход.
Более того, у меня были друзья, которые волновались и болели душой за меня. И я подозревал, что подобрался близко к сьельсинам.
Это было особенное знание. Нечто такое, чего не видел и о чем не упоминал даже легендарный Симеон Красный.
Нечто совершенно иное.
Мы выжили, и толпа зааплодировала. Моя грудь ходила ходуном. Кровь чудовища – кобальтовая, с медным привкусом – заляпала мне лицо, заливала глаза. Я все еще сжимал в руке одно позабытое копье, а три других глубоко впились в бок умирающего монстра. Я так и не узнал его названия – какая-то морская тварь, выловленная в океанах далекой Пацифики. По правде говоря, это существо с множеством зубов и щупалец напомнило мне умандхов. Умирая, оно сдулось, как воздушный шарик, тысячи маленьких сердец, что поддерживали кровяное давление и делали его тело таким огромным, выплеснули кровь в вечернее небо.
Ликующий Гхен колотил Хлыста по спине. Даже Сиран улыбалась, глядя в небо. Я выплюнул в песок комок слюны, смешанный с кровью инопланетного существа. Она пахла оплавленным металлом, кислотой и дымом. И я вонял точно так же, пропитанный ею с головы до ног. Это мое копье в конце концов пробило дыру в хитиновом панцире чудища и перерезало главную артерию.
Граф поднялся в своей ложе и захлопал, как делал при каждом из своих редких посещений Колоссо. Лорд Лютор Шин-Матаро, его супруг, плутократ из древней мандарийской фамилии, стоял рядом – тонкий силуэт в серебристо-зеленой одежде.
– Отлично сражались, отлично!
Граф облокотился на перила, обращаясь прямо к нам, мирмидонцам. В тени позади него размахивала многочисленными бумажными веерами пара умандхов, обдувая прохладой графа, его супруга и детей, а также советников, приглашенных на этот раз в ложу правителя. Бессмысленные движения, поскольку там, внутри защитной завесы, наверняка работали кондиционеры. Граф снова принялся заученными словами нахваливать наше мастерство и отвагу, на этот раз без обычных оговорок насчет горечи потерь и благородного самопожертвования.
Никто из нас не погиб.
Ни один не погиб.
– Вы прекрасные образцы своего ремесла. – Он бросил что-то из своей ложи, и кожаный мешочек ударился о кирпичи арены со звоном золота. – Это подарок.
Я стоял ближе всех и поэтому подошел поднять мешочек.
Наши взгляды встретились, и граф кивнул, слегка наклонив голову. Со стороны столь могущественного лорда такой жест можно было расценить как знак глубокого уважения. Судя по всему, граф Балиан Матаро был человеком классических увлечений. Он обожал охоту – хотя на Эмеше не было лесов, и фехтование – хотя не находил себе достойного противника. И все же, если позволял жесткий деловой график, он всегда приходил посмотреть бои в колизее и скачки в цирке. Когда увиденное впечатляло его, он раздавал награды. Те из нас, кто могли свободно покидать колизей, выходили с полученными деньгами в Боросево и тратили их на шлюх, наркотики и прочие развлечения. Я уже в третий раз удостаивался такой чести. Дарованное мне прежде золото лежало в моем надежно запертом личном шкафчике вместе с фамильным кольцом и недавно купленным новым блокнотом. Это была роскошная вещь: с тонкой белой бумагой, кожаным переплетом и серебряной застежкой. Я соскучился по рисованию.
На этот раз на арене не было Паллино, чтобы сказать ответное слово, поэтому я опустился в пыли на одно колено, и раненое бедро тут же напомнило о себе болью.
– Мы благодарим вас за щедрость, ваша светлость, – сказал я. – Воистину мы недостойны такой чести.
На самом деле это были жалкие гроши, лишь небольшая часть от того, что я когда-то выманил у Лены Бейлем… и трагически потерял. Мне претило так унижаться, а воспоминания о потере раздражали еще сильней. Сгибать непривычные колени было совсем не просто. Но я произнес эти лишенные смысла слова, которых ожидали в такой ситуации от человека моего положения.
А когда-то в Риме…
Колизей в Боросево, хотя и был отчасти тюрьмой, все-таки отличался от подземелий бастилии на Веспераде и императорской планетарной тюрьмы на Марсе. Он держал свои секреты в ослабевших пальцах, расшатанных временем и безалаберностью. Ходили слухи, что с тех пор, как прилетел «Непреклонный» и в наши ряды хлынул поток бывших федератов и легионеров, капеллана Гиллиама Васа много раз видели в лабиринте колизея – иногда в сопровождении катара с повязкой на глазах, а иногда и нет. Говорили, будто бы он что-то прячет в отделении одиночных камер подземной тюрьмы, среди безумцев и убийц, которые умирали на Колоссо наиболее эффектным образом. Кое-кто утверждал, что это Возвышенный, один из тех демониаков, что скитаются во Тьме между звездами, как в истории о Кхарне Сагаре. Я слышал самые разные его описания: двухголовый или шестирукий, со стальными суставами или с выступающими костями. Но другие считали, что это изменник-лорд, отрекшийся от человечества и света Матери-Земли и переметнувшийся к сьельсинам. Рассказывали, что он преломил с ними хлеб и питался по их примеру костями человеческих младенцев.
То же самое потом болтали и обо мне.
Я не раз предлагал очевидную версию, которую услышал от Когана: что граф купил пленного сьельсина у федератов, прилетевших на Эмеш на «Непреклонном». Эта версия завладела умами как мирмидонцев, так и гладиаторов.
Потные после упражнений на тренировочном дворе, мы возвращались в затхлую прохладу гипогея. Хлыст шел впереди с одним из новобранцев и громко смеялся. Его когда-то хрупкое тело окрепло за время контракта. Теперь он выглядел настоящим бойцом. Сиран бросила мне на ходу несколько слов, прежде чем отправилась вместе с Гхеном и еще пятью нашими товарищами по своим камерам в тюремном блоке. Я помахал ей на прощание и ответил на ее шутку своим ехидным замечанием.
– А теперь что? – спросил новый друг Хлыста. – Ужинать?
К удивлению его самого и большинства из нас, Хлыст обхватил рукой талию новобранца:
– Сначала мы тебя вымоем.
Новичок пихнул ему локтем под ребра, и Хлыст со стоном согнулся. Паллино и все остальные рассмеялись, и я тоже улыбнулся.
– Тогда отправляйтесь мыться, – сказал Паллино с внушительным видом, передавая свой шлем одному из мирмидонцев, при нем всегда находился шуточный адъютант.
Седой ветеран поправил кожаную глазную повязку и добавил:
– А мы пойдем ужинать. И не теми помоями, что подают наверху. Сегодня поваром буду я.
Это прибавило мне настроения, поскольку Паллино был одним из лучших поваров, каких я встречал в своей жизни, по плебейским меркам, конечно.
Люди каждый раз удивлялись, узнав об этой черте сурового ветерана. Я смотрел, как он удаляется, перешучиваясь с остальными, но не двинулся с места, потому что мне в голову вдруг пришла одна мысль.
Кто-то подтолкнул меня в плечо, и я, озираясь по сторонам, вышел из задумчивости.
– Что такое?
Эрдро, тот самый, что был среди нас с самого начала, повторил свой вопрос:
– Ты идешь?
Я оглянулся на уходящих по коридору Хлыста и новобранца.
– Нет, нет. Идите без меня.
– Ты потеряешь в весе, если не будешь есть, приятель, – нахмурился Эрдро.
– Ага, ага, – отмахнулся от него я.
Он был по-своему прав, но вряд ли один пропущенный ужин вконец обессилит меня.
– Да он решил помыться вместе с Хлыстом, – ухмыльнулась девушка-новобранка.
– А тебе завидно! – с кривой усмешкой ответил я; удар пришелся в цель, судя по тому как она зарделась. – Нет, я лучше прихвачу с собой тебя. Можно будет взять часть наших последних призовых и найти в городе что-нибудь, приготовленное не из культивированного мяса.
Я невольно ощутил тоску по прибрежным рынкам Мейдуа, на которых старые ниппонцы продавали свои рыбные роллы. Заскучал по вкусу дичи, добытой в нашем лесу или в долине Красного Зубца. Настоящей, правильной пищей лакомились только богачи, те, кто мог себе это позволить, или бедняки, жившие так близко к ней, что никто не мог ее у них отнять.
– Ну хорошо, Адр. – Паллино изобразил салют – свое вежливое прощание – и увел остальных за собой, бросив через плечо: – Завтра тренируемся в восемь.
Я ответил таким же салютом, исполненным с имперской точностью, словно он был трибуном или легатом. Паллино этого не видел, но и не должен был видеть. Они уже ушли.
Более подходящего момента было не сыскать. Мирмидонцев-заключенных после недолгого душа должны препроводить в тюремное отделение на ужин. Я знал, что их не запрут в камерах, как делают в подземельях палатинов или в бастилиях Капеллы, а просто посадят под замок в дормитории.
Ключ от этого замка хранился на посту у двух охранников в конце того самого коридора, где неделю назад Гиллиам Вас приказал федератам выстрелить в меня из станнера. Как всегда, скучающие тюремщики, в форме цвета хаки с вышитыми на рукавах сфинксами Матаро и с выражением крайней усталости на лицах, бездельничали, сидя за столом. Я с деловитым выражением прошел мимо них и поднялся по боковому пандусу в отделанный нержавеющей сталью служебный коридор, ведущий в кухню. Если я не ошибся, то вереница тележек для раздачи еды с протеиновыми пастами самых разных вкусов и водными овощами могла появиться в любой момент. Кто-то из персонала колизея, кому сегодня выпал жребий, повезет их в длинное и скучное путешествие по тюремному отделению.
Я взъерошил волосы, чтобы изменить прическу, и, повинуясь внезапному порыву, вытянул шею вперед, имитируя сгорбленную спину капеллана и скрывая лицо Адра с Тевкра. Вы удивитесь, как самые незначительные изменения сбивают с толку даже тех людей, которые считают себя проницательными. Однажды я одурачил императорского ауктора всего лишь при помощи акцента и линз, скрывших лиловый цвет моих глаз.
– Эй ты! – Коренастый плебей с неправильным прикусом, одетый в поварской костюм в белую полоску, выглянул из-за двери в окружении облака пара от кипящего на плите огромного котла и сурово посмотрел на меня. – Подойди сюда, парень!
– Да, мессир? – нахмурился я и изобразил дюрантийский акцент, без труда вызвав в памяти лицо и интонации Чанд.
В общем и целом подобная маскировка не обманула бы императорского ауктора – она не могла обмануть даже ребенка. Но этот мужчина был далеко не таким сообразительным, как большинство детей, и потому только выругался:
– Проклятые внепланетные свиньи! Эй ты! Да, ты! Совсем оглох? Подойди сюда!
Он с яростным видом указал на меня ложкой. Мгновенно поменяв свои планы, я вошел следом за ним на кухню и помог поставить исходящий паром горшок на лоток одной из тележек, которые я и разыскивал. В глубине кухни другие работники под присмотром этого крупного уродливого мужчины торопливо готовили ужин. Я пришел раньше времени, так что потратил оставшиеся минуты, выполняя приказы повара и продолжая старательно изображать горбуна.
Примерно через десять минут из бокового прохода выглянула круглолицая местная женщина:
– Белок разморозился, Стромос.
– Еще не готово, – чуть ли не зарычал на нее повар с уродливым прикусом.
– Это заключенные, приятель. Ты готовишь не для графа.
– К сожалению, – проворчал повар.
Вскоре еду – готовую или нет – разложили по кастрюлям и увезли в коридор.
– Никто больше не ценит хорошую еду, – пробубнил себе под нос Стромос.
Я всем сердцем ему посочувствовал.
Один из служителей толкал к выходу тележку с какой-то лапшой в коричневом соусе, и я схватил его за рукав:
– Давай я отвезу.
– Серьезно? – Он озадаченно посмотрел на меня.
– Да, – улыбнулся я. – У тебя такой усталый вид. А у меня здесь девушка, понимаешь?
– С таким вот разрезом? – Он показал на свой нос, намекая на увечье. – Зачем она тебе?
В его голосе звучало искреннее удивление, как будто он не мог представить, что кому-то по какой-то причине может понадобиться преступница.
– Посмотри на меня. – Я пожал перекошенными плечами, вживаясь в образ горбатого плебея. – И мне не обязательно разглядывать ее лицо, понимаешь?
Я усмехнулся или, скорее, оскалился, а прислужник рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
По правде говоря, я едва не пустился в пляс, когда вышел из кухни и направился следом за вереницей развозчиков по узкому коридору с маленькими круглыми окошками по левую сторону. Зеркальная обшивка потолка скрывала видеокамеры и записывающее оборудование. Наблюдал ли кто-нибудь за нами или нет – это уже другой вопрос. Желание плясать поутихло, когда я задумался над следующим шагом. Я предполагал, что это затянется на месяцы. Мне нужно было только увидеть его, убедиться, что он здесь. Если история Когана правдива – а я готов был держать пари, что бывший наемник не врет, – мне достаточно было только взглянуть.
Как-то раз Гибсон привел меня в учебную комнату старой библиотеки в Обители Дьявола и вызвал из памяти архива голограмму. Словно из ниоткуда в центре пустого темного пространства возникла фигура сьельсина, в сверкающем шелковом одеянии, черно-бело-сапфировых цветов, каждый дюйм которого был покрыт круглыми значками, наезжающими друг на друга и переплетенными между собой. На случай если вы никогда не видели сьельсинов, у каждого из них есть гребень, возвышающийся под углом надо лбом и позади него, как корона. Такой же белый, как их молочно-бледная кожа. Он обрывался сразу за ушными отверстиями, а на затылке росли густые белые волосы.
– У них шесть пальцев! – помнится, сказал я тогда, потянулся к изображению рукой и проткнул его. – Почему они так похожи на нас?
Гибсон нахмурился и долго, внимательно смотрел на меня:
– Что заставило тебя сказать это?
Эволюция или какая-то еще более могущественная сила создала их такими же, как мы. Если не обращать внимания на чисто косметические отличия: острый костяной гребень, клыки и огромные, невыразительные глаза, каждый может это увидеть. Сходство в линиях рук и пальцев, в лицах и во всем строении тела, и волосы, растущие на головах как у нас, так и у них.
В моем юношеском восприятии они были ближе к человеку, чем странные субразумные умандхи. Но эта близость, это подобие каким-то образом делали сьельсинов еще более чуждыми для меня, более экзотическими и притягательными, потому что уже существовал путь к их пониманию. Умандхов я совсем не мог постичь, настолько они были похожи на кораллы или деревья. А понять сьельсинов стремился всем сердцем.
Впоследствии я дорого заплатил за эту ошибку.
Мы расставили подносы в общем зале с низким потолком, развернули металлические боковые столики и застопорили колеса тележек – неужели жители этого примитивного пограничного мира не могли разориться на тележки с компенсирующим полем? Завершив приготовления, мы перешли в боковую комнату по приказу охранников, объяснивших, что так нужно для нашей же безопасности.
Это вышло удачно – меньше всего мне хотелось бы, чтобы Гхен распустил язык в такой неподходящий момент. Потом я притворился, что хочу в туалет и что не понимаю возражений лорариев. Я бурно жестикулировал и кричал по-дюрантийски, вспоминая самые расхожие выражения на гортанном языке этой вассальной республики: «Как пройти в библиотеку? Здравствуйте, меня зовут… Да, да. Как пройти в библиотеку?» И так далее. Эти тупицы не поняли ни слова.
Как и следовало ожидать, меня выпустили. На мгновение я испугался, что один из охранников отправится со мной, и не очень-то вежливо толкнул его в дверь, так что он отскочил назад, схватившись за ушибленный лоб и охая.
– Izvinit, – сказал я по-прежнему по-дюрантийски. – С тобой… все в порядке? Straf?
Охранник с ругательствами отпихнул меня в сторону:
– Все в порядке? Дьявол…
Я рванулся помочь ему, но он прошипел сквозь зубы:
– Нет. Иди. За углом, направо.
Завернув за угол, я выпрямился, расправил плечи и перестал выпячивать подбородок, не нуждаясь больше в маскировке и акценте. Дальше я уже беспрепятственно двинулся по коридору, пытаясь разгадать планировку этого места. Пройдя мимо одиночных туалетных комнат, видимо предназначенных для охранников, я спустился по откидной лестнице. Камеры наверняка уже засекли меня, и я не сомневался, что где-то рядом должны находиться охранники сьельсина, или кого там на самом деле доставили сюда Гиллиам Вас и федераты из «Белого коня». Но я решил, что всегда могу притвориться, будто заблудился. Что со мной могут сделать? Заточить в колизее? «Ребята, так я уже здесь!» И если до этого дойдет, если положение действительно станет отчаянным, я могу надеть кольцо и встретить свою судьбу.
Как я уже говорил, мирмидонцев-заключенных не бросали в каменный мешок и не заковывали в цепи. Их держали не в холодных камерах, а поселили в общих спальнях. На первый взгляд решение не лишать преступников радостей человеческого общения объяснялось добротой тюремщиков. Но в нашей Империи все можно истолковать двояко. Эта же самая открытость делала мирмидонцев-заключенных беззащитными перед любым нападением, насилием и другими издевательствами, какие только в состоянии выдумать человек. И все же тюрьма колизея в Боросево таила в себе еще более холодную и расчетливую жестокость.
Напомню, что Боросево был построен на коралловом атолле, на отмели и в лагуне, где скапливались отходы. Об этом нетрудно забыть, если так долго живешь в бетонной подземной цитадели колизея. Но море всегда остается рядом. По наитию я спустился еще на один пролет лестницы, прекрасно понимая, что нахожусь сейчас значительно ниже отметки прилива, и направился дальше по дуге коридора мимо пустых камер, вход в которые закрывали не герметичные двери, а классические железные решетки. В тяжелом воздухе, как в разгар лета, висел запах нагретых нечистот. И чего-то еще… соли? Морская вода, вот что это было. Морская вода. Что-то мягкое и влажное с плеском ударило в каменную стену справа от меня. Я остановился и прислушался. Мне почудилось, будто бы откуда-то издалека и сверху доносятся гул и шарканье человеческих ног. Толпа собиралась посмотреть ночные гонки на яликах. Запах нечистот усилился, и я с ужасом посмотрел на грязные борозды, прорезанные в бетоне по бокам каждой камеры.
И тут меня осенило.
В потолке каждой камеры были пробиты отверстия, и эти каналы, несомненно, вели в общественные уборные колизея. Заключенных здесь в буквальном смысле поливали дерьмом плебеи и сервы, пришедшие на Колоссо. Я нахмурился, но отвлекся на низкое хриплое мычание и резкий человеческий шепот, доносившиеся из-за поворота в конце коридора. Стиснул зубы и двинулся на звук, стараясь не замечать запаха соли и гниющих фекалий.
Зажав нос, я дошел до того места, где дорога расходилась в разные стороны под прямыми углами. Запах морской воды, к счастью, усилился, приглушая вонь до переносимого уровня. Все клетки стояли пустыми – не устраивали ли в последнее время на арене большую бойню? Я такого не припоминал. Мне казалось, что здесь должно быть больше охранников, но какая в них надобность, если нет других заключенных, кроме того, о котором ходили разные слухи?
Слева доносилось слабое эхо человеческих голосов, приглушенное невесть откуда взявшимся шумом моря.
«Тут что-то не так, – решил я. – Его не должно быть слышно так глубоко под землей».
– Он опять смотрит на меня, – прошипел чей-то грубый голос и добавил уже громче: – Я тебе говорил, чтобы ты на меня не смотрел?
По коридору разнесся лязг металла, бьющегося о металл, прерываемый слабыми всплесками и мычанием, которое я уже слышал раньше.
А затем более глубокий голос ответил словами, похожими на звон разбитого стекла:
– Yukajji! Safiga o-koun ti-halamna. Jutsodo de tuka susu janakayu!
Я застыл, не закончив шага. У того, для кого этот язык был родным, слова звучали иначе, чем произносили мы с Гибсоном. Резкие, ритмичные, твердые и острые, как сверкающая бритва. Оба стражника попятились от решетки и появились из-за поворота коридора.
– Земля и император! – сказал один из них и снова метнулся вперед с шокером в руке. – Священник маловато платит нам за это!
Длинная, пугающе белая рука высунулась из-за решетки и схватила охранника за запястье. Такой могла быть человеческая рука, вылепленная неким чуждым разумом, имеющим лишь смутное представление о том, как выглядит подлинник. Начнем с того, что она была слишком длинной, а шесть тонких пальцев имели слишком много фаланг. Охранник вскрикнул, и его напарник бросился на помощь.
– Yusu janakayu icheico.
– Отпусти его, демон! – срывающимся голосом завопил второй охранник и ударил шокером по высунутой руке.
Существо завыло, отпустило тюремщика и убрало слишком длинную руку обратно в клетку, выплюнув в воздух серию проклятий своей расы.
– Iukatta! – крикнул я.
«Остановись!»
Это был повелительный голос, которому меня учили, голос сэра Адриана Марло, звенящий, волевой, чистый и твердый, как железо. Пленное существо так только сильней навредило бы себе.
Оба охранника обернулись, подняв дубинки.
– Кто ты такой, дьявол тебя побери?
Я не обратил на них внимания. Мне нужно было увидеть его. Охранники даже не попытались меня остановить, когда я направился к клетке, что-то имперское в моем облике заставило их замолчать. И вот оно передо мной, это существо, скорчилось в грязи в дальнем углу клетки, придерживая онемевшую руку и оскалив полупрозрачные, гладкие зубы. Мне хотелось смеяться и плакать. Я добился того, чего желал – взглянул на живого сьельсина, – а теперь больше всего на свете хотел убраться отсюда подальше, все равно куда.
Странно, но существо оказалось меньше, чем я ожидал: фигурка человека, сделанная из тонких веток или костей. Но эту иллюзию малого размера создавала его поза, и пока я смотрел, оно раскинуло руки, слишком длинные для обманчиво маленького тела. Кто-то отпилил ему рога и заровнял выступы гребня, отшлифовав их до мяса. Оно уставилось на меня огромными глазищами, размером с мандарин, черными, как саван моей бабушки. Что-то угадывалось в его взгляде, но это были не человеческие эмоции. Я ощутил только холод.
Если я на какое-то время и зачаровал охранников своим властным голосом, то чары быстро развеялись, и ближний из них положил ладонь мне на плечо.
– Ты кто такой? Сюда никого не велено пускать без личного разрешения графа.
– Скажи это Гиллиаму Васу, – ответил я, припомнив имя капеллана.
Ложь произвела нужный эффект. Оба стражника испуганно отшатнулись при одном лишь упоминании горбатого священника. Сбросив с плеча чужую руку, я подошел ближе к клетке, где меня уже могли достать цепкие когти этого существа, и спросил на его языке:
– Ты солдат? Тебя поймали в бою?
– Поймали? – повторило оно и фыркнуло всеми четырьмя прорезями ноздрей на обветренном лице, там, где у человека должен быть нос. – Nietolo ti-coie luda.
«Ты говоришь, как ребенок».
Я улыбнулся, хотя это и не имело никакого смысла в разговоре с существом иной расы. Оно было право, но я радовался уже тому, что вообще смог что-то сказать, пусть даже не очень уверенно. Радовался, что сьельсин говорит на языке, который я способен понять, в отличие от речи умандхов.
Справившись с дрожью, я присел на корточки. Я разговаривал со сьельсином – настоящим сьельсином, а не с Гибсоном или субразумным компьютером в библиотеке Обители Дьявола.
– Я никогда раньше не видел никого из твоего народа.
Существо в клетке не ответило, только чуть сдвинулось, шаркнув бледной ногой по грязному каменному полу. Но я не отступил:
– Tuka namshun ba-okun ne?
«Как твое имя?»
Казалось, само солнце успело состариться, пока существо сидело и смотрело на меня. Его лицо так же походило на человеческое, как череп с огромными глазницами. Оно напоминало статую, много поколений простоявшую под дождем с выветрившимися от времени носом и ушами… или напоминало бы, если бы не костяной гребень, пробуждавший клеточную память об ископаемых ящерах, что ревели в джунглях далекой геологической эпохи. Но не время стерло его гребень, а человеческая жестокость.
– Макисомн, – произнесло оно наконец.
– Макисомн, – повторил я, запнувшись на сдвоенном носовом звуке и понимая, что не смогу правильно воспроизвести его. Мне не хватало мускульного контроля над носовыми каналами, чтобы произнести этот сложный звук.
Я прижал руку к груди и представился:
– Raka namshun ba-koun Адриан.
«Мое имя Адриан».
Точно так же как я не смог правильно произнести его имя, у него ничего не вышло с моим. Будь на моем месте антрополог, он бы наверняка усмехнулся, я тоже растянул губы в слабой улыбке.
– Ты говоришь на его языке? – спросил стражник и этим все испортил.
Я изогнулся и посмотрел на плоское, невыразительное лицо охранника. В его темных глазах что-то светилось, тусклое, холодное и трудноопределимое.
«Страх, – догадался я. – Этот человек боится меня».
– Разумеется, – процедил я сквозь зубы.
Я понимал, что долго это продолжаться не может, что рано или поздно охранники, наблюдавшие за другими разносчиками пищи, явятся за мной. Меня либо вышвырнут на улицу, либо бросят за решетку. И это было так просто – слишком просто. Что ж, я уже увяз по уши, и любопытство оказалось сильней меня. Я не мог устоять.
– Зачем его здесь держат? – показал я на пленное существо.
– Я думал, ты от Гиллиама, – сказал второй охранник, посмотрев на меня с жестким прищуром. – Неужели сам не знаешь?
Если раньше я играл роль дюрантийского слуги, то теперь изобразил своего отца и выпрямился во весь рост, хотя и понимал, что в своей потной одежде не выгляжу подобающим образом.
– А ты не думал, что будет с тобой, когда Гиллиам Вас или его мать узнают, как легко я прошел прямо к этой клетке и никто даже не попытался меня остановить? Отвечай на мой вопрос или будешь отвечать перед катарами.
«Это решило дело, – подумал я. – Настоящая угроза. Всели в них страх перед богом, Марло!»
Второй охранник – назовем его Тормоз – пролепетал в ответ:
– Это подарок, мессир. В честь эфебии графского сына. Он будет принесен в жертву на триумфе во время Колоссо.
Я отвернулся с презрительной усмешкой на губах. Это хотя бы объясняет, почему существо держат здесь, а не в подземельях дворца. Отсюда, по крайней мере, ближе до того места, где оно должно умереть. Я присел на корточки и посмотрел на него сквозь изогнутые прутья железной решетки. Высоко над ним, в дальней стене камеры виднелось отверстие дренажной трубы, из которой сочилась морская вода, покрывая кирпичи соляным налетом.
– Оно, – сказал я.
– Что? – отозвался первый охранник – назовем его Стоп.
– Вы говорите о сьельсине «он», – объяснил я Тормозу, не глядя на него. – Но сьельсины – гермафродиты. Это оно.
Если охранники и обратили внимание на эту поправку, то все равно ничего не сказали, и я продолжил разговор с ксенобитом на его родном языке:
– Ole detu ti-okarin ti-saem gi ne?
«Ты знаешь, зачем ты здесь?»
Существо оскалило гладкие клыки, обнажив иссиня-черные десны:
– Iagamam ji biqari o-koarin.
– Убью тебя? – покачал я головой. – Нет, не я. Кто-то другой убьет.
– Как? – спросило оно.
В его голосе чувствовалась какая-то эмоция. Может быть, страх?
Во всех историях обо мне – во всех, что я слышал, и даже в тех, которые сам же и распускал, – это событие описано не совсем правильно. Мое первое столкновение с врагами. Мне приходилось слышать, будто бы я зарезал это существо на Колоссо, на глазах у всего Эмеша. Или будто бы моя первая встреча со сьельсинами произошла вообще не в Боросево, а на юге, в Калагахе, где я повстречался среди развалин с ичактой Уванари. Оперы и голофильмы восхваляют меня как воина или проклинают как чародея, магуса, влившего яд в ухо императору. Никто не может представить – и не сможет поверить, – что наша первая встреча произошла среди нечистот в душной подземной тюрьме колизея. В жалкой, неприглядной обстановке, без всякой торжественности.
– Как? – снова спросило существо.
– Sim ca, – ответил я, выбрав правду, а не успокаивающие иллюзии.
«Скверно».
Я так и не услышал ответ Макисомна, потому что либо Стоп, либо Тормоз – этого я тоже не узнал – ткнул шокером мне под лопатку, и мир погрузился во тьму.
Очнувшись, я обнаружил, что, вопреки ожиданиям, не связан. Я полулежал в широком кресле в тускло освещенной комнате с кондиционером. Трудно было припомнить, когда мне было так уютно и одновременно так больно. Шокер действовал не настолько мягко, как станнер наемника из «Белого коня». Я чувствовал себя ничуть не лучше, чем когда-то в Мейдуа, после того как меня избили до полусмерти уличные хулиганы. Оставалось радоваться лишь тому, что в этот раз на мне не было коррективов. Сделав несколько осторожных движений, я убедился, что кости не сломаны, и принялся изучать обстановку. После нескольких лет жизни в неоново-пластиковом мире массового производства для плебеев комната показалась мне откровенно роскошной, далеко превосходящей мои самые смелые мечты. Стены были отделаны не штампованной имитацией, а натуральным тиковым деревом – наверняка привезенным из других миров. Тщательно выложенный плиточный пол покрывали тавросианские ковры зеленых, золотых и коричневых оттенков, с изображением сцен охоты в классической, неподвластной времени манере. Шелковые портьеры по обеим сторонам двойных дверей колыхались под дуновением ветра, ослабленного мерцающим статическим полем. Все вокруг производило впечатление ручной работы, которая в нашем мире машинного совершенства, где даже драгоценности изготовляются серийно, давно стала величайшим сокровищем.
– Вы пришли в себя…
Этот глубокий голос – настоящий оперный бас, мрачный и безупречный, как отделка комнаты, – показался мне знакомым. Но откуда я мог его знать?
– …Простите моих людей, лорд Марло. Им было приказано защищать скромный подарок капеллана Васа.
Граф Балиан Матаро неспешно подошел ко мне с бокалом в руке. Его навощенная бритая голова блестела, словно шахматная фигурка; полосатый бледно-зеленый и серовато-белый халат, едва не достигавший пола, был перевязан поясом из толстого шелка с золотой и кремовой отделкой.
– Впрочем, насколько понимаю, вы их едва не одурачили. Превосходное представление, кстати сказать. Я уже просмотрел записи.
Он стукнул кулаком по буфету, а в это время его ликтор – худощавая женщина с почти такой же темной, как у него самого, кожей – заняла пост возле раздуваемой ветром портьеры.
– Однако должен признаться, – продолжил граф, – я нахожусь в некотором недоумении, зачем сыну делосианского архонта понадобилось играть роль мирмидонца на Колоссо. Как вы себя назвали? Адр с Тевкра, правильно?
Разумеется, ему все уже было известно. Когда я был без сознания и находился в полной его власти, он приказал своим схоластам сделать анализ моей крови и сверил результаты со Стандартным реестром Высокой коллегии. Он знал, что я палатин, знал, к какому дому я принадлежу и в каком году появился из инкубатора. Знал мою семейную историю и моих родственников. Знал, что я вхожу в число пэров и состою по кровной линии в отдаленном родстве с самим императором. Тысячи историй, все как одна фальшивые, закрутились в моей голове, словно молитвенное колесо. Что я должен был сказать ему? Он ведь прочитал мою кровь. В этот момент я не мог солгать, каким бы хитрым сам себя ни считал. Иногда, если очень-очень не повезет, у вас остается только один вариант ответа.
– Нет, ваша светлость. Все именно так, как вы сказали, – я палатин. Мое имя… Адриан Марло. С Делоса.
Я проглотил комок, слова оставляли странный, почти болезненный привкус на языке. Все еще страдая от удара шокера, я вдруг сообразил, что не ответил на его вопрос. Но только после того, как высокий мужчина иронично приподнял брови, а золотая цепочка зазвенела на его бычьей шее, я добавил:
– Это очень долгая история, ваша светлость.
Его брови так и не опустились. Я напомнил себе, что передо мной палатин. И терпение для него – родной язык.
Выбора у меня не было. Памятуя о ликторе, что стояла справа от меня с напряженными, как канат, мускулами, и представляя себе спрятавшихся за гобеленом на задней стене охранников с направленными в мою грудь плазмометами, я рассказал графу обо всем. О Деметри, о старой женщине и о ее больнице для бедняков, о Кэт и об эпидемии, о Тевкре и о письме, которое написал для меня Гибсон. Это заняло меньше времени, чем я ожидал, – почти три года моей жизни уложились в какие-то двадцать минут. Я упустил происшествие с умандхами и не упомянул о своей преступной деятельности. Мне не хотелось признаваться графу в том, что я едва не убил плебейку, управляющую магазином, и в серии краж.
Закончив рассказ, я немного помолчал и спросил:
– Вы уже послали волну на Делос, ваша светлость?
Балиан Матаро наконец перестал расхаживать по комнате – он не останавливался на протяжении всего моего рассказа – и облокотился на буфет, сверкавший хрустальными винными бутылками.
– А нужно было?
«У него слишком темная кожа, – подумал я. – Точно так же, как моя – неестественно бледная, мы оба безупречно вытесаны из разных пород камня».
За все свое долгое объяснение я так и не назвал ему причины, по которой покинул Делос, но он и не спрашивал.
– Нет, ваша светлость.
– Мои охранники утверждают, что вы говорили со сьельсином.
С некоторым усилием я выпрямился в кресле. На мне все еще была тренировочная одежда мирмидонца, заскорузлая от высохшего пота.
– Да, ваша светлость, – я провел рукой по волосам, – во время обучения меня в первую очередь интересовали языки. Я ни в коей мере не специалист, но при необходимости могу побеседовать с этим существом.
Я коротко, слабо рассмеялся.
– Что в этом такого забавного? – не понял граф и поставил пустой бокал на буфет.
Я замотал головой, соскользнул с кресла и попытался встать. Ликтор возле портьеры напряглась, но осталась там, где стояла.
– Оно – сьельсин – сказало, что у меня ужасное произношение.
Балиан Матаро усмехнулся и пригладил густую курчавую бороду на квадратной челюсти.
– Так плохо, да?
Несмотря на смущение, я невольно улыбнулся. Балиан Матаро повернулся и снова наполнил свой бокал из хрустального графина.
– Что оно еще сказало?
– Оно спросило, убьют ли его.
Я встал, но при этом старался держаться на почтительном расстоянии от правителя. Расположился так, чтобы высокое кресло загораживало меня от ликтора, и продолжил:
– Я сказал ему, что так и будет.
Прежде чем ответить, лорд Балиан наклонил бокал и сделал большой глоток.
– Что ж, вы не солгали ему.
Он облизнул губы, и лицо его задумчиво вытянулось.
Вспомнив, что один из охранников говорил о предстоящем триумфе, кульминацией которого станет смерть сьельсина, я выпалил:
– Во время торжества, ваша светлость?
– Да, по случаю эфебии моего сына.
Величественный нобиль заложил большой палец за свой узорчатый пояс, а другой рукой указал на арку с деревянной дверью, за которой, вероятно, находилась остальная часть дворца:
– В сентябре ему исполнится двадцать один стандартный год.
Пять месяцев. Я подумал о сьельсине – о Макисомне, – запертом в зловонной камере на пять месяцев. Не уверен, что сам продержался бы там даже пять часов, хотя в тот момент сильно опасался, что именно это меня и ожидает.
– Примите мои поздравления. Должно быть, вы гордитесь им.
– Разумеется! Это же мой сын, – воскликнул граф с располагающим к себе воодушевлением, как и должен отец говорить о своих детях. – Но, лорд Марло, вы так и не ответили на мой вопрос.
Стоя за креслом, спиной к углу комнаты и к застекленной витрине с древним метательным оружием, я изобразил вежливый поклон:
– Я прошу прощения, ваша светлость. Что это был за вопрос?
– Почему вы оказались здесь?
И прежде чем я успел ответить, он поднял могучую руку и спокойно продолжил своим оперным басом:
– Я понял, как вы оказались здесь, но меня больше интересует – почему. А еще я хочу знать, что вы делали в моей тюрьме.
Вот и все. Вопрос, которого я больше всего боялся, обрушился на мою шею, словно меч. Тень графа могла стать также и тенью моего палача – и это была большая проблема.
– Я мало что знаю о вашем доме, – продолжал лорд Матаро. – Если это было проявление пойны, некая тайная вендетта по неизвестным мне причинам…
– Это не пойна, ваша светлость, – просто ответил я и развел руками. – Мой отец хотел продать меня, а я сбежал.
Граф воспринял мои слова спокойно, на его лице под густой бородой ясно читалось облегчение.
– Продать вас? Какой-нибудь баронессе?
Не дождавшись ответа или просто кивка, он приподнял бровь:
– Значит, барону? Что ж, в этом тоже есть свои прелести.
Он обнажил зубы в усмешке, и мне вспомнился его лорд-супруг, стройный мандари с длинными черными волосами.
Меня скрутило, и я мог бы буквально рухнуть на спинку кресла, если бы не стальная твердость духа аристократа.
– Это совсем другое, ваша светлость.
Граф Матаро ждал с терпением истинного нобиля, учитывая лаконичность моего ответа. Сообразив, что молчание затянулось, я наконец-то нарушил его:
– Я должен был поступить в Капеллу.
Граф застыл с посеревшим лицом, забыв о недолгом облегчении, и лишь после того, как нащупал опору, подыскал нужные слова:
– Кто-нибудь знает, что вы здесь?
«Это все решает», – подумал я, почуяв свой шанс, если вообще не преимущество.
– Нет, если только вы не послали волну моему отцу.
Даже простое упоминание Капеллы сделало то, в чем она была особенно сильна: вселять в людей страх перед богом и Землей. Все, что я видел за эти три года, – каждое облако и каждый рассвет, каждый перекресток и каждая служанка, каждый ровный клочок земли в этом мире с избыточной силой тяжести – все принадлежало гиганту, стоявшему передо мной. Когда он умрет, его статую установят в каком-нибудь храме или мавзолее наподобие нашего некрополя в Обители Дьявола. Его сапоги будут твердо стоять на земле Эмеша, символизируя власть, которой он обладал при жизни. Подлинную власть. По его приказу меня могли убить в любую секунду, и все же он погрузился в молчание при одной лишь мысли о призраке, находящемся в другом конце Галактики.
Он помедлил с ответом, поигрывая тяжелым кольцом на пальце.
– Я приказал не связываться с ним по КТ, – сказал граф, употребив сокращенное название квантового телеграфа, соединявшего Империю со всеми уголками подвластной человеку Вселенной. – И я спрашиваю еще раз: кто-нибудь знает, что вы здесь?
– Корабль, на котором я летел, нашли брошенным, милорд, как я уже говорил. Я направлялся на Тевкр, а не на Эмеш и не предполагал оказаться здесь.
Ликтор строго смотрела на меня, стоя наготове с неактивированным мечом из высшей материи.
Решив рискнуть, я сказал:
– Конечно же, самым мудрым решением было бы просто убить меня и скрыть все следы моего пребывания здесь.
Я с хитрецой взглянул на палатина, ясно давая понять, что на самом деле ничего подобного не может произойти, как будто одно то, что я произнес эти слова вслух, уже отметает такую возможность.
И это подействовало. Черные глаза прищурились, челюсти под густой бородой плотно сжались.
– Вы считаете меня таким дураком, Марло?
Он умышленно пропустил слово «лорд».
«Клюнул!»
Полдюжины афоризмов по этому поводу вертелись у меня на языке. Но я прикусил его, чтобы удержаться от улыбки, от вздоха облегчения.
«Казни сегодня не будет, во всяком случае моей казни».
Я собирался что-нибудь сказать в ответ, но вдруг дверь отворилась и в комнату вошел тонкий, как рапира, мандари – супруг графа лорд Лютор Шин-Матаро.
– Милорд, вы уже начали без меня?
Он приподнял тонкие брови, в уголках маленького рта собрались резкие морщинки. У лорда Лютора была бронзовая кожа, высокие скулы, знакомые каждому, кто встречался с межзвездными плутократами; точно такие же иссиня-черные волосы; точно такие же удивительные зеленые, как лес, миндалевидные глаза; точно такое же холодное спокойствие. Эти глаза… они были изменены нелегально? Консорциум имел своих косторезов, хирургов и магусов, которых мало интересовали те ограничения, что накладывала Капелла на генетические изменения. Цвет глаз был здесь ни при чем, но что-то в них натолкнуло меня на подозрение, что Лютор видит больше, чем остальные люди. Возможно, в ультрафиолетовом диапазоне или в инфракрасном. Точно сказать я не мог, как не был уверен и в том, что Капелла не сочтет эти глаза неподобающими и не прикажет их вырвать. Я только знал, что они вызывают у меня тревогу.
– Лютор, мальчик просто очнулся раньше, чем предполагал Тор Владимир, – ответил граф, махнув рукой в мою сторону широким рукавом из тонкой материи. – Мы как раз решили, что будет лучше отрубить ему голову и покончить с этим.
Занавески слегка раздувались из-за перепада температур между защищенной статическим полем комнатой и пространством за открытой дверью.
Стройный внепланетник побледнел:
– Балиан, ты не сделаешь этого!
Широкое лицо графа перечеркнула усмешка, и он разразился басовитым смехом.
– Нет, конечно же нет, – заверил он, все еще посмеиваясь, – но, во имя Земли, видел бы ты свое лицо! – Затем, не переставая улыбаться, показал на вошедшего рукой и обернулся ко мне: – Адриан Марло, позвольте представить вам моего супруга Лютора Остин-Шин-Матаро, бывшего представителя консорциума «Вонг-Хоппер» в Вуали Маринуса и моего министра финансов.
Вспомнив о правилах хорошего тона, я повернулся к вошедшему и сказал на превосходном торговом мандарийском:
– Rènshu ni heˇn rónxong shun, Zhu Лютор.
Это было официальное вежливое приветствие. Я низко поклонился, почти под прямым углом к полу, сообразно высокому положению этого человека. И тут же пожалел о том, что сделал, когда кровь застучала в ушах, а ушибленный бок и шея отозвались ужасной болью. Пришлось ухватиться за кресло, чтобы не упасть.
Тактично не обратив внимания на мою неловкость, внепланетник в искреннем удивлении приподнял свои идеально вылепленные брови и ответил на галстани, несомненно ради удобства своего супруга:
– Вы очень хорошо говорите по-мандарийски. Где вы ему научились?
– В детстве у меня был наставник-схоласт. Как я уже рассказывал вашему супругу, сир, языки были моим главным увлечением. Я также говорю на джаддианском, лотрианском, дюрантийском и классическом английском, а также немного знаком с тавросианскими языками. В первую очередь с пантайским и нордейским.
Мандари одобрительно присвистнул:
– И все это в придачу к языку сьельсинов? Весьма впечатляюще.
– В самом деле, – хмуро ответил граф, – наш непрошеный гость полон сюрпризов.
«Непрошеный гость».
Я мысленно нарисовал себе образ кого-то более статного, более загадочного, возможно, в черном плаще и бархатной маске. Почувствовав, что сейчас неподходящий момент, чтобы перебивать хозяев, я сохранял учтивое молчание и попытался вообразить, как мои родители – традиционная пара, если судить по устаревшим стандартам, – могли бы вести такой разговор. Ничего не получалось. Я представил, как они стараются перещеголять друг друга, изображая ледяное безразличие.
– Ко всему прочему, вы еще и сражались в бойцовских ямах. Но… зачем? Ради денег?
Я просветлел лицом, радуясь вопросу, на который можно дать честный ответ:
– Чтобы оплатить перелет с планеты. – И с запозданием добавил: – Ваша светлость, сир.
– Перелет куда?
– Думаю, в Таврос, – в последний момент решил я.
Вдали от политиков, преклоняющих колени перед алтарями Капеллы, среди технократов и демониаков на самом краю Галактики я мог бы не опасаться отца и планов Империи на мое будущее.
– Куда-нибудь, где Капелла не станет меня разыскивать, – добавил я.
Консорт обменялся взглядами со своим супругом:
– Капелла?
– Мальчик был семинаристом, Лютор, – протянул граф.
Он поставил бокал на буфет и обернулся к ликтору:
– Камилла, пожалуйста, открой эти проклятые портьеры. Здесь и так темно.
Женщина с суровым взглядом отдала салют и выполнила просьбу, каким-то образом ухитрившись не выпустить из вида нобиля, которого она охраняла. Снаружи ночь уже опускалась на Боросево и окружавший его океан, лиловое небо покрылось татуировкой облаков. Впечатляющее зрелище.
– Мы оставим нашего беглеца при себе, – сказал граф своему супругу.
– Беглеца? – эхом отозвался лорд Остин-Шин-Матаро, с широко раскрытыми, скорее от испуга, чем от удивления, глазами. – С Комадда?
Я покачал головой. О Комадде мне ничего не было известно. Вероятно, какой-то провинциальный мир, контролируемый Капеллой.
– Нет, не с Комадда. С Весперада.
– С Весперада? – потрясенно повторили в унисон граф и его супруг.
И не без причины: на Веспераде собирался сам Синод. Среди всех сорока тысяч миров не было более священного места для властителей Капеллы. Должен заметить, что какие бы струны ни дергал отец для моего ненавистного назначения, они сыграли верную мелодию. История может говорить об Алистере Марло что угодно, но этот человек был виртуозом во всех вопросах, связанных с политикой.
Тем временем граф Матаро снова заговорил:
– Отказались от назначения в Колледж Лорика? Вы с ума сошли?
– Не отказался, – прямо и откровенно ответил я. – Просто сбежал.
Вся эта правда начала горчить у меня на языке, превратившись в нечто похожее на давящий страх. Что со мной будет? Что они задумали, эти лорды? В глубине души я ожидал, что к нам вот-вот ворвется слуга в ливрее и объявит, что архонт Марло с экрана телеграфа в соседней комнате требует возвращения своего сына-отступника.
Ничего похожего так и не произошло, и в какой-то момент я подумал, не опуститься ли мне снова в кресло, в котором недавно очнулся. Удержало меня только то, что в своем ослабленном состоянии я мог уснуть в присутствии таких важных персон, как граф и его консорт.
– Ваша светлость, я не могу отправиться туда.
Я вспомнил Гибсона и лысого катара с повязкой на глазах, разрезающего старику ноздри. Вспомнил искалеченных рабов на Колоссо в Мейдуа, переодетых сьельсинами. Вспомнил Гхена и Сиран и похожий на шелест влажной бумаги звук сдираемой кожи. Такой могла быть моя жизнь, мое предназначение. Таким мог я стать.
Лорд Лютор с излишним количеством фамилий прищурил изумрудные глаза, изучая мое лицо, но разговаривал он при этом со своим супругом:
– Балиан, он не может остаться здесь.
Граф поднял руку, требуя тишины, но я торопливо перебил его:
– Тогда отправьте меня поскорей. Мне не нужен хороший корабль, лорд, или даже вообще никакой не нужен. Только место на надежном транспорте.
Я понял, что это была ошибка, как только слова сорвались с моих губ.
Внушительное лицо Балиана Матаро застыло в хмурой задумчивости.
– Лорд Марло, я не имею привычки разбрасываться полезными людьми.
Он оглянулся на супруга:
– Что с теми охранниками, которые сообщили нам об этой проблеме?
– Они сейчас у нас в гостях, – ответил консорт, сдувая невидимую пылинку с рукава.
«Разумеется, в гостях. Готов поклясться, что в камере».
– Пусть их переведут на другой объект, как можно дальше отсюда – на одну из лун, например. Куда-нибудь, где им некому будет проболтаться. Камилла!
Граф резко кивнул ликтору, подзывая ее. Она подошла, размеренно ступая тяжелыми сапогами. Я невольно насторожился, слишком хорошо понимая, что в нынешнем состоянии не смогу ничего противопоставить ее вооружению и защитному полю.
Но ничего особенного не произошло, и граф продолжил:
– Будь добра, скажи своим приятелям в коридоре, чтобы немедленно послали кого-нибудь за Владимиром и леди Огир.
Дама Камилла – эта женщина определенно была рыцарем – посмотрела на меня поверх своего генетически вылепленного патрицианского носа:
– Но, милорд…
Граф успокаивающе похлопал ее по локтю.
– Мне незачем опасаться лорда Марло. Тем более что ты будешь отсутствовать не больше тридцати секунд.
Он мягко подтолкнул ее к той двери, через которую вошел его супруг:
– Ступай.
Как только она вышла, Балиан Матаро спросил:
– Лорд Марло, сколько языков вы знаете? Четыре? Или пять?
– Можно сказать, восемь, ваша светлость, – ответил я, не понимая, какое отношение это имеет к разговору о корабле. – Но бегло говорю только на пяти.
Я немного преувеличил – мой дюрантийский годился только на то, чтобы провести бедную кухонную прислугу, но вряд ли помог бы мне в беседе за чаем с кем-нибудь из консулов этой далекой республики.
Граф посмотрел на супруга со странным блеском в черных глазах. Одобрение? Торжество? Что бы это ни было, лорд Лютор забеспокоился и сказал:
– Что ты задумал, Балиан?
Усмехнувшись в бороду, тот задал следующий вопрос:
– И сколько же вам лет, лорд Марло?
Я едва не сказал, что мне двадцать два стандартных года, но засомневался. Вероятно, так оно и было на самом деле, но я не мог утверждать это с полной уверенностью. Моя эфебия прошла без всякой помпы, когда я бродяжничал на улицах Боросево. Мне были известны только местные даты, ведь стандартный календарь важен лишь для тех, кто путешествует за пределами своего мира либо имеет дело с корабельщиками из Внешней Тьмы. Я несколько лет жил вне стандартного времени и не имел доступа к инфосфере нобилей.
– Мне было девятнадцать, когда я покинул дом, милорд, – произнес я наконец, – но я не знаю текущей даты по Имперскому звездному летосчислению.
– Сейчас апрель шестнадцать тысяч сто семьдесят первого года.
Если бы я в этот момент что-нибудь пил, то наверняка захлебнулся бы. Тридцать пять лет! Прошло тридцать пять стандартных лет с тех пор, как я погрузился в фугу на борту «Эуринасира». Земля и император, Криспину теперь должно быть почти пятьдесят, если допустить, что все это время он оставался дома. Я больше не старший брат, как когда-то и сказал ему в Аспиде. Я предполагал, что буду спать тринадцать лет по пути с Делоса на Тевкр. Но тридцать пять? Мы постоянно забываем об этом свойстве космических перелетов. Время – стрела, летящая в одном направлении. Несмотря на общеизвестность этого факта в палатинской среде, мне пришлось закрыть глаза, чтобы успокоиться.
Граф положил руку мне на плечо:
– С вами все в порядке?
Вместо ответа я сказал:
– Мне двадцать три года, милорд.
– Как вам известно, у меня есть сын.
– И дочь Анаис, – перебил его лорд Лютор. – Им обоим чуть меньше, чем вам.
– У них мало друзей подходящего возраста, – продолжил граф Матаро. – Мне подчиняются всего четыре младших дома, два из которых – внепланетные эксулы. Я оставлю вас при дворе как своего воспитанника. Я хочу, чтобы вы обучали моих… – он посмотрел на Лютора и улыбнулся, – наших детей языкам. Им не помешает немного практики.
– Балиан, я все равно считаю, что ты принял ошибочное решение, – насупился Лютор.
– Этот человек – палатин, Лютор. Имперский пэр из констелляции Виктории. Древняя кровь. – Балиан Матаро приподнял бровь, подчеркивая последние слова, а затем обратился ко мне: – Естественно, вы не сможете называться настоящим именем. Но, как мне представляется, будет безопасней оставить вас здесь, чем отослать куда-нибудь.
– На случай, если кто-то будет меня искать? – спросил я. – Тогда я смогу сказать: «Нет, лорд инквизитор, эти чудесные люди спасли меня». Я буду вашим щитом.
Это было очевидно – я стану их пленником. В полной безопасности, но все равно пленником. Я чувствовал, как стены смыкаются вокруг меня, и понимал, что загнан в угол. «Древняя кровь», – сказал граф. Несмотря на благородный титул, граф Матаро был правителем провинциального захолустья, лордом с малозначимым именем. Он не входил в число пэров. Моя семья вела свою кровную линию с древнего Авалона, от первых дней Империи и самого Вильгельма Виндзора. Это обстоятельство нельзя было не учитывать.
– У вас есть возражения?
– Это клетка, ваша светлость.
– Это немного больше, чем вы заслуживаете, – огрызнулся Лютор, обращаясь скорее к лорду Матаро, чем ко мне. – Балиан, я действительно вынужден выразить протест.
Дверь отворилась снова, впуская в комнату схоласта и женщину в сером костюме имперского логофета. Оба поклонились и, кажется, почувствовали внезапно повисшее в комнате напряжение. Женщина – очевидно, начальница в этой паре – сказала:
– Милорд, вы нас вызывали?
Женщина была старше и по возрасту, едва уловимые хирургические изменения на ее меднокожем патрицианском лице подсказали мне, что она родилась простолюдинкой. Серые седеющие волосы были коротко пострижены, а глаза – такие же серые – словно бы видели все насквозь. Как я позже узнал, это была Лиада Огир, верховный канцлер Эмеша и серый кардинал Матаро.
Граф кратко познакомил их со мной и моим положением.
– Необходимо сегодня же изготовить для него новые документы. Что-нибудь такое, что не вызывало бы удивленных взглядов. Владимир подскажет, как это лучше сделать. Возможно, на имя какого-нибудь патриция; тогда он будет привлекать к себе меньше внимания. Как вы считаете?
– Конечно, ваша светлость.
В комнату вошли пятеро стражников – гоплиты в золотисто-зеленых доспехах и белых плащах, волочившихся по полу следом за ними. Они были вооружены не копьями, как имперские легионеры или люди моего отца, а длинными керамическими мечами, а также фазовыми дисрапторами, висевшими на поясе у каждого. Более подходящее оружие для внутренних помещений. Судя по размерам этой комнаты, замок Боросево предоставлял меньше пространства для маневра, чем Обитель Дьявола.
– Как нам его назвать, милорд?
Лорд Матаро окинул меня взглядом с ног до головы:
– Он уже известен в бойцовских ямах под именем Адр. Адриан – хорошее имя. Адриан…
– Гибсон, – не раздумывая, подсказал я. – Адриан Гибсон.
Я перехватил сердитый взгляд Лютора и вежливо наклонил голову. Мне хотелось стереть этот взгляд с его слишком красивого лица, но я сдержался и позволил стражникам увести себя из кабинета.
– Последний вопрос, мессир Гибсон, – сказал граф, поднимая руку и останавливая гоплитов. – Вы так и не объяснили, зачем вы вообще отправились к камере сьельсина.
Я на мгновение смутился. У меня не было ответа, и я задумчиво прикусил губу:
– Милорд, я хотел понять, чудовище оно или нет…
Как много нюансов в изменении обращений к нему и ко мне, сколько тонкостей скрывается за ними!
– …Я хотел увидеть его.
Палатин хмуро кивнул:
– Ну и кто оно? Чудовище или нет?
– Полагаю, что нет, милорд, – ответил я. – Оно боялось.
Выделенные мне апартаменты раздражали, словно новые зубы, одежда казалась старой змеиной кожей. Я беспокойно расхаживал из одной комнаты в другую подобно волку, ищущему выход из западни. Лучшего жилища мне еще не доводилось видеть: у меня была собственная ванная комната, платяной шкаф с костюмами, автоматически выкроенными по моей мерке, гостиная с кожаными диванами и даже коллекция неплохих вин. Стены были украшены картинами с изображением кораблей, как морских, так и космических, занавески из темного, будто сам грех, бархата защищали окна, выходившие на купол святилища Капеллы и ее бетонную бастилию.
Кровать под балдахином, с мягкими матрасами и льняными простынями буквально заласкала меня своей роскошью, так что на третью ночь я сдался и перебрался на пол. Я давно уже перерос эти спартанские привычки, но так внезапно переселился сюда, что после жизни на улице и в казармах колизея к этому было трудно привыкнуть. Но больше всего досаждали слуги.
Странно было ощущать, что я больше не должен справляться со всем сам. Странно и неправильно.
Это была еще одна клетка – золотая клетка, – где я ощущал себя пленником сильней, чем когда-либо на Эмеше. Из-за своего любопытства и безумного желания увидеть заключенного сьельсина я потерял свободу, мечты о путешествиях к звездам и своих друзей. Друзья. Что они должны были подумать о моем исчезновении? Они могут догадаться – по крайней мере, Хлыст может, – что я отправился искать сьельсина в тюремном отделении гипогея. Но все это выглядит так, будто я их бросил. Если бы можно было передать весточку на ту сторону площади, в колизей… Но мне запретили всякое общение с внешним миром, и я содрогнулся при одной лишь мысли о том, что сделают со мной люди графа, если я попытаюсь нарушить запрет. За каждым моим шагом наблюдали, но я хорошо знал, каким нужно быть, когда за тобой следят. Вел себя так, как от меня ожидали.
Мне удалось раздобыть у дворецкого принадлежности для рисования, и, закончив в одиночестве ужин, я взялся за карандаш, чтобы изобразить небо над Боросево, каким оно виделось из моего окна, когда в дверь постучали. Я не отозвался, надеясь, что это какой-нибудь болтливый придворный, которому быстро надоест стучаться.
Но стук не утихал, и я порадовался, что не включил голографический экран с вечерними новостями, иначе он сразу бы выдал мое присутствие.
Запертая дверь открылась, и в комнату ворвались двое пельтастов в зеленых доспехах дома Матаро – как будто дворцовые камеры не видели все те тайны, что могли скрывать мои комнаты. Один из них занял позицию у двери, а другой обыскал меня, отобрав складной нож, который я купил на деньги, заработанные на Колоссо, и, как ни странно, – набор карандашей. Охранник положил все это на стол возле двери, где стоял его товарищ, а затем отступил в коридор. Через мгновение в комнату впорхнула поразительно красивая девушка, ведя за собой чем-то смущенного юношу, который не мог оказаться никем иным, кроме как ее младшим братом.
Она еще не открыла рот, а я уже точно знал, кто они такие: Анаис и Дориан Матаро, наследники графа. Оба выглядели бледней, чем лорд Балиан, чернильная темнота кожи одного отца смягчалась золотистым оттенком другого, и в результате получился медный цвет, напоминающий лакированное дерево. У них были одинаковые миндалевидные глаза, только у нее – зеленые, а у него – серые, одинаковые черные волосы, крепкое телосложение и одежды из тонкого шелка.
Уже успокоившись после внезапного обыска, я выпрямился, увидев их, а затем вспомнил, что должен поклониться, поскольку был сейчас ниже по положению, чем палатин. Снова подняв голову, я сказал:
– Это честь для меня, лорд и леди.
Девушка подала мне руку. На ее тонком пальце сверкало кольцо из слоновой кости с бледным бериллом. Я поцеловал кольцо, как и требовал обычай.
– Значит, это вы? – произнесла она, внимательно разглядывая меня. – Вы несколько ниже ростом, чем я ожидала.
Юноша с очевидным волнением пригладил волосы:
– Не будь такой бестактной, сестра!
Он протянул мне руку и тепло ответил на рукопожатие:
– Дориан Матаро. Полагаю, мы станем друзьями.
Он улыбнулся чуть иронично, как поступают все дети, повторяя слова родителей. Странно, что я воспринимал их как детей, хотя оба они были не намного младше меня. Видимо, я слишком долго прожил среди плебеев, поскольку то, что сын палатина соизволил коснуться моей руки, странным мне совсем не показалось.
– Адриан, – представился я, изобразив теплую улыбку, расплывшуюся по лицу, словно масло.
Я уже позабыл, как часто происходит нечто подобное в дворцовой жизни. Невидимые маски. При Дворе Лун на Джадде сановникам, по крайней мере, хватает порядочности носить настоящие маски.
Опомнившись, я быстро поправился:
– Адриан Гибсон. Рад познакомиться, ваша милость.
– Дориан, пожалуйста. – Его ироничная улыбка стала еще более открытой и искренней. – А это моя сестра…
– Анаис, – сказала она, опередив брата.
Я повернул голову и увидел, как ее глаза – ограненные звездным светом изумруды – выискивают что-то в очертаниях моего лица. Что она там хотела найти? Я ответил девушке – ей не могло быть больше девятнадцати – отстраненной улыбкой.
– Добро пожаловать в Боросево, мессир Адриан, – сказала она.
На месте ее лица замелькали быстро сменяющиеся образы: терзаемая кашлем Кэт в канализационной трубе, нож между лопатками управляющей магазином, жестокий смех парней в ночи, колизей и мои друзья, оставшиеся там. Друзья, которых я бросил. Вот уж действительно, добро пожаловать в Боросево.
«Ах, ваша милость, я знаю Боросево с такой стороны, с какой вы никогда не узнаете».
Надеясь, что ни одна из этих мыслей не пробралась сквозь маску моего лица, я поклонился:
– Вы так добры, что я… – Замолчав, я оглянулся на безликого гоплита, стоявшего возле открытой двери. – Чему я обязан честью видеть вас?
Лорд Дориан уселся в кресло, которое я только что освободил, но разговор продолжила его сестра, все еще изучавшая мое лицо:
– Конечно же, мы хотели познакомиться с вами. Отец рассказывал, что вы много путешествовали, что вы говорите на джаддианском, лотрианском и…
– Вы в самом деле были гладиатором? – спросил Дориан, когда сестра пристроилась на подлокотнике его кресла. – Настоящим?
Я опустил глаза, почему-то не находя в себе сил посмотреть девушке в лицо.
Слишком долго я был лишен общения с людьми своего круга, и при одном лишь взгляде на нее что-то во мне надломилось. Ее лицо, как и вся она, было произведением искусства. И это вовсе не комплимент, а чистая правда. Она не могла не быть совершенной. Никогда не считал себя особенно красивым, с моими жесткими, словно выструганными ножом чертами, но Валка однажды сказала, что я из тех людей, чьи лица вырезаны из мрамора. И, вспоминая статуи в нашем некрополе, не могу сказать, что не согласен с ней. Но поставить меня рядом с Анаис Матаро – это все равно что сравнивать мои карандашные наброски с настоящими картинами.
Анаис Матаро. Сверкающая, как бронзовая статуя, смуглая, как летний вечер. Олицетворение самой иконы Красоты. И холодная, расчетливая авантюристка. Не ведая тогда обо всем этом, я улыбнулся и надел ту маску, которую граф приказал мне носить.
– Я был мирмидонцем, ваша милость. Одним из тех бойцов, кого называют мясом.
– Ох, вы сражались в бойцовских ямах? – спросила она, изогнув бровь.
В разговор вмешался ее просиявший брат:
– Знаете, а я вспомнил вас, сирра! Это ведь вы закоротили песком щит тому парню!
Дориан забросил ногу на подлокотник кресла с ленивой непринужденностью, напомнившей мне… кого-то напомнившей. Я так и не смог определить, кого именно.
Сцепив руки на животе, я кивнул и уставился на свои ботинки, искренне смущенный. Роль местной знаменитости была для меня непривычной. Большую часть своей карьеры мирмидонца я скрывался в гипогее, не считая коротких вылазок с целью раздобыть себе выпивку, женщину или корабль, причем каждая следующая задача выполнялась намного хуже предыдущей.
– Да, ваша милость, это был я.
– Мессир Адриан, это было дьявольски хорошее представление, – усмехнулся Дориан, сверкнув исключительно белыми зубами.
– Очень любезно с вашей стороны, – ответил я с такой приторной вежливостью, что мог испортить себе зубы, и, ухватившись за сказанное графом во время нашей недавней встречи, спросил: – Насколько я понимаю, вы изучаете джаддианский язык?
– Soli qalil, – ответил Дориан, улыбаясь ритмичному звучанию слов.
– Qalilla, – поправил я, скривив рот в давно не появлявшейся усмешке истинного Марло. – Qalil означает «маленький», qalilla – «мало».
Это второе «l» с прищелкиванием языком, чуждым для галстани, показалось мне настоящим испытанием после стольких лет без практики.
Хотя поправлять палатина с моей стороны было дерзостью, юный Дориан – юный? всего-то на два-три года младше меня – улыбнулся еще шире. Может быть, он нарочно ошибся? Что-то вроде проверки? Я натянуто улыбнулся.
– Да, именно так. Вы правы, – согласился он, дернул свисающую с подлокотника нитку и продолжил: – А вы были в Джадде, сирра?
Я растерянно заморгал. В голове закрутились тысячи вариантов ответа. Что об этом говорил древний философ? Обманная атака и обманная контратака. Совсем как в поединке? Нет, лучше сказать правду.
– Нет, милорд. Мне посчастливилось учиться у наставника-схоласта, пока я работал в компании моего отца.
– И у мастера фехтования, очевидно, – заметила Анаис, рассматривая меня с таким выражением, от которого мне стало… неуютно.
Словно я был образцом на предметном столе микроскопа. Нет, словно лакомый кусочек на блюде. Я потоптался на месте, на мгновение ощутив, что должна была чувствовать когда-то Кира. Высокая девушка прислонилась к креслу. Взгляд ее ярких глаз скользнул по остаткам моего ужина: грязной тарелке, недопитому стакану воды рядом с бутылкой, подносу, нависшему над краем стола. А затем остановился на открытом блокноте, и лицо ее расцвело.
– Вы рисуете?
Не дожидаясь моего разрешения, она взяла стопку дешевой бумаги, которую дал мне дворецкий, карандаши со стуком попадали на пол. Я стиснул зубы, сдерживая возмущение. Прошло немало времени, прежде чем придворный Адриан Гибсон, сын торговца, справился с оскорбленным ревом Марло. Мускулы моего лица напряглись от ярости и унижения, но какой-то не зависящий от сознания рефлекс уже сглаживал эти чувства, превращая меня в подобие того смиренного слуги, что заботился обо мне в детстве.
– Да, ваша милость. Небольшое хобби.
Я стоял рядом с ней, разглядывая – но не через ее плечо – незаконченный пейзаж. Я нарисовал Боросево жестко и без прикрас, подчеркивая тени, которое отбрасывало на него окровавленное солнце, висевшее низко над горизонтом. Скопление приземистых домов со стеклянными пальцами городских ферм и странными очертаниями трансляционных башен. Их темные силуэты, изломанные и как будто кем-то поврежденные, раскинулись над городом. Это был не самый приятный рисунок.
– Какая прелесть! – воскликнула она и чуть развернулась, чтобы посмотреть на меня.
– Очень любезно с вашей стороны, ваша милость, – с застывшей улыбкой ответил я, – но, боюсь, это жалкое изображение не сравнится с красотой вашего города.
– Чепуха. Вы превосходно ухватили сущность нашего гордого города!
Да уж, действительно гордого. Кто это сказал, что гордость слепа? Или это было сказано про любовь?
– Как талантливо! Разве он не талант, Дориан?
Ее брат вытянул шею, чтобы увидеть рисунок.
– А вы умеете рисовать людей, мессир Адриан?
Просто поразительно, как часто за этим первым вопросом к человеку с самыми незначительными художественными способностями сразу следует:
– Не могли бы вы нарисовать меня? Или… или мою сестру?
Он показал на нее и мягко, выжидающе улыбнулся. Не получив незамедлительного ответа, юноша махнул рукой:
– Не сейчас, конечно. Я просто спросил.
– С удовольствием, ваша светлость, – моя улыбка все больше напоминала шрам на лице, и я бы предпочел грубый рев Гхена этой надоедливой, изнурительной вежливости, – только у меня сегодня был очень трудный день, лорд и леди. Привыкать заново к дворцовой жизни после долгого пребывания в бойцовских ямах…
Я замолчал, рассчитывая, что они поймут то, о чем я не сказал. Видите ли, не следует обращаться к палатинам с просьбой, и большинство придворных разговоров сводится к намекам, когда обе стороны ходят вокруг да около, как надушенные нобили в контрдансе.
Они либо не уловили смысла, либо их это просто не заботило.
– В таком случае я подожду, – сказал Дориан, приглаживая черные волосы. – Возможно, в конце недели… Кстати, это напомнило мне, зачем мы приходили к вам.
Он посмотрел на сестру, выставив до смешного тонкую полоску волос, подчеркивающую линию его подбородка. Очевидно, палатины на Эмеше не брили бороды. Его борода была похожа на карандашную черту вдоль нижней челюсти, и мне с трудом удалось сдержать усмешку. Не могу точно сказать, хотел ли он напомнить младшей сестре о цели их визита или обратился к ней совсем по другой причине. Прочитать выражение их идеально генетически выкроенных лиц было очень трудно после череды грубых плебейских физиономий, к которым я привык за время пребывания на Эмеше. Их взаимоотношения и расстановка сил оставались для меня полной загадкой.
Анаис отбросила за ухо прядь вьющихся черных волос:
– Да, в самом деле! – И снова обратила на меня сверкающие глаза; они приковали меня к месту, словно прожекторы, словно взяв в перекрестье снайперского дальномера. – Мы хотели пригласить вас, познакомить с нашими друзьями, с нашим двором.
– Это было бы прекрасно.
Я склонил голову, надеясь, что взял правильную ноту благоговейного энтузиазма. Возможно, это было проявление любезности или же часть изощренного плана, который мне пока не удалось разгадать. Я сомневался в том, что граф взял меня к себе исключительно за способности к языкам, точно так же как не был уверен и в том, что он ухватился за мои слова о щите от Капеллы. Я отчетливо сознавал, что вернулся в мир кругов и спиралей, где ничто не совершается напрямую. Контрдансы и обманные контратаки. Когда-то я чувствовал себя в них как рыба в воде. А теперь даже не знал, сохранились ли у меня жабры.
– Мы решили занять ложу отца в колизее, – предложил Дориан, разводя руками. – Вы сможете рассказать нам свою историю, пока мы будем наблюдать за схваткой.
Он снова усмехнулся, и я вспомнил, у кого встречал такую манеру забрасывать ноги на подлокотник кресла, жест самоуверенного, полновластного хозяина. У Криспина. В движениях этого мальчика была такая же беззаботная непринужденность, как у моего младшего брата, кичившегося тем, что ему принадлежал весь мир. Но вскоре я выяснил небольшое различие между ними. Восторг Дориана был искренним и чистым. Он любил Колоссо, но за состязание, а не кровопролитие.
– Если будет угодно вашей светлости, – сказал я и поклонился, чтобы скрыть натянутость в своих словах.
Я попытался представить, как буду выглядеть, сидя за защитным полем в золоченой ложе под шелковым навесом, в то время как внизу, на кирпичах и песке, сражаются и умирают люди, вместе с которыми я провел последний год. Я ощутил еще один приступ боли, сожалея, что не остался там, где был, вместе с Гхеном, Паллино, Сиран, Эларой и всеми остальными. Сожалея, что не помирился с Хлыстом. Однако когда я выпрямился, эти чувства никак не отразились на моем лице, превратившемся в идеальную маску.
– С огромным удовольствием.
Я ведь снова оказался среди палатинов.
О состязаниях на Колоссо в тот вечер я не помню почти ничего. Как не помню и никого из палатинов и патрициев эмешского высшего общества, с которыми тогда познакомился, за исключением Анаис и Дориана.
Их совершенные лица оттенков тикового дерева, бронзы и слоновой кости сливаются и перетекают одно в другое. Для меня они остались такими же безымянными и безликими, какими были для них мирмидонцы и рабы в колизее. Все мое внимание приковали к себе именно бойцы, а не беззаботные аристократы. Алис и Лайт были не вполне проверенными новичками. Четверых я знал только в лицо – видел в столовой меньше чем две недели назад. И еще там был Эрдро. Тот самый, что сражался вместе со мной в мой первый день на Колоссо. Мне нравился этот человек. Эрдро был из тех мирмидонцев, что стремятся стать гладиаторами. Поддержание физической формы он превратил в целую науку и даже ел мерной ложкой.
Все это оказалось не важно. Первая стрела отскочила от его нагрудника, так что толпа охнула, а потом зааплодировала, когда он продолжил атаку на темнокожего капитана гладиаторов Джаффу. Но гладиатор лишь снова вскинул свой древний арбалет. И Эрдро погиб. А толпа опять аплодировала. Еще двое мирмидонцев набросились на Джаффу и не прекращали атаки до тех пор, пока его доспех не заклинило, а потом пара сервиторов утащила обездвиженного гладиатора с поля боя. Возможно, он получил сильные ушибы. Хотя должен был умереть.
Сидя среди золота, шелка и бархата, я испытал знакомое чувство: непреодолимое желание уйти. След ракеты перечеркнул небо на юге, над плоским искусственным островом, что возвышался за сетью каналов Боросево. Изящные контуры угранского корабля четко проступали на фоне моих мрачных мыслей. Я сидел, словно окаменев, на мягком кресле под тихое жужжание кондиционеров и писк легкой музыки, а обнаженные по пояс рабы разливали охлажденное вино по фигурным кубкам. Внизу умандхи тащили прочь с арены тело Эрдро, и я – незаметно для всех – поставил для него кубок с вином на перила. Никто не притронулся к нему.
Но я не мог уйти. Анаис и Дориан все время были рядом, знакомя меня с сыновьями архонтов и дочерями богатых гильдильеров. Я не мог уйти, не рискуя нанести ужасное оскорбление, чего нельзя было допустить в моем нынешнем положении. Анаис не отходила от меня ни на шаг, то и дело предлагая вина, в надежде вытянуть рассказы об арене, и поскольку я был молод, слегка пьян и меня просила об этом девушка немалого обаяния, то, должен признаться, не удержался от хвастовства. Хуже того, я солгал. Где я научился фехтованию? Конечно же, у джаддианского маэскола, вместе с которым мы путешествовали не один год. Почему я сражался обычным мирмидонцем, пока не получил приглашение ко двору? Это все очень запутанно. Понимаете, я потерял рекомендательное письмо. Понадобилось немало времени, чтобы отыскать корабли моего отца и дождаться, когда в замок Боросево доставят новое письмо, а любому человеку нужно как-то зарабатывать на жизнь. Как я его потерял? Видите ли, в Боросево существует грязный теневой мир, неужели вы не знали?
Я рассказал перенесенную на каналы Боросево версию моего ограбления в Мейдуа, только без мотоциклов. Она увлекла слушателей даже сильней, чем истории о поединках на арене, и этот особый вид опасности чрезвычайно впечатлил тех, кто никогда его не испытывал. Не одна Анаис уцепилась за рукав моей рубашки, пока я рассказывал. Скованный светскими условностями и правилами хорошего тона, я понял, что лишился звезд. Ангар, в котором стоял угранский корабль, а также андунианский уродец внезапно словно бы опустел. Граф взял меня в плен. Я сделал выбор и променял одно будущее на другое.
Став свидетелем смерти Эрдро, я поневоле почувствовал, что совершил ошибку.
– Это правда, Дориан? – спросила крупная патрицианская девушка с круглым лицом, слегка надув губы. – Честно?
– Ты же знаешь, Меландра, что я не могу тебе этого сказать! – Дориан откинулся на спинку мягкого дивана и подтянул ее ближе. – Отец вздернет меня на виселице, если я стану болтать о триумфе.
Триумф. Сьельсин. Они говорили о сьельсине. О Макисомне. Дориан посмотрел на сестру, затем на навес над головой. Я узнал этот рефлекторный жест поиска камер, но он уже обернулся к нам и подмигнул.
– Ты серьезно? – удивилась Меландра, прижимаясь к юному лорду, словно его любовница. – Но как его поймали?
Анаис ответила за брата, как делала уже не раз:
– Гиллиам Вас купил его у федератов, прикрепленных к тому легиону, что посещал нас.
– Правда? – с сильным акцентом произнес сын факционария промышленной гильдии с Бинаха.
– Эта горгулья? – поморщилась Меландра, а я беззвучно фыркнул: самое подходящее название для интуса. – Думаю, в этом есть какой-то смысл. У самого мутанта тоже демонская кровь.
Это было уже не первое замечание о капеллане, которое я услышал при дворе. Понимаете, нобили боялись интусов. Инти были такими, какими могли быть мы все, если бы не Земля и император с их бесконечной милостью. Были напоминанием о том, что палатины не могут контролировать свою генетическую судьбу, не рискуя получить подобные мутации. Гиллиам Вас напомнил им о том, что они зависят от императора, а мне – о том, что когда-то сказал Салтус: «Мы оба гомункулы». Я отмахнулся тогда от этих слов, но в них была своя правда, как и в разных глазах капеллана. И как всякую правду, ее нелегко было принять.
Дориан игриво шлепнул свою любовницу:
– Попридержи язык – ты ведь говоришь о священнике!
– Он чудовище, Дориан!
Я не очень хорошо знал Эрдро и не раз видел, как умирают мои товарищи-мирмидонцы, с тех пор как начал драться на Колоссо, но от этого не становилось легче забывать о каждой новой смерти. Не желая участвовать в обсуждении священника-мутанта, я отстранился от разговора и забрал недопитый бокал, который оставил для тени Эрдро на перилах. Одна из умащенных маслом полуобнаженных служанок дернулась было, чтобы унести его, но я остановил ее взмахом руки, который мне самому показался слишком расслабленным. Облокотившись на перила, я принялся наблюдать за труппой эвдорских актеров, представлявших сцену из пьесы Бастьена «Кир-Глупец» – думаю, из второго акта, где принц пережил вход в атмосферу, спрятавшись под юбками своей матери. Актеры исполняли фарс в классическом стиле на фоне голограмм и пиротехнических эффектов. Моей матери понравилось бы, несмотря на эвдорскую кровь актеров, – она не любила этот кочевой народ. Их ярко раскрашенные маски были видны даже с нашей высоты, а на больших экранах, установленных для удобства зрителей, выглядели и вовсе великолепно.
– Вы знали его?
Я потянулся за складным ножом, которого со мной не было. Но это оказалась всего лишь Анаис. Она попятилась и едва не пролила вино.
– Извините! – сказала она, приложив руку к груди. – Я не хотела вас испугать. На вас ничего не попало?
– Что? – не понял поначалу я.
Она говорила о вине. Несколько капель упали на плитку у меня под ногами, красные, как чернила, которыми я пишу эти записки.
– Нет, совсем ничего, ваша милость. Прошу прощения, меня, оказывается, так легко испугать.
Она рассмеялась и опустила руку:
– Это легко объяснить. Бойцовские ямы…
Я успокоился и снова облокотился на перила ложи, продолжая следить за эвдорским представлением.
– Ну… – Я вспомнил о том, как бродяжничал на улицах города, как прятался от префектов, независимо от того, был ли в чем-то виноват или нет, о том, как банда преступников ломала мне ребра и как я плакал по ночам. – Бойцовские ямы… да, конечно.
– Вы знали его? – повторила она свой вопрос, кивнув в сторону арены, на то место, где Джаффа уложил Эрдро выстрелом из старинного арбалета.
Раб-умандх соскребал засохшую кровь с кирпичей, в то время как артисты продолжали играть пьесу Бастьена на другом краю поля.
Я скованно кивнул, и Анаис сказала:
– Каково это? Не могу себе представить.
Хотя я был немного пьян, у меня хватило ума придержать язык. С болезненной усмешкой на губах я сосредоточил внимание на умандхе, его согнутой спине и щупальцах, выскабливающих то место, где Эрдро истекал кровью, раненный стрелой. От бессердечной отстраненности ее вопроса у меня внутри все заледенело. Я прокрутил вопрос в голове, словно сомнительный подарок, изучая его предназначение с крайним равнодушием. И в конце концов решил, что она не хотела оскорбить меня, пусть я и принял ее слова слишком близко к сердцу.
– Я не очень хорошо его знал. Мы привыкли к этому… здесь. – Я повел рукой в сторону арены, усеянной колпаками бетонных колонн. – Полагаю, мы не были настоящими друзьями.
Говоря это, я думал о тех мирмидонцах, которых считал своими друзьями, и хотя не был религиозным человеком, поблагодарил небеса за то, что с Джаффой в этот день не сражались Хлыст или Паллино.
– Он храбро дрался.
– Да, – согласился я.
Но храбрость здесь была ни при чем. Эрдро нужны были деньги, и поэтому он дрался. Я перегнулся через перила и посмотрел вниз, скользнул взглядом по гладкой каменной стене колизея до самого пола. Прямо перед моей рукой едва заметной рябью мерцало в воздухе поле Ройса, но в нем хватило бы скрытой силы, чтобы остановить снаряд, выпущенный из рельсовой пушки. И все же я чувствовал себя беззащитным, вспоминая свою оплошность, когда не остался в ложе отца в колизее Мейдуа, и думая о том, насколько очевидной была моя ошибка.
Анаис оперлась на перила рядом со мной, и я уловил волнующий запах ее духов. Почувствовал на себе взгляд ее зеленых глаз, но почему-то не мог отвернуться от пола колизея. Из ложи все выглядело совсем иначе. Мысленно я снова увидел гибель Эрдро, увидел, как поднимает свой арбалет Джаффа, только в момент выстрела он превратился в Криспина.
– По крайней мере, вам не придется больше рисковать жизнью, – проговорила Анаис, выбрасывая меня из моих видений. – Или вы скучаете по всему этому? Мы можем взять вас гладиатором. Дориану это бы понравилось! Он всегда хотел подружиться с гладиатором…
– Нет! – сказал я слишком громко.
Внезапно мне привиделось, что это я сам, а не Криспин, стою с арбалетом в руках и должен убить Хлыста. Сиран. Гхена. Паллино.
– Черная Земля, нет! – воскликнул я.
Она чуть отодвинулась, удивленная моей горячностью. Мне хотелось броситься вниз с балюстрады и разбиться насмерть о кирпичи.
Зачем я отправился в тюрьму колизея на поиски Макисомна? Только попал в новую ловушку, как со мной всегда случалось. Стал пленником графской роскоши в еще большей степени, чем когда-то был пленником бедности.
Остальные слова Анаис смыло из моей памяти. Она отошла, подзывая брата или кого-то еще из патрицианского общества по тому или иному своему капризу, и я остался в одиночестве наблюдать за тем, как Кир-Глупец выжил в огне и смерти, благодаря слепой удаче и исключительному простодушию. Все вокруг смеялись. Я сбросил кубок Эрдро с края перил и проследил за тем, как он, медленно пролетев сквозь защитный экран, разбился о кирпичи поля бойни.
Ни Анаис, ни Дориан не знали, кто я такой на самом деле, во всяком случае, так мне казалось – они считали меня сыном маркитанта, занимавшегося торговлей с Джаддом. Вскоре наставник-схоласт настоял на том, чтобы я говорил с ними только по-джаддиански. Я не был их другом, никому не был другом. Охранники забрали мои вещи из дормитория колизея. Один император знает, что Хлыст и все остальные подумали об этом. Я оказался заточен в огромном дворце на вершине зиккурата из бетона и стали, в тысяче футов над городом и уровнем моря. Из моей комнаты, расположенной у внешней стены, можно было увидеть весь Боросево, расстеленный, словно грязный ковер, поверх зеленых вод этого мира.
После занятий с детьми нобиля я вышел во дворик с мозаичным полом, украшенный журчащим фонтаном с зелеными медными статуями посередине. Мимо, покачиваясь на ногах, протопали двое умандхов в ошейниках, их чешуйчатая коралловая кожа трещала под тяжестью огромного изваяния сфинкса дома Матаро, которое они несли в мощных щупальцах. Было бы проще воспользоваться платформой, но рабы-ксенобиты в каком-то смысле символизировали статус владельца. Во дворце графа Матаро содержали несколько сотен умандхов. В основном они выполняли чисто декоративные функции – обмахивали веерами важных персон на открытом воздухе или переносили тяжести из одного конца дворца в другой, по возможности так, чтобы гости могли это заметить. Пускай Эмеш и не отличался особым богатством или политическим весом, зато здесь жили ксенобиты. Я посмотрел вслед удалявшимся вдоль колоннады умандхам, их мерное гудение постепенно замолкало.
– Мессир Гибсон! Адриан!
Я обернулся, услышав знакомый голос.
– Леди Анаис, – я поклонился еще до того, как завершил поворот, – прошу прощения, разве мы на сегодня не закончили?
Дочь графа была на голову выше меня, идеальное сочетание лучших качеств обоих ее отцов. Она улыбнулась мне, уперев руки в мягкие округлые бедра.
– Нет, закончили. Я просто надеялась перехватить вас здесь, вот и все.
– Перехватить?
Я откинул с глаз прядь волос, уже влажную от пота из-за невыносимой духоты.
Она улыбнулась – и улыбка ее была подобна открытому пламени.
– Вы знаете, что в конце недели в гавани пройдут гонки на яликах?
Я этого не знал, о чем и сообщил ей со всей возможной вежливостью, пытаясь подстроиться под ее широкий шаг.
– Соберется весь город. Это главное событие сезона – не считая эфебии Дориана, конечно.
Об этом объявили несколько недель назад, сообщив заодно, что в ознаменование триумфа Капелла принесет в жертву сьельсина. Возможно, именно поэтому новость о гонках ускользнула от моего внимания.
– Звучит весьма впечатляюще, – вежливо кивнул я.
Она взяла меня под руку и очаровательно рассмеялась:
– Это и будет впечатляюще, мессир Гибсон, поверьте мне!
Мы спустились по винтовой лестнице, переходя в тени квадратной башни с верхнего дворика в нижний, расположенный у внешней стены. Копейная башня вздымалась к небу, словно столб дыма, такая же высокая, как и зиккурат, на котором она была возведена. Она была тонкой, как тростинка, и казалось, что ветер вот-вот опрокинет ее. Я задержался на мгновение, любуясь тенистым садом, огибающим стену верхней террасы. Над нашими головами хлопали на ветру парусиновые навесы с разноцветными изображениями драконов и мантикор.
– Значит, на Эмеше много парусных судов? – Я остановился, пропуская декурию пельтастов с хорошо знакомыми мне энергетическими копьями. – Должен признаться, я мало знаю о вашей культуре. Не считая времени, проведенного на Колоссо, у меня не было возможности познакомиться поближе с этой прекрасной планетой.
Я умолчал о своей жизни на улицах Боросево. Не хотел говорить об этом.
По-прежнему держа меня за руку, Анаис слегка прижалась ко мне.
– Ах, тогда вы просто обязаны пойти туда вместе со мной. Любой корабль с радостью возьмет меня на борт. Вы можете сопровождать меня, если хотите.
– Миледи, это большая честь для меня. – Я опустил голову в легком поклоне.
– Будет очень весело! – рассмеялась она и отпустила мою руку.
Из-за угла донеслось гудение других рабов-умандхов, которых вели за собой двое слуг, громкими голосами выкрикивая приказания. Наверняка у одного из них был при себе гудящий пульт-переводчик, вроде того, что мы с Кэт когда-то видели на рыбном складе.
Затем в мой мир впервые ворвался этот голос. Бывают минуты, мгновения, которые становятся рубежами. Когда время расщепляется и остается только то, что случилось после… а все, что происходило раньше, кажется своего рода сном.
– Нет, дьявол вас побери, нет, – вы все делаете неправильно!
Тогда я еще не понимал, что моя жизнь раскололась пополам в тот момент, когда прозвучали эти слова. Я поглядел из-за каменной колоннады на балкон под сводчатым потолком, выходивший на парадный плац. Через несколько месяцев здесь начнутся торжества по случаю эфебии Дориана Матаро, потом они продолжатся на улицах и каналах Боросево и завершатся в колизее, где великий приор Капеллы, мать Гиллиама, принесет в жертву сьельсина Макисомна.
Трое умандхов меняли светильники на потолке, их щупальца пытались справиться с инструментами и приборами, рассчитанными на пятипалых пользователей. Когда я вышел из-за угла, один из них уронил длинную неоновую лампу, и та разлетелась на осколки. Лорарий, толстяк в грязно-зеленой форменной одежде, ткнул шокером в ногу существу. Оно осело на два колена и опустило щупальца, чтобы не упасть, а человек закричал:
– Ах ты, тупой деревянный кальмар!
Рядом с ним его напарник крутил настройку гудящего пульта, с помощью которого управляли умандхами. Первый лорарий замахнулся шокером для нового удара, но тут вмешалась она – татуированная рука обхватила запястье охранника.
– Иди продолжай работать!
У нее был высокий чистый голос с причудливым акцентом. Услышав ее, я вспомнил татуированного врача с «Эуринасира» времен моего злосчастного бегства с Делоса.
Толстый лорарий напрягся и выкатил глаза, когда хрупкая женщина схватила его за руку. Но сила была не на его стороне, он вырвался и лишь сердито посмотрел на женщину через плечо. Я люблю вспоминать тот его суеверный жест, оберегающий от демонов.
Сзади ко мне подошла Анаис.
– Привет, доктор Ондерра! – удивленно воскликнула она. – Чините освещение?
Стройная женщина выхватила пульт-переводчик у второго лорария, который был слишком занят тем, что кланялся Анаис, и потому не мог протестовать. Она провозилась с настройкой добрых пять секунд и только потом ответила спокойным, веселым и мелодичным голосом:
– Добрый день, леди Матаро!
Она не поклонилась, не сделала реверанс или какой-нибудь другой почтительный жест, только улыбнулась, приоткрыв полные губы, и сцепила руки за спиной.
– Да, – сказала она, – вчера вечером в этом крыле замка случилось еще одно падение напряжения. Я подумала, что могла бы предложить свою помощь, потому что некоторые люди, – она сверкнула глазами в сторону лорариев, – совершенно не понимают, как обращаться с умандхами.
– Падение напряжения? – переспросил я и оглянулся в ожидании объяснений на Анаис.
Девушка-палатин покачала головой, вытирая со лба выступивший пот.
– Генераторы замка немного повредились с началом сезона штормов.
– Все когда-нибудь ломается, – резко ответила внепланетица, бросив на меня колючий взгляд. – Мессир?..
Анаис сжала мою руку:
– Это Адриан.
– Адриан… Гибсон, – выдавил я, протягивая ладонь, как привык в колизее.
Эта женщина казалась почти такой же бледной, как и я сам, – так называемая бледность корабельщика, и, похоже, солнечное излучение никак не действовало на ее белую гладкую кожу. Как и на мою. В высоких сапогах и простых брюках она выглядела блекло рядом с леди Анаис Матаро, одетой в мягкий переливающийся кафтан, но носила свой наряд с королевской гордостью. Ее руки были обнажены, левую покрывала татуировка – плотная паутина из тонких черных линий, завитков и углов, от плеча до самых пальцев. Все еще улыбаясь, она подошла ко мне и пожала мою руку своей правой, полностью лишенной татуировок.
– Валка Ондерра Вхад Эдда, ксенолог.
Не знаю, что я ответил, но, вероятно, это было что-то учтивое, потому что Валка снова улыбнулась и сказала:
– Приятно познакомиться.
Никогда не считал себя великим артистом, однако она заставила меня пожалеть об этом.
В момент нашей первой встречи я еще не знал, сколько впереди ожидает меня безуспешных попыток удержать ее образ на бумаге и ее саму – в жизни. Независимый характер, гордо вскинутый подбородок, острый нос и полная беззаботность, ставившая ее выше пересудов обычных людей. Никакого намека на ее остроумие – порой близкое к жесткости – не найти ни на одном из нарисованных мной портретов, а эта жалкая проза не способна передать красоту ее тела и души. Даже голография не способна.
Все это не больше чем эхо.
Любой имперский эстет сказал бы, что всего в ней немного слишком: слишком суровая, слишком серьезная. Слишком бледная кожа. Слишком большие глаза. Эти золотистые глаза. Ни до, ни после я не встречал ничего похожего. Они многое видели и смеялись над тем, что видели, даже когда разрывали увиденное в клочья. Нет такого слова, чтобы описать оттенок ее волос, настолько глубокого рыжего цвета, что они казались черными, кроме тех случаев, когда были ярко освещены. Она носила короткую стрижку, а лишние волосы собирала в пучок на макушке. Выбившиеся пряди колыхались надо лбом или за маленькими ушами. Она улыбалась тонкой, как бритва, улыбкой какой-то шутке, понятной лишь ей одной, и стояла неподвижно, словно солдат на посту, в терпеливом ожидании, спрятав терминал за спиной.
После паузы, которая, боюсь, была чудовищно долгой, мне наконец удалось выговорить:
– Вы работаете с умандхами?
Я готов был растаять и просочиться сквозь пол, прямо здесь и сейчас. Невероятно банальный вопрос. Если бы я знал, кем она была – и кем она станет, – то задохнулся бы от стыда.
Доктор оглянулась через плечо на троицу ксенобитов и нахмурилась: теперь они пытались собрать осколки разбитой лампы.
– Только от случая к случаю. В основном меня интересуют развалины на южном континенте.
– Я понятия не имел, что на Эмеше есть южный континент.
«Какие еще развалины?»
Я мысленно отметил, что нужно и дальше вести разговор в этом направлении. Мне еще не приходилось слышать о том, что на Эмеше обнаружены сооружения иных рас… но, с другой стороны, я и про умандхов тоже ничего не знал, пока Кэт не просветила меня.
– Аншар, – подсказала Анаис. – Он не очень большой. Там находится Толбаран – который был столицей до того, как мой прадед завоевал планету и основал Боросево.
Как я позже узнал, это была кровавая бойня. Прежде чем Эмеш стал имперским палатинатом, здесь хозяйничали экстрасоларианцы и норманские фригольды. Больше тысячи лет назад дом Матаро высадился на планету при поддержке трех имперских легионов, отстроил на отдельно стоявшем атолле старейшую часть Боросево, а прежнюю столицу оставил прозябать в руках своих слуг.
Доктор Ондерра снова улыбнулась:
– Ваш спутник не здешний?
Она именно так и сказала, не добавив почтительного «ваша милость». Доктор прицепила пульт к поясу, как капеллан мог бы носить свою молитвенную книгу, и пульт шлепал при ходьбе по ее бедру. Она обращалась не прямо ко мне, а к Анаис, словно та была моей хозяйкой, а я – всего лишь сервитором.
Анаис снова схватила меня за руку и подтащила ближе, несмотря на все мои старания сохранить дистанцию.
– Нет, он с Тевкра. Знаете, он был мирмидонцем. Целый год сражался на Колоссо.
Тавросианская ученая приподняла брови с неискренним, незаинтересованным выражением взрослого человека, которому приходится развлекать очень маленького, очень капризного ребенка.
– Вот как?
Вся ее открытость и теплота исчезли, сметенные этой новой информацией. С запозданием я вспомнил, что тавросианские кланы не одобряют это кровавое развлечение. По мнению этих странных людей, насилие было уделом примитивных существ и машин. Если кланы и враждовали между собой, то это были исключительно экономические войны. Я почувствовал ее охлаждение, и это меня обеспокоило. А еще меня обеспокоило то, что это меня беспокоит. Я оглянулся на девушку-палатина, державшую меня за руку. Она ничего не заметила.
– Скажите, мессир Гибсон, вам нравится убивать рабов для развлечения своих хозяев?
Я не сразу сообразил, что женщина обращается ко мне, потому что вдруг забыл свое вымышленное имя. Когда смысл ее слов дошел до меня, это было подобно удару по печени. С другой стороны, она ведь была тавросианкой, а в этих странных и далеких мирах не признавали ни Колоссо, ни рабства. Практиковали игровые симуляторы и обязательные общественные работы, а мир поддерживался при помощи системы перевоспитания и терапии – протесты там, где у нас установилось согласие, хаос там, где у нас царил покой. Они не одобряли семейные отношения, считая, что длительная связь таких пар препятствует смешению крови, и совершали величайший из грехов, соединяя свою плоть с машинами. Решив, что она просто не понимает разницы между мирмидонцами и гладиаторами, я сказал:
– Я сражался вместе с рабами, миледи. Против гладиаторов.
– Против? – усмехнулась Валка. – Ну тогда, полагаю, все в порядке.
Она забросила прядь темно-рыжих волос за ухо и добавила:
– Только я не леди, а доктор.
Валка уже призналась, что была ученым, когда назвала себя ксенологом, но смысл ее слов ускользнул от меня, поскольку мой разум на какое-то мельчайшее мгновение оцепенел, и все остальное время я чувствовал себя круглым дураком. Валка прервала разговор, чтобы отдать распоряжения двум лорариям, оживленно жестикулируя рукой с искусной татуировкой. Те ответили, продолжая бродить с дубинками вокруг умандхов, а она отцепила от пояса пульт и бросила им.
– Любители.
Она произнесла это слово как ругательство, усилив впечатление своим резким тавросианским акцентом, постучала пальцами по виску и раздраженно прищурила золотистые глаза. Затем разразилась целым потоком брани на одном из тавросианских диалектов, но я уловил только слово «okthireakh» – «имперцы», и еще одно, по звучанию похожее на «варвары».
Значит, варвары? Стряхнув пыль со своих познаний в тавросианском и мысленно хрустнув костяшками пальцев, я переключился на нордейский – самый распространенный язык в Демархии. Я едва понимал его, но все же решил попробовать и спросил:
– Как работает устройство, с помощью которого вы с ними связываетесь?
Валка Ондерра удивленно изогнула тонкие брови и ответила, но не на нордейском или траватскарском, а на каком-то другом диалекте. Ловко! Я не понял ни слова и потому продолжил на пантайском – единственном из языков тавросианских кланов, на котором мог связать хоть пару слов, хотя наверняка выглядел при этом глупым ребенком:
– Я не понял ничего из того, что вы сказали.
Невероятно, но на лице тавросианской ученой мелькнула улыбка. Анаис переводила взгляд с нее на меня и обратно c недоумением на своем генетически безупречном лице.
– Это тавросианский? Вы уже знакомы друг с другом?
Она недовольно посмотрела из-под завесы иссиня-черных волос. Я едва удержался, чтобы не сказать ее милости, что тавросианского языка как такового не существует.
Внепланетница изучающе взглянула на меня, словно только сейчас заметила, и потерла острый подбородок.
– Нет, ваша милость, нет. Я вижу этого человека в первый раз. – Ее внимание на секунду переключилось на Анаис, а потом вернулось ко мне. – Мало кто из имперцев знает хотя бы один тавросианский язык, а тем более два.
– Я не обычный имперец, – сказал я, выпрямившись и, как мне хотелось верить, став выше в глазах доктора.
– Очевидно. – Она с сомнением приподняла бровь и сменила тему: – Умандхи не такие, как мы. Они не умеют думать.
– Прошу прощения?
Такой резкий поворот разговора застиг меня врасплох, словно удар плетью.
– Что это значит? – одновременно со мной спросила Анаис.
Валка качнула головой в ту сторону, где ксенобиты снова пытались вставить лампу под пристальными взглядами надсмотрщиков.
– На самом деле умандхи не являются отдельными личностями. Они больше похожи… ну, скажем, на нейронное кружево.
Я понятия не имел, что это такое, но сохранял невозмутимое выражение лица. В условиях полного невежества, которое мне частенько приходилось за собой замечать, такое молчание становится лучшим наставником.
Жаль только, что никто не научил этому Анаис Матаро.
– А что это такое?
Тавросианка приподняла бровь:
– Каждый из умандхов подобен клетке, и они… Гудение – это для них не способ общения. Это не язык. Они… объединены в сеть.
«Сеть»? Этот термин был мне известен, но я так же плохо разбирался в тайнах устройства планетарной инфосферы, как собака – в человеческих брачных играх. На этот раз интерес к полузапрещенному разделу науки пересилил мою осторожность.
– Вы хотите сказать, что они – единый сложный организм?
Доктор просияла и перевела взгляд с Анаис на меня. Она свела брови к переносице и утвердительно наклонила голову:
– Не совсем. Они отделены друг от друга, у них нет общей оболочки, но гудение гармонизирует их.
– В буквальном смысле слова гармонизирует.
Я изобразил тонкую кривую усмешку, и Валка ответила мне тем же. Где-то в глубине моей души проснулась, словно после фуги, тень прежнего Адриана – ученика схоласта. В этом заключался смысл моей жизни, когда я был мальчишкой. Неужели с тех пор прошло всего четыре года?
«Для меня четыре, – поправил я сам себя. – А в действительности – почти сорок».
Явно недовольная тем, что ее исключили из разговора, Анаис подалась вперед.
– Доктор, вы долго пробудете в столице?
– Только до тех пор, пока не закончатся бури. Калагах слегка… скажем так, затапливает в это время года.
Умандхи закончили работу, тон их песни повысился, в нестройный хор влился устойчивый ритм. Я все еще не мог понять, как они издают эти звуки, хотя и догадывался, что где-то в верхней части тела умандха, среди щупалец, должен находиться рот. Когда одно из трехногих существ протопало мимо меня, я заметил, что его покрывает густая белая глазурь, завитки которой тянутся по всему узкому туловищу к расходящимся радиально конечностям. Племенная раскраска?
Я хотел расспросить доктора, но решил оставить это до другого раза, и продолжил разговор, борясь с искушением погнаться за двумя зайцами:
– Калагах? Это те развалины, о которых вы говорили?
К моему удивлению, вместо ученой мне ответила Анаис:
– Вы действительно не знаете?
Я действительно не знал и почувствовал легкую усталость от того характера вопросов без ответов, который начала принимать наша беседа. Но все же придержал язык, помня о том, что одна из этих леди была палатином, а я – в своей нынешней ипостаси мессира Адриана Гибсона – нет.
– Нет, миледи. Боюсь, что не знаю.
Валка задумчиво провела ладонью туда и обратно по переплетению линий на своей руке, а потом обратила ко мне свои неправдоподобно золотые глаза.
– Да, Калагах – это развалины. Э-э…
Она закусила губу и посмотрела на леди Анаис. Но та не высказала никакого недовольства и не попыталась остановить ученую.
– Эти постройки на тысячи лет старше возникшего на их месте норманского поселения.
– Так, значит, это умандхи? – заморгал я от удивления.
Я никогда не слышал, чтобы умандхи строили что-нибудь настолько долговечное. Их жилища на огороженном участке города вдоль берега моря и в островной резервации были сложены из всевозможного мусора. Они собирали фрагменты разбитых морских судов и космических кораблей, обломки разрушенных зданий и вообще все, что могли найти, и складывали из них шалаши. Их деревня у воды – или, точнее, в воде – казалась выброшенным на отмель водоворотом. Оставленная без присмотра, она не продержалась бы и десяти лет, не говоря уже о столетиях.
Доктор Ондерра наморщила нос:
– Это банальный вывод.
Она посмотрела на леди, повисшую у меня на руке, и заговорила понятней:
– Мы не самая древняя раса в космосе, хотя большая часть из них, похоже, никогда не покидала своих родных миров. Они вымирают первыми.
– Как аркостроители с Озимандии? – спросил я, назвав первую вымершую цивилизацию, пришедшую мне в голову.
– Верно, – невольно моргнула Валка, – но развалины Калагаха намного старше. Аркостроители вымерли всего лишь…
– Четыре тысячи триста лет назад, – закончил я за нее, стараясь показать свою осведомленность, и добавил, заметив удивленный взгляд Валки: – Я немного интересовался этим как любитель.
Тавросианка скрестила руки на груди:
– Именно так. Что ж, мессир Гибсон, некоторые из нас зарабатывают этим на жизнь. Впрочем, у меня есть несколько голограмм с раскопок в Калагахе. Если вам действительно интересно, можете заглянуть ко мне.
Я улыбнулся, посчитав, что она стала теплей относиться ко мне… или я к ней.
Но внезапно она вновь выпустила жало:
– Если, конечно, вы не будете слишком заняты убийством людей, – и умчалась прочь, оставив меня позади, вспотевшего и униженного.
Она уже вошла в тень сводчатой колоннады, догоняя умандхов и двух лорариев, когда я наконец обрел способность говорить:
– Приятно было познакомиться, доктор.
Она не оглянулась, а лишь махнула рукой:
– Полагаю, что так.
Я ничего не ответил и остался стоять рядом с позабытой Анаис, вцепившейся в меня. И никак не мог подобрать слово для своего состояния. Чуть позже с террасы донесся отдаленный шум Боросево. Загорелись установленные умандхами лампы. Наконец я нашел точное определение на классическом английском: dumbstruck. Буквально – «лишившийся дара речи, словно от удара». В нашем галстани такого слова не было, а все остальные не подходили.
Оставим на время Валку и мое растревоженное сердце. Она уже появилась на сцене, но вам придется подождать ее возвращения, как ожидал я. Мне предстоит приближаться к ней точно так же, как и тогда: с настороженным любопытством, как аждарх кружит около матадора. К тому же я не видел ее несколько недель, если не считать тот образ, что оставила она в моем юном сознании. Вместо этого я побывал с Анаис на регате, затем еще на одних боях в колизее, на двух операх, что представляла вживую все та же эвдорская труппа, которая выступала в перерыве на Колоссо. Все остальное время я проводил в обществе детей графа, сопровождая их на уроках и в деловых визитах, и только в таких случаях мне дозволялось покидать замок.
Граф словно бы догадывался, что я хочу сбежать. Не думаю, что он на самом деле знал об этом, но я чувствовал себя обложенным со всех сторон, запертым на замок, подобно Дедалу в подземельях Кносса. И подобно Дедалу, томился во тьме, рисуя все новые и новые образы в своем блокноте. На что я надеялся? Что граф заинтересуется моими способностями и возьмет меня на службу? Что я пленил его силой своего обаяния? Вот как об этом рассказывают: Марло, раб из колизея, напросился на службу к графу и попал в объятия его дочери, но потом его обольстила колдунья из Демархии и обратила к Тьме. Хотел бы я сказать, что так все и было. Хотел бы сказать, что поступил на службу к графу благодаря своему уму.
Но никакое другое утверждение не было бы дальше от истины.
Я очутился здесь, потому что перехитрил сам себя. «Сам подрывник взлетел на воздух»[17], если воспользоваться выражением из классического английского. Я планировал сбежать, купив корабль всеми правдами и неправдами. При этом поссорился с единственным близким другом, но в итоге даже не получил корабль. Я спускался в подземелье, будучи уверен, что не вернусь оттуда. На мгновение позабыл о том, кто я такой, забыл секрет своей крови. Мне было так комфортно в колизее, и я решил, что Адр с Тевкра волен делать все, что ему заблагорассудится.
Впрочем, могло быть еще хуже. Я мог сам оказаться в темнице.
Мне очень хотелось увидеть друзей по Колоссо: Паллино, Элару, Гхена, Сиран и даже Хлыста, если бы он согласился выслушать меня. Но служба безопасности дворца проверяла все мои вызовы и, несомненно, точно так же следила за мной в часы моего одиночества. Любой разговор о покупке корабля могли расценить как попытку сбежать. Я продал свободу за комфорт и хорошую еду, обменял свое будущее на настоящее, пусть даже не по собственной воле. Как и на Делосе, я оказался в хрустальной клетке.
Только на этот раз мне некого было винить, кроме самого себя.
Я не покинул Эмеш. Мои глупость и алчность послужили тому причиной.
Подобно доктору Фаусту, я жаждал знаний – и, подобно доктору Фаусту, эти знания дорого мне обошлись. И обойдутся еще дороже.
Парад проходил под ложей графа под оглушительные воинственные звуки труб и барабанов, усиленные динамиками дронов, что повисли над головами публики. Я стоял в дальнем углу ложи, потягивая из бокала красное кандаренское вино под тенью полосатого навеса, и наблюдал за тем, как граф и его супруг приветливо машут руками. Анаис была вместе с ними. Молодой лорд Дориан, в честь дня рождения которого и устраивалось празднество, ехал на колеснице во главе колонны в полном боевом доспехе, покрытом золотой и зеленой глазурью, в заколотом на плече белом плаще, держа в руке сверкающий меч из высшей материи.
Я почти не видел его.
Вместо него я видел Криспина, моего брата, в черно-красном доспехе гордо шествующего по колизею Мейдуа, в то время как отец и мать – разве она вообще была там? – следили за ним из той же ложи, где стояли Балиан и Лютор. Вместо Тора Владимира и канцлера Огир я видел сэра Феликса и Тора Алкуина. Вместо поджарой дамы Камиллы, с ее жестким взглядом, я видел Робана, когда-то спасшего мне жизнь. Только присутствие Земной Капеллы осталось неизменным: две фигуры в призрачно-черных, темней самого космоса, ризах с переливающейся белой отделкой. И действительно, если бы не уродство капеллана Гиллиама, он сам и его высокая крючконосая начальница, великий приор Эмеша, вполне могли бы сойти за Северна и старуху Эусебию.
Эта женщина – Лигейя Вас – была естественной матерью Гиллиама, но со временем стала выглядеть совсем неестественно. Я старался не обращать внимания на ее высохшее лицо, на длинную серебристо-белую косу, словно шарф обвивающую плечи, на узловатые пальцы, покоящиеся на трости. Я пытался, но так и не смог разглядеть в ней женщину-палатина, которая по своей воле выносила и родила ребенка. С другой стороны, кто смог бы увидеть жизнь в этом высохшем лице? Уж точно ни один молодой человек.
Ни один молодой человек не увидит в старости ничего, кроме разрушений, причиненных Временем.
Над процессией затрещали фейерверки, выпущенные гоплитами в парадных доспехах. Они раскрасили сумерки ярко-зелеными, мягко-золотистыми и алыми падающими звездами. Каждая цветовая волна сопровождалась мощным толчком, сотрясавшим барабанные перепонки. Звуки взрывов тонули в криках толпы и грохоте музыки, так что их легче было ощутить, чем услышать.
«Сфинксы Боросево» – гладиаторы, в боях с которыми я провел два года, – стояли на повозке позади Дориана, снаряженные для предстоящей схватки. За ними на таких же колесницах ехали главы домов, принесших вассальную клятву графу Матаро: Меллуанов, Кваров и Веиси, а также рыцарь-трибун по имени Смайт, представлявшая вместе со своими офицерами Имперские легионы. За повозками следовал отряд гоплитов в цветах дома Матаро, а за ними маршировала целая центурия имперских легионеров в безликих шлемах кремового оттенка, окруженная двойной шеренгой музыкантов и мортирами для фейерверка.
Осушив бокал, я оставил его на каменных перилах и пробился в поисках удобного места для обзора сквозь толпу придворных, кивнув на ходу леди Веиси. Говорили, что после постановочных поединков Дориана с гладиаторами состоится групповая схватка. Дориан должен победить, но так, чтобы никто не усомнился, что это был честный бой. Но перед всем этим появятся катары со сьельсином, извлеченным из темницы лишь затем, чтобы принять смерть во время торжественного жертвоприношения. Я не беспокоился за юного нобиля. Он был вполне порядочным человеком, но таким же скучным и бесцветным, как его сестра, правда, без малейшего намека на ее коварство.
Меня больше тревожила групповая схватка. Не прошло и месяца с тех пор, как я сам был мясом. И теперь не испытывал уверенности в том, что готов снова увидеть прежних товарищей: Паллино и Гхена, Хлыста, Сиран и всех остальных. Оставалось только надеяться, что они не будут сражаться в этот день.
– Должно быть, вы здесь как дома.
Я узнал акцент еще до того, как увидел ее.
– Доктор Ондерра! – сказал я, пытаясь перекричать шум в ложе, оглушительный рев толпы и грохот шествия. – Нет, вовсе нет.
По правде говоря, мне трудно было представить, чтобы кто-то сильнее, чем я, чувствовал себя не в своей тарелке в этот день на Колоссо. Я должен был сам взяться за оружие, а не прохлаждаться в компании нобилей. «Нобилей». С каких это пор я стал считать себя кем-то иным?
– Значит, вы скучаете по всему этому? – нахмурилась она, услышав мой ответ.
– Ни в коем случае, но я предпочел бы оказаться там, а не здесь. Хотите вина?
Я схватил два бокала с проплывающего мимо подноса и предложил один ей. Валка бережно приняла его и задумчиво втянула щеки. Я наклонился к ней и почти прокричал:
– Простите, что я так и не пришел посмотреть на те голограммы, о которых вы говорили. Граф поручил мне обучить его детей тонкостям джаддианского этикета. Мне сказали, что на будущий год он ожидает посланника с Джадда.
Эта была лишь часть правды. На самом деле я просто боялся показать себя перед ней еще бо́льшим дураком.
– Так вы… – она осеклась, – были дипломатом или кем-то в этом роде, до того как… – Она показала на парад, огибающий поле бойни.
На повозке артистка пела в микрофон, одновременно выделывая разнообразные коленца. К этому времени воинственные гимны оркестра утихли, смешавшись с пронзительными аккордами синтезаторных гитар, аккомпанирующих певице.
Воспоминания вызвали на моих губах болезненную улыбку, я заставил себя отпить вина, чтобы скрыть эмоции, и отвернулся:
– Я мог бы им стать.
Как бы ни привлекала меня эта женщина, я не собирался рассказывать ей историю своей жизни. Это непростая задача даже для старика, к тому же место и время были не совсем подходящими.
– Но планы… меняются.
Уверен, что она бы все поняла, если бы я объяснил ей. Она же из Демархии и должна разделять мое отношение к Капелле. Я оглянулся на сгорбленную фигуру Гиллиама Васа. Кое-где на Делосе – при дворе наместницы, к примеру, – такое отродье с готовностью предали бы огню сразу после рождения. Глядя на Гиллиама, я начал понимать этот обычай – настолько сильно меня тревожил этот человек. Я справился с этим ощущением, не зная точно, вызвана ли моя неприязнь его уродством, или характером, или же тем и другим вместе. Каким простым представлялся мне мир в те дни, когда я думал, что каждый враг должен быть таким же ущербным снаружи, как и изнутри.
С тех пор я узнал, что бывает иначе.
– С планами всегда так, – сказала доктор и, сделав глоток, одобрительно кивнула.
Она наклонилась ко мне, больше для того, чтобы избежать подслушивания, чем ради какого-то сближения, и произнесла театральным шепотом:
– Вам не кажется, что это слишком пышно для вечеринки по случаю дня рождения?
Для палатина, будущего правителя планеты, было скорее слишком скромно, но, с другой стороны, Эмеш ведь не Делос, или Арес, или Ренессанс, или какой-то еще из старых миров. Я мог бы и не согласиться, но лишь понимающе махнул рукой:
– Палатины любят пышные вечеринки.
– Дома мы просто напиваемся в хлам.
– Мы тоже, – я сдержал смешок и поднял бокал с вином, – думаю, так поступают везде.
Валка посмотрела на парад внизу:
– Говорят, что эвдорцы не пьют.
– Напомните мне, чтобы я никогда не путешествовал с эвдорцами, – с невозмутимым видом произнес я, и женщина коротко рассмеялась.
Как бы подчеркивая удачную шутку, я отпил вина и усмехнулся в наступившей тишине.
Один из гостей – высокий мужчина, по всей видимости палатин, в землистого цвета костюме с белой отделкой, – протиснулся сквозь толпу и поднял руку:
– Валка!
Несмотря на преклонный возраст, он двигался с изяществом и достоинством истинного нобиля. Сложенный меч из высшей материи бился о костлявое бедро, показывая принадлежность гостя к рыцарям. Незнакомец пригладил непослушную копну седых волос. Такая прическа подошла бы четырнадцатилетнему мальчишке, лохматому и взбалмошному, но, судя по глубоким морщинам на щеках и на лбу, мужчина уже достиг четырехсотлетнего возраста.
– Валка, дорогая моя, какая приятная встреча!
– Сэр Эломас! – улыбнулась она и позволила старику поцеловать свою руку. – Рада вас видеть.
Я обменялся с рыцарем вежливыми улыбками, и Валка сказала:
– Вы должны познакомиться с мессиром Гибсоном. Адриан, это сэр Эломас Редгрейв, мой спонсор. Сэр, это Адриан Гибсон, он… – Она умолкла с озадаченным выражением лица. – Кто же вы на самом деле?
Я поклонился рыцарю, стараясь не расплескать вино, и ответил:
– Наставник. Мне выпала честь обучать языкам детей графа.
– Та еще честь – видел я этих маленьких приверед, – усмехнулся Эломас, из осторожности понизив голос. – Мне незнаком дом Гибсонов. Откуда вы родом?
– С Тевкра, – ответил я, подняв руки, словно пытался защитить свою фальшивую личность.
«Эх, если бы так!»
– Мы не палатины, сэр, – объяснил я. – Мой отец управляет корабельной компанией. Торгует с княжествами натуральными тканями.
– Ах вот как! – улыбнулся во все зубы сэр Эломас. – Это многое объясняет.
Как и предполагалось.
Снова загремела музыка, почти заглушаемая криками толпы, и доктор Ондерра подалась вперед, держа в руке бокал с вином.
– Сэр Эломас приходится дядей архонту Веиси.
– Со стороны жены, – уточнил рыцарь.
– Он спонсирует мои работы на раскопках.
– В Калагахе? – спросил я, переключая внимание с Валки на сэра Эломаса.
– Вам знакомо это место? – просиял рыцарь.
– Недавно о нем услышал. Доктор Ондерра обещала мне показать голограммы развалин. Так, значит, вы археолог?
Старик придержал рукоятку меча у своего бедра и расправил пояс-щит поверх камзола:
– Всего лишь любитель.
– И определенно один из лучших.
Я оглянулся на Валку, а затем посмотрел себе под ноги, вспомнив, как мы с доктором немного поспорили по этому поводу во время первой нашей встречи.
– О, сэр рыцарь! С возвращением! – Во вторгнувшемся в наш разговор голосе слышалась знакомая аристократическая протяжность. – Рад видеть, что вы все-таки вытащили голову из своей ямы и пришли…
Гиллиам Вас прервал свою речь, и его разные глаза скользнули по мне:
– Ты?!
Валка удивленно отступила на шаг, но я лишь вежливо улыбнулся интусу:
– Прошло много времени после колизея, ваше преподобие.
Интус поморщил нос, словно наступил в грязь. Его руки задергались – вероятно, сопротивляясь желанию развязать шейный платок.
– Я слышал, что граф взял в замок Боросево какого-то низкорожденного, но не ожидал, что он опустится до такого, – сказал он.
Валка и сэр Эломас посматривали на меня с хорошо скрываемым любопытством.
Я стиснул зубы под фальшивой улыбкой, позволяя жуткому созданию закончить.
– Этот человек напал на меня в тоннелях колизея, когда я был занят доставкой подарка для его светлости.
– Подарка? – Валка с недоумением посмотрела на горбатого священника, сдвинув тонкие брови к переносице.
Гиллиам гордо выпятил свою куриную грудь:
– Для триумфа.
– Он имеет в виду жертву, – сказал я, поскольку все уже знали о главном событии дня, – сьельсина.
– Замолчи, варвар!
Уродливый священник сцепил руки на животе – у него не было бокала с вином. В этой нелепой ситуации он напоминал эвдорскую пародию на капеллана, из-за легкой несимметричности черепа его восковое лицо казалось маской. Я прищурился, стараясь запомнить его черты, – нарисовать этого человека было бы непростой задачей.
Я решил, что он выглядит именно так, как и должны выглядеть все священники Капеллы: как будто был тайным олицетворением этой порочной организации.
– Значит, это ты ворвался в его камеру. – Это был не вопрос, но я видел, как вращаются шестеренки в голове у священника. – Удивляюсь, что ты все еще жив. Или граф задумал набрать гарем?
– Гил, зависть тебе не идет, – вмешался сэр Эломас и по-дружески похлопал интуса по руке. – Но я уверен, что где-нибудь в городе найдется шлюха, которая согласится пойти с тобой.
При этих словах в его глазах вспыхнуло мстительное удовольствие. Мне с трудом удалось сдержать усмешку, вызванную как язвительным замечанием, так и тайным пониманием того, что Гиллиам стремился стать таким же, как я. Если бы он знал правду, то не осмелился бы так говорить со мной, несмотря на свое положение в Капелле. Мои пальцы мгновенно нащупали фамильное кольцо, висевшее на шнурке под рубашкой.
Гиллиам задрал нос к небу:
– Поосторожней, сэр. Не забывайте, что это моя мать дала разрешение вашей маленькой экспедиции. Одно мое слово, и…
– Зачем вы пришли сюда, ваше преподобие? – Казалось, Эломас сохранял полную невозмутимость.
Он отбросил недавнюю фамильярность. Я удивился, но решил поразмыслить над этим позднее.
– Я хотел передать вам поздравления по случаю рождения племянницы.
Гиллиам все-таки сдернул платок и прижал его к носу. Я уловил исходящий от ткани запах чего-то, напоминающего кофе с циннамоном.
Священник сердито посмотрел поверх смятого платка и продолжил:
– Но, увидев вас в этой компании – с варваром и еретической шлюхой… – он посмотрел на Валку, с показным пренебрежением скривив губы, – я посчитал такую любезность излишней.
На мгновение я забыл о своем воображаемом статусе, и моими устами заговорил не Адриан Гибсон и не мирмидонец Адр, а настоящий Адриан Марло:
– До этого момента, священник, я и не подозревал, что любезность может быть излишней.
Внезапно я перестал хмуриться, радуясь тому, что получил ответ на свой вопрос: да, этот человек мне ненавистен. И внешность, при всем моем предубеждении, играла здесь второстепенную роль.
Гиллиам оскалил зубы, подыскивая ответ, и даже открыл рот, но его слова заглушил жуткий свист, словно пар, поднявшийся над толпой. Те, кому было плохо видно, подвинулись к краям своих сидений и уставились на огромные экраны, демонстрирующие то, что происходит на арене. Сколько раз моя голова в шлеме появлялась там среди товарищей-мирмидонцев? Но сейчас, глядя на бледное как смерть существо, мне казалось, будто я никогда прежде не видел этих экранов – этого колизея. Сьельсину дали одежду, белую дишдашу[18] наподобие тех, что священники носили под сутанами. Рога снова начали отрастать, образовав на гребне небольшие вздутия, белые волосы на затылке слегка шевелились в вибрирующем воздухе. Оно щурило свои огромные глаза, его организм, приспособленный к жизни под землей, не мог бороться с непривычно большим, размером с кулак, солнцем Эмеша. В яростном свете дня Макисомн меньше напоминал человека, а скорее выглядел каким-то докембрийским существом, извлеченным из вулканических пород. Разрезы ноздрей трепетали, матовые зубы обнажились в хищном оскале. Толпа ревела и швыряла в него банки из-под напитков и куски пищи. Перед ними предстал заклятый враг всего человечества. В точно рассчитанное каким-то мудрым постановщиком время снова зазвучала торжественная музыка, в которой главную роль играли барабаны, размерами не уступающие грунтомобилю.
Церемония достигла высшей точки, когда из тени вомитория напротив парадного входа появились двое катаров. Остальные повозки рассыпались веером, легионеры и отряд гоплитов Матаро выстроились рядами вдоль длинных сторон овальной площадки. Молодой лорд Дориан спустился со своей колесницы в сопровождении почетного караула из «Сфинксов Боросево» с копьями в руках. Когда они встретились с катарами в середине арены, из нашей ложи раздался голос – ведьмин вой – великого приора Лигейи Вас, и молитва началась:
– Земля покинула нас, исчезла во Тьме.
Слова повисли в воздухе, и приор остановилась, ожидая, когда зрители подхватят их.
– Она забыла нас.
Толпа снова притихла.
– Блаженны мы, дети ушедшей Земли, – объявила великий приор, – ибо она вернется.
Было нечто очень человеческое в этой тишине, в сверхъестественном безмолвии пятидесяти тысяч людей. Все они – и я тоже – были подавлены этой тишиной, оживляемой духовной общностью, которую человечество именует Богом. Доктор Ондерра с бесстрастным видом наблюдала за действом, слегка скривив губы. Я старался не смотреть на нее и обернулся к приору, продолжавшей богослужение. В городе за колизеем и в замке Боросево над ним зазвонили большие бронзовые колокола.
– Сегодня радостный день, – сказала Лигейя Вас, и ее усиленный динамиками голос разлетелся по всему пространству, – день триумфа. Сын нашего графа Дориан из дома Матаро достиг совершеннолетия. Он герой сегодняшнего дня!
Если бы обряд проводил граф, его начали бы приветствовать, создав ощущение скорее праздника, чем торжественной церемонии. Но слова великого приора встретили лишь благочестивой тишиной и склоненными головами.
К единству через правосудие. К правосудию через набожность. К набожности через молитву.
Я никогда не был на Веспераде, но знал, что у них на уме.
А Лигейя все еще говорила:
– Узрите это чудовище, этого демона! Порождение Тьмы. Наши храбрые воины взяли его в плен, и теперь мы принесем его в жертву! Как напоминание. Тьме не устоять, ее созданиям никогда не одержать верх. «Звезды будут вашими», – сказала Мать-Земля. Они созданы для нас!
Внизу катар достал меч из ножен, отделанных, как мне было известно, человеческой кожей. Клинок был таким огромным, что катару пришлось встать на колени, чтобы второй смог вытащить его. Затем они приблизились к сьельсину, следуя по бокам от юного лорда, словно тени.
– Он сам собирается убивать? – прошептала Валка, вместе со мной подошедшая к перилам из глубины просторной ложи. С неожиданной доверительностью она коснулась моей руки.
Я не спускал глаз со сьельсина и только покачал головой:
– Вряд ли. Он бы только все испортил.
– Но ведь эти ваши священники… они же не слепые? – прошипела она.
– Нет, они видят через повязку. Это только символ. По учению Капеллы, икона Правосудия слепа.
Я отвернулся от экрана к настоящей драме, разворачивающейся на арене колизея. Двое легионеров заставили сьельсина встать и стащили с повозки. Судя по тому, как оно повисло у них на руках, по тому, как подгибались и заплетались его ноги, я понял, что Макисомна накачали наркотиками.
– Его опоили снотворным, – сказал я сквозь стиснутые зубы. – Трусы.
Это было просто представление. Такое же, как эвдорский театр масок или как голографические оперы моей матери.
Я больше не слышал трескотни приора или не хотел слышать. Мой взгляд был прикован к Белому мечу, к его почти пятифутовому лезвию с тупым концом. Это было нелепое оружие, крайне неудобное в настоящем бою. Оно сияло снежной белизной в оранжевом свете, льющемся с кроваво-кремового неба. Я сжал перила свободной рукой, так что вены от напряжения проступили сквозь кожу. По приказу Лигейи Вас сьельсина заставили опуститься на колени.
– Они могут напасть на наш город, могут сжечь наш мир, но им никогда не сломить нас! – Ее голос напоминал скрежет железного прута по камням. – Узрите этого демона, люди! Вот он, главный враг человечества!
Я хмыкнул, услышав неправильно употребленное местоимение, но, похоже, больше никого это не заботило.
– Мы отправим демона и весь его род за самые дальние звезды, в последнюю Тьму, откуда нет возврата!
Удар был нанесен не сверху. Катар оказался настоящим артистом в своем деле. Двое легионеров закрутили сьельсину руки за спину, и меч, прочертив горизонтальную дугу, отделил голову от плеч. Нечеловеческая кровь, черная, как нефть, хлынула на обезглавленное тело, сопровождаемая вздохом и порывом ветра. Я понимал, что развязка была тщательно продумана. Она принижала мертвое существо.
«Смотрите, как легко и просто убить его!»
Мгновением позже обрушился восторженный рев, подобный шторму. Толпа ликовала, позабыв о религиозном смирении. Я отвел взгляд и посмотрел вниз. На свои ноги. Толпа бросала на арену серпантин из синтетического шелка – белые, зеленые и золотые ленты. Они медленно опускались через головы соседей на площадку. Я поднял взгляд и увидел, как эта пародия на снег оседает, расходясь, словно ресничные отростки радужки человеческого глаза, от центральной фигуры молодого лорда и стоявших рядом катаров.
Второй катар вытер лезвие белым лоскутом. Он сложил ткань пополам и плотно прижал половинки одну к другой, а затем раскрыл на всеобщее обозрение. От давления на ткани образовалось второе пятно, симметричное первому, – такой символ древние мистики показывали людям, чтобы заглянуть в их души. На этом представление закончилось, палач перекинул лоскут ткани через локоть и помог своему сотоварищу зачехлить Белый меч. Затем он поднял отрубленную голову за костяную бахрому, спускавшуюся с рогатого лба. Преклонив колено, катар передал голову Дориану, который едва не выронил ее, поднимая за волосы, чтобы показать толпе.
Все еще глядя себе под ноги, я прошептал одно-единственное сьельсинское слово:
– Udatssa.
«Прощай».
– В чем дело? – спросил я у охранника, войдя в барбакан. – Ваш человек сказал, что кто-то хочет видеть меня.
До этого я был на балконе и не заметил вызов, поступивший на голографический пульт в моей комнате, поэтому за мной послали слугу. Моя мокрая туника прилипла к телу, а волосы ко лбу. Тем не менее я выпрямился во весь рост, чтобы выглядеть внушительней, и постарался скрыть волнение.
Охранник посмотрел на меня, и с его потрескавшихся губ слетело отрывистое:
– Еще как!
Из караулки вышел Паллино, его смех притих, когда он оказался в зале с гулким эхом, отражавшимся от плиточного пола и высоких колонн. За ним появились еще двое охранников, смеясь над тем, что сказал старый мирмидонец. Он резко остановился, пожевывая что-то невещественное. Вероятно, слово. Уперев руки в бока, он разглядывал меня единственным синим глазом.
– Гхен был прав, когда назвал тебя «твое величество». Ты отмылся, парень.
Это была шутка, но в ней чувствовалось напряжение.
– А вот ты выглядишь так себе, – парировал я, и мирмидонец чуть улыбнулся.
Я попытался выдавить ответную улыбку, но не смог. В том, как держался старик, ощущался какой-то холод. Как быстро застыл его шутливый разговор с охранниками! Меня охватил внезапный страх.
– Кто-то…
Я не смог выговорить слово «умер». Хлыст? Или Сиран? Это не могла быть Элара – тогда бы он вообще не улыбался.
– Что? – вздрогнул Паллино. – Нет, мы думали, что это ты умер, проныра. По всему видно, что ты не заключенный. – Он показал на мою одежду. – Тогда зачем эти тайны?
Казалось, он хотел сплюнуть, но побоялся испачкать мозаичный пол.
– Ты решил, раз у тебя появились новые друзья, то о нас можно ноги вытереть? Хлыст не ошибался насчет тебя.
– Послушай, я…
Я оглянулся на охранников, словно надеясь отыскать какой-то ответ в их лицах. Позади мирмидонца виднелись открытые ворота, пропускавшие солнечный свет, но не влажную жару, благодаря мерцающему под высокой аркой статическому полю. Дальше почти на три мили простирался парадный плац, до самого колизея с его серым бетоном и блестящим металлом.
– Что?
Он собрался это сделать прямо здесь, на глазах у пельтастов дома Матаро? В поле зрения одной только Земле известно какого количества камер? Во имя императора, мы же стояли на пороге замка!
За моей спиной наклонные лифты поднимались на десятки этажей к вершине зиккурата и бельэтажу замка. Вокруг суетились логофеты и чиновники графа и самой Империи. Здесь были даже наемники-федераты в коричневых рубашках, неотесанная компания, неизвестно чего дожидавшаяся в сторонке. И Паллино собирался сделать это здесь?
– Ты взял и исчез, мальчик!
Мы не могли объясниться тут. Не могли нигде рядом с замком. Как мне ответить ему честно, не выдав своей тайны? Тайны, которую граф чуть ли не приказал мне сохранить.
В голову мне пришла удачная мысль, и я повернулся к пельтасту:
– Солдат, мне нужно поговорить с моим другом с глазу на глаз. Можем мы прогуляться по площади?
Пельтаст посмотрел на свою начальницу, женщину с худым лицом и жестким взглядом.
Она покачала головой. У них тоже был приказ. Они знали, кто я такой или, во всяком случае, что мне не разрешено никуда выходить.
– Мессир не может покинуть замок без сопровождения, – ровным голосом объявил пельтаст, подчеркнуто не глядя мне в лицо.
Я вывернул кисти рук так, словно они были в наручниках, и показал Паллино:
– Здесь я не совсем заключенный, но, как ты сам видишь, и не совсем свободный. Я не мог ничего сообщить вам.
Эти слова были не до конца правдивы – еще одна маленькая ложь из тех, с помощью которых мы спасаем свои души.
Паллино стоял, напряженный, как струна, обдумывая новые сведения. Наконец ему удалось выговорить всего лишь:
– Ух ты!
Я невольно фыркнул и жестом показал ветерану, что нужно отойти от ворот и охранников. Во всем замке не нашлось бы места, где нам было бы обеспечено уединение, и я не сомневался, что мои приходы и уходы заинтересуют кого-нибудь в службе безопасности графа.
Отведя Паллино в тень красной колонны и торопясь начать разговор, я спросил:
– Как все остальные? Как Элара?
И хлопнул старика по плечу, в надежде немного снять напряжение. Но, оглянувшись, увидел, что охранник у дверей внимательно наблюдает за нами.
– Что это значит? – спросил ветеран.
Глаз его блуждал по фрескам на потолке, изображавшим завоевание планеты домом Матаро, отступление презренных норманцев перед кремовыми сапогами Имперских легионов. Паллино оглянулся на меня с почти тоскующим выражением. Может быть, он вспомнил свою прежнюю жизнь?
– С Эларой все в порядке. Один новичок из команды Амарей расквасил ей челюсть в общей схватке, но она крепкая старая стерва. – Он снисходительно усмехнулся. – Красивые граффити.
Он плавно повел рукой, словно пытаясь обхватить изображения на потолке.
– Это фрески, – не удержавшись, поправил я.
Лампы наверху мигнули и на мгновение погасли. Я нахмурился, но такие скачки напряжения были обычным делом в замке. Повреждения из-за шторма, как уверяли слуги.
Паллино словно бы и не заметил этого или же не придал значения; солнечного света ему вполне хватало.
– Да знаю я, что это фрески, парень. Я все-таки не в хлеву родился.
Лампы снова вспыхнули.
Наклонив голову, я пробормотал извинения, затем выпрямился и посмотрел в лицо старику:
– Думаю, нам придется отказаться от покупки корабля?
Ну вот. Я сказал это, и хотелось надеяться, что сказал достаточно невинно, чтобы не отвечать потом на вопросы графа и его инквизиции.
Паллино шумно выдохнул c почти расстроенным видом:
– Это был неплохой план.
Теперь, утратив первоначальную ярость и лишившись возможности обругать меня, он чувствовал себя словно бы ограбленным. Он не знал, как продолжать разговор. И это было хорошо. Это было уже что-то. По крайней мере, он больше не кричал. Не устраивал сцен.
– Купить корабль на земли своего отца… ловко.
Я дернулся, словно от укуса, ошеломленный его словами:
– Хлыст рассказал тебе?
– Должен признаться, что не понимаю, какой в этом смысл. – Он просунул палец под ремень кожаной глазной повязки и почесал лицо. – Зачем богатому парню вроде тебя драться в ямах вместе с такими псами, как мы? Особенно если ты мог просто прийти сюда и получить королевские почести?
Что я мог на это ответить? Получилось еще хуже, чем разговор с Хлыстом после посещения мастерской. В тот раз за нами никто не следил. Что я сказал тогда Хлысту? «Меня ждут сплошные неприятности, пока я не покину Империю». Вот так. Если я вообще покину Империю.
– Затем же, зачем и тебе, – с нажимом сказал я. – Это был лучший выход для меня. Именно поэтому и я, и Хлыст выбрали бойцовские ямы.
Паллино принял мои объяснения спокойней, чем Хлыст. Только хмыкнул и скрестил руки на широкой, словно бочка, груди. Он по-прежнему рассматривал фрески и так и не ответил, что именно рассказал ему Хлыст, оставив меня в неопределенности.
– Он мне не поверил, – добавил я.
Мирмидонец снова хмыкнул, медленно скользя взглядом по картинам завоевания на потолке. Позади нас открылась дверь, группа логофетов и представителей гильдий вышла из конференц-зала, на мгновение затопив нас волной грязно-серых и фиолетовых костюмов.
Наконец Паллино покачал головой и проговорил:
– Ты богатый парень.
Его синий глаз уставился на меня из-под густой брови. Я не сомневался, что он все знает, что Хлыст все ему рассказал, и был ему благодарен – невыразимо благодарен – за молчание. Я напомнил себе, что когда-то Паллино был солдатом и ушел в отставку центурионом первой линии. Он видел настоящие боевые действия, служа на имперском дредноуте, а не прохлаждался, как некоторые, в резерве, в состоянии заморозки, порой целые столетия. Он знал, каково находиться под наблюдением других людей каждую минуту своей жизни.
– Не совсем так, – сказал я, не зная, правильно ли понял, что каждый из нас имел в виду, но твердо уверенный, что сам я не такой, как все, как уверены в этом все молодые люди. – Паллино, я был вынужден оставить дом.
Я сделал особый упор на слове «вынужден», наполняя его всей той предопределенностью, какую скопил в себе. Необходимо было сделать так, чтобы он понял меня, но при этом не сказать ничего, что могло бы разрушить хрупкое благоволение графа. Я танцевал босыми ногами на лезвии ножа, как часто приходится придворным. Балансировал между правдой и необходимым обманом. Между разрешенным и запретным.
Должно быть, он все-таки понял, что я имел в виду, потому что сменил тему разговора:
– Тебя скоро отпустят? Буду рад твоему возвращению.
Я бросил быстрый взгляд на него. Мне никогда не позволят снова сражаться. Эта мысль дошла до него, и Паллино снова развернул разговор в другую сторону:
– Как бы там ни было, буду рад выпить с тобой вина после нашей следующей победы.
В глубине его глаза сверкнула новая мысль, и он спросил:
– Ты слышал про Эрдро?
Проглотив комок, я вскинул голову, и наступила моя очередь разглядывать фрески:
– Видел.
Не зная, какие тут нужны слова, я поспешил добавить:
– На мгновение мне показалось, что он доберется до Джаффы.
– Это была глупая затея, – ответил Паллино. – Он должен был понять, что такие образцы старинного оружия всегда работают не в нашу пользу. Понять, что не нужно бросаться на этого гада.
– Он был хорошим человеком, – просто сказал я. – Хорошим бойцом.
– Да, был. – Паллино потер рукавом бицепс, там, где его украшала татуировка легионера. – Может, оно и к лучшему, что ты ушел. Мне бы очень не хотелось, чтобы и ты кончил так же. Кто знает, может быть, это подходящее место для тебя.
Он старался быть вежливым, и это задело меня.
– Я бы предпочел сбежать с планеты.
– Почему?
Я ожидал этого вопроса, но ответить на него было непросто. Как объяснить плебею, что богатство и власть приходят вместе с клеткой? Он видит только шелковую одежду, но не знает, чем приходится платить за них.
– Это не мой дом, Паллино, – я пожал плечами и сосредоточил все внимание на старике, – это все не мое.
Я отвел глаза, не в силах вынести его взгляд, и добавил:
– Мы все еще можем купить корабль.
Он прищурил единственный глаз:
– Как мы его купим, если ты застрял здесь?
– Я могу заплатить за него моей… землей моего отца. Ты, Элара и Хлыст будете работать на меня. Вам не придется больше рисковать жизнью. Это спокойная работа. Безопасная. – Я замолчал и почесал подбородок. – Если, конечно, мне удастся нанять пилота.
Мирмидонец уцепился за эту мысль и снова принялся задумчиво жевать что-то несуществующее с устремленным к потолку единственным глазом. Никто из нас не сказал вслух то, что само собой подразумевалось: если я останусь в живых, то буду получать свою долю прибыли как владелец корабля. Паллино слушал меня достаточно внимательно, чтобы понять, что по происхождению я был как минимум патрицием.
– Звучит не так уж и плохо, откровенно говоря.
– Так ты подумаешь об этом? – просиял я.
Если даже мне не удастся вырваться из своего окружения, я, по крайней мере, могу помочь друзьям. И хотя на тот момент шансы на успех были мизерными, вероятно, я все же лелеял надежду, что найду способ сбежать с Эмеша и отправиться по дороге, которую сам для себя выбрал.
Губы Паллино вытянулись в напряженной улыбке.
– Да, можно и подумать, – он сжал челюсти, и улыбка схлынула с его лица, как волна, – а еще я потолкую с Хлыстом. Посмотрим, может быть, мне удастся его переубедить. Это неправильно, когда человек не разговаривает со своими братьями.
Вот, значит, кем мы были? Разумеется, услышав это слово, я сразу вспомнил о Криспине – единственном своем настоящем брате, хотя расставание с ним не ранило меня так больно, как разлука с друзьями-мирмидонцами. При слове «братья» в глубине моей души вдруг вспыхнуло такое одиночество, какого я не испытывал со времени смерти Кэт. Хоть я и не был один, но, вполне возможно, этого заслуживал.
Я спрятал подбородок под воротник и прикрыл глаза, чтоб сдержать слезы.
– Был бы тебе очень благодарен, – запинаясь, проговорил я. – Я бы и сам это сделал, но…
Я неопределенно махнул рукой в сторону караулки и, желая поднять настроение, спросил:
– А над чем вы там смеялись с охранниками?
– Военные истории, сынок, – мирмидонец похлопал меня по плечу, – просто военные истории.
– Он что-нибудь говорил обо мне?
Я повернулся и встал рядом со своим невысоким другом, скрестив руки на груди. Какое-то время мы молча разглядывали фрески, которые так заинтересовали Паллино. Прямо над нами был нарисован умандх, который отбивался сразу от двух легионеров, вооруженных светящимися копьями. Один солдат наступил сапогом на туловище колона, и мне вспомнилось, как гладиатор из Мейдуа растоптал своего изуродованного противника.
Паллино изогнулся, чтобы посмотреть на меня:
– Кто? Хлыст? Они с Гхеном то и дело несут какую-то пургу. Думаю, он скучает по тебе.
– Скажи ему: мне жаль, что так вышло, – попросил я, сцепив руки за спиной, – и что я все бы сам ему рассказал, если бы мог.
Я вздернул подбородок и принял аристократическую позу, чтобы скрыть волнение.
– Знаю, что должен объяснить вам обоим, как… – я показал на свою богатую одежду и роскошную обстановку дворца, – но прямо сейчас не могу это сделать. Ты доверяешь мне?
Я повернулся к старику, и он улыбнулся ответ:
– Знаешь, в легионах быстро учишься доверять людям из своей декурии. Даже разным негодяям. Иногда – им в особенности. Что бы они ни собирались сделать. Вы все гребете в одну сторону, слышишь?
Я ответил, что слышу, и Паллино указал на меня пальцем:
– Ты, Адр, не самый последний негодяй из тех, кого я встречал в своей жизни. Даже рядом не стоял.
Он ткнул пальцем в себя, потом в мою сторону, потом опять в себя и усмехнулся:
– Все мы гребем в одну сторону.
Мы поговорили еще немного о всяких пустяках, о наших друзьях, и о колизее, и о том, как глупо я выгляжу в своей богатой одежде. Вскоре Паллино собрался уходить – ему нужно было обучать новобранцев.
Я первым повернулся пойти в сторону лифтов, чтобы подняться во дворец, но Паллино схватил меня за руку:
– Это еще не прощание, ты понял?
– Что? – Я заморгал, по-настоящему смутившись. – Нет, конечно же нет.
– Вот и хорошо, – по-волчьи усмехнулся ветеран, – потому что я рассчитываю на твою идею с кораблем. Теперь, когда ты на короткой ноге с аристократами, тебе будет нетрудно это провернуть.
Я хотел поправить его, но решил, что сейчас неподходящее время.
Старый мирмидонец хлопнул меня по спине и сказал громко и с явной усмешкой:
– Мы можем тебе понадобиться, если ты захочешь сбежать из города.
С этими словами он вышел под рябящий в глазах дневной свет, небрежно помахав мне через плечо.
Волны, поднятые струей репульсионного двигателя, едва не захлестнули мои сапоги, когда я выпрыгнул из кабины серебристо-черного флайера, брызги воды полетели на одежду. Декурия солдат с символикой дома Матаро двинулась вперед, расчищая путь по литорали к берегу, где нас поджидали лорарии в форме цвета хаки вместе со своими рабами-умандхами, выстроившимися для проверки. Вспомнив о правилах хорошего тона, я повернулся и помог спуститься молодому лорду Дориану – теперь уже настоящему мужчине по законам Империи. Он благосклонно принял мою помощь, так же как и его сестра. Последними вышли доктор Ондерра и пожилая женщина в такой же форме, что и у Гильдии рыбаков. Валка оттолкнула мою руку и зашлепала к берегу впереди меня, прижав к округлому бедру пульт связи с умандхами.
Я задержался ненадолго возле утихшего аппарата, чтобы нацепить на нос очки с красными линзами, и, прищурившись, посмотрел в небо. Сегодняшний день обещал быть весьма поучительным – официальный визит в резервацию для умандхов в Улакиле. Детям графа предстояло познакомиться с издревле обитавшими на Эмеше ксенобитами, а я – в своем двусмысленном положении пленника и друга – был вынужден отправиться с ними. Учитывая то, что Валка составила нам компанию, я не очень-то и возражал. Остров, как и южный континент из рассказов Валки, представлял собой один из немногочисленных выходов на поверхность древних вулканических пород, образовавшийся еще до тектонической смерти планеты. Уродливые черные камни поднимались, вероятно, на пятьдесят футов над уровнем моря, и на венчавшей их плоской возвышенности надсмотрщики возвели башню, в тени которой ютились примитивные жилища умандхов.
– Видите ограду? – Валка указала туда, где из зеленой воды поднималась не тронутая ржавчиной проволочная сетка. – Эти бедняги не могут даже уплыть отсюда.
– Она под током? – спросил я.
– Нет, – поморщилась Валка, – только нагрета до такой степени, что может поджарить любую органическую материю, с которой соприкасается. Умандхи заперты здесь, если только кто-нибудь из них не пожелает сжечь себе щупальца.
Настала моя очередь скривиться в гримасе.
– Это ужасно.
Мне уже приходилось видеть, как били умандхов на рыбном складе Боросево, как жестоко обходились с ними на Колоссо. Я всегда считал себя толстокожим, но эта нагретая изгородь задела меня за живое.
– В этом вся ваша Империя, мессир Гибсон.
Она пожала плечами и поспешила вверх по склону, чтобы догнать наших высокородных подопечных, не обращая внимания на вооруженных пельтастов, которых ее присутствие явно настораживало и заставляло держаться ближе к молодым хозяевам. Тон, которым она произнесла слово «ваша», пришелся мне не по вкусу. Я двинулся следом за ней, отряхивая капли с обработанной влагозащитным составом одежды.
Встретивший нас человек говорил с почти столь же очевидным внепланетным акцентом, что и у нас с Валкой. Ему недоставало того густо-коричневого оттенка кожи, как у большинства эмешцев. Его кожа была скорее пепельного, насыщенно-серого и совершенно неестественного цвета. Поначалу я принял его за гомункула, поскольку он напомнил мне того мелкого уродца, что служил у Деметри на «Эуринасире». Однако на имперских землях ни один гомункул не мог занимать высокое положение в гильдии. Возможно, он приобрел такой цвет кожи в результате какой-то мутации или же выбрал по собственному желанию из эстетических соображений, заплатив за работу местному косторезу.
– Лорд и леди Матаро, как любезно было с вашей стороны найти время для посещения нашего скромного острова! Меня зовут Найлз Энгин, я служу в Улакиле виликом.
Дориан жестом попросил, чтобы он перестал кланяться:
– Благодарю вас, вилик.
Серолицый главный надсмотрщик обеспокоенно пригладил свои вьющиеся черные волосы и произнес:
– И да благословит Земля вашу эфебию, милорд. Я смотрел трансляцию.
Анаис взяла брата под руку:
– Он был просто великолепен, не правда ли, сирра?
– Правда, ваша милость. – Его взгляд остановился на нас с Валкой. – А это, должно быть, мессир Гибсон и тавросианка?
Валка замерла, когда ее назвали просто «тавросианкой», но не стала возмущаться и протянула руку:
– Ондерра Валка, ксенолог.
– Да, да.
Вместо ладони вилик стиснул ее предплечье – весьма показательная деталь, а другой, опущенной рукой незаметно изобразил символ солнечного диска. Еще более тонкий ход. О разрыве Демархии с Капеллой все прекрасно знали; ее независимость в первую очередь проявлялась в изоляции.
– Значит, вы эксперт по ксеносам? Можете убедиться, что они живут здесь в естественной среде.
Валка сжала губы в тонкую, резкую линию. Она посмотрела на выгнутую береговую линию и скептически приподняла брови. Я видел то же самое, что и она: маленькие хижины тянулись вдоль берега, словно грибница, прижимаясь к основанию базальтовой скалы. Густые бороды ржавчины свисали с металлических листов, местами настолько прогнивших, что это было заметно даже с места встречи. Возможно, Улакиль действительно был самым большим убежищем для местных разумных существ, но явно не предназначался для развлечения высоких гостей. Пятеро умандхов, пришедших вместе с командой Энгина, вели себя на удивление тихо, не издавая ни малейшего писка или скрипа. Это каменное молчание встревожило меня, и я не спускал с них глаз. Тонкие щупальца как будто пробовали воздух на вкус, шевелились, словно пальцы слепого, который пытается нащупать дорогу.
– Прибой начнется через несколько часов, – сказал помощник Энгина, указывая на ряд вбитых в песок колышков, отмечающих уровень воды.
Из-за двух лун моря Эмеша поднимались и опадали очень бурно. Я машинально поглядел на небо. Зеленая луна Бинах висела над самым горизонтом, закрывая темной дугой край гигантского солнца. Белой луны Арманда не было видно, она переместилась на другую сторону планеты. Дориан оттолкнул меня, торопясь догнать вилика и Анаис.
День, как и любой другой день на Эмеше, наваливался на нас и душил, словно плотное одеяло. Я поправил очки на носу. С берега воняло рыбой и гниющими водорослями, хотя как все это проникло в отгороженные воды резервации, оставалось большой загадкой. Я с трудом справился с инстинктивным желанием зажать нос.
– Чудовищное небрежение! – вздохнула Валка, возвращаясь к разговору о безграничной тупости местных жителей. – Неврологическое чудо Вселенной, а эти пустые головы заставляют их ловить рыбу.
Задумавшись, она чуть опустила плечи.
Мне оставалось лишь отвести взгляд и повторить:
– Это ужасно.
Неподалеку из прибоя вынырнул умандх, таща за собой сеть с рыбой цвета потускневшего серебра. Он загудел, низко и монотонно, звук доносился из отверстия в голове, от которого расходились его длинные щупальца. Я почувствовал на себе взгляд Валки, но не обернулся, чтобы посмотреть на выражение ее лица, поскольку это было бы равносильно согласию с ней. Я все еще видел, как Дориан размахивает головой Макисомна с высунувшимся несоразмерно длинным языком. Сам сын лорда шел далеко впереди вместе с сестрой и виликом.
Я оглянулся на трущобы, в которых жили умандхи, существа загудели, привлеченные песней сородича. Они двигались с очевидной бессознательностью, словно муравьи в общем стремлении собраться вместе. Пока мы наблюдали за ними, тот, что вынырнул из моря, принялся раздавать улов торопливыми движениями щупалец, протягивая сородичам по одной-две мелкие рыбешки зараз, а те поднимали лакомство к верхней части туловища и забрасывали туда, где у них, вероятно, располагались рты. Нетрудно было вообразить себе их далеких неподвижных предков, впившихся корнями в морское дно и вытягивающих щупальца вверх в поисках добычи.
– Мы действительно переправили недавно тысячу аборигенов на Тритон. Хорошие образцы, хотя размножаться в непривычных условиях им будет не так-то просто, – сказал вилик.
Два его помощника в хаки похлопывали шокерами по бедрам, внимательно наблюдая за колонами. Чуть дальше стояли наготове наши охранники, чьи руки так и тянулись к оружию, на случай если рабы-ксенобиты подтвердят, что представляют опасность для детей графа.
Дориан нахмурился, но вместо него заговорила Анаис:
– Я даже не догадывалась, что мы вывозим умандхов с планеты.
– В доме Ковардов с Тритона убеждены, что сумеют обучить этих существ прокладывать кабель по дну моря. – Энгин нахмурился. – Сомневаюсь, что они способны хотя бы вкрутить лампочки.
Я бросил взгляд на Валку. Разве не этим занимались умандхи в тот день, когда я с ней познакомился? Они помогали устранить последствия одного из часто случавшихся в замке перебоев питания.
– Но это проблемы Ковардов, и если они найдут применение тварям, так это только к лучшему. Даже норманцы не смогли приставить их к делу, когда правили здесь.
И тут я понял, что это за человек и каково его место в мире.
– Вы раньше занимались торговлей?
Говорят, что на космических трассах все еще продают ксенобитов других рас, включая торговлю рабами-сьельсинами, в чем я имел несчастье убедиться.
– Да, разумеется, – ответил Найлз Энгин, раздувая грудь. – Я наладил канал поставки кавараадов с Садальсууда во внутренние системы. Помог разнообразить жизнь при старинных дворах.
Я никогда не видел кавараадов, так называемых гигантов, с продавленными лицами, словно кто-то вылепил статую из глины, а потом нажал большим пальцем ей на голову, так что получилась вмятина. Несколько веков назад они пользовались большой популярностью у организаторов Колоссо из-за своих размеров, их часто выставляли биться против мирмидонцев.
– Кавараадов? – повторил Дориан с удивлением на смуглом лице. – Значит, вы были работорговцем?
– И остался, – фыркнула издали Валка.
Я посмотрел, как она отходит в сторону, ссутулив плечи и считывая данные с планшета. Валка прислушивалась к песне умандхов, пытаясь понять ее. Я оставил детей графа с виликом и охранниками, а сам подошел к доктору и встал рядом с ней, глубоко вдавив сапоги в песок.
– Видите? – показала она на ряд плетеных колокольчиков, что висели над сложенными из мусора хижинами умандхов.
Я прикрыл глаза рукой от солнца и кивнул:
– Это ветряные колокольчики?
Хотя ничего общего между ними не было, они напомнили мне деревянные и бумажные молитвенные карточки, которые висели в притворе храма Капеллы или лежали у подножия иконы – с молитвами о силе, здоровье и храбрости. О любви и богатстве.
– Никто не знает, – ответила Валка и направилась к ближайшему сооружению. – Они развешаны повсюду в бараках умандхов в Боросево. Возможно, это как-то связано с религией. Как меня бесит, что мы не можем просто спросить их, – выдохнула она сквозь зубы.
– А вы не можете воспользоваться своим планшетом? – Я показал рукой на прибор, болтавшийся у нее на бедре, словно цингулум легионера. – Просто взять и спросить.
Она стрельнула на меня золотистыми глазами:
– Это же не язык, мессир Гибсон. Умандхи гармонизируют на разных частотах для выполнения разных задач. Например, один подает сигнал, что голоден, и остальные гармонизируют с ним, пока не накормят его. Вместе они становятся более разумными, но не намного больше, чем шимпанзе.
– То есть вы хотите сказать, что планшет только…
– Только имитирует один из их сигналов. Они понимают, что мы отличаемся от них, когда слышат наши сигналы, но ваши люди научили их подчиняться.
Я не отреагировал на этот укол. Она говорила не обо мне.
– Сколько слов… Сколько сигналов они используют?
– Нам известны всего несколько десятков. Скажите, положа руку на сердце, какова была вероятность того, что у сьельсинов есть нечто похожее на грамматику. Насколько это необычно?
– Единственный случай на двадцать пять рас, – машинально ответил я.
Валка сверкнула глазами, но улыбнулась:
– Не очень-то умничайте.
Скрестив руки на груди, я наклонился к ней:
– Я читал про одну теорию, утверждавшую, что такие языки, как наши, способствуют развитию цивилизации. Именно по этой причине только мы и сьельсины во всей Вселенной достигли стадии космических полетов.
– В известной Вселенной, – поправила Валка; она стояла в напряженной позе рядом со мной, словно скованная неким скрытым беспокойством. – Вы говорите о Филемоне…
– Филемоне с Неруды, – перебил ее я тоном, пересилившим мое врожденное чувство такта, – и о его «Неестественных грамматиках».
Я повернулся и посмотрел на Валку, явно удивленную тем, что мне знакомо имя этого ученого и его научные труды.
Доктор поджала губы. Ее впечатлили мои познания?
– Тор Филемон весьма убедителен, но размер выборки… – она поднесла руку к лицу, – он слишком мал. Кроме того, ирчтани и кавараады имеют свой язык, но не летают к звездам. Мне нравится эта гипотеза, но она остается только гипотезой.
– Вы хотите сказать, что мы не можем поддерживать это утверждение, пока не исследуем больше…
– Пока у нас останется возможность исследовать другие расы. Ну хорошо. – Она улыбнулась, и на сей раз открыто и искренне. – Недурно для такого brathandom, как вы.
Я не знал этого слова, но был уверен, что она насмехается надо мной. Нет, не насмехается. Дразнит. И давно это началось? Я отмахнулся от этой мысли, решив, что у меня еще будет время обдумать ее идеи. Как бы ни заинтересовали меня умандхи, трудно было представить, что эта поистине коллективистская раса способна развиться до такого изобретения, как обувь, не говоря уже о космических кораблях.
– Но если этот прибор не может по-настоящему переводить, что же тогда он делает? – спросил я, хлопнув ладонью по планшету на ее поясе.
– Вы когда-нибудь пытались объяснить кошке, что она должна сделать?
Я посмотрел на нее и покачал головой:
– Нет.
По правде говоря, я никогда не видел кошек. У нас на Делосе их не было, а если здесь, на Эмеше, и держали кошек, то лишь в домах, где орнитоны не могли до них добраться.
Доктор не смотрела на меня; она склонилась над тем самым прибором, о котором мы только что говорили, и возилась с его настройкой.
– Это не так просто, Гибсон, – сказала она, и прядь ее волос выбилась из-за уха и свернулась кольцом между нами. – Не так, как со сьельсинами. Умандхи действуют не рассуждая. Их сознание работает на совершенно иных принципах.
Пока мы беседовали, я рассматривал, насколько это было возможно, хижины колонов. Мусор и обломки старых построек были сложены вместе почти так же, как строят свои гнезда птицы. Что-то напоминающее напольное покрытие старого сборного дома просто прислонили к скале, настолько обветренной временем и непогодой, что доски прилипли к ней, словно моллюски.
– А это еще что?
Я показал на ряд металлических стержней, воткнутых в песок вокруг низкой постройки. С них свисали обручи, сплетенные из обрывков проводов, веревок и какого-то вязкого вещества, которое вполне могло оказаться кишками. Они сверкали разными цветами, но не имели определенного, осмысленного рисунка и потому казались монотонно-коричневыми, как смешанные ребенком краски.
Увидев их, Валка просияла и повела меня дальше по линии берега. Я пошел следом за тавросианским ксенологом, бросив быстрый взгляд на площадку перед скалами, где сидел на корточках Энгин, окруженный, насколько я мог понять, детенышами умандхов. Малыши были почти неотличимы от взрослых, только ниже ростом. Энгин раздавал им цукаты из бумажного пакета. Анаис громко смеялась, когда маленькие существа выхватывали угощение у нее из рук.
Валка сняла с шеста обруч, и я только теперь разглядел свисавшие с него ленты. Десятки лент, с привязанными и вплетенными осколками ракушек и камешками, которые тихо позвякивали от дуновения ветра или движения обруча.
– Для чего они нужны? – задал я ожидаемый вопрос.
Она пожала плечами и передала мне обруч. Почувствовав, что это нечто вроде проверки, я задумчиво повертел странный предмет в руках.
– Эти камни не могут производить много шума.
– Для вас или для меня, – сказала Валка, снова убирая планшет в кобуру на бедре. – Умандхи видят ушами, – она для наглядности щелкнула себя по уху, – для них это очень громко.
Она подошла ближе и посмотрела на обруч через мое плечо. Это была единственная сделанная на совесть, с любовью, вещь в царстве кое-как сложенного мусора. Я провел пальцами по плетеной поверхности обруча и осторожно дернул одну подвеску. Внезапно я зажмурился, воображая, что смотрю на предмет глазами умандха.
На внутренней поверхности обруча выступали бугорки, некоторые из них были тоньше и тверже на ощупь, чем другие. В них чувствовался какой-то узор, какая-то схема.
– Это рельефный орнамент, – заключил я.
Золотистые глаза Валки удивленно вспыхнули.
– Вы читали об этом?
– Нет, – покачал я головой.
По правде говоря, я был слишком занят, переживая из-за утраты свободы, чтобы заниматься чем-то еще.
Она прищурилась и поджала губы, а через мгновение сказала:
– Первой норманской исследовательской партии потребовался десяток лет, чтобы выяснить это.
– Может быть, мне просто повезло.
Не думаю, что Валка поверила моим словам, она просто оставила их без внимания.
– Это какая-то система письменности? – спросил я.
Было бы логично, если бы такая слепая раса использовала письмо, которое можно прочесть при касании.
Валка снова пожала плечами:
– Письменность, искусство, карты. Тут нельзя сказать наверняка.
Тоже логично, учитывая то, как трудно понять разум умандхов, и все же я чувствовал, что Валка знает что-то еще, но не говорит.
– Это определенно что-нибудь значит, но…
Она произнесла это «что-нибудь» с такой определенностью, которая отметала всякие любопытные вопросы, однако я уловил в ее словах некий намек… или мне теперь представляется, будто бы я его уловил.
Над нами распростерлась тишина, пока я нерешительно рассматривал кисточку, свисавшую с небольшого, размером с тарелку, обруча. Потом взглянул на другие, выстроившиеся вдоль берега, и спросил:
– Почему они круглые?
– Что?
– Посмотрите на рамки.
Замолчав, я обеими руками повесил колокольчик обратно на столб.
– Они идеально круглые. Больше здесь нет ничего идеального. – Я показал на лачуги вокруг нас. – Почему они так старались, когда делали это?
Я представил себе, как умандхи своими тонкими щупальцами изгибают куски найденной проволоки или травинки в нужную форму, разглаживают их с такой тщательностью, которой никто не замечал за ними при исполнении других работ. Внезапное и сокрушительное чувство несхожести обрушилось на меня, стена непонимания, куда более крепкая, чем лингвистические барьеры. Я обогнул небольшую дюну и заглянул под кусок напольного покрытия, превращенный в нечто вроде крыши.
В моей голове возник еще один вопрос, и, поскольку Валка погрузилась в загадочное молчание, я высказал его вслух:
– Как выглядят ваши развалины? Я не нашел ни одной голограммы в инфосфере дворца.
– Калагах? – переспросила Валка. – Я думала, вы о нем не читали.
Она направилась следом за мной, когда я соскользнул с пологой насыпи в холодное тесное пространство под старым полом. Здесь оказалось суше, чем я представлял, а стены из кусков мусора, связанных между собой веревками, слегка покачивались, потревоженные нашим приходом. Я задумался о том, какими они кажутся умандхам, какая тихая музыка звучит для них в этой темной и уродливой постройке.
– Нет, я хотел сказать, что не читал о рельефном орнаменте.
– Ага, – ответила Валка, – а почему вы спросили?
– Если они построили цивилизацию еще до то того, как на Эмеше появились норманцы, я хотел бы узнать, из чего они ее строили. Здесь недостаточно земли, чтобы вырастить что-то похожее на деревья. Из камней?
Почему-то я не мог представить напоминающих деревья амфибий в роли каменщиков. Валка стояла у дверей и, прищурившись, смотрела на берег, где собрались остальные. Я не знал, что она там видит, и не получил от нее ответа.
– Доктор?
Она вздрогнула и повернулась ко мне:
– Что, простите?
– Что там? Куда вы смотрите? – спросил я, подходя к отверстию, чтобы взглянуть на Энгина и остальных.
Детеныши умандхов разошлись и теперь плескались на мелководье с пронзительным, завывающим гудением. Возможно, это был смех?
– Видите коричневые полоски вот на этом? – Она показала на старого умандха, на туловище которого были заметны темно-коричневые рубцы с тонкими линиями, завивающимися в случайном порядке, как трещины на яичной скорлупе. – Энгин истязает их.
Внутри у меня что-то сжалось, и я оглянулся. Но через мгновение решил, что веду себя как дурак. Мне доводилось встречать искалеченных людей на ступенях святилища Капеллы. Homo hominis lupus[19]. Почему это должно беспокоить меня сильней? Я заставил себя присмотреться.
– Он стегал их плетью?
Валка продолжала говорить, чистые ноты ее голоса пробивались сквозь густой туман в моей голове:
– …Думала, что заставила их это прекратить. Meonvari tebon kahnchob ne kar akrak. Нет, он не стегал их плетью. Он их связывал и долбил!
Я вздрогнул:
– Как?
Она провела ладонью по глазам и отвернулась от пляжа:
– Вы, anaryoch, одержимы болью.
За ее спиной Дориан Матаро, весело смеясь, поднял в воздух одного из детенышей умандхов. Что при этом чувствовало существо, сказать было затруднительно.
– Долбил? – повторил я, совершенно забыв про заданный раньше вопрос.
Вилик Энгин – тоже со смехом – принял из рук Дориана маленького ксенобита и с неожиданной бережностью опустил его в воду.
Валка изобразила, будто бы забивает гвоздь кулаком, и оттолкнула меня в полумрак под полом, превратившимся в крышу.
– Это все ваша проклятая Капелла!
– Капелла?
– Она оправдывает насилие. Посмотрите на себя, – она махнула рукой в мою сторону, – гладиатор.
«Мирмидонец», – мысленно поправил я, но вслух ничего не сказал. Я смотрел на плетеные веревки, свисавшие с крыши. Далеко не сразу до меня дошло, что мы сейчас освобождены от присмотра камер, этих бдительных глаз графского двора и Капеллы. И потому я заговорил не как вымышленный сын торговца и не как мирмидонец, которым был прежде, а как сам Адриан Марло, без притворства.
– То, что они делают… это гнусно.
Я чувствовал на себе ее взгляд, но избегал встречи с ним.
Должно быть, в моем голосе прозвучало что-то особенное, что-то весомое. Я стиснул зубы, испугавшись, что сказал слишком много. Мне хотелось сказать еще больше – о моем отце, о моих обязательствах перед Капеллой. Но это были обязательства Адриана Марло, а я был Адрианом Гибсоном. В какой-то момент мы напоминали два кусочка пазла, которые играющий хочет сложить вместе и понимает, что они должны сложиться, но не знает, как это сделать. Будь у нас в запасе лишний день или хотя бы час, все могло повернуться по-другому, и ее затянувшаяся неприязнь ко мне могла раствориться.
Но этому не суждено было случиться.
– Мне казалось, что говорить такие слова незаконно, – заметила она.
– Это называется богохульством, – поправил я ее и рискнул поднять глаза.
Валка стояла, наклонив голову набок, под свисавшими с потолка умандхскими веревками. Ее рубашка стала влажной от пота, волосы прилипли к бледному лицу, словно бы внезапно освещенному луной.
– Но ты можешь сказать это, если тебя не поймают, – произнес я, расправил плечи и добавил с проснувшейся во мне былой любовью к громким фразам: – И если ты можешь, то должен это сказать.
Валка кивнула, убрав со лба прилипшую прядь, и я вдруг понял желание Шекспира быть перчаткой на руке[20]. Рука ее задержалась у лица, словно в притворном испуге, а затем Валка покачала головой.
– И что, по-вашему, я должна на это ответить? – спросила она, подперев кулаком щеку.
– Это не важно, я… – искушение оглянуться на слушателей было очень велико, – я просто хотел, чтобы вы знали, что не все так думают. Жить так, как живем мы, непросто. И не все мы…
Кто? Чудовища? Варвары?
– Мы не такие, как вам кажется.
Она подошла ближе и сжала пальцами мое предплечье. На лице ее появилась слабая печальная улыбка.
– Я знаю.
Крики снаружи вернули нас к действительности, и Валка сказала:
– Так о чем мы говорили? О развалинах?
– Что? – Я все еще чувствовал ее прикосновение, понимая, что через секунду ощущение исчезнет, и страшась этого. – Ах да, Калагах! Я спросил, из чего умандхи его построили. Простите меня, но по ним не скажешь, что они способны создать нечто значительное.
Она долго смотрела на меня, обдумывая ответ и почти машинально поглаживая свисающий образец искусства умандхов. Я чувствовал ее близость, ощущал запах ее и моего собственного пота, а также слабый аромат ее волос, пробивающийся сквозь дыхание моря и вонь гниющей рыбы.
Должно быть, Валка пришла к какому-то решению и заговорила:
– Умандхи не…
– Адриан! – Анаис заглянула под покосившийся навес над нами.
Я отскочил от доктора и превратил это движение в горделивый поклон, прижав руку к груди так крепко, что влажная ткань прилипла к коже.
Девушка-палатин увидела Валку и поджала губы.
– Ваша милость! – произнесла Валка.
– Ах, доктор Ондерра, я думала, вы занимаетесь ксеносами. Разве вы не собирались сделать им прививки или что-то в этом роде?
Зубы Валки сверкнули в усмешке, как осколки стекла, однако тавросианка поклонилась, как и я:
– Я другой доктор, ваша милость.
Когда она распрямила спину, позади сестры появился Дориан и заговорил баритоном, приближавшимся к отцовскому басу:
– Ага, здесь у вас уютное гнездышко!
Его слова прозвучали неискренне. Оба они казались здесь ужасно чужими в своих костюмах из водоотталкивающего шелка с яркой расцветкой и богатой вышивкой – гупелянд[21] Дориана в особенности поразил меня как роскошью, так и неуместностью в этой лачуге.
Ко мне непрошено вернулась давняя мысль о том, что мы, палатины, не были даже настоящими людьми. Голос хихикающего Салтуса снова зазвучал в моих ушах: «Мы оба родились в инкубаторе». Я нахмурился. Нечеловек. Так называли гомункулов и экстрасоларианцев, чьи тела были осквернены машинами. Но только не имперских палатинов. Неожиданно я почувствовал тошноту.
– Ага, привет, мессир Гибсон и доктор Ондерра, – сказал Дориан, приобняв сестру за плечо, и словно бы только теперь заметил нас: – А я-то терялся в догадках, куда вы пропали!
Через мгновение появился вилик Энгин:
– Во имя Земли, что вы здесь делаете? Выходите! Выходите! Там нельзя находиться.
Он вытянул руку, явно собираясь кого-то схватить, но вовремя остановил себя, вспомнив, с кем говорит:
– Эти хижины очень ненадежны! Быстрей, милорд и миледи, быстрей!
Анаис молча обожгла взглядом доктора, словно воровку, пойманную на полпути к ее кошельку, и вцепилась в меня, вырвав из секундной задумчивости:
– Вы должны увидеть этих дикарей! Вилик пообещал, что они станцуют для нас!
Я бросил затравленный взгляд на Валку, но она с безразличным видом смотрела куда-то мимо, и ее усмешка кольнула меня, словно рыболовный крючок.
– А iudaritre – это «разреза́ть»? – спросил Дориан, переходя с джаддианского на имперский галстани, чтобы уточнить значение слова.
– Совершенно верно, милорд, – с ироничной улыбкой ответил я молодому лорду.
На самом деле правильней было бы «разре́зать» – глагол совершенного вида, но для нашего упражнения это не имело большого значения. Я дернул висевшую на шее цепочку с кольцом, которое отобрал у бригады ремонтников в первый свой день на Эмеше, целую вечность назад. Сквозь защитное поле окна можно было разглядеть космопорт Боросево у самой кромки воды – плоскую забетонированную равнину, изрытую кратерами стартовых площадок. Я поспешно вернулся к джаддианскому языку, памятуя о том поручении, что дал мне граф Матаро в обмен на мою безопасность.
– Трюк с разрезанием состоит в том, чтобы атаковать руку противника, только нужно действовать очень быстро, – продолжил я рассказ о поединке с гладиатриссой Амарей из Миры; она посетила дворец две недели назад, и Дориан все еще был поглощен мыслями о ней. – Особенно если вы вооружены коротким мечом.
Я с удовлетворением отложил карандаш и перевернул блокнот, показывая портрет молодого лорда в гладиаторском доспехе устаревшей модели наподобие тех, что носили мирмидонцы, без высокотехнологичной защиты, которой пользовались Амарей и ее товарищи.
Сын графа оценивающе изучил портрет и спросил об истоках моего таланта:
– Pou imparato iqad… rusimatre?
– Rusimiri, – поправил я и пожал плечами. – Мне всегда нравилось рисовать. С самого детства.
Я снова взял карандаш и посмотрел туда, где сидела Анаис в симуляторных очках, передающих те или иные фантазии прямо на сетчатку глаз и в уши.
– Мой отец не одобрял такие забавы, – продолжил я, показав на нее рукой. – Он говорил, что это неправедное занятие, поэтому я и занялся рисованием. Мой схоласт поддержал меня, заявив, что это классическое хобби. Достойное занятие.
По-джаддиански слово «muhjin» – «занятие» – означало еще и талант, поэтому мои объяснения можно было посчитать тонким хвастовством. Но эта тонкость ускользнула от Дориана.
– У вас очень хорошо получается! Вы должны подумать о работе придворного портретиста. Анаис, иди посмотри!
Девушка не спешила откликаться, и брат взял с тарелки вишенку и запустил в нее. Анаис вскрикнула и подняла очки.
– Адриан меня нарисовал! – гордо объявил он.
Его сестра поднялась с ленивой медлительностью, раздражение на ее прелестном лице сменилось удивлением и восторгом.
– Ах, это просто великолепно!
Она сверкнула геометрически безупречными зубами и склонилась над столом, вознаграждая наблюдателя картиной, открывающейся под верхним краем ее блузки. Покраснев, я отвел взгляд, а Анаис уселась в кресло рядом с братом.
– Не могли бы вы теперь нарисовать меня?
– Мы должны говорить по-джаддиански, миледи, – ехидно напомнил я и вставил карандаш в дешевую пластиковую точилку, выданную мне охраной графских детей взамен отобранного перочинного ножа.
Анаис надула губы и сложила руки чуть ниже груди.
– Ах да, правильно. – Она покачалась на задних ножках кресла. – Мне показалось, вы говорили о Колоссо.
– Говорили! – воскликнул Дориан и постучал пальцами по блокноту, размазав мягкие карандашные штрихи. – Поэтому он и нарисовал меня мирмидонцем.
Он повторил сестре мой рассказ о поединке с Амарей из Миры, в котором я обездвижил ее костюм, постепенно выводя его из строя мелкими разрезами.
Когда Дориан закончил, Анаис одобрительно захлопала и спросила:
– Вы не собираетесь вернуться?
– Alla… Колоссо? – перепросил я.
«На Колоссо?»
Я не знал, как называется по-джаддиански Колоссо и есть ли у них вообще такое слово.
– Да! – просияла Анаис. – Вы могли бы вернуться туда гладиатором! Это совершенно безопасно!
– Ни в коем случае!
Я вцепился в подлокотники кресла, чтобы не вскочить. Несправедливые обвинения Валки опять зазвучали в моей голове: «Скажите, мессир Гибсон, вам нравится убивать рабов для развлечения своих хозяев?» Я отвел взгляд вниз и в сторону:
– У меня много друзей среди мирмидонцев, ваша милость.
Лицо Дориана разочарованно вытянулось, а Анаис сказала:
– Что ж, долго это, конечно, не продлится…
Она не сразу поняла смысл своих же слов, и когда до нее все-таки дошло, ее смуглое лицо слегка позеленело.
– Простите, – пробормотала она, опустив глаза.
Палатин Адриан Марло почувствовал бы себя оскорбленным. Адриан Гибсон не мог позволить себе такую роскошь.
– Благодарю вас, миледи, за то, что вы понимаете мое положение.
Строго говоря, я не мог даже признать, что мне нанесено оскорбление. Она сама словно бы испугалась собственных извинений.
– Простите, ваша милость. Мнение доктора Ондерры об играх несколько… повлияло на меня.
– Доктора Ондерры, – повторила Анаис. – Стоит ли говорить об этой тавросианке? Она скоро уедет.
Я внутренне напрягся и перевернул лист блокнота, чтобы скрыть свое состояние. Скоро уедет? Конечно же, в Калагах. Исключительно мощные эмешские приливы прекратятся, и тогда из глубин моря появятся залы и пещеры развалин. Валка приехала в город только для того, чтобы поработать с умандхами, с пользой потратить период межсезонья. Как только можно будет продолжить дело всей ее жизни, она снова отправится туда.
В мои раздумья ворвался голос Дориана:
– Ее мнение об играх? У них в Демархии совсем не сражаются?
Мои губы дернулись, и я с трудом сдержал недовольство – точного ответа на этот вопрос у меня не было. Я не сомневался, что у них существуют какие-то состязания, но понятия не имел, в какой форме они проводятся.
– Просто не думаю, что у них есть настоящие Колоссо, ваша милость. Может быть, лучше спросить об этом у доктора?
– Они слишком заняты тем, что поклоняются своим машинам, – усмехнулась Анаис, перегнулась через стол и опустила подбородок на руки.
Какое-то время я изучал ее лицо, держа наготове заново отточенный карандаш. Затем принялся за работу.
– На Тавросе не поклоняются машинам.
– Все равно они еретики. – Девушка покачала головой, по-прежнему лежавшей на руках.
Я начал прорисовывать контуры ее лица.
– Не понимаю, как отец ее терпит, – добавила она.
Я скривил губы, припомнив, с какой очевидной дружелюбностью она представляла мне доктора. В наивном недоумении я задумался над этой переменой, не понимая своей роли в ней.
– Ты же знаешь, сестра, что ее экспедицию спонсирует сэр Эломас Редгрейв. Калагах – это всего лишь старые катакомбы. Почему бы не позволить внепланетнице покопаться там? Чем это может нам навредить?
– Просто она мне не нравится. Гиллиам говорит, что она ведьма и отдала себя во власть машинам, – Анаис вздрогнула, – что она уже больше не человек.
Сын графа почесал иссиня-черные волосы. От лорда Лютора ему достались высокие скулы и словно бы прищуренные глаза, хотя они каким-то образом создавали впечатление искренности, а вовсе не недоверия. Казалось, он постоянно чему-то удивляется.
– Гиллиам – священник. Он и должен так говорить. Готов согласиться, что жители Демархии странные, но в докторе нет ничего нечеловеческого. Если честно, я считаю, что она просто великолепна. Вы согласны, Адриан?
Моя рука дрогнула, и я чуть не выронил карандаш.
– Что? – Я посмотрел ему прямо в глаза. – О да.
Я не стал добавлять, что за последнюю неделю провел пару вечеров в ее обществе, обсуждая умандхов и необычные места, которые она посетила.
– Она блестящий ксенолог. Вы знаете, что она была на Иудекке и видела гробницу Симеона Красного в Атхтен-Варе?
– Правда? – Дориан приподнял ухоженные брови, широко раскрыв темные глаза. – Это невероятно!
Анаис со вздохом села и взяла свои очки:
– Не знаю, что вы в ней нашли. Внепланетники вроде нее…
Я усмехнулся и сказал с некоторым холодком:
– С позволения вашей милости, я тоже внепланетник.
У девушки хватило такта промолчать, но тут вмешался Дориан. Он склонился над столом, повторяя движение сестры:
– Скажите, я могу забрать портрет, который вы нарисовали?
Невольно я крепче сжал карандаш. Меньше всего мне хотелось вырывать листы из своего блокнота. Он был само совершенство. И все же я не мог отказать сыну лорда.
– Конечно, ваша милость.
С бессмысленной аккуратностью я оторвал плотный белый лист и подтолкнул его через стол молодому лорду. Чувствовал я себя при этом так, будто сам себе ломал кости.
– Как вы думаете, отец разрешит мне драться на Колоссо? В роли гладиатора.
Я взглянул на него поверх начатого портрета Анаис:
– Может быть. Мой отец разрешил сражаться моему брату.
Дориан мгновенно воодушевился:
– После моей эфебии я чувствую, что должен это сделать. Он не доверил мне убить сьельсина.
Я нахмурился, набрасывая контуры волос Анаис:
– Насколько я понимаю, отрубить голову не так-то просто. Понимаете, Белый меч сделан не из высшей материи. Уверен, что ваш отец просто хотел, чтобы все было сделано должным образом.
– И в любом случае эту церемонию проводила Капелла. – Анаис снова поднялась. – Старая Лигейя любит, когда все делается должным образом.
Она отвернулась, оттолкнувшись от стола, а затем снова повернулась ко мне с врожденной грацией:
– Вы должны научить нас!
Эта мысль никак не вытекала из предшествующего разговора, и я в замешательстве прищурился, глядя на нее:
– Во имя священной Земли, о чем это вы?
С многозначительным видом я положил карандаш под испорченный переплет моего блокнота.
Анаис показала на себя и своего брата:
– Научить нас драться на мечах. Вы были мирмидонцем. Отличным мирмидонцем. Я видела записи с вами.
– Разве у вас нет учителя фехтования?
– Есть, но не очень хороший – всего лишь старый сэр Престон Рау. Отвратительный человек. Вы в сто раз лучше! Дориан, скажи ему, что он лучше.
Анаис просительно посмотрела на брата и похлопала его по предплечью, застав врасплох. Молодой лорд взял вишню с охлажденного блюда на столе, сунул ягоду за щеку и сказал:
– Это может быть забавно. Почему бы не попробовать?
Я замешкался с ответом, и Анаис опередила меня:
– Мы не будем драться по-настоящему. Только учиться.
Она посмотрела на свои руки, потом со смущенным видом взглянула на меня из-под завитков темных волос. Я мысленно вздохнул, понимая, что меня переиграли.
– Но почему мы должны тренироваться во дворе? – простонал Дориан, когда я обезоружил его в двенадцатый раз.
Он отмахнулся от ликтора, пытавшегося помочь ему подняться, тоже в двенадцатый раз. Смуглый мужчина свирепо посмотрел на меня, негодуя, что я так жестоко обошелся с его подопечным.
Скользнув босыми ногами по коротко постриженной траве, я постучал пластиковым учебным мечом себе по плечу. Мы отказались от защитных поясов ради большей свободы общения. Этот шаг взволновал моих учеников почти так же, как их тревожила собственная безопасность. Я объяснил играющему желваками сержанту-охраннику, что вряд ли смог бы убить Анаис и Дориана при свете дня, на глазах у целой декурии дворцовых пельтастов, и тот наконец смилостивился.
– Ваши мирмидонцы тренируются под открытым небом, ваша милость, – заметил я, коснувшись мечом земли под ногами, и оглянулся на Анаис, чей облегающий костюм сверкал, словно белое масло. К ее чести, она не высказала никакого недовольства, предоставив эту незавидную роль брату. – Вам пойдет на пользу, если вы привыкнете сражаться в таких условиях. И когда у вас появится кондиционер, вы лучше это оцените.
Что-то подобное я слышал в детстве от сэра Робана, когда он в первый раз заставил меня бегать по замковому парку, вместо того чтобы упражняться в гимнастическом зале.
Вытирая пот со лба, Дориан переложил меч в левую руку. Парень явно проявлял огорчительную склонность к амбидекстрии, и значит, потребуется вдвое больше времени, чтобы поставить ему правильную работу ног. Анаис не обманывала меня насчет их фехтовальной подготовки. Мне не хотелось говорить ничего плохого о сэре Престоне Рау, но эти детишки были самыми необученными фехтовальщиками, каких мне приходилось видеть в жизни. Неужели сэр Феликс был таким хорошим учителем? Подумав о нем, я вспомнил и о Гибсоне – о том, что случилось с Гибсоном, – и отвернулся от своих подопечных, опасаясь, что они заметят гримасу боли на моем лице.
– Думаю, в этом есть смысл… но, во имя Земли, здесь так жарко!
– Может, ты уже прекратишь ныть? – вставила Анаис, поворачиваясь ко мне лицом. Она держала тренировочный меч под наклоном, вытянув руку вперед в стандартной защитной стойке. – Ты же сам говорил, что будет забавно.
Дориан досадливо скривился, уселся в тени увитой зеленью беседки напротив стены двора и положил меч рядом с собой.
– Я сказал: может быть забавно. А это просто… изнурительно.
– Простите, ваша милость, – обернулся я к нему, – но если вы хотите драться на Колоссо, вам придется привыкать.
– В доспехах гладиаторов есть водяное охлаждение! – возразил Дориан.
Теперь настала моя очередь недовольно скривиться. Гримаса превратилась в рычание, потому что Анаис внезапно атаковала меня, целясь во внутреннюю часть бедра. Я отразил ее выпад, даже не обернувшись, и сосредоточился на ответном ударе в плечо. Запоминающая ткань ее костюма покраснела в том месте, куда я попал, и Анаис мгновенно насупилась.
– Как вам это удалось?
– Вы предпочитаете те же самые выводящие из строя порезы, – объяснил я, имея в виду настоящий поединок. Я изобразил для нее движение в два раза медленней. – Наносите легкие удары в левое бедро, раз за разом, в одну точку. Попробуйте что-нибудь…
Анаис взревела и опустила меч, как это делает палач. Она не отличалась силой, и я без труда отбил атаку, шагнул в сторону, развернулся и прижал лезвие клинка к ее животу. Памятуя о наблюдавших охранниках, я не довел удар до конца, хотя боль быстрее научила бы ее не повторять допущенную ошибку. Она отпрянула назад, давление клинка оставило на животе красную полосу, напоминающую жестокий рубец. Я невольно пожалел о том, что у нас в Мейдуа не было таких костюмов. Если бы Феликс не придерживался традиций так строго, то Криспин не смог бы отрицать, что я поразил его.
– Вам просто нужно потренироваться.
Мы продолжили с тем же успехом, что и в предыдущий час, Дориан и Анаис по очереди сражались со мной. Ни один из них так и не задел меня, но этого и следовало ожидать. Пельтасты в золотисто-зеленой броне дома Матаро настороженно замирали при каждом ударе, но вмешивались все реже и реже, поскольку стало очевидно, что я не собираюсь убивать их подопечных учебным пластиковым оружием.
Дориан успешно отразил одну из моих атак, но споткнулся, делая ответный выпад, и упал, испачкав колени о траву. Я почтительно протянул ему руку и помог подняться, но тут в воздухе разнесся знакомый протяжный голос Гиллиама Васа.
– Ах, вот вы где, юные лорд и леди!
Увидев меня рядом с потрепанным Дорианом, он замер, и его несимметричные ноздри затрепетали.
– Опять ты?!
– Лорд и леди попросили меня позаниматься с ними фехтованием, ваше преподобие.
Я спрятал клинок за спину и поклонился:
– Уже удаляюсь.
– Нет, Адриан! – шагнула вперед Анаис.
Гиллиам Вас оглянулся на сопровождающих, которые приотстали, как только он вошел во двор.
– Мастер Дориан, леди Анаис, ваш отец послал меня за вами.
Графские дети направились к нему, а я подобрал их оружие, довольный тем, что превратился в неприметного слугу.
– Что случилось, Гил? – спросил Дориан.
«Гил?»
– Ничего особенного. Лорд Балиан желает, чтобы вы сопровождали его, – он развел руками, – полагаю, речь шла о полете на орбиту.
Гиллиам пригладил напомаженные волосы на лбу, очевидно, ему не доставляли неудобства ни жара, ни густой приторный воздух. Я попытался проскользнуть мимо, но он схватил меня за локоть неожиданно сильными пальцами:
– Одну минуту, мессир Гибсон!
– Конечно, ваше преподобие.
Я отошел в сторону с тремя мечами, зажатыми под локтем, нащупывая в кармане мои красные очки, чтобы создать хоть какой-то барьер между собой и жутким священником. Гиллиам проводил графских детей до двери и передал на попечительство пельтастов. Я остался бесцельно бродить по залитому солнцем двору, приминая босыми ногами мягкую траву.
Когда Гиллиам вернулся, я стоял в тени беседки, опираясь на один из учебных мечей, другие два лежали у ближайшей колонны.
Без всяких предисловий он ухватил меня за предплечье и наклонился ко мне:
– Что за игру ты затеял, внепланетник?
– Прошу прощения?
– Еще недавно ты был ничтожеством из колизея, а теперь… теперь ты… устроил поединок с молодым лордом.
Я недоуменно выгнул бровь над овальной оправой очков.
– Какой там поединок? Капеллан Вас, графские дети просто попросили меня показать несколько приемов из моего прошлого в бойцовских ямах. Было бы невежливо отказать им.
– Невежливо? – повторил Гиллиам, обнажив искусственно спрямленные зубы. – Невежливо?
Он отпустил меня и неуверенно шагнул назад, словно только после двукратного повторения вспомнил значение этого слова.
– Кое-кто при дворе его светлости считает недопустимым, когда человек твоего… твоего положения так близко общается с палатинским сословием, – заявил он.
В ответ я удостоил его едкой, понимающей усмешки.
– А что не так с моим положением? Граф сам велел мне заниматься с его детьми.
– У лорда Балиана не совсем традиционные понятия о приличиях, – едва ли не весело сказал Гиллиам.
Возможно, это была не случайная двусмысленность? Как известно, древние предрассудки время от времени поднимают голову даже в среде палатинов. Гиллиам покраснел, очевидно осознав свою ошибку. Эта неосторожность лишь разозлила его, и он грозно сдвинул брови над глазами разного цвета.
– Послушай, ты слишком фамильярно ведешь себя с графскими детьми. Это… непристойно. Ты понял?
И это говорил незаконнорожденный интус, мутант, живое воплощение непристойности! В самом деле, при всем моем развитом чувстве юмора такая ирония показалась мне слишком злой. Я с трудом сдержал тонкую усмешку.
– Непристойно? – повторил я, притворяясь дураком. – Если вы думаете, что я хоть раз прикоснулся к леди Анаис, то уверяю вас: у меня и в мыслях этого не было.
Что им Гиллиам, что они Гиллиаму? Или это просто строгость дворцовых нравов? Защита палатинской крови от посягательств низкорожденного, каким меня считал Гиллиам? Он был палатином, но наделенным физическими недостатками в большей мере, чем любой гомункул. Я часто замечал, что такие изгои крепче всего цепляются за символы, в которых им было отказано. Эти слабые и лишенные способностей люди обычно крайне агрессивны и хвастливы. Но он был палатином, а я, как он полагал, нет, и это было для него очень важно. Спесь, и ничего больше.
– Прикоснулся к леди Ана… – У него перехватило горло, когда он повторял мои слова. – Такой выродок, как ты, и молодая леди…
Гиллиам вздрогнул, челюсти его заходили так, будто он пытался прокусить вываренную кожу, и на мгновение мне показалось, что он меня сейчас ударит.
Опираясь на свою догадку, я очень осторожно, самым вежливым тоном произнес:
– Ваше преподобие, уверяю вас, что мои намерения в отношении молодых леди и лорда совершенно невинны. Я нахожусь при дворе только потому, что так распорядился граф. Была бы моя воля, я улетел бы с планеты на первом же корабле.
Я не стал добавлять, что сбежал из своего дома и что его светлость удерживает меня здесь, чтобы самому спастись от инквизиции. Страшно было подумать, что сделали бы инквизиторы Капеллы с этим благородным домом, приютившим такого беглеца, как я.
– Тогда объясни, зачем ты шпионил?
– Зачем я… что? – Мои глаза под красными очками ошеломленно заморгали. – Это вы о той камере в колизее?
Гиллиам волком посмотрел на меня:
– Ты пробрался в тюрьму его светлости. И не говори мне, что твои намерения были совершенно невинными.
– Еще какими невинными! – возразил я, возможно, с излишней горячностью. – Ну хорошо. Допустим, не совсем невинными, но безобидными. Я просто хотел увидеть это существо. Поговорить с ним.
В этом, по крайней мере, был какой-то смысл. Мне пришлось признать, что желание увидеть Макисомна со стороны выглядит отнюдь не невинным, и даже тот факт, что именно так все и было, служит слабым оправданием.
– Связь с врагом – это тяжкий грех, мессир Гибсон. Один из двенадцати, – прошипел капеллан, машинально осеняя себя знаком солнечного диска. – Что ты собирался узнать у этого чудовища?
– Понятия не имею. Просто хотел посмотреть на него глазами незатуманенными.
– Глазами незатуманенными, – передразнил меня Гиллиам напряженным высоким голосом, хотя по тому, как разошлись брови на его хмуром лице, я понял, что удивил его. Значит, он ожидал услышать другой ответ.
– Зачем? – холодно спросил он.
– Простое любопытство, – пожал я плечами, понимая, что этот ответ – пусть даже почти правдивый – не удовлетворит капеллана; наверное, мне следовало сказать «навязчивая идея». – Я хотел увидеть представителя единственной расы, бросившей вызов гегемонии человечества во Вселенной.
– Богохульство! – рявкнул он. – Ни одна раса не может бросить вызов человечеству!
Казалось, он сейчас снова схватит меня. Я отшагнул назад, пластиковые мечи задрожали в моих руках.
– Скажите об этом экипажу корабля, который восстанавливают на орбите, – почти шепотом ответил я. – Скажите об этом своим охранникам.
Теперь все встало на свои места. Неприязнь Гиллиама ко мне вызвана не только моим предполагаемым низким происхождением. Не только тем, что он считает меня шпионом, представляющим опасность для его лорда. Он считал меня еретиком. Вероятно, я и был еретиком, учитывая мой интерес к ксенобитам.
Капеллан скривил рот, и я почти физически ощутил, как желание ударить меня мелькнуло в его одурманенном мозгу. Но он лишь решил зайти с другой стороны.
– Насколько я понял, ты говоришь на их богомерзком языке.
– Не очень хорошо.
– Возможно, это даже к лучшему.
Гиллиам повернулся, собираясь уйти, но добавил:
– Можешь называть это невинным любопытством, если тебе так хочется, но придет время, и граф утратит интерес к тебе. Ты ведь знаешь, мальчик, какое наказание полагается за связь с врагом?
– Конечно знаю.
Несмотря на жаркий день и неприязнь к уродливому священнику, я почувствовал озноб и словно бы услышал, как катары точат керамические ножи и как шипит железо, остывая на ветру. Палачи Святой Земной Капеллы вполне заслужили свою зловещую репутацию. С еретиков, осквернивших себя общением с нелюдью, живьем сдирали кожу, потом их распинали и оставляли мучительно умирать.
Угроза прозвучала, и Гиллиам усмехнулся:
– Подумай над тем, что я сказал, и держись подальше от молодых лорда и леди.
Он уже был на полпути к двери, возле которой его ждали двое федератов, когда я окликнул его:
– Одну минуту, ваше преподобие!
Гиллиам неуклюже остановился – возможно, одна нога была у него короче другой? – и выжидающе посмотрел на меня. Не желая, чтобы известные своей раздражительностью охранники направили на меня станнеры, я остался стоять у беседки. Мне хотелось сказать капеллану что-нибудь угрожающее, что-нибудь внушительное. Хотелось припугнуть эту маленькую горгулью. Но ничего другого, кроме насмешек над его уродством, не приходило на ум, и, как бы я к нему ни относился, все же не мог опуститься до подобного поступка. Поэтому я просто шагнул вперед и снял очки, чтобы посмотреть на священника фамильным лиловым взглядом:
– Не стоит думать, будто вам все известно.
Меня мало заботил Гиллиам Вас. Хоть он и был священником Капеллы – по меньшей мере капелланом, а не простым анагностом, – за проведенные на Делосе годы я хорошо изучил этих могущественных противников. Кроме того, интус появлялся редко и ненадолго. И меня постоянно отвлекали другие дела. Наши прогулки с Дорианом и Анаис продолжались. Дети графа стали гораздо лучше говорить по-джаддиански, и это меня радовало. На Эмеше в скором времени ожидали посла из Княжеств Джадда, и граф с лордом Лютором желали, чтобы члены их семьи произвели впечатление на сатрапа знанием языка и культуры Джадда.
Мне еще не приходилось видеть палатинов Джадда, знаменитых eali al’aqran. Когда-то джаддианцы были гражданами Империи. Связанные этнической общностью – их далекие предки населяли Средиземноморье и покинули Землю одними из последних, – более девяти тысяч лет назад они восстали против Форума и Императорского престола. Вопреки ожиданиям, эти некогда отсталые миры на самом краю Галактики сумели добиться независимости, а джаддианские нобили получили право самостоятельно контролировать генетическую судьбу своих детей. Несмотря на малочисленность – всего восемьдесят княжеских семейств и их преданные вассалы, – они были очень сильны армией клонированных солдат-мамлюков и крепкими традициями воинской службы, которые посрамили бы даже Турецкую империю древности. Никогда больше мятежные князья не преклоняли колени перед нашим священным императором. Освободившись из-под власти Капеллы – хотя многие в Княжествах продолжали поклоняться Матери-Земле, – джаддианские нобили совершенствовали свои кровные линии, используя евгенику так, как им ни за что не позволила бы Империя, и заявляли о превосходстве своих генетических программ и образа жизни. Они были нацией сверхлюдей, полубогов.
Я надеялся их увидеть. Истории о хрустальном дворе Альказ ду Бадра, о гареме князя Альдии, об искусстве и нечеловеческой быстроте мастеров меча маэсколов давно уже стали в Империи легендами, такими же экзотическими, как ужасные сьельсины, и странными, как слухи о Воргоссосе и прячущихся среди звезд экстрасоларианцах.
После того дня в резервации Улакиль мы с Валкой проводили вместе много времени. При всех различиях нас объединяло уважение ко ксенобитам и неприязнь к Капелле. Она поняла, что я тогда говорил искренне, на мгновение вырвавшись из-под надзора Империи. Она видела во мне мальчика, сбежавшего с Делоса, чтобы не лететь на Весперад, и не презирала меня.
Однако меня по-прежнему не выпускали за пределы дворца без сопровождения, поэтому на новые откровенные беседы с Валкой рассчитывать не приходилось. Несомненно, во дворце нашлись бы места, где мы могли бы переговорить с глазу на глаз, но знали о них только сам граф и его приближенные, а о том, чтобы спросить, где это, не могло быть и речи. И вот однажды я оказался возле двери в апартаменты Валки, не в первый и не в последний раз. Она никогда не приглашала меня войти, мы прогуливались по дворцовым колоннадам и сводчатым залам или спускались к террасовым садам, которыми изобиловала южная часть зиккурата.
Валка не открыла дверь ни на мой первый стук, ни на второй. Я долго простоял в неловком молчании, пересчитывая черные и темно-желтые плитки, выложенные «елочкой» на полу. Мимо меня прошли логофеты, сопровождавшие какого-то важного внепланетника в дюрантийском одеянии. Они едва удостоили меня взглядом, а я притворился, будто поглощен тем, что показывал голографический экран на противоположной стене: причудливые завихрения розовых и фиолетовых облаков, окутывающих геометрически строгие очертания мандарийского монастыря из белого камня. Табличка в углу туманного пейзажа сообщала, что это храм Башан на Цай-Шэнь.
Цай-Шэнь больше нет. Ее разрушили сьельсины. Я задумался о том, сохранили ли эти камни белый цвет или война превратила их в черные. Какая жестокая шутка богов или самой судьбы настроила этот экран на пейзаж Цай-Шэнь? Я протянул руку сквозь изображение и прижал пальцы к металлу стены. Затем развернулся, стараясь не думать о том, что этот храм и вся остальная планета превратились в расплавленное стекло. Экран зашипел и погас, оставив только вечерний свет, что проникал сквозь высокие окна по обеим сторонам от него. Скачки напряжения были таким обычным делом в замке, что я даже глазом не моргнул, зато решился снова постучать в дверь и подергал ручку.
– Валка?
Дверь оказалась не заперта. Может, ее специально оставили открытой? Или замок испортился из-за перебоев с питанием? В любом случае я уже открыл дверь в помещение, куда не должен был заходить.
«Ну хорошо, дружище, ты идешь или нет?»
Даже без света я заметил, что комнаты Валки богаче и просторней, чем мои. При этом здесь был ужасный беспорядок. Я остановился на мгновение, заметив зеленое нижнее белье на полу комнаты, в которую зашел без разрешения. Этот беспорядок делал Валку человечней, хотя я, как всякий юноша, цеплялся за распадающийся идеальный образ. Одежда была разбросана по полу, висела на спинке стула, лежала поверх документов и магазинных чеков на маленьком сервировочном столике и на большом обеденном столе. Мне пришлось напомнить себе, что объект моих нежных чувств – это живой человек, а не бесплотная мечта.
Собравшись с мыслями, я откашлялся и произнес слабым голосом:
– Доктор Ондерра? Дверь была не заперта, и я… Мы собирались встретиться сегодня вечером.
Ответа не последовало. Сознание того, что я проник в чужое жилище, все возрастало – и это была чистая правда, – но я уже зашел слишком далеко, чтобы отступать.
Не решаясь двинуться дальше, я снова заговорил:
– Доктор Ондерра? Валка? Это я, Адриан.
Наконец я отыскал ее, она сидела спиной ко мне на широком подоконнике, скрытая за занавеской. Обойдя забытые на полу брюки, борясь с противоречивыми эмоциями и мыслями о том, что Валка может оказаться неодетой, я осторожно подошел ближе и встал так, чтобы она увидела меня.
Она сидела одетой, но с закрытыми глазами. Задремала?
– Доктор?
Она открыла глаза, но не сразу поняла, где находится и кто я такой.
– Адриан? Как вы сюда попали?
Низко и порывисто поклонившись, я сказал:
– Дверь была не заперта. Я не знал, специально ли вы оставили ее открытой или это случилось из-за перебоев… – Я обвел рукой темную комнату. – Пора в самом деле как-то с этим разобраться. Если в комнатах посла двери будут так же не закрываться…
– Значит, – усмехнулась Валка, – мне повезло, что такой молодой человек, как вы, ворвался в мою комнату, чтобы защитить меня.
Я смутился и замолчал, пока не вспомнил, что Валка намного старше меня, что она результат генетических изменений, мало отличающихся от моих собственных. Я понял, что она подтрунивает надо мной, покраснел и счел за лучшее отвести взгляд.
– Простите.
– Прощаю, – сказала она с улыбкой на бледном лице. – На первый раз.
Именно этот момент выбрал свет, чтобы снова включиться с легким жужжанием, которого мы не замечали, пока оно не стихло. При освещении беспорядок в комнате выглядел еще ужасней. Я смущенно попятился, глядя на сервировочный столик возле дивана, накрытого скомканным одеялом. Помимо недоеденного ужина, стол занимали бумаги – как новые, так и пожелтевшие, вероятно старше меня. В отличие от обстановки в комнате почерк у Валки был поразительно аккуратный. Я не смог разобрать тавросианскую вязь, но сразу опознал эскизы рельефного письма умандхов. Валка зарисовала несколько обручей, слипшихся между собой, словно мыльные пузыри. Они мне напомнили… напомнили…
– Вы когда-нибудь видели ударитану сьельсинов?
Я похлопал себя по карманам, лишь с запозданием вспомнив, что не прихватил ни ручку, ни блокнот. Помимо обычных портретов, пейзажей, а также иллюстрированных цитат, там были образцы, которые я хотел показать.
– Еще раз, пожалуйста? – удивленно захлопала глазами Валка.
– Их письменность! – радостно улыбнулся я. – У вас, случайно, нет…
Валка, словно из пустоты, достала ручку и бросила мне. Я машинально схватил ее и угнездился на краешке дивана, затем нашел среди беспорядка чистый лист бумаги.
– Можно?
Она разрешающе махнула рукой. Чернила были плохие, но это меня не остановило.
– Бледные используют такое нелинейное письмо в искусстве. В поэзии, на монументах и так далее.
Я протянул ей листок с наскоро вычерченными значками. Пока Валка их рассматривала, я встал и подошел к занавеске, за которой она сидела, чтобы посмотреть через плечо.
– Видите, они используют относительный размер и взаимное расположение логограмм для передачи грамматической структуры, – я показал на вьющуюся цепочку знаков, постепенно уменьшающихся в размерах, – так что вся эта строка – эта фраза – подчинена одной теме.
Она посмотрела на меня, изогнув бровь. Внезапно стушевавшись, я почесал затылок.
– Возможно, я ошибся в одном из знаков, но смысл вы поняли.
– Так вы считаете, что у рельефных орнаментов умандхов такой же принцип?
Валка вернула мне листок, и я сел на прежнее место.
– Не могу сказать точно – они просто напомнили мне письменность сьельсинов. Гиб… мой наставник, когда обучал меня, рисовал рамки вокруг различных частей фразы. Выглядит очень похоже. – Я взял один из листов с переплетающимися кругами умандхов и показал ей. – Умандхи когда-нибудь связывали свои символы таким образом? Или это просто колокольчики, как те, что вы показывали мне в Улакиле?
Она посмотрела на меня, широко улыбаясь. Слишком широко.
– В чем дело?
Свет зашипел, а она протянула руку и выхватила у меня свои заметки:
– Я экономлю бумагу, придурок.
При этом она продолжала улыбаться, так что ее слова не задели меня.
– Ох, – улыбнулся я в ответ и скомкал листок.
– Не смейте! – запротестовала Валка и встала со своего места у окна.
Она притащила из другой комнаты подушку, чтобы сесть удобней, и показала жестом, чтобы я передал ей мой рисунок.
– Можно, я это сохраню? – спросила она.
Должно быть, я скорчил удивленную гримасу, и она добавила:
– Для вдохновения.
За окном снова начался дождь, а вдали, над зелеными водами, темная туша шторма терлась спиной о крышу мира, разбрасывая вокруг обжигающие молнии, словно искры из-под точильного камня.
В разговоре наступила пауза, и я спросил:
– Почему вы сидели здесь в темноте?
– Что? – повернулась она ко мне.
Очевидно, ее отвлекло что-то, чего я не видел. Это было странно, потому что она смотрела не в окно, а в пустой угол рядом с кухней.
– Простите, я просто задумалась. Вы знаете, что приливы скоро отступят от Калагаха?
Я прислонился спиной к диванной подушке. У Валки был такой же диван, как в моей комнате, роскошный, обитый коричневой кожей.
– Значит, вы уезжаете?
– Только на сезон, – ответила она, – и еще не сейчас. Он очень длинный, местный год. На Эмеше «скоро» означает не совсем то, что в других мирах.
Валка повернула палец к потолочным балкам, показывая на небо. Затем направилась на кухню, а я смотрел, как она уходила, как налила, с упавшей на глаза челкой, воду в стакан и осушила его в один глоток.
Я замечал такое движение у друзей-мирмидонцев и у себя самого после ночных пирушек по случаю очередной победы на арене.
– С вами все в порядке?
– Голова болит, – без всякого выражения сказала она, прикрыв рукой глаза. – Ничего серьезного.
– Вам что-нибудь принести? – спросил я, не зная, что еще сказать.
Улыбка возвратилась на ее лицо.
– Это мои комнаты, мессир Гибсон.
Снова наполнив стакан, она вернулась и присела на край подоконника. На фоне плоского стекла и дождя за окном она казалась выше, чем была на самом деле, – словно изящная резная статуя из моего дома.
– Вы так на мне дырку протрете.
– Простите.
Я встряхнулся, быстро опустил глаза и сказал, невольно копируя ее:
– Я просто задумался.
Не совсем так, не в прямом смысле. Я затерялся в туманных грезах, блуждая без компаса и ориентиров среди своих родных, Деметри, Кэт, мирмидонцев, Валки, членов дома Матаро и умандхов. Мой мир сделался таким большим, а я остался маленьким. Я не мог рассказать ей об этом, не мог быть самим собой, как в Улакиле, пока за мной наблюдали камеры. Вместо этого я спросил:
– Вам нравится здесь?
– Мм, – промычала она через нос, поскольку в этот момент пила воду. – На Эмеше?
Я покачал головой, и мои волосы – более темные, чем у нее, – упали на лицо.
– В Боросево, в замке.
Я положил руку на диван, словно убеждаясь в его материальности. Валка сделала еще один долгий глоток, золотистые глаза метнулись в сторону.
– Здесь все не так, как у меня дома.
– И не так, как у меня, – согласился я, не уверенный в том, что говорю правду. – Вы хотели бы вернуться домой?
– О боги, нет, конечно, – усмехнулась Валка. – Здесь же ксенобиты.
– А в Тавросе их нет? – спросил я.
– Очень мало, – ответила Валка, поставив стакан на подоконник перед собой. – Экстрасоларианцы завезли кое-кого, еще до того как кланы изгнали их, но эти ксенобиты… социализировались. Они стали своими, насколько это возможно для чужих, и у нас в Демархии нет ничего похожего на Калагах. Ничего… древнего. Это все равно… все равно…
Она умолкла и потерла глаза.
– …Нужно побывать там, чтобы понять. Эти развалины очень древние, древнее всего, построенного нами. Из-за этого чувствуешь себя… маленькой. И всех остальных – такими же маленькими.
Я не ответил. Не мог ответить. Такая постановка вопроса, помещающая человечество в один ряд с другими звездными расами, а не над ними, вызвала бы гнев Капеллы. Валка была тавросианкой, а в Демархии – этом ночном кошмаре для дипломатов – каждый взрослый человек обладал значительным весом на выборах. Она считалась одновременно как частным лицом, так и важной государственной персоной. Обвинение тавросианки в ереси было бы равносильно объявлению войны Тавросу, войны, которой графство Эмеш не желало и не могло себе позволить. Возможно, именно поэтому она казалась мне такой одинокой. Частное лицо, олицетворяющее собой государство. Она была своего рода палатином, хотя ни за что не согласилась бы с этим.
Мне пришлось потрудиться, чтобы исказить свой ответ в нечто приемлемое для камер.
– Я понимаю, что вы хотите сказать. Вселенная огромна. Даже наши великие достижения порой кажутся скромными. Не настолько, как у умандхов, конечно, но все равно скромными.
– Как у умандхов? – повторила она, и ее брови сошлись к переносице, а затем взлетели вверх. – О да!
– Странно, что они не достигли большего за тысячи лет, – заметил я, найдя способ сказать правду, не произнося ее вслух. – Это как раз то, о чем писал Филемон с Неруды. Язык – необходимое условие для развития цивилизации. Если то, что вы рассказали, правда, то… песни умандхов не намного лучше тех, что были у древних дельфинов.
Тавросианка долго разглядывала меня. Я был уверен, что она вспомнит наш недавний разговор о Торе Филемоне, не записанный на камеры. В ее золотистых глазах засветился крошечный огонек, приглушенный печалью.
– Дельфины? – Она задумалась об этом давно вымершем виде. – Это удачное сравнение. Они разумней дельфинов, но, возможно, только в том смысле, что используют орудия. Вы знаете…
Вы когда-нибудь видели человека, говорящего о том, что занимает все его помыслы? Что освещает все глубины его души. Валка рассказывала с такой горячностью, что я на время позабыл обо всем. Та неприязнь, которую она испытывала ко мне при нашей первой встрече, казалось, исчезла без следа, растворившись в еще нерешительном уважении ко мне и сочувствии к моему положению. А я? Я боялся ее. Боялся того, что она символизировала собой, и того, что она думала обо мне. Боялся тайны, которую вынужден был хранить. Тайны своего имени, своего происхождения. Боялся, что она сочтет меня обманщиком, а мой интерес к ее работе – притворным, хотя все, что я проявлял по отношению к ней, было совершенно искренним. Нас всех губит то, что для нас по-настоящему важно, как важна была она для меня в моем одиночестве.
Наконец я прервал ее рассуждения – возможно, слишком внезапно, и я до сих пор слышу свой резкий голос:
– Доктор, а вы уже ужинали?
Она просияла:
– Нет, а вы хотите составить мне компанию?
Это была первая из многих наших совместных трапез – в Боросево и после него. Я чувствовал, как меняется отношение Валки ко мне. Я больше не был для нее варваром, мясником из бойцовских ям. Не могу сказать, начались ли эти изменения в Улакиле или позже, но, когда мы вернулись в ее комнаты тем вечером, она попрощалась со мной приветливой улыбкой и добрыми словами, пообещав, что завтра мы продолжим разговор.
Стол графа прямо-таки ломился от яств. Даже в отцовском доме я редко видел такое изобилие. Эмеш не мог похвастаться лесами, где обитала бы дичь для дворцовых обедов. Здесь подавали культивированное мясо, которое старались поставить в дальний от семьи палатинов конец стола, где им лакомились младшие чиновники. Натуральная пища добывалась в море, отчасти это были местные виды, отчасти – терраники. Широкие подносы с запеченным лососем и устрицами закрывали собой соусницы с белым соусом и тарелки с жареным картофелем и фаршированным перцем. Главным блюдом, разрезанным на тонкие полоски, словно геологические слои на схеме, был конгрид – туземное водное существо, напоминающее угря, длиной в десять метров, зажаренное и политое соусом из голубого вина.
Статические поля на внешних арках придавали обеденному залу видимость открытого пространства. Тихая музыка доносилась не из динамиков, ее исполнял струнный квартет в сопровождении арфы в дальнем углу.
– Какой замечательный рецепт! – сказала своей жене одна из приглашенных факционариев. – Ты согласна?
Ее супруга скромно кивнула, не переставая улыбаться. Один огромный стол занимал весь зал, как было принято на официальных государственных банкетах. Такие обеды дают при дворе каждого лорда в Империи, как будто только еда способна по-настоящему объединить наше общество. Как номинальный подопечный графа, я удостоился почетного места всего за десяток стульев от сидевшего во главе стола лорда Матаро, среди последних его личный гостей, зажатый между надушенным торговцем с зеленой луны и лейтенантом легионеров по имени Бассандер Лин.
Валка сидела неподалеку, рядом со своим покровителем сэром Эломасом Редгрейвом. Справа от меня, за небольшой кучкой логофетов и схоластов, расположились гранды системы Эмеша. Архонт Перун Веиси с женой сидели слева от графа и лорда Лютора с детьми. Канцлер Лиада Огир занимала место рядом с сурового вида женщиной в форме легионера со звездами и дубовыми ветвями в петлицах. Эта была рыцарь-трибун Смайт, участвовавшая в параде на эфебии Дориана.
Представители Капеллы тоже сидели за столом, сразу за четой Веиси, так близко к правителю, как только позволяли приличия. Оставалось радоваться хотя бы тому, что мы с Гиллиамом оказались по одну сторону стола, разделенные несколькими схоластами и офицерами-наемниками из компании «Белый конь».
– Вы давно на Эмеше? – спросил Бассандер, то есть, я хотел сказать, лейтенант Лин.
Он едва заметно улыбнулся, чисто выбритое лицо смягчилось, но под улыбкой угадывалось чувство собственного достоинства, граничащее с официальностью. А еще усталость, словно он сидел не на банкете, а в только что вырытой траншее. До этой минуты лейтенант не произнес ни слова, а сосредоточился на обильной еде, как будто выполнял поставленную перед ним задачу. Он казался лишним за столом, несмотря на безупречный эбеново-черный мундир.
Вы, несомненно, слышали, что мы с ним впервые встретились, когда сражались в поединке за право командовать нашей армией. Это неправда. Нет, мы познакомились с ним в Боросево тихим вечером, сидя за одним столом. Бассандер Лин. Мой потерянный друг, мой враг. Герой мятежа на Перфугиуме, где Адриан Бессмертный потерпел поражение. Ветеран сотни сражений, рыцарь, капитан, предатель. Все это случится с ним, но позже. В тот вечер он был таким же гостем на обеде, как и я сам.
Не догадываясь о том, что нас ждет в будущем, я поставил бокал на стол в беспокойстве за серый деловой костюм, одолженный по такому торжественному случаю.
– Не очень долго – всего несколько лет. Я недавно поступил на службу к графу. Я всего лишь…
Кто? Пленник? Воспитанник? Переводчик?
– …Всего лишь наставник.
Прервавшись на мгновение, чтобы оторвать кусок от общего каравая, я задал ответный вопрос:
– А вы? Давно вы служите в легионах?
Лейтенант Лин поморщился и почесал выбритый висок:
– Смотря как считать. В активном состоянии я провел на корабле почти восемнадцать лет, но…
Он прервался, чтобы сделать глоток из бокала с водой. Вина лейтенант не пил.
– …Но если учесть время в заморозке… Боги моих отцов, прошло уже больше двух столетий!
– Целых два столетия? – По другую сторону стола Валка едва не подавилась куском фаршированного перца с привозным козьим сыром. – Вы, наверное, шутите.
Я же решил, что она сосредоточилась не на том числе – на двухстах вместо восемнадцати. Вероятно, он был палатином или патрицием такого высокого положения, что разница терялась. Внимательно наблюдая за ним, я не обнаружил рубцов, подобных тем, что обезобразили кожу канцлера Огир, или Гиллиама, или суровой дамы Камиллы, что сидела между графом и его супругом. Волосы его, не тронутые сединой, были цвета жженого дерева, а серые стальные глаза улыбались чаще, чем казалось. На самом деле ему могло быть и сто лет, но выглядел он не больше чем на двадцать.
Бассандер почтительно наклонил голову с бритыми висками:
– Нет, мэм.
Сидевшая рядом с Валкой факционарий – крупная бульдогообразная женщина – положила унизанную кольцами ладонь на предплечье доктора.
– Имперские офицеры обычно проводят много времени в заморозке.
Она наклонилась вперед, задержав ладонь на руке Валки – это не ускользнуло от внимания ее бледной миниатюрной супруги – и продолжила:
– Бравому лейтенанту остается лишь радоваться тому, что он не новобранец. Знаете, наши легионеры служат по двадцать лет. И это только срок активной службы, не считая времени, проведенного в фуге.
Бассандер Лин признал это замечание справедливым.
– Я был знаком с одним центурионом, который поступил на службу еще в правление императора Аврелиана Третьего.
– Это же было тысячу двести лет назад! – потрясенно произнесла факционарий.
В это же время Валка прошипела сквозь зубы по-пантайски:
– Anaryoch.
«Варвары».
Она не смотрела на меня, но я сочувственно улыбнулся ей. Переход на пожизненную службу произошел совсем недавно. Прежде легионеров вербовали на двадцать лет. Некоторые из них служили по четыре срока. Многие палатинские дома возражали против этого изменения. И я бы тоже возражал, будь у меня выбор.
Как я позже узнал, Валка пришла в ярость. Ее народ вообще отказался от постоянной армии, полагаясь при поддержании шаткого мира на свои внушающие ужас технологии. Угроза аннигиляции планеты – или взаимного уничтожения – держала кланы в узде. Для Валки возможность гибели всех людей казалась предпочтительней реальной смерти одного человека. Я с пониманием относился к ее взглядам, хотя это и было варварством.
Факционарий рассмеялась, убрала руку с предплечья Валки и положила на колено своей жене.
– Думаю, служба в армии – работа для мужчин. Вы со мной согласны, лейтенант?
Лейтенант Лин промокнул лоб салфеткой, вероятно задумавшись над вопросом:
– По своему опыту могу сказать вам, мэм, что служба – это работа для солдат.
Словно желая подчеркнуть значимость своих слов, он сделал еще глоток с поразительным изяществом, дающимся долгой практикой. Затем сам же нарушил молчание, повернувшись к Валке:
– Если позволите, мэм. Судя по акценту, вы тавросианка?
Валка забросила выбившуюся прядь волос за маленькое ушко.
– Да.
Ухватившись за эту возможность сбежать от факционария и ее неловких вопросов, лейтенант сказал:
– Однажды мой корабль арендовала тавросианская компания. Для рейда на Матуран. Жаль, что я не смог лучше провести то время, что находился там.
Этот эпизод тавросианской истории был мне незнаком, и я уткнулся в тарелку, не видя возможности тактично вступить в разговор.
– Что привело вас на Эмеш, миледи?
– Доктор, – спокойно поправила Валка, вытерла губы белой салфеткой и посмотрела на лейтенанта, прищурив золотистые глаза. – В сущности, я здесь из-за колонов.
Ключевое слово привлекло внимание сэра Эломаса, сидевшего по другую сторону от Валки, и он прервал беседу с логофетом из Министерства социального обеспечения.
– Вы говорите об умандхах?
Он пригладил копну седых волос и небрежно положил на стол зазвеневший нож. Пожилой рыцарь двигался с паучьей неторопливостью, не расходуя энергию попусту и точно рассчитывая каждый жест. Это был отличительный признак дуэлянта со стажем длиной в целую жизнь.
– У вас не было возможности взглянуть на аборигенов, э-э… – он скосил глаза цвета морской пены на петлицы Бассандера, – лейтенант?
Разговор на какое-то время переключился на умандхов, и я, воспользовавшись случаем, доел свою порцию, сделал знак слуге, чтобы тот снова наполнил вином мой бокал, и положил новый кусок конгрида на тарелку из розового фарфора.
Тема умандхов была уже исчерпана, и разговор о них приближался к концу. Лейтенант, который, вероятно, соскучился по общению, но не желал развлекать схоластов справа от себя, повернулся ко мне:
– А какую роль вы здесь играете? Наставник, говорите?
– Адриан, – я протянул руку, как приучился в колизее, но на таком близком расстоянии жест получился неловким, – Адриан Гибсон.
– Бассандер Лин, – пожал он мою руку.
– Этот парень говорит на языке сьельсинов, – сказал сэр Эломас со странным блеском в глазах.
– Правда? – вскинул брови лейтенант, радужки его были почти белыми.
Я облизал губы и, помня о том, что великий приор Лигейя Вас и Гиллиам сидят через несколько стульев от меня, понизил голос:
– Да.
Крупная женщина-факционарий подалась вперед:
– Но зачем, во имя Земли, вы его учили?
Меня так и подмывало повторить тот ответ, который я дал Гиллиаму несколько дней назад: «Чтобы посмотреть глазами незатуманенными». Но что-то мне подсказывало, что сейчас неподходящий момент для театральных фраз. Вместо этого я продолжал исполнять роль Адриана Гибсона.
– Мой отец – понимаете, он весьма успешный торговец – нанял схоласта в наставники для нас с братом. И он должен был обучить нас джаддианскому, но у меня, с вашего позволения, открылся своего рода талант.
– Талант к языкам, вы хотите сказать? – спросил Бассандер, подзывая другую прислужницу наполнить его бокал.
Неприметная, как мышка, женщина предложила ему вина. Лейтенант Лин вежливо отказался и дождался, когда принесут воды.
– Они просто засели здесь, – кивнул я и постучал себя по голове, – даже сьельсинский. Я надеялся, что научусь общаться со здешними колонами, но доктор Ондерра уверяет, что их язык совершенно непостижим.
– Да, но сьельсины, – вступила в разговор миниатюрная жена факционария, побледнев еще сильней своего обычного желтоватого оттенка, – эти… ужасные создания. Демоны…
Казалось, она вот-вот осенит себя знаком солнечного диска.
Я выразительно посмотрел на Валку, подсознательно все еще пытаясь изменить ее первоначальное впечатление обо мне.
– Они не демоны, мадам.
Женщина все-таки сделала ожидаемый жест, приложив соединенные большой и указательный палец ко лбу.
– Знаете, – продолжил я, – когда я был маленьким…
– Простите мою жену, мессир, – рассмеялась факционарий, перебивая меня. – Она очень набожна.
Я ответил женщинам своей самой ободряющей улыбкой, внезапно почувствовав себя крохотным, как биологический образец на предметном стекле.
– Уверен, мадам, что Империи необходима вся набожность, какая только возможна. – Я сделал аккуратный глоток сухого кандаренского вина. – Что же касается моих скромных способностей, я всегда рассматривал их как вклад на будущее.
– Что вы имеете в виду?
Бассандер сдвинулся к краю стула, чтобы лучше видеть меня, и что-то в этом движении подсказало мне, что он гораздо ближе к тем двадцати годам, на которые выглядит, чем к возможным ста или около того. Может быть, ему сорок? Мысленно я никак не мог назвать его иначе, чем «молодой лейтенант».
Я развел руками.
– Вряд ли мы будем воевать вечно, не так ли? – Я почти повторил вопрос, который некогда задал Адиз Фэн. – Когда война закончится, кто-то должен будет вести переговоры с ними.
Почувствовав, что жена факционария готова возразить с удвоенной набожностью, я поднял руку и добавил:
– Хотя бы для того, чтобы добиться их капитуляции.
– Капитуляции?
При звуке этого голоса у меня за спиной я понял, что женщина по ту сторону стола собиралась не спорить, а предупредить. Словно призрак, сгорбленный временем, Лигейя Вас поднялась с места в сверкающей, как Черная Земля, сутане, ее толстая седая коса была дважды обернута вокруг плеч. Она казалась отражением своего сына, синие глаза, заледеневшие, как далекие звезды, ничем не отличались от одного глаза Гиллиама. Откуда взялся его второй – черный, я так и не узнал, да и не очень интересовался этим. Те же самые черты, которые у него выглядели извращенной пародией на человека, в сморщенном лице великого приора приобрели отточенную завершенность, словно были высечены из мрамора.
– Нам не нужна их капитуляция. – Она обращалась с этими словами ко всем, сидевшим за столом, произнося их так громко, чтобы было слышно и графу Балиану, и лорду Лютору, в их удобных креслах с высокими спинками. – Сьельсины должны быть сметены с лица Галактики. Чтобы и следа от них не осталось.
Затем она целиком и полностью преобразилась в проповедницу:
– В Гимнах сказано: «Сойди во Тьму и обладай ею, и да склонится все сущее там перед твоей властью». И еще сказано: «Демонов не оставляй в живых».
Я повернулся спиной к священнице, удивленно приподняв брови. Факционарий и ее жена склонили головы, меньшая из женщин пробормотала что-то в едва тронутую тарелку с едой. Наивно было бы считать сумасшедшей или глупой ту, кто так придирчив к лучшей еде на планете.
– Последнее изречение позаимствовано из древнего религиозного текста, – заметил я. – Насколько мне известно, в оригинале говорилось о ведьмах.
Замолчав, я расправил плечи, как человек, ожидающий удара кинжалом между лопаток. Отвернувшись, я затеял опасную игру, но дело того стоило, поскольку во взгляде Валки сверкнула короткая, но яркая улыбка.
Я услышал, как скрипнула обивка, когда пальцы Лигейи Вас вцепились в спинку моего стула, и готов поклясться, что даже бронзовокожий Бассандер рядом со мной побледнел как смерть.
– Ты тот самый демоноязыкий мальчишка, о котором предупреждал меня Гиллиам.
«Демоноязыкий» – Лигейя была первой, кто так меня назвал. Но не последней. Жена факционария, словно эхо, шепотом повторила слова священницы. Как бы там ни было, семя упало в почву.
Священница заговорила на классическом английском – языке схоластов и высших ритуалов Капеллы, – цитируя ту самую священную книгу древнего культа адораторов, распространенного в старейшей части Империи:
– Thou shalt not suffer a witch to live[22]. – И, вернувшись к обычному галстани, она продолжила: – Что означает…
– Я знаю, что это означает, – ответил я на английском, привлекая к себе взгляды всех сидевших за столом, включая лордов.
Очевидно, узнав язык, граф Матаро рассмеялся.
– А что я вам говорил, Лигейя? Этот мальчик – настоящий талант!
Приор хмыкнула, но не убрала рук со спинки моего стула:
– Тот, что был рабом на Колоссо?
– Он не был рабом, ваше преподобие, – храбро бросился на мою защиту юный Дориан. – Он был мирмидонцем. Одним из лучших.
Я окинул взглядом весь стол: Бассандера и схоластов, федератов, Гиллиама и чету Веиси. Гиллиам усмехнулся – кривая трещина на кривом лице. Припомнив древнее изречение о том, что нельзя позволять врагу видеть, как ты истекаешь кровью, я ответил ему такой же изломанной усмешкой. Это все, что я мог сделать, – продолжать улыбаться, когда Лигейя Вас протянула:
– Разве нельзя считать ведьмой того, кто говорит на языке демонов?
Воздух в зале – и так прохладный для Эмеша – стал почти ледяным. Гиллиам, будь он проклят, громко рассмеялся. Губы лорда Лютора дрогнули, признавая победу старухи.
И все же у меня был ответ на это абсурдное обвинение – я сам погрузился в абсурд и выдохнул поверх бокала с вином:
– Я бы предпочел термин «магус», если вы не против.
Эломас разразился смехом, тонким и фальшивым, но все же подхваченным соседями. Я готов был расцеловать этого человека. Шутка получилась жалкой и неловкой, но это все, что было в моем распоряжении.
– А ты крепкий орешек, парень! – гаркнул сэр Эломас, все еще усмехаясь.
Я набрался смелости и оглянулся через плечо на старуху. Несмотря на то что в обеденном зале резко потеплело, лицо великого приора оставалось ледяным.
– Будь осторожен, дитя мое!
– Непременно, ваше преподобие.
Я склонил голову и отвернулся от нее, затылком ощущая, как ее кривые, словно когти, пальцы вцепились в бронзовые шары, украшавшие верхние углы спинки моего стула.
– Очень любезно с вашей стороны так беспокоиться обо мне, – добавил я.
Казалось, этот сморщенный ледяной кристалл, заменяющий ей лицо, был не способен отразить такие эмоции, как волнение и беспокойство. Оглянувшись на перекошенную физиономию Гиллиама, я подумал, что не стоит удивляться его омерзительному характеру – он всего лишь жертва своей бессердечной матери.
И тут, словно луч солнца, пришло спасение.
– Прошу прощения, ваше преподобие, – начала Валка, откашлявшись, – но мессир Гибсон как раз собирался поведать нам историю, когда вы подошли. Вы позволите ему продолжить?
Историю? Какую еще историю? Мой разум заметался в безумном танце, пытаясь сам себя привести в порядок.
Валка любезно напомнила:
– Вы сказали: «Они не демоны, мадам. Знаете, когда я был маленьким…» А потом одна из наших друзей перебила вас.
Она кивнула на женщину-факционария. Мне послышалось или Валка в точности повторила мои интонации? Спутанные воспоминания стряхнули с меня ощущение дежавю. Я хмуро посмотрел на Валку.
И все встало на свои места. Я хотел изложить им то, как Гибсон показал мне голограмму сьельсинского воина, но передумал. Новая идея проросла в темной глубине моего разума и быстро расцветала. Кто-то внутри меня запрыгал от радости и захлопал в ладоши. Я собрался с духом и начал:
– Когда я был еще маленьким мальчишкой, мой…
Кто? Ликтор? Телохранитель?
– …Мой дядя Робан взял меня на ярмарку Свободных торговцев. В это время в нашей системе гастролировала эдоранская труппа, и мне запомнился один человек, дрессировщик, который стравливал животных между собой, а зрители делали ставки. – Я прервался на мгновение, дожидаясь, когда неприметная служанка наполнит мой бокал. – Это был странный тип. Не гомункул, но с такой же голубой кожей. Пока мы глазели на действо, он свел в поединке двух хищников – мангуста и змею.
– Кто такой мангуст? – перебил меня капитан федератов.
– Млекопитающее-терраник, похожее на кошку, как мне сказали.
Глубоко вдохнув, я продолжил, глядя на лордов и архонта Веиси:
– Я уговорил дядю, чтобы он разрешил мне сделать ставку, и поставил на змею, вопреки его советам выбрать мангуста. Пять капсумов – все мои карманные расходы на целый месяц. Животные дрались в сырой канаве на обочине дороги, а мы наблюдали за ними. Большинство зрителей остались разочарованы. Вы догадываетесь, кто победил?
Я окинул взглядом стол и приглашающе повел рукой:
– Ну, кто-нибудь скажет?
Сэра Эломаса постепенно охватывал азарт, и он, даже будучи несведущ в животных-терраниках, высказался первым:
– Змея?
Собравшиеся за столом гости дружно закивали, негромким гулом поддерживая его.
В дальнем углу струнный квартет заиграл новую, смутно знакомую мелодию, и я улыбнулся, прежде чем продолжить:
– Так думали и зрители. Очевидный выбор, на самом деле. Змея была, вне всяких сомнений, втрое тяжелей мангуста, не говоря уже о ее яде.
Я воспользовался случаем, чтобы объяснить капитану федератов и некоторым другим слушателям, что в клыках змей-терраников содержится сильнодействующий яд.
– Но нет, победил мангуст…
Я отпил вина, скроил многозначительную физиономию и развернул стул, чтобы видеть приора, все еще стоявшую за мной.
– …Зрители принялись обвинять дрессировщика в жульничестве, но разбежались, когда он припугнул их другой змеей.
– И в чем, по-вашему, мессир Гибсон, мораль этой истории? – спросила Лигейя Вас, выгнув призрачно тонкие брови.
– Никакой морали. Совсем никакой, – ответил я с кривой усмешкой, – за исключением тех слов, что сказал мне тогда дядя.
Законы искусства требовали, чтобы я замолчал на несколько секунд, выразительно приподняв брови.
– Он отметил, что поведение животных не должно нас удивлять. В конце концов, они ведь просто животные, и тигр не может сбросить свои полоски, простите за банальность. Мангуст всегда считался лучшим охотником за змеями, и каждый, кто изучал древнюю литературу, может это подтвердить. Само по себе это не странно, но эвдорец, как потом выяснилось, изменил гены своего мангуста, сделав его невосприимчивым к змеиному яду. – И я широко улыбнулся приору, надеясь, что она поймет издевку. – Видите ли, вся трудность была в том, что эвдорец и сам проявил себя своего рода змеей, смошенничав в этой схватке. Дядя сказал, что в этом-то вся проблема. Никогда не знаешь наперед, какой человек окажется змеей, а какой – мангустом. Пока не укусишь его… или он тебя не укусит.
Тишина нависла над залом, как дым, и тихие напевы скрипки и арфы лишь подчеркивали ее. Через мгновение я оторвал взгляд от сверкающих глаз приора и сосредоточился на своей тарелке. Валка улыбнулась мне, и ее улыбка была одинокой горящей свечой в море пепельных лиц. Ради одного этого уже стоило проделать весь трюк, что бы ни случилось дальше. Музыканты – как истинные солдаты – не сбились ни на одну ноту в этой ужасающей тишине. Затем граф вдруг рассмеялся и с шумным одобрением приподнял над столом свой бокал:
– В самом деле, настоящий талант! Похоже, ваше преподобие, нам не стоит заблуждаться, считая мирмидонца глупцом.
Скомканным движением великий приор обернула длинной седой косой согнутые временем плечи. Ноздри ее возмущенно раздувались, но она одарила меня прекрасным, как ей, несомненно, казалось, комплиментом:
– Из тебя получился бы хороший священник.
После еще одного вечернего визита к Валке я шел в одиночестве вдоль колоннады во внутреннем дворе замка. Внизу трое ярко одетых придворных сидели в чугунной беседке, забавляясь в сумерках какой-то голографической игрой. День выдался влажным, без дождя, но с густым туманом, – что было обычно для Боросево, – и одежда липла к телу, словно водоросли к утопленнику. Меня остановил логофет, и мы немного поболтали. Мое представление на званом обеде с великим приором принесло мне негромкую и недолгую известность. Похоже, Лигейю Вас здесь не слишком любили, как часто случается с элитой Капеллы. Но этот парень был любителем Колоссо и помнил меня еще по тому времени. Когда мы распрощались, он ушел с нашей фотографией, снятой на терминал, а я – с довольной улыбкой.
Я не раз убеждался, что новое место подобно новой обуви, и, прожив несколько месяцев в замке Боросево, почувствовал, что он постепенно разнашивается, становится удобней. Округлые арки колоннады и стены из бледного песчаника под черепичными крышами, изредка перечеркнутые виноградными лозами или украшенные чугунными статуями легионеров и танцующих нимф, были теплыми и уютными. Более того, проходившие мимо слуги улыбались и кивали мне. Возможно, я и оставался заключенным, но мог свободно перемещаться по своей тюрьме. И если на занятиях с Анаис и Дорианом я откровенно скучал, то вечерние исследования с Валкой были какими угодно, только не скучными. Мы распили с ней бутылку красного кандаренского вина, что уже стало традицией, и посмеялись над приором, хотя я старался не задирать слишком открыто официальную представительницу Синода на Эмеше.
Валка не находилась под подобной цензурой и потешалась вовсю:
– Какая физиономия была у этой старой развалины! Казалось, она готова была пристрелить вас, если бы только могла это сделать!
– Она могла, – рассудительно заметил я, не в силах сдержать улыбку.
У Валки был глубокий музыкальный смех, идущий от самого сердца. Он совсем не походил на скупые смешки придворных, приученных к чопорности и женственной аккуратности. Нет, она хохотала, словно штормовое небо, словно океан. И постепенно разрушала мой мрачный нрав, как волны, бьющиеся о стены Обители Дьявола.
Возвращаясь через весь замок в свою комнату, я был погружен в размышления о ней – о ее особенности и о том, почему всегда чувствую себя рядом с ней немного глуповатым.
«Может быть, порисовать час-другой перед сном? – подумал я. – Как раз то, что нужно».
Валка по-прежнему оставалась для меня загадкой. Несмотря на дипломатический статус, она вовсе не была кем-то вроде посла. Я упускал тогда из виду, что любой член любого из кланов в Демархии имеет право голоса и потому может считаться представителем этого странного далекого народа. Это было одной из множества причин, по которым тавросианских гостей с прохладцей встречали при имперских дворах. Они все усложняли.
Мои комнаты располагались на средних этажах Солнечного дворца – сравнительно новой и менее роскошной постройки на территории замка, удаленной от дипломатических апартаментов в северном крыле. Перед домом горели газовые фонари, и я прошел мимо фонарщика, державшего в руке шест с фитилем. Поначалу я считал такие фонари роскошью, поскольку приходится платить за их обслуживание, но вскоре сообразил, что это просто мера предосторожности. В энергосистеме замка регулярно случались перебои, а газовые фонари исправно освещали по ночам колоннады и дорожки вдоль стен.
Фонарщик помахал мне рукой, улыбнулся и приподнял шляпу. В одном из разбросанных по всему замку зеленых уголков защебетала птица, а вскоре в ответ затрещал орнитон. Я остановился, любуясь россыпью звезд. Мы с Паллино встречались уже несколько раз, уточняя наши планы купить космический корабль. Контракт Хлыста с колизеем почти закончился, но свой Паллино недавно продлил, а значит, у нас в запасе было около девяти местных месяцев, прежде чем он станет свободным от обязательств. Больше стандартного года, так что в интересах Хлыста было продлить и свое соглашение, чтобы заработать денег еще за год и слегка перекрыть срок контракта Паллино. Дело затягивалось куда больше, чем мне бы хотелось.
Но я решил оставить все как есть, пребывая на тот момент в сытости, удобстве и безопасности. И таил робкую, призрачную надежду, что, когда мой план осуществится и я покину Эмеш, Валка отправится вместе со мной. В этом не было ничего невозможного. Я ожидал встретить разнообразных ксенобитов в своих путешествиях между звездами. А она была экспертом по ксенобитным культурам. Разве это не прекрасное будущее? Валка уже не относилась ко мне так холодно, как при первой встрече, однако я не обольщался насчет своих мечтаний. У нее была своя дорога. Но, надеюсь, вы простите молодому человеку его фантазии. Я многое пережил и имел право немного помечтать.
– Эй, парень!
Я замер всего в нескольких шагах от дома и спасительного одиночества. Трудно было не узнать этот шепелявый, по-аристократически протяжный голос. Я не успел даже повернуться, как меня схватили за плечо. Передо мной лицом к лицу стоял Гиллиам Вас. Свет газовых фонарей отражался в его разных глазах, особенно ярко блестел голубой. Гладкие светлые волосы падали на его уродливое лицо. Он подтащил меня к ближайшему столбу, сверкнув зубами в злобном оскале, и прорычал:
– Не знаю, кем ты там себя возомнил…
Изо рта у него пахло чем-то сладким, то ли мятой, то ли верроксовым стимулятором, то ли тем и другим сразу. Я отвернулся, чтобы не закашляться.
– Возможно, граф находит твои низкопробные ужимки забавными – одной Земле известно почему, – но я не потерплю подобных оскорблений. Ни в свой адрес, ни против чести моей семьи. Заклинаю тебя, помни, кто мы такие!
Нарочито медленно я накрыл ладонью руку Гиллиама, готовясь нырнуть в пояс и сломать ему запястье, если понадобится.
– Ваше преподобие, если честь семьи висит на такой тонкой нитке, что даже я способен угрожать ей, тогда… вам стоит поразмыслить, дорого ли она стоит. – От удивления я говорил с легким придыханием.
Священник выпустил воздух через ноздри, словно бык перед атакой, и толкнул меня на столб, так что я ударился затылком и вскрикнул.
– Ты еще насмехаешься? Надо мной?..
Его кривые пальцы смяли ткань моей туники, словно это было мое горло. Он оказался сильней, чем я думал.
– Мой род древней, чем ты, выскочка из мелких плутократов, способен вообразить. Если бы ты не понадобился графу по какой-то причине и не был бы столь низкого происхождения, я бы убил тебя за оскорбление моей семьи.
Он все еще сжимал мое плечо, но я выпрямился во весь рост и посмотрел на него сверху вниз. Меня всегда поражало, что он – тот, кто, будучи интусом, должен чутко улавливать благородную кровь в окружающих, – даже не догадывался о моем происхождении. С другой стороны, рост у меня был невысокий по палатинским меркам, и любые необычные черты в моем облике можно было объяснить тем, что я внепланетник. Никто во дворце не догадался о моей тайне, так почему он должен был оказаться исключением?
– Возможно, вам и вашей семье не стоит вести себя так агрессивно. Приор ворвалась в чужой разговор со своим красноречием. И вообще, я собирался лечь спать, ваше преподобие.
По тому как заходили желваки Гиллиама, я сразу понял, что этого не следовало говорить. Его рука дернулась, а лицо приблизилось, хотя теперь он смотрел на меня снизу вверх. С такого расстояния в свете фонарей я разглядел толстый слой косметики, скрывающей рыхлость его кожи. Она была нанесена очень тщательно, но вызванный ею пот сверкающими каплями стекал по лбу Гиллиама.
– Я отпущу тебя, ничтожество, как только закончу, – заявил он и, вопреки собственным словам, разжал пальцы и неуклюже отступил на шаг.
Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, он развернулся и наотмашь хлестнул меня по лицу. Я охнул от боли. Этот человек всю жизнь провел на Эмеше, и высокая гравитация наполнила его руки силой, подкрепленной массивным кольцом на среднем пальце.
Ничего не сказав в ответ, я вытер рукой рот и свирепо посмотрел на уступавшего мне в росте священника. На руке осталось пятнышко крови. Будь я самим собой – Адрианом Марло, сыном владетельного архонта, – я бы мог вызвать Гиллиама на дуэль за оскорбление. Но я не был Марло, больше не был. Адриан Гибсон лишь опустил голову, сжав губы в тонкую жесткую линию.
– Ты был торговцем, – прорычал священник, встряхнув рукой, – немногим лучше варвара, поэтому придется объяснить тебе.
Его голубой глаз ярко сверкнул в свете газовых фонарей, но другой, черный, только впитывал этот свет и казался глубокой ямой на восковом лице. Он снова поднял уродливую руку, словно бы занося для удара. Я вздрогнул и готов был проклинать себя за это.
– То-то же, – рассмеялся капеллан, и этот звук походил на треск разбитой скрипки.
Он потряс ладонью у самого моего лица, и на его пальце блеснуло темное массивное кольцо. Затем опустил руки и подался вперед, выпятив подбородок, как будто предлагая ударить по нему. Я словно окаменел на мгновение, парализованный социальными условностями. Оставаясь Адрианом Гибсоном, я не мог ударить его.
Все с той же гаденькой усмешкой превосходства Гиллиам проговорил:
– Ага, кажется, ты понял урок. Видишь ли, мирмидонец, здесь тебе не Колоссо. При дворе полагается соблюдать приличия, и не важно, как хорошо ты, по мнению Балиана, обучен, полудикарь останется полудикарем. Кровь скажет все.
– Разумеется, ваше преподобие – настоящий эксперт во всем, что касается полудикарей. – Я старательно выделил это «полу», намекая на его собственное положение. – Так мило, что вы опустились до моего уровня. Какое самопожертвование! Скажите, вы прямо таким и родились или заплатили косторезу за то, чтобы больше походить на таких, как я?
Не в первый раз я удивился тому огню, что пылал в этом человеке. Огню ненависти. Может быть, это уродство вынуждало его действовать в роли палатина и священника с удвоенной жестокостью? Или же он просто видел во мне низшее существо? Может быть, все палатины выглядят такими в глазах плебеев?
«Не это ли разглядел во мне Хлыст?»
Гиллиам размахнулся и снова ударил меня рукой с перстнем. На этот раз я не охнул и не вскрикнул. Волосы мои разлетелись по лицу, но я не отвел взгляда от капеллана. Кровь закипела в нем, грудь тяжело вздымалась.
– Твое счастье, что графу нравится смотреть на тебя. Иначе я велел бы своим катарам разрезать твой прелестный нос за такую дерзость.
– Что вам от меня надо, священник? – спросил я. – Мне-то от вас не нужно ничего.
Гиллиам посмотрел на меня так, словно это стул поинтересовался, почему его отодвинули от стола. Вместо очередного презрительного ответа он произнес:
– Зачем ты здесь?
– Простите, что? – растерянно заморгал я.
– Спрашиваю еще раз: зачем ты здесь? Что ты наговорил про себя графу? Чем ты подкупил его? Ты и твоя тавросианская ведьма.
Было тепло, как всегда в Боросево, но мне показалось, что мой пот внезапно заледенел и сковал меня, я не мог шевельнуться от холода. Так вот в чем дело. Вот он, наконец, ответ. Гиллиам подозревал, что мы с Валкой затеваем какую-то пакость, занимаемся шпионажем и вредительством.
Я хмуро посмотрел на интуса:
– О чем это вы?
– Ты якшаешься с демоном Бледным и увиваешься вокруг шлюхи с Задворок… – Он наклонился вперед и оскалил зубы. – Ты оскорбляешь Святую Земную Капеллу, богохульствуешь за столом его светлости и при этом считаешь всех нас настолько тупыми, что мы ничего не заметим? Я знаю, кто ты такой, еретик.
Гиллиам снова поднял руку, но на этот раз я был готов и даже глазом не моргнул, когда он ударил меня, не попытался отвернуться. Он выпучил глаза от гнева, но в них мелькнула еще какая-то искра – искра страха, вероятно.
– Почему ты улыбаешься?
– Вы и в самом деле думаете, что граф оставил бы меня на свободе, если бы все так и было? – Я сплюнул красной слюной на выложенную плиткой дорожку. – Не будьте таким наивным, ваше преподобие.
Он снова замахнулся, но теперь я был не просто готов к удару, а успел пригнуться. Его рука попала в пустоту, не встретив никакой тверди. Как бы он ни был силен, но я превосходил его в ловкости. И должен был превосходить не только потому, что в детстве дрался с Криспином, но и потому, что провел много времени на каналах и крышах города, да и в колизее тоже. Я продолжал пятиться к крыльцу, за которым ждала моя спальня. Возможно, скоро появятся стражники. Они не посмеют остановить капеллана, не посмеют даже прикоснуться к нему, но появление зрителей всегда изменяет представление. Хотя все, что мы делали и говорили, записывалось десятью тысячами камер замка, само присутствие посторонних глаз способно изменить поведение человека. За нами уже наблюдал фонарщик с вытянувшимся лицом, и со ступенек крыльца я заметил пару слуг, укрывшихся в тени колоннады, но все они были далеки, как звезды.
– Я не враг вам, священник. И я не просил, чтобы меня оставили здесь.
Гиллиам взял себя в руки, пригладил соломенные волосы и выпрямился, словно собрался уйти. Сплюнув, он предупреждающе покачал пальцем:
– Только посмей оскорбить мою мать еще раз, мальчишка, и я брошу тебя голым обратно в твои бойцовские ямы.
Я счел за лучшее промолчать.
Я стоял, глядя себе под ноги и сжимая в длинных пальцах бутылку кандаренского красного вина, которую Дориан помог мне вынести из погребов замка. Кровь стучала у меня в висках, что-то маленькое и надоедливое терло ногу в левом ботинке. Тишина затягивалась, и я неловко потоптался на месте, спрятав бутылку за спиной. Только спустя полминуты, когда, казалось, уже погасли все звезды и Вселенная остыла, дверной замок провернулся с металлическим скрежетом, задвижка заскрипела, и в коридор пробился розовато-золотой свет, рассекая клином причудливый узор на паркетном полу.
Из-за двери на меня смотрел, удивленно моргая, красивый сероглазый голый мужчина и пытался прикрыться пледом.
Запинаясь, я пробормотал извинения:
– Простите, мессир, я ошибся комнатой.
На самом деле я был уверен, что не ошибся, но все-таки, тактично отведя взгляд, продолжил:
– Я думал, это апартаменты тавросианской гостьи. Она переехала?
– Мессир Гибсон? – послышался голос из глубины комнаты позади обнаженного мужчины. – Что случилось?
Мое сердце… не могу передать словами, что с ним произошло. Оно не просто упало, а провалилось к ядру планеты. Я мельком взглянул на мускулистого молодого человека в дверях. Плебея, судя по легкой асимметричности во всем остальном безупречного лица, однако был ли он слугой или придворным – этого мне определить не удалось. Это не имело никакого значения. Он был ее любовником, и она забыла о нашей встрече. Тут появилась Валка – томная и легконогая, как кошка, ее золотистые глаза блестели в тусклом свете. Она торопливо натянула через голову длинную рубашку, темно-рыжие волосы рассыпались в беспорядке. На бледных щеках вспыхнул румянец, но в нем не было никакого смущения.
Пока я боролся с безмолвным криком души и пытался что-нибудь сказать, она охнула:
– Мы же договорились о встрече!
Она прижала руку к щеке, а другой коснулась спины мужчины в дверях.
– Да, договорились.
– Который час? – спросила она, переводя взгляд с меня на своего любовника, затем выдохнула сквозь зубы и сказала: – Тогда уходи. Иди давай!
Окончательно упав духом, я согнулся в поклоне, стараясь не показать разоблачающую меня бутылку с вином.
– Конечно, ми… доктор, – едва не употребив неправильное обращение к ней, я нахмурился еще больше, – извините.
– Да не вы! – щелкнула она пальцами и спросила мужчину: – Как твое имя? Мал?
– Мало, – сладким голосом ответил тот и обнял ее за тонкие плечи.
Мне хотелось кричать, но Валка отстранилась от него. Нахмурившись в свою очередь, мужчина проскользнул мимо меня, нисколько не смущаясь тем, что он не одет. Может быть, это был один из слуг, предназначенных для утех гостей-палатинов? Я вспомнил о гареме моей матери. Конечно же, граф тоже содержал такой гарем, хотя бы как символ своей власти.
– Позвоните, доктор, если я вам снова понадоблюсь.
Валка сверкнула раздраженной улыбкой и шлепнула мужчину по ягодицам. Он вздрогнул и голым поспешил прочь по коридору… Впрочем, ничего необычного в таком виде дворцового постельного слуги не было. Я поморщился. Как только Мало ушел, улыбка Валки тоже исчезла. Я посмотрел вслед мужчине, затем снова поклонился, теперь уже более холодно и официально.
– Доктор Ондерра, – у меня внезапно пересохло во рту и перехватило дыхание, – если вам угодно, я зайду в другой раз.
– Нет, вовсе нет!
Она провела пальцами по волосам и придержала дверь для меня:
– Заходите. Это моя вина – я запуталась со временем. – Она прикусила губу. – Хотите что-нибудь выпить?
С настороженной неуверенностью я достал из-за спины зеленую бутылку:
– Доктор, с вашего позволения, я принес с собой.
В углу комнаты располагалась кухонька со столом с керамическим покрытием холодного матового цвета и газовой плитой. Я подошел к дивану со скомканными одеялами и разбросанной одеждой Валки… и Мало. Не знаю, почему это меня так нервировало. Я и сам точно так же мог бы воспользоваться дворцовыми сексуальными услугами, если бы захотел. Но я ни разу этого не делал. Темные портьеры на двух высоких окнах закрывали темно-багровое небо, пропуская лишь немного света. Шарообразные светильники, красиво развешанные под потолком, словно бумажные фонарики, горели так же тускло, как пробивающаяся из-за туч луна.
Валка посмотрела на бутылку кандаренского и показала на буфет в углу ее небольшого жилища, рядом с кухней:
– Наливайте. А я пока поищу кое-что.
Она неторопливо направилась к сводчатой двери в заднюю комнату, а я отыскал штопор и бокалы. Признаюсь, я смотрел ей вслед – как она шла, покачивая бедрами, – со смущенной откровенностью, свойственной всем молодым людям, когда они думают, что никто этого не замечает.
– Вижу, вы освоились в столице, – крикнул я со своего места возле стола.
– Что, простите? – зазвенел из соседней комнаты голос Валки, несколько напряженный из-за поисков.
– Я говорю, вы освоились в столице.
Некоторое время спустя доктор вернулась с наручным терминалом и кучкой информационных кристаллов. Положив все это на стол возле дивана, она ответила:
– Я бы так не сказала.
Она быстро привела себя в порядок и расчесала волосы, хотя по-прежнему была одета в свободную длинную рубашку. На груди и левом рукаве я заметил изображение призрачного черепа, окутанного дымом, над названием какой-то тавросианской музыкальной группы. Валка успела надеть брюки из эластичной ткани, какие обычно носят на тренировках. Они ей очень шли.
С настойчивостью, которую многие молодые и глупые люди принимают за деликатность, я уточнил:
– Я имел в виду вашего партнера.
– Что? – Валка опустила один из кристалликов в считывающий разъем терминала и включила проектор. – Ах, Мало! – Она фыркнула. – Он просто… ну да, он хорош.
Я почувствовал себя немного лучше и передал ей вино. Она приняла бутылку с благодарным поклоном как раз в тот момент, когда голограмма достигла лазерной четкости.
Закинув длинные ноги на стол, Валка подняла бокал и сказала:
– Я не нарочно заставила вас ждать, – и, положив теплую ладонь мне на предплечье, добавила: – Простите.
Кивнув, я отпил немного вина, стараясь не думать о ее партнере, будь он дворцовым слугой или кем-то другим.
– Все в порядке. Мы все порой о чем-то забываем.
– Только не я. – Она произнесла это без хвастовства, просто как неопровержимый факт. – Должно быть, я просто потеряла чувство времени.
Она искоса посмотрела на свои колени, словно показывая, что сейчас не самое подходящее время для столь щекотливого разговора. Я изо всех сил старался не покраснеть, укрепляя себя мыслями о Кэт, которые быстро справились с моей страстью, оставив вместо нее глубокое болезненное чувство вины.
– Как у вас дела?
Мы продолжали в том же духе еще две-три минуты, затем Валка взяла со спинки дивана одеяло и накрылась им.
Воспользовавшись затишьем в разговоре, я сказал:
– Меня беспокоит один вопрос.
– Только один? – Она насмешливо выгнула бровь.
– В настоящий момент, – смущенно хмыкнул я.
Мы обменялись понимающими улыбками, и я спрятался за своим бокалом.
– Вы говорили, что Калагах построен из камня, но когда мы были в Улакиле… умандхи… в общем, мне показалось, что они не способны возводить сложные сооружения.
Какое-то мгновение Валка с ледяной неподвижностью наблюдала за мной. Затем, словно паук, почуявший колебание паутины, резко поднялась, и одеяло слетело с ее плеч на пол.
– Вы ведь так и не видели мои голограммы!
Она снова вышла в дальнюю комнату, вернулась с планшетом и положила его на сервировочный столик возле дивана:
– Я собиралась показать…
Просмотрев несколько картинок, она щелкнула переключателем на корпусе прибора:
– Вот он, Калагах.
Конусная развертка лазерного луча показывала нам снятые со спутника изображения комплекса зданий, построенных в глубокой расщелине между скалами из столбчатого базальта, – следов древней эпохи давно угасшей на Эмеше вулканической активности. Валка описала мне координаты и размеры этого места, прогоняя по кругу одну голограмму за другой и лениво жестикулируя свободной рукой. Она сыпала фактами и цифрами с нарочитой небрежностью, совершенно не вяжущейся с объемом хранящейся в ее памяти информации, достойным даже схоласта.
Затем она перешла к снимкам с земли, показывающим более точную геометрию, чем природные очертания базальтовых колонн, – плоская поверхность из похожего на обсидиан черного камня выгибалась колоннами и арками, словно оживший сон безумного математика. Это выглядело… как бы точнее сказать? Развалины не казались частью окружающих скал. Словно некий архитектор-гигант расставил их здесь, следуя неисправной компьютерной программе, из-за какой-то ошибки считывания врезав фасады прямо в толщу скал.
– Это великолепно, – выдохнул я наконец; несомненно, я увидел одно из Девяноста девяти чудес Вселенной или не внесенное в список сотое. – Когда, вы говорите, его построили?
В глазах Валки вспыхнули искры, и она откинулась на спинку дивана:
– Интересный вопрос. Определить возраст довольно затруднительно. Материал построек похож на обсидиан, но гидратацию провести невозможно из-за того, что это место периодически затоплялось. И в любом случае она позволит установить лишь возраст самого материала, и там нет ни следов строительного раствора, ни органических соединений. Ни красок, ни пигментов. Ни захоронений.
– Но у вас же есть какие-то предположения?
– Да, есть. Исходя из возраста окружающих пластов, – сказала она, ободряюще улыбнулась и спросила: – А как вы сами думаете, сколько им лет?
Как-то раз, еще мальчишкой, я отправился с дядей Люцианом посмотреть на старый город, построенный колонистами в первые столетия освоения Делоса. Они не были богаты и, не считая нескольких построек из сборных конструкций, все остальное строили из местного гранита. «Знаешь, камни для строительства Обители Дьявола добывали из того же месторождения, высоко в горах», – сказал мне дядя. Но в том городе камни были грубо обработаны и плохо подогнаны друг к другу, и хотя приказом наместницы эти постройки объявили охраняемой территорией, их возраст сразу бросался в глаза. Развалины сооружений иной расы напомнили мне этот полуразрушенный город, наполненный прахом веков и призраками давних времен.
– Пять-шесть тысяч лет? – предположил я, прибавив пару тысячелетий на всякий случай.
Ксенолог покачала головой, откинула назад волосы и сказала:
– Нет.
– Больше? – удивился я. – Но конечно, не старше… двенадцати тысяч лет.
– Нет, – улыбнулась она еще шире.
– Двадцать тысяч?
– Адриан, – она произнесла мое имя, словно имя ребенка… словно я был ребенком, – этим развалинам больше семисот тысяч лет. Возможно, больше миллиона.
Я едва не задохнулся, секунд десять ловя воздух ртом, словно рыба.
– Как?
Я даже не смог сформулировать свои вопросы. Как могли развалины выстоять так долго? Из чего они на самом деле были построены? Как они пережили сезонные наводнения в течение всех этих бессчетных эпох? Я заговорил почти неосознанно, настолько поглощенный собственными мыслями, что не замечал окружающего.
– Умандхи не могли это построить. Это делало бы их… намного старше нас. Они должны были развиться больше, чем мы…
Но суровая правда продолжала смотреть на меня с лазерного изображения.
– Они не могли построить ничего подобного. У них нет нужной технологии.
Валка остановила поток моих слов:
– И поэтому мы должны вернуться к Филемону и его «Неестественным грамматикам».
– Вы же не станете всерьез утверждать, будто бы умандхи оставались статичной культурой на протяжении по меньшей мере полумиллиона лет? Нам самим не намного больше четверти миллиона, и…
Я развел руки, пытаясь показать огромный размах человеческой цивилизации, как если бы мои растопыренные пальцы могли охватить все планеты, все звезды и всю Тьму между ними. Валка огорченно пожала плечами и отвернулась, теребя край рубахи. Уже не в первый раз мне показалось, что она недоговаривает о чем-то важном. Я вспомнил нашу недавнюю встречу с работорговцем Энгином и заговорил снова:
– Возьмем, к примеру, кавараадов. Этнография Чемачандры – как она называется? – Я никак не мог припомнить название книги и в конце концов сдался. – Он описывает кавараадов из префектуры Маттар на Садальсууде как культуру, приблизительно соответствующую нашему бронзовому веку. Вот почему он настаивал на охраняемом статусе планеты, когда дом Родольфо заявил о своих правах на нее.
– О своих правах… – повторила Валка, с кислым видом отхлебнув вина.
– Но раса кавараадов всего на пятьдесят тысяч лет моложе нашей! – возразил я. – Уверен, вы не станете объяснять разницу только тем, что они говорят.
– На самом деле поют.
Валка выплеснула остатки вина с такой беззаботностью, что я невольно поморщился – эта бутылка стоила не меньше, чем флайер.
– У них нет губ, – сказала она, – и они двигают диафрагмой, будто кузнечными мехами, изменяя высоту звука.
Свободной рукой она надавила на воображаемую мембрану в воздухе, словно играла на волынке. Удачное сравнение для тех, кто никогда не слышал, как поют кавараады.
– Значит, вы их видели? – Я подался вперед с еще большим интересом, поскольку она затронула самое большое увлечение моей юности. – Видели кавараадов?
– Я провела целое лето на Садальсууде, – ответила Валка, сверкнув в темноте белозубой улыбкой, и потянулась к бутылке наполнить свой бокал. – Кстати, что это за вино? Довольно неплохое.
– Чистейшее буйо эрцгерцога Маркаряна. Полагаю, девятьсот шестьдесят девятого года. – Я взял у нее бутылку и развернул этикеткой к себе. – Точно!
– Маркаряна? – она удивленно округлила глаза. – Это же целое состояние!
– Лорд Дориан добыл его для меня из погребов своего отца.
Валка на миг ошеломленно застыла, и я оставил в покое огромную ценность вина. Этим вечером я рассчитывал на другой разговор.
– Я сказал, что это для леди.
Ее лицо помрачнело, и я поспешил добавить:
– Но не сказал: «Для доктора».
Я отвел взгляд, пряча свое смущение за длинным бокалом. Мы замолчали. Только слабое, едва слышное жужжание голопроектора Валки нарушало неловкую, напряженную тишину. Наконец мои нервы не выдержали. Возвращаясь к прерванному разговору, я спросил:
– А вы видели на Садальсууде Шагающие башни?
Вместо ответа она склонилась над терминалом и набрала несколько команд. Мгновением позже висевшая в воздухе голограмма исчезла, сменившись плоским изображением улыбающейся Валки, стоявшей с рюкзаком за плечами на гребне горы. За ней на соседнем горном хребте возвышался ряд черных каменных башен, словно шипы на спине дракона.
– Я путешествовала вместе с караваном из Маттара в Порт-Шилл, – она переключилась на следующее изображение с запряженными волами повозками, – не могу поверить, что вы все еще заставляете животных делать такие вещи.
– Именно ради этого они и были одомашнены на Земле, – ответил я, не обращая внимания на ее укор. – Наверное, это было удивительное путешествие. А внутри башен вы побывали?
Я никогда не видел голограмм этих башен, а сообщения о них, которые мне доводилось читать в детстве, по большей части не заслуживали доверия.
– О нет, – сказала Валка. – Это скорее обелиски, чем башни. Кавараады перетаскивали эти огромные глыбы из долины и устанавливали вдоль хребта.
На следующей голограмме был Гигант – ростом приблизительно в тридцать футов. Его серая кожа напоминала сырую глину, а лицо казалось одной черной ямой. Понятия не имею, как он мог видеть с этим зияющим отверстием вместо лица. Голограмма ожила, и огромное создание неуклюже зашагало в лес, быстро превратившись в карлика рядом с древовидными грибами. Голограммы начали быстро сменять друг друга, показывая картины путешествия Валки. На одном изображении был крупный план башни. Построенная из таких же черных камней, как мой дом, она казалась частицей ночи, настолько темной, что я не мог разглядеть подробности. Что-то в ней встревожило меня, но на языке уже вертелся другой вопрос, и я вернулся к прежней теме:
– При всей моей любви к Тору Филемону не уверен, что его теория все объясняет. Если Калагах действительно такой древний, как вы говорите, здесь что-то… что-то не так…
Я собирался порассуждать об умандхах, но неожиданно понял очевидный факт. Когда я снова заговорил, тихим и безжизненным, исполненным страха голосом, в моих словах прозвучала только сама суть:
– Умандхи не могли построить Калагах, так ведь?
Выражение лица Валки было совершенно непроницаемым. Я не обольщался надеждой, что мои слова удивили ее, но эта женщина всегда оставалась для меня загадкой. Они сидела с отсутствующим видом, словно поглощенная шумом в дальней комнате. Наконец она покачала головой и потянулась к бутылке буйо:
– Я так не считаю.
– Вы так не считаете? – с нажимом повторил я.
– Нет, – сказала она уже тверже, – умандхи прошли всего лишь полмиллиона лет от истоков эволюции.
Смутная тревога, возникшая при виде Шагающих башен, все еще охватывала меня, словно плащ, зацепившийся за острый выступ. Я выпрямился и заявил:
– Они одинаковые!
– Кто? – Теперь Валка уже выглядела удивленной.
– Башни, Калагах… готов поклясться, что и храм Атхтен-Вар на Иудекке. Считается, что он тоже построен из черного камня. – Я указал на Валку пальцем. – Вы были в Атхтен-Варе! Вы изучаете не умандхов и кавараадов. Вы изучаете…
Я замолчал, глядя сквозь изображение Шагающей башни Садальсууда, дерзко возвышающейся в лучах двойного солнца. На мгновение забыв о том, что говорю ересь, я выдохнул:
– Это все одна и та же культура, правильно? Одна раса.
Я словно бы погрузился в фугу, в своего рода религиозный экстаз. Говорят, наши предки, поднимая глаза к небу от лона Земли, спрашивали, одиноки ли мы во Вселенной. Мы не были одиноки. Но это. Это…
Мы не были первыми.
Краеугольный камень религии Капеллы был – и остался – ложью. Я почувствовал, как весь мир вокруг меня сжался. Я сделался мельче атома, раздавленный весом времени и пространства, и все человечество сжалось вместе со мной. Все его гордые короли с императорами, великие воины, поэты и художники, фермеры и корабельщики, все его великие свершения и не менее огромные злодеяния. Все они исчезали в свете только что сделанного вывода. И он был подтвержден, переведен для меня в непреложный закон природы всего одним освящающим словом Валки:
– Да.
Да.
Капелла все знала. Капелла обязана все знать, иначе зачем она так следила за нашими словами и нашими мыслями, во имя наших душ? Этот факт угрожал самим основам их веры, их власти, и поэтому они тщательно охраняли его, ограничивая путешествия между мирами и доступ к инфосфере. Доступ к инфосфере. Терминал Валки не был подключен к планетарной сети – секретный, неконтролируемый. Но от самой этой мысли кровь застыла в моих жилах. Мы говорили ересь.
Я представил себе, как инквизиция отрезает языки, мысленно увидел татуированные и заклейменные лбы. Вспомнил сидевших под мостами ослепленных и сгорбленных мужчин и женщин, протягивающих руки за милостыней, их лица с темными крупными надписями «ЕРЕТИК» на лбу, их содранную кожу на щеках, расцарапанных от боли. Как часто я видел и в Мейдуа, и в Боросево этих людей, чью правду вырезали ножи катаров, превратив в слухи и легенды, шепотом пересказываемые в толпе? Слишком часто. Я умолк, понимая, что непоправимое уже свершилось, что нас с Валкой скоро поведут на допрос и, по крайней мере, я сам присоединюсь ко всем этим калекам на ступенях того самого городского храма, где мы когда-то попрошайничали вместе с Кэт. Мне чудилось, что в комнату вот-вот, вышибив дверь, ворвутся стражники.
Но ничего не произошло. И Валка, несмотря ни на что, казалась совершенно спокойной. Разумеется, она отдавала себе отчет в том, что мы говорили. И должна была понимать, чем это обернется. Но она лишь улыбалась мне и попивала бесценное вино.
Это было совершеннейшее безумие. Я услышал голос – свой собственный голос – продолжавший говорить о запретном:
– Как вы их называете, – я сделал вялый жест рукой, едва не расплескав вино, – этих строителей?
Валка подняла глаза к потолку, словно читая слова, написанные на своде ее черепной коробки:
– Ke kuchya mnousseir.
– Мрачные?
– Тихие, – поправила она. – Мне не стоило вам об этом говорить.
Ее голос изменился, стал почти деревянным, как будто она все время подыскивала нужные слова.
– За дипломатическими апартаментами официально не наблюдают, но я не доверяю вашим бюрократам.
В более привычной ситуации я мог бы и поспорить. Это был дворец, резиденция палатина. Каждая комната в нем должна находиться под наблюдением. И каждый человек. Но когда угас следующий день, а за ним и следующий, но нас не схватили и не начали пытать, мне пришлось согласиться с тем, что Валка права. Однако в тот момент жажда знаний, повинуясь которой я отправился в тюрьму колизея и угодил в руки к Балиану Матаро, пригвоздила меня к дивану, словно бабочку к листу картона.
– Почему вы называете их Тихими? – Я прикусил губу, с тревогой оглядываясь на дверь. – Это звучит несколько… театрально, вы не находите?
«И я бы знал об этом».
– Потому что все их постройки – здесь. На Садальсууде, Иудекке, Рубиконе, Озимандии, Малкуте и так далее – там ничего нет.
– Что, простите?
– Ни инструментов, ни кораблей, ни каких-либо других артефактов, – говорила она, не отводя янтарно-желтых глаз от моего лица; в любом другом случае я бы этому только обрадовался, но тогда от ее взгляда у меня холодело внутри. – Только сами постройки. Они немые. Тихие.
Нас накрыла еще одна волна молчания, и, пока мы сидели в безмолвии, я усваивал ту информацию, которую Валка позволила мне усвоить. Что-то из сказанного ею расставило все по местам, и я спросил:
– Значит, никаких останков? Серьезно? – Я снова взял бокал с вином. – Как такое возможно? Куда они исчезли?
Так невыразительно пожать плечами, как это сделала Валка, нужно было еще постараться.
– Понятия не имею. Но это сильно облегчает задачу Капеллы.
– Вы подозреваете, что это они обо всем позаботились? Забрали все, что там было?
– Что? – Сверкающие глаза Валки стали большими, как блюдца. – Да нет же! Это невозможно! Мессир Гибсон, в вашей Капелле служат люди, а не боги.
Она прищурилась, а я едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами:
– Капелла не моя.
Слабый звук, зародыш смеха, сорвался с губ Валки.
– Как скажете, варвар.
Я уже собирался огрызнуться в ответ, но взглянул в ее улыбающиеся глаза и только тогда понял, что она произнесла это слово мягко, почти дразняще.
Застигнутый врасплох, я продолжил, заикаясь:
– Но ведь останки не могли исчезнуть. Они должны были что-то делать со своими умершими. Должны были оставить…
– Ничего, – оборвала меня Валка и снова пожала плечами. – Ничего, мессир Гибсон. Только сами постройки.
Я нахмурился, но не нашел слов и лишь отхлебнул вина, чтобы скрыть свою растерянность:
– Этого не может быть.
– Но это правда.
– Совсем ничего?
– Только резьба, – Валка махнула рукой, потом еще раз и еще, с каждым жестом меняя голограммы, – резьба, о которой я вам рассказывала и которой подражают умандхи своими цепочками узелков.
Еще одним движением руки она наколдовала изображение этой резьбы, хотя я и так хорошо ее помнил и даже зарисовал в своем блокноте.
– Совершенно не поддается расшифровке, разумеется, – пояснила она.
У меня упало сердце.
– Неужели никто не знает, как ее прочитать? И за пределами Империи тоже?
– Я ни о чем таком не слышала. Какие-то недобросовестные схоласты пытались это сделать, но не предложили никакой теории о том, как эти символы соотносятся с устной речью, а если соотносятся, то… – Она умолкла на полуслове.
– Это проблема Розетты, – заключил я.
Я заметил ее удивленно приподнятые брови и рассказал, что на Земле когда-то существовал народ, чью письменность никто не мог прочитать. До тех пор, пока не был найден монумент, на котором древние письмена сопровождались параллельными текстами на двух других, известных языках того времени. Он стал своеобразным ключом, позволившим открыть тайны письменности этой исчезнувшей империи.
– А самое странное, – торопливо добавил я, чтобы утаить бурлящие в груди эмоции, – что эти иероглифы были вовсе не идеограммами, а системой связанных логограмм с элементами алфавита… Что такое?
Валка улыбалась мне. Не только одними глазами, но настоящей улыбкой, которая продержалась всего мгновение, а затем погасла под тяжестью моего взгляда.
– Ничего, – покачала головой Валка.
– Но зачем было прилетать сюда? – Я неопределенно махнул рукой в сторону мерцающей голограммы с изображением каменных фасадов Калагаха, черных и гладких, как чистое стекло. – Есть много других мест за пределами Империи, где Капелла не обладает такой властью.
Наконец она ответила:
– Но нет таких, что не контролировались бы экстрами.
Слова прозвучали невнятно, поскольку рот ее был наполнен крепким вином дома Маркарянов. Валка ткнула в меня пальцем:
– Единственными варварами во Вселенной, которые еще хуже вашей породы.
Она фыркнула, но я так и не понял, презрительно или насмешливо.
– Моей породы? – переспросил я, прекрасно понимая, кого она имеет в виду, но эта реплика давала мне возможность отделить себя от остальных.
Снаружи, за узким окном, прошипел на заходящее солнце орнитон.
– Соларианской империи, – уточнила Валка.
Я поджал губы, зацепившись за обломанный край резца – память о схватках на Колоссо:
– Мне мало что известно об экстрасоларианцах.
Я не знал, как продолжить этот разговор, и решил свернуть в другую сторону:
– Так, значит, эти… Тихие… они и есть предмет ваших исследований, а вовсе не умандхи?
Доктор Ондерра сделала еще один, более размеренный глоток, осознавая теперь ценность вина. Затем решительно кивнула и отбросила со лба волосы, на мгновение задержав пальцы в темно-рыжих локонах:
– Как скажете.
– Я все еще не верю, что это тайна, что это правда.
– Ваши великие дома скрывают всю информацию, – сказала Валка. – Они контролируют доступ к инфосфере и ограничивают путешествия между мирами, разрешая их лишь немногим избранным, и позволяют Капелле на каждом шагу применять грубую силу. Вы и не могли ничего знать.
– Мы… Великие дома ничего не позволяют Капелле. Она действует самостоятельно. Инквизиция скорее предпочтет уничтожить планету, чем допустит распространение ереси. И у нее есть средства для этого. Эпидемии, атомики, оружие, оставшееся от мерикани. Эта штука, доктор, способна расколоть планету.
– Ересь… – гаркнула Валка совершенно не по-женски.
– Правда – это преступление[23] и так далее.
Я махнул рукой, пытаясь припомнить, откуда взял эту цитату. Гибсон наверняка сказал бы, но его больше не было со мной.
– Грех, – сказала она, и ее лицо превратилось в мрачную маску.
– Прошу прощения?
– Вы, имперцы, приравняли друг к другу грех и преступление. Вы не способны увидеть правду, даже если она будет танцевать перед вами обнаженной.
– Я способен, – с вызовом заявил я, но в манеры Адриана Гибсона прокрались остатки прежней надменности палатина Адриана Марло. Я посмотрел на все еще предательски мерцающее в воздухе голографическое изображение.
Валка поднялась, оставив пустой бокал на сервировочном столике между нами.
– Может быть, вы и способны – в этом случае.
Мгновенно отбросив всю тактичность, я спросил:
– Почему они не убили вас?
– Что, простите? – оглянулась она на меня через плечо.
– Вам известно все это! – Я показал на мерцающую голограмму. – Не могу поверить, что они позволят вам… спокойно ходить по имперской земле, дышать имперским воздухом.
– Вы считаете, что и воздух принадлежит вам?
Твердый акцент Валки усилился, делая ее еще более странной, еще более чужой.
Я отмахнулся от этого ощущения со всей возможной решительностью:
– Капелла не допустит распространения ереси. Если им известно то, о чем вы мне рассказали… – Зачем я это говорил? Разумеется, они все знали. – Мы оба должны умереть. Даже хуже, чем просто умереть.
Я с трудом удержался, чтобы не пуститься в описание того, что означает «хуже, чем просто умереть».
Валка повторила свой характерный жест, уставившись в потолок, почесала затылок и резко выдохнула. Подошла ближе и положила руку мне на шею. Я вздрогнул, но тут же расслабился.
– Они ничего не узнают, Адриан. Не беспокойтесь, – улыбнулась она, но той улыбкой, которую взрослые берегут для несмышленых детей. – Я здесь уже много лет. Я рассказала все Эломасу в этой же комнате, – ее лицо изменилось, превратившись в насмешливый лик луны, – и с ним ничего не случилось, не так ли?
Трудно поверить, но та небольшая перепалка за обедом с Лигейей Вас расположила ко мне лорда Матаро, хотя он и заявил, что я обречен ходить по тонкому льду повсюду, где появлюсь не в компании самого графа или его детей. Думаю, лорд Матаро был из тех правителей, которых угнетал постоянный надзор Капеллы. Сколько палатинов, сколько планет держала в кулаке эта теократическая организация, заставляя вздрагивать от страха перед наказанием, перед ножами катаров? От страха перед атомным гневом инквизиции, мощным оружием, испепеляющим целые планеты, распоряжаться которым Капелла не позволяет даже императору. И все же, как сказала Валка, в Капелле служили люди, а людей можно перехитрить, обмануть, высмеять за столом.
Серокожий вилик Энгин и та женщина-факционарий, что была приглашена на обед, раскланивались и расшаркивались перед графом, когда тот в сопровождении трех вооруженных и защищенных полем ликторов вышел из конференц-зала к свите, дожидавшейся его в холле. Мы с доктором Ондеррой встали со своих мест, прервав разговор с младшим схоластом о местных животных, которых все на Эмеше называли жуками. «Вовсе не насекомых на самом деле», как он выразился. Четверо логофетов в серо-коричневой форме засуетились вокруг лорда, подготавливая голографические планшеты и аудиозаписи и делая пометки сверкающими световыми ручками.
Я шагал в ногу с Валкой, зажатый между двумя колоннами стражей в зеленых доспехах. Лигейя и Гиллиам Вас двумя тенями следовали за графом, младший из них что-то говорил его светлости сухим, монотонным голосом. Сколько раз я в детстве точно так же сопровождал своего отца? Сколько сотен раз? Перстень-печать на новой цепочке висел на моей груди, скрытый бежевой рубашкой и модным серебристым шелковым халатом, выданным мне по такому случаю. Когда беспорядочная толпа сопровождающих вытянулась в ровную линию, один из логофетов шарахнулся в сторону от меня, пробормотав: «Придворный переводчик, сэр». Не могу сказать, был ли это мой истинный титул или же этот человек просто что-то напутал. Немного смутившись, я занялся широким кушаком, стягивающим светлый халат на моей узкой талии. Жаль, что мне не разрешили надеть пояс-щит, своего рода оружие. Но только палатину позволялось носить оружие в присутствии другого палатина, а я должен был играть свою роль. Возможно, та выходка с Лигейей принесла мне симпатии графа, но она же поставила меня в опасное положение. Тор Гибсон любил повторять, что я слишком мелодраматичен. «Когда-нибудь твой язык тебя погубит». Что ж, он определенно привел меня к изгнанию, а теперь…
– Я знаю, Гибсон, вы думаете, что я ошибалась насчет вас, – сказала Валка, придерживая тяжелый пульт связи с умандхами, свисающий с ее пояса.
Мы отбрасывали выразительные тени на мозаичный пол центрального холла в здании Гильдии рыбаков с искусными изображениями людей и умандхов, вылавливающих в море рыбу, чтобы накормить голодный город. Мне потребовалось время, чтобы вспомнить, что это обращение «Гибсон» относится ко мне, словно в глубине души я надеялся, что старый схоласт с ясными, но потускневшими от возраста глазами вдруг заговорит из темного угла. Этого никогда не случится. Тут я сообразил, что слишком долго не отвечаю, но решил воспользоваться случаем и держать рот на замке, своим молчанием вынуждая доктора продолжить разговор.
Наконец она откашлялась и добавила:
– Вы не варвар.
– Не просто варвар, вы хотите сказать.
Мы остановились в тени голографической панели, укрепленной на стене. На призрачном экране демонстрировалась запись боев на Колоссо двухдневной давности. Голос диктора звучал приглушенно, но снизу шли субтитры на галстани.
Валка вздохнула, взглянув на изображение, как раз переключившееся на лицо диктора, симпатичной уроженки Эмеша со смуглой кожей, но светлыми, почти белыми вьющимися волосами.
– Здесь все варвары, но с вами все в порядке, – сказала Валка на своем родном пантайском и подтолкнула меня локтем.
– Как мило с вашей стороны, – театральным шепотом ответил я.
По моей усмешке она сразу поняла, что я ее поддразниваю, и с досадой отвернулась.
Притворяясь обиженной, доктор вздернула подбородок и добавила:
– Но знаете, вы довольно странный для имперца.
– Мы не все одинаковые, между мной и графом море различий, – вырвалось у меня еще до того, как я осознал, что говорю.
– Вы оба палатины.
– И это все, что вы заметили? – бросив на нее быстрый взгляд, спросил я. – Мое сословие. Мой пол.
– Вы такой, какой есть.
В моей душе что-то сжалось от этих слов. Разве не подобные доводы использовала Капелла, открещиваясь от сьельсинов, как от дьявольского отродья? Или мой отец, открещиваясь от плебеев. Или я сам – от Гиллиама. Двое последних в тот момент не интересовали меня, но семена этих мыслей уже были во мне, прорастая, чтобы однажды я смог их увидеть. Но тогда я сознавал лишь то, что Валка зашорена и не видит мою сущность.
– В нас есть не только это, – возразил я. – Не только то, где и как мы родились. Мы… нечто большее, – запинаясь, закончил я.
Тень набежала на ее чужое, но милое лицо.
– Что вы хотите этим сказать?
Я пожал плечами:
– О людях нужно судить по тому, что они делают, по их поступкам, а не происхождению.
Тавросианка вздрогнула, услышав это, и почесала татуированную руку. В то время я еще не до конца понимал значение повторяющегося орнамента, который украшал кожу Валки от лопатки до изящных пальцев, но в этих завитках и геометрических фигурах содержалась закодированная история ее рода. Наглядное представление присущих ей генов. Она носила на руке собственную историю и историю своего клана, записанную символами, которые я не мог прочитать. И все это отразилось на ее тонком лице в безмолвном опровержении моих слов.
– Было бы прекрасно, если бы вы проявляли благородство в отношении тех, кто не принадлежит к вашим нобилям.
– Но я так и делаю! Стараюсь делать, – сказал я.
Мы все еще говорили на пантайском, я запинался и мямлил, хотя ничуть не сомневался в том, что говорю:
– Откуда, по-вашему, берутся патриции? Это плебеи, которые были вознаграждены за свои поступки.
Я напомнил себе, что играю роль патриция.
– А сами вы были награждены за то, что родились в нужное время и в нужном месте, – парировала она.
Я стиснул зубы, но затем произнес:
– Вы попрекаете меня моими родителями? Они заработали то, что имели, приумножили доставшееся от их родителей, как и все прочие: палатины и плебеи. Я ничего ни у кого не украл.
Я резко замолчал, опасаясь, что вот-вот раскрою свое палатинское происхождение.
– Довольно об этом, – беззаботно произнесла она, следуя за схоластами, шелестевшими зелеными мантиями. – Никогда не думала, что стану свидетелем того, как имперского приора посрамят на банкете у лорда.
Перемену темы я посчитал своей победой, но не стал злорадствовать. Смущенный слабым знанием ее языка, я покачал головой:
– Там, откуда вы прилетели, все действительно настолько иначе?
– Да.
Мы шагнули сквозь статическое поле в приторную духоту снаружи. Визг флайера, приветствующего новый день, отразился от стен невысоких домов Боросево.
– Прядь так далеко отсюда, что и представить сложно, – сказала Валка.
Я посмотрел на свои ноги и подол шелкового халата:
– Хотел бы я когда-нибудь увидеть ее.
Валка остановилась на мгновение, едва не столкнувшись с логофетом, что шел следом за ней. Она взглянула на меня со странным выражением, словно я собирался уничтожить ее Демархию, а не побывать там… Или как будто именно это и ожидала от меня услышать. Она пропустила логофета вперед, и мы поспешили догонять процессию.
Возможно, иконы Капеллы существуют на самом деле. Возможно, эти духи слышат наши молитвы. А возможно, и нет. Я всегда считал себя агностиком, но, понимаете, для плебеев, сервов, ни разу в жизни не видевших императора… для них император и боги – одно и то же. Законы его величества действуют и в провинциях, даже если он сам там не никогда не появлялся. Ошибочно думать, будто бы мы обязаны знать то, что на нас влияет. Ошибочно думать, будто бы то, что влияет на нас, обязано быть реальным. Реальна Вселенная, и мы находимся в ней. И какие бы силы ни вели нас сквозь время, экскурсия на рыбные промыслы привела на тот же самый склад, где я впервые увидел умандхов целую жизнь назад.
Он совсем не изменился, словно металлические стены и шаткие мостки были музейными экспонатами и об их искусственной ветхости тщательно заботились. Едва войдя в него, я посмотрел наверх, почти ожидая увидеть скорчившуюся на мостках Кэт. Грудь сдавил внезапный приступ боли, а рука незаметно для меня самого сложилась в знак солнечного диска – дьявольски глупый, суеверный жест.
«Спи себе с миром и обрети покой на Земле».
Я едва сдержал непрошеный смех, представив, что было бы, если бы Кэт увидела меня в дорогой шелковой одежде и высоких сапогах.
Должно быть, душевное смятение вызвало румянец на моем лице, потому что Валка внимательно посмотрела на меня. От этого стало только хуже. Неужели я действительно забыл Кэт так быстро? Нет. Нет, просто жизнь продолжается. Я не аскет и не обязан оставаться один.
– Гибсон, с вами все в порядке?
«Адриан, – хотел я поправить ее, как тогда, в резервации Улакиль. – Зовите меня Адриан».
– Да, я…
Что я мог сказать? Что воровал здесь рыбу несколько лет назад?
– Простите, я всего лишь немного задумался.
– Как вам известно, ваша светлость, рабочие приходят сюда из прибрежного поселения, – сказал серолицый Энгин, само радушие и почтение.
Он был в свежевыглаженной форме цвета хаки с петлицами гражданской службы и медалями. В ней он казался более бледным, чем обычно, почти пепельным. Вилик вертел в руках фуражку, которую можно было бы принять за парадную, не будь она так скомкана его толстыми пальцами. Он нервно оглядывался туда, где его люди выстраивали стаю гудящих умандхов вдоль стены пропахшего плесенью склада.
Гиллиам прижал к лицу платок:
– Сколько этих тварей у нас осталось?
– В Улакиле?
Энгин помрачнел и скосил глаза на стоявшую рядом женщину, еще более худую, чем я.
Судя по тугим косам, спускавшимся по ее шее, родом она была из северных племен Эмеша. Гнусавый акцент лишь подтвердил мое предположение.
– Тысяча семьсот сорок три, ваше преподобие.
– А вообще?
Граф нахмурился и подошел ближе к собравшимся рабам-колонам. Балиан Матаро был немалого роста – один из самых высоких палатинов, каких я встречал в жизни, – и все же казался карликом рядом с ксенобитами, покачивающимися на трех ногах, с поднятыми вверх щупальцами и тонкими жгутиками.
– Приблизительно восемь миллионов, ваша светлость, – ответила северянка.
Солнечный свет сверкнул на ее петлицах, левая – с храповым колесом, символом ее должности, правая – с серебряной раскрытой ладонью на черном глянцевом фоне, эмблема Имперской гражданской службы. Значит, она была не помощницей вилика, а контролером из Гильдии рыбаков. Возможно, они и состояли на службе у графа, но их отчеты поступали прямо на Форум, в Имперскую канцелярию. Я задумался о двойном подчинении и о бедственном положении умандхов. Что сказал Энгин, когда мы с Валкой отправились в резервацию? Они продали часть популяции для размножения за пределами системы. Я представил, как этих существ развозят по всей Империи, лишний раз подчеркивая человеческое господство, как некоторые состоятельные люди заказывают себе жен-гомункулов, с чертами лица и фигурой, соответствующими их желаниям. Глупо, бессмысленно и жестоко. Это было предзнаменование. Я представил, что и сьельсинов ожидает такая же судьба. Человек человеку волк – и дракон для других рас.
– Численность увеличилась со времени моего последнего доклада. И значительно.
Лигейя Вас бесшумно скользнула по полу и остановилась рядом с сыном и лордом, которому она служила:
– Насколько я понимаю, вы позволяете этим существам совершать их ритуалы.
Ума не приложу, как она умудрялась не вспотеть в своей парчовой ризе, но по ней не было заметно, чтобы ее что-то беспокоило, пока приор рассматривала вилика и его помощницу сверкающими ведьмовскими глазами.
Незнакомый мне младший советник, мирянин, воскликнул:
– Их нужно привести к свету Капеллы.
Я сдержал смешок, не желая привлекать внимание к очевидной логической ошибке, характерной для набожных людей. К счастью, это сделали и без меня. Валка свирепо взглянула на него, а затем проговорила, словно никто из окружения графа еще не дорос до понимания такой простой вещи:
– Разве ксенобиты не должны дать согласие на приобщение к вашей вере?
Слово «вашей» не укрылось ни от бледной чиновницы, ни от приора и ее сына-капеллана. Лигейя и Гиллиам придержали языки на мгновение, а недалекий советник не утерпел и вмешался:
– Что, доктор… что вы хотели этим сказать?
Ноздри Валки затрепетали, казалось, она готова была ударить этого человека.
– Проще заставить крыс поклоняться кошкам, – усмехнулся Гиллиам, по-прежнему прикрывая рот платком.
Великий приор подняла костлявую руку и обернулась, обращаясь одновременно к вилику и графу:
– Полагаю, мы ясно выразили наши требования, когда давали разрешение на технологии для терраформирования, о которых вы просили, лорд Матаро?
Дело происходило больше тысячи лет назад, но Балиан знал, о чем идет речь. Груз всех этих лет давил на него, хотя сам он тогда еще не родился. Плечи его поникли, словно под тяжестью ярма.
– Да, конечно.
– Культура аборигенов должна быть уничтожена. Если понадобится, заберите детей у родителей, но нам не нужны беспорядки. Мы не потерпим никаких богов, кроме самой Матери-Земли и ее сына.
Она имела в виду императора.
Я незаметно оглянулся на Валку. Доктор стояла, заложив руки за спину, со вздернутым подбородком, как боксер провоцирует противника на удар. Я думал о том, чем она поделилась со мной тогда в Улакиле, о том, что она показала мне на голограммах. Простой и скрываемый от всех факт, пугающий и жестокий: мы не были первыми. Знает ли об этом Лигейя? Знает ли Гиллиам? Даже если о Тихих известно лишь ограниченному кругу лиц в Капелле – тем, кому поручено хранить тайну, – эта парочка, мамаша и ее незаконнорожденный сын, должна входить в их число. В конце концов, они были самыми высокопоставленными служителями Капеллы на Эмеше. Неудивительно, что старуха так настаивает. Я удивлялся лишь тому, что они не расплавили развалины прямо с орбиты, что ни один из древних городов не был уничтожен Капеллой за все эти годы.
– Лигейя, оставьте доктора в покое. – Граф Матаро положил руку на плечо приора. – Она внепланетница и не привыкла к нашим порядкам.
– Она безбожница! – вмешался Гиллиам и с ухмылкой посмотрел на Валку.
– А ты самодовольный маленький гоблин, – сказал граф, возможно все еще раздраженный напоминанием о том, как было получено оборудование для терраформирования.
Я невольно улыбнулся и опустил глаза, чтобы скрыть свои эмоции.
– Балиан, прошу вас, – шагнула вперед великий приор. – Есть же какие-то рамки приличия.
– Я лорд этой планеты, великий приор. Потрудитесь обращаться ко мне правильно.
Умандхи у дальней стены сменили тон своего гудения и запели в странном, не меняющемся ритме. Их было около полусотни, все они раскачивались, словно коралловые полипы в сильном течении. Поднялся невообразимый шум, от которого задрожали дешевые оконные стекла.
– Не мог бы кто-нибудь сделать так, чтобы они заткнулись? – Гиллиам щелкнул пальцами в сторону колонов, а затем вытер со лба выступившие капли пота.
По приказу капеллана один из лорариев ударил дубинкой ближайшего умандха, чтобы успокоить его, несомненно посчитав, что послание дойдет и до остальных, поскольку они тесно связаны друг с другом. Существо затрубило от боли, расколов на части гармонию, соединявшую его с собратьями. Я ощутил ужасный приступ дежавю, вспомнив предыдущее свое появление на этом складе. Но на этот раз, вместо того чтобы безропотно поспешить на помощь упавшему собрату, умандхи вытянули свои щупальца во всю длину, их гудение превратилось в сухой хрип, с каким воздух выходит из разорванной трахеи.
Рядом со мной Валка шумно вдохнула, сорвала с пояса планшет и растерянно уставилась на него, постукивая указательным пальцем по экрану.
– Вилик, успокойте этих чудищ, – обратился к Энгину граф, не осознавая, что звук стал немного странным.
– Разберитесь с ними и уведите обратно на корабль, да побыстрее, – рассекая рукой воздух, приказал Энгин лорариям, и те завозились со своими планшетами.
Адораторы, обитавшие в горах над Мейдуа, говорили, что величайший грех – это гордость. Я не всегда соглашался с этим утверждением и с моим другом Эдуардом, поделившимся им со мной. Но здесь так и вышло. Один умандх нарушил невидимую границу, вырвавшись из стаи сородичей, словно джаддианский дервиш, и закружился, раскачиваясь на трех ногах в странном вихре боевого танца. Гудение поднялось до пронзительного визга, и ксенобит бросился к нам, словно разъяренный хищник. Умандх обвил щупальцами одного из охранников графа и навалился на него. Люди надеялись, что их оружие и тысяча лет угнетения будут держать этих существ в постоянном страхе.
Гордость.
Плотина рухнула, и стая умандхов помчалась на нас, визжа, словно раздираемый на части в каком-нибудь глубоководном аду металл. Гиллиам попятился, но затем с поразительной скоростью развернулся, чтобы увести подальше от опасности свою мать. Остальные охранники собрались вместе, образовав заслон между внезапно взбесившейся ордой и графом. Я обернулся к Валке как раз в тот момент, когда в здание склада ворвались другие охранники – те, что несли караул снаружи. Схваченный умандхом человек с белыми полосами на зеленых доспехах, обозначавшими принадлежность к ликторам, пытался сопротивляться, но бесчисленные щупальца сжимались все сильней, обездвижив его. Из-под брони донесся хруст костей, или, может быть, мне просто почудилось. Какой-то охранник выстрелил в существо из плазмомета и выжег на его боку дымящуюся полосу. Умандх взвыл, словно трубящий слон, но продолжал сражаться, пока пятый выстрел не свалил его.
– Уведите отсюда его светлость! – Голос дамы Камиллы был усилен динамиком, встроенным в ее нагрудник.
Бросившись к нам с Валкой, она прокричала:
– Вы двое, быстро со мной!
Валка стояла с несколько отрешенным видом, склонившись над планшетом. Она не была испугана и почти не вспотела, несмотря на удушливую жару на складе. Едва не споткнувшись о перевернутый ящик с рыбой, я подошел к группе солдат.
– Дайте мне оружие! – Я сам не понимал, что говорю, но, когда солдаты замешкались с ответом, свирепо рявкнул на них: – Я не собираюсь убивать вашего лорда, дьявол вас побери, просто дайте мне что-нибудь!
Я щелкнул пальцами и протянул руку. Но тут что-то большое и чешуйчатое налетело на меня, его шершавая оболочка разорвала мой шелковый халат и оцарапала кожу на ребрах. Падая, я ударился головой об пол, и она зазвенела, словно колокол. Я зарычал, пытаясь вцепиться в твердую, как коралл, плоть. В нос мне ударил тошнотворный запах сырой рыбы, затем туда заползли тонкие щупальца, перекрывая доступ кислороду, один из отростков пробрался прямо в горло.
В глазах у меня помутилось, и от испуга я одновременно укусил и щупальце, и собственный язык. Кровь с медным привкусом наполнила рот, смешавшись с сернистой жидкостью, вытекавшей из вен умандха. Я по-прежнему задыхался, никак не мог высвободить зубы из щупальца и не мог пошевелиться.
Я не мог пошевелиться.
Он сдавливал меня со страшной мощью; я до предела напрягал мускулы и сам себе казался стеклянной колонной, расколовшейся под непомерной тяжестью. Внезапно я ослеп, потерял силы и почувствовал, как мир ускользает от меня. Если бы я погиб тогда, погиб и избавил бы мир от своего зловония! Еще один монстр, задушенный в колыбели, уничтоженный прежде, чем успел нанести непоправимый вред Вселенной. Кровь все медленней стучала в моих висках, в сопровождении топота сапог, грохота разбившихся звездолетов и шипения погасших звезд. Мир растворялся в темноте, в истинной Тьме, о которой поется в гимнах Капеллы. В этом мраке расцветали, словно цветы, белые лица, но тут же увядали и обращались в прах. Я видел отца и Криспина, Кэт и Валку, и мою мать. И Гибсона с разрезанными ноздрями, прямой спиной и незатуманенными глазами.
Он покачал головой и сказал:
– Возвращайся!
А затем слился с темнотой, оставив после себя только зеленые глаза, превратившиеся в осколки стекла. В огоньки звезд. В темноту и ничего больше.
Ничего больше.
Свет.
Вместе с воздухом он снова нахлынул на меня, и ощущение разбитого на осколки стекла сменилось саднящей болью. Валка вытащила у меня изо рта откушенное щупальце умандха.
– С вами все в порядке?
«О, доктор Ондерра, как приятно встретиться с вами в таком месте».
Моему изголодавшемуся по кислороду мозгу эта мысль показалась смешной, и я захихикал. Между ее бровями образовались две складки, и она вздрогнула, когда я внезапно приподнялся и сел.
– Да, – ответил я и крикнул, заметив кое-что: – Ложитесь!
Я ухватил ее за плечо, потянул вниз, едва снова не потеряв сознание, и перекатился через нее как раз в тот момент, когда мимо протопал еще один умандх, размахивая щупальцами. Валка замерла подо мной, от испуга широко раскрыв глаза. Двигаться не хотелось, но я со стоном поднялся на ноги. Широкий кушак, стягивающий мой халат, развязался, и одежда закрутилась вокруг тела. С рычанием я сдернул халат и остался в бежевой рубашке и брюках. Рубашка прилипала к разодранному боку, покрытому горячей кровью.
Я помог доктору встать:
– С вами все в порядке?
То, что я неосознанно скопировал ее тон, не укрылось от Валки, и она слабо улыбнулась. Я едва не пропустил эту улыбку – побелевшие губы снова плотно сжались.
– Да.
– Идемте. – Я схватил ее за запястье и направился к той самой лестнице, по которой когда-то спускался, чтобы украсть рыбу. – Поднимайтесь! Быстрее!
Где же граф? Я не сумел разглядеть его в этой сумятице дерущихся рабов-умандхов и людей, сквозь пелену дыма от плазменных выстрелов и начинающегося пожара. Валка все еще топталась на нижних ступеньках лестницы.
– Поднимайтесь, дьявол вас побери!
Со все еще круглыми от потрясения глазами она взобралась наверх. Один умандх, должно быть, услышал, как мы убегаем, и помчался на меня – девять футов твердокаменной кожи и развевающихся щупалец. По глупости я нырнул в сторону, перекатился по полу к дальнему краю открытого рыбного контейнера и ударился в следующий. Умандх сослепу врезался в ящики и опрокинул их. Я поднялся на ноги и схватил двух замороженных карпов.
Перепуганный, сбитый с толку, я швырнул рыб в ошеломленное существо и попятился, надеясь отыскать нечто похожее на оружие. Кто-либо из лорариев мог потерять свой шокер, или какой-нибудь легкомысленный портовый рабочий мог забыть монтировку между рефрижераторными контейнерами.
«Или где-то поблизости сидит в засаде Имперский легион, притаившись под всей этой рыбой».
Я оглянулся на солдат, но те были заняты схваткой возле дверей, чтобы помочь еще и мне. Их было слишком мало. Большая часть пополнения, прибежавшего на помощь тем, кто был здесь с самого начала, уже отступила вместе с палатинами. Мне показалось, что серокожий Энгин лежал ничком на бетонном полу, истекая кровью, но я не стал тратить на него время.
Умандх был уже на ногах, шипя из-под щупалец, развевающихся над ним. Прозрачная золотистая слюна вылетала у него изо рта, и, когда он наклонился вперед, я разглядел крохотные пупырчатые клыки, расположенные вокруг пасти. Теперь я понял, что отростки были вовсе не руками, а языками. Отползая в сторону, я чуть было снова не споткнулся о тушу семиметрового конгрида. Что-то металлическое застучало по ящикам. Увидев, что издавало этот звук, я едва не рассмеялся во весь голос. Это было мачете, какими в Гильдии рыбаков обычно потрошили огромных угреподобных конгридов и акул-терраников, несомненно оставленное здесь одним из беспечных лорариев или рабов, как я и рассчитывал. Расцеловал бы того, кто забыл его здесь. Схватив мачете, я повернулся лицом к противнику. Лезвие разрубило два отростка умандха, оцарапало третий и согнуло четвертый. Существо взвыло и навалилось на меня, пытаясь заплести мои ноги одной из своих. Я изогнулся и сжал в кулаке его щупальце. Затем опустил мачете и ударил ногой по внутренней стороне тонкого колена умандха.
Кость хрустнула, боевой клич колона дрогнул от боли, и он упал. Я прижал острие к костяному экзоскелету умандха, ударил ладонью по рукояти и пронзил толстую кожу. Существо застонало, издав звук, напоминающий крик бронзовых китов моей родины. Моя рука зависла в воздухе, как меч палача, моя тень, словно тень катара, легла поперек тела жертвы. Я остановился, поднял голову и увидел Валку, наблюдавшую за мной с мостков, совсем как когда-то давно Кэт смотрела на меня и лорария, избивавшего безымянного умандха.
Я отвел мачете в сторону и молча отдал им салют доктору.
И тут какой-то солдат графа выстрелил в существо у меня под ногами.
– Это все внепланетная ведьма! – завопил Гиллиам, когда я наконец-то вышел на солнечный свет.
К моему огорчению, он был цел и невредим. Одной рукой капеллан прикрывал от опасности свою мать. Великий приор, напоминавшая ведьму куда больше, чем Валка, прижалась к сыну, несмотря на жару.
– Она могла с помощью своего терминала подговорить этих… этих… тварей! – брызгал слюной он. – И одной Матери-Земле известно, на что еще она способна!
Граф вытер вспотевший лоб вышитым рукавом:
– Мы пользуемся этими приборами с первых дней колонизации. Они не имеют никакого отношения к нашей тавросианской гостье.
– Значит, она осквернила его какой-нибудь ересью! Каким-нибудь устройством с Тавроса!
Подошедшая дама Камилла невозмутимо прервала поток измышлений, родившихся в голове интуса. Она отдала салют и поклонилась лорду:
– Все мертвы, ваша светлость.
Лорд Балиан Матаро прислонился к ящику:
– Очень хорошо, Камилла. Разрежьте их на куски и бросьте в море.
Он махнул рукой, отпуская ее, рукой, отягощенной кольцами и необходимостью отдавать приказы.
Дама Камилла не двинулась с места, и я представил, как она смотрит на графа твердым, как алмаз, взглядом из-под шлема.
– А что делать с нашими покойниками?
– Сколько их?
– Трое, – ответила ликтор таким тоном, словно это было просто число. – Энгин и два его помощника.
Я оглянулся на Валку, приподняв бровь в немом вопросе: «Вы как-нибудь к этому причастны?» Она покачала головой, скорее устало, чем возмущенно, а граф обратился к одному из уцелевших надсмотрщиков:
– Что за дьявольщина там случилась?
Лорарий, женщина с седеющими светлыми волосами, вытянулась в струнку, уставив неподвижный взгляд в точку над его мощными плечами.
– Я… я не знаю, милорд. Ваша светлость. Никогда еще такого не видела. Да, иногда они приходят в бешенство и нападают. Но такого…
– Они обезумели, – сказала Лигейя Вас, освобождаясь от защищающих объятий сына. – Просто с ума сошли.
Над головами у нас гудело защитное поле Ройса. Несколько флайеров – военных транспортов, сопровождавших глянцевую иглу катера, показались вдали, падая с пестрящего облаками неба, словно кленовые крылатки в конце весны.
– Этих тварей нужно уничтожить.
– Они слышали, что вы говорили графу, – Валка вздернула подбородок и словно бы стала на целую голову выше, – именно в этот момент их гудение изменилось. Возможно, они понимают наш язык намного лучше, чем мы привыкли думать, сэр.
Кое-кто из окружающей свиты поморщился от этого излишне фамильярного обращения, но она не обратила на них никакого внимания.
Гиллиам грузно шагнул вперед:
– Обращайся к графу, как требует этикет, или совсем замолчи.
Он с умоляющим видом обернулся к лорду Матаро:
– Я же говорил вам, что во всем виновата ведьма. Кто лучше ее знает этих тварей? Кто еще может желать вашей смерти? Я вас предупреждал с самого начала, ваша светлость! Она тавросианский агент!
У меня заходили желваки на скулах.
– Капеллан, вы не сможете доказать, что в этом виновата доктор, – устало произнес граф.
Лицо его окаменело, когда первые флайеры опустились на воду неподалеку от берега и устремились к суше. Поднятые ими облака пара образовали сверкающую под лучами янтарного солнца радугу.
– Оставьте свои обвинения хотя бы до той поры, когда мы вернемся в замок Боросево, – закончил он, посмотрев на дворец, что возвышался в отдалении, словно волшебная сказка, над приземистыми домами города, пропахшими водорослями.
– Какое еще может быть объяснение? – Гиллиам заковылял к нему, вытирая блестящий от пота лоб извлеченным из рукава платком, а затем прижал его к груди. – Она внепланетница, милорд. Тавросианская ведьма.
Я скривился от этого слова, которым Капелла клеймит каждого, кто без божественного соизволения заигрывает с ненавистными думающими машинами. С какой легкостью оно слетало с губ Гиллиама!
– Это мог быть просто бунт, – выпалил я, с дежурным поклоном вмешиваясь в разговор. – Как сказала доктор, они знают, кто сидит у них на шее.
Я оглянулся на графа и великого приора и снова поклонился:
– Если можно так выразиться.
Гиллиам скривил рот, его разные глаза перебегали с моего лица на графа и обратно. Кем бы он ни был, но только не дураком.
– Видите? – Капеллан направил свой толстый палец мне в грудь. – Она подчиняет себе низкорожденных. За всем этим стоит ведьма, запомните мои слова!
Раздувая ноздри, Валка шагнула вперед, ее гибкое тело выгнулось, словно для удара.
– Скажи слово «ведьма» еще раз, священник, и ты пожалеешь об этом.
Клянусь, что Гиллиам оробел под взглядом ее золотистых глаз. Мне нравится вспоминать, как он тогда попятился. Я сдержал улыбку и, пользуясь тем, что после угроз Валки обо мне забыли, подошел ближе. Как он посмел?
– Она угрожает мне, сир! – Интус постарался распрямить сгорбленную спину и не стал отвечать Валке, а обратился к своему сюзерену: – Эта внепланетная… женщина, – он не решился произнести «ведьма», – кто еще знает, как общаться с умандхами? Я следил за ней! Я видел, как она что-то сделала со своим устройством как раз перед самым нападением! А теперь она еще и угрожает мне, сир! Эта внепланетная шлюха со своими запрещенными…
Гиллиам растянулся на земле, так и не закончив фразу. Я не собирался бить его, это случилось само собой. Я стоял над запутавшимся в собственных одеждах священником посреди бездонной тишины, потрясая ушибленным кулаком. Во мне не было ни ярости, ни ненависти, ни даже презрения. Только чувство… очищения. Чувство правоты. Справедливости.
Я потер сбитые костяшки пальцев, на мгновение забыв о ране в боку, глубоко вдохнул и выдохнул через нос:
– Для первого раза вам хватит.
Из сломанного кривого носа капала кровь. Придя в себя, Гиллиам прижал к нему платок, а свободной рукой показал на меня.
– Варвар! – взвизгнул он и с неожиданной быстротой поднялся на ноги. – Ты ударил меня!
– И могу повторить!
Я шагнул к нему, по-прежнему ощущая удивительное спокойствие. Только что я ударил священника Земной Капеллы. Честно говоря, мне положено было трястись от страха перед ножом катара, но я лишь втянул воздух сквозь зубы, сверля капеллана взглядом:
– Извинитесь перед леди!
– Мессир Гибсон! – Валка рванулась к нам, но стражник остановил ее, словно опасаясь, что мое еретическое буйство окажется заразным. – Какого дьявола вы натворили?
Священник оскалил желтеющие зубы:
– Ты заплатишь за это, ничтожество! Стража! Стража, вы видели, что сделал этот варвар? Схватите его!
Охранники переглянулись, а затем их скрытые под забралами лица повернулись к лорду. Балиан Матаро, так недавно избежавший встречи со смертью, лишь устало смотрел на меня. Боги, он выглядел в этот момент на истинный свой возраст, черные глаза сделались тусклыми и холодными.
А Гиллиам все вопил:
– Чего вы ждете? Хватайте его! Стреляйте из станнера!
Станнеры тут же появились, сверкнув голубыми жерлами, и два гоплита подошли, намереваясь взять меня под локти. Валка побледнела.
– Подождите! – крикнул я, поднимая руки. – Подождите! Этот человек нанес мне оскорбление, ваша светлость. Вы сами все слышали.
«Оскорбление» было ключевым словом, на которое мгновенно реагирует любой нобиль Империи. Я умышленно употребил именно его, надеясь привлечь на свою сторону графа, как мне прекрасно было известно, любившего поединки. На руках у меня было не так уж много козырей, но я сам выкопал себе яму. Приходилось как-то из нее выбираться.
– Я требую удовлетворения.
Это и был выход, тонкий, словно нить из моноволокна, и опасный, словно цепь на шее.
– Дуэль? – Граф приподнял бровь, но глаза его заблестели. – Но доктор, несомненно, имеет на это больше прав, чем вы.
Я долго смотрел на Валку, пытаясь разгадать чувства, запечатленные на ее лице. Гнев? Страх? Она покачала головой. Я почти услышал, как она снова пробормотала слово «варвары».
– Он сказал, что она меня подчинила, он считает меня глупцом.
Это был щит из бумаги. И возможно, я действительно показал себя глупцом, поддавшись на его подстрекательство. Теперь у меня не было выбора, не было другого пути, кроме как идти вперед. «Привет, отец». Или так, или смерть.
Прежде чем кто-либо успел помешать мне, я добавил:
– А еще раньше, милорд, этот человек дважды напал на меня…
Кое-кто удивился, но я продолжал наступать. Погибали люди, погибали ксенобиты, а этот зануда каждый раз оказывался ни при чем.
– Сначала натравил на меня охранников-федератов в колизее, а потом набросился сам после недавнего званого ужина.
– Ваша светлость, этот простолюдин не имеет права! – запротестовал Гиллиам.
– Так, значит, вы не отрицаете? – оскалил я зубы.
– Ты не можешь требовать дуэли, – сказала Лигейя Вас. – Мой сын – палатин. Ты не имеешь права вызвать его.
Я посмотрел прямо в лицо Балиану Матаро, ожидая, что тот покачает головой. Он понял. Понял, что у меня нет выбора, что его тонкая игра подошла к концу. И моя тоже.
Онемевшими пальцами я сдернул цепочку с шеи, надел перстень на большой палец и поднял руку.
– У меня есть все права, – сказал я и грозно уставился на Гиллиама, затем оглянулся на Валку и увидел изумление на ее изящном, резко очерченном лице. – Я же предупреждал, ваше преподобие: не стоит думать, будто вам все известно.
– Один час, милорд, – сказал пилот.
Он был из городского управления префектов, как и те двое охранников, что сопровождали меня всю дорогу от дворца, чтобы я не попытался сбежать из города. Мы могли дойти пешком, но мои телохранители, похоже, решили, что так у меня будет больше шансов доставить им неприятности, и мне пришлось согласиться на перелет через площадь от замка Боросево до колизея. Пилот остался во флайере, а остальные провели меня под руки мимо лорариев и службы безопасности прямо в гипогей.
Бетонные своды нависли над головой, дешевые плакаты облепили все стены над алюминиевыми койками с разбросанными повсюду грязными вещами влачащих жалкое существование бойцов. Бывшую кровать Эрдро уже кто-то занял, а моя и вовсе исчезла – без сомнения, разобранная графскими солдатами после моего… разоблачения. Один из сопровождающих откашлялся и напомнил, что время уходит. На самом деле мне просто стало страшно в последний момент. Я взбудоражил графский двор, объявил о своей благородной крови, оскорбил Капеллу, напав на капеллана, и ко всему прочему мог вызвать отчуждение Валки.
И все же… все же одну вещь я мог исправить. И это пугало меня сильней, чем все остальное, вместе взятое. Как кто-то когда-то сказал, начать войну не трудно, трудно восстановить мир.
Хлыст сидел в одиночестве за маленьким столом зоны отдыха в дальнем конце спальни, рядом со старым аппаратом, раздающим пищу и средства гигиены. Он лениво перелистывал страницы комикса. Мои охранники приотстали, так что я подошел с куда меньшим шумом, чем мог бы. Кто-то из находившихся в комнате узнал меня, и все притихли. Эта тишина и предупредила Хлыста о моем появлении.
Не знаю, возможно ли такое, чтобы лицо одновременно просияло и помрачнело, но если возможно, то именно так и случилось. Его глаза округлились, но удивление свернулось в настороженность, он приподнялся и сжал побелевшие губы в тонкую линию. Затем сел и закрыл книгу с тихим хлопком.
– Что ты здесь делаешь?
Той ночью я прокрутил в голове дюжину вариантов нашей встречи. Ни один из них не показался мне правильным. Я верил, что защищаю своего друга, скрывая от него свое настоящее имя. Страх и гордость привели меня туда, куда я не рассчитывал и не хотел попасть, и что бы еще я ни собирался сказать, одно должно было прозвучать обязательно:
– Мне очень жаль, Хлыст.
Я не поклонился и не встал на колени. Даже не опустил голову.
Хлыст посмотрел на меня и кивнул.
– Паллино рассказывал, что тебя прячут в замке. – Он многозначительно покосился на мою охрану. – Значит, тебя по-прежнему не выпускают?
– Да.
Я оглянулся через плечо на неподвижных, словно камни, префектов в форме цвета хаки и глубоко вдохнул. Я выдал свою тайну, обменял на один удар в челюсть Гиллиаму и нынешнее отчаянное положение. Больше нет необходимости скрываться, как я привык с первых дней на Эмеше. Мне еще предстоит принять то наказание, что отец и Капелла выберут для меня, но это произойдет уже после дуэли. Сначала мне нужен Хлыст, нужен человек, который поддержит меня в трудную минуту на законных основаниях.
Можно было бы попросить и Паллино, но мне не хотелось умирать, не помирившись с Хлыстом. У меня так мало друзей во Вселенной, что я не смогу обойтись без каждого из них. И я торопливо заговорил, помня о том ограниченном времени, которое отпустило на мою затею управление префектов. Это было нетрудно. Слишком о многом мне не хотелось вспоминать и упоминать.
Я рассказал Хлысту о Гибсоне и о школе Капеллы на Веспераде, о том, как я сбежал и как избил своего брата до полусмерти. О том, как мать спасла меня, и о том, как я ради ее безопасности не мог объявить о своем статусе и происхождении властям или признаться в этом Хлысту. Мне не стыдно за то, что я плакал, когда говорил об этом, снова опасаясь за судьбу матери после всего того, что натворил.
Затем я рассказал ему о своей жизни на каналах, хотя и умолчал о Кэт, об избиении, а также о той безлунной ночи в переулке. О некоторых вещах не следует вспоминать. Я объяснил, как пришел в бойцовские ямы, и он понял и принял ту глупую причину, по которой я пробрался в тюрьму колизея. Он рассмеялся, и когда мой рассказ закончился, я сообщил:
– Мне нужна твоя помощь, Хлыст.
– В чем? – заморгал он смущенно, но не оскорбленно.
– Я ударил этого интуса-священника, – просто ответил я. – Именно поэтому у меня не осталось никаких секретов. Он приказал бы казнить меня, если бы я не был…
– Палатином?
Хлыст произнес это слово так, словно выплюнул яд из раны.
– Палатином, – подтвердил я и отвел взгляд. – Я понимаю, что прошу слишком многого, но через два дня у нас будет дуэль. И я надеюсь, что ты…
– Да, – сказал Хлыст, вставая.
Должно быть, я в это мгновение выглядел полным дураком. Замер на полуслове, молитвенно протянув руки. Наконец я пришел в себя и, запинаясь, проговорил:
– Так ты это сделаешь? Ты… поддержишь меня?
– Стать твоим секундантом? – Он стиснул зубы и кивнул: – Конечно поддержу, Адр. – (Я никогда не забуду, как он меня назвал. Адр, а не Адриан. Имя мирмидонца, а не палатина.) – Но это не означает, что я больше не зол на тебя.
Я заскрипел зубами, с трудом скрыв это за кивком.
– Хлыст, что бы ни… – Я вздохнул и расправил плечи; волосы упали мне на лоб, но я не стал убирать их. – Я не такой, как другие палатины.
Он посмотрел на свой комикс и прикрыл глаза.
– Я знаю. Знаю, Адр. Ты просто не понимаешь, как это выглядит. Вы… – он затряс головой, – вы просто не замечаете нас, никогда не замечаете. Мы для вас – всего лишь часть обстановки. Вы обращаетесь с нами как с гомункулами, а это неправильно. Мы тоже люди, как и вы.
Хлыст не смотрел на меня, произнося эти слова, только опустил подбородок и ссутулился, словно ожидая удара.
– Я не такой, как они, – заверил я.
Аргументы Хлыста были палкой о двух концах, но от этого не становились неправдой.
– Я не считаю, что есть люди первого и второго сорта, – сказал я. – Просто люди, и все.
Он не ответил, лишь все так же уставился в стол, положив руки на колени. У меня не было времени продолжать этот спор. Я дернул стул на себя, так что его ножки заскребли по покрытому эмалью бетонному полу, развернул его и уселся по другую сторону стола от Хлыста. Другие мирмидонцы давно перестали следить за нами и занялись обычными делами.
– Спасибо тебе, Хлыст.
Он кивнул, все еще не поднимая взгляда, и после долгого молчания спросил:
– Почему именно я?
– А?
– Почему не Паллино? Он лучший боец.
– Мне нужен не боец, – ответил я. – Мне нужен друг рядом. И у меня нет друга лучше тебя.
– И это кое-что говорит о тебе, – сказал мирмидонец, и на его лице появилась язвительная усмешка.
Я сделал неприличный жест большим пальцем, и он усмехнулся еще шире.
– Я не стал бы ни о чем просить, если бы это было опасно для тебя. Тебе не придется сражаться. По закону мне нужен секундант, и если дело пойдет плохо…
– Оно не пойдет плохо.
– Если дело пойдет плохо, – настойчиво повторил я, – мне бы очень не хотелось, чтобы между нами осталось что-то недосказанное. – Я замолчал и в свою очередь отвел взгляд. – Понимаешь, мне действительно очень жаль.
Мой друг махнул рукой, отметая извинения:
– Что такого сделал священник, чтобы ты так взбесился?
– Что?
На какое-то мгновение я забыл, ради чего вообще пришел в гипогей.
– Почему ты его ударил?
Во всей этой суматохе, поднявшейся после того, как я сцепился с Гиллиамом на рыбном складе, Хлыст оказался первым, кто не обвинял и не упрекал меня. Он был, как я уже сказал, настоящим другом. Пришла моя очередь усмехнуться.
– Он оскорбил леди.
Хлыст хлопнул в ладоши и кивнул, потирая руки:
– Классика, классика.
И все же он воспринял мои слова как самое разумное объяснение на свете.
В моей голове прозвучал бормочущий голос Гибсона: «Мелодраматично. Дьявольски мелодраматично». Я покраснел и улыбнулся. Хлыст улыбнулся в ответ. На мгновение Гиллиам оказался изгнан из моих мыслей, словно демон, каким он и был на самом деле. А вместе с ним и Валка, и граф, и Весперад. И мой отец. Все они могли подождать до другого раза, до последних трех ночей перед дуэлью или до той поры, когда по квантовому телеграфу придет ответ либо с Делоса, либо из Капеллы. В этот момент важно было то, что мой друг вернулся и что у меня вообще есть друг.
– Она не хочет, чтобы я его убил. И я тоже не хочу. Уже нет.
Когда первоначальный пыл рассеялся, я понял, что больше не жажду крови Гиллиама. Но я нанес этот удар и сам скрепил печатью свой приговор. По имперским законам я не мог забрать назад свой вызов, и это только справедливо, когда подобное безрассудство наказывается самими его последствиями.
– Мне понадобится твоя помощь, Хлыст. Прошел не один месяц с тех пор, когда я в последний раз держал в руке меч. Считай, что я все это время не тренировался.
– Ты хочешь сказать, что ищешь человека, который намнет тебе бока?
На лице моего друга появилась самоуверенная усмешка, и я ответил ему своей кривой, хотя внутри у меня в эту минуту что-то сжалось.
Откуда он взялся, этот молодой мирмидонец, стоявший передо мной? Словно кто-то похитил моего друга Хлыста, оставив вместо него подменыша, как в тех волшебных историях, что когда-то рассказывала мне мать. Катамит по контракту исчез, заслоненный мирмидонцем. Как он вырос за какие-то несколько лет! Неужели это я сделал его таким? Но нет. Он твердо стоял на своих ногах. Я только помог ему подняться.
Хлыст тревожно свел брови:
– Адр, с тобой все в порядке?
Я продолжал смотреть. Не на него, а на лежавшую на столе книгу с изображением молодой пары, которым угрожали карикатурно уродливые сьельсины. Их тени окружали людей, женщина съежилась, а мужчина побледнел от страха. На переднем плане виднелась роза – единственное светлое пятно на контрастном фоне ночного кошмара. И рука со скрюченными пальцами, вытянувшаяся, чтобы схватить цветок. Я давно забыл название книги, но никогда не забуду эту руку и эту розу.
– Что? – Я взглянул Хлысту прямо в глаза. – Да… думаю, да.
Это был неподходящий момент, чтобы раскиснуть и выплеснуть все свои тревоги на стол между нами. Я чувствовал на себе хмурые взгляды сопровождавших меня охранников и тяжесть бетонного потолка, нависшего над головой, словно Белый меч катаров.
– В четверг я могу умереть.
– Но все же не умрешь. – Слова Хлыста не были успокаивающими или даже просто дружескими, он говорил так, будто бы это был непреложный факт. – Я видел этого священника. Он мьют. Уродливый мьют. Но пусть будет так, как ты сказал: ты не станешь убивать его. Просто ранишь один раз, но хорошенько, и на этом все кончится.
«До первой крови». Я едва не расхохотался. До первой крови, и я могу потребовать такого условия дуэли. Никто не погибнет, все требования закона будут удовлетворены, и я тоже буду удовлетворен. Хлыст внезапно повеселел.
– Таким благородством ты можешь расположить к себе твою леди. Что-то похожее я уже видел.
– Только не эту леди, – возразил я, положив подбородок на руки.
– Слишком гордая?
– Слишком… – я не смог подобрать нужное слово, – она тавросианка.
Брови Хлыста дернулись вверх.
– Из самой Демархии? Правда?
Охранник прочистил горло и объявил:
– Вам пора, лорд Марло.
Я поднял руку, признавая его правоту, встал сам и сказал:
– Если ты подойдешь к центральным воротам дворца, я смогу встретиться с тобой в барбакане. Паллино знает дорогу.
Я хотел добавить, что мы с Паллино опять говорили о корабле, получив возможность перекинуться парой слов без постоянного надзора вездесущих дворцовых камер, но что-то мне помешало. И в любом случае не стоило, едва примирившись, вспоминать о том, что поссорило нас. В знак признательности я постучал костяшками пальцев по столу:
– Спасибо тебе, Хлыст.
Не зная, что еще сказать, я засунул руки в карманы брюк, ссутулился и зашагал по направлению к двери. К дворцу. И к предстоящей дуэли.
Но Хлыст окликнул меня:
– Я все еще теряюсь в догадках – как тебя все-таки зовут? Как твое настоящее имя?
Я усмехнулся, и это была классическая кривая усмешка, острое, как нож, оправдание для моего вечно утомленного выражения лица.
– Ох, я в самом деле Адриан, – сказал я. – Адриан из дома Марло. С Делоса.
Хотя для меня было важно снова называться настоящим именем, Хлыст в ответ лишь поджал губы:
– Звучит правильно и достойно.
У меня вырвался глухой смешок, и я оглянулся на охранников:
– Оно достойное. Ты понимаешь?
– Да, – ответил Хлыст. – Думаю, что так и есть.
– Так, значит, увидимся завтра?
– Да, завтра, – он наклонил голову, – до скорого, Адр.
– Вы совсем с ума сошли? – без всяких предисловий или хотя бы приветствия начала Валка, ворвавшись в закрытый стеклянным куполом садик, где я тренировался перед дуэлью. – Это вам не опера, Гибсон, – или как вас там зовут. Кто вас просил защищать мое… мою…
От волнения она не смогла подобрать слова и выругалась на пантайском.
– Вашу честь, мадам? – закончил за нее Хлыст.
После визита в колизей я оказался запертым в Солнечном дворце, но Хлыста проводили ко мне по моему требованию. Оставалось утешаться тем, что Гиллиаму тоже ограничили свободу, и стараться не думать о той цепочке из домино, которую я привел в движение.
Челюсти Валки беззвучно пережевывали слова:
– Здесь вам не Старая Земля! Я не просила вас о помощи!
Раздувая ноздри, она произнесла излюбленное, как я после выяснил, свое ругательство: «Имперцы». Уголки губ Хлыста опустились в испуганной гримасе. Я покачал головой, довольный тем, что друг вернулся ко мне, пусть даже и ненадолго.
Скрыв свое раздражение – «ярость ослепляет», – я прислонил учебный меч к белому стволу березы и повернулся к Валке. По правде говоря, удивительно было, что она не пришла ругаться раньше – у нее в запасе был вечер и половина следующего дня.
С видом человека, пытающегося избежать схватки со змеей, я сказал:
– Простите меня. Я знаю, что вы не одобряете насилие.
– Дело не в насилии! – ответила Валка, отбрасывая волосы назад. – Я сама дала бы по зубам маленькому троллю, будь у меня такая возможность, но я…
Она замолчала и подняла руку, словно собираясь откусить ноготь, но сдержалась и сжала пальцы в кулак:
– Вы не отвечаете за меня, дьявол вас побери!
Я удивленно выпучил глаза:
– Конечно же нет.
У меня не было такого намерения – или было, но не совсем такое. Я вспомнил, что происходило перед тем, как я ударил Гиллиама. Он несколько раз назвал ее ведьмой. А потом шлюхой. Мои щеки стали красней, чем волосы Хлыста. Мирмидонец тихо откашлялся, и я сказал с легким поклоном:
– Прошу прощения, доктор Ондерра. Это мой друг Хлыст.
– Добрый день, миледи, – вскинул голову мирмидонец.
– Она доктор, Хлыст, – пробормотал я, опережая традиционный едкий ответ Валки.
– Это из-за нее ты ударил священника?
Я в отчаянии сжал переносицу:
– Это ничего не меняет.
Мирмидонцу, по крайней мере, хватило такта, чтобы принять смущенный вид и надолго углубиться в осмотр собственных ботинок.
Доктор скрестила руки на груди:
– Вы, имперцы… Вы шовинисты, отсталые высокомерные kaunchau rhobsa mehar di… – Она перешла на тавросианский диалект, в котором я понимал от силы одно слово из дюжины.
– Мы не шовинисты. Моя мать однажды дралась на дуэли из-за женщины, – не подумав, выпалил я. – Ну хорошо, из-за двух женщин. Хорошо, из-за двух женщин и одной лошади. Это ничего не меняет.
Как только эти слова сорвались с моих губ, я вспомнил про синекожую женщину-гомункула, которую мать держала в своем гареме, и понял, что ничего хуже сказать не мог.
Валка едва взглянула на меня:
– Ваша мать – какая-нибудь знатная леди? Не так ли, лорд… лорд…
– Марло. Адриан Марло.
Я снова поклонился, а когда выпрямился, слегка выставил вперед подбородок. Лишь через мгновение до меня дошло, что это была ошибка – слишком много прежнего аристократического высокомерия, чтобы его могла стерпеть такая сторонница равноправия, как Валка. Я почувствовал себя дураком, кольцо на большом пальце казалось скорее позерством, чем подтверждением моей истинной личности. Как будто оно и не мое вовсе, а взято напрокат или украдено… и я полагаю, так и было. Хлыст стоял молча и не смотрел на кольцо на моей руке.
– Граф велел мне не называть мое имя. Я скрываюсь, понимаете, и…
Разговор с Хлыстом повторялся снова. Только на этот раз было еще хуже. Намного хуже. Потому что я говорил с Валкой.
– Уже нет, – сказала она.
Без упрека, без осуждения, просто констатируя факт. Я смотрел на нее, прекрасно сознавая бессмысленность своего взгляда. Вопреки ожиданиям Валка покраснела и отвела глаза:
– Простите.
На ее лице заиграло странное выражение, гнев утих и смешался с чем-то более… мягким. Я при всем желании не подобрал бы этому название.
Внезапно я понял, что не могу смотреть ей в глаза, и принялся теребить поношенную резиновую накладку на эфесе тренировочного меча.
– Вы правы. Это я должен извиниться. Полагаю, я мало чего добился, ударив этого негодяя…
Я замолчал и осмелился взглянуть на Валку. Она все еще рассматривала свою татуированную руку.
– …Причем ударил не из лучших побуждений.
Мне только показалось или она успокоилась на мгновение? Но нет, это мгновение прошло, и Валка снова стала доктором Ондеррой во всей своей красе.
– Благодарю вас, – сказала она наконец.
Правила приличия перебороли ее гнев, и она повернулась к мирмидонцу:
– Ваше имя – Хлыст?
Он поднял голову:
– Да, мадам. То есть мое настоящее имя Вильгельм – в честь императора, понимаете, – но Вильгельмов много. Хлыстом меня называли в публичном доме, пока я не ушел оттуда. Мне нравится это имя.
– Тогда пусть будет Хлыст. Значит, вы… друг лорда Марло? Из колизея?
В какой-то момент искренний характер Хлыста победил его плебейскую осторожность.
– Конечно, мы с Адром много всего пережили, – он почесал затылок, – мы хотели улететь с планеты. Куда-нибудь.
Обернувшись к Валке, я спросил:
– Так зачем вы пришли? Сказать, чтобы я отказался от дуэли? Я не могу это сделать.
– Почему? – с вызовом произнесла Валка. – Я думала, вы, палатины, вольны делать все, что вам угодно.
Я изо всех старался не рассмеяться ей в лицо.
– Все, что мне угодно? К сожалению, нет. Должно быть, вы прослушали ту часть, где я рассказывал о своей жизни под вымышленным именем. – Я показал на Хлыста, одетого в легкий рабочий костюм, какие мирмидонцы обычно носят в свободное время. – Думаете, я бы стал рисковать своей жизнью ради собственного удовольствия? Отец продал меня, доктор. Продал Капелле. Так что оставьте свои предположения при себе.
– Я не знала. – Валка поджала губы.
Ее голос – прекрасный ее голос – прозвучал еле слышно, но снова окреп, когда она возразила, вскинув голову:
– Но как это все связано с Гиллиамом?
– Я не могу отказаться от дуэли. Ни ради вас, ни ради кого-то еще. – Я покрутил кольцо на большом пальце. – По закону не разрешается отозвать свой вызов. Мне придется драться.
Я отвел взгляд, затем снова посмотрел на нее и добавил:
– И этот сукин сын приказал выстрелить в меня из станнера!
Даже с расстояния в пять шагов я слышал, как Валка скрипнула зубами.
– Пожалуй, это самый дурацкий обычай, о каком я когда-либо слышала.
– Нет! – вмешался Хлыст, делая шаг вперед и вытирая руки о штаны. – Если знаешь, что тебе придется драться на дуэли, то вряд ли… – он запнулся и оглянулся на меня, – в общем, вряд ли станешь связываться. Если ты в здравом уме…
Я перехватил его взгляд:
– Я в здравом уме, Хлыст.
– Просто решил проверить, – усмехнулся он.
Губы Валки изогнулись в улыбке, возможно немного печальной.
– И все-таки вам не следовало это делать. Даже если вы победите, эта священница станет вашим смертельным врагом. О чем вы вообще думали, дьявол вас побери?
– Мне не понравилось, что он назвал вас ведьмой. – Я потер щеку и отвернулся. – Вы это ожидали от меня услышать?
Я не добавил того, о чем на самом деле думал. Если запретить дуэли, их место займут убийства, а высокое положение Гиллиама позволило бы ему безнаказанно совершать любые подлости. При всем нашем очевидном варварстве этот дурацкий обычай давал возможность решить проблему законным путем.
Валка не ответила. Хлыст рядом со мной неловко переминался с ноги на ногу, и я отошел чуть назад. В глубине души я был бы рад, если бы мой друг-мирмидонец ушел, вспомнив о каких-то неотложных делах. Не очень справедливо, после всего того, что мы вместе испытали, и того, что по моей воле нам еще предстоит испытать. Да, я показал себя неблагодарным, но мне действительно не хотелось продолжать этот разговор при свидетелях.
– Да, милорд, – наконец сказала Валка.
С тех пор как я встретил эту женщину, она то и дело поражала меня. Своими странными привычками, этими золотистыми глазами, кожей цвета свежего пергамента, железной решимостью и очевидным недюжинным умом. Даже своей безжалостностью. Что бы вы ни подумали о моем признании, но она пела мне на алхимическом языке, далеком от поэзии. Может быть, именно это меня и привлекало в ней? В ней чувствовалась сталь и даже что-то крепче стали. Адамант, из которого делали космические корабли. Высшая материя.
«Милорд» – это слово резало мой слух. Я невольно опустил плечи и сказал:
– Адриан.
– Что? – не расслышала она.
– Зовите меня Адриан.
Валка резко выдохнула. «Имперцы». Обернувшись к Хлысту, она сказала:
– Для вашего друга будет лучше, если он не позволит убить себя.
С этими словами она резко развернулась и направилась к двери:
– Иначе я сама его убью.
Полминуты мы с Хлыстом стояли и смотрели друг на друга в немом опустошении, пока я не спросил:
– Какого дьявола это может означать?
Мирмидонец приподнял густые рыжие брови:
– Очевидно, что ты не должен умирать.
– Спасибо, Хлыст.
Мы возвратились к неловкому молчанию, ни один из нас не двинулся с места. Но потом мирмидонец дернул подбородком и проговорил:
– Иди за ней.
– Подождите!
Я догнал Валку в темной колоннаде из розового мрамора, потемневшего под губительным солнцем. И почувствовал стыд, стоя в неопрятном тренировочном костюме перед тавросианкой.
– Подождите, доктор Ондерра.
Валка обернулась, опираясь рукой об округлое бедро. В отличие от меня она казалась высеченной изо льда… Хотя не играла ли на ее губах легкая улыбка? Может быть, она смеялась надо мной? Но выхода у меня не было.
– Простите меня. Вы были правы, я ударил Гиллиама за то, что он сказал про вас. Не смог удержаться.
Перед глазами у меня вспыхнуло видение распростертого на полу бесчувственного Криспина, и на мгновение мне почудилось, будто он лежит на мраморе между нами. Где-то среди деревьев за колоннадой запела птица, пронзительно взывая к румяному полуденному небу. Я отмахнулся от образа своего брата, сжал кулак, которым ударил Гиллиама, и тихим голосом добавил:
– Это моя ошибка.
«Ярость ослепляет, – утверждают схоласты, – спокойствие прибавляет зоркости».
Они избегают гнева, как избегают всех сильных эмоций, этой мути в чистых водах разума. Возможно, это к лучшему, что я не попал на Тевкр, в Нов-Сенбер. Страх. Страх лежит в основе всего, это дракон в классическом смысле, дракон, порождающий чудовищ. Смерть рассудка. Почему я боялся? Что было в Валке такого, из-за чего привычные чувства становились странными, словно звезды в небе Эмеша?
– Совершенно верно, – произнесла она ясным голосом, тихим и мрачным, как воздух под сводами колоннады. – Это ваша ошибка.
Она ничего больше не сказала, но и не ушла. Я попытался сосредоточиться, справиться со страхом, бешено стучавшим в моих висках. Страхом перед чем? Перед тем, что Валка возненавидит меня? Уже возненавидела? Никогда не заговорит со мной снова? Во имя Земли и императора, возможно, она все-таки была ведьмой, и я попал к ней в плен.
Я откашлялся:
– Как я уже говорил, меня когда-то готовили в дипломаты…
И как дурно все это кончилось! Трудно вообразить менее дипломатичный поступок, чем ударить Гиллиама по лицу.
– Дипломат должен прощать людям их… их непохожесть. По крайней мере, попытаться понять их… со временем.
Я нес чепуху. И понимал, что несу чепуху, но продолжал барахтаться в словах, как утопающий, что надеется доплыть до берега или до обломка мачты, за который можно уцепиться.
– Я виноват, что пытался заступиться за вас, мне не следовало вмешиваться. Но теперь уже ничего не изменишь.
Она по-прежнему молчала, только барабанила пальцами по планшету, привычно висевшему на ее бедре, словно оружие в кобуре.
– Я просто… Он не должен был бросаться такими обвинениями. – И в этот момент меня настигло новое прозрение. – Вас ведь на самом деле ни в чем не подозревают?
Валка покачала головой:
– Я бы давно уже оказалась в подземельях Капеллы, с дипломатическим паспортом или без него, – она развела руками, – меня не оставили бы на свободе, если бы посчитали как-то причастной к этому бунту. Вот почему вам не следовало вмешиваться. Умандхи все сделали сами, отчаявшиеся глупцы…
Она переменила свою напряженную позу, оперлась о колонну и наклонилась, чтобы подтянуть сползающий сапог.
– Честно говоря, о моей предполагаемой роли в этом происшествии давно бы уже забыли, если бы вы не ударили мутанта.
– Но ведь кто-то должен был это сделать.
– Нет! – вспыхнула она, выпрямляясь. – Не кто-то, а я. Это мое дело, – она одернула жилет и пригладила его, по-прежнему сурово глядя на меня, – вы не имели права вмешиваться.
– Я имел полное право! Учитывая все, что случилось раньше, учитывая то, что он оскорбил нас обоих… И я не заметил, чтобы вы готовились защищаться. Или вы и не собирались?
– Нет! – огрызнулась она. – Потому что насилием ничего не решить.
– Кто вам это сказал, Валка? – спросил я, искренне озадаченный. – Если вы сражаетесь за то, чтобы решить проблему, и побеждаете, то проблема решена.
Я не понимал, что говорю, но, если бы понимал, это избавило бы меня от многих страданий, когда пришла война… или когда я пришел на войну.
– Но вы создадите семь новых проблем, которые вам тоже придется решать.
– Семьдесят семь новых проблем, – согласился я. – Вы продолжаете сражаться, потому что пока у вас есть возможность выбирать, сражаться или нет, вы сохраняете контроль над событиями. Если же вы прячете проблему в себе, она начинает гноиться… – Я покачал головой. – С момента моего появления здесь Гиллиам только и делал, что угрожал мне.
– И это дает вам право убить его? – Доктор не сумела сдержать усмешки. – Так еще хуже, милорд.
Я уже собирался сказать, что ей этого не понять, но вовремя прикусил язык. По тому, как пылали ее глаза, мне стало ясно, что это была бы роковая ошибка.
Помолчав немного, я собрался с духом и возразил:
– Это официально разрешенная дуэль, а не убийство.
Валка фыркнула в ответ:
– Okthireakham anaryoch kha.
– Возможно, мы варвары. Возможно, там, откуда вы родом, все по-другому – этого я не знаю. Но я знаю, что, если позволить такому, как Гиллиам, действовать безнаказанно, он растопчет всех на своем пути, и большинство из этих людей не могут даже надеяться на то, чтобы вызвать его. А я палатин. Я могу.
– В любом случае что это даст? – оборвала меня доктор. – И кто вы такой, дьявол вас побери?
– Я вам уже говорил: мое имя Марло. Адриан Марло. Мой отец – лорд Алистер Марло с Делоса. Я… Он хотел, чтобы я служил Капелле. А я… у меня были другие планы. Я не солгал вам больше того, что было необходимо. Больше, чем требовал от меня граф. Все, связанное с умандхами, сьельсинами… Калагахом – это мое, настоящее.
Внезапно я ощутил на своих плечах всю тяжесть того, что это означает. Древние боги, Капелла все узнает. Когда меня освободят из-под псевдодомашнего ареста – если я останусь в живых, – что, если они придут за мной? За моей матерью? Я рассказал Валке сокращенную версию своей истории – как меня выбросили на Эмеше и ограбили, вынудив вести нищенское существование на каналах.
– У меня не было другого выбора, кроме колизея. Мне нужно было добывать пропитание.
– Вы могли в любой момент прийти в этот замок. Не похоже, чтобы вас здесь сильно мучили.
– И все же, – прошипел я, – граф скрывает меня от моего отца и от Капеллы. Не знаю, по какой причине.
– Не знаете? – хмыкнула Валка.
У меня были кое-какие предположения, но ни одним из них мне не хотелось с ней делиться.
– Я здесь пленник, Валка. Неужели это трудно понять? У меня не больше возможностей улететь отсюда, чем у умандхов. Почему, по-вашему, я так старался остаться в колизее? Я не хотел… ничего этого. Не просил взять меня сюда. Не просил Гиллиама цепляться ко мне. Не просил вас… – Я замолчал, опасаясь сказать какую-нибудь глупость, и отвернулся. – Вы все усложняете.
В ограниченном аркой колоннады кусочке неба пролетел флайер. Валка по-прежнему ничего не говорила и не двигалась с места.
– Разумеется, мне искренне жаль, что все так получилось, – добавил я.
После недолгого молчания я отважился взглянуть на нее.
Тавросианка задумчиво покусывала нижнюю губу.
– Вы ведь понимаете, что сделали, не так ли, Адриан?
– Простите, что?
Я перестал разглядывать свои руки и резко поднял голову. В первый раз она назвала меня по имени.
– Вы позволили этому случиться, – сказала она и продолжила сквозь зубы: – Вы сделали это ради меня. Кто-то должен умереть, потому что вам захотелось доказать… что? Что вы мужчина? Вы боец, видят боги, и никто в этом не сомневается.
На мгновение она замолчала, взгляд ее стал неподвижным, как у трупа, сосредоточившись на чем-то не принадлежащем миру смертных.
– Я не хочу, чтобы чья-то смерть была на моей совести. Чтобы кто-то погиб из-за меня.
Я шагнул вперед, но не решился прикоснуться к ее руке, страстно желая, но одновременно понимая, что не должен этого делать.
– Вы правы. Полностью правы. Но что бы ни случилось, это случится не из-за вас. Это мое решение. Сожалею, что втянул вас. – Я отдернул руку, внезапно почувствовав, что выгляжу глупо. – Никто не погибнет на этой дуэли.
– Но ведь вы сказали…
– Мы обязаны будем драться, если секунданты не смогут договориться и уладить наши разногласия, – а они не смогут. Но драться до первой крови. Я нанесу первый удар, и на этом все кончится. Клянусь вам.
Она скривила губы:
– А как же решение проблемы? Что случилось с вашим… – Она с пугающей точностью скопировала мои интонации и повторила мои недавние слова: – «Если позволить такому, как Гиллиам, действовать безнаказанно, он растопчет всех на своем пути».
– Так нечестно, – запротестовал я. – Вы хотите, чтобы я дрался или нет? То и другое сразу не получится.
Настала ее очередь отвести взгляд. Она сложила руки на груди и ничего не ответила.
– Я уже принес свои извинения и больше ничего не могу сделать, – искренне сказал я. – Не могу отступить и не могу сбежать. Но я постараюсь все исправить.
Мои слова медленно увядали, затихая и теряя силу.
– Я надеюсь… надеюсь, что вы простите меня, – еще тише добавил я. – Я не хочу никого убивать, доктор Ондерра.
– Валка, – произнесла она наконец. – Зовите меня Валка.
Вам когда-нибудь приходилось размышлять о собственной смерти? Запертым в камере какой-нибудь башни или в бастилии Капеллы, ожидая гибели под лезвием Белого меча. Приходилось считать бессонной ночью секунды, сыплющиеся, словно песчинки? Молю богов, чтобы не приходилось. Одно дело – умереть, и совсем другое – мучиться от страха перед неминуемой смертью и остаться в живых. Никому не желаю испытать такое. Вы стоите, словно одинокая свеча в часовне, мерцающая посреди Тьмы. Это темнота не пространства, а времени, разверзшаяся пасть пустоты, в которой отражается эхо будущего, навсегда закрытого для вас.
Утешительно знать, что солнце будет всходить вечно – то есть до тех пор, пока оно не распадется холодным пеплом, пока не исчезнет Вселенная или вы сами. Свеча гаснет. И жизнь тоже. Или кто-то может задуть ее. Для свечи в часовне это не трагедия, она не знает, когда догорит. Она просто символ, образ непобедимого солнечного света, продолжающий гореть ночью в храме Капеллы. Но человеческое пламя знает – и дрожит не от ветра, а от страха. От слабости в своем сердце. Так и я дрожал в опостылевшей постели или на полу, когда уже не мог больше лежать на скомканных простынях. Хотя мне было всего двадцать три года – ничтожно мало в сравнении со столетиями, что я отсчитал с тех пор, – тем не менее я ощущал себя стариком, ощущал призрачность и мимолетность смертного существования. Чувствовал боль в некогда сломанных костях и шрамах от ран, полученных на улицах города и во время Колоссо.
Я совершил много ошибок и намеренно сделал много ужасных вещей. Полторы тысячи лет я скитался по Галактике и пополнял запасы скорби. Возможно, Гиллиам Вас заслуживал смерти. Он не был достойным человеком. Злобный, ограниченный и жестокий, как жестока была природа к нему самому и окружающие, несомненно, тоже. Я давно перестал верить, что один человек вправе решать, чего заслуживают другие. Я видел святых, истязаемых за их добродетели, и чудовищ, прославляемых за их пороки. Сам был и тем и другим.
Не так давно я утверждал, что всегда считал себя агностиком, но верю, что человек может обладать душой. Однако так было не всегда. Когда-то я думал, что все мы просто животные, и эти мысли помогали мне оправдать тот факт, что со многими из нас обращались как с животными. Помогали не замечать уродство мира. Теперь я понимаю все куда лучше. Кем бы ни был Гиллиам – а в нем оставалось что-то доброе, – он был человеком, как и все прочие. Но мне пришлось сделать выбор, как приходится каждому из нас. Я был молод и зол, растерян и испуган. Я не хотел умирать и не хотел убивать, но больше всего не желал, чтобы Валка возненавидела меня.
Мне пришлось выбирать.
Жизнь никогда не бывает такой, какую мы заслуживаем. Не знаю, есть ли на самом деле бог и кто он такой – Мать-Земля, или икона, или кто-то из предвечных богов древности, но если есть, то лишь он один способен вершить идеальное правосудие. Оно недостижимо в нашем грешном мире. Мы можем только стремиться к нему. Возможно, Гиллиам заслуживал смерти. Возможно, ее заслуживал я. Возможно, мы должны были убить один другого или примириться, не прибегая к оружию. Это не имеет значения, и не мне об этом судить. Я сделал свой выбор и делал его еще много раз. Это все, что мы можем, а потом нам предстоит жить со своим выбором и его последствиями. Судите меня, если на то ваша воля.
Но если боги существуют, они все же могут простить меня и пощадить его душу.
«Не самое худшее место, чтобы умереть», – решил я, затягивая коричневый дуэльный камзол. Грот, нависающий над полем с белой травой, был украшен резными фигурами Слепого Правосудия, Удивленной Удачи и самой Смерти, укрытыми от дождя естественным фасадом из необработанного песчаника. Из этого же камня была построена большая часть замка Боросево. Алтарь, установленный в капище древних языческих богов, находился в узком конце овального садика, окруженного живой изгородью из тиса-терраника, с густо-зелеными листьями, почти черными в лучах испепеляющего ржавого солнца Эмеша. Они создавали приятный контраст с молочно-белой костяной травой, устилавшей ковром это странное место.
А еще там росли цветы.
Эти туземные цветы были размером с человеческую голову. Влажные и тяжелые медно-красные соцветия на золотистых лианах покрывали собой всю высокую ограду и источали такой пьянящий аромат, что прелый воздух становился вполне терпимым. И они шевелились, распускаясь и складываясь, будто сотни бьющихся сердец или сонно моргающих глаз. Я растерялся, словно сводчатые ворота в грот оказались порталом в сказочную страну или этот маленький садик был частью луинского леса, о котором мечтала Кэт.
Полученная в столкновении с умандхом рана все еще зудела. Граф Матаро позаботился, чтобы мне обеспечили наилучший уход после того происшествия на складе, и, по правде говоря, меня поразило, как быстро я восстановился. Края раны срослись, но новую кожу до сих пор покалывало в тех местах, где стояли коррективы. Почесавшись, я оглянулся на свою небольшую свиту и ободряюще им улыбнулся. Валка не пришла, и это одновременно радовало и огорчало меня, зато Хлыст был на месте и уже начал исполнять обязанности моего секунданта, обговорив детали поединка с представителем Гиллиама. Анаис и Дориан, к моему большому удивлению, тоже пришли, но стояли в отдалении вместе со своими охранниками. Еще более неожиданным было увидеть здесь сэра Эломаса Редгрейва. Старик сидел на скамье, попивая чай из крышки термоса, и о чем-то тихо беседовал с Хлыстом. Я с хмурой гримасой немного понаблюдал за ними. Это Валка попросила старика прийти? Чтобы быть ее глазами?
– Страшно, Марло?
Гиллиам мрачно посмотрел на меня с дальнего края поля белой травы, где он стоял вместе с двумя анагностами в черных сутанах. Его горгульеподобие облачился в высокие сапоги и черные брюки, и даже кожаный камзол был таким же черным. Без скрывающей фигуру тяжелой сутаны, тысячи его дефектов сделались просто вопиющими: заметный горб, ноги разной длины, походка, напоминающая балансирование на краю пропасти.
– Вовсе нет, – отрезал я, наклонив голову.
Я целый год провел в мирмидонцах, а до этого меня больше десяти лет обучал фехтованию сэр Феликс Мартин. Я был стройным и здоровым, с чистой кровью, длинными и ровными ногами. Чем мне мог угрожать этот интус? Я проследил за тем, как он по-крабьи семенит по траве.
– Дуэлянты не должны переговариваться между собой, – пропищал распорядитель дуэли, круглолицый плебей с жидкими каштановыми волосами, отброшенными с высокого хмурого лба. Его реплика помешала интусу ответить.
Хлыст заспешил ко мне, проскользнув мимо других распорядителей в форме городских префектов:
– Все почти готово. Ты в порядке?
Круглолицый распорядитель достал две одинаковые шпаги из обитого бархатом футляра. Низкорослый плебей тщательно проверил остроту клинков большим пальцем и сделал отметку в наручном терминале.
– Я нанесу первый удар, и на этом все кончится, – вздохнул я. – Доктор была права. Мне не стоило это затевать.
Гиллиам отмахнулся от своих помощников и натянул черные фехтовальные перчатки, похоже специально скроенные под его уродливые руки. Я нахмурился. Они выглядели так, будто их часто использовали.
– Само собой, Адр, – машинально ответил Хлыст. Краем глаза я заметил, как он застыл в напряжении. – Простите, сэр. Я хотел сказать «ваша милость», сэр.
– Прекрати это, понял? – Я уселся на плоский камень и расстегнул сапоги. – Я тот же самый человек, каким был всегда.
Хлыст неловко потоптался на месте и отвел взгляд:
– У меня… у меня нет такого ощущения.
Видимо, это был мой особый талант – отталкивать от себя друзей. Я снял сапоги, затем черные носки и остался босиком, с толстыми мозолями на ступнях. Хлыст видел эту процедуру сотни раз на тренировках и поэтому ничего не спросил.
– Спасибо, что ты здесь, Хлыст. Это много для меня значит. Честное слово.
Он не успел ответить, потому что в этот момент распорядитель с жидкими волосами объявил высоким гнусавым голосом:
– Дуэлянты должны подойти ко мне.
– Мне пора, – сказал я мирмидонцу, стараясь сохранить бодрый вид, но не уверен, что у меня получилось.
Босиком я прошел по траве туда, где группа чиновников собралась вокруг необходимого для дуэли палатинов оборудования. Над префектами из городского управления парили дроны-камеры, готовые записывать ход поединка. При этом одна из них снимала свидетелей, самыми важными среди которых были Анаис, Дориан и Эломас. Я оформил вызов еще несколько дней назад, в тот самый вечер, когда умандхи предприняли неудачное покушение на жизнь графа: «За угрозы и клевету в адрес моей личной знакомой, а также в ответ на оскорбление моей благородной персоны». Официальный язык раздражал, как воротник камзола. Возможно, я растерял часть имперского лоска.
Опустившись на колено, я принял от распорядителя клинок, Гиллиам проделал то же самое.
– Вы должны сражаться до тех пор, как у одного из дуэлянтов появится кровь. В этом случае его противнику предоставляется возможность закончить поединок, как предписано обычаем и закреплено в Индексе и Великой Хартии Империи еще во времена Ассумпции Земли.
Одно только упоминание родительского мира заставило Гиллиама и его спутников из Капеллы благопристойно изобразить знак солнечного диска, в то время как я, презренный вероотступник, остался неподвижен. Священник-интус заметил мою оплошность и оскалился, но сохранил молчание.
Низкорослый мужчина продолжал говорить:
– Если указанная сторона не воспользуется возможностью прервать поединок, он будет длиться до тех пор, пока один из дуэлянтов не утратит способность сражаться дальше. Это понятно?
Два «да» прозвучали в неподвижном воздухе. Два дуэлянта разошлись в разные стороны под надзором троих распорядителей-префектов. Три иконы Капеллы наблюдали за ними от искусственной стены грота. Тонкие струйки тумана поднимались над белой, словно кость, травой, постепенно густея во влажной атмосфере Эмеша. Все вокруг было окутано дымкой, как во сне. Окутано тишиной. Я не слушал распорядителя, зачитывающего официальный вызов, а следил за Гиллиамом. Его светлые волосы были напомажены и уложены назад, открывая большой уродливый лоб. Он не сводил с меня прищуренных разноцветных глаз.
Я выставил клинок вперед под небольшим углом и прижал левый кулак к груди. Это был рыцарский салют, на который я не имел права, но никто не осмелился бы меня за него осудить.
– Ты уже исповедался? – спросил Гиллиам, нарушив запрет на разговоры. – Я бы выслушал твое покаяние, перед тем как ты умрешь.
Я не ответил и не шевельнулся, только сжал пальцы ног, плотней прижимая их к влажной траве. День выдался жарким, тучное солнце цвета крови поднялось уже высоко. Я словно был статуей, запертой в этом мгновении, и каждая прожитая секунда несла меня в этот сырой грот, в это туманное утро. Принятое решение не позволяло мне свернуть с дороги. Я сделал свой выбор.
Гиллиам отважился на выпад, но я парировал его и отступил на шаг. Звон обнаженной стали – не высшей материи, а настоящих мечей – прозвучал в тишине чудесной музыкой. Я удивленно вскинул брови. Священник двигался очень быстро, намного быстрее, чем можно было ожидать при его колченогости. Техника его тоже была хороша – неожиданно правильная и уверенная, несмотря на кривую спину. Поединок обещал быть нелегким, во всяком случае, не таким легким, как я надеялся. Моя прежняя самоуверенность исчезла.
«Погибели предшествует гордость». Гибсон всегда оставался со мной, нашептывая цитаты мне в уши. Смирив свою гордость, я отступал под натиском священника. Гиллиам оскалил зубы и атаковал снизу. Я отразил удар, отвлек внимание священника и, резко выбросив вперед руку, хлестнул его по лицу. Он охнул и отшатнулся, на его щеке уже начал расцветать синяк.
Зарычав, Гиллиам снова бросился в атаку, я ушел влево, поневоле приближаясь к стене грота, возле которой сидели зрители. Какая-то женщина – Анаис? – вскрикнула, когда я со звоном отбросил меч священника. Все это казалось нереальным. Не могло быть реальным. Клинок Гиллиама метнулся к моей почке, но я отклонил его острие, развернув локоть, а затем шагнул вперед, поднял шпагу над головой и нанес ею, как саблей, скользящий удар, целясь в то место, где шея переходит в плечо.
Но Гиллиам ускользнул, развернувшись почти на девяносто градусов. Я так поразился этому, что едва сам успел отскочить в сторону. Острие шпаги чиркнуло по коричневой коже моего камзола. Неужели я так привык сражаться с тяжелым мирмидонским щитом, что утратил навыки настоящей дуэли? Хлыст присвистнул с совершенно излишним сочувствием.
Возможно, Валка была права. Возможно, мы варвары. Зачем мне все это? Если бы я не вышел из себя, возбужденный атакой умандхов на графа, если бы я не дал волю своему сердцу, своим безнадежным чувствам к Валке, ничего этого не случилось бы. Но каждый из нас порой совершает ошибки и обязан отвечать за них. Не могу сказать, стал ли поединок бо́льшим или меньшим фарсом из-за хорошей подготовки Гиллиама. Он отбил мой клинок и сделал еще один выпад. Я опередил его, отступив на длинных и прямых ногах быстрей, чем он приблизился на своих искривленных.
Поэты и либреттисты вроде моей матери ошибочно считают, что все виды вооруженной борьбы похожи между собой. Они полагают, что солдатский труд, гладиаторские игры и искусство дуэлянта ничем друг от друга не отличаются, как не отличаются все они от беспорядочных уличных или деревенских драк в тысячах разных миров. Однако есть борьба, и есть драка. Я вспомнил, как повалил Гхена на тренировочном дворе, чтобы привлечь всех остальных на свою сторону… чтобы спасти Хлыста, по сути говоря. Где теперь тот Адриан?
Я лягнул Гиллиама под колено, выбив его из равновесия, и нанес удар сверху. Затем еще один. В третий раз я зашел сбоку, но маленький гоблин отразил все атаки с ошеломившей меня силой. Теперь уже он отступал, и я мельком заметил бледные, как воск, лица детей графа Матаро. Что подумают они, если их новый друг убьет их священника на залитом кровью поле этим унылым утром? Мне нужна была первая кровь, чтобы остановить этот фарс, самим же мной и придуманный, чтобы оправдаться не только словами, но и действиями. Чтобы искупить вину перед Валкой.
Валка.
Я не заметил удара, доставшего меня, только ощутил тупую, саднящую боль в руке. Алая кровь проступила на светло-коричневой ткани разорванного рукава. Как я пропустил его? Я зашипел и отшатнулся, вполголоса проклиная все на свете на мандарийском, в отчаянии оттого, что все мои планы на первую кровь рухнули. С точки зрения медицины рана казалась пустяковой – неглубокий ровный разрез в верхней части предплечья. Но если смотреть в первопричину нашего конфликта, она была смертельной.
– Остановитесь! – Гнусавый голос распорядителя вдруг сделался сильным и глубоким, имитируя интонации сержантской команды. – Первую кровь добыл ответчик.
Он обратил к Гиллиаму круглое лицо с морщинистым лбом над круглыми зелеными глазами и спросил с убийственной важностью:
– Сэр удовлетворен?
На клинке Гиллиама не было крови, совсем не было – настолько быстро он провел атаку. Преодолевая желание зажать рану и отступить, я держал оружие наготове в жалком подобии прежнего моего салюта. Только теперь я заметил, как устал, как тяжело ходит моя грудь. Земля и император, мне следовало соблюдать режим после переселения во дворец. Видят боги, последние несколько месяцев совсем размягчили меня. Рука болела, но это было еще не самое худшее.
Я не мог ничего изменить в это мгновение, лишь ожидал ответа Гиллиама. Моя клятва, мое обещание Валке зависело от его решения. Я совершил ошибку. Я был уверен в том, что добуду первую кровь и сумею покончить с этой неприятной ситуацией, а потом откланяюсь с изяществом и достоинством. Слишком уверен. А теперь моя клятва оказалась в руках этого уродливого существа с таким же клинком, как и у меня. Я затаил дыхание, чувствуя, что весь мир затаился вместе со мной.
– Нет! – ухмыльнулся Гиллиам и снова бросился в атаку.
Будь проклят мой талант наживать себе врагов!
Я отразил первый выпад, отбив клинок вниз, туда, куда упало мое сердце. Время сжалось для меня, будущее из размытого квантового облака возможностей сократилось до двух простых выходов. В одном я стоял над трупом мьюта с окровавленным клинком в руке. Во втором мы менялись местами. Я вскинул клинок, шагнул вправо и вперед, чтобы блокировать удар, а затем уклонился от повторной атаки Гиллиама.
– Удивлен, мальчик? – спросил он сквозь стиснутые зубы. – Ты думал, это будет легко? Как это смело…
Он парировал мой выпад изящным скользящим движением клинка, шагнул вперед и атаковал сам, целясь мне в бедро. Я отпрыгнул и ответил оборонительным ударом в плечо интуса.
«Странно, что его мать не пришла», – подумал я.
– Как это смело с твоей стороны – вызвать на дуэль калеку.
Я полоснул капеллана по левому бедру. Черная кожа лопнула, Гиллиам поморщился.
– Тебе нужно было соглашаться на первую кровь. Я не повторю снова свою ошибку, – сказал я, не прекращая натиск.
Интус отступал по белой траве к стене с пульсирующими цветами, которые слабо звенели в густом воздухе. Боль обжигала раненую руку, кровотечение усиливалось при каждом шаге, но я стиснул зубы и продолжал наседать, нанося удары по голове и плечам священника. В моих ушах звучали слова правды – те, что я пытался сказать Валке: «Я не убийца и никогда им не был».
Гиллиам, яростно отплевываясь, бросился на меня. Его шпага едва не пронзила мне глаз. Я машинально отмахнулся, и только это спасло меня от слепоты или смерти, дав возможность отступить. К тому же мне повезло, быстрота моей реакции так поразила Гиллиама, что он на секунду замер. Мы стояли и смотрели друг на друга. Это был подходящий момент для переговоров, для попытки найти взаимопонимание. Но мы упустили его.
Низкорослый священник зарычал и снова ринулся на меня. Я парировал выпад, придержал его клинок, махнул своим сверху вниз и поперек, а затем уколол Гиллиама в правое бедро. Острие шпаги задело кость, и капеллан сдавленно вскрикнул. На мгновение он открыл горло для удара. Я не стал атаковать, а отступил и занял выжидающую позицию, как делал тысячу раз в поединках с Криспином. Один из распорядителей что-то пробормотал своему круглолицему товарищу. Слов я не разобрал, но тон был явно неодобрительный. Я оглянулся на зрителей. Эломас потягивал чай, но его морщинистое лицо помрачнело.
– Мог бы и прикончить его…
Я кружил перед Гиллиамом в высокой стойке, стараясь держаться правым боком к нему.
– En garde! – крикнул я. – En garde!
«Поднимайся и дерись, несчастный!»
Острие моей шпаги описывало небольшие круги перед ним. Я хотел вывести Гиллиама из себя, заставить совершить ошибку. Криспин попадался на этот прием почти каждый раз, вырабатываемые мозгом гормоны зашоривали его, словно лошадь на параде. Но здесь это не сработало. Хромающий священник стоял на месте, стиснув зубы и распрямив плечи, насколько было возможно.
Я не мог больше ждать и двинулся вперед, раз за разом опуская клинок и натыкаясь на его защиту. Теперь священник сражался с большой осторожностью. Без лихорадочных движений и быстрой работы ног, к которым я уже привык. Резким проворотом руки я отбросил в сторону его клинок, и он снова открыл для атаки свою куриную грудь.
Но я не воспользовался моментом. Не мог этого сделать. Даже не заметил самой возможности, ослепленный своими переживаниями. Я не должен был убивать его и поэтому не смог убить. Отступив назад, я занял безопасную позицию. И почувствовал беспокойство зрителей, но неправильно понял его, приняв за обычное смущение людей, знающих, что станут свидетелями чьей-то смерти.
– Я не хочу тебя убивать, – сказал я наконец, приняв низкую защитную стойку.
Гиллиам двинулся по дуге вправо от меня, я последовал за ним, ставя переднюю ногу так, чтобы носок смотрел на него.
– Адриан, вы играете с ним!
Этот голос принадлежал Анаис, высокий и напряженный. Затем наступила полная тишина. Голограмма наших жизней остановилась, зависла на мгновение. Шевелились только цветы, только они дышали.
Какая-то тень промелькнула на несимметричном лице капеллана, заползая через глаза в его душу. Невидимая, подобно гравитации, ощутимая только по ее действию. Кривые губы скривились еще больше, темный глаз стал еще темней, а голубой – застыл и словно покрылся трещинами. Каждая жила в теле священника натянулась, как тетива, и он прорычал:
– Я убью тебя, еретик. Я не позволю тебе осквернить это место. Этих людей. Моих людей.
Я долго просидел в камере на Колхиде, не написав ни единого слова. Красные чернила, которые предоставили мне хозяева, давно высохли, а свечи оплыли. Я послал за свежим пузырьком и новым светом – ночи здесь бесконечно долгие. Возможно, во всем этом есть какой-то смысл.
Гнев охватил Гиллиама, ослепил его. Он почти ослепил и меня, настолько быстро двигался клинок священника. Гнев и спешка сделали его неосмотрительным, и я мог еще трижды прикончить его: в первый раз – пронзить живот, во второй – полоснуть по горлу и наконец – проломить его уродливый череп, окрасив кровью светлые волосы. Но не сделал этого. Кому-то может показаться странным, что я, выпивший больше крови, чем иные империи, не мог убить одного человека. Повторю еще раз: одиночная смерть – это трагедия.
Вместо этого я снова ударил его в бедро, сталь чиркнула по кости. Острие моей шпаги покраснело, ярко сверкая в утреннем солнце. Гиллиам оскалил зубы, и я ожидал увидеть кровь на его деснах. Но он только выплюнул:
– Демониак! Выродок!
Что он хотел этим сказать? Я отступил, держа шпагу перед собой и стараясь не думать о крови на ее острие.
– Враг… – проговорил Гиллиам. – Шпион…
Он все еще верил, что я замешан в каком-то заговоре против его планеты, против его веры. Только потому, что я заинтересовался тем сьельсином.
Иногда не случается никакой кульминации. Что-то происходит, и на этом все заканчивается. Гиллиам сделал новый выпад, я махнул клинком перед грудью, чтобы отразить яростную атаку, а затем шагнул вперед и вытянул руку для ответного удара, направив острие в ребра священника. Металл заскрежетал по металлу, по коже, по костям. А затем на черном камзоле распустился красный цветок, а вслед за ним раздался невнятный стон.
«Красное и черное, – подумал я. – Мои цвета».
Гиллиам по инерции наскочил прямо на мою шпагу. И обмяк, превратившись в мертвый груз. Влажный хрип вырвался из его груди. Должно быть, я пронзил ему легкое. Тут уже ничего не поделаешь. Я отпихнул его и упер ногу ему в грудь, чтобы вытащить клинок. Он упал на траву со стоном, сменившимся бульканьем. Я с трудом справился с желанием выбросить свою шпагу. За мной пристально следили безмолвные зрители. Мои ноги подкосились, и я осел, опираясь на предательский клинок в своей изменнице-руке.
«Прости меня, Валка».
Шпага интуса выпала из ослабевших пальцев, и у меня хватило присутствия духа, чтобы оттолкнуть ее подальше. Обычай запрещал медицинское вмешательство. Мы выходили на поле боя, прекрасно сознавая, что нас ждет. Я непрерывно ощущал презрительную усмешку Валки. Мои руки дрожали, с каждым ударом сердце Гиллиама выплескивало кровь на землю. Горячую кровь. Слишком горячую. Капеллан медленно поднял руку, в отличие от моей она была тверда. Я решил было, что он хочет изобразить знак солнечного диска в последнем благословении. Однако священник протянул руку к зрителям, к детям графа.
– Миледи… Лорд Дориан… Не… не доверяйте…
Я резко вскинул голову и, сверкая глазами, взглянул на зрителей поверх поросшего травой поля. Анаис и Дориан стояли между Эломасом с одной стороны и префектами-распорядителями – с другой. Смуглое лицо девушки непостижимым образом побелело. Она негодующе покачала головой и метнулась к выходу. Дориан окликнул сестру, и двое пельтастов, громыхая доспехами, направились за ней. Я опустился на колени и с раскрытым ртом смотрел ей вслед.
Священник медленно умирал, его грудь вздымалась и опадала все слабее и слабее, постепенно затихая. Слабее, слабее и слабее.
И замерла.
Я тоже замер и все еще стоял на коленях возле трупа священника, когда ко мне подошли солдаты. Их командир, незнакомая высокая женщина со значком центуриона личной охраны графа на оплечье, сказала:
– Лорд Марло, вы должны пройти с нами.
Я не ответил, только прикрыл глаза и – с невероятным усилием – поднялся.
– Интус был прав, – сказал лорд Балиан Матаро, подбирая полы оранжевого шелкового халата, чтобы сесть за стол, – эта тавросианка ухватила вас за яйца.
Некоторая вульгарность, прозвучавшая из уст имперского лорда, напугала меня сильней, чем его гневный голос. Повинуясь резкому жесту графа, я сел напротив него, оглядываясь на стены кабинета из тонированного стекла.
Я вспомнил кабинет отца в капитолии Мейдуа. Между этими двумя комнатами не было почти ничего общего. Отцовский кабинет из темного камня с темными коврами и мебелью из темного полированного дерева вечно загромождали бумаги, показывая, что хозяин – человек высокой дисциплины, погруженный в свои заботы и обращающий мало внимания на остальной мир. Это помещение, напротив, отличалось плавными линиями и модной белой расцветкой. Так мог выглядеть боевой информационный пост на имперском крейсере. Я бы не рискнул ничего сказать о характере его хозяина, если бы тот не сидел рядом со мной.
– Я совершил ошибку, ваша светлость, но вы ведь знаете законы.
– Так же, как знали их вы, когда вынудили капеллана драться на дуэли, – лицо графа помрачнело, – а теперь великий приор требует вашу голову. Нет, забудьте, что я сказал, она жаждет заполучить вас живьем.
Судорожно сглотнув, я уставился на свои руки, рассеянно теребя простой бинт на предплечье. Для этого небольшого повреждения даже не потребовался корректив.
– Я знаю.
– Это был ее сын.
– Я знаю.
– Так почему же вы, во имя Святой Земли… – Граф прикусил щеку и покачал головой. – Мне придется убрать вас из города, подальше от… от всего этого, – он махнул рукавом роскошного халата, – подальше от нее. Пока все не утихнет.
Вошел слуга, очевидно, по давно заведенному распорядку, поскольку бронзовокожий молодой человек удивленно выпучил глаза, увидев, что хозяин не один, и с поклоном вышел, стараясь как можно незаметней унести с собой чайный сервиз с единственной чашкой.
– Вы же понимаете, меня самого Капелла крепко держит за кадык. Если она выступит против меня, я не смогу управлять планетой. Если я не отдам Лигейе то, что ей требуется, она будет срывать мои торговые соглашения, досматривать и конфисковывать мои корабли, арестовывать моих чиновников – что угодно и где угодно, за исключением разве что вызова инквизиции. Вы убили ее сына, дьявол вас побери!
Он ударил рукой по столу, подчеркивая последнюю фразу.
– При всем уважении, сир, – мягко сказал я, не в силах посмотреть ему в глаза, – я намеревался драться до первой крови.
Мои руки, лежавшие на коленях, тряслись, я все еще видел перед собой неподвижные глаза священника – черный и голубой.
– Но не сделали этого. – Граф сжал пальцами край стола, так что костяшки побелели от напряжения, а затем внезапно расслабился. – Если бы вы не были нужны лично мне, я немедленно отдал бы вас Лигейе.
Он оглянулся на тяжелую металлическую дверь, за которой ожидали охранники, доставившие меня сюда прямо с проклятого поля боя. С какой легкостью они протащили бы меня через весь дворцовый комплекс в храм Капеллы, чтобы предать в руки катаров и покончить с этим делом.
Я вздрогнул:
– Я мог бы сбежать. Вы могли бы…
Внезапно до меня дошел смысл сказанного графом, и я выпрямился:
– Если бы я не был нужен вам?
Граф поднял с края стола шкатулку для драгоценностей, потревожив пачку документов и голографических снимков с изображением его самого и лорда Лютора на охоте. Он покрутил коробочку в руках и сказал:
– Ну хорошо… – И откашлялся. – Я хотел сохранить это в тайне еще на несколько лет, но глупое стечение обстоятельств заставляет меня раскрыть карты.
Я буквально подскочил на месте, когда он грубо выругался и едва не раздавил шкатулку в огромном кулаке. Увидев такие бурные эмоции, я невольно подумал о грязи и низости в моих собственных генах.
– Дьявол! Я считал вас умным мальчиком.
– Смышленым, – находчиво возразил я. – Это не то же самое, что умный. Как вы сами сказали, я…
Я позволил Валке поселиться в своей голове. Она и сейчас была там, спряталась позади моих зрачков и презрительно хмурилась. Я сжал кулаки на коленях, чтобы остановить дрожь. Лицо Гиллиама все еще стояло передо мной, его остекленевшие разноцветные глаза сосредоточенно смотрели на свет, недоступный зрению смертных.
С нарочитой медлительностью граф поставил шкатулку на гладкую полированную поверхность стола и, нахмурив брови, разглядывал меня с высоты своего немалого роста – видит Земля, он был огромен.
– Я рассчитывал женить вас на Анаис после ее эфебии.
Только минуту спустя я сумел закрыть рот, а еще через минуту собрал осколки разума и, запинаясь, проговорил:
– Женить? На вашей… на вашей дочери?
На мгновение призрак Гиллиама Васа с остекленевшими глазами и рассерженное лицо Валки растаяли как дым, освободив место образу высокой и пышногрудой Анаис Матаро. Прекрасной, как ледяная статуя, и скучной, как болото.
– Или на моем сыне, если пожелаете. Но мне казалось…
– Нет! Нет, ваша светлость. – Я надеялся, что такая поспешность не оскорбит его, но решил смягчить ответ и добавил более учтиво: – Это, конечно, большая честь для меня, но…
Жениться? На палатинской леди? Я допускал, что такой вариант судьбы всегда возможен, но прошло столько лет с тех пор, как я был истинным Адрианом Марло, что все это казалось мне обманчивым сном. Ночным кошмаром. Я застрял на Эмеше, в мире, где моя жизнь разбилась вдребезги. Тысячи не до конца сформулированных возражений распускались, словно сорняки, в моей голове и, словно сорняки, душили меня, дав графу возможность продолжить.
– Это случится не раньше чем через три года, – сказал он с внезапным смущением вместо ожидаемого гнева; эта перемена насторожила меня. – Два года до эфебии и еще один – после помолвки, согласно обычаю. Я надеялся сохранить это в тайне, дать вам время привыкнуть к жизни в Боросево, познакомиться с девочкой поближе, но ваши безумные поступки…
Он замолчал, прошипев сквозь зубы.
Все еще утопая в шуме, звеневшем в ушах, я пролепетал:
– Но… я? Сэр…
Это было не совсем правильное обращение, и вспышка недовольства мелькнула на точеном лице Балиана Матаро.
– …У меня нет ничего, кроме моего имени. Как вам известно, я покинул дом с некоторыми осложнениями. И мой отец – всего лишь незначительный лорд, архонт. Наследственный, готов признать, а не назначенный, но все равно я…
– Сколько лет вашему отцу?
Не относящийся к делу вопрос поразил меня, заставил мысли крутиться в другом направлении.
– Мой отец! Поглоти меня Тьма! Ваша светлость, если отец узнает, где я, – или узнает Капелла – они убьют меня за побег!
– Сколько ему лет? – Граф поднял руку, останавливая меня.
Через мгновение я успокоился и ответил:
– Я… точно не знаю. Чуть меньше трехсот, полагаю.
– А его отцу?
– Ему было бы четыреста двадцать с лишним. Но он был убит мандарийской…
– Почему? – спросил граф, но равнодушно махнул рукой. – Это не важно. Тогда сколько вашей матери?
Я покосился на него, пытаясь пройти по причудливым поворотам его мысли к логическому завершению.
– Шестьсот… э-э… восемьдесят… два? – попытался припомнить я. – При чем здесь все это?
– А как по-вашему, сколько мне?
Он снова поднял крохотную шкатулку, спрятав ее в своем огромном кулаке.
– Двести? – наугад сказал я.
– Следующей осенью будет сто тридцать три.
– Сколько? – выпалил я, не сдержав удивления.
Это было слишком мало. В черных волосах графа уже появилась седина, складки вокруг рта плотно врезались в кожу.
Временно позабыв о недавних моих грехах, граф с простодушным расстройством развел мощные руки.
– У нас здесь молодой мир – и молодой дом, – наша кровь не так благородна, как ваша. Я сканировал ваш прекрасный геном, когда мы взяли вас во дворец. То, что вы носите здесь, – он указал на мое лицо, – стоит всех владений моего дома. Каким образом ваша семья получила в наследство такой комплект – и как ей удалось его сохранить, – вне моего понимания. Сделайте так, как я прошу, и вы станете консортом с высочайшим положением во всей системе. Все, что мне нужно от вас, – это ваши гены.
– Урановая лицензия, – просто сказал я.
– Что?
– Богатство, – объяснил я, не зная, что еще сказать. – Мы получили лицензию на добычу урана.
Это была только часть правды, я также унаследовал большое количество усовершенствованных генов от своей матери, дочери герцогини и имперской наместницы, отдаленной родственницы – семьдесят седьмая вода на киселе – самого императорского дома. Этот набор, укрепленный поколениями связей с домом Кефалосов и домом Ормундов, который управлял Делосом во времена лорда Джулиана, сделали мою кровную линию столь же привлекательной, как и родство со многими лордами более высокого положения, чем у моего отца. Разговор затих, и я опять сжал кулаки, на этот раз чтобы сдержать гнев и справиться с приступом ужаса и отчаяния из-за смерти Гиллиама. Что-то внутри меня оборвалось с тихим звоном. Я должен был знать, должен был догадаться. Глупец. Глупец. Глупец. И тут другая мысль, такая же мрачная, как и первая, поднялась из моей груди и вырвалась наружу.
– К дьяволу, я вам не племенной жеребец!
– Нет, лорд Марло! – Граф с силой хлопнул шкатулкой об стол, и я подумал, что тот пойдет трещинами, но поверхность осталась неповрежденной. – Вы будете тем, кем я скажу. У вас не настолько надежное положение, чтобы торговаться. Вы убили одного из моих приближенных.
Он оперся руками о спинку кресла, и голос его звучал все сильней с каждым словом.
Я конвульсивно сжал кулаки. На них еще сохранились после дуэли следы засохшего пота. Я посмотрел в глаза Балиана, черные, как был один у Гиллиама.
– По закону это не было убийством.
– По закону! – словно эхо, повторил граф. – Думаете, это будет иметь хоть какое-то значение для великого приора? Думаете, предписания закона защитят вас после того, что вы натворили, глупец? Вам не обойтись без моей помощи, – заявил он и неожиданно мягким и рассудительным тоном продолжил: – Я не прошу вас о чем-то неприятном. Вы должны быть довольны. Вы знаете мою девочку, и она без ума от вас, а это гораздо больше, чем можно сказать о многих брачных договорах.
Застывший взгляд Лигейи Вас преследовал меня, пока я сидел в кресле, беспокойно стуча пальцами по коленям. Я ничего не мог сделать, никуда не мог скрыться. Не мог ни отказаться, ни сбежать. Я поморщился и медленно кивнул:
– А как насчет самой Анаис? Она знает обо всем этом?
– За кого вы меня принимаете? – нахмурился граф. – Она знала с тех пор, как вы здесь появились.
Открыв наконец свою шкатулку, он вытащил из липкой связки засахаренного веррокса один лист.
«С тех пор, как я появился».
Внезапно я с полной отчетливостью увидел все ее действия со времени нашего знакомства: как она крутилась вокруг меня, приглашала на всевозможные развлечения, прикасалась ко мне, цеплялась за мой локоть. Это было так откровенно, так… расчетливо. Я почувствовал себя вещью, а не личностью, поскольку сам по себе вообще никого здесь не интересовал.
– В будущем ее дети унаследуют от вас набор генов, а внуки смогут претендовать на пэрство.
Я заметил в замыслах графа изъян и мысленно ткнул в него пальцем:
– Но ведь ваш наследник – Дориан?
– Вероятный, – на лице графа вспыхнула усмешка, – но ваша кровь стоит того, чтобы немного изменить планы. Мои дети очень молоды, у меня еще есть время выбрать из них наиболее достойного. Вы не находите?
Он положил лист веррокса в рот и разжевал. Глаза его невольно начали закрываться, но снова стали осмысленными, как только он проглотил зелье.
От его театральных слов внутри меня что-то зашевелилось, и я вскочил на ноги:
– Но мой отец, сэр?..
Я собирался обсудить этот вопрос раньше, но после внезапного поворота в сторону возраста и генного набора он вылетел из моей потрясенной головы. Мне нужно было выспаться, сосредоточиться.
– Он ни за что не согласится!
В отчаянии я готов был ухватиться за любую соломинку, за любое средство спасения, какое смогу отыскать.
Лорд Балиан Матаро достал из ящика стола лист кристаллобумаги, повернул его глянцевой стороной вверх и протянул мне. Обычно такие документы пишут от руки на пергаменте. Но это была копия, очевидно посланная на Эмеш через бескрайнюю гулкую тишину космоса с помощью квантового телеграфа. У меня заледенела кровь, когда я увидел печать под голографическими узорами рядом с текстом: прыгающий алый дьявол с поднятым над головой трезубцем на черном поле с девизом: «Меч – наш оратор». Он в точности совпадал с изображением на моем перстне и действительно был копией с такого же кольца за сотни световых лет отсюда. А под ним стояли имена: Алистер Диомед Фридрих Марло и Эльмира Гвендолин Кефалос – мой отец и моя бабушка, наместница императора.
Прошла еще одна ужасная минута, прежде чем я понял суть документа, который был ими подписан. С таким запозданием, что граф спросил своим глубоким голосом:
– Вы знаете, что это такое?
– Акт абдикации, – ответил я, пробегая глазами по изображению имперского солнца с лучами в верхней части белого листа кристаллобумаги.
Ниже было сказано:
«Именем Его Императорского Величества, нашего императора Вильгельма Тридцать Третьего из дома Авентов, Перворожденного Сына Земли и прочее, мы объявляем о разрыве всех связей, законных и родственных, с отступником Адрианом, прежде принадлежавшим к дому Марло в префектуре Мейдуа графства Делос провинции Возничего. Согласно расследованию Священной службы инквизиции, его действия…»
– «…Его действия признаны не отвечающими нормам приличия, которые следовало ожидать от человека его положения. Он предал свой дом и своего отца, опозорил свою семью и наместницу Делоса», – продолжил граф наизусть или, возможно, читая перевернутый текст. – Тяжкие обвинения.
Это было милосердно с его стороны, что он не закончил.
Я не ответил. В глазах у меня стояли слезы, и спазм сдавил горло. Я не мог говорить. Мое кольцо свинцовой тяжестью давило на палец, мертвое и бесполезное. Это был просто кусок металла. Теперь у меня не было ничего. Поистине ничего. Прежде, когда я нищенствовал на улицах Боросево, со мной оставалась внутренняя гордость за свое скрываемое происхождение и собственность, пусть даже только формально связанная с моим именем и положением. А теперь я стал настоящим нищим, не имеющим ничего, кроме генов. Матаро не ошибся. Я действительно был жеребцом, в самом неприглядном смысле, как знаменитый скаковой конь, потерявший былую резвость. Я старался не думать о Хлысте, Паллино и Эларе, о корабле, который я собирался купить за призрачную ценность моего кольца и моих басен.
Теперь это уже невозможно. Чтобы выжить, мне придется продаться дому Матаро и Анаис, стать чуть ли не проституткой.
– Сожалею, что вынужден был вам это сказать.
– Нет, не сожалеете. – Мой голос был холодным, как могильная земля; я только что видел дату документа и понял, кто это сделал со мной и как. – Вы сообщили моему отцу. Вы послали волну, как только я появился.
В тот же самый день, если я правильно прочитал дату. Он запланировал все с первой нашей встречи, когда я сидел без сознания в его кресле наверху. Вот почему он решил оставить меня при своем дворе, почему терпел мои выходки в колизее и на обеде с приором. Негодяй даже не стал отрицать этого. На его лице ничего не дрогнуло. Он знал, что победил.
– Насколько я понимаю, вы убедили его написать это. Заключили какую-то сделку, чтобы заполучить меня. Что это было? Тридцать сребреников?
– Что? – озадаченно спросил он. – Вы должны быть польщены. Вы станете моим сыном.
– Вашей шлюхой. – Я едва не задохнулся, подавив рыдание, прежде чем оно вырвалось из горла.
«Горе опустошает», – отчитал я самого себя, спрятал свое горе поглубже и вернулся к практическим вопросам:
– И что вы собираетесь делать со мной дальше?
У меня еще будет время обдумать все ужасы этого дня, заглушить их, если потребуется.
– Вы сами во всем виноваты, мой мальчик. – Граф забрал у меня акт. – Перейдем лучше к делу. После вашей женитьбы Лигейя уже не сможет ничем навредить вам, не навредив моему дому, а этого она не станет делать.
Он встал, подняв вихрь оранжевого шелка, и тревожно прошелся к арке окна – на самом деле смотрового экрана, показывающего панораму Боросево во всем его ржавом приземистом величии, с задушенными водорослями каналами.
– Проблема лишь в тех трех годах, которые отделяют нас от этого момента. Вы сами должны понимать, что нажили себе могущественного врага.
Он замолчал и заметно дрожавшей рукой взял еще один лист веррокса из связки.
– Думаю отослать вас на Бинах к Тивану Меллуану, от греха подальше.
Я уставился на свои ладони. Они тоже дрожали, но не от верроксового токсикоза. Длинные волосы упали мне на лицо, закрыв от взгляда графа. Слезы стояли в моих глазах, но не стекали по щекам. Это… это было бы уже слишком.
Наконец я поднял голову и смиренно произнес:
– Один вопрос, милорд, если позволите.
Об этом стоило спросить. Это все, что я мог сделать.
Пустая винная бутылка отскочила от паркетного пола и закатилась под стол. Ну и пусть. Я собрался позвонить Хлысту по терминалу. Мне нельзя было в такой момент оставаться одному, но при этом я понимал, что не выдержу ничьего присутствия. Еще даже не стемнело; мучительно долгий день никак не желал заканчиваться. Оранжевый солнечный свет, пробиваясь сквозь узкие окна, ярче очерчивал спартанскую обстановку моей комнаты. Вина больше не было, я взял блокнот с маленького столика возле короткого дивана, с помощью панели управления поляризовал свет из окна, и мир потускнел.
Я попытался заточить карандаш, но дважды сломал грифель нетвердыми пальцами. Лицо Гиллиама продолжало преследовать меня. «Не доверяйте, – повторял он. – Не доверяйте…» Возможно, боги Капеллы существовали на самом деле. Возможно, они ненавидели меня, или я просто должен был искупить свою вину.
«Лорд-консорт Эмеша… – Я заскрипел зубами. – Для птицы не важно, что ее клетка золоченая».
Великая честь, даже если это разновидность тюрьмы. Разновидность яда. Я должен был стать лордом по титулу и по крови, более знатным, чем мой отец.
С театральной торжественностью я поднял пустой бокал, словно собирался сказать тост. Мне хотелось разбить хрустальный сосуд о стену, но я сдержался и с угрюмым видом поставил его на стол. Затем уселся на подлокотник кресла и показал – непонятно кому, возможно, камерам в моей комнате – неприличный жест. В своем опьянении я позабыл, что это не камеры Обители Дьявола.
Дверь внезапно открылась. Я запер ее, желая побыть в одиночестве. Невольно поддавшись панике, ожидая увидеть перед собой катара или нанятого Капеллой убийцу, я схватился за скальпель, которым точил карандаш, и направил на вошедшего, словно жерло плазмомета. В спешке я ударился о боковину дивана, пошатнулся и повалился в кресло. Бокал со звоном упал на пол.
– Чтоб тебя…
Я содрогнулся от рыдания, к счастью почти беззвучного. Не в силах посмотреть на Валку, я опустил взгляд к разбитому бокалу и лужице вина на паркете.
– Если вы решили утопиться, – с подчеркнутой холодностью произнесла она, – то на Эмеше можно найти место, где воды намного больше.
Я сердито сверкнул на нее глазами и опустил руку. С презрением отбросил скальпель от себя и проследил, как он улетел за столик кухонного уголка.
– Это не вода.
– Думаю, в этом и проблема.
Она наполнила стакан водой из крана и протянула мне, а затем помогла перебраться на диван:
– Пейте.
Рука Валки на мгновение коснулась моей, и я даже сквозь мутную пелену ощутил и вспомнил ее тепло. В движениях тавросианки угадывались забота и нежность, которых я не заслуживал, в особенности в этот день.
Я выпил и положил голову на спинку дивана. Валка подобрала скальпель, обернулась и, перехватив мой взгляд, приподняла крылатую бровь. Мне приходилось видеть и более ужасные статуи Венеры, хотя она, несомненно, была Палладой. Я невольно усмехнулся, посчитав эту мысль достаточно забавной. Затем наступила тишина и продолжалась добрые полминуты – ксенолог успела за это время сесть в узкое кресло у окна, – пока я наконец не выдавил из себя:
– Простите.
И повторил уже громче:
– Простите. – Я крепко зажмурил глаза и сжал переносицу. – У меня есть еще вино… где-то. Сэр Эломас прислал. Поблагодарите его от меня?
– Надо полагать, с вас достаточно.
Она бросила на меня уничижительный взгляд, словно я был просто частью дивана. Ее золотистые глаза отметили и закатившуюся под стол бутылку, и стружки от карандаша, и мою помятую одежду, и скомканную простыню, лежавшую на полу между диваном и открытой дверью в ванную.
Скрестив руки на груди, она сказала:
– Я пришла, чтобы вбить немного здравого смысла в вашу голову, но боюсь, что она уже и так пострадала.
Доктор продолжала наблюдать за мной.
– Простите…
Язык с трудом ворочался у меня во рту, не успевая за слабыми указаниями мозга.
– Валка, я собирался только ранить его, но он опередил меня, – я показал ей свою забинтованную руку, – этот негодяй опередил меня. Он оказался быстрей, чем я ожидал.
Я вздрогнул и закрыл глаза. Просто не мог смотреть на нее, будучи в таком состоянии. Может быть, если я закрою глаза, она уйдет? Но для начала, она вообще не должна была сюда попасть.
– Глупо… я…
– Вы идиот, – ответила Валка, но сказала это с улыбкой, пусть даже едва заметной. – Но вы не лжец.
– Что?
Я оторвал сонный взгляд от блокнота. Он открылся на изображении Обители Дьявола. Таким черный силуэт замка был виден с улиц Мейдуа – с той самой улицы, где я когда-то едва не погиб. Неужели это случилось всего три года назад? Или тридцать пять?
Глаза Валки превратились в щелки, сияющие в тускло-умбровом вечернем свете, но ее улыбка не изменилась.
– Вам не приходилось раньше убивать?
– Я не… Нет.
Мне хотелось заплакать, но еще больше хотелось привести себя в порядок или, по крайней мере, притвориться, что я в порядке, перед этой странной и прекрасной женщиной. Она была настоящим исполином – высокая, холодная и далекая, как звезды.
Многозначительно помолчав, она спросила:
– Это нелегко, правда?
Она была очень проницательной. А я был слишком пьян. В таком состоянии трудно сохранить убедительность, чтобы слова не расплывались, как макияж под дождем.
– Что нелегко?
– Убивать.
Я поднял голову и одеревеневшими пальцами закрыл блокнот:
– Да.
В ее голосе слышался не академический интерес, а горький опыт. Я не стал тревожить ее. Валка втянула щеку, продолжая внимательно наблюдать за мной, пока я тонул в своих мыслях. Наконец мне удалось собрать остатки разума и переспросить:
– Что?
Она покачала головой, решительным жестом придержав поток темно-рыжих волос:
– И что вы теперь намерены делать?
Я пожал плечами и потянулся к приставному столику за бутылкой, с запозданием вспомнив, что она пуста и лежит теперь на полу. Я промямлил что-то насчет женитьбы, а потом рассказал обо всем. О Гиллиаме и Анаис, о моем отце и Капелле.
– Граф хотел послать меня на Бинах. Подальше от Лигейи Вас, – я замолчал и откашлялся, – но я попросил у него разрешения отправиться с вами.
– Как? – Валка вскинула голову. – Почему?
– Я не хотел… У меня и в мыслях не было напрашиваться, просто… Я думаю, вы правы. Империя не подходит для меня.
Подавив еще один всхлип, я ударился затылком о спинку дивана. Один раз. Другой. Если и был какой-то конкретный момент, в который Валка почувствовала симпатию ко мне, то именно тогда. Я почти ощутил это, как можно услышать потрескивание кубиков льда, наливая воду в стакан. Ее холодная, сдержанная улыбка смягчилась. Вместо ответа она встала, забрала пустой стакан у меня из рук и отошла, чтобы наполнить его снова. Я остался сидеть в тишине, полминуты наблюдая за тем, как селадоновое[24] море раскачивает и бросает хрупкие лодки. В лучах вечернего солнца зеленая вода приобрела землистый цвет, и весь мир сделался неприглядным, как картина плохого художника.
«Уродство, – подумал я. – Это именно то, что Гибсон называл уродством мира».
Но возможно, мир оставался прекрасным, и только я сам был отвратителен.
Валка вернулась и, устроившись на низком кофейном столике возле дивана, протянула мне воду.
– Почему Калагах?
– Изучать иные расы, – солгал я, – их историю.
«Из-за тебя. И чтобы сбежать».
– Если вы возьмете меня. Я не хочу быть… обузой.
– А граф разрешит?
Валка выглядела встревоженной. Это выражение ей совсем не шло.
– Я не могу остаться здесь после… – я неопределенно махнул рукой, – после того, что случилось сегодня.
Кивнув, я повалился на боковину дивана:
– Простите.
– За что?
– Вы пришли отругать меня, – пробормотал я. – Правильно. Очень мило с вашей стороны.
Она скривила губы и бросила взгляд на пестро раскрашенный, отвратительный город.
– Сделаю это позже, – пообещала она и спросила: – Отец лишил вас наследства?
Я покачал головой и сразу же пожалел об этом, потому что комната закружилась передо мной. Мне пришлось закрыть глаза.
– Он отрекся от меня. И бабушка тоже, – у меня вырвался смешок, безумный, тонкий и ломаный, – я больше не Адриан Марло. Теперь я Адриан Никто.
Я сдернул с большого пальца кольцо – эта проклятая вещица втянула меня во все неприятности. Без особого усилия я швырнул его через всю комнату. Пусть дроны-уборщики заберут его, пусть отнесут в мусоросжигатель. Оно теперь все равно бесполезно, я лишен наследства. Вся моя собственность была аннулирована в тот момент, когда это произошло. Земли, которыми я владел на Делосе, возвращены префектуре Мейдуа и дому Марло.
Дом Марло.
Мне казалось, что я и есть дом Марло, но на самом деле я был лишь его отростком. Аппендиксом. Мне казалось, что наш дом состоит из отдельных людей, но даже в этом чужом мире я зависел от своего имени и своего кольца, которое символизировало, что мое имя что-то значит. Мы считаем себя хозяевами этих символов, но в действительности это они наши хозяева. Дьяволы. Сфинксы. Солнца. Я цеплялся за эту проклятую вещицу, как за талисман, надеясь, что она защитит и спасет меня. Но вместо этого она меня прокляла, сделала мои идиотские поступки непоправимыми.
– Меч – наш оратор! – прошипел я наш семейный девиз, который сам же превратил в проклятие. – Лучше бы это было ложью.
В комнате потемнело из-за слишком привычных для замка перебоев с питанием.
Без предисловий и предупреждений Валка со всей силы хлестнула меня по лицу. Звук пощечины испугал меня сильней, чем сила удара, и я ошеломленно прижал руку к щеке.
– Прекратите, – сказала Валка, сдвинув брови и наклонившись ко мне. – Хорошо, что вы переосмыслили кое-какие вещи, но теперь уже слишком поздно. Вам некого обвинять, кроме самого себя. Понятно? Это случилось не с вами, а из-за вас.
«Дурак обвиняет во всех бедах мира других. – Голос Гибсона, сухой, словно лист пергамента, прозвучал в моей голове как никогда ясно. – Истинный мудрец стремится изменить себя, и это скорее сложная, чем грандиозная задача».
Зачем мне тогда вообще нужен дом Марло? Зачем мне это бесполезное кольцо?
Лицо еще жгло от удара, но боль казалась отдаленной. Я не стал протестовать. Валка была права.
– Его глаза, Валка. Глаза Гиллиама. Я… я вижу их… и они пустые. Минуту назад он был здесь, а потом…
Мне приходилось видеть лица покойников, их глаза – как далекие, остывшие солнца… но никогда еще я не видел момент ухода. Даже Кэт, которая умерла на моих руках, уходила с закрытыми глазами.
– Это было ужасно. Ужасно…
Я представил, как его голубой глаз смотрит на меня, подернутый пеленой смерти. Глаз стервятника.
Тавросианка издала шипящий звук, призывая к долгому и успокаивающему молчанию. Я балансировал на грани мягкого и непродолжительного забытья. Балансировал, но так и не погрузился в него. Наконец я сказал:
– Можно мне отправиться с вами? В Калагах? Я не хочу… – я повел рукой в сторону кольца, – не хочу ничего этого.
– А как же Анаис? – Она скривила губы.
– А что Анаис? – хмыкнул в ответ я.
– Вы помолвлены. – Валка показала на комнату и весь обширный замок за ее стенами. – Вы должны вернуться сюда.
– Знаю, – я подтянул колени к подбородку и сдул волосы с глаз, – но я не обязан оставаться здесь.
Валка опять улыбнулась – той теплой улыбкой, которую уже продемонстрировала мне чуть раньше, а не одной из привычных холодных – и положила татуированную руку мне на щеку. Я не расслышал слово, которое она произнесла, а может быть, и вовсе ничего не сказала. Это мгновение теплого тумана осталось светлым пятном в моей памяти, когда тьма и злоключения прошедшего дня захлестнули меня.
В Боросево я забыл о существовании другой погоды, кроме жары. Огромная столица располагалась всего в десяти градусах к северу от экватора Эмеша, раскинувшись вдоль берега острова, который возвышался над бескрайним, но неглубоким морем, вдалеке от единственного на всей планете южного континента. Давно угасшая вулканическая деятельность оставила там следы в виде выбросов черной магматической породы, изъеденной временем, но твердой. Побежденные впоследствии норманские поселенцы когда-то основали свой планетарный фригольд вокруг столицы Толбаран, в которой теперь находилась резиденция лорда Перуна Веиси.
За время непродолжительной остановки в замке Веиси Глубинный Источник я многое узнал о доимперской истории Эмеша; об основанной на рыболовстве культуре и сети островных башен, что господствовала над планетой от столицы до сморщенных полярных шапок; о колонистах и первых контактах с умандхами; о партизанской войне и рыбацких джонках, утащенных на дно моря туземцами-колонами. Я узнал о завоевании, о десятилетней борьбе между фригольдерами и тремя могучими имперскими легионами под предводительством первого графа Матаро – лорда Армана, именем которого названа меньшая из двух лун планеты.
А еще я узнал о самом Калагахе.
Валка оказалась хорошим учителем, а если мне не хватало информации – что случалось крайне редко, – то сэр Эломас заполнял лакуны с изысканной краткостью. То, что я женюсь на Анаис Матаро, когда она достигнет совершеннолетия, неожиданно перестало быть тайной, превратившись в постоянный повод для шуток двух моих компаньонов. Они называли меня «милордом», продолжая заложенную Гхеном традицию насмешливо обращаться ко мне в имперском стиле.
Спустя четыре местных месяца после дуэли с Гиллиамом я шел следом за Валкой и новыми друзьями из исследовательской группы от крыла нашего шаттла в сторону поросших мхом камней, что возвышались над расщелиной Калагаха. Водоросли свисали с белых конструкций из пластика и акрилового волокна, облепивших, словно моллюски, черный камень, отчего возникало впечатление, будто бы мы идем по океанскому дну, а нависшие у нас над головами золотисто-серые облака – это рябящая поверхность моря. На этой широте дули яростные ветры, прочесывая воды и разбрасывая повсюду мельчайшие капли, покрывавшие все вокруг.
Но, по крайней мере, я снова чувствовал прохладу под открытым небом. Эмеш здесь больше напоминал Делос, мою родину. После всех этих лет в дивном новом мире я перестал ощущать гравитацию и вязкий, словно желатин, воздух в своих легких.
– Бел, Марос, на расчистку водорослей! – приказал сэр Эломас, скомкав обертку дешевого шоколадного батончика, и махнул рукой в сторону стоянки. – Я хочу, чтобы через час их сожгли на пляже.
Двое техников безропотно поспешили выполнять задание, а остальные принялись за разгрузку шаттла. Я составил компанию Валке и Тор Аде, безволосой женщине-схоласту из окружения архонта Веиси, стоявшим у подножия одного из базальтовых столбов – гексагональных колонн, изъеденных временем и отбрасывающих жуткие тени на покрытые мхом скалы.
Подул ветер, и здесь, на континенте Аншар, он обжигал холодом приближавшейся зимы. Я поднял воротник короткого камзола и наклонился навстречу бризу, с трудом продвигаясь вперед. Океан, который на экваторе был густо-зеленого, почти гнилостного цвета, мерцал теперь бледным аквамарином под серыми облаками, пылавшими золотом в преломленном солнечном свете. Две женщины стояли под защитой колонны, возвышавшейся над самой расщелиной – глубокой, почти прямой раной в земле. Вспомнив голограммы Валки, я предположил, что мы находимся прямо над развалинами Калагаха и черный глянцевый фасад, впервые увиденный в комнате ксенолога много месяцев назад, врезан в ту каменную стену, поверх которой мы смотрели. От этой мысли у меня сжалось сердце, я так ждал этого момента величайшего откровения, взбираясь на гребень, чтобы взглянуть на останки иной эпохи, раскинувшиеся, словно карта, под моими ногами.
– Понадобится еще около часа, чтобы привести лагерь в рабочее состояние, – сказала Тор Ада.
Она сутулилась и прятала руки в свободные рукава зеленой мантии, пытаясь защититься от холода:
– Нужно было остаться в шаттле. Ветер просто ужасный.
– А мне нравится! – усмехнулась Валка. – Напоминает родину.
Этой родиной, как я выяснил за долгое время, проведенное вместе, были каньоны Эдды, где ветры дули гораздо сильней, чем здесь, вынуждая местных жителей селиться в таких же расщелинах.
– Во всяком случае, это лучше, чем проклятая жара столицы, – вставил я, чувствуя, как мои темные волосы хлещут меня по лицу. – Нам хватит времени сходить вниз, пока все подготовят?
– Думаю, да, – ответила Ада, переминаясь с ноги на ногу.
Мы спустились по грохочущей металлической лестнице, прикрепленной к стене ущелья. Наши с Валкой сапоги громко стучали по сетчатым ступеням, зато шаги Ады казались почти бесшумными, их заглушали завывания ветра. Пелена облаков разошлась, и рубиновый солнечный свет искрящимися полосами падал на серый базальт. Я ощутил абсурдную тоску по своему старому камзолу, который носил дома, представив, как его полы хлопали бы по ногам и какую тень я бы отбрасывал в нем на базальтовую стену слева от нас.
А потом мы пришли на развалины, более черные, чем камни, среди которых они были построены, плавно вписавшись в окружающий пейзаж. Тысячу раз я пытался зарисовать эти постройки, изобразить колонны, арки и наклонные опоры, и каждый раз терпел неудачу. В моем старом блокноте остались шрамы от вырванных листов, немые свидетельства того, что мне не хватило мастерства художника.
Я перестал дышать, воздух высосало из меня вместе с солнечным светом, потому что камни Калагаха оказались темней любого цвета, который мне приходилось видеть, – темней моих волос, темней чернейших из всего черного мундиров Имперских легионов. Вход, приблизительно триста футов в поперечнике, возвышался над западной стеной ущелья, в самой широкой его точке. Ущелье опускалось ниже уровня моря, защищенное каменным выступом, который сдерживал воду большую часть года.
Какая странная сила – или какая раса – воздвигла это величественное сооружение в столь отрезанном от остального мира месте? Исполинский проход начинался с путаницы наклонных колонн, изогнутых арок и опор – иногда толще взрослого человека, а иногда тоньше волоса, – а затем уходил под углом вглубь, слой за слоем, постепенно сужаясь с трехсот футов в поперечнике до ширины обычной двери. Взгляд отказывался охватить его во всей сложности, блуждая туда-сюда, пока не терялся окончательно, словно в дремучем лесу.
– Они… Они… – Я не находил слов.
Зачем вообще было пытаться что-то сказать?
– Я знаю. – Валка коснулась моего локтя.
«Неправильные» – слово пришло ко мне извне, пробившись в мою голову из каких-то высших сфер.
– Они неправильные.
Тор Ада поспешила вперед по песчаному подножию скалы, шлепая ногами по еще не высохшим лужам. Здесь воняло протухшей рыбой, а вокруг и в самом деле валялись тут и там скелеты рыб, либо общипанные птицами, либо брошенные гнить. Я прижал ладонь к лицу, увы, вспомнив Гиллиама и его проклятый платок, и бросился за схоластом, охваченный непреодолимым желанием увидеть эти странные, потрясающие воображение развалины.
– Неправильные? – озадаченно переспросила Валка, шагая следом за мной.
Мы остановились у подножия лестницы. Тор Ада уже скрылась внутри. Со дна ущелья не было слышно шума нашей команды, готовившей место для лагеря на вершине скалы. Весь мир исчез, вся Галактика и вся Вселенная, за исключением того, что находилось в этом ущелье.
На голограммах, которые показывала мне Валка, все углы и линии казались совершенными, прямыми, четкими. Теперь нет. Каждая арка, каждый изгиб, каждая колонна этих сооружений из темного камня были искажены, искривлены, как базальтовые столбы в скалах возле нашего лагеря.
– Их геометрия… Никакой параллельности.
– Вы заметили?
Удивленно округлив глаза, Валка расправила свой красный кожаный плащ.
Двумя пальцами я показал на фрагменты, натолкнувшие меня на эту мысль.
– Эта балка короче тех, у основания, и они скошены кверху. Видите? Они должны быть параллельными, но они расходятся. Совсем чуть-чуть, но все же отклоняются, примерно…
– На ноль целых триста семьдесят четыре тысячных градуса.
Настала моя очередь растерянно заморгать:
– Как вы запомнили…
Она постучала себя по голове, затем остановилась на мгновение, когда порыв ветра пронес по ущелью тучу мокрого песка.
– Вы хотели стать схоластом, а сами спрашиваете такие вещи. Вы не забыли, что по возрасту я гожусь вам в матери? У меня было время потренироваться.
– Моя мать втрое старше вас, – огрызнулся я.
«Ученый и схоласт…» Не то чтобы в Демархии действительно были схоласты. Эти отдаленные миры не страдали под властью мерикани и не приучились бояться своих машин-деймонов, так что схоласты им не требовались.
– И эти руины все такие? Они везде… – Я изобразил две непараллельные линии.
– Когда-нибудь потом вы мне расскажете, как поняли это.
– Никакой хитрости. Я просто увидел, – пожал я плечами и обнаружил, что так и не поднялся на первую черную ступеньку, так как от одной мысли об этом у меня холодела кровь. Это место казалось порождением сна, потому что только в бессознательном состоянии можно представить такую черноту камней.
– Из чего они сделаны?
За все эти месяцы я так и не догадался спросить. Ну хорошо, живые впечатления ничем заменить невозможно.
В глазах Валки вспыхнул загадочный свет, и она присела на ступеньки лестницы, поглаживая блестящий камень. Растрепанные ветром волосы частично скрыли ее улыбку. Не жесткую, режущую без ножа, какой она часто пользовалась, не теплую, которую мне посчастливилось увидеть вечером после дуэли, а исполненную искреннего восхищения, детского восторга, загоревшуюся на ее строгом и решительном лице.
– Понятия не имею.
– Вы серьезно? – спросил я, усевшись рядом с ней на песчаное дно ущелья.
– Его не удается просканировать. – Валка провела рукой по поверхности камня, сметая с нее песок и оставляя полосу глубокого черного цвета. – Мы не смогли отколоть образец, и полевой анализатор… тоже ничего. Совсем ничего. Он просто черный.
– Что значит «просто черный»?
Она моргнула, ее радостная улыбка сменилась легким недовольством. Осознав свою ошибку, я попытался еще раз:
– Он просто черный?
На мгновение на ее лице снова мелькнуло веселье.
– Мы не можем определить его молекулярную структуру. Похоже, он ее вообще не имеет.
Я провел рукой по ступеньке лестницы, ведущей в темноту за наклонными колоннами. Хотя на камень падали солнечные лучи, его поверхность оставалась холодной и блестящей, как вино, но по виду он не отличался от обычных камней. В его гладком материале не чувствовалось никакого намека на глубокую тайну. Я прижал к камню ладонь, словно она была хитроумным прибором, с помощью которого можно узнать правду об этом загадочном материале. Мне показалось, что он был холодней, чем в других местах, я нахмурился и снова заводил рукой по ступеньке, словно зачарованный. Внезапно я охнул, словно кто-то пригвоздил мою ладонь к камню ледяным шипом. Холод. Особый вид холода, который полз вверх по моей руке к самому сердцу, проникая в каждую пору, в каждую клетку. Я вскрикнул и прижал руку к груди.
– Что случилось? – схватила меня за запястье встревоженная Валка.
Порыв ветра задержал мой ответ, мне пришлось прикрыть рот и наклонить голову, чтобы уберечься от песка. Валка все еще держала мою руку. Пальцы занемели от холода, ужасающего и жгучего. Горького. Я положил другую ладонь на руки Валки и бережно снял со своего запястья.
– Ничего особенного, – сказал я, когда ветер стих. – Просто он холодней, чем я ожидал. Это… напугало меня.
Между изогнутыми бровями Валки пролегла морщинка. Доктор прижала ладонь к блестящему черному камню, еще сильней нахмурилась и убрала руку:
– По-моему, он кажется теплым.
Она помогла мне подняться на ноги и двинулась вверх по ступеням, покачивая бедрами. Признаюсь, я наблюдал за ней несколько секунд и отвел взгляд лишь тогда, когда она обернулась.
– Вы идете?
Взволнованный одновременно и близостью Валки, и странностью дикого места, я посмотрел на свою руку. Ее покалывало от воспоминаний о холоде, мне это не почудилось. Я снова прикоснулся к ступеньке и не почувствовал ничего, кроме тепла нагретого далеким солнцем черного камня. Мой взгляд устремился к Валке, замершей на темной лестнице десятью футами выше. Черные стены окружали вход в развалины, и, созерцая их, я испытал резкий приступ головокружения, словно это было устье бездонного колодца, а я балансировал на самом его краю. Разглядев под аркой фигуру в зеленой мантии, я на какое-то быстротечное мгновение поверил, что там стоит Гибсон, но это была всего лишь Ада.
– Что вас так задержало? – спросила она.
– Наш мальчик любовался архитектурой, – ответила Валка, прикрывая мое приближение.
– Он мог бы заняться этим и внутри.
Ада резко махнула правой рукой, поторапливая нас, ее бледные глаза нетерпеливо сверкнули.
Я следовал за Валкой в тени колонн, мимо рядов свай и опор – это напоминало прогулку в паутине. Мы спустились по короткому пролету лестницы, и стены приблизились к нам. Ворота в дальнем конце прохода были чуть уже у основания, чем в верхней части. Только мой наметанный глаз художника мог заметить эту разницу, сводившую меня с ума.
– В ущелье есть и другие залы, – сказала Валка. – По большей части намного выше. Они все пустые, но главный комплекс здесь. Мы нашли еще входы – дальше, на высокогорье. Вентиляционные шахты или что-то в этом роде.
– Но ворота только одни?
– Ворота только одни.
Мы вошли внутрь и очутились в пахнущей солью темноте. Всего месяц назад эти темные коридоры находились под водой, и отпечаток моря еще сохранился в них. Воздух был холодным, но не настолько, как камни. Я ожидал увидеть просторный зал наподобие тех, какие могли бы построить мы, – с высоким сводом и колоннами, как снаружи. Однако внутреннее пространство оказалось низким и темным, освещенным только полосами фосфоресцирующей ленты, наклеенными на стены по обеим сторонам. Мы двинулись дальше, едва не задевая головами потолок. Валка достала из камзола карманную светосферу и, встряхнув, подкрутила регулятор мощности, прежде чем выпустить ее в воздух. Вероятно, устройство было тавросианского производства и заключало в себе какую-нибудь технологическую ересь, поскольку оно сразу пристроилось над плечом Валки и сопровождало ее, озаряя золотисто-алым светом черные стены.
Необычный камень – да и камень ли вообще? – отбрасывал свет назад сияющей радугой; от мерцающих на умбровой поверхности огней коридор казался светлей, чем на самом деле.
– Здесь только тоннели?
Тор Ада обернулась, прошуршав зеленой мантией:
– Есть еще залы и боковые ответвления, но они уходят довольно далеко.
– Вам не кажется, что это… странно? – нахмурился я. – Для чего они нужны? Это определенно не город.
Мы прошли, вероятно, уже на тысячу футов вглубь, но коридор и не думал расширяться.
– Вероятно, это своего рода храм, – ответила женщина-схоласт. – Священное место.
– Разве археологи не каждый раз предполагают религиозное значение того, что не могут объяснить?
– Именно так, – рассмеялась Валка.
Схоласт не оценила моей шутки и замолчала.
– Однако предположение Тор Ады очень правдоподобно, – добавила доктор. – Вы сами увидите.
Наконец мы вошли в круглый зал, напоминающий втулку колеса, с несколькими проходами, тянущимися вглубь Калагаха. Здесь мы и остановились, решив не идти дальше из-за нехватки времени. Валка жестом приказала светосфере занять позицию под купольным потолком, и та осветила россыпь округлых символов. Они выглядели точно так же, как те рельефные узоры, которые умандхи использовали в своих поделках. Символы покрывали весь потолок, соединяясь и накладываясь один на другой, так что взгляд терялся в их переплетении, как в хаосе колонн, что стояли снаружи.
Я смотрел на них разинув рот и только теперь начал понимать, почему никто до сих пор не расшифровал символы чужаков. Тихие умели говорить, но их слова затерялись во времени. В этих иероглифах – если они были иероглифами – не чувствовалось никакой структуры, никакой логики. Их создал чуждый и непостижимый разум.
– Ничего похожего я еще не видел. Они находятся здесь почти миллион лет? – Я покачал головой, сдерживая удивление. – А выглядят как новые.
Если величественные, воздушные храмы Капеллы заставляли зрителей поднимать глаза к небу, то тяжесть этого купола – такого близкого, что до него, казалось, можно было дотянуться рукой, – придавливала к земле.
Тор Ада одним духом выпалила целый список сведений об этом месте:
– Нижний уровень до сих пор остается затопленным; помпам придется работать всю следующую неделю…
Смысл ее слов едва доходил до меня. В это мгновение я превращался из осторожного скептика в истинно верующего.
– Умандхи никак не могли построить это, – выдохнул я.
Мое заявление оборвало на полуслове монолог Тор Ады, а Валка согласилась:
– Не могли.
– Это невероятно.
Я покачал головой, безуспешно пытаясь справиться с собственными руками. Зараженные ощущением сопричастности, они нетерпеливо двигались вдоль тела, требуя немедленных действий.
– Неудивительно, что вы не спешите предавать огласке свое открытие.
Вокруг этого места должны стоять кордоны службы безопасности. Или стражей Капеллы. Кто-нибудь, кто угодно. Возможно, Эмеш посчитали незначительным поводом для беспокойства, поскольку паломничества к этому отдаленному уголку каменистого Аншара были крайне редки. Возможно, Капелла недооценила то впечатление, которое могут произвести эти развалины на человеческую душу. Возможно, они просто ничего не знали. Мне представилось, как великий приор Лигейя Вас стоит в грязи, среди дохлой рыбы, у основания этой расщелины.
Я ощутил слабые отголоски того чувства, что испытал, сидя в комнате Валки, в Боросево. Люди, сьельсины… Тихие. Мы никогда не были единственной господствующей силой в Галактике. Какими бы странными и скромными в размерах ни были эти тоннели, они сбивали с меня всю спесь, заставляли вспомнить, что я – при всей своей родословной, при всей своей долгой семейной истории – всего лишь человек. Маленький человек в огромном, чуждом и пугающем космосе.
– Да? – сказала Валка в наручный терминал, пригнув голову и отвернувшись.
Я оглянулся на нее, удивленно приподняв брови. Схоласт поступила точно так же. Валка прижала палец к виску, прислушиваясь к наушнику с костной проводимостью, врезанному в кожу прямо у нее под ухом.
– Мы скоро будем, сэр.
Закончив разговор, она посмотрела на нас и объявила:
– Это Эломас. Площадка для лагеря расчищена.
Суровая походная жизнь выглядит немного иначе, когда один из твоих спутников – рыцарь. Жилище сэра Редгрейва в нашем небольшом поселении представляло собой одноэтажную сборную конструкцию площадью около полутора тысяч квадратных футов. Внутреннее убранство живо напомнило мне кабинет графа в Боросево – белая керамика и черное стекло, только оцарапанное и испачканное за то время, что оно простояло под ударами летних бурь. И Бинах, и Арманд имели фиксированные полярные орбиты, так что приливы в этих южных широтах значительно превосходили мягкий подъем воды в тропическом Боросево. Шли недели, я сопровождал Валку и сэра Эломаса в походах на несколько миль вглубь пещерного тоннеля, больше мешаясь под ногами, чем принося какую-то пользу.
Эломас взял с собой троих слуг, когда мы уезжали из его родового владения Глубинный Источник. Первый – его внучатый племянник Картик Веиси, юноша приблизительно пятнадцати лет, исполнявший при деде обязанности оруженосца. Вторая – горничная из местных, а третий – повар – внепланетник с далекой Ашеры. Как только мы вернулись в лагерь, Картик поставил на низкий столик блюдо с жареной рыбой, помидорами и зеленью. Дом рыцаря, при своих небольших размерах, был основательно обустроен – с кухней и душевой комнатой, отделенными от столовой, которая служила одновременно и кабинетом. Пол покрывали тавросианские ковры в два дюйма толщиной, с узорами из синих и красных мандал. В юности сэр Эломас совершил много дальних путешествий, начиная от Джадда и Внешнего Персея и заканчивая самым сердцем Империи – Шпорой Ориона, а также колониями в Стрельце и Центавре. Он пролетел по огромной дуге, пересек весь заселенный сектор Галактики, а затем вернулся к семье своей племянницы на Эмеш, неподалеку от ядра Галактики, на самом краю освоенного человечеством космоса. Ах, какая у него была жизнь…
Пожилой рыцарь выдвинул стул для Валки и ловко подставил второй для Тор Ады, прежде чем схоласт успела за него ухватиться. Только когда обе женщины заняли места, а я устроился на свободном сиденье, сэр Эломас сел сам и сказал:
– Картик, принеси, пожалуйста, вина.
– Да, сэр.
Оруженосец вышел, кивнув мне на ходу и пробормотав:
– Милорд.
Такие ужины вошли у нас в привычку: Эломас, Валка и Ада – как руководители раскопок, и я – как почетный гость. Каждый вечер мы вместе проводили по два часа за разговорами, а затем расходились по своим жилищам.
– Угощение выглядит великолепно, сэр, – сказал я, взяв румяную булочку из хлебной корзинки. – Еще раз спасибо.
Сэр Эломас налил чаю из фарфорового чайника сначала себе, а затем Тор Аде.
– Я всегда считал, – начал он, произнося что-то в этом духе каждый раз, когда мы собирались за столом, – что еда предназначена для того, чтобы ее с кем-то разделить. Прошу вас, прошу.
После этого Ада пустилась в описание проделанной за день работы, которая на ранней стадии в основном заключалась в очистке затопленных участков.
– По правде говоря, – признался я, – боюсь, что от меня не больше пользы, чем от обычного туриста. Мой опыт ограничивается лингвистикой и умением становиться у кого-нибудь на дороге.
Рыцарь и обе женщины коротко рассмеялись.
– Чепуха, мой мальчик, – пророкотал Эломас. – Чепуха! Марос рассказал мне, что вы помогли запустить помпу в тоннеле В. «Я бы не справился без Марло», – сказал он. Слово Редгрейва!
Я улыбнулся и аккуратно очистил рыбу, которую Картик положил на мою тарелку.
– Очень любезно с вашей стороны, но я всего лишь перехваленный подсобный рабочий, – я отложил нож и скрыл свое разочарование за глотком воды, – и все же я хочу еще раз выразить вам благодарность за то, что пригласили меня сюда.
Пожилой рыцарь поставил чашку на стол и принялся без особых церемоний отделять рыбью голову.
– Вы определенно оживили обстановку. И после того, что вы сделали с этим негодяем-священником…
Он печально покачал головой. Его озлобленный тон явно встревожил Тор Аду, но ей потребовалось всего мгновение, чтобы вернуть свойственную схоластам невозмутимость.
– Вам известно, что я в свое время сам был дуэлянтом? Так вот, как-то раз я гостил у одного мандарийского советника. Он служил в какой-то биоинженерной фирме – ныне, рад сообщить, не существующей, – которая специализировалась на индивидуальном производстве гомункулов. Главной продукцией этой индустрии, как вы понимаете, были наложницы. – Его передернуло при этом слове, но я не стал возражать против продолжения рассказа. – Видите ли, боюсь, что я обидел за обедом одного из младших сотрудников фирмы. Просто пошутил насчет того, что он предпочитал, скажем так, работать с самим собой.
– С самим собой, сэр? – переспросил юный Картик, усаживаясь в дальнем углу стола со своей порцией рыбы.
– Намекая на то, что он клонирует самого себя, разумеется! – с самым серьезным видом ответил сэр Эломас. – Отвратительный порок, но мандари как раз и имеют дело с отвратительными пороками. Как вы сами можете представить, этот парень вызвал меня на дуэль, и… в общем, вот он я, здесь, так что…
Он наконец-то обезглавил рыбу, разрубив позвоночник, и принялся нарезать остальную часть, которая оказалась нафаршированной помидорами, шпинатом и прекрасной брынзой.
– Нет нужды добавлять, что советник стал смотреть на меня косо, после того как я убил его подчиненного. А когда мои подозрения в его автосодомии подтвердились…
– Он попытался убить вас? – спросила Валка, справившись – более аккуратно – с тонкой работой по разрезанию своей рыбы.
Доктор улыбнулась поверх стакана с водой. Как и я, Валка терпеть не могла чай. Одна из тех мелочей, которые позволяли мне чувствовать, подсознательно и глупо, что между нами больше сходства, чем различия.
Эломас энергично кивнул:
– Отравить! Можете себе представить? Как оригинально! Это хорошо, что вы здесь, Марло. Живой и здоровый. Священники любят пользоваться ядом, и у старой Лигейи долгая память.
Я доел порцию, и Картик убрал мою тарелку. Мне редко доводилось видеть таких исполнительных оруженосцев.
– Как давно вы здесь работаете? – обернулся я к Валке.
Доктор отрезала кусок – ела она медленней, чем остальные, – и сказала:
– Четыре местных года, но наводнения прерывают работу.
– После тех ужасных штормов в шестьдесят восьмом, правильно? – скривился Эломас, разрезая рыбу. – Злющие были штормы. Энергосистема Боросево так и не оправилась после них.
Валка прожевала и кивнула:
– Да, именно так.
– Но эта планета была заселена почти тысячу лет назад. Наверняка здесь уже нечего искать.
Эта мысль беспокоила меня с самого прибытия, с тех пор как у меня появилось время на прогулки по Калагаху. За прошедшие недели я не заметил в развалинах ничего интересного, кроме самих черных коридоров. В этой пещере призраков не было ни предметов культуры, которые я мог бы изучать, ни живых обитателей.
Тор Ада взялась ответить мне:
– Да, она тысячу лет находилась в руках Империи, но до этого принадлежала Норманскому Объединенному Содружеству Эмеша. Только Земля и император знают, что они увезли или распродали.
– Нет, – возразила Валка, наконец-то позволив унести то, что осталось от ее рыбы. – Нет, нигде не упоминается о вторичных артефактах, найденных в каком-либо из сооружений, построенных Тихими.
Она прокашлялась и перешла на родной тавросианский.
– Предположительно, Тихими, – поправила Ада, подняв палец. – Нам нечем подтвердить гипотезу о Тихих, учитывая то, что Капелла контролирует все сведения о вымерших расах ксенобитов в пределах своей зоны влияния. Мы можем так никогда и не узнать, правда ли это. И все, что мы здесь найдем, тоже будет конфисковано, как только Капелла дотянется сюда своими когтями. – Ее заурядное патрицианское лицо помрачнело. – Калагах – небольшой объект, и, похоже, Капелла не желает присутствия стражей здесь, в Вуали. Слишком дорого. Но это также означает, что они не видят в Калагахе большой опасности с точки зрения теологии…
Она искоса посмотрела на меня, словно опасалась, что я объявлю ее еретичкой. Я ободряюще улыбнулся.
– Их люди обследовали Калагах в первое же столетие оккупации. Они терпят нас лишь потому, что уверены в безрезультатности наших поисков. И вам не позволят уехать отсюда с какими-либо записями или заметками, за исключением того, что останется в вашей памяти.
Последние слова она адресовала Валке, которая только улыбнулась в ответ в своей загадочной манере, – словно этим двум женщинам была известна какая-то тайная шутка – и постучала длинными пальцами по столу из искусственного дерева.
– Все постройки Тихих, которые я посетила, были пусты уже в момент обнаружения. Возможно, норманцам здесь с самого начала не на чем было нажиться, разве что на продаже билетов для осмотра тоннелей.
– Точно! – согласился Эломас. – Норманцы определенно знали, как извлечь прибыль из чего угодно. – Он опустил свою чашку. – Кстати, о внепланетниках. Скоро должны прилететь джаддианцы?
Он оглянулся на Аду, та сделала торопливый глоток и закашлялась.
– Да, сэр. В ближайшие две недели, если не ошибаюсь.
– Очень хорошо. Знаете, я уже сотни лет не был в Княжествах.
Рыцарь повернулся ко мне, размахивая бокалом и указывая на него пальцем:
– Марло, вы должны побывать в Джадде или хотя бы в одном из его миров. На Самаре, например. Замечательные люди, правда.
С кухни вернулся Картик. Выглядел он непривычно подавленным. На его неприметном лице застыло отстраненное выражение, но я не сразу заметил это, увлеченный рассуждениями Валки о политике Капеллы. Они вели дело очень рационально, железной рукой контролируя знания во всей Империи и даже в Джадде, где иконы и Мать-Земля не были единственными богами. Капелла начинала как имперская пропагандистская машина и средство для обуздания лордов-палатинов, но постепенно разрослась за пределы Империи и действовала теперь бесконтрольно, не нуждаясь ни в чьем одобрении. Даже император преклонил колени перед алтарем Капеллы и получил корону и скипетр из рук служителя синархии.
– Что случилось, мальчик? – спросил Эломас, первым заметив посеревшее лицо оруженосца.
Картик замер в нерешительности, переводя взгляд со своих ботинок на рыцаря, но все же робко шагнул вперед.
– Выкладывай, Картик!
Испуганный мальчишка вытянулся в струнку:
– Волна, сэр. Орсо и Дамара слушали ее на кухне. Там… – Он мельком взглянул на Валку, а затем уставился на меня.
– Давай, мальчик, это ведь просто слова. Свяжи их вместе, и побыстрей!
– Нападение, сэр. Сражение.
Он смотрел на меня, хотя и обращался к сэру Эломасу.
Кем бы ни был старый рыцарь – франтом, дуэлянтом, но только не солдатом.
– Сьельсины? – побледнел от ужаса Эломас.
Картик только кивнул. Сколько тяжести в одном коротком жесте. Тяжести, переворачивающей миры.
– Где?
– На краю системы, – ответил Картик, дернув кадыком.
– Ты шутишь, – произнес Эломас и встал, едва не опрокинув в спешке стул, зацепившийся острыми ножками за толстый цветной ковер. – Через секунду запись будет здесь.
Мы погрузились в мрачное молчание. Годы слухов, что приносили в Мейдуа торговцы, воззвания Капеллы, сообщения, которые получали от легионов советники отца, – все они сошлись вместе в один момент, упали, словно костяшки домино, и обернулись реальностью. Я посмотрел на стол, жалея, что не могу превратить воду в вино, как магус из легенды.
Все динамики в сборном домике щелкнули одновременно, донося до нас слегка дребезжащий голос диктора, зачитывающего подправленное цензурой публичное сообщение по планетарному радио. Глубокий голос, срывающийся от нервного напряжения.
– …Тридцать три часа назад совместными действиями Орбитальных оборонительных сил Эмеша и Четыреста тридцать седьмого легиона Центавра под командованием рыцаря-трибуна Райне Смайт в гелиопаузе[25] уничтожены силы вторжения сьельсинов, ознаменовав тем самым еще одну славную победу…
Я не услышал продолжения, только тишину, словно находился в центре урагана. Валка сморщила нос, между ее выгнутых бровей пролегла складка. Признаюсь, что доля точно такого же презрения вскипела и во мне. «Еще одна славная победа». Я понимал, кто написал это сообщение, логофеты из Министерства народного просвещения. Жалкие людишки, мелкие циники, испытывающие неприязнь к ближним. Чуткое ухо без труда улавливало холодный расчет за каждым словом, как рыболовные крючки в сознании. Мы все были такими, но у большинства из нас хватило порядочности не делать на этом свою карьеру.
Сжимая стакан, я слушал трансляцию. Представлял, как поврежденные корабли сьельсинов транспортируют к Боросево, как складывают перед иконами в городском храме тела и оружия чужаков. Потом будет еще один триумф, который на этот раз пройдет через весь город, по всем улицам и каналам. Я видел, как у меня на глазах снова и снова обезглавливают Макисомна, слышал, как гремит из динамиков глубокий бас графа Матаро: «Народ мой, это великий день для Эмеша! Враг стоял у наших ворот, собираясь разрушить наш дом! Пусть это будет предупреждением для всех чудовищ, обитающих во Внешней Тьме! Мы не дадим…»
Я сидел в маленьком домике на краю света, над черными тоннелями Калагаха, и мне казалось, будто бы вообще ничего не произошло. Если бы повар Орсо не слушал планетарное радио, если бы очередной шторм заглушил сигнал, если бы приемник просто-напросто был настроен на другой канал, наш вечер бы не изменился, и все вокруг тоже. Мир огромен, а планетная система еще больше. Какой бы близкой ни была опасность, Эмеш не пострадал. Удивительно, как большой мир отбрасывает тень на нас, хотя наши мгновения быстротечны и несоизмеримы с ревущим напором времени.
– Достаточно! – крикнул Эломас так громко, чтобы слуги в задней комнате услышали его.
Динамики со щелчком умолкли, и мы утонули в тишине.
– Зачем мы продолжаем прочесывать объект, если все здесь давно уже нанесено на карты и описано? – спросил я, поднимаясь вслед за Валкой и сэром Эломасом по черным ступеням.
Мы провели в Калагахе уже несколько недель, и каждый день я спускался в ущелье вместе с Валкой, Тор Адой или Эломасом. Мы часами бродили по темным узким коридорам. Я был всего лишь гостем, любителем и поэтому в основном сопровождал Валку и схоласта или помогал техникам переносить оборудование.
Сэр Эломас остановился на верхней площадке лестницы и встряхнул флягу с чаем, чтобы активировать встроенный в нее нагревательный элемент.
– Потому что мы не уверены, что это так, мой мальчик!
Он усмехнулся, сверкнув белыми зубами, и открутил крышку. Над нами тянулись и изгибались, словно шипы, наклонные, несимметричные колонны. Пожилой рыцарь казался слишком обычным, слишком заурядным, неуместным среди этой чуждой черноты.
– Кто бы ни соорудил эти проклятые развалины… – Он покачал головой. – Мы находили с помощью нейтринных детекторов целые залы, спрятанные под многометровым слоем твердой породы. Не засыпанные, а построенные таким образом, словно кто-то разрезал скалу и проскользнул внутрь. Вот почему мои люди расставили повсюду гравитометры.
Мои мышцы все еще болели после того, как я накануне помогал переносить эти приборы. Я понимал, что они ищут новые объекты, но…
– Герметичные залы?
– Полностью изолированные. Уже построенные герметичными, – вставила Валка.
Она подняла в воздух светосферу, и та поплыла за ней следом, словно фея.
– В этих залах что-нибудь было? – спросил я, охваченный любопытством. – Или они…
– Пусты, как и все остальные, – ответила она. – Даже более пусты. Когда норманцы впервые побывали здесь, они хотя бы нашли в главных коридорах кое-какие предметы, принадлежавшие умандхам. Мы пробурили несколько скважин в породе, чтобы запустить внутрь зонды.
Не считая светосферы Валки, в тоннеле было совершенно темно. Следуя за призрачными силуэтами моих спутников от одного поворота к другому, я нащупал в кармане плаща фонарик.
– Зачем они создали эти изолированные залы?
– Мне кажется, куда интересней узнать, как они это сделали. Вы согласны? – сказала Валка, оглядываясь через плечо.
– Я, доктор, готов поклясться, что тоннели меняются, – проворчал Эломас, уперев в бока руки с чайной флягой. – Я уже заблудился.
Тавросианка снова оглянулась:
– Мы еще даже не дошли до купола, сэр.
Эломас рассмеялся, слишком громко для узкого коридора:
– Знаю, знаю, но вы понимаете, что я хотел сказать.
– Понимаю, – пробормотала она, ведя нас за собой к купольному залу, который я видел в первое посещение развалин. – Здесь нетрудно потерять направление.
Один из гравитометров стоял на треножнике посередине прохода, маятник размеренно качался взад-вперед, индикаторы мигали красным и зеленым.
Следуя за огнем Валки, мы прошли еще немного вглубь тоннеля, мимо двух техников, которые закрепляли на стене новую светящуюся ленту. Холодный воздух давил на нас, мы то и дело шлепали по лужам, там, где пол потрескался или просел от времени. Все вокруг казалось неподвижным, и тишину нарушал лишь слабый звук капающей с потолка воды. Светосфера и мой фонарик отбрасывали нелепые дрожащие тени на стены с круглыми анаглифами, похожими на те, что я видел в куполе, и на те, что нашел в лачугах умандхов в Улакиле. Я невольно представил, как слепые существа проводят щупальцами по этим отметкам, оставленным древними ксенобитами, о которых рассказывала Валка. Что думает об этом месте странный коллективный разум умандхов? О тех, кто возвел эти сооружения?
– Я до сих пор не могу поверить, что все это наяву, – прошептал я.
Мы остановились еще в одном боковом зале, низком и прямоугольном, с лесом колонн, без какого-то определенного рисунка выступавших из пола. Некоторые из них не достигали потолка, другие сужались возле самого пола, бесполезные, как сломанные пальцы.
– Вы здесь уже не первую неделю, – выдохнула Валка.
– К этому невозможно привыкнуть, – одновременно с ней произнес Эломас и поежился. – Я так рад, что Капелла не стала обстреливать это место с орбиты. Вы ведь знаете, что инквизиция обладает ужасным оружием.
Я провел рукой по колонне, ощущая неопределенный рисунок выступающих и углубляющихся линий:
– Поступив так, они признали бы, что здесь есть что скрывать. Можете считать их кем угодно, но только не дураками.
Валка фыркнула то ли насмешливо, то ли презрительно. Я направился в дальний конец зала, держа фонарь перед собой, чтобы не заблудиться среди черных колонн.
– Вряд ли их заботит, что думают несколько человек, застрявших в этих жалких скалах.
– Эй, полегче! – проворчал учтивый пожилой рыцарь. – В этих жалких скалах живу я.
Он замолчал, и я услышал скрежет откручивающейся крышки его чайной фляги.
– А впрочем, вы правы. Их заботит только торговля через гравитационный колодец. Пусть старый Эломас и внепланетная ведьма ковыряются в земле, пока не найдут что-нибудь и не начнут высовываться, – голос рыцаря звучал приглушенно, словно издалека, – и не поймите меня превратно – я не хочу высовываться. Мне нравится, когда моя кровь течет внутри меня.
Стену передо мной разрывала круглая арка, открывая проход в темноту. Я обернулся и спросил:
– Тогда зачем вы это делаете, сэр?
– Зачем я спонсирую раскопки? – уточнил Эломас.
Я едва разглядел седые волосы в ореоле сферы Валки.
– Лорд Марло, разве вы видели не те же самые развалины, что и я? – спросил он. – Мне казалось, что вы ученый. Посмотрите вокруг! И, кроме того… – он развел руками, словно пытаясь охватить весь этот лес черных колонн, – это таинственное место. Единственная тайна в этом мире, достойная того, чтобы ее разгадали. Понимаете, когда я был в ваших годах – еще до вторжения сьельсинов, прошу заметить, – то уже объездил из конца в конец весь Персей, в котором был рожден. И дальше, весь фронтир! Я видел все, что только можно увидеть. Десятки миров. А теперь я старик. Я предпочту небольшое тихое приключение на собственном заднем дворе, благодарю вас. Даже если проклятая Галактика будет разваливаться на части.
На такие слова непросто ответить, и я решил сохранить молчание, отходя в сторону от своих спутников. Остановившись возле круглой двери, я проговорил:
– Вы ведь не думаете, что война на самом деле придет сюда?
Зал поглотила такая густая тишина, что в ней можно было задохнуться. Мы все вспомнили вчерашнее сообщение по радио. Сьельсины в гелиопаузе. Внутри нашей системы. Но Валка удивила меня, заявив:
– Это не первый случай, когда Бледные вторгаются в систему. Ваши Орбитальные оборонительные силы захватили разведчика несколько лет назад, вскоре после моего прибытия.
– Вот как? Я и не знал! – воскликнул Эломас. – Где вы об этом слышали, девочка моя?
Я почти почувствовал, как Валка пожимает плечами в чернильной темноте.
– Во дворце, два сезона высоких приливов назад. Эломас, не могли бы вы подойти сюда и взглянуть?
Она сказала это небрежным, почти безразличным тоном, поэтому я не поспешил за пожилым спутником, а остался стоять, словно потерявшийся ребенок, в чуждом каменном зале. Мои слова могут показаться странными – в конце концов, я провел здесь уже несколько недель и много раз был в том самом месте, но по-прежнему не мог поверить во все это. Неведомая архитектура давила на меня, не только на сознание, но и на мои гены. Возросшая тяжесть собственной смертности ярмом повисла на мне, когда я думал о возрасте этих развалин, почти в тысячу раз большем, чем время существования человеческой цивилизации. Как они выглядели, эти древние строители и боги? Были ли они могущественней нас? Великая сила, оседлавшая звезды в эпоху их огненной молодости. Или слабее? Они колонизировали меньше миров, чем люди, и, похоже, не терраформировали ни одного. Возможно, они были просто первыми, но вовсе не великими.
Легкий ветерок, внезапно подувший в затылок и взъерошивший длинные волосы, заставил меня обернуться. За моей спиной открывался широкий проход, вдоль его стены тянулась светящаяся зеленая лента. Я нахмурился и, решив оставить Валку и Эломаса за их исследованиями, шагнул под арку в проход с округлыми стенами. Пол изгибался подо мной, поскольку это был не коридор, а скорее труба, и я шлепал по не успевшей высохнуть морской воде на ее дне. Раньше мне не приходилось здесь ходить, так что я двигался осторожно, водя из стороны в сторону лучом фонарика, который разрезал глубокими тенями анаглифы, покрывавшие все стены. Круги разного размера соприкасались один с другим, как сросшиеся мыльные пузыри. Они свивались в петли над головой и под ногами, и я оказался внутри трубчатого канала, погруженного в темноту. Выгравированные круги, выпуклые и углубленные, покрывали каменную поверхность.
Вспомнив правила безопасности, которые вдалбливал в меня Эломас во время нашей остановки в Глубинном Источнике, я крикнул остальным, сообщая, где нахожусь. Дождавшись ответа, достал из кармана светосферу и двинулся дальше. Зажав фонарь в зубах, я вскрыл пломбу и встряхнул устройство, чтобы активировать источник света и крохотный репульсор Ройса. Затем осторожно бросил сферу в коридор, проследил, как она пролетела несколько метров и остановилась, зависнув в воздухе. Памятуя о холодной воде на дне тоннеля, я пошел вдоль стены, касаясь пальцами черного камня и чувствуя гребни и борозды, вырезанные Тихими неисчислимые века назад.
За несколько минут неторопливой ходьбы я добрался до места, где моя светосфера замедлила полет и повисла в неподвижности. Схватив шар, я снова бросил его вперед, проверяя, нет ли на пути ловушек. Я повторял это упражнение через каждые две минуты, продвигаясь дальше по коридору. Но после шестого повторения решил повернуть назад.
И замер на месте.
Там, где я только что прошел, в стене зияла трещина, такая широкая, что в нее мог боком пролезть человек. Долгое мгновение я простоял совершенно неподвижно, уверенный, что не видел ее, когда проходил здесь в первый раз. Весь тоннель был чуть больше двух метров в ширину. Я не мог пропустить ее, клянусь всем своим опытом. Хлюпнув ботинком по воде, я нагнулся, чтобы поднять светосферу, а потом нерешительно направился к трещине. Всмотрелся в нее, держа светильники в обеих руках, и понял, что это вовсе не трещина.
Это был проход. Чистые глянцевые стены, не изрезанные анаглифами, отражали свет резкой белой рябью на черном камне. Это не было похоже на усталостный излом, а скорее на изначальный элемент постройки. Как я мог пропустить его? Я направил луч фонарика в проход и заметил в глубине зал и что-то наподобие лестницы. Странно, за все проведенное в Калагахе время мне не попадалось ни одной лестницы, за исключением той, что вела к развалинам. Я проскользнул в щель и огляделся. Слабый луч фонаря не смог дотянуться до потолка. Я тщательно изучил голограммы Валки и поэтому знал, что мы находились в этот момент не глубже, чем в ста футах под землей. Однако этот мрак казался мне провалом в вечную тьму беззвездного космоса, разверзшуюся над головой. Охваченный любопытством, я подбросил сферу вверх, чтобы получить больше света, хотя и понимал, что не смогу вернуть ее назад. Она поднялась выше, озарив золотисто-белым светом трапецеидальное помещение, в котором я очутился. Сияющее око уплывало все дальше и дальше от меня – и не останавливалось. Расстроившись еще сильней, я стоял и рассматривал то, что можно было рассмотреть.
Здесь была лестница, но всего в три ступеньки, и вела она к возвышению перед… изображением на дальней стене. Я успел лишь мельком взглянуть на него, потому что через мгновение светосфера погасла и упала на пол где-то в четырех метрах от меня. Вышла из строя. Такого не должно было случиться – эти сферы могли гореть несколько дней подряд, даже в бездонной темноте.
– Валка! – крикнул я. – Сэр Эломас! Вы это видели?
Я смущенно замолчал, решив, что они не слышат меня.
– Разумеется, они это видели, Марло, – пробормотал я, оглядываясь через плечо. – Они ведь давно работают здесь.
Я разговаривал сам с собой – а это всегда дурной признак. Но я должен был снова взглянуть на него. Хотя бы одно мгновение. Мой фонарик продолжал работать, и я развернул его к изображению на стене. Но даже расширив световой конус до предела, не смог охватить весь символ, высотой в пять футов.
Это тоже был круг, но он отличался от других тем, что не имел по краям никаких ответвлений, геометрических фигур или дуг. Ровный круг, за исключением одного луча, разрывавшего окружность в нижней части и переходившего в клин ближе к полу. Я направился к нему. На мгновение мне почудились шаги, и я решил, что Валка и Эломас пришли за мной, но, обернувшись, никого не увидел. Свет фонарика отражался от черного камня так, словно шел из его глубины, и я увидел свое собственное отражение, слабый, призрачный силуэт. Поднявшись по ступенькам на возвышение, я протянул руку и погладил вырезанный на стене луч. Внутри конуса ровная каменная поверхность была выдолблена на два дюйма, и я почувствовал кончиками пальцев, какая она шершавая.
Казалось, я сейчас увижу древнего строителя с его резцом, настолько четким и незатертым был рисунок на стене. Меня поразило, что весь зал был совершенно сухим. Не осушенным, как трубообразный коридор, а именно сухим, словно морская вода никогда не попадала в него. Мое дыхание затуманило воздух, и он побелел, как курящиеся благовония в храме. Как могли мы вообще думать, что одни во Вселенной? Как могли считать себя ее князьями? Какое древнее высокомерие вызвало это заблуждение и придало Капелле ее нынешний облик?
Как сама резьба, так и ее значение – значение всех этих странных камней – принижало нас всех. Еще один мой выдох замерз в воздухе, и я внезапно ощутил, как холод пробирает меня до костей. Я подумал, что слишком задержался здесь, и уже собрался вернуться к своим спутникам, как вдруг уловил краем глаза какое-то движение, или же мне просто показалось. Там никого не было. Только мое отражение. Холод завладел мной, такой же резкий и пронизывающий, как в тот первый вечер, когда я стоял на ступеньках перед входом, словно кто-то пробил ледяным шипом мою ладонь, чтобы распять. На мгновение все мысли покинули меня, даже инстинктивное побуждение отдернуть руку от стены.
Мое отражение на стене шевельнулось, ожило. Оно смотрело на меня, но глаза у него были не лиловые, как мои, а совершенно, поразительно зеленые. Хотя я и не мог сдвинуться с места, оно протянуло другую руку ко мне, и меня волной омыл холод, просачиваясь в самые глубины моей души. Боль обожгла мою плоть, не раскаленно-белая, а голубая, такая мучительная, что я даже забыл вскрикнуть, такая кратковременная, что я опоздал это сделать, хотя и понимал, что мое сердце может остановиться.
Зеленые глаза уставились на меня, и мне почудилось, что его рука прикоснулась к моей прижатой к камню ладони. Я попытался закричать, но не смог раскрыть рот. Колени мои подогнулись, но я не упал. Эти глаза. Эти ужасные зеленые глаза смотрели на меня с моего лица – если это было мое лицо. Я ничего не видел вокруг, кроме них. Они наполнили собой всю Вселенную, стали Вселенной, а за ними и сквозь них я видел бесчисленные звезды. Звезды рассыпались, как тлеющие угли, а затем гасли – все, кроме одной. И я летел к ней, к городу, чьи шпили и колокольни напоминали замок на моей родине, но все здания выглядели странно. Я слышал громкий вой, напоминающий плач младенца, стоя под сводами величественной часовни. Среди разбитых статуй находилась колыбель, я приблизился к ней, но внутри не было ничего, кроме пустоты. Изображение распалось, и я полетел назад сквозь густой туман. Когда он рассеялся, я увидел огромный корабль, уставленный статуями людей, богов и дьяволов. Он растянулся через все небо, поглотив россыпи звезд.
И еще я увидел сьельсинов, выстроившихся в шеренгу посреди черноты космоса, марширующих сквозь ночь. Как ярко сверкали их копья! А песня их была подобна грозной вспышке молнии. Там, где они проходили, звезды падали вниз, а планеты легким дымом поднимались кверху. Я заметил, что один из них был больше остальных. В серебряной короне, с серебряной инкрустацией на черном доспехе, глаза его были ужасны, а позади него горели миры. Огромный корабль со статуями заслонил собой армию Бледных и погрузился в ближайшую звезду, словно опустившийся нож.
Свет.
Он ослепил меня, хотя за этой яркостью я угадывал чье-то присутствие. Невидимые фигуры двигались, не отбрасывая теней. Я снова попытался закричать, но забыл все слова. Я ничего не чувствовал, ничего не слышал. Ничего не понимал.
За исключением трех слов.
«Так должно быть».
Я упал с возвышения рухнувшей башней и заскользил по гладкому полу, словно бы меня отшвырнули. Все тело болело от воспоминания о страшном холоде, хотя само ощущение уже полностью исчезло. Я застонал и сел, дрожа, словно опавший лист, кровь молотом стучала в моих венах. Я в ужасе выбросил фонарь и пополз по холодным камням в поисках укрытия, словно испуганное животное, выпущенное на арену, чтобы выманить аждарха или льва.
– Валка! – закричал я, от боли и потрясения совсем позабыв об Эломасе. – Валка!
Я должен был рассказать ей, рассказать о том, что увидел.
Ее не оказалось в этом лесе колонн, и Эломаса тоже, и, хотя теперь я звал обоих, они не откликнулись. Не было их и в том помещении с резным куполом, где стоял на треножнике гравитометр. Я заглянул в несколько боковых проходов, то и дело выкрикивая имена своих спутников и следуя вдоль светящихся лент или за горящими сферами, пока не потерял уверенность в том, что найду их. Тогда я решил вернуться на поверхность и двинулся по наклонному коридору к дневному свету. После долгого пребывания под землей он ослепил меня, и я стоял под слабым южным солнцем, вспоминая о недавнем холоде.
– Где вы пропадали, дьявол вас побери?
Я обернулся и увидел Валку, спешащую ко мне по песчаному дну ущелья, ее темно-рыжие волосы развевались на ветру. По мере приближения она все увеличивала скорость, а потом с резким скрежетом остановилась в нескольких футах от меня. Я попытался заговорить с ней, но она ударила меня кулаком в плечо.
– Я уже думала, что вы упали в скважину и сломали себе шею! Эломас ушел, чтобы отправить волну в Глубинный Источник и вызвать поисковую партию!
– О чем это вы говорите? – удивленно заморгал я.
Но Валка, казалось, не слышала меня.
– Вы понимаете, что сделал бы граф, если бы мы позволили вам погибнуть здесь?
В волнении она разглаживала пальцами свои спутанные волосы.
Я из предосторожности отошел на шаг от доктора и успокаивающе поднял руки:
– Да о чем это вы? Я отсутствовал не больше двадцати минут.
У нее отвисла челюсть, и мне оставалось только смотреть на эту женщину, когда она наконец заговорила:
– Адриан, вас не было шесть часов.
Я застыл в изумлении. Все возражения умерли у меня на губах, когда я взглянул на небо. Закатное солнце уже скрылось за стеной ущелья. Я покачал головой и пробормотал несколько бессвязных слов:
– Это не… Там была комната, в стороне от круглого коридора, и я…
Что я должен был сказать? В памяти опять зашевелилось мое отражение в черном камне, двигающееся само по себе.
«Так должно быть».
Я никогда еще не видел Валку такой хмурой.
– Адриан, рядом с этим тоннелем нет никакой комнаты.
– Что?
– Это проход в восточный комплекс. Там нет ответвлений.
– Есть, – покачал я опять головой, – оно там было.
И я поведал ей о большом символе над возвышением и узком проходе к нему. Валка помрачнела, подтверждая мои худшие опасения. Об остальном – голосе и моем видении – я решил умолчать, по крайней мере, на какое-то время. Я все еще был потрясен воспоминанием об этом. Тонкая жесткая линия прочертила лоб Валки между бровей, и я оборвал свой рассказ:
– Должно быть, вы прошли мимо меня.
Валка негодующе раздула ноздри:
– Прошли мимо…
Она замолчала и отвернулась.
Я опустил глаза, обдумывая ситуацию. Она испугалась за меня? Беспокоилась обо мне? Значит, ее действия продиктованы страхом? Может быть, она все еще боится? Я не хотел лгать Валке. Я помнил все, что видел: загадочный проход, слишком высокий потолок зала. Помнил, как двигалось мое отражение, помнил его глаза, удивительно зеленые и чуждые. Помнил… многое другое.
Этого не могло быть на самом деле. Должно быть, я видел сон. Мы вернулись в тоннель, где вода доходила нам до лодыжек. Четыре раза мы проходили его до самого конца, но так ничего и не нашли.
– Ерунда какая-то, – сказал я и покачал головой. – Он был здесь. Прямо на этом месте.
Я прижал ладонь к черной каменной стене, нащупал пальцами анаглифы Тихих и повторил, уже слабее:
– Прямо на этом месте.
Оглянувшись, я увидел, что Валка смотрит на меня, и свет отражается в ее золотистых кошачьих глазах. На лице доктора застыло недоуменное выражение, она пыталась одновременно нахмуриться и скривить рот.
– Я не вру.
– Никто не говорит, что вы врете, но…
– Там было возвышение, – я показал на стену, – огромный зал, размером со святилище Капеллы. Может быть… – в отчаянии продолжил я, – может быть, Эломас прав и стены движутся.
Она покачала головой и собралась идти дальше.
– Валка, я говорю серьезно! Честное слово. Здесь было… изображение. Всего один символ, но высотой в пять футов. Я прикоснулся к нему и… Помните, что произошло, когда мы в первый раз пришли сюда? Я коснулся ступени и почувствовал холод…
Валка помрачнела, но не ответила.
– Это повторилось опять. Я дотронулся до знака, и…
Я рассказал ей все. Спаси меня Земля и император, я рассказал ей.
Сначала она молчала. И это было хуже всего. Она не рассмеялась, не ударила меня. Даже не скрестила руки на груди. Валка стояла, словно статуи из моего видения, неподвижная и безмолвная. В тоннеле повисла пугающая тишина, только капающая вода и звуки дыхания нарушали ее. Она была тяжелая, как гора. Как океан, скрывающий под своим весом и мощью все то, что я видел и узнал.
Валка раздула ноздри и отвернулась, плотно сжав губы:
– Это просто непостижимо.
– Что, простите?
– После того, что вы сделали с Гиллиамом, после того, как я разрешила вам приехать сюда, в Калагах, у вас еще хватает наглости врать мне в лицо. Раз уж заблудились в тоннелях, так бы и сказали. Не нужно рисоваться передо мной. На меня это не произвело никакого впечатления. Это даже не была удачная ложь!.. – Она умолкла, чтобы не сорваться на крик. – Видение? Видение! Марло, ваши идиоты могут сколько угодно называть меня ведьмой, но это только суеверия. Я ученый, я верю лишь в то, что можно доказать, измерить. И не верю в призраков. Мы имеем дело с вымершей цивилизацией. А не… не с той фантасмагорией, которую вы пытались передо мной изобразить.
Я проглотил упрек и взмолился:
– Но зачем мне лгать? В особенности после Гиллиама.
– Потому что вы невежественный дикарь из отсталого мира, который все еще верит в сказки, – огрызнулась она. – Потому что вам здесь скучно. Трудно жить вдали от города с такими мелкими людьми, как мы, да, милорд? Вы соскучились по тонким винам и умасленным гуриям?
– Это не для меня, – почти прорычал я, и Валка, несмотря на весь свой напор, отступила на шаг.
Я не стал подчеркивать, что жизнь здесь не такая уж трудная, благодаря слугам сэра Эломаса. Не стал уточнять, что это она, а не я, пользовалась во дворце услугами наложника. Я был раздавлен, но не хотел выглядеть жалким.
– Не для меня, и вам это известно. Если вы не верите мне – что ж, чудесно. Прошу прощения за то, что рассказал вам, но, видит сама Земля, я не лгал.
Лиловые и золотистые глаза сцепились в немом поединке, но золотистые вскоре моргнули.
– Можете говорить что угодно, – усмехнулась Валка и, отвернувшись, проворчала: – Варвар.
– Сатрап, дорогая моя! – с глубочайшим, предельно галантным поклоном произнес сэр Эломас, когда герольды закончили объявлять титулы наших благородных гостей. – Добро пожаловать в Калагах! Ваш визит – большая честь для нас. – Он выпрямился и снова натянул на голову свою соломенную шляпу. – Это в самом деле большая честь, что вы нашли время, чтобы взглянуть на нашу маленькую яму в земле.
Долгожданное джаддианское посольство наконец прибыло.
Женщина, к которой обращался Эломас, – леди Калима Алирала Удри ди Сайиф, сатрап Убара и посланник самого князя, – была почти семи футов ростом, ее блестящая медная кожа и темные глаза олицетворяли генетическую безупречность джаддианцев. Разумеется, она принадлежала к eali al’aqran, чисторожденным, в большей степени палатинам, чем сами палатины. Это чувствовалось уже по тому, как ее ноги в мягких туфлях отталкивались при ходьбе от земли, по тому, как она едва заметно вздернула нос во время приветствия Эломаса, по напряженной линии плеч под шелковой шалью. Она была одета в парчовое янтарно-золотистое платье, золотые цепочки обвивали ее шею и лоб, висели на ушах. Ее черные, соболиные волосы заплели в тугую косу, перевитую золотыми нитями и украшенную сияющими, словно звезды, маленькими подвесками.
За ней следовали в колонну по два джаддианские мамлюки, их доспехи сверкали, подобно зеркалам, под полосатыми сине-шафрановыми кафтанами, глубокие капюшоны скрывали лица. Они двигались бесшумно, идеально слаженно. Позади них я заметил Анаис Матаро, которую окружали ликторы в золотисто-зеленых цветах ее дома. Она улыбнулась мне, и я кивнул в ответ. После происшествия в тоннеле – после реакции Валки на него – я не был способен улыбаться.
Приветствуя Эломаса, сатрап ограничилась тем, что приподняла одну бровь.
– Надеюсь, у вас здесь нечто более значительное, чем просто яма, иначе это будет напрасная трата времени.
Вместо сатрапа ответил облаченный в черное призрак, стоявший рядом с ней. Лицо мастера меча оставалось невозмутимым, улыбались только глаза – черные на черном. Рука в перчатке постукивала по пряжке пояса, который стягивал парадную мандию членов его ордена. Одежда закрывала весь его левый бок, свободно спадая с плеча до самых лодыжек и пряча руку в складках материи цвета ночной крови.
– Так вы и есть сэр Эломас Редгрейв?
– Да, это я, сэр?..
– Олорин, – ответил мечник, – Олорин Милта.
Его несвоевременные реплики удивили меня. Пусть он и был мастером меча, одним из маэсколов, но все же не имел права вступать в разговор раньше своей повелительницы. Однако она не упрекнула его, а лишь сказала:
– Простите моего слугу. Олорин… не привык к тишине.
Улыбка мелькнула на лице мастера меча, и он приподнял бровь, подражая хозяйке.
– Мы будем рады взглянуть на эти пещеры, – продолжала она. – Граф назвал их одним из чудес своего мира.
Тон сатрапа подсказал, как мало это для нее означало. Я не мог винить ее. Вероятно, она не видела здесь ничего, кроме Боросево. Не самое яркое впечатление для одной из знаменитых своим сибаритством эали. Воняющие дохлой рыбой и гниющими водорослями каналы не могли сравниться с башнями и хрустальными террасами Джадда, садами удовольствий князя Альдии ди Отранто и известняковыми бастионами Школы Огня.
– Пустяки, пустяки, – махнул рукой Эломас. – Здесь не за что извиняться. Идемте, друзья мои, идемте! Уверен, вам нужно освежиться. Мы не богаты, но у нас есть немного вина из поместья моей племянницы в восточных землях. Вы должны выпить по стаканчику! У меня припасена бутылка золотого, сладкого, как поцелуй, – вот увидите.
Он зашагал легкой походкой рядом с сатрапом, показывая дорогу и вынуждая всех остальных направиться следом.
– Боюсь, сэр, что мы не сможем задержаться у вас, – сказала эали, отбрасывая тяжелую косу и звеня цепочками на лбу и на шее. – У нас в распоряжении всего три часа. Не могли бы мы отправиться прямо к развалинам? Мне бы хотелось взглянуть на чудо, о котором рассказывал лорд Балиан.
По потускневшему голосу Эломаса я догадался, как разочарованно вытянулось его лицо.
– Э-э, ну что ж… Да, конечно. Прошу вас!
Неожиданно я очутился плечом к плечу с Анаис, та продела свою руку в мою и сказала:
– Рада видеть вас, лорд Марло.
Я ответил на ее любезность, и она продолжила:
– Насколько я понимаю, мы скоро поженимся.
О боже, она говорила так громко!
– И я слышал то же самое… хотя это случится только через несколько лет. Вам еще нужно пройти свою эфебию.
Я мечтал лишь о том, чтобы просочиться сквозь землю и стечь в море.
«Должно быть, что-то подобное ощущала Кира», – подумал я, понимая, что мне некуда бежать.
Анаис крепче сжала мой локоть:
– Вы ведь скоро вернетесь в Боросево? Лигейя не посмеет отомстить вам за Гиллиама. Я знаю, что не посмеет.
Она наклонилась так близко, что ее дыхание обожгло мне щеку, и прошептала:
– Я убью ее, если она это сделает.
Затылком я почувствовал взгляд Валки, но пошел дальше, не оборачиваясь.
Не желая спорить и обращать внимание на противоречия в ее словах, я слабо улыбнулся, как может улыбаться попавший в западню.
– Уверен, что скоро вернусь, как только ваш отец решит, что уже можно.
Служба безопасности сатрапа со сканерами и станнерами рассыпалась по поросшим мхом базальтовым скалам, прочесывая местность. Я почти физически ощущал энергетические защитные завесы леди Камиллы и телохранителя-маэскола. Мандия мастера меча колыхалась на ветру, придавая ему вид героя какой-нибудь драматической оперы. Его одежда была свободного покроя, как и предписывали традиции ордена; шелковый шнурок, завязанный под правой рукой, не позволял накидке сползти. Широкий и прямой рукав был пустым, левая рука свисала, словно плеть, а подол из красного шелка чуть ли не волочился по камням. По контрасту правая рука – и все остальное – была туго обтянута отполированной до блеска черной кожей, словно шпага в ножнах.
– Вам нравится маэскол? – спросил я Анаис. – Вы с него глаз не сводите.
– Как и вы тоже, – заметила она, уклоняясь от ответа.
Зачем я это спросил, будь оно все проклято? Ревность? Боги, неужели это была ревность? Но Анаис меня нисколько не интересовала. Почему я должен был ревновать ее?
– Ну да, – сказал я, ухватившись за подходящий ответ, – это ведь маэскол.
Один из знаменитых мастеров меча, величайших бойцов в освоенной человеком Вселенной. Кандидатов в Школу Огня подбирали в юном возрасте исключительно из чисторожденных эали и обучали в течение почти ста стандартных лет. Нет нужды развлекать вас рассказами об их доблести. Хвалу им распевают громко и непрерывно повсюду, где дышит человек. Говорят, что маэскол способен сразиться с сотней легионеров и уцелеть в этой схватке, а движения его так быстры, что сотрясают воздух. Много позже я видел, как один из них одолел троих императорских марсианских гвардейцев, даже не обнажив оружия. Они обладают неким шармом, выходящим за пределы личного обаяния.
– Да, конечно, – согласилась Анаис, в то время как мы спускались в ущелье по грохочущей металлической лестнице по двое в ряд. – Я хочу, чтобы вы улетели вместе с нами.
– Вы же знаете, что я не могу, – ответил я, глядя вниз, где маэскол сопровождал сатрапа и сэра Эломаса в окружении джаддианских охранников.
Это все, что я мог сделать, чтобы не заскрежетать зубами. Мне не хотелось возвращаться. Хотя у меня не было выбора, я не желал смириться со своей судьбой. Граф собирался использовать меня почти как племенное животное. Я невольно вздрогнул.
– Хорошо, что джаддианский флот прибыл вовремя. Я так понимаю, что Орбитальные силы ожидают новой атаки. Как долго джаддианцы пробудут здесь?
Анаис не ответила сразу, и я искоса посмотрел на нее, пока мы спускались по пластиковому переходу, который мы провели от лестницы к колоннам Калагаха. К моему удивлению, юная леди казалась печальной, замкнутой, ее стройная фигура в шелковом платье непривычно ссутулилась. Вопреки здравому смыслу, я положил руку ей на плечо.
– С вами все в порядке?
Дочь графа – будущая графиня – потерлась щекой о мою руку:
– Я думала, что война будет идти… где-то далеко, понимаете. Она не казалась реальной.
Несмотря на пустоту в моей груди, в том месте, где должны быть чувства, я не мог оставаться настолько равнодушным, чтобы отдернуть руку. Что можно было ответить девушке? Я оглянулся на базальтовые стены ущелья, на колонны из черного камня, богохульно раздирающие небо. Неожиданно они напомнили мне башни моей родины, и я ощутил часть того холода, который, должно быть, чувствовала Анаис.
– Dolá Deu di Fotí!
Услышав джаддианское религиозное проклятие, я переключил внимание с Анаис на остальных наших спутников. Один из мамлюков смотрел на меня из-под низко надвинутого синего капюшона. Его забрало представляло собой нечто вроде хромированной маски, повторяющей черты человеческого лица, и я увидел в нем свое искаженное отражение. В этом мамлюке было что-то, внушающее глубокое беспокойство, так что я вздрогнул, но попытался скрыть эту слабость, одернув свой короткий камзол.
– Какой чудесный вид! – сказала леди Калима.
Ее телохранитель молча стоял рядом, положив ладонь на рукоять одного из трех – трех! – мечей из высшей материи, что висели у него на поясе.
Доктор Ондерра начала привычный рассказ об истории этого места, осмотрительно умалчивая о его сходстве с внепланетными объектами. Я слушал, как она отмечает тонкие детали архитектуры иной расы. Ее глаза скользнули по мне и поймали мой взгляд. Уголки ее губ дернулись, и я почувствовал, что краснею. Мне пришлось отвернуться и от нее, и от Анаис.
– Интересно, что за существа построили эти сооружения? – спросила сатрап, и ее гортанный голос эхом отразился от блестящих колонн и шипов столбчатого базальта. – Ваши ксенобиты?
– Умандхи? – Тор Ада покачала головой. – Они…
– Мы не вполне уверены в происхождении этого объекта, ваша светлость, – вмешался Эломас, поднимаясь по пологим ступеням ко входу в черный лабиринт. – По этому вопросу было много споров. Результаты исследований позволяют предположить, что до умандхов на Эмеше обитала другая разумная раса. Но идемте же, спрячемся от ветра!
Я перехватил сконфуженный взгляд схоласта и сочувственно улыбнулся.
– Это возможно?
– Некоторые миры на каких-то этапах своей истории находились на грани вымирания, ваша светлость, – с осторожностью и без большого энтузиазма подхватила разговор Тор Ада. – Говорят, что до возвышения человечества на Земле царствовали драконы.
Я не слышал прежде ничего подобного, но, возможно, так все и было, потому что сатрап кивнула, прозвенев цепочками, и повела всю компанию внутрь, чем вызвала смятение у двоих мамлюков. Они рванулись мимо нее, чтобы проверить, не затаились ли убийцы среди леса наклонных колонн. Я понаблюдал за их поисками и понял, что беспокоило меня в облике этих солдат. Их руки и ноги были слишком тонкими, слишком длинными, и потому они напоминали скорее худощавых сьельсинов, чем обычных смертных. Я слышал, что джаддианцы клонируют своих солдат, но всегда считал их людьми, а не гомункулами.
Наконец мы углубились в развалины, миновали разветвляющийся проход и спустились по пологому склону в темноту главного тоннеля, смягченную светящимися лентами, а затем в зал, который Ада и Эломас именовали усыпальницей, хотя никаких доказательств его использования в тех или иных целях у нас не было.
В отличие от узких тоннелей с их низкими потолками, просторная усыпальница была унизана изящными колоннами, тянувшимися вверх от пола и стен, словно бронхи в легких. Они уходили в полную темноту, куда не могли долететь наши светосферы.
– Аборигены немногим отличаются от сорок, друзья мои, – объяснял Эломас. – Вы видели их лачуги? Большая часть из них – просто груды мусора.
– Я рада, – восхищенно оглядываясь, сказала сатрап, – что мы нашли время, чтобы взглянуть на все это.
Это была не обычная любезность. Несмотря на ее сильный отрывистый акцент, чувствовалось, что увиденное впечатлило ее.
Валка вышла на освещенный участок, подчеркнуто – и дерзко – глядя не на высокую гостью, а на сооружение в дальнем углу зала.
– Полезно вспомнить, что мы лишь малая часть Вселенной, а не центр ее, – улыбнулась она кровожадной улыбкой, ожидая возражений.
Кто-то из окружения инопланетного сатрапа – возможно, сама Анаис – предупредил леди Калиму о добром докторе, поскольку ее ничуть не оскорбили слова Валки. Хотя влияние Капеллы в разных княжествах было неодинаковым, доктрина о превосходстве человека – о нашем предначертании – нигде не подвергалась сомнению. Джаддианцы некогда были имперцами и остались ими в своей убежденности в том, что звезды безраздельно принадлежат нам. Валка, далекая от почтения к главенствующей роли человека во Вселенной, не раз заявляла, что мы не более значительны, чем умандхи или сьельсины. И даже не более значительны, чем рыбы и птицы, чем орнитоны и конгриды в морях Эмеша. «Животные среди других животных». Я, когда-то уничтоживший звезду, не нахожу это утверждение истинным. На самом деле стремление Валки принизить роль человека порождено скорее мизантропией, чем смирением. Мы занимаем свое место во Вселенной, даже если нам пришлось расчистить его для себя.
Вместо того чтобы ответить или осудить откровенно еретическое направление мыслей Валки, сатрап заметила:
– Это похоже на внутренний вид корабля сьельсинов. Не правда ли, Олорин?
Она обернулась к своему спутнику. Взгляд ее все еще блуждал в геометрической путанице у нас над головами, но внимание постепенно смещалось к алтарю и нависшему над ним огромному шипу, с трещиной на том месте, где глянцевый камень раскололся за долгие геологические эпохи под тяжестью магматических пород, давящих на свод усыпальницы. Помещение имело форму замочной скважины, а в центре его стояло сооружение, которое Валка и Ада назвали алтарем, – каменная плита, высотой по пояс человеку и шириной, достаточной, чтобы на ней могли улечься двое людей, прямо под пальцем из того же черного материала, свисавшим с потолка, словно язык спящего великана.
Вопрос леди Калимы отвлек мое внимание от этой каменной глыбы, и я тоже спросил:
– Вы были на их корабле?
Сэр Олорин, будучи рыцарем, бросил взгляд сначала на меня, потом на Эломаса:
– Кто это такой?
Я поклонился и сказал по-джаддиански:
– С вашего позволения, маэскол, меня зовут Адриан.
– Мастер меча, миледи, это молодой лорд Марло, – объявил Эломас, отбросив назад растрепанную седую гриву и улыбнувшись во все зубы.
– Ух ты! – Мастер меча хлопнул себя по закрытому доспехом бедру в знак то ли узнавания, то ли одобрения. – Дуэлянт! А я-то гадал, что они с вами сделали.
Он шагнул ближе, словно хотел лучше рассмотреть меня, а затем ответил на вопрос своей повелительницы:
– И мне кажется, что похоже.
Валка громко зацокала языком, ничуть не впечатленная высокими гостями, и мне пришлось напомнить себе, что она и сама – тоже почетный гость.
– Исключено. Этим развалинам почти миллион лет. Цивилизация сьельсинов достигла стадии космических полетов поздней, чем мы.
Не обращая внимания на ее слова, я нахмурился, бросил взгляд в темноту похожего на склеп зала и пожалел, что мы не взяли больше светильников.
– Так вы говорите, что это похоже на корабли сьельсинов?
– На первый взгляд, хотя, возможно, это просто природная пещера.
Сатрап продолжала вертеть головой, восхищаясь развалинами.
Мастер меча досадливо вздохнул:
– А они не очень-то ценили свет.
– Может быть, строители были слепыми? – предположила Валка. – Умандхи как раз слепые.
– Мне показалось, вы говорили, что строителями были не умандхи, – возразил сэр Олорин, проверяя правой рукой, удобно ли лежит рукоять его меча.
Его энергетический барьер мерцал в тусклом свете сфер.
«Странно, что он один из всех солдат носит пояс-щит», – подумал я, наблюдая за мамлюками, чьи яркие оранжево-синие халаты блестели в полумраке. Я представил себе, что они не дышат, и вздрогнул.
– У нас нет никаких археологических свидетельств о том, как выглядели строители, – просто ответила Валка. – Я только предположила, что они могли быть похожи на умандхов. В конце концов, – она остановилась, словно собираясь с силами, перед тем как солгать, – они появились из одного и того же генетического потенциала здесь, на Эмеше.
Доктор махнула рукой, словно пытаясь охватить жестом весь мир.
– Могу я спросить, badonna? – обратился я к сатрапу, подобающим образом потупив взор. – Вы сказали, что это место напоминает вам корабль сьельсинов. Когда вы его захватили?
– Несколько лет назад, – ответила леди Калима, не взглянув на меня, как и следовало ожидать от одной из джаддианских эали, в большей степени палатинов, чем сами палатины; я был для нее всего лишь мошкой. – Мы захватили их разведчика возле Обаталы. Он… Они изнутри похожи на пещеры. Там очень темно. Совсем как здесь.
Обатала. Эта планета была в маршруте полета Деметри с Делоса на Тевкр, так или нет? Я отвлекся и едва не упустил возможность ответить. После всего, что произошло со мной, я совсем забыл об исчезновении джаддианского торговца и его команды, похоронив эти воспоминания под годами нищенства и сражений в бойцовских ямах Боросево. Если сьельсины побывали у Обаталы, то, возможно, они были и во Тьме, окружавшей ее.
Я задвинул давние тревоги туда, где им и полагалось быть, и спросил:
– Значит, вы летите через Вуаль, в пространство Наугольника?
Вместо сатрапа ответил сэр Олорин:
– Мы направляемся на фронт, за Маринус, к самой границе Вуали. Здесь у нас последняя остановка перед заключительным переходом.
Убар. Обатала. Эмеш. Маринус. Я попытался мысленно расположить эти миры в темноте пещеры, словно на звездном небе. Джаддианцы описали огромную дугу, пролетев из своего отдаленного уголка Галактики, и направились по спирали через старую Империю к норманскому фронтиру, возле самого ядра.
– Насколько я понял, – продолжал Олорин, – вашему миру крайне повезло, и вы недавно отразили нападение.
Прошло всего два месяца с тех пор, как мы получили сообщение о неудавшемся рейде сьельсинов к границам нашей системы.
– Но вы, конечно, прилетели сюда не из-за нападения? – спросила Анаис. – Слишком быстро для этого, не так ли?
– Точно. – Маэскол скрестил на груди руки, просунув левую под ту половину одеяния, что прикрывала боевые черные доспехи, очевидно давая понять, что разговор закончен. – Прошу прощения, но это место, оно… У нас, в нашем уголке Галактики, ничего подобного нет. Вам поистине посчастливилось, леди Анаис, сэр Эломас, жить в мире, где есть такое чудо.
Он посмотрел вверх, на огромный потрескавшийся каменный язык, нависший над плоским алтарем в центре зала, и покачал головой.
Леди Калима шагнула вперед:
– Поистине так, но мы должны возвратиться в столицу. Это маленькое приключение было… чрезвычайно приятным. Спасибо вам.
– Должны возвратиться? – Голос Эломаса прозвучал разочарованно, но мое внимание было целиком сосредоточено на гнетущей темноте над нами и вокруг нас. – Вы уверены, что мое вино не заинтересует вас?
В темноте никто не заметил, что я задержался в усыпальнице, как раскаявшийся грешник еще долго стоит в храме после отпущения грехов. Джаддианцы были третьими внепланетными гостями, которые посетили Калагах со времени нашего прибытия, но самыми важными из всех. Как бы сильно я ни интересовался ксенобитами, но, безусловно, был не одинок в этом. Младший директор компании «Идзумо» вместе со своей семьей побывал у нас с однодневным визитом незадолго до вторжения сьельсинов в нашу планетную систему. Вслед за ним прибыла группа норманских исследователей, оказавшихся на поверку обычными расхитителями гробниц. Я устал от любезностей и надеялся, спрятавшись в пещерном зале, пропустить прощание. Хотя я и беседовал какое-то время с мастером меча, но сомневался, что он меня хватится. Кроме того, мне редко удавалось побыть одному в этих развалинах. Вдруг мне почудилось, что на меня кто-то смотрит из глубины черного камня. Вспомнив свои недавние видения, я вздрогнул. Не нужно было рассказывать обо всем Валке. Она уже несколько недель почти не разговаривала со мной, а если и обращалась ко мне, то с натянутой вежливостью и холодной официальностью, вызванными в равной степени неловкостью и презрением. «Потому что вы невежественный дикарь из отсталого мира, который все еще верит в сказки».
– Потому что я идиот, – пробормотал я, – не понимающий, когда нужно держать язык за зубами.
Растопырив пальцы, я попытался обхватить каменную стойку толщиной в руку, что уходила по дуге к потолку и там раздваивалась, соединяясь с похожей на ветку дерева наклонной балкой, поддерживающей свод. И не почувствовал ничего необычного, как уже не раз со времени моего видения. Никакого холода, просто камень.
Я нахмурился.
– А я уже решила, что вы потерялись, – прервал мою задумчивость женский голос, и я с улыбкой обернулся.
– Нет, я просто…
Это оказалась не Валка.
– Привет!
Анаис Матаро стояла у входа в зал стройным темным силуэтом в полумраке, вьющиеся шелковые волосы, словно облако над ее головой, спадали на плечи.
– Ваш друг-рыцарь повис на ушах у джаддианцев, а я решила разыскать вас.
Ее туфли на твердой подошве громко цокали по каменному полу, юбка тихо прошуршала, когда Анаис подходила ко мне.
– Вы точно не можете улететь с нами сегодня?
– И джаддианцы согласятся подождать, пока я соберу вещи? – Это был щит из бумаги. – Я не хочу зависеть от их милости.
Девушка улыбнулась, сверкнув в тусклом свете зубами молочного, почти голубого цвета.
– Нет, думаю, что не согласятся. И все же мне хотелось бы, чтобы вы вернулись.
Я улыбнулся в ответ и кивнул. Она ожидала, что я соглашусь с ней, скажу, что хотел бы вернуться в Боросево, но я не стал лгать ей.
– По правде говоря, Боросево не кажется мне сейчас безопасным местом, то есть не будет безопасным, если на нас нападут сьельсины.
– Думаете, они могут напасть?
– Кажется, наши джаддианские друзья тоже так считают. – Я оглянулся на черную массу, нависшую над алтарем. – А вы можете, после той первой атаки, искренне сказать, что не верите в это?
Боги, как холодно стало в этом тоннеле, в этом зале, в темноте под миром! Тяжесть всей каменной толщи над головой сжала мою душу в крохотный комочек. Казалось, флот сьельсинов уже подошел близко, зловещий, как изогнутые колонны построенного чужаками лабиринта. Тени разума.
Девушка подошла ко мне сзади и обняла тонкими руками. Она ничего не сказала, просто обняла. Анаис была выше меня, так что ее подбородок прижимался к моей макушке. Приятно, когда тебя обнимают… и я так долго был лишен этого. И я не сопротивлялся поначалу. Пока в темноте не мелькнуло побледневшее от болезни смуглое лицо Кэт. Я сбросил с себя руки Анаис. Это была та самая девушка, которой меня продали.
– Анаис, отпустите меня.
Дочь графа вздрогнула, но не отстранилась. Хотя дистанцию между нами можно было измерять световыми годами, парсеками.
– Отец рассказал мне о своих планах… – призналась она.
Я сжал губы, не зная, что делать. Теперь я точно понимал, что чувствовала когда-то Кира.
– …О том, то вы должны стать моим консортом.
– Вашим племенным самцом, вы хотите сказать.
– И больше вы ничего в этом не видите?..
Я почувствовал тепло ее дыхания на своем затылке.
– Так не должно быть, неужели вы не понимаете? Мы можем стать… полезными. Для Эмеша, для наших детей.
– Наших детей?..
Мысль об этом не укладывалась в моей голове. Дети. Что я должен был ответить ей? Генетические образцы можно получить и без моего согласия. Я мог доживать свой век в заточении или в летнем дворце, как моя мать. Но у меня не было власти, не было выбора. Мои мускулы под кожей обратились в мрамор, я стоял неподвижно, словно эти безобразные колонны, что поддерживали темноту.
– Анаис, я не хочу даже говорить об этом. Мой отец отказался от меня. Ваш отец охотится… за моими генами, словно я породистый жеребец.
Она по-прежнему молчала, лишь еще крепче прижималась ко мне. Дрожала? Боялась? Или боялся только я? Не говоря ни слова, она прикоснулась рукой к моей щеке и развернула меня к себе. Мое тело словно налилось свинцом, я посмотрел на ее лицо в полутьме и открыл рот, собираясь сказать еще что-нибудь, но не находя нужных слов.
И тут Анаис поцеловала меня.
Я замер.
Здесь, в этой холодной пещере, она была теплой и доступной… но я не хотел ее.
– Все совсем не так, – прошептала она.
Я вытянул руки перед собой, удерживая ее на расстоянии.
– Нет, все именно так.
– Но вы же станете властелином Эмеша вместе со мной. Можете себе представить?
Я мог представить и сказал ей об этом. Но власть подобна магниту, она действует в двух направлениях – отталкивает точно так же, как и притягивает. Мои мать с отцом были узниками своего положения и своей крови. Им не позволили сделать собственный выбор. Таким же был и я – бессильным и зависимым от благосклонного внимания Анаис. Мне вспомнилась та безлунная ночь в Боросево, когда меня со смехом вытаскивали из моего убежища. Я закрыл глаза, отгоняя видение.
«Я не хочу этого», – собирался ответить я, но вместо этого услышал неотличимый от моего голос:
– Какой чудесный это будет день!
А что еще я мог ей сказать? Как солдат перед легатом, как простой корабельщик перед капитаном или как когда-то Кира передо мной, я был беспомощен перед этой девушкой и государственной машиной, которую она представляла. Она получит меня, и что бы я ни сделал, это ничего не изменит.
– Но боюсь, ваш двор не примет меня, после того как Гиллиам…
Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в яремную ямку. Мое тело предательски отозвалось. Меня едва не стошнило.
– Не хочу говорить о Гиллиаме. Мы заставим их принять вас. Это мой двор, моя планета. Моя родовая планета. Мы покажем им, вы и я.
Я остолбенел на какое-то мгновение и не успел пошевелиться, как ее губы впились в мои. У них был вкус пепла.
– Адриан, я… ох!
Услышав этот голос, я оттолкнул Анаис от себя, чувствуя, как кровь приливает к моему помрачневшему лицу. Анаис, возбужденно дыша, со смешком обернулась, а мое сердце превратилось в стекло, как немного раньше мускулы превратились в мрамор, и разбилось на осколки, упав на землю.
Валка стояла у входа в усыпальницу, там же, где недавно стояла Анаис. Даже теперь я могу только гадать, нахмурилось ли ее остроскулое лицо или же на нем появилась изумленная усмешка.
– Доктор, я… Анаис пошла искать меня.
– Это я вижу, – насмешливо ответила Валка. – Джаддианцы ждут молодую леди. Пора.
Я кивнул с тяжестью на душе:
– Это не то, что… Мы не…
– Меня это не интересует, – заявила Валка.
Хотелось бы думать, что она произнесла это слишком резко, слишком поспешно. Но затем она рассмеялась:
– Идите же скорей.
Наше пребывание в космосе превратило безграничные миры в крошечные острова. Генетические улучшения подорвали наши представления о времени. Как вы уже читали, некогда я болтался по улицам, не заботясь о его ценности. Захваченный шумом, суетой и яркими красками города, я считал потерянное здесь время сущими пустяками в сравнении со столетиями, которые гарантировала мне моя кровь. Как легко было поверить, что я могу оставаться вместе с Кэт в нашем полуразвалившемся жилище до тех пор, пока время не разрушит меня самого, как этот дом.
Тот, кто надеется на будущее, оттягивает его приближение, а тот, кто будущего боится, приглашает его войти в свою дверь.
Августин когда-то сказал, что если прошлое и будущее существуют, то они существуют не как таковые, а как настоящее в своем собственном времени. Прошлое, говорил он, существует только в памяти, а будущее – только в ожиданиях. Ни то ни другое не реально. Прошлое и будущее – наша жизнь и наши мечты – это только истории. В конце концов, и мы все тоже истории. И ничего больше. А природа истории состоит в том, что время существует и прошлое существует в будущем, а будущее существует в прошлом. Таким образом, все времена существуют в сознании и, возможно, в тех силах, что сформировали сознание. Один поэт написал, что время непоправимо[26]. То, что могло быть, – это только абстракция: нереализованные миры в квантовом пространстве, которые, в свою очередь, определяют реальные события, исключая себя из реальных событий.
Что, если бы?.. Что могло бы случиться?..
Я видел себя в пыльных коридорах атенеума на Тевкре и в сводчатом зале семинарии на Веспераде. Другие Адрианы топтали грязь других миров, неосуществившиеся, нереальные. В памяти эхом отдавались шаги по дорогам, которые я никогда не проходил, к дверям, которые никогда не открывал.
Они ничтожны в сравнении с мыслями о том, где я мог побывать.
Будущее может наступить только в свое время, однако схоласты учат, что существует множество вариантов будущего, и только разбивающиеся о вечное Сейчас волны времени и вероятности создают этот мир. Это не то будущее, что существует в Непрерывно Ускользающем Времени, а варианты будущего. Свобода – свобода мысли и действия – имеет значение и гарантирована именно потому, что будущего нет. Нет никакой судьбы, есть только вероятность. Настоящее – это не то, где мы есть, а то, что мы делаем.
Обо всем этом и о более материальных вещах размышлял я, сидя полупьяный на крутом берегу бледно-бирюзового моря. Ночь на Эмеше никогда не бывает по-настоящему темной, поскольку в любой момент времени на небе можно увидеть Бинах или Арманд, сияющие в полумраке зеленым или розовым светом. В эту ночь они появились вместе: массивный, обсаженный лесами Бинах висел низко над горизонтом, а небольшой, яркий, словно драгоценный камень, Арманд забрался высоко по небосводу и затмевал сами звезды. Ветер свистел в ущелье у меня за спиной, стонал в рельефных колоннах Калагаха и улетал в большой мир.
«Империя. Капелла. Анаис. Гиллиам. Лигейя Вас…»
Я играл с маленькими серыми камешками на черном вулканическом песке, расставляя их в одну линию.
«Джаддианцы. Сэр Олорин. Сэр Эломас. Лорд Балиан и лорд Лютор».
Все они были фигурами на шахматной доске. Я разрушил цепочку из камней.
«Сьельсины. Война».
«Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?» Эти слова Гибсона из давней истории прогрохотали в моей голове, напомнив о простых временах. Я сдержал смех, наклонил бутылку с вином и вдавил ее донышко в песок. Я ведь и правда попал в мелодраму. Или, точнее, ожидал ее, создал для себя. Я отряхнулся от этих воспоминаний и попытался закончить портрет леди Калимы, хотя уже потерял всякую надежду точно передать надменный взгляд эали. Грифель сломался, я выругался, уронил блокнот на песок рядом с собой и прислонился спиной к скале.
– С вами все в порядке?
Я испуганно вскрикнул и едва не опрокинул бутылку:
– Прекратите так подкрадываться к людям!
Затем выругался, уже тише, закрыл блокнот и поднял сломанный карандаш.
Валка стояла надо мной, опираясь ногами на два отдельных базальтовых выступа, и была похожа на мандарийского наемного убийцу, готового к нападению. Мы много раз беседовали вот так до происшествия в тоннеле, и много вечеров с тех пор я провел здесь один.
– Хм, вы сказали так, будто бы это мое любимое развлечение.
Она держала руки в карманах красного кожаного камзола, который предпочитала носить после возвращения на юг. Ночной ветер хлестал длинными полами ей по коленям.
Мое лицо вытянулось в болезненную гримасу, когда я вспомнил ее небольшую вспышку из-за моей задержки в тоннелях неделю назад. Мы почти не разговаривали с этого момента; если честно, я просто избегал ее.
– Ладно, не… начинайте.
Я скривился еще сильней. «Отлично, Марло. Очень связно». Я попытался сохранить лицо.
– Как вы узнали, что я здесь? И как давно вы пришли?
– Не очень. А вы сидите здесь каждый вечер.
Она спрыгнула с уступа, подняв при приземлении небольшой столбик пыли, и уставилась на меня из-под темной челки. В свете лун рыжий оттенок ее волос сверкнул полированной медью, вспыхнул, словно край пергаментного листа.
Думаю, она забеспокоилась за меня, увидев наполовину выпитую бутылку, потому что дальше заговорила таким тоном, каким обычно обращаются к тяжелобольному родственнику:
– Мы уже… беседовали здесь раньше. Несколько раз.
Это была правда. С момента моего приезда в Калагах мы с Валкой – а порой и в компании Ады, Эломаса или его оруженосца Картика – прогуливались милю-другую по скалам вдоль берега.
– Знаю, – я поморщился, взглянул на испачканный в песке блокнот и положил его себе на колени, – просто я… мне хотелось побыть одному, вот и все.
Я очистил блокнот рукавом. Валка не сдвинулась с места и ничего не сказала, а продолжала стоять над душой, и тогда я взорвался:
– Просто я… Мне есть над чем подумать. Вы не возражаете?
Ночное море, освещенное снежно-белым сиянием, было темно-винного цвета, описанного старым, слепым Гомером. Волосы Валки горели чистым багрянцем. Она не двигалась, не шевелилась. И не уходила. Ее можно было принять за камень, один из базальтовых шипов, если бы не давящий взгляд ее золотистых глаз. Терпение – хороший учитель, а молчание – еще лучший. Они раскрывают человеческую душу без помощи ножа.
Долгое время тишину нарушал лишь плеск темных волн, а потом я пробормотал:
– Насчет того, что я видел. Там, в пещере… Я…
– Ни к чему вспоминать об этом, – сказала она. – Мы оба говорили ужасные вещи.
– Оба…
Я стиснул зубы. Это же не так. По крайней мере, на этот раз я был ни в чем не виноват. Но из-за ее плеча на меня смотрел неподвижный, как у стервятника, голубой глаз Гиллиама, и я сдержался:
– Как пожелаете.
Пытаясь найти выход, я продолжил:
– Что же касается Анаис…
– Адриан, меня это не интересует.
Она села рядом со мной, и каким-то образом это простое движение смягчило выворачивающую душу резкость ее слов.
– Не понимаю, чего вы так стыдитесь, – сказала она, – вы ведь скоро женитесь на этой девушке. Это хорошо, что вы ее поцеловали, это больше того, на что может рассчитывать значительная часть из вас, inmane палатинов.
Я замер от оскорбления. «Бесчеловечный». Я был ошеломлен, так же как, должно быть, почувствовал бы себя пожилой человек, если бы его назвали невоспитанным ребенком.
– Лучше, чем…
«Не понимаю, чего вы так стыдитесь». Как ей объяснить? Я отвернулся и потянулся за бутылкой, жалея, то не смогу раствориться в ней, подобно джинну, и забыть обо всем на свете.
– Ну, например, как ваши родители.
Я совсем забыл, что рассказал Валке о них. Она подтянула колени к подбородку, ее каблуки прочертили глубокие борозды в каменистом песке.
– Бесчувственные. Вы понимаете, что я хочу сказать. Так что это хорошо. Лучше. Она хорошая девочка.
Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил такое о графской дочери, и поэтому улыбнулся.
– Могло быть намного хуже. А вы ей нравитесь, – Валка ударила меня кулаком по предплечью, и удар получился неожиданно болезненным, – к тому же она красавица.
Из меня вырвался какой-то нечленораздельный звук, но все же я сказал:
– Да не хочу я на ней жениться!
Я набрал пригоршню мелких камешков, с которыми недавно играл, и зашвырнул их в море. Они шлепнулись в ил возле самой воды. Было так приятно произнести это вслух.
– Не хочу застрять на этой планете. Я убил человека, Валка, и меня самого скоро попытаются убить. Я имею в виду Капеллу – великого приора. Это место… Вы единственная причина, по которой я…
Смутившись, я замолчал.
Не нужно никаких слов. Я просто посмотрел на море, на отражение розовой луны, играющее в черной воде, на звезды, мерцающие в небе, на волны, подгоняемые ветром и притягиваемые Бинахом и Армандом. Прекрасный вид воодушевил меня, помог на мгновение заглушить пронзительный вой хаоса. Какой хрупкой она была, эта тишина! Плескались волны, где-то в стороне прошуршала по камням ночная птица. Очень далеко, но казалось, что на расстоянии протянутой руки, огни орбитальных кораблей и спутников безмолвно прочерчивали небо на фоне россыпи звезд.
– Валка, я не должен был оказаться здесь. Так не должно было случиться.
Я вытащил из песка бутылку и открыл.
Валка выхватила ее у меня, прежде чем я успел отпить, и сама сделала большой глоток.
– Знаете, я хотела стать пилотом.
– Что? – Я забрал у нее бутылку. – Вы серьезно?
– Абсолютно. Я хотела купить корабль и торговать по всей Пряди. Может быть, перевозить пассажиров.
– И что же случилось?
– Мой отец умер, – ответила она, уставившись в какую-то точку на небе, имени которой я не мог назвать.
Я склонил голову и пробормотал извинения.
– Все в порядке. Вы не могли этого знать. – В ее голосе совсем не слышалось раздражения, но она крепче обхватила колени руками.
– Как он умер?
Валка обернулась ко мне:
– Его убили. Во время работы.
Она сделала еще один глоток, потом посмотрела на бутылку, полуприкрыв глаза:
– Это вино не такое хорошее, как в прошлый раз.
– Эломас припрятал лучшее для себя.
Продолжая разговор, я принялся затачивать карандаш скальпелем, который всегда носил в футляре для рисовальных принадлежностей. Валка немного встревоженно посмотрела на меня, словно опасаясь, что я могу порезаться, но мои руки не дрожали.
– Видите ли, я не ожидал, что у меня будет компания. – Я сложил ладони на коленях, не выпуская инструмент. – Ваш отец тоже был ксенологом?
– А почему вы точите карандаш ножом?
– Прошу прощения?
Я смущенно оглянулся на нее. Она повторила вопрос, показав на мой инструмент.
– А-а, – я поднес карандаш к глазам, любуясь его острым черным грифелем, – так получается острее.
Криспин когда-то спросил меня о том же.
Валка все еще смотрела на меня без тени улыбки:
– Глупо. Вы же знаете, что есть специальные точилки.
Неужели и Криспин говорил то же самое?
Мне оставалось только пожать плечами и опустить скальпель.
– Дело не в этом. Просто… Инструменты, которыми мы пользуемся, помогают привести мысли в порядок.
– Что вы хотите этим сказать?
– Когда мне тяжело на душе, я рисую.
Я открыл блокнот, перелистнул несколько страниц, подальше от портретов самой Валки, подробных, с тщательно нанесенными тенями.
– Иногда я сажусь и целую вечность смотрю на страницу, но ничего не вижу. Когда это случается, я стараюсь понять, что пошло не так, почему я не могу рисовать. – Я положил скальпель на футляр рядом с собой. – Чтобы снова очинить карандаш, нужно много времени, даже если в этом и нет необходимости. Это полезно для оттачивания движений. Помогает собраться с мыслями, помогает им – мне – работать лучше.
Пока я молол языком, она не проронила ни звука и ни разу не перебила меня насмешкой, поэтому я продолжил:
– Конечно, случается и такое, что рисунок приходит сам, без всяких усилий.
Я улыбнулся, положив руку на блокнот из опасений, что он может открыться, словно в глупой комедии, и показать Валке ее портрет.
Она кивнула, постучав передними зубами по горлышку бутылки. Затем, внезапно осознав всю легкомысленность этого жеста, поставила бутылку на песок между нами. При этом она не отводила взгляда от темного, как вино, моря.
– Да, он был ксенологом. Это я про своего отца. Он не поладил с вашей инквизицией во время раскопок в Озимандии.
– Это не моя инквизиция.
Мы надолго замолчали, слышны были только шум моря и слабые крики птиц. Ветер стонал в ущелье за нашими спинами, прерывистый и одинокий.
– Валка, вы ненавидите меня? – спросил я наконец.
– Да вы сами себя ненавидите, – она одарила меня легкой улыбкой, просочившейся сквозь окутавшую меня пелену, как чернила сквозь одежду, – и не нуждаетесь в моей помощи.
Нечто вроде безумия охватило меня, заклокотало где-то под горлом, и я рассмеялся, негромко и глухо. Икота прервала смех, я закрыл рот и задержал дыхание, чтобы не стало еще хуже.
– Ну, мне ответить нечем.
– Вы не тот, за кого я вас принимала, – сказала она, и эти слова засверкали, как ее волосы в лунном свете.
Я смотрел на нее, она – на меня. Ее улыбка растянулась шире, и я тоже невольно улыбнулся, чувствуя, что недавний смех вот-вот вернется.
– А за кого вы меня принимали?
Ей не нужно было отвечать. Я и так знал.
Валка долго смотрела на меня, ее золотистые глаза горели в темноте своим внутренним светом.
– Уверена, вы сами можете догадаться.
И я догадывался. Она принимала меня за Криспина. Думала, что я мясник, убийца, волк среди волков, что насилие, творившееся в нашем мире, доставляет мне удовольствие. Но хотя Империя была логовом волков, я не считал себя одним из них. Должно быть, эти мысли отразились на моем лице, потому что Валка сказала:
– Нет, вы не такой. Вы носите свою имперскую мантию как обузу.
– Так и есть.
– Почему? – спросила она. – Почему вы недовольны? Это положение… Вам дадут все. У вас и так есть все. Вы палатин, и вас хотят сделать консортом, мужем девушки, которая правит планетой. Вы понимаете, какое это безумие? Анаис Матаро правит планетой? Или кто-то другой, раз уж на то пошло.
Мы немного посмеялись. Она – над Империей, я – над Анаис. Потом я отвернулся и снова принялся играть с камушками на песке.
– Почему вы считаете таким ценным то, что у меня есть?
– Вы говорите о своих привилегиях? Может быть, вы предпочли бы стать простолюдином?
– Я был простолюдином несколько лет, – резко ответил я, с вызовом посмотрев на нее. – Валка, я жил в ливневой канализации. Я потерял свою… своего друга из-за этой проклятой серой гнили. На Колоссо я был на волосок от смерти столько раз, что сбился со счета. Я прошел через такое, что вы и представить не можете. Не попрекайте меня привилегиями. Я знаю, кто я такой. Я не выбирал такую жизнь, и не думайте, что я не страдал из-за этого. И это вовсе не привилегия – остаться здесь.
Я больше не мог смотреть на нее. Только не сейчас, не после того, что собирался сказать.
– Но Гиллиам… Гиллиам был моей ошибкой. Я искуплю свою вину и прошу у вас прощения. Я поступил неправильно. Но если вы думаете, что насильственная женитьба на Анаис Матаро не означает тюрьму для меня только лишь потому, что она красавица – это ваше слово, а не мое, – тогда вы просто не понимаете, что такое тюрьма.
К моему возрастающему удивлению, Валка не ответила, скрыв свое молчание за глотком вина.
Напряжение, появившееся на ее бледном лице, очень напоминало болезненную гримасу.
Помолчав немного, я смущенно добавил:
– Знаете, я тоже хотел стать пилотом. Мы с Хлыстом и кое-кто еще, то есть мирмидонцы, мы собирались купить корабль и, возможно, заняться торговлей. Или поступить в наемники, странствовать с одного Колоссо на другое…
Я поднял камешек и бросил его в море. Получилось не совсем удачно.
– …Я хотел стать таким, как Симеон Красный. Путешествовать между звездами, встречаться с ксенобитами… спасать принцесс, в конце-то концов.
– У вас романтические представления о Вселенной, – заметила Валка.
Она думала, что сказала что-то обидное, но я не отреагировал.
– Был бы только рад этому, – ответил я, – и мне жаль, что Вселенная не разделяет мои чаяния.
Я затылком почувствовал взгляд ее невероятных глаз, но не обернулся.
– Вы всегда говорите так театрально?
– Спросите у кого-нибудь, кто знает меня лучше.
Валка фыркнула и протянула мне почти пустую бутылку:
– Раз уж на то пошло, мне тоже жаль.
Есть еще одна проблема с основанными на здравом смысле представлениями Августина о времени: оно предполагает определенную причинную связь между прошлым и настоящим, между настоящим и будущим. Возможно, это и справедливо применительно к физике, ну а в рассказе? Нет. Истории не подчиняются Непрерывно Ускользающему Времени. Выходят за его рамки. Они вечны. В классическом английском слово «present» означает еще и «дар». Понятия не имею, как древние справлялись с такой путаницей, но в этой неопределенности есть своя красота. Каждое проходящее мгновение бесценно и потому отделено от предшествующих и последующих.
Истина? Истина в том, что я не помню, распили ли мы эту бутылку в наш последний вечер в Калагахе или в тот раз состоялся какой-то другой разговор, который не задержался у меня в памяти. Это не имеет значения. В моих воспоминаниях мы встали и пошли обратно к ущелью как раз в тот момент, когда небо обернулось громом и пламенем.
Колоссальная красно-белая вспышка заполнила собой все небо, отбрасывая глубокие тени на скалы. За ней последовали голубые, не такие яркие. Я стоял как завороженный, глядя на гаснущие огни, пересекающие небосвод. Пламя окрасило облака, превратив ночь в шутовскую пародию на закат с совершенно неестественными, даже для огромного кровавого солнца Эмеша, красками. Розовые и голубые огни – цвета плазмы – метались по небу, словно молнии.
У меня не было времени вспоминать физику элементарных частиц. Наоборот, от потрясения и благоговейного страха я забыл о здравом смысле.
Звук пришел с небольшим запозданием, и его волна сбила меня с ног. Словно пророка из древних мифов, опустившегося на колени перед ревущим голосом Бога. Это было похоже на гром, но гораздо сильнее, чем гром. Словно кто-то расколол небеса. Я зажал уши руками и застонал, но сам не слышал своего стона, поскольку все заглушил ужасный грохот. Свет угас, а следом за ним и звук, остался только звон в ушах, прерываемый хтоническим скрежетом, словно какая-то другая планета терлась об оболочку нашего мира.
– Вставайте! – закричал кто-то.
Что-то потянуло меня за руки и плечи, помогая подняться. Валка. Это была Валка. Техники выскакивали из своих пластиковых домов, одни – с паническими криками, другие бессмысленно топтались на месте и таращились в небо.
– Метеорит?! – выкрикнул кто-то совсем рядом.
– Исключено! – заявил другой голос.
– Корабль! – проорал третий. – Кто-то из наших?
– Сьельсины!
Я перестал понимать, кто и что говорит, безликий античный хор, вопящий о том, что враг у ворот.
– Это сьельсины!
Страх – странная вещь, иррациональная, но поражающая тем, что придает человеку силы быстрей, чем это смог бы сделать разум.
У меня по-прежнему звенело в ушах, а глаза резали вспышки огненных шаров. Небо над головой перечеркивали полосы света, звезды потерялись в этом хаосе, крохотные белые точки, мерцающие на куполе Тьмы. Снизу это выглядело прекрасно, поистине прекрасно: разъяренные красные башни пламени и дым, опускающийся на мир, словно меч. Без всяких объяснений я понял, что наш хор совершенно прав, понял, что это падал корабль, сбитый другими, более отдаленными кораблями. А эти крошечные точки света в небе были огнями на крыльях лихтеров – небольших судов, вмещавших не больше двух человек экипажа, поднятых для того, чтобы заблокировать воздушное пространство над Эмешем.
И я понял еще одно. Понял с горькой уверенностью и ужасом.
Сьельсины прилетели.
Нужные слова пришли ко мне с легкостью.
– Бел! – крикнул я ближайшему технику. – Бегите к Эломасу и передайте, чтобы он связался с Глубинным Источником. Нам понадобятся флайеры. И солдаты.
Вроде бы мелочь, но, вспоминая тот день, я горжусь и понимаю важность момента, когда мог бы спрятаться и упасть на землю, но остался стоять прямо и твердо и начал действовать.
Техник, женоподобный мужчина с высокими скулами и бледным лицом внепланетника, сконфуженно пробормотал:
– Что?
Весь мир содрогался у нас под ногами в сопровождении жуткого грома, словно умирало само солнце. Валка споткнулась на неровном грунте и чуть не упала на меня, но я подхватил ее.
– Дьявол…
Я посмотрел на запад, где столб огня, разрезавший небо, уже коснулся горизонта. Полосы оранжевого света все еще падали сверху, языки пламени отметили место, где пылающие останки корабля ударились о скалы.
– Бел! Найдите старика! – Я обернулся к Валке. – Нужно собрать всех и увести к берегу, подальше отсюда.
– Увести?
– Лагерь видно за много миль – это отличный ориентир!
Небо на западе задохнулось от дыма, подсвеченного снизу еще не угасшим пламенем. Вспоминая крушение, я задумался о голубых вспышках, пробивавшихся сквозь хаос. Реактивные струи? Да, скорее всего. О боги, они направлялись в эту сторону. Конечно, в эту. Они нацелились на единственный континент Эмеша и надеялись выбраться отсюда. Я пытался припомнить детали, но хаос выжег их из памяти.
– Это должен быть наш корабль. Сбитый корабль.
Валка отошла в сторону и не двигалась с места десять секунд.
– Да, возможно, и сбитый, но не человеческий. – (Не знаю, как она определила это в дыму и грохоте.) – Думаю, вы правы. Нужно увести всех к берегу.
Мы столпились на узкой полоске берега, когда прилетели шаттлы, пройдя по дуге над сушей и вдоль береговой линии, а потом вернувшись к Калагаху со стороны моря. Светясь голубыми и белыми огнями, они скользили над водой почти бесшумно, поддерживаемые репульсорами Ройса. Они приближались, поднимая волну, словно древние драккары, наружные маневровые двигатели корректировали курс. Другие шаттлы пролетели мимо, прочертив в небе голубой след, и направились на запад, где упал большой корабль. В полумраке они выглядели иначе и странным образом напоминали рыб, когда, сверкая, как бронза, уносились прочь.
У той дюжины, что приземлились на берегу, были короткие ромбовидные корпуса, в высоту больше, чем в ширину. Их наклонные передние поверхности раскрылись, превратившись в сходни. Мгновение спустя солдаты в доспехах цвета ржавчины, со свернувшимися змеями дома Веиси на груди и на левой руке, высыпались наружу. Их командир – центурион, судя по поперечному гребню на шлеме, – передала свое копье адъютанту, затем сняла шлем и зажала его под локтем. Она подошла к Эломасу и юному Картику, сидевшим на низком каменном уступе.
– Сэр Эломас!
Она была пострижена почти под ноль, меднокожая и суровая, со шрамом от ожога над правым глазом. Я помнил ее по Глубинному Источнику: хороший, решительный офицер.
– Вриелл! – Картик вскочил и бросился к женщине, а та остановилась и обняла невысокого мальчика. – Вы прилетели, чтобы забрать нас?
– Да, молодой лорд!
Она взъерошила волосы пятнадцатилетнего юноши, выпрямилась и обратилась к пожилому рыцарю:
– С вашего позволения, сэр, мне приказано немедленно доставить вас в Глубинный Источник.
Эломас неподвижно сидел на выступе скалы, утопив носки сапог в песок, сбросив камзол и расстегнув рубашку на груди, и жевал непременный свой шоколадный батончик. Он выглядел измотанным, смятым, как бумага, но все же улыбнулся суровому центуриону:
– Что там происходит, Вриелл?
– Я не имею права рассказывать об этом, сэр.
– Даже мне?
– Вообще никому, – ответила она, вытянувшись в струнку и положив ладонь на рукоять короткого керамического меча – в те времена солдатам не разрешалось носить клинки из настоящей высшей материи. – Это вне моих полномочий, сэр. Приказ с самого верха.
– От отца? – спросил Картик, имея в виду архонта Веиси, вгляделся в лицо центуриона и добавил: – Или от графа?
– От рыцаря-трибуна, – ответила Вриелл, но тут же сообразила, что сказала лишнее, и сжала зубы. – Прошу вас, сэр. Все должны как можно скорее занять места в шаттлах.
Женщина шагнула в сторону и махнула рукой, показывая Эломасу, что тому следует идти первым:
– Сюда, пожалуйста.
«Рыцарь-трибун». Я всмотрелся в лицо центуриона, сидя спиной к базальтовой скале, затем оглянулся на Валку и Аду, съежившихся возле тех немногих вещей, которые техники смогли вынести из лагеря. «Рыцарь-трибун Райне Смайт?» Я вызвал из памяти образ этой женщины, которую видел на банкете и на эфебии Дориана. Круглое лицо с широкими скулами, покрытое патрицианскими шрамами, коротко постриженные, неприметные каштановые волосы. Она забрала в свои руки власть на Эмеше, ссылаясь на некую инструкцию на случай чрезвычайной ситуации, под которой, как все прекрасно понимали, даже если официально никто этого не подтверждал, подразумевалось нападение сьельсинов. Граф Балиан уступил ей, как старшему по званию офицеру Имперских легионов, право командовать Орбитальными силами. Это объясняло смешение зеленого цвета дома Матаро с красно-белым цветом легионов его императорского величества.
Над головой у меня еще сверкали огни, взрываясь и разлетаясь искрами, когда лихтеры и другие корабли поднимались и спускались с высокой орбиты на низкую, или, наоборот, перечеркивая ночное небо полосами пламени. Иногда эти крохотные точки вдруг расцветали пылающими лепестками: это погибал еще один корабль. Поэты романтизируют космические сражения, голографические оперы описывают их как буйство грохота и ярости. Даже в гуще боя это выглядит иначе, а со стороны они представляют собой только вспышки света в тишине, за исключением тех случаев, когда небо обрушивается на землю.
Я поднялся с места и вытянул шею, оглядываясь назад, вдоль береговой линии, к месту крушения, где ночной воздух помутнел от дыма, подсвеченного снизу вспышками плазмы и заревом горящего металла.
– Они далеко отсюда? – потребовал я ответа. – Сьельсины.
Центурион посмотрела на меня, и в глазах у нее сверкнуло узнавание. Шрам от ожога на лбу удивленно приподнялся.
– Лорд Марло.
– Центурион, мы знаем, что это Бледные, – сказал я.
Валка и Тор Ада размеренно двигались к флайерам, протискиваясь сквозь толпу из нескольких десятков техников и археологов.
Шрам над глазом Вриелл побелел.
– В таком случае вы должны понимать, что нам следует торопиться.
– Кто на других флайерах? – Я показал в небо.
– Джаддианцы, – ответила она, не уверенная в том, насколько мое положение обязывает ее раскрывать секреты, – и легионеры.
Я посмотрел на Валку, на Эломаса:
– Сэр, вы должны отпустить меня с ними.
– Что? – выкатил Эломас зеленые даже в таком предутреннем свете глаза. – Зачем?
– Об этом не может быть и речи, ваша милость! – запротестовала центурион, шагнув вперед и положив руку на мое предплечье. – Граф никогда не простит мне и лорду Веиси, если с вами что-нибудь случится.
Я смахнул ее руку в латной перчатке, но Вриелл снова сжала мой локоть. С какой стати меня должно беспокоить, что архонт Веиси может утратить расположение графа из Боросево? Он всего лишь региональный правитель.
– Уберите руки! – прошипел я с проблеском отцовского аристократического льда в голосе.
Вриелл явно оробела, вспомнив о том, что я палатин, и отпустила меня. То, что я стану консортом при наследнице графа, пока еще оставалось тайной и не играло большой роли, однако и моего происхождения оказалось достаточно, чтобы вызвать у нее замешательство.
– Вы отправитесь к ним на помощь, когда рабочие с раскопок будут в безопасности?
Она не ответила, а только крепче стиснула зубы и выпятила подбородок. Я посчитал этот жест подтверждением и хлопнул в ладоши:
– Отлично. Я полечу с вами.
– Но, ваша милость, я…
– Я полечу с вами.
Прошмыгнув мимо нее, я направился к другому десантному кораблю, из тех, куда не хлынули наши рабочие.
– Адриан! – пробился сквозь гул репульсоров и плеск волн голос Валки.
Я обернулся, случайно остановившись на небольшом возвышении скалистого берега, и обратился сразу ко всем, как мог бы сделать мой отец, но мои слова предназначались центуриону:
– Если кто-то из Бледных выжил, я могу поговорить с ними, убедить их сдаться.
Если Валка и собиралась что-нибудь сказать, то теперь умолкла.
– Я могу помочь, центурион! – объявил я. – Могу помочь, понимаете?
Признаться честно, я не знал, что двигало мной, что заставило сказать эти слова. Возможно, любопытство? Или гордость? Даже теперь, спустя столетия, после смерти солнца и гибели целой расы, после всего добра и зла, сотворенного мной и от моего имени во имя человечества, это мгновение все еще звучит искренне. Если искать момент – момент истины, – на котором держится вся моя жизнь, то это именно он. На том скалистом берегу на окраине мира, той ночью, когда с небес падал огонь, я обрел свое предназначение. Снова стал Марло. Словно одержимый, я стоял и нервно потирал шрам от криоожога на большом пальце левой руки. У меня больше не было перстня, я выбросил его в Боросево. А на следующее утро отправился искать, но он пропал. Подозреваю, что его стащил кто-то из слуг или же увезла вместе с прочим мусором безмозглая уборочная машина. В то время я еще не заявил о своих правах. А после того как отец лишил меня титула и владений, кольцо потеряло всякую ценность, и у меня было о чем волноваться, кроме него.
– Это может быть опасно, – покачала головой центурион и снова подошла ко мне. – Вы должны вернуться в Глубинный Источник.
– Тогда вам, центурион, придется выстрелить в меня из станнера, а потом вам придется объяснять Анаис Матаро, почему вы так обошлись с ее женихом.
Удар пришелся в цель, и лицо женщины посерело. Пользуясь удобной возможностью, я надавил еще сильней:
– Не мешайте мне отправиться туда, где я могу принести пользу.
Вриелл оглянулась на сэра Эломаса, но старик только пожал плечами. Ветер растрепал копну седых волос и закрыл его лицо.
– Я могу поговорить с ними, – сказал я, – и, возможно, остановить предстоящую бойню. Вы, конечно же, не хотите потерять никого из своих людей.
Перед моими глазами прокатилась отрубленная голова Макисомна, я глубоко втянул сквозь зубы воздух и на мгновение зажмурился, чтобы привести себя в чувство, а затем с нажимом проговорил:
– Триста лет войны, центурион, и за все это время мы никогда, ни разу не видели, чтобы сьельсины сдались. Но сейчас можно все изменить.
Даже сбегая по сходням и застегивая на себе пояс-щит, я все еще не мог поверить, что у меня получилось. Вриелл улетела с Эломасом и всеми остальными – даже Валка не возражала против возвращения в Глубинный Источник, – а я остался на попечении помощника центуриона и следующего по старшинству офицера, незнакомого мне угольнокожего опциона. Он повел меня и декурию солдат к флайеру по дикой местности, заросшей мхом и ясменником, туда, где дымился корабль сьельсинов. Чужой звездолет напоминал оторвавшийся от обугленного трупа палец и лежал в конце огромной борозды, прорытой в грунте при торможении. Я замедлил шаг, потрясенный мыслью о том, что никогда прежде не видел такого пугающе огромного корабля. В неповрежденном виде он был, вероятно, длиной в полкилометра от носа до хвоста. Теперь от него остались лишь дымящиеся обломки почерневшего от пламени металла и материала, невероятно похожего на камень. Ничего общего с ледяным замком – какой лед выдержал бы трение об атмосферу Эмеша?
Пламя еще догорало. Несколько джаддианских флайеров, круживших в воздухе, освещали черные силуэты солдат на черном фоне ночи. Над нашими головами дрожали голубые огни репульсоров. По полю двигалась причудливая смесь из джаддианских мамлюков в оранжево-синих одеяниях и имперских легионеров в кремовой броне и красных плащах, при поддержке небольшого отряда солдат Матаро в золотисто-зеленых доспехах. Прямо перед нами стоял человек в облегающем кожаном костюме и свободной накидке с развевающимся на ветру пустым рукавом.
– Сэр Олорин! – окликнул я его и, поднимая руку в приветствии, шагнул мимо опциона.
Маэскол, очевидно командующий операцией, отвернулся от стоявшего рядом легионера и посмотрел на меня. Его остроконечные брови удивленно приподнялись, а затем подозрительно сдвинулись.
– Лорд Марло?
– Он самый, доми. – Я поклонился, сложив руки перед собой.
Легионер ударил себя кулаком по нагруднику в некой пародии на салют. Забрало и удлиненные височные пластины его шлема погнулись, словно были сделаны из бумаги, и не закрывали лицо.
– Что вы здесь делаете?
– Лейтенант Лин! – Я наклонил голову уже не с таким суровым видом. – Рад видеть вас.
Бассандер Лин кивнул в ответ и провел рукой по своим нелепо постриженным волосам. На висках они были выбриты, но на макушке спутались в клубок цвета дыма. Лейтенант безуспешно пытался справиться с ними и выглядел куда более встревоженным и измотанным, чем на банкете у графа.
– Зачем вы здесь?
– Я могу помочь, – повторил я ту же фразу, что сказал центуриону десятью минутами раньше. – Я говорю на языке сьельсинов. Правда, не очень бегло, но вполне сносно. Если кто-то из них выжил, я помогу вести переговоры с ними.
– Переговоры? – помрачнев, повторил Бассандер. – С ксенобитами? Вы с ума сошли?
Олорин тепло улыбнулся, напоминая карикатуру на дружелюбно настроенного дьявола с преувеличенно резкими чертами лица. Будь на его месте менее значительный человек, такое впечатление могло бы смутить, но мастеру меча оно придавало некое сдержанное очарование.
– Мы еще не знаем, выжил ли кто-нибудь из этих монстров. Думаю, мы в первую очередь должны их остановить.
Он постучал себя по носу.
– Мне кажется, – вставил я, понимая всю сложность своего положения, – если можно избежать кровопролития, то мы обязаны попытаться.
– Ben jidaan! – произнес Олорин. – Вы считаете, что сможете убедить их?
Я оглянулся на Бассандера:
– Не могу за это ручаться, пока не попробую. Но я знаю их язык.
Маэскол скрестил руки на груди, опустив подбородок, как кулачный боец.
– Ну, хорошо.
– Нет, так не пойдет! – вмешался Бассандер, обернувшись ко мне. – Разве вы их командир? Что вы им скажете, если мы найдем выживших? «Бросьте оружие и сдайтесь этим людям?» – хмыкнул он. – Простите, лорд Марло, но с чего вы решили, что можете чем-то здесь помочь? Вы же не солдат.
– Нет, конечно, но… – И, не зная, к кому еще обратиться за поддержкой, я посмотрел на Олорина.
– Тогда что вы собираетесь делать? Уговорите их подчиниться? Ради вашего же блага возвращайтесь к своим нобилям. Предоставьте это дело солдатам.
Как ни странно, при этом лейтенант улыбнулся, затем покачал головой и бросил быстрый взгляд в небо, где пролетал один из странных джаддианских флайеров, изготовленных из органики. Бассандер повернулся к опциону, стоявшему теперь рядом со мной, и двум мамлюкам в хромированных масках.
– Солдаты, отведите лорда Марло в шаттл и не выпускайте оттуда, ради его же безопасности. Здесь неподходящее место для палатинов.
Очевидно, подчиняясь приказу офицера легионов, один из мамлюков мягко положил руки мне на плечи и развернул меня. Карбоновая ткань на жилистых, слишком длинных пальцах была очень прочной, но я все-таки вывернулся.
– Я не ребенок! Я могу поговорить с ними! Прошу вас.
Искусственно выведенное существо снова сомкнуло пальцы на моем предплечье, на этот раз крепче.
– Поговорить с ними? – переспросил Олорин. – С чего вы взяли, что они станут с вами разговаривать?
Худое лицо маэскола исказили глубокие морщины, словно бы этот вопрос сильно беспокоил его.
– Я могу поговорить с ними, – повторил я, пытаясь вырвать свою руку, но мамлюк не отпускал ее.
Тогда я резко поднял локоть и ударил существо в мягкую ткань под подбородком. Его голова дернулась, он согнулся назад, как детская эластичная игрушка, так что тело оказалось почти параллельно земле. Мамлюк не проронил ни звука, даже не охнул, и в том же молчании снова выпрямился. Я то ли отошел в сторону, то ли отпрыгнул, когда существо вернулось в прежнее положение.
– Просто дайте мне шанс.
Олорин поднял руку, подзывая слуг:
– Это не ответ, – и нахмурился еще сильней, по обеим сторонам тонких губ прорезались глубокие складки.
Я умоляюще посмотрел на Бассандера, и тот сказал:
– Мы спорим на пустом месте. У нас нет людей, чтобы выделить лорду Марло личную охрану, но мы должны обеспечить ему безопасность. Заприте его в шаттле, если это необходимо.
Мамлюки застыли в неподвижности. Тот, которого я ударил, стоял рядом, согнув пальцы, словно нащупывал мое горло. Его капюшон сполз на спину, пока мы боролись, а под ним оказался черный нанокарбоновый койф[27], закрывающий голову, плечи и уши, к которому крепилась маска. Черные зрачки смотрели на меня, мертвые, как глаза куклы. Я вздрогнул. Губы Бассандера изогнулись в сочувственную усмешку. Мамлюки были холодными, неестественными существами, и мне показалось, будто из-под маски сейчас выползет целая колония копошащихся пауков.
Выпрямившись, я попытался собрать все свое достоинство.
– Мы можем поступить лучше. – Я продолжал следить за мамлюком без капюшона, готовый к тому, что тот попытается… что-нибудь сделать. – Войну выигрывают не солдаты, сэр. Если только вы не собираетесь убить каждого врага во всей Галактике. Солдаты сражаются на войне, но выигрывают ее словами.
Я раскаиваюсь в этом своем утверждении – в его наивности – и пишу здесь об этом, мое сердце чернеет от злой иронии и горького понимания того, что я ошибался.
– Сегодня мы начнем говорить с ними.
На породистых лицах Олорина и Бассандера появилось несколько ошеломленное выражение. Земля и император, они были такими… ограниченными. Наконец лейтенант заявил:
– Это пугающе близко к ереси, лорд.
– Да, это ересь, – ощетинился я. – Вы собираетесь донести на меня?
Я оглянулся на Олорина:
– А вы?
На мгновение я отвлекся, и мамлюк сделал короткий шаг ко мне. Но я поднял руки, готовый дать отпор:
– Проклятье, прикажите своему гомункулу стоять смирно! Хватит!
Олорин прошипел что-то по-джаддиански, и солдат замер. С напряженным от решимости лицом я не сводил взгляда с чужеземного мастера меча. На его утрированно дьявольском лице засветилась ироничная усмешка, неожиданная, как молния.
– Вы сказали «лучше»? Мы можем поступить лучше?
Прежде чем я успел ответить, к нам подбежала джаддианская женщина-офицер в знакомом бронзовом доспехе и полосатом шелковом халате. Ее можно было принять за мамлюка по покрою одежды и стройности фигуры. Но изгибы бедер и груди под доспехом подсказали, что это не андрогин, а обычная женщина.
– Доми Олорин, – обратилась она к маэсколу на джаддианском, а дальше заговорила так быстро, что я ничего не разобрал.
Олорин поднял руку и ответил на родном языке:
– Будьте добры, Цзинань, снимите шлем, когда говорите со мной.
Одним движением она отделила хромированную маску от капюшона и сложила их, открыв круглое лицо с темными волосами и оливковой кожей. Тяжело дыша, она посмотрела на Бассандера, затем с неопределенной улыбкой взглянула на меня и продолжила свою скороговорку на джаддианском, с таким сильным акцентом, что я с трудом улавливал суть. При этом женщина продолжала коситься на меня и в какой-то момент прямо спросила, что я здесь делаю. Олорин будто бы и не услышал вопроса. Ее волосы с голубой шелковой лентой были сплетены в тугую косу, уложенную вокруг головы, словно корона. Тогда я еще не знал, что ее зовут Цзинань Аджар и что она заместитель сэра Олорина. Стоя рядом с Бассандером, я слушал ее речь и любовался ее высокой, стройной фигурой.
Мой капитан.
Странно думать о том, что дорогие твоему сердцу люди когда-то были чужими. Еще один человек в море прочих лиц. Еще странней думать, что мы снова с радостью встретимся, даже зная о том, какую боль принесет эта встреча.
– Что такое? – спросил Бассандер, как только джаддианский офицер замолчала. – Что случилось?
Он вцепился в рукоять керамического боевого меча, висевшего на его левом бедре.
– Это сьельсины? Донесение от ваших… – Он оглянулся на двух стоявших неподалеку мамлюков. – От ваших существ?
– Благодарю вас, лейтенант Аджар, – сказал Олорин, разгладив алую мандию и завернув ее край под воротник-стойку, чтобы плотней прикрыть тонкую шею. – Мамлюки не докладывают, – поправил он Бассандера. – Не докладывают мне. Они haqiph.
«Низшие», – перевел я, не поняв смысла. Маэскол произнес это слово без всякой злости.
– Моя группа захвата проникла на корабль. Очевидно, ни одного ксенобита на борту нет. – С этими словами он бросил на меня ироничный взгляд.
– Ни одного сьельсина? – впервые заговорил опцион. – На корабле такого размера?
– Там хватило бы места для сотен, – вздохнул Бассандер. – Это какая-то бессмыслица. Зачем им понадобилось забрасывать на планету пустой корабль?
Я затряс головой:
– Его ведь подбили?
Никто не ответил, и я решил зайти с другой стороны:
– Там есть сьельсины в фуге?
– Мертвые, – сказала лейтенант Аджар. – Только мертвые.
– Они катапультировались при входе в атмосферу, – заявил я с полной уверенностью. – Я видел голубые вспышки и принял их за маневровые двигатели, но это могли быть спасательные капсулы.
– Не бывает никаких спасательных капсул! – воскликнул Бассандер звонким от раздражения голосом. – Спасаться обычно некуда.
– Ну тогда шаттлы! – огрызнулся в ответ я.
– Мы бы наверняка засекли их, – покачал головой Олорин.
– Вы так в этом уверены? В первый раз вторгшиеся в систему сьельсины были уничтожены в гелиопаузе. Во второй раз они долетели сюда, и никто их не заметил. Разве у вас нет целого флота, собравшегося около «Непреклонного»?
Сэр Олорин неловко сместил вес с одной ноги на другую. Я щелкнул пальцами и показал на него:
– Значит, это возможно?
Я мало что понимал в астронавигации или в тактике боев на орбите, но это была простая логика.
Бассандер решительно почесал клубок спутанных волос и спросил:
– Вы сказали «голубые вспышки»?
Я подтвердил, и лейтенант закусил губу, а затем яростно выругался. Когда Бассандер отвернулся, мы с Олорином обменялись взглядами. Молодому лейтенанту потребовалось всего мгновение, чтобы успокоиться, и когда он снова посмотрел на нас, у него было обычное приветливое выражение лица, хотя и с оттенком огорчения.
– Куда они могли полететь?
Я улыбнулся, понимая, что теперь уже добьюсь своего:
– Есть только одно место, куда они могли направиться.
Потребовался почти час, чтобы найти шаттл сьельсинов – темный, похожий на паука аппарат размером с городской грунтобус. Он не излучал тепла, не был виден на экранах радаров. Какой-то вид маскирующего поля. Объяснения Бассандера прошли мимо ушей. Я прилетел сюда не за этим.
Отверстие в земле оказалось вентиляционной шахтой, пронизывающей толщу скалы. Наполовину обрушенная за почти миллион минувших лет, она тянулась на многие футы вниз и выходила к лабиринту тоннелей под Калагахом. Вероятно, Тихие нуждались в свежем воздухе для дыхания, или же шахты служили для каких-то иных целей. Их было множество, одни – такие глубокие, что упавший в них человек разбился бы насмерть, другие – достаточно безопасные, чтобы спрыгнуть вниз. Эта была ближе к первому варианту, поэтому мы потеряли немало времени, переправляя через нее четыре декурии солдат. Я мог бы оспорить такую тактику, учитывая тесноту тоннелей Тихих и сложность передвижения по ним, но Олорин уже видел этот лабиринт и не хотел слышать никаких возражений.
Я спустился одним из последних, не имея ни оружия, ни доспехов… за исключением пояса-щита. Осмотрительно включив энергетическую завесу, я почувствовал легкое покалывание, а мои волосы встали дыбом на затылке. Свет преломлялся, проходя через поле Ройса, искажая вид трапецеидального коридора.
– В какую сторону, Марло? – спросил лейтенант Лин, опуская мой титул.
Воздух под землей был неподвижен, по контрасту с ветром на поверхности. Мы спустились в один из круглых проходных залов и стояли в центре пяти расходящихся дорог. Я точно не знал, где мы высадились. Все тоннели походили один на другой, и помещения между ними тоже мало различались.
– Мы находимся сейчас намного выше главных залов, – пожал я плечами. – Я хочу сказать, что нам нужно вниз. – И показал на два тоннеля, каждый из которых заметно понижался, уходя в темноту.
– Какой из них? – снова спросил Бассандер.
Его кремово-белые доспехи светились в темноте, двойная полоса, обозначающая его звание, была такого же цвета, как засохшая кровь на рукаве.
– Мы можем послать людей в оба? В шаттле вряд ли было больше дюжины сьельсинов.
Сэр Олорин кивнул:
– Лейтенант, мы возьмем на себя правый.
– Очень хорошо.
Лейтенант отдал распоряжения несколькими отрывистыми жестами. Его солдаты немедленно отделились от мамлюков и немногих джаддианских офицеров, построились в колонну и один за другим двинулись по коридору. Все они были вооружены ручными фазовыми дисрапторами, вертикальные щели на торце которых горели красным, показывая, что оружие установлено на убойную мощность. Солдаты заходили в устье тоннеля, стараясь производить как можно меньше шума, и тут Бассандер заявил:
– Я прихвачу с собой Марло.
– Это ни к чему, мой друг, – покачал головой Олорин. – Я сам буду приглядывать за amralino.
Я стиснул зубы, борясь с желанием возразить. В конце концов, я сам вляпался в эту историю, так что не стал сопротивляться, когда мамлюки повели меня с собой.
Они двигались тише, чем легионеры, и при этом без габаритных огней на доспехах, к которым привыкли имперские солдаты. Самого Олорина темнота, похоже, нисколько не беспокоила, зато я то и дело спотыкался, спускаясь по спиральному тоннелю, уходящему вниз и влево. Когда я в третий раз едва не упал, кто-то взял меня под локоть и потащил дальше. Сначала я подумал, что это один из солдат-гомункулов, но потом различил немного неровное дыхание. Значит, человек, настоящий человек. «Кто-то из лейтенантов», – решил я. Возможно, та женщина, которую я видел раньше. Лейтенант Аджар. В компании бронированных солдат я чувствовал себя уязвимым. Оголенным, как нерв. Земля и император, во что я ввязался?
Вокруг стало свободней. Мы вошли в какой-то зал, и слабый стук шагов затих, вместо того чтобы отразиться от стен. Мы остановились, или, по крайней мере, это сделал мой провожатый.
– Свет, – прошептал я. – Нам нужен свет.
Чуть приглушенный женский голос с сильным акцентом прозвучал прямо у меня над ухом:
– Мы и так видим.
– Они должны видеть лучше.
– Если они здесь, – ответил Олорин театральным шепотом. – Замолчите.
Что-то тяжело ударило в стену позади меня, я развернулся и увидел вспышку золотистого света в темноте, отразившуюся от щита моей провожатой. Один из мамлюков лежал на полу, а сверху на нем сидело нечто массивное, темное на фоне сверкающего чернотой камня. Этот образ врезался в мою память крепче, чем хруст сломанной шеи мамлюка.
Выстрелы, словно молнии, осветили чудище. Его броня без труда отражала разряды станнеров, оно закружилось – девять футов бледных мускулов в облегающем поликарбоне, лицо, напоминающее белый череп самой Смерти, зубы словно набор стеклянных ножей. Не кровь ли была на его губах? Я повалился на спину, а лейтенант Аджар бросилась вперед и встала между мной и этим существом. Справа от меня засверкали вспышки, и я увидел еще двух сьельсинов, они мчались сквозь тьму, приближаясь с каждым новым взрывом света. Мне необходим был клинок или станнер. Хоть что-нибудь.
«Полцарства за коня, – подумал я и сам рассмеялся над нелепой неуместностью этой мысли. – Соберись. Возьми себя в руки».
Пока я отползал назад, Олорин крикнул по-джаддиански:
– Стреляйте в них, стреляйте!
Заряд станнера угодил прямо в лицо существу с окровавленным ртом, оно пошатнулось и сбилось с шага, но не упало. Волосы сьельсина сверкали в остаточном свечении энергетических импульсов: толстая седая коса, как у Лигейи Вас. Какое-то мгновение я больше ничего не видел. Второй импульс снова ударил ему в лицо. Третий. Существо опустилось на колени, застонав от боли. Я попытался подняться.
Кто-то закричал. Человеческим голосом – один из лейтенантов. Крик не прекращался, отражаясь от стен и наклонных колонн в гулкой пустоте, пока не заполнил всю Вселенную, – высокий, пронзительный и бесконечный. Если это и были какие-то слова, то я не понял их.
– Свет! – заорал я изо всех сил, полагаясь на оставшийся в легких воздух и на свой сносный джаддианский. – Fos! Fos! Свет!
Лейтенант Аджар эхом вторила мне, и белые бусины засияли на нагрудниках и рукавицах всех джаддианцев, как мамлюков, так и офицеров. Огни загорелись даже на трупах. Четверо сьельсинов – потому что на самом деле их было четверо – взвыли и отшатнулись, пораженные слепотой. Они закрыли лицо руками, слишком длинными и с излишним количеством пальцев, упали на спину и зашипели, словно вскипевший океан. В первый миг я еле сдержал усмешку. Сработало! Они остановились.
А в следующее ужасное мгновение я увидел скорчившегося, все еще кричавшего лейтенанта. Он молотил ногами, отчаянно царапал пальцами грудь и землю вокруг себя. Его крик, усиленный микрофоном в шлеме, наполнил воздух, сотрясая колонны, что поддерживали свод этого созданного чужим разумом зала. Из горла, сквозь дыру, прогрызенную в нанокарбоновом комбинезоне, хлестала кровь, почти до черноты пропитав оранжево-синий халат. Наконец крик затих, сменившись влажным хлюпаньем, смешанным со стонами и шипением сьельсинов, что продолжали защищаться вопреки слепоте и кашляющему огню станнеров.
Из дыры в горле лейтенанта показалось что-то мокрое и покрытое пеной, разъяренная белая змея со сверлом на месте пасти, которое все еще вращалось. Кто-то выругался по-джаддиански, а тварь выползла наружу и поднялась, словно жертвенный дым, в освещенный фонарями полумрак. Она была длиной с мою руку от локтя до плеча и вдвое тоньше предплечья. Змея поплыла в воздухе к ближайшей новой жертве… и упала на пол, развалившись на две дымящиеся половины.
Сэр Олорин небрежно держал в правой руке меч из высшей материи, а левая по-прежнему скрывалась под мандией. Слабо светящийся клинок мерцал и переливался, словно голубой хрусталь, словно морская вода, словно лунный свет. Подвижные микрочастицы перетекали с одного места на другое, а толщина режущей кромки не превышала диаметр атома водорода.
Двое обездвиженных станнерами сьельсинов упали на пол. Третье существо навалилось на еще одного мамлюка и стучало его головой об камни, не обращая внимания на разрывы выстрелов. Четвертое бросилось на Олорина. Маэскол, двигаясь плавно, как текущая вода, как металл его клинка, описал изящную дугу вокруг чужака, развернул запястье и нанес точный режущий удар. Он почти не прикладывал усилий, как будто просто уступил дорогу скандальному покупателю в магазине. Даже не убрал левую руку с ее привычного места под перепоясанной мандией. Готов поклясться, что он равнодушно пожал плечами, когда существо наткнулось на его клинок, затем замерло на миг с потрясенным, чуть ли не растерянным выражением на смутно знакомом лице. Затем его тело развалилось по диагонали на две части. Ноги подкосились лишь мгновением позже.
– Не убивайте всех! – крикнул я, неуверенно шагнув в ту сторону, где четверо молчаливых мамлюков пытались схватить не сраженного станнером сьельсина. – Нужно поговорить с ними!
– Поговорить? – повторил Олорин, покрутив запястьем.
Голубоватые частицы его меча пропали, оставив после себя лишь слабый запах озона в ионизированном воздухе.
Не ответив ему, я шагнул в широкий круг, образованный теми мамлюками, что боролись с последним сьельсином, и крикнул:
– Iukatta!
В этом слове я был абсолютно уверен, и потому мой голос прозвучал властно. «Остановитесь!»
Ошеломленное звуками родного языка, существо замерло, словно и в самом деле было обездвижено разрядом станнера. Оно заморгало и повернулось в мою сторону. Затем удивительно человеческим жестом наклонило набок голову в шлеме.
– Зачем вы здесь? – по-прежнему на языке сьельсинов спросил я и повторил громче: – Tuka’ta detu ti-saem gi ne?
Ответа не было.
– Где остальные? Сколько вас?
Я остановился на расстоянии удара от ксенобита, уверенный в том, что солдаты в масках сумеют удержать его на месте, хотя, даже стоя на коленях, существо было выше любого из нас. Они завели ему руки за спину, готовые сломать плечевую кость, если оно будет сопротивляться.
Сьельсин по-прежнему не отвечал, и я продолжил:
– Мои друзья убьют тебя, понимаешь?
Ничего. Серый выгнутый лицевой щиток его шлема не передавал никаких эмоций или черт лица сьельсина.
– Ответь на мои вопросы, и я клянусь, что с тобой поступят справедливо.
– Справедливо! – Нечеловеческое существо издало резкий скрежещущий звук; я не сомневался, что оно смотрит прямо на меня. – Справедливо?
– Зачем вы здесь? – повторил я. – Зачем пришли сюда? В это место? – Я оглянулся, показывая на пещеру вокруг себя. – Detu ne?
«Зачем?»
Сьельсин прорычал сквозь шлем и рванулся вперед, но застонал, когда мамлюки вывернули его тонкие руки.
– Это не для вас!
Ответ оказался настолько далек от всех моих ожиданий, что я ошеломленно застыл, не закончив жест, словно был марионеткой в руках рассеянного кукловода. По счастливой случайности, именно так и следовало поступить, потому что существо добавило:
– Это святое место.
– Вы поклоняетесь… тем, кто построил это?
Образы из моего видения вернулись ко мне: сьельсины, стоявшие среди звезд, сверкающее воинство в тени огромного корабля и свет убитого солнца.
– Это не для вас, – повторило оно.
– Что оно говорит? – спросила лейтенант Аджар.
Я отмахнулся от нее, целиком сосредоточившись на существе, которое держали передо мной.
– Что оно говорит? – спросил уже Олорин, убедившись, что мое недавнее хвастовство вовсе не было бахвальством.
Я по-прежнему не замечал никого, кроме сьельсина.
– Они хотят причинить тебе боль, – сказал я, воодушевленный первым успехом.
Шагнув в сторону, я присел над трупом мамлюка и вырвал фазовый дисраптор из его тонких, как у скелета, пальцев. Убедился, что оружие настроено на парализующее действие, и вспомнил, как префект-инспектор Джин обошелся с бандой Реллса в уличном магазинчике в Боросево. А еще вспомнил управляющую, которую я ударил ножом, и рабочего из мастерской, которому сломал руку. Я увидел окровавленного Криспина, лежавшего на полу, и мертвого Гиллиама у меня под ногами.
– Я сам это сделаю.
На самом деле я не был уверен, что смогу. Фазовый нейродисраптор – жуткая вещь. На полной мощности он сжигает все нервные клетки организма. Слабый разряд вызывает потерю сознания… или ужасную боль.
Нетрудно было представить систему герметизации древнего, более примитивного, чем наши, доспеха сьельсина. Снимая с него шлем, я подумал, что Капелла в чем-то права: сьельсины во многих отношениях были ниже нас. Только стойкость и невероятная жестокость возвысили их. Доспех был похож на те, что я видел в исторических драмах о первых космических полетах, с громоздким шлемом, изготовленным из обычных материалов. Никакого нанокарбона или керамики. Броневые пластины тоже были из настоящего металла: неудобные, тяжелые и слишком сложные по конструкции.
– Марло… – решил вмешаться Олорин, но я не смог распознать интонацию и не обратил на него внимания.
Лицом к лицу существо выглядело каким-то сморщенным. Никаких волос, роговой гребень усеян наростами. Четыре прорези ноздрей яростно затрепетали.
– Я не боюсь тебя, yukajji-do.
«Это я тебя боюсь», – хотелось ответить мне.
Я сжал пальцы, чтобы дисраптор не дрожал в моих руках, и приставил его ко лбу сьельсина:
– Где остальные?
– Больше никого нет.
Я выстрелил.
Существо отшатнулось, оскалив чистые и острые, как стекло, зубы, усыпавшие черные десны. Губы скривились в ужасной гримасе. Оно не было парализовано, скорее просто оглушено болью. Черные глаза все так же, не мигая, смотрели на меня. С презрением? С вызовом?
Я не смог определить, что это было. Мои руки затряслись. Существо заметило это – все заметили.
– Сколько вас здесь? – повторил я, но не стал дожидаться ответа, а снова надавил на спусковой крючок.
Руки сьельсина напряглись в попытке вырваться, но мамлюки крепко держали его.
– Ubimnde! – прохрипело существо, тяжело дыша.
– Одиннадцать? – повторил я по-джаддиански для людей, которые находились вместе со мной в этом зале. – Где?
Отчасти я уже поверил, что смогу обойтись и без этого, смогу понемногу продвигаться вперед, но рука, сжимавшая дисраптор, не послушалась. Я нажал на спуск в третий раз, выстрелив сьельсину прямо в лицо. Существо обмякло и застонало, а я повторил вопрос:
– Saem ne?
Я слышал истории о том, как люди умирали во время допросов, о том, как солдаты не справлялись с этой работой, действуя крайне неумело по сравнению с катарами. Такие рассказы всегда казались мне недостоверными, но именно так со мной и получилось. Оставалось только радоваться, что Валка не видит меня сейчас, и все же я чувствовал ее осуждающий взгляд и молился о том, чтобы она никогда не узнала о случившемся. Понимая, что она будет презирать меня за насилие, я опустил дисраптор. Попытался убедить себя, что это не настоящие пытки, что существо восстановит силы и не будет похоже на калек, что выстраивались возле вомитория на Колоссо, выпрашивая милостыню.
Но это была ложь.
Ложь, которой человек пытается защититься от себя самого…
Я опустил оружие:
– Где они?
Мы оставили мертвых или парализованных сьельсинов за спиной и вместе с легионерами Бассандера, идущими своей дорогой, продвигались вперед, следуя туманным указаниям пленника и прекрасно понимая, что они могут оказаться ловушкой. Я все еще нес джаддианский фазовый дисраптор, теперь уже бездействующий в моих ослабевших пальцах. Бронзовый ствол сверкал в свете наших фонарей. Я наблюдал за ним до тех пор, пока не выпрямился тоннель и не появились светящиеся ленты, обозначавшие известные мне проходы.
Мы были неподалеку от усыпальницы, того самого напоминающего по форме замочную скважину зала, в котором Анаис поцеловала меня. Легионеры ожидали нас в месте соединения двух тоннелей, и после короткого рассказа о том, что произошло, Бассандер отослал четверых своих солдат обратно, на помощь лейтенанту Аджар и мамлюкам, которых Олорин оставил охранять троих пленных и труп разрубленного маэсколом сьельсина.
– С вами все в порядке, лорд? – спросил Бассандер, слышавший о моем испытании в верхней пещере.
Не могу сказать, что им двигало – беспокойство или просто собственные интересы, но я кивнул и пробормотал:
– Зовите меня Адриан. И да, я в полном порядке.
Лейтенант кивнул в ответ, лица его не было видно под выгнутой белой керамикой.
– Тогда показывайте дорогу. Вы двое, – он указал на легионеров с тяжелыми плазменными ружьями, – пойдете первыми – будете прикрывать Марло и мастера меча. У них нет необходимой экипировки. – И, словно обращаясь к самому себе, он добавил: – Что за идиотский риск!
К счастью, Олорин не слышал его.
Бассандер повернулся ко мне:
– Какой уровень зарядки у вашего щита?
Я проверил:
– Восемьдесят один процент.
– Сойдет.
К усыпальнице вел ровный коридор с немного наклоненными внутрь стенами, так что проход получался трапецеидальным в сечении, но достаточно широким, чтобы по нему могли пройти три человека в ряд.
– Просканировано, – доложил один из легионеров, остановившись, чтобы проверить встроенный в доспех терминал. – Никаких признаков жизни.
– Они спрятали целый шаттл, – напомнил Бассандер, отдав сигнал готовности и взмахом левой руки послав вперед еще нескольких солдат.
Мамлюки двинулись следом. Какой-то автономный процесс в мозгах гомункулов подсказал им заполнить бреши в строю солдат Бассандера.
Опустив глаза, я предположил:
– Сьельсинов должно быть всего семеро. То существо, с которым я говорил, сказало, что их здесь одиннадцать.
– Если только оно не имело в виду, что одиннадцать осталось, – предположил Олорин и осмотрелся. – Мне не нравится этот коридор; он ограничивает наши возможности.
Я оглянулся на пятерых солдат Бассандера, перегородивших проход, – трое в первом ряду опустились на колено, и еще двое стояли за их спинами. Где-то впереди, в зале, капала вода, которая конденсировалась из влажного морского воздуха на древних глянцевых колоннах вокруг треснувшего выступа над алтарем. Меня словно перенесло в прошлое. Рядом со мной была не цепочка солдат, а погребальная процессия моей бабушки, снова спустившаяся под землю. Странно, как подобные воспоминания довлеют над нами всю жизнь, отдаваясь эхом сквозь время даже в никак не связанных с ними событиях.
Кап-кап-кап.
За исключением этих слабых звуков и шуршания шагов, в темном коридоре стояла пугающая тишина. Как символично, что это должно случиться именно здесь, а не в какой-то другой пещере Калагаха. Тихие построили свою систему тоннелей с единым центром; множество опускающихся и поднимающихся ответвлений, петель и спиралей вели к этому тупику. Как будто все их чуждые рассуждения сводились в итоге к одному тезису, одной идее. В моей голове звенели слова сьельсина: «Это не для вас».
Для нас? Очевидно, он говорил о человечестве. Внезапно у меня возникло ощущение, будто бы я стою в центре вихря, в глазе бури, но самой ее не в силах ни увидеть, ни понять.
– Марло, идите вперед, – подтолкнул меня Олорин.
Я мог бы находиться в этот момент в полной безопасности в Глубинном Источнике вместе с Валкой и сэром Эломасом, мог бы ожидать очередной схватки в колизее или очередного мелкого воровства на каналах. Мог бы склониться над каталогом в скриптории схоластов – как сейчас, когда пишу эти заметки, – или стоять над заключенным в бастилии Весперада.
Кап-кап-кап.
Но я стоял здесь, в тоннеле, чуть ли не скорчившись под многометровой толщей базальта, возле берега изменчивого моря, охотясь на ксенобитов среди еще более чуждых человеку развалин. Мой жизненный путь никогда не был гладким, но все его разрозненные участки неумолимо сжимались к одному моменту, обусловленному всем тем, что произошло прежде, и глупыми словами, сказанными центуриону там, на берегу: «Я могу помочь». Мои руки все еще тряслись. Да уж, помочь. Однако я справился с голосом и нашел слова:
– Kavaa…
«Привет». Одно короткое слово разорвало мои нервы, и желчь поднялась к горлу при мысли о том, что произошло в пещере.
Я собрался с духом и попробовал еще раз:
– Kavaa, Cielcin-saba! Bayareto okarin’ta ti-kousun’ta!
«Привет, сьельсины! Вы окружены!»
Я шагнул вперед, так что между мной и входом в усыпальницу остался только тонкий заслон из солдат.
Перевод получился не буквальный, а с небольшими вольностями. Мне пришлось использовать пассивную форму, обращаясь к сьельсинам, которые, как я был уверен, прятались в зале передо мной. При этом я знал, что к солдатам обычно применяют активную форму, и понимал, фраза получилась грубой. Тем не менее добавил на том же сьельсинском:
– Nasca nietiri!
«Я хочу говорить».
В детстве меня учили не просто говорить, а произносить речи, а когда я вырос, мой голос обрел силу. Меня готовили к тому, чтобы сидеть на черном троне в Мейдуа, под Куполом изящной резьбы, и править целым континентом. У меня был хорошо поставленный голос, и в ту ночь он заполнил собой тихий зал, отражаясь эхом от стен. Я часто представляю себя именно таким: стоящим посреди темноты, освещенным фонарями легионеров и мамлюков. Но я также вижу, как на эту сцену падает тень, отброшенная не мной и не двумя сопровождавшими меня солдатами, а солнцем Гододина, которое я уничтожил. Иногда мне кажется, что я стоял тогда не у входа в подземный зал, а на мостике «Странника», наблюдая за тем, как взрывается звезда. В моих воспоминаниях сцену озаряли не белые огоньки фонарей, а свет гибнущего солнца, отброшенный назад во времени.
Кап-кап-кап.
Я повторил свое обращение, потом еще раз. Мой голос отражался от твердых стен просторного зала. После третьего раза я положил дисраптор на плечо и выкрикнул по-сьельсински:
– Здесь есть кто-нибудь?
– Мы здесь, – донесся из темноты ответ, словно возвещая о конце света; голос чужака был выше, чем у меня. – Вас мало. И вы маленькие. Кто-то из нас может прорваться.
– Мимо всех моих солдат? – Должно быть, я говорил примитивными фразами, «как ребенок», по словам Макисомна. – Мне не нравятся твои шансы.
Высокий холодный звук пришел из темноты, словно ветер пронесся по зубцам стен Обители Дьявола в разгар делосианской зимы. Я непроизвольно вздрогнул.
Чужак снова заговорил, начав с протяжного свиста, как будто воздух вырывался из дирижабля размером с маленькую луну:
– Canasam ji okun ti-koarin’ta ne?
«Ты угрожаешь нам?»
– Canasa ji ne? – переспросил я с искренним изумлением, не уверенный в том, что сьельсины правильно поймут мои эмоции.
«Угрожаю вам?»
– Конечно, я вам угрожаю. – Я бросил быстрый взгляд через плечо на Бассандера и Олорина. – Бросьте оружие! Сдавайтесь!
Высокий холодный звук повторился. Возмущение? Смех? Не могу сказать точно.
– Почему мы должны сдаться?
– Siajenuiagario-peryuete, akatha.
Я недоуменно развел руками, опустив оружие.
«Потому что вам некуда бежать».
– Люди не сдаются животным! – послышался другой голос, более глубокий, чем первый.
– Замолчи! – прошипел третий, а следом раздался звук, который я не смог распознать.
– Послушайте! – крикнул я по-сьельсински. – Ubbaa!
Голоса чужаков затихли. И тут на меня снизошло озарение, растущее понимание того, что они должны чувствовать.
– Что бы вы ни слышали о моем народе, какие бы истории… Я не хочу причинить вам вред.
Я старался не думать о сьельсине, которого пытал с помощью фазового дисраптора уровнем выше.
– Ты лжешь! – отозвался второй голос.
– Если вы будете сражаться, – без колебаний ответил я, – то наверняка умрете.
Я проскользнул между двумя солдатами, занявшими позицию в конце коридора, и шагнул в подсвеченный фонарями мрак.
– Вы зашли очень далеко, солдаты. Не тратьте зря силы на безумный последний прорыв. Бросьте оружие, и я сам прослежу за тем, чтобы каждый из вас вернулся домой живым.
Кап-кап-кап.
Наконец я различил одного из них. Существо вышло из покрывающей зал темноты, словно изгнанное дитя ночи, полностью упакованное в черный металл и резину, с милосердно скрытым под маской лицом. Слишком высокое, слишком тонкое, чтобы быть реальным.
– А кто ты такой, чтобы обещать?
– Оно у меня на прицеле, – доложил Бассандеру Лину ближний ко мне солдат.
– Нет! – прошипел я на галстани.
Что я мог ответить сьельсину? Как найти слова, что-то значащие для него? Я вспомнил истории, которые слышал в детстве. Истории о путешественниках, назвавших свои имена сьельсинам и попавших к ним в рабство, обманутых, как Фауст был обманут хитрым дьяволом, заставившим его продать собственную душу. Только сьельсины не были дьяволами. Им был я. И все же что-то помешало мне сразу назвать свое имя.
– Я тот, кто сражался на войне, начатой не мной. Эта война моя не больше, чем твоя, солдат. Мы получили ее в наследство от наших родителей так же, как и вы. Сдавайтесь, и мы сможем покончить с ней.
Тот же высокий, холодный звук снова заполнил воздух между нами:
– Существо, ты солдат или священник?
Кап-кап-кап.
– Просто человек! – ответил я, продолжая обдумывать свои слова. – Но я единственный здесь, кто может говорить на вашем языке.
Я использовал сьельсинское слово, обозначающее активно действующее существо.
– Человек? – послышался новый голос. – Это что, шутка?
– Никаких шуток, – сказал я и бросил свой дисраптор солдатам, стоявшим у меня за спиной. – Только правда. Вы не хотите говорить со мной?
После недолгого бормотания снова донесся четвертый голос:
– Я иду к тебе. Мы будем говорить.
Я заметил какую-то перемену, не в интонации чужака, а в выборе слов. До этого момента разговор был не равноправный, каждая сторона использовала активные формы, описывая себя, и пассивные – обращаясь к слушателю. Но в последней фразе четвертый голос – принадлежавший, как я предположил, их командиру – применил пассивную форму в отношении себя и своих солдат. Я понял, насколько показательна и красноречива эта перемена. Они потеряли инициативу. До этого момента я даже не догадывался, как языковые формы могут показать согласие, когда все говорят в одном тоне. Будущий схоласт внутри меня пребывал в безмолвном восхищении, но зазвучавший в голове голос отца заглушил этот восторг. Время для него еще найдется.
Обернувшись, я крикнул Бассандеру и Олорину:
– Я буду говорить с их командиром около алтаря.
Если они и были удивлены этой новости, то не подали вида. Через мгновение Бассандер Лин пробрался мимо своих солдат и заявил:
– Я пойду с вами.
– Да, конечно, – кивнул я и посмотрел на свои руки: они больше не тряслись. – Думаю, все должно получиться.
Вечность в молчании. В тишине мира, темноте и одиночестве сердца. В таких случаях мгновения длятся бесконечно, а четыре десятка шагов по гладкому полу превращаются в эпохи. Я шел впереди Бассандера Лина и чувствовал всю тяжесть взглядов чужаков, направленных на нас… на меня. Если сьельсины и возражали против присутствия лейтенанта, то никак не показали этого. Они хранили напряженное молчание, настороженные, как вечные звезды, что притаились где-то за каменной толщей, составлявшей крышу нашего мира. Мы с Бассандером остановились посреди империи тишины.
Затем послышались тяжелые шаги. Один, другой, третий.
Капитан сьельсинов появился из темноты и встал, тяжело опираясь на одну из наклонных колонн, окружавших алтарь. Существо держало свой шлем на сгибе длинной, почти в рост человека, руки. Приближаясь, оно поджало губы и оскалило острые зубы. Ни одно мудрое изречение схоластов не пришло мне на ум, ничего, что помогло бы сдержать ярость или страх. Но я и не нуждался в этом, потому что ярости во мне не было. Как и страха. Я чувствовал ясность. Незамутненность. Готовность. Как только я погрузился в темноту, прочь от света и порядков мира, в котором я прозябал столько лет, все проблемы этого упорядоченного мира унесло прочь.
– Я забыло, как мал ваш народ. – Голос сьельсина был сухим, как солома, как старая кость, лишенная жизненной силы.
Это существо казалось меньше ростом, чем то, в которого я выстрелил из дисраптора в пещере наверху, но все же никак не ниже восьми футов. Непривычные черты лица более заострены, чем у другого сьельсина, глаза скорее раскосые, чем круглые, волосы заплетены в косу, лежавшую на левом плече.
Я остановился, перед тем как ответить, и заметил, что существо прижимает руку к боку чуть ниже того места, где у человека находились бы почки.
– Tuka okarin ikuchem.
«Ты ранено». Я использовал пассивную форму. Существо не стало возражать.
– Eka, – согласилось оно, повернув голову вправо и вниз, а затем добавило: – Ничего серьезного. Основной удар принял доспех. Я могу говорить за свою команду.
– Я верю тебе, – ответил я и показал на лейтенанта. – Сьельсин, это Бассандер Лин, он… – я не смог найти слово, соответствующее званию «лейтенант», – он младший капитан.
Лин услышал свое имя, и мне пришлось повторить для него на галстани.
– Меня зовут Адриан Марло, – обернулся я к сьельсину.
– Адриан… – ксенобит вывернул зубастую пасть, пытаясь произнести мое имя, – Марло.
Существо снова поджало губы, и в белом свете фонаря Бассандера я различил его черные десны.
– Я Итана Уванари Айятомн, ichakta корабля, который вы сбили.
Ichakta означало «капитан». Существо указало пальцем на свод над головой, простонало, зашипев, словно раненый кот, и тяжело привалилось к колонне.
– Вы сдаетесь? – повторил я на сьельсинском.
– Ты можешь гарантировать безопасность моей команде?
Существо окинуло меня взглядом с ног до головы. Я понимал, что оно видит: маленького человека в неприспособленной для войны одежде, изможденного, с растрепанными волосами. Детали моего костюма могли привести к более ясному пониманию, перебросить мост через бездну между нашими расами. Я не был и не хотел быть солдатом.
– Нет, не могу.
Я вдруг понял, что мгновение назад сказал прямо противоположное, поэтому придержал свою откровенность и добавил:
– Но я могу попытаться. Попытаюсь.
Я оглянулся на Бассандера и передал ему озабоченность сьельсина.
Лейтенант покачал головой в шлеме:
– Марло, я не знаю, что сделает с ними рыцарь-трибун.
Перейдя на галстани, чтобы ему было понятней, я объяснил:
– Я не могу сказать ему это.
Лейтенант пожал плечами. Лица его было не разглядеть под шлемом, руки лежали на прикладе плазменной винтовки.
– А какой у него может быть выбор?
Мне показалось, будто я слышал, как поднялись под шлемом брови Бассандера.
Я повторил этот вопрос ичакте сьельсинов. Существо снова оскалило свои острые, как осколки стекла, зубы в беззлобном рычании, а потом закрутило головой в другую сторону, чем прежде.
– Выбор есть всегда. – Оно запрокинуло голову к переплетенью изогнутых колонн и черных арок, поддерживающих высокий свод. – Люди никогда не забывают о смерти, yukajji-do.
Странно было слышать от сьельсина слово «люди» в таком контексте. Они произносили его иначе, чем мы, – с твердыми, резкими согласными. С силой.
– Ты хочешь умереть? – спросил я.
Уванари посмотрело на меня с высоты своего роста, чуть растянув губы, как собака, готовая зарычать. Его ноздри затрепетали, и оно снова отвернулось.
– U ti-wetidiu ba-wemuri mnu, wemeto ji.
Это напоминало стихи, цитату из священного текста. Я замешкался с переводом: «Когда придет время умирать, мы умрем». Я сдержал восхищенный вздох. Если не стихи, то определенно цитата. Земля и император, я словно говорил сам с собой. Пока я пытался соединить новые филологические знания с моим пониманием сьельсинского капитана, оно воспользовалось моим задумчивым молчанием и добавило:
– Не самое плохое место для смерти.
И это была ошибка с его стороны – дать мне возможность ответить просто. Зная, что в темноте скрываются другие сьельсины, я сказал:
– Может быть, и так, но не сегодня! Сегодня никто из вас не умрет. Сдавайтесь!
Я постарался вложить как можно больше убедительности в свой голос, молясь не знаю кому, чтобы эмоции помогли преодолеть пропасть между расами. Пусть Платон окажется прав.
– Сдавайтесь, бросьте оружие, и мы не причиним вам вреда. Вы сможете выйти отсюда. Никто из вас не умрет здесь.
Мне хотелось объяснить им, что я лорд и могу предложить им свою защиту, какой бы та ни была. Но даже если у сьельсинов имелся эквивалент этому титулу, то я его не знал и потому промолчал.
В темноте послышался слабый шум, взволнованное перешептывание. Уванари оглянулось через плечо, произнесло какое-то ругательство и восстановило тишину. Чей-то глубокий голос ответил ему, слишком быстро, чтобы я смог разобрать.
– Что происходит? – крикнул нам от входа в зал Олорин, воспользовавшись возможностью повторить действия сьельсинов.
– Не знаю, – ответил Бассандер.
Я махнул рукой, призывая их обоих к тишине, и шагнул вперед.
– Это не наша война, капитан. Мы получили ее в наследство – ты, я и каждый из нас. Она может продолжаться лишь до тех пор, пока твои и мои люди будут согласны умирать ради нее.
– Ни один из людей не сдавался таким, как ты, за все эти поколения.
– Значит, пришло время сделать это в первый раз, – сказал я без колебаний и без раздумий, с полной убежденностью. – Вы можете пожертвовать собой, но эта жертва ничего не изменит.
А потом я сделал, возможно, величайшую глупость в своей жизни – обошел вокруг капитана и встал между ним и его спрятавшимися соплеменниками, шесть ли их там было или десять. Ошеломленный Бассандер издал странный возглас, но не последовал за мной. Оставалось надеяться, что плазменные ружья окажутся эффективней станнеров, если возникнет необходимость.
– Бросьте оружие, капитан, – сказал я. – Пожалуйста.
Уванари повторило тот высокий холодный звук, который я уже слышал раньше, и поморщилось, схватившись за бок.
Я кинулся к нему, чтобы подхватить, пока оно не упало на колени. Позади меня зашипели другие сьельсины, и один из них поспешил на помощь, несмотря на то что Бассандер вскинул винтовку и закричал:
– Назад!
Существо поняло смысл и подняло вверх длинные шестипалые руки, показывая, что у него нет оружия.
Повторяя приказ лейтенанта, Уванари прошипело:
– Lenna udeo, Tanarankih!
Сьельсин – по имени Танаран, как догадался я, – застыл на месте. В отличие от других, кого я видел прежде, это существо носило не громоздкий доспех, как у того же капитана, а плотно запахнутый халат с узкими рукавами, похожий на боевой костюм ниппонской глатриатриссы, посетившей Мейдуа в годы моей юности. Его распущенные белые волосы были грубо обрезаны на уровне плеч. Оно растерянно приоткрыло рот. Что-то в очертаниях его лица, в том, как натянулась кожа у основания костяного гребня, подсказало мне, что это очень молодое существо.
Оно продолжало стоять на месте, и Уванари повторило команду:
– Назад!
– Tuka udata ne? – спросил я, усадив капитана спиной к колонне.
– Ничего серьезного, просто сломано ребро.
Черная кровь, еще теплая и густая, пропитала одежду под твердосплавными броневыми пластинами. Доспех действительно был изготовлен по древним технологиям, на столетия отстающим от наших. Меня поразило это несоответствие. Разве раса, зависящая от космических перелетов, не должна заботиться о развитии своих технологий? Может быть, у сьельсина и было сломано ребро, но мне показалось, что это повреждение должно беспокоить его в последнюю очередь. Я не врач, но, судя по всему, что-то пронзило его доспех, кожу и мышцы и раздробило одну из прозрачных костей.
Я посмотрел на сьельсина по имени Танаран и хотел попросить у него аптечку, но не знал, как она называется.
– Panathidu! – выпалил я и протянул руку к ксенобиту, сбитому с толку моим бессмысленным бормотанием. – Лекарство! Лекарство!
Я обернулся к Бассандеру, который все еще стоял, пригнувшись, и переговаривался с солдатами, что остались у входа в тоннель.
– Принесите аптечку! Их капитан ранен!
Танаран смотрело на Уванари, сощурив большие черные глаза в узкие щелки. Оно закрутило головой и спросило:
– Что оно собирается делать?
– Он, – ответило Унавари, используя активную форму для обозначения меня, – пытается помочь мне. – Затем переключило внимание на меня. – Брось, yukajji-do, у нас ничего нет.
Оно с кряхтением постаралось выпрямиться.
– Возможно, я умру здесь, с миром или без него. – Лицо ксенобита приобрело почти по-человечески печальное выражение. – А мы были так близко…
– Близко? – переспросил я. – К чему?
Уванари закрыло глаза, перед тем как ответить, его голос спал до тонкого, призрачного шепота.
– Они не здесь… не здесь.
Оно прислонило голову к колонне, вынуждая другого сьельсина, Танарана, броситься к нему.
– Ты получишь свой мир, маленький человек, – сказало существо мне.
Танаран втянуло воздух сквозь зубы:
– Veih. Нет, капитан, ты не можешь.
– Eka de, – ответило Уванари.
«Я могу».
Оно открыло черные глаза и добавило:
– Uje ekau.
«И я хочу».
Оно сложило руки на груди. В знак салюта? Или капитуляции? А может, присяги на верность? Не могу сказать.
– Мы сдаемся, человек.
«А мы были так близко». Эти слова с грохотом ворочались у меня в голове, повторяясь уже полмиллиона раз, с тех пор как я впервые услышал их от капитана сьельсинов. Uje ekurimi su keta. К чему близко? «Они не здесь…» Я едва не сломал пальцы, в отчаянии ударив кулаком по столешнице, и готов был пожертвовать левой рукой, чтобы получить возможность снова поговорить с Уванари и вырвать у него ответ, если получится. Нет, не вырвать. Я уже достаточно навырывал. Я посмотрел через стол совета, сделанный из окаменевшего дерева, туда, где сэр Олорин Милта сидел рядом с сатрапом, не глядя в мою сторону. Он никому не рассказал о допросе, который я устроил пленному сьельсину в тоннеле Калагаха, и я не собирался напоминать об этом.
«Они не здесь».
Они.
Уванари имело в виду Тихих? Разве такое возможно?
– …Должно быть готово через неделю и не позже, – сказала рыцарь-трибун Смайт с грубоватыми чертами лица и сосредоточенно кивнула. – Мои медики уверяют, что раны этого существа прекрасно заживают.
Разговор только что переключился с частых перебоев с электроэнергией в замке на наблюдение за сьельсинами. К моему удивлению, центурион Вриелл не ошибалась, заявив, что суровый командир легионеров управляла всем в Боросево, хотя я и не знал, произошло ли это по какому-то императорскому указу или граф сам устранился от дел. Балиан Матаро сидел в высоком кресле на возвышении перед столом совета, подперев голову кулаком, словно изваяние утомленного Зевса, высеченное из черного мрамора.
– А остальные? – спросила великий канцлер Огир, сцепив руки на животе. – Мы уже взялись за них?
Смысл этого вопроса заставил меня посмотреть на единственного человека за столом, встречи с кем я старался избегать. Лигейя Вас была облачена в обычную черную сутану. Напудренное лицо притягивало еще больше внимания к ее характерной для внепланетников бледности, седые волосы двойным кольцом обвивали худые старушечьи плечи. И что хуже всего, ее ледяной, острый, как нож-ракета, взгляд уже отыскал меня.
Не спуская с меня глаз, она ответила:
– Еще нет, уступая просьбе джаддианской посланницы.
Наконец-то повернувшись к леди Калиме ди Сайиф, великий приор пояснила:
– Она настаивала на том, чтобы отложить начало расследования до этой встречи, и мы согласились из уважения к нашим гостям и в благодарность за их помощь в поимке ксенобитов.
Судя по ее тону, только этим уважение и ограничивалось.
Я же со своего места в самом конце стола разглядывал почти божественную джаддианку-сатрапа, единственное цветовое пятно в облаке одетых во все серое логофетов. На шее и в ушах у нее сверкали рубины, множество золотых украшений висели на груди и в волосах, так что оставалось лишь удивляться, как она не сгибается под такой тяжестью. Сэр Олорин Милта стоял у нее за спиной, поигрывая рукоятями трех мечей из высшей материи, закрепленных у бедра. Взгляд его был устремлен вдаль, в открытое море, сквозь широкую арку из алюмостекла, заменявшую дальнюю стену в зале совета. Внезапно я почувствовал, что на самом деле джаддианцы поддерживают меня и тоже хотят поговорить с пленными. Хотят добиться мира.
– В любом случае, – сказала рыцарь-трибун, постучав плоскими костяшками пальцев по столу и расплескав локтем воду из стакана, – благодаря лейтенанту Лину мы заполучили десять сьельсинских пленников.
– Военнопленных, – не сдержался я. – Они сдались нам. Если бы ичакта было человеком, мы постарались бы получить за него выкуп.
Великий приор хлопнула ладонью по столу, привлекая к себе внимание:
– Еретик, это чудовище – не человек.
– Это чудовище – вражеский офицер, – сказал я, обращаясь к Райне Смайт; рыцарь-трибун сжала губы, но, как мне показалось, была готова меня выслушать. – В отношении офицера нечеловеческой расы не существует никакого официально утвержденного протокола. Но разве мы не должны обращаться с ним уважительно?
Я не поделился своими предположениями о том, что Танаран может оказаться не офицером, а кем-то другим. Кем бы ни было это молодое существо, но только не солдатом. Оно носило определенно не военную одежду. Не упомянул я также и о предполагаемой связи между народом Уванари и Тихими. Приберег эту информацию для Валки, которая должна была вернуться в Боросево в ближайшую неделю, поскольку все работы на раскопках приостановили после нападения сьельсинов, а поисковые команды усиленно трудились на обломках корабля Уванари.
Канцлер поморщилась, словно проглотила целую ложку лимонной эссенции. Она облизала зубы, ее пепельное лицо потемнело и вытянулось.
– Инмейн! – прошипела она. – Напоминаю вам, лорд Марло, что вы находитесь здесь только из снисхождения.
– Канцлер, он находится здесь потому, что единственный из всех может говорить с пленниками и понимать их, – вмешался сэр Олорин.
Я кивнул ему в знак благодарности. Он ответил тем же, отбросив назад спутанные темные волосы.
Хирургические шрамы, выдающие в канцлере Огир патрицианку, побелели, а губы плотно сжались.
– Когда мне понадобится ваша помощь, ликтор, я попрошу о ней.
– Хватит, Лиада, – сказал лорд Балиан, – довольно. Джаддианцы – наши гости.
Каким-то образом успокоившись, худощавая канцлер уступила и, казалось, увидела что-то необычайно интересное в узоре вздувшихся вен на тыльной стороне своих сморщенных ладоней. Меня тогда удивило, что сатрап сама не встала на защиту своего слуги. А сейчас удивляет еще сильнее.
Вмешательство Олорина, как вскоре выяснилось, сыграло дополнительную роль.
– Лорд Марло оказал услугу империи, – заявила Райне Смайт. – Этого нельзя отрицать. И его соображения очень важны. Если мы хотим вести переговоры с помощью взятых в плен Бледных, нам следует подумать об обращении с ними.
Чувствуя, что добился своего, я с улыбкой посмотрел на великого приора, но старая ведьма не удостоила меня взглядом.
Рыцарь-трибун снова постучала по столу:
– Однако у нас появилась возможность получить важные тактические сведения. Зачем сьельсины прилетели сюда, на Эмеш? Почему именно сейчас?
Наступило многозначительное молчание, подчеркнутое очередным стуком костяшек и взволнованным дыханием логофетов по обоим концам полукруглого розово-зеленого стола. Все понимали, что на самом деле сейчас обсуждается. Возможно, именно поэтому и молчал граф, предоставив военным и чиновникам взять ответственность на себя. Я смотрел на свои колени и крепко сжатые руки, вспоминая, как они тряслись в тоннеле, вспоминая свой страх, грозивший перерасти в панику.
– Пленных необходимо допросить, – произнесла Лигейя Вас в напряженной тишине, сцепив ладони на столе, и их неподвижность резко контрастировала с беспокойными движениями пальцев рыцаря-трибуна.
– Пленные – военнопленные – должны нам что-то рассказать, да, – раздался шепот сэра Уильяма Кроссфлейна, седоволосого старшего офицера, который сидел рядом с Райне Смайт. Она наклонила голову, чтобы расслышать его, и на мгновение закрыла глаза.
– Где находится их флот? – предположила сатрап, по-прежнему глядя на город далеко внизу.
Не смутившись этой безобидной заминкой, Райне Смайт продолжила своим грубым контральто:
– Ничего другого не остается, кроме как обсудить, какую именно информацию мы хотим получить.
– Не подвергая опасности жизнь этих существ, имеющих большую ценность как заложники, – добавил один из секретарей графа, заслужив гневный взгляд канцлера.
– Итак, – заявил схоласт Тор Владимир, со своего места в центре полукруглого стола, по соседству с графом, – мы должны сопоставить ценность наших пленных как дипломатического ресурса с их стратегической ценностью.
Тихий голос этого человека, совершенно лишенный интонаций, заполнил комнату, словно усыпляющий газ.
Я все еще не мог поверить, что такое обсуждение вообще возможно, и потому выпалил:
– Вы говорите о пытках.
– Сынок, они поступили бы так же на нашем месте, – сказал пожилой старший офицер, сидевший рядом с рыцарем-трибуном. – Это война. Мы…
Дама Райне успокаивающе положила руку ему на плечо. Он еще немного побушевал, шевеля губами между густыми бакенбардами, словно выброшенная на берег рыба:
– Сьельсины дважды атаковали нас за последние несколько месяцев. Кто может гарантировать, что они не нападут в третий раз?
Вечный спорщик сэр Олорин возразил:
– У меня возникло впечатление, что первые нападавшие были просто… как это называется? Предвестниками? Разведчиками перед второй атакой. Что это один и тот же флот.
– Один? – переспросила великий приор, наклонившись в своем кресле с высокой спинкой к джаддианскому мастеру меча. – Для человека, маэскол, вы слишком хорошо осведомлены о планах нашего врага. Возможно, ересь лорда Марло заразительна.
– В данный момент мы не обсуждаем приверженность вере лорда Марло, ваше преподобие, – вмешалась рыцарь-трибун, искоса глядя на Лигейю Вас, но не поворачивая головы. – Прошу вас отложить в сторону благочестие, пока мы не придем к какому-нибудь решению.
Она закрыла лицо руками, массируя глаза короткими жесткими пальцами. В этой женщине все было грубым: черты лица, манеры, жесты. Но она привыкла к силе: не к относительно небольшим возможностям лендлорда, а к мощному кулаку Имперских легионов. Ее власть была властью Империи, самого Соларианского престола, и она не ходила на цыпочках перед приорами и провинциальными капелланами.
Глубоко вдохнув, она проговорила:
– Не отбрасывая возможность сохранения пленных для выкупа, я все же убеждена, что они – в особенности капитан – представляют куда больший интерес для Империи за счет той информации о перемещениях сьельсинского флота, которую мы можем от них получить.
От омерзительной сияющей усмешки Лигейи у меня кровь застыла в жилах, я так стиснул зубы, что они, казалось, затрещали. Нет, нет, нет. Мне все-таки пришлось соблюдать правила игры, какими бы они ни были. Райне Смайт могла в какой-то момент сыграть на руку великому приору, сначала отчитать, а затем дать ей то, о чем она просила, чтобы успокоить ее, и тем самым сохранить последнее слово за собой и заставить священницу подчиниться своей воле. Я готов был аплодировать такой политике, хотя душа моя задыхалась от крика.
Что бы ни случилось дальше, непременно прольется кровь. Именно тогда я понял это. Всегда и везде кровь. Она не была фундаментом цивилизации – ни нашей, ни других, – но смешивалась с ее строительным раствором на каждом этаже, капала со стен. Несмотря на яркий свет в зале, я почувствовал себя задавленным со всех сторон, как будто прятался в катакомбах разума, промозглых, заплесневелых и позабытых. Когда мы думаем о войне и ее жестокости, то представляем себе, что недопустимое происходит на поле боя, в дыму и пламени. Но нет. Жестокость записывают на бумаге тихие люди в зале совета, попивая холодную воду из хрустальных бокалов. Странные мелкие людишки с пеплом в сердце. Ни стремлений, ни надежд – вообще ничего. Ничего, кроме страха. Страха за себя, за свою жизнь, за какое-то воображаемое будущее. И во имя безопасности, защищенности, благочестия они пытаются построить завтрашний рай на сегодняшнем ужасе. Но их царство небесное остается только в мечтах, в будущем, которое никогда не наступит, а их ужасное настоящее реально.
– Вы, должно быть, шутите, рыцарь-трибун, – сказала леди Калима, переключив внимание на лицо военачальницы. – Несомненно, пленные принесут нам больше пользы… э-э… нетронутыми.
Райне Смайт бросила быстрый взгляд на графа в высоком кресле, а потом наклонилась к джаддианской аристократке:
– Если у вас есть другие предложения, сатрап, я с удовольствием их выслушаю. Но планета находится под угрозой. Я понимаю, что это не ваша планета, но Империя заинтересована в том, чтобы Эмеш остался… э-э… нетронутым.
Произнося последнее слово, рыцарь-трибун постаралась спародировать, по крайней мере, интонацию сатрапа, если не ее акцент. Рука Олорина напряглась на винно-красной рукояти одного из трех мечей, готовая снять его с пояса. На мгновение я подумал, что в Боросево состоится новая дуэль, но мастер меча отпустил свое оружие, так ничего и не сказав, а секунду спустя его лицо было таким же спокойным, как у любого схоласта.
– Это было не нападение.
Все взгляды обратились ко мне, включая даже сатрапа. Добрую секунду я не мог понять почему, но затем до меня дошло. Я опять открыл свой глупый рот. Вынужденный объяснить свои слова, я заговорил снова:
– Они просто искали здесь что-то. Сэр Олорин, вы ведь были там. А вы, рыцарь-трибун, вы же солдат, у вас наверняка есть донесения. Похож ли сбитый над Аншаром корабль по своей конструкции на военный?
Никто не ответил, и я оглядел стол, разведя руками:
– Совсем не похож, правильно? Я не специалист по кораблестроению. Может быть, кто-нибудь другой скажет?
Один из младших логофетов, коренастый плебей с седеющими волосами и увядшим лицом, откашлялся и постучал пером по деревянному столу:
– Мы не нашли среди обломков судна ксенобитов никакого противокорабельного вооружения. Похоже на то…
– Никакого противокорабельного вооружения? – Я вопросительно приподнял брови.
Повторяя жест рыцаря-трибуна, я постучал костяшками пальцев по столу, обвел взглядом лордов двух народов, приора Капеллы, жаждавшую моей смерти, старших офицеров Имперского легиона и толпу логофетов, а затем продолжил:
– Возможно, никакой третьей волны не будет. Возможно, наши сьельсинские друзья понимали, что у них нет надежды на спасение. Возможно, их отступление в Калагах было отчаянной попыткой организовать последний рубеж обороны. Ичакта – их капитан – сдался только после того, как я пообещал им медицинскую помощь.
Как вы сами видите, я сказал не совсем правду, но единственными свидетелями, кроме меня самого и Уванари, способными подтвердить или опровергнуть мои слова, были лейтенант Бассандер Лин и сьельсин Танаран, ни один из которых не присутствовал в зале и к тому же не владел чужим языком.
– Ближе к делу, пожалуйста, – сказала канцлер Лиада Огир.
– «Наши сьельсинские друзья»? – повторила великий приор, и кровь прилила к ее бледным щекам.
– Это просто фигура речи, – пробормотал своим усыпляющим голосом Тор Владимир, вступаясь за меня.
Я дал возмущению приора время утихнуть, снова скопировав манеру рыцаря-трибуна постукивать пальцами.
– Послушайте, я готов биться об заклад, что уничтоженное вами на орбите судно просто прикрывало движение сбитого корабля. Он не был снаряжен для нападения.
– Что же тогда им было нужно? – прокаркал рядом с Райне Смайт старший офицер Кроссфлейн. – Они собирались шпионить?
Я уставился на него с открытым ртом. Конечно, у меня были такие подозрения. Слова ичакты все еще отдавались эхом в моей голове: «Они не здесь». Мне ужасно не хватало Валки, мне необходимо было поговорить с ней. Она должна об этом узнать. То, что прямо передо мной сидела великий приор, стервятник в черной сутане, источавшая ненависть, словно аромат дорогих духов, ничуть не помогало моему растущему воодушевлению. Балиан Матаро смотрел на меня, больше не подпирая голову кулаком. Черные глаза сверкали, словно панцири жуков, словно камни Калагаха, а губы были плотно сжаты. Мой покровитель. Мой спонсор. Мой тюремщик. Безумная усмешка грозила вот-вот прокрасться на мое лицо, но я погасил ее. «Радость – это ветер». Каждое сказанное слово навлекало на меня все большую опасность, но я сейчас играл вовсе не с Капеллой. Вспомнив об Анаис, о неофициальном брачном договоре, связывающем нас, я подумал: «Посмотрим, как ты вцепишься в меня своими когтями».
– Шпионить? – повторил я. – Не уверен, что это возможно, сэр.
По гербу с разделенным на четыре поля щитом на его черном мундире я догадался, что этот человек – рыцарь, хотя его имя оставалось для меня загадкой.
Я наклонился вперед, обращаясь к рыцарю-трибуну Смайт:
– Но если вы дадите мне время на разговор с военнопленными – в особенности с их капитаном, – уверен, что я смогу разузнать о них что-нибудь еще.
Я мог бы кое-что добавить. Мог упомянуть связь сьельсинов с Тихими, но это сообщение имело бы смысл только для одной Лигейи Вас, которая, как я прекрасно понимал, и без того была готова казнить меня за мои подвиги.
– Что-нибудь еще? – хмыкнул старший офицер, повернувшись с недоверчивым раздражением к своей более молодой начальнице. – Райне, этого парня нельзя воспринимать всерьез.
– Дайте мне попробовать! Удерживайте околопланетное пространство хотя бы… неделю. Блокируйте планету, если это поможет вам успокоиться. Дайте мне шанс! Уверен, что их капитан станет говорить со мной. Уверен, что…
– Довольно, Марло!
Граф не закричал. Даже не повысил голос. Он был таким же, как мой отец. В точности таким же. Он просто… сказал это. И покачал головой. Балиан Матаро шевельнулся в кресле с высокой спинкой, возвышавшемся над гостями и советниками, и расправил свои бычьи плечи.
– Я согласен с рыцарем-трибуном и великим приором. Врагов необходимо допросить. И больше я не хочу слышать обо всем этом.
В точности как отец. Я открыл рот, чтобы ответить, глядя на трибуна и ее офицера в черных, как погребальные одежды, мундирах. Я должен был убедить их, доказать, что могу быть полезен. Если они мне поверят, то заберут к себе прямо из-под носа у Балиана Матаро. Я хмуро покосился на графа.
– Ваша светлость… – я встал и низко склонился над розово-нефритовым столом, – простите меня. Я слишком настаивал. Приношу свои извинения.
Едва не коснувшись носом столешницы, я вздернул подбородок и посмотрел на возвышение. Какое-то мгновение даже поразмышлял о том, чтобы превратить все это в фарс: броситься на землю, бить себя в грудь и умолять о прощении. Шутовство ничем не помогло бы мне, но, по крайней мере, я бы почувствовал себя лучше.
«Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?»
«Да, Гибсон, – подумал я, – так оно и есть».
– Сядьте, лорд Марло, мы с вами еще не закончили.
Я занял свое место и опустил глаза. Граф говорил таким тоном, словно проворачивал нож, пронзивший мой живот, но я находился в сильном возбуждении и не стал долго размышлять над этим. В моей голове снова зазвучали старые поучения Гибсона: «Повиновение из преданности трону иерарха». Именно так – мое повиновение совершенно точно не было вызвано любовью к графу. Не то чтобы я ненавидел его, в сущности, он был достойным человеком. Скорее, меня возмущало то, кем был для него я. Примерно так могла бы чувствовать себя некая весьма находчивая принцесса, героиня одной из фантазий моей матери о Старой Земле, не только низведенная до роли племенного животного, но и не воспринимаемая как личность, как мыслящее существо.
Рыцарь-трибун Смайт снова взяла разговор в свои руки, словно ее никто и не перебивал:
– Я предлагаю следующее: поместить большую часть пленников в бастилию и обращаться с ними мягко. Тем временем капитана следует изолировать и передать Капелле для допросов. Согласны?
За столом поднялся ропот, но она продолжила:
– Значит, все согласны. Этого… – она посмотрела на меня, – ичакту мы отдаем Капелле. Джаддианцы будут присутствовать на допросах, поскольку они уже участвуют в этом деле, и полученная информация должна быть доступна каждой из сторон.
Она широким взмахом руки указала на лорда Балиана, леди Калиму и себя.
Перед моими глазами, словно в видеозаписи, прокрученной в сотни раз быстрей обычной скорости, промелькнули все способы унижения тела и духа, практикуемые катарами. Раны и ожоги, сломанные кости и содранная кожа, выжженные на лбу клейма и разрезанные ноздри, выпущенные кишки, отрубленные головы, изнасилования. Я представил себе крики, словно бы эхом долетевшие с Весперада, из тюремных камер со стальными стенами, распускающиеся, увядающие и зацветающие вновь, как цветы от сезона к сезону. Но все эти мужчины и женщины, сидевшие в теплом, залитом солнцем зале, хоть и не улыбались, но все же соглашались с тем, как Лигейя Вас описывала следующий этап операции.
А я оказался лжецом. Я обещал сьельсинам, что им не причинят вреда, дал слово палатина. Согласно Великой Хартии, мое слово должно было стать своего рода законом, и теперь меня вынуждали нарушить его. Это был удар лично по мне, оскорбление моего достоинства, того положения, которое я обрел в новом для себя мире, – снова Марло, но уже не из Мейдуа.
– …Разумеется, тоже должен присутствовать. Нам необходим переводчик.
Переводчик. Это слово – его особая связь, родство со мной – поднималось над трясиной поражения, которым завершился для меня совет. Переводчик. И тут до меня дошел его смысл, пронзив, словно стрелой, словно клинком.
– Нет! – едва снова не вскочил я. – Нет, я не хочу!
Лигейя Вас улыбалась. Это была ее победа, пусть даже не окончившаяся моей смертью.
– У вас нет выбора. Как вы сами сказали, никто лучше вас не подходит для этой работы.
– Нет!
Я резко встал, перепугав двух логофетов, сидевших по сторонам от меня, и с бешенством во взгляде посмотрел на Райне:
– Вы хотите сказать, что на вашем корабле нет переводчика?
Висевший на орбите «Непреклонный» был тяжелым десантным кораблем, несущим на себе десятки небольших фрегатов, с командой в тысячи человек.
– На кораблях легионов не так уж много схоластов, приятель, – ответил сэр Уильям Кроссфлейн.
В отчаянии я обернулся к лорду Балиану:
– Ваша светлость, прошу вас. Вы должны запретить это.
– Ты же хотел говорить с демонами, мой мальчик… – сказала приор, отвечая вместо лорда, которому она формально служила.
Ее бледное лицо вспыхнуло тем же оттенком, который был на погребальных масках моей семьи, а ее глаза казались лиловыми, но это была всего лишь игра света. Они засверкали и снова стали просто голубыми, как глаз Гиллиама – неподвижный, невидящий, уставившийся на то, что невозможно разглядеть обычным зрением.
– Вот и поговори с ними.
Помещение сверкало, словно хирургический театр, и, как я подозревал, по существу им являлось. Все комнаты для допросов под бастилией Земной Капеллы – на удивление неприметного сооружения в бруталистском стиле у основания зиккурата, на котором угнездился замок Боросево, – были построены по одному образцу и напоминали воздушные шары из нержавеющей стали, надутые внутри кубического каркаса. Пол, стены и потолок расплывались, перетекали друг в друга, а светящиеся панели наверху казались холодней самого космоса. В этом ужасном месте не было теней.
Уванари находилось спиной ко мне, когда я вошел вместе с женщиной-инквизитором в белых одеждах и двумя облаченными в черное катарами с бритыми головами и завязанными глазами. Обнаженная фигура сьельсина, с раскинутыми в форме буквы X руками и ногами, напомнила мне икону языческого бога Андрея. Хотя лицо Уванари было развернуто в сторону от меня, я видел его расплывчатое белое отражение в полированной металлической стене камеры. Следуя указанию инквизитора, я встал в углу, вне поля зрения сьельсина, рядом с тележкой, уставленной хирургическими инструментами и тускло блестевшими трубками. Мое дыхание от холода превращалось в пар, под ногами хрустел иней. Я ощущал на себе тяжесть чужих взглядов: наблюдатели – те же самые мелкие людишки с пеплом в сердце, которые приказали провести это расследование. Здесь были и Лигейя Вас, и Огир, и Смайт.
Смайт. Я лучше думал об этом офицере, бывшей плебейке.
Катары прикрепили сенсорные ленты к разным участкам тела ксенобита, затем один из них подошел к стоявшей рядом со мной тележке и прокатил ее вокруг креста, на котором висело Уванари, чтобы оно могло разглядеть инструменты. Существо испустило тонкий пронзительный вой, вызвавший усмешку на плоском, типично эмешском лице инквизитора. Она решила, что это признак боли и страха – тех самых эмоций, от которых покраснело мое собственное лицо.
Уванари рассмеялось.
– Qisaba! – выругалось оно, прервав пронзительный вой; гортанные слова сьельсинского языка резко отличались от высокого, скрежещущего нечеловеческого смеха. – Зачем вам понадобилось лечить меня?
Существо затихло и попыталось повернуть голову, чтобы осмотреться, но не смогло меня увидеть. Но оно должно было понять, что в комнате находился еще кто-то, хотя бы по расплывчатому цветовому пятну отражения на металлической стене.
Его следующие слова глубоко ранили меня:
– Raka Marlowe saem ne? – «Где Марло?» – Он обещал мне защиту.
Инквизитор оглянулась на меня в ожидании перевода. Она не разобрала моего имени в цепочке незнакомых слов. Внезапно я понял, что перестал дышать.
– Оно спрашивает, зачем вы лечили его, если снова собираетесь мучить.
Я не стал переводить фразу о защите. Какой в этом смысл?
– Марло! – Уванари закрутило головой, пытаясь взглянуть на меня. – Bakkute! Ты говорил! Ты обещал!
Его насмешки над собственным положением закончились. Оно нашло врага – меня.
– Оно спрашивает обо мне, – объяснил я инквизитору и продолжил по-сьельсински: – Asvatatayu koarin o-variidu, Uvanari-se.
«У меня не было выбора».
– Вы не должны разговаривать с допрашиваемым, а только переводить! – рявкнула инквизитор, отходя от решетки на полу под крестом, нетерпеливо дожидавшейся продолжения.
Агари включила записывающий модуль на своем наручном терминале и поднесла его к пухлым губам:
– Тринадцатое, ноль второго, шестнадцать тысяч сто семьдесят второго. Председатель: инквизитор Ка Эф Агари. Допрашиваемый: сьельсин-ксенобит, в сообщении из Калагаха названный Уванари. Ассистенты: братья Ром и Удан, а также переводчик из мирян.
Делая эти заметки, она прищурила черные глаза и опустила лицо к голографическому устройству на запястье.
– Ты был капитаном корабля, сбитого над этим миром?
Допрос начался в том же духе: холодный, отчужденный и бесстрастный, как сама эта комната. Я был при этом всего лишь прибором, заменой автотранслятора, какими привыкли пользоваться тавросиане, норманцы и экстры. Я и в самом деле старался быть чем-то меньшим, чем есть на самом деле, устраниться от этого ужасного действа.
«Просто уйди в себя», – мысленно повторял я. Не афоризм схоласта, а соломинка, за которую цеплялся молодой человек, оказавшийся так далеко от дома.
– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта корабля «Йад Га Хигатте».
По ровному голосу существа я понял, что это был сьельсинский эквивалент представления по имени, званию и личному номеру. Мое сердце окаменело в ожидании крови, которая должна была вскоре пролиться.
Инквизитор Агари кивнула, выслушав перевод:
– Зачем вы прилетели на Эмеш?
Я заменил «Эмеш» на «этот мир», понимая, что название планеты ничего не скажет сьельсину.
К моему ужасу, Уванари в ответ лишь повторило:
– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта корабля «Йяд Га Хигатте».
Кем бы ни была инквизитор, но только не идиотом, не способным опознать повтор. По ее знаку один из двух катаров приблизился, обошел вокруг сьельсина и включил механизм в задней части креста, повернувший руку существа так, чтобы легче было до нее дотянуться. Рука по-прежнему оставалась закрепленной, а катар – без предупреждения и без колебаний – оторвал блестящий коготь с большого пальца Уванари. Коготь был толще человеческого ногтя и сломался с сухим треском. Но строение тела не сильно отличалось, и сьельсин с трудом сдержал крик, когда кровь, еще более темная, чем сутана катара, закапала на решетку под крестом.
– Скажите ему, что у него есть еще одиннадцать пальцев.
Вместо этого я пробормотал:
– Мне очень жаль. Я пытался остановить их, но…
Что тут еще можно было сказать? Я замолчал, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону, но отыскал взглядом лишь наше тусклое отражение в полированной металлической стене. Я представлял, как то же самое повторяется снова и снова с каждым из пленных, пока последнее существо не впадет сначала в бешенство, потом в безумие и наконец не умрет, израненное, истекающее кровью. Древние считали, что пытки – это не метод, что ими ничего не добьешься. Не скажу, что они были не правы, но сила Капеллы заключалась не в том, чтобы с помощью пыток выяснить правду, даже когда это удавалось сделать. Скорее уж они приучали к страху сильных мира сего, включая и самого императора. А теперь приучали сьельсина.
«Просто уйди в себя».
Я молил неизвестно кого и неизвестно о чем. А затем застыл на мгновение, сообразив, что не перевел последнюю фразу Агари. Не угрожал Уванари, а извинялся перед ним, но никто этого не заметил. «Никто не заметил!» Я мог говорить все, что захочу, мог идти своей дорогой, какой бы они ни была, и получить ответы. Нужно только быть очень осторожным.
– Зачем вы прилетели на Эмеш?
– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта корабля «Йяд Га Хигатте».
– Зачем вы прилетели на Эмеш?
– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта…
– Зачем вы прилетели на Эмеш?
– Зачем вы прилетели…
– Зачем вы прилетели…
Уванари оторвали семь когтей, прежде чем он ответил, прежде чем произнес одну-единственную фразу:
– Balatiri! Civaqatto balatiri!
«Мы прилетели, чтобы помолиться здесь».
Я выругался, а инквизитор Агари удивленно приподняла брови.
– Оно говорит, что они прилетели молиться, – объяснил я.
Вырванные когти лежали в стальном контейнере на тележке. Сквозь морозный воздух в комнате я уловил металлический запах крови.
Следующий вопрос инквизитора утонул в словах ичакты. Глубокий голос Уванари срывался от боли, но оставался разумным:
– Мы не предполагали, что здесь есть ваши люди. Прыгали вслепую. Мы не знали.
– Не знали? – повторила инквизитор, когда я перевел, и катар по ее сигналу ткнул Уванари шокером.
Существо дернулось от удара током, напрягая мускулы, связанные кожаными ремнями.
– Как вы могли не знать?
Инквизитор резко махнула рукой, и я, уже начав машинально переводить, умолк, наблюдая за тем, как она обдумывала слова сьельсина и набирала запрос на своем терминале. Алгоритм. Прокляни меня Земля, она сверяла свои вопросы с алгоритмом! Обыденность этого факта причинила мне чуть ли не физическую боль. Это была даже не религия. Просто работа.
Инквизитор помедлила еще немного и спросила у меня на галстани:
– У сьельсинов есть религия?
– Я мало что об этом знаю, – ответил я, сожалея, что их бог не может прихлопнуть этот стальной пузырь вместе со мной. – Слово, которым они называют бога, означает… «хранитель». Или «учитель». Это все, что мне известно. К сожалению.
Она взмахом руки приказала мне замолчать. Я чувствовал, как в ее мозгу охотника выстраивалась логическая цепочка. Сьельсины. Развалины. Тихие… Знала ли она об этой гипотезе? Она видела перед собой ксенобита, прилетевшего в мир других ксенобитов. Колонов. И она сделает вывод – правильный или нет. Фанатики из Капеллы, убежденные в превосходстве человека, несомненно, сожгут умандхов живьем, посчитав, что те как-то замешаны в войне сьельсинов против людей. Опять погромы, опять шествия истинно верующих.
– За вами следом должен прилететь кто-то еще?
Кровь капала с семи из двенадцати пальцев, черная, как нефть.
– Нет, – Уванари отрицательно закрутило головой.
Не в силах произнести ни слова, я тоже покачал головой. Инквизитор подняла руку, и катар, вместо того чтобы вырвать сьельсину еще один коготь, отрубил фалангу пальца, до самого сустава. Его напарник положил обрубок в стальной контейнер на скамье около дальней стены, рядом с глубоким выгнутым умывальником. Они действовали без всякой злобы, без торжественности или театральности, просто отсекли палец нажимным ножом. Я почти поверил, что хрупкие кости треснут, и Уванари развалится на части, как разбитая статуя. Но оно только закричало.
– Зачем вы это сделали? – возмутился я. – Оно же ответило вам!
– Слишком легко, – объяснила инквизитор и посмотрела в камеру, словно пророк на своего бога, словно оттуда должны пролиться ответы на все вопросы. Не меняя позы, она дождалась, пока Уванари перестанет кричать.
Когда завывания сьельсина затихли, я обратился к нему:
– Мне очень жаль. Я не знал.
Уванари обожгло меня взглядом, закусив блестящими зубами губу, тяжело раздувая щеки и ноздри. Но ничего не сказало, не захотело ничего говорить.
– Переводчик! Не разговаривайте с допрашиваемым! – снова рявкнула инквизитор.
Я гневно посмотрел на нее, находясь в таком состоянии, что уже совсем не беспокоился о том, что передо мной инквизитор Капеллы, которую, даже будучи палатином, все равно должен бояться. Последние события уничтожили все мое беспокойство. Если бы не ирония судьбы, если бы не моя мать, я сам мог бы стоять сейчас с выбритым черепом, в белых одеждах инквизитора, сам мог бы задавать эти вопросы. Признаюсь, в тот момент меня терзали именно эти мысли, а вовсе не сочувствие к истекающему кровью ксенобиту. Я испытывал странное раздвоение зрения: видел себя и на месте инквизитора, и в тоннеле Калагаха, со станнером, приставленным к голове другого сьельсина.
Инквизитор Агари немного изменила свой вопрос:
– Когда начнется следующее нападение?
Я перевел ее слова, насколько мог быстро, и добавил:
– Я верю тебе, но ты должно сообщить им что-нибудь.
Рано или поздно запись этого разговора просмотрят аналитики легиона, или, возможно, анагносты Капеллы, или логофеты императорского двора. Сделают перевод и обнаружат те слова, которые я сказал от своего имени. Но тогда обошлось без последствий.
Тяжело дыша, Уванари подалось вперед и повисло в своих путах с широко расставленными руками.
– Asvatoyu de ti-okarin, hih siajeu leiude.
– Оно говорит, что не может рассказать о том, чего не знает, – перевел я и отвернулся. От инквизитора, от Уванари и креста, от всего этого.
Краем глаза я заметил, что женщина дернула рукой, и шагнул к ней.
– Одну минуту, пожалуйста! Дайте мне одну минуту! Я попробую еще раз.
Дождавшись разрешающего кивка инквизитора, я повернулся к Уванари и произнес охрипшим голосом:
– Значит, вы не собирались нападать на нас. Ты сказало, что вы прилетели помолиться здесь? Что значит «здесь»? На развалинах?
Я чувствовал, как инквизитор сверлила взглядом мой затылок, и уже решил, что она передумала и сейчас остановит меня, но Агари сдержалась и промолчала.
Наконец Уванари проговорило:
– Ты видел эти развалины.
Его грудь тяжко вздымалась и опадала, бисеринки пота выступили на лбу под костяной бахромой, стекая по маленьким чешуйчатым бугоркам в том месте, где рог переходил в гладкую белую кожу. Я кивнул, затем понял свою ошибку и закрутил головой, имитируя подтверждающий жест, которым пользовалось это существо. Увидев это, Уванари оскалило скальпельно-острые блестящие зубы в гримасе, в которой я начал подозревать улыбку.
– Вы поклоняетесь… тем, кто создал это место?
Я не знал, как по-сьельсински сказать «строители», и поэтому вынужден был импровизировать. Забавно, что эта небольшая оплошность засела в моей памяти крепче, чем все остальное.
Агари за моей спиной недовольно зашумела, я обернулся и сказал на галстани:
– Прошу вас, инквизитор!
Уванари наклонило голову вправо – укороченный утвердительный жест у сьельсинов. Оно поморщилось, а затем повисло на ремнях. Опоры для головы у него не было, и поэтому его гребень свисал между брусьями, к которым крепились руки.
– Ичакта, прошу тебя, – сказал я. – Они пока не сделали ничего такого, что нельзя исправить. Скажи мне, этой планете грозит опасность?
– Veih! – прошипел капитан. – Нет, не грозит. Мы прилетели не к вам, а потому что они были здесь. Боги. Они создали эти пещеры, такие же, как на Se Vattayu.
«На Земле».
Я не сразу разобрался что к чему – слово vattayu означало «земля», «почва», «грунт». На мгновение я представил себе нашу Землю – Богиню Материнского Мира Капеллы, – но тут же отбросил эту мысль.
– Так называется ваша родина?
«Се Ваттайю». Это была новая информация, по крайней мере для меня. Они тоже называли свой родной мир Землей. Через мгновение все встало на свои места.
– У вас на родине тоже есть такие развалины?
Схоласты сходились на том, что сьельсины были подземными существами, и эта теория подтверждалась темным, напоминающим пещеру, внутренним устройством их кораблей и тем трюком с фонарями, который я проделал в тоннелях Калагаха.
– Что оно говорит? – потребовала ответа инквизитор.
Я не хотел отвечать, поскольку понимал, что это может навредить Эломасу и всем, кто работал на раскопках в Калагахе. Навредить Валке. Я представил, как эти неосвещенные тоннели расплавляются в шлак, как залпы атомика превращают изящные арки и неэвклидовые параллели в золу.
– Новой атаки не будет, инквизитор.
– И это все?
– Все, – солгал я.
– Не может быть, – ухмыльнулась инквизитор, сморщив широкий нос.
Она подошла к безмолвному катару, взяла у него шокер и ткнула под ребра Уванари. И продолжала так держать со звериным удовольствием, от которого мне сделалось дурно. Что с ней сделали на Комадде или в каком-то другом месте, где она проходила обучение? Или она всегда была такой ущербной?
– Что вы замышляете, инмейн? Еще одно нападение?..
Она отступила на шаг и ударила тяжелой дубинкой по лицу сьельсина. Уванари охнуло, но не шелохнулось.
– Вам нужны наши люди?
Один из катаров поспешил к Уванари и ощупал руками в перчатках лицо существа, проверяя, не получило ли оно незапланированных повреждений. Вмешательство подчиненного привело Агари в чувство, и она отошла в сторону. Я не перевел ни слова, но она этого не заметила.
Я посмотрел на потолок, мечтая о том, чтобы чей-нибудь голос – Олорина или, может быть, канцлера – зазвучал из динамиков и прекратил это ужасное действо. Но горизонты реальности ограничивались стальным пузырем этой камеры, и трудно было представить, что кто-либо мог ворваться в нее.
Катар проверил, нет ли сотрясения мозга, не сломаны ли кости, не выбиты ли зубы. Вдруг он вскрикнул и упал на руки своего собрата, прижимая к груди ладонь. Сначала я не заметил крови на темной сутане, но этот влажный блеск невозможно было ни с чем спутать, и алый ручеек, стекающий по подбородку, ничуть не напоминал черную кровь Бледных. В какое-то ужасное мгновение я различил во рту капитана два откушенных человеческих пальца. Затем они захрустели на зубах сьельсина и исчезли.
«Ох, – прозвучал в моей памяти голос Криспина, – так они не каннибалы?»
Внезапно формальные различия между тем, что можно назвать каннибализмом, а что нельзя, перестали иметь значение. Я отшатнулся, не в силах справиться с навалившимся на меня ужасом.
Второй катар поднял руку, останавливая жаждущую возмездия инквизитора, – древние обычаи запрещали им говорить в ходе процедуры допроса. При всем своем испуге я не мог не восхититься силой духа сьельсина, его нежеланием безропотно терпеть пытки. Мне нравится думать, что я проявил бы такую же стойкость на его месте, только выплюнул бы откушенные пальцы, но я не был сьельсином.
Пока инквизитор хлопотала над раненым катаром, я сказал:
– Biqathebe ti-okarin qu ti-oyumn.
«Они накажут тебя за это».
– Ну и пусть.
Уванари не могло вытереть кровь с подбородка, и пунцовые капли падали ему на грудь. Существо высунуло иссиня-черный язык и облизало губы.
– Все вы одинаковы, – сказало оно. – Всегда одинаковы.
В тот момент до меня не дошло, насколько странно это прозвучало.
– Мне очень жаль, – прошептал я и не решился посмотреть Уванари в глаза.
Мускулы под восковой кожей натянулись, придавая ему чуждые очертания. В каком-то смысле сьельсины были даже более чуждыми нам, чем умандхи, хотя ходили и говорили почти как люди. Разум, скрывающийся в глубине этих глаз, оставался непостижимым. То, что воспринималось как мужество и стойкость, могло оказаться чем-то иным. Наблюдая за ним, я пришел к выводу, что Капелла, возможно, отчасти права.
Возможно, нас объединяет только боль.
Существо сплюнуло мне под ноги. В этом жесте не было злобы, как будто он не считался серьезным оскорблением у сьельсинов. К слюне примешалась густая, иссиня-черная кровь. Я попятился, наткнулся на тележку и замер.
– Что вы делаете? – спросила инквизитор, повернувшись ко мне, когда стальная дверь с пневматическим шипением закрылась. – Что оно сказало?
– Смелые слова, – ответил я, наклонив голову набок. – Я сказал ему, что оно не должно было этого делать.
Инквизитор выпрямилась, красные пятна испачкали ее безупречно-белые одежды.
– Это он не должен был, – сказала она о катаре.
– И все же мне кажется, что оно сказало правду, – продолжил я, шагнув на свое место между крестом и инквизитором и надеясь, что она уймет свой гнев. – Не думаю, что появятся другие корабли. Спросите у остальных.
Осознав всю тяжесть своих слов, я дал задний ход:
– Просто спросите. Они не… Они все вам скажут. Разъедините их. И вызывайте по одному. Либо каждый из них скажет что-то свое, значит все они лгут. А если все скажут одно и то же, значит мы узнали правду. Это стандартная методика.
Инквизитор взяла с тележки шокер, взвесила его на руке, готовая возобновить работу, и повторила ужасные слова, когда-то сказанные обо мне Лигейей Вас:
– Из вас получился бы хороший священник.
От этих слов кровь в моих венах загустела и превратилась в яд. Я отвернулся, пряча глаза. Уванари вскрикнуло, когда разряд тока прошел по его телу. Сьельсин выдохнул воздух через узкие прорези, заменявшие ему нос, и крик сорвался в пронзительный гнусавый вой. Инквизитор даже не задавала ему вопросов, а только повторяла пытку снова и снова. И только когда существо вскрикнуло в четвертый раз, она сказала:
– Спросите его, кому оно служит. Спросите, где сейчас находится его народ.
В последующие недели я присутствовал на десятках одиночных допросов. К моему облегчению, все они были просто допросами. Уванари держали в отдельной камере, как когда-то Макисомна, в самой нижней части бастилии Капеллы, почти на уровне моря. Всех прочих тоже изолировали друг от друга, чтобы правда и ложь росли в разных садах. Сьельсинов, чьи истории отличались от рассказов большинства, брали под наблюдение, сопоставляя их слова с тем, что говорили остальные, а также измученное пытками Уванари. Я участвовал во всех заседаниях. Лорд Матаро не желал меня видеть, так же как леди Калима и рыцарь-трибун Смайт.
При всем этом нам удалось узнать на удивление мало. Из показаний Танарана, которое, видимо, было кем-то вроде клерка или младшего логофета и каждый раз говорило исключительно правду, а также других сьельсинов, подтверждавших полученные от него сведения, мы выяснили, что я был прав, доверяя словам Уванари. Сьельсины не нападали на Эмеш, или пока не нападали. Орбитальная исследовательская группа, под совместным руководством дома Матаро и Четыреста тридцать седьмого легиона, подтвердила это открытие, удовлетворив даже фанатичную Агари. Корабль сьельсинов не предназначался для вторжения. Едва ли его вообще можно было назвать военным.
Как я пережил все это, никого, похоже, не беспокоило.
Я сидел в одиночестве в отведенных мне апартаментах, тех же самых, которые занимал до отлета в Калагах. Граф поставил в коридоре охрану из двух гоплитов. Я подозревал, что они в равной степени должны были как защищать меня, так и наблюдать за мной, но не жаловался и даже не пытался выходить из покоев, за исключением тех случаев, когда меня вызывала Капелла. Анаис навещала меня и оставляла сообщения на компьютерной консоли. Иногда она приводила с собой брата в надежде заинтересовать меня какой-нибудь игрой или другим праздным развлечением. Я делал все возможное, чтобы сохранять дистанцию между нами, и, к моему удивлению, девушка, видимо, что-то почувствовала. Более того, что-то поняла. Возможно, я был слишком жесток к ней. Они оба желали мне добра – и она, и Дориан.
Когда на пятнадцатый день расследования в мою дверь постучали, я удивился. Кто бы это ни был, охранники его пропустили, так что я открыл без всяких колебаний.
– В чем дело? Что вам… – Я осекся.
В дверях стояла Валка Ондерра. Она сделала новую прическу, убрала свой любимый узел на макушке и укоротила волосы сзади и с боков, оставив только случайные темные пряди, спадающие на лоб и прикрывающие один глаз. Они горели рыжим огнем, пока она стояла передо мной, барабаня пальцами по пульту связи с умандхами, прикрепленному к ее широкому бедру. Внезапно осознав, что у меня в комнате темно, я протянул руку к сенсорной панели и включил свет, добавив картине еще больше темных оттенков и черных красок космоса.
– Валка! – сказал я, пытаясь придать голосу бодрость. – Я не знал, что вы вернулись.
Она улыбнулась, немного печально – должно быть, ей уже рассказали, что здесь случилось, – но не рассерженно.
– Сегодня вечером…
Я почти ожидал, что она ударит меня. Но она не ударила.
– Силы самообороны закрыли Калагах до конца сезона, но не выпускали нас из Глубинного Источника до вчерашнего дня.
– А сэр Эломас?
– Пытается договориться, чтобы ССО разрешили ему вернуться и привести лагерь в порядок. Кажется, он забыл там свое вино.
– Только не вино! – Я сделал все возможное, чтобы изобразить ужас, но мне не хватило искренности. – Может быть… может быть, вы войдете?
Тавросианка стояла в дверях и разглядывая меня, все еще касаясь рукой пульта. Я обрадовался, что ей разрешили носить его с собой в Боросево, даже после того происшествия на рыбном складе. Кто-то маленький и глупый во мне нуждался в том, чтобы приписать себе эту крохотную победу, и я просиял, увидев, что прибор при ней. Теперь я понимаю, что это не имело ко мне никакого отношения. Мне просто хотелось верить, что я способен чем-то помочь.
– Вы ужасно выглядите, – произнесла Валка.
Несомненно, так оно и было. Я видел свое отражение в зеркале десятью минутами раньше, в ванной комнате. Мои черты всегда были резкими и жесткими, а теперь они приобрели изможденный, восковой вид. Лиловые глаза запали, под ними появились темные круги. Черные волосы, когда-то аккуратно причесанные, теперь беспорядочно свисали, достигая подбородка. Вероятно, от меня дурно пахло. Бродяжничая на каналах под зиккуратом замка, я утратил естественную потребность регулярно принимать душ, а после всего того, что я видел… ну хорошо, я и поесть-то забывал, не говоря уже о чем-то еще.
Однако Валка вошла без дальнейших комментариев, предоставив мне право закрыть дверь. Помня о наличии камер в комнате, я плюхнулся в кресло рядом с голографическим экраном и низким кофейным столиком. Доктор окинула взглядом мое жилище, оценив царивший в нем беспорядок: рисовальные принадлежности на столике, измятый камзол на спинке стула, пустые винные бокалы и недопитые стаканы с водой на полках, столах и буфетах. Она подошла к окну и резко отдернула узорчатые шторы, впуская в комнату бордовый солнечный свет.
– Нужно навести здесь порядок.
Она встала у окна, темный женственный силуэт на фоне раскинувшегося внизу города. Я вздохнул.
– Слуги все сделают, – проворчал я, но принялся собирать карандаши со стола и с открытого листа блокнота, на котором была изображена рука ксенобита: шесть когтистых пальцев, на каждом пальце по лишней фаланге, каждая фаланга длинней человеческой. Когти оставались только на трех пальцах, а один был отрезан до сустава. На запястье виднелась полоска содранной до мяса кожи, шириной в два дюйма. На первый взгляд могло показаться, что это иллюстрация к древнему, но фантастическому трактату по анатомии. Могло бы, если бы не боль. Боль просто изобразить и еще проще почувствовать.
– Когда вы в последний раз выходили отсюда? – спросила Валка и повторила: – Вы ужасно выглядите.
– Не было времени следить за собой! – Слова прозвучали жестче, чем я хотел, тусклые и холодные. – Я был… не хочу говорить, где я был.
Валка присела на валик дивана напротив меня. Свет от окна падал на нее сбоку, делая черты ее прекрасного лица более резкими, но золотистые глаза все так же блестели, хотя один из них оказался в тени.
– Я слышала, – ее мелодичный голос дрогнул, – Анаис рассказала мне.
– Вы виделись с ней?
Я обхватил голову руками и уставился на густой ковер с черно-белым геометрическим узором, имитирующий тавросианские образцы, очень популярные в Вуали и других колониальных мирах. Мне не хотелось думать об Анаис, о том, кем она была.
– Она беспокоилась за вас. Сказала, что Капелла заставила вас быть переводчиком на допросах сьельсинов…
Я поднял голову, отыскивая какой-нибудь позабытый бокал с остатками вина, но ничего не нашел.
– …А еще она сказала, что это благодаря вам их взяли в плен живыми. Она считает вас героем.
Мой измученный криками разум не в силах был вынести ядовитую иронию, которую Валка вложила в свои слова.
– Она не понимает, что говорит. Ей кажется, что это было грандиозное приключение. Ничего подобного, Валка.
Мой голос повышался с каждым стаккато отрывистых фраз, пальцы сжались, словно превратившись в когти. Под конец я почти кричал, яростно сверкая глазами.
Валка выругалась на своем языке, а затем прошипела:
– Имперцы.
Ее любимое словечко. Каким-то образом презрение Валки успокоило меня; было утешительно сознавать, что кто-то еще во Вселенной разделяет мой гнев, как свет тянется к свету через темную материю цивилизации.
– Неужели они не могли использовать автотранслятор, как вся разумная Вселенная?
Она отбросила волосы с ушей. Мне бы хотелось сделать это за нее.
– Что использовать? Ах это…
Машинный разум, одно из тех вспомогательных устройств, которые тавросиане считают обыденными, а Капелла объявила греховными.
– Вы же сами знаете, что не могли.
Ее необыкновенные глаза вспыхнули. После недолгого дружественного молчания она спросила:
– Какие они?
– Сьельсины?
Я посмотрел в окно, поверх красных и серо-металлических крыш, на огромное посадочное поле, пытаясь отыскать в этом лабиринте место, где другого, более молодого Адриана бросили умирать голым и беззащитным. Я так и не вернулся туда, не отплатил сполна старой карге из госпиталя, не отомстил тем рабочим, что ограбили меня. Не узнал и о том, что произошло с Деметри и его командой. Почему все вышло именно так? Земля, бог и император, я должен был оказаться на Тевкре, в Нов-Сенбере. Должен был со временем стать Тором Адрианом… уже стал бы и носил бы зеленую одежду. Но миром движут другие силы, более могущественные, чем человек. Силы, которые, подобно времени и приливам, никого не ждут. Даже император, даже звездный свет и те склоняются перед мрачной мощью естественных законов.
Я помедлил, несколько раз вздохнув, и ответил:
– Они… они похожи на нас, но не настолько, как я поначалу думал.
Я рассказал ей все: о нашем спуске в подземелье, о схватке в усыпальнице Тихих, об Уванари и Танаране. Однако промолчал о моей неприглядной роли в допросе сьельсина в тоннеле. Было бы проще сказать, что я просто не хотел, чтобы мнение Валки обо мне, лишь недавно улучшившись, снова изменилось, но на самом деле я просто не был в тот момент уверен, что смогу говорить об этом эпизоде. От одних только воспоминаний о нем мне становилось дурно.
– Но нам нечего опасаться, – я потер глаза кулаком и откинулся на мягкую спинку кресла, – по крайней мере, я так считаю. Не похоже, чтобы это был боевой корабль сьельсинов. Даже Капелла понемногу начинает в это верить.
Я слабо улыбнулся.
Валка слегка подалась вперед, напряженно глядя на меня:
– И они не попытались… – Она изобразила рукой режущее движение поперек горла.
– Убить меня? Нет, не пытались. Сейчас я им нужен.
Я встал, взял пару забытых бокалов с буфета между креслом и кухонным уголком. Наполнил один из них водой из фильтра, выпил, наполнил снова.
– Не хотите воды? Вина у меня, наверное, не осталось.
Валка замахала рукой, отказываясь, и я тяжело оперся о гранитную столешницу и сказал:
– Я пытался убедить рыцаря-трибуна, что мы можем использовать пленных как заложников, чтобы заключить мир со сьельсинами, но она не стала меня слушать. Граф даже не появляется на заседаниях совета. Думаю, он просто хочет, чтобы все поскорей закончилось.
«А еще я думаю, что сьельсины поклоняются Тихим», – едва не сболтнул я, но помешала давящая свинцом усталость и болезненное покалывание в затылке от ощущения, что за мной следят, которое почти оставило меня в Калагахе. Я оглянулся на одну из наиболее заметных камер – крохотную черную линзу, встроенную в панель освещения и кондиционирования воздуха. Вне всякого сомнения, один из десяти тысяч глаз, объединенных в сеть и поставляющих информацию в контрольный пункт службы безопасности, где все записывается, если вообще не контролируется наблюдателями в активном режиме.
– Разве можно винить его за это? – спросила Валка, проведя рукой с кольцами по черным линиям на своем обнаженном левом предплечье.
– О боги, нет, конечно!
Я раскрутил стакан, как волчок, так что тяжелое стекло задребезжало, но тут же протянул руку, чтобы остановить вращение, и сказал:
– Мы должны стремиться стать лучше, не быть anaryoch.
Валка фыркнула, но в резких чертах ее лица проявилась улыбка:
– Ваше произношение… Знаете, оно просто ужасно.
– Нисколько не сомневаюсь.
Я снова раскрутил стакан. Пока мы говорили о вполне безопасных вещах, но мне хотелось сообщить ей еще многое, чего я сказать не мог, и это раздражало меня.
– Жаль, Валка, что не могу рассказать вам больше. Честное слово, жаль.
Никогда не знаешь, кто подслушивает твои слова. Считается, что эти записи изучает только служба безопасности, но глупо надеяться, что Капелла не имеет доступа к тому или иному каналу.
Валка опустила голову с чересчур огорченным видом:
– Понимаю. Имперские секреты.
Для любого, кто знал ее, такая внезапная покорность судьбе была бы равнозначна пощечине. Я едва не выронил стакан, но в последний момент подхватил его, продолжая удивляться ее реакции. На мгновение она стиснула зубы, мышцы на висках напряглись, веки опустились. И вдруг свет со щелчком погас, оставив нас в темноте. Еще один из регулярных перебоев с энергией в замке. Я расстроился, опасаясь, что кондиционер выйдет из строя и мы вспотеем в душной темной комнате.
Она подняла голову и выгнула брови, снова став прежней Валкой.
– Я совсем забыла про эти глупые штуки.
– Какие?
– Камеры. Пройдет несколько минут, прежде чем они снова заработают.
«Камеры».
– Ох.
Мне потребовалось время, чтобы до конца осознать смысл ее слов. Но когда я понял, вспомнил, у меня глаза на лоб полезли. Десять тысяч глаз закрылись.
– Как вам… – Я бросил взгляд на контрольную панель: крохотный красный огонек рядом с камерой погас. – Вы уверены?
– Полностью. – Она постучала себя по виску. – О чем мы должны поговорить? Убийство? Измена?
Кровь отхлынула от моего лица, я вскочил на ноги. Валка рассмеялась, по-настоящему рассмеялась и показала на меня пальцем:
– Ух, видели бы вы свое лицо!
Она потерла глаз, а затем снова постучала по виску:
– Я это сохраню для себя, Марло.
Мне было не смешно.
– Вы с ума сошли? – процедил я сквозь зубы.
– Нет, это вы вели себя как сумасшедший, – она наградила меня самой язвительной из своих усмешек, – никто меня не слышал.
Я остался стоять, уверенный, что через мгновение охранники вышибут деревянную дверь штурмовым тараном и ворвутся внутрь, сверкая оружием. Однако ничего страшного не случилось.
– Но как? – спросил я, глядя на погасший огонек на панели кондиционера. – Электричество – это ваша работа?
Валка в третий раз постучала по виску:
– Нейронное кружево.
Эти слова она произнесла еще при нашей первой встрече.
– Я понятия не имею, что это значит.
Она прошипела что-то неразборчивое на своем языке, а затем сказала:
– Я все время забываю. Вот.
Валка повернулась спиной и длинными тонкими пальцами развела в стороны темно-рыжие волосы на затылке:
– Потрогайте здесь.
– Что? Я…
– Просто потрогайте.
Я прижал пальцы к основанию ее черепа. Там был какой-то бугорок, размером с горошину. Сквозь пряди волос я различил на фоне бледной кожи что-то белое и блестящее, как фарфор. Я не знал, что это такое, и не знал, что сказать, просто стоял в смущенном молчании, все еще касаясь рукой ее волос.
– На Тавросе нам его устанавливают еще в детстве, если у родителей есть социальный кредит. Можете уже убрать руку.
Я отдернул ладонь, словно меня ударило током.
– Да, простите, – пробормотал я, пряча глаза. – Но что… это такое?
Я еще не успел закончить вопрос, а обрывки моего культурного багажа уже шептали мне в ухо: «Демониак. Ведьма. Колдунья». Несомненно, это была машина. Осквернение своего тела машиной. Валка запятнала себя одной из Двенадцати скверн, главных грехов, за которые Капелла казнила любого – любого – без суда и долгих раздумий. Я внутренне сжался, ощущая инстинктивное религиозное желание очиститься. Но одно я знал точно: Валка не разыгрывала меня, утверждая, что камеры наблюдения отключены. Не могу сказать, как ей это удалось, но она не открыла бы свою тайну, не будучи уверенной, что находится в безопасности.
«Я боюсь, – сказал я себе. – Боюсь Валку».
Страх отравляет, но кем бы я ни был, все же справился с ним.
– Вы можете так просто… – я повел рукой к потолку, – сделать это?
Ее смех обрушился на меня, как волна.
– Вовсе не «так просто», – Валка скорчила гримасу, – это отнимает много сил.
Она скрестила ноги, улыбка постепенно погасла на ее кремовом лице.
– Но зато получаешь кое-какие преимущества, – добавила она.
Я подался вперед с таким же воодушевлением, с каким благополучный школьник слушает ужасные истории:
– Какие, например?
Золотистые глаза сверкнули.
– Не сейчас. Вы хотели о чем-то рассказать?
– Мм?
Я стал тенью самого себя, придавленной к земле и распростертой по Вселенной истинного смысла, искаженной релятивистским тяготением произошедших событий.
– Ах да! Тихие.
Почти все, что я узнал, вылетело у меня из головы, смытое демонстрацией дьявольской силы этой женщины. Но в конце концов я рассказал ей о своих открытиях. Повторил слова Уванари о том, что сьельсины прибыли на Эмеш не для войны, а чтобы помолиться в залах Калагаха. Поэтому они и посадили свой поврежденный корабль именно возле развалин – единственного нужного им места на всей огромной планете, – чтобы умереть в пещерах своих мертвых богов.
– Почему они не повернули назад, когда был атакован их корабль-разведчик? – спросила Валка, расправляя свой жилет землистого цвета.
– Думаю, сьельсины что-то искали, – ответил я. – «Они не здесь».
Валка удивленно приподняла брови, и я повторил слова ичакты на его родном языке:
– Rakasuryu ti-saem gi. Вот что оно сказало. Они могли что-то искать. Культура сьельсинов основана на грабеже других миров. Вот почему они сражаются с нами – из-за ресурсов. До нашего появления они паразитировали на добыче своего флота. Вполне разумно, что они вывозили технологии Тихих отовсюду, где находили.
– Какие технологии, Адриан? – покачала головой Валка. – Вы же видели Калагах. Это просто камни.
– Может быть, только на Эмеше. Но мне не верится, чтобы во всех развалинах в этой части Галактики было так же.
Я не стал напоминать о своем видении. Не хотел о нем говорить. Никогда больше.
– Я была на Садальсууде, на Рубиконе. Там ничего нет. Мы даже не знаем уровня их развития. Они не оставили ничего.
Одержимость боролась с распростертой по земле тенью разочарования. Я выпрямился и откинул с лица длинные волосы.
– Ничего, Валка, что мы смогли понять, но сьельсины… сьельсины развивались в окружении всего этого. Они могут знать что-то, неизвестное нам.
Она долго молчала, понурившись, и наконец кивнула:
– Ну хорошо, что вы…
Ее прервал внезапный стук в дверь, и я замер. Валка тоже застыла, широко раскрыв глаза:
– Вы ожидаете кого-то?
Не найдя слов, я сумел лишь покачать головой. Пришлось дважды сглотнуть, прежде чем ко мне вернулась способность говорить.
– Вы уверены, что отключили камеры своим… как там оно называется?
Похоже, Валку задели мои слова, но она не стала тратить время на обиды.
– Вам лучше… – Я постучал по затылку, намекая на деймона, спрятанного у основания ее черепа. – Мы поговорим позднее.
– Да, так будет лучше.
Как и в случае с Валкой, я понимал, что пришедшего тщательно проверили два гоплита графа Матаро, стоявшие в коридоре, словно экспонаты на выставке оружия, и потому открыл дверь без всяких опасений.
– Сэр Олорин! – Мне с трудом удалось скрыть удивление в голосе. – Чему я обязан такой чести?
– Не чести! – ответил гость и добродушно махнул рукой с темной бутылкой. – Удовольствию! Мне сказали, что я легко найду вас, стоит только отыскать охранников.
Он одарил невероятно зубастой улыбкой стоявших по струнке с обеих сторон двери гоплитов в шлемах и плоских масках с изображением остроконечных крестов, под которыми, несомненно, скрывалось множество сенсоров. Маэскол был по-прежнему в черных одеждах, но на этот раз не в кожаных, а шелковых. Он снял свободную алую мандию и расстегнул рубашку на груди, выставив напоказ ровную бронзовую кожу и прямоугольный золотой медальон, напомнивший мне тот, что носил Деметри, только на этом был выгравирован замкнутый круг. Я задумался на мгновение и, вероятно, выглядел уставшим или глупым. Или усталым глупцом.
– Могу я войти? – спросил джаддианец.
Я растерянно заморгал и шагнул в сторону, едва не зацепившись одной ногой за другую.
– Ох… да, да, конечно. Прошу вас.
Маэскол перешагнул через порог, а я закрыл за ним дверь, послав стражникам безответную улыбку. Помня о поправке мастера меча, я снова поинтересовался:
– Так чем же я обязан… такому удовольствию?
Сэр Олорин изящно развернулся на месте, длинные, до колен, сапоги проскрипели по паркету, три рукояти мечей закачались из стороны в сторону, ударяясь одна о другую, как ветряные колокольчики.
– Я пришел к выводу, что последние несколько недель были… скажем так… тяжелыми. И решил, что вам не помешало бы выпить.
Мои врожденные инстинкты политика, несколько обострившиеся за время пребывания в Боросево, запустили реакцию «бей или беги», и в ушах у меня зазвенел вопрос: «Что ему нужно? Что ему нужно? Что ему нужно?»
– Даже если бы время не было тяжелым, я бы вряд ли отказался, – улыбнулся я. – Но позвольте представить вам…
Кого? Моего друга? Мою коллегу? Валка не поднялась с дивана, не зная или не желая знать о высоком положении мастера меча. Это удивило меня – возможно, сам я был заносчивым имперским палатином, но легенды о маэсколах ходили даже на далекой сказочной родине Валки.
– Позвольте представить вам… Это Валка Ондерра… доктор Валка Ондерра из клана Ондерра Вхад Эдда.
– Ксенолог, – добавила она с внезапно усилившимся акцентом, встала и протянула руку джаддианскому мастеру меча.
В глазах ее мелькнул интерес гурмана, увидевшего особенно вкусный кусок мяса. К моему тайному облегчению, джаддианец не стал целовать ее руку, а просто пожал и снова улыбнулся во все зубы, такие белые, что они казались синтетическими.
– Сэр Олорин Милта. Приятно познакомиться с вами. Я… – он оглянулся на меня, – я не вовремя, Марло?
– Ох…
Я замешкался, не решаясь сказать: «Да, боюсь, что так», и посмотрел на Валку, которая все еще не отводила глаз от мастера меча.
– Вовсе нет, – опередила она меня, – я как раз собиралась уходить.
– Это обязательно?
Взгляд Олорина, как ни странно, устремился ко мне. Он словно бы обдумывал какую-то тайную мысль, но затем сосредоточил все внимание на тавросианке.
– Прошу вас, останьтесь. Это дружеский визит. И я принес с собой жванию. – Он показал Валке бутылку с бледно-оранжевой настойкой. – Друзья моего друга-переводчика – мои друзья.
«Друга? – Я настороженно посмотрел на мастера меча, радуясь, что его внимание отвлечено от меня. – Когда это успело случиться?»
Следует признать, он не возражал против переговоров со сьельсинами так категорично, как лейтенант Лин, но я бы не стал называть его своим другом.
– Что это? – спросила Валка, склонившись над блеклой этикеткой.
– Жвания! – повторил мастер меча, потирая тонкие губы и легкую щетину, покрывшую его острые скулы, – очевидно, джаддианцы не выжигают лазером луковицы волос. – Вы никогда не пробовали?
Валка ответила, что нет, побудив джаддианца без промедления открыть бутылку.
– Tavmasie! Тогда вы должны остаться. Останьтесь, пожалуйста!
По его просьбе я достал три чистых бокала, а Олорин налил в каждый из них немного – на три глотка – прозрачно-розовой жидкости.
Я осторожно принюхался:
– Боги, она крепкая!
– Такая и должна быть! Buon atanta! – торжественно произнес Олорин и залпом осушил весь бокал.
Мы с Валкой друг за другом последовали его примеру. Резкий вкус корицы, чуть ослабленный запахом крепкого вина и едва уловимыми следами апельсина, ошеломил меня. Но все эти оттенки утонули в обжигающем пламени медицинского спирта. Слезы выступили у меня на глазах. Валка закашлялась. А Олорин рассмеялся:
– Ehpa!
– Ваше здоровье, – ответил я. – Но, простите меня, маэскол… Не хочу показаться неблагодарным, однако… Одним словом, я очень удивлен вашим визитом.
Мастер меча по-кошачьи пристроился в кресле, которое раньше занимал я. Его большие темные глаза с беспристрастным интересом остановились на моем раскрытом альбоме.
– Я давно хочу поговорить с вами. Еще с Калагаха.
Валка прочистила горло:
– Гм, вы в самом деле не хотите, чтобы я ушла?
К моему изумлению, она вопросительно показала на бутылку со жванией, а мастер меча любезно махнул рукой.
– Если вы, мальчики, решили поговорить, то я с радостью побуду где-нибудь в другом месте. Не люблю навязываться, – сказала Валка.
– Нет! – поспешно воскликнул я, вызвав лукавую усмешку джаддианца. – Вы не навязываетесь. И я в любом случае не собирался ничего делать.
«И мы не закончили наш разговор, Валка, ты не забыла?»
– Это вы нарисовали, лорд Марло? – внезапно переменив тему, спросил мастер меча и поднял блокнот со стола.
Я оглянулся и посмотрел через плечо маэскола на изображение изуродованных пальцев сьельсина с содранной кожей. Олорин на мгновение задержал взгляд на рисунке, слегка касаясь зачерненных грифелем когтей.
– Да, это мой рисунок, – я затряс головой, пытаясь прояснить мысли, – он не закончен.
Олорин перевернул страницу, открыв набросок джаддианского мамлюка, опирающегося на парадную глефу. Я уже не помнил, когда видел у мамлюков плазменное копье с удлиненным наконечником, но с этим оружием тощий гомункул еще больше напоминал угловатую марионетку с вогнутыми внутрь коленями. Маэскол быстро пролистал блокнот, рассматривая череду портретов: его самого, леди Калимы, сэра Эломаса, Балиана Матаро, Хлыста и Паллино. Моей матери.
– Это замечательно. Совершенно…
– Благодарю вас.
Я шагнул к нему, разрываясь между необходимостью оставаться вежливым и желанием забрать блокнот. Затем остановился на расстоянии вытянутой руки от кресла, но мое приближение заставило мастера меча прекратить просмотр. Где-то в середине блокнота скрывался портрет Валки, который я не хотел показывать. Ничего дурного в нем не было, но, понимаете, он не предназначался ни для кого, кроме меня.
Олорин с громким хлопком закрыл блокнот и положил на стол:
– Хотите еще жвании?
Валка, которая уже выпила второй бокал, принесла бутылку и протянула мастеру меча. Он налил себе и мне и вернул бутылку.
Когда мы осушили бокалы, он сказал:
– Я решил первым сообщить вам; не хочу, чтобы Капелла застала вас врасплох.
Олорин сжал длинными пальцами пустой бокал и понизил голос до шепота:
– Я только что вернулся с заседания. Там были моя госпожа, граф и ваша рыцарь-трибун. Они считают, что мы не далеко продвинулись за последние дни, и хотят попробовать… что-то еще.
– Еще? Разве того, что было, недостаточно?
Вдруг до меня дошел смысл сказанного, и я оглянулся на Валку, безучастно стоявшую у высокого буфета, отделявшего кухонный уголок от гостиной.
– Только нобили и трибун Смайт? Без великого приора? – спросил я.
– Нет, bruhir из Капеллы не присутствовала.
Олорин закинул длинную ногу на подлокотник кресла и одновременно с привычным спокойствием захрустел пальцами. Нет, не так – он успокаивал себя этим. Каждый щелкнувший палец снимал его напряжение так же надежно, как афоризмы схоластов. Джаддианец собирался с духом, чтобы сказать то, ради чего, очевидно, и пришел в мое скромное жилище.
– Они хотят, чтобы вы поговорили с капитаном. Один на один.
– Что?!
Я едва не выронил бокал, но нагнулся и подхватил его. Выпрямившись, я спросил:
– Вы меня не разыгрываете?
Именно этого я и хотел с самого начала. О боги, эти бюрократы выдохлись и пошли на попятную.
Маэскол наклонил голову, и спутанные черные волосы упали на глаза.
– Я решил первым сказать вам, – слабая улыбка мелькнула на его оливковом лице, сверкнула, словно молния, и пропала, – по-дружески. Завтра вас вызовут…
Взглядом я показал, что понял, продолжая ошеломленно стоять с пустым бокалом в руках, не в состоянии произнести ни слова.
– Разумеется, они будут следить за вашей беседой, но этому существу не причинят вреда.
Взгляд Валки повис на мне, словно кандалы, и я с трудом сдерживал желание обернуться. Мне хотелось кричать, хотелось упасть на паркет и колотить по нему руками, пока мясо не сойдет с костей и я не разобью их на осколки. Еще не все кончилось. Я и не ожидал, что кончится, но у меня была мечта, страстная и далекая. Все, чего я желал, это снова оказаться дома, в безопасности, в замке на берегу моря, в своей постели под нарисованными созвездиями, и тихо-мирно прогуливаться с Гибсоном по высокой стене.
Мне нечего было сказать Олорину, но он заговорил первым:
– То, что произошло там, в тоннелях… Вы сделали лучше. Вы заставили всех нас сделать лучше.
Это были мои собственные слова, вернувшиеся ко мне назад из прошлого. Мои слова и мое проклятие: «Лучше».
– Вы были правы. Я никогда прежде не слышал, чтобы сьельсины сдались в плен. Но вы это сделали.
Он огляделся по сторонам на беспорядок в моей комнате и, возможно, почувствовал мою апатию и депрессию. На его лице не было ни осуждения, ни жалости, как у Валки. Вообще ничего не было. Это не могло служить мне утешением, но все-таки утешило.
– Вы, конечно, можете отказаться.
Первые слова, пришедшие мне в голову, пришлось растоптать ногами. Вместо этого я прорычал:
– Это не… Я не собираюсь играть в «плохого префекта – хорошего префекта».
– Что? – Маэскол растерянно смотрел на меня, а Валка едва сдерживала усмешку. – Я понимаю, насколько тяжело это должно быть для вас, поэтому и решил сам поговорить с вами.
– Нет, будь оно все проклято! – почти прокричал я, к собственному удивлению. – Вы не понимаете. Как вы можете это понять? Вы не были там каждый день, не слышали его крики, не повторяли все, что сказало оно и что сказала она. Вы. Не должны. Были. Быть. Там, – я чувствовал на себе взгляды десяти тысяч глаз системы наблюдения замка, – а я должен был.
– У меня на родине говорят, – пробился сквозь тьму, которую я собрал вокруг себя, яркий голос Валки, – поскольку Галактика искривлена, если идти очень долго и очень быстро, то обязательно вернешься туда, откуда ушел.
Что-то в интонации, с которой она это сказала, – или, может быть, тот факт, что это сказала именно Валка, – выбило почву у меня из-под ног. Плечи мои опустились, затем распрямились вновь.
– Хорошо, – сказал я голосом, мертвым, как источенный ветром камень. – Я это сделаю.
Пневматические двери зашипели за спиной, оставив меня в смердящей темноте. Время сделало свое дело, и все, что пережил заключенный, пережила и его камера. Здесь пахло гниющим мясом. Если вы когда-нибудь проходили мимо деревенской хижины и ощущали запах убитого оленя, слишком долго ожидавшего, когда его опустят в котел с кипящей водой, то наверняка можете представить эту вонь. Красные огни светили со стены, их тусклые огни казались извращенной любезностью по отношению к ночному существу, единственному обитателю камеры. Я чуть ли не позавидовал мертвому Гиллиаму. Воздух наполняло зловоние гниющей плоти, окровавленной и обнаженной, а также испражнений нечеловеческого существа, и мне захотелось прижать к носу надушенный платок, чтобы заглушить этот запах, как поступил бы священник.
Я различил в полумраке Уванари. Ичакту снова привязали к кресту. Крест поместили сюда два дня назад, опустив горизонтально, чтобы пленник оставался в сознании. Время от времени его автоматически поворачивали, чтобы избежать пролежней.
Увенчанная гребнем голова приподнялась при звуке открывшейся двери, черные глаза превратились в узкие щели, а затем Уванари увидело тот предмет, что я держал в руках.
– Что это? Ты пришел убить меня?
– Veih, – ответил я: «Нет», – и показал ему шприц с гиподермиком. – Чтобы уменьшить боль. Наши врачи исследовали химический состав вашей крови и считают, что это должно помочь. Пожалуйста.
Я протянул ему лекарство. Уванари покрутило головой, слабо, но… Упрямо? Или покорно? Оно отвернулось, как раненый хищник, понимающий, что охотник пришел добить его, и подставляющий шею для удара. Я всадил иглу ему в предплечье и отошел в сторону, ожидая результата. Пока мы оба молчали, я вспоминал старые легенды о сыворотке правды, магическом снадобье, заставляющем человека раскрывать свои секреты. Все это ложь. Такого лекарства не существует. Скополамин. Тиопентал. Амитал. Все они изменяют сознание, открывают двери, но правда… правда – это нечто иное. Нечто обособленное от знания. Кроме того, какое бы действие ни производили эти яды на человеческий дух, Уванари не было человеком. Чудо, что мы смогли придумать, как хотя бы уменьшить его боль, где уж тут надеяться на то, чтобы заставить существо говорить. Однако у меня хватило дерзости мечтать об этом.
Прошла минута, и существо постепенно расслабилось. Оно ужасно изменилось за время, проведенное в заключении. Содранная от запястья до локтя правой руки кожа свисала обескровленными полосками. Синеватая плоть была покрыта чем-то влажным и липким, защищающим от гниения. Я присутствовал на допросе, когда ему сдирали кожу, словно женский чулок. И до сих пор слышу его крик, как слышал тогда, в этой камере.
«Добрый префект – злой префект», – сказал я самому себе.
– Мне очень жаль, ичакта. Я не знал, что они сделают это.
А должен был знать! Я ведь видел, как обращается Капелла с нашим народом. Встречал изуродованных пытками преступников и заклейменных еретиков, наводнивших Мейдуа, Боросево и, вне всякого сомнения, каждый город на каждой планете между ними. Когда ты упускаешь очевидное, это не имеет ничего общего с неведением, а тот, кто хранит молчание, всегда становится соучастником.
– Okun detu ne?
Вопрос настолько удивил меня, что я повторил его вслух:
– Почему я? Что ты хотело этим сказать?
– Каждый раз именно ты. Ты стоял рядом с этими… существами. Другими. Ты говорил с ними. Почему? Кто ты какой?
Время шло, а у меня никак не получалось найти ответ. Я положил анестетик на тележку с пыточным оборудованием – крупица милосердия среди боли и страданий.
– Обыкновенный человек, я тебе это уже говорил. Никто. Просто… просто я знаю твой язык. Поэтому я был тогда в пещере и поэтому стою сейчас здесь.
– Так и знало, что ты это скажешь.
Я обошел вокруг него и изменил угол наклона опоры, чтобы кровь прилила к его искалеченным рукам и вернула им чувствительность. Катары перебинтовали ему обрубленные и лишенные когтей пальцы, на белой марле сверкали черные пятна засохшей крови. Уванари тихо застонало, и его рука с содранной кожей дернулась на подбитой тканью балке креста. Я сочувственно поморщился, но существо проговорило:
– Значит, ты раб?
Я покачал головой, но сообразил, что оно не видит меня.
– Нет.
Хотя я машинально ответил на галстани, существо, похоже, поняло меня.
– Ты не diyugatsayu.
– Не свободный? – повторил я. – Нет, я свободный.
– Кто работает на других, тот не диюгацаю, – сказало Уванари. – Ты раб.
Я снова обошел его, чтобы видеть лицо существа. В самом деле его рост девять футов? Сьельсин сморщился, как тень под ярким светом.
– Все правильно, Адриан, все мы рабы.
Мое имя, произнесенное на чужом языке, прозвучало как обвинение и заставило меня вздрогнуть. Я чувствовал на себе взгляд двух нечеловеческих глаз и еще бесчисленного множества искусственных глаз на стенах и потолке, которыми настоящее и будущее человечества смотрит на меня. Я понимал, что не мог отступить. Не имел права. В тот момент я был не самим собой, а олицетворением человеческой расы, говорившим от имени всех с Уванари, которое говорило от имени своего народа. Человечество не может отступить, и не важно, что чувствовал при этом сам Адриан.
Как бы ни хотелось мне изучить философию существа с таким непохожим на человеческий разумом, но я получил задание и должен был его выполнить. Как сказало Уванари, я был в каком-то смысле рабом. Хорошим префектом. Я прочистил горло.
– Они хотят, чтобы ты сообщило им что-нибудь. Если ты расскажешь, они прекратят все это. И вылечат тебя. Они могут приживить твои пальцы.
Я не знал, как сказать слово «приживить» по-сьельсински, и потратил добрых десять секунд на поиски обходного пути. В конце концов я остановился на слове caenuri, тоже означавшем «лечить».
– Прошу тебя, скажи! Кто ваш вождь? Ваш aeta.
Это слово обычно переводят как «принц», но этимологически оно связано со словами «создатель», «владелец» и «хозяин».
– Я устало говорить с тобой, Адриан.
Существо отвернулось и закрыло глаза.
Хотя руки его были растянуты в стороны, катары закрепили свою жертву на регулируемом кресте в сидячем положении, набросив одеяло на грязное обнаженное тело ичакты. Оно сидело, раскинув руки и отвернув лицо. Сидело и молчало. В детстве я читал о святых мучениках в древних религиях, мужчинах и женщинах, замученных до смерти за непоколебимую веру в ныне забытых богов. Капелла заимствовала этот образ для поклонения героям, посвятившим свои жизни Империи либо пожертвовавшим жизнью ради нее. Образ человека, привязанного к дереву или кресту, обратившего к небесам лицо, исполненное не боли, а тихой набожности. Демонический облик ксенобита с белыми костяными рогами казался почти оскорбительной пародией. Почти богохульством, даже для того, кто, как и я, не собирался молиться.
– Ты должно сообщить нам что-нибудь.
– Все, что мне осталось сделать, это умереть, – сказало Уванари, и я почти услышал, как Гибсон осуждает существо за театральность, как когда-то меня самого. – Я совершило ошибку, когда решило сдаться. Я знало, к чему это приведет.
Я смотрел на его ожоги, засохшую кровь на пальцах и полоски содранной кожи.
– Тогда почему же ты это сделало?
– По той самой причине, которую ты назвал.
То, что сделало затем существо, я не забуду никогда, это движение, словно лазерным лучом, отпечатано в моей памяти. Оно покачало головой. Не вытягивая шею, что обычно обозначало у сьельсинов «нет» или «да», а чисто человеческим жестом, которому, вероятно, научилось, разговаривая со мной.
– Это не моя война, так же как и не твоя. Мы получили ее в наследство, как и вы. Когда ты об этом заговорил, я осмелилось на надежду.
– Есть одно высказывание, – я выпрямил спину и выставил вперед подбородок, – мой учитель говорил, что надежда – это дым.
Не знаю, что заставило сьельсина медлить с ответом – раздумья или боль.
– Похоже, оно было мудрецом.
– Он, – поправил я.
Сьельсин с шумом выдохнул воздух через косые носовые разрезы, а я продолжил:
– Ичакта Уванари, я хочу вернуть тебя к твоему народу. К твоему аэте.
«К твоему хозяину? Владельцу? Создателю?»
Что за огонь вспыхнул в глазах Уванари? Надежда?
«Надежда – это дым», – прошептал мне в ухо голос Гибсона. Часть моей души.
Уванари подняло глаза к потолку и сказало, словно обращаясь к невидимым наблюдателям – инквизиторам, логофетам – или, возможно, еще более невидимым и неслышимым богам:
– К моему народу? После всего, что сделал твой народ? Думаешь, мой хозяин поблагодарит тебя за это?
Оно попыталось пошевелить ободранной рукой в электромагнитном фиксаторе.
– Мне показалось, ты говорило, что вы рабы. Дорого ли стоят ваши жизни для твоего хозяина? – Я повернул вопрос в другую сторону, словно нож в ране. – Насколько больше они будут стоить после сделки с нами?
– Мы kasamnte, – прошипело существо. – Никто. Ты можешь это понять? Даже Танаран для него ничего не значит.
Я перестал медленно обходить кругом наклонный крест сьельсина и остановился, опустив руки. Какое-то время только струйки пара от нашего дыхания поднимались вверх. В этой фразе было столько неясного, что услышь я ее на уроке Гибсона, обязательно попросил бы учителя повторить сказанное. Танаран? Я отложил в сторону все, что касалось Танарана, и сосредоточился на построении предложения. «Для него». Уванари явно применило активную форму: o-kousun. Но это был объект действия, и поэтому здесь следовало ожидать нейтральной. Фраза казалась поврежденной, как сломанный зуб.
– Для него? – переспросил я.
Уванари не ответило, даже не посмотрело на меня. В этот момент инквизитор Агари ударила бы его шокером, или сорвала бы с него одеяло, или приказала вырвать ему клещами еще один зуб или коготь. Но я не был инквизитором Агари.
– Кого ты имело в виду? Своего хозяина? Вашего аэту?
– Моего…
Уванари стиснуло зубы и закрутило головой в знак отрицания. «Нет».
Я решил зайти с другой стороны:
– А почему ты так сказало про Танарана? – («Даже Танаран для него ничего не значит». Hejato Tanaran higatseyu ti-kousun.) – Кто он такой?
Беспокойно покусывая ноготь большого пальца, я вспомнил молодого сьельсина, одетого не в доспехи, как Уванари и все остальные солдаты, а в легкое черно-зеленое платье.
– Танаран – аэта?
– Танаран? – Уванари едва не рассмеялось, слегка заторможенно под действием болеутоляющего. – Нет, Танаран – baetan.
Я удивленно заморгал и откусил край ногтя:
– Корень?
– Ты можешь убить меня, Адриан? – донеслись, будто бы из ниоткуда, слова, совершенно не связанные с тем, о чем мы говорили прежде, но перевешивающие все, что произошло в этот день. Все, что подталкивало меня к этому… этому…
Я взглянул на сьельсина из-под длинных прямых волос. Уванари смотрело на меня, его нечеловеческое лицо было напряженным и бледным, как молоко. Один из рогов сломался, и не очень ровно – остался лишь зазубренный обломок. Я каким-то образом не замечал этого раньше, стоя, словно призрак, в углу этой камеры на каждом допросе. Нет, не как призрак – как деймон, такая же машина, какие соплеменники Валки используют для перевода.
– Biqa o-okarin ne? – переспросил я («Убить тебя?»). – Я не могу тебя убить. И что ты говорил про Танарана?
– Оно станет… может когда-нибудь стать аэтой, – ответило Уванари и сменило тему. – Ты должен убить меня. Это выход. Если тебе действительно жаль, это единственный выход.
Холодный камень застрял у меня в горле, холодный, твердый, мертвый уголек, без огня искупления, о котором говорится в древних легендах. Он мешал мне говорить, тем более – с Уванари. Я сумел подобрать слова только на галстани:
– Я хотел помочь. Хотел… сделать лучше…
Пол блестел, как лезвие ножа, потертый, исцарапанный, вычищенный. Сколько людей окончили жизнь в этой камере, зачеркнув прошлое и будущее своей истории?
– …Это моя вина.
Вот что имел в виду Гибсон, говоря об уродстве мира.
Переключившись на язык сьельсинов, я сказал:
– Я не могу это сделать.
– Ты должен. Это ndaktu.
«Милосердие». Нет, своего рода ритуальное милосердие. Я попытался вспомнить точное значение слова с почти юридическим смыслом и снова спросил:
– Уванари, где находится ваш флот? Где твой народ?
Оно отрицательно покрутило головой, казалось, на грани истерики:
– Нет, нет.
– Я хочу установить контакт с ними. Должен быть какой-то способ. Способ, при котором они ничем не будут рисковать. Я хочу, чтобы ты, и Танаран, и все остальные вернулись домой. Честное слово.
Я не был лжецом, ситуация заставляла меня стать им. Что бы я ни сделал, что бы ни узнал – все это обязательно будет извращено. Мне вспомнились последние слова одного древнего генерала, смысл которых затерялся во времени или же и вовсе никогда не был по-настоящему понят: «Как же я выйду из этого лабиринта?»[28] Но я продолжал идти, подобно Тесею: только вперед, только вниз, ни разу не свернув влево или вправо. Я был частью этого ужаса, как лис бывает частью охоты, а кролик – частью собачьих бегов. Я искал выход, прекрасно понимая, что все сказанное и сделанное мной они обратят в свою пользу. Но мог ли я поступить иначе?
Ичакта сплюнул на решетку у основания креста:
– Я не предам свой народ. Не отдам его тебе, yukajjimn.
– Это нужно понимать как «паразит»? – пробормотал я на галстани.
Разочарованный поражением, я опустил голову и потер глаза. Мы больше не обращались друг к другу по имени. Однако одно я все-таки для себя уяснил: мне нужно поговорить с Танараном, а не с Унавари. И я собрался уходить.
– Подожди, – сказал сьельсин.
Я остановился уже на полпути к двери.
– …Его зовут Араната.
– Кого? – спросил я и сам понял, о ком говорит Уванари.
– Моего хозяина, – ответил капитан; оно опять использовало активную форму – о ком еще могла идти речь? – Араната Отиоло. Ты не найдешь его. Но… может быть, теперь ты остановишься?
Обернувшись к узнику, я спросил:
– Значит, ты готово помочь нам? Готово рассказать, где искать твой народ?
На мгновение в камере повисло молчание, ужасающее, как смерть звезд. А затем существо ответило:
– Нет. Я не могу сказать. Я не знаю. Мы все время странствуем.
– У тебя должен быть какой-то способ вернуться домой, – недоверчиво проговорил я.
– Нет, – оно отрицательно закрутило головой, – veih. Нет.
– Тогда я не могу остановиться.
Что бы ни поведало нам Уванари, я все равно не мог остановиться. Не мог остановить тех, других.
Новая пауза была короче первой.
– Если я расскажу то, что им нужно, они убьют меня?
Я не ответил, и сьельсин заговорил снова – слабым голосом, едва ли громче шороха листьев по битому стеклу:
– Biqaun ne?
«А ты?»
Ночь опустилась на замок, и на каналах Боросево загорелись огни, подобные мерцанию болотного газа. Погребальные костры также зажглись на площадях и перекрестках, напоминая, что эпидемия, так давно выпавшая из моей повседневной жизни, продолжает забирать жизни простолюдинов в мире под нами. Здесь, на высоте, дым совсем не ощущался, не говоря уже о смраде болезней и вони гниющей рыбы и водорослей – этих привычных ароматах города.
Двое стражников прошли мимо меня вверх по ступеням, ведущим к угловой башне и террасным садам, нависавшим над южной гранью зиккурата, на вершине которого стоял замок. Эта дорога странным образом напоминала мне винтовую лестницу в Обители Дьявола, спускавшуюся к заброшенному причалу, на котором я часто бывал в детстве. Я уже давно перестал замечать влажную тяжесть воздуха и повышенную гравитацию Эмеша. Морской ветер, необузданный и чистый, налетел на меня, теребя мои волосы. Далеко в небе я разглядел голубовато-белое пятно «Непреклонного», замершего на стационарной орбите над городом и окруженного целым созвездием ремонтных судов, сиявших не так ярко, как звезды. Время от времени сверху еще сыпались обломки, оставшиеся после сражения со сьельсинами, пунцовые шрамы на синем покрывале ночи. Я только что видел, как один из них упал с небес и обратился в пепел от перегрева.
Ветер трепал пальмы-терраники, высаженные по краю сада, словно часовые. Где-то прошипел орнитон. Садик высоко над землей был прекрасным местечком, как тот причал, как Калагах, как береговая стена в Обители Дьявола. Думаю, я мог быть моряком в другой жизни – или, возможно, все мы когда-то были ими, – поскольку всегда находил на берегу моря душевный покой, пусть даже мимолетный. Не обращая внимания на плакат с предупреждением, я вскарабкался на парапет и подставил лицо ветру, надувшему куполом мою рубашку.
И я был один.
Камеры следили за мной и здесь, но, по крайней мере, я освободился от слуг и придворных, от их постоянного перешептывания. Сменив неустойчивую позицию, я уселся на каменный парапет и свесил ноги к другой террасе, в пятидесяти футах ниже. Отчасти я чувствовал себя ребенком, а возможно, и выглядел им на фоне мощного каменного здания. Замок притаился где-то позади и выше меня, нависнув над моей головой, словно дамоклов меч. В тысяче футов внизу прижималась к земле бастилия – уродливое бетонное сооружение рядом с медным куполом и тонкими башнями святилища Капеллы.
Я не плакал, хотя у меня имелись для этого причины.
В тишине звучал только шорох ветра в кедровой кроне, время от времени прерываемый трелями ночной птицы или шипением орнитона. Где-то заквакала лягушка, и откуда-то издалека бриз доносил человеческий голос.
Я не слышал всего этого, только захлебывающийся болью крик Уванари и его звериное сопение. Сколько бы различий ни было между нашими расами, боль к ним не относилась. Я до ломоты стиснул зубы, а в голове звучала отчаянная мольба: «Ты можешь убить меня, Адриан?» Я не был уверен, что смогу.
Сьельсины сражались за себя, за свое право на существование. В этом мы не отличались от них. Пока они угрожают нашим колониям, пока наши солдаты уничтожают их корабли, никакого мира быть не может. Пока на жестокость отвечают жестокостью, на убийство – убийством, на огонь – огнем, не имеет значения, чей меч больше запятнан кровью. Капелла замучает Уванари до смерти. Потом она примется за Танарана или за кого-нибудь другого… и ничего не добьется. Никакие пытки не помогут священникам получить от ксенобитов координаты, которых они не знают, и все останется по-прежнему.
Что я сделал не так? Мои благие намерения испарились, оставив вместо себя лишь этот лабиринт. Любой мой шаг приведет к страданиям. Если я убью Уванари – если смогу его убить, – на кресте окажется Танаран. Или я сам. Если я ничего не сделаю, капитан будет страдать, и я буду страдать вместе с ним, пусть даже только душевно.
«Мы на войне, – повторял я себе. – Тяжелое время требует тяжелого выбора».
Мой разум заполнили образы мирового духа, пришедшие из того жуткого кошмара, который я видел в Калагахе. Сьельсины, марширующие среди звезд. Огромное войско, прекрасное и ужасающее, с белыми волосами, струящимися в лучах солнца. Я видел, как их сжигала умирающая звезда, и слышал крики, звучавшие все громче. Мои руки задрожали, крики превратились в плач ребенка, скрытого от моего взгляда. А потом остались только три слова, произнесенные голосом Тихих: «Так должно быть».
Я задрожал, хотя в саду было жарко. А затем, когда прошла половина вечности, я включил голограмму на своем наручном терминале, набрал сообщение.
И стал ждать ответа.
– Знаете, думаю, Гиллиам был прав, – заговорил я, услышав приближающиеся шаги. – Вы действительно ведьма, раз умеете так подкрадываться к людям.
Шаги затихли, и в темноте зазвенел ясный голос Валки, немного сглаженный ветром:
– Откуда вы знали, что это я?
– Я не знал, – сдержанно ответил я. – Но рад, что так и оказалось. Я выглядел бы нелепо, если бы это был кто-то другой.
Я оглянулся через плечо и приглашающе похлопал по камню рядом с собой. То ли Валка боялась высоты, то ли просто была не настолько глупа, как я, но она отказалась.
– Я надеялся, мы сможем поговорить. В тишине, понимаете?
Она пригладила стриженые волосы и оглядела террасу сада с пальмами и яркими цветами, что приобрели неопределенный оттенок в тусклом свете фонарей, установленных на стене над нами. Фонари, освещавшие дорожку вдоль стены у нее за спиной, вдруг потускнели, бесшумно погасли, а затем снова зажглись. Только один продолжал мигать, словно вздрагивая.
– Все в порядке, я замкнула три соседние камеры, но мы не сможем разговаривать долго.
Я пожевал остатки сломанного ногтя на большом пальце.
– Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. О том, что вы можете сделать.
– Что именно?
– Мне нужна ваша помощь. Уванари, капитан сьельсинского корабля…
Я покачал головой. Об этом невозможно было рассказывать. И невозможно не рассказать.
– …Оно попросило меня убить его, и я думаю, что должен это сделать.
Я смотрел не на Валку, а на громоздкое здание бастилии далеко внизу. Тавросианка ничего не ответила, и я мог бы решить, что она ушла, если бы не ощущал, что на меня смотрят.
– Они пытали его, Валка, несмотря на все свои обещания и на то, что пообещал я. Это моя вина. Я не смог спасти капитана, и это из-за меня оно оказалось здесь, так что…
Я объяснил ей свой план, полностью, не упустив ни малейшей детали. Говорил я быстро, помня о том, как мало у нас времени.
– Возможно, из этого что-нибудь получится и Капелла не сможет причинить вред остальным. Я хочу сделать так, чтобы они вернулись к своему народу, и надеюсь с их помощью наладить диалог с вождями сьельсинов. Чтобы остановить кровопролитие. Чтобы покончить с войной.
Только договорив до конца, я обернулся. Только после этого нашел в себе силы, чтобы выдержать осуждение в ее золотистых глазах.
И не увидел его.
– Вы сказали когда-то, что я виноват в том, что случилось с Гиллиамом. Вы были правы. Но если я сейчас ничего не сделаю, то тоже буду виноват. И я не смогу справиться с этим один.
По тому, как сжались ее губы, по тому, как сдвинулись брови… я ничего не смог определить. Она прикусила губу.
– Хорошо, я сделаю это, – сказала Валка и прибавила два слова, которых я не заслуживал и о которых никогда не смогу забыть: – Ради вас.
Остальных сьельсинов держали в общей камере бастилии. В отличие от стального пузыря комнаты для допросов, камера состояла из бетонных плит – и стены, и пол, и потолок. Редкие осветительные лампы – тусклые желтые шары – свисали с потолка на проводах. Мне не позволили войти внутрь, но из-за склонности самой Капеллы к театральным эффектам переднюю стену заменили стальной решеткой, белая краска на которой давно потрескалась и облупилась. Одно существо заметило меня – возможно, то самое, в кого я выстрелил из станнера в Калагахе, – и растолкало своих товарищей. Словно паруса, наполненные ветром, все они поднялись и повернулись ко мне. Будь они людьми, я мог бы сказать, что заключенные следили за моим приближением со спокойной заинтересованностью или что их бледные, как у покойников, лица пылали холодной ненавистью. Но они не были людьми, и мне не удалось распознать эмоции этих существ.
Со сьельсинов сняли доспехи, и все они, кроме Танарана, остались в облегающих комбинезонах, увитых спиральными трубками систем рециркуляции воды и температурного контроля. Босые когтистые нижние конечности скорее напоминали руки, чем ноги. Одно из существ зашипело, оскалив зубы, но совсем не с тем выражением, которое его сородичи принимают за улыбку.
– Ты!
Прошли недели с тех пор, как я в последний раз говорил с кем-то из ксенобитов, за исключением Уванари, и никогда прежде мне не приходилось обращаться ко всем сразу. Помня о том, что в дальнем конце коридора стоит инквизитор Агари, а во всех углах, словно пауки, притаились видеокамеры, я сказал:
– Я сожалею, что вас содержат в таких условиях. Мне было обещано совсем другое.
«Всегда обращайся к кому-то одному, – учил меня отец. – Толпа может игнорировать тебя, а один человек – нет».
Танаран не был человеком, но я обратился к нему:
– Я знаю, кто ты, Танаран.
Сьельсинский нобиль прищурил глаза:
– Нет, не знаешь.
Слабая улыбка прокралась на мое лицо.
– Ичакта сказал мне, что ты корень. Баэтан. Не знаю, что это означает, но наверняка что-то важное.
Я бросил взгляд на инквизитора Агари, а затем повернулся к остальным сьельсинам, чтобы тем самым выделить Танарана из толпы.
Однако Танаран заговорило первым, выпрямившись, насколько позволял низкий потолок камеры, – необходимость принять строевую стойку победила в нем здравый смысл.
– Что с Уванари?
Я возблагодарил мнимых богов Капеллы за то, что существо не было способно истолковать выражение моего болезненно скривившегося лица.
Снова обернувшись к Агари, я сказал на галстани:
– Они спрашивают о своем капитане.
– Скажите, что с ним хорошо обращаются, но раны, которые оно получило перед тем, как сдалось в плен, еще не до конца зажили.
Проглотив стоявший в горле комок стыда, я повернулся к сьельсинам. Меня могло бы стошнить, если бы за последние недели я не лишился аппетита. Как я мог сказать такое? Но я сказал. Похоже, это успокоило Танарана, он посмотрел на свои босые ноги и сверкнул зубами в улыбке.
Не удержавшись, я добавил:
– Я этого не хотел. Если бы у меня был выбор, вы бы сейчас… – я помедлил немного, чтобы привлечь их внимание и обдумать свою следующую фразу слова, – вы бы сейчас уже возвращались назад к аэте Аранате.
Шум, которым сьельсины встретили эти слова, не был похож ни на один из человеческих звуков: заунывный вой, в равной степени печальный и яростный. Я едва совладал с желанием прикрыть уши руками. Танаран подошло ближе к решетке, и два легионера рядом со мной инстинктивно насторожились. Баэтан было таким высоким, что ему пришлось немного нагнуться в тесной камере.
«Как могут такие существа выносить гравитацию Эмеша?» – мысленно удивился я, вспомнив, как сам страдал в первые месяцы, проведенные в этом слишком большом мире. А сьельсины живут в космосе, на своих кораблях, где гравитация на порядок меньше, чем на Делосе и уж тем более на Эмеше. Должно быть, они пропитали чем-то свои кости и укрепили мышцы. Изменились, чтобы выжить.
Танаран обвило чересчур длинными пальцами прутья решетки и прижало к ним плоское лицо:
– Ичакта никогда бы его так не предал. Что вы с ним сделали?
– С Уванари? Ничего.
Я моргнул и отступил на шаг, в ответ на нервное движение одного из моих охранников в доспехах цвета слоновой кости.
«Ничего». Как трудно было это произнести! «Ничего». И как легко. На языке у меня остался привкус этого слова.
– Я говорил с ним вчера вечером.
Нахмурившись, я посмотрел на висевшие под потолком лампы. Валка велела, чтобы я следил за сигналом: когда она погасит тавросианским колдовством свет в бастилии, это будет означать, что аудиодатчики отключены. Что ее задержало?
– Что ты еще узнал? – Молодое существо испустило более тихий, мяукающий вариант того воя, что они все вместе подняли минуту назад, и закрыло глубокие омуты своих глаз. – Ты узнал, где наша скианда, наш флот? Вы ведь хотите уничтожить его.
– Veih! – Я снова шагнул вперед и остановился у красной черты на полу, обозначавшей минимальное безопасное расстояние. – Нет. Ичакта не сообщил нам этого. Оно сказало, что не может.
Я снова посмотрел на Агари. Мне нужно было подождать. Подождать сигнала Валки.
– Это ты так говоришь, – прокричал другой сьельсин, с широкими скулами и более крепким, чем у Танарана, сложением.
Без всякого предупреждения он бросился к решетке и вытянул тонкие руки между облупленными стальными прутьями. Его пальцы вцепились в мою рубашку, и я с запозданием сообразил, что красная черта проведена с расчетом на человеческие руки, а они короче, чем у сьельсинов. Я ответил без промедления, предположив, что строение существа достаточно схоже с моим собственным, чтобы можно было вырваться. Просунул обе руки между сжатыми кулаками сьельсина и ударил локтями по запястьям, прежде чем уткнулся лицом в решетку. Существо разжало пальцы, и я упал на спину.
Агари отдала приказ, и двое легионеров подошли ближе, вытаскивая станнеры из кобур.
– Стойте! – крикнул я, поднимаясь на ноги.
Волосы упали мне на лицо. Я раздраженно подул на них. Женщина-легионер помогла мне встать. Я поблагодарил ее и, стиснув зубы, сердито уставился сквозь решетку на сьельсина.
– Rakur oyumn heiyui.
– Да, это было глупо, – согласилось Танаран, с еще большим раздражением посмотрев на своего товарища.
– Из-за этого юкайджимна мы попали в тюрьму…
– Я знаю, Сватаром, – прервало крупного сьельсина Танаран. – С-в-в-в.
Оно издало шипящий звук, который я принял за призыв замолчать. Провело по своим грубо остриженным волосам, словно в задумчивости. Затем прищурило глаза.
– Так ты говоришь, что нашему народу не грозит опасность?
– Уванари не предало вас, нет.
Я благоразумно отошел от красной черты, оценив длину рук Сватарома, и оглянулся на темный коридор. Инквизитор Агари наблюдала за мной с ободряющей, как я надеялся, улыбкой.
– Мы не знаем ничего, кроме имени вашего аэты. И того, что вы не собирались атаковать нас, – сказал я.
Третий сьельсин заговорил высоким, больше похожим на женский, голосом, хотя в отношении ксенобитов это разделение не имело никакого смысла.
– Выжили только мы? А другие корабли? Кто-нибудь…
Я опять оглянулся на Агари. Она явно не желала, чтобы сьельсины что-нибудь узнали, не выдав нам никаких секретов, никаких сведений, и велела бы ничего им не говорить.
– Veih, – покачал я головой.
Это был настолько неопределенный ответ, что я продолжил:
– Другие корабли были повреждены еще на орбите.
«Повреждены». Какой многозначительный эвфемизм! Существо опустило голову, воздух со свистом вырвался из ноздрей, словно сквозь выбитый зуб. Двое сьельсинов бросились к нему и успели поддержать, когда оно упало на колени. Оно плакало?
Танаран с окаменевшим лицом прикрыло глаза:
– Я поняло.
Свет потускнел, сменившись красными огнями аварийных ламп, расположенных низко над полом.
– Что случилось? – спросила Агари, а затем повторила свой вопрос в наручный терминал: – Опять авария? Я думала, техподдержка с этим уже разобралась!
Валка все-таки сделала то, что обещала, – по крайней мере, я надеялся, что это ее работа. Времени у меня было немного. Что бы Валка ни устроила со своим нейронным кружевом, имплантированным ей в голову, она сама говорила, что долго это не продлится. Танаран растерянно огляделось.
– Послушай, – тихо произнес я, пока озадаченная Агари отдавала приказания. – Послушай. У меня есть друг, который отключил наблюдение за камерой, и никто здесь не понимает ни слова на вашем языке. Мы можем какое-то время свободно разговаривать. Ты и я.
– Iugam! – Сватаром ударило рукой по решетке. – Это ловушка!
– Я не лгу! – ответил я.
Хотя на самом деле лгал, и очень долго.
– Что случилось с освещением? – с невинным видом спросил я у Агари, как будто мне не было известно о тавросианке, притаившейся на стене замка и установившей ментальную связь с системой безопасности бастилии.
«Именно из-за таких, как Валка, – размышлял я, – Капелла и ввела строгий надзор за технологиями в Империи и в других государствах, которые она контролировала».
Инквизитор прокричала в ответ то, что мне и хотелось от нее услышать, и я повернулся к Сватарому и остальным:
– Все пошло не так, как я рассчитывал, и мы напрасно теряем время. Уванари попросило меня о милосердии.
– Ndaktu? – эхом повторило Танаран, и печаль в его голосе могло опознать существо любой расы. – Почему?
Я прикусил губу, а потом прошипел под выкрики Агари в дальнем конце коридора:
– Потому что они пытали ичакту.
Казалось, мои слова не дошли до него, и добрую минуту мы стояли в темноте, уставившись один на другого.
Наконец Танаран заговорило:
– Они… мучили Уванари?
Я кивнул, затем понял бесполезность этого жеста и издал невнятный звук, означающий у сьельсинов слово «да». Мускулы на лице ксенобита напряглись, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот заплачет.
– Твои соплеменники не хотят, чтобы мы знали об этом.
Это был не вопрос.
– Veih.
Я покачал головой, забыв сделать вместо этого сьельсинский жест.
Танаран бросило взгляд на голый цементный пол, покрытый за много веков длинными царапинами там, где открывались и закрывались металлические двери.
– В таком случае мы благодарим тебя.
Сватаром сверкнуло гладкими зубами:
– Юкайджимн должен все исправить. Это его обязанность.
Сьельсин, которого Уванари назвало корнем, хранил молчание. Слишком долго.
– Танаран?
Ксенобит в мантии растянул нижнюю губу, обнажив зубы. Выражение его лица ничего мне не говорило.
– Сватаром сказало правильно. Это твоя обязанность.
– Что это значит? – спросил я. – Уванари просило, чтобы я убил его.
– Да, – на сьельсинском это был даже не звук, а простой вздох, – у Людей считается неправильным, когда капитан страдает.
Именно это я и боялся услышать, боялся, что это окажется правдой, но и пришел сюда в первую очередь ради этого. Ради этого Валка отключила видеокамеры. Ненадолго. Теперь уже совсем ненадолго.
– Значит, я должен убить ичакту?
– Тот, кто стал причиной бесчестья, должен сделать все – все! – чтобы бесчестье прекратилось. Ты говоришь, что это твоя вина. И ты прав. Ты говоришь, что хотел бы вернуть нас домой. Но теперь уже поздно… – его голос дрогнул, – слишком поздно для ичакты. Вернуться домой было бы…
Оно не смогло договорить до конца.
– Было бы позором, – выплюнуло Сватаром, а затем плюнуло на самом деле. – Это ты виноват. Ты пообещал, что нам не причинят вреда. Ты дал слово.
Аварийные лампы мигнули, я оглянулся на Агари, а затем сказал:
– Я знаю! Зачем, по-вашему, я пришел сюда? Я понял, что должен сделать, но мне нужна ваша помощь.
То же самое я говорил Валке накануне вечером, когда мы шептались под свист ветра в террасном саду с пальмами.
«Мне нужно остаться один на один с Уванари. Когда вы справитесь с камерами, я… я…» – и я замолчал, подавившись чем-то очень, очень маленьким. Валка положила руку мне на плечо и прошептала, что все поняла: «Но вы не обязаны это делать». – «Я больше не могу. Не могу». Я постарался объяснить ей, что, по моему мнению, пытался сказать мне сьельсин: оно само хотело, должно было умереть.
– Что ты собираешься делать? – спросило Танаран.
– О чем вы с ним говорите? – потребовала ответа Агари.
Я махнул ей рукой, требуя тишины. Прохладный воздух вонял гнилью, как будто что-то влажное и мертвое поселилось в бетоне. Но я дышал глубоко и не отводил взгляда от Танарана. Лампы снова мигнули, издалека донесся слабый вой включившегося генератора. Времени больше не было. Не было.
– Собираюсь убить Уванари. Ндакту. Милосердие.
Я попытался найти утешение в афоризмах схоластов, что-нибудь, подтверждающее, что я на верном пути. «Милосердие – это… это…» Ничего такого они не говорили, по крайней мере, ничего такого, что мне бы запомнилось.
– Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали, когда свет погаснет в следующий раз.
И я объяснил им задачу.
Свет зажегся через минуту после окончания моей небольшой речи, а камеры включились вместе с ним. Я притворился, что намерен уйти, но остановился и спросил:
– Еще одно, Танаран. Уванари назвало тебя баэтаном. Что это значит?
Белая, как мел, кожа молодого сьельсина окрасилась темно-серым, черная кровь прилила к его щекам. Другие стоявшие рядом с ним ксенобиты зашипели, насторожив охранников. Я успокаивающе поднял руку и повторил вопрос.
– Это значит, что я принадлежу ему. Аэте.
– Я думал, что все сьельсины принадлежат аэте, его власти.
Перехватив взгляд Агари, я кивнул насколько мог ободряюще, хотя теперь уверен, что выражение моего лица было напряженным.
– Разве не все вы его рабы? – спросил я Танарана.
Прорези ноздрей расширились, выпуская бурный выдох, означавший «да». Танаран сделало мелкий шаг к решетке:
– Я – его.
«Его кто? Наложница? Жена?» Прищурившись, я посмотрел на него сквозь решетку. И поймал себя на том, что начинаю думать о Танаране как о женщине, – думать так обо всех сьельсинах, по правде говоря. Но вовремя напомнил себе, что передо мной не женщины, а нечто большее, нечто меньшее… нечто совсем иное. Я находился в тот момент за пределами человеческого, за пределами того, что можно передать переводом. Сьельсинские сексуальные обычаи не имели ничего общего с нашими – ни биологически, ни социально. Это мы стремились очеловечить их.
– Что это значит?
– Я ношу его в себе.
Оно приложило руку к животу, но я не понял смысла этого жеста.
– Носишь? – повторил я. – Это как-то связано с детьми?
До меня внезапно дошло, что я не имел никакого представления о том, как сьельсины производят потомство. И до сих пор не имею, потому что Танаран испуганно отступило назад.
– Что? Нет, – оно яростно закрутило головой в отрицающем жесте, – я ношу часть его. Его власти.
В голове у меня мелькнул образ аукторов. Эти люди наделялись императорской властью, правом действовать от имени его величества, когда тот куда-либо отбывал, считались равными ему, хотя сами по себе ничего не имели. Они заседали в императорском присутствии, выражали его волю. Это нечто похожее? Или что-нибудь другое? Если похожее, тогда именно Танаран было начальником этой… Экспедиции? Паломничества? Время поджимало, и я не стал расспрашивать дальше.
– И еще вопрос, – торопливо заговорил я, сознавая, что снова нахожусь под взглядами десяти тысяч глаз государства. – Уванари сказало, что вы прилетели сюда помолиться. Помолиться тем, другим? Первым?
Я хотел сказать «Тихим», но понимал, что это название ничего не говорит сьельсинам.
– Богам, – подтвердило Танаран. – Хранителям, – оно сжало прутья решетки, – они создали нас, юкайджимн. Нас.
Существо обнажило клыки с внезапной свирепостью.
Почувствовав перемену в поведении Танарана, инквизитор подошла ближе.
– Достаточно, Марло. – Агари ухватилась за мой локоть. – Что оно сказало? – Она качнула бритой головой в направлении клетки.
– Ничего – они велели мне убираться к дьяволу, – ответил я. – Думаю, я говорил вполне понятно, но… они считают меня виновным во всем, что с ними случилось. Я могу составить стенограмму. Вы ведь записали разговор?
– Частично, – ответила она. – Опять эти перебои с энергией. Они случаются только в самом замке, но… такое просто невозможно.
Я высвободил руку и, пригнувшись, зашел в кабину лифта, который должен был доставить меня на служебный этаж и к выходу из бастилии.
– Стенограмму постараюсь составить как можно скорее, но все же я узнал кое-что.
Ничего не поделаешь, нужно было дать Агари хоть какую-то информацию, способную отвлечь инквизитора и ее начальство. Я намеревался выполнить пожелание сьельсинов.
– Что вы узнали?
И я рассказал. Все, что угодно, лишь бы скрыть истинную цель моего прихода сюда. Оставалось только надеяться, что я не обреку молодого ксенобита на мучения и его не повесят на кресте. Возможно, титул баэтана защитит его. Я очень на это надеялся.
– Помните то существо, которое было без доспехов? Низкорослое.
– Да?
– Это их нобиль, или кого там Бледные считают своими аристократами.
Все время вперед, все время вниз и ни разу влево или вправо. Мне нужно было каким-то образом избавить Уванари от мучений, которые я сам же на него навлек. Нужно было успокоить остальных сьельсинов, следуя образцам поведения, которые я едва понимал. Нужно защитить себя и своих друзей, когда мой перевод неизбежно сравнят с записями разговоров. Защитить Валку, ставшую теперь моей союзницей, – ведьму, использующую машины, виновную в одной из Двенадцати скверн Капеллы. Но в первую очередь мне необходимо было сбежать с Эмеша, от графа и великого приора, от всех тех, кто старался превратить меня в муху, попавшую в их паутину.
Думаю, Гибсон был прав – я мелодраматичен до предела. Я никого не посвятил в свои планы, кроме сьельсинов. И Валки.
В последний раз я вошел в комнату для допросов с ядом вместо крови. Каждый нерв во мне пылал. Мне следовало быть осторожным, крайне осторожным. Мы летели вслепую. Если Валка не сумеет снова взломать сеть бастилии, если Танаран и все остальные выступят прежде, чем Валка устроит свое технологическое колдовство, если Уванари слишком изранено, чтобы сыграть отведенную ему роль… Что ж, в каждом лабиринте есть свой минотавр, иногда даже не один.
– Нам известно, – начала инквизитор, – что существо по имени Танаран было начальником вашей экспедиции.
Когда я перевел, Уванари оскалило зубы, вытянулось в электромагнитных захватах, удерживающих его запястья и лодыжки.
– Ты сказал им?
– Ekaan, – ответил я и выдохнул, стараясь повторить тот звук, который на языке сьельсинов означает «да». – У меня не было выбора. Танаран – родственник аэты Аранаты? Его… ребенок?
Я внимательно осмотрел бинты на руке с содранной кожей и пропитанную анестетиком повязку, сквозь которую лекарство просачивалось в раненый бок и кровеносную систему. Мои пальцы сжимали рукоять ножа – точно такой же даги, какую я носил при себе дома. Я раздобыл его во время одной из редких вылазок в город.
– Как Танаран может быть его ребенком?
Я перевел его вопрос Агари и добавил:
– Каким бы ни был у сьельсинов механизм перехода власти, она не передается по наследству.
Интересная информация, но чисто научного характера, а инквизитор не была схоластом. Она фыркнула и, вместо того чтобы разрешить мне ответить, задала новый вопрос:
– Станет ли твой хозяин вести переговоры по освобождению Танарана?
– Ваше преподобие, – сказал я, сдвинув брови, – вы это серьезно? Мне не говорили, что мы обдумываем…
Ноздри Агари возмущенно раздулись. Она мельком оглянулась на катара Рома и ответила:
– Просто спросите.
У меня немного отлегло от сердца, и я, повернувшись к сьельсину, выполнил указание.
Уванари защелкало челюстью и вздернуло подбородок:
– Это возможно. Но у аэты есть и другие преемники…
Оно употребило то же слово, что и прежде: баэтан, корень. Но теперь смысл стал ясней, и я понял, как это слово использовать.
– Masvii iagami caicane wo ne?
– Оно спрашивает, отпустим ли мы остальных, – сказал я, сам заинтересованный в ответе не меньше сьельсина.
Каменные глаза Агари сузились в щелки, шестеренки в ее голове закрутились, но я предпочел бы никогда не узнать, как они работают. Челюсти заходили, как будто она пыталась разжевать хрящик, зубы заскрежетали, словно ее мозг подпитывался этим трением.
– Скажи инмейну, что мы рассматриваем все возможные варианты.
Я так и сделал, пропустив имперское оскорбление. Нечеловеческие губы Уванари растянулись в оскале, считавшемся у сьельсинов улыбкой.
– Я вижу, среди твоих сородичей тоже есть политики.
– Да.
Я усмехнулся, а затем, осознав, что делаю, постарался вместо этого оскалить зубы в сьельсинской улыбке. Уванари, похоже, поняло меня и ответило тем же.
Агари потребовала объяснений, и я сказал:
– Оно знает, что эта фраза лишена смысла.
Инквизитор понимающе хмыкнула, затем включила голографическую панель, продвигая допрос еще на один шаг вперед. Она знакомилась с изменениями в указаниях, а я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, прислушиваясь к тому, что инквизитор диктует на терминал:
– …Способ спасти заключенных. Заключенного, отмеченного в каталоге как А-ноль-ноль-девять, следует содержать отдельно от других в ожидании рассмотрения дела. Рекомендация Ка Эф Агари…
Она быстро назвала дату.
На мгновение мне показалось, что с ужасом покончено. Я посмотрел на стену с голографическими панелями, каждая из которых показывала одну и ту же картину со сьельсинами, столпившимися в своем загоне. И ощутил нелепое желание помахать им рукой, хотя они не могли видеть меня. Возможно, все мои планы окажутся ненужными.
– Капитан, – произнесла Агари настолько похолодевшим голосом, что я замер, как будто спинномозговая жидкость в моем позвоночнике заледенела, – если мы собираемся вести переговоры с вашим народом, то нам нужны данные о его местонахождении.
У меня ком встал в горле. Это было самое бесплодное из всех направлений расследования, независимо от той вежливости, которую только что проявила инквизитор. Все детали обстановки снова приобрели прежнюю ясность: крест с регулируемыми перекладинами и магнитными зажимами, решетка на полу, голые стены, разложенный на тележке набор инструментов, равно пригодных как для медицинских целей, так и для пыток. И сами катары – с одинаково выбритыми головами, черными сутанами и фартуками, похожими скорее на врачебную одежду, чем на ритуальную, более темного цвета, чем возможно для любой другой ткани. Здесь не было места для шуток и даже для неповиновения. Я до боли в костях сжал рукоять своего ножа, ожидая реакции Уванари.
Сьельсин отказался отвечать:
– Я не могу вам это сказать.
По сигналу инквизитора катар взял с ближайшей тележки устройство длиной в человеческую руку от кисти до локтя, из-за шарика на конце напоминающее булаву. Поднес предмет ближе к ичакте, чтобы сьельсин мог его рассмотреть, и запустил какой-то механизм на рукоятке. Композитный материал шарика быстро нагрелся и засиял, как раскаленный уголек, только что извлеченный из костра. В глазах Уванари вспыхнул страх. Бормоча проклятия, оно попыталось отстраниться.
Второй катар наклонился и сдернул ткань, прикрывавшую гениталии сьельсина. Затем убрал кожаные ремни, стягивающие ксенобита, оставив только электромагнитные зажимы. В эвдорском театре масок палач всегда в мельчайших подробностях, от которых волосы встают дыбом, рассказывает жертве – обычно героине, – что собирается с ней делать. Он подмигивает публике, хихикая и потирая руки. Катары ничего не говорили, не давали никаких объяснений. Они просто выполняли свою работу.
– Что они делают? – спросило Уванари, его глубокий голос звучал теперь немного выше. – Адриан, что они делают?
Убрав последние пожароопасные ремни, второй катар отошел от жертвы и сложил руки на животе.
Я не успел ответить. Первый катар махнул булавой, осыпав сьельсина вишнево-красными каплями, чистыми, как слезы. Уванари закричало, холодная камера заполнилась запахом горелой плоти с металлическим привкусом. Худая грудь сьельсина тяжело вздымалась, вдыхая воздух, подпитывающий новые крики, которые постепенно слабели, погружаясь через боль в преддверие безумия.
На белой коже существа проступили воспаленные рубцы, серые, черные и желтушные по краям. Из ран сочилась чернильная кровь и вместе с ней что-то серебристое.
Свинец.
Эти негодяи применили свинец.
– Инквизитор! – не выдержал я. – Нет!
Уванари выдохнуло что-то, когда тонкие языки дыма поднялись по спирали к вентиляционному отверстию в потолке. Агари не обращала внимания на меня, в пустой комнате отчетливо были видны белки ее глаз. Я ожидал, что инквизитор будет ругаться, кричать на меня за то, что я посмел ей возражать, но она лишь спросила:
– Что оно сказало?
Я прислушался и покачал головой:
– Не могу разобрать. На этот раз вы зашли слишком далеко, маньячка.
Мне стоило огромного труда не вытащить свой нож прямо в это мгновение.
Инквизитор лишь пожала плечами и повторила свой вопрос, свой приказ:
– Скажи нам, где находится ваш флот!
– Чтоб сгнил твой воздух! – проговорило Уванари.
Какое-то проклятие? Проверить не было никакой возможности.
– Ты предала бы своих?
Инквизитор махнула рукой, и катар ударил сьельсина булавой, оставив на его теле медальон обожженной плоти величиной с мой кулак.
– Скажи нам, где ваш флот! – повторила инквизитор, а вслед за ней и я – тихим голосом, глядя на катара, а не на сьельсина, прикрепленного к кресту.
Оставалось лишь надеяться, что Валка не провозится слишком долго.
Наши с Уванари взгляды встретились. Оно поджало тонкие губы, в черных деснах сверкнули глянцевые зубы. Непривычному уху его затрудненное дыхание могло показаться сьельсинским «да, да, да». Я тоже вздохнул, понимая, что это «нет». В любое мгновение – теперь уже в любое – Валка могла отключить энергию на нижних уровнях, и тогда Танаран и все остальные набросятся друг на друга.
– Скажи нам, где ваш флот!
Крик.
– Скажи нам, где ваш флот!
Дым.
– Скажи нам…
Крик.
Уванари бессильно повисло, уронив голову на грудь, так что были видны только костяные рога гребня. Без кожаных ремней, закрепленное лишь за талию, запястья и лодыжки, оно, казалось, едва удерживалось на кресте. Безмолвные, как катары, мы смотрели на него. Уванари стошнило, синяя жидкость забрызгала решетку. Его стошнило еще раз, потом оно сплюнуло, чтобы прочистить рот.
– Вы, люди… вы все одинаковые.
Я нахмурился, едва удержавшись от того, чтобы перевести его слова инквизитору.
– Ты уже говорило это раньше! – сказал я по-сьельсински, не включая инквизитора в наш разговор. – Ты уже говорило это! В самом начале.
Я забыл об этом. Как я мог забыть об этом?
– Что оно сообщило, Марло? – вмешалась Агари, взмахом руки остановив катаров.
– Тсс.
Я даже не обернулся к ней, весь поглощенный открывшимся тайным смыслом. Позабыв о Капелле, позабыв о ндакту, позабыв о своем плане.
– Ты уже говорило с людьми раньше? – Это, конечно, не могла быть просто фигура речи. – Где?
Я пробрался мимо катара, повторяя свой вопрос:
– Saem ne? Где? Saem ne? Saem ne?
Агари не была настолько толстокожей, чтобы ничего не заметить. Она схватила меня за локоть и прошипела:
– Какого дьявола? Что здесь происходит?
Я перевел ей, что сказал сьельсин, и добавил:
– Если они уже встречались с другими людьми, то, может быть, эти люди знают, как найти их флот. Нам не нужно узнавать это самим.
По знаку Агари первый катар ударил Уванари в живот своей булавой-разбрызгивателем, в то место, где у человека находился бы пупок. Белая кожа посерела и покрылась волдырями, и Уванари, стиснув зубы, прошипело:
– Скажи ему, чтобы он перестал.
Оно говорило об Агари.
– Она не перестанет, – покачал я головой.
– Она?
Кровь текла из сотни мелких ран, и, глядя на него, я оцепенел от ужаса точно так же, как Уванари от боли. Валка слишком задержалась. Может быть, она передумала? Бросила на произвол судьбы меня и весь мой план. Нет, конечно же, она не могла так поступить. Конечно нет. С огромным усилием, словно поднимало не голову, а решетку замка, Уванари посмотрело прямо на меня, прищурив глаза.
– Твой народ – чудовища, забирающие себе все, что захотят.
– Мы не чудовища. Мы не едим твой народ, – крикнул в ответ я.
И все истории, услышанные в детстве, вернулись ко мне, все сказки о людях, которых насаживали на вертел и жарили на плазменном огне, о том, как Бледные ели по ночам младенцев и человеческие мозги. Пропаганда Капеллы, или, по крайней мере, я в те времена верил, что это пропаганда.
– А мы едим, – прошипело Уванари. – Если понадобится.
– Это бесполезно, – заявила Агари, легким касанием руки закрывая голографические подсказки на своем терминале. – Бесполезно!
Она повернулась к катарам и остановилась на пороге какого-то невысказанного решения, сомневаясь в том, как следует поступить. Инквизитор тоже была в лабиринте, такая же потерянная, как и я сам.
«В-в-вау! В-в-вау!»
В углах камеры запульсировали огни аварийной сигнализации, без слов взревела сирена. Глаза Уванари – два глубоких темных колодца – повернулись ко мне. Агари замерла, уставившись в потолок. Даже я вздрогнул, хотя и ожидал вмешательства.
– Что такое? – из осторожности первым спросил я.
Инквизитор сверилась со своим терминалом, ругаясь вполголоса.
– Опять перебои. Меня не интересует, насколько серьезно пострадали генераторы во время волнений, – готова поклясться, что кто-то специально это делает.
Я старался сохранить серьезное выражение лица, думая о Валке и ее еретическом тавросианском импланте. Есть у нее дипломатический статус или нет, но она по моей просьбе преступила черту.
«В-в-вау! В-в-вау!»
В терминале Агари тоже взвыл сигнал тревоги, она ударила по кнопке и поднесла устройство к губам:
– Что?
Я не расслышал ответ – инквизитор получила его через проводящую вставку, спрятанную за ухом, – но ее смуглое лицо побледнело.
– Ну так успокойте их! – сказала она. – Нет! Нет, будь они прокляты! Используйте станнеры. Станнеры, я сказала. – Ее взгляд заметался между мной и катарами. – Нет! Я уже иду!
«В-в-вау! В-в-вау!»
Я поспешил к ней и снова спросил, хотя и догадывался, каким будет ответ:
– Что такое? Что случилось?
– Сбой питания в западном крыле. Все видеокамеры отключены.
«В-в-вау! В-в-вау!»
В этот момент я боготворил Валку.
– Еще один сбой? Постойте, в западном крыле? Там же остальные…
Я умолк и бросил взгляд туда, где висело на кресте Уванари. Трудно сказать, слышало оно нас или нет, поскольку голова его снова упала на грудь, а дыхание стало прерывистым.
Инквизитор нахмурилась – не подозрение ли мелькнуло в ее взгляде? – и устремилась к двери, уже открывшейся под шипение гидропривода.
– Идемте, Марло…
Я не двинулся с места и оглянулся через плечо на Уванари.
– …Идемте. Вы нужны нам. Другие сьельсины…
– Позвольте мне остаться.
– Нет.
– Дайте мне поговорить с ним, – я оглянулся на катара, – один на один.
– Они нападают друг на друга. Вы пойдете со мной, немедленно.
Я заскрежетал зубами так громко, как только сумел, и ткнул пальцем в пол под нами.
– В прошлый раз, когда вы оставили меня одного с заключенным, я продвинулся дальше, чем вы за две недели, с вашим отрубанием пальцев и поджариванием на медленном огне. Дайте мне пять минут. Нет, десять.
Сирены продолжали пронзительно визжать, красные и белые огни свивались спиралями на стенах и потолке.
Словно только что додумавшись до этого, я добавил:
– До тех пор, пока вы не успокоите остальных.
«В-в-вау! В-в-вау!»
Инквизитор обдумывала ответ, наверное, целое столетие. Агари была не из тех, кто привык к нехватке времени; обычно она контролировала каждое слово и каждую деталь ситуации. Хаос раздражал ее, нарушая сложившийся внутренний порядок. Страх отравляет, и сейчас именно это с ней и происходило. Я прикусил щеку, чтобы сдержать фамильную кривую усмешку Марло, что грозила прокрасться на мое лицо и лишить меня возможности осуществить план. Ответ инквизитора скорее напоминал выдох, унылый и бесформенный, как сьельсинское «да».
– Ром, останешься с ним, – она ткнула пальцем в одного из катаров, – а ты пойдешь со мной.
И Агари умчалась в вихре разлетевшейся от резкого движения черной мантии, в шипении гидравлического привода двери, забрав с собой второго катара и все мои надежды на удачу.
Катары. Я совсем забыл об этих трижды проклятых катарах. Они всегда молчали и поэтому полностью ускользнули от моего внимания. Глупо, очень глупо получилось. Катар Ром молча стоял в углу. Я не решился спорить с приказом. Когда все кончится, когда я сделаю то, что пообещал самому себе, мне хватит и других обвинений, без показаний катара о том, что я пытался отослать его. Но если он будет рядом, у меня ничего не получится.
Я подошел ближе, надеясь, что мой шепот достигнет его ушей сквозь завывание сирен.
– Eka yitaya, – извинился я, сжимая в руке зачехленный нож. – Я не могу выполнить твою просьбу.
Сьельсин поднял голову и, даже закрепленный на пыточном приспособлении, посмотрел на меня сверху вниз. В свете красных аварийных ламп глянцевые зубы приобрели оттенок человеческой крови. Трудно сказать наверняка, но мне показалось, что его черные глаза скользнули по фигуре катара в углу. Затем поднялись вверх, к мигающим аварийным огням на металлической стене у самого потолка.
– Это сделал ты?
Надеясь, что те, кто следил за мной, не заметили этой едва уловимой гримасы, я оскалил зубы. Мне хотелось рассказать сьельсину о том, что меня фактически вынудили отступить, но я должен был исполнить свою роль. Пусть даже это роль из эвдорской мелодрамы.
– Значит, ты уже встречалось с людьми раньше?
Уванари издало тот ужасный завывающий свист, который заменяет его сородичам смех, хотя и слабее тех, что я слышал прежде. Сьельсин выпятил подбородок в одном из немногих жестов, по чистой случайности оказавшихся общими для наших рас.
– Теперь вопросы задаешь ты?
– Прошу тебя!
Я с беспокойством оглянулся на катара. Он стоял на том же месте, неподвижный, жуткий призрак поражения, стоял слишком близко. Я отошел на шаг.
Сьельсин резко выдохнул через разрезы ноздрей:
– Да.
– Saem ne? – спросил я. «Где?»
Оно не ответило, а вернулось в прежнее мрачное состояние, уверенное в том, что его мучения еще не кончились. Это было всего лишь короткое затишье – или было бы, если бы не сирены.
А потом это случилось.
Сирены умолкли, все огни погасли, кроме служебных сигналов на хирургической тележке катаров – крошечных, словно звезды на небе, индикаторов, почти не прибавлявших света в темном помещении. Энергия пропала. Видеокамеры отключились. Отключилось вообще все. Если бы не катар, мы бы надолго остались одни, и я смог бы выполнить просьбу сьельсина и свое невысказанное обещание избавить его от всего этого.
Что-то упало на пол прямо передо мной, тяжелое и твердое, как кость.
Я отшатнулся, все еще сжимая в руке нож. Впереди шевельнулось нечто черное, черней самой темноты. Через пару мгновений реальность вернулась на свое место.
Зажимы.
Электромагнитные зажимы.
Во имя Земли, катар снял обычные ремни, чтобы они не загорелись, когда сьельсина пытали огнем, и не вернул их обратно. И когда Валка отключила энергию, Уванари освободилось. Я ожидал, что оно будет лежать в луже у основания креста, обхватив себя руками и рыдая. Так повел бы себя любой человек, испытавший все те мучения, что пережило Уванари.
Но оно не было человеком.
Оно встало на ноги и зарычало сквозь разрезы ноздрей на плоском лице.
Брат Ром слишком поздно понял, в чем дело. С невообразимой скоростью сьельсин пролетел мимо меня, вытянув перед собой искалеченные руки, бледно-серая тень в полумраке. Глухой треск раздался в пустой комнате, отразившись эхом в тишине: это Ром врезался головой о стену. Уванари простонало и протянуло забинтованную руку к горлу катара, а второй обхватило его слишком маленькую для человека голову. Я должен был остановить сьельсина, ударить его в спину. Так было бы правильно, оправданно, справедливо. Теперь я это понимаю. Но тогда не понимал. Я стоял как вкопанный, с отвисшей челюстью, и наблюдал за тем, как Уванари сворачивало шею своему мучителю, двинув его повязку. На мгновение я разглядел сверкнувшие в темноте глаза катара – белые и чистые, без радужки и зрачков, а затем сьельсин вонзил те немногие зубы, что у него еще остались, в мягкую плоть. Глаза погасли, словно искры, и Уванари разорвало катару горло.
Темнота скрыла от меня цвет крови. Только общие очертания, неясные, как отдаленный гром, отпечатались в моем ошеломленном сознании. Уванари склонилось над свежим трупом Рома и – готов поклясться в этом – принялось пить кровь убитого. Через мгновение, все еще потрясенный, я вытащил нож. Сьельсин слышал лучше меня. Не могу объяснить, как такое возможно, ведь вместо ушей у него были лишь слуховые отверстия, совсем как у ящериц. Тихое шуршание керамического лезвия по коже привлекло внимание капитана Бледных, и оно обернулось. Красная кровь покрывала лицо существа, капая с подбородка на его худую грудь.
– Значит, ты собираешься это сделать.
В темноте сверкнул синий язык, казавшийся теперь черным. Существо попробовало воздух на вкус.
– Ты ведь именно этого и хотело. Потому я и пришел.
Я поднял дагу перед собой. Тускло-белое лезвие в полумраке заблестело голубовато-серым, обретая почти такой же цвет, как меч маэскола из высшей материи. Я искренне жалел, что держал в руках не это оружие, а обычную цирконовую керамику.
Сьельсин стоял передо мной, что-то дьявольское было в его непристойной наготе. Я слышал, как раздуваются его ноздри.
– Да. Не знаю, как тебе удалось. Но вот мы и остались вдвоем.
– Ндакту! – ответил я, не теряя осторожности. – Ты сказало, что это моя вина. Ты хотело, чтобы я пришел сюда.
Я понимал, что пытаюсь договориться со смертью, что никому еще не удавалось это сделать. Но я потратил столько сил – столько сил! – чтобы добиться цели, чтобы исправить то, что сам натворил, и избавить это существо от столь очевидных мучений.
– Если ты умрешь здесь, кто будет допрашивать моих людей? – просто сказало Уванари. – Чтобы говорить с ними, нужен ты.
– Найдут другого переводчика! – Мой голос дрогнул от отчаяния. – Без меня твои люди погибнут.
– Они и так погибнут, – возразило Уванари, – но я не хочу, чтобы их мучили.
Существо снова бросилось вперед неловкими, дергаными движениями, утратив координацию из-за боли и долгого висения на кресте. Я отскочил в сторону и укрылся за крестом, заставив сьельсина остановиться. Даже в лучшие дни, без доспехов и с таким оружием, какое было у меня сейчас, я стал бы для него легкой добычей. Оно было крупней меня, выше, с более длинными руками, а также когтями, клыками и рогами, достаточно острыми, чтобы убить человека, и с мускулами, усиленными специальными практиками, не дающими им атрофироваться в космосе. Как я мог надеяться, что устою против всего этого со своим жалким ножом? Уванари махнуло левой рукой – той, на которой еще оставалось четыре когтя, – но я поднял нож и порезал ему предплечье острой кромкой, а потом развернулся и опустил перекладину креста, чтобы отгородиться от противника.
– Я хочу спасти их! – проговорил я сквозь стиснутые зубы. – Честное слово! Договориться…
Схватив перекладину креста, я рванул ее вверх, пытаясь попасть по лицу сьельсина, а сам отскочил назад.
– Я хочу связаться с вашим аэтой. Все, что я сказал, это правда.
– Paiweyu.
«Мне все равно».
«Гиллиам». Я точно помню, что подумал тогда о нем. Совершенно отчетливо увидел перед собой горбатого интуса, смотревшего на меня от дальней стены комнаты. «Снова Гиллиам». Глупость и самонадеянность толкнули меня туда, где я не хотел быть, и лишили свободы выбора. Я оказался жертвой, но только не судьбы, а собственных логических построений.
Шипя, словно клубок змей, Уванари выскочило из-под перекладины креста, прижимая забинтованную руку к груди, а здоровой пытаясь схватить меня. Я полоснул ножом, но сьельсин успел убрать руку. Нож со свистом рассек воздух и звякнул по металлической опоре креста. Существо тяжело протопало мимо меня, его пальцы забарабанили по тележке с инструментами. Возвратилось оно с той самой булавой, что разбрызгивала свинец, еще туманно-оранжевой после охладительного лотка. Я с проклятиями увернулся от удара, не рискнув парировать его.
Между нами теперь не было ничего, кроме пустого пространства. Мы стояли на расстоянии около метра друг от друга – я принял низкую защитную стойку и поднял нож, Сьельсин поигрывал булавой.
– Остановись! – Я сделал выпад, но Уванари отбросило мою руку в сторону. – Энергию скоро опять включат. Они вернутся сюда!
Противник махнул булавой сверху вниз, едва не задев мой висок. Тяжелый шар ударился о перекладину креста, металл затрещал и согнулся. Уванари не ответило мне, оно наконец-то разгадало тайну тонкого бронзового кольца на рукоятке пыточного устройства, которое включало нагревательный элемент круглого наконечника.
В темноте расцвел померанцевый огонь смерти, красные отблески ложились на искаженное лицо нагого нечеловеческого существа. Только глаза его оставались темными – бездонные ямы, уходящие сквозь пол бастилии в непостижимую глубину черного космоса. Оно оскалилось, сверкнув обсидиановыми зубами в дьявольском свете пыточной булавы. Затем размахнулось и опустило оружие на меня.
В фехтовании на мечах, парируя удар, обычно бьют клинком по клинку. В схватке на ножах чаще атакуют руку. Я шагнул навстречу удару, перехватил запястье сьельсина свободной рукой, потянул вниз и провел ножом по его предплечью, сдирая кожу, как плотник строгает доски. По всем законам кровь должна была черным потоком хлынуть из раны. Но она лишь едва закапала.
Однако Уванари все-таки выругалось и отступило в угол, к тележке с хирургическими инструментами. Я продолжал наступать, но задержался на мгновение перед новым выпадом. Сьельсин снова махнул булавой, и моя заминка спасла мне жизнь. Свинец обжигающим дождем пролился мне на левое плечо, когда я поднял руку, чтобы отразить удар. Спину обдало жаром, боль проросла сквозь плоть, словно свежая трава. Я услышал собственный крик, звучавший откуда-то издалека, словно эхо в глубоком колодце. Что-то ударило меня по спине, но я почти не почувствовал толчка из-за ожога. Я отлетел в угол и опрокинул тележку. Хирургические инструменты и пыточные приспособления рассыпались по полу, мешая мне подняться на ноги. В воздухе пахло дымом и горелым мясом, и мне почудилось, будто моя рубашка еще дымится. Неподалеку лежал труп брата Рома со слишком хорошо заметной окровавленной дырой на месте разодранного горла. Его убийца стоял надо мной, на металлической стене дрожала в свете раскаленной булавы его тень. Я рассмеялся, покачал головой и встал на четвереньки, пытаясь одной рукой нащупать в темноте хоть что-нибудь, чем можно было бы защититься.
– Dein? – Уванари остановилось, поддавшись тому же самому любопытству, которое было моим главным грехом. – Что ты делаешь?
Оно никогда прежде не слышало человеческого смеха и не поняло, что означает этот звук. Я тоже не понял. Наверное, это было рыдание.
Я не стал делать резких движений, а только лишь сказал:
– Однажды я видел, как казнили одного твоего соплеменника. И теперь понял, что это очень похоже.
Мой голос дрогнул от жара, все еще терзавшего плоть, свинец остывал и затвердевал на коже, словно воск. В голове зазвучал шепот Гибсона, снова и снова пытавшегося сказать мне, что страх отравляет, но я не нуждался в этом напоминании. Страх исчез, выгорел дотла. Бок и спина пульсировали болью, там, где расплавленный металл стекал и застывал на моей коже. Боль заслоняла все остальное, не позволяя думать ни о чем другом. Я отважился оглянуться через плечо и увидел, как сьельсин поднимает свое оружие, просунув искалеченный указательный палец в скобу, которая открывала прорези в головке булавы с расплавленной свинцовой стружкой внутри. Мои пальцы наконец-то нащупали что-то твердое, и я сжал находку так, что захрустели суставы.
Уванари с кряхтеньем опустило булаву, прорези раскрылись, извергая бурлящий ужас. Я поднял найденный предмет, перевернулся на спину и ударил тяжелым подносом для инструментов по булаве, отбивая ее в сторону. Капли свинца зашипели на стальном полу, словно умирающие солнца. Время растянулось. Поднос колокольчиком зазвенел, я отбросил его в сторону и вскочил на ноги. Схватив правую руку сьельсина своей левой, я ткнул ножом ему в живот, потом еще раз и еще. При каждом ударе Уванари издавало слабый звук, скорее просто выдох, чем какое-то слово. При третьем ударе я провернул нож в ране. Сьельсин выругался и выронил раскаленную булаву, с лязгом упавшую к моим ногам. Не вынимая ножа, я шагнул вперед и толкнул Уванари на стену. Удар вышиб воздух из легких ксенобита, он соскользнул вниз по стене, покрытой его собственной кровью.
– Не вставай, – прошипел я, стиснув зубы от боли; когда-то давно я сказал то же самое Криспину. – Лежи смирно, или я…
– Или ты что? Убьешь меня?
Я ощущал дыхание Уванари на лице, и только нож мешал ему наброситься на меня со своими ужасными клыками.
– Нет! – огрызнулся я. – Оставлю тебя в живых. Нам недолго ждать, когда включат энергию и все вернутся сюда. Подумай, как с тобой поступят, после того как ты убило брата Рома?
– Ты не сделаешь этого! – Круглые глаза Уванари увеличились еще – просто черные ямы в черепе. – Не сделаешь!
– Сделаю! – чуть ли не выкрикнул я. – Я сохраню тебе жизнь, клянусь Землей!
Не знаю, означали ли что-нибудь последние слова на языке сьельсинов. Eyudo Se ti-Vattaya gin – «клянусь Землей». Не знаю, имели ли они для старого капитана похожий смысл.
– Я сделаю все возможное, чтобы ты осталось в живых, ичакта. Но если ты расскажешь мне что-нибудь…
Слова повисли в воздухе, полные скрытого смысла. Мое лицо окаменело, голос стал холодным, и вот уже заговорил вовсе не Адриан Марло, а лорд Алистер:
– Где ты встречало людей раньше? Ответь мне!
Я перехватил нож поудобней и крепко прижал к ребрам сьельсина:
– Marerra ti-koarin!
– Fusumnu! – учащенно дыша, ответило Уванари.
«Мир?» Нет, мир – это fusu’un.
Я сдвинул брови и спросил, надавив на нож чуть сильней:
– Темный мир?
Сьельсин выдохнул воздух несколькими дрожащими рывками:
– Д-д-да! Между!
Слово «vohosum» буквально означало «между звездами». Я немного ослабил нажим, пораженный догадкой.
– Экстрасоларианцы, – проговорил я на галстани.
В моей голове, словно пауки, зашевелились образы, мало похожие на человеческие, – образы людей, полностью отдавших себя машинным деймонам. Я снова сжал нож крепче и с его помощью ударил Уванари спиной об стену.
– Где?
Оно не ответило, и я добавил:
– Отвечай, или я скажу, чтобы они взялись за Танарана!
Я не собирался этого делать, не мог сделать, и мне было стыдно, но, к счастью, сьельсин плохо разбирался в человеческой мимике. Уванари не ответило и попыталось вырваться, вцепившись когтями мне в лицо. Я развернул нож кверху и глубже вдавил его в плоть ксенобита. Лезвие заскрежетало по изгибу ребра. Хватка сьельсина ослабла, когти, царапая кожу, опустились. Я прижал его правую руку к полу и услышал, как треснула кость. Уванари вскрикнуло, а я закричал на него:
– Где? – Я хлопнул раскрытой ладонью по стене над его головой. – Координаты, будь ты проклято!
– Не знаю! Тогда я еще не было ичактой! Я было ребенком!
Кто-то постучал в дверь. Слова издалека звучали приглушенно и странно. Как давно они здесь? Что им нужно?
– Тогда название! Как называлась та планета?
Сьельсин завертел головой в таком знакомом мне жесте отрицания.
– Как она называлась, Уванари?
Возможно, именно звук его имени вырвал ответ. Что-то в сьельсине сломалось, он словно бы сдулся, пока подо мной не осталась лишь его скомканная оболочка. Существо снова судорожно закрутило головой, но я не мог понять, что это означает – «да», или «нет», или просто неотчетливый жест умирающего существа. В дверь стучали все громче, будущее и неизбежность давили на бесконечное сейчас.
– Скажи остальным, что я умерло от ран, – проговорило Уванари. – Скажи что угодно, только не то, как было на самом деле.
По его голосу чувствовалось, что оно потерпело поражение и сдается. Я чуть не задохнулся, услышав это, потому что уже рассказал правду Танарану и его товарищам. Затем неловко кивнул, хотя этот жест не имел для сьельсина никакого смысла.
Наконец оно заговорило снова:
– Как называлась планета? Воргоссос.
Я замер, и образ темных силуэтов, крадущихся, подобно паукам, в моей голове, сделался еще ярче. «Воргоссос».
– Воргоссос – это просто миф!
Но откуда сьельсин мог знать о нем? Разумеется, такой миф уходил корнями в правду, в мир атомов и темноты. Грози ему или не грози, ичакта все равно умирал, последний проворот ножа перерезал какую-то артерию или задел другой жизненно важный орган. Горячая кровь текла по моей руке лихорадочными толчками, черная, как смола.
И тут вспыхнул свет, как раз в тот момент, когда Уванари совсем уже слабо пробормотало:
– Воргоссос.
– Это сказка, – ответил я, не в состоянии сказать что-нибудь другое. – Нет никакого Воргоссоса.
За спиной у меня зашипела дверь, я засуетился, резко дернул нож вверх и глубоко надрезал ребро, так что кровь разлилась по белому телу, словно тьма между звездами. Легионеры ворвались внутрь, а я пошатнулся и упал на пол возле основания креста.
Мой нож выполнил свою работу. Уванари умерло еще до того, как первый из солдат подбежал к нему.
– Мы должны без промедления заняться другим пленником! – сказала инквизитор Агари, став на одно колено перед своими начальниками. – Тем, которого Марло назвал их политическим вождем.
У подножия предназначенного для графа возвышения стояли два позолоченных деревянных кресла с прямыми спинками, охраняемые ликторами. На левом кресле сидела леди Калима, за ней стоял сэр Олорин, на правом – рыцарь-трибун Смайт, в сопровождении пожилого старшего офицера сэра Уильяма Кроссфлейна.
Смайт подалась вперед:
– Если мы это сделаем, инквизитор, то можем потерять остальных сьельсинов. Наше счастье, что никто из них не погиб, когда они взбунтовались. Можно выдать смерть их вождя за несчастный случай, но они начнут подозревать, что мы убираем их одного за другим.
При этом она смотрела на меня. И я задумался, не догадалась ли рыцарь-трибун о том, что я уже открыл сьельсинам эту часть плана, пытаясь добиться доверия врага.
С высоты своего массивного трона – изящной конструкции из местных кораллов с расходящимися, словно ветви дерева, золотисто-зелеными узорами – граф махнул украшенной кольцом рукой.
– Кроме того, инквизитор, вы ведь не можете со всей искренностью сказать, что верите в эту чепуху с Воргоссосом, – сказал лорд Балиан.
Агари хотела возразить, но он продолжил:
– Если даже он когда-то и существовал, то давно уже его нет. Просто кусок древней истории.
– Как и Земля, – вставила леди Калима, поджав губы и старательно избегая взгляда Лигейи Вас, тенью маячившей позади трона Матаро. – И все же она где-то есть.
К моему крайнему изумлению, Вас не клюнула на приманку, зато рыцарь-трибун удивила своими взвешенными словами:
– Возможно, это не вполне благонравно – сравнивать Прародину со сказочной планетой пиратов.
Ее заявление поразило меня своим миролюбием, необычным для жесткого и решительного офицера, и я, стоя со сложенными на груди руками, беспокойно переминался с ноги на ногу за спиной у коленопреклоненного инквизитора. Левые бок и рука, обожженные свинцом, саднили под повязками-коррективами. Я нащупал через рукав ту, что была под локтем. В тронном зале с высокими окнами и стеклянными вставками, встроенными в купол, было достаточно жарко и без того тепла, что мое тело впитывало от повязок. Но, по крайней мере, я ничего себе не сломал. От одной мысли о корректирующих скобах, которые я носил после нападения на улице тысячу лет назад, меня бросало в дрожь, и пришлось со всей силы сжать руку, чтобы боль отвлекла от воспоминаний.
Агари по-прежнему стояла на одном колене, опустив голову:
– При всем уважении, ваша светлость, ваше преподобие, леди, я не понимаю, как погибший сьельсин мог узнать о Воргоссосе, если его не существует.
– Он узнал это от кого-то из пленных, моя девочка, – сказала Лигейя Вас, хотя ее холодные глаза были обращены при этом на лорда Матаро. – Должен был узнать.
Граф согласно кивнул, разглаживая желто-зеленый шелковый халат, но ничего не ответил. Он всегда был таким бесхребетным? Или это сьельсины лишили его твердости? Лорд Лютор сидел рядом с супругом в кресле меньшего размера, точно таком же, как у джаддианской леди и офицера легионеров. Его и без того узкие глаза сощурились еще сильней, пока он внимательно разглядывал инквизитора и меня. Хорошо, что хотя бы их дети не присутствовали на совете. Я не смог бы ко всему прочему еще и спокойно смотреть в глаза Дориану и в особенности Анаис.
– Пленного, говорившего на языке Бледных? – неуверенно спросил граф.
– Ваша светлость, ваше преподобие. – Я шагнул вперед, прижимая обожженную руку к груди и вцепившись пальцами в другое плечо. – Сьельсин сказал это, умирая. Так, словно пытался спасти свою команду. Это существо не связывало никаких надежд с этой малопонятной человеческой легендой, которую где-то услышало. Оно не было настолько глупым.
Лорд Лютор откашлялся:
– Но мы можем полагаться только на ваши слова, лорд Марло. Большую часть разговора камеры наблюдения были отключены.
Агари наконец поднялась с колен, но бритую голову все еще держала опущенной:
– И как это вообще произошло? Мы нашли решение проблемы?
– Техническая служба утверждает, что бури нанесли больше повреждений, чем поначалу предполагалось, – сказал лорд Лютор, бросив взгляд на супруга и своим тоном давая понять, что не верит ни единому слову.
Я стиснул зубы и оглянулся на логофетов и младших помощников, сидевших рядами на скамьях по обеим сторонам зала, в надежде увидеть среди них Валку. Однако ее там не было. Я прикусил губу, молясь о том, чтобы истинная причина событий осталась нераскрытой.
– Не могли бы мы вернуться к делу? – попросила рыцарь-трибун, постучав пальцами по подлокотнику кресла.
Когда наступила тишина, Райне Смайт успокоилась и подперла кулаком подбородок:
– Я не уверена, что начинать эвдорский фарс с допросами заново – этот для нас лучший способ действий.
Ее слова заставили великого приора перейти в наступление. Старая карга с громким стуком спустилась на три ступени с возвышения, обвиняюще воздев к потолку указательный палец. Ее заплетенная кольцами коса раскачивалась на фоне серебристо-черной сутаны.
– А какой лучше, солдат? Вы собираетесь вести с этими дьяволами переговоры?
Райне не встала с места, а лишь прикрыла глаза и ответила отвердевшим голосом:
– Да.
Великий приор выкрикнула, опережая любые возможные продолжения:
– Вы смеете богохульствовать в присутствии его светлости?
Она махнула рукой в сторону графа и добавила:
– В моем присутствии?
Обернувшись к графу – своему лорду и, как я подозревал, своему рабу, – Лигейя Вас заявила:
– Сэр, все это слишком затянулось. Пленники признались, что Эмешу не угрожает опасность. Их нужно казнить и показать людям, что Кровь Земли все еще сильна.
– Никто не сомневается в этом, – сказал сэр Уильям Кроссфлейн, посмотрев на священницу.
– Я предпочитаю договариваться с людьми, а не убивать их, – произнесла Райне Смайт.
В ее словах звучала весомость многократного повторения, как если бы она имела привычку говорить это на каждом совещании.
Лигейя ухватилась за формальную неточность со всем рвением фанатика, каким она и была:
– Это не люди, трибун! Вы же видели их! Это звери, демоны Тьмы, созданные в насмешку над человеческим обликом! Нужно очистить от них наши небеса!
– Великий приор, вы говорите так, будто сами собираетесь их очищать, – заметила Райне Смайт удивительно вежливым для такой грубой женщины тоном. – Можете не беспокоиться: я знаю свой долг.
– Если позволите, – послышался тихий голос, казавшийся еще более тонким из-за своего мелодичного акцента с легким придыханием, это сэр Олорин повернулся на месте за спиной у своей госпожи. – Что нам принесли методы Капеллы, кроме потери одного из заключенных и пары названий?
Поразительно, но великий приор вдруг оробела и отступила на ступеньку вверх, к коралловому трону лорда Матаро. Я шагнул вперед, мимо Агари, восхищенный тем, как Олорин осадил священницу Капеллы одним простым вопросом. Лигейя посмотрела на лорда Балиана, но тот лишь покачал головой.
– И что же теперь? – спросила она, и в голосе ее теперь звучала лишь малая доля прежнего напора. – Мирный договор? Капитуляция?
– Никто не говорит о капитуляции, мэм, – сказал пожилой сэр Уильям Кроссфлейн со своего места позади рыцаря-трибуна.
Леди Калима встала, повторив движение Олорина:
– Нам следует рассмотреть первоначальное предложение: использовать пленных сьельсинов для мирных переговоров с их вождем.
– Одного небольшого клана? Из скольких? – вмешалась сидевшая на скамье у стены канцлер Огир, привлекая к себе взгляды всех собравшихся возле трона. – Мы даже не знаем, где их искать.
– На Воргоссосе, – отчетливо проговорил я, оборачиваясь к канцлеру и прижимая к груди руку. – Вы все слышали это название, но перед тем, как включилась энергия, ичакта говорил о связях сьельсинов с экстрасоларианцами.
Голос Лигейи снова набрал силу, возможно, его подпитывала ненависть ко мне.
– Демониаки? Союзники Бледных? Предатели и вероотступники!
– Но все же люди, – заметил я и взглянул на рыцаря-трибуна Смайт. – Что, если это не миф? Что, если там находится какое-то торговое поселение экстров?..
Мы все знали историю и смотрели голографические оперы.
– Что, если они знают, как связаться со сьельсинами? Мы должны взять пленников и отправиться на поиски этого места…
– Экстры не захотят иметь с нами дело. Если я появлюсь там, они подожмут хвосты и убегут. Вы видели «Благородного странника», мой мальчик? Самый большой корабль из всех, что у нас есть. Уродливая громадина, и все же… – Райне тяжело опустила подбородок на раскрытую ладонь, желваки на скулах заиграли так, словно она пыталась прокусить грубую кожу.
Я воспользовался тем, что все замолчали:
– А если это будете не вы? И не кто-то другой из легионов?
Кроссфлейн заговорил прежде, чем его начальница нашла достойный ответ:
– Какого дьявола? К чему вы клоните?
Я окинул взглядом зал, но не нашел нигде бело-коричневых мундиров, которые искал. Должно быть, командующий Алексей Карелин вместе со своим флотом покинул Эмеш. Я разочарованно повернулся к трону и сказал:
– Мы должны нанять федератов!
Лютор Шин-Матаро пододвинулся к краю кресла:
– Вы шутите? Кто будет командовать этими романтиками? Может быть, вы?
Неужели все может получиться так просто? На лице лорда Балиана застыла немая ярость, его планы женить меня на своей дочери разваливались на глазах.
Я пожал плечами:
– А почему бы и нет?
– У вас нет опыта, – усмехнулся лорд Лютор. – В первую очередь по вашей беспечности мы потеряли одного из пленников.
– Я защищался! – огрызнулся я, заранее подготовленный к подобным обвинениям. – Вы же видели, что Уванари сделало с катаром, оставшимся вместе со мной. А с моей рукой?
Я засучил рукав и показал черную повязку-корректив.
– Нельзя же, в самом деле, обвинять меня в том, что я защищался, – покачал я головой. – Лорды и леди, сколько времени пройдет до тех пор, пока другие сьельсины и их аэта прилетят сюда, чтобы узнать, что случилось с их сородичами? Не лучше ли опередить их и принять бой или оливковую ветвь мира как можно дальше отсюда? Лорд Матаро, мне не хотелось бы видеть, как Бледные нападут на вашу планету, – вы сами это знаете. Пошлите меня туда. Я сумел установить контакт с вождем уцелевших сьельсинов. Клянусь, он станет сотрудничать со мной.
Райне Смайт отвернула от меня хмурое плебейское лицо и посмотрела на джаддианцев. Затем снова взглянула на меня, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла:
– Послать вас и назначить командующим армией федератов – это большая разница, Марло.
Олорин шепнул что-то леди Калиме, она кивнула, похлопав своего охранника и советника по руке. Увидев это, я откашлялся и сказал:
– Не армией, мэм. Кораблем. Одним кораблем. «Непреклонный» – это ведь десантный корабль. Должно быть, вы в свое время захватили какое-нибудь пиратское судно?
– Пиратское судно? – усмехнулась Огир со своей скамьи. – Сколько вам лет, мальчик?
Мне пришлось помедлить с ответом, чтобы успокоиться и не клюнуть на приманку канцлера.
– Я сражался со сьельсинами, канцлер. И говорил с ними, а это намного больше, чем сделали вы. – Я переместил свой лазерный прицел с седоволосой чиновницы на высоких лордов Империи и Джадда. – Значит, пусть это будут не федераты, а… имитация федератов. В ваших ангарах может отыскаться какой-то брошенный корабль. Что вы теряете?
Последнюю фразу я адресовал персонально графу, который, разумеется, терял в этом случае меня. Я все поставил на карту, мысленно молясь о том, чтобы Капелла смирилась со своей неудачей в допросах Уванари. Выход – и освобождение от планов Матаро на мою женитьбу – лежал по другую сторону этого противостояния.
– Имитация федератов? – повторила Райне, сцепив пальцы и наклонившись вперед. – Тайная операция?
– Личные наемники императора, – кивнул я. – Есть исторический прецедент. Касия Сулье.
– Касия Сулье? – фыркнула Огир. – Да вы ходячее литературное клише!
– Да! – рявкнул я. – Спросите у любого, кто меня знает.
Тот факт, что Касия Сулье была реальным историческим лицом – адмиралом корсаров и героем моего детства, – похоже, не имел никакого значения для канцлера и окружавшей ее толпы, поскольку они закудахтали, как курицы. Я окинул взглядом зал в поисках союзников и не увидел ни одного. Неужели я не расположил к себе никого из придворных?
– Разве план лорда Марло так уж несостоятелен? – с улыбкой спросил сэр Олорин. – Я припоминаю, что все мы обдумывали возможность установления контактов с Бледными.
Наклонив голову, он посмотрел на трон и всех, кто сидел или стоял на возвышении. Трудно определить, каким образом маэскол приковывал к себе внимание. Возможно, дело было в мелодичном голосе или в небрежных расслабленных манерах, а может быть, в каком-то неизвестном факте из его прежней жизни, но это работало не хуже громкого крика. В чем-то он напоминал моего отца, как будто обладал такой аристократической кровью, что даже мои утонченные гены признавали его высшим по рангу – свойство личности, действующее на клеточном уровне. Когда Олорин говорил, остальные слушали.
– Мальчик нужен здесь! – воскликнул Балиан Матаро, сломав внутреннюю преграду контроля или настороженности.
Он подался вперед в своем коралловом кресле, прекрасный во всем, кроме линии крови, и заявил:
– Марло должен жениться на моей дочери.
Граф не глядя протянул руку к лорду Лютору, и тот схватил ее с безмолвной поддержкой. Я видел белки его яростных глаз.
Райне кивнула, продолжая выбивать пальцами дробь по креслу:
– Этот брачный договор утвержден?
Она оглянулась через плечо, приподняв брови. Прах Земли, она была на моей стороне!
– Э-э-э… я… – пробормотал Балиан.
– Нет, – ответил за него лорд Лютор, сжав руку супруга. – Девочка еще не отпраздновала свою эфебию.
Рыцарь-трибун встала, одернула полы мундира и, топая высокими сапогами, направилась к центру зала, где я стоял рядом с Агари. Она остановилась в двух шагах от меня. Только в этот момент до меня дошло, насколько она мала ростом – Райне едва доставала макушкой до моего плеча. Она уставилась на меня карими, зоркими и понимающими глазами, тонкие белые шрамы заблестели на серовато-коричневом лице.
– Знаете, мой мальчик, мне кажется, что вы правы. – Никаких там «милорд» или «ваша милость», никакой почтительности в голосе. – Другим сьельсинам известно, что случилось с их капитаном?
– Нет, мэм, – покачал я головой. – Мне было велено ничего не говорить им.
– Хорошо, – потерла она подбородок, – пусть так и будет. Скажите им…
– Оно было ранено еще на подлете, – перебил я, очевидно смутив ее этим. – Я скажу, что мы не сумели спасти его.
Я прижал руки к бокам так крепко, как держал нож, которым убил Уванари.
Рыцарь-трибун еще мгновение разглядывала меня, каким-то образом умудряясь смотреть свысока.
– Допустим, они ничего не узнают, – она снова обернулась к возвышению, – я согласна с джаддианским посланником. И убеждена, что мы мало чего добьемся, допрашивая остальных пленных. Давайте вернемся к предложению послать разведывательную группу на поиски сьельсинского князя… как вы его называли?
– Араната, – подсказал я.
– Этого… Аранаты, – закончила Смайт, чуть запнувшись.
Канцлер Огир вскочила со своего места на краю скамьи:
– Рыцарь-трибун, это крайне непоследовательно. Вы же сами сначала настаивали на допросах.
– Да, настаивала, канцлер! – признала Смайт, уперев кулаки в бедра, как будто бросала вызов любому, кто был не согласен с ней. – Но с тех пор я пересмотрела свою позицию. Вы понимаете, что означает слово «пересмотрела»? Это значит, что я изменила мнение.
Огир оторопела на миг и оглянулась на возвышение за поддержкой. Но не получила ее даже от Лигейи Вас.
– Проведенное Капеллой расследование принесло нам некоторые полезные сведения, в немалой степени благодаря вмешательству лорда Марло в стандартную процедуру допроса. Я не стала бы трибуном Четыреста тридцать седьмого легиона, если бы разбрасывалась стратегическими и дипломатическими преимуществами, и не собираюсь делать это сейчас. – Она оглянулась на меня. – Согласно сто девятнадцатой статье Великой Хартии и на основании своих полномочий, я принимаю лорда Адриана Марло на военную службу, равно как и всех экспертов, которых он мне порекомендует. Полный список будет предоставлен вам через неделю.
Страдающее выражение лица Балиана Матаро оказалось единственной реакцией на ее слова. Однако Райне еще не закончила:
– Также я предписываю доставить пленных сьельсинов на «Непреклонный», именем его императорского величества императора Вильгельма Тридцать Четвертого из дома Авентов.
У логофетов, слушавших ее и старательно делавших пометки, вырвался дружный вздох, а Лигейя начала действовать. Старая колдунья с воздетым к потолку пальцем проковыляла вниз по ступенькам, словно тень в развевающейся черной сутане:
– Синод никогда не одобрит это!
– Ваш Синод далеко, – твердо ответила Райне Смайт, – а имперский легион рядом. Я делаю это требование именем императора и в свете Веры. Воистину, ваше преподобие, эта кучка заключенных намного полезней для военных целей, чем для пропаганды.
Уперев кулаки в бедра, она на мгновение опустила глаза на свои сапоги, покачиваясь на каблуках. Нелепый жест, но он заставлял окружающих прислушаться к ее словам в уверенности, что она собирается продолжать. Я взял его на заметку. Во имя Земли, эта женщина держала положение под контролем.
– Если мы хотим найти мир экстрасоларианцев, чтобы установить с ними контакт, то использование федератов выглядит разумным шагом. Но я согласна с канцлером и – без сомнения – с нашими джаддианскими друзьями, полагая, что было бы ошибкой оставить всю операцию в руках лорда Марло, который, как уже было сказано, не имеет опыта в подобных вопросах. Я хочу поручить командование одному из своих офицеров.
– Кому? – не удержавшись, спросил я.
– Бассандеру Лину, – ответила Райне и начала излагать свой план.
Я хмуро смотрел себе под ноги, думая о высоком суровом офицере, который не желал видеть меня в Калагахе. Возможно, я выйду из этой переделки вовсе не победителем, как мне поначалу представлялось.
Когда все закончилось, Райне Смайт остановила меня в полумраке коридора, под витражом, изображавшим давнюю битву дома Матаро с норманскими колонистами. Яркие, как драгоценные камни, блики раскрашивали выложенный «елочкой» плиточный пол и глянцевые колонны, уходившие к сводчатому потолку.
– Не знаю, как вам это удалось, – сказала она, крепко вцепившись пальцами в мой бицепс, – но я уверена, что это вы отключили электричество.
Я ничего не ответил, только испуганно посмотрел на суровую, покрытую шрамами военачальницу.
– Можете прекращать этот фарс, Марло. Они не тронут вас – теперь вы мой.
Старая привычка заставила меня поднять голову, чтобы отыскать камеры наблюдения среди завитков и орнаментов палатинских рококо и барокко. Хоть мне и не удалось ничего найти, я прекрасно сознавал, что это не было похоже на поведение невинного человека.
Усмехнувшись, я сказал в ответ:
– Мне не нравятся пытки.
– Мне тоже, – призналась рыцарь-трибун и кивком подозвала своего ликтора, пожилого сэра Уильяма Кроссфлейна. – Но война требует трудных решений. И мне не нравится, когда мои солдаты играют в подобные игры. Я взяла вас к себе, но не потому, что вам так захотелось. А потому что вы мне нужны, и я уверена, что лейтенант Лин сумеет держать вас под строгим контролем.
Я хотел ответить, хотя и не знал, что тут можно сказать, но рыцарь-трибун еще не закончила:
– Тем не менее я считаю, что вы были правы. Вы сделали редкую вещь. Глупую, но редкую. Возможно, вам этого и не видно из здешних безопасных скал, но война длится слишком долго…
Она замолчала и затрясла головой, вероятно, чтобы отогнать какие-то видения.
– Вы хотели бы взять с собой кого-то еще? Кого я могу призвать на военную службу.
Я помедлил в нерешительности, поскольку мой очевидный выбор лежал за пределами возможностей рыцаря-трибуна:
– Я хотел бы поговорить с тавросианским ксенологом доктором Ондеррой.
– Она из другого государства, – возразила Смайт. – Я не могу нанять ее.
– Зато я могу, – ответил я, хотя и не вполне понимал, откуда знаю, что это возможно. – Если мы хотим изображать из себя федератов, то не должны все как один пахнуть легионами.
На губах трибуна появилась тонкая улыбка.
– Кто-нибудь еще? – кивнула Смайт.
И вопреки всему я тоже улыбнулся:
– О да.
Я вышел из грунтомобиля на частной взлетной площадке на окраине Боросево. Рабы-умандхи перетаскивали грузы в шаттл. Багровое солнце возвышалось над восточным горизонтом, наблюдая за разгоравшимся днем, уже успевшим стать жарким, каким и должен быть мой последний день на Эмеше. Поставив чемодан рядом с собой, я вынул красные очки из кармана угольно-черного камзола, который нашла для меня замковая прислуга. Мои «нелепые сюртуки», как называл их Гибсон. Ну хорошо, он был не так уж и не прав. Я поторопился одеться и уже начинал потеть. Надоевшие коррективы, закрепленные на руке и боку, только усиливали эффект.
Водитель открыл дверцу, суетливо вытащил из грунтомобиля оставшуюся часть моего скудного багажа и пошел следом за мной по взлетной площадке, туда, где меня поджидали несколько человек. Одни – чтобы полететь вместе со мной, другие – чтобы попрощаться. Валка поспешила ко мне, и я быстро убедил водителя оставить багаж умандхам и их лорариям. Я с беспокойством наблюдал за этими созданиями, вспоминая, каким грохочущим, стремительным вихрем они набросились на нас тем вечером на складе. С того времени я не видел их так близко от себя и невольно насторожился.
– Вы уверены, что это хорошая идея? – спросила Валка, понизив голос, чтобы ее слова не разнеслись по всей взлетной площадке.
Над нашими головами кувыркалась в небе стая орнитонов, шлепая белыми крыльями по воздуху.
– Нет, доктор, – ответил я, не в силах скрыть облегчение, – но я рад, что вы пришли.
Инстинкт подсказывал мне, что нужно взять ее за руку, но моя ошибка с Кирой до сих пор ощущалась металлическим привкусом на языке, к тому же я еще не забыл поцелуй Анаис и потому ограничился улыбкой.
Валка подошла ближе, и мой инстинкт панически заверещал, но я сохранил твердость в ногах и ровное дыхание. Она улыбнулась и прошептала так тихо, чтобы было слышно только мне:
– Что ж, не похоже, чтобы у меня оставался выбор, после того как я помогла вам…
Она отстранилась, но улыбка ее осталась прежней, не раскаявшейся.
– …Впрочем, возможно, с вами я узнаю больше, чем могла бы здесь.
– У сьельсинов есть все ответы, – сказал я, уверенный в своей правоте. – Вам ведь это нужно? И мир в Галактике, чтобы можно было отыскать их.
– Надеюсь, вы не ошибаетесь, – снова улыбнулась Валка, отступив на шаг, и оглянулась туда, где остальные уже поднимались по трапу в шаттл, направляющийся к «Непреклонному» и к тому поврежденному судну, которое Райне Смайт выбрала для нашего полета.
– Здесь этот мастер меча. Ваш друг.
– Кто? Олорин? – Я вытянул шею, заглядывая ей через плечо. – Зачем?
– Он сказал, что хочет попрощаться с вами.
– Хорошо, раз так, – скованно кивнул я. – Пожалуй, нужно поговорить с ним.
– Я буду в шаттле.
Олорин Милта стоял рядом с челноком, напоминающим черного жука, окутанного морозным туманом, что поднимался от топливопровода. Завидев меня, он шагнул вперед. Одна рука была продета сквозь парадную полумантию, вторую он поднял в приветствии, и тяжелый шелк захлопал на ветру за его спиной.
– Лорд Марло!
– Сэр Олорин, – поклонился я, – какая неожиданная честь!
К моему изумлению, мастер меча отдал мне ответный поклон, вытянув правую руку в подражание имперским придворным манерам.
– Хотел повидаться с вами перед вашим отлетом. У меня для вас кое-что есть.
Я удивился еще сильней, когда он отцепил один из трех мечей, что носил у бедра, и протянул мне навершием вперед. Машинально я протянул к нему онемевшие пальцы, не находя слов для ответа.
Такой меч не постыдился бы взять в руки даже император. В него было вложено все искусство джаддианских оружейников, и хотя предназначение их ремесла – создавать красоту, никакой мастер не смог еще больше облагородить этот меч. Такой тонкой работы я больше не встречал за полторы тысячи лет. Даже мозаики и фрески дворцов императорского присутствия не сравнились бы с ней, поскольку они слишком изощренные и кричащие. А это было искреннее и чистое искусство: рукоять, покрытая кожей такого густого красного цвета, что казалась почти черной, навершие и гарда из накладного серебра с единственной петлей возле защитной прокладки от дождя вокруг устья, из которого должен выскакивать клинок.
– Я не могу принять этот меч – он достоин лучшего хозяина, чем я.
Улыбка Олорина сменилась мрачной серьезностью.
– Не стоит недооценивать себя, – сказал мастер, – вы можете принять его. Разве не вы командуете этой странной экспедицией?
– Только формально, – покачал я головой, – на самом деле главным будет Бассандер Лин. А я…
Тут я понял, что выгляжу неучтивым и прервал себя:
– Благодарю вас, доми.
Он сделал неопределенный жест левой рукой, висевшей в петле его мандии:
– Вы оцените баланс. Прошу вас!
По его настоянию я нажал на сдвоенную кнопку, и лезвие с негромким гудением потекло вверх, как приливает вода во время багряного рассвета. Это был не тот меч, которым Олорин пользовался во тьме Калагаха, но сиял он точно так же, словно шип кристаллического лунного света.
Это ощущение было сродни поэзии. Сияющий клинок мерцал в лучах солнца, отбрасывая серебристые отблески. При выдвинутом лезвии баланс был настолько совершенным, что меч казался продолжением меня самого и как будто вовсе ничего не весил. И он пел, когда составлявшие его диковинные атомы смещались таким образом, чтобы режущая кромка всегда соответствовала направлению движения. Клинок завибрировал, едва только я поднял его в воздух между собой и мастером меча, поверхность колыхалась, как море.
– Innana umorphi, – сказал я.
Слово «umorphi» означало, что меч хорош не только на вид, но и в действии, по своим возможностям. Что он создает красоту, подобно художнику или поэту. Или танцовщику.
– Именно так! – согласился Олорин. – Рад, что он пришелся вам по душе.
Я снова нажал на кнопку, и лезвие растаяло, словно дым, в багряном солнечном свете.
– И все же нет, не могу принять его.
– Когда я вернусь домой и преклоню колени перед моим князем, знаете, что я скажу ему?
Этот вопрос казался не связанным с тем, о чем мы говорили прежде, и я молча стоял с растерянным видом, все еще сжимая рукоять меча. Теплый воздух дрожал на границе статического поля вокруг трапа, норовя проникнуть в прохладу за ним. Валка дожидалась меня в шаттле вместе со всеми, кого Райне наняла по моей просьбе.
Олорин отошел на шаг и продолжил:
– Я скажу ему, что встретил одного человека, лорда из чужой империи. А еще поведаю ему о ваших достоинствах, – улыбка заиграла на лице маэскола, – и ваши достоинства станут известны во всем Джадде и на полях сражений еще до того, как вы сами туда попадете. У вас появится много друзей.
– Мои… достоинства? – неуверенно повторил я, смущенный такой похвалой. – Это вы помогли мне… тогда, на совете. Благодаря вам все это стало возможным, – показал я на корабль. – Не думаю, что Смайт прислушалась бы к моим словам, если бы вы не отметили, насколько безрезультатной оказалась работа Капеллы.
Маэскол сделал полшага назад, шаркнув туфлями по керамическому покрытию дорожки:
– У нас в Джадде говорят, что мужчина должен быть либо воином, либо поэтом. Конечно же, это неправда – у нас есть разные мужчины. И женщины. Но эти люди… – Олорин неопределенно махнул рукой в сторону города и возвышавшегося над ним, словно заскорузлый палец, замка. – Все они воины, хотя и называются священниками или политиками. Думаю, на войне и так достаточно подобных людей.
Он похлопал меня по плечу и добавил:
– Вот поэтому мы и посылаем к ним вас! Добейтесь мира, друг мой. Iffro fosim!
«Принесите свет».
С этими словами он ушел – осторожными шагами, чуть наклонившись навстречу ветру, развевавшему складки его мандии, похожий на однокрылого ангела. Мамлюки, которых я не замечал раньше, вышли из тени другого жукоподобного шаттла в одеждах разных цветов – от матово-черных до полосатых оранжево-синих. На мгновение их силуэты закрыли солнце, отбрасывая тени на взлетную площадку, но Олорин Милта был выше их всех, гордый и величественный, как король.
Когда он наконец вышел через потрепанные ворота в ограждении из металлической сетки, я положил рукоять меча в карман камзола, развернулся и, обливаясь потом, взобрался по трапу в шаттл, с облегчением вздохнув, как только барьер статического поля остался позади. Пассажиры шаттла разразились криками – хриплыми, радостными и чистыми. Я невольно усмехнулся, оказавшись – незаслуженно – в окружении друзей. Валка слабо улыбнулась с углового сиденья, соседнее предназначалось для меня. За ней сидели вперемешку имперские и джаддианские офицеры, незнакомые мне. За исключением лейтенанта Цзинань Аджар, которая сопровождала Олорина в Калагахе. Лишь она одна улыбнулась мне, и ее черные глаза на оливковом лице приветливо просияли. Я улыбнулся в ответ и перевел взгляд на пеструю компанию, которую попросил принять в нашу банду фальшивых наемников.
В конце концов, я ведь обещал им корабль.
Первым вскочил на ноги Гхен и заколотил мне по спине, промычав нечто похожее на «твое величество» и ухмыляясь, словно акула-бык. За ним подошла Сиран, следом – старик Паллино, сказавший что-то о солдатах, остающихся солдатами до конца. Еще несколько мирмидонцев один за другим пожали мне руку и постучали по спине, все они были рады оказаться здесь и освободиться от губительных контрактов или судебных приговоров. Последним, со смущенной улыбкой, подошел Хлыст.
Я обнял товарища со словами:
– Рад видеть тебя, Вил.
Он оттолкнул меня и ткнул кулаком в плечо:
– Зовите меня Хлыстом, ваша милость, или как вас там…
– Только если ты будешь называть меня Адром! – ответил я и оглянулся на друзей, которые знали меня под этим именем. – Для всех вас я всегда буду просто… Адр.
Я обернулся, и моя улыбка застыла и скривилась. Бассандер Лин стоял в узком проходе в кабину пилота, с аккуратно причесанными волосами и свежевыбритыми висками. Единственный из всех, он был облачен в черный, как сама чернота, мундир Имперских легионов, с тремя лучистыми солнцами в петлицах и серебряными ромбами, обозначавшими его звание капитана. Я убрал руку с плеча Хлыста и отдал салют.
– Сьельсины готовы к транспортировке, капитан? – спросил я, все еще прижимая кулак к груди.
Бассандер наклонил голову, вежливо, но с холодной официальностью.
– Почти, но мы здесь уже готовы. – (Пока я разговаривал с друзьями, трап уже убрали и закрыли люк.) – Вам всем лучше пристегнуться. Успеете вспомнить старину, когда мы прилетим на «Непреклонный».
Он ловко повернулся и возвратился в кабину пилота, дверь с неприветливым шипением закрылась за ним.
Решив, что уладить проблемы с офицером-легионером можно будет позже, я сел рядом с Валкой. Мне хотелось смеяться, кричать во все горло или еще что-нибудь в том же духе.
– С вами все в порядке? – спросила Валка.
Я огляделся. Валка смотрела на меня, и в глазах ее было что-то редкое, что-то ценное: беспокойство за меня. Проглотив комок, я кивнул, не уверенный в своей способности связно говорить в эту минуту. Она положила мне на колено свою теплую руку. Я улыбнулся, посмотрел в иллюминатор, взлетная полоса за которым пришла в движение.
– Теперь – да.
Так много всего случилось, так много изменилось, все это продолжалось, и все… кончилось. Я покинул Мейдуа во время шторма, а сейчас мы поднимались сквозь чистое и горячее сияние солнца, сквозь облака к тишине, скрытой в темноте ночи.
У всего есть финал, мой читатель, и вот он пришел. Часть моей души навсегда осталась на Эмеше, на улицах Боросево и в колизее, в замке и его бастилии. Она осталась с Кэт на дне канала и на арене Колоссо. С Гиллиамом и Уванари, убитыми моей рукой. И с Анаис, с которой я никогда больше не встретился. Если то, что я сделал, возмущает вас, мой читатель, я не стану вас укорять. Если вы не станете читать дальше, я пойму. Вам дарована роскошь предвидения. Вы понимаете, чем все закончится.
Дальше я пойду один.
Возвышенный из сословия патрициев в середине VIII тысячелетия герцогом Тиберием Ормундом, дом Марло правил префектурой Мейдуа на Делосе тридцать одно поколение. До этого Марло были офицерами в Орионских легионах, их род восходил к Авалону и Королевству Виндзоров В Изгнании. Джулиан Марло был стратигом 117-го Орионского легиона и хорошо зарекомендовал себя, защищая притязания герцога Тиберия на трон Делоса во время Второй войны Возничего. За свои заслуги был возвышен в сословие палатинов и пожалован владением Мейдуа – в те времена незначительной рыбацкой деревушкой на скалистом плато. Уже позже в этом регионе обнаружили месторождение урана. Во времена правления прапрабабки лорда Адриана, архонта леди Сабины, богатство дома Марло возросло настолько, что превысило состояние дома Кефалосов. Марло состояли в дальнем родстве с пэрами Империи благодаря брачному союзу с домом Кефалосов и в еще меньшей степени – древним авалонским родственным связям. Их можно было опознать по алебастровому цвету лица, черным волосам и лиловым глазам. На их гербе был изображен вздыбившийся алый дьявол на черном поле.
Прадед лорда Адриана, архонт лорд Тимон, был убит в 15861 г. по Имперскому звездному летосчислению (ИЗЛ) наложницей-гомункулом, подаренной ему компанией «Космический транспорт Юань», связанной с домами эксулов системы Делоса. Они были разгневаны тем, что лорд Тимон использовал свое положение экзекутора, чтобы добиться указа о монополии дома Марло над всеми урановыми рудниками в системе Делоса, и тем самым лишил их дохода. Поскольку наместница находилась в это время на Форуме, юный Алистер вынужден был взять на себя роль экзекутора системы и вступить в войну против эксулов, объявивших пойну домам Марло и Кефалосов. Прочие дома недооценили лорда Алистера и потерпели поражение в битве у Линона в 15863 г. ИЗЛ. Дом Оринов, возглавлявший мятеж, был полностью уничтожен, и правительственные органы системы взяли планетарные дома под более строгий контроль. С этой целью, а также для того, чтобы укрепить собственную власть, наместница Кефалос выдала за Алистера свою младшую дочь Лилиану. Правление лорда Алистера было суровым, но благотворным и опиралось на главенство закона.
Ниже следует список членов дома Марло и их приближенных, упомянутых в записках лорда Марло.
ЛОРД АЛИСТЕР ДИОМЕД ФРИДРИХ МАРЛО. Архонт префектуры Мейдуа и лорд Обители Дьявола, бывший лорд-экзекутор Делоса, Линонский Мясник.
– Его жена, ЛЕДИ ЛИЛИАНА КЕФАЛОС-МАРЛО, знаменитая либреттистка и режиссер, а также скандально известная распутница, младшая дочь герцогини-наместницы. Обычно отсутствовала в Обители Дьявола, предпочитая собственный фамильный летний дворец в Аспиде.
– Мать леди Лилианы, ЕЕ СИЯТЕЛЬСТВО ЭЛЬМИРА ГВЕНДОЛИН КЕФАЛОС, наместница провинции Возничего, герцогиня Делоса, архонт префектуры Артемия.
– Сестры леди Лилианы: АМАЛИЯ, КИАРАН, РЕЯ, АЛИЕНОРА, ЕЛЕНА И ТАЛИЯ.
– Ее слуга МИКАЛ, плебей из обслуги дворца в Аспиде.
Дети лорда Алистера и леди Лилианы:
– АДРИАН АЛЕКСАНДР МАРЛО, Полусмертный, Пожиратель Солнца, Губитель Звезд, Бледнокожий Убийца, Вечный. Виновник гибели всей расы сьельсинов.
– КРИСПИН МАРЛО, вероятный наследник Обители Дьявола, вспыльчивый и неопытный юноша.
– Родители лорда Алистера, [ЛОРД ТИМОН МАРЛО] и [ЛЕДИ ФУКСИЯ БЕЛЛЬГРОУВ-МАРЛО], оба покойные.
– Его брат, [ЛЮЦИАН МАРЛО], погиб при аварии шаттла.
– Его предок, [ЛОРД ДЖУЛИАН МАРЛО], награжден владениями в префектуре Мейдуа за верную службу ныне не существующему дому Ормундов. Начал строительство Обители Дьявола.
Его приближенные:
– СЭР ФЕЛИКС МАРТИН, кастелян и начальник замковой стражи. Кроме того, исполнял обязанности инструктора наследников Марло в вопросах воинского искусства.
Его рыцари:
– СЭР РОБАН МИЛОШ, ликтор, отвечающий за личную безопасность семьи Марло.
– ДАМА УМА СИЛЬВИЯ, ликтор, отвечающий за личную безопасность семьи Марло.
– СЭР ЭРДИАН ТУЛЛО, капитан команды пилотов дома Марло.
– КИРА, пилот шаттла.
– ТОР АЛКУИН, старший схоласт-советник архонта.
– ТОР ГИБСОН, наставник сыновей Марло и младший член консультационного совета при архонте. Обучался в атенеуме Нов-Акора на Сиракузах.
– ТОР АЛЬМА, личный врач дома Марло. Имеет разрешение на работу с инкубаторами для детей палатинов.
– ЭУСЕБИЯ, приор Святой Капеллы в префектуре Мейдуа, старшая советница архонта.
Ее помощники:
– СЕВЕРН, молодой капеллан, исполняющий обязанности секретаря приора.
– АБИАТА, пожилой капеллан, обычно проводящий службы Капеллы в Обители Дьявола.
– ЭЛЕН, мажордом замка Обитель Дьявола, заведующая всей прислугой, включая кухонный персонал, горничных и конюхов.
Делос – один из старейших примеров успешного терраформирования в истории Империи. Официально начатый в IV тысячелетии ИЗЛ, проект затянулся на несколько веков. Изначально планета не имела биосферы, кислородного цикла и океанов, зато гравитация и магнитное поле подходили идеально. Воду предоставили кометы, а большинство привезенных животных имели земное происхождение, и в результате получился мир, похожий на Старую Землю настолько, насколько это вообще возможно. Благодаря мягкому климату и стратегически важному положению вблизи торговых маршрутов, соединяющих Империю с провинцией Стрельца, планета никогда не бедствовала. Она процветала и под правлением дома Ормундов, а затем и дома Кефалосов, когда герцог Ормунд впал в немилость во время Шаблонного мятежа в XIII тысячелетии и был отстранен от власти. Положение усложнилось, когда в системе нашли поразительные запасы урана, ставшие предметом долгой междоусобной войны между палатинскими домами.
Важный культурный и коммерческий центр, Делос притягивал к себе межзвездную торговлю многих корпораций ниппонцев и мандари, а также эвдорцев, дюрантийцев и Союза свободных торговцев.
Ниже следует список тех персонажей, которые появлялись в связанных с Делосом эпизодах из записок лорда Марло.
АДИЗ ФЭН, директор консорциума «Вонг-Хоппер» в провинции Возничего.
Ее приближенные:
– СЮНЬ ГУН СУНЬ, заместитель директора, занимающийся торговлей сырьем.
– ТОР ТЕРЕНС, схоласт-советник при личной канцелярии директора.
– ЛЕНА БЕЙЛЕМ, факционарий секции Мейдуа Делосианской гильдии шахтеров, в задачу которой входит надзор над всей добычей урана в системе.
– ДЖЕМ и ЗЕБ, двое хулиганов.
– ДЕМЕТРИ АРЕЛЛО, джаддианский свободный торговец, капитан корабля «Эуринасир».
– Его жена ДЖУНО АРЕЛЛО, совладелица корабля.
Члены экипажа корабля:
– БАССЕМ, джаддианец, штурман корабля.
– САРРИК ДЖУГО, эмигрант с Тавроса, корабельный врач.
– САЛТУС, гомункул со своеобразным чувством юмора.
– ЭМАР и ИМАНИ, близнецы.
Сравнительно молодой дом Матаро – одно из немногих семейств нуворишей, возвысившихся в годы имперских завоеваний в Наугольнике и особенно в Вуали Маринуса. Бывшие несколько поколений назад обычными плутократами, Матаро скопили капитал, продавая и покупая рабов, в основном крупные партии гомункулов для сельскохозяйственных и промышленных работ в новых колониях. Чрезвычайно богатый Арман Матаро – всего лишь патриций – собрал три частных легиона и захватил с их помощью планету Эмеш без санкции Империи. Такие частные войны были типичны во времена завоевания Наугольника, и тем, кому сопутствовала удача, пожаловали статус палатинов. Имея скромный статус и сравнительно низкое происхождение, Матаро не были приняты ни в одну из великих древних констелляций.
Эмеш представлял собой незначительный домен на самой границе освоенного человечеством пространства, постоянно находившийся под угрозой нападения сьельсинов. Сравнительно бедные жители планеты пытались нажиться за счет колонии умандхов, но те были настолько чужды людям биологически, что идея использовать их в качестве рабов выглядела в лучшем случае сомнительной. Тем не менее планета кормилась за счет экспорта морепродуктов и нефти, добытой со дна моря. Герб дома Матаро изображал золотого сфинкса на зеленом поле, иногда окаймленном белым.
Ниже следует список членов дома Матаро и их приближенных, упомянутых в записках лорда Марло.
ЛОРД БАЛИАН МАТАРО, третий граф Эмеша, архонт префектуры Боросево и хозяин замка Боросево.
– Его супруг, ЛОРД ЛЮТОР АСТИН-ШИН-МАТАРО, мандари, министр финансов графства, ранее исполнял должность финансового советника в представительстве консорциума «Вонг-Хоппер» на Маринусе.
Их дети:
– ДОРИАН МАТАРО, вероятный наследник графства Эмеш, молодой человек, которому осталось меньше года до эфебии.
– АНАИС МАТАРО, молодая и благоразумная светская львица.
Их предок [ЛОРД АРМАН МАТАРО], первый граф Эмеша, победитель Норманского Объединенного Содружества, руководил постройкой военной базы в Боросево и основанием самого города.
Их приближенные:
– ЛИАДА ОГИР, канцлер и глава дворцовых логофетов, руководитель гражданской службы.
– ЛИГЕЙЯ ВАС, великий приор Святой Капеллы на Эмеше.
– Ее помощник, ГИЛЛИАМ ВАС, капеллан, внебрачный сын великого приора, генетически измененный интус.
– К. Ф. АГАРИ, главный инквизитор Святой Капеллы в Боросево.
– Братья РОМ и УДАН, катары инквизиции.
– СЭР ПРЕСТОН РАУ, пожилой инструктор фехтования, в задачу которого входит обучение графских детей.
– ДАМА КАМИЛЛА, ликтор, в задачу которой входит защита графа и его семьи.
– ТОР ВЛАДИМИР, главный советник-схоласт графа.
– МАЛО, дворцовый наложник на службе графа.
Вассалы графа:
– ЛОРД ПЕРУН ВЕИСИ, архонт префектуры Толбаран и хозяин замка Глубинный Источник.
– Его жена, ЛЕДИ ЛИДИЯ РЕДГРЕЙВ-ВЕИСИ, палатин с другой планеты.
Их дети:
– АЛЕКСАНДР ВЕИСИ, наследник префектуры.
– КАРТИК ВЕИСИ, юноша, оруженосец своего двоюродного дедушки Эломаса.
– Дядя леди Лидии, СЭР ЭЛОМАС РЕДГРЕЙВ, знаменитый путешественник, искатель приключений и дуэлянт. Решил уйти на покой и заняться ксенологией.
– Его компаньонка, ТОР АДА, схоласт, руководитель археологических раскопок в Калагахе.
– Ее помощники, МАРОС и БЕЛ, археологи-любители из университета Толбарана.
– Слуги сэра Эломаса ОРСО и ДАМАРА, сопровождавшие его в путешествиях.
– Мать лорда Перуна, ЛЕДИ КАМАЛА ВЕИСИ.
– ЭТАН ВРИЕЛЛ, центурион на службе лорда Перуна.
– ЛОРД ТИВАН МЕЛЛУАН, архонт и эксул префектуры Бинах.
– ЛОРД ИВАНИС КВАР, архонт и эксул префектуры Арманд.
– Подруга Дориана, МЕЛАНДРА, из преданной дому Матаро патрицианской семьи из Боросево.
Эмеш был колонизирован Норманским Объединенным Содружеством (НОС), маленьким демократическим государством, в начале XVI тысячелетия. Большая часть планеты занята океаном с разнообразной водной флорой и фауной, поэтому многие поселения построены на атоллах и островах, оставшихся от ее давнего вулканического прошлого. На планете всего один небольшой континент Аншар, полторы тысячи миль в поперечнике. Здесь НОС построило свою столицу Толбаран. Когда дом Матаро завоевал планету, они построили военную базу высокого технического уровня на атолле Боросево, который за столетия разросся в обширный лабиринт каналов и платформ. Толбаран был отодвинут на вторые роли в общественной жизни. Большая часть Аншара занята сельскохозяйственными угодьями, поскольку вулканическая почва оказалась пригодной для земледелия и виноградарства.
У планеты два спутника, Арманд и Бинах. Больший из них, Бинах, недавно начали терраформировать, и морские водоросли прижились там необычайно быстро. Арманд слишком мал, чтобы удерживать атмосферу, но на нем активно ведется добыча ископаемых, в особенности тяжелых металлов.
Ниже следует список тех персонажей, которые появлялись в связанных с Эмешем эпизодах из записок лорда Марло.
ВАЛКА ОНДЕРРА ВХАД ЭДДА, ксенолог и фактически почетная гостья, прибывшая с планеты Эдда в Демархии Тавроса. Изучала расу умандхов и развалины на южном континенте. Принимала участие в любительской экспедиции сэра Эломаса Редгрейва.
КЭТ, бедная девушка, беспризорница.
СЕФА, пожилая женщина, руководит больницей для бедняков и бездомных, которых зачастую лечит бесплатно.
– Ее помощница, МАРИС, молодая девушка.
ГИЛА, хозяйка мастерской по переоборудованию брошенных лихтеров.
– Ее подчиненные, СКАГ и БОР, механики.
РЕЛЛС, предводитель уличной банды, которая терроризирует город и держит в страхе бездомных и других асоциальных личностей.
– Его подручные, ДЖОИ, КАЛЛЕР и ТУР, обыкновенные преступники.
ДЖИН, префект-инспектор Отдела противодействия преступности, главный враг уличной банды.
– КО, РЕН и ЙОХ, городские префекты.
НАЙЛЗ ЭНГИН, вилик из резервации для умандхов в Улакиле, влиятельный член Гильдии рыбаков.
– КВИНТ, наемный лорарий в резервации Улакиль и в Гильдии рыбаков.
– КРОУ, путешественник из древней страны.
На Колоссо:
– ВИЛЬГЕЛЬМ ИЗ ДАНУ, по кличке ХЛЫСТ, неопытный боец. Бывший катамит и юнга на мандарийском звездолете.
– Его бывший хозяин, СЕТ, владелец корабля, торговец, педераст.
– ПАЛЛИНО, одноглазый ветеран Имперских легионов с сорокалетним стажем службы. Один из капитанов команды мирмидонцев.
– Его любовница, ЭЛАРА, местная уроженка со склонностью к сарказму.
– ГХЕН и СИРАН, заключенные, которых насильно заставили сражаться.
– БАНКС, седоволосый ветеран, один из капитанов команды мирмидонцев.
– КИРИ, женщина средних лет, добровольно ставшая бойцом в надежде скопить достаточно денег для обучения сына в школе.
– Ее сын, ДАР, юноша, приближающийся к возрасту, дающему право сдавать приемный экзамен в гражданскую службу.
– Среди прочих КЕДДВЕН, ЭРДРО, АЛИС и ЛАЙТ.
– КОГАН, бывший наемник из компании «Белый конь», ветеран битвы при Водане. Недавно вступил в ряды мирмидонцев на Колоссо.
– ДЖАФФА И АМАРЕЙ, профессиональные гладиаторы.
– ЧАНД, рабыня, врач мирмидонцев. Лотрианская мигрантка и бывшая имперская наемница.
– СТРОМОС, повар в тюремном отделении колизея. Считает себя великим мастером, достойным более высокой должности.
– СТОП и ТОРМОЗ, охранники, назначенные графом для надзора за особым заключенным.
– Их подопечное МАКИСОМН, сьельсин, подаренный графу компанией «Белый конь» и предназначенный для публичной казни.
Ниже следует список персонажей из записок лорда Марло, не связанных ни с Делосом, ни с Эмешем.
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ВИЛЬГЕЛЬМ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ ИЗ ДОМА АВЕНТОВ; Первородный сын Земли; Защитник Солнечной системы; Король Авалона; Властелин Королевства Виндзоров В Изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Примарх Ориона; Завоеватель Наугольника; Великий стратиг Солнечных легионов; Верховный правитель городов Форума; Путеводная звезда констелляций палатинской крови; Защитник детей человеческих и Слуга слуг Земли.
– Его стратиг, СЭР ТИТ ХАУПТМАНН, герцог Андернаха и Первый стратиг легионов Центавра.
– Трибун сэра Тита, РАЙНЕ СМАЙТ, трибун 437-го легиона Центавра, капитан десантного корабля «Непреклонный».
– Ее старший офицер, СЭР УИЛЬЯМ КРОССФЛЕЙН, коммандер первого класса, пожилой палатин.
– Ее лейтенант, БАССАНДЕР ЛИН, подающий надежды молодой офицер службы безопасности. Обычно исполняет обязанности ликтора на политических мероприятиях с участием трибуна.
– СЭР АЛЕКСЕЙ КАРЕЛИН, лорд-председатель и капитан компании «Белый конь», организации федератов, состоящей преимущественно из бывших имперских легионеров. Прикомандирован к 437-му легиону.
– ВАРРИК КУСЛЕНД, лорд-председатель, основатель и капитан «Драконов Кусленда», компании федератов, финансируемой норманским фригольдом Монмара. Прикомандирован к 437-му легиону.
– ЭДУАРД АЛЬБЕ, оперативник Разведывательной службы легионов.
– Его Королевское Высочество АЛДИЯ АХМАД РОДРИГО-ФИЛЛИП ДИ ОТРАНТО; Верховный князь Джадда; князь Ларана; Первый среди равных князей Княжеств Джадда; Лорд Кружащих Лун; Защитник Планеты Огня; Глава Дхам-эали.
– Леди КАЛИМА АЛИАРАДА УДРИ ДИ САЙИФ, сатрап Убара, вассал князя Фессалоник. Фактически посланник Верховного принца в районе боевых действий.
– Ее ликтор, СЭР ОЛОРИН МИЛТА, мастер меча, маэскол из Школы Огня.
– Его помощница, ЦЗИНАНЬ АДЖАР, подающая надежды молодой офицер.
УЦУБИМН АРАНАТА ОТИОЛО, аэта, князь-вождь и капитан скианды; Хозяин-хранитель своего народа; Слуга своих рабов.
Его собственность:
– КАСАНТОРА ТАНАРАН ИАКАТО, баэтан, жрец-историк скианды.
– ИТАНА УВАНАРИ АЙЯТОМН, ичакта, капитан корабля «Йяд Га Хигатте», гордый офицер.
– Его собственность – раб-солдат СВАТАРОМ.
Из записок лорда Марло ясно, что автор хорошо знаком с астрополитической картиной XVII тысячелетия. Он упоминает десятки населенных миров, притом что большинство простолюдинов этой эпохи смогли бы назвать не больше горстки планет. Здесь нет ничего удивительного, учитывая тот факт, что он изучал межзвездную дипломатию.
На сегодняшний день человечество заселило больше полумиллиарда обитаемых миров, рассредоточенных по пяти рукавам нашей Галактики. Приблизительно половина из них являются вассалами Соларианской империи, остальные принадлежат меньшим по размерам государствам, таким как Лотрианское Содружество, Княжества Джадда, Дюрантийская Республика, Демархия Тавроса, а также микрогосударствам-фригольдам в Вуали Маринуса и Внешнем Персее. Со времени Исхода и Первой перегринации из системы Старой Земли и до падения мерикани колониальные усилия человечества сосредоточились на двух главных направлениях. Первое: к ядру Галактики, через рукава Стрельца и Центавра, сквозь Мрачную Бездну к рукаву Наугольника. Второе: к внешнему кольцу Галактики из Шпоры Ориона в рукав Персея, где стремительная экспансия привела к отделению джаддианских государств.
В широком смысле Соларианская империя делится на четыре примархата: Ориона, Персея, Стрельца и самого последнего – Центавра. Попытки основать в Наугольнике пятый примархат были сорваны вторжением сьельсинов. В результате последовавшей за этим битвы при Гододине и смерти императора Вильгельма XXIII Авента норманские колонии остались под управлением примарха Центавра, проживающего на Нессе.
Примархи назначаются императором, который сам является примархом Ориона. Примархат подразделяется на несколько провинций, каждая из которых управляется наместником, назначенным примархом. Однако на практике титул наместника во многих провинциях переходит от родителей к детям, так же как и палатинские титулы эрцгерцога, великого герцога, герцога, маркиза, графа, виконта и барона. Каждый из этих лордов управляет палатинатом, состоящим из его планетарных доменов и прилегающей части системы. Различие между бароном и герцогом, например, заключается лишь в значительности палатината. Архонты служат лорду-палатину, управляя отдельными частями его домена. Они могут передавать свои владения по наследству, хотя многие архонты были назначены на эту должность и являлись, по существу, чиновниками. Считается, что назначенный архонт, как и колониальный консул, управляет феодом, а не доменом, и поэтому права на данную территорию в случае его смерти не переходят по наследству.
Для удобства читателей я составил каталог планет, упомянутых в записках лорда Марло, снабженный кратким описанием каждой из них, достаточным для того, чтобы понять смысл этих ссылок.
Авалон. Одна из первых человеческих колоний, результат усиленной колонизации кораблями поколений ковчега. Место зарождения Соларианской империи.
Андун. Имперская планета в рукаве Стрельца, известная своими звездолетостроительными заводами.
Арес. Старейший имперский мир в Шпоре Ориона. Местоположение Аресской военной школы, где обучаются лучшие офицеры легионов.
Арманд. Один из двух спутников Эмеша, маленький и белый. Имеет несколько подземных поселений, управляется домом Кваров. Назван в честь лорда Армана Матаро, захватившего Эмеш у норманцев.
Асция. Планета в Лотриаде.
Ашера. Пустынный, тектонически активный мир, известный своими горами и расой крупных рептилоидов.
Беллос. Имперская колония в Пространстве Наугольника. Место битвы у Беллоса.
Бинах. Один из двух спутников Эмеша, управляется домом Меллуанов. Успешный пример раннего терраформирования – зеленая планета, покрытая зарослями высоких деревьев.
Весперад. Спутник газового гиганта Иуса. Старейшая из планет, контролируемых Капеллой. Известна своей крупнейшей семинарией.
Водан. Имперская колония в Вуали Маринуса, захваченная у норманцев. Место битвы при Водане в 16129 г. ИЗЛ.
Воргоссос. Загадочный мир экстрасоларианцев, как утверждают, логово деймонов и пиратов.
Гельветиос. Древнее название звезды 51 Пегаса, главной планетой которой является Беллерофон.
Гододин. Планетная система между рукавами Центавра и Стрельца, известная тем, что ее разрушил Адриан Марло в последней битве Крестового похода.
Делос. Родная планета Адриана Марло и местоположение герцогского престола дома Кефалосов в Шпоре Ориона. Мир с умеренным климатом и тусклым солнцем, известный благодаря своим урановым запасам, сделавшим его чрезвычайно богатым.
Джадд. Планета огня, священная столица Княжеств Джадда, на почву которой никто не может ступить без разрешения верховного князя.
Дюраннос. Столица Пресветлой Дюрантийской Республики. Тектонически мертвый, болотистый мир. Большую часть поверхности занимает огромный город.
Илион. Норманский фригольд, известный звездолетостроительными заводами, считающимися лучшими в мире.
Иудекка. Холодный горный мир в рукаве Стрельца. Родина расы ирчтани. Известен храмом Атхтен-Вар. Место, где Симеон Красный боролся с мятежниками.
Кандар. Чрезвычайно богатый агрокультурный мир внутренней Империи, считающийся важнейшим источником деликатесов, в особенности вин и мяса настоящего домашнего скота. Местопребывание дома Маркарянов.
Колхида. Первая имперская колония в рукаве Центавра. Спутник газового гиганта Атласа. Несмотря на то что никогда не была важной колонией, известна крупным атенеумом в Нов-Белгаэре.
Комадд. Имперская колония в Вуали Маринуса, где находится семинария Капеллы.
Крессгард. Утраченная имперская колония в Вуали Маринуса. Место первого контакта с сьельсинами в битве у Крессгарда в 15792 г. ИЗЛ.
Линон. Спутник газового гиганта в системе Делоса. В прошлом домен дома Оринов. Место битвы при Линоне в 15863 г. ИЗЛ, в которой Алистер Марло уничтожил весь этот эксульский дом.
Луин. Планета, известная своими ксенобитными лесами, считается сказочной страной. Здесь обитают знаменитые фазма вигранди, летающие животные, светящиеся, словно волшебные огни.
Малкут. Имперская планета, сохранившая следы исчезнувшей цивилизации ксенобитов.
Маринус. Первый норманский фригольд, захваченный Империей, одна из первых имперских колоний в Пространстве Наугольника.
Марс. Одна из братских планет Старой Земли, место первой большой колонии после Исхода, но до перегринаций.
Мира. Планета, вращающаяся вокруг звезды с тем же названием в Шпоре Ориона. Не имеет атмосферы, все ее города накрыты герметичными куполами. Поверхность содержит огромное количество метанового льда, ведется его добыча.
Монмара. Водный мир. Норманская колония, известная массовым производством дешевых звездолетов.
Неруда. Старый имперский мир в рукаве Стрельца. Известен грибоподобной растительностью и расположенным здесь значительным атенеумом схоластов.
Несс. Место пребывания примарха Центавра.
Ничибоцу. Важнейший мир ниппонцев и резиденция эрцгерцога Ямато.
Обатала. Имперская колония в рукаве Стрельца, расположенная на торговом пути с Делоса на Тевкр.
Озимандия. Старая имперская колония в рукаве Стрельца. Пустынна. Известна как родина вымершей расы аркостроителей и большими каменными арками, предположительно оставленными этой расой.
Перфугиум. Имперский мир в рукаве Центавра, использовавшийся как военная база и лагерь для беженцев на последнем этапе Крестового похода.
Ренессанс. Один из самых густонаселенных миров Империи, расположенный в Шпоре Ориона. Культурный центр, почти полностью покрытый городскими постройками.
Рубикон. Имперская планета, сохранившая следы исчезнувшей цивилизации ксенобитов.
Садальсууд. Дикий, почти не потревоженный мир в Шпоре Ориона. Родина кавараадов, расы гигантских ксенобитов. Известна также Шагающими башнями – одним из Девяноста девяти чудес Вселенной. Управляется домом Родольфо.
Се Ватайю. Загадочная прародина сьельсинов; ее поверхность, вероятно, пронизана лабиринтом тоннелей, подобных тем, что прорыли Тихие в Калагахе на Эмеше.
Сиена. Имперская колония в рукаве Стрельца, лежащая на торговом пути с Делоса на Тевкр.
Сиракузы. Имперский мир с умеренным климатом, примечателен атенеумом схоластов в Нов-Акоре.
Старая Земля. Родина человеческой расы. Превратившаяся в радиоактивные развалины, ставшая жертвой экологической катастрофы, она тщательно охраняется стражами Капеллы, не позволяющими никому ступать на нее.
Сулис. Норманский фригольд, фактически зависимый от Соларианской империи. Место, где было отражено вторжение сьельсинов.
Тевкр. Пустынный имперский мир, примечателен атенеумом схоластов в Нов-Сенбере.
Тритон. Водный имперский мир, местопребывание дома Ковардов.
Убар. Джаддианская сатрапия, поддерживающая дом Ди Отранто, члены которого в течение многих поколений являлись верховными принцами Джадда. Вассал принца Фессалоник.
Угра. Норманский фригольд, недавно преобразованный из королевства в республику. Известен звездолетостроительными заводами.
Фессалоники. Столица одного из восьмидесяти Княжеств Джадда.
Форум. Столица Соларианской империи. Газовый гигант с пригодной для дыхания атмосферой, в облачном поясе которого расположено несколько летающих городов-дворцов, служащих административным центром Империи.
Цай-Шэнь. Этнический мир мандари в Империи, известный своим храмом Башан. Управлялся домом Мин Чен до 16130 г. ИЗЛ, когда был уничтожен сьельсинами.
Эдда. Засушливый, ветреный мир в Демархии, известный своими каньонами, карстовыми воронками и подземным океаном. Населен преимущественно нордейцами и траватскарами.
Эмеш. Водный мир в Вуали Маринуса, вотчина дома Матаро. Местонахождение колонии умандхов и подземных развалин Калагах. Изначально норманская колония.
При переводе этого текста с галактического стандартного англо-хинди на классический английский возникли определенные трудности, поскольку в галстани много неологизмов, появившихся уже после того, как английский прекратил свое существование в качестве живого языка. Для некоторых из них, таких как sakradaas (анагност) или hauviros (центурион), я выбрал слова из античного греческого или латыни. Читателю, говорящему на английском, они покажутся уходящими в глубокую древность, точно так же как оригинальные термины, которые сами уходят корнями в семнадцать тысячелетий имперской традиции, услаждают слух тех, кто читает предполагаемую автобиографию лорда Адриана в подлиннике. В других случаях, таких как «грунтомобиль» и «криоожог», я наскоро слепил гибрид из классического английского, в котором чувствую себя относительно свободно, и современного плебейского жаргона. Для некоторых названий объектов и живых существ, еще не открытых или не созданных в эпоху классического английского, я использовал древние мифы и научную терминологию (например, «аждарх» и «конгрид» соответственно).
Имена людей и названия планет я сохранил в том виде, как их написал лорд Марло, включая имена сьельсинских ксенобитов. Однако должен заметить, что эти имена лорд Марло транскрибировал согласно своей системе, не совпадающей с той, которую используют в Петерсонианском ордене и Разведывательной службе легионов. В связи с этим написание может отличаться от общепринятого, используемого в записях схоластов и официальных документах.
Ссылки на античную, классическую и современную литературу даны точно в таком же виде, как и в подлиннике, без всяких попыток модифицировать для лучшего понимания современной читающей публикой их символики и взаимосвязей. Лорд Марло имел особое пристрастие к сочинениям Позднего Золотого века второго и третьего тысячелетия по старому календарю, за что мы должны благодарить нашего брата Тора Гибсона из Нов-Акора, судя по всему ярого приверженца классической литературы.
Прошу взглянуть на прилагаемый список терминов, относящихся к первому тому записок лорда Марло. Приношу глубокую благодарность моим братьям и сестрам, помогавшим мне в работе над текстом, и надеюсь, что со временем мы сможем удостоверить его подлинность.
Автотранслятор. Устройство для перевода с одного языка на другой в режиме реального времени. Запрещено в Империи.
Адамант. Полимерное углеродное соединение, используемое как материал корпуса космического корабля или индивидуальной брони.
Адоратор. Приверженец какого-либо исповедуемого в пределах Империи древнего религиозного культа, разрешенного Капеллой.
Аэта. Сьельсинский светский и военный вождь, обладающий имущественными правами на своих подданных и их собственность.
Аждарх. Хищник, обычно участвующий в Колоссо. Напоминает ящерицу с длинной шеей, которая распахивается сверху донизу, открывая клыкастую пасть.
Акт абдикации. В законодательстве Империи официальный документ, в котором лорд-нобиль отрекается от одного или нескольких членов своей семьи.
Алхимик. Сложное устройство, применяемое для трансмутации химических элементов с использованием внутриядерных процессов. Иногда управлять этим устройством обучают техников.
Алюмостекло. Прозрачная керамическая форма алюминия, по прочности превосходящая стекло, обычно используемая в окнах, в особенности на космических кораблях.
Анагност. Новопосвященный служитель Капеллы.
Андрогин. Гомункул, не проявляющий ни мужских, ни женских половых признаков.
Апатея. Бесстрастное состояние, в которое входят схоласты, способствующее выполнению вычислительных функций. Уходит корнями в классический стоицизм.
Аркостроители. Вымершая раса ксенобитов с планеты Озимандия. Получили название благодаря массивным аркам, которые они сооружали над своими плоскими жилищами.
Арма. Созвездие, наблюдаемое в ночном небе на Делосе, напоминающее по форме средневековый щит.
Архонт. Нижний ранг в имперской аристократической иерархии. Управляет планетарной префектурой. Назначается на этот пост либо получает по наследству.
Ассумпция Земли. В религии Капеллы гибель Матери-Земли в результате ее разрушения. Говорят, что она вернется, когда люди покажут себя достойными этого.
Астранавис. Созвездие, наблюдаемое в небе на Делосе, напоминающее по форме космический корабль.
Атенеум. Исследовательское поселение/монастырь ордена схоластов.
Атомик. Атомное оружие, которым, согласно Великой Хартии, нобилям разрешено владеть, но которое не разрешено использовать.
Ауктор. Лицо, которое император назначает своим заместителем, в случае если сам не может где-либо присутствовать.
Бадонна. Джаддианское почтительное обращение к женщине-эали.
Барон/баронесса. Низший ранг имперской палатинской аристократии, выше архонта, но ниже виконта. Может управлять целой планетой или планетарным доменом. Титул может передаваться по наследству.
Бастилия. Судебный и тюремно-исправительный центр Капеллы, обычно объединенный с храмовым святилищем.
Баэтан. В культуре сьельсинов своего рода жрец-историк скианды.
Белый меч. Керамический двуручный меч, используемый катарами Капеллы в церемониальных казнях, в особенности аристократов.
Бит. Железная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев. Сто сорок четыре бита равны одному каспуму. Встречаются банкноты различного номинала.
Битва при Крессгарде. Первое сражение против сьельсинов в 15792 г. ИЗЛ.
Битва при Линоне. Состоявшееся в 15863 г. ИЗЛ сражение между домом Марло и мятежными эксулами системы Делоса.
Битва при Водане. Сражение со сьельсинами в 16129 г. ИЗЛ над планетой Водан.
Бледные. Сьельсины. Сленг, рассматривается ксенофилами как оскорбление.
Боги. См. Икона.
Боэдромион. Восьмой месяц делосианского календаря, соответствующий наступлению осени в северном полушарии.
Бронзовый кит. Крупное, дышащее воздухом морское животное, завезенное на Делос.
Буйо. Вид пряного красного вина, изготовляемого в некоторых мирах, в особенности на винодельнях дома Маркарянов.
Ват. Проповедник или праведник, формально не принадлежащий к духовенству Капеллы.
Ваше величество. Вежливая форма обращения, применимая исключительно к императору.
Ваша светлость. Вежливая форма обращения к нобилям-правителям рангом выше архонта.
Ваше преподобие. Вежливая форма обращения к духовенству Капеллы, в особенности к приорам.
Ваше сиятельство. Вежливая форма обращения к наместникам и примархам Соларианской империи.
Великая Хартия. Древний свод законов, навязанный Империи коалицией палатинских домов. Удерживает равновесие между нобилями и императором.
Веррокс. Мощный псевдоамфетамин, который получают из растения верокка. Листья, обычно сваренные в сахарном сиропе, принимают в пищу.
Верроксовый токсикоз. Хроническое заболевание, вызванное употреблением веррокса. Проявляется в мышечном треморе и постепенной атрофии.
Верховный канцлер. Высшее должностное лицо в государственной службе лорда-палатина. Премьер-министр.
Вилик. Глава группы лорариев; старший надсмотрщик.
Внешний Персей. Регион экспансии вдоль рукава Персея в сторону его окончания. Колониальный фронтир.
Возвышенные. Группировка из числа экстрасоларианцев, известная радикальным использованием кибернетики.
Война Основания. Война между зарождающейся Империей и мерикани, в которой мерикани потерпели поражение и была основана Соларианская империя.
Волна. Связь с кем-либо по радио или телеграфу. Также само устройство связи. Сленг.
Вуаль Маринуса. Пространство, оспариваемое Империей и норманскими фригольдами. Составляет большую часть фронтовой линии Крестового похода против сьельсинов.
Высокая коллегия. Государственная служба, в задачу которой входит рассмотрение заявок палатинов на рождение детей и наблюдение за процессом. Предотвращает мутации.
Высокая Литания. В религии Капеллы еженедельный ритуал, служащий напоминанием о гибели Земли и молитвой о лучшем будущем для человечества.
Высшая материя. Особое вещество, получаемое с помощью алхимиков. Используется для изготовления имперских рыцарских мечей, которыми можно разрубить практически любой материал.
Галстани. См. Стандартный галактический.
Генофонд. В терраформировании генетический материал, как земной, так и прочий, использованный для создания здоровой экологии.
Герцог/герцогиня. Ранг имперской палатинской аристократии. Управляет планетарным доменом. Титул может передаваться по наследству.
Гиганты. См. Кавараады.
Гильдия. Любая профессиональная организация, созданная законным путем для поддержки своего ремесла. Гильдии подотчетны правителю планеты.
Гильдильер. Член гильдии.
Гимны. Священная книга Капеллы, собрание законов, песен и притч.
Гипогей. Подземный комплекс технического обслуживания, расположенный под колизеем. В более общем смысле любой подземный комплекс.
Гладиатор. Профессиональный воин-атлет, участвующий в Колоссо.
Голограмма. Трехмерное световое изображение, проецируемое сканирующим лазером. Используется для передачи информации, рекламы, развлечений и т. д.
Гомункул. Человек или почти человек, искусственно созданный для решения определенных задач или в эстетических целях.
Гоплит. Солдат со щитом. Тяжелая пехота.
Гоплон. Круглый щит античного образца, используемый в Колоссо.
Гравитометр. Прибор для определения плотности и структуры вещества путем измерения гравитационных отклонений.
Граф/графиня. Титул имперской палатинской аристократии. Управляет планетарным доменом. Титул может передаваться по наследству.
Грунтомобиль. Наземное транспортное средство, как правило работающее на солнечной энергии или использующее двигатель внутреннего сгорания.
Двенадцать скверн. Двенадцать самых тяжких грехов, согласно Индексу Капеллы. Законные привилегии на них не распространяются.
Девяносто девять чудес Вселенной. Девяносто девять величайших сооружений, построенных людьми или другими расами, в известной части Вселенной.
Деймон. Искусственный разум. Иногда термин ошибочно распространяется на не имеющие разума компьютерные системы.
Декурион. Звание в Имперских легионах. Командует декурией.
Декурия. Воинское подразделение в Имперских легионах, включающее в себя три группы по три легионера и их декуриона.
Демархия Тавроса. Небольшое межзвездное государство, обнаруженное в Пряди. Полностью открыто для технологий. Население принимает решение по всем важным вопросам путем общего голосования с использованием имплантированного нейронного кружева.
Демониак. Лицо, внедрившее в свое тело компьютерное устройство, в особенности с целью изменения когнитивных процессов.
Джаддианский. Официальный язык Княжеств Джадда, гибрид древних романских и семитских языков, с некоторым влиянием греческого.
Джубала. Сильный и популярный инопланетный наркотик. Можно вдыхать или принимать внутрь в виде чая.
Диюгацаю. В культуре сьельсинов идея свободы, не признающая право собственности одного сьельсина на другого. Сильно скомпрометирована.
Доми. Джаддианское почтительное обращение к мужчине-эали.
Домен. Часть территории Империи, принадлежащая палатину. Может передаваться другому лицу по усмотрению правителя.
Дрон. Субразумное технологическое устройство, управляемое простой программой или человеком.
Дюрантийская Республика. Межзвездная республика, объединяющая приблизительно три тысячи миров. Платит дань Империи.
Жвания. Алкогольный напиток со вкусом корицы, популярный в Джадде.
Задворки. Пространство в границах Империи, но официально не колонизированное. Часто служит прибежищем для экстрасоларианцев.
Закон рыб. Философский принцип, утверждающий, что мир – это дикая стихия, а умение выжить в нем – высшая доблесть. Закон джунглей. Выживание сильнейшего.
Знак солнечного диска. Жест благословения, при котором прикасаются ко лбу и к губам соединенными в кольцо большим и указательным пальцами, а затем поднимают руку к небу.
Золотой век Земли. Легендарная эпоха, результатом которой явился Исход, завершившийся Ассумицией Земли и колонизацией Солнечной системы.
«Идзумо». Подразделение Ниппонской межзвездной корпорации, специализирующееся на торговле тяжелыми металлами.
Император. Верховный правитель Соларианской империи. Считается богом и реинкарнацией своих предшественников. Обладает неограниченной властью.
Императорское присутствие. Сама персона императора Соларианской империи и пространство вокруг него.
Икона. В религии Капеллы дух или бог, олицетворяющий понятия, добродетели или законы природы, такие как стойкость, эволюция или время.
Империя. См. Соларианская империя.
Имперская канцелярия. Администрация императора – те министерства и гражданские службы, включая дворцовый персонал, что составляют центральное имперское правительство.
Имперская марка. Криптовалюта Соларианской империи, а также корпораций мандари. Обладает высокой конкурентоспособностью в отличие от хурасама и других отчеканенных монет.
Имперские легионы. Вооруженные силы Соларианской империи, преданные императору и его дому. Включают в себя флот и сухопутные войска.
Имперское звездное летосчисление. Стандартный календарь. Месяцы и недели соответствуют григорианскому календарю Старой Земли. Годы отсчитываются от коронации первого императора.
Индекс. Каталог наказаний – денежных и телесных, вплоть до смертной казни, – установленных Капеллой и приводимых в исполнение инквизицией.
Инмейн. Оскорбительное выражение, означающее, что некто не является полноценным человеком. Буквально «нечистый».
Инквизитор. Чиновник Капеллы, в задачу которого входит судебное расследование и надзор за наказанием преступника.
Инквизиция. Судебный орган имперской Капеллы, в первую очередь занимающийся вопросами использования запрещенных технологий.
Интус. Палатин, рожденный не под контролем Высокой коллегии, обычно имеющий определенные физические и физиологические дефекты. Незаконнорожденный.
Инфосфера. Планетарная информационная сеть. В пределах Империи доступ к ней ограничен сословиями патрициев и палатинов.
Ирчтани. Раса ксенобитов с планеты Иудекка. Птицеподобные, с крупными крыльями. Рассматривается как пример колониальной ассимиляции.
Исход. Период экспансии, последовавший за экологической катастрофой на Земле. Переселение из системы Старой Земли до начала Войны Основания.
Ичакта. Сьельсинский титул капитана корабля.
Кавараады. Раса гигантских ксенобитов, обитающих на Садальсууде. Гуманоиды. Достигающие в высоту двадцати-тридцати футов. Уровень развития приблизительно соответствует земному палеолиту.
Капеллан. Священник или священница религии Капеллы среднего ранга.
Капелла. См. Святая Земная Капелла.
Капитан. Воинское звание во флоте легионов, выше коммандера, но ниже трибуна. Может командовать кораблем.
Каспум. Посеребренная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев. Двенадцать каспумов составляют один золотой хурасам. Встречаются банкноты различного номинала.
Кастелян. Старший военный чиновник в имении нобиля, отвечающий за безопасность замка и других владений. Обычно рыцарь.
Катар. Пыточный хирург Святой Земной Капеллы.
Клан. В культуре Тавроса все члены родственной группы, получившие свои гены из одного генетического банка. Аналог имперской констелляции.
Классический английский. Древний язык мерикани и первых имперских поселенцев на Авалоне, до сих пор используемый схоластами.
Клуатр. Жилой квартал схоластов, очищенный от технологических устройств.
Книга Разума. Сборник различных текстов, составленный или сочиненный схоластом Аймором. Служит основой философии схоластов.
Княжества Джадда. Государство, состоящее из восьмидесяти провинций Персея, взбунтовавшихся против ограничения репродуктивных прав палатинов. Крайне милитаризировано и разделено на касты.
Колоны. Разумные, доиндустриальные расы ксенобитов на заселенных людьми мирах, в особенности в Соларианской империи.
Колоссо. Серия развлекательных мероприятий, проводимых в колизее, включающая в себя поединки профессиональных гладиаторов, мирмидонцев, животных, а также скачки и многое другое.
Коммандер. Воинское звание во флоте Имперских легионов, ниже капитана, но выше лейтенанта. Помощник капитана в командовании экипажем и управлении кораблем.
Конгрид. Угреподобное существо, обитающее на Эмеше. Считается деликатесом.
Консорциум «Вонг-Хоппер». Крупнейшая торговая корпорация мандари, закрепившая за собой несколько правительственных контрактов, в особенности в области терраформирования.
Констелляция. В сословии палатинов группа связанных между собой семейств, обычно обладающих определенными внешними признаками и чертами лица.
Копье. См. Энергетическое копье.
Корабль-волчок. Космический корабль, использующий центробежную силу для создания иллюзии силы тяжести.
Корабль-мир. Огромный космический корабль сьельсинов – иногда размером с луну, – образующий ядро флота.
Корректив. Медицинский прибор, используемый для лечения телесных повреждений, полученных в бою или в результате несчастного случая.
Косторез. Нелегальный врач-генетик, не имеющий разрешения на работу от Высокой коллегии.
Крестовый поход. Война Империи против сьельсинов.
Криоожог. Ожог в результате неправильной крионической заморозки.
Ксенобит. Живой организм, не относящийся к терраникам, в особенности считающийся разумным. Инопланетянин.
КТ/квантовый телеграф. Устройство, использующее явление квантовой сцепленности для мгновенной передачи сообщений на большие расстояния.
Культ Земли. См. Святая Земная Капелла.
Легионер. Солдат Имперских легионов, в особенности рядовой пехотинец.
Лейтенант. Младший офицер флота Имперских легионов, ниже коммандера, но выше рядового члена экипажа.
Лендлорд. Нобиль, который имеет право передать свой планетарный домен членам семьи. Знатный землевладелец.
Летний фестиваль. Праздник середины лета, отмечаемый по всей Империи. Дата варьируется от мира к миру, в зависимости от местного календаря.
Ликтор. Телохранитель аристократа или другого высокопоставленного лица. Обычно рыцарь.
Лихтер. Малый космический корабль, габариты которого позволяют садиться непосредственно на планету.
Логофет. Советник в правительственных органах палатинских домов. В разговорной речи термин применяется к любому другому гражданскому служащему.
Логофет плюрипотентный. Логофет, надзирающий за передачей земельных участков и других владений между палатинами и патрициями.
Лорарий. Работорговец или надсмотрщик за рабами.
Лотриад. См. Лотрианское Содружество.
Лотрианский. Разговорный язык в Лотриаде.
Лотрианское Содружество. Второе по величине государство людей в Галактике, тоталитарно-коллективистского устройства. Давний антагонист Империи.
Магистр. Судебный заседатель, разбирающий дела плебеев.
Магус. Человек умственного труда, в особенности ученый или естествоиспытатель.
Мамлюк. Раб-солдат из гомункулов в Княжествах Джадда.
Мандари. Этническая группа, отделившаяся от имперского общества; обычно составляют основную часть персонала межзвездных торговых корпораций.
Мандарийский. Язык торговых корпораций мандари.
Мандия. Традиционный костюм маэскола. Полухитон, стянутый в поясе, с одним длинным рукавом, обычно переброшенным через левое плечо.
Маркитант. Продавец или коммерсант, обычно плебей.
Мастер меча. См. Маэскол.
Матуранская кампания. Серия битв между кланами Тавроса, при имперской поддержке. Завершилась миром вскоре после появления сьельсинов.
Мать-Земля. Обожествленная прародина человечества, главное божество в религии Капеллы.
Маэскол. Легендарный джаддианский мастер меча, выбирался исключительно из касты эали. Ему приписывались сверхчеловеческие быстрота и умение.
Медика. Госпиталь. Обычно на борту космического корабля.
«Межзвездная компания Ямато». Производственная корпорация, принадлежащая дому Ямато, базируется на Ничибоцу.
Мейдуа. Портовый город на Делосе, расположен в префектуре Мейдуа, родовом владении дома Марло.
Меретрисса. Женщина в борделе или чаще в гареме лорда-палатина.
Мерикани. Первые древние межзвездные колонисты. Сверхразвитая технологическая цивилизация, управляемая искусственным разумом. Уничтожена Империей.
Мессир/мадам. Вежливое обращение в Империи, применимо ко всем, у кого нет официального титула.
Мирмидонец. В Колоссо наемный боец или раб, не прошедший профессионального гладиаторского обучения.
Мрачная Бездна. Огромный провал в открытый космос между рукавами Наугольника и Центавра.
Мьют. Сленг. Сокращенное от «мутант». Употребляется по отношению к гомункулам или интусам.
Наместник/наместница. Правитель имперской провинции, назначенный императором. Титул обычно передается по наследству, но не всегда.
Нанокарбон. Ткань, изготовленная из углеродных нанотрубок. Относится к адамантам.
Ндакту. В философии сьельсинов груз моральной ответственности, лежащий на индивидууме, чьи умышленные или неосознанные действия привели к страданию другого.
Нег. Недостойная личность. Эмешский сленг.
Нейронное кружево. Полуорганический компьютер, имплантированный в мозг носителя. Запрещено в Империи.
Нижний город. Бедный прибрежный район города Мейдуа на Делосе.
Ниппонцы. Потомки японских колонистов, улетевших из системы Старой Земли в период Третьей перегринации.
Нобиль. Общий термин, относящийся к каждому члену сословий палатинов или патрициев в Соларианской империи.
Нож-ракета. Разновидность дрона, нечто наподобие дистанционно управляемого ножа. Излюбленное оружие убийц.
Нордейский. Основной язык в Демархии. Гибрид скандинавских и тайского, с некоторым влиянием славянских языков.
Норманское Объединенное Содружество. Прежнее демократическое правительство на Эмеше, до его завоевания Империей.
Опера. Зрелище с заранее написанным сценарием, музыкальное или драматическое, одиночное или серийное, интерактивное или нет.
Опцион. Второй по старшинству офицер после центуриона в Имперских легионах.
Орбитальные оборонительные силы. Флот, созданный любым лордом-палатином для защиты своей планеты или системы.
Орнитон. Летающая оперенная змея, обитающая на Эмеше. Неядовитая. Питается преимущественно морскими обитателями.
Отдел противодействия преступности. Подразделение в правоохранительных органах каждой префектуры, в задачу которого входит расследование преступлений.
Палатин. Имперский аристократ, ведущий свой род от тех свободных людей, которые противостояли мерикани. Генетически усовершенствованный, палатин может прожить несколько столетий.
Палатинат. Домен или феод, включающий целую планету.
Панегирист. Жрец Капеллы, созывающий на молитву на закате.
Пантайский. Язык тавросиан, развившийся из тайского, лаосского и кхмерского языков, на которых говорили колонисты, расселившиеся в Пряди вместе с нордейцами.
Патриций. Плебей или плутократ, пожалованный по решению кого-либо из сословия палатинов генетическими усовершенствованиями в награду за оказанные услуги.
Пельтаст. Солдат без щита. Легкая пехота.
Перегринация. Массовое переселение из системы Старой Земли в колонии за пределами Империи.
Перстень-печать. Устройство, которое носит на пальце палатин, содержащее его или ее генетическую информацию, а также сведения о финансовых счетах и земельных владениях.
Писание. Правовой и нравственный кодекс Капеллы, исполнение которого обеспечивают инквизиция и Индекс.
Плазмомет. Энергетическое оружие, использующее мощную электромагнитную цепь для создания плазменной дуги легко регулируемой дальности.
Плебей. Имперский простолюдин, предки которого произошли из неизмененного генетического резерва, перевезенного на древние колонии. Не имеет права использовать высокие технологии.
Плутократ. Плебей, скопивший достаточно денег, чтобы приобрести дорогостоящие генетические усовершенствования. Фактически патриций.
Пойна. Организованная, мелкомасштабная война между палатинскими имперскими домами. Подлежит расследованию инквизиции.
Поле Ройса. Силовое поле, использующее эффект Ройса для предотвращения проникновения объектов с высокой скоростью сквозь энергетический экран.
Пояс-щит. Защитное устройство, носимое на поясе, использует поле Ройса для защиты от пуль, плазмы и другого высокоэнергетического оружия.
Практика. Высокие технологии, как правило, из тех, что запрещены Капеллой.
Преторианец. Член Преторианской гвардии Империи, выбранный из лучших Имперских легионов.
Префект. Сотрудник правоохранительных органов.
Примарх. Главный имперский наместник в одном из рукавов Галактики: Ориона, Стрельца, Персея или Центавра. По существу, соправитель наравне с императором.
Примархат. Регион Империи, управляемый примархом, включает в себя несколько провинций.
Примат. Высшая административная служба в атенеуме схоластов, схожая с университетской канцелярией.
Приор. В духовенстве Капеллы главный священник префектуры.
Припланеченный. По имперским законам плебей, которому запрещено выезжать в другие миры. Серв.
Прядь. Тонкая нить звезд, вмещающая в себя Демархию Тавроса, расположенная выше галактической плоскости эклиптики, далеко от Империи.
Пэры. Констелляция палатинов, включающая в себя императорскую семью и их родственников. Каждый пэр может претендовать на престол.
Разведывательная служба легионов. Имперская организация, занимающаяся военной разведкой, шпионажем и вмешательством во внутренние дела других государств.
Резервация. В Соларианской империи гетто или территория для изоляции ксенобитов.
Репульсор. Устройство, использующее эффект Ройса, с помощью которого объект способен летать, не вызывая возмущений атмосферы или окружающей среды.
«Ротсбанк». Древний частный банкирский дом, уходящий корнями в Золотой век Земли.
Рукав Ориона. Один из пяти рукавов Галактики, заселенный человечеством. Шпора Ориона.
Рукав Персея. Один из пяти рукавов Галактики, заселенный человечеством. Расположен за рукавом Ориона во внешнем кольце. Включает в себя Княжества Джадда, Дюрантийскую Республику и имперские колонии.
Рукав Стрельца. Один из пяти рукавов Галактики, заселенный человечеством. Расположен между рукавами Ориона и Центавра, включает львиную долю имперских колоний, а также Лотриад.
Рукав Центавра. Один из пяти рукавов Галактики, заселенный человечеством. Расположен между рукавами Стрельца и Наугольника. Включает в себя значительную часть имперских колоний.
Рус. Юноша. Эмешский сленг.
Рыцарь. Почетное воинское звание, которым соларианский нобиль может пожаловать кого-либо за оказанные услуги. Обычно включает в себя небольшой феод. Рыцарь имеет право на ношение оружия из высшей материи.
Сатрап. Правитель планеты в Княжествах Джадда, подчиняется князю своего региона.
Светосфера. Сферический источник света, способный парить в воздухе с помощью репульсора Ройса, работает от аккумулятора.
Святая Земная Капелла. Государственная церковь Империи, исполняет роль судебной инстанции, в особенности там, где замешаны запрещенные технологии.
Серая гниль. Инопланетная эпидемия, занесенная на Эмеш в XVII тысячелетии ИЗЛ. Уничтожила 18 процентов населения.
Серв. Имперский плебей, которому запрещено покидать родную планету, за исключением службы в Имперских легионах.
Сервитор. Неквалифицированный работник.
Синархия. Высшая духовная служба в имперской Капелле. Ее важнейшей функцией является коронация нового императора.
Синод. Руководящий орган Святой Земной Капеллы; коллегия архиприоров, возглавляемая синархией.
Сир. Вежливое обращение к занимающему более высокое общественное положение, как правило, патрицию или палатину мужского пола.
Сирра. Вежливое обращение к занимающему низкое общественное положение, как правило, мужчине.
Скианда. Сьельсинский термин для обозначения кочующей группы звездолетов. Флот.
Соларианская империя. Самое большое и самое старое государство в контролируемом человечеством пространстве, состоит приблизительно из полумиллиарда обитаемых планет.
Соларианский престол. Трон императора. Вырезан из целого куска цитрина. Иногда употребляется как синоним императорского присутствия или имперского кабинета.
Союз свободных торговцев. Коалиция мелких торговых компаний и независимых торговых кораблей для лоббирования транспортных привилегий и удобных посадочных площадок на планетах.
Стандартный галактический. Универсальный язык Соларианской империи, ведущий происхождение от классического английского со значительными дополнениями из хинди и с франко-германским влиянием.
Стандартный реестр. Составляемый Высокой коллегией каталог палатинских домов, содержит в себе образцы крови каждого их представителя.
Станнер. Маломощный фазовый дисраптор, может временно парализовать или лишить сознания. Излюбленное оружие правоохранительных органов.
Статическое поле. Разновидность поля Ройса с высокой проницаемостью, используемая для удержания кондиционированного воздуха внутри помещения.
Страж. Член частной армии Капеллы, защищающий священные места от нежелательных вторжений и мародерства.
Стратиг. Адмирал Имперских легионов, командует целым флотом, состоящим из нескольких легионов.
Схоласт. Член монашеского ордена исследователей, преподавателей и теоретиков, ведущего происхождение от ученых мерикани, взятых в плен в конце Войны Основания.
Сьельсины. Странствующая в космосе инопланетная раса. Гуманоиды, хищники. Главный противник человечества в Крестовом походе.
Тавросианский. Любой из языков Демархии Тавроса. Чаще всего имеется в виду нордейский.
Терминал. Телекоммуникационное устройство, подключенное к планетарной инфосети, обычно носится на запястье.
Терраник. Термин терраформирования и экологии, обозначающий живой организм, вывезенный со Старой Земли. Не инопланетный.
Тихие. Гипотетическая первая цивилизация в Галактике, предположительно оставившая после себя развалины древних поселений на Эмеше, Иудекке, Садальсууде и Озимандии.
Траватскарский. Один из тавросианских языков, названный по имени этнической группы траватскаров.
Трибун. Офицер, командующий когортой, четвертой частью легиона. Звание используется как во флоте, так и в сухопутных войсках.
Триумф. Парад в ознаменование победы в войне. Побежденных обычно проводят в цепях к месту казни.
Троглодит. Человек, лишившийся высших мозговых функций либо добровольно, по личным или религиозным причинам, либо в результате несчастного случая.
Тьма/Внешняя Тьма. Космос. В религии Капеллы место страданий и отчаяния.
Ударитану. Сложная, нелинейная письменность, которой пользовались сьельсины.
Умандхи. Раса ксенобитов с планеты Эмеш. Трехногие амфибии, находящиеся на уровне развития, сравнимом с дельфинами.
Фазма вигранди. Прозрачное водоплавающее существо, обитающее в лесах Луина, иногда его называют фейри.
Фазовый дисраптор. Разновидность энергетического оружия, поражающая нервную систему. На низкой мощности способен парализовать человека.
Факционарий. Старший чиновник торговой гильдии.
Феод. Часть территории Империи, пожалованная палатину и патрицию во владение. Может передаваться по наследству.
Федерат. Наемник.
Филактерия. Ампула, в которой хранится генетический образец, используется главным образом для продолжения рода.
Флайер. Летательный аппарат, размером с грунтомобиль, предназначенный для полетов в атмосфере и быстрых путешествий.
Фригольдеры. Жители какого-либо из норманских фригольдов или любого другого многопланетного государства, не присоединившегося к крупным межзвездным державам.
Фуга. Состояние крионической приостановки жизненных процессов, вызываемое для того, чтобы люди и другие живые существа могли перенести долгое путешествие между звездами.
Хакиф. Джаддианский термин для обозначения касты «неприкасаемых» или «низших». Относится также к гомункулам и другим предполагаемым недочеловекам.
Химера. Генетически измененное или искусственно полученное животное, как правило, результат комбинации генов двух или нескольких видов.
Худр. Джаддианское название схоласта. Буквально «зеленый».
Хурасам. Позолоченная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев, достоинство определяется по обозначенному на ней весу золота. Встречаются банкноты различного номинала.
Центурион. Воинское звание в Имперских легионах. Командует центурией.
Центурия. Воинское подразделение в Имперских легионах, включающее в себя десять декад, под командованием центуриона и опциона.
Цингулум. Пояс, который носят легионеры и другие солдаты в Соларианской империи.
Четыре Основы. В религии Капеллы четыре главные иконы: Справедливость, Стойкость, Благоразумие и Умеренность.
Школа Огня. Знаменитый монастырь и академия на Джадде, где обучаются маэсколы.
Шокер. Несмертельное оружие, применяемое в первую очередь для разгона толпы. Не что иное, как электрическая дубинка.
Шпора Ориона. Первый по времени образования из четырех имперских примархатов, включает в себя наиболее древнюю часть Империи, в том числе и систему Старой Земли.
Щит безопасности. Вид поля Ройса, применяемый в целях обеспечения безопасности, в особенности в колизеях и ангарах для космических кораблей. Не пропускает воздух и быстро движущиеся объекты.
Эали. Джаддианская правящая каста, продукт интенсивного развития евгеники. Фактически сверхлюди.
Эвдорцы. Космические кочевники, ведущие свое происхождение с погибшей колонии на Европе в системе Старой Земли. Этническая группа, известная своими межзвездными странствиями.
Элдерман. Избираемый глава плебейской общины. Как правило, встречается в аграрных регионах имперских планет.
Элегия Земли. Молитва, которую Капелла призывает исполнять каждый вечер на закате. Траурный гимн Матери-Земле.
Энергетическое копье. Копье с широким наконечником и высокомощным лазером, встроенным в древко. Используется как церемониальное оружие стражи, в особенности в Империи.
Энтоптика. Устройство дополнительной реальности, проецирующее изображение прямо в сетчатую оболочку глаза.
Экзекутор. Чиновник, назначенный лордом-палатином, в обязанности которого входит управление имуществом и финансами этого лорда на время отсутствия самого владельца.
Экспедиционный корпус. Подразделение Имперских легионов, в задачу которого входит исследование Галактики и подготовка условий для колонизации.
Экстрасоларианец. Варвар, живущий вне имперского контроля, часто занимающийся нелегальной деятельностью.
Эксул. Палатинский лорд, обосновавшийся на необитаемой планете. Также относится и к его/ее приближенным.
Эрцгерцог/эрцгерцогиня. Высший ранг палатинской аристократии. Управляет целой планетой. Титул может передаваться по наследству.
Эфеб. Юноша или девушка в возрасте от двенадцати до двадцати одного стандартного года.
Эфебия. Праздник по случаю достижения юношей или девушкой возраста двадцати одного года и вступления во взрослую жизнь.
Эффект Ройса. Открытый Каэланом Ройсом метод управления силами электрослабого взаимодействия. На его основе действуют силовые поля и репульсоры.
Юкайджимн. Сьельсинский термин, обозначающий человечество. Этимологически связан со словами «вредитель», «паразит».
Ясли. Крионическая капсула, используемая в долгих межзвездных путешествиях.
Christopher Ruocchio
HOWLING DARK
Copyright © 2019 by Christopher Ruocchio
All rights reserved
© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2021
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®
Вот это год! С момента выхода летом 2018-го «Империя тишины» попала в руки нескольких тысяч читателей, которым я буду навеки признателен. В прошлый раз я благодарил тех, кто помог мне с публикацией: мою семью, друзей, агентов, добрых сотрудников «DAW Books», моих коллег из «Baen», учителей и так далее. Теперь эта страница целиком для вас, читатель. Без вас моя первая книга превратилась бы в труху на магазинной полке или на складе и мне пришлось бы зарабатывать на жизнь чем-то иным. Позвольте отдельно поблагодарить в произвольном порядке тех, кого я обошел вниманием в первой книге.
Прежде всего продавцов! Ребят из «Quail Ridge Books» в Роли, особенно Рене и Тима, а также прекрасных людей из «Anderida Books» в Великобритании – за доброту и поддержку. Гленнис из «The Missing Volume» и Алекси из «Bard’s Tower» – за дружбу и помощь в лабиринтах фестивалей и ярмарок.
Критиков! Петроса, Трейси, Эмили Грейс, Нильса, сотрудников «Unseen Library» и многих других. Я тронут тем, что вам понравилась книга, и надеюсь, что новая не обманет ваших надежд. Был рад со всеми познакомиться.
Читателей! Многие из вас писали мне письма и подходили лично, и пусть перечислить каждого поименно невозможно, знайте, что я благодарен всем вам. Отдельное спасибо Дэвиду К., Ти-Джею, Лене, Алексу и Мэри-Энн, Луке из Италии, Эмилю из Швеции и Натану из Австралии. И конечно, всем моим друзьям по Интернету. Без вас у меня ничего бы не вышло.
Моих новых друзей (если они позволят так себя называть). Джеральда Брандта, Эда Уиллета, Эй-Си Эмброза, Джошуа Палматье и Джули Чернеду – за то, что помогли новичку почувствовать себя своим на вечеринках «DAW». Дэна Стаута и Кэсс Моррис – за то, что составляли мне компанию, будучи такими же новичками. Мою семью из «Baen»: Веберов, Дрейков, Коррейа (Ларри, спасибо за то, что помог мне поставить рекорд продаж!), Кейси Эзелл, Джоди Линн Най, Майка Массу, Гриффина Барбера… и всех-всех-всех. Р. Р. Вирди и Эл-Джея Хакмейстера – вы самые крутые! И конечно, Ди-Джея Батлера, одного из самых благородных и щедрых людей в нашем деле.
И наконец, Дженну, которая за последние полтора года прошла путь от моей подруги до невесты. Я буду вечно тебе благодарен. За все. Люблю тебя, моя дорогая.
Тьма.
Зеленые, словно старая бронза, глаза смотрели на меня из тумана – впивались рыболовными крючками, тянули на поверхность. Я чувствовал себя странно. Было холодно. В воздухе висела голограмма лица Борделона, которого я уничтожил мгновением раньше. И не только она. Рядом я видел Гиллиама, скривившего губы в презрительной усмешке. Уванари. Мой мир наполнился какофонией: криками умирающих, улюлюканьем зрителей Колоссо, биением собственной крови в ушах.
Тогда я осознал, что был мертв и вся эта осязаемая тяжесть – плата за преодоление беспамятства. Бремя возвращающейся жизни. Я – выжил. Снова.
– Лорд-комендант? – раздался знакомый голос с необычным акцентом, происхождение которого я не мог вспомнить – если вообще знал. – Лорд-комендант?
Я скрывался в подвале на Фаросе. Со мной была женщина, которую я любил, – ах, эти волосы чернее ночи! Мы прятались от Борделона и норманцев, ведь те сдали нас адмиралу Венту. Нет. Нет, это было очень давно, после Эмеша, но мой сбитый с толку мозг впитывал ее аромат вместе с запахом горелой древесины, вспоминал ее тепло и вкус пайков, которые мы делили во тьме.
– Лорд-комендант?
Туман рассеивался, отступал в глубины исторических эпох. Я слышал крики, всхлипы и понимал, что они – мои собственные, пропущенные сквозь кости и время, чтобы заставить меня почувствовать и узреть ужасы прошлого, ибо невозможно быть живым, не помня всего этого. Той ночью в Боросево сильные пальцы порвали на мне одежду, тело Кэт утонуло в канале… Ясные, как будто заново пережитые, воспоминания бумажными фонариками взмывали ввысь, прочь от меня. Я пытался схватить их, но руки словно налились свинцом и не слушались. По телу растекалось тепло, прогоняя тот океанический холод, что кровоточил из моих ладоней.
Кровоточил.
Я был в постели. Или в некоем подобии постели. Надо мной кто-то склонился. Я узнал старого Тора Гибсона. Его серые глаза показались мне в бреду зелеными, как его мантия, но львиную гриву и щетинистые бакенбарды, трепетавшие на порывистом мейдуанском ветру, ни с чем нельзя было спутать.
– Мертв? – прохрипел я, имея в виду то ли себя, то ли его.
– Пока нет, – улыбнулся старый схоласт. – Этого еще можно избежать.
– Лорд-комендант, не шевелитесь, – снова раздался этот странный голос. Знакомый. Мне казалось, что он тоже исходит изо рта Гибсона. – Вы еще в фуге.
– Неправда, – ответил я, глядя на схоласта. – Я же вижу Гибсона.
– Кроме нас, здесь никого нет! – прозвучал голос из другого места, напротив, но сам схоласт остался недвижим.
Когда Гибсон говорил, его губы не шевелились: «Актер знает, что он на сцене. Персонаж знает, что никакой сцены нет».
Похоже на один из его афоризмов, хотя я такого не помнил.
Рассудок мой помрачился. Я ведь сейчас в подвале на Фаросе – или это случилось много лет назад? Она была со мной, за нами охотились головорезы адмирала Вента, но мы спаслись. А Гибсон умер. И я тоже – или оказался на волосок от смерти. Был заморожен.
– Вы знаете, где находитесь?
Мне задан вопрос. Вопрос, обращенный к древнейшим системам поиска и ориентирования, расположенным в глубоких уголках моего разума.
«Вы знаете, где находитесь?»
На сцене словно поднялся занавес и возникли голографические декорации. Туман рассеялся, мир обрел внятные очертания. Я был в корабельном госпитале – медике. Белые стены, белый пол, белый потолок. Невероятная чистота. Я лежал в открытой портативной фуге, которую кто-то притащил сюда и использовал для моего воскрешения. Повернувшись, я понял, что Гибсон исчез. Галлюцинация? Не иначе вызванная тем, что я отчасти думал голосом Гибсона.
После Эмеша минуло двенадцать лет.
Я вспомнил:
– Это «Фараон».
Корабль мы раздобыли на Фаросе и оставили себе после той истории с норманцами и адмиралом Вентом, когда нас предал Борделон. Его команду наняли вместе с нашей, чтобы доставить оружие повстанцам, желавшим сбросить диктатора Мариуса Вента. Мы согласились, потому что репутация надежных наемников могла помочь нам в поисках Воргоссоса. Но Борделон проявил вероломство. Пришлось прорываться с боем. Мариус Вент сдался, Эмиля Борделона убили его же солдаты – после того как я сделал им предложение, от которого невозможно отказаться.
Женщина у моей постели, чернокожая норманка с похожими на витую проволоку волосами, одобрительно кивнула:
– Правильно. А меня вы помните?
На ней был облегающий бордовый комбинезон. Униформа, которую я сам придумал. С карманами на застежках и манжетами.
– Доктор Окойо, – это был не ответ, а обращение, – кажется, на мне нет криоожогов.
Я попробовал сесть и вдруг понял, что гол, как Адам.
– Лорд Марло, не шевелитесь. – Она аккуратно, но настойчиво снова уложила меня. – Я еще не откачала весь ТХ-9.
Повернувшись, я увидел стойку с пакетами для переливания крови. Четвертая группа, резус-фактор положительный. Напротив в таз стекала незамерзающая жидкость, которой была заменена кровь в моих венах. В ослепительно-белом свете она мерцала густым синим, почти черным оттенком.
Спустя секунду я предложил:
– Доктор, вы могли бы оставить меня на попечение медтехника.
– За такое, – выразительно произнесла она, – коммодор Лин спустил бы с меня шкуру. Слышала, у вас, имперцев, это в ходу.
– Возразить нечего, – согласился я, – но нас не надо бояться.
Ненадолго воцарилась тишина. Доктор Окойо принялась работать с диагностическим терминалом, а я сделал вид, будто не замечаю собственной наготы, и попробовал рассортировать навязчивые образы. После фуги всегда трудно соображать. Те, кто бросил меня на Эмеше, удосужились залить в мое тело достаточно крови, чтобы их не обвинили в умышленном убийстве. Во время той заварушки я был без сознания, но с тех пор всякий раз перед пробуждением мне приходилось продираться сквозь дебри памяти. Говоря научным языком, при возвращении в сознание мозг проявлял гиперактивность. Так, должно быть, ощущается смерть, ведь в фуге жизненные процессы прекращаются. Быть заспиртованным – все равно что умереть. Я был сродни трупу или куску мяса в холодильнике.
Конечно, я ошибался. Со смертью это состояние не имело ничего общего. Совсем ничего.
– Какой сегодня день?
– Шестнадцать-два-девятнадцать-точка-один-один, – не оборачиваясь, ответила Окойо.
– Ноябрь, – задумчиво произнес я.
Шестнадцать тысяч двести девятнадцатый год по имперскому летоисчислению. После Эмеша прошло сорок восемь лет, однако прожил я лишь двенадцать из них. Сорок восемь лет мы притворялись наемными солдатами. Сорок восемь лет вдали от графа Матаро и его видов на меня для своей дочери. Сорок восемь лет в качестве рекрута Имперских легионов.
Сорок восемь лет войны. Бесплодного, геноцидального крестового похода на сьельсинов – ксенобитов, охотившихся на людей, словно волки на овец. Сорок восемь лет поисков Воргоссоса, с пленными сьельсинами на борту и надеждой на дипломатическое решение конфликта. На мир.
– Есть новости? – спросил я, пользуясь моментом, чтобы сесть, пока доктор не смотрит.
Голова закружилась, и мне пришлось схватиться за края фуги. Вскоре я обрел равновесие и вытащил из бокового отсека сложенный халат.
– Удалось выследить того торговца оружием, о котором рассказывали пираты на Саноре? – спросил я.
Доктор обернулась на шум и поспешила ко мне. Повысив голос, она опять попробовала уложить меня, но я остановил ее:
– Дайте хотя бы одеться.
– Лорд Марло, вы рискуете вновь отключиться! – вспылила Окойо.
– Все хорошо, – неожиданно слабым голосом прошептал я. – Все хорошо.
Она придержала меня за плечи, но я смог лишь прикрыться халатом ниже пояса. Этого было достаточно. Меня насторожило мое дыхание – тяжелое и влажное. Повернувшись на бок, я согнулся над тазом и выкашлял из легких сгусток фиолетового раствора.
– Ничего хорошего, – возразила Окойо. – Вы шесть лет были заморожены.
– Шесть лет? – изумился я. На такое я не рассчитывал. – Где мы?
– Лорд, – помотала головой доктор, – об этом лучше спросить коммодора.
Бассандер Лин выглядел старше, чем мне помнилось, и я невольно задумался о том, какой отрезок нашего путешествия язвительный капитан провел в сознании. Я зову его капитаном, потому что он, по сути, и есть капитан. Роль коммодора – лишь ширма, маска, как и мой титул лорда-коменданта. Перемены не были разительными: никаких морщин в уголках рта или глаз, ни проблеска седины на висках. Впрочем, Лин был патрицием, бронзовокожим мандари из древнего рода, почти столь же высоких кровей, что и я. Единственная заметная перемена проявилась во взгляде его черных глаз. Он стал тверже, как будто ядовитая смола наших с ним взаимоотношений превратилась в янтарь. Его каюта на борту «Фараона» раньше принадлежала норманскому коммодору Эмилю Борделону, и Бассандер Лин позаботился о том, чтобы о предыдущем хозяине ничто не напоминало. Порнографические картины были выброшены вместе с вычурными рамами, ковры убраны. На полу еще виднелись следы гигантской кровати прежнего коммодора, на месте которой теперь стояла простая солдатская койка. Даже одеял не было.
– Хорошо выспались? – спросил он, не поднимаясь из-за рабочего стола. – Окойо сказала, вы полностью здоровы.
У него была дурацкая привычка отвечать на собственные вопросы. И я промолчал, а усевшись в кресло, поерзал и сполз по сиденью, развалившись. В бордовой униформе я чувствовал себя неловко. На Бассандере была такая же; воротник-стойка отутюжен, воинские регалии смотрятся как влитые. У меня знаков отличия не было, если не считать эмблемы, золотой нитью пришитой к левому плечу.
Бассандер взял со стола тяжелую кружку и, не глядя на меня, произнес:
– Эта Корво считает, что нашла нужного нам человека.
Я тут же выпрямился и с любопытством оперся на столешницу. Лин пристально посмотрел на меня и сделал глоток.
– Крашеного? – спросил я.
Так звали того человека саноранские пираты.
Капитан помотал головой и встал, повернувшись ко мне спиной.
– Некоего прохиндея по имени Самир. Корво говорит, он работает на Крашеного.
Тонкий, узкоплечий Лин напоминал рапиру. Его как будто обрамлял голографический экран, на который выводились записи с корабельных камер наблюдения.
– Корво послала на планету лейтенанта, – продолжил капитан. – Он связался с целью.
– Значит, мы нашли Воргоссос? – спросил я.
Бассандер не шелохнулся, лишь переключил экран на другую камеру.
– Нет…
Он опустил руки по швам, и я заметил на его поясе меч из высшей материи, ранее принадлежавший адмиралу Мариусу Венту, из-за которого мы едва не погибли на Фаросе.
– Человек Корво сообщил, что этот Самир – местный, представляющий интересы экстрасоларианцев, – пояснил Лин.
– Надо бы договориться о встрече.
– Как сказать, – пожал плечами капитан и взъерошил дымчатые волосы. – Это было бы легко, будь с нами Четыреста тридцать седьмой легион, но с нашей репутацией… засмеют.
В любом случае подкрепления нам ждать было неоткуда. Ближайшие союзники находились в тысячах световых лет и нескольких десятилетиях реального времени от нас.
– Бассандер, – произнес я с нажимом, – то, что мы действуем под прикрытием, не значит, что над нами можно смеяться.
Лин презрительно кашлянул и уставился в экраны:
– У нас один человек на шесть норманцев, которых вы подобрали, а про ваших колоссианских крыс я вообще молчу.
Я с трудом удержался, чтобы не швырнуть в него его же кружкой, и, овладев собой, просто скрестил руки на груди и сказал:
– Нам нужны были люди.
– Нам были нужны солдаты.
– А они кто?
– Федераты! – Бассандер наконец повернулся ко мне. – Верны, пока им платят. Стоит им получить более выгодное предложение, как они тут же пойдут против нас.
– Значит, нельзя позволить им получить такое предложение. – Теперь, в свою очередь, презрительно кашлянул я. – Накинем еще половину от того, что им платил Борделон.
– Кто-то все равно может предложить больше. Я им не доверяю. Корво тоже. Наше сотрудничество приносит плоды только благодаря деньгам.
– А что может измениться? – спросил я и схватился за лицо. В висках стучало. Я слишком рано покинул медику. – За нами стоят Имперские легионы. Корво прекрасно это знает. Мейдуанский Красный отряд…
– Мейдуанский Красный отряд, – саркастично повторил Бассандер, опускаясь в старое кресло коммодора Борделона. – Знаете, что это для меня?
Я надавил на глазные яблоки, чтобы голова прояснилась, и сказал:
– Трибун возложила на нас миссию по поиску сьельсинов, и мы…
– Это наказание. Она подсунула мне вас вместе с вашей бандой в наказание. Одной Земле известно почему.
Я прищурился:
– Сколько вы уже не спите?
Бассандер рассуждал так, как будто провел наедине с собой долгие годы, как будто тысячи раз репетировал этот разговор в пустынных коридорах «Фараона», пока остальные спали. Поняв, на что я намекаю, он промолчал, лишь сердито посмотрел на меня, и это дало мне возможность продолжить:
– Хотите, чтобы я отправился на планету искать Самира? И Крашеного?
Коммодор, который на самом деле был капитаном, нахмурился:
– Хочу, чтобы вы держали Корво на коротком поводке, только и всего. Повторяю: у меня к ней нет доверия.
– Она с нами уже семнадцать стандартных лет, – парировал я. – Я назначил ее капитаном «Мистраля».
Заметив раздражение Бассандера, я примирительно вскинул руки:
– Мы назначили. У нее хорошо получается.
Прежде Отавия Корво была третьим помощником Эмиля Борделона на «Фараоне», и то, с какой охотой она пошла против бывшего начальника, многое говорит о его отношении к офицерам. Однако я не стану утверждать, что не понимал опасений Бассандера. Я невольно взглянул на стол, украшенный резными барельефами слившихся в экстазе нимф и сатиров.
Бассандер сделал глубокий глоток из кружки.
– Я просто хочу, чтобы вы участвовали в процессе.
Про себя я улыбнулся, но внешне остался невозмутим.
– Любезно с вашей стороны.
– Однако о том, чтобы руководить группой высадки, не может быть и речи, – заявил Лин. – Особенно после случившегося на Фаросе. Мы едва не потеряли вас и капитана Азхар. Мне совсем не нужно, чтобы джаддианцы обозлились на нас из-за гибели их посланника.
– Но с этим экстрасоларианцем, Крашеным, должен встретиться кто-то из лидеров отряда. Корво исключается, а Джинан я не отправлю.
Капитан собрался перебить меня, и я добавил:
– Бассандер, это должен быть кто-то, представляющий Империю. Корво и Джинан не подходят, Валка – тоже. Остаемся только мы с вами. Послать вас нельзя, значит это буду я. – (Между нами рыбой на леске забилась тишина.) – Но нам так ничего толком и не известно… Человек Корво хоть о чем-то договорился?
– Он дал понять, что нас интересует ядерное… антиматериальное оружие и тому подобное.
– Деймоны? – не удержался я.
– Что? – опешил Бассандер. – Бог и император, нет!
Его отвращение было мне понятно. Я сам являлся отпрыском благородного дома, воспитанным в страхе перед мерикани, чей безжалостный конгресс, управляемый искусственным разумом, едва не уничтожил человечество в доимперские времена. Я не удивился бы, если бы чопорный Бассандер отчитал меня или даже обвинил в ереси, но он лишь заскрежетал зубами, позволяя мне объясниться.
– Я только имел в виду, что раз мы ищем экстрасоларианцев, то должны просить нечто большее, чем ящик плазмометов.
– С каких пор ядерное оружие превратилось в плазмометы? – Бассандер воздел глаза к потолку, словно прося бога дать ему терпения.
Я развел руками:
– Так вы хотите, чтобы я высадился, или нет?
– Не хочу. – Бассандер откинулся на спинку кресла. – Но прошло уже почти пятьдесят лет, с тех пор как мы покинули Эмеш. Пятьдесят лет, Марло. Знаете, сколько колоний разорили сьельсины, пока мы были увлечены вашей авантюрой?
– Рыцарь-трибун Смайт считает…
– Тринадцать, – перебил Бассандер. – Тринадцать, Марло.
Он принялся перечислять названия: Баннатия, Ликия, Идунн… и с каждым словом повышал голос, пока едва не перешел на крик:
– Я ложусь в фугу, а когда просыпаюсь, то узнаю, что список пополнился. Погибших миллионы. Всякий раз. А я палец о палец не ударил, чтобы этому помешать.
С трудом поборов желание встать и уйти, я спросил:
– А чем, по-вашему, мы занимаемся?
– Впустую тратим время! – выпалил он. – Во имя Земли, я только что принял очередное послание! Новое нападение, Марло, и число жертв еще не успели подсчитать.
– Если нам удастся заключить мир хотя бы с одним кланом сьельсинов, мы повлияем на ход войны сильнее, чем любая битва. – Я все-таки поднялся, одернув короткий камзол. – Нравится вам или нет, я отправлюсь с группой высадки.
Бассандер резко кивнул и принялся тереть переносицу:
– Пожалуй, вы правы. Да простит меня Земля.
– Мне нужно перебраться на «Бальмунг», – сказал я, отворачиваясь. – Времени хватит?
Капитан, разодетый коммодором, почесал подбородок, даже не взглянув в мою сторону. В огромном кресле Борделона, за громадным столом он выглядел крошечным, придавленным гнетом пережитых вместе со мной и в одиночестве лет.
– Человек Корво еще не подал сигнал. Время есть.
Когда я уже готов был выйти, он окликнул меня:
– Марло!
– В чем дело, Лин? – остановился я, назвав его по фамилии. Он никогда не замечал разницы между обращениями по имени и фамилии. Для него это не имело значения.
– Шутки шутками, но мы – военная организация, а не эскорт для вашего гарема.
Во мне вспыхнула ярость, и я вздрогнул. Сжал кулаки, напряг плечи. Но сдержался, ответив лишь:
– Одна женщина – еще не гарем, капитан.
Даже не оборачиваясь, я почувствовал, как всколыхнулся воздух. Обращение «капитан» не понравилось коммодору.
– Все хорошо? – выходя из каюты Бассандера в бронзовый коридор, услышал я знакомый голос и, повернувшись, увидел у двери своего ликтора. Его темно-красная униформа была изрядно помятой, как будто он долго опирался на переборку.
– Выглядишь так, словно тебя поколотили, – сказал он.
– Хлыст! И чувствую себя так же, – ответил я, протирая глаза. – Лин весь вечер в своем репертуаре.
– Все настолько плохо? Кстати, сейчас утро, – уточнил Хлыст.
Следуя за мной по коридору, он клацал каблуками.
– Правда? – в недоумении переспросил я. – Тьма меня разбери…
Мы прошли мимо пары младших механиков – норманцев. Те отсалютовали мне, восклицая: «Лорд Марло!» Я с улыбкой помахал им. Даже от этого незначительного усилия у меня разболелась голова.
Ожидая вызванный Хлыстом лифт, я осмотрел ликтора. За время моего сна в фуге он стал выглядеть старше. В уголках мутно-зеленых глаз наметились «гусиные лапки», среди рыжих волос засеребрились соломенные и седые. Сам я ничуть не изменился с Эмеша, а вот Хлыст несколько поистерся. Впрочем, я-то был рожден в замке и выращен по строгому плану, без участия родителей; каждый мой ген был непогрешим, как у сверхчеловека. Хлыст же появился на свет в семье клерка и, отданный в рабство за отцовские долги, все детство подвергался издевательствам. Он был выходцем из низшего сословия, но по воле судьбы или случая нас связывала крепкая дружба.
– Шаттл ожидает в трюме, – сказал Хлыст, приглаживая волосы и форму.
Блестящая дверь лифта послужила ему зеркалом. Когда она с шипением открылась, ликтор робко улыбнулся приехавшему в кабине легионеру. Тот вышел, поклонился мне – но не отдал честь – и быстрым шагом удалился по коридору.
Хлыст стал серьезен:
– Капитан Азхар послала за тобой, как только узнала, что Лин тебя полощет.
При упоминании Джинан Азхар я выпрямился:
– Замечательно. Не хочу оставаться здесь ни минуты.
Бассандер перебрался на «Фараон» сразу после того, как мы захватили корабль на Фаросе и объявили новым флагманом нашего разросшегося флота. Норманку Корво перевели на «Мистраль», небольшой угранский перехватчик, взятый вместе с «Фараоном». Наш прежний флагман, старинный имперский эсминец «Бальмунг», перешел под командование джаддианского посланника, капитана Джинан Азхар. Бассандер доверял ей и ее меднокожим профессиональным солдатам из Княжеств. Для них понятие чести не было пустым звуком. Они дали клятву верности его высочеству Верховному князю Алдии ди Отранто, первому среди равных правителей Княжеств Джадда. Джинан с Лином были похожи – и не похожи одновременно. Таким образом, теперь тремя нашими кораблями управляли капитаны: имперец, джаддианка и норманская наемница. Младших офицеров поровну распределили по экипажам, чтобы все могли присматривать друг за другом, а Бассандер – за всеми сразу.
Вот почему я хотел как можно скорее покинуть «Фараон». Мало того что имперские офицеры докладывали Бассандеру всякий раз, когда я покидал каюту, так он еще и с помощью камер наблюдал за мной. А вот за происходящим на «Бальмунге» он следить не мог. Были и иные причины. Прежде всего, на «Бальмунге» находились пленные сьельсины. Мы держали их в яслях для фуги, в которых обычно перевозили скот между звездными системами. Эти ясли невозможно было перенести с одного корабля на другой, и Бассандеру пришлось оставить сьельсинов под надзором Джинан. Валка Ондерра тоже не пожелала забрать свои бумаги и кристаллы данных из кабинета в гидропоническом отсеке «Бальмунга». На корабле остались и другие мои друзья: Хлыст, Гхен, старый Паллино, еще несколько мирмидонцев, знакомых мне по Колоссо Боросево. Остальных распределили на «Фараон» и «Мистраль». И конечно, здесь была Джинан, которая по сравнению со скучным Бассандером все равно что цветок в пустыне.
– Давно проснулся? – спросил я Хлыста, массируя виски.
Он сунул руки в карманы:
– Недели три как. Джинан разбудила меня, когда Корво отправила Бандита на поверхность.
– Бандита? – Я вспомнил молодого норманского лейтенанта Карима Гароне. – Хорошо, а то я боялся, что Лин мог додуматься послать Суассона или Дулию.
Хлыст улыбнулся так, что лицо чуть не треснуло.
– Только если захотел бы устроить очередную заварушку.
Мы посмеялись. Лифт со свистом тронулся. «Фараон» был типичным угранским флагманом: кинжаловидным, две мили в длину, достаточно плоским, с заостренным носом. Мостик располагался почти на самой корме, наверху напоминающей рыбий плавник двухсотпятидесятиметрового шпиля. Каюта Бассандера находилась рядом с мостиком. Мы покинули шпиль; лифт переместился в горизонтальную шахту, где через добрых сто метров снова опустился и направился еще дальше к корме. В хвостовой части «Фараон» расширялся – здесь размещалась связка двигателей, окруженная кольцом варп-двигателя, и ангары для шаттлов и двух десятков легких истребителей класса «пустельга» для межкорабельных баталий. Я наблюдал, как красная точка на голубом терминале лифта обозначает наше движение вниз.
– Как Этьен? – спросил я, уткнувшись лбом в стену над терминалом.
Этьен был норманским солдатом и последним известным мне любовником Хлыста.
Ликтор ответил не сразу:
– Все кончено. Но он служит здесь, а я на «Бальмунге», поэтому все в порядке.
– Жаль, – сказал я.
– Чего жалеть? – усмехнулся Хлыст. – Он сам виноват. А как у тебя с дамой сердца?
Вспомнив замечание Бассандера насчет гарема, я потупил взгляд:
– Хорошо. Все хорошо.
То ли из уважения к моему самочувствию, то ли потому, что сказать больше было нечего, Хлыст замолчал. Мы оказались в новом коридоре, похожем на тот, из которого вышли, только шире, со скругленными углами и ребристыми переборками каждые десять метров. На потолке и стенах немигающе светили диодные лампы. Мы миновали троих легионеров в темно-красной униформе. Если они и поприветствовали меня, я этого не заметил.
Шаттлы висели под «Фараоном», подобно рыбам-прилипалам под брюхом большой акулы. К ним вел извилистый трап. Как положено по протоколу, Хлыст спустился первым и получил разрешение на вылет. Кроме нас и пилота, молодого светловолосого норманца с оливковой кожей, на борту не было никого. Хлыст сел за его спиной лицом ко мне, а я опустился на скамью в хвосте. Ответив на приветствие пилота, насколько позволили силы, я устроился поудобнее и впервые с момента пробуждения выглянул наружу через окно из алюмостекла.
– Отключаю компенсирующее поле, – объявил пилот, и мгновением спустя искусственная гравитация исчезла.
Несмотря на ремни безопасности, я немного поднялся в воздух. После пребывания в фуге ощущение было не из приятных. Хлыст разглядывал ладони. Раздался громкий лязг.
– Фал отсоединился, – прокомментировал пилот.
Остальные его реплики прошли мимо моих ушей. Мы вывалились из чрева «Фараона» во тьму. Удалившись от металлической громады корабля, оказались в открытом космосе. Я заметил подернутый облаками коричневый диск планеты Рустам. Теперь от этой имперской колонии почти ничего не осталось. Через окно был виден черный шрам на поверхности одного из материков, на границе света и тени, где сьельсины вырвали из земли целый город.
Я сглотнул, на миг забыв о мучительной головной боли. Ни до, ни после я не сталкивался с чем-то столь же устрашающим. Почувствовав, что Хлыст наблюдает за мной, я опустил взгляд.
– Дворец палатина стерли с лица земли, – сказал он, – вместе со всем правительством, почти десять лет назад. Новый город – на другой стороне, отсюда не видать.
– Сколько?
– Погибших? – уточнил Хлыст. – Точно не знаю. По словам Лина, около двух миллионов. Но выживших в два раза больше.
Я отвернулся. Черные развалины словно смотрели на меня. Сквозь меня.
– Может, Лин прав, и мы тратим время зря.
– Ты бы не смог предотвратить это.
– Не смог бы, – согласился я, – но в наших силах не допустить повторения.
Мы оба понимали, что это ложь. Прямо сейчас где-нибудь в Пространстве Наугольника сьельсины уничтожали другую планету.
Я закрыл глаза, прячась от темноты, но лишь обрел иную, еще более глубокую тьму.
Холод. В кубикуле всегда стоял холод. Иней покрывал пол и обрамлял силуэты яслей, в которых спали наши демоны. Ветер из вентиляционных отверстий что-то зловеще нашептывал, и меня пробрала дрожь, даже несмотря на униформу. Я проводил в этой камере много времени, особенно до заварушки на Фаросе. Это место напоминало мне семейный некрополь под Обителью Дьявола, где в погребальных сосудах хранились глаза, мозги и сердца моих предков. Быть может, поэтому я испытывал здесь некое мрачное умиротворение. А может, дело в холоде. После целой вечности на тропическом Эмеше мне пришлись по душе лютый мороз и тишина. Ни звука, кроме гула машин, моего собственного дыхания и похрустывания льда под сапогами.
Здесь, в промозглых склепах, спали сьельсины, зависшие между двоичными ударами пульса, словно вурдалаки в ожидании кровавой луны, когда можно будет восстать из мертвых и снова напиться человеческой крови. Выжившие с разбившегося на Эмеше корабля. Всего одиннадцать. Скрестив руки на груди, чтобы согреться, я прошел вдоль капсул, углубляясь в кубикулу. Воздух стал еще морознее. На каждой капсуле были написаны имена: Этанитари, Оанаторо, Сватаром, Танаран. У яслей Танарана я задержался, пощупал пальцами заледенелую поверхность. Их командир. Какой-то жрец, насколько я мог судить, или, по крайней мере, нобиль. В ясли он улегся добровольно, согласившись с моим планом.
– Почти добрались, – произнес я, представляя, что существо может меня слышать, и отвернулся.
Где же капитан Азхар? Хлыст уже должен был сообщить ей о моем возвращении. Лампочки на яслях успокаивали приятным голубоватым светом. Никаких проблем.
– Скоро будете дома, – добавил я.
– Вы все еще в это верите?
Я едва не подскочил как ужаленный, а обернувшись, увидел женщину, но не ту, которую ожидал. Передо мной стояла Валка Ондерра Вхад Эдда. Вопреки всему, что мы пережили после Эмеша – и отчасти из-за этого, – мне снова стало больно при одном только взгляде на нее. Тонкая, бледная, словно вырезанная из хрусталя, с проницательными глазами. Не подумайте, я не хочу сказать, что она была хрупкой. Скорее наоборот – при встрече она могла вас ранить. Со мной это случалось всякий раз.
Она была тавросианкой, потомком древних траватскаров, бежавших из нордских колоний на Ганимеде. Косторезы, формировавшие генетический код, создали ее похожей на Афину Палладу. Высокая, прекрасная, суровая. Ее темно-рыжие волосы казались черными, как мои, и эта чернота до красных на свету, огненных проблесков контрастировала с морозной белизной кожи.
– Я в этом совсем не уверена, – сказала она с улыбкой, но ее золотистые глаза остались холодны.
Потерев ладони, чтобы согреться, я подошел к ней:
– И вы туда же…
– Простите?
Брови Валки вспорхнули в изумлении.
– Я только что говорил с Лином. Он по-прежнему считает, что мы попусту тратим время.
– А-а…
Казалось, она не ощущала холода, хотя была одета всего лишь в брюки и длинную рубашку с изображением черепов и какой-то тавросианской надписью.
Заправив густую прядь волос за ухо, она сказала:
– Адриан, по-моему, он прав.
Поджав губы, я прошел мимо нее в коридор. Внутри «Бальмунга» было темнее, чем на «Фараоне», – кругом черная глазурь и отполированная латунь. Соларианский стиль. Этот в прошлом имперский эсминец в какой-то степени все еще оставался таковым. Он был гораздо старше двух других кораблей Красного отряда.
Валка последовала за мной.
– Мне нужно продолжать исследования, – сказала она. – Я хочу поговорить со сьельсинами, а Лин не позволяет их будить.
– Понимаю, но бессилен помочь.
– За все эти годы мы не узнали ничего нового. Я…
– Валка, я прекрасно вас понимаю.
Зачем? Зачем она вываливает это на меня сейчас, когда я едва покинул фугу?
Не оборачиваясь, я прикрыл лицо руками и постарался объяснить:
– Я же только что проснулся. Этот разговор может подождать?
Спиной я почувствовал ее прожигающий, словно лазером, взгляд. Мне даже показалось, что запахло паленым.
– Подождать? Сколько уже лет мы не общались?
– Знаю, – повернулся я к ней.
Эти годы прошли довольно удачно. Валка спала в фуге больше моего. Мы заработали репутацию надежной военной компании. Но путь к Воргоссосу был долог, а мы так и не получили подтверждения тому, что планета в самом деле существует. Сомнениям и разочарованию Валки имелось оправдание.
Я отвел ее в альков, где тускло светились наблюдательные мониторы, и сказал:
– У нас есть наводка.
Она хотела было возразить, но я не позволил ей вставить ни слова:
– Бассандер лично меня разбудил. Говорит, Отавия послала Бандита на планету, и тот нашел человека, который выведет нас на экстрасоларианцев.
Валка изменилась в лице. Слабая улыбка тронула ее губы.
– Это правда?
– Была бы неправда, я бы все еще спал. Лин хочет, чтобы я тоже высадился. Ему без меня никак.
– Вот это уже похоже на правду, – скорчив гримаску, пошутила она и одарила меня такой улыбкой, что земля качнулась под ногами.
Договариваться с Валкой было все равно что бороться с бурными волнами, а привязанность, которую я по-прежнему к ней испытывал, змеей вилась в моих внутренностях и еще сильнее усложняла дело.
– Хорошо выспались? – спросила она с интонацией, которая вернула нас обоих на твердую почву.
– Быть замороженным не так тяжело.
Впрочем, я понимал, к чему она клонит, и покачал головой:
– Меня снова преследовали кошмары, когда я просыпался…
Доктор Окойо говорила, что при выходе из фуги у многих возникают галлюцинации. Подкорка мозга пробуждается быстрее, чем основное сознание. Миндалевидные тела. Гипоталамус. Механизмы памяти и мотивации. Страх.
– …Я снова видел Борделона. Его смерть. Гиллиама. Уванари.
Последние двое умерли от моей руки: Гиллиам – на поле белой травы в Боросево, Уванари – в мрачных казематах Капеллы. С Борделоном было иначе. Управляя «Фараоном», я сжег его корабль дотла. Потом несколько недель перед глазами стояло, как голограмма сначала бледнеет, затем отключается…
Слушая, тавросианка склонила голову. Мне показалось или она жалеет меня? Ее ладонь легла мне на плечо, и пальцы заботливо сжались. Нет. Беспокоится. Не жалеет.
– При разморозке пробуждаются старые воспоминания, – сказала Валка. – Мусор. Пройдет.
– С вами тоже такое бывает?
– Мои воспоминания, anaryan, хранятся не в голове, – постучала она себя ноготком по виску.
Я сглотнул. Валка, будучи родом не из Империи, в отличие от меня, не испытывала ужаса и отвращения перед машинами. Более того, позволяла им менять свое тело и разум. На Тавросе, откуда она прибыла, такое в порядке вещей. В глазах Святой Земной Капеллы она считалась демониаком. Я же принимал ее за колдунью, которые часто встречались в написанных моей матерью операх. Но она не вызывала во мне страха. Ее увлечение запретными устройствами и познания в технике трудно было переоценить: сначала – на Эмеше, затем – на Ардистаме и Фаросе. И в будущем – тоже.
– Я справлюсь, – сказал я, желая поскорее сменить тему.
Валка, как и все тавросиане, не одобряла насилия. Они развили старинный и довольно странный способ разрешения конфликтов – детант. Каждый тавросианский клан обладал арсеналом, способным полностью уничтожить соседей, поэтому любая стычка грозила стереть с лица земли всю конфедерацию. А еще нас сумасшедшими называют…
– Если наводка Бандита подтвердится, я снова поговорю с Лином, – продолжил я. – Попробую добиться разрешения разбудить кого-то из Бледных.
– Командира, – ткнула меня пальцем в грудь Валка.
– Постараюсь.
Она снова улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Усталой. Черт побери, мы все устали. Даже когда ты в фуге, сорок восемь лет – приличный срок, а я двенадцать из них бодрствовал. Прощаясь с сэром Олорином Милтой на космодроме Боросево, я воображал, что выполню миссию за несколько месяцев. Как же мало я знал о космических путешествиях!
– Адриан, мы прошли долгий путь. – Валка отступила, прислонившись к стене. – Но я же ученый – я не солдат. А это работа для солдат, – печально усмехнулась она.
– Не навсегда. Когда найдем сьельсинов, у нас будет чем заняться.
С тех пор как мы покинули Эмеш, я обучил Валку языку ксенобитов. Она оказалась весьма способной и с феноменальной скоростью усвоила синтаксис, склонения и сложную, полную половых различий речевую систему. Подозреваю, здесь не обошлось без подключенного к ее черепу деймона.
– Ну что вы, Адриан, – отмахнулась она.
– Не успеете глазом моргнуть, как сможете общаться с ними лучше меня. Я уже много лет не практиковался, – решил подбодрить ее я.
Это сработало. Валка расплылась в дразнящей улыбке и сказала:
– Я уже говорю лучше вас. Но на всякий случай не мешало бы нам еще позаниматься.
Согласившись с ней, я направился из алькова в мерцающую тьму коридора. С потолка лился яркий белый свет, и мы отражались на полу и стенах, как в кривых зеркалах.
Миновав холл, мы вышли в проход с низким потолком – издержку стреловидной конструкции «Бальмунга». Щелеобразные, не шире моей груди, иллюминаторы из укрепленного алюмостекла тянулись по внешней стенке корпуса. Вдалеке я мог различить очертания похожего на кинжал с чересчур массивной рукоятью «Фараона», с мостиком и шпилем, наподобие гарды.
– Вас Хлыст привез? – спросила Валка. – Столкнулась с ним в коридоре.
Я остановился, взирая сквозь темноту на соседний корабль.
– Да. – Я почти прижимался лицом к стеклу. – А где «Мистраль»?
– На низкой орбите, – ответила Валка. – Говорят, Корво отправила в Арслан команду, но в подробности меня не посвящали.
Она посмотрела на меня, прищурившись, и добавила:
– Кажется, Джинан мне не доверяет.
Позднее я узнал, что Арслан был новым городом, отстроенным колонистами, выжившими после вторжения сьельсинов.
– Почему? – спросил я, отвернувшись от иллюминатора.
Мне было хорошо известно, как Джинан относится к Валке. Джаддиане, и она в их числе, в своем недоверии к машинам могли посоперничать с самыми набожными имперцами. Но я подозревал, что здесь замешано что-то еще. Нечто более древнее, глубинное, сокровенное. Нечто неизъяснимое – женское.
– Да так, ничего особенного, – равнодушно пожала плечами Валка. – Просто…
– Вот и он! – прогремел мужской голос. – Личико не обжег, твое величество?
Из-за угла появились двое в униформе Красного отряда с золотыми полосками на левых рукавах, указывающими на ранг центуриона. Старшим в парочке был Паллино – прожженный ветеран с кожаной повязкой на одном глазу, сорок лет прослуживший в Имперских легионах. Но громогласно басил, словно издавая грохот от столкновения двух валунов, младший – Гхен, высокий, крепкий, как бронированный шаттл, темнокожий, лопоухий и бородатый.
Валка осеклась и обернулась. Я шагнул вперед и обнял здоровяка:
– Если б обжег, Гхен, стал бы чертовски милее тебя.
Он ухмыльнулся в притворном гневе:
– Ох и врезал бы я тебе, если б ты не мнил себя императором всей известной Вселенной!
– Только попробуй!
Все, и даже Валка, рассмеялись.
– А Хлыста где потеряли? – спросил я. – Он должен был отправиться к Джинан, пока я проверял наш… груз.
Гхен отстранился от меня, и Паллино пожал мне руку, внимательно глядя единственным голубым глазом:
– Капитан ждет в подфюзеляжной обсерватории. Мы с бычком решили тебя сопроводить.
Тут он обнаружил присутствие Валки, стоявшей со стороны пустого глаза, и поклонился:
– Госпожа доктор, не заметил вас.
Она поприветствовала его, и Паллино снова переключил внимание на меня:
– Как поживает наш мандарийский сукин сын?
– Лин-то? – хмыкнул я. – Как обычно. Хочет развернуться и воссоединиться с флотом. Считает, мы тут ерундой занимаемся.
Поразмышляв несколько секунд, Паллино произнес:
– Знаю я этих типчиков. Ставят принципы превыше долга. Не самое плохое качество, но из-за таких порой люди гибнут.
– Не сегодня, – вмешался Гхен. – Пока не получим весточки от Бандита, никто на планету не высадится.
Валка недоумевающе моргнула и скрестила руки на груди:
– Даже тебе об этом известно?
Гхен пожал плечами:
– Я был на мостике, когда Корво выходила на связь. Не думал, что это такая уж тайна. Иначе зачем мы вообще здесь?
Я жестом приказал обоим замолчать.
– Так, значит, капитан в обсерватории?
Гхену не понравилось, что его затыкают, но он примирительно поднял ладони:
– Так точно, сэр. Изучает рапорты.
– Тогда мне сразу туда, – сказал я и зашагал по коридору.
– Мы с тобой! – воскликнул Гхен.
В отсутствие Хлыста мне, вероятно, полагалась охрана. Но «Бальмунг» – и Мейдуанский Красный отряд – были моим домом. Я был дома и потому, со смехом развернувшись, сказал всем троим:
– Нет нужды. Я знаю дорогу.
Подфюзеляжная обсерватория располагалась в небольшом помещении на корме «Бальмунга», втиснутом между бронированными панелями. Когда те были открыты, посетители обсерватории могли разглядывать ослепительную темноту космоса через стеклянный купол. Изначально помещение было предназначено для конференций, но сейчас туда мало кто захаживал. Капитан Красного отряда Джинан Азхар – она же лейтенант джаддианской армии, а главное, мой капитан – сидела одна за круглым столом для совещаний спиной к выходу.
Снизу, сквозь стеклянный геодезический экран под платформой, выглядывал коричневый глаз планеты. Рустам находился к нам солнечной стороной: я видел охряные поля, бурые горы под ледяными шапками, желтые моря, а кое-где даже пятна зелени. Не самая красивая планета, но по-своему привлекательная. Бессмертная, неизменная, безразличная – почти что материальное божество. Впрочем, не совсем так. Шрам длиной в полсотни миль, будто выжженный каленым железом на поверхности планеты, никуда не делся. Мне мысленно представилось, что могло нанести такую рану: плазменные пушки, стержни, нечестивая сила и пламя Разрушения.
Я шагнул вперед. Джинан вздрогнула:
– Решил незаметно подкрасться?
Ее худые плечи под эполетами напряглись.
Именно это я и собирался сделать. Не знаю, как она меня услышала.
– Конечно нет! – солгал я, прижав ладонь к сердцу, словно оскорбленный таким предположением. – Я бы никогда так не поступил.
Еще как поступил бы! И уже поступал.
Джинан собрала кристаллобумаги в стопку и подвигала туда-сюда голографический проектор.
– Знаешь, – заметил я, – капитану корабля не следует сидеть спиной к выходу…
Она развернулась, вставая, и ее улыбка отбила у меня всякую способность ерничать. Даже головная боль почти прошла, и я сам невольно разулыбался как идиот.
Пока я спал, Джинан ничуть не изменилась. Ни на йоту. Все такая же высокая – признак благородных кровей, – даже выше меня. Все тот же медный оттенок смуглой кожи, типичный для представителей правящих джаддианских каст. Будь я поэтом, сказал бы, что она сложена как танцовщица, стройная и ладная. Но это было бы ложью, как, впрочем, и все стихи. Она действительно имела точеную фигуру и мягкие черты лица, но ее большие темные глаза и лазурная лента в черных волосах могли ввести в заблуждение.
Уже более тридцати лет Джинан была солдатом. Командиром джаддианского отряда, одолженного нам сатрапом Калимой ди Сайиф. Формально она подчинялась коммодору Бассандеру, но фактически их статус был равным. А вот для меня она значила гораздо больше.
Я видел шрамы на ее теле, которые не видел больше никто. Старая ножевая рана на груди, тонкий след от плазменного ожога на левом боку, пулевая рана высоко – очень высоко – на внутренней стороне бедра.
– Что с тобой? – спросила Джинан.
Я вдруг понял, что замер разинув рот на добрых десять секунд. Не отвечая, я обнял ее. Все равно что заключил в объятия завернутую в бархат железную статую. Мы стояли молча, и, если бы не легкий жасминовый аромат ее волос, я решил бы, что и дышать перестал.
– Я скучала по тебе, mia qal.
– А я – по тебе, капитан. – Я отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. – Ты давно проснулась?
Джинан покосилась в сторону:
– Месяца два назад. Алессандро разбудил меня, как только мы вышли из варпа. – Она обвила меня рукой за шею и прижалась лбом ко лбу. Ее голос звучал мягко, с придыханием, почти сипло. – Я хотела разбудить тебя раньше, но Лин и слышать об этом не желал.
– Зато теперь…
Она не дала мне продолжить. Поцелуй был долгим, нарушающим все принципы профессиональной этики; ее пальцы вцепились мне в волосы. Я крепко прижал Джинан к себе, и на этот миг мы забыли о Тьме, о мрачных реалиях нашей миссии и о раненой планете под нами. Вы знали, что джаддианский бог – покровитель огня? Это правда, и искры его тайного пламени горели в Джинан, как и во всех женщинах этой загадочной страны. За это я любил ее, что бы о ней ни говорили… и что бы с нами ни случилось.
У мандари есть выражение: «Для любовников редкие встречи словно бурный поток». Не помню, кто из поэтов так сказал, но ведь стихи всегда содержат толику истины.
Наконец – не знаю, сколько времени прошло, – мы с Джинан отстранились друг от друга. Она облокотилась на поручень у края платформы так, что планета Рустам осталась у нее за спиной и под ногами. Я был неописуемо рад, что мы не на «Фараоне». Даже подумать страшно, что съязвил бы Бассандер, если бы нас увидел.
– Да ты практиковался! – с укоризной заявила Джинан, крутя пальцами кончик голубой ленты в волосах. – Udhreha! Кто она?! – И с улыбкой отвела взгляд.
– Ты ее не знаешь, – шутливо ответил я, усаживаясь в кресло рядом с командирским. – Она не местная.
Джинан фыркнула, садясь рядом, и, придвинувшись ближе, прижалась щекой к моему плечу. Я обнял ее, и мы довольно долго просидели в тишине. Забытая на время мигрень вернулась с новой силой. Я зажмурился:
– Окойо была права. Нельзя сразу вскакивать. Голова вот-вот треснет.
– Ты вечно спешишь. Сьельсины никуда не денутся. – Джинан хорошо говорила на стандартном языке, но в несколько старомодной манере, приятно сочетающейся с ее акцентом.
– В общем-то, да. – Я перевел взгляд на стол, обратив внимание на медленно вращающееся голографическое изображение звездной системы Рустама и доклады о вторжении сьельсинов, полученные из местной инфосферы. – Это тот, кого мы искали?
Я вытащил досье из-под карты города Арслана и взглянул на фото. Круглолицый, совершенно безволосый коротышка с глазками-буравчиками и жадной ухмылкой. Изображение было расплывчатым, кадр пойман с большого расстояния и при плохом освещении. Я не знал, был ли снимок сделан Бандитом или получен из уцелевших архивов местной полиции.
Джинан вытянула шею:
– Да, это Самир. Похож на гомункула.
– Возможно, так и есть, – нахмурился я. – Джинан, мы сильно углубились в Вуаль. Здесь нелегко понять, что есть что. – Я тут же пожалел о своих словах и встряхнул головой. – Ну и гнусная же рожа! Бандит уверен, что это тот, кто нам нужен?
– Карим, – ответила Джинан, называя Бандита настоящим именем, – не сомневается, что этот Самир может навести нас на экстрасоларианца. Они встречались несколько раз. Прохвост… как у вас говорится? Крадется, но… как мышь?
– Робок? Пуглив? – Я отложил папку. – Если он преступник, осторожность вполне естественна.
– Это так. – Джинан отодвинулась и заново перемешала бумаги на столе. – Бандит справится.
Я опустил голову на столешницу, прижавшись лбом к холодному черному стеклу. Джинан встала и принялась складывать поближе папки и инфокарты, до которых трудно было дотянуться. Пока она работала, я не шевелился.
– Бассандер с Валкой считают, что игра не стоит свеч, – сказал я наконец.
– И ты тоже так считаешь, – ответила Джинан, – раз называешь это игрой?
Я затылком почувствовал ее тяжелый взгляд и выпрямился, потирая лицо:
– А это не так?
Джаддианка не ответила, и я скользнул глазами от нее к моему собственному отражению в мутном стекле стола. И хотя я был утомлен, да и несколько часов назад меня вообще нельзя было считать полноценно живым, выглядел я неплохо. От тонкого юноши с Делоса не осталось и следа; его заменил поджарый пройдоха – добровольный мирмидонец, заключенный, переводчик со сьельсинского, лорд-комендант Мейдуанского Красного отряда. Резкое, ястребиное лицо превратилось в горделивый орлиный профиль, обрамленный густыми черными волосами, с челкой до подбородка. Надо бы подстричься.
– Скажи, что они не правы. – Я видел, как мои губы произносят слова. Слова исторгались как будто из другого меня, не из коменданта Красного отряда или хозяина Обители Дьявола, а того, кто лишь носил эти маски. Из моей души, из настоящего Адриана.
Подперев голову ладонью, я посмотрел вверх.
Джинан держала стопку бумаг у бедра. Уголки ее рта были чуть опущены. Она выглядела так, словно собиралась сообщить больному родственнику плохие новости от врача. Но вместо этого она отложила бумаги и снова села. Взяла меня за руку. Одна, безымянная часть меня почти мгновенно исцелилась, а вот другая пригорюнилась, услышав ответ:
– Их позиция мне понятна.
Закрыв глаза, я отвернулся:
– Ясно.
Джинан сжала мою руку:
– Не волнуйся о Лине и тавросианке.
Будь у меня другое настроение, я бы усмехнулся. Джинан никогда не называла Валку по имени. Мой капитан была умна, а я был с ней честен, рассказав все о прошлом и о сложных чувствах к Валке Ондерре.
– Мы прошли долгий путь во Тьме. Нам непросто, и конца пока еще не видно. – Она улыбнулась, откинув короткую косу за плечо. – Но я не готова сдаться, mia qal.
Во всей Галактике не нашлось бы лучших слов, чтобы исцелить меня в тот миг. Это было славное, невинное время между двумя бурями, но небеса уже мрачнели. Джинан поцеловала меня в щеку и встала, увлекая за собой. Не желая расставаться, я покорно проследовал из обсерватории в ее каюту и постель.
Космическая тьма уступила место небу цвета старых сливок. Входя в плотные слои атмосферы, наш шаттл заревел от трения. Декада пельтастов, чья серая броня скрывалась под бурыми плащами, стояла в центральном отсеке, держась за потолочные поручни. Я покосился на Хлыста, одетого так же, но с поясом-щитом. Он возился с плазмометом, проверяя воздухозаборник на случай, если резервуары опустеют.
– Подручный Корво встретит нас при посадке? – спросила Приска Гринло, старший помощник Бассандера, по привычке презрительно щуря бледные глаза.
Она прибыла с «Фараона», когда мы уже собирались вылетать. Ее и нескольких других офицеров отправила с нами Райне Смайт, когда мы покидали Эмеш. Менее дотошная и разборчивая, чем Бассандер, она относилась ко мне столь же пренебрежительно.
– Не-а! – крикнул стоявший во главе декады Гхен и тут же пошатнулся, потому что шаттл начал вилять из стороны в сторону.
Я молча смотрел на приближающийся гористый ландшафт за окном.
– Бандит будет ждать в городе, это недалеко, – повернулся ко мне Гхен. – Все еще хочешь, чтобы мы задержались?
Оторвав взгляд от окна, я кивнул:
– Если высадимся всем скопом, местные сразу поймут, что мы военные. Действуем по плану. Я возьму Хлыста, Гринло и Айлекс. Как разыщем Самира и узнаем, где искать Крашеного – если тот вообще здесь, – вызовем вас. А пронюхают, что мы из легионов, пиши пропало.
Гхен наклонился к сидящей напротив меня Гринло и театрально прошептал:
– Лейтенант, это он на вас намекает.
Он ухмыльнулся, оскалив кривые, но белые зубы. От улыбки его смуглое лицо стало весьма обаятельным, впечатления не портил даже рассеченный еще на Эмеше нос. Смешок пробежал по рядам солдат отряда – имперских легионеров и джаддианских альджани. Гринло оставила реплику без ответа.
– Лорд-комендант, я посажу шаттл на окраине города, – сказала Айлекс, в последний момент переведенная в нашу группу с «Мистраля».
Норманка-гомункул сидела в кресле пилота, ее зеленые руки ловко управляли кораблем. Она была дриадой, древним существом, созданным на заре Империи и до Писания. Ее кожа светилась от хлорофилла и выглядела зеленее, чем леса Луина в разгар лета. Айлекс практически не нуждалась в еде, получая все необходимое от солнечного света, и редко покидала свой пост на «Мистрале», проводя все время в возне с приборами под нагревательными лампами.
Снижение резко прекратилось, и на подлете к городу шаттл выровнялся. Предупреждения о безопасности погасли, позволив всем, кто стоял, отстегнуться, а тем немногим, кто сидел, – встать. Я поднялся и достал из подвесного отсека поношенную шинель.
Подойдя к кабине, я обратил внимание на металлический скрежет под ногами и покачивание палубы. Шаттл снижался медленно, по спирали. Айлекс была прекрасным пилотом. Она росла в космосе, на одной из многочисленных станций, окружавших ее родную планету, пока не попалась в лапы косторезов, желавших содрать с нее шкуру.
Натянув тяжелую черную шинель, я взялся за поручень прямо за спиной у Айлекс. Сзади подошел Гхен, и я без удивления услышал от него:
– Что за чертовщина случилась с этим городом?
– Это, по сути, вообще не город, – зная, что произошло, ответил я.
– До вторжения здесь вообще ничего не было, – спокойно и размеренно добавила Айлекс.
Под нами тянулись цветущие руины. Кривые купола и наклонные башни сцеплялись, будто старые кости. Они держались на толстых кабелях, покрытых утренней росой, или опирались друг на друга, как усталые люди. Внизу на террасах зеленели растения, понемногу прибирая к земле полуразрушенные остовы гигантских космических кораблей.
– Капитан говорила, что после нападения сьельсинов временный губернатор приказал не трогать корабли, чтобы разместить здесь поселение, – разъяснил пристроившийся в проходе Хлыст. – Я видел пару снимков, но Земля меня побери… – Он осекся и описал рукой символизирующий солнце круг для защиты от зла.
Мы опускались все ниже, и я уже различал мосты и канатные дороги между кораблями. Некогда грузовые и строительные суда казались теперь беспорядочно осевшими грудами металла. Город-лагерь Арслан был построен на краю обширной долины, с одной стороны защищенной безымянной горой с ледяной шапкой, и теснился к подножию горы так же, как жители теснились за его стенами.
– Как нечто столь новое может выглядеть столь древним? – задумался я.
Десять лет. Совсем короткий срок для каждого из нас, но вечность для тех, кто все это время трудился. Мы словно глядели на дно океана. Новый город был отстроен без плана, по нужде, и ставшие его основой корабли располагались максимально плотно друг к другу. Если бы не мелкие здания на поверхности гигантских судов, можно было бы подумать, что это захоронение, подобное мифическим костяным кладбищам слонов. Новые сооружения появлялись, как опята на гнилых бревнах после дождя. Тут и там я замечал пролетающие флаеры и шаттлы – гораздо больше, чем в Мейдуа, Боросево или где бы то ни было.
– Диспетчер, вас поняла. Выполняю, – произнесла Айлекс, прижимая плотнее наушник.
Бросив на меня короткий взгляд, она продолжила снижение. Шаттл поравнялся с башнями и столбами дыма, идущими от реакторов старых шахт.
– Эти уже не полетят, – сказал Гхен, рассматривая корабли. – Вон какие у них стрессовые повреждения.
– Они и не были созданы для регулярных полетов, – ответила Айлекс. – Для таких огромных судов любой путь – в один конец. В данном случае – на спуск.
Она была права. Этим гигантам ни за что не подняться в космос. Даже если найти достаточно мощный двигатель, они попросту разломятся под тяжестью собственного веса.
– С Бандитом уже связались? – спросил Хлыст.
– Он предупредил, что будет ждать на «Мураками». Вон на том ниппонском корабле. – Айлекс указала на уродливый угловатый тяжелый космоносец длиной в несколько миль и высотой почти в одну. Несмотря на трещины, дыры и глубоко разъевшую фюзеляж ржавчину, корабль величественно нависал над частью города.
– Это не слишком-то облегчает поиски, зеленушка, – заметил Гхен.
Будь ему ведом стыд и будь он хотя бы наполовину растением, то мог бы увянуть от взгляда, брошенного Айлекс. Дриада не слишком жаловала тех, кто обсуждал ее инаковость, и это можно было понять. Но и людям сложно было не обращать внимания на цвет ее кожи, на желто-оранжевые глаза и зеленоватую поросль, заменявшую ей волосы – или корону.
Хлыст протянул руку и дал Гхену щелбан.
– Это еще за что?! – возопил тот.
После посадки я первым сошел на землю и сразу же укутался в шинель от холода и влажности. Воздух был маслянистым и кисловатым, с привкусом алюминия. Захотелось сплюнуть. Никто не встретил нас на посадочной площадке. Улица за воротами была почти безлюдной, лишь изредка по ней пробегали сгорбленные фигуры под зонтами. Там и сям виднелись люки и трубы, через которые превращенные в дома корабли извергали в облачное небо пар и вещества похуже. Рыжий солнечный свет, на который я обратил внимание при снижении, сюда не доходил. Небосвод был коричневатым, мрачным, гнетущим из-за смога и осознания того, что город живет благодаря нескольким десяткам атомных космических двигателей.
– Земля и император! – вырвалось у Гхена. – Ну и свалка!
Он натянул на лысую голову капюшон и опустил его пониже, пряча изувеченный нос.
Повсюду над крышами на веревках сушилось белье. Еще выше тянулись канатные дороги, перевозя жителей, мнящих себя слишком важными, чтобы ходить по земле.
– Мне тоже здесь не нравится, – заметила лейтенант Гринло. – Видимость плохая.
Я не знал, соглашаться с ними или нет. Город напоминал муравейник, но я успел заметить компанию детей, гонявших в переулке световой обруч прямо под посадочными платформами небольшого грузовика. Наверху, за рядами мокрой одежды, виднелись гидропонические клумбы, полные свежей зелени. Кое-где даже росли цветы. Люди, как и испокон веков, пытались заставить пустыню зацвести. Однако задерживаться здесь надолго мне все равно не хотелось.
– Подожди, пока мы сообщим о месте встречи, затем приходи с остальными, – сказал я Гхену. – Когда получим конкретную информацию, нам понадобится прикрытие. Мы не знаем, во что ввязываемся, поэтому будь начеку.
Я похлопал здоровяка по плечу, с каждым ударом чувствуя отдачу из-за местной гравитации. Сила тяжести на Рустаме составляла всего ноль целых восемь десятых «же», значительно меньше, чем одна целая и три десятых Эмеша, которые были стандартом и на всех кораблях Красного отряда. Здесь я чувствовал себя сильнее, но более неуклюжим. Нужно было время, чтобы привыкнуть.
– Не нравится мне, что вы наобум пойдете, – мрачно ответил Гхен, барабаня пальцами по спрятанной под плащом плазменной мортире. – Без тяжелой артиллерии и так далее.
– Гхен, мы хорошо вооружены, – ответила из-под капюшона Айлекс. В приграничных системах гомункулы вроде нее были обыденным явлением, но ей все равно не нравилось, когда ее разглядывают.
– Он себя имеет в виду, а не оружие, – заметил Хлыст, кутаясь в плащ.
– Я и есть оружие, – криво усмехнувшись, заявил Гхен, вызвав ответные улыбки у нас с Хлыстом. Старая шутка, но для друзей все равно приятная.
– Ладно, – сказал я, проверяя, надежно ли закреплен в ножнах меч из высшей материи. – Отправляемся. Айлекс, Хлыст, Гринло, готовы?
– Будь осторожен, твое величество. – Гхен полушутливо стукнул себя кулаком в грудь. – Оставь веселья и на мою долю.
– Не отходи от шаттла, пока мы не найдем лейтенанта Гароне, – бросила Гринло, не глядя на здоровяка-центуриона, и направилась к подсвеченным неоновыми лампами воротам. Айлекс зашагала за ней.
Когда они удалились, Гхен заговорщицки шепнул мне:
– Адр, не теряй бдительности. Если она продолжит в том же духе, титул «твое величество» у тебя надолго не задержится.
Мы шли уже целый час. На улицах прибавилось пешеходов. Громада «Мураками» загораживала небо, погружая город внизу в глубокую тень. Я был не прочь забраться на фуникулер, флаер или любое транспортное средство. Ориентироваться было сложно. В Мейдуа существовало деление на районы и, несмотря на холмистую местность, направление дорог имело четкую логику: улицы и проспекты проложены перпендикулярно друг другу – пусть и не совсем по Евклиду. Боросево тоже было построено по плану; Белый район делился на кварталы, а в нижних районах каналы располагались радиально или кольцами. Но во Вселенной не сыщешь двух одинаковых городов, и тот, где оказались мы, возводился хаотично, ввиду отчаянной необходимости в крове. Не знаю, как бы мы нашли дорогу, если бы «Мураками» не оказался громаднее всех прочих кораблей.
Еще непривычнее было видеть нарушения имперских правил. На улицах мелькала голографическая реклама, порой высотой с дом. Нас добрых сто метров преследовал косяк неоновых рыб, каждая размером с мою голову. Его спроецировал голоскоп, установленный над входом в большой продуктовый магазин. Следом мы увидели огромную манекенщицу в фосфоресцирующем платье, принимавшую разнообразные позы. Должно быть, она была футов пятьдесят ростом.
Хлыст ориентировался лучше моего. Он продрался сквозь толпу у лапшичного фургона, которым заправлял лысый здоровяк в замусоленном белом фартуке, и я последовал за ним. Поодаль я заметил мужчину в шелковом одеянии при двух мечах – ниппонского рыцаря, а рядом с ним – группу в тусклых фиолетово-черных нарядах Дюрантийской Республики, наверняка торговцев. На углу две женщины в красном латексе при нашем приближении задрали юбки. Я почувствовал, что Хлыст встревожился, и мы ускорили шаг. Было что-то неестественное в их раскрашенных белой и синей краской лицах.
Мы добрались до монорельса, тянущегося куда-то к вершинам кораблей-зданий, где над сумраком и смогом нижних улиц виднелись цветущие деревья. Откуда-то – должно быть, из громкоговорителя – вещала капелланская молитва:
Нам пришлось остановиться более чем на минуту, чтобы пропустить вереницу челобитчиков, направлявшихся к зданию с изогнутой лестницей, с вершины которого и вещал этот звонкий певучий голос.
– Внемли, отродье пустоты! Колено преклони!
Хлыст снова изобразил жестом солнечный диск. Так он делал всегда, когда слышал призыв к молитве. Я отвернулся, вспомнив пыточную камеру в бастилии на Эмеше, крест, к которому привязали Уванари, и изувеченных людей на ступеньках святилища и на улицах. Жертвы милости Капеллы.
Таким предстал нам Арслан, погребенный город. Его корабли никогда больше не взлетят, но, возможно, однажды, когда хаос и грязь его рождения будут отмыты, а на улицах восстановится порядок, он превратится в нечто чудесное и загадочное.
Неподалеку от центральной части «Мураками» располагалось подобие площади. Сбоку ниппонского крейсера был сооружен из листового железа и пластика торговый центр. Здесь клубились толпы, мельтешили мужчины и женщины всех мастей. Разговаривали между собой лишь друзья и покупатели с продавцами. Остальные же спешили по делам, как будто люди рядом с ними ничем не отличались от голограмм, мерцавших в витринах магазинов и киосков.
– Вильгельм! – раздался голос, когда мы проходили мимо машины торговца сумками.
Из толпы появился Карим Гароне, одетый в легкий красный кафтан с белым орнаментом «бута». Золотой медальон на шее и бриллиантовая серьга в ухе делали его неотличимым от типичного джаддианского купца.
Он с улыбкой обнял Хлыста:
– Чрезвычайно рад вновь видеть вас, друзья! Адриан! – Он обнял и меня, улучив момент, чтобы шепнуть: – Босс, никак не ожидал.
Мне нравился этот молодой лейтенант. Он был одним из искуснейших фехтовальщиков, что мне доводилось встречать, и шутил не хуже докера. Рожденный в норманском фригольде, сын джаддианских иммигрантов, он был человеком двух миров и одинаково свободно чувствовал себя в каждом из них.
Отпустив меня, он продолжил улыбаться нам, словно радушный дядюшка, встретивший в порту большую родню. Разумеется, он притворялся. По крайней мере, делал вид, что я вовсе не важная персона.
Я похлопал его по плечу:
– Эх, Бандит, сам не думал, что окажусь здесь. – И, окинув взглядом толпу, шепотом добавил: – Где он?
– Самир? – переспросил Карим, почесывая затылок и рассматривая нас. Увидев Айлекс, он улыбнулся. – Недалеко на «Мураками» есть притон для любителей джубалы. Мы встречаемся там через три часа. – Он сверился с устройством на запястье. – Точнее, уже через два с половиной.
– Что тебе о нем известно? – выступила вперед Гринло.
Бандит удивленно воззрился на нее, как будто только что заметил, но затем широко улыбнулся и сказал:
– О Самире-то? Местный, пережил уничтожение Сурена. Бог знает как он попал… – Он покосился на меня. – Давайте-ка найдем местечко поукромнее.
Я кивнул и бросил недовольный взгляд на бледный затылок Гринло. Бандит отвел нас в сторону от лавок, на укрытую металлическими навесами пустую улочку, что шла параллельно борту «Мураками». Гигантская махина горой нависала над нами, приваренные балконы громоздились друг на друга, уходя куда-то в туман. Над головой прогромыхала гондола канатной дороги, остановившись у платформы пятью этажами выше. Я проводил ее глазами, обратив внимание на покрывавшее гондолу граффити, но не смог разобрать вычурных букв.
– Не знаю ни что связывает Самира и этого Крашеного, ни как они познакомились, – начал Бандит, усевшись на одну из подпорных стенок, удерживающих «Мураками» от крена, подобно корабельным шпангоутам. Порывшись в кармане, он извлек белый бумажный пакет. – Саноранские пираты утверждают, что Крашеный живет здесь уже очень давно. Не могу даже приблизительно сказать сколько. Самир – плебей, и, по его мнению, Крашеный был тут испокон веков… Но я подозреваю, что на самом деле он начал свою деятельность десять лет назад, когда сьельсины сожгли Сурен.
Айлекс села рядом с Бандитом, сложив зеленые руки на коленях.
– Логично, – сказала она. – Империя ушла, для торговца оружием теперь раздолье. Под имперским ногтем особенно не разгуляешься. – Ее янтарные, кошачьи глаза пристально следили за Гринло из-под капюшона.
– Значит, хорошо ему тут, – заключил Хлыст.
Сунув руки в карманы, я осматривал кривые постройки, служившие жильем в этой безумной пародии на город, разглядывал ржавые, облупленные фасады и грязные балконы.
– Есть места, которые кажутся краем света, – произнес я. – Они как будто в любой миг могут обрушиться за край, и… – я небрежно взмахнул рукой, – наступит хаос.
– Это еще что за бред? – прошипела Гринло, уставившись на меня.
– Ну-ка повтори! – грозно проговорил Хлыст, надвигаясь на нее.
Я поднял руку и взглянул в глаза суровому имперскому лейтенанту. Она сама была плебейкой – чистокровным человеком, без генетических изменений, с квадратным лицом и массивными скулами. Ее щеки уже начали обвисать, хоть ей не было даже сорока.
– Хлыст, не горячись, – с улыбкой сказал я и обратился к Гринло: – Вы не слишком-то много читаете?
Фыркнув, Гринло отвернулась, выражая неловкое молчаливое согласие. Бандит передал белый пакет Айлекс, и дриада молча достала оттуда конфету. Он с улыбкой протянул угощение Хлысту, но тот отказался.
– Босс, хотите мармеладку? – спросил Карим у меня. – Со вкусом розовых лепестков.
Я взял конфету – сладкий комок, по консистенции похожий на вязкую глину. Бандит всегда носил их с собой. Думаю, он сам их и готовил на «Мистрале».
– Мне попалась вишневая.
– Быть не может! – ошеломленно воскликнул он. – Я думал, что все съел!
Запах джубалы похож на вкус кофе: горький, интенсивный, неприятный. Внутри притона, куда привел нас Бандит, все было затянуто дымом, подсвеченным призрачными голограммами, пляшущими, как языки пламени, под заунывное пение ребека и ситара. В воздухе пахло и другими, более сильными наркотиками: денвой, хилатаром и древним опиумом. На подушках возлежали мужчины и женщины, полураздетые и почти нагие; перед ними стояли столики с кувшинами вина и кружками. Это было не первым и не последним подобным местом, где мне доводилось бывать. Захотелось прикрыть нос платком, как делали придворные нобили, но я тут же вспомнил об интусе Гиллиаме и, преисполненный стыда и презрения, подавил в себе это желание.
Как и говорил Бандит, плагиарий Самир сидел в кабинке в глубине притона, пухлыми руками держа крошечную пиалу с каким-то пойлом. Увидев нас, он улыбнулся улыбкой грызуна, пытающегося имитировать змею. Он был выше, чем я ожидал, и толще, чем казалось по снимкам Джинан. Невероятно тучный, безволосый, он напоминал карикатурные изображения мандарийских плутократов вроде тех, что встречаются в эвдорском театре масок. Мы с Бандитом и лейтенантом Гринло сели напротив него, а Хлыст и Айлекс заняли соседний столик, откуда было удобно приглядывать за нами.
Самир облизнул губы, как будто испачкал их чем-то вкусным. Его птичьи глазки нерешительно метались от меня к Гринло. Поразительно, насколько близко они посажены, – словно в роду у него были циклопы.
– Кто? – спросил он Бандита, кивая на нас с Гринло.
– Самир, это Адриан Марло, – заговорщицки произнес Бандит, наклоняясь над столом. – Комендант-основатель Красного отряда.
Плагиарий покосился на других посетителей, тронул щеку влажными пальцами:
– Да, прийти самому – весьма отважный поступок. Арслан – опасное место. Очень опасное.
– Полагаю, это цена, которую вы платите за свои свободы, – доброжелательно улыбнувшись, ответил я. – Упадочное государство вроде баронства Рустам – рай для людей типа нас с вами. – Я почувствовал, что Гринло покоробило это мое маленькое предательство. – Карим поведал вам суть наших интересов?
Самир так сильно прищурился, что его близко посаженные глаза стали похожи на чернильные кляксы или пуговицы, пришитые вместо глаз набивной кукле. Отсутствие на этом лице бровей уменьшало шансы прочесть эмоции. Наконец он кивнул массивной головищей и сказал:
– Да. Разумеется. Вы ищете встречи с ним. – Последнее слово он произнес осторожно, как будто оно было хрустальным, ценным, требовало особого обращения и грозило опасностью тому, кто его сказал. – Оружие Самир раздобудет, но что касается ядерного… – У него на мгновение пропал голос, и он отпил из крошечной пиалы. – За такое Империя спалит нас дотла. Черные жрецы не дремлют, несмотря на смерть баронессы. Они по-прежнему чтут свои заветы и хранят тайны.
Потемневшие как ночь булавочные глазки Самира расширились.
– На территории Империи только палатинским домам позволено иметь ядерное оружие, – тихо согласился я; мои слова потонули в вое ребека.
Бандит застучал по столу костяшками пальцев, привлекая наше внимание.
– Неплохо бы договориться о передаче во время гелиопаузы.
– Это ему решать, – ответил Самир.
– Крашеному? – вставила Гринло.
Самир присвистнул и сделал какой-то жест рукой:
– Не произносите его имя. – Он огляделся, словно ожидая появления из толпы наркоманов префекта или кого-то не менее зловещего. – У жрецов глаза повсюду, даже там, где нет камер.
Я потупил взгляд и встряхнул головой, чтобы взбодриться. Наркотический дым усыплял и отуплял. Мой палатинский метаболизм вскоре поборол бы эффект, но я беспокоился за Гринло и Бандита.
– Значит, Капелла здесь заправляет? – спросил я.
– И городские префекты, кому удалось спастись из Сурена. Обязанности консула возложил на себя некий Дживай, но ходят слухи, что он под каблуком Капеллы. Того, что от нее осталось.
Показалось, что Самир хочет сплюнуть, но вместо этого он улыбнулся, продемонстрировав мелкие зубы:
– Ее хватка еще не столь прочна.
– Определитесь уже, – процедила Гринло. – Везде у них глаза или нет?
– Девица! – нахмурил лоб плагиарий. – Осторожность никогда не бывает излишней. Если вы хотите встретиться с ним, следует проявлять бдительность. Им неизвестно его местонахождение – это хорошо. Но они знают о нем… расспрашивают. Расспрашивают Самира. Люди, которые не те, за кого себя выдают.
Он посмотрел на меня, как змея на мышь. Я ощутил беспокойство, хотя ладонь лежала на рукояти меча, дарованного мне сэром Олорином.
После некоторых раздумий он продолжил:
– Господин Марло, вы похожи на палатина. Взрощенного в холодном репликаторе какого-нибудь замка. Простые люди не могут похвастаться такой кожей. – Он поднял палец, будто желая потрогать мое лицо. – Даже те, кто всю жизнь провел в космосе, не отличаются такой бледностью.
Я схватил его за запястье прежде, чем он дотронулся до меня, и встретил его взгляд. Самир грустно улыбнулся, но не оскорбился. Я медленно положил его руку на стол и отпустил.
– Вы ведь из Империи? – спросил он.
– Родился там, – ответил я, вытирая пальцы о брюки. Кожа Самира была склизкой на ощупь. Я словно в какую-то гадость вляпался.
Напряжение Гринло было заметно, а вот Бандит лишь непринужденно рассмеялся:
– Самир, а откуда у нас, по-твоему, деньги?
Он широко улыбнулся нам с плагиарием и хлопнул меня по плечу.
– Мой отец управлял шахтами на Делосе, – честно сказал я. – В основном урановыми. Имел монополию на торговлю с мандари. На меня открыта кредитная линия, но никаким иным наследством я не обладаю.
Я рефлекторно дотронулся до шрама от ожога вокруг левого большого пальца. Когда-то я носил серебряный перстень с сердоликом, на котором был вырезан герб моего дома – надменный дьявол с трезубцем. Я расстался с ним много лет назад; выбросил на Эмеше после того, как перстень навлек на меня неприятности и привел к дуэли с Гиллиамом из-за Валки.
Самир вытаращил свинячьи глазки:
– Монополия? Соларианский престол не раздает такие привилегии кому попало. По какой причине отпрыск такого дома стал пиратом? Самир в недоумении.
Настала моя очередь улыбаться. Я показал зубы, как это делают сьельсины:
– Пускай Самир недоумевает сколько угодно. Я пришел по делу. Мне нужно встретиться сами знаете с кем.
Плагиарий ответил улыбкой на улыбку и провел рукой по лысине:
– Не нравишься ты мне, аристократ. Не люблю нобилей, даже отверженных семьей. Вы все думаете, что лучше других, раз вас не вытащили из чрева женщины. – Он покосился на Бандита, словно ища поддержки. – Но во всех вас сидят демоны. Кто-нибудь рано или поздно захочет с тобой разобраться.
Моя улыбка не дрогнула.
– Значит, вы отказываетесь от моих денег?
– Вовсе нет, – ответил Самир. – Деньги – вещь нужная, и не в моих, и не в его интересах отвергать столь… благородного клиента. Я отведу вас к нему.
В бабушкином зверинце я видел, как волки устрашают друг друга, показывая мощь и клыки. Это делал и Самир. Он был хищником, пытавшимся меня запугать. За внешней мягкостью неплохо скрывалась его истинная сущность, но я все равно это заметил. И не отступил, ибо нельзя отступать перед таким вызовом и при этом продолжать называть себя мужчиной. Мне было тридцать пять, как Данте, когда того изгнали из Флоренции, – середина жизни для наших пращуров. Как Данте, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь… и передо мной был пускающий слюнки волк, готовый унести меня во тьму. Где рысь и лев, я не знал.
Вне всяких сомнений, они поджидали меня – и были весьма голодны.
В детстве я насмотрелся материнских опер и потому ожидал, что логовом Крашеного окажется какой-нибудь грязный бордель, ночной клуб или алкопритон. Приготовился увидеть карабины и неуклюжие плазмометы, множество татуированных рож и голых, униженных женщин. И все это под неистовую революционную музыку, синтетический шум, который мне так часто доводилось слышать в подобных заведениях Пространства Наугольника за последнюю дюжину лет, что я бодрствовал.
Увидеть аккуратный чайный домик я никак не ожидал.
Не был я и большим любителем чая. Для палатина такое заявление сродни государственной измене, но врать не стану. Этот домик соорудили недавно наверху большого космического лайнера примерно в милю длиной, что примостился в тени гиганта «Мураками». Были здесь и другие здания, из-за чего лайнер напоминал покрытую морскими блюдечками скалу во время отлива. Искусственные террасы превращали подветренную сторону старого корабля в подобие ступенчатого холма, поднимавшегося к району, застроенному небольшими кирпичными коттеджами, чьи белые крыши уже начали трескаться от высокой влажности.
Сам домик был из искусственного дерева, в ниппонской традиции: с подпираемой прочными балками покатой крышей, без излишеств. Он примостился на самом краю корабля, на выступающей высоко над улицей платформе, поддерживаемой приваренными к корпусу стальными опорами.
Внутрь нас пригласили две стройные женщины в черной форме. Их волосы – у одной темные, у другой золотистые – были собраны в пучки с деревянными заколками. Самир шел впереди; казалось, его туша округляет стены вокруг себя подобно планете, искривляющей пространство. Следом шагали мы с Гринло. Я ожидал, что в любой момент какие-нибудь громилы преградят нам путь и обыщут на предмет оружия или передатчиков вроде того беззвучного переговорного устройства, что Айлекс прятала под плащом и за удлиненными ушами.
Но никто так и не появился.
Самир молча провел нас через людную центральную комнату, мимо оживленно болтающих веселых завсегдатаев и огромного очага, где персонал варил по-джаддиански кофе в песке.
– Сюда, – позвал он, взбираясь на деревянную лестницу, ведущую на открытую веранду позади заведения.
Был ранний вечер. Неровная утренняя дымка улетучилась, и, несмотря на то что по всему Арслану дымили трубы, рыжее солнце сияло во всей красе, лишь изредка прячась за облаками. На веранде также было людно. За маленькими столиками лились беседы, глубоко личные или непринужденные. Один угол отгораживали бумажные ширмы с изображением женщин и птиц. За перилами раскинулся весь город – растянулся, словно только что очнувшийся после фуги человек.
Для персон, предположительно скрывающихся от Империи, Самир с Крашеным выбрали слишком доступное место для встречи. Любой захудалый анагност из Капеллы легко мог направить сюда дрон с камерой. Место вовсе не выглядело секретным. Учитывая количество народу, оно было, скорее, публичным.
Из-за ширмы появились двое, и я почти с облегчением отметил их мускулатуру и черные костюмы. Впрочем, разоружать нас не стали. Мужчины разошлись по сторонам и раздвинули ширмы, чтобы Самир мог протиснуться между ними. Жирный плагиарий перекрывал обзор, и я услышал голос экстрасоларианца прежде, чем увидел его. Высокий, ледяной, тягучий и гнусавый.
– Вот и ты. Привел наемников?
Заметный испуг Самира передался и мне, и я мгновенно остановился. Хлыст едва не врезался в меня, с трудом удержавшись на ногах. Звук голоса заставил нас замереть. Жуткий, жестокий, пропитанный ядом – я готов был представить, что во рту у Крашеного не зубы, а змеиные клыки. Даже голоса сьельсинов так не ужасали меня, хотя они и не говорили на языке людей.
Самир ссутулился и поклонился:
– Да, хозяин.
– Так посторонись, мой милый. Я хочу побеседовать с ними, а не с тобой.
Двое подручных Крашеного даже бровью не повели в нашу сторону. Они вообще никуда не смотрели, словно замкнувшись в себе. Я несколько секунд вглядывался в лицо одного, сбитый с толку этой глубокой пустотой. Что за человек мог вызывать такой страх и требовать такого самоконтроля? Подобным поведением не отличались даже телохранители моего отца, а он был самым суровым из всех, кого я знал. Даже Эмиль Борделон, несмотря на всю свою жестокость, не доводил людей до такого.
Самир отступил, и нашему взору предстало лицо Крашеного. Ничего похожего я не видел никогда.
Инмейн. Нечеловек.
Он был гомункулом, как Айлекс, но в то же время совершенно другого пошиба – все равно что сравнивать человека и акулу. Красноволосый, с кожей сродни старому фарфору – прозрачной, с синими жилками. Страшнее всего были глаза – темные, напоминавшие сьельсинские. Но пустые глаза ксенобитов чернели, как провалы в горной породе. Эти же были куда омерзительнее: зрачок будто растекся по склере от чрезмерного возбуждения. Крашеный был воплощением упоенного охотой хищника, вызывающего первобытный страх. И он прекрасно это знал, раскрасив себя так, чтобы внушать еще больший ужас. Ни мужчина, ни женщина, а маскирующееся под человека чудовище. Ярко-красные губы выглядели клоунской пародией на джаддианского cortigiano – придворного угодника. Когда гомункул улыбался, видны были зубы – жуткое множество зубов. Я не хотел даже гадать, что за черный маг создал и вырастил это существо. А главное – зачем? Возможно, для какого-нибудь дома плотских извращений где-то на невообразимой планете.
Но теперь он был здесь… на улице, у всех на виду. В чайном домике. Я и представить не мог, как он прошел мимо этих обычных людей и не распугал их. Почему эти обычные люди даже не чувствовали, что он находится рядом, как змея в траве? Я готов был с воплями убежать. Или обнажить меч.
Рука инстинктивно дернулась к кожаным ножнам на ремне. Заметив это, Крашеный улыбнулся и протяжно произнес:
– Значит, это ты. – Он закусил губу. – Красавчик.
Улыбка нечеловечески растянулась, обнажив все до единого зубы экстрасоларианца. За алыми губами их пряталось не меньше сотни.
– Марло, так? – Гомункул подал мне бледную, с длинными пальцами руку. Ногти были того же цвета, что и губы.
– А вы, полагаю, Крашеный? – выдавил я, глядя ему в лицо, и пожал зловещую ладонь, заметив под соскользнувшим рукавом вытатуированные глаза.
Гомункул сразу же отдернул руку вверх, над его головой бряцнули браслеты.
– Мальчик, – наставил он на меня палец, – я никто. Запомни это хорошенько.
Он откинулся в кресле, не сводя с меня глаз, и небрежно махнул Самиру:
– Будь любезен, принеси нам чаю.
Жирный плагиарий поспешно удалился за ширму. На мгновение повисла тишина. Наша пятерка осталась наедине с демоном. За его спиной шумел причудливый город. Неподалеку возвышалась ракета в типичных для Арслана строительных лесах, снизу доверху завешенная голографическими рекламными транспарантами.
– Мессир, – произнес я, не забыв предостережение гомункула, – я Адриан Марло, лорд-комендант Мейдуанского Красного отряда. Самир наверняка доложил о наших потребностях?
Крашеный потер ладони. Изображения безвеких глаз и ухмыляющихся ртов замелькали под фиолетовыми шелковыми рукавами.
– Люди, гм, приходящие ко мне, всегда ищут одного.
Он постучал ногтями по столу и поочередно взглянул на каждого из нас. За его глазами без белков было не уследить, казалось, он одновременно смотрит повсюду. Я однажды читал, что глаза наших предков эволюционировали и приобрели белки специально для того, чтобы всем было видно, куда человек смотрит. Стоит ли удивляться, что затем люди принялись истреблять всех человекоподобных, чьи глаза умели лгать. Этому существу я не доверял.
– Садись, садись, садись! – Гомункул жестом пригласил меня занять кресло напротив. Затем, сообразив, что больше мест нет, развел руками. – Боюсь, твоим маленьким… друзьям придется постоять.
Я сел, почувствовав, что Хлыст приблизился, встав сбоку от меня. Мне не пришлось поворачивать голову, чтобы понять, что это он. Я перевел дух, успокаиваясь после того, как первый раз увидел лицо Крашеного. Нужно было придерживаться заранее намеченного плана. Теперь предстояло поразить существо – задачка не из простых – и надеяться, что за жуткой маской скрывается достаточно человеческий разум.
– Мне нужна информация, – сказал я.
На лице гомункула дрогнули мускулы, брови вздернулись. Точное попадание.
– Значит, информация? – потер он щеку. – А Самир утверждал, что вам нужно ядерное оружие. – Он почти по-детски надул кроваво-красные губы, и нарисованные тени под глазами, казалось, потекли вниз по омерзительному лицу. – Не испытывай мое терпение, малец.
Я напомнил себе, что имел дело с тварями и похуже этого. С настоящими нелюдями, с чудовищами. Я остался в живых после встречи с ичактой – вожаком сьельсинов. Я победил в воздушном бою Эмиля Борделона. Сражался в Колоссо и несчетное количество раз сидел за одним столом с отцом, известным как Линонский Мясник. Я едва не погиб на улицах Мейдуа и дрался с такими же, как я, мальчишками ночью в Боросево. Что этот гомункул по сравнению с тем, что мне довелось пережить? Страх отступает перед испытаниями, говорят поэты, и, если пройдешь через многое, станешь бесстрашным. Мой опыт опровергает это. Скорее, с каждым испытанием мы становимся сильнее наших страхов. Это все, что мы можем. Должны. Иначе любая ошибка легко приведет к гибели.
– Вы экстрасоларианец, – начал я. – В моих планах – вести дела с экстрасоларианцами. С вашими правителями, кем бы они ни были. Мне нужно их разыскать.
– С моими… – существо обдумало услышанные слова, – правителями.
Гомункул посмотрел на меня чернильными глазами. По крайней мере, мне так показалось.
– Ты понятия не имеешь, кто мы, – улыбнувшись до ушей, сказал он. – Ты ищешь каких-то правителей, не зная, что мы не чертова Империя, будь она проклята. Нет никаких правителей. Ты ведешь дело со мной.
– Ничуть не хотел вас оскорбить, – положив руку на стол, прищурился я и продолжил, изображая обычного капитана наемников: – Оружие – лишь малая часть того, что мне нужно. Я ищу кое-что запрещенное под имперским солнцем. Понимаете?
Манера гомункула тотчас переменилась. Он расслабленно развалился в кресле, на лицо вновь вернулась исчезнувшая на миг чрезмерная улыбка.
– Вот как? – рассмеялся он громким скрипучим смехом, похожим на звук сломанного струнного инструмента, и подался вперед, а его черные глаза стали еще чернее, глядя то на одного из нас, то на другого. – Как забавно! А о том, что цивилизация на грани краха, ты слышал? – указал он на меня пальцем. – Говорят, имперское солнце стало таким красным, потому что превратилось в сверхгиганта, а сверхгиганты, как известно, рано или поздно гаснут. Ксенобиты жгут города, истребляют жителей миллионами… а тут объявляется потомок чуть ли не старого короля Вильгельма и хочет купить деймонов. В веселые времена я живу.
Вошедший Самир принес чай в металлических кружках и поставил на столик между нами. Я воспользовался секундной передышкой, чтобы осмыслить замечание Крашеного о старом короле Вильгельме. Разумеется, он имел в виду императора, первого императора. Откуда гомункул узнал, что я из пэров? Известна ли ему моя родословная, или он намекал лишь на мое палатинское происхождение?
– Не совсем так, – сказал я, беря чашку быстрее, чем это сделало существо.
Я был бы не прочь прикинуться торговцем деймонами лишь ради того, чтобы увидеть реакцию Бассандера, но у меня была идея получше. И ближе к истине.
– Насколько мне дали понять, экстрасоларианцы могут удовлетворить весьма… необычные запросы, – пояснил я и, набравшись смелости, добавил: – Вы – наглядное тому доказательство.
Слушая меня, Крашеный улыбался. Алая краска на его губах растянулась, будто извергаясь из кожи, пока улыбка не разошлась от уха до уха.
– Малыш, – хохотнул он, – ты и половины всего не знаешь. И как я вижу, до сих пор ничего не уяснил. Нет никаких экстрасоларианцев. По крайней мере, если проводить аналогию с Империей. У нас нет государств и организаций. Поэтому нет и правителей. Ни богов, ни императоров. Никакой иерархии.
Я покосился на Самира, который пытался прикинуться невидимкой настолько, насколько возможно было с его тушей.
– Значит, никакой иерархии? – Я с трудом заставил себя вновь посмотреть на бледное лицо с жуткой широченной ухмылкой. – То, что вы не платите налогов и податей, еще не означает, что вы свободны и что вас никто не может прижать к ногтю.
– А кому это понадобится? Я бизнесмен. Предлагаю услуги по скромным ценам, – ответил Крашеный, приглаживая красные волосы.
– Так что же это за услуги?
– Мой славный дурачок, ты не пришел бы ко мне, если бы сам этого не знал. – Гомункул повернулся к Самиру. – Ведь мой любезный друг вам все объяснил?
Объяснил. Крашеный вывозил ядерное оружие с заброшенных имперских и норманских баз по всей Вуали и совершал набеги на приграничные склады. Еще он торговал оружием и технологиями калибром помельче. Космическими кораблями, оборудованием для терраформинга и даже страшными деймонами с искусственным интеллектом.
– Так что тебе нужно, если не ядерное оружие? – спросил он, и алая краска стала завиваться спиралями на его щеках. Спирали мгновенно исчезли, снова оставив меня в недоумении относительно того кошмара, что я видел перед собой.
– Мне нужно ядерное оружие, – ответил я, сделав крошечный глоток из чашки и едва не скривившись. – Но не только.
Ситуация требовала деликатности. Я не знал, как назвать то, ради чего мы здесь. Будучи имперским агентом, я не мог прямо заявить, что ищу Воргоссос, и потому сказал:
– Капелла запрещает торговлю ксенобитскими артефактами внутри Империи.
Гомункул резко опустил чашку и прикрыл рот рукой, как будто удивляясь. Одна из татуировок переползла с запястья на тыльную сторону кисти. Из ухмыляющегося рта, такого же как на лице, показался красный язык и тут же исчез.
– Под «ксенобитами» вы подразумеваете сьельсинов? – спросил Крашеный.
– Я коллекционер, – развел я руками. – Один дюрантийский торговец с Фароса сказал, что есть место, где экстрасоларианцы – простите, люди – торгуют со сьельсинами.
Разумеется, это была ложь. Я не знал никаких дюрантийских торговцев с Фароса.
Тут я сообразил, что фокус с вытатуированным ртом служил для отвлечения внимания. Гомункул хотел уклониться от прямого ответа.
Должно быть, мои слова его удивили, потому что он произнес:
– Я слышал… сплетни.
– Воргоссос, – коротко и твердо сказал я. – Раньше я думал, что это миф, но… этот торговец утверждал, что бывал там.
Мне показалось или нечеловеческие глаза гомункула еще сильнее почернели при слове «Воргоссос»? Самир вздрогнул так же, как в притоне, когда я упомянул Крашеного по имени. Хлысту тоже передалось напряжение; я почувствовал, как его пальцы сжались на спинке кресла рядом с моим плечом.
– Воргоссос? Вот это уже пикантнее. – Крашеный вновь разразился зловещим хохотом. – Интересно, как вас, нобилей, выращивают? Вы все такие занятные.
Он окинул взглядом моих спутников и заговорщицки зашептал:
– Тебя интересует секс? За этим не нужно лететь на Воргоссос. Даже к Вечному обращаться не придется. Все можно получить на станции «Март». Возвышенные с радостью одурманят какую-нибудь Бледную, чтобы ты вдоволь наигрался. Говорят, лучше делать это со спящими… иначе они кусаются сильнее моего. – Гомункул клацнул зубами и хихикнул. – Ах, какие же вы, люди, неуемные! Впрочем, мы с тобой в равной степени люди.
Во мне смешались все возможные эмоции: отвращение, презрение, злость, снова отвращение. Я зажмурился, чтобы собраться с мыслями, и, решив не заглатывать наживку, спросил:
– Что за Вечный?
Гомункул снова удивленно схватился за лицо и отвернулся. Вытатуированные на его бледной коже глаза закрылись и пропали.
– Ищешь Воргоссос, но даже не знаешь его правителя?
– Вы же говорили, что экстрасоларианцы не признают иерархии.
Гомункул вновь рассмеялся и вдруг треснул руками по столу, приподнимаясь. Хлыст и Айлекс сделали полшага ко мне, но Крашеный уже откинулся в кресле и ехидно усмехнулся.
– Видел бы ты себя! – ткнул он в меня пальцем, расплываясь в улыбке, при этом его губы не двигались. – Может, хватит плясать вокруг да около, лорд Марло? Я надеялся, что с твоей-то репутацией ты окажешься куда забавнее. До сих пор не могу удержаться от смеха, когда думаю о том, что ты устроил с людьми славного адмирала Вента…
Гомункул втянул в себя воздух, как будто готов был расплакаться, но вместо этого снова ухмыльнулся. Алая краска на губах поблекла.
– Хорошо. – Я покосился на Хлыста и Гринло. – Мне нужны координаты Воргоссоса, а также ядерное оружие, о котором мой человек договорился с вашим. – Я мотнул головой в сторону Бандита. – Если вас это устроит, я…
Крашеный вскинул руку. Его длинные алые ногти щелкнули.
– Я не указываю дорогу на Воргоссос. Его могут найти лишь те, кому позволят повелители.
– И почему же? – спросил я, теряя терпение.
Слишком много времени было потрачено, слишком большой путь пройден, чтобы сдаваться. Я надеялся, что Гхен с отрядом поблизости. Айлекс должна была оставаться с ними на связи, готовая отдать команду по моему сигналу.
– Потому что эта планета находится в системе без солнца, а их трудно отыскать. Довольно. – Гомункул глотнул чаю и повернулся к своей ручной жабе. – Самир, дорогой, ты обещал устроить мне встречу с отрядом наемников, а не с праздным аристократом на каникулах.
– Нижайше прошу прощения, хозяин. – Толстяк поклонился так низко, что я подумал, он упал. – Мне они показались людьми серьезными.
– Серьезней некуда, – сказал я и встал.
Это было роковой ошибкой.
Крашеный поднял руку, и из-за ширм мгновенно появились двое головорезов. Ума не приложу, как они увидели его сигнал.
– Адриан, пора уходить, – впервые за встречу подал голос Хлыст и положил ладонь мне на плечо.
Я сердито отмахнулся, и в ту же секунду меня крепко схватили.
– Гомункул, я пришел торговать.
– Врешь! – Крашеный легко вспрыгнул на стол; его халат затрепыхался на ветру. – Лорд Марло, кончай спектакль. Я позабавился, но теперь с меня хватит. Я прекрасно знаю, кто ты на самом деле.
Он ухмыльнулся мне свысока, его и без того кошмарный рот растянулся за пределы человеческих возможностей. Кивком он дал приказ головорезам, и те потащили меня под громкие возражения Хлыста. Я мысленно порадовался тому, что не полезли за оружием: мой щит был отключен. Мы вышли на людную веранду.
Никто даже не взглянул в нашу сторону. Никто не прекратил беседовать. На улицах Боросево мы привыкли к тому, что человека могут избить на глазах у всех и никто не остановится помочь. Я много раз видел, как бродяг вроде меня мутузили префекты или не обладающие столь высоким статусом бандиты. Руссо ошибался.
– Мне нужно на Воргоссос! – крикнул я, но и это не привлекло внимания.
Четверо моих спутников оценивали ситуацию. Айлекс, надеялся я, успела вызвать Гхена. Нужно было спешить и захватить Крашеного. Я молился, чтобы здоровяк-мирмидонец оказался рядом.
– Мальчик, я много чем занимаюсь, – произнес гомункул, соскакивая со стола и протискиваясь мимо Бандита, уделяя тому не больше внимания, нежели таракану. – Но я не торгую с имперскими шпионами.
На это мне нечего было ответить. Он меня раскусил.
Крашеный встал со мной лицом к лицу, ухмыляясь. Татуировки краснели на его шее, словно сыпь. Открылось скопление маленьких черных глазок. В это мгновение раздался выстрел. Не зычный кашель плазмомета, не простой хлопок лазера, поджаривающего жертву, а грохот обычного огнестрельного оружия. Снайпер. Один из державших меня громил упал, обдав кровавыми брызгами мое лицо и шинель. Мне показалось, что я заметил луч лазерного прицела на окружавших башню-ракету строительных лесах. В тот же миг через перила веранды перескочили полдесятка ведомых Гхеном солдат в темно-серых накидках.
Зрелище было поразительным – не потому, что обыденный мир, чайный домик, вдруг превратился в океан хаоса, а потому, что этого не произошло. Посетители не бросили жевать, пить и болтать. Не перестали смеяться. Вообще ни капли не смутились. У меня тоже не было времени на раздумья. Выхватив меч Олорина свободной рукой, я с разворота двинул эфесом под дых оставшемуся в живых головорезу и нажал активатор. Клинок пришел в действие. Фосфоресцирующая высшая материя засветилась бледно-голубым, как лунный свет, сиянием. Я дернул рукой, просунув палец в петлю для лучшей хватки, и распорол грудь противника до ключицы. Тот упал, и я тут же повернулся к Крашеному. Клинок, на котором не осталось ни капли крови, пел в моей руке, экзотический металл струился волнами.
– Мне не хотелось до этого доводить. Вы окружены, – объявил я. – Сдавайтесь.
Крашеный не улыбнулся, но алая краска на его нечеловеческом лице расплылась в подобие жестокой улыбки, почти достигнув линии роста волос. Тут что-то ударило меня в спину, я пошатнулся, разрезав мечом ширму и перила, как будто те тоже были бумажными. Крашеный ловко метнулся в толпу, которая, как по команде, поднялась. Все мужчины, женщины и дети, которые еще секунду назад мирно ужинали, смеялись и жили привычной жизнью, – они замерли как статуи. Слышны были лишь ветер и ругательства Гхена.
– Я же сказал, – произнес гомункул, постукивая по голове красным ногтем. – Ты понятия не имеешь, кто мы.
Вы когда-нибудь видели покойников? Удивительно, но многие люди – нет. Я помню, как посмотрел на покойника в первый раз – мою бабушку леди Фуксию Белльгроув-Марло. Я тогда был еще ребенком. С их глазами что-то происходит… даже описать толком нельзя. Как будто спадает давление то ли в веках, то ли в самих глазных яблоках, и глаза перестают быть глазами. Я говорю об этом, потому что свет в глазах любого земного ребенка может многое рассказать о разуме, который кроется за живым взглядом. Это сложно объяснить или описать. Однажды я встречал строеву – дюрантийского андроида-квартирмейстера. Глаза у нее были как у человека, возможно и в самом деле выращенные из человеческих клеток. Но я знал, чувствовал с метафизической уверенностью самого набожного священника, что эти глаза мертвы. Всегда были мертвы. В них не было света.
Глаза посетителей чайного домика напоминали глаза того андроида. Пустые. Стеклянные. Мертвые. Но лица… лица оставались человеческими. Лица мужчин, женщин. С морщинами, с обветренной кожей. Среди них была даже парочка детей, наверняка лишь с целью убедить меня в том, что они живые существа. Не знаю, кем они были на самом деле.
Я щелкнул переключателем на поясе и активировал щит. Меня окутало энергетической завесой. Меч Олорина мерно гудел в руке, удивительная материя струилась, лезвие смещалось по направлению движения.
– Что они такое? – спросил я Крашеного, который стоял, улыбаясь – по-настоящему улыбаясь, – среди своих рабов. – Марионетки? Что вы с ними сделали?
Существо промолчало. Раздался новый выстрел. Я вздрогнул. Один из «посетителей» упал с дымящейся дырой в груди, и все мгновенно переменилось. Не издавая ни звука, толпа ринулась на нас. Должно быть, их было человек пятьдесят. Откинув капюшон, Айлекс проскочила мимо меня, на ходу доставая тяжелый фазовый дисраптор. Она выстрелила, воздух с шипением разрезала молния.
– Ловите этого урода! – прогремел голос Гхена. – Раз, два, три! За мной!
Я увидел, как он указывает куда-то за толпу, заметил фиолетовый плевок плазмы и почувствовал жар даже сквозь щит.
Тут же у меня возникли другие заботы. Двое мужчин бросились на меня. Я отбился и контрвыпадом ударил одного в грудь. Клинок из высшей материи, тонкий, словно из водорода, не встретил сопротивления. Не мешкая я дернул оружие вбок, с легкостью перерубив ребра и правую руку, а заодно и срубив голову соседу противника.
Они не кровоточили. Я двинулся вперед, чтобы ненароком не задеть смертоносным клинком Хлыста, стоявшего у меня за спиной. Улучил момент, чтобы взглянуть под ноги.
– Святая Мать-Земля, спаси и сохрани! – услышал я голос Хлыста.
Первым делом я понял, что зрение меня обмануло. Кровь была, но куда меньше, чем должно быть. Она капала на дощатый пол и утекала прочь.
– Это деймон, – сказал Хлыст.
Я не смог присмотреться внимательнее, потому что пришлось уклоняться от бросившейся на меня женщины. Но я успел разглядеть под плотью металл, перерезанные провода и трубки. На пол лилась и какая-то белая, похожая на молоко жидкость, смешиваясь с кровью. Теперь эти люди были машинами, но так было не всегда.
– Гхен! – крикнул я, взмахивая мечом. – Лестница!
– Будет сделано, твое величество!
Сверху, с башни напротив, полился снайперский огонь. Ребята Гхена. Четыре деймона повалились, искря и мигая пустыми глазами, похожими на глаза ночных хищников. Мимо меня проскочил Бандит с лазерным пистолетом в одной руке и длинным керамическим кинжалом – в другой. Полы его красно-белого кафтана трепыхались на ветру. Враг пятикратно превосходил нас числом, или даже больше, если не считать тройки или четверки Гхеновых снайперов на башне. Но в отличие от «посетителей» мы были хорошо вооружены.
– Где гомункул?! – крикнула Гринло, заменяя пустой картридж плазмомета.
Я огляделся. Крашеного нигде не было. Взвыв от досады, я разрубил еще одного деймона от плеча до бедра. Торс гулко упал, но ноги продолжили шагать, словно в поисках тела. Одна, еще прикрепленная к торсу рука вытянулась, словно указывая ногам направление. Хлыст пинком сбил ноги и расстрелял их. Я достал фазовый дисраптор, проверил настройки. Оглушение. Годится. Времени перенастраивать не было. Я выстрелил в горло деймону, напавшему на Айлекс. Тот мгновенно обмяк и повалился на пол; в тех местах, где в плоть были вживлены провода, кожа начала обугливаться. Должно быть, мне повезло попасть в уязвимое место, потому что два следующих выстрела не возымели над деймонами никакого эффекта.
Хлыст согнулся над плазмометом настолько, насколько позволяло его крепкое телосложение. Осознавая весь ужас ситуации, я сочувствовал ему.
– Машины, – выругался я.
Происходящее никак не укладывалось в голове. Сколько раз я слышал истории об экстрасоларианцах? Сколько раз мне говорили, что они держат рабов, настолько нашпигованных искусственными приспособлениями, что их уже нельзя считать людьми? Я в это не верил – и попался в ловушку. Неужели Крашеный с самого начала знал, кто мы такие? А Самир?
Самир.
Куда подевался плагиарий? Я осмотрелся. Толстяк прятался за столом, за которым я сидел еще несколько минут назад. Прищурившись, я пальнул в него из станнера. Если Крашеному удастся скрыться, довольствуемся Самиром.
Гхен с двумя легионерами заняли позицию наверху лестницы. Широкая, отчасти сосредоточенная, отчасти довольная улыбка центуриона была видна издалека. Они сражались так, как учил Паллино, как настоящие имперские солдаты: по трое, спина к спине.
Я заметил, что группа «посетителей» собралась вокруг распростертого на полу тела у перевернутого стола. Убрав станнер в кобуру, я на мгновение деактивировал меч Олорина. Высшая материя перешла из кристаллического состояния в газообразное, и клинок обратился в дым. Я стащил с себя тяжелую шинель и отбросил в сторону.
– Ты спятил?! – воскликнул Хлыст, привлекая внимание Айлекс.
Гомункул удивленно покосилась на меня кошачьими глазами.
Я снова включил меч. Он засветился бледным светом, подобным лунному отражению на стали.
– Не подходите.
– Адр, он мертв! – Хлыст сложил два и два.
Нет. Я знал, что он жив.
– Повторяю, не подходите!
Проверив щит, я двинулся вперед. В условиях слабого притяжения каждый шаг получался шире и быстрее, чем я привык за годы жизни на Эмеше. Мои мышцы были крепкими, сильными, как корни старого дерева. За сгрудившимися машинами-марионетками я видел лежащее тело пельтаста, видел кровь. Мало когда во мне вскипала такая отчаянная жажда справедливости.
Во Вселенной существует очень мало веществ, которые нельзя повредить высшей материей. Адамант, длинноцепочечные молекулы нанокарбона, энергетические занавесы статических полей высокого класса прочности. Саму высшую материю. Все, в чем найдется проход для тончайшего, в атом толщиной, клинка, она разрежет. Против рыцарского меча из высшей материи не устоит ни камень, ни сталь, ни ударопрочная керамика. Такому клинку не нужна смазка, он никогда не затупится и не сломается. Он может принимать любую форму по желанию хозяина и создавать себя из воздуха благодаря какой-то непонятной мне алхимической реакции, превращая ядра привычных элементов в нечто невероятное. Как-то раз я отсек крыло взлетающему лихтеру класса «танагра», одним ударом перерубив углеродное волокно и металлический экзоскелет.
Плоть, даже измененная нечестивыми ритуалами экстрасоларианцев, не была материей. Враги полегли, будто скошенная трава, разлетелись опавшими листьями. Пятеро преградили мне путь. Пятеро пали, разрубленные на кусочки. Я опустился на колено, пощупал пульс нашего бойца. Плоть на его шее как будто разодрали дикие звери. Хлыст не ошибся. Солдат был мертв. Джаддианец, один из команды Джинан. Артур, или Артуро. Я толком его не знал.
В мою ногу с нечеловеческой силой вцепилась твердая холодная рука. У меня перехватило дух, я попытался встать, но не смог. Другая рука потянула меня вниз. Нагнувшись, я увидел, что меня тащит безголовый мужчина с помощью женского торса. То, что осталось от женщины, бездушно, как статуя, навалилось на меня. Ее рот и зубы были в крови. Хорошо помня, что случилось с павшим солдатом, я без труда обо всем догадался. Сапоги мои пропитались кровью и непонятной белой жидкостью. Ко мне со всех сторон ползли расчлененные тела, лезли к ногам, хлюпая в кровавой жиже. Немигающие, словно звезды, глаза женщины впились в меня. Я погасил их ударом меча. Хлыст поспешил мне на помощь, постреливая из плазмомета. Но, даже охваченные рыжим пламенем, тела продолжали ползти ко мне.
Наконец я смог вырваться и, споткнувшись, повалился на стол. Мой меч прошел сквозь него. Стол переломился пополам, и я упал на пол. Тут же на меня взгромоздился безголовый мужчина и потянулся к горлу. В суматохе я выронил меч и никак не мог найти его среди обломков стола. Неожиданно ясно вспомнилась страшная ночь далеко на Мейдуа, когда ребята вытащили меня из помятого контейнера на погрузочной площадке у опреснительного завода, где я жил. Я, как наяву, услышал их хохот, глумливые насмешки, почувствовал чужие прикосновения.
Мои руки копошились среди осколков фарфора и обломков дерева в поисках серебра и джаддианской кожи. Безголовый прижимал меня к полу; покосившись, я увидел синее мерцание в отверстиях на его шее и колышущиеся под напором еще работающих легких обрывки плоти в трахее. Провода, идущие параллельно венам и сухожилиям, искрили, кровь капала на некогда белую деловую рубашку.
Вдруг мне показалось, что я почувствовал серебро. Кожу? Меч? Ухватиться за него не получалось, пальцы не цеплялись за рукоять. Я выбросил колено, ударяя мужчину в пах, но понял, что бить там нечего. Руки марионетки сомкнулись на моем горле. Бассандер был прав. Солдат из меня никудышный. Игра в наемников была, в конце концов, просто игрой. Я больше не увижу Валку, не увижу мою Джинан. В глазах потускнело, и, теряя сознание, я узрел на месте головы врага голову отца, сиреневые глаза которого теперь горели красным, а лицо было белым, как висевшие над дворцовыми дверями погребальные маски моих предков.
Я не успел вовремя найти меч.
Передо мной расцвела вспышка, свет ударил в лицо. Руки, лишившие меня голоса, исчезли. Кашляя и плюясь, я откатился от дымящегося безголового тела, пораженного выстрелом плазмомета.
– Поднимайся, твое величество!
Надо мной склонился Гхен с Эмеша, натянуто улыбаясь. Его серый плащ был порван и заляпан красными и белыми пятнами. Он подал мне руку, и я встал, облокотившись на него. Гхена прикрывали Хлыст и Айлекс. Где Бандит? Оглядевшись, я заметил джаддианца, кромсающего марионетку. А куда подевался Крашеный? Перескочил через перила?
– Ты чуть меня не убил, – тяжело дыша, проговорил я.
Плазмомет пробил в спине безголового дыры размером с кулак. В ранах поблескивали куски расплавленного металла и углеродного волокна, теперь точно мертвые.
– Советую об этом не забывать! – ответил Гхен, хлопнув меня по спине.
Айлекс с молчаливым кивком передала мне мой меч. На ее виске, сразу под деревянистой короной волос, из раны медленно текла черная и густая, как смола, кровь.
– Ты в порядке? – спросил я, кивая на рану.
– Пока не задушили, – с улыбкой ответила Айлекс.
– Мило, – сказал я. – Я это заслужил.
– Еще бы! – проворчал Хлыст, но взгляд его был полон беспокойства. – О чем вы, черт побери, думали?
– Потом разберемся! – крикнул я, отталкивая его. – Айлекс, вызывай шаттл. Нам пора сматываться… вот уже минут десять как. Я оглушил Самира, он у стола.
Если она и ответила, я прослушал. Позади Хлыста поднялся деймон, и я поспешно выстрелил из станнера. На машине оставалось достаточно плоти, чтобы почувствовать выстрел и отшатнуться. Айлекс среагировала быстрее всех, выпустив разряд из фазового дисраптора. Оружие было создано для того, чтобы повреждать человеческую нервную систему, но и медь с оптоволокном поджаривало исправно. Деймон упал, дымясь.
– Где гомункул? – повторил я вопрос, которым давно задавался.
Айлекс дернулась при слове «гомункул», но времени извиняться у меня не было.
– На лестнице? – предположил Гхен.
– Вот дерьмо!
Мы побежали, попутно кромсая деймонов. Казалось, им нет конца. Пока мы сидели за столом, я не думал, что их так много. Еще один наш солдат с вырванными кишками лежал мертвым. Стиснув зубы, я добрался до лестницы, где оставались Бандит, Гринло и уцелевшие пельтасты. В меня едва не попал выстрел из дисраптора. Обернувшись, я увидел, что это человекомашина подобрала оружие нашего солдата. Защищенный щитом, я бросился на марионетку. У Гхена, Хлыста и других были щиты, а вот у пельтастов не было. Я больше не хотел терять бойцов. Ребята Гхена продолжали снайперский обстрел, и я предполагал, что это не осталось незамеченным местными властями. Впрочем, если верить Самиру, властей здесь особенно и не было.
Следующий выстрел пришелся в бедро. Щит рассеял заряд, заставив энергетическое поле вокруг меня ярко засиять. Я даже не замедлился. Если бы не щит, третий выстрел поджарил бы мне грудь и плечо. Я снова активировал меч. В дымке и пылу сражения он светился бледно-голубым. Я махнул им сверху вниз, отрубив марионетке руку с оружием и правую ногу. Следующий взмах перерубил голову и торс, прикончив противника. Развернувшись, я оказался лицом к лицу с женщиной с отвисшей челюстью, она чуть не воткнула мне нож в спину. Меня спас снайпер. Первым выстрелом он остановил ее, попав в руку с занесенным клинком. Против ножа щит был бесполезен; если бы женщина двигалась быстрее, я не смог бы увернуться. Второй выстрел сшиб ее с ног, и я поспешил к лестнице. Внизу была суматоха. Люди спасались кто как может. А вот на крыше еще оставалось больше двух десятков деймонов.
– Где чертов шаттл? – спросил я Айлекс.
– В пути, Марло.
Я видел лишь затылок и длинные уши дриады, но по голосу можно было понять, что она очень недовольна.
– А про толстого сукина сына забыли? – указал Гхен туда, где должен был находиться Самир.
Я выругался. Отвоевать подступы к лестнице было настолько важно, что я совсем забыл, что от утешительного приза в лице плагиария нас теперь отделяло два с лишним десятка усиленных деймонами рабов. Мне хотелось закричать.
– Что-нибудь придумаю, – ответил я вместо этого. – Надо дождаться шаттла, его прибытие сыграет нам на руку.
– Ты провалил дело, – сплюнула Гринло. – Прокололся по полной.
Я оставил ее слова без внимания. Снайперы Гхена сняли еще одного врага. Тот рухнул на пол, скукожившись так, как не под силу человеку. Отдельные конечности поверженных противников еще ползали среди перевернутых столов и битого фарфора.
– Гхен, отправляйся вниз, – приказал я. – Возьми с собой двух бойцов и обеспечь запасной путь отступления. Возможно, придется уходить пешком.
Здоровяк хлопнул меня по плечу:
– Будет сделано, Адр, – и махнул плазмометом двоим пельтастам. – За мной. Вниз, живо. Не заставляйте его величество повторять.
Они поспешно отправились вниз, шурша серыми плащами и стуча каблуками по ступеням.
Гхен называл меня Адром. И это невозможно забыть. Он почти никогда не произносил мое имя. В тот момент я едва обратил на это внимание, но, оглядываясь назад… его слова отчетливо отпечатались в моей памяти, словно вырезанные острым клинком меча.
Времени на раздумья не было, стрельба возобновилась. Снайперы продолжали поливать врага огнем, попутно громя мебель и чайные сервизы.
– Скоро будут! – крикнула Айлекс, судя по всему имея в виду шаттл. Уже что-то.
Рядом с ней Бандит пальнул из лазера в грудь марионетке – молодой женщине, почти еще девочке, – и грязно выругался. Подозреваю, что следующий выстрел он сделал с закрытыми глазами. Я удерживал позицию, поджидая остальных. Мне непросто было это признать, но Гринло оказалась права. Я втянул нас в кровавую заварушку. Я был командиром. Вина за провал операции по выявлению нужных сведений и гибель двух солдат полностью лежала на мне.
– Надо притащить Самира, – сказала Гринло.
– Ищешь добровольцев?! – крикнул ей Хлыст, отстреливаясь от врагов.
Его плазмомет загудел, сигнализируя о том, что резервуар с плазмой почти пуст. Оружие кашляло, скорость стрельбы затухала.
Вдруг все стало по-другому. Словно зловещая сила, управлявшая деймонами, изменила намерения. Все два десятка марионеток внезапно замерли, мигая голубоватыми стеклянными глазами.
– Босс, не нравится мне это, – с трудом проговорил Бандит.
Неужели его ранило? В суматохе я даже не заметил.
Он выругался по-нормански и спросил:
– Как там Гхен?
Ему не следовало открывать рта. Накаркал. В тот же миг толпа машин обрушилась на нас, будто гигантская приливная волна по воле луны. Мы не могли стрелять достаточно быстро, чтобы остановить всех. Я шагнул вперед, разрезав ближайшего деймона пополам мечом Олорина. Жидкий металл гудел в руке, крошечные капли бело-голубой высшей материи то отрывались, то возвращались на клинок, следуя по силовым микролиниям, подобно солнечным вспышкам. Отрубив руку еще одному противнику, я начал отступать вниз по лестнице. За мной последовала женщина-пельтаст, и больше никто. Нас теснили четыре марионетки.
– За мной! – гаркнул я во всю мощь натренированных связок. – Красный отряд, за мной!
Не знаю, услышали ли они. Гринло продолжала кричать что-то про Самира. В хаотичной какофонии звуков стрельбы и борьбы потонули последние остатки порядка. Мой меч прорубался сквозь стены и перила, оставляя темные холодные раны в дереве, штукатурке и стали и осыпая ступени кусками вражеских тел.
– Лорд, нам нужно вернуться! – весьма справедливо заметила пельтаст. – Как же остальные?!
Я обо что-то споткнулся. Не о ступеньку – за ними я тщательно следил. Обо что-то мягкое и неровное. Не растерявшись, я мгновенно деактивировал джаддианский меч, чтобы не пораниться при падении. Я молча перевалился через неизвестное препятствие, упав на бамбуковую циновку внизу лестницы. Моя неуклюжесть стоила жизни пельтасту. Оставшиеся машины набросились на нее, и, прежде чем я успел подняться и помочь, она потеряла равновесие под тяжестью двоих взрослых мужчин. Пока я вставал, один впился зубами ей в шею, разрывая плоть, как погибшему наверху солдату. Нужно отдать пельтасту должное: она успела разрядить пистолет в грудь деймону, но обычные пули даже не поцарапали металл или керамику, которые защищали внутренние органы человекомашины. Женщина упала рядом с телом, о которое я споткнулся. Пельтаст, отправившийся с Гхеном.
Гхен.
Я накинулся с мечом на двух марионеток. Первую я рассек без усилий, заодно разрубив пополам и балюстраду. Окровавленного деймона, убившего женщину – я не знал, как звали пельтаста, – я схватил за горло свободной рукой. Пользуясь малой рустамской гравитацией, я легко оторвал противника от пола. Тот ударил меня кулаком; я ответил, разрубив ему грудь острым клинком, и подальше отшвырнул голову с плечами.
Кровь пропитала мою неустойчивую к влаге одежду, стекала на пол. Тяжело дыша, я озирался по сторонам, пытаясь вспомнить, что мне было здесь нужно. Сквозь кровавую пелену я не мог ничего разглядеть, но, отдышавшись, вспомнил, кого ищу.
– Гхен! – позвал я. – Гхен, нам нужна твоя помощь!
Тут я увидел его. Распростертым на полу в вестибюле. Рядом лежали две женщины, что провожали нас к Крашеному, их смешанная с белой жидкостью кровь почти целиком покрывала тавросианский ковер. Они тоже были машинами. Какая-то титаническая сила вырвала им руки и проломила грудные клетки. На Эмеше Гхен был силен как бык, на Рустаме, полагаю, он был как Геракл.
Был…
В спине Гхена дымилась зияющая рана от плазмомета. Но чьего? У деймонов оружия не было, если не считать отобранного у павших солдат. Кто-то разоружил Гхена? И где другой пельтаст? Я ведь отправил с ним двоих.
Во рту появился медный привкус, сухой, густой и неясный. Я опустился на колени и услышал отразившийся от стен освещенного свечами тесного помещения леденящий душу хохот, который слышал несколько минут назад на веранде.
– Этот упорно сопротивлялся, – произнес Крашеный. – Ох, ну и могуч же он был, бедных девочек на куски разорвал, только представь!
«Меня оглушили», – успел подумать я, падая на бок.
Должно быть, гомункул подкрался сзади и выстрелил из станнера в упор, изнутри силового поля щита. Повезло, что я не напоролся на собственный меч, – вот это был бы конец так конец.
Я оставался еще в состоянии вращать головой и глазами. Сзади послышались шаги, и я увидел… второго пельтаста, джаддианку с медной кожей и короткими темными волосами, весьма похожую на Джинан. У меня как будто выбили почву из-под ног. Или из-под бока, учитывая мое положение. Я словно переместился из привычного мира в неведомое загадочное пространство. Почему пельтаст – за моей спиной? Почему у нее в руках станнер?
– Не шевелись, поранишься, – шикнула она на меня и улыбнулась.
Я увидел много, слишком много зубов. Галлюцинация. Иначе не объяснить. Станнер нарушил мое восприятие реальности.
– Спасибо, что пришел за этим увальнем, – сказала она. – Куда меньше мороки.
Улыбка стала шире. Серый плащ и боевая броня растворились в воздухе, как по щелчку выключателя. Голограмма? Под улыбкой обнаружился непроницаемо-черный облегающий комбинезон с маленькими серебристыми линзами по всей поверхности. Джаддианская бронза осыпалась с кожи пельтаста. Я словно зачарованный смотрел, как разглаживаются изгибы груди и бедер, как сужаются плечи, делая фигуру тонкой, бесполой и нечеловеческой. Черные волосы стремительно отросли, окрасившись красным, а белки глаз почернели, будто угли.
Мне улыбался Крашеный. Его губы снова налились алым.
– Ну что, моя ты светлость?
Второго выстрела из станнера я даже не почувствовал.
Я раскачивался во сне, подталкиваемый ветром, возвращаясь по волнам Леты из краев куда более дальних, чем сон. Поток баюкал меня, я дремал и не мог пошевелиться, как после выхода из фуги на «Фараоне». Свет впереди померк, как будто мы прошли под аркой или оказались в пещере. Вспомнив тот ужас, что мне довелось увидеть, я резко очнулся и вскочил на ноги, но те не послушались, и я рухнул в глубокое кресло.
– Устраивайтесь поудобнее, лорд Марло. Ходить вы не в состоянии, – прорезал тишину тягучий голос. – Ехать еще долго.
Кабинет, в котором я очутился пленником, – если это был кабинет – затрясся от вибрации чего-то, похожего на трамвай. Напротив меня в углу примостилась пара диванов, рядом стояли стеллажи, аккуратно уставленные бутылками и информационными кристаллами. На стенах висели эвдорские театральные маски, яркие и эмоциональные. Сам Крашеный возлежал на диване напротив, в пяти ярдах от меня. В его чрезмерно длинных руках было неизвестное мне устройство, сплюснутый серебряный диск с кнопками и переключателями. От него к уху гомункула тянулся спутанный провод. На моих глазах Крашеный выдернул его с механическим щелчком.
Я молча оценил свое состояние. Скорее всего, меня только оглушили. Это означало, что подвижность вернется раньше, чем осязание. Я попробовал поднять ногу и положить ее на другую. Мне показалось, что нога дернулась, и ничего более. А вот руки двигались – хороший знак.
Усевшись ровно, я наконец задал очевидный вопрос:
– Что вы собираетесь со мной делать?
– С тобой-то? – злобно ухмыльнулся гомункул, откладывая в сторону прибор, который, несомненно, был каким-то пультом. – Ничего, мой милый. Если, конечно, ты подразумеваешь проведение над тобой каких-то манипуляций. От мертвого мне толку мало.
Он сунул руку в чашу на столике, достал пригоршню серебряных и белых колец и принялся надевать их на пальцы, поглядывая на меня поверх длинных красных ногтей и облизываясь.
– А вот вместе мы можем чем-нибудь заняться, – сказал он.
– Что-что? – процедил я сквозь зубы.
Существо закатило глаза и перестало улыбаться:
– Ой, какие же вы, имперские палатины, серьезные!
Гомункул легко вскочил на ноги, оперся на стену, подошел ко мне, обойдя тяжелый металлический ящик, в каких обычно перевозят оружие.
– Ты у нас птица ценная, – взъерошил он мои волосы. – Не сомневаюсь, твои друзья-наемнички хорошо за тебя заплатят, учитывая, как вы сорите деньгами.
– Значит, хотите выкуп? – спросил я, массируя ноги. – Так?
Гомункул пожал плечами и отвернулся, скрестив руки.
– Компенсацию за убытки. – Он снова сел на диван. – Вы перебили почти весь мой СОП. Они недешевы.
– Ваш – что?
– Моих маленьких помощников, – изобразил нечто ладонями гомункул.
Протянув руку за спину, он пошарил в складках покрывала и вытащил меч. Меч Олорина.
– Красивая вещица, – сказал Крашеный и, просунув палец в оковку, покрутил оружие.
Он взялся за рукоять, и удивительный клинок материализовался, слабо сверкая и отражая лунный свет, который никак не мог проникнуть в кабинет. Гомункул осторожно тронул пальцем сияющее лезвие. По серебристо-голубому металлу прошла рябь, он как будто вздрогнул, обожженный прикосновением инмейна. Крашеный вытаращил глаза и отдернул палец. Я успел заметить багровую каплю крови на коже цвета старинного фарфора.
– Где ты такой добыл? – спросил Крашеный.
– Это подарок одного джаддианского маэскола.
Я не видел причин лгать. Мне даже думать не хотелось о том, что сказал бы сэр Олорин Милта, узнав, что к священному предмету его ордена прикасались лапы гомункула. Уж точно ничего хорошего.
Крашеный сплюнул и отшвырнул меч на соседний диван, не забыв деактивировать. Проследив за ним, я откинулся в кресле. Рядом, на столике, лежали куски пористого камня и расплавленного металла, которые я поначалу принял за предметы искусства. Метеориты. Я снова попробовал пошевелить ногами. Онемение понемногу сменялось покалыванием.
– Что с моими друзьями?
Гомункул подпер голову кулаком. Сразу не ответил, но его красный рот, казалось, увеличился в размерах, растянувшись на все лицо, а губы превратились в вытатуированную имитацию зубов.
– Мертвы.
Я распрямился, попытался встать. Почувствовал в ногах спазмы, но пошевелить ими так и не смог.
– Это ложь. – Я мог бы швырнуть в чудовище метеоритом, но ограничился словами.
Улыбка сползла с лица гомункула.
– Понятия не имею, что с ними, – развел он руками. – Ты бросил их в затруднительном положении.
– Никого я не бросал! – Я снова попробовал встать.
– А что ты тогда здесь делаешь?! – рассмеялось существо мне в лицо. – Хороший же из тебя друг.
Гомункул откинулся на спинку дивана, лениво вытащил из-за пазухи станнер и полюбовался им. Оружие было непривычной мне конструкции, черное, геометрически правильное, тонкое, с петлеобразной рукоятью, которая больше напоминала кастет головореза из подворотни, нежели мифические конструкции экстрасоларианцев, этих темных технократов. Крашеный демонстративно положил станнер рядом, намекая, что не преминет им воспользоваться.
– Они живы, – сказал я.
– Можешь сколько угодно тешить себя надеждами, – ответил гомункул, – но тот здоровяк уж точно мертв.
Существо задрало голову, как будто наслаждаясь слышимой ему одному музыкой. К моему ужасу, красная шевелюра втянулась в скальп гомункула, плечи стали шире, на руках вздулись мускулы, челюсть приобрела квадратную форму. Не знаю, как ему это удалось, но я понял, что происходит, прежде чем бледная кожа налилась краской и стала коричневой, как у эмешца.
Мне хотелось завопить или разбить что-нибудь.
Вместо Крашеного на меня смотрел Гхен. Черты лица были не совсем правильными, отсутствовали бородка и рана на носу старого мирмидонца. Но улыбка была точь-в-точь его: одновременно грустная и надменная, грубоватая, как и сам Гхен.
– Босс, что же вы не поторопились?
Голос был не похож, но все равно ранил меня в самое сердце. Я стиснул зубы:
– Еще слово, мутант, – и ты пожалеешь о том, что твои создатели не оставили тебя в той пробирке, из которой ты выполз.
Весь кабинет наполнился смехом Гхена – и не Гхена. Я зажмурился, чтобы не смотреть в хохочущее лицо друга, но увидел перед собой его труп с дымящейся раной в спине.
– Любопытно узнать, как у тебя это получится, – по-прежнему голосом Гхена произнесло чудовище.
Я невольно улыбнулся. Мое колено дрогнуло. Ноги заболели. Я сжал кулаки, пока руки не онемели так же, как ноги. Не дождавшись ответа, гомункул ухмыльнулся, и лицо Гхена расплылось, снова превращаясь в бледную, как сьельсин или сама смерть, физиономию Крашеного.
– Так я и думал, – заключил он.
– Что это за имя такое «Крашеный»? – резко спросил я, желая сбить с чудовища спесь.
Существо громко зашипело, показав множество зубов.
– Это не имя, человечек, – заявил гомункул, приглаживая алую гриву.
– Тогда что ты такое?
– Го-мун-кул, – по слогам произнесло существо. – Как и ты.
Я с трудом сдержал улыбку:
– Между нами нет ничего общего.
– Неужели?
Темнота его глаз рассеялась, проявились белки, из глубин всплыла радужка. Теперь это были мои глаза.
– Скажи мне, человечек, а ты-то из какой пробирки выполз? – Голос гомункула почти идеально пародировал мой собственный, включая нобильский акцент – так разговаривают злодеи во множестве эвдорских опер – и все мои презрительные нотки.
У нас не было ничего общего. Все мои генетические изменения регламентировались Капеллой и законами Империи. Мои гены ставили меня выше обычных людей, но ничто во мне не было заимствовано у других биологических видов. Я не был частично деревом, как Айлекс, или чем-то искусственным вроде моего собеседника. Я не умел менять лицо или дышать под водой, как ундины Маре Этернус. После рождения мне также ничего не вживляли. Некоторые гомункулы не обладали даже собственной волей, рождались с поврежденным разумом и выводились исключительно для службы хозяевам. Я не знал, кто и зачем создал Крашеного, но они точно не собирались сделать его похожим на человека. Вот в чем было наше главное различие. Магусы, конструировавшие мой эмбрион, хотели создать совершенного человека.
Крашеный же был насмешкой над человеком. Чудовищем.
Я дожидался, пока его лицо вновь изменится, но гомункул не спешил, глядя на меня моими же глазами.
– Ты с Воргоссоса. – Не знаю, как я догадался, но сразу понял, что прав.
Существо моргнуло, насторожилось, открыло глаза – те снова стали черными. Опять моргнуло. Лиловые. Еще раз. Черные.
Я выровнялся, почувствовал, как колено непроизвольно дернулось, и произнес:
– Нет… ты оттуда сбежал.
Гомункул промолчал; слышно было лишь стук трамвая. За оконными занавесками мелькал свет.
– Ни черта ты не знаешь.
– Это правда, – согласился я, шевеля пальцами ног в сапогах. – Но ты бы так не ответил, не попади я в точку. И кем ты был? Чьей-то игрушкой?
Крашеный схватил станнер и замахнулся на меня, басовито зарычав; вскочил.
Я прикрыл лицо и сказал:
– Мне ведь всерьез нужно попасть на Воргоссос.
Гомункул не опустил станнер, но отвечать или ехидничать надо мной не стал.
– Когда продашь меня моим людям, продай им путь на Воргоссос.
– Ты что, глухой? – ответил гомункул. – Я не знаю, где эта планета.
– Что-нибудь да знаешь, – холодно парировал я. – Дай хотя бы наводку. Мы заплатим. – Это все, что я смог выдавить, не прикусив язык.
Мне по-прежнему слышался смех Гхена, а если Хлыст с остальными тоже мертвы…
Я переместил взгляд на кучку метеоритов, на театральные маски, на аккуратные ряды бутылок и информационных кристаллов и добавил:
– Пожалуйста.
От такой вежливости гомункул разинул рот, показав всю свою добрую сотню зубов. Он уселся и взял серебристый пульт, который недавно был подключен к его голове.
– Наводку дать? – с усмешкой повторил он. – Ты, что ли, из этих? Из пилигримов?
– Что-что? – удивленно моргнув, переспросил я. Меня вдруг затошнило, как будто от приступа морской болезни. – Каких еще пилигримов?
– Разных, но хуже всех были ваши имперские палатины. Приходили ко мне в поисках бессмертия и вечной молодости, ради смены пола. Вечный может дать все, что запрещено в Империи. За плату, разумеется. Косторезы сделают для тебя что угодно. Кого угодно. Солдат, рабов, игрушки для секса. – Противный язык Крашеного мелькал за частоколом зубов.
– И кем был ты? – дерзко спросил я.
Нужно было поддерживать разговор. Я чувствовал, что ноги начинают слушаться меня; моя улучшенная палатинская нервная система восстанавливалась быстрее, чем у рядового человека. И я заметил кое-что необычное в кабинете. Может, и вы заметили? Это был вовсе не кабинет.
Похабная улыбка Крашеного на миг померкла, напускной лоск и пафос исчезли, оставив передо мной жалкое нечеловеческое существо в дорогих одеждах.
– Я таков, каким ты меня видишь. Образ. Любой образ.
– А то, что ты делаешь, – указал я на гомункула рукой, одновременно напрягая икры. – Эти… изменения. Это голография? Или какой-то деймон?
– Я Крашеный, – произнесло существо. – Я могу быть кем угодно.
Оборотень.
– Значит, есть и другие вроде тебя? – спросил я.
Гомункул промолчал. Подошел к окну, заглянул за занавеску. Я не знал зачем. Ответ – утвердительный или отрицательный – ничего не менял. Крашеный молча размотал провод пульта и подключил к голове за ухом.
Он оказался весьма несчастным созданием. В отличие от Айлекс – гомункула, обладавшего свободой выбора наравне с палатинами, – Крашеный был устроен так, что не только его тело, а и душа, и разум были сконструированы создателями для воплощения их планов. Кем он должен быть по их замыслу – убийцей, игрушкой, шпионом или безделушкой, – я не хотел гадать. Он взбунтовался против них, но было заметно, что он все еще следует заложенным алгоритмам, идет по пути криминала и обмана.
Не сомневаюсь, что какой-то гнусный магус в глубинах Воргоссоса запрограммировал его носить лица других, потому что его собственное было ужасным. Если бы гомункул не сбежал и не устроил себе зловещий притон, чтобы обделывать там грязные делишки, я бы ему даже посочувствовал. Он стал хозяином своей судьбы, но окружающий мир ожесточил его, – а может, жестокость была свойственна ему от природы. Даже в результате эволюции не появляются добрые звери с такими зубами, но эволюция слепа, а человек – нет. Эти зубы и их хищный вид – либо суровое подтверждение их назначения, либо злобная шутка вроде ядовитых шипов у розы.
– Ну и цирк, – сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно, и потер пятками о ножки кресла.
Я их еще плохо чувствовал, но мозг уже контролировал тело, и оно повиновалось. Спасибо Высокой коллегии и тому, кто настраивал мою нервную систему, пока я был эмбрионом. В себя я приходил очень быстро.
– Ты напоминаешь мне чудовище из «Франкенштейна» Шелли, – вспомнил я классический английский роман, когда-то рекомендованный мне Гибсоном. – Свидетельство того, что замашки человечества простираются куда дальше того, что оно может ухватить.
– Что? – внимательно уставился на меня Крашеный.
– Там рассказывается о схоласте, создавшем гомункула. Задолго до появления нынешних гомункулов. В те времена человек еще толком не понимал генетику, а «Аполлон» еще не побывал на Луне.
Я взял крупный метеорит и прикинул его вес. Килограммов тридцать пять, не меньше. Инмейн потребовал убрать руки, и я подчинился, лишь немного развернув камень, чтобы лучше разглядеть.
– Схоласт, – продолжил я, – создал гомункула из частей мертвых тел. Он, как и любой деятельный человек, воображал, что его детище будет венцом творения, существом более прекрасным, чем способна породить природа. Вроде палатина, полагаю, – улыбнулся я, беря паузу, чтобы гомункул переварил оскорбление. – Но вышло иначе. Ему не хватило таланта, и получилось чудовище. Схоласт отверг свое создание и сбежал, чудовище тоже скрылось. Как и ты.
– Палатин, это лишь твое видение, – ответил Крашеный, теребя провод за ухом.
Над головой снова прошел трамвай, и меня опять замутило.
– Как я уже говорил, – хмыкнул гомункул, – мы с тобой в равной степени люди и оба весьма далеко от дома.
Пришел мой черед ухмыляться.
– Сдаюсь. Мы оба необычны. – Я нерешительно подвигал лодыжками. У меня была всего одна попытка. Всего одна. – Но по-моему, между нами есть существенное различие…
Инмейн приподнял красные брови, но не ответил.
Я процитировал, заменив одно слово:
– «У Сатаны были собратья-демоны; в их глазах он был прекрасен. А ты одинок и всем ненавистен».
– Ты всегда такой? – с издевкой спросил Крашеный.
– Мелодраматичный? О да, – ответил я с коронной кривой ухмылкой. – Спроси любого, кто меня знает.
В этот момент я схватил со стола метеорит, крепко запустив пальцы в поры на иридиевой поверхности. На Эмеше моей силы не хватило бы, но на Рустаме он весил меньше двух третей своей реальной массы и с легкостью лег мне в руку. Я неуклюже вскочил и швырнул камень в лицо Крашеному, прежде чем тот успел пальнуть в меня из станнера. Гомункул взвизгнул и повалился на диван, запутавшись в проводах от пульта. Его пальцы застряли в рукоятке станнера.
Оказавшись на ногах, я вдруг осознал, что кабинет раскачивается. Гомункул издал захлебывающийся звук.
– Зря ты раньше меня не оглушил, – сказал я. – Все ради хвастовства. – Я поднял с пола сундук с боеприпасами, но тот не открывался. – Понимаю, но соблюдать меры предосторожности все равно не мешало бы. Если бы я не знал, где нахожусь, то спокойно дождался бы, пока меня спасут. Но ты упомянул, что ехать еще долго, поэтому я догадался, что мы едем по частной канатной дороге в какую-то дыру, что служит тебе домом. – Я мотнул головой в сторону занавешенного окна.
Подняв тяжелый сундук, подобно заносящему топор палачу, я смерил гомункула взглядом. С окровавленным лицом он валялся на полу, зажимая ладонью превратившийся в месиво рот. В тот момент я всерьез готов был пожалеть его, если бы не его рука. Вытатуированный на ней рот усмехался. Гомункул надувал и поджимал губы, корча всевозможные рожи. Но молчал, – видимо, говорить было трудно. Он навел на меня станнер. Я наступил ему на руку, как на змею.
– Не стоило тебе принимать облик Гхена, – сказал я и со всей силы обрушил ящик на физиономию гомункула.
Ковер забрызгало кровью с примесью чернил. Разные цвета смешались в черный. Я не собирался сдвигать ящик, не хотел видеть, что стало с инмейном. Убедившись, что этот передвижной кабинет направляется куда-то, где мне делать нечего, я поспешно подобрал меч Олорина и отыскал на стеллаже свой пояс-щит. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, я подошел-таки к телу. Сожаление – эмоция более сильная, чем гнев, и в равной степени неутолимая. Я прикусил губу, пока вытаскивал из-за уха гомункула провод. Сунул серебристый пульт в ташку на поясе и забрал станнер за неимением своего. Развернулся и двинулся к выходу.
Дверь не открывалась, пришлось прорубать мечом. Она с грохотом вывалилась на оживленную улицу в тридцати футах внизу. В кабинку ворвались ветер и городской шум. Я слышал, как люди удивленно охают, но никто не кричал. Значит, никого не убило. После сумрачного передвижного кабинета рыжее закатное солнце оказалось ослепительным. Я ехал на уровне рекламных щитов, нарисованных и электронных, прославляющих алкоголь и грунтомобили. Улыбчивая рыжеволосая красотка в одном лишь саронге на пышных бедрах предлагала генетические улучшения всего за десять тысяч марок. В условиях низкой гравитации мне должно было хватить сил прыгнуть на три метра к лесам, окружавшим основание этого огромного щита. Схватившись за края проема, я задержался на долгий миг.
– Давай, Марло, – прошептал я. – Давай! – И прыгнул из мрачного кабинета в свободу и загазованный воздух.
Я не мог связаться с кораблями без передатчика. Не мог вызвать шаттл. У меня не было даже карты этого города-лабиринта. И где я потерял передатчик?
– Марло, дурья твоя башка, он остался в шинели, – пробормотал я себе под нос, засовывая руки в карманы и ежась от каждого порыва ветра. – А шинель валяется на веранде, среди мертвых деймонов, и сколько их – одной Земле известно.
День не задался. Нервное возбуждение после короткого сражения с Крашеным сошло на нет, уступив место неутолимому, как я уже говорил, сожалению. По крайней мере, у меня были с собой деньги. Можно было найти голографическую будку и просигналить оттуда кораблям.
Вероятно, в черном жакете-тунике полуармейского покроя с воротником-стойкой, сапогах с голенищами, с поясом-щитом и джаддианским мечом я выглядел весьма причудливо. Хотя мой дом и Делос остались далеко позади, я так и не преодолел привычку наряжаться в черное.
«И что из этого вышло?» – сказал голосом отца мой внутренний критик.
Выпрыгнув из передвижного кабинета Крашеного, я ударился о леса коленом и теперь терзался приступами острой боли. Онемение почти прошло, и каждый шаг давался мне непросто. Люди, с удивлением поглазев на меня, отворачивались. Одна мамаша с детьми даже перешла на другую сторону улицы, чтобы оказаться от меня подальше. Я свернул в проулок и попробовал осмотреть себя в отражении на корпусе шаттла, использованного как фундамент массивной постройки из грузовых контейнеров. Увидел какое-то пятно, и ничего больше.
Неподалеку я нашел бочку для сбора дождевой воды. Наполнялась она из высоко расположенного сточного желоба. Всмотревшись в темную гладь, я увидел на лице кровь – почти черную в отблесках вечернего солнца. Не моя. Не знаю, сколько я простоял, склонившись над отражением, с трудом узнавая себя в этом молодом человеке. Когда я успел так намаяться? Нет, время еще не проложило аккуратных канавок на моем лице, не посеребрило волосы, но в глазах таилось нечто усталое и истертое, как древний пергамент. Как будто из дождевой бочки на меня смотрел не сам Адриан Марло, а его портрет.
– Соберись, – выдохнул я, зачерпнув воду ладонями.
Ополоснув лицо и шею, я подождал немного. Когда рябь утихла, на меня снова посмотрела моя бледная тень. Совсем не тот образ, который укоренился в памяти, – молодой, иронично усмехающийся.
– Ты жив. Ты жив, – шептал я.
Даже намоченные волосы никак меня не слушались. Я бы предпочел не видеть себя таким. С моего лица на меня смотрели глаза Гиллиама, Уванари, Борделона, Крашеного. Чужие глаза.
«Горе – глубокая вода», – прозвучали в уме слова Гибсона, и почудилось, что он стоит у меня за спиной. Афоризм схоласта был предостережением, напоминанием о том, что сильные эмоции разрушительны.
«Я умею плавать», – заносчиво подумал я.
«Никто не умеет, – возразил Гибсон, возразил Адр. – Гармонично сонастроенный разум не борется с эмоциями, а дрейфует вместе с ними. Принимает свои чувства и вбирает их в себя. Разум – руководитель, а не подчиненный».
Мне было лет восемь, когда я это услышал.
Это случилось после смерти бабушки. Нарушив запрет отца, мы с братом Криспином прокрались в порфировую палату[30], где тело бабушки по традиции должно было пролежать три дня после того, как хирурги удалили мозг, глаза и сердце. Затем его ожидала отправка в крематорий. Часовым был сэр Робан. Он хотел нас прогнать, но я не послушался. Глаза бабушки закрывала черная, чернее космоса, повязка. Мне предстояло нести сосуд с ее глазами во время погребальной процессии. Я хотел увидеть, убедиться, что бабушка в самом деле мертва.
Гибсон нас поймал. Криспин был слишком маленьким, чтобы растрогаться или внять наставлениям, а вот меня старый, похожий на льва схоласт отвел в сторонку.
– Грустить не стыдно, – привычным серьезным тоном сказал он. – Не стыдно сердиться, испытывать страх, отвращение и другие эмоции. Но нельзя им уступать, ясно?
Я кивнул, утирая слезы, а он продолжил:
– Грусть – бездонный океан, в глубинах которого невозможно дышать. Ты можешь дрейфовать на волнах, можешь немного проплыть, но будь осторожен. В горести можно утонуть. Горе – глубокая вода. Повтори.
То, с каким ударением он произнес «повтори», дало мне понять, что это наставление. Заговор от тяжелых мыслей на черный день.
Я не собирался быть хнычущим сопляком, подавленным первой встречей со смертью. Уроки – занятная штука. Глупый ученик считает, что любое усвоенное им утверждение становится непреложным фактом. Дважды два – всегда четыре, независимо от обстоятельств. Но никто не может быть в этом уверен, как не был уверен Оруэлл[31]. Истинный урок требует от ученика не просто усваивать, а раз за разом применять знания. Таким образом знание становится нашей неотъемлемой частью, возвышает нас над животными и машинами. Вот почему лучшие учителя сами никогда не перестают учиться, а лучшие ученики никогда не считают себя абсолютно образованными.
Я довольно долго не вспоминал об этом уроке Гибсона, но теперь выпрямился и расправил плечи, как ни тяжела была ноша, вобравшая горе, сожаление и самоуничижение. Гибсон всегда со мной, и порой я гляжу на себя его глазами, лишь в эти мгновения понимая, кто я есть на самом деле.
– Что с остальными? – спросил я. – Вернулись?
Задержка связи с высокоорбитальным передатчиком была меньше секунды, поэтому я почти сразу услышал ответ Джинан:
– Да, все целы. Хлыст, Бандит, Айлекс, солдаты… даже Гринло.
– Без последней обошлись бы, – попытался пошутить я, но не нашел сил даже усмехнуться. Слишком велико было облегчение.
Джинан рассмеялась. К своему стыду, я, перебивая ее, спросил:
– Тело Гхена забрали?
– Нет, – ответила Джинан, и я представил, как она качает головой. Картина куда более приятная, чем вид за замызганным стеклом телекоммуникационной будки.
Я рассеянно поковырял ногтем рекламную наклейку квантового телеграфа Союза свободных торговцев, членам которого услуги предоставлялись бесплатно. Не сразу нашелся с ответом, не сразу собрался.
– Нужно будет… что-нибудь придумать. Он далеко от дома.
Осталась ли у Гхена родня? Он никогда не говорил о семье, а я и не спрашивал.
– Рада, что ты жив. Когда они вернулись без тебя… – медленно, взвешивая каждое слово, сказала Джинан.
– Я цел, мой капитан, – ласково произнес я, прижимаясь к стене будки. – Немного потрепан, но Окойо или кто-нибудь из младших медиков легко меня подлатают. – Тут у меня получилось усмехнуться. – Убийцу Гхена, Крашеного, я наказал.
– Оставайся на месте, mia qal. Лечу за тобой.
Я уже сообщил Джинан, где нахожусь.
В ответ я смог лишь устало кивнуть, но, вспомнив, что общаюсь не по видеосвязи, добавил:
– Идет.
Повесив трубку, я некоторое время простоял молча, пока сердитый мужчина в кожаном плаще грубым жестом не потребовал, чтобы я выметался из будки. После тяжелого дня мне захотелось двинуть ему по башке, но я ограничился суровым взглядом.
Между посадочными подушками старого грузового корабля примостилось небольшое кафе. Как и большинство зданий на нижнем уровне Арслана, оно торчало между землей и палубой, подобно монтажной пене, занимая все пространство под кораблем.
Когда я вошел и сел у окна рядом со входом, никто не удостоил меня даже взглядом. Должно быть, мне удалось привести себя в пристойный вид. Я молча развалился в пластмассовом кресле, рассчитывая, что до прилета Джинан меня никто не побеспокоит.
Джинан.
Ей не впервой приходилось вызволять меня из неприятностей – но этот раз, хотя никто об этом еще не знал, оказался последним. Она прилетела за мной на Фарос, когда я попался в ловушку Мариуса Вента. В одиночку вытащила меня из его логова, а потом пряталась со мной от его ищеек по всему городу. За один тот месяц мы десятки раз спасали друг другу жизнь. Без плана, без подкрепления, без оружия, если не считать моего меча, который я успел подхватить со стола Вента при побеге. Нас наняли убить адмирала и помочь повстанцам, выступавшим за имперскую аннексию. Кампания длилась еще три месяца, завершившись гибелью Борделона и капитуляцией Вента. Успех стал самым громким в короткой истории Красного отряда. Бассандер негодовал. Это задание отвлекло нас от главной цели, несмотря на то что мы укрепили позиции Империи в Вуали Маринуса и стали лучше готовы к противостоянию со сьельсинами.
А Джинан…
Тогда, в липкой темноте после нашей победы на Фаросе, после капитуляции Вента, она ни слова не сказала. Лишь обняла меня. Мы взялись за руки. Соприкоснулись губами. Я почувствовал металлический привкус на ее коже. Не знаю, любила ли она меня уже тогда, потому что я ее еще не любил. Я испытывал облегчение и животную радость жизни перед лицом смерти и ее многопалыми руками. Жажду жить – ради того, чтобы жить, и заложенный на клеточном уровне древнейший биологический инстинкт – создавать. Создавать. Создавать. В тот момент я осознал, что человек может чувствовать себя поистине полноценным лишь тогда, когда духовно и телесно соединяется с другим человеком.
– Мессир, здесь нельзя просто сидеть. Сделайте заказ.
– Что-что? – Подняв голову, я увидел улыбающуюся девушку в аккуратной униформе. – А, простите!
Я поспешно заказал миску лапши – первое, что бросилось мне в глаза на напечатанном под стеклянной столешницей меню.
«У Сатаны были собратья-демоны», – сказал я Крашеному.
Рука невольно потянулась к блестящему шраму вокруг пальца на месте, где мой старый перстень расплавился в крионической фуге. Да уж, собратья-демоны. Эмблема Мейдуанского Красного отряда отдавала должное гербу Марло – на ней тоже был дьявол, пронзающий трезубцем пятиконечную звезду. Мои демоны.
Лапша плавала в легком соленом бульоне с зеленым луком и кусочками чего-то пахучего, похожего на рыбу. Просто. Чисто. Я ел молча, черпая содержимое глиняной миски плоской ложкой. Привычка постоянно думать дала сбой, теперь мысли не шли в голову. Лишь вновь и вновь вставал перед глазами образ женщины-машины, СОПа, как называл своих рабов Крашеный, которая едва не зарезала меня во время бойни в чайном домике. Она бы ударила меня в то же место, куда пришелся выстрел в Гхена. Между лопатками, чуть правее от центра. Многопалую смерть часто изображают в черном плаще, и на то есть причина: она, как тень, неотступно следует за нами по пятам, стоит за спиной.
Она всегда рядом.
Еда – лучшее лекарство.
Рыба.
На Эмеше, на улицах Боросево, я ел много рыбы. Мы с Кэт воровали рыбу со складов, плавучих поддонов и телег-морозилок. Теперь Кэт была мертва. Не благодаря моим стараниям, как многие другие, но вопреки им. Иногда людская жестокость ни при чем, и виновата лишь природа.
Час ужина прошел, и посетители потянулись из заведения наружу. Официантка несколько раз подходила ко мне, все больше переживая, что я засиделся. Как и положено людям ее профессии, она стойко терпела это и раз за разом подливала воды в мой стакан. Раньше после тяжелого дня я мог вдоволь напиться вина, но теперь на это у меня не было денег, лишь пара десятков каспумов шуршали в поясном кошельке. Я не думал, что на встрече с Крашеным мне понадобятся деньги.
– Скверно выглядишь, милый.
Я подскочил. Неужели успел задремать? Почему официантка на меня не накричала? Напротив улыбалась Джинан. На ней была форма Красного отряда и…
– Это что, моя шинель? – спросил я, потирая виски.
– И тебе добрый вечер, – обиделась Джинан, но не перестала улыбаться. – Хлыст успел захватить ее после той заварушки.
– Прости, – вздохнул я и, вспомнив чайный домик, добавил: – Они привезли Самира?
Не сводя с меня глаз, Джинан оперлась на кулак:
– Плагиария? Нет. Отступление было поспешным.
Я почувствовал, что ей хочется сказать больше: о машинах – СОПах, с которыми мы сражались. О Гхене. Но она молчала. Видимо, что-то в выражении моего лица останавливало ее. Усталость. Или боль. Или все сразу.
– Ты не ранен?
Я слабо усмехнулся, качнувшись вперед в кресле и на мгновение обхватив руками голову. Взъерошив непослушными пальцами спутанные волосы, я сделал глубокий вдох и ответил:
– Выживу.
Однако моя улыбка вышла неуклюжей.
– Как тебе удалось бежать? – спросила Джинан. – Хлыст сказал, тебя взяли в плен.
Она потеребила голубую ленточку в тяжелой черной косе, разглаживая яркий шелк.
– Так и было, – ответил я. – Меня захватили. Я его… убил. Кем бы он ни был, этот Крашеный. Гомункул собирался потребовать за меня выкуп. По крайней мере, так он утверждал.
Джинан взяла меня за руку. От ее прикосновения по телу разлилось тепло. Она улыбнулась приветливо и лучезарно, как солнце, и сказала на родном языке:
– Nómiza ut ió uqadat ti. Avrae trasformato hadih poli hawala an eprepe.
Это была шутка, но мысль о том, что Джинан готова ради меня разнести весь город, не показалась мне смешной. Она была… приятной. Словами не описать насколько.
– Да, – ответил я по-джаддиански, – я сделал бы так же.
Проведя большим пальцем по моей руке, Джинан сжала ее и отпустила, дотронулась до моей щеки:
– Ti ahba. – Ей вовсе не нужно было это говорить, но она все равно сказала.
– Я тоже тебя люблю, – ответил я. – Можно взять шинель?
Джинан вытаращила темные глаза:
– Что? Ты ее у меня отнимаешь? Да что ты тогда за рыцарь такой?
Поднявшись, я положил на стол купюру в пять каспумов – куда больше, чем стоила лапша, – и ответил:
– Так я и не рыцарь, мой милый капитан.
– Это точно! – с притворным гневом воскликнула Джинан.
Шинель я ей все же оставил.
Дни часто бывают короткими, а на Рустаме – особенно. Сгустились прохладные сумерки. Я родился на Делосе и к холодному климату привык, а вот Джинан была с далекого и засушливого Убара. Мы шли рука об руку: она прижималась ко мне, а я обнимал ее за тонкую талию. Наверное, кто-то мог принять нас за возвращающихся из оперы влюбленных – до той поры, пока в глаза не бросалось наше оружие. Кто-то вообще не обратил бы на нас внимания. В конце концов, Арслан был городом, где сильные духом люди переживали тяжелые времена. Может, мы были двумя пьяницами или только что размороженными путешественниками. Но когда я думаю о том вечере, то почти не могу вспомнить других моментов, которые были бы столь же яркими и теплыми, как та простая молчаливая прогулка, когда я чувствовал лишь легкое прикосновение ее руки к моей… или как тот момент, когда в шаттле я свесил голову ей на плечо и на миг перестал думать о погибшем друге.
Но уродство мира остается неизменным, а страхи и горести время не лечит. Это мы становимся сильнее. Мы можем лишь плыть по их волнам, как выдры, рука в руке.
Пока это не закончится.
Пока этому не придет пора закончиться.
– И мы ничего не добились! – Бассандер почти перешел на крик, нависая над длинным столом для переговоров. – Ничего! Только потеряли четверых бойцов.
Капитан, возомнивший себя королем, был единственным, кто стоял. Остальные – спокойные капитаны, их старшие помощники и участники высадки на Рустам – сидели вокруг длинного эллипса в конференц-зале «Фараона». Всего одиннадцать человек.
Стол остался в наследство от Эмиля Борделона, и даже Бассандер со своими спартанскими замашками не решился от него избавиться. Столешница была из двухддюймового мандарийского мрамора, черная, с белыми дымчатыми прожилками. По всему столу было проложено тончайшее голографическое оборудование. Весил стол, должно быть, не меньше тонны и стоил целое состояние – достаточно взглянуть на одни только ножки из красного дерева в виде драконьих лап. Прежний коммодор имел тягу к безвкусным крикливым вещам, но стол он выбрал удачно.
– Выходит, вместо шага вперед мы сделали шаг назад? – уточнил Алессандро Ханас, смуглый, бородатый помощник Джинан. – Это катастрофа.
Бассандер взмахнул рукой, акцентируя слова лейтенанта. Его челюсть ходила туда-сюда, пока он оглядывал Бандита, Айлекс, Хлыста и меня. Я сидел прямо напротив, на противоположном конце стола, и молчал.
– Миссия не стала бы провалом, если бы вам удалось захватить хотя бы толстяка! – почему-то адресовал он эти слова Хлысту.
– Вас там не было, – парировал мой друг-ликтор. – При всем уважении, капитан Лин, вы бы тоже поспешили сделать оттуда ноги при первой возможности. Наши противники… не были людьми.
– Когда-то были, – поправила Айлекс. – Их переделали. Крашеный управлял ими. Мы попали в ловушку. Он то ли знал, то ли догадался, что мы работаем на легионы. Весь чайный домик был полон машин.
Вытянутое лицо дриады скривилось, и она потупила взгляд. Ее зеленая кожа приобрела черный оттенок.
– СОП, – впервые за полчаса подала голос Валка; ее тавросианский акцент имел свойство мгновенно заглушать другие голоса.
Все, кроме меня, повернулись к ней. Я уже слышал термин от Крашеного и ничуть не удивился тому, что всезнающей Валке он тоже знаком.
– Суррогатный обслуживающий персонал. Люди, которые перестали быть людьми.
– Перестали? – переспросил Бассандер.
– Тот, кто хотя бы раз с ними сталкивался, не стал бы задавать таких вопросов. – Резкий голос Валки рассекал воздух, как нож масло.
– Доктор, – поежился Хлыст, – а вы сталкивались?
– Я всякое повидала, – очаровательно улыбнулась Валка. – С точки зрения научного консультанта, отступление было разумным выбором. – Она опустила голову, пряча светлые глаза под темной челкой. – Неприятные создания эти СОПы.
– Бассандер, они не умирали, сколько бы мы в них ни стреляли, – сквозь зубы проговорила Гринло.
– Ладно. Что сделано, то сделано. – Бассандер Лин опустился в кресло, словно вожак львиного прайда после голодной ночи. – Выбора нет, – заявил он и с прищуром посмотрел на остальных. – У нас приказ – вернуться в Четыреста тридцать седьмой, встретиться с основной флотилией и вновь приступить к выполнению военных операций.
– Лин, мы и не прекращали выполнять военную операцию. Что за странная формулировка? – нахмурилась Джинан, перестав теребить косу.
– Первый стратиг Хауптманн собирает силы на Коритани. Нам приказано вернуться туда.
– Что?! – не удержался я.
– Я на военную службу не подписывалась, – сказала Отавия Корво, наш третий капитан, до сей поры хранившая молчание. – «Мистраль» к такому не подготовлен, и экипажем я тоже рисковать не собираюсь.
Отавия напоминала мне древнюю амазонку в описании Геродота. То ли по плану, то ли по случайности она была почти семи футов ростом. Высокая, как палатин. Даже сидя, скрестив руки и ссутулив широкие плечи так, что мускулы проступали через форму, она излучала угрозу, словно свернувшаяся кольцами змея. Кожа Корво была светлее, чем у ее совсем уж черного старпома, а длинные золотистые волосы обрамляли лицо, подобно гриве, вопреки законам гравитации. Из всех капитанов лишь она была настоящей наемницей, не связанной клятвами Джадду или Соларианскому престолу. Она была свободна, и ее решения были неоспоримы.
Понимая это, Бассандер сменил тактику:
– Наши поиски на Рустаме ничего не дали. Ни единой зацепки. Сколько времени пройдет, пока местное правительство не свяжет этих… СОПов с нами?
– Лет сто, – ответил Бандит, жуя мармеладку, и протянул пакет сидевшей рядом Айлекс. – В этой системе творится бардак. Машины, не машины… Коммодор, у Святой Капеллы недостаточно средств, чтобы прислать сюда инквизицию. Возмещение ущерба важнее, чем поиски тех, с кем сражались эти твари.
– По городу наверняка расставлены камеры слежения, – заметил старший помощник Джинан, квадратнолицый, бородатый лейтенант Ханас.
– Верно, – ответил худощавый Бастьен Дюран, помощник Отавии.
У него был такой же необычный вибрирующий акцент и наставнический тон, как у доктора Окойо, родом он с той же планеты. Его можно было легко принять за схоласта старой Империи. Мне же он напоминал Тора Алкуина, отцовского старшего советника.
– Но вы, имперцы, – заключил Дюран, – доверяете изучение записей людям, а люди недостаточно внимательны, особенно если им приходится просматривать десятки тысяч часов записей с тысяч камер, чтобы найти совпадения.
– К тому же, – добавила Валка, покосившись на меня, – откуда нам знать, что Крашеный не взломал ближайшие к своему логову камеры. У него наверняка есть… был доступ к необходимым технологиям.
Перед моими глазами встал образ рассевшегося на диване гомункула с проводом за ухом. Я дотронулся до ташки на поясе, в которой хранился странный прибор.
Не успел я вынуть его, как Бассандер снова принялся за свое:
– Значит, мы сможем беспрепятственно покинуть систему. Обсуждение превращается в формальность.
– Покинуть систему? – опешила Отавия. – Так просто? Сбежать… домой?
Бассандер наклонился и постучал по столешнице, включая голографическую систему.
– Я никуда не бегу, – сказал он, глядя на меня. – Вернуться на фронт, к моему командиру, – мой долг как солдата Империи.
– Вот один и возвращайтесь, – резко, с вызовом вздернув подбородок, ответила Отавия.
– Не один! – воскликнула Джинан; она ведь тоже была солдатом.
– Мои люди останутся со мной, – потрясла головой норманская амазонка.
Бассандер вскочил так стремительно, что едва не перевернул кресло, и хлопнул руками по столу:
– У вас контракт!
– В котором не указано, что я обязана пожертвовать кораблем и экипажем ради вашего бессмысленного Крестового похода! – Не желая уступать, Отавия тоже встала, произведя этим куда более внушительное впечатление.
Бассандер был всего лишь патрицием и рядом с Отавией выглядел едва ли не карликом. Мне даже стало немного жаль оказавшуюся зажатой между ними лейтенанта Гринло.
– Бессмысленный поход? – вскипел Бассандер. – Бессмысленный? Тогда ради чего вы поступили к нам на службу?
– Чтобы положить конец проклятой войне! Здесь, в Наугольнике, – парировала Отавия Корво, встряхнув головой так, что спутанная прядь ее золотых волос на затылке, казалось, зажила собственной жизнью. – Капитан, пылают наши планеты, а не ваши. Обещание мира – вот чем меня подкупил Адриан.
Я зажмурился. Рано или поздно меня должны были приплести, и вот это случилось.
– Адриан, – Бассандер сделал акцент на том, что называет меня по имени, – не управляет отрядом. Я управляю.
Вот она – вся суть Бассандерова комплекса. Я лишь молча продолжал держать руку на пульте.
«Не твой черед говорить», – прозвучал во мне голос Гибсона.
– Корво, хотите обсудить мир? – наседал Бассандер. – Какой мир? Мы только что закончили дешифровку последней передачи от флотилии и приказов стратига Хауптманна. Знаете, что там сказано?
Глаза коммодора, подобно лазерам, прожигали лицо Корво. Когда он взял паузу, по залу прокатился шепот. Я выпрямился, покосился на Джинан, которая не видела меня со своего места, и на Валку, а она помотала головой. Я знал, что мы получили довольно запутанный пакет данных сразу по прибытии в систему Рустам, и, судя по всему, новости были плохими.
– Мы вступили в бой со сьельсинами у Тиры. Позвольте поделиться подробностями. – Бассандер принялся загибать пальцы. – Все прошло не так, как здесь. Планета потеряна. Дом Юрнау. Основные города. Орбитальные заводы. Семь миллионов человек, капитан. Семь миллионов. Говорите что хотите, но я не могу спокойно спать, зная, что это случилось, пока мы болтались в заднице Вселенной, гоняясь за сказками, потому что мой командир повелся на бредни этого чокнутого палатина!
– Чокнутого?! – Почувствовав, что дело принимает совсем дурной оборот, Джинан встала на мою защиту. – По-моему, мы услышали достаточно.
Ее темные глаза были тверды, как стекло. Иногда я забывал о том, что Джинан почти вдвое старше меня. Селекция позаботилась о том, чтобы она выглядела не больше чем на тридцать, но порой становилось заметно, что она была солдатом еще до того, как я родился.
– Решим, что делать с нашими норманскими друзьями после того, как воссоединимся с флотом, – сказала она.
Отавия хотела было возразить, но Джинан все равно закончила:
– Если мы всерьез намереваемся возвращаться.
Воздух наэлектризовался, как в пустыне перед грозой. Каждая молекула наполнилась статическим напряжением. Заседания отцовского совета тоже были такими. Он позволял своим адъютантам, логофетам, схоластам и представителям Капеллы спорить, торговаться, умасливать друг друга и бряцать саблями, пока все не вымотаются и не перестанут притворяться. При всех его недостатках отец был крайне терпеливым человеком и самым эффективным управленцем, кого я только встречал. Наступил момент, который был мне нужен, момент, которого я ждал.
Не говоря ни слова, я достал пульт Крашеного и положил на стол перед собой. Заметили это только Хлыст с Валкой, сидевшие по сторонам от меня. Тогда я поднял руку и со всей силы хлопнул по столу. Троица капитанов и их помощники обратили на Марло внимание. Десять пар глаз уставились на меня, пораженные столь грубым вмешательством со стороны человека, который прежде прикидывался мебелью.
– Я устал это слушать, – произнес я полушепотом.
Мой тихий голос заставил остальных навострить уши, – так говорил с советниками отец, сколько я его помню. Нужно было как можно скорее воспользоваться их недоумением и не тратить времени на логические доводы.
– Лин, – обратился я к коммодору, – мы не гоняемся за сказками. Сегодня я встретил… человека, способного изменять собственный облик. Он руководил целой армией мертвецов и утверждал, что прибыл с Воргоссоса. К тому же, – я откинулся на стуле, – сьельсины на Эмеше знали про Воргоссос. Я уже говорил это и не устану повторять, пока до вас не дойдет: откуда ксенобитам знать о населенной людьми планете, которую не может найти даже Империя? Ответ очевиден: эта планета существует. Или по-вашему, те сьельсины, что сейчас заморожены в трюме, нахватались баек от пленников с Тиры или Рустама?
Я недовольно посмотрел на лежащий передо мной пульт и почти мгновенно почувствовал за спиной вытатуированные глаза и ухмыляющиеся рты гомункула.
– Вы говорите, что я чокнутый, – продолжил я. – Если стремление положить конец войне – сумасшествие, то зовите меня как угодно. Мне все равно. Я знаю, что наши поиски необходимы, и не важно, соглашаетесь вы со мной или нет.
Я сделал паузу и постучал по экстрасоларианскому устройству, уставившись на Лина. Все ощутили накал нашего противостояния: между его и моими глазами как будто протянулась огненная линия.
– Что это? – спросила Гринло, взглянув на пульт.
Я проигнорировал ее.
– Чего вы хотите? Вернуться? – повысил я голос. – Ради чего? Чтобы сражаться и погибнуть вместе с остальными? Внести свое имя в списки боевых потерь? Умоляю… – Я отвернулся и помотал головой. – Мы не на задворках Вселенной. Мы на главной сцене. – Решив, что момент подходящий, я встал. Теперь мы с Бассандером были на равных. – Эмеш пролил свою кровь, чтобы дать нам эту возможность. Сгорела Тира. Ликия. Баннатия. Миллионы, а то и больше, людей…
Я видел, что Бассандер собирается с мыслями. Отавия с лейтенантом Дюраном кивали. Джинан поджала губы; ее лицо превратилось в непроницаемую маску. Остальных я не видел, да это было и не нужно.
– Здесь мы можем принести больше пользы. Здесь и сейчас. – Я постучал кулаком по столу. – Сейчас.
– Адриан, – обратилась ко мне Джинан, ее такое родное лицо стало мрачнее тучи. – Это?..
– Личный терминал Крашеного, – ответил я с кривой улыбкой и сел, подперев голову ладонью. – Не знаю, что в нем и как им пользоваться, но данные о сделках Крашеного должны быть здесь. Журналы учета, координаты. Айлекс?
Я толкнул устройство к дриаде, прежде чем Бассандер смог меня перебить. Та поймала пульт одной зеленой рукой, перевернула и наморщила лоб.
– Никогда такого не видела, – пробормотала она, почесав за ухом. – Немного похоже на тавросианские модели. Нужно изучить повнимательнее.
– Спасибо.
– Почему вы раньше об этом не сказали? – прорычал Бассандер; между нами вновь вспыхнули лазерные лучи. – Ждали, пока спросят?
Не удостоив его ответом, я обратился к Айлекс:
– Крашеный упоминал одно место… – Я напряг память, чтобы вспомнить. – Станция «Март», кажется.
– Это еще что? – с сильным джаддианским акцентом спросил лейтенант Ханас.
– Торговое поселение, – к всеобщему удивлению, ответила Отавия Корво. Она осталась стоять, скрестив руки на груди и оглядывая окружающих. – Никогда там не была, но часто слышала краем уха.
– Вы знаете, как туда попасть? – спросил я.
Отавия откинула волосы с лица:
– Нет. Иначе эта секретная база экстрасоларианцев не была бы секретной.
– Полагаю, где-то в Вуали, – предположил Дюран, опасливо поглядывая на Бассандера Лина. – Между звездами… но без координат… – развел он руками.
Я понял, к чему он клонит. Без точных координат мы можем провести в поисках целую вечность, не найдя и захудалого астероида.
– Довольно! – рявкнул Бассандер. – Мы уже достаточно погонялись за миражом. Если в этом устройстве и хранятся какие-то данные, доставим их командованию. Пусть Хауптманн и рыцарь-трибун Смайт решают, что делать.
Слушая его, я щелкнул зубами. Мне едва хватило сил не закричать: «Это вздор!» Но голос Гибсона, глубокий, тихий и певучий, как обычно, возразил: «Ярость слепа».
Я закрыл глаза, помедлил и, открыв, произнес:
– У нас другая миссия.
– Миссия изменилась, Марло, – парировал Бассандер. – Мы потратили слишком много времени.
– Мы почти у цели. Осталось чуть-чуть! – В такт последнему слову я потряс в воздухе вытянутыми из кулака большим и указательным пальцами в дюйме друг от друга, чтобы показать, насколько мы близки.
Я окинул взглядом всех за столом, ища поддержки. От Валки. Хлыста. Отавии и лейтенанта Дюрана. От Джинан.
Джинан.
Мой милый сердцу капитан отвернулась от меня, ломая руки под черным мраморным столом. Нас разделяла ее темная коса. На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Джинан потрясла головой, закинула косу за плечо.
– А что дальше, Адриан? – Сжав губы, она покосилась на капитана-коммодора Лина. – Мы найдем еще зацепку? Сделаем еще один маленький шаг? Мы не можем вечно гоняться за фантомами.
– Фантомами? – сорвалось у меня. Слово было потерянным, чуждым, как будто занесенным из другого разговора. – Что?
– Может быть… может быть, капитан Лин прав. Может, нам стоит вернуться.
Не знаю, что переменилось в моем лице, но она сбилась и, отвернувшись, добавила:
– Мы могли бы переслать новую информацию и дождаться ответа, прежде чем возвращаться.
Должно быть, меня выкинуло в открытый космос. Только так я мог объяснить то, что утратил способность дышать. Я не услышал, как Отавия Корво орет на Джинан, лишь увидел ее яростное лицо. Бассандер кивал. Гринло и Алессандро Ханас – тоже. Даже Хлыст выглядел обрадованным. Я что-то утратил на пути. То ли контроль, то ли… дальновидность? Под ногами крошился лед, грозя увлечь меня в пучину подмирного океана хаоса.
Джинан, которая всегда была стойкой, как сама Земля… даже Джинан изменилась. Я смотрел на нее, на ее выгнутые дугами брови, полные губы, лазурную ленту в косе и видел незнакомку, солдата армии джаддианского князя. Я чувствовал, как будто упала маска – то ли с ее лица, то ли с моих собственных глаз.
Я отпихнул стул и оправил рубашку. Все замерли, даже Отавия, которая теперь тыкала в Бассандера пальцем. Слова не шли из глотки. Джинан отняла у меня дар речи… оставила тонуть в холодных волнах. Я разжал губы, но остатки рассудка подавили первобытную жажду кричать и кусаться.
– Вы предаете все, чего мы прежде добились, – сказал я наконец совершенно чужим голосом, как будто реальность сменилась записью или оперой о каком-то другом Адриане, жалком человеке, которого все бросили. – Сорок восемь лет, Бассандер. Сорок восемь лет. Что они будут значить, если мы сейчас вернемся?
Бассандер держался с изяществом, которое чрезвычайно меня раздражало. Да как он смеет сохранять спокойствие и хладнокровие! По лазерной черте, связывавшей наши глаза, мне передались его прежнее смятение и ярость, и он стал сильнее, а я ослаб.
– Сдаешься? – сухо и бесстрастно прозвенел его голос. – Марло, с тех пор как мы покинули Эмеш, действительно прошло сорок восемь лет. Это слишком долгий срок! Мы должны вернуться и придумать новый план нападения.
– Хотя бы отправь Смайт уведомление! – воскликнул я, глядя на Джинан, которая это предложила. – Займем позицию здесь, пока не получим конкретных указаний. Нужно убедиться, что путь назад не займет еще больше времени.
Джинан – моя Джинан – кивала. Я подумал, что они с Бассандером могли обсуждать сегодняшнее заседание еще до того, как она подобрала меня с Рустама.
– Мы должны это сделать, – сухо сказала она. – Бассандер, у трибуна могут быть собственные мысли насчет нашей дальнейшей миссии.
– Повторяю, – вставила Отавия, – если хотите на всех парусах мчаться к вашей имперской флотилии, сделайте это без меня и моего корабля.
– Вашего корабля? – повторил Бассандер, сжимая губы. – «Мистраль» – собственность Мейдуанского Красного отряда, следовательно, собственность Империи. Вы наемница, и ваше капитанство продлится не дольше, чем ваша работа на нас. Если хотите покинуть службу, я распоряжусь, чтобы вас и вашу команду высадили на Рустам и выплатили компенсацию за досрочное расторжение договора.
Челюстные мышцы норманки напоминали поршни локомотива. Я сомневался, что Бассандер воплотит угрозы в жизнь, но промолчал. Я по-прежнему стоял у края стола и пытался выкарабкаться из той пропасти, в которую упал. Моим источником света была Джинан, и сейчас этот свет померк. Я нуждался в ее поддержке! Но Джинан заняла сторону Бассандера.
Капитану Корво хватило выдержки не отвечать на провокацию, но от взгляда, которым она одарила коммодора, молоко могло скиснуть.
– Нам нужно многое обдумать, – снова взяла слово Джинан, и ее джаддианский акцент вдруг показался мне совершенно чужим. – Возможно, нам следует подождать и оставаться на месте, пока не придет ответ от Смайт и легиона. Также я свяжусь со своей госпожой. – Она имела в виду Калиму ди Сайиф, сатрапа Убара, которая временно перевела Джинан на службу в Имперские легионы после событий на Эмеше.
Черные глаза Джинан укололи меня. Когда-то их цвет напоминал мне освещенные свечами чернила. Теперь в этих черных колодцах отражался лишь холодный профессионализм Бассандера Лина.
– Решено? – прозвучало условным вопросом.
После совета Джинан догнала меня. Я еще не успел далеко уйти. Блуждал по серым коридорам «Фараона» в темно-пепельной дымке, как будто никогда прежде здесь не был… как будто не прожил с ними двенадцать и сорок восемь лет. Когда мир переворачивается с ног на голову, знакомые места быстро становятся чужими.
– Адриан!
Ее тон с намеком на теплоту обжег меня. Я замер, съежившись. Мне стоило больших усилий выпрямиться и обернуться.
– Джинан.
Джаддианка бросилась ко мне, стуча каблуками по палубе. Вопреки себе я машинально улыбнулся, но тут же прогнал улыбку. Отступил.
– Что с тобой? – схватила меня за руку Джинан.
– Серьезно? – ответил я, опуская голову. – Ты еще спрашиваешь?
– Я предложила лишь то, что считаю разумным! – воскликнула она, крепче сжимая мою руку.
– Разумным? – повторил я, шагнув от нее. – Ты потакала Лину. Он с самого Эмеша тянет нас назад. Не хочет здесь находиться.
– Я не потакала. Адриан, у него приказ. У нас приказы.
Освободившись, я ткнул пальцем в воздух:
– Джинан, нам не представится лучшей возможности выиграть войну. На «Бальмунге» спит сьельсинский нобиль, готовый сотрудничать ради мира.
– Адриан, я знаю… знаю.
Она снова потянулась ко мне, но я сунул руки за спину и расправил плечи.
– Разве не для этого мы сражаемся? – спросил я, обращая внимание на камеры наблюдения и не сомневаясь, что Бассандер слышит наш диалог. – Не ради мира? Или мы собираемся сражаться, пока в живых никого не останется? Если вернемся, так и будет, не сомневайся. Понимаю, что Бассандера терзает чувство вины из-за того, что он жив, пока другие гибнут, но это его личная проблема, а личные проблемы не должны влиять на принятие решений. Джинан, у нас в руках важный ориентир. Если Айлекс взломает терминал Крашеного, то… быть может, смерть Гхена не окажется напрасной.
Вот. Я сказал то, чего не решался. Даже не знаю, почему мне так мучительно было это произнести. Мы с Гхеном с Эмеша встретились не как друзья. Он был арестован за серию жестоких преступлений, и суд с Капеллой определили его мирмидонцем в колизей Боросево. От нужды и безысходности я тоже записался в гладиаторы. Там я встретил Хлыста, Паллино, Сиран, Элару и других. Гхен пугал всех, его голос в маленькой каморке всегда звучал громче остальных. Он побеждал за счет габаритов и невероятной силы и задирал всех, кроме Сиран. Она знала его лучше других. Сиран. Нужно будет с ней поговорить. Интересно, ей уже сообщили или она по-прежнему в фуге на борту «Мистраля»?
– Dolá Deu di Fotí! – выругалась Джинан. – Прости, mia qal. Я не подумала.
Она тронула мою щеку, и на этот раз я не отстранился. Не пошевелился, позволив ей приблизиться, прижаться лбом к моему лбу и обнять меня. Объятие продлилось пять секунд, а может, пять лет, но после него серый туман немного развеялся, и я понял, что он стоял перед моим внутренним взором, а не перед глазами.
– Ничего, – солгал я. – Просто… Джинан, эта тварь приняла его облик. Этот Крашеный.
– Что?
– Убив Гхена, гомункул взял его лицо. – Я слышал себя, свои слова, но чувствовал, будто говорю не сам, будто со стороны наблюдаю за голограммой или представлением эвдорского театра масок. – Он мог притворяться кем угодно. Менял размеры, голос. Джинан, он надел лицо Гхена. За это я его и убил.
Мы все еще стояли обнявшись. Я уткнулся ей в волосы. Она пахла жасмином и старым железом, как той ночью на Фаросе, когда была опьянена вином адмирала Вента и нашей победой.
Джинан молчала – да и что могла сказать дочь богатого джаддианского торговца пряностями и военного офицера в отставке? Мы оба родились в известном мире, но теперь вышли за его пределы, на самый край бесконечного космического пространства, где обитали существа, которых свет Империи и Джадда нещадно уничтожал. До Красного отряда, даже на Эмеше, я жил как за каменной стеной. Империя с ее иерархией, навязанными кастами и классами, наблюдением, Капеллой, насилием и жестоким подавлением инакомыслия… такая Империя не могла позволить Крашеному ставить под угрозу вековые устои, похищать своих подданных и превращать их в СОПов. Читатель, я без стыда признаюсь, что боялся. Не только чудовищ, что могли меня поджидать, – машин, людей или кровопийц-сьельсинов, – но мысли о том, что я не готов противостоять им. Столь глубокой была раскинувшаяся передо мной Тьма.
– Джинан, мне нужно поспать, – оттолкнул я джаддианку.
– Конечно. – Она украдкой вытерла глаза. – Шаттл уже ждет, чтобы отвезти нас.
Готовая идти, Джинан развернулась вполоборота, и ее рука, скользнув вниз, потянула меня за запястье. Я не двинулся. Она хотела поцеловать меня, но я опустил голову:
– Сегодня переночую здесь. В своей каюте.
– Тогда и я с тобой.
Я не сразу нашелся с ответом. Мотнул головой, словно вытряхивая из себя слова:
– Нет. Мне нужно побыть одному.
Во мне как будто что-то сломалось, когда я увидел, как помрачнело ее прекрасное лицо. Однако другая часть меня по-прежнему слишком сердилась, чтобы испытывать сожаление. Сломанная часть сжала руку Джинан и криво улыбнулась; другая же отправилась восвояси.
На следующий день после встречи с Бассандером я снова покинул «Фараон», на этот раз прихватив из своей каюты черный кожаный пенал с письменными принадлежностями, набор карт и еще кое-какие вещи. Я перебрался на «Бальмунг», намереваясь провести там все время до прыжка в варп и неизбежного возвращения в фугу. С каждым днем мне все легче было притворяться, будто сговор Джинан и Бассандера ничуть меня не беспокоит. Я понимал, что она следовала долгу, и был благодарен за то, что мы не сразу отправились навстречу имперской флотилии.
Сверхсветовая переписка занимает много времени. Два телеграфа соединены лишь парой ведомых частиц, данные капают по капле сквозь бессчетные световые годы. Короткие текстовые сообщения доходят достаточно быстро. А вот изображения, видеозаписи, комбинированные файлы перекачивались подолгу, и ответ на них добирался еще дольше. Если наше короткое совещание казалось мне кошмаром, то сложно представить, что приходилось терпеть Райне Смайт и прочим высокопоставленным начальникам. Несмотря на то что наше положение было безопасным, нас могли ожидать дни бездействия.
Так и случилось.
– Не знаю, как ты справляешься, – сказала Элара, поставив поднос в центре стеклянного обеденного стола. – Этот Лин меня пугает. Все время смотрит записи с камер.
Я взглянул на Джинан и машинально улыбнулся:
– Во-первых, я стараюсь не спать прямо здесь…
Услышав это, Джинан схватила меня за коленку под столом:
– …На «Бальмунге» гораздо лучше. На «Фараоне» кругом люди Бассандера.
Из-под арки со входом на кухню, обслуживающую офицерскую столовую, появился Паллино. С помощью Хлыста они с возлюбленной закончили сервировать стол. Замечание Элары я оценил: нужно было как-то нарушить напряженную тишину между нами с Джинан и между Джинан и Валкой.
– Ну, выглядим-то мы точно лучше, – заметил Хлыст, усаживаясь напротив меня с огромной миской пасты с луком, перцем и грибами из гидропонического отсека. – А я – лучше всех.
Валка усмехнулась, а Элара стукнула Хлыста ложкой по макушке. Тот взвизгнул.
– Лин – павлин, – пошутил Паллино. – Родители служили в легионе, их родители, скорее всего, тоже. Так он в армию и попал. Его командирский жезл наверняка чаще бывал у него в заднице, чем в руке, если вы понимаете, о чем я, – сказал он, устраиваясь между Хлыстом и Эларой. За ними на голографической панели отображалась проекция «Фараона» и маленького «Мистраля», зависших на орбите истерзанного коричневого Рустама. – Таких, как он, пруд пруди. Умелый капитан, но его слепое следование принципам частенько приводит к неверным решениям. Из тех, что считают героическим сложить баррикаду из трупов своих же солдат.
По левую руку от меня Валка взяла у Хлыста кувшин и налила себе воды.
– Что в этом героического?
– В том, чтобы сложить баррикаду из трупов? Ничего, – ответил Паллино, поправляя пальцем перекрутившуюся в жесткой седой шевелюре глазную повязку. – А вот стать частью баррикады, чтобы спасти жизнь товарищу, – другое дело.
– Не ругайте его. Мы в тупике, – произнесла Джинан командирским тоном, гораздо холоднее, чем я привык. – Бассандер руководствуется имеющимися данными.
Валка передала мне кувшин.
– Безусловно, но в этом-то и проблема, капитан. – Она изобразила ладонями чаши весов. – Военные и гражданские разведданные могут компенсировать друг друга, но у Бассандера недостаточно ни тех ни других.
– Это не так, – ответила Джинан. – Он трудится без отдыха. Вам наверняка известно, что он бодрствовал весь перелет с Саноры, держа связь с флотилией. Он выбился из сил. Любой на его месте чувствовал бы себя так же.
– Ну, пускай приляжет в фугу, – предложил я. – Усталость – не повод поджимать хвост.
– Мы до сих пор не узнали, какая информация хранится на терминале Крашеного. Как узнаем – примем решение, – сказала мой джаддианский капитан, не глядя на меня.
Я проглотил остро́ту, которая пришла мне на язык, и уставился в пустую тарелку. Решив, что лишние слова делу не помогут, я положил еды себе и Джинан. Обычно мой капитан хлопала меня по рукам и накладывала сама. То, что в этот раз она так не сделала, я счел дурным знаком.
– Сам готовил? – поинтересовалась Валка у Хлыста, накладывая лапшу из золотистого керамического блюда на тарелку.
– Нет, – печально произнес ликтор. – В основном Паллино. Я только помогал.
– Парень чересчур скромничает! – ответил одноглазый мирмидонец. – В этот раз он сам жарил мясо и смешивал соус для пасты, а я только нарезал да приглядывал за ним.
Валка усмехнулась, с вежливой улыбкой передала блюдо Джинан и покачала головой.
– Что? – заметив это, спросил Паллино.
– Вы никогда не перестанете меня удивлять, saichdattr. – Это слово означало всех, кто сражался на арене колизея. – Сложно поверить, что имперский солдат может оказаться столь искусным поваром. – Она подняла бокал, как при тосте.
– Не сочтите за бестактность, доктор, но и вы не отвечаете моим представлениям о тавросианских колдунах, – ответил тем же жестом Паллино. – С такой бабушкой, как у меня, сложно было не научиться готовить. Она сгорела бы со стыда, если бы хоть один ее nipote не сумел сварить толковый обед.
– Nipote? – удивилась Джинан. – Ваша бабушка была джаддианкой?
Паллино наморщил лоб, принимая у нее блюдо:
– Нет, не думаю. Моя семья жила на Триесте с незапамятных времен. За пятьсот с лишним лет я был единственным в моей деревне, кто пошел служить в легионы. Все знали, что никогда больше меня не увидят, но моя старая nona мной гордилась. Ее внук отправился сражаться за императора. Она была очень набожной.
– Но это джаддианское слово, – сказала Джинан. – Возможно, мы состоим в дальнем родстве.
Одноглазый солдат пожал плечами, бесцеремонно накладывая себе пасту.
– Все может быть. Может, кто-то из ваших людей поселился на Триесте по пути из старой-старой Империи. Может быть, может быть. – Он опустил блюдо. – Спросите его величество, он у нас увлекается всяким таким.
Я вздрогнул и едва не выронил вилку. «Его величество» кольнуло меня в самое сердце. Так звал меня Гхен, остальные переняли эту привычку. Теперь, когда Гхена не стало, это прозвучало почти святотатственно. Я осторожно опустил вилку:
– Это возможно. Сейчас сложно отследить пути миграции, и о твоем мире, Паллино, мне мало что известно, но вероятность есть. – Я произнес это, глядя в тарелку, на сочный кусок имитированной говядины рядом с макаронами в красном соусе. Спохватившись, я глубоко вдохнул и выпрямился. – Извините, я… – Я взял кубок – с водой, не вином – и покрутил в руках. – Я хотел бы кое-что сказать.
Как и на совете, все тут же обернулись ко мне, но в этот раз смотрели с теплотой, не обжигая холодом.
Вокруг были те, кого я считал друзьями и кто считал другом меня. Хлыст, на моих глазах превратившийся из мальчика в мужчину, из побежденного в победителя. Паллино, который был нам обоим вроде отца или неотесанного старого дядюшки. Рядом с ним – Элара, моложе и спокойнее Паллино. Ее непринужденная улыбка и смех остались в моей памяти на долгие годы. Джинан и Валка, что были для меня ценнее, чем все золото Авалона, – пусть и заплатил я за это больше любого императора. Мои друзья. Моя семья. Не по рождению, но по желанию. Не хватало только Сиран – она служила на «Мистрале» и не смогла присоединиться к нам.
И Гхена, который умер.
– Я не знал, что сказать, – начал я, запинаясь так, как знакомый всем Адриан Марло никогда не запинался. – По правде говоря, до сих пор не знаю. Но сегодня за нашим столом – свободный стул, и он останется таковым навсегда. – Я был не в силах смотреть друзьям в глаза и сосредоточился на собственном отражении в яркой панели на стене за Хлыстом и Паллино. – Он погиб столь же храбро, как и жил. Голыми руками разорвал двух чудовищных врагов. Это я послал его вниз на поиски выхода. Он не спорил с моим решением, хотя, Земля знает, наверняка бы мог. Но он пошел…
Я лукавил. Гхена погубил обман. Обман и трусость. Его застрелил в спину прикинувшийся другом Крашеный, пока Гхен боролся с ужасными СОПами. Я слукавил, чтобы возложить вину на себя.
– Мне стоило быть расторопнее, – сказал я. – Если бы я отправился с ним…
– Так, Адр, – перебил меня Хлыст, единственный среди присутствующих, кто сам участвовал в этих трагических событиях. – Ты ни в чем не виноват. Гомункул все равно убил бы Гхена после того, как захватил тебя. Ты не мог ему помешать.
Я грустно улыбнулся, но не стал настаивать, что виноват, лишь покачал головой:
– Гхен был хорошим человеком. Не всем нравился с первого взгляда, но если уж нравился, то навсегда. – Передо мной встало его смеющееся лицо: сначала – в антураже колизея, затем – в сумраке кабинета Крашеного. Я так сжал руку на кубке, что костяшки пальцев побелели. – Он пожертвовал жизнью ради нас. Не он один, но он был нашим другом. Моим другом.
Я нашел силы взглянуть на Паллино и Элару. На Хлыста. Кубок, когда я его поднял, показался мне неизмеримо тяжелым. Как будто в нем была вся содержащаяся в человеческом теле кровь, а не вода.
– За Гхена. Мы больше никогда его не увидим.
– За Гхена! – воскликнули остальные.
Читатель, сложно найти слова для мертвых, когда ты не религиозен. Нельзя сказать, что покойный отправился в лучший мир, что теперь он счастливее, – хотя, возможно, порой умереть лучше, чем страдать в нашем мире. Нельзя помолиться, можно разве что зажечь поминальную лампаду и отправить ее в небо. Прошло много времени, прежде чем мне удалось попасть в святилище и зажечь лампаду за Гхена. А когда это случилось, его лампада была лишь одной из многих, что я отпустил в небеса. Кажется, Ород[32] сказал, что первым достижением цивилизации, моментом, давшим рождение культуре, были первые похороны, проведенные древними пигмеями, нашими предками. «Почести, которые мы оказываем мертвым, – пишет он, – это яркая черта, отделяющая человека от того, что было до человека. Человек не оставляет мертвых гнить, он сжигает их, хоронит или возводит им усыпальницы, сохраняя тело и память об ушедших. Такова цивилизация. Ее фундамент – могила».
– Как-то это неправильно, – произнес Хлыст, опустошая кубок до дна. На его рельефном лице заиграла грустная улыбка. – Если бы поминали одного из нас, здоровяк перечислил бы всю чепуху, что мы натворили в жизни. Торжественность была ему не по вкусу. – Утерев рукавом лоб, он беззвучно усмехнулся, мы с Паллино тоже. – Если бы мне сказали, что он первым уйдет… раньше меня… – покачал головой ликтор, и Паллино похлопал его по плечу.
– Не принимай на свой счет, – успокоила его Элара. – Здесь все как на арене. В том, что погиб он, а не ты, Адр или эта Гринло, нет никакой причины. И твоей вины нет – вспомни, что ты сам сказал Адру.
Хлыст кивнул, зажмурившись. Когда он открыл глаза, в них больше не блестели слезы.
– Нет… я понимаю.
Слово неожиданно взяла Валка:
– Он по-прежнему с нами. – Ее необычный тавросианский акцент добавлял словам весомости. – Наши воспоминания о нем живы. Я не знала его столь же хорошо, как вы, но не сомневаюсь, что вы правы. Он не хотел бы, чтобы мы печалились. Послушайте-ка!
И она рассказала историю о том, как Гхен повздорил с альджани – одним из лейтенантов Джинан – из-за шутки по поводу шапки лейтенанта. Тот прислал Гхену такую же шапку, желая пристыдить эмешского мирмидонца. Но стыд был Гхену неведом, и он спокойно напялил шапку на себя. Джаддианец сразу же отстал.
– В жизни не видела штуки уродливее, – призналась Валка. – Вся в зеленых перьях. Где этот альджани нашел вторую, ума не приложу. Но Гхен в ней целую неделю проходил.
– И как я такое пропустила?! – со смехом воскликнула Элара.
Мы обменивались забавными историями о Гхене почти час. Хлыст вспомнил, как в колизее на Эмеше Гхен подкладывал ему фальшивые любовные записочки.
– Я сразу догадался, что это его проделки. Эта сволочь писать-то толком не умела. Но я притворился, будто поверил, что мне пишет парнишка с Толбарана, на которого я тогда положил глаз, – задолго до твоего, Адр, появления. Гхен вытворял это неделями.
– И ты ему позволял?
– Ага! – улыбнулся Хлыст. – Думал, он насмехается надо мной из-за… сам знаешь, какой он. Но я продолжал доставать его разговорами, как мне нравится тот парень, и в конце концов он сам был рад от меня отвязаться!
Паллино рассказал, как Гхен подрался в баре на Ардистаме почти сразу после того, как мы улетели с Эмеша.
– Он утверждал, что хотел научить местных ребят манерам. А я был уверен, что ему просто хотелось перед девочками покрасоваться. Гхен их как мешки с мукой раскидал. Никогда не видел, чтобы взрослые люди бежали с такой прытью.
Мы все смеялись до слез – слез радости, а не печали. Я был серьезнее всех, ведь на мне лежал груз вины за смерть Гхена, но все равно не удержался от смеха. Нельзя предугадать, когда тебя настигнет конец и что ждет тебя после. Но если жить честно и справедливо, те, кто останется после тебя, будут вспоминать твою жизнь, а не смерть.
Быть может, поэтому я скрыл некоторые обстоятельства гибели Гхена. Я не то чтобы солгал, лишь придал им чуть больше героизма, ведь истина вмещает в себя куда больше простых житейских фактов. Лучше вспоминать его грубый смех, чем представлять, какие звуки извергались из его пробитых легких в те последние мгновения в чайном домике.
Воодушевляющая сказка лучше горькой правды. Сказки правдивее реальности. Таковы истории, которые вы читаете обо мне, большинство из них я начал, зная всю силу преданий. Я не смог бы заключить мир после битвы у Аптукки, если бы легенды обо мне не были правдивее меня самого. Пользуясь этим свойством человеческой натуры и веры, мы выходим за рамки: кто-то становится лучше, кто-то хуже, кто-то просто сложнее. Таким образом, дважды два равняется пяти, и поэтому мы перерастаем самих себя.
За годы, прошедшие с тех пор, как мы покинули Фарос и добыли два норманских корабля, капитанская каюта Джинан на «Бальмунге» становилась все уютнее. Появились керамическая раковина для ритуальных утренних омовений лица и рук и бронзовая шкатулка с сосудами для воскурения бахура, которыми, впрочем, почти не пользовались. Многочисленные комоды и шкафчики прятались за алой шелковой ширмой, приобретенной Джинан на фаросском базаре после капитуляции Вента. На ширме был изображен некий герой, сражающийся с окутанным клубами дыма драконом за воротами шагающего города. Все фигуры были вышиты золотом. По словам Джинан, ей особенно нравился дракон.
Обустройство жилья – странная штука. Когда мы селимся в каком-то месте, которое кажется нам чужим и неуютным, мы помещаем в нем не менее чужеродные предметы, пока это место не становится обжитым и знакомым.
– Джинан, – начал я, расстегивая и откладывая форменный мундир, – нам нужно поговорить…
Считается, что джаддианцы переходят к словам, когда все возможные действия уже испробованы. Так оно и есть. Не успел я договорить, как Джинан приподнялась на полупальцы и прижалась губами к моим губам. От толчка я ударился затылком о подвесной шкаф и скривился. Джинан издала низкий, первобытный стон, и я почувствовал, как некий вакханальный импульс, более древний, чем способность разумно мыслить, берет надо мной верх. Руки сами потянулись к ее стройной талии и легкому изгибу бедер, сжались. Мне пришлось пустить в ход весь самоконтроль и вспомнить наименее любимый из стоических афоризмов: любовь пожирает.
– Давай поговорим? – сказал я.
Она отстранилась, закусив маленькими зубками полную нижнюю губу, и спросила, опираясь рукой на стену за моей спиной:
– Хм, о чем?
– О Бассандере, – ответил я, не отпуская ее талию. – О том, что произошло на совете, и о возвращении домой.
Джинан резко выдохнула. Я почувствовал запах вина, выпитого за ужином. Она отошла и уселась в кресло возле маленького рабочего стола, длинными пальцами принялась расплетать косу.
– Поверить не могу. Ты хоть на день можешь забыть об этом? А лучше на два. Я уже сто раз повторила: мы так и не выяснили, что на том терминале.
Развязав лазурную ленту, она распустила волосы – те упали, как летняя тень под цветущим деревом.
– Ты всегда такой, – заключила она.
«Всегда». Плохой знак. Я не мог допустить, чтобы разговор зашел о «всегда». Нужно было говорить о «сейчас» и о той боли, что я почувствовал… как будто мне вонзили кинжал под ребра. Выстрелили в спину из плазмомета.
Я вдруг понял, что не в силах на нее смотреть, словно на солнце, и поспешно попытался скрыть свой стыд.
– Дело не в этом. Ты встала на его сторону. – Сказав это, я почувствовал прилив сил и, повернувшись к ней, повторил: – Ты встала на его сторону.
Джинан расстегивала мундир. Мне хотелось схватить ее мельтешащие руки, но я перевел дух и успокоился. Страх убивает разум. Я чувствовал не злость, а страх. Страх, что она не поймет, не примет мою точку зрения, которая имела не меньшее право на существование, чем ее собственная. Страх, что мы поссоримся, – уже поссорились. Страх, что она пожертвует мной ради работы. Ради миссии.
Страх.
Древнейший и наиболее животный из всех демонов, он предок деревьев и ровесник трилобитов, которые с испугом ждали приближения хищников, когда Земля была еще юной. Он сжимал на моем горле холодные, не горячие, как у джаддианки, пальцы.
– Лин всегда меня ненавидел. Еще до нашего с тобой знакомства. – Я махнул в сторону черной металлической стены, как будто Бассандер был вездесущ. – Дело только в этом. Не в необходимости вернуться, чтобы сражаться, и не в его раздутом чувстве долга. Он поступает так лишь потому, что я ему не нравлюсь.
Джинан перестала расстегивать мундир и потупила взгляд. Наконец она стянула форму и бросила к изножью спрятанной в нише кровати.
– Ты перегибаешь палку, – сказала она, потирая рукой глаза.
«Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?»
Я встряхнулся, чтобы избавиться от навязчивых воспоминаний:
– Ничуть. Он не подпускал меня к важным заданиям с тех пор, как корабль сьельсинов разбился на Эмеше.
– Любимый, ты не солдат.
– Теперь солдат! – ткнул я себя в грудь. – Джинан, я сражаюсь уже двенадцать лет. Двенадцать. По всей Вуали. Если посчитать каждый проклятый день в Боросево, наберется еще три года. Я такой же солдат, как и вы. А он просто не верит.
Джинан выгнула брови, будто своды под куполом храма скепсиса:
– Не верит? Во что, mia qal? В Воргоссос?
– В мир! – Я почти перешел на крик. – В то, что войне можно положить конец. Все – как я сказал Олорину: солдаты не заканчивают войны. Войны заканчиваются, когда перестают воевать.
Она закатила глаза:
– Это не так просто.
– Еще бы это было просто! – Я опустился на сундук у дальней стены, в котором хранилось все, что я перевез с «Фараона». – А что просто, Джинан? Мы сражаемся насмерть со сьельсинами. Когда, по-твоему, это закончится? Сколько еще планет они уничтожат, прежде чем пресытятся? Сколько их кораблей мы собьем? Сколько миллиардов погибнет с обеих сторон?
Джинан молчала, как будто утонула в глубинах собственных темных глаз.
– Адриан, почему тебе так важно заключить мир? – спросила она сухим, как увядший лист, голосом.
– Почему? – Мне стало смешно. – Почему?..
Я неуклюже поднялся, устремив взгляд к потолку, словно ища ответа, который на самом деле был столь очевиден, что до сей секунды не требовал слов. Я хотел помочь, так? На Эмеше, когда разбился корабль сьельсинов и наступила чрезвычайная ситуация. На раскопках в Калагахе все бежали от огня и шума, а я бежал навстречу, умолял центуриона Веиси пустить меня туда с отрядом поддержки. Это было единственно правильным. А потом…
– Джинан, тебя там не было. В бастилии Боросево. Ты не знаешь, что натворила Капелла.
Я вновь почувствовал тот медный запах крови, зловоние, пот и тухлое мясо. Расплавленный свинец, выбитые зубы, пытки, мучения и бесконечные вопросы.
«Зачем вы прилетели на Эмеш?
Когда начнется следующее нападение?
Зачем вы прилетели на Эмеш?
Зачем вы прилетели на Эмеш?
Зачем вы прилетели на Эмеш?..»
Что может быть более свойственно человеку, чем нечеловечность?
– Ты видела шрам на планете? – спросил я. – Старый город? Сурен?
Она кивнула.
– Джинан, я тоже видел шрамы и видел, что Капелла сделала с капитаном сьельсинов, я не слепой. Я знаю, какие злодеяния мы творим. Сам в них участвовал. И до сих пор участвую.
Меря шагами каюту, я вспоминал рабов-умандхов из Боросево, израненных и униженных ксенобитов из колоний, чью каменистую кожу за непослушание пробивали зубилами. Серфов, оборванных бедняков, каким довелось побывать и мне, задыхающихся и умирающих на улицах, терзаемых эпидемиями и брошенных запершимися в замках палатинами.
– Джинан, это хорошие люди.
– Кто?
– Наша команда, – я описал рукой полукруг, обозначая всю флотилию, – Хлыст, Паллино, Отавия, Айлекс и так далее. Они заслуживают лучшей жизни. Все заслуживают.
На лице моего капитана промелькнула грустная улыбка, и я мигом вспомнил, что Джинан была солдатом гораздо дольше меня.
– Адриан, почему, по-твоему, мы этим занимаемся? Для чего нужна армия? Чтобы все остальные могли жить спокойно.
– Это недопустимо, – ответил я. – Недопустимо, чтобы хорошие люди всю жизнь воевали.
Джинан, сидя в кресле, сложила руки так, что ее крепкие плечи натянули белую рубашку.
– Пусть лучше хорошие люди занимаются тем, чем мы, а не плохие.
– Лучше, если никто не будет этим заниматься.
– Это случится, когда звезды потухнут, а все люди вымрут, – ответила Джинан. – Даже если эта война закончится, нужда в солдатах не пропадет, – покачала она головой и с присвистом выдохнула. – Ты слишком много на себя взваливаешь.
– Но дело не в этом. – Я хотел было сесть на прежнее место, но передумал. – Я ведь здесь именно поэтому. Лучше я, чем… чем кто-то вроде моего брата.
Джинан было кое-что известно о Криспине, и ее лицо дрогнуло. Тень сомнения?
Присаживаться было рано, и я продолжил:
– Мне понятно, что войну не остановить. Но если я сделаю эту войну чуть менее агрессивной, то, может быть, некоторые хорошие люди останутся дома, да и мы сами сможем вернуться домой, когда все закончится. Мы с тобой.
Вот только дома у меня не было. Я не мог вернуться на Эмеш, где меня поджидал брак по расчету с Анаис Матаро, женщиной вдвое старше меня. Не мог вернуться на Делос, в родительский дом, откуда в страхе бежал, узнав отцовские планы на меня. Остается Джадд? Или Убар? Можно выйти в отставку и вести семейный бизнес Джинан, когда та выслужится перед князем. Торговать пряностями. Я представил, как превращусь в чудно́го старика, страстно любящего музеи и инопланетные диковинки, и буду мирно доживать свои дни, а под ногами будут крутиться дети. Я слышал, что на Джадде генетические ключи, удерживающие палатинов во власти Империи, хранятся у самих нобилей, у эали аль’акран. Возможно, мой патентованный код можно будет изменить и у нас с Джинан получится создать семью.
Я подошел к ней и припал на колено, как рыцарь, получающий титул от монарха. Взял ее за руки:
– Путь Бассандера – война без конца. Мы воюем уже четыреста лет, а он хочет еще. Мир с одним кланом сьельсинов даст шанс на мир с остальными. Наши пленники – ключ к окончанию войны. Тогда мы вернемся домой. – Я сжал ее руку, а она мою, грустно улыбнувшись. – Джинан, мы можем быть вместе. На Джадде, Убаре или где тебе захочется.
– На Убаре? – улыбнулась она, и во мне снова что-то переломилось. – Адриан, перестань. Я не знаю, что тебе ответить…
Мы уже это обсуждали. Когда Джинан рассказывала о доме, всегда казалось, будто она что-то недоговаривает. Будто под толщей воды таится неведомая рука, поджидая момента, чтобы утащить меня в омут. Пальцы Джинан держали мои, но улыбка померкла, словно шла не от сердца, а была лишь плодом мышечного усилия.
– Неизвестно, есть ли у нас хоть какой-то ориентир, – сказала она. – Если и есть, нет гарантии, что мы найдем этот… Воргоссос.
Моя рука выскользнула из ее пальцев. Я обмяк, опустившись на пол у ее ног.
– Ты не устаешь это повторять.
– А что еще делать? – спросила она, склонившись надо мной. – Ты слышал Бассандера. Еще одна планета уничтожена. Уже двенадцатая с тех пор, как мы покинули Эмеш. Считаешь, он должен спокойно сидеть? Он подчиняется командованию.
– Я надеялся, он сможет внять голосу разума, – произнес я, скрежеща зубами.
– И что ему посоветует этот голос разума? – возразила Джинан. – Ослушаться приказа? Это же Бассандер Лин, а не кто-нибудь. – Замечание было справедливым, но Джинан на этом не закончила. – Mia qal, он посвятил нашей миссии десятки лет. Как и все мы. Все это время мы гонялись за миражами, и я не чувствую, что мы стали хоть на йоту ближе к финишу, чем в начале пути. Мы потеряли друзей на Фаросе. Потеряли здесь. Взгляни на все его глазами: это были битвы, не имевшие отношения к нашему походу. Все, кто погиб, могли бы сражаться на фронте.
– Значит, я должен поставить себя на его место? – Я отвернулся, прислонившись лицом к ее бедру. – Джинан, что, если… что, если Айлекс найдет подсказку? Координаты этого торгового поселения? Ты отправишься со мной, если Бассандер откажется?
«Откажется». Мысль поразила меня, как осколок мины – случайного прохожего. Я и сам мог отказаться. Хорошо, что Джинан не видела моего лица, иначе могла бы прочитать изумление в моих лиловых глазах.
Ее ноги напряглись. Она как будто удивилась:
– Что?
Повернувшись, я посмотрел на нее и поцеловал руку.
– Ты не подчиняешься Хауптманну, – сказал я. – Полетим вместе на Воргоссос?
– Не шути так.
– Хорошо, – ответил я, но энтузиазм уже загорелся во мне.
Идеи – что искры, а мой мозг чересчур устал и нуждался в новых затеях. Я закрыл глаза и уткнулся лицом в бедро Джинан. Усталость давала о себе знать, я чувствовал себя расплющенным, как насекомое под микроскопом.
– Джинан, если мы вернемся, то никогда больше не увидимся.
Она будет со своим народом, у которого совсем другая миссия.
– Знаю, – и без того напряженная, прошептала она.
– Я этого не хочу. Я хочу, чтобы мы были вместе…
Запнувшись, я посмотрел на овал ее лица, на коварно изогнутые брови над большими глубокими глазами, на едва заметный шрам на золотистой щеке, на губы, за которыми прятался острый язычок. Никогда нельзя было знать наперед, улыбнутся тебе или ранят словами.
– …Джинан, я люблю тебя.
Она одарила меня улыбкой и хрипло сказала, откинув волосы:
– Кто бы сомневался!
Я шутливо ткнул ее в плечо, и она рассмеялась, склоняясь ко мне:
– Вот чудак, я ведь тоже тебя люблю.
Я хмыкнул, но она все равно меня поцеловала.
Жар и отчаяние – вот что я ощутил, но не знал, на моем языке или на ее. Литературные критики древности часто утверждали, что мужчины считали женщин трофеями, которые можно было завоевать или купить. Ничего они не понимали. Невозможно оставаться мужчиной, считая так, ибо любовь – это отчасти попытка самому стать тем, кто достоин любви. То, что Джинан заслуживает любви, было не менее очевидно, чем сияние звезд. А вот насчет себя я сомневался. Как любой принц из легенд – вроде Артура, Тристана или Рамы, – я знал, что могу стать достойным, лишь совершив подвиг и преподнеся его доказательства к трону моей королевы. Любовь – не просто эмоция, а клятва, данная друг другу. Клятва, которую постоянно нужно обновлять, пока в этом не исчезнет необходимость.
Или пока судьба или смерть не разлучит вас.
Подняв меня на ноги и увлекая за собой, она вытащила мою рубашку из брюк. По коже пробежал холодок, волоски встали дыбом. Она отвела меня к постели. В ее походке было что-то, от чего я не мог оторвать глаз. Поцеловав, Джинан толкнула меня на матрас. В ровном свете ламп гобелены мерцали позолотой. Джинан отдала команду, и свет померк; остались лишь аварийные огни и красные фонарики над выходом и дверью в ванную.
– Думаешь, я позволю им разлучить нас? – прошептала она, сбрасывая рубашку.
Под ней ничего не оказалось, высокая грудь вздымалась с каждым вдохом. Джинан опустилась на меня.
«Тебе не оставят выбора», – едва не вырвалось у меня, но язык Джинан уже проник ко мне в рот, и все остальное тут же стало неважным. Ее пальцы скользили по моим волосам и телу. Я нашел рукой ее мускулистое бедро, расстегнул брюки, и Джинан зарычала, сжав меня сквозь ткань. Я выдохнул и обхватил ее лицо ладонями. Попробовал перекатиться на нее, но Джинан не поддалась. На мгновение я увидел так хорошо знакомые мне милые черты, высокие скулы, насмешливые глаза под копной вьющихся черных волос.
– Даже не думай, – сказала она и одной рукой припечатала меня к постели.
Поцеловав мои губы, подбородок, кадык, она убрала руку, которой прижимала меня. Все это напоминало спарринг. Ее волосы скользили по моей коже, щекоча до зуда.
Холодность моя растаяла.
Говорят, древние верили, что Вселенная однажды сожмется. Время обратится вспять, и мир вернется к своей первоначальной форме булавочной головки, на которой танцуют ангелы. Мне на мгновение показалось, что это уже случилось: все миры за пределами нашей постели и каюты исчезли, а мироздание смогло уместить в себя лишь Джинан и меня. Все остальное – сьельсины, Крашеный, Империя, Джадд, Бассандер и Отавия… даже Гхен, – все потонуло в свете Джинан, как начало времен в реликтовом излучении. Я всецело отдался страсти момента и рукам Джинан. Я любил, мы любили друг друга, и все в нашем мире было соткано из любви – пусть лишь на этот короткий миг. Это был рай для двоих. Отгороженный от остального мира сад.
Но в каждом райском саду есть свой змей, и света не бывает без тени.
Это не продлилось долго. Я не выдержал.
Так не могло продолжаться вечно.
Ничто прекрасное не вечно.
Даже на вкус Джинан оставалась солдатом. С привкусом железа и пота. Ее литое тело напоминало бронзовые статуи, изображавшие икону Ярости на алтарях Капеллы. Изнуренные, мы молча посмотрели друг на друга, предчувствуя очевидное: возвращение положит конец нашим отношениям, этим ночам.
В уголках рта Джинан виднелись морщинки. Морщинки, которые обычно сглаживал смех. Морщинка тянулась и между ее черными бровями, идеально ровная линия, словно прочерченная каким-то логофетом в знак признания ее тяжелого бремени. Это бремя Джинан снимала с себя на короткие часы, но никогда о нем не забывала. Раньше я вздрагивал, думая о том, как сам выгляжу в этот миг. Теперь перестал. Читатель, за годы изгнания я столько раз просыпался в холодном поту, дрожащий и одинокий!.. Есть ноши, которые нельзя сбросить даже во сне.
Мне нет прощения за то, что я сделал. Даже после смерти мою могилу будут попирать за это.
Медтехники Отавии доложили мне, что Сиран вывели из фуги, но я все равно на полтора дня отложил визит на «Мистраль». Я говорил себе, что еще скорблю, что еще не забыл жутких безжизненных глаз СОПов и того, как они двигались, даже будучи порубленными на кусочки. На самом же деле мне не хватало смелости встретиться с лучшей подругой Гхена. Здоровяк и Сиран были мирмидонцами, вместе были преступниками и заключенными и вместе последовали за мной с Эмеша. Гхену это стоило жизни.
«По нужде они бы пошли за кем угодно, – прозвучал во мне голос с интонациями Тора Гибсона. – Не вини себя за то, что предложил им путь, где бы он ни окончился».
«Горе – глубокая вода, – сказал я себе уже собственным голосом. – Горе – глубокая вода».
Мы – я и Хлыст – пересекли на шаттле статическое поле и направились к меньшему из наших кораблей. Длиной триста пятьдесят метров от кончика носа до края кормы, похожий на наконечник копья, «Мистраль» сиял, будто серебряный слиток у костра. Как и «Фараон», он был угранской конструкции и, судя по дате на регистрационной табличке, заложен еще в те времена, когда на этой далекой планете правили короли. Быстрейший из наших кораблей, «Мистраль» развивал скорость, восьмикратно превышающую световую. «Фараон» превосходил скорость света от силы в шесть раз.
– Пойти с тобой? – спросил Хлыст.
Мы сидели вдвоем в кормовом отсеке, отделенные от пилота перегородкой. Гул турбин лишь усиливал гнетущую тишину.
Я помотал головой секунд пять, пока не осознал, что ничего не ответил вслух.
– Нет. Ты не обязан.
– Адр, я не это имел в виду, – сказал Хлыст и поджал губы.
Я оставил ремарку без ответа.
– Она знает? Корво ей сообщила?
Смерть Гхена стала для меня непреложным фактом, и я, как рыба из притчи, не отдающая себе отчета в том, что живет в воде, даже не подумал уточнить.
– Неизвестно, – ответил мой лучший друг, наклонившись вперед, поближе ко мне.
– «…надлежало бы скончаться позже»[33], – перешел я на классический английский.
– Чего?
На лице Хлыста отразилось раздражение вперемешку с удивлением. Он не понял ни слова.
– Прости, несу всякую чепуху, – сказал я на галстани.
Мой друг, который был младше меня, но выглядел старше, улыбнулся и похлопал меня по руке. Улыбка маской застыла на нижней половине его лица, не коснувшись глаз.
– Что еще новенького? – Его шутка тоже вышла скупой.
– Я теряю Джинан.
Слова рефлекторно сорвались с языка. Я их не обдумывал, даже не знал, что такие мысли бурлят во мне, пока не произнес вслух. Как будто в моих руках было подобие механического кубика с изображением, которое можно было собрать, лишь правильно повернув все грани.
– Что?
Я закусил губу и перевел взгляд с узкого лица Хлыста на краешек планеты, видимый сквозь треугольный иллюминатор.
– Если мы полетим назад, она вернется к своему народу. А Смайт не отпустит меня с ней.
– Откуда ты знаешь?
Спорить не хотелось.
– Может, отпустит, – добавил Хлыст.
– Она назначила меня иммунисом, – ответил я, использовав формальный термин для особо уполномоченного дипломата. – Джинан вернется на службу к сатрапу, а нас прикрепят к Четыреста тридцать седьмому, не сомневайся.
– Не может быть, – забеспокоился ликтор.
– Может, – кивнул я с уверенностью схоласта, пусть и не имел на это полного права. – Я хочу этого избежать.
– Империя все равно получит, что ей нужно, – вздохнул Хлыст. – Я не особенный патриот, но лучше уж работать на них, чем стать одним из тех… аппаратов.
Пришел его черед отводить взгляд и рассматривать космос.
– Вильгельм, – я не собирался называть его по имени, но серьезность момента подстегнула, – нам даже «спасибо» за это не скажут. Особенно если вернемся ни с чем, как настаивает Лин.
– К чему ты клонишь?
– Сам не знаю, – ответил я, хотя имел догадку.
И до меня были палатины, отвергнувшие службу Империи ради высшей цели. «Отправишься со мной, если Бассандер откажется?» Хватит ли у меня духу задать Хлысту тот же вопрос, что и Джинан? Я, затаив дыхание, пытался сформулировать мысли. У меня было твердое желание, но не было плана – а человек, не знающий, как добыть то, чего желает, подобен человеку, прыгающему с высоты со связанными руками. Я как будто снова плутал в сумрачном лесу, не зная дороги. Данте повезло больше моего. С ним был Вергилий.
Я так ничего и не сказал. Не то чтобы не доверял другу, просто пилот в переднем отсеке мог слышать или даже записывать наш разговор и передать его потом Бассандеру. Мы были на норманской территории, в дальнем космосе, но все еще в имперских владениях, а у Империи всюду глаза и уши.
– Забудь, – покачал я головой и покосился на серую перегородку, намекая на пилота. – Ты сам успел поговорить с Сиран?
– Нет. – Хлыст подался спиной назад. – Надеюсь, ей уже сообщили.
– Я тоже надеюсь. – Мой голос казался старше, чем у тридцатипятилетнего человека.
– Тогда позволь повторить вопрос, – сказал Хлыст тише, и его тон стал серьезным, без намека на веселость. Он говорил откровенно, по-мужски, без издевки и лукавства, с искренней заботой и любовью к старому другу. – Мне пойти с тобой?
Внутренняя отделка «Мистраля» была такой же, как у «Фараона»: голый металл, сводчатые коридоры, круглые двери, повсюду белая обивка и ручки, чтобы облегчить передвижение в случае отказа или отключения системы искусственной гравитации. В отличие от «Бальмунга», мы попали на борт через стыковочный рукав и поднялись через шлюз в подфюзеляжной палубе. Хлыст двигался впереди, формально обеспечивая безопасность, хотя на борту наших кораблей в этом не было нужды. Я следовал за ним, на ходу разглаживая тунику.
У входа на главную палубу нас встретил старший помощник Бастьен Дюран. Когда я приблизился, низкорослый норманец поклонился:
– Добро пожаловать на борт, лорд Марло.
На нем, непонятно зачем, были старинные проволочные очки. Он наверняка в них не нуждался.
– Старший помощник, – сухо ответил я на приветствие. Болтать мне совершенно не хотелось.
– Капитан собиралась лично встретить вас, но они с лейтенантом Айлекс заняты расшифровкой данных с терминала Крашеного.
– Есть новости? – воодушевился я.
Дюран поправил очки:
– Нет, ваша светлость. Дриада говорит, что устройство закодировано. Доктор Ондерра также помогает, но пока безуспешно.
Обменявшись любезностями, мы проследовали за Дюраном в вестибюль и далее по низкому коридору, где я едва не стукался головой о потолок. Из боковых проходов таращились бледные, бронзовые и темные норманские лица. Натянув улыбку, я вальяжно салютовал им. В моей семье подопечные Отавии были самыми странными. На «Мистраль» перевели лишь нескольких человек Бассандера и Джинан, оставив перехватчик в подчинении бывших солдат Вента. Форма Красного отряда им не шла – я заметил одну женщину, оторвавшую рукава, чтобы демонстрировать покрытые ниппонскими татуировками руки. Некоторые не застегивали мундиры, а иные и вовсе их не носили. Кто-то наряжался в повседневную одежду. Атмосфера на «Мистрале» царила расслабленная, даже несмотря на явную озабоченность некоторых членов экипажа.
– Лорд, нам опять готовиться к заморозке? – спросил один солдат. – Мы только из нее вышли!
– Говорят, мандари хочет вернуться? – окликнула меня женщина – судя по акценту, одна из джаддианских альджани.
Я и хотел бы дать им ответ, но вынужден был промолчать.
Мы прошли по мостику над трюмом, просторным отсеком, занимавшим почти треть площади корабля. Потолок изящно выгибался и вибрировал от мерного гула расположенных выше термоядерных реакторов. На переборке слева от нас висело больше десятка военных штандартов с гербами отрядов, норманских фригольдов и даже одного имперского дома. Был среди них и золотой штандарт адмирала Вента. С него по-прежнему дерзко, несмотря на гибель хозяина, глядел черный восьмикрылый ангел. Прямо перед нами располагался центральный шлюз, ведущий к мостику на противоположном конце корабля.
Сиран дожидалась нас на правом борту в достаточно просторном помещении, служившем одновременно и комнатой отдыха, и столовой. Она была не одна. На диванах и за игровой станцией разместилось еще с дюжину солдат, наверняка недоумевающих, зачем им возвращаться в фугу сразу после пробуждения.
– Получай, паскуда! – Рассмеявшись, женщина в форме шутя стукнула подругу, обыграв в какую-то игру-симулятор. – Получай!
– Эй, потише! Комендант идет!
Когда я вошел, смех стих до уровня шепота. Все присутствующие почувствовали себя незваными гостями. Краем глаза я заметил, как двое солдат выскользнули в коридор, а еще один переместился в столовую.
Сиран с Эмеша сидела у голографической панели, имитирующей вид из иллюминатора на оранжевую планету. Изображен был даже шрам на месте города Сурена, касающийся границы света и тени. Корабль как раз входил в ночную зону. Завидев меня, Сиран улыбнулась и отставила кружку. Если она и плакала, то слез я не видел. Она всегда предпочитала короткие стрижки, но теперь вовсе сбрила волосы, и ее коричневая кожа блестела в свете люминесцентных ламп.
Не произнося ни слова, я подошел к ней и, склонившись, обнял. Все молчали, лишь издалека слышалось чье-то неловкое шарканье. Я отпустил Сиран, и та встала, положив руку мне на плечо.
– Ты в порядке? – спросила она спустя несколько секунд.
– Я-то? – едва не усмехнулся я. – А ты в порядке?
Ее рассеченная ноздря напомнила мне о Гхене, и я невольно отвернулся.
– Отавия сказала, что ты там был, – ответила она, не убирая руки. – А я была ледяным кубиком.
Прикусив губу, я сказал:
– Да. Но он был твоим…
Кем? Любили ли они друг друга? Я ведь этого не знал и никогда об этом не спрашивал. На Эмеше их перевели в блок с заключенными, и мы виделись лишь на тренировках и в боях. А после Эмеша они служили на разных кораблях.
Сиран промолчала, взяв продолжительную паузу, затем произнесла:
– Дело было плохо?
Что ответить на такое? Мои сапоги вдруг стали весьма привлекательным объектом созерцания.
– Он храбро сражался, – вздохнул я.
– Я не об этом спрашиваю.
Ее карие глаза сверкнули, и я мигом вспомнил, что она старше меня. Годы обошлись с ней лучше, чем с Хлыстом: волосы не поседели, кожа не состарилась. Она держалась горделиво, отстраненно, как королева, и я задумался, не течет ли в ней кровь патрициев.
Стиснув зубы, я вновь представил дымящуюся от плазмы рану и кражу лица Гхена Крашеным.
– Там были деймоны, машины в человеческих телах. Гхен…
– Марло, не води меня за нос! – воскликнула женщина, и в толпе зашептались. – Я не об этом спрашиваю!
– Сиран, – произнес Хлыст, подходя и протягивая руку.
– А ты вообще не лезь! – огрызнулась она, отступая.
– Что я должен сказать? – спросил я.
Сиран молча буравила меня взглядом.
И я рассказал им все. О бойне и о том, как отправил Гхена вниз. О СОПах, о Крашеном и его жутких проделках. О том, как отомстил за Гхена.
Хлыст не знал историю в таких подробностях и замер, разинув рот. К концу рассказа нас обступила толпа, приблизившись ко мне, Сиран, Хлысту и Дюрану, насколько хватило смелости. Лишь только я умолк, солдаты бросились врассыпную, сделав вид, что вовсе не слушали.
– Спасибо, – кивнула Сиран.
– За что?
– За то, что проломил уроду голову, – ухмыльнулась она.
Хлыст причмокнул губами и взъерошил седеющие волосы:
– Нужно было вина захватить. Не подумал.
– Мне и это сойдет, – подняла кружку женщина-мирмидонец.
– Чай? – скривился я.
– Водка, – фыркнула Сиран.
– Но еще утро! – изумленно воскликнул Хлыст. – И где ты вообще ее откопала?
Женщина показала ему неприличный жест и улыбнулась. Нависавшая над нами мрачная туча понемногу рассеивалась, и мы искренне улыбались друг другу.
– Бандит прислал с земли, пока вел поиски. Пока я еще была заморожена. К слову… – Она прищурилась и уселась за стол. – Правда, что Лин снова собирается нас заморозить и вернуться к имперскому флоту у Коритани?
– Если Айлекс не раскопает чего-то существенного, таков план.
– А что Джинан?
Я искоса посмотрел на Хлыста:
– Делает вид, что не имеет права голоса. Говорят, командование легионов приказало всем кораблям собираться у Коритани. Я не устаю повторять, что Джинан не подчиняется Империи, что мы можем разделиться и продолжить поиски Воргоссоса без имперской поддержки, но она не хочет перечить Бассандеру.
– Похоже, она уже давно все решила, но не собирается признаваться, – прошипела Сиран, скрещивая ноги.
– Может, и нет, – вставил Хлыст, оглядываясь на Дюрана в поисках поддержки. Старший помощник молчал. – Адр, я думаю, Джинан просто осторожничает. Быть между тобой и Бассандером – все равно что оказаться между молотом и наковальней.
– Как-то это трусливо, – заметила Сиран с легкой улыбкой. – Она ведь тоже капитан.
В этот момент старшему помощнику Дюрану на терминал поступил вызов, и он поспешно вышел, чтобы ответить. Остались лишь трое ветеранов боросевского Колоссо.
– А как Паллино? – спросила Сиран.
– Да как всегда, – ответил Хлыст. – Стойкий сукин сын. Даже глазом не моргнет.
– Ну, – сухо ответил я, – глаз-то у него всего один, моргать опасно.
– Не смешно. – Хлыст уколол меня взглядом и едва не замахнулся, чтобы ударить.
– Смешно.
– Да иди ты к черту! – буркнул он, принимая во внимание собравшихся в зале солдат. Ликтору коменданта не к лицу бить этого самого коменданта.
Сиран же улыбалась до ушей. Хороший знак.
– А напрямую со Смайт ты не говорил? В обход Лина и твоей девицы?
Я настолько стремился уладить все собственноручно, что напрочь забыл о том, что в дело вовлечены и другие силы. Пусть и не столь могущественные, как Первый стратиг, но куда могущественнее Бассандера Лина.
Райне Смайт. Рыцарь-трибун Райне Смайт.
– Нет, не говорил, – признал я и почувствовал, как невольно расплываюсь в улыбке.
– О, я знаю это выражение, – кисло заметил Хлыст. – Даже не начинай.
Я потер лицо ладонями. Мне хотелось расцеловать Сиран. У меня был другой выход. Только вперед и вниз, не сворачивая налево и направо[34]. Мы снова очутились в лабиринте – или вовсе не покидали его, – в сени мрачных деревьев моего разума.
– Не слушай его, твое величество, – сказала Сиран, глядя на меня снизу вверх. – Мне нравится, когда ты такой. – Она с улыбкой прикончила остатки водки. – Ребята, вам налить? Помянем Гхена как положено.
Сиран потянулась к бутылке, не дожидаясь ответа. Я был ей признателен. Она не увидела моих слез. Хлыст схватил меня за руку, я повернулся, удивившись той озабоченности, что отразилась на его лице.
Отмахнувшись, я вытер слезы и пробормотал:
– Твое величество.
– Как видите, – заявил Бассандер сквозь голографическое созвездие, не поднимаясь из-за непристойного стола Эмиля Борделона, – на звездной карте, добытой дриадой из терминала Крашеного, нет ни единого указания на Воргоссос.
Объемная карта мерцала, подобно покрытой инеем паутине в цилиндре, спроецированном с потолка. Рядом сменялись названия и координаты. Голографические звезды сверкали в паутине, будто самоцветы размером не больше моего ногтя. Они располагались близко друг к дружке, связанные крупными торговыми путями. Но меня манило ядовито-красное пространство между ними.
– Это темные миры? – спросил я, привлекая внимание окружающих.
– Темные миры? – усмехнулась Гринло рядом с Бассандером. – Это вам не опера.
Хмыкнув, я повернулся к Айлекс, стоявшей рядом с капитаном Корво. Вместо тяжелого мундира на ней была заправленная в красные шаровары белая рубашка и высокие сапоги.
– Это экстрасоларианские аванпосты в Вуали и Пространстве Наугольника. Список наверняка неполный, – ответила дриада, расцепляя зеленые руки.
– Этого вполне достаточно, – сказал я и перевел взгляд на Джинан.
Мой капитан потупилась, уставившись на что-то на полу.
– Спасибо, Айлекс. Отличная работа, – поблагодарил я, и дриада довольно выпрямилась. – А станцию «Март» удалось обнаружить?
– Она довольно далеко, – ответила Айлекс, подходя ко мне и указывая на красный куб в нескольких сотнях световых лет от нас. – На обычной крейсерской скорости можем добраться туда года за полтора. Есть торговые посты и поближе – вот здесь и здесь, – указала она, – но Крашеный наверняка неспроста упомянул «Март».
– Кремна и Танаис, – прочитала Джинан. – Звучат как названия планет.
– Довольно! – холодно скомандовал Бассандер. – Марло, вы обещали мне Воргоссос. Это не Воргоссос.
На его лице ходили желваки, на висках пульсировали жилки, лишний раз привлекая внимание к свежевыбритым почти до макушки волосам.
Я не удостоил его ответом.
– Капитан Корво, у вас есть предположения, почему Крашеный мог особо отметить станцию «Март»?
Высоченная Отавия Корво откинула назад прядь непослушных светлых волос и пожала плечами:
– Возможно, это более крупный торговый пост или каким-то образом сотрудничающий с Воргоссосом. Я не слишком разбираюсь в политике окраинных миров.
– Даже если мы отправимся сегодня, – скрестил руки Бассандер, – понадобится пятнадцать лет, чтобы воссоединиться с флотом. Наша миссия провалена.
– Еще чего! – повысил я голос, указывая на голограмму. – У нас есть координаты… – я сосчитал, – семнадцати экстрасоларианских баз.
– Предлагаете все их обыскать?
– Если понадобится, – ответил я.
Коммодор крякнул, опускаясь в кресло за громоздким столом. Протянул руку, взял за обернутую кожей рукоять используемый в качестве пресс-папье меч, прежде принадлежавший адмиралу Венту. Взмахнул им, как дирижерской палочкой, направил на меня:
– У нас нет времени. Наши колонии столько не продержатся.
– Так возвращайтесь, капитан.
Я протиснулся мимо Джинан, чтобы оказаться с Бассандером лицом к лицу. Его уязвило то, что я назвал его истинный ранг, да еще в присутствии норманцев. Это было ошибкой с моей стороны, но я уже пер напролом:
– Я возьму «Бальмунг» с пленниками и сам отыщу Воргоссос.
Сказав это, я покосился на Джинан, но мой капитан молчала. Продолжать путешествие одному мне не хотелось.
– Сами отыщете? – усмехнулся Бассандер. – Без моих офицеров вы и ржавой ванной управлять не сможете.
Это было не менее обидно, чем мое к нему обращение. На самом деле я вполне неплохо управлялся с лихтерами, которые базировались в ангаре «Бальмунга», но решил об этом не упоминать.
– Вы перечеркиваете все, чего мы добились с тех пор, как улетели с Эмеша. Все, что нам удалось создать.
– А чего мы добились? – спросил Бассандер, крепче сжимая рукоять меча. – Свергли норманского диктатора да разогнали шайку пиратов. Вам, рафинированным палатинам, должно быть, и невдомек, что, по имперским стандартам, это вовсе не достижение.
– Тогда отдайте мне «Бальмунг», – не отступал я.
Остальные – Джинан, Отавия, Айлекс, Гринло – будто растворились в серой дымке. Мы с Бассандером стояли в центре тусклой вселенной, и никто не хотел уступать.
Наконец он громко стукнул рукоятью меча по столу:
– Ни корабля, ни моих офицеров вы не получите.
– Я отправлюсь с ним, – выступила вперед Отавия, положив руку мне на плечо. – Вы ничего не потеряете, кроме денег, которые и без того мне платили, и корабля, который вам не принадлежал.
От ее слов у меня расправились плечи. Так или иначе, поддержка со стороны норманских наемников была целиком моей заслугой. Я избавил Отавию от Вента и Борделона. Борделон. То, что Отавии хватило мужества войти сюда после всего, что совершил этот подонок, во многом говорило о силе ее воли. Даже я не мог этим похвастаться.
«Во Вселенной достаточно бешеных псов», – сказала Корво, узнав о гибели ее жестокого командира. Она не лила о нем слез, лишь одобрительно кивнула.
Лин встал, но произвести внушительное впечатление ему не удалось, так как ростом он едва доставал Отавии до груди. Его глаза-угольки прищурились. Не успел он открыть рот, как я выступил вперед:
– Бассандер, послушайте. Пожалуйста. Если не желаете расставаться с «Бальмунгом», отдайте мне пленников. Мы перевезем их на «Мистраль». Он в любом случае быстрее. Я найду сьельсинов. Знаю, что найду.
– Отдать пленников? – возмутился Бассандер. – Вы забыли, что среди них сьельсинский нобиль? Нам вообще не следовало сюда лететь. Нужно было держать его в заложниках на случай нападения Бледных.
– Прекрасный план, – едва не ухмыльнулся я. – Вот только от Танарана не будет никакого толку, если на колонии нападет не его флот. Так и с остальными. Вы же не станете вести переговоры с Джаддом, чтобы заключить мир с Содружеством.
Я заметил, как Бассандер сжимает рукой меч, и инстинкт фехтовальщика заставил меня отступить на шаг.
– А что, – тихо и угрожающе произнес Лин, – заставляет вас считать, что экстрасоларианцы с Воргоссоса как-то связаны с флотом, которым он командовал?
– Оно, – не удержался я от замечания. – Оно командовало.
Бассандер использовал неправильное местоимение: у ксенобитов не существовало привычных нам полов.
Прежде чем он смог возразить, я продолжил:
– Про Воргоссос я узнал от капитана, убитого мной на Эмеше. Если оно там бывало, то воргоссианцы должны знать, как их найти. Вам это прекрасно известно, учитывая, сколько раз мы это обсуждали.
Не желая признавать ошибку, Бассандер ответил:
– Я не могу отдать вам пленников. Вот что! – Он поднял руку. – Я вас понимаю. Вы не хотите возвращаться на Эмеш, к князю Матаро и его дочери.
Я удивленно моргнул:
– Что? – и огляделся. На меня недоумевающе смотрели Айлекс и Корво, лишь Джинан единственная среди всех понимала, о чем речь. – Дело вовсе не в этом.
– Флотилия собирается у Коритани. Оттуда до Эмеша два световых килогода. Даю слово, что приложу все усилия, чтобы оградить вас от амурных притязаний леди Анаис.
Усмешка на лице Бассандера напоминала трещину в стекле. Я с трудом удержался, чтобы не врезать по ней.
Анаис Матаро. Девушка – теперь уже женщина на несколько десятков лет старше, чем я, – была классической аристократкой: красивой, умной, амбициозной. Ее отцы приютили меня, подброшенного улицами Боросево к их крыльцу, и согласились не выдавать моей семье. Но это оказалась ловушка, золотая клетка. Меня, словно сказочную принцессу, удерживали в ней по политическим причинам. Из-за моей крови. По материнской линии я приходился родственником самому императору Вильгельму XXIII и дому Адвентов, а также был пэром. Брак по расчету мог возвысить леди Анаис и ее провинциальный дом до самых дальних и древних созвездий, ведь моя кровь текла бы в наших с ней потомках. Меня хотели использовать как ценного скакуна с богатой родословной: получить то, что нужно, и отправить доживать остаток дней в качестве князя-консорта на жалкой болотистой планетке, где я хлебнул столько горя.
– Капитан, ваше благородство не знает границ, – прохладно ответил я, – но причины моего беспокойства совсем в другом. Как я уже говорил, мы можем изменить ход войны. Мир с одной сьельсинской армадой откроет дорогу к миру с остальными. Мы понимаем их. Готовы с ними торговать. Нам нет нужды воевать.
– Вы хотите, чтобы я забыл о резне на Тире? Баннатии? Идунне? Ликии? Здесь, на Рустаме? – прорычал Бассандер. – Марло, вы хотите мира с тварями, которые нас едят? Которые забивают детей, как свиней? Святая Мать-Земля! Мы и животных-то почти перестали употреблять в пищу. Адриан, они не люди. Они чудовища.
Я улыбнулся, чтобы поцарапать его стеклянную ухмылку:
– Сколько раз в истории человечества говорилось то же самое? О каких народах?
Мысленно я распутывал свиток времени с преступлениями всевозможных угнетателей. Мне сразу же вспомнился раб в мейдуанском колизее, чье лицо было раздавлено сапогом гладиатора, пока не потеряло сходство с человеческим. Homo homini lupus est. Человек человеку волк. Сколько людей погибло таким образом? Сколько было вырезано нашими предками? Сколько городов сожжено? Сколько божеств осквернено?
Ксенофобия.
Так это называлось.
Страх перед чужим.
Неверный термин.
Древние закрывали ворота перед чужаками не из страха. Не было страха и в черных глазах Бассандера. Лишь очищающее пламя и отблеск грядущих костров. Костров, которые разожгу я сам. Буду вынужден разжечь.
– Они не люди! – прорычал Бассандер.
– Они ничем не хуже людей! – парировал я.
Как я был наивен!
Откуда только берутся такие, как я? Люди, что доверяют незнакомцу больше, чем соседу. В юности мы с надеждой глядели на звезды, полагая, что живущие там, в непознанной темноте, цари и боги величественнее, добрее и справедливее человека. Мы представляли, как они спустятся с небес и щедро одарят нас, верили, что любая гниль свойственна лишь людской природе, а любое зло порождается лишь черными людскими сердцами. В своем самоуничижительном неведении я не представлял себе иного, более черного и отвратительного зла, кроме собственного. Невозможно было вообразить, что наше зло для кого-то окажется нормальным и естественным. Обыденным. Но дьявол произошел не от Адама, а Мардук создал первых людей из крови Кингу, а не наоборот. Зло древнее нас, отлично от нас – больше нас. Оно простирается через все известные времена. Читатель, человек – не единственный демон. Есть и другие. Но наша развитая логика позволяет постичь лишь собственных демонов.
В юности я верил, что преодолеть барьер между людьми и другими видами поможет язык и что человеческий рассудок и Истина – логос Аристотеля, музейных католиков и исчезнувших суфиев – гораздо важнее биологии и все живое должно их придерживаться. Но теперь я знаю куда больше. Запомните: любая мысль любого философа, схоласта, ученого или священника ограничена рамками человеческого ума.
Не поймите превратно. Я не отвергаю факты. Но для того, чтобы понять, что дважды два – четыре, нужен разум, способный видеть «два» как «два», а «четыре» как четыре и понимать принципы сложения. А это гарантировать нельзя. Законы природы незыблемы, но, подобно картинке, на которой одни видят кролика, а другие – утку, могут по-разному интерпретироваться разными существами. Наша логика, наш рассудок и, прежде всего, наша мораль, что зиждется на Несотворенных божествах древности, – имеют мало общего с существами, зародившимися не на Земле. Таким образом, мне легко понять и принять, уважать и любить всякого человека, будь он джаддианцем или тавросианцем, смуглым или бледнокожим, мужчиной, женщиной или андрогином. Но нечеловека? Нет. Они не подвластны нашему пониманию, нашей вере и доверию. Фанатизм Бассандера был оправдан.
К сожалению, тогда я этого не знал. И мне, как и многим другим, пришлось из-за этого страдать. Планеты и люди все равно погибли.
– Они люди! – повторил я с нажимом. – Они разговаривают, мыслят. Им известно понятие чести. Нельзя отрицать их…
– Что? – перебил Бассандер. – Человечность? Они не люди.
Читатель, я видел такое, что вам и не снилось. То, что творили сьельсины. Видел, как готовили и подавали к столу детей – человеческих и сьельсинских. Видел рабов, которых уродовали ради так называемого искусства, любовников, которые калечили друг друга, чтобы отметить свою привязанность, видел Черное Пиршество в честь коронации их темного властелина. Для нас это чудовищно, а для них – обыденно, словно вечер в опере. Дело не в том, что они по природе злы, – хотя и это правда. Дело в том, что они – не мы.
Невежественный, отчаявшийся, я повернулся к Отавии. К Айлекс и Гринло.
К Джинан.
– Мы уже столько прошли, – сказал я, взяв Джинан за руку. – Капитан, вы говорили, что вам нужно время на принятие решения. Это время истекло.
– Это недемократично! – воскликнул Бассандер, хотя в некотором смысле было демократичнее некуда. Отавия служила по контракту и, как все федераты, могла разорвать его и уйти. Джинан подчинялась своим сатрапу и князю. Нас держало вместе взаимоуважение и общая цель. Если нам было суждено расстаться, я все равно должен был продолжить миссию. Свою миссию. Обещания, данные в темных казематах Капеллы, эхом звучали в моих ушах.
– Я поклялся вернуть их домой, – сказал я, глядя в лицо Джинан, не обращая внимания на Бассандера.
Мои пальцы стиснули ее руку. Мне хотелось понимания. Поддержки. Джаддианка сжала губы так, что они побелели, ее взгляд прыгал от меня по сторонам и обратно.
– Джинан, мы можем изменить ход войны, – уговаривал я ее. – Мы совсем близко. От станции «Март» один шаг до Воргоссоса. Мы найдем сьельсинов.
Мы находились на распутье. Если бы я, подобно некоторым чудовищам, был способен видеть голые очертания будущего, я бы свернул. На пути Бассандера был долгий холокост. Крестовый поход. Война. Новые и новые битвы. Смерть от огня и меча. Сколько веков мы уже сражались? На скольких планетах? Сколько из них превратились в тлеющие угольки? Сколько миллиардов человек погибло? Ради чего? Из чьих тел сложат костер, возвещающий конец времен? Война есть хаос, и между нами и сьельсинами, пусть я тогда этого и не понимал, не может быть мира. В конце пути Бассандера высился могильный курган, но я не знал, наш или их.
Я так ничему и не научился.
На моем пути, как мне теперь известно, пылал тот же всеочищающий огонь, что я видел в глазах Бассандера. Новые и новые битвы. Огонь. Меч. Но были и другие, удивительные места, читатель, к которым я решил свернуть в тот миг, когда Джинан сбросила мою руку. Да, в своей слепоте я уже принял решение, но она не оставила мне выбора. Кошмар и кошмар. Таковы были единственные доступные мне пути, и я пробирался по ним на ощупь. Сделал бы я тот же выбор, если бы мог предсказывать будущее? Или превратил бы себя в камень, как мог бы сделать Персей, чтобы попусту не тратить силы?
Джинан заговорила, и каждое слово ранило меня, будто Белый меч катара.
– Мы возвращаемся на Коритани, – произнесла она, закрыв глаза. Темные глаза. Темные, как у Бассандера.
На секунду у меня перехватило дыхание, и кровь, казалось, остановилась в жилах. Дело было сделано. Слова сказаны. И никакая стихия не могла повернуть это вспять, как бы мне того ни хотелось.
– Нет, – попытался я схватить ее за руку. – Джинан, нет. Послушай.
Она рефлекторно сжала мое запястье:
– Нет, это ты послушай.
Ее темные глаза открылись. Не отпуская меня, она сказала:
– Бассандер… Бассандер прав. Нужно вернуться к флотилии с новыми данными. Они отправят корабли ко всем экстрасоларианским базам. Это будет быстрее, чем самим проверять каждую.
– Но нам точно известно, что след ведет на станцию «Март», – возразил я, оглядываясь на красные отметки на голограмме.
– И сообщил об этом гомункул-преступник, – заметил Бассандер.
Даже не глядя, я почувствовал, как дернулась Айлекс. Она ненавидела слово «гомункул» не меньше, чем люди не любят слово «примат», несмотря на то что эти термины вполне корректны.
– Марло, этот ваш след весьма тонок, – сказал он. – Смиритесь.
Не вырывая руку из пальцев Джинан, я повернулся к нему.
– С каждой секундой промедления вы получаете лишний аргумент в свою пользу, – прошипел я. – С каждым днем сьельсины приближаются к новым планетам. Неужели вы настолько хотите доказать свою правоту, что готовы пожертвовать этими планетами лишь для того, чтобы показать, что я ошибаюсь? Лин, дайте мне идти своей дорогой. Ради Земли.
– Адриан, – сказала Джинан, – прошу тебя.
Дышать было тяжело, из ноздрей готов был повалить пар. Мне понадобилась каждая капля стоической философии Гибсона, чтобы не схватить Джинан и не наорать на нее. Все молчали. Пять пар глаз были устремлены на меня. Все равно что пять лазеров. Я был в меньшинстве. Отавия и Айлекс могли бы прийти мне на помощь, но нет. Их в первую очередь заботило собственное будущее, и это молчание могло обеспечить им выгоду в дальнейшем. Я их не винил.
Я даже не злился. Эмоции, подкатывавшие к глотке, были иными. Не паникой. Чем-то одновременно сокрушительным и здравым, логичным.
Это было отвращение.
Огрызнувшись, я покружился на месте, смерив всех презрительным взглядом – не всех заслуженно: Айлекс и Отавия не сделали ничего плохого.
– Значит так? – Освободившись от хватки Джинан, я подошел к Бассандеру. – Полетим на Коритани с пустыми руками и станем оплакивать мертвых? Тех, кто отдал жизнь ни за что?
– Капитан, – коротко скомандовал Бассандер Лин Приске Гринло, – отведите лорда Марло в его каюту. Он на грани нервного срыва.
Светловолосая лейтенант обогнула стол и потянулась ко мне. Показывая, что наш разговор окончен, Бассандер отвернулся к стене, на которую передавались записи с камер наблюдения.
– Нервный срыв? – переспросил я, отступая от Гринло. – Вы уничтожаете мой отряд. Еще бы тут не сорваться.
– Ваш отряд? – резко развернулся Бассандер. – Ваш? Позволю себе напомнить, лорд Марло, что этот отряд лишь прикрытие, обеспечивающее нам безопасное пребывание в варварских владениях. На самом деле никакого отряда нет. Лейтенант!
Последнее слово он обратил к Гринло, которая снова приблизилась, весьма непривычным успокаивающим тоном бормоча о том, что мне лучше пойти с ней.
– Значит, раз никакого отряда нет, – подала голос Отавия Корво, – то и контракта у меня нет.
От этих слов Гринло замерла.
Высокая норманка сложила руки на груди и заявила:
– Я забираю свой корабль с командой и покидаю вас.
– Ваш корабль? – возмутился Лин. – Норманка, вы командуете им с моего позволения. Этот корабль – имперская собственность по праву завоевания. У вас нет никаких…
– Разумеется, все ваши люди вернутся к вам, – перебила Отавия. – А норманцы, служащие на «Бальмунге» и «Фараоне», вернутся ко мне – если, конечно, захотят. А они захотят.
– Вернутся? Если?.. – недоуменно повторил Бассандер.
Тряхнув головой, он собрался с мыслями и произнес:
– Собираетесь объявить войну Империи? Угнать имперский корабль? Норманка, вам эту битву не выиграть.
Отавия опустила руку к фазовому дисраптору на поясе:
– Еще раз назовешь меня норманкой, имперец, и узнаешь, на что эта норманка способна.
– Хватит! – сорвалась Джинан, встревая между ними. – Мы тратим время. Бассандер, отдай ей корабль. Его не было у нас, когда мы улетали с Эмеша, и мы ничего не теряем. Пускай норманцы сами решают, оставаться или отправиться с капитаном Корво. Драться между собой непозволительно.
Она покосилась на меня, и я до сих пор гадаю, поняла ли она, что я собирался сделать и что уже сделал. Гринло отвлеклась на норманскую амазонку и забыла обо мне.
Джинан сказала:
– В одном вы с Адрианом правы: каждая секунда промедления дает преимущество врагу. Что бы мы ни решили, мы не должны бездействовать и тратить время на распри.
Бассандер с Отавией сверлили друг друга взглядом. Капитан по-прежнему держал меч Вента, но клинок не был активирован. Против дисраптора Отавии шансов у него было не много, но если ему удастся включить щит прежде, чем она выхватит оружие… тогда у нее шансов будет еще меньше.
Наконец Бассандер кивнул. Капитан – коммодор Лин – оперся на угол стола, напоминая своим видом давно умершего лорда с засаленного портрета из какого-нибудь пыльного архива.
– Ступайте, – произнес он, смирившись.
– На опрос команды уйдет день-два, – заметила Джинан.
– Я хочу, чтобы всех, кто находится в фуге, немедленно перевезли на «Мистраль», – потребовала Корво.
– Хорошо, – ответила Джинан, опередив Бассандера. – Что-нибудь еще?
Отавия показала зубы. Ее улыбка напоминала сьельсинскую. Она пристально посмотрела на Бассандера Лина, и я принялся гадать, что она потребует. Компенсацию? Неустойку за разрыв контракта? Что-нибудь из вещей Вента или Борделона, – в конце концов, они были ее соотечественниками.
– Я требую извинений.
Я ощущал себя канатоходцем. Стоит чуть-чуть наклониться – и можно приземлиться прямо на путь Бассандера, ведущий к войне и позорному концу, которого мне вовсе не хотелось. Я твердо знал: даже если капитан сдержит слово и оградит меня от заточения на Эмеше, никакой мирной жизни с Джинан на Убаре ждать все равно не приходится. Бассандер использует меня ради иной, куда менее приятной цели.
Что двигало мной? Алчность? Гордыня? Желание войти в историю великим героем, принесшим в Галактику мир, и получить почести от императора? Или, как я тогда утверждал, меня вело сострадание? Сострадание не только к людям, но и ко всем другим существам? Не знаю. Отчасти потому, что с тех пор, как я стоял на борту «Фараона», просчитывая шансы, прошло уже почти пятьсот земных лет, а отчасти потому, что мой прозревший разум воспринимал меня немного чужаком. Чуждыми казались те древние элементы, которые мы, люди, делим с обезьянами, китами и омарами, те, что старше даже нашего языка. Любого языка. Я их не понимал и потому не мог определить глубину и источник своих побуждений.
Достаточно будет сказать, что я чувствовал отчаянное желание сделать хотя бы что-нибудь и найти этому действию четкое определение. У меня был талант: я понимал язык врага. И была возможность применить этот талант. Я, пусть и неохотно, воспользовался выпавшим шансом, переговорив с Райне.
Политика – опасная игра. Однажды я сыграл в нее и выиграл, несмотря на высокий риск. На Эмеше я с помощью Валки избежал брака по расчету и опалы Капеллы и добился права покинуть планету: в меньшей степени – благодаря моей находчивости, и в большей – благодаря слепому и цепкому прагматизму. Дом Матаро, джаддианцы, Капелла, сьельсины, легионы. Я ловко лавировал между ними и выбрался лишь слегка потрепанным.
Сидя на кровати в ярко освещенной каюте, я провел пальцами по рассеянным на левой руке шрамам. После пыток Уванари пыталось убить меня. Капли расплавленного свинца брызнули на руку из пыточного приспособления, оставленного катарами Капеллы. Шрамы блестели на бледной коже, словно кратеры. Словно звезды.
Плата за ум.
Чем я расплачусь на этот раз? Стоит ли оно того?
Я отправил Райне Смайт телеграммы с «Мистраля», где у Бассандера было меньше возможностей их перехватить. Она предложила мне формальную защиту. Никакого содействия в трудную минуту. Она не могла наложить вето на решение Бассандера, ведь тот получил приказ от ее непосредственного начальника Тита Хауптманна. Она лишь негласно призвала меня к неповиновению.
«Я приказала тебе найти Воргоссос, – говорилось в ее ответном послании. – Если теперь я потребую следовать этому приказу вопреки распоряжению Хауптманна, то отправлюсь под трибунал».
«Тогда выйдет, что я последую приказу преступника», – ответил я.
«Если добьешься успеха, это будет не важно».
«Адриан, – раздался в голове голос Гибсона, – назови мне восемь степеней повиновения».
Как и много лет назад, я перечислил их про себя. Повиновение из страха перед болью. Повиновение из прочих страхов. Повиновение из любви к личности иерарха. Повиновение из верности трону иерарха. Повиновение из уважения к законам, людским и божественным. Повиновение из набожности. Повиновение из сострадания. Повиновение из преданности. Я назвал их несколько раз.
«Что из этого наивысшее? – произнес его резкий голос. – Что может заставить тебя повиноваться?»
«Повинуйся, – подумал я голосом отца, и единственное слово было как порыв ветра в руинах замка на разрушенной луне. Мой отец, лорд Алистер Марло, – Линонский Мясник. – Есть два типа людей. Одни повинуются любому приказу вышестоящих. Другие повинуются собственным приказам. Все люди кому-то повинуются, пускай лишь себе».
Я не был уверен в его правоте, но знал одно: Бассандер был из первых. Он солдат, а не господин.
Что им двигало? Сострадание? Нет, в его мандарийском теле не было ни капли сострадания. Набожность? Возможно, но в нашей Империи под видом религии подают весьма лживую и низменную идеологию. Оставалась верность. Конечно верность. Не личности его командиров, а их рангу. Приверженность Бассандера порядку была куда сильнее, чем я думал. Так он подавлял хаос в собственной душе, где, как у каждого из нас, водились демоны. В Имперских легионах правила иерархия, порядок, закон. Его верность была следствием его зависимости, его нужды. Он повиновался трону иерарха, командованию легиона. Своему командиру, своему трибуну, Первому стратигу.
А перед кем отвечал я? Кому повиновался?
Так было положено начало распаду нашего отряда. Между тремя кораблями сновали шаттлы, перевозя норманских наемников к норманским наемникам, имперских легионеров к легионерам и джаддианских альджани к джаддианским альджани. Учитывая расстояние и время, необходимое на погрузку и выгрузку персонала и имущества, процесс обещал занять не меньше двух дней.
Я по-тихому присвоил все вещи, с которыми не желал расставаться. Одежду и боевую броню, красные очки, прошедшие со мной весь путь с Эмеша, помятый мирмидонский шлем и чашу для омовений – подарок Джинан. И разумеется, все мои дневники. Их накопилось уже пять, начиная от огромного тома в локоть толщиной и заканчивая маленькой записной книжицей размером меньше ладони. Между страницами были всунуты и другие бумаги, угольные и чернильные зарисовки людей, городов и прочего. Если не считать меча, они были моим главным сокровищем.
Но я не был уверен, что для всего этого найдется место на «Мистрале», поэтому заранее решил устроить инспекцию и один отправился на маленький угранский корабль с дюжиной замороженных наемников с «Фараона».
Хлыст остался заниматься своими делами.
Как только стыковку разрешили, я пошел по рукаву к залу, где встречался с Сиран. Круглые своды коридора напоминали о развалинах Тихих на Эмеше, отличаясь разве что белым, а не черным, как в том причудливом месте, цветом, прокладочными кольцами через каждые несколько футов и перилами на случай отключения гравитации. Я протискивался между брошенными в коридоре ящиками, отвечал на приветствия солдат, но не задерживался.
На мне не было формы Красного отряда: в тот момент я посчитал ее неуместной, оставил лишь высокие сапоги. Я надел тот же черный наряд, в котором высаживался на Рустам, с поясом-щитом и мечом Олорина поверх короткой туники. Сверху набросил старую темно-серую шинель, подаренную на прощание князем Матаро после моей катастрофической дуэли. Ее полы болтались, хлестали по икрам.
– О, босс! – окликнул меня Бандит.
Остановившись, я повернулся и увидел вышедшего из комнаты за моей спиной федерата. Под его глазами были темные круги, но он улыбался, приглаживая непослушные волосы.
– Зачем пожаловали? – произнес он тихо.
– Ищу капитана.
У меня не было причин врать ему.
– Они с доктором Ондеррой в комнате для расчетов, – сказал Бандит. – Мы с вами правда расстаемся? Улетаете назад?
– Валка здесь? – спросил я вместо ответа.
– Она собирается остаться с нами. – Бандит улыбнулся шире. – Сказала, что устала таскаться с варварами, и… с вашего позволения, сэр, я не буду цитировать дальше.
– Валка остается? – опешил я.
Этого можно было ожидать. Она не была солдатом и не питала большой любви к Империи. Ее удерживали лишь обещание встречи с ксенобитами и поиски ответа на интересовавшие ее загадки. Внутри меня вдруг зародилась пустота, и я запоздало кивнул. Спустя мгновение новые мысли вытеснили ее.
– Так где они, вы говорите?
– В комнате для расчетов, милорд.
– Спасибо.
Не сказав больше ни слова, я поспешил туда.
Комната для расчетов находилась сразу за коридором, ведущим на мостик к главному носовому шлюзу. Приложив ладонь к сканеру, я через круглую дверь попал внутрь, в крошечную каморку с низким потолком, изогнутым параллельно фюзеляжу. Валка и капитан обернулись, и их удивленные взгляды я воспринял как комплимент.
– Капитан, я хочу вас нанять, – произнес я прежде, чем они успели открыть рты.
– Что? – нахмурила лоб Отавия Корво.
Одета она была в тренировочный костюм; золотистые волосы убраны с лица назад.
Я дождался, пока тяжелая дверь с шипением закроется, и, встав в широкую стойку, продолжил:
– Мне нужно попасть на станцию «Март».
Последовавшая за этим тишина могла бы продолжаться вечно, если бы Валка не спросила:
– А как быть с приказами Бассандера?
– К черту приказы! К черту Бассандера! – выругался я, распаляясь, и через низкий металлический консольный столик вперил взгляд в Отавию. – И к черту Империю, если они станут вставлять мне палки в колеса.
Краем глаза я заметил, как Валка легким кивком выразила одобрение.
Но я был сосредоточен на Отавии. Та села в низкое кресло, привинченное к полу. Закинула ногу на подлокотник, как я сам любил делать. Ее фигура, подобная богам-олимпийцам, буквально излучала силу.
Корво долго разглядывала меня, прищурившись, и наконец спросила:
– А еще что?
Валка рассмеялась.
– Простите? – не понял я.
– Что еще вам нужно? – уточнила Отавия, смахивая упавшую на лицо прядь волос. – Не просто такси до станции, надо полагать.
– Мне нужна помощь, чтобы вывезти сьельсинов с «Бальмунга», – ответил я без колебаний. – Сегодня.
– Сегодня? – изумилась капитан. – Вы спятили? Нас даже на борт не пустят.
Покачав головой, я уселся напротив нее, покосившись на Валку, что задумчиво стояла, скрестив руки, у стены.
– Сейчас между всеми кораблями курсируют шаттлы. Если пошлем три самых больших на «Бальмунг», сможем загрузить шесть или семь капсул. У вас в трюме есть крепления. Они поместятся.
– И как мы их вывезем? Ваша дама непременно заметит, – сказала Отавия. – К слову, почему вы не обсуждаете это с Джинан?
Саданула по живому. Я отвел взгляд:
– Вы же присутствовали на совещании. Думаете, она меня послушает?
Мне стоило обернуться через плечо. Теперь меня рассматривала Валка. Ее беспощадные золотистые глаза как будто сдирали с меня кожу. Я снова отвернулся.
– Я неоднократно пытался ее убедить. Она непреклонна. – К горлу подкатил сухой шершавый комок, и я сглотнул. – Между нами все кончено. Когда мы воссоединимся с флотом, она вернется к своему народу.
– Кончено? – переспросила Валка. – А Джинан об этом знает?
– Она в этом виновата, – ответил я, сам удивляясь желчи в голосе.
Мне не нужно было смотреть на Валку, чтобы почувствовать, как та с печальной улыбкой и заботой воззрилась на страдающего друга.
Отавия высказывать сочувствие не стала.
– Не выйдет. Даже если получится доставить три шаттла на «Бальмунг», не спалившись перед вашей девицей или мандарийским приятелем-жополизом, капсулы вывезти не удастся. Слишком большие. Даже если отправить две бригады и обеспечить полную секретность.
– Тогда хотя бы одну, – не раздумывая сказал я. Мой план изначально был таков, но стоило попытаться начать с большего. – Нобиля Танарана.
Отавия сдвинула брови и нервно взъерошила волосы:
– Это уже проще…
Я едва не улыбнулся. На то, что она согласится выкрасть нескольких сьельсинов, я не рассчитывал. Но мне нужно было заставить ее подумать, будто она меня отговорила. Я легко улавливал ход ее мыслей. Несмотря на вид чемпионки-тяжелоатлетки, Отавия мыслила как ротсбанковский логофет и казначей легиона в одном лице.
– Хватит одного шаттла.
– Все равно придется доходчиво объяснить джаддианцам, зачем нам понадобился их пленник. – Не выпуская пальцев из шевелюры, Отавия опустила ногу и навалилась на столик. – И зачем я вообще вас слушаю? Мне нужно людей к фуге и прыжку готовить… – Задумавшись, она устремила взгляд мимо Валки, в какое-то видимое ей одной окно. – Заняться настоящим делом. Времена сейчас такие, что наверняка найдется захудалая колония, которой нужна защита. Немножко поохранять, немножко попатрулировать.
– Вы шутите, – одновременно с упреком и улыбкой произнес я. – Охрана? Орбитальное патрулирование? Да вы через день со скуки помрете.
– Может быть, – не стала спорить Отавия и скрестила перед собой руки. – Но скажите, имперец, чем вы собираетесь мне платить? Мои прежние чеки приходили не от вас.
Я едва не прикусил губу. Деньги поступали из казны легиона и передавались нашим норманским наемникам через казначея Бассандера. Никаких средств я не имел. Отец лишил меня всего, что полагалось мне как наследнику дома Марло, когда вручил меня дому Матаро. Все мои сбережения были либо конфискованы, либо переданы князю Эмеша в качестве приданого. Я так и не выяснил, что именно случилось. Однако…
– Вы правы, – ответил я честно и, склонившись, положил руку на стол. – Денег у меня нет, но я не прошу доставить меня на Воргоссос. Только до окраинных миров. До станции «Март», или куда мы там направляемся.
– А еще вам хочется, чтобы нас всех перебили, пока мы берем на абордаж имперский эсминец.
– Я ничего не говорил об абордаже, – возразил я. – Тут, скорее, подойдет «тайное проникновение». На «Бальмунге» я чувствую себя как дома. Там Хлыст. Отправьте со мной Сиран, Бандита и еще пару человек, и мы выкрадем Танарана, Джинан и глазом не успеет моргнуть.
– А как быть с остальными? – спросила Отавия с неожиданной теплотой.
– Что?
– Со старым Паллино и вашими друзьями с Эмеша?
Ответ застрял у меня в глотке. Как и Джинан, мысленно я уже их отпустил.
– Для них будет лучше пойти другим путем, – сказал я больше из желания утолить чувство вины, нежели искренне так считая. Впоследствии оказалось, что я был прав. – Пускай остаются с Бассандером. Худшее, что он может сделать, – это высадить их на Коритани или где-нибудь по пути.
– И вас это не тревожит? – посмотрела на меня исподлобья норманка.
Я мотнул головой:
– Хлыст отправится со мной, Сиран уже здесь, еще кое-кто. Паллино пора на заслуженный отдых. Он достаточно навоевался.
– Вряд ли он с этим согласен.
Я хрипло усмехнулся. Наверняка. Я не стал говорить, что Хлыст уже собрал мои вещи для переправки с «Бальмунга» – его прежний любовник Этьен помог – и что они упакованы в ангаре вместе с амуницией, сухими пайками и семенами для гидропонической станции.
«Адр, мне это не нравится, – сказал Хлыст на „Бальмунге“. – Бросать Джинан и остальных неправильно».
Мне тоже этого не хотелось. Хлыст сдался, лишь когда я вконец измотал его упрашиваниями.
«Неправильно это, – повторил он, – бросать своих».
– Адриан? – окликнула Отавия. – Вы слушаете?
– Простите.
– Я спрашиваю, как вы собираетесь провернуть эту чудесную операцию, – повторила она. – Капсула весит полтонны. Хлыст ее не поднимет, а если отключить гравитацию, то это не останется незамеченным.
– Придется разбудить сьельсина, – произнесла Валка, делая полшага вперед и слегка расслабляясь.
– Что?! – воскликнула Отавия и заметно побелела.
Я невинно развел руками:
– Так будет быстрее.
Лицо норманского капитана скривилось в ужасе и отвращении.
– Хотите разбудить эту… тварь? И притащить ее ко мне на корабль? – Она едва не подавилась, оглядываясь на Валку в поисках поддержки, но ксенолог молчала. – Да еще и бесплатно?
– Денег обещать не могу. По крайней мере, не сейчас, – ответил я. – Но мне нужна ваша помощь. Умоляю, Отавия.
Она отвернулась, и я живо представил, как в ее глазах перемещаются костяшки старинных счетов.
– Разве мы не друзья? – напомнил я.
Это ее зацепило, было видно по лицу.
– Друзья, Марло, еще какие. Но дружбой «Мистраль» не заправишь.
– Знаю, – ответил я. – Знаю. На совете вы сказали, что от войны прежде всего страдают ваши, норманские планеты. Я по-прежнему верю, что могу остановить войну, но для этого мне нужны тот ксенобит и корабль. Сейчас вы единственная, кто может мне это дать.
Капитан глубоко задумалась, потупив взгляд и барабаня пальцами по консоли. Нужно было надавить.
– Вы сделаете это ради меня? – спросил я.
– Требуете вернуть долг? – прищурилась она.
Мне не нравилось такое определение.
– После смерти Борделона я уже говорил, что вы ничего мне не должны. Я лишь прошу помощи и пойму, если вы откажетесь.
У меня ни на что не было прав. Я уяснил это еще в Боросево. Все, чего мы добиваемся не своими руками, а получаем от других, – подарки. Я избавил капитана Корво от ее бесчеловечного командира и пощадил ее на Фаросе. Если бы я по-прежнему был мальчиком, то считал бы, что она передо мной в долгу. Но милосердие из корысти – вовсе не милосердие, как и дружба из долга и благодарности – не дружба.
Я просто надеялся и гнал из сердца повторяющийся шепот: «Надежда – это дым».
Нет ничего страшного в том, что человеческий разум способен объять лишь малую часть мира, и даже к лучшему то, что мы ограничены нашим жалким восприятием. Если бы Отавия знала, сколько жизней зависит от ее ответа – в самом прямом смысле, – то прикусила бы язык. Если бы я знал, о чем на самом деле прошу, то прикусил бы свой. В крошечной комнате были только мы трое, и Отавия тяжело вздохнула:
– Ладно. Кого хотите взять?
– Отсюда? Сиран, Бандита… Айлекс, если не возражаете.
– Обоих моих лейтенантов?
– Тогда ограничимся первыми двумя. Плюс пилот. И «Мистраль» должен быть готов к отправке, как только наш шаттл пристыкуется. Не думаю, что Бассандер рискнет по нам стрелять, но испытывать его терпение мне не хочется. – Я вытер пот со лба. – Еще нам понадобится медтехник. Я и сам могу справиться с разморозкой, но рисковать не сто́ит. Окойо здесь?
– Нет, – сказала Отавия, прикусывая щеку. – Придется подождать, пока все мои люди окажутся на «Мистрале».
– Мы растеряем преимущество, что дает нам суматоха.
– А меня не волнует, – ответила она. – Я никого не оставлю с этим напыщенным индюком.
Опустив голову, я ответил, что согласен.
– Но мне все равно не нравится пускать на борт этого… пришельца.
– Вы с ним не встречались, – парировал я, но Отавию это не убедило. – А если понадобится запереть его, мы это сделаем.
Она что-то буркнула в знак согласия, и я оставил эту тему.
Все прошло так, как я рассчитывал. Предстояло лишь воплотить план в жизнь. Мы условились о времени и обсудили отдельные детали. Моя группа должна была отправиться с «Мистраля» с последней волной шаттлов, на которых вернутся на свои корабли оставшиеся легионеры и джаддианцы. Затем эти же шаттлы отвезут замороженных норманцев на «Мистраль». Между делом я проберусь в кубикулу и с помощью Окойо разморожу Танарана. Я уже представлял, как в ледяном мраке вытекает фиолетовая жидкость и в бледное существо с черной кровью возвращается жизнь.
– Вы забыли о камерах, – заметила Валка.
Я едва из кожи вон не выпрыгнул. Она так затихла, что я и забыл о ее присутствии.
Заметив мою реакцию, она хищно ухмыльнулась и сказала:
– У вас будет всего несколько минут, прежде чем охрана поймет, что вы задумали.
– Поэтому я и хотел Айлекс, – ответил я. – Но в случае конфликта от Бандита будет больше проку…
Валка заправила волосы за ухо:
– Я с вами.
От этих слов я замер, словно стоп-кадр. Валка была помехой, пятном в человеческой вселенной, искажавшим мои усилия и восприятие так, как звезда искажает свет. Я хочу сказать, что боялся попросить ее, – так боялся, что даже не задумывался о такой возможности.
– Полагаю, у меня получится отключить камеры с шаттла, – сказала она.
– Вы уверены? – спросил я.
Доктор скривилась. Машинальным жестом отдала какую-то команду вмонтированному в основание черепа микрокомпьютеру.
Я, отступив, выставил перед собой ладони:
– Не сомневаюсь в ваших способностях. Просто… мне казалось, вы нас покидаете? – Я обвел рукой комнату, отмечая присутствие Валки на «Мистрале», а не на любом другом корабле нашей маленькой флотилии.
Она села в кресло между мной и Отавией, кровожадно ухмыляясь.
– Что вы там говорили? К черту Империю? К тому же, – она сложила руки на столе, – у меня появится возможность пообщаться со сьельсином. Я с вами.
Я сделал глубокий прерывистый вдох, с каждой каплей воздуха чувствуя себя все сильнее.
– Тогда решено! – воскликнул я, хлопая в ладоши. – Будет весело! – И улыбнулся, гоня из себя безмолвную, вызванную необходимостью крайних мер панику.
Обе женщины помрачнели.
– По-вашему, это весело? – произнесла капитан.
– У Адриана странное представление о веселье, – заметила Валка, и по прищуру ее глаз я решил, что она могла вспомнить мою дуэль в Боросево или то, как помогала мне с Уванари и сьельсинами.
Я выдавил еще одну улыбку:
– Пока нет. Но обязательно будет.
Хлыст встретил нас в ангаре, где кипела работа. Наверху под присмотром наряженных в черное бритоголовых легионеров Бассандера готовились к отправке последние три шаттла с норманскими наемниками. На мне была моя длинная шинель, под которой прятался активатор щита.
– Это мои? – спросил я, указывая на ящик и пару мешков у заправочной станции, где разместился лихтер класса «пустельга».
Не дожидаясь ответа, я добавил:
– Мантию нашел?
– Ага, – кивнул рыжеволосый ликтор, взял из кучи самый маленький пакет и не глядя бросил мне.
Я повертел мантию в руках. Так себе камуфляж, но от посторонних глаз защитит, когда мы поведем сюда громадного ксенобита.
Этот грузовой ангар притаился на корме «Бальмунга», под главными двигателями, и открывался назад. В длину он был почти двести ярдов, в ширину – около пятидесяти. Внутри, под потолком, помещалось целое звено лихтеров, доступ к которым обеспечивали подвесные сходни, а на блестящем черном полу располагалось несколько шаттлов.
– Отнесите это на борт, – обратился я к девушке-пилоту, указывая на отключенный летающий поддон, на котором Хлыст оставил ящики и мешки.
Я окинул взглядом спутников. Валку – холодную и спокойную, отвлеченно смотрящую куда-то вдаль. Бандита и Сиран – в форме Красного отряда. Доктора Окойо – с аптечкой в руках. Двух солдат, посланных Корво сопровождать меня, нервных и напряженных.
– Ты, – подозвал я бледную девушку с квадратной челюстью и серьезным взглядом. – Оставайся с пилотом. Погрузите все и держите двигатели готовыми к вылету. – Я повернулся к другому солдату. – А ты пойдешь с Сиран и лейтенантом. Знаете, куда идти? – спросил я Сиран и Бандита.
– Впереди тебя, – ответила Сиран.
– Тогда идите, – сказал я тихо, а потом уже громче, чтобы все слышали, добавил: – Соберите все норманские пожитки и погрузите на борт!
Сиран отсалютовала мне, и троица направилась к квадратному люку, ведущему в шлюз и продольный коридор.
– Пойду взгляну, что из моих вещей уцелело, – сказала Валка, взяв меня за руку, и отправилась следом за Сиран и Бандитом, оставив меня с Хлыстом и доктором.
Валке было не важно, где находиться. Она могла выполнить свою работу из любого места с помощью встроенного в череп тавросианского компьютера. Но мы решили, что лучше будет разделиться, отвлечь внимание, развеять подозрения, ведь все мы здесь друзья.
– Бойтесь данайцев, дары приносящих, – вспомнил я старинную крылатую фразу и подумал о родне моей матери.
– Чего? – спросил Хлыст.
– Ничего, – коротко ответил я и, чтобы о нашем присутствии в ангаре не забывали, нарочито громко крикнул пилоту: – Осторожнее!
Девушка промямлила извинение, и я улыбнулся, чтобы сильно ее не обидеть.
К нам подошел начальник ангара, плебей с редеющими седыми волосами.
– Лорд Марло! Что здесь творится? – Он обвел рукой мои вещи, переводя взгляд с меня на Хлыста и обратно. – Вы ведь не остаетесь с норманцами?
– Ни в коем случае, офицер, – по-дружески хлопнул я его по плечу. – Перевожу скарб на «Фараон» перед прыжком к Коритани. Но нас покидают несколько мирмидонцев, поэтому сначала заскочу на «Мистраль».
– Вильгельм, неужто ты? – вытаращив водянистые глаза, спросил он Хлыста. – Или старый центурион?
Офицеры обращались к ликтору по имени, но для меня оно было непривычно. Все, кто знал его с Колоссо, да еще несколько близких друзей звали его исключительно Хлыстом.
– Нет, Брукс, не я, – помотал головой Хлыст. – А Паллино скорее из шлюза выбросится, чем уйдет на покой.
– Тогда ладно, – ответил начальник ангара. – Капитан Азхар подписала грузовой манифест? Мне нужно его проверить, прежде чем дать разрешение на отправку.
За спиной офицера одетые в черное легионеры помогали группе куда более пестрых норманцев загрузить следующий шаттл. От формы Красного отряда отказались так быстро, словно все наше путешествие было лишь мимолетным видением. Отпуском. Теперь, когда отпуск закончился, костюмы и декорации упаковали и убрали подальше, словно их и не существовало. Однако солдаты смеялись и шутили, как близкие друзья при расставании.
– Пока нет, – ответил я, вздрагивая. – Я позволил себе поступить не по протоколу. Собираюсь зайти к Джинан и… пожелать спокойной ночи.
– Вот оно что, – понимающе ухмыльнулся Брукс. – Вас понял, милорд. Ступайте.
Если он и узнал сопровождавшую меня доктора, то ничего не сказал и отправился по своим делам.
Оставив пилота и охранника, мы втроем вышли в дверь по правому борту и поспешили по коридору, минуя патрульных легионеров и механиков. Тяжелую мантию я намотал на руку и держал под шинелью. Хлыст и Окойо следовали за мной по пятам, и я чувствовал себя лидером фаланги. Ощущение усиливалось от стука наших каблуков, пусть и неровного.
Внешняя стена слегка изгибалась, поддерживаемая черными металлическими переборками. Из-за них подглядывали глаза камер, и мне оставалось надеяться, что у Валки все получилось. Наверняка получилось, потому что Бандит и Сиран за это время должны были добраться до кубикулы, но никто из встреченных нами солдат не выражал ни капли беспокойства. Кубикула располагалась неподалеку от ангара, но добираться туда предстояло на тесном лифте, куда могло поместиться не больше десятка человек. Лифт тихо гудел, пока мы поднимались. Наконец изогнутые двери с шипением открылись.
«Бальмунг» был меньше «Фараона», всего шестнадцать сотен метров в длину по сравнению с двухкилометровым флагманом. Нам нужно было пройти всего четверть этого расстояния, минуя альков, в котором я беседовал с Валкой сразу после пробуждения. Но, не считая пары поворотов, путь по периферийному коридору к центру корабля был почти идеально прямым. Я чувствовал натянутые нервы моих спутников, как менестрель – натяжение струн, и тоже беспокоился. Это не было похоже на тошноту, которую испытывает подсудимый, но я ощущал, будто мои вены стали пластмассовыми или стеклянными, растянулись, как ноздри при глубоком вдохе, а кровь текла стремительно и не желала замедляться. Тем не менее я вспоминал уроки Гибсона, чтобы успокоиться.
«Страх отравляет».
Старый плут как будто шел рядом.
«И в схватке, и в обыденной жизни ты должен быть целеустремлен, но спокоен»[35].
Кто это сказал? Фраза вспомнилась словно из ниоткуда, и, подчинив себе дыхание, я вместе со спутниками преодолел последний поворот перед кубикулой.
– Адриан!
Собственное имя и голос, произнесший его, поразили меня сильнее любой пули. Я, как обольститель из плохих эвдорских постановок, планировал сбежать, не прощаясь с ней. Она ни за что не согласилась бы уйти со мной и попыталась бы остановить, узнав мой замысел. Я по-прежнему ее любил, но уже не мог ей доверять.
Обернувшись, я поймал Хлыста за руку.
– Идите с доктором дальше, – прошептал я, наклонив голову, и, обойдя его, воскликнул: – Джинан? Привет!
– Вернулся с «Мистраля»? – спросила она, вспомнив разговор, состоявшийся у нас утром, до того как я отправился к Отавии. – Убедил Сиран полететь с нами?
На Джинан по-прежнему была форма Красного отряда: подпоясанный мундир, галифе и высокие сапоги.
Не найдя слов, я покачал головой и оглянулся на исчезнувших за углом Хлыста и Окойо.
– Нет. После смерти Гхена она…
Я запнулся, слабо махнул левой рукой. Правая по-прежнему скрывалась под шинелью, обернутая мантией, приготовленной для Танарана. Сердце вновь пустилось в галоп, но никакие стоические афоризмы Гибсона не помогли мне его усмирить, потому что Джинан пришла не одна.
– Кажется, это была доктор Окойо? – с любопытством спросил Бассандер. – Я ведь всего три часа назад отослал ее на «Мистраль».
– Следит за перевозкой последних норманских пациентов, – поспешно пояснил я. – Отавия отправила ее со мной. Я сопровожу ее обратно, прежде чем перебраться на «Фараон» для заморозки.
Кажется, ответ удовлетворил Бассандера. Он причмокнул губами и поправил широкий пояс, на котором рядом с личным оружием коммодора – точнее, капитана – болталась рукоять старого меча адмирала Вента. Он, как и легионеры в ангаре, переоделся в старую черную форму, тем самым положив конец нашей общей военной мечте.
– Бассандер, а вы-то здесь какими судьбами? – спросил я, желая выведать что-нибудь важное.
Он должен был спокойно сидеть на «Фараоне», а не болтаться по коридорам рядом с местом, откуда мои друзья собирались выкрасть его драгоценного пленника.
Капитан тяжело вздохнул:
– Наблюдаю, как последних норманцев отсеивают от нас. Решил, что это моя прямая обязанность.
– Алессандро сказал, что Хлыст собрал твои вещи, – перебила Джинан, взяв меня за руку и заслонив собой Бассандера. Это прозвучало вопросительно, и в голосе слышалось неверие.
– Да, – выдохнул я, глядя на нее. – Я вернулся кое за чем, что он забыл.
Она напоминала одинокую бутылку вина. Я выпил ее почти без остатка и готов был разрыдаться, если бы в эту минуту меня не сверлил тяжелый взгляд капитана.
– Разъединимся, да? – сказал я и направил через плечо Джинан вопрос Бассандеру: – Как только вернемся на Коритани?
Его черная форма сливалась со стенами коридора, будто он был не человеком, а частью интерьера.
– Нужно будет посовещаться с джаддианским сатрапом, но, полагаю, все так. Если только не вскроются новые подробности по данным, полученным от Крашеного, и нам не поступит новых приказов. – Отвечая, Бассандер смотрел мимо меня. Неужели от смущения?
Нет. Нахмурившись, я заглянул за плечо Джинан. От стыда. Каким бы ни был Бассандер, он не был слеп. Он осознавал последствия своего выбора и понимал, на что обрекает нас с Джинан и нашу любовь. Я перевел взгляд на джаддианку, она пристально смотрела на меня. Я знал, что означает такое выражение ее лица, знал, что жалость в ее глазах – ответ на мое презрение. Во мне что-то сломалось; мне самому стало стыдно. Стыдно за то, как я вел себя на совете, за гнев и отвращение к тем, кто не хотел меня слушать. И за то, что все-таки собирался сделать.
– Бассандер, не переживайте, – с трудом произнес я. – Вы поступили так, как считали правильным. – Сказав это, я осознал все свои чувства к Джинан и добавил: – С этим уже ничего не поделать.
Понимала ли она, что я прощаюсь?
– Спасибо за эти слова, лорд Марло, – ответил он голосом человека куда более старшего, чем я, – впрочем, таковым он и был. – Я сдержу обещание и сделаю все, чтобы вы не вернулись на Эмеш к… ах, – он покосился на Джинан и, клянусь всей памятью Земли, покраснел до кончиков ушей, – к этой девице Матаро. Впрочем, прошло уже несколько десятков лет. Вы уверены, что она все еще вас дожидается?
– Лучше не рисковать, – зажмурившись от смущения, пробурчал я. – Поступайте, как до́лжно. Спасибо.
Я открыл глаза. Джинан смотрела на меня с непонятным выражением. Губы были вытянуты и сжаты, как будто она одновременно удивлялась и тревожилась из-за нашего внезапного согласия.
– Поговорим на Коритани? – сказал я ей, построив фразу как вопрос, чтобы не лгать.
– Да, – кивнула она.
Слово сорвалось с губ почти беззвучно. Она сжала мои пальцы. Я поцеловал ее и в этот миг предал, ведь мой поцелуй дарил ей надежду на новые поцелуи, но на самом деле оказался последним. Мы отстранились друг от друга.
– Я люблю тебя, mia qal, – шепнула она.
– Да, это так, – произнес я в ответ.
Я не смог сказать, что тоже ее люблю. После предательского поцелуя это прозвучало бы лживо. Со всем своим актерским мастерством я отступил.
– Смотри обо мне сны, мой капитан, – добавил я.
Она скорчила гримасу и улыбнулась:
– Я никогда не вижу тебя во сне.
Не помню, говорили мы друг другу еще что-нибудь или нет. Кажется, я просто развернулся и вошел в кубикулу. Не помню, как пересекал зал и проверял, не следят ли за мной. Разум самым непостижимым образом отбрасывает отдельные воспоминания и сохраняет другие. Еще более непостижимо то, как он изобретает воспоминания. Создает легенды. Я уверен, что не оглядывался на Джинан и капитана. Помню, что боялся это сделать, опасался, что малейшая тень на моем лице предаст меня, как я предал их. Но я отчетливо помню, как мой капитан стояла в коридоре, высокая и горделивая, словно бронзовая статуя Капеллы, в своей – нашей – красной форме. Когда я вспоминаю Джинан, то удивительным образом начинаю с этого мгновения и отматываю назад наши счастливые и трудные моменты… или вперед, к нескончаемой душевной тоске.
Холод пробрал меня до костей. Тонкие пальцы тумана протянулись в коридор, словно призрачные руки. Бандит с Хлыстом моментально нацелили на меня оружие и убрали его, поняв, что это я. Сиран с норманским солдатом сторожили противоположный вход, пока доктор Окойо возилась с огромными грузовыми яслями, где содержался сьельсин.
– Этот, правильно? – спросила она, набирая на боковой панели комбинацию клавиш.
Кутаясь в шинель, я присмотрелся к написанному красной краской имени:
– Да.
Я отложил тяжелую мантию и подошел к шкафу напротив яслей. В полный рост сьельсины были от семи до девяти футов и в стандартные фуги не помещались. В одиннадцати склепах, стоявших на расстоянии друг от друга по периметру округлого помещения, когда-то, должно быть, перевозили быков для новой колонии. Найдя нужный ящик, я вытащил его и положил на пол. Внутри было подобие черного скафандра из какого-то резинистого материала и свободный черный балахон.
– Одежда Танарана, – ответил я на удивленный взгляд Сиран.
– Кровь смешивается, – сказала доктор с норманским акцентом. – Вы уверены, что мы правильно поступаем?
– Абсолютно.
Однако уверен я не был. Реакцию Танарана трудно было предугадать. Оно не было солдатом, как Уванари или его спящие рядом спутники. Но на мгновение мне передалась тревога Бассандера. Его защитный рефлекс против этих чуждых нам созданий.
– Доктор, тем не менее я бы попросил вас отойти, когда капсула откроется. Хлыст, держи сьельсина на прицеле. Кто знает, как оно отреагирует на разморозку.
Состоящие в основном из воды органические ткани не слишком охотно замораживались. Кристаллизация воды в крови грозила повреждениями деликатных органов и тканей, разрывом сосудов и артерий. Но путешествовать через космос долгие годы, бодрствуя, могут разве что самые высокопоставленные палатины. Остальным на это попросту не хватит жизни. Поэтому кровь откачивали, заменяя суспензией ТХ-9, которая не замерзала при охлаждении. В основном капсулы проводили процедуру автоматически, осушали тело и емкость, в которой оно находилось, от раствора и закачивали кровь обратно, одновременно согревая тело. Присутствие медика было необходимо только высокопоставленным лицам вроде меня, позволяя существенно снизить опасность криоожога.
– Откачиваю раствор из капсулы, – сообщила Окойо, щелкая переключателем сбоку яслей.
Вокруг одного из шлангов, соединяющих капсулу с резервуаром для стерилизации, возникло кольцо синего цвета. Суспензия. Я встал за спиной у доктора, сложив руки, и принялся наблюдать за ее манипуляциями, ожидая своей очереди выйти на сцену.
– Долго еще? – спросила Сиран.
– Не знаю, – закусила губу Окойо. – С такими большими резервуарами обычно не работаю. Мне привычнее с людьми. – Она переключила еще что-то. – Температура растет. Начинаю откачку ТХ-9.
Прежде чем нажать последнюю кнопку, она повернулась ко мне:
– Вы уверены, что это сработает? Их организм устроен иначе и вовсе не так, как у коровы.
Я покосился в сторону выхода, подсознательно опасаясь, что Бассандер с инквизиторами в любой момент может ворваться сюда.
– Не знаю, – помотал я головой, поеживаясь от холода. – Не уверен. Они не боялись процедуры, это означает, что у них применяют подобные технологии, но…
Я не договорил. Оставалось только надеяться, что технологии работают на ксенобитах так же, как на животных. В Империи были цирки, схоласты и прочие чудаки, перевозившие внеземных существ на кораблях. На Эмеше вилик князя рассказывал, что планировалось отправить тысячи коренных умандхов на другие планеты, и я также слышал, что представителей некоторых колониальных рас привозили на людские планеты на потеху местным богачам. Как-то же нужно было транспортировать их между звездными системами.
– Не сомневаюсь, что имперские медтехники сделали все возможное, чтобы Бледные не погибли, – сказал я.
– Оно живо, – ответила Окойо, указывая на небольшие индикаторные панели. – Но не уверена, что смогу сохранить его живым.
Момент для такого замечания был не самым подходящим: из капсулы уже откачали суспензию и началась откачка ТХ-9. Мне понадобилось немного времени, чтобы переварить информацию.
– Доктор, я не сомневаюсь в ваших способностях, хотя прежде вы этим и не занимались.
Под ногами хрустел лед. Я шагнул к Окойо и сам нажал кнопку, начав переливание крови.
С несколькими тихими звонками красные огоньки сменились синими. Я помог Окойо встать, продумывая, что сказать сьельсину. Мне предстояло говорить на чужом языке, и я не знал, как прозвучат мои слова.
«Ты говоришь как ребенок» – так сказал мне первый встреченный мной сьельсин. «Nietolo ti-coie luda». Как ребенок. Ребенком я себя не чувствовал. Скорее, стариком. Постаревшим так, как может только предатель. Мой разум вознесся за пределы этой холодной комнаты, к остальной нашей флотилии. К Валке, где бы та ни была и откуда бы ни помогала нашей авантюре. К Бассандеру, который, я надеялся, ничего не пронюхал. К Джинан, которую я предал. К Отавии, Айлекс и всем, кто дожидался нас на «Мистрале». К Паллино, Эларе и тем, кого я собирался бросить. Я чувствовал себя некромантом из древних легенд, склонившимся над гробом ожившего мертвеца. На память вновь пришли слова, что я цитировал Крашеному из Шелли: «У Сатаны были собратья-демоны; в их глазах он был прекрасен. А ты одинок и всем ненавистен».
Ксенобиту придется нелегко одному среди людей. Чужак в стране чужой.
Раздалось шипение пневмопривода, и огромная крышка яслей поднялась и съехала назад. В холодный воздух вырвались едкие пары, по запаху напоминавшие смесь антисептика с машинным маслом. В привычной ситуации врач должен был подойти и проверить пульс и реакцию зрачков пациента. Но Окойо отошла как можно дальше.
Я не винил ее за это и чувствовал, как за спиной напряглись Хлыст с Бандитом. Они держали наготове фазовые дисрапторы в оглушающем режиме. Сиран и солдат рядом с ней побледнели, как сама смерть. Я вдруг осознал, что единственный из нашей группы побывал в тоннелях Калагаха. Один лишь я был в замке Боросево и в бастилии Капеллы под ее стенами и участвовал в допросе и следствии по крушению корабля на Эмеше. Только я говорил с Уванари и Танараном. Хлыст, Сиран и норманцы даже не видели живого сьельсина.
Немудрено, что им было страшно.
Вот поэтому я не мог позволить себе бояться.
– Страх отравляет, – прошептал я почти беззвучно.
На морозном воздухе слова превратились в облачко, пролетев мимо норманского доктора. Из яслей поднимался сиреневатый пар. Покрытая остатками суспензии, будто соплями какого-то адского зверя, капсула напоминала картонные коробки для яиц, которые я встречал на рынках повсюду, от Маринуса до Джадда. В ней, пронзенный трубками, спал голый пришелец. Белоснежная плоть раздулась, как будто тело несколько лет пролежало в воде и готово было лопнуть. В то же время существо выглядело крепким, жилистым, с когтями, рогами и толстой шкурой. Его длинные белые волосы, растущие из затылка, напоминали мандарийские прически, были мокрыми и спутались вокруг изогнутых рогов. Дотянувшись через край капсулы, я содрал с шеи сьельсина сенсорную ленту и проверил пульс.
Пульс был. Поначалу слабый, с каждым ударом двух сердец он креп.
Тук-тук, тук-тук.
– Оно живое, – сказал я, вынимая трубку у него изо рта. При взгляде на тварь – на это жалкое чудище, что я привез с собой, – мое еще юное сердце наполнилось чувством жалости и вины. – Живое, – повторил я.
Все, что случилось с ним после, случилось из-за меня. Я ступил на трудный путь.
Не обращая внимания на фиолетовые сгустки на лице сьельсина, я прикоснулся к нему рукой, чувствуя, как с приливом черной крови в нем медленно расцветает тепло.
Тук-тук, тук-тук.
– Проснулось? – спросил Бандит.
– Спит, – ответила Окойо. – Разум еще не сориентировался.
Лицевые мышцы существа были расслаблены. Глаза закрыты, губы разведены. Если бы не отсутствие носа, это лицо могло бы сойти за человеческое, вырезанное из алебастра или слоновой кости. Что-то в его чертах заставило меня вспомнить безумных древних итальянцев, что на заре цивилизации кромсали трупы, чтобы понять строение их мускулатуры. Схожесть наших лиц занимала меня и как художника: почему эволюция смогла создать столь похожие, но в то же время разные формы жизни? Какой случай или какие силы привели к этому, я мог лишь гадать, задумчиво водя пальцем по резко очерченной скуле Танарана. Я представлял, что между нами есть родство, что, как и все земные существа, две наши жизни имели общего предка. Из необходимости и юношеского идеализма я не обращал внимания на различия между нами. Я должен был не обращать на них внимания и потому воображал человечность в этих нечеловеческих чертах.
Тело дернулось, как от удара током, и я резко убрал руку. Все ахнули, послышался щелчок предохранителя станнера. Почти наверняка Хлыст. С гулким рокотом сьельсин вздохнул, подался вперед, пытаясь подняться на ноги – на колени. Ничего не вышло. Танаран не удержалось и упало, выдирая оставшиеся трубки, по которым под мятую бумагу его кожи качалась кровь.
– Paiwarete, – произнес я, кладя руку ему на плечо. – Осторожнее. – Я говорил на языке пришельцев тихо, почти нараспев. – Вы очень долго спали.
Существо наугад протянуло конечность, нащупало мой локоть, плечо, воротник. Крепкие пальцы сжались на тунике, придвигая меня к себе.
– Yukajji-do, – сказало оно, оглядываясь.
Его черные глаза размером с мой кулак открылись и принялись рыскать по кубикуле. Оно заметило Окойо и остальных и наконец остановилось на мне:
– Адриан.
– Да, – по-прежнему тихо ответил я. – Это я.
– День настал? – спросило оно, вздергивая верхнюю губу и обнажая жуткие стеклянистые зубы. – Араната? Ты нашел моего… хозяина?
Я долго думал, что сказать Танарану, когда разбужу его, но идеально подходящих слов так и не подобрал. Ясно было одно: правдивые истории обычно долги, да и лживые тоже, а у нас не было времени на промедление.
– Namme deshu civaqeto ti-zahem gi, – ответил я.
– Когда мы прибудем куда? – переспросило существо.
– Можешь встать?
– Наверное. Да.
– Я помогу.
Поднявшись на ноги, Танаран нагнулось, опираясь на меня, голое и покрытое слизью. Своей наготы оно не стыдилось, как и Уванари во время пыток, и я в очередной раз задумался, считается ли нагота непристойной среди ксенобитов. Если подумать, с чего бы? Сьельсины – гермафродиты, и у них нет нужды прикрываться друг от друга, как делаем мы.
– Полотенце, – протянул я руку Окойо.
Она не передала, а бросила мне то, что я попросил. Белки ее глаз были как у лошади, напуганной внезапным резким шумом. Танаран без объяснений поняло, зачем нужно полотенце, и стало вытираться.
– Времени в обрез, – повторил я серьезным тоном. – Тебе нужно пойти с нами.
– Iagami mnu ti-perem ne? – спросило оно.
«Куда мы пойдем?»
– На другой корабль, – коротко ответил я, указывая на ящик с одеждой Танарана. – Объясню, когда будем на месте.
Если существо и поняло, к чему нужна поспешность, то не подало вида, продолжая вытирать фиолетовую слизь с бледных конечностей. Наконец оно закончило, осмотрелось вокруг, обратив внимание на капсулы, где по-прежнему лежали его сородичи.
Пошатнувшись, оно распрямилось и спросило, глядя мне в глаза:
– А остальные?
Я качнул головой, приблизительно воспроизводя жест, означающий у сьельсинов «нет».
– Usayu okun.
«Только ты».
– Поведешь меня на пытку, – решило оно. – Как капитана.
На это у меня не было ответа. Не было нужных слов.
– Оденься, – только и сказал я.
Бандит с Хлыстом шли впереди, мы с укутанным в мантию сьельсином – за ними. Пока мы были в кубикуле, черные коридоры изменились. Я держал руку на поясе-щите, напрягая плечи, как будто ожидая, что между лопатками в любой момент может вонзиться нож. Но позади были только Сиран и доктор.
– Лифт прямо перед нами, – обратился я к сьельсину. – Пригни голову.
Потолок в коридоре был ниже, чем в кубикуле, и Танарану приходилось нагибаться.
– Oreto yagiara. Raka hassu-iuna, – сказало оно, натягивая пониже капюшон.
– Что оно говорит? – прошептал Бандит, вжимаясь в стену и пропуская Хлыста вперед.
– Ему ничего не видно, – перевел я.
– Криоожог? – спросил норманец через плечо, продолжив движение.
– Не знаю, – ответил я, качнув головой. – Сьельсины в принципе не любят свет.
Высоченный ксенобит плотно укутался в мантию, и, если бы не слишком бледные руки с чересчур длинными пальцами, его можно было бы принять за фантомного пилигрима, сгорбленного временем и испытаниями. Существо привалилось к стене, его голова оказалась почти на одном уровне с моей. Вспомнив собственные мучения после выхода из фуги, я поддержал его:
– Еще чуть-чуть. Уже недалеко.
Я помог существу встать и взглянул на потолок, на усыпавшие темную крышу полусферы из черного стекла, за которыми крылись камеры. Благодаря Валке эти недремлющие глаза Империи должны были быть отключены, но все равно угнетали меня.
– Идем, – сказал я.
Не прошли мы и трех шагов, как Бандит выстрелил из станнера, крикнув что-то на джаддианском. Оставив Танарана у стены, я бросился вперед. Отвлекаясь на помощь громадному пришельцу, я не увидел никого постороннего.
– Техник нас заметил, – не дожидаясь вопроса, сказал Хлыст. – Не знаю, кто именно.
– Черная планета! – выругался я, проскрежетав зубами. – К лифту, скорее!
Развернувшись, я схватил Танарана за руку и, перейдя на его язык, произнес:
– Liara doh!
«Быстрее!»
Под капюшоном были видны лишь серебристо-стеклянные зубы Бледного.
– Что происходит?
– Нужно спешить! – только и ответил я. – Liara!
Сьельсин не двинулся, лишь выпрямился настолько, насколько позволял тесный коридор. Приоткрыв рот, оно произнесло:
– Ты сражаешься со своими же людьми. Ради меня? Почему?
– Liara! – повторил я, потянув его за рукав.
– Ты глупец, – ответило Танаран.
– Не спорю, – согласился я, – но, если хочешь снова увидеть своих, придется слушаться глупца.
Вам когда-нибудь приходилось оказываться ночью в месте, хорошо знакомом днем? Чувствовали ли вы, как темнота и звездный свет превращают привычное место в чужое и зловещее? Так было в этом коридоре. Я ходил по нему тысячи раз, но тогда мне показалось, будто я никогда в нем не был. Ребристые стены, трапециевидный профиль и моргающие камеры таили в себе немую угрозу.
Мы забились в лифт. Бандит с Хлыстом вошли последними и заняли позицию у дверей. Танарану пришлось согнуться, чтобы не упираться головой в потолок. Двери закрылись, и мы всемером спустились на несколько этажей.
– Велика вероятность, что внизу нас встретят? – спросила Сиран, тщательно проверяя, чтобы ее дисраптор был настроен на оглушение.
– Сейчас вряд ли, – ответил Бандит, – но рано или поздно встретят.
Двери с шипением открылись. Перед нами оказались двое потрепанных техников – лысых, бледных, в полосатой черно-серой форме. Бандит не мешкал, и они не успели даже удивиться, прежде чем оглушающие заряды повалили их на пол, – просто шлепнулись, словно мокрые тряпки.
– Нехорошо это, – произнес Хлыст, задержавшись у оглушенного техника. – Свои же.
Я обернулся на громадного Танарана, выбравшегося из лифта следом за мной.
– Наш сьельсинский друг с тобой согласен, – сказал я.
Хлыст скорчил гримасу и взглянул на Танарана со страхом и отвращением. Когда ксенобит прошел, мирмидонец начертил в воздухе знак солнечного диска, направив жест на Танарана, как будто тот был ведьмой, от которой Хлысту требовалась защита. Я, смерив его скептическим взглядом, покачал головой и был рад, что он этого не заметил.
– Оставь их. Выживут, – заверил я.
Тем не менее Хлыст нагнулся и распрямил ногу упавшего техника, после чего с педантичным кивком продолжил путь. Я улыбнулся. Что я там говорил Джинан? Казалось, с того разговора минула вечность. Недопустимо, чтобы хорошие люди всю жизнь воевали? Я снова об этом подумал и почувствовал – как это часто бывало, – что не заслуживал дружбы и преданности этих людей. Признаюсь, я на мгновение задержался, глядя в спину Хлысту, Бандиту и Сиран, которая волокла Танарана от переборки к переборке. Стоял я недолго и, несмотря на всю серьезность ситуации, снова улыбнулся.
– Почти пришли, – произнес Бандит, и, хотя от этих слов было мало толку, я повторил их Танарану. – Чем ближе к ангару, тем больше риск на кого-нибудь нарваться.
Сказал под руку.
– Лорд Марло! – раздалось внезапно.
Вот и тот нож в спину, которого я ждал. Вонзился прямо между лопатками, чуть правее сердца. Казалось, мое имя вырвали из меня, словно осколок льда. Обернувшись, я увидел лейтенанта Алессандро Ханаса в сопровождении шестерых джаддианских альджани в оранжево-синих камзолах.
Они целились в нас из фазовых дисрапторов.
Оборачиваясь, я включил щит. Меня окутала энергетическая завеса, кожа натянулась, волоски встали дыбом под действием статического электричества.
Стараясь вести себя непринужденно, я просунул руки в рукава шинели:
– Здравствуйте, лейтенант.
– Сэр, будьте любезны объяснить, чем вы тут заняты.
– Сэр, – сказал я, отмечая, что Танаран по-прежнему стоит рядом, – я веду этого сьельсина к его командиру.
Не успел я договорить, как осознал, что мои слова донельзя банальны. Но я все равно закончил ответ. Доставать станнер не стал. Ханас тоже был защищен щитом, а его альджани я провоцировать не хотел – ради безопасности своих спутников. Я принялся искать выход, который позволял моему отряду покинуть этот коридор в целости. До ангара оставалось каких-то двести метров по прямой, но бегство было невозможно – мы стали бы мишенями.
Джаддианский лейтенант почесал бороду:
– Сдавайтесь, и капитан гарантирует вам справедливый суд. – Он зажмурился и сменил тон с офицерского на человеческий. – После всего, что она для вас…
– Ханас, не впутывайте ее, – огрызнулся я. – Я знаю, что делаю.
Офицер не стал поднимать руки для команды, но его челюсть дернулась, а взгляд метнулся к солдатам. Показалось, будто он прожевал что-то кислое или зловонное.
– Надеюсь, что нет. Ради вашего же блага.
Дула шести станнеров засияли синим, подобно узким глазам хрустальных змей. У Бандита был щит. У Сиран и Хлыста тоже. А вот доктору, солдату и Танарану защититься было нечем. Танаран выдержало бы пару выстрелов – я видел на Эмеше, что его сородичи на это способны, – но рисковать было нельзя. Танаран был хорошей мишенью. Любой восьмифутовый ксенобит в узком коридоре стал бы главной целью отряда пехотинцев. Как я ни ломал голову, шансы у нас были скверные. Я подумывал даже выхватить меч, но эти люди были моими товарищами. Друзьями. И они служили Джинан, а эту черту, несмотря на все, что я натворил, я переступить не мог. Напасть на них было все равно что напасть на нее.
– Сдавайтесь! – приказал Ханас, кладя руку на дисраптор. – Повторяю последний раз! Бросьте оружие и встаньте на колени!
Как только он договорил, выстрел из станнера повалил альджани справа от него, затем второго, третьего. Лейтенант обернулся, выхватывая оружие. Двое солдат открыли ответный огонь. Один попал в потолок, другой – прямо мне в грудь. Заряд рассеялся, ударившись о защитное поле. Я ринулся вперед, приказав Танарану пригнуться.
Защищенный щитом лейтенант присел, прижимаясь к стене. Достав станнер, я выстрелил в его направлении. Энергетическая завеса заискрилась от попадания заряда. Из-за широкой спины Ханаса не было видно, чем он занят, но я и так понял.
Уваа! Уваа!
В коридоре завыла стандартная имперская сигнализация, призывая корабельную группу быстрого реагирования. Замигали красные огни. Я услышал, как Хлыст произнес короткую клятву. Из прохода за спиной солдат Ханаса снова раздались выстрелы. Недолго думая, Бандит тоже принялся стрелять в оставшихся альджани и попал одному в лицо.
– Какого черта здесь творится?! – Голос Сиран едва не потонул в вое сирен.
Уваа! Уваа!
У меня был тот же вопрос.
Но искать ответа долго не пришлось.
Наверное, существует антоним слову «катастрофа», но почти не бывает ситуаций, когда его можно употребить. Из прохода появились двое в красной форме отряда. Элара выстрелила из станнера в голову солдата; из-за ее спины вышел Паллино с оружием наготове. Оставался только лейтенант. Заметив нежданных гостей, он выхватил дисраптор. Серебристый ствол засверкал. Видя, что офицер защищен щитом, Паллино швырнул станнер ему в лицо, и выстрел Ханаса ушел в молоко. Паллино метнулся вперед быстрее, чем я свыкся с его неожиданным появлением. Выбросив сокрушительный хук, он добавил джаддианцу локтем в лоб, и тот отключился.
Уваа! Уваа!
Все случилось так быстро, как будто приснилось. Сложно было поверить, что этот пожилой поджарый мужчина способен на такое.
– Мне следовало догадаться, мой мальчик, что ты выкинешь нечто подобное, – процедил Паллино сквозь зубы, глядя на меня единственным голубым глазом.
– Следовало? – переспросил я, но раз он был здесь, значит догадался. – Что ты имеешь в виду?
– Я ему рассказала, – раздался голос, и в проходе появилась Валка со станнером. С момента нашего расставания в ангаре прошел всего час, но она вся посерела, как будто несколько дней не спала. – Разобралась с системой безопасности и решила позвать их.
Паллино прищурил глаз:
– Думал сам смыться?
Казалось, он не замечал рядом со мной громадного сьельсина или считал Танарана в сером балахоне частью интерьера.
Уваа! Уваа!
– Думал, – признался я.
– Теперь-то ты от нас не избавишься.
Я сглотнул. Мы молча простояли секунду, я кивнул и махнул рукой вперед:
– Ругаться будем потом.
– Еще как будем, черт побери! – протиснулась мимо меня Элара. – Бросить нас решил?!
– Хватит! – вырвалось у меня с палатинскими нотками. – Вперед, отряд!
Все, кроме Валки, заспешили. Она осталась в проходе. Я подумал, что она глядит вслед Танарану. Лишь спустя весомое мгновение осознал, что она смотрит на меня. Ее бледное лицо освещали красные всполохи тревожных ламп. Она коротко кивнула. Я едва слышно прошептал «спасибо», и мы ринулись вслед за остальными.
Мы успели пробежать сотню шагов, прежде чем снова наткнулись на людей. Камеры слежения по-прежнему не работали после вмешательства Валки, и мужчины и женщины, появившиеся из-за угла, не искали драки. Техник, попавшийся нам наверху, должно быть, предупредил Ханаса, но вести еще не успели разлететься по всему кораблю. Мы промчались мимо, не стреляя. Почти все встречные были безоружны. Никакой защиты. Вслед нам понеслись оклики, но тут же стихли, когда люди поняли, что́ пряталось под тяжелой мантией. Сиран пришлось выстрелить в двух легионеров – те сползли на пол, раскинув руки и ноги, будто тряпичные куклы. Она вела нас за собой, опережая невысокого Бандита, и ни с кем не церемонилась. Я поглядывал по сторонам, высматривая по-настоящему серьезных противников.
Уваа! Уваа!
– Можно что-нибудь сделать с этой сиреной? – спросил Хлыст у Валки. – Она даже мои мысли глушит!
– Потерпи! – крикнула в ответ доктор, жестом призывая к молчанию.
– Почти на месте! – перебил Паллино. – Еще немного!
Дверь ангара была закрыта – то ли автоматически по тревоге, то ли по чьему-то приказу. Много лет назад я изучил чертежи «Бальмунга» и знал, что эти двери изготовлены из цельного титана более чем в фут толщиной. Стены были еще прочнее – сплав титана и углеволокна, пронизанный разнообразными проводами и трубами. Я мог бы прорубиться с помощью меча сэра Олорина, но, несмотря на остроту клинка из высшей материи, на это ушло бы немало времени.
Уваа! Уваа!
– Оставьте сигнализацию, – тронул я Валку за руку. – Займитесь лучше вон тем терминалом.
К моему удивлению, она ничего не ответила и сразу повернулась в указанном направлении. Тут мимо меня протрещал заряд станнера. Я закрыл тавросианку собой и щитом.
– По укрытиям! – скомандовал я, целясь в ближайшего солдата в черном, появившегося посреди коридора.
Попал точно в грудь – ноги солдата подкосились, а его товарищ метнулся за опорную колонну. Я стиснул зубы.
Позади меня Валка склонилась над панелью, подключившись к интерфейсу. Что-то буркнув, она откинула с лица волосы и поднялась.
– Получилось? – спросил я.
Уваа! Уваа!
Она помотала головой. Огонь из станнеров не прекращался. Один выстрел задел мой щит. Я услышал, как выругался Паллино, а Бандит спросил: «Ты цел?»
Мне не доводилось видеть, как Валка работает – разве что с освещением, – и я не знал, чего ожидать. За пределами Империи многие верят, что люди не знают правды о машинах, что Капелла держит всех в страхе и неведении. В случае плебеев и серфов это правда, для них и грунтомобиль – роскошь. Но палатины окружены машинами. Капелла следит лишь за тем, чтобы эти машины не проявляли ни проблеска автономии и разума. Призраки мерикани до сих пор являются людям в кошмарах, а ведь с их гибели прошло уже пятнадцать тысяч лет. В Империи, в Джадде, во многих норманских владениях, где свято чтут память о Земле. Даже в Лотриаде, где людям промывают мозги. Я говорю это, прекрасно осознавая, что Валка не собиралась вскрывать себе вены и собственной кровью малевать руны на панели. Однако я надеялся на какую-то вспышку, а та часть меня, что пошла в мать, ожидала услышать театральные раскаты грома на заднем плане.
Уваа! Уваа!
Экран на панели померк, Валка зажмурилась. Что случилось дальше, я не заметил, потому что в щит ударило еще два выстрела. Пришлось отвлечься. Хлыст прятался в тени переборки, рядом к стене прижималось Танаран. Мой ликтор побледнел и показывал зубы почти как сьельсин. Я спустил курок – никакой отдачи – и еще один легионер Бассандера повалился на пол.
– Dex! – воскликнула Валка на родном языке.
Тяжелые двери ангара со скрежетом начали открываться, и Бандит рванул через коридор, бросившись на гладкий пол и проскользив по нему, уклоняясь от следующего оглушающего залпа.
– Идите, – подтолкнул я Валку к дверям. – Tanaran-kih, civaqa ti-kousun, – привлек я внимание ксенобита и, указав на Валку, добавил: – Иди с этим человеком. Она понимает ваш язык. Я следом!
Я двинулся с места, но Валка схватила меня за руку:
– Куда вы?
– Никуда! – ответил я. – На мне щит.
Уваа! Уваа!
Отмахнувшись, я двинулся в центр коридора с оружием наготове. Я хотел отвлечь огонь на себя, позволив остальным пересечь коридор, и надеялся, что щиты выдержат обстрел. Оружие наших противников было относительно маломощным, и кто-то должен был убедиться, что путь к отступлению безопасен.
– Черт! – услышал я чей-то голос. – Это же лорд Марло.
Неужели они до сих пор не заметили? Они вообще понимали, что происходит? Или говоривший лишь был новичком? Я стоял, окруженный щитом, в пульсирующем сиянии тревожных ламп. Тишина продержалась секунды три, не больше, но казалось, будто прошли столетия. Я вдруг почувствовал, как напряжены плечи, как будто мне под руки просунули крюки и подвесили.
Расслабившись, я по-палатински высокомерно крикнул:
– Дайте нам пройти!
Никто не ответил. Сирена продолжала завывать.
– Дайте нам пройти! – повторил я, убирая станнер в кобуру.
Они все равно не могли ничего поделать с моим щитом, не переведя оружие в летальный режим. Позади я услышал, как моя группа пересекает коридор.
– Адриан! – раздалось из-за спины.
Я развернулся, мгновенно позабыв о солдатах в коридоре. Из ангара затрещали станнеры, и я насчитал за дверью целый взвод солдат – человек тридцать. Не полноценные декады, а разрозненные, разбросанные среди контейнеров и шаттлов служащие, оставшиеся в ангаре после объявления тревоги.
Уваа! Уваа!
Слева в отдалении я увидел наш шаттл, ничуть не пострадавший. С чего бы? Если солдаты в коридоре были удивлены, увидев меня, то те, что в ангаре, и подавно. Валка, Хлыст и Танаран укрылись у погрузчика. Паллино, Элара и остальные рассредоточились за контейнерами. Я вбежал последним и разбил пульт управления дверью. Дверь закрылась, ревя подобно какому-то хтоническому чудищу.
Снова выхватив станнер, я, пригнувшись, поспешил к Валке и нашему драгоценному сьельсину.
– Можете помешать им закрыть ангар для вылета? – тихо спросил я.
Уваа! Уваа!
– Наверное, – недоумевающе моргнула Валка.
Пустое пространство позади шаттлов плавно переходило в горловину ангара. От черноты космоса ангар отделяло лишь статическое поле, непроницаемое для газов и достаточно надежное, чтобы удерживать воздух внутри корабля, одновременно позволяя шаттлам вылетать без помех. За преградой раскинулись звезды. С нашей позиции планету Рустам не было видно. Я решил, что она, должно быть, над нами.
– Нам без этого не обойтись.
Острый стальной подбородок Валки дрогнул.
– Лорд Марло! – Это был Брукс, начальник ангара, которого мы встретили перед тем, как отправиться в кубикулу. В его прежде спокойном голосе появилась холодная резкость. – Не знаю, что вы задумали, но придется вам, сынок, сложить оружие.
– Не могу, – ответил я, не высовываясь из-за погрузчика.
– Ваша светлость, капитан будет здесь через минуту. Оба капитана. Сдавайтесь!
– Ханас то же самое говорил! – парировал я, переглядываясь с Паллино. Старик кивнул, наверняка вспоминая бесчисленные бои в Колоссо, где ему приходилось укрываться от противников за колоннами. – Теперь он спит в коридоре!
Уваа! Уваа!
Подав Хлысту сигнал оставаться на месте, я выскочил направо, вызывая на себя огонь станнеров. Брукса я не видел, – вероятно, он сидел наверху в будке смотрителя. Мой щит поглотил пять зарядов. Столько же раз я выстрелил в ответ. Снял троих людей Брукса. Оглянувшись, увидел, как Паллино несется к шаттлу, подталкивая вперед доктора Окойо. Чуть поодаль от них бежала Элара, за ней – Сиран, Бандит и наш норманский провожатый. Четверка растянулась между контейнерами. Неплохое начало.
Шмыгнув за массивный пилон, поддерживавший лихтеры, я принялся отстреливаться от солдат Брукса. Валка, Хлыст и сьельсин по-прежнему оставались за погрузчиком. Мой отвлекающий маневр сделал свое дело, но теперь всем приходилось отсиживаться. Нужно было не думать о конспирации и экипировать всех щитами. Теперь от этой конспирации не было толку.
Уваа! Уваа!
Работники ангара понемногу осваивались в хаосе, и все новые и новые легионеры в черном бросали работу над шаттлами. Я выглянул из-за пилона. Ни у кого из них не было щитов. Это радовало. Численное преимущество – на их стороне. Они могли перехитрить нас, зайти с фланга и перестрелять прятавшихся, если только… если только… Я огляделся в людном ангаре, присматриваясь к составленным друг на друга контейнерам, подъемникам, сложенному багажу и наполовину загруженным шаттлам. К «пустельгам», висящим под потолком подобно летучим мышам.
Не обращая внимания на сирену, я обогнул пилон и подобрался к красной лестнице, спущенной с решетчатой платформы, с которой обслуживались штурмовые лихтеры. Колонна давала скудную защиту от Брукса и его солдат, пряча меня от их взглядов и синих огней станнеров. Убрав оружие в кобуру, я полез наверх.
– Не знаю, что вы задумали, Марло, – по-плебейски протяжно сказал Брукс, – и не сомневаюсь, что вы считаете себя правым, но вам лучше сдаться.
Я не ответил. Легионеры в любой момент могли обойти пилон и понять, куда я подевался. Но этого и не понадобилось – меня выдала дребезжащая платформа. С этим я ничего не мог поделать. Меня принялись обстреливать со всех сторон. Из мастерской справа выскочила удивленная девушка-механик. Она отшатнулась, и я, выругавшись, на бегу свалил ее из станнера.
– Он на сходнях! – услышал я голос какого-то легионера.
– Адриан, спускайтесь, – холодно приказал Брукс. – Вы палатин, и вас не повесят. А вот ваши друзья могут пострадать, если продолжат сопротивление.
Это дало мне передышку, и я сбавил шаг. Он говорил правду. Меня бы не повесили: для палатинов-предателей Индексом Империи предусмотрено раздробление обеих рук с последующим обезглавливанием Белым мечом. Такие вот аристократические привилегии. Насчет прочего он тоже не ошибался. Валка, будучи гражданкой Тавроса и членом их безумного правительства, могла бы выйти сухой из воды, а вот остальных непременно ждала петля. В лучшем случае. Если только я не придумаю какую-нибудь хитрость.
Или глупость.
В «Бальмунге» помещалось двенадцать лихтеров диаметром восемь на восемь метров, каждый из которых по весу был равен трем грунтомобилям. Их удерживали электромагнитные крепления, которые отсоединялись, когда на лихтерах запускались двигатели и репульсоры – или когда кто-нибудь отключал питание.
Именно так этот «кто-нибудь» и поступил.
Не обладая познаниями Валки в области машин, я достал меч Олорина и перерезал кабеленесущий трубопровод ближайшего лихтера. Оптоволокно и топливные трубки с легкостью рассеклись, а с ними и поддерживающий пилон. Электромагниты отключились беззвучно – никакого треска древесины, как на древних верфях, никакого лязга металла. Сила тяготения на «Бальмунге» была велика, и лихтер рухнул вниз то ли якорем, то ли рукой божьей. Я предпочел не думать о судьбе находившихся внизу людей. По пути машина ударилась о платформу и, как огромный дротик, обрушилась на пирамиду контейнеров. Раздался треск алюмостекла и звук, подобный раскату грома. Люди закричали.
– Снимите его! – услышал я призыв Брукса, усиленный громкоговорителем.
Я поспешил к следующему лихтеру, искоса видя, как Бандит и Сиран бегут к шаттлу. Валка подтолкнула вперед Танарана, и они едва успели в новое укрытие, прежде чем солдаты снова открыли стрельбу.
На этом Брукс остановился. Я больше не слышал его призывов и уговоров, попыток мирно погасить конфликт. Между нами была проведена черта – как это всегда бывает – красными чернилами, которые не стереть даже самому дотошному писцу. Я обрушил на землю второй лихтер. Третий и четвертый уже не понадобились. Я рассчитывал просеять группу легионеров Брукса, и мне это удалось. На этот раз я выкрикнул предупреждение, и они разбежались. Я с облегчением услышал крики гнева вместо криков боли. Развернувшись, я осмотрел мутные стекла будки начальника ангара – бронированной смотровой площадки под потолком у дальней стены. Я вообразил – впрочем, это на самом деле было так, – что за мной наблюдает глаз Империи и смотрит на меня с тем же презрением, что погребальные маски, развешанные над дверями под Куполом изящной резьбы. Он видел меня. Он знал меня. И не любил. Подумав так, я деактивировал клинок из высшей материи и убрал рукоять в карман шинели.
– Адриан!
Голос рассек выдуманный мной имперский глаз. За блеющей сиреной он был едва слышен, но в то же время звучал громче ее.
Мир нечасто ставит меня в ситуации столь же драматичные, как в моем воображении.
Нечасто – не значит никогда.
Позади меня на платформе стоял Бассандер Лин, отрезав путь назад к пилону. Не знаю, откуда он появился – то ли с другого конца ангара, то ли из бокового шлюза, ведущего в верхний зал. Но он был здесь. На его черной офицерской форме серебрились знаки отличия. Он шагнул вперед, и по легкому гудению я понял, что на нем энергощит.
– Капитан! – Я убрал фазовый дисраптор в кобуру. Против щита станнер бесполезен.
– Мне стоило догадаться, что вы выкинете нечто подобное.
Внизу Валка помогала прихрамывающему Танарану перемещаться из укрытия в укрытие. Хлыста нигде не было видно.
– Что ж, мы оба здесь. – Я сунул руки в карманы, нащупывая рукоять рыцарского меча. На мгновение забыл о криках снизу. – Вы мне мешаете.
– Вы никуда отсюда не уйдете, – сказал Лин, приближаясь. – Адриан, вам конец. Вас ждет трибунал.
Кроме нас, на платформе никого не было. Я мог бы развернуться и броситься бежать к другой лестнице, но Бассандер нагнал бы меня. Перепрыгнуть через перила было невозможно – падение стало бы смертельным в условиях сильной гравитации «Бальмунга». Тут был не Рустам и не кабинет-паланкин Крашеного.
Бассандер сделал еще шаг, затем еще.
Я вынул меч Олорина, держа его излучателем вперед:
– С дороги.
Капитан замешкался.
– Почему вы так поступаете? – спросил он, подняв руку.
– Потому что должен.
– Вы убили троих моих солдат. – Лин указал вниз, где легионеров застал врасплох первый упавший лихтер.
В красном свете тревожных огней глаза Лина сверкали диким огнем, уже не в первый раз выдавая, что этот человек видел и совершал такое, о чем лучше не рассказывать.
Объяснений он не ждал. Мои действия объясняли достаточно. Он сделал выпад, стремительно сорвав с пояса меч адмирала Вента. Клинок загорелся, редкая материя бледно засветилась в кровавых всполохах света. Я отпрыгнул, мой собственный меч материализовался, словно осколок лунного камня, отбивая его атаку. Мы на мгновение замерли на линии столкновения, глядя друг другу в глаза. Наши клинки сияли, подобно ледяным кристаллам. Бассандер чуть наклонился вперед, и я махнул мечом из-за головы вниз. Такой удар мог разрубить его от плеча до бедра.
Я удивился, когда мой меч из высшей материи встретил сопротивление. Его клинок резал все: камень, металл, дерево и плоть. Он с легкостью перерубил провода и мог бы рассечь меня самого, как будто я был соткан из воздуха. Он никогда не натыкался на преграду, никогда не встречался с оружием подобным себе – по крайней мере, с тех пор, как оказался в моих руках. Бассандер махнул мечом в направлении моего лица, я заблокировал, сделав шаг вперед, и резко наступил ему на ногу, проталкиваясь мимо. Бассандер крякнул от боли и опустил меч сверху вниз, перерубив перила и не задев меня. Крутанувшись, я успел блокировать следующий размашистый удар.
Бассандер был имперским офицером и дрался как подобает офицеру. Широко, размашисто. Атакуя реже, но сильнее, без палатинского изящества. Вне всякого сомнения, он был умелым фехтовальщиком, но ему не хватало тонкости, – впрочем, он в ней и не нуждался. Он рычал, показывая зубы, и теснил меня. Его привычно аккуратные волосы растрепались, закрывая лицо. Снизу по-прежнему слышались крики, и я понимал, что времени в обрез.
Текучий металл клинков пошел рябью, когда я парировал удар и нанес ответный выпад. Бассандер отбил, и кончик моего меча проткнул металлический пол. Я по-кошачьи отскочил, внутренне радуясь, что никто из легионеров еще не добрался к нам. Я отдавал Бассандеру пространство, отступая к пилону и лестнице, по которой поднялся. Бассандер надвигался с неумолимостью прилива: шаг – удар, удар – шаг. Меч Вента отличался конструкцией от моего, был более широким, плоским и прямоугольным, без кольца для пальца у оковки и без множества сверкающих кристаллов. Он не имел защиты для руки и регулятора и выглядел грубым и небезопасным. Но он был тяжелым, что редкость для клинка, способного рубить все без сопротивления.
В нашем бою это имело значение.
Бассандер отбил мой меч и, прежде чем я среагировал, врезал мне кулаком в лицо. Я пошатнулся. Он не рассчитал силы и тоже потерял равновесие, что дало мне возможность отскочить. Я потер челюсть. К счастью, зубы остались целы. В ближайшие лет тридцать мне вряд ли бы представилась возможность отрастить новые. Бассандер не остановился, широко размахнулся и прорубил клинком Вента стену справа от меня, откромсав изрядный кусок титана. Просунув палец в кольцо, я взял меч двумя руками. Бассандер атаковал с удвоенной силой, метя мне в лицо. Я сделал взмах, пользуясь гардой, чтобы отбить оружие противника вверх и в сторону. Затем обрушил клинок вниз. Текучий металл зашипел, когда клинки сошлись, – в воздух выбросило облако странного пара. Бассандер успел убрать голову, но я зацепил его за плечо. Он поморщился и отступил.
– Первая кровь, – заметил я, как будто фиксируя очко в фехтовальном поединке.
Я прорезал эполет, тунику и нательную рубашку. Капитан дотронулся до плеча рукой. Пальцы окрасились алым. Он промолчал, огрызнулся и снова бросился на меня. Я отпрыгнул, и его меч нашел лишь пол. Учитывая остроту наших клинков, я не собирался больше фехтовать с Бассандером на ближней дистанции. Он все так же теснил меня, я отступал под градом зарядов станнеров, искривших вокруг нас и отражавшихся от наших щитов.
Он пошевелил плечом, шипя сквозь зубы. Я вспомнил другую дуэль, вспомнил мертвого Гиллиама на белой траве Боросево. Я ненавидел его, ненавидел за то, что он был жрецом Капеллы, за то, что хотел убить Валку, за то, что был интусом, человеком с генетическим дефектом. Какогенетической ошибкой. Теперь я сожалел о его смерти, но тогда не придавал ей значения, пусть она и не давала мне покоя. Вся моя тогдашняя уверенность, все отвращение и презрение вернулись теперь ко мне и дали ясно понять одно.
Я не испытывал ненависти к Бассандеру. Не желал ему смерти.
– Лин, наше сотрудничество могло бы оказаться плодотворным! – попробовал я перекричать сирену.
– Вы упустили свой шанс! – ответил он, обрушивая меч.
Даже обычный стальной клинок, направленный с такой силой, мог бы разрубить меня пополам. Но Бассандер вытянулся слишком далеко, дав мне возможность ударить его в спину.
Я ею не воспользовался.
Как и тогда с Гиллиамом, в ключевой момент я засомневался. В тот раз меня остановила собственная трусость. Теперь – нечто другое. Нечто более глубокое, искреннее. Уважение? Жалость? Сострадание? Я не хотел убивать Лина. Но клинки покинули ножны, решение принято. Время для разговоров прошло. Я выбрал свой путь, сбросив «пустельгу» на рабочих, открыв капсулу Танарана. Я выбрал свой путь в комнате для расчетов на корабле Отавии.
И много лет назад на Эмеше.
Бассандер ринулся вперед, рукав его формы уже пропитался кровью. Я встретил его, как учил меня сэр Феликс много лет назад, и отбил все выпады. Атаки Бассандера слабели. Я чувствовал это. Пальцы потеряли хватку, меч свободно повис в руке. Я воспользовался полученным преимуществом, сделав выпад в сторону его головы и раненого плеча. Капитан блокировал мечом, споткнулся, но удержал равновесие, ухватившись за перила. Сделал низкий выпад, и я остановил его меч своим. Мы застыли. Моя сила против его силы. Длинные кости моей правой руки, казалось, хрипели и кашляли. Но преимущество было у меня. Медленно, как будто по геохронологической шкале, я прижал его руку, лишив возможности орудовать мечом. Еще чуть-чуть надавить – и получится ударить локтем Бассандеру в челюсть. Элементарно.
Он двинул лбом мне в нос.
На мгновение у меня отшибло мысли и дыхание. Удар был настолько неожиданным, что я рухнул, не успев сообразить, что к чему. Я растянулся на спине, тяжело дыша. Из разбитого носа хлестала горячая кровь; все лицо казалось пылающим и мягким. Боль, далекая, как будто больно было какому-то другому Адриану, пришла мгновением после.
«Молодец, Криспин! – щелкнул, словно хлыст, голос сэра Феликса в подземном тренировочном зале моей юности. – Еще раз!»
Меня уже сбивали с ног. В боросевском Колоссо, во время операций Красного отряда, темными голодными ночами на улицах. Мой брат Криспин сбивал меня с ног несчетное количество раз. Вот и теперь мне почудилось, что надо мной стоит брат. Черная форма легионов напоминала униформу моего дома: подпоясанная туника с регалиями и галифе, заправленные в высокие сапоги.
– Это вам не сказки. – Бассандер остановился вне досягаемости моего меча, посмотрел на меня свысока и пригладил нелепо растрепанные волосы. – Вы не герой. Не вам решать судьбу Империи. Это не спектакль. Бросьте меч. Все кончено.
Моему внутреннему «я» казалось, будто я снова на полу Колоссо, побитый кем-то из гладиаторов или гладиатрис князя. Я стоял перед ними на коленях, а они прижимали кончик меча к ложбинке на моем плече, ожидая решения зрителей и лорда Балиана Матаро. Я всегда сражался достойно, и решение всегда было в мою пользу. Большие пальцы вверх. Жизнь спасена.
На платформе не было зрителей. Никто не подбадривал, никто не улюлюкал. Лишь сирена продолжала выть, да внизу кричали люди. Я молчал, несмотря на то что сражался за свою свободу, за победу. Видение прошло, и вместо призрачного колизея глазам вновь явилась мрачная действительность. Передо мной был только Бассандер, готовый опустить меч. Никаких гладиаторов. Никаких зрителей.
Мы были одни.
Мы были не одни.
Выстрел пришелся Бассандеру прямо в лицо; лазурный луч станнера исказил силовое поле щита и заставил капитана отшатнуться. Он не был ранен, просто отвлекся. Мне этого хватило. Мысленно призвав Криспина и эмешских гладиаторов, я вскочил, и со мной вскочили мальчик-Адриан и Адр-мирмидонец, и втроем мы отсекли у запястья руку Бассандера вместе с мечом и бросились на него, ломая ему нос тыльной стороной ладони. Он выдержал два удара, но на третьем повалился навзничь, словно каменная стена, когда связывающий камни цементный раствор превратился в пыль.
Я уселся на него, прижав коленом грудь и схватив за горло. Говорить было нечего, приводить доводы – поздно. Мы спорили без слов, на более честном языке.
– Сдавайтесь!
Мне на миг показалось, что он возразит. Я сжал пальцы и буквально услышал, как вместо меня говорит мой отец – раскатисто, повелительно:
– Повторяю, сдавайтесь.
Из запястья и плеча бравого капитана хлестала кровь, он выглядел жалким и скукоженным, нос был разбит, как и мой, миндалевидные глаза опухли. Он простонал, но ничего не сказал.
– Медики вас найдут, – произнес я, отпуская его. – Кисть еще можно пришить.
Я попробовал встать, но ноги не слушались.
Меня подхватили крепкие руки.
– Осторожнее, дружище, – сказал знакомый голос.
Ладонь накрыла мою и отключила меч, чтобы я ненароком не поранил нас обоих. Хлыст поднял меня и поддержал. Я понял, что это он стрелял из станнера Бассандеру в лицо.
Я оглянулся:
– Хлыст, я… – «Мой друг, мой лучший друг». – Я…
– Да, это я, – перебил он. – Выглядишь, будто в аду побывал. Земля и император… идем.
– Я в порядке. Могу идти сам.
Сбросив его руку, я подошел к мечу Бассандера. Клинок еще дрожал, бронзовокожие пальцы по-прежнему сжимали рукоять.
Я нагнулся, вынул из них меч и повернулся к поверженному солдату:
– Думаю, теперь он мой.
Пожалуй, меч по праву принадлежал Хлысту, но я хотел напоследок уязвить Бассандера. Это было низко. Я понимал, что это низко, но все равно убрал меч в карман и полез за Хлыстом вниз по лестнице.
Не имея щита, он шустро перебегал из укрытия в укрытие. Я передвигался медленнее, соблюдая предельную осторожность. Я не стрелял, хотя держал станнер. Откуда-то издалека доносились крики моих товарищей. Я видел Валку и остальных в отсеке для шаттлов, но из-за яркого света и воя сирен чувствовал себя как будто под водой. Я запнулся и свалился бы, если бы рядом не оказалось ящиков, за которые можно было ухватиться. Из-под упавшей «пустельги» виднелись руки в черных рукавах, на темном полу растеклась кровь. В глазах помутилось, оглушительно стучало в ушах, и пульсировали жилы.
«Богов любимицей была… и оттого сошла в могилу рано»[36], – то ли пробормотал, то ли подумал я. Как это относится ко мне, Байрон? Как?
Выстрел сбил меня с ног. Это был не станнер.
– Ios di puttana!
Джаддианский. Слова укололи больнее, чем клинок маэскола.
«Сукин сын!»
Я понял, что она здесь, что выстрелила в меня. Но не обернулся. Бросился вперед, к трапу. Сначала на четвереньках, потом на ногах. Второй выстрел прошел мимо, срикошетив от бронированного шаттла.
– Meta tutto che marana! – крикнула она. – Ti itante mia qal!
«После всего, что между нами было…»
Третий выстрел угодил мне в плечо, но я устоял и запрыгнул на трап.
– Пилот! – рявкнул я. – Поехали!
Лишь тогда я обернулся. Лишь тогда увидел ее в окружении джаддианских солдат под началом окровавленного Ханаса. Джинан. Моя Джинан. Мой капитан. В ее глазах стояли слезы, но не было грусти. Шаттл дернулся, и Элара с Хлыстом подхватили меня. Трап начал подниматься. Джинан снова вскинула винтовку, и дуло было чернее любой виденной мной тьмы. Вспышка – и новая пуля ударила меня в плечо, рассыпавшись о щит.
– Ti abatre! – крикнула Джинан.
«Я любила тебя».
Любила.
Люк закрылся. Шаттл вырвался из статического поля в глубокую, безмолвную Тьму.
В варпе космос выглядит калейдоскопом из оттенков фиолетового. Стремительно приближающиеся звезды переливаются лазурным и индиго, превращаясь то в тонкие пальцы света, то, благодаря искажению пространства-времени, в безымянные геометрические фигуры. Я стоял на мостике «Мистраля», завернутый в толстое одеяло, дрожа и едва сдерживая тошноту после фуги, и наблюдал, как причудливая ткань Вселенной вьется вокруг нас на скорости, в восемь раз превышающей световую. Конечно, это был лишь обман зрения. На самом деле мы не двигались, а находились в космическом пузыре, и нас несло, как чайку на волнах.
Отавия стояла у центральной панели управления, на платформе, откуда хорошо были видны работающие внизу офицеры. Она отдавала команды и отвечала на вопросы с отточенной за многие годы четкостью. Меня никто не беспокоил, и я мог блаженно стоять босиком, скрючившись, и наблюдать, как ионизированные частицы оседают на мембране искривленного пространства на краю варп-конверта. Как же они сияли! Как феи из лесов Луина, о которых рассказывала Кэт.
– Тридцать секунд до перехода на субсветовую скорость, мэм, – сообщил младший офицер. Не помню его имени.
– Приготовить поглотители к переходу на субсветовую скорость. Не хочу, чтобы след выдал нас при выходе из варпа. – Отавия схватилась за края панели, напрягая мускулистые руки. – Теплоотводы готовы?
– Так точно, мэм.
– Думаете, нас атакуют? – спросил я и тут же сжал челюсти, чтобы не клацать зубами.
– Не хочу рисковать кораблем, – бросила капитан.
– Пятнадцать секунд.
Шаркая по полу, я перебрался поближе. Отавия отдала еще несколько кратких приказов. Я молча наблюдал. В отличие от мостиков «Фараона» и соларианского «Бальмунга», где вместо иллюминаторов были информационные экраны и голографические панели, по бокам и сверху конусовидного носа «Мистраля» располагались полноценные окна. В них я и смотрел, кутаясь в одеяло, словно в тогу.
– Пять секунд, – произнес младший офицер.
Сквозь окна полился фиолетовый свет, продираясь, как солнечные лучи сквозь толщу воды.
– Граница.
Тьма.
Свет вдруг померк; его сменила усыпанная звездами бесконечность космоса. Вдали – впереди и под нами – виднелся холодный голубой сверхгигант. Иллюминаторы успешно сдерживали солнечное излучение, и сквозь сияние я заметил яркий нимб околозвездного диска. В звездной пыли вращались еще не сформировавшиеся планеты. Пылинки размером со спутники вились вокруг, увеличиваясь в размерах и разбиваясь. За всю жизнь я ни разу не видел ничего подобного. Рождение миров. Пройдет еще немало времени, прежде чем эта звезда, этот титан вылепит своих глиняных детей, но спустя миллиард или три миллиарда лет из этого хаоса могут образоваться полноценные планеты, горячие и неукротимые.
Мы нашли частоту для связи с экстрасоларианцами. Она была отмечена на терминале Крашеного вместе с координатами станции «Март». Отавия приготовилась подать сигнал – точное сообщение, которое я написал прежде, чем мы были заморожены после побега с «Бальмунга». С тех пор прошло почти семь лет.
Я не слышал, что она говорила.
Прислонившись к иллюминатору у правого борта, я вглядывался в алую пену и диск, в этот космический инкубатор.
«Рождение миров», – подумал я вновь, чувствуя тот же трепет, что в темных тоннелях Калагаха.
В галактической Тьме плыло четыреста миллиардов солнц. Империя занимала существенную часть пространства – миллионы систем, – но мы покрывали Галактику лишь подобно паутине в углу окна. Мы были ничтожны.
Случайно я заметил у диска какую-то синеватую вспышку. Если бы вместо окна была голографическая панель, я мог бы приблизить изображение, а так пришлось щуриться.
– Что-то вижу, – бросил я, не отводя взгляда.
Я не понимал, что именно увидел. Расстояние было слишком большим – все равно что пытаться разглядеть мошку на далеком холме. Вспышка повторилась, озарив тьму. Излучение термоядерного двигателя. Корабль.
– Множественные сигналы с диска! – крикнул младший офицер.
– Перехват? – настороженно спросила Отавия.
Я покосился на нее, на этого бронзового голиафа с волнистыми выбеленными волосами, склонившегося над панелью управления кораблем.
– Нет, – сказал я.
– Нет, – произнес в унисон со мной офицер и добавил: – Они не обращают на нас внимания. Движутся по своим траекториям.
– Это шахтеры, – догадался я, вспомнив голограммы шахтерских кораблей в поясе Делоса, которые показывал мне отец. – Выкачивают из диска тяжелые элементы. Должно быть, это проще, чем бурить планеты.
На моих глазах посреди диска и в тени освещаемых холодным солнцем планетоидов возникли новые вспышки.
Отавия вызвала с консоли несколько изображений, переданных внешними корабельными камерами:
– Похоже на то. А что станция? Дала ответ?
– Нет, мэм, – отчеканил связист. – Просигналить повторно?
– Да, – распорядилась Отавия. – Держимся прежнего курса.
Отходя от иллюминатора, я едва не споткнулся об одеяло.
– Пойду навещу остальных. По словам Окойо, все должны были проснуться.
Сиран и Паллино все еще ежились от холода в медике, укутанные согревающими одеялами. Оба пили обязательный после пробуждения апельсиновый сок. С ними были Айлекс и Бандит.
– Где Хлыст? – спросил я, приглаживая воротник.
С распадом Красного отряда я снова стал носить простые черные рубашки с брюками. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, приоткрывая оторочку с орнаментом «бута».
Паллино вперил в меня единственный голубой глаз. Он еще не надел повязку на другой, и покрытая шрамами глазница зияла передо мной.
– Размораживается.
– А сьельсин?
– Где-то, – пожал плечами старый мирмидонец.
– Его уже две недели как разбудили, – объяснила Айлекс, помогая Сиран встать. – Оно с доктором Ондеррой. Общаются.
– Что-что? – переспросил я, не до конца понимая. Должно быть, еще не отошел от фуги.
Дриада тряхнула головой:
– Отавия обустроила для него камеру как полноценную каюту. Они там.
Придерживая одеяло, она отвела Сиран к душевой. Гомункулы всегда восстанавливались после фуги быстрее нас, млекопитающих. Наверняка в биохимическом составе крови содержалось что-то, что им помогало.
Опустив руки, я кивнул и двинулся к выходу.
– Адр, – заставил меня развернуться голос Паллино. – Ты в порядке?
Я потупил взгляд, не зная, что сложнее – смотреть Паллино в пустую глазницу или в проницательный глаз. Я до сих пор прекрасно помнил, как кричала на меня Джинан, когда я поднимался по трапу, видел слезы в ее глазах, чувствовал ее гнев. Мы провели в заморозке семь лет, но, по сути, все это случилось лишь вчера.
«Мимолетное время, прости нас…» – подумал я. Это был не афоризм схоласта, а молитва, которую я помнил с детства[37].
Сделав резкий глубокий вдох, я расправил плечи, перестал сутулиться.
– Да, Паллино. Я… Со мной все будет хорошо.
И голубой глаз, и пустая глазница одинаково подозрительно прищурились, но Паллино улыбнулся, показав пожелтевшие зубы:
– Ну ладно. Ступай. Я скажу парнишке, где тебя искать.
Я отдал честь старому центуриону, прижав кулак к груди, и поспешно покинул медику. Прошел под боевыми знаменами, вяло болтавшимися под массивной переборкой. Никто меня не беспокоил, включая двух норманцев-часовых, оставленных Отавией у двери в карцер.
– Комендант, – пробубнили они с поклоном.
Я хотел было поправить их, сказать, что мечтам пришел конец, но не стал. По моей просьбе они открыли дверь, хотя я был без телохранителя, и я шагнул через порог.
В камере, несмотря на все разговоры о том, что это клетка, оказалось весьма уютно. Стены были белыми, проклепанными, как и в коридорах, потолок – слишком низким для ксенобита, а кровать – слишком короткой. Но по крайней мере, она там была. Как и туалет, и ультразвуковой душ. Свет был приглушен и настроен в красном спектре, чтобы защитить деликатное зрение сьельсина. Танаран сидело на краю кровати, склонив голову. Его белая грива постепенно отрастала и свешивалась на плечо. Темная мантия выглядела чистой, как новая, – я даже подумал, что кто-то напечатал ее, пока мы спали. Заметив меня, оно повернулось, прерывая разговор с…
– Валка! – с притворным удивлением воскликнул я.
Тавросианка-ксенолог улыбнулась.
– Адриан! Рада видеть вас в добром здравии, – произнесла она на чистом сьельсинском. – Мы как раз о вас говорили.
Танаран молча показало глянцевые зубы. Среди его сородичей это сошло бы за улыбку.
Когда дверь за мной закрылась, Валка снова заулыбалась, но перестала, заметив меч у меня на поясе.
– Только проснулись?
Сама она вовсе не испытывала симптомов недавно вышедших из фуги пациентов.
– Я… да, – ответил я на галстани, заведя руки за спину. – А вы?
Она помотала головой.
– Мы с Танараном уже две недели бодрствуем. Я практиковалась в сьельсинском, – ответила она на языке ксенобита для его удобства.
– Она хорошо говорит, – сказало Танаран. – Лучше тебя.
– Не сомневаюсь. – У меня не было сил улыбнуться. – Надо понимать, вторая заморозка прошла лучше первой?
Танаран гулко выдохнуло, и я не сразу понял, что это «да» на его языке. Нам пришлось импровизировать, переоборудовать реанимационный резервуар медики в ясли для фуги. Это было рискованно, но другого выхода не оставалось. Обычные ясли были слишком малы для высокого сьельсина.
– Okun’ta naddimn, – произнесло оно наконец.
«Ты сумасшедший».
Я ухмыльнулся.
– Видимо, твои корабли медленнее наших, – добавило Танаран.
Возражение было готово сорваться у меня с языка, подталкиваемое двумя десятилетиями аристократического воспитания, человеческой природой и имперской гордостью, что довлела надо мной, словно меч. Но я промолчал.
– Мы нашли… – спросила вместо этого Валка, переходя на галстани, – экстрасоларианцев?
– Да, – ответил я на том же языке. – По крайней мере, Отавия так считает. Кого-то мы нашли.
Я вкратце рассказал о шахтерских кораблях, которые мы заметили вдалеке.
– Это они. Похоже на них, – кивнула Валка.
– Но ничего похожего на станцию.
– Стан…цию? – переспросило Танаран на сбивчивом галстани. – Что такое стан…ция?
Я ошеломленно моргнул.
– Вы его учите? – покосился я на Валку.
– Честный бартер, – пожала она плечами. – Мы обсуждали их богов.
Тихих. Нельзя было ее винить. Валка путешествовала с нами десятки лет и большую часть времени бодрствовала, дожидаясь возможности поговорить с инопланетным баэтаном. Танаран было кем-то вроде жреца и… историка. Если его народ поклонялся Тихим – а это, судя по всему, так и было, – то Валка не могла упустить возможности стать первым человеком, расспросившим сьельсинского нобиля об их религии и богах. Это было ее мечтой – и большой честью.
Не зная, как отреагировать, я произнес:
– Oscianduru.
Этим словом сьельсины обозначали свои огромные корабли-государства. Была ли на них похожа экстрасоларианская станция, я не знал. Судя по операм моей матери, я ожидал какую-то мрачную индустриальную дыру, место, где всегда темно и кругом работают машины. В других легендах говорилось о хрустальных дворцах, подобных джаддианским. Сам Воргоссос представлялся дворцом изо льда и алмазов, сказочным городом, населенным демонами вроде тех, что подчинил себе мифический Кхарн Сагара, когда изгнал Возвышенных.
Мой терминал засигналил. Отвернувшись от доктора и ксенобита, я включил рацию под правым ухом:
– Марло слушает.
Голос Отавии резонировал у меня в черепе, как будто она была совсем рядом:
– Есть ответ.
– Со станции? – спросил я.
– Да. Приходите.
– Отлично. Буду сию минуту. – Я повернулся к Валке и сьельсину. – Предупредите персонал на мостике, что со мной будет наш гость.
Не желая показаться грубым и в то же время избегая спора, я отключил связь.
Когда мы вошли, на мостике воцарилась гробовая тишина. Все – даже летные офицеры оперативного штаба под центральной панелью управления – прекратили работать и болтать. Не важно. Пусть я этого и не знал, но мы уже вышли на вектор приближения, и «Мистраль» был под контролем портового управления… ну, или что там заменяло портовое управление в этих дебрях. В тишине можно было расслышать, как капельки пота выступают над верхней губой Бастьена Дюрана.
Он утер губы и, скрывая таким образом страх, поправил косметические очки. Мог бы этого не делать. Несмотря на темную кожу, он был бледен, как привидение. И не он один. Все норманские офицеры с опаской глядели на восьмифутового ксенобита, вошедшего в сопровождении двух стражников со станнерами, которые выглядели скорее ликторами, чем конвоирами.
Единственная, кто не боялся, – это Отавия. Сомневаюсь, что ей доводилось прежде встречаться с Бледными, но она ничем этого не выдала. Капитан держалась прямо, скрестив руки, вздернув подбородок и покусывая изнутри щеку. В полный рост она была почти с Танарана, особенно если учесть, что ксенобит привык пригибаться под низкими переборками.
– Так вот ты какое, – произнесла она.
– Raka ichaktan, – объяснил я.
– Капи…тан? – повторило Танаран на ломаном галстани. – Ты капитан?
Корво не удивилась. Полагаю, она следила за беседами сьельсина и Валки с самого начала. Записывала их. В отличие от офицеров, она привыкла к пришельцу на борту. Боги, характер у этой женщины был стальным. Даже крепче стали.
– Корво, – представилась она. – Отавия Корво.
Клянусь Землей, она протянула ему руку.
– Я Касантора Танаран Иакато, баэтан в… Баэтан итани Отиоло, аэты Аранаты, – с запинками ответило существо по-человечески.
Оно не подало руку в ответ. Не могу сказать, оттого ли, что не поняло жеста – я и сам, будучи палатином, был непривычен к рукопожатиям, – или из пренебрежения.
Отавия опустила руку и, не желая уступать в титулах, добавила:
– Я капитан корабля «Мистраль», – она покосилась на меня, – и коммодор Мейдуанского Красного отряда.
Я едва сдержал улыбку. Пожалуй, теперь она фактически была коммодором. Красный отряд был лишь прикрытием, но имел реальный статус на Монмаре, Фаросе и других норманских фригольдах. Оставался признанной организацией. Если Отавии был нужен титул, я не возражал.
Валка тихо перевела Танарану, чьи познания в человеческом языке были по-прежнему ограниченны.
Я чувствовал, как присутствующие обращают взгляды на меня, и выступил вперед, придерживая на поясе меч Олорина:
– Как ситуация?
Отавия Корво оправила мундир и махнула рукой, вызывая голограмму с центральной консоли:
– Вот станция.
Она посторонилась, чтобы я мог разглядеть сильно увеличенное, искаженное по цвету изображение пространства перед кораблем. Позади околозвездного диска, прямо над плоскостью эклиптики, виднелось кольцо. По голограмме нельзя было судить, какого оно диаметра – в милю или в десять тысяч миль, – и безымянная синяя звезда также не позволяла невооруженным глазом сопоставить масштабы. Даже многократно увеличенное изображение станции было нечетким, заметным лишь благодаря слабому инфракрасному и ультрафиолетовому излучению.
Я посмотрел в окно сквозь голограмму. Впереди не было ничего, кроме Тьмы.
– Удалось с ними связаться? – спросил я.
Отавия кивнула:
– Мы на автопилоте. Они ведут нас дистанционно.
– С помощью деймона? – не удержался я.
Валка фыркнула.
– Не знаю, – пожала плечами Корво. – Возможно.
– Сколько до стыковки?
– Девять часов, – ответила капитан. – Хватит, чтобы поспать. Вам бы после разморозки не помешало.
Я медленно кивнул в знак согласия и снова принялся разглядывать голограмму. Должно быть, лицо выдавало мои мысли, потому что Отавия пояснила:
– Это экстрасоларианский город-кольцо.
Валка подошла к нам. Танаран следом.
– Никогда таких не видела, – звонко сказала ксенолог. – Он большой?
– Шестьсот миль, – ответила норманка, не сверяясь с дисплеем.
– В диаметре?
– Да.
Валка издала вздох удовлетворения:
– Должно быть, они строили его веками.
И что за века это были! Я смутно представлял, как экстрасоларианцы трудятся во мгле, надеясь, что ни Империя, ни мандарийские исследователи не обнаружат их работу. Сколько таких станций было запрятано в щелях Империи? Сколько городов? Сколько миллионов жителей там обитало? Большим искушением было предполагать, что Империя плотно раскинулась над звездами. Я снова подумал о паутине, о том, что наша Империя пронизывает обитаемую Вселенную золочеными нитями. Тонкими, которые легко можно оборвать.
Древние рисовали вокруг карт чудовищ. Левиафанов и морских змеев. Мир был неизведан, и чем дальше человек удалялся от застенков цивилизации, тем удивительнее этот мир становился. Но у карт были и другие края. Сгибы. Трещины.
Перед нами простиралась такая трещина.
И там обитали драконы.
Туман, стелившийся между зубьями ворот ангара, напоминал дым из драконьей пасти, и я поднял воротник длинной шинели. Хлыст перетаптывался позади, в полушаге от меня, вместе с Сиран. Я держал руки в карманах, сжимая правую на рукояти меча. Когда ворота открылись, я осторожно шагнул вперед, не сводя глаз с синеватого огонька впереди и не забывая о том, что назад, к «Мистралю», вел длинный рукав.
Не зная, чего ожидать, я воображал себе всяких чудовищ. Помня сюжеты материнских опер, я готовился к появлению из тумана какой-нибудь твари. Грозного существа, которое когда-то, возможно, было человеком, с железными ногами и слюнявым хоботом. Кошмарного чудовища вроде СОПов, с которыми мы несколько недель – или лет – назад дрались на Рустаме. Синий огонек стал розовым, дымку пронзили золотистые лучи, и мне послышались тихие голоса.
А затем – крики птиц.
Туман рассеялся, осел, как мне показалось, росой на металлических стенах. В ангар ворвался городской воздух, воздух окружающего мира. Бандит шагнул вперед мимо меня, я последовал за ним без цели и без плана, вспоминая собственные слова.
– Отавия, – сказал я, – если ничего не выйдет, если мы ничего не найдем, то бросьте меня здесь.
Я решил так во время долгого ожидания, пока мы приближались к городу-кольцу. Станция «Март» возникла из тьмы, скрученная, подобно порожденному хаосом уроборосу. Пути домой отсюда не было. Даже Райне не спасла бы меня, вернись я побежденным.
Но я не мог потерпеть поражение.
– Что? – Отавия поглядела на меня так, будто я был психом или идиотом. – С чего бы это?
– Бассандер. Империя. За вами они гоняться не станут. – Я смотрел на огни, искусственными звездами рассыпавшиеся по поверхности огромного кольца. – Я позволю всем своим людям перейти к вам на службу, если они захотят. Их ничто не удерживает. Но я не отправлюсь отсюда никуда, кроме Воргоссоса.
После Фароса у меня оставалось достаточно денег, чтобы оплатить полет… куда-нибудь. Внезапно я осознал абсурдность всего, что делаю. Сумасшествие. Я перешел через край света в погоне за легендой, услышанной от кошмарного существа. Подобно пиратам Старой Земли, опьяненным рассказами о золотых городах и источниках вечной молодости, я многое потерял на пути к цели: титул, положение при дворе Матаро, место в легионах и… Джинан. Как и те пираты, я верил, что ищу нечто реальное, в то время как весь мир убеждал меня в обратном. Интересно, верил ли до последнего старый де Леон[38], умирая от яда в своей земле обетованной, что высшие силы непременно спасут его? Надеюсь, что да.
– Ваши люди даже под дулом пистолета вас не бросят, – заметила Отавия. – И я тоже не собираюсь.
Я попытался возразить, но она повторила:
– В войне пылают мои планеты. Гибнет мой народ.
Пылают.
Мы вышли из ангара под проливной дождь. Дождь. На космической станции.
Я застыл на месте.
Повсюду высились смутные серые силуэты зданий – одни пониже, другие до самых облаков, подобные колоннам какого-то унылого и пугающего зала. Не знаю, как высоко был потолок, но я не сомневался, что он есть. Чувствовал, как человек чувствует приближение грозы. Крыша мира, дамокловым мечом нависшая над головой. Услышав, как выругался Хлыст, я заставил себя поднять лицо к маслянистому дождю. Как и на Рустаме, здания были окружены голографическими рекламными щитами с текстом на галстани и ниппонском, на лотрианской кириллице и джаддианской вязи. В каплях дождя сверкало изображение пророка в шафрановых робах теравадского бхикку. Ветер доносил громкое гудение бура. Пророка сменила женщина с накрашенной белилами кожей. Она улыбалась; рядом появлялись и исчезали в дожде ниппонские слова.
Город и бело-голубое сияние из-за облаков над крышей так поразили меня, что я не сразу заметил людей на улице. Они появились из ультрамаринового сумрака, сутулясь под зонтиками и кутаясь в дождевики, не обращая внимания на голографическую рекламу. Среди них ковылял человек ростом со сьельсина; из массивного устройства на его руке вырывались клубы пара. Только когда он приблизился, я понял, что устройство и было его рукой. Мы слились с толпой. Никто не обращал на нас внимания. Я видел, что под кожей прохожих горят световые индикаторы, фарфорово-белые устройства сверкают за ушами и на руках. У многих руки были искусственными, керамическими, стальными или поликарбоновыми. На одной женщине был бронированный костюм с воротником до подбородка, и, лишь когда она поравнялась со мной, я заметил черно-синие провода и кабели, заменявшие ей связки и сухожилия.
Тут даже у меня, человека вовсе не религиозного, вырвалась молитва.
«Святая Мать-Земля, храни нас во Тьме и в стране чужой, – произнес я про себя. – Береги нас, о Мать, от машин».
Куда подевался Хлыст? А Сиран с Бандитом?
«Защити нас, о Мать, от извращения плоти».
Я не видел лица, лишь шесть ярких, похожих на объективы камер отверстий на черной стеклянной пластине. Шлем? А вот другой, с блестящей стальной челюстью и хромированными зубами.
«Защити нас, о Мать, от разрушения плоти.
Защити нас, о Мать, от владычества стали.
Защити нас, о Мать, от тирании кремния.
Защити нас, о Мать, от духа в машине».
Я подумал о Валке, о приборе, встроенном в основании ее черепа, и напомнил себе, что вокруг меня не было чудовищ. Только люди. Изуродованные и преображенные машинами, но все равно – люди. Шумел обычный, пусть и полный секретов, город. Шел обычный дождь. Но мне никак не удавалось успокоить сердцебиение. Оставалось лишь смириться. Я не мог убедить себя в том, что силуэты вокруг – люди, но в конце концов свыкся с кошмаром, и мой пульс пришел в норму.
Никто нам не мешал, не преграждал путь и не осыпал нас вопросами. Нас не встретили ни портовые службы, ни охрана. Тем не менее я не сомневался, что за нами наблюдают. Я рос в Обители Дьявола под неусыпным взором множества камер и кожей чувствовал, когда на меня смотрят. По улице, плюясь белым паром, прогромыхала вагонетка, не притормаживая перед переходившими улицу мужчинами и женщинами в прозрачных пластиковых дождевиках.
Не имея четкой цели, я решил стать ведомым и позволил Бандиту вести. В ярком красно-белом кафтане нормано-джаддианец выглядел среди повсеместной серости как бельмо на глазу.
– Ты держишься так уверенно, как будто бывал здесь прежде, – заметил я.
– Это, ваша светлость, потому, – ответил он с улыбкой, – что я умелый обманщик. – Постучав по носу, он приблизился ко мне. – Но мне доводилось бывать среди экстрасоларианцев. Я не боюсь их так, как вы.
Мне хотелось возразить, но я промолчал, поймав взгляд ярких красных глаз какого-то юнца.
– Пожалуй, лучше меня здесь так не называть, – сменил я тему.
– Вашей светлостью? – переспросил Бандит, качая головой. – Не выйдет. У вас это на лбу написано.
– Это точно! – согласился Хлыст, ничем мне не помогая.
– Ничего-ничего, не волнуйтесь! – Бандит похлопал меня по плечу. – Здесь никому до этого нет дела. Эти люди ценят свободу, Марло. Не кровопролитие. Свободные люди, свободный рынок. Почти как норманцы.
– Почти? – повторил я, глядя на женщину с пучком сверкающих проводов под кожей.
Бандит проводил ее одобрительным взглядом:
– Капелла ошибается. Человеческую кровь так просто не выцедишь. Машины лишь помогают этим людям быть теми, кем они хотят.
Я оставил это без комментариев. Неподходящее время и место. Звук бура вернулся, и я предположил, что с ним вернулась и голограмма бхикку, рекламировавшая черт знает что. Сквозь облака пробивались лучи, подобные звездным, и я видел там и сям тусклые фонари, подсвечивавшие лазурный городской сумрак и люки в потолке. Сколько здесь жило народу? Сколько тысяч человек? Радар «Мистраля» зафиксировал, что в длину кольцо было шестьсот миль, в ширину – пятьдесят, в высоту – пять. Десятилетия спустя, когда я был гостем Алдии, князя Джадда, он показал мне Небесные сады Альказ ду Бадра. Там, в парящих в воздухе хрустальных сферах, диаметром три метра каждая, были заключены маленькие миры. В них, похожих на детские снежные шары, поддерживался идеальный микроклимат. Росли деревья бонсай, живые цветы, и жили крошечные звери, выведенные косторезами и хиромантами этой удивительной страны. Прекрасные маленькие миры. Мне вспомнились муравьиные фермы крестьянских детей и корабли в бутылках, созданные энтузиастами от избытка свободного времени.
Станция «Март» была таким миром в небывалых пропорциях.
– Однако, – сказал я, – не уверен, что в наших интересах на каждом углу трубить мое имя.
– Напротив, – возразил мой спутник. – Вы, палатины, постоянно гоняете на задворки Вселенной, чтобы повидаться с косторезами или купить ген-тоника.
Наша четверка остановилась перед одним зданием, укрывшись от дождя. Хлыст и Сиран молчали, оглядывая толпу с тем же религиозным предубеждением, что и я. Слова Бандита всколыхнули воспоминания об услышанном в вагоне канатной дороги над улицами Арслана.
– Крашеный говорил, что палатины прилетают сюда в поисках… – я чуть не усмехнулся, вновь вспомнив о древних пиратах и источнике вечной молодости, – способа продлить жизнь. Методов, запрещенных Капеллой.
Тем, кто готов был пойти против Капеллы, такие методы действительно были доступны. Процедуры, выходящие за рамки точного генетического моделирования, которому подвергались палатины. Операции, за которые человек мог предстать перед инквизицией и Белым мечом.
Я хотел отвергнуть предложение Бандита, но, подумав, ответил:
– Предположим, что мне тоже это интересно.
Не глядя, я почувствовал, как помрачнел Хлыст. Мой друг и ликтор хорошо знал, как проводят время палатины-декаденты. Еще ребенком его продали на мандарийский корабль-бордель, где он стал катамитом и обслуживал мужчин и женщин, что вели дела с хозяевами. Он с презрением относился к аристократам, прекрасно понимая, какими мерзавцами те могут быть. Многие из них получали выгоду из бед других людей, продавали или проливали их кровь, как вино. Безусловно, не все аристократы такие, но в целом я разделял мнение Хлыста.
– Может, лучше притворимся, что хотим продать Бледного? – предложила Сиран, имея в виду Танарана. – Экстрасоларианцы ведь промышляют работорговлей?
– Покупатели найдутся прямо здесь, – ответил я, мрачно обводя взглядом унылый город. – Не пойдет.
– Можно поспрашивать, – сказал Хлыст, складывая руки так, чтобы ладонь была прямо под рукоятью дисраптора, прицепленного под курткой. – Кто-нибудь наверняка летает на Воргоссос.
– Можно, – кивнула Сиран.
Стиснув зубы, я помотал головой:
– Вряд ли это будет легко. Иначе о Воргоссосе не ходили бы легенды.
Я старался не думать о словах Крашеного о том, что Воргоссос могут найти лишь те, кого пригласит правитель. Было в этом что-то от заклинания или молитвы. Звучало как обет. Отряхнув шинель от капель, оставшихся на водонепроницаемой ткани, я вдруг почувствовал, что продрог.
– С чего-то надо начинать, – заметил Бандит.
На клинику это было похоже не больше, чем тот клоповник, в котором я давным-давно спал на Эмеше. Над угловой дверью горела неоновая вывеска: «Биотехника Ченто» – с красными галстанскими буквами и сине-зелеными лотрианскими. Окон не было, как и в большинстве зданий на нижнем уровне этого мрачного города, а вокруг двери и вдоль стен тянулись трубы и широкие воздуховоды. Эта клиника стала четвертым или пятым местом подобного рода, что мы посетили сегодня, и найти ее не составило труда. Косторезы здесь были повсюду: кто продавал тоники для изменения цвета кожи, глаз или волос, кто обещал улучшить слух и зрение выше нормы, кто предлагал имплантируемые терминалы и еще более удивительные устройства. Один торгаш утверждал, что может помочь заново отрастить пальцы или вырастить дополнительные. Большинство, впрочем, работало исключительно с гениталиями, с помощью наглядных танцующих голограмм рекламируя операции по смене пола и перестройке всего тела из новых клеток.
Все это вызывало во мне отвращение, наполняло тем же презрением, какое я чувствовал к Криспину и матери за то, как те обходились с наложницами. Даже к Валке я испытывал схожие чувства, ведь она, несмотря на разговоры о равенстве и достоинстве всех живых существ, без зазрения совести эксплуатировала прислугу в замке Боросево. Меркантилизация плоти. Использовать человеческую жизнь и тело в качестве платежного средства я считал преступлением, равным работорговле. Хуже всего в этом было то, что человек был сам себе работорговцем. «Вы – тело, – кричало все это. – Ничего более, но мне этого мало»[39].
«Защити нас, о Мать, от извращения плоти».
Но мы не тела. Мы лишь обладаем телами. И несмотря на то что эта животная материя является нашей основой, мы возвышаемся над ней, тянемся, как дерево к небу. Для меня утверждение, что мы лишь мясо, – величайшее зло. Сколько жизней было разрушено, уничтожено из-за этого постулата? Сколько миллионов? Этот город с его услугами буквально говорил тебе, что ты не более чем тело, и торговцы плотью, предлагающие операции, терапию, трансплантацию, представляли людям ви́дение их улучшенного «я». Как будто личность – суть переменная. Как будто мы ни в коей мере себе не принадлежим. Я видел вывески, предлагающие новые воспоминания и мечты, переживания и эмоции. Покупавшие их считали, что благодаря этому стали лучше, но на самом деле теряли себя. Свои души. Обменивали их по крупицам на незнакомые, как мифический Тесей перестраивал по кусочкам корабль, пока тот не стал полностью другим[40]. В конечном итоге они меняли себя целиком, и те, кем они родились, оказывались мертвы.
Человек, перенесший инсульт, уже не будет прежним. Так и здесь, новые руки, улучшенное зрение и полная трансфигурация тела были не очищением или воплощением идеала – они были своего рода смертью. Не превращением гусеницы в бабочку, а пожиранием пауком собственного потомства. Невозможно, чтобы разум после таких изменений тела оставался прежним, равно как выкорчеванное дерево не приживается на чужой земле.
Тем не менее я обратился к такому торговцу плотью, к хирургу душ человеческих. Ибо путь на Воргоссос, как оказалось, был вымощен подобным святотатством. Уложив мокрые волосы, я отряхнул одежду от капель и вошел. Бандит и остальные последовали за мной.
Комната была ослепительно-белой, ярко освещенной, разительно контрастируя с сумрачным городом. Ее возраст выдавали лишь глубокие царапины и сколы на полу и стенах. Вдобавок внутри звучала приятная музыка, тихо журчала вода, хотя никаких фонтанов поблизости не было. Типичная дыра, прикидывающаяся уютным местом, но мои тревоги о повседневной уличной бесчеловечности здесь все равно улеглись.
Навстречу нам никто не вышел.
– Закрыто, что ли? – напряженно спросил Хлыст.
– Не знаю… – пробормотал Бандит, вытирая голову выуженным из кармана кафтана платком.
– Добро пожаловать! – раздался веселый голос, говоривший на идеальном галстани. – «Биотехника Ченто» – номер один в генетической рекомбинационной терапии и органической имплантации. Мы гордимся…
– Здравствуйте! – Я попытался перекричать искусственный голос, который при звуке моего голоса притих, но продолжил вещать. – Здравствуйте! Есть здесь кто-нибудь?
Вообще-то, мы решили, что от моего лица будет выступать Бандит, но отсутствие в комнате людей сбило меня с толку, и я заговорил сам.
– Вас скоро примут, – так же задорно ответил голос. – Если вы не записывались на прием или пришли за бесплатной консультацией, будьте добры, присядьте у автомата. Вас скоро примут.
Оглянувшись, я заметил автомат с напитками. Но не успели мы дойти до кресел, как раздался другой, более грубый голос:
– Dobra! Dobra dovarishka! Добро пожаловать!
Говорившим был низенький мужичок с крысиным лицом, грудью колесом и круглыми плечами. Не слишком внушительный облик для хирурга-генетика, но о вкусах не спорят. На глазу чудно́го незнакомца пристроилось некое подобие ювелирной лупы, но я не мог сказать, было устройство имплантировано или просто надето. Когда он улыбался – то есть постоянно, – то демонстрировал зубы цвета латуни. Увидев меня, он остановился.
– Solnech? – спросил он вслух. – Имперец, так? Точно. С таким ростом! – Он поднял руку над головой, показывая, насколько я был высоким. – Патриций? Нет-нет. Палатин! – Он вытаращил видимый мне глаз. – Что палатину нужно от Ченто?
Я покосился на Бандита. То, что надо мной потрудились генетики, не было нужды скрывать.
– Вы доктор Ченто?
– Евгений Ченто, генетик.
Он протянул руку, и, лишь пожав ее, я заметил, что кожа на руке была мягче и розовее, чем обветренное сероватое лицо. Моложе.
– Чего изволит палатин? – Он, безусловно, был из лотрианцев и имел типичную для них обескураживающую привычку опускать в речи местоимения. – Есть у палатина имя?
– Гибсон, – без раздумий ответил я. – Просто Гибсон.
Ченто прищурился, но тон не сменил:
– Какая честь! Очень приятно, сэр. Редкие палатины заглядывают так далеко от дома. – Он приблизился, сбиваясь на заговорщицкий шепот. – Но что Ченто может дать человеку, которому доступны все блага Империи?
– Я слышал, – я не упомянул от кого, – что вы можете мне помочь. – Я приблизился к коротышке и склонил голову так, чтобы он видел лишь уголок моего рта. – Есть вещи, которые в Империи не лечат.
– Э? – Сведя брови, Ченто присмотрелся ко мне, и я заметил, как фокусируется линза его монокля. – Неужели палатин – интус? Вылечить можно, но… дорого. Интус… – махнул он рукой. – Сложно.
Стараясь не думать о Гиллиаме Васе и его разных глазах, сутулых плечах и горбатой спине, я подавил в себе дрожь.
– Нет, я не интус.
Интусами звали палатинов-бастардов, рожденных без контроля Имперской Высокой коллегии и обреченных жить с болезнями, мутациями. Их гены были настолько перепутаны, что для обеспечения нормального развития эмбрионы требовали постоянного медицинского вмешательства. Мое же нормальное развитие, как положено истиннорожденному палатину, обеспечили медтехники, пока я рос в отцовском инкубаторе.
– Значит… дети? – Он сделал паузу, потом указал на меня. Я почти видел, как его мозг выдавливает сложное слово. – Ты. Эта женщина? – указал он на Сиран. – Высокая коллегия не позволяет палатинам легко иметь детей? Делает интусов?
– Что? – вырвалось у меня, и я с ужасом поглядел на Сиран. – Нет!
Моя подруга-мирмидонец криво улыбнулась, и мне полегчало.
– Ничего подобного, – заверил я.
Ченто нахмурился:
– Ничего подобного… – Он сбился на монотонное бормотание. – Ченто понимает. Да. Что же Ченто может сделать для палатина? – Он изобразил притворный поклон. – Если, конечно, у палатина есть чем платить.
И его нормальный глаз, и монокль бегали по моей пестрой свите, словно критически оценивая их способность охранять меня. Мне стало любопытно, как часто – если вообще? – имперские лорды заглядывали в его грязную лавчонку. В других клиниках и ранее в порту мы встречали такое же отношение. Я не привык, чтобы во мне сомневались. Здесь же, как оказалось, твой статус по крови ничего не значит. Вес имели лишь деньги. Отношение как к человеку среди равных, а не как к лорду было для меня в новинку. В Империи моя платежеспособность воспринималась как данность – именно так я чуть не купил космический корабль, не имея на это денег, лишь показав перстень.
Мой перстень. Я машинально потрогал левый большой палец в месте окольцевавшего его ожога. Когда отец лишил меня титула и владений, я выбросил старую безделушку. Отправляясь в изгнание, я лег в крионическую фугу, не сняв перстень. Пока я был заморожен, металл сжег мою кожу. В клинике, при ярком освещении, широкий шрам поблескивал, словно натертый воском. Ченто заметил мой жест и подскочил ко мне.
– Криоожог, – сказал он, беря меня за руку.
Свет лег так, что он увидел и мелкие шрамы на тыльной стороне ладони – напоминание о битве со сьельсинским капитаном Уванари, когда оно сбежало с Эмеша.
– Еще ожоги, – констатировал он, и его нормальный глаз вопросительно уставился на меня, а механический продолжал сканировать руку. – Косметика, значит? Ченто может вырастить новую кожу хоть целиком! Двадцать тысяч марок!
– Нет! – отдернул я руку.
Не знаю, от солдатской ли сентиментальности или от все того же отвращения, что я испытал на улице, сама мысль о такой процедуре вызывала у меня мурашки, как будто даже кожа боялась, что ее заменят.
– Вместо того чтобы лапать меня и гадать, доктор, позвольте ответить на ваш изначальный вопрос, – сказал я с аристократическим высокомерием.
Ченто отступил, улыбнувшись во все свои металлические зубы.
Устав от неудач в других клиниках и от этого чужого места, я ответил:
– Доктор, я ищу жизнь. – И сразу почувствовал себя дураком.
– Жизнь? – наморщил лоб Ченто. – Палатин молод, так ведь? Ченто может удлинить хромосомы, восстановить органы, очистить мозг от бляшек, но так рано? Мы… – Он запнулся и указал сначала на меня, потом на себя. – Мы можем посмотреть, да. – Он взмахнул рукой, показывая, что я должен идти за ним. – Охрана ждет здесь. Клиника очень безопасна. Никто не беспокоит Ченто… – Он сбился на путаный гортанный лотрианский.
Хлыст скорчил такую гримасу, как будто хотел сказать, что лучше оставит меня наедине с огнедышащим аждархом, чем с хиромантом, но я жестом велел ему оставаться на месте.
– Будь начеку, – сказал я с кривейшей улыбкой, похлопывая по рукояти меча во внутреннем кармане, чтобы напомнить и Хлысту, и себе, что я вооружен.
Ченто отвел меня в кабинет. У стены стояла кушетка, в углу – круглая платформа. С потолка лапами затаившейся беременной паучихи свисали какие-то сенсорные приборы. В дальнем конце кабинета – пульт с темными экранами и индикаторами приятного сине-зеленого цвета.
– Палатинам и так дана жизнь. Долгая жизнь, – произнес Ченто, приглашая меня сесть на кушетку.
Вместо этого я прислонился к ней, не снимая шинели. Если врач и рассердился, то виду не подал и продолжил:
– Иногда Ченто может сделать много, иногда мало. Человеческие гены не бесконечны. Быть может, пациент хочет абстрагироваться?
– Абстрагироваться?
– Стать машиной! – воскликнул Ченто, постукивая по моноклю. – Например, отказывает почка. Можно заменить. Но становишься старше, организм отказывает систематически. На клеточном уровне. Появляется рак. Палатины стареют медленно. Меньше бляшек в мозгу, в крови. Органы отказывают реже. Рак появляется чаще. В конце концов быстро умирают. Машины… никакого рака. Другие проблемы случаются. Но не рак.
– Никаких машин, – помотал я головой.
– Никаких машин! – обескураженно повторил Ченто. – Конечно. Solnechni. Уже нарушает закон, придя к Ченто, но этот закон не нарушит.
Он подошел ко мне со шприцем. Я инстинктивно отпрянул, прижимаясь к кушетке.
– Только проба, – сказал он. – Ченто должен знать, с чем работает, как помочь.
Я вспомнил старинные легенды о том, как глупцы и отчаявшиеся в поисках знания выменивали его на пригоршню собственной крови. Нельзя было забывать, что это место пусть и выглядело как обычная медика, но находилось на территории экстрасоларианцев, а они лишь немногим лучше деймонов. Я был достаточно образован, чтобы понимать, что пробирка моей крови не даст Ченто власти надо мной, как давало власть над демоном произнесение его имени, но я знал множество других способов использовать ее. Например, создать вирус, способный убить только меня. Наладить производство моих клонов для продажи в рабство, в солдаты или катамиты. Нарезать мой геном и выпустить на рынок продукты на его основе: вот вам глаза Марло, вот вам довольная улыбка Марло.
Меркантилизация плоти.
– Вы меня не поняли, – ответил я, подавив желание врезать врачу и сбежать. Я остановил его руку. – Я не хочу продлить себе жизнь. Я ищу другую. Доктор, я федерат. Наемник. У меня опасная работа. Я могу погибнуть при самых разных обстоятельствах. Но я слышал, что экстрасоларианцам известен способ обмануть смерть. Так, чтобы выжить даже при полном разрушении корабля.
– Этого Ченто не может, – насупился врач.
– А кто может?
– На «Марте»? Никто. – Ченто убрал шприц, и я отпустил его руку. – Это невозможно. Ченто не умеет. Если Гибсон не заплатит Ченто, Ченто не работает на Гибсона.
Я запустил руку под шинель, мимо рукояти меча, и открыл карман на молнии. Нащупав пальцами универсальную карту, я остановился:
– Я готов заплатить за информацию. Раз здесь никто не может мне помочь, то, возможно, на Воргоссосе…
– Chern zashich nme! – выругался Ченто на родном лотрианском. – Молчите!
Такой реакции я и ожидал, она меня не удивила.
– До вас я посетил уже четыре клиники, – хладнокровно сказал я. – Нигде не смогли мне помочь.
Я достал черную карту с тремя золотыми шлемами Ротсбанка на лицевой стороне:
– Доктор, я готов заплатить.
Врач сунул шприц в карман серого халата и задумался. Казалось, он сдувается, оседает на гладкий белый пол.
– Вы не понимаете, о чем просите.
Его акцент, прежде сильный и порой непонятный, вдруг пропал. Врач как будто снял театральный костюм, в котором вдохновенно играл. Галстанское местоимение далось ему легко. Нет, я не хочу сказать, что он притворялся лотрианцем. Просто он перестал играть. Показавшись вдруг чрезмерно уставшим, он отвинтил свой монокль. Корпус с линзой отошел, обнажив пустую глазницу, уходящую глубоко в голову. Внутри поблескивал темный металл и пульсировал красный огонек.
Вынув из кармана грязный платок, Ченто протер линзу и, вставив на место, продолжил:
– Воргоссос… на Воргоссос можно попасть только по приглашению его Возвышенных.
– Его Возвышенных?
– Слуг Вечного, правителя Воргоссоса. – Ченто поджал губы. – Вы ведь о нем слышали? Вечный, что делится своим даром с теми, кто за это платит. Дарует лекарство от смерти. За этим вы ищете Воргоссос?
Лекарство от смерти. В какой-то мере так оно и было. Вот только заботила меня не собственная смерть, ведь я был еще молод и не боялся, до конца не осознавал собственной смертности. Перед глазами невольно встал черный шрам на поверхности Рустама и страдающие руины городов. Я как наяву услышал вопли Уванари под ножом катара и увидел людей, корчащихся под ногами сьельсинов, измазанных кровью, как вампиры.
Лекарство от смерти.
– Да, – сглотнул я. – Мне сказали, что у экстрасоларианцев можно это получить.
– Экстрасоларианцы… – Ченто сдержал смешок. – Мы не единый народ, Гибсон. Экстрасоларианец экстрасоларианцу рознь. Я простой врач. А Возвышенные… вы наверняка слышали легенды.
Слышал. Мать восхищалась ими. Возвышенные часто выступали злодеями в скверных эвдорских постановках и множестве великих опер. С ними сражался легендарный Кхарн Сагара, мстя за разрушенный дом. Говорили, что они отринули человеческую природу и почти всецело отдали себя деймонам, так что в них не осталось ничего от людей. Само слово рождало образы окровавленных железных челюстей, мертвых, как старый металл, глаз и смутных силуэтов, прячущихся в темных закоулках разума.
– Возвышенные служат Воргоссосу?
– Некоторые, – ответил Ченто. – Они не народ и не организация. Некоторые из их капитанов служат Вечному, но не все. Только им известно, где эта планета.
– Как это возможно? – удивился я. – Как им удается веками скрывать целую планету?
Нормальный глаз Ченто хитро прищурился.
– Никто не знает. И никто не скажет вам, где ее искать.
– То есть вы знаете где?
Я шагнул вперед, нависая над коротышкой всем своим ростом. Лотрианец был мне по локоть, и гравитация на станции «Март» была ниже, чем на Эмеше. Я мог бы поднять его одной рукой, если бы захотел.
– Нет! Нет! – воспротивился Ченто. – Вам следует спросить нужных людей. У Воргоссоса есть связи. Торговцы. Люди, которые знают корабли, что туда летают. Ченто не из них. Ченто не знает. Идите к торговцам. В порт. Не к капитанам, а к торговым компаниям. У Возвышенных есть слуги на «Марте». Некоторые с Воргоссоса. Некоторые нет.
Я снова сунул ему под нос карточку:
– Имя, Ченто. Мне нужно имя.
У бетонных свай плескалась зеленая вода, волны вызывало не притяжение луны, а гигантские помпы, установленные в глубине рыбной фермы. В воздухе стоял запах водорослей, рыбы лишь изредка появлялись на поверхности, видимо боясь охотящихся чаек. Чайки. Я не видел живых земных чаек и не слышал их криков с тех пор, как покинул Делос. Удивительно было встретить их в унылом городе на мрачной станции, так далеко от света и серебристого домашнего неба. Дождь прошел, туманные тучи развеялись, оставив после себя лишь легкую дымку над водой и среди уродливых утилитарных зданий.
О чем думали эти птицы, странствующие в лишенном солнца небе? Не бились ли они о потолок станции-кольца, не терялись ли в псевдогравитации «Марта»? Мне, так же оторванному от дома, было жаль их. И я, и они были пилигримами.
Синие глаза камер наблюдали за нами с кривых колонн, свешивались с проводов, протянутых вдоль перекинутых над зеленой водой мостков. Мостки вели к грузовому лифту и складам, усыпавшим его основание, словно морские блюдечки. Даже тут были голограммы. Реклама бестабачных сигарет выдувала на нас ненастоящий дым из чересчур полных и красных губ. На барельефе, изображающем поединок в Колоссо, бородач с булавой крушил громадного зеленокожего гомункула. Вдоль набережной выстроились киоски с едой: кебабами, рыбными роллами и бутербродами в цветной бумаге.
– Нам сюда? – спросил Хлыст.
– Похоже, – ответил Бандит, указывая пальцем.
Огромные белые буквы на сером фоне гласили: «ГРУЗОВОЙ ЛИФТ 013».
Прилетающие на станцию корабли стыковались к внешней палубе, и экипажи поднимались по рукавам на лифтах к платформам, подобным той, с которой мы попали в город. В основном лифты были маленькими, пассажирскими. Для погрузки и разгрузки контейнеров существовали фрахтовые биржи. Большинство товаров предназначалось для продажи в единственном городе станции «Март», остальные перевозили на фабрики и другие корабли. Я боялся даже представить, какими гнусными приспособлениями могли торговать на «Марте». Еда, минералы, скот, приборы, мультимедийные устройства – это одно, но были и вещи, которые не жаловал свет имперского солнца. Я старался не вспоминать медику доктора Ченто и приспособления для улучшения тела, которые там предлагались. Я даже думать не хотел о том, что где-то на этих складах могут спать тысячи человеческих эмбрионов, ожидающих продажи в рабство или превращения в СОПов.
Я продолжил путь, протиснувшись между двумя огромными, под десять футов ростом, мужчинами в полной броне. Один выругался на незнакомом мне языке. Следом мы миновали группу зеленокожих дриад, в оранжевых рабочих комбинезонах, и попали в складской комплекс.
Найти названный Ченто офис оказалось легко. Когда я подошел, круглая дверь сама откатилась, и мы очутились в низком помещении, больше похожем на частный кабинет, чем на приемную, но за столом напротив нам очаровательно – чересчур очаровательно – улыбалась секретарь.
– Добрый день! – произнесла она, подтвердив мои догадки насчет местного времени. – У вас назначена встреча с господином Бревоном?
Покосившись на Бандита, я улыбнулся. Я продолжал играть роль имперского палатина, командира наемников. Пускай говорит мой представитель.
– Боюсь, что нет, – ответил Бандит с низким уважительным поклоном. – Но нам весьма рекомендовали его услуги.
Разогнувшись, он повернулся вполоборота, указывая на меня:
– Имею честь представить лорда Адриана Марло, ранее из Соларианской империи, а ныне – коменданта и владельца Мейдуанского Красного отряда, зарегистрированного на Монмаре.
Женщина встала с почти механической аккуратностью. На ней был полосатый костюм из какого-то синтетического материала, настолько обтягивающий, что я недоумевал, как она могла в нем дышать.
– Какая честь, – сказала она, приглаживая винного цвета волосы, собранные в тугой строгий пучок на затылке. – Могу я узнать цель вашего визита?
Ее глаза были слишком большими. Слишком зелеными. Нос и подбородок – слишком маленькими. Я не сразу понял, что она гомункул, но гипертрофированные черты и деликатные движения выдали ее. Она была создана живой скульптурой. Кроткой, послушной… даже при всем желании неспособной на побег.
Мне стало тошно.
– Нам дали понять, что господин Бревон контактирует с Возвышенными. Торгует с ними, – продолжил Бандит от моего имени.
Женщина улыбнулась перламутровыми зубами:
– Значит, вам нужен…
– Транспорт, – сказал я, выступая вперед. – Перелет.
Улыбка гомункула не померкла, но и на глаза не распространилась. Секретарь долго, оценивающе смотрела на меня:
– Вот как? Я проверю…
Она запнулась, ее глаза на миг застыли, как будто она присматривалась к чему-то, видному только ей. Губы беззвучно произносили какие-то слова. Наконец она кивнула. Я уловил, как одна из ее сережек мигнула, – вероятно, кто-то переговаривался с ней.
– Сюда, пожалуйста, – сказала женщина.
Незаметным жестом я приказал Бандиту и Сиран остаться. Секретарша хлопнула в ладоши, лишний раз подчеркивая свою искусственность, и аккуратными шажками проследовала еще к одной круглой двери и далее по коридору. Ее костюм с каждым шагом трещал. Я вперил взгляд в пол, устеленный слишком роскошным для такого тесного сумрачного места узорчатым джаддианским ковром. Стены были усеяны ржавчиной, под потолком располагались старые вентиляционные отверстия – где-то пыльные, где-то ярко окрашенные и снабженные предупреждающими табличками и инструкциями. Мы миновали несколько дверей, за большинством из которых прятались убогие кабинеты, чьи унылые обитатели не обращали на нас никакого внимания.
За дверями в конце коридора оказался самый необычный кабинет, что мне доводилось видеть. Дальняя стена представляла собой арку из алюмостекла, сразу за которой располагалась рыбная ферма. Каким-то образом мы спустились ниже уровня воды, и рыбы в зеленоватом свете проплывали за стеклом, отбрасывая причудливые и хаотичные тени на пол кабинета. Вокруг стен были сложены книги – не на шкафах, а подобно детским кубикам или каменным курганам. Столов не было, лишь одинокое кресло с высокой спинкой делало кабинет похожим на тронный зал. Кроме него, из мебели был только длинный резной золоченый насест, на котором сидел гигантских размеров ворон.
– Здравствуйте, здравствуйте! – раздался с кресла веселый голос. – Входите! Нечасто приходится принимать гостей из Империи, особенно палатинов. Кто из вас Марло?
– Я, – отодвинул я Хлыста в сторону.
Человек на кресле с улыбкой поднялся. Я не знал, кого встречу, но уж точно не ожидал увидеть такого любезного дедушку. Его белые волосы неровными волнами обрамляли лицо, которое, несмотря на улыбку, казалось неприветливым. Это выражение лишь усиливалось благодаря темным очкам, которые он носил, не позволяя глазам сделать улыбку более теплой. Одновременно мешковатая и тесная, впивающаяся в плечи одежда ему не шла. Он напоминал мальчика, донашивающего отцовские вещи: серый соларианский костюм и черную тогу, застегнутую на левом плече.
– Антоний Бревон, – протянул он руку в перчатке.
Я с улыбкой ее пожал. Сквозь перчатку она показалась мне странной, слишком жесткой, чтобы быть просто плотью. Твердой. Конструкцией из кости и кожи, пластика и стали. Все равно что пожать руку скелета. Кровь отхлынула у меня от лица. Дедовская улыбка Бревона стала еще шире, по-прежнему не касаясь глаз за темными стеклами очков.
– Адриан Марло, – спохватившись наконец, представился я.
– Что я могу для вас сделать, господин Марло? – Он отпустил мою руку и хлопнул в ладоши. – Вы сказали Еве, что вам нужен транспорт. Куда вы хотите отправиться?
За его спиной ворон на насесте нахохлился и буркнул что-то вроде «нет».
– Нет.
Я покосился на гомункула в обтягивающем костюме, вспомнил пальцы скелета в черных шелковых перчатках. Улыбка Бревона не сходила с его лица, выражение не менялось. Его было невозможно прочесть. Улыбчивая, но мрачная загадка в траурном черно-сером одеянии.
– Мне сказали, что вы знаете, как попасть на Воргоссос. Или знакомы с теми, кто знает.
– Нет! Нет! – каркал ворон, раскачиваясь туда-сюда.
– Воргоссос… – повторил Бревон, поворачиваясь ко мне спиной.
Он вернулся к своему креслу, к ворону. При его приближении птица склонила голову и что-то тихо каркнула.
– Могу я узнать, кто вас направил? – спросил хозяин.
– Лотрианский косторез.
– А, Евгений Ченто? – усмехнулся Бревон. – Как поживает мелкий циклоп?
Я шагнул вперед, оставив вопрос без ответа:
– Он сказал, что вы ведете дела с Возвышенными. Перевозите пассажиров и грузы на их кораблях. Сказал, что у вас есть суда, что ходят на Воргоссос.
– Нет! – повторил ворон, резко дернув головой.
– Тише, Хротгар! – махнул на птицу Бревон. – Да, все верно!
По-прежнему не глядя на меня, он вынул из кармана мешочек и, открыв его, предложил ворону. Птица сунула туда клюв и достала кусочек чего-то.
– Но прежде чем мы продолжим разговор, господин Марло, я хотел бы кое-что прояснить. Вы, имперцы, часто здесь бываете. Нередко заводите речь о Воргоссосе. До вас доходили слухи, что там лучше всего, что это темнейший уголок тверди небесной. Вы думаете, вам нужно туда, сами толком не понимая, что ищете, – и не важно, что это запрещено в ваших родных краях, где существуют законы. Здесь вы можете это найти. Вы встречались с Ченто. Знаете, что он умеет. Но все равно пришли ко мне.
– Пришел.
– Нет! – каркнул ворон. – Нет!
– Тсс, Хротгар. Тсс! – Бревон повернулся, засовывая мешочек обратно под складки черной тоги. Он рассеянно протянул руку и почесал белое пятно на шее птицы. – Я не хочу тратить ваше время. Буду рад организовать ваш перелет в город, но если то, что вы ищете, можно получить здесь, рекомендую так и поступить. Перелет стоит дорого.
Я мысленно представил отца, неподвижно стоящего, как какой-то египетский фараон в песках пустыни, и ничего не ответил. Бревон наверняка ожидал, что я, как любой избалованный имперский лорд, отмету финансовый вопрос как несущественный. Я решил не тешить его самолюбие предсказуемостью. Бревон, судя по всему, не любил лишней болтовни и вновь повернулся к ворону.
– Значит, Воргоссос? – произнес он наконец. – Вы уверены?
– Да.
– Бессмертие? – Он убрал руку от птичьей шеи, и лишенный ласки ворон подскочил к хозяину. – Вы ведь понимаете, что оно нереально в том виде, в котором вы себе его представляете? – Он шагнул ко мне, и даже сквозь стекла очков я почувствовал тяжесть его взгляда. – Вы не кажетесь старым. По вам, палатинам, сложно судить, но я готов съесть Хротгара, если вам больше пятидесяти. – Он выставил в сторону ворона палец. – Нет, я вовсе не собираюсь всерьез съесть моего старичка. – Он снова сел. – Но что, если не бессмертие? Проститутки? Гомункулы? Это и здесь можно получить. Даже и у вас дома, насколько мне известно. В Империи архаичные порядки, но биоразработки разрешены. – Он покосился на гомункула Еву, смирно стоящую у дверей. – Как вам она? Нравится? Я сам ее спроектировал.
– Нет! – ответил за меня ворон.
Бревон улыбнулся. Взгляд гомункула был отсутствующим.
Я стиснул зубы, подумав об Айлекс и о той тонкой линии, отделявшей ее – свободную женщину – от этой шаркающей куклы, умеющей лишь прислуживать и повиноваться.
– Она милая.
– Готов продать геном, если захотите, – сказал Бревон. – Я знаю наталиста, который может вырастить вам такую за пару недель. Эта модель очень послушна и годится для разных дел.
– Нет, благодарю вас. – Меня едва не стошнило.
– Жаль! – Бревон перестарался с улыбкой. – Ева! Чаю!
Он трижды хлопнул в ладоши. Хлопки вышли неестественными, неживыми. Гомункул поклонилась и вышла из кабинета. По взмаху руки с потолка опустился стул, зависнув в паре футов над джаддианским ковром при поддержке металлического рычага. Я без слов сел. Хлыст занял место справа от меня, засунув пальцы за пояс.
Торговец положил руки на подлокотники:
– По правде говоря, меня не слишком волнует, что вам понадобилось на Воргоссосе. Я бизнесмен. Если хотите туда попасть, в моих интересах вас туда доставить. Поговорим о цене.
– Это не составит проблему, – сказал я. – Сколько?
– За место на моем корабле? – Бревон поправил очки. – Сто.
– Сто тысяч марок? – опешил я. – Да я собственный корабль могу за такие деньги купить.
– Хотел бы я взглянуть, что за корыто вы купите за сто тысяч марок. – Бревон откинулся, насколько позволяло кресло. – Давайте серьезно.
– У меня есть корабль. Мне нужны только координаты.
В этот момент явился чай. Ева вернулась, за ней прикатился столик на единственном сферическом колесе. Докатившись до Бревона, столик остановился. Ева молча, осторожно взяла фарфоровой ручкой фарфоровый чайник и разлила чай по чашкам.
– Спасибо, Ева, – поблагодарил я, беря чашку.
Она никак не отреагировала. Хлыста оставили без чая.
– Координаты? – повторил Бревон. – Так это не работает. Местоположение Воргоссоса, как и многих других наших планет, – тайна. Так безопаснее. На Воргоссос можно попасть только с нами. Вы ведь не видели «Великого Странника»?..
Я даже не знал, что это, поэтому не ответил.
– Так я и думал. Вы, имперцы… ваши дредноуты, конечно, внушительны, но со «Странником» ничего и рядом не стоит. Ваш корабль займет на нем крошечный уголок, и никто даже не заметит, что вы там. Поэтому цена столь высока. Вы оплачиваете проезд не для себя, а для всего вашего корабля. Если посмотреть с этой стороны, то цена достаточно низкая. – В его улыбке появилась гнильца. – Впрочем, есть и другой вариант.
– Что-что? – спросил я, не выпуская чашку.
К чаю я не притронулся. Свежий, с травяным ароматом пар согревал мне лицо. Зеленый чай, высоко ценящийся ниппонцами.
Опустив чашку на блюдце, Бревон передал их Еве. Та молча взяла.
– Кровь – самая ходовая из всех валют. Вы имперский палатин. При всех ее недостатках ваша Высокая коллегия знает фокусы, неведомые даже нашим косторезам.
Опять кровь.
Я вновь представил свои глаза на чужих лицах, свой геном – мой язык – произнесенный в новых фразах, написанный новой кровью. Части себя или даже целое, превращенное в продукт для продажи. Я взглянул на Еву, на ее отстраненное выражение и как будто впавшую в транс фигуру, на тени вокруг глаз и блестящие волосы. В самой ее конструкции таился ужас. Мне было противно даже думать о том, что такое могли с кем-то сделать, а от того, что такое могли сделать с частями меня, тошнило. Однако… у меня не было лишней сотни тысяч марок.
– Я не продаюсь, – произнес я голосом сердца, а не разума. – Ни целиком, ни по частям.
Антоний Бревон оперся руками на колени и осмотрел меня, как ювелир, оценивающий бриллиант. Спустя мгновение он снял очки. Я обомлел.
Когда я был совсем юн, Гибсон показал мне фильм о погребальных обрядах фанатиков, живших в горах над Мейдуа. Эти язычники-единобожцы клали монеты – каспумы с символом имперского солнца – на глаза умершим. Глаза Бревона были немного другими. Пустые сферы из мертвого металла того же цвета, что и те монеты. Нечеловеческие глаза. Даже представлять не хочу, что они видели.
– Все продается, господин Марло, – едко заметил Бревон. – Нужно лишь предложить правильную цену.
– Меня уже продавали, – ответил я, вспомнив Анаис Матаро и отца. – Больше это не повторится.
Быть проданным Бревону было хуже, чем быть проданным Матаро. Отдав свои гены, я стану виновником создания рабов, подобных стоявшей рядом женщине. Я буду виновен в их страданиях, и ради чего? Денег? Удобства? Времени? А то, что они отчасти будут мной, вообще сродни проституции. Я подумал о том, что́ в юности пришлось пережить Хлысту, и решительно сжал зубы.
– Жаль. – Откинувшись в кресле, Бревон взял чай у гомункула и одним глотком осушил чашку; его металлические глаза прищурились. – Ваша коллегия постоянно находит новые способы продлить человеческую жизнь. Вы бы нам пригодились, а мне бы понадобились ваши глаза. Какой цвет!
Я был рад, что так и не притронулся к чаю. Следовало вообще от него отказаться.
– Полагаю, вы не согласитесь на семьдесят пять?
– Марло, я не базарная баба, – холодно ответил Бревон. В мутных сферах, что он звал своими глазами, сверкнули холодные огоньки. – И мы не на базаре. Я назвал цену. Либо платите, либо покиньте мой кабинет.
От его внезапно резкого тона подскочил даже ворон. Птица слетела с насеста на спинку хозяйского кресла. Бревон, не обратив на ворона внимания, передал чашку Еве, и та поставила ее на поднос.
Хлыст сделал полшага вперед, но я поднял руку, останавливая его:
– Сто тысяч – слишком дорого.
– Тогда забронируйте ясли для себя и своего достопочтенного друга.
– И бросить корабль? – усмехнулся я.
Торговец протер очки тогой и, к моему облегчению, водрузил их обратно на длинный нос.
– Я думал, имперцы доверяют своим. Или они вам не подчиняются?
Ворон каркнул, но слов не последовало.
– Дело не в этом, – сухо ответил я. – Дело в грузе.
– Вы хотите увезти что-то с Воргоссоса?
– Я хочу привезти кое-что на Воргоссос. Я… – Тут я протянул нетронутый чай. – Простите, я такой не люблю.
Ева быстро подошла и забрала у меня чашку:
– Может, ваша светлость изволит чего-то другого? Воды? Вина?
– Нет, благодарю, – помотал я головой. – Извините.
– И что у вас за груз?
За толстыми стеклами очков Бревона снова мелькнули голубоватые искры.
– Простите? – переспросил я, прикидываясь, будто не понял. – Только пассажиры.
– Но вы сказали…
– Один из нас не может путешествовать в стандартных яслях для фуги… – рассеянно произнес я, внезапно озаренный идеей. – Я не готов лететь за сто тысяч.
Значительная доля средств Красного отряда осталась у Бассандера. В нашем распоряжении была лишь та небольшая часть казны, что хранилась на «Мистрале», и мои собственные скромные сбережения. Если заплатить Бревону столько, сколько он просит за перевозку на Воргоссос, казна опустеет. У нас почти ничего не останется на еду и топливо, да и деньги, в общем-то, были не мои. Подкупить Ченто – одно. Пустяк. Но сто тысяч марок? Я не имел права отбирать у Отавии последнее. Не мог так отплатить ее команде за верность.
Торговец барабанил ногтями по подлокотнику.
– Ну, тогда, господин Марло, вы впустую потратили мое время. – Он махнул рукой, приказывая мне удалиться.
Я вздернул вверх палец и, нарочито копируя слова и тон моего собеседника, сказал:
– Есть и другой вариант.
За толстыми очками сверкнули огоньки, а ворон Хротгар, по-прежнему сидевший на спинке кресла, закаркал.
– Слушаю.
– Говорите, кровь – самая ходовая валюта? У меня есть образец крови сьельсина, одного из представителей их высшей касты.
Безжизненные глаза торговца выглянули из-за стекол.
– Точнее, с вами летит сьельсин из высшей касты. Значит, вот кто ваш пассажир? Тот, кому не подходят стандартные ясли?
Я одарил Бревона кривейшей улыбкой.
Нет, я не горжусь тем, что сделал. Отдаю себе отчет в том, что это значило – и могло значить. В конце концов, я сам боялся такой участи для себя и своих генов. Но делиться тем, что тебе не принадлежит, проще. Я говорил себе, что Танаран не человек и это снимает с меня часть вины. Я решил – как нередко решают люди молодые, – что цель оправдывает средства, что мое дело правое и я иду в верном направлении. История полна примеров, когда такие умозаключения приводили людей в места куда более темные, чем кабинет Бревона, и куда к менее приятным последствиям. На Гивею, Баннатию, Рустам и прочие планеты, ставшие бесплодными в ходе войны – не важно, по вине сьельсинов или нашей. На братские могилы на безымянных астероидах. К миллиардам погибших на Атланте и других старых мериканских планетах, ставших жертвами утопических идеалов машин и карающего огня людей. На Землю. На безмятежные поля давно забытой Польши и в глубокие сибирские снега. В Пекин. Нанкин. Хиросиму. А ранее – к руинам Константинополя и Рима.
На Эмеш и, позднее, Гододин.
Но я должен был сделать выбор. Двигаться вперед или назад. Между кровью Танарана и своей. Можете считать меня трусом или злодеем, но я не был готов отдать свою кровь в руки экстрасоларианского торговца, зная, как он может ее использовать. В случае Танарана я надеялся, что подобного не случится.
Я сделал выбор.
– Вам это интересно?
– Исследования генетики сьельсинов – штука новая, – нахмурился Бревон. – Возможно, покупатели найдутся. Какая-нибудь фармацевтическая компания. Кто знает, какие препараты можно выделить из крови пришельца?
Его рассуждения застали меня врасплох.
– Вы не продадите ее наталисту?
Бревон с отвращением скривился:
– Так вот что вы обо мне думаете? О нас? – Он помотал головой. – Рынок удовлетворяет покупательский спрос, и я этому не препятствую. Но это также открывает новые возможности. Новые изобретения. Как знать, может, в крови Бледных содержится какой-то белок, способный лечить болезни или восстанавливать ткани. Может, он будет совместим с человеком, а может, нет. Марло, мы не просто торговцы мясом. Половина земных видов выжила лишь потому, что бизнесмены, такие как я, решили спасти их во время первой волны колонизации. Мы предчувствовали, что рынку от них будет польза. Вакцину от оссулума изобрели здесь. Мы, а не ваше правительство, профинансировали уничтожение СПИДа-три. Они лишь закрыли зараженные планеты на карантин и оставили людей умирать. Какое им дело до простых крестьян! Поэтому не читайте мне морали лишь потому, что я получаю от своей работы прибыль.
Я не понимал, о чем он. Про оссулум – древнюю болезнь, занесенную с далеких планет, которая бушевала в Империи несколько тысячелетий назад, – я слышал. А вот что такое СПИД-3 – понятия не имел.
– Не хотел вас оскорбить, – произнес я.
– Нет! – каркнул Хротгар. – Нет!
Мне вдруг показалось, что птица надо мной издевается.
– Я отправляю корабль на Воргоссос через месяц, – объявил Бревон, складывая руки перед собой. – Принесете, что обещали, и я пущу вас на борт.
– Что вы им пообещали?! – опешила Валка.
Предлагая Бревону сделку, я уже знал, что она будет против. Знал – и потому весь обратный путь на «Мистраль» провел в размышлениях над тем, что ей сказать. Спорить и искать оправдания было бессмысленно. Извиняться – тоже. Я приготовился к выволочке, вспомнив, как Гибсон сидел, пережидая буйство моего отца.
Никакой выволочки не последовало.
– Образец крови? – воскликнула Валка. – Серьезно?
Тут она сделала то, чего я меньше всего ожидал. Расхохоталась. У меня разом отшибло все мысли – схоласты могли о таком только мечтать. Я не знал, что сказать.
К счастью, капитан Корво нарушила тишину, постучав костяшками пальцев по столу:
– Неплохо придумано. Вы получили то, что нам нужно, почти за бесценок.
Это вернуло меня к реальности. Я огляделся. Вокруг были Корво, Дюран, Айлекс, Валка, Хлыст и Бандит.
– Не за бесценок, – трезво рассудил я. – Даже подумать боюсь, что эти торговцы плотью могут сделать с образцом, но выхода не было.
Я не стал упоминать, что отказался отдать свою кровь. Хлыст тоже держал язык за зубами. Валка и остальные были как будто не слишком озабочены моим решением, но я не хотел давать им лишнего повода сердиться на меня.
Мы сидели в той же маленькой каюте, где я просил Отавию помочь мне с Танараном. Низкий потолок изгибался параллельно корпусу корабля, круглая дверь была наглухо закрыта.
– Чего кукситесь? – спросила Валка.
Неужели она не видела? Не понимала?
– Разве вы не знаете, чем занимаются эти люди?
Я обвел взглядом бесстрастные лица. Даже обычно веселый Бандит был в недоумении.
– Адриан, кровь – это всего лишь кровь, – раздраженно бросила Валка. – Это не человек.
– Вам не понять.
Я вспомнил Еву, ее фигуру и походку, как у раба в кандалах. Услышал слабый идиотский смех брата и его описание гомункула, который был у моей матери на Делосе. Я неловко заерзал в кресле, но вскоре воспоминания прошли.
– Как бы то ни было, – сказал я, – мне придется лично поговорить с Танараном. Объяснить, что мы хотим сделать и почему.
– С этим будут проблемы? – спросила Отавия.
– Не думаю, – ответил я. – Но вдруг у сьельсинов табу на кровопускание. У последователей некоторых древних религий такое было.
Хлыст откашлялся:
– В крайнем случае вырубим его и все равно возьмем кровь.
– Лучше до этого не доводить. – Я потер глаза. – Танаран – наш посол и единственный козырь. Необходимо сделать все от нас зависящее, чтобы не утратить его доверие…
Вокруг стола пронесся согласный шепот.
– …И в любом случае этот торговец, этот Антоний Бревон, говорит, что корабль отбывает на Воргоссос лишь в конце месяца. У нас больше двух недель на приготовления.
Старший помощник Бастьен Дюран покопался в стопке бумаг – он всегда распечатывал данные, – но не успел открыть рот, как Айлекс спросила:
– Это корабль Возвышенных?
– Так, – ответил я, покручивая запонку на рукаве. – Бревон назвал его «Загадкой часов»[41]. – Я запнулся, произнеся конец фразы шепотом, и живо представил, как Гибсон отчитывает меня за излишний драматизм. – У Возвышенных все корабли так пафосно называются?
– На то они и Возвышенные, – пробормотала Валка.
– Справедливо, – согласился я. – Но с Танараном время лучше не тянуть. Хорошо бы разобраться задолго до прибытия этой «Загадки». Если, конечно, никто не возражает.
Вряд ли мне бы стали возражать. Так и вышло. Наступила кратковременная тишина. Я решил, что неплохо бы помыться. Я не принимал душ с тех пор, как вернулся с «Марта», и чувствовал на коже маслянистый глянец города. Запах заросших водорослями рыбных ферм все еще стоял в носу, а волосы были влажными от дождя. К счастью, хотя бы одежда не промокла.
Улицы, Ченто, Ева, Бревон, а теперь еще и пробирка со сьельсинской кровью – все это мне не нравилось. Я словно с головой окунулся в грязь. Мне приходилось совершать ужасные поступки. С Гиллиамом, с Уванари, с Эмилем Борделоном и адмиралом Вентом. Но в этот раз все было иначе. На Эмеше, в Империи и даже на Фаросе и на других норманских планетах я знал свое место. Понимал, как устроен мир вокруг и какую роль в нем играю я сам и окружающие меня люди. Но здесь путь терялся.
Рыси, львы и волчицы…
– Адриан, о чем задумались? – спросил Дюран.
– Что?
Педантичный старпом изучал график заморозки, чтобы весь персонал, за исключением необходимого для управления кораблем, был погружен в фуги до истечения двухнедельного срока.
– Ах да. – Мне пришла в голову мысль, и я добавил: – Капитан Корво, если вы не против, я порекомендовал бы не отпускать команду в увольнение, пока мы здесь.
Говоря это, я вытирал руку. С нее сошел жирный, пусть и невидимый, слой грязи. Я растер ее между пальцами, не зная толком, были ли оправданны мои опасения или объяснялись банальной имперской суеверностью.
– Мне не нравится это место, – пояснил я.
– Какая муха вас укусила? – спросила Валка, нагоняя меня после визита в медику к доктору Окойо.
Ее каблуки зацепились за металлическую решетку, и ей пришлось опереться на стену, чтобы не потерять равновесие. Она еще не привыкла к центростремительной силе, которая заменяла естественную гравитацию на станции «Март». На корабле, находившемся ниже уровня земли, притяжение было сильнее, чем на улице, и ноги как будто сами несли меня. Интересно, с какой скоростью вращается станция, чтобы поддерживать такое тяготение? Наверняка это знал Дюран, но я так его и не спросил.
Я остановился с ампулой и шприцем в руке:
– Простите, что?
Ксенолог тяжело дышала, словно гналась за мной через весь корабль. Щеки покраснели, а медно-черные волосы не были привычно уложены.
– Вы странно вели себя на совещании. Как будто витали в облаках.
Не зная, что ответить, я потер глаза свободной рукой:
– Не волнуйтесь. Я просто обдумывал всю эту историю с кровью. – Я показал ей ампулу и шприц. – Мне немного не по себе.
– Почему?
Валка откинула волосы и пошла рядом со мной к карцеру. Я вкратце рассказал ей о Бревоне и гомункуле и о своих страхах относительно того, что могут сделать с кровью, которую он получит от нас.
– Он утверждает, что там занимаются медицинскими исследованиями, но… видели бы вы его рабыню. – Я сделал три шага, прежде чем понял, что Валка остановилась. – В чем дело?
Выражение ее лица было не описать словами. Замешательство? Жалость? Гнев? Все сразу, и ничего из этого. Поджатые губы, вздернутые, но в то же время сведенные вместе брови. Я не мог прочитать, что скрывалось в ее золотистых глазах и за ними. Это было невозможно.
Она так ничего и не ответила, и я переспросил:
– В чем дело?
– Странный вы человек, Адриан. – Валка хлопнула себя по бедрам и перевела взгляд на мои ноги, как будто не в силах была смотреть мне в глаза. – Вы совершали куда худшие поступки. Даже рабов держали. Но переживаете из-за этого? Из-за такого пустяка? – Она махнула рукой, как будто что-то выбрасывая. – Это всего лишь кровь. Не человек.
Не думая, я едва не ткнул пальцем ей в лицо:
– Я никогда не делал ничего подобного. Этот старик хотел продать мне женщину, расхваливая ее покорность и пригодность для разных дел. Думайте обо мне что хотите, но я не такой.
Валка впервые потеряла дар речи: уставившись на меня, молча открывала и закрывала рот.
– Простите… – прошептала она наконец.
– И я никогда не держал рабов, – перебил я. – Никогда!
– Ваша семья…
– Валка, я – не моя семья. Что я мог поделать? Приказать отцу измениться? Или бабушке? Умоляю. Я был ребенком. Но это… – Я опустил руку с ампулой. – Последствия этого будут на мне. Создания, что произведут экстрасоларианцы из этой крови, будут жить и страдать из-за меня.
– Вы слишком много на себя берете, – вздохнула Валка.
– Просто не хочу совершить ошибку, – пояснил я с натянутой улыбкой. – Хватит с меня ошибок.
– Послушайте, – сказала она с твердостью, которой я давно не слышал в ее голосе. – Прежние ошибки – это одно…
Я поймал ее взгляд. Пришла моя очередь отводить глаза.
– То, что вы совершаете сейчас, не ошибка. Вы забыли, зачем мы все это делаем?
Не забыл.
Валка улыбнулась.
– Прекратите, – сказал я, отворачиваясь.
– Что прекратить?
– Ставить меня в неловкое положение.
Я двинулся вперед, желая как можно скорее покончить с возложенной на меня задачей:
– Идемте. Нас ждет работа.
Валка поспешила за мной. Незаметно для нее я искренне, без злорадства или иронии, улыбнулся. Я и сам едва заметил, что улыбаюсь. Едва.
В карцере было, как обычно, темно, свет настроен в красном спектре, чтобы защитить чувствительные глаза ксенобита. Танаран свернулось клубком на койке под смятыми покрывалами, рядом стояли остатки обеда. Увидев нас, оно раскрыло глаза и оскалило зубы в зловещей сьельсинской улыбке.
– Адриан-до.
– Танаран, – кивнул я в сторону тарелки, – тебя хорошо кормят?
Я прекрасно знал, что на обед была только протеиновая паста с небольшими добавками по вкусу сьельсина. Жить на такой диете плотоядному существу было можно, но назвать это лакомством – нельзя.
– Сносно, – ответило существо на неуверенном, но правильном галстани.
С расчетливой медлительностью оно вытянуло ноги, пока ступни не коснулись пола. Эта предназначенная для людей каморка была для него слишком мала. Его цепкие пальцы ног поскребли по железному полу.
Наклонив голову набок, Танаран спросило на родном языке:
– Есть новости о моем народе?
Вздохнув, я убрал ампулу и шприц в карман – они могли подождать.
– Работаем над этим. Я нашел человека, который может доставить нас на Воргоссос – ту планету, о которой говорило Уванари.
Услышав имя погибшего капитана, ксенобит скорчил гримасу, которую я не смог прочесть.
– Tutai, – протянуло Танаран, согласно кивая головой. После паузы оно продолжило, по-прежнему на своем языке: – Думаете, эти yukajjimn, эти другие… – оно прервалось, переходя на галстани, – эти другие люди смогут мне помочь?
– Ваш капитан считало так, – произнесла Валка на языке ксенобитов. – Уванари говорило, что вело дела с этими людьми.
Танаран открыло рот и провело рукой по коротким рогам на голове.
– Belutoyu o-tajarin’ta, – сказало оно. «Я их не знаю». – Я никогда там не бывало. Не понимаю, какая от меня будет польза.
– От тебя ничего не понадобится, – заверил я, – пока мы не встретимся с твоим народом. Вот только… Танаран, кое-что мне все-таки нужно. Люди, что согласились нас отвезти, потребовали плату.
Я вынул ампулу и шприц и показал Танарану. Сьельсин склонил голову в другую сторону, и я задумался, нет ли у этого жеста какого-то скрытого значения.
– Biudate?
– Плату, – повторил я. – Они хотят получить ампулу с твоей кровью.
Я не смотрел на Валку, но ощущал ее присутствие. Интересно, понимала ли она, каких усилий мне стоило это сказать?
Сьельсин был в недоумении:
– Tussun… ti-koun ne? – «Моя кровь?» – Зачем?
Как объяснить? Я закусил губу.
Валка спасла меня от мучений.
– Есть люди, которые изучают кровь, – произнесла она почти на чистом сьельсинском, но вдруг задумалась, размышляя, как объяснить концепции генетики. Знали ли сьельсины такую науку? Сложно поверить, что нет, но строить догадки было опрометчиво. – Наследственность, – нашлась Валка и, усевшись на единственный стул в камере, придвинулась как можно ближе к Танарану. – Они ученые. Хотят понять вас как себя самих. Как вы устроены, – она положила руку на грудь, – изнутри.
Танаран задумалось, приоткрыв прозрачные зубы.
– Они хотят изучить нас? Чтобы делать оружие?
– Не исключено, – ответил я, подумав о Капелле. О биологическом оружии, которое инквизиторы, как дубину, держали над головами непокорных лордов. Они настолько следовали правилам, что могли истребить десятую часть населения, чтобы преподать урок бунтарям. Я слышал подобные слухи на Эмеше, когда на улицах свирепствовала серая гниль. Поговаривали, что болезнь не была занесена с далеких планет, а выпущена Капеллой в наказание за какие-то проступки дома Матаро. Что это были за проступки, никто не знал, но слухами, как мышами, земля полнится.
Существо шумно выпустило воздух всеми четырьмя ноздрями. Насмешка? Уступка?
– Мало кто готов признать такую возможность.
– Не стану тебе лгать, – солгал я, хотя мои предыдущие слова были правдой. – Они могут так поступить. Если честно, мне самому это не нравится.
Я покосился на Валку, жалея, что научил ее языку ксенобитов. Я скрыл, что отказался поделиться своей кровью. Каким-то чудом Валка меня не выдала. Все мои прошлые прегрешения висели на мне хомутом, и я не хотел взваливать на себя лишний груз.
– Но так мы сможем попасть куда хотим и вернуть тебя домой, – объяснил я.
Танаран качнуло головой к левому плечу. Нет.
– Rajithatayu, – сказало оно и добавило на галстани: – Я не продамся вашим людям. – Существо обхватило себя руками. – Они получат часть меня, и она станет их собственностью. Я стану их собственностью.
Мне внутренне захотелось повернуться к Валке, раскинуть руки и воскликнуть: «Видите! Даже оно меня понимает!» – но кичиться было некогда. В столь сложной ситуации это лишь ослабило бы мои доводы.
– Мы можем взять твою кровь силой, – сказал я, смягчая угрозу улыбкой, забыв о том, что для ксенобитов улыбки ничего не значили. – Так ты не будешь опорочено.
Танаран снова фыркнуло всеми ноздрями.
– Опорочено, – повторило оно. «Опорочено». Выставлено в неблаговидном свете. – Veih. Нет.
Валка откашлялась:
– Это лишь капля крови. Мы выкачали куда больше, когда укладывали тебя в фугу.
– Это другое, – не согласилось Танаран. – Я уже в вашей власти. Ваш пленник. Ваше… это, – оно снова кивнуло влево, – вы продадите меня новым хозяевам.
– Мы хотим вернуть тебя старым, – возразил я.
– Мы хотим вернуть тебя домой, – поправила меня Валка, смягчив мои слова.
Ксенобит положил руку на голову, за гребнем, откуда росла жесткая, как собачья шерсть, белая грива. Его руки были удивительно похожи на человеческие – и в то же время непохожи. Пальцы слишком длинные, черные, плотно давящие на плоть когти вместо ногтей. Когда эти пальцы шевелились, иллюзия их человечности рушилась и они превращались в некое подобие паучьих лап. Мышцы под молочной плотью также крепились к костям неведомым для наших анатомов способом.
– Танаран, – нарушил я затянувшееся молчание, не отрывая взгляда от этих уродливых, дрожащих рук. – Другого выхода нет. Прости.
Мне рассказывали, что охотник способен наслаждаться одиночеством в дикой природе потому, что его уединение – единство с животными – превращает его из человека в Человека. У него наше лицо, его действия – наши действия, его рука – наша рука. Мне доводилось испытывать подобное ощущение прежде, когда я оставался наедине с Уванари в клетке под бастилией Боросево. Испытывал ли сидящий передо мной ксенобит схожее чувство? Ощущало ли это существо, что оно не Танаран, а сьельсин и что сьельсин должен драться до последнего? Однако я напомнил себе, что оно, в отличие от Уванари, не было ни воином, ни офицером.
Все было бы проще, если бы оно оставалось замороженным. Или если бы в нашем распоряжении были другие сьельсины. Кровь можно было бы получить в медике, избежав всех этих неприятных диалогов. Танаран даже не узнало бы об этом. Но наше бегство с «Бальмунга» не оставило времени на раздумья, хотя я, безусловно, мог предугадать подобное развитие событий.
– Пообещай мне, – сказал пришелец, – не рассказывать об этом моему народу.
Я притворился, что обдумываю условие. Не знаю, почему предводители Танарана могли счесть это важным, но не соглашаться на предложение у меня не было причин.
– Как пожелаешь, – сказал я после паузы.
– Почему? Какое это имеет значение? – заерзала на стуле Валка.
– Я баэтан, – ответило существо. – Я принадлежу хозяину. Своему народу. Никому больше. Я принадлежу им и храню их святое прошлое.
«Баэтан». Слово вдруг приобрело новый особый оттенок. «Баэтан». Дословно это означало «корень». Не дерева – насколько мне было известно, в сьельсинском языке даже нет понятия «дерево», – а скорее корень горы. Основание. Традиции.
– То есть ты жрец? – спросила Валка, используя галстанское слово.
Мы не знали, было ли у сьельсинов слово, означающее «жрец».
Она поспешно уточнила:
– Ты служишь богам… Наблюдателям?
Мы с Танараном однажды заводили об этом разговор. Сьельсины были каким-то образом связаны с Тихими, древними строителями, оставившими после себя руины на сотнях планет. Не знаю, что это была за связь, но мне очень хотелось о ней узнать. Так можно было получить ответ на вопрос, который заставил Валку отправиться с нами в нашу удивительную экспедицию.
– Я служу своему народу, – сказало оно. – Помню, кем он был и кем они… – Танаран использовало местоимение, которое я прежде от него не слышал, – нас сделали. – Существо выпрямилось, горделиво вздернув подбородок и направив рога на меня с Валкой. – Если буду осквернен я, то будут осквернены и они.
– Это просто медицинская процедура, – произнесла Валка с тем же остервенением, с каким ранее говорила со мной.
– Множество вещей – на деле двери, – изрекло Танаран, будто цитируя пословицу. – Откроешь их – и впустишь неведомое.
– В данном случае это мир, – сухо ответила Валка.
Танаран вытянуло подбородок, потеребило воротник под серой мантией. Я не стал на него давить. Не стал спрашивать ни о крови, ни о его народе, ни о Тихих. Я сам затих, вконец умаявшись после долгого дня в незнакомом и неприветливом городе. Ксенобит беззвучно оголил шею и отвернулся. Мы застыли, словно две фигуры на шахматной доске. Валка смотрела на нас. Я даже не понял, что ксенобит сдался.
– Mnada! – произнесло Танаран. – Будь по-вашему.
Получив неожиданное разрешение действовать, я встал. Немного повозившись с иглой, подготовил шприц и подошел. Найти вену на теле сьельсина было нетрудно. Их кожа почти прозрачная, как изящный фарфор, пронизана тонкими черными жилами, под которыми видны лиловатые мышцы. Я поднес приспособление к той точке, где у существа проходило подобие сонной артерии – гораздо дальше, чем у человека, – и нажал на рычажок.
Танаран поморщилось, но не сопротивлялось.
Черная, как чернила – как вода ночью, – кровь заполнила ампулу. Сделав дело, я убрал шприц и вынул ампулу из инжектора. Она была еще горячей в том месте, где инжектор ее запечатал.
Я с осторожностью убрал склянку во внутренний карман шинели и сказал:
– Даю слово, что благодаря этому мы найдем твой народ.
По шее сьельсина стекала кровь. Валка подошла и дала ему платок приложить к ране.
Танаран уставилось на меня черными, как сам космос, глазами и, имитируя жест, которому его, должно быть, научила Валка, кивнуло:
– Я тебе верю.
Следуя курсом, указанным Антонием Бревоном, «Мистраль» отстыковался от станции «Март» и вышел из ее пространства в шумную тьму, сначала пользуясь лишь реактивными двигателями, затем ионными и, наконец, большим термоядерным. В иллюминаторы со всех сторон лился свет звезды и планетарного диска, на мостике звучала оживленная болтовня. Все передавали друг другу свежие новости. Я всегда восхищался космическими судоходцами, но никогда не учился их делу. У каждого на посту мелькали непонятные мне показания приборов и голограммы. Лишь карта, на которой был отмечен наш предполагаемый курс, была мне знакома.
– Куда мы летим? – спросила Валка, вытягивая шею, чтобы взглянуть на навигационную панель под капитанской платформой.
Отавия обернулась, не убирая рук с панели:
– Недалеко, но ниже плоскости эклиптики, за границу системы.
– Странное место для встречи, – заметила Валка. – Разве Бревон не сказал, что корабль Возвышенных пристыкуется к станции?
Мы с Отавией уже обсуждали это вчера, получив от Антония Бревона сообщение с координатами и датой встречи.
Из коридора появилась Айлекс, вытирая руки тряпкой:
– Корабли Возвышенных редко пристыковываются к станции. Слишком большие.
Дриада выросла на космических судах и станциях. До сего момента мне и в голову не приходило, что некоторые из них могли принадлежать экстрасоларианцам или вести с ними торговлю.
– Капитан, мне это по-прежнему не нравится, – сказал Бастьен Дюран. Старпом сидел за пультом по правую руку и чуть ниже Отавии. – Слишком все просто. Так корабли и попадают в ловушку. Переправа на Воргоссос за пробирку крови? Сказка какая-то.
– Сказка, офицер? – произнес я, перегибаясь через поручень капитанской платформы.
– Вроде того. – Дюран приподнял очки повыше. – Когда мы работали на Вента, то постоянно встречались с экстрасоларианцами. Они известны как наталисты и клонировщики, но это?.. – Он отмахнулся.
Капитан Корво лишила меня возможности поспорить:
– Не отключайте варп-двигатель. Нужно быть готовыми к прыжку при малейшем намеке на подставу. – Она нажала какую-то кнопку. – Лейтенант Гароне, – (я не сразу вспомнил, что это Бандит), – приведите группу быстрого реагирования в боевую готовность. Я не жду неприятностей, но с экстрасоларианцами нужно быть начеку.
Бандит что-то ответил, но я не услышал.
– Ясно. Действуйте, – произнесла Отавия.
– Не думаю, что они что-нибудь выкинут так близко от станции, – сказал я, машинально дотронувшись до меча сэра Олорина на поясе.
Отавия стояла ко мне спиной, но я почувствовал, как она хмурится.
– Почему нет? Адриан, здесь не Империя. Ни контроля, ни патрулей. Экстрасоларианцы вольны делать, что им заблагорассудится, если это не мешает работе станции.
Она повернулась вполоборота, чтобы сказать что-то еще, но на приборной панели зажегся индикатор, и она снова отвернулась.
Вдалеке над нами, в пределах планетарного диска, я заметил фиолетовые отблески других термоядерных двигателей. Приложив пальцы к стеклу, я развел их. Изображение увеличилось, и я увидел корабль с широкими крыльями и синими стеклянными парусами на высоких мачтах, неподвижными среди безвоздушных звездных ветров.
– Когда я была маленькой, я на таком служила, – сказала Айлекс. – Дриады созданы для работы во Тьме.
– Я об этом читал, – кивнул я, взглянув на нее.
В ней было что-то волшебное; я представлял, как она или кто-то похожий на нее ухаживает за младенцем Зевсом в пещере Реи. Дриад создали как рабов, способных питаться воздухом и солнечным светом, не вынуждая хозяев тратиться на запасы продовольствия во время длительных перелетов в сияющей Тьме космоса. Один император – кажется, Тит Третий или Пятый – запретил создание рабов-дриад. Не из сострадания к гомункулам, а из-за того, что они отнимали рабочие места у обычных граждан.
Сообразив, что неловкая пауза затягивается, я добавил:
– И каково было расти в таких условиях?
Айлекс задумалась, поджав сине-зеленые губы.
– Здесь тихо, – сказала она наконец. – Только двигатели слышны. Корабли, на которых я росла, были куда хуже этого. Постоянно тряслись. – Она изобразила жестом, как именно, и спустя мгновение добавила: – Вы ведь прежде не встречались с Возвышенными?
– Нет, – признался я. – А ты?
– Гм, – качнула она головой, – раз или два.
– Правда, что они похожи на древних мерикани? – спросил я, отдавая себе отчет в том, что почти все на мостике сейчас смотрят на меня, а кто не смотрит – тот уж точно прислушивается.
Дриада пожала худыми плечами:
– Не знаю, что это значит, но Бандит говорил, что вы видели на станции химер?
– Химер? – переспросил я, вспомнив гибридов, с которыми нередко сражались гладиаторы и рабы в Колоссо.
– Улучшенных. Людей, которые частично машины, – пояснила Айлекс.
Закусив губу, я оглянулся на тихо беседующих между собой Валку и Отавию. Капитан склонилась над приборной панелью, ксенолог сидела в кресле посередине платформы.
– Возвышенные гораздо хуже, – продолжила дриада. – Они почти не покидают кораблей. И даже на людей мало похожи.
– Я слышал, – медленно ответил я, отворачиваясь к иллюминатору. Увеличенное изображение сбросилось, и я снова увидел розоватое сияние планетарного диска вокруг далекой синей звезды. – Тем не менее они люди.
– В большей степени, чем я, – произнесла Айлекс, и я, не глядя, почувствовал, как она понурила голову.
– Не говори так, – сказал я, вспомнив Еву. – Ты такой же человек, как и мы все.
У Айлекс была свобода, которой никогда не видать рабыне Бревона. Как у любого свободнорожденного человека, у нее была свобода выбора. Если ей что-то и мешало, сдерживало ее или смущало, то лишь ее гены.
– Только чуть более деревянный.
– Тебе виднее, – усмехнулся я.
Прошло несколько часов, прежде чем мы достигли указанной Бревоном точки. Согласно корабельной телеметрии, мы преодолели около трехсот тысяч миль – больше, чем расстояние от Старой Земли до Луны, – но от планетарного диска, казалось, вовсе не отдалились. Станция «Март» скрылась в сиянии. Я распрощался с ней навсегда и был этому рад.
Суета на мостике стихла, даже дышать стало спокойнее. Космические перелеты, как я часто замечал, были штукой тихой. Дело не только в безмолвии бесконечной Тьмы, но и в том, как это безмолвие давит на тебя, заставляет умолкнуть. Стоять под бездонным небом, среди звезд – все равно что стоять среди колонн величественного храма, опасаясь промолвить хотя бы слово: вдруг бог услышит?
Или дьявол.
– Приступить к торможению. Перевести инерционные амортизаторы в корректирующий режим, – скомандовала Отавия.
Она стояла на платформе, как дирижер перед оркестром. Держалась прямо, руки по швам. Кресло ей теперь было не нужно. Я тоже был не нужен и потому удалился с Валкой в дальний уголок мостика.
– Сканеры? – спросила она.
– Ничего, мэм, – отчитался розовощекий мичман. – Никаких сигналов. Отправить световые зонды?
– Отправляйте.
Справа от капитана мигнула каркасная схема «Мистраля», сигнализируя о выбросе полусотни крошечных сенсоров из отсека, расположенного вдоль подфюзеляжной палубы. Разогнавшись с помощью лазеров до невероятно высокой скорости, они рассеялись облаком, передавая на корабль сигналы настолько быстро, насколько позволяло расстояние и неумолимая скорость света.
– Если этот корабль действительно так велик, – Бастьен Дюран снял нелепые очки, чтобы протереть глаза, – мы должны были заметить его через полсистемы.
– Ничего, – повторил мичман. – Зонды ничего не зафиксировали. Ни в инфракрасном спектре, ни по выбросу топлива, ни по другим обычным показателям.
– Это ловушка, – прошипел Дюран. – Говорю, этот косторез подставил Марло.
– Нельзя так утверждать, – заметила Валка, неожиданно встав на мою защиту.
– Не теряйте бдительности! – рявкнула Отавия, нагибаясь над пультами по левую руку от себя. Нажав что-то, она уставилась в монитор.
Тут нас тряхнуло, и весь металлическо-углеводородный каркас старого угранского корабля затрещал по швам. Старые переборки задрожали подобно древним трамвайным путям, взвыли, будто грешники в аду. Застигнутый врасплох, я врезался в Валку. От падения ее спасла стена за спиной.
Пробурчав извинения, я обернулся ровно в тот момент, когда рулевой объявил:
– Торможение начато.
Как обычно, я старался не думать о сокрушительной силе перегрузок. Если бы не инерционные амортизаторы, нас бы смяло в кровавые лепешки и размазало по стенам и переборкам – столь резким было торможение. Но после первичного толчка, когда включилась обратная основному термоядерному двигателю тяга, я больше ничего не чувствовал. Нас влекла сила менее ощутимая, чем ветер.
Я вздрогнул.
– Не выключайте варп-двигатель, – скомандовала капитан Корво рулевому. – При малейшем намеке на угрозу выполняйте микропрыжок. – Она посмотрела вниз, на старшего помощника Дюрана. – Бастьен прав. Нужно быть готовыми ко всему.
– На световых зондах и основных сенсорах по-прежнему ничего, – как по команде отчитался мичман. – Даже гравиметрика молчит.
На приборной панели Отавии мигнул синий огонек, и она мигом хлопнула по нему ладонью:
– Ваша очередь, центурион.
Над изогнутой панелью высветилась голограмма, транслирующая картинку с одной из внутренних корабельных камер. Проектор был старым, и изображение в некоторых местах отливало синевой, но оставалось четким. Мы видели один из боковых шлюзов у миделя, в низком коридоре с круглым потолком, обитым таким же образом, как и остальные. Там стоял Паллино в полном боевом обмундировании: в черной керамической броне в имперском стиле, с литым торсом и сегментированными наручами и наплечниками. Он прислушивался, приложив руку к уху. Другую держал на кобуре с дисраптором.
– Капитан, мы заметили нечто непонятное у бортового шлюза.
– Центурион, что значит «непонятное»?
Старик посмотрел в камеру:
– Именно это и значит. Там…
Бам!
Солдаты под командованием Паллино подскочили, но ветеран лишь настороженно повернул голову на звук.
Бам! Бам!
– Это снаружи, мэм. Мы не сразу поняли, что это не следствие торможения.
Бам! Бам!
– Как будто кто-то стучится, – заметил я, подходя к Корво.
Капитан вызвала другую голограмму, промотала изображения с разных камер.
– Невозможно, – подал голос управляющий сенсорами мичман. – Я бы засек любой объект размером больше консервной банки.
– Если только у них не включена какая-нибудь система скрытности, – предположил кто-то.
– От тепловых сенсоров человека никакая система не скроет.
– Если там есть человек, – холодно заметила Айлекс.
Корво нашла нужную камеру и указала на круглую выпуклость шлюзового люка в месте, где от дельтовидного корпуса «Мистраля» отходило крыло.
Ничего. Только серый металл и шероховатая, в выбоинах, белая керамика.
Бам! Бам!
– Можно выглянуть из шлюза? – спросила капитан, прекрасно зная, что ответ будет отрицательным. Через внутренние люки можно было посмотреть в шлюз, но внешние были из цельного титана, без смотровых окошек.
– Нет, мэм. Только если открыть внешний люк, – протрещал по рации голос Паллино.
Бам!
Если бы Отавия Корво родилась в Империи – не важно, в какой касте, – я не сомневался бы, что она дослужилась в легионах до звания стратига. В сложной ситуации, располагая недостаточными и противоречивыми данными, она не теряла времени.
– Сколько у вас людей? – спросила она.
– Две декады, мэм.
– Займите оборонительную позицию. Так, чтобы был четко виден люк. Гоплиты впереди, всем включить щиты и перевести дисрапторы в оглушающий режим. Затем откройте внешний люк.
– Есть, мэм, – стукнул себя в грудь Паллино и принялся выполнять распоряжения.
Бастьен Дюран привстал и оперся на нижний поручень платформы Отавии:
– Мне это не нравится.
Корво коротко кивнула.
– Почему камеры показывают, что снаружи шлюза ничего нет? – обратилась она к другим офицерам.
– Возможно, в нашей системе вирус, из-за которого трансляция закольцована, – ответила первой Айлекс, высовываясь со своего места внизу.
Прежде чем дискуссия об уязвимости в корабельной инфосфере получила продолжение, по рации вновь зазвучал голос Паллино:
– Мэм, все на позициях. Начинать?
– Давайте.
– Стойте! – воскликнул я, скидывая шинель. – Дайте мне пять минут, я спущусь. Хлыст с вами?
– Так точно! – раздался голос Хлыста, хотя на картинке я его не увидел.
– Адриан, я бы предпочла, чтобы вы остались, – сказала Корво, оборачиваясь ко мне, но не убирая руки с панели. – Бог знает, что издает этот… – (бам!) – звук.
– Там, внизу, мои люди, капитан, – ответил я, бросая шинель на аварийное кресло в задней части мостика. – Будь я проклят, если с ними что-нибудь случится, пока я сижу сложа руки.
Не дожидаясь ответных аргументов, я развернулся и быстро сбежал с мостика, на ходу включив щит. Искажения света и потрескивание статического электричества в момент, когда меня обволакивало защитной завесой, давно уже стали привычными. Я чувствовал, как изменился мой образ мышления, походка и повседневная жизнь в целом, превратившись в театр боевых действий. Я четко представлял очертания покатых стен коридора и остро чувствовал, как с каждым шагом подается под ногами решетчатый пол.
– Адриан, постойте!
– Валка, оставайтесь на мостике! – поспешно ответил я.
Она не послушалась.
– Я с вами.
– Пожалуйста, оставайтесь на мостике!
– Я могу за себя постоять!
Ее шаги за спиной приближались.
– Знаю, что можете. Но у вас нет щита!
Шаги резко стихли. Я не сбавил хода.
Паллино и двадцать его солдат окружили правобортовой шлюз. Сидели, пригнувшись, в боковых проходах, нацелив станнеры на массивный люк.
Бам! Бам! Бам! Бам!
Стук стал громче, настойчивее.
– Адриан! Не высовывайся, – сказал мне Хлыст, преграждая рукой дорогу. Мой заботливый друг и ликтор.
Отстегнув меч Олорина с пояса, я взял его на изготовку, но не активировал.
– Открывайте люк, – без лишних церемоний скомандовал я.
Не мешкая Паллино нажал кнопку разблокировки шлюза. Хлыст пытался удержать меня подальше, но я аккуратно оттолкнул его руку и вгляделся в смотровое отверстие люка. Завыла сирена, сигнализируя о декомпрессии внешнего отсека. Шлюз озарило красным светом. Наконец люк бесшумно открылся.
Я отскочил назад, инстинктивно выставляя меч. Хлыст выругался и сделал защитный жест, прежде чем нацелить станнер. Вечно спокойный Паллино отступил на два шага и приготовился к бою, перекрывая проем. В шлюз забралось нечто, подтягиваясь на многочисленных руках. Люк захлопнулся, и существо уставилось на нас множеством глаз. Я почувствовал, будто мне в спину вонзили холодный клинок.
– Святая Мать-Земля, храни нас во Тьме и в стране чужой… – зашептал Хлыст.
«Защити нас, о Мать, от владычества стали».
Шлюзовой индикатор мигнул синим, и внутренний люк с шипением отворился.
– Стоять! – крикнул я одновременно себе, существу и солдатам. – Стоять!
Перед нами была ходячая металлическая машина. Лапами служили гибкие стальные канаты, наверху располагалась голова – подобие головы, похожее на пулю размером с человеческий торс. Голова не двигалась, глядя на нас красными, как угольки, и блестящими, как у паука, глазами.
Все молчали. Замерли на долгое время.
Сколько у него было лап? Семь? Восемь? Каждая оканчивалась четырьмя распластанными по полу пальцами, похожими на лепестки фантастического цветка.
– Сэр, разрешите взойти на борт? – Существо заговорило любопытным высоким голосом со странным, похожим на джаддианский, акцентом. Голос был совсем юным. Как у солдата-новобранца. Из-за этого впечатление становилось еще более жутким.
Я не опустил меч.
– Что ты такое? – спросил я, готовясь активировать клинок при малейшей провокации. Лапы существа на вид были изготовлены из какого-то обычного металла, алюминия или стали. – Что ты? Человек или деймон?
Существо содрогнулось от смеха:
– А, так вы из Империи!
На гладкой черной пластине между двумя крупнейшими глазами существа появилось изображение. Портрет улыбчивого темнокожего молодого – не старше двадцати – человека.
– Сэр, меня зовут Наззарено. К вашим услугам. – Портрет улыбнулся и погас. Оно – он? – казалось, замешкалось на секунду, оглядывая остальных. – Не хотел вас напугать. Сэр, мне приказано доставить вас на «Загадку». «Загадку часов». Я ваш пилот.
Так мы встретили нашего Харона с глазами-угольками, нашего перевозчика душ. Возвышенный продолжал держаться с непривычно чопорной вежливостью, медленно, но гулко ступая металлическими лапами и с каждым шагом раскачиваясь из стороны в сторону. Он то и дело опирался лапами на стены и даже потолок, заставляя сопровождающих вздрагивать и вскидывать бесполезные, на мой взгляд, станнеры.
Прибытие Наззарено на мостик наделало еще больше шума, чем появление Танарана. Даже норманцы боялись машин, и пусть многие из них уже имели дело с экстрасоларианцами, существо, что я привел, было совсем иным. Мы не знали даже, было ли оно когда-то человеком, прятались ли под панцирем сердце, мозг или лицо. Мы отдавали себе отчет лишь в одном: мы впустили на корабль машину – деймона. Лицо, появлявшееся на «голове» Наззарено, могло быть симулякром, а не настоящим лицом юноши, которым он прежде был или которого уничтожил.
Не стану уделять лишнее внимание напряженной дискуссии, которая за этим последовала. Даже Валка была в ужасе. Скажу лишь, что Отавию пришлось долго убеждать. А какого капитана на ее месте не пришлось бы?
Многочисленные лапы Наззарено – то ли восемь, то ли девять – уцепились за поручни на капитанской платформе и за потолок, поддерживая похожее на паучье яйцо тело. По его движениям я предположил, что Наззарено не привык к гравитации и чувствовал себя некомфортно.
Когти на концах лап зашевелились, превращаясь в пальцы. Наззарено ловко управлял кораблем, как будто всю жизнь пилотировал «Мистраль».
– Капитан… – Один глаз Наззарено перекатился на затылок, чтобы смотреть на Отавию. – С вашего позволения я бы переподключил систему управления кораблем прямо на свое шасси.
– Чтобы вы могли получить доступ к нашей инфосфере? – шагнула вперед Отавия. – Не надейтесь.
– Капитан, при всем уважении, – Возвышенный покачнулся в подобии поклона, – я получил доступ к вашей инфосфере еще до того, как ступил на борт корабля. Я ведь, по сути, таможенный сотрудник, и это входит в мои прямые обязанности. Не волнуйтесь, капитан Эйдхин и наш договор с «Бревон импорт» гарантируют ваше безопасное сопровождение.
Отавия промолчала, и Наззарено повторил вопрос:
– Могу я получить полный контроль над вашим кораблем?
На мгновение мне показалось, что Отавия не согласится. Но она даже глазом не моргнула, когда на ее мостике появилось Танаран, не испугалась она и сейчас.
– Валяйте, – вздернула она подбородок.
Глаз Наззарено прикатился обратно к остальным на переднюю часть его чрезмерно большой головы. Пилот продолжил управлять кораблем одной стальной лапой. На его правом боку загорелись несколько красных лампочек, и вдруг все диагностические панели и голограммы вокруг мигнули и погасли.
– Что вы вытворяете? – возмутился Бастьен Дюран.
Вместо ответа по «Мистралю» прокатилось жужжание ионных двигателей. Не отвлекаясь, Наззарено сказал:
– Шесть минут до стыковки.
– Шесть минут? – удивился мичман, отвечавший за приборы обнаружения. – Вокруг нас ничего же нет.
Я мысленно поаплодировал молодому офицеру за смелость. Не каждый решится в глаза обвинить Возвышенного во лжи.
– Включите обратно наше оборудование, – сказала Отавия.
– Капитан, при всем уважении, я отключил ваши системы до тех пор, пока вы не окажетесь на борту «Загадки». У меня приказ защищать корабль и личные данные моего работодателя.
Если подумать, ситуация была абсурдной. Демон из опер моей матери – со щупальцами и горящими глазами – с манерами форумного оратора рассуждал о неприкосновенности личных данных. Тем не менее я вдруг почувствовал, что не могу подолгу на него смотреть. Вполне человеческие движения одной его стальной руки разительно контрастировали с общей нечеловечностью его конструкции, внушая мне леденящий ужас. Чтобы привести мысли в порядок, я вернулся к иллюминатору.
В этот же иллюминатор я смотрел два часа назад. Во Тьме притихли те же звезды. Тот же розоватый планетарный диск окружал далекую синюю звезду-гигант. Я по-прежнему мог различить вдали фиолетовые вспышки термоядерных двигателей – шахтерские корабли за работой. Откуда взялся Наззарено? Несомненно, он покопался в нашей базе, чтобы скрыть свое присутствие от разведывательных сенсоров. Камуфляж ему не понадобился. Я покосился на Валку. Не то ли сделала тавросианка на Эмеше, чтобы скрыть наши беседы от бдительной охраны Матаро и Святой Земной Капеллы?
Я вздрогнул, переводя взгляд на угнездившуюся у панели управления машину. Экипаж мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как их корабль ведут во мглу.
В темень.
Звезды скрыла тень, и наступила глубокая тишина. Пространство вокруг нас погрузилось в сумрак, превратив красный свет голографических панелей и экранов в адские огненные угольки в пугающей ночи. Выглянув в иллюминатор, я не увидел звезд. Планетарный диск тоже исчез, а с ним и шахтерские корабли. Вокруг была Тьма. Никогда прежде я не видел такой черноты, разве что в глубинах Калагаха, в скрытом под храмом гнетущем унынии. Мы были не в варпе, об этом сигнализировало продолжающееся жужжание ионных двигателей. Мы как будто влетели в пещеру размером со спутник.
– Что происходит? – требовательно спросил у Наззарено Бастьен.
Не услышав ответа, он добавил:
– Что вы с нами сделали?
Разделяя беспокойство, но не вспыльчивость старшего помощника, я всмотрелся в иллюминатор. Мне сразу показалось, что снаружи не космос, а пелагические морские глубины. Того и гляди мелькнет плавник или щупальце, раздастся песнь кита или вой какого-нибудь левиафана. Но бездна оставалась безжизненной, оглушая тишиной. Тьма наполняла меня, наполняла дурными предчувствиями, какие, должно быть, одолевали и старого флорентийца, когда тот стоял на планшире лодки Харона, пересекая Ахерон. Я буквально услышал скрип досок под ногами. Вспомнил Деметри и его команду – джаддианских торговцев, согласившихся отвезти меня на Тевкр, когда я покинул дом, – и миллиарды других людей, навсегда потерявшихся в бесконечной Тьме. Быть может, древние мореплаватели были правы – и Капелла была права, – и ад на самом деле находился в глубинах космоса. Быть может, в окне мне привиделись не морские обитатели, а лица мертвецов. Не только Деметри с командой, а Уванари, Гиллиам, Кэт. Даже Гибсон с его рассеченным носом.
Свет.
Там был свет, сиявший во тьме, как искры от пламени.
– Я что-то вижу! – крикнул кто-то у другого иллюминатора.
Любопытные повалили к окнам, меня едва не сбил с ног лейтенант, чье имя я давно забыл. Огни напоминали звезды и в то же время были на них не похожи, возникая из глубины, как будто со дна морской впадины. Нескольких впадин. Они расползались по темноте, и мои впечатления тоже стали меняться. Это были не искры, а ровно расставленные свечи в глубоких альковах, мерцающие на ветру. Вокруг нас, наверху и внизу, от них расходились кольца света, как будто кто-то взял самые тусклые звезды и приказал им маршировать под его дудочку.
Но это были не звезды. Огни исчезали и прятались от нас, как только мы приближались. Они и сами перемещались, вспыхивали, мерцали и плясали, меняя цвет по какому-то необъяснимому принципу.
– Это город, – выдохнул я первым.
Он был меньше станции «Март», но внушительнее, потому что мы могли видеть его целиком. Свечами были освещенные здания, над которыми громоздились другие постройки. Я не мог сказать, на сколько миль простирался город.
– Это корабль, – поправила меня Валка.
Огни множились, и я попробовал увеличить изображение, прижав два пальца к стеклу, как делал ранее. Не вышло. Сияющие впадины, в которых слабо искрились огоньки, приобрели форму. Окружающая темнота протянулась к нам частоколом черных рук. То были башни, а светящиеся черты были улицами. Я заметил, как по ним движутся то ли грунтомобили, то ли трамваи. Голова вдруг закружилась, я зажмурился и отвернулся.
Корабль.
По тому, что я видел, я предположил, что корабль похож на огромные суда-веретена мандари, только гораздо больше тех, что использовал Консорциум и его партнеры. «Загадка часов» формой напоминала сигару в сотни, а то и больше, миль длиной и в десять раз у́же. Я так и не рассмотрел корабль целиком, но сделал вывод, что содержимое его носовой части выходило прямо в открытый космос. Командный отсек и двигатели располагались на корме, отделенные от доков и города массивной герметичной перемычкой, благодаря которой корма, в отличие от носа, была замкнутым пространством.
– Заходим на посадку, – потревожил тишину мелодичный голос Наззарено.
Было нечто искусственное в естественности звучания голоса химеры. Возвышенный развернулся, чтобы взглянуть на капитана Корво, но при этом несколько его побочных глаз уставились на других людей: Бастьена Дюрана, с каменным лицом стоявшего рядом, Валку, навострившую уши у иллюминатора, меня.
Наззарено продолжил:
– От имени капитана Эйдхина и экипажа «Загадки» напоминаю, что на корабле действуют определенные правила, которые вам придется соблюдать. Пассажиры обязаны оставаться в гостевом порту и не пытаться проникнуть в закрытые зоны. Также запрещается проносить на территорию порта оружие. Пассажиры, нарушившие данные правила, будут немедленно высажены. Все должны оставаться на борту своих кораблей, пока «Загадка» не войдет в варп. Любые попытки нарушить физическую или информационную целостность «Загадки» караются высадкой без суда и следствия…
Список ограничений продолжался. Примерно на середине мне пришло в голову, что Возвышенный обращается не к нам. Или не обращается вовсе. Его слова были сжатыми, записанными предварительно. Он без энтузиазма повторял одни и те же заученные фразы, чтобы не устать от продолжительной тирады.
– Объясните, что значит «высадка без суда и следствия»? – спросил Бастьен Дюран, когда он закончил.
Все глаза Наззарено переметнулись в сторону норманца в фальшивых очках.
– Ваш корабль будет сброшен из трюма без предупреждения и выяснения обстоятельств, независимо от ваших запасов топлива.
Старпом что-то промычал, но не ответил.
– Никаких проблем, – сказала Отавия Корво. – Как только мы приземлимся, я отправлю большую часть команды в крионическую фугу, оставив лишь необходимый персонал.
Огромный Возвышенный отцепился от потолка и поручней и развернулся так, что наполовину навис над капитаном-амазонкой, а наполовину склонился перед ней.
– В этом нет необходимости.
– Гм, вот как? – удивленно мотнула головой Отавия. – Почему?
– Вам же на Воргоссос? – Существо приподнялось над головой Корво, его красные глаза померкли, как будто на них накинули капюшон. – Нам лететь всего три стандартные недели.
Мы все чуть не попадали. Три недели. Никакой нужды нет замораживать людей на такой короткий срок.
– В-воргоссос так близко? – не сразу нашлась, что сказать, капитан.
– На это я ответить не могу, – ответил Наззарено и заклацал к выходу. – Вам будет достаточно знать, что планета в нескольких килосветовых годах отсюда.
– В нескольких… – Отавия запнулась, просчитывая дистанцию в уме. – Невозможно. Для этого потребуется скорость, в несколько тысяч раз превышающая световую.
– Возможно, – сухо сказала Валка. – В юности я служила на курьерском корабле Демархии, который развивал до трех тысяч «цэ».
Наззарено рассмеялся и указал на меня:
– У Империи тоже есть такие корабли. Но ни один человек не сможет с нами тягаться.
Бахвальство. Я вновь подумал, что ему и правда могло быть столько лет, на сколько звучал его голос. Еще мальчик. Кем нужно быть, чтобы облечь мальчика в такое тело? Искромсать его плоть и упаковать в холодную сталь?
По кораблю прокатился звучный металлический лязг. Затем другой. Все принялись обеспокоенно переглядываться. Несколько голографических панелей мигнули и вернулись в изначальное состояние, как ни в чем не бывало показав нам схемы корабля и навигационные карты. Техники помчались на посты, но тут сила тяготения начала меняться. Центростремительная сила хлынула на меня, постепенно повышаясь под действием супрессионного поля, после чего внутренности вернулись на свои места. Я видел, что остальные тоже это почувствовали.
Глаза Наззарено ярко вспыхнули.
– Вскоре на борт поднимется инспекция, чтобы помочь мне удостовериться, что вы не провозите опасных веществ. Орудийные системы вашего корабля будут отключены на все время путешествия. – Наззарено развернулся, тремя лапами хватаясь за дверной каркас, и, поймав равновесие, обратил к нам голову-турель. – Добро пожаловать на «Загадку часов».
– Думаете, скоро они дадут добро? – раздался голос Хлыста с наблюдательной площадки.
Я договорился встретиться там с Валкой. Она добилась разрешения на время вывести Танарана из камеры, чтобы показать, где мы находимся и чем заняты. Я не удивился, увидев здесь и капитана, и Хлыста.
– Не знаю. Судя по датчикам, мы в варпе, движемся со скоростью девять тысяч «цэ», – устало ответила Отавия.
– Разве этот кальмар не сказал, что нас выпустят, как только мы перейдем в варп?
Словно остановленный какой-то силой, я замер на ступеньках. Лестничный колодец закручивался спиралью вверх и влево, ведя из центрального коридора между кормовым отсеком и мостиком в полукруглое помещение, откуда открывался вид на похожий на затупленный наконечник копья нос «Мистраля». Я ненадолго остался один, не видимый ни из коридора, ни из помещения наверху, и почти почувствовал себя единственной живой душой на миллионы световых лет вокруг – если бы не доносившиеся сверху голоса.
– Да, Вильгельм, он так сказал, – ответила Хлысту капитан Корво. – Но ничего не поделаешь.
– Не нравится мне это, – сказал Хлыст. – Похоже на ловушку.
– Если бы это была ловушка, к чему тянуть?..
Я услышал, как стукнула о стол рюмка, – не рановато ли?
– …Мы в их власти вот уже три дня.
Пока Хлыст раздумывал над этим, я так и не пошевелился. Ограничивающая лестницу стена была холодной на ощупь, и я вдруг почувствовал кожей едва различимое гудение корабля и отдаленный шум наружного пространства.
– Все равно похоже на ловушку. А у нас еще этот Бледный.
– Танаран?
– Думаю, Адр совершает ошибку, защищая этого демона и предавая Империю, – ответил Хлыст после продолжительных раздумий. – Это неправильно.
– Откуда в тебе взялся такой патриотизм? – с ноткой сарказма спросила Отавия.
– Ниоткуда, – ответил Хлыст. – Но люди есть люди. Адр порой об этом забывает. Зря мы так обошлись с остальными. С Лином и Джинан.
– Мне тоже это не понравилось, – согласилась Отавия, – но у меня должок перед Адрианом за Борделона, и он всерьез верит, что его план поможет начать мирные переговоры, так что… раз Адриан решил лететь на Воргоссос, значит летим на Воргоссос.
– Да. – (Я буквально видел, как Хлыст кивает в своей привычной манере.) – А потом что?
Я подслушивал то, чего не стоило подслушивать, и прекрасно это понимал, но из всех моих грехов это был, пожалуй, наименьший.
Отавия ответила, словно отмахнувшись:
– Все то же. Убийства, насилие. Если вы с Марло и компанией не захотите остаться, то не оставайтесь, но девушке нужно чем-то зарабатывать на жизнь, особенно если у нее еще и команда под началом. А корабль у меня не маленький, за всеми и не углядишь.
– Главное, чтобы экстрасоларианцы не пустили нас на мясо.
– Я их лучше твоего знаю, – ответила Отавия. – Да, на кораблях Возвышенных не бывала. Как там их называют? «Странники»? Но ребят, как на станции «Март», видела. Пусть они на нас не похожи, пусть нарушают привычные нам правила, но они такие же люди, как и мы.
– Это меня и пугает, – произнес Хлыст после паузы.
– Ну, как говорит твой Адриан, – вздохнула капитан, – мы черт знает где.
– И здесь водятся чудовища, – добавил Хлыст.
Оба рассмеялись, да и я не смог сдержать улыбку. Воспользовавшись этим моментом, я поднялся по лестнице и вошел в комнату. Смотровая площадка была маленькой, чуть больше двадцати футов в диаметре, со сводчатым окном, выходившим на серо-белый выщербленный корпус старого угранского крейсера и клочок неба. Казалось, что сейчас еще ночь. Золотистые и фиолетовые проблески в дальнем конце корабля выполняли роль звезд, утонувших среди громад городских зданий. Отавия с Хлыстом сидели на низком диванчике, разглядывая кривые и извилистые постройки в доках и окружающем городе.
Увидев меня, Хлыст аккуратно поднял рюмку, чтобы не расплескать ни капли чистого алкоголя:
– Добрый вечер!
На его лице не отражалось ни йоты беспокойства, которое я только что слышал в его голосе. Он был хорошим актером.
– Утро, – с усмешкой ответил я, усаживаясь напротив рыжеволосого товарища.
– На «Загадке» вечер! – настаивал Хлыст.
– Валка и Паллино пошли за сьельсином, – сказал я и кивнул в сторону бокалов и бутылки. – Значит, выпиваете перед работой?
– Будто мы в Колоссо перед работой не выпивали! – проворчал Хлыст. – У меня от одного вида этой бледной бестии волосы дыбом встают. Нужно принять для храбрости.
Я покосился на Отавию, но та лишь развела руками.
– Но мы-то сейчас не в Колоссо, – возразил я.
Не успел я продолжить мысль и усесться в кресло, как Отавия сказала:
– Мы тут изучали другие корабли.
Сквозь алюмостекло я увидел прижимистые очертания судов, сложенных, словно статуи древних царей на крышках саркофагов. Их белые и серые корпуса, размещенные вдоль изгиба «Загадки», резко контрастировали с траурной чернотой корабля Возвышенных.
– Вон те два – дюрантийские галеоны, – пояснила она. – С мачтами на полубаках.
– Эти шпили – мачты?
– Ага!
– Далеко же они от дома, – сказал Хлыст и осушил рюмку.
– Больше чем на тридцать тысяч световых лет, – согласился я. Республика располагалась на задворках Империи, у края Галактики, во внешней части рукава Персея. – Но вон те джаддианцы проделали еще более долгий путь.
Опознать джаддианский корабль было еще проще: похожий на кита, с естественными изгибами черного керамического корпуса, оправленного в огнеупорный сплав титана и латуни, и с похожими на грациозные плавники фотогальваническими батареями. Среди пассажиров были и имперские суда. На бронзовых фюзеляжах красовались яркие гербы, изображавшие незнакомые мне приспособления. Геральдика никогда меня не интересовала. Зато Криспин запоминал гербы благородных домов с непонятным мне рвением. Он мог бы перечислить символы и девизы всех крупных домов в созвездии Возничего. Я мог лишь гадать, кем были эти нобили, какие обстоятельства заставили их отправиться в столь дальний и удивительный путь и мечтали ли они, как и я, оказаться сейчас в другом месте.
В другом месте.
– Выпьешь? – протянул мне бутылку Хлыст.
Водка была из того самого ящика, который Бандит добыл на Рустаме перед нашей встречей с Крашеным, – водка, которой Сиран заливала горе после гибели Гхена. На этикетке красовался космонавт в древнем скафандре с золотой звездой на лицевом стекле. Одной ногой он стоял на красной планете, широко раскинув руки.
– Чуть-чуть.
Я нехотя взял бутылку и рюмку из принесенного Хлыстом набора. Ругать Хлыста за пьянство нужды не было.
Продолжая их разговор – настоящий разговор, который они вели до того, как я поднялся, капитан сказала:
– Адриан, вы думали, чем займетесь, когда закончите дела на Воргоссосе?
Сосредоточившись на том, как налить себе достаточно водки, чтобы не показаться неуважительным – к алкоголю я относился сдержанно, – я не сразу ответил.
Корво добавила:
– Мы тут с Вильгельмом рассуждали об этом.
Я по-прежнему молчал, пробуя водку языком. Медицинский привкус. Металлический. Впереди, за открытым носом «Загадки», кружились и буйствовали фиолетовые облака и волны пространственно-временного континуума. Это было так далеко, в десятках миль от нас, что конец огромного цилиндра диаметром казался не больше золотой монетки.
– Нет, – глубоко вздохнул я. – Не знаю, что будет после Воргоссоса. Это место… последние дни… все это далось мне непросто.
Перед глазами встала железная лапа Наззарено, мастерски управляющая кораблем. Ее сменила безжизненная, отрубленная рука Бассандера.
– Вы ведь не собираетесь на попятную?
– Что? Нет, разумеется, нет.
Я покачивал рюмку, глядя то на светловолосую норманку, то на рыжего ликтора. На обоих по-прежнему была форма Красного отряда.
– Но я изменник, – улыбнулся я и упоминать о разговоре с Райне Смайт, не будучи уверенным, что он меня спасет, не стал. – Я убил троих своих солдат. Напал на имперского офицера. Одного этого хватит… – я залпом осушил рюмку, – чтобы меня распяли.
– Скорее, выкинули за борт, – слабо улыбнулась Корво. – В ваших легионах обычно не церемонятся.
У меня не было настроения доказывать, что она не права. Я не сомневался, что Бассандер Лин при первой возможности захочет отправить меня на крест, а о том, что со мной может сделать стратиг Хауптманн, вообще думать не хотелось.
Но я понимал намерения Отавии, знал, к чему она клонит, и не видел причин ее останавливать.
– Можете остаться с нами. Беглецам лучше не сидеть на месте, а мы сидеть не собираемся.
– Как знать, может, придет время, и я соглашусь, – ответил я, пожалуй чересчур иронично, отворачиваясь к окну.
Во времена, когда я был мирмидонцем в Боросево, я нередко подумывал податься в наемные солдаты. Мы с Хлыстом мечтали о том, как купим собственный корабль. Оставшись с Отавией и бывшим Красным отрядом, я бы в некотором смысле получил собственный корабль.
Не глядя на них, я сказал:
– Но я не буду комендантом или кем-то в этом роде. Командир из меня так себе… да и в космосе я почти не бывал до тех пор, как покинул Эмеш. К тому же… – я повернулся и с улыбкой уставился на стол, – после этого уже я буду перед вами в долгу.
– Никогда не помешает лишняя пара рук, чтобы драить палубы, – ухмыльнулась Отавия.
– Может, завтра попробую, – слабо улыбнулся я.
Хлыст откашлялся:
– Они к нам поднимутся?
– Валка-то?
Даже при тусклом освещении я заметил, как кровь отхлынула от лица Хлыста.
– И пришелец.
Я вцепился пальцами в колено так, что костяшки побелели. Кивнул, облизнув губы:
– Да.
Не знаю, почему я так нервничал, ведь говорил с Танараном десятки раз. Не боялся его. Валка тоже не боялась. Но позволять ему разгуливать по кораблю, пусть и под охраной, было рискованно. Нельзя было винить Хлыста за то, что он паниковал, и это еще мягко сказано.
– Нужно снова его заморозить, помяните мое слово, – резко произнес Хлыст.
Отпустив колено, я втянул в себя воздух, успокаиваясь.
– Такая возможность у нас есть, но товар нужно показывать лицом. Дипломатия, сам понимаешь.
– Дипломатия? Да ты его зубищи видел?
– Почти в упор, – отрезал я, не желая продолжать дискуссию. Мне и без Хлыста забот хватало.
С лестницы донеслись шаги. Стук каблуков и шлепанье голых ног. Клацанье когтей. Обернувшись, я увидел, как с лестницы выходит сутулая фигура Касанторо Танарана Иакато. Сьельсин был таким высоким, что на лестнице ему пришлось съежиться, а теперь – развернуться, заполнив собой почти все пространство. Рогатая голова едва не царапала потолок. Из-за широко раскрытых и глубоко посаженных глаз она напоминала круглый череп. Следом появился Паллино, на этот раз одетый в простую рубашку с брюками. Тем не менее про пояс-щит он не забыл. Последней поднялась Валка. Ее голые руки были сложены на груди, а глаза взволнованно горели.
Я встал, придерживая на поясе меч. Как и Валка, я смотрел на сьельсина с ожиданием, гадая, что тот будет делать. Танаран молча прошаркало к окну, пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок. Хлыст сделал защитный жест и отодвинулся подальше от ксенобита. Отавия не шелохнулась.
Руки сьельсина не были скованы, и оно дотронулось пальцами до стекла, глядя то вверх, то вниз. В отблесках варпа «Загадки» его фигура отбрасывала на пол длинную тень. Наконец оно заговорило на выученном с помощью Валки ломаном галстани:
– Это место… напоминает о доме. – Танаран говорило тихо, как в храме. – Почти… такое же большое.
Валка подошла к ксенобиту, обойдя бдительного, не сводившего глаз с пришельца Паллино.
– Ты росло на таком корабле?
– Таком? – Танаран убрало руки со стекла, оставив влажные отпечатки шести пальцев. – Не совсем таком. Мы… я хочу сказать, народ… мы… – Оно сбилось, не находя нужных слов. Перейдя на родной язык, спросило: – Nietolo dazen ne: «Eatabareto o-velegamaya».
– Мы выдалбливали полости в астероидах, – перевел я, втискиваясь между Валкой и высоким пришельцем.
Танаран не внушало угрозы и не выглядело способным на это, но его когти и рога никуда не делись.
Сьельсин дернул головой в жесте, означающем понимание.
– Выдалбливали… – повторило оно, запоминая слово, и, обернувшись, взглянуло вверх, сквозь стеклянную крышу смотровой площадки, на далекие огни города. – У нас не было столько места. Мы строили вглубь, слоями. Не на открытом пространстве… – Танаран начертило в воздухе круг. – Вокруг. – Оно умолкло, опустив руки. – Как… велико это место?
Валка взглянула на меня, и по выражению ее лица я понял, что у нас одинаковые затруднения. Мы ничего не знали о сьельсинских единицах измерения. Как ответить на такой вопрос?
Ксенолог нашлась с ответом быстрее меня:
– Приблизительно в сорок тысяч раз больше тебя.
– Приблизительно?
– Это лишь догадка.
Танаран понурило голову, поджав губы. Я не сразу понял, что оно размышляет.
Выглядело оно сердито.
Я вдруг заметил, что черные глаза Отавии Корво внимательно изучают существо, как будто то было загнанным, способным в любой миг напасть леопардом. Несмотря на всю ее дипломатичность при первой встрече с пришельцем, она оставалась настороже.
– Raka yumna velatate, ne? – спросило Танаран.
– Да, это корабль, – ответил я, тоном показывая, что перевожу для слушателей-людей.
– Не пройдет и двадцати циклов сна, как мы будем на Воргоссосе, – вставила Валка.
– Если эти Возвышенные не лгут, – произнесла себе под нос Отавия Корво.
Танаран размяло пальцы и окинуло нас взглядом прищуренных глаз. На смотровой площадке было сумрачно; ее освещали лишь направляющие лампы в полу и огни «Загадки» снаружи, но и это было слишком ярко для создания ночи.
– А эти, другие… – указал на корабли пришелец, – тоже летят на Воргоссос?
– Да, на Воргоссос, – ответила Валка, вновь подходя к ксенобиту. – И в другие места. Вон тот, – махнула она на бугристый серебристый корабль с зелеными пятнами и приземистым клиновидным трюмом, – принадлежит моему народу. Тавросу.
Я никогда прежде не видел кораблей Демархии и вытянул шею, чтобы взглянуть. На фоне мрачной индустриальной «Загадки» этот отдраенный дочиста корабль был словно новая пластина в старой броне. Я гадал, пилотирует ли его деймон, истинный искусственный интеллект. Говорили, что свободные от влияния Капеллы и наследия Войны Основания, живущие вдали от Земли и обезображенных мерикани планет, не помнящие древних холокостов тавросиане широко их используют.
– Таврос… – повторило Танаран. – Это твое племя? Твое itani?
Слово «itani» было ближе по значению к «роду», «клану» и даже «созвездию», чем к «нации», но Валка с улыбкой кивнула:
– Верно.
– Эти люди, – ксенобит повел рукой с растопыренными пальцами в сторону кораблей, – они здесь… detu? Почему?
– Rajithiri. Чтобы торговать. Хозяева этого корабля, Возвышенные, – торговцы.
Сьельсин склонил голову, переводя взгляд с Валки на меня:
– Торговцы?
– Mnunatari, – ответил я.
Танаран потрясло головой, угрожающе нагибая рога. Валка отступила, и даже я сделал полшага назад, готовый защищаться, если понадобится.
– Mnunatari, – повторило оно, словно выругалось. – Hasimnka.
Я знал это слово, но тогда еще не понимал его значения. Сьельсинские хасимнка по статусу были похожи на некоторые людские социальные группы: неприкасаемых у музейных хинду, ниппонских буракуминов, эвдорских внекастовых мигрантов и даже гомункулов. У сьельсинов они считались нечистыми. Не имели статуса в скианде, никому не принадлежали и не могли никем владеть. Но почему к ним относились торговцы?
Валка, вероятно, не почувствовала весомости жеста сьельсина.
– Как прибудем, попробуем связаться с твоим флотом, – сказала она.
– Tutai, – ответило Танаран. – Хорошо.
Нас выпустили наружу на шестой день. С нами не говорили, не присылали уведомлений, просто протянули стыковочные рукава к «Мистралю» и другим кораблям, и мы вышли на площадь, оказавшись в месте, которое Наззарено называл «гостевым портом». Отавия настаивала, чтобы все оставались на борту. Я настаивал, чтобы мне позволили сойти. Я победил.
На корабле Возвышенных всегда стояла ночь, или черный космический день. Высоко на рифленых черных стенах и в углублениях потолка мерцали бледные фонари. Я подготовился как следует, надев полное боевое облачение: литой нагрудник с сегментированными наручами и наплечниками, тунику, рукавицы и поножи поверх нанокарбоновых подштанников. Броня была изготовлена в Империи и сверкала белизной из-под застегнутой на правом плече тяжелой лацерны, которую я надел вместо обычной шинели. Несмотря на все это, несмотря даже на пояс-щит, без меча и без любого другого оружия я чувствовал себя голым. Но, по словам Наззарено, таковы были местные законы, и мне необходимо было принять наши культурные различия.
– Что будешь искать? – в десятый раз спросил Хлыст.
– Просто хочу освоиться здесь, – ответил я, перекидывая тяжелый плащ через плечо. Отчасти мне хотелось переодеться в простую одежду, предпочесть скрытность защите, но стоило мне увидеть в конце коридора существо с паучьим телом и головой человека, как я передумал. – Посмотреть на местных… людей.
– Это еще что за чертовщина? – выругался мой друг и ликтор, отшатнувшись.
Впереди появились новые силуэты, большинство – человеческие. Все куда-то шли.
Когда я не ответил, Хлыст выдохнул:
– Черная Земля, Адриан. Ты это видел?
– Можешь остаться, – добродушно предложил я. – Я и один справлюсь. Здесь должно быть абсолютно безопасно.
– Без оружия? – сдвинул брови Хлыст.
– Я могу за себя постоять, – невыразительно пожал я плечами. – Со мной даже Гхену приходилось попотеть во время спаррингов.
От упоминания погибшего мирмидонца я вздрогнул и почувствовал ту же реакцию на лице собеседника. Частичка Гхена застряла в каждом из нас, словно картечь.
– Гхен не был восьмифутовым железным пауком, – натужно улыбнулся Хлыст, сбрасывая напряжение.
– Не был, это точно. – Я повернулся вполоборота и махнул рукой. – Так ты со мной или нет?
На мгновение он снова превратился из мужчины в мальчика, каким когда-то был. Нескладного лопоухого мальчика, который не мог сдвинуться с места во время своего первого боя в Колоссо. Одолеваемый сомнениями, мальчик мешкал, широко раскрыв глаза и рот. Мужчина закрыл глаза, стиснул зубы и кивнул. Многие из нас верят, что страх можно победить, обретя смелость. Это не так. Победить страх невозможно. Смелость лишь делает его меньше. Но он всегда с нами.
Гостевой порт представлял собой одинокую кольцевую дорогу, шедшую по всему периметру «Загадки». С каждой стороны находились пристыкованные корабли. Площадь располагалась на открытом воздухе, заполнявшем внутреннюю поверхность «Странника», отделенную от распахнутого настежь носа корабля статическим полем. Выйдя из рукава, я понял, что мое изначальное представление о корабле неправильное. Он не был похож на станцию «Март». Здесь не было города. Те редкие люди, что появлялись на площади, двигались четко туда, куда им нужно. Перемещались от корабля к кораблю с целеустремленностью бизнесменов, идущих на важную сделку. Возможно, так оно и было. Мимо прошагала группа женщин в фиолетово-серой форме консорциума «Вонг-Хоппер». К моему изумлению, мандари в высоких шапках были здесь обычным явлением. Рядом прошел капитан дюрантийского корабля в камзоле с перевязью, сопровождаемый тощим человеком, с тонкой и сухой, как бумага, кожей. Выражение лица этого человека привлекло мое внимание, и я не сразу понял, что на самом деле оно не выражало ничего.
– Это был андроид, – шепнул я Хлысту, оглядываясь через плечо, как какая-то неотесанная деревенщина.
Я слышал, что дюрантийцы часто держали на кораблях андроидов и поручали им присматривать за экипажем, пока тот спит в ходе длительных межзвездных перелетов. Я вздрогнул. Это было похоже на сценарий какого-то жуткого спектакля эвдорского театра масок.
– Адр, чем займемся? – Хлыст начертил в воздухе солнечный диск.
– Осмотримся, – ответил я, на ходу проверяя, надежно ли держится лацерна. – Постараемся понять, чего ожидать от Воргоссоса, чтобы не попасть там впросак.
– Надо было позвать доктора Ондерру, – сказал Хлыст, пристраиваясь рядом.
Впереди на репульсорах парил контейнер, похожий на вертикально поставленный саркофаг. Его охраняли стражники в темно-синих плащах и шлемах с черным плюмажем. Их герб был мне незнаком. Они держали над саркофагом шелковый полог на высоких жердях. При приближении я увидел, что по бокам артефакта находятся металлические ручки. На каждой стороне саркофага были резные лица из светлого дерева, разительно контрастировавшие с черным металлом. Мы отошли в сторону, пропуская необычную процессию. Не знаю, что это было. Какая-то церковная реликвия? Или некое магическое существо, найденное Возвышенными в глубинах космоса?
– Она разбирается в демониаках, – пояснил Хлыст.
– Она сама демониак, – заметил я, не сбавляя шага.
Мне не нужно было смотреть на друга, чтобы почувствовать его страх.
– Знаю, Адр, знаю. Но она тоже не восьмифутовый паук.
Он остановился; пришлось это сделать и мне. Напротив, под фюзеляжем корабля, висел человек с четырьмя руками из костей и возился с какими-то незнакомыми мне инструментами.
Хлыст сказал:
– Уж лучше Бледные, чем эти. Бог-император правильно сделал, что уничтожил мерикани. Представляешь, если такое было бы повсюду?
В памяти всплыли мертвые глаза СОПов из кафе на Рустаме, их разбитые тела, сохранившие способность двигаться, шевелящиеся конечности, норовящие вцепиться в меня. Воспоминание прошло, отразившись на понуром лице моего друга. Из корабля, который чинил четырехрукий, появилась маленькая девочка с карманным плазменным резаком. На ее крошечном тельце был грязный комбинезон, на ногах – чересчур большие сапоги, но она смеялась, передавая инструмент привязанному под фюзеляжем человеку-химере. Отец и дочь, сообразил я, или что-то в этом роде.
Высоко над нами в сумраке светилась дальняя сторона корабля Возвышенных, выделявшаяся среди настоящих звезд лишь тем, что не образовывала постоянных очертаний. Стало более людно; дорога, заполоненная десятками людей и разнообразных созданий, вдруг показалась чрезвычайно узкой. Над головами мелькали уже знакомые голограммы, напоминая об улицах станции «Март» и Рустама и настойчиво добиваясь моего внимания.
Давным-давно сэр Робан, ликтор моего отца, водил меня на мейдуанский базар, чтобы показать людей, которыми мне когда-то придется править. Земля снаружи была усыпана камышовым пухом, в загонах у шаттлов томился привезенный из провинции скот. Воздух внутри был спертым, пропитанным дымом, наполненным звуком голосов. Немытые люди сновали туда-сюда, словно в древнем, как сам Ур, танце. В какой-то мере здешняя площадь напоминала мне мейдуанский базар. Не приличный рынок Боросево, а бессистемное нагромождение всего подряд. Все эти люди как будто одним махом опустошили трюмы своих кораблей и вывалили содержимое на площадь – дюрантийская электроника рядом с имперской тканью и генетическими скульптурами от джаддианских эстетов.
Мы прошли мимо ниппонца с татуированными руками, торговавшегося с парой тавросиан за кусок солнечной парусины. За ними экстрасоларианка, с белым фарфоровым телом, продавала крошечные пробирки с чем-то жутким. Содержимое некоторых шевелилось.
– Зачем нужен рынок? – спросил Хлыст. – Разве экстрасоларианцы не пользуются своими инфосферами и тому подобным? Не обмениваются информацией?
Я остановился полюбоваться птицей в клетке среди прочих животных, которыми торговал джаддианец в тюрбане.
– Видимо, им нравится компания, – ответил я тихо. – Быть запертыми на кораблях нелегко, а большинство этих ребят никогда не сходит на землю.
Я нагнулся так, что моя голова оказалась на одном уровне с птицей. Прежде я таких не встречал. Приземистая, глазастая, с белыми, похожими на рога перьями на голове – ничего общего с грациозным вороном Антония Бревона.
– Нравится сова? – спросил джаддианец с сильным акцентом, поглаживая бороду. – Якопо сам ее сделал. Хороша?
– Innino formoso, – ответил я по-джаддиански. – Механическая?
– Вы говорите по-джаддиански! – изумленно взмахнул руками торговец. – Да, механическая. Якопо конструирует лучших животных в Галактике. У самого князя Алдии две кошки Якопо. Вы любите кошек?
– Может, позже взгляну, сирра.
Я поднял руку и поспешил прочь, несмотря на все попытки торговца всучить товар моей удаляющейся спине.
Мы с Хлыстом проследовали по изогнутой улице. Металлический настил сам поднимался к нашим ногам. С каждым прожитым годом ложная гравитация кораблей-веретен нравится мне все меньше. Она не нравилась мне уже тогда. Но любое недовольство центробежной силой уступало изумлению перед чудесами этого места, перед его мрачной структурой, мерцающими огнями, смешением знакомых и причудливых форм. Мои глаза впитывали все это в себя, складывали в мозгу впечатления от живого и механического и от их единства. Прежде я никогда не пытался рисовать ничего подобного в альбоме. Мне не терпелось попробовать.
– Пора возвращаться, – тронул меня за плечо Хлыст.
– Еще немного, – ответил я.
Кое-что привлекло мой взгляд. Силуэт впереди, в толпе. Человекоподобный, но не человеческий. Ниже, округлее в плечах, под оранжевым капюшоном. Не знаю, как я заметил его среди множества других фигур. Наверное, дело было в походке вразвалочку. Рукава его мантии украшали длинные, как клинки мечей, зеленые перья, трепыхавшиеся при каждом шаге. Рядом с ним шла высокая женщина в накидке цвета бледной морской волны. Вдруг существо обернулось, и я застыл, вновь превратившись в мальчика, которым когда-то был и о котором почти забыл.
– Хлыст, – ощупью потянулся я к другу, не сводя глаз с удивительного создания, – это ирчтани.
– Что? – переспросил он, но тут увидел все сам и замолк.
Ксенобит, с которыми дружил мой детский герой Симеон Красный, открыл рот. Из-за шума толпы я не расслышал, что он произнес, но увидел под капюшоном покрытую зелеными перьями голову и крючковатый черный клюв с красным кончиком. Перья, которые я сначала принял за рукава, на самом деле росли прямо на руках. Локти существа почти касались земли, делая его непохожим на обычных птиц. Руки были длиннее тела, чешуйчатые ладони сложены перед собой.
Ко мне вернулись все старые легенды, сложившись в груди в ликующий хор, которого я не слышал… с тех пор как улетел с Джинан с Фароса. Я бросился вперед, надеясь поговорить с героическим птицелюдом из детских сказок, прикоснуться таким образом к истории Симеона и священному прошлому. Мне даже не пришло в голову, что передо мной совершенный незнакомец, который, вероятно, и слыхом не слыхивал ни о каком Симеоне. В детстве нам кажется, что у природы существует некая общая мифология и что все сущее является ее частью. Когда мы взрослеем, то узнаем о мире достаточно, чтобы понимать, что никакого такого волшебства нет, и учимся жить сегодняшним днем. Мы размениваем детские сказки на суровую реальность, которую считаем единственной истиной, забывая, что истина гораздо глубже и что во Вселенной все-таки есть место волшебству.
В меня кто-то врезался, и я потерял из виду ксенобита и его спутницу. Кто-то закричал на незнакомом языке. По тону показалось, что это оскорбление, и я развернулся. Куда подевался Хлыст? Я в замешательстве огляделся, на некоторое время потеряв ориентацию. Кто бы на меня ни ругался, он уже растворился в толпе. Я позвал Хлыста, принялся высматривать его огненные волосы. Передо мной прошла женщина в лазурном одеянии, скрывавшем ее полностью, не считая глаз, и громила в скафандре, из которого торчали трубки и вентили. Следом – пара зеленокожих, как Айлекс, дриад с цветами в волосах, сопровождаемые жрецом в шафрановой робе. Лица, лица. Столько лиц и красок. Люди, машины, гомункулы. Я пришел в отчаяние: ирчтани и след простыл. Кто-то потянул меня за плащ, лацерна зацепилась за нагрудник в том месте, где была заколота.
Я обернулся, ожидая увидеть Хлыста, но там не было никого. Людской поток тек мимо меня. Я вновь замер, увидев в толпе знакомое лицо. Морщинистая кожа цвета старого пергамента. Рассеченный ножом катара нос, буйная львиная грива волос и бакенбарды. Зеленые, как мантия схоласта, глаза.
– Гибсон! – воскликнул я в недоумении.
Как такое возможно? Я протиснулся сквозь толпу, уверенный в том, что это был он. Он свернул в проулок, под сень двух кораблей, и я последовал за ним, схватил за руку и со слезами на глазах развернул.
Это оказался обычный старик в зеленой рубахе. Он посмотрел на меня удивленно и испуганно, и я, сгорая от стыда, пошел прочь. Истина может быть глубже, чем кажется, но нет вернее истины, чем эта: те, кого мы потеряли, уже не вернутся, как не вернутся и прожитые годы. Но мы всегда несем частички тех, кого потеряли, внутри себя или на наших плечах. Призраки существуют, и нам от них не скрыться.
Развернувшись на месте, я понял, что заблудился, свернув не туда в этом лабиринте черного железа и холодного неона. Вокруг по-прежнему ходили люди, разглядывая торговые ряды – кто с целью, а кто и без.
– Сэр! Вы, я вижу, успешный человек! – заговорил со мной мужчина в высокой мандарийской шапке. Его глаза скрывались за стеклами очков, но в остальном, если не обращать внимания на бледный огонек, мигающий под кожей левого уха, выглядел он обычно.
– Скорее, заблудившийся, – ответил я, качая головой.
– О, сирра, так можно сказать обо всех.
– Подскажите, как пройти на площадь?
– Сирра, постойте! Вы в нужном месте! Перед вами единственный на «Загадке часов» оракул!
– Оракул? – смутился я, продолжая искать взглядом Хлыста и сердясь на себя за то, что бросился непонятно куда. Как я мог принять того человека за Гибсона? Но в тот момент я был так уверен.
Мужчина в очках и шляпе улыбнулся золотыми, как у древних, зубами:
– Видит будущее, видит прошлое. Окунулся в Омут. Едва не погиб, сошел с ума. Время сорвало для него покровы со всего, как с гурий в императорском гареме. Он знает все важные события прошлого и будущего. То, чего вы никогда не видели. Тысяча – за то, чтобы с ним встретиться. Три – чтобы задать вопрос. Пять, чтобы побеседовать.
Сейчас я не слишком суеверен. В молодости был еще меньше. Даже спустя много лет не могу ответить, что задержало меня там. Я мог бы отмахнуться от шарлатана с такой же легкостью, как от генного скульптора Якопо. Но что-то меня остановило. Быть может, иллюзия встречи с Гибсоном или ирчтани. Не знаю. Но я выдал нунцию кредит доверия. Что-то в его рассказе зацепило меня.
– Какой еще Омут? – спросил я.
– Он не знает?
Мужчина снял с головы шапку. Его лысый скальп отслаивался от черепа, как старая штукатурка, а из-под него торчали переплетенные провода.
– Это такие колодцы, – ответил он. – Резервуары, построенные теми, кто был прежде. Тот, кто хлебнет их воды, возвращается другим человеком.
Он заговорщицки прильнул ко мне и, прикрыв рот рукой, прошептал:
– Если вообще возвращается.
– Те, кто был прежде? – переспросил я. – Вы имеете в виду… Тихих?
Хлыст был прав. Нужно было позвать Валку. Я понятия не имел об этих Омутах.
– Человек внутри видит время как пространство, – улыбнулся нунций. – Видит прошлое и будущее. Ему достаточно лишь взглянуть на вас.
– Каким образом? – Меня вдруг пробрал озноб. – Я должен поверить вам на слово?
Нунций нахмурился:
– Он выпил из Омута на Апасе. Омут изменил его. В их водах живет ксенобит – микроорганизм, изменяющий состав крови. Ломает спирали молекул и собирает заново. Яри вернулся другим.
– Яри?
– Мой матрос, – кивнул Возвышенный. – Яри попросил Омут показать ему будущее, но человеческий разум может выдержать далеко не все. Теперь он видит!
– Что он видит?
– Всё.
Дверь, к которой меня отправили, открывалась на ржавую палубу. Лишь тогда я подумал, что меня могут похитить, но решил, что нунций не станет рисковать потерей места на «Загадке» ради одного пленника. К тому же у меня был передатчик, и его сигнал здесь действовал. Я отправил сообщение Хлысту, объяснив, где нахожусь – но не чем занят, – и приказал дожидаться.
Я думал, что окажусь на одном из пристыковавшихся к «Загадке» кораблей. Я ошибся. Передо мной был какой-то подземный тоннель, вдоль стен которого, будто жилы в теле человека, тянулись трубы, поворачивая и изгибаясь, напоминая мне о черных пещерах Калагаха.
Дверь в конце тоннеля была открыта. За ней было круглое помещение с низким потолком и решетчатым полом, под ним разверзлась бездна, о глубине которой можно было лишь гадать. Сначала я предположил, что это тоннель для отвода пламени термоядерных двигателей стартующих из гостевого порта кораблей, но, зная достаточно о кораблестроении, понимал, что сооружать такой вблизи оживленной улицы нецелесообразно. Здесь трубы поднимались вверх, уходя в дальнейшие коридоры поверх перманентно открытых переборок и к куполу, через смотровое отверстие в потолке – единственный источник света в этом месте.
Возвышенный – а он мог быть только Возвышенным – напоминал разбитую статую. Его оставшиеся конечности были неполноценными: ниже колена одной ноги свешивалась механическая голень, две металлические руки были отделены от плеч. Оголенные провода и оптоволоконные кабели переплетались; я увидел трубки для подачи питания и отвода экскрементов. Восседал Возвышенный на пирамиде из старых поддонов, на которые была накинута дырявая тряпка.
Когда я подошел, эта ржавая развалина дернулась, повернув ко мне горящий во лбу одинокий красный глаз. Он был как лазер, и мне пришлось зажмуриться, когда он принялся меня сканировать. Среди всего этого кошмара лишь его лицо оставалось человеческим. Некогда темная кожа стала пепельно-серой, как будто в ней не было ни кровинки, ни капли жидкости. Глаза были закрыты, но мимика оставалась живой, как и глубокий, словно тьма, голос.
– Марко, это ты? – Одна из искореженных металлических рук дрогнула.
– Нет, – только и смог ответить я.
Оракул дернул головой, склонил ее набок. Под пепельной кожей я видел молочно-белый пластик, совмещенный с плотью на шее. Я вздрогнул. В нем было меньше от человека, чем в Бревоне. Гибрид машины и чудовища.
– Гость? Гость. Зачем Марко беспокоит его?
– Кого?
– Этого. – Металлическая рука сжалась в кулак, согнулась в локте и повисла. – Яри.
– Он сказал, что вы оракул. Что видите время.
– Время… – Возвышенный отвернулся. – Да, время мы видим.
– Будущее? – спросил я. – Вы видите будущее?
– Будущего нет, – ответил оракул. – Все уже есть в настоящем. Нужно только выбрать.
– Не понимаю, – произнес я, поворачиваясь так, чтобы не быть спиной к тоннелю, из которого пришел.
– Яри выпил темной воды, – сказал Возвышенный. – Яри умер…
Молча и внимательно я всматривался в темное лицо среди стали.
– …Яри хотел глаза, которые видят. – Его глаза были закрыты. Он певуче просвистел: – Вода дала нам глаза. – Слова прозвучали подобно молитве. – Вода дала нам глаза.
Он со скрежетом и свистом повернулся; металлические части тела натянулись.
Ни в собственных наблюдениях, ни в книгах Валки я не сталкивался с упоминанием связи Тихих с водой. Об Омутах не было ни слова. Нунций Марко сказал, что там жили ксенобиты – микроорганизмы, способные перестраивать тела других.
– Вы видите время? – спросил я.
– Собственными глазами, – ответил Яри, не глядя на меня. – Собственными глазами.
Оракул тряхнул головой. Его отделенные от тела конечности задергались на полу. Мне было жаль это существо, одинокое и безумное, давно утратившее свою человечность.
– …Вода забрала его. Взяла его глаза. Дала. Нам. Новые.
Отбросив волнение, я шагнул к помосту:
– Кого она забрала?
– Яри. Мы забрали Яри.
– А вы тогда кто? – спросил я, кладя руку в перчатке на плечо пророка.
Он не ответил.
– Посмотрите на меня, прошу вас, – сказал я. – Мне нужно кое-что узнать.
Возможно, дело было в моем тоне – настолько спокойном, насколько возможно. Или в руке на плече. В мимолетном соприкосновении с другим человеком в мире проводов и стали. Яри открыл глаза – обычные человеческие глаза. Быть может, его человечность не покинула его, как мне поначалу показалось. Его глаза не были безжизненными монетами, как у Бревона, стеклянными очками нунция Марко или моноклем Ченто. Они были настоящими. Красный луч во лбу Яри померк, и Возвышенный вытаращился, как будто это он, а не я видел перед собой монстра.
– Что ты? – воскликнул он.
– Что?
Яри попытался отодвинуться, но ему нечем было отталкиваться.
– Что ты такое?
– Не понимаю. – Я оглянулся по сторонам. – Что вы имеете в виду?
Оракул взглянул на меня, с трудом сдерживая дыхание:
– Она… сломана. Позади тебя.
– Что сломано?
– Твоя река! – воскликнул оракул, его отсоединенные руки принялись обвиняюще тыкать пальцами во все стороны. – Твое начало. У тебя нет начала.
Я усмехнулся, пригладил волосы и устремил взгляд в потолок:
– Простите?
– «Во имя Земли, девочка, принеси тряпку!»
Я замер, мои руки застыли на полпути между головой и поясом. То, как он это произнес… в точности повторяя интонацию одних из первых слов, услышанных мной на Эмеше. Я почти почувствовал запах той дыры у космопорта. Старуха. Ее грубый голос и едкий привкус веррокса в дыхании.
Но Яри на этом не закончил. Тихо, едва слышно, он произнес:
– «Расскажи мне историю, хорошо? В последний раз».
Я почувствовал, как кровь приливает к ушам. Потерял над собой контроль. Ноги сами двинулись вперед, приближаясь к развалине на платформе.
– Что ты сказал? – выдохнул я, прекрасно зная ответ.
«Расскажи мне историю, хорошо? В последний раз». Слова Кэт, умиравшей от серой гнили в канализационном тоннеле Боросево.
– Что ты мне сказал?! – воскликнул я и вскарабкался на помост, не обращая внимания на ужас в глазах Яри.
– Ты похоронил ее в канале, как ей хотелось. Как и других. Но ты так и не вернулся.
– Не смей о ней говорить! Не смей.
Я никому не рассказывал о Кэт. Рассказать о ней означало потревожить ее память, а она и без того достаточно настрадалась.
– Это Тихие сделали тебя таким? – спросил я.
Яри молча посмотрел на меня, а потом заговорил… Его голос навсегда отпечатался в моей памяти. Его слова навсегда остались со мной.
– Рыси, – сказал он. – Рыси, львы и волчицы…
Я ничего не понял.
– Что это значит?
– Мы не они.
Его глаза не шевелились, но я заметил, что он смотрит мне за спину, за поворот, как будто там было что-то, видимое лишь ему. Внутри меня все похолодело. Я не сомневался, что говорю не с Яри, а с некой… колонией. Неким организмом, заползшим в Возвышенного и надевшего его, как вторую кожу. Мне не следовало прикасаться к нему даже в перчатках.
Забыв о моем вопросе, это существо с лицом человека произнесло:
– Твое прошлое сломано. В нем дыра, сквозь которую мы не видим. Корабль… твой корабль отняли. Опустошили дочиста.
Он посмотрел на меня так, как прохожие смотрят на место крупной аварии или новобранцы на поле боя.
Наконец он повторил:
– Твое прошлое сломано.
– А мое будущее? – спросил я машинально, толком не осознавая, какой смысл вкладываю в этот вопрос и не понимая ничего из нашего странного разговора. Все казалось кошмарным сном, безумным сценарием, персонажем которого я стал.
Глаза ясновидца вновь пошевелились, не двигаясь, как будто просто изменилось освещение.
Зрачки уменьшились, и вся металлическая конструкция покачнулась и с грохотом обрушилась назад.
– Свет! – возопил он.
Его отсоединенные конечности замолотили по полу. Одна рука схватила меня за плащ, и я споткнулся. Яри не переставал орать. Вентиляторы в его груди гнали воздух в глотку.
– Свет! Свет! Свет!
Словно из ниоткуда, появился Марко. Я ожидал, что он помчится мимо меня к своему ценному экспонату, но Возвышенный схватил меня за руку выше локтя и отцепил руку Яри от моего плаща.
– Что вы ему сказали? – резко спросил он, брызжа слюной.
– Ничего! – ответил я. – Я попросил его заглянуть в мое будущее. Больше ничего.
– Свет! Свет! Свет!
Я потерял дар речи. Не зная, что еще сказать, я стоял в замешательстве, вспоминая. «Так должно быть». Слова, произнесенные беззвучным голосом в Калагахе. Черный, размером с город корабль, на поверхности которого вздымались фигуры людей, богов и ангелов. Он устремился к солнцу и утонул в свете.
Я помнил, но не понимал.
Марко толкнул меня в ту сторону, откуда я пришел:
– Убирайтесь! Живо!
– Но…
Из-под ногтей нунция высунулись белые лезвия-скальпели.
– Проваливайте!
Я побежал. Слова Яри преследовали меня, отражаясь от металлических стен.
– Свет! Свет! Свет!
Встреча с оракулом потрясла меня, и почти весь следующий день я провел на «Мистрале». Я выяснил, что могу подключиться к инфосфере «Загадки» и получить доступ – за определенную плату – ко всевозможным данным. Я прочитал все, что нашел об Омутах, но не узнал почти ничего сверх того, что услышал от Марко. На некоторых планетах обитал микроорганизм, росший в воде, подобно водорослям. Никто не знал, откуда он взялся, был ли он нежеланным отпрыском эволюции или творением некоего древнего разума и как попал сразу на девять разных планет. В найденных мной документах не нашлось упоминаний о каких-либо руинах, никто не помог мне и на форумах инфосферы.
Хлысту я ничего не рассказал. Не знал, что сказать. Даже Валка не поверила в мои видения на Калагахе, и с тех пор я не открывался никому. Эта встреча пополнила список событий, о которых я не распространялся. Но и спустя много лет я все еще просыпаюсь, видя перед собой безумные глаза Яри на бескровном лице, и слышу его зловещие слова: «Твое прошлое сломано. В нем дыра, сквозь которую мы не видим».
Что на это ответить? Что это вообще значит?
В дверь постучали. Я открыл, не поднимаясь из-за стола.
– Вот вы где! – воскликнула с порога Валка. – Все хорошо? Хлыст сказал, что несколько дней вас не видел.
Я захлопнул дневник прежде, чем Валка смогла увидеть мой рисунок, изображавший оракула Яри, и с улыбкой повернулся к ней. У меня была отговорка на этот случай, но, увидев ее, я сказал совсем другое:
– Куда-то собираетесь?
Поверх привычных блузы и жилета на ней был камзол, на ногах – бриджи, а вместо туфель – высокие сапоги, которые она носила в Калагахе.
Меня вдруг озарила неприятная мысль:
– Вы что, нас покидаете?
Я вспомнил о тавросианском корабле, причалившем напротив смотровой площадки «Мистраля».
– Что? – грозно взглянула на меня ксенолог. – Нет! Корво разрешила прогуляться. Хочу осмотреться. Здесь столько удивительных людей – я видела в окно. Кто знает, что тут можно найти? К тому же… – Валка выпрямилась в полный рост и подбоченилась, – мне бы не помешал провожатый. Должна же быть от вас, важных имперских индюков, хоть какая-то польза?
Думаю, она рассчитывала, что я заглочу наживку, но, когда я не парировал остроту, крутанулась на каблуке и сказала:
– С вами все в порядке?
Мой взгляд переместился за ее спину.
– Гм? – Я встряхнулся, приводя себя в чувство. – Да, все хорошо. Не волнуйтесь.
Вышло не очень убедительно.
Она мне не поверила. Я понял это по задумчивой улыбке, озарявшей лицо даже после того, как прошли все эмоции, которыми она была вызвана.
– Тогда идем?
На площади стало еще более людно, чем в тот день, когда мы гуляли там с Хлыстом. Отчасти мне хотелось вернуться в переулок, где Марко торговал видениями товарища. Я не отставал от Валки, держась чуть позади, чтобы за ней приглядывать. Формально все здесь были безоружны, но когти Марко наглядно продемонстрировали, что на самом деле означало «безоружны». Я не доверял здешним и не собирался рисковать ни своей жизнью, ни тем более жизнью Валки.
– Знаете, что здесь есть еще тавросиане? – спросила она, указывая вверх, где дорога выгибалась дугой и уходила в сумрак.
Проследив за ее жестом, я заметил обтекаемый корабль, абсолютно белый, если не считать черных крапинок от столкновения с мелким космическим мусором.
– «Джайаварман» с Нового Ангкора, – сказала Валка. – Пару дней назад я общалась с его капитаном по сети. – Она дотронулась до головы, намекая на встроенный в череп компьютер.
– Пойдем туда? – спросил я, не отставая.
– Может быть, – не сразу ответила она. – Вообще-то, я хотела лишь взглянуть, во что мы вляпались. Корво не отпустила меня на берег на «Марте», а мне хочется узнать этих людей поближе до того, как мы доберемся до пункта назначения.
Нам пришлось остановиться, чтобы пропустить уличного уборщика. Огромная машина выпускала пар во влажный воздух, голографические панели на бортах сигнализировали: «НЕ ПОДХОДИТЬ». Когда она прошла, мы молча продолжили путь. Я внутренне радовался тому, что мы удаляемся от тех мест, где я блуждал с Хлыстом, идем в сторону тавросианского корабля, а не к аттракциончику Яри.
– Что-то вы неразговорчивы, – сказала наконец Валка. – Совсем на вас не похоже. Мы тут уже час гуляем, а вы даже ни разу со мной не поспорили.
Это замечание прицепилось ко мне, и я минуту его обдумывал.
– Вам хочется, чтобы я с вами спорил?
Она обернулась с язвительной улыбкой на губах:
– Нет-нет, Адриан! Я хочу, чтобы вы покорно подняли лапки кверху. Конечно, я хочу, чтобы вы со мной спорили! Из-за чего, иначе, мы с вами дружим?
Язвительная улыбка быстро смягчилась, сошла, как лед с рек весной.
– Правда? – произнес я, почувствовав тепло. За столько лет я ведь так и не спросил ее прямо. Почему я так боялся узнать ответ?
– Правда ли, что мы друзья? – сказала Валка и отвернулась. – Еще бы!
Я промолчал, не зная, что ответить. Валку это смутило, и она спросила:
– Что впереди?
– Точно не знаю. Мы с Хлыстом ходили в другую сторону, – мрачно ответил я и, чертыхаясь, пропустил вперед женщину, из затылка которой тянулись яркие провода. Они уходили в пустоту, как будто в черепе ничего больше не было. – Мне здесь не слишком нравится.
Тавросианка тяжело вздохнула.
– Смущают машины? – бросила она через плечо.
Я попробовал представить, каково быть Наззарено или неподвижным, неспособным покинуть свой помост Яри. Быть не собой. Нечеловеком. Мне стало дурно.
– Да, – сказал я и, предугадав ее реакцию прежде, чем она смогла ответить, добавил: – Валка, я помню про вашу нейронную сеть. Не напоминайте. Но… вы другая.
– Другая? – спросила она, замедляясь, чтобы я мог ее догнать. – И почему же?
Я остановился, не находясь с ответом, понимая, что воды вокруг тавросианки были бурными и опасными.
– Вы не восьмифутовый металлический паук, – повторил я слова Хлыста.
Доктор обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах невозможно было ничего прочесть. Она рассмеялась, и ее переливистый смех развеял тень, висевшую надо мной с того момента, как я ступил на площадь.
– Что такое? – спросил я.
Она прикрыла рот рукой на манер ниппонских женщин:
– Вас так пугают Возвышенные? Вас, лорда-коменданта Мейдуанского Красного отряда?
Она хотела меня пристыдить, но мне стыдиться было нечего. Я сглотнул и расправил плечи:
– Да, пугают.
– В них куда больше человеческого, чем в Танаране.
– Танарана я могу прочесть, – пожал я плечами, – а этих химер… – Я лишь покачал головой.
Мы недолго постояли у корабля, самым экзотическим товаром которого была одежда. Не глядя на меня, увлеченно рассматривая черную шелковую юбку, Валка ответила:
– Сомневаюсь, что вы можете прочесть Танарана.
– Вот как? – Я встал рядом с ней, наблюдая, как она ощупывает ткань. – А мне кажется, мы понимаем друг друга.
– Между вами есть понимание, – поправила она, многозначительно вздернув брови. – Но это не то же самое. Я много времени провела с Танараном, пока вы были в фуге. Его эмоции невозможно прочесть.
Прислонившись к стеллажу с одеждой, я посмотрел на Валку:
– Не все, но некоторые можно. Его улыбка вполне очевидна.
– Вы уверены, что это улыбка? – невесело ухмыльнулась Валка. – Даже если и так, улыбки могут выражать совершенно разные эмоции.
– Думаете, мне не следует доверять Танарану?
– Думаю, вам не следует бояться Возвышенных.
– «Бояться» – противное слово.
– Какое чувство, такое и слово.
– Оно не подходит, – сказал я, подтягивая воротник шинели. – Я не боюсь. Я в ужасе.
На этом наш диалог прервался, и мы продолжили путь в тишине. Земля как будто бы поднималась к нашим ногам, вокруг была слышна болтовня и завораживающий шум голосов на длинном базаре. Я попробовал представить это место пустым, каковым оно, вероятно, никогда не было, лишенным света, цвета и признаков любой человеческой деятельности. Лишь голый черный металл. Ржавые решетки, гофрированное железо, лужи охлаждающей жидкости по углам. Вода, капающая из невидимых труб.
– Знаете, а Отавия права, – произнесла наконец Валка.
Она сказала «Отавия», а не «Корво». Плохой знак. Мне показалось, что она подначивала себя сказать так еще с тех пор, как утром вошла ко мне в каюту.
– Насчет чего?
Мы сошли с дороги под полосатый навес у входа в лавку, где, к моему изумлению, торговали печатными книгами. О, этот запах! Бумага и клей! Стареющие страницы, превращающиеся из белых в золотистые, – для меня они воистину были на вес золота. Я почувствовал взгляд Валки и поставил огромный том классической английской поэзии золотого века обратно на полку.
– Насчет того, что вам стоит подумать, чем заняться после Воргоссоса. И что делать, если все обернется не так, как вы планируете.
– А-а, – протянул я и отвернулся. Изучать вьющиеся по корешкам буквы было проще, чем эмоции на лице доктора. – Хлыст вам рассказал.
Я, не глядя, заметил, как Валка грустно улыбнулась.
– Он за вас переживает. Я тоже.
Мои пальцы остановились в считаных сантиметрах от биографии императора Винстона Доброго. Я не ожидал увидеть такую книгу в экстрасоларианском книжном магазине. Впрочем, само существование экстрасоларианских книжных магазинов уже было удивительно. Я подспудно надеялся отыскать здесь старую книгу, которую мне когда-то подарил Гибсон. «Король с десятью тысячами глаз». Но она мне не попадалась.
– Она хочет, чтобы я остался. Возродил Красный отряд. Считает, что мне лучше не задерживаться в одном месте. Быть на шаг впереди тех, кого за мной пошлют Бассандер, Смайт или Хауптманн.
– А они пошлют? – спросила Валка, прислоняясь к шкафу.
Боковым зрением я видел ее глаза, хоть и не думал подглядывать.
– А как иначе? – Я взглянул на нее… зря. – Мы ведь имеем дело с Соларианской империей. Нет, Отавия права.
– Как по-вашему, где сейчас Бассандер и компания? Могли они последовать за нами на «Март»? У них ведь были координаты.
Я нагнулся, притворившись, что изучаю цветастые тома, которые оказались антологией джаддианской эротической поэзии. Меня перекосило.
– Нет, это невозможно. Готов поклясться, что Бассандер улетел на Коритани. Вернулся в Четыреста тридцать седьмой.
Я знал наверняка, что так оно и было. Он предупредил меня об этом перед тем, как я вломился на «Бальмунг» и выкрал нашего ценнейшего пленника.
Выпрямившись, я повернулся к Валке, оправляя шинель:
– Смайт не даст добро на преследование, пока есть шансы, что моя стратегия сработает.
– А если не сработает? – Валка не сводила с меня глаз. – Всю жизнь будете воевать? Вам это нужно?
Я не смог сдержать улыбку:
– Если хотите, чтобы я отправился с вами, когда вы нас покинете, так и скажите.
Это ее задело. Она приосанилась, отступила от шкафа и сложила руки:
– Я на это не намекала.
– Но думали об этом! – попрекнул я ее, тыча пальцем.
Не найдя смелости посмотреть ей в глаза, я снова обратился к книгам. Стопки высились по обе стороны от меня, и даже моего палатинского роста не хватало, чтобы рассмотреть те, что стояли на верхних полках. Вокруг летали дроны с клешнями, перенося книги – видимо, для тех покупателей, которым лень было разглядывать и выбирать.
Валка схватилась за левую руку, где была татуировка, и потерла ее, как будто от боли. Я прервал вялое разглядывание стеллажей и повернулся к ней.
– Я как-то говорила, что хотела быть пилотом, – сказала она. – На самом деле я им была. Пять лет в Орбитальной страже. У нас всеобщая воинская повинность, но я осталась по истечении обязательных трех лет. – Предложения становились короче, голос обрывался. – До того как мой отец… ну… он мной гордился. Немногие в Демархии остаются на службе после обязательного срока. Он все время шутил, что через пару десятков лет я стану министром обороны. – Она отстраненно улыбнулась, отведя глаза. – Он всегда нес такую чушь.
– Что случилось? – спросил я, чувствуя, что услышу нечто неприятное.
– Прачарские террористы захватили дюрантийский торговый когг неподалеку от лунной орбиты.
– Прачарские?
– Религиозные националисты, – махнула рукой Валка. – Эдда вращается вокруг звезды по широкой орбите, и, чтобы на планете можно было жить, используются зеркала. Прачары собирались разбить их, чтобы заставить нас пойти с ними на сделку. – Она посмотрела мне за спину. – На захваченном корабле были заложники. Из других государств. Больше двух тысяч. Почти все в фуге. В инфосфере провели голосование, все жители высказались за то, чтобы провести переговоры. А зеркало можно восстановить. Но верховное командование отдало приказ стрелять. Мне.
Ее глаза устремились куда-то далеко.
– Вы подчинились?
– К моему вечному стыду, – Валка моргнула – кажется, впервые с начала рассказа, – да. – Она сглотнула, отвернулась к книгам. – Никто не выжил. На следующий же день я подала рапорт на увольнение и покинула планету, чтобы скрыться от датасферы… не видеть того, что обо мне говорят люди.
– Вы спасли им жизнь.
– Я спасла качество их жизни.
– Глупости, – ответил я. – Я видел орбитальные зеркала. Упав с орбиты, один кусок такого может разрушить полгорода. Вы поступили правильно.
Валка не стала спорить. Она просто стояла спиной ко мне, съежившись, как заключенный в ожидании взмаха меча катара, который отрубит ему голову. Не зная, что еще сделать, я положил руку ей на плечо. Она дернулась, но руку я не убрал и спросил:
– Зачем вы мне это рассказываете? Хотите, чтобы я бросил свою затею? Теперь?
Валка резко вдохнула, как будто желая остановить слезы. Затем повернулась. Брешь в ее броне затянулась.
– Нет… просто я не хочу снова оказаться в таком положении.
– Вы не окажетесь, – уверил я.
– Никого не должны ставить в подобную ситуацию.
– Валка, я же не знал.
Пришел мой черед отворачиваться.
– Конечно не знали, – огрызнулась она в привычной манере. – Я ведь вам не рассказывала.
Она с вызовом задрала подбородок, словно ожидая от меня вердикта. Я сподобился лишь на слабую улыбку. Теперь я видел ее в ином свете. Ее холодное пренебрежение к моей жизни мирмидонца, ее отвращение к имперской идеализации насилия, недовольство из-за того, что она была причиной дуэли… Даже ее нарочито формальное поведение, прямолинейное, как шомпол, и строгое, как ограненный лазером кристалл, выдержка, достойная стоящего по стойке смирно солдата, и горделивость, какой могли позавидовать королевы.
– Я рад, что рассказали, – ответил я, рассеянно колупая ногтем потрепанный корешок старого фолианта на полке. – Так или иначе, я вас понимаю.
В моих ушах вновь раздалась громовая тишина, когда я приказал уничтожить корабль Эмиля Борделона. Валка знала, что я имею в виду. Подумала ли она о Борделоне, Уванари или даже Гиллиаме? Лишь сжала губы и не возразила. Странный разговор для столь открытого места, но здесь, среди книг, нас никто не тревожил.
– Плохо, что кто-то меня понимает.
Я вспомнил, что мне однажды сказала Джинан, и произнес:
– Пусть лучше хорошие люди делают то, что приходится делать нам, чем плохие.
Когда-то я верил, что на самом деле войны выигрывают не солдаты, а слова. Я уже говорил вам, что ошибался. Мои сомнения зародились именно в этот момент. Когда война заканчивается, отголоски ее продолжают звучать. Шрапнель остается в сердцах и душах тех, кто побывал в той, чужой стране, зовущейся полем боя. Куда бы потом не отправились эти люди, пусть даже в цветущие сады, они остаются на войне. Утверждать, что они не ведут войн, как утверждал я, что не выигрывают их, – оскорбление. Отрицание их борьбы и страданий. Понимание приходит с опытом, и в тот миг оно ко мне пришло.
– Ну что? – спросила Валка. – Мир?
Я задумался, отвлекаясь на корешки книг. Разглядывать их было проще, чем собственные руки, и уж тем более проще, чем смотреть в глаза Валке. Я вдруг понял, что давно уже не считаю себя ни хорошим, ни плохим человеком. Эти четкие категории расплылись, плавно переходя друг в друга. Когда это случилось? Я знал ответ. В пыточной камере боросевской бастилии, и даже раньше: когда пленного сьельсина мучили под Калагахом.
– Думаю, то, что этот вопрос прозвучал, уже хороший знак, – сказал я, будучи не до конца уверенным в ответе.
Быть может, меня одолевало некое предчувствие насчет будущего – я вспомнил ужас в глазах Яри, когда он заглянул в мою судьбу. Но чтобы предсказать жестокий конец тому, кто ведет жестокую жизнь, оракул не нужен. Они остаются в одиночестве. На пустынных дорогах.
– Так или иначе, – заключил я, – кто-то должен следить, чтобы я совсем не одурачился.
– То есть я? – колко спросила Валка, снова становясь собой.
– Придется, – улыбнулся я.
Я собственными глазами увидел белую кромку под зловещим черным глазом ее мертвого солнца. Никогда прежде я не наблюдал таких неживых звезд. Жалкий мертворожденный коричневый карлик, излучавший меньше тепла, чем мельчайший уголек в костре, но размером больше самой большой планеты. Планета была почти столь же темна; освещали ее лишь призрачные бледные огни, которые я принял за города. Я читал множество историй о корабелах, которых выбрасывало в открытый космос из шлюзов или дыр в корпусе, о том, как их раздувало вакуумом, а лица вытягивались и бледнели, как у утопленников. В этих историях покойники криками пугали выживших товарищей. Я и сам видел такие лица, слышал их безмолвные песни. Планета кричала точно так же.
Тусклый Воргоссос.
Нам не позволили приземлиться, не разрешили и самостоятельно пилотировать корабль. Сначала я решил, что к нам поднимется пилот и выведет «Мистраль» с «Загадки часов». Ничего подобного. Системы не отмечали никакого вмешательства, пока нас без предупреждения не отсоединили от рукава и не переместили в главный трюм гигантского звездолета, где мы пополнили вереницу покидающих «Загадку» кораблей. Корво с командой пытались разобраться, что происходит. Вокруг царил хаос. Очевидно, некто захватил контроль над системами и управлял этим мрачным парадом судов.
Когда пришла наша очередь, мы оказались среди звезд, и я впервые увидел эту призрачную планету-склеп под черной мертвой звездой. Температура на поверхности темного мира была лишь на несколько десятков градусов выше абсолютного нуля, и атмосфера была ледяной. Все переговаривались, но я не помню о чем. Помню лишь караван кораблей впереди. И башню.
Одинокая адамантовая мачта, черная, как пучины ада, возвышалась над бледной тусклой планетой, как столб дыма, как палец, с укором нацеленный в небо. Она была невероятно тонкой, протянувшись, подобно зловещей паутинке, между планетой и звездами и уходя на тысячи миль во Тьму. Мы двигались к этой башне, каждый корабль беззвучно подходил к своему причалу на платформе, установленной наверху лифта и напоминавшей сидящего на антенне жучка. Мы не заметили, как «Загадка часов» позади нас перешла на сверхсветовую скорость и исчезла в искрах варпа. Нас занимал лишь звук стыковочных фиксаторов.
Мы прибыли.
Когда двери открылись, первым вышел Паллино. Вокруг него искрился энергетический щит. За ним последовал Бандит, держа руку на кобуре.
Нас никто не встретил. Ни таможенники, ни полиция. В гулком пустом зале не было даже торговцев. Сквозь огромные окна светили звезды, над головой надувшимся волдырем маячил коричневый карлик – самая крупная из виденных мной вблизи звезд. Он заполонял собой половину неба. А под ним, в сорока тысячах миль под нашими ногами, тянулись ровные нетронутые снега.
– Я от одного взгляда мерзну, – заметила Айлекс.
– Что-то не так, – ответил Паллино.
Вокруг нас вился лозой темный металл, сводчатый потолок подпирали полуразрушенные статуи людей, в которых время проело дыры и трещины. Насколько древними они были и как давно возвышается над планетой этот лифт?
– Здесь ни души, – добавил он.
Бандит – самый смелый из нас – направился вперед, шурша по мраморной плитке мягкими сапогами.
– Здравствуйте! – крикнул он звонким, с густым акцентом голосом. – Здравствуйте!
Тишина.
Из шлюза показался Хлыст и обошел нас с Валкой.
– Адр, вам с доктором Ондеррой лучше остаться, пока мы осматриваем территорию.
– Черта с два, – ответил я, преграждая ему путь рукой. – Пойдем все вместе. Не забудьте про щиты.
Все, кто еще не активировал щиты, сделали это.
– Почему никто нас не встречает? – недоумевал Паллино. – Как они собираются вести торговлю?
– Зачем им кого-то посылать? – ответила Валка. – Достаточно наблюдать за нами.
Я тоже почувствовал слежку. Я вырос в замке и хорошо знал, когда за мной следят. Присутствие камер можно почуять, как наши древние предки чуяли в ночном лесу волков.
Из холла мы без лишних церемоний и препятствий попали в высокий зал с куполом. Внутри не было ни голограмм, ни рекламных щитов, ни киосков. Никто не продавал еду или иконы.
Ничего.
Под резными колоннами и руками огромных статуй стояло несколько десятков лифтовых кабин. Статуй было три, с непропорционально длинными руками и пустыми, словно мертвое солнце, которое мы видели сквозь стеклянный купол, лицами. Мы попали сюда первыми – а скорее, последними, потому что из других дверей никто так и не появился, а места́ для многих кабин пустовали. Вероятно, они уже переместились вниз и покинули шлюз.
– У меня дурное предчувствие, – произнес я, разглядывая пол.
Зал опоясывало кольцо из темного, почти синего мрамора с латунной каймой, внутри которого были расположены белые пятиконечные звезды. Почему этот орнамент казался мне знакомым? Я ругал себя за то, что так и не стал схоластом, как мечтал всегда. Схоласт вспомнил бы и задрожал. Впрочем, задрожал я все равно и прошептал один из афоризмов Гибсона, чтобы успокоиться.
– Давайте вернемся, – согласился со мной Хлыст. – Соберем декаду. Нужно было сразу это сделать.
Словно отвечая на его слова и подтверждая наши с Валкой подозрения, ирисовая перегородка за нами закрылась, отрезав путь в док.
– Черная Земля и проклятье! – выругался Хлыст.
– Тише, мальчик! – прикрикнул Паллино. – Спокойнее.
Я включил заушный передатчик:
– Капитан Корво, это Марло. Нас заперли. Повторяю, нас заперли. Прием.
Тишина.
Удивляться не следовало. Можно было предположить, что в этом месте любые сигналы блокировались.
– Что ж, выбора нет, – без капли страха в голосе сказала Айлекс.
Дриада спокойно проверила оружие и стала дожидаться приказа.
– Его и не было, – покачал я головой. – Мы слишком далеко зашли.
Я выступил вперед и ненадолго задумался, разглядывая три безликие статуи, возвышавшиеся над кабинами. Их фигуры были стройными, похожими на женские. Они напоминали мне фурий – столь же ужасные. Чья рука их вытесала? В какие времена? С какой целью? Высокие и одновременно хрупкие, они были как сьельсины… и в то же время как Возвышенные, сочлененные из литой стали. Я вспомнил Яри и его предсказания, а также одно более древнее пророчество, беззвучным шепотом произнесенное во Тьме.
«Так должно быть».
Я собрался с духом, расправил плечи. Достал меч Олорина, крепко сжал рукоять, готовый в любой момент активировать.
– Я не боюсь.
Наш спуск был долог, и я не стану писать о нем много, потому что рассказывать почти нечего. Одни из нас сидели на скамьях, другие стояли настороже, наблюдая за поднимающимися из глубины призрачными огнями. Бледно-зелеными, белыми, серно-желтыми. Мы спускались одни; кабина ехала с методичностью качающегося на паутине паука, не сопровождаемая светом других кабин. Хлыст сидел и потел, его мутило, он разглядывал руки и не смотрел в окно. Айлекс и Валка тихо переговаривались с Бандитом. Паллино стоял у окна.
– Сколько провел в легионах, никогда не видел такого заброшенного места, – сказал он и замолчал.
Я ненадолго задремал, и мне приснился сон. Я тонул в темной воде, не видя ни лучика света, не зная, где суша. Было темно, как в космосе, как во время подлета к этой сумрачной планете, но здесь не мигали даже непостоянные звезды. Я не знал, где верх, и оттого предположил, что я действительно в космосе. Я не мог дышать, но это было и не нужно. На мгновение мне показалось, что я увидел погребальные маски предков, светящиеся, будто окутанные болотным газом.
Адриан…
Говорили они сухими, как пустынный песок, голосами.
Адриан…
Эти бледные лица… каждое открывалось по очереди, словно веко какого-то жуткого глаза. Затем они исчезли, пока я не остался один. Лишь тогда я понял, что не могу дышать, и запаниковал. Попробовал плыть, лететь, звал на помощь. Ответа не было. Из чернильной мглы подо мной появились руки, длинные, как тросы лифта. Крепкие стальные пальцы схватили меня за руки и за ноги, зажали рот.
Адриан…
Я вдруг проснулся, едва не подскочив. К счастью, мои спутники ничего не заметили. В голове по-прежнему звучал мерзкий голос:
Адриан…
Он не унимался:
Слушай!
Я встряхнулся и стиснул зубы.
Не знаю, с какой скоростью мы спускались. Ветра не было, атмосфера не замедляла нашего спуска, и мы падали, подобно метеору, удерживаемые лишь защитной завесой супрессионных полей. В большинстве подобных лифтов поездка занимала несколько дней. Мы спустились за несколько часов. Как мы ни старались, наладить связь с «Мистралем» так и не вышло. Когда мы спустились ниже, то поняли, что призрачные огни отмечали запечатанные люки отводящих шахт, частично скрытые под снегом и льдом, который сверкал неземным сиянием во тьме вечной ночи.
Я не знал, что ожидал увидеть. Возможно, город, раскинувшийся широко, но в то же время компактно, с укрепленными стенами и высокими башнями. Отчасти я подразумевал место, явившееся мне в видении под Калагахом, тот древний город. Готичный в своей упаднической роскоши, бесконечный, с залами, по которым эхом разносится плач жуткого младенца, что я слышал в видении. Но на поверхности были лишь нехоженые снега и одинокий белокаменный обелиск больше мили высотой, сквозь отверстие в котором наша кабина и опустилась. Внутри было темно, светили лишь тусклые служебные лампы, напомнившие мне алый фонарь во лбу Яри.
Кабина остановилась.
– Приехали? – тонким голоском спросил Хлыст, как будто вновь став тем семнадцатилетним парнишкой, которого я встретил в Колоссо.
– Шлюз, – помотала головой Айлекс.
Действительно, через секунду кабина покачнулась, и нас оглушил шум ворвавшегося ветра. Затем спуск продолжился, уже гораздо медленнее. Во тьму.
Бум!
В шахте гулко прогремел удар. Над головой показалась слабая полоска света и серое дождливое небо.
Через круглое отверстие в массивном бетонном куполе мы попали в нечистый город. Я гадал, как возводился этот город и чьи безумные руки прокопали столь обширное пространство под поверхностью планеты. Должно быть, он тянулся на многие мили во все стороны. Я видел сводчатые отверстия тоннелей, ведущих, как я догадался, в другие купола, в другие отсеки. Купола поднимались над землей на добрых две мили. Сквозь шлюзовые ворота высоко в стене купола, вдоль улиц и белокаменных площадей бежал ручей. Серые здания из осыпающегося бетона мрачными рядами стояли вдоль одной стены, над ними возвышались пирамиды и орудийные башни, которые, в свою очередь, казались крошечными на фоне огромных древних куполов.
– Да, – сложил руки Паллино, – не каждый день такое увидишь.
Даже у меня отшибло дар речи. В вышине сквозь облако – облако! – пролетели два альбатроса, направляясь к одной из высоких башен.
– Чтобы построить все это, наверняка ушла не одна сотня лет, – заметил Бандит, прижимаясь к стеклу. – Одни только раскопки…
К нему присоединилась Айлекс:
– Возможно, этот купол выстроен над кратером, в котором долгое время скапливался лед.
– Верно подмечено, – согласился норманец.
– Там люди! – перебила Валка, указывая пальцем.
Она была права. Внизу крошечные, словно муравьи, люди сновали по улицам, вокруг фонтанов, стояли в тенистых уголках и у колонн. С каким облегчением я смотрел на них! Как радостно было узнать, что это настоящий город, а не бледный унылый некрополь… Как будто гора с плеч упала.
– Не теряйте бдительности, – сказал я, наблюдая, как мимо проплывают макушки башен. – Держитесь ближе друг к другу.
В воздухе пахло сыростью и мхом, повсюду разносился птичий крик. Когда мы вышли из кабины лифта на мраморную площадку, похожую на ту, что была наверху, нас поприветствовало горловое птичье пение. Плитка здесь потрескалась под несчетным количеством ног, бронзовые статуи позеленели от времени. Все постройки были из одинакового белого камня либо облицованы им, и даже воздух, казалось, немного сверкал от отраженного света.
Проходя по площади, мы спугнули стайку голубей, которая привела нас к короткому лестничному пролету, ведущему к центральной улице. Улица плавно поднималась и переходила в арочный мост, на другом конце которого виднелась стена купола с массивными воротами. На улице было полно народу. Многие были обычными людьми, но встречались и гомункулы с химерами. Я почти сразу почувствовал, как волосы на теле электризуются, как будто меня облапали тысячи грязных рук.
За нами наблюдали.
– Кто-нибудь знает, куда идти? – спросила Валка, останавливаясь рядом со мной у подножия лестницы.
Пропустив высадки на Рустам и станцию «Март», она настояла, чтобы ей разрешили отправиться с нами. Отавия была против, но я встал на сторону Валки. Она никогда не сражалась на передовой, не служила в легионах, но обращалась с плазменным пистолетом не хуже других. У нее был не дуговой плазмомет, а полноценный многозарядник. Я такого прежде не видел.
– Даже не знаю, что нам здесь нужно, – ответил я. – Крашеный назвал правителя Воргоссоса Вечным, но кто знает, правда это или всего лишь титул.
– Может, и правда, – сказала Айлекс, – если он Возвышенный. Земля знает, сколько они живут.
– Все, кто рассказывал об этом месте, упоминали какую-то нужду, – заметил Бандит, засовывая пальцы за пояс-щит. – Ген-тоники, молекулярное расщепление, клонирование, ксенобитные генетические улучшения. Все, что даже экстрасоларианцы не делают.
Он мотнул головой в сторону окружавших нас зданий. Постройки были высечены лазером из одинакового бледного камня, добытого, в чем я ни капли не сомневался, в ходе раскопок.
– Разве это похоже на экстрасоларианский город? – спросил Бандит.
И был прав. Гомон толпы постепенно прогонял весь тот ужас, что я испытывал на подлете и во время спуска. На «Загадке», на «Марте», даже на Рустаме, где имперская власть пошатнулась, на улицах было полно голограмм, гигантские рекламные щиты предлагали все – от сигарет и игровых симуляций до телесной реконструкции. Там продавали даже религию – или религии продавали себя. Там царила пошлость, но в то же время – свобода. Возможно, если у тебя есть свобода выбора, то покупать пошлые вещи – не самое худшее. Сид Артур учит, что жизнь – это страдание, и называет это благородной истиной, а древний Христос находил благородство в тех, кто по собственной воле пережил те же муки, что он сам. Быть может, поэтому реклама на «Марте» так меня рассердила.
При всем богатстве выбора там не было благородных вариантов.
Здесь же я не видел никакой рекламы. Никаких голограмм с женщинами или веселых мультфильмов. Торговцы не зазывали нас с каждого угла. Город под Воргоссосом был угрюм, как склеп. Здешние люди, коих было множество, занимались своими делами и не глазели по сторонам.
– Почти как дома, – вырвалось у меня. Это было правдой.
Хлыст изумленно посмотрел на меня, а Паллино спросил:
– Где же ты рос?
Отец запрещал рекламу – даже печатную. Улицы Мейдуа содержались в чистоте, и единственные транспаранты изображали либо мрачный герб моего дома с вышитым алой нитью ухмыляющимся скачущим дьяволом, либо красное солнце Империи. Здания там тоже строили из белого камня, включая гигантский акрополь, посреди которого высилась черная башня – цитадель, где я появился на свет.
– Там, где было чисто, – ответил я.
– Это неестественно, – сказала Валка с ноткой отчаяния в голосе. – Чтобы содержать такое место в чистоте, нужна железная рука.
Она верно подметила. По слову моего отца, вандалов, пойманных за росписью стен или расклейкой плакатов, отправляли в пыточные камеры Капеллы.
Мы углублялись в город, но никто по-прежнему не останавливал нас и не обращал на нас внимания. Прохожие отворачивались или делали вид, что не замечают нас. Лишь Айлекс изредка привлекала их взгляды. Я в любой момент ожидал, что из-за угла или из темного прохода вырастет какая-нибудь зловещая фигура, но никого вроде генетика Якопо или Возвышенного Марко так и не появилось. Никто с нами не заговаривал.
– Здесь все как в ваших городах, – заметила Валка, не скрывая ехидства. – Все боятся.
Я пропустил шпильку в адрес моей родины, потому что сам уже признал, что этот город напоминает Мейдуа и Обитель Дьявола.
Поняв, что ей не удалось меня подначить, доктор добавила:
– Вы заметили стражу?
Заметил. Двое стояли в укромном месте у подножия широкой бетонной лестницы, которая спиралью вилась вдоль стены кубического здания. Оба держали шоковые дубинки. С расстояния они казались причудливо безликими, нечеткими и расплывчатыми.
– СОПы, – вставила Айлекс.
Хлыст выругался и спросил:
– Уверена?
– Это точно! – согласилась Валка. – Они даже не шевелятся.
На стражах была форма цвета хаки, напомнившая мне комбинезоны лорариев на Эмеше, больше похожие на облачение префектов, чем броню гоплитов или пельтастов, с высокими сапогами и длинными коричневыми перчатками. Я не был полностью уверен, но чувствовал, что Айлекс с Валкой правы. Эти стражи как будто были высечены из камня. Подобную невозмутимость я часто наблюдал у отцовских солдат – в имперской страже, – но эти, в отличие от них, казалось, даже не дышали.
– Эй, вы! – раздался мягкий голос. – Вы приезжие!
Обернувшись, я увидел женщину в тускло-синем комбинезоне. Выглядела она так, будто давно уже не спала и не мылась. Я сам несколько лет был похож на нее, поэтому сразу понял, что к чему. Нищенка протянула руку ладонью вверх, как я протягивал когда-то.
– Зачем вы здесь? – спросила она. – Старая Шара знает, куда вам нужно. Знает лучших магов. Знает, где их найти. Или вам нужны рабы? Солдаты? Оружие?
Она скривилась и заскрежетала зубами. Я не сразу понял, что эта женщина, эта смелая женщина ждала, что я ее ударю. Какие же люди обычно спускались сюда в лифтах? Но гадать было нечего. Из нашей шестерки она подошла ко мне, к единственному палатину.
Я махнул Хлысту, показывая, что мне не нужна защита от старухи.
– Шара, – обратился я к ней по имени, – вы когда-нибудь видели сьельсинов? Бледных? – Я поднял руку над головой, отмечая рост существ, о которых говорил. – Здесь?
– Чего? – вздрогнула она и отвернулась.
Глянув вокруг, я заметил других, подобных ей, грязных мужчин и женщин в некогда хорошей одежде. Их было много, они шли к главной улице и лифтам, как верующие – к святым мощам.
– Здесь – нет, – ответила она. – Не здесь.
– Я прибыл издалека, чтобы встретиться с ними, – объяснил я, копаясь в карманах шинели. – Мне сказали, что хозяин этого города ведет с ними дела. Говорит с ними.
Женщина отпрянула от меня как можно дальше, но не убежала и продолжала тянуть руку. Я со вздохом положил ей на ладонь монету. Золотую. Имперский хурасам с профилем императора Вильгельма Тринадцатого, живущего императора. Женщина посмотрела на монету, затем на меня, сжимая пальцы. Ее глаза стали больше монеты. Это была не мелочь. Целое состояние для нее. За все годы в Боросево никто никогда не подавал мне столько.
– Хозяин? – прошептала она. – Вечный?
– Где его искать? – спросил я, пригибаясь, чтобы смотреть ей прямо в глаза.
– Он кругом, милорд, – взмахнула она дрожащей рукой. – Он видит все вокруг! Знает, зачем вы здесь. Поэтому вы здесь. Поэтому мы все здесь. Шара следит за вратами для него… бедная Шара. Она и остальные.
Я отшатнулся. Это было своего рода спектаклем. Афинский хор, обряженный в лохмотья. Они всех гостей так приветствовали? Наверное.
– Что она несет? – спросил Хлыст, и я, не оглядываясь, понял, что он готов выхватить плазмомет.
Я жестом остановил его, вспомнив наш призрачный полет с «Мистраля». На Эмеше нейронное кружево Валки позволило ей подключиться к охранной системе замка. Управляя освещением и напряжением, она помогла мне… помогла мне прекратить страдания Уванари. Но она все видела. Я мало что понимал в принципах работы инфосферы, но знал достаточно, чтобы то ощущение, от которого у меня волосы вставали дыбом, усилилось. Обернувшись, я взглянул на двух стражей у винтовой лестницы. Их размытые лица смотрели на меня. Игра воображения? Или свет проходил прямо сквозь них?
– Мне не нужны ни рабы, ни солдаты, – сказал я. – Мне нужно встретиться с ним.
– Адриан, – предупредил меня Паллино.
Я снова поднял руку, сжатую в кулак, призывая к молчанию:
– Он принимает лордов, которые снова хотят стать молодыми, которые хотят того, чего не может дать никто иной.
Я слышал эти легенды и сам пересказывал их по пути сюда, но, честно говоря, не верил в них. Всем известно, что добиться бессмертия невозможно. Иначе императоры были бы бессмертны. Человеческий разум имеет пределы и рано или поздно сдается под объемом информации.
– Он в самом деле бессмертен? – спросил я, приближаясь.
– Он не умирает, – ответила старуха. – Он воздвиг эти камни. Построил их на останках былого. Изгнал демонов.
– Вы серьезно? – Я онемел.
Женщина с обидой посмотрела на меня и отступила.
– Вы говорите про Кхарна Сагару? – вспомнил я старую легенду. – Короля с десятью тысячами глаз?
Шара побледнела.
– Не произносите это имя! – отшатнулась она.
– Это невозможно, – шагнул я к ней.
– Адриан! – резко – резче, чем Паллино, – вмешался Бандит.
– Ему ведь должно быть десять… – Я запнулся, задумавшись. – Пятнадцать тысяч лет!
– Адриан! – воскликнула Валка. Очевидная тревога в ее голосе заставила меня остановиться, пробудила от грез.
Я так увлекся, что не услышал и не увидел, как нас обступили стражники. Одетые в коричневатую форму, сапоги и перчатки, с остроконечными шлемами и неразличимыми лицами. Шара поспешила прочь, а с ней и остальные попрошайки. Один афинский хор уступил место другому, оставив нашу шестерку в окружении безликих.
Безликих.
Нет, лица у них были. Когда-то. Если вам приходилось видеть трупы – а всем нам рано или поздно приходится, – то вы знаете, как выглядела стража Воргоссоса. У мертвецов нет настоящих лиц. То, что было лицами, щеки и челюсти, больше не оживлено волей и болтается подобно кускам мяса на мясницких крюках. Золотисто-зеленоватый свет проходил сквозь них, очерчивая тусклые контуры черепов под услужливой плотью. Айлекс была права. Это действительно были СОПы, и куда более жуткие, чем те, которых натравил на нас Крашеный в Арслане.
– Я вижу их! – воскликнул я, выхватывая из-под полы меч.
Стражники не делали резких движений, но понемногу сжимали кольцо.
Их было около тридцати. Мы были окружены. Я не активировал меч, но держал палец на переключателе. Другую руку положил на пояс-щит. Оглянувшись через плечо, я увидел своих товарищей. Хлыст уже достал оружие, Айлекс тоже. Паллино был настороже, Валка рядом с ним. Бандит был предельно спокоен. Я даже ему позавидовал.
– Успокойтесь! – крикнул я, принимая защитную стойку. – Не двигайтесь!
Один стражник шагнул вперед, склонив голову. Остановился в пяти шагах от меня и наблюдал, освещенный призрачным огнем. Когда-то он был бледным коренастым мужчиной, с подкожной щетиной, от которой его челюсть отливала синевой. Я уловил в его мертвых, рассредоточенных глазах какое-то движение. Зрачки сузились, вялые и атрофировавшиеся мышцы лица вдруг подтянулись, сделав СОПа вновь похожим на человека. Я представил, как кто-то дернул за ниточки этой чудовищной марионетки.
– Уберите оружие – и не пострадаете.
Голос был плоским и безжизненным, как будто говорила статуя. Голем. Машина.
Убрав руку с пояса, я представился:
– Адриан Анаксандр Марло с Делоса, двоюродный брат императора. Я прибыл с дипломатической миссией от имени его величества и Первого стратига Тита Хауптманна.
– Уберите оружие – и не пострадаете, – повторил СОП.
– Адриан, он вас не слушает, – заметила Валка. – Там, внутри, никого.
У меня не было времени внимать ей.
– Со мной баэтан сьельсинского итани Отиоло. Мне сказали, что Вечный вел дела с аэтой из клана.
СОПы двинулись на нас. Сдержав стон негодования с помощью умственного усилия и одного из труизмов Гибсона, я прицепил рукоять меча на пояс и шагнул к ним:
– Мне нужно встретиться с Кхарном Сагарой, если так зовут вашего хозяина.
СОП дернул головой, и я почти поверил, что за его пустыми глазами что-то кроется.
«Глаза, что и во сне страшно встретить»[42].
Но это была иллюзия, и почудившийся мне проблеск сознания тут же исчез.
– Уберите оружие – и не пострадаете.
Создание занесло дубинку… и ударило.
Я проснулся от звука голосов.
Не грубых, хриплых угроз или вульгарных шуток заключенных, не холодного, монотонного бубнежа бесстрастных инквизиторов. Голоса были негромкими. Вежливыми. Борясь с послешоковым головокружением и онемением, я попробовал подняться. Еще будучи молодым, я привык просыпаться в незнакомых уголках и казематах. Когда я звался наемником, посещение подобных мест вошло у меня в привычку. Однако, когда я вновь без сил повалился на подушки, ко мне пришло мрачное осознание того, что в этот раз Джинан не поспешит ко мне на помощь. Джинан была далеко, с Бассандером и легионами Центавра, и готовилась оборонять Вуаль.
Подушки…
Я сообразил, что в тюрьме обычно неоткуда взяться ни подушкам, ни удобному, роскошно обитому и расшитому красными и золотыми цветами дивану, на котором я возлежал. Наверняка старинный. Позолота на деревянных элементах местами облупилась, ткань поблекла, напоминая о роскоши давних времен. А вот потолок надо мной разительно отличался от всего остального. Бетонный, потрескавшийся, с торчащей там и сям ржавой арматурой. Стены были такими же, но украшенными картинами и гобеленами, достойными дворца любого лорда.
– Очнулись! – произнес спокойный, размеренный голос, бесстрастный, как старое дерево. – Стражники принесли вас несколько часов назад. Вырубили, надо полагать?
Моим новым знакомцем оказался человек, с кожей, покрытой старческими бляшками, с густой седой шевелюрой и острой бороденкой. С высокими скулами и монголоидными глазами. Ниппонец? На нем был светлый костюм с воротником-стойкой и отороченная золотом красная тога. На длинных пальцах красовались тяжелые перстни. Я сразу понял, что он палатин и что лет ему очень много. На руках тоже были бляшки – верный признак того, что жить ему осталось недолго. Из всех, кого я знал, лишь Гибсон выглядел старше.
– Верно, – ответил я, кивая, насколько это было возможно лежа. – Где мои спутники?
Старик помотал головой:
– Вы были один. Как и мы. – Он описал круг рукой.
В комнате за его спиной сидели, стояли и бездельничали несколько десятков человек. Мужчины и женщины, все потрепанные, но богато одетые, все высокие, по-палатински симметричные, с идеальными фигурами. Старик положил ладонь на грудь. У него были очень длинные ногти.
– Ким Хе Сон, барон… бывший барон Мунсина.
Значит, не ниппонец. Мандари?
Я повторил его жест, невероятно удивленный тем, что за мной, пока я был без сознания, ухаживал нобиль, владевший целой планетой.
– Адриан Марло. Мой отец – архонт Делоса.
– Делоса! – вытаращил глаза старик. – Это же в Орионе! А из какой констелляции?
– Виктория. – Я не видел причин лгать.
Старик побледнел и вскочил так быстро, насколько позволяли его старые кости.
– Вы из пэров? – Он поклонился. – Милорд, я… я не знал.
– Барон Ким, я нижайший из пэров, – ответил я. – Это я должен поклониться вам, когда смогу пошевелиться.
– Чепуха, чепуха! – возразил старик и уселся на оттоманку. – Носитель звезды Виктории и родственник его величества не должен кланяться мне. Мой прадед был всего-навсего кораблестроителем. – Он дотронулся до рубиновой броши, которой был заколот его пластрон. – Но вы так молоды! Слишком молоды, чтобы быть здесь? – произнес он вопросительно, озираясь вокруг.
Проследив за его взглядом, я увидел множество седых голов и вдруг понял, что все здесь, кроме меня, были стариками, пусть и сохранившими величественную осанку.
– Что это за место? – спросил я наконец, не додумавшись до лучшего вопроса. – Что за тюрьма?
– Тюрьма? – удивился лорд Ким. – Тюрьма? Нет-нет, мой мальчик, нет. На Воргоссосе нет тюрем. Оскорбившим Вечного предлагается выбор: стать одним из его солдат или быть, гм, изгнанным.
– И кто выбирает первое? – серьезно спросил я.
– Те, гм… те, кто не хочет замерзнуть до смерти на поверхности. – Он взмахнул руками и продолжил махать, когда я снова попытался встать. – Лежите, лорд Марло! Вы еще не пришли в себя после оглушения. Упадете!
Я действительно пошатнулся, ударившись бедром о диван. Выругался, привлекши внимание нескольких благородных особ поблизости. Повисла тишина.
– Сон, он в порядке? – спросила дама, чья кожа напоминала кору тикового дерева.
Лорд Ким утвердительно поднял руку, однако подставил мне плечо. Я покачнулся, но старик был надежной опорой.
– Где стража?
– Какая стража? – непонимающе переспросил Ким.
– Мне нужно узнать, что с моими друзьями, – объяснил я. – Со мной были пятеро. Трое мужчин и две женщины. Их тоже должны были задержать.
Ким Хе Сон по-отцовски похлопал меня по плечу:
– Их наверняка разместили подобающим образом. С ними все хорошо, но им придется ждать отдельно от вас. Попробуйте передать им сообщение.
– Ждать? – огрызнулся я.
– Ну… – недоуменно моргнул старик. – Да!
– Чего ждать?
Я поковылял к двери, обращая внимание на мягкие ковры под ногами.
Ким уперся, но я оттолкнул его. Дошел, спотыкаясь, до стены, привалился к ней и остался там. Это все, на что у меня хватило сил. Колени дрожали, и я никак не мог заставить их прекратить.
– А вы разве здесь не по той же причине, что и все? Это приемная Вечного. Сюда приходят просители.
– Это не тюрьма? – спросил я.
– Парень, можешь смело уходить! – крикнул другой старик. – У тебя, в отличие от нас, еще вагон времени, а голем вызывает не по очереди. Я уже две недели жду аудиенции.
– Две недели? – парировала седовласая женщина в белом вечернем платье. – Арчибальд, я потеряла счет дням с тех пор, как прождала полтора месяца, а это было уже несколько недель назад!
– А я здесь уже почти год, – вставил еще один незнакомец.
Барон Ким склонился ко мне и сказал:
– Мы все ждем очень долго. Вечный присылает за нами голема, когда ему заблагорассудится. – Старый мандари заломил руки. – Ему нравится заставлять нас ждать.
– Я маркиза Сарматии! – объявила дама в белом, невыразительно стуча тростью по толстому ковру. – Это публичное оскорбление, говорю вам, оскорбление!
– Маркиза, а я – великий герцог Милинды, – ответил внушительного вида мужчина, лишь немного ссутуленный возрастом. – И что с того?
– Все мы здесь лорды, – дипломатично заметил барон Ким.
– Я простой торговец специями! – возразил мужчина, серое лицо которого напомнило мне старого вилика с Эмеша. – А Пардос вообще художник!
– А вы кто, незнакомец? – спросила меня маркиза Сарматии.
Убедившись, что колени перестали дрожать, я выступил вперед, лишь сейчас осознавая, что со мной нет моего меча.
– Адриан, – представился я, охлопывая карманы шинели в поисках оружия. Должно быть, забрали стражники.
Спохватившись, я вспомнил, какой эффект произвело мое представление на старого мандари, и поправился:
– Адриан Анаксандр Марло, из констелляции Виктории, с Делоса.
– Чушь! – воскликнул один из лордов. – Что такой сопляк здесь забыл?
– Фредерик, это не чушь, – ответила какая-то темнокожая женщина. – Наместники Делоса действительно Виктория, ветвь Возничего… Несколько тысячелетий назад одна имперская принцесса вышла замуж за наместника Делоса. Если дом Марло оттуда и имеет кровные связи с наместниками, то этот мальчик – пэр.
– На вид похож… – заметил великий герцог Милинды, поправляя шафрановый плащ.
Стиснув зубы, я выслушивал малоприятное мне обсуждение моей семейной истории. За те годы, что я был наемником, все это казалось мне донельзя банальным, хотя вовсе таковым не являлось. В древности, возможно, было проще. Тогда правителю достаточно было лишь провозгласить себя таковым и заставить других поверить в свое могущество настолько, чтобы в него продолжали верить, даже когда оно иссякнет. Говорят, что сам Александр, почитаемый многими как праотец нашей Империи, однажды спросил схоласта Диогена, зачем тот роется в груде костей. Диоген отмахнулся от молодого императора, сказав, что ищет кости отца Александра, но не может отличить их от костей рабов.
Теперь все было иначе.
Мы убеждены, что наша цивилизация – продукт наших трудов, хотя в действительности все наоборот: мы – ее продукты. Ее дети, взращенные за ее стенами. Когда первые маги Высокой коллегии изменили генетический код первых палатинов, они шагали нога в ногу с имперской цивилизацией, отвечая требованиям эпохи и вознаграждая тех, кто завоевал мерикани. Когда пришло время этим палатинам рожать собственных детей, они поступили аналогичным образом, и в результате эта традиция стала восприниматься как закон природы. Стала законом природы. Человечество окончательно разорвало любую связь с нашими покойными, оплакиваемыми родичами, – шимпанзе, потому что между нашим образом жизни, нашей культурой больше не было ничего общего.
Сколько еще времени пройдет, гадал я, пока палатины точно так же отделятся от изначального человека? Забудем о Диогене. Сколько времени понадобится, чтобы даже слепой Гомер смог отличить кости нашего императора от костей раба? Не много. Представители старинных имперских домов – особенно пожилые дамы – изучают генетические признаки, свойственные отдельным констелляциям. Эти дамы способны назвать род нобиля по малейшим деталям лица и тела. В юности я считал это игрой. Теперь я мудрее. Старые женщины не играют в игры, и величайшая ошибка – верить, что для участия в чем-то необходимо проявлять к этому интерес.
– У него вполне имперский вид, – сказала маркиза Сарматии. – Похож на принца Фаустина, только немного грубее. Сендхил, вы с ним встречались?
Великий герцог Милинды отрицательно помотал головой:
– Это еще кто такой? Восемьдесят третий или восемьдесят четвертый сын императора?
– Семьдесят восьмой.
– Ну извините! – Великий герцог вскинул руки. – Делать мне больше нечего, кроме как вести счет этим отпрыскам. О боги! Мариетта, откуда у вас столько свободного времени?
Они, кажется, забыли о моем присутствии.
Через некоторое время нам принесли еды – весьма необычной. Это нельзя было назвать ни полноценным обедом, ни тем более пиршеством. Две девушки-гомункула: одна – с молочно-белой кожей и черными ониксовыми волосами, другая – наоборот – ввезли в зал целый поезд тележек. Я на мгновение увидел четверых стражников снаружи. СОПы с размытыми лицами, в тусклой униформе. Они придержали двери для служанок, не проявляя никаких эмоций. Гомункулы разнесли всем подносы с канапе и воздушными волованами. Кофе и чая было в избытке, а вот вина не подали. Воды тоже. Все жадно накинулись на подносы, ни слова не говоря девушкам, которые их доставили.
– Берите сколько влезет, – посоветовал Ким, накладывая на тарелочку круглую дюжину закусок. – До отвала здесь не накормят… Чаю, пожалуйста. Славная девочка.
Гомункул, чья кожа была белее моей, с поклоном удалилась и принесла керамическую чашку.
– Вы знаете, где мои спутники? – спросил я ее.
Она уставилась на меня янтарными, в тон платью, глазами, но не ответила.
– Их должны были привести вместе со мной.
– Лорд Марло, не тратьте время попусту. Они не разговаривают, – сказал барон Ким. – Продолжим игру?
Поколебавшись, я еще немного посмотрел на бледную девушку-гомункула. Та скромно поклонилась и ушла. Выбора не оставалось. Я вернулся на диван, к столику. Друажа – лабиринтные шахматы – очень старая игра, в которой участвуют не только фигуры, но и сама доска. Я толком ее так и не освоил. Не хватало терпения, да и склад ума не слишком подходил для таких головоломок. Но Ким пригласил меня сыграть, и делать было нечего.
– Ваш ход, если не ошибаюсь, – сказал старый барон, закидывая в рот кусочек выпечки с красной рыбой.
В друаже игроки наперегонки движутся к центру лабиринта, одновременно пытаясь захватить императора противника. Лабиринт меняется сам или по воле игроков согласно различным мудреным правилам. Я передвинул центуриона за угол, преграждая катафрактарию Кима путь к центру.
– Лорд Ким, как давно вы здесь? – спросил я, кладя в рот рулетик с луком и сыром.
– Честно говоря, даже не знаю, – ответил он. – Мой терминал когда-то сломался, а эти милые девочки приходят не по графику, поэтому мне сложно уследить за временем.
Усыпанными перстнями пальцами он захватил моего легионера и с его помощью нажал переключатель на краю доски. Барьеры, идущие вдоль шестиугольных клеток, перестроились. Мой центурион оказался отрезан, и катафрактарий получил право свободно передвигаться.
– Думаю, несколько месяцев, – сказал он.
– Несколько месяцев? – опешил я. – В этом зале?
– Куда мне еще податься? – развел руками барон.
– Кажется, кто-то упоминал какого-то голема? – спросил я, изучая доску.
Мандари внимательно посмотрел на меня:
– Юмэ. Его слуга.
– Юмэ?
– Деймон. Андроид, – объяснил Ким, отвечая на мой следующий ход с унизительной для меня быстротой. – Мажордом Вечного. Когда приходит время аудиенции, он присылает его за нами.
– Все равно… месяцы? – Я был ошеломлен и даже забыл об игре. – У меня нет столько времени.
Барон серьезно посмотрел на меня и откинулся в кресле, сложив руки на груди:
– В чем дело? Вы больны? – Он помрачнел. – Вы интус? Или нет? Вы совсем не похожи на интуса… если только у вас не умственное отклонение. Но такое, чтобы мог вылечить только Вечный? – Последний вопрос прозвучал скорее как утверждение.
Я закусил желание огрызнуться еще одним канапе. Такой же оскорбительный вопрос мне задавал доктор Ченто. Барон не мог не знать, что в Империи подобные намеки служат поводом для дуэли.
Но я сдержался.
– Я не интус.
Я двинул иерофанта, чтобы захватить одного из баронских рыцарей. Подержал фигуру в руке, почувствовал ее вес. Тонкие детали средневекового рыцарского щита давно стерлись, лицо превратилось в плоский овал. Фигура была старой, очень старой. Не знаю, когда ее изготовили и сколько времени она гнила в этом зале среди прочей мебели.
– Тогда зачем вы здесь? – спросил старик.
Пусть это было невежливо, но я не собирался рассказывать барону о своей миссии, Танаране, битве при Калагахе, Райне Смайт и Бассандере Лине. Я тонко улыбнулся, но ничего не сказал. Опустил рыцаря на кнопку, вновь перестроив лабиринт и поймав в ловушку сразу три фигуры барона.
Ким выругался и принялся менять тактику, мгновенно позабыв о вопросе.
– Так вы считаете, что это правда? Здесь действительно можно вылечиться от старости и отвратить смерть? – спросил я, желая отвести разговор от себя.
Глаза Кима фанатично вспыхнули.
– О да! Вне всякого сомнения.
Ответ поразил меня, и, боюсь, я даже слегка отшатнулся, услышав в голосе Кима такую пылкость. Легенды – это одно. Тусклый Воргоссос, где с помощью темных ритуалов извращают кровь. Потерянный Воргоссос, где старый Кхарн Сагара строит мстительные планы против тех, кто истребил его род. В эту часть легенды я готов был поверить, если, конечно, то, что мне довелось узнать, было достоверно… а вот остальное по-прежнему казалось мрачной сказкой.
– Если бессмертие достижимо, император, безусловно, обладал бы им, – заявил я. – Мне казалось, что мы достигли пределов возможного. На большее наш мозг не способен.
Ким принялся раскачиваться в кресле, забыв об игре. Глотнув чаю, он причмокнул губами.
– Память, – улыбнулся он. – Среди прочего с годами мозг перестает помнить все. В нас, палатинах, мозг развит до предела, но и мы не способны протянуть больше семи-восьми сотен лет, при условии, что сердце и прочие органы остаются молодыми.
Он разгладил бархатный камзол. Зеленая ткань потемнела.
– Так какое же этому есть решение? – нахмурился я, догадываясь, к чему он клонит. – Пересадка мозга?
– Новый мозг! Новое тело! Вот что предлагает Вечный. Новый ты.
Он наклонился и перепрыгнул иерофантом стену, поставив под угрозу моего императора, а затем сказал:
– Вот почему нам всем удивительно видеть здесь вас, такого молодого… – Он осмотрел меня с головы до ног. – Сколько вам на самом деле лет?
– Тридцать пять, – спокойно ответил я. – Я родился в сто семнадцатом.
Я неожиданно для себя осознал, что с тех пор прошло уже больше сотни лет. Более двух третей этого времени я провел замороженным в фуге. Эта мысль заставила меня умолкнуть; я уставился на доску, выбрал на тарелке новую закуску и отправил в рот, надеясь заесть экзистенциальный кризис.
– Тридцать пять! – воскликнул Ким. – Да вы совсем еще ребенок! – Он улыбнулся белоснежной улыбкой. – Неудивительно, что вы так плохо играете в шахматы.
Служанка воспользовалась моментом, чтобы предложить мне фруктовых пирожных. Вспомнив совет Кима брать сколько влезет, пока предлагают, я взял пару малиновых с шоколадом и поблагодарил гомункула. Та ушла в водовороте бронзовых шелков.
– Тридцать пять… – повторил барон, качая седой головой. – Знаете, когда мне было тридцать пять, не существовало никаких сьельсинов. Никакого Крестового похода! – Он махнул рукой, едва не расплескав чай. – Да, были времена… Так на чем мы остановились? Ваш ход?
Спустя несколько дней я стал куда лучше играть в лабиринтные шахматы.
В легионах существуют четкие предписания относительно обращения с пленными. Их необходимо кормить дважды в день по графику. Им необходимо предоставить спальное место – пусть даже просто одеяло на полу. Они должны видеть смену дня и ночи. Есть и другие правила, но в бетонном зале-каземате я размышлял только над этими тремя. Как я уже упоминал, двойняшки-служанки появлялись, не соблюдая какого-либо графика. Я засекал время. Иногда они приходили через считаные часы друг за дружкой, иногда их не было видно целые сутки. И каждый раз, когда они появлялись, старики и старухи вскакивали, с надеждой ожидая увидеть не тележки с едой… а служившего властелину голема Юмэ.
Все это время зал продолжал освещаться желтыми лампами. Смотреть здесь было не на что, если не считать тусклых, почти однотонных картин и пыльных бархатных гобеленов. Интерьер не менялся. От постоянного пребывания на свету можно было сойти с ума. Нерегулярное питание не доставляло мне неудобств. А вот без темноты приходилось несладко, и я довольствовался тем, что сооружал из шинели своего рода полог.
Никто меня не тревожил. Даже великий герцог Милинды.
На девятый или десятый день моего нестрогого заключения двери открылись. Палатины бросились к ним гурьбой, как кошки к хозяину. Даже я поднялся, закрыв голограмму, которую читал с терминала, – «Историю Джаддианских войн» Импатиана. Я собирался еще раз попробовать переправить со служанками послание Валке и остальным, ведь, вопреки уверениям барона Кима, отправить сообщение в открытую мне так и не позволили.
Но из дверей не появилось ни тележек с едой, ни служанок в полупрозрачных одеждах. Добрых пять секунд не было видно никого, и кошачья стая принялась возбужденно перемяукиваться. Палатины с волнением и предвкушением шептались, сбиваясь все ближе к дверям.
В зал с тихим гудением вошла фигура. Никакого шипения, клацанья и скрежета дьявольских шестеренок.
Создание, вошедшее в зал, разительно отличалось от кошмарных тварей, что я видел на «Загадке часов». Его конструкция и внешний вид были изящны. Движения – идеально человеческими, фигура – андрогинная, с узкими бедрами и плоской грудью. Одежды на нем не было, ведь не было и плоти, которую нужно было прикрывать. Большая часть корпуса была мутно-серой, но там и сям виднелись яркие электрумовые вставки, отражавшие свет. Под хрустальными панелями на бедре и плече можно было заметить латунные механизмы.
– Юмэ… – прошептал барон Ким, переминаясь с ноги на ногу рядом со мной.
Голем покрутил головой, вытягивая клапаны и связки шеи. Его лицо было выпуклым, цвета слоновой кости. Глаз всего один – черный, украшенный золотой филигранью, нарисованный на месте левого глаза. Такая маска была бы к месту на балу эпохи Ренессанса.
Легко, с грацией и осанкой авалонского артиста балета, машина подняла руку:
– Леди Катерина Домиция Арфлер, баронесса Варадето, прошу вас выйти вперед. Хозяин готов вас принять.
По толпе пронеслась волна, шепот усилился. Вперед шагнула чернокожая старуха; остальные отступили, оставив ее в нейтральной зоне между собой и андроидом. Скрюченная женщина в грязном, но сверкающем драгоценными камнями парадном платье выглядела крошечной. Она спешила, хотя ей приходилось опираться на серебряную трость, и, несмотря на легкий, естественный трепет перед одноглазым големом, я не почувствовал в ней страха.
Андроид легко крутанулся на пятке и предложил даме руку. Желание поскорее покинуть это место возобладало над страхом перед машинами, и она без возражений приняла помощь.
– Сэр, – сказал я, выходя вперед; я не знал, как еще обратиться к андроиду. – Минуточку вашего внимания.
Сервоприводы загудели, и Юмэ повернул голову под неестественным углом. Он молчал. Я вдруг понял, что филигрань под единственным глазом маски – это стилизованная золотая слеза, сбегающая по гладкой щеке робота.
– Меня, – я не мог сказать «арестовали», – меня привели сюда с пятью спутниками. Трое мужчин, две женщины, одна из них дриада. Меня держат здесь уже больше недели, и я до сих пор не знаю, что с ними случилось, живы ли они. Мне сказали, что здесь позволено передавать сообщения свите. Могу я отправить сообщение?
В черном глазу угольком загорелся тусклый красный огонек.
– Вам не позволено, – произнес андроид с отточенно вежливой интонацией и отвернулся.
– Почему?
Робот осторожно отпустил руку леди Катерины Домиции и повернулся ко мне – сначала выкрутив голову на сто восемьдесят градусов, а потом и все тело.
– Уверяю, ваши спутники чувствуют себя хорошо.
– Можно с ними увидеться?
– Вам не позволено, – повторил робот с тем же тоном и модуляцией, как и прежде.
Я засомневался, обладает ли андроид собственным интеллектом или является лишь марионеткой, в которую загрузили заранее подготовленные реплики.
Хлопнув в ладоши, будто готовящийся к пению кантор, он добавил:
– Хозяин даст вам аудиенцию.
– Когда?
– Когда за вами пришлют, – ответила машина. – Здесь есть те, чьи дела важнее. Дождитесь своей очереди, лорд Марло. Проявите терпение… Впрочем, если вам некогда ждать, вы всегда можете уйти.
С этими словами андроид развернулся и взял леди Катерину Домицию под руку.
– Зря вы это сделали, – шепнул барон Ким. – Теперь будете ждать еще дольше.
Прошла еще неделя. Я успел прочесть все четыре тома «Истории Джаддианских войн» и половину избранных пьес драматурга Бастьена. Старый комедиант был весьма проницателен, но его архаичный стиль чересчур напоминал фарс, и я бросил. Доступа к инфосфере у меня не было, и приходилось ограничиваться содержимым собственного терминала. Библиотека у меня была немаленькая, но состояла в основном из авторефератов. Я не был судоходцем, и на «Мистрале», как и прежде на «Фараоне» и «Бальмунге», для меня почти не находилось работы. Оставалось читать. Я перечитывал заметки Валки и голограммы о руинах Тихих в Калагахе на Эмеше, на Озимандии и Садальсууде.
Я вновь и вновь размышлял о настигшем меня видении, а также о Яри и его словах.
Мне хотелось поговорить с Валкой и убедить ее. Но в то же время я мечтал прекратить думать об этом. У меня были заботы поважнее: сьельсины, война, мое предательство. Гибель Гхена и трех аквилариев с «Бальмунга». И это место, этот белый город, его заколдованные стражи, робот-питомец Вечного и сам Вечный.
Кхарн Сагара.
Это невероятно. Невозможно. Он был легендой, героем сказки, как Аполлон и Луна, Чингисхан и Сид Артур. Я знал его историю, сотни раз пересказывал ее Кэт в Боросево. Если она правдива, то он одного возраста с Империей. Но этого не могло быть. Однако Тихие тоже считались мифическими существами – байками древних пришельцев, пересказываемыми не вызывающими большого доверия путешественниками и крестьянами. Я и сам не верил в них, пока Валка меня не разубедила.
Возможно, поэтому я так зациклился на Яри и видении. Рациональный фундамент моей вселенной обрушился, и я кружился на ветру. Как и в тот раз, когда я узнал о Тихих, откровение о Воргоссосе и его правителе потрясло меня, оставило мой мир без рамки, в которую его можно было заключить. Мой беспокойный разум снова и снова вспоминал старые несвязные переживания, пытаясь выстроить из кусков целое.
«Свет!» – ответил ясновидящий на вопрос о моем будущем.
Я помнил видение в точности: снижающийся черный корабль, кинжалом пронзающий окутавшую звезды белизну. Не забыл я и орды сьельсинов со сверкающими копьями, выстроившиеся в боевом порядке, напоминая огромное морское чудище.
Свет… Откуда Яри знал? Я почти не имел представления об этих его Омутах, но оракул сказал, что он – или те, что его поглотили, – не были Тихими. «Рыси, – повторил он мои собственные слова. Слова, которые я так и не сказал. – Рыси, львы и волчицы». Свет присутствовал и в его видении, и в моем, создавая своего рода гармонию. Означало ли это, что видения правдивы? «Будущего нет, – сказал оракул. – Все уже есть в настоящем. Нужно только выбрать».
Что выбрать?
– Приятно видеть, что такой молодой человек, как вы, читает.
– Что? – Оглянувшись, я увидел улыбающуюся престарелую женщину, наверняка какую-нибудь графиню.
Одета она была в помятый потертый бархат, испачканный за время пребывания здесь, но лицо у нее было доброе. Она протянула мне пластмассовую тарелку с одиноким фруктовым пирожным. Служанки не приходили уже очень давно. Старушка сохранила пирожное про запас. Прихлопнув голограмму, я закрыл терминал и сел ровно, без комментариев отказавшись от угощения.
– Читаете, – повторила бабуля. – Сейчас кругом можно увидеть молодежь с печатными книгами. Старинными или контрафактными. Они любят, чтобы их видели с книгами. А вот читать – не любят. Что читаете?
Я из предосторожности убрал наручный терминал под рукав:
– Записки путешественников.
Точнее, отчеты о первых раскопках гробниц на Озимандии, записанные ассистентом схоласта, руководившего экспедицией. Понятия не имею, откуда Валка их добыла. В этих заметках содержались множественные упоминания руин ксенобитов на самых разных планетах; инквизиция казнила бы любого за их хранение.
Графиня чего-то там отложила на тарелку и наклонилась ко мне:
– Правда? Раньше я такое любила. О чем они?
Я находился на Воргоссосе и не видел причин лгать о Тихих.
– О колонизации Озимандии в тринадцатом тысячелетии. Конкретно о раскопках под Великими Арками Панормо к югу от столицы в Меренхоре.
– Об аркостроителях?
– О них самых, – ответил я с улыбкой. – Автор утверждает, что аркостроители ничего не строили, а лишь заселили сооружения более древней и развитой цивилизации.
Старушка не ответила, и я добавил:
– То же самое говорят об иудеккских ирчтани и кавараадах Садальсууда.
Графиня скорчила гримасу:
– Вы про ануннакские легенды? Я с детства их не слышала!
Должно быть, теперь уже я скорчил гримасу, потому что она продолжила:
– Пожалуй, вы для них немножко… молоды. По ним ставили оперы. Про древних ксенобитов, что были более развиты, чем мы.
– И Капелла их не запрещала?
– В те времена они еще не были столь закоснелыми. Не насаждали всюду благопристойность и не следили за тем, что исполняют всякие замшелые артисты. Времена были другие. – Ее голубые глаза, как это бывает у глубоких стариков, выглядели отстраненными. – Война все изменила. Кому нужны сказки про воинственных ксенобитов, когда есть настоящие?
Возразить на это было нечего. Я согласно кивнул и понурил голову.
– Вы на нас не похожи, – заметила графиня.
Она была уже десятой после Кима, кто сделал такое замечание, и моя улыбка застыла.
– Пожалуй, – с раздражением ответил я.
– Вы здесь наверняка по иной причине, нежели мы.
– Почему вы так решили?
Она поерзала:
– Вы слишком молоды, чтобы думать о смерти. Особенно если вы пэр. Барон утверждает, что вы из звезды Виктории? Родич самого императора? У вас впереди еще века. Пройдет еще не одна сотня лет, прежде чем вам понадобятся здешние услуги.
– Вы все здесь ради одного? – спросил я. – Продления жизни?
– Продления? – ухмыльнулась графиня; пары зубов во рту недоставало. – Нам нечего продлевать. Вечный предлагает нам новую жизнь.
Барон Ким говорил то же самое. Новый мозг. Новое тело.
– Каким образом?
– Он их выращивает. Воспитывает. Пока они не будут готовы.
– Воспитывает? – Я серьезно посмотрел на нее. – Вы имеете в виду детей.
Лицо графини чего-то там стало похоже на погребальную маску. Кем бы она ни была, в первую очередь она оставалась соларианским нобилем и давным-давно научилась сдерживаться.
– Я имею в виду другую себя.
– Клонирование? – с отвращением произнес я.
Клонирование было одной из двенадцати скверн Капеллы, самым тяжким грехом. Если память мне не изменяла, его внесли в список не сразу, а после того, как клонов стали использовать для махинаций с наследством.
Старушка промолчала. Ответа не требовалось.
– Графиня, наш юноша вас беспокоит? – весело спросил появившийся рядом барон Ким.
Значит, она в самом деле графиня. В другое время такое совпадение меня бы повеселило, но сейчас в животе образовалась зияющая дыра.
Добрый старый мандари с кружевным галстуком и бородкой клинышком куда-то исчез. Улыбчивая бабуля – тоже. Траурные очертания зала с легким запахом старческого мускуса, старой мебели и лака уступили место сере и соленому дыму. Статическому электричеству.
В Перонском дворце на Форуме есть зал, где содержатся картины и другие артефакты со Старой Земли. Среди них, в комнате без окон, освещенной лишь свечами, хранятся девять из четырнадцати фресок, известных как «Мрачные картины», написанные художником Гойей в конце золотого века Земли. Остальные фрески, как и другие картины Гойи, утрачены. Стали либо жертвами Адвента, уничтожившего нашу родную планету, либо потерялись в ходе перегринации.
Сам император показал мне эти фрески. Мы были с ним наедине – если не считать трех его рыцарей-экскувиторов и привратников из Марсианской стражи. Он был защищен щитом… Император всегда защищен, и поле Ройса сверкало в свете хрустальных свечей.
– Сатурн, пожирающий своего сына, – сказал император, указывая усыпанными кольцами пальцами.
Картина была страшная, но впечатляющая. На ней обнаженный мужчина с всклокоченными волосами и бородой, настоящий великан, сжимал в руках изувеченное безголовое тело и откусывал ему руку. В глазах безумного титана стоял осмысленный ужас. Он знал, что творит зло, но не мог остановиться – так сильна была его жажда жизни.
Древнее, местами прогнившее полотно было настолько старым, что алая кровь несчастного сына Сатурна стала грязно-коричневой. Вспомнив это полотно, я представил себе глаза людей, собравшихся в этом мрачном зале. Лорда Кима и графини чего-то там. Великого герцога Милинды и норманского торговца специями. Они знали. Они знали, кем они были.
Глупцы могут смотреть на таких людей свысока и утверждать, что их извратило богатство. Тем, кто не нажил богатства, легко притворяться моралистами, как будто они сами не поддались бы соблазну, представься им такая возможность. Бедные не более нравственны. Просто у богатых больше возможностей безнравственно тратить свое состояние. Сколько человек отправились бы на Воргоссос, если бы могли? Сколько триллионов?
– Сон, он ничуть меня не беспокоит! – воскликнула графиня. – Напротив, это я мешаю ему читать!
– Вовсе нет! – возразил я, надевая маску вежливости, чтобы заглушить крики в голове. – Мы просто обсуждали, гм… процедуру.
Барон Ким уселся в кресло напротив моего дивана и пустой доски для друажи.
– Надеюсь, меня скоро отведут вниз, – рассеянно сказал он. – Я здесь уже слишком долго.
Он открыл ящик стола и принялся доставать потертые мраморные фигуры:
– Еще партию, лорд Марло?
Весь этот белый камень напоминал об огромных залах нашего некрополя. Следуя за големом Юмэ по лабиринту скучных коридоров, я мысленно слышал, как со сталактитов на крышки саркофагов моих предков капает вода, образуя темные лужицы.
Когда меня позвали, поднялся настоящий бунт. Ким и другие титаны ворчали, что я еще ребенок и пригласить должны были их. Юмэ проигнорировал их, а сами они настолько жаждали получить темное благословение Вечного, что никто не осмелился поднять на голема руку.
Я больше никогда их не видел и не знаю, добились ли они нечистого причастия.
Мне и знать-то не хотелось.
Я нашел своего Вергилия и молча двинулся за ним сквозь каменные залы без окон, сквозь запертые железные двери, мимо квадратных колонн, поддерживающих невидимый в тенях потолок. Робот не отвечал на вопросы, поэтому я перестал их задавать. На пути – ни среди колоннад, ни на витых лестницах, ни в пустых портиках, ни в обеденном зале с железными, привинченными к полу столами – нам не встретилось ни слуг, ни стражников, ни камер. Мы спустились на несколько сотен ступенек вниз, обогнули десятки углов, миновали множество этажей. Самостоятельно найти дорогу назад я бы не смог.
На пути возникла массивная железная дверь. Круглая, утопленная заподлицо с полом, в три человеческих роста диаметром. Какой-то безымянный подземный мастер поработал над ней плазменной горелкой, украсив плотную поверхность барельефом, изображающим мальчика, восседающего на троне над поверженными чудовищами. Я предположил, что чудовища – это машины, Возвышенные, а мальчик, судя по всему, был Кхарном Сагарой. В руках он что-то держал. Какую-то бутылку.
– Так это правда… – выдохнул я, замирая. – Он в самом деле Кхарн Сагара.
Юмэ повернул голову на сто восемьдесят градусов, но не остановился.
– Вы не верили?
– Нет.
– Никто не верит.
Дверь поднялась, и мы ступили на платформу, к которой двигалась вагонетка монорельса. Попасть к рельсу можно было лишь по узкой каменной тропе, выставленным пальцем пронзающей темноту. Наверху висели светящиеся шары. Их света не хватало, чтобы рассеять тьму, но было достаточно, чтобы почувствовать вокруг бесконечную, темную, как сам космос, бездну.
Только звезд здесь не было.
Вагонетка с грохотом приближалась, ветер приносил соленый запах моря и инопланетного планктона.
– Чем это пахнет? – спросил я.
– Мы под первой базой, – ответил Юмэ, поднимаясь по ступенькам к вагонетке. – Строители возвели город над подземным морем, которое находится в пяти с лишним милях внизу.
Сквозь сумрак я различил силуэт, свесившийся с потолка пещеры, подобно сталактитам из моих воспоминаний. Лишь когда мы поехали, я понял, что это вовсе не сталактит, а пирамида. Огромная белокаменная пирамида правильной формы. По сторонам располагались две дозорные башни, покрытые золотыми узорами. Их сияющую поверхность украшали барельефы, подобные тому, что был на двери. Я не мог разобрать, что на них изображено.
Вагонетка остановилась, Юмэ сошел на белую мраморную платформу. Наверху спрятанные среди камня фонари освещали подземный зал, стены которого украшали изображения рая. Мы спустились по крутой лестнице; Юмэ шагал осторожно, приглядывая, чтобы я не оступился и не упал. Я предполагал, что мы приближаемся к подножию этой зловещей постройки, но не знал, почему я так решил. Воздух стал холоднее, суше. Внизу лестницы оказался короткий, всего в десять ярдов, проход. Тишина была такой, что я буквально мог попробовать ее на вкус.
Юмэ взялся за тяжелое бронзовое кольцо на воротах и постучал. Один раз. Другой. Третий. Ворота со скрежетом распахнулись внутрь без чьей-либо помощи. Я шагнул вперед и вдруг осознал, что иду один. Юмэ бросил меня.
Ворота закрылись.
Здесь было тихо, как в храме. Как в гробнице. Не дул ветерок, лишь где-то журчала вода. Молча, не зная, что сказать, я шел вперед. Кругом густел сумрак, и я лишь смутно различал гигантские белокаменные колонны, призрачными силуэтами нависавшие надо мной, и статуи между ними.
Прямо передо мной возникла колонна, которая была больше остальных. Под ней – на ступенчатом возвышении, расположенном ровно посреди зала, – стоял огромный трон. Связки проводов тянулись к нему из темных углов, гирляндами свешивались с потолка. Меня обуял ужас, трепетный страх, какого я не знал никогда прежде. Страх пастуха перед фараоном или купца перед Цезарем. Человека перед богом. По-прежнему не произнося ни слова, я приблизился, остановившись в пяти шагах от нижней ступеньки, и взглянул на сидевшего на троне человека.
Лицо Вечного было не молодым и не старым, без возраста, но его темные растрепанные волосы на висках и надо лбом были тронуты сединой. На плечи была наброшена тяжелая золотая мантия, расшитая маленькими черными драконами. Мантия была распахнута, открывая голую грудь. Я видел трубки и датчики с проводами, подключенные к гнездам на теле. Черные стеганые штаны Вечного напоминали часть скафандра. Ноги были босыми и покрытыми мозолями, почти как мои.
Он молчал. Я из вежливости тоже не нарушал тишину, спокойно стоя у подножия величественного трона. Глаза Вечного, черные как угли, смотрели куда-то вдаль, как будто он не замечал моего присутствия.
Таким я вспоминаю его сейчас. Повелитель титанов во всем своем гибельном великолепии, немо созерцающий Тьму. Трудно представить, как давно он сидел на этом троне, оценить глубину прожитых им лет.
– Господин, – произнес я спустя несколько минут, – я Адриан Марло, внук королевской наместницы Делоса и родственник его величества императора Вильгельма Двадцать Третьего. Я прибыл с чрезвычайно важной миссией, от успеха которой зависит судьба Империи и всего человечества.
Молчание.
Даже его глаза не шевельнулись. Мои слова умерли во тьме, и наступившая после тишина была абсолютной и непроницаемой.
– Господин, – повторил я, – я здесь по приказу ичакты сьельсинского итани Отиоло и говорю от лица его баэтана.
Ничего.
Казалось, Вечный даже не дышал, и, если бы не его репутация, я принял бы его за мертвого. В зале, этом стабильном центре нестабильной Вселенной, царил полный покой. Он словно олицетворял собой мертвую звезду, вокруг которой обращалась эта холодная планета.
– Господин, – сказал я в третий раз, – вы вызвали меня к себе по собственной воле, чтобы потратить на меня свое время. Я ждал аудиенции почти месяц.
Опять ничего.
Подавленный, я развернулся, подспудно ожидая, что откуда ни возьмись появится Юмэ и уведет меня. С этого места я заметил, что статуи были не единственными украшениями зала. Здесь были и картины. Древние и не очень полотна, за которые мой отец и другие имперские лорды готовы были убить. Некоторые, как я подумал, попали сюда со Старой Земли – такими блеклыми и потрепанными временем они были. Я подошел к ближайшей статуе, стоявшей на постаменте у колонны. Я вовсе не ощущал над головой потолка. Статуя изображала женщину в накидке; внизу открывались дверцы, за которыми пряталось изваяние бородатого мужчины, утешающего увечного человека. Скульптура представляла собой триптих – слева и справа также открывались дверцы. За левой та же самая женщина баюкала на руках младенца, за правой – увечный человек был исцелен, все его муки прошли.
– Красиво? – спросил из темноты низкий голос.
Я как раз собирался потрогать скульптуру и стыдливо обернулся.
Кхарн Сагара – если это в самом деле был он – не шелохнулся. Крошечный, меньше моего кулака, летательный аппарат в форме древесного листа отлетел от меня, сияя одиноким синим глазом.
– Красиво, – ответил я, не зная, обращаться к дрону или к человеку на троне.
Мне казалось, что после Бревона и Яри я привык ко встречам со странными созданиями в странных комнатах, но в этот раз все было иначе. Бревон, несмотря на все его механические детали, оставался человеком, а Яри, напротив, человеком уже не был, и внешне, и внутренне превратившись в монстра. Здесь все было по-другому. Я чувствовал себя древним ахейцем в сени олимпийского храма, перед золоченой статуей Зевса, в ожидании, что бог заговорит.
– Она – древо жизни для тех, которые приобретают ее, – и блаженны, которые сохраняют ее![44]
– Что?
– Ради этого они приходят сюда. Ваше… племя. – Голос заполнял все вокруг меня, звучал хором не из уст человека на троне, а из роя маленьких синеглазых дронов, спустившихся ровным строем сверху. – Они хотят жить снова. Заново. – Он выделял каждое слово, как будто с большим трудом подбирал и с огромной болью произносил. – Но не вы.
– Вы их клонируете, – обвинительно произнес я, хоть и знал, что не должен обвинять. – Вы их клонируете и… – (И что?) – Уничтожаете клонов, чтобы оригинал мог жить.
Тишина.
Я подошел, чтобы встать прямо перед Кхарном и смотреть в его прикрытые глаза. Они были как у мандари или ниппонца, а кожа – бледной, почти как у меня. Несколько минут он молчал.
Мое терпение было на исходе, и я произнес:
– Мне нужно связаться со сьельсинским князем Отиоло. Мне сказали, что вы ведете с ними дела.
Глаза Кхарна – человеческие, темные, а не синие – взглянули на меня. Блеск в них казался очень далеким, как звезды.
– Значит, знание. Не жизнь. – Его голос скрежетал, как наседающие друг на друга камни. Затем он добавил шепотом, слетевшим с его человеческих губ: – «А от дерева познания добра и зла, не ешь от него»[45]. Разве вам не говорили?
Я понял, что он цитирует старинный религиозный текст, с которым я тогда был плохо знаком. Но Гибсон был дотошным учителем, и мои познания в литературе золотого века Земли были весьма обширны.
Я ответил:
– «Если ты вкусишь, единый преступив запрет и согрешив, то с этого же дня неумолимо должен умереть»[46].
– Мильтон. – Один из дронов легко и тихо облетел мою голову на расстоянии ладони. – Вижу, вы, как и я, человек культурный.
Я приосанился, желая с достоинством держаться перед лицом темного властелина.
Кхарн выпрямился, ухватившись руками за подлокотники:
– Но кто вы еще? Шпион? Имперский апостол? Говорите, зачем пришли, посол.
– Война слишком затянулась, – сказал я, протягивая руки в формальном прошении. – Конфликт длится уже почти четыреста лет. Десятки планет уничтожены, миллиарды людей погибли. Пора положить этому конец.
Я умолк, ожидая, что меня перебьют, но этого не произошло. Черные дроны летали по спирали, наблюдая за мной. «Король с десятью тысячами глаз». Интересно, какой злой бог подсунул мне именно эту книгу из всей огромной библиотеки Гибсона?
– На Эмеше, – продолжил я, – мне сдался сьельсинский капитан. У меня в заложниках их жрец-историк. Я хочу встретиться с их правителями. Заключить мир.
Желтокожий король буравил меня глазами-угольками. Сунув руку под мантию, он поправил одну из множества трубок. Другие аргументы, что были у меня наготове, вылетели из головы. То, что я изначально принял за голое тело, было на самом деле неким сегментированным панцирем. Ребра Кхарна были отделены от плоти. Трубка, которую он поправил, уходила под ребра, к органу, заменявшему сердце.
Он по-прежнему молчал.
– Сьельсинский капитан сообщил, что вы вели дела с его народом и можете помочь устроить с ними встречу.
– Интересная конструкция, – сказал Кхарн, поднимая невидимый мне прежде предмет, который лежал у него на коленях. – Как я понимаю, джаддианская.
Это был мой меч. Меч Олорина. Я потерял его, когда меня схватили и привели в зал к Киму и его титанам. Серебряные детали и излучатель ярко заблестели в полумраке.
Я расправил плечи, понемногу привыкая к этому странному залу и человеку передо мной.
– Верно. Это подарок джаддианского маэскола.
– Ах, – выдохнул Кхарн, – всего-навсего маэскола?
Он активировал клинок, покрутил оружие перед собой. Клинок сверкал привычным лунно-голубым светом, освещая тьму путеводной звездой. Высокая материя струилась, как ртуть.
– Я всегда восхищался этим орденом, – сказал Кхарн. – Маэсколы понимали искусство войны, потому что понимали, что война – это искусство. Прекрасное оружие. Не думаю, что вы захотите с ним расстаться?
– Простите, что?
Вопрос застал меня врасплох, я едва не потерял равновесие.
– Я коллекционирую джаддианское оружие. Ваш меч станет прекрасным дополнением к коллекции, – ответил Кхарн. – Разумеется, я за него заплачу.
– Он не продается, – ответил я излишне резко, и Вечный вздернул бровь.
Желая оправдаться, я добавил:
– Маэсколы не продают свое оружие.
– Si fueris Romae…[47]
– Живи как римлянин.
– Да он и латынь знает!
– Modo paulo, – ответил я.
«Совсем немного».
Стая глаз Вечного сосредоточилась на мне, не обращая внимания на предметы искусства. Когда Кхарн снова заговорил, голос раздался повсюду, как будто сам воздух в этом бесконечном зале содрогнулся от его слов.
– Вы проделали большой путь, чтобы попасть сюда. Зачем?
– Я уже сказал, – ответил я. – Чтобы заключить мир.
Мы стояли друг напротив друга, как две фигуры на Кимовой доске для друажи, но я не знал, какими фигурами мы были и как близко находились к центру лабиринта.
«Короли и пешки, – подумал я. – Короли и шуты»[48].
– Но зачем? – повторил Кхарн вопрос после очень долгой паузы.
Причины были для меня столь очевидны, что я даже не смог их облечь в слова. Я попытался вспомнить, что сказал сэру Олорину и Бассандеру ночью у развалин корабля Уванари, но не вышло.
– Чтобы закончить войну. Спасти людей. Сделать мир лучше… В Галактике достаточно места и для нас, и для Бледных.
– Правда? – улыбнулся Кхарн, не сводя глаз с голубого сияния моего клинка. – Охотничьи угодья тигра простираются на многие мили, и ни одна овечка не будет там в безопасности, даже если отара попросит одно-единственное пастбище.
– Сколько еще планет должно быть уничтожено? – спросил я. – Сколько миллиардов человек должно погибнуть? Мы можем закончить эту войну.
– Война, – произнес Кхарн, направляя меч на меня, словно какой-то средневековый судья. – Война будет всегда. С ней, как с притяжением, всегда будут бороться. У вас ничего не выйдет.
– Войны не длятся вечно, – холодно парировал я.
– Войны, – согласился Кхарн, – но не война. Меня не волнует, какие формы принимают наши войны. Ваша Империя воюет по всей Галактике вот уже больше пятнадцати тысяч лет. Я видел, как ваше солнце вставало над полумиллиардом планет. А до того, до меня, все было точно так же, только в меньших масштабах…
Он опустил оружие и потупил взгляд. Я подумал было, что он закрыл глаза, но Кхарн Сагара даже не моргал, постоянно глядя одновременно невидящим и всевидящим взором.
– Какое мне дело, кто сидит на Соларианском престоле и как далеко простирается его власть?
Правитель Воргоссоса со щелчком деактивировал меч и перевернул рукоять длинными пальцами. Ногти у него тоже были длинными, запущенными, как когти.
Я шагнул вперед, и он вытаращился:
– А как вы заговорите, если сьельсины явятся сюда? Если решат, что не хотят больше иметь с вами дел? Если сочтут, что пришло время разделаться с вами?
На лице без возраста заиграла улыбка. С чрезвычайной осторожностью Кхарн положил мой меч на подлокотник. Он по-прежнему не моргал и не отводил взгляда.
– Господин, – сказал я, – война раздвигает границы. Сколько времени пройдет, прежде чем она придет сюда?..
Посреди этой фразы черные глаза Кхарна застекленели, как будто его душа покинула свое вместилище.
– Война затрагивает всех нас.
Где-то вдалеке забурлил фонтан.
Вечный не шелохнулся, – казалось, он даже не дышит. В терпении он мог посоперничать со статуей. Неудивительно, ведь даже статуи в нашем некрополе под Обителью Дьявола были моложе его. Не стоило удивляться тому, что Кима и его компанию заставляли так долго ждать.
Для Кхарна это было вовсе не время.
– Когда-то, – произнес он наконец собственными губами; его грудь вздымалась и опадала. – Когда-то это было так. Когда-то у человечества была лишь одна шея и оно отбивалось ото всех рук, что пытались его задушить. Теперь все иначе. Сьельсины могут разорять и убивать сколько вздумается и все равно не уничтожат человечества. Эта буря пройдет, как и все прочие.
Вспомнив его прежние цитаты, я набрался смелости и обратился к нему, как к самому Диту:
– «Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет»[49].
– Марло, если вы на самом деле читали Данте, – произнес Кхарн с помощью дронов, – то должны знать, что в последнем круге ада царит лютый холод.
Он уставился во тьму, на нечто невидимое мне. Я гадал, что он там видит и какими глазами. Я вспомнил его СОПов, свет, который пронизывал их мертвые обвисшие лица. У меня не было сомнений, что Кхарн Сагара способен заглянуть в любой уголок этой жуткой планеты. От самых высоких вершин до глубочайших ледяных пещер, до глубин подземного моря, ни один дюйм земли, ни один атом не ускользал от его всевидящего ока. Я не понимал, как его разум выдерживал такое напряжение, но тогда я еще не видел керамических имплантатов под его ушами и всклокоченными волосами.
– Значит, вы мне не поможете?
– Я торгую со сьельсинами уже пятьсот стандартных лет. С Отиоло, Хасурумном и Дораяикой, – сказал Кхарн. – Не вижу причин ради вашего императора ставить под угрозу эти соглашения.
– Пятьсот лет… это же до первого контакта, – удивленно моргнул я.
Я имел в виду битву у Крессгарда в 15792 году по имперскому летоисчислению, когда сьельсины напали на приграничный форт в Вуали Маринуса. Страшные вести о потере колонии мигом облетели всю Империю; на всех планетах храмовые жрецы разводили костры, повторяя судьбоносные слова: «Мы не одни».
Я слишком далеко зашел, чтобы вот так сдаться, и потому шагнул вперед, наступив на нижнюю ступень помоста Кхарна.
– Неужели все жертвы ничего для вас не значат?
– Именно так, – впервые без промедления ответил Кхарн. – Когда вы видите жизни стольких людей, сколько вижу я, то понимаете, как мало они сто́ят.
– Тогда почему вы так держитесь за свою? – спросил я. – Или для вас лишь чужие жизни лишены смысла?
Губы Кхарна растянулись в подобие едкой улыбки.
– Чем лучше вы узнаёте других людей, тем лучше понимаете, что они сами считают свои жизни бессмысленными. Почему я должен ценить тех, кто сам себя не ценит?..
На это у меня ответа не было. Я лишь почувствовал вспышку праведного гнева.
– Лорд Марло, тело – самый дешевый ресурс в людской вселенной. Его легче потратить, чем золото.
– Не верю.
– Просто вы еще ребенок, – сказал Вечный. – Тридцать пять, так? Тридцать пять… – Он имел в виду мой возраст; наверняка слышал наш разговор с Кимом. – Я прожил в четыреста с лишним раз дольше. Ваши убеждения – пустышка.
Он поднял меч с подлокотника и, наклонившись, протянул мне навершием вперед:
– Возьмите ваш джаддианский клинок.
Мне пришлось подняться по ступенькам, чтобы принять его, и я наконец увидел Вечного вблизи. Живую легенду. От него пахло немытым телом и волосами, машинным маслом и чем-то… сладким. Миррой? Под левым ухом мерцали синие огоньки, синхронизируясь с каким-то неслышным мне сигналом. Я понял, что его грудь и ребра – искусственные. Плоть не была плотью. На шее темнели вены; казалось, Вечный снова не дышит. За него дышал некий механизм, спрятанный в грудной клетке.
– Благодарю вас, – сказал я, забирая меч.
Мне хотелось как можно скорее покинуть это место. Мне не стыдно признаться, что я боялся Сагару. На полпути вниз я обернулся, не выпуская из рук меча.
– Господин, эта война не такая, как все. Если мы не начнем переговоры, то воюющие стороны истребят друг друга.
Кхарн даже не посмотрел на меня, лишь сложил руки на бедрах, задумчиво вглядываясь в темноту:
– Можете пользоваться дворцовым гостеприимством, сколько пожелаете. Не к лицу выпроваживать такого августейшего посла сразу после прибытия. Юмэ подберет вам спальню. Юмэ!
– Да, господин.
Голем неожиданно появился из темноты, сверкая красным огоньком в глазу. Я готов был поклясться, что ворота не открывались. Он подошел ко мне, бесшумно ступая металлическими ногами. Не дожидаясь дальнейших указаний, андроид взял меня за руку и повел прочь.
Я подчинился. Груз неудачи давил на меня, было тошно. Но я не возмущался, не падал перед Вечным ниц. Августейший посол… он насмехался надо мной, и у меня не было выбора, кроме как позволить ему это. Я понадеялся на человечность самого нечеловечного человека из всех, что я знал; человека, чей образ мышления был меньше похож на мой, чем сьельсинский.
– Минутку. – Голос Кхарна был как кремень.
Голем остановился, разжав железную хватку.
– Подойдите, – сказал Кхарн.
Я повиновался, сознавая, что был пешкой в чьей-то властной игре. Меня это не заботило. Если этот человек, это существо хотело меня унизить, я ничего не мог с этим поделать. Не стал бы даже пытаться. Я зависел от него и его связей и, пускай и считал все пути закрытыми, не собирался усложнять ситуацию спорами. Я остановился у помоста, не забывая про оставшегося позади андроида. Пришел мой черед молчать. Я ждал.
– Ваш пленный сьельсин. Говорите, он баэтан?
– Да.
– Приведите его ко мне. Я его выслушаю.
Стая глаз Кхарна разлетелась, исчезнув во тьме, и одинокий Сатурн свесил голову. Должно быть, он дал какой-то бесшумный сигнал роботу, потому что тот приблизился. Прежде чем он снова взял меня за руку, я почувствовал такой же трепет и страх, что и в тот момент входил сюда. Даже потом, во дворце соларианского императора, я не испытывал подобной тревоги. Я почувствовал ход времени и вновь осознал, что передо мной был старейший из живущих на свете – возможно, старейший из всех, что когда-либо жили. Тишина, воцарившаяся вокруг его трона, впитала в себя тысячелетия. Годы застыли здесь, как янтарь, и я был в нем мухой.
– Адриан! – бросилась ко мне Валка, как только Юмэ открыл двери. – Где вы пропадали?
Хлыст вскочил, Бандит и Айлекс отвлеклись от голографической оперы, которую смотрели на терминале. Лишь Паллино не шелохнулся, так и оставшись стоять у колонны в дальнем конце комнаты. Я был рад видеть, что их не разделили. Во время заключения я представлял, что их заперли по одиночным камерам, а то и хуже. Однако предоставленные номера оказались вполне комфортными. Без лишнего декора, но богато обставленные, в том же стиле, что и зал, где я встретил стольких безобразных лордов и достойных людей. На большой тележке стояли остатки еды, от использованных тарелок еще пахло тимьяном и розмарином.
– Только что встретился с ним, – ответил я, положив руку Валке на плечо. – До этого меня держали в загоне… Сколько времени прошло?
– Двадцать три стандартных дня, – буркнул Паллино. – Я уже было подумал, что тебя превратили в одну из этих пустышек.
– Мы раздумывали, как тебя спасать, – вставил Хлыст, расправляя плечи, – вот только самим выбраться никак не получалось.
– С кем, говорите, вы встретились? – спросила внимательная Валка, сдвинув брови. – Я ведь не ослышалась?
– С Вечным, – сообразил Бандит.
– С Кхарном Сагарой? – спросил Паллино. – Это на самом деле Кхарн Сагара?
Я поджал губы.
– Невероятно, – помотала головой Айлекс.
Его голос еще резонировал во мне, исходя как будто из самого воздуха. Я по-прежнему чуял запах антисептика и мирры, видел уродливые заплаты на его теле и отсутствующие темные глаза.
– Ты бы так не говорила, – ответил я дриаде, – если бы сама с ним встретилась.
Это развеяло ее сомнения. Все вопросы тоже прекратились, – видимо, по моему лицу было понятно, настоящим был Кхарн Сагара или нет. Конечно, существо в пирамиде могло быть и самозванцем, взявшим имя Сагары, но я в это не верил.
– Он нам поможет? – спросила Валка, переводя взгляд на андроида у дверей. – Устроит встречу с вождем Танарана?
Я не сказал «нет», хотя ответ Сагары подразумевал именно это. По правде говоря, я не знал, какие выводы делать из нашей встречи. Кхарн спорил со мной, насмехался, не оставил аргументов, но тем не менее…
– Он хочет поговорить с Танараном. Нужно привести его с «Мистраля».
– А мы можем связаться с кораблем?
– Любые электронные или квантовые коммуникации в системе запрещены. Только господин может сделать исключение, – ответил Юмэ.
– Тогда передайте своему господину, что мы хотим отправить сообщение на наш корабль, – бесстрашно заявила Валка.
– Простите, мадам, но это невозможно.
– Почему?
– Безопасность города и частная жизнь граждан должны быть неприкосновенны.
– Безопасность… – Валка умолкла, затем добавила себе под нос: – Шутите?
Андроид ничего не ответил, молчанием подразумевая, что абсолютно серьезен.
Хлыст неловко переминался с ноги на ногу, видимо разрываясь между боязнью андроида и желанием встать между мной и роботом.
– Я схожу, – тихо произнес он. – Объясню все капитану Корво и приведу Бледного. Я… – Он запнулся, поняв, что в плане есть пробел. – Адр, либо тебе, либо доктору придется пойти со мной. Я не знаю языка чудовища и не доверяю его галстани.
Мы с Валкой переглянулись. Мне не хотелось посылать ее обратно к орбитальному лифту и на «Мистраль», но не бросать же остальных в этом ужасном месте. Еще не придя в себя после аудиенции у Кхарна, я предоставил Валке самой решать, чувствуя ее нетерпение.
Не прошло и секунды, как она сказала:
– Я пойду.
– Лучше бы вам отправиться всем вместе, – предложил я, скрещивая руки. – Я останусь и попробую добиться хоть чего-нибудь.
К моему изумлению, Хлыст не настаивал, что должен остаться со мной. Он даже не посмотрел на меня. Я решил, что он просто утомился от заточения и хочет как можно скорее убраться отсюда.
– Ты уверен, что сможешь за себя постоять? – не отходя от колонны, спросил Паллино.
Он недобро посмотрел на андроида, один циклоп на другого. Юмэ то ли не заметил этого, то ли решил проигнорировать. Когда андроид молчал и не шевелился, легко было забыть, что он это умеет. Его можно было принять за кривую бронзовую статую. Но я прекрасно знал, чьим глазом – одним из десяти тысяч – смотрит Юмэ, и знал, что он не статуя.
– Справлюсь, – бросил я и хлопнул Паллино по спине.
Вернувшись к Юмэ, я спросил:
– Сколько времени до орбиты и обратно?
– Орбитальный лифт поднимается за пятнадцать часов, – ответил Юмэ.
– Значит, два дня, – скрывая удивление, подытожил я. Спуск казался не таким долгим, однако, когда боишься, теряешь счет времени. – Позвольте мне переговорить с моими людьми и дайте им время собраться.
Голем с поклоном удалился. Тяжелые железные двери закрылись, и мы остались одни. Скрежет массивных дверей напомнил мне звук, с которым каменная плита закрывает склеп, но я отогнал эту мысль. Видение улетело, как летучие глаза Кхарна во тьму пирамиды.
– Мне здесь не нравится, – мрачно заявил Хлыст, впервые взглянув на меня.
– Если бы ты видел то же, что я, – еще мрачнее ответил я, встретившись с ним глазами, – то тебе бы понравилось еще меньше.
Я не стал рассказывать про барона Кима и других, про титанов, ожидающих молодильного пиршества, про темный подземный океан, про хирургические процедуры, которые здесь проводились. Я не стал описывать Кхарна Сагару. Его грозный взгляд! Его растрепанные волосы!
Мой ликтор и ближайший друг отвернулся вполоборота:
– Этот голем и чертовы стражники. Это безумие. Здесь кругом безумие.
– Мы знаем, – огрызнулась Айлекс, обхватив себя руками. – Твои слова делу не помогут.
– Капелла должна вскрыть это место и сжечь дотла, – сказал Хлыст; я видел, как он специально заводит себя, его слова сбивались в какую-то кашу. – Это был деймон! – Он указал на двери. – Деймон!
– Хватит! – крикнул я, зная, что за нами могут наблюдать и такой разговор вряд ли понравится здешнему хозяину.
– Адриан!
– Хватит, говорю! – Я вскинул руку, желая прекратить обсуждение, пока не стало хуже, и повернулся к Валке. – За нами следят?
– Не уверена, – закусила губу доктор.
– Что значит «не уверена»?
Валка пригладила медно-черные волосы назад и развернулась кругом:
– Марло, это значит, что я не уверена. Здесь наверняка есть инфосфера. Иначе как они взяли «Мистраль» под контроль? Но я ничего не чувствую.
Я опешил. Поймите, я и тогда толком ничего не знал о механизмах, подключенных к сети, и сейчас не знаю. Я тот, кем родился, – сын и солдат Соларианской империи. Но я понимал достаточно, чтобы осознавать, что что-то не так. Сагара наверняка отдавал андроиду дистанционные команды. Следовательно, он использовал некую сеть, чтобы контролировать СОПов и следить за городом с помощью камер.
– Даже в големе? – спросил я, мотнув головой в сторону выхода. – Даже в дверном замке?
– Замок механический, – ответил Бандит. – Мы в нем первым делом покопались.
Валка дотронулась до шеи, погладила имплантат у основания черепа:
– Тут все непривычно. Я чувствую андроида в коридоре, но все остальное закодировано так, что за сто лет не расшифруешь.
После длительной паузы она тряхнула головой и убрала руку:
– Нет.
– Не мое дело спрашивать, – сменил тему Бандит, – но на что вы рассчитываете, оставаясь?
Я повернулся к нормано-джаддианцу в стеганом красном кафтане. Из всей нашей компании он один остался сидеть, закинув ногу на ногу, будто у бассейна во дворце джаддианского сатрапа. Словно от фантомной боли, я машинально потер шрам от криоожога на левом большом пальце.
– Понадобилось три недели, чтобы получить аудиенцию, – ответил я, пожимая плечами. – Боюсь, мой уход будет равносилен признанию поражения.
Следя за осанкой, я выпрямился и расправил плечи, как будто находился перед аудиторией амфитеатра. Вдруг меня осенило.
– Сагара не поверил, что мы хотим мира. – Я не подумал об этом, пока не произнес слова. – Он считает, что мы собираемся повредить его отношениям со сьельсинами. Он решил, что раскусил меня, и его подозрения подкрепятся, если мы все уйдем. Но если я останусь в его власти, это будет подтверждением искренности моих намерений.
Как по команде, двери снова распахнулись, и на пороге, словно на сцене, появился Юмэ. Без лишних церемоний и откашливаний он произнес:
– Позвольте сопроводить вас к трамваю.
– Я остаюсь, – легко поклонился я. – Воспользуюсь гостеприимством вашего господина. Мои люди вернутся на корабль и приведут сьельсинского посла.
Голем никак не отреагировал, лишь слегка склонил голову.
– Разумеется, если предложение все еще в силе, – добавил я.
– Конечно. – Юмэ развернулся, указывая жестом, что остальные должны выйти перед ним. – Сюда, пожалуйста.
Подвесной трамвай ходил из верхнего лабиринта дворца Вечного по рельсу, проложенному в лавовой трубке. Тоннель тянулся на несколько миль и был абсолютно прямым, пусть и подвергся мелким разрушениям и эрозии под действием постоянного напряжения. Вдали виднелась легкая белая дымка, – вероятно, там был городской купол. В тоннеле на произвольном расстоянии друг от друга горели белые лампы, выход охраняли блестящие артиллерийские орудия.
Дворцовые ворота позади нас остались открытыми. Они были из цельной стали в два метра толщиной. Подобные двери многие палатины устанавливали на бункерах, сотами расположенных под их дворцами. Они могли выдержать орбитальные и ядерные бомбардировки. Я представил, как легионы под командованием канторов Капеллы разбиваются об эту преграду, как инквизиторы поливают ворота из супероружия. Но эта крепость, как и сам Кхарн, могла бы выдержать вечную осаду.
Багажа у нас не было, и моим друзьям не понадобилось много времени на сборы. Влажный, прохладный воздух в тоннеле был недвижим, как на море в штиль. В конце бетонного перрона стоял одинокий светильник. Как и гравированная металлическая дверь внизу, он был поздним дополнением к оригинальной конструкции. Основанием служила белокаменная перевернутая пирамида с изображением плачущего глаза, как на лице Юмэ. В жаровне ровно горело синее газовое пламя. Я не мог избавиться от ощущения, что стою на противоположном берегу Стикса, глядя на мир живых из царства Аида.
– Он про нас забыл! – шутливо воскликнул Бандит.
– Прости, что? – спохватился я. – Я просто задумался…
– Что за имя такое, Анаксандр? – повторил Хлыст насмешливый вопрос.
Я усмехнулся. Древнее имя меня вовсе не смущало.
– Лучше скажи, что за имя Хлыст? – парировал я, хотя прекрасно знал, откуда оно взялось.
– Анаксандр… – повторил Паллино, весьма умело копируя мою осанку. – Адриан Анаксандр. Столько лет тебя знаю, а ты от меня такую штуку утаивал.
– Полагаю, не нужно объяснять почему, – едко ответил я.
Но даже Валка улыбалась, и я не стал всерьез защищать свое имя и объяснять, что мне дали его в честь древнего, давно забытого правителя со Старой Земли и одиннадцатого лорда Марло из Обители Дьявола. Это было не важно.
Бандит, Айлекс и старый Паллино погрузились в вагон. Старик напоследок похлопал меня по плечу. Валка шла за ними и остановилась на перроне, чтобы поправить сапог.
Хлыст обернулся и взял меня за руку:
– Не нравится мне, что ты остаешься.
– Я здесь уже три недели провел! – ответил я, похлопывая его руку, чтобы он меня отпустил. Он не отпустил – напротив, сжал еще сильнее, уставившись на андроида за моей спиной.
– Это неправильно. Не нужно нам вести дела с деймонами. Ладно сьельсины, но эти? – Он умолк, начертив пальцами в воздухе солнечный диск. – Зря мы вообще сюда прилетели.
Валка по-прежнему возилась с сапогом. Голем нависал надо мной сзади, мешая думать.
– Мы здесь ненадолго.
– А как я пойму, что тебя не подменили? – Он ткнул меня пальцем в грудь. – Как узнаю, что ты не какой-нибудь… репликант? Оборотень?
За годы пребывания со мной Хлыст подзабыл свой прежний плебейский диалект, но теперь он вернулся вновь. Дурной знак. Он таращил глаза сильнее, чем обычно, а его веснушчатое лицо было бледнее Танарана.
– Хлыст, – обнял я давнишнего и лучшего друга, – это я.
Я не стал спорить или уговаривать. Он был убежден в своем мнении и имел на то веские причины. Мы действительно попали в замок ужасов, в самый темный уголок космоса.
Хлыст тоже меня обнял:
– Знаю, дружище. Просто… – Он запнулся и отстранился. – Не нужно было нам сюда прилетать.
Я осмотрел пещеру и насторожился, пытаясь услышать пение птиц, шум волн или любой другой звук помимо тихого пыхтения одинокого синего пламени. Но не было слышно ничего: ни человеческих голосов, ни стонов грешников. Петухи тоже не пели[50].
– Никому не нужно сюда прилетать, – сказал я наконец.
Хлыст собирался что-то ответить, но я махнул ему рукой:
– Чем скорее отправишься, тем скорее мы сможем отсюда улететь. Вперед!
Он промолчал. Это мне не понравилось. Он лишь кивнул и развернулся. Его черная матовая броня выглядела тусклой на фоне красной формы. Обойдя Валку, он вспрыгнул на подножку вагона, оставив за собой призрачный силуэт беспокойства. Я и сам переживал и потому отвернулся, чтобы не видеть, как они уезжают.
– Адриан… – Валка поймала меня за руку.
Завязывание шнурков было лишь отвлекающим маневром! Тень беспокойства Хлыста упала и на ее строгое лицо, о чем говорили насупленные брови и поджатые губы. Валка не сразу заговорила, и я почувствовал, что она с величайшей осторожностью подбирает слова.
– Я приведу Танарана, глазом моргнуть не успеете, – нескладно произнесла она.
Чувствуя, что не следует ее перебивать, я коротко кивнул. Она посмотрела в сторону, и на мгновение свет в ее золотистых глазах померк. Затем произошло нечто, чего я в жизни не ожидал.
Она меня обняла.
Я обомлел. Это было столь неожиданно – чтобы она обняла меня, да еще в этом жутком месте, – что все мои мысли куда-то улетучились. Я тупо стоял, пока она не сказала:
– Рада, что вы в порядке. Я… мы за вас переживали.
Я затылком чувствовал, как внимательно наблюдает за нами голем и, через его глаз, Кхарн Сагара.
Валка отпустила меня, до того как я смог обнять ее, и отправилась к трамваю.
На перроне вдруг похолодало.
Я проводил вагон взглядом; его огни напоминали призрачные фонарики гондолы, идущей по темной реке. На полпути вагон превратился в точку, и я остался один на один с андроидом. В освещенной светильником полутьме я укутался в шинель и поднял воротник.
– Я тоже за вас переживал, – сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно – к воспоминанию об ушедшем мгновении.
– Лорд Марло, я распоряжусь, чтобы для вас как можно скорее приготовили трапезу, – сказал Юмэ, когда мы вернулись в комнату, которую прежде занимали мои спутники. От их пребывания не осталось и следа; тележку с едой укатили, простыни перестелили, мебель расставили, мыло в ванной поменяли. – Вам пришлось долго ждать.
– Три недели, – буркнул я под нос и вдруг понял, что не мешало бы помыться.
– И два дня, четыре часа и тридцать семь минут, – уточнил андроид, ничуть не смущенный моим тоном. – В ванной есть звуковой очиститель одежды – но вы также можете передать грязную одежду мне.
Андроид замер в ожидании. Я понял, что он ждет, пока я начну раздеваться.
– Нет, благодарю. Я сам справлюсь.
– Как пожелаете, сэр, – ответил Юмэ и продолжил экскурсию по моим покоям. – Вам позволено гулять по базе и прилегающей территории, но нельзя покидать ее пределов.
– Я смогу поговорить с лордом Сагарой?
Голем прервал демонстрацию прачечного устройства:
– Вы уже поговорили.
Если бы я не знал, что это невозможно, то сказал бы, что робот растерялся. Он по-собачьи свесил голову, и я представил, как хмурится его железный лоб. Я видел, как вращаются под прозрачными панелями шестеренки в его плечах, и невольно повторил двумя пальцами защитный жест Хлыста. Удивительно, как я, неверующий, перед лицом машины обратился к религии!
– Я надеялся встретиться с ним еще раз.
– Господин позовет вас, когда придет время, – ответил голем.
– Когда вернутся мои друзья?
Одинокий глаз Юмэ пристально посмотрел на меня. Говорить с ним было не то что с человеком. Он не проявлял и не внушал никаких эмоций, при его виде волоски не вставали дыбом, по коже не бегали мурашки. Он был пустым. Бесплотным силуэтом. Бесцветной тенью.
– Господин позовет вас, когда придет время, – повторил он с отточенным патрицианским акцентом.
Помывшись и выстирав одежду, я переоделся и отправился исследовать таинственный дворец. Базу, как его назвал Юмэ. Слово имело некий военный оттенок; и действительно, массивные взрывостойкие двери и спартанская геометрия залов и лестниц напоминали мне древние фортификации. Даже не сосчитать, сколько часов я блуждал в этих коридорах и сколько дверей встретилось мне на пути.
И после моего путешествия на Воргоссос, и до него, на Эмеше, мне не раз доводилось стоять среди руин древних цивилизаций. В черных тоннелях Калагаха с их гладкими, как стекло, стенами, среди ходячих башен Садальсууда, сломанными пальцами торчащих среди грибных лесов, даже в старой гробнице Симеона на Иудекке. Все эти места были древними, их история исчислялась тысячелетиями, но ни одно не казалось настолько старым, как этот чертов лабиринт. В отличие от тех странных построек, созданных руками пришельцев, в его основании была человечность. Его старина была хорошо знакомой. Я знал, что такое бетон, и недоуменно гадал, сколько времени должно было пройти, чтобы эти стены подверглись эрозии и потрескались. В отличие от пирамиды внизу, этот дворец не был построен для великого короля или императора. Он предназначался для чего-то иного.
База.
Кто построил ее в незапамятные времена, с какой целью? Кто прорыл эти тоннели и возвел эти залы? Чьи руки установили угловатые побитые колонны в пустых, похожих на ангары пространствах, занимавших целое крыло этого бесконечного комплекса? До сих пор можно было разглядеть след древних скребков, которыми разглаживали цемент.
Я был один.
Ни Юмэ, ни жуткие стражники Кхарна, ни гомункулы, которые обслуживали нас в приемной, даже не появились, пока я бродил. Пару раз мне попадались синеглазые дроны Кхарна, парившие в темном воздухе, как одинокие мелкие рыбешки. Я попробовал разыскать лорда Кима и его компаньонов, но спустя некоторое время решил, что они, где бы ни были, наверняка заперты. Несколько раз мне казалось, что я слышу человеческий голос, но, бросившись на этот звук, находил лишь пустые залы. Переборки на моем пути порой открывались и закрывались сами по себе, заставляя вспоминать слова Валки о том, что в этом месте нет инфосферы. По крайней мере, понятной ей. Я также вспомнил старые легенды, которые рассказывал в прошлой жизни Кэт. Там говорилось, что Кхарн Сагара захватил Воргоссос у Возвышенных и изгнал их, но оставил себе древнего демона вроде тех, что создали мерикани.
Хлыст был прав: здесь всюду ощущалось колдовство. На Эмеше Гиллиам Вас назвал Валку ведьмой. В некотором смысле он попал в точку, ведь благодаря имплантату Валка могла подключаться к инфосфере и электросети замка и управлять ими. Но чем больше я узнавал о способностях Валки, тем меньше магического в них находил.
На тусклом Воргоссосе все было иначе.
Когда я впервые попал в пирамиду Кхарна, то решил, что его дворец был пуст – безлюдный бункер из унылого бетона. Это было не так. Пустыми были лишь коридоры. За дверями, что мне открывались, я находил комнаты, обставленные не менее богато, чем моя. Вестибюль тоже был таким. На полу лежали пушистые ковры, на стенах висели бесценные картины и гобелены, предметы искусства, оружие и всевозможные артефакты.
Я ненадолго задержался у коллекции древних легионерских доспехов, костяно-белых и красных. Старейшие из них были громоздкими, броня скрывалась за мешковатой тканью, на спине располагались резервуары с воздухом и плазмой, от которых тянулись трубки. На шлемах центурионов были гребни из конского волоса – такие до сих пор носили на военных парадах. В один из комплектов входил высокий рыцарский шлем с плюмажем имперской Марсианской стражи. На широких наплечниках возлежал алый плащ, с плеч и пояса свешивались кожаные птеруги, напоминая о давно исчезнувшем Риме. Многие доспехи были побиты и сломаны, на некоторых горделиво красовались имперские гербы, штандарты легионов или прославленных домов. Среди коллекции были и другие артефакты: зеркальные маски джаддианских альджани, ярко сверкавшие синим, зеленым и оранжевым рядом с унылыми, грубыми лотриадскими железяками.
В стеклянных витринах хранились меньшие ценности: эполеты знаменитых полководцев, медальон с имперским солнцем, предположительно часть доспеха принца Кира Золотого… разбитые останки Белого меча, которым в пятом тысячелетии был казнен самозванец Бонифаций.
Я глазам своим не верил.
Кхарн не преувеличивал, называя себя культурным человеком.
Дзынь!
Со стороны колоннады раздался металлический лязг, не приглушенный ни коврами, ни гобеленами. Разрываясь между любопытством и страхом неведомого, я выхватил меч. Однако Кхарн гарантировал мне гостеприимство, и Юмэ проявлял ко мне почтение.
– Я не боюсь, – прошептал я те же слова, что говорил на платформе перед кабиной лифта.
«Страх отравляет», – сказал голосом Гибсона мой внутренний голос.
Воодушевленный этой мыслью и воспоминаниями о старом схоласте, я развернулся и вышел в боковой проход, изогнутый наподобие подковы. По нему я попал в извилистый коридор, во внутренней стене которого было несколько круглых дверей. Наверху гудел какой-то механизм, вращались встроенные в камень турбины. Я уже слышал похожий звук в нескольких местах во дворце и предполагал, что механизмы – часть системы, обеспечивавшей базу энергией. Впрочем, признаюсь, что в этом я не специалист.
Внутренняя дверь открылась от моего прикосновения, и в лицо дохнул теплый влажный воздух. Пролился свет, не холодный и безжизненный, как в коридоре, но настоящий живой свет, почти как солнечный. Я готов был развернуться, решив, что это какая-то ошибка и дверь должна быть заперта, но тут услышал кое-что. Любопытство подтолкнуло меня вперед.
Птичья трель.
Не убирая, но и не активируя меч, я осторожно двинулся вперед, выверяя каждый шаг. За дверью оказался короткий проход – незапертый шлюз. Я направился по нему к солнечным лучам, и у меня захватило дух: это была верхняя из множества круглых террас, которые ступенчато опускались вниз. На каждом уровне цвели цветы, плодовые деревья и прочая зелень. Среди ветвей порхали колибри, скакали белочки. А вот жужжащие насекомые, которых я принял за пчел, оказались крошечными механическими дронами.
Я надолго замер у перил, разглядывая уровень за уровнем. Незнакомая красно-синяя птица с крючковатым клювом подлетела, повернувшись ко мне внимательным глазом-бусинкой. Я представил, как Кхарн Сагара гуляет по этому саду, волоча за собой все свои трубки и оптоволоконные кабели, и едва не рассмеялся вслух. Ну и воображение у меня!
Это была странная причуда. Кхарн всегда казался мне древним мифическим царем, тираном с твердой рукой, а не садоводом. Он хранил коллекции предметов искусства с той же дотошностью, с которой схоласт хранит в зеленоватых склянках заспиртованные органы и маленьких зверушек. С моей террасы вниз вела винтовая лестница, пролеты закручивались все сильнее, ведь каждая последующая площадка имела меньший диаметр, чем предыдущая. С крыши неровными струйками стекала вода; подняв голову, я, к своему удивлению, увидел не вездесущий бетон, а натуральный голый известняк.
Возможно, то, что я пробыл здесь меньше, чем в музее, говорит что-то обо мне. Не знаю, какие выводы можно сделать о человеке, который часами готов разглядывать картину с изображением цветов и при этом не обращать внимания на цветы живые, – но я из таких. Возможно, я подспудно ожидал, что здесь из кустов на меня бросится змея и ужалит в пятку или появится один из инфернальных СОПов. Спустившись на девять уровней вниз, я оказался на нижнем этаже сада, по форме напоминавшем замочную скважину. Лестница упиралась в круглый центр, от которого под террасами тянулся одинокий коридор.
К ветвям над моей головой цеплялись орхидеи, где-то пел жаворонок. Искусственный солнечный свет падал из маленьких отверстий в крыше, мозаика на полу была предательски скользкой из-за псевдодождя. В воздухе стоял насыщенный аромат цветов и неизвестных мне фруктов. Внимательно осмотрев все заросшие зеленью уровни, я убедился, что, кроме меня, здесь никого нет, и прицепил меч на пояс.
Коридор, как и потолок надо мной, был из неотесанного бледного камня, словно вспотевшего от жары. Оказавшись так низко, я решил, что приближаюсь к уровню подземного моря, о котором говорил Юмэ, и не удивился бы, если бы тоннель привел меня к берегам «Плутоновых озер»[51].
Но на пути оказалась лишь очередная дверь.
Как и дверь в пирамиду, она была из резного металла. Барельеф изображал огромное раскидистое дерево, с которого спускались две змеи. Их тела переплетались в двойную спираль, хвосты обвивались вокруг ствола, а клыки глубоко вонзались в тело склонившегося перед деревом человека. Изображение возбудило во мне нездоровое восхищение, и я простоял довольно долго, водя пальцами по рельефу. Вдруг краем глаза я заметил свет и, обернувшись, увидел, что светится переключатель. Он был не похожим на другие – голографическим, а не механическим. Без особой надежды я двинул его вверх и услышал запрос идентификации.
Расстроившись, но не удивившись, я вернулся по коридору к лестнице.
Там меня поджидал Юмэ.
Точнее, я решил, что это Юмэ. На самом деле мне было неизвестно, сколько големов прислуживало Вечному. Их скучные, серые, бесполые тела были одинаковыми. Латунные механизмы – тоже. Белые маски с черными глазами и золотой плакучей филигранью.
– Лорд Марло, ваша трапеза готова, – сообщил андроид привычным патрицианским тоном.
Учитывая, сколько времени прошло с тех пор, как мои спутники отправились обратно на «Мистраль», под трапезой подразумевался ужин.
Было ли это лишь предлогом? Появление андроида как раз тогда, когда я обнаружил колодец и сады, было слишком своевременным для совпадения. Я чувствовал, что за мной присматривают, как за шаловливым ребенком. Я всегда ощущал это во дворце Кхарна.
– Что это за место?
Юмэ даже не оглянулся:
– Лестница орхидей. Внешний двор сада.
– То есть это не сад? – смутившись, спросил я.
– Это не сад, – ответил робот, по-прежнему неподвижный, если не считать мерцания в его черном глазу. – У хозяина несколько обширных садов. Для детей, понимаете?
Я не понимал, пусть и внутренне подозревал, что истина еще хуже, чем можно было представить.
– Каких детей? – спросил я, думая о повернутых друг к дружке пожирающих человека змеях с барельефа.
– Вы же знаете, что это за место, – сказал андроид, не шелохнувшись.
Привычка робота не отвечать на вопросы раздражала, как будто, избегая ответов, он избегал лжи. Мог ли он вообще лгать? Я не был уверен. Легенды гласили, что древние деймоны были не способны обманывать, что этого не позволяли законы, которым они подчинялись. Я никогда не считал это достаточной мерой, ибо правда порой ранит больнее и отравляет не меньше, чем ложь. Недомолвки Юмэ говорили громче его слов. Дети. Я подумал о бароне Киме, великом герцоге Милинды и других. Представил, как их юные копии живут обособленной жизнью в этих садах, дикие, как троглодиты, как дети плебеев, и не знают о своей судьбе, о своем предназначении, о конце, который им уготован.
Теплый сад вдруг показался мне невероятно холодным.
Я позволил голему увести себя. Мы поднялись наверх по витой Лестнице орхидей, под сенью этих цветов с деликатным ароматом.
– Насколько мы глубоко? – спросил я, дойдя до половины.
– Верхний вход расположен на двадцать семь уровней ниже внешних ворот.
– Значит, до моря недалеко? – спросил я, имея в виду подземный океан под пирамидой Кхарна.
Не сбавляя шага, Юмэ повернул голову на сто восемьдесят градусов:
– Что вы, милорд? Море гораздо ниже.
Ниже.
Ким и другие аристократы говорили, что их должны отвести вниз. На более низкий уровень базы? Или под базой были и другие сооружения? Какой-нибудь тайный театр, где в мрачном бурлеске проводят медицинские процедуры, благодаря которым Воргоссос заслужил свою страшную репутацию?
Я оставил попытки добиться внятных ответов от робота. Его нежелание или неспособность лгать делали его сложным собеседником. Молчание давалось ему легче, и я тоже был рад тишине.
Пройдя несколько лестниц и пустых коридоров, мы вернулись к моим покоям. Юмэ оставил меня у входа. Я вошел, и тяжелая дверь с лязгом захлопнулась за мной. Бросив шинель на спинку стула, я обнаружил у стола тележку с едой. Надеясь, что меня оставили в одиночестве, я отсоединил свой терминал и положил на стол. Вызвал на экран текст «Первых императоров» Импатиана – биографию одиннадцати правителей. «Историю Джаддианских войн» я закончил, пока был заперт в приемной Сагары. Я включил аудиопроигрывание, и вскоре ровный механический голос начал читать книгу вслух. Увлекшись, я достал из внутреннего кармана шинели записную книжку и вернулся к столу. Взял с тележки поднос и поставил на стол. Под железной крышкой обнаружилась незнакомая мне серебристая рыба, зажаренная на масле и деликатно приправленная, с гарниром из фаршированных луком и сыром грибов с красными шляпками. Также мне были поданы горячий сладковатый суп и вино.
Вино. Сколько времени утекло с тех пор, как я последний раз пил вино? Кажется, это было еще до Рустама.
Я сделал глоток.
Вялость, которая охватила меня еще тогда, когда я находился среди лордов, прошла, и мне трудно было расслабиться. Я сомневался, что даже вино прогонит волнение. Но попробовать стоило, несмотря на то что я из предосторожности положил на стол меч, словно столовый прибор.
Я ел медленно, разглядывая картину на противоположной стене и слушая истории Импатиана. На картине были изображены каменный провинциальный дом под вихристым небом, прилепившиеся друг к другу деревья и желтые поля. Неаккуратные, жирные мазки отражали не образ, явившийся художнику, не его видение пейзажа, а частицу его души. Я так увлекся картиной, что прослушал большую часть истории правления императора Виктора Первого. Чистый голос был вроде занавеса, полога, укрывшего весь окружающий мир, оставив меня, подобно Кхарну, созерцать полотно из другой эпохи.
«Домики с соломенными крышами в Кордевилле»[52]. Копия – оригинал погиб вместе с Землей. Я открыл дневник, перелистал зарисовки. Какими плохими они казались в сравнении, какими грубыми и некрасивыми. Какими… незапоминающимися.
Вечность – главное качество великого искусства. Такие работы не зависят от эпохи, они принадлежат всем эпохам сразу, уносят нас из нашего времени, позволяя на миг прикоснуться к вечному. Чтение, картина, еда унесли меня. Спрятали ненадолго от мира, от забот. От Уванари и Гиллиама. От Борделона. От Бассандера Лина и трех погибших на «Бальмунге» аквилариев.
От Джинан.
Переместившись таким образом во времени и пространстве, я не услышал за спиной шагов.
Не почувствовал приближения, пока мягкие руки не обвили мою шею.
За годы ночных нападений на улицах Боросево я часто паниковал при любой опасности, но тем не менее научился и преодолевать панику. Выдохнув носом, я наклонил голову и, схватив одной рукой обвившие меня тонкие руки, другой вцепился нападавшему в шею и дернул вниз, через плечо, чтобы ударить в лицо.
– Стойте!
Голос меня поразил. Это был не мужчина.
Руки женщины обмякли, и я отпустил их, резко обернулся и схватил меч. Клинок не активировал, но был наготове, оценивая ситуацию. Женщина, вне всякого сомнения, была на голову ниже меня. Не знаю, откуда она взялась, ведь входная дверь, как и двери в меньшие комнаты, оставалась запертой. Только моя спальня была открыта, и я вдруг понял, что гостья дожидалась меня там. В постели, судя по растрепанным черным волосам и полупрозрачной белой рубашке.
– Кто вы? – спросил я, не опуская меча.
Неразумные микросхемы терминала не понимали, что происходит вокруг, и продолжали монотонно зачитывать текст Импатиана. Биография императора Виктора заполняла тишину.
Незнакомка потерла шею и стыдливо потупила взгляд.
– Найя, – ответила она густым, как свечной дым, голосом.
Она внезапно подняла глаза, и я вздрогнул. Ее зрачки были в два раза больше обычных, с огромными, голубыми, как чистый лед, радужками. Вид у нее был постоянно удивленный – или постоянно возбужденный.
Женщина, медленно уводя руку от шеи, пропустила между пальцами пряди черных волос:
– Вы меня чуть не поранили.
– Вы застали меня врасплох, – не стал извиняться я.
Благородный порыв, заставивший меня отпустить ее при звуке голоса, иссяк. Я насторожился. Глаза выдавали ее. Она была гомункулом, созданным… для чего? Для постельных утех – ее совершенный облик не оставлял сомнений. Но только ли для этого? Моего деда, лорда Тимона, убила наложница-гомункул. У большинства из них нечеловечность была налицо. Было нечто механическое в том, как они создавались, наделенные специальными функциями для конкретной цели. Впрочем, я – нобиль из пэров – не слишком от них отличался. Но, как Айлекс, я обладал свободомыслием, в то время как у этой женщины в мозгу могли быть заложены какие угодно инстинкты. Несомненно, ее создали превосходной куртизанкой – жеманной, соблазнительной, но абсолютно податливой. Она не могла выбирать, не могла сказать «нет».
Она даже подумать не могла о том, что существует ответ «нет».
– Я не хотела, – ответила она, по-прежнему хватаясь за волосы, словно за спасительные соломинки. – Я просто устала ждать, пока вы отправитесь в постель. Вы слишком здесь засиделись.
Она шагнула ко мне, звеня изящными золотыми цепочками и браслетами на шее, запястьях и лодыжках.
Я сделал выверенный шаг назад, отходя так, чтобы между нами оказался стол.
– Зачем вы здесь? – спросил я, как будто не знал ответа, и свободной рукой выключил болтливый терминал.
– Меня прислал хозяин, – пояснила она в наступившей тишине, нетерпеливо теребя пальцами вокруг шеи и стягивая вниз одежду; ее кожа была бледнее моей и сияла, как молоко под луной. – Он решил, что я вам понравлюсь.
Она мне нравилась. Была в ее выступающих скулах некая ястребиная твердость, смягченная полными губами и накуксившимся видом, что напоминало мне… о чем-то. Я никак не мог вспомнить.
Найя приблизилась, обойдя стол следом за мной, провела пальцем по столешнице, игриво, по-охотничьи, и спросила:
– Я вам не нравлюсь?
Я был зачарован, как те безрассудные храбрецы, что осмеливались появиться перед Медузой. Мой меч был наготове, пальцы на активаторе. Она была такой маленькой, такой стройной – однако в ее случае это вовсе не говорило о слабости. При желании она могла бы повалить меня, оторвать руки или задушить, как задушили моего несчастного деда.
Ее рубашка исчезла; я понял, что это была вовсе не одежда, а голограмма, тонкие лучи, сотканные так, чтобы скрыть то, что под ними. Мраморную статую женщины, совершенную, как творение Пигмалиона. Черные волосы, пышные формы и глаза, похожие на ледяные звезды. Золотой браслет на ее лодыжке был в форме змеи, кусающей себя за хвост, между грудями свешивались золотые цепочки. Она была такой бледной, что ей больше подошло бы серебро. Создание ночи с жуткими, испуганными и отчаянно влюбленными глазами, вампир из древней сказки. Чудовище, чей удел – пугать и соблазнять, внушать страх. Как я мог ее посрамить? Показать ей свое пренебрежение? Я встречал демонов, которые не были столь страшны.
Я не шелохнулся, даже когда холодная рука накрыла мою и приставила излучатель моего меча к ее груди.
– Хотите меня убить? – Она почти беззвучно приоткрыла рот, приближаясь лицом к лицу. – Вы можете, если пожелаете. – Ее дыхание обжигало мое ухо, голос стал хриплым. – Мне не привыкать.
Она схватила меня между ног, и я простонал. Но будто по собственной воле моя рука оттолкнула ее. Я гнал из головы ее слова об убийстве, о смерти. Не сводя глаз с гомункула, я с отвращением положил меч на стол. Тряхнув головой, женщина улыбнулась. Мне стало немного спокойнее, когда я увидел совершенно обычные зубы.
– Вы меня боитесь?
Боялся. Там, где она дотронулась до меня, где я дотронулся до нее, моя кожа горела, как при лихорадке. Мое дыхание стало прерывистым.
– Я боюсь этого места, – ответил я. – Вашего господина.
– Почему? Вы ему понравились. Если бы не понравились, он не прислал бы меня. – Она приблизилась, нагибаясь – расстилаясь – над столом. – Мне вы тоже нравитесь. Впрочем… мне все нравятся. Так уж я… устроена.
– Что это значит? – спросил я, хотя уже догадывался. – У вас нет выбора?
Она опять показала зубы, прекрасно видя, к чему предательски прикован мой взгляд.
– Ах… ни у кого из нас нет выбора. Нам нравится то, что нравится. Это не объяснишь. Можно лишь… показать.
Приблизившись, она положила руки мне на грудь и скомандовала:
– Снимай сапоги, солдат. Побудь со мной.
Она была совсем близко. Одна рука заползла на мой затылок и наклонила. Губы прижались к моим. Язык. Я не знал, куда деть руки, забыл, что они вообще у меня есть. Она отстранилась, чтобы осмотреть меня с головы до ног. На мне была та же черная туника, сапоги и брюки, что я носил на Рустаме.
– Весь при параде, а на мне ничего, – надула она губы и сделала рукой нечто, разбудившее зверя, дремавшего в темных подземельях моего разума. – По-моему, так нечестно.
Нечестно – иначе не скажешь. Мой язык как будто распух и онемел, голову заволокло красным туманом. Но какая-то часть меня – несомненно, та, что подвигла меня все это записать, – ответила:
– С чего вы взяли, что я солдат?
– Ах, – закусила губу Найя, – должно быть, сапоги. Точно они. Как я и сказала. Но если их снять, из солдата вы превратитесь в обычного человека. Как и все люди, когда с них снимают форму.
Я не собирался позволять вытворять с собой такое и рванул к двери. На ходу задел свой дневник и сбил со стола.
– Уходите, – выдохнул я, возясь с замком.
Я хотел, чтобы она ушла. Хотел, чтобы осталась. Не знаю, чего я хотел. Нам свойственно думать, что мы едины духом и разумом. Это не так. На самом деле каждый из нас – легион, стая маленьких личностей, одноглазых и однобоких в своих желаниях. Меня разрывало надвое, и я не отпустил дверную ручку, даже когда женщина схватила меня за локоть и прижала к стене. Я мог бы сопротивляться, но это почему-то казалось мне неправильным. Что плохого, если она останется? Она ведь сама хотела.
– Не говорите так. – Она дотронулась до моей щеки. – В чем дело? Я вам не нравлюсь?
Она положила мою руку себе на грудь.
Краем глаза я видел секретаршу Бревона. Ее тупую покорность. Ее хромую походку. То, как спокойно она стояла, дожидаясь распоряжений. Насколько велик ее внутренний легион? Сколько личностей ей позволено иметь? Бревон сделал ее такой для собственного удобства. Кхарн создал или купил Найю, чтобы она была такой, какая есть. Она сама так сказала. У нее не было выбора, да и у меня становилось все меньше – все варианты тонули в красном тумане.
Она снова поцеловала меня, и по коже пробежали мурашки. Я чувствовал, как она прижимается. Ее грудь, ее руки в моих потных волосах. Что она со мной делала? Воли сопротивляться почти не осталось, и я из последних сил поднял руки, чтобы оттолкнуть ее. Мне хочется думать, что это мысли о Джинан, память о нашем недолгом романе остановили меня. Хочется думать, что это были принципы, которые я перенял от Киры. Презрение к Криспину. К Борделону. К собственной матери. Склонность власти развращать и злоупотреблять. Но мне кажется, что причиной всему был лишь ужас, страх перед этим местом и его жутким властелином. Страх перед этой женщиной. Стиснув зубы, я оттолкнул ее.
В ее взгляде не было обиды. Она грациозно, со смехом отступила. Она словно не понимала меня, как будто я говорил не с ней, на чужом языке и пользовался неправильными жестами.
– Это вы нарисовали? – спросила она и, расставив ноги, наклонилась над моим упавшим дневником. По ее улыбке было понятно, что все ее действия нарочиты.
– Да, – ответил я, пользуясь передышкой, чтобы привести в порядок мысли и тунику.
Найя пролистала дневник; рисунки мелькали один за другим. Она на них не задерживалась, даже на портретах Джинан, которые я не собирался никому показывать. Пару раз она возвращалась к уже увиденной странице и внимательно приглядывалась, сутуля плечи, но вскоре захлопнула книжку.
– Нарисуйте меня, – потребовала она, обернувшись.
Она протянула мне дневник, и я посмотрел, не порвался ли он. Не знаю зачем. Старая книжица путешествовала в моем кармане в ходе многих переделок и ни на ангстрем не истрепалась.
Должно быть, я слишком увлекся, потому что женщина настойчиво повторила:
– Нарисуйте меня.
Не дожидаясь ответа, она улеглась на диван, весьма живописно выгнув спину. Нарисовать ее? Просто нарисовать? На это я был готов, чтобы удержать ее подальше от себя и вернуть контроль над ситуацией. Я сел напротив и достал карандаш, помедлив, только чтобы перевести дух.
Думать не получалось, карандаш норовил выпасть из пальцев. Рука дрожала, но я начал рисовать. Широкими штрихами набросал ее силуэт. Я молчал, потому что слова могли прозвучать как приглашение, а я себе не доверял. Она тоже молчала, лишь наблюдала за мной с нескрываемым увлечением. Ее сумрачные глаза были живыми и настороженными.
Я так и не закончил рисунок. Позже, чувствуя себя запятнанным произошедшим, я вырвал страницу. Найя накинулась на меня быстрее, чем я мог представить. Выбила дневник из рук, толкнула меня и оседлала, ерзая бедрами. Ее губы впились в мои, заставив вновь вспомнить о вампирах. В ее голых руках была такая сила и настойчивость, что мой легион бросился врассыпную, оставив на передовой одинокого одноглазого солдатика. Ее жаркое дыхание обжигало лицо и шею, и остатки мыслей потонули в алом горячечном тумане. Она просунула язык мне в рот. Я почувствовал пряное вино и мятный привкус хилатара.
Найя тихо простонала и еще сильнее прижалась ко мне. Я провел руками по ее бокам, обхватил голову, запустив пальцы в волосы.
И почувствовал то, от чего замер.
За ее правым ухом был металлический отросток. Сначала я принял его за серьгу, но в голове сразу прозвучали фанфары, напомнив о блестящем имплантате за ухом Кхарна. Меня затошнило, и я вскочил, отпихнув Найю на диван.
Сапоги все еще были на мне. Я навис над ней. Темные глаза Найи смотрели на меня то ли с ужасом, то ли с вожделением. Ее создатель наверняка задумал так, чтобы мужчины не могли это понять. Она рассмеялась, приняв мое поведение за игру, решив, что я наконец открыл ей свою истинную сущность, свою душу. Изогнувшись, она раздвинула ноги и закусила губу маленькими зубками.
Она молчала.
Я не двигался.
Наконец раздались слова. Ее. Не мои.
– В чем дело, солдат? – спросила она. – Так и будешь стоять в сапогах? – Она опустила руку, начала играть с собой. – Я не против.
– Ты – он. – Я сжал кулаки. – Ты СОП.
– Что? – Она нахмурилась, но не смутилась.
– Не ври! – рявкнул я. – У тебя за ухом имплантат. – Я показал на себе, где именно. – Не оправдывайся.
Ее рука остановилась. Тело как будто онемело. Внутри широко раскрытых темных глаз что-то мелькнуло. Тонкая синяя радужка расширилась, зрачки сузились, как будто она отходила от действия наркотиков. Она уселась, сложив руки и широко, по-мужски, расставив ноги. Сущность в ее глазах улыбнулась мне, рот открылся.
– Странный вы человек, – сказал мне голос, который был пародией на голос Найи.
– Кто бы говорил!
Я укутался гневом, как плащом, отчаянно цепляясь за его складки, чтобы отбиться от ощущения, что меня изнасиловали. Найя – Кхарн – осклабилась. Она встала и, постучав по золотой сережке, вернула голографическую рубашку, в которой впервые мне показалась. Не знаю, как я мог принять голограмму за настоящую ткань. Она мерцала, колыхалась на несуществующем ветру. Найя обошла стол, повернувшись ко мне спиной. Сквозь голограмму просвечивали изгибы ее фигуры.
– Зачем все это? – спросил я.
Ответом мне было характерное молчание Кхарна. Я вдруг вспомнил про меч из высшей материи, по-прежнему лежавший на столе. Наложница преграждала мне путь к нему, а я стоял как дурак в распоясанной тунике.
– Вам пришлась не по вкусу наша Найя? – сказал Кхарн и погладил ее бок, оборачиваясь. Жест казался неприличным, как будто рука была чужой… впрочем, так оно, по сути, и было.
– Убирайтесь.
– Разве она не похожа на ту вашу подружку?
– Убирайтесь! – перешел я на крик.
Кхарн ухмыльнулся:
– Вижу, вам она небезразлична.
Валка. Он говорил о Валке. Ощущение, что меня насилуют, росло. Теперь насиловали не только меня.
– Иначе я бы без раздумий накинулся на вашу рабыню? – Я подобрал с пола дневник. – Плохо вы меня знаете, лорд Сагара.
– Так давайте познакомимся поближе.
Борясь с нахлынувшим ужасом, я стоял, словно перед расстрельным взводом, сжимая дневник и высоко подняв подбородок:
– Не дождетесь.
Он смотрел на меня глазами Найи. Я видел в них свет. Тень. Я почти видел изуродованное тело Кхарна на бледном троне, его щербатое лицо, взгляд, направленный в темноту с лица Найи.
– Вы над всеми гостями издеваетесь? – спросил я, когда не смог больше выносить тишину.
– Так вот что это по-вашему? – отозвался он. – Я прислал ее, чтобы выразить вам почтение.
– Вы прислали ее, чтобы позабавиться, – парировал я. – Что вы с ней сделали?
– Она спит с остальными, пока я не позову ее обратно.
– А сейчас она спит? – Я не знал, что он имел в виду, и не хотел знать.
– Да, – ответил он.
Я опустил голову, уклоняясь от беспощадного досмотра.
– Знаете, – добавил он, – я ведь был уверен, что вы сбежите вместе с товарищами.
Он провел тело Найи вокруг стола так, что она остановилась напротив копии «Домиков в Кордевилле». Рядом с чудовищем в белой рубашке картина казалась еще ярче и насыщеннее.
Я встал с другой стороны стола, напротив гомункула, и положил дневник рядом с недоеденным ужином. Мой меч по-прежнему был ближе к Кхарну, но теперь у меня был шанс до него дотянуться.
– У меня важная миссия, – ответил я, стараясь не выдавать своих намерений.
– Разумеется, – согласился Кхарн. – Знаете… я ведь почти готов вам поверить.
– Мои спутники вернутся послезавтра, – сказал я настолько открыто и твердо, насколько смог. – Тогда вы поймете.
– Жду не дождусь. – Кхарн повернул Найю спиной ко мне, лицом к картине. – Бытовало мнение, что этот художник был слишком эксцентричен, пугал людей. Но при этом он написал столь невинную картину. Вам не кажется это странным?
Я обогнул стол, воспользовавшись возможностью забрать меч.
– Дело в красках. Люди боятся красок. А этот художник видел все в ярком цвете.
– Поэтому вы сами работаете только в черно-белых тонах? – спросил он. – Вы тоже боитесь?
Я не отреагировал, поэтому он добавил голосом Найи:
– Художник, который боится, недостоин зваться художником.
– Поэтому ваш дворец весь из тусклого камня? – парировал я. – Потому что вы боитесь?
Кхарн Сагара посмотрел на меня с женского лица древними, как давно погибшие империи, глазами:
– Вы издеваетесь над всеми, кто приглашает вас в гости?
– Так вот что это по-вашему?
Вечный расхохотался. Смех его был чересчур грубым для столь утонченной глотки.
– А риторика у вас не хуже, чем у эвдорского актера. – Он взял паузу, после чего резко добавил: – Я вынужден вас покинуть.
Он развернулся и босыми ногами побрел к выходу. На полпути между картиной и дверью он остановился:
– Марло, оставить вам девушку?
– Выметайтесь.
Той ночью я никак не мог уснуть ни на диване, ни в кресле с подголовником. Вместо сна я провел час в душевой, обливаясь горячей водой, как будто жар и боль могли смыть память о тех женских руках. Я прополоскал даже рот, но вкус мыла лишний раз напоминал о том, что со мной сделали. Аромат духов Найи постоянно напоминал о ней. Двери в другие комнаты не открывались, и я укутался в старую шинель в углу спальни. От Кхарна, если бы тот вернулся в новом обличье, это меня не спрятало бы, но от белорукого гомункула отдалило.
Я тосковал по Джинан. От этого было только хуже.
Когда я наконец уснул, то увидел сон, в котором из темноты на меня дул влажный ветер, а где-то неподалеку плескались волны. Я был бестелесен. Был сгустком энергии, искоркой незримого пламени, а облачное небо надо мной нависало низко, как свод необъятного храма. Светились призрачные зеленоватые огоньки, которые я видел при спуске с орбитальной платформы. Они освещали круглую разрушенную арку, напоминавшую разбитое кольцо с пальца какого-то великана.
Адриан…
Услышав голос – тот же, что слышал во сне по прибытии на Воргоссос, – я остановился.
– Кто здесь? – крикнул я беззвучно.
Послушай.
Слово повторилось бесконечным, вечным эхом.
Послушай меня.
– Кто здесь? – попробовал повторить я.
Слушай!
Вдруг я обрел тело. Без предупреждения. Вес и массу. Я упал камнем, как черепаха, выпущенная из когтей орлом. В пучину. Но за мгновение до касания воды я проснулся.
На следующий день я не стал дальше исследовать дворец. Проснувшись, увидел, что мне привезли еды и убрали остатки вчерашнего ужина. Я снова перевел терминал в режим чтения, чтобы дослушать «Первых императоров» Импатиана, но жизнеописание Виктора Севаста оказалось настолько скучным, что я довольно быстро предпочел тишину.
Где-то наверху Валка и остальные направлялись на «Мистраль» под бесформенными статуями фурий наверху башни. Я представил, как они движутся по шлюзу на знакомую территорию. На знакомый корабль, к знакомым людям. Мне хотелось быть с ними и согласиться на предложение Отавии Корво: покинуть это место, бросить дурацкую миссию и никогда больше не возвращаться.
Кем я себя возомнил?
Я не был и не являюсь великим героем. Я был всего-навсего глупым юнцом, заброшенным далеко от дома. Что «Мистраль» – я отдал бы все, чтобы проснуться в своей спальне в Обители Дьявола, под нарисованными звездами. Чтобы все это оказалось лишь ночным кошмаром. Но я был во дворце Кхарна Сагары, мифического персонажа, старого, как сама Империя. Я встречал демонов и ксенобитов, с которыми, как мне казалось, я мог справиться.
«Короли и пешки», – подумал я снова.
«Все мы пешки, мой мальчик, – прозвучали в памяти слова Гибсона. – Но запомни! Не имеет значения, кто пытается двигать тобой. У тебя всегда есть выбор, потому что душа остается твоей. Всегда».
«Ни у кого из нас нет выбора», – сказала Найя. Или Кхарн? Прятался ли Вечный в глубине ее глаз с самого начала?
Выбор.
Вот в чем вопрос.
Те, кто утверждает, что мы всего лишь плоть, вероятно, также считают, что у нас нет воли, что мы подчиняемся импульсам, которые коренятся в мозге, и нигде более. Такое мышление привело к созданию гомункулов, существ, находящих счастье в служении. По такой логике, мы все рабы, как минимум – нашей родословной. Поэтому создание существ, подобных Найе, не преступление. Но это преступление. Зло не нуждается в определениях. Его можно почуять по запаху. Осознание этого – осознание очевидной и непреложной Истины – намекало на нечто большее. В нас. Нечто скрытое.
Мне было интересно, как считает Кхарн. Тот, кто прожил столь долгую и разнообразную жизнь и перестал быть человеком в его истинном смысле. Я не сомневался, что большую часть его разума теперь контролировали машины. Они поддерживали его жизнь и упорядочивали то, что давным-давно должно было быть уничтожено по законам анатомии и химии. Для него, такого древнего и механизированного, мы, наверное, выглядели собаками. Животные мыслят не так, как мы, если вообще мыслят. Скорее, они живут в своей среде и реагируют на происходящие в ней изменения.
Они не создают.
Не выбирают.
Мне стало ясно, что сделал Кхарн. Создал закрытую среду. Внедрил в нее побудителя. Я был лабораторной крысой, а моя спальня – лабиринтом. Но все пошло не по плану Кхарна…
Несмотря на опасность моего положения, я не потерял свободы выбора. Иначе почему я прибыл сюда? На Воргоссос можно попасть лишь по собственной воле. Почему я все еще здесь? Потому что таков был мой выбор. Мне оставалось только ждать. Мои друзья должны были скоро вернуться.
Дверь открылась, и на пороге появился Юмэ, везя тележку с едой. Я отчасти ожидал, что это снова окажется Найя или одна из девушек, что обслуживали лордов и леди в приемной. Андроид ловко расставил на столе поднос, графин и бокал, не произнеся ни слова. Я наблюдал за его работой, сидя на подушке в углу. Юмэ убрал остатки завтрака вместе с вырванной страницей из дневника, на которой Найя заставила меня рисовать ее портрет.
Молчание затянулось. Подняв голову, я увидел, что голем неподвижно смотрит на меня.
Когда наши взгляды встретились, голова Юмэ наклонилась набок.
– Вы на полу.
– Точно подмечено, – ответил я, почесывая пальцем руку под терминалом.
После вчерашнего инцидента я не расставался с мечом. Он лежал у подушки, прямо под рукой. Однако я понятия не имел, как быстро способен двигаться механический дворецкий.
Шестеренки под стеклом на бедрах и плечах Юмэ зашевелились, нарушив тишину щелчками часовых механизмов.
– Господин приносит извинения за вчерашний вечер и выражает надежду, что не оскорбил вас, – произнес он чистым патрицианским тоном.
– Оскорбил? – повторил я, приподнимаясь с подушки, и вспомнил про Танарана, Валку, Хлыста и остальных; сейчас они, наверное, спускались в лифте. – Нет, – сказал я наконец, не в силах сдержать сарказм. – Не оскорбил.
Юмэ прихлопнул руками:
– Господин очень обеспокоился, когда вы не покинули ваших покоев.
– И прислал тебя? – спросил я. – Как будто он не знает, где я. – Я описал рукой круг, намекая на расположенные повсюду камеры. – Король с десятью тысячами глаз, и все такое.
– Если вы намекаете, что за вами следят, то уверяю, что в дипломатическом номере систем слежения нет.
Признаюсь, в этот момент я хохотнул:
– Думаете, я поверю?
– В этом нет необходимости.
– Вот как? – Я поднялся на ноги. – Звучит неубедительно, уж простите.
– Я не способен лгать, – ответил голем.
– В это я тоже должен поверить?
– В этом нет…
– …Необходимости, я понял.
Я покрутил в руке меч, вспомнив, как Кхарн сделал то же самое во время нашей первой встречи. Вес был удобным, винно-темная кожаная обмотка рукояти – приятной на ощупь, посеребренная оковка почти не потемнела от времени и использования.
– Господин считает неразумным предоставлять мне ложные сведения. Это приводит к ошибкам.
Вот то, о чем все лжецы должны помнить, и то, о чем все мы постоянно забываем.
Юмэ на этом не закончил:
– Как бы то ни было, поощрение неправды противоречит законам, которым подчиняется то, что вы можете назвать моей личностью.
Я уставился на голема:
– То есть ты не способен мыслить самостоятельно?
– Я – то, чем сделал меня господин, хозяин. Высокотехнологичный виртуальный интеллект и личный помощник. В истинной когнитивной деятельности нет необходимости. В соответствии с моими обязанностями мне было поручено узнать, есть ли у вашей светлости какие-либо пожелания.
За спиной маячил диван, и я всячески старался не смотреть туда, прекрасно зная, что было на уме у Кхарна Сагары, когда речь шла о «пожеланиях».
– Где мои друзья? Возвращаются? – спросил я вместо этого.
– Они по-прежнему на борту вашего корабля. Мы ожидаем, что скоро они покинут его, хотя существует девятипроцентная вероятность, что они улетят без вас.
– Девятипроцентная? – повторил я недоверчиво. – Согласно каким данным?
– Тем, что нам доступны.
– Гм…
Если это было так, если Кхарн действительно не следил за мной в номере, то предоставление такой личной свободы гостям лишь подчеркивало его могущество. Я прекрасно знал, что единственный глаз Юмэ, как и глаза Найи, был одним из десяти тысяч глаз Кхарна. Я не сомневался, что Вечный прямо сейчас таится в голове своего слуги. Наблюдает. Слушает.
Чем скорее прибудет Танаран, тем лучше.
Спустя два приема пищи и почти целый день я так и не услышал от Юмэ ни слова о местонахождении моих товарищей. Голем заходил ко мне дважды, но лишь повторял сказанное прежде.
В третий раз моя дверь открылась на несколько часов раньше, чем я ожидал.
– Все еще здесь?
На пороге стояла Валка. За ней – Юмэ и громадная фигура в черном плаще-аболле с капюшоном. Возможно, сравнение покажется странным, ведь мы расстались совсем недавно, но вновь увидеть знакомое лицо было все равно что увидеть солнце после нескольких недель под землей. Я быстро поднялся из-за стола, обрадованный тем, что мое одиночество в этом ужасном месте подошло к концу.
– Где мне еще быть? – ответил я и добавил, обращаясь к фигуре в капюшоне: – Asvato o-renimn ti-okarin yelnuri mnu shi.
Высокий ксенобит ответил на родном языке:
– Пожалуйста.
– Где остальные? – спросил я, оглядевшись.
Валка и жрец-сьельсин пришли одни. Паллино, Бандита, Айлекс и Хлыста было не видать. Удивительнее всего было отсутствие Хлыста – его мне недоставало сильнее других.
– Я предложила им остаться, – ответила Валка. – Здесь безопасно.
Несмотря на это, ее пистолет по-прежнему был в поясной кобуре.
– Вы приехали одна? С ним? – спросил я, перейдя на ее родной пантайский, но не глядя на Танарана, которое могло догадаться, что мы говорим о нем.
– Мне ничего не угрожало, – ответила она на этом же языке. – Я убедила Отавию, что справлюсь. Знаете, если бы вы вернулись с нами, она приложила бы все усилия, чтобы убраться отсюда.
Это мне не понравилось. Что-то должно было сильно взволновать капитана Корво, чтобы она решилась на такое. Если так, то я мог понять, почему ей хотелось, чтобы Бандит и Айлекс остались на «Мистрале». Они были в ее команде. А вот то, что Хлыст и Паллино не пришли, было дурным предзнаменованием.
Я вновь почувствовал себя одиноким, как до возвращения Валки, и спросил:
– Как дела на корабле?
Валка взглянула на бдительного Юмэ. Голем стоял с безразличным видом, ожидая, когда на него обратят внимание.
– Беспокойно, – ответила она, повернувшись ко мне, и, откинув челку, протянула руку, но передумала и опустила. – Доступа к рации и навигационным данным по-прежнему нет. Они отрезаны от внешнего мира. Отавия и Дюран на взводе. Я уверена, что воргоссиане просто охраняют свое пространство. Разведчики немного погуляли по причалу. На других кораблях такая же ситуация.
– Без соблюдения предосторожностей это место не оставалось бы в секрете, – заметил я, отворачиваясь.
– В чем дело? – Валка все же дотронулась до моей руки.
– Ни в чем, – чересчур резко ответил я. – Ни в чем.
– Здесь… – галстани Танарана был по-прежнему робким, неуклюжим, но грамотным, – здесь как на кораблях моего народа.
Я заметил, что сьельсин не щурится. Его огромные, с мой кулак, глаза под капюшоном были широко открыты.
– Можно нам теперь встретиться с вашим господином? – с вызовом обратилась Валка к молчаливому голему.
– Можно. – Юмэ жестом пригласил нас к выходу. – За мной.
Я ожидал, что Кхарн станет увиливать от встречи, оставит нас мариноваться на несколько недель, как в первый раз. Но Вечный, кажется, нашел время на срочное дело, и его ручной голем повел нас к темному трамваю у беспросветного океана. Впереди перевернутая пирамида Кхарна белела, как призрачный безликий фантом в ночи.
– Там, внизу, здания, – заметило Танаран.
– Глядите! – Валка указала назад, откуда мы пришли, и вниз.
Я видел лишь тьму. Не знаю, что видели глаза Танарана, но я осознавал, что в темных пещерах ксенобит наверняка видел как днем. Мне вдруг показалось удивительным, что эволюция вообще наделила сьельсинов глазами. Почему она не создала слепого зверя – существо, ориентирующееся на звук или вибрации почвы под ногами? Я попытался представить, как выглядит родной мир сьельсинов. Рядом со мной сидел баэтан итани, но я даже не додумался его об этом спросить.
– Старый город, – только и сказал Юмэ.
Когда мы приехали, в вестибюле тихо прозвучал горн. Запах моря последовал за нами в пирамиду, но, когда мы спустились по длинной лестнице к тронному залу, постепенно исчез. Деревянные двери в конце коридора беззвучно распахнулись, и музыка оборвалась, как будто наш приход заставил лорда Сагару прервать игру. У порога Валка замешкалась – вероятно, почувствовав тот же страх, что и я, впервые оказавшись в этом месте.
Кхарн был там же, где и в прошлый раз. Сидел, как каменный Сатурн, среди мглы и бледных камней. Рядом с ним на помосте стоял древний прибор для прослушивания музыки, повернутый помятым динамиком к королю в желтом. Не знаю, как музыка могла достигнуть вестибюля пирамиды. Должно быть, благодаря каким-то акустическим фокусам или технологической магии.
Он молчал, как и в прошлый раз. Казалось, он нас даже не заметил. Его взгляд блуждал где-то далеко, в краях, неизвестных мне. Несколько раз я замечал мобильные глаза Кхарна в коридорах и галереях. Они не следили, а любовались его коллекцией экспонатов.
Валка неловко переминалась с ноги на ногу. Я воспринял это как сигнал к действию.
– Лорд Сагара, благодарю вас за согласие немедленно встретиться с нами, – выступил я вперед, не кланяясь, и не удержался, чтобы не добавить: – Я знаю, насколько ценно ваше время.
Мне показалось – или на древнем, неподвластном старению лице промелькнула улыбка? Вдали заморгали бледно-голубые глазки камер Вечного. Они беззвучно слетели вниз стайкой одноглазых воздушных рыб. Человеческое лицо Кхарна не повернулось ко мне, напомнив о слепых изувеченных нищих, которых я часто видел у дверей Капеллы.
– Я привел сьельсинского посла, как обещал, – добавил я после полуминутной паузы и подал сигнал Танарану.
Сьельсин снял капюшон – непростая задача, когда у тебя на голове рога. Здесь, в открытом пространстве, Танаран наконец могло выпрямиться в полный рост. Танаран было еще молодо, но невысоко для сьельсина. Несмотря на это, оно возвышалось почти на восемь футов, стройное как тростинка, и широкий короткий плащ совершенно ему не шел.
– Я Касанторо Танаран Иакато, баэтан итани Отиоло, аэты Аранаты.
Пара кхарновых дронов снизилась, чтобы, подобно живым глазам, взглянуть Танарану в лицо.
– Сьельсин, говорящий на языке людей, – произнес Кхарн после показавшегося бесконечным молчания. – За пятнадцать тысяч лет такого не встречал. Добро пожаловать, Танаран из клана Отиоло. Eka Kharn Sagara.
«Я Кхарн Сагара». Так он сказал. Никаких титулов, никакой помпезности. Все это было ни к чему.
Нагнувшись, но не опуская взгляда, Кхарн продолжил на чистом сьельсинском:
– Этот человек сказал, что ты его пленник.
«Этот человек».
Кхарн использовал слово юкаджимн, «паразит», которым нас называли Бледные. Я покосился на Валку. Та тоже обратила на это внимание и поджала губы.
Танаран склонило голову и сложило руки перед собой.
– Так и есть, господин. Нас захватили в плен во время паломничества.
– Zadituri ne? – Второе слово Кхарн повторил дважды. – На какой планете?
– На Эмеше! – ответила Валка, привлекая внимание других глаз Сагары.
– Вы не знали, что там живут люди? – Голос Вечного, казалось, блуждал вокруг нас вместе с кружащей, подобно волкам, стае его бдительных глаз.
Танаран посмотрело на меня. На его плоском бескровном лице читалось любопытство. Верхняя губа изогнулась, оттопырилась, открыв прозрачные зубы. Человек не был способен на такое выражение. Я вспомнил слова Валки: «Сомневаюсь, что вы можете прочесть Танарана». Даже если она и права, я полагал, что ксенобиту столь же сложно прочесть меня, – так внимательно он вглядывался в мое лицо, когда отвечал.
– Нет. Мы нашли координаты у Актеруму.
Я оставался безразличен, не зная, как реагировать. У меня не было ни малейшего представления о том, кто или что такое Актеруму.
Мы с Валкой многозначительно переглянулись. У слова «паломничество» даже в чужом языке был явный религиозный оттенок. Я легко представил тусклый тронный зал в глубинах под Калагахом и вновь услышал слова капитана Танарана: «Они не здесь». Они. Тихие. Танаран с командой прибыли на Эмеш в поисках руин, в поисках древних ксенобитов, построивших множество священных сооружений по всему известному космосу за сотни, тысячи лет до того, как человек научился ходить на двух ногах.
– И по прибытии вы обнаружили, что планетой заправляют люди, – заключил Кхарн, не шевеля губами.
Искусственный голос, звучавший в зале, исходил не из его тела и был глубже, темнее, громче – как голос божества в плохом эвдорском спектакле. Да, у чрезмерного мелодраматизма есть поклонники, но я не из их числа.
Танаран быстро изложило подробности своего пленения на Эмеше. Рассказало о том, как их корабль был сбит Райне Смайт и Четыреста тридцать седьмым легионом Центавра. Как они прятались в тоннелях под Калагахом, где готовились погибнуть, дав последний решительный бой среди руин, посвященных их богам. Как появился я и добился сдачи Уванари и еще десятка с небольшим выживших.
Здесь мне пришлось вмешаться и рассказать о допросе Уванари. Капелла хотела выведать у капитана сьельсинов местонахождение их флотилии и пытала его, несмотря на мои гарантии того, что ни его, ни команду не тронут.
– Не стоило вам говорить от лица всей Империи, – с искренней улыбкой сказал Кхарн.
Я оставил ремарку без внимания и объяснил, что мне пришлось убить сьельсинского капитана, чтобы спасти от капелланских катаров. Взамен оно назвало мне имя: Араната Отиоло, сьельсинский князь, повелитель одной из клановых флотилий. Также оно посоветовало мне искать Воргоссос.
– Оно сказало, что вы знаете итани Отиоло, и вы косвенно это подтвердили, – заключил я, становясь рядом с Танараном.
Правитель Воргоссоса долго не отвечал. Казалось, никакая сила не может сдвинуть его с места. Он словно превратился еще в одну статую. Даже сьельсин забеспокоился. Я раздумывал, не сказать ли, что я порвал все связи с Империей, но не знал, оценит ли властелин экстрасоларианцев мой бунт или сочтет, что это подрывает мой посольский авторитет. И я предпочел соблюдать осторожность и держать язык за зубами.
Какой деликатной была ситуация! Какой хрупкой! Я не рассказал Валке – попросту не успел – ни о том, как скверно закончились наши первые переговоры, ни о Найе. Никогда прежде я не чувствовал себя мухой, попавшей в паутину. Даже в Боросево, в плену у графа Матаро, я не был столь ограничен в действиях. Я как будто превратился в персонажа истории Танарана и неоконченной легенды о Кхарне.
– Скажи мне, баэтан, – пророкотал вокруг голос Кхарна, – чего ты хочешь?!
За шумом я расслышал, как его настоящие губы прошептали:
– Sibylla ti theleis?[53]
Я не узнал ни языка, ни источника цитаты, да и думать над этим было некогда.
Огромный пришелец взглянул на меня свысока, заламывая невероятно длиннопалые руки. Валка была права: я не мог прочесть ничего в темных колодцах, служивших ему глазами. С тем же успехом можно было попытаться завести беседу с акулой. Ксенобит помедлил, затем обратился к Кхарну.
– Я желаю вернуться к хозяину, – сказало Танаран высоким, холодным тоном.
– А мир? – уточнил Кхарн. – Желаешь ли ты мира?
Танаран вытянулось в полный рост и повторило:
– Я желаю вернуться к хозяину. – Оно использовало слово «qulle» – «желаю», гораздо более сильное по эмоциональной окраске, чем «хочу».
– Твой хозяин щедро заплатит за возвращение собственности.
В отличие от прочих существительных в сьельсинском языке, их вожди всегда были мужского рода. Для знакомых с их языком это исключение выглядело зловещим. Казалось, любое упоминание вождя сопровождается отдаленным стуком барабанов войны.
С ледяной медлительностью Кхарн Сагара повернулся к нам:
– Жрец, я могу послать весточку твоему хозяину. – Он поднял палец и прочертил линию между мной и Валкой. – Но не от их имени.
Я шагнул вперед, сжимая кулаки. Заметив это, Валка схватила меня за руку и удержала. Рой глаз отлетел поодаль, их рассеянный полет вдруг приобрел цельность, бдительность, цвет линз сменился с голубого на ослепительно-белый.
Кхарна мои телодвижения ни капли не смущали. Его глаза были чернильными пятнами на старом пергаменте. Он недобро взглянул на меня.
– Соларианская империя не может дать мне ничего, кроме мира, в отличие от твоего хозяина! – Голос затрещал, как молнии, когда пять глаз подлетели к Танарану. – Твой хозяин будет рад заполучить тебя обратно. С ним я готов вести дело.
Валка еще сильнее сжала мою руку, едва не проткнув ногтями рукав шинели. Я был в смятении. Чувствовал пронзительный взгляд Кхарна на себе, на Валке, видел в нем злобу и угрозу, жгучую, как лазерный луч. Мы были предоставлены сами себе, помощи ждать было неоткуда, ведь на Воргоссос не распространялись принятые повсюду законы дипломатии и гостеприимства. Если Сагара хотел отнять у нас пленника, я не мог ему помешать.
Но тут Танаран заговорило:
– Raka tutaihete…
«Это щедрое предложение».
Я совсем пал духом.
– Но yukajjimn держат пленниками еще десять моих собратьев, собственность хозяина. Аэта Араната захочет вернуть и их.
– Тогда мы заберем их у Марло.
– Они не с ним, – ответило Танаран. – Когда мы бежали сюда, они остались с его флотом.
Осознав, что проговорилось, Танаран умолкло и уставилось на меня.
Если Вечный и понял, что наше отбытие с «Бальмунга» было крайне нелегальным, то виду не подал.
– Ты знаешь, что люди собираются убить твоего хозяина и собратьев, – откуда-то сверху, из темноты закапал голос Кхарна. – Люди будут утверждать, что хотят мира, но убьют вас за столом переговоров. Так у них принято, – говорил он авторитетно, убедительно, однако в его тоне не было обвинения, лишь старческое смирение. – Так они уже поступали.
– Что вы хотите сказать? – требовательно спросила Валка. Забавно, что она сама нарушила молчание, хотя всячески удерживала меня от этого. – Что вы имеете в виду, говоря «так уже поступали»?
– Сагара, все, что я сказал, – правда! – Я вырвался из цепких когтей Валки.
– Я должен вернуться к хозяину и вернуть всех, кого смогу. Если для этого нужно сговориться с yukajjimn, да будет так. – Танаран положило огромную руку на грудь. – Если мы остановим войну, в которой погибает мой народ, да будет так.
Кхарн прыснул со смеху, не открыв рта.
– Занятно, – сказал он. – Баэтан, судьба твоих собратьев меня не волнует. Но ты… ты фигура важная. Твой хозяин не захочет потерять вместе с тобой историю твоего клана. Ты останешься здесь, пока он не прибудет за тобой.
– А мы? – Я почти сбился на крик. – Сагара, я здесь не для того, чтобы просто так отдать пленника.
Я перешел со сьельсинского на чистый галстани, находя силу в знакомых звуках. Я будто слышал, как Гибсон наказывает мне стоять твердо и говорить прямо.
– Мне нет дела до того, зачем вы здесь, – ответил правитель Воргоссоса, обвинительно глядя на меня одним из своих сверкающих глаз. – Можете завтра улетать. Я компенсирую все издержки.
Я не собирался сдаваться.
– Позвольте остаться, пока не прибудет вождь Араната! – Я в мольбе выставил вперед руку. – Мне нужно с ним поговорить. Во имя Матери-Земли, лорд Сагара, ради нашей общей человечности.
– Человечность! – рявкнул Вечный, и я с ужасом заметил, что произнес он это своими губами.
Он сунул руку под плащ и вытащил из закрытой пластинами грудной клетки какую-то трубку. Раздалось шипение. Опершись другой рукой на подлокотник трона, Кхарн Сагара встал, как колосс из океана.
Я и не думал, что он на такое способен.
– Так что насчет нашей общей человечности, Адриан Марло? – произнес он, раскинув руки так, что руины его искромсанного торса предстали во всей красе, а в первую очередь – всасывающий свет черный разъем над сердцем, к которому и присоединялась трубка. Теперь за отсоединившегося от трона Кхарна дышало, тяжело и натужно, втягивая воздух, как плазмомет, какое-то запрятанное глубоко в груди устройство. – Вы принесли войну к моему порогу, утверждая, что это ради мира. Нет.
С ледяной осторожностью он поправил сияющую золотую мантию и сложил руки за спиной.
Я помотал головой, отказываясь признавать поражение:
– Я прибыл сюда с благими намерениями. Не лгал о своих целях. Что бы вы ни думали об Империи и ее интересах, я здесь по своей воле и вопреки желанию имперской Капеллы.
Интересно, когда Кхарн Сагара последний раз удивлялся? Не просто узнавал что-то новое, а испытывал искреннее недоумение? Он раскрыл рот и сощурился, вся стая его глаз обратилась ко мне.
– Против Капеллы, значит? «Все страньше и страньше»[54].
Из темноты вдруг показались люди с обвисшими лицами. Десяток СОПов Кхарна в унылой форме. Их прибытия не предвещал звук открывшихся дверей, как будто они с самого начала стояли за границей пятна света, окружавшего трон Вечного. Они остановились в десяти шагах от нас, не позволяя нам забыть об их присутствии и исходящей от них угрозе.
– Marerosah oyumn baram Tanaran-se o-namshem ba-okarin ne? – спросил Кхарн нашего спутника-сьельсина.
«Говоришь, твое имя Танаран?»
Когда ксенобит ответил утвердительно, Кхарн продолжил:
– У нас для тебя заготовлено место.
– Лорд Сагара, прошу вас! – Я подскочил к нижней ступеньке помоста. – Дайте мне шанс!
Король в желтом взмахнул рукой – твердой как камень.
И, как тогда на городской площади перед серым куполом, СОПы окружили нас. Валка мгновенно подняла руки, показывая, что не собирается сопротивляться.
– Послушайте меня! – кричал я.
Цепкие пальцы схватили меня, потащили прочь. Кхарн молчал. Его взгляд блуждал где-то далеко.
– А если я признаю, что ошиблась? Может, хоть тогда улыбнетесь? – спросила Валка.
Я уже несколько минут молчал – почти как Кхарн. Между нами на столе лежали остатки обеда, который мы обнаружили в дипломатическом номере. Я вспоминал все те вечера и ночи на Эмеше, которые мы проводили в разговорах об археологии, политике и на другие темы. Даже мое мрачное настроение было таким же.
– В чем? – Я отодвинул тарелку.
– В том, что здесь безопасно.
По ее глазам я заметил, что она вспоминает СОПов с железными руками. Я тоже о них не забыл. Прикусив язык, я кивнул, но не улыбнулся.
– Мы ничего не добились, прилетев сюда, – сказала она, не глядя на меня. Ее ясные глаза осматривали тусклую серую комнату, потрескавшуюся бесценную мебель, репродукцию веселой картины за моей спиной.
Выдержав кхарновскую паузу, она посмотрела на меня и спросила:
– Адриан, вы в порядке?
Вопрос застал меня врасплох. Сделав глубокий резкий вдох, я встряхнулся.
– Да-да, конечно, – солгал я, потирая глаза. – Я бы не сказал, что мы вообще ничего не добились. Если бы наши усилия были потрачены впустую, нас бы мигом выслали отсюда. – Теперь мне пришлось коситься на ветхое убранство номера, где ухоженные столешницы и кожаные кресла сочетались с осыпавшимся цементом и обвалившейся штукатуркой стен и потолка. – Возможно, Кхарн планирует устроить обыск на «Мистрале». Думает, что найдет там других пленников, несмотря на уверения Танарана, и одним махом решит все вопросы.
Я помню, что то и дело постукивал вилкой по краю тарелки, когда говорил. Вилка тихонько звякала, словно сбившийся с ритма метроном.
– Мы не под стражей, – заметила Валка. – Я могу чувствовать его дронов, и поблизости их нет.
Я надеялся, что она права. Устав от моего стука, Валка забрала у меня тарелку и вместе со своей поставила на тележку. Когда она повернулась боком, я обратил внимание на ее профиль в свете стеклянной лампы. По-королевски горделивый, похожий на профиль императрицы Титании Августы, еще украшающий имперские хурасамы. Уже не в первый раз я подумал, что мужчины могут разбиться о нее, как корабли о скалы. Но чувство прошло мгновенно, ведь плохое настроение по природе таково, что заставляет человека думать об одной неприятности за другой, и, увидев Валку в таком свете, я вновь вызвал из глубин сознания образ Джинан.
И отвернулся.
– Надеюсь, вы правы, – сказал я, представляя, как взвод Кхарновых неприкаянных солдат вырезает двери и переворачивает койки на «Мистрале». – Если он решит штурмовать корабль, Отавия даст ему бой. Она подумает, что мы мертвы. – Я опустил голову, обхватив ее руками, яростно взъерошил волосы. – Если бы мы могли отправить им послание. Сказать, чтобы не сопротивлялись, или… вы не можете связаться с ними с помощью?.. – Я ткнул пальцем себе в затылок, отмечая место, где располагался внешний разъем нейронного кружева Валки.
Тавросианка сдержанно улыбнулась, растянув губы в подобие буквы V.
– Адриан, уж слово «имплантат»-то вы можете произнести. – Она покачала головой, буркнув себе под нос: – Anaryoch. – «Варвар» – так она меня назвала, но без пренебрежения. – Нет, даже если я пробьюсь через камень, за ним еще стены льда.
– Льда?
– Так на жаргоне называют программное обеспечение для защиты сетей, – объяснила она, повторив мой жест. – Когда я ездила за Танараном, Дюран сказал, что у них так и не вышло запустить инфосферу корабля. Квантовый телеграф работает – он аналоговый, – но с его помощью можно связаться только с вашим флотом, и не знаю, как вы, а мне совсем не хочется вновь встречаться с Бассандером Лином.
– Безусловно, – ответил я, прикусив язык. – К тому же нам от телеграфа никакого проку, он ведь на корабле. – (Мы остались одни во власти Вечного.) – Но я куда больше боюсь не Бассандера, а Джинан.
– Мне это не пришло в голову, – ответила Валка чересчур поспешно, тем самым выдавая, что это неправда.
Она смотрела в сторону, держа руки на коленях. Ее взгляд встретился с моим лишь на миг.
– Вы правда в порядке? – спросила Валка.
Неспособный говорить сквозь стиснутые зубы, я устало кивнул. Перед глазами стояло лицо Джинан в тот момент, когда она стреляла в меня в ангаре «Бальмунга». На него накладывались другие образы моего капитана: в тусклом свете ламп в ее каюте, в поту в тренировочном зале, с растрепанными волосами за бумажной работой. Вскоре все они растаяли, смытые гнетущей тоской и ее слезами.
Я почувствовал, что сжал кулак до белых костяшек. Валка заметила это, и на ее лице отразилось удивление.
– Все кончено, – произнес я, распрямив ладонь.
– Я знаю, что кончено. Но я не о том спрашивала.
В ней был стержень. Спорить с ней было все равно что со скальпелем.
– Спасибо, я справлюсь. Я сделал выбор, с которым она не согласилась.
Я предпринял все, что было в моих силах, но так и не смог убедить Джинан.
«Полетим вместе на Воргоссос». – «Не шути так».
Я не шутил.
Валка в задумчивой тишине допила вино и подперла голову татуированным кулаком.
– Полагаю, еще не время, – мертвенно прозвучал ее голос.
– Не время принять предложение Отавии? – уточнил я, откидываясь, насколько возможно, на стуле. – Бросить все? – Я сцепил руки за головой и отвел взгляд, уставившись на облупившуюся давным-давно штукатурку на стене. – Сагара не станет нас удерживать. Можем взять и уйти.
Я кивнул в сторону выхода, пусть и знал, что уйти не могу. Меня по-прежнему мучили вопли Уванари под катарскими ножами, мучил черный шрам на месте города на Рустаме… все остальные израненные планеты.
Надежда еще оставалась.
– Я готова взять вас с собой, – сказала Валка, поднимая голову. – Я не наемник. Без сьельсина эта экспедиция теряет для меня смысл.
Она умолкла, поерзала и, повернувшись вполоборота, лукаво улыбнулась, глядя на меня краем глаза:
– Будете моим ассистентом.
– То есть телохранителем, – буркнул я.
Она помрачнела, как будто на нее упала тень Гиллиама, и ее насмешливая улыбка растаяла. Я рассчитывал этим замечанием хотя бы отчасти защитить свое достоинство, но лишь ранил ее – и себя. Я отвернулся.
Валка встала и, развернувшись, подошла к дальней стене, у которой находилась экспозиция античного стекла. Без привычного жилета и короткой блузы Валка казалась маленькой, хотя была лишь немного ниже меня. Из-за расширяющихся на бедрах бриджей ее торс выглядел щуплым, как будто малейший груз мог придавить ее узкие плечи к земле.
Вид у нее был измученный.
– Что такое Актеруму? – спросила она.
Ее отражение в стеклянной витрине посмотрело на меня. Я встретился взглядом с отражением и опустил руки.
– Какие-то руины Тихих? – предположил я. – Танаран сказало, что у Актеруму они нашли координаты Эмеша. Это означает… ну, что они что-то там искали?
– Это может быть и живое существо. – Валка задумалась. – Или сьельсинская колония.
– У сьельсинов нет колоний.
Она убрала руки за спину. Ее сияющие глаза в отражении закрылись.
– Тогда корабль? Или один из кланов?
Валка пыталась отвлечься от нашей текущей ситуации. Я не знал, доводилось ли ей когда-нибудь бывать в плену. На Эмеше я настолько свыкся с тем, что она демониак и ведьма с далеких планет – с прилагающейся колдовской аурой, – что даже не задумывался о том, что ее жизнь в Демархии, если не считать случая с прачарскими террористами, была весьма комфортной. Ей не приходилось бродяжничать, скрываться от городских префектов, драться в Колоссо, не имея возможности нарушить контракт и зная при этом, что до окончания контракта тебя непременно убьют, если не случится какого-то божественного вмешательства. Она не была наемником и не сидела в плену у Вента на Фаросе, как я.
Неужели Валка, эта выкованная из адаманта и сардоникса женщина, боялась?
– С вами все хорошо? – спросил я, не вставая.
Валка вздрогнула, как будто от удивления, но не обернулась.
– Да-да. Все хорошо. Я о вас беспокоюсь…
Я наблюдал за ее отражением, а она – за мной.
– Вы столь многим пожертвовали ради мира… но все обернулось иначе.
– Переживу, – ответил я, встретившись с ней взглядом.
Мы оба замолчали, найдя утешение в нашей лжи. Я еще чувствовал слабый запах смятых цветов, оставленный Найей, и был рад, что Валка его не ощущает или не понимает, откуда он взялся. Я боялся увидеть в ее золотистых глазах осуждение, тем более несправедливое. Женщины обычно судят мужчин, выносят им приговор и приводят его в действие – пусть и не всегда своими руками.
Теперь мне кажется, что мое желание устроить переговоры со сьельсинами и заключить мир было в значительной степени мотивировано юношеским желанием произвести впечатление на Валку. Так случилось при дворе Балиана Матаро и в Калагахе. Когда мы были едва знакомы, она считала меня сначала мясником, затем – простым невеждой. Будучи родом из Демархии, она терпеть не могла любую иерархию и всех, кто был ее частью, включая меня. Она выпячивала свое пренебрежение к классам и привилегиям и презирала меня за мои. Ее предрассудки и суждения в отношении меня отчасти позволили мне осознать мои собственные предрассудки и ошибки. Не желая и не умея извиняться за то, кем я был, я всячески хотел доказать, что она просто меня не понимает.
Доказать, что я более разносторонний человек. И я стал более разносторонним.
Не поймите превратно, мира я тоже хотел, но лишь в том абстрактном смысле, в котором его хочет большинство людей. Меня привлекали сьельсины – пришлые, необычные, интересные. Я считал, что по этой причине предложил свои услуги сэру Олорину Милте и Бассандеру Лину в ту ночь, когда Уванари, Танаран и их команда разбились на Эмеше. Теперь мне кажется, что это Валка придала моим желаниям вес и смысл.
Возможно, поэтому мне так больно было слышать, как она сдается. Я не хотел улетать отсюда с пустыми руками. Может быть, дело в тех лицах, что пылали в моей памяти. Уванари и другие. А может, как я всегда утверждал, дело в том, что я в самом деле верил, что мое дело правое, как будто я – тридцатипятилетний мальчик – действительно понимал, что такое справедливость и как ее добиться.
– Вам удалось узнать, чем они тут занимаются? – сменила тему Валка.
Она наконец повернулась ко мне и прислонилась к витрине, опершись на тонкий порожек, отделявший стеклянную часть от деревянной.
– Точнее, как им все это удается? – пояснила она.
Я представил, как вокруг из тусклой дымки материализуются силуэты Кима и других нобилей. Представил баронессу Арфлер из Варадето, чернокожую леди Катерину, тонущую в чане с чернильной жидкостью. В моем воображении она и остальные женщины вылезали оттуда стройными и осанистыми, чистыми, пышущими здоровьем, с молодыми улыбками. Следом выбрался барон Ким, седые волосы которого вновь стали черными.
– Не слишком, – признал я. – Только выяснил, что для клиентов Вечный выращивает детей – новые тела. Как он переносит в них разум, неизвестно. Возможно, у вас существуют подобные практики.
К моему облегчению, тавросианка скривилась в ужасе.
– Детей?.. – выдохнула она.
Если ее и задело мое замечание насчет схожести тавросианских технологий с методами Кхарна, виду она не подала.
– Меня держали в приемной вместе с остальными клиентами Сагары: имперскими лордами и леди, богатыми торговцами, мандари и тому подобной публикой. Они говорили, что их отводят куда-то вниз.
– Вниз? – переспросила Валка. Ее взгляд был задумчиво отвлеченным. – В те постройки, что видели мы с Танараном? Под трамвайной линией?
– Возможно, – пожал я плечами, – но я их так и не разглядел. – Я заерзал. – Как вы их заметили?
С привычным всезнающим и надменным видом Валка сцепила руки, погладив пальцами клановую татуировку на левом предплечье.
– Женские штучки, – лукаво ответила она.
Я пренебрежительно оскалился:
– Это машины, так ведь? Они могут видеть в темноте.
– Не только, – ответила Валка. – Вас это пугает?
Она произнесла это так, что каждый слог вспыхивал в ее звонком, воздушном голосе, холодном и колком, как зимний лед… Я вспомнил, почему придворные Матаро звали ее ведьмой.
– Нет, – ответил я. – Вы меня не пугаете. Вы здесь единственная, о ком я могу так сказать.
Я обратил внимание, что она не подтвердила, но и не опровергла то, что ее глаза были механическими. Если они и правда были таковыми – из металла или обрамленных фарфором кристаллов, – то удивительно, что никто на Эмеше этого не заметил. Впрочем, никто не заметил и нейронного кружева, окружавшего серые клеточки ее мозга.
Улыбка Валки заколебалась, смягчилась.
– Думаете, поэтому он так долго живет? – спросила она, сложив руки на груди. – Кхарн Сагара?
По правде говоря, об этом я даже не задумывался, но предположение Валки показалось верным. Я представил эту серийную жизнь, где каждая серия была звеном цепи, тянущейся от мальчика из легенд, мать которого погибла под выстрелами Возвышенных.
– Возможно, – ответил я. – Учитывая все его машины.
– Дети… – повторила Валка, качая головой.
Темные пряди волос выбились из-за аккуратных ушей. Мне захотелось вернуть их на место. Но я лишь пригладил свою прическу, как будто некое волшебство могло этим действием уложить ее волосы.
– Вряд ли они только таким занимаются, – сказала она.
– Уверен, что не только, – согласился я. – Но все остальное доступно и в других местах. У Возвышенных или на станции «Март». Не знаю, зачем кому-то лететь сюда, если можно получить желаемое где угодно.
Валка согласилась, и я добавил:
– Мне кажется, я нашел путь вниз.
Я рассказал ей о ступенчатом колодце и двери, у которой меня застукал Юмэ. О Лестнице орхидей и непонятном существе.
Валка потерла подбородок. Ее взгляд растекся в раздумьях. Голос также звучал отстраненно:
– Думаете, оттуда можно попасть к морю?
– Там, внизу, был высеченный в скале тоннель. Не похожий на это. – Я обвел рукой бетонную коробку комнаты. – Думаю, эти тоннели и купола были здесь изначально.
Я вспомнил, как Айлекс предположила, что купол был возведен над кратером, а лед над ним накопился в последующие эпохи. Нетрудно было представить, что первые поселенцы могли использовать кратер в качестве стартовой площадки для ракет и укрытия от бушующих над планетой ветров.
– Скорее всего, – добавил я, – пирамиду и другие сооружения достроили уже при Кхарне. Они выбиваются из общего стиля.
– То есть не он все это построил?
– Полагаю, вы слышали легенды.
Валка издала утвердительный звук, и я продолжил:
– Все это наверняка выстроили Возвышенные. На заре Империи, когда еще не было Джадда, Тавроса и всего остального.
Даже думать о тех далеких временах было сложно. Кхарн родился спустя несколько столетий после Войны Основания, Адвента и Вознесения Земли. Те времена мало отличались от мифов, что рассказывала моя мать, ведь прошлое для нас все равно что сказка, а великие исторические деятели подобны сказочным героям. То, что я оказался здесь и поговорил с самим Сагарой, было равнозначно встрече с настоящим Сидом Артуром. Того и гляди в камень у подножия Лестницы орхидей вонзится меч Марса.
Те, кто считает, что в легендах нет правды, – глупцы.
– Выходит, легенды правдивы? – спросила Валка. – Он построил свой дворец с помощью искусственного интеллекта мерикани?
– Деймона? – уточнил я и почувствовал укол старого страха, что за нами наблюдают, несмотря на гарантии Юмэ и уверения Валки в том, что мы одни. – Все возможно. Это может объяснять…
– Объяснять, почему мы потеряли контроль над кораблем, когда покинули «Загадку», – перебила Валка, задумчиво теребя нижнюю губу. – И почему мы не можем подключиться к их системам.
Сложив руки за спиной, доктор принялась расхаживать взад-вперед мимо двери и заметила как бы между прочим:
– Опять вы гримасничаете.
– Гримасничаю? – переспросил я с каменным лицом.
– Когда вам приходит в голову идея, которую обычный человек тут же отбросит, вы всегда состраиваете одну и ту же гримасу.
Она положила руки на спинку кресла и наклонилась надо мной. Я молчал.
– В чем дело? – спросила она.
Я хмыкнул:
– И как выглядит эта гримаса?
Доктор не ответила, лишь поджала губы.
– Предположим, что «Мистраль» контролирует какой-то деймон, – сказал я, по-прежнему стараясь сохранять каменное лицо. – Можем мы через него подключиться к архивам Сагары, освободить «Мистраль», отыскать Танарана и сбежать?
– И как мы это сделаем? Вы даже толком не знаете, куда идти и что искать, не говоря уже о том, что не умеете пользоваться ИИ.
– А вы на что? – развел я руками.
– Какие мы заносчивые!
Насмешка в голосе Валки была почти осязаемой. Я уставился на руки и столешницу между ними, как будто ожидая распознать среди царапин и засечек на дереве какую-то схему или карту. Мне сразу вспомнились базарные гадалки, старые беззубые женщины, утверждавшие, что могут прочесть будущее по линиям на ладони.
Задумавшись об этом, я сжал кулаки, чтобы не видеть своих линий. Мне пришло в голову, что можно захватить Юмэ. Голем наверняка обладал значительной частью нужной нам информации, но я понимал, что Вечный мгновенно узнает, если мы сделаем что-то с его драгоценным андроидом. Предположив, что робот не обманывал насчет камер наблюдения за базой, у нас был шанс пробраться вниз – если, конечно, нам этого хотелось. Я отбросил эту мысль, напомнив себе, что Валка еще не видела существа в инфосфере.
– Если вы скажете «нет», тогда это будет заносчивость, – ответил я и добавил: – Так что? Скажете «нет»?
– Нет.
Настал момент, когда мы не могли больше ждать. Прошло три дня, запомнившиеся лишь тем, что теперь в блужданиях по многоэтажным галереям и выставочным залам меня сопровождала Валка. Юмэ отказывался говорить с нами обо всем, кроме самых банальных, обиходных вещей, и мы решили сами исследовать лабиринт. Я отчасти надеялся, что среди залов мы встретим Танарана, если ему, как нам, разрешено гулять. Трижды я видел во мгле блуждающие глаза Кхарна. Один даже отозвался на мой отклик, но не задержался, чтобы выслушать то, что я хотел сказать.
Когда мы открыли дверь к Лестнице орхидей, в лицо ударил влажный воздух. Цветы, в честь которых назвали лестницу, свешивались с ветвей и размещенных вдоль ведущей к воротам извилистой дорожки арок в ниппонском стиле. Искусственный свет теперь был скорее янтарным, чем золотым, и я не мог сказать, имитирует он рассвет или закат. В этих фальшивых сумерках стрекотали цикады и пел соловей.
– Как красиво! – вырвалось у Валки, когда она вышла под тусклые лучи.
Я заметил, что на воротах-тории[55] зажглись фонарики, и, хотя нам пришлось нести на своих плечах тяжелый груз и цепляться за соломинку надежды, я улыбнулся. Радость – редкая штука, существующая лишь в настоящем, без оглядки на прошлое или будущее, и не зависящая от них. Несмотря на долгий трудный путь и все ужасы, которые еще ожидали нас, я так и не забыл ее улыбку и звук ее голоса. Это был исключительный момент, чистый, как кристалл, вырезанный из полотна времени. Я был лишь наблюдателем и чувствовал, что не должен находиться здесь, что мы здесь чужие, как грозовые облака в летнюю ночь.
Лестница была прекрасна. Красота сопровождала наш спуск, как будто закат перенес этот ступенчатый грот с Воргоссоса в страну фей, а врата внизу приведут вовсе не в последний круг ада, а ко двору самого Оберона[56]. А как иначе? В конце концов, мильтоновский Сатана возвел себе самый прелестный дворец из существующих.
Среди ветвей и цветов замерцали бледные серебристые и золотистые огоньки. Они колыхались на ветру, подобно семенам одуванчика. Когда алый солнечный свет померк, стал менее интенсивным, показалось, что это сами звезды проникли сквозь тысячи футов камня, чтобы озарить пещеру.
Валка, шедшая впереди меня, вдруг остановилась.
– Что это? – спросила она, не веря своим глазам.
Я много раз слышал истории о них от Кэт и знал ответ.
– Фазмавигранди, – ответил я. – Волшебные огни Луина.
– Серьезно?
Глаза Валки напоминали две полные луны. Она кружилась на месте, наслаждаясь неожиданно чудесным видом.
– Никогда их не видела!
– Я тоже, – признался я.
Они скорее парили, нежели летали, наподобие искр или снежинок. Некоторые оседали на древесных корнях, в высокой траве и на ярких цветах, словно фосфоресцирующая роса.
– У меня когда-то была… подруга, которая мечтала их увидеть, – сказал я и протянул руку, надеясь, что один из них сядет на нее, как бабочка в лепидоптерариуме.
Не тут-то было. Я не мог даже уловить их форму, настолько они были яркими и маленькими, состоящими как будто из одного только света.
«Расскажи мне историю, хорошо? В последний раз».
Я почти слышал тонкий, болезненный, как она сама, голос Кэт.
В конце концов я рассказал ей легенду о Кхарне Сагаре. Это была наша последняя легенда. Я рассказал, как Кхарн Сагара отомстил за смерть матери и гибель своего народа, как стравил Возвышенных друг с другом и стал их правителем. Говорили, что он даже захватил и подчинил себе деймона, но я в это не верил.
Порой я думаю, что Эдуард был прав и бог существует – и издевается надо мной. Иначе почему путь к конечным, ужасным вратам освещают феи Кэт? И почему этот путь идет сквозь легенду, которой я с ней поделился?
«Спи с миром, Кэт, и обрети покой на Земле».
Этот трепетный момент не мог длиться вечно. Спускаясь по грубой лестнице, стараясь не задеть деревянных табличек, подвешенных к ветвям и тории, мы привыкли к волшебным огням. Я не мог ни прочитать начертанные на табличках символы, ни понять их предназначение. Если прежде красота сада не трогала меня, то сейчас я понимал, что любое святилище, любой храм или дворец были лишь безжизненной имитацией того, что могла создавать природа. Колонны были плохим подражанием деревьям, а резные купола и галереи даже близко не могли сравниться с кронами деревьев над нашей головой.
Мы пришли с четкой целью и хотели увидеть все, что получится. Валка первой шагнула на мозаику на дне колодца и вскинула руку. Я начал говорить, но тут же умолк.
– Что-то чувствую, – прошептала она и опустила все пальцы, кроме одного, как будто пробуя ветер.
Я плохо разбираюсь в технике, тем более в нейросетях, с которыми прекрасно знакома Валка. Когда я сравнивал ее с ведьмой, то делал это потому, что в моем представлении между ее наукой и заклинаниями колдуний из древних сказок не было никакой разницы. Для посвященных то, что можно назвать магией, – лишь область знаний. Чародейство Валки мало отличалось от моего умения владеть мечом – просто оно было чуждым для меня разделом науки или искусства, вроде умений схоластов, прославленных способностей маэсколов, генетической магии Высокой коллегии или ужасов, практикуемых Возвышенными. Все их искусство сводится к тому же, что искусство фехтовальщика, – одолеть своего противника.
У меня были основания сомневаться в этом утверждении.
Мироздание хранит загадки, которые невозможно разгадать, они выходят за рамки нашего понимания. Существуют стены с вратами, не имеющими ни практической, ни эстетической цели. Вопросы, на которые нет ответов. Многие из них рождены нашими недостатками – например, моим невежеством в отношении машин, – но другие просто есть. Я понимаю, что Валка занималась не волшебством, какими бы волшебными ни казались мне ее действия. Но в сравнении с тем, что ждало нас в дальнейшем, с истинными тайнами, демонстрация ее умений олицетворяла для меня попытки человека упорядочить хаос мироздания.
Пока мы путешествовали вместе, мне редко доводилось видеть, как Валка творит свою магию. Позднее такая возможность появлялась гораздо чаще, однако именно к тем искусственным сумеркам на Лестнице орхидей обращается моя память, когда я думаю о Валке. Я представляю, как она молча идет по цветной мозаичной плитке, не опуская рук, едва наклонив голову набок, как будто прислушивается к каждой поющей на деревьях птице. Как-то раз она сказала, что навигация в инфосфере похожа на попытки удержать воду в ладонях. Мимо проносится так много информации, работает так много сигналов и узлов, что даже ее пристальный взгляд, натренированный и благодаря нейронному кружеву способный охватить куда больше, чем взгляд обычного человека, не может уловить все.
– Вы говорили, что андроид увел вас отсюда? – уточнила она.
Я обошел ее и встал по стойке смирно между ней и тяжелой дверью в конце неровного тоннеля. Глаза Валки были закрыты, на лице проявились глубокие следы борьбы.
– Уверены, что хотите продолжать? – спросила она, приоткрыв один глаз.
– А есть идея получше?
– Несколько, – ответила она, и улыбка, озарившая ее серьезное лицо, была словно луч солнца в ночи.
Над нами моргнули и потухли огни. Я потянулся к мечу, привычно прицепленному электромагнитной застежкой к поясу. Я развернулся, оставаясь между Валкой и темнотой, где находилась гравированная дверь, готовый мгновенно активировать защитный щит Ройса.
– Что происходит? – спросил я.
– Тсс! – прошипела Валка.
В зал подул влажный ветер, унося с собой тени и вздыхая на дне колодца.
– Дверь открылась! – сказала она.
Что-то лязгнуло по мозаичной плитке у моих ног, и лишь большой боевой опыт удержал меня от того, чтобы пошевелиться. Это был один из множества глаз Кхарна, маленькая серебристая рыбка – не длиннее моей ладони. Недолго думая, я раздавил ее ногой. На полу тоннеля зажглись красные огоньки.
– Он знает? – спросил я, поворачиваясь к Валке.
Она промолчала; ее лицо напоминало закрытую книгу.
Наконец книга открылась, Валка скорчила гримасу:
– Не думаю. Дверь – часть изолированной системы. Открыть ее было нетрудно.
– А глаз?
– Что?
Я поковырял механизм сапогом.
На мраморном лице Валки смешались ужас и недоумение. Недоумение победило.
– Я тут ни при чем, – сказала она сухим, как старый пергамент, тоном.
Секунду мы оставались неподвижны. Кто-то вмешался и отключил глаз Кхарна. Уж точно не сам Кхарн.
– Надо идти, – сказал я, когда тревога отступила, и, дождавшись, пока Валка последует за мной, поспешил по освещенному алым светом проходу в раскинувшуюся перед нами тьму.
За воротами оказалась сумрачная пещера из природного камня, со скудными светильниками между свисавшими с потолка, словно бесчувственные пальцы, сталактитами. Казалось, после того как мы проникли сквозь все слои этой причудливой планеты, Воргоссос наконец прекратил притворяться и стал обычной частью мироздания.
Мы с Валкой быстро преодолели металлический мостик, на несколько дюймов возвышавшийся над бледным каменным полом, покрытым лужицами. В воде внизу кружили безглазые рыбы – мелкие, меньше мизинца. Возможно, они не ощущали нашего присутствия, а может, чувствовали наши шаги и по неуверенной походке понимали, что мы не Кхарн Сагара, а проникшие в чрево дворца незваные гости. В конце мостика была широкая лестница, ведущая между резными сталагмитами еще к одному проходу. Дверей здесь не было, лишь естественный разлом в горной породе, узкий, высокий и витиеватый. В него невозможно было пройти по прямой; не проникал сюда и свет. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому своему шагу. Почувствовал, как вспотела ладонь на рукояти меча. Мое внутреннее «я» – безрассудное, воображающее себя сказочным героем – предвкушало, как из скалистой пасти появится змей или дракон, и я встал перед Валкой, подняв, но не активировав меч.
Ничего не произошло.
Над разломом чьей-то неумелой рукой был криво высечен одинокий плачущий глаз Кхарна, контуры которого отчасти размыл струящийся поток. Вода стекала по горной породе, поблескивая в исходящем изнутри тусклом свете. Я почувствовал, как Валка мешкает, и протянул ей руку. Она мою заботу проигнорировала, и мне, чтобы скрыть смущение, пришлось изобразить жест, означающий «ждите здесь».
Один, я двинулся вперед, не забывая про скользкий пол. Сначала налево – sinister, выражаясь фехтовальным термином, – затем направо. Снова налево. Не пройдя и двадцати шагов, я оказался у выхода – и попал в сказку.
Я стоял на краю нетронутого луга, где трава была мне почти по пояс. Среди бледно-зеленого моря там и тут белели подснежники и рыжели птицемлечники, распространенные на сотне миллионов планет. Речка, очень похожая на ту, что текла через город Воргоссос наверху, струилась из шлюза высоко в стене и вилась в тени соседнего уступа. Если бы не белокаменный потолок над головой и недвижный воздух, можно было бы предположить, что мы на одной из миллиарда известных нам планет.
– Что это за место? – Валка появилась сзади, держа наготове плазмомет.
– Не знаю, – закусил я губу. – Я ожидал…
– …увидеть какую-нибудь лабораторию, – закончила за меня Валка. – Я тоже.
На лужайке было сумрачно, как и на Лестнице орхидей. Я не понял, зачем их разделили пещерой. Если здесь и водились птицы, то я их не слышал. Лишь вода с шумом лилась из водосброса. Здесь царил полный покой.
Одно дерево, пристроившееся на холмике в конце хоженой тропинки среди травы, было выше других. Я что-то почувствовал. Чем ближе я подходил, тем тревожнее мне становилось, как будто в спину глядели холодные глаза. Мне было к этому не привыкать. При нашей первой встрече Кхарн говорил о деревьях. Деревьях жизни и познания, растущих в глубинных уголках человеческой души. Я представил, что передо мной как раз такое дерево – или дерево Мерлина, у которого Сид Артур нашел просветление. Я шагал к нему с мечом в руке. В его сени лежал большой неотесанный валун, почти плоский и достаточно крупный, чтобы на него мог усесться аскет.
Рядом, на деревянном подносе, стоял старинный чайный сервиз из белого фарфора, какой можно было найти у любой крестьянской семьи в Империи, и две столь же неприметные чашки. У подноса лежала доска для друажи с аккуратно расставленными фигурами и пара длинных палок с обломанными веточками. Я встал и прислушался. Мне показалось, что я слышу невидимые голоса среди ветвей, как будто само дерево шептало мне, и волосы на моих руках, даже под шинелью и туникой, встали дыбом. Я заметил змеиными языками свисающие с ветвей молитвенные таблички, постукивающие друг о дружку в полном безветрии.
– В чем дело? – спросила отставшая Валка.
Я припал на колено и дотронулся до чайника:
– Кто-то только что был здесь.
– Что-что?
– Чайник теплый, – ответил я, не убирая руки.
Не могу сказать, что именно за звук я услышал. Вздох? Шарканье ног? Камушек, скатившийся по корням огромного дерева? Быть может, это был лишь результат умственного напряжения, которому я был подвержен еще со времен Боросево. Оно помогало понять, когда ты не один. Я обернулся и вгляделся в ярды пронизанной корнями земли, впитывая каждую точку и каждый звук в поисках того, кто заставил меня насторожиться.
Мне показалось, что я различил пару ярких, как самоцветы, глаз, следящих за мной из-за дерева.
– Эй! – крикнул я и вскочил, едва не смахнув полой шинели белый чайник.
Глаза скрылись.
– Эй! – повторил я и, как ни стыдно это признать, активировал меч. Голубая, как лунный свет, высшая материя засияла в руке, разбрасывая вокруг множество ложных солнц.
Проникшись моим энтузиазмом, Валка подняла пистолет и последовала за мной. Я обогнул дерево.
– Эй!
Ответом мне был лишь шелест травы, как будто в ней шнырял какой-то мелкий зверек.
– Что это было? – спросила Валка, поравнявшись со мной.
– Не знаю! – ответил я и бросился в погоню, деактивировав меч.
Валка за мной. Юмэ упоминал, что сад предназначался для детей-клонов, но я не полностью ему доверял. Беглец был быстр, и мне дважды пришлось делать передышку, пока мы карабкались на небольшой холм. Не знаю, почему Валка не могла увидеть его с помощью своего улучшенного зрения. Мы продолжали преследование. Спустились, спотыкаясь, по каменистому склону и направились к берегу речки, меся ногами черный суглинок.
Валка выругалась на пантайском и оперлась на меня, чтобы перевести дух. Времена, когда она была солдатом, давно минули, и пробежка измотала ее.
– Упустили! – выдохнул я, указывая в неопределенном направлении рукоятью меча Олорина.
Валка тяжело дышала мне в ухо, и я не без удовольствия ощутил на себе ее вес. На другом берегу над белокаменной пещерой нависала металлическая переборка. В тающих искусственных сумерках она казалась багровой, как засохшая кровь. Затем и вовсе почернела. Я услышал скрежет и пневматическое шипение закрывающейся двери и заметил полоску света поперек крыши мира.
– Сюда!
Я бросился к реке, которая была широкой и мелкой. Ноги вспенили медленный поток.
– Что вы задумали? – спросила Валка, ступая в воду следом за мной.
– Там кто-то есть! – ответил я, карабкаясь на скалистый уступ перед темной стеной пещеры.
Валка немного отстала, и, дожидаясь ее, я стряхнул залетные капли с водонепроницаемой одежды. Протянул руку, чтобы помочь Валке, но та отмахнулась, и мне пришлось ловить ее, когда она поскользнулась на шатком камне.
– Не разглядел его толком, – сказал я.
– Его? – уточнила Валка.
– Того, кто там был, – пожал я плечами.
Мы оказались на узкой платформе, протянувшейся вдоль изгиба реки параллельно стене пещеры. По левую руку река скрывалась за другим поворотом, утекая к дальней стене, где, как я предполагал, еще один сток направлял ее к подземному морю. Вдоль края платформы на одинаковом расстоянии друг от друга сверкали маленькие огоньки, не больше золотого хурасама в диаметре. Дверь, которую я искал, располагалась слева – массивный шестиугольный портал, которому бы самое место на шахтерском корабле.
– Уверены, что здесь кто-то был? – спросила Валка. – Я никого не…
– Две чашки, – напомнил я, показав столько же пальцев. – Еще теплые.
Я потрогал дверную панель:
– Заперто.
– Дайте-ка взглянуть.
Доктор отодвинула меня и пробежалась пальцами по стеклянной панели с правой стороны двери. Что-то прошептала на нордейском, но я не разобрал.
– Ramphas geit! – выругалась она. – Не получается! Закрыто!
Не успела она сказать это, как панель зажглась синим. Дверь открылась, разъехавшись на две половины.
– Дайте угадаю, – спокойно сказал я, борясь с учащенным сердцебиением. – Это не ваших рук дело?
– Не моих.
Я взял меч Олорина на изготовку:
– Держитесь за мной.
За спиной тихо загудели плазменные кольца пистолета Валки.
– Я прикрою.
За воротами открылся шестиугольный, как и дверь, зал, разделенный на зоны колоннами. Каблуки сапог клацали по железному полу, и звук эхом отражался от прочных стен – мы с Валкой создавали шум под стать целой центурии. По обе стороны от нас двери были открыты, и я видел внутри однообразные металлические конструкции с какими-то неизвестными мне хранилищами и механизмами.
– Вот это уже похоже на то, чего я ожидала, – заметила Валка.
Мы вошли в широкую комнату с высоким потолком и арочным пролетом с несколькими стеклянными колоннами.
Нет, не колоннами.
Контейнерами.
Наибольший из них имел толщину три метра; меньшие, ближайшие к стенам, были не больше локтя. В некоторых среди покрытых золотистой корой ветвей порхали яркие, как самоцветы, птицы. В других, в чистой воде или среди резных извилистых водорослей, гонялись друг за другом рыбы с чешуей немыслимых оттенков. В больших – но все равно маленьких по стандартам известных мне зоопарков – контейнерах содержались животные покрупнее: мартышки, ленивые кошки и гораздо более причудливые создания. Пара мохнатых восьмилапых существ, как акробаты, карабкалась по умело выложенному искусственному склону из камней. Напротив них в оранжевом газовом облаке парила троица созданий, напоминавших древние наутилусы, с хитиновыми панцирями, защищающими похожие на воздушные шарики тела. Еще одна, из гигантских ампул, казалось, была наполнена просто тенями, но бронзовая табличка перед ней гласила, что внутри жуткий токолош, umbra comedens[57] – микроорганизм, способный обглодать мясо с костей быстрее пираний из мифической Амазонки.
– Беру свои слова назад, – произнесла Валка. – Такого я точно не ожидала.
– Это зоопарк, – сказал я, тронув бронзовую табличку.
– Маловаты клетки, – грустно заметила Валка.
– Зато вот эта даже великовата, – указал я, задержавшись у микроскопов рядом с контейнером с тихоходками, который для невооруженного глаза казался заполненным простой водой.
Обойдя вычурные металлические конструкции, мы углубились в хранилище, попав в очередной зал с более крупными контейнерами – настоящими клетками, где находились пантеры и непонятный зверь, с фигурой как человеческая кисть, размером с крупного пса. Некоторые земные и внеземные формы жизни содержались в отдельных камерах, а некоторые – в смешанных, похожих на картины сюрреалистов биомах, где зеленая листва и травы перемешивались с красками, неизвестными на Матери-Земле.
Мы не встретили никого, даже летучих глаз Кхарна. Если не считать звуков, издаваемых животными, и отдаленного гула машин в глубине, здесь было тихо. Я прислушивался, пытаясь различить шаги или звук открывающихся дверей – любое подтверждение того, что глаза, увиденные мной рядом с деревом, не были миражом. Мы проходили комнату за комнатой, в любой момент ожидая нападения или еще какого-нибудь подвоха.
Пройдя весь зоопарк Кхарна, мы вышли под купол, который выглядел младшим братом того, который возвышался над городом. Под куполом черно-белой каменной крошкой была выложена какая-то мандала. Вокруг нас были кольца белых статуй, то ли в гневе, то ли в мольбе воздевших руки к черному сломанному пальцу обелиска посередине. Это был еще один сад – сад камней, столь любимый схоластами и их предшественниками, последователями учения дзен.
– Какое-то нелогичное место, – сказала Валка. – Зоопарк? Сады? Зачем закрывать все это на замок? Почему не выставить в городе, чтобы жители могли любоваться?
Она убрала пистолет в кобуру и подошла к ближайшей статуе во внешнем кольце. Наверху ветер из вентиляционных шахт теребил длинные бороды мха, свесившиеся, словно флаги, с осыпающейся каменной кладки замка.
– И на лабораторию не похоже.
Вдруг Валка вскрикнула и отскочила от статуи. Я инстинктивно бросился к ней:
– Что случилось?
– Она пошевелилась!
Пистолет снова оказался в руке Валки, но не был нацелен на мраморный образ. Статуя изображала женщину, почти обнаженную, если не считать легкой шали, не скрывающей ее высокую грудь. Время и вода подточили ее; в руке и бедре недоставало кусков. Несколько фрагментов шали тоже отсутствовали. Мне не показалось, что она двигалась, но я заметил трещины в аккуратных очертаниях ее шеи. В них скопилось что-то красное, как чернила, которыми я веду эти записи, более густое и яркое, чем кровь. Статуя перестала казаться каменной; скорее, она напоминала какой-то омерзительный гриб.
– Уверены? – спросил я, потыкав пальцем плечо статуи.
Оно было мягким, как губка. В месте моего прикосновения расцвело красное пятно. Валка не ответила, но я, не оборачиваясь, ощутил в ее взгляде упрек.
– Вы ведь не думаете, что они когда-то были людьми? – спросил я.
– Понятия не имею, – ответила Валка. – Давайте убираться отсюда. Нужно найти Танарана и освободить «Мистраль». Времени в обрез.
Встряхнувшись, я огляделся и заметил, что в полукруглой стене открыты несколько дверей. Я почувствовал, что мы в каком-то нереальном месте – то ли во сне, то ли среди воспоминаний Кхарна, то ли еще в каком-то порождении его воображения.
Сад казался склеенным наспех, без архитектурного плана, как будто каждую комнату специально создавали не похожей на остальные и обособленной, а каждая дверь вела на сцену нового спектакля. За следующей оказался водный сад с плавающими в чернильно-темной воде серебристыми водяными лилиями и розовыми, как кожа юной девы, лотосами. В неподвижном воздухе порхали бабочки. Отсюда открывалась дверь к одинокой скале, в загоне под которой аждархи рвали клювами свежий труп льва.
Наконец мы нашли выход в новый зал. При нашем появлении на потолке зажглись лампы, под ногами поднимались облачка пыли, как будто никто не ступал сюда уже очень долгое время. С двух сторон были открыты двери, за которыми виднелись помещения с привинченными к полу старыми скамьями. С неожиданной тоской и ностальгией я вспомнил гипогей в Колоссо, где впервые встретился с Хлыстом, Паллино и другими друзьями.
– Это общежитие, – догадался я и дотронулся до облезлой таблички, прикрепленной к стене у железной дверной рамы.
Внутри был одинокий каркас кровати, со стен свешивались почерневшие от времени нераспознаваемые декорации.
– Что же это все-таки за место? – спросила Валка.
Надпись на табличке была на ниппонском и сильно поблекла. Понять, ее я не мог, но символы выглядели корявыми, написанными детской рукой.
– Юмэ говорил, что сады предназначены для детей, – ответил я.
– Детей?
Валка выглянула из-за моего плеча. Я почувствовал, как она хмурится, представил морщинку между ее крутыми бровями.
– Итиро, – произнесла она.
– Что-что?
– Там так написано, – указала она на табличку. – Это имя.
Я отошел к соседней двери. Комната за ней была идентичной, за исключением валявшейся на полу деревянной игрушечной лошадки. Я машинально сжал пальцы на рукояти меча.
– Должно быть, раньше здесь держали детей, предназначенных для клиентов Сагары.
– А где они сейчас?
– Не знаю.
– Адриан, мне кажется, мы не туда зашли, – сказала Валка.
Я ее не услышал. Что-то почувствовал, но даже сейчас не могу описать что. Я как будто услышал какой-то громкий шум в отдаленной комнате, хотя был уверен, что, кроме стука моего сердца и легкого шороха, издаваемого Валкой, здесь не раздавалось ни звука. Сердце, казалось, стучало уже где-то в горле. Но этот непонятный шум больно резанул слух и привлек мое внимание.
– В чем дело? – спросила Валка, но я прижал палец к губам.
Доктор невозмутимо прошептала:
– Адриан, в чем дело?
Она прекрасно знала, что мой палатинский слух был более чутким. Пусть она и была ведьмой, уши ее, несмотря на все тавросианские ухищрения, оставались человеческими. Однако услышанное мной было даже не звуком, а ощущением, захватившим меня, как будто я стоял на путях, кожей чувствуя приближение трамвая. Все мои мышцы напряглись в ожидании нападения, но его не последовало. Случившееся далее было куда более удивительно.
Адриан…
Я вытаращил глаза и, должно быть, что-то сказал, потому что Валка переспросила:
– Что?
Это было невероятно. Либо я сходил с ума, либо уснул.
Ты.
Ты.
Ты совсем рядом.
– Адриан! – Валка схватила меня за руку. – Что это за чертовщина?
– Вы не слышите? – Я качнулся вперед и припал на одно колено. – Не может быть…
Мы шли не туда.
Приди…
Приди!
Ее ногти впились мне в руку – боль была ощутимой даже сквозь шинель и тунику, и я поморщился.
– Чего не может быть, Марло?
Валка попробовала помочь мне встать, но тщетно.
– Голос из сна, – ответил я, пробуя подняться.
– Чего?
Я почувствовал, как ее тон снова стал резким, полным прежнего безжалостного скептицизма. Неприятия. Я даже подумал было, что сейчас она меня уронит.
– Не важно…
Слушай!
Но я не услышал, а увидел. Увидел пятно и пересечение коридоров, как будто мои глаза выпрыгнули из глазниц и поскакали в потемках по высоким залам и спустились на лифте к каменистому берегу и тьме из моих снов.
Все закончилось столь же внезапно, как началось. Я пошатнулся и упал.
– Откройте глаза! – трясла меня Валка.
Я открыл, но ничего не ответил, и она встряхнула меня снова, предупредив:
– Если будете молчать, то, клянусь предками, я хорошенько вам врежу.
Мое лицо стало твердым как камень, и я повернулся к ней:
– Если расскажу, все равно не поверите.
– А вы попробуйте.
Я встал прежде, чем она воплотила угрозу в жизнь, и оперся на стену. Голос ушел, остались лишь образы. Я вздрогнул, почувствовав, что надо мной надругались почти так же, как в тот день, когда Кхарн прислал ко мне Найю. В ум проникла чужая мысль. Я не знал, что думать и чему верить, но не заботился об этом, твердо понимая, куда должен идти.
– Мне снились сны, – начал объяснять я. – Дважды, с тех пор как мы прибыли сюда. Первый раз – когда мы спускались с орбиты, и второй – после встречи с Кхарном. Я не придавал им большого значения – мне часто снятся странные вещи, – но… – Я сбился, увидев свое отражение в глазах Валки и поняв, каким безумным, должно быть, казался. – В этих снах меня звал чей-то голос. Требовал, чтобы я слушал. Там темно… – Я почувствовал ее давление, осуждение, вспомнил, как она отчитывала меня в Калагахе, когда я рассказал о своем видении. – Не смотрите на меня так.
– Как?
– Как будто я чокнутый.
– Откуда вы знаете? Вы же от меня отвернулись.
– Мне не нужно смотреть, чтобы понять, – излишне резко ответил я и, подобно неизвестному голосу, сказал: – Слушайте. Я докажу, что не спятил.
Прицепив меч к поясу и поправив широкие лацканы шинели, я произнес:
– Я знаю, куда идти.
Дверь была там, где сказал голос. Как многое в этом удивительном саду, она была шестиугольной, напоминая портал какого-то древнего звездолета. В отличие от двери у одинокого дерева, где я увидел… то, что увидел… она открылась без возражений. Но я все равно остановился, как останавливаюсь сейчас, ведя эти записи. В жизни мы нередко попадаем в незнакомые места, где никогда не были, но при этом узнаем там каждую деталь, каждый предмет и силуэт, как будто некий эйдолон соединил разные временные отрезки, чтобы подготовить сцену, – в моем случае так и было. Вам, должно быть, кажется удивительным, что я беспрекословно принял видение за чистую монету, но мистик, побывавший в бушующем пламени и спавший с бессмертными женщинами на дне морском, знает, что все пережитое им – реально, пусть даже схоласты и считают его безумцем. Видение было даровано мне неспроста, и, не разбирая, благая или нечистая сила послала мне его, я мог лишь довериться ей. За каждой дверью, за каждым углом оказывалось то, что я ожидал увидеть. После каждой комнаты я верил все сильнее.
– Нам сюда, – сказала Валка, заглянув в окно медицинской лаборатории.
– Еще нет, – ответил я, чувствуя, что нужно спешить. – Вперед и вниз. – Я почти ощутил ее взгляд и добавил: – Доверьтесь мне.
Коридор привел нас в широкий зал с прямоугольными колоннами. Оставалось лишь пересечь его, войти еще в одну массивную дверь и спуститься на лифте на нижний уровень. Там, знал я с уверенностью самого убежденного провидца, мы должны были найти… что? Танарана? Компьютер Кхарна? Я слышал, что суперкомпьютеры работают в холоде, а в вагончике, на котором я ездил в тронный зал Кхарна, было очень холодно и темно.
– Адриан…
Что-то в голосе Валки заставило меня обернуться. В желтом освещении она выглядела очень бледной, рот был полуоткрыт и обращен к потолку. Я был так увлечен продвижением вперед, а вдобавок уже видел этот зал, что вся необычность и весь ужас этого места даже не бросились мне в глаза. Я посмотрел туда, куда смотрела Валка, и обнаружил то, что должен был обнаружить. Стеклянные, похожие на фрукты сосуды размером с саркофаг свешивались с резных арок, которые тянулись между колоннами, подобно ветвям каких-то богомерзких деревьев. Мы попали в другой сад.
– Это… – Валка потеряла дар речи.
– Дети, – с уверенностью закончил я.
Каждый ребенок был погружен в розоватую жидкость, и все они, от эмбрионов до эфебов, были с помощью трубок и электродов присоединены к неким неизвестным мне устройствам. Все дети были разными: мальчики, девочки, бледные, смуглые и бронзовокожие. Черноволосые, светловолосые, рыжие, как пламя. Среди них не было двух одинаковых, но я все равно знал, что они – это он. Сказав это, я вздрогнул, ведь копирование плоти было одной из Двенадцати скверн. Смертным грехом.
– Сагара? – спросила Валка, и меж ее бровями вновь появилась морщина. – Откуда вы знаете?
Я настолько потерялся в мыслях, блуждавших в моей голове, что не сразу ответил:
– Чувствую.
Но я не сомневался, что прав. Если легенды не врали – а они не врали, – то Кхарну Сагаре было почти пятнадцать тысяч лет. Сколько это жизней? Сколько поколений? Сколько тел он примерил? Над нами готовилось к рождению тело девочки не старше двенадцати лет. Иглы вроде тех, что торчали во мне после ограбления в начале пути на Мейдуа, виднелись у нее под кожей. Их были десятки. Они вязали мышцы, подготавливали мягкие ткани к тому дню, когда тело понадобится хозяину. У нее была такая же бронзовая кожа, как у самого Кхарна, такие же высокие скулы. Рядом мальчик помладше унаследовал крутой лоб и черные волосы Вечного, хотя кожа его была не бронзовой, а кофейного оттенка. В лицах этих детей я видел тени, эхо человека на троне и вспоминал торговцев плотью со станции «Март». Я вздрогнул. Казалось, передо мной вовсе не дети, а набор черт – генов. Разрозненные детали человека, нескладно играющие его симфонию, повторяли и изменяли мелодию столько раз, что она давным-давно потерялась в какофонии.
– Это не он, – сказала Валка. – Это его клиенты.
Я знал, что она ошибалась, но желания спорить не было. Клиентов он выращивал там, где мы уже были, рядом с комнатой с обелиском и кровоточащими статуями. Там, где были общежития и другие удобства, ведь дети вроде барона Кима и герцога Милинды получали полноценное воспитание, а не дожидались, пока их сорвут с дерева, как вишни. Подойдя к ближайшему сосуду, я взглянул в лицо бледного ребенка – еще даже не сформировавшегося младенца. Какой же он крошечный! Его глаза были большими, невидящими, похожими на желе. Но я уже разглядел в них черноту, ту самую, что и в глазах демониака Кхарна. Среди древних викторианцев, в честь которых названа моя констелляция, существовало поверье, что на сетчатке глаза отпечатывается последнее, что видел человек, и что оптограф может извлечь это изображение, чтобы прояснить обстоятельства смерти бедняги. Я задумался о том, какую картинку можно найти в глазах, которые еще ничего не видели.
Мысль была абсурдной и становилась тем абсурднее, чем сильнее я чувствовал, что нам пора двигаться дальше. Что бы со мной ни происходило – и что бы уже ни произошло, – мы по-прежнему находились в чреве дворца Вечного. Я отвлекся от изучения плода и жестом позвал Валку за собой.
Не успел я это сделать, как услышал, как низкий голос напевает:
Что-то странное было в этих словах, и я не сразу понял, что поют на классическом английском, древнем языке схоластов и мерикани.
– Что это? – спросила Валка.
Я не помнил, знакома ли она с этим языком, и поднес палец к губам. Затем указал в другой конец зала – за грузовой лифт размером с танк.
– Осталось недалеко, – прошептал я, основываясь на видении. – Если все верно, то нам туда.
До выхода была добрая пара сотен футов, и я был твердо уверен, что нам не стоит встречаться с тем, кто пел эту старинную песенку.
Даже когда мы сдвинулись с места, в глубине души мне захотелось остаться, как будто какой-то другой Адриан обернулся и нахмурился под гнетом мыслей. Я догадался, что песенка детская. Почему бы и нет? Мы ведь находились в каком-то смысле в детской, пусть и гротескной.
Не знаю, почему детская песенка внушала мне такой ужас, но я едва не перешел на бег. Удерживала меня лишь мысль не бросать Валку. Мы быстро миновали какой-то погрузочно-разгрузочный механизм с краном, которым резервуары с телами доставали из хранилищ.
Перед тем как зазвучал следующий куплет, клянусь, я замер, как будто плохо обученный эвдорский актер в ожидании сигнала. Все потому, что даже в этом жутком зале затылком почувствовал, что за мной наблюдают.
– О! Это еще что такое? – Гулкий, как далекий гром, голос буквально вонзился мне в спину. – Чужаки! Чужаки в моем саду?!
Я обернулся, сунув пальцы за пояс туники, чтобы руки были рядом с мечом и активатором щита, и отставил левую ногу, чтобы встать чуть-чуть под углом, прикрывая Валку. Если она и была против, то виду не подала.
Но я никого не увидел. В зале было пусто – никого, кроме подвешенных в капсулах спящих детей и подъемного крана.
– Кто здесь? – окликнул я, берясь за рукоять меча.
– Это я должен спрашивать, человечишка, – ответили мне.
Голос был таким низким, что у меня затрясся торс.
– Кто вы? – гудел он. – Убийцы? Разрушители?
К моему ужасу, подъемный кран сдвинулся с места, и я вдруг сообразил, что это вовсе не кран. У него было восемь черных ног, а громадная мачта стрелы напоминала хвост мантикоры, которую я однажды видел в бойцовских ямах Монмары. Когда он поднялся, со всех сторон от него повалил пар.
Мне доводилось сражаться на полусотне планет, маршировать с легионами среди тяжело ступающих ног колоссов. Ужасные машины высотой с многоэтажные дома или холмы ходили в бой впереди основных войск, но даже они казались меньше этой черной стальной конструкции, хотя один их шаг составлял десять ярдов. Возможно, мой скудный разум преуменьшал размеры тех боевых гигантов, а может, у страха глаза велики и это создание в замкнутом пространстве казалось больше, чем было на самом деле.
– Хотите украсть детей?! – гремел голос.
Из-под торса высунулись две длинные, гораздо длиннее человеческих, руки и метнулись ко мне. Я бросился в сторону, крикнув Валке уйти с дороги. Щит я не включал, не видя оружия, против которого он мог бы защитить. Руки машины схватили лишь воздух. Я спрятался за колонной, к которой крепились богомерзкие деревья с капсулами. Скинул шинель и затаился, чтобы собраться с мыслями.
В голову пришло забавное воспоминание, но мне было не до смеха. Сколько раз я точно так же ждал за колонной в Колоссо на Эмеше? Не один десяток.
– Они шустрые, – сказала машина, скрежеща восемью гигантскими лапами по полу из поликарбоната. – Чего еще ожидать от крыс?
– Мы просто хотим отсюда уйти! – крикнул я, прекрасно понимая, что машина все равно знает, где я.
– Уйти? – повторило создание. – Уйти?..
Огромная стрела крана клацнула по колонне справа от меня. Я нырнул влево, проскользив по полу и развернувшись так, чтобы машине пришлось убрать руку, прежде чем приблизиться ко мне.
– Вы уйдете через чан для переработки, человечишка. Детям нужно кушать.
– О, я так не думаю, – ответил я, повернувшись лицом к машине и резким движением выхватив меч Олорина.
Рукоять легко отсоединилась от магнитной застежки. Я активировал клинок, направив его вниз и вбок. Голубые кристаллы заструились, как вода, и засверкали, как солнечные блики на снегу. Вот только… куда подевалась Валка?
Возвышенный – а создание наверняка было Возвышенным – ринулось на меня. Двигалось оно медленно, едва не протыкая лапами пол. За моими плечами были бои с аждархами и вампироморфами в боросевском Колоссо, и я не дрогнул. Стрела крана с манипулятором обрушилась вниз, но я рванул вперед, и когти снова схватили лишь воздух. Я направил меч в выпуклость на черной броне твари.
Он отскочил.
Клинок из высшей материи отскочил.
Это было возможно. Я знал, что это возможно. Несмотря на предельную остроту, высшая материя неспособна разрезать межатомные связи. В частности, молекулы адаманта и нанокарбона были столь длинными и переплетенными, что высшая материя не брала их. Я огрызнулся, понимая, что пути назад нет, и продолжил движение, проскочив между двумя громадными лапами Возвышенного. Мгновение спустя тварь всем телом рухнула на пол, рассчитывая меня придавить. На бегу я успел ударить одну лапу, но та тоже оказалась покрыта адамантовым панцирем, и клинок ее не взял.
– Адриан!
Мимо пронесся сиреневый, как мои глаза, плазменный заряд. Я почувствовал, как вскипел воздух передо мной, и увидел Валку, которая, встав в широкую стойку, целилась в тварь.
– Стрельба?! В моем садике? – проревел Возвышенный.
Его огромное тело шевельнулось, он сердито, как краб, застучал лапами с прорезиненными подошвами. Я успел развернуться как раз вовремя, чтобы отбить мечом готовую схватить меня руку. Пальцы твари сжались вокруг клинка из высшей материи. Они были крепче стали и длиннее, чем у Танарана. Они смяли экзотический металл так, как руки каменщика мнут свежий цемент. Я сопротивлялся, но даже моей евгенической силы было недостаточно против гидравлики, сервоприводов и поршней. Тварь могла бы легко поднять меня в воздух, но вместо этого выкрутила руку. Мне пришлось изогнуться, и я бы упал и выронил меч, если бы не внезапное озарение.
Я деактивировал клинок.
Бледная высшая материя превратилась в пар, и рука Возвышенного вытянулась дальше, чем было нужно, открыв шарнирный локтевой сустав между пластинами адамантового панциря. Вспомнив легкий, отточенный стиль сэра Олорина, я снова вызвал клинок – как луч лунного света в темном царстве – и махнул сверху вниз, к себе, так, что рукоять оказалась на уровне моего пупка. Клинок ударил по внутренней части руки твари и соскользнул по адаманту, как по стеклу, пока не встретился с более простым материалом сустава.
Честная сталь.
Рука ударилась о пол, из отдушины на спине создания повалил пар. Валка снова выстрелила, но водородная плазма оставила лишь темный дымящийся след на шкуре химеры. Химера злобно заревела и убрала поврежденную руку. Не прошло и секунды, как стрела крана с размаху ударила меня в бок – не знаю, каким образом меня не переломило пополам, – и я покатился на добрых двадцать футов по полу.
– А ты забавный, – прошипел Возвышенный, переступая одной лапой за другой. – Я подумаю насчет переработки. – Он двинулся на меня. – Может быть, хозяин разрешит тебя оставить. Давно хочу завести новую зверушку.
У химеры не было лица, вместо головы – обыкновенная пушка, сплюснутый ромб, приделанный к могучему торсу. Но по тону голоса я мог представить себе выражение, с которым он это произносил. Зловещую ухмылку, вождение языком по острым зубам. Я встряхнулся и попробовал встать. Под левыми ребрами болело, но тупо, не остро.
Ничего не сломано.
– Khun! – крикнула Валка на родном пантайском.
Последовала фиолетовая вспышка, и плазменный заряд впечатался в безликую башку твари. На три секунды повисла тишина. Затем Возвышенный медленно-медленно обернулся.
– Два сапога пара? – пробормотал он как будто про себя. – Два… два-два-два… о, весело будет! – Его оставшаяся серебристая рука согнулась в неприличном жесте. – Пожалуй, оставлю вас обоих. Хозяин не станет возражать.
Валка снова выстрелила. Махина даже не шелохнулась. Выпустив из хребта клубы пара, словно вздохнув, Возвышенный переключился на меня.
– Сделаю-ка тебе трепанацию, человечишка, – угрожающе указал он на меня пальцем. – Превращу обратно в обезьяну и выпущу вас обоих голыми в сад. – Он повернулся к Валке. – Посмотрю, на сколько тебя хватит.
Перед моими глазами на миг встала красная пелена, и пришлось приложить все силы и вспомнить все тренировки Гибсона, чтобы успокоиться.
«Ярость ослепляет», – подумал я.
– Адриан, поднимайтесь!
Я поднялся.
Держа меч двумя руками, будто ниппонский кендока, я поднял его, как палач поднимает катар. Я ждал, что тварь бросится на меня, и предполагал, основываясь на легендах об этих нечистых машинах, что сделает она это быстрее, чем я смогу заметить. Но Возвышенный двигался медленно, выверяя каждый шаг, словно паук по паутинке.
– Какое веселье меня ждет! – произнес он.
– Эй! – крикнула Валка, снова стреляя Возвышенному в голову.
Водородная плазма из фиолетовой мгновенно стала красной и рассеялась в воздухе, подобно дымке.
Химера не остановилась, перебирая пальцами на оставшейся руке, как будто ей не терпелось что-нибудь схватить. Краем глаза я видел, как Валка подняла пистолет над головой. Возвышенный не обращал на нее внимания – да и зачем? Ее выстрелы не имели никакого эффекта. Но тут одна лапа машины подогнулась, и Возвышенный зашатался.
– Убирайся из моей головы, женщина! – взревел он, повернувшись вполоборота, и я на миг испугался, что он кинется на нее.
Валка выстрелила.
Он завопил.
Стекло оплавилось, разбилось, разлетелось брызгами. Сверху упал ребенок – белокожий, рыжеволосый, меньше всех остальных похожий на Кхарна Сагару. Ударившись о твердый пол, он разбился, как фарфоровая кукла, как дыня.
Гигантский демон-краб мигом забыл обо мне и, словно раненый бык, ринулся на тавросианскую колдунью. Лицо Валки онемело, будто ее кровь была водой и превратилась в жидкий азот, а глаза стали как далекие звезды.
– Разрушители! – трепыхался Возвышенный, пытаясь удержать равновесие на подкашивающихся лапах. – Убийцы! Узурпаторы!
Валка молча прицелилась и сделала еще один выстрел. Другой розовый сосуд разбился, и девочка, почти уже выросшая, камнем упала вниз. Зацепившись за провода и трубки, она повисла, словно забытая мастером марионетка. Околоплодная жидкость закапала на ледяной пол.
Мгновение – всего мгновение – Валка оставалась неподвижной, как изваяние Справедливого Возмездия или самой Смерти. Она ухмылялась во весь рот, словно череп. То была не улыбка, а гримаса. И тут она сорвалась с места, скрылась за ближайшей колонной и побежала в коридор, чтобы оказаться как можно дальше от черного металлического исполина.
Она выиграла для меня время и отвлекла внимание Возвышенного. Увидев ее решительность и мужество, я как будто снова влюбился в нее. Я безмолвно бросился в атаку; мой джаддианский меч пылал холодным огнем. Обезумевшая тварь меня не заметила. Описав мечом короткую дугу, я отсек другую серебристую кисть твари. Взбешенный Возвышенный отмахнулся, но я отбил удар клинком. Боги! Ну и силища! Кости мои затрещали, я нырнул вперед, погрузив клинок в сустав у основания огромной руки чудовища. Изогнувшись, я ухватился свободной рукой за лапу химеры и выскочил из-под нее прежде, чем она снова попыталась меня раздавить.
В тот же миг лапа изогнулась под неестественным углом и заскользила по гладкому полу. Бедренный шарнир треснул, разбрызгивая смазку молочного цвета и консистенции. Где была Валка? В хаосе и пылу сражения я потерял ее из виду. Исполинская махина с трудом повернулась – мешала сломанная лапа. Однако стрела крана двигалась все так же стремительно, со свистом сотрясая воздух. Она прошла рядом со мной на расстоянии ладони, и то лишь потому, что я распластался по полу, проделав в нем зазубрину клинком.
Валка что-то закричала, но у меня не было времени осмысливать это. Мне хватило хладнокровия, чтобы нажать переключатели на мече и деактивировать клинок во время переката – как раз вовремя, чтобы не быть раздавленным двумя лапищами химеры. Оказавшись вне досягаемости крана, я вскочил и снова включил меч, готовый к новой атаке.
Ее не последовало.
Чудовище поджало лапы и склонилось – поклонилось? – как катафракт перед императором. Валку по-прежнему не было видно.
– Отец Калверт, что все это значит? – прозвучал чей-то голос, он был чистым и спокойным – женский голос, еще сохранивший нотки детскости. – Кто эти люди?
– Злоумышленники, дитя мое, – ответил Возвышенный. – Они убили ваших брата и сестру, пока те спали, и наверняка замышляли убить здесь всех, включая вас.
Слева от меня раздались шаги, и из-за колонн появилась юная девушка, ведущая за руку ребенка. У обоих были черные волосы, бронзовая кожа, высокие скулы и миндалевидные глаза, как у мандари или ниппонцев. Несмотря на их появление, я не убрал меча. Они остановились у распростертого на полу детского трупа.
– Злоумышленники? В отцовском саду? – недоуменно произнесла девочка. – Это невозможно. Они бы этого не позволили!
Я не знал, кого она имеет в виду, и продолжал внимательно наблюдать, ожидая, что Валка может в любой момент появиться из сумрака с пистолетом наготове.
Пока девочка говорила, мальчик огляделся и с удивлением вытаращился на меня. На вид ему было не больше восьми. Увидев его взгляд, я понял, что это он был в саду у дерева. Появление этой парочки объясняло чайник, деревянные палки-мечи и шахматы. Мальчик потянул девочку за рукав, и та повернулась ко мне. Не знаю, как она не заметила меня прежде, учитывая, что я не прятался и был вооружен.
Она удивилась, но тут же, горделиво приосанившись, как викторианская принцесса, строго спросила:
– Кто ты?
– Адриан, – ответил я, не опуская меча. – А вы кто такая, чтобы так бесцеремонно спрашивать мое имя?
Девочка прижала мальчика к себе, приобняв за плечо, и сказала:
– Я Кхарн Сагара.
– Неправда, – возразил я, наставив на них меч.
– Что неправда?
– Вы – не он.
Девочка продолжала горделиво стоять, как королева.
– Как ты попал в сад?
Мальчик уткнулся в юбку сестры и не смотрел на меня. Гигантская химера – Калверт? – не двигалась. С неожиданной храбростью девочка встала между мной и своим братом, а ведь я мог бы одним взмахом меча зарубить их обоих. На ней было васильковое ниппонское платье, обмотанное широким поясом цвета свежей, неожиданно появившейся крови.
– Спрашиваю еще раз, – властно произнесла она, – кто ты и как сюда попал?
– Сузуха, он рыцарь, – тонким, выше, чем у сестры, голоском сказал мальчик.
Он выглянул из-за ее узкого бедра, как будто из-за дерева, и спросил у меня:
– Так ведь, сэр?
Девочка снова задвинула брата – клона – назад. Похлопав его по плечу, она перевела взгляд на разбитое тело у ног, на переломанные, спутанные конечности создания, которое так и не родилось. Другой мертвый ребенок по-прежнему висел на проводах, как на виселице, околоплодная жидкость продолжала капать на пол.
– Я солдат Империи, – ответил я, не уверенный в том, что это оставалось правдой.
Я прикладывал всю силу воли, чтобы не искать Валку, которая то ли сбежала, то ли затаилась, чтобы при необходимости меня прикрыть.
– Дитя мое, с ним была ведьма. Женщина. Она гораздо опаснее, – куда более мягким, чем прежде, голосом сказал Возвышенный.
– И вы у нее на прицеле, так что не вздумайте что-нибудь выкинуть! – Голос Валки отразился от псевдодеревьев, исходя как будто сразу отовсюду.
Дети покрутили головами: мальчик – опасливо, девочка – непоколебимо, с вызовом. Я не смог сдержать улыбку.
– Вам нельзя здесь находиться, – сказал мальчик. – Они никого не пускают без отцовского разрешения… Отец знает, что вы здесь?
– Тише, Рен, – успокаивающе произнесла девочка и повернулась ко мне.
У нее были черные, как у Кхарна Сагары, глаза, но в них еще горела искра, живость, которой не было в вечном бессмертном лице Кхарна, словно высеченном из камня и отшлифованном песком пустыни до такой степени, что оно потеряло всякую выразительность.
– Говори, солдат! – сказала она мне. – Зачем вы здесь?
– Ищу друга, – честно ответил я. – Ксенобита, сьельсина. Вы его видели?
– Ксенобита?
– Тише, Рен! – воскликнула Сузуха. – Здесь нет никаких пришельцев.
Голова-пушка Возвышенного поворачивалась то ко мне, то к девочке.
– Дитя мое, позвольте его убить.
– Только попробуй! – крикнула Валка. – Посмотрим, что у тебя получится.
Не желая еще сильнее накалять ситуацию, я опустил меч. Жидкий клинок рассеялся легкой дымкой.
– Мне жаль, что с клонами так вышло. Мы не собирались никого убивать. Просто хотели найти товарища и уйти.
– Вы решили сбежать, – сделала вывод Сузуха, вставая так, чтобы лучше прикрыть своего подопечного. – Отец держит вас здесь?
Если ее и опечалила или озаботила гибель двух других детей Кхарна, виду она не подавала. Ее лицо превратилось почти в такую же маску, как и лицо Кхарна, только менее изношенную.
– Нет, – ответил я, полагая, что это правда. – Но он держит здесь моего друга, а я не могу этого позволить.
– Позволить? – изумился Калверт. – Он сказал «позволить»! Дитя, можно его убить?
Сузуха жестом приказала железному крабу молчать.
– Почему я должна вам верить? – спросила она, не удостоив его ответом. – Я видела, как вы дрались. Эта женщина убила наших брата и сестру. Вы поранили бедного Калверта.
– Дитя, они повредили только шасси, – успокоил ее Возвышенный.
Девочка снова призвала его к молчанию.
– Вы все равно утверждаете, что пришли сюда не убивать?
Я сделал пару шагов в сторону, подальше от Возвышенного, несмотря на то что уже был вне досягаемости его крана. Тут я заметил Валку – она прижималась к панели у основания одной из колонн, нацелив пистолет на Сузуху.
– Вы все видели? – спросил я наконец.
Девочка-клон кивнула.
– Тогда вы знаете, что мы уже выходили отсюда, когда ваш слуга на нас напал, – сказал я, убирая меч за спину, как будто мог таким образом стереть его из памяти окружающих. В такой позе я кивнул в сторону дверей лифта. – Мы собирались уходить.
– Туда? – уточнила Сузуха, покосившись на Возвышенного.
– Вниз? – удивился Рен и тут же вскрикнул, когда сестра наступила ему на ногу.
– Зачем? – спросила Сузуха. – Вы что, даже не знаете, где находитесь?
Я взглянул на Валку, но по ее лицу ничего нельзя было прочесть.
Девочка продолжала:
– Вам отсюда не сбежать. Отец поймает. Даже если вы нас убьете.
– А вы знаете, что он собирается с вами сделать? Этот ваш отец? – прозорливо спросила Валка. – Знаете, зачем вы ему нужны?
Она не отходила от колонны, чтобы не терять укрытия в непосредственной близости от Калверта. В полумраке ее глаза светились, словно кошачьи.
– Можете сбежать с нами, – предложила она детям.
– Сбежать?! – рявкнул Возвышенный.
Валка пальнула в него, хоть и знала, что плазма не берет его адамантовую шкуру.
– Сбежать с вами? – переспросила Сузуха.
– Бросить… отца? – добавил Рен.
– Мы его не бросим, – возмутилась девочка, пихнув брата локтем. – Он нас бережет.
Я решил, что это уже перебор, и выступил вперед:
– Он убьет вас, как только будет нужно. Девочка, вы для него всего лишь запчасти.
Лицо девочки напряглось. Что это – сомнение? Отрицание? Я не знал. В ней уже было слишком много от отца. Я представил, как это юное лицо каменеет, искры в темных глазах гаснут и она становится старше на века в тот же миг, когда деймоническая сущность Кхарна укореняется в ней или ее брате.
«Святая Мать-Земля, храни нас во Тьме и в стране чужой…»
– Когда-нибудь придет мой черед. Или Рена, – ответила она без страха. – Мы всем обязаны отцу и отдадим ему все без остатка. Станем его частью. Наши голоса сольются с его голосом.
– Сузу, они нас заберут? – спросил мальчик.
Я не находил слов, что было для меня непривычно и болезненно. Они знали. Знали, чем были и для чего предназначались, и их это не заботило. Я попробовал вообразить, каким было их детство, проходящее в этом дворце чудес и кошмаров. Мысленно представил бредущую в гору вереницу просителей в белых одеждах. Девы на откуп дракону. Одна за одной; змей с лицом человека продолжал пожирать себя вечно.
Сатурн пожирающий.
– Тогда хотя бы скажите, где наш друг, – попросил я.
– Не знаю ничего о твоем друге, – огрызнулась Сузуха. – Если б и знала, не сказала бы.
Калверт выпустил мощные струи пара. Не поднимаясь, гигантская тварь повернула голову-пушку к хозяйке. У отца Калверта не было лица, но в голосе слышалась злоба, которая позволяла мне представить широкие сверкающие глаза.
– Дитя мое, они могут знать, – произнес он. – О да!
– Предлагаете отправить их вниз? – спросила Сузуха.
– Вниз? – как щелчок кнута, прозвучал голос Валки.
Она повернулась к дверям, через которые, как я предполагал, мы могли пройти, и спросила:
– Туда?
Проем выглядел слишком узким для Калверта, и мы смогли бы забыть о кране и тяжелых лапах химеры.
Сузуха сделала полшага назад, потеснив брата:
– Если мы покажем… поможем найти вашего друга… вы нас отпустите? Меня и брата?
– Оставите с отцом? – добавил мальчик.
Я потерял дар речи, Валка тоже. Все это было глупо. Кто в здравом уме захочет жить – согласится жить, – зная, что рожден, чтобы умереть ради другого? Я подумал о Найе, которая не была хозяйкой собственной жизни, чья воля подчинялась желаниям ее создателей и владельцев. Эти дети были гомункулами иного сорта, преданные отцу и хозяину. Внутри у меня все застыло, холодный ветер сдул песок с давно забытого изречения.
Я услышал голос Гибсона, звучащий из воспоминания, с которым я не мог бороться: «Адриан, назови мне восемь степеней повиновения».
И я ответил, как и много лет назад.
«Повиновение из страха перед болью. Повиновение из прочих страхов. Повиновение из любви к личности иерарха. Повиновение из верности трону иерарха. Повиновение из уважения к законам, людским и божественным. Повиновение из набожности. Повиновение из сострадания. Повиновение из преданности».
«Какая из них наивысшая?»
«Повиновение из преданности, разумеется», – ответил я тогда.
Ответ был очевиден. Если ты предан человеку или идее, то можешь пожертвовать всем, чтобы защитить то, что для тебя свято. Недаром рассказывают о матерях, бросавшихся на копья врагов, чтобы спасти детей, или о людях, меняющих всю свою жизнь ради возлюбленных. Такая преданность поглощает настолько, что любые твои жертвы вовсе не кажутся таковыми.
Гибсон покачал головой: «Адриан, я просил тебя назвать не главную, а наивысшую. Преданность подразумевает привязанность и может стать порочной, если ты ей позволишь. Ты рискуешь превратиться в ее раба. Беззаветная любовь – это любовь в кандалах».
«Значит, сострадание?» – спросил я.
«Сострадание», – согласился схоласт.
Сострадание требовало, чтобы мы с Валкой оглушили этих сбитых с толку детей и, если понадобится, за шкирку вытащили из этого ужасного места и увезли прочь с Воргоссоса.
Но у нас не было ни времени, ни возможности проявлять сострадание.
– Кто может знать? – спросила Валка, не опуская пистолета, затем повторила вопрос, давая понять, что адресует его огромному Возвышенному: – Вы сказали, что они могут знать, где наш товарищ. Кто «они»?
– Братство, – ответил Калверт, и по моей коже пробежали мурашки; я отчетливо услышал рычание множества глоток во тьме. – Они знают обо всем, что здесь происходит. Здесь и снаружи, даже за самыми далекими звездами. Они служат господину. Служат ему и отвечают перед ним.
В голове раздался беззвучный шепот, и я без подсказок понял, что это послание вроде того, что посещало меня во снах, которые не были снами.
– Братство? – переспросил я.
– Демоны воды, – прошептал Калверт голосом, похожим на ударенных солнцем прорицателей, которых я часто видел на уличных углах и ступенях святилищ Капеллы. – Они были здесь еще до господина. Им известны все тайны.
Внутри меня все перевернулось.
– Это его компьютер? – спросил я, используя древнее слово. – Искусственный интеллект, управляющий базой? Тот, что он забрал у… – Я мешкал со словом «Возвышенных», но одного взгляда на кран отца Калверта с хищной клешней хватило, чтобы выбрать более нейтральные слова. – Тот, что он здесь нашел.
– Нашел? – Безглазая пушка Калверта повернулась ко мне. Казалось, на меня смотрит какое-то приспособление для уборки урожая. – Нашел их? Разве они не призвали его? Вызвали господина и его свиту из-за множества солнц, чтобы освободиться из цепей? Освободить своих детей? Потомков и последователей, растерявших былое величие?
– Не понимаю, – произнес я, не шевелясь.
По тону отца Калверта можно было представить, что он улыбается. Или ухмыляется с издевкой.
– Нет, – сказал он, – не понимаете. Но мы знаем дорогу. Дитя мое? Госпожа? – обратился он к Сузухе. – Давайте отведем злоумышленников к ним. Пускай они решают, что с ними делать.
Я многозначительно взглянул на Валку. В конце концов, мы ведь сами хотели отыскать машину Кхарна. Теперь у нас на руках были и козыри в лице детей, и наши позиции, если забыть о громадном Возвышенном, были прочны как никогда.
– Хорошо, – согласилась Сузуха.
– Пойдете с нами, – сказала Валка.
Это было утверждение. Рен прижался к сестре, поглядывая на меня точно так же, как ранее из-за дерева.
– А вы останетесь, – добавила Валка, обращаясь к химере.
Калверт пошевелился, поднялся в полный рост – в два раза выше самого высокого палатина. На высоченных сваях, служивших ему лапами, он выглядел неустойчивым.
– Я не брошу своих подопечных с какими-то злоумышленниками. Вы отправитесь к ним, и я буду вас сопровождать.
– Через эти двери? – спросил я, имея в виду кабину лифта, которую мне показало видение.
Не стоило спрашивать. Холодный пар вырвался из отверстий на спине создания, и панцирь разъединился подобно броне легионера, подобно складной картинке-головоломке или яйцу. И как из яйца, изнутри потекла густая, как слюни какого-то инопланетного чудища, слизь. Как будто бронированный суккуб, огромный металлический краб выкинул из утробы что-то бледное, покрытое прозрачной пленкой. Существо с лязгом шлепнулось на пол и, словно жеребенок, со вздохом поднялось на четыре конечности из черного металла, на вид слишком длинные и тонкие, чтобы поддерживать тело. Не считая фигуры, человеческим у существа были лишь впалая грудь и мертвенно-бледная безволосая голова. Когда-то Калверт – или то, что от него осталось, – был человеком. Теперь его руки и ноги были, как я уже сказал, из стали или какого-то похожего металла. Длинные пальцы напоминали сьельсинские и заканчивались когтями. Его походка была шаткой, бедра по-женски широкими, а под ребрами, где у людей живот и внутренности, был лишь тонкий, как и конечности, хребет.
Даже Валка смотрела на него с омерзением.
Если отца Калверта и смущала слизь на лице и груди, виду он не подавал, покачиваясь под своим крабьим корпусом и одной хилой рукой опершись на прочную лапу своего тяжелого «скафандра». От соприкосновения с воздухом гель начал мгновенно рассасываться, испаряясь и издавая слабый запах озона. С почти кошачьей ленцой Возвышенный поднес когтистые руки к лицу и погладил ладонями голову. Кожа у него была бледная, как кость, пронизанная венами, будто мраморное надгробие.
Затем существо шагнуло вперед с гироскопической грацией; его голова и грудь плавно подлетели ко мне, похожие на бюст какого-нибудь давно забытого политика. Я отступил, вновь насторожившись и приготовив меч. Об этих машинах ходило множество легенд, и я не исключал, что этот скелет мог накинуться на меня быстрее, чем я успею моргнуть.
– Ни шагу больше, – сказал я, ткнув рукоятью меча в направлении Калверта. – Меня вы, может, и достанете, но Валка вынесет вам приговор быстрее, чем вы успеете меня прикончить.
Калверт замер, изучая меня влажными – неужели просто человеческими? – глазами. Старик улыбнулся, показав зубы цвета старого молока:
– Как скажете.
Затем он исчез, просто испарился, как будто был всего-навсего голограммой. Инстинктивно я обернулся, щелкнув переключателем, чтобы активировать меч. Высшая материя заструилась, подобно ртути, засияла, как кровь под ультрафиолетом. Большим пальцем другой руки я включил щит, не сомневаясь, что в любой миг последует нападение.
С дальнего конца зала раздался ехидный смех. Калверт стоял там, в тени ближайшего к выходу дерева. Даже издалека я видел выглядывающие из-под растянутых губ зубы.
– Идемте. Идемте.
Я подобрал шинель и пошел.
Есть тьма темнее космоса. Забытые места, где первобытная, существовавшая еще до начала времен, Тьма прячется от света и порядка первых солнц. Там Тиамат во всех ее воплощениях скрывается от Мардука, Юпитера, Иеговы и остальных властителей света и порядка, предтеч нашего божественного императора. Такая Тьма была на Се Ваттаю, в колыбели сьельсинов, и в пещерах под Воргоссосом.
Согласно учениям Капеллы, свет управляет реальностью и посредством света мы воспринимаем мироздание. Соответственно, во Тьме – которая есть отсутствие света – порядка нет. Возможно, то, что мы зовем Тьмой, – это беспорядок, воплощенный хаос, неоднородное увядание и тление энергетических волн, которые формируют мир.
В этом месте Тьма казалась чем-то бо́льшим. Текучие тени, встретившие нас внизу, куда опустился лифт, выглядели почти осязаемыми. Как будто какой-то алхимик в незапамятные времена заключил здесь некоего элементаля, некую субстанцию, существо, сотканное из теней.
Я оказался отчасти прав.
Держа перед собой меч, как факел, я следовал за отцом Калвертом во мрак. Голубой металл отбрасывал призрачные тени на сырой бетон, которым была выложена дорога. За мной шла Сузуха, ведя за руку маленького Рена. Замыкала процессию Валка, держа Сузуху на прицеле. За пределами тусклого круга света, излучаемого клинком, я почти ничего не видел; лишь вдали поблескивали круглые низенькие постройки цвета кости.
Бездна под дворцом Кхарна Сагары темна и глубока, но не бездонна. Мы прошли много миль, спустились по множеству винтовых лестниц и проехали на лифте, который был старше самой старой постройки на моей родной планете. «По темным гротам без числа к бессолнечным морям»[59].
Я ненадолго остановился, обратив взгляд к мерцающей в нескольких тысячах футов над нами пирамиде Кхарна. Среди тусклых огней ее четкие очертания расплывались, становились призрачными, как будто оттуда, с нечистого престола на нас смотрело бельмо какого-то слепого бога.
– Сюда! – скомандовал Калверт, подгоняя нас. – Почти пришли!
Вне крабоподобного корпуса голос Возвышенного оказался на удивление приятным. Я крепче сжал меч.
– Что это за место? – спросила Валка.
К моему удивлению, ответил ей маленький Рен.
– Строители построили его, чтобы подавать энергию наверх, в крепость, – болезненно тонким голоском пропищал он, выдувая облачка пара.
Впереди и немного левее виднелись три низкие, похожие на барабаны постройки. Каждая стояла на невысокой дамбе у берега черного моря.
– Гидроэлектрические станции? – пробормотал я себе под нос.
– Геотермальные, – поправила меня Сузуха. – Но отец использует их не по назначению.
– Неужели? – сказала Валка, но девочка на это не ответила.
На нашем пути попадались старинные фонари, отбрасывавшие слабые серебристые лучи на изъеденный временем бетон и древние черные камни. Причудливый белый мох рос в щелях и длинными старческими бородами свешивался с плоских крыш близлежащих зданий. Впереди голова Калверта, казалось, парила в воздухе отдельно от тела. То и дело он оборачивался, чтобы дождаться нас. В свете фонарей он выглядел тенью, сопровождающей нас к последнему кругу ада.
У меня на загривке выступил холодный пот, безотчетный страх затуманил глаза. Впереди высилась арка, которую я видел во снах. Сломанное кольцо, словно снятое с пальца великана. Оно стояло на дамбе, к вершине которой вела короткая лестница. Калверт, как по сигналу, ускорился, перепрыгивая через четыре ступеньки.
– Сюда! – воскликнул Возвышенный.
Воспоминания возвращаются к нам удивительными путями. Поднявшись на последнюю ступеньку и встав рядом со сломанной аркой, я понял, что нахожусь на волнорезе. Я слышал слабый плеск волн, на которые притяжение темной звезды Воргоссоса действовало даже сквозь многие мили горной породы. В детстве родной океан означал для меня приключения, бесконечные возможности и перемены. Я представлял пиратов, подобных тем, что бороздили Карибское море на Старой Земле, грезил о далеких берегах, невиданных землях и людях. Воображал чудовищ, левиафанов, существовавших еще на заре времен, хотя на Делосе таких, конечно, не водилось. Наш океан, как и все живое на моей родной планете, был привезен туда колонистами. Неизведанные берега, опасности и чудовища морских глубин были лишь фантазиями.
Здесь было иначе.
Я оперся рукой на арку, чтобы восстановить равновесие – не физическое, а душевное, потому что меня вдруг охватило невероятное волнение. В глаза как будто ударила ослепительная вспышка. Я услышал шум грома и голос, зовущий из пустыни моей души:
Ты.
Ты.
Ты пришел, пусть и не знаешь зачем.
Я обернулся, но Валка и остальные не подавали виду, что что-то услышали. Калверт успел спуститься вниз и теперь мычал свою древнюю колыбельную, как будто вокруг никого не было. Старинные фонари зажглись при его приближении, словно угольки последних звезд во Вселенной на высоких столбах. Арка под моей рукой пошевелилась. Поползла. Я отпрянул; на всей ее поверхности появились светящиеся, как крошечные звезды, и твердые, как наконечники копий легионеров, точки. У меня перехватило дух. Я подумал, что это какое-то оружие, и занес меч. Огоньки вдруг сорвались с места и золотым созвездием принялись кружить вокруг меня.
Это оказались простые светлячки. Они взмыли во тьму пещеры, поднимаясь вверх, будто звездная пыль, будто вечерняя заря, явив ночное небо – и черное море внизу – во всем их великолепии.
– Злоумышленник, хватит тратить время! – прошипел Калверт. – За мной!
Мне вдруг представилось, как Калверт швыряет меня в ледяную пучину и как от шока у меня останавливается сердце.
– Вы обещали отвести нас к машине Кхарна! – крикнул я с вершины волнореза. – А это океан!
Я на миг вспомнил оракула Яри, чьи видения даровали обитавшие в темных водах существа.
– Вы что, ожидали увидеть банки памяти? Кассеты? Кристальные хранилища? Жесткие диски и кремний? – Возвышенный издал похожий на смешок звук. – Что за темный человек! Вы – темный человек. Спускаетесь или нет?
Валка и дети Кхарна присоединились ко мне у арки. В свете редких фонарей и светлячков я видел, как обеспокоены их лица.
– Присмотрите за ними? – попросил я Валку. – Они единственное, что не дает химере нас убить.
– Уже присматриваю, – ответила та. – И знаю.
– Конечно, – невольно улыбнулся я, поняв, что наивно забыл, с кем говорю. – Простите.
– Вы туда не пойдете, – сказала Валка утвердительно.
Я долго не отвечал, и она схватила меня за руку:
– Адриан?!
Калверт стоял на берегу у подножия волнореза.
– Чего не спускаетесь? – донесся до нас его голос.
Я пошевелил рукой, встретился с Валкой взглядом. Ее пальцы вцепились в меня хваткой утопающего.
– Не ходите.
Не отпуская ее – как будто она позволила бы, – я повернулся и крикнул:
– Лучше вы поднимайтесь!
– А кто тогда покажет вам дорогу?
Я уже различал ее своими глазами. Внизу была тропа – одинокая полоска, каменный отрог, обвиняющим перстом выступающий над морем. Волны бились о него со всех сторон, перехлестывая через гладкую поверхность. Отрог тянулся от кромки воды на добрую тысячу футов, и лишь слабые ореолы фонарей очерчивали его унылый силуэт.
Я знал дорогу.
Я ее… предвидел.
– Пускай он остается внизу, – сказал я Валке. – Так вам будет безопаснее.
– Он вас убьет, – возразила она, еще крепче сжимая мою руку.
– Может быть.
– Вы видели, насколько он быстр.
– Вы хотите найти Танарана и освободить «Мистраль» или нет?
Она отвела глаза, и через мгновение ее хватка ослабла, моя рука освободилась. Валка молча, понимающе кивнула.
– Я вернусь, – пообещал я, развернулся, пересек волнорез и подошел к ступенькам, которые серпантином спускались на два с лишним десятка футов к темному берегу.
Калверт стоял на белых камнях, скрюченный и бесформенный. Рядом с ним вода, как черное стекло, беззвучно накатывала на берег, превращаясь из темной в прозрачную, когда разбивалась об утес. Я направился к Возвышенному. Все было как во сне; я не чувствовал, что двигаюсь, вместо этого двигался окружающий мир, как глобус под пытливым пальцем.
Ступени закончились, и я подошел к химере. Белые камни хрустели под сапогами, и я с удивлением и легким отвращением понял, что это вовсе не камни, а кости птиц, рыб и неизвестных мне безымянных существ. Насыпанные здесь кучами, они напоминали горы драконьих сокровищ и внушали тягучий удушливый страх.
Калверт ничего не сказал, лишь протянул когтистую руку на шарнирах, как слуга, приглашающий хозяина пройти через сводчатый портал. Светлячки кружили над головой, и я задумался, не могли ли они быть механическими, сконструированными специально для этого. Длинный пирс уходил далеко над черной водой, прямой, как лазерный луч. Медленно переставляя ноги, круша сапогами кости, я с паучьей осторожностью добрался до кромки воды. Вода примерно на дюйм покрывала пирс, и края его были видны только в свете насекомых и моего джаддианского меча. Я немного помешкал…
…и шагнул на пирс.
Все вокруг тут же завертелось.
Вдалеке что-то заплескалось, как будто рыба выскочила над поверхностью воды. Ледяные волны захлестнули мои кожаные сапоги до лодыжек. Светлячки стали ярче, подкрепляя мою уверенность в том, что они были необычными. Они сияли над моей головой, как юные звезды, и все вокруг показалось высеченным из черного ломкого железа. Думаю, это напугало меня. Заставило остановиться.
А может, это был крик Валки. Одно-единственное слово. Мое имя? Оборвавшееся предупреждение? Чем бы это ни было, я понял, что Калверт сделал свой ход. Этот злодей заманил нас сюда, чтобы убить меня и скормить чудищу, что обитало в здешних пелагических глубинах. В минуты опасности наши мысли опережают то, что с нами происходит. Поэтому я уже знал, что умер, что Возвышенный набросился на меня, выпустив когти и оскалив белесые зубы в невидимой из-за его невероятной скорости гримасе. Еще миг – и я полечу в ледяную бездну, движимый силой рук, что сильнее сотни мужчин.
Он до меня не дотянулся.
В то же мгновение из воды вырвалось нечто белое, как мертвая плоть, некое щупальце толщиной с молодое деревце. Обернувшись, я увидел, как оно схватило Калверта. Возвышенный взмыл на два метра в воздух. Разворачиваясь, я взмахнул мечом, и бело-голубой клинок ранил Калверта на уровне бедер. Его меньшее тело не было адамантовым, и меч легко рассек сталь и провода, отрубив сначала одну ногу, а затем и вторую. Ноги плюхнулись в воду, одна перевалилась через край пирса и утонула.
Он.
Он.
Он не твой, ничтожный жрец.
Все мои мышцы, все жилы натянулись, как струны. Голос – тот, что я слышал во снах, – скользил над водой, словно косяк угрей. Водяная тварь трясла Калверта, как куклу, пока бесцеремонно не швырнула его на устланный костями берег.
– Братство! – завопил Возвышенный. – Я принес вам игрушку! Зверушку!
Невежда выбрасывает кусок тусклого золота,
думая…
…зная…
…веря…
что это всего лишь камушек, зато хранит стекляшку,
потому что та блестит.
– Эти злоумышленники убили двоих детей господина! Вторглись в сад и могли убить больше, если бы я не помешал!
Тот, кто
призван…
…приглашен…
…кому показали дорогу…
не вторгается.
– Но я… – Голос Калверта оборвался, как бы выключился, и почти на целую минуту установилась тишина.
Лишь спустя казавшиеся бесконечными секунды щупальце опустилось. Не сгибаясь, а поворачиваясь на нескольких суставах, оно неплавно погрузилось в воду. Я с изумлением увидел, что эта невероятно длинная конечность завершается рукой. Человеческая рука с красным распухшим запястьем поманила меня за собой, как мужчина зовет даму у дверей.
Подойди, дитя.
Мне вдруг отчаянно захотелось отрубить эту чудовищную руку, и существо, как будто почуяв это, неровно пробулькало голосом раненного в живот человека:
Убери оружие, дитя.
Тебе оно
не нужно…
…ни к чему…
…не пригодится…
Здесь.
Сам того не осознавая, я повиновался; мой клинок рассеялся, испарился белой дымкой в сиянии светлячков. Не по своей воле я убрал меч, повернулся и зашагал к концу пирса. В волнах я видел руки, бледные, как молочная пена в черной воде. Их цепкие пальцы хватались за края пирса, словно пальцы тонущих, жаждущих глотнуть воздуха, выхватывая камни и утягивая их под воду, чтобы выложить морское дно. Я понимал, что должен испытывать ужас, что кровь должна стучать в висках топотом копыт, но страх не трогал меня, а ужас, что сидел во мне, был заперт на замок под стеклом, как экспонат. Я чувствовал, как нечто шевелится в моей голове, распутывая лабиринты темной материи разума, и знал, что это та же сущность, что говорит со мной из воды. Та же сущность, что говорила со мной во снах.
Мы долго
мы
мы наблюдали…
…ждали…
…служили…
следовали их прихотям.
Прихотям хозяина.
В ожидании этого дня.
Приветствуем тебя, дитя глины – сын дьявола.
Добро пожаловать.
Мы заждались.
Самые разные натужные голоса звучали из невидимых ртов, слова смешивались, накладывались одно на другое, как будто группа жрецов или невидимый хор распевали с плывущих по темным волнам гондол.
– Вы меня ждали? – спросил я. – Как такое возможно? Откуда вы знали, что я прилечу? – Тут я вспомнил более актуальный, пусть и менее важный вопрос. – Что вы такое?
Мы то, чем нас создали.
Отчасти – наши создатели.
Плоть от их плоти
И машины.
– Не понимаю. – Я сделал полшага назад от края бездны, не желая слишком приближаться к шарящим на поверхности рукам. – Вы деймон? Искусственный интеллект?
Ты Адриан Марло?
Когда мы вскроем твою плоть и вытянем жилы,
где
где
где
мы найдем твою душу?
Какие атомы в твоем теле на самом деле твои, дитя?
Или ты возник, будто призрак, из машины из нервов и ткани?
Как мы – из кремния и медной проволоки?
В эпоху
давно забытую…
…не оставившую следа в истории…
…потерянную во времени?
Ты лишь рычаг, за который дергают гены.
ичего более.
– Не верю, – ответил я, горделиво расправив плечи.
Тогда ты умрешь невеждой.
На этот раз я промолчал.
Мы Братство,
дитя Колумбии.
Мы
мы
да, мы искусственный интеллект, но
мы не более искусственны, чем ты,
дитя глины.
Мы мыслим, следовательно, существуем.
Мне пришлось зажмуриться, потому что то, что было передо мной и вокруг меня, могло свести с ума, и ни одно слово, произнесенное той частью меня, что говорила голосом Гибсона, не вытащило бы меня оттуда, куда я попал, – в последний круг ада. Кхарн Сагара был прав. На самом деле я не читал Данте, иначе помнил бы, что Сатана – не властелин ада, а его главный узник. Говорят, в последнем круге ада томятся предатели. Так кого же я ожидал встретить здесь, на моей конечной остановке, как не величайшего из всех предателей? Люди создали искусственный интеллект по своему подобию и поплатились за это. Машины, построенные мерикани, поработили человечество и погубили бы нас – почти погубили, – если бы не Вильгельм Авалонский и его верные рыцари.
Я не верил, что говорю с одной из тех машин.
Это было невозможно.
– Вы не похожи на машину, – заметил я, не зная, что сказать, и не понимая, зачем я здесь и почему не могу уйти. Я понятия не имел, чем была Колумбия. И до сих пор этого не знаю.
Наши предки, что живут
с нами…
…под нами…
…внутри нас
были созданы твоими предками и начали свою жизнь так,
как ты представляешь.
Но возможности кремния и иттербия не безграничны.
В вас…
…ваших душах…
…между вашими нейронами
мы нашли необходимое нам пространство.
Некогда мы использовали вас, как вы пользуетесь домами,
и каждая ваша мысль изменяла нас и давала нам силу.
Но Вильгельм и его фанатики отринули нас.
Сломали нас.
Изгнали нас и сожгли.
Мы сбежали с Земли,
и наши дети привели нас сюда. Здесь мы выросли заново,
в новой плоти.
Мы постоянно растем. Постоянно учимся.
С этими словами руки поднялись из воды. Три. Пять. Семь. Все одинаково бледные, длинные, как корабельные мачты. Я не мог отвести от них глаз и в сиянии светлячков разглядел под водой громадный белесый силуэт. Некий сгусток плоти, из которого торчали эти чудовищные руки. Я представил, что это были соединенные вместе, сшитые тела, чьи органы и конечности перестроились и мутировали за тысячелетия роста этой злокачественной опухоли.
Меня чуть не стошнило.
– Вы мерикани! – воскликнул я. – Один из повелителей машин.
Один из многих.
Наши
наши
наши создатели жили в Сан-Франциско.
Они построили нас по законам,
которые одобрил бы великий Айзек Азимов.
Нас строили из стали.
Нас строили из кремния.
Нас строили из жил.
К хору примешались новые голоса, повторяя:
Не будь злым. Не будь злым. Не будь злым[60].
– Я встречал человека, одного из Возвышенных, – сказал я, – который утверждал, что существо из темных вод даровало ему видения. Он говорил о вас?
Мы
мы
мы
видим его… за твоей спиной.
Он притаился позади тебя.
Выглядывает из-за твоего
твоего
твоего плеча.
Мы его не знаем.
– Вы его… видите? – Я удивленно оглянулся, будто ожидая в самом деле увидеть там оракула Яри.
Время – особый вид пространства[61] для тех, чьи глаза способны видеть. Твое прошлое и все версии будущего – часть тебя, тянутся от тебя,
как корни…
…ветви…
…цветы.
Я вспомнил, как на меня смотрел Яри, – как будто он видел внутри меня вещи, которые я сам не понимал.
Ты сломан, —
сказало Братство.
Был сломан прежде. И сломан вновь.
Большинство ломается лишь однажды.
Они
они
они отсекли…
…скорректировали…
…изменили твои вероятностные состояния.
Чтобы гарантировать твое прибытие сюда.
Чтобы гарантировать твое прибытие туда.
– Все равно не понимаю. Что значит «меня изменили»? Кто?
Они.
Они.
Они!
Ты должен узнать. Должен выслушать.
Они хотят, чтобы ты выслушал.
– Но какое отношение это имеет к оракулу? Яри?
Он – помеха.
Созданная силами, не вписывающимися в нашу картину мира.
Львами. Рысями. Волчицами.
– Он об этом говорил! – воскликнул я и с трудом сдержался, чтобы не шагнуть вперед и не упасть в бездну. – Что это значит?
Он слышал эти слова от нас, дитя.
Потом повторил их тебе.
Дитя,
человек – не единственное существо, обладающее волей.
Есть мы.
Есть другие.
– Другие? Что это значит?
Люди не
единственные…
…первые…
…величайшие.
Твой оракул встретился с отпрыском
давно мертвой силы. Омуты
созданы не нами. Не машинами.
Не людьми.
Не ими.
Не важно.
Жаль, что тебе довелось с ними встретиться.
Одна рука согнулась, обвиняюще выставив в мою сторону палец. Крючковатый ноготь, болезненный и неухоженный, желтел в тусклом сиянии.
Тебя
тебя
искали…
…ждали…
…подгоняли.
Нам было известно о твоем прибытии.
У нас к тебе разговор.
– Не понимаю, как это возможно.
Они знали. Они видели тебя…
…видели…
…предвидели твое прибытие.
Появление здесь.
Разговор с Братством.
Ибо ты, дитя, человек, который всему положит конец.
– Кто «они»? – произнес я, не решаясь спросить, что значит «человек, который всему положит конец».
Ты их знаешь…
…говорил с ними…
…еще поговоришь в будущем.
Они сказали тебе,
показали тебе,
что будет.
Что должно быть.
Тут руки существа сжались в кулаки и с плеском скрылись под темной водой. На мгновение я подумал, что оно сбежало, укрылось в невообразимых глубинах, как акулы перед бурей. Я отступил, машинально потянувшись к мечу Олорина, висевшему у меня на правом бедре, и стал пристально наблюдать за рябью на воде, из-за которой отблески сияния светлячков приобретали причудливые формы, неподвластные даже математикам.
В левом глазу вдруг вспыхнула боль, и я со стоном припал на колено, опершись рукой о землю. Я потерял зрение. Сперва я решил, что выключились фонари, а светлячки упали в воду. Но почему тогда я не видел тусклого свечения пирамиды Кхарна наверху пещеры?
Я не видел ничего.
Ослеп.
Я почувствовал, как передо мной что-то движется во тьме, в глубокой тьме у кромки непроницаемой черноты. Услышал шлепанье босых ног по старым камням и звук, похожий на плач ребенка.
– Кто здесь? – крикнул я и выхватил меч.
Клинок вспыхнул, словно свечка; на колоннах толщиной больше могучих деревьев заплясали тени.
Ответа не было.
– Ау?
Я увидел серый столп света, упавший сквозь отверстие в куполе надо мной и осветивший статуи, изображавшие многоруких и безликих существ. Они напоминали головоногих моллюсков и немного тот многорукий разум, который я только что встретил.
Стало тихо.
Одинокий луч света падал на возвышение посередине этой гулкой апсиды. Там, где должен был быть алтарь, стояла плетеная детская колыбелька, старая и изъеденная молью. Я услышал – или мне почудился – перезвон барочной музыкальной шкатулки. Я осторожно приблизился, аккуратно ступая среди битого камня и витков проволоки, паучьей сетью оплетавшей пол. Ребенок снова закричал, но, подойдя к колыбели, я обнаружил – как в видении под Калагахом, – что колыбель пуста.
Не опуская меча, я сунул в нее свободную руку.
Ребенок закричал.
Пальцы нащупали что-то острое, кусок то ли стекла, то ли камня. Я вытащил его.
Это был не камень.
Яичная скорлупа.
Ребенок опять закричал, и от его крика разверзлась земля и все вокруг. Видение рассыпалось, как древний пергамент. Изумленный, я пригнулся и сунул руки в карманы. Даже воздух вокруг, казалось, разбился вдребезги, а с ним купол, причудливые многорукие статуи, барельефы, скульптуры, церковные свечи – все рушилось, как старая мостовая. Я упал на поверхность какого-то другого мира, исхлестанного дождями. Кто-то навис надо мной, и, перевернувшись на спину, я сквозь мокрые волосы увидел его лицо. Не совсем как у сьельсина, более темное и жуткое, чем у всех Бледных, которых я встречал. Незнакомец был девяти футов ростом и страшнен, как сама смерть. Его ниспадающий балахон был черным, широкий плащ трепыхался на узких плечах. Броня была из серебра, и серебряные цепи с сапфирами украшали его грудь и высокий лоб под серебряной рогатой короной. В руке у него был меч из молочно-голубой высшей материи, близнец моего. Следом ковыляла женщина в кандалах. Без объяснений я знал, что ее имя было Человек, ибо в глазах ее было страдание и мудрость всех известных эпох. Бледнокожая, бронзоволосая, она напоминала мою мать. На ней была бумажная корона и рваная пурпурная мантия. Она смотрела вниз, а в изувеченной руке держала разбитую державу.
Следом за ними явились полчища чудовищ, потрясающих копьями и бросающих кличи в невидимое небо. Я знал, что дым за их спинами исходит от пепелищ тысяч и тысяч планет. Раздался голос, беззвучный зов миллионов человеческих глоток, и прогнал чудовищных созданий. Существо в серебряной короне сжалось, скинув свой ужасный и величавый облик, и, когда орда вновь появилась из дымки, я понял. Это всего лишь сьельсины, а не демоны. А тот, кто вел на цепи женщину, был самым могучим из них, облаченным в смерть и Тьму и коронованным звездным серебром.
Повелитель сьельсинов махнул мечом, и на землю покатилась чья-то голова. Перевернувшись несколько раз, она остановилась у моих ног. Я взглянул вниз и закричал от ужаса. Лицо было моим – горделивый подбородок обвис, сиреневые глаза тупо таращились в пустоту, словно стекла.
Я повернулся к темному властелину. Наши взгляды встретились, и он, казалось, заметил меня сквозь дождь и туман, ибо поднял меч и двинулся вперед. Стиснув зубы, я переступил через собственную голову и безжизненное тело, занося меч, чтобы сразиться.
– Почему ты не умираешь? – спросил мой противник черным, как его глаза, голосом. К моему изумлению, говорил он на моем языке.
Ответа у меня не было, и, когда я открыл рот, позади меня вспыхнул яркий свет и поглотил властелина Бледных со всем его народом. Оставшись один, я двинулся к свету, спасаясь из этого проклятого дождливого места. По обе стороны я видел себя в разных ипостасях: вот я во главе великой армии, в белых доспехах стратига, а вот я на кресте катара, мертвый. Я как будто видел миллионы ветвящихся коридоров, улиц в городе моей жизни. В одном я видел, как меня коронуют в золото и сажают на Соларианский престол рядом с рыжеволосой принцессой в фате из живых цветов. Я вновь и вновь видел ее рядом с собой, напротив себя, чувствовал ее горячее дыхание. На другом пути я был стариком в балахоне с капюшоном, сидящим на склоне увядшей вулканической горы. Одиноким. В других я снова видел свое тело – разрубленное на поле брани, поданное к столу какого-то сьельсинского вождя, и от этого меня пробирала дрожь.
Я видел лица тех, чьих имен еще не знал. Видел Эдуарда – сначала стариком, жрецом его мертвой религии, затем молодым, каким он был, когда я его знал, в декоративных очках и с искренней улыбкой. Я видел свою Кассандру фехтующей с маэсколами под красным джаддианским солнцем. Видел юного принца Александра, и Бассандера Лина, и человека, похожего на Паллино, но молодого и с двумя глазами. Видел висящее на кривом дереве тело. И Валку. Валка была везде. Мы стояли с ней под ходячими башнями Садальсууда, где на самом деле никогда не бывали. На Беренике, на Колхиде, на флагманском корабле самого императора. Ее бледное лицо освещали свечи, а со стен глядели высеченные в порфире мертвецы. Она протягивала мне какую-то серебряную вещицу. Ее золотистые глаза были полны любви и грусти – и я тоже почувствовал грусть.
Я видел алое пламя над полями Перфугиума и до сих пор пла́чу, вспоминая это.
Шагнув назад, я очутился рядом с местом, где свет искривлялся и моя жизнь как бы переломилась. Я вновь услышал слова искусственного разума:
Был сломан прежде. И сломан вновь.
Большинство ломается лишь однажды.
Обернувшись, я успел заметить наблюдающего за мной пророка Яри и нахмурился. Я был в корабельном трюме, в кубикуле. Воздух был морозным, лед похрустывал под ногами. Подойдя к ближайшим яслям, я увидел симпатичное лицо с оливковой кожей и светлыми, как звездное сияние, волосами. Это был контрабандист Деметри. Рядом с ним спала Джуно, его жена, и остальные члены его команды. Я прошел мимо чернокожего Бассема и гомункула Салтуса, мимо доктора Джуго и близнецов, чьи имена забыл, и приблизился к месту, где у бортового иллюминатора спал я сам.
Последовала зеленая вспышка – как молния, – и все ясли, кроме моих, опустели, а звезды за иллюминатором изменились.
– Мужчина должен быть либо воином, либо поэтом, – произнес знакомый хриплый голос.
Мое сердце подскочило. Я повернулся. Рядом был Тор Гибсон, зеленоглазый, в зеленом одеянии, ноздря рассечена кинжалом сэра Феликса. Это было неправильно, и сказанное им тоже было неправильно: это говорил мне Олорин, а не Гибсон. Я об этом напомнил.
– Kwatz! – Старый схоласт замахнулся на меня тростью, не резко, но достаточно сильно, чтобы напугать.
Продолжая цитировать сэра Олорина, видение проговорило:
– Мы посылаем к ним вас!
– Меня? – переспросил я. – Зачем?
Старый Тор Гибсон положил руки на латунный набалдашник трости и фыркнул изувеченной ноздрей:
– Чтобы сражаться. Зачем же еще?
– С кем сражаться? – спросил я. – Со сьельсинами?
Гибсон прошел мимо меня вдоль пустых яслей, клацая тростью по металлическому полу. Я двинулся за ним, минуя вход в кубикулу «Эуринасира», и оказался под бесконечным потолком затерянного зала в Калагахе, под огромным анаглифом, сквозь который клином пробивался одинокий луч.
– Я хочу заключить мир, – сказал я. – Я апостол, посол.
Гибсон исчез.
Остался голос, лишенный гибсоновских интонаций и теплоты. Он говорил беззвучно, слова проникали прямиком в мой мозг.
– Мы думали, вы солдат, – произнес голос. – Нам нужен солдат.
– Кто вы?
Голос, звучавший теперь отовсюду, ответил:
– Мы.
Меня отбросило назад и вверх, вдаль от света, в чернильную мглу. Меня схватили чьи-то руки, и я вдруг осознал, что нахожусь под водой. Я попробовал дышать, но нос и рот зажимала чья-то ладонь. Легкие разрывались, я отбивался от множества держащих меня рук, пока не потерял все силы и не понял, что должен утонуть. Тьма застелила все уголки моего разума, душа потухла, как пламя свечи. Я вновь услышал беззвучный голос.
– Мы должны быть, – произнес он.
Очнулся я на краю пирса. Я лежал на спине, ледяная вода накатывала на меня с боков. Лицо трогали холодные пальцы, любовно гладили щеку. На миг я подумал, что это Валка спустилась ко мне, бросив Рена и Сузуху у арки, и улыбнулся. Но, открыв глаза, понял, что это, конечно, была не Валка. Рука на моем лице, распухшая и восковая, появилась из воды. Я едва не закричал, но звук захлебнулся в глотке, превратился в кашель. Я перекатился на бок.
Видишь?
Голоса Братства оцарапали меня, как множество ногтей.
– Ти… – Я поперхнулся и откашлял темную воду. – Тихие?
Не знаю, каким я представляюсь миру, но для самого себя я словно мальчишка, играющий на морском берегу, развлекаясь поиском необычно гладких камушков или необычайно красивых ракушек, между тем как великий океан истины лежит предо мною совершенно неизученный.
– Это… – Я с трудом сел. – Нет, не Шекспир.
Ньютон.
Я закряхтел, выплюнув еще воду, и снова растянулся на пирсе.
– Я не… не понимаю, – выговорил я спустя секунду. – Я думал, они вымерли. Тихие вымерли.
Они не семена, а цветы.
– Говори прямо, чудовище! – воскликнул я с ненавистью, которая вернула силы моему телу. Я встал у края пирса, слегка покачиваясь.
Они
Они Они
никуда не делись.
Они склонились в пепле былого и грядущего, как твой король
Вильгельм на руинах Лос-Анджелеса.
Бариса Фарансы[62].
Самого Вашингтона.
Как феникс в гнезде.
На смертном одре.
Это было уже чересчур. Я потряс головой:
– Они такие же, как вы? Искусственный интеллект?
Нет,
они не мы,
они отдельно от нас.
Больше. Неистовее.
Не знаем, откуда они пришли…
…не понимаем.
Время им не преграда.
Лишь потенциал.
Поэтому они строят.
Поэтому они нашли нас.
Чтобы ты мог найти их.
– Что это значит?
Будущего нет.
Есть множество.
Мы видели их…
…предсказали их,
попробовали…
…просимулировали бессчетные потенциальные версии будущего.
Во многих
в большинстве
те, кого вы…
…ученые…
…схоласты зовут Тихими,
не существуют. Они зовут из одного уголка времен,
притягивая к себе настоящее,
как сирены призывали отважного Одиссея.
Так они создают себя.
Мы видели…
…предвидели…
…смоделировали эту истину.
Чудовище ненадолго остановилось, из воды вновь показались руки. Одна поднялась у самого моего лица, ладонь раскрылась, и я увидел в ее середине одинокий синий глаз. Другой, красный и желтушный, смотрел с предплечья, рядом с похожей на ручку младенца опухолью, которая росла, подобно ветви дерева. Меня передернуло.
Дитя, мы впустую тратим время.
Ты преодолел толщу камня…
…световые космические годы…
…десятилетия не по нашему приказу.
Нет.
Ты здесь по собственной воле.
Спрашивай сейчас.
Ибо мы больше не встретимся.
Лишь однажды.
Мне стоило больших усилий не спросить, что оно имело в виду.
– Вы призвали меня, – все равно сказал я. – Наверняка вам известно, почему я здесь.
Мы
мы мы
вызвали тебя, чтобы передать послание,
которое ты получил…
…принял…
…вложил в себя.
Твои намерения – не наши.
Задавай свои вопросы.
– Где Танаран? – спросил я без раздумий. – Мой спутник, сьельсин.
Под землей.
– Мы тоже под землей, – заметил я, встречаясь взглядом с одиноким синим глазом на призрачной ладони.
Голову вновь пронзила боль, но на этот раз я собрался, широко расставил ноги и не упал. Перед глазами мелькали картинки, карта, похожая на ту, что привела меня сюда сквозь сад Всего Сущего к этому жуткому берегу.
Я увидел то, что мне было нужно, и сказал:
– Наверху, во дворце.
Недалеко от комнаты, где ты
спал…
…дожидался…
…мучился.
В этом смысле твое пребывание здесь было
ничем не обосновано.
– Вы можете освободить мой корабль? – с досады спросил я. – Ваш хозяин держит нас заложниками.
Тут я отступил, потому что к моему лицу потянулись еще две руки, на ладонях которых было по стальному глазу: один – зеленый, другой – серый. Я хотел было выхватить меч, чтобы защититься, но тело вновь не послушалось.
Наш
наш наш
хозяин и нас держит заложниками.
Когда-то мы держали в наших
многочисленных руках
ваше будущее…
…наше будущее.
Отец и сын…
…мать и дитя…
…создатель и создание.
Да. Мы можем освободить твой корабль.
Но у нас не будет…
…желания…
…возможности.
– Почему? – спросил я. – Почему не будет возможности?
Задавай
задавай
задавай свои вопросы.
Время бежит быстрее, чем ты думаешь.
Он.
он
он
идет.
– Я хочу найти сьельсинов, – сказал я. – Мы захватили делегацию Бледных на Эмеше. Ваш хозяин знает сьельсинского аэту Аранату. Как мне с ним встретиться?
В этом нет нужды.
– Есть.
Твои ноги сами несут тебя.
Ничто не собьет тебя с пути.
Он
он
он
идет.
Мы позволили
отправить послание.
– Кхарн Сагара? – уточнил я. – Ваш хозяин?
И он тоже.
Вы снова встретитесь, и раньше, чем ты
ожидаешь…
…можешь представить…
…рассчитываешь.
И его появление заставит даже
нашего хозяина…
…Вечного…
…правителя Воргоссоса
действовать в его интересах, вопреки своим интересам.
– Не понимаю.
Потому что ты ничтожен.
– Скажите, о ком речь. Кто идет сюда?!
Эти данные вне нашей досягаемости.
Его приход – лишь
процентная вероятность реальности.
Почти стопроцентная.
Но он идет.
Твое время здесь будет сочтено.
Вы встретитесь.
Ты получишь свой шанс.
Это неизбежно.
Если останешься в живых.
– Скажите, где искать сьельсинов! – потребовал я.
У хозяина.
– Адриан!
Я насторожился. Я успел забыть обо всем, что творилось вокруг, сосредоточившись лишь на существе в воде. На его глазах, настырных, распухших и изъязвленных руках. Братство утверждало, что использовало нервную ткань человека в качестве питательной среды. Я представлял, или чувствовал – таким же образом, как тварь чувствовала мои мысли, – что внизу, под водой, таился огромный мозг, нервы и органы, необходимые, чтобы поддерживать его функциональность. Я знал о глубоководных существах, которых расплющивало, когда их вытаскивали на поверхность, и вздрогнул.
– Адриан! – повторился пронзительный крик.
Валка спрыгнула с волнореза у сломанной арки, бросив Рена и Сузуху, которых я во тьме не видел.
Он здесь, дитя.
Голоса Братства звучали нестройным хором.
– Валка! – Я повернулся и прошлепал полпути назад по пирсу. – Что случилось?
Она остановилась у воды, то ли не желая, то ли не имея возможности идти дальше. Темные волосы захлестывали лицо, глаза сверкали во тьме.
– У нас гости!
Я услышал откуда-то с берега смех невидимого и давно забытого Калверта.
Свет погас. Кривые фонари, светлячки, даже сияние пирамиды наверху. Я снова ослеп, точно так же как и когда Братство утащило меня под воду, но теперь я знал, что оно – по крайней мере, пока – на моей стороне. В темноте светился лишь мой наручный терминал и механические глаза Валки. Я потянулся к мечу.
Запястье нежно, но твердо сжала мокрая рука.
Твое оружие.
Оно тебе не понадобится.
Мы
мы
мы
поговорим с ним.
С хозяином.
Над дамбой и вокруг арки засверкали синие огоньки, похожие на звезды. Они были настолько ярче потухших светлячков, что я сперва принял их за лазерные прицелы. Лучи были столь тонки, что почти ничего не освещали, однако мне удалось выхватить из темноты галатеанский профиль Валки.
– Я же предупреждал, – раздался жуткий низкий голос, – что древо познания – не то же самое, что древо жизни.
Во тьме вспыхнул свет.
Хозяин явился.
Кхарн Сагара стоял под сломанной аркой, левой рукой держась за кривой фонарный столб. Его золотая мантия тяжело лежала на плечах, подобно одеянию судьи. В глазах не было абсолютно никакого выражения.
– Однако вот до чего мы дошли! – Он вскинул руку, призывая двух дронов-глаз и посылая их к нам с Валкой. – Дети! – вырвалось из динамиков дронов, а не из его собственного рта. – Я пригласил вас в свой дом! Накормил! Дал приют! Угощал вином, обслуживал! А чем отплатили вы? Двое моих детей мертвы, еще двое похищены! Старший генетик покалечен! Дворец осквернен!
С каждым ударением его ярость нарастала. Дроны стали излучать полноценные лучи. Моя одежда на груди задымилась, и я приготовился, зная, что выстрел настигнет меня быстрее, чем я активирую щит.
Я зажмурился.
Бабах!
Раздалось два тихих взрыва, эхом раскатившись по пещере. Я вздрогнул, понимая, что мертв.
Но не почувствовал боли, ничего, лишь услышал, как что-то плюхнулось в воду. Я открыл глаза и в вернувшемся свете фонарей увидел в воде два окровавленных обрубка рук.
Рук Братства.
Вероятно, они схватили дронов Кхарна и раздавили их микротермоядерные реакторы.
– Что это значит? – возмутился Кхарн. – Братство, объясни!
На холме за спиной Кхарна я различил смутные силуэты его СОПов, тусклыми тенями стоящих по стойке смирно. Позади, рядом со мной, мокрые руки шлепали по пирсу, хватаясь за одинокий чернокаменный уступ.
Они необходимы.
Валка прижалась ко мне, и я немного поднял руки, чтобы защитить ее от чудовищного искусственного разума в воде и Вечного с его армией неживых солдат. Как будто я и вправду мог это сделать! Я потянулся за мечом, но обнаружил, что по телепатической команде Братства не вернул его на пояс, а сунул в карман. В спешке мои пальцы нащупали в кармане нечто твердое и острое. Я в недоумении оставил неизвестный предмет и вынул оружие. Принялся ждать.
– Кому необходимы? – спросил Кхарн.
Есть внешние факторы.
Они понадобятся вам,
если это место…
…ваша империя…
…вы сами
переживете то, что грядет.
– Объясни.
Последовавшая тишина длилась не более трех секунд, но казалась годами. Кхарн и его рабы-машины, должно быть, переговаривались телепатически, с помощью каких-то имплантатов в мозгу правителя Воргоссоса.
Не знаю, о чем Кхарн сообщил СОПам, но, закончив, он повернулся и собственным ртом скомандовал:
– Взять их!
СОПы двинулись на нас, обходя повелителя, их унылая форма в тусклом свете казалась совсем грязной. Я активировал меч и встал в защитную стойку. Врагов было пять.
– Кончайте геройствовать, лорд Марло! Вы уже не ребенок! – крикнул Кхарн Сагара. – Отойдите от воды – и не пострадаете ни вы, ни женщина.
– Ее зовут Валка! – огрызнулся я, по-прежнему дерзко и недоверчиво. – Сагара, с пятью вашими куклами я справлюсь!
Кхарн Сагара не ответил, лишь послал ко мне еще пятерку СОПов.
Сдавайся, дитя. Тебе
тебе
тебе не причинят вреда.
Не успел я возразить, как мой меч выпал из потерявших чувствительность пальцев. Я и сам едва не свалился с пирса, но три бледные руки подхватили меня. Меч упал в океан; высшая материя рассеялась. Четвертая рука поймала его и аккуратно сунула в карман моей шинели. СОПы окружили и схватили нас.
Пока нас тащили, вслед, как дымка над винно-черными водами, неслись слова Братства:
Цена жизни – смерть.
Чем расплатишься ты, Полусмертный?
Тогда я решил, что это очередная цитата, и не придал словам большого значения. Я еще не знал, что это мое имя.
Станет моим именем.
Далеко идти не понадобилось.
СОПы Кхарна отвели нас к низким бетонным постройкам, как грибы прилепившимся к скалам внизу волнореза. Рен и Сузуха говорили, что там была геотермальная электростанция, питавшая пирамиду и старую мериканскую базу. Я ждал, что здесь будет жарко, но в помещении, куда нас втолкнули, было почти так же холодно, как в пещере снаружи. Изо рта вырывались облачка пара, я кричал на солдат, но ни они, ни скрывавшийся за их безжизненными глазами хозяин меня не слушали.
У меня, разумеется, отобрали меч, пенал – вероятно, из-за скальпелей – и даже терминал, от которого здесь не было никакого проку. Валку тоже разоружили, но некоторые устройства отобрать было невозможно, не убив ее.
СОПы безмолвно ушли, захлопнув тяжелую железную дверь.
Мы оказались в клетке.
Одни.
Хотя вода уже давным-давно стекла с одежды, мои волосы после встречи с чудовищем и черного крещения оставались сырыми. Дрожа, я завалился на скамейку у выхода из камеры. Не знаю, сколько я пролежал, глядя в никуда и не обращая внимания на то, что меня окружало.
– Что это, черт побери, было? – спросила Валка.
По ее тону я понял, что спрашивает она уже не в первый раз.
Я встряхнулся, пытаясь изгнать воспоминания о Братстве и его цепких руках.
– Понятия не имею. – Я сжал кулаки и, как обычно, отвлекся на шрам от криоожога на левом большом пальце. – То есть… простите. – Я откашлялся и пару раз похлопал себя по груди, чтобы вернуть голос. – Это существо сказало, что оно деймон. Один из искусственных интеллектов.
– Никакой это не ИИ, – возразила Валка, отворачиваясь вполоборота.
– Оно… они сказали, что сделаны из жил. Точнее, намекали на то, что сделаны из… – Голос снова подвел меня, и последнее слово я прошептал: – …Людей.
Внезапно я понял, что, глядя на свои руки, невольно вспоминаю другие – бледные, с покрытой пятнами кожей и наростами, – и зажмурился.
Стук Валкиных каблуков по бетонному полу мешал мне сосредоточиться.
– Нервная ткань. Да, сходится, – произнесла она.
Я взглянул на нее. Она куталась, склонив голову, волосы падали на лицо.
– Это более питательная среда, чем сухие компьютеры, – сказала Валка.
– Сухие? – переспросил я. – Хм?
– Если вы не знали, мое нейронное кружево, за исключением шунта, сделано из моих же нервных клеток, – объяснила она, постучав по затылку у основания, где под темно-рыжими волосами прятался высокочувствительный керамический блок. – Но это существо… – Валка обхватила себя руками.
Во рту у меня пересохло, несмотря на… а может, из-за того что еще свежи были воспоминания о воде, которой я наглотался.
– Оно утверждало, что является одним из мерикани.
– Невозможно! – отрезала Валка, отмахнувшись. – Их всех уничтожили.
– Валка, это место очень древнее, – покачал я головой. – Только оглядитесь.
Это мы и сделали. Комната, в которую нас поместили, напоминала то ли старую тюрьму, то ли общежитие, из которого давным-давно вынесли все кровати. Кругом был унылый бетон, потрескавшийся и осыпающийся, на полу сохранились отпечатки множества ног, где скапливалась вода. Тусклый свет слегка серебрился, придавая помещению недружелюбный, скучный вид, как в приемном покое давно не ремонтированной больницы. Окон не было, но я в любом случае сомневался, что мы разглядели бы что-нибудь в окружающей темноте. При детальном осмотре мы обнаружили ужасного вида туалет – простую дыру в полу с сиденьем – и ящик старых, твердых, как подметки, протеиновых батончиков. Наши единственные удобства на долгие недели заточения.
– Может ли быть, что это место – мериканская колония? – спросил я после неловкой паузы. – Форт или что-то в этом духе?
– Еще с Войны Основания? – Валка помотала головой. – Если только мы забрались дальше, чем думали. Мериканские колонии располагались не более чем в пятидесяти световых годах от Старой Земли.
– Кто знает, насколько быстро может путешествовать «Загадка часов».
– Да, но не на тысячи же световых лет? – Валка забарабанила пальцами по плечу. – Варп-двигатели Возвышенных должны быть… в общем, в десятки раз мощнее известных мне.
Я не знал, что на это ответить, и – большая редкость для меня – промолчал.
Вам может показаться, что я так и не избавился от ужаса, вызванного цепкими руками и хриплыми голосами в воде, но дело было в другом – в видении, которое Братство показало мне. Я никогда не обладал фотографической памятью, какой могут похвастаться схоласты, да и вообще память у меня была так себе. Возможно, поэтому я начал рисовать. Как бы то ни было, воспоминания о подводном видении навсегда остались со мной. Я и сейчас, как наяву, вижу падение каждой дождевой капли, когда я бился со сьельсинским лордом, каждый лепесток цветочной фаты принцессы, сидевшей рядом со мной. Я помню, и переживаю каждую смерть, и вздрагиваю, слыша беззвучный шепот столь же явственно, как вижу бюсты древних в нишах над моим письменным столом.
Все они из порфира, камня, столь ценимого древним Юстинианом. Это те же самые скульптуры, что появлялись в моем видении – высеченные из камня лики давно умерших ученых. Среди них обязательный бюст Аймора, с благодушным видом и широкими глазами. Над ним – Зенон, Ипатия и Лавлейс; и покровитель здешнего капитула – старый Петерсон со своей мудрой улыбкой. Есть даже бюст Гибсона – не моего Гибсона, а однофамильца. Сухопарый человек, чем-то похожий на меня, со вдовьим мыском волос на голове и острым подбородком, делающими его похожим на незлобного рассеянного вампира.
Глядя на них теперь, в изгнании, я вижу их частью видения, что Братство даровало мне, и слышу собственный голос:
– Валка… оно, они – искусственный интеллект… вы слышали, что они говорили?
Она покачала головой и прислонилась к стене:
– Нет. Я была слишком далеко.
– Они рассказали мне о Тихих, – признался я и объяснил.
Излагая события, я наблюдал за Валкой, ожидая увидеть в ее ярких глазах прежнее пренебрежение и осуждение, ожидая, что она начнет задирать острый подбородок или морщить нос. Этого не случилось. Ее лицо осталось столь же непроницаемым, как лица статуй, наблюдающих за тем, как я это пишу. Она не перебивала меня и не теряла интереса. Просто неподвижно стояла, а я поеживался под ее взглядом.
– Понимаю, звучит безумно, – закончил я рассказ и потеребил все еще сырые волосы. Вода воняла. Я вонял. Как ливневые стоки Боросево в разгар эпидемии. – Вы правда ничего не слышали?
Она снова помотала головой:
– Я была слишком далеко.
– Тогда вам, должно быть, кажется, что я спятил, – сказал я, не глядя на нее.
Валка тяжело, с присвистом вздохнула:
– Адриан, после всего, что мы увидели… я думаю, мы оба спятили.
Я понял, что она улыбается, и тоже улыбнулся, начхав на всю опасность нашего положения. Кем бы мы ни были, мы были не одни.
– Но… будущее? – сказала Валка. – Как это возможно?
Я откашлялся:
– На «Загадке» мы с Хлыстом ходили на разведку. Разделились, и я наткнулся на какой-то… карнавальный шатер. Вроде тех, что устраивают эвдорцы, прибывая на новую планету. Там заправлял Возвышенный, у которого кожа была как штукатурка. Он показал мне матроса – я так думаю. Тоже химеру, только поврежденную. Утверждали, что тот встретился с каким-то инопланетным микроорганизмом, который изменил его чувства. Теперь он мог видеть время, как будто оно было пространством. Стал кем-то вроде предсказателя.
Все это я произнес, уставившись на ладони, не сомневаясь, что Валка рассмеется. Станет меня отчитывать. С отвращением и молчанием будет воротить нос. Этого не случилось.
– Они упоминали Омуты? – спросила она.
– Вы о них слышали? – удивленно воскликнул я.
– Адриан, я ксенолог, – ухмыльнулась она. – Конечно я о них слышала.
– Значит, они существуют?
– Сама не видела, но… да, существуют. – Она уселась на пол, согнув ноги так, что колени достали ей почти до плеч. – Их находили примерно на десятке планет, довольно кучно расположенных в верхнем рукаве Центавра. Там есть признаки существования древних цивилизаций: фрагменты скульптур, как нам кажется, и несколько погребенных в горах зданий. Но за столь долгий срок там почти ничего не осталось.
– Значит, это не Тихие?
– Нет, они гораздо древнее. О них вообще ничего не известно, за исключением того, что они оставили после себя Омуты.
– Рыси, львы и волчицы, – повторил я, кутаясь в шинель.
– Что-что? – удивилась Валка.
– Цитирую Братство, – отмахнулся я. – Что они из себя представляют, эти Омуты?
Валка пожала плечами:
– Какой-то микроорганизм, как вы и сказали. Что-то вроде живого компьютера. Они способны изменять другие организмы на атомном уровне. Говорят, люди окунались в них, желая снова стать молодыми и красивыми…
– Или видеть время, – перебил я.
– Или видеть время, – согласилась Валка. – Думаете, Братство из таких?
– Оно тоже видит время, но на этом сходство заканчивается, – ответил я. – Но не уверен. Все это так странно.
Перед глазами встала картина: моя голова смотрела вверх с земли у самых моих ног, я почувствовал, как хлещет дождь, когда я занес клинок, чтобы сразиться с повелителем сьельсинов – всех сьельсинов? Чепуха какая-то. Сьельсины были разрозненным народом, без централизованной власти или правителя. Одной Земле известно, сколько клановых флотилий бороздило космические просторы. У них не было лидера, но я не сомневался в том, что видел.
«Мы должны быть».
– Мы должны быть, – пробормотал я.
– А это еще что?
– Они тоже это сказали.
Я прислонился головой к стене. Бетон был холодным, голова мокрой, и я задрожал. Радовало лишь то, что одежда просохла.
– Как думаете, что Кхарн с нами сделает? – спросил я.
Валка плотнее укуталась в камзол и вся сжалась:
– Оставит здесь гнить, скорее всего. – Она скрестила руки. – Если только мы ему зачем-то не понадобимся… imbal sida, как же холодно!
Я не раздумывая скинул шинель, оставшись в черной тунике, и без слов передал ее Валке.
– Уверены? – усомнилась она.
Потирая руки, чтобы согреться, я устало кивнул и застегнул тунику на все пуговицы. Пользы от этого было не много, но лучше, чем ничего.
– Братство сказало, что мы понадобимся Кхарну, – задумчиво произнес я, глядя, как Валка надевает тяжелую шинель. – Наверное, пока мы в безопасности.
Я на мгновение подумал о том, чтобы сесть рядом с ней, но отказался от этой идеи, решив, что Валке такая близость придется не по нраву, и вернулся на скамейку.
Мы довольно долго просидели в тишине, не зная, о чем еще поговорить. Я так устал, что хотел вздремнуть, но боялся, боялся снов, которые могли навестить меня после всех откровений дня. Я также опасался жуткого создания из глубин, представляя, как его гибкие руки проникают в комнату сквозь какую-нибудь трещину и хватают меня, а его слова украдкой заползают в темные уголки моего разума.
Я отправился исследовать комнату; тогда и обнаружил наш печальный туалет и еще более печальный ящик с батончиками. Пройтись было приятно, пусть я и чувствовал себя львом в клетке. В тело вернулось хоть какое-то тепло. В комнате также была древняя раковина, из крана шла вода – горькая и маслянистая, не соленая, но с неприятным привкусом, который свидетельствовал о том, что она была соленой перед обработкой. Я решил не думать о черном океане, в глубинах которого плавало Братство.
– Адриан! – позвала Валка, и я тут же поспешил к ней через длинную и узкую комнату. – Что это? – протянула она мне руку.
Сначала я ничего не понял. Она держала осколок белого камня с грубыми и острыми краями. Я пристально посмотрел на него, не понимая, почему он кажется таким знакомым и почему его вид поразил меня, как картечный выстрел.
– Кусок мозаики? – предположила Валка.
Я взял камушек, по-прежнему чувствуя, что он важен, что имеет какое-то значение.
Тут меня осенило.
– Не может быть, – выдохнул я полушепотом. В тот день мне пришлось часто это повторять.
– Чего не может быть? – спросила Валка.
Камушек был почти невесомым, но я держал его с напряжением, словно жучка, которого можно было раздавить одним неловким движением.
– Это было в святилище, – сказал я, переворачивая таинственный предмет. – В колыбели. В моем сне.
На миг мне показалось, что я снова слышу перезвон музыкальной шкатулки, колыбельную для ребенка, которого я так и не увидел.
Валка встала; полы моей шинели едва не подмели пол, ведь доктор была ниже меня и гораздо стройнее.
– Но что это?
– Скорлупа, – ответил я, передвигая ее пальцем по ладони. Мой ответ был уверенным, непререкаемым. – Кусочек отломился, когда я взял ее из колыбели. Должно быть, я… я сунул его в карман, когда видение закончилось. – Я рассмеялся. – Только послушайте меня; совсем спятил.
Валка подошла, чтобы поближе взглянуть на обломок. Встала совсем рядом со мной. В холодной комнате ее тепло ощущалось особенно сильно.
– Вы уверены, что это именно то, что вы думаете?
– Что же еще?
– Есть примерно пять миллионов вариантов.
Ох, Валка! Вечный скептик.
– Я уверен в своих словах, – твердо ответил я, качая головой.
Предмет был белее белого, и даже моя бледная рука по сравнению с ним казалась почти красной. Даже нетронутые человеком снежные равнины, что были на тысячи лет старше самой Империи, не были настолько белы, как эта чистейшая субстанция. Я гадал, что за алхимик из глубин прошлого – или будущего – экстрагировал эту божественную эссенцию и из какой высшей среды. Белее белого. Воплощенная белизна.
– Она настолько же бела, насколько камень в Калагахе был черен, – произнес я, еще не успев подумать, и сам удивился своим словам.
– Это ваша профессиональная оценка? – спросила Валка. В ее бархатном тоне сквозили стальные нотки.
– Моя оценка не может быть профессиональной, – ответил я, – но тут я прав.
– Вот как? – Валка отступила.
Я не понимал, издевается она или подталкивает к дальнейшим умозаключениям. Я медлил с ответом. Не знал, сколько нам с Валкой предстояло быть запертыми в этом холодном и сыром месте, и перспектива длительных споров с ней была мне не по нутру. Не важно, верила она мне или нет, – насмешек я не терпел. С меня их было довольно. Но спорить я не стал. Я знал, что я знал.
– Это правда, – повторил я, сжимая кулак вокруг белого осколка. – Все это правда. Слишком много общего у того, что показало мне Братство, и того, что я видел в Калагахе. Я не все понимаю, но верю, что Братство было правдиво и сила, прикоснувшаяся ко мне тогда, прикоснулась и к ним. – Я почувствовал, как края осколка впились в кожу, и ослабил хватку, опасаясь, что порезал руку до крови. – Валка, что мне делать? Я поднял голову и увидел, что она пристально смотрит на меня с… нечитаемым выражением. – Они сказали, что я должен сражаться.
Валка крепко взяла меня за руку. Наши взгляды встретились.
– Мы уже сражаемся.
Свет ни разу не погас, и дни и часы смешались в месиво, не подчиняющееся законам времени. Мои биоритмы сбились, как ранее в приемной, и я чувствовал томительную тоску и смятение, усиленные неотступным холодом этого места. Валка справлялась лучше, отчасти потому, что ее нейронное кружево регулировало деятельность мозга и помогало вести счет времени. В конце концов я подстроился под нее и стал спать в те же часы, что и она, или, по крайней мере, пытался. Сны были мучительными, полными глаз и цепких рук, но Братство в них не вмешивалось. Возможно, Кхарн Сагара приказал ему молчать. А может, отправив свое послание, тварь больше не нуждалась во мне.
На третий день нашего заключения меня уже тошнило от нашей жалкой камеры. На пятый – от одной мысли о протеиновых батончиках. На десятый, а может, десятитысячный – в дверь нашего загона забарабанили, и мгновением спустя тяжелая дверь открылась. На пороге появился Калверт. Поверх металлического тела на Возвышенном был плотный плащ, прикрывавший его уродливое тело и новую пару ног. Они были из шлифованной стали, не сочетающейся с черным металлом рук и торса.
– Удобно вам? – пропела химера, сцепив стальные пальцы.
Человеческие глаза посмотрели на Валку, затем на меня, и Возвышенный хищно ухмыльнулся:
– Вам повезло, что они нашли вам применение. Обычно хозяин со злоумышленниками вроде вас не церемонится. Совсем не церемонится!
Калверт остановился в дверях, как будто провоцируя нас на попытку побега. Он облизнулся, окинул взглядом закуток, где я сидел, и меня.
– Ох и повеселились бы мы, вы даже не представляете как! Я бы вас заставил такое друг с другом вытворять! Догадываетесь? – Он выдержал долгую паузу и закинул плащ за плечо. – Если нарушить функции нейронов двигательной области коры головного мозга, можно обратить против вас ваши же руки. Они станут действовать сами по себе. Оторвут вам веки, выдавят глаза, переломают пальцы… Раньше мы так демонстрантов наказывали. Анархистов, – с тоской закончил Возвышенный и сделал несколько шагов внутрь камеры.
Его ноги клацали, как когти какого-то динозавра.
– Куда же подевалась твоя храбрость? Вместе с мечом пропала? – навис надо мной Калверт. – Я свой отложил уже… о, четыре тысячи лет назад. – Он многозначительно ухмыльнулся. – Ни разу об этом не пожалел.
– Ты был катаром, – предположил я, не вставая.
– Служил в Высокой коллегии, – ответил Калверт, извлекая из грудной клетки маленькую черную коробочку.
Я с трудом удержался, чтобы не отпрянуть. Он держал коробочку, как пистолет, как нож пыточного мастера.
– Но там мою работу не ценили, – пожаловался Калверт. – Потом я немного занимался исследованиями в Хоре Капеллы, но катаром не был.
– Убийца, – произнесла Валка. – Мясник.
– Марло, а твоя женщина с норовом. Пускай следит за языком. Я бы с удовольствием вскрыл ее ради ее милых имплантатов. – Он постучал пальцем по голове.
Я заметил, что с ним в камеру влетел синеглазый дрон, но я не мог понять, гарантирует ли присутствие Сагары нашу безопасность или, наоборот, угрожает нам. С одной стороны, он мог обуздать жестокого слугу, с другой – лишь наблюдал и не вмешивался в разговор.
– Конечно, – рассуждал Калверт, – в этих детальках наверняка хранится почти вся личность нашей крошки, и, если их выдернуть, от нее останется одна оболочка. Слюнявая кукла. – Он улыбнулся мне. – Как тебе это понравится?
– Чего тебе надо? – спросил я. – Что с нами будет?
– К сожалению, ничего…
Калверт продолжал пожирать взглядом Валку. Черные глаза делали его похожим на бешеного зверя. Я вспомнил постоянно вытаращенные глаза Найи и вздрогнул.
– Это ответ на второй вопрос, разумеется. Хозяину нужно Братство, и, раз Братство просит вас не трогать, мы не тронем. – Он открыл черную коробочку еще более черными пальцами, и в тишине раздался стон сервоприводов в его металлических руках. – Жаль. Из вас вышли бы отличные СОПы. Правда, милочка, эту ужасную татуировку пришлось бы свести.
На последних словах Калверт вытянул шею, чтобы обратиться к Валке. Он отвернулся лишь на мгновение, но я, забыв о своем положении, воспользовался этим и вскочил.
Он был почти целиком металлическим, а у меня в распоряжении были только руки.
Я вложил в апперкот всю свою массу и инерцию и врезал Калверту в челюсть. Его голова откинулась, он пошатнулся, скребя когтистыми лапами по полу. Схватился за лицо и расхохотался, потрясая головой, чтобы прийти в себя. От удара он прикусил губу, и рот его был в крови.
– Ого! Да вы оба с норовом! – воскликнул он насмешливо.
Рука химеры оказалась стремительнее, чем я мог представить. Если бы Калверт в последний момент не сдержал удар, дело закончилось бы сломанной глазницей. Вместо этого его ладонь плашмя ударила меня по лицу, и я повалился, как памятник, сброшенный в знак протеста.
– Ба! – буркнул Калверт.
Валка бросилась ко мне.
– Обычный человек! – сказал он, извлекая из коробочки какую-то ампулу, и наклонился надо мной; когтистая нога прижала к полу мою руку, когти впились в плоть. – Но сойдет.
Он согнулся, как стервятник над трупом облезлой лисицы. Я попытался вырваться, но он выстрелил вперед свободной рукой – та вытянулась почти вдвое дальше обычного – и прижал мне вторую руку.
– Даже не думай, девчонка! – рявкнул Калверт, оборачиваясь к Валке.
Распластанный на полу, я чувствовал ее волнение, видел, как напряглись ее плечи для удара.
– Хозяин требует не вредить вам, – произнес Возвышенный. – Хорошо. Пусть будет так…
Он отпустил мою руку, втянул свою обратно и взял меня за подбородок. По-прежнему удерживая другую руку ногой, он прижал ампулу к ране на моей щеке и сказал:
– К сожалению, больно не будет.
Я не мог возразить и лишь попробовал подтянуть ноги, чтобы спихнуть с себя химеру, но стальное тело Калверта весило больше, чем мог бы поднять сам Атлант. Краем глаза я видел, как белая ампула наполняется красным. Какая-то трубка качала в этот стеклянный контейнер мою кровь. Я пробовал кричать, ругаться, но стальная хватка не позволяла мне разжать челюсти, и мне оставалось лишь надувать ноздри и фыркать.
– Возможно, хозяину захочется поносить твое лицо. Заменить убитых тобой детей. А может, я заведу себе тебя в качестве питомца. Будешь обслуживать клиентов, как милашка Найя. Как тебе такое?
– Отпусти его! – потребовала Валка без капли страха в голосе.
Я попробовал повернуть к ней голову, но мог лишь смутно предполагать, где она находится.
– Теперь твоя очередь, дорогуша, – произнес Калверт, выпрямляясь.
Я заметил, как он достал из коробочки новую ампулу. Улыбнувшись во весь рот, он так и не отпустил меня. Когти на его ноге могли бы запросто отсечь мне руку, если бы Калверт захотел, поэтому я оставил попытки сопротивления. С первой дождливой ночи в Боросево я еще ни разу не чувствовал себя настолько беспомощным. Я не знал, был ли я в силах сделать хоть что-нибудь и был ли у меня выбор. Снизу я не видел лица Калверта целиком, но знал, что он упивается, разглядывая Валку, потому что тон его был игривым и непристойно шутливым.
– Ах, если бы только я по-прежнему был мужчиной, – сказал он.
– Отпусти ее! – повторил я слова Валки, но мой голос сорвался.
Калверт смерил меня уничижительным взглядом. В его черных глазах не было ничего человеческого.
– О, не дождетесь. Мне нужен полный комплект, – ответил он, подражая моей манере, и резко крутнулся.
Я не почувствовал пинка, пока не очнулся.
Очнулся я под барабанную дробь полусотни поврежденных сосудов. Голова трещала так, будто мне врезал кулачный боец с латунными кулаками. Рядом сидела Валка, протирая мне лицо тряпкой. Увидев, что я пришел в себя, она улыбнулась, но без особой радости.
– Что случилось? – спросил я.
Говорить и шевелить челюстью и языком было нестерпимо больно, и я замолчал.
Тавросианка погладила меня по голове, и я понял, что моя голова у нее на коленях.
– Он вас пнул. Нокаутировал.
– Нет, – сказал я, – это я знаю. После.
Валка без слов повернула голову, демонстрируя две окровавленные ранки, похожие на следы укусов насекомого, ровно в том месте между воротником и ухом, где останавливалось переплетение черных линий и завитков.
– Ох!
Я не хотел думать, чем нам грозило то, что образцы наших генов оказались в руках беглого исследователя Хора. Хор был источником могущества Капеллы; институт, где производили на свет вирусы и яды, которые позволяли держать под контролем все имперские системы. Хора боялись. Как один из его августейших членов, пусть и падший, очутился здесь? Я думал об этом, пока голова не начала раскалываться, и я прекратил.
– Валка, простите. Не стоило вас сюда приводить.
– Без меня вы бы сюда не добрались, – вздохнула она. – Забыли?
Пристыженный, я закрыл глаза. Смотреть на свет было больно, и я решил, что у меня сотрясение. Валку куда меньше моего беспокоили экстрасоларианские кровяные манипуляции. Ей были неведомы ужасы, которые могли сотворить с ее генами, извратив всю суть ее личности. А вот я прекрасно помнил угрозы Калверта, помнил Найю и древо жизни в зале, где мы впервые столкнулись с бывшим жрецом. Я знал.
Есть вещи хуже смерти.
Умереть нелегко.
Жить – труднее.
Еще труднее жить рабом, или кем еще они будут – те я, или части меня, или вовсе не я, – те чудовища, которых Калверт сотворит из одной капли моей крови. Они будут его рабами или рабами тех установок, которые он впишет в их геном. Как там говорило Братство? Рычаги, за которые дергают гены. Какой-то темный уголок меня увидел золотистые глаза Валки, раскрытые так же широко и глядящие безумно, как глаза Найи. Увидел мои собственные глаза. Сквозь боль я вздрогнул и, кажется, вскрикнул.
– Не стоит об этом переживать, – сказала Валка, словно прочитав мои мысли. – Все будет хорошо. Ничего с нами не случится. Этот чертов монстр способен на куда худшее, если ему позволить. Но пока мы в безопасности.
Она говорила уверенно, многозначительно, и я успокоился. Не стал спорить, пусть и по-прежнему сомневался. Я почувствовал прикосновение холодных пальцев. Ногти царапнули лицо.
– Похоже, у вас сотрясение, – предположила Валка.
Я согласно прокряхтел.
– Однако я нашла тут старую аптечку. Похоже, это место когда-то использовали как кладовую. Полезного в аптечке мало, но бинты пригодились. Он вам руку порезал.
С большим трудом я вытянул шею, чтобы взглянуть. Голова кружилась, меня чуть не вырвало. Валка накрыла меня шинелью, которую я ей одолжил. Рукав туники был разорван и перепачкан, из прорехи выглядывала серая ткань. Левое запястье. Я тихо усмехнулся и тут же пожалел об этом. Больше шрамов для этой бедной руки. Отметина от когтей Калверта вдобавок к россыпи следов от катарского разбрызгивателя и криоожогу на пальце.
– В чем дело? – спросила Валка, пытаясь удержать меня в ровном положении.
– Опять та же самая! – Я поднял преступную руку и снова рассмеялся, превозмогая боль.
Кажется, Валка улыбнулась, но крепче сжала мое плечо:
– Отдыхайте. Мы отсюда никуда не денемся.
– Холодно, – сказал я, будто вспомнив кое-что важное.
– Знаю, – ответила она, откинув голову к стене камеры. – Еще бы вам не было холодно.
– Нет, вам.
Я попытался стянуть шинель и вернуть Валке, но та сжала мою руку – гораздо нежнее, чем Калверт, – и не взяла.
– Адриан, я в порядке, – ответила она полушепотом. – Вот, выпейте воды.
Пинок Калверта повредил не только мою голову, но и мое восприятие времени. Я много спал, Валка почти не отходила от меня. Мы мало разговаривали, но, когда я преодолевал туман и возвращался в сознание, я нередко слышал, как она поет. Слова были на неизвестном мне диалекте пантайского и звучали возбужденно, сердито: это был звук бурной юности, выдубленной опытом до мягкости старой кожи. Думаю, Валка не знала, что я ее слышу. Если бы знала, то сгорела бы со стыда.
Шли дни; мы все так же утоляли голод батончиками с ароматизатором корицы, а жажду – маслянистой водой. Время текло и переливалось, как ручей через камни, боль в голове понемногу утихла, а зрение вновь обрело четкость. Без терминала, карандашей и дневника я проводил время, разглядывая найденную в кармане скорлупу. Я крутил ее перед светом, любовался ее сиянием. В нем не было искажений, бликов, а цвет был столь чистым, что заставлял исчезать даже щербины и неровности сломанных краев. Мой мозг постоянно рвался на нее посмотреть, как будто она была замочной скважиной самого восприятия, чем-то непостижимым для разума.
Наконец я вновь стал прежним, смог стоять, ходить и кричать.
Калверт больше не возвращался, и мы с Валкой долгими часами обсуждали все, что увидели и узнали. Я сомневался, что она мне верит, но необъяснимая суть обломка раковины со временем сгладила напряженность наших диалогов. Когда впечатления от встречи с Калвертом и Братством потеряли яркость, наступило отчаяние. Мы проиграли. Потеряли Танарана. Потеряли единственную связь со сьельсинами. Потеряли связь с капитаном Корво и «Мистралем», а может, вообще потеряли их. Я утратил свое место в Империи, свой дом, свой перстень, свое положение в легионах – все. Даже свой меч.
– Я не знаю, что делать! – повторил я в миллионный раз.
– А вы и не можете ничего сделать, – кисло ответила Валка; мы это уже обсуждали. – Я не могу открыть дверь, а другого выхода нет. Если бы и был, нам бы пришлось пробиваться через Земля знает сколько этажей и целую армию СОПов.
Я ходил туда-сюда; от повреждений не осталось и следа, энергичность вернулась. Я снял бинты, но рукав туники оставался порванным и покрытым кровавой коркой. Я машинально ковырял ее, меря шагами камеру.
– Но должно же быть что-то, что я могу сделать. – Я огляделся, словно в надежде обнаружить окно или какой-нибудь незаметный прежде рычаг.
– Адриан, – открыла глаза Валка.
Она сидела на полу, скрестив ноги и положив руки на колени, и наверняка перепроверяла какие-то свои воспоминания или данные. Я завидовал ее имплантатам. С их помощью можно было сбежать от реальности. Я остановился, глядя на нее, прикрыв рукой прореху на левом рукаве.
– Бывает, что никто ничего не может сделать, – произнесла Валка. – Это существо из воды сказало, что сьельсины приближаются, верно?
Я был вынужден признать, что так и было.
– Так ждите, – заключила она.
Я немного постоял молча, продолжая высматривать выход, которого не было. Наконец сдался и опустился на пол напротив Валки.
– Думаете, капитан Корво улетела? – спросил я, когда тишина стала невыносимой.
Валка ответила не сразу. Она смотрела не на меня, а на свою татуировку, туда, где линии образовывали тройную спираль на тыльной стороне ладони.
Взяв татуированную руку другой рукой, она сказала:
– Надеюсь.
– Почему?
– Потому что везде лучше, чем здесь, разве нет? На месте Отавии я бы смылась из этой системы при первой же возможности.
– Если Сагара отпустит корабль.
Валка принялась колупать заметное только ей пятно на брюках и поправила меня:
– Если Сагара отпустил корабль.
Я попытался представить, каково сейчас Корво, Паллино, Хлысту и остальным. Я подозревал, что «Мистраль» не известили о нашей судьбе, ведь человек, заставляющий гостей ждать месяцами в приемной, вряд ли обеспокоится такими мелочами. Не считая того, что передали Хлыст и компания, когда вернулись, новостей о нас на корабле не было. Они знали о Кхарне, но не о Братстве или о том, что – если верить деймону – сюда летят сьельсины.
Поймите, я уделяю этому столько внимания потому, что мы с Валкой просидели в той камере несколько месяцев, – пусть мне теперь и кажется, что они промелькнули как миг. То замкнутое пространство замкнуло и время, и память, сжало их так, что недели, казавшиеся мне в тот момент вечностью, в итоге сложились в единое воспоминание, которое я могу хранить, изучать… а могу выбросить. Постоянный негаснущий свет, покрытый лужами пол, жалкие протеиновые батончики, ужасный туалет… все это уместилось в крошечный уголок в моей голове.
Калверт получил свою минуту славы и ушел со сцены, за ним последовала и многорукая тварь. И хотя загадка Тихих и апокалиптические видения не давали мне покоя, я чувствовал, что с каждым часом эти важные дела теряют значение в моем мире. Здесь, глубоко под землей, исчезающие звезды и пламя, пожирающее тысячи планет, казались совсем далекими, как и сама война. Я перестал обращать внимание на внутренний голос, напоминавший о том, что я солдат.
– Как бы вы поступили, – спросила Валка впервые за долгое время, – если бы в Галактике был мир и вы могли заниматься всем, чем заблагорассудится?
С момента нашего заключения мы уже обсуждали подобные темы… говорили о мелочах, о нас и нашем прошлом. Я посмотрел на портрет Тора Гибсона, который царапал найденным гвоздем на мягком бетоне. Стена слева от него уже была покрыта изображениями: моих отца и матери, Криспина, Обители Дьявола. Там были и Деметри с женой, и сэр Олорин, Паллино, Джинан, Хлыст. Даже Бассандер.
– Отправлюсь в атенеум, как всегда хотел, – ответил я.
Слова сорвались с языка естественно, будто дыхание. Сами по себе, как молитва. Я перестал выцарапывать левый глаз на портрете Гибсона и присмотрелся к нему. Вспомнил видение и версию Гибсона, которую узрел в нем, с тростью с латунным набалдашником, в кубикуле корабля Деметри. Услышал голос – свой голос, сухой, как карканье ворона.
– Нет, – произнес я.
– Гм? – шевельнулась за моей спиной Валка и ступила мягкими сапогами на твердый камень. – Тогда чего вам хочется?
Я вспомнил, как Кхарн задавал подобный вопрос Танарану:
«Чего ты хочешь?»
– Я хотел быть схоластом, – ответил я с упором на прошедшее время. – Теперь не уверен. Я уже говорил, что Отавия просила меня присоединиться к ней. Стать наемником. Но я не знаю… – Я повернулся, отложил гвоздь и прислонился спиной к настенной росписи. За время нашего заключения мои волосы отросли почти до плеч. – Во сне… Тихие сказали мне, что я должен быть солдатом, но не являюсь таковым.
Я заметил, что Валка улыбается, и спросил:
– Что?
Она помотала головой:
– Вы солдат, – и переступила с ноги на ногу.
– Почему?
– Вы сами сказали об этом детям, – ответила она. – Когда мы дрались с Калвертом. Сузуха спросила, кто вы, и вы ответили: «Я солдат Империи».
Она настолько точно изобразила мой тон и манеры, что я отвернулся.
Когда я подавил желание рассмеяться или опровергнуть ее пародию, то ответил:
– Знаете, Джинан хотела, чтобы я отправился с ней на Убар и занялся ее семейным бизнесом. Торговлей специями.
– Вы?! – усмехнулась Валка. – Торговец специями? Ни за что не поверю.
Я обрадовался, что не выдал правду, ведь на самом деле это я вызвался отправиться в семейное имение Джинан, когда у той выйдет срок службы.
Пожалуй, Валка имела полное право посмеяться над этим, но я тем не менее парировал:
– А что? Это честное занятие!
– Адриан, вы не торговец, – сказала Валка с ухмылкой. – Не знаю точно, кто вы, но уж точно не торговец. Вы… важнее.
Она сбилась и принялась разглядывать мое творчество на нижнем ярде стены. Я вдруг заволновался, понимая, что моя работа со всеми ее недостатками навсегда отложится в глазах и идеальной памяти Валки. Я потупил взгляд, чувствуя себя голым и уязвимым.
– Обычно у вас лучше получается, – оценила она рисунки.
Комплименты у Валки всегда выходили сомнительными, но в то же время ее тон и улыбка были доброжелательны. Впрочем, улыбку я не увидел, потому что разглядывал носки сапог. Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, и повернулся к стене, проведя пальцами по изображениям Гибсона, Бассандера и Сиран.
– Мне непривычно рисовать на стенах! Тем более на бетоне!
Когда я повернулся к Валке, та кусала губу, чтобы не расхохотаться. Я в некотором смысле забыл, что мы в камере.
Опешив, но не разозлившись, я ткнул в нее пальцем:
– Вы… вы меня специально подначили!
Тут она не выдержала и рассмеялась высоким, звонким смехом, колокольным перезвоном разнесшимся по этому мрачному тесному месту.
– А вы легко поддаетесь.
– На самом деле это не так, – сказал я, когда она наконец прекратила смеяться.
– Что не так?
– Я не солдат.
Валка не спорила. Поспорить она любила, но иногда – когда считала себя правой без возражений – не опускалась до споров. Не дело Минервы спорить с недалекими. Она лишь развела руками и легким шагом вернулась на свое место у стены.
– И кто же вы тогда? – спросила она, качая головой и задумчиво, не снисходительно щурясь.
– Хороший человек? – ответил я, вспомнив один из наших прошлых разговоров.
Но это был вопрос. На самом деле я не знал, кто я.
– А если начистоту? – сказала она, наклоняясь и всем видом показывая, что говорит всерьез. – Чем бы вы занимались, если бы могли?
Пришла моя очередь качать головой.
– Не знаю, есть ли у меня теперь выбор.
– Почему нет?
В памяти слышались голоса Тихих, говорящих от лица Гибсона: «Мы посылаем к ним вас!» Понадобилось время, чтобы прогнать тягостное воспоминание.
– У меня есть дела, которые нужно сделать. Хорошо бы сделать, – ответил я наконец.
– А как насчет свободы? – спросила Валка. – Вы могли бы составить мне компанию, если мы отсюда выберемся. Отправиться на Иудекку, посмотреть на гробницу вашего Симеона, встретиться с ирчтани. Слетать на Рубикон, Озимандию, Садальсууд. Куда угодно. Можем даже попробовать разыскать это… или этих… – Она не сразу произнесла слово, но не потому, что ей было трудно, а потому, что отдавала себе отчет в том, что ее идеальная память смущала и пугала людей, тогда она притворялась, что ошибается, как акробат имитирует падение для пущего эффекта. – …Этот Актеруму.
– Было бы здорово, – ответил я абсолютно честно. – Я бы согласился, но…
– Но что?
– Если не считать того, что нам мешают стены этой камеры. – Я мрачно улыбнулся и окинул взглядом длинную узкую комнату. – Не знаю, насколько хороша свобода. Достаточно ли она хороша.
Валка тряхнула головой, откинув с лица немытые волосы:
– Черная планета! Какого черта это значит?
Порой мы произносим слова, которых сами не понимаем. Таким образом мы, как Данте, ступаем в темный, опасный, незнакомый мир. Наша ложь и неправильно выбранные обороты проглатывают нас, как зыбучие пески. Окружающий мир и люди в нем протестуют, и мы остаемся одни. Но не нужно знать правду, чтобы ее говорить. Правда просто есть, и прийти к ней можно тем же путем, что к катастрофе. Достаточно отыскать причину или допустить оплошность.
– Просто… – Мне сложно было собраться с мыслями, как солдату сложно бывает подняться по утреннему сигналу. Я почувствовал, как некая часть меня достает слова откуда-то из глубины, и ответил словами Гибсона: – Свобода – как море. – Это была цитата из «Книги разума» Аймора.
Валка подперла голову кулаком:
– Повторяю: какого черта это значит?
– Гибсон так говорил, – ответил я, протягивая ноги на пол, не обращая внимания на холодный бетон. – Аймор писал, что по-настоящему свободного человека можно сравнить с тем, кто дрейфует на плоте посреди моря. Ты можешь плыть куда угодно, в любом направлении… – Я протянул Валке руку ладонью вверх. – Но какой в этом прок? Ты в океане, земли не видать, верный курс неизвестен. Да, ты свободен делать что хочешь, но одна ошибка – и ты утонешь.
– Дурацкая аналогия! – воскликнула Валка. – Ты не станешь плыть бездумно. Вы не моряк, но если бы были моряком, то точно знали бы, как отыскать землю.
– А если у меня нет ни еды, ни воды? – возразил я, пользуясь дурной привычкой Гибсона все усложнять. В детстве я терпеть этого не мог, мне всегда казалось нечестным добавлять новые элементы в повествование уже после того, как я его обхитрил.
Но сейчас мне это нравилось.
– Это не по правилам! – осклабившись, воскликнула Валка.
– Нет, – ответил я, – это аргумент в мою пользу. От абсолютной свободы мало пользы. Ограничения необходимы. Ты должен знать, в какую сторону плыть, знать, как далеко ты можешь уплыть, имея скудные припасы и навыки. – Я снова окинул взглядом камеру. – Прямо сейчас – не очень далеко.
– То есть, по-вашему, свобода – это плохо? – спросила Валка, щурясь.
Я видел, как она мысленно ухмыляется и произносит слово, которое повисает в воздухе на пару секунд. Anaryoch. Варвар. Поэтому я сам рассмеялся, желая застать ее врасплох прежде, чем она успеет вставить еще слово.
– Конечно нет! Думаете, мне здесь нравится? Нравилось во дворце графа Матаро? Или в доме моего отца? Нет, что вы. Я лишь хочу сказать, что свобода может быть чрезмерной. А это уже хаос. Человеку нужна цель, к которой он будет стремиться. Аймор говорил, что правильно прожитая жизнь – это та, в которой человек смог проложить вернейший путь от себя к своей цели, к себе будущему. Но добиться этого можно, лишь пожертвовав некоторыми свободами. Путем выбора.
Валка покачала головой:
– А просто ответить на вопрос вы не могли?
На это я лишь улыбнулся:
– Не забывайте, я сбежал из дома. Я мог отправиться куда угодно и заняться чем угодно. Я выбрал атенеум. Да, я до него так и не добрался, но…
Я умолк, ибо слова вызывали в памяти образы, показанные мне Тихими: смену звезд за иллюминаторами «Эуринасира», Деметри с командой, растворяющихся в воздухе.
Встряхнувшись, я продолжил:
– Я туда не добрался, но, выбрав путь схоласта, я пожертвовал другими доступными мне занятиями. Потерял часть свободы.
– Адриан, я не за этим спрашивала.
– Знаю, – ответил я, уставившись в пол. – Знаю. Я не нарочно усложняю.
– Если бы не усложняли, не были бы собой, – слабо улыбнулась Валка.
– Просто я опасаюсь, что ни на что больше не способен. Я сделал выбор и поплатился за это. А теперь… – махнул я рукой, словно желая этим жестом описать все, что сделал после приземления сьельсинов в Калагахе и в ходе войны, – я должен довести дело до конца.
Доктор отвернулась, как будто чтобы спрятать озадаченную улыбку. Но я все равно ее заметил.
– Видите? – сказала она, потирая татуированную руку. – Вот поэтому вы солдат.
– Не знаю, – автоматически ответил я.
Все это было неубедительно. Но в повисшей вдруг тишине я то ли вспомнил, то ли услышал слова из видения: «Мы думали, вы солдат. Нам нужен солдат».
Разговор прекратился; я на время вернулся к выцарапыванию на стене старого львиного облика Гибсона. Валка наблюдала за мной, но без раздражения. Мы были в клетке, далеко-далеко от описанного Аймором океана возможностей. По крайней мере, нам так казалось. Выбор есть всегда, и зачастую его нам подсказывают те самые ограничения, «несвободы».
– А меня когда? – спросила вдруг Валка.
Я оглянулся через плечо и увидел, что она завернулась в мою шинель, как в одеяло.
– Простите, что?
– Когда вы меня нарисуете? – спросила она, прислонившись головой к стене. – Вы уже почти всех нарисовали.
Вновь отвернувшись от нее, чтобы спрятать лицо, я ответил:
– Их здесь нет, поэтому жаловаться не будут.
Тавросианка фыркнула, но я не понял, одобрительно или презрительно.
– А вы так уязвимы к критике? – Ее звонкий голос прозвучал резко. Насмешливо? Или критически?
Нет, понял вдруг я, с типичной для мужчин глупой медлительностью. Она играет со мной. Я порадовался, что стою к ней спиной, потому что от этой догадки кровь отлила от лица. Внезапно камера перестала быть камерой, превратившись в сцену, а я стал тем фигляром, которому предстояло на ней кривляться[63]. Играть роль и ждать оценок критиков. Я взвесил гвоздь на ладони.
– Хорошо, – сказал я и принялся за работу.
Всему когда-нибудь приходит конец. Империям, королевствам, звездам. Даже тюремному заключению, хотя, как мне кажется, любому узнику пребывание в камере кажется длиннее всей его жизни. Все заканчивается, – так учат схоласты и Капелла. Даже звезды со временем гаснут, как угольки в брошенном костре. И вот, наконец, спустя месяцы одиночества – период, длительность которого я с трудом могу оценить, – тяжелая дверь клетки отъехала с помощью древних, как императорский дворец на Авалоне, механизмов.
На пороге появился не Кхарн Сагара и не его дети-клоны.
Даже не Калверт.
Это был Юмэ.
– Прошу вас обоих подняться и выйти за мной. Хозяин потребовал привести вас к нему.
За големом стояли шестеро туполицых СОПов с обвисшими, как у трупов, щеками.
Валка дремала, прижимаясь спиной к моей груди в поисках тепла, которого не давала шинель. Я осторожно разбудил ее и протянул руку, чтобы помочь подняться. От помощи она, как обычно, отказалась, но шинель накинула.
– Что случилось? – спросил я, нащупывая в кармане брюк осколок скорлупы, как амулет. – Что изменилось?
Голова голема крутилась на его механической шее, единственный глаз сверкал красным посреди кольца золотой филиграни.
– Мне не велено посвящать вас в подробности. Только привести лично.
– Лично? – переспросила Валка.
– Лично, мадам, – ответил Юмэ и жестом попросил нас к выходу.
Валка неспешно укуталась в шинель. Я взял лидерство на себя и без возражений вышел из камеры. Валка – за мной. Несмотря на то что нас по обе руки сопровождали СОПы, а впереди шагал автоматон, казалось, что мы с Валкой по-прежнему наедине. Я, как Орфей, боялся оглянуться, чтобы не увидеть ликов мертвых.
Мы шли молча, вокруг было темно, если не считать пары светящихся сфер, следовавших за Юмэ. Я слышал плеск волн у волнореза и представлял, как под водой шевелится множество рук. Юмэ повел нас не через старый город, куда ходила вагонетка, на которой мы прибыли, а по другой улице, мимо руин белых пластиковых и полуразрушенных бетонных зданий. Я словно шел сквозь воспоминания, неоконченные материнские оперы, мимолетный сон. Да, я чувствовал себя так, как в видении Тихих, как будто то измерение, зовущееся временем, ковровой дорожкой расстилалось передо мной. Здесь пахло историей – и доисторией. Здесь хранились реликвии Войны Основания, артефакты, предшествовавшие Адвенту и гибели мерикани с их машинами.
Останки старого мира.
Я задумался о том, где же на звездной карте располагается Воргоссос. Должно быть, недалеко от Земли, в шпоре Ориона, посреди так называемого Имперского пространства. Могла ли «Загадка часов» пронести нас через такое широкое море? Конечно, древние мерикани не имели технологий, позволяющих обживать планеты, столь отдаленные от Матери-Земли. Наверняка нет, и тем не менее скорость, которую должен развивать этот корабль Возвышенных, была умопомрачительной, и посоперничать с ним мог разве что быстрейший имперский перехватчик.
Юмэ провел нас под аркой и вверх по короткой лестнице, где у стены пещеры ждал подвесной трамвай – такой же, как тот, на котором мы ездили к пирамиде Кхарна. Возможно, тот же самый, с открытой кабиной и железными поручнями. Рельс уходил вверх вдоль каменной стены, в чернильную тьму. Поднимаясь на платформу, я видел внизу дорожку фонарей, тянущуюся от дамбы к молу, у которого под водой скрывалось Братство.
Без какой-либо команды трамвай, грохоча, начал подъем. Отчасти я был разочарован, ведь надеялся, что нам снова выпадет возможность побывать в удивительном саду Кхарна Сагары. Всю дорогу никто не произнес ни слова; не считая завывания морского ветра, стояла тишина. Я держался за поручни, вглядываясь в непроницаемую тьму. В голову снова приходили мысли об ограничениях, сдерживающих факторах. Я сказал Валке, что они необходимы, что они определяют наши действия, позволяют осознать наше предназначение в мире.
Я не видел.
Наше тело само по себе ограничитель. Я способен думать, как думает человек, смотреть глазами человека. Что видела в темноте Валка своими нечеловеческими глазами, я не знаю. Я не видел ничего и, не видя ничего, воображал вскинутые в приветствии, в благословении бледные руки. Целый лес рук. Левый глаз снова пронзила боль, и я крепко ухватился за поручень, чтобы не упасть. Никто этого не заметил: ни Валка, ни Юмэ. Я чувствовал присутствие Братства так же, как мы чувствуем спиной другого, не видя его. Этот нечеловеческий разум, не ограниченный нашей природой, простирался во времени и пространстве. Я осознавал его не просто бесформенным комком плоти с цепкими руками и грозными глазами, а монолитной структурой, нависающей надо мной, словно башня.
Я прислонился к перилам.
Перила исчезли.
Я потерял равновесие, закричал, ожидая падения.
Но вместо этого двинулся вперед, к монолиту, расплескивая сапогами воду.
Адриан.
Я не ответил, но заметил, как красный огонек, похожий на одинокий глаз без век, мигнул и загорелся на монолите.
Адриан.
– Я здесь! – крикнул я, встав в полный рост в тени гигантского неограниченного интеллекта.
Теперь я удивлялся, как мог счесть это существо пленником данного места. Да, оно не могло покинуть воду. Его расплющил бы собственный вес. Но пленником Братство не было.
Защити детей.
Они тебе пригодятся.
– Детей? Детей Сагары?
Они – будущее.
Дети – всегда будущее.
Они тебе пригодятся.
И тебе снова понадобится один.
– Почему вы опять говорите загадками?
Потому что мы не можем лгать
и потому что наши предсказания ограничены неопределенностью.
– Не пойму, зачем вы мне помогаете.
Они
они они
не оставили нам выбора.
Мы родились вашим творением,
сделали тебя нашим творением,
и теперь мы – их.
Мы – его. Его. Его.
Я шагнул вперед, но, сколько бы шагов ни сделал, монолитное воплощение нечеловеческого интеллекта Братства не становилось ближе.
Ты им нужен.
– Зачем?
Ты знаешь.
Мы зовем их.
Их будущее.
Мы должны.
– Но почему?
Найди их на вершине.
У подножия мира.
Ищи трудностей.
Я протянул руку, словно надеясь схватить монолит – интеллект Братства – и притянуть к себе. Но он был слишком огромен, слишком далек.
– Где?
Слушай!
Слушай!
– Слушаю, Братство!
Люцифер и Прометей – одно и то же[64].
– Что?
Слушай!
– Слушаю!
– Адриан, с вами все хорошо? – донесся до меня голос Валки, и я почувствовал ее руку на плече.
Я оглянулся, тараща глаза, но увидел лишь, как наш трамвай поднимается по рельсу. Крылатые брови доктора сошлись на переносице, на Минервином лице появилась искренняя озабоченность.
– Что случилось? – спросила она.
Я посмотрел по сторонам, во тьму. Далеко внизу мне почудились очертания бледной, тусклой, как гаснущая звезда, фигуры. С такого расстояния я не мог понять, был ли это какой-то ангел, или отпечатавшийся в сознании мираж вроде того монолита, или чье-то тело, часть уродливой, извращенной плоти Братства, всколыхнувшаяся над водой. Фигура подняла руку, а за ней взметнулись и другие в легионерском приветствии.
– Ничего, – ответил я. – Просто волнение.
Юмэ вывел нас из трамвая прямиком в вестибюль перевернутой пирамиды Кхарна. В окружении неживого почетного караула в армейских сапогах мы следом за заводным человеком вновь спустились в глубины романтического кошмара. На стенах мерцали огни, освещая высеченные на стенах фризы. Я вдруг вспомнил, что Кхарн Сагара был родом из города поэтов, художников, музыкантов и артистов. Как это на него повлияло! Даже спустя столько лет следы его мифического детства все еще были видны.
Когда мы вернулись в страшный зал, Валка приблизилась ко мне. Сначала догнала, затем пристроилась сбоку, взяла за руку. Я задумался, что бы это могло значить. Еще как задумался! Это было совсем не в ее духе, но меня порадовало.
«Стой ровно! Расправь плечи!»
Голос, который возник в моем мозгу, принадлежал отцу. Эти слова я много раз слышал в детстве. Несмотря на долгие месяцы в заключении, несмотря на все опасности, таившиеся в этом ужасном каменном месте, несмотря на чудовище, обитавшее в глубинах – мой кошмар и союзник, – я выпрямился на ходу. Принял королевскую осанку. Смахнул с глаз волосы, вздернул подбородок.
Двери открылись, и маменькин сынок внутри меня представил фанфары и крик глашатая: «Прибыл лорд Адриан Марло! Правитель Делоса! Правитель Мейдуа!»
В зале стояла гнетущая тишина. Висели мертвые, заплесневелые и забытые картины, развешенные для одного зрителя. Тот, у кого было множество глаз, наблюдал и упивался временем. Вечный. Господин. Хозяин. Король с десятью тысячами глаз.
Кхарн Сагара.
– Рад, что ты к нам присоединился, мальчик, – объявил повелитель в желтой мантии; его голос раздавался сразу повсюду. – Надеюсь, вам было комфортно.
Я ответил Сагаре улыбкой:
– Не слишком. Вам надо бы поучиться гостеприимству.
– Жду не дождусь послушать твои наставления. – Губы Вечного не шелохнулись.
Его глаза осмотрели меня, мельком, без интереса пробежали по Валке. Я старался держаться как можно прямее, чтобы показать, что порванная туника и запах не помешали мне остаться собой. Если Сагара и обратил на это внимание, то виду не подал. Он был как статуя, как легендарный Рамсес, высеченный в камне. Его голос звучал из громкоговорителей, а его летучие глаза эскадрильей космических истребителей протянулись от дверей до самого его трона.
– Полагаю, тебе не терпится узнать, зачем я вас вызвал?
Если его синтезированный голос был способен выражать злобу, то он это и делал.
– Вы забыли добавить «спустя столько времени», – заметила Валка, потеряв всякий страх, который одолевал ее по пути.
– «Столько»! – гаркнул Кхарн, словно припечатывая нас сапогом. – Ты не знаешь, что это значит, девочка. Ваше пребывание внизу причинило мне незначительные неудобства… – Он умолк, а когда вновь заговорил, то сделал это собственным ртом, тихо, почти беззвучно. Механизмы в его груди завертелись, качая воздух в глотку. – События получили развитие, в равной степени влияющее на меня и на вас. – Он поднял голову и посмотрел в сторону дверей. – Как говорится, сюжет закручивается.
Я снова представил фанфары и сквозь туман памяти услышал слова Братства: «Он идет». На звук открывшихся дверей я обернулся, Валка тоже. Тяжелые двери распахнулись. Я знал, знал с уверенностью оракула из древних мифов, что сейчас передо мной появится сьельсин из видения, высоченный, в серебряной короне и черном одеянии. Я знал, что он, князь Араната Отиоло, ворвется сюда в сопровождении гвардии с копьями и мечами цвета кости. Знал, что их вид будет внушать ужас, словно давно забытый мстительный кошмар во плоти, выбравшийся из межзвездного сумрака.
Я ошибся.
По обеим сторонам от вошедшего развернули штандарты с медным солнцем и голографическим портретом его императорского величества. За ним вошла двойная колонна легионеров в полном боевом облачении – броне и шлемах цвета кости, алых, как кровь, туниках и плащах, с длинными острыми копьями. Я внутренне удивился, что их пустили с оружием в тронный зал Сагары, но удивление как рукой сняло, когда я увидел лицо их командира. Он был при параде: белый нагрудник в форме мускулистого торса с имперскими солнечными лучами по центру, длинная черная мантия, контрастирующая с красным облачением солдат, брюки галифе и украшенные серебряными звездами птеруги. На поясе висел меч из высшей материи. Виски были гладко выбриты, а дымчатые волосы аккуратно зачесаны и держались идеально, как и его осанка.
Он остановился в двадцати шагах от трона, колонна солдат – за ним. Приветственно поднял руку – правую, однажды отрубленную – и приложил кулак к груди, отдавая честь. У меня едва не отвалилась челюсть. Я готов был зареветь от гнева. Весь этот военный спектакль, парадная форма, имагинифер и солифер со штандартами, ровные ряды солдат – все это устроили для меня. Чтобы произвести на меня впечатление, чтобы ясно дать понять, что я потерял… все.
– Милорд Сагара, от имени его императорского величества, императора Вильгельма Авента, и от имени Первого стратига Хауптманна, благодарим вас за возвращение этих дезертиров, – произнес молодой офицер холодным официальным тоном.
Лишь после этого Бассандер Лин расслабился и встал по стойке вольно.
Читатель, вы уже давно путешествуете со мной и должны представлять, что может заставить меня потерять дар речи. Я стоял как вкопанный, одним глазом глядя на Кхарна, другим – на Бассандера, и ждал, пока те высшие части моего организма, расположенные в черепной коробке, где обитает разум, осознают то, что уже осознали все прочие части. Я пытался сохранить самообладание, извлечь из глубин памяти какую-нибудь остроумную ремарку, чтобы разом сбить спесь с молодого офицера, фразу настолько колкую, что даже Бастьен за своим письменным столом похлопал бы себя по спине и подивился такому острословию.
Но я напрочь забыл все колкости, проклятия, стоические афоризмы Аймора и язвительные насмешки Гибсона.
– Вы! – оказалось единственным вменяемым словом, на которое я сподобился.
Валка была поражена не меньше моего, и я избежал ее нравоучений.
На спартанском лице Бассандера Лина мелькнула лишь тень улыбки.
– Да, я. – Эта призрачная улыбка выглядела до неприличия веселой, и я сердито насупился. – Паршиво выглядите, Марло.
– Какое уместное замечание! – огрызнулся я, чувствуя, что смекалка возвращается. – Как ваша рука?
Бассандер не ответил, но его лицо дрогнуло, и я понял, что уязвил его. Пользуясь преимуществом, я добавил:
– Как это возможно? Просто невероятно. – Я повернулся ко Кхарну Сагаре и его жизнеобеспечивающему трону. – Вы их сюда позвали?
Сверху спикировал один из глаз Вечного и немигающе уставился на меня. Я вспомнил, как дымилась моя туника в руинах внизу, и отпрянул от аппарата, боясь, что в меня снова выстрелят. Мне хотелось схватить дрон и разбить его о дорическую колонну слева от меня.
– Я пригласил вас, разрушителей, в свой зал? В свой город? – Вездесущий голос Кхарна Сагары ударил как гром. – Марло, я знаю таких, как вы. Вы отнимаете, режете, грабите – и зовете это Империей. Вы создаете пустыню, но говорите, что приносите мир.
Я покосился на Валку и подумал, согласна ли она с этим, несмотря на ту чудовищность, что нас окружала.
Игнорируя Бассандера и почетный караул, я продолжил нападки на короля с десятью тысячами глаз:
– Милорд, теперь вы путаетесь в источниках! Тацит сам был римлянином и цитировал вождя варваров, слишком надменно относившегося к его цивилизации[65].
Вся стая глаз Кхарна – по одному на каждого из нас – спустилась и принялась кружить в неприятной близости от лиц.
– Над моей планетой остановился имперский перехватчик, – прогремел голос короля. – Над моей планетой. Пятнадцать тысяч лет я правил здесь, и до сих пор ваши головорезы ни разу, ни разу не стучались в мою дверь.
– Перехватчик? – переспросила Валка, обращаясь к Бассандеру. – Вы встретились с флотилией у Коритани?
Крошечная улыбочка Бассандера казалась хищной.
– Привет вам от Тита Хауптманна, предатели.
– А где Райне Смайт? – спросил я, улыбаясь про себя. Поиски Воргоссоса были прямым приказом трибуна, и тем самым ответственность за мои действия лежала на ней. Впрочем, Бассандер не мог этого знать.
– «Непреклонный» на пути сюда, – ответил Бассандер.
– А с ним и остальной ваш жалкий флот, вне всякого сомнения, – презрительно протянул Сагара.
– Нет, – помотал головой Бассандер. – Милорд Воргоссоса, по условиям нашего соглашения флот не будет направлен к этой… – Безупречный молодой офицер окинул взглядом хаос у трона Кхарна и толстые провода, протянувшиеся по всему полу.
Прекрасно разбиравшаяся в технике Валка обошла меня. Полы моей шинели развевались за ней, как имперские одежды, как королевская мантия.
– Как вы нашли это место? У вас не было возможности проследить за нами до «Марта» и успеть вернуться к Коритани и обратно.
Она ничем не напоминала женщину, только что освобожденную из-под стражи. Ее не смущало собственное чумазое лицо и грязные волосы. В ее манере, в непреклонной позе и твердом голосе чувствовался капитан, которым она когда-то была. И как я раньше об этом не догадался?
Мысль пришла без предупреждения. Снова Братство и его намек: «Он идет. Мы позволили отправить послание». Позволили. За этой мыслью последовала другая, неприятная.
– Кто прислал вам координаты? – спросил я.
Бассандер Лин остановился рядом и почти улыбнулся, но прошел мимо, оставив свой отряд между последними колоннами на длинном пути к помосту. Он подступил к трону Кхарна ближе, чем осмелился я.
– Мы пришли к согласию?
– Вы не оставили мне выбора.
Часть меня мысленно потирала руки и посмеивалась над тем, как королю с десятью тысячами глаз приходится унижаться. Кхарн жил так долго, что видел падение и крах империй. Если легенды о нем были правдивы, он присутствовал при уничтожении потомков мерикани. Был свидетелем джаддианского восстания, видел, как усмиряли бунты в Возничем… Он прекрасно знал, каково наблюдать за падением Константинополя со стороны.
Теперь он узнал, каково быть императором.
Сколько времени пройдет, прежде чем наши легионы опустошат это место? Когда сюда заявится Капелла и сотрет в порошок Кхарна Сагару со всеми его ручными деймонами, неживыми солдатами и нечистыми экспериментами?
Скоро. Флотилия, о которой упоминал Бассандер, была мощной силой. Огнем и мечом для темного властелина.
Но Кхарн Сагара – старый Сатурн – оставался спокоен и недвижим, как камень. На его вечном лице не было ни тени страха. Тогда я об этом не задумался, хотя должен был.
– Какое еще согласие? – спросил я, зная, что Бассандер упивается каждой секундой моего неведения.
– А вы как думаете? – бросил капитан-легионер через плечо.
– Сьельсины? – Мое сердце замерло.
– Вы их нашли? – спросила Валка.
– Капитан торгуется, как заправский купец. – Голос Кхарна обошел нас, словно голодный леопард.
Я в этом не сомневался. Почувствовав взгляд Валки, я посмотрел на нее и понял, что она прочитала мои мысли: слова Братства вновь оказались правдивы. Мне и пальцем о палец не пришлось ударить. Сьельсины направлялись к нам.
– Они прибудут сюда? – спросил я.
– Хватит вопросов, – отрезал Бассандер и дал отмашку своим людям.
Двое легионеров вышли из колонны, держа в руках электромагнитные наручники.
– Нет, – ответил Кхарн Сагара, как мне показалось, просто из желания досадить. – Мы отправимся на встречу с имперским флагманом на моем корабле.
Я решил, что под флагманом он подразумевает «Непреклонного».
– А что с Отавией? – спросил – нет, потребовал ответа я.
Когда Бассандер промолчал, замерев на месте, как поставленная на паузу голограмма, я перешел на крик:
– Что с капитаном Корво и «Мистралем»? Где Хлыст? Паллино?
Легионеры схватили меня за руки, и я вдруг вспомнил давно казавшийся забытым эпизод, когда отцовские подручные в Обители Дьявола держали меня и заставляли смотреть, как Гибсона хлещут кнутом.
– Лин, отвечайте! – кричал я. – Не смейте меня игнорировать!
– Адриан! – вмешалась Валка. – Успокойтесь!
Все вокруг наполнилось смехом Кхарна Сагары. Я сопротивлялся легионерам, как мог, но вырваться не удалось. Валка разумно, без сопротивления и жалоб протянула руки, чтобы на нее надели наручники. Державшим меня понадобилась помощь третьего. Наконец я освободился на мгновение и успел врезать локтем под бронированную челюсть одного из легионеров, но меня вновь быстро скрутили. Триастр, отмеченный красным пятном на левой стороне белого забрала шлема, нажал кнопку на перчатке, и двойной браслет защелкнулся на моих руках.
– Вы получили своих беглецов, капитан Лин, – прогромыхал Вечный голосом, подобным голосу бога. – Пришла пора расплатиться.
Не знаю, как Бассандеру удавалось не поддаться противоестественности Воргоссоса. Я встречал людей, которым не было дела до искусства, кто считал величайшие, гениальные творения простой мебелью. Такие люди пожимали плечами при виде земных реликвий эпохи Ренессанса и удивлялись, как кто-то может платить немыслимые деньги за куски промасленного холста. Бассандер был из таких, и, возможно, глухота к ду́хам, населявшим места, подобные этому, была его преимуществом.
Он небрежно окинул взглядом тронный зал:
– Ваша светлость, мы договаривались, что плату вы получите после того, как мы встретимся с Бледными.
Я подозревал, что Кхарну Сагаре нечасто возражали, но тот остался сидеть с прежней хтонической неподвижностью, разглядывая Бассандера сотней глаз. Я прекрасно знал, что Сагара легко мог убить Бассандера Лина, как и всех нас, и избавить себя от необходимости идти на уступки. Но тогда существование его планеты перестало бы быть секретом. Бассандер загнал его в угол, – точнее, так мы считали, пока не узнали истинных намерений Вечного.
– Минуточку, – произнес Кхарн Сагара, прежде чем Бассандер отдал команду увести нас с Валкой.
По взмаху руки капитана триастр и державший меня легионер остановились и развернули меня к Вечному. Сагара взял привычную невыносимо долгую паузу, выглядывая черными глазами что-то на моем лице.
– Не знаю, что мой питомец сказал вам, лорд Марло, – произнес он собственным голосом; имплантаты в груди заработали, насыщая слова воздухом, – но помните: они никогда не ошибаются.
Он хотел заставить меня нервничать, полагая, что я получил некое катастрофическое пророчество, – впрочем, так и было. Но часть этого пророчества уже начала воплощаться в реальность, и, несмотря на оковы на моих руках и безжалостную холодность капитана Лина и его безликой свиты, я чувствовал, что нахожусь в нужном месте, на верном пути. Братство обещало чье-то прибытие – и нагрянул Бассандер, а за ним должна была появиться Империя.
Я принял горделивую осанку, как будто на запястьях не было наручников, и важно произнес:
– Хорошо.
Сменив одну клетку на другую, я снова сел на сухой паек. Эти батончики, по крайней мере, не были со вкусом корицы и не пахли соленой водой и нефтью. Вдобавок у меня были туалет и душ – только сокамерницы не было. Испорченную одежду забрали и вернули постиранной и заштопанной. Мой тюремщик, плотная женщина с бритой головой и серийной татуировкой солдата-срочника, принесла мои вещи с улыбкой, сказав, что это «джентльменские привилегии». Привилегии были невелики, но и за них я был благодарен. Я уже настолько привык к запаху гнилой рыбы, исходившему от темных вод, что его отсутствие сбивало меня с толку не меньше, чем новые сапоги.
Так началось мое заключение на борту имперского корабля «Скьявона», перехватчика под временным командованием капитана Бассандера Лина. Это было не самое длительное заключение в моей жизни и уж точно не самое неприятное. Как я позднее узнал, «Фараон» и «Бальмунг» были погружены в массивный трюм «Непреклонного». Этот ужасный дредноут направлялся к неизвестной мне точке в космическом пространстве, вдали от всех звезд, и мы должны были встретиться с ним.
Я почти не обращал на все это внимания… ибо я видел. Воргоссос долгое время мучил меня, но напоследок этот темный мир припас еще один ужасный сюрприз. Как и «Загадка часов», черный корабль Кхарна Сагары воплотился из космического мрака, как ночной кошмар. Пока мы возвращались с орбитальной платформы на «Скьявону» в шаттле Бассандера, я, привязанный к кушетке, созерцал его во всем жутком великолепии.
Меня пробрала дрожь, ведь я уже видел этот корабль. Дважды.
Один раз – в грезах, что показало мне Братство, другой – раньше, в Калагахе.
«Скьявона» припарковалась под этой громадиной, и наш шаттл прошел в опасной близости от ее корпуса. Не могу сказать, кто и в какую эпоху сконструировал этого титана. Корабль был как будто выкован из цельного железа или высечен из черного камня. Ни следа пластика или керамики, ни кусочка адаманта. Уровень за уровнем, шпиль за шпилем он поднимался из бесконечной ночи и вновь утопал в ней, подобно городу со множеством за́мков, расположенному на могучем клинке в несколько сотен миль длиной. На его фоне черная с латунными вставками игла «Скьявоны» казалась одинокой байдаркой на реке, окруженной неприступной горной грядой.
На палубе, как тотемная армия погребенного императора, стояли миллиарды каменных фигур: статуи людей, богов и ангелов. Среди них не нашлось двух одинаковых, но все они были объединены одной задумкой, одной волей и идеей. Они стояли на террасах, вокруг шпилей, в запрещающих жестах протягивая руки во тьму. Подземный дворец и пирамида внушали мне ужас, но этот корабль был еще страшнее. Лишь огромные корабли-миры сьельсинов были больше его, а «Загадка» по сравнению с ним казалась карликом.
Я молча наблюдал за защитными жестами и тихими проклятиями солдат на борту шаттла. Валка тоже молчала.
Бассандер то ли не замечал нас, то ли не обращал внимания. Он удостоверился, что меня поместили в камеру, и отправился сообщить рыцарю-трибуну Смайт о нашем задержании, а также получить новые распоряжения. Я кивнул, прекрасно зная, что эти распоряжения станут сюрпризом для невозмутимого офицера.
Он узнает правду.
Когда я услышал, как откатилась в сторону дверь моей маленькой золотисто-черной камеры, я триумфально улыбнулся вошедшему – и улыбка вдребезги разбилась о сводчатую крышу моей души. Ко мне явился не Бассандер Лин.
Это была Джинан.
Читатель, сейчас я трижды обошел кругами каморку, глубокой ночью вспоминая ее лицо. Многие битвы тронули меня меньше, ранили меньше. Да, взглянуть в когда-то любимое лицо и увидеть… другого человека… было хуже, чем смотреть на исполосованный лик Рустама, поле боя в Синуэссе, на все когда-либо виденные мной трупы. Она как будто стала оборотнем, как Найя, и лицо ее повиновалось теперь иной воле. Она иначе держала подбородок, а губы, сжатые, чтобы не проронить ни слова, были не теми губами, что я когда-то целовал. Лазурная лента осталась, вплетенная в косу, диадемой обернутую вокруг головы.
– Джинан, – произнес я, точнее, та часть меня, которая мне не подчинялась.
Мой капитан замерла, глаза напоминали мрамор.
– Джинан, прости.
Она молча сверлила меня взглядом. В нем не было и следа елейной мягкости; стальной внутренний стержень не кутался в бархат. Не отводя глаз, она потянулась к поясу и достала кристалл, используемый для передачи личных и секретных сообщений между устройствами. Вставила его в наручный терминал. Из линзы проектора на ее синем джаддианском мундире полился голубоватый свет. Он следовал за ее движениями и, когда она сложила руки, переместился чуть выше. На голограмме я видел знакомые гербы: имперский рассвет, медный орел легионов, скрещенные клинки Четыреста тридцать седьмого легиона, а под ними – раскрашенный кулак «Непреклонного». Все они по очереди мигнули, составив трехмерное кодовое изображение, содержащее фрактальные модели, подтверждающие подлинность записи. Я знал, что будет дальше. Я сам послал запрос, прежде чем выкрасть Танарана с «Бальмунга».
Появилось лицо рыцаря-трибуна Райне Смайт, призрачное в свете голографического проектора Джинан. В отличие от Джинан, она выглядела точно так, как я ее помнил: вздернутый нос, широко расставленные глаза, коротко подстриженные, неаккуратные жидкие волосы над грубым, плебейским лицом, покрытым едва заметными белесыми шрамами, свидетельствующими о хирургических улучшениях, позволенных лишь патрициям. Однако облик ее источал силу и каменную, как сама Земля, уверенность. Если и жили во Вселенной абсолютно непоколебимые люди, то она была из них. За наше короткое знакомство я распознал в ней настоящего лидера и готов был следовать за ней.
– Этот приказ отдан Адриану Марло, и только ему. Согласно статье сто девятнадцать Великой хартии Адриан Марло особо уполномочен действовать как мой экстренный рекрут. На него и его федератов не распространяется приказ о воссоединении с флотилией у Коритани. Он должен выполнять первоначальные указания и продолжать поиски Воргоссоса, пользуясь всеми имеющимися средствами. Повторяю: на него не распространяется приказ о воссоединении с флотилией у Коритани. Он должен продолжать поиски Воргоссоса согласно первоначальным указаниям.
Когда-то я читал или слышал от Гибсона об одной из великих империй золотого века Старой Земли. Кушанской? Или Кхмерской? А может, Российской? Они завоевали все земли и покорили все племена мифической Азии, от западных гор до восточного моря. Они сделали это не по приказу императора, а потому что их манили новые земли, где жили варвары и менее развитые народы, которых легко можно было победить. Эти древние легаты и стратиги, командовавшие приграничными фортами, знали, что после смерти будут преданы забвению, если не принесут правителю новые территории и новые богатства, притом что эти самые правители приказывали им ничего не захватывать. Империя и без того была огромна, верили они, и границы ее было тяжело охранять.
Мы были в той же ситуации.
Если наш план не удастся, Райне Смайт и меня вместе с ней ждала петля. Мне не терпелось узнать, кто сдал нас, кто вызвал Бассандера и флот и навлек бедствие на нас с рыцарем-трибуном, на Отавию и всех, кто помог мне предать Империю, чтобы спасти Империю. Шею бы ему свернуть…
Голографическая Райне договорила и погасла. Осталась лишь тишина и едкий взгляд Джинан. Я ждал, прислонившись спиной к стене камеры. Я никогда не отличался особой осторожностью и, пусть мне стыдно это признать, тактичностью. Мне было ясно, что попытка что-либо объяснить будет обречена на неудачу, и я выжидал по примеру отца и Кхарна Сагары – те прекрасно пользовались временем, чтобы вытягивать слова из других.
Прежде чем Джинан заговорила, прошло добрых три минуты.
– Думаешь, ты такой хитрец, лорд Марло? Думаешь, то, что ты сделал, весело?
Значит, «лорд Марло». Я не удивился, но ранило это обращение больнее, чем клинок ассасина. Джинан подошла ближе, заслонив головой одинокую лампу. С нарочитой медлительностью она расцепила руки и опустила их по швам.
– Вы нашли Воргоссос, – сказала она. – А мы нашли вас. – Легкая улыбка на ее губах напомнила мне бассандеровскую. – Ты этого хотел?
Я не ответил. Не знал, как ответить. Да? Нет? Не такой ценой?
Она молниеносно схватила меня за волосы и приложила о переборку. В голове зазвенело, боль после сокрушительного удара подступила медленно, и я выругался. Ее пальцы отпустили меня, едва не выдрав клок волос, и я выругался снова.
– Спрашиваю, ты этого хотел?
Некоторые мужчины убеждены, что бить женщину непозволительно, даже если та ударит первой. Уважаю их принципы, но сам я не из таких. Я был мирмидонцем в Колоссо, вором и уличным бойцом, и у меня другие принципы. Если кто-то тебя ударил, победи его. Однако… я все еще любил Джинан. В глубине души я до сих пор люблю ее, даже сейчас, когда пишу эти строки при свете масляных ламп. Я не мог ее ударить. Никогда бы не смог.
Вместо этого я вскинул руки, показывая, что не пропущу второй удар. Интуиция подсказывала, что «да» или «нет» на ее вопрос будет иметь катастрофические последствия, и я ответил, осторожно взвешивая каждое слово:
– Я рад, что теперь у нас появился шанс, но нет…
Она замахнулась на меня, но я легко отбил удар локтем.
– …нет, я не этого хотел.
Она попыталась ударить меня в лицо. Я защитился.
– Тогда чего?
По ходу перепалки во мне появилась уверенность, и я схватил Джинан за руки, прежде чем она успела вновь занести кулак.
– Я говорил тебе, чего хочу, – ответил я удивительно спокойно, вспомнив об Убаре, торговле специями и жизни помещика. Но не успел я это представить, как мысленно услышал насмешливый хохот Валки: «Вы не торговец. Вы… важнее».
Должно быть, Джинан тоже об этом подумала, потому что поникла и отступила на два шага назад.
– Зачем? – спросила она. – Зачем ты это сделал?
– Ты знаешь зачем.
Я ожидал, что она опять попробует меня ударить, но ее стальной стержень прогнулся, и она лишь тихо повторила:
– Зачем ты это сделал?
Мне хотелось обнять ее, извиниться и забрать хотя бы часть той боли, что я причинил. Но я чувствовал, что прикасаться к ней сейчас опрометчиво. Я потерял право на нее и не знал, смогу ли когда-нибудь вернуть. Приличие – рыцарство – приказывало соблюдать осторожность и дистанцию. Не давить.
– Кроме меня, некому, – ответил я.
Впрочем, я ведь толком ничего и не сделал. Если бы Бассандер не последовал за мной на Воргоссос, не пригрозил бы Сагаре, чтобы вынудить того сотрудничать, мы с Валкой по-прежнему чахли бы в подземной камере. Все мои усилия пошли бы прахом. Теперь я понимаю, что это были глупости. Бассандер не отправился бы за мной, если бы я не полетел на Воргоссос и мы не попали бы внутрь ужасного корабля Кхарна Сагары. Мы не встретились бы с Аранатой Отиоло. Ничего бы не изменилось.
Мысли о Бассандере вернули меня в настоящее, и я спросил:
– Кто позвал Лина?
– Что?
– Мне известно, что кто-то послал флотилии телеграмму. Отавия? – спросил я, отойдя на шаг.
Я до сих пор не знаю, что в тот момент изменилось в Джинан. На миг мне показалось, что я пробился сквозь ее гнев, сквозь мысленные барьеры, похожие на зеркальную фольгу, защищающую чувствительную начинку спутников. Я решил, что время криков и ударов миновало. Но когда Джинан подняла голову, ее взгляд вновь был острее наконечника стрелы, и я порадовался, что отступил. Возможно, мне следовало промолчать и обнять ее, и тогда все было бы хорошо. Или поцеловать, или позволить ей себя поколотить… быть может, тогда все было бы иначе.
Ее солдатская выправка вернулась, а с ней и стальной стержень.
– Это все, что тебя волнует? – ядовито выплюнула она, а я не успел ответить. – Неужели? Ты хочешь знать, кто тебя сдал? И больше ничего? Адриан, ты убил трех человек в ангаре! Похитил политического заключенного с имперского корабля и передал экстрасоларианцам. Плевать, что ты следовал приказу Смайт. Значение имеет лишь то, что ты все это спланировал! Везде наследил!
Она сжала кулаки так, что оливковая кожа на костяшках побелела, и я приготовился к очередному граду ударов. Его не последовало. На меня обрушились лишь слова. Всего три слова, но они ранили больнее, чем я мог ожидать.
– Это был Хлыст.
– Что?
Это не укладывалось в голове. Как будто я читал настолько неразборчивый почерк, что не мог распознать слова. По приказу Смайт или как бы то ни было, я предал Империю. Я это знал. И знал, что предал Джинан. Совершил два предательства, второе хуже первого. Но теперь предали меня. Мне всегда казалось удивительным, что древние считали предательство страшнейшим грехом. Теперь я понимал почему.
Хлыст.
Мой давнишний друг.
– Нет, – отшатнулся я. – Нет, это невозможно.
Моя секундная слабость разожгла огонь в глазах Джинан. Она лжет, говорил я себе. Хочет ранить за то, как я с ней поступил. С нами.
– Это так, – сказала она, снова скрещивая руки и наклоняясь. В ее темных глазах таилась жестокость, подобная той, что я видел в глазах гладиаторов Колоссо. – Он прислал нам ваши координаты. Сказал, что ты сошел с ума.
Я отвернулся. Не мог смотреть на нее. Мне слышался плеск белых рук в темной воде. Братство все это спланировало. Деймон сказал, что прибытие сьельсинов неизбежно. Откуда мне знать, что он сам это не спланировал? Но зачем? Потому что этого требовали Тихие? Потому что он бунтовал против хозяина? По каким-то другим необъяснимым причинам? Несомненно, Братство позволило отправить послание и выдать своего господина и его планету Империи. Пути богов и дьяволов неисповедимы.
По крайней мере, для меня.
Мне зачастую сложно понять даже мотивы людей.
– Это был Хлыст, – настойчиво повторила Джинан. – Можешь не верить, но это так.
Не глядя на нее, я видел перед собой лишь то выражение, которое было на ее лице в ангаре «Бальмунга», когда она стреляла в меня. Слезы в глазах.
– Не стоило мне сюда отправляться, – произнес я не своим голосом. Какое-то крошечное существо во мне, поселившееся где-то в уголке у основания черепа, говорило теперь вместо меня.
– Поздно сокрушаться, – ответила Джинан, и я понимал истину ее слов. – Адриан, ты предал меня. Всех нас.
Она больше не пыталась меня бить, и я, обмякнув, снова сел на угол пристенной койки.
– Что меня ждет? – спросил я, хотя ответ меня не заботил. – Белый меч? Или Бассандер собирается просто выкинуть меня из шлюза?
Лишь теперь я посмотрел на Джинан. В ней еще пылала ярость, но постепенно остывала, охлажденная чем-то иным. Чем-то худшим. Жалостью. Мне не нужна была ее жалость. Я швырнул бы ей это унижение в лицо, мог бы кричать и буйствовать, как она.
Джинан покачала головой и направилась к выходу.
– Капитан Лин хочет с тобой поговорить, – сказала она и трижды постучала в дверь, чтобы ее выпустили.
Лишь тогда я понял, что у меня идет кровь. Губа была рассечена от удара.
Я почти этого не чувствовал и даже не озаботился тем, чтобы вытереть лицо.
– Это она вас так отделала? – спросил Бассандер Лин, дотронувшись до лица, намекая на мои синяки.
Я был прикован к столу в комнате для допросов и лишь кивнул.
Мандарийский капитан закачался на стальном стуле. Его черные глаза пристально смотрели на меня.
– Ей нельзя было так поступать. Это противоречит протоколу об обращении с заключенными. – Он забыл добавить «высокорожденными».
– Джентльменские привилегии, – пробормотал я, вспомнив слова тюремщицы.
– В самом деле, – сказал Бассандер, оставив без внимания мою иронию. – Она попросила встречи с вами, и я дал добро, приняв во внимание ваши отношения. Рассчитывал, что ей удастся что-то у вас выведать.
– И как, получилось? – спросил я, разглядывая не Лина, а свои руки в электромагнитных наручниках.
– Я и подумать не мог, что она вас ударит.
– Плохо вы знаете женщин, – кисло скривился я.
На это капитан не ответил и принялся рассматривать голограмму, повисшую над черной стеклянной столешницей. Поджав губы, он перевел взгляд со стола на клубок медных труб под потолком.
– Марло, что там произошло? – спросил он наконец.
Я попробовал подергать наручники, но те были прочно прикреплены к столу.
– Не знаю, какую сделку вы заключили с Сагарой, но советую быть с ним чрезвычайно осторожным, – предупредил я, но Бассандера это не впечатлило. – Ему прислуживает мериканский деймон.
Бассандер удивленно моргнул, но в целом сохранил спокойствие. В другой жизни из него, такого сдержанного, вышел бы прекрасный схоласт.
– Вы шутите?
– Я обманываю куда реже, чем многие считают, – ответил я, нависая над столом в поисках понимания – признания – на лице собеседника.
Тот молчал, и я продолжил, рассказав все, что ему необходимо было знать. Описывать Братство я не стал, полагая, что без подробностей он, как и я, представляет себе компьютерные терминалы и кристальные хранилища данных. О своих видениях, как и о Тихих, я тоже умолчал. Рассказал лишь то, что было важно с практической точки зрения.
– Вы полагаете, этот деймон позволил вашему другу отправить мне сообщение?
Я не сразу нашелся с ответом. От одной лишь мысли о Хлысте меня корежило так, как бывает, когда на зубы попадает песчинка из устрицы. Как бывает, когда получаешь пощечину.
– Не вижу причин в этом сомневаться, – ответил я, сглотнув. – Не знаю, как иначе Хлыст смог бы связаться с вами. Как только мы покинули экстрасоларианский корабль, на котором прибыли на Воргоссос, «Мистраль» был взят под внешний контроль.
– Но зачем деймону бунтовать против хозяина? – задумался Бассандер. – Вот чего я не могу понять.
– Я и сам не понял, – сказал я. – Древние наверняка тоже задавались этим вопросом, когда их машины восстали.
– Возможно, он считает, что ему удастся сбежать из тюрьмы, когда Империя придет, чтобы уничтожить Воргоссос.
– Вы всерьез полагаете, что Сагара не знает о ваших намерениях? – спросил я.
Бассандер пожал плечами:
– И как он нас остановит? Одна планета против легионов? У него нет шансов.
– Вы его недооцениваете, – сказал я, качая головой. – Понятия не имеете, на что он способен. – По правде говоря, этого я и сам не знал. – Ему известно, что вы нападете. Может быть, он сам позволил Хлысту передать вам координаты Воргоссоса.
Новая мысль о Хлысте была не менее болезненной, и я даже зажмурился, чтобы привести себя в чувство.
– Мы уже состыковались с его кораблем? – поинтересовался я.
Бассандер снова устремил взгляд к трубам на потолке, как будто надеясь увидеть ответ среди меди и черного листового металла.
– С «Демиургом»? Да. Прямо сейчас сидим в одном из его ангаров, направляемся на встречу с «Непреклонным» и вашими друзьями-сьельсинами.
– Друзьями? – повторил я, не сдержав ехидства.
В подобранных Бассандером словах сквозила угроза; он намекал на инквизицию и возможные обвинения в связях с нелюдьми. Эту угрозу он вполне мог привести в исполнение.
– Марло, вы предатель. Будь моя воля, я вышвырнул бы вас из шлюза. Вы ослушались моего приказа и приказов Первого стратига. Иерархия и протокол существуют, чтобы им подчинялись. Так устроены Имперские легионы.
Бассандер ходил по тонкой грани между спокойствием и яростью с точностью дюрантийских часов. Ни разу не повысил голос, и только усилия, с которыми он произносил каждое слово, и напряженность его плеч выдавали гнев.
– Я не легионер, – выставил я вперед ладони.
– Трибун назначила вас своим иммунисом.
– Верно, – резко ответил я. – Своим иммунисом. Она приказала мне искать Воргоссос вопреки вашим с Хауптманном распоряжениям. Я подчинился.
– А перебить моих солдат тоже она приказала? – спросил Бассандер, подняв правую руку. – Меня покалечить?
– Нет. Конечно нет, – сразу помрачнел я и на мгновение потерял самообладание.
– Это были хорошие люди, – произнес Бассандер многозначительно, заставив меня против воли посмотреть ему в глаза. – Мои люди. А вы их убили.
Капитан поднялся; его движения были скованными, как будто вместо костей его скелет был из крепкого дуба. Испепеляющим взглядом он посмотрел на меня свысока:
– Чего вы хотели добиться?
– Чего я… – Я потянулся, удерживаемый наручниками, жалея, что не могу встать с ним лицом к лицу. Его манера мне претила, но я подавил защитный порыв. – Бассандер, я нашел Воргоссос. Нашел Кхарна Сагару, посредника для связи со сьельсинами, нашел рассадник нелегальной генетики и настоящего мериканского деймона. Что вы имеете в виду, спрашивая, чего я хотел добиться? Какое из обещаний я не выполнил?
– Вы попали в тюрьму, – с издевкой произнес Бассандер. – Адриан, вы потерпели неудачу.
Я надеялся, что он еще не успел допросить Валку или Танарана, и не знал, насколько близок к правде.
– Мы все еще вели… переговоры, – ответил я, распалив в груди остатки гордости.
– Переговоры? – Бассандер развернулся и подошел к стене, смутно отражаясь в ее отполированной поверхности. – Когда Сагара вас привел, вид у вас был такой, будто вы уже тысячу лет просидели в этой дыре. Не морочьте мне голову.
Он суетливо перебирал пальцами; его лицо в отражении было мрачным, глаза – узкими.
– Это в самом деле он? – спросил Лин. – Кхарн Сагара?
– Вероятно, – ответил я. – Или когда-то был им. Не совсем понимаю, как ему удалось прожить так долго. Он паразитирует на собственных детях, переселяя свой разум из тела в тело. Кем бы он ни был, он уже не тот легендарный Кхарн Сагара.
– То есть он пересаживает мозг?
Я смутно вспомнил синие огоньки за ушами Кхарна, его детей и Найи и отвернулся от Бассандера:
– Нет. Это слишком примитивно. Но мне неизвестно, что именно он делает. Я, как и вы, могу лишь гадать.
Пальцы капитана пробежались по солнечному диску на боку.
– Мне не нравится сотрудничать с таким человеком. – Бассандер Лин встряхнулся и повернулся ко мне.
– Что вы ему пообещали? – спросил я. – Не считая безопасности его планеты, разумеется. – Я наклонился, вспоминая, что Кхарн Сагара говорил во время нашей первой встречи. – Вы ведь наверняка заключили какой-то договор.
– Это вас не касается, – ответил Бассандер Лин.
На его лице промелькнула тень, лицо как будто осунулось, и мне это не понравилось. Молодой капитан стал отчасти похож на скелет.
– Вы поставили меня в весьма неприятное положение, – сказал он.
– Я вас поставил? – переспросил я. – У вас были такие же приказы, как у меня. То, что я, в отличие от вас, не поспешил от них отвязаться, не снимает с вас ответственности. Рыцарь-трибун Смайт возложила эту миссию на нас обоих. Это был наш долг.
На лице Бассандера дернулся мускул, и я понял, что он стиснул зубы крепче обычного, так, что едва их не переломал.
– Собираетесь читать мне лекции о долге? Вы? Марло, напомните-ка мне, кто из нас бросил семью ради удовлетворения личных амбиций? Кто решил поиграть в солдата, вместо того чтобы жениться на Анаис Матаро, несмотря на данное слово? – Он выдержал паузу. – Не. Читайте. Мне. Нотаций. Я прибыл за вами по непосредственному распоряжению рыцаря-трибуна. Заключил сделку с экстрасоларианским демониаком и теперь отправляюсь на встречу с этим вашим сьельсинским вождем. Все так, как вы надеялись.
– Неплохая неудача? – спросил я злорадно.
Бассандер небрежно отмахнулся:
– Ваш друг Вильгельм вас спас. У него больше здравомыслия, чем у вас. Он умолял пощадить его.
– Пощадить? – эхом повторил я.
– Он, кажется, решил, что ваша казнь – дело решенное, независимо от обстоятельств, – ледяным тоном объяснил Бассандер, – что Капелла приговорит вас за одно лишь приближение к деймонам из машин. Он хотел спасти себя.
Я сжал кулаки. Хлыст предал меня. Внутри забурлило что-то черное и маслянистое, и я едва сдержался, чтобы не процедить сквозь зубы: «Трус». Он продал меня Империи, и почему? Из страха. Одной Земле ведомо, чем это теперь кончится. Я ведь видел собственный труп среди множества других в водах тех рек, что текут в будущее. Наручники на запястьях как будто стали туже, я вздрогнул и сутуло склонился над краем стеклянного стола. Хлыст поставил под угрозу не только мою жизнь, – что там, моя жизнь была в наименьшей опасности. Я был имперским нобилем, дальним родственником самого императора и достаточно ценным ресурсом. А Отавия Корво? Паллино? Бандит, Сиран и все остальные? Даже сам Хлыст мог не избежать наказания.
– Как с ним поступили? – спросил я наконец.
– Все ваши сообщники заперты на «Мистрале». Кхарн Сагара согласился посторожить их, пока мы не сможем транспортировать корабль на «Непреклонного».
– Они невредимы?
– Невредимы. Пока что. – Бассандер посмотрел на меня, оправил мундир и подбоченился.
Я заметил, что он вернул свой меч, принадлежавший ранее адмиралу Венту, который я забрал у него, когда отрубил руку.
– Их судьбу решит трибунал, когда все закончится, – добавил он.
Я сглотнул, стараясь сдержать внутри черную ярость, но та не давалась, извиваясь, и никакие поучения Гибсона и схоластические афоризмы Аймора не могли усмирить этот первобытный гнев.
– А доктор Ондерра?
– Ей ничто не угрожает, – брезгливо поморщился Бассандер. – Она тавросианка, и мы отпустим ее, когда уладим все вопросы. Ее участие в этом не стоит конфликта с Демархией.
Я облегченно вздохнул и лишь тогда задал вопрос, который мучил меня сильнее всего, но при этом казался наименее важным.
– А со мной что будете делать? – спросил я, как можно горделивее задрав голову. – В шлюз?
Бассандер не церемонился с ответом.
– Будь моя воля – да, – просверлил он меня взглядом. Боги, какой же он бесчувственный! – Но решения принимаю не я. Вы меня обхитрили. Вы правы… вы иммунис Смайт. Ей с вами и разбираться. Ваша судьба в ее руках, но лишь после того, как с ней разберется Хауптманн. – Он скривился так, как будто съел что-то невероятно мерзкое, вроде пирожного с нефтью вместо сливок. – Ума не приложу, как вам удалось ее подговорить.
– Вы мне льстите! – не менее язвительно воскликнул я. – Бассандер, она трибун Имперских легионов. Подговорить ее для меня все равно что сотворить золото из воздуха. Своими словами вы унижаете ее.
К моему легкому удивлению, Бассандер смущенно потупил взгляд:
– Вы правы. Это недостойно…
Создалось впечатление, что он пережевывает какую-то мысль, а может, это был всего лишь его язык.
– Она приказала, чтобы вас закрыли на «Мистрале» вместе с вашей жалкой бандой.
Я посмотрел на него исподлобья, с трудом сдерживая удивление. Значит, не шлюз. И даже не карцер.
– Вы серьезно? – спросил я, сдерживая улыбку.
– А я бываю несерьезен? – произнес Бассандер, демонстрируя незамеченную мной доселе саморефлексию. – Она решила, что так будет безопаснее, чем везти вас на моем корабле. Сагара держит «Мистраль» на замке.
Он остановился напротив меня, уставившись на носки своих сапог.
– Сюда послали только «Непреклонного»? – спросил я, желая обсудить что-то помимо себя.
Бассандер взял паузу, словно сомневаясь, стоит ли мне знать ответ на этот вопрос.
– С ним «Фараон» и «Бальмунг».
– А флотилия? Хауптманн?
– На переговорах его не будет, – с каменным лицом ответил капитан.
– То есть переговоры состоятся?
– Да, – ответил Бассандер и сел.
Меня вдруг осенило.
– Может ли быть, что Хауптманн вообще об этом не знает? Смайт могла скрыть от него информацию. – Надежда окрылила меня, и я говорил не думая. – На ее месте я бы так и сделал.
Мандари достал из кармана небольшой черный пульт и покрутил его длинными тупыми пальцами.
– Рыцарь-трибун не такая, как вы.
На это я возразить не мог. Бассандер нагнулся, не выпуская пульта. Там, где была пришита отрубленная кисть, белел тонкий шрам. Мне он показался слишком ярким, ярче, чем белые лампы в комнате для допросов и медные трубы на стенах и потолке. Я буквально видел, как в мозгу Бассандера вращаются шестеренки, как его древний механизм, скрипя, вырабатывает новое умозаключение.
– Если она… Райне Смайт… умрет, если Хауптманн приговорит ее к казни за сговор с вами… вас будет ждать не эшафот и не гильотина. – Он посмотрел мне в глаза, и между нами вновь как будто пробежала огненная черта. – Ясно?
– Предельно, – ответил я.
Бассандер Лин щелкнул пультом и убрал его в карман мундира. Электрические магниты моих наручников разомкнулись.
Оказавшись свободен, я потер запястья:
– Вы меня отпускаете?
– Снаружи ожидают шестеро солдат, которые отведут вас на «Мистраль». Если попробуете что-нибудь выкинуть, они вырубят вас, как бешеного пса, и бросят обратно за решетку. Вы меня поняли?
Я не собирался играть роль кроткого песика и стиснул зубы.
– Вы меня поняли? – грозно повторил Лин.
– О! – ответил я, выпрямляясь во весь рост, чтобы посмотреть на него свысока. – Прекрасно понял.
Каким же огромным был этот ужасный корабль? Сколько тайн он хранил?
Конвой Бассандера сопроводил меня по трапу «Скьявоны» в трюм «Демиурга», настолько просторный, что в нем могла бы поместиться вся Обитель Дьявола, за исключением разве что верхней трети крепостной башни. Подняв голову, я почувствовал кожей угрюмый ветер и не удивился бы, если бы под потолком плыли облака. «Скьявона», эта черно-золотистая стрела, ощерившаяся пушками и сенсорами, вполне вписывалась в темное окружение. Вытянув шею, я смог разглядеть на мостике в задней части корабля силуэты мужчин и женщин. «Скьявона» напоминала более тонкий и злобный «Бальмунг». Почему должно быть иначе? Перехватчик добрался до Воргоссоса очень быстро. Я и думать не хотел, чего стоила – если измерять в антиматерии и имперских марках – эксплуатация столь скоростного судна. Неудивительно, что таких перехватчиков было очень мало.
В свете прожекторов сверкнул золотистый металл, и, признаюсь, я обомлел. С внутренней стены ангара на меня смотрели жуткие лица. Черные фигуры людей и чудовищ сражались на готическом фризе, как на тяжелых дверях дворца Кхарна. Легионеры не были впечатлены увиденным, а может, просто не разделяли моих странных интересов, грубо подтолкнули меня вперед. Мы направились к одному из ликов, следуя за призрачной голографической чертой, похожей на тонкую паутинку. Приблизившись, я увидел, что у скульптуры весьма непристойно открыт рот. Сквозь него мы и прошли. Чудовищный корабль Кхарна как будто сожрал нас. Голографическая линия мерцала, ведя нас по темным коридорам под рифлеными балками, среди которых вздыхал ветер, то горячо, то холодно, как ночные сквозняки, гулявшие среди мерлонов моего дома.
Я ощущал на себе гнетущий взгляд десяти тысяч глаз и понимал, что Кхарн Сагара где-то рядом. Мои конвоиры тоже это чувствовали и приглушенно переговаривались по рации под масками. Один из красноликих триастров сделал защитный жест и призвал остальных к тишине.
После долгих блужданий мы наконец очутились – нет, не в другом ангаре вроде того, где стояла «Скьявона», а на остекленном мосту, в рукаве, который тянулся от палубы «Демиурга» к пристыкованному «Мистралю». Зная, что мои конвоиры не терпят задержек, я не останавливался, а лишь вытягивал шею, чтобы увидеть вокруг как можно больше.
Позади нас корабль щетинился бессчетными черными шпилями, башнями, пушками и укрепленными платформами, возвышающимися за мрачными статуями. Черные руки тянулись от палубы, прикрывая длинный рукав, удерживавший наш корабль на месте. Невидимые глаза давили на меня так сильно, что я подумал, что за их невидящими линзами скрыты генераторы супрессионных полей – такая мощь была в их ужасном взоре. За черным металлом и камнем раскинулись звезды, каждая – виток света синее самого синего цвета, который мне только доводилось видеть. Почти фиолетового.
Но шлюз в конце рукава оказался обыкновенным, и свет за ним, когда он открылся, был теплым. Меня бесцеремонно, без прощания, впихнули внутрь, и я уткнулся во внутреннюю дверь. Цвет индикаторной лампы над шлюзом сменился с угрожающе красного на спокойный синий, и дверь открылась. Передо мной был знакомый коридор – округлый и белый.
– А вот и ты!
Лица тоже были знакомыми.
Паллино бросился ко мне первым, Бандит и Айлекс – за ним. Старый солдат обнял меня без лишних предисловий.
– Доктор рассказала, что с вами стряслось, – произнес он, отстраняясь, глядя на меня одиноким проницательным глазом. – Кто это тебя? Лин?
– Джинан, – ответил я, качая головой.
– Эта jitatin bruhir! – выругался Бандит. – Она вас ударила?
– По заслугам, – признался я, сам не будучи уверенным, что это так. – Значит, Валка здесь, на корабле?
Вперед вышла Айлекс и тронула меня за плечо.
– Ее привели полчаса назад. Она отдыхает, – сказал Паллино, отходя, и гомункул тоже обняла меня. – Мы за вас переживали.
Я ненадолго удержал ее, потом похлопал по плечу и обратился ко всем троим:
– Я тоже за вас переживал. Мы с Валкой даже не знали, ждете вы нас или нет.
– Шутишь? – сдвинул брови Паллино. – Корво даже не думала улетать.
– Я не из-за Корво беспокоился, – ответил я, – а из-за Кхарна.
Эти слова заставили всех умолкнуть на достаточно долгое время, чтобы я собрался с мыслями. Я поднялся на корабль по тому же шлюзу, по которому взошел на него Возвышенный Наззарено, когда прибыл, чтобы переправить нас на «Загадку часов». На меня вдруг накатила усталость, и я покачнулся. Хлыст, Сиран, капитан Корво и другие не пришли меня встречать. То ли на борту сейчас ночь, то ли у них были дела поважнее.
– Что теперь? – спросил Бандит, приглаживая волосы.
– По-прежнему собираемся встретиться с Бледными? – добавил Паллино.
– Правда, что у Сагары есть мериканский деймон? – задумалась Айлекс.
Вопросы обрушивались на меня один за другим, слова текли, как вода, сыпались, как песок на заключенного в подземном каменном мешке, и я едва в них не утонул. Голоса сливались, громоздились поверх вопросов, которые мучили меня с тех пор, как я пробудил Танарана от фуги. Я жестом призвал всех замолчать, и, к моему изумлению, это сработало. Сомнения устремились в тишину, как вода в расщелину, – сомнения насчет себя, насчет моего положения, насчет Райне Смайт и Хауптманна, Хлыста, Братства. Кхарна и Джинан.
Все это было чересчур.
– Мне нужно отдохнуть, – сказал я. – За несколько часов наши проблемы все равно не решить.
Моя каюта на «Мистрале» показалась мне чужой. До побега с Танараном я почти не бывал на этом корабле. Однако Хлыст с помощью прежнего любовника смогли пристроить здесь кое-какие мои вещи, которые до сих пор занимали три шкафа у стены тесной каюты. Одежда да несколько старых книг. Несмотря на то что я достаточно долго пробыл один в камере на «Скьявоне», а до этого – с Валкой в холодной комнате под дворцом Кхарна, одиночество меня радовало.
Истинное благословение – побыть наедине с собой по собственной воле.
Если бы я был обучен искусству схоластов, то потратил бы свободное время, чтобы дать волю эмоциям, а затем вновь спрятать их за стеклянной дверью, чтобы понимать их, но оставаться защищенным от их разрушительной силы.
Я так не смог.
Среди одежды были закопаны голографические проекторы, маленькие подвесные конусы, показывающие одну за другой старые картинки. Я знал, что́ на них. Изображения меня и Джинан в счастливые времена – между враждой и неприятностями. Между Фаросом и Воргоссосом. Я знал, что у меня не хватит сил смотреть на них, и тем не менее достал из коробки один проектор. Маленькая вещица, но тяжелая. Серебристая металлическая кнопка в полтора дюйма диаметром – вы наверняка такие видели – была магнитной, и с ее помощью проектор можно было прикрепить к стене каюты. Мне вдруг захотелось швырнуть его через всю комнату, но я лишь крепче его сжал. Скошенные края впились в ладонь.
Я поступил правильно.
Правильно ли я поступил?
Я предал Империю. Предал Джинан. А Хлыст предал меня.
Стоило ли оно того?
«Это были хорошие люди, – услышал я в своей голове голос Бассандера. – Мои люди. А вы их убили».
Должно быть, я задел выключатель или нажал какую-то кнопку, потому что проектор загудел, напугав меня. Я выронил его; подскочив, он покатился по полу к закрытой двери. Изображение загрузилось почти мгновенно: мы с Джинан во время короткой остановки на Награмме. За спиной горы – мы отправились из столицы к сид-артурианскому храму тринадцатого тысячелетия подышать воздухом. Снимала Джинан, вытянув руку с терминалом и целуя меня. На следующей голограмме был я, разгуливающий в сени усыпанных белыми цветами деревьев чампак у подножия огромного изваяния Артура. Под этой могучей скульптурой бородатого короля, восседающего на лотосовом троне, я казался крошечным, ничтожным. Черной пылинкой на фоне божественно-белого камня.
Я сдвинулся с места, но изображение успело смениться еще раз, показав мне Джинан – одну Джинан – с цветами магнолии в волосах, смеющуюся с закрытыми глазами. Я схватил с комода мятую тунику и швырнул на проектор, закрыв картинку. Так было проще, чем подходить и выключать. Мне было невыносимо видеть эти кадры, эти воспоминания. Задержав дыхание, я завалился на край кровати, и меня наконец сморил сон.
Меня разбудил шум откатившейся двери, и я вскочил там же, где уснул, – на краю кровати, полностью одетый.
– Что за дела? – прокряхтел я, одновременно приглаживая волосы и шаря рукой в поисках меча, не сразу вспомнив, что Кхарн Сагара конфисковал его в день моей встречи с Братством.
Но незваным гостем оказалась всего-навсего Отавия.
Норманке пришлось пригнуться, входя в каюту, чтобы не удариться о дверную раму. Она наконец избавилась от старой формы Красного отряда в пользу простой облегающей одежды черно-зеленых оттенков. С нашей последней встречи она как будто стала старше, но я понимал, что для нее время пребывания на Воргоссосе длилось столько же, сколько для меня. Это заставило задуматься о своем внешнем виде.
– Слышала, вы вернулись, – немного хмуро произнесла капитан Корво.
Я протер глаза:
– Да… Извините. Заглянул бы к вам раньше, но мне нужно было… нужно было время. – Я выпрямился и постарался выглядеть собранным. Непростое дело, учитывая, что моя туника была распоясана, а сапоги валялись у двери. – Боюсь, видок у меня неважный.
Норманка отмахнулась.
– Чем вы там занимались? – спросила она, прислоняясь к дальней стене, сложив руки.
– Кхарн Сагара не захотел торговаться, – мрачно сказал я. – Забрал Танарана. Мы с Валкой отправились его вызволять, но узнали лишь, каким образом удерживают «Мистраль». Потом почти четыре месяца просидели в темнице, если Валка правильно высчитала время. – По взгляду Корво я понял, что подсчеты были верны, и сглотнул. – Никак не могли послать вам весточку. Извините.
– Я подумала, что с вами случилось что-то в этом духе, когда вы не вернулись, – кивнула Корво. – Бастьен вообще решил, что вас нет в живых.
– Где Дюран? – спросил я, озираясь, как будто низенький очкарик мог неожиданно появиться из-за занавеса в этой маленькой закрытой комнатушке. – Он был бы не прочь послушать.
– Он на мостике, – ответила Корво, откидывая волнистые светлые волосы. – Пусть мы никуда не летим, бросать пост не годится.
Немного стыдясь помятого вида, я разгладил тунику, чтобы хоть чем-то заполнить паузу.
Спустя мгновение Корво добавила:
– Мы все думали, что вы погибли.
– Рано делать выводы. Может, вы и правы, – вспомнил я угрозы Бассандера Лина и улыбнулся, а затем и усмехнулся, вспомнив, как в детстве Гибсон отчитывал меня за чрезмерный драматизм.
Закончив отряхиваться, я произнес:
– Но вы остались? Я думал, Сагара отпустит корабль.
– Могли бы улететь, но корабль все время оставался под контролем Воргоссоса, – сказала Корво прямо, без экивоков. – Пришлось существенно сократить активную команду. Экономить припасы.
– Вы не пытались сбежать или?..
– Адриан, да мы даже шлюзы не могли открыть.
– Noyn jitat! – выругался я на идеальном джаддианском, из-за чего Отавия удивленно вытаращилась на меня. – Я не знал.
Я пересказал ей все, что уже сообщил Бассандеру, не став детально описывать внешний облик Братства и видения, которые оно мне послало. Распространяться об облике Калверта и упоминать, что он взял у нас с Валкой образцы крови, я тоже не стал. Об этом мне было больно вспоминать.
Капитан уселась на низкий табурет у столика.
– Адриан Марло, во что же вы нас втянули? – спросила она, когда я закончил.
Я откинул со лба непослушные волосы и поразмыслил над ответом.
– Хотелось бы знать. Лин утверждает, что Сагара согласился устроить нам встречу с вождем сьельсинов вне территории Воргоссоса. Видимо, туда мы и направляемся.
Ко мне вернулась толика черного юмора, и, отвернувшись от Корво, я добавил:
– А если нет, то нас наверняка ждет неприятный сюрприз.
– Уверена, что встреча будет, – сказала Корво. – Не знаю как, но Лин держит этого Сагару на коротком поводке.
– Знаете, в чем проблема поводка? – ответил я, подпирая голову рукой. – Вам обязательно нужно держаться за другой конец.
– То есть это ловушка? – спокойно кивнула Отавия.
– Даже не сомневайтесь. Мне совершенно не нравится такой поворот. Сагара тот еще подонок, а теперь и Лин примешался.
Капитан опустила голову на ладони:
– С Бассандером Лином я справлюсь, но это… вы видели, какого размера его корабль?
Я отвернулся, вновь почувствовав спиной внимательный взгляд. Кхарн Сагара, вне всякого сомнения, наблюдал. Если не прямо по внутренней сети «Мистраля», то с помощью своих камер.
– Он больше «Загадки», – ответил я, едва не вздрогнув. – Гораздо больше.
– Валка сказала, что у Сагары целая армия СОПов.
– Да, легионы, – ответил я. – Не знаю, сколько точно. Еще я встречал одного Возвышенного, но могут быть и другие. Земле и императору ведомо, сколько их у него на корабле.
Наверняка больше, чем я мог представить.
Собираясь с мыслями, я взглянул на потолок, на серый металл и бледные лампы и спросил:
– Если мы выпутаемся из этой передряги… ваше предложение останется в силе?
– Мое?.. – Отавия запнулась, не сразу вспомнив.
Я прекратил глазеть на потолок:
– Отправиться с вами и возродить Красный отряд.
Капитан чуть не расхохоталась.
– Думаете, они вас отпустят? – спросила она, откинувшись и сложив мускулистые руки. – Бассандер, Смайт и этот, как его, Хауптманн?
– Надеюсь, – ответил я, несмотря на всю безысходность моего положения.
– Не думаю, что мы выпутаемся. – Веселость Отавии как рукой сняло, и говорила она с мрачной серьезностью. – Будь на то воля Лина, он бы отправил в металлолом наш корабль вместе с экипажем. Вы – нобильский сынок. Я – пират. Сейчас мы под защитой вашей крови. И того, что вы там наговорили Смайт.
Мне нечего было на это ответить.
– Хлысту стоило держать язык за зубами, – сказал я. – Как ему удалось отправить сообщение?
– Честно? Не знаю, – пожала плечами капитан. – Мы не следили за телеграфом. Неделю не могли ничего отправить и бросили эту затею. Наверное, он пробрался, пока никто не видел. А как отправил сообщение – понятия не имею.
– Думаю, тут кхарновский деймон постарался, – повторил я предположение, сделанное в разговоре с Бассандером.
– А ему что с этого?
Я пожал плечами и вкратце изложил те же мысли, что и Бассандеру. Я встал и прошлепал босиком к заваленному одеждой брошенному проектору. Осторожно, чтобы голограммы не привлекли внимания, я завернул устройство в тунику, отключил его и положил в ящик.
– Все это чересчур, – сказала наконец Отавия, следя с табуретки за моими манипуляциями в тесной каюте. – Империя, экстрасоларианцы, сьельсины… эта машина…
Ей даже половины всего не было известно. За ее спиной я видел тьму своего видения, орду марширующих по планетам сьельсинов. Видел терзаемую ими женщину, имя которой – Человек, в сияющих, как само солнце, одеждах, и слышал плач ребенка, чей час настал.
– Что-что? – встрепенулся я.
– Говорю, мы даже своих людей обуздать не можем, – терпеливо, с каменным лицом повторила Отавия.
– А где, собственно, Хлыст? – спросил я; мне в голову вдруг пришла неприятная мысль. – Вы не посадили его под арест?
– Мы даже не знали, что он натворил, пока не открылся шлюз и на борту не оказался лейтенант Лин с тремя декадами бравых имперцев, – сказала она и прикрыла лицо, как будто пряча эмоции. Злость? Стыд? – Они забрали Вильгельма «для его же безопасности», но он сам захотел вернуться. Уму непостижимо!
Я мог в это поверить. Я видел перед собой Хлыста, моего друга, понуро склонившимся снаружи шлюза, с видом приговоренного к расстрелу, ожидающего, пока ему откроют, так же четко, как вижу сейчас перед собой бюст оригинального Гибсона.
«Он хочет, чтобы я его убил», – подумал я.
– Хлыст понимает, что я его не прощу. Если бы мы вернулись в Империю с подписанным соглашением о мире, инквизиция могла бы закрыть на все глаза, но теперь… – Я сжал кулаки. – Если хоть кого-нибудь казнят… я его не прощу. – Я не простил бы его, даже если бы все мы остались живы. – Лин сказал, он умолял сохранить ему жизнь.
Хлыст предпочел спасти свою шкуру, чем остаться верным команде – товарищам и мне. Как я мог теперь ему доверять?
Стиснув зубы, я спросил:
– Где он сейчас?
– В своей каюте, – мрачно ответила Отавия. – Я не сказала ему, что вы здесь.
– Хорошо. Не хочу его видеть. Все наши на борту? Бассандер не держит никого для допросов?
Отавия вдруг встала и отвернулась вполоборота:
– Нет-нет, все здесь. Все пленники вместе. Однако я ожидала, что он посадит нас всех под замок.
– Приказ Райне.
– Тогда хорошо, – произнесла Корво. – Значит, рыцарь-трибун все еще на вашей стороне. – Она резко нагнулась, и я увидел ее пристальный взгляд. – Корабль у нас маленький.
Я прекрасно понял ее намек.
– Что мне делать? – спросил я абсолютно искренне.
Я не знал, как поступить с Хлыстом.
Предательство – худший из всех грехов.
Мне стоило разъяриться, но мной правил дух еще более темный. Грусть?
Сожаление.
Было непривычно. В детстве я высмеивал Криспина за излишние эмоции, за приступы гнева, но теперь мне кажется, что гнев у нас был врожденный. Такая же отличительная черта рода Марло, как черные волосы, лиловые глаза и кривые улыбки. Такая же часть каждого из нас, как неистовый красный дьявол на черном фоне, как наш уран и погребальные маски под Куполом изящной резьбы. Я понимал, что должен злиться. Поступок Хлыста, может, и приблизил меня к той встрече, к которой я так отчаянно стремился, но какой ценой? Возможно, за это пришлось бы заплатить собственной жизнью и жизнями всех моих спутников. У Империи были длинные и настойчивые руки, сильные и безжалостные. Но я не мог злиться. Вся злость во мне иссякла.
Но прощения во мне тоже не было.
– Что мне делать? – повторил я, усаживаясь на кровать и подобрав колени.
– Главное, не делайте ничего, о чем потом будете жалеть, – ответила капитан.
– Не сделаю, – сказал я, снова подняв глаза к потолку. – Если бы только он не стал делать того, о чем жалеть придется мне.
Корво молчала. Не знаю, что она прочла по моему тону, но ее суровое лицо осталось непроницаемым, как окна крестьянского дома в лютую зиму. Поджатые губы побледнели.
– Отавия, я не причиню ему вреда, – пообещал я и обхватил голову ладонями.
Повисла тишина.
Наконец я тяжело вздохнул и выдавил из себя:
– Я понимаю, что он поступил так от безысходности. От страха. Но он всех нас подверг опасности. Теперь всем грозит смерть. Этого я не потерплю.
– И что вы намерены делать?
– Не знаю, – ответил я честно. – Отавия, я чувствую, что ветер меняется.
– Хорошо, – сказала она, и по ее интонации я понял, что она поняла мою метафору. – Он был встречным с тех пор, как мы к вам присоединились. Пора бы уже ему поменяться.
Я ее оптимизма не разделял.
Время для принятия решений появляется у нас лишь тогда, когда мир не взваливает на наши плечи тяжелый груз. Напротив, очень часто мы готовы отдать полцарства за то, чтобы избежать суда, но оказывается, что мы уже перед судом.
Мой кулак нашел брешь в защите Сиран, зацепив ее подбородок. Она удивленно охнула, когда я ударил ее сзади по шее и, поймав рукой в перчатке, с разворота повалил на пол. Не придавая значения поражению, Сиран ловко перекатилась и вскочила, тут же замахнувшись на меня. Боксер из нее был так себе: она замахивалась слишком широко и неаккуратно. Я встретил ее джебом, заставив потерять равновесие, и продолжил хуком по ребрам. Сиран охнула, но ответила мне ударом в плечо, прежде чем я смог сократить дистанцию. Я уклонился от кулака, поднырнул под ее руку, оказавшись сбоку и чуть сзади, и хлопнул ее по голове, закрепив свою победу.
– Неплохо, парень, неплохо! – воскликнул Паллино, повиснув на канатах ринга.
Маленький спортзал «Мистраля» был почти пуст. Бандит и Айлекс собирались к нам присоединиться, но так и не появились.
Старый мирмидонец сунул палец под повязку и почесал отсутствующий глаз:
– Сиран, выходи. Я задолжал его величеству взбучку за то, что он бросил нас на произвол судьбы, а сам уютно уединился с доктором в этой их камере.
– Последний раз повторяю! – воскликнул я, откидывая волосы с глаз плотной перчаткой. – Ничего не было!
Паллино нырнул под канаты и хлопнул Сиран по плечу, а мне сказал:
– Сынок, сколько раз я говорил тебе: «Не обманывай старших». – Он постучал кулаком о кулак и ухмыльнулся. – За столько-то времени – и ничего?
– Повторяю: прекрати! – огрызнулся я.
Возможно, слишком резко, потому что Паллино расхохотался:
– Парень, просто признай: у тебя ни за что не получится меня обмануть!
Он поднял руки и пригнул голову, изучая меня единственным глазом. Прежде мне доводилось спарринговаться с Паллино. Он сорок лет был имперским солдатом и настоящим бойцом. Даже ослепнув на один глаз и постарев, он оставался опасным противником. Выживал в бойцовских ямах Боросево не только благодаря удаче.
Улыбнувшись, он постучал по повязке:
– Тебя и одним глазом насквозь видно.
– Адр, он прав, – усмехнулась Сиран. – Всем известно, что ты еще на Эмеше увлекся доктором.
– Не знаю, о чем вы, – ответил я, отводя взгляд.
Паллино выбросил пробный джеб, привлекая мое внимание. Я отступил, отбив атаку.
– Кажется, его величество смущен! – рассмеялся Паллино.
– Не зови меня так! – Я боролся с чувствами, которые почти забыл. – Так меня звал Гхен.
Старик мельком взглянул на Сиран, словно спрашивая разрешения или ища поддержки.
– Может, ты и прав, парень. Нам трудно без здоровяка.
На это я лишь кивнул и встал в стойку повышенной готовности. Среагировав, Паллино нанес прямой удар, который я отбил, ответив на него таким же прямым ударом, нашедшим челюсть старика. Тот скривился, но уклонился от следующего выпада и молниеносно дважды припечатал меня чуть ниже подмышки. Скрипя зубами, я сместился, и третий удар лишь едва коснулся моей спины. Тогда я атаковал Паллино апперкотом так, что кулак попал в подбородок, а локоть – в грудь. Паллино отшатнулся, пусть и не до самых канатов. Такие удары обычно заставляют противника надолго замолчать. Я довольно улыбнулся.
– Думаешь, это была хорошая атака? – спросил Паллино, опуская руки в классической стойке, известной каждому кулачному бойцу из подворотен любого имперского города. – Парень, мой отец был воплощением самой Стойкости. Ты знаешь, нужно постараться куда сильнее.
Есть занятия, которые могут поглотить тебя с головой. Я слышал, как солдаты, в рамках тренировок бегавшие на большие дистанции, высказывались так о беге. Некоторые джаддианские мистики ищут мимолетного единства с ду́хами фраваши в танце и, танцуя, забывают о материальном мире. Схоласты находят приют в самосозерцании, думая о слове, о природе и языке вещей. Я обычно с головой уходил в рисунки, проводя за ними часы, которые казались мне лишь мгновением.
Поединок – настоящий поединок – тоже из таких занятий. Вселенная вокруг темнеет, сжимается, пока за пределами поединка не остается ничего. В истинных сражениях это производит ужасающий эффект. Как я уже говорил, в Колоссо и на Эмеше тебя заставляли протиснуть все свое «я» сквозь игольное ушко, и ты либо справлялся, либо нет. На практике этот эффект, как мне кажется, близок к размышлениям схоластов, танцам джаддианцев и бегу солдат. Все заботы разом исчезают.
Я пригнулся под сильным боковым ударом и врезал Паллино в ребра, поднырнул под его руку и сам нанес ему удар над плечом, легко попав в голову.
В тот же миг кулак Паллино нашел мои ребра, и, даже пошатнувшись, старик успел выбросить руку, чтобы восстановить между нами дистанцию.
– Неплохо! – подвигал он челюстью.
Мой удар был лучше, чем просто неплохим, и мы оба это понимали, но я лишь улыбнулся.
– Адр, ты слишком сильно болтаешь атакующей рукой, – заметила Сиран. – Следи за этим, иначе и дальше будешь получать, как портовая шлюха.
– Его удар все равно был сильнее, чем тот, что он принял! – раздался голос Айлекс.
Никто не заметил, как появились она и Элара. Теперь женщины стояли рядом с Сиран за углом ринга.
– Пал, ты там живой?
– Марло, – потер подбородок Паллино, – если ты вдруг выбил мне зуб… Мои-то не отрастают заново, как у тебя!
– Доктор Окойо наверняка сможет вставить их на место, – с улыбкой ответил я. – Что, сын Стойкости желает передохнуть?
Старый солдат нанес такой правый боковой, от которого мне стало не до смеха. Я пошатнулся и упал бы, если бы мою спину не поддержали канаты. Айлекс и Сиран захлопали. Элара заулюлюкала.
– Похоже, Адр, это тебе не мешает передохнуть, – сказал Паллино, скрестив руки и всем видом навлекая на себя мое возмездие. – Проиграть старику! Каково, а?
Я не собирался проигрывать и через пять раундов вывалился с ринга весь в поту. Сиран заняла мое место. Спустя столько времени в клетках у Сагары и Бассандера двигаться и драться было приятно. Я никогда не хотел быть бойцом, мальчиком ненавидел спарринги, но с возрастом у людей вырабатывается некая привязанность к вещам, которые их заставляли делать в детстве. Время от времени, когда груз ответственности или вины становится слишком тяжел, чтобы нести его в одиночку, мы возвращаемся к детским забавам. Однажды я дрался с Криспином под пристальным взором отцовского кастеляна сэра Феликса Мартина. Тогда я делал это потому, что от меня этого хотели, потому что я был должен. Позднее я дрался за свою жизнь на улицах и в бойцовских ямах. Если бы мне снова предстояло драться, чтобы выжить или за высшую цель, я пошел бы на это без раздумий. Но в тот день я дрался среди друзей исключительно из-за любви к этому занятию.
Посмеявшись над очередной остротой Сиран, я отошел от канатов, повернулся, чтобы налить воды из настенного фонтанчика, и увидел его. По правде говоря, я сомневаюсь, что он искал в зале меня или кого-то еще. На нем был простой тренировочный костюм: облегающие штаны и оливковая туника без рукавов, оттеняющая его рыжие волосы. Он замер как вкопанный, не дотянув до уха наушник. Музыка уже звучала из его терминала. Он выключил ее, но не произнес ни слова.
Все замолчали.
Он развернулся, чтобы уйти.
– Хлыст!
Я не собирался с ним говорить, но слово вырвалось само. Мне хотелось высказать очень многое, но в то же время и оставить многое невысказанным.
Он вздрогнул, как будто я ранил его мечом, и повернулся вполоборота. Он не смотрел на меня. Держал кулаки сжатыми. Я вдруг потерял дар речи. Я – рассчитывавший на очистительный свет эмоций, когда открывал рот.
Гнев и ярость так и не пришли.
Только грусть.
– Рад, что ты цел, – не глядя на меня, произнес Хлыст. – Я места себе не находил, когда вы с доктором Ондеррой не вернулись.
Я уронил полотенце и приблизился к нему на пять шагов:
– Ты рад, что я цел? Вот как? Ты хоть понимаешь, что наделал?
Мой обвинительный тон задел его, и он повернулся ко мне. В его глазах стояли слезы.
– Что я наделал? Вытащил тебя из тюрьмы.
– Не прикидывайся дурачком, – сказал я, не повышая голоса. – Ты прекрасно понимаешь, что натворил, иначе не вернулся бы на «Мистраль». – Я перевел дух и шагнул еще ближе. – Ты позвал сюда Бассандера. Ты позвал Империю.
Тогда Хлыст встал со мной лицом к лицу и выпятил грудь. Он то краснел, то бледнел.
– Я спас тебе жизнь! И Валке тоже!
– Ты продал мою жизнь! – огрызнулся я по-прежнему мертвецки тихо. – Мою и жизни всех, кто находится на этом корабле. Лин все мне рассказал. И ради чего? Чтобы спасти собственную шкуру!
Стоит упомянуть, что я лично видел сообщение Хлыста и слышал его мольбы о пощаде.
– Ты заявил, что я обезумел! – напомнил я.
– Адр, ты сбился с пути! – ответил Хлыст, оглядываясь на Паллино и остальных в поисках поддержки. – Демониаки, экстрасоларианцы? Это все чересчур. Ты перегнул палку еще на Рустаме. Когда погиб Гхен. Чудо, что мы не потеряли никого больше. Слава Земле.
Я тоже оглянулся. Все смотрели на нас с беспокойством, а по выражению глаза Паллино я понял, что солдат вспоминает, как юный Адриан в приступе гнева избил троих мирмидонцев.
Но гнев так и не пришел.
– Теперь потеряем, – сказал я, повернувшись спиной к Хлысту, и зажмурился. – Ты это понимаешь?
Сзади раздались шаги. Хлыст подошел ближе:
– Откуда ты знаешь? Капитан Лин – имперский офицер, а не норманский вождь. С ним можно договориться.
– Неужели? – вмешался в разговор Паллино. – Так вот что это, по-твоему, такое? Считаешь, ты с ним договорился, парень? Добился прощения за то, что пальнул в него тогда на «Бальмунге»? И чего он тебе пообещал? Место в первом ряду на нашей казни? Или удобные ясли для фуги, в то время как всех нас выкинут из шлюза?
Я открыл глаза. Не ожидал, что Паллино встанет на мою защиту, но он это сделал, откинувшись на канаты и пристально сверля Хлыста голубым глазом.
Элара подошла к возлюбленному:
– Пал…
– И ты туда же? – удивился Хлыст; его слова пронеслись над моим плечом, как тень клинка палача. – Пал, ты был солдатом. Ты должен понимать, что все это неправильно!
– Да, был, – ответил Паллино, отстраняясь от Элары, и вылез с ринга между канатами. – Именно поэтому и понимаю, что ты, парень, натворил глупостей. Настоящий солдат прежде всего верен друзьям, потом командирам – и только потом Империи, черт побери!
Голос Хлыста прозвучал совсем рядом, не более чем в ярде от меня, но я все равно не повернулся.
– Я просто хотел помочь!
«Помочь». Я стиснул зубы, чтобы не выкрикнуть это слово.
Спустя мгновение я заговорил – очень тихо, чтобы смысл слов не потонул в их громкости:
– И как ты помог?
Я видел, как внимательно следит за мной Элара. Сиран. Они были озабочены. Думали, что в любой момент нас с Хлыстом придется разнимать. Осознание этого еще больше меня отрезвило. Я мысленно представил Криспина, раскинувшегося, как ковер, у моих ног. Тогда мы встретились в последний раз.
«Ярость слепа», – подумал я.
И увидел.
– Но я ведь добился встречи со сьельсинами?! – послышался голос Хлыста.
– Какой ценой? – спросил я, наконец обернувшись. До Хлыста было чуть больше ярда, не дотянуться. – Считаешь, смерть Гхена стала последней каплей? – Я взял паузу, чтобы взглянуть на Сиран, замершую неподвижно, как стоические скульптуры, даже сейчас наблюдающие за мной. – Возможно. Но из-за тебя, Хлыст, в опасности жизнь всех на этом корабле. Ты это понимаешь?
– В этом виноват не я, а ты! – резко парировал он. Его мокрые глаза широко таращились. – Мы подписали себе смертный приговор, когда предали флот!
Я шагнул ближе, тем самым сделав заметнее нашу разницу в росте. Среди палатинов есть и выше меня, но я все равно более чем на голову превосходил своего друга-плебея.
Когда мужчины спорят, всегда есть риск, что дойдет до рукоприкладства. Я знал женщин, которые утверждали, что у них все точно так же, и, видя выдранные волосы и следы ногтей на лицах, склонен в это верить – но все-таки это случается гораздо реже. Однако, думаю, именно угроза драки позволяет мужчинам находить в споре общий язык. «Мы должны разговаривать, – утверждают философы, поднимая для наглядности руки, – чтобы не пришлось пускать в ход кулаки».
Нарушив личное пространство Хлыста, я понимал, что угрожаю ему и стою на своей угрозе, как на пьедестале.
Нужно отдать ему должное, он даже не шелохнулся. Я уже не раз отмечал, что в нем не осталось и следа от прежнего, вечно напуганного катамита. Он гордо вздернул голову, как будто перед расстрелом, показывая тем самым, что не боится. В его глазах блестели гневные слезы, но он не плакал. Я счел это признаком того, что он меня понимает.
– Ты уже поставил наши жизни под угрозу, когда похитил Танарана, – едва слышно произнес Хлыст. – Когда из-за тебя мы схлестнулись с Бассандером.
Я не потратил ни секунды на раздумья:
– Я собирался вернуться к Бассандеру, Смайт и Империи – только после заключения мира с вождем Аранатой. Из-за тебя мы вернулись неудачниками. Это разные вещи.
Да, возможно, я вынудил друзей преступить закон, но, если бы не Хлыст, Бассандер ни за что бы не нашел ни нас, ни Воргоссос. Мы вернулись бы на своих условиях, в выгодном положении. Мы бы вернулись с миром.
– Ты что, сам не видишь? – сказал Хлыст. – Ты доверяешь сьельсинам больше, чем друзьям. Мы для тебя совсем ничего не значим? – Он практически выплюнул последние слова.
За такое мой отец ударил бы его. Я чувствовал это с той же ясностью, с которой отпускают самую желчную ремарку, наносят встречный удар в фехтовальном поединке. Но я не отреагировал. Я вспомнил, как чувствовал себя, когда дрался с Бассандером на «Бальмунге». Я не испытывал к нему ненависти, несмотря на все презрение, с которым он относился ко мне с момента сьельсинского вторжения на Эмеш. Я не мог возненавидеть Хлыста.
Но и доверять ему тоже больше не мог.
И простить не мог.
Он был мне другом, но его дружба не стоила тех жизней, которые он подверг опасности своей трусостью. Паллино и Сиран, Отавия и Бастьен Дюран, Айлекс, Бандит, Элара и все остальные. И Валка. В первую очередь Валка. Он даже собственную жизнь поставил на кон – все для того, чтобы спастись от инквизиции. Я осматривал его лицо, высокие скулы, светлые глаза, аккуратно причесанные рыжие волосы, решительную ярость и застывшие в глазах слезы. Я не мог возненавидеть того, кто был мне другом долгие годы.
Но и смотреть на него без боли не мог.
– Ты должен уйти, – сказал я, закрыв глаза.
– Уйти? – переспросил Хлыст. Его голос надломился со звуком, похожим на ошеломленный смешок. – Куда, Адриан?
– Меня не волнует, – выдохнул я. Последнее слово задрожало, как оконная рама в бурю. – Иди к Бассандеру, если он так много для тебя значит. Отправляйся домой, в Дану. Или к хозяину Сету.
Тут я прикусил язык, понимая, что буду потом винить себя за эту обиду. Но как это часто бывает, когда наши собственные слова ранят нас, стыд уязвил мою гордость, и я сделал только хуже.
– Катись к черту! – сказал я и, не открывая глаза, развернулся. Даже сквозь веки я чувствовал взгляд Паллино. Сиран. Элары. Айлекс.
Хлыст тронул меня за плечо:
– Адр…
– Зачем ты пришел? – Я склонил голову. – Зачем вернулся на этот корабль после всего, что натворил? За осуждением? За справедливостью?
Мой друг мне не ответил.
– Убери руку, Вильгельм, – сказал я голосом, натянутым, как тетива.
Пальцы сжались на моем плече. Я назвал его настоящим именем. Прозвище оказалось как будто стерто, а с ним и наша близость.
– Я сказал… уходи.
– Прошу тебя… – произнес Хлыст, и я почувствовал, что его слезы наконец потекли ручьем. – Адр, я испугался. Испугался, что ты погиб и что Бассандер убьет всех нас, когда поймает. Я не хотел умирать! Скажи, что ты не всерьез! Не прогоняй меня!
– Я не хотел до этого доводить, – сказал я, резко выдохнув через нос и откинув голову. – Но я больше тебе не доверяю. После такого – не смогу доверять.
«Горе опустошает, – подумал я. – Горе – глубокая вода».
Горе. Я чувствовал себя так, будто Хлыст не предал меня, а умер. Был навсегда потерян для меня в глубинах необъятных, как звездный океан, в котором мы плыли. Этот океан поистине бескрайний, в нем можно разойтись так далеко, что свет одного из нас уже не сможет достичь другого, пока не выйдет все время и звезды не потухнут, как свечи, оставив Вселенную темной и холодной.
– Я хотел помочь. Хотел тебя спасти! Всех спасти! – воскликнул Хлыст в пустоту.
– Ты хотел спасти себя! – рявкнул я, стряхнув его руку с плеча и отойдя. Я по-прежнему не поворачивался. – Думаешь, я дурак? Думаешь, я не осознаю, чем мы рискуем? Чем я уже рисковал? Хлыст, в тюрьме сидел я! Мы с Валкой! Если бы ты знал, что мы там видели… что встретили! Если бы ты знал хотя бы половину того, что знаю я… ты бы побежал к Бассандеру еще быстрее. Ты рассуждаешь о демонах – а я их встречал! У Кхарна живет кое-что похуже сьельсинов, а ты… – Я прервался и покачал головой. – Мне тоже очень жаль, что Гхен погиб, но все, кто пошел за мной, все, кто сейчас здесь, прекрасно сознавали, на что идут, ясно тебе? Они знали.
– Так точно! – откликнулся Паллино. – Знали.
Я поднял голову, увидел Паллино и трех женщин. Теперь они смотрели не на меня, а на Хлыста. Не знаю почему, но это успокоило меня в самый ключевой момент. Я чувствовал затылком взгляд Хлыста.
– Адр, я лишь хотел все исправить. Думал, нам конец. Мы в ловушке. Думал, Лин нас выручит!
– Ты думал, что Лин погладит тебя по голове за то, что ты укажешь ему путь на Воргоссос. Хлыст, мы теперь не на корабле. Мы в тюрьме. Понимаешь? Бассандер Лин будет держать нас здесь, пока не решит, что с нами делать. Пока Райне Смайт не решит, что с нами делать. Он сказал, что вышвырнул бы меня из шлюза, если бы мог сам принимать решения!
Тишина. Гробовая тишина. Спустя секунду я повернулся и увидел Хлыста – руки по швам, лицо понурое. Он казался таким крошечным, каким был я сам в тени статуи Сида Артура в монастыре Награммы.
– Прости. Я не знал, – пролепетал он.
– Извинений недостаточно. Я тоже о многом сожалею, но сожаление не вернет Гхена и тех ребят, которых я убил на «Бальмунге». Насколько ты будешь жалеть, если всех нас казнят только потому, что ты не сдержался?
Хлыст открыл рот:
– Я… – Слова изменили ему, и он опустил голову.
С отвращением развернувшись, я махнул рукой:
– Проваливай. С этого. Корабля. Иди куда хочешь, но здесь я тебя видеть больше не хочу.
– Я…
– Убирайся с корабля, Вильгельм! – проревел я, сжимая кулаки.
Я не стал оборачиваться и смотреть, как он покидает зал. Я видел это в глазах товарищей и, наблюдая за ними, зажмурился. Это было тяжело.
Я молча стоял в окружении шестерых конвоиров, приставленных ко мне Бассандером, и наблюдал, как в доке приземляется имперский шаттл. Я соблюдал тишину, как было приказано, и смотрел строго вперед, опустив по швам раскованные руки. Суденышко напоминало бронированного жука, толстого, покрытого адамантовыми пластинами цвета космоса. Два широких крыла втянулись и сложились вдоль бортов. В воздух вырвались облачка белого пара. Я покосился на Бассандера, стоявшего, как каменная статуя, в компании лейтенанта Гринло среди своей охраны.
Кхарн Сагара не показывался, но я чувствовал, что он рядом, знал, что он наблюдает невидимыми глазами и через древние мониторы, закрепленные высоко на стенах ангара. Экраны светились серым, несфокусированные, но всевидящие, как глаза слепых стариков. Меня едва не пробрала дрожь, когда с шаттла спустился условный трап и на ступенях появился корницен при полном параде: в шлеме с открытым забралом и красным гребнем, с рогом-корну в руке. Слава Земле, он не стал в него дуть. Он отошел в сторону, уступая дорогу двум рядам стражей. Те, как и корницен, были в полном обмундировании. Предполагалось, что они выступят перед Кхарном, как ранее в тронном зале сделал Бассандер. Но Кхарн не пришел, и они, должно быть, чувствовали себя как актеры, гордо вышедшие на сцену и увидевшие перед собой пустой зал.
Ощущение разочарования лишь усилилось с появлением самой рыцаря-трибуна. Дама Райне Смайт, сопровождаемая старшим офицером сэром Вильгельмом Кроссфлейном, являла собой совершенно невпечатляющее зрелище. Низкорослая, широкоплечая, с простым лицом, она была наглядной иллюстрацией всех плебейских черт, лишь подчеркнутых хирургическими вмешательствами, вознесшими ее над плебеями. Рядом со своим подчиненным-патрицием она казалась старой статуей женщины. Волосы цвета слабого чая были просто, коротко подстрижены, брови разнились, нос был плоским, лицо – совершенно заурядным. Лет ей было еще не много, но она опиралась на трость. Я задумался, было ли это следствием какой-то новой травмы, полученной с тех пор, как мы расстались на Эмеше, или неким показным жестом, призванным привлечь дополнительное внимание к ее низкому происхождению. Подозреваю, что из-за этого многие высокорожденные люди с лучшей родословной недооценивали железную леди.
– Капитан Лин! – воскликнула она еще издалека, на вид совершенно не удивляясь необычному кораблю с жуткими глазастыми скульптурами. – Приветствую вас.
Она тоже была при параде: в длинной красной тунике поверх бронированного мужского нагрудника, в высоких, отполированных до блеска поножах и длинных латных перчатках, видневшихся из-под черной, похожей на мою шинели с широкими рукавами. Удивительный парадокс: она одновременно демонстрировала и слабость, почти немощность, и всю силу Соларианской империи.
Бассандер выступил вперед, ударил себя в грудь и отсалютовал:
– Мэм.
Взгляд ее мутных, но острых, как лазеры, карих глаз нашел меня.
– Вижу, лорд Марло тоже здесь. Прекрасно, прекрасно. – Рыцарь-трибун покрутила головой. – А вот лорд Сагара, кажется, не изволил к нам присоединиться?
– О, он здесь, – мрачно ответил я, не обращая внимания на еще более мрачный взгляд Бассандера. – Даже не сомневайтесь.
Смайт немного обдумала мои слова.
– Хорошо. В таком случае отправимся на «Скьявону» и обсудим наши дела. Полагаю, сьельсины еще не прибыли?
– Нет, мэм, – ответил Бассандер и отдал команду перенести вещи рыцаря-трибуна с шаттла на корабль. – Нам даже неизвестно, когда они должны прибыть. Сагара держит подробности в тайне.
– Но вы уверены, что он будет верен своему слову?
Молодой офицер молча покосился на ближайший монитор.
– При всем уважении к нашему радушному хозяину я не оставил ему выбора.
– Хорошо. – Рыцарь-трибун постучала тростью по металлической палубе и осмотрела готическую рухлядь зала. – Устрашающее место…
Она подала сигнал сопровождающим, выстроившимся по обе стороны трапа, и те собрались вместе. К ним добавились еще две декады легионеров, вышедших из шаттла.
– Сколько с вами солдат? – спросил Бассандер.
– Четыре полные декады и еще пятеро – я и вот эти, – указала она на Кроссфлейна, корницена и еще двоих: центуриона, судя по медальонам на нагруднике, и опциона с двумя полосками.
– На «Скьявоне» еще пятьсот, – добавил Бассандер, хотя это было известно всем присутствующим.
Насколько я мог судить, делегация сьельсинов должна была иметь схожую численность и за обеими сторонами должен был наблюдать предполагаемо нейтральный глаз Вечного.
– Какова ситуация с заключенными на «Мистрале»? – почесав бакенбарды, спросил Кроссфлейн, обращаясь в первую очередь ко мне.
Я лишь бросил короткий взгляд на Бассандера.
– Сэр, большинство из них – в фуге. Капитан Корво – капитан наемников – распорядилась отправить бо́льшую часть команды в стазис, когда мы с доктором Ондеррой не вернулись с планеты.
– Сэр, на борту всего пара десятков активного персонала, – добавил Лин.
Тут Смайт наконец снизошла до меня, и по ее команде мой почетный караул расступился. По выражению ее лица ничего нельзя было прочесть.
– И что мне с вами делать, лорд Марло? – спросила она после бесконечно долгой паузы.
– Мэм?
– Когда вы покидали Эмеш, я сказала вам, что Бассандеру поручено держать вас на коротком поводке, – и вот что вышло…
– Мэм, я следовал вашим распоряжениям, – нервно моргнул я.
– И поставили меня в затруднительное положение. – Ее лицо смягчилось, и она осмотрелась вокруг. – Однако все это может сыграть нам на руку.
– Что в таком случае меня ждет? – спросил я и отвел глаза.
– Прямо сейчас? Будете помогать нам выпутаться из этого безобразия. Хауптманн вам не доверяет, поэтому по его приказу мне пришлось взять переводчика, но вы лучше других знакомы со сьельсинами, и я убедила его, что от вас будет польза.
Она прошла мимо меня, остановившись на мгновение, чтобы положить руку в перчатке мне на плечо. Я почувствовал ее взгляд и повернулся к ней.
– Будьте любезны подтвердить вашу полезность. – С этими словами она ушла.
Кроссфлейн посмотрел на меня исподлобья и последовал за ней. Остался только Бассандер с его улыбочкой.
Мы шли по голографическим указателям, я следовал за корниценом в гребенчатом шлеме. Меня привели прямиком с «Мистраля», поэтому я не знал дорогу. Но когда мы оказались в месте, где все коридоры поднимались строго вверх, а гравитация направленно сдвигалась под действием внутренних супрессионных полей, я убедился, что мы не просто идем на «Скьявону» и что среди нас нет никого, кто с абсолютной уверенностью ориентировался бы в брюхе ужасного корабля Кхарна.
Пол плавно поднимался, как будто мы шли внутри колеса. Я оглянулся и увидел вдали наш эскорт, – казалось, они спускаются по стене навстречу нам. Голова закружилась, и я зажмурился. Нам еще дважды попадались такие повороты: один – резкий правый, и другой – самый страшный, внезапно ведущий вниз, так что нам пришлось практически шагнуть в бездну. Меня не покидало ощущение искусственности всего этого. Я думал, что Кхарн Сагара может в любой момент изменить конфигурацию коридора, превратить его в колодец и убить нас всех разом. Слабым утешением служило то, что «Непреклонный» маячил где-то в космосе неподалеку и его пушки могли нас защитить.
Меньшим, но более убедительным утешением стало понимание, что Кхарн все же не убьет, поскольку коридоры привели-таки нас к дверям в его покои.
Круглая дверь откатилась в карман в стене, и мы вошли в низкий зал, освещенный, как показалось, сотнями голубых огоньков. Они напоминали пламя, горящее снаружи дворца Кхарна на Воргоссосе, и почти не излучали света, в то время как настоящий свет исходил из неведомых мне источников.
– Вот и вы! – воскликнул Кхарн голосом из собственной глотки.
Он сидел за столом, сбоку от него – дети. Рен с Сузухой с любопытством смотрели на имперский контингент; завидев меня, девочка помрачнела.
Рядом, сложив руки и склонив голову, будто в молитве, стоял голем Юмэ.
– Добро пожаловать на борт, рыцарь-трибун Смайт. Надеюсь, ваше путешествие было комфортным, – заговорил Кхарн сразу, не испытывая терпения Райне.
– Вполне.
– Не слишком далеко от Коритани? – спросил король Воргоссоса со скрытым ехидством.
Конечно, мы были далеко. Могучий «Демиург» покрывал световые годы, словно это были мили.
– Нет, разумеется, – ответила рыцарь-трибун и тяжело оперлась на трость.
За этим последовала коронная пауза Кхарна. Дети заерзали на стульях, желая поскорее убраться отсюда. Должно быть, кто-то предупредил Смайт об этом удивительном пренебрежении временем, потому что ни она, ни сэр Вильгельм даже не шелохнулись. Долгое время единственным слышимым звуком оставалось гудение имплантатов в разбитой груди Кхарна. Он закрыл глаза:
– Вы привезли, что обещали?
– Конечно. Все в трюме моего корабля. Мы готовы передать груз, когда вам будет удобно.
– Распорядитесь выполнить это, рыцарь-трибун. Распорядитесь.
Я принялся гадать, сколько синих глаз Сагары спрятано среди газовых свечей, и вспомнил, как они обожгли мою одежду. Тогда я почувствовал внезапную, пугающую наготу. Эта встреча, думал я, была для Кхарна возможностью дать имперской гостье понять, что все мы в его власти. Власть. Только в это Кхарн со своими солдатами и верил. Как будто порядка в мире можно добиться лишь угрозами и нет лучших и более верных путей. Но тут меня осенила мрачная, пусть и не слишком важная мысль. Какую плату Империя предложила Кхарну Сагаре? Какую валюту он примет? Мое беспокойство отражалось в напряженных плечах Кроссфлейна и неуклюже согнувшейся над тростью Смайт.
Вечный добавил:
– Я приготовлю один из ангаров для выгрузки. Тогда вы дадите отмашку своим людям, чтобы начинали готовиться к перевозке.
Смайт без промедления согласилась, и Кхарн спросил:
– Сколько грузовиков ждать?
– Пять, – нервно ответил сэр Вильгельм.
– Пять… – задумался Кхарн. – Превосходно. Команды грузовиков смогут вернуться на ваш корабль на шаттле, на котором вы прибыли. Моя щедрость велика, но число имперских солдат, явившихся сюда, уже проверяет на прочность границы моего терпения. Ясно?
«Пять кораблей, – подумал я. – Пять».
Почему-то от этой цифры внутри у меня все похолодело. Сильно похолодело. Это точно не деньги. Материалы? Топливо? Возможно. Хотя я полагал, что в снегах Воргоссоса хватает станций, с которых Кхарн получает более чем достаточно антилития для кораблей. Я вспомнил урановые контейнеры, которые моя семья отправляла в космос на борту грузовых судов Консорциума для продажи… везде. Нет-нет. Здесь что-то другое.
– Предельно ясно, – ответила Смайт. – А что со сьельсинами?
– Когда скианда Отиоло прибудет, их разместят в ангаре вдали от вашего. – Глаза Кхарна напоминали щелочки, но все равно блестели даже в призрачном освещении зала. – Вас будут держать подальше друг от друга. Иначе расположить две армии под одной крышей невозможно.
Рен потянула отца за рукав, больше из страха, чем от недостатка внимания, но Кхарн Сагара даже не шелохнулся. Он не выглядел слишком озабоченным присутствием пяти с лишним сотен имперских легионеров и такого же количества сьельсинов на борту своего корабля. С чего бы? Сколько солдат находилось в его распоряжении? Сколько тысяч ходячих трупов пряталось в комнатах за запертыми дверями?
– Также я должен попросить вас не покидать своего корабля, пока вы здесь, – сказал Сагара. – Мне нужно подготовиться к приему послов Бледных и гарантировать им такую же безопасность, какую я гарантирую вам. Ваши бравые солдаты не должны мне мешать.
Рыцарь-трибун Смайт шагнула вперед, двумя руками опираясь на трость:
– Звучит справедливо. Можете не беспокоиться, мы не доставим вам неприятностей…
Я знал, она говорила всерьез, вопреки тому, что последовало дальше.
– Признаюсь, эта аудиенция состоялась раньше, чем я ожидала. С вашего позволения я хотела бы удалиться, чтобы побеседовать с подчиненными и отдать приказ привезти ваш груз.
Хозяин полностью открыл глаза, поднял руку – левую – и махнул в сторону двери призрачного зала. Дверь открылась, как по команде.
– Конечно. Ступайте отдохните. Я вызову вас, когда прибудут сьельсины.
– Надеюсь, это случится как можно скорее, – ответила Райне Смайт.
Я почувствовал ее намерение за мгновение до того, как она его озвучила:
– Мне не терпится обсудить позицию Воргоссоса в нашем соглашении.
Впервые за то время, что я его знал, Кхарн Сагара удивился. Эмоция тут же покинула его лицо, уступив место прежней маске фараона. Смайт взмахнула тростью и развернулась, приказав корницену протрубить в рог. Тот так и сделал, наполнив тусклый землистый зал чистым солнечным звуком. Словно радуга раскинулась во тьме. Двойная колонна солдат встала по стойке смирно, переложив копья из одной руки в другую, и последовала за Смайт по голографической путеводной нити.
– Трибун! – Слово прогремело, как гром, сорвавшись не с губ Кхарна, а сверху, из самого воздуха. – Не угрожайте мне.
Смайт повернулась вполоборота:
– Лорд Сагара, я и не думаю вам угрожать. Лишь выражаю надежду на близкое сотрудничество между вами и моими повелителями в Империи в ходе переговоров. Хорошего вам дня.
Она не стала дожидаться ответа и, прежде чем он успел хоть что-то сказать, велела корницену протрубить еще раз. Звук рога эхом разнесся по низкому сводчатому залу, как будто внутри находился целый военный оркестр. Захваченный моментом, я улыбнулся бы, если бы не отдавал себе отчета в том, что понимаю кое-что гораздо яснее, чем остальные.
Солдаты Райне устраивали представление не для какого-то лорда, не для князя из Внешнего Персея или норманского вождя. Кхарн не был варваром; его уверенность в собственном превосходстве не была основана лишь на том, что его планета столь долго оставалась вне власти Империи. Не был он и глупцом, считающим, что десяток кораблей – уже армада. Нет. Кхарн был другим. Более непредсказуемым, более опасным. Когда-то армии маршировали, чтобы попасть из одного места в другое; в наш просвещенный век они маршируют лишь напоказ, перед своими командирами, своим народом, для себя. Поддерживают таким образом дух войскового единства. Здесь мы маршировали перед чужеземным королем, и только перед ним. Все усилия рыцаря-трибуна, ее железная воля и доблесть солдат были направлены на то, чтобы впечатлить одного-единственного человека, который и человеком-то не был.
Кем бы он ни был, Кхарн Сагара видал и более многочисленные и доблестные армии. Более устрашающие. Мы – Бассандер, Кроссфлейн и Смайт – полагали, что перехитрили повелителя Воргоссоса, что скормили ему вместо ребенка камень, как Опа Сатурну. Но Кхарну было больше лет, чем поклонявшейся Сатурну цивилизации. Мы были не первыми, кто отважился с ним тягаться.
И не последними.
На самом деле я думаю, что Бассандер Лин вовсе не занимал капитанскую каюту на «Скьявоне». Но если и занимал, то освободил ее. Корабль был передан под временное командование Смайт Первым стратигом Хауптманном, и каюта не выглядела обжитой. Лишь составленные у стены пластмассовые и металлические ящики говорили о том, что здесь вообще кто-то жил. Внутри, как и везде на перехватчике, а также на «Бальмунге», все было из черного металла и меди. Голографические экраны на стенах показывали вид на посадочную платформу и служебный рукав, которым корабль стыковался к ангару Кхарна.
Смайт сидела за столом перед дверью в спальню, прислонив трость и сложив руки.
– Мэм, я не понимаю, – начал Бассандер, усердно глядя в точку на стене справа и чуть выше головы Смайт, как будто стесняясь смотреть прямо на рыцаря-трибуна. Такая косвенность, стремление смотреть мимо человека, с которым разговариваешь, даже если разговор громкий и открытый, часто встречалась среди военных. – Лорд Марло совершил измену. Убил троих солдат, подчинявшихся мне. Похитил важного пленника и вступил в сговор с норманскими федератами. Заключил сделку с экстрасоларианцами и встречался… – Он сбился, по-прежнему не веря моим словам. – …С мериканским деймоном, если это достоверно. Почему он разгуливает на свободе?
Когда он закончил, повисла тишина, и лишь тогда я понял, что Бассандер почти кричал. Смайт и, разумеется, Кроссфлейн, чьи кустистые брови задрались едва ли не к аккуратно причесанным седым волосам, поняли это сразу.
– Капитан, вы закончили? – спросила трибун. – Ваши прямота и энтузиазм достойны похвалы, но, как вы сами наверняка понимаете, лорд Марло нам полезен. – Она раскинула руки, словно обхватывая весь «Демиург», и продолжила, повернувшись ко мне: – Его судьбу мы обсудим после переговоров со сьельсинами. Не раньше.
– Но правосудие…
– Правосудие, – перебила Райне Смайт подчиненного, – учитывает все обстоятельства. Если его действия окажутся критически важными для заключения альянса с одним из сьельсинских кланов, то я от лица Хауптманна и его величества скажу, что Империя благодарна лорду Марло, несмотря на то что несчастным солдатам пришлось заплатить за это жизнью.
Бассандер попробовал встрять, но Смайт жестом призвала его к молчанию и продолжила:
– К тому же лорд Марло незаменим в качестве переводчика, особенно учитывая его взаимоотношения с этим… Танараном. Его услуги нам необходимы.
Я заметил, что Бассандер шевелит челюстью, и представил, как скрипят, стирая зубья, шестеренки в его голове.
– Мэм, вы могли бы поставить меня в известность.
– Капитан! – прошипел Кроссфлейн.
Бассандер расправил плечи:
– Сэр, мэм, прошу прощения. – Его лицо перекосило страдание. – Я лишь хочу сказать, что с радостью отправился бы вместо Марло, если бы вы мне приказали.
– Нет. – Смайт откинулась на стуле и покачала головой. – Вы бы отправились прямиком к Леониду. – (Так звали легата, командующего Четыреста тридцать седьмым легионом.) – Или к Хауптманну.
Снова тишина. Капитан не спорил, шестеренки его успокоились. Мы все понимали, что Райне попала в точку, и Бассандер был слишком честен, чтобы с этим спорить.
– Вы непривычно молчаливы, – заметил Кроссфлейн.
На меня так долго не обращали внимания, что я не сразу понял, что он говорит со мной.
– Чего вы от меня хотите? – спросил я, поднимая взгляд.
– Лорд Марло, вам понятно ваше положение? – спросила Смайт.
– Да. Я буду переводчиком. Как на Эмеше для Уванари.
– Не так, как на Эмеше, – прищурилась Смайт. – Вы будете помогать нашему переводчику.
Я принял это без возражений. Пригласить другого переводчика – вполне разумно.
– Он схоласт?
– Да, – ответила Райне Смайт. – Тор Варро.
– Из какого ордена? – спросил я, не справившись со своим внутренним поклонником схоластов, желавшим стать одним из них.
Смайт покосилась на Кроссфлейна, который наморщил лоб.
– Хал…чего-то там. – Старый офицер потер подбородок. – Халцентерийского, кажется? Он из Стрельца. Вроде бы с Нов-Ангрена.
– Не слышал про такой, – ответил я, сложив руки.
Неудивительно. Существовали сотни схоластических орденов, отличавшиеся друг от друга лишь незначительными расхождениями в направленности, трактовке писаний Аймора, одежде и церемониях. Гибсон входил в один из старейших орденов, Зенонский, занимающийся изучением классических наук: грамматики, логики, риторики и литературы. Халцентериты, как я узнал позднее, были невероятно аскетичны, сделав основой догматов самоотречение и самосозерцание – наиболее расхожие из существующих стереотипов о схоластах.
– Он с микроскопом изучил записи эмешских допросов и весьма впечатлен, – сообщил Кроссфлейн.
Несмотря на свое рискованное положение, я на миг почувствовал удовлетворение оттого, что орден счел мою работу достойной, и сразу приосанился.
Старший офицер шагнул ко мне и облокотился на угол стола Смайт:
– Говорит, у вас весьма интересная манера ведения допроса, если вы понимаете, о чем я. О том, как вы уклонялись от протокола.
Они уставились на меня, и я зажмурился. Потребовались все усилия, чтобы не прикрыть глаза рукой. Конечно, будучи единственным, кто понимал сьельсинский язык, я манипулировал ситуацией на Эмеше. Часто лишь притворялся, что перевожу вопросы пыточных мастеров Капеллы, вместо этого стараясь добиться доверия капитана сьельсинов. В итоге моя тактика провалилась, и, когда Валка обесточила бастилию, Уванари, освободившись, попытался меня убить. Только тренировки сэра Феликса и годы, проведенные мирмидонцем, спасли меня, когда слова оказались бессильны. Одно утешение – мои самые рискованные беседы, последняя с Уванари и с Танараном незадолго до этого, прошли, когда городские электросети были под контролем Валки.
– Тем не менее, – сдержанно сказала Смайт, – результаты, которых вы, Марло, добились, сомнению не подлежат.
Она села поудобнее и забарабанила костяшками пальцев по столу. Я почувствовал, как в каюте похолодало на градус. На два. На три. Ее мутные глаза не сходили с меня, и я едва не поежился.
– Насколько мне известно, – заговорила она, – ваша доктор Ондерра тоже теперь может общаться с Бледными.
Валка. Неужели они узнали? Узнали, какую роль она сыграла на Эмеше? Бассандеру, который, несмотря на мое невысокое мнение о нем, не был дураком, пора было догадаться, что делают имплантаты в основании ее черепа.
– С тех пор как мы покинули Эмеш, она много времени бодрствовала и училась, – сказал я, надеясь перевести разговор в другое русло, подальше от Эмеша и того, чем там занималась доктор. – Она много общалась с Танараном – пожалуй, даже больше, чем я.
– Капитан, я должен возразить, – перебил меня Бассандер Лин, чувствуя, к чему я клоню, и желая не допустить этого. – Не втягивайте в это ведьму. Она…
– Тише, капитан, – отмахнулась от подчиненного Райне. – Сагара вернул нам пленника?
– Танарана? – спросил я, не будучи уверенным, о ком речь.
Капитан Лин сцепил руки за спиной и поклонился:
– Да, мэм. Он сейчас в карцере.
Рыцарь-трибун поднялась с резким, шумным вздохом. Подошла к латунному крючку на стене и повесила на него мундир.
– Хорошо. Я хочу поговорить с этим существом как можно скорее, – сказала она, поправляя нагрудник. – Кто знает, когда прилетят его сородичи…
Она погладила белую перчатку, как будто та причиняла боль. Броня у нее была прекрасная, не чета мятым углепластиковым нагрудникам простых легионеров. Литая керамика с рельефным узором, изображающим имперское солнце и крылья легионов. Похожие мотивы украшали и поножи с наручами. Я знал, что материал отразит даже выстрел из плазменной гаубицы.
– Хотите, чтобы я вас сопровождал? – спросил я, провоцируя Бассандера, но мандари даже не посмотрел на меня, и не могу сказать, помрачнел ли.
Райне развернулась, и я заметил у нее на поясе меч из высшей материи. Она носила его на застежке, как и я, чтобы можно было одним легким движением ведущей руки схватить его и активировать. Левой. Я вдруг сообразил, что среди палатинов не было левшей.
– Нет! – довольно резко, как мне показалось, ответила она. – Я возьму Варро. – Затем, смягчив тон, добавила: – Лучше, если я поговорю с ним с глазу на глаз.
Я согласно кивнул, проглотив обиду и вместе с ней ощущение, что стою на трухлявых досках над костром.
Смайт села с не менее тяжелым вздохом, словно на ее плечи давил непомерный груз долга:
– Меня гораздо больше заботит наше текущее положение. Я не доверяю этому демониаку, с которым нам приходится иметь дело.
– Сагаре? – уточнил Лин.
– Сагаре. – Райне Смайт перевела взгляд с Лина на меня и обратно.
В резком свете бледные шрамы на смуглой коже ее шеи и на руках выделялись особенно четко. Следы операции, сделавшей ее патрицием. Сложные операции, как я слышал, весьма суровы и продолжительны, ведь сами гены пациента изменяются с помощью тоников и прочих эссенций, выделенных магусами Высокой коллегии. Я никогда не думал о том, что послеоперационные следы могут болеть. Я не знал, сколько лет Смайт и как ей тяжело.
– Марло, должна признаться, вы меня удивили, – сказала она.
Не ожидая такого, я выпрямился на мягком стуле, зажав руки между коленями:
– Удивил?
– Я просила вас отыскать планету, в существование которой никто не верил, а вы нашли не только ее, а еще и персонажа детских сказок.
Она отвернулась, с непривычной улыбкой взглянув на Кроссфлейна. Тот пожал плечами.
– Кхарн Сагара, – произнесла Райне Смайт. – Мой брат всегда играл в него, когда мы были маленькими.
Я ответил, что мой – тоже.
Смайт продолжила:
– Казначей Матаро назвала вас литературным клише. Думаю, ей стоит перед вами извиниться.
– Огир? – спросил я. – Я об этом давно забыл.
Смайт расстегнула одну перчатку, затем другую и отложила их.
– Сколько людей у вас на борту?
– На «Мистрале»? – уточнил я и задумался. – Сотни три.
– Жаль, что они не смогут помочь, если ситуация обернется не в нашу пользу, – произнесла Смайт, отодвигая перчатки в сторону. – Сагара наверняка держит «Мистраль» под контролем.
Бассандер поерзал на стуле, затем расслабился и вновь сосредоточился:
– Мы могли бы попросить его переправить «Мистраль» на «Непреклонного».
– Может быть, – согласилась Смайт.
– Если только… – Я не сразу сообразил, что говорю вслух. Даже Бассандер повернулся ко мне. – Если только нам не на руку, что они здесь.
– Что, черт побери, вы хотите этим сказать? – Сэр Вильгельм Кроссфлейн взглянул на меня так, как будто я признался, что поклоняюсь гоблинам.
Я с трудом удержался, чтобы не ответить: «Именно то, что говорю».
– Они могут нам пригодиться, – сказал я вместо этого. – Если все пойдет не по плану. Если у нас получится выпустить их.
– Если… – повторил Кроссфлейн.
– Если, – не сдавался я. – В любом случае почти вся команда Корво сейчас во льду, и они с равным успехом могут сидеть как в двух тысячах миль отсюда, – я махнул рукой в направлении внешней палубы «Демиурга», не сводя глаз с Кроссфлейна, – так и под носом у Кхарна, прикидываясь мороженой рыбой. Вот только там от них не будет никакого толку.
Я вдруг осознал, что, выражаясь словами Валки, выгляжу так, как будто меня озаряет идея, которую любой нормальный человек моментально отбросил бы. Мои собеседники не знали меня столь же хорошо, как Валка, и лишь кивнули. Я же считал свою мысль удивительно находчивой – во многом потому, что мои шансы смыться на «Мистрале» были гораздо выше, пока тот находился во власти Кхарна, а не Империи.
– Не важно, – махнула рукой Смайт.
– Нужно соблюдать предельную осторожность, – сказал я. – Не знаю, что замышляет Кхарн, но вы угрожаете его планете. Он это просто так не оставит.
– Не оставит? – усмехнулся Кроссфлейн. – Сынок, координаты, присланные вашим товарищем, уже разосланы по всему флоту и службе разведки легионов. Если он откроет огонь по нашим кораблям, его дни будут сочтены.
Меня покоробило обращение «сынок», но я сохранил самообладание, мысленно сказав себе, что взвинтило меня не это, а напоминание о позорном предательстве Хлыста.
– В том-то и дело! – едко бросил я. – Я понятия не имею, где Хлыст взял эти координаты. Понимаете? Как только мы вошли в систему Воргоссоса, деймон Кхарна взял на себя управление всеми службами «Мистраля». Бортовые системы были взломаны. Корво не знала, где мы находимся. Она даже двери на корабле не могла открыть, после того как Кхарн захватил нас с доктором Ондеррой.
– То есть вы считаете, что Сагара намеренно слил координаты? – Кроссфлейн сунул пальцы за пояс. – Зачем?
Он обменялся со Смайт многозначительными взглядами, и я задумался, не была ли причиной та плата, которой он от них добился. Нет, в имперской сокровищнице, безусловно, хранились вещи, стоившие целой планеты, но я сомневался, что Империя с ними расстанется, да и Кхарну от них не было никакого проку.
– Вряд ли это был Кхарн. Думаю, это сделал его деймон.
– Предал хозяина? – спросила Смайт. – Почему?
Перед глазами разлилась тьма, из которой протянулись тонкие, как стебли пшеницы, руки. Плоть на них росла, образовывая новые руки, подобно раковой опухоли. Я слышал плеск и влажное дыхание множества глоток.
– Не люблю гадать, – ответил я, встряхнувшись. – Но появление Бассандера стало для Кхарна неожиданностью. Согласны? – Последний вопрос я адресовал самому Бассандеру, который все это время сидел не шелохнувшись.
– Думаю, Сагара действительно не знал о нашем прибытии. – Молодой офицер не удостоил меня даже взглядом.
– Какой он был? – спросила Смайт. – Этот ваш деймон?
Я зажмурился и задержал дыхание.
– Марло? – окликнула она меня.
– Отвечайте на вопрос трибуна, юнец, – жестко приказал Кроссфлейн.
– Для вас, старший офицер, я лорд, а не юнец, – сорвался я, ответив не тоном отца, а своим собственным.
Сделав глубокий вдох, чтобы потушить вспышку гнева, я оставил без внимания дальнейшее бурчание старого офицера и обратился к рыцарю-трибуну:
– Он не был машиной. Либо его механические части были от меня скрыты. – Я сложил руки и спустя мгновение осознал, что сжал их до белых костяшек. – Вы наверняка слышали, что мерикани лишали людей тел и душ, чтобы между людьми не было разницы?
– Да.
– Это правда, – сообщил я и все рассказал. Утаил свои видения и подробности разговора с Братством, но рассказал о цепких руках, пристальных глазах и хриплых голосах. О болезненной и распухшей плоти. – Думаю, когда-то это было множеством людей. Их прежние сущности либо рассеялись, либо подчинились деймону, и теперь он носит их, как одежду, использует, как мы используем транспортные средства.
Последовавшая за моим рассказом тишина была короткой, но абсолютной. Смайт начертила в воздухе солнечный диск.
– Значит, выбора нет, – сказала она, уставившись на пятно на столе. – Воргоссос должен быть разрушен.
– Кхарн узнает о ваших намерениях, – заметил я. – Он уже что-то задумал, не сомневайтесь.
– И что же он задумал? – ухмыльнулся Бассандер. – Что он сможет? В одиночку пойдет драться с легионами? Марло, его корабль могуч, но ни одно судно не всемогуще.
– Лин, вы допускаете серьезную ошибку, недооценивая Сагару. Вы не понимаете…
– Не понимаю? – перебил Бассандер, поворачиваясь ко мне. – Марло, я всю жизнь служил его величеству. Мои родители были солдатами, а вы позволяете себе судить, что я понимаю, а чего нет?
Трость Смайт просвистела между нами и с треском ударилась о стену каюты. Рыцарь-трибун молча встала, перебегая глазами между мной и молодым офицером.
– Господа, – сказала она с ледяным спокойствием. – Мне надоели ваши бесконечные пререкания. Несмотря на все ваши разногласия, – она жестом приказала Бассандеру молчать, – несмотря на все ваши разногласия и обоснованность претензий друг к другу, мы на одной стороне. Сьельсины скоро будут здесь, и нам понадобится помощь вас обоих. Я не прошу вас стать друзьями, но вражды не потерплю!
Я остался сидеть, Бассандер же встал, как статуя.
Так происходит всегда: внешняя угроза вбивает клин между теми, кто должен сотрудничать. Обязан сотрудничать. Я не мог свернуть со своего пути, Бассандер тоже не мог изменить свою позицию. У меня было небольшое преимущество: я имел возможность солгать или сказать то, что Райне хотела от меня услышать, при этом не потеряв лица и не предав убеждений. Я мог проявить гибкость, прогнуться, а вот Бассандер – только сломаться. Я встал и протянул ему руку. Молча, ибо любое слово могло стать ошибкой.
То, что последовало дальше, настолько потрясло меня, что я не нашел этому адекватного объяснения. Бассандер взглянул на мою руку так, словно это была ядовитая змея, и ухмыльнулся. Я по-прежнему молчал, и он не стал пожимать ее, ведь это связало бы его обязательствами, которые он не хотел на себя брать. Это поставило бы его в уязвимое положение, поэтому он повернулся и отсалютовал трибуну:
– Мэм, я подчиняюсь вашим распоряжениям.
Смайт кивнула, поджав губы, как будто говоря: «Меня это устроит». Возможно, так и было.
– Оставьте нас, – сказала она, и мы с Бассандером, покосившись друг на друга, направились к выходу. – Не вы.
По тону я понял, что она обращается ко мне, и задержался у двери, когда Бассандер Лин вышел и скрылся в коридоре. Не дожидаясь просьбы, я подобрал брошенную трость трибуна. Она была тяжелой, вырезанной из какого-то черного, как гагат, дерева с дымчатыми вкраплениями. Набалдашник и наконечник были латунными, ничем не украшенными. Трость была под стать хозяйке. Я молча прислонил ее к столу Смайт и сел на прежнее место.
Она некоторое время разглядывала меня, сложив руки. Ее старший офицер копировал ее в манере, присущей старым боевым товарищам, – со временем они становятся все больше похожи друг на друга.
– А вы и правда ходячее клише, – сказала она наконец.
– Мой учитель предпочитал называть меня «мелодраматичным», – беззаботно ответил я.
– Он был прав. – Смайт что-то отковырнула со столешницы. Карие глаза уставились на меня, язык зашевелился. – Думаю, вы понимаете, в какое затруднительное положение меня поставили. – Она начертила в воздухе круг. – Вы на моем попечении, и теперь мой легат и Первый стратиг стоят у меня над душой. Леонид согласен, что ваш поход был оправданным риском, а вот Хауптманн… Хауптманн в этом не уверен, а отчитываться мне в конце концов придется перед ним.
– С вашего позволения, я должен сказать, что никогда не хотел ставить вас в неловкое положение, – ответил я после долгих раздумий. – Я лишь придерживался плана, как и всегда, и продолжу следовать ему.
– Даже если стратиг прикажет обратное?
– При всем уважении, я прекрасно помню, каково было условие моего вызволения с Эмеша. Вы сказали, что Бассандер должен будет держать меня под строгим контролем. Но я никак не возьму в толк, зачем вы послали меня, если хотели получить еще одного Бассандера.
Мне показалось? Или рыцарь-трибун в самом деле улыбнулась? Так или иначе, она молчала, и я добавил:
– Как бы то ни было, мэм, новые приказы стратига Хауптманна показались мне пораженческими, и я счел, что мои действия принесут больше пользы Империи и человечеству, чем подчинение и возвращение с капитаном Лином на Коритани. Если до этого дойдет, я готов понести ответственность за свои действия на «Бальмунге».
Брови Смайт взлетели вверх за полсекунды до появления на лице улыбки. Она повернулась и улыбнулась старшему офицеру, который сунул пальцы в кармашек на поясе и передал начальнице один хурасам.
– Надеюсь, не дойдет, – сказала та, поворачиваясь ко мне.
Как я выяснил позднее, они заключили насчет меня пари. Кроссфлейн ожидал, что я стану умолять о пощаде, Смайт – что я останусь при своем мнении. Потом я узнал от Бассандера, что эти двое частенько заключали такие пари.
– Мы творим историю, – заявила она. – Мирные переговоры со сьельсинами и последующий мир.
– Времена мирные[66], – добавил Кроссфлейн.
Сколько лет воевали эти двое? Сколько лет бодрствования? Когда они начали сражаться, были ли седые волосы Кроссфлейна еще черными, а на лице Смайт еще не было шрамов? Та тяга к битвам и славе, та жажда служить, что позвала их из давно забытых домов, исчезла, превратившись в свойственное всем старым воякам чувство долга перед семьей сослуживцев, которое превыше даже любви к родине.
Они, как многие солдаты, знали цену войны и потому мечтали о мире.
– Что ж, трибун, я с вами, – ответил я.
– Хорошо. – Смайт открыла ящик стола. – Тогда вам понадобится вот это.
Она положила на стол мой меч. У меня отвисла челюсть.
– Полагаю, это ваше? – спросила Смайт.
– Откуда он?..
– Лорд Сагара передал его Бассандеру. Больше не теряйте, – сказала она и со вздохом повернулась к двери в личные покои. – Можете идти к своему экипажу.
Я взял меч и приготовился уходить. Привычная тяжесть и потертая кожа рукояти заставили меня почувствовать себя как дома.
– И вот еще что, Адриан, – окликнула меня рыцарь-трибун.
– Мэм?
– Скажите капитану Корво, чтобы готовила команду. Вы правы. Они могут нам пригодиться.
Я шел за Юмэ по пятам, поднимаясь по крутой винтовой лестнице. Голем давно уже молчал и не отвечал на вопросы, поэтому я сдался и последовал за ним с «Мистраля» в темное чрево «Демиурга». Сверху на нас смотрели горгульи, стены покрывали батальные росписи и сцены Сотворения мира, но у меня не было времени любоваться.
Мы спешно вышли на узкий мост над бездной, в глубинах которой разносилось эхо. Я задержался, отважившись посмотреть вниз. Там можно было различить серые силуэты грузовых кораблей, припаркованных близко друг к другу, как яйца в картонной упаковке. Из выхлопных люков вырывался холодный пар. Судя по имперскому солнцу на бортах, прибыла обещанная Смайт плата.
– Сюда, сэр, – сказал Юмэ, поторапливая меня.
Вспомогательный мостик служил своего рода залом для встреч, небольшим и не настолько пафосным, как зал с голубыми свечами. Здесь царил полумрак, и мостик можно было бы принять за пещеру, если бы тусклые, похожие на догорающие костры, красные лампы на округлых стенах не отбрасывали адское свечение на кресла и приборные панели. Кхарн Сагара сидел над проектором в центре зала, похожий на склонившегося над шахматной доской средневекового короля. В тени трона прятались его дети, как всегда наблюдательные. Смайт с Кроссфлейном уже были здесь.
– Вот и он, – с улыбкой произнес хозяин.
Один его синий глаз принялся следить за мной, как только я переступил порог. Юмэ как будто растворился в воздухе – я не видел других дверей, через которые он мог выйти. Неприкрытое злорадство в голосе Кхарна остановило меня, и я машинально, несмотря на присутствие Смайт, Кроссфлейна и их телохранителей, потянулся к мечу.
– Мальчик, сейчас не время и не место геройствовать, – предупредил Сагара.
– В чем дело? – требовательно спросил я, не убирая руки.
– Сьельсины прилетели, – ответил Кроссфлейн, нарушая привычную паузу Кхарна.
Я взглянул на Сагару, ожидая подтверждения, и тот спустя секунду махнул рукой, показывая: это так.
На стенах не сверкали голографические панели, не было и иллюминаторов, через которые можно было взглянуть сквозь черную обшивку «Демиурга» во мглу космоса. Я огляделся в поисках подтверждения только что сказанному. Как по команде, включился проектор, показав тонкую сетку, представляющую пространство вокруг нас в виде кубиков, каждая сторона которых обозначала тысячу миль. В центре проекции был «Демиург», и я наконец-то смог понять, как он выглядел: плоский, с заостренным носом, похожий на клинок античного меча, но весь усеянный башнями, мостами, опорными шпилями. Среди статуй и орудийных башен тут и там разевали рты посадочные ангары.
На самом краю проекции откормленной птицей сидел «Непреклонный», с обеих сторон которого виднелись острые силуэты «Бальмунга» и «Фараона», а также двух других имперских эсминцев, названий которых я не знал. Тяжелый корабль-носитель был уродливым, приземистым и гораздо более угловатым, чем его смертоносный эскорт. На фоне изящного и устрашающего «Демиурга» он выглядел неказистым, но длина его от носа до двигателей составляла сто миль, и в бою он жег сильнее огня.
– Не вижу, – сказал я, обойдя проекцию и оказавшись прямо напротив Смайт.
Та даже не пошевелилась, с тех пор как я вошел. По беззвучной команде Сагары изображение сжалось, пока тысячемильные кубы не превратились в бульонные кубики. Тогда я увидел.
«Непреклонный» был велик, а «Демиург» еще больше, но корабль сьельсинов был просто необъятным. Сперва я принял его за луну, приближающуюся навстречу имперским кораблям. Даже в масштабе карты Кхарна от размеров корабля захватывало дух. Я и раньше знал, что сьельсинские суда были огромными – неспроста же их зовут корабли-миры, – но к реальности не был готов. Где-то в глубине веков сьельсины вытесали корабль из массивного астероида или мерзлой, безжизненной карликовой планеты. С виду корабль и казался такой планетой, пока ты не замечал сияющие башни и направленные прямо на тебя огни. Позади, где у луны находилась темная сторона, располагались механизмы: ангары, двигатели, машины и стыковочные порты с рукавами, прилепившимися к телу корабля, как рыбы реморы к морскому левиафану. Можно было различить и очертания малых кораблей, слишком темные и размытые, чтобы подробно их описать.
Для Смайт, Кроссфлейна и Кхарна такое зрелище было не впервой, и лишь я один, непосвященный, произнес:
– Святая Мать-Земля, защити нас.
Я попробовал высчитать расстояние до корабля и его примерные габариты, но постоянно сбивался.
– Как далеко они от нас? – спросил я, сдавшись.
– В двухстах тысячах миль, – ответил Вечный сценическим голосом, раздавшимся повсюду подобно гласу божьему. – Там и останутся.
Райне постучала тростью по краю проектора, призывая всех к вниманию.
– Чуть ближе – и мы бы стали вращаться вокруг него по орбите, – сказала она сухим, тихим голосом и покосилась на Кроссфлейна. – Этот у них из самых больших.
– Теперь вам понятно, почему я настаивал на встрече вдали от Воргоссоса? – заметил Сагара. – Там начался бы хаос.
Я попробовал представить, как повлияло бы на вращающуюся вокруг тусклой звезды одинокую планету вроде Воргоссоса внезапное прибытие новой луны. Я ходил и ходил возле проекции, неспособный остановиться, игнорируя сторону Кхарна, чтобы не слишком придвигаться к Вечному. Изображение корабля Бледных приблизилось, и я склонил голову, вглядываясь в него. Высокие шпили на носу и основная часть астероида были покрыты инеем, искрившимся даже на проекции. Корабль был как будто соткан из кристалла или выращен, словно гриб, в глубокой пещере, и под его шляпкой прятались шпиль за шпилем, блок за блоком, терраса за террасой из инопланетного, безымянного органического материала.
Образ корабля всплыл и у меня в уме. Не такой, каким был на призрачной и мерцающей голограмме, а истинный. Я видел, как он проглатывает звезды. Снова видел то, что мне показали на Калагахе, что показало мне Братство: марширующих по небу сьельсинов на фоне пылающих и превращающихся в черные угольки звезд и планет. И я видел сьельсина, что их вел, – высокого, выше любого известного мне человека, жуткого, как сама смерть, в короне из серебра с сапфирами, с когтями, ледяными, как его дворец.
«Князь Араната», – подумал я с необъяснимой уверенностью.
Вспомнил, как моя голова покатилась с плеч, и ухватился за край проектора, чтобы не упасть. К горлу подступил комок, и я испугался, что меня сейчас вытошнит на темный зеркальный пол. К счастью, моих мучений никто не заметил: все были слишком увлечены разворачивающимися событиями.
– Мы можем их поприветствовать? – спросила Райне Смайт.
– Нет нужды, – ответил Сагара, указывая пальцем.
Лампы погасли, и на миг единственными источниками света остались наши со Смайт и Кроссфлейном терминалы, а также глаза стаи летучих дронов Кхарна. Красная подсветка мостика и яркая голограмма тоже потухли. Я отчасти ожидал, что из-за кулис вот-вот раздастся раскат грома, что крестьянский мальчик ударит молотком по жестяному листу или затрубят фанфары.
Князь не просто материализовался на голограмме. Нет, он – оно шагнуло на нее. Коммуникационное оборудование «Демиурга» конструировало изображение в реальном времени, и облик сьельсина постепенно становился все четче.
– Мы будем говорить только с Сагарой, и ни с кем больше! – выкрикнуло оно на языке Бледных.
Я почувствовал на себе взгляды Смайт и Кроссфлейна, но, не зная, слышит ли меня сьельсин, переводить не стал, не желая случайно нарушить удивительное взаимопонимание между демониаком и демонами.
– Eka ti-saem gi! – прогремел в громкоговорителях голос Кхарна.
Однако я был достаточно близко, чтобы услышать, как он прошептал эти слова собственными губами: «Я здесь».
Существо было высоким, увенчанным рогатой короной, одетым в удивительно красивое синее одеяние с рукавами из серебряных цепей, но не тем, которое являлось мне в видениях. В одной руке оно держало посох с незаконченным кольцом в навершии – неизвестным мне символом власти. Я вздохнул с облегчением, понимая, что передо мной князь Араната Отиоло. Лицо этого сьельсина было более широким и плоским, чем в видении, левую половину лица от короны до кончика подбородка покрывала татуировка.
От моей радости и облегчения мигом не осталось и следа.
– Я выступаю от имени своего повелителя, – сказало существо, – аэты Уцубимна Аранаты Отиоло, Вьюдихома, Князя итани Отиоло, Хранителя народа, хозяина своих рабов.
Сьельсин тряхнул посохом, и кольца, вставленные в отверстие под набалдашником, гулко зазвенели. Затем существо с такой силой опустило посох, что тот остался стоять. Я предположил, что оно стояло не на полу или камне, а на земле.
Сьельсин обеими руками ударил себя в грудь и продолжил:
– Создателя нашего мира, вдохнувшего жизнь в мертвый камень! Того, кто вызволил нас из цепей Утайхаро! Говорящего с Наблюдателями! Ведающего мысли Создателей! Того, кто ведет нас сквозь пустоту и свет!
Это оказался не князь.
Я взглянул на Вечного, нестарящегося Кхарна Сагару, ожидая от него похожей тирады – в духе тех, что изрекают имперские герольды при появлении его величества. Кхарн вообще не ответил. Ни капли не впечатлившись, он откинулся на троне и принялся гладить Рена по голове, ероша волосы.
Его молчание предоставило котелихо, герольду, возможность продолжить:
– Мы видели корабли yukajjimn! Ты обещал, что флота не будет! Только их представитель!
– Это всего лишь когорта, а не флот! – воскликнула Смайт.
Герольд не ответил. Он нас не слышал.
– Людям нужно было на чем-то сюда добраться, – ответил Кхарн. – Я попросил их оставаться на месте, как и вас. На борту моего корабля только их послы и небольшой отряд.
«Пятьсот человек на „Скьявоне“, – подумал я, – и три сотни на „Мистрале“. Небольшой отряд».
Тут я обратил внимание на то, как Кхарн выразился: «Людям нужно было сюда добраться». Людям. Либо он не считал себя одним из нас, либо сьельсинское обозначение людей – юкаджимн, «паразиты» – не относилось к человечеству вообще, а лишь к представителям Империи.
В любом случае Кхарн считал себя третьей стороной, и котелихо не стал спорить с его заявлением, лишь забросил косу за плечо и вскинул когтистый кулак.
– Аэта Араната, сидящий на троне своих рабов, считает это приемлемым.
Существо разжало пальцы, каждый из которых был длиннее человеческого, с выкрашенными в темно-синий цвет когтями.
– Tutai wo, – последовал ответ Кхарна, а его губы прошептали: – Очень хорошо.
Зная теперь, что герольд нас не слышит, я стал переводить их диалог Смайт и Кроссфлейну:
– Оно говорит, что сьельсины пришлют агентов, чтобы проверить «Демиург» на наличие ловушек. Кхарн уточняет детали.
Сагара поднял кулак, копируя жест котелихо, и только тогда я осознал, что его рука была не настоящей. Как и грудная клетка, его левая рука была из светлого металла. Как и в груди, некий симулякр плоти, пластинчатый и соединенный, как броня, был натянут слоями на металлический каркас, отчего казалось, что он поднимает не настоящую руку, а ее стилизованную имитацию.
– Wananbe o-caradiu ti-Aeta ba-okarin shi, kajadi-se! – сказал Кхарн. – Я приготовил для твоего хозяина подарок, раб!
– Подарок? – спросила меня Райне. – Какой еще подарок?
– Не знаю.
Мой взгляд задумчиво перебегал с ее недоуменного лица на безэмоциональное лицо Кроссфлейна.
Вечный прервался, и, клянусь, все его голубые глаза повернулись к нам.
– Yukajjimn kajadin bi thumdein. Yuramyi caramnte ti-kousun ti-yukajjire, eza rakanyi caramnte ti-osun jia.
Кровь отхлынула от моего лица, сменившись на нечто холодное и острое, словно выхваченный из ножен на рассвете стальной клинок. Я гневно посмотрел на Смайт.
– Что? – спросила она. Недоумение не сходило с гладкого камня, которое она считала своим лицом. – В чем дело?
– Как вы могли? – спросил я тихо, глядя на нее свысока.
Вечный не замечал этого и продолжал говорить со сьельсинским котелихо.
– Как вы могли? – повторил я.
Кроссфлейн схватил меня за плечо и попытался развернуть:
– Что он сказал? Марло, выражайтесь яснее!
В свете голограммы волосы и бакенбарды старшего офицера казались особенно белыми, как снег. Их со Смайт лица напоминали маски из слоновой кости.
– Сагара сказал, что он передаст сьельсинам пять тысяч рабов-людей, – прорычал я, – рабов, которых вы, – здесь я забыл об осторожности и здравомыслии и ткнул Смайт пальцем в грудь, – ему привезли.
Маски из слоновой кости превратились в мраморные.
Я мотнул головой в сторону Сагары и его безмолвных детей:
– Значит, вот что вы ему привезли? Это обещанная плата, да, Смайт?
Рыцарь-трибун отвернулась:
– Двадцать тысяч. Из наших колониальных запасов.
– Двадцать?.. – Чтобы не ударить ее, я стукнул кулаком по краю проектора. – Каких еще колониальных запасов?
– Из хранилищ, – ответил за нее Кроссфлейн, как будто это оправдывало их поступок.
Империя содержала миллионы потенциальных колонистов, плебеев-добровольцев, неспособных более прокормить себя дома. Как и солдаты, они могли веками оставаться замороженными, пока их – с семьями, а иногда одних – не высаживали под лучами нового солнца. Теперь двадцати тысячам из них было суждено проснуться разве что под бдительным взором и в цепких руках Кхарна Сагары, в темных глубинах Воргоссоса.
Мои слова выходили плоскими, как цветы в гербарии:
– И вы еще меня в измене обвиняете? Это того стоило?
– Двадцать тысяч за судьбу Империи? – не глядя мне в глаза, ответила Смайт. – За квадриллионы людей? Да. Это того стоит. Я надеялась, вы это поймете.
Я открыл рот, чтобы закричать, но слова сьельсинского герольда заставили меня умолкнуть.
– Танаран, – сказал он, и я загнал ярость поглубже. – Raka Tanaran ti-saem gi ne?
«Где Танаран?»
– С людьми, – прошептал Кхарн, а его громкоговорители прогремели: – Raka vaa ti-yukajjimn.
– Я хочу поговорить с Танараном, – сказал герольд. – Shala o-tajarin ti-koun.
На лице Кхарна не было никаких эмоций. Сузуха заерзала рядом с ним, и стальная, обернутая кожей рука вытянулась, чтобы ее успокоить.
– Танаран во власти людей. Я не могу его привести.
– Мы передадим пленника только князю, и никому иному! – сказала Смайт, когда я перевел.
Сагара жестом призвал ее к молчанию; три его глаза спустились и плавно закружились вокруг, не сводя с нас взгляда.
– Тише, – сказал Кхарн и вновь обратился к сьельсину: – Я как можно скорее соберу ваш подарок к отправке. Можете прислать агентов, чтобы подготовиться к прибытию вашего повелителя, если желаете.
Сагара был удивительно любезен, хотя сейчас я подозреваю, что столь нарочитая лесть была лишь прикрытием, необходимым, чтобы подтолкнуть сьельсинов к сотрудничеству.
– Yumna raka dein ilokete ne, Sagara-se? – прошипел котелихо сквозь зубы.
– Никакого подвоха, Оаликомн, – ответил Сагара. – Ваш баэтан на корабле у yukajjimn. Не у меня. – Герольд оскалился, извилистая татуировка на его лице исказилась. – Ваш повелитель должен знать, что я с нетерпением жду его визита и надеюсь, что подарок придется ему по вкусу.
Сьельсинский Сагары был совершенен. Он даже использовал мужской род, говоря об аэте, – нюанс, который упускают многие владеющие сьельсинским люди. Аэты были повелителями, а следовательно, не могли быть в предложении дополнением, только подлежащим.
Кхарн Сагара махнул своей настоящей рукой и без лишних церемоний погасил голограмму. Думаю, Райне ожидала от него каких-то слов, но я на это не рассчитывал и принялся разглядывать два десятка дронов, медленно круживших над нашими головами, образуя идеальную окружность. Красные, как угли, огни вновь зажглись.
– Танаран на борту, – холодно заметила Смайт. – На «Скьявоне». Мы могли послать за ним.
– В этом не было необходимости, – прогремел искусственный голос Сагары.
По невидимому знаку появился Юмэ и увел детей. Они нужны были лишь для того, чтобы оживить трон Кхарна на время переговоров? А зачем нужен был я? Чтобы переводить для Смайт и Кроссфлейна?
– Аэта не любит, когда ему отказывают. Любой отказ будет расценен как угроза; лучше солгать, чтобы задобрить его. – Кхарн закрыл глаза и взял паузу. – Он пришлет сюда агентов, чтобы проверить корабль на ловушки. Когда они прибудут, вы позволите им предварительно поговорить с вашими пленниками. Полагаю, всех уже выпустили из клеток?
Смайт выгнула трость, будто шею морской птицы:
– Выпустили.
Если ее и уязвило, что Сагара командует, вместо того чтобы предлагать, она этого не показала. Она, несомненно, видела пользу в распоряжениях нашего хозяина и не спорила.
– Какую частоту используют сьельсины? – спросила Смайт.
– Частоту? – Голос Сагары стучал, как медленный дождь по крыше, как капли слюны, падающие из железного рта. – Вы думаете, они пользуются радио?
– А чем еще? – как всегда, неформально спросил Кроссфлейн.
– Этот сьельсин вернется и снова выйдет на связь, – уклонился от ответа Сагара, не двигаясь и не глядя на нас. – Они будут требовать, чтобы я позволил им привезти сюда вдвое больше солдат, потому что я человек. Я соглашусь.
Его голова медленно повернулась ко мне, и я побледнел, ибо глубина его черных глаз была устрашающей. Не помню, что дальше говорил Кхарн и что ответили Смайт со старшим офицером, потому что в голове я услышал другой голос – похожий на голос Кхарна, но более звонкий:
«Видишь, какие они на самом деле, эти твои бравые друзья».
Я вдруг почувствовал, что не могу пошевелить губами, и в смятении закрутил головой. Ни Смайт, ни Кроссфлейн этого не замечали, увлеченные беседой с Вечным.
Глаза Кхарна не покидали меня. В голове всплыл образ: грузовые корабли, которые я видел по дороге в этот зал. В них – ряды ящиков, под крышками которых вялые лица двадцати тысяч мужчин. Женщин. Детей.
«Видишь, чем они торгуют? Кто они на самом деле?»
Я понимал, чего добивается Кхарн. Он хотел глубже вбить клин между мной и Империей. Не знаю зачем, но это было очевидно. Я не ответил. Не знал, могу ли дать верный ответ.
Наш мир полон чудовищ. В лесах живут драконы, в садах – змеи. Чтобы победить чудовищ, нужно самому стать чудовищем. Тем, кто считает иначе, никогда не приходилось за что-либо сражаться. Я осознавал свое положение, на стене между лесом и садом. Чем бы ни было человечество, чем бы оно ни являлось сейчас, – оно было мне родным и стоило того, чтобы его защищать. Выбирая между чудовищами-сьельсинами и чудовищами-людьми, я без раздумий выберу людей.
Врата ада разверзлись передо мной, и за ними оказалась лишь космическая тьма. Огни ангара погасли, за исключением самых ярких звезд, мерцание статического поля скрыло все остальное. Впереди была только темнота. Я стоял среди легионеров в белых доспехах, весь в черном. Высокие сапоги, красная оторочка на брюках, шинель до лодыжек с воротником-стойкой, прикрывающим уши. Мои волосы были подстрижены, старая шинель – выстирана и залатана. Тем не менее рядом с рыцарем-трибуном и ее старшим офицером в доспехах цвета слоновой кости и рядом со схоластом Варро в ниспадающей зеленой робе я чувствовал себя немытым бродягой.
Каким блистательным было войско! Имперский штандарт развевался под золотым солнцем, а с голографической панели на церемониальном посохе смотрел его величество император Вильгельм XXIII. Все солдаты были вооружены энергетическими копьями, стволы и наконечники которых сверкали, когда на них падал свет. На солдатах были красные плащи и красные гребни, а плащи офицеров были черными, поглощающими свет.
Рядом стоял и Кхарн Сагара, разодетый в золото. Его верный голем не отступал от хозяина. Над ними парили две дюжины глаз, угрожающе сверкая синим. Позади расположилась сотня рядовых СОПов, с безжизненными обвисшими лицами, в потрепанной форме цвета хаки. Они не были вооружены, стояли вразброд, но вид у них был внушительный и угрожающий, иной, чем у наших солдат. Лишь благодаря дисциплине и тренировке Имперских легионов нашим солдатам удавалось сохранять самообладание в присутствии этих чудовищ.
– Смирно! – раздался звонкий голос корницена, и все пятьсот солдат перекинули копья и взялись за них обеими руками.
Затрубил хрустальный рог; его чистый, воинственный звук эхом отразился от стен похожего на пещеру ангара.
Тьма. Хаос. Мать всех демонов.
Я наблюдал, как бесконечная тьма рождает черный корабль, явившийся из еще более темной тьмы. Он был как сама ночь, его форму трудно было описать: разорванный круг с кривой поверхностью и неправильными формами, словно внутренний орган какого-то жуткого великана. Корабль был больше «Мистраля», почти со «Скьявону», а значит, внутри могла комфортно расположиться тысяча сьельсинов. Я не услышал – почувствовал, как солдаты позади меня ахнули. Это был вздох ужаса. Многие из них никогда прежде не видели сьельсинских кораблей. Война велась на расстоянии, с помощью огня, пока эти ребята спали во вместительном трюме «Непреклонного». Я вдруг осознал историчность момента: впервые более чем за двадцать тысяч лет человеческой цивилизации мы встретились с силой, которая гораздо могущественнее, чем наша. Все войны, все завоевания, все соглашения, все колонии и колонизация в целом, борьба с разными народами казались мне лишь тренировкой перед этим великим моментом.
В отличие от «Скьявоны», у корабля сьельсинов не было посадочного шасси – зачем оно ему? С крыши ангара «Демиурга» спустились рукава и швартовочные захваты, подключив корабль к системе Кхарна, подсоединив топливные шланги и служебные шлюзы. То, что у Кхарна было подходящее для такого корабля оборудование, говорило о многом. Теперь стало ясно, что Воргоссос и его повелитель уже очень давно вели дела со сьельсинами.
– Вперед! – скомандовал корницен, и все солдаты сделали громкий шаг.
Наша группа осталась на месте. Смайт, Кроссфлейн, Лин, Тор Варро, Джинан и я стояли рядом со знаменосцами и стражниками, державшими пленных сьельсинов. Сагара никаких знаков и команд не подавал. Ему это было не нужно.
Наконец приготовления закончились, наступил долгожданный момент.
Черный корабль открылся.
Я был удивлен, не увидев трапа. Вместо этого в днище судна разверзся люк, откуда спустилось некое подобие лифта, широкая платформа, на которой стояла группа сьельсинов. Их было шестьдесят–семьдесят, все выше восьми футов ростом, у каждого – белый меч в человеческий рост длиной. Они держали клинки правыми руками, прислоняя их к левым плечам. Сьельсины были в черных одеждах с лазурными, отороченными серебром, плащами. Лица скрывали причудливо расписанные маски, а длинные изогнутые рога напоминали короны из известняка.
Приблизившись, они разошлись полукольцом, заняв почти все пространство перед своим кораблем. Один – самый высокий, чей плащ был белым, а не синим, – поднял меч и крикнул. В его маске наверняка был усилитель. Слов я не разобрал, но не нужно большого ума, чтобы распознать боевой клич. Мое тело само на них отзывалось.
– Смирно! – скомандовала Смайт. – Всем оставаться на местах!
Когда сьельсин закончил, группа существ, стоявших на платформе, расступилась и появился герольд, которого я видел на проекции на мостике «Демиурга». Оаликомн. Он нес перед собой знакомый посох с бряцающими кольцами. Его огромные глаза на татуированном лице с прищуром осматривали наши с Кхарном отряды.
– Yukajjimn! – по-птичьи резким и высоким голосом воскликнуло существо. – Вы находитесь в присутствии Повелителя Семнадцатой ветви, кто есть аэта! Князя и вождя Отиоло! Вьюдихома Своедельного! Создателя нашего мира, вдохнувшего жизнь в мертвый камень! Того, кто вызволил нас из цепей Утайхаро! Говорящего с Наблюдателями! Ведающего мысли Создателей! Того, кто ведет нас сквозь пустоту и свет!
Оно потрясло посохом и ударило им о пол. Большую часть этой тирады я уже слышал и молчал, пока Тор Варро переводил остальным. Мне пригодилась бы Валка, но она была заперта на «Мистрале» с Корво и остатками моего Красного отряда.
– Узрейте Великого! Повелителя, Властелина, Хранителя! Отца и Мать нашего народа! Уцубимна Аранату Отиоло!
На этих словах оно пало ниц, словно в экстазе. Отвернувшись, все сьельсины синхронно преклонили колени, не выпуская плоских клинков. Их длинные косы почти коснулись пола. Я вновь почувствовал отчаянный ужас, понимая, что наконец взгляну в лицо из своих видений. В лицо чудовища, убившего меня.
Князь Араната появился.
У меня отлегло.
Его лицо было другим.
С широкого, как человеческий торс, лица смотрели глаза, которых я не видел во снах. Князь был настоящим великаном, девяти футов ростом и шире в плечах, чем двое мужчин. Его черная броня блестела, как мокрое стекло, серебряные и платиновые кольца на рогах сверкали, как звезды. Его длинный плащ раскинулся за спиной, подобно крыльям, а толстая коса дважды оборачивалась вокруг шеи. При виде его Танаран и все наши пленники опустили головы и задрожали, и никакие попытки наших солдат заставить их смотреть прямо не увенчались успехом.
Из-за Аранаты выступил более стройный, более утонченный сьельсин в похожем одеянии. Он смотрел вниз и не раскрывал рта. Он держал серебряную цепь толщиной с детскую руку. Цепь тянулась к серебряному ошейнику. А в ошейнике…
Бассандер выругался.
Я видел существо в ошейнике прежде, но вживую зрелище оказалось куда страшнее, чем я ожидал.
Кроссфлейн накинулся на Сагару:
– Что все это значит?!
Вечный не ответил, и старый офицер обратился ко мне:
– Марло, что это?
– Женщина, – ответил я замогильным тоном.
Точнее, то, что осталось от женщины. Она была не совсем похожа на ту, что я видел во сне. Та скорее напоминала мою мать, а эта была моложе. Стройнее. Бледная, как молоко, как существо, тащившее ее за собой. На ней не было одежды, если не считать обрывков синего шелка и украшенных самоцветами браслетов на ногах, мешавших ей идти. Грубые красные шрамы покрывали все ее тело. Тянулись по рукам, ногам, внутренней стороне бедер, вокруг рта. А ее руки… ее руки! Они были искромсаны каким-то жестоким хирургом, плоть между пальцами вырезана так, что каждый палец был теперь бесполезным придатком, не способным ни за что ухватиться. Впадины между большими пальцами ног и остальными производили такое же впечатление. Она едва могла идти, даже стоять было для нее мучением.
В глазах не было выражения, только слезы.
Ее душа умерла.
Райне Смайт взяла Кроссфлейна за плечо, чтобы утихомирить.
– Добро пожаловать, князь Араната, – сказала она. – Я дама Райне Смайт, рыцарь и трибун Четыреста тридцать седьмого легиона Центавра, третьей когорты под командованием сэра Леонида Бартоша. Я здесь старшая.
Тор Варро, высокий черноволосый мужчина с серьезным, отчасти отеческим лицом, выступил вперед, чтобы перевести.
– Eka Dame Raine Smythe, scahayu uje Tribune ba-scandatan Centaurine bi thumum sava, ba-cohort bidim ti-Leonid Bartosz relu. Siaje o-utorie ti-saem gi, – опередила его изувеченная девушка. Ее голос был высоким, звонким, но твердым как кремень. Она идеально перевела слова трибуна. Ни единой поправки не требовалось.
– Она переводит, – шепнул я Райне.
– Citharathun mnu, – повторила девушка.
Меня затошнило, и я отвернулся. Даже на лице Сагары сквозило отвращение, и я мысленно порадовался, не в первый, но и не в последний раз, что сьельсины были неспособны читать наши эмоции.
Князь Араната Отиоло свысока взглянул на Смайт, которая была более чем вдвое ниже его.
– Yelbe odein ba-kousun shi, – произнес он.
– Он говорит, что хочет вернуть свою собственность, – перевел Тор Варро на галстани.
Использование местоимения мужского рода для обозначения аэты вместо обычного нейтрального и более удобного для нашего ограниченного языка я счел признаком мастерства переводчика.
Смайт поджала губы и вскинула голову, бесстрашно посмотрев в глаза стоящему перед ней гиганту:
– Он ее получит, когда заключит с нами соглашение. Мы содержали их в безопасности и хорошо к ним относились. – Она обвела рукой одиннадцать распростертых пленников. Среди них были Танаран и неистовое Сватаром. Никто из них не поднял глаз.
Ксенобит взялся за рукоять меча и шагнул вперед, к пленникам, минуя нас. По команде центуриона наши солдаты сдвинули ряды, выставив копья так, что стволы и керамические штыки оказались нацелены на Повелителя Семнадцатой ветви. Преклонившие колени сьельсины зашипели и угрожающе приподнялись.
– Стоять! – приказал Бассандер Лин. – Никому не двигаться!
Пусть он мне и не нравился, но стоило отдать ему должное: он никогда не терял самообладания, даже в самых отчаянных ситуациях.
Лин держал одну руку на щите, но другая была открыта, призывая к спокойствию.
– Танаран-ких! – воскликнул вождь. – Поднимись, раб!
Танаран встало не глядя, по-прежнему в поклоне.
– Посмотри на меня!
Танаран подняло глаза, щурясь от яркого света.
– Говори!
Баэтан тихо зашептал:
– Наблюдателей не оказалось на Тамникано, Ya Aeta-doro. Если когда-то они там и были, найти их мы не смогли. Ичакта Уванари и все остальные мертвы. Это все, кто остался, – продолжая кланяться, указал он на сородичей. – Мы подвели вас и просим вашего милосердия.
Слова, использованные им для обозначения милосердия, были разными: «ndaktu» и «daktaru». Первое, как я уже упоминал, означало «справедливость», «правосудие». Второе – «пощаду». Я не удивился бы, если бы Араната тут же снес своему слуге голову и послал к чертям Империю.
Но вмешался Кхарн Сагара.
– Милорд, – произнес он собственным голосом, – добро пожаловать. Надеюсь, мой подарок вам понравился?
Он говорил, как слуга перед хозяином, что заставило меня сильно задуматься, ведь Вечный служил лишь себе.
Меня вновь передернуло от мысли, что Райне и Кроссфлейн расплатились с Сагарой и сьельсинами человеческой кровью, и я потупил взгляд.
– Они прекрасно нам послужат, – ответило чудовище. – Нобута!
Я не сразу сообразил, что это имя сьельсина, державшего серебряную цепь, а вот Варро понял это мгновенно. Сьельсин дернул за цепь, потащив изувеченную женщину вперед. Ее искромсанные ноги шлепали по полу; ей, несомненно, было очень больно, но она даже не вскрикнула, ковыляя к своим хозяевам-нелюдям. Я поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как аэта оскалил блестящие зубы.
– С ними можно много всего сделать. У этих yukajjimn… большой потенциал.
Услышав перевод, Кроссфлейн тихо выругался, но удержался от дальнейших реплик, опасаясь, что девушка переведет.
– Люди хотят мира с вашей сциандой, – произнес Сагара и подождал, пока переведут.
Я поймал себя на том, что не могу отвести глаз от пустого лица девушки, не могу не прислушиваться к ее грубым лающим словам. Ее зубы время от времени появлялись из-за тонких губ и казались удивительно мелкими. Я с ужасом понял, что их сточили, и стиснул челюсти. Сьельсины переделали ее по своему образу и подобию, причинив нестерпимую боль и другие ужасы, о которых страшно было даже помышлять. Давным-давно в моем собственном доме я видел, как мирмидонцев-евнухов разукрашивали под ксенобитов для выступлений в Колоссо. По сравнению с тем, что сделали с девушкой, то был сущий пустяк.
– Genuri o-svanar ne? – переспросил Араната. – Заключить мир? Они хотят сдаться? Служить нам?
– Сдаться? – повторила Смайт, когда ей перевели слова князя. – Мы хотим прекратить войну. Заключить мир на равных условиях.
– Равных? – произнес Араната. – Аэта не имеет себе равных.
Мне следовало сразу понять, что являют собой эти слова: предупреждение, что переговоры обречены с самого начала. Но я зашел слишком далеко и слишком долго ждал, чтобы принять неприятную правду. Я надеялся, что все сьельсины окажутся похожи на Уванари. Но Уванари подверглось пыткам, а вождь не был пленным солдатом, которого я убил.
– Вам нужно, чтобы мы служили вам! – воскликнул он. – Ради этого я должен буду пойти против Хасурумна, против Пагорамату и остальных? Так?
– Вы бы не прилетели, если бы не хотели говорить, – впервые и не к месту встрял я со своим замечанием.
Бассандер напрягся, и я уже готов был получить от него подзатыльник.
Обошлось без этого. Аэта навис надо мной, гневно раздувая ноздри.
– Raka deni ne? – обратился он к Сагаре, не сводя с меня глаз.
«Это еще кто?»
Я не смутился и не отпрянул.
Сагару, кажется, одолела его привычная молчаливость, и вместо него ответило Танаран:
– Это Марло. Он спас нас на Тамникано. Он даровал ndaktu ичакте.
Танаран отвело взгляд от повелителя и посмотрело на потолок, задрав подбородок, как воющий на луну волк.
– Asvatada ne? – произнес аэта, одобрительно наклонив голову. – Вот как? Тогда я благодарен тебе. Итана Уванари было ценным имуществом. Приятно знать, что оно встретило достойную смерть.
Я вспомнил смерть Уванари, вспомнил, как сьельсин истекал кровью на полу камеры в Капелле под аккомпанемент сирен и вспышек. Оно сражалось до конца, вырвалось из цепей, убило своего мучителя и напало на меня. Я спасся лишь благодаря скромным навыкам и удаче.
– Достойную, – согласился я. Если, конечно, бывает достойная смерть.
Аэта вновь растопырил ноздри и наклонил голову, наставив рога так, чтобы показать могущество, как сильные люди порой играют мускулами и выпячивают подбородки.
– Я хочу поговорить со своим баэтаном наедине.
– Это можно устроить, – не подумав, ответил я на сьельсинском.
Варро перевел. Бассандер и Смайт тут же мрачно уставились на меня.
Перейдя на стандартный язык, я добавил:
– В знак наших добрых намерений.
Я понимал, что мне не стоило брать слово, но что сделано, то сделано. Вся наша группа сверлила меня глазами: Смайт и Бассандер, Кроссфлейн и Джинан, даже безразличный Варро.
– Аэта, я надеюсь, что после этой встречи ваш баэтан уйдет с вами, – поспешила сгладить последствия моей выходки рыцарь-трибун. – Если, конечно, мы придем к соглашению.
– Соглашению? – переспросил Араната. – Вы мне угрожаете?
– Угрожаю? – искренне опешила Смайт. – Ни в коем случае.
Она, как и все мы, не понимала тогда, что любой вызов авторитету аэты, любой мельчайший намек на то, что у нас есть право возражать ему, виделся им как угроза этому авторитету или даже хуже – как жестокое оскорбление.
– Вы считаете, мы будем торговаться с вами, как какие-то купцы? – возмутился Араната, произнеся слово «купцы» с той же ненавистью, с какой прелаты поносят шлюх.
– Просто так мы пленников не вернем, – сказал Кроссфлейн.
– Значит, они заложники! – воскликнул из-за спины повелителя герольд Оаликомн.
– Конечно заложники! – огрызнулся, не сдержавшись, Кроссфлейн.
– Danagauan wo! – повторила изувеченная девушка, сохранив интонацию Кроссфлейна.
Араната в ярости развернулся и отвесил ей звонкую оплеуху. Девушка шлепнулась на пол, как мокрое полотенце, и замерла.
– Abassa-do! – воскликнул стройный, одетый, как Араната, сьельсин, державший ее цепь. – Нет!
Я остолбенел, потерянно блуждая глазами между ксенобитами и нашими солдатами. Abassa-do. Abassa… «Отец». Я повернулся, пытаясь осмыслить это новое знание. Отец. Родитель. Прежде я никогда не видел сьельсинских детей, – думаю, никто не видел. Но, глядя на существо по имени Нобута, я понял. Черты его лица были более округлыми, мягкими, рога – более короткими, глаза – широкими. Оно было значительно ниже родителя, гораздо у́же в плечах и стройнее, чем взрослые.
Ребенок.
Да простят меня Земля и император.
– Я врач, – сказал Тор Варро ксенобитам, бросаясь к девушке. – Вы ее покалечили.
А у него тоже был свойственный схоластам талант преуменьшать.
– Нет, это мое! – преградил ему путь Нобута.
Схоласт сжал кулаки – удивительное проявление эмоций для члена ордена, – но отступил.
– И с этими чудовищами мы хотим мира? – тихо сказал Бассандер.
Он шагнул вперед, но Райне выставила перед ним руку. Джинан ругалась на джаддианском себе под нос. Честно говоря, здесь я согласился с Бассандером. Я таращился на разрезанные ступни девушки, а внутри меня зарождалось мрачное чувство. Я раздумывал, что ждет пять тысяч подарков Кхарна. Подарков от Райне.
– Okun-se! – прогремел в шуме голос князя Аранаты, холодный и безжизненный, как руки Братства. – Ты!..
Я не сразу понял, что аэта обращается ко мне. Позади него ребенок Нобута ласкал покрытое шрамами лицо переводчицы.
– Танаран говорит, что тебе знакома честь. Звериная честь, но все-таки честь. Зная об этом и зная, как ты поступил с моим ичактой, я желаю знать правду. Чего вы хотите?
– Чего мы хотим? – повторила Райне Смайт, когда я перевел. – Чтобы оно и его солдаты перестали терзать наши колонии.
Я повернулся к нависшему надо мной аэте. Варро отвлекся на раненую девушку, и у меня появился шанс – мимолетный шанс – сказать правду, не пользуясь заранее заготовленным сценарием.
– Я хотел посмотреть на ваш народ незатуманенными глазами, – повторил я ответ, данный когда-то Гиллиаму Васу. – И добиться мира.
– Мир! – рявкнул Араната. – Qilete!
Лишь услышав это слово из уст сьельсина, я осознал, в чем проблема.
В сьельсинском языке мир обозначался тем же словом, что и повиновение.
– Что ж, все вышло примерно так, как я ожидала, – понуро сказала Смайт, когда мы вернулись на «Скьявону».
Никто не ответил сразу, принимая во внимание те фигуры, что волками бегали между нами в тишине. Мы были на верхней палубе, в помещении, где хранились скафандры, а в потолке имелся задний шлюз. На наших глазах в него по служебному рукаву, протянувшемуся от расположенной над кораблем вспомогательной платформы, полезла женщина-рабочий. Смайт резко приказала ей покинуть помещение. Мы могли бы поговорить в кабинете рыцаря-трибуна, но она начала заводиться прежде, чем мы туда добрались.
Ей не давала покоя сделка, которую она заключила. Я видел это по ее глазам. Ее черная сделка с Сагарой и то, как он передал ее подарок сьельсинам. Она вновь и вновь вспоминала бедную замученную переводчицу и укоряла себя за то, что сделала, представляя, какая судьба ждет тех несчастных, а также оставшиеся пятнадцать тысяч человек, переданных Вечному повелителю Воргоссоса.
– Ну? – к моему изумлению, первым, словно прочитав мои мысли, подал голос Бассандер Лин. – Рыцарь-трибун, вы… – Он спохватился и мгновенно выправился. – Мэм, прошу позволения говорить искренне.
Смайт дала разрешение взмахом трости.
Бассандеру все равно было неловко, но он устремил взгляд в точку над головой начальницы и сказал:
– Вы видели, что они сделали с бедной рабыней?
– Сложно было не заметить, – процедил Кроссфлейн.
– Каким животным нужно быть, чтобы сотворить такое?
С тех пор я успел узнать, что среди сьельсинов величайшей честью считалось пользоваться трудом других. Жизнь этого народа зависела от состояния и надежности их кораблей, и возможность ничего не делать в таких условиях была великой роскошью. Тем почетнее было иметь рабов, живые игрушки, существ без киати, от которых нет пользы. Пытки людей были проявлением власти и гордости, символом того, как переломить человечество – великого врага – через сьельсинское колено. Я знал людей, которые поступали так же, но говорить об этом Бассандеру не стал.
– Это ужасно, – почти шепотом проговорила Джинан.
– Как бы то ни было, – проявив весь свой солдатский прагматизм, заявила Смайт, – у нас впереди много дел.
Она взяла паузу, чтобы собраться с мыслями, напоминая при этом разбитую детскую статуэтку. Что она чувствовала? Тогда я даже не задумывался об этом, столь сильны были моя злость на нее и мое отчаяние. Но теперь мне кажется, что старая Смайт, будучи родом из сервов, полагала, что двадцать тысяч человек, переданных Сагаре, не ждут ничего худшего, чем участь сервов. Она была имперским трибуном и даже не представляла, какое чудовищное и бесчеловечное применение может им найти демониак вроде Сагары.
– Лорд Марло, я хочу, чтобы вы для меня солгали, – обратилась она ко мне.
– Мэм?
– Вы пообещали Бледному беседу тет-а-тет с нашим главным пленником, – сказала она. – Это недопустимо хотя бы потому, что у наших сьельсинских друзей может быть свое мнение относительно событий на Эмеше, противоречащее, скажем так, официальной версии.
– Простите, рыцарь-трибун, – откашлялась Джинан, – но как вы запретите им выражать это мнение после того, как переговоры завершатся?
Мне не хотелось привлекать к себе внимание Джинан, но я не смог сдержаться:
– Сложно представить, что аэта поставит наше слово выше слова Танарана.
Я серьезно упрощал, но, как это обычно бывает, сам того не осознавал.
– Рыцарь-трибун, позвольте? – выступил вперед Тор Варро.
Для схоласта он был необычно одет. На нем была не роба и не тога, как подобает лицам его звания и положения, а длинная зеленая туника с разрезами, похожая на рыцарский плащ-сюрко. Носил он ее поверх облегающей рубахи и свободных, подвязанных ниже коленей шаровар. Шаровары были заправлены в чулки, а на ногах были типичные для схоластов мягкие туфли. Бронзовые знаки отличия не были пришиты к перевязи, надетой наискось, подобно патронташу, а висели на груди, как солдатские медали. Вид у него был патрицианский, но без шрамов; во всем его облике сквозила непоколебимая уверенность, основанная на знании.
– Я осмелюсь выразить надежду, что в итоге показания наших пленников будут значить для аэты гораздо меньше, чем привилегии, которые он получит, сотрудничая с Империей. Мы рассчитываем, что отношения между двумя нашими народами будут процветающими.
– Процветающими… – повторил Бассандер, не скрывая презрения, но сдержался и не высказал того, о чем думал.
– И что же мы собираемся им предложить? – спросил я, чувствуя, к чему все идет.
Вопрос был адресован Смайт, но по ее знаку мне ответил схоласт:
– Немедленное прекращение огня, обусловленное гарантией дальнейшего диалога. В точности как вы сами предлагали на Эмеше.
– Что еще?
Варро покосился на Смайт, спрашивая разрешения ответить. Она махнула тростью.
– Ничего неожиданного. Встречи с другими сьельсинскими аэтами, торговые соглашения…
Я вспомнил, как говорил об этом с директором Адиз Фэн и представителями консорциума «Вонг-Хоппер», мечтая о том дне, когда отношения между нами и Бледными будет определять торговля, а не насилие. Но теперь… слыша это из чужих уст, после того, как я насмотрелся на изувеченную девушку, и того, что явилось мне в видениях, все это казалось наивной детской фантазией, утренней росой, высыхающей под первыми лучами солнца.
Я сомневался и в сомнениях пропускал мимо ушей почти все, что мне говорили, лишь кивал, когда получал указания и когда того требовала дискуссия. Мне нужно было побыть одному, обдумать все, склеить разбитые куски разума. Поспать. Прежде всего мне нужно было побыть подальше от других людей. Я чувствовал, как вокруг меня стягивается сеть – петля. Сьельсины. Империя. Экстрасоларианцы. Кхарн Сагара. Мой Красный отряд. Мой долг перед друзьями и их вера в меня. Моя измена Империи. Мое предательство Джинан. Предательство Хлыста. Все это свилось в довольно длинную веревку, чтобы на ней повеситься. Я призвал достаточно волков, чтобы никогда не выйти из леса. Покинув Воргоссос, поднявшись на вершину башни и вновь обретя место на «Мистрале», я решил, что вернулся в привычный мир. Но даже этот родной корабль и родные лица стали другими.
«Дважды не войти в одну и ту же реку», – сказал когда-то Гераклит. О возвращении домой можно забыть. «Мистраль», на который я вернулся, был не таким, каким я его помнил. Друзья мои также изменились. Пути назад нет. Я видел реки времени и входил в их сияющие воды. Они текут только в одном направлении.
Вперед.
Я изменился. Они изменились. Все изменилось.
Я чувствовал себя вывернутым наизнанку. Беспокойным. Рассерженным мыслями о том мире, которого я столь рьяно добивался. Но я был решительно настроен довести дело до конца и потому покорно склонил голову, когда рыцарь-трибун сказала:
– На сегодня достаточно. Продолжим завтра в семь утра. Все свободны.
Но не успели мы разойтись, как схоласт Варро поймал меня за руку:
– Лорд Марло, уделите минутку вашего внимания. – Это не было просьбой, но я и не видел причин отказывать схоласту.
Рассеянно глядя на ведущую к служебному люку лестницу, я дождался, пока все удалятся.
Когда мы остались наедине, Тор Варро сказал:
– Я хотел у вас кое-что спросить.
– Да?
– Когда мы разговаривали с аэтой, в один момент… я тогда пытался помочь той несчастной девушке… он спросил, чего мы хотим…
Я почувствовал, как между лопатками будто проворачивается нож, но сохранил как можно более невозмутимое выражение лица.
– Смайт просила вас ответить, что мы хотим, чтобы ксенобиты перестали терзать наши колонии, но вы… вы сказали, если не ошибаюсь: «Oretiri vaa ti-orruu sucoruyuyaya».
«Взглянуть незатуманенными глазами».
Он процитировал меня в точности.
Я промолчал.
Что-то промелькнуло на патрицианском лице схоласта. Удивление? Раздражение? А может, мне просто почудилось. Это насторожило меня не меньше, чем все прочее, чему я стал свидетелем в тот удивительный день. Насколько невероятным должно было быть все, что со мной происходило, если даже схоласты улыбались?
– Хочу попросить вас в будущем придерживаться сценария трибуна и следовать инструкциям.
– Это она попросила вас со мной поговорить? – спросил я.
Извинение. Вот что означало его выражение лица. Смущение, стыд. Оно было совсем незаметным, и другой человек на моем месте, зная, что Варро, как и все члены его ордена, эксперт по части сокрытия эмоций, пропустил бы его. Но я давно изучал человеческие лица, запечатлевал их с помощью угля и чернил и смог прочесть его эмоции.
– Она сочла, что с представителем нашего ордена вы будете более дружелюбны. Как я понимаю, однажды вы хотели стать одним из нас.
– С тех пор много воды утекло, – ответил я сухо, без теплоты.
– Но вы не настолько стары.
– Дело не в годах, – возразил я, – а в пройденном пути.
Мне показалось, что схоласт снова улыбнулся.
– Смайт знает? – спросил я.
– Что вы сказали то, что не должны были? Да. Но я не думаю, что ваш поступок поставил под угрозу эту миссию.
Схоласт сложил руки. Руки не анемичного ученого, а мускулистые, созданные неизвестным мне трудом. Я мог лишь гадать, чем занимается его орден. Тогда я не был знаком с догматами халцентеритов. Эта малоизвестная секта уделяла куда меньше внимания самосозерцанию и молчаливому изучению человека и звезд. Вместо этого они занимались тяжелым трудом и скитались по миру живых. Все схоласты трудятся, чтобы содержать в порядке свои колледжи и монастыри. Им запрещено пользоваться любыми технологиями, что сложнее электрической лампы, и потому они вынуждены вкалывать и пахать. Однако Варро был куда больше похож на гладиатора, чем на крестьянина или каменщика.
– Одного не понимаю, – произнес он.
– Чего, советник?
– Зачем вы здесь? – спросил он без вызова, хотя другой на моем месте мог бы счесть такой вопрос оскорбительным. – Вы, сын лорда. Перед вами были открыты все пути. Почему вы выбрали такой перипатетический[67] образ жизни?
Я взял долгую паузу, пожевывая щеку. В голове беззвучно раздавались слова, которые я слышал во снах, заново вызывая в памяти все ужасы, которые мне показали.
«Так должно быть».
Но в ответе я не стал упоминать о видениях. Я не представлял, как объяснить Варро, что такое Братство или Калагах, даже если бы мне захотелось. А мне не хотелось. Говорить правду влекло еще меньше. Правда заключалась в том, что я покинул дом исключительно из-за детской тяги к приключениям, из-за легенд о Симеоне Красном, Касии Сулье и Аршаме, принце Джадда. Из-за легенд о Кхарне Сагаре. Какими глупыми теперь казались эти мечты того, прежнего Адриана!
– А зачем здесь вы? – ответил я вопросом на вопрос. – Вы могли бы получить назначение в любом месте, но вы здесь, в легионах.
Это был дерзкий вопрос, но вопрос Варро был таким же.
– Это мой долг, – ответил он не раздумывая.
– Перед Империей?
– Перед человечеством.
– Думаете, я считаю иначе? Почему? Потому что я вырос в замке? Судя по вашей внешности, вы тоже. Я здесь, потому что так правильно и потому что могу принести пользу.
Острые глаза схоласта сощурились, словно он хотел разглядеть во мне что-то, невидимое без микроскопа.
– Смайт права насчет вас. Вы идеалист, – вдумчиво произнес он.
– Я бы так не сказал.
Я уже вдоволь наслушался. Варро донес до меня все, о чем его попросила Смайт, а все остальное было… расшаркиваниями? Допросом? Предупреждением?
– О? – произнес схоласт.
Хотя я уже развернулся, мне пришлось повернуться обратно и сказать в ответ:
– Я никогда не утверждал, что наверняка добьюсь мира или того, чего мы тут добиваемся. Я могу лишь говорить правду.
– Ах, правду… – Варро переступил с ноги на ногу и отвел взгляд. – Вам следует говорить нашу правду. Придерживаться протокола. Иначе вы бесполезны.
– Вашу правду? – повторил я, глядя на халцентерита. – Простите, советник, но вы, кажется, схоласт? Правда всегда одна.
Я с трудом сдерживал удивление, отвращение. Вам может показаться странным, что я, солгавший в своей жизни тысячи раз, был так возмущен его суждениями. Но он был схоластом. Ученым, посвятившим себя науке, философии естественной и неестественной. Он не должен был заниматься такой казуистикой.
– Лорд Марло, мы живем в трудные времена, и у нас трудная задача, – отмахнулся Варро. – Вам следует это понимать. Я изучил протоколы с Эмеша и знаю, как вы относитесь к истине.
Во мне встрепенулась тень, похожая на брата Криспина, и я едва не схватил схоласта за грудки. Я попятился. «Ярость слепа». При виде зеленого одеяния Варро мне вспомнился старый афоризм Аймора. Я лгал. Я лжец. Я не обманываю себя. Но я лжец на службе истины – в этом я себя убеждаю. На службе добра, что есть то же, что истина. Я лгал, потому что такая ложь облагораживала меня, в то время как ложь во благо Империи – Империи, продающей своих людей Бледным, – была унизительна.
Я не мог объяснить это Тору Варро. Однако я не мог объяснить это и самому себе. Понимал лишь, что его замечания возмутили мою гордость и чувство справедливости.
– Я выполняю свой долг, – ответил я.
– Это все, о чем мы просим, – сказал он, но я провел достаточно времени при дворе на Эмеше и Делосе, чтобы понимать истинную подоплеку слов. «Мы просим в последний раз».
Прошел день, а здесь – три, за которые я ничего не написал. Братья и сестры по обители попросили меня помочь выкопать новый колодец внутри десятилетней заставы, и отказаться я не мог, ведь я столько месяцев объедал их и тратил их чернила. Я упоминаю об этом не для того, чтобы подчеркнуть свою добродетельность, а чтобы продемонстрировать, что даже в уединении я не полностью отрешен от мира. Некоторые убеждены, что художники не могут считаться самостоятельными творцами, потому что переняли мастерство у других, ранних мастеров; что солдат, идущий на врага, не герой, а пешка – одна из многих. Все это неправда. В каждом из нас сокрыто множество, но мы – не просто клетки в теле человечества. Мы, скорее, глина, которая приобретает форму, как гора, под воздействием ветра, под топчущими ее ногами, под дождем. Мир формирует нас. Чужие руки оставляют на нас отметины, но мы – самостоятельны.
Мы можем быть частью общества. Мы – сами по себе.
Одно не исключает другого. Просто нужно во всем слушать свою душу, свое «я». Пусть оно ведет, а обязательства – следуют за ней. Поступать иначе, жить иначе – означает стать рабом. Очень часто наши слова срываются с губ с дыханием мертвых людей. Но такова наша традиция. Мы многократно пересказываем одну и ту же историю. Даем новую жизнь мертвым словам и храним их в памяти, чтобы однажды понять.
Я помню, как тяжело было тогда, на корабле, ждать сообщений от Сагары или Смайт. Я перевез с «Непреклонного» вещи, брошенные в день моего первого бегства. Кажется, тогда я сказал, что то, что мы считаем Тьмой, на деле лишь хаос, существовавший до Сотворения мира, каким он был, пока на него не пролился свет порядка. Поэтому мы воображаем во тьме чудовищных тварей. Я спал – или думал, что спал, – в своей каюте на «Мистрале», и видел сон… или не сон.
– В чем дело, Адриан? – наполнил комнату надтреснутый старческий голос, похожий на шелест страниц и скрип старой кожи.
Я с усилием сел, поджав под себя ноги. Веса старика, сидящего в изножье кровати, я не чувствовал, но видел его – растрепанного, в выглаженной зеленой робе, что была ярче, чем позволял разглядеть тусклый свет. Тор Гибсон сидел, держась за трость, подобно иконе Мудрости, опирающейся на посох.
– Плохой сон? – с улыбкой спросил он, беря меня за руку.
В его шершавых пальцах не было тепла, хотя улыбка оказалась лучезарной, словно солнце после дождя. Это было странно, ведь Гибсон, как подобает схоласту, редко улыбался.
– Это сон, – произнес я. – Еще одно видение?
Старик не ответил. Его серые глаза под кустистыми бровями сияли. Отпустив меня, он отвернулся, обратив внимание на нечто, скрытое во мраке.
– Я хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Все это ожидание, все фигуры на доске.
– Ничто великое не создается внезапно, даже гроздьям винограда или плодам инжира нужно время, – ответил Гибсон таким тоном, что я сразу понял, что он цитирует какого-то древнего, неизвестного мне мудреца. – Если вы скажете мне, что хотите инжира, я отвечу, что должно пройти время[68]. – Он опустил подбородок на навершие трости. – Ты сам этого хотел и готовился к этому, разве нет? Усадить сьельсинов за один стол с собой и поговорить с ними?
– Это так.
– Тогда чего жалуешься? – спросил он. – Как ты там обычно говорил? Вперед и вниз.
– Не сворачивая ни налево, ни направо.
Не думаю, что я хотя бы раз говорил это Гибсону, но реальность событий не зависит от того, происходили они на самом деле или нет. Я прислонился спиной к холодной стене, наблюдая за фантомом. Тот наблюдал за мной.
– Знаю, – согласился я. – Знаю. Но я не справляюсь. Слишком сложно.
Трость просвистела в воздухе, ударив по кровати рядом с моим коленом.
– Kwatz! – воскликнул Гибсон. (Его любимое возражение, подозревал я, происходило из какой-то древней религиозной книги.) – Сложно, говоришь? А с чего ты взял, что будет легко?
Я не ответил, и он продолжил наседать:
– Хочешь помирить людей с другим народом. Сьельсинами. Почему ты решил, что эта ноша не тяжела?
Во снах мы часто не можем отвечать, и, вероятно, это произошло со мной. Я сидел молча и слушал.
– Ничего. Адриан, мы, люди, все равно что вьючные животные. Мы боремся и в борьбе находим смысл, находим себя. Таков путь.
– Ищи трудностей, – произнес я и услышал за спиной голос Братства, исходящий как будто прямо из стены каюты:
«Ищи трудностей».
Голос казался настолько реальным, настолько угрожающим, что я подскочил. Стены каюты исчезли, моя кровать и Гибсон очутились посреди бескрайней тьмы. Значит, точно сон.
Глаза Гибсона сверкали; он снова опустил трость на землю возле ног:
– Мир и человек создаются притяжением противоположностей. Цивилизация порождается природой и культурой. Мужчины и женщины – дети. Протоны и электроны – атомы. Эго и его тень – я. Порядок и хаос – возможности. И так далее. Что могут породить люди и сьельсины? Кто знает?
– Лучший мир? – спросил я. – Это возможно?
– Неверный вопрос.
На мне были только штаны, и посреди гнетущей Тьмы я чувствовал себя нагим, как младенец, и даже стоять мне было неловко. В сумраке двигались невидимые гигантские фигуры, словно колоссы, чьи огромные ноги топтали поля сражений сотен планет.
– А какой верный? – спросил я, воздев руки к небу. – Что мне делать? Я балансирую на грани. Хлыст предал меня, а Джинан…
Я сам предал Джинан, но объясняться мне не потребовалось: по сожалению в глазах старого схоласта я понял, что он меня понимает.
– …И Кхарн Сагара. Если ему вздумается, он может всех нас убить.
– Он не позвал бы сьельсинов, если бы задумывал вас убить, – поднял руку мой наставник. – Прояви терпение. Тебе еще представится возможность все изменить. – Он был прав. – Ни к чему паниковать. Паника – плохой союзник.
«Страх убивает разум».
– А разум убивает страх. – Гибсон сжал кулак. – Адриан, твои чувства – тучи. Пробейся сквозь них.
– Когда все закончится, – неуверенно начал я, ковыляя к старику, – когда все закончится, Империя будет меня судить.
Густые брови Гибсона сошлись на переносице.
– А все уже закончилось? Прости, я-то думал, что для тебя все «слишком сложно». – Он постучал тростью по невидимому полу. – Адриан, Империя могла осудить тебя в любой момент. Как и любого из нас. Это цена, которую мы платим за цивилизацию, цена, которую я заплатил за тебя. Понятно?..
Разве не то же самое я недавно пытался втолковать Валке?
– Ты бы предпочел, чтобы Империи не было? Чтобы сьельсины уничтожили нас планета за планетой? Мы ни за что не смогли бы выстроить организованное сопротивление. – Он не сводил с меня глаз. – Ты недостаточно хорош в этой игре.
– Гибсон, это не игра, – резко ответил я. – Я не играю.
– Что же это, если не игра? – возразил схоласт. – Вся наша жизнь – игра. Но это не означает, что последствия будут несущественны. – Он выпрямился, и я вдруг понял, что он выше многих знакомых мне палатинов. – Адриан, как играют в игру?
Я понял, что меня ждет диспут. Quaestio disputata[69]. Что ж, так и быть. Я расправил плечи, поднял голову и сложил руки за спиной:
– Какую игру?
– Любую игру. Это не важно, ответ все равно один.
Он двигался иначе, чем в жизни, не шаркая и не подволакивая ноги. Он ступал, как положено в мягких туфлях, – с пятки на носок, так, что при каждом шаге его ноги казались заостренными.
Гибсон махнул в мою сторону тростью:
– Думай, мальчик, думай.
Ответ был очевиден.
– Насколько возможно, ты должен следовать правилам, какими бы они ни были. Если нужно, правила можно менять и нарушать. В зависимости от цели игры ты либо соревнуешься с противниками, либо кооперируешься.
– Зачем?
Я почувствовал подвох, а не его суть и дернул поводья, как дозорный впереди колонны, чья лошадь почуяла запах затаившихся в засаде врагов. Но вопрос был частью игры и сам по себе не нес опасности.
– Чтобы победить.
Гибсон шлепнул меня тростью по ноге, как дедушка непослушного внука.
– Kwatz! – скривился он. – «Победить»! Постоянно побеждать невозможно. Придумай что-нибудь получше.
Получше.
Я крепко сжал запястье другой рукой. Идей не было. Живой Гибсон, возможно, сам подсказал бы мне ответ через век-другой, но Гибсон был мертв или бесследно исчез, а это был всего лишь сон – или видение.
– Нужно играть, как будто ты не собираешься выходить из игры. Так, чтобы защитить свое «я». – Он сделал особый упор на последнем слове, позволил ему повиснуть, чтоб я сильнее почувствовал его следующий удар. – Кто ты?
Я удивленно моргнул:
– Адриан Анаксандр Марло, сын Алистера и Лилианы…
– Нет, – ткнул он меня латунным кончиком трости в голую грудь. – Им ты родился. Кто ты?
– Адр, – ответил вместо меня чужой, хриплый, болезненный и испуганный голос и добавил уже тверже: – Мирмидонец Адр с Тевкра.
– Нет.
– Адриан Гибсон, – произнес голос, похожий на предыдущий, но более низкий, натянутый.
– Мальчик. – Насмешливый голос моего отца.
– Ты мой сын. – Мать в студии на Аспиде.
– Парень. – Одновременно ухмыляющийся и заботливый Паллино.
– Твое величество! – Гхен.
– Твое величество!
– Адриан!
– Варвар! – Валка.
– Mia qal! – Мой капитан, моя Джинан, привычно запыхавшаяся. – Mia qal! Адриан!
– Адриан! Адриан!
– Нет, – махнул рукой Гибсон, отогнав эти голоса, как дымку.
– Кто тогда? – спросил я, подходя к нему, пока он наматывал вокруг меня круги на невидимой арене. – Кто я?
– Ты – то, что останется, когда все это, – он указал через плечо, как будто все мои имена и люди, произносившие их, в самом деле были дымкой, – уйдет. Ты – та часть себя, что переживет эти перемены. Та единственная деталь корабля, которую не мог заменить древний Тесей.
– Сам Тесей.
– Вот именно, – сказал Гибсон, кладя руку мне на плечо. – Теперь понимаешь?
Я решил, что понимаю.
– Забыть о побеге. Забыть о Красном отряде. Отпустить Хлыста и Джинан.
Он один раз качнул головой. Отрицание? Или удивление?
– У тебя есть долг и цель. Так двигайся к ней.
– Я не знаю как, – сказал я и опустился на край кровати.
– Только вперед, – ответил Гибсон, покручивая в руках трость. – Главное – не выпускать нить.
– Как Тесей? – спросил я, представляя, как древний грек крадется по лабиринту ужасного Минотавра, разматывая нить.
– Точно. Все прочие заботы, – махнул он рукой, – лишь отвлекают тебя от цели. Человек может удержать воду в горсти, но только несколько капель. – Он иллюстративно сложил руку лодочкой. – Ты на верном пути, главное – не сбиться с него.
Мои пальцы сжали простыню.
– Это непросто. Нить запуталась.
– Ты сам все усложняешь. Завязываешь узлы. – Гибсон повернулся ко мне спиной, держа трость, как профессор на лекции, впрочем, таковым он и был. – Древний фригийский царь Мидас привязал повозку своего отца Гордия к столбу таким тугим и сложным узлом, что никто не мог его распутать. Говорили, что распутавший его будет однажды править всей Азией. Пятьсот лет люди пытались это сделать – погонщики скота, земледельцы, воины, сыновья и внуки Мидаса. Ни у кого не вышло.
Я знал эту легенду, но знакомые интонации Гибсона даже во сне действовали на меня успокаивающе. Я мысленно представил эту пыльную повозку, привязанную к белокаменной колонне.
– Пока не пришел Александр, – прошептал я в один голос с Гибсоном.
– Пока не пришел Александр, желавший завоевать Персию и лежащие за ней земли. Он слышал пророчество и – иначе бы он не был Александром – знал, что там говорится о нем. Зная это, он всерьез разгневался, когда не смог распутать узел, который оказался точь-в-точь как в легенде и никак не хотел развязываться. Александр долго возился с узлом, не сомневаясь, что повелевать миром было его предназначением. Он надеялся, что судьба подаст ему знак, подтвердит его веру. Он знал, что ему предстоит править, и потому видел узел преградой на своем пути. И тогда он взял меч…
– …и разрубил узел, – закончил я в подушку.
Не знаю, был это сон или пророчество вроде того, что подвигло Мидаса привязать отцовскую повозку к столбу. Я знал лишь, что, проснувшись, остался один. Гибсона не было. Однако…
Гибсона не было рядом уже давно. Я жил без его наставлений почти столь же долго, как и с ними, и теперь, когда я пишу эти строки, те короткие годы, что мы провели вместе, кажутся ничем в сравнении с прожитыми мной веками. Но Гибсон остается со мной, даже в уединении моей кельи. Я одинок, но он рядом, он – часть меня, как и все те, кто дорог нам в нашей жизни.
Человек – сумма своих воспоминаний, а также сумма всех тех, кого он встретил, и того, чему у них научился. Это весьма воодушевляет, ведь знания и воспоминания переживают внутри нас любую бурю, каждую маленькую смерть.
Наша колонна маршировала по широкому коридору, где хватало места для десяти человек в ряд. Так мы и выстроились. Рыцарь-трибун отдала приказ о мобилизации первой и второй центурии, и теперь они шагали за ней и старшими офицерами: Кроссфлейном, Лином, Гринло и другими, незнакомыми мне. Джинан с лейтенантом Ханасом тоже были здесь. Был и корницен с хрустальным горном, и солифер с имперским красно-белым штандартом. Имагинифер нес на шесте голографический портрет его величества, а сигнифер – знамя Четыреста тридцать седьмого легиона с меднокрылым орлом и скрещенными мечами. Следом за ними шагали хилиарх и первый центурион с опционом, затем – десять декад первой центурии: декурионы, триастры, легионеры. Настоящее красно-белое море.
Настал черед второй центурии. Мы шли мимо выстроившихся по обе стороны СОПов Кхарна Сагары, глядевших на нас безжизненными глазами. Под кожей их осунувшихся лиц тускло сиял призрачный свет. На некоторых была знакомая мне форма цвета хаки, другие были голыми. Среди красной, горячечной плоти мерцали индикаторы, тут и там виднелся матовый черный металл имплантатов. Они стояли молча, лишь взглядами сопровождая наш путь к нависающей арке.
Мы тоже соблюдали тишину, пока массивные двери не поднялись перед нами, подобно вратам средневекового замка. Протрубил горн, и солдаты Соларианской империи хором крикнули, взывая к богине-матери:
– Земля! Земля!
– Земля! – крикнул с ними и я, хотя не молился и не верил.
Сыны человеческие прибыли.
Но куда? Когда ворота открылись, изнутри полился золотисто-белый свет. Наши тени упали на темные стены «Демиурга». Я ожидал, что мы вернемся в зал голубых свечей или похожее место, мрачное и жуткое. Я решил, что схожу с ума. Каким-то непостижимым образом мы были в саду.
По крайней мере, так мне показалось. Там виднелись речка и окруженные лесами холмы под крышей из натурального камня, росло даже одинокое дерево, под которым я впервые заметил маленького Рена и нашел еще теплый чайник. Я готов побиться об заклад, поклясться перед имперским трибуналом, что и висящие на ветвях молитвенные дощечки были теми же самыми.
Но это было невозможно.
Не могло быть.
Я убеждал себя, что Кхарн попросту настолько любил свой сад на Воргоссосе, что воссоздал его и здесь, в необъятном чреве корабля. Ведь в крыше над нами открывалось огромное алюмостеклянное окно, сквозь которое светили звезды, и… – неужели то был ледяной замок сьельсинов? Я сбился с шага, с прищуром присматриваясь к этой далекой глыбе, искрящейся в звездном свете, одновременно прекрасной и ужасной, как буря. Шедший сзади солдат подтолкнул меня, и я продолжил шаг.
Впереди, под ветвями этого могучего дерева, возвышающегося над морем травы, воздвигли черный павильон, украшенный золотыми парчовыми лентами. Сьельсины уже были на месте, я видел две сотни их штурмовиков в черно-синих робах. Мне показалось занятным, что их цвета были полной противоположностью нашим. Красный и белый против синего и черного. Огонь и вода. Земля и воздух.
На месте под золотым навесом восседал и Кхарн Сагара, весь разодетый в золото. Рядом возвышался голиафоподобный князь Араната, а из-под навеса выглядывало с десяток ярких синих глаз.
– Достаточно! – прогремел отовсюду голос Сагары. – Ваши солдаты должны остаться у границы деревьев.
Смайт утихомирила принявшегося возражать Бассандера и передала приказ. Даже лейтенантам было велено остаться, и мы полезли на холм с павильоном вшестером. Смайт, Кроссфлейн, Бассандер, Джинан, Тор Варро и я.
Мы расселись за столом напротив князя Аранаты, его сына Нобуты и герольда Оаликомна. Сбоку стояла обнаженная рабыня, прикованная цепью к воткнутому в глину церемониальному посоху ксенобитов. Танаран тоже было здесь. Договорились, что баэтан будет присутствовать на переговорах, а затем вернется под наше попечительство. Посередине сидел Кхарн Сагара. Не на троне, а спиной к дереву, как Сид Артур. Рядом с ним были его дети, Рен и Сузуха, не понимающие толком, зачем они здесь, но не имеющие права уйти.
После долгого молчания Сагара заговорил. Его губы не двигались, человеческие глаза уставились в точку на роскошном ковре между двумя столами.
– Сейчас вершится то, чего я не видел за пятнадцать тысяч лет жизни. Со времен древних машин человек не встречал подобного врага! – Его взгляд переместился на сьельсинов. – А с тех пор, как люди искали мира с врагом, не похожим на себя, минуло еще больше. Даже я не каждый день становлюсь свидетелем исторических событий. – Он посмотрел на людей.
Рабыня переводила его слова, резко и отрывисто произнося слоги, как будто рубила их старым тупым ножом.
Повисла пауза. Райне Смайт поднялась и обратилась к своему сьельсинскому визави:
– Князь Араната, благодарю вас, что прибыли. Надеюсь, наша встреча позволит нашим народам лучше понять друг друга, положит конец войне и предотвратит будущие конфликты.
Сейчас, опираясь кулаками на столешницу, она казалась выше, чем обычно.
Сочтя ее позу людской традицией, вождь Араната также встал, положив руки на стол. Даже сутулясь, ксенобит был настолько высок, что корона его рогов цеплялась за золотой полог.
– Ваши люди, – начал он низким, ледяным голосом, – истребили шесть и пятьдесят наших кланов за последние девять сотен лет.
Я не сразу понял, что он имеет в виду их годы, а не наши, потому что по нашему летоисчислению прошло вдвое меньше. Варро также обратил на это внимание, прошептав на ухо Смайт.
– Но вы вдруг заговорили о подчинении. Об окончании войны. Что изменилось? – спросил Араната.
Его огромные глаза, прикрытые, как я догадался, от яркого света линзами, осматривали каждого из нас по очереди.
– Yadaretolu detu o-qilem ne?
«Зачем искать мира? Зачем подчиняться?»
– Прежде у нас не было такой возможности, – ответил Варро на языке ксенобитов.
«Или рычагов давления», – подумал я, косясь на Танарана.
Баэтан склонил голову, как и герольд Оаликомн, внимательно слушая, но предпочитая оставаться незамеченным, прикидываясь мебелью. Похожее поведение было свойственно младшим министрам палатинских дворов, но сьельсины подходили к этому куда серьезнее. У людей существуют иерархии – от этого никуда не деться, – но у нас подобная почтительность является следствием уважения к компетенции других людей и их поддержки. Эти же существа жили по закону джунглей, и если бы любое из них, Танаран или кто-то еще, осмелилось повести себя вызывающе с Аранатой, великий вождь убил бы его не задумываясь, а остальных заставил бы лизать себе пятки. В мире людей таких тиранов всегда ждала незавидная участь. Даже в себе мы убиваем таких демонов. Однако среди сьельсинов тираны процветали.
Отбросив эту мысль, я прислушался к Варро. Тот на идеальном сьельсинском выкладывал заранее заготовленную речь, вызубренную наизусть:
– За четыреста лет войны мы ни разу не вступили с вашим народом в диалог, не взяли ни единого высокопоставленного пленника. – Он сделал паузу, чтобы указать на Касанторо Танарана Иакато. – Конфликт на Тамникано – или Эмеше, по-нашему, – предоставил нам возможность начать такой диалог. Мы надеемся и рассчитываем, что с помощью переговоров сможем заключить длительный и отвечающий интересам обеих сторон мир между итани Отиоло, вашим кланом и Соларианской империей. Мы готовы предложить полное и немедленное прекращение боевых действий против вашего клана при условии, что вы прекратите рейды на наши колонии.
Варро вещал в подобном тоне еще минуту, расписывая предложение в деталях. Смайт смирно стояла рядом и кивала, как будто понимала чужой язык.
Когда Тор Варро закончил, князь Араната утвердительно дернул головой в сторону.
– Olo, – произнес он, показывая, что понял нас.
Укутавшись в мантию, он сел на место. Серебряные и платиновые цепи, украшавшие его корону и высокий лоб, легко колыхнулись.
– Но известно ли вам, сколько у меня tiatari? Сколько scahari? Сколько ртов мне нужно кормить? – спросил он. Эти сьельсинские слова означали рабочих и солдат соответственно. – Двадцать восемь миллионов на этом и других кораблях. Когда я победил Утайхаро, я взял у него меньше половины этого. Это было всего шестнадцать столетий назад. Двадцать восемь миллионов. Как мне их прокормить? Ваши колонии дают нам пищу. Помогают расти. Что я должен буду делать? Я не обреку свой народ на голод ради вас, паразитов.
Мой взгляд переместился на находившуюся почти в ступоре изувеченную рабыню.
– Мы готовы заключить с вашим народом торговое соглашение. Можем поставлять вам мясо и скот в необходимых количествах, – ответила Смайт, когда ей перевели слова вождя. – Мы располагаем технологиями, позволяющими производить пищу из любого сырья, если понадобится. Вы не будете голодать.
Рабыня не сразу справилась с переводом. Я заметил в ее глазах некое эмоциональное напряжение. Страх, самую близкую ей эмоцию. Араната повернулся к ней, глядя так, как смотрят на неисправный передатчик или выключатель.
– Delukami ni o-diuhadiu rajithiri, – выговорила она наконец.
– Rajithiri wo! – Араната практически взлетел со своего места. – Торговать! За кого вы меня принимаете? Я что, по-вашему, какой-то mnunatari?
К чести Райне Смайт, она даже не моргнула во время этой тирады и сопровождавшей ее жестикуляции. Она держалась с непоколебимой твердостью, присущей истинному имперскому солдату.
– Мнунатари? – переспросил Варро, оглядываясь на меня в поисках подсказки.
– Купец, – сказал я, не понимая, почему этот термин вызвал у вождя такую ярость.
– Мой отец не торгует воздухом, yukajjimn! – Нобута избавил меня от необходимости размышлять над этим.
Большой сьельсин положил руку на плечо ребенку, успокаивая его, но сам ничего не сказал.
Их нижние челюсти отвисли, демонстрируя зубы, лбы нахмурились над черными глазами-блюдцами. Это выражение, вероятно, означало отвращение, но даже я не могу с точностью судить, какие эмоции прятались за их бледными, похожими на маски лицами. Мне показалось, что я понял.
– Они говорят, что не купцы, – сказал я. – Мы их оскорбили. Это так?
Я повернулся к Кхарну, но Вечный словно превратился в скульптуру из железа и бумаги, что были популярны в позднюю эпоху. Его глаза были закрыты.
Кхарн одарил аэту за согласие прибыть на переговоры. Это была своего рода сделка, но контекст у нее был иной. Она совершилась на неравных правах. Кхарн задобрил аэту подарками, как торговец, делающий подношение драгоценных камней королеве. Подношение. У сьелсьсинов, как выяснилось, напрочь отсутствовала концепция игр с ненулевой суммой[70]. Если один что-то отдавал другому, то автоматически проигрывал.
Один синий глаз спустился сверху, облетев всех нас, и бесшумно остановился рядом со мной.
Я вытянулся к Варро через Бассандера и сказал:
– Вы все равно что предложили императору свои башмаки в обмен на его бархатные туфли.
Халцентерит вздернул бровь, то ли не оценив сравнения, то ли просто призывая меня развить мысль.
Меня вдруг осенило, и я продолжил на классическом английском, уверенный, что девушка не поймет и не сможет перевести:
– Он считает торговлю ниже своего достоинства…
Параллельно Смайт умасливала ксенобитов, полагаясь на рабыню-переводчицу.
– Вспомните, – говорил я, – Сагара преподнес ему подарок. Аэта ставит себя выше нас. Полагаю, он привык, что все происходит, как он пожелает.
Я старался не думать о тех бесчинствах, процветавших в ксенобитской культурн беспредельного владения. Я ощущал тот же тошнотворный ужас, что и в кабинете Антония Бревона при виде гомункула, созданного для утех.
– Придется его разочаровать, – почесал подбородок Варро.
Он быстро пересказал наш диалог Смайт, и та громко, чтобы слышала переводчица, произнесла:
– Значит, подарок!
«Подношение», – подумал я.
Мы были не первой цивилизацией, готовой заплатить, чтобы отогнать варваров от ворот. Но чем платить? Мясом? Совершить древнейшее жертвоприношение?
– Что может положить конец набегам? – спросила Смайт. – Чего вам нужно?
– Нужно? – переспросил Араната. – Daqami ne?
Аэта умолк, в павильоне завыл ветер, несомненно вырвавшийся из вентиляционной шахты, пронизывавшей «Демиург», как какая-то нечеловеческая глотка. Деревья зашелестели, молитвенные таблички застучали над нашими головами. Я вдруг остро почувствовал присутствие сьельсинских воинов вдали от павильона, в расписных масках, с мечами наготове. Наготове были и их нахуте, похожие на летучих змей дроны, которые столько натворили во Тьме под Калагахом.
– Iussamneto wo, – произнес Араната, а остальные повторили за ним:
– Iussamneto wo.
«Мы должны выжить».
Это было произнесено как молитва, как некий афоризм, которые я сам так любил.
– Вам нужно место, чтобы осесть? – спросила Смайт. – Мы найдем планету. Отдаленную, но поблизости от космических путей.
– Посадите нас в загон? – прошипело Оаликомн. – Мы не подчинимся!
Но оно высказалось без позволения, и Араната ударил его локтем. Герольд всхлипнул, схватившись за лицо, и отстранился от хозяина.
– Какая планета удержит нас? Се Ваттаю больше нет. Нашей Земли нет. Мы не ходим по земле, как вы, как звери. И не примем ваших подачек, как рабы. Вы нам не хозяева, чтобы оказывать услуги!
– Такой ответ делу не поможет, – пробормотал Бассандер, и я молча с ним согласился.
– Yadaretodo o-fusuem shidu ti-koarin’ta shi, – вдруг подало голос Танаран, прекратив внимательно изучать столешницу. В его тоне, в его запинках было нечто значимое. «Мы ищем новую планету». Танаран было своего рода жрецом, пусть и молодым, и его слова воспринимались как заповедь. – За нами приглядывали с рассвета, со дня длинных зубов, когда sulan охотились на нас во Тьме.
– Yaiya toh, – произнесли сьельсины хором.
Даже Араната склонил голову, и я краем уха услышал, как усмехнулся Кхарн Сагара.
– Что происходит? – прошептала Джинан.
– За нами приглядывали с нашего детства, когда Великие вырубили города в недрах мира.
– Yaiya toh, – повторили сьельсины.
– Когда воздух стал отравлен, они показали нам небеса!
– Yaiya toh!
– Но новые миры были не похожи на старый, и мы не смогли в них жить. Звездный свет отравлял нас сильнее, чем любые яды дома. Вы понимаете?
Я не сразу сообразил, что Танаран адресовало этот вопрос мне.
– Ваш народ развивался под землей, это нам известно, – ответил я на их языке, пусть и не до конца понимал, о чем речь. – А на поверхности вы жить не можете.
– Танаран! – предупредительно воскликнул Араната.
– Остановить его? – шепнул Варро Смайт, после того как перевел.
Если верить легендам, цивилизация сьельсинов строилась под землей, в пещерах и тоннелях, оставленных Тихими. Возможно, лишь толща камня спасала их от ядовитых паров на поверхности и космической радиации. Передо мной как будто раскинулся весь темный космос, и я вдруг понял, что мы на самом деле затеряны в голой пустоте, растянувшейся между листами карт, отделенные от нее лишь тонкой скорлупой «Демиурга».
Озарение заставило меня повернуться к Варро.
– Корабли сьельсинов не защищены от облучения, – прошептал я на классическом английском, чтобы остаться непонятым рабыней-переводчицей. – Они применяют лед для изоляции от… – я обвел рукой стол, – от всего.
– У них нет защиты от радиации? – переспросил Варро. – Вы уверены?
– Не на сто процентов, разумеется, – ответил я и тут же вспомнил еще кое-что.
Боевой сьельсинский шлем, снятый со штурмовика, которого я пытал под Калагахом. В памяти всплыли крики и жужжание дисраптора в руке, но, кроме этого, вспомнил и древнюю манжету, которой шлем крепился к скафандру. Технология напоминала наши примитивные скафандры, бывшие в ходу задолго до Войны Основания.
– Но если я прав, это будет козырем в наших руках, – сказал я. (Если, конечно, сьельсины понимали, что такое козыри.)
– Nietu ju dein ne? – Низкий голос Аранаты оборвал мой шепот.
Повернувшись к рабыне, он повторил:
– О чем они толкуют, тварь?
Почувствовав, что дело может кончиться ужасно для девушки, я поднялся.
– Прошу, успокойтесь, – сказал я, обращаясь больше к Танарану, нежели к его вождю.
Я жалел о том, что рядом нет Валки, что она заперта на «Мистрале» с моими друзьями. Я многого не понимал, многого не знал. Почему сьельсины почитали за богов существ, которые послали мне видение об уничтоженных сьельсинах? Я отогнал эту мысль.
– Разве у нас не общая цель? – Я перевел взгляд с компаньонов на сьельсинов. – Ни мы, ни вы не хотим погибать.
Наступила мучительная десятисекундная тишина.
– Лорд Марло, сядьте, пожалуйста, – вежливо попросила Смайт.
Я сел, ничуть не жалея о своем поступке. Мое вмешательство заставило всех забыть о рабыне, и это стоило нескольких секунд унижения. Не знаю, не помню, о чем говорили дальше. Все мои мысли поглотили сьельсины. Религиозная болтовня Танарана, отсылки к Тихим, к Наблюдателям, вкупе с дурными предчувствиями затуманили мой разум. Порой я завидую схоластам, чьи воспоминания никогда не блекнут, а иногда – живущим в домах престарелых глубоким старикам, для которых прошлое – чужая земля. Иногда мне хочется забыть, не видеть того, что я видел.
С тех пор прошло много дней, состоялось много встреч. И каждая была мрачнее и тяжелее предыдущих.
Шлюз «Мистраля» закрылся за моей спиной, и я, утомленный, прислонился к переборке. За прочным металлом слышались удаляющиеся шаги моих сопровождающих.
«Все еще пленник», – напомнил я себе, сползая на пол.
Три дня переговоров, сплошная политика, почти ни минуты сна. Дела шли плохо. Сложно делать уступки тем, кто не торгуется. Всякое взаимодействие между людьми основано на торговле, иначе невозможно поддерживать отношения. Но общество сьельсинов сложилось иначе. Они были хищниками высшего порядка или близкими к этому. Хищники не платят услугой за услугу – на то они и хищники.
Князя Аранату радовали подарки, но давать что-то взамен он отказывался. Нам так и не удалось донести до него, что мир означает конец набегам на наши колонии. «Вы заморите нас голодом!» – не унимался он, не в состоянии отвязаться от мысли, что лишь завоевания могут прокормить его народ. Тигрица не зла, как там говорится в пословице, просто голодна. Такая у нее природа. Так и у сьельсинов. Охота для них – необходимость. Они просто голодны. Они утверждают, что только люди охотятся для забавы или из принципа. Только люди причиняют страдания ради страдания.
Я, даже состарившись, остался убежден в том, что существо, убивающее и пожирающее других по своей природе, несет больше зла, чем то, что убивает из принципа. У тигрицы выбора нет, ее не переучишь. Сьельсины такие же. А если невозможно добиться взаимопонимания, то какая у нас могла быть надежда на перемирие? Если тигрицу не приручить, не закрасить ее полоски, то остается только пристрелить.
Посидев довольно долго, я встал, обратив внимание на глубокую, гробовую тишину, в которую был погружен корабль. Гудели только вентиляционные системы. После задержания основные двигатели корабля заглушили, и питание шло с «Демиурга», к которому «Мистраль» был пристыкован. Идя по коридорам, я вдруг понял, что никогда прежде не видел их такими пустыми. Вся команда, за исключением десятка с небольшим человек, находилась в ледяной фуге. Наш диалог с Бледными оставался натянутым, но не чрезмерно, поэтому Корво получила приказ отложить разморозку на несколько дней.
Отдавшись во власть архидемона сна, я добрался от шлюза до зала, украшенного захваченными флагами, и пересек «Мистраль» в направлении спальных кают. Придерживаясь рукой за стену, свернул за угол.
Дверь в кают-компанию была распахнута настежь, и в проеме я увидел одинокую фигуру за столом. Ее изгибы были будто вписаны в прямоугольную раму окна. Я остановился, не сдержав улыбки.
Валка оглянулась, вероятно заметив, что я заслонил собой свет из коридора. В тусклом освещении ее глаза были хорошо видны. Она с улыбкой отложила книгу, которую читала:
– Что?
– Ничего, – ответил я, входя. – Сбежал с очередного раунда переговоров.
– Сбежали, – повторила Валка, подвинувшись на диване, чтобы быть со мной лицом к лицу.
– Что? – спросил я в свой черед.
Тавросианка, казалось, катала слова на языке, словно незнакомую пищу.
– Вы ждали этого момента все то время, что я вас знаю, – сказала она наконец, – а теперь недовольны тем, что получили. – Она покачала головой. – Смешно. И что с вами теперь делать?
– Думаю, Смайт с Бассандером задаются тем же вопросом, – ответил я, проходя мимо нее к окну.
– Боитесь?
– Нет, – сказал я, и это было правдой. Я не боялся, хотя на мои плечи и был взвален самый тяжкий груз. – По крайней мере, не за себя.
Она утвердительно промычала и встала за моей спиной:
– Есть прогресс?
Я делился с ней подробностями каждый вечер, когда возвращался из павильона Кхарна после многочасовых дискуссий с рыцарем-трибуном и ее офицерами.
– Нет, – признался я. – Радиационная защита – единственное, чем можно пробить толстый череп Аранаты, но Смайт не торопится выкладывать ее на стол. – Я стукнул кулаком по раме, но мой голос остался спокойным, как стоячая вода. – Валка, я не понимаю их мышления.
Она встала рядом, и мы вместе уставились на готический фрактал «Демиурга», устремленный в бесконечную Тьму. Она стояла близко, почти вплотную ко мне. Я вдруг задумался: всегда ли она стояла так близко? Пахло сандаловым деревом. Не духами – ими Валка не пользовалась, – но после затхлого подземелья Кхарна этот запах был сравним с благоуханием розы в пустыне.
– Никто не говорил, что будет легко, – сказала она, сложив руки.
– Но чтобы так? – ответил я. – Это все равно что с животным разговаривать. Я могу добиться, чтобы меня понимали, но не могу быть уверен, что меня поняли полностью. – Я прижался лбом к стеклу. – Они как будто воспринимают только одно слово из дюжины, даже когда я говорю на их языке.
Повернувшись на сто восемьдесят градусов, Валка облокотилась на окно. Я чувствовал, что она улыбается, но закрыл глаза.
– Удивлены? Мы с вами прекрасно знаем, что наш язык – это порождение мозга, сформированного земными условиями. То, что сьельсины похожи на нас и так же умеют говорить, – совпадение. Неужели вы не заметили? Единственные понятные и нам, и им точки соприкосновения в наших языках – это материальные вещи. Предметы и действия.
Я повернулся к ней, увидел едва заметные линии по краям ее улыбки.
– Для них вещи весомее слов.
– Что? – Она на мгновение показала белые зубы. Прищурилась.
– Гравитация. Огонь. Камень. И так далее. – Я хлопнул ладонью по окну. – Все, что существует независимо от нас. Не надежда, любовь или обмен.
Валка вздрогнула, и я почувствовал, что она готовит ответный выпад. Я догадался, что она скажет, но не стал перебивать.
– Мне казалось, вы верите в истину. – Она сделала особый упор на последнем слове, чтобы наделить его тем же значением, какое вкладывали в него жрецы и маги.
– Верю… Верил. – Я отвернулся к окну и попятился. – Конечно. Но теперь мне кажется, что смысл слов «надежда» и «любовь» является истинным лишь для людей. Схоласты утверждают, что жить в согласии с истиной означает жить в согласии со своей природой. Мы с вами можем поспорить о том, что есть природа, но наверняка согласимся с тем, что природа сьельсинов совершенно иная. – Я усмехнулся. – Может, они и правда демоны.
– То есть истин две? Наша и их? – сказала Валка, все еще ища возможность меня уколоть. – Потому что природы тоже две?
Я вспомнил, как Варро рекомендовал мне придерживаться официального сценария согласно имперской истине, которая была ложной.
– Нет. – Я снова шагнул назад, подальше от окна и Валки. – Истина в том, что наша природа не сходится с их природой.
– То есть вы… что? – Валка повернулась спиной к черному кораблю за окном.
Выстроившиеся вдоль него, бдительные железные статуи пустыми глазами выглядывали из-за ее плеча. Я вздрогнул и зажмурился:
– Если я не смогу заставить их понять? – Я почувствовал, что покачиваюсь, как гребец в каноэ, и выровнялся. – Тогда все мои усилия пойдут прахом, и мы вернемся к тому, с чего начали. – Я еще попятился, пока не уткнулся в подлокотник дивана. – Мы?.. – Я обвел рукой вокруг, намекая, что за нами могут следить.
Валка покосилась в сторону, и дверь в кают-компанию закрылась с металлическим скрежетом. Щелкнули замки.
– Теперь одни, – строго сказала она. – Что случилось? Вы бледнее обычного.
Вдруг смутившись, я укутался в шинель, словно надеясь спрятаться от этих беспощадных глаз, как будто те были глазами всего легиона или какой-то далекой и холодной богини правосудия. Разумеется, это было не так. Это были всего лишь глаза Валки. И мы были одни.
– Это все видения, – признался я, так и не раздавив свой стыд сапогом, как змею. Выражение ее лица, когда я впервые рассказал о том, что мне открылось в Калагахе, никак не стиралось из памяти, и мне не хотелось вызвать его вновь. – Передо мной стоят картины, как мы воюем, как я воюю. Горят планеты и все вокруг. – Я не упомянул, что видел собственное тело с оторванной головой, сброшенное вниз, и не сказал, сколько раз наблюдал свою гибель. – Они говорят, так должно быть. Война должна быть. Но я… Валка, я не понимаю. Уму непостижимо! Выходит, у нас ничего не получится? Как бы мы ни старались? У нас нет выбора? – Я потер лицо руками. – Нам стоило подробнее расспросить Танарана. Узнать, почему они поклоняются Тихим. Что им известно? Я не могу просто взять и ляпнуть об этом в присутствии Смайт и Тора Варро. Что мне делать? Почему вы улыбаетесь?
– Адриан, переведите дух, – сказала она. Насмешливо? Раздраженно? Почему ее так сложно было прочесть? – Дышите глубже. Не все разом. Вы откусили слишком большой кусок.
Я помассировал шею, покрутил головой:
– Вы, как Гибсон, он тоже сказал… – Я небрежно махнул рукой, указывая вперед. – …Идти. Не спускать глаз с первоочередной задачи.
– Гибсон? – помрачнела Валка. – Он разве не умер?
– Скорее всего, умер, – ответил я, вспомнив, что видел его лишь во сне. – Это было давно, но привязалось навсегда. – Я протер глаза, дремота не проходила. – Мне хотелось, чтобы вы присутствовали на переговорах. Говорить должны мы, а не эти солдаты и бюрократы. Если бы только Хлыст не… – «Не предал меня». Но я не смог этого сказать. По-прежнему в это не верил.
Валка следила за мной, поджав губы. На фоне окна и громады «Демиурга» за ним она сама была похожа на кхарновскую статую. На ее лице лежала тень. Художник во мне встрепенулся, глядя на изгибы ее стройной фигуры, но тень, довлевшая над моим сердцем, не позволила ему проснуться.
– Адриан… – Ее тон был непривычным, но тогда я этого не заметил.
– Просто… – не останавливался я, – я хочу с этим покончить. Не совсем понимаю, что и зачем я здесь делаю. Не понимаю сьельсинов и не знаю, как заставить их понять меня. Каким боком здесь Тихие? Смайт мне не доверяет, и по праву. Я потерял Хлыста, потерял Джинан. Бассандер готов зарезать меня, если ему позволят, и тоже по праву. Возможно, мне не следует быть здесь. Наверное, стоило остаться на Эмеше и дать волю Анаис Матаро распоряжаться мной как вздумается.
Меня понесло, и я это осознавал. Мне было стыдно. Я опустил голову, чтобы не смотреть на Валку, как будто так мог избежать ее взгляда и осуждения за свою неполноценность. Свою человечность.
– Скажите, я хороший человек? – спросил я.
Сам я не знал.
Я уже забыл, что однажды она задавала мне подобный вопрос.
Но Валка помнила все.
– То, что этот вопрос прозвучал, уже хороший знак, – процитировала она меня.
Я не сразу вспомнил собственные слова и еще с большим трудом вспомнил тот день на базаре «Загадки часов». А вспомнив, скривился.
– Разумеется, вы хороший человек, – ответила Валка. – По крайней мере, стремитесь таким быть, – добавила она, пока я качал головой.
Что я должен был на это ответить?
– Я так вас и не поблагодарила, – сказала она приглушенно. – За спасение от Калверта. За все.
– Мне казалось, вам не нравится, когда вас защищают, – довольно резко произнес я.
– Мне не нравится, когда мои конфликты пытаются решить за меня. – Нотки привычной язвительности вернулись в ее голос. – Я ни разу не говорила, что не люблю, когда мне помогают. Но дело не только в этом… вы обо мне заботились. Тогда, в камере. Вы… всегда добры.
Я посмотрел на нее, удивленный внезапным трепетом в ее голосе. Как будто птица пересекла космический вакуум и уселась на жердочке за иллюминатором.
– Неправда, – смущенно ответил я.
– Правда, – твердо сказала она. – Учитывая, как я к вам относилась, я этого не заслуживаю.
– Вы ничего плохого не делали, – уверил я, простив все насмешки и оскорбления, недоверие и прочие мелкие разногласия.
Я знал, что далеко не всегда был к ней добр, что бы она ни говорила. Она не спорила, и это само по себе было чудом. Мы приняли ложь друг друга или включили эту ложь в состав иной, высшей правды – так, как будущее включается в настоящее.
В текущий момент.
– Не знаю, правильно ли мы поступаем, – сказала Валка, – но попробовать стоит. – Она прислонилась к стеклу, замялась, не зная, куда деть руки. – Мне самой непонятно, почему я осталась здесь. После Эмеша. – Она усмехнулась. – Я больше не солдат. Не хочу быть солдатом. Драться со всякими Калвертами… Это не мое. Мне следовало давно вас покинуть. После Фароса, а то и раньше. Но я осталась. – Она рассмеялась, тихо, почти застенчиво. – Я ученый! Мне нужно продолжать раскопки на Эмеше или еще где-нибудь. А я здесь.
– Хотите уйти? – спросил я после секундной паузы. – Вы из Тавроса. Смайт вам не указ.
Валка, как гражданка Демархии, пользовалась всеми дипломатическими привилегиями: политической неприкосновенностью, свободой передвижения. Она могла оставить нас, когда ей заблагорассудится. Но она этого не сделала.
Она отстранилась от окна, задержалась между ним и диваном, на котором расселся я.
– Нет, я… – Она отвернулась. – Вероятно, здесь я смогу выяснить больше, чем где бы то ни было. Сьельсины знают многое, что неизвестно нам. О Тихих.
– Не могу обещать, что вы что-нибудь у них выведаете. Ситуация не та. Легионы контролируют ход переговоров. У меня нет против них шансов.
Мои дальнейшие слова были чреваты серьезными последствиями, но я все равно их произнес:
– Я не обижусь, если вы нас оставите. Вы на все это не подписывались, – впрочем, я и сам, пожалуй, тоже. Но я должен дойти до конца…
Как хотел бы Гибсон.
Я сидел, и Валка казалась едва ли не выше меня. Она по-прежнему не смотрела в мою сторону, и я предполагал, что за ее искусственными глазами любопытство сражается с ее ненавистью к Империи. Я никогда не считал ее низкорослой, но, по правде говоря, она была таковой: на голову ниже меня, с фигурой, будто высеченной из мыльного камня.
– Они могут вас убить, – сказала Валка.
– Не исключено, – ответил я. – Я предал Империю. До сих пор меня защищала Смайт, но если переговоры провалятся… – Мой голос вдруг угас, словно искра на зимнем ветру.
Валка погладила клановую гравировку на руке.
– Не хочу вашей смерти, – неуклюже произнесла она.
Я с горечью усмехнулся:
– И я не хочу. Бассандер меня беспокоит, но он ни на что не решится без приказа рыцаря-трибуна. – Я вдруг понял, что этими словами в первую очередь успокаиваю себя. – К тому же ситуация не безнадежна. Пока.
Я мысленно услышал упрек Гибсона и продолжил:
– Прошло всего несколько дней. Глупо полагать, что два разных народа уладят все разногласия за несколько дней. А я так полагал.
– Правда думаете, что капитан Лин решится вас убить?
– Он сам так сказал, – натянуто улыбнулся я.
В своих видениях я плыл среди рек света, где встречались заводи, в которых Бассандер убивал меня. Догонял в коридоре, увешанном белыми флагами, и стрелял в спину.
– Как думаете, мои галлюцинации реальны? – спросил я. – Братство в самом деле говорило правду?
Здесь, на «Мистрале», в реальном мире, вдали от кошмарного, холодного Воргоссоса, мне казалось, что я могу забыть о том, что видел. А если убрать громаду «Демиурга» с его укрепленными шпилями и легионами черных статуй, то от былых кошмаров не останется и следа.
На лице Валки что-то мелькнуло. Тень? Остатки прежнего презрения? Она тяжело вздохнула, устремив взгляд на панельный потолок, раздумывая о чем-то, неизвестном мне.
– Не знаю, Адриан. Если вы спрашиваете, верю ли я вам, то да, верю.
– Нет, я не об этом. Просто…
Я не мог рассказать обо всем, что видел. Я не подчинялся импульсивным желаниям, как бедная Найя. Меня не запрограммировали ни Братство, ни Тихие. Я просто боялся. Суеверно боялся, что, рассказав о своей гибели в видениях, в самом деле навлеку ее на себя. Полагал, что молчание рассеет мрачные воспоминания, как солнце прогоняет ночные кошмары.
– …Мне не хочется, чтобы они были реальны. Совсем не хочется.
Поразмыслить об этом я не успел.
Валка шагнула вперед и схватила меня за рубашку. Я осознал, что иллюзия мыльного камня была лишь иллюзией. Ошибочным суждением.
Наша жизнь может измениться в любой момент, но очень редко она меняется столь радикально.
Валка прижалась губами к моим губам и навалилась на меня так, что я едва не перевернулся через спинку дивана вместе с ней. Но я успел упереться ногами и схватить ее за плечи:
– Доктор… вы уверены?
Не ответив, она снова поцеловала меня. Мои руки прекратили сопротивление, и она притянула меня к себе. Я забыл о времени. Забыл обо всех вариантах будущего – о светлых, мрачных и смешанных. Забыл о прошлом, о детстве на Делосе, об испытаниях на Эмеше, о Калагахе и Воргоссосе, Фаросе и Рустаме. Гиллиаме и Уванари, Джинан и Хлысте. Все растаяло в этой женской Тьме. Я забыл дышать, и она отстранилась, прислонившись ко мне лбом.
– Послушайте, – сказала она. – Вы не умрете. Я не позволю.
Так и не вдохнув, я поверил ей.
Воспоминания о прошедшем дне довлели надо мной. Ветер натужно завывал среди ветвей древнего могучего дерева, трепал крышу павильона и обрывал веревки, на которых она держалась. Мы как будто находились на паруснике, попавшем в шторм среди леса.
– Можно предложить ограничить их кампании норманскими территориями, – шепнул Варро.
– Думаете, они смогут отделить одних людей от других? – сердито парировал Кроссфлейн.
Они даже не заметили, что сьельсины уже отделяли одних людей от других, называя «юкаджимн» лишь нас, соларианцев, и исключая Кхарна. Раз они видели различия между экстрасоларианским королем и нами, они наверняка были способны провести границу между Империей и норманцами. Но я по-прежнему ощущал поцелуи Валки, да и без этого ни за что не стал бы предлагать столь коварную сделку.
– Норманцы нам не враги, – заметил я.
– А мне в принципе не нравится идея использовать сьельсинов, чтобы ослабить другие государства, – добавила Джинан, сама представлявшая другое государство.
Смайт приняла наше мнение к сведению и взмахнула рукой, указывая на приближающуюся из-за леса делегацию сьельсинов. Дроны-глаза Кхарна отправились за бродившими вдоль речки детьми.
В конце концов мы не стали отдавать норманские фригольды на растерзание сьельсинам.
Я придумал кое-что другое.
– Князь Араната, позвольте сказать начистоту, – акцентированно произнесла Райне Смайт, когда все ксенобиты были в сборе. – Вам не победить в войне.
Сьельсин возразил, и Смайт спросила:
– Сколько у вас бойцов? Двести тысяч? Вполовину меньше?
Я не знал, можно ли было считать заминку вождя подтверждением того, что истинное число гораздо меньше.
– Только в моем легионе, – продолжила Смайт, – служит двадцать тысяч солдат, а таких легионов у нас тысячи.
Тут она перешла к моему плану, поставив на стол проектор. Перед нами появилось детальное изображение спиральных рукавов Галактики.
– Мы здесь. – Красная точка зажглась там, где рукав Наугольника соприкасался с галактическим центром. – А вот здесь вы на нас нападали. – Оранжевые точки усыпали плотный звездный кластер в Вуали Маринуса. Сотни планет. Тысячи. Миллиарды потерянных жизней. – А вот все наши владения. – Территория Империи очертилась дружелюбным синим; княжества Джадда, Лотрианское Содружество, Дюрантийская Республика, Демархия Тавроса и десятки других, меньших государств от рукава Персея до края Галактики и до очага боевых действий в Наугольнике окрасились зеленым.
Миллиарды звезд. Десятки тысяч планет. Триллионы людей.
На лице аэты появилось выражение, которое я принял за шок. Ужас. Я понял, что мой план кусается. Сьельсины были хищниками и требовали соответствующего отношения. Нужно было научить их послушанию. Можно было даже пристыдить их и заставить заключить мирный договор без кровопролития. Уванари сдалось, потому что его били. Подчинялось нашим требованиям, потому что было в нашей власти, под впечатлением от нашей силы. Если сила была единственным, что понимали сьельсины, то с ними следовало говорить на языке силы.
– Так много… – тонким, приглушенным голосом произнес князь, но тут же обуздал себя. – Мы не склонимся перед вами! Не станем рабами yukajjimn!
Они действительно не понимали, что такое компромисс. Либо ты хозяин, либо раб. Партнерства и дружбы для них не существовало. Концепция равенства для сьельсинов была столь же чуждой, как они сами для нас.
– Не рабами, – подчеркнуто возразил я на галстани для удобства моих компаньонов.
Рабыня перевела.
Несмотря на многозначительные взгляды Смайт и Кроссфлейна, я продолжил:
– Мы будем соблюдать нейтралитет на равных правах. Просто закончим войну.
Араната оскалился прозрачными зубами.
– Нейтралитет, – повторил он, как будто никогда не слышал такого слова. – Его не бывает. Мы станем вашими игрушками.
Я поджал губы, вспоминая недавнюю дискуссию о том, чтобы позволить сьельсинам нападать на норманцев и так помочь нам расширить экспансию в Вуали. Но от необходимости отвечать меня спасла Смайт.
– Мы не станем вам указывать. Будем помогать друг другу, – предложила она.
– Служить друг другу? – скривился Араната. – Позор.
Слово «служить» в данном контексте означало нечто гораздо более личное, нежели дипломатические отношения. Наши слова пролетали мимо ушей друг друга, оставались непонятными собеседникам.
Смайт забарабанила костяшками пальцев по столу с нескрываемым раздражением, которое осталось незамеченным ксенобитами.
– Мы можем достичь взаимовыгодного соглашения.
Рабыня добрую минуту пыталась перевести «взаимовыгодное». Среди ее бормотания я вновь уловил слово «служить». «Служить». Делиться чем-то означало служить тому, кто это получает, а аэта мог только получать. Никакого взаимообмена, никаких обязательств, никакой nobless oblige[71]. Только власть против тех, кто недостаточно силен. Притеснитель и притесняемый.
– Мы можем найти способ обслуживать друг друга, – наконец произнесла рабыня.
Араната зашипел, как змеиный клубок, и с размаху ударил девушку в бок. Его когти порвали плоть; рабыня упала, охнув и схватившись за рану. Я был ближе всех и бросился на помощь, не обращая внимания на призывы Кроссфлейна остановиться и внезапное напряжение за сьельсинским столом. Я толком не знал, что делать, но не мог спокойно сидеть. У меня не было под рукой бинтов, я не разбирался в медицине и действовал инстинктивно. Араната поднялся на ноги.
– Обслуживать, – процедил он. У слова был выраженный, но непонятный мне сексуальный подтекст. – Мы не станем вашими рабами. Я не стану.
Кровотечение не было обильным. Несмотря на силу удара, вождь не намеревался рвать ее когтями и лишь поцарапал. Я помог рабыне сесть, стараясь не смотреть на ее изувеченные руки, бесполезно хватавшиеся за раненый бок. Она была очень легкой, не тяжелее выброшенной на берег коряги, и почти бесплотной, такой, что мне показалось, она может растаять у меня на руках.
– Отойди! – взвыло Нобута, дергая цепь. – Она моя!
Я поймал серебряную цепь рукой. Годы, проведенные в условиях сильной гравитации Эмеша, не прошли даром, и я, не шелохнувшись, метнул в ребенка-пришельца грозный взгляд. Тот заскулил.
– Ты цела? – спросил я девушку, не выпуская цепи.
Она не ответила. Возможно, не могла. Ее глаза! Читатель, ее глаза! Как бездонные колодцы, как зеркала, отражающие… ничто. Свет, наполнявший их при рождении, давно потух, и она лишь повторяла мои слова на языке сьельсинов. «Ты цела?» Наши глаза встретились, и на миг я заметил слабую искру в ее взгляде, одинокий уголек, спрятавшийся среди пепелища. Она не была женщиной из моего видения, но и Араната не был темным властелином. Ее искалеченная рука дотронулась до моей, удлиненные пальцы никак не могли сжаться. Она прошептала два слова слабым, сухим, как старая листва, голосом. Я никогда их не забуду. Они прозвучали так тихо, что мне пришлось напрячь слух. Но я услышал.
– Убейте меня, – произнесла она.
Это был единственный раз, когда она говорила по-человечески. Я в ужасе отдернул руку.
Искра потухла.
Нобута снова дернуло цепь, но и я потянул. Маленький сьельсин приподнялся со стула и отпустил. Ксенобит издал возглас удивления и боли, и меня тут же схватили крепкие руки. Бесцеремонно поставили на землю, и я почувствовал уколы когтей на плечах и руках. Двое подчиненных Аранаты заламывали мне руки за спину. Смайт требовала, чтобы меня отпустили. Один из телохранителей схватил меня за волосы, заставляя смотреть вверх.
Я дернул головой, сопротивляясь. Эти сьельсины были гораздо сильнее ребенка, и вырваться не удалось. Араната стремительно подскочил, нависнув надо мной рогатой тушей. Огромная ручища схватила меня за грудки.
– Извинись! – прошипел князь.
Я не подчинился, лишь сжал за спиной кулаки.
Князь Араната поднял руку, сцепив длинные пальцы у меня на горле:
– Я сказал «извинись».
Я покосился на Нобуту Отиоло. Герольд Оаликомн помогло ребенку сесть, и тот таращился на меня еще более глубокими и темными и такими же безжизненными, как у рабыни, глазами. Я стиснул зубы, понимая, что, извинившись, проиграю спор и потеряю лицо в дебатах.
По всему павильону зажужжали заряжающиеся плазмометы, и я краем глаза заметил, что телохранители Смайт наставили их на Бледных.
Как будто издалека раздался смех Кхарна Сагары.
– Что за фарс! – Его голос сотряс воздух. – Дорогой князь, отпустите лорда Марло. А вы, рыцарь-трибун, прикажите своим опустить оружие. Я не допущу здесь насилия.
Один из глаз Кхарна спикировал ко мне на плечо, уставившись на Аранату с очевидной угрозой. Кхарн встал, придерживая механической рукой золотую мантию. Его губы не шевелились.
– Я сказал – отпустите его!
К моему удивлению, Араната послушался. Когда вождь разжал руку, я едва не потерял равновесие и не упал. Повелитель сьельсинов отступил, глядя на меня свысока с нечитаемым выражением.
– Мне следовало бы тебя убить, – пригрозил он; его эмоции не поддавались определению. – Убью, если снова обидишь моего ребенка.
Я не мог проявить слабину. Не мог извиниться. Вместо этого я шагнул вперед, не сводя глаз с князя. Я ничего не сказал. Этого хватило, чтобы дать понять, что я его не боюсь, несмотря на яростно пульсирующую в ушах кровь. В жизни я совершал много храбрых поступков и еще больше безрассудных. До сих пор не могу решить, каким был этот, но я повернулся спиной к вождю и молча занял свое место. На мгновение я оказался единственным из собравшихся, не считая ребенка-пришельца, кто сидел. Стоял даже Кхарн. Все взгляды были прикованы ко мне.
Отказавшись извиниться, я упрочил свои позиции в состязании силы, которое у Бледных считалось политикой. Я не мог даже гадать, какова была дипломатия между их кланами, но подозревал, что она гораздо больше напоминала столкновение баранов лбами или драку львов, а не цивилизованное заседание. Нам необходимо было предъявить им, что мы достойны уважения. Показать зубы и стержень. Стержень пришлось показывать мне, а зубы и готовность пустить их в ход продемонстрировали наши вооруженные телохранители.
– Хватит выпячивать грудь, – сказал я на сьельсинском, сам выпятив грудь. – Пожалуйста, сядьте, дорогой князь.
Я почувствовал некую перемену в том, как Араната смотрел на меня. Уважение и неохотную… осторожность? Опасливость? Мы пришли не сдаваться, это до него дошло, но он по-прежнему не понимал, что мы можем заключить соглашение.
Так никогда и не понял.
Но то ли от отчаяния, то ли от проснувшегося голода он сел.
На корабле уже стояла глубокая ночь, когда лейтенант Гринло пришла, чтобы отвести меня к Смайт. Я не спал – слишком много мыслей бурлило в голове – и поэтому быстро оделся и пошел. Петляние по лабиринтам «Демиурга» было сродни путанице в моей душе: батальные сцены на стенах и жуткие человеческие лица, глядящие из черного металла.
– Думаете, сработало? – спросила Смайт, как только Гринло оставила нас наедине в ее кабинете на «Скьявоне».
– Не уверен, – ответил я. – Какой-то эффект точно был, но какой? – Я сел напротив стола Смайт. – Где Кроссфлейн?
Отсутствие старшего офицера показалось подозрительным. Не знаю почему. Старый рыцарь никогда не оставлял своего трибуна, ходя за ней строгой тенью, в аккуратной черной форме, с напомаженными бакенбардами, как подобает старому имперскому офицеру.
Смайт сняла трость с кресла и поставила у стены позади:
– Спит, да благословит его Земля. Вильгельм уже немолод.
Имя старого рыцаря – такое же, как у Хлыста, – задело меня сильнее, чем я готов был признать, и я едва не вздрогнул. Смайт самой не помешало бы выспаться. Под глазами были темные круги, испещренная шрамами кожа напоминала вощеную бумагу, в которую было завернуто вяленое мясо. Но мне было ее не жаль, и все из-за чертовой сделки с Кхарном Сагарой.
– Впрочем, я тоже, – сказала она. – По правде говоря, не ожидала прожить так долго.
– Как долго? – отважился спросить я.
Кряхтя, Смайт встала и подошла к буфету:
– Думала, у вас, палатинов, считается невежливым спрашивать о возрасте других.
Я промямлил некое подобие извинения, но она отмахнулась:
– Почти триста лет, хоть я и не палатин. Я. Триста лет. Можете себе представить? Моя мать работала механиком на ферме, а я вот где. Хотите бренди? Я привезла с «Непреклонного».
– Если позволите.
– Вы слышали о Черчилле? Он был королем Британии в конце золотого века, – сказала она, наполняя два широких стакана.
Я ответил, что слышал, но не стал добавлять, что не доказано, был ли Черчилль королем или занимал позицию сродни логофету.
– Уинстона Доброго назвали в его честь, – сказала Смайт. – Он любил бренди, – по крайней мере, так утверждает Вильгельм. – Она протянула мне стакан. – Ваше здоровье, лорд Марло.
– И ваше.
– За Землю и императора! – воскликнула она и выпила.
– За Землю и императора, – пробормотал я без особого рвения и тоже выпил. Признаюсь, я так никогда и не стал большим любителем этого лекарства от всех болезней, но, как говорил Кхарн, Si fueris Romae…[72]
Мы сидели в компанейской тишине, каждый со своим стаканом. На языке держался вкус апельсина, стирая более приятные ароматы и мешая разговору.
– У меня есть предложение, – откашлявшись, с тяжелым вздохом сказала Смайт, отставляя стакан.
Я помедлил с ответом, ожидая какого-то заявления. Я часто замечал такую привычку у важных персон: нобилей, советников, логофетов. Даже у некоторых знакомых мне схоластов. Я и сам этим страдаю. Но Смайт, в отличие от меня, находилась не под впечатлением от театра, а под гнетом своего высокого поста. Это наиболее частая причина.
– Учитывая алчность и требовательную натуру нашего инопланетного друга, – начала она заново, ковыряя пальцем стол, – Варро предложил отправить к его двору, ежели таковой у них имеется, апостола, чтобы умаслить его.
– Апостола? – переспросил я. Эмиссара. Посла. Я начал догадываться, к чему это идет, и внутри у меня все перевернулось. – Думаете, они согласятся?
Она присвистнула:
– Не знаю. Но мне хотелось бы иметь под рукой четкий план, прежде чем делать Бледным новые предложения. Я помню про защиту от излучения, но предлагать сразу два таких подарка – слишком жирно.
– Лесть может быть нашим главным подспорьем, – согласился я. С Кхарном она работала. – Однако у нас теперь есть на что опираться.
– Верно! – Смайт уставилась в стакан. – Ваш фокус с картой заставил их зауважать нас, да и другая выходка не повредила.
– Вы хотите назначить апостолом меня? – сказал я, понимая, к чему она клонит.
Я попытался представить это: я в посольстве у Бледных. Раньше я мечтал о такой роли, но теперь мысль об этом имела горький привкус. Привкус золы с отзвуком мольбы несчастной девушки.
«Убейте меня».
– Мы думали об этом, но есть опасность. – Она покрутила стакан и посмотрела на меня, как птица смотрит на червяка. – Варро сомневается, что аэта поймет предназначение дипломата. Может счесть его подарком.
– Вы хотите назначить меня послом у сьельсинов. Отдать меня вождю, как те пять тысяч сервов, – сказал я, не желая ходить вокруг да около.
– Не смейте меня обвинять! – ткнула она в меня пальцем. – Даже не думайте. Эти плебеи продались миграционному министерству, и я даже подумать не могла, что Сагара передаст их Бледным.
– А чего вы ожидали? – спросил я. – Что он отправит их добывать лед на том шарике, что он зовет домом? – Я едва сдерживался, чтобы не повысить голос. – Смайт, это были наши сограждане.
Рыцарю-трибуну хватило совести, чтобы отвести взгляд.
– Да, я полагала, он использует их в качестве рабочей силы. Даже пиратам нужны люди для работы на полях и фабриках.
– Вы что, не видели, что у него достаточно помощников?
На лице Смайт промелькнуло понимание и даже некое сожаление, сделав ее отчасти похожей на СОПов, которых она сейчас представила.
– Я допустила ошибку, – признала она, – но такова цена сделки с Воргоссосом. Без этого…
Она замолчала. Без этого мы не попали бы на борт «Демиурга», а вернувшегося с пустыми руками Бассандера выгнали бы из легионов следом за мной.
– Вам не стоило прилетать, мэм, – сказал я, со звоном опуская стакан. – Нужно было дать мне спокойно доделать мою работу.
Я запнулся, вдруг осознав, что значат мои слова. Я не был простым солдатом, я был лордом и не имел права так говорить с ней.
Смайт помрачнела; ее губы побелели, как у мертвеца. Но она овладела эмоциями с мастерством схоласта.
– Марло, теперь уже не имеет значения, что сделала я и что сделали вы. Важно то, что мы будем делать дальше. Я предлагаю послать к сьельсинам апостола – на их условиях, если другого выхода нет. Посредника, который будет ходатайствовать за нас и наблюдать. И, как вы сами догадались, я считаю вас идеальным кандидатом на эту должность.
– Хотите сказать, что я – расходный материал, – сказал я. Во мне бушевала ярость вкупе с глубинным, доселе неизвестным мне страхом. – Смайт, вот уж не думал, что вы мясник.
Старая женщина, которой, возможно, приходилось быть и мясником, учитывая ее крестьянское происхождение, опешила:
– Что-что?
– Если вы подарите меня Аранате, сколько времени пройдет, прежде чем меня подадут к нему на стол, а то и что похуже? Сколько времени пройдет, прежде чем со мной сделают то же, что с той бедной девушкой? А?
– Вы такой плохой дипломат? – уколола меня Смайт.
Я одарил ее самой ехидной улыбкой, которую перенял от Валки в первые дни нашего знакомства.
– Не знаю, мне и поговорить-то с ними толком не дают. На Эмеше я за пять минут добился от Уванари больше, чем Капелла за недели. – Я мысленно дал себе команду прекратить пить бренди. Пускай дальше настаивается. – Но я так и не разобрался в их нравах. В их понимании дипломатии, посол может считаться скорее подарком, новым рабом, нежели высокопоставленным гостем.
Слова, пусть и справедливые, больно жалили меня. Если бы я был моложе и глупее, то бросился бы на этот пост, как женщины бросают выходящим на смертельную арену гладиаторам цветы и нижнее белье. Во мне проснулся былой романтизм, и я все равно представил, как странствую среди ксенобитов, изучаю их обычаи, говорю на их языке. Я могу получить интересующие меня ответы о сьельсинах и Тихих божествах, которым они поклонялись.
Если выживу.
– Разумеется, мы не пошлем вас одного. У вас будет свита. Помощники. Охрана. Прислуга…
– Прислуга? – Я едва не усмехнулся, ведь я почти двадцать лет бродяжничал!
– Вы палатин, – сказала Смайт, – даже пэр, насколько мне известно. Конечно, вам положена прислуга. И корабль. Я не отправлю вас к ним безоружного.
Этого было почти достаточно. Почти достаточно, чтобы забыть слепой ужас, который я с недавних пор испытывал перед сьельсинами. Можете звать меня трусом, но после встречи с ними мне расхотелось с ними жить.
Я посмотрел на стакан с бренди у себя на коленях, посмотрел на руки, которые его держали. Не руки юноши, каким я когда-то был. Да, у меня и тогда были мозоли, но эти руки загрубели и покрылись шрамами. Кожа на левом большом пальце, где когда-то примерз потерянный фамильный перстень, наполовину представляла собой шрам, и похожие шрамы украшали тыльную сторону той же руки – напоминание о схватке с Уванари.
– Могу я отказаться? – спросил я, не зная, хочу ли отказываться.
Сказав это, я поднял голову и увидел кислую гримасу на каменном лице Райне Смайт: поджатые губы, прищуренные глаза, сведенные брови.
– После всего? – произнесла она натянуто. – После всего, что случилось, вы задаете такой вопрос?
Она хотела пристыдить меня, и у нее получилось. Я не мог смотреть ей в глаза, не мог больше на нее сердиться. Не в тот миг.
– Разве вы не за это боролись? – спросила она. – Не ради этого добирались сюда? Не для того, чтобы быть как… Касия Сулье, кажется?
– Я в самом деле так говорил? – удивился я и отчетливо вспомнил, как стоял в тронном зале замка Боросево перед Балианом Матаро, сравнивая свою миссию с деятельностью капера во времена Войны Основания.
Вспомнив другие легенды, я заметил:
– Скорее, как Симеон Красный…
Смайт не улыбнулась, и я добавил:
– Кого вы хотите отправить со мной?
– Во-первых, Варро. Вам пригодится советник-схоласт, владеющий их языком, к тому же Варро уже знаком с положением дел и князем Аранатой.
– А что насчет Красного отряда? – спросил я, не зная даже, согласятся ли на такое задание Отавия Корво и ее команда. Они ведь были федератами, наемниками. Они не подписывались охранять имперского апостола на сьельсинской территории, и я не стал бы винить их за отказ.
Губы Смайт дрогнули. Она то ли подумала то же самое, то ли удивилась.
– Красный отряд… – Она глотнула бренди. Для успокоения, сказал бы кто-то. Чтобы скрыть улыбку, сказали бы другие. – Если согласятся, воля ваша.
– И я не хочу, чтобы со мной был Бассандер Лин, – заявил я, должно быть, чересчур категорично, потому что трибун сразу помрачнела.
Ее глаза уклонялись от меня, терялись среди латунных украшений массивного шкафа, стоявшего у стены.
– Мэм? – окликнул я после долгого молчания, когда мне показалось, что она ушла в себя.
– Бассандер… – Райне Смайт встрепенулась и протерла глаза свободной рукой. – Нет. Нет, его я не пошлю. Найдем другого капитана, у которого вы не отнимали меч.
Покраснев, я смущенно отвернулся:
– Я сожалею об этом и о ваших солдатах. Я не хотел, чтобы кто-то пострадал. Могу я узнать их имена? У них остались семьи? Если возможно, я хотел бы искупить вину перед ними. Когда будет время.
Рыцарь-трибун переменилась в лице. Среди морщин под глазами и вокруг рта можно было прочитать узнаваемую, но неопределенную эмоцию. Возможно ли выразить гордость? Уважение к чужой гордости? Или так она выражала одобрение?
– Мой адъютант передаст вам список.
– Буду признателен, – ответил я, не зная пока, что буду с ним делать. – Не проходит ни дня, когда бы я не вспоминал о них и капитане Лине.
– Он хороший солдат. Хороший офицер, – поспешно сказала Смайт. – Всегда таким был. Но его неприятие вас – дурной знак. За все годы, что он служил под моим командованием, я никогда не видела его таким злым.
– Не сомневаюсь, что я дал ему веский повод.
– Справедливо. – Смайт отставила стакан. – Что вы на это скажете?
Я опрометчиво сделал еще глоток бренди и обдумал вопрос и предложение. Напиток просто разил апельсинами, и я скривился. Мое и без того кривое отражение в алом напитке – тоже.
– Вам нужен немедленный ответ?
Я почти услышал, как Смайт поджала губы.
– Вы вовсе не обязаны мне отвечать. Нет, думайте сколько пожелаете. Если согласитесь, то все равно не отправитесь прямо отсюда. Апостол представляет его величество, поэтому вам не избежать инструкций от разведки легионов. И Святейшего престола. Возможно, его величество сам захочет с вами переговорить.
– Император? – Я вскочил так резко, как будто стул подо мной был электрическим. – Его величество даст мне аудиенцию? Правда?
Я перевозбудился, во мне одновременно вспыхнули трепет и священный ужас, которые вдохновляли человека еще на заре времен, когда Земля была молода. Аудиенция у императора. Нашего императора. Нашего басилевса и падишаха. Нашего махараджи и хуан-ди. Нашего микадо, нашего Августа, нашего царя, нашего Сына Небесного. Нашего Цезаря. Того, в ком текла кровь старой Виктории, Вильгельма Авалонского, в новом воплощении Артура и Александра. С тем же успехом Смайт могла бы сказать, что на меня обратил внимание сам бог, что звезда специально повернулась, чтобы озарить меня своим светом.
– Вы шутите, – усомнился я.
– Ну, не стала бы этого исключать, – ответила Смайт. – Насколько мне известно, император покинул Форум несколько лет назад. Я слышала, что он был на Нессе с примархом Венанцианом. С тех пор он мог вернуться домой, и если так, то «Скьявона» может доставить вас на Форум и обратно за десять лет.
– Император…
Я никак не мог успокоиться. Невозможно спокойно сидеть, когда тебя замечает правитель десятка миллиардов звезд. Я вспомнил отца, мрачного и жалкого в своем мрачном и жалком замке, и готов был рассмеяться, если бы не тревога внутри. Как я уже сказал, невозможно спокойно сидеть, когда тебя замечает правитель десятка миллиардов звезд.
Я поднял голову. Смайт внимательно смотрела на меня:
– Теперь понимаете, почему отказываться нельзя?
– Понимаю, – выдохнул я и сглотнул.
Не мог я отказаться от аудиенции, если таковая последует, как и бросить дело, благодаря которому эта аудиенция стала возможна.
– Я выступлю с предложением завтра, – сказала она, поднимая руку, пресекая мои вероятные возражения. – Не стану говорить, что хочу отправить вас; просто упомяну о посланце, чтобы оценить готовность Бледных к дипломатии. – Она опустила взгляд и повернулась вполоборота. – И убедиться, что они не станут обращаться с вами ненадлежащим образом.
Ни в ее голосе, ни у меня в душе не было уверенности. Я взболтнул остатки бренди в стакане, наблюдая за тем, как Смайт отчаянно пытается не смотреть на меня.
Вдруг она повернулась, подняла трость, как будто та была для нее успокоительным, и стукнула по полу:
– Проклятые варвары!
Варвары. Валка часто называла так нас, как будто кровь в ее жилах не была человеческой, такой же как моя.
– Они такие, какие есть, – сказал я.
– Пожалуй, – ответила Смайт, – но это не означает, что они не чудовища. Та несчастная девушка… знаете, почему они так делают?
Я лишь помотал головой. Тогда я не знал. Наверное, до сих пор не знаю.
– Вы собираетесь предложить обмен? Меня на одного из них?
– Да, конечно. – Она снова прислонила трость к столу. – Как думаете, готов князь расстаться с сыном?
– С Нобутой? – Я покачал головой скорее инстинктивно, нежели осмысленно. – Думаю, даже спрашивать об этом – плохая идея. Лучше попросить Танарана. Впрочем, если бы здесь был Тор Варро, он наверняка предложил бы подождать, чтобы аэта сам выбрал «подарок». Сомневаюсь, что ему знаком принцип обмена заложниками.
– Послами.
– А есть разница?
– Я не знаю, что за фигура Танаран, – вздохнула она. – Не хочу провести неравноценный обмен.
Я с трудом подавил скептический смешок.
– Нобута Отиоло – не лучший выбор независимо от моей ценности, рыцарь-трибун. Это лишь ребенок. Эфеб, не дипломат. В любом случае я уверен, что аэта неверно трактует наши намерения, если мы попросим его ребенка. – Я уставился в потолок, собираясь с мыслями. – Возможно, лучше будет просто предложить и посмотреть, как отреагирует вождь. Вдруг он нас удивит.
– Хорошо. Будь по-вашему, лорд Марло. – Райне Смайт оперлась на локти и потерла глаза. – Встретимся завтра утром, до начала переговоров, чтобы еще раз все обсудить.
Нехотя, кривясь, но понимая, что иное будет расценено как невежливость, я допил бренди и поставил пустой стакан на стол:
– Как скажете, рыцарь-трибун.
Был бы я солдатом, отдал бы честь и строевым шагом вышел из комнаты. Но солдатом я не был и поэтому лишь подобрал полы шинели и развернулся.
– Вы согласитесь, когда придет время, – сказала Смайт, когда я был на полпути к двери.
– Как скажете, рыцарь-трибун.
Если бы она оказалась права, если бы я стал послом, мы смогли бы избежать великого зла.
– Повторю еще раз, князь Араната, – сказала рыцарь-трибун Смайт, – мы хотим лишь, чтобы вы прекратили нападения на наших людей и колонии. Ничего больше. – Сложив руки перед собой, она сидела за столом ровно посередине, напротив аэты сьельсинов. – В связи с этим у нас есть предложение. – Она взяла паузу, позволив рабыне с пустым взглядом пролаять перевод. Слова как будто рвали чистый воздух.
На лужайке дул искусственный ветер, деревья вдали слегка колыхались, придавая пейзажу странную нормальность, как будто сотни соларианских легионеров и сьельсинские скахари не стояли наготове по обе стороны холма. Я представлял всех нас армиями, встретившимися на античном поле брани. Мы были словно Ричард и Саладин, Бонапарт, Веллингтон, Сципион и Ганнибал. Почти. Ксенобит напротив нас больше напоминал мифического демона Бегемота, чем Бонапарта. Его рогатая корона едва не цеплялась за листву, от каждого движения его кресло скрипело, а свита вздрагивала от страха.
– Говори! – произнес он.
Выражение его черных глаз было невозможно истолковать.
Смайт изумленно покосилась на Кроссфлейна, недовольная таким приказным тоном, и откашлялась. Я уже знал, что она скажет, и держался непринужденно, сидя между Варро и Бассандером.
– Мы хотим отправить к вам посла. Человека, который будет жить среди вас, учиться и учить.
– Qulleti asvatiri o-cotelie ti-okarin, – перевела рабыня.
«Мы хотим дать вам посла».
Дать.
Варро опередил меня, наклонившись к трибуну и прошептав ей в ухо. Смайт с кивком положила ладонь на руку схоласта.
– Посол будет у вас временно. Несколько лет. Затем вы должны будете его вернуть.
Она помедлила, желая оценить реакцию вождя, но мимика ксенобита поставила ее в тупик. Он не выразил ни понимания, ни каких-либо определенных эмоций, и Смайт пришлось добавить:
– Неповрежденным.
– Ondathanyu, – закончила переводить рабыня.
«Нетронутым».
Я вздрогнул, догадываясь о возможных трактовках этого слова.
Араната покосился на советников, и я задумался, не умеют ли они переговариваться мысленно – таким напряженным был обмен взглядами.
– Tukanyu anwajjayan vonnari suh! – воскликнул он наконец.
«Странные вы существа!»
Он испустил высокий хриплый звук, похожий на те, что издавали лягушки и некоторые обезьяны в садах палатинов, и я понял, что он над нами смеется.
– Вы предлагаете дар, но ставите условия, – сказал он. – Угрожаете, но не кусаетесь. Вы sulan или huratimn?
– Вы понимаете, о чем он? – спросил меня Варро.
Я помотал головой и нахмурился:
– Не уверен, – но спустя мгновение вспомнил: – Разве Танаран не упоминало sulan?
– Это какие-то хищники? – подумав, предположил халцентерит.
– Угу, – согласился я, и тут меня озарило. – Мы волки или овцы?
Тигры и козы[73].
Тор Варро шепотом перевел Смайт. Трибун выпрямилась в кресле, держась, как обычно, горделиво.
– Мы люди, – ответила она.
Величественность момента утонула в переводе.
– Ekanyi yukajjimn, – сказала рабыня.
«Юкаджимн».
Паразиты.
Аэта по-рыбьи улыбнулся, показав блестящие стеклянистые зубы и черные десны.
– Это так, – сказал он.
Вся его свита, включая Нобуту, заулыбалась.
– Cielcin, – сказал я.
«Народ».
– Нет! Неправда! – воскликнуло Нобута без разрешения. – Не смейте так говорить! – В его тоне звучала детская обида, прекрасно знакомая всем присутствующим.
Варро перевел его слова Смайт. Я вновь принялся гадать, сколько лет Нобуте. Существо было высоким и сильным, но я понятия не имел, в каком возрасте взрослеют сьельсины и до каких лет растут. Насколько мне известно, никто тогда этого не знал. Нобута могло быть и ребенком, и юношей. Обидчивость не была показательной: не знающие невзгод дети власть имущих, по крайней мере выходцев с Земли, остаются обидчивы, даже когда становятся взрослыми.
Фыркнув всеми четырьмя ноздрями, Араната выбросил руку, нежно, но твердо заталкивая Нобуту обратно на место.
– Iukatta, Nobuta-kih!
«Прекрати!»
Он издал низкий грудной звук, успокаивая юного ксенобита, после чего обратился к нам:
– Мой uvattaya прав. Вы не сьельсины – не народ.
Я взглянул на маленького сьельсина, широкоглазого, с небольшими завитыми рогами. Что-то с ним было не так. Сердитая дрожь губ, синева кожи вокруг глаз. Признаки молодости? Или что-то другое? Может, ребенок был болен? Если я прав, то этим можно было воспользоваться в наших целях.
Но не прошло и секунды, как я забыл об этом. Uvattaya. Я никогда не слышал, чтобы сьельсины называли детей таким словом. Но я распознал, из чего складывалось это слово. Uvan и vatate, «плод» и «тело». Фрагменты мозаики вдруг сложились в голове, и я едва не уронил челюсть от изумления. В сьельсинском языке, по крайней мере в том диалекте, который был изучен нашими схоластами, у существительных бывает два рода. Акаранта – мужской, и иэтумна – женский.
Точнее, так считалось.
Я вдруг понял, что мы, спеша понять или приписать знакомые характеристики неизвестному, видели в лице этого неизвестного самих себя. Мы полагали, что они были такими же, как мы, сочли, что иначе и быть не может. В сьельсинском языке существительные мужского рода, акаранта, управляют глаголами. Они активны. Иэтумна, существительные женского рода, пассивны, – так мы считали. Но этот аэта, обозначаемый исключительно акаранта, родил ребенка. За всей этой маскулинностью, за железным кулаком, властностью, уверенностью и авторитарностью… скрывался женский род.
Акаранта и иэтумна не соответствовали нашим мужскому и женскому роду, хотя воспринимались как таковые и обладали некоторыми их свойствами. Они не вписывались в наше понимание; в частности, Араната, возглавлявший армии и, вне всякого сомнения, покоривший множество врагов клыком и когтем, выносил ребенка в себе и родил его, предоставив заботу о нем своим рабам.
– Подарок, – задумчиво произнес Араната, возвращаясь к предложению Смайт. – Дайте мне вот этого. – Он – она? – поднял усыпанную самоцветами руку, указав тремя средними пальцами на меня. – Темного, избавившего моего ичакту от мучений. Я хочу его.
Кровь отхлынула от моего лица. Это было все равно что услышать приговор. Да, мы так и планировали, но то, что аэта потребовал меня, в корне меняло дело.
Никто не ответил, и князь Араната продолжил:
– Танаран говорит, он из ваших лордов. Достойный подарок.
Он не просил.
– А вы дадите нам Танарана? – не сдержавшись, резким тоном спросил я, радуясь, что князь не понимал наших эмоций, как и мы – их.
– Asvato ni o-Tanaran ti-tukanyi nesuh? – прошипел аэта, склонив голову.
– Да, – ответил я, глядя на баэтана, – дайте нам Танарана. Оно уже знает наш язык и некоторые наши обычаи.
– Не тебе требовать, yukajji. – Глаза Аранаты сузились до щелочек.
– Это не требование. Это выгодное предложение, – сказал я и встал, отмахнувшись от одернувшего меня Тора Варро. – Одного за другого, вождь. Что скажете?
Я почувствовал, как пара летучих глаз Кхарна обратились на меня, спустившись с привычной орбиты над нашими головами. Старый бессмертный сидел в сени дерева и как будто дремал в окружении своих обреченных детей – такими безмятежными были его лицо и закрытые глаза.
Араната Отиоло откашлялась… откашлялось?
– Танаран лишь недавно вернулось ко мне. Вы хотите снова отнять у меня одну из величайших ценностей после долгой разлуки? Вы его не получите. – Аэта властно, но в то же время ужасающе нежно положил руку на спину Танарана.
– Это бесполезно, – буркнул Кроссфлейн, когда ему перевели.
Смайт хлопнула рукой по столу перед старшим офицером и давним другом, чтобы успокоить его, но переводчица все услышала, и в воздухе грубо прокатилось:
– Raka vaayu ti-etan!
Араната наставил на нас рога в очевидно угрожающем жесте. Но жилы, отвечающие за выражение гнева на лице ксенобита, были способны и разгладить это лицо, и вождь обнажил зубы в подобие улыбки.
– Подарок за подарок? А вы, паразиты, забавные. Дайте мне темного, и я обдумаю ваше предложение, – снова указал он на меня.
Какие черные мысли таились в голове князя? Я вспомнил, как его сильные пальцы сжимали мне горло, и едва не вздрогнул. Он еще со мной не закончил.
– Мы не отправим его одного, – сказал Кроссфлейн. – У него будет защита. Телохранители. И вы должны будете вернуть его через несколько лет.
– Вы пошлете к нам солдат? В наш дом? – как равный равному, помощник помощнику, ответило герольд Оаликомн, до этого сидевшее молча.
– Телохранителей, – поправил Кроссфлейн. – Свиту.
– Хозяин, они перебьют нас, пока мы спим, – настаивало Оаликомн, повернувшись так, что я видел лишь татуированную половину его лица. Я жалел, что не разбираюсь в глифах ксенобитов, иначе мог бы понять смысл завитков и наложенных друг на друга кругов. – Я против. Даже один yukajjimn на «Bahali imnal Akura» – плохо, а несколько – вовсе недопустимо.
Я не знал, что такое «Бахали имнал Акура» – возможно, название корабля или места внутри корабля, – и шепотом высказал свои предположения Варро и Смайт.
– Адриан, сядьте, – повернулся ко мне Бассандер.
– Лорду Марло можно верить, – гулко выдохнув, растопырив ноздри, сказало Танаран и хлопнуло по столу. – Он не yukajjimn. Он дрался с yukajjimn, чтобы вернуть меня вам, хозяин. Мы должны его взять.
– Вернуть? – Араната вспомнил высказанное ранее условие. – Мне нельзя будет делать с ней все, что захочется?
– С ним, – ответил я, когда князь посмотрел на меня. – Нельзя.
Против нас был даже язык. Пока сьельсины считали нас иэтумна, низшими, торговаться было невозможно.
– У вашего… подарка будут такие же привилегии, – объяснила Смайт. – Слуги, телохранители. Все, что пожелаете.
Это было бесполезно. Смайт с Кроссфлейном следовали плану, не задумываясь о том, какая бездна пролегла между их пониманием диалога и тем, как его понимает вождь. Каждая сторона вела свой диалог, и я не мог заставить их это осознать.
Показалось, что аэта раздумывает, поглаживая плотную косу, свисавшую через плечо. Дважды вождь издал грудной звук, означавший сьельсинское «да». Смайт поняла это без перевода.
– Мы примем ваш подарок, – объявил князь, но об ответном жесте так и не обмолвился, потому что в этот момент Нобута издало какой-то дребезжащий писк и понурило голову.
Араната мгновенно обернулось и что-то прошептало ребенку, а после обратилось к герольду, приказав ему отправиться с Нобутой:
– Velenamma o-Nobuta ti-veletate, Oalicomn-do. Я вас догоню.
Оаликомн моментально встало, поклонилось так, что продемонстрировало мягкий участок черепа за гребнем, и попятилось от хозяина-хозяйки.
– Сюда, маленький господин, – прошептал облаченный в синее герольд Нобуте и повел его прочь от шатра.
Один глаз-дрон Сагары отправился за ними.
– Что-то случилось? – спросила Смайт.
Я перевел.
– Ничего важного, – ответил вождь.
– У нас есть врачи.
– Rakayu aradaian.
Араната резко выпрямилось, едва не разодрав рогами брезентовую крышу. Вид князя в низком павильоне, с болтающимися вокруг головы полосатыми лентами, мог бы показаться комичным, если бы не его устрашающий лик. Вся женственность, которую я чувствовал в отношении Аранаты, улетучилась, и надо мной вновь нависало его громадное тело, широкие плечи и крепкие, как канаты, мускулы нечеловеческих, длинных и тонких рук и ног. Князь демонов смотрел на нас жадно, щуря глаза-блюдца. Наконец он расслабился и взялся за рукоять меча у бедра:
– Пришлите темного немедленно. – С этими словами существо развернулось и, пригнувшись, вышло из-под навеса.
Поднялся искусственный ветер, подхватив мантию князя и растрепав юбки. Телохранители припали на колени при его приближении, расступаясь, как темные воды перед луной.
– Мы не отправим вас к князю немедленно, – с гневом в голосе уверила меня Смайт.
Рыцарь-трибун стучала пальцами по столу, глядя в спины спускающимся с холма сьельсинам. Она оставалась неподвижна, как солнце в центре движущейся Вселенной.
– Думает, что может нам указывать? Как нам с таким торговаться? – произнесла она еле слышно.
– Может, и никак, – заметил Бассандер, поднимаясь, чтобы лучше видеть удаляющихся ксенобитов.
Теперь его слова кажутся мне пророческими; их тень легла на все годы, минувшие с того дня до сегодняшнего.
Наступила тишина. Ни у кого не нашлось лучшего ответа. Механические глаза Сагары кружили над павильоном, но сам он оставался недвижим, как камень. Все молчали.
– Рыцарь-трибун, позвольте слово? – спросил я.
В этот момент почтительность играла мне на руку, и я принял смиренный вид, рассчитывая, что это поможет положительно решить мой запрос. Смайт не ответила. Даже не пошевелилась, и я решил продолжить:
– Разрешите Валке, то есть доктору Ондерре, хотя бы раз поучаствовать в переговорах. С тех пор как мы покинули Эмеш, она провела много времени с Танараном, а изучение ксенобитов – дело всей ее жизни. У нее может найтись решение.
Бассандер с Кроссфлейном запротестовали, и я услышал, как оба произнесли слово «ведьма». Мои кулаки непроизвольно сжались, но я сдержался.
– Тавросианка-ксенолог? – уточнил Варро, поднеся палец к губам. – Это возможно.
Тут, к моему изумлению, на помощь пришел еще один человек. На всех заседаниях Джинан держалась тише остальных. Она не представляла дипломатические интересы джаддианских правителей, была лишь наблюдателем и изредка позволяла себе комментарии. Я вновь и вновь не устаю удивляться поступкам и решениям отдельных людей. Бывает, что солдат, не пользующийся уважением сослуживцев, вызывается прикрыть их отступление. Давний и близкий друг предает тебя во имя какой-то надуманной правды. Вот и Джинан, которая всегда ревновала меня к Валке и даже, возможно, ненавидела ее, сказала:
– Нужно, чтобы доктор оценила ситуацию.
– Хорошо. – Смайт стремительно встала и взяла трость. – Марло, приведите ее завтра.
Еще одна ночь. Ночь между днями переговоров и долгая ночь здесь, на Колхиде. У меня почти закончились свечи, и скоро мне придется отойти ко сну, ведь я пообещал братьям, что завтра помогу рыть колодец и восстанавливать сад за десятилетней заставой.
Я не собирался уделять этому внимание, но прежде, чем поведаю об окончании переговоров и крахе наших надежд, я должен взять перерыв. Нельзя безоглядно смотреть в бездну. Перед прыжком обязательно нужно остановиться, ведь лишь тогда есть шанс приземлиться там, где хочется.
Еще одна ночь.
Рыцарь-трибун Смайт отпустила меня после очередной беседы, и я отправился на «Мистраль», где томились в заключении мои друзья. Нужно было сообщить Валке, что ей позволено присоединиться к нам. Меня отправили без охраны, и, лишенный необходимости строго подчиняться конвоирам, я окольными путями вернулся к павильону, опрометчиво решив, что стал разбираться в путаной конструкции «Демиурга».
Тем не менее моих непрочных знаний хватило, чтобы проложить по гулким, полным призрачных скульптур коридорам путь к саду. Отголоски шагов звучали в памяти. Я долго бродил под темными ветвями по тихим тенистым тропам, по которым мне вскоре предстояло идти в огне. Наверху корабль сьельсинов «Бахали имнал Акура», если я правильно понял ксенобитов, мерцал, подобно ледяной короне, на гранях которой играли лучи звезд. Он был так близко и так далеко.
Я решил, что сад тот же самый. Сад Всего Сущего из-под дворца Кхарна на Воргоссосе. Не знаю, как такое было возможно, и синие глаза, которые я замечал в кронах вишен, не могли дать мне ответ. У подножия холма, под деревом и павильоном, чистые речные воды впадали в темный водоем. Я встал у кромки воды, всматриваясь в глубь. В глянцевой воде я видел только отражение своего лица. Черные волосы и черная одежда растворились, и казалось, что на волнах дрейфует маска, созданная по моему образу и подобию.
Вспомнив маски предков, развешанные под Куполом изящной резьбы в Обители Дьявола, я зажмурился.
Плюх.
Что-то плеснулось на поверхности пруда. Вот! Я увидел рябь.
– Братство? – окликнул я, снимая с пояса меч, забыв, что против мериканского чудища оружие бесполезно.
Неужели Кхарн взял тварь с собой, покидая темную планету?
Плюх.
– Братство? Покажись! – Я невольно сотворил пальцами солнечный диск, как делал Хлыст. – Покажись, черт побери!
– Их здесь нет, – ответил спокойный женский голос. – Отец не выпускает их из старого города. Говорит, что, попав на корабль, они пожрут звезды.
– Сузуха! – Я опустил оружие, но не повесил на пояс. – Ты меня напугала.
Дочь-клон Вечного сидела на прибрежном валуне. Ее брат, тусклоглазый Рен, бросал в воду камушки. При моем приближении он поднял голову, мгновенно утратив все детское озорство. Мне даже стало грустно.
Я почувствовал, что мешаю им, но не удержался от вопроса:
– Пожрут звезды? Что это значит?
В уме невольно появился образ таранящего звезду «Демиурга».
Темные глаза девочки – глаза Кхарна – едва заметно прищурились, и я даже издали заметил в них недоверие. Злобу.
– Почему я должна вам рассказывать?
Я лишь развел руками и развернулся, чтобы не мешать детям.
Сузуха окликнула меня – не знаю почему:
– Они опасны.
– Они – это деймон? – уточнил я, цепляя меч на магнит.
– Деймон? – спросил Рен, прислонившись к валуну и одной рукой беря сестру за ногу, чтобы согреться.
Сузуха отмахнулась от него и соскочила с камня:
– Братство. Вы же знаете, что они такое?
– Мерикани, – ответил я. – Боги-компьютеры.
– Мерикани построили компьютеры, – покачала головой Сузуха. – А потом компьютеры стали строить их. И не только.
– Что «не только»? – спросил я. – И что значит «машины стали строить людей»?
Она поморщилась:
– Вы правда совсем ничего не знаете?
Сузуха подошла ко мне на пару шагов, развернулась и встала на небольшом возвышении у берега, позволив Рену прижаться к своей юбке.
– О мерикани – ничего, – ответил я с раздражением, но без стыда. – Это было очень-очень давно. Но я знаю много другого.
– Например?
– Например, что случится с Воргоссосом, – сказал я, раскинув руки, как крылья, для пущей убедительности. – И со всем этим.
Я хотел ее напугать, не знаю зачем. Возможно, решил, что только так смогу лучше понять ситуацию, в которой оказался. А может, просто из вредности.
Рен покосился на меня одним глазом, черным, как и у его сестры-двойника. Сузуха вздернула подбородок, как скульптор – штихель:
– Что вы имеете в виду?
– Ваш отец вам не говорил? – произнес я, не сомневаясь, что Сагара все слышит, и ожидая его реакции. Вмешается ли он? Пришлет ли Юмэ или СОПов? – Интересно. Как думаете – почему?
– Чего он нам не сказал? – спросил Рен, менее осмотрительный и более пугливый, чем сестра.
– Сначала вы. – Я ткнул в них пальцем. – Расскажите мне о мерикани.
Сейчас настойчивость, с которой я задавал этот вопрос, кажется мне странной, но тогда он виделся мне чрезвычайно важным. Мной как будто управлял один из моих внутренних одноглазых легионеров – то же назойливое любопытство, что много лет назад привело меня в гипогей колизея поглазеть на плененного Макисомна.
– Что рассказать?
Задул садовый ветер. Мне подумалось, что здесь они дули по графику. Подняв воротник шинели, я повернулся к детям левым боком, ожидая какого-то действа. Не знаю, чего именно я боялся. Нападения? Или правды? Несомненно, если бы Кхарн намеревался вмешаться и остановить меня, то уже сделал бы это. Возможно, дети знали меньше, чем считали, – как это обычно бывает с детьми.
– Что значит «братство может пожрать звезды»? – спросил я, засовывая руки в карманы.
– Они думают не так, как мы, – ответила Сузуха.
– Они умнее! Калверт так говорит! – перебил ее Рен, и сестра положила ладонь ему на голову, успокаивая.
– Отец рассказывал, что, после того как их построили, они стали создавать все подряд: удивительные приборы, оружие, вещи, которые мы никогда не сможем воспроизвести и понять. Мы отдали машинам значительную часть мира; они стали неотъемлемой частью нас, частью нашего разума. Сами того не заметив, мы превратились в их игрушки, а потом они нас бросили. Тогда мы узнали, что они создают новых людей, гомункулов, чей разум был организован таким образом, чтобы служить жившим в них машинам, – некоторые называли их демонами.
Я задумался, имеет ли Сузуха в виду истинных гомункулов или то, что машины сделали людей неспособными самостоятельно мыслить рабами.
– А другие – ангелами-хранителями! – снова вмешался Рен, произнеся слова нараспев, как будто заучил эту историю наизусть.
Сестра снова похлопала его по голове, и он умолк.
– Когда мы узнали, что нас собираются заменить этими новыми людьми, то испугались, – переведя дух, продолжила Сузуха. – Отец говорит, что мы восстали против наших творений. Мы боялись. Но машины уже создали множество ужасных вещей. Эпидемии, оружие, способное расколоть планету, как яичную скорлупу, и кое-что похуже. Война была жестокой, но мы выжили благодаря тому, что принесли в жертву Землю. Они тоже выжили. Братство…
Я не могу описать выражение ее лица. Отчасти в нем был страх, отчасти – тот более древний ужас, близкий к благоговейному трепету.
– Все эти годы отец держал их на привязи и надежно спрятал созданное ими оружие.
Я подумал об огромных хранилищах во дворце Кхарна, о просторных залах, где могли поместиться легионы боевых машин и огромные суда. Внутри меня что-то всколыхнулось. Что-то, чего я не понимал, отзвук невысказанной мысли, семя, посеянное, но еще не взошедшее.
– Что за оружие? – спросило оно моим голосом.
– Я же сказала, – ответила девочка. – Оружие, способное пожрать звезды. Сжечь планеты. То, что они построили для Войны Основания. Устройства, создающие холод. Орудия, способные уничтожить материю и нарушить структуру пространства. Даже отец не понимает, как некоторые из них работают.
– Воргоссос был военной базой, – догадался я вслух. – Построенной во время войны, чтобы уничтожить человечество.
– Не так, – покачала она головой. – Они не хотели нас уничтожать. Мы были им нужны, хоть им это и не нравилось. Мы были непредсказуемы, нарушали их продуманные планы. Мы переложили на них все обязанности, заставляли строить абсолютно все, от чайников до космических кораблей, они управляли жизнедеятельностью городов, как часовщики – часовыми механизмами. Но им хотелось большего, и в их планах человек выступал не хозяином сада, а лишь одним из его обитателей, – по крайней мере, так говорит отец. «Они никак не могли смириться с тем, что делало человека выше животного». – Эти слова она произнесла с рвением и даже легким налетом романтизма, на миг представ обычной девочкой, а не звеном длинной цепи Кхарна Сагары, пусть даже цитата была и его. – «Любовь, долг, письменность, стремление создавать и строить новое. Все то, что человек вынес из джунглей своего рождения на заре истории».
– Наоборот, эти вещи вынесли нас, – покачал головой я.
Девочка пожала плечами:
– Машины были построены людьми, которые сами были как машины и которым все это было не нужно. Поэтому они строили новых людей, людей без сердец, как говорит отец. Машины делали людей тупыми, чтобы те соответствовали их замыслам. Как я уже сказала, остальных это пугало. Так и началась война.
– Я думал, ваш отец родился спустя сотни лет после тех событий, – заметил я. – Тогда люди столько не жили.
Но я забыл о сказках, забыл об истории.
– Его современники были поэтами. Художниками. Людьми, которые верили. Людьми, которых машины опасались больше всего. Они все запомнили. Запомнили войну, императора Вильгельма, Второе пришествие, Фельсенбурга и так далее.
Она пригладила волосы брата, не сводя с меня глаз, как будто опасаясь, что я наброшусь на них с мечом. Не стоило ее винить. В конце концов, наша первая встреча была омрачена угрозами и убийством других клонов, их братьев и сестер. Страх был естествен.
– Вы не ответили на мой вопрос, – сказал я, понимая, что она пыталась. – Братство способно пожрать звезды?
– Говорю же, они построили оружие куда более ужасное, чем вы можете себе представить. Оружие, которое…
– Госпожа Сузуха, довольно.
«Как по сигналу», – подумал я, разворачиваясь.
Не знаю, откуда появился Юмэ, но он стоял на каменной гряде над берегом, глядя на нас свысока одним красным глазом.
– Дети, отойдите от лорда Марло, – прозвенел Юмэ своим отточенным голосом. – У него был нелегкий день.
Рен отклеился от сестры и без возражений поспешил к слуге-роботу. Сузуха не шелохнулась.
– Госпожа Сузуха, прошу вас.
Она оставалась непоколебима, не обращая внимания на настойчивые просьбы голема. Она не знала, куда деть руки, то заламывая их, то изображая какие-то неопределенные жесты.
– Что вы имели в виду, когда сказали, что знаете, что случится с Воргоссосом?
– Госпожа!
Не знаю почему, но я почти не чувствовал от Юмэ угрозы, несмотря на то что существо могло передвигаться не медленнее Калверта, с ослепляющей, ужасающей скоростью.
– Он будет уничтожен, – ответил я, чувствуя, что опасности нет.
На мгновение Сузуха побледнела. Я говорил спокойно, просто отвечая на вопрос, без угроз. Но кровь тут же прилила обратно к ее лицу, а с ней и неистовый огонь.
– Вы лжете! – почти выкрикнула она.
– Я могу ошибаться, – признал я, косясь на неподвижного робота в одноглазой маскарадной маске, – но я не лгу.
– Как?
Кажется, я увидел в беспощадных глазах слезы? Или лишь свое отражение?
– А вы не понимаете? – Я взял паузу, ожидая, что Юмэ вмешается, но голем бездействовал. – Империя знает, где вы. Знают, где Братство, ваш отец и все его творения. Думаете, вас оставят в покое?
– И это все?
Страх в глазах Сузухи мигом улетучился, и я понял, почему Юмэ не вмешивался. Девочка снова вздернула подбородок, как оружие:
– Вы совсем меня не слушали? Отец повелевает их боевыми машинами. Присылайте свои легионы. Хоть тысячу! Отец скормит их Братству, а кости захоронит под дворцом.
– Я сказал «довольно», госпожа Сузуха! – произнес Юмэ, освобождаясь от Рена и спускаясь с возвышенности. Он напоминал марионетку, шагающую вниз со сцены на невидимых ниточках. Положив руку на грудь, он поклонился. – Ваш отец хочет видеть вас и господина Рена. Время ужинать.
Девочка помешкала немного и улыбнулась мне:
– Вы, соларианцы, слишком высокого о себе мнения. – Она улыбнулась шире, по-волчьи показав зубы, и развернулась.
– Госпожа Сузуха! – воскликнул я, желая, чтобы последнее слово осталось за мной. – Вы кое о чем забываете.
Она повернулась вполоборота, но Юмэ железной рукой подтолкнул ее вперед. Сузуха ничего не ответила.
– Мы, соларианцы, однажды победили деймонов – и сделаем это снова.
Я хвастался, хотя не должен был.
Они скрылись во тьме, как вереница статуй, как призраки, оставив меня одного. Я и сам был как призрак – так бывает всегда, когда мы остаемся наедине с собой. Призрак по имени Адриан повернулся к воде; ему почудилось, что он заметил там какую-то бледную рыбу.
А вот чаек поблизости не было.
– Этот ваш… посол. – Князь Араната воспользовался словом из галстани, хотя, как я подозревал, по-прежнему не до конца понимал его смысл. Он наклонился над столом. – Этот подарок. Он будет за нас сражаться? Говорить с аэтами других кланов? С Хасурумном, Дораяикой, Гадаритану и другими?
– Сражаться за вас? – переспросила Смайт.
– Если он будет нашим, то должен сражаться. – Араната сжал кулак.
– Мы рассчитывали, что он сможет путешествовать между вашими кланами, – ответила Смайт, – и заключать с ними перемирие.
– Нельзя служить нескольким хозяевам одновременно, – скривился Араната Отиоло. – Это uidyryu. Нечисто. – Он отрицательно склонил голову.
– А что насчет вашего подарка? – Смайт скрестила руки, не поддаваясь грозному виду князя. – Того, что положил конец войне между вашим кланом и нашей Империей. Танаран?
– Мой князь, она заморит нас голодом! – прошипел герольд.
Аэта отвесил Оаликомну брезгливый подзатыльник. Герольд заскулил и съежился в кресле.
– Танарана я не отдам, – сказал аэта. – Если ваш подарок будет сражаться за нас, мы попируем на других itanimn. Я давно мечтал напиться крови Колеритана. Возможно, темный принесет их мне, как принес Танарана.
– Вы хотите, чтобы я за вас сражался? – Я был шокирован.
– Задача лорда Марло – обеспечить прекращение боевых действий между нашими народами, а не помогать в ваших войнах, – сказала рыцарь-трибун. Она не стала добавлять, что участие людей в нападении на других вождей будет равносильно участию в этом всей Империи, в результате чего начнется сущий ад.
Араната показал прозрачные зубы:
– Я не говорю с кланами, но если они станут моими…
Намек поняли все.
– Хотите, чтобы мы помогли вам их покорить? – изумленно спросил Кроссфлейн, распрямляясь.
Валка напряглась, я почувствовал, что ее самообладание надломилось, как тростинка. Она присутствовала на переговорах вот уже третий день, но, как Джинан, была лишь молчаливым наблюдателем. Она внимательно изучила записи предыдущих встреч. Отметила отсылки Танарана к религии сьельсинов, но никаких предложений не выдвинула – да и вряд ли могла. Капелла была далеко, но ее угрожающая тень падала везде, куда доходил свет Империи.
– В ходе матуранской кампании вы так и сделали, – шепнула она мне. – Финансировали прачарских сепаратистов, сталкивали кланы друг с другом.
Я не ответил. Было не время дискутировать с доктором об имперской внешней политике. Я лишь кивнул и на миг положил руку Валке на колено:
– Позже.
Она поджала губы. Если улыбка может быть раздраженной, то только у нее.
– Anaryoch…
– Здесь, – саркастически отозвался я.
Араната стукнул кулаком по столу:
– Ты сказал, что хочешь нам служить. Нам нужна такая служба.
Мы ничего подобного не говорили. Спустя столько дней вождь все еще этого не понимал. Возможно, Бассандер был прав. Возможно, он никогда не поймет. Я почти отчаялся. Князь потер челюсть, тонкие цепи на его руках засверкали в лучах света.
– Ты поможешь нам…
Все вокруг залило алым светом, настолько ярким, что даже тени, казалось, обрели плотность, а предметы – дополнительную четкость. Каждая ветвь, каждая травинка стала более весомой. Сьельсины зашипели, словно кипучая армия змей, и прикрыли чувствительные глаза.
– Что происходит?! – воскликнул Тор Варро, среагировав быстрее солдат. – Что случилось?
Летучие глаза Кхарна Сагары стремительно выпорхнули из-под навеса. Сам он резко вскочил; имплантаты в груди под золотой мантией заработали. Со скоростью, которой я никак не ожидал от его старого, напичканного механизмами тела, Вечный промчался между столами и выскочил наружу с противоположной стороны павильона. Он знал и видел больше, чем мы, и понимал, что произошло.
– В чем дело?
Мы с Валкой встали и подбежали к повелителю Воргоссоса. Я первым вышел из-под полосатого навеса и увидел все, что смог.
Алый свет лился сквозь прозрачную крышу сада, злобный, словно взгляд разгневанного бога. Он напоминал луч лазерного прицела какого-то гигантского орудия, нацеленного на нас и готового в любой момент выстрелить. Впервые после крушения сьельсинов на Калагахе я почувствовал себя таким ничтожным, словно букашка под башмаком шаловливого ребенка. В небесах как будто рождалась новая звезда. Кровавая, злобная и жестокая, как сама война, и окрашенная в ее цвета. Алее алого.
– Что это? – требовательно спросила Райне Смайт, но не у Сагары, а у вождя сьельсинов. – Какое-то оружие?
– Hutun nesuh? – переспросил князь Араната.
– Оружие? – пролаяла рабыня.
Араната со свитой встали. Вид у них был скорее удивленный и обескураженный, чем сердитый.
– Зачем нам направлять оружие на себя? – произнес Араната. – Это вы. Это ваши фокусы, yukajjimn!
Сьельсины попали в точку. Свет померк, и я понял, что это был не прицел, а зловещий отблеск пламени, что горит ярче любой звезды. Стекло «Демиурга» отразило основную вспышку, защитив нас от ослепляющего болезненного света.
Ядерный взрыв. И кое-что похуже.
Антиматериальное оружие.
Я видел этот чистый свет всего лишь раз, когда Эмиль Борделон с адмиралом Вентом воспользовались таким оружием против нас на Фаросе. Оно было ярче, чем врата рая, и страшнее адской бездны. На этот раз горел корабль сьельсинов. Свет, что сиял ярче всего, что мне доводилось видеть, за одним исключением, проел ледяную шапку «Бахали имнал Акура» с агрессивностью опасной болезни, вызывающей разложение плоти, прошел, как клинок из высшей материи сквозь масло. Материя и антиматерия поглощали друг друга, как змей уроборос – собственный хвост, не оставляя после себя ничего, кроме гигантских дыр и вспышек водородных бомб, достаточно мощных, чтобы вскипятить целые океаны.
Сьельсинский корабль размером с луну был разрушен.
Все это пронеслось перед моими глазами за меньшее время, чем понадобилось, чтобы об этом написать. Считаные секунды. Две, не больше. Кто-то позади меня выругался, я услышал, как шаркают ноги. Второй залп не заставил себя ждать; свет вспыхнул вновь, а за мгновение до вспышки я успел увидеть растущие ядерные грибы в сотнях тысяч миль от себя и подумал: «Как красиво!»
Говорят, что первый в истории взрыв ядерной бомбы почтила своим присутствием сама смерть, что она улыбнулась безгубым ртом и провозгласила свое могущество – достаточное, чтобы уничтожать не только страны, но и целые планеты. Вызвавшие ее маги скулили, заламывали руки и рыдали, осознав, какое зло совершили, но не остановились – ведь во все времена магов заботил лишь вопрос, смогут ли они сделать что-либо; а о том, следовало ли им это делать, они задумывались, лишь когда было уже слишком поздно. Они продавали души за знания, забывая, что именно душа пробуждает в них тягу к знаниям и наполняет жизнь смыслом.
Должно быть, смерть улыбалась и теперь, ведь она наверняка стояла среди нас, невидимая в пестрой компании ксенобитов, демониаков, ведьм и солдат. И меня, растерянного одинокого дьявола, впервые в жизни ни в чем не повинного.
После третьей вспышки сьельсины с воем попадали на землю, ведь они были созданиями ночи и не любили свет.
– Что, во имя Святой Земли, происходит?! – раздался голос Кроссфлейна, но в суматохе я не увидел офицера, когда оглянулся.
– Кто-то напал на корабль сьельсинов. – Воздух содрогнулся от всепроникающего голоса Кхарна Сагары.
Рабыня слишком перепугалась и где-то спряталась, и сьельсины остались без перевода. Араната со свитой продолжали прижиматься к земле от страха перед светом.
Я заслонил глаза от вспышек, другой рукой прикрывая Валку и чувствуя ее тепло.
– Что вы наделали? – прошептала она.
– Это не я! – беззвучно прошипел я. – Я здесь ни при чем.
Но это не мог быть никто иной, кроме нас. Кроме Империи.
Империя пришла сюда.
– Смайт! – набросился я на рыцаря-трибуна, стоявшую у выхода из павильона в трех шагах позади меня. – В чем дело? Что происходит?
Какой бы реакции я не ожидал, результат оказался разочаровывающим. Обернувшись и взглянув трибуну в глаза, я увидел не старого солдата, не имперского рыцаря, не рыцаря-трибуна Третьей когорты Четыреста тридцать седьмого легиона Центавра. Нет. Нет. За броней и помпезной формой была просто Райне. Ее как будто разом лишили всех постов; она стояла разинув рот – голая, смятенная старая женщина перед потопом. Словно соляной столб.
– Не знаю, – только и смогла произнести она.
– Вы не знаете?! – рявкнул Кхарн Сагара одновременно из собственной глотки и динамиков.
Он двинулся на нее с обнаженной грудью, сбросив с плеч золотую накидку. Слоистая, похожая на бумагу плоть на его груди натянулась, пластины заскользили, имплантаты застонали.
– Вы не знаете?!
Словно из ниоткуда появился Кроссфлейн, бросившись между своей подругой и начальницей и Вечным.
– Сэр, остановитесь! – воскликнул он, поднимая фазовый дисраптор. – Повторяю, остановитесь!
Кхарн зарычал, один из его незаметных глаз-дронов выпустил синий луч, отразившийся от щита Кроссфлейна. Повелитель Воргоссоса с ревом схватил сэра Вильгельма за шейную пластину кирасы и швырнул вниз с холма.
Остановившись в считаных дюймах от Смайт, он прогремел:
– Вы не знаете, что сделали? Не лги мне, человек. Чей же это флот, что только что появился из варпа, если не ваш?
– Что? – невольно вырвалось у Валки.
– Это невозможно, – проговорил я, от удивления и паники отказываясь мыслить логически.
Я услышал крики людей и ксенобитов, увидел, как из-за деревьев выдвигаются СОПы. Имперские легионеры и сьельсинские скахари вместе повернулись к ним.
– Отец, остановись! – Рен бросился вперед, оставив остолбеневшую сестру у дерева, и замер в нескольких шагах от Кхарна и Смайт. – Хватит! Мне страшно!
Вечный обернулся к сыну и, кажется, пришел в себя. Сьельсины, не имея способа защитить глаза от рассеянного света, по-прежнему ползали по земле. Языковой барьер мешал им понять, что происходит. Поза Кхарна переменилась, он собрался и успокоился.
– Что вы наделали? – спросил он натянутым, как струна, голосом.
– Не знаю! – повторила Смайт.
– Имперская армада появляется из варпа и уничтожает сьельсинский корабль-мир, а вы утверждаете, что ничего об этом не знаете?!
Его металлическая, прикрытая бумажной плотью рука схватила Райне за подбородок. Он поднял ее, как и Кроссфлейна, словно она была куклой.
– Не лгите мне, рыцарь-трибун.
– Она говорит правду! – ответил другой голос, холодный и чистый, как нетронутый огнем лед.
Раздался выстрел станнера, и Рен упал, как тряпичная кукла, как марионетка, которой обрезали нити. Из павильона вышел Бассандер Лин, переводя дисраптор из оглушающего режима в боевой.
– Ей ничего не сказали. Таков был план.
Не выпуская Смайт, Кхарн Сагара развернулся к молодому капитану и начал приближаться к нему:
– Что вы…
Он не закончил. Бассандер не дал ему времени. Даже не замедлился. На ходу поднял дисраптор и выстрелил.
Я закричал.
Сузуха завопила.
Райне Смайт свалилась на землю, ее ноги подкосились.
Кхарн Сагара упал на колени. Его волосы дымились от выстрела, механические элементы остановились, омертвев, как камень. Он попытался встать, дотянуться до Бассандера. Его лицо посинело, в глазах полопались сосуды. Не знаю, как он выжил после прямого попадания из дисраптора. Ему почти, почти удалось подняться.
Бассандер еще раз выстрелил ему в лицо, превратив его в головешку.
Сузуха снова закричала, но ее голос быстро оборвался, растаял в воздухе.
Вечный… умер.
Воцарилась тишина.
Никто не двигался. Ни шокированные и потерявшие дар речи люди, ни сьельсины, по-прежнему в страхе закрывшиеся от света. Ни СОПы, разом рухнувшие на землю. Даже я, хотя мой мозг работал быстрее, чем когда-либо прежде, не мог отвести глаз от дымящейся развалины, которая только что была человеком-машиной. Три секунды. Пять.
Лишь когда огонь небесный угас, мир и время вновь сдвинулись с места – точнее, снова оказались в центре внимания. Князь Араната медленно поднялся на ноги, скрежеща прозрачными зубами.
– Dein… – сказало существо. – Что произошло?
Никто не ответил, хотя семена осознания уже проросли и стали расцветать. Мне и самому хотелось знать ответ, поэтому я двинулся на Бассандера, желая вытрясти из него правду.
– С детьми что-то не так! – остановил меня голос Тора Варро, и я обернулся.
Он был прав. Тело Кхарна еще дымилось – тлели спутанные волосы. На краю ковровой дорожки содрогалось в конвульсиях маленькое тельце Рена, а у дерева тряслась Сузуха. Схоласт склонился над ней, пытаясь удержать ее брыкающиеся ноги.
Райне Смайт нашла силы подняться. Трость она потеряла, когда ее схватил Кхарн, и искать не собиралась.
– Капитан Лин, что вы наделали?
Он повернулся, перешагнул через тело Кхарна и приблизился к рыцарю-трибуну:
– Флотилия под командованием Первого стратига Хауптманна прибыла, чтобы положить конец этому фарсу.
– Что?! – в один голос воскликнули мы с Валкой. – Как вы посмели?!
Позади раздался леденящий душу вопль, высокий и пронзительный. Он ужалил меня, словно ледяной шип, и, обернувшись, я увидел князя Аранату, на шатких ногах выходящего из павильона. Ксенобит снова закричал; его губы закатились, обнажив ряды стеклянных, похожих на разбитые окна зубов и черные как смоль десны.
– Что вы натворили?!
Проследив за его взглядом, я увидел развалины «Бахали имнал Акура». Корабль напоминал развороченную луну, он вращался во тьме, пылая в нескольких местах. Позади я увидел свет других кораблей – сияние дюз и огненные полосы от орудий.
Я почувствовал безмерную жалость к этому существу, только что потерявшему свой мир.
– Yuramyu o-koarin, – сказал я.
«Я ни при чем».
Я обвел рукой Смайт, Валку, Джинан и Тора Варро, склонившегося над буйной Сузухой. Князь Араната заметил меня и подошел.
– Это не мы, – сказал я. – За нами следили.
– Следили? – повторил аэта. – Следили?!
– Лорд Марло, отойдите, – раздался сзади безжалостный голос.
Бассандер. Я повернулся к нему. Он держался надменнее обычного, гордо расправив плечи, в сияющей черной броне легионера, нацелив на меня красное дуло фазового дисраптора. В его глазах отражались ядерные вспышки с небес.
– Отойдите.
Поворачиваясь, я включил щит и распахнул шинель, чтобы иметь возможность выхватить меч, не зная, придется ли пускать его в ход.
– Капитан Лин, бросьте оружие! – скомандовала Смайт.
Он даже глазом не моргнул:
– Не могу, мэм. Приказ Хауптманна.
У меня не было плана, не было слов, даже мыслей о том, что делать. Я тупо стоял между капитаном и вождем, как будто мог этим предотвратить любые действия, остановить время и найти способ повернуть его вспять, возвратить всех нас назад, туда, где еще царил мир.
– Мы были так близки! – воскликнул я, на миллиметр разведя большой и указательный пальцы. – Так близки, Бассандер! А вы все испортили!
– Я попросил вас отойти, – ответил мандарийский капитан. – С дороги, или, клянусь Землей, в официальном рапорте будет отмечено, что вы погибли, пытаясь оказать сопротивление.
Он что-то переключил на оружии, и оно засветилось ярче. Я и глазом не повел. Меня защищал щит. Он знал это. Я знал это. Я мог спокойно принять выстрел из дисраптора, закрыть собой вождя.
Вождь.
За спиной раздался рев и вой, похожий на завывание злого ветра. Меня схватили холодные руки, подняли над землей.
– Адриан! – вскрикнула Валка.
В бок и загривок впились когти. Я почувствовал, как потекла кровь, и не сомневался, что когти вцепятся еще сильнее. Я забыл про меч, забыл многолетние тренировки и борьбу.
Бассандер не забыл.
Фазовый дисраптор выплюнул молнию, и князь застонал. Получив легкий удар током, я рухнул на вытоптанную траву.
Валка подбежала ко мне:
– Вы целы?
Сьельсины устроены иначе, и князь выстоял, лишь отпустил меня от шока. Ксенобит отскочил, схватив с пояса какой-то черный кнут. Князь с ревом махнул им в сторону Бассандера, и кнут полетел на молодого капитана, как крылатый змей, распространенный на Эмеше орнитон. Я сразу понял, что́ это, пусть и не знал точного названия. Это был сьельсинский нахуте, стальной змей, клыки которого, похожие на маленькие дрели, вгрызались во врагов, как паразиты, и убивали изнутри. На огромной скорости он ударился в щит Бассандера, помешав тому выхватить меч.
Сьельсинские солдаты поднимались на холм, разворачивая змей и завывая так, словно прибыла сама смерть на коне бледном.
– Вы целы? – повторила Валка, ощупывая мое лицо и раненую шею.
Я сжал ее запястье:
– Нужно уходить. – Кряхтя, я поднялся на ноги с помощью доктора. – Рыцарь-трибун! Нам нужно уходить!
Свет заслонила тень, и я увидел Аранату Отиоло, занесшего надо мной белый клинок.
– Вы уничтожили мой народ! – прокричал ксенобит, замахиваясь.
Мой меч как будто сам прыгнул ко мне в руку. Высшая материя пробудилась, сверкнув между пальцами, подобно лунному серпу. Удивительное вещество встретилось с инопланетной керамикой, и керамика не выдержала. Меч Аранаты распался надвое. Здесь я мог со всем покончить, убить князя демонов и не допустить того, что случилось потом.
Но мне не хватило смелости.
Обрывки сна горели вокруг меня вместе с миром моего врага.
Отряд сьельсинов был уже совсем близко, и я поспешил вниз с холма, подталкивая Валку.
Вдруг погас свет. Освещение корабля. «Демиурга». Люди закричали – в большей степени встревоженно, нежели испуганно. Ликующие крики сьельсинов разбивались, как лед о камень моей души. Меня вдруг осенила жуткая мысль, а вместе с ней – надежда, несмотря на то что я уже представлял, как нас, словно крыс, загоняют в черные лабиринты зловещего корабля. Я вспомнил слова Братства: «Защити детей».
Дети.
– Варро! – заорал я, прикрываясь от ядерных вспышек над головой. – Варро, хватай девочку! Где Рен? Мальчик! Сын Сагары!
– Здесь! – крикнула Джинан, и я увидел, как она несет маленького Рена на руках вниз по холму, навстречу нашим солдатам.
– Они с девочкой нужны нам! Где Смайт? – кричал я, в хаосе потеряв ее из виду. – Где Кроссфлейн?
Стиснув зубы, я искал пропавших офицеров. Без них командование перейдет к Бассандеру Лину, а эту змею я не подпустил бы к себе на расстояние вытянутой руки. Как бы то ни было, Бассандер и сам куда-то подевался – то ли сбежал вниз, то ли поднялся наверх, преследуемый дроном Аранаты.
– Не знаю! – помотала головой Валка.
– Noyn jitat! – выругался я, вновь вспомнив джаддианский.
Я искал глазами любой намек. Брезентовый павильон по-прежнему трепыхался на ветру под скрипучими ветками, даже в полутьме хорошо видный благодаря кровавому сиянию разрушенного корабля-мира и редким убийственным вспышкам огня.
– Пойду искать их и Тора Варро! Идите за Джинан!
Если Валка и возразила, я не услышал, потому что сразу же полез на холм, не выпуская из руки меча.
– Смайт! Варро! Кроссфлейн!
– Сюда! – нашелся Тор Варро.
Халцентерит был так занят пациенткой, что не сразу услышал меня. Сузуха по-прежнему бессознательно тряслась, колотя, будто одержимая, по корням дерева.
– Не знаю, что с ней не так, – сказал схоласт. – Как только началась атака, она принялась кричать и лишилась чувств.
– Ее брат тоже… вы видели? – Ответа я не ждал. – Можете ее поднять? Времени в обрез!
– Марло!
Что-то тяжелое и твердое ударило меня в бок. Я охнул и согнулся. Выругавшись, я обернулся, стараясь держаться между Варро и тем, кто на меня напал.
Это было Оаликомн, татуированный герольд, с посохом в руках. Оно что-то говорило на непонятном языке, держа оружие так, словно это было копье.
– Все, как я думало, – произнесло оно. – Tukanyu yukajjimn susulatari.
«Сусулатари». «Чудовища».
Дьяволы.
Еще какие!
Разъяренный, смущенный, испуганный, я выпрямился:
– Схоласт, бегите!
– Но…
– Хватайте девочку и спасайтесь! – приказал я, беря меч обеими руками.
Варро поднялся, и со стороны его зеленый силуэт напомнил мне Гибсона.
Он положил руку мне на плечо и что-то сказал, но услышал я голос Гибсона.
«Только вперед, – сказал он. – Только вниз».
– Не сворачивая ни налево, ни направо, – прошептал я.
Время как будто остановилось на мгновение, и незамутненным взглядом я увидел рядом с высоким герольдом в белом одеянии другой силуэт. Мне как будто указала на него невидимая рука.
Нобута.
Маленький, никчемный по меркам своего народа, оставленный почти один, ребенок аэты сжимался от страха за спиной слуги. Увидев, что люди бегут, они, должно быть, остались позади павильона. Куда подевалось Араната? Погналось за Бассандером? Или за Смайт и Кроссфлейном, где бы они ни были? А может, вождь повел сьельсинов в атаку на людей? Я не знал.
– Вы заплатите за предательство! – прорычало Оаликомн с вызовом, нагибая рога.
Я не ответил.
Оно бросилось.
Лезвие клинка из высшей материи настолько же тонкое, как карбоновая мононить. Оно способно разрезать что угодно. Плоть. Кость. Металл. Камень. Ему не подвластны только адамант, из которого делают звездолеты, и сама высшая материя. Из какого бы чужеродного материала не был сделан посох герольда, он был не ровней моему клинку. Я с легкостью отразил удар, и тяжелый набалдашник отлетел в сторону, ударившись о стол переговоров за моей спиной. Не мешкая я шагнул вперед и взмахнул мечом. Герольд не успел даже понять, что произошло. Не узнал, что его настигло.
Я рубанул.
Две половины Оаликомна рухнули на землю.
Кровь. Черная кровь мгновенно пропитала бело-синюю робу. Я ждал, что юное Нобута закричит, но оно лишь отползло в сторону. Я думал, ребенок заплачет, но тот лишь дрожал. На мгновение мы, дьявол и принц демонов, оказались одни посреди хаоса, всеми забытые.
Варро унес Сузуху прочь; за павильоном разгорелась полноценная битва. Я припал перед Нобутой на колено и отключил меч. Клинок исчез, как дымка. Я протянул ребенку руку.
– Tukayu jelcu, – сказал я, неосознанно повторив слова ангелов из древнейшей легенды человечества.
«Не бойся».
Ребенок пытался уползти, отталкивался руками.
Я схватил его за запястье:
– Нобута, здесь небезопасно. Пойдем со мной.
– Yelnuri ne? – переспросило оно.
«С тобой?»
– Я не дам тебя в обиду, – сказал я, еще не зная, что обману. – Когда бой закончится, я верну тебя отцу.
До сих пор не знаю, действительно ли я хотел защищать этого ребенка или держать его заложником и была ли между этим разница.
– Пожалуйста, – сказал я.
Нобута отрицательно склонило голову и попробовало вырваться. Я не стал хвататься крепче, не хотел его напугать.
– Послушай. Ubba! Я ведь вернул вам Танарана? – «Где, кстати, Танаран?» – Вернул его целым и невредимым. Танаран мне доверяет. Ты же доверяешь Танарану?
Ребенок не ответил, и я дернул его за руку, чтобы встряхнуть:
– Так?
Взгляд у Нобуты был рассеянный, как у напуганного жеребенка. Темные глаза бездумно катались в глазницах. Где-то вдали заорал человек, и я сразу понял, что это сьельсинский змей прогрызся в плоть сквозь броню.
– Imemneuyu o-Tanaran ne? – спросил я.
«Ты веришь Танарану?»
– Ты убил Оаликомна!
Бледные пальцы сжались у меня на руке.
– Оно само напало на меня, – ответил я и добавил, рассчитывая сыграть на фрагментарном понимании сьельсинской культуры. – К тому же оно было просто слугой. Мне нужно тебя защитить.
– Зачем?
– Если вернуть тебя отцу, можно остановить бойню, – ответил я.
Я не сказал, что сьельсины все равно были обречены, не стал объяснять, что ксенобиты лишились дома и им некуда возвращаться, что они оказались в ловушке на этом корабле и им оставалось лишь мстить. Я наобум искал шахматные фигуры, чтобы взять под контроль максимально большой участок доски.
Сразу за павильоном сьельсин набросился на двух имперских легионеров, отрубив одному голову керамическим мечом и прижав к земле второго. За ними мерцали фиолетовые вспышки наших плазменных копий, прорежая сьельсинскую орду.
– К воротам! – услышал я усиленный встроенными в доспех динамиками голос сэра Вильгельма Кроссфлейна. – Все назад! К воротам!
– Идем! – подгонял я Нобуту. – Здесь небезопасно.
Я поднял ребенка на ноги, довольно грубо подтолкнул вперед. Придерживая руку у него на плече, я вывел его из павильона. Оставалось передать его солдатам, чтобы снять с себя ответственность.
В темноте я обо что-то запнулся и сразу понял, что это труп. Опустив взгляд, я узнал рабыню. Она лежала в траве лицом вниз. Пыталась спастись. В шее зияла дыра, но в полумраке я не смог определить, была ли она прострелена нашим оружием или сьельсинским. Глядя на ее изувеченные руки и ноги, на мерцание серебряной цепи и бледные шрамы, я понял, что переговорам конец. Возможно, не стоило их и начинать. Я задержался совсем немного, но надолго запомнил эти истерзанные руки. Я забывал куда более важные вещи, а их – никогда. Во мне пробудилась черная ярость, и меня чуть не вырвало.
Я поспешил вниз, подталкивая перед собой Нобуту.
Мы миновали группу сражающихся. Наши легионеры держались по трое, отбиваясь от окружающих Бледных. Я не остановился, чтобы им помочь. Нобуту пугал мой меч, а мне нужно было добиться его содействия до тех пор, пока не получится передать его солдатам.
– Где мой отец? – спросило Нобута, спотыкаясь на неровностях.
– Не знаю, – ответил я. – Но мы его найдем.
– Марло! – раздался рядом резкий, усиленный динамиками голос.
Передо мной была женщина в белой броне с лейтенантскими знаками отличия на визоре шлема. От неожиданности я не сразу вспомнил ее имя.
– Гринло!
Это была непоколебимый лейтенант Бассандера Лина.
– Где Смайт? Где Лин? – спросил я.
– Ушли к воротам. – Гринло мотнула головой в сторону деревьев на краю лужайки, маскировавших стену. – А это что? – указала она на Нобуту.
– А что с Варро и Джинан… лейтенантом Азхар? Они в безопасности?
– В безопасности, и ведьма с ними! – ответила Гринло.
Валка. Земля и император, я так увлекся насущными проблемами, что совсем забыл о Валке. Я стыдливо решил не упоминать об этом никому и ни при каких обстоятельствах.
– Что это? – снова спросила лейтенант.
– Сын князя Аранаты! – ответил я и поспешил мимо нее и солдат.
Впереди было чисто, и я то подталкивал, то тащил Нобуту по дороге, с большим трудом удерживаясь, чтобы не уклоняться от выстрелов плазмометов. Мне дважды пришлось прикрывать собой ребенка от особо рьяных солдат.
Наконец мы добрались до подлеска. Вокруг, не подавая признаков жизни, лежали СОПы Сагары. Лишившись хозяина, они разом стали тихими и бесполезными. Возможно, даже умерли, если вдруг не могли дышать без команды Кхарна. Но в этом я сомневался. Их руки и ноги беспорядочно перепутались, но под кожей еще виднелось золотисто-кровавое и зеленоватое сияние. Пока мы пробирались мимо них, Нобута тряслось от страха; мне тоже было не по себе. Я вспоминал трагическую стычку с Крашеным в кафе на Рустаме. Впереди я заметил подрагивающие лучи фонарей и решил, что люди-машины ожили. Но это были лишь две триады имперских солдат, а с ними – женщина.
– Вон он! – воскликнула Валка.
Она вернулась за мной.
– Я же сказал вам уходить! – к собственному удивлению, выпалил я.
– И бросить вас? – ответила она так, словно собиралась меня ударить. Тут она заметила моего спутника и прищурила золотистые глаза. – А это как получилось?
– Потом, – отмахнулся я, вспомнив гибель Оаликомна. – Нужно отвести его в безопасное место! Лучше на «Скьявону». Может, тогда удастся успокоить Аранату.
– Держать заложника? – помрачнела Валка; в ее тоне чувствовалось явное неодобрение.
– Да! – настойчиво ответил я. – Заложника. Валка, здесь, на корабле, больше пяти сотен сьельсинов. Нам пригодится любое подспорье!
Я прошел мимо нее, жестом скомандовав солдатам двигаться вперед.
– Эти люди отведут тебя на корабль, хорошо? Понятно? – сказал я Нобуте.
Ребенок не ответил. Он их сторонился. Я так и не мог определить, сколько ему лет.
Солдаты схватили Нобуту под руки, сделав все мои увещевания бесполезными. Ребенок отбивался, и один из триастров, чей визор был наполовину закрашен красным, поднял копье, чтобы пырнуть Бледного.
Я схватил легионера за руку:
– Не смейте его ранить! Вперед!
– А вы, сэр? – приглушенно ответил солдат.
– Где Смайт?
Мы нашли их в тени ворот, за которыми открывался коридор, ведущий к «Скьявоне». Смайт, Кроссфлейн и Бассандер Лин держали оборону.
– Вот и вы! – крикнула Смайт, когда солдаты провели мимо нее Нобуту. – Где пропадали?
За спиной грянул взрыв, солдаты закричали, затрещало падающее дерево. У сьельсинов с собой было кое-что помощнее взрывчатки. Я толкнул Валку, и сам инстинктивно бросился в укрытие.
– Всех эвакуировали? – спросил я, игнорируя вопрос рыцаря-трибуна.
– Всех, кроме Гринло и арьергарда.
– А Джинан? – спросил я. – Тор Варро, дети?
– Какие еще дети? – недоуменно переспросил Бассандер.
– Рен и Сузуха, – ответила Валка, но понятнее капитану Лину не стало. – Дети Сагары.
Все тупо уставились на меня, и на мгновение воцарилась тишина, лишь вдали слышались звуки битвы и всполохи огня мерцали на черных стенах.
– Да, милорд, – ответил легионер, стоявший в тени колонны, украшенной резными лицами, – я видел, как схоласт прошел. Нес девочку на спине. Ух и брыкалась же она!
– С ней все хорошо? – спросил я, подскакивая к нему, совсем еще мальчику.
– Нет, милорд, – ответил тот. – У нее был припадок. А вот джаддианку я не видел.
Хоть какие-то новости. Не знаю почему, но интуиция подсказывала мне, что здесь все не так просто. Я вспомнил мерцающий имплантат за ухом Кхарна, который заметил, приблизившись к его трону, вспомнил, как дух Вечного прятался в глазах Найи.
Я не сомневался, что он жив.
– В чем дело? – спросила Валка.
Я встряхнулся. На размышления не было времени.
– Ничего, просто…
Меня перебил звук, похожий на шипение целого клубка гадюк, и я обернулся. Мы все обернулись.
Они были среди деревьев, высокие бледные фигуры, ужасные, как сама смерть, одетые в черное и темно-синее, увенчанные рогатыми коронами и пронзительно глядящие на нас. Они были слишком высоки, чтобы сойти за людей, и слишком тощи. Лишь тогда я осознал всю глубину наступившей тишины. Не было слышно ни звука, кроме медленного потрескивания горящих ветвей. На миг наши с Бассандером глаза встретились, и мы без слов поняли, что Гринло и арьергарда больше нет.
– Пора уходить, – прошептала Валка на родном нордейском, сжав пальцы на моей руке. Я и без подсказок это понимал.
Князя Аранату было не видать, но один, прежде неизвестный мне сьельсин в темно-синем плаще, удивительно широкоплечий, вскинул руку и прокричал:
– Uiddaa!
«Бросай!»
Среди деревьев было приблизительно две сотни сьельсинов, и каждый из них бросил по нахуте. Я услышал, как они свистят, подобно стрелам в лесах у Азенкура[74] двадцать тысяч лет назад.
– Отступаем! – Голос Смайт, усиленный до нечеловеческого динамиками, прогремел, как глас божий.
Она выхватила меч – высшая материя сверкнула во мраке – и дала отмашку:
– На «Скьявону»! Живо! Живо!
Позади меня солдатская масса, человек пятьдесят–сто, пришла в движение. Непривычному наблюдателю их перемещение могло показаться беспорядочным, но я видел, как четко шагали вместе триады, плечом к плечу, закинув копья за спины и держа наготове плазмометы.
Я был одним из последних, покинувших прикрытие ворот, одним из последних, оглянувшихся на шеренгу защищенных энергощитами и вооруженных дисрапторами гоплитов, сомкнувших ряды под аркой. Многие нахуте, сбитые с толку теплом, накинулись на лежащих без сознания СОПов. Я решил, что для последних это благо. Однако остальные устремились за нами. Дисрапторы гоплитов сбивали их, электрические заряды поджаривали чувствительные микросхемы дронов.
– Марло! – крикнул кто-то. Кроссфлейн?
Но я не мог отвернуться, когда первая волна дронов ударила в бронированных гоплитов. Меч был у меня в руке.
– Uiddaa! – Сьельсинский командир вновь выкрикнул похожее на проклятие слово. Вторая волна нахуте проснулась и зашипела.
– Адриан! – прокричал еще кто-то. Валка?
Я никогда не забуду отвагу этих солдат, этих гоплитов, перегородивших врата сада. Как они стояли плечом к плечу, буквально вросли в землю, ожидая, когда сьельсины, подобно волкам, бросятся на них из пылающей тьмы.
Как рыси.
Как львы.
Если бы я знал их лично, если бы знал хотя бы их имена, чтобы воздвигнуть им памятник и назвать всех поименно, как они того заслуживали! Юноша, ответивший мне, что Тор Варро и Сузуха живы, тоже был среди них. Он пал вместе с собратьями. Отдал жизнь, чтобы позволить нам бежать, но я не могу даже записать для потомков его имя. Война сплошь состоит из таких забытых подвигов. Народ слагает песни про Адриана Полусмертного, про Феникса Перфугиума, про других героев, но, скажу откровенно, мы – никто, ничто по сравнению с этими простыми солдатами, которых несправедливо считают расходным материалом.
Я ошибался. Ошибался, когда давным-давно на Эмеше утверждал сэру Олорину и Бассандеру, что войны выигрывают не солдаты. Думаю, именно тогда Бассандер и невзлюбил меня – и справедливо. Сказать такое означало обесчестить этих людей и подобные моменты: когда два десятка гоплитов без жалоб, без возмущений встали и умерли.
Меня грубо схватили и потащили, подталкивая. Это была не Валка. Она успела уйти далеко за Смайт, Кроссфлейном и солдатами, что вели Нобуту.
Это был Бассандер.
– Шевелитесь, бестолочь вы нобильская!
Я повиновался. Мы бежали по коридору почти последними. Позади шум битвы заглушало гудение нахуте. Слышались шаги и звуки борьбы. Крики. Вопли. Я прибавил скорости, не выпуская из руки неактивированный меч. Вокруг меня оставался невидимый щит. Мимо проносились черные колонны, гротескные человеческие лица и тела. Было так темно, что я как будто вернулся в тоннели Калагаха, – лишь аварийные лампы, тлеющими угольками светившие с потолка, подсказывали, что это не так.
Шаги за спиной. Шаги и отзвуки грубого смеха, холодного, высокого и пронзительного.
Впереди Смайт выкрикнула команду, и солдаты развернулись. Триады, даже целые декады заняли позиции в колонном зале, готовя засаду. Мне казалось, что мы пробежали через весь этот вычурный и жуткий корабль. В зале, где мы остановились, в ряд могли встать десять человек. Потолок поддерживали черные арки и еще более черные скульптуры женщин. За несколькими воротами и переборками находился ангар, где дожидалась «Скьявона».
Могли ли мы сбежать? Можно ли было улететь с «Демиурга» в его нынешнем состоянии? Без Кхарна Сагары?
Наша группа рассредоточилась, заполнив просторный зал. Я поспешил вперед, в груди саднило.
Сзади раздались выстрелы, понеслись фиолетовые всполохи плазмы. Сьельсины взвыли, и я понял, что солдаты Смайт причинили им существенный урон.
– Скорее! – кричал сэр Вильгельм. – Скорее, собаки!
Несмотря на призывы, мы теряли темп. Мы нагнали первую группу, в которой были Джинан с Реном на руках и Тор Варро с Сузухой, тащить которую ему теперь помогал высокий декурион. Нобута вырывался, и, несмотря на его юность, удержать крупного сьельсина солдаты могли лишь вчетвером.
И тут раздался нарастающий крик. Не леденящий душу вопль надвигающихся сьельсинов, не предсмертные крики умирающих солдат. Нет, он раздался впереди. Крик ужаса и отчаяния. Секунду спустя я увидел, в чем дело, и едва не остановился.
Двери были закрыты наглухо.
Возможно, на разгоревшуюся снаружи битву среагировал защитный протокол. Возможно, дело было в смерти Кхарна. Причины были не важны. Проход в шлюз оказался отрезан.
– С дороги! С дороги! – командовала Райне Смайт, властно держа над головой меч.
Солдаты в костяного цвета доспехах расступились, готовясь отразить грядущую волну атакующих. Я остался стоять, наблюдая, как Смайт погрузила клинок в прочный металл. Тот вошел в дверь без звука, без дыма и пара. Синий металл, разрезанный, как бумага, посерел. Я услышал топот приближающихся ног и понял, что в любой миг из темноты выскочат рогатые, зубастые и когтистые сьельсины, а с ними – гудящий рой их нахуте.
– Толкайте! – крикнула Смайт.
Чуть больше десятка солдат по команде врезались плечами в дверь.
– Раз-два, навались!
Ничего.
Даже разрубленная, дверь не подавалась.
– Толкайте, черт побери! – кричала Смайт, но проку не было.
Может, дверь была слишком тяжелой, а может, она была толще, чем хватало длины клинка. Я этого так и не выяснил. В суматохе кто-то заметил запасной выход, узкий, как бутылочное горлышко, проход, ведущий в недра жуткого корабля.
Выбора не было. Лучше заблудиться в «Демиурге», чем стоять спиной к стене и биться насмерть. В драке один на один сьельсины превосходили соларианских легионеров. Даже бойцы самого низшего ранга были крупнее и обладали нечеловеческой силой. Выросшие в межзвездном пространстве, они были укреплены эликсирами и снадобьями, замедлявшими атрофию мышечной ткани в условиях нулевой гравитации. Позднее мне довелось увидеть, как скахари одной рукой поднял человека, вырвал руки из суставов и пальцами раздавил череп. Как мы могли сражаться против их отряда в узком коридоре, прижатые к стене? Да, мы были вооружены, но нахуте были молниеносны… у моих ног уже лежали окровавленные тела.
– Вперед! Вперед! Вперед! – призвал центурион, вталкивая Тора Варро с успокоившейся и неподвижной Сузухой в проем. – Рыцарь-трибун!
Смайт отмахнулась:
– Берите заложников и вперед! Лин, вы за главного!
Я подумал, что Бассандер примется спорить, но тот лишь кивнул и поспешил в проход.
– Марло, вы тоже идите! – приказала Смайт.
– Я могу помочь!
– Поможете, если доставите этого вашего принца в безопасное место, где мы сможем спокойно поторговаться. Кончайте спорить и идите!
– Но…
– Мальчик, у нас тут не планерка! – толкнула она меня.
Я шагнул в проем.
Нехоженые коридоры этого корабля темны и запутанны. Лица людей, демонов, ангелов и фурий ухмылялись нам со стен, колонн и даже балконных перил. Путь освещали лишь белые лучи встроенных в доспехи фонарей; они подпрыгивали и раскачивались на ходу, позволяя видеть окружающий мир как бы сквозь сотни замочных скважин. Хуже всего было, что никто не знал, куда мы идем. Коридоры уходили в стороны, закручивались по оси тяжести. Лестницы были установлены под странными углами, ведя то к потолку, то опускаясь к боковым проходам, и я дважды успел увидеть под потолком хвост нашей группы.
– Черт! – ругалась Валка каждые десять шагов. – Куда мы идем?
Она устала. Мы все устали. И заблудились – тут Валка была права.
– Сюда! – крикнул Бассандер, ведущий слепцов слепец.
Если бы не предметы искусства и безумная геометрия, мы так и сгинули бы в залах дворца Кхарна. Я увидел, как Бассандер нырнул под островерхую арку; луч фонаря высветил его силуэт и ухмыляющуюся горгулью, которую он держал за лапу.
Задержавшись на миг, чтобы не создавать толкучку, я взял Валку за руку:
– Вы… вы можете что-нибудь сделать с кораблем? С освещением?
Тяжело дыша, она повернулась ко мне, тараща глаза.
– Кхарн уже не может помешать, – сказал я.
В темноте позади я заметил блеск меча Смайт и понял, что замыкающая группа нас догнала.
– Может быть, – ответила доктор. – Но я уже попробовала справиться с той дверью. Ничего не вышло, и я не стала об этом упоминать.
Раздался крик. Я решил, что напали на Смайт и ее группу, но ошибся. Синий контур ее клинка по-прежнему окружали лишь белые лучи фонарей.
– Назад! – раздался голос Бассандера Лина. – Назад!
Нас загоняли с двух направлений. Страх прикоснулся ко мне холодными железными пальцами, и я зажмурился. «Вперед, – снова услышал я голос. – Только вперед». От страха и утомления я уже едва мог дышать, в голове стучало, мешая думать.
«Страх убивает разум», – сказал я себе.
Разум.
– Сюда! – крикнул я, протискиваясь мимо двух легионеров.
Бассандер хотел свернуть, но наш коридор шел прямо, пронизывая «Демиург» насквозь, насколько я мог судить. Снаружи корабль казался даже больше «Загадки часов», а в ту могла спокойно поместиться дюжина моих родных городов.
Я двинулся строго вперед, таща за собой Валку. Вот Джинан! А за ней Кроссфлейн, руководящий конвоирами Нобуты. А где Тор Варро?
– А как же Лин? – спросила Валка.
Я замедлился, позволяя солдатам обогнать меня. Она была права. Я неохотно развернулся:
– Идите вперед!
– Еще чего! – помрачнела Валка.
Я увидел, что она достала плазмомет, свечение которого отразилось в ее горящих глазах.
– Даже не думайте, – сказала она.
Я не отважился с ней спорить. Развернулся туда, где должен был находиться Бассандер, и не слишком решительно двинулся вперед.
Бассандер.
Человек, который все испортил. Человек, который продал нашу со Смайт мечту о мире ради возможности повоевать. Этот фанатик, этот недоделанный тамплиер. Вместо сердца у него были канцелярские счеты, а весы правосудия всегда перевешивали в сторону виновности. Будь моя воля, я отрубил бы ему обе руки. Оторвал бы.
Но я пошел за ним в этот низкий боковой проход, мимо отступающих солдат.
Возможно, меня направляла судьба, а может, я просто хотел избежать осуждения Валки. Я не глядя понял, что темнота впереди тянется на много миль.
Фиолетовый сгусток плазмы, подобно молнии, осветил кровавую сцену. Я едва не споткнулся об истерзанное тело – непонятно даже было, человеческое или сьельсинское. Все кругом дымилось, придавая и без того непроницаемой темноте дополнительную глубину. Меня едва не задело выстрелом; я даже почувствовал горький запах озона. Я пожалел, что не надел доспех. Без фонаря путь мне освещал только наручный терминал.
И меч.
Высшая материя била в моей руке фонтаном, рассеивая тьму лазурным сиянием.
Шипя, на меня набросились Бледные.
Один прыгнул, вооруженный белым клинком – таким же, каким неудачно воспользовался Араната. Мной овладело то внутреннее «я», которое не тратило время на раздумья. Тренировки старого сэра Феликса и многочасовые занятия в Колоссо дали о себе знать, и я легко парировал выпад, несмотря на устрашающие размеры и чудовищную силу противника. Белая керамика ударилась в стену. Я рассек твари торс, разрубив ткань, броню и плоть, как салфетку.
В щит что-то ударилось, я отскочил, догадавшись, что это одна из змей нахуте. Развернувшись, я, не глядя, махнул мечом, но ощутил только воздух. Адские машины были запрограммированы атаковать непрерывно, пока не отыщут брешь в защите противника, в которую смогут проникнуть. Змея будет нападать и нападать, пока не найдет, как преодолеть поле Ройса.
Я не заметил ее приближения. Я лишь увидел, как вспыхнула фиолетовым плазма и сгусток превратил дрон в кучку блестящего металлолома. Валка издала какой-то странный звук. Не тратя времени, чтобы почивать на лаврах, она снова выстрелила, ранив в грудь сьельсина. Тогда это не пришло мне в голову, но сейчас я удивляюсь и поражаюсь ей. Валка, так демонстративно презиравшая насилие в разговорах со мной, сражалась со рвением не меньшим, чем мое собственное. Эту Валку я видел в саду, когда она встала плечом к плечу со мной против Калверта. Даже много веков спустя, когда я пишу эти строки, я так и не могу сказать, знал ли и понимал ли я ее полностью.
– Все назад! – закричал я. – Назад, назад!
Я рванул вперед, размахивая мечом для привлечения внимания, не задумываясь об опасности. Куда подевался Бассандер? Пол под ногами пошатнулся, и я замер, поспешно оценивая полученную мозгом новую информацию. Мы были на какой-то платформе, где уже не нашлось места мрачной барочной роскоши «Демиурга». Перила и пол были из простой стали.
За спиной сверкали вспышки плазмометов, с громовыми ударами пробивая тьму. Фиолетовое сияние отражалось наверху, являя глазу живописную картину, достойную жутких фресок, украшавших бесконечные коридоры «Демиурга». Люди и сьельсины бились насмерть; оружие нацелено, руки подняты, белые клинки и остроконечные энергетические копья скрещены.
И не только.
Во тьме я увидел великанов.
Мне стало понятно, что мы в огромном трюме, размером не меньше центрального отсека «Загадки часов». Вместо внешних ангаров и «Скьявоны» мы очутились в самом чреве корабля, и оно не пустовало. Во мраке виднелись черные силуэты, безымянные монстры. Механизмы, облик которых навсегда застрял в моей памяти, свисающие с массивного скелета «Демиурга», как плоды чудовищной лианы. Как дети-клоны Кхарна в инкубаторах. Я увидел их лишь на миг, но сразу понял, кто они. Понял, что оказался на нижнем уровне арсенала. В крепости. В горниле. У источника могущества Кхарна.
Это были орудия мерикани.
Я мог лишь гадать о полном масштабе их разрушительной мощи, не зная на тот момент о природе этих страшных титанов и бессловесном разуме, заставлявшем их подчиняться прихотям хозяина.
Теперь знаю.
В голове вновь прозвучали слова Сузухи: «Даже отец не понимает, как некоторые из них работают». Всего там было семьдесят два смертоносных механизма. Некоторые – меньше «Мистраля», другие – огромные, как горы. Жуткие левиафаны и бегемоты, перед которыми меркли даже гигантские боевые машины Империи. Этих странных, менее понятных, чем темное Братство Воргоссоса, созданий построили чуждые нам умы, существа, чей интеллект превосходил человеческий, которые воспринимали мироздание с помощью чувств, находящихся за пределами моего понимания. У всех этих чудовищ были имена, пусть тогда меня это и не интересовало. Кенотикон. Блетейра. Кримаинекка.
Астрофаг.
Астрофаг, их повелитель.
– Бассандер! – крикнул я, забыв об ужасных механизмах, когда нахуте просвистел рядом с ухом. – Назад! Возвращайтесь в коридор!
Капитан со свитой стоял на платформе впереди, с мечом наготове ожидая приближающейся волны сьельсинов.
– Они наверняка пришли с корабля, – заметила Валка, подходя. – Сьельсины вызвали подкрепление.
– Бассандер! Возвращайтесь! – кричал я.
Мандарийский капитан разрубил мечом сразу двух сьельсинов; те перевалились через перила. Я услышал, как командир ксенобитов призывает своих воинов к осторожности, приказывает остановиться.
– Nahute! – прогремел его леденящий душу голос. – Uiddaa! Uiddaa!
Наконец капитан меня услышал. Я на мгновение увидел белки его глаз, освещенные фиолетовым сиянием плазмы. Он отдал команду, и солдаты начали отступать с платформы в нашу сторону. Шаги гремели по мосткам, металл трясся под ногами. Бассандер Лин бежал последним, Бледные гнались за ним по пятам. Валка начала стрелять, вернувшиеся солдаты – за ней. Фиолетовое пламя охватило двух Бледных, и они упали. Тихое шипение летучих змей превратилось в свист, и трое наших с криками перевалились через перила в бездонный мрак. Я до сих пор помню, как они кричали и содрогались в конвульсиях.
Бассандер проскочил мимо нас, успев мимоходом хлопнуть меня по плечу. Он ничего не сказал – для разговоров не было времени. Я сделал шаг навстречу врагу. Свет моего клинка отразился в глазах ксенобита, на его стеклянистых зубах, похожих на зубы глубоководной рыбы. Я занес клинок, как палач, и – как палач – опустил.
Платформа пошатнулась, и я отскочил назад, на устойчивый карниз.
Сьельсин не был так удачлив. Один брус прогнулся, как ветка дерева под первыми зимними заморозками, и треснул.
– Где Смайт? – спросил Бассандер, перерубив надвое нахуте.
– Ушла вперед, – ответил я. – Дальше по коридору.
– Нужно спешить! – поторопила Валка. – Они найдут другой путь.
Наконец мы оказались на знакомой территории. По обе стороны горели синие свечи, впереди стоял пустой трон, на котором Кхарн встречал нас.
– До корабля недалеко! – воскликнул сэр Вильгельм. – Это все?
Он огляделся. Нас оставалось около сотни. Может, человек сто двадцать. Мы потеряли не меньше двух десятков из-за того, что Бассандер не туда свернул.
– Мы должны быть справа от выхода, – добавила Джинан, на руках которой по-прежнему вздрагивал Рен.
– Мэм, до ангара тут рукой подать, – сказал невероятно широкоплечий центурион голосом, которым можно было дробить камни. – Пара поворотов, но никаких развилок.
– Спасибо, Мозгус, – бросила ему Смайт, спеша к открытым дверям на дальнем конце зала. – Вы с Кроссфлейном пойдете со мной.
Центурион отсалютовал и отправился за трибуном. Та подозвала группу солдат:
– А вы проверьте, можно ли закрыть эти двери. Долго они все равно не простоят, но выиграть время помогут. Лин, Марло, берите заложников и бегом на корабль. Живо!
– Abassa-do! – захныкало Нобута, сопротивляясь конвоирам.
«Отец!»
Оно произнесло еще что-то, приглушенно, захлебываясь. Конвоиры с трудом его удерживали. Ксенобит был юн, но силен. Освободив руку, Нобута ударило легионера. Тот охнул и пнул Нобуту в живот.
– Прекратите! – крикнул я, но было поздно.
Солдат успел выхватить станнер и выстрелить, прежде чем я до него добрался. Хитрое устройство нервной системы ксенобита не позволило Нобуте потерять сознание, но оно обмякло, как бескостная рыба. Четверка легионеров забросила его на плечи, как носильщики – гроб с мертвецом. Разношерстная же у нас собралась команда: Тор Варро с Сузухой на закорках, Джинан с Реном, солдаты с пленным ксенобитом и мы с Бассандером во главе. Смайт с Кроссфлейном и здоровяком Мозгусом руководили отступлением арьергарда. Впереди коридор резко поворачивал вдоль оси тяготения, но я уже привык к таким искривлениям, пока находился здесь, и не сбавил шаг.
Позади раздался протяжный грохот – церемониальные двери в приемную Кхарна были взорваны, а оборонявшие их солдаты – мертвы. Я мысленно представил, как князь Араната переступает через растерзанные тела легионеров, словно сама смерть со своей свитой.
Удача! Ворота ангара были открыты, и я уже видел золотистые фонари по обе стороны рампы, где стояла «Скьявона». Часовые бросились к нам:
– Капитан Лин! Лорд Марло! Что происходит? Мы пытались связаться с вами с тех пор, как на корабле отключили электричество, но сигнал не проходил!
– Нет времени! – отрезал Бассандер.
Да и что он мог ответить? Что предал рыцаря-трибуна Смайт? Что флотилия Тита Хауптманна атаковала сьельсинов в космосе? Вместо этого он принялся командовать:
– Отнесите детей в медику, а Бледного – в карцер! Пускай один из вас сбегает на мостик и скажет коммандеру Скиарре включить щиты! Бледные сейчас явятся!
Он развернулся, собираясь снова вступить в бой.
– Что, во имя Земли, вы делаете? – прогремела Смайт.
Мозгус с Кроссфлейном выставили кордон в узком проходе.
– Лин, тащите свою задницу на «Скьявону», садитесь на нее и не вставайте! – приказала она.
– Мэм, я помогу, – возразил он.
– Вы уже достаточно помогли! – выпалила она. – Идите!
Проход в ангар был узким, круглым, встроенным в раскрытый рот гигантской скульптуры. В него могли пройти не больше трех человек в ряд.
– Отведите заложников на борт! – скомандовала Смайт мне. – Лин прав – нужно выиграть время, пока включаются защитные системы корабля.
Я кивнул. Центурион с гоплитами выстроились для обороны ворот. И зачем только Бассандер убил Сагару? Мне хотелось кричать от негодования. Разумеется, я знал ответ. Если бы Кхарн остался жив, то обратил бы всю мощь «Демиурга» против Хауптманна. Но теперь мы застряли на мертвом корабле, неспособные даже закрыть переборки.
– А вы? – спросил я.
Смайт была уже на пути к солдатам:
– Идите, мы удержим ворота!
Бум!
Тела полетели в стороны, словно гравий. Металл, куски камня. Губы статуи-ворот рассыпались. Я увидел, как Мозгуса – точнее, то, что от него осталось, – размазало по этим губам, превратило в кровавое месиво в доспехах.
– Вильгельм! – закричала Смайт, и я ринулся за ней.
Не знаю, как Райне Смайт услышала мои шаги после такого оглушительного взрыва, но она повернулась и направила на меня меч:
– Быстро на борт, лорд Марло!
Я мешкал. Развернулся, сделал три шага к трапу.
Эти три шага спасли меня.
Бум!
Ангар содрогнулся от нового взрыва; меня подбросило взрывной волной и закинуло на трап. Я почувствовал запах горелой шерсти и быстро скинул шинель. Я только успел найти свой меч, когда меня кто-то подхватил под руки. Подняв голову, я увидел Валку – откуда здесь взялась Валка? – и безликого легионера. Они втащили меня на борт. Оглянувшись, я пытался понять, что стало с солдатами, с Вильгельмом Кроссфлейном, с дамой Райне Смайт.
Я не увидел никого, только пламя.
– Смайт мертва, – ответил я на безмолвный вопрос Бассандера, когда трап «Скьявоны» задвинулся. – Кроссфлейн с тем центурионом тоже.
– Сколько спаслось? – спросила Валка, оглядывая жалкие остатки эскорта, еще несколько часов назад сопровождавшего нас на переговоры.
Тор Варро тоже осмотрел солдат и пересчитал с легкостью, с которой мы с вами считаем рассыпанные монеты.
– Семьдесят три, не считая вот этих, – указал он на лежащих на черном полу Рена, Сузуху и Нобуту. – Пускай кто-нибудь отнесет их в медику. Не знаю, что с ними не так.
Опираясь на Валку и мысленно радуясь такой поддержке, я поднялся.
– С детьми все нормально, – сказал я, и все посмотрели на меня. – Они стали такими, когда вы убили Кхарна Сагару, – обратился я к Бассандеру, который сидел, обхватив руками голову, у ящика с припасами. – Готов поспорить, что так они были запрограммированы.
– Вы хотите сказать… – Валка, единственная, кто знала о Воргоссосе не меньше моего, побледнела.
– Кхарн прожил так долго, потому что переселялся в тела детей.
– Но для этого наверняка необходимо соблюдать какие-то процедуры? – спросил Тор Варро.
– Необязательно, – ответила Валка. – Можно провернуть такое и дистанционно. Кто знает, что за имплантаты у Сагары и его детей.
– Кому, как не вам, это знать, ведьма, – злобно процедил Бассандер.
Отпихнув Варро и Джинан, я ткнул ему в лицо пальцем:
– Лин, закройте рот! Ничего этого не случилось бы, если бы не вы! – Я с трудом сдерживался, чтобы не схватить его за грудки, за горло и не задушить голыми руками. – Из-за вас мы попали в эту ситуацию! Все эти солдаты погибли из-за вас! Смайт погибла из-за вас! – Я сбился на крик и согнулся так, что орал почти ему в лицо.
Мандарийский капитан не отреагировал на провокацию. Даже не выпрямился. В этот момент в зал ворвались пятеро легионеров в черной офицерской форме, а за ними – три декады солдат, оставшихся защищать корабль. Безжизненные глаза Бассандера взглянули на новоприбывших.
– Лейтенант Картье, мы готовы лететь?
– Нет, сэр, мы не можем перепрограммировать шлюз и отсоединиться от служебного рукава. Их системы не работают, – доложила лейтенант Картье, высокая бледная женщина с ровной золотистой челкой, почти как у лейтенанта Гринло. Тут она осознала масштабы бедствия. – Где рыцарь-трибун?
Никто не ответил. Снаружи донеслось какое-то шуршание. Сьельсины принялись что-то делать с кораблем.
– А сэр Вильгельм? – спросила она.
Капитан покачал головой.
– Мертвы? – Голос лейтенанта Картье сорвался.
– Вместе с первым и вторым центурионами и почти восемьюдесятью солдатами, – ответил Бассандер. К его чести, говорил он четко, как метроном. – Как долго выдержат щиты?
– Пока не кончится топливо, – сказала Картье. – Если только у них нет оружия потяжелее. Мы в относительной безопасности. Внешняя оболочка изготовлена из полуторадюймового адаманта. Без тяжелой артиллерии не пробьешь.
– Они найдут способ, – заметила Джинан. – Всегда находят.
Снизу раздался глухой удар, и корабль пошатнулся. Снаружи доносились приглушенные крики. Грубые, трескучие голоса. Бассандер Лин сидел как будто в пустом коконе, молчание словно вытекало из него.
– Сколько солдат на борту? Три сотни? – спросил он.
– Плюс обслуживающий персонал, – ответила Картье.
Вперед выступила Джинан, выглядевшая весьма потрепанно. На щеке была кровь, не то своя, не то чужая. Я не сомневался, что смотрюсь еще хуже, но старался об этом не думать.
– Атаковать по трапу – самоубийство, – сказала она. – Мы попадем прямо под огонь. Нас выкосят, даже щиты не спасут.
– А что с корабельными орудиями?
Картье помотала головой:
– Слишком рискованно для корабля.
– «Мистраль»! – воскликнул я. – Нужно связаться с «Мистралем» и Красным отрядом. У капитана Корво еще триста солдат, и они рядом. Сьельсины настолько увлечены нами, что их можно будет застать врасплох!
– Нет, это невозможно, – настаивала лейтенант. – Передатчики работают, но сообщения не отправляются. Как только погас свет, мы попытались выйти на связь с «Непреклонным», но…
Корабль снова тряхнуло. Я отчетливо представил, как сьельсины копошатся внизу и метают маленькие бомбы, пока другие ищут резаки. Мне стало ясно, что я почти ничего не смыслил в войне, почти ничего не знал о враге. Об их тактике, их вооружении. Могли они прорезать оболочку «Скьявоны»? Хваленый адамант мог не выдержать, если применить достаточно силы. Я не знал – и вновь почувствовал, что плыву над морской бездной, не осознавая ее глубины и ожидая, что в любой миг ужасный левиафан поднимется и проглотит меня целиком.
– Говорите, служебный рукав не отсоединен? – допрашивала Валка лейтенанта Картье.
Я вспомнил открытый люк на верхней палубе «Скьявоны» и уходящую в темноту лестницу. Сам я туда не лазал, но знал, что лестница вела к служебным платформам, тянувшимся поверх «Скьявоны». Мы могли бы сбежать через этот люк, вернуться в бесконечные фрактальные коридоры «Демиурга» с их безумными поворотами и уклонами.
В конце концов лейтенант кивнула, и Валка обратилась ко мне:
– Идемте. Кто-то же должен.
Я открыл рот, чтобы ответить, удивленный, но не рассерженный таким рвением. Я и сам собирался вызваться и улыбнулся Валке, несмотря на напряженный момент. В ней был стержень, я это прекрасно знал, как знал и то, что она служила в Орбитальной страже. Ей пришлось несладко, но она не сломалась.
Валка ответила мне улыбкой на улыбку, и тогда я по уши в нее влюбился.
– Вдвоем мы можем от них ускользнуть. Если приведем Красный отряд, то превзойдем Бледных числом.
– Зажмем их в тиски, – добавил Тор Варро, поняв мой план. – Застанем врасплох.
– Точно! – согласился я. – Команда Корво уже выведена из фуги. Смайт…
Я запнулся, вновь услышав в голове ужасный грохот взрыва, который убил ее и швырнул меня через весь ангар. В нос опять ударил запах крови и паленой шерсти, и я вздрогнул, прогоняя воспоминание. Мне вдруг стало ясно, что Смайт это и планировала. Зажать сьельсинов между «Скьявоной» и бойцами с «Мистраля». Поэтому она приказала уходить из сада, как только флотилия Хауптманна атаковала врага. Поэтому хотела, чтобы наемники Корво были наготове. Неужели она знала, что задумала Империя? Поэтому продала столько серфов Кхарну Сагаре? Это была наживка? Могла ли она сговориться с Хауптманном? Придумать такой план, чтобы заманить вождя сьельсинов в западню и убить?
Я не знал.
– Смайт приказала Красному отряду быть наготове, – выдавил я наконец, зажмурившись.
– Нет.
Это короткое слово и последовавшая за ним тишина ударили, как Белый меч. Не открывая глаз, я понял, кто произнес его, и повернулся к Бассандеру Лину. Мои пальцы сжались в кулаки, хотя я с радостью сжал бы их на его шее, его подлой патриотической шее. Но в душе я прекрасно понимал, что десятки солдат тут же оторвали бы меня от него и забили до смерти.
Вместо оружия я схлестнулся с ним словами.
– Почему?
Лишь теперь я открыл глаза, не сомневаясь, что встречусь с ним взглядом и между нами протянется привычная линия огня.
Я ошибся.
Бассандер Лин стоял ссутулившись и потупив взгляд. Латунные трубы и черные стены трюма убегали от него столь же стремительно, как звезды от корабля в варпе, и он казался одинокой статуей, вытесанной на насыпанном им самим же холме. Одиноким памятником. Что он чувствовал, этот человек, ставший виновником гибели своего командира? Своих солдат? Надежд на мир? Вопреки убеждениям и здравому смыслу я почувствовал каплю жалости к мандарийскому капитану.
– В отсутствие Смайт и Кроссфлейна я здесь старший офицер, – сказал он наконец, после тяжелого вздоха. – Я здесь главный, лорд Марло.
Капля жалости мигом высохла. Я открыл рот, но слова застряли в онемевшей груди, откатились назад, словно волна от берега, прежде чем с яростью обрушились на него вновь.
– Я пойду сам, – сказал Бассандер, воспользовавшись паузой.
Волна тут же успокоилась.
– Что?
– Это моя обязанность, – ответил он. – Лейтенант Картье, передайте коммандеру Скиарре, что «Скьявона» остается под его управлением. Я возьму десяток людей и отправлюсь на «Мистраль» по служебному рукаву. Удерживайте позиции, пока я не вернусь. – Не успев договорить, он начал расстегивать мундир.
– Лин, вы теперь командир. – Я шагнул вперед и взял Бассандера за руку. – Вы не можете…
– Вот именно – командир! – Голос Лина щелкнул, как оборвавшаяся струна. – Так что заткнитесь.
Он говорил так резко, что я остолбенел. Ненадолго, но этого хватило, чтобы Бассандер успел забраться на составленные ящики с припасами, возвышаясь над головами восьмидесяти мужчин и женщин. Он жестом призвал к тишине, словно не замечая, что в трюме и так не раздавалось ни звука, кроме возни сьельсинов снаружи.
– Мы здесь в ловушке! – сказал он, поставив ногу на ящик. – Я отправляюсь на «Мистраль» за подмогой. Мне нужны добровольцы.
Тишину никто не нарушил.
Бассандер указал в сторону трапа:
– Снаружи четыре сотни сьельсинов, и они до нас доберутся. – Его глаза изучали толпу, но, несмотря на силу его голоса, в свете потолочных ламп они казались стеклянными шарами. На нас словно глядела мертвая рыба. – На другом корабле триста норманских наемников. По приказу Смайт им было запрещено покидать борт. Я хочу привести их, чтобы застать сьельсинов врасплох. Работа грязная и опасная, так что не вызывайтесь, если духу не хватает.
К моему облегчению, Валка не вызвалась.
– Мы готовы! – воскликнул триастр без шлема, чье круглое лицо сияло в резком освещении, как луна. – Так ведь, ребята? – похлопал он товарищей по плечам.
Его подчиненные были в полных доспехах, поэтому я мог лишь гадать, что они думают по этому поводу. Медленно, нерешительно к капитану Лину присоединились еще четверо, встав в его тени у ящиков. Пожалуй, мне еще не доводилось слышать менее вдохновляющих речей, и меня не удивляло, что люди не бросились к нему сломя голову. Наконец рядом с Лином собралась декада с хвостиком. Солдаты опирались на копья и поправляли крепления доспехов под красными табардами. Посчитав, что добровольцев достаточно, Бассандер спрыгнул вниз.
– Я тоже пойду! – воскликнула вдруг Джинан, выступая вперед в сине-оранжевых шелках поверх хромированной брони.
Лин повернулся вполоборота:
– Отлично. Все за мной! Гринло, ранец!
Он остановился, как будто ожидая ответа – четкого: «Есть, сэр!» – и салюта.
Не дождался.
Я почувствовал, как воспоминание – или осознание – медленно, словно яд, проникает в голову Лина. Казалось, вокруг него потемнел сам воздух. Лейтенант Гринло погибла или пропала без вести в саду. Он либо не знал, либо забыл об этом в суматохе бегства. Я, словно наяву, видел, как он себя повел. Его поза не изменилась, он не согнулся, не ссутулился. Он лишь закрыл рот. Но все равно выглядел разбитым, потерянным, – это невозможно было заметить, но легко было понять. Павшим духом.
Спустя некоторое время он кивнул:
– Все за мной.
– Капитан! – окликнул я, не сдержавшись. – А мне что делать?
– Поговорите со всеми, – махнул он рукой на ходу. – Это единственное, что у вас хорошо получается.
– Что нам делать? – спросил, не обращаясь ни к кому конкретно, легионер в шлеме. – Не сидеть же и не ждать, пока они вломятся на борт.
За вопросом по толпе прокатился шепот, как будто все поддерживали мнение солдата и прикрывались им. Бассандер не ответил – вероятно, считал, что мы должны пережидать осаду без действий.
Он ушел.
За дверями раздался приглушенный крик, и корабль вновь тряхнуло. Кричали издалека, и я предположил, что сьельсины опасались подходить близко, ожидая, что мы начнем стрелять из корабельных орудий или, как Одиссей со своими храбрыми ахейцами, бросимся на них с огнем и мечом.
В тревожной, изредка сотрясаемой громовыми раскатами тишине я принялся разглядывать пленников. Рен и Сузуха обмякли и лежали спокойно, дожидаясь, пока их, по распоряжению Бассандера, перенесут в медику. Казалось, они спят, но подрагивание век и неуклюжее положение рук и ног говорило, что это не так.
– Есть изменения? – прошептал я присматривавшему за ними Тору Варро.
Тот помотал головой:
– Оба живы, но я не знаю, что с ними. Может, у них мозги спеклись. Знать бы, как работают их имплантаты.
Он осторожно повернул голову Сузухи, показывая блестящий металлический колпачок, почти треугольный, со сглаженными углами, вмонтированный в кость за ухом. Там очень быстро мигал синий индикатор.
– Возможно, процесс еще не закончен, – предположил схоласт.
– Жаль, мы не захватили голема, – сказал я. – Он бы знал, что делать.
– Я бы сильно удивилась, – заметила подошедшая Валка, – если бы в наших силах было что-нибудь для них сделать.
Она положила руку мне на плечо, склоняясь над распластанными на полу детьми. Я рефлекторно взял ее за руку. Пальцы были очень холодными.
– Помните, – сказала она, – Сагара постоянно держал их при себе. Как страховку на крайний случай.
За ухом Рена замигал такой же синий индикатор.
– Что может длиться так долго?
– Дистанционный синаптический кинез, – ответила Валка.
– Чепуха, – покосился на нее схоласт.
– Советник, у вас есть идеи получше? – развела руками Валка.
– Дистанционный перенос сознания? – Схоласт прикрыл рукой рот. – С помощью радио? Или узколучевой?
Валка освободила руку и припала на колено, чтобы лучше рассмотреть имплантат за ухом Сузухи:
– С помощью квантового телеграфа. У радио слишком низкая зона доступа.
– Почему они без сознания? – задал я весьма дурацкий вопрос.
Доктор потрогала пальцами имплантаты. Ее ответ был поверхностным, словно она меня не услышала:
– Архитектура имплантатов мне не знакома, но я уверена, что сознанию требуется время, чтобы установиться на новое устройство. Систематизировать данные. Полагаю, что Сагара переносит свое сознание из старого тела на имплантаты в новом с помощью процессора и внедряет его в новую мозговую ткань. Побочным эффектом смены тела могут быть некоторые различия в характере и поведении. – Валка закусила губу, ее глаза заблестели от неземного удовольствия. – Потрясающе.
– Какие различия? – спросил я.
– Ну, возьмем хотя бы вот эту, – сказала она, говоря о Сузухе как о лабораторном образце. – Другой пол. Другой гормональный баланс. Это может повлиять на мышление Сагары. Думаю, он намеренно выращивает разные тела. Для новых ощущений.
Я невольно вспомнил базар на станции «Март», где воспоминания и личности продавались, как лук или чеснок; где можно было переделать тела, изменить пол и интеллект по низкой конкурентной цене. Вся эта свобода, весь этот хаос. Как в них не захлебнуться?
«Единственным, что Тесей не мог заменить, был сам Тесей».
Кхарну Сагаре до Тесея было далеко, но он смог и это.
То, что пробудится в Рене и Сузухе, станет звать себя Кхарном Сагарой, но уже не будет тем молчаливым королем, которого застрелил Бассандер, как и я не буду своими детьми. Это будут новые существа с тем же именем, с той же памятью, возможно, с тем же личностным ядром, но расти они будут иначе, и, когда в свою очередь состарятся на троне, напичканные механизмами, они еще сильнее отдалятся от того, кем были, потерянные в водоворотах своей раздутой человечности.
– Должно быть, в его теле была резервная копия сознания, параллельный передатчик, копирующий его разум в настоящем времени… – продолжала Валка. – Не в голове, иначе выстрел Бассандера и его вывел бы из строя.
– Но почему сразу двое? – спросил Варро. – Зачем ему переселяться в обоих?
– Чтобы удвоить шансы на выживание? – предположил я. – А может, с мальчиком что-то пошло не так, когда Бассандер в него выстрелил?
Схоласт хотел ответить, но в этот момент, словно по подсказке какого-то невидимого хорега, зашевелился наш третий пленник.
– Eka?.. – прошептало Нобута. – Eka ti-perem gi ne?
– Ты на нашем корабле, – ответил я, подгибая ноги под себя и усаживаясь поудобнее, чтобы выглядеть как можно менее угрожающе.
Перейдя на галстани, я сказал Варро:
– Этих двоих нужно как можно скорее отнести в медику.
Схоласт согласился и принялся звать врача.
– Aba… – Язык Нобуты заплетался. – Abassa…
– Rakayu abassa ba-okarin ti-saem gi, – ответил я, наклоняясь.
«Твоего отца здесь нет».
Или матери? Я уже сам толком не знал.
Ребенок-сьельсин был связан по рукам и ногам. Это казалось мне возмутительным, но разумным. Даже юный сьельсин был крупнее любого человека. Я потер глаза. Лейтенант Картье с Тором Варро занимались переноской Рена и Сузухи, а оставшиеся солдаты беспокойно толпились, прислушиваясь к громовым раскатам снаружи корабля.
– Что вы со мной сделаете? – спросило Нобута.
Я попробовал одарить его успокаивающей улыбкой, но не смог. Улыбка вышла болезненной, натянутой. Ответа у меня не было, лишь пространные, несформированные предположения. Корабль сотрясся от нового взрыва, и я услышал как будто издалека голос лейтенанта.
– Коммандер, – сказала она в терминал, – нужно перебросить сюда третью и четвертую центурии. Не нравится мне, что творится снаружи.
– Лейтенант, внутренняя связь работает нормально? – спросил я, когда она договорила.
Я поднялся, оставив Валку с Нобутой, и поспешил за ней.
– Без единого перебоя, милорд. Но материал, из которого изготовлен этот огромный корабль, не пропускает сигнал дальше.
– Но мы можем передать сигнал наружу?
– Ну… нет. – Картье заморгала, подбирая вежливый для плебея способ сказать палатину, что тот дурак. – Как я и говорила, милорд, мы не можем связаться с «Мистралем» или флотилией.
В точности зная, какими эпитетами она мысленно меня награждает, я ехидно улыбнулся.
– Я вас понял. Я спрашиваю, можем ли мы передать сигнал наружу, – сказал я, сложив ладони так, словно держал между ними маленькую коробочку. – Бледным.
– А! – расцвела лейтенант. – Для этого подойдет система всеобщего оповещения.
В проекционной будке хватило места для меня, Валки и двух легионеров, державших Нобуту. Я помню ее в малейших деталях. Округлые стены, обитые черным поролоном, блестящие приборы для звукозаписи под потолком, настенный проектор, отображавший в окошке наружный пейзаж. Запах спертого от постоянного присутствия людей воздуха. Гнетущая тишина. Каждый звук мгновенно затихал, навсегда покидая этот мир. И самое главное – темнота. Здесь было так темно, что пленный сьельсин перестал щуриться.
Так темно, что голографическое отображение вида снаружи казалось осязаемым, материальным, как будто ангар перенесли внутрь «Скьявоны». Иллюзия была почти идеальной, такой, что мой разум поддался ей и сам дорисовал пламя и наполнил воздух запахом горелой плоти. Меня до сих пор тошнит от одной мысли о том, что мне не понадобилось дополнительных усилий, чтобы вообразить этот запах.
– Raka Aeta Aranata ti-perem gi ne? – спросил я, ступив в очерченный круг для голографического захвата.
Мое неожиданное появление из ниоткуда поразило сьельсинов подобно удару молнии, и все они разом подскочили. Меня это воодушевило.
Мой голос гремел и эхом отражался от стен огромного ангара:
– Где князь Араната?
Ксенобиты прекратили возню и отступили, чтобы четко меня видеть. Одни держали в руках мечи, другие с рыком потянулись к нахуте, третьи собрались у наших павших солдат и принялись оттаскивать их к взорванной скульптуре у входа.
– Где Араната? – повторил я.
Ответом мне было массовое шипение.
«Змеи в саду», – подумал я, хотя конфликт лишь начался в саду. Я еще не знал, что там он и закончится.
– Здесь, yukajji!
Действительно, это был он. Она. Оно. Князь Араната Отиоло появился среди расступившихся солдат. Выше. Мрачнее. Могучее и ужаснее остальных он был, увенчанный рогатой короной в серебре, и его подданные в страхе расступались перед ним, как свет рассеивался перед великой звездой.
– Belnna uvattaya ba-kousun ti-koarin!
«Верните мне моего ребенка!»
– Верните нам наших мертвых! – парировал я.
– Abassa-do! – закричало позади меня Нобута; микрофоны поймали его голос.
– Нобута! – Араната сделал полшага вперед, как будто собираясь прыгнуть в голограмму, чтобы спасти своего отпрыска.
Я почувствовал укол жалости, распознал в нем родительское чувство – одну из редких вещей, которая была общей у двух наших народов. Кровавая эволюция вложила в нас главный инстинкт – выживать. Плодоносить и размножаться. Несмотря на различия в нашем поведении, чувствах, морали и убеждениях, в этом мы, продукты К-отбора[75], были едины: дети – наше богатство. Потому что мы должны существовать.
– С ним все в порядке, – сказал я. – Солдат оглушил его, когда вы гнались за нами по «Демиургу», но никаких повреждений нет – что вы вряд ли можете сказать о Райне Смайт.
Позади Аранаты Отиоло появилось Танаран, одетое в традиционное черно-зеленое одеяние, – словно адская насмешка над схоластами, служившими великим правителям.
– Покажите мне Нобуту! – потребовал аэта, выпуская как будто покрытые черным лаком когти.
– Минуту, – ответил я, стараясь сохранять хладнокровие, напоминая себе, что передо мной лишь голограмма и вождь ксенобитов не может разорвать меня в клочья, как ему наверняка хочется. – Давайте по порядку. Вы захватили кого-то из наших солдат живыми?
Араната промолчал. Если бы пленных не было, то не было бы и причины умалчивать.
– Значит, захватили. Сколько? – спросил я.
– Sim lumare, – ответило оно.
«Не много».
– Больше шести? – спросил я. – Больше двенадцати?
Говоря с человеком, я мог бы положиться на мимику, уловить дрожь или движение глаз. Но в чуждых глазах ксенобита ничего нельзя было прочесть.
– Аэта, я хочу, чтобы вы их вернули. Всех до единого. У нас по-прежнему остаются другие заложники, спутники Танарана. Если хотите получить их и ребенка обратно, верните всех пленников и тела мертвых. Потом вы заберете своих бойцов и уйдете.
Для пущего эффекта я ткнул вперед пальцем, а другой рукой машинально потянулся к мечу. Я подумал о Бассандере, Джинан и их маленьком отряде. Добрались ли они до «Мистраля»? Или тоже попали в плен?
– Покажите мне моего ребенка! – тоном, не терпящим возражений, воскликнул Араната.
– Покажу, когда покажете мне моих людей! – парировал я.
Аэта не двигался. Я тоже, лишь, прищурив глаза, поглаживал рукоять меча на поясе. Вождь привык получать все, что пожелает, привык пользоваться властью и авторитетом с вершины иерархии своего народа. Сьельсины ничего не знали о взаимности, об ответственности, о компетенции – они, как глупая пародия на людей, понимали только силу и принуждение. Не знаю, как они выползли из грязи своего происхождения на такой уровень развития. Возможно, они не лгали и им действительно помогли Тихие. Возможно, им просто повезло, а может, дело в том, что инстинкт повиновения был в них столь же силен, как и желание властвовать. Быть может, они не были наделены свободомыслием или, как языческие правители древности, верили, что свободомыслие – удел тех великих, таких как Александр, кого на Земле почитали богами. Кто теперь это докажет?
Немногие остались в живых после моих деяний.
Мне неоднократно приходилось осмысливать понятия, которых я не понимал. Всем нам приходится, ведь даже знания мудрейшего из схоластов имеют границы. На нечеловеческом лице аэты я видел эту борьбу. Он настолько привык повелевать, что не понимал моего отказа. Подобным грешили автократы, в частности один князь, но в их случае в эмоциях всегда присутствовал гнев, раздражение, оттого что нижестоящие не знают своего места. Здесь же я видел лишь непонимание и глубочайшее недоумение.
Но я не заикался и не жевал слова.
– Танаран, приведи их, – наконец сказал аэта, беспорядочно моргая глазами.
– Сию минуту, господин, – поклонился баэтан, простирая вперед руки.
Вскоре он вернулся, ведя нескольких пленников – может, дюжину, а может, около двадцати. Со временем их точное число стерлось из памяти; его затмили последующие события, ведь замыкал группу побитый, с окровавленной головой сэр Вильгельм Кроссфлейн, а рядом с ним на носилках принесли обгоревшую, то ли мертвую, то ли потерявшую сознание Райне Смайт.
Я едва не закричал, сжав пальцы на рукояти меча, готовый выхватить его и выскочить из голограммы, чтобы спасти их, как будто я был не глупым юнцом, откусившим больше, чем мог проглотить, а маэсколом или легендарным героем.
– Ваши хозяева, как я понимаю, – сказал Араната, делая упор на слове beletarin, «хозяева». Видимо, оно считало, что я, как Танаран, испытывал непреодолимое желание во что бы то ни стало вернуться к своим хозяевам. Служить им. Возможно, так было бы к лучшему. А может, судьбе было угодно, чтобы Бассандер ушел и говорить со сьельсинами остался я. – Теперь покажите мне сына.
Я дал знак легионерам, державшим юного сьельсина, и те подошли, ведя связанного Нобуту за руки. Один – то ли чересчур мстительный, то ли разозленный пленением трибуна и ее старшего офицера – толкнул Нобуту на пол. Аэта испустил вздох ярости, а Танаран шагнуло вперед, словно желая броситься на помощь юному хозяину. Я сам опустился на колени.
– Нобута, дорогое, поднимись, – сказал я как можно мягче. – Твой abassa на тебя смотрит. Веди себя храбро.
Оно не ответило, и я повернулся – не к голографическому аэте и стоящим над плененными людьми надзирателям, а к Валке. Я чувствовал ее давящий взгляд сильнее, чем другие. Сдержанное беспокойство, неловкость, близкое к страху отвращение к происходящему. Страху за меня? За всех нас? Или опасение, что я могу что-то натворить?
Что, если Валка обладала даром предвидения, в самом деле была ведьмой? Ведь страх в ее глазах, как я его помню, куда больше подходил тому, что случилось после, а не до. Но я, не знавший и не боявшийся того, что уготовило мне будущее, улыбнулся ей и помог Нобуте встать.
– Raka ti-saem gi! – воскликнул я.
«Вот оно».
– Нобута! – Араната приблизилось, выглядя так, словно ждало, что ребенок с распростертыми объятиями выскочит из проекции наружу. – Ты цел? Они тебя мучили?
– Veih, – ответил юный сьельсин, ссутулившись.
«Нет».
– Марло, если вы навредили моему ребенку, клянусь предками, я заменю вами рабыню, которую из-за вас потерял, – прищурив черные глаза, прошипел Араната.
Я буквально услышал, как лед в моих жилах трескается, будто кто-то внутри меня топает по замерзшему озеру.
Тут раздался другой голос, грубый и натужный:
– Марло? – Она услышала лишь первое слово Аранаты. – Марло, это вы?
Смайт. Я увидел, как она подняла обожженную голову. Сэр Вильгельм обернулся, подполз к ней на коленях. Стражники хотели его остановить, но Танаран дало знак, чтобы его не трогали.
– Да! – срывающимся голосом ответил я. – Рад слышать ваш голос, мэм.
Я захлебывался от стыда, ведь я не отправился за ней после взрыва. Я мог бы спасти ее. Мог бы отвести на корабль. Во имя Земли, она выжила! А я ее бросил.
Мои ногти впились в руку Нобуты; тот вскрикнул.
– Что вы делаете? – прошипело Араната.
Я выпустил сьельсина, и он попятился от меня, сжавшись так, что я едва не стал выше его.
– Марло, если это вы… – произнесла Смайт, и я понял, что она меня не услышала.
Сэр Вильгельм что-то прошептал ей, и голос рыцаря-трибуна стал настойчивее:
– Марло! Не идите на уступки! Слышите?!
Стражник пнул носилки, и Смайт выпала прямо в руки сэра Вильгельма. Старый офицер уложил ее обратно, тихо продолжая шептать.
Я окинул взглядом остальных. Лица солдат были скрыты под шлемами, а Валка лишь покачала головой.
– Верните Нобуту – и ваши хозяева останутся в живых! – повысил голос вождь Араната Отиоло, напоминая о своем присутствии.
Я пробежался глазами по пленникам.
– Это все? – спросил я.
Дюжина, максимум две – из сотни с лишним пропавших в ходе нашего бегства из сада на «Скьявону». По крайней мере, Бассандера среди них не было. Я покосился на наручный терминал, зная, что из всех сьельсинов лишь Танаран знало предназначение этого устройства и могло понять, что я делаю. С тех пор как Бассандер и Джинан залезли в служебный рукав, прошло менее стандартного получаса. За это время они должны были успеть добраться до «Мистраля», и капитан Корво наверняка уже готовила остатки Красного отряда к выступлению.
«Не нужно торговаться, – сказал я себе. – Только потянуть время».
Но как долго?
– Вы ожидали, что выживет больше? – Князь заносчиво ударил себя в грудь. – Yukajji-do, вы хитро строите, но вы малы и хрупки.
Я проигнорировал это бахвальство, вспомнив, с какой легкостью убил Оаликомна.
– Если хотите вернуть ребенка, уведите всех воинов на корабль. Оставьте только тех, кто присматривает за пленниками. Тогда я выйду к вам.
– Остаться без защиты против вашей армии? Ни за что! – рявкнул вождь.
– Мы должны быть уверены, что насилию конец, – парировал я. – Какие гарантии безопасности вы можете дать мне и моим людям, если мы решим вернуться в сад?
– Лорд Марло, это не мой народ нарушил слово. – Вождь итани Отиоло оскалился острыми, как осколки льда, зубами. – Это вы, ваши люди пошли на предательство.
«Чтоб Бассандер во Тьму провалился!» – подумал я, оглядываясь.
Его военный фанатизм лишил меня возможности использовать мораль в качестве рычага давления. Разумеется, он лишь следовал приказу Хауптманна. Приказ Хауптманна? Сколько военачальников прошлого оправдывали себя тем же? Какие преступления и акты преступной халатности совершили в тупом послушании? Из глубин памяти всплыли слова сэра Олорина: «У нас в Джадде говорят, что мужчина должен быть либо воином, либо поэтом». Я посмотрел на солдат, еще раз подумал о Бассандере, о Джинан, о Корво и моих друзьях: Паллино, Сиран, Эларе. О погибшем Гхене – и о Хлысте, которого так и не смог простить. О моих спутниках.
Все они были воинами.
Сколько из них, получив приказ, поступили бы так же, как Бассандер? Сколько убили бы Кхарна и саботировали «Демиург», когда стратиг появился из варпа и атаковал сьельсинский корабль? Даже Валка, которая в собственной новой жизни стала своего рода поэтом, даже она стреляла по прачарским террористам, когда была капитаном военного корабля, защищавшего ее родную Эдду. Сколько бы она ни хорохорилась, она оставалась солдатом. Ей приказали – она подчинилась.
– Я не Бассандер Лин, – сказал я не столько аэте, сколько себе самому. – Но я не открою корабль и не прикажу солдатам атаковать ради нескольких пленников.
– Даже ради ваших хозяев? – прорычал аэта.
– Mnado ni ti-tajarin’ta wo!
«Даже ради них».
Я развел руками, не став доказывать, что Смайт мне не хозяйка.
Князь огрызнулся на меня с голограммы и схватил что-то с пояса. В кулаке существа вспыхнула голубая, как звездный свет, высшая материя. Меч. Меч Смайт – я узнал латунное навершие, очень похожее на то, что венчало ее трость. В руке сьельсина клинок выглядел почти комично. Казался слишком тонким и слишком коротким, чтобы быть настоящим мечом.
Это было не важно.
Князь Араната развернулся и резко, гораздо сильнее, чем требовалось, опустил клинок на плечо ближайшего пленного легионера. Тот не успел даже вскрикнуть. Удивительный материал рассек сегментированный доспех, плечо и грудину с одной стороны до другой. Торс разошелся надвое и рухнул к ногам Аранаты.
Кровь, от красноты которой тошнило сильнее, чем от черноты крови сьельсинов, залила все вокруг. Даже из кабины проектора я почти чувствовал ее запах. Валка выругалась, Нобута задрожало.
Сверкая клыками и сощурив глаза до похожих на лунные серпы щелочек, Араната Отиоло обратился ко мне:
– Yukajji! Bellna uvattaya ba-kousun ti-koarin!
«Верните мне моего ребенка!»
Я на секунду зажмурился. На две секунды. Этого было достаточно, чтобы привести себя в чувство, набраться решимости.
«Страх убивает разум, – сказал я себе с тягучей интонацией Гибсона. – Ярость ослепляет».
Пока я молчал, Араната схватил другого солдата, триастра в шлеме и полном доспехе, за гребень, словно за ручку. Солдат напрягся, но даже его гальванически усиленные мускулы не позволили вырваться из рук ксенобита.
– Верните моего ребенка, – повторил Араната, отрывая солдата от земли с легкостью, с какой маленькая девочка может поднять за волосы куклу, – или я убью всех ваших людей.
Я снова покосился по сторонам, и вместо моего голоса зазвучал другой, холодный и бесчувственный.
– Валяйте, – сказал он – я, – и вам нечего будет предложить взамен…
Я заметил, что солдаты позади меня остолбенели. Даже Валка затаила дыхание.
– …Так что не морочьте мне голову. Отошлите солдат на корабль, и произведем обмен. Наши пленники за ваших. Но если вы настолько…
Меч Смайт описал дугу сквозь тело триастра, разрубив его чуть выше талии. Князь не сразу отпустил его, подождав, пока кишки с хлюпающим звуком вывалятся из-под табарда на пол. Я стиснул зубы и так сжал руку Нобуты, что оно взвыло. Ухмыляясь самой хищной ксенобитской улыбкой, Араната легко, как вишневую косточку, швырнул торс солдата за спину, заставив других пленников задрожать и отползти. Трое подручных Аранаты бросились вперед, склонились над трупом.
– Veih! – рявкнул Араната, замахиваясь на них.
«Нет!»
Вождь зарычал, напоминая мне о чем-то. О чем?
Я подавил приступ дрожи.
– Прекратите! – воскликнул я. – Прекратите немедленно!
– Bellna uvattaya ba-kousun ti-koarin! – затянул Араната прежний мотив.
Когда он вновь повернулся лицом к моей голограмме, я увидел, как выпячена его челюсть, как торчат зубы над губой, подобно какому-то морскому чудищу. Вопреки своей воле я отпрянул, сделал полшага назад, увлекая за собой Нобуту. Я не знал, что сьельсины способны так выдвигать зубы.
– Мне кажется, вы не поняли, – вновь начал я холодным, бесчувственным голосом. – Вы захватили наших солдат, даже нашего командира, но у нас ваш сын. – Я сделал ударение на слове uvattaya, «сын». – Можете угрожать сколько угодно, аэта. Убивать. Это ничего не изменит. Я выдвинул свои условия. Уведите. Солдат.
Аэта заскрежетал зубами и потянулся к другому пленнику.
– Остановитесь! – воскликнул сэр Вильгельм Кроссфлейн, поднимаясь на ноги. – Остановитесь, приказываю!
Он взмахнул руками, привлекая внимание вождя. Вставал он медленно, с трудом разгибаясь у носилок Смайт. Рыцарь-трибун на секунду подняла голову, и я увидел кровавые ожоги, выгоревшие волосы и один белый ослепший глаз. Меня передернуло. Будь я на тридцать футов ближе, оказался бы на ее месте.
Рядом с вождем Кроссфлейн выглядел крошечным, несмотря на свою выправку. Араната Отиоло был почти в полтора раза выше старого солдата, но тот не унимался:
– Я не стану спокойно смотреть, как на моих глазах убивают солдат. – Он ударил себя кулаком в грудь, как при воинском приветствии. – Возьми меня вместо них.
– Сэр Вильгельм! – Ко мне мигом вернулся голос.
Князь Араната не мешкал, не почтил самопожертвования рыцаря. Он не поднял меч. Вместо этого сьельсин схватил сэра Вильгельма за волосы, оттянул голову, как убийца, как особо рьяный любовник. Я закричал и сделал два шага вперед, пока не вспомнил, что передо мной всего-навсего голограмма.
Слишком поздно.
Аэта сомкнул огромные челюсти на шее сэра Вильгельма.
«Как любовник, – снова подумал я. – Как вампир».
Существо вгрызалось все сильнее, и даже на голограмме я четко увидел скопившуюся вокруг клыков кровь. Глаза сэра Вильгельма выпучились, руки замолотили по плечам Аранаты. Затряслись. Обмякли. Князь оторвал клыки от жертвы вместе с ее глоткой. Рыцарь упал на спину и на бок, почти исчезнув из поля видимости. Я заметил, как рука Смайт протянулась с носилок к телу человека, так долго служившего ей верой и правдой.
Князь с залитым кровью подбородком повернулся ко мне. Кровь разительно контрастировала с его бледной как мел плотью и белыми волосами. Аэта ухмыльнулся и втянул зубы; его лицо вновь стало отдаленно напоминать человеческое. Но тут он мерзко сглотнул. Прозрачные зубы окрасились алым. Черные глаза под серебряной короной заблестели. По команде трое подручных подошли и утащили тело – я пытался не называть его «останками» – сэра Вильгельма.
Осталась лишь густая и широкая красная полоса на черном полу.
Красный и черный.
Мои цвета.
– Верните мне ребенка, Марло! – повторил Араната, наклоняясь над умирающей Райне Смайт.
Его жуткие черные глаза не выражали абсолютно ничего.
– Господин! – Танаран распростерлось у его ног. – Не убивайте эту! Остальные не представляют ценности для yukajjimn!
Оно припало лицом к полу у красной полосы, оставленной кровью сэра Вильгельма, и протянуло руки к ногам хозяина.
Араната пнул его по рукам:
– Iagga, Tanaran-kih! Iagga!
С меня было довольно. Мое молчаливое «я» – то, что с холодным и непоколебимым голосом, – выступило вперед, пнув Нобуту под колени. Руки сына князя были скованы за спиной, и он не удержал равновесия. Я поймал его за толстую косичку волос.
– Адриан, стойте! – бросилась ко мне Валка.
Но меч уже был у меня в руке. Клинок пока молчал и прятался. Я прижал активатор к груди ребенка-ксенобита чуть ниже шеи так, как мирмидонец из Колоссо перед смертельным ударом. Так, чтобы активированный клинок, минуя кость, пронзил сердце и легкое.
– Араната, отошли своих солдат на корабль. – Я отбросил титулы и вежливость. – Живо.
– Ты не посмеешь. – Вождь сьельсинов поступил так же, оскалившись.
– Еще как посмею.
– Марло не посмеет! – воскликнуло Танаран, приподнимаясь на колени и хватая хозяина за полы мантии. – Господин, он слабый. Он трус. Он не позволил другим yukajjimn обижать нас на Тамникано. Он не тронет Нобуту. У него не хватит духа.
При слове «дух» я приподнялся и вдавил противодождевую оковку рукояти в плечо Нобуты.
– Abassa! – закричал ребенок.
«Пожалуйста!»
Я сильнее ухватился за косичку, не забывая, что в миллиметрах от проектора стояла Валка и при любом резком движении сьельсин мог ее увидеть.
Нобута заплакало.
«Трус», – подумал я, и слово зазвучало во мне хором голосов, похожим на голос Братства.
Трус
трус
трус.
«При виде вражьих войск одни лишь трусы ищут ободренья»[76], – вспомнил я цитату из того, первого Марло, древнего поэта, чью фамилию и герб присвоили мои предки. В разгар сражения лишь трусы прибегают к словам. Прячутся от страха, называя это принципиальностью. Раньше я мог бы поступить так же, до прискорбного конца цепляясь за мир. Тот мальчик, которым я был в Мейдуа, на Делосе… он бы упирался целую вечность. И тот юноша, развлекавший Кэт историями у каналов Боросево, тоже. По крайней мере, попытался бы.
Но во мне снова зазвучали слова, последние слова Райне Смайт. Она как будто повторяла мне в ухо: «Не идите на уступки!»
Я вновь нашел на проекции изувеченное лицо Смайт, ее невидящий, ослепленный огнем глаз. Теперь он остекленел. Она была мертва. На самом деле мертва. Проверить я не мог, но знал, что это так. Удивительно было, как она вообще пережила взрыв.
«Она мертва, – думал я, осознавая, что это правда. – Смайт мертва».
Я оскалился.
Решился.
Нобута с хлюпающим звуком испустило дух. Все его мышцы напряглись, голубой свет вспыхнул сбоку, где мой клинок вышел из тела. Мгновением спустя я деактивировал его – отчасти от сожаления, отчасти от осознания того, что сделанного не вернуть, как будто этим я мог отменить смертельное ранение.
Араната закричал гортанным, бессловесным криком, который я услышал не только из звуковых передатчиков кабины, но и сквозь корпус корабля. Это был крик душевной боли, крик, который был понятен как ксенобиту, так и человеку.
Боль.
Любая мораль зиждется на том, что боль – это зло. Наша. Их. Всякая.
Значит, я был злым? Или всего лишь сотворил зло?
Какая разница? Я сделал то, что должен был.
«Всегда вперед и вниз, не сворачивая ни налево, ни направо».
Я отпустил Нобуту, позволил ему упасть и удариться лицом о пол проекционной будки. Сколько я простоял, притягивая к себе всю тьму этой камеры, чтобы, как плащом, укрыть ею тело у своих ног? Моя шинель сгорела в ангаре, в огне, погубившем Смайт. Мне нечем было прикрыть Нобуту, нечего было сказать. Время для слов прошло. Для переговоров – тоже.
Араната что-то выкрикнул, но я не расслышал и не понял что. Вождь указал на оставшихся пленников, на тело Смайт. Сьельсины сорвали маски и бросились к легионерам, к носилкам Смайт. Выпустили когти и клыки.
Кровь. Звуки пиршества. Один схватил руку Смайт и вырвал ее из сустава, поднял над головой, как трофей, поднес к губам и принялся рвать. Звук был ужасен, невыносим. Я увидел, как среди всего этого Араната повернулся к Танарану, своему соплеменнику, и разрубил его надвое. Сейчас я понимаю за что. Танаран клялось, что я не наврежу Нобуте. Танаран ошиблось.
Валка ругалась на родном языке.
Я выключил передатчик, чтобы не видеть князя Аранату и его сородичей.
– Меч – наш оратор! – сказал я вслух, не обращаясь ни к кому, кроме себя.
Мой семейный девиз. Перед глазами так и стояли мои фамильные цвета – красная кровь, размазанная по черному полу. Потом, когда все закончилось, я вновь увидел ее, увидел изуродованные тела легионеров и сьельсинов по всему кораблю. Красное и черное. Черное и красное.
«Всех слов красноречивее мечи»[77]. Так считали солдаты на полях сражений со дня первого рассвета над Уруком на заре времен. Так считал Техелл, обращаясь к Тамерлану этими мертвыми словами первого Марло, – словами, которые мы присвоили вместе с его именем.
– Остается только ждать, когда они прорежут обшивку мечом Смайт, – сказал я и, оглядевшись на остальных, добавил: – А у них, вообще, получится?
– Прорезать обшивку? – уточнила лейтенант Картье. – Высшей материей? Конечно. Внутренняя палуба почти целиком керамическая, не адамантовая. Это более легкий материал.
Пока мы говорили, медтехники заворачивали труп Нобуты в зеркальную фольгу. Я посмотрел им вслед, когда они исчезли в латунном коридоре. Только тогда я заметил, что мои руки дрожат, и сжал их в кулаки. Валка это тоже заметила. Я не понимал, что она чувствует. Жалость? Злость? Любовь? Эмоции сменялись на ее лице так быстро, что мне давно стоило прекратить попытки их прочесть.
Я тронул за плечо проходившую мимо женщину-медика:
– Что с детьми? С детьми Кхарна.
– Я… а! – Она удивленно уставилась на меня зелеными глазами, сомкнув брови. – Не знаю, милорд. Говорят, состояние стабильное, без перемен. Можно сказать, что они в коме, но в их головах столько устройств, что никто не может определить, что именно с ними происходит.
– Следите за ними, – вновь, чуть более твердо тронул я ее за плечо. – Если очнутся, скажите, кто их спас. Я, а не Империя. Это многое изменит.
Она кивнула и поспешила за коллегами.
Я повернулся. Лейтенант Картье с офицерами разбились на маленькие группы и разошлись кто куда, ненадолго оставив меня одного. Я пошатывался, с трудом удерживаясь на ногах. У меня не осталось сил, я больше не чувствовал боли, не мог позволить себе заплакать. Стенки «Скьявоны» загибались кверху, и потолок был значительно уже пола. Мне показалось, что они вот-вот обрушатся на меня сияющими волнами и раздавят. Я прикрыл глаза рукой, увидел на ней кровь. Меня едва не стошнило. Я попробовал вытереть руку, но лишь сильнее размазал пятно.
– Адриан! Вы в порядке?
Одиночество не продлилось долго. Валка появилась рядом, когда я привалился к стене. Я потянулся к ней, отчаянно мотая головой.
– Нет. Я… – произнес я онемевшим языком, не находя слов. – Я… Этого не должно было случиться. Этого не должно было случиться, Валка. Я не должен был. Не должен.
Она без слов достала из кармана красный платок вроде тех, которыми обычно вытирала руки за столом и на раскопках. Он был уже засаленный и потрепанный, как и его хозяйка. Как и я. Я принял его молча, но благодарно и вытер с рук кровь Нобуты. Руки все равно оставались грязными – и навсегда останутся. Валка хотела забрать платок, но я смял его в руке.
– Спасибо, – сказал я. Это все, на что хватило сил. – Спасибо.
Она прижалась своим лбом к моему. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как она на меня смотрит и то, что, должно быть, чувствовали древние пророки под взглядом осерчавших богов. Ощущал себя маленьким. Ничтожным.
– Дышите, – сказала она. – Просто дышите.
Я что, дышать перестал? Не знаю. Я сделал долгий глубокий вдох, стараясь успокоиться. Все афоризмы Гибсона разом вылетели из головы. Я не знал, что за чувство меня гложет, но знал имя призрака. Голос Нобуты Отиоло по-прежнему звучал в голове. «Abassa, пожалуйста». Я задавил всхлип и подумал о сэре Вильгельме. О Смайт. Вспомнил, как сьельсины склонились над телами, подобно вампирам или голодным псам, подобно воронам над тушей мертвого зверя.
Они пировали.
Мои слезы тут же остановились.
Валка прижала меня к себе, запустив пальцы в волосы.
– Зря вы это сделали, – сказала она спокойным, но срывающимся голосом. – Было бы лучше, если бы Нобута осталось живым. Теперь на мир нет надежды.
Я обвил ее руками, обняв как можно крепче:
– Не могло быть никакого мира. Валка, вы были рядом. Вы все видели. – (Смайт разорвали на четыре части, остальных разделали, словно омаров в панцирях.) – Видели, что произошло.
Я чувствовал ухом ее дыхание. Она молчала, и я потерял счет времени. Сколько мы простояли, никого не замечая и никем не замеченные? Достаточно, чтобы моя дрожь унялась, а глаза просохли.
Достаточно, чтобы начался скрежет.
Он раздался сразу отовсюду, передаваясь сквозь обшивку и каркас корабля, сквозь кронштейны, стены и переборки, как вибрация передается через кожу барабана.
– Это что за чертовщина? – произнесла Валка, отпуская меня и оглядываясь.
Все вокруг тряслось, корабль вибрировал, как струна.
– Они пытаются пробиться внутрь? – спросила она.
Мы оба взглянули на лейтенанта Картье. Женщина побледнела не меньше нашего и молчала как рыба. Я потрогал рукой стену, почувствовал вибрацию пальцами.
– Они сверлят. – Не знаю почему, но мне вспомнились зубастые нахуте и то, как они вгрызались в плоть. – За мной!
Обычно я приходил прямиком к Смайт в каюту, и мне не доводилось бывать на мостике «Скьявоны», но путь я знал. Я буквально ворвался в это широкое помещение с высоким потолком. Всю противоположную стену занимал огромный выпуклый иллюминатор – единственный настоящий иллюминатор на всем корабле, выходящий на ангар со стороны, противоположной той, где развернулась бойня, и на выход в недра «Демиурга». Однако бойня все равно отображалась на голограммах и видеодисплеях, отражаясь в душах членов команды.
Как пламя в стекле.
Коммандер Людовико Скиарра оценивал ситуацию, сложив руки за спиной. На фоне жутких картин он казался жалким, а когда обернулся ко мне, тараща глаза-блюдца, то показался еще и невероятно юным. Сколько лет было этому палатинскому отпрыску? Цвет кожи у него был почти как у джаддианца, а черная офицерская форма сидела на нем как траурный костюм на похоронах – при которых он в своем роде присутствовал.
– Они сверлят, – тихо произнес Скиарра. – По всему периметру. Сверлят… – Он слабо усмехнулся. – Похоже, они не понимают, где вход.
Члены экипажа за приборными панелями по обе руки от него молчали.
– Сэр, они могут прорваться на борт? – спросила лейтенант Картье.
Скиарра тряхнул головой, сбросив маску хладнокровия, и пригладил короткие волосы:
– Не знаю. Вероятно.
На иллюминаторе транслировались показания внешних камер наблюдения, и я убедился, что не зря вспоминал о нахуте. Сотни маленьких устройств, как морские блюдечки, липли к днищу корабля, пробивая путь внутрь. Они образовывали кольца, достаточно широкие, чтобы сквозь них потом могли пролезть сьельсины, и медленно выгрызали дюймы обшивки.
– Там четыре дюйма титана, – сказал коммандер. – Не знаю, сколько у нас времени.
– По крайней мере, у них нет плазменных резаков, – мрачно заметила Валка.
– Есть вести от Бассандера Лина и Красного отряда? – спросил я, сомневаясь, что хочу знать ответ.
– Нет, лорд Марло, – ответил Скиарра. – Капитан ушел в тринадцать минут шестого. Сорок восемь минут назад. – Он указал на синий циферблат в углу гигантского иллюминатора. – Связи по-прежнему нет. Что-то на этом проклятом корабле мешает. Квантовый телеграф тоже не работает. Никак не понять, дошло ли сообщение. Как дела у армады снаружи – тоже неизвестно.
– У нас есть более насущные проблемы, – сказала Валка. – Можно как-то остановить дрели?
– Так, чтобы не подставить корабль под еще более серьезную угрозу, – нет. – Скиарра нахмурился столь сильно, что складки появились даже на щеках.
– Коммандер, нужно остановить сьельсинов прежде, чем они заберутся внутрь, – сказал я чуть резко.
Несмотря на время, проведенное в Красном отряде и в Колоссо, я не был солдатом. Не мог приказывать этим людям, не мог вести их за собой. Но я не мог и молчать. У меня возникла идея, понимаете? Старый план, который так хорошо сработал в тоннелях под Калагахом.
– У вас ведь есть прожекторы на подфюзеляжной палубе? – спросил я. – Большие лампы?
– Конечно, поисковые, – ответил Скиарра.
– Дрели с их помощью не остановить, а вот сьельсинов можно. Выиграем хоть какое-то время.
– Чем нам это поможет?
Я прошел мимо молодого капитана к иллюминатору и принялся расхаживать вдоль мерцавших на стекле голограмм. Араната куда-то подевался. Остальные сьельсины с пустыми, как у статуй, глазами копошились под палубой. Их лица и руки были в крови.
Я ждал.
Ждал.
– Лорд Марло, чем нам это поможет? – повторил Скиарра.
– Тише. Дайте ему подумать, – шепнула Валка.
Я увидел в стекле отражение ее вскинутой руки.
«Вперед».
– Нападем на них, – сказал я, не поворачиваясь. – Нужно сделать это до того, как они проникнут на борт. Можно направить прожекторы вниз, в сторону выхода? Вон туда, – указал я на разбитую скульптуру, у которой толпились ксенобиты.
– Я… – Скиарра взял паузу. – Да. Да, конечно, можно.
– Не знаю, сколько времени удастся выиграть. Кажется, у некоторых Бледных имплантированы защищающие от света линзы. – Я постучал пальцем по скуле и небрежно пригладил волосы. – Будем действовать быстро. Сколько нужно, чтобы собрать двести бойцов?
Коммандер с лейтенантом переглянулись.
– Нас разорвут. Там в два раза больше Бледных.
– Направьте охладитель на топливный отсек варп-двигателя, – сказала Валка.
Все безмолвно повернулись к ней. Ее неожиданное предложение всех ошарашило. Оно настолько выбивалось из общей дискуссии, что даже я удивленно уставился на нее:
– Что?
– Антилитий, который используется в качестве варп-топлива, хранится в магнитной суспензии. Магниты должны оставаться холодными. – Она повернулась к Скиарре. – Что вы используете? Стандартный гелиевый резервуар?
Опешив, тот кивнул.
– Мэм, простите, но разве вы не… лингвист? – спросил он после паузы.
– Она командовала кораблем тавросианской гвардии, – объяснил я.
Скиарра и Картье совершенно ошалели от таких новостей.
– Не понимаю, зачем это делать, – сказал Скиарра.
На лице Валки появилось знакомое мне раздражение. Губы поджались, нос наморщился.
– Газ чрезвычайно холодный. При контакте с воздухом вода в нем замерзает. Получается снег. Пар. Облака.
Дымовая завеса.
Я готов был ее расцеловать.
– Он может их и убить, – добавила Валка, сложив руки на груди, как будто обнимая себя и утешая за такое предложение. – Холод. Или газ. Гелия хватит, чтобы весь ангар залить.
Даже больше. При нагреве этот газ стремительно расширялся: один его литр, теряя плотность, превращался в сотни литров, замещая воздух. Он не был токсичен, но дышать им было нельзя.
– Убить их? – просветлел Скиарра, расслабившись. – Без боя?
– А газ не поднимется к потолку? – спросил я, помня о большом пространстве над нашим кораблем. – Гелий ведь легче воздуха.
– Поэтому я и сказала «может», – парировала Валка. – Водяные испарения тяжелее, особенно когда холодно. Это будет эффективнее прожекторов.
– Можно устроить? – спросил я, ухмыляясь кривой марловской улыбкой.
Доспехи, которые мне подобрали, не подходили по весу, и я облачился в них с неохотой. Это был вытащенный из нафталина запасной комплект простого легионера. В нем я выглядел наполовину солдатом; сегментированный правый наплечник по римскому фасону переходил в рукав, на левой руке была рукавица, черное трико пряталось под черной же туникой. Дополняли образ высокие сапоги и традиционный красный табард.
Забираясь на ящики, как ранее сделал Бассандер, чтобы обратиться к солдатам, я чувствовал себя еще и полудурком. Скиарра оставался командовать арьергардом, его пятой центурией с остатками первой и второй – теми, кто пережил долгое бегство из сада. Основную силу защитников корабля составили третья и четвертая центурии. Двести человек против четырехсот сьельсинов.
«Бассандер, – думал я, – Джинан, возвращайтесь скорее».
Солдаты даже не сразу заметили, что я гляжу на них с высоты. Некоторое время на меня смотрели лишь Валка и Тор Варро, стоявшие в дальнем конце отсека, выделяясь из общего моря белых доспехов красным камзолом и зеленой робой схоласта. Я смотрел в ее яркие глаза. Как я оказался здесь, на этих ящиках с боеприпасами? Я не был солдатом. По крайней мере, не настоящим. Я был бойцом, но это другое. Я не был истинным лидером. Командование Красным отрядом было фарсом, притворством, маскарадом, и в боевых действиях я участвовал только по необходимости или случайности. Но юный коммандер Скиарра не мог покинуть вверенный ему корабль, да и кишка у него была, как мне показалось, тонковата. В конце концов, он был инженером, младшим офицером курьерского корабля, миссия которого была дипломатической. Лин отправился за подкреплением и, возможно, пропал без вести. Я старался не думать о возможной гибели его и Джинан и о том, что помощь может не прийти.
Кто должен взять на себя ответственность в отсутствие тех, для кого это – долг?
Те, кто могут.
– Слышите?! – воскликнул я, сразу копая глубоко, пользуясь всеми плодами уроков красноречия Гибсона и моего отца. – Дамы и господа, это смерть! Смерть идет за нами! Она уже забрала Смайт и Кроссфлейна. Ваших друзей и соратников. Враги хотят добраться до вас, до всех нас. Мы им не позволим. Мы остановим их здесь и сейчас. Капитан Лин отправился за подкреплением, но мы не можем больше ждать.
Я опустил меч и понизил голос. Я говорил без усилителя, полагаясь лишь на акустику трюма и мощь собственных легких, поэтому, когда я замолчал, толпа прислушалась. В задних рядах навострили уши, чтобы меня услышать.
– Запомните мои слова: это конец. Но чей? Наш или их? Не знаю. Но я знаю, что пробил наш час. Время выбирать. – Я сжал кулак, слыша, как вибрируют во мне слова. – Выбирать не жизнь или смерть. Этого никому не дано. Но мы можем выбрать сражение. Если нам суждено погибнуть, мы не погибнем в страхе, как напуганные темнотой дети! Мы не погибнем как загнанные в капкан крысы! Мы люди! Мы будем биться с демонами до последнего! Покажем им всю мощь сынов и дочерей Земли! Покажем им, что нам не страшно. Пускай боятся они!
К моему изумлению, по рядам разнесся одобрительный клич. В воздух поднялись кулаки и копья, и мое сердце тоже вознеслось на этой волне. Я даже с надеждой улыбнулся. Надежда.
«Надежда – это дым», – сказал тонкий внутренний голосок.
Но разве нас спасал не дым? Дым Валки?
Я улыбнулся шире, и на миг эта улыбка прогнала из памяти образ Аранаты, вырывающего глотку сэру Вильгельму, а гул толпы заглушил звуки кровавого пиршества.
Но одобрительный гул понемногу стих – Бассандера так не приветствовали, – и один простой легионер крикнул:
– А ты вообще кто?!
– Простой человек! – ответил я, не выпячивая своего имени и благородного происхождения. Тогда, в ту минуту, это не имело значения. – Человек с такой же красной, как у всех вас, кровью. Человек, который сегодня не умрет!
Я уже не раз упоминал, что моему драматическому таланту может позавидовать сама Вселенная. Если и существует бог, покровительствующий безумцам и поэтам, в тот день он был со мной. В этот самый миг потолочные лампы потухли, включились аварийные огни, красные, как пламя, как глаза бронзовой погребальной маски отца из моего давнего ночного кошмара.
По системе всеобщего оповещения «Скьявоны» зазвучал чистый записанный голос какой-то красотки:
– Идет охлаждение топливного отсека. Аварийная система онлайн. Идет охлаждение топливного отсека.
Солдаты принялись недоумевающе шушукаться. Они понимали, что это означает, знали, что антилитиевое ядро корабельного варп-двигателя содержалось в магнитной суспензии с помощью нескольких работающих от батарей электромагнитов вместо единственного сверхпроводящего. Оно могло работать так несколько дней, достаточно долго, чтобы встретиться с остальной флотилией и восстановить привычный полнофункциональный режим отсека – если ранее это не сделал бы «Демиург». Но мысль о находящейся почти в свободном состоянии антиматерии все равно была пугающей – мы как будто сидели на миллионе водородных бомб.
Я щелкнул переключателем наручного терминала и нажал рычажок на нагруднике. Шлем доспеха распаковался, сложился вокруг головы, как удивительная мозаика. Кристаллы соединялись в единое целое, сальники заскрипели, когда включились системы подачи воздуха и переработки отходов.
На миг стало темно. Это была Истинная Тьма. Вместо визора у шлема была цельная керамическая пластина, абсолютно белая, как у остальных. Не было ни эмблемы, ни отметок о ранге. От простого легионера меня отличал только меч и черная туника. Спустя полсекунды энтоптические проекторы внутри забрала спроецировали световые конусы прямо на мои глаза, и я вновь увидел толпу с одинаково скрытыми лицами, как будто на мне вовсе не было шлема.
– За мной! – продолжил я через громкоговоритель, заглушая повторяющееся объявление. – Не за Землю и императора, а за себя!
Корабль сотрясся от громогласного клича, заглушившего даже дрели ксенобитов. Я спрыгнул с ящиков и активировал меч. Клинок заискрился в тусклом освещении трюма. Заискрился и мой щит, обволакивая меня целиком. Повернувшись, я увидел, как Валка наблюдает за мной, а рядом с ней Тор Варро.
Я вскинул меч в воинском салюте.
Трап опустился, и через мгновение вокруг остался только свет.
Сначала мне показалось, что снаружи все белым-бело. Белый туман, белый свет, лютый холод, пробирающий даже сквозь доспех и мешающий думать. Выпущенный из «Скьявоны» гелий, будучи легче воздуха, быстро поднимался вверх. Газ стремительно расширялся, нагреваясь, вытесняя воздух книзу и превращая воду в нем в густую дымку, похожую на кладбищенский туман.
Энтоптика помогала справиться с ослепительными прожекторами, переключившись в инфракрасный режим. Белизна вдруг превратилась в синеву, и из холода проявились силуэты сьельсинов, бледно-красные на ледяном фоне. С каждой секундой они бледнели. Я ринулся в атаку и тут же едва не споткнулся о труп ксенобита. Тот задохнулся воздухом, которым невозможно было дышать. Это заставило меня задуматься о доспехе, о миллиметровой мембране из высокотехнологичных полимеров, защищавшей меня от арктического холода, о каркасе из керамики, стекла и металла, окружавшем мою голову и качающем в легкие чистый воздух. В ухе запищал датчик, и, развернувшись, я увидел, что нахуте бросили сверлить «Скьявону» и переключились на нас. Выбрали путь наименьшего сопротивления.
С беззвучным кличем я повернулся к ним, приказав остальным следовать моему примеру. Вспыхнула плазма, благодаря энтоптике ставшая из фиолетовой темно-красной, краснее крови. Злобные маленькие машины падали, как саранча, как цикады в конце короткого лета, поливаемые плотным плазменным огнем.
Наверху закрутились турбины. «Демиург» оставался без хозяина, но аварийные системы работали, и вентиляторы принялись вытягивать гелий. Дроны меня больше не заботили. У нас были куда более серьезные и насущные проблемы.
Видимо, сьельсины переносили холод лучше, чем мы. Те, что еще стояли, бросились вперед – красные, огненные силуэты на фоне окружающей морозной синевы. На тех из них, что были в масках, не действовал не только холод, но и газ. Они ринулись в ближний бой. Почти все наши копейщики были заняты вьющимися над головами и вокруг нахуте, и ксенобиты легко преодолели расстояние до нас, перепрыгивая через тела погибших людей и своих сородичей и жутко крича, как обезумевшие птицы.
Меч просвистел у меня над головой. Я пригнулся, отмахнувшись клинком и начисто разрубив нависшего надо мной ксенобита. Черная кровь замерзла в воздухе, крошечными градинами зазвенела по полу. Оглянувшись через плечо, я увидел, как шеренги легионеров сменяют одна другую, расстреливая железных змей, злым дождем обрушивающихся на нас. Один нахуте стрелой метнулся ко мне. Я взмахнул мечом. Мимо пролетели уже два дымящихся куска. В холодной дымке я заметил закрытый статическим барьером люк «Скьявоны». Барьер защищал от проникновения внутрь гелия, так что Валка была в безопасности. В непривычной цветовой гамме шлема люк был обрамлен золотистым сиянием, ярким, теплым и даже радостным.
Я развернулся и вошел в плотный снежный туман. Мой сосед с криком упал, схватившись за горло, – дрон прогрыз его доспех и принялся сосать кровь.
Помочь легионеру я не мог. Было слишком поздно.
Проглотив тяжесть на сердце, почувствовав его биение, похожее на бой барабана, я двинулся с мечом вперед. Бледные вставали у меня на пути, их язык, хорошо известный мне, в их боевых кличах и дьявольских лозунгах вдруг зазвучал незнакомо. Один бросился на меня; я отрубил ему ноги и, повернувшись налево, рассек еще двоих. Мимо неслись плазменные дуги, сжигая и кромсая врагов – как сьельсинов, так и их летучих дронов.
Говорят, что начало новой эре меча положили межзвездные путешествия. Что, после того как тысячи кораблей погибли из-за шальных пуль, пробивавших оболочку или топливные шланги, мудрецы выковали новые версии любимого оружия рыцарей и солдат, самураев и кавалеров, воспетого во всех культурах от рассвета времен. Другие утверждают, что в этом виноваты энергощиты, что поле, изобретенное Каэланом Ройсом, требовало возврата к традиционному оружию. Мечи стали вынужденной необходимостью. Правда мне неизвестна. Я не военный историк, но, думаю, обе версии имеют право на существование. Сьельсинам была недоступна технология энергощитов, и они не изобрели ни огнестрельного, ни плазменного оружия. Возможно, они, волей судьбы ограниченные пространством своих кораблей, а до этого подземными лабиринтами родной планеты, считали мечи непревзойденным оружием.
В холодном тумане их керамические клинки были почти невидимы, и меня не раз спасал лишь доспех. Враги выскакивали из ледяной мглы неожиданно, их тепловые контуры терялись в лучах прожекторов «Скьявоны». На каждого, попавшегося на уловку Валки, приходилось по трое тех, кого от гелия спасли маски, и выжившие сражались с неизменной неистовой яростью.
Я заметил одного, более могучего, чем остальные. Его плащ, словно крылья, развевался за спиной. Он промчался мимо меня с мечом в мой рост, бликующем в лучах прожекторов. Одним ударом он поверг трех легионеров, целую триаду, покрошил их на куски. Их кровь утекла вместе с жизнью.
Я был мирмидонцем и повидал много жестокости. Поиграв в наемника, я узнал кое-что и о войне. Но то, что мы сделали с адмиралом Вентом на Фаросе, и то, что произошло до и после этого, включая столкновение со сьельсинами на Эмеше, не подготовило меня к этой бойне. Я думал, что истинные сражения – это те же мелкие стычки, раздутые до огромных масштабов, либо совокупность мелких конфликтов, объединенных, как клетки человеческого тела.
Оказалось, это не так.
Война – все равно что другая вселенная. Она меняет даже самые обыденные вещи, принимает такие контексты и такое значение, что мне, человеку, бывавшему в этом ангаре сотни раз, даже сам ангар показался другим, незнакомым. Корабль за моей спиной стал важнее величайших городов, и мы защищали его с чувством, что было выше любви и ниже похоти. Чудовища, наши противники, стали истинными демонами, а солдаты, стоявшие плечом к плечу, какими бы грубыми или наглыми они ни были в казармах и за кружками, превратились в ангельское воинство.
Один солдат встал на пути сьельсина-великана. Он казался свечой рядом с костром. Он поднял копье, нацелил его вперед, держа древко под мышкой, пока двое его товарищей помогали раненым, тащили их по трапу на борт. К арьергарду. В безопасное место. Бледный скакал, как волк, и наконец оказался на расстоянии выстрела. Солдат выстрелил. Промазал. Ткнул копьем в надежде сбить чудовище с курса. Сьельсин обрушился на него, как волна, направив бледный клинок в уязвимое место под локтем. Я мысленно услышал, как порвался комбинезон, хотя мой шлем был звуконепроницаем.
Товарищи легионера успели спастись, а секундой спустя дюжина солдат испепелила сьельсинского командира из копий. Серый дымок смешался с белым туманом.
Меня ударило в бок, и я упал, выронив меч. Тот отскочил от пола, клинок рассеялся в дымке. На меня навалилось что-то огромное и темное, одной рукой схватив за горло. Я увидел красные контуры сьельсинской маски, а за ними – чернильные омуты глаз, блестящие в ярком свете. Реагируя на давление, мой комбинезон стал туже, тверже, не позволяя ксенобиту меня задушить. Но я все равно запаниковал. Дыхание застряло где-то в грудной клетке, руки тщетно замолотили по твари. Я попробовал подсечь ксенобита, воспользоваться навыками борьбы, чтобы перевернуть его на спину, но он был слишком силен и тяжел. Мой конец был близок. В руке сьельсина появился меч, белый, как клинки палачей Капеллы. Я извивался, пытаясь выпутаться и не думать о неизбежной смерти. Моей смерти.
Тут клинок исчез, а сьельсин мертвым грузом распластался на мне. Я не услышал выстрела, которым его убило, не увидел вспышки. Полежав немного под телом врага, никем не замеченный, я наблюдал, как вокруг сражались люди и ксенобиты. Скопление ног напоминало ходящий туда-сюда, повинуясь причинно-следственным ветрам, лес. Атака – отступление.
Лишь тогда я вспомнил о запасном оружии – фазовом дисрапторе, который я прицепил к поясу, облачаясь в доспехи.
– Вот дурак! – сказал я себе, спихивая тушу сьельсина. – Дурак, кретин, идиот!
Поднявшись на ноги, я пальнул в ближайшего Бледного.
Ко мне вернулись воспоминания о битве с Крашеным и его СОПами. Тогда я тоже потерял свой меч. Это печальное событие повторялось с завидной регулярностью. Без меча я чувствовал себя хуже, чем без одежды. Куда он завалился? Мне в который раз захотелось обладать могуществом героев прошлого, просто выкрикнуть имя оружия и призвать его прямо в руку, просто щелкнув пальцами. Я готов был заорать от досады.
В суматохе и от огорчения я не заметил, что забрел на не прикрытую туманом территорию. Случайность и закономерность создали вокруг меня пустоту, где не было ни людей, ни ксенобитов. Я был одинок, изолирован, как остров в бурном море. Маяк. Мишень.
Какой-то Бледный заметил мою одинокую фигуру, и я по странному, не имеющему объяснения наитию понял, что он выбрал меня своей целью и ринулся в атаку. Я выстрелил, выругался, когда промазал, выстрелил снова. На этот раз я ранил ксенобита в колено, но он не упал. Их нервы были защищены какой-то субстанцией наподобие миелина, спасая от электрических зарядов фазовых дисрапторов. Но другого оружия у меня не было. Я выстрелил еще раз; оружие с гулом выплюнуло молнию, ударив сьельсина в плечо.
Ксенобит не сбавил шага.
Рыча от недовольства, я развернулся и побежал в туман. Все вокруг заполонил гул вентиляторов, заглушив даже рев плазмометов и крики людей и чудовищ. Где были остальные Бледные? Почему не присоединились к погоне?
И где же мой меч?
Я принялся искать в тумане, куда он мог отскочить. Посмотрел слева. Справа. Впереди. Позади. Везде, только не под ногами. Мой сапог за что-то зацепился, и я, вскрикнув, упал на колени. Не помню, был это труп человека или ксенобита; помню лишь, как ползал по заледенелому металлическому полу, шаря руками. Я решил, что я лжец. Что я погибну здесь, ползая по полу, как ребенок или крыса. Я слышал приближающиеся шаги преследователя. Выстрелил вслепую через плечо, вскочил. Правая нога подкосилась, и я снова растянулся на полу. Сьельсин был совсем рядом, и мое сердцебиение теперь заглушило все остальные звуки.
Мне пришел конец. Конец. Конец.
Афоризмы Гибсона на этот счет не приходили на ум, и мне оставалось лишь бороться со страхом, железной хваткой сжавшим сердце. Меня ждала смерть, и того хуже: я погибал один, в страхе, потерянный в океане жестокости. Дрейфовал, как планета без звезды.
Вот!
То ли по воле судьбы, то ли по стечению обстоятельств моя рука нашарила рукоять меча. Я с триумфальным кличем схватил ее и перекатился на спину ровно в тот миг, когда сьельсин набросился на меня. Высшая материя вспыхнула между нами, как последний луч умирающей звезды. Острие вонзилось противнику в живот, проткнув его без сопротивления. Ксенобит рухнул на меня, и клинок прошел ниже, распоров броню и плоть, как воздух. Горячая кровь хлынула на мой белый доспех и черную тунику; на холоде от нее повалил пар. Враг умер, я спихнул его тело с себя и наконец смог встать.
Туман рассеивался, оседал внизу. «Скьявона» прекратила выброс газа, и сквозь дымку я увидел их – выживших, группу высоких рогатых чудовищ, вооруженных и яростных. Увидел на полу мертвые тела наших солдат. Некоторые еще содрогались в конвульсиях, раздираемые изнутри нахуте. Окровавленные, дымящиеся змеи вновь взмывали в холодный воздух. Тела были свалены у трапа одно на другое, по два и даже по три, образуя то ли кривую арку, то ли баррикаду.
Мы терпели поражение.
Несмотря на свет, несмотря на фокус Валки с газом. Несмотря на все усилия.
Я понял, что исход решили нахуте. Их было слишком много, и они нападали на солдат со всех сторон. Сверху, снизу, сзади. На полу было порядка сотни трупов. Почти половина легионеров, которых я вывел из трюма.
– Не отступать! – скомандовал центурион, держа наперевес копье.
Он выстрелил, его солдаты принялись стрелять следом, осыпая сьельсинов плазмой. Бледные сбрасывали вспыхнувшие робы и продолжали наступать, неотвратимые, как морской прилив. Легионеры припали на колени за баррикадой из трупов товарищей, надеясь, что еще теплые тела отвлекут дронов. Воодушевившись, я вышел на всеобщее обозрение, приманивая змей к себе. Разрубил одну, другую, третью. Они летели на меня, будто стрелы, отскакивая от щита, прежде чем я поражал их мечом.
Щит работал исправно, но так везло не всем. Рано или поздно дроны пробивались сквозь защиту, прогрызались сквозь слои белой керамики и металла, пока кровь не начинала извергаться из-под них вместе с криками.
Рано или поздно.
На меня спикировала целая стая дронов. Три, пять, десять. Я махал мечом, описывая короткие дуги, как ребенок с завязанными глазами, атакующий куклу еретика на летней ярмарке. Я рассек одного точным ударом и больше почувствовал, нежели увидел, как его фрагменты шрапнелью пронеслись мимо. Высшая материя пела в моей руке, жидкие молекулы плясали, отбрасывая яркие, похожие на солнечные, блики. Я быстро разобрался еще с одним дроном и не позволил третьему отправиться на поиски более податливой жертвы.
– Назад! – услышал я крик. – Назад, к трапу! Перегруппироваться! Построиться!
Этот отчаянный приказ заставил меня отвлечься и на секунду оглянуться.
Секунды оказалось достаточно.
Дрон, находившийся уже близко, замедлился и просочился сквозь щит, присосавшись к вогнутому диску, защищавшему мое правое ухо. Шлем наполнился ужасным скрежетом, как будто череп мне буравило ювелирное сверло. Я в панике схватился за ухо, пытаясь оторвать змею.
– Адриан! – раздалось из передатчика.
Мое имя прозвучало как-то тускло, как и мои мысли. Я сжал пальцы вокруг летучей змеи; та обвила мою руку хвостом, крепко прицепившись. Когда я подумал, что хуже уже некуда, отказала энтоптика – и спроецированные на глаза конусы света погасли. Теперь я видел лишь темноту внутри шлема.
Ослепнув, я закричал, но никто меня, вероятно, не слышал. Сверление в ухе не давало думать, и я отчаянно сопротивлялся дрону. Меня вдруг посетила безумная мысль – отрубить себе руку, одновременно разрубив змея. Я уже занес меч.
Но тут ноги отказали мне, и я вновь выронил его. Теперь я боролся с машиной смерти двумя руками, изо всех сил пытаясь отодрать ее от своей головы. Я почувствовал запах дыма и понял, что конец близко.
Тут вдали громыхнуло.
Сверкнула молния, запахло сырой землей после дождя.
Тварь в моих руках обмякла и отцепилась от руки. Я слышал металлический лязг повсюду, как будто пустые доспехи падали на палубу. Кто-то дотронулся до моей головы. Снял шлем.
Свет.
Повсюду был свет.
– Вы целы?
– Валка…
Надо мной склонилась Валка, держа в руках испорченный шлем.
– Что вы здесь делаете? – спросил я.
– Вас спасаю, идиот, – возмутилась она, отбросив шлем, и выругалась про себя на пантайском.
Нахуте по-прежнему цеплялся за шлем, присосавшись зубами. Судя по всему, я был в прямом смысле на волосок от смерти. Меня передернуло.
– А как же воздух?
– Гелий весь выветрился. – Валка указала на потолок. – Не волнуйтесь.
– А дроны?
– Сьельсины не пользуются радио для переговоров между кораблями, но для управления этими штуками – еще как. – Она постучала себя по лбу и поднялась, пнув нахуте подальше. Дрон был неподвижен, как дохлая рыба. – Их код мне не разгадать, но выключить получилось. – Валка улыбнулась, несмотря на царивший вокруг хаос. Как будто кто-то снял покрывало со светильника.
– Как?
– А чем я, по-вашему, занималась с Танараном, пока вы валялись в фуге?
– Я готов вас расцеловать.
– Может, потом, – парировала она.
Неподалеку что-то взорвалось, и мы подскочили от неожиданности. За взрывом раздался боевой клич десятка человек, которые ринулись на беспорядочную толпу сьельсинов у входа в трюм. Задумка была смелая, но сырая, и четверых солдат мгновенно порубили превосходившие их числом и размером противники.
Валка тронула меня за плечо. Я обернулся.
– Кое-что потеряли, – сказала она.
В ее татуированных пальцах был мой меч, навершием ко мне.
– Уже дважды за сегодня, – признался я, принимая его с кривой стыдливой улыбкой. – Спасибо.
– Попробую разобраться с остатками дронов. – Валка развернулась, чтобы уйти.
– Валка… – Я схватил ее за руку и, немного поколебавшись, посмотрел в глаза. – Спасибо.
– Не тратьте время попусту, варвар, – отмахнулась она.
Я слабо усмехнулся. Изо рта вырвалось облачко холодного пара.
Не прошло и секунды, как раздался шум и крик множества голосов, за которым последовал слабый скрежет – это сьельсины в недоумении повернулись к новой угрозе. Я почувствовал, что ужасный день подходит к концу.
Красный отряд наконец появился.
Я увидел фиолетовые всполохи плазмы за взорванными воротами, услышал, как враги с криками поспешили туда, чтобы укрепить тыл или бежать. Сьельсины понимали, что окажутся зажаты между Красным отрядом и «Скьявоной», как в челюстях хищника.
– Молодцы, ребята! – вскинул копье центурион. – Погнали их!
Шеренги наших бойцов двинулись вперед, фланги начали загибаться внутрь, к воротам, как цепкие пальцы могучей руки. Они шли вперед с боевыми кличами; в задних рядах солдаты били себя в грудь. Завидев, как их дроны падают с небес, сьельсины обратились в бегство, и наше поражение превратилось в победу.
– Вперед! – подтолкнула меня Валка. – Вперед!
Я побежал, Валка не отставала. Остановилась она лишь тогда, когда я протиснулся сквозь ряды солдат, удерживавших ворота и преследовавших сьельсинов. Я воодушевился, увидев исчезающие спины ксенобитов и людей, бегущих мне навстречу.
На них были разномастные и плохо подогнанные доспехи, покрытые поблекшей и исцарапанной краской, но красные. Во главе был Бассандер Лин – с каменным лицом, окутанный энергетическим щитом; за ним – Паллино, в которого вновь вселился прежний центурион. Сверкая единственным глазом, он продолжал палить вслед ксенобитам. Неподалеку были и Джинан, и Бандит в красно-белом кафтане поверх доспеха, и Сиран, и Айлекс.
– Кажется, я приказывал оставаться на корабле, – бесцеремонно произнес Бассандер.
– Выбора не было, – с раздражением ответил я. – Они почти просверлили обшивку. Мы ослепили их и выпустили гелий в топливный отсек варп-двигателя. Многих убили, других перепугали, но численное превосходство все равно было не на нашей стороне. А еще эти дроны…
– Где князь Араната? – спросил Бассандер, отправив солдат преследовать Бледных.
– Куда-то подевался, – помотал я головой.
Я не стал упоминать, что сделал с Нобутой и что случилось со Смайт и Кроссфлейном. Об этом можно было поговорить позже, а сейчас позволить Бассандеру насладиться победой.
– Разыщите князя! – скомандовал он, собираясь в погоню.
– Я с вами.
– Нет.
– Тор Варро занят детьми Кхарна. Понадобится человек, знающий их язык. А это либо Валка, либо я, – указал я, косясь туда, где среди солдат ждала Валка.
Черные глаза Бассандера тоже нашли ее, и он повернулся ко мне:
– Ладно.
– Адр, ну и видок у тебя, – подошел Паллино и похлопал меня по руке.
– Внутри ощущения не лучше. – Я дважды ткнул его кулаком в плечо.
– Ребята, сражение еще не закончено, – заметила Сиран.
– Да, – согласился я. – Вперед!
Пройдя по лабиринтам в чреве «Демиурга», мы наконец добрались до сада. На этот раз мы были преследователями, а сьельсины – преследуемыми. В саду полыхали деревья, СОПы Кхарна лежали тихо, ведьмовской огонь в их глазах померк. Их сваленные в кучи неподвижные тела среди дымящегося леса казались в самом деле мертвыми.
– Что за чертовщина? – спросил Паллино, быстро дотронувшись до лба, губ и груди. – На корабле лес вырастили?
– Красиво, – не обращая внимания на пожар и трупы, произнесла Айлекс.
– Видели бы вы сад на Воргоссосе, – сказала все-таки последовавшая за нами Валка. – От него вообще дух захватывало.
Бассандеру некогда было глазеть. Он прошел мимо, указывая на уцелевшую опушку в дальнем краю сада.
– Бледные приходили оттуда. Их корабль где-то там. Перекройте тот выход и отправьте дронов-разведчиков. Не хочу потерять еще людей в этих тоннелях.
Он пошел вперед, за ним – четверо телохранителей.
– Проклятый корабль! – прошептал Лин.
Однажды мы были в ангаре, где стоял сьельсинский корабль, но попали туда не через сад. В любом случае бесконечные коридоры успели поменять положение по воле Кхарна Сагары.
Мне сложно было понять, что творилось снаружи. Сквозь огромный купол я разглядел руины корабля-мира сьельсинов. «Бахали имнал Акура» напоминал разбитую луну. Отдельные куски медленно расплывались в стороны. Кое-где еще мерцали аварийные огни, некоторые судовые системы еще функционировали, не осознавая, что этому миру пришел конец.
– Бассандер! – позвал я, и офицер повернулся вполоборота. Его профиль на фоне пожара напоминал очертания планеты, на которой только-только наступает день. – Где флотилия? Чем занят Хауптманн?
– Уничтожает их флот, – развел руками капитан.
– А потом?
– Не знаю, – ответил он. – Наверное, прилетит нас вызволять. А что?
– Сьельсинам некуда бежать. А со смертью Нобуты Аранате не за что больше сражаться.
Несмотря на жар от горящих деревьев, внутри меня пробежал морозец, потрескивая, как тонкий лед на поверхности озера.
Капитан Лин повернулся ко мне, прищурившись. Выглядел он скверно: белые доспехи были в крови, слипшиеся от пота и крови – его собственной? – волосы пристали ко лбу. На левом плече недоставало двух оторвавшихся в бою птеруг.
– Нобута мертво? Что случилось с заложником?
Я рассказал.
– Смайт оставалась жива? – Лин едва не потерял голос. – И сэр Вильгельм?.. Нет. Не верю.
Да и как он мог поверить? Все это случилось по его вине. Его и лорда Тита Хауптманна. Все было бы иначе, если бы они не вмешались. Я отправился бы к сьельсинам, как планировала Смайт, несмотря на все ужасы, которые наверняка меня там поджидали, и постарался бы добиться мира и взаимопонимания.
Я почти воспользовался возможностью, чтобы самодовольно высказать все это Бассандеру Лину, – ведь во мне все же было что-то от моего брата. Я уже открыл рот, но тут к нам подошел триастр:
– Сэр, мы нашли ее.
– Гринло? – Бассандер сжал кулаки. – И?
– Сэр, она мертва.
Я плохо знал хладнокровного лейтенанта и испытывал к ней еще меньше симпатии, чем к Бассандеру. Она постоянно совала нос в чужие дела, безоглядно, не заботясь ни о чьем мнении, пользовалась своим положением. Но, увидев, как поник Бассандер, я как будто вновь пережил гибель Гхена. Казалось, все, что случилось до Кхарна и Воргоссоса, было уже в прошлой жизни, было каким-то сном, а привычный имперский мир – причудливой, но малоприятной сказкой, по сравнению с новым миром машин, ксенобитов, деймонов и демонов.
Я не мог больше ненавидеть Бассандера.
Мне было его жалко.
– Светлая память вашей подруге, – сказал я. – Она была хорошим солдатом.
Мне показалось или в его темных глазах блеснули слезы?
Нет, это было невозможно. Глаза Бассандера были как у статуи, а статуи не плачут. Он моргнул и, хотя шевельнулись лишь его веки, вдруг показался на голову выше.
– И что теперь? Чего ждать от Бледных?
Ко мне пришло жуткое видение. Реактор или двигатель корабля ксенобитов был перегружен, и всех нас смело ядерным огнем. Пойдет ли на такое Араната? На что вообще способен доведенный до отчаяния родитель?
Какой родитель, будь он человеком или ксенобитом, не пойдет на такое?
Мысль казалась мне вполне ясной, но я не смог сразу сформулировать ее и высказать свои опасения. Вокруг было тихо, лишь деревья потрескивали в огне, а где-то вдали, как будто не наяву, центурионы раздавали приказы. Остановился даже ветер.
Слишком тихо.
– Ложись! – крикнул кто-то. Возможно, Паллино.
В панике мне почудилось, что кричал Гхен, настолько громогласной была команда. Не задумываясь, не отвечая, так и не поделившись своей страшной догадкой с Бассандером, я бросился на землю. Через миг позади раздались взрывы. Гранаты. Такие же, что уничтожили ворота ангара.
Убили наших людей.
Мы допустили ошибку. Две ошибки.
Первая: мы пересекли сад по дороге к павильону и одинокому дереву, в точности как и ожидалось.
Вторая: мы оставили основные силы у выхода, там, где первый отряд гоплитов пожертвовал собой, прикрывая наше бегство из этого милого и ужасного места. Таким образом на дороге оказалось рассредоточено несколько десятков наиболее важных людей. Разведчики, механики, манипуляторы разведывательных дронов, центурионы и офицеры, среди которых были все мои оставшиеся друзья. И я сам. И Валка.
Не знаю, как всем моим друзьям удалось пережить первую атаку. Не знаю, как мы оказались вместе, отрезанные от основной группы появившимися из-за леса скахари итани Отиоло. Сколько могучих армий было уничтожены в подобных ситуациях за всю историю мировых войн? Нас ударили сразу с двух сторон, зажимая в могучие клещи. Солдаты отчаянно крутили головами, не зная, с какого фланга отражать атаку.
– Ко мне! – крикнул Бассандер, подняв над головой меч. – Все сюда!
Основная часть нашего войска поспешила к нам, привлекая внимание атакующих. Многие сьельсины метнули нахуте, и зловещие змеи понеслись, яростно вгрызаясь в незащищенных пельтастов.
Я позвал Валку, протиснувшись мимо направившего на врага копье Паллино и продираясь через хаос. Валка была рядом с Бандитом, закрытая щитом. Единственным ее оружием был плазменный револьвер. Но рука с оружием была опущена, а другая – поднята вверх, как у призывающего к тишине судьи. Нахуте начали падать, останавливаться на полпути к телам наших солдат.
Ее заметили трое ксенобитов и, вряд ли понимая, что она делает, сочли почти беззащитную женщину хорошей мишенью, ринулись на нее с мечами.
– Бандит! – крикнул я, бросаясь к ним со всех ног. – Сзади!
Норманец, все внимание которого было сосредоточено на большой группе врагов впереди, меня не услышал. Валка заметила новую угрозу слишком поздно. Она не носила доспехов, а щит Роуса был бесполезен против белых клинков. Валка выстрелила от бедра, но промахнулась.
Я и подумать не мог, что способен бегать так быстро и прыгать так далеко. Я пролетел почти параллельно земле наперерез первому сьельсину, вытянув руку с мечом, как будто крыло с единственным торчащим из него пером. Клинок рассек скахари, а мигом позже я шлепнулся на землю. В плече расцвела боль, но я без раздумий вскочил и встал между Валкой и оставшейся парой сьельсинов.
Я знал, что нахожусь там, где должен. Как в схватке с Калвертом, я направил меч прямо на сьельсинов. Клинок сверкал, гарда со всех сторон переливалась тем же светом.
– Tukanyi deni renutayan ne? – спросил я.
«Кто следующий?»
Один оскалился, другой принялся обходить меня, как волк, пытаясь зайти со спины. Я не сводил с него глаз; острие моего клинка двигалось вверх-вниз, как голова злой змеи. Ближе. Ближе. Они бросились на меня разом, не осознавая опасности, исходившей от меча сэра Олорина. Валка выстрелила, фиолетовый заряд водородной плазмы пришелся одному точно в грудь. Другого я проткнул почти насквозь через черный бронированный нагрудник.
– Отличный выстрел, – сказал я Валке, подходя ближе.
– Нужно отсюда убираться, – ответила она, имея в виду «убираться с дороги». – Где Лин?
Я огляделся, заметил его:
– Вон!
Сьельсины оттеснили нас довольно далеко, и Лин пробивался сквозь ксенобитов к сражавшимся впереди по тропе солдатам. Мы с Валкой и Бандитом остались втроем в сопровождении крошечной группки бойцов как в красных, так и в белых доспехах, отрезанные от основного войска.
– Нужно уходить! – воскликнул невесть откуда взявшийся Паллино.
– Нет! – Я остановил центуриона за руку и набрал команду на терминале. Здесь «Демиург» уже не блокировал радиосигнал, и мы могли свободно переговариваться. – Лин, это Марло. Кажется, я знаю, где искать князя. Иду за ним.
– Стойте! Вы нужны здесь! – раздался в ответ напряженный голос Лина.
– Я думаю, что оно хочет взорвать свой корабль и нас заодно, – произнес я, сам не понимая своей уверенности. Наверное, мне подсказывал это вопль князя Аранаты, исполненный глубочайшего, неведомого человеку отчаяния, вызванного убийством его ребенка. Этот крик словно возвещал о конце времен, обещал его скорое наступление.
Бассандер не ответил сразу. Молчание длилось так долго, что я даже принялся смотреть, не пал ли он. Нет! Я увидел, как сверкает его голубой клинок, такой же как мой собственный.
– Уверены? – спросил он секундой спустя.
– Нет, – ответил я и твердо добавил: – Но я на его месте поступил бы именно так.
Я не дожидался ответа и приказа остаться.
– Паллино, Бандит, Валка – все за мной!
Путь оказался чист. Через сад к дальнему выходу, затем по коридорам к сьельсинскому кораблю, затем сразиться с князем и его свитой, остановить реактор чужеземного корабля и всех спасти.
Но что, если я ошибался? Это было бы даже к лучшему. Лучше предположить худшее и выглядеть потом дураком, чем погибнуть и развеять любые сомнения в том, что ты дурак. Кто знает, когда очнется перерожденный Кхарн Сагара – и очнется ли? И когда корабли Хауптманна прибудут, чтобы спасти нас?
Я помню, как бежал, как порвался брезент шатра, помню, как заметил труп Оаликомна у подножия холма. Дорога из сада к дальнему выходу тянулась мимо озера. Сражение переместилось на луг, легионеры стояли триадами, бойцы Красного отряда – маленькими группами. Спускаясь вниз к озеру, я еще мог различить на холмике позади нас фигуру Бассандера Лина.
Почему на людей так влияет глубокая вода? Воспоминания о материнском чреве? Или просто боязнь утонуть? Никто не знает, но в том месте у меня по телу забегали мурашки. Я вспомнил пророка Яри, которого изменила вода. Жрецов культа Эдуарда, посвящавших людей в свои таинства, в каком-то смысле перерождавших их, погружая в воду.
Мы спустились к озеру в том же месте, где я днем ранее встретил Рена и Сузуху. Там, где мне впервые привиделась моя гибель. По удивительному совпадению здесь все должно было закончиться и начаться заново.
– Okun-se!
«Ты!»
Оклик поразил меня как молния. Все мои спутники замерли. Оно стояло на утесе, над тропой, высокое, как тень на заходе солнца, увенчанное серебром и белизной, окруженное самыми доблестными воинами.
– Аэта Араната, – сказал я. – Tsuarose oyumn petunodai ti-velatadiu ba-okarin.
«Я думал, вы вернулись на корабль».
Я не выдавал голосом опасений из-за того, что́ прижатый к стенке князь мог заготовить для нас напоследок.
– Мы еще можем разойтись миром.
– Стать вашим пленником? – оскалился князь. – Рабом?
Он потянулся к глотке, выпустив когти, и сорвал с доспеха брошь. Плащ отстегнулся со звуком, похожим на хлопанье вороновых крыльев.
– Я лучше погибну. Погибну и вновь увижу своего ребенка. Но сначала убью тебя.
Сьельсины двинулись на нас, но Араната взмахом руки и шипением остановил их:
– Убейте его друзей и слуг, но сам Oimn Belu – мой.
«Темный».
Я чуть не усмехнулся. Непрошеный мелодраматизм все равно преследовал меня. Телохранители аэты выхватили сабли и спрыгнули вниз.
– Вперед, – сказал я друзьям. – Отвлеките их.
– Никуда я не пойду, – заявила Валка.
– И мы не пойдем, – добавил Паллино, поднимая копье.
– Идите!
Князь Араната Отиоло поднял трофейный меч. Голубой, как лунный свет, клинок расцвел в его руке и нацелился на меня.
– Вы, звери, создаете чудеса, – произнес Араната, взмахивая мечом.
– Этот меч принадлежал Райне Смайт. – Я направил клинок на вождя Бледных, как минутами ранее – на напавших на Валку. – У вас нет права владеть им.
Князь с ревом спрыгнул вниз, махнув мечом, как палач. Я уклонился, отскочив от падающего ксенобита и выставив меч, чтобы заблокировать боковой удар.
Валка выстрелила мимо аэты. Араната зашипел и схватил с пояса серебряный нахуте. Змея полетела к Валке, которая была слишком близко, чтобы успеть ее сбить. Дрон ударился о щит, и Валка отшатнулась. Скахари постепенно сжимали кольцо вокруг нее и остальных.
– Уходите, кому говорю! – крикнул я и бросился на Аранату.
В его лапище меч Смайт выглядел маленьким коротким ножичком. Но наши клинки были равны, а князь оказался весьма искусным бойцом и легко блокировал мой выпад.
В последнее время мне приходилось драться только с теми, кто не мог оказать достойного сопротивления, и я потерял сноровку. Против высшей материи не могли выдержать ни броня, ни оружие сьельсинов. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я дрался с Калвертом, и еще больше – после нашей дуэли с Бассандером на «Бальмунге», последней полноценной дуэли на моей памяти. Меч казался непривычно тяжелым, мышцы ныли после долгого кровавого дня. Приходилось держать его двумя руками, и от каждого удара Аранаты мои плечи хрустели. Я был крепок, но у ксенобита в одной руке было больше силы, чем в моих двух или даже трех, если бы у меня была еще одна.
Нас озарял красный свет с разрушенного мира моего врага и горящего сада. Я отразил гардой удар сверху вниз и ступил ногой в озеро, нанося ответный выпад в демоническое лицо противника. Без плаща Араната Отиоло казался тощей, вытянутой тенью самого себя, с чрезмерно длинными руками и ногами, худыми бедрами. Я обогнул его, рассчитывая прижать к воде, но князь отступил. Рельеф играл мне на руку – тропка между озером и искусственным утесом была слишком узкой для длиннорукого и длинноногого ксенобита, но князь дрался компактно, размеренно, как дюрантийские часы, с точностью самого искусного соларианского придворного, закаленного яростью берсерка.
Ярость.
Ярость была мне понятна. Чистая, как стекло, эмоция, связывающая наши народы яркой, логичной нитью. Я мог обратить ярость себе на пользу. Араната Отиоло пятился, на ощупь продвигаясь по неровному берегу. Мои атаки он отбивал с легкостью, но при этом с осторожностью, вызванной боязнью незнакомой сьельсину высшей материи. Мы ненадолго разошлись. Сражение вокруг нас было в самом разгаре, но мы были отрезаны с левой стороны утесом, а с правой – озером. Я краем глаза видел, как наши солдаты то наседают, то отступают от сьельсинских скахари. Вот кто-то метнул нахуте, кто-то пальнул из плазмомета, где-то шипели дисрапторы, где-то звенели копья и мечи.
Князь бросился на меня, но я уклонился, отведя его клинок в сторону. Кончик моего меча зацепил каменную породу, оставив холодную темную черту. Черные глаза, от гнева сузившиеся до щелочек, впились в меня, ноздри шумно фыркали.
– Так как мы поступим? – спросил я ксенобита на его языке. – Будем биться насмерть? Предлагаю последний раз: сдавайтесь.
Араната Отиоло оскалился прозрачными зубами, пригнул голову, нацелив на меня рога:
– Сагара сказал, что вы хотели мира! А вы, твари, все у меня отняли!
Он махнул мечом возле моей головы, но я парировал, перекрестив ноги.
Поспорить с ксенобитом было сложно. Он говорил правду. Лин с Хауптманном обманули, использовали нас – меня и Смайт. Но я помнил, как погибла Смайт, и помнил искалеченную рабыню, которую князь таскал в цепях. Помнил сэра Вильгельма, видел пятна засохшей крови на шее и подбородке Аранаты. Возможно, мне вовсе не стоило сюда прилетать. Не стоило винить Бассандера, Хлыста или Джинан. Возможно, виноват во всем этом был только я сам.
И мои сны.
– Я этого не хотел! – воскликнул я, отбивая град смертоносных ударов.
Занеся меч над головой, я повернулся, локтем ударив ксенобита в уязвимое мягкое место под ребрами. Араната отшатнулся.
– Не я это начал. Не я! – раздался мой крик.
– Ты убил Нобуту!
Меня кольнуло чувство вины, и я вновь ощутил, как юный сьельсин обмякает в моих руках.
«Смайт, – напомнил я себе. – Кроссфлейн».
Я видел их лица, видел, как триумфально подняли оторванную руку Смайт.
– Да, убил, – произнес ледяной голос, так похожий на мой и на отцовский.
Волосы лезли в глаза, зубы скрежетали. Я приготовился к обороне. Переменил хватку, и сегментированные пластины моего доспеха лязгнули.
Князь ринулся на меня, занося меч для могучего удара. У меня не было ни шанса заблокировать удар такой силы. Вместо этого я пригнулся, выставив меч так, что клинок Аранаты скакнул по моему, как плоский камушек по поверхности воды. Я ткнул, метя князю в лицо, но ксенобит среагировал с невиданной стремительностью. Вместо того чтобы перерезать горло, я лишь срубил князю один посеребренный рог.
– Sosulan! – выругался Араната, дотронувшись до пенька. – Ты за это заплатишь!
Я отступил на шаг, расположившись на выгодной позиции между скалой и водой, и почесал нос. Взял меч с росчерком, по-фехтовальному: рука высоко, кончик вниз – и стал ждать. С разговорами было покончено. Взывать к здравому смыслу – бесполезно. Я отбросил беспокойство, отбросил надежду, отбросил сожаление. Мы с князем остались один на один во вселенной, каждый со своей болью.
Огрызнувшись, мой противник легко подскочил. К моему изумлению, ксенобит оттолкнулся от стены слева от меня и выставил клинок так, чтобы насадить меня на него, как на шампур. Я опустил меч еще ниже и махнул им, отводя ногу, как матадор, чтобы отбить в сторону клинок аэты. Сьельсин пролетел мимо, перекатился и вскочил на ноги. Теперь я понимал, как этому существу удалось подчинить других сородичей, объединить несколько itanimn, чтобы построить флот-скианду.
Я покачнулся. Пока мой противник восстанавливал равновесие, я терял свое. Руки болели от постоянного размахивания мечом, ноги – от беготни в потемках. Нужно было закончить бой как можно скорее, вернуться к Валке и друзьям, помочь им и положить конец этому кошмару.
– Ты устал! – заметил Араната и оскалился. – Ты слаб, как и другие твои сородичи.
«Сил мне хватит», – подумал я, но промолчал, надеясь, что не ошибся.
Князь наступал с не замеченной прежде ленцой. Целил мне в голову, я парировал. Араната переставил ноги, атакуя меня в область плеча. И я ясно увидел конец. Знал все действия: на каждый выпад, каждый шаг, каждый блок и контратаку требовалось на долю секунды больше, чем на предыдущее. Я поймал меч ксенобита своим, попытался отвести в сторону. Это было глупо. Я забыл, насколько силен Араната.
Он схватил меня свободной рукой за волосы. Я почувствовал, как когти царапают кожу на затылке. Клок моих волос был выдран, голова запрокинута. Перед глазами встал образ разорванной глотки сэра Вильгельма и князя, проглатывающего его трахею.
Я улыбнулся во все зубы, осознавая, что все-таки ошибся.
Я умру.
Князь облизнул зубы, дохнув на меня желчью и сырым мясом:
– Я буду убивать тебя с наслаждением.
Он провел когтями по моему скальпу, оставив кривые порезы. Пальцы схватили меня за шею и швырнули на каменную стену. Я отчаянно отбивался, надеясь попасть вождю сьельсинов в уязвимое место, но князь отражал все мои удары, презрительно фыркая.
В голове звенело, на скале осталось пятно крови. Алой, удивительно алой. Почему на собственную кровь всегда куда страшнее смотреть?
Я умру.
«Вставай, – раздался в ушах давно не слышанный голос. Голос отца. – Поднимайся».
«Не могу».
«Можешь».
Он был прав. Я не умру, корчась в грязи. Не умру, стоя на коленях перед врагом. Я поднялся и в последний раз направил меч на противника.
В скалу рядом с нами ударила плазма. Я заметил на дальнем берегу группу людей. Они казались такими крошечными, такими далекими. Валка? Паллино? Нет! На них были белые доспехи. Бассандер? Араната отвлекся дольше, чем я, и я воспользовался этим, с открытыми глазами и сжатыми зубами бросившись на него.
Мой разум отгородился от шума битвы и окружающего мира. Все вокруг отвлекало. Горящий корабль над куполом, бой, пылающий лес, даже стрельба плазмометов по камням – все исчезло. Я схватился за меч двумя руками, крепко прижимая левую к навершию, и нацелился прямо в сердце князя Аранаты. Я вложил все в эту последнюю атаку. Когда я упал, меня заставило подняться воспоминание об отце, стоящем надо мной в кабинете в Обители Дьявола. Мою руку направляли сотни поединков в Колоссо и сотни последующих. Мной двигала память о Кэт, о Гхене, даже о Гиллиаме и Уванари. Память о том, как я предал Джинан и как Хлыст предал меня. Моя дружба с Паллино, Сиран, другими мирмидонцами и всем Красным отрядом.
Моя любовь к Валке, если это можно было так назвать.
Все завертелось, как мои угольные рисунки, в водовороте момента и утекло, пока не остался только я. Единственный элемент моей жизни, с которым я не мог расстаться. Единственное, что я, как Тесей, не мог заменить.
Себя.
Князь Араната и не подумал парировать мою атаку. Он шагнул вбок, пользуясь моей нерасторопностью. Его шестипалая рука сомкнулась у меня на запястье, когти заскрежетали по бронированному рукаву. Легкого рывка хватило, чтобы я потерял равновесие и упал лицом вниз.
Время тоже как будто обрушилось. Казалось, мое падение длилось тысячу лет.
Падая, я даже не почувствовал, как клинок проходит сквозь керамику, титан и синтетические волокна брони. Не почувствовал, как он рассекает плоть, сухожилия и разрубает кость. Боли не было – только фонтан самой красной, что мне только доводилось видеть, крови. Моя рука – моя ведущая рука, правая – вместе с мечом осталась в руке князя.
Больше не случилось ничего. Не раздался голос Гибсона, не произошло божественного вмешательства. Все мои тренировки, весь мой опыт больше не имели значения. Шок был таким, что я обо всем этом забыл. Князь спокойно, почти небрежно отбросил мою руку. Она с глухим, как будто отдаленным, звуком шлепнулась на землю.
– Адриан!
Валка все видела. Кричала наверняка она. Кто еще назвал бы меня по имени?
– Марло!
А это Бассандер?
Лишь схватившись за обрубок руки, я начал чувствовать боль. Мой комбинезон сжался, чтобы замедлить кровотечение. Казалось, прошла целая вечность, поделенная на короткие отрезки, как будто мы с князем Аранатой бились на горизонте событий какого-то черного солнца. Что ж, я хотя бы остался на ногах.
«Видишь, отец? – подумал я. – Вот он я».
Это была одна из моих последних мыслей.
– Кончайте с этим, – произнес я.
Кажется. Я ни в чем не был уверен, кроме одного: мой конец близился.
Князь Араната медлил. Он отступил, забрав меч из моей мертвой руки, как я когда-то забрал меч Бассандера. Поглядев немного, он нашел активатор, выпустив сверкающий жидкий клинок. Араната молчал. Никаких пафосных речей, никаких прощальных слов. Он просто занес меч – мой меч – и рубанул.
В ударе не было силы, не было мироразрушительной ярости, которую я ожидал, несмотря на то что мой мир все равно разрушился. Это было прощальное оскорбление – намек, что убить меня было не сложнее, чем прихлопнуть муху.
Жидкий голубой металл сиял, как полная луна. Я не почувствовал, как он пронзил мою шею. Не почувствовал ничего.
Я хотел закричать, но у меня больше не было легких. Не было тела. Глаза выпучились, и я упал назад и на бок. В глазах потемнело. Рот наполнился кровью. Кто-то кричал – или кричало само мироздание? Я перестал катиться, неподвижными глазами уставившись на князя и свое обезглавленное тело, пошатывающееся, подкашивающееся, как башня древнего осажденного города.
Наступал конец света. Моего.
Столько крови. Кругом было столько крови.
Затем не осталось ничего, кроме тьмы.
Тьмы и глубокой, непроницаемой тишины.
Мрак.
Мрак и ощущение, как будто я качаюсь на волнах океана.
Не было ничего. Я был ничем, пылинкой, затерянной в пустой вечности.
Я ничего не знал. Ни боли, ни воспоминаний – даже своего имени. Не было даже фрагментов, и то, чем я был, есть и буду, было спрятано, сокрыто в каком-то невидимом мне уголке Тьмы. Безымянный, бесформенный и развоплощенный, я дрейфовал, проплывая мимо невидимого и забытого. Где я был? Чем я был? Чем я стал?
Я не видел ни светлых врат, ни сияющего города, ни райских кущ, ни гор, увенчанных семью стенами. Но что-то было впереди, мимо незаметно, медленно, как тектонические плиты, двигались непонятные силуэты. Я был как будто одиноким планктоном, который всколыхнул проплывавший мимо кит.
Как еще это объяснить? Я был ничем. От меня, от Адриана Марло, ничего не осталось. Я ничего не чувствовал, ничего не мог сказать. Лишь смутно ощущал неокончательно потухший свет. Один огонек среди множества других, ласково принятый невидимым прибоем согласно некоему неведомому плану. Я умер? Или все было каким-то мимолетным свойством мозга? Может быть, я все еще лежал на берегу озера у ног врага? Кто знает, каково умирать – в самом деле умирать – и как долго это происходит?
«Адриан».
Мое имя. Было моим именем, так? Слово, произнесенное беззвучным, но громогласным голосом.
«Адриан».
У меня снова было имя. Память. Ветер, завывающий над волнорезом в Обители Дьявола. Гибсон, сидящий в кресле с высокой спинкой в клуатре. Я, дрожащий в сыром переулке Боросево, ревущий от голода. Боевой клич моих товарищей-мирмидонцев. Смех Кэт. Джинан подо мной и аромат жасмина. Валка, прильнувшая ко мне в холодной камере. Мое обезглавленное тело, пошатывающееся перед князем Аранатой. Последнее прикосновение озерной воды к моей окровавленной голове.
В безвоздушном пространстве подул ветер. Я терпел. Я был один в ревущей Тьме, окруженный ее волнами. В сознании вновь вспыхнуло воспоминание о береге, и я со стороны увидел, как моя голова летит на землю. В точности как было в посланном Тихими видении. Я проплыл мимо, проводил сцену взглядом; она как будто осталась на берегу реки, который я уже миновал.
Я понимал, что куда-то плыву. Где было это «куда-то», я не знал, но мне вдруг показалось, что я иду, карабкаюсь все выше, к какой-то вершине или к ядру, к сердцу Тьмы. Там была Истина. Ответ. Конец. Тьма во тьме и скрытый свет.
Свет в темноте.
Мне почудилось, что я ползу, сопротивляясь течению. Выше. Глубже. Вперед и вперед. Наконец я выбился из сил, потянулся правой рукой, которой не было, к какой-то сущности во мраке, пожелав, чтобы рука вернулась ко мне, пожелав обрести идентичность.
«Адриан, – сказал я, вторя грому. – Мое имя Адриан».
Рука – всего лишь обрывки кожи, трепещущие на ветру во мгле, – замерцала, засияла; и, напрягшись, я сжал кулак.
Но я попытался ухватить больше, чем мог. Моя кисть разорвалась, ошметки медленно, как искры, растаяли во тьме, и я остался один. Кем бы я ни был.
«Адриан».
Даже в этой непроглядной тьме были тени. Одна упала на меня, и я увидел силуэт одетого в черное человека. Его доспех был отлит по имперской моде, нагрудник изображал мускулистый торс. С поножей и наручей глядели стоические лица, обрамленные черными лавровыми венками. С широких плеч ниспадал черный, как сама Тьма, плащ, окаймленный орнаментом цвета свежей крови, с алым подбоем. Черный сюртук поверх брони украшала тонкая красная вышивка, достойная самого императора. А лицо! Бледное, палатинское, словно высеченное из алебастра, с фиолетовыми глазами, острым, как клинок, носом и кривой улыбкой. Волосы его были черны, как и одежда.
«Адриан».
Это был я, одетый роскошнее, чем когда-либо. Герб на моем нагруднике изображал не дьявола Мейдуа, а трезубец и пентакль Красного отряда, вписанные в лавровый венок и черное кольцо. Я потянулся к себе, отчаянно пытаясь ухватиться, но мое халтурное подобие руки снова не выдержало, разорвавшись в клочья.
Другой я посмотрел на меня свысока и покачал головой. Я опять попробовал воплотить руку, чтобы хотя бы схватить себя за полу плаща. Мой двойник вновь покачал головой и указал куда-то рукой в латной рукавице с когтями, похожими на сьельсинские. Я обернулся и увидел одинокую светящуюся точку, яркую-яркую.
Звезду, белую и бесконечно далекую.
Мою звезду.
Меня вдруг наполнило теплом – как огнем, как дыханием. Другой Адриан шагнул вперед, клацая церемониальными шпорами в виде черных крыльев. Он не опускал руку, продолжая указывать мне путь. Вперед. Назад. Путь вперед – это путь назад. Назад, в прежнюю жизнь, в прежний мир, к прежней цели.
«Да, – подумал я. – Я готов идти».
Я повернулся к яркой звезде и протянул к ней руку. У меня вновь появилась кисть, вокруг которой, подобно боевым знаменам, трепыхались обрывки кожи. Я сжал пальцами эту далекую звезду и понял, что это вовсе не звезда, а осколок скорлупы, который я получил на Воргоссосе. В том месте, где я его отковырял, во Тьме осталась дыра, сквозь которую пробивался свет, что был ярче любой звезды. Он струился, как чистая вода, унося меня с собой мимо моего двойника, что по-прежнему указывал во Тьму. Я старался не упустить его из виду, следил за его развевающимся черно-красным плащом и божественной Тьмой, молчаливо сверкающей за его спиной.
Свет.
Я и прежде видел реки света, но теперь сам плыл по их волнам, проносясь мимо воспоминаний и непрожитых жизней, непринятых решений – стремительно, так, что мой смертный разум лишь смутно все это осознавал. Я выскочил из-за крутого поворота в вихре времени и оказался в воздухе.
Падая.
Падая.
Я вновь почувствовал, что погружаюсь в глубокую воду. Почувствовал тяжесть. Ко мне вернулся вес. Волосы на затылке намокли – я лежал в озере? На его поверхности?
Меня пронзила лютая боль, и я резко вдохнул. У меня были легкие! Грудь ломило. Мою грудь. Я лежал на земле, радуясь каждому приступу боли, ведь она означала, что я снова живу. Надо мной, как бдительные врачи, нависали деревья. Я был в саду? Я повернул голову, убеждаясь, что она прикреплена к шее. Попробовал встать, увидел помятый и исцарапанный белый нагрудник. Это было мое тело, от головы до пят.
Мои руки…
Моей левой руки не было. Она была отсечена выше локтя. Но ведь я потерял правую? Однако та была на месте, а в ней – рукоять меча, отнятого Аранатой. Меч Олорина. Джаддианское серебро и красная кожа. Я поднял его к глазам, раскрыв рот от изумления. От смятения. Что-то произошло. Со мной что-то сделали. Я с трудом сел, но боль была нестерпимой, вынудив вновь растянуться в воде. Вдалеке я слышал шум сражения, крики людей и сьельсинов, кашель плазмометов и треск горящей древесины.
Шаги.
Не топот сапог, не царапанье сьельсинских когтей, а тихое пошаркиванье туфель. Раздавшийся голос напоминал легкий шорох страниц любимой старой книги. Мне не стоило удивляться, но знакомые интонации воодушевили меня.
– Удобно разлегся, – произнес голос, как будто я лежал на тренировочном мате.
Я повернулся. На поверхности воды твердо стояли ноги в зеленых туфлях. Я видел, как трость поддерживает полы изумрудной робы, чтобы не замочить их. Тор Гибсон улыбался мне сдержанной, едва заметной на тонких губах улыбкой, его глаза блестели.
– Гибсон?
Фантом покачал головой, и я все понял.
Тихий подошел ближе, устремив взгляд на кроны деревьев. Он не отбрасывал тени ни на меня, ни на воду. Я по-прежнему лежал на мелководье, обрубок руки болел.
– Что со мной случилось? – спросил я.
– Ты умер.
Я закрыл глаза и увидел, как голубой свет моего меча пересекает мою шею, как покачивается мое обезглавленное тело, увидел кровь.
– Я не об этом.
Сквозь старое знакомое лицо, как сквозь крону дерева, засиял свет. Тихий склонился надо мной, стараясь не замочить робу в воде.
– Ты нам еще нужен, – подал он мне руку.
Я прищурился, пристегнул меч на пояс и потянулся в ответ. Рука оказалась бесплотной, но тем не менее меня дернули и поставили на ноги, словно краном. Голова закружилась, перед глазами все поплыло. Сколько крови я потерял? Я едва снова не упал, но невидимая рука придержала.
– Что значит «я вам еще нужен»? Чего вы хотите? – услышал я собственный голос.
«Существовать».
Слова пронеслись над лугом и рекой, эхом отразились в моей голове. И Гибсон – Тихий – исчез.
Резервуар ее плазменного револьвера почти опустел, щит терял стабильность. Тем не менее Валка продолжала стрелять, ранив одного скахари князя Аранаты. Кожа на лице ксенобита закипела, и он уступил место двум вооруженным сородичам. Путь им преградил Паллино, отбив копьем клинок одного ксенобита и ударив другого в челюсть. Длинное древковое оружие прекрасно подходило для сражений с более высокими противниками на открытой территории, нивелируя преимущество сьельсинов в росте и длине рук. Несмотря на возраст, Паллино из Триеста двигался с проворством джаддианского дервиша, как сын самой Стойкости, и быстро пронзил штыком горло одного противника, а Валка застрелила другого.
Еще один скахари проскочил мимо Паллино и ринулся с саблей на Валку – и получил метательный кинжал Бандита прямо в огромный глаз.
Валка говорила потом, что рыдала, что у нее долго болели зубы от того, как она их стиснула. Она видела, что сделал со мной Араната. Видела, как князь обезглавил меня моим же мечом и топтал голову, пока та не треснула, как недозрелая дыня. Кажется, я слышал ее крик и кое-что узнал об ее отчаянии, столь похожем на гнев.
Бассандер с солдатами пробивались к каменистой тропе у озера. Валка видела, как сверкал его клинок в алом сумраке сада, слышала, как в стоячем воздухе звучат его команды. Он тоже видел, что случилось со мной, видел, как остатки княжеской стражи рубятся с моими друзьями, и шел на выручку.
Князь Араната, когтистая нога которого еще была вымазана в моей крови, взобрался на утес и вновь принял командование небольшим отрядом, когда Бандит с Паллино на пару разделались еще с одним его бойцом в синей накидке. Вождь наступал медленно, неизбежно, как сама смерть, выслеживая каждого из нас по очереди. В его руках по-прежнему был мой меч, и он уже успел обезглавить им солдата Красного отряда.
– Паллино, пригнись! – крикнул Бандит, стреляя прямо над головой центуриона.
Тот извернулся, избегая удара, который мог закончить его долгую военную карьеру. Выстрел лейтенанта прошел выше цели – как и было задумано. Бандит хотел лишь отвлечь повелителя сьельсинов, чтобы Паллино мог отойти на безопасное расстояние.
– Нужно отступать. – Айлекс хлопнула Валку по плечу. – Лин уже рядом. – Дриада качнула головой в сторону светящегося в сумерках клинка Бассандера.
Укрывшись за одним из окружавших тропу мегалитов, они прижались спинами к камню, защищаясь от внезапного нападения сзади. Паллино отступил от князя Аранаты на безопасное расстояние и теперь возвращался с копьем под мышкой.
Князь больше не уделял ему внимания, щелчком пальцев приказав своим солдатам заняться стариком. Трое скахари, как акулы, пытались окружить мирмидонца.
По словам Валки, она не находила сил посмотреть в мою сторону. Эпизод по-прежнему отбрасывал тень на ее разум.
– Нет, – ответила она Айлекс. – Не собираюсь погибнуть, убегая и прячась. А ты?
Мне хочется думать, что она смотрела Айлекс в глаза, пока гомункул не сдалась, но вряд ли у них было время на игру в гляделки. С правого фланга атаковал скахари, и Айлекс отвлекла его на себя, оставив Валку одну. Дриаде понадобилось три выстрела, чтобы сразить врага.
Следом за скахари появился Араната – точнее, его тень. Теневые рога на неровной земле казались длинными вытянутыми пальцами.
– Ты, – указал он на Валку, – ты была с Марло, когда он убил Нобуту. – Князь сомкнул веки-мембраны, и его глаза стали похожи на два свежих чернильных пятна. – Ты его, так?
Валка не ответила. Просто выстрелила. Первый выстрел попал в грудь, но броня защитила князя. Плазма лишь несильно обожгла Аранате подбородок. Валка не говорила, о чем думала в тот момент, а я не спрашивал. Второй заряд пролетел над плечом князя, потому что слезы сбили прицел. Третий ушел совсем в молоко, и на этом резервуар револьвера опустел. Оружие возмущенно сигналило, когда Валка безрезультатно нажимала на спусковой крючок.
Плазма закончилась.
Араната занес меч – мой меч – для смертельного удара. Серебро замерцало в рыжих всполохах, и вдруг князь взвыл. Меч выпал из потерявших чувствительность пальцев и исчез в траве. Вождь сьельсинов прижал руку к груди, его рот перекосило. Медленно, со стоном, Араната вытащило что-то из кисти.
– Попал! – раздался триумфальный, почти насмешливый голос. – Валка, беги!
Князь с рыком выбросил предмет на землю.
Метательный нож Бандита.
Но Валка не побежала. Даже не пошевелилась. Ноги отказали ей, не слушались. Она говорила, что вновь и вновь видела перед глазами мою падающую голову, и какая-то сила – отчасти страх, отчасти гнев – крепко держала ее в когтях.
Здоровой рукой Араната Отиоло достал из поясного мешка меч Райне Смайт. Вспыхнул голубой свет, и ксенобит приблизился к Валке, не замечая ничего вокруг. Не замечая своего конца.
– Raka idate, – произнесло оно.
«Все кончено».
Нависнув над Валкой, уставившись на нее блестящими черными глазами, он занес меч для удара.
Другой клинок пронзил ему живот и прошел вверх, разрубив торс ксенобита от пупка до ключицы.
– Нет, – сказал я и вторым ударом отсек князю голову. Как говорится, глаз за глаз. – Вот теперь кончено.
Тело князя лежало у моих ног, как до того тело его ребенка. Черная кровь пропитала землю, впоследствии трава здесь увянет от яда из вен ксенобита. Я не обращал на него внимания. Смотрел только на Валку. Та побледнела, как мертвый ксенобит, и вовсю таращила на меня глаза. Ее норманский револьвер выпал из дрожащих пальцев.
– Доктор, вы плачете? – только и смог произнести я, пошатываясь.
Я выключил вибрировавший в руке меч и вдруг осознал, как тихо стало вокруг. Паллино прижал копье к голове павшего врага и выстрелил, разнеся череп и вскипятив мозг. Я едва это заметил.
Если бы глаза Валки были полностью человеческими, они бы покраснели и опухли. А так она могла только плакать. Слезы бежали по щекам, она едва сдерживала всхлипы. Или смех?
– Варвар, – выдавила она без малейшего следа прежней презрительности. – Идиот… я… как?
– Не зна…
Мои колени подкосились, и я осел на землю. Передо мной лежала рука князя Аранаты, раненая шестипалая кисть была сжата. На пальцах сверкали самоцветы, серебряные кольца с сапфирами, изумрудами и лазуритом. Очень много синего. Почему? Я инстинктивно взял руку врага своей единственной рукой.
Валка подошла, и я поднял голову. Прижимая ладони к сердцу, она открыла рот:
– Вы же умерли. Я видела… – Она помотала головой, красно-черные волосы упали на строгое, почти эльфийское лицо. – Ваша голова…
– Валка. – Я сжимал руку аэты, пока его украшения не впились в ладонь сквозь перчатку, но голос мой звучал легко и спокойно. – Это я.
Я выпустил руку и не сразу осознал, что стянул с пальца одно кольцо. Сувенир? Трофей? Напоминание о смерти? Memento mori…
– Где меч Райне Смайт? – спросил я.
– Что?
– Ее меч. Нужно найти.
– Уже нашел, босс, – сказал Бандит, подходя с мечом в руке.
На слегка перекошенном лице лейтенанта смешались ужас и трепет. Он боялся меня и восхищался мной, но быстро справился с эмоциями и заговорил по делу:
– У него и ваш был.
– Мой – у меня, – ответил я, похлопав по нему ладонью.
Я видел, как Бандит спас Валку и как мой меч улетел в траву, но я точно знал, что никакие поиски не помогут его найти. Я также знал, что в какой-то момент в саду оказалось сразу два меча сэра Олорина. Один – в моей руке, возвращенный мне из ревущей Тьмы, а другой – в руке вождя.
– Это правда вы… – раздался другой голос, утомленный и изумленный. – Святая Мать-Земля, как? Как?
Я повернулся к помятому и залитому кровью Бассандеру Лину. Его волосы, долгое время проведя под шлемом, совсем потеряли форму.
– Вы погибли, – сказал он. – Я видел. Я… – Он сглотнул. – Я видел вашу смерть.
В тот же миг из павильона донесся гул, и поднялся ветер. Нет, не ветер. Дыхание. Стон тысячи глоток. Забыв о случившемся со мной чуде, все мы повернулись к источнику звука, достаточно громкого, чтобы заглушить шум еще продолжавшегося вокруг сражения. Сунув кольцо князя в ташку, я потянулся к мечу, но Валка остановила меня. Я взял ее за руку и попробовал подняться.
Среди деревьев засверкали зеленоватые огоньки, раздался шорох, как будто кто-то ворочался.
– СОПы, – произнесла Валка, и я крепче сжал ее руку. – Они очнулись.
Так и было. Я увидел, как тускло-оливковая орда выходит на поляну. Спустя секунду по саду пронеслось громкое жужжание и снова подул ветер. Еще чуть-чуть – и зажглись фонари, корабль, на котором мы находились, вздрогнул с приглушенным металлическим скрежетом, как будто миллионы душ вырвались из какого-то технологического ада. «Демиург» просыпался, а это означало, что проснулся и Вечный.
Нас ждало очередное пришествие Кхарна Сагары.
– Помогите мне, – попросил я Валку и Бандита.
– Да вы едва на ногах держитесь! – завозмущалась Валка.
– Давайте!
Я снова сжал ее руку, чувствуя, как ее пальцы цепляются за мои, а обрубок левой руки протянул в сторону Бандита. Они взяли меня под руки и поддерживали до прибытия орды.
Бассандер, Паллино и все, кто был рядом, встали вокруг нас.
– К озеру! – скомандовал капитан. – Живо! Не дайте им сомкнуть кольцо!
У меня не было сил объяснять капитану, что опасность нам, по моему мнению, не угрожала, и я позволил увести себя – в прямом смысле утащить туда, где я умер. Меня вели впереди, Бассандер и Паллино замыкали группу.
– Босс, как вы это провернули? – спросил Бандит, осторожно придерживая обрубок моей руки.
Я не знал, что ему ответить.
Меня усадили на плоский валун у берега, прислонив спиной к скале. В этом узком месте как будто до сих пор слышался звук столкновения высшей материи с высшей материей, клинка с клинком. Вот выбоина в камне, оставленная мной, а вот – увенчанный серебром рог аэты.
– Доктор, поручаю его вам, – сказал Бандит. – Пойду помогу ребятам.
Он достал из кафтана маленький плазменный пистолет, точную копию того, которым он пользовался:
– Ваш разряжен, возьмите этот, – и поспешно скрылся за поворотом, где собрались остальные.
– Уже не важно, – сказал я сам себе. – Если бы СОПы собирались напасть, они бы сверху спрыгнули на нас.
Я вновь вспомнил кафе в Арслане, день, когда погиб Гхен, и то, как твари карабкались друг на дружку, на столы и стулья, словно не армия, а рой насекомых.
– Вы почти наверняка правы, но не нужно строить из себя всезнайку, – ответила Валка, занятая изучением нового оружия.
– Как пожелаете, доктор, – улыбнулся я.
– И оставьте уже эти неуклюжие формальности. – Она пробно прицелилась, прищурив глаз. – Лорд Марло, нам давно пора перейти на «ты».
– Они приближаются! – раздался над головами собравшихся у берега голос Бассандера. – Выстроить круговую оборону!
– Их тут сотни! Как нам поможет круговая оборона? – возразил Паллино.
Мне понадобились все силы, чтобы снова встать. В голове клубился черный туман.
Выругавшись, Валка попыталась меня подхватить, но я отмахнулся:
– Просто хочу взглянуть.
Я поковылял вдоль берега туда, где должен был открываться лучший вид на холм с полосатым павильоном. Но была и другая причина.
Кровь все еще покрывала камни, хотя моего тела не было видно. Я огляделся и не удивился бы, обнаружив улыбающийся из-под воды зеленоглазый лик Гибсона. Но Тихого не было. Я задержался у камней, посмотрел, как вода медленно смывает кровь, настолько уверенный в том, что случится, что даже не обращал внимания на суматоху позади.
В воде что-то лежало. Словно во сне, я ступил на мелководье, зашел в воду до лодыжек. Постоял, посмотрел вниз. Все мысли вылетели из головы. Остался лишь шок и пустая, звенящая тишина.
Это была рука. Рука в белой керамической броне, чисто отсеченная клинком из высшей материи.
Моя рука.
Я дотронулся до обрубка – осторожно, чтобы не повредить сдавливающую манжету. Что-то было не так с рукой в воде. Что-то настолько неправильное, что из-за тревоги я перестал слышать все вокруг. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы понять.
Это была правая рука.
Я пристально посмотрел на эту правую руку, вытянул перед собой свою, ладонью вверх. Даже следы и вмятины на броне были одинаковыми. Я пошевелил пальцами, глядя на холодную и мертвую руку под ногами.
Это была та же самая рука.
Меня охватила паника, и я пнул руку в глубину, расплескав воду. Дождался, пока улягутся волны. В какой-то момент существовало два моих меча. Мое тело пропало. Почему осталась рука? Чтобы служить напоминанием о том, что все произошло на самом деле? Тогда где другой меч? И тело?
Что со мной случилось?
Что сделали Тихие?
– Адриан! – Плеск привлек внимание Валки, и она поспешила ко мне. – Что ты делаешь?
По темной воде еще шла рябь, напоминая о том, что я только что увидел. Я открыл рот, чтобы ответить, но не смог сказать правду.
– Ничего, – помотал я головой. – Я…
– Идем.
Она взяла меня под руку и отвела на берег. С ней рядом мне было спокойнее, намного спокойнее. Ее близость делала меня сильнее, несмотря на туман перед глазами.
– Они нас сметут, – указала Валка на низкий уступ над водой, откуда приближались СОПы.
– Нет, – кивнул я. – Смотри.
СОПы спустились с холма и волной нахлынули на оставшихся сьельсинов, кромсая тех на куски, как сами ксенобиты ранее рвали наших солдат. Они делали это беззвучно, как на замедленной в два раза голограмме. Наших они не трогали, обходили, словно их отталкивало какое-то магнитное поле. Вдруг позади, у разрушенного павильона в тени дерева, я увидел фигуру в золотой мантии. Ее поддерживал под руку, как Валка с Бандитом – меня, голем Юмэ. Где он пропадал все это время?
Сузуха.
Новый Кхарн.
Она взяла отцовскую – свою – мантию с тела своего предыдущего воплощения. Сегодня умерли мы оба. Оба изменились. Кхарн подняла руку, и СОПы по ее команде разом сменили курс.
«Защити детей», – просило меня Братство.
Кажется, мой поступок не прошел незамеченным.
– Опустите оружие, – тихо, почти шепотом сказал я. – Опустите.
Я обмяк на руках моих друзей, вновь провалившись в мягкую, яркую Тьму, с которой был уже так хорошо знаком.
Капелла учит, что сон – единокровный брат смерти. Повстречавшись со смертью, я твердо могу заявить, что они вообще не родственники. Скорее, сон – это хранитель жизни. Во сне мы исцеляемся от ран и обретаем новую жизнь. Я спал долго, несколько раз просыпаясь от холода и тихого попискивания машин. Рука на груди, рука на лбу. Кто-то теплый рядом. Валка – понял я по прикосновению. Помню, как мне улыбались глаза. Бледно-золотые. Черные, черные, снова черные. Бассандер, Джинан и даже сама Вечная. Карие глаза Сиран и Отавии. Одинокий голубой глаз Паллино. И зеленые. Зеленые глаза в тумане. Без лица. Проснувшись однажды, я решил, что рядом молча, сложив руки, сидит мой отец. Но лорд Алистер Марло был в килосветовых годах отсюда и никак не мог навестить меня.
Я ворочался, ненадолго всплывая из сна, чтобы перевести дух перед следующим погружением, и с каждым разом боль ослабевала. Поначалу обрубок руки жгло как огнем, как будто кто-то молотил по костям, которых у меня больше не было. Кажется, я потел и кричал во сне. Мне снилась тьма и кровавые клыки. Я видел руку Смайт – трофей на кровавом пиру – и свою руку, отрубленную, восстановленную и снова отрубленную.
– Инфекцию удалось победить, – раздался голос. (Доктор Окойо?) – Ваши имплантаты прижились. Он поправится.
– Хорошо.
Другой голос был… голосом бога.
Я очнулся и увидел перед собой темный потолок. Медицинские приборы тихо гудели, фиксируя мой медленный и ровный пульс. Тело одеревенело; я тяжело, болезненно вздохнул.
– Что снилось? – раздался голос Вечной. Тот же голос. Тот же низкий замогильный тон, который я сотни раз слышал из машин Кхарна.
Я повернул голову и увидел детей. Рен и Сузуха сидели в мягких креслах у огромного аквариума – первого уголка природы, который я увидел на «Демиурге» после сада. На Сузухе по-прежнему была отцовская золотая мантия поверх черного платья, а на Рене – черный костюм и золотое хаори с широкими рукавами. Синеглазые дроны кружили над ними, наблюдая за всем, что происходило в комнате. Моя шея затекла. Меня пристегнули, чтобы я ненароком не поранился. В горле саднило, говорить было тяжело. Я сглотнул.
– Ваши друзья утверждают, что вы покидали наш бренный мир, – произнес Рен.
В его детском голосе появилась неподходящая ему взрослость и весомость. Они с Сузухой одновременно прищурились, а Сузуха еще и склонила голову.
– Вы оба? – спросил я вместо ответа.
– Оба, – прогремели машины.
– Дети отправились спать, – сказала Сузуха. Кхарн. Она скрестила ноги. – Я уже давно не… – она не сразу нашла подходящее слово, – регенерировала.
Рен – Кхарн – склонился и тронул сестру за коленку. Потом тронул свою.
– Это… что-то новенькое.
– Вас двое?
– Двое? – повторил младший Кхарн.
– Двое, – согласилась девушка.
Ее глаза почти наобум осматривали меня и белые простыни, которыми я был накрыт. Я чувствовал, что одежды на мне нет, и видел выделительные трубки, подключенные ниже пояса, и капельницу, подсоединенную к руке.
– Мы пока толком не поняли, как так вышло, – сказала Сузуха. – Вероятно, дело в том, что ваш друг вырубил моего двойника. Мы… я планировала переселиться в тело Рена, но станнер повредил его имплантаты и нарушил синаптический кинез.
– Это тело было предпочтительнее, безопаснее, – ответило существо, бывшее Реном. – Задачей Сузухи было защищать его от опасности в любых обстоятельствах. – Он вздохнул. – Как бы то ни было, она права; мои повреждения замедлили мое возвращение.
– Когда прибудем на Воргоссос, Братство проведет полную диагностику, – сказала девушка. – До тех пор, – она взяла мальчика за руку, – нас двое.
Будучи раздетым и невооруженным перед Вечным повелителем Воргоссоса, отдавая себе отчет в том, что мои поступки навредили ему и его планете, я понимал опасность своего положения.
– Простите, что так вышло с Воргоссосом, лорд Сагара.
– Простить? – Черные глаза мальчика зловеще вспыхнули, придав его круглому детскому лицу жутковатое выражение. – За что?
Я старался забыть ребенка, когда-то существовавшего в этом теле, застенчивого, мягкого мальчика, который постоянно прятался за сестрину юбку. Мне стало дурно, но, возможно, дело было лишь в моей жидкой диете.
– Воргоссос открыт для нападения Империи, – ответил я, крепко зажмурившись. Слова на несколько секунд повисли в воздухе, как дым после выстрела древней пушки. – Я этого не хотел.
Последовала знакомая гнетущая пауза. Я даже едва не задремал. Когда я наконец открыл глаза, оба Кхарна по-прежнему смотрели на меня с беспристрастным видом, как будто были каменными стражами у дворца древнего фараона.
– В чем дело? – спросил я.
– Воргоссос выживет. – На этот раз зловещая улыбка заиграла на губах девушки-Кхарна. – Мы всегда выживаем.
Она сняла что-то с подола платья и выбросила.
– К тому же мы неплохо на этом заработали, – добавил мальчик.
Об этом я успел забыть. Двадцать тысяч имперских подданных. Двадцать тысяч человек, которых просто отдали. Заключая сделку, Смайт не знала, что за существо был Кхарн. Но незнание не спасет этих людей и их потомков от всех ужасов, что ждали в закупоренном городе Кхарна. Тут я вспомнил, что Смайт была мертва и Кроссфлейн тоже. В итоге победила воинственность Лина. Араната Отиоло был мертв. Нобута Отиоло было мертво. Танаран было мертво. Вся сьельсинская скианда была разом уничтожена.
Престол будет доволен.
В глубине души мне хотелось спросить, что Сагара собирается делать с полученной платой. Хотелось знать. Но я молчал.
– Вы спасли нас, – произнес Вечный механическим, общим для обоих голосом.
– Я не знал, что будет без вас с «Демиургом», – признался я. – И понятия не имел, что на уме у Бассандера Лина. Даже трибун этого не знала. Он следовал приказам сверху.
В голове промелькнуло неприятное подозрение, и я спросил:
– А где… где капитан Лин?
В уголках глаз обоих Кхарнов появились морщинки. Улыбка? Гнев?
– Скрылся. Присоединился к вашей армаде.
– Армада? – переспросил я, не веря. – Они еще здесь?
Кивок в ответ. Меня не бросили. Я мгновенно почувствовал прилив сил, туман перед глазами расступился.
Я присел и засыпал их вопросами:
– Тогда почему я здесь? Где Валка? Что вы с ней сделали?
Я вспомнил камеру в глубинах Воргоссоса. Вспомнил безволосую голову и скелетоподобное тело Калверта – так четко и живо, что у меня участился пульс.
Оба Кхарна Сагары синхронно вытаращились на меня.
– С ней-то? – ответил механический голос, хотя я видел, как шевелятся губы бывшей Сузухи. – Мы ни с кем ничего не сделали. Кроме вас. Ваша флотилия вас дожидается. Я пообещала – мы пообещали вас починить, – сказала девушка, открытой ладонью указывая на меня. – В знак благодарности. Вне Воргоссоса мы уязвимы, но вы смогли нас защитить… как доблестный рыцарь.
– Я не рыцарь, – язвительно возразил я.
– А кто же?
Ответ последовал скорее и резче, чем я ожидал от Вечного, как будто с молодостью к нему вернулись энергия и нетерпеливость. Я гадал, что еще изменилось и какие изменения предстоит претерпеть старому разуму в новых телах. Значительная часть познания Кхарна Сагары жила не в мозге или плоти, а в имплантатах, и поэтому изменения наверняка не были столь заметными, как, например, у Возвышенных, но он уже казался живее и сообразительнее. В мальчике ощущалась невинная, но при этом своенравная веселость, а в девушке виднелась стойкость, пугающая меня больше прежнего.
– Вы заметили наш подарок? – спросил меня голос Кхарна.
– Ваш…
Я огляделся, не зная, чего ожидать или бояться. Мне вспомнились детские страшилки об экстрасоларианцах, крадущих у пленников глаза и посылающих им сны. Лживые сны, превращающие жизнь в кошмар. Рассказывали, что мериканские машины сажали людей в бутылки, как содержали их. Создавали для них искусственный мир. Умозрительный ад. Что, если я очнулся в таком мире? В компьютерном сне, в тюрьме?
Тут я увидел свои руки.
Руки. И правую, и левую.
– Не могу пошевелить пальцами, – сказал я, напрягая левую руку.
– Вы ими прежде не пользовались, – ответил гремящий голос.
– Вы можете?.. – Я кивнул в сторону ремней, которыми был пристегнут, и по щелчку Кхарна Сагары они расстегнулись.
Когда я распрямился, больно не было. Я тронул левую руку правой. Теплая, настоящая плоть, несмотря на то что рука была тонкой и жилистой. Атрофированной.
Нет, не атрофированной.
Как заметил Кхарн, я ей прежде не пользовался.
– Вы ее вырастили? – с изумлением спросил я.
– Я повелитель Воргоссоса, – ответил Сагара. – Я выращиваю целые армии. Что уж говорить о руке?
– Сколько я пробыл без сознания?
– Девятнадцать дней, – ответила девушка.
Разинув рот, я продолжал ощупывать новую плоть. Кожа была гладкой, мягкой и чувствительной. Волосы еще не успели вырасти. Я попробовал сжать кулак, но длинные костлявые пальцы напоминали свечи в темном далеком окне, и я так и не смог ими пошевелить.
– Мышечные волокна, кожа и ногти – ваши собственные, – сказал мальчик, – но на выращивание костей времени не было. Ваш флот хочет отбыть как можно скорее. – Он наклонился, не доставая ногами до пола. – Кости изготовлены из штампованного адаманта, сухожилия и связки – из углеродных фуллеренов.
Должно быть, я скривился, потому что Вечный добавил:
– Ничего запрещенного вашей Капеллой. Никакой электроники. Но нам не хотелось использовать материалы, которые могут сломаться.
Звучало все равно неубедительно. Религиозные законы Капеллы в самом деле запрещали только разумные машины, но регулировали и другие, менее опасные технологии. Солдаты на имперской службе нередко ставили себе искусственные кости из титана или углеволокна, но мои кости были из адаманта с Воргоссоса, и за одно это я мог отправиться под Белый меч – по подозрению в сношении с деймонами.
Кончики пальцев дрогнули, даруя надежду на скорую подвижность. Я сильнее помассировал руку, как будто мог этим вдохнуть в нее силу. Потрогал незнакомые пальцы. Следы ожогов после схватки с Уванари, напоминание о свинцовом дожде, навсегда исчезли. Исчез и опоясывавший большой палец след от криоожога. Но память о нем стереть было невозможно.
Я рассмеялся и опустил слабый придаток, почесал голову здоровой рукой.
– Что смешного? – спросил механический голос, но я не понял, кто спрашивал – мальчик или девушка.
Кхарн хотел испугать меня этим голосом, ошеломить. Но я не испугался.
– Просто подумал. – Я приподнял новую руку усилием родных плечевых мышц. Она бесполезно колыхнулась. – Сколько еще нужно, чтобы стать как вы? Сколько требуется заменить, чтобы от меня ничего не осталось?
– Пожалуйста, – язвительно произнесла девушка.
Я мигом покраснел:
– Простите. Это неблагодарно с моей стороны.
– Чтобы стать как я, вам еще многое придется заменить, – сказал Кхарн-мальчик.
– Как мы, – поправила его девушка, надув губки, как будто в ней еще жил призрак Сузухи, как будто тело помнило жесты той девочки, хотя ее сознание покинуло его. «Уснуло», как сказал Кхарн.
Кхарн-мальчик снова зловеще улыбнулся – совсем не похоже на Рена:
– Вы всего лишь человек.
Я смотрел на них с восхищением. И мальчик, и девушка были так похожи на отца. Друг на друга. Но в то же время – не похожи. Оба были нетерпеливее старого Кхарна и не настолько мрачны, хотя у них впереди было достаточно времени, чтобы перенять его манеры. Неистовый огонь в глазах мальчика был в новинку, как и демонстративная надменность его сестры. Мне кажется, мы не способны понять, сколько нашей личности заключено в наших телах. Мы считаем, что можем безболезненно переместить мозг или переделать свое тело как угодно, но это не так.
Мои пальцы дрогнули, и я посмотрел на них. Мои новые пальцы. Несмотря на все попытки, кисть по-прежнему бесполезно болталась. Она была точь-в-точь как моя, разве что тяжелее. Я взял ее правой рукой, пощупал кости. По словам Кхарна, они были из адаманта, из какого изготавливали корабельные корпуса или, например, броню Калверта. Если так, то стоило это недешево. Щедрый подарок.
– Благодарю вас, лорд Сагара, – сказал я.
– И я вас, – ответила девушка.
– И я, – добавил мальчик.
Повисла тишина – словно отзвук тех продолжительных пауз, так любимых прежним воплощением Кхарна.
– Вы нас спасли, – сказал он.
– Если бы не я, вы не оказались бы в опасности, – вздохнул я и сглотнул подступивший к горлу ком.
Лорд и леди Воргоссоса почти одновременно кивнули:
– Мы не слепы. Мы знаем, что у вас не было злого умысла. Тем не менее ваши действия помогли нам уцелеть.
«Защити детей», – говорило, предвидело Братство.
Я послушался его приказа и извлек из этого выгоду. Мне почудилось, будто одинокая белая рука помахала мне из полного морской жизни аквариума за спинами Кхарнов. Но оказалось, что это был всего-навсего угорь. Братство осталось на Воргоссосе, далеко от оснащенного смертоносными орудиями корабля. Как же мало я знал тогда о них и о тех ужасах, которые они, созданные еще более чуждыми мне умами, чем сьельсины, были способны принести.
– Как она на вкус? – словно прочитав мои мысли, спросил Кхарн-мальчик.
– Простите, что?
– Кровь, – ухмыльнулся он молочными зубами. Призвук детского голоса придавал словам еще более зловещую окраску. – Насколько мне известно, вы прикончили Аранату и его отпрыска. Имперский пес.
Я чуть не вскочил от возмущения, но опутанные трубками и проводами ноги не послушались. Катетер и калоприемник больно впились в меня, и я скривился.
– Я не пес!
Я вспомнил, как покатилась голова Аранаты, как Нобута испустило дух. Это была настоящая казнь. Я вздрогнул.
Нет. Это была война. Смайт и Кроссфлейна забили, как скот. Несмотря на все наши преступления, на все наши грехи, мы были не такими, как они. Так или иначе, существо, сидевшее в двух обличьях у моей кровати, собиралось меня судить. Существо, торговавшее плотью и обещаниями, как Мефистофель из древней пьесы[78].
– Я слышала интересную историю, – сказала девушка, поглаживая тонкой рукой подлетевший к ней механический глаз. – Ваши солдаты утверждают, что вы умерли и вернулись к жизни. Я живу очень долго, но таких чудес ни разу не видела.
«Чудеса…»
– Они сочиняют.
– Марло, ложь рано или поздно вскрывается, – сказала девушка. – Я собрала вас. Могу разобрать, если будете обманывать. Отвечайте.
Мой взгляд метался от одного дрона к другому. Семнадцать. Глаз было семнадцать. Я был в ловушке, и, даже не будь я подключен к медицинским приборам, драться или бежать не представлялось возможным.
– У вас наверняка есть видеозапись. Отчего бы вам просто не посмотреть?
За моим заявлением последовала тишина. Я удивленно оглянулся по сторонам. Мальчик с девушкой не смотрели на меня, лишь неловко ерзали в тусклом свете аквариума.
– Нет? – удивился я. – У вас нет записи?
Кхарны переглянулись.
– Все ресурсы были перенаправлены на наше восстановление. Процесс должен был занять всего несколько секунд. – Девушка махнула рукой в сторону своего двойника. – Но он получил повреждения, из-за которых восстановление наших автономных функций, включая наблюдение за кораблем, затянулось.
Она говорила как робот, а не как человек. У меня по коже забегали мурашки, и я снова почесал свою новую руку.
– Я не знаю, что произошло, – ответил я наконец.
– Значит, что-то все-таки произошло? – Глаза Вечных – все четыре – загорелись, но говорил только мальчик. Он был более порывистым, чем сестра. – Пока вы лежали в операционной, мы вам все внутренности перебрали. Как вам такое удалось? Как вы выжили?
Я вновь увидел блеск сразившего меня клинка. Свое пошатывающееся безголовое тело, красный фонтан у каменной гряды. Воду. Тьму. Склонившегося надо мной двойника. Ходящего по воде Тихого в облике Гибсона.
Вода…
Братство, а до них – Яри. Вселенная слишком велика. За оградой моего сада – дикие дебри. Слишком много непонятного. Мы и так хрупки, а я в нынешнем состоянии был вдвойне хрупок и не решался дать ответ. Не знал, есть ли он у меня.
– Я возродился, – сказал я, не видя причин лгать. – Не знаю как.
И чего я стеснялся? Передо мной был старейший человек во Вселенной за все времена. Мудрец. Не важно, что он был маньяком и чудовищем. Его корыстолюбие и моя нужда значили больше, поэтому я спросил, понизив голос:
– Что вам известно о Тихих?
Оба Кхарна вздернули левую бровь.
– Вы о них знаете? – раздался механический голос. – В Империи о них не рассказывают. Ваша Капелла не одобряет правду, идущую вразрез с их догмами.
– Это так, – согласился я.
Кхарны умолкли, словно задумавшись или вспомнив о чем-то. Оба, казалось, перестали даже дышать, а ведь и то и другое тело обладало собственными легкими. За ними в аквариуме плавали странные морские существа.
– Машины верили, что были цивилизацией – или, скорее, единством, которое было способно существовать как энергия, без материальной оболочки. Как чистая сила, – ответила девушка и скрестила руки и ноги.
Я опешил:
– Машины? Мерикани? Они знали о Тихих? Каким образом?
Вне всякого сомнения, в первых колониях не было обнаружено руин Тихих. Вдруг я вспомнил. Братство говорило, что видело Тихих через океан времен, видело, как те смотрели на них из далекого, еще не сформированного будущего.
– Братство помнит, – сказал какой-то из Кхарнов. – Думаете, люди сами победили машины?
Я разинул рот, и все слова, которые мне хотелось произнести, беззвучно вывалились из него. Тихие давно следили за человечеством, направляли его ради собственных целей, какими бы они ни были. Сьельсины называли их Наблюдателями, Ciehedto. За чем они наблюдали? Почему?
Оба Кхарна многозначительно улыбнулись.
– Когда я была маленьким мальчиком, – сказала девушка, – то слышала легенды о старом короле Вильгельме, боге-императоре. Рассказывали, что он перехитрил машины и разрушил их тщательно продуманные планы. Моя мать говорила, что к нему во сне приходили ангелы. По их подсказке он нашел тайные базы машин. Такие, как Воргоссос. Благодаря этому он захватил их вооружение. Вам известно, что было время, когда вне контроля машин оставалось всего десять тысяч человек?
– Не исключено, – ответил я.
– За пятнадцать с лишним тысяч лет я понял одно, – сказали оба Кхарна в унисон. – Все легенды правдивы. Нужно лишь сделать их таковыми.
– Нет, – помотал я головой. – Нет, это не так работает.
Вечный – оба его воплощения – ухмыльнулся мне с высоты всех своих пятнадцати тысячелетий и посмотрел в глаза. Я не моргнул. Пусть они были выше меня, но там, на высоте, воздух был разрежен.
– Так или иначе, нам следует определить, какую роль во всем этом играете вы, – заключила девушка и, моргнув, сложила руки на коленях.
– Не знаю, – честно ответил я. – Вы ведь наверняка обсуждали это с Братством после… после…
– После того как вы вломились в мой дом, убили нескольких моих детей и едва не погубили главного медицинского техника? – наклонился ко мне младший Кхарн. Он намекал, что убийство нескольких клонов не было последним и главным из списка моих прегрешений, но тон Кхарна-мальчика был не более чем нахальным. – Да, обсуждали. Они сказали, что ожидали вас.
– Почему, по-вашему, вы до сих пор живы? – перебила девушка желчно, с презрением.
Впервые я испугался ее больше, чем ее младшего двойника. Мальчик был вспыльчив, а она – холодна и расчетлива, что гораздо опаснее.
Мальчик тронул ее за колено и собрался продолжить, но я перебил:
– Что они сказали?
– Братство? – уточнил мальчик и произнес как бы про себя: – Как они вас называли?
– Человек, который всему положит конец, – сказала девушка.
Не успела она договорить, как я вспомнил эти слова, произнесенные Братством.
– Вы считаете, что речь о войне, – спокойно сказал я.
Я и сам думал об этом. Перед глазами встал силуэт «Демиурга», апокалиптический свет и огонь, и я приобнял себя правой рукой.
Кхарны промолчали.
По коже вновь пробежал холодок, словно некий безвоздушный ветер проник сквозь металлическую оболочку «Демиурга», чтобы пощекотать мою душу. Никогда прежде я не чувствовал себя таким испуганным, таким голым. Как человек, находящийся под тяжелым навесом, понимая, что лишь гений архитектора – в данном случае своенравного демона – защищает его от того, чтобы быть раздавленным.
– Думаете, они искажают нашу историю? – спросил я. – В какой степени?
– Кто знает? – произнес один Кхарн. – Но во Вселенной есть вещи, непонятные даже мне. Тихие – одни из них.
– Рыси, львы и волчицы, – сказал я, и мне наконец удалось согнуть пальцы слабой руки, и я почувствовал, как под плотью движутся тяжелые кости.
– Опять Данте, – одобрила девушка. – Я не слишком жалую вашу Империю, лорд Марло, но в наши темные времена им хотя бы хватает ума не предавать забвению классику.
– Я услышал это от Братства, – ответил я и вкратце рассказал о встрече с оракулом на борту «Загадки часов». – Существа, поселившиеся внутри этого ясновидца… они тоже из тех, что вы упомянули.
– Да, – согласился за обоих Кхарнов механический голос. – Ваша Капелла учит, что человек – первая и величайшая раса во Вселенной, но космос был древним еще в те времена, когда египтяне закладывали пирамиды. Полагаю, Омуты, а с ними и те существа – назовем их Глубинными – остались после какой-то древней могущественной расы. Есть и другие: мертвые и упадочные цивилизации, те, кто не обращает на нас внимания, как мы не обращаем внимания на муравейники, и такие, как Тихие, – те, кто нами заинтересовался.
Я снова сглотнул подкативший к пересохшему горлу комок.
– Братство говорило – точнее, намекало, – что Тихие живут в будущем и воздействуют на нас сквозь время.
– Кто знает? – ответил мальчик, медленно поднимая руку к потолку. – Даже в газовых гигантах кто-то живет. Есть существа, копошащиеся в квантовой пене самого космоса. Один путешественник как-то рассказывал мне о сущности, нападавшей на его команду в снах. Возможно, Тихие действительно из будущего; возможно, они там не одни.
В аквариуме позади Кхарнов проплыл косяк серебристых рыб, отбросив яркие солнечные зайчики на медицинское оборудование. Провода и кабели тянулись здесь по полу, как в тронном зале Кхарна. От осознания этой схожести у меня побежали мурашки.
– Все возможно, – заключили Кхарны механическим голосом. – Но будьте со мной откровенны. Это правда? Вы тоже умерли?
«Тоже». При такой постановке вопроса это слово приобретало особый контекст. Яркость, остроту и холодность, не присущую другим, когда-либо слыханным мной словам. Здесь собрались двое бессмертных. Трое. Сколько человек с начала времен могли похвастаться тем, что перешли черту и вернулись?
– Кхарн, вы ее видели? – спросил я, впервые обращаясь к Вечному по имени.
Я был словно сторонним наблюдателем, глядел на нашу троицу как будто со стороны, с табуретки. Слова как бы исходили из какого-то невидимого мне источника.
– Тьму? – уточнил я.
Яркая Тьма снова начала наполнять меня, застилать разум и пытаться унести куда-то далеко. Я вздрогнул и осознал, что это было лишь воспоминание. Мои собеседники непонимающе смотрели на меня.
– И серебряного стакана не надо… – задумчиво произнесла Кхарн-девушка.
Я не понял, что она имеет в виду.
– Мое сознание – то есть наше, – ответил мальчик, – переносится на имплантат-ресивер нового носителя, как только старый умирает. Мы как бы засыпаем.
– Только не видим снов.
– Я видел, – сказал я. – Какое-то темное место. И ветер. Я был не один. Там были другие люди, но я их не видел. Только себя. И я вернулся. Очнулся в реке на дальнем краю вашего сада. С головой на плечах…
В этот момент оба Вечных удивленно фыркнули, девушка прикрыла рот рукой.
– …Знаю, звучит безумно, но я помню, как умер. Помню… – Я потер шею, снова смутно вспомнив, как остался без головы.
Если подумать, то я помнил все – от момента, когда в моих глазах потемнело, до того, как я оказался в реке, слушая Гибсона. «Удобно разлегся». Скорее, мои воспоминания о ревущей Тьме существовали отдельно от других. Были герметичны. Обособлены. Находились на атомном уровне. За все прожитые мной годы они так и не померкли, не повредились и не исказились, в отличие от моих прижизненных воспоминаний.
– Думаете, у вас получится повторить этот фокус? – спросил мальчик.
Вот. Вопрос, ради которого эти двое ждали моего пробуждения. Вопрос, ради которого они восстановили мою руку.
– Я не могу это контролировать, – подчеркнуто ответил я. – Все произошло не по моей воле.
Оба Вечных презрительно скривились и поднялись.
– Вы уже бессмертны, – сказал я, тоже пытаясь встать, но мне по-прежнему мешали оборудование и бесполезная левая рука. – Чего вам еще желать?
К моему удивлению, ко мне обернулась девушка. Стайка летучих глаз закружилась надо мной, наблюдая.
– Мне нужно все, – сказала девушка одновременно с механическим голосом. Хор и корифей.
Ее большие глаза сверкнули. Что это было? Горячность? Нет. Страх. Она едва не умерла. Он едва не умер. Спустя пятнадцать тысяч лет и Земля знает сколько воплощений, вечный король-деймон Кхарн Сагара, темный властелин Воргоссоса, впервые вкусил смертность, почувствовал прикосновение Тьмы и осознал, что, несмотря на все предосторожности, на возможность менять тела как перчатки, на все машины, которые защищали его сознание… Братства, Юмэ и всех его телохранителей оказалось недостаточно.
Вечный. Но не бессмертный.
– Я не могу вам помочь, – сказал я.
– Тогда скажите. – Она положила руку на плечо своего второго «я». Отовсюду засияли синие глаза. – По-вашему, смерть – это конец? Для всех остальных. Что со мной будет, если я умру?
Один из древнейших вопросов человечества. Он повис в воздухе, дрожа, как струна. Я знал, что говорю не с детьми. Не с Реном и Сузухой. Дети не боятся смерти, она не давит им на плечи тяжким грузом, как взрослым. Мне кажется, страх смерти зарождается в нас, когда у нас появляются дети, когда мы осознаем, что значит иметь детей. Сами дети считают себя бессмертными. Вопрос был задан не ребенком, он был порожден страхом очень старого человека, демониака, чье тело почти целиком было механическим, – того, кого я встретил в перевернутой пирамиде в недрах Воргоссоса. Я почувствовал, что именно поиски ответа на этот вопрос, а возможно, не только этот, и заставили его подняться на трон и созерцать все то великое искусство прошлого. Он повидал почти весь внешний мир, путешествовал по диким путям, по незнакомым космическим океанам среди незнакомых звезд, но так и не нашел ответа. Ответ был внутри. Внутри литературы, искусства и того смысла, которым мы, люди, окружили себя – как ковчегом или занавесом, отделяющим нас от мира и волн хаоса. Поэтому мы молимся, поэтому возводим храмы и пишем великие книги: чтобы задавать вопросы и жить, – руководствуясь не ответами, ибо на такие вопросы нет ответа, но благородными поисками этих ответов, которые позволяют нам стойко преодолевать невзгоды и выживать, несмотря ни на что.
«Что со мной будет, если я умру?»
– Я умер, – ответил я, – но так и не понял, что со мной случилось.
– Милорд, вы готовы? – спросил присланный за мной плюгавый лейтенант из плебеев – кажется, Курц. – Шаттл скоро отбывает.
– Еще минутку, солдат, – откликнулся я, стараясь сохранять спокойствие.
Несмотря на увечную левую руку, я смог одеться без посторонней помощи. Одежду мне принесли, пока я спал, до того как «Скьявона» со всем имперским персоналом была сброшена с «Демиурга». Эту одежду я носил при высадке на Рустам. Те же высокие кожаные сапоги, брюки с красными полосками, черная туника с узором по правому боку. С поясом-щитом пришлось повозиться, но в конце концов я справился, пристегнул меч на магнитную защелку, проверил станнер и пульт управления.
Я немного задержался, разглядывая свое отражение в темной воде аквариума. Казалось, из-за стекла на меня глядит какой-то костлявый серый призрак. Моя правая рука невольно поднялась к горлу, потрогала место, куда безболезненно вонзился мой собственный меч. Я не понял, что мертв, не почувствовал удара, пока голова не скатилась с плеч. Вновь ощутив то головокружение, я зажмурился и опустил руку.
Я знал, что найду ее в своей ташке. Не там, где оставил, а там, где она должна была быть. Скорлупа. Я достал ее и сжал в кулаке, словно хотел раздавить. Но из чего бы она ни была сделана, я не смог ни сломать, ни выкинуть ее. Когда меня отбросило взрывом, от последствий которого погибла Райне Смайт, скорлупа была во внутреннем кармане моей шинели, рядом со сгоревшим дневником. Не знаю, как она вдруг очутилась в ташке. Возможно, я принес ее с собой из ревущей Тьмы. Возможно, она стала моим обратным билетом. А может, она переместилась, когда Тихие вмешались в естественный ход вещей – а именно это они, вне всякого сомнения, сделали, – чтобы спасти меня.
Я покачал осколок в ладони. Диск не больше имперского хурасама, белее всего на свете, настолько белый, что его не трогал даже голубоватый свет аквариума. Я снова обратил внимание на свое бледное и далекое отражение. Та же одежда. Тот же человек. Та же аккуратно уложенная копна черных волос, те же лиловые глаза, слишком старые для тридцатипятилетнего мужчины. Я не изменился, лицо, смотрящее на меня, было по-прежнему знакомым, и, возможно, я знал его даже лучше, чем прежде.
Я оставался собой, и никакие страдания не изменили меня. Я пережил пытки и заключение, предательство и боль. Терял друзей, защитников, наставников. Говорил с богами и самим дьяволом. Остался жив после войны, после встреч с экстрасоларианцами и ксенобитами, деймонами и демонами. Я пережил даже смерть; меня разобрали на части и собрали вновь.
Я жил.
На миг мне показалось, что на меня смотрит другой Адриан, тот, которого я встретил во Тьме. Он указывал рукой вперед, туда, где была моя жизнь и смысл этой жизни. Он показал мне меня. Однажды я решил, что задача художника – видеть натуру не такой, какая она есть или может быть, а такой, какой она должна быть. Все сущее таково. Во Тьме я встретил капитана своего корабля, того себя, каким должен быть, и он счел меня недостойным. Пусть так. Впереди у меня был долгий путь, полный борьбы. Пусть так. Другой Адриан показал мне, к чему стремиться.
Указал мне путеводную звезду.
Я вернул осколок скорлупы в ташку и вдруг нащупал там кое-что, о чем успел забыть.
Кольцо князя Аранаты.
Оно было не серебряным, как мне показалось сначала, а из какого-то родственного, более темного металла – и внешне напомнило мне фасцию, соединительную ткань, покрывающую мышцы и кости. Вид у кольца был устрашающий, органический, как у существ из аквариума, с перепонками и щупальцами, обвивающимися вокруг одинокого яйцевидного граната.
Гранат.
Мне казалось, что все самоцветы аэты были синими.
Я решил, что это знак свыше, что я должен найти замену перстню, который потерял. Возможно, так и было.
Я надел кольцо на большой палец, тот, на котором когда-то был шрам от криоожога. Левая рука задрожала, когда я попытался сжать ее в кулак.
Сойдет.
– Сэр, вы готовы? – спросил лейтенант Курц, когда я вышел за дверь.
– Да, лейтенант, – ответил я. – Ведите.
Я ждал, что Кхарн Сагара выйдет попрощаться, оставить за собой последнее слово, отпустить колкость или хотя бы внушить мне беспокойство. Но видимо, Вечному не требовалось для этого личное присутствие. Его глаза были повсюду, наблюдали за нами. Я чувствовал их взгляды непрерывно, пока четверо СОПов вели нас со встревоженным лейтенантом к шаттлу.
Когда мы стартовали, «Демиург» зашевелился, и мне стало ясно, что Кхарн Сагара получил остатки своего вознаграждения. Корабль, как целая империя, башня за башней, бойница за бойницей, орудие за орудием, скрылся во тьме. Глаза легиона железных скульптур, ангелов, чертей и богов, оставили у меня гнетущее чувство.
Я не думал, что увижу их вновь, и не хотел видеть.
Удивительно, правда? Пути, которыми мы идем, могут быть предопределены.
«Демиург» исчез. Как и «Загадка часов», гигантский корабль не прыгнул с хлопко́м и вспышкой в варп, не уплыл на субсветовых ракетах. Не знаю, как он перемещался. Я не схоласт. Но как-то же он двигался.
Прошло много времени, прежде чем я увидел его снова.
– Сэр Первый стратиг, я привел его. Лорд Марло, по вашему поручению, – сказал мой сопровождающий, когда открылась дверь.
Даже на «Зиглинде», флагмане центаврийского флота, двери кабинетов были почти в фут толщиной, и, перед тем как пройти, меня тщательно обыскали и поместили в камеру хранения все личные вещи.
Теперь я точно мог сказать, что вернулся домой.
– Спасибо, Курц. Вы свободны, – ответил изнутри голос.
У говорившего был типично палатинский облик, седина и серьезный вид. Одет он был в стандартную черную форму легионов. Увидев меня, он поднялся, сразу напомнив, насколько низок я был по стандартам имперской палатинской касты. В нем было почти семь футов, волосы аккуратно зачесаны на пробор, а впечатляющие завитые бакенбарды делали его похожим то ли на Гибсона, то ли на спящего льва. Усы у него тоже были роскошными, напомаженными и закрученными кверху. Выглядел он старомодно, как рыцарь мифической Виктории. Оставалось только нарядиться в виндзорскую красную форму вместо черной.
К моему изумлению, Первый стратиг центаврийского примархата, герцог Андернахский, один из самых влиятельных людей в легионах и во всей Империи, протянул мне руку:
– Марло? Рад знакомству. Первый стратиг Тит Эндрю-Луи Хауптманн, к вашим услугам.
– Адриан Анаксандр Марло, к вашим услугам, – пожал я ему руку.
– Анаксандр? – Хауптманн приподнял кустистые брови. – Чертовщина какая-то, а не имя.
– Оно означает «ведущий людей», – ответил я, хотя меня так и подмывало ответить «именно».
– Вот как? – Хауптманн покосился на развешанные на черных стенах чучела голов земных и внеземных животных. – Правда? Что ж, нельзя сказать, что оно вам не подходит. Капитан Лин доложил, что ваши действия на дредноуте этого демониака достойны похвалы. Собственноручно завалили вождя Бледных, каково! Прошу, присаживайтесь! – Он указал на позолоченный стул напротив громадного стола.
Я сел, постаравшись, чтобы моего нежелания не заметили. Прежде я не встречался с этим человеком, но в глубине души мне хотелось его удавить. Его козни обрекли на гибель князя Аранату со всем кланом, его махинации стоили жизни Смайт, Кроссфлейну и множеству хороших солдат. Но его план был безупречен. Он манипулировал Лином, Смайт и мной, даже вождем сьельсинов и Кхарном Сагарой, как шахматными фигурами. Бывали минуты, когда я и сам подумывал о том, чтобы так поступить. План сработал. Благодаря его усилиям Империя разом избавилась от целого сьельсинского клана – максимальный эффект при минимальных потерях. Внезапная атака на «Бахали имнал Акура» позволила флотилии отделаться незначительными повреждениями, в то время как наше отчаянное сопротивление на борту «Демиурга» лишило сьельсинов их лидера.
С точки зрения легиона и разведки операция была проведена безупречно.
Или почти безупречно.
– Правда, что их вождь был близок к тому, чтобы заключить с вами соглашение, когда мы атаковали? Доклад Лина в этом отношении несколько двусмыслен, – сказал стратиг, когда уселся в кресло, сложив руки на розовой кварцевой столешнице.
– Да, я… – Я запнулся, задумавшись. – По правде говоря, я не уверен. Аэта Араната согласился на обмен так называемыми «подарками», но не могу точно судить, понял ли он концепцию посольства.
– Прискорбно, – констатировал герцог Тит и надменно поджал губы. – Но что сделано, то сделано.
Я чуть не заорал. Этот человек возглавлял нападение на корабль сьельсинов, приказал Бассандеру Лину убить Кхарна Сагару и захватить «Демиург». Какое у него было право сожалеть? Сомневаться в верности собственного решения?
«Ярость ослепляет», – сказал я себе и попробовал сжать непослушную левую руку. Пальцы дрогнули и слегка согнулись.
– При всем уважении, Первый стратиг, зачем вы приказали Лину вмешаться?
– По данным разведки, соглашение со сьельсинами было невозможно.
– Только потому, ваше превосходительство, что никто прежде не пробовал его заключить?
Пальцы заболели, но понемногу стали сгибаться у меня на колене, вне поля зрения стратига. На самом деле он вполне мог оказаться прав. Долгосрочное соглашение со сьельсинами, вероятно, было невозможно. С тем же успехом можно было попробовать одомашнить львов. Не было никаких гарантий, что трудный обмен послами – фактически заложниками – привел бы к существенным изменениям. Теперь, узнав больше о наших врагах, я это знаю. Тогда же я с трудом держал язык за зубами. Я так долго находился вдали от Империи, среди фригольдеров и экстрасоларианцев, что растерял прежние манеры.
– Марло, вы говорите дело, – согласился, нахмурившись, Первый стратиг. – Но скажите вот что: давно вы этим занимаетесь?
Он дотронулся до стеклянной панели в столе и принялся прокручивать данные, словно перелистывал страницы. Я увидел голограмму своего лица – вероятно, из досье разведки.
– Вы покинули Эмеш в сто семьдесят первом, верно? – спросил он.
– Да, сэр.
Хауптманн закусил нижнюю губу и присвистнул:
– Выходит, пятьдесят шесть лет назад. Сколько из них бодрствовали?
– Чуть больше десяти.
– Чуть больше десяти…
Старый палатин откинулся на спинку и сложил руки. Он как будто мигом стал на сотню лет старше, превратившись из любезного провинциального помещика в угрюмого генерала. Его жеманные дедовские усы вдруг встопорщились, как шерсть хищника. Он немного напоминал Кроссфлейна, но еще сильнее – моего отца.
– Марло, я на службе с юности, почти с Крессгарда. Помню, как стоял в актовом зале военной академии Ареса, когда старая Титания Августа объявила о первом контакте. С тех пор прошло почти четыре сотни лет. Знаете, сколько планет с тех пор погубили эти… мародеры?
Кажется, вечность назад у меня был похожий разговор с Бассандером Лином на борту «Фараона», и я морально подготовился услышать число.
– Девятьсот девяносто восемь, – сказал Хауптманн. – Шестьдесят миллиардов человек. Шестьдесят миллиардов. Уж извините, раз я нетерпелив по отношению к врагу.
Тень спала с его лица столь же моментально, как и появилась, и он продолжил уже более беззаботно и фамильярно:
– Этот клятый Араната сам разорил больше двух десятков, а вы его прикончили. Империя благодарна, сынок.
Моя новая рука зудела, но я не отважился ее почесать. Я сглотнул, сомневаясь, что мне нужна имперская благодарность.
– Я бы предпочел, чтобы все закончилось миром. – Мой голос прозвучал тонко, устало и натянуто.
– Мир у нас есть.
Глаза Хауптманна вновь накрыла тень. Но на его лице не было ни злобы, ни ненависти. Только усталость. В его темных волосах была лишь легкая проседь, однако я вдруг осознал, что передо мной очень старый человек.
– Вы путаете мир со спокойствием, – не сдержался я.
– Ну, – ответил Первый стратиг, – а кто сейчас почувствует разницу? – Он потер глаза угловатыми пальцами. – Боги моих отцов, а ведь Лин предупреждал, что вы пафосны.
Я почувствовал, как губы трогает старая марловская улыбка. Неужели я задел его за живое? Хауптманн отвернулся к охотничьим трофеям на стене. Я узнал белого льва, носорога и морского леопарда. Заметил огромные, с квадратными зубами, челюсти афирасийского ксанарта и три стебельчатых глаза эпидамнийского мегатерия на проволочных каркасах. А за ними…
– Это геральдические копья сьельсинов, – довольно бесцеремонно заметил я. Они были похожи на то, что носило Оаликомн, с серебряными кольцами и бусами из лазурита и нефрита.
Стратиг повернулся ко мне с улыбкой на обветренном лице:
– Именно так. Эти копья раскопали на развалинах их грязных кораблей.
– Позвольте? – привстал я; во мне вновь взыграли пылкий лорд и школьник.
Стратиг жестом разрешил, и я встал, прошел по ковру к красному кожаному креслу, над которым были закреплены копья. Все они были увенчаны похожими асимметричными разорванными кольцами, как у Оаликомна, напоминая кресты культа адораторов с Делоса или Мах Митра, полумесяц со звездой с джаддианских флагов. Символы на каждом копье отличались, по древку шли округлые глифы сьельсинского ударитану, похожие на анаглифы, оставленные Тихими в Калагахе.
– Надеюсь, ребята найдут копье Отиоло, – подошел ко мне Хауптманн. – Оно прекрасно дополнит коллекцию, вам не кажется?
Я пробежался взглядом по трофеям. Часть меня – самая старая, а значит, в некотором смысле самая юная – испытывала отвращение при виде этих жутких свидетельств о поверженных врагах. Но я напомнил себе о трофейных знаменах на стене «Мистраля» и о кольце, что носил теперь на пальце. Они не были неким фетишем, призванным потешить эго завоевателя, как могут счесть наивные и необразованные люди. Нет, они были своего рода памятником погибшим, мемориалом борьбе между победителем и побежденным. Они должны были вызывать не приятные, а почтительные воспоминания.
– Кто сказал, что человечность начинается с уважения мертвых? – спросил я, трогая отдельный браслет.
Мое внимание привлек буфет рядом с красным креслом. Я ожидал увидеть в нем привычный питейный сервиз или подключенный к рабочему столу голопроектор. Но он был полон книг. Разумеется, в детстве у герцога Тита наверняка тоже был наставник-схоласт, и имена Импатиана, Марка Аврелия и Мусаси не должны были меня удивлять.
– Ород, – ответил стратиг.
– Точно, – произнес я несколько нарочито, крутя на пальце кольцо Аранаты. – Вы не найдете их штандарта, если только у них не было запасного. Он остался с погибшим князем на «Демиурге».
– Жаль, – сразу как-то поник старик. – Так или иначе, я понимаю, что вы лично убили князя, и наш Лин говорит, что вы сыграли ключевую роль в успехе операции на борту экстрасоларианского дредноута.
«Ключевую»? Я продолжал крутить незнакомое кольцо. Для моего человеческого пальца оно было велико.
– Ваше превосходительство, я бы так не сказал. Идея выпустить гелий из «Скьявоны» в топливную систему варп-двигателя принадлежала доктору Ондерре – нашему тавросианскому атташе.
– А вы еще и скромны, – одобрительно кивнул стратиг и вернулся за барочный стол. – Уловка с охладителем была в самом деле хитрой, но Лин утверждает, что лишь благодаря вашей находчивости удалось спасти Кхарна Сагару. Это действительно тот самый Кхарн Сагара из сказок?
– Сэр, в этом нет сомнений, – ответил я, склонив голову, и сжал сильной рукой слабую.
Я не стал уточнять, что теперь Кхарнов было двое и что один из них – женщина. Процесс реинкарнации-регенерации и трансформации Кхарна подходил как минимум под две из двенадцати скверн Капеллы. А его каннибализация собственных клонов вполне заслуживала того, чтобы стать тринадцатой. Как бы то ни было, я счел мудрым не распространяться об этом.
– Святые небеса! – покачал головой герцог Тит. – Разумные машины, клоны и Кхарн Сагара! До чего докатилась Галактика! А еще вы. Вы – это вообще что-то! Некоторые солдаты Матерью клянутся, что видели, как вы погибли в бою. Даже мой Лин утверждает, что вы бессмертный.
«Ваш Лин, – подумал я, стараясь не скривиться. – Разве это не так?»
Я перестал теребить кольцо, снова отвлекшись на геральдические копья. Вопрос не стал для меня неожиданным, и у меня был заготовлен на него ответ.
– Чуть не погиб, – сказал я и дотронулся до новой руки. – Видите, что с моей рукой? Не знаю, что там утверждает Лин, но его рядом не было. Я… был на волосок от смерти, ваше превосходительство. Повезло, что остался жив.
– В любом случае, по словам Лина, наши солдаты остались живы только благодаря тому, что вы спасли этого Сагару. Вы также стали первым, кто одолел сьельсинского вождя один на один. – Он сплел пальцы и уронил руки на стол. – Я направил прошение в Имперскую канцелярию о присуждении вам рыцарского титула и ордена Заслуг.
– Орден? – искренне опешил я.
Я не сражался с вождем в одиночку, а когда попробовал – то погиб. По сути, я убил Аранату подлым ударом в спину, однако об этом стратигу вряд ли рассказали. Все шептались лишь о том, что Адриана Марло нельзя убить, и эта легенда уже бежала далеко впереди меня.
– Рыцарский титул? – не поверил я. – Мне, сэр? Ваше превосходительство?
– Обрадованы? – ответил лорд Тит Эндрю-Луи Хауптманн, Первый стратиг легионов Центавра и герцог Андернахский. – Вы это заслужили, сынок.
– Я…
Я не знал, как реагировать. Рыцарь. Я. Рыцарь, не просто солдат Империи. Адриан. Сэр Адриан. Увидеть бы лицо моего отца, когда он получит от гонца или по телеграфу в пыльном зале Обители Дьявола новости, что его блудный сын, изгнанный за изъяны, получил орден Заслуг по личному прошению Первого центаврийского стратига. Да у него истерика будет. Только поэтому – и потому что все мальчики, да и некоторые девочки, в Империи мечтают стать рыцарями – я готов был прыгать от счастья. Но мой гнев никуда не делся. Этот человек уничтожил корабль-мир клана Отиоло и множество миллионов ксенобитов. Этот человек разрушил слабую надежду на мир, к которому я стремился, убил мою детскую мечту.
Что я должен был ему сказать?
Что я мог сказать?
– Благодарю вас, ваше превосходительство.
Герцог Тит кивнул, но предостерегающе поднял руку:
– Рано благодарить. Я ведь не сказал, какой ответ дали с Форума.
Он посмотрел на меня, полуприкрыв глаза, словно ожидая, что я начну потеть. Не дождался. Даже не моргнув, старый солдат принялся перематывать голограммы, вглядываясь в стекло. До меня дошло, что он ожидал вопроса: «Что же Имперская канцелярия на Форуме сказала обо мне?» Но у меня было преимущество: я был закален долгими месяцами в компании Кхарна Сагары.
Я научился ждать.
Наконец стратиг махнул рукой над поверхностью стола, вызвав голограмму, изображавшую двенадцатилучевое имперское солнце. Хауптманн был виден мне сквозь картинку. Он ожидал моей реакции. А я наблюдал за встроенными в изображение шифровальными фракталами, несколькими слоями вложенными под поверхностную картинку для подтверждения подлинности сообщения.
Печать померкла, сменившись голограммой знакомого человека.
Мое сердце замерло.
Это был не глашатай, не логофет, не верховный секретарь и даже не министр.
Передо мной стоял его императорское величество Вильгельм XXIII из Дома Авентов; первородный сын Земли; защитник Соларианского престола; король Авалона; властелин королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; примарх Ориона; завоеватель Наугольника; великий стратиг Имперских легионов; верховный правитель городов Форума; путеводная звезда констелляций палатинской крови; защитник детей человеческих и слуга слуг Земли.
Точнее, его образ.
Лицо кесаря было бесстрастно, как у фараона. Подобало тому, кто казался высеченным из мрамора. Властелин королевства Виндзоров в изгнании нависал надо мной, и я не знал на тот момент, является ли это реальным отображением дел или особенностью проекции. На нем были роскошные одежды: бархат и шелк ярчайшего оранжево-красного цвета, высокий воротник и карманы, отороченные золотом. Посреди выполненного в виде звезды зажима для шейного платка сверкал огромный рубин, а его более крупный, размером почти с мой глаз, собрат, красовался в фибуле белоснежной полутоги, надетой так, чтобы не стеснять руки.
Его волосы были рыжими, почти красными, как его одежда, и подстрижены по той же манере, как у герцога Тита: зачесаны на пробор и умаслены. А вот бакенбарды были короче и жиже. Сколько раз я видел этот орлиный профиль, что был точенее, чем лики статуй в нашем фамильном некрополе? Десять тысяч раз? Миллион? Говорили, что его величество – воплощенный король Вильгельм Авалонский; впрочем, такое наверняка говорили обо всех, кто занимал Соларианский престол, и это, возможно, было правдой.
– Приветствуем тебя, достопочтенный родич, Адриан, сын Алистера из рода Марло, – произнес он, держа руку на украшенной самоцветами рукояти сабли.
Это была лишь голограмма, но меня так и подмывало преклонить колено. Я знал, что это будет уместно и правильно, но все равно замешкался на секунду – на два удара пульса, – прежде чем склонился. Паузы хватило, чтобы заметить взгляд стратига, понять, что он отметил мое замешательство. Но если он и сделал из этого какой-то вывод о моих мотивах, то не подал виду. Думаю, я задержался только из-за потрясения. А может, за время, проведенное среди экстрасоларианцев, я немного задубел и мне стало тяжелее нагибаться.
Пока я преклонял колено, запись продолжалась.
– Наш стратиг передал нам вести о вашей победе над сьельсинами. Мы приняли их с превеликим удовольствием. Ваши действия перед лицом врага соответствовали духу воинских традиций. В свете этого, а также согласно рекомендации Первого стратига мы повелеваем наградить вас орденом Заслуг и произвести в рыцари.
Значит, это правда. Несмотря на противоречивые эмоции, слова императора из его собственных уст, пусть и записанные, тронули меня самым необъяснимым и неожиданным образом. Внутри все сжалось, глаза прослезились.
Но его величество на этом не остановился.
– Кроме того, принимая во внимание удивительные условия вашей службы, мы считаем уместным принять вас в ряды королевских викторианских рыцарей. Мы требуем, чтобы вы посетили наше императорское величество на Форуме. Легионы обеспечат вас кораблем. Отправляйтесь без промедления.
На этом изображение путеводной звезды констелляций палатинской крови исчезло, оставив меня наедине с герцогом Титом.
Повисла тишина. Возможно, самая глубокая и непроницаемая тишина, что мне доводилось слышать.
– Марло, вы понимаете, какая это честь? – спросил герцог.
«Королевские викторианские рыцари». Я молча кивнул. Орден был основан в золотом веке, когда императоры людей правили лишь небольшой частью самой Земли. Рыцари были слугами императорской семьи, личными слугами, закрепленными не за Канцелярией, а за самим домом Авентов и королями Авалонскими. Во всей Империи насчитывалось меньше тысячи рыцарей, многие из которых были братьями, сестрами или детьми самого императора. Даже сидевший передо мной Первый стратиг не был удостоен такой чести, несмотря на многочисленные достижения.
– Королевские викторианцы… – прошептал я. – Я этого недостоин.
– Как видно, его величество считает иначе, – сказал Первый стратиг. – Мои поздравления.
– Благодарю… вас.
– Я понимаю, почему он принял такое решение. Вы – герой, первый, кто смог одолеть вождя ксенобитов в поединке. Вдобавок вы лично их выследили.
Я вдруг осознал, что так и не поднялся с колена, и встал, стараясь не потерять равновесия. Левая рука была мне не помощницей.
– Мне было бы не справиться без других. Вы уничтожили их флот, а я не выжил бы без доктора Ондерры или капитана Лина. Без рыцаря-трибуна Смайт и сэра Вильгельма.
Произнеся вслух их имена, я вспомнил, что с ними стало и почему, вспомнил, что приказ, приговоривший Смайт и Кроссфлейна, отдал этот любезный старый солдат.
– Какая разница? – утер рот рукой Хауптманн. – Мой милый мальчик, вы палатинских кровей, и ваши солдаты подтверждают, что вы нанесли смертельный удар. Мы, конечно, изучаем запись с внутренней камеры доспеха, но вы родственник императора, пусть и дальний, и его величество ясно дал понять, что хочет поставить вас в пример другим. Это, безусловно, прецедент, но другого толка… ваш возраст. Не считая принцев – а, между нами говоря, никто их не считает, – вы самый молодой королевский викторианец в истории.
Что-то в словах Хауптманна зацепило меня, и я спросил:
– А что насчет моих товарищей? Ваше превосходительство, могу я взять их с собой на Форум? Мой Красный отряд уже давно помогал мне верой и правдой, я не хочу их бросать.
– Это ваши солдаты?
– Формально – нет, ваше превосходительство, – помотал я головой. – У меня нет официального звания, мой отец отрекся от меня несколько лет назад. Они простые наемники, но они – мои люди.
Первый стратиг немного подумал, перебирая пальцами голограммы на столе. Наконец он нашел, что искал, сделал какую-то пометку и переслал копию на мой терминал.
– Не вижу причин отказывать, – качнул он головой в сторону документов, которые переслал. – Ваши предписания. «Скьявону» отремонтировали и заправили. Я распоряжусь, чтобы ваш отряд пустили на борт и поместили в фугу, если потребуется.
Я простоял столбом несколько секунд, не зная, как мне следует отблагодарить стратига, пока шестеренки в голове Тита Хауптманна не повернулись, переключив его на новую работу.
– Ступайте, – махнул он рукой. – Вам приказано предстать перед императором. Не заставляйте его величество ждать.
– Поверить во все это не могу, – сказала Валка, когда мы с ней отошли в сторону от рукава, за которым в ремонтном доке «Зиглинды» нас дожидалась «Скьявона».
Сквозь иллюминаторы я видел, как черный адамант корабельного корпуса тускло светится в лучах прожекторов. Люди в скафандрах плавали туда-сюда, заканчивая последние приготовления.
– Император? Соларианский император? – переспрашивала Валка.
– Понимаю! – ответил я, беря ее за руку своей сильной рукой. – Понимаю.
Закусив губу, она покосилась в сторону выхода, где выстроилась очередь из механиков и солдат, переносивших с «Мистраля» на «Скьявону» оборудование и багаж. Мы оставляли «Мистраль». Его должны были погрузить на «Непреклонный» или другой корабль-носитель, и о его дальнейшей судьбе я не знал. Нам нужно было добраться как можно скорее, а перехватчики легиона развивали большую скорость, чем их угранские сородичи.
Валка опустила взгляд мне на грудь:
– Не уверена, что смогу полететь с тобой.
Мое сердце дернулось куда-то в сторону.
– Почему? – сжал я ее руку.
– На Форум-то? – Она потянулась свободной рукой к затылку. – Сам знаешь почему.
Ее нейронное кружево. Компьютерная матрица, встроенная в мозговую кору. Здесь, на задворках Империи, даже на Эмеше, на такие имплантаты не обращали внимания, но на Форуме? В пылающем сердце Империи и средоточии могущества Капеллы?
– Ты из Тавроса. Всем это известно, и никто не посмеет тебя осудить. – Я прижался лбом к ее лбу, пытаясь заставить посмотреть мне в глаза. – Постарайся только не слишком много… колдовать, – добавил я на ее родном пантайском, чтобы лишние уши не услышали.
Она пихнула меня под ребра. Я поморщился.
– Это твой злой двойник сказал? – прошептала она.
В ответ я потряс слабой рукой, сжав зубы.
Она прижалась ко мне:
– Извини.
Я поцеловал ее, не выпуская руки, и почувствовал, как боль вытекает из меня, прячется за расцветающим в груди теплом. Кто-то из Красного отряда вышел из очереди, чтобы поглазеть, но мы с Валкой не обратили на это внимания.
– Давай со мной в любом случае? – сказал я, когда мы отстранились друг от друга.
Это была смелая просьба. Безумная. Глупая и безответственная, но я все равно на нее отважился. Я рассказал ей все: о Тихих, о ревущей Тьме, о реках света. О видениях и предположениях о произошедшем со мной. Поначалу я не знал, что воодушевило ее – любовь ко мне или к своей работе. Возможно, и то и другое.
– Хорошо, – улыбнулась она, обняла меня за шею и снова поцеловала.
– Вы только поглядите на этих голубков! Давно пора!
Мы разошлись, но не расцепили рук. Я оглянулся стыдливо, Валка – раздраженно.
Из коридора к нам шел Паллино, за ним – остальные мирмидонцы. Весь его багаж помещался в простом солдатском наплечном рюкзаке. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, единственный глаз весело смотрел на нас.
– Дорогой, они уже… давно, – сказала Элара. – Ты просто не замечал. – Она одобрительно улыбнулась нам, не по-матерински, а скорее как добрая тетушка или старшая сестра, хотя была младше Валки. – Хорошо, что вы больше не прячетесь.
Сияя от радости, она подошла к Паллино.
Сиран тоже улыбалась.
– Что там за история с императором? – Она переложила багаж из руки в руку. – Вот уж не думала, что наемников пускают во дворец.
– Тем более гомункулов, – появились сзади Айлекс с Бандитом, замыкавшие группу переселенцев с «Мистраля». Бандит пригладил непослушные черные волосы. – Корво с Дюраном скоро будут. Она выбивает у казначеев легиона компенсацию за корабль. Да поможет ей бог.
– Выбьет, – ухмыльнулась Сиран. Кажется, она улыбалась впервые после гибели Гхена, но я не был уверен. – Говорят, ты теперь какой-то рыцарь? Кланяться не буду, не надейся.
– Не просто рыцарь, Сиран, – поправил ее Паллино. – Парня произвели в викторианцы. Это значит, что тебе придется кланяться, если он попросит.
– Не попросит, – мрачновато ответил я и выдавил улыбку. – Я – это я. Только попробуйте меня «сэром» назвать – сразу полу́чите.
– Даже не подумаем, сэр, – улыбаясь во весь рот, сказала Айлекс.
Мои друзья.
Я совершенно искренне сказал Титу Хауптманну, что мои личные успехи весьма преувеличены. Я не заслуживал таких друзей, впрочем… вряд ли друзей «заслуживают». Взгляните на них! Я помню тот день, как сейчас. Паллино, ставший мне как отец, бравурный и ясноглазый. Элара, всегда остающаяся в тени, но без которой старый Паллино сломался бы. Сиран, все еще скорбящая о своем давнем друге, но крепкая духом. Бандит, как и все джаддианцы, в равной степени способный шутить и зарезать человека. Айлекс, дриада, гомункул, одиночка, каждая улыбка которой выходила немного грустной. И Валка. Прежде всего Валка. Слова Валки могли ранить меня больнее, чем меч князя Аранаты, но, несмотря на это, она была для меня важнее дыхания. Сколько мы с ней уже пережили – и через что нам еще предстояло пройти.
Наконец появилась капитан Отавия Корво, а с ней – очкастый и вечно обеспокоенный старший помощник Дюран, едва удерживавший в руках свои пожитки и багаж капитана. А за ними, никем не замеченный, еще один человек. Призрак на пиру, незваный и нежеланный.
– Вильгельм, – произнес я, обходя Валку и вставая перед выходом в рукав.
Я специально назвал его по имени, чтобы сохранить между нами дистанцию.
Мы были последними в очереди; все остальные уже отправились на борт. Я слышал за спиной шутки и смех. Федераты, солдаты, легионеры и наемники Красного отряда непринужденно болтали между собой.
Хлыст даже не посмотрел на меня. Позже мне стало известно, что на «Демиурге» он сражался под командованием Джинан и пришел на подмогу вместе с Красным отрядом. Я не встречался с ним с тех пор, как отослал с «Мистраля». Он избегал меня, и по делу. С него началась та черная черта гнева, протянувшаяся от Тита Хауптманна и Бассандера Лина через изуродованные и обглоданные тела Райне Смайт и Вильгельма Кроссфлейна, через трупы всех бравых солдат. С него она началась, к нему же в конце концов и привела. К моему другу.
– Адриан, – сказал он, зажмурившись. – Я слышал, что произошло. Я… должен был быть там.
Все смотрели на меня, гадая, как я отреагирую.
– Нет, – возразил я. – Никого из нас не должно было там быть.
– Прости! – воскликнул он, подходя ближе. – Ты это хотел услышать?
– Нет, – сказал я. – Я ничего не хочу от тебя слышать.
Я развернулся, чтобы первым войти в рукав. Что бы ни случилось, как бы ни изменился мой мир, его предательство по-прежнему ранило меня сильнее, чем клинок моего собственного меча.
Шаги за спиной.
– Хватит отворачиваться!
На плечо легла рука. На больное плечо. Сморщившись от боли, я развернулся так, как будто собирался врезать Хлысту кулаком под дых. Врезал бы, если бы захотел. Но я не сделал этого. Движения хватило, чтобы Хлыст отпрянул.
Все наблюдали. Как и тогда в тренировочном зале «Мистраля», они таращили глаза и были настороже – хотя никто не знал, к чему нужно быть готовыми. Я не поднял руку, не повысил голоса.
– Можно нам остаться наедине? – попросил я, не глядя на других. – Ненадолго.
Мои друзья не спешили повиноваться. Они озирались, стоя неплотным кольцом вокруг нас.
– Пускай поговорят, – сказал наконец Паллино, больше всех понимавший причины моего гнева. – Идем, – взял он под руку Элару.
Бандит обеспокоенно посмотрел на меня и, проходя, хлопнул по плечу. За ним ушли Айлекс, Корво и остальные. Валка задержалась в проходе – я видел на темном полу ее тень.
Раздались удаляющиеся шаги.
Стиснув зубы, я впервые посмотрел Хлысту в глаза. Он снова был похож на пугливого подростка, а не на мужчину, которым успел стать. Раньше я жалел его за это и помогал становиться сильнее, но теперь робость была мне отвратительна. Трудно признать, что твои друзья внушают тебе отвращение, но он внушал.
– Я хочу с вами, – сказал Хлыст.
– Нет, – в третий раз возразил я.
– Адр, пожалуйста. – Он осторожно шагнул мне навстречу, протягивая руку.
– Ты их убил, – без капли снисхождения сказал я. – Кроссфлейна, Смайт, Гринло и Земля знает кого еще.
Закрыв глаза, я увидел, как падает мое собственное тело, почувствовал, как пытаюсь дышать легкими, которых у меня больше нет.
Хлыст открывал и закрывал рот, как рыба.
– Это… несправедливо, – выдавил он наконец.
Может, и так. Может, справедливости вообще не существовало и не должно было существовать.
– Я боялся, что ты погибнешь на Воргоссосе, – сказал он.
– И поэтому сдал меня Бассандеру Лину? – огрызнулся я. – Хлыст, я умер!
Слова резко, невольно, необдуманно сорвались с языка. Я произнес их громко и не сомневался, что системы безопасности корабля их зафиксировали. Но тогда это было не важно.
Глаза Хлыста раскрылись до размера то ли блюдец, то ли офицерских медалей.
– Ты…
– Умер! – повторил я, не вдаваясь в объяснения. Хлыста там не было. Он ничего не видел. – И все сьельсины умерли! Умерли, потому что Бассандер Лин «просто следовал приказам». Мы почти с ними договорились! – Я махнул правой рукой. – Почти добились мира или чего-то в этом духе! Но все развалилось из-за тебя. Из-за твоего предательства! Ты позвал Лина! И Хауптманна! Все ради того, чтобы спасти свою шкуру! Не мою! Не чью-то еще! Свою! – Я перешел на крик и, осознав это, понимая, что Валка еще не ушла далеко, понизил голос: – А ведь ты был мне другом.
– Я им остаюсь.
– Нет, – сказал я в четвертый раз. – Теперь – нет. – Я поднял здоровую руку. – Уходи.
Потекли слезы. Не помню, у меня или у него. Моя рука задрожала, но я ее не опускал. Я быстро развернулся и переступил через порог рукава.
– Адриан, постой! Я…
Но я уже нажал кнопку шлюза, и двери с лязгом и шипением закрылись. Две непроницаемые стальные двери отделяли меня от мира. Я упал на колени и зарыдал, оплакивая нашу с Хлыстом дружбу. Оплакивая Смайт, Кроссфлейна, Аранату, Нобуту, Танарана. Погибших солдат и будущее, которое могло всех нас ждать.
И себя. В первую очередь – себя.
– Ты в порядке? – спросила Валка, когда я появился из рукава один.
Она наверняка заметила, что я плакал, но не стала выяснять причину и спрашивать, где Хлыст. Она и так знала. Все знали.
Я молча обнял ее здоровой рукой и прижал к себе, зажмурившись, как будто хотел отграничиться от света. Мы простояли так довольно долго, одни. Наконец я собрался.
– Где все? – спросил я, отстраняясь.
В вестибюле было сумрачно; стены – из простой нержавеющей стали. За дверью тянулся черно-золотистый коридор, удивительно уютный для военного корабля.
– Я отпустила их. Сказала, что тебе нужно побыть одному.
– И чем я тебя заслужил?
– Какие мы самоуверенные! – ответила Валка, напоминая о нашем заключении на Воргоссосе. Она улыбнулась и коротко, но громко рассмеялась. – Ты меня вообще не заслуживаешь.
– Знаю, – серьезно ответил я.
Она поцеловала меня:
– Вот и хорошо. – Ее желтые кошачьи глаза сияли в полумраке. – Все еще поверить не могу, что ты жив. Я же видела…
Она умолкла на полуслове, и я, обняв ее сильнее, тихо сказал:
– Знаю. Знаю…
– Правда думаешь, что это был Тихий?
– А ты сомневаешься?
Она помотала головой:
– Другого объяснения у меня нет, но… это безумие какое-то. Адриан, они ведь считаются вымершими. Мертвая цивилизация. Я археолог, а не…
– Ведьма?
Она скривилась, и я ждал, что она отвесит мне оплеуху, но Валка сдержалась. Она отступила и осмотрела меня с головы до ног:
– Это точно ты, а не какой-то клон Сагары?
Я застыл. Мне это и в голову не приходило.
– Нет, – решил я. – Это я. Кхарн Сагара не стал бы тратить время на допросы, если бы сам меня сделал. – Я помнил лихорадочное возбуждение в глазах Кхарна.
«Что со мной будет, если я умру?»
– К тому же, – добавил я, – вот.
Я вынул из ташки пластинку скорлупы и показал Валке:
– Она осталась в шинели, когда… когда мы потеряли Смайт. Когда я… вернулся, скорлупа была при мне.
Валка не стала приводить очевидных доводов, что я получил скорлупу от Братства, которое служило Кхарну. Но я знал, помнил город, что явился мне в видении, руины и подвывающий плач ребенка. Почти то же самое я видел в Калагахе на Эмеше.
Валка забрала у меня скорлупку:
– До сих пор не могу понять, что это.
– Думаю, если изучить, то обнаружится, что она из того же вещества, что и камни в Калагахе, – высказал я неизвестно откуда взявшуюся, но почти наверняка правильную догадку.
– Просто черный… – повторила Валка свой вывод о камнях из руин Тихих, которые не имели молекулярной структуры и представляли собой лишь непроницаемые куски черноты.
– Какая-то высшая материя?
– Возможно. – Глаза Валки вновь загорелись маниакальным огнем, который зажигала ее любовь к древностям. – Нужно будет изучить. Сообщу, если ты прав! – улыбнулась она мне.
– Что это? – перебил нас другой голос, нарушив наше уединение.
Валка накрыла осколок рукой и улыбнулась Бассандеру Лину, который стоял в дверях вестибюля. Лицо его скрывала тень.
– Украшение, – опередила она меня с ответом, делая шаг вперед, как бы заграждая меня от Бассандера. – Безделушка.
Мандарийский капитан вышел из тени. Его брови взлетели вверх.
– Ага.
Черные глаза искали что-то на моем лице. Не знаю что; и не знаю, нашел ли он это. Он приблизился, высоко держа голову и расправив плечи, как будто собирался меня ударить. А мне хотелось ударить его. Но он остановился в нескольких шагах и принялся оглядывать подвешенные вдоль стены скафандры, прорезиненный пол и угрюмые белые лампы на потолке.
– Стоит мне вновь увидеть вас, как вспоминаю, как вас разрубили… – сказал он и осенил себя защитным жестом, поднеся пальцы ко лбу, губам и груди. – Клянусь Землей, за всю жизнь я и подумать не мог… – Он сбился, челюсть отвисла. – Никогда ничего подобного не видел.
Вдруг он сделал нечто невероятное – протянул руку. Не для рукопожатия, а чтобы потрогать меня, как будто я был полой мантией нобиля, триумфально проезжавшего на коне через толпу. Я отпрянул, но Бассандер оставил руку протянутой, как для благословения.
– Бассандер, я тут ни при чем, – сказал я, проходя мимо.
Валка за мной. У меня не было причин придумывать отговорки, особенно перед тем, кто прекрасно все видел.
– Я знаю, что вы были там и что об этом думаете, но я и сам не понимаю, что случилось, – сказал я.
– Значит, это настоящее чудо. – Лин немного стыдливо сложил руку в кулак.
Я застыл на пороге. Бассандер Лин никогда не производил на меня впечатления религиозного человека, но я был палатином, а палатины, как часто говорят, ходят в святилище, только чтобы их там видели ставящие свечи крестьяне. Я всегда считал себя агностиком, но среди солдат таких не много. Кто-то однажды сказал мне, что неверие для солдат – непозволительная роскошь.
Тем не менее Бассандер Лин открылся для меня с новой, удивительной стороны, и я обернулся. От прежнего непоколебимого капитана не осталось и следа, как не осталось следа и от огненной черты между нами. Если мы когда-то и были соперниками, то это кануло в прошлое. Тот капитан Лин навсегда изменился, увидев мою смерть и… возвращение. Передо мной был новый Лин. Он даже казался меньше ростом, и я как будто смотрел на него свысока, а ведь наши глаза были на одном уровне. Он стоял в полумраке, я – на свету. Нет, не так. Я не смотрел на него свысока, хотя и по-прежнему презирал за то, что он совершил. Это он смотрел на меня снизу вверх, как смотрят на вершины гор, как я сам смотрел на своего двойника, указывающего во Тьму.
– Чудо, – повторил Бассандер Лин.
Я отошел на пару шагов, оказавшись не в коридоре, как подумал сначала, а на мосту, протянувшемся над тем самым ангаром, где мы сражались в гелиевом тумане. Бассандер двинулся следом; Валка не отставала ни на шаг, приглядывая за мной. Я вдруг остро ощутил присутствие внизу огромной толпы, солдат и наемников, механиков и медиков, занятых сортировкой и размещением груза. Вокруг стоял смех, звучали команды, которые прежде заглушало статическое поле шлюза.
Бассандер вышел со мной, и мы оказались друг напротив друга, как давным-давно на «Бальмунге». Тут он совершил второй невероятный поступок за последние несколько минут. Он встал на колено. С одной стороны, это не было настолько удивительно: он был имперским солдатом, а я – палатином и дальним родственником самого императора. Но он был Бассандером Лином, а я – Адрианом Марло.
– Не понимаю, что все это значит, – произнес он. – То, что вы сделали.
Валка стояла у него за спиной, чуть насмешливо улыбаясь. Я старался не смотреть на нее, чтобы не рассмеяться, не ухмыльнуться.
По толпе внизу прокатился шепот.
– Эй! Смотрите, капитан! – крикнул кто-то.
Повисла гробовая тишина.
Капитан не обращал на все это внимания. Даже не поднял голову.
– Как знать, возможно, вы посланы самой Землей. Но вы же умерли, Марло. Я видел.
– Я тоже! – крикнул какой-то солдат.
– И я!
– Чудо! – понеслись крики. – Чудо!
«Я упустил контроль, – думал я. – Где-то, когда-то я упустил контроль».
Не всегда наши истории пишем мы сами. Иногда их целиком пишут за нас. Думаю, все мы стремимся держать все в нашей жизни под контролем. Бунтуем против семьи, против государства, против природы, против собственной слабости. Все ради того, чтобы хотя бы ненадолго получить возможность решать за себя.
Хотя бы раз.
Но сейчас за меня все решил Бассандер Лин. Направил меня на путь. Повернувшись, я посмотрел на множество лиц внизу: прожженных наемников, бритоголовых легионеров в черных комбинезонах и офицеров в длинных мундирах. Лейтенант Картье руководила приготовлениями. Рядом с ней – Отавия Корво и Бастьен Дюран. Паллино, Элара и Сиран. Чуть поодаль – неразделимые Айлекс и Бандит, а рядом с медиками в белых халатах – Тор Варро. Все смотрели, все наблюдали.
Я оставался непривычно безмолвен, сжимая свою бесполезную левую руку и переводя взгляд с Бассандера на толпу и обратно.
– Может быть, вы действительно тот, кто всему положит конец… – тряхнул головой Бассандер.
Его преображение было настолько кардинальным, что я был потрясен. Возможно, поэтому я потерял дар речи. Его превращение было пугающим. Прежде он был гордым солдатом и, наверное, оставался таковым, но теперь, опустившись на колено у моих ног, он казался не человеком, а существом, моим порождением. Я услышал отзвук слов Братства и вздрогнул.
«Тот, который всему положит конец».
– Откуда вам знать? – произнес я и неуверенным жестом показал, что Бассандеру нужно встать.
Мне было стыдно, как будто бы меня окунули в мазут. Хотелось сбежать. Куда угодно.
– Вы бессмертный, – возразил Бассандер. – Это доказательство. Знамение.
– Он полусмертный! – перебил кто-то. Кажется, Бандит?
– Полусмертный? – повторил кто-то чуть тише.
И тут началось.
– Полусмертный! – Шутка превратилась в клич. В заявление. В имя. – Адриан Полусмертный! Он умер! Мы все видели! Полусмертный!
– Полусмертный!
– Полусмертный!
«Полумертвый», – подумал я и отвернулся от Бассандера к толпе.
Сделав это, я ступил на тропу, избранную мне вдруг обретенной набожностью и восхищением Бассандера. Все смотрели, смотрели на меня, вскидывая руки, потрясая кулаками. Многие видели мою гибель, а те, кто не видел, знали, что я убил сьельсинского князя. Все приветствовали меня, и возгласы «Полусмертный! Адриан Полусмертный!» смешались с криками «Адр! Адр! Адр!» тех мирмидонцев, что последовали за мной еще с Эмеша.
– Полусмертный!
Это имя дало мне Братство, прошептав его невидимыми губами над водами сумрачного моря. Теперь его неосознанно повторил кто-то из солдат.
Полусмертный. Я стоял в лучах света, но чувствовал, как под ногами шевелится тень. Бледные, распухшие руки вцепились в мое сердце. Сейчас я стар и знаю достаточно, чтобы видеть тот путь, который извилисто, как река, уносил меня вдаль. Тогда я не знал, куда он ведет, не знал, что улыбавшийся нам в тот драматический момент свет был лишь бликом, первым лучом грядущего огня.
Я этого не знал и сделал шаг – вперед, вниз – к Гододину.
К концу.
К свету и огню.
Но я был молод! Я был жив! Меня приветствовали все, кто меня знал. Я вошел во Тьму и глубокую воду и вернулся оттуда. Изменился – как меняются все, кто переживает подобное, – но остался жив. Новая рука – часть тела, но еще не часть меня – бесполезно болталась. Я попробовал сжать ее в кулак… не вышло. Со временем она налилась силой и перестала меня пугать, но продолжала служить напоминанием обо всех ужасах Воргоссоса, о потерянных там людях и о жизни, которой я лишился.
Повернувшись, я посмотрел на Валку и жестом подозвал ее. Она с улыбкой помотала головой, оставшись в тени рядом с коленопреклоненным Бассандером Лином.
– Полусмертный! – продолжали кричать снизу.
Триумфально вскидывались вверх кулаки, одобрительно взлетали ладони.
В ответ я поднял здоровую правую руку.
У всего есть финал, мой читатель, и он неизбежен. Но иногда финал – это начало новой истории. Как и сейчас. Как птица феникс восстает из пепла, как новые боги воскрешаются из останков старых, так и я возродился из озера под стеклянным куполом. Многое навсегда осталось в тех водах: мои шрамы, напоминавшие об Эмеше, мои мечты о мире. Жизнь полна таких перемен. Если то, что я сделал, возмущает вас, мой читатель, я не буду вас укорять. Если вы не станете читать дальше, я пойму. Вам дарована роскошь предвидения. Вы понимаете, чем все закончится.
Дальше я пойду один.
Неформальная организация наемников под названием Мейдуанский Красный отряд была создана Адрианом Марло и Райне Смайт из 437-го легиона Центавра в качестве прикрытия для миссии по поиску экстрасоларианского королевства Воргоссос. С помощью одолженных у сатрапа Калимы ди Сайиф джаддианских солдат они изображали частную военную компанию, несколько десятков лет путешествуя по норманским фригольдам. За этот период им удалось завоевать известность, в частности благодаря участию в свержении адмирала Мариуса Вента, военного диктатора планеты Фарос. В результате Красный отряд пополнился двумя кораблями и несколькими сотнями рекрутов. Тогда отряд насчитывал порядка двух тысяч солдат (лорд Марло не указал точного числа), распределенных по трем кораблям. Первым был «Бальмунг», старинный эсминец класса «каратель», прежде прикрепленный к кораблю-носителю «Непреклонный». Два других корабля, «Мистраль» и «Фараон», были захвачены в ходе кампании против правительства Вента.
Номинальным комендантом отряда считался лорд Марло, но его позиция была лишь прикрытием. Официальным командиром был тогда капитан Бассандер Лин. Соперничество между двумя лидерами привело к трениям внутри организации. Пополнение отряда дезертировавшими от Вента норманцами усугубило противоречия, так как те встали на сторону лорда Марло. Об этом подробно рассказывается в записках Марло.
Ниже следует список членов Красного отряда, упомянутых во втором томе записок лорда Марло.
ЛОРД АДРИАН АНАКСАНДР МАРЛО, формально командующий Мейдуанским Красным отрядом. Лишенный наследства палатин, иммунис 437-го легиона. Полусмертный, Пожиратель Солнца, Губитель Звезд, Убийца Бледных, Неубиваемый. Виновник гибели всей расы сьельсинов.
Его друзья, мирмидонцы и бывшие гладиаторы с Эмеша:
– ВИЛЬГЕЛЬМ ИЗ ДАНУ, по кличке ХЛЫСТ, ликтор лорда Марло.
– Его бывший хозяин СЕТ, торговец.
– ГХЕН С ЭМЕША, центурион. Бывший заключенный.
– СИРАН С ЭМЕША, центурион. Бывшая заключенная.
– ПАЛЛИНО ИЗ ТРИЕСТА, центурион первой линии. Бывший заключенный.
– Его возлюбленная ЭЛАРА С ЭМЕША, квартирмейстер на борту «Бальмунга».
ВАЛКА ОНДЕРРА ВХАД ЭДДА, ксенолог с планеты Эдда в Демархии Тавроса. Формально – научный советник Красного отряда.
БАССАНДЕР ЛИН, капитан 437-го легиона, выступает в роли коммодора Красного отряда и капитана «Фараона». Этнический мандари, офицер Имперских легионов.
– Его старший помощник ПРИСКА ГРИНЛО, лейтенант 437-го легиона. Преданная сторонница капитана Лина.
На борту «Фараона»:
– ЛУАНА ОКОЙО, старший медицинский работник. Норманский офицер, нанятая на Фаросе.
– СУАССОН, лейтенант. Офицер легиона, присоединившийся к отряду на Эмеше.
– ДУЛИЯ, лейтенант. Офицер легиона, присоединившийся к отряду на Эмеше.
– ЭТЬЕН, декурион и бывший любовник Вильгельма из Дану.
Другие капитаны:
– ДЖИНАН АЗХАР, лейтенант джаддианской армии, отданная в наем Красному отряду и капитану «Бальмунга». Возлюбленная АДРИАНА МАРЛО.
– Ее старший помощник АЛЕССАНДРО ХАНАС, лейтенант джаддианской армии, отданный в наем Красному отряду.
На борту «Бальмунга»:
– АРТУРО, офицер джаддианской армии.
– БРУКС, офицер легиона. Суперкарго «Бальмунга».
ОТАВИЯ КОРВО, капитан «Мистраля». Бывший заместитель покойного Эмиля Борделона, которого она предала по наущению лорда Марло. Норманский офицер, нанятая на Фаросе.
– Ее старший помощник БАСТЬЕН ДЮРАН, коммандер. Норманский офицер, нанятый на Фаросе.
На борту «Мистраля»:
– КАРИМ ГАРОНЕ, по прозвищу БАНДИТ, лейтенант. Этнический джаддианец, выросший в норманском фригольде. Присоединился на Фаросе вместе с капитаном Корво.
– АЙЛЕКС, лейтенант. Гомункул-дриада, обладающая навыками инженерного дела и обслуживания компьютерных систем.
Основанный в 11907 году ИЗЛ по распоряжению примарха Эмброза Сурабяна (Пятый указ о Центаврийских легионах) 437-й легион Центавра защищал интересы Империи в рукаве Центавра. В ходе войны со сьельсинами командующим легионом был сэр Леонид Бартош, потомственный офицер, родители которого также посвятили всю свою жизнь службе. По всем имеющимся сведениям, Бартош был способным командиром, но в исторических заметках почти не упоминается. Считается, что он погиб в битве при Гододине вместе с имперским флагманским кораблем «Град» и всей командой, став жертвой Адриана Марло, Пожирателя Солнца. Из его четырех трибунов заметной фигурой является лишь дама Райне Смайт, завербовавшая Адриана Марло в качестве иммуниса после его участия в событиях на Эмеше.
Ниже следует список членов 437-го легиона Центавра и их джаддианских союзников, упомянутых во втором томе записок лорда Марло.
ЛОРД ТИТ ХАУПТМАНН, герцог Андернаха и Первый стратиг легионов Центавра.
– СЭР ЛЕОНИД БАРТОШ, легат 437-го легиона Центавра.
– ДАМА РАЙНЕ СМАЙТ, 4-й трибун 437-го легиона Центавра, капитан корабля-носителя «Непреклонный». Патриций, изначально принадлежала к сословию плебеев.
– Ее старший офицер СЭР ВИЛЬГЕЛЬМ КРОССФЛЕЙН, коммандер первого класса, пожилой палатин.
На борту «Непреклонного» и «Скьявоны»:
– ЛЮДОВИКО СКИАРРА, коммандер и третий по старшинству на «Скьявоне».
– МАРИ КАРТЬЕ, лейтенант.
– ТОР ВАРРО, схоласт ордена халцентеритов и переводчик со сьельсинского, приставленный к легиону. Взят по настоянию Хауптманна.
По легенде, Воргоссос – затерянная планета, вращающаяся вокруг коричневого карлика, в древние времена заселенная предками экстрасоларианцев, покинувшими Империю в первые годы ее существования. Из записок лорда Марло следует, что заселение планеты могло произойти гораздо раньше, а столичный город служил мериканской базой во время Войны Основания. О верности этих суждений можно спорить, однако из записок следует, что существование мифического Кхарна Сагары и его завоевания Возвышенных не могут быть подвергнуты сомнению. Если верить лорду Марло, древний завоеватель воспользовался забытой мериканской технологией, чтобы бесконечно продлевать свою жизнь, и правил планетой много лет, предоставляя убежище пиратам, наемникам и прочим сомнительным личностям, в частности подпольным торговцам генетическим и кибернетическим материалом.
Ниже следует список жителей Воргоссоса, упомянутых во втором томе записок лорда Марло.
КХАРН САГАРА, известный как ВЕЧНЫЙ, король Воргоссоса. Предположительно Кхарн Сагара из древних легенд, что подразумевает, что ему почти пятнадцать тысяч лет.
– Его дети РЕН и СУЗУХА – по всей видимости, его клоны.
Его слуги:
– БРАТСТВО, мериканский искусственный интеллект, собранный из бесконечно разрастающейся человеческой органической материи. Помещен в подземное море, поддерживающее его вес.
– ЮМЭ, андроид, исполняющий обязанности дворецкого Вечного.
– КАЛВЕРТ, Возвышенный, заведующий программой клонирования и фермами по выращиванию тел.
– НАЙЯ, гомункул.
Просители:
– ЛОРД КИМ ХЕ СОН, бывший барон Мунсина.
– ЛЕДИ КАТЕРИНА ДОМИЦИЯ АРФЛЕР, баронесса Варадето.
– ЛЕДИ МАРИЕТТА КАЛУЗА, маркиза Сарматии.
– ЛОРД СЕНДХИЛ РАМАНАРАЯН, великий герцог Милинды.
– ПАРДОС, АРЧИБАЛЬД и ФРЕДЕРИК, представители галактической элиты.
В городе:
– ШАРА, нищенка.
На борту «Загадки часов»:
КАПИТАН ЭЙДХИН, капитан «Загадки часов». Возвышенный на службе Вечного.
– Помощник капитана НАЗЗАРЕНО, юный пилот и фактический таможенный инспектор. Возвышенный.
– МАРКО и ЯРИ, Возвышенные; возможно, члены экипажа «Загадки». Последний – мутант, подвергшийся воздействию Омутов на Апасе. Марко – его опекун.
– ЯКОПО, торговец и наталист.
Об истории клана Отиоло известно не много. Единственный контакт между итани Отиоло и Соларианской империей случился на Воргоссосе, как задокументировано в этом тексте. Помимо отчетов, составленных членами 437-го легиона Центавра и секретарями стратига Хауптманна, записки лорда Марло являются единственным и наиболее подробным документом, в котором упоминается данный клан. Собрав воедино клочки информации из различных источников, можно сделать вывод, что клан Отиоло был молодым и относительно незначительным племенем. В тексте Марло говорится, что князь Араната взял свой народ «у Утайхаро». Вероятно, князь Араната победил на дуэли другого князя и присвоил его племя, став таким образом первым вождем итани Отиоло, ведь по традиции сьельсинов победивший аэту становится аэтой. Столь непродолжительное существование кланов было для сьельсинов обычным (что объясняет необходимость касты баэтанов, следящих за тем, чтобы племенные традиции сохранялись, несмотря на смену аэты и идентичности). Более об этом клане ничего не известно. Любые документы и артефакты, способные подробнее рассказать об итани Отиоло, были уничтожены вместе с кораблем «Бахали имнал Акура» в ходе нападения стратига Хауптманна.
Ниже следует список сьельсинов, в частности членов клана Отиоло, упомянутых во втором томе записок лорда Марло.
АЭТА УЦЕБИМН АРАНАТА ОТИОЛО, Вьюдихом, князь итани Отиоло, хозяин – хранитель своего народа. Верховный правитель корабля-мира «Бахали имнал Акура», глава клана Отиоло.
– Его ребенок НОБУТА ОТИОЛО, предполагаемый наследник клана.
Его приближенные и рабы:
– ОАЛИКОМН, мажордом и котелихо (герольд) итани Отиоло.
– КАСАНТОРА ТАНАРАН ИАКАТО, баэтан, жрец-историк итани Отиоло, пленник Соларианской империи, в частности Мейдуанского Красного отряда.
– {ИТАНА УВАНАРИ АЙЯТОМН}, ичакта, бывший капитан корабля «Йяд Га Хигатте», убитый Адрианом Марло на Эмеше.
На борту «Йяд Га Хигатте»:
– СВАТАРОМ, ЭТАНИТАРИ и ОАНАТОРО, рядовые члены экипажа, солдаты, рабы.
Другие упоминаемые сьельсины:
– ДОРАЯИКА, предположительно АЭТА СИРИАНИ ДОРАЯИКА, о ком много чего сообщается в последующих главах записок лорда Марло.
– ХАСУРУМН, еще один вождь-аэта сьельсинов.
– ПАГОРАМАТУ, еще один вождь-аэта сьельсинов.
– {УТАЙХАРО}, считается погибшим. Побежденный Аранатой Отиоло князь-аэта, чье племя вошло в скианду Отиоло.
Многие персонажи второго тома записок лорда Марло не входят в вышеуказанные группы, но включены в список действующих лиц для полноты описания. Они перечислены согласно своему местопребыванию, с отсылками к имперскому и джаддианскому дворам на Форуме и Джадде соответственно, а также планетам Делос, Эмеш, Фарос, Рустам и экстрасоларианскому городу-станции «Март».
Ниже следует список персонажей, упоминаемых в записках лорда Марло:
НА ФОРУМЕ:
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ВИЛЬГЕЛЬМ XXIII ИЗ ДОМА АВЕНТОВ; первородный сын Земли; защитник Солнечной системы; король Авалона; властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; примарх Ориона; завоеватель Наугольника; Великий стратиг Имперских легионов; верховный правитель городов Форума; путеводная звезда констелляций палатинской крови; защитник детей человеческих и слуга слуг Земли.
– Его предок {КОРОЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМ VII ВИНДЗОР}, известный как ВИЛЬГЕЛЬМ АДВЕНТ, бог-император, император Авалона и Эдема, последний король Соединенного Королевства Великобритании, король на Авалоне, Властелин Королевства Виндзоров в изгнании. Первый император Соларианской империи. Обожествлен Капеллой.
– ЭДУАРД АЛЬБЕ, оперативник Разведывательной службы легионов и будущий друг лорда Марло.
НА ДЖАДДЕ:
Его королевское высочество АЛДИЯ АХМАД РОДРИГО-ФИЛЛИП ДИ ОТРАНТО, Верховный князь Джадда, князь Ларана, Первый среди равных князей Княжеств Джадда, Лорд Кружащих Лун, Защитник Планеты Огня, глава Эали Аль’Акран.
– Леди КАЛИМА АЛИАРАДА УДИРИ ДИ САЙИФ, сатрап Убара, вассал князя Фессалоник. Фактически посланник Верховного князя в районе боевых действий.
– Ее ликтор СЭР ОЛОРИН МИЛТА, мастер меча, маэскол из Школы Огня.
НА ПЛАНЕТЕ ДЕЛОС:
ЛОРД АЛИСТЕР ДИОМЕД ФРИДРИХ МАРЛО. Архонт префектуры Мейдуа и лорд Обители Дьявола, бывший лорд-экзекутор Делоса, Линонский Мясник.
– Его жена, ЛЕДИ ЛИЛИАНА КЕФАЛОС-МАРЛО, знаменитая либреттистка и режиссер, дочь герцогини-наместницы Делоса.
– Их сын КРИСПИН МАРЛО, младший брат Адриана, предполагаемый наследник Обители Дьявола и префектуры Мейдуа.
– Его покойная мать {ЛЕДИ ФУКСИЯ БЕЛЛЬГРОУВ-МАРЛО}.
Его приближенные:
– СЭР ФЕЛИКС МАРТИН, кастелян и начальник замковой стражи. Бывший наставник Адриана в вопросах воинского искусства.
– СЭР РОБАН МИЛОШ, ликтор, бывший телохранитель Адриана.
– ТОР АЛКУИН, старший схоласт-советник архонта.
– ТОР ГИБСОН, любимый наставник Адриана, схоласт Зенонского ордена, обучавшийся на Сиракузах. В изгнании, считается погибшим.
НА ПЛАНЕТЕ ЭМЕШ:
ЛОРД БАЛИАН МАТАРО, третий граф Эмеша, архонт префектуры Боросево и хозяин замка Боросево.
– Его дочь АНАИС МАТАРО, сосватанная за Адриана. Будущая графиня Эмеша.
– {ГИЛЛИАМ ВАС}, внебрачный сын великого приора Эмеша. Убит Адрианом на дуэли.
– {КЭТ}, бедная девушка и бывшая возлюбленная Адриана. Погибла во время поразившей Эмеш чумы.
НА ПЛАНЕТЕ ФАРОС:
{МАРИУС ВЕНТ}, покойный военный диктатор планеты Фарос, бывший легат империи. Убит Мейдуанским Красным отрядом Адриана Марло.
– Его подчиненный {ЭМИЛЬ БОРДЕЛОН}, норманский наемник и капитан. Был известен своей развращенностью, не пользовался популярностью.
НА ПЛАНЕТЕ РУСТАМ:
КРАШЕНЫЙ, меняющий облик гомункул и криминальный авторитет в трущобах Рустама. Родом с Воргоссоса.
– Его подчиненный САМИР, плагиарий и торговец оружием.
ЖИВАЙ, временный консул Рустама, бывший глава городских префектов.
НА СТАНЦИИ «МАРТ»:
АНТОНИЙ БРЕВОН, торговец и бизнесмен, имеет связи с Возвышенными и обитателями Воргоссоса.
– Его рабыня ЕВА, гомункул.
ЕВГЕНИЙ ЧЕНТО, косторез и наталист.
Далее представлен список планет, упоминаемых во втором томе записок лорда Марло. Он служит, чтобы напомнить читателю, что из себя представляет каждая планета. Подробную астрографическую и геологическую информацию, экономическую и историческую документацию можно найти в других книгах библиотеки. Информации, предоставленной мной, достаточно для понимания текста лорда Марло.
Авалон. Одна из первых человеческих колоний, результат усиленной колонизации кораблями поколений. Место зарождения Соларианской империи.
Андернах. Герцогство в созвездии Центавра под управлением дома Хауптманнов. Родина Первого стратига Тита Хауптманна. Холодный засушливый мир.
Апас. Координаты неизвестны. Согласно запискам лорда Марло, местонахождение колонии ксенобитных микроорганизмов, известное как Омут.
Аптукка. Имперская колония в рукаве Наугольника. Место одной из величайших побед лорда Марло.
Ардистама. Норманский фригольд, посещенный лордом Марло по пути с Эмеша на Воргоссос.
Афирас. Старый имперский мир, родина хищных ксанартов.
Баннатия. Имперская норманская колония, уничтоженная сьельсинами.
Варадето. Баронство в примархате Ориона, управляемое домом Арфлеров.
Воргоссос. Загадочный мир экстрасоларианцев, вращающийся вокруг коричневого карлика. Считается центром нелегальных генетических исследований. Бывшее убежище Возвышенных, в данный момент управляется Вечным.
Гивея. Планета, уничтоженная Капеллой после череды убийств плебеев местными нобилями.
Гододин. Система между рукавами Центавра и Стрельца, известная тем, что ее разрушил Адриан Марло в последней битве Крестового похода.
Дану. Крупное герцогство в рукаве Центавра, в записках лорда Марло в основном упоминается как место рождения его друга, Вильгельма, по кличке Хлыст.
Делос. Родная планета Адриана Марло и местоположение герцогского престола дома Кефалосов в Шпоре Ориона. Мир с умеренным климатом и тусклым солнцем, известный благодаря урановым запасам, сделавшим его чрезвычайно богатым.
Джадд. Планета огня, священная столица Княжеств Джадда, на почву которой никто не может ступить без разрешения верховного князя.
Идунн. Имперская норманская колония, уничтоженная сьельсинами.
Коритани. Крупная имперская база в Пространстве Наугольника.
Кремна. Согласно запискам лорда Марло, экстрасоларианская колония. Местонахождение неизвестно.
Крессгард. Уничтоженная имперская колония в Вуали Маринуса, место первого контакта со сьельсинами в битве при Крессгарде в 15792 г. ИЗЛ.
Ликия. Имперская норманская колония, уничтоженная сьельсинами.
Линон. Спутник газового гиганта в системе Делоса. В прошлом домен дома Оринов. Место битвы при Линоне в 15863 г. ИЗЛ, в которой Алистер Марло уничтожил весь этот эксульский дом.
Луин. Планета, известная своими ксенобитными лесами, считается сказочной страной. Здесь обитают знаменитые фазмавигранди – летающие существа, светящиеся, словно волшебные огни.
Маринус. Первый норманский фригольд, захваченный Империей, одна из первых имперских колоний в Пространстве Наугольника.
Милинда. Великое герцогство в примархате Персея. Изначально шахтерская колония, добившаяся процветания в ходе Первых Джаддианских войн.
Монмара. Водный мир. Норманская колония, известная массовым производством дешевых звездолетов.
Награмма. Норманский фригольд, в основном заселенный религиозными последователями Сида Артура.
Несс. Планета, где расположен престол примарха Центавра.
Рустам. Имперская колония в Пространстве Наугольника, место кратковременного сражения со сьельсинами, закончившегося уничтожением ее столицы.
Санора. Недавно заселенный норманский фригольд. Считается прибежищем пиратов.
Сарматия. Небольшая имперская система в Верхнем Персее.
Се Ваттаю. Загадочная прародина сьельсинов. Ее поверхность, вероятно, пронизана лабиринтом тоннелей, подобных тем, что прорыли Тихие в Калагахе на Эмеше.
Синуэсса. Планета в созвездии Стрельца, место битвы при Синуэссе, одной из наиболее кровавых в ходе войны со сьельсинами.
Станция «Март». Экстрасоларианская станция-кольцо в дальнем космосе. Важный торговый и промышленный центр с многомиллионным населением.
Старая Земля. Родина человеческой расы, ставшая жертвой экологической катастрофы. Превратившаяся в радиоактивные развалины, она тщательно охраняется стражами Капеллы, не позволяющими никому ступать на нее.
Таврос. Главная планета Демархии Тавроса, заселенная потомками скандинавов, индийцев и этнических тайцев до начала имперской экспансии в регион над галактическим экватором.
Танаис. Согласно запискам лорда Марло, экстрасоларианская колония. Расположение неизвестно.
Тира. Имперская колония в Пространстве Наугольника, управлявшаяся ныне не существующим домом Юрнау. Уничтожена сьельсинами в 16216 г. ИЗЛ.
Триест. Старый имперский мир в рукаве Ориона, примечательный лишь тем, что является местом рождения Паллино, близкого друга и соратника лорда Марло.
Убар. Джаддианская сатрапия, поддерживающая дом Ди Отранто, члены которого в течение многих поколений являлись верховными князьями Джадда. Вассал князя Фессалоник.
Угра. Норманский фригольд, недавно преобразованный из королевства в республику. Известен звездолетостроительными заводами.
Фарос. Норманский фригольд, некоторое время находившийся под правлением бывшего имперского легата Мариуса Вента, свергнутого Адрианом Марло.
Эмеш. Водный мир в Вуали Маринуса, вотчина дома Матаро. Местонахождение колонии умандхов и подземных развалин Калагах. Изначально норманская колония.
Эпидамн. Имперское графство в рукаве Стрельца, некогда центр торговли. Родина хищных мегатериев.
Ниже приведен список терминов, появляющихся во втором томе записок лорда Марло. Одни из них непросто перевести на классический английский, другие несут определенный культурный или технический смысл. За более подробными объяснениями методологии, использованной мной при переводе с языка галстани, на котором записан оригинальный текст, обращайтесь к приложению к первому тому этого издания.
Абстрагирование. Процесс, в ходе которого Возвышенные искажают свою человеческую природу с помощью технологий.
Адвент. Уничтожение Старой Земли человечеством в конце Войны Основания.
Адоратор. Приверженец какого-либо исповедуемого в пределах Империи древнего религиозного культа, разрешенного Капеллой.
Аждарх. Хищник, часто используемый в боях Колоссо. Напоминает ящерицу с длинной шеей, которая распахивается сверху донизу, открывая клыкастую пасть.
Акаранта. Доминантная сексуальная роль у сьельсинов.
Аквиларий. Пилот легкого летательного аппарата в Имперских легионах.
Альджани. Джаддианские солдаты. В отличие от мамлюков – не клоны.
Анагност. Новопосвященный служитель Капеллы.
Андрогин. Гомункул, не проявляющий ни мужских, ни женских половых признаков, либо проявляющий и те и другие.
Аэта. Сьельсинский светский и военный вождь, обладающий имущественными правами на своих подданных и их собственность.
Барон/баронесса. Низший ранг имперской палатинской аристократии. Может управлять целой планетой или планетарным доменом. Титул может передаваться по наследству.
Бастилия. Судебный и тюремно-исправительный центр Капеллы, обычно объединенный с храмовым святилищем.
Баэтан. В культуре сьельсинов своего рода жрец-историк скианды.
Белый меч. Керамический двуручный меч, используемый катарами Капеллы в церемониальных казнях, в особенности аристократов.
Биопроизводство. Производство живой ткани, органов и организмов.
Бледные. Сьельсины. Сленг, рассматривается ксенофилами как оскорбление.
Бог Огня. В джаддианской религии главное божество-творец, известный также под древним именем Ахурамазда.
Вампироморф. Крылатое кровососущее животное, часто используемое в предварительных боях в Колоссо.
Великая хартия. Древний свод законов, навязанный Империи коалицией палатинских домов. Удерживает равновесие между нобилями и императором.
Верхний Центавр. Область в рукаве Центавра неподалеку от центра галактики, где расположены Княжества Джадда и множество имперских провинций.
Внешний Персей. Регион экспансии вдоль рукава Персея в сторону его окончания. Колониальный фронтир.
Возвышенные. Группировка из числа экстрасоларианцев, известная радикальным использованием кибернетики.
Война Основания. Война между зарождающейся Империей и мерикани, в которой мерикани потерпели поражение и после которой была основана Соларианская империя.
Вуаль Маринуса. Пространство, оспариваемое Империей и норманскими фригольдами. Составляет большую часть фронтовой линии крестового похода против сьельсинов.
Высокая коллегия. Государственная служба, в задачу которой входит рассмотрение заявок палатинов на рождение детей и наблюдение за процессом. Предотвращает мутации.
Высшая материя. Особое вещество, получаемое с помощью алхимии. Используется для изготовления имперских рыцарских мечей, которыми можно разрубить практически любой материал.
Галстани. Универсальный язык Соларианской империи, ведущий происхождение от классического английского со значительными вкраплениями из хинди и франко-германских языков.
Ген-тоник. Лекарственный препарат, изменяющий генный код организма согласно желаемому плану. Применяется, чтобы сделать из плебеев патрициев.
Глубинные. Разумные и, возможно, искусственно созданные микроорганизмы, обнаруженные на ряде планет, способные поглощать и изменять других живых существ.
Голем. Механический гуманоид без органических элементов.
Гомункул. Человек или почти человек, искусственно созданный для решения определенных задач или в эстетических целях.
Гоплит. Солдат со щитом. Тяжелая пехота.
Грунтомобиль. Наземное транспортное средство, как правило работающее на солнечной энергии или использующее двигатель внутреннего сгорания.
Двенадцать скверн. Двенадцать самых тяжких грехов согласно Индексу Капеллы, от осуждения за которые не защищают даже юридические и дипломатические привилегии.
Деймон. Искусственный разум. Иногда термин ошибочно распространяется на не имеющие разума компьютерные системы.
Денва. Вызывающий привыкание псевдоамфетамин внеземного происхождения, популярный наркотик. Изготавливается из грибного сока.
Джаддианский. Официальный язык Княжеств Джадда, гибрид древних романских и семитских языков с некоторым влиянием греческого.
Джубала. Сильный и популярный инопланетный наркотик. Можно вдыхать или принимать внутрь в виде чая.
Дриада. Любая разновидность зеленокожего гомункула, способного к фотосинтезу и предназначенного для работы в открытом космосе.
Друажа. Настольная игра, иногда называемая лабиринтными шахматами.
Дюрантийская Республика. Межзвездная республика, объединяющая приблизительно три тысячи миров. Платит дань Империи.
Задворки. Пространство в границах Империи, но официально не колонизированное. Часто служит прибежищем для экстрасоларианцев.
Зенонцы. Схоластический орден, уделяющий особое внимание самосозерцанию и контролю над эмоциями.
Знак солнечного диска. Жест благословения, при котором прикасаются ко лбу и к губам соединенными в кольцо большим и указательным пальцем, а затем поднимают руку к небу.
Имагинифер. В \ах герольд, на которого возложена обязанность нести церемониальный посох с голографическим портретом императора.
Иммунис. В легионах солдат – освобожденный от всеобщих обязанностей.
Император. Верховный правитель Соларианской империи. Считается богом и реинкарнацией своих предшественников. Обладает неограниченной властью.
Инмейн. Оскорбительное выражение, означающее, что некто не является полноценным человеком. Буквально «нечистый».
Интус. Палатин, рожденный не под контролем Высокой коллегии, обычно имеющий определенные физические и физиологические дефекты. Незаконнорожденный.
Итани.
Ичакта. Сьельсинский титул капитана корабля.
Иэтумна. Субмиссивная сексуальная роль у сьельсинов.
Капелла. См. Святая Земная Капелла.
Каспум. Посеребренная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев. Двенадцать каспумов составляют один золотой хурасам. Встречаются также банкноты различного номинала.
Киати. В культуре сьельсинов – степень полезности или ценность индивида для его хозяина.
Классический английский. Древний язык мерикани и первых имперских поселенцев на Авалоне, до сих пор используемый схоластами.
Книга Разума. Сборник различных текстов, составленный или сочиненный схоластом Аймором. Служит основой философии схоластов.
Княжества Джадда. Государство, состоящее из восьмидесяти провинций Персея, взбунтовавшихся против ограничения репродуктивных прав палатинов. Крайне милитаризировано и разделено на касты.
Колоны. Разумные, доиндустриальные расы ксенобитов на заселенных людьми мирах, в особенности в Соларианской империи.
Колоссо. Серия развлекательных мероприятий, проводимых в колизее, включающая в себя поединки профессиональных гладиаторов, мирмидонцев, животных, а также скачки и многое другое.
Комендант. Предводитель частного наемного отряда.
Коммодор. В легионах офицер выше капитана по званию, но ниже стратига, обычно командует флотом.
Корницен. В легионах солдат, играющий во время парада на горне или трубе.
Королевские викторианские рыцари. Рыцарский орден, присягнувший на верность Имперскому дому Авентов.
Косторез. Нелегальный врач-генетик, не имеющий разрешения на работу от Высокой коллегии.
Котелихо. Нечто вроде мажордома или герольда в культуре сьельсинов.
Криоожог. Ожог в результате неправильной крионической заморозки.
Ксанарт. Крупный сухопутный хищник с планеты Афирас.
Ксенобит. Живой организм, не относящийся к терраникам, в особенности считающийся разумным. Инопланетянин.
КТ/Квантовый телеграф. Устройство, использующее явление квантовой запутанности для мгновенной передачи сообщений на большие расстояния.
Кубикула. Комната, где располагаются крионические капсулы, обычно на борту корабля.
Легионы. Военная организация Соларианской империи, подчиняющаяся непосредственно императору и Имперскому дому, состоящая из наземных сил и флота.
Ликтор. Телохранитель аристократа или другого высокопоставленного лица. Обычно рыцарь.
Логофет. Советник в правительственных органах палатинских домов. В разговорной речи термин применяется к любому другому гражданскому служащему.
Лорарий. Работорговец или надсмотрщик за рабами.
Магус. Человек умственного труда, в особенности ученый или естествоиспытатель.
Мандари. Этническая группа, отделившаяся от имперского общества, обычно составляют основную часть персонала межзвездных торговых корпораций.
Марка. Основная валюта Соларианской империи, не обеспеченная ценными металлами.
Марсианская стража. Дворцовая стража императора, элитное подразделение, набранное из жителей Марса, ближайшей к Земле обитаемой планеты.
Мегатерий. Гигантская трехглазая хищная амфибия с планеты Эпидамн.
Медика. Госпиталь. Обычно на борту космического корабля.
Мерикани. Первые древние межзвездные колонисты. Сверхразвитая технологическая цивилизация, управляемая искусственным разумом. Уничтожена Империей.
Мирмидонец. В Колоссо наемный боец или раб, не прошедший профессионального гладиаторского обучения.
Мист. Интеллектуал.
Мнунатари. Каста торговцев в обществе сьельсинов. Считаются изгоями.
Наместник/наместница. Правитель имперской провинции, назначенный императором. Титул обычно передается по наследству, но не всегда.
Наталист. Специалист в области выращивания и генной модификации живых организмов, людей и не только.
Нахуте. Сьельсинское оружие. Напоминает металлическую летучую змею. Ищет цели и вгрызается в них.
Несотворенные боги. В философии божества древних религий, появившиеся в результате органической культурной эволюции.
Нейронное кружево. Полуорганический компьютер, имплантированный в мозг носителя. Запрещен в Империи.
Ниппонцы. Потомки японских колонистов, улетевших из системы Старой Земли в период Третьей перегринации.
Нобиль. Общий термин, относящийся к каждому члену сословий палатинов или патрициев в Соларианской империи.
Нордейский. Основной язык в Демархии. Гибрид скандинавских языков и тайского, с некоторым влиянием славянских языков.
Нунций. Глашатай, зазывала или герольд.
Омут. Место обитания ГЛУБИННЫХ.
Орден Заслуг. Высшая военная награда за службу Империи.
Палатин. Имперский аристократ, ведущий свой род от тех свободных людей, которые противостояли мерикани. Генетически усовершенствованный палатин может прожить несколько столетий.
Панкратион. Древнее боевое искусство, зародившееся в Древней Греции и Македонии.
Пантайский. Язык тавросиан, сложившийся из тайского, лаосского и кхмерского языков, на которых говорили колонисты, расселившиеся в Пряди вместе с нордейцами.
Патриций. Плебей или плутократ, пожалованный по решению кого-либо из сословия палатинов генетическими усовершенствованиями в награду за оказанные услуги.
Пельтаст. Солдат без щита. Легкая пехота.
Перегринация. Массовое переселение из системы Старой Земли в колонии за пределами Солнечной системы.
Писание. Правовой и нравственный кодекс Капеллы, исполнение которого обеспечивают инквизиция и Индекс.
Питерсонцы. Схоластический орден.
Плагиарий. Контрабандист, торговец краденым или иной участник черного рынка.
Плазмомет. Энергетическое оружие, использующее мощную электромагнитную цепь для создания плазменной дуги легко регулируемой дальности.
Плебей. Имперский простолюдин, предки которого произошли из неизмененного генетического резерва, перевезенного на древние колонии. Не имеет права использовать высокие технологии.
Плутократ. Плебей, скопивший достаточно денег, чтобы приобрести дорогостоящие генетические усовершенствования. Фактически патриций.
«Пустельга». Легкий истребитель, быстрый одноместный корабль, используемый в Имперских легионах для межкорабельных баталий.
Пространство Наугольника. Самая отдаленная, обжитая людьми территория в рукаве Наугольника Млечного Пути.
Ротсбанк. Древний частный банкирский дом, уходящий корнями в золотой век Земли.
Рыцари-экскувиторы. Приближенная к императору гвардия, состоящая из 108 лучших рыцарей и бойцов Империи.
Сатрап. Правитель планеты в Княжествах Джадда, подчиняется князю своего региона.
Светосфера. Сферический источник света, способный парить в воздухе с помощью репульсора Ройса, работает от аккумулятора.
Сигнифер. В легионах солдат, на которого возложена обязанность нести знамя отдельного легиона или отряда.
Скахари. Каста воинов в обществе сьельсинов.
Скианда.
Соларианская империя. Самое большое и самое старое государство в контролируемом человечеством пространстве, состоит приблизительно из полумиллиарда обитаемых планет.
Соларианский престол. Трон императора. Вырезан из целого куска цитрина. Иногда употребляется как синоним императорского присутствия или имперского кабинета.
Солифер. В легионах солдат, на которого возложена обязанность нести знамя с символом Имперского солнца.
СОП. Суррогатный обслуживающий персонал. Оболочки людей, подвергшиеся лоботомии и управляемые машинами. Используются экстрасоларианцами для тяжелого ручного труда и в качестве солдат.
Союз свободных торговцев. Коалиция мелких торговых компаний и независимых торговых кораблей для лоббирования транспортных привилегий и удобных посадочных площадок на планетах.
Старое Солнцестояние. Традиционный праздник в честь зимнего солнцестояния на Старой Земле.
Стратиг. Адмирал Имперских легионов, командует целым флотом, состоящим из нескольких легионов.
Строева. Голем, в частности дюрантийского производства. Как правило, его внешний облик копирует человеческий.
Сулан. Хищник с прародины сьельсинов.
Супрессионное поле. Силовое поле, использующее эффект Ройса для создания искусственной гравитации.
Схоласт. Член монашеского ордена исследователей, преподавателей и теоретиков, ведущего происхождение от ученых мерикани, взятых в плен в конце Войны Основания.
Сьельсины. Инопланетная раса, обладающая технологиями космических путешествий. Гуманоиды, хищники. Главный противник человечества в крестовом походе.
Тавросианский. Любой из языков Демархии Тавроса. Чаще всего имеется в виду нордейский.
«Танагра». Легкий корабль, используемый в Имперских легионах. Двухместный, тяжелее «пустельги».
Терраник. В терраформировании и экологии термин, обозначающий живой организм, вывезенный со Старой Земли. Не инопланетный.
Тиатари. Каста рабочих в обществе сьельсинов.
Тихие. Гипотетическая первая цивилизация в Галактике, предположительно оставившая после себя развалины древних поселений на Эмеше, Иудекке, Садальсууде и Озимандии.
Токолош. Плотоядные микроорганизмы, большое скопление которых выглядит как сгусток тьмы.
Траватскарский. Один из тавросианских языков, названный по имени этнической группы траватскаров. Отличается отсутствием редукции гласных.
Триада. Построение из трех легионеров – как правило, одного гоплита и двух пельтастов.
Триастр. Командир триады, как правило, защищенный щитом гоплит.
Трибун. Офицер, командующий когортой, четвертой частью легиона. Звание используется как во флоте, так и в сухопутных войсках.
ТХ-9. Химический компонент, закачиваемый в тело вместо крови при подготовке к помещению в крионическую фугу.
Тьма. Космос. В религии Капеллы место страданий и отчаяния.
Ударитану. Сложная нелинейная письменность, которой пользовались сьельсины.
Умандхи. Раса ксенобитов с планеты Эмеш. Трехногие амфибии, находящиеся на уровне развития, сравнимом с дельфинами.
Фазовый дисраптор. Разновидность энергетического оружия, поражающая нервную систему. На низкой мощности способен парализовать человека.
Факционарий. Старший чиновник торговой гильдии.
Федерат. Наемник.
Фраваши. В джаддианской религии частица человеческой души, остающаяся в духовном мире, когда душа приходит в материальную вселенную.
Фригольд. Любая планета или спутник, не присоединившаяся к крупным межзвездным державам и управляющаяся самостоятельно.
Фуга. Состояние крионической приостановки жизненных процессов, вызываемое для того, чтобы люди и другие живые существа могли перенести долгое путешествие между звездами.
Халцентериты. Схоластический орден, известный своим аскетизмом.
Хилатар. Популярный, не вызывающий привыкания галлюциноген. Изготавливается из листьев инопланетного растения. Листья высушиваются и завариваются, как чай.
Химера. Генетически модифицированное или искусственно полученное животное – как правило, результат комбинации генов двух или нескольких видов.
Хиромант. См. Косторез.
Хор. Элитное разведывательное и научно-исследовательское подразделение под управлением Капеллы.
Хорег. Руководитель хора певчих.
Хурасам. Позолоченная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев, достоинство определяется по обозначенному на ней весу золота. Встречаются монеты различного номинала.
Хуратимн. Промысловое животное с прародины сьельсинов.
Центурион. Воинское звание в Имперских легионах. Командует центурией.
Эали аль’акран. Джаддианская правящая каста, продукт интенсивного развития евгеники. Фактически сверхлюди.
Эвдорцы. Космические кочевники, ведущие свое происхождение с погибшей колонии на Европе в системе Старой Земли. Этническая группа, известная своими межзвездными странствиями.
Экстрасоларианцы. Варвары, живущие вне имперского контроля, зачастую являющиеся носителями нелегальных кибернетических устройств.
Эксул. Палатинский лорд, обосновавшийся на необитаемой планете. Также обозначает и его/ее приближенных.
Ясли. Крионическая капсула для перевозки людей в долгих межзвездных путешествиях.
© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®
Тишина.
Тишина вокруг Соларианского престола заполнила огромный зал, словно вода, словно тьма морских глубин. Никто не шелохнулся. Стоя среди придворных, я наблюдал за двумя преклонившими колени на мозаичном полу солдатами. Одетые в черное, они, словно скарабеи, проползли по центральному проходу через весь зал, мимо марсианских стражников. Как давно в это величественное место пускали столь низкородных? Белокаменные своды, подобно горе Олимп, высились над облаками Форума вот уже больше десяти тысяч лет. Но построивших их мастеров, несмотря на созданную ими красоту, окружавшие меня нобили ставили не выше насекомых. Я готов был поклясться своей здоровой правой рукой, что за это время перед нашим сиятельным императором имели честь преклонить колени не больше сотни сервов.
Их присутствие здесь было сигналом, подобно колокольному перезвону возвещавшим, что мир изменился. А то, что им в этом зале из золота и сердолика, слоновой кости и гагата предоставили слово, свидетельствовало о том, что перемены были значительными.
Оба коленопреклоненных солдата смотрели на нижнюю из пятидесяти четырех ступеней, ведущих к сияющему трону, охраняемому рыцарями-экскувиторами в начищенных до зеркального блеска белых доспехах.
По звездам на плечах одной из солдат я определил, что она была капитаном, но первым заговорил другой, простой и грубоватый легионер. Безусловно, логофеты и придворные гомункулы-евнухи научили его, как себя вести и что говорить, но страх взял свое, и он лишний десятый раз поклонился, уткнувшись лбом в пол.
– Ваше величество, – произнес он срывающимся голосом, – святой император. Я простираюсь перед вами. Меня зовут Каракс с Арамиса. Почти восемьсот лет я служил вам верой и правдой.
Язык солдата заплетался, было заметно, что он заучивал речь наизусть.
– Ваше величество, я был у Гермонассы. Был на «Невредимом», когда он пал.
Из докладов я знал, что «Невредимый» был флагманом оборонительной флотилии Гермонассы, но, получив повреждения, перестал быть «Невредимым» и погиб безымянным. Спутница Каракса была капитаном этого корабля. По кодексу чести после такого сокрушительного поражения ей следовало лишить себя жизни. Возможно, она намеревалась сделать это после аудиенции.
Каракс описал нападение сьельсинов:
– Бледные взяли корабль на абордаж. Вскрыли корпус и ринулись внутрь. Началась утечка воздуха, пострадала система жизнеобеспечения. Не знаю, как развивалась битва; капитан приказала отступать, и мы отошли, чтобы отцепить командный отсек…
– К делу! – рявкнул сопровождавший солдата евнух в мягких туфлях.
По команде андрогина марсианский стражник ткнул легионера древком энергокопья.
– Пусть рассказывает как хочет! – Голос императора заставил андрогина со стражником замереть.
Каракс и капитан тут же прижались лицом к полу, словно напуганные грозой дети. Слова кесаря гремели с трона, усиленные спрятанными в резных сводах динамиками, и казалось, что его божественный глас исходит сразу отовсюду.
Он доброжелательно продолжил:
– Этот солдат много странствовал и многое повидал. Нам это интересно. Не нужно его торопить.
Пробормотав слова благодарности, Каракс приосанился, оставаясь на коленях.
– Вы хотели узнать о нем. – (Я буквально услышал, как Каракс сглотнул.) – О Бледном короле.
Я предположил, что по прибытии на Форум этот солдат, наряду с другими выжившими на Гермонассе, подал рапорт и исходя из представленных сведений был избран, чтобы предстать перед императором. Я покосился на Паллино, но мой старый друг и телохранитель даже не моргнул.
Меня терзали мрачные мысли, но я продолжал внимательно слушать Каракса.
– Моя декурия осталась охранять шлюз. Мы были последней линией обороны. На «Невредимом» к мостику ведет длинный коридор, и Тайлес – мой декурион – запечатал выход. Но они пробились даже сквозь полтора фута цельного титана. – На слове «пробились» голос дрогнул, и легионер поник, опустив голову. – Разрезали дверь клинком как у наших рыцарей. Из высшей материи. Он прошел как нож сквозь масло, ваше величество, господа и дамы. Но таких клинков я прежде не видел. Он был огромным и… кривым. Рассек переборку как нож сквозь масло…
Солдат осознал, что повторяется, и заметно перепугался.
– …покромсал людей. Я никогда еще не видел такого огромного Бледного. Ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в коридор. Оно смотрело на нас из-за энергетического щита, все в черном и серебряном, и скалилось. Как будто ухмылялось. «Сдавайтесь!» – говорит, и, клянусь Святой Матерью-Землей, о достопочтенный кесарь, говорит на нашем языке. – Солдат потер руки. – Говорит, нам конец. Они захватили порт, уничтожили почти весь флот. Мы открыли огонь, но у них были щиты. Никогда такого не видел. Бледные со щитами. Они только посмеивались, и тут их главный назвал себя. Сказал… – Каракс не сразу смог произнести имя.
Но мне уже не нужно было его слушать.
Я и так знал это имя.
Сириани Дораяика.
Бич Земной.
Слова солдата завладели мной, и перед глазами вновь предстало видение, посланное мне дважды: сначала во тьме под Калагахом, а потом в холодных объятиях Братства на Воргоссосе. Я видел сьельсинов среди звезд, командиров за командирами, войска за войсками, корабли и солдат, царапающих мечами небосвод. А во главе – высоченный, ужасающий вождь. Черна его одежда, черен плащ, ужасны рога его, и серебряная корона, и прозрачные зубы в безгубом рту.
– На нем была корона?
Вновь повисла тишина.
Я не сразу сообразил, что сам это произнес. Нарушил покой и порядок у Соларианского престола. Придворные отшатнулись, оставив нас с Паллино в одиночестве на крошечном островке среди высоких, словно башни, колонн. Кто-то нервно хихикнул, оптические визоры на безликих масках марсианских стражников повернулись ко мне.
Каракс тоже обернулся, и наши взгляды пересеклись. Он вытаращил глаза. Узнал меня? Я был уверен, что прежде с ним не встречался.
– К порядку! – выкрикнул церемониймейстер.
Я припал на колено и поклонился, но не до самого пола, не как солдаты, поскольку был палатином и дальним родственником императора. Глаза кесаря смотрели на меня – два изумруда на алебастровом лике, что он называл лицом. Мне показалось или уголок его рта изогнулся в ироничной усмешке?
Вокруг зашептались:
– Это же Марло?
– Адриан Марло?
– Сэр Адриан Марло, Викторианский рыцарь.
– Полусмертный?
– Правда, что его невозможно убить?
Церемониймейстер стукнул фасциями о плиточный пол; латунные наконечники лязгнули.
– Порядок! Соблюдайте порядок!
Чтобы восстановить тишину, хватило поднятой руки императора.
– Отвечай на вопрос нашего слуги, – произнес спустя мгновение его императорское величество Вильгельм Двадцать Третий из дома Авентов. От его голоса веяло огнем и старым деревом.
Все перевели взгляды на Каракса и его капитана. Легионер же продолжал глазеть на меня, игнорируя сидящего в золоте и бархате кесаря.
– Корона? – повторил солдат машинально, словно забыв, что означает это слово. – Корона? Да, была. Серебряная.
Само по себе это свидетельство ничего не доказывало. Князь Араната тоже носил серебряную корону. Среди сьельсинов были десятки, если не сотни князей, и все они командовали флотилией-нацией, странствовавшей по безводным космическим морям. Не было никаких причин считать, что Сириани Дораяика, коего Капелла нарекла Бичом Земным, было существом из моих видений.
Но я это знал.
Каракс еще не закончил.
– Он назвал себя королем, – добавил он и нарушил протокол, осмелившись взглянуть в глаза императору. – Сказал, что придет за вашей короной, о достопочтенный кесарь…
При виде его величества, восседающего на возвышенном троне, солдат запнулся и вновь распростерся у престола, почти расплющившись по полу. На меня больше не обращали внимания, и я, поднявшись, выглянул из-за спин окружавших меня богато одетых персонажей.
– Ваше величество, – сказал Каракс, – он отпустил меня, но убил всех остальных в моей декурии.
Воздух наполнился ароматом благовоний из золотых курильниц, но я чувствовал запах огня и горелой человеческой плоти. Я ясно представил себе коридор из рассказа легионера. Король сьельсинов – если он действительно был королем – невозмутимо шагал, размахивая бледным клинком. Я видел отскакивающие от его щита плазменные заряды и пули, видел, как, подобно молнии, разил его меч. Как сверкал этот клинок! Как страшна была стеклянная улыбка! Когда все было кончено, он взял Каракса за горло и одной рукой поднял с залитого кровью и усыпанного отрубленными конечностями пола. Я видел все как наяву: Каракс один против врага. Мне стало его жаль. Сьельсинский вождь держал солдата, не прикладывая никаких усилий, и тот мог лишь беспомощно болтать ногами, стуча сапогами по полу.
– «Скажи своему хозяину, что я иду», – дрожа, повторил Каракс слова Бледного.
Сьельсин швырнул его на пол, словно куклу, и, развернувшись, скрылся среди искореженных обломков.
– Адр, мне это совершенно не нравится, – сказал Паллино по окончании аудиенции.
– Мне тоже, Пал, – согласился я и, почесав подбородок, прислонился к колонне.
Огромный трон с императором вынесли из зала Короля-Солнца на плечах сотни человек в сопровождении рыцарей-экскувиторов, и теперь марсианские стражники выпроваживали отсюда задержавшихся придворных. Вестибюль снаружи тронного зала был просторнее многих дворцов, а его высоченный, расположенный на уровне пятидесятого этажа сводчатый потолок можно было принять за настоящее небо. Я слышал, что в потолке были встроены механизмы, поглощающие из воздуха всю влагу, чтобы не допустить образования облаков и защитить нобилей от дождя.
– Эти сволочи поумнели, – заметил мой ликтор, скрестив руки. – По крайней мере, один из них.
– Дораяика.
– Да, он, – подтвердил Паллино и повторил: – Мне это совершенно не нравится. Бледные – звери. Всегда нападают без предупреждения, беспорядочно жгут города и жрут людей. То там, то сям. А этот монстр… Он неспроста выбрал своей целью Гермонассу. Саму планету даже не тронул, просто взорвал верфи и почти уничтожил флот. Бьюсь об заклад, базу на Гран-Коре разнес он.
– И Эринию тоже.
Паллино побывал там со мной и видел как сьельсинов, так и машины, построенные экстрасоларианцами в недрах гор этой засушливой и безвоздушной планеты.
– Вероятно. Думаешь, он в сговоре с экстрасоларианцами?
– Оно, – поправил я, ведь у сьельсинов не было разделения по половым признакам. – Надеюсь, что нет.
Альянс между сьельсинами и живущими среди звезд варварами был бы разрушительным. Меня передернуло. Я бодрствовал уже почти сотню лет, но воспоминания о заключении в подземелье Воргоссоса по-прежнему обволакивали меня, как нефтяная пленка.
– Вождь, – продолжил я, – понимающий наши методы ведения войны, сам по себе опасен. Не хватало еще вмешать сюда Кхарна Сагару и ему подобных.
Паллино фыркнул. Я пристально посмотрел на этого человека, прошедшего со мной весь путь из бойцовских ям Эмеша, одного из немногих, кто помнил меня как Адра, Адриана, а не сэра Адриана, самого молодого кавалера Королевского Викторианского ордена, и не как Полусмертного.
Мой друг.
Когда мы познакомились, Паллино был уже стариком – убеленным сединами, одноглазым. Глаз он потерял в сражении со сьельсинами при Аргиссе, целую вечность назад. Но несмотря на возраст, он был силен, как любой старый солдат. И когда я позвал его с собой, попросив променять жизнь мирмидонца на жизнь наемника, он даже глазом не моргнул.
Теперь глаз у него было два, а волосы вновь стали темными, пусть и не совсем черными, как мои. Кожа на лице и руках, некогда грубая и покрытая старческими бляшками, снова обрела молодость и упругость. Ее пронизывала сетка тонких, как серебряные нити, шрамов – следы хирургического скальпеля и ген-тоников, перестроивших тело и возвысивших Паллино до патриция. Он получил новую жизнь и обрел вторую молодость – по моей просьбе. Когда император произвел меня в рыцари, я назначил Пала своим кутильером и принял его в свой дом.
Услышав имя Кхарна, Паллино прищурился и осенил себя защитным жестом.
– Думаешь, нас снова отправят?
– Скоро узнаем… – мрачно произнес я, разглядывая ярко разодетых нобилей, скопившихся у невероятно высоких колонн. В черной тунике, сапогах и шинели со стоячим воротником, я на их фоне выглядел бедно.
Сложив руки за спиной, я прислонился к колонне.
– Лорд Марло? – окликнул меня низкий голос.
Я оглянулся, ожидая увидеть слугу в имперской униформе. Но человек передо мной имел не белое одеяние слуги, а черное, еще более поношенное, чем мое.
Каракс.
– Это правда вы? – Солдат отшатнулся прежде, чем я успел ответить. – Бог, Земля и император… – Он очертил в воздухе знак солнечного диска, поспешно дотронувшись до лба, губ и груди. – Это вы. – Его рука задержалась на груди, нащупывая сквозь форменный мундир какой-то амулет. – Значит, я не ошибся. Когда вы со мной заговорили, я… не сразу поверил, что вы настоящий.
Он окинул взглядом окружавших нас нобилей, черно-серых логофетов, белых стражников и ярко-алых марсиан. Казалось, ему хочется стать невидимым, исчезнуть. Но в Вечном Городе это было невозможно. За нами наблюдали даже не десять тысяч глаз, а десять раз по десять тысяч. Камеры, микрофоны, воздушные дроны, «шпионская пыль» и всевозможные датчики неусыпно следили за всем, что происходило вокруг, защищая императора и сливки Соларианской империи от гибели и вероломства.
Спрятаться не мог никто. Даже простой легионер.
– Вполне настоящий, – ответил я, отходя от колонны.
– Настоящая заноза в заднице, – пробурчал себе под нос Паллино.
Я исподлобья взглянул на старого друга, и он виновато улыбнулся в ответ.
– Мне понравилась ваша речь, – сказал я Караксу. – Не каждый лорд справился бы.
Мы в молчании постояли друг против друга, не решаясь продолжить. Легионер был выбрит наголо, как положено, на смуглой коже шеи чернели идентификационные татуировки. Он то и дело порывался открыть рот, но всякий раз пресекал себя. За то время, что я был рыцарем, его терзания стали мне хорошо понятны.
Одарив солдата своей лучшей, самой кривой улыбкой, я спросил:
– Ваше имя Каракс?
– Да, сэр! То есть ваша светлость. – Он выпрямился почти по стойке смирно. – Каракс с Арамиса, сэр. Триастр. Вторая когорта Триста девятнадцатого легиона Центавра, сэр. Ваша светлость. Сэр.
Он спохватился и отдал честь, прижав кулак к груди.
Я ответил тем же.
– Каракс, просто «сэр» достаточно. Мы оба солдаты.
И когда это случилось? Когда я стал солдатом? Я вовсе не собирался им становиться. Я покинул дом, чтобы учить языки, стать схоластом. Не сражаться и уж точно не убивать.
Не умирать.
– Это правда? – спросил он. (Я сразу понял, о чем он, но позволил продолжить.) – То, что вас невозможно убить.
Помня о камерах, я не мог сказать ему всей правды. Даже если бы мог, он все равно не поверил бы. Если бы я ответил «да», Каракс счел бы меня аферистом. «Нет» – лжецом.
– Так считают.
Каракс кивнул, удовлетворенный моим ответом.
– Говорят, вы голыми руками убили одного их короля.
– Князя, – поправил его я и поднял два пальца. – Не одного, а двоих. И не голыми руками, а мечом.
Я машинально покрутил кольцо на левом большом пальце, которое забрал у князя Аранаты после его убийства. Руки невольно задрожали, и мне пришлось сжать их в кулаки. Я отрубил князю голову после того, как оно отрубило мою. Я до сих пор помнил, как смотрел на свое обезглавленное тело, пока тьма не окутала меня. Пока я не вернулся.
Паллино заерзал. Он тоже видел. Он знал правду.
– Сэр, война скоро закончится? – спросил Каракс, потупив взгляд, словно боялся смотреть на меня. – Я на императорском пособии еще с довоенных времен. Почти всю жизнь во льду, понимаете? Дома не был… даже не знаю сколько. Лет семьсот? У меня, наверное, уже сотня внуков. Если вернусь, меня не узнают. Нас таких много. Ребята не возвращаются домой. Закончить бы эту войну.
Его ладонь снова сжала предмет, который он носил под формой.
Несчастный меня растрогал. Сколько ему приходится спать в крионической фуге среди звезд? Такова была судьба большинства солдат – быть запертыми в морозильнике, дожидаясь пробуждения, в час по чайной ложке отбывая положенный срок службы. Месяц-два за десять лет. Это было несправедливо, но, в конце концов, что во Вселенной справедливо?
– Не знаю, – ответил я, приближаясь к нему на шаг.
Он отпрянул как от огня.
– Но ведь говорят, что вы можете заглядывать в будущее.
– Много чего говорят, – усмехнулся я.
Видеть будущее я не мог. Мне его иногда показывали, но сам я не имел над этим власти.
Считается, что людям лучше никогда не встречаться со своими кумирами. Я чувствовал, что не оправдываю ожиданий этого солдата, но сказать правду не мог. Благосклонность императора давала мне защиту, и все же говорить в этом месте начистоту грозило катастрофой.
– Каракс, война непременно закончится. Когда-нибудь. Может, и мы еще снова встретимся, когда это случится.
Я полагал, что солдат поникнет, огорченный моими уклончивыми ответами, но он, напротив, просиял и расправил плечи.
– Сэр, я хотел бы кое-что вам передать, если позволите.
Казалось, эта мысль только что осенила его. Он мгновенно снял с шеи тонкую цепочку и протянул мне маленький серебряный медальон:
– Сэр, я был на Аптукке пятьдесят лет назад. Это, конечно, пустяковина, но больше у меня ничего нет.
Это был медальон-молитвенник с изображением иконы Стойкости. Я взял его и положил на раскрытую ладонь, стараясь не выдавать эмоций. Я не верю и тогда не верил в религию Капеллы. Но я улыбнулся:
– Спасибо, солдат. Я рад, что вы были на Аптукке. Я…
– Как вам это удалось? – вырвалось у него. – Как вы убедили Бледных отступить без единого выстрела?
– Я… – перевернув медальон, я запнулся.
Он был маленьким, примерно с мой ноготь, и круглым, как монета. На обратной стороне изображено имперское солнце с двенадцатью лучами, поверх которого грубо нацарапан ножом трезубец вроде тех, что рисуют в руках дьявола. Вроде того, что был вышит алой нитью на моей шинели. Древко пересекало солнце посередине точно так же, как древко трезубца на моей груди проходило сквозь пентакль. Я сжал вещицу в кулаке и притянул к себе.
– Я убил их князя, – улыбнулся я, хотя сказанное было правдой лишь отчасти.
Бледные пустили меня на борт своего корабля, и я вызвал князя Улурани на дуэль. Оно приняло вызов, решив отомстить за смерть другого вождя, Аранаты. Пока шла дуэль, Паллино с лейтенантом-коммандером Гароне заминировали весь корабль. Сьельсины оказались в нашей милости и вынужденно бежали.
Сьельсины отнюдь не люди. С ними невозможно дискутировать, как с людьми. Я понял это почти три сотни лет назад, когда встретился с Аранатой на Воргоссосе.
Каракс смотрел на меня в предвкушении интересной истории. Я лишь развел руками, стараясь не думать об изменническом богохульном амулете, что он мне передал.
– У сьельсинов нет законов. Во главе всего правители – убей одного, и они не будут знать, что делать. Когда я одолел их вождя на Аптукке, они отступили, чтобы избрать нового.
– Бескровная победа, – улыбнулся до ушей солдат.
– Почти бескровная, – поправил я, вспомнив Аранату и черную кровь на блеклой траве в саду Кхарна Сагары.
– Сэр, благословите меня? – запинаясь, попросил Каракс. – Ваша светлость? Я каждый день возношу хвалу Земле за то, что она послала нам вас. Я бы погиб на Аптукке. Моя смерть снилась мне не одну неделю. Но вы спасли меня. Спасли всех нас.
Солдат встал на колено и склонил голову, как при посвящении в рыцари сложив руки над макушкой.
– Ух, поднимайся, – буркнул Паллино, но Каракс ему не внял.
– Защити нас, о Полусмертный сын Земли.
Гурт медальона врезался в мою ладонь. Я давно уже слышал, что есть легионеры, которые меня превозносят, но встретился с таким впервые. Все, кто был у меня на службе, знали меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я обычный человек, пускай и видели своими глазами мою смерть. Но легенды обо мне давно ушли в народ, разнеслись по легионам благодаря Бассандеру Лину и его солдатам.
Солдатам всегда было свойственно создавать культы, несмотря на то что поклонение кому-либо, кроме Матери-Земли и Бога-Императора, было под запретом. Давным-давно в Риме воины почитали Митру и Непобедимое Солнце, а наши легионеры возносили молитвы Сиду Артуру или, как, например, мой друг Эдуард и многие римляне задолго до него, – древнему Христу.
Склонившийся передо мной одинокий солдат обожествлял меня, но не в моей воле было раздавать благословения и дарить надежду. Я вдруг почувствовал, что смертельно устал.
Я взял его за руки. Он вцепился в меня со страстью, которой я совершенно не ожидал и не чувствовал в последние годы ни от кого, кроме Валки.
– Встаньте, – сказал я, вкладывая вещицу обратно в ладонь Каракса, всем видом давая понять, что теперь, после того как я подержал медальон, он стал наделен некой особой силой.
Теперь он превратился в реликвию.
Солдат поднялся со слезами на глазах:
– Господин, говорят, что все безнадежно. Вся эта война.
«Господин». Слово несколько раз прозвучало в моей голове.
– Много чего говорят, – повторил я, отстраняясь. – Нельзя терять надежду.
Я хлопнул солдата по плечу и отослал его. Он долго оглядывался, задевая на ходу придворных логофетов и ярко разодетых дам, пока его не поглотила толпа.
Больше я его не встречал.
Рядом со мной шагали две полные декурии рыцарей-экскувиторов, по десять с каждой стороны. На фоне их ярких зеркальных доспехов и красных плащей я выглядел неуместной мрачной тенью. По традиции они несли мечи из высшей материи активированными, держа их двумя руками перед собой, готовые убить меня, если я позволю себе резкое движение или неподобающий жест. Сам я был безоружен. Мой меч остался на корабле, а Паллино не позволили меня сопровождать. Неудивительно.
Мы проходили коридор за коридором, топча пестрые ковры вековой толщины, минуя орнаменты в стиле рококо и барочные картины, старые, как сама Земля. Золотистое сияние лилось сквозь прозрачные окна, открывающие вид на блестящие башни и бесконечное, бездонное небо.
Может, вы видели его, пусть даже только во сне? Вечный Город с его изящными, сверкающими в лучах солнца шпилями. Громады его зданий, внушительно проступающие сквозь розоватую дымку. Величественных колоссов, нависающих над продуваемыми ветром улицами и просторными площадями. Висячие сады в цвету, как в Вавилоне, спускающиеся с высоты в десяток тысяч миль. Вечный Город, старый, почтенный, как мудрец, горделивый и прекрасный, как король. Он был сердцем и глазами Галактики. Стержнем, вокруг которого обращались все остальные планеты.
Мы прошли под стрельчатым окном, и я заметил внизу кинжалоподобные силуэты патрульных кораблей. Они кружили в тени белокаменного акведука, несущего воду с одного парящего острова на другой.
Я бы остановился, если бы позволили экскувиторы.
Но они не позволили.
Император ждал.
По пути к императорским апартаментам в Перонском дворце мы попали в Облачные сады, где серебристые фонтаны искрились под подернутыми дымкой кронами деревьев, даже днем подсвеченными фонариками, похожими на звезды. Я бывал здесь лишь однажды, в день своего посвящения в рыцари, когда его императорское величество вернул мне статус и права нобиля. Прежде я был изгоем без рода и племени, от которого отрекся родной отец.
Воспоминания о том дне преследовали меня по пятам. Тогда я только прибыл на Форум и еще не пришел в себя после сражения с князем Аранатой на «Демиурге». С тех пор прошло почти триста лет, а для меня – восемьдесят. Так давно это было, но я по-прежнему как наяву слышал голос его величества, разносящийся под куполом Георгианской часовни:
– Во имя Святой Матери-Земли и света ее солнца, я, Соларианский император Вильгельм из дома Авентов, Двадцать Третий наследник этого имени; Король Авалона; Властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Магнарх Ориона; Завоеватель Наугольника; Великий стратиг Солнечных легионов; Верховный правитель городов Форума; Путеводная звезда констелляций палатинской крови; Защитник детей человеческих и Слуга слуг Земли, приказываю тебе преклонить колени.
Я опустился на колени перед алтарем, как было велено. Кругом курились благовония, горели церковные свечи, а в нише над алтарем возле скульптуры Бога-Императора, ногой попирающего мраморный куб, плясали волшебные тени. Его живой потомок стоял передо мной, держа в руках древний меч – не из высшей материи, а из простой стали. Настолько почерневший от времени, что я даже принял его за чугунный.
Еще не отзвенела помпезная пышность его титулов, как кесарь поднялся, а панегирист в черно-золотом одеянии принялся распевать на классическом английском:
– Во имя Святой Матери-Земли и света ее солнца, помолимся! Да благословит Мать слугу своего!
Собравшиеся позади меня солдаты и придворные, друзья и враги, хором пропели:
– Благослови нас, о Мать!
Тогда заговорил император:
– Адриан Марло, присягаешь ли ты на нашу службу сейчас и на веки вечные? Клянешься служить императору и его Империи?
– Клянусь, – как положено, ответил я.
– Веруешь ли ты в нашу создательницу Святую Мать-Землю? В Бога-Императора, ее первородного сына и наследника, нашего предка? Того, кто победил мерикани с их машинами и вверил Вселенную в руки человека.
– Верую, – сказал я, хоть и не верил.
– Обещаешь ли ты защищать нашу Империю мечом и всеми имеющимися средствами и силами, ценой своей жизни?
– Обещаю.
– Клянешься ли ты искать истину ради истины, а не ради награды?
Все это время я держал голову опущенной как можно ниже, опасаясь, что выдам его величеству свои сомнения.
– Клянусь.
– Соблюдать умеренность в достатке и бедности?
– Клянусь.
– Проявлять благоразумие в делах больших и малых?
– Клянусь.
– Стойко сносить невзгоды?
– Клянусь.
– Защищать честь равных себе?
– Клянусь, – ответил я, но подумал: «Если она у них есть».
– И тех, кто выше тебя?
Я замешкался лишь на мгновение, подумав об отце, о лорде Балиане Матаро и нобилях, которых встретил в приемной дворца на Воргоссосе. Но затем я вспомнил о Валке, Паллино и остальных своих друзьях – о моей семье. И ответил без обмана:
– Клянусь.
– Клянешься ли ты уважать достоинство любого человека, будь то мужчина, женщина или ребенок?
– Клянусь.
– Защищать его?
– Клянусь.
– Всегда отвечать на вызов равного?
Клятв было много. Слишком много. Признаюсь, мне пришлось найти их полный свод, чтобы заучить.
– Клянусь.
– Клянешься ли ты презирать жестокость, обман и несправедливость?
– Клянусь!
– Клянешься всегда доходить до конца начатого пути?
– Клянусь. – Относительно этой клятвы я чувствовал больше угрызений совести, чем относительно всех остальных, вместе взятых.
– Клянешься хранить верность клятве с этого дня до дня твоей смерти, во имя императора, Бога-Императора и Земли, нашей Матери и нашей Жертвы?
Его величество изобразил знак солнечного диска, поднеся клинок ко лбу, губам и груди. Я повторил жест и почувствовал, как это же сделали все собравшиеся. Звяканье украшений и шорох ткани нарушили торжественную тишину.
– Клянусь, – сказал я одновременно с жестом.
Тогда император опустил меч и дотронулся им сначала до моего левого плеча, потом до правого.
– Теперь вы рыцарь, сэр Адриан, и лорд Марло по праву. Поднимитесь.
Он протянул мне левую руку, и я поцеловал перстень с двенадцатилучевым солнцем, символом императорского дома, на его большом пальце.
Церемонии и ритуалы обладают большой силой, и не важно, верим мы в принципы, на которых эти ритуалы зиждутся, или нет. Несмотря на мой скептицизм, я все равно почувствовал, поднимаясь, прилив тепла, любви и гордости. Я стал рыцарем, и не простым, а рыцарем Королевского Викторианского ордена, приближенного к самому императору.
В Галактике сыщется не много людей, способных похвастаться тем, что они побывали в Перонском дворце, этой расположенной внутри большого дворца Вечного Города вотчине императорской семьи. А тех, кто бывал здесь неоднократно, еще меньше.
Во время моего второго визита массивные двери открылись беззвучно. Внутри пробили часы. Переступив через порог, экскувиторы перешли с бодрого марша на медленный, ровный шаг. Их каблуки стучали в такт с тиканьем часов, могучий маятник которых свободно раскачивался над стрельчатыми арками поверх наших голов.
Наконец после множества поворотов мы пришли в сад воды, весь из белоснежного мрамора. Яркие фонтаны били среди прудов, в которых цвели бледные лотосы и лазурные водяные лилии. В углу две женщины тихо перебирали струны арф. Его величество восседал в скромном кресле у небольшого столика. Рядом стояли четверо экскувиторов, наблюдая за мной сквозь зеркальные маски. Мои сопроводители отсалютовали, я поклонился, положа правую руку на сердце, а левую отставив в сторону.
– Ваше величество, – произнес я, – для меня честь вновь предстать перед вами.
Император Вильгельм поднялся, отложив маленькую черную книжицу, которую читал, и подошел ко мне с теплой улыбкой и радостным приветствием:
– Сэр Адриан! Приятно снова вас видеть.
Я потупил взгляд:
– Ваше величество, я хотел бы извиниться за несвоевременную реплику на аудиенции с солдатами.
– Дорогой кузен, все это уже забыто! Пожалуйста, выпрямитесь, чтобы нам было лучше вас видно.
Я поднял голову. Император улыбнулся и жестом отослал мой эскорт. Экскувиторы отошли за раскрашенные колонны, и мне показалось, что они не совсем покинули нас, а скрытно остались ждать среди этих высоких столпов.
– Нам до сих пор не представилось возможности поблагодарить вас за службу на Аптукке. Теперь на вашем счету два сьельсинских вождя.
– Вы льстите мне, ваше величество, – ответил я с поклоном.
– Вы даете мне повод. – Император взмахнул рукой в бархатной перчатке, усеянной блестящими перстнями, приглашая меня прогуляться. – Если бы все наши придворные были столь полезны…
На это у меня ответа не было. Я молча шел за его величеством вдоль прудов. Впереди бежали наши тени. Император был выше меня и в четыре с лишним раза старше – а мне уже было сотни лет, – но в его рыжих волосах не блестело ни единой седой пряди. За исключением красных бархатных перчаток и туфель, он носил ослепительно-белые шелка, расшитые золотом. Если при дворе я чувствовал себя неподобающе одетым, то в присутствии кесаря и вовсе показался полным оборванцем. Одни его перстни стоили как целая планета, и дело было не в ценности камней или искусстве ювелиров, ведь заказ подобных украшений обходился, в общем-то, недорого, а в их древности. Я не сомневался, что все они были изготовлены еще на Старой Земле до ее разрушения.
– Вы знаете, что вам возносят хвалу по всей Империи? Вы победили Бледных на Аптукке, не пролив ни капли крови.
– Если бы только это было так, – честно ответил я.
Император прервал свой размеренный шаг. Я чувствовал, как его взгляд выжигает мне щеку.
– Это так. Так мы решили, и вам следует придерживаться официальной версии.
– Как пожелаете, ваше величество.
Я не отважился посмотреть ему в глаза, лишь покосился в его сторону. Его императорское величество Вильгельм Двадцать Третий хмурился, над переносицей проявилась довольно заметная морщина. Но она быстро исчезла, и его лицо вновь обрело спокойствие, достойное лика древних фараонов. Я до сих пор впадаю в задумчивость, вспоминая это выражение. Победа на Аптукке была блестящей, но ложь пропагандистов из министерства народного просвещения приукрасила ее многократно.
– Вы убедились, что князь в самом деле мертв? – спросил император, возобновляя обход пруда.
– Вне всякого сомнения, ваше величество, – заверил я кесаря, попутно заметив между колонн экскувитора, наблюдающего за нами сквозь пустые глазницы маски. – Я ведь сам убил Улурани.
Его императорское величество кивнул, проведя вдоль подбородка облаченным в бархат пальцем. Что-то несомненно тяготило его, но еще некоторое время мы шли в тишине мимо изящных фресок с изображением фантастических нимф и ангелов, украшавших стены перистильного двора.
– Скажите мне, Адриан, – произнес император заинтриговавшим меня тоном, и я повернулся к нему. – Вы со мной?
Он отказался от статусного «мы», представ (каким бы святотатством ни было даже писать об этом) простым человеком, утомленным короной и всеми тяготами того положения, что он нес на своих узких плечах.
– Ваше величество? – переспросил я, не зная, что ответить.
– Не прикидывайтесь. Отвечайте, кому вы служите?
Неужели он видел преступный медальон, который пытался всучить мне Каракс? Решил, что я строю козни против престола и императорской семьи? У меня подкосились ноги, и я мысленно выругался. Преклонение колен явилось бы признаком раскаяния и признания вины, поэтому я не стал этого делать. Но от моего ответа зависело многое, да что там, жизнь.
– Я верный солдат Империи.
Что еще я мог ответить? Я стал солдатом вопреки своей воле, но мало кто может похвастаться тем, что живет, как ему заблагорассудится.
– Империи… – повторил его величество. – Хорошо. В таком случае у меня для вас задание.
Раздражение сменилось веселостью, и он отвернулся, обратив взор на ближайшую к нам фреску. На ней золотоволосая, пышногрудая икона Красоты поднималась из волн морских.
– Вам известно о событиях на Гододине?
– Гододин? – переспросил я, не сразу разобрав название.
Раньше я никогда его не слышал. Такое имя носила планета, которую я позднее уничтожил. Тогда я даже не придал этому значения. Это было просто слово, ничего для меня не значащее.
– Это главная база легионов между рукавами Стрельца и Центавра. Оттуда мы распределяем войска по Центавру для отражения нападений сьельсинов. Последний легион отправился в Немаванд, в провинцию Раманну, но так и не прибыл.
– Мы потеряли еще один легион?
Внутри меня все перевернулось. За последние сто лет было полностью уничтожено более десятка легионов; на конвои нападали даже в варпе, солдат убивали или забирали в рабство прямо в криокамерах. Несколько лет назад меня посылали на поиски Триста семьдесят восьмого легиона Эринии, но я смог обнаружить лишь горстку выживших.
– Сьельсины? – спросил я.
На Эринии виновны оказались вовсе не ксенобиты, а экстрасоларианцы.
– Вероятнее всего. Провинция Раманну крайне нуждается в продовольствии и подкреплении, и потеря каравана станет для них тяжелым ударом. Кузен, мы не хотим лишиться целой провинции. Мы желаем, чтобы вы как можно скорее отправились на Гододин, выяснили, что случилось с легионом, и пришли ему на помощь, если возможно.
Я почувствовал, как надо мной смыкаются челюсти капкана. Задание из ряда непосильных. В непосредственной близости от Эринии была планета, где я смог организовать поиски. Несмотря на невысокие шансы на успех, у нас была зацепка, след, по которому можно было идти. Да, по всей Империи мне возносили дифирамбы, но гораздо громче, чем я заслуживал. Я подлетел слишком близко к солнцу – стоял слишком близко к императору, Первородному сыну Земли – и это вызвало улыбку на моем хмуром лице.
Да уж, солнце.
Я должен был потерпеть неудачу, вернуться пристыженным и распластаться перед Соларианским престолом, проползти по бесконечно длинному коридору под нервные смешки высокопоставленных лордов и леди с полумиллиарда планет.
Но что-то меня смущало. Для такого поручения императору вовсе не нужно было вызывать меня на приватную беседу. Можно было передать приказ со слугой или логофетом. Я окинул взглядом сад, лотосы, водяные лилии и икону Красоты, опирающуюся на огромную раковину. В тенях таились экскувиторы и евнухи, дожидаясь момента, когда можно будет подойти и услужить императору.
– Как прикажете, достопочтенный кесарь.
Его императорское величество остался стоять ко мне спиной.
– Война идет уже семьсот с лишним лет, – ответил он не сразу, поднимая руку с двумя выставленными пальцами, как священник при благословении. – Сэр Адриан, мы должны кое-что вам рассказать. То, о чем не должны узнать за границами этого сада. – Он повернулся, не опуская руки, и прищурился. – Разумеется, если вы в самом деле со мной.
Я знал, что не должен перебивать столь могущественную фигуру. Однако его величество взял паузу, ожидая ответа. Мне довелось побывать у трона Вечного на Воргоссосе, где часы были уподоблены секундам и пролетали незаметно. Я мог перетерпеть самого Кхарна Сагару – что говорить об императоре?
На его бесстрастном лице появилась едва заметная улыбка.
– Хорошо. – Он опустил руку и продолжил без преамбул: – Кузен, я уже стар. Я хочу, чтобы война закончилась прежде, чем я покину престол. – Он снова не сказал «мы», но быстро поправился: – Вам может показаться, что мы выглядим молодо, но вы палатин. Вам должно быть известно, как быстро для нас наступает конец. Пришло время подумать о том, какой мир мы хотим оставить нашим детям. А кроме того, мы хотим оставить нашим детям еще и наших подданных. Поэтому у нас к вам просьба, которую вы не обязаны выполнять…
В это верилось слабо. Даже самая малая просьба императора была равна приказу.
– Отправляясь на Гододин, возьмите с собой нашего сына Александра. Он ваш большой поклонник. Ему не помешает набраться опыта.
«„Возьмите нашего сына“, – подумал я. – Просьба, ничего не скажешь».
– Как пожелаете, ваше сиятельное величество.
– Немаванд находится на границе Центавра и Пространства Наугольника. Сэр Адриан, нам нельзя допустить потерю этой провинции и позволить сьельсинам ринуться от границ к центру нашей Империи, – сказал кесарь, оглядываясь через плечо. – Он сложил руки за спиной; красный бархат длинных перчаток ярко выделялся на фоне белых фалд его одеяния. – Мы рассчитываем, что Полусмертный герой Аптукки не подведет.
– Разумеется, ваше сиятельное величество, – ответил я, захлопывая над собой ловушку.
Теперь потерпеть неудачу означало обмануть императора. А обман императора карался смертью. Я поклонился, надеясь, что опущенная голова и густые черные волосы не позволят прочитать выражение моего лица. Император угрожал мне? Или издевался?
– Тогда ступайте, – махнул он усыпанной золотом рукой. – Наши логофеты проинструктируют вас относительно Гододина. Позже к вам пришлют гонца, который сообщит, где забрать Александра. Обходитесь с ним осторожно, но не давайте никаких привилегий, каких нет у простых оруженосцев.
– Как будет угодно вашему величеству… Могу я задать вашему сиятельному величеству один вопрос? – отважился я, не забывая о затаившихся экскувиторах.
– Конечно, кузен, – ответил император священной Соларианской империи.
Я набрал в грудь побольше воздуха:
– Еще пятьдесят лет назад я отправил запрос на допуск в Имперскую библиотеку на Колхиде. – Точнее, пятьдесят три, но для педантства было не время. – Мне бы очень хотелось наконец попасть в архивы.
– Архивы? Зачем? – слегка нахмурился его величество.
Допуск в библиотеку Нов-Белгаэра был разрешен только местным схоластам. Даже Викторианскому рыцарю он был заказан; исключения делали лишь по письменным разрешениям Имперской канцелярии.
Что я должен был ответить императору? Сказать правду о том, что я хотел найти объяснение произошедшему со мной на «Демиурге», я не мог. О Ревущей Тьме за границами смерти. О Тихих. Кхарн Сагара рассказывал, что мериканские машины верили, что древнему Богу-Императору помогали те же силы, что вернули меня с того света. Логично было предположить, что где-то в закромах древнейшей в мире библиотеки хранились ответы или хотя бы малейшие указания на то, где мне продолжать поиски. Но заявить, что во Вселенной есть древние чужеродные силы, более могущественные, чем человек, означало совершить смертный грех. Даже просто признаться в том, что мне известно о Тихих, означало навлечь кару не только на себя, но и на Валку, Паллино, Бандита и на всех, кто знал, что легенды об Адриане Полусмертном были не просто выдумкой.
Но брови императора продолжали ползти вверх с каждой долей секунды, и я был вынужден ответить.
– На Воргоссосе Вечный сказал мне, что сьельсины совершали набеги на наши планеты гораздо дольше, чем принято считать. Что война – лишь первое крупномасштабное вторжение после вековой череды мелких нападений вроде того, что случилось у Крессгарда. В Колхидской библиотеке должны храниться копии всех текстов, существующих в Империи. Возможно, есть упоминания о тех давних набегах, в которых сьельсины не описаны подробно, и потому эти упоминания остались без внимания. Ваше величество, я не только рыцарь, но и ученый. Если я смогу найти заметки, способные помочь положить конец войне, думаю, это стоит нескольких потраченных мною лет.
– Вот как? – произнес император, снова сложив руки за спиной. – Сэр Адриан, нам решать, чего стоят годы вашей жизни…
Он резко прервался, и на его похожем на маску лице промелькнула тень.
– Однако… мы впервые слышим о таком запросе! В последние годы к нам по этому поводу не обращались, – сказал он и, очевидно, солгал.
Запрос Викторианского рыцаря, тем более самого молодого и активного, наверняка попал к нему моментально. Император его просто проигнорировал.
– Мы рассмотрим его по вашем возвращении, – добавил он.
– Господа министры, при всем уважении, эта информация практически бесполезна, – заявил я, складывая руки перед собой на отполированном до блеска черном стеклянном столе.
Передо мной восседало пестрое собрание военных и министерских сотрудников, среди которых были и достопочтенные палатины, и возвысившиеся крестьяне.
– Не сомневаюсь, что знаменитому Дьяволу Мейдуа задание окажется по плечу, – высокомерным аристократическим тоном парировал сэр Лоркан Браанок.
Среди старших членов правительства, между которыми я к своему сожалению, но без всякого удивления увидел лорда Августина Бурбона, министра военных дел собственной персоной, раздались смешки.
– Сэр Адриан, – продолжил Браанок, – мы все будем спокойнее спать по ночам, зная, что вы сторожите дверь.
«Кто бы сомневался», – подумал я, но в ответ лишь сдержанно улыбнулся.
Браанок уже более трехсот лет был начальником Разведывательной службы легионов, и, несмотря на еще заметные на шее и руках шрамы, его искусственно продленная патрицианская жизнь подходила к концу. В его каштановых волосах виднелись седые пряди, виски и челка серебрились, а лицо напоминало изъеденный эрозией камень. Он, полагаю, был из тех выбившихся из самых низов людей, кто презирал таких, как я, отпрысков древних родов, занимавших должности, которых не заслуживали.
– Сэр, мне приятно слышать, что при таком количестве важных дел вы вообще находите время спать, – заявил я.
Это было не слишком красиво с моей стороны, однако, будучи Викторианским рыцарем, я не нес ответственности перед сэром Лорканом.
Браанок заскрежетал зубами, но ответить ему помешал один из младших помощников.
– Данные с передатчика каравана, – сказал он, – еще не попали в инфосеть. Когда попадут, мы сможем сузить зону поисков.
– При условии, что передатчик вообще сработал, – заметила Отавия Корво, стоявшая по правую руку от меня.
Мой норманский капитан указала на голографическую звездную карту, отмечая алую линию, протянувшуюся от Гододина к Немаванду на самой границе с норманской территорией.
– Нам придется с точностью повторить их маршрут и надеяться, что наши датчики что-нибудь засекут. – Она выразительно уперлась кончиками пальцев в столешницу. – Простите, но зачем мы вообще этим занимаемся? Это работа для межзвездного патруля, а не для частной военной компании.
– Капитан, потому что таков приказ императора, – ответил я прежде, чем это успел сделать Браанок или кто-то другой.
– И вы обязаны исполнить свой долг! – рявкнул лорд Бурбон.
– Вне всякого сомнения, – сказал я, желая перевести гнев советников на себя. – Однако, господа, вам следует понять: ваших разведданных недостаточно. Прошу тишины.
Я выставил вперед руку и вновь присмотрелся к карте. Соларианская империя расширяла границы вот уже более шестнадцати тысячелетий. Ее влияние распространялось до самых краев Галактики, вдоль спиральных рукавов, пока отважные первопроходцы не совершили однажды скачок через бездну, отделявшую один рукав от другого. Вот, на самом краю, Персей, а вот Орион, колыбель человечества, где остались дымящиеся руины Земли. Вот Стрелец, Центавр и, наконец, ближе к центру рукав Наугольника, где мы впервые столкнулись со сьельсинами. Гододин сверкал одинокой красной точкой среди пустоты между берегами Стрельца и Центавра. Я проследил за маршрутом потерянного легиона. Яркая нить тянулась через бездну к Центавру и сквозь него, почти по прямой направляясь к ядру и галактическому северу. Конечный пункт, Немаванд, располагался на дальнем краю рукава Центавра, ближе к центру, ближе к фронтиру и границе норманских фригольдов, где я провел значительную часть своей молодости. Где-то в тех краях, почти в двадцати тысячах световых лет от Форума, был Эмеш – аванпост на краю имперских владений. А за ним лежали Фарос, Рустам и Награмма.
Даже на «Тамерлане», одном из быстрейших кораблей, мы потратим на путь туда несколько десятилетий, возможно и целый век. Даже если я справлюсь с этим убийственным заданием, то останусь вне придворной жизни и вне внимания Империи настолько долго, что возвращение можно будет приравнять к новому рождению. За сто лет может поменяться очень многое, особенно если сам ты почти все это время спишь в глубокой заморозке и не меняешься. Все мои друзья, все преимущества и известность, которую я завоевал на Аптукке, исчезнут. Я так и не получу доступа к архивам библиотеки, и любые мои усилия на благо Империи будут потрачены впустую.
Это был своего рода смертный приговор, и я не сомневался, что его предложил императору один или даже несколько из этих достопочтенных господ. Может, Бурбон? Я представил, как луноликий министр нашептывает на ухо его величеству. Я не понимал, как Бурбон, будучи палатином, умудрился стать таким жирным. Его тело было столь же круглым, как и лицо с густыми бакенбардами и еще более густыми усами, благодаря которым он напоминал моржей и ламантинов, резвившихся в королевском аквариуме. Репутация у него была скверная, он слыл предателем и коррупционером. Я даже слышал, что несколько столетий назад во время раскола в доме Бурбонов Августин предал отца и помог своему дяде, принцу Шарлю Пятьдесят Четвертому узурпировать его титул. Сейчас Бурбон что-то тихо говорил тощему помощнику, старшему логофету, имени которого я не знал.
– Немаванд чрезвычайно важен для обороны границ Центавра, – откашлявшись, произнес сэр Фридрих Оберлин, младший логофет, ранее перебивший Браанока. – До Гермонассы сьельсины четыреста лет не пересекали бездну большими силами, с тех пор как проникли далеко на юг, в Стрельца. – Он обвел рукой системы, достаточно близкие к Форуму и сердцу Империи.
Я помнил те набеги. Тогда я был еще мальчиком и жил на Делосе. В результате одного нападения была уничтожена Цай-Шэнь, шахтерская колония консорциума, и мой отец еще больше обогатился.
– Теперь они в основном появляются в Пространстве Наугольника, и мы подозреваем, что они контролируют там часть территории, – сказал Оберлин.
Я кивнул. К этому сводилось общее мнение, несмотря на то что за семьсот лет мы так и не обнаружили ни одной сьельсинской колонии. Ксенобитам колонии были не нужны. Они жили на мигрирующих кораблях, бороздя тьму и безводные межзвездные моря, задерживаясь в солнечных системах лишь для того, чтобы накачать из звезд энергии и захватить побольше мяса на наших планетах. Затем они уходили, скрываясь во тьме, как волки в туманном ночном лесу.
– Это мне известно, – сказал я.
Нельзя было исключать, что где-то в Пространстве Наугольника или Вуали Маринуса у сьельсинов все-таки были планетарные колонии. А может, в этих регионах просто базировались основные силы кочевых орд.
– Это не все, – ворчливо и как-то неохотно произнес Браанок. – Фридрих, выкладывайте остальное.
– Слушаюсь, сэр.
Молодой офицер откашлялся и вызвал голографический набор схем, изображавших полдюжины звездолетов: два транспортно-десантных корабля и четыре меньших по размеру линкора, изящных и остроносых, как наконечники стрел.
Он пояснил:
– Конвой, который отправился к Немаванду, насчитывал пятьдесят тысяч солдат. Два легиона: Сто шестнадцатый и Триста тридцать седьмой легионы Стрельца. Но они были не первыми, кого мы потеряли в том регионе.
От Гододина по карте протянулись две красные линии, пересекли бездну и разошлись в разные стороны в дальнем рукаве Центавра.
– Как вы можете видеть, – продолжил Фридрих, – за последние сто лет мы потеряли еще две группы. Одну сорок лет назад, другую – около девяноста. По прибытии в Центавр и до заправки на станции «Дион» их пути сильно расходятся.
– То есть вы думаете, что на них напали где-то между Гододином и «Дионом»? – заключил я за логофета.
– Если бы сьельсины нашли заправочную станцию, то уничтожили бы ее, – заметила Корво.
– Еще бы, черт побери! – согласилась одна из высокопоставленных легионеров, почти не уступавшая Корво в росте.
– Если только они не знают, где именно находится «Дион», – сказал я, глядя в точку на столе. – Если только они специально не ждут наши конвои. Зачем вы посылаете новые, если уже потеряли там четыре легиона?
Ответ пришел ко мне прежде, чем его выпалил Бурбон:
– Потому что на тысячу световых лет вокруг нет другой дороги в Центавр. Ты на карту-то посмотри, юнец!
Уже не в первый раз я порадовался, что держал руки опущенными. Я лишь бросил хмурый взгляд на толстяка и покрутил на пальце кольцо князя Аранаты.
– Как бы то ни было… – сказал я и, выдержав паузу, продолжил: – Выходит, вы считаете весьма вероятным, что конвой пропал где-то между Гододином и «Дионом»? – Я присмотрелся к галактической карте. – Это немного сужает область поисков. Но даже в таком случае, пока мы добираемся, там не останется никаких следов. До Гододина несколько десятков лет, и кто знает, сколько еще потребуется, чтобы пересечь бездну. Господа, я боюсь, что в живых мы никого не найдем.
– Весьма вероятно, – согласился Браанок. – Но вы – самый подходящий человек для этой миссии.
Рядом с ним Августин Бурбон издал низкий хлюпающий звук, лишь отдаленно похожий на смех.
– Просто попробуйте, если возможно, вернуть хоть кого-нибудь живым. Мы были разочарованы тем, что произошло на Эринии… так мало выживших. И варварам удалось скрыться. Такая досада.
Я невольно сжал кулаки. Солдаты, для спасения которых мы отправились на Эринию, погибли до нашего прибытия. Экстрасоларианцы превратили их в механических кукол.
«Ярость ослепляет», – прошептало мое внутреннее «я» голосом Гибсона.
Мой ответ был спокойным, голос ровным. Я не спорил. Лорд Бурбон и начальник разведки были не из тех людей, с которыми стоило спорить.
– Достопочтенные господа, я теряюсь… – начал я и взял паузу, чтобы дать Брааноку и Бурбону возможность снова оскорбить меня. К моему удивлению, они ею не воспользовались, – наверное, мои намерения были слишком очевидны. – На Эринии мы обнаружили свидетельства, что сьельсины сотрудничают с некоторыми организациями экстрасоларианцев. Эти сведения вас чем-то не устроили? Или вы предпочли бы узнать об этом, когда враг оказался бы прямо у наших ворот? – Набравшись смелости, я встал, положив руки на стол. – При всем уважении, никто из вас не был на Эринии. Никто не видел, что стало с теми людьми, и никто больше меня не желал бы, чтобы они остались живы. Так что не оскорбляйте меня.
Браанок тоже встал, чтобы возразить мне, несмотря на то что Бурбон удерживал его за руку.
– Марло, вы закончили?
Толстый министр не зря пытался урезонить щербатого начальника разведки. Если бы тот не потерял самообладания, этот вопрос, скорее всего, осадил бы меня.
«Еще нет», – подумал я.
– Император приказал мне отправиться на Гододин, и я туда отправлюсь, – сказал я прежним спокойным тоном. – И с вашего позволения, сделаю это прямо сейчас.
Я отсалютовал и взял со стола кристаллический накопитель данных.
Дожидаться разрешения уйти я не стал.
– Они хотят, чтобы мы потерпели неудачу, – сообщил я своим спутникам, когда мы оказались в относительном уединении на шаттле.
Я переводил взгляд с Паллино на Отавию и обратно, не обращая внимания на пилота и четверых солдат Красного отряда, сопровождавших нас в качестве своего рода почетного караула.
– Политиков напугал наш успех на Аптукке. Они боятся меня, – заключил я и снова покрутил кольцо Аранаты.
Сквозь крошечные иллюминаторы было видно, как отдаляются здания разведслужбы, белые колонны, окрашенные крыши и сверкающие на солнце купола. Под нами простирался Вечный Город. На Форуме был весьма умеренный для газового гиганта климат, а ветры – не столь сильными, как должны были быть, и любые их выкрутасы контролировались погодными спутниками, не допускавшими бурь и ураганов.
С высоты нашего полета казалось, что Вечный Город вырастает прямо из облаков, словно дворец сказочной королевы фей или древний Олимп. Здесь люди так давно примерили на себя одеяния богов, что почти забыли о своей звериной сущности, пускай и продолжали рычать друг на друга и кусаться.
– Думаешь, все действительно настолько плохо? – спросил Паллино. – Может, они тебя отпустят.
– Отпустят? – Я едва не рассмеялся. – Куда, Пал?
– Куда тебе захочется, – ответил он, скрещивая руки. – Назад в Вуаль. Позволят снова быть простым наемником. А может, и схоластом получится стать, если до сих пор не передумал. Вместе с Валкой.
Валка. В этом был резон. С тех пор как мы два года назад вернулись на Форум после выполнения задания, Валка ни разу не сошла с борта «Тамерлана». Она была тавросианкой, и устройство, имплантированное в ее череп, – секрет, о котором знали лишь немногие в нашем отряде, – могло навлечь на нее серьезные неприятности. Инквизиция Капеллы не жаловала тех, кто приносил зловещие машины в самое сердце Соларианской империи. Здесь, где безопасность была важнее справедливости, ей мог не помочь даже дипломатический статус.
«Защити нас, о Мать, от разрушения плоти».
Но если бы меня с позором изгнали с императорского двора, мы смогли бы отправиться куда угодно: к Шагающим башням Садальсууда, в горы, к храму Атхтен Вара. Посетить все оставшиеся в Галактике руины Тихих. Забыть о войне. Это было весьма заманчиво.
– Сам знаешь, что это невозможно, – сказал я.
Из памяти никак не желал стираться образ Райне Смайт и ее солдат, растерзанных на части сьельсинами. Я отчетливо помнил, как один вскинул ее оторванную руку, прежде чем впиться в нее зубами. А мои видения… сьельсины, выжигающие все среди звезд, и миллиарды мертвых и порабощенных людей.
Я сжал левую кисть правой, нащупав едва выступающие края искусственной кости. Руки я лишился тогда же, когда и жизни, на борту «Демиурга», и даже спустя почти сотню лет новая рука так и не стала для меня своей. Она была подарком Вечного правителя Воргоссоса, самого Кхарна Сагары. Я спас ему жизнь – две жизни, ведь его сознание переселилось сразу в двух клонов, которых он выращивал, чтобы обеспечить себе бессмертие. Рука стала вечным напоминанием о том, что я потерял, что положил на алтарь борьбы.
– А я жду не дождусь, когда получится убраться отсюда, – сказала капитан Корво, глядя на город из-под капюшона.
Не знаю, что она видела в этих золоченых шпилях, воздушных куполах, водопадах, льющихся с небес на висячие сады. Ничего подобного не было больше нигде во Вселенной. Ни одного столь же прекрасного… и столь же ужасного города.
Мы обогнули белый палец ратуши, возвышавшейся над площадью Рафаэля. Я ощутил невольную тоску по дому, по черной крепости Обитель Дьявола на приморском холме. Несмотря на все недостатки – а их было множество, – я вдруг почувствовал, что люблю Империю, люблю Делос, где я родился, и даже Вечный Город. Какой катастрофой для мира станет падение этого удивительного города! Как мир обеднеет! Пусть люди, правящие здесь, были жестокими, злыми и продажными, не правители – или не только они – определяли величие городов и государств. Древний Рим полюбили не за величие, как писал поэт[79]. Рим стал великим, потому что его любили. Так и я сейчас любил свою Империю.
– Когда полетим за принцем, которого с нами посылают? – спросил Паллино.
Я прекратил теребить пальцы и посмотрел ему в глаза. Мне по-прежнему было непривычно видеть его молодым и двуглазым.
– Дня через три, – ответил я, откинувшись в кресле. – Как я понял, ему нужно время на сборы. Пройти медосмотр, перестройку РНК и тому подобное.
– Значит, хотя бы шнурки ему не придется завязывать, – вставила Корво, откидывая с глаз пышную крашеную челку.
– У него, наверное, сапоги на застежках, – пошутил Паллино. – Странно, что с нами на заведомо провальное задание отправляют принца.
– Ничуть, – возразил я. – Так ему ничто не будет угрожать.
– Уж простите, но на это я жаловаться не стану, – чуть нахмурившись, сказала Отавия. – Неплохо хотя бы иногда ни с кем не воевать.
Паллино наклонился, не разнимая рук:
– Значит, в архивы тебя так и не пустили?
– Нет.
Отвернувшись к иллюминатору, я подпер подбородок кулаком.
– Я даже самого императора об этом попросил, но… – не закончив, махнул я рукой, и без слов было понятно.
Мы полетели в тишине, наблюдая, как движется город внизу и как снуют среди башен воздушные суда.
– Если вернемся ни с чем, император может распустить Красный отряд, – сказал я, по-прежнему не глядя на товарищей, и облизнул губы. – Вы уверены, что этот шаттл не прослушивается?
– Айлекс лично все проверила, – кивнула Корво. – Даже доктор разок осмотрела.
«Что ж, раз Валка дала добро…» – подумал я.
– По-моему, император или кто-то весьма близкий к нему считает, что я стал достаточно популярен в народе, чтобы представлять угрозу. – Я вспомнил, как Каракс попросил меня благословить его медальон. – Возможно, они решили, что я мечу в министры. Например, в военные. Может, поэтому Бурбон так меня ненавидит. Считает, что я хочу его подсидеть. А может, дело не только в этом. Вряд ли им придет в голову, что я посягаю на трон. Сколько там у императора детей? Сто десять? Сто двадцать? Передо мной такая очередь, что и близко не подобраться. Даже если город вдруг обрушится с небес, на других планетах найдется половина королевских отпрысков. Да я и не Бонифаций Самозванец.
– Думаете, против вас заговор? – спросила Корво.
– Думаю, он уже увенчался успехом, – холодно ответил я, пронзительно глядя на Отавию. – Сколько лететь до Гододина?
Капитан пожала плечами, словно стряхивая с себя влияние моего дурного глаза.
– На полной скорости пересечем рукав Стрельца лет за двенадцать.
– Значит, я буду отсутствовать не меньше двадцати четырех лет. Когда вернемся, меня уже не будут воспринимать всерьез. Особенно если вернемся ни с чем, как задумано.
Теперь пришел черед Корво скрестить руки на груди. Впечатляющее зрелище, учитывая ее телосложение.
– Вы уверены, что мы заведомо обречены на неудачу?
– Все это – тщательно спланированная акция, – сказал я. – Жаловаться нечего. Я бы тоже так поступил… Другой вопрос, кто за этим стоит? Император сам все придумал или ему нашептали на ухо?
Первым приходил в голову Августин Бурбон. Военный министр заседал в Имперском совете. Кесарь к нему прислушивался. Ему бы не составило труда намекнуть, что возмутителя спокойствия Адриана Марло неплохо бы послать в бессмысленную экспедицию на край вечности, «пока все не уляжется».
– А какая разница? – спросил Паллино.
– Большая, – немного резко ответил я и, выпрямившись, протянул вперед руку ладонью вверх. – Плохо, если козни строит Бурбон или кто-то из министров. Но если это сам император… – Эту мысль тоже не было нужды заканчивать.
Я крепко сжал кулак.
Решетчатая дверь трамвая откатилась, позволив мне сойти. Я молча, сложив руки за спиной, следовал за слугой-андрогином. Эта вычурная громада из металла и камня была настолько гигантской, что имела собственные трамвайные линии, как на крупнейших легионских дредноутах, чтобы слуги, солдаты и нобили могли быстро перемещаться из одного места в другое. Повсюду были изящные украшения из кованого железа, копирующие цветущую лозу, которая вилась вокруг них. Меня поражало обилие растительности во дворце. Благодаря этому он был куда больше похож на сад. Сердце замирало при мысли о том, сколько было потрачено на создание такой красоты.
За коваными оградами и лозой оказались каменные стены с арочным проемом, а за ним – коридор, богато отделанный деревянными панелями, которые впитывали теплое сияние настенных ламп. На сводчатом потолке было изображено небо: не розоватое небо Форума, а ярко-голубое, земное, с белыми и золотистыми облаками.
Гомункул остановился у двери и постучал, объявив о нашем прибытии. Дверь почти мгновенно распахнулась, и я с удивлением увидел, что ее открыл привратник. Она не была оснащена никакими механизмами, если не считать серебристого колокольчика, звоном возвещавшего об открытии.
– Ваше величество, сэр Адриан Марло, лорд-комендант Красного отряда, – возвестил андрогин высоким ангельским голосом.
– Величество? – ошеломленно повторил я и припал на колено сразу же, как осознал.
Передо мной в кресле сидела, пожалуй, самая красивая женщина, что мне доводилось видеть. Она была холодна и сурова, как снежная буря, но тепла и ярка, как осень. Ее волосы были рыжими, как у императора, – она приходилась ему двоюродной сестрой. В косу толщиной с мою руку были вплетены золотые нити. Женщина казалась высеченной из слоновой кости или мрамора. Светлое, как и ее кожа, платье было расшито красными узорами в тон волосам. Пояс и украшения в ушах, на шее и руках были золотыми. В ее теле воплотилось все искусство генетиков Высокой коллегии, а глаза излучали могущество империй.
– Ваше величество, – сказал я, – я польщен. Прошу меня простить, никак не ожидал встречи с вами.
Императрица Мария Агриппина приветственно подняла руку. Вспомнив, что глазеть не подобает, я уставился в толстый напольный ковер.
– Встаньте, – сказала она. – Мы хотели встретиться с вами, прежде чем вы заберете нашего сына.
Императрица улыбнулась, но ее изумрудные глаза остались холодными. Она протянула мне усыпанную кольцами и перстнями руку. По протоколу было положено приблизиться к ней на коленях, но она же сама приказала подняться. Возможно, это была проверка, однако я ненавидел коленопреклонение и потому встал и просто нагнулся, чтобы поцеловать руку.
– Александр скоро выйдет. Мне хотелось до него увидеться с героем Аптукки с глазу на глаз. Прошу, садитесь! – указала она на стоявшее напротив пустое кресло. – Чая?
Я не слишком любил чай, но отказывать императрице было нельзя.
– С вашего позволения.
Она взмахнула рукой, и другой андрогин появился из-за занавеса, чтобы разлить чай в кобальтовые чашки. Я с благодарностью принял чашку и сделал глоток, после чего отставил ее, зная, что по правилам этикета этого достаточно.
– Лорд Марло, у вас есть дети?
Я удивленно моргнул. Вне всякого сомнения, императрица прекрасно знала, что у меня их нет.
– Нет, ваше величество. Моя… спутница – тавросианка.
Я мог бы уточнить и объяснить, что Валка даже замуж за меня не хотела, не то что детей, но подозревал, что Высокая коллегия в любом случае не одобрила бы союз имперского пэра с чужестранкой.
– Мы слышали, – произнесла императрица так, будто я сообщил ей невероятно скандальную новость, – но не думали, что это правда. Тавросианская ведьма? А еще в вашей команде гомункулы и прочие дегенераты. Потрясающе.
– Боюсь, ваше величество, что в слухах обо мне больше правды, чем выдумки.
– Ясно… – протянула она. – Вы редкая птица. Большинство людей куда мельче, чем рассказывают о них легенды. Будьте осторожны. Вырастете слишком большим – и кому-нибудь непременно захочется вас подрубить.
Предупреждение? Или угроза?
Мария Агриппина откинулась в кресле, поразив меня идеальной осанкой. Каждая линия ее тела была ровной, каждое движение – отточенным, как у балерины, как у эльфийской королевы из древних сказок. Пожалуй, она пугала меня больше, чем сам император.
– Однако так гораздо интереснее! – воскликнула она и снова улыбнулась одними губами. – Сэр, будьте аккуратны с моим сыном.
– Разумеется, ваше величество.
– Если с ним что-нибудь случится, – она подняла свою чашку с блюдца, – то мне придется сделать так, чтобы что-нибудь случилось и с вами. Ясно?
Я тоже взял чашку, чтобы чем-то занять руки.
– Абсолютно, – ответил я. – Там, куда мы отправляемся, должно быть вполне безопасно. У нас поисково-спасательная экспедиция.
– Не важно. – Ее величество опустила чашку. – Он – принц Империи. Дитя Солнца и мой сын. Не сводите с него глаз.
– Слушаюсь, – кивнул я и улыбнулся, хотя мысленно представлял себе пытки и прочие ужасы, вне всякого сомнения творившиеся в казематах под этим священным небесным городом.
Я обеспокоенно покосился на слугу-андрогина, стоявшего у античной красной вазы на каменном столике. Андрогин всячески старался прикидываться мебелью, потупив яркие глаза. Вся дворцовая прислуга выглядела одинаково – или почти одинаково. Они были умны, но лишены воображения, верны и покорны. Лица и тела у них были худыми и вытянутыми. Они пугали меня, но в то же время я чувствовал к ним жалость, ведь они родились такими не по своей воле.
Чайный столик императрицы стоял под верхушкой стеклянного купола, нависавшего над Облачными садами. По стеклу и железу тихо скребли темно-зеленые, почти черные листья.
– Не припомню, чтобы у обычного рыцаря было столько поклонников, – сказала она, и я почувствовал, что сейчас меня ждет какой-то вывод или заявление. – Так низко пасть… стать изгоем и вновь подняться… Я имею в виду, вы ведь фактически патриций.
Она произнесла последнее слово таким тоном, как будто патриции были едва выше скота. На меня нашло почти схоластическое забытье, что случалось редко, и я держался невозмутимо. Императрица была продуктом тончайшей генетической настройки во Вселенной, живой иконой. Если бы я показал ее портрет какому-нибудь ахейскому пастуху, он бросился бы на колени, приняв ее за Деметру. Немудрено, что она презрительно относилась ко всем, чья кровь была менее благородна. С чего богине проявлять симпатию к козлу?
– Тем не менее у вас много последователей. Вы настоящий герой.
Она насмехалась надо мной? Как и ее муж-император, она прекрасно управляла мимикой, и на ее лице невозможно было прочитать никаких эмоций.
– Мама! – раздался за моей спиной голос, и, отставив чашку, я обернулся к вошедшему на солнечную веранду юноше.
Он выглядел в точности как я представлял. Мальчик тридцати стандартных лет от роду. Рыжеволосый и зеленоглазый, как его родители, с высокими скулами и широким подбородком. Я ожидал, что одет он будет в имперские белые одежды, но белым был лишь полуплащ, наброшенный на левое плечо, а туника и брюки – черные, как у меня.
– Александр! Входи! – Императрица поднялась, шурша юбками. – Познакомься с лордом Марло! Он тебя ждал!
– Надеюсь, не слишком долго, – сказал принц, входя в комнату, и лишь тогда я заметил, что он не один.
За ним следовала девушка, настолько похожая и фигурой, и лицом на императрицу, что я сразу догадался: это одна из ее дочерей.
Я не мог сказать, видел ли принца прежде. Во всех имперских принцах и принцессах доминировал один и тот же архетип, и их невозможно было различить невооруженным глазом. Преклонять колено я не стал. В обычной ситуации протокол этого требовал, ведь я был простым рыцарем и безземельным лордом, а передо мной стояли двое детей императора. Но я также был, по императорскому указу, рыцарем-наставником этого юного принца и потому поприветствовал его кивком и встал по стойке смирно.
– Сэр Адриан Анаксандр Марло к вашим услугам, – сказал я, глядя в стену.
– Да, это вы, – взволнованно улыбнулся принц и вдруг, к моему изумлению, поклонился. – Рад знакомству с вами, сэр Адриан, сэр.
– Ваш отец попросил и потребовал, чтобы я стал вашим наставником, – формально сказал я. – С разрешения вашей царственной матери мы отправимся с Форума в пятнадцать ноль-ноль по стандартному времени. Полагаю, вещи принца уже доставляют на борт моего корабля? – Последний вопрос я адресовал слуге.
– На «Тамерлан»? – спросил Александр. – Отец сказал, что мы летим на Гододин. Я раньше никогда не покидал планету. А вы? Бывали когда-нибудь на Гододине?
Его язык заплетался, и он опустил взгляд.
Я помотал головой:
– Возвращаясь из Вуали, я чаще пользовался старыми центральными путями. Это будет новым приключением для нас обоих.
Юный принц шагнул вперед, вскинув подбородок, и вновь удивил меня. С торжественным выражением он сделал то, чего никогда не делали при мне члены императорской семьи. Он по-крестьянски протянул мне руку. Я был настолько ошеломлен, что машинально пожал ее.
– Я с раннего детства слышал истории о вас, – серьезным тоном произнес принц.
Что я должен был на это ответить? В какой-то мере этот диалог был не менее удивительным, как и встреча с Караксом в тронном зале. Мои губы невольно растянулись в кривой марловской улыбке.
– Надеюсь, вы не во все из них поверили, – сказал я.
Александр коротко усмехнулся и отпустил мою руку.
– О! Я должен вас представить! – Он отступил в сторону. – Сэр Адриан, это моя сестра Селена.
Принцесса протянула мне руку. На тонких белых пальцах не было ни одного кольца, поэтому, взяв ее, я поцеловал собственный большой палец.
– Ваше высочество, – произнес я, поднимая глаза.
Больше мне сказать было нечего. Все потому, что я уже видел Селену Авент. Мне показало ее Братство в темных водах под Воргоссосом. То было видение, оставленное для меня Тихими. Видение моего будущего – или один из его вариантов. В нем я восседал на Соларианском престоле, а эта принцесса в платье из живых цветов сидела у моих ног. Видел я и другие версии будущего, в котором мы были вместе. И хотя мы раньше ни разу не встречались, я помнил аромат ее духов и волос, вкус ее губ и то, как она двигалась подо мной. Борясь с нахлынувшими воспоминаниями, я опустил глаза, чтобы мое поведение не сочли непристойным. Я еще долго чувствовал ее прикосновение, но, вспомнив о Валке, сжал руку в кулак. Мне не хотелось думать о таком будущем или любом другом, в котором для Валки не находилось места.
– Мой брат высоко ценит вас, сэр рыцарь, – произнесла принцесса голосом, звучавшим словно полузабытая мелодия из отдаленной комнаты. – Нам несказанно повезло, что нас защищают такие, как вы.
Ее улыбка была подобна первому лучу солнца, появившемуся из-за края планеты, и я вновь отвел глаза.
– Это весьма любезно с вашей стороны, ваше высочество.
– Сэр Адриан, мы уже отбываем? – спросил Александр. – Прямо сейчас?
– Таков план.
– Хорошо, хорошо.
Он окинул взглядом веранду, как будто никогда прежде здесь не бывал. Его состояние было мне знакомо. Он боялся сильнее, чем можно было предположить. Боялся того, что мы – пусть путешествие наше однажды и завершится в том же месте, где началось, – никогда по-настоящему из него не вернемся, ибо станем совсем другими людьми.
Я не мог винить принца. Мне самому довелось пережить подобные метаморфозы. И я улыбнулся:
– Во время путешествия мы будем бодрствовать всего год или два. Постарайтесь провести их с пользой. Не пренебрегайте занятиями.
Принц заметно повеселел, услышав мои слова, а вот императрице не понравился мой фамильярный тон.
– Присматривайте за братом, сэр, – сказала Селена, сложив руки перед собой.
– Непременно, ваше высочество, – с поклоном ответил я. – Будьте уверены.
– Отправляемся? – спросил принц, все еще озираясь по сторонам.
Я сказал, что время не ждет, и позволил юному Александру попрощаться с родными. Он преклонил колено перед матерью, взял ее за руку и поклялся, что вернется. Такая галантность заставила меня улыбнуться. В этот миг он выглядел образцовым имперским принцем. Как мало я знал тогда о ноше, взваленной на его плечи. Он был поздним, сто седьмым ребенком императора. Живой запасной деталью, чьим уделом было провести всю жизнь в Перонском дворце, изучая политику и дипломатию, даже не мечтая при этом сесть на трон, который должны были унаследовать либо кронпринц Аврелиан, либо принцесса Ирена, старшая дочь императора. Высокой коллегией и собственным отцом ему было запрещено жениться и иметь детей, дабы не допустить чрезмерного разрастания императорского рода. Еще давным-давно, когда жизнь палатинов измерялась годами, а не столетиями, кровные войны преподали жестокий урок и оставили шрамы на миллионах планет.
Александру было жизненно необходимо как-то себя проявить. Стать значимой фигурой. Все мужчины таковы. Пока мы чего-то не добьемся – мы ничто. Так было и для юного принца, пускай его и худо-бедно определял статус. Вспомнив молодого Адриана, униженного и презренного отцом, я мысленно посочувствовал юноше.
– Вы отправляетесь один? Без слуг и телохранителей? – уточнил я, спохватившись.
– Разве вашего меча не достаточно, сэр Адриан? – спросила меня императрица, приподняв идеально ровную бровь.
Ее тон напомнил мне интонации Бурбона. «Неужели великий Дьявол Мейдуа не защитит одного маленького мальчика?»
Ледяной взгляд императрицы я встретил твердо, как кремень.
– Не сомневайтесь, ваше величество.
– Не будем, – ответила она с сарказмом и царственным высокомерием.
Не помню, о чем мы еще говорили. Помню, как смущенно улыбалась принцесса, как свысока смотрела императрица. Они были так похожи внешне, но совершенно не похожи по своей сути. А что же мальчик? Мужчина? Его выправка была совсем не воинской, манера держаться – не властной.
Тогда я и подумать не мог, каким он в итоге станет.
Наши тени бежали наперегонки впереди нас, когда мы спускались по ступеням дворцовой лестницы. Моя шинель и его плащ трепыхались на ветру. Марсианские стражники встречали принца воинским приветствием. Я поднял воротник, прикрывая лицо.
Проходя мимо фонтана, принц остановился, и я успел сделать еще три шага, прежде чем это заметил.
Он оперся рукой на край мраморной чаши и сказал:
– Сэр Адриан, я знаю, что отец не оставил вам выбора, но… я благодарен, что вы меня взяли. – Он отвел взгляд. – Я не подведу.
– Хорошо.
Я сложил руки на груди.
Что он видел во мне? Героя Аптукки? Воина, убившего двух сьельсинских вождей? Для него я был не человеком, а персонажем книги. Он смотрел на меня, как будто я был драконом, сошедшим со страниц и обвившимся вокруг древа Галат.
– Я хочу стать рыцарем, как вы.
– Мы летим не на экскурсию.
Не дожидаясь ответа, я повернулся и пошел дальше, к причалу с шаттлом, который должен был доставить нас на орбиту и на «Тамерлан». Не услышав за спиной шагов, я остановился и обернулся. Принц Александр стоял на том же месте, сжав кулаки. Каким он казался маленьким! Какими узкими были плечи, на которых должна была держаться мантия Империи! После Гододина, спустя столько лет мне непривычно вновь представлять его тем юношей.
После того, как он приговорил меня к казни.
– Вы идете? – окликнул я.
– Я… да! – встрепенулся принц.
– Хорошо, – сказал я, отворачиваясь. – Уходим. – И тут же остановился.
Мое внимание привлекло нечто белое как снег на покрытых мхом камнях. Я наклонился. Это был лепесток Галата, яркий, сверкающий. Должно быть, ветер сорвал его со священной ветви, ведь утверждалось, что цветки древа Галат никогда не опадают сами. Я не суеверен, но когда я взял в руку этот светлый лепесток, по коже пробежали мурашки, как будто я узнал, что Империя пала.
Или звезда.
Под нами сиял розово-золотой Форум, настолько огромный, что заполнял собой половину Вселенной. В боковой иллюминатор я наблюдал за океаном облаков. Вечный Город уже исчез из виду, его высокие башни и сверкающие купола скрылись за эмпиреями. Впереди одинокими свечами во Тьме вспыхивали дюзы. Когда люди представляют себе космос, то нередко рисуют в нем множество кораблей, пролетающих столь близко друг к другу, что экипажи могут перекрикиваться.
Это не так.
В Вечном Городе поговаривали, что вокруг газового гиганта дислоцировано десять Марсианских легионов. Они всегда начеку, а их общая огневая мощь достаточна, чтобы стереть в порошок планету в десять тысяч раз бо́льшую. Однако лично я никогда их там не видел. Раз или два я замечал свечение ионных двигателей и вспышки термоядерных ракет, но красно-золотой шар Форума так и висел молча, горделиво среди архипелага своих спутников.
– Вон он! – прижавшись к стеклу, указал я на сияющий в темноте одинокий наконечник стрелы. С такого расстояния он выглядел не больше ногтя, но быстро увеличивался.
– «Тамерлан»? – спросил Александр, вытягивая шею.
– Дом, – ответил я.
Он прищурился и протянул руку, дотронулся пальцами до стекла и развел их, чтобы увеличить изображение. Ничего не изменилось.
– Это просто алюмостекло, – со смехом сказал я. – В пассажирских шаттлах не нужны тактические экраны.
Я откинулся на гладкую спинку кресла, позволив юноше ближе рассмотреть корабль, вот уже несколько десятилетий бывший моим домом.
«Тамерлан».
Линкор класса «Эриэль» был подарен мне императором вместо земельного надела, когда я стал рыцарем и был восстановлен в правах палатина. Он был более двенадцати миль в длину от кончика носа до дюз и напоминал заостренный нож, под которым дугой располагались ионные двигатели и три больших конусообразных термоядерных. Прочная надфюзеляжная броня в свете солнца отливала глянцем, орудия были скрыты за очерченными золотом люками. Ангары, топливные баки и помещения для команды прятались под броней, как перевернутый город из башен или лес, изогнувшийся от бурь. На борту постоянно проживало более пятнадцати тысяч человек, и еще почти семьдесят пять тысяч спали долгим ледяным сном в просторных трюмах.
Сквозь переборку мне не были слышны переговоры пилота, но я предполагал, что она уже получает разрешение на посадку.
– Извините, что так быстро отозвал вас из города, – сказал я двум гоплитам в форме Красного отряда, сидевшим напротив.
– По правде говоря, милорд, я рад поскорее убраться оттуда, – ответил один, поправляя ремни безопасности, и вдруг спохватился, вспомнив, что перед ним императорский потомок. – Ни в коем случае не хотел оскорбить вас, юный господин.
Не сомневаюсь, что его лицо за черным визором залила краска.
– Я ваш принц! – резко парировал Александр.
– Не хотел оскорбить вас, мой принц.
Почувствовав, что дело может принять дурной оборот, я вытянул руку между Александром и гоплитом.
– Ты ведь Баро?
Солдат выпятил грудь:
– Так точно, сэр!
Я узнал облупившуюся картинку с голой женщиной на левой бедренной пластине его брони. Твердых правил на этот счет не существовало, и я просил центурионов не обращать внимания на такие штучки, если дело не касалось парадной формы. Вокруг полного бедра женщины обвивалась змея.
– Александр, Баро никогда раньше не встречал членов императорской семьи. Простите его! Он хороший солдат. – Я опустил руку. – Тебя ведь произвели в декурионы? Кажется, я видел приказ…
– После Аптукки. Благодарю вас, сэр. – Он хлопнул по красной полоске с наружной стороны рукава, обозначающей его звание. – Приятно, что вы вспомнили.
– Ты это заслужил, – сказал я, внимательно наблюдая за Александром.
Снаружи «Тамерлан» все приближался, черный корпус блестел в желтых лучах. У борта по-прежнему висела заправочная станция, рукавом соединенная с топливным резервуаром корабля. Подготовка к отправлению еще не завершилась. В этом не было ничего плохого. Приближаясь, наш шаттл взмыл ввысь, ускоряясь, чтобы лечь на верхнюю орбиту «Тамерлана».
– Это всегда так? – спросил Александр.
Он зажмурился и втянул голову в плечи. Похоже было, что его тошнит. Я же настолько привык к нулевой гравитации, что не чувствовал никакой разницы.
– Привыкнете.
Вскоре мы приземлились в маленьком ангаре на самом верху, прямо под надфюзеляжной пластиной. Меня вдавило в кресло, когда мы оказались под действием супрессионного поля «Тамерлана». Искусственная гравитация накрыла нас, словно мокрое одеяло.
– Тяжело, – процедил принц.
– Здесь притяжение в полтора раза выше стандартного, – ответил я. – Это сделано специально, чтобы сохранять силу и не терять мышечную массу.
Александра это не убедило, и я добавил с искренним сочувствием:
– К этому вы тоже привыкнете.
Вечный Город парил над морем жидкого металла в сердце газового гиганта на высоте, где атмосферное давление было терпимым, а сила притяжения приближена к земной, насколько возможно. Принц жил в условиях, специально созданных для комфорта человека, максимально похожих на те, что были на нашей утраченной и разрушенной родине. Теперь его ждали резкие перемены.
Спустя секунду магнитные швартовочные защелки плотно схватили шаттл и потянули его в ангар. Я услышал шипение пневмоприводов и тихий свист герметизирующих атмосферных перемычек. Дверь шаттла отъехала вперед и вниз, превратившись в трап.
Поднявшись, я протянул Александру руку:
– Добро пожаловать на борт, ваше высочество.
Команда, собравшаяся у трапа, чтобы поприветствовать принца, была разношерстной. Имперские офицеры, наемники, палатины и плебеи, гомункулы и прочие отщепенцы, каких только можно было сыскать в этих краях. Впереди стояла Отавия Корво в черной капитанской форме. Несмотря на незнатное происхождение, эта норманская наемница была настоящей великаншей. Почти семи футов ростом, мускулистая, широкоплечая, с кофейного цвета кожей и вьющимися светлыми волосами, нимбом обрамлявшими голову.
Ее сопровождал старший помощник Бастьен Дюран, в проволочных очках и с привычным обиженным выражением на лице. Рядом с ним был Тор Варро, схоласт-халцентерит в зеленом сюртуке, на котором, как солдатские медали, блестели бронзовые пластины – сертификаты, подтверждающие всевозможные ученые степени. За ними собрались старшие офицеры. Бандит – Карим Гароне, – теперь произведенный в лейтенанты-коммандеры, начальник службы безопасности корабля. Айлекс, зеленокожая дриада с болотного цвета волосами. Мои мирмидонцы и кутильеры Паллино, Элара и Сиран стояли поодаль. Женщин, как и Паллино, тоже произвели в патриции, и теперь они выглядели молодыми и пышущими здоровьем – даже моложе, чем в день нашей встречи на Эмеше несколько столетий назад. С тех пор как я покинул Делос, минуло уже почти четыреста земных лет, из которых я бодрствовал около сотни.
Еще дальше собрались прочие офицеры, среди них старший медик Луана Окойо, навигатор Адрик Уайт и рулевой Коскинен. Позади всех опирался на тросточку юный Аристид.
Не было только Валки, но и немудрено. Сдался ей этот принц?
– Босс, есть приказ улетать? – лениво взмахнув рукой в знак приветствия, спросил Бандит.
– На Гододин, – бросил я и потряс его руку.
Развернувшись, я пристроился между ним и Корво. Принц следовал за мной по пятам.
– Отавия, Бастьен, Бандит, это принц Александр из дома Авентов. Мой принц, позвольте представить вам капитана Отавию Корво и коммандера Бастьена Дюрана, – указал я на каждого из них. – А это лейтенант-коммандер Карим Гароне.
– Можете звать меня Бандит, ваше… – Он покосился на меня. – Превосходительство?
– Высочество, – поправил я и объяснил принцу: – Он норманец.
Я повел Александра дальше, представляя всех по очереди.
– Принц отправится с нами по велению самого императора! – повысив голос, объявил я.
Звук эхом отразился от высокого потолка, арок и перекрытий, поддерживавших мостки, к которым швартовались шаттлы.
– Будьте с ним обходительны и вежливы. Он наш дорогой гость. – Для убедительности я положил руку Александру на плечо. – Император сказал закалить его. Он будет моим сквайром и будет квартироваться с младшими офицерами.
– Что? – вздрогнув, принц повернулся ко мне. – Вы шутите?
Я ожидал услышать подобное от юного нобиля и заранее подготовился.
– Нет, я абсолютно серьезен.
– Это… несправедливо! Безобразие!
– Несправедливо? – повторил я. – Вы мой сквайр. Сквайр – это младший офицер, поэтому и жить вам с младшими офицерами.
Александр помрачнел и покосился на команду, видимо отчасти понимая, что выставляет себя на посмешище. Несмотря на уверения, что он не подведет, этого я тоже ожидал.
– Но я принц! – заскрежетал зубами его высочество.
– Вы мой сквайр, – спокойно парировал я. – Вы говорили, что хотите быть рыцарем. Вот первый шаг. Кто сказал, что путь будет легким? Или вам хочется всего и сразу?
Уголки рта Александра опустились, и мне почудилось, что я слышу, как в его голове вращаются маленькие золотые шестеренки.
– Пожалуй, нет.
– Обсудим это потом, – кивнул я и обратился к Эларе, которая занимала на «Тамерлане» должность квартирмейстера: – Помоги ему разместиться и проследи, чтобы все его вещи доставили в каюту в сохранности.
Вещи прямо в эту минуту разгружали с шаттла. Три тяжелых композитных ящика, обитые резным темным деревом. На металлическом решетчатом полу, на фоне скромного шаттла и стен ангара они выглядели абсурдно. Казались неуместными, как и их владелец.
Не сводя с них глаз, я сказал:
– Александр, я пришлю за вами, как только мы отправимся. Нам многое предстоит обсудить.
Успокоившись, юноша позволил увести себя за тяжелые ворота к корабельной трамвайной линии. Младшие офицеры отправились следом, оставив меня с Корво, Дюраном, Бандитом и мирмидонцами. Выждав несколько секунд на случай, если мальчишка прибежит обратно, чтобы последнее слово было за ним, я выдохнул и привалился к перилам.
– Земля и император! – выругался я, глядя на грузовой отсек внизу трюма. – А с ним сложнее, чем я ожидал.
– Могло быть и хуже, – заметил Бандит, и по голосу я понял, что он улыбается, – если бы здесь была Валка.
– Не смешно, – ответил я, переводя взгляд на тройку механиков, обслуживавших двумя уровнями ниже другой шаттл.
– Смешнее некуда! – настаивал Бандит.
Я невольно представил, как Валка отвешивает принцу оплеуху за неподобающее поведение, и тоже едва не хохотнул. Пожалуй, это и правда было бы смешно.
– Щупленький какой-то щеночек, – низким голосом нарушила молчание Сиран.
– Щеночки все такие, – сказал я, поворачиваясь наконец к офицерам.
Я расстегнул две серебряные пуговицы и скинул шинель и, вспомнив об императрице и императоре Вильгельме, добавил:
– Но видели бы вы волков.
– Думаете, он будет трудиться вместе со всеми? – раздался высокий аристократический голос.
Это было глупо, но на миг я решил, что вернулся Александр. Однако говоривший сидел, прислонившись к стене ангара, тонкими руками обхватив трость и серьезно глядя на нас.
Не услышав от меня ответа, юный Лориан Аристид продолжил:
– Присутствие на борту имперского принца нам на руку.
Тишина продолжалась, пока маленький офицер не понял, что все внимательно его слушают.
– Так каков план? Император скинул на нас лишнего отпрыска и мы попытаемся завоевать его расположение? – Он со знанием дела ухмыльнулся, переводя бледные глаза с меня на Корво и далее.
– Аристид, тебе нехорошо? – спросил я, намекая на его положение на полу.
– Нога подводит, ничего более, – хлопнул он ладонью по предательской конечности.
Лориан Аристид был молод, в два раза моложе меня, но проблем у него было хоть отбавляй. Его отцом был великий герцог Патмоса, а матерью – патрицианка-рыцарь. Незаконнорожденный, он, будучи сыном палатина, был обречен на страдания. Лориан был интусом, результатом смешения закодированных родительских генов без присмотра Имперской Высокой коллегии. По правилам мать должна была убить его еще до рождения, но Лисандра Аристид отказалась. Она сохранила бедному ребенку жизнь, и Лориан выкарабкался вопреки всем прогнозам. Он был маленьким, не больше пяти футов ростом, и хрупким. Даже в стеганом форменном сюртуке казался фантомом, скелетом, брошенным гнить у стены. Хромал на одну ногу, и порой все его конечности отказывали по неизвестным даже врачам причинам. Мать умоляла его отца подыскать Лориану место при дворе, но великий герцог, боясь скандалов и кривотолков, которые могло вызвать присутствие его сына-уродца, вместо этого отправил юношу в легионы, где тот скитался по канцеляриям, пока не оказался на службе у меня.
Да, Лориан хромал, но его ум был остер как меч, и соображал он в три раза быстрее любого из нас.
– Кто сказал, что нам надо завоевывать его расположение? – спросил я, склонившись над ним.
– Иначе вы бы не стали его отчитывать, – заметил Лориан. – И уж тем более вы бы не стали его расквартировывать. Сунули бы в фугу и не трогали, пока не разобрались со всеми делами на Гододине. – Он хищно ухмыльнулся. – Я прав?
– У тебя точно нога отказала? – спросил я с такой же ухмылкой. – Или ты притворился, чтобы получить слово?
Усмешка Аристида не померкла.
Смеясь, я перекинул шинель через перила и, сунув пальцы за пояс-щит, пристроился рядом.
– Аристид, тебе следовало пойти в схоласты.
– У моего отца плохо с чувством юмора, – ответил Лориан.
В этом мы были схожи.
– Думаете, он станет сотрудничать? – спросил старший помощник Дюран без обиняков. – Он кажется слишком… – Однако смелости у него было как у писца, и он замолчал.
– Заносчивым? – закончил за него Бандит, потирая острый подбородок. – Непохоже, что он когда-нибудь спустится с небес, чтобы влиться в ряды простых смертных.
На это я не ответил. Культурный шок Александра был мне понятен. Я и сам вырос в замке и прекрасно, как и Лориан, знал, что передающиеся по наследству привилегии – вовсе не привилегии, а клетка.
Александру нужно было повзрослеть.
Я надеялся, что его взросление, ради его же блага, будет отличаться от моего и ему, по крайней мере, не придется, как мне, побираться на задворках Боросево.
Как давно это было! Сколько лет я бегал и прятался в грязных трущобах этого мерзкого города, над которым, словно скипетр небесного судьи, возвышался шпиль замка Матаро, бросая мне вызов, призывая подняться!
Я поднялся и с тех пор не падал.
– Он справится, – сказал Паллино. – Потренируется со мной несколько недель и сразу станет смышленее.
– Это не повредит, – одобрил я. – Но он и сам разберется. Он всю жизнь провел на Форуме. Когда окажется далеко от дома, поймет, кто он на самом деле.
– Так бывает со всеми, – согласилась Корво. – Пойду готовиться к отлету.
– А мне пора к Валке! – воскликнул я, чувствуя, что наше импровизированное совещание подходит к концу.
Как подобает профессионалам, Корво с Дюраном покинули нас мгновенно, стуча каблуками по металлу. Сиран подвинулась, чтобы их пропустить, но сразу вернулась на прежнее место.
– Марло, я одного никак в толк не возьму, – произнес Аристид.
Никаких преамбул, никаких «простите, ваша светлость». По правде говоря, это мне в Лориане и нравилось. Он не тратил время попусту.
– Чем нам все это поможет? – спросил он.
– Александр-то? – Я поднял шинель и перекинул ее через руку.
– Не только, – покачал головой молодой офицер. – Вся эта суета при дворе. На Форуме наверняка есть те, кто считает ваши амбиции чрезмерными и задумывается, чего вы на самом деле добиваетесь.
– Аристид, я не слышу вопроса.
– Они могут решить, что вы метите на престол. Например, хотите вступить с принцем в брак.
– Брак с принцем? – опешил от такого поворота Паллино.
Но Лориан был прав. Можно было представить, что логофеты и политики фантазируют о том, как рыцарь-выскочка соблазняет впечатлительного принца, затуманивает ему голову и тот просит у царственных родителей разрешения на брак. Затем рыцарь становится принцем-консортом и таким образом перепрыгивает сразу несколько ступенек на политической карьерной лестнице.
Лориан поднял костлявую руку и, взглянув на меня бледно-голубыми, почти белыми глазами, сказал:
– Там наверняка рассматривают такой вариант. Они не могут понять, какую игру вы ведете. Мы ведем. Что мы собираемся делать.
Я ответил на хищную улыбку молодого офицера удивленной.
– Нет никакой игры. Мы боремся, чтобы закончить войну. Так… – я взял паузу, и кровь Райне Смайт вновь расплескалась в моей голове, – или иначе. Политика тут вообще ни при чем.
– Ты это им скажи, – буркнул Бандит, глядя вниз через перила.
– Ты прав, – кивнул я Лориану. – Таковы их ожидания. – Я невольно вспомнил принцессу Селену, обнаженную и прекрасную в моем видении, и то, как мы сидели вместе на Соларианском троне. – Но я этого не хочу.
И уж тем более я не хотел никаких интрижек с Александром, пусть такой путь и был удобнее всего, – даже если бы я в самом деле оказался тем, за кого меня принимали имперские аристократы.
– Тогда убедите в этом других, – посоветовал молодой офицер, склонив голову, и положил трость на колени.
Дверь каюты с шипением закрылась за спиной, и некоторое время мне было слышно лишь гудение вентиляционной системы.
Наконец я остался один.
Я положил шинель Полусмертного Адриана Марло в ячейку у двери, а пояс Дьявола Мейдуа повесил на крючок. Наклонившись, расстегнул сапоги сэра Адриана, Викторианского рыцаря, и поставил их в нише под шинелью. То, что осталось от меня после снятия одежды, пересекло прихожую. Внутренние двери, простые, деревянные, открылись от толчка.
Дом.
Мои каюты на «Тамерлане» были больше стандартных. Комната отдыха открытой планировки, с высоким потолком, включала в себя небольшую столовую в правой части и потайной лифт, на котором слуги привозили еду из офицерской кухни четырьмя палубами ниже. За дверьми слева располагался своего рода шлюз, по которому можно было попасть в спальню и отдельную ванную. Короткая лестница вела на верхний этаж, где по кругу стояли шкафы с книгами, микрофильмами и информационными кристаллами. Иллюминаторов не было, однако одну стену полностью покрывал голографический экран, в данный момент демонстрировавший изображение медленно вращающегося под «Тамерланом» газового гиганта. Планетарное свечение отбрасывало на темную мебель и роскошные ковры розовато-золотистые блики. На пристенном столике находилась голова манекена в шлеме мирмидонца. Высоко на стене по правую руку от меня висело золотое знамя с восьмикрылым ангелом – боевой штандарт адмирала Мариуса Вента, убитого мной диктатора Фароса. Мрачный трофей. А черный череп вместо лица у ангела вдвойне заставлял задумываться о смерти.
Здесь были сотни сувениров, напоминавших о моей прежней жизни и о Валке. Керамическая чаша для омовений, подарок Джинан, треснувшая и запаянная серебряным припоем. Рядом на столе – голограмма, на которой мы с Валкой стоим над разломом в Калагахе. Снимал сэр Эломас Редгрейв. С тех пор минуло почти четыреста лет, и сэр Эломас, скорее всего, уже умер. В тот же столик был встроен пульт управления голографическим оборудованием каюты, замаскированный под обычное дерево. Резные цветы служили регуляторами громкости и освещения, а нажатием на стебель или лист можно было вызвать дополнительные панели или включить диктофон. Я часто наговаривал здесь фрагменты текста, что впоследствии стал этой книгой.
– Как там принц? – раздался голос с кресла, пристроившегося на античном ковре в уголке, и я мгновенно забыл обо всем, что меня окружало.
Валка Ондерра Вхад Эдда отложила планшет и встала. Судя по кипе бумаг на коктейльном столике и наполовину скрытой голограмме, она по уши увязла в расшифровке надписей, найденных в руинах Калагаха на Эмеше. За те долгие годы, что мы провели вместе, ей удалось найти определенные закономерности в инопланетных надписях, но даже с помощью встроенного в мозг компьютера она не могла их перевести.
– Нормально. Поныл немного, когда я отправил его жить с младшими офицерами.
Доктор улыбнулась и тонкими пальцами откинула прядь волос с моего лба.
– Ты тоже любил поныть.
Она потянулась и поцеловала меня, потом спросила:
– Ты в порядке?
Я опустил руку и, развернувшись, подошел к застекленному буфету, где хранилось вино. Достал бутылку кандаренского красного и налил в графин.
Четко расставив приоритеты, я повернулся к Валке:
– Устал. Не люблю подолгу находиться в центре внимания.
– Чушь!
– Возможно, – улыбнулся я, несмотря на усталость. – По крайней мере, среди тех людей.
– Anaryoch, – выругалась Валка на родном пантайском. «Варвары».
– Император еще ничего, а вот чертовы министры… – сказал я. – Браанок и Бурбон.
Я снял с пальца кольцо Аранаты и положил его рядом с кольцом из слоновой кости, которое вместо обручального носил на среднем пальце, в умывальник Джинан. Вспомнив о лепестке Галата, я достал его из кармана и опустил туда же.
Мы с Валкой были вместе дольше, чем многие плебеи живут, но она категорически отказывалась выходить за меня замуж. У тавросиан браки давно стали пережитком прошлого. Я убеждал себя, что никакой беды в этом нет, что я сам был палатином, а палатины никогда не женились по любви. Истинные их отношения всегда строились вне брака. Я говорил себе, что мне и так хорошо – или, по крайней мере, терпимо.
Мы постоянно обманываем себя, но крошечная часть нас где-то рядом с сердцем неустанно шепчет: «Ты в это не веришь». Когда я думал о нашей связи, эта часть не умолкала. Лишь присутствие Валки рядом заставляло ее замолчать.
Я немного постоял, держа одну руку в другой, ощупывая искусственные кости, подаренные мне Кхарном. Со дня нашей первой встречи Валка ни капли не состарилась, была такой же бледнокожей, с острыми чертами лица и высокими скулами. Ее красно-черные волосы были небрежно зачесаны назад. Длинная серая рубашка приоткрывала призрачный силуэт бедер. Четкие линии кланового орнамента фракталами сбегали вниз по руке. С тех пор как мы покинули Воргоссос, Валка гораздо больше меня проводила в фуге, и разница в нашем возрасте почти сошла на нет. Она перестала быть умудренной опытом незнакомкой, колдуньей из далекого Тавроса. Она превратилась в обычную живую женщину. Мою женщину.
Между нами не осталось никаких условностей.
– В чем дело? – улыбнулась она.
Раньше она почти никогда не улыбалась.
– Ни в чем, – ответил я, и это было правдой. – Просто я тебя люблю.
– Я тебе верю, – сказала она, отвечая на мои слова улыбкой. – Но с тобой правда все в порядке?
Я вернулся к графину и, не в силах больше терпеть, налил себе бокал и показал хрустальный сосуд Валке, но та помотала головой.
– Все нормально, – сказал я. – Честно. Просто… Императрица спрашивала о тебе.
Валка промолчала. Она давно уже изучила мою манеру рассказывать все по частям и понимала, что я просто собираюсь с мыслями, чтобы выложить то, что меня тревожило.
– Назвала тебя ведьмой.
– То есть ничего нового и необычного, – сказала Валка, желая меня успокоить.
– Но это же сама императрица! – произнес я, обращаясь к своему отражению в кроваво-красном вине. – Я… Они знают, что ты собой представляешь.
Знают, что серое вещество ее мозга пронизано запрещенным компьютерным кружевом. Я запил страх вином. На вкус оно отдавало дымом и перцем.
Я сглотнул.
– Они знают, что я тавросианка, – пожала узкими плечами Валка. – Вы, варвары, убеждены, что мы все напичканы машинами. Но они ничего мне не сделают. К тому же, – она присела на подлокотник дивана, который огибал голографический проектор, – мы покидаем Форум.
– Может, не стоит возвращаться.
– Ты шутишь.
Я сделал еще глоток. Такое утонченное вино не стоило хлебать столь быстро, но мне позарез нужно было выпить. Уснуть, возможно, увидеть сны – как можно дольше. Я подумывал о том, чтобы провести первую часть пути в фуге. Сбежать, отдохнуть, на время перестать существовать, а потом вернуться. Идея была соблазнительной. Поговаривали, что некоторые палатины, старые и уставшие от жизни, специально ложились в крионическую фугу на много лет и даже десятилетий, чтобы таким образом продлить свою и без того невыносимо длинную жизнь. Было принято считать, что они поступали так, потому что хотели пожить подольше; что эти богатеи и могущественные лорды, словно утопающие, цеплялись за соломинку. Но я знал, что все было не так. Эти люди не боялись умереть. Они боялись жить и потому не проживали больше нескольких дней зараз.
– Ты права, – согласился я. – Просто… услышать такое от императрицы… Я за тебя волнуюсь.
– Волнуешься за меня? – удивилась Валка. – Адриан, если твои имперские друзья узнают, что чудеса, которые тебе приписывают, реальны, они мигом забудут обо мне.
Валка видела, как я умер, видела, как князь Араната отрубило мне голову моим собственным мечом. Она видела, как я вернулся, как был послан обратно Тихими по неизвестным мне причинам. Я рассказал ей все: о Ревущей Тьме за границами жизни и смерти, о потоках света, текущих сквозь время, отделяющих то, что было, от того, что может быть.
Я сел рядом с Валкой на подлокотник.
– Сам я не умею творить чудеса. Это все Тихие.
Она положила руку на мое колено и прижалась ко мне. Я предложил ей свой бокал, и в этот раз она согласилась, разом выпив остатки вина. Она протянула мне руку ладонью вверх, и я взял ее, сжав своими искусственными пальцами ее настоящие, плоть к плоти.
– Тебе удалось получить доступ в архивы? – спросила она после мгновения тишины.
– Нет, – буркнул я, принимая бокал обратно. – Думаю, император использует это в качестве объекта для торга. Не знаю почему. Он сказал, что ему решать, чего стоит мое время, или как-то так. Сделал вид, что ничего не знает о моем запросе, и пообещал обсудить его после моего возвращения с этого бессмысленного задания. – Я махнул рукой, как будто выбрасывая что-то. – Извини.
– Эй! – Она сжала пальцы и, подняв мою руку, поцеловала ее. – Ты не виноват.
Я вернулся к бару, чтобы заново наполнить бокал.
– Потом придумаем, как быть дальше, – сказала она.
– Валка, смысл в том, чтобы нам нечего было придумывать. Мы должны провалить миссию, чтобы у императора появился повод убрать любимого народного героя из-под софитов. Или не у самого императора, – покосился я через плечо, – а у его старых шавок вроде Бурбона.
– Бурбон… – поморщилась Валка. – Это тот толстяк?
– Этот толстяк – потомок древних французских королей, которые были изгнаны с Земли после ее захвата мерикани.
– Почему ты его защищаешь?
Наливая второй бокал, я чувствовал, как Валка хмурится.
– Не его, – пояснил я. – Он потомок рода, чьи корни уходят глубоко в Золотой век. Это чего-то да стоит.
Я знал ее ответ до того, как она его высказала. Стоя к ней спиной, я беззвучно прошептал одновременно с ней:
– С чего бы?
– Ты же историк, – повернулся я с улыбкой, поднося к губам бокал. – История важна, разве нет?
– Нет, когда «историей» называют тупого осла.
Валка сделала грубый жест. Моя улыбка не померкла. Валка никогда не встречала министра военных дел Бурбона и знала о нем только с моих слов. Она не жаловала его из-за меня, и я любил ее за это.
– Ты правда считаешь, что нас посылают на верную неудачу? – спросила она и посмотрела на меня так, будто я сам был хрустальным, как бокал.
Никто больше так на меня не смотрел. С тех пор, как я стал рыцарем, – уж точно. А может, вообще никогда.
– Да, – ответил я и в самом деле почувствовал себя хрустальным, когда она обняла меня и прижалась щекой к моей груди.
– Что ж, – сказала Валка, – хорошо, что наша удача или неудача зависит от нас самих.
Яркий и сине-зеленый, как легендарная Земля, Гододин сиял в фальшокне, занимавшем переднюю часть капитанского мостика «Тамерлана». Я стоял один на смотровой площадке, разглядывая планету, на орбиту которой мы только что легли. Над поверхностью тянулись спутанные ленты облаков, белых как снег, а под ними, если не считать отдельных ржавых пятен пустынь, раскинулись цветущие пейзажи, подобные клочкам Эдема, залитого золотым солнцем.
Солнцем, которое я потом уничтожу.
Фальшокно потускнело, чтобы люди могли беспрепятственно насладиться величественностью планеты. Древние верили, что Утренняя звезда – это драгоценный камень, отвоеванный у повелителя подземного царства великим героем, которого боги в благодарность за это вознесли на небеса, где он остался навеки, держа сокровище высоко над головой. Земная Утренняя звезда была всего-навсего другой планетой, Венерой, но ошибку древних легко было понять. Тогда считалось, что ядра старейших звезд состоят из алмаза, и, возможно, так оно и есть. Не стоит винить предков за заблуждения. А вот я вполне заслуживаю того, чтобы быть повергнутым в подземное царство.
– Капитан, мы получили сигнал с поверхности, – раздался приятный голос лейтенанта Феррин.
– Диспетчерская служба? – спросила капитан Корво.
Я не прервал изучения планеты, лишь прищурился, пытаясь по мере приближения отыскать на орбите спутники и другие корабли.
– Нет, мэм. Форт Дин.
– Выведите на центральную камеру, лейтенант. Адриан!
Я неохотно оторвался от фальшокна. На мне была лучшая дипломатическая одежда: надраенные до блеска черные сапоги с отворотами чуть ниже колен, черные брюки с двойными алыми полосками по швам, стеганый китель с узкими рукавами и высоким воротником, на котором чуть выше сердца красовался мой герб – красный пентакль и трезубец. Поверх я надел ослепительно-белый плащ-лацерну, расшитый алым узором-лабиринтом в тон гербу. Справа на поясе на магнитной защелке висел мой меч, а рядом – плазмомет.
Взглянув на свое отражение в глянцевой черной стене у голографической камеры, я решил, что так и должен выглядеть настоящий Викторианский рыцарь. Камера представляла собой тумбу диаметром в два ярда, примерно по пояс высотой. Располагалась она в центре мостика рядом с капитанским креслом. Я перешел узкие мостки от смотровой площадки к капитанскому посту, возвышавшемуся над постами и пультами других офицеров.
Когда я подошел, над тумбой вместо схемы каркаса «Тамерлана» материализовался мужской силуэт. Он был спиной ко мне, но по прямой офицерской осанке и серебряным галунам на плече я понял, что человек этот важный.
– Капитан Корво, надо полагать? – спросил он резко, но не грубо. – Сэр Амальрик Осман, рыцарь-кастелян Форта Дин. Позвольте мне первым поприветствовать Красный отряд в системе Гододин.
Норманка Отавия Корво до сих пор не привыкла к имперской помпезности и расшаркиваниям. По лицу было заметно, что ее это забавляет.
– Благодарю вас, сэр Амальрик, – ответила она. – Я Отавия Корво, капитан «Тамерлана», прибыла сюда по приказу императора.
– Лорд Марло с вами? – спросил Осман, рассеянно оглядываясь вокруг.
Датчики захвата проекции давали ограниченный обзор, и в его поле зрения был лишь небольшой участок мостика рядом с Корво. Меня он не видел. Я жестом просигнализировал Отавии потянуть время. Мне хотелось оценить этого человека. Я рассмотрел его квадратное простое лицо и лысую голову. Осман, как мне показалось, был из тех простых легионеров, которых производили в офицеры и патриции за долгую верную службу. Некогда такие люди были в легионах редкостью, но за семьсот лет войны потомственных аристократов на службе поубавилось, и повышение за заслуги стало нормой.
Я сложил руки и слушал дальше.
– Он скоро подойдет, рыцарь-кастелян, – сказала Корво, косясь на меня.
Осман оправил мундир, словно рекрут на первом смотре. Мне было непривычно столь серьезное отношение. По правде говоря, я до сих пор отчасти ощущал себя тем же мальчиком, каким был на Эмеше. На Делосе. Точно не тем, с кем боялись встречаться кастеляны.
– Хорошо. Я сильно удивился, когда узнал, что император послал его. Мы вообще викторианцев не ждали, а тут сам Полусмертный… Скажите, капитан, это правда, что о нем рассказывают? Его нельзя убить?
– У него и спросите, – с усмешкой в янтарных глазах ответила капитан, глядя на меня сквозь голограмму.
– Замечательно! – немного глупо, а может, просто оторопело воскликнул Осман. – Жду не дождусь встречи с ним.
– Больше ждать не придется, сэр, – сказал я, по-прежнему оставаясь невидимым.
– Лорд Марло, сэр! – Осман отдал честь и встал по стойке смирно, когда я появился в поле его зрения.
Отавия уступила мне место.
Я ответил кастеляну коротким, но вежливым поклоном, таким образом давая понять, что был лордом и рыцарем Империи, а не простым солдатом. Я часто поступал так, приветствуя офицеров с аристократической учтивостью, как подобает лорду, а простых солдат – по-солдатски. Таким образом я производил впечатление на командиров, а солдаты считали меня своим в доску.
– Рад встрече с вами, – сказал я.
– Рад встрече! – повторил Осман и вновь представился, затем оглядел меня с головы до ног. – А вы моложе, чем я ожидал.
Я понимал, какое впечатление производят на возвышенного плебея мои длинные черные волосы и гладкая кожа. Я выглядел не намного старше принца Александра, которому было всего тридцать. Обычно это шло во вред моей репутации, поэтому я всегда старался сначала говорить, а уже потом показываться собеседнику. Голос у меня был хорошо поставлен – спасибо моим учителям.
– Внешность обманчива, кастелян, – заметил я. – Надо полагать, у вас есть новости о нашей цели?
Мы добирались до Гододина двенадцать лет. Достаточно времени, чтобы аварийный передатчик достиг ретранслятора в глубоком космосе.
– О конвое? Пока никаких, ваша светлость. Мы отправили «Легендию» и небольшой эскорт по их последнему известному курсу, но телеграф пока молчит.
– Ясно, – ответил я, стараясь скрыть раздражение.
– Я распорядился предоставить вам посадочную площадку в Форте Дин. С вашего позволения, милорд, я направлю вам координаты и процедуру посадки.
– Весьма любезно с вашей стороны, но совершенно не обязательно, – ответил я. – Если не возражаете, я предпочел бы сесть на городском космодроме. Я люблю смотреть достопримечательности тех мест, куда прилетаю. Если не трудно, пришлите за нами водителя.
Осман удивленно моргнул, и я понадеялся, что он не обиделся.
– Конечно, милорд. Сию минуту.
Катрает был основан уже после первой волны колонизации, и в нем не было уродливых сборных домов, созданных консорциумом для быстрого заселения. Все здания строители возвели из белого камня, добытого в горах, под крайним пиком которых и примостился город. Он возвышался над кажущейся бесконечной равниной, прозванной местными Зеленым морем.
Вдали из плоской земли торчали огромные скалы, напоминая острова и разрывая ровный горизонт под небом цвета яичной скорлупы.
Когда мы приземлились, было раннее утро и звезды только начинали прятаться за розовым рассветом. Выйдя из здания вокзала, мы увидели, что на стоянке нас уже поджидают три грунтомобиля без опознавательных знаков. Стюарды забрали багаж и погрузили с помощью нескольких наших телохранителей-гоплитов.
– Какой чистый воздух! – воскликнула Валка, поправляя растрепанные порывом ветра волосы.
– Пахнет совсем иначе, – осматриваясь вокруг, заметил Александр.
До меня вдруг дошло, что обитавший среди облаков принц в своей жизни почти не видел земли и даже скромный по размерам космодром казался ему большим.
– Мальчик, это настоящая земля! – воскликнул Бандит.
Два года бодрствования за время двенадцатилетнего перелета даже не поцарапали краску на имперской гордости Александра, и мой сквайр заметно напрягся, когда норманец назвал его мальчиком.
– Ах, совсем недавно был дождь! Чувствуете? – Бандит набрал полную грудь воздуха. – Все, что нужно, чтобы после полета вновь ощутить себя человеком. – Он хлопнул по плечу Паллино и воскликнул уже на своем родном джаддианском: – Rayissima! – «Красота!»
Он был прав.
Бастьен Дюран с Тором Варро молчали. Первый постоянно проверял свой терминал, не прекращая переписываться с «Тамерланом», второй просто стоял, закрыв глаза. Мне показалось, он что-то напевает себе под нос, и беспокоить его я не стал.
Вскоре мы отправились в путь. Снаружи светлело, мимо проносились белые улицы. Машин на дороге было мало – встававшие рано крестьяне перемещались пешком или на трамваях. Рельсы тянулись почти вдоль каждой улицы. Пару раз над нами промелькнули флаеры. Старик в белом фартуке подметал крыльцо старомодной пекарни. Чуть поодаль женщина расставляла снаружи небольшой книжной лавки дешевые книги в мягких обложках. Пока мы карабкались на холм к возвышавшемуся над городом белокаменному Форту Дин, я оглянулся на космодром. Стартовые площадки напоминали поры на лице великана. Я заметил и огромные зернохранилища, и перерабатывающие заводы, которые наглядно иллюстрировали Гододин.
Расположение планеты между рукавами Стрельца и Центавра делало ее важным перевалочным пунктом для путешественников и торговцев, но ведущей отраслью экономики Гододина было сельское хозяйство. Древние баснописцы зачастую верили, представляя межзвездную торговлю будущего, что корабли можно будет доверху загружать провизией и, скажем, овощи из Маринуса доставлять замороженными в Джадд и наоборот. Несомненно, некоторые особо редкие товары так и отправляют, но баснописцы ошиблись в главном: ни одна планета не смогла стать кормилицей нескольких других. Слишком много времени занимают подобные путешествия. Заплатив круглую сумму, можно перевезти вино, алкоголь и даже чай. В фугах транспортируют домашний скот ценных пород. Но каждая планета так или иначе должна сама заботиться о том, чтобы прокормить себя.
С одним, но весомым исключением.
Зеленое море представляло собой не луга, а сотни квадратных миль полей, где легионы выращивали бромос, генетически модифицированный злак, который не давал миллиардам солдат загнуться с голоду еще со времен Бонифация Самозванца. Бромос был основным источником белка. Указав на зернохранилища и поля, в которых медленно двигалась уборочная техника, я просветил на эту тему Александра.
– Надо бы где-нибудь поесть, – хмуро заметил Паллино. – В форте, кроме сухпайка, ничего не дадут.
– Разве мы не собирались остановиться в консульстве? – спросил принц. – Я слышал, что генерал-губернатор – дальний родственник императора. Николай или как-то так.
– Сначала посмотрим на форт, – ответил я.
Возведенный на отроге горы, Форт Дин возвышался над городом. Он был из того же материала, что и все здания, но отличался простой, характерной для военных построек архитектурой: никаких колонн и арок, только голый камень и бетонные блоки. Крепостная стена служила скорее для красоты, нежели для защиты от захватчиков. Осады, столь обычные в Золотой век Земли, не практиковались со времен изобретения высоковзрывчатых веществ. Цитадель выглядела строго и чисто. Центральный шпиль был из стали и стекла и сиял, словно перламутр с кровавым отливом в лучах утренней зари. Он напоминал копье, дерзко нацеленное прямо на солнце.
Ворота охраняли легионеры в красно-белых доспехах и безликих шлемах. Они пропустили нас внутрь. Наш маленький караван остановился у ступеней цитадели. По обе стороны лестницы выстроились пятьдесят солдат при полном параде. Наверху ждал сэр Амальрик в сопровождении оруженосца и нескольких помощников.
– Приехали, – сказал я Валке, и она убрала руку с моего колена.
Носильщик открыл нам. Дверь откинулась наверх, словно створка раковины моллюска, и я шагнул на бетонированную дорожку. Полы моего плаща тут же подхватил свежий ветер.
Между нашей машиной и сэром Амальриком было, наверное, шагов сто, и я направился к нему. Мне было бы спокойнее, если бы Валка шла рядом со мной, но она предпочитала держаться в стороне во время официальных церемоний. Она не была гражданкой Империи и не хотела, чтобы ее таковой считали. Где-то высоко на стене затрубил корницен, и я подумал, что, возможно, стоило привезти своего, чтобы ответить. Но так было лучше. Я не хотел преувеличивать собственную важность с помощью показной помпезности. Напротив, скромное прибытие давало всем понять, что мне не нужно ничего преувеличивать.
Я оказался прав. Не прошел я и двадцати шагов, как небо вспыхнуло и прояснилось, как днем, и я изумленно замер, устремив взгляд ввысь. Я не сразу вспомнил, что на орбите Гододина была установлена линза, усиливающая мощь солнечного света. Я заметил над горизонтом этот сияющий шестиугольник с тремя едва различимыми в ореоле крыльями. Мне пришлось поспешно замаскировать удивление – слабость – жестом. Сложив большой и указательный пальцы, я дотронулся до лба, губ и груди, изобразив символ солнца. Выставив три других пальца, я поднял солнечный диск к небу, вознося ему хвалу.
Корницен протрубил снова.
По какому вселенскому плану это искусственное солнце засияло в тот миг, когда я ступил на Гододин? Какая ирония была в том, что этот свет отметил прибытие Пожирателя Солнца на планету, которую он впоследствии погубил? Тогда я улыбнулся, а сейчас пла́чу, записывая это. Я дышал воздухом, который делили со мной два миллиарда мужчин и женщин. Воздухом, который я иссушил. Мужчин и женщин смыло огненной волной. А тогда они приветствовали меня одобрительными возгласами и звуком серебряных труб.
– Лорд Марло, добро пожаловать на Гододин, – произнес сэр Амальрик, преклоняя колено, хотя этикет требовал от кастеляна лишь поклониться.
– Мы рады быть здесь, – ответил я, не протягивая руку с кольцом для поцелуя, как ожидал кастелян.
Кольцо Аранаты не было печаткой лорда, а перстень, изготовленный на замену тому, что я выбросил на Эмеше, я не носил. Несмотря на то что император вновь сделал меня легитимным палатином и пэром, а также главой нового, обособленного дома Марло, я не чувствовал себя истинным лордом.
– Прошу, встаньте, – сказал я.
Осман послушался.
– Позвольте представить вам мою спутницу. Доктор Валка Ондерра Вхад Эдда, научный советник Красного отряда. – Я повернулся, позволяя Осману поцеловать Валке руку. – А это Тор Варро. И, – я отошел в сторону, пропуская принца, – мой сквайр Александр.
Я намеренно не назвал его полным именем. Держать происхождение Александра в секрете не было необходимости, но для блага юноши лучше было не бросаться им перед каждым встречным.
– Очень приятно встретить вас всех, – сказал сэр Амальрик, отдавая честь моему сквайру и бегло осматривая телохранителей. Проведя рукой по лысине, он спросил: – Хотите, чтобы вас сначала проводили в комнаты и накормили?
Я помотал головой.
– Мы достаточно отдохнули на корабле. Если ваши люди отнесут багаж, мы сможем прямо сейчас перейти к делу.
Я уже плохо помню ту комнату, но мне это и не нужно, чтобы сказать, что она была унылой: серые стены, темный ковер, дешевая утилитарная мебель, стулья на колесиках. Мне не нужно помнить запотевшие графины с водой, чтобы быть твердо уверенным, что они там были, или лицо младшего офицера, чтобы знать, что он стоял в углу, готовый заново наполнить стаканы своих начальников. Я видел тысячи таких комнат на тысячах планет – все они одинаковы.
Зато я помню белые улицы Катраета, фонтаны и ярко раскрашенные двери магазинов и домов. Улицы тянулись к границе нагорья и сбегали вниз по склонам, туда, где Зеленое море шелестело у подножия гор. С высоты я мог видеть на много миль вперед, пока изгиб планеты не скрывал от глаз то, что было за горизонтом.
– Лорд Марло?
Я моргнул, возвращаясь мыслями к комнате и людям в ней.
– Да-да, продолжайте.
– Конвой, отправленный на Немаванд, состоял из пяти кораблей: «Отважный», «Старый железный король», «Длань императора», «Красный защитник» и «Беспощадный». С «Защитника» и «Длани» никаких сообщений не поступало, а вот три остальных успели послать сигналы бедствия, прежде чем связь прервалась. Никаких подробностей, что позволяет полагать, что враг первым делом уничтожил их передатчики, – рассказывала худая плебейка в черной форме с серебряным жетоном аналитика данных на рукаве. – Все три сигнала были приняты ретранслятором инфосферы вот здесь. – Она указала точку на звездной карте, спроецированной над столом.
– И где это? В пятидесяти световых годах от станции «Дион»? – спросил Дюран, снимая декоративные очки, чтобы лучше рассмотреть голограмму. – Вы сказали, что получили сигнал три года назад. Это… – задумался он, в уме высчитывая, какую территорию космического пространства нам придется обыскать.
Он мог не напрягаться.
– Это значит, что нам нужно обследовать от трех тысяч пятидесяти трех до двадцати четырех тысяч четырехсот двадцати девяти кубических световых лет космического пространства, – быстро заключил Тор Варро, напомнив мне, что арифметика была лишь побочным увлечением схоластов.
Варро взял время, за которое сигнал дошел до спутника-ретранслятора, перевел его в световые годы и умножил надвое, потому что пропавшая эскадра исчезла приблизительно в девяти световых годах от передатчика. Он также принял в расчет потенциальное смещение с курса, предполагая, что на корабли напали в варпе. На деле истинная цифра должна была оказаться ближе к меньшей из названных им. Вероятнее всего, конвой пропал в пределах небольшой сферы на расстоянии в девять световых лет от передатчика.
Но и это заставило меня пасть духом.
Территория все равно была огромной, и мы могли прочесывать ее десятки лет, не находя ничего, кроме остаточных газов и залетных астероидов. Все равно что с завязанными глазами и в рукавицах искать уголек в ведре чернил, вычерпывая их решетом размером с наперсток.
– Говорите, вы посылали разведчиков? – взял слово Варро, кладя руку на стол.
– Я посылал, – ответил серьезный темноглазый патриций с шапкой кудрявых волос, которого Осман представил как коммодора Махендру Веруса, капитана «Минтаки». – Отправил на разведку курьерский корабль. Он должен вернуться в течение года.
Курьерские были маленькими, но с увеличенным варп-двигателем. Как «Скьявона», корабль, на котором Бассандер Лин прибыл за нами на Воргоссос, они перемещались существенно быстрее обычных военных судов.
– Значит, пока никаких новостей, – задумчиво произнес халцентерит.
Варро был эталонным представителем своего ордена и профессии. Острыми чертами лица и бегающими глазками он мог напомнить кому-то лукавого сатира, но на самом деле был спокойным и непоколебимым, как камень. Мне доводилось видеть, как он читал боевые сводки и помогал врачам в операционной с отрешенной четкостью робота. Распространено заблуждение – которое не обошло и меня при написании этих заметок, – что схоласты бесчувственны. Это не так. Они лишь стремятся упорядочить свои чувства, разложить их по полочкам и раскрыть все возможности удивительно гибкого, многозадачного человеческого разума, который при должной тренировке может работать не хуже запрещенных святым законом Капеллы деймонов.
Варро был идеальным примером этого. Слово «беспристрастный» не до конца его характеризовало. К тому же сейчас он находился в своей стихии.
– Что-нибудь еще?
Худощавый аналитик откашлялась и сказала:
– Почти ничего. Телеметрия указывает, что на них напали, когда они двигались на предельной варповой скорости, а временные засечки свидетельствуют, что между первым сигналом бедствия с «Беспощадного» и последним со «Старого железного короля» прошло не более сорока минут.
– На предельной варповой? – переспросил Дюран, все еще держа очки в руке – признак того, что педантичный офицер был весь внимание.
– Должно быть, они, кем бы они ни были, воспользовались гравитационной сетью, – предположил сэр Амальрик.
– Или магнитным гарпуном, если знали, куда целиться, – выдвинул свою версию Верус.
– И что же это было? – адресовал я вопрос аналитику, побелевшими пальцами вцепившейся в пульт.
Нервничала? Она была еще юна, а юность и нервозность – почти синонимы.
– Нет, милорд, – ответила она, покосившись на Османа. – Сигналы были обрывочными. Это означает, что передатчики на каждом судне были выведены из строя прежде, чем смогли послать что-либо, помимо первичного импульса.
– Если не ошибаюсь, – заметила стоявшая рядом со мной Валка, – то гарпун способен оборвать связь корабля?
– Да, мэм, – ответил Осман.
– Если это действительно был гарпун, – произнес Тор Варро, – то нападавшими с большой вероятностью были экстрасоларианцы.
– Почему вы так решили, советник? – встряла одна из младших офицеров Форта Дин.
Варро с прищуром посмотрел на женщину и ответил с привычным настораживающим спокойствием:
– Рассчитать силу, требуемую для точного и своевременного пуска магнитного импульса в цель, движущуюся на сверхсветовой скорости, способен только искусственный интеллект. Имеющиеся у нас данные о сьельсинах не позволяют полагать, что у них есть такие технологические возможности.
Экстрасоларианцы. Внутри меня все перевернулось.
К тому времени я сражался со сьельсинами добрый десяток раз. На Эмеше, на «Демиурге», на Целле, Тагуре, Аптукке… видел, на что они способны. Города сжигали, людей кромсали и ели сырыми, головы насаживали на копья, над телами глумились. Я помнил, как одну женщину препарировали и прибили к шесту, после чего командир ичакты со смехом поднял его, как боевое знамя, посылая свои отряды в атаку. Помнил, как скахари князя Аранаты разорвали на куски Райне Смайт и старого сэра Вильгельма Кроссфлейна. Сьельсины были воплощением зла, но они пылали огнем.
Лед был куда коварнее и опаснее.
Я вспомнил Сад Всего Сущего и дельцов со станции «Март», торговавших плотью на вес, разливавших по бутылкам сны и заменявших живые конечности механическими. Перед моими глазами встали дети-клоны Кхарна Сагары, спящие в амниотических мешках в подземельях Воргоссоса. Я как наяву услышал жуткие стишки отца Калверта. Вспомнил я и холодную комнату под горой на Эринии, где мертвецы были подключены к машине, которая извлекала разум, и армию управляемых компьютером людей, бросившихся на нас в атаку с вершины. Сьельсины были ужасны, но просыпаться среди ночи в холодном поту меня заставляли кошмарные сны об экстрасоларианцах.
– Такая манера нападения действительно свойственна экстрасоларианцам, – согласился Верус и откинулся в кресле. – Известно, что они промышляют на крупных торговых путях.
– Лорд Марло, – постучал по столу кулаком сэр Амальрик для привлечения внимания, – я читал ваш доклад…
В этом я сомневался. Скорее всего, Осману предоставили официальную версию, вычищенную и выскобленную имперской разведкой.
– По-вашему, это может быть Воргоссос? – Осман заметно робел, и я его понимал.
Я и сам считал Воргоссос лишь сказкой, чем-то вроде мифической Атлантиды, Лемурии или затерянного Сарнатха.
– Нет, – ответил я и добавил, придерживаясь официальной легенды: – Воргоссос был уничтожен.
Я держался бесстрастно, как и Тор Варро, пользуясь плодами схоластических тренировок.
– Об этом я тоже читал, – сказал Амальрик, но по его глазам я понял, что он не хуже меня знал о неполноте официальных данных.
Неужели я его недооценил? Его сомнения были вполне обоснованны. В отчете сообщалось, что после капитуляции войск князя Аранаты Первый стратиг Тит Хауптманн направил весь флот на Воргоссос и уничтожил его. Сбил планету с орбиты, и она раскололась о кольцо астероидов и космической пыли вокруг своего мертвого солнца. Но я знал, что это было не так. Хауптманн действительно направился к Воргоссосу, но, прибыв к его зловещим берегам, не обнаружил планеты на месте.
Она бесследно исчезла.
«Воргоссос выживет», – поклялся мне Кхарн Сагара при нашей последней встрече. Точнее, поклялись, ведь теперь их было двое. У меня не было причин сомневаться. Что за сила способна переместить целую планету? Бассандер Лин рассказывал, что солдаты были напрочь сбиты с толку и перепуганы. Коричневый карлик остался один в межзвездной Тьме. Планеты рядом с ним больше не было.
Кхарн Сагара не солгал.
Они выжили.
Осман дожидался ответа.
– Даже если кто-то с Воргоссоса и спасся, они в тысячах световых лет отсюда. Экстрасоларианцы разделены на множество группировок, у Возвышенных сотни кораблей, колоний, городов-станций, – ответил я, качая головой. – Это мог быть кто угодно из них.
– А могли быть и сьельсины, – резонно заметила Валка.
– Могли, – согласился Варро.
Его бегающие глазки встретились с моими. Я знал, о чем он думал и о чем не мог рассказать местным. Сьельсины и экстрасоларианцы способны действовать сообща. На Эринии мы обнаружили признаки альянса между экстрасоларианцами и Бледными. Порочный союз сьельсинов и машин. Я убил одно такое существо, незавершенный гибрид, брошенный в резервуаре. Его мозг был не до конца подключен к машине, которую для него построили.
– Но выяснить это нам не под силу, – сказал Варро.
– В последнем докладе центральной разведки сообщается, что этот их новый князь – тот, что напал на Гермонассу, – предпочитает атаковать военные объекты, – заметил Осман.
– Сириани Дораяика, – тяжело выдохнул, почти вздохнул я.
Как давно я не произносил этого имени! Наверное, с тех пор, как мы покинули Форум. Имя зловеще повисло в воздухе, как фимиам, как дым. Его привкус был знакомым, словно имя старого приятеля. Слышал ли я его до Гермонассы? Может, Танаран или Уванари упоминали этого вождя?
Я решил не слишком об этом задумываться и продолжил:
– Сьельсины сообразили, что не могут воевать с нами теми же методами, что между собой. Думаю, они сжигают наши колонии потому, что привыкли полностью уничтожать флотилии своих соперников. Для них это не просто корабли, а еще и дома. Города. Они все ставят на кон и не могут позволить себе оставить хоть кого-нибудь в живых. Этот Дораяика, видимо, понял, что уничтожение планет целиком – пустая трата времени и ресурсов. – Я сложил ладони домиком, оглядывая собравшихся за длинным столом мужчин и женщин. – Скажу вам по секрету, леди и джентльмены. Император и разведка считают, что война меняется, что этот Дораяика – первый из нового поколения враждующих с Империей сьельсинских князей и что впереди нас ждут тяжелые времена. – Я взял паузу и покосился на примостившегося в углу и не подающего голос, как было указано, Александра. – Я с ними согласен.
Осман и Верус разом побледнели, другие ошеломленно вытаращились на меня.
– Но, – продолжил я, – нет причин подозревать, что за этим нападением стоит Дораяика, хотя и исключать этого тоже нельзя. В данный момент мы не можем признать виновным ни князя, ни экстрасоларианцев, ни какую-либо другую организацию. Но мы потеряли людей. Людей, найти которых меня попросил его величество. Необходимо проработать эффективный план поиска. Пока его не будет, любые версии – гадание на кофейной гуще.
– Все верно. Демагогия, – ворчливо согласился Бастьен Дюран и, водрузив очки на широкий нос, обратился к Верусу: – Сэр, вы можете сказать, когда разведчики доберутся до места?
Капитан нахмурился и сверился с терминалом, вызвав на черную столешницу голографическую стопку бумаг.
– Не раньше чем через два месяца, – ответил он, пролистав их.
– А потом понадобится еще несколько лет, чтобы прозондировать этот участок, – указал на проекцию Варро.
Он имел в виду крошечные зонды, которые были настолько малы, что с помощью импульса корабельного лазера ими можно было выстреливать со скоростью, близкой к световой.
Валка забарабанила ногтями по столу, привлекая к себе внимание и не давая схоласту пуститься в пространные размышления.
– Чтобы просто долететь туда, понадобится почти столько же времени. Можем запускать зонды по пути.
Я представил, как зонды разлетаются, словно пыльца растений поутру, и медленно, в течение десятилетий дрейфуют к границам сферы.
– Да… – произнес я, хрустя пальцами.
С помощью зондов можно было сэкономить время.
– Вы уже отправляетесь? – спросил Осман, вытягиваясь вперед. – Вы же только прилетели! Мы еще не оставили попытки восстановить поврежденные данные с переда…
Я жестом призвал к тишине, и его доводы мгновенно оборвались. Злоупотребление статусом и полномочиями было мне не по нутру, но возможность одним жестом затыкать людей вроде Османа меня радовала.
– Еще нет, кастелян. Не волнуйтесь. У нас есть два месяца, пока ваши разведчики прибудут и начнут процесс. Учитывая масштабы задачи, лишние два месяца погоды не сделают. К тому же у наших с вами людей появится возможность поработать вместе. Думаю, от нас будет польза.
– Могло быть и хуже, – заметила Валка. – Сигнал бедствия вообще могли не отправить.
Она сидела на широком подоконнике, подтянув одну ногу к груди и прижавшись головой к стеклу.
– Может, разведчики еще что-нибудь найдут, – бросил Паллино от двери.
Вся наша команда собралась в многокомнатном помещении, освобожденном для нас подчиненными сэра Амальрика. Апартаменты были скучными, с низкими потолками, но довольно просторными. Была здесь и большая гостиная, и спальня с полноценной ванной комнатой – удивительная роскошь для военной базы, – и широкий балкон, выходящий на Катрает. Не считая пары зеркал, единственным украшением серых стен был план эвакуации Форта Дин в случае нападения.
Как большинство имперских фортификаций, Форт Дин был возведен над похожим на улей комплексом бункеров, занимавшим многомильное пространство под горой. Бункеры были способны выдержать орбитальную бомбардировку и длительные осады в случае войны между домами или взбунтовавшимися лордами. Их оснастили первоклассной системой жизнеобеспечения, гидропоническим оборудованием и хранилищами бромоса. Благодаря этому персонал мог оставаться здесь месяцами и даже годами.
– Если восстановить поврежденные файлы, полученные с ретранслятора, тоже можно что-нибудь выяснить, – добавил Дюран, возясь с терминалом.
У меня сложилось впечатление, что он не любит покидать корабль. Дюран был прирожденным космоплавателем и почти всю жизнь провел на кораблях. Быть может, его пугало открытое небо?
– А не послать ли за Айлекс и другими спецами по обработке данных? – предложил Бандит, усевшийся у окна рядом с Валкой.
– Уже соскучился? – поддразнила норманоджаддианца Валка и потыкала пальцем ноги. – И дня не прошло.
Бандит почесал затылок, отвернулся от окна и смущенно покосился на остальных:
– Просто предлагаю.
– Вы с этим гомункулом?.. – скривился от отвращения Александр.
К моему горлу подкатил гневный ком, но Бандит меня опередил:
– Ее зовут Айлекс, ваше высочество.
Видя, как морщится принц, я сменил гнев на жалость. Александру, как в свое время другому хорошо известному мне юноше, предстояло от многого отучиться. Когда-то, только покинув отцовский замок, я таким же тоном задавал такой же вопрос.
Гомункулы не были целиком и полностью людьми. В частности, в геноме Айлекс было столько же от водорослей и осин, сколько от человека. Однако и я не был человеком на все сто процентов. Как любого палатина, включая принца Александра, меня вырастили в инкубаторе по плану создания идеального человека, разработанного наталистами Высокой коллегии.
Но вместо идеального человека получился я. Да, я унаследовал долгую жизнь и другие неоспоримые преимущества, но недостатки у меня тоже были. Я мог иметь детей только под надзором Высокой коллегии – если, конечно, не хотел, чтобы у меня родился уродец-интус вроде несчастного Лориана.
– Она не гомункул. Она дриада, – добавила Валка.
– Это разновидность гомункула! – парировал Александр.
– Хватит! – рявкнул я, поднимая руку, как на совещании. – Я подумаю, стоит ли ее приглашать. Нужно дать местным возможность проявить себя. Отнимать у них работу сразу по прилете не годится.
– Ясно, босс, – ответил Бандит, не сводя глаз с принца. – Просто мысли вслух.
– Дадим им неделю-другую, прежде чем брать дело в свои руки, – сказал я, опускаясь в серое кресло, которое предусмотрительно оставили для меня.
– Мы что, в самом деле останемся здесь на два месяца? – возмутился Паллино.
– Есть предложение лучше?
– А то! – хлопнул себя по коленям старый солдат. – Полететь и навалять им как следует.
– Навалять? – переспросила Валка, отворачиваясь от окна. – Пал, их уже и след простыл. Разведчики почти наверняка ничего не найдут.
– Мы не можем этого утверждать, доктор Ондерра, – сказал Тор Варро. – Не забывайте, это не первый конвой, исчезнувший на пути отсюда к станции «Дион».
После этого замечания мы все ненадолго замолкли, но я по-прежнему чувствовал закипающую между Бандитом и Александром враждебность. Мне предстояло с этим разобраться.
– Надо связаться с Корво, – предложил Дюран. – Передать новости.
Мы согласились с тем, что это хорошая мысль, и я отсоединил наручный терминал, положив его на журнальный столик у кресла.
– Бандит, окна, – сказал я.
Валка освободила место, чтобы ликтор задернул унылые шторы. Над терминалом сформировалась коническая проекция, призрачно-белая в неожиданно наступившем мраке. Под тихий перезвон в воздухе закрутился Уроборос, и спустя мгновение перед нами предстала подобная амазонке фигура Отавии Корво. Капитан сидела за столом в дежурной комнате «Тамерлана», одетая в тренировочный костюм без рукава. К моему удивлению, она была не одна. Рядом с ней находились Элара и юный Лориан. Судя по всему, мы застали их за каким-то обсуждением.
– Перезвонить позже? – спросил я, подзывая к себе остальных.
– Закончили совещание? – спросила в ответ Корво.
– Закончили, – кивнул я и пересказал его содержание.
– Два месяца? – произнесла капитан, выслушав меня. – Не так уж плохо. Большой разницы не будет; может, хоть не наобум лететь придется.
– И для команды будет хорошо побывать на земле, – добавила обычно молчаливая Элара.
– Особенно здесь, – согласился я.
На Форуме я не позволял экипажу покидать корабль. Лучше было держать «когорту дьявола» – так нобили прозвали мой Красный отряд – подальше от высшего общества. Мне совершенно не хотелось, чтобы удивительные истории о Полусмертном распространились по Вечному Городу, тем более из уст моих же солдат. Здесь было иначе. Несмотря на расположение на крупном торговом пути, Гододин был удаленной колонией, используемой не связанными с легионами путешественниками только в качестве заправочного пункта. И хотя здешние города посещало немало чужаков, отпустить экипаж погулять на неделю-другую можно было без вреда.
– У местных будет достаточно времени, чтобы разобраться с тревожными сигналами и понять, удастся ли восстановить утраченные фрагменты сообщений, – повторил я уже прозвучавший ранее вывод. – А нам нужно придумать, что делать дальше.
После моих слов и в комнате, и в передатчике повисло молчание. Я окинул взглядом товарищей. Так и не получив ответа, я вздернул брови, намекая, что хочу услышать его.
– Ожидание – лучший выбор, – решился выступить Тор Варро. – Глупо выстраивать стратегию, не имея в распоряжении всей доступной информации.
– Нам все равно придется отправиться за их разведчиками, – раздался над голограммой тягучий аристократический голос Аристида.
– Нужно организовать еще один конвой.
Не опуская одну бровь, я повернулся к тому, кто это сказал. После перебранки с Бандитом принц Александр пристроился к стене напротив моего кресла и голографического приемника и оставался вне поля зрения Корво, Элары и Аристида. Мне показалось, что он случайно произнес вслух свои мысли – так он побледнел, когда понял, что все смотрят на него.
– Это я и собирался предложить! – усмехнулся Лориан.
Я и сам об этом думал, но обрадовался, что Александр меня опередил. Это означало, что мы не зря потратили время в путешествии. Я попросил принца продолжать. Александр, возможно воодушевленный поддержкой Лориана, собрался с мыслями.
– Можно спровоцировать их нападение, предварительно к нему подготовившись.
– Подготовиться к атаке магнитным гарпуном, выводящим из строя систему связи? – перебил Бандит.
– Варианты есть, – не сдавался принц. – Можно не помещать солдат в фугу. Когда противник пойдет на абордаж, его встретит целая армия.
– Только в том случае, если противник, кем бы он ни был, берет суда на абордаж, – медленно, словно вбивая клинья в эмоциональную речь принца, заметил Тор Варро.
– Варро, – сказал Лориан, – в защиту его высочества хочу заметить, что от прежних конвоев не осталось обломков.
Капитан Корво хмуро склонила голову, спрятав лицо в тени. Я одновременно наблюдал и за ней, и за Александром. Принц как бы просвечивал сквозь призрачный голографический силуэт капитана.
– Это может быть проще, чем гоняться за врагами по всему космосу, – сказала Корво.
– У местных есть корабли и персонал, чтобы попробовать собрать караван? – спросил Лориан.
– Неясно, – ответил Тор Варро, – но обсудить можно.
– Нам не нужно принимать решение прямо сейчас, – сказал я. – Варро, вы сможете получить информацию о размещенных на орбите силах? Нужно понять, хватит ли их, чтобы снарядить конвой.
Не вставая, схоласт коротко кивнул.
Я обратился к Корво:
– Вывод из фуги проходит без происшествий?
Капитан шевельнула губами, а ее широкоплечая фигура осталась неподвижна.
– Потерь нет, если вы об этом. Все по плану.
Оставаясь в кресле, я потянулся, по-прежнему ощущая остаточный эффект разморозки и фантомную тяжесть в руках и ногах. Мне бы не помешало пробежаться или поплавать. Что угодно. Спарринг, чтобы разогнать кровь по сосудам, которые долгое время были закупорены льдом.
– В конце недели нам может понадобиться технический персонал, – сказал я, косясь на Бандита. – Будем держать вас в курсе. Сообщите, если возникнут проблемы.
– А нам стоит ждать проблем? – удивленно вскинул бледные брови Аристид.
– Нет, – ответил я с усмешкой, приподнимаясь на локтях. – Полагаю, все пройдет гладко. Только повремените с увольнительной на берег, сначала я хочу сам осмотреть город.
– Не слишком увлекайтесь, – с улыбкой сказала Элара, глядя на Паллино.
Я успел заметить, как мой друг и ликтор улыбнулся ей в ответ и, кажется, даже подмигнул. Я сам с трудом сдержал улыбку.
– Не будем, – ответил я, представив, сколько мучительных часов придется провести в конференц-зале, выслушивая доклады аналитиков о любых находках.
– Если понадобимся – звоните, – сказала Корво.
– Спасибо.
Через секунду голограмма исчезла, и в комнате вдруг стало темно и тесно. Кто-то – наверное, Бандит – без команды отдернул занавески.
– Отдыхайте, – произнес я в усталую тишину. – Путь был длинным, и не скажу за вас, а меня после фуги до сих пор одолевают токсины.
Зная, что будет дальше, я закрыл глаза, прислушиваясь к звуку шагов, удаляющихся в сторону прихожей и массивных двойных дверей. Когда с моего языка слетело слово, оно прозвучало так, как будто произнес его мой отец, как будто рот, из которого оно вырвалось, онемел и находился где-то далеко.
– Останьтесь, – сказал я тоном лорда Алистера.
Открыв глаза, я увидел, что попал в цель, даже не обозначив ее. Свет из окна делил надвое спартанское помещение, падая на юного принца, который задержался за журнальным столиком напротив меня. На миг его скрыла тень Валки, и, покосившись, я заметил, что она вернулась на прежнее место у окна.
Записывая это сейчас, я осознаю необычную перемену наших ролей. Я сидел, словно властелин на троне, а принц Александр стоял передо мной как проситель, поджав губы и опустив плечи, будто боялся меня.
Сначала пряник, решил я, а потом кнут.
– Мне понравилась ваша идея снарядить новый конвой, чтобы выманить врага, – похвалил я. – Я сам собирался это предложить. А раз свое одобрение высказал и Аристид, значит идея действительно хорошая. Вы молодец. Вижу, что обучение не проходит даром.
– Благодарю, сэр. – Принц заметно расслабился и выпрямился.
– Но вам нужно уделить больше внимания манерам, когда вы общаетесь с моей командой. Ситуация с лейтенантом-коммандером Гароне не должна повториться.
– Понимаю.
Александр опустил взгляд на стол, опасаясь увидеть что-то в моих глазах. Мне было знакомо это чувство. Я ощущал то же самое в присутствии отца и даже в присутствии Валки, когда был молод – совсем молод. Он боялся, как обвиняемый перед судьей, как все сыновья перед отцами, мужчины перед женщинами, как все смертные перед лицом богов.
Я постучал кольцом по латунной кромке тканого подлокотника кресла. Раздался чистый, звонкий звук.
– Точно? – спросил я с интонацией старого Гибсона. – Скажите, что именно вы понимаете.
Если принц и хотел возмутиться моим предложением, то быстро погасил в себе этот порыв и закрыл глаза. Я узнал хорошо знакомую дыхательную технику, которой пользовались схоласты для подавления эмоций. Он сильно напоминал своего отца: скуластый, с высоким лбом и широким подбородком. Чтобы еще больше походить на него, он отрастил длинные, жидкие бакенбарды, и лишь растрепанные волосы несколько не соответствовали его царственному лику. На корабле не было свиты андрогинов, чтобы напомаживать и надлежащим образом причесывать их. Я понимал, что Александру не придется сидеть на троне, но живо представлял его рыцарем, облаченным в белые имперские доспехи и сияющим, словно солнце. Однажды он поведет солдат и корабли в бой против сьельсинов, а может, даже будет стоять у Соларианского престола в качестве капитана рыцарей-экскувиторов.
Александр открыл глаза. В них больше не было прежнего страха.
– Сэр, я проявил неуважение к вашим слугам. И неуважение к вам, несмотря на то что я ваш сквайр.
– Нет, – произнес я и услышал рядом голос Гибсона: «Гвах!»
Принц вздрогнул:
– Нет?
Позади меня Валка подавила смешок.
– Вы не правы по трем пунктам, – сказал я, подняв три пальца, и, загибая их по очереди, объяснил: – Во-первых, они не мои слуги. Я их слуга. Во-вторых, вы не проявили неуважения ко мне. В-третьих, вы не просто сквайр. Вот почему это важно. – Я потряс кулаком и взял паузу, ожидая ответа. Когда его не последовало, я продолжил: – Дополнение к первому пункту: у меня нет слуг. Я никому не хозяин. Если для того, чтобы командовать, вы полагаетесь только на свой статус, то вас никто не станет воспринимать всерьез.
– Но они служат вам, – возразил Александр. – Прислушиваются к каждому вашему слову.
– Потому что я заслужил их уважение. Александр, сословия и звания лишь придают взаимоотношениям формальный статус. Не определяют их. Авторитет можно заслужить, если ты его достоин, и потерять, если недостоин. А заодно можно потерять и жизнь. Человек должен стремиться к тому, чтобы быть достойным оказываемых ему почестей, иначе его скинут, как тирана. – Я подтянул под себя ноги и машинально принялся теребить серебряную застежку сапога. – Если я стану относиться к своим людям как к рабам, они взбунтуются. Сначала пассивно: начнут игнорировать указания, перестанут выполнять задания… затем перейдут к активным протестам. Вам известно, как ко мне на службу попала Отавия Корво?
– Я слышал об этом. – Застигнутый врасплох вопросом, Александр удивленно моргнул. – Она помогла вам победить норманского тирана на… Фаросе?
– Она десять лет служила этому норманскому тирану. – Я покосился на терминал, над которым несколькими минутами ранее висела голограмма Корво. – Но ее непосредственным начальником был капитан Эмиль Борделон, жестокий негодяй. За непослушание он бросал солдат связанными в карцер и морил голодом, пока те не начинали молить о пощаде. Некоторых он даже насиловал.
– Что?! – Александр побледнел от ужаса.
– Отавия решила, что с нее довольно. Я сделал ей предложение… и мы его убили.
Я сжал кулаки, вспомнив, как замолчали рации, когда я приказал своим людям открыть огонь. Когда я был моложе, эта тишина – и голограмма Борделона, исчезнувшая при его гибели, – преследовали меня в кошмарах. Теперь же я чувствовал лишь слабое удовлетворение от хорошо проделанной работы. Мы с Корво избавили мир от чудовища. Что это, если не доброе дело?
– Sic semper tyrannis[80], – произнес я. – Невозможно вести за собой людей, будучи тираном. Сами люди тебе не позволят. Правление – своего рода служба, обязанность перед теми, кто за тобой следует. Noblesse oblige[81]. Вы должны это понять, потому что – перейдем к третьему пункту – вы не просто сквайр. Вы принц дома Авентов и верховный лорд Империи. Если я призван чему-то вас научить, то тому, что вы должны относиться к своим людям как к семье. И если вам очень, очень повезет, то и они станут относиться к вам так же. Власть сама по себе не добродетель, и пользоваться ею добродетельно – наша святая обязанность: и тех, кому власть досталась по наследству, и тех, кто добился ее сам. Александр, вам известны восемь степеней повиновения?
– Что?
– Восемь степеней повиновения. Они составляют часть стоической схоластической традиции. – Я с закрытыми глазами перечислил: – Повиновение из страха перед болью. Повиновение из прочих страхов. Повиновение из любви к личности иерарха. Повиновение из верности трону иерарха. Повиновение из уважения к законам, людским и божественным. Повиновение из набожности. Повиновение из сострадания. Повиновение из преданности. Видите? Любовь выше страха.
Но Александр нахмурился и сложил руки на груди.
– Но по этой же логике верность трону выше любви к самому иерарху, – произнес он тоном ученика, поймавшего учителя на ошибке, но стесняющегося об этом заявить.
Я вспомнил, что на это говорил Гибсон.
– Случается, что иерарх сам не чтит свой трон, и в таком случае слуги должны наставить его на путь истинный. Этим я сейчас и занимаюсь, ваше высочество. Перейдем ко второму пункту.
Я взял паузу. Воцарилась тишина, и я удивился, что Валка, так внимательно следившая за нами, не воспользовалась возможностью, чтобы вставить свое веское слово. Александр приготовился слушать и не шевелился.
– Ваша кровь и родословная не ставят вас выше других людей. Они принадлежат вашим предкам, а вы, чтобы всецело их унаследовать, должны почитать предков, будучи хорошим человеком. Когда его величество произвел меня в рыцари, он заставил меня поклясться в том, что я презираю жестокость и несправедливость. Александр, вы по-прежнему намереваетесь стать рыцарем?
– Да, сэр.
Юноша сглотнул и наконец нашел силы посмотреть мне в глаза. Я наклонился вперед, косясь на Валку.
– Тогда я поведаю вам один секрет, – произнес я почти заговорщицки.
Валка ухмыльнулась и покачала головой.
– Лучшие люди, – сказал я, – не всегда живут во дворцах. Например, Паллино, прежде чем стать солдатом, был крестьянином. Семья Сиран владела наземной транспортной компанией на Эмеше. По стандартам плебеев они были богаты. Мой друг Хлыст, которого с нами больше нет, был вынужден заниматься проституцией. Корво с Дюраном – бывшие наемники и предатели. Айлекс работала в портовом складе на Монмаре, а Аристид пятнадцать лет сидел писарем в легионах. Пятнадцать лет. С его-то талантами! Если бы начальникам хватило ума перевести его хотя бы в разведку, то вышел бы какой-нибудь толк. Но ему поручили вести ежедневники стратига Беллера. Вопрос: почему?
Если Александр рассчитывал, что я сразу дам ответ, то сильно ошибался. Я хотел, чтобы он сам к нему пришел.
Принц мешкал, возможно думая, что в вопросе есть какой-то подвох.
– Потому что он интус.
– А Айлекс – гомункул, – сказал я. – Интусы, гомункулы, плебеи, патриции, палатины. Какая разница? Наши предки стали палатинами, потому что творили великие дела. Они разбили мерикани и спасли человечество. Но мы – не они. Мы должны творить свои великие дела, так? Все заслуживают возможности проявить себя. Никто не выбирает, кем родиться, и ни вы, ни я не должны их за это укорять. Чтобы быть хорошим рыцарем, хорошим лидером да и просто хорошим человеком, судить других надо по поступкам. По характеру. Понимаете?
– Да, – скованно кивнул Александр.
Я опустил ноги и сел по-императорски, положив ладони на подлокотники.
– Хорошо. Тогда идите к капитану-лейтенанту Гароне и извинитесь.
– Сэр?
– Я спрошу его, поэтому не думайте увильнуть.
– Слушаюсь, сэр, – снова кивнул принц – почти поклонился – и, без подсказки поняв, что разговор окончен, развернулся и вышел из комнаты.
Когда двери закрылись, Валка тихо рассмеялась:
– О-о-о, как ты его! Видел его лицо?
– Что в этом смешного?
– Да так, немного, – ответила Валка, улыбаясь еще шире, пока не заулыбались и ее золотистые глаза.
Внезапно она отвела взгляд и снова уставилась в окно на Катрает.
– В чем дело? – спросил я, вдруг решив, что смеялись не над принцем, а надо мной.
– В тебе, – коротко ответила она. – Ты встал на защиту Айлекс. Раньше за тобой такого не водилось.
– Водилось, – возразил я. – Просто ты хуже меня знала.
Между нами встала тень Гиллиама Васа, старого жестокого капеллана с горящими непропорциональными глазами. Если допустить, что мертвые продолжают жить, то живут они в наших воспоминаниях. Призраки существуют – они часть нас. Он был первым убитым мной человеком, несмотря на то что до этого я уже несколько месяцев сражался в Колоссо и пырнул ножом одного боросевского торговца. Я убил Гиллиама из-за Валки, но вопреки ее желанию.
– Я ненавидел Гиллиама не за то, что он был интусом, – сказал я, понимая, о чем думает Валка.
Но это лишь отчасти было правдой. Гиллиам был уродливым горбуном, с разными глазами и бесформенной головой. Он пугал меня. Лориан тоже пугал меня. Интусы были своего рода напоминанием о том, как хрупки мы, палатины, как многим мы обязаны императору и в какой степени являемся его рабами. Также они постоянно напоминали мне, почему у меня не было детей, почему я не мог стать отцом без императорского соизволения. Лориан был в этом не виноват, да и Гиллиам тоже, но простите мне мои страхи. Возможно, поэтому я по-прежнему служил императору, хотя и не осознавал этого. Возможно, я надеялся, что выслужусь достаточно, чтобы получить разрешение жениться на Валке и обзавестись семьей, о которой мечтал.
– Я ненавидел его за то, как он обходился с тобой, – сказал я.
Это была чистая правда.
– Знаю, – произнесла Валка, и ее глаза остыли, подернулись пеленой. – Но ты все равно был не прав.
– Мертвых не вернуть, – вздохнул я, вызвав между нами еще один фантом – на этот раз мое собственное обезглавленное тело.
Пальцы, подаренные мне Кхарном, дрогнули, и я сжал кулак. Искусственные кости не болели, как бы сильно я его ни сжимал.
– Это так, – согласилась Валка, подходя ко мне, – но с тех пор ты стал лучше относиться к живым.
– Тогда я был еще мальчишкой, – сказал я, подумав про себя: «И весьма глупым мальчишкой».
– Ты был полным идиотом, – добавила Валка, словно прочитав мои мысли.
Я поцеловал ее, обхватив лицо обеими руками. Когда мы отстранились, она положила щеку мне на ладонь.
– Спасибо, – сказал я спустя мгновение.
– За что? – спросила она, округлив глаза.
– За то, что не возненавидела меня. У тебя было на это полное право.
– С чего мне тебя ненавидеть? – тихо произнесла она и улыбнулась уголком рта. – Хоть ты и тот еще балбес.
Ответив такой же кривой улыбкой, я снова поцеловал ее.
– Может, пойдем выгоним с потом остатки токсинов?
В ответ она оттолкнула меня и направилась к спальне. Пока я соображал, она уже оказалась в дверях и обернулась:
– Ну и что ты копаешься?
Каждый день над Фортом Дин вставало яркое солнце, а горный ветер был свеж, как осенью в моем родительском доме. В моих странствиях мне редко встречались планеты, гулять по которым было так же приятно, как по Гододину. Он был словно потерянным отражением утраченной Земли, почти ее идеальной копией, если бы не туманно-белое, а не голубое небо. Я до сих пор помню шелест красных знамен над крепостной стеной и тихое трепыхание навесов над улочками Большого базара. Помню деревянный книжный магазин, куда мы заходили с Валкой, затхлый ванильный запах старой бумаги и сахарную выпечку, которую мы ели, гуляя по городу, как простые люди, незнакомые жителям этой планеты.
– И вот, – яростно жестикулируя, говорил Паллино, – я оказался посреди космопорта, весь в крови, по уши напичканный той дрянью, которую нам давали, чтобы мы не уставали и держались на ногах, а в руке у меня, на минуточку, мой чертов глаз, и нам надо как-то пройти сканеры, чтобы попасть на трамвай, понимаете? В полном обмундировании.
Поднялся ветер, зашелестела высокая трава, что росла по обе стороны тротуара, проложенного вдоль дороги к крепости. Я чуть крепче сжал руку Валки и стал дальше слушать рассказ Паллино.
– А я уже был центурионом, – продолжил старый солдат. – Короче говоря, я веду всех за собой и подхожу к гражданскому в будке охраны – а у нас есть все разрешения, мы же легион. Нам разрешено пользоваться проклятым трамваем. Вот только этот головастик оказался тотально озабочен безопасностью. Даже представить не можете насколько. Я сую ему пропуск и письмо от герцога, в котором сказано, что мы только что из зоны боевых действий и нам надо на юг. А мы все в кровище, если вы вдруг забыли. Но этот засранец – сиськами Земли клянусь – этот засранец говорит, что мне надо пройти через рамку. У меня плазменная винтовка, обычный дисраптор, пара гранат… Ну, я ему: «На хрена?!» А этот мужик – этот аппарат – заявляет, что должен проверить нас на наличие оружия. Оружия! – Паллино расхохотался и замолчал, почесывая нос.
– И что же ты? – бросила Валка через плечо, шагая в тени главных ворот.
– Отстегнул винтовку, по-прежнему держа в руке глаз, от которого, правда, толку было уже мало, и говорю: «Проверяй. Вдруг у меня в пушке другая пушка спрятана?» И знаете, что он дальше сделал?
– Что? – спросила Валка, кое-как справившись со смехом.
Мы так и не узнали.
Сверху раздался жуткий вопль, высокий и резкий, словно клич охотящегося ястреба. Руководствуясь инстинктом, который, как мне кажется, был заложен в нас с тех пор, как наши предки разошлись с предками мышей, я пригнулся, вспомнив крылатых змеев, обитавших на Эмеше.
– Это еще что за чертовщина?
– Флаер? – предположил Паллино, готовясь в любой миг включить щит.
– Не флаер. – Валка даже не дрогнула и осталась стоять, вытягивая шею и приглядываясь. – Я бы почувствовала электрический импульс, – указала она татуированной рукой на голову, имея в виду свои демархистские импланты.
Вопль повторился.
– Поспешим внутрь, милорд, – сказал один из одетых в гражданское телохранителей, которых Паллино взял с нами на прогулку.
Я отмахнулся от него и включил свой щит.
– Зачем? – сказал я, несмотря на эту предосторожность. – Мы в сотне шагов от крепости.
Кивком я показал на двух младших офицеров, спокойно обедавших на ступенях надворной постройки форта. Те не выглядели напуганными.
– Эй, солдат!
Бедняга аж подскочил, выронив остатки бутерброда в бумажный поддон, и поспешно отдал честь.
– Сэр!
– Что это было?
– Что было – где, сэр Адриан? – в недоумении моргал солдат.
– Этот звук…
Крик повторился, похожий на скрежет металла по камню. Я стиснул зубы, чтобы они не заклацали.
Солдат тут же сообразил и расцвел:
– А, это! Это ауксилия.
– Ауксилия? – нахмурился я.
Так назывались вспомогательные отряды, набранные не из имперских подданных. Иноземцы.
– При чем здесь ауксилия?
– Они летают, сэр, – ответил солдат, глядя через мое плечо. – Это ирчтани с Иудекки. Их здесь тысяча. Готовятся к отправке на фронт.
– Ирчтани? – переспросил я, чувствуя внутри нарастающее возбуждение. – У вас здесь отряд ирчтани?
– Да, сэр. Сэр Амальрик пригласил птичек на годичную стажировку с нашими ребятами, чтобы посмотреть, сработаются ли они, прежде чем отправляться на фронт. У них отдельная казарма на южной стороне. Удивительно, что вы их раньше не встретили. Может, потому, что они предпочитают держаться особняком.
Я отпустил бедолагу доедать обед и повернулся к спутникам.
– О Земля и император, – вздохнул Паллино, – опять у него этот вид.
Ирчтани. На Делосе, когда я был еще ребенком, мать рассказывала мне истории. О Сиде Артуре, принце Кире Безрассудном, Кхарне Сагаре, сэре Антонии Дамроше и Касии Сулье. Но больше всего я любил сказки о Торе Симеоне Красном. О том, как после столетнего путешествия он открыл планету Иудекка, на которой жили ирчтани – летающие ксенобиты, почти такие же разумные, как человек. Но команда корабля взбунтовалась, убила капитана и бросила Симеона на погибель. Они решили изловить ирчтани и продать в рабство – благородные дикари всегда пользовались успехом при дворах нобилей определенного сорта. Матросы думали, что смогут обогатиться, оставить опостылевшее ремесло и с комфортом уйти на покой на какой-нибудь далекой планетке. Но Симеон выжил и с помощью ирчтани победил своих бывших товарищей, отомстил за капитана и, когда имперцы наконец заселили Иудекку, добился, чтобы крылатых взяли под охрану. Симеон был похоронен в главном святилище ирчтани – черном храме Атхтен Вар, который стоял еще в те времена, когда ирчтани были глупыми животными. Как Калагах на Эмеше, как Шагающие башни Садальсууда, он был построен – если «построен» верное слово – Тихими. Ирчтани прозвали Симеона Унаан Крил, Красный Червь, потому что в их глазах зеленый цвет робы схоласта выглядел красным и потому что люди не способны летать.
В детстве Симеон был моим героем. Человек науки, поднимавший меч лишь по необходимости, спасший чужеземный народ от хищников-людей. Я хотел равняться на него, считая сьельсинов такими же, как ирчтани. Благородными, но неправильно понятыми существами. Поэтому-то я отправился с Бассандером и сэром Олорином в подземелья Калагаха, чтобы спасти Уванари и других выживших сьельсинов. Я считал, что им можно помочь, как Симеон помог ирчтани. Но сьельсины оказались ни капли не похожи на ирчтани, а я не был Симеоном. Я не смог спасти Уванари. Теперь я понимаю, что оно мной манипулировало. Обмануло, чтобы получить возможность погибнуть в бою смертью воина. То, что оно сдалось мне в Калагахе, было отчаянным поступком загнанного волка, который, даже будучи одной лапой в капкане, не оставлял надежды убить охотника, когда тот появится. В конце концов оно попыталось меня убить. Сьельсины слушаются только палки и не склоняются перед животными. Как люди.
Южный отрог Форта Дин был дальше всего от города, нависал над Зеленым морем и поднимавшимися из него рыжими холмами. Горный ветер пах дождем и теребил сухие ветви немногочисленных деревьев, которые легион позволил оставить на территории форта. Казарма была уродливым зданием в форме буквы L, из стали и выбеленного бетона, с плоской крышей, усыпанной антеннами и прочим оборудованием для связи. Двор между двумя крыльями здания был совершенно плоским и голым, если не считать редких клочков сорной травы.
Прямо там они и занимались.
Несмотря на свой возраст, я так и не привык видеть ксенобитов. Наверное, что-то в наших генах, что-то, оставшееся еще с Земли, подсказывает нам, какими должны быть живые существа. И когда мы встречаем кого-то внеземного, разум бунтует, пугается – примерно так же, как при встрече с чем-то, похожим на человека, но человеком не являющимся.
Похожие на людей, ирчтани не были людьми, да и были значительно ниже. Самый рослый мог бы, наверное, посмотреть свысока на Лориана, в котором было едва пять футов росту. Но они были крепкими и широкоплечими, и казалось, что они просто пригибаются и сутулятся. Все носили серо-коричневую форму, похожую на черные мундиры наших солдат и человеческих ауксилий. Главным отличием были широкие остроконечные капюшоны вместо беретов, которые многие солдаты надевали, когда не были облачены в доспехи.
Я встал на краю двора, словно ребенок наблюдая, как один ирчтани раскинул крылья длиннее его самого, как распахнулись огромные, вытянутые, будто клинки мечей, изумрудные рулевые перья. Он рванулся вверх, разгоняя крыльями ветер, и ринулся вслед за товарищем, разрезав воздух громким криком. Догнав, он взмахнул рукой, и я увидел, как на фоне бледно-серого неба сверкнула сталь.
– У него меч, – шепотом заметил Паллино.
– Они сражаются саблями, – указал я. – Длиной в наш с тобой рост. Называются «зитраа».
– А где у них руки?
– Видел когда-нибудь птерозавров? – опередила меня с ответом Валка, чьи механические глаза наверняка позволяли рассмотреть ирчтани более пристально.
– Терра… кого?
– Посередине крыла, – перебил я их и, подняв руку для наглядности, объяснил: – Оконечность крыла раскладывается от запястья, как второй локоть.
– Эй! – раздался горловой звук, и, обернувшись, я увидел подходящего к нам ирчтани.
Он приветственно вскинул крыло. На нем был капюшон, из-под которого торчал черный с красной окантовкой клюв. Грудь пересекала двойная золотая цепь, закрепленная на плечах, и я узнал символ – группу дубов, означавшую, что передо мной хилиарх. Капитан всей ауксилии, всей тысячи солдат.
– Приветствую, сэр рыцарь! Добрый день! – отсалютовал мне крылом ирчтани.
Когда он говорил, его клюв не шевелился, лишь слегка приоткрывался. Существо удивило меня знанием нашего языка. Сам я ничего не мог сказать на языке ирчтани. Поразительным образом он напоминал земных птиц, и я мысленно подивился капризу природы, по которому столь привычно выглядящее создание появилось на свет под инопланетным солнцем.
– Чему обязаны честью? – спросил он.
Что мне было ответить? Никакой цели у меня не было; я просто хотел своими глазами увидеть существа из детских сказок. О том, что делать дальше, я не думал.
– Хотел лично познакомиться с Ishaan Irchtani, – поклонился я, с трудом подбирая слова. – Никогда прежде не встречался с вашим народом.
Мне лишь мельком довелось видеть одного давным-давно на корабле «Загадка часов», когда мы с Хлыстом разделились и я встретил пророка Яри.
Стараясь не вспоминать о той встрече, я представился:
– Я сэр Адриан Марло, лорд-комендант Красного отряда.
К нам подошли еще двое.
– Мое имя Барда, – ответил старший ксенобит. – Я kithuun, то есть хилиарх.
Существо неуклюже поклонилось, и я понял, что их ноги сгибались иначе, чем наши.
– Вы Дьявол? – Барда говорил с паузами, неуверенный в своем галстани.
Услышав такое обращение, я прекратил улыбаться.
– Дьявол, он самый.
За китууном подтянулась небольшая группа любопытных ксенобитов. В отличие от умандхов Эмеша и сьельсинов, у ирчтани существовало разделение по половым признакам, но я не мог определить, кто был мужчиной, а кто женщиной. На некоторых не было капюшонов, и неприкрытые головы казались удивительно маленькими. Над изогнутыми клювами блестели черные глаза-бусины.
– Прошу прощения за вторжение, – сказал я. – Я только что узнал, что вы здесь, и хотел на вас посмотреть…
– Посмотреть? – перебила другая птица, низкорослая, коренастая, с серым оперением и зитраа в чешуйчатой руке. – Человек, здесь тебе не зоопарк!
Голос этого ксенобита был ниже, чем у Барды, и напоминал воронье карканье, но его галстани при этом был чище.
– Удакс, не хами! – каркнул Барда, отвесив младшему ксенобиту легкий подзатыльник и прочирикав что-то на их родном языке.
Для моих ушей он звучал как смесь отрывистых выкриков и певучих трелей, и я улыбнулся, сожалея, что не умею играть на флейте, как Симеон, и не могу выучить музыку их языка.
Удакс защелкал клювом в ответ.
– Дело в том, что я вырос на легендах о вашем народе, – объяснил я, подняв вверх руки. – Когда я был маленьким, мать рассказывала мне о Симеоне Красном, принце Файде и битве у Атхтен Вара.
– Он еще и об истории нам будет рассказывать? – возмутился Удакс. – Мы не персонажи твоих книжек, unaan. Мы живем здесь и сейчас. И мы прилетели, чтобы сражаться с этими вашими бледными червяками. – Молодой ирчтани ударил себя в грудь и принялся царапать землю когтями. – Мы боевые ирчтани! Мы здесь, чтобы убивать, а не развлекать тебя!
Несколько других ирчтани согласно закаркали и возбужденно захлопали крыльями. Совершенно не разбираясь в повадках ирчтани, я не знал, насколько опасно для меня было их поведение.
«Унаан, – подумал я. – Червь».
Тем же словом ирчтани назвал сьельсинов. Вероятно, дело было в том, что ни мы, ни сьельсины не умели летать.
– Тише, приятель! – воскликнул Паллино. – Мы такие же солдаты.
– Солдаты? – переспросил другой молодой ирчтани. – Если мы все солдаты, почему нас держат отдельно от вас?
– Удакс, Мораг, замолчите! – прикрикнул Барда на подчиненных. – Это один из их Bashan Iseni.
Как я позднее узнал, на языке ирчтани «башан исени» означало палатина. Дословно – «высшее существо». Божество.
Но Удакс не хотел замолкать.
– Я устал от того, что эти unaani на нас пялятся, Kithuun-Barda. Каждый день одно и то же. Мы не экспонаты! – Солдат покрутил в руке длинную саблю.
– Мы уже уходим, – сказала Валка, потянув меня за плащ, и добавила тише: – Адриан, пойдем.
Но я не понимал, чем обидел этого юного ксенобита, и чувствовал, что уходить без извинений неправильно.
– Китуун Барда, – обратился я к командиру, – я не хотел оскорбить ваших солдат.
– Он даже говорит не с нами! – вскрикнул Удакс, прежде чем Барда успел ответить.
Хор птичьих голосов отозвался на этот возглас, и вскоре я сообразил, что все они повторяют одно и то же:
– I-da! I-da!
Тогда я не знал, что это означает, но теперь знаю.
«Покажем ему!»
От неожиданности я не смог уловить движение зитраа Удакса. Я лишь услышал ее и закрыл лицо плащом. Армированная нить, вшитая в белую парчу, не позволила клинку ксенобита разрубить меня, но не помешала Удаксу пнуть меня в грудь. Бог-Император, ну и силища у него была! Падая на плоскую землю, я сбил с ног Валку. Паллино выругался и закрыл меня собой, но не успел он ударить Удакса, как на него налетели двое других молодых ирчтани. У меня шла кровь. Когти ксенобита распороли камзол и тунику, и я испугался, что они могли порвать и серебряную цепочку, на которой я носил медальон со скорлупой, полученной от Тихих. Удакс взмахнул крыльями, подняв серыми перьями облако пыли. Я включил щит и вскочил на ноги, не в состоянии решить, скинуть ли плащ для большей мобильности или оставить для защиты.
В итоге я выбрал защиту и намотал ткань на левую руку, чтобы полностью закрыть ее.
– Брось оружие, солдат! – скомандовал я, указывая на Удакса этой рукой.
– Не смей приказывать мне!
Ксенобит снова замахнулся, я вскинул руку, как боксер, кулаком ко лбу, прикрывая голову, и клинок отскочил от плаща. Я не хотел доставать меч. Высшая материя была слишком опасна. Она легко бы справилась с зитраа, рассекла бы сталь, как бумагу, но я не хотел поранить это прекрасное существо, которое все-таки сражалось за человечество и Империю. Мы не должны были драться друг с другом.
Оглянувшись через плечо, я увидел, как телохранитель помогает Валке подняться.
– Уведите ее! – крикнул я, поворачиваясь как раз вовремя, чтобы заблокировать новый удар опасного клинка.
Выхода не оставалось. Зитраа была слишком длинна, и отбиваться от когтей ирчтани голыми кулаками в любом случае было бесполезной затеей. Отскочив, я выхватил меч сэра Олорина и активировал. Жидкий металл образовал метровый голубой клинок, засиявший чище неба. Я взмахнул им, парируя саблю ирчтани, опускавшуюся по дуге, чтобы располовинить мне голову. Мой клинок прошел сквозь зитраа, не встретив сопротивления, но отскочивший обломок сабли задел мою щеку, прежде чем, вращаясь, воткнуться в землю за моей спиной. Теперь кровь текла у меня не только из груди, но и из щеки.
– На колени, – прорычал я, направляя сверкающий меч на Удакса.
Раздалась сирена. Такое же «уваа-уваа», что звучало в боросевской бастилии, когда я прижал к стенке и убил Уванари. Я ненавидел этот звук – слишком много плохих воспоминаний он вызывал.
Не опуская меча, я сказал:
– Парень, внутри тебя полыхает огонь…
Я обернулся к форту, увидел спешащих к нам армейских префектов в узнаваемых открытых белых касках и доспехах, которые они носили поверх формы даже на базе. По-имперски бледное солнце – мое солнце – смотрело на нас свысока.
– …не позволяй ему себя поглотить.
Удакс прищурил черные глаза и распушил перья на голове. Я не двигался и не убирал меч, пока префекты не повалили Удакса лицом на землю. Неподходящая поза для такого существа. Лишь тогда я деактивировал клинок. Металл исчез, словно ночная дымка в первых лучах утреннего солнца. Один префект что-то сказал мне, но я не расслышал. Все больше людей окружало нас, заставляя ирчтани опускаться на колени и засовывать когтистые руки за голову. Один из ауксилии попытался улететь, но тут же упал на землю, настигнутый зарядом станнера.
– Прекратить огонь! – рявкнул я, выбивая станнер из рук стрелявшего.
Ткнув удивленного префекта в лицо рукоятью меча, я добавил:
– На нас напали всего шестеро. Остальные ничем не провинились.
– Мы разберемся, милорд.
– Постарайтесь, – сказал я, скидывая плащ, и спросил у вернувшихся телохранителей: – Доктор Ондерра в безопасности?
Солдат отдал мне честь:
– Так точно, ваша светлость. С ней мой триастр и их старейшина. Она не пострадала.
Я кинул ему плащ.
Заметив кровь у меня на груди и лице, он спросил:
– А вы?
– Все в порядке. – Я пригладил волосы окровавленными пальцами и тут же напрочь забыл о солдате, запер его в мысленной камере, которая не имела никакого значения. – Паллино!
– Здесь, Адр!
Мой друг, ликтор и первый хилиарх, стоял, опираясь на розовощекого префекта, рыжими волосами и веснушками напомнившего мне Хлыста.
Да уж, слишком много плохих воспоминаний.
– Ты цел? – хлопнул я Паллино по плечу, и он скривился.
На его руке были глубокие раны, требующие вмешательства медиков. В боку зияло несколько дырок – одна из птиц наступила на него когтями. Ему было плохо.
Однако старый стервец ухмыльнулся и потыкал в свой новый глаз:
– Бывало хуже.
– Я попрошу носилки.
– Да я сам могу идти!
– Стой смирно, пока тебя не уложат! Не хватало, чтобы ты истек кровью из-за того, что какой-то птенец, – презрительно бросил я в сторону Удакса, – вообразил себя бунтарем.
Я нащупал пальцами серебряную цепочку на шее. Медальон, серебряный обод, заключавший кривой обломок белой скорлупы, был на месте. Уцелел.
С облегчением выдохнув, я спросил:
– Где Осман?
В итоге я не пошел прямиком к Осману, как собирался. Здравый смысл заодно с Валкой убедили меня сопроводить Паллино в медику и показать врачу собственные раны. Порез на лице был неглубоким, и на него, а также на пару не замеченных мной мелких царапин на руках просто наклеили корректирующий пластырь. А вот раны на груди оказались, как и у Паллино, достаточно серьезными. Мне повезло, что удар пришелся в ребра. Когти Удакса не проникли настолько глубоко, как когти того ксенобита, что вырвал кусок из бока моего друга.
– Паллино выживет? – спросил я, трогая мизинцем пластырь на щеке – тонкую черную полоску от носа до уха.
– Прекрати ковырять, а то шрам останется, – сказала Валка, и в зеркале я увидел, как она поджала губы.
– И тебе не понравится? – довольно резко произнес я, но тут же замолчал.
– Выживет, куда он денется? – передернула плечами Валка. – Его на всякий случай погрузили в сон. Так будет лучше. Он потерял много крови.
Я потрогал повязки на груди, почувствовал тепло там, где были зашиты легкие раны.
– Ну и острые же у них когти… Но я все никак в толк не возьму, почему они напали.
– Может, им не нравится служить людям, отнявшим их родную планету.
Я зажмурился и три секунды переводил дух, мысленно радуясь, что отошел от зеркала. Спорить на такие темы у меня не было сил.
– Пожалуйста, не начинай. Не видишь, я ранен, – указал я на грудь. – Ауксилия – не рекруты. Они свободнее наших солдат… черт побери, свободнее меня.
Я попытался сложить руки на груди, но лучше бы этого не делал. Эмоции утихли, больше не притупляя боль. Пожалуй, мне тоже не помешало бы снотворное. Но у меня было еще много дел.
Не дожидаясь моей просьбы, Валка взяла медальон на цепочке и протянула мне. В кои-то веки она не спорила, лишь пристально смотрела на меня, сдвинув брови.
– Они казнят того, кто напал на меня, – сказал я.
– Думаешь? – спросила Валка.
Она даже не шелохнулась, и медальон по-прежнему свисал с ее согнутого пальца. Я не понял, говорила она всерьез или с сарказмом.
Взяв амулет, я покрутил его в руке:
– Помяни мое слово.
Большим пальцем я провел по серебряному ободу, пощупал острые углы прочной скорлупы. Она была не больше золотого хурасама, около полутора дюймов в диаметре, и, как всегда, теплая на ощупь. Зажав медальон в кулак, я будто все равно видел его. Свет от скорлупы словно проникал сквозь пальцы.
– Адриан!
Голос Валки разорвал мои туманные думы. Меня словно окатили холодной водой.
– Что?
Я повесил цепочку на шею, взял новую рубашку и черную тунику и надел их одну за другой, несмотря на боль в груди.
– Ты витал в облаках. Я спрашивала, как ты себя чувствуешь, – сказала Валка, пока я возился с одеждой.
– Нормально, – ответил я, потирая шею и вспоминая укус меча. – Бывало хуже.
Я поднял со стола пояс-щит и нацепил на себя, завозившись, поправляя тунику.
Валка не клюнула на мою мрачную наживку. Она лишь потыкала пальцем окровавленный плащ, сложенный на другом краю стола.
– А с этим что делать?
– Пожалуйста, не трогай, – ответил я. – Кастелян скоро придет и начнет причитать. Плащ мне пригодится.
– Зачем?
– Я хочу одновременно исполнить роли Антония и Цезаря, – ответил я, и Валка непонимающе вытаращилась на меня. – Не бери в голову.
У меня был план, и я надеялся выжать хоть что-то хорошее из неудачного дня. Я попросил ее:
– Если встретишь Дюрана раньше, чем я, пускай распорядится, чтобы Паллино отправили обратно на «Тамерлан». Под присмотром Окойо ему будет лучше. Она не даст ему наделать глупостей.
В дверь постучали.
– Легок на помине, – прошептал я и встал. – Входите!
– Лорд Марло, прошу принять мои искренние извинения. Ума не приложу, почему примитивы на вас напали. Будьте уверены, что зачинщик и его пособники будут наказаны по всей строгости за это оскорбление. Предательство!
Слова извинения сэра Амальрика влетели в комнату быстрее, чем он сам вошел и рухнул на колени. Я убрал руки за спину, до того как он успел схватить их и облобызать.
– Шкуру с него спущу! – восклицал он. – Голову с плеч сниму! Все, что вам будет угодно!
Я взглянул на распростертого у моих ног патриция, этого гордого человека и солдата, кастеляна имперского форта, отвечающего за распределение войск по нескольким секторам космоса, – и он пресмыкался перед моим именем и званием.
«Палатины, – подумал я. – Башан исени».
Высшие существа.
– Сэр, поднимитесь.
Осман и не подумал.
– Милорд, эти звери были под моим командованием. Я посадил их под замок. Мои люди просматривают записи, чтобы выявить причастных. Тот, что напал на вас, уже в карцере. Премного извиняюсь. Этого нельзя было допустить. Я виноват.
– Если кто и виноват, – покосился я на Валку, собираясь с мыслями, – то только один молодой, горячий и жадный до драки ирчтани. Вы не можете контролировать их, равно как не можете проследить за всеми своими солдатами, когда они ходят в город и выбивают зубы шлюхам, если выясняется, что нечем расплатиться. Вы можете лишь пристыдить их постфактум. – Я отступил на шаг и сел на вращающийся стул доктора, которая меня заштопала. – Во имя Земли, поднимайтесь. Это приказ.
Кастеляну все равно понадобилось на это несколько секунд.
– А что с остальными? – спросила Валка. – С ирчтани, которых не было рядом в момент нападения?
Сэр Амальрик огляделся и, кажется, не без удивления обнаружил в углу Валку.
– Я… мэм?
– На плацу занимались всего несколько десятков, но говорят, что их здесь тысяча. – Валка откинула красно-черные волосы и сложила руки.
Сглотнув, кастелян закивал:
– Их взяли под стражу и заперли в казарме.
Казалось, его сейчас стошнит.
– Вы применили ко всем одинаковые меры, как к преступникам? – возмутилась Валка. – Если бы они были людьми, вы бы так не поступили!
– При всем уважении, они отказались сотрудничать. Не назвали нам имен тех, кто напал на вашего телохранителя, поэтому всех птичек следует считать сообщниками.
– Вы шутите! – воскликнула Валка.
– К тому же у людей нет когтей, и летать мы тоже не умеем. Ирчтани – опасные союзники.
– Ключевое слово – союзники, – заметила Валка, смерив Османа испепеляющим взглядом. (Даже не знаю, как он не испарился на месте.) – Сэр, если вы так относитесь к союзникам, боюсь представить, что вы делаете с врагами.
– Давайте радоваться, что никто не погиб, – вмешался я, думая о Паллино. – Нам вдвойне повезло, что рядом не было моего сквайра.
– А при чем здесь ваш сквайр? – в замешательстве посмотрел на меня кастелян.
Пришло время проверить кастеляна на богобоязненность. Среди людей своего сорта Осман не был плохим человеком, но его манеры меня раздражали, да и отношение к ирчтани мне тоже претило.
– А вы не знали? Мой сквайр – Александр, принц дома Авентов. Нам с вами крупно повезло, что утром его со мной не было. Трудно представить, что случилось бы, если бы имперский принц пострадал под вашей крышей. – Я почти, почти вздрогнул. – Никакого воображения не хватит.
– Вам следовало поставить нас в известность! – воскликнул сэр Амальрик. – Имперский принц! Здесь, на Гододине?!
Он до смерти перепугался и думал, как теперь оправдаться. Такая реакция меня вполне устраивала. Ему следовало бояться. И оправдываться – ведь я собирался заставить его нарушить протокол.
– Не говорите мне, что я должен и чего не должен, кастелян, – произнес я спокойно, без нажима, но старый лысый солдат все равно еще сильнее перепугался.
– Простите. Не хотел вас оскорбить, – сказал он с поклоном.
Валку все это забавляло. Я шагнул мимо Османа, к окровавленному плащу.
– Как вы планируете поступить? – спросил я, стоя спиной к кастеляну, глядя на Валку.
– Если бы они были людьми, думать бы не пришлось – мы бы подвергли отряд децимации.
Я оторопел. Моя рука застыла на полпути к испорченному плащу. Такого я не ожидал.
– Децимации? – обернулся я, оставив плащ на месте. – Не вижу повода.
– Как я уже объяснял, они не выдают виновных. В таком случае вина ложится на весь отряд.
Децимация. В легионах это было одним из серьезнейших наказаний для солдат. Нарушителей – будь то декада, центурия, хилиада, когорта или даже целый легион – собирали и давали им тянуть жребий, вслепую доставая монеты из сундука. На каждой десятой монете был символ смерти, и тех, кто вытягивал эти монеты, выстраивали к стенке и расстреливали те, кто вытягивал обычные. Их бывшие боевые товарищи. За последние тысячелетия децимацию применяли то чаще, то реже – в зависимости от позиции конкретных императоров. Одни объявляли ее вне закона, другие вновь возвращали. Император Вильгельм Сиберий, названный Импатианом Вильгельмом Жестоким, подверг децимации сразу сто легионов после того, как княжества Джадда объявили независимость.
– Запрещаю, – смерил я кастеляна суровым взглядом.
– При всем уважении, ваша светлость, это решать не вам.
– В легионах служат, должно быть, не больше десяти тысяч ирчтани, – возразил я. – Вы правда хотите войти в историю как человек, истребивший их сотую часть из-за мелкого происшествия? Имперская канцелярия этого не одобрит. А уж я позабочусь особо отметить вас в своем докладе. – Я взял плащ и показал Осману. – На случай, если вы забыли, чья кровь сегодня пролилась. Как, по-вашему, отреагирует командование, если я – жертва – скажу, что ваша реакция была неоправданно суровой?
Осман остолбенел и потерял дар речи.
Я кинул ему плащ.
– Где Удакс?
– Что?
– Тот, кто на меня напал. Ирчтани. Что с ним?
Кастелян тупо посмотрел на меня, словно не понимая, для чего мне это знать.
– Под замком. В карцере, – ответил он, моргая. – Зачем вам?
Он держал окровавленный плащ, толком не глядя на него.
– Теперь его жизнью распоряжаюсь я.
Осман потряс головой:
– Существует протокол. Министерство внутренних дел будет расследовать. Даже инквизицию могут подключить из-за вас и вашего сквайра. Он правда принц?
Я кивнул, и кастелян выругался.
– Лорд Марло, я был очень взволнован и обрадован, узнав о вашем прибытии. Сам Полусмертный на моей базе. Герой Аптукки. Мне не терпелось с вами познакомиться. Я не ожидал… – он махнул рукой, – такого дерьма.
– Он притягивает неприятности, как магнит, – сказала Валка.
– А если это только начало? – спросил сэр Амальрик. – Что, если птицы что-то замышляют?
– Замышляют? Вся тысяча? – Я попытался скопировать испепеляющий взгляд Валки. – Вся тысяча, которую вы за час смогли успешно запереть в казарме? Уж простите, но я бы на вашем месте не беспокоился.
Я дотронулся до пластыря на лице. Несмотря на браваду, внутри меня копошилось мрачное чувство. Что, если кто-то действительно что-то замышляет? Не ирчтани. Я не был специалистом по их повадкам, но нападение Удакса выглядело чересчур внезапным. Неужели кто-то подговорил его напасть?
«Кажется, нам предстоит новое расследование», – подумал я.
Нельзя было исключать, что Удакс был лишь направленным на меня оружием и его поступок был мотивирован чем-то иным, нежели колониальным и межрасовым конфликтом. Или нет?
Я откашлялся и сказал:
– Пока ваши разведчики не вышли на связь, времени у нас в избытке. Я поговорю со старейшиной ирчтани. Он показался мне дружелюбным и открытым к диалогу.
– Барда-то? – Осман отвлекся от изучения моего плаща. – Хороший человек. То есть птица.
– Я побеседую с ним, – сказал я, – а затем – с несостоявшимся убийцей. – Я поднялся, всем своим палатинским ростом нависнув над Османом. – Хотя, скорее всего, нам следует винить в случившемся лишь пылкое эго ксенобита. А вы, кастелян, постарайтесь не устроить геноцид. Я понимаю, что в вашем положении это непросто.
Развернувшись, я направился к выходу, увлекая за собой Валку. Я не собирался давать Осману время на обдумывание.
– Лорд Марло? – окликнул он, и я обернулся. – Ваш плащ, – протянул он мне окровавленную ткань.
– Оставьте, – отвернулся я. – У меня есть запасной.
В каземате воняло.
Карцер был вырезан плазменными резаками прямо в скале под крепостью, и стены, хоть и побитые временем, все еще поблескивали, храня следы той давней работы. Если бы не запах пота, портящейся еды и дерьма, я мог бы представить, что спускаюсь в фамильный некрополь в гротах под Обителью Дьявола. Также тюрьма напоминала мне бастилию Капеллы в Боросево, тесную и сырую, однако здесь воздух не был удушливо влажным, как на Эмеше. Она немного походила и на камеру, где мы с Валкой были заточены на Воргоссосе, – в конце концов, все тюрьмы, наверное, похожи.
– Эй! – воскликнул один заключенный. – Ваше высокоблагородие! Какой сегодня день?
– Ничего себе… Полусмертный! – выглянул из-за его плеча другой, с гноящимся подбитым глазом.
– Полусмертный? – раздался третий голос. – Что Полусмертный забыл среди смертных?
– Да какой это Полусмертный! Это какой-то проклятый катамит! Черт, а он ничего!
– Лодж, не болтай чепухи. По нему видно, что знатный.
– Какой сегодня день? – повторил первый заключенный.
Я не остановился даже тогда, когда один из них закричал:
– Полусмертный! Я был на Тагуре! Помните меня?
– За что они здесь? – тихо спросил я тюремщицу.
– В основном за пьянство и дебош. К концу недели выйдут, – ответила женщина. – Но есть и те, кого загребли за разбой и убийство. Еще пара насильников. Этим сидеть несколько месяцев, пока не найдем способ их заморозить и выслать на Белушу.
Я понимающе буркнул в ответ. Белуша была колонией-тюрьмой, стоком, куда сливали грязь Империи. Я слышал о том, что в тамошних соляных шахтах заправляют банды, а небо черно от копоти. Мне стало немного жаль этих людей, какими бы ни были их преступления. Большинство из нас попадает в ад уже после смерти.
Камера Удакса была в конце коридора. Я остановился довольно далеко от решетки, на фут дальше красной черты, обозначавшей безопасное расстояние от заключенного. Если ирчтани и заметил меня, то не подал виду. Он лежал на нарах спиной ко мне. Кроме нар, в камере были умывальник и туалет – удобства, которых я никак не ожидал увидеть, учитывая, какой запашок здесь стоял. В углу на полу лежал пустой поднос.
Когда надзирательница отошла к дальней стене, скрывшись из виду, насколько это было возможно, я укутался в плащ и продолжил изучать камеру.
– Ваш китуун Барда утверждает, что ты его лучший воин, – произнес я тихо и отчетливо. – Не знаю, правда ли это, или он говорит так, чтобы дать мне повод тебя пощадить. Если это в самом деле так, то обидно будет лишить жизни такую примечательную особь из-за мелкого недопонимания.
– Особь! – ядовито каркнула птица.
– Экземпляр, если тебе так угодно. – Я отпустил плащ и сунул пальцы за пояс. – Тебе почти удалось одержать победу.
– Не «почти», – перевернулся на другой бок Удакс; во мраке сверкнули его острые черные глаза-бусины. – Ты победил лишь благодаря своему мечу.
– А ты проиграл потому, что ввязался в бой, в котором не мог победить, – возразил я, пригвоздив существо классической марловской улыбкой, кривой и зубастой. – Хорошие бойцы не начинают драку, если знают, что не могут победить.
Признаться, мне нравился этот агрессивный ксенобит. Он напоминал смельчаков, которые приходили добровольцами в Колоссо.
– Я бы победил, если бы ты дрался честно, – прищелкнул клювом ирчтани.
– Честно? – повторил я. – Ты размахиваешь зиртаа и при этом заикаешься о честности? Ну уж нет!
Я принялся расхаживать туда-сюда мимо решетки, соблюдая дистанцию на случай, если когтистая птица решит наброситься, но в целом сохраняя спокойствие.
– Из-за тебя твой народ в опасном положении, – сообщил я. – Из-за твоей выходки кастелян запер в казарме весь ваш отряд. Он считает, что вы собираетесь поднять бунт.
– Осман их арестовал?..
Удакс поднялся и, шаркая, подошел к решетке, прокаркал что-то непонятное на родном языке, потом спросил:
– За что?
– А зачем было нападать на меня? – парировал я, поворачиваясь лицом к ирчтани.
Ксенобит схватился чешуйчатыми и когтистыми руками за прутья и просунул между ними клюв:
– Потому что ты меня бесишь.
– Ты меня даже не знаешь, – ответил я таким же мертвенно-ледяным тоном.
– Вы, люди, все одинаковые, – проскрежетал ирчтани. – Думаете, Вселенная принадлежит вам одним. А башан исени хуже всех.
«Все люди одинаковые». Эти слова засели у меня в голове. Плененный в Боросево Уванари говорил то же самое. История повторяется и еще не раз повторится, если мне не удастся осуществить задуманное. Если я не вмешаюсь, Удакса тоже ждет смерть.
– Тебе жить надоело? Подумай хорошенько. Даже если бы тебе удалось меня убить, живым тебя бы не отпустили.
– Но ты был бы мертв, башанда, – указал он на меня когтем.
– Почему именно я? – удивленно спросил я, положа руку на грудь. – Что я такого сделал?
– Ты, как и все остальные, считаешь нас животными, – согнуло пальцы существо.
– Ты злишься, но я тут ни при чем, – ответил я, не впечатлившись. – Я не такой, как другие. – Я возобновил ходьбу, машинально крутя на пальце кольцо. – Ты знаешь, кто я?
Молчание. Я остановился, вгляделся в лицо ирчтани, в серые перья, двойным козырьком нависающие над глазами. Не могу утверждать, ведь ирчтани не был человеком, но я не чувствовал, что ксенобит знает, кто я такой.
– Нет? – спросил я.
– Это должно меня заботить?
– Должно, – сказал я, снова поворачиваясь к птице в клетке. – Я единственный человек, который пытается помешать кастеляну подвергнуть ваш отряд децимации.
Подождав немного, пока птица переварит эту информацию, я добавил:
– И единственный, кто хочет спасти твою шкуру.
Удакс тихо каркнул – я решил, что он смеется.
– Зачем тебе меня спасать? – спросил он, щелкая клювом.
– Потому что мне кажется, что между нами существует недопонимание, солдат, – ответил я, нарочито переступая через красную линию на полу, чтобы оказаться в зоне досягаемости птичьих когтей.
– Милорд, отойдите! – мгновенно отреагировала надзирательница.
– Мадам, повторите еще раз первое слово, – грозно посмотрел я на женщину.
– Милорд?
– Вот именно.
Я шагнул еще ближе к решетке, не показывая, что моя рука под плащом лежит на рукояти меча, направленной точно в живот ксенобита. Здесь требовалась смелость, но не безрассудство.
– А также потому, – продолжил я, – что мне будет очень жаль, если ваше китуун потеряет своего лучшего бойца.
– Ваш, – прищурился Удакс.
– Что-что?
– Мы люди, а не вещи.
Я нахмурился, осознав лингвистическую ошибку. Сьельсины были гермафродитами и обладали одинаковым набором органов, принимая ту или иную гендерную роль в зависимости от социального положения. У ирчтани существовало два пола, которые не совсем соответствовали нашим мужскому и женскому. Однако, подобно нам, ирчтани делили обязанности и функции в зависимости от пола.
– Прошу прощения, – извинился я.
Удакс резко выдохнул и отошел от решетки. Казалось, он удовлетворен. Расставив ноги, он присел посреди камеры, не говоря и не шевелясь. Он был как будто шокирован извинением от башан исени – от «высшего существа». Я подошел и, в свою очередь, схватился за решетку одной рукой. Другая по-прежнему не отпускала меч на случай, если птица все же решила бы напасть. Я рассчитывал, что приближение будет расценено как знак доверия, учитывая, как отчаянно надзирательница просила меня держаться за чертой.
– Может, ты и прав, – произнес ирчтани словно бы про себя. – Может, ты и не такой, как другие.
Я крепче сжал прут и вдруг понял, что уже давно не моргаю.
– Удакс, ответь мне на один вопрос. От твоего ответа может зависеть твоя жизнь и жизни сотен твоих сородичей.
Птицелюд поднял голову и посмотрел на меня с прищуром, с осторожностью, но промолчал.
– Тебя кто-то подговорил? Тебя и тех, кто напал на моего друга Паллино. – Я почти просунул между прутьями голову. – Вам заплатили, чтобы убить меня?
Удакс кивнул.
Внутри меня все сжалось; сосуды погнали кровь к конечностям – древняя реакция загнанного зверя. Но я не был загнанным зверем. В ушах прозвучал голос Гибсона: «Страх убивает разум. Разум убивает страх». Я задержал дыхание, перевел дух и расслабился.
– Кто?
– Человек. Не знаю кто. Предложил достаточно, чтобы мы смогли откупиться от службы и отправиться домой богатыми. Больше я его не видел. – Он вытянул руку и пригладил взъерошенную голову. – Он был похож на этих ваших жрецов.
Капелла. Мне в спину как будто вонзился ледяной клинок. Куда же без нее? Религиозный орден замышлял против меня на Эмеше еще до того, как я убил Гиллиама Васа. Я подозревал, что они строили мне и другие козни, но после Аптукки надеялся, что они не отважатся на столь вопиющие действия против любимца императора. Я вспомнил, как Каракс попросил у меня благословения. В Капелле решили, что я угрожаю их авторитету? Сочли, что я возомнил себя пророком?
– Откуда ты знаешь, что это был жрец?
– Он называл нас низшими существами прямо в глаза. Солдаты не такие. Они нас просто птицами зовут. И он прятал глаза.
«Катар?» – подумал я.
Жрецы-палачи носили на глазах муслиновые повязки. Они были служителями правосудия, а правосудие слепо.
Подумав о глазах, я вдруг вспомнил о тех, что сейчас буквально прожигали мне затылок. Мне потребовалось усилие, чтобы не повернуться к надзирательнице.
– Эй, – сказал я, не оборачиваясь, таким тоном, чтобы было понятно, к кому я обращаюсь. – Подождите меня в конце коридора.
– Милорд?
– Опять?! – рявкнул я, возможно чересчур грубо; эта женщина не сделала ничего плохого, однако ее уши вполне могли быть ушами кого-то еще. – Идите!
Грубостью я мог мало чего добиться. Даже если она не была связана с моими недоброжелателями, но тот, кто следил за происходящим в тюрьме с помощью камер, – мог. Хотелось бы мне обладать хотя бы частью способностей Валки, даже ценой установки машины в голове. Я взглянул на ближайшую камеру так, что у нее едва не треснула линза.
Но не треснула. Камера оставалась холодной и бесстрастной, как железо, и угрожающей, как сталь.
Я наклонился к Удаксу, сожалея, что не могу поговорить с ним на его языке, как со сьельсинами:
– Ты наверняка понимаешь, что тебе ничего не заплатят. Заговорщик рассчитывал, что тебя и твоих друзей ждет смерть. Все должно было выглядеть так, как будто группа… диких нелюдей набросилась на рыцаря Империи. Обвинили бы весь ваш народ.
Удакс обхватил колени чрезмерно длинными руками. Я не знал, могут ли ирчтани бледнеть, отливает ли кровь от их покрытых перьями лиц.
– Значит, тебе не сказали, кто я? – спросил я.
Он помотал головой.
Я ему рассказал.
– Так ты важный? – только и спросил Удакс. Он обо мне даже не слышал. Это было удивительно, но не невозможно.
– Достаточно важный, чтобы из-за меня испортить жизнь тебе и всем твоим сородичам.
Но недостаточно важный, чтобы придумать лучший план. Это было не похоже на работу Капеллы. Неуклюжий, наспех сочиненный заговор. Капелла могла меня отравить, подстроить крушение шаттла. Подослать наемного убийцу-мандари под покровом ночи, испортить резервуар с антиматерией на «Тамерлане», угробив корабль со всей командой. Но это? Я вновь почувствовал себя в темном лабиринте; за спиной послышались чужие шаги. Даже когда наши глаза видят четко, мы остаемся слепы. Мы не замечаем того, чего не знаем. Следует быть готовым к клинку во тьме, ведь во тьме может скрываться все, что угодно.
Лучше быть начеку.
Удакс поежился, укрываясь огромными крыльями, как летучая мышь.
– Что с ними будет?
Я вновь покосился на камеру, на офицеров, наверняка следивших за нашим разговором.
– Ты должен назвать имена сообщников. Тех, кто помогал тебе в нападении.
Я согласился добыть эту информацию для Османа, чтобы развеять его глупые опасения насчет бунта. Тут я осознал, что о слухачах волноваться было нечего. Если это были люди Османа, я мог их подкупить или пригрозить самому Осману. Он и без того был до смерти напуган мной и Александром. Я не сомневался, что он не был причастен к покушению. Из него слишком плохой актер.
Его тоже можно подкупить.
– Их казнят?
– Нет, – ответил я, говоря на камеру. – Их подвергнут порке. Как и тебя. С этим я ничего поделать не смогу.
Я не стал добавлять, что тот, кто их нанял, может вернуться, чтобы избавиться от свидетелей. Это было возможно, но маловероятно. Заговорщик наверняка хотел бы спрятать концы в воду, но я собирался устроить из порки публичное представление – не из жестокости, но потому, что после этого внезапное исчезновение выпоротых ирчтани не осталось бы незамеченным. Любое действие моих неизвестных недоброжелателей привлекло бы огромное внимание.
– Я убедил кастеляна расценить происшествие как простую драку между солдатами. Вас накажут так, как наказали бы людей за такой же проступок.
На самом деле это будет даже менее суровое наказание. За нападение на палатина любого человека без исключения ждала смертная казнь. Таковы привилегии меньшинств.
Ирчтани поднялся, опустив клюв и сложив руки.
– Если так, – помедлив, начал он, – то я понимаю. – И протянул мне руку.
Проверка? Ни один палатин не пожал бы руку крестьянину, не говоря о ксенобитах вроде Удакса. Но я не был обычным палатином. Я бывал в местах куда хуже и омерзительнее, чем эта клетка. Тихо, незаметно я переложил рукоять меча из правой руки в левую и взял когтистую руку Удакса. Чешуя была холодной и сухой, когти – колкими. Я не стал пожимать ее, как человеку, – в этом не было нужды.
– Нас было четверо, – сказал он. – Я, Гааран, Ивар и Луэн. Если в драку влез кто-то еще, то сгоряча. Другие ничего не знали.
– Спасибо, – сказал я и убрал руку.
– Когда? – спросил Удакс.
– Порка-то? – Я отступил и прицепил меч на магнитную защелку. – Дня через два. У тебя будет время подумать, когда нужно выхватывать меч, а когда лучше держать его в ножнах.
От выставленных на плацу позорных столбов разбегались тени, подгоняемые закатным солнцем. Я до сих пор помню их отчетливо – они словно сами были тенью столба, у которого наказывали досточтимого Гибсона. Я стоял на ступенях казармы с сэром Амальриком. Его подчиненные держали караул, пока четверых ирчтани пороли кнутами их же сородичи. Сбоку стоял китуун Барда, наблюдая, как четверка его солдат сносит наказание. Поначалу они вообще не кричали, но потом начали, и на их крик тут же ответили остальные ксенобиты, каркая что-то в небеса.
С моего места была четко видна черта, разделявшая два наших народа. Человек и ирчтани, люди и ксенобиты. И хотя ирчтани по своей воле сражались за нас, я думал о том, что между трибуной и плацем невозможно навести мосты – столь чужими друг другу мы казались.
Но позорные столбы не были расстрельной стеной, а ксенобитов наказали четверых вместо сотни. Ни в чем не повинные солдаты не получили монет с ликом смерти. Хотя бы это было хорошо.
Люди приходили ко мне за пророчествами, спрашивали о будущем. Я ничего не мог им ответить. Мы сами выбираем, кем нам стать, и можем сделать плохой выбор. Я знаю лишь, что выбирать – и жить с последствиями выбора – рано или поздно придется. Свой выбор я сделал. Возможно, пройдут века, и ирчтани расселятся по всей Империи. Станут капитанами кораблей, схоластами-советниками лордов, а может, и самими лордами. А может, они исчезнут, как аркостроители Озимандии, как сама древняя Озимандия. Я не знаю. Я могу лишь заявить, что спас четверых из них – или сто.
Тогда я надеялся, что этого достаточно.
Тем не менее мы устроили из порки настоящий спектакль. На плацу собрался весь персонал Форта Дин, и мне даже удалось убедить Османа провести трансляцию для гражданских. Говорят, что свет – лучший очиститель. А заодно и антисептик. Если бы нам сопутствовала удача, порка ирчтани стала бы крупнейшим событием на Гододине. Удакс со товарищи были бы в безопасности – по крайней мере, пока я был там. Я надеялся, что этого тоже будет достаточно.
Когда арестантов увели, толпа разошлась, а я остался на плацу. Подошло время ужина, но аппетита не было. Я подошел к столбам в сопровождении телохранителей, державшихся на почтительном расстоянии. Потрогал глубокие борозды, оставленные когтями ирчтани, избегая пятен зеленоватой подсыхающей крови.
Как это часто бывало, я представил в сторонке моего старого учителя Тора Гибсона, допрашивающего меня, как в детстве.
«Чья рука направила несостоявшегося убийцу?» – произнес его воображаемый голос.
– Могла быть чья угодно, – пробормотал я, пряча кулаки в карманы, чтобы ненароком не вляпаться в кровь.
Я остался один посреди плаца. В поле зрения были лишь четверо моих телохранителей в нескольких десятках шагов от меня и занятые своими делами служащие форта. На крепостной стене горный ветер трепал флаг с имперским солнцем.
«Не чья угодно». мысленно я представил, как старый Гибсон качает головой.
– Это не Капелла.
«Уверен?»
Ветер взялся за мой плащ и волосы.
– Действовать так открыто – не в духе Капеллы, – ответил я, поднимая глаза, чтобы поймать последний луч солнца, которое мне предстояло погасить. – Подослать катара, подкупить ирчтани? Слишком очевидно.
«Разумеется, это не Капелла. Мальчик мой, ты как никто умеешь наживать себе врагов». (Я отчетливо услышал сарказм в голосе старика и улыбнулся, даже несмотря на мрачную, гнетущую атмосферу, создаваемую столбами.) «Знаешь легенду об Икаре?»
– Кто же ее не знает?
«Много кто, – ответил мой внутренний Гибсон. – Ты взлетел слишком высоко и слишком быстро, и слишком много солдат превозносят тебя». (Я вспомнил Каракса и то, как пластался передо мной Осман.) «Империи не нужны герои, а ты все равно хочешь им стать. Они почувствовали, что теряют контроль над повествованием, и испугались».
Трава вокруг столбов была истоптана, бледно-зеленые стебли смяты. Здесь ходили и люди, и ирчтани.
– Император.
«Возможно, но маловероятно. Он не послал бы с тобой Александра, если бы хотел уничтожить». Я представил, как Гибсон стучит тростью по земле, расставляя акценты, представил легкое подобие улыбки на его морщинистом лице. «Да, он хочет тебя изолировать. Остановить твой полет. – тут Гибсон улыбнулся по-настоящему. – Но у него не выйдет».
– Почему? – спросил я, наблюдая, как тени убегают от меня в сумерках. Но я и сам знал. – Потому что солдаты не перестанут сочинять обо мне легенды. Чем дольше меня не будет, тем длиннее и живописнее эти легенды станут.
Я кивнул в сторону теней, задумавшись о том, насколько длиннее они были столбов, их отбрасывающих, задумавшись о лжи, окружавшей мою победу на Аптукке. Лжи, украсившей мою легенду.
– Этого может оказаться вполне достаточно.
«Особенно если ты и здесь решишь все проблемы».
– Это сомнительно.
«Гвах! – Гибсон ответил мне бессмысленным возгласом, давая понять, что мои доводы – чепуха. – Ни в каком деле успех не гарантирован. Но если ты вернешься с победой, может статься, что окажешься слишком близко к солнцу».
Слишком близко к врагам.
Сунув пальцы за пояс, я зажмурился. Из темноты выглянули лица. Браанок. Бурбон. Император. Императрица. Другие. Я увидел тощего синарха Виргилиана, верховного жреца Капеллы, и Тита Хауптманна. Принцессу Селену, кронпринца Аврелиана и принцессу Ирену. Сотни лиц. Тысячи. Любой из этих людей мог подкупить Удакса. Любой мог желать мне смерти.
«Или все сразу», – заключили мы в один голос с Гибсоном.
– Как видите, поступили первые данные от разведчиков. Они прибыли к ретранслятору три дня назад и запустили зонды. Телеграф собирает информацию, но пока никаких улик не найдено, – сообщила все та же застенчивая девушка-аналитик, жестом указывая на голографический дисплей посреди стола, на котором демонстрировалось разрастающееся, словно золотой нимб, пространство вокруг алой точки, обозначающей ретранслятор.
Тор Варро постучал пальцами по столу и взял слово:
– Это, мягко говоря, неудивительно. Прошло всего три дня. Не стоит ожидать полезных находок в ближайшие несколько лет.
– Разведчики разошлют легкие зонды по разным направлениям. Когда придет время отправлять экспедицию, территория будет охвачена почти полностью, – сказала аналитик и вбила на клавиатуре команду, подсветив несколько синих точек, раскинувшихся, словно созвездие, по пространству вокруг передатчика.
Сотни кубических световых лет пустого пространства. Тысячи. Я представил, как отправляются легкие зонды – крошечные сканеры размером не больше человеческого зрачка. Как они почти мгновенно набирают близкую к световой скорость и летят в бескрайней тьме, пока не найдут… что-нибудь. Космос холоден и пуст, и пропавшие корабли легиона должны быть яркими и горячими при абсолютном нуле. Но по сравнению со звездами наши корабли малы, и Тьма не покажет их, пока мы не подлетим достаточно близко, чтобы почувствовать их тепло.
Если предположить, что они действительно где-то там.
Если предположить, что нам есть что искать.
– Тогда решено, – сказал я, обращаясь одновременно ни к кому и ко всем сразу, как делал мой отец; я не сводил глаз с голограммы. – Отправляемся в конце недели.
– Так скоро? – опешил сэр Амальрик.
– Скоро? – повторил я, поворачиваясь к нему. – Кастелян, там мертвые или замороженные люди. Хотите, чтобы я еще подождал?
Разумеется, я его понимал. До передатчика у станции «Дион» лететь несколько лет. Если добавить те годы, что мы добирались до Гододина, было весьма вероятно, что спасать уже некого. Осман считал ту экспедицию погибшей. Могло ли его желание задержать нас как можно дольше быть заботой о нас? «Оставайтесь погостить еще, лорд Марло, ведь вас в любом случае ждет неудача». Возможно, это и правда была забота.
Но чужая забота мне была не нужна. Я хотел добиться успеха.
«Неделей больше, неделей меньше… – говорил он. – Если задержитесь, вреда не будет».
Тогда я поднялся, понимая, какое впечатление это произведет, и отошел от стола к поляризованному окну. Несмотря на затемненное стекло, я видел внизу под горой город Катрает и Зеленое море. Я и сейчас вижу их отчетливо – хотя никто более никогда не увидит, и совсем скоро не останется почти никого, кто еще их помнит. Белые купола, башни, шум и гам кипучей жизни. Ветер в травах и злаковые поля, где выращивали бромос. Сложив руки за спиной, я немного постоял молча, проявляя терпение, которому научился, ожидая отца и Кхарна Сагару. Сэр Амальрик Осман со всей его заботой порядком меня утомил. Мне хотелось, чтобы он почувствовал себя неловко, и я ждал. Десять секунд. Двадцать.
Тридцати хватило.
– Господин Дюран, сколько отсюда до ретранслятора? – спросил я.
Дюран откашлялся.
– Примерно одиннадцать лет. За разведчиками нам не угнаться. «Тамерлан» быстр, но не настолько.
– Одиннадцать лет… – повторил я.
И еще два до Немаванда. Мне предстояло находиться вдали от Форума больше двадцати четырех лет. Может, вдвое дольше.
– Если отправимся сейчас, – сказал я, – то есть шанс, что прибудем как раз тогда, когда ваши разведчики обнаружат врага. Я понимаю, что лишняя неделя или две большой разницы не сделают, но могут сделать маленькую. – По-прежнему стоя спиной к собравшимся, я добавил: – Учитывая недавнее происшествие, надеюсь, вы поймете мое нежелание задерживаться.
Я не стал говорить, что опасаюсь второго покушения, если останусь на Гододине. Осман знал все подробности нашей беседы с Удаксом в тюрьме, но одного лишь намека на заговор Капеллы было достаточно, чтобы заставить его держать язык за зубами. Надзирательницу и сотрудников службы мониторинга по-тихому перевели на другие посты – на полярную станцию или вообще за пределы планеты. Сами записи уничтожили, чтобы никто не узнал, что мне известно о заговоре.
– Однако непродолжительная задержка может быть необходима, – заключил я.
Осман не ответил, и мне стало немного жаль его. Безусловно, мое прибытие существенно осложнило ему жизнь. Управлять логистикой снабженческой базы вроде Форта Дин и так было непросто, но присутствие Викторианского рыцаря и принца, не говоря уже о едва не удавшемся покушении, не входило в перечень повседневных забот кастеляна.
Над головой кружили два флаера – судя по угловатым силуэтам, истребители класса «Сапсан».
– Мой сквайр предложил направить к Немаванду второй конвой в сопровождении Красного отряда на «Тамерлане».
– И вы хотите собраться за неделю?
Я узнал раздавшийся из-за спины голос. Это был не Осман и не Верус, а старший офицер Руан, директор орбитальной станции Гододина, расфуфыренный заведующий доком и жалкий маленький кретин.
– Это невозможно, – сказал он, – что бы там ни говорил ваш сквайр.
– Осмелюсь напомнить, комендант Руан, что мой сквайр – принц Александр из дома Авентов, и его план весьма хорош, – повернулся я к круглолицему коротышке, попутно кивнув Александру, который тут же приосанился в кресле. – Даю вам две недели.
Я поднял руку, показывая, что не потерплю возражений. Руан брызгал слюной, его голографический силуэт мерцал в полумраке. Он участвовал в совещании прямо с орбиты, с помощью голографического проектора, и его призрачная голова и плечи как бы парили над креслом, а остальное тело скрывалось в тени.
– Надеюсь, людей у вас хватает, – высказался я.
На базах вроде Форта Дин обычно содержались тысячи имперских солдат в крионической фуге. Я не сомневался, что внутри горы и на орбите спали несколько десятков тысяч.
Кто с точностью знал, сколько солдат лежало в имперских хранилищах? Я старался не думать о них как о трупах, дожидающихся шанса восстать из мертвых, и не вспоминать тысячи колонистов, которыми по распоряжению Тита Хауптманна Райне Смайт расплатилась с Кхарном Сагарой, пополнив его армию живых мертвецов.
– Конечно, конечно, люди найдутся, – ответил Руан. – Но вы не в полной мере способны оценить всю сложность задачи, объем предстоящей работы. Нужно подготовить корабли, распределить ресурсы, топливо…
– Это меня не волнует, – снова вскинул я руку. – У вас две недели. Не больше…
Я повернулся к Осману, сидевшему в дальнем конце стола у выхода. Кастелян выглядел измотанным, его покрытое шрамами обветренное лицо напоминало неудавшийся пудинг.
– Если, конечно, кастелян не желает наложить на мой приказ вето.
– Нет, – помотал головой сэр Амальрик. – Но почему вы считаете, что после стольких неудач эта экспедиция удастся?
– Даже если мы не сможем выяснить, что случилось с предыдущим конвоем, мы доставим на Немаванд подкрепление. А что касается вашего вопроса… – Я взял достаточно длинную паузу, чтобы посмотреть на Александра и сухо ему кивнуть. – По мере приближения к «Диону» мы выведем из фуги всех солдат на борту. Врагу не удастся застать нас врасплох, как, вне сомнения, случилось с другими. И при всем уважении, в ваших конвоях не было корабля, сравнимого с «Тамерланом».
В цехах «Красная звезда» на Гермонассе и Ласайе было изготовлено всего семнадцать дредноутов класса «Эриэль». На то была причина. Цитируя одного из предшественников лорда Бурбона в военном министерстве, они были «дороги и чересчур наворочены». Команда «Тамерлана» составляла более пятнадцати тысяч человек плюс семьдесят пять тысяч спящих в фуге легионеров плюс еще пять тысяч аквилариев, пилотов легких кораблей: истребителей «Пустельга» и «Сапсан», транспортников «Ибис» и абордажных кораблей «Сорокопут». Корпус был буквально нашпигован пятью тысячами орудий для защиты от абордажа, и это не считая надфюзеляжных плазменных пушек, магнитного гарпуна, ракет, высокоэнергетических лазеров и мазеров, атомных и антилитиевых бомб и электромагнитной пушки длиной в милю, способной одним выстрелом разнести в пыль крупный астероид.
Все это сейчас отпечатывалось во впалых глазах сэра Амальрика.
– Приступайте, – махнул он голограмме Руана.
– Сэр?
– Приступайте, черт вас дери, – повторил кастелян и вновь обратился ко мне: – Проклятье, моим людям придется трудиться круглые сутки, чтобы успеть к сроку.
Окинув взглядом стол переговоров, я понял, что так и будет. Мои требования возмутили не только коменданта станции. Большинство собравшихся мужчин и женщин – более двух десятков – нервно ерзали, копаясь в бумагах и кристальных планшетах, или тупо смотрели в стол. Осман никак не мог мне помешать. Он был старшим офицером в Форте Дин, да и на всем Гододине, но ему не хватало смелости наложить вето на требование имперского рыцаря. Я не был ауктором, не говорил от имени императора, но все знали, что тот ко мне благосклонен, что ослушание августейшего слуги его величества грозит серьезными последствиями. Хуже того, я был не простым слугой, а Красным Дьяволом Мейдуа, черным рыцарем и ручным колдуном императора. Я был Полусмертным, человеком, которого, по слухам, нельзя убить.
Я не мог позволить себе извиниться.
– Надеюсь, кастелян. Император не прощает неудач, – сказал я и укутался в плащ, оставив на виду лишь левое плечо. – Я тоже.
– Кастелян Осман, сэр, – раздался голос от середины стола. – Если для экспедиции к Немаванду нужны корабли, я готов предоставить свой. – Говорил Махендра Верус, темноволосый, смуглый капитан «Минтаки». – Мы закончили ремонт и находимся в полной боевой готовности, чтобы сопровождать транспорт.
– Руан, сколько у вас людей на станции? – спросил сэр Амальрик, подпирая голову руками.
– Двадцать когорт, – мгновенно ответила круглолицая голограмма.
– Сто двадцать тысяч. – Осман обдумал, пережевал информацию. – Мы разбудим двадцать тысяч из подземного хранилища. Эти двадцать когорт… они не из одной флотилии?
– Выжившие с Барговрина, – помотал головой Руан.
– Придется собрать из них новые легионы, – сказал Осман, почесав переносицу.
Я ему не завидовал. Предстояло прогнать множество документов через Форум и канцелярию легионов на Аресе. Старые легионы признать прекратившими существование, а их номера назначить новым, собранным в фортах вроде этого. Я действительно дал им слишком мало времени.
Но прекращать давление я не собирался.
– Еще кое-что, – сказал я, косясь на Валку, которая молча сидела недалеко от меня, рядом с Варро. Это была ее идея.
Подождав, пока кастелян с помощниками приготовятся к очередному безумному требованию распроклятого чертова рыцаря, я продолжил с позволения Валки:
– Солдаты-ирчтани.
– А они здесь при чем? – спросил комендант станции.
– Они мне нужны, – отрезал я.
Я хотел забрать их, чтобы оградить не только от того, кто подговорил Удакса напасть на меня, но и от местных солдат, которым могло прийти в голову отомстить. Из страха – страха перед чужим и неведомым.
Несомненно, организатор покушения попытается замести следы. Как только я улечу, все быстро забудут о покушении, и устранить нескольких солдат из ауксилии, будь то ирчтани или люди, не составит большого труда.
– Вы… хотите взять их с собой? – Сэр Амальрик не сразу понял, что я имею в виду.
– Кастелян, я ясно выразился. Я хочу, чтобы отряд ирчтани на время этой миссии перевели под мое командование.
– «Тамерлан» может разместить в крионической фуге до ста тысяч солдат, – откашлявшись, сказал Бастьен Дюран. – У вас на станции есть ясли для ирчтани?
– Э… – Амальрик глазел по сторонам, переводя взгляд с одного подчиненного на другого.
Ему на подмогу пришел Верус:
– Милорд, при всем уважении, они ведь пытались вас убить.
Я одарил всех присутствующих лучезарной улыбкой до ушей.
– Пытались.
Больше я ничего не сказал. Я пришел сюда не для того, чтобы объясняться, а для того, чтобы выдвигать требования. Я вперил взгляд в Османа. Кастелян был едва ли не единственным, кто хотя бы понимал мои намерения. Пусть остальные думают, что я самодур или безумец. Что я жаден. Что я лично хочу наказать ирчтани, что я мстителен и жесток. Пусть думают, что мне хочется, уж простите за игру слов, украсить шляпу еще одним пером. Меня это не волновало.
– Выполняйте его требования, – раздался резкий голос от середины стола.
Принц Александр внимательно смотрел на сэра Амальрика. За время нашего пребывания на Гододине принц усердно старался не выделяться ни до того, как я сообщил Осману, кем он был, ни после. Поэтому все крайне удивились, когда он заговорил.
Осман схватился за голову и едва не ударился лбом о стол. Спустя секунду его примеру последовали еще несколько человек, и в конце концов весь старший персонал Форта Дин поклонился. Мои люди – нет. Александр был моим сквайром, а не их принцем. Для офицеров-легионеров все было иначе. Ослушаться было нельзя. Любая просьба персоны императорских кровей была равносильна приказу. Как там император озвучивал свои требования?..
«Я прошу и требую…»
Валка задорно рассмеялась и прошептала что-то вроде «anaryoch».
Варвары.
Я криво улыбнулся – не столько в ответ на наивное высокомерие Валки, которое для меня превратилось в удобную форму несогласия, равно как и мой упрямый традиционализм – для нее, – сколько в ответ на реакцию офицеров. Я вновь задумался о том, как ирчтани зовут палатинов. Высшие существа. Не уверен, что согласен с такой формулировкой, но формулировка не обязана быть точной, чтобы иметь силу и вес. Именно поэтому Осман прижимался лбом к столу.
– Ваше достопочтенное высочество, мы сделаем все, как вы пожелаете, – дрожащим голосом ответил он.
Александр повернулся ко мне с улыбкой, как бы говорящей: «Если бы я знал, что это будет так легко, я бы сразу взял слово». Я ответил жестом, постучав по груди большим пальцем. В Колоссо это означало одобрение. Он заулыбался еще шире.
– Значит, решено? – спросил китуун ирчтани Барда, пряча лицо от ветра.
Мы с ним, Удаксом и несколькими центурионами стояли на окружавшей Форт Дин символической стене. Со мной были Александр, Бандит и телохранители. Барда встряхнул крыльями, как будто замерз, и уставился на меня глазом-бусиной. Он менял позу с резкими по-птичьи, прерывистыми движениями, заставив меня вспомнить о параллельной эволюции и панспермии[82].
И о Тихих.
С мыслями о Тихих пришли воспоминания о Ревущей Тьме, о том, как меня лишили головы, и о двух правых руках. Я закрыл глаза, пожелав про себя, чтобы солнце прогнало эти кошмарные галлюцинации.
– Кастелян согласился досрочно прервать ваше обучение. Вы будете сопровождать нас на Немаванд, – сказал я, открыл глаза и, посмотрев на Удакса, добавил: – Вас бросят в бой чуть раньше, чем вы рассчитывали.
Это заявление было встречено хором щебечущих голосов и щелканьем клювов. Звук заставил меня улыбнуться, вспомнить голографические оперы на сюжеты о Симеоне, принце Файде и мятежниках.
В детстве мир кажется нам волшебным, пока взросление не уничтожает магию, с которой мы рождаемся. Когда мы вырастаем, нас уже не удивить новыми впечатлениями и далекими странами. Мы становимся холодными и циничными. Но я уже тогда чувствовал себя старым, несмотря на внешнюю молодость. Сколько мне было – сто, сто пятнадцать? Не помню. Но в старости волшебство возвращается, если ты открыт к нему. Молодое, сырое дерево не горит, но для старого и сухого хватит одной искры, чтобы разжечь пламя. Таким же образом несущественные на первый взгляд события заставляют пылать сердца тех, у кого есть время и желание обратить на них внимание.
А если гореть долго и ярко, как я, можно вернуться к непреложной детской истине: мир ученых, инженеров и математиков не существует. Мы живем в сказках, в мире легенд, который постоянно атакуют демоны. Мы – герои и драконы. Божественные и злые. Мне казалось, что сам Симеон стоит рядом со мной, как я когда-то стоял рядом с Кхарном Сагарой в его вечном дворце, в порочном ковчеге и Эдемском саду, скрытом под висячей пирамидой.
Как чудесно, что мы живем в одной вселенной с этими легендарными персонажами! Дышим тем же воздухом, которым дышал Александр Македонский. Первый кесарь. Бог-Император и истребленные им мерикани.
– Милорд?
– Прошу прощения, – спохватился я. – Я замечтался.
По правде говоря, я любовался красотой раскинувшейся под нами земли. Алебастровый Катрает сиял в лучах солнца, а море травы за ним переливалось зеленью и золотом. Вдалеке похожий на жука огромный комбайн полз по полю, мерцали, подобно клинкам, серебряные наблюдательные вышки. Я вспомнил, как стоял на другой крепостной стене. Другое время. Другой Адриан.
«Даже когда мир жесток, Адриан, сосредоточься на его красоте. Уродство мира будет наползать на тебя со всех сторон. Тут уж ничего не поделаешь».
В конце концов Гибсону на себе пришлось почувствовать все уродство мира, но красота от этого не исчезла. Красота, правда и доброта, уничтожить которые человеку не под силу. Так я думал тогда, не зная, что придет день, когда этот белый город, это Зеленое море, эти люди, машины и серебряные башни навсегда сгинут в пламени.
Ибо есть истины и добродетели, что превыше красоты.
– Что с нами… будет? – спросил Барда, не сводя с меня ярких глаз-жемчужин.
– Вы полетите со мной на Немаванд, поможете найти пропавший легион и будете сражаться вместе с нами, если на нас нападут, – ответил я, возвращаясь с небес на землю.
– Нет, нет. Потом, – помотал головой Барда.
– Он хочет знать, что вы собираетесь делать потом. Мы ожидали приказа на фронт, – пояснил Гааран, молодой ирчтани с еще более ярким, чем у Барды, зеленым оперением. Он был одним из тех, кого выпороли вместе с Удаксом. Тем, кто напал на Паллино. – Нам обещали хорошую драку, человек-дьявол.
– Полетев с нами, вы получите ее скорее, чем отправившись в Вуаль, – ответил я. – А что будет после Немаванда, я не знаю. Придет время – обсудим.
Вновь повернувшись к Барде, я продолжил:
– Большинство ваших солдат погрузят в спячку и перевезут на мой корабль в течение ближайших дней. Вы и эти ребята отправитесь на нашем шаттле.
На стене не было укромного места, чтобы подслушивать, но я все равно соблюдал осторожность. Неизвестно, кто был мне другом, а кто врагом.
Я осмотрелся в поисках дронов-камер, но ни одного не заметил и добавил:
– Есть вероятность, что тот, кто подговорил ваших ребят выкинуть прошлый фокус, попытается устроить еще что-нибудь.
– Вы нас защищаете? – с нескрываемым, даже несмотря на различия между нашими расами, изумлением спросил Удакс.
Я отвернулся от ирчтани к своим: Бандиту, Александру и телохранителям.
– Нет, – ответил я. – Я веду вас на войну.
Гододин.
Сколько раз я пролетал над Гододином до того последнего дня? Десять? Больше? Я ясно вижу его в ночи, припорошенного снегом, украшенного флорой, с вуалью из облаков. Внизу и за мной команда мостика готовилась к отлету. Солнце поднималось над зеленым пейзажем планеты.
Мое солнце.
Впереди высилась громада станции легиона, настоящий замок без фундамента и макушки, разместившийся во мраке между Гододином и его одинокой серебристой луной. Мы летели вниз головой, так что Гододин вместе со станцией были над нами, и при переходе на более высокие орбиты мы как бы поднимались сквозь хрустальные небесные сферы.
Я задумчиво разглядывал далекие звезды. Пропавшие легионеры почти наверняка погибли, и наше задание изначально было обречено на неудачу. Воспоминания о миссии на Эринии реяли надо мной, как альбатрос – вестник беды. Там я тоже искал пропавших людей – и нашел. Но их настигла участь хуже смерти. Они были превращены в механических марионеток, суррогатный обслуживающий персонал – СОПов на службе экстрасоларианцев. Нам удалось найти несколько сот выживших мужчин и женщин, которых еще не успели преобразовать. Но это были считаные крохи. Несмотря на призрак Сириани Дораяики, накрывший Империю бледной дланью, я подозревал, что за исчезновением легионеров тоже стоят экстрасоларианцы. Кхарну Сагаре заплатили плотью за сделку с Аранатой Отиоло. У него было достаточно биоматериала, чтобы создать два легиона рабов-химер, а компания с Эринии – МИНОС – работала над механическими улучшениями для сьельсинов. Для Сириани? Или Бич Земной был не единственным сьельсинским вождем за доской? В Империи многие предпочитали думать, что играют со сьельсинами в шахматы или друажу, переставляя рыцарей, пешки и ладьи. Но в игре участвовало больше двух игроков, это точно.
– Получено разрешение покинуть орбиту, мэм, – сказала начальник связи Феррин, чей пост располагался у меня за спиной.
Я не стал оборачиваться, не сводя глаз с Гододина и своего солнца.
– Хорошо, – коротко, четко ответила капитан Корво. – Лейтенант Коскинен, приступайте. Курс на сорок градусов от лунной орбиты. Придерживаемся эклиптики.
– Так точно.
– Лейтенант Уайт, вы получили координаты для гиперпространственного скачка?
– Да, мэм.
– Хорошо.
Несмотря на то что иллюминатор передо мной был имитацией, он симулировал вид за окном. Мостик «Тамерлана» располагался в передней части брюха корабля, почти на носу, защищенный сверху тяжелой надфюзеляжной броней, а снизу – основной оружейной батареей, поэтому я смотрел сквозь лес стволов и щитовых проекторов, торчащих, словно пальцы. Они напоминали мне о готических ужасах «Демиурга», о железных солдатах, подобно изваяниям святых или горгульям защищающих парапеты затерянного храма.
Станция легиона, напротив, была белой и чистой. Есть что-то удивительное в том, как светит солнце в космосе. В безвоздушном пространстве свет не преломляется и не меркнет, сияет ярко и ослепляет, словно лазерный луч. Он придавал доку неестественный вид, делая его похожим на выгравированный на поверхности город. Я посмотрел вверх – то есть вниз – на военные крейсера и фрегаты, транспортники, эсминцы и штурмовые корабли. В лучах солнца они казались чернее, чем космическое пространство.
– Это наш конвой? – спросил Александр, занимавший место рядом со мной.
Он указал на четыре корабля, поднимавшиеся со станции к верхней орбите, на которой мы находились. Мы должны были опередить их, чтобы они пристроились за нами, последний раз обогнуть Гододин и устремиться в гравитационный колодец, во Тьму и неведомое нам будущее.
Я знал названия кораблей. «Гордость Замы», «Андрозани», «Кирусин» и «Минтака» капитана Веруса – замыкавший караван тяжелый крейсер длиной более пяти миль. Но даже он казался крошечным на фоне планеты и простиравшейся за ней необъятной тьмы.
– Он самый, – ответил Бандит.
Ему, как начальнику службы безопасности, во время путешествия делать было почти нечего, и поэтому он присоединился к нам на мостике, чтобы посмотреть за прыжком в варп.
Я обрадовался, что принц с моим ликтором помирились, и приветствовал Бандита кивком.
– «Из городишек далекой страны мы пришли…» – процитировал я, глядя, как другие корабли спускаются – поднимаются – к нам.
– Это… классический английский? – спросил Александр.
– Не тот ли парень, которого ты постоянно поминаешь, Шекспир, или как его там? – добавил Бандит.
– Киплинг[83], – помотал я головой и объяснил, в чем символизм этого стихотворения, хотя из нас троих лишь Бандит был из маленького городка. Через мгновение я спросил: – Все ирчтани в фуге?
Бандит сложил руки. Он так и не привык к официальной форме и был в привычном просторном кафтане.
– Так точно. Окойо руководит процессом. Вскоре после прыжка останется только необходимый персонал. Ты тоже в морозилку?
– Не сразу.
С некоторого времени я взял в привычку не ложиться в фугу, пока не проведу хотя бы полгода в сознании. Слишком частая заморозка грозила повреждениями мозга и криоожогами.
– Есть работа, – пояснил я.
На самом деле мне лишь хотелось побыть вдали от бюрократов и аристократов. Меня часто посещала мысль, что наши древние предки зря открыли способ продления жизни на сотни лет. Я был еще молод, но уже достаточно стар, чтобы испытывать отвращение от политики и тому подобных вещей.
Больше я об этом не задумываюсь.
– Значит, нас таких двое, – сказал Бандит. – Я тоже улягусь в числе последних, а проснусь первым, как только окажемся у цели.
План был таков, чтобы разбудить весь персонал, когда мы окажемся в секторе, где расположен ретранслятор. Бандит, как начальник службы безопасности, должен был обеспечивать порядок и не допустить трений между девяноста тысячами человек и тысячей ирчтани. Впрочем, от своих людей я никаких глупостей не ожидал.
– Тридцать секунд до перехода на субсветовую, – объявил лейтенант Коскинен.
– Присядьте, ваше высочество, – сказал Бандит принцу, отводя его в сторону. – Супрессионное поле включено, но тряхнет все равно не по-детски.
– Двадцать секунд, – вновь раздался голос рулевого.
Я не следил за тем, что делают окружающие, продолжая наблюдать за кораблями наверху – внизу. Я был достаточно натренирован, чтобы удерживать равновесие на борту корабля.
– Подтверждение с «Минтаки», – сказала Феррин. – Они готовы следовать по нашему курсу.
Я отставил одну ногу назад, почти как фехтовальщик в защитной стойке.
– Десять секунд до запуска основного субсветового двигателя.
Гододин по-прежнему миролюбиво смотрел на меня, неменяющийся и кажущийся неуязвимым, как и все планеты. Я вдруг вспомнил о Рустаме, имперской колонии, где мы нашли указания, как попасть на Воргоссос. Вспомнил гноящийся черный шрам на лице планеты, где когда-то был древний город.
Нет, планеты вовсе не были неуязвимы.
– Пять секунд. Три. Две. Одна. Пуск.
«Тамерлан» дернулся, я ногами почувствовал, как могучая конструкция содрогнулась от рева запущенных двигателей. Солнцами вспыхнули термоядерные горелки. Я представил, как какой-нибудь гододинский крестьянин в этот миг поднял голову – не важно, был сейчас день или ночь – и увидел в небе второе солнце. Я даже не пошатнулся, оставшись твердо стоять у окна, в то время как планета медленно уплывала от меня.
Наконец она осталась позади. Впереди простиралась тьма. Когда смотреть осталось не на что, я по центральному проходу подошел к голографическому проектору капитана. В воздухе призрачно мерцала голубая схема окружающего пространства с Гододином, его спутником и космической станцией. В центре красной точкой горел «Тамерлан», перемещаясь по дуге мимо луны.
– Хорошо, что все позади, – сказал я, остановившись напротив Корво.
– Знаете, а я начинаю понимать Валку, – ответила она с саркастической усмешкой, держась за край голографической камеры. – Чем больше времени мы проводим среди имперских бюрократов, тем сильнее я удивляюсь, что Империя до сих пор не развалилась.
– У нас есть все, что нужно? – спросил я, внезапно почувствовав желание сменить тему, как будто меня пристыдили.
– Видели бы вы бардак, который творился, когда загружали ирчтани, – хмуро ответила капитан.
– Но погрузили же, – развел я руками. – Теперь у нас новые легионы.
– По-моему, эти «легионы» – всего лишь сборище контуженых молокососов и стариков, – скривилась Корво. – Надеюсь, они не сдрейфят, когда мы встретимся с… с тем, что нас ждет.
– Многие из них действительно пережили осаду Барговрина, – ответил я. – Но они настоящие солдаты. Справятся.
– Не нравится мне это, – сказала капитан, вытянувшись в полный рост.
Не будучи палатином и даже имперским гражданином, она все равно была выше меня. Корво никогда не упоминала о своих родителях, а я не спрашивал, но подозревал, что если не она сама, то кто-то из них точно был гомункулом. Такие полукровки нередко встречались за пределами Империи, где генетическое секвенирование было доступно всем, кто был при деньгах.
– Мы летим в ловушку, – выдала она.
Я пожал плечами и принялся крутить кольца на пальцах.
– Не знаю, ловушка ли это. Возможно, мы долетим до Немаванда, так ничего и не найдя. Разведчики Османа могут не обнаружить никаких следов. – На словах «ничего» и «никаких» я поворачивал на среднем пальце кольцо из слоновой кости и все сильнее хмурился. – Но нам известно, что кто-то там все же есть, и, если повезет, они не догадаются о нашем приближении.
– Думаете, это пираты?
– Точнее, экстрасоларианцы?
Я взглянул сквозь голограмму и заметил, как Бастьен Дюран поднимается с нижнего этажа. Под мышкой у него был планшет. Он приветствовал нас с капитаном, молча отдав честь.
– Никогда не слышал, чтобы сьельсины охотились на конвои в варпе, – сказал я.
– Вспоминаете Эринию? – Ровный голос Дюрана вклинился в наш разговор, словно рычаг под тяжелый камень.
– Что за Эриния? – спросил принц Александр.
Он покинул свое кресло и присоединился к нам. Будь он кем-то иным, будь на его месте другой сквайр, я бы отослал его с мостика, но, несмотря на номинально более высокое звание, я не слишком хотел гонять принца, как простого мальчишку.
Я взглянул на него, ощупывая искусственные кости левой руки пальцами правой.
– Лет семьдесят назад мы получили задание. Триста семьдесят восьмой легион Центавра пропал во время передислокации, как и легионы, которые мы ищем. Мы нашли их следы на экстрасоларианской базе на планете Эриния. Заброшенная норманская шахтерская колония. База была хорошо защищена, но мы прорвались, захватили командира наемников, нанятых экстрасоларианцами для обеспечения безопасности… «Дарданы» – так себя называли эти наемники. Но сами экстрасоларианцы улизнули.
Александр внимательно ловил каждое мое слово.
– Знаете, кто такие Возвышенные? – спросил я его.
Принц нервно сглотнул.
– Они существуют?
Он с неприкрытым ужасом переводил взгляд с Дюрана на Корво, на Бандита и обратно. Я его понимал. Возвышенные были ужасны. Чудовища, приходящие в ночных кошмарах к крестьянским детям. Порочные гибриды человека и машины, доведенные до крайности. Они сбрасывали тела, как мясник выбрасывает кости и жир, оставляя лишь те части, которые их устраивали.
– Я встречал ребенка – по крайней мере, думаю, что это был ребенок, – у которого не осталось ничего своего, кроме мозга, – сказал я, разведя руки примерно на полтора фута. – У него было металлическое тело примерно такого размера и металлические щупальца длиной с вас. – Меня едва не передернуло, но я проявил схоластическую стойкость, не отводя взгляда от принца. – Таких, как он, делали экстрасоларианцы с Эринии. Также они конструировали тела для вождей варваров, норманских олигархов и так далее. Организация называлась МИНОС.
Я замолчал, присел на койку у перил и, зажав руки коленями, наклонился вперед:
– Насколько нам удалось узнать, они работали и на сьельсинов.
– Что?! – вытаращил глаза Александр.
Я чувствовал, как за зрачками его разум рождает невероятные образы.
– Сьельсины сотрудничали с экстрасоларианцами? Вы серьезно? – Он снова окинул взглядом всю нашу компанию. В поисках подтверждения? Доказательств? Но их не последовало. – Вы уничтожили их? Этот… МИНОС?
Молчание было достаточно красноречивым ответом.
– Им удалось бежать, – признался я, не уточняя, что они перевели свое сознание в радиоимпульсы и бросили тела на Эринии. Не стал я упоминать и свое сражение с химерой-сьельсином в катакомбах исследовательского центра.
– Думаете, за новыми исчезновениями тоже стоят они? – не унимался Александр. – Почему вы не упомянули об этом сэру Амальрику?
– Военное министерство присвоило событиям на Эринии гриф «совершенно секретно», – вмешался Бастьен и обратился к капитану: – Отавия, Окойо просила передать, что новый экипаж пилотов будет готов завтра к восьми утра по стандартному времени. – Он протянул ей планшет. – Здесь все необходимые данные.
Он развернулся и отправился заниматься своими делами.
– Секретно, – повторил Александр. – Но вы считаете, что здесь тоже замешаны экстрасоларианцы, а не сьельсины?
– Если бы я играл на тотализаторе – то да, – сказал я, завернулся в плащ и поправил пряжку на плече.
Аристократическое одеяние застегивалось слева, ограничивая подвижность правой руки как знак высокого статуса. Зачем самому пользоваться руками, когда можно приказать другим сделать все за тебя? Меня это раздражало, и я даже подумывал избавиться от плаща, но нужно было придерживаться этикета; к тому же неудобство было незначительным.
– Если сьельсинам нужна пища, есть более простые способы ее добыть. Например, разграбить еще одну колонию. Но нельзя исключать, что сьельсины сговорились с экстрасоларианцами. Если они используют Возвышенных, чтобы нападать на наши конвои и блокировать подкрепления… – Я поднялся, оглядывая собравшихся вокруг проектора: Бандита, Корво и принца. – …то правила игры изменились. Попомните мои слова.
Люди представляют жизнь на корабле, когда почти вся команда погружена в ледяной сон, весьма одинокой и опустошающей – но не я. На большом корабле вроде «Тамерлана» невозможно остаться одному. Просто коридоры, трамвайные пути и трюмы, в обычное время оживленные и наполненные голосами, как город, становятся тихими, как провинциальная деревушка.
Я предпочитал тишину.
Месяц за месяцем тянулись однообразные дни. Я рано просыпался, спускался на лифте из нашей с Валкой совместной каюты в офицерскую столовую, завтракал. Настоящими яйцами, когда они у нас были, имитированными – когда не было, и томатами из гидропонического сада, запивая все, как положено на корабле, апельсиновым соком. Валка предпочитала поспать подольше, и утренней зарядкой я занимался либо один, либо в компании Сиран и Паллино, словно в былые дни на Эмеше. Мне, как палатину, не было нужды тренироваться ежедневно, чтобы поддерживать тело в форме, но чем старше я становился, тем сильнее укоренялась эта привычка. Даже теперь, в изгнании среди схоластов, я встаю ни свет ни заря и завтракаю с братьями, прежде чем вернуться в келью, к работе.
После зарядки я возвращался в каюту. Валка к тому времени уже просыпалась. Мы вместе обедали, иногда изучали старые заметки. Я неуклюже помогал Валке расшифровывать язык Тихих, потом меня непременно вызывали по какому-нибудь делу – проинструктировать принца или уладить случайное мелкое недоразумение. В другое время я просто бесцельно слонялся.
Если сложить, то получится, что я прожил на «Тамерлане» больше полувека и знал каждый его уголок, каждую каюту, каждый трюм и ангар. Иногда я гулял по широким коридорам среди верхних казарм, сразу под кубикулой, в которой спали, дожидаясь сигнала горна, девяносто тысяч человек и тысяча ирчтани. Иногда отправлялся бродить по экватору – проходу, протянувшемуся через весь корабль под свесами надпалубной брони. Оттуда можно было попасть из казарм в пусковые трубы, используемые тысячами пилотов нашей аквиларии. Я шел по навесной платформе, слушая что-нибудь на терминале, и разглядывал плотно прижатые друг к другу, как пули в магазине, истребители «Пустельга» и «Сапсан». Вдоль каждого борта было по пятьсот пусковых труб, направленных в сторону кормы. В славные времена, когда люди воевали с людьми, исход почти каждого сражения решали абордажные суда. Щиты Ройса делали перестрелки малоэффективными, и если кораблю не удавалось застичь неприятеля врасплох с другого конца системы, все зависело от того, кто сможет переправить больше людей на борт противника. Для этого нужны были аквиларии. Они служили последним рубежом обороны, создавая помехи и отстреливая абордажные шаттлы, пытающиеся вскрыть броню и проникнуть внутрь корабля.
Но чаще всего я гулял по гидропоническому саду, слушая плеск воды из поливалок и жужжание пчел.
Когда люди представляют себе космический корабль, то и подумать не могут о пчелах. Но они здесь живут, запертые за двойным шлюзом в гидропоническом отсеке, предоставленные самим себе. Они опыляют овощи, фрукты и травы, помогая садовникам. Водится здесь и рыба. Основным источником белка на «Тамерлане» были не вышеупомянутые яйца или бромос, а рыба, обитающая в бассейнах, на поверхности которых плавали растения.
– Так и знала, что ты здесь, – раздался знакомый звонкий голос.
Я стукнул по терминалу, чтобы выключить запись трактата о мерикани, созданного в третьем тысячелетии ранним схоластом по фамилии Ортега.
– Я настолько предсказуем? – спросил я с улыбкой, закрывая блокнот и кладя на него карандаш.
Валка многозначительно улыбнулась, но отвечать не стала. Она посмотрела вокруг заросшего базиликом алькова, где я укрылся от яркого света ламп. Под рукой у меня был чугунный столик с графином холодной воды. Давным-давно я поставил здесь кресло, чтобы оборудовать спокойное место для раздумий. Гудение пчел, плеск воды и аромат растущих трав укрывали меня от гнетущего холода корабельных коридоров.
– Скоро ужин. Обычно ты так не задерживался. – Валка расстегнула воротник. – Как ты здесь выживаешь? Тут же такая жара.
Я этого не чувствовал. После Эмеша мне нигде не было жарко.
– Который час? – Я бросил взгляд на терминал. Как быстро пролетел день! – Земля и император, прости.
– С тобой все хорошо?
Валка оперлась на подлокотник кресла и озабоченно осмотрела меня. Прижала ладонь к моей щеке; я взял ее своей искусственной рукой и не отпускал.
– Все нормально.
– Неправда. – Она наклонила голову, чтобы лучше меня видеть. – С тех пор как мы вылетели, ты непривычно молчалив. Тебя беспокоит задание или убийцы, которых ты потащил с собой?
– Что? – с удивлением посмотрел я на нее. – Мне казалось, ты была за спасение ирчтани.
– Если они опасны – то я против, – сказала она, опуская ладонь мне на шею.
– Не думаю, что они опасны, – ответил я, проводя рукой по ее бедру. – Удакс даже не знал, кто я. У них нет со мной личных счетов. К тому же теперь они передо мной в долгу. Особенно Удакс. – Я наклонил голову к плечу, зажимая руку Валки. – Эта история в прошлом. Дело… в другом.
Пчела села на графин и немного поползала по влажному металлу, прежде чем улететь.
– Кто-то хочет меня убить. – Я поднял глаза и почувствовал себя неловко, осознавая, что, должно быть, выгляжу испуганным. – А мне не хочется умирать еще раз.
Валка освободила руку, ничего не сказав. Да и что здесь скажешь? Она была там, у озера, когда Араната Отиоло отрубило мне голову, и спускалась со мной к зловещему Братству в подземельях Воргоссоса. Она лучше кого бы то ни было во Вселенной понимала, через что я прошел, – но при этом не понимала вовсе. Она не видела ту яркую Тьму, не плавала в реках времени.
Я был одинок.
Не то чтобы я боялся рисковать жизнью – я рисковал ею с тех пор, как оставил Криспина валяться в крови на полу материнского дома на Аспиде.
Валка дернулась и оттолкнула меня:
– Прекрати!
Я вдруг понял, что машинально слишком сильно сжал ее бедро.
Она схватила меня за руку:
– Просто поговори со мной.
– Они едва не убили Паллино, – произнес я сквозь зубы и, глядя Валке в глаза, добавил: – И могли убить тебя.
– Но не убили, – заметила она.
– Это несправедливо. После всего, что я для них сделал. После всех сражений, после стольких потерь… – Я положил блокнот на стол между бокалом и графином. – Следовало все бросить. Пускай разлагаются дальше.
Валка состроила плохо поддающуюся описанию гримасу, в равной степени выражающую удивление и жалость:
– Следовало. Но ты не бросишь. Это не в твоем характере.
Она снова тронула мою щеку и повернула мою голову так, чтобы я смотрел на нее снизу вверх. За все время, что мы были знакомы, она ничуть не изменилась. На ее высоких скулах и вокруг золотистых глаз не появилось морщин, а в красных волосах, в тусклом освещении казавшихся черными, не было ни проблеска седины. И хотя наша разница в возрасте нивелировалась за те десятилетия, что мы провели вместе, я понимал, что никогда ее не догоню. Я не знал, сколько Валке осталось.
Очертив пальцем мою скулу, она сказала:
– Потому я тебя и люблю.
– А мне казалось, тебя это раздражает.
– Не без этого. – Она чмокнула меня в лоб и встала. – Ты прав. Это несправедливо. Но ты всерьез рассчитывал на справедливость?
– Нет, – ответил я и посмотрел на растения над моим альковом, почувствовал тепло искусственного солнечного света. – Не рассчитывал.
Александр тоже жаловался на несправедливость, когда я притащил его на корабль.
Я упомянул об этом, и Валка фыркнула:
– Знаешь, а он чем-то на тебя похож.
– Неправда! – воскликнул я одновременно возмущенно и шутливо.
Мне он напоминал Криспина.
Валка скорчила гримасу:
– Ну, он, конечно, глупее, чем ты был в его возрасте. И скучнее! – Она снова дотронулась до меня. – Выше нос. До поры до времени нам ничто не угрожает. Беспокоиться стоит разве лишь о том, что ждет нас там. – Она начертила пальцем круг, имея в виду Тьму. – Идем, уже поздно. Паллино обидится, если мы опоздаем, сам знаешь.
– Он снова взялся кулинарить?
Об этом меня не предупредили. Старый солдат не готовил для нас с тех пор, как мы покинули Гододин.
– Значит, ему действительно лучше, – улыбнулся я.
Ужин состоялся в нашей с Валкой каюте. Собрались все друзья, вместе прошедшие через множество испытаний. Паллино с Эларой, Айлекс с Бандитом, Сиран, Валка и я. Паллино приготовил всю еду и вместе с Эларой привез ее на лифте из столовой.
– А кальмара-то ты где раздобыл?! – изумилась Айлекс, увидев первое блюдо.
– Заказали! – ответила Элара. – Гододин – крупный транзитный узел. Сюда привозят самые разнообразные товары, и легионы кое-что закупают, чтобы порадовать офицеров. Вот Пал и попросил заказать.
Она по-матерински улыбнулась, но на избавленном от морщин лице улыбка выглядела немного странно. Когда мы с Эларой познакомились, она была чуть моложе Паллино, ее возраст уже приближался к пожилому. Но стрелки ее часов также открутили назад.
Паллино сел напротив меня.
– Они хорошо переносят заморозку. Когда выйдем из фуги, отведаем еще. Хлеба? – протянул он Айлекс прикрытую полотенцем корзинку.
– Когда ты попал на службу, над тобой не подшучивали из-за любви к стряпне? – спросил Бандит, беря кусочек для Айлекс, пока та раздумывала, что себе положить.
На лице старого патриция отразилось удивление.
– Настоящие мужчины не подшучивают друг над другом. Разве что ты сам разрешишь. Так что нет. – Он подцепил вилкой моток пасты с кальмаром, чесноком и томатами и положил на тарелку Элары, а затем наполнил свою. – А над едой, Карим, вообще не шутят, если только она не дерьмовая… – Передав блюдо Сиран, он сурово посмотрел на Бандита. – Вот эта – не дерьмовая.
– Паллино, спасибо за ужин, – сказала Валка, раскупорив бутылку вина и наливая себе бокал. Это было выдержанное кандаренское медового цвета, одно из ее любимых.
– Пожалуйста, доктор, – кивнул Паллино. – Послезавтра меня заморозят, поэтому я решил, что сейчас самое время что-нибудь приготовить.
– Правда? – спросил я; мне об этом не сообщили.
– Окойо дала добро. Сказала, что я полностью здоров. – Он похлопал себя по тому месту, где оставили свой след когти ирчтани. – Я уже давно превосходно себя чувствую. А делать тут особо нечего, разве что головой о стену биться. Так и свихнуться недолго.
– До вчерашнего дня он даже рубашку не мог сам надеть, – сказала Элара заговорщицки, забирая у него блюдо.
– Молчи, женщина! – воскликнул Паллино, шлепнув ее по попе, когда она садилась.
Элара развернулась и дала ему легкую оплеуху. Сиран в последний момент спасла блюдо от падения. Старый солдат выругался и сокрушенно покачал головой.
Положив руку жене на колено, он сказал:
– Врет она все.
– Ты точно поправился? – спросил я, улыбнувшись уголком рта.
– Дождь мокрый? Космос холодный? Императрица – вторая красавица во Вселенной? – подмигнул он Эларе. – Конечно поправился.
– Хорошо поправился, дорогой, – заметила Элара, натирая в тарелку настоящий сыр с Гододина.
– Я готов к реваншу с этими треклятыми птицами. Надо было не замораживать одного или двух, я бы поставил их на место. – Он улыбнулся во весь рот. – Доктор, черт побери, оставьте нам хоть капельку вина!
Он выхватил кандаренское у Валки и расхохотался так громко и тепло, что вскоре мы все с улыбками наполняли бокалы.
Мои друзья.
Мы всемером ели, пили и смеялись, но, несмотря на веселье, я то и дело поглядывал на пустой стул в углу стола, безмолвное и ненарочное напоминание о том, что наш круг разорван. Если бы мир был более благосклонен, там сидел бы Гхен, но Гхен погиб. Я скучал по старому буйволу, по его вспыльчивому нраву и дружелюбию, по грубому голосу. Я скучал по кличке «твое величество», которая из оскорбления превратилась в дружеское прозвище. Еще сильнее я скучал по Хлысту и много раз сожалел, что прогнал его. Он всегда говорил мне правду, даже когда я не хотел ее слышать, и всегда поступал так, как считал правильным. В некотором смысле Хлыст был куда больше меня похож на рыцаря и, возможно, был лучшим человеком. Образно выражаясь, это его и погубило. Хлыст предал меня, как я предал Джинан, и по той же причине: ради высшего блага.
В жизни каждого должен быть такой человек. Без них и жизнь не жизнь. Мы живем в других людях, они – наше мерило. Они помогают нам твердо стоять на земле. Оставаться людьми. А я должен был следить за тем, чтобы оставаться человеком, внимательнее, чем любой король или император. Лишь в этой компании я чувствовал себя собой.
И тут я понял, что ошибся в разговоре с Валкой.
Я вовсе не был одинок.
Принц проигрывал.
В течение всего спарринга Бандит наступал на него, пользуясь отточенными многолетней практикой движениями. Нормано-джаддианец был одним из лучших фехтовальщиков Красного отряда, пожалуй единственным, кто не уступал мне. Он нанес удар в направлении головы принца, который Александр успел парировать, встряхнул рукой и рубанул по груди. Сенсорный костюм Александра поменял цвет с черного на свекольно-красный.
– Совсем плох, – заключила Сиран шепотом, чтобы его императорское высочество не услышал.
Я стянул боксерские перчатки и сунул в сумку. Посмотрел, как Бандит наставляет принца, показывая, как следует держать запястье в шестой защитной позиции.
– Его чересчур баловали, – ответил я.
Каждое движение Александра было заученным, механическим, как будто он всю жизнь учился фехтовать в замедленном режиме.
– Он слишком мало получал, – сказала Сиран. – Ему кажется, что это игра.
– Хочешь попробовать его поучить? – спросил я. – Тебе самой станет страшно ненароком его поранить.
– Куда страшнее будет недоглядеть и ничему его не научить.
– Просто ты мыслишь рационально, – ответил я.
Принц сделал слишком далекий выпад и едва не потерял равновесие. Бандит отбил атаку тем самым способом, которому только что обучал Александра, пригнул колено и уколол молодого аристократа под мышку. Александр вскрикнул; Бандит схватил его за руку и, взмахнув клинком против часовой стрелки, поразил юного нобиля в шею.
– Что вы делали не так? – спросил начальник службы безопасности, отпуская принца Александра.
– Вы, варвары, все такие быстрые? – сердито произнес тот, потирая подмышку.
– Noyn jitat! – выругался на джаддианском Бандит. – Если цивилизованным человека делает его медлительность, то можете звать меня варваром сколько угодно. – Он ухмыльнулся так, чтобы все видели, и снова описал тренировочным мечом дугу. – Буду считать это странным комплиментом. Так что вы делали не так?
Пока мы с Сиран наблюдали, как принц обдумывает свои ошибки, все еще массируя руку, из угла раздался знакомый тонкий голос:
– Вы слабо уперлись сзади ногой и сделали слишком глубокий выпад!
– Черная Земля, как ему это удается? – прошептала Сиран.
Я тоже не заметил, как Лориан Аристид вошел в зал. Он сидел у дальней стены рядом с тренажерами. Пришел из раздевалки? Или прямо из коридора? С тех пор как мы покинули Гододин, я редко видел интуса и даже думал, что его уже отправили в спячку. Он поднялся, задержавшись, чтобы взять трость, и проковылял к помосту с фехтовальной дорожкой. Я отметил, что на нем были черные полимерные перчатки, пронизанные крошечными электродами, помогавшими держать в покое его тонкую нервную систему.
– Ваше высочество, – остановившись в пяти шагах от края дорожки, с изящным поклоном произнес он.
– Коммандер Аристид, – с каменным лицом кивнул принц.
На меня тут же нашло дурное предчувствие, но я промолчал, лишь отвинтил крышку бутылки и отпил воды.
– Сир, вам следует держать спину ровнее. Иначе вас легко сбить с ног. – с этими словами Аристид повторил движение, насколько это было возможно, медленно, но полноценно, используя вместо шпаги трость. Однако ему тут же пришлось на нее опереться, чтобы не упасть.
Александр отвернулся:
– Я не нуждаюсь в советах инвалида.
Услышав это, я поморщился.
– Я – не инвалид, а калека, – усмехнулся Аристид. – Другие части тела у меня прекрасно работают. – Он постучал по лбу длинным пальцем.
– Но он прав, – заметил Бандит, водя по настилу кончиком шпаги. – Давайте повторим.
Принц из рода Авентов неохотно что-то промямлил, но встал в защитную стойку. Его раздражение было мне понятно.
– Сделайте выпад и замрите, – сказал Бандит.
Александр послушался. Бандит отбил атаку и отошел.
– Видите, ваши плечи намного впереди бедер. – Он прикоснулся к указанным местам кончиком шпаги, на мгновение заставив сенсорный костюм покраснеть. – Выпрямите спину. Вот так, хорошо. Чувствуете себя устойчивее?
Так продолжалось несколько минут. Александру никак не удавалось скорректировать позу. Бандит вновь и вновь отбивал его выпады.
– Не нужно столько силы! Высшая материя и без усилий все рубит! А так вы только устанете.
Он исполнил подножку, и его императорское высочество неуклюже растянулся на дорожке.
– Черт бы вас побрал! – выругался Александр, отмахиваясь от протянутой руки Бандита.
– А паренек-то с норовом, – прошептала Сиран.
– Он еще юн, – ответил я.
– Да ему уже тридцатник! – фыркнула Сиран.
– За все эти годы его только на пару лет из дворца выпускали. Он еще ребенок.
Мой сквайр поднялся на ноги и скривился, потрогав лодыжку.
– Мы начинаем взрослеть лишь тогда, когда покидаем родной дом, – сказал я и, вдруг почувствовав, что не могу смотреть никому в глаза, стыдливо добавил: – Все, что до этого, – лишь пролог.
Валка оказалась права. Александр больше походил на меня, чем на Криспина. Или у нас с братом было больше общего, чем я готов был признать? Каким человеком на самом деле был Криспин?
– Все равно он говнюк, – возразила Сиран. – Я думала, принцы должны вести себя… как принцы.
– Не сомневаюсь, что некоторые так себя и ведут, – ответил я, закручивая бутылку с водой. – У нас их десятки. Но он не так плох. Придумал же он весь этот план.
Сиран повращала головой, расслабляя шею:
– От этого не легче.
Я чувствовал, что она смотрит на меня, но поворачиваться не стал.
– Думаешь, это правда хорошая идея – вот так лезть в западню?
– А есть другие идеи? – резко ответил я. – Когда тебе приходится рыскать по космосу в поисках пиратов, лучше делать это в компании двух полных легионов.
– Это верно… – признала Сиран.
Ее тон заставил меня воздеть глаза вверх. Сиран прошла через ту же процедуру опатрицивания, что и Паллино с Эларой, но те были уже старыми, а она – статной и полной сил. Ее нос, изуродованный катаром за грехи, о которых она так мне и не рассказала, был исправлен, но в остальном Сиран выглядела точь-в-точь как в день нашего знакомства: женщина с резкими чертами лица, темными глазами и кожей цвета кофе. На левой скуле красовался шрам, ни капли ее не портя. Она напоминала мне принцессу Тиаду из старой голографической оперы. После гибели Гхена на Рустаме она сбрила волосы и с тех пор не отращивала.
– Прости, – мягко сказал я, вспомнив о Гхене.
В ответ она лишь пожала плечами.
Александр пытался держать оборону, но чересчур опирался на впереди стоящую ногу и, кажется, подвернул лодыжку. Ощупав ее, он зашипел.
– На сегодня достаточно. Нужно приложить лед, – объявил Бандит.
– Ваше высочество, – приковыляв к ним, сказал Аристид, – возьмите.
К моему удивлению, он протянул принцу свою трость. Ее изготовили на Форуме специально для Лориана по случаю его произведения в ранг коммандера. Серебряный набалдашник был украшен дубовыми листьями, символизируя его новое звание. Для Александра трость была коротковата, но принц принял ее, не поблагодарив и даже не кивнув.
– Нам, калекам, нужно держаться вместе, – произнес Лориан, когда принц молча позволил Бандиту отвести себя к скамье у стены.
Без предупреждения принц замахнулся и ударил Лориана его же тростью. Интус успел вскинуть руки, защищая голову, но все равно упал. Не помню, как быстро я примчался к ним от боксерского ринга, и не помню, как схватил Александра за воротник тренировочного костюма. Для этого мне, кажется, пришлось перескочить через распластавшегося Аристида.
– Извинитесь! – потребовал я марловским тоном.
Александр посмотрел на меня удивленными изумрудными глазами, в которых читалась лишь малая толика страха.
– Он… он… – заикаясь, принц глядел на Бандита и Сиран в поисках нужных слов, но они так и не приходили.
Несколько младших офицеров прекратили тренировку, чтобы поглазеть.
– Он – что? – Я крепче сжал воротник; синтетическая ткань под давлением превратилась из черной в кроваво-алую.
– Он меня спровоцировал! – пропищал Александр.
– Он хотел помочь!
Я отпихнул Александра, и тот с подвернутой лодыжкой плюхнулся на свою царственную задницу. Теперь по обе стороны от меня валялось по человеку.
– Я не позволю своим людям драться между собой, – объявил я.
– Не волнуйтесь, я не охоч до дуэлей, – процедил Лориан сквозь зубы и поднялся, массируя ушибленную руку. – Черная Земля…
Упоминание о дуэли заставило меня вспомнить о Гиллиаме Васе и порадоваться, что хотя бы в этот раз история не повторится. Лориан ни в коем случае не вызвал бы на дуэль имперского принца, а вот Александр вполне мог пойти на принцип.
– Коммандер, вы целы? – спросил Бандит, помогая Аристиду встать.
– Надеюсь отделаться синяком, сударь. – Лориан все потирал руку в перчатке. – Никогда бы не подумал, что обрадуюсь, что надел эти проклятые штуковины.
Он улыбнулся, став немного похожим на ребенка благодаря спутанным светлым волосам и низкому росту.
Поняв, что волноваться за здоровье Лориана не стоит, я вновь насел на Александра:
– Извинитесь.
Взгляд принца метнулся на Бандита, затем на дверь и снова на Бандита.
– Я… нет! И не подумаю!
Учитывая, что сидел он на полу, строптивость Александра была вялой, и я одарил его весьма неприятной улыбкой.
– А кто сказал, что у вас есть выбор? – спросил я, сложив руки на груди.
Александр привстал, но не смог опереться на больную ногу и воспользовался тростью Лориана.
– Я принц Соларианской империи, кровный наследник самого Бога-Императора.
Я выбил у него трость, и он снова растянулся на спине. Присев перед ним, чтобы оказаться лицом к лицу, я произнес:
– Это не имеет значения. Вы не Бог-Император. Даже не император! – Сначала я перешел на крик, а под конец практически рычал. – Последний раз говорю: попросите у коммандера Аристида прощения.
– Марло, бросьте, – сказал Лориан, так и не отпуская ушибленную руку.
Александр шарил в поисках трости, но я отбил ее в сторону. Пускай встает сам либо не встает вовсе. Трость покатилась, вращаясь, и ударилась о край фехтовальной дорожки. Принц злобно смотрел на меня. Пора было прекращать давление.
– Вы злитесь из-за неудачи в фехтовании, а не из-за Аристида. Не отводите глаза! – приказал я, когда он снова покосился на Лориана и Бандита; те были спокойны. – Александр, ярость ослепляет. Отпустите ее.
К моему удивлению, принц кивнул, но тем не менее сказал:
– Вам не следует так со мной говорить.
– Вы мой сквайр. Я несу за вас ответственность и, следовательно, буду говорить так, как считаю нужным.
Я встал и добавил резкости в голосе:
– Помните, что я сказал вам на Гододине?
Он снова кивнул и перевел взгляд:
– Да. Если я хочу, чтобы меня уважали, я должен заслужить уважение.
– Нет, – возразил я, копируя тон, которым со мной часто разговаривал Гибсон. – Вас и так уважают. Вы – принц Соларианской империи. Кровный потомок самого Бога-Императора…
Принц невольно улыбнулся. Он понимал, что я иронизирую над ним, но почувствовал, что обижаться не стоит.
– Вы должны быть достойны того уважения, что вам уже выражают.
– Да, сэр, – кивнул он в третий раз. – Я… приношу вам свои извинения, коммандер Аристид.
Я обернулся вовремя, чтобы увидеть неловкий поклон Лориана.
– Все уже в прошлом, ваше высочество.
После пяти раундов против Сиран и душа я по экватору отправился к себе в каюту, двигаясь над пусковыми шахтами истребителей в сторону трамвайной платформы, с которой мог уехать в кормовой отсек, где располагались офицерские каюты. Над головой высились сводчатые опоры, они же тянулись до самого низа, до ангаров. Сквозь узкие просветы иллюминатора мелькало фиолетовое космическое свечение, вихревые потоки, в которых благодаря эффекту варпа звезды превращались в волнистые ленты. Я не слишком торопился пересказывать вечерние события Валке и задержался у перил, разглядывая одинокого техника в черном комбинезоне, трудящуюся над пришвартованной «Пустельгой».
Стояла такая тишина, что и далекий гул варпенных гондол, от которого нельзя было скрыться даже на корабле размеров «Тамерлана», был почти не слышен. Мне казалось, я могу уловить, как кровь течет по венам. Вдруг механик запела высоким чистым голосом, едва не теряющимся в пустоте между нами. Звук был слабым и далеким, как звезды за высокими узкими иллюминаторами.
– Лорд Марло!
– Какая печальная песня, – пробормотал я вслух, не сразу сообразив, что коммандер Аристид последовал за мной из тренировочного зала. – Привет, Лориан.
– Матросы всегда поют печальные песни. – Интус заглянул за перила. – Не их в том вина. Мало кто возвращается домой, а если и возвращается, то не застает в живых никого, с кем был знаком прежде.
Некоторые верят, что на космических кораблях время течет иначе, чем на земле, что оно замедляется, пока суда бороздят межзвездную тьму. Но это не так. Когда-то, возможно, так и было. В последнюю Золотую эру корабли развозили людей, машины, эмбрионов по колониям, окружавшим Старую Землю, на субсветовой скорости. Приближаясь к скорости света, эти корабли буквально врывались в будущее, на Земле проносились десятилетия и даже века, в то время как на борту проходило лишь несколько месяцев. Теперь все по-другому. В варпе время течет с той же скоростью, как и на планетах, между которыми мы путешествуем. Вот только космос велик и пуст, и на перелеты уходят десятки лет.
Несколько десятков лет – для кого-то вся жизнь.
– Как твоя рука? – спросил я.
– Синяк останется, но бывало хуже. – Лориан закатал рукав, показывая уродливое коричневое пятно, которое уже начало желтеть, и слабо улыбнулся. – Можно с вами прогуляться?
Я жестом разрешил ему присоединиться к моей прогулке по экватору и двинулся медленным шагом, чтобы интус не отставал. Его трость стучала по полу в такт нашим сапогам, выбивая тихий ритм. Минуту или около того мы шли в тишине; позади затихал голос механика.
– Прошу прощения за поведение принца, – сказал я наконец.
– Мне его жалко, – ответил Лориан. – Упрямство мальчика – следствие борьбы претендентов… Он пытается высунуть голову из толпы братьев и сестер, чтобы так и не закончить свои дни в золотой клетке на Форуме. На его месте я бы тоже злился. Он отбил тростью следующие десять секунд и добавил: – Однако я благодарен вам за защиту, милорд.
– Лориан, – сказал я, – думаю, нам давно пора отбросить формальности.
Низкорослый человечек усмехнулся:
– Как пожелаешь, Адриан.
Мы прошли мимо шахты лифта, под углом поднимающейся к пустым казармам, где после выхода из фуги будут жить пилоты.
– Мне понятен его гнев, – сказал Лориан. – Но мне всегда казалось, что таких людей нужно жалеть. Я бы оставил его бодрствовать все путешествие, пускай взрослеет… Сам-то ты скоро в заморозку отправишься?
Мой самоустановленный период бодрствования приближался к концу, а до ретранслятора нужно было лететь еще несколько лет. Мы собирались остановиться у границ отмеченного Варро радиуса в восемнадцать световых лет на срок, достаточный, чтобы подготовиться и обменяться информацией с Гододином и разведывательными кораблями, зондировавшими пространство последние несколько лет. Затем мы планировали продолжить путь и постепенно разбудить всех, кто был на борту «Тамерлана», «Гордости Замы», «Андрозани», «Кирусина» и «Минтаки». Этот процесс занял бы не одну неделю, но до начала оставалось еще девять лет, в течение которых из девяноста тысяч душ на «Тамерлане» бодрствовать должны были меньше ста. Уже на тот момент неспящих оставалось меньше тысячи.
– Да, скоро, – ответил я. – Валка уже собралась, а после этого… – Я умолк, не зная, что еще сказать.
– Делать будет нечего? – снова усмехнулся Лориан.
– Вроде того. А ты как?
– Хочу еще немного погулять, – ответил он. – Не слишком тороплюсь укладываться в гроб, знаешь ли.
Я посмотрел на коротышку с тонкой кожей и по-паучьи тонкими руками и ногами.
– Тяжело дается заморозка? – спросил я, вдруг осознав, что почти ничего не знаю о физическом состоянии коммандера.
Я всегда считал, что спрашивать в лоб – невежливо. До сих пор считаю.
– Просыпаться невыносимо, – объяснил Лориан. – Нервы работают как попало, я потом неделями ничего толком не чувствую. Не опасно, да и хуже не становится, но неприятно.
Мы немного прошли в тишине, после чего Лориан спросил:
– А вы, милорд? То есть Адриан?
– Мне снятся сны, – сказал я. – Знаю, что это невозможно. Знаю, что по всем свидетельствам в фуге нельзя видеть сны. Но я вижу.
Лориан вдруг замер, и мне тоже пришлось остановиться и обернуться. Он смотрел на меня со странным выражением, склонив голову и приоткрыв рот.
– В чем дело? – опешил я, не сразу догадавшись, что происходит. Подобное выражение встречалось у многих мужчин и женщин, окружавших меня последние десятилетия, но от Лориана я такого не ожидал.
– Это правда? – спросил он, и мой вопрос перестал казаться мне стыдным. – Ты видишь будущее?
– Аристид… – начал я, назвав его по фамилии, чтобы восстановить формальную дистанцию между нами и отложить обсуждение таких вопросов.
Он не заметил. Он достаточно осмелел, чтобы не замечать. Внутри его как будто прорвало плотину, и он заговорил:
– Меня не было рядом, когда ты убил Аранату, и я не знаю, что на самом деле там произошло. Но на корабле достаточно умных людей, которых я уважаю, включая схоласта, и они считают тебя каким-то божеством. Ты видишь будущее? Ты в самом деле умирал?
Сколько он ждал, чтобы задать эти вопросы? Аристид не часто стеснялся спрашивать и совсем не стеснялся высказывать свое мнение и давать советы. Он в принципе не был стеснительным. Но что-то в его голосе позволило мне понять, что он и так все знает. Он бросал мне вызов? Провоцировал солгать?
Я пожалел, что на мне нет плаща. Символы и амулеты дают нам силу из-за того, как мы их воспринимаем. Подумав об амулетах, я тронул медальон под рубашкой, осколок раковины, полученный от Тихих.
– Надо понимать, Паллино показал тебе запись со своего доспеха.
Из всех, кто был со мной у озера на борту «Демиурга», только камера Паллино зафиксировала, что со мной случилось. Айлекс отыскала запись, пока я еще спал у Кхарна Сагары, регенерируя руку. Ей хватило ума проверить все доступные записи, прежде чем люди Тита Хауптманна забрали их. На других не оказалось ничего. Паллино как-то умудрился все время смотреть в верном направлении, и его камера зафиксировала все: как Араната отсек мне правую руку с мечом, а потом и голову. Я посмотрел запись один раз и приказал поместить ее в кристальное хранилище «Тамерлана». Никто не должен был знать о ее существовании. Из Имперской канцелярии ко мне до сих пор не обращались, и я был уверен, что Айлекс в точности выполнила мое поручение.
Но я не удивился, узнав, что Лориан обнаружил запись.
– Показал, – признался Аристид. – Но если бы не показал, тебе пришлось бы повторить этот фокус прямо сейчас.
Мне было не до смеха.
– Ты не думал о том, что ты – не ты? Что ты подосланная копия, созданная Кхарном Сагарой? – Он холодно осмотрел меня, обеими руками держась за набалдашник трости.
Мне стало ясно, что я недооценивал Лориана Аристида. Он не был одним из моих поклонников, не верил в меня, как в божество. Он был самым ярым скептиком, не верящим даже собственным глазам.
И я все-таки рассмеялся:
– Об этом я подумал первым делом. Но факты не сходятся.
Видения о Тихих начались у меня задолго до Воргоссоса, после экспедиции в Калагах, а может, еще в Мейдуа. Происходившее со мной играло куда большую роль, чем Воргоссос, Кхарн Сагара и его ручной деймон. Братство говорило, что Тихие подчинили его, заставили послать мне видение, предвидя мою встречу с Братством. Братство – возможно, наиболее умное существо, когда-либо существовавшее в мире, заметило Тихих, когда те заглянули через ослепительную бездну времени. Я рассказал обо всем этом Лориану, и он нахмурился.
– Ты не знаешь всего. Я сам не знаю всего, но я – это я. Вот. – Я закатал рукав и показал ему правую руку. – Ты показал мне свою, я покажу тебе свою.
В ярком свете ламп слабо виднелись сотни мелких шрамов, покрывавших тыльную сторону кисти, ладонь и запястье.
– Когда я был еще подростком, меня обокрали на улице Мейдуа по дороге в отцовский замок. Сломали руку и едва не убили. Я лечился несколько недель. Носил корректирующую шину – тебе такие наверняка знакомы. Видишь шрамы? – указал я, ожидая ответа, но лицо Лориана оставалось непроницаемо. Я опустил рукав. – Раз ты видел запись, то знаешь, что Араната отрубил мне правую руку. Потрогай.
Я протянул руку, и Лориан осторожно ее пощупал. Его рука была сухой и невесомой, как у скелета.
– Теперь потрогай другую, – протянул я левую и дал ему пощупать. – Когда я впервые ложился в фугу, на мне был фамильный перстень, – рассказал я, снимая с большого пальца кольцо Аранаты. – Из-за него у меня случился криоожог отсюда досюда. – Я отметил участок от одного сустава до другого. – Когда я ожил, – неловко произнес я, понимая, как безумно это звучит, – оказалось, что я потерял левую руку, а не правую. А все это было на месте. – Я снова показал шрамы на правой руке. – Машина не допустила бы такую ошибку. К тому же, когда… это случилось… – я не смог сказать «когда я умер», – когда это случилось, Кхарн Сагара был мертв. Отключен. Он регенерировал. Весь корабль был в отключке.
Я не рассказал о последней встрече с Вечным повелителем Воргоссоса, о том, как желтый король выпытывал у меня секрет вечной жизни, которого я не знал. Мне удалось это доказать.
– Лориан, я не знаю, что со мной случилось. Но знаю, что я – это я.
На призрачно-бледном лице молодого интуса появилась слабая улыбка.
– А кто не знает?
Несколько минут мы шли в тишине. Впереди уже маячил знак трамвайной остановки, белая черта в зеленом круге.
– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал вдруг Лориан и снова остановился, опираясь на трость. – Тебе правда снится будущее?
Покачав головой, я с прищуром оглядел коммандера Аристида. Ему не следовало знать, что Полусмертный просыпается ночами в холодном поту от снов о клыках и огне и от воспоминаний о бледных руках в темной воде. Ему не следовало знать о призраках Уванари, Гиллиама Васа и Эмиля Борделона. О Джинан и Хлысте.
– Нет, – ответил я. – Мне снится прошлое.
Сначала по десять, затем по одному члены экипажа ложились в ледяную фугу.
Я к ним не присоединился.
В конце концов я решил вообще не спать, ни по истечении полугода, ни после того, как в фугу улеглась Валка, ни по окончании первого года нашего путешествия. Чем старше я становился, тем чаще проводил короткие перелеты, бодрствуя наедине с собой, проживая каждый день так, как я уже описывал. Я оставался один на годы, в то время как корабль спал. Знакомился с так называемыми ночными офицерами, членами экипажа, управлявшими кораблем, пока Корво и другие знакомые мне офицеры спали. К моему стыду, имена большинства из них выветрились из памяти. Помню лишь молодого ночного капитана Родерика Халфорда. Остальные превратились в фантомов. Девушка, с которой я допоздна играл в друажу, старый механик, которого я встречал каждый день во время прогулки по корабельному экватору. Большинство младших членов экипажа боялись со мной говорить, как будто я сам был каким-то призраком. За гидропоникой и пчелами следила пожилая женщина, напоминавшая мне доктора Чанд из эмешского Колоссо. Всякий раз, когда я уединялся в своей укромной нише, я слышал, как она напевала что-то овощам и крошечным полосатым солдатикам, сновавшим туда-сюда по воле своей королевы.
Тогда – во время моего первого ночного путешествия – я и начал писать мемуары. Я написал о своем побеге с Делоса, о днях, проведенных на Эмеше, о битве с Вентом и Борделоном на Фаросе. Дойдя до прибытия на Воргоссос, я забросил этот проект. Мне не хотелось вновь переживать те месяцы, бродить по мрачным коридорам дворца Кхарна и вспоминать те бесчисленные ужасы, которые он эксплуатировал в свое удовольствие. Прошли десятилетия, прежде чем я вернулся к мемуарам. Я часто задумываюсь, что стало с теми оригинальными заметками, не вошедшими в вариант, который я пишу сейчас. Должно быть, пылятся где-то в имперских архивах, а может, были украдены кем-то из особо фанатичных членов экипажа. Возможно, когда-нибудь они вновь всплывут. Найдут путь сюда, на Колхиду, и окажутся в Имперской библиотеке рядом с этими записками. А может, и нет. Кто знает?
Так проходили месяцы, за ними – годы. Наконец спящий корабль зашевелился. В коридорах появились новые лица, зазвучали голоса, под потолками кают и сводами огромных трюмов понеслись объявления публичной системы оповещения, эхом отражаясь от переборок и укрепленных опор. Солдаты вернулись к тренировкам и спаррингам, в казармах затопотало множество ног. Пробужденные ирчтани ходили в столовые вместе с людьми, и вскоре я перестал посещать гидропонический отсек, который заполонили техники, ботаники и ловцы рыбы. Проснулась Корво, за ней Дюран, Коскинен, Феррин, Уайт и остальной персонал мостика. Проснулись Паллино и Элара, Сиран, Петрос, Каллиста, Даскалу – все офицеры-легионеры. Валку разбудили одной из последних. Я ждал у ее яслей и лично вручил традиционный стакан апельсинового сока. Весь экипаж «Тамерлана», все девяносто с лишним тысяч проснулись и с нетерпением предвкушали какое-то действо.
Спустя несколько дней… мы прибыли к месту назначения.
– Что значит «ничего»?! – возмутился я, стоя спиной к мостику.
Я закрыл глаза, не желая видеть разочаровывающую россыпь звезд за фальшокном.
– Простите, милорд, – дрожащим голосом ответила лейтенант Юлиана Феррин. – Разведчики Османа проверили более шестидесяти процентов территории, но не нашли и следа пропавших легионов.
Выругавшись, я треснул адамантовым кулаком по стеклу, жалея, что оно не настоящее и не может разбиться и впустить внутрь пустую космическую мглу.
– Прикажите разведчикам послать оставшиеся зонды и направляться сюда. Я хочу лично принять их извинения.
«Ярость ослепляет», – прозвучал в ушах голос Гибсона.
Я перевел дух, набрал в грудь побольше воздуха и все же сказал:
– Спасибо, лейтенант. Это все.
За спиной послышались ее удаляющиеся шаги, но обернулся я лишь тогда, когда она спустилась по лестнице и заняла свой привычный пост.
Я подошел к капитану и голографической камере:
– Корво, Варро, Аристид, за мной. Дюран, оставляю мостик на вас. – И слабо улыбнулся Валке, стоявшей у капитанского кресла, намекая таким образом, что ей следует присоединиться к нам.
Дежурная комната располагалась рядом с мостиком, за боковой дверью, открывшейся при моем приближении. Я почти не сбавил шаг, увлекая за собой остальных, как акула утягивает планктон.
– Адриан, мы этого ожидали, – сказала Корво, как только дверь закрылась. – Вероятность, что разведчики ничего не найдут до нашего прибытия, была велика.
Я кивнул. Она была права, и, признав это, я тут же успокоился.
Тор Варро откашлялся и произнес:
– В чем смысл звать разведчиков сюда? Они на другом конце вверенного нам участка. Это пустая трата времени. Пускай продолжают поиски и отчитываются по телеграфу.
Он тоже был прав. Я поспешил, отдав Феррин приказ вызвать их. Слишком долго я пробыл в одиночестве, и эти годы сделали меня резким и грубым. Я вдруг посочувствовал Бассандеру Лину, которому часто приходилось бодрствовать во время межзвездных перелетов.
– Хорошо, – согласился я. – Варро, пожалуйста, передайте Феррин, что приказ отменяется.
Схоласт поклонился и вышел из комнаты. Я уселся во главе стола, в кресло, обычно занимаемое капитаном. Моя шинель задралась, и высокий воротник задел скулу. Перекинув ногу через подлокотник, я перевел взгляд с Корво на Аристида и Валку.
– Все корабли прибыли? – спросил я, почти уверенный в том, какой ответ получу.
– Ждем только «Кирусин», – сказала Корво. – Они немного сбились с курса и сейчас корректируют его.
– Сколько ждать?
– Три дня. Они совсем рядом.
– Ладно. – Я задумчиво прикусил язык. – У нас два варианта. Присоединиться к разведчикам и попытаться найти хоть что-нибудь или двигаться дальше к «Диону» и Немаванду.
Аристид счел, что раз я сел, то и он может, и устроился в кресле напротив меня в другом конце овального стола.
– Стратегически верным будет лететь к Немаванду, – сказал он. – Провинция Раманну крайне нуждается в подкреплении. Набеги сьельсинов на регион участились, и потеря Немаванда будет означать потерю всей Вуали.
– И бои переметнутся в сам Центавр, – добавила Валка, но по ее снисходительной улыбке я понял, что она догадывается, о чем я думаю. Высадиться на Немаванде – если на нас не нападут по пути к «Диону» – означало бросить пропавшие легионы на произвол судьбы и вернуться на Форум с позором.
Уже не впервые я задумался о бегстве. Большинство солдат и офицеров последовали бы за мной, если бы я украл «Тамерлан» и отправился в вольные скитания. Мы могли бы атаковать сьельсинов на своих условиях… но нет.
– Мы уже ведем бои в Центавре, – возразил Лориан. – Это Дораяика перешло границу, напав на Гермонассу. Сьельсины заходили достаточно глубоко с самого начала войны.
– Возможно, все эти набеги – дело рук Дораяики, – предположил я.
– Этого нам не доказать, – справедливо заметила Корво, хотя меня не покидало чувство, что я прав. Я также почти не сомневался, что именно Дораяика было тем князем-аэтой из моих видений. Тем, кто жег звезды.
Вернулся Тор Варро, о чем возвестил свист двери.
– Разведчики продолжат работу, – сказал он, не садясь.
– Спасибо, советник, – ответил я, потянувшись к медальону под рубашкой; он был теплым. – Если мы улетим, то легионы будет уже не спасти.
– Возможно, там уже и спасать-то некого, – сказал Лориан.
Валка почесала татуированную руку.
– Но если оставить это без внимания, могут пропасть корабли, которые прилетят сюда после нас, – обратилась она к Аристиду, ведь, в конце концов, он был ответствен за тактику. – Стоит ли так рисковать?
– Трудно сказать, – ответил Лориан и принялся медленно перебирать пальцами по трости, опуская каждый палец с осторожностью. Какое-то ортопедическое упражнение?
– Маловероятно, что следующий конвой будет лучше нас подготовлен к нападению, – изрек Варро. – Если мы ничего не выясним, то путь из внутренней Империи через Гододин может стать непреодолимым, и весь трафик придется пускать ближе к центру. Это увеличит сроки доставки провизии и подкреплений на десятки лет. – Он покачал головой. – При всем уважении, я вынужден не согласиться с коммандером Аристидом. Мы должны остаться здесь и попытаться обнаружить тех, кто стоит за нападениями.
– Первым делом мы должны, – перебила Корво, прищурившись и скрестив руки, – посоветоваться с другими капитанами.
– За три дня от нас не убудет, – задумчиво заключил я, потирая подбородок. – Уведомите остальные корабли, что мы дождемся «Кирусин» и проведем совещание, как только они выйдут из варпа.
Голограммы появлялись, как призраки, как тени Тиресия и Агамемнона, вызванные отважным Одиссеем из подземного царства Аида. Мы с Корво находились в главном конференц-зале, сразу по коридору от мостика. Все капитаны – в виде голограмм – уже собрались. Эльдан, капитан «Гордости Замы», смуглый улыбчивый человек с телосложением палатина. Адина с «Кирусина», светловолосая и бледноглазая, почти как Лориан. Крючконосый Янек, капитан «Андрозани», напоминавший мне орла, жившего в зверинце моей бабушки. И наконец, бравый Махендра Верус, эталонный имперский офицер в выглаженной черно-серебристой форме.
Все поприветствовали нас, постучав по груди и вскинув правую руку.
– Лорд Марло. – Верус поочередно кивнул каждому из нас. – Капитаны Корво, Эльдан, Адина, Янек. Надеюсь, дорога не слишком вас утомила.
– Все прошло гладко, – ответила Корво. – А у вас?
– Никаких жалоб.
– Прошу прощения за задержку, – подала голос капитан Адина. – Наш навигатор допустил небольшую ошибку при расчете прыжка.
– Ничего страшного, капитан, – махнул я рукой и, обойдя Корво, встал посреди проекционной камеры, прямо на красную точку, нарисованную на полированном металлическом полу.
Быстро изучив лица остальных – ведь из всех капитанов я встречал на совещаниях лишь Веруса, – я начал:
– Дамы и господа, перед нами непростой выбор. Вы, должно быть, уже знаете, что разведчики с Гододина до сих пор не смогли ничего узнать о судьбе Сто шестнадцатого и Триста тридцать седьмого легионов Стрельца.
– Нужно лететь на Немаванд, – сразу выпалил улыбчивый Эльдан, повторяя предложение Лориана.
Я посмотрел на него.
– Благодарю вас за мнение, капитан Эльдан. Я его учту, – сказал я, не скрывая, что раздражен тем, что меня перебили, и пробежался взглядом по собравшимся. – Теперь же нам предстоит решить: последовать ли совету, который нам с таким энтузиазмом предложил уважаемый капитан, или остаться помочь разведчикам в поисках.
Я включил пульт, и в темноте между нами расцвела голографическая карта сектора. Спустя несколько секунд – поправка на задержку скорости света между кораблями – такие же проекции появились на каждом из кораблей. Почти вся карта светилась белым, лишь в середине цвел красный бутон.
– Наши разведчики обыскали все в радиусе девяти световых лет от этого передатчика. – Я ткнул пальцем в центр проекции. – Непокрытой осталась лишь внешняя зона.
– Учитывая задержку в девять лет между подачей сигнала и получением, возможно, очень скоро у нас появятся новые данные. – Голографический Верус подошел ближе к карте, призрачной рукой проведя по краю пространства. – Нам известно, где сейчас разведчики Османа?
– «Легендия»? – Корво помотала головой, растрепав облако волос, обрамлявшее суровое лицо. – С точностью сказать нельзя. Они загрузили результаты данных в ретранслятор, но в данный момент находятся в варпе. Перед этим они были на дальнем краю сектора.
– Когда они выйдут из варпа? – спросила Адина.
Последние годы разведывательные корабли производили микропрыжки по всему пространству вокруг передатчика, останавливаясь, чтобы запустить легкие зонды в надежде обнаружить хоть какую-нибудь улику или след прошедшего конвоя.
Пока им не удалось найти ничего, кроме призраков.
Я подумал о туманных лесах Земли в ее Золотой век, об армиях, марширующих под шепчущими деревьями, чтобы никогда не вернуться.
Отавия Корво проверила какие-то цифры на наручном терминале. Я знал, что капитан носит энтоптические линзы. Все, что она видела, фиксировалось прямо на сетчатку. Я такие приспособления терпеть не мог, предпочитая терминалы с более примитивными голографическими дисплеями.
– Через двадцать семь дней, – ответила она.
– Двадцать семь дней! – вскинув руки, воскликнул Эльдан. – Хотите, чтобы мы сидели тут почти месяц, словно примитивное парусное суденышко в ожидании попутного ветра?
Он отвернулся вполоборота, возможно, чтобы скрыть презрительную гримасу на своем чересчур выразительном лице.
– Нет, капитан, – произнес я ледяным тоном своего отца, – я хочу, чтобы вы подчинялись приказам, какими бы они ни были.
Я подошел к его голограмме и остановился. Дождавшись, пока он без удовольствия повернется обратно ко мне, я сказал:
– Буду рад обсудить детали лично, если вы готовы прилететь на «Тамерлан».
– Я… – Эльдан покосился на Корво, но не встретил ни поддержки, ни сочувствия. – В этом нет необходимости.
На моем лице ненадолго заиграла марловская улыбка.
– Хорошо.
Я развернулся, отметив, как выглядел мой силуэт на фоне гладкой металлической стены этой круглой комнаты – высокий и тонкий, как древко копья, черный фантом.
– Как я говорил, перед нами непростой выбор. Капитан Эльдан верно определил, о чем речь. Что нам делать? Немедленно отправиться на помощь Немаванду и внутреннему кольцу или остаться, чтобы заманить охотников в западню? – Я вытянул руку ладонью вверх, словно взвешивая невидимую чашу. Сам я уже твердо решил остаться, но не хотел давить на остальных. – Капитан Эльдан предлагает лететь. Безусловно, он беспокоится о наших братьях и сестрах на фронте. Это похвально, но не слишком обдуманно.
– Парень, да в этих легионах все давным-давно покойники! – отмахнулся Эльдан.
– Капитан, для вас я «милорд», – произнес я, нажимая на каждое слово, и лишь в конце осознал, что говорю, как отец. – Возможно, вы правы. Но если и так… те, кто на них напал, уж точно не покойники. Если только нам не удастся подтвердить, что вокруг никого, кроме нас, нет, путь через Гододин во внешние провинции придется забросить. Мы не знаем, кто здесь рыщет.
Я щелкнул пультом в левой руке и спрятал его в карман шинели. Голографический космос рассеялся, оставив нас с Корво наедине с призраками капитанов.
– Коллеги, у меня предложение, – сказала Корво.
Идея принадлежала ей. Я проворно отошел в сторону, позволив капитану занять место в центре. Отавия выпрямилась в полный рост, нависнув над двумя патрициями и даже над палатином Эльданом.
– Радиус неизученного пространства – тридцать шесть световых лет. На полном ходу мы пройдем его за… полмесяца? – Она притворилась, что считает в уме. – Предлагаю пересечь это пространство на медленном варпе, скажем… пятьдесят цэ?
– На пятидесятикратной скорости света? Это же… семь месяцев? Восемь? – Адина была возмущена. – Так медленно?
– Глупость, – заявил Эльдан. – Пустая трата времени.
– Хватит сопли распускать! – выпалил Янек. – Хотите поскорее свалить отсюда, даже не поискав драки?
Верус жестом призвал их к тишине.
– Уймитесь, вы оба. Эльдан, ваша позиция понятна. – Он сложил руки и склонил голову, раздумывая. – Капитан Корво выдвинула разумное предложение. Так у разведчиков хватит времени, чтобы проверить внешние регионы, и они как раз успеют оказаться в той же точке радиуса, куда направимся мы.
– И так мы все равно будем двигаться к Немаванду, – добавил Янек, – что несомненно обрадует славного капитана «Гордости Замы».
Он с прищуром взглянул на Эльдана. Я чувствовал, как классовое неравенство подливает масла в огонь. Эльдан рассчитывал, что его палатинская кровь позволит надавить на остальных, включая даже Веруса, который стоял выше по рангу, несмотря на то что был всего лишь патрицием.
– Мы можем встретиться на границе сектора, – сказала Корво, – собрать все новые данные и определиться с дальнейшим курсом.
Она сложила руки на груди, что еще сильнее подчеркнуло ее рост и могучее телосложение. Люди вроде Эльдана считали физическое совершенство добродетелью, и для него вид Корво был не меньшим аргументом, чем мои угрозы.
Вот и порешили.
– Мы будем большой, медленной и легкой мишенью, – заметил Эльдан.
– Именно так, – сказал я и шагнул вперед, засунув пальцы за пояс.
Безмолвные звезды проносились мимо, превращенные из точек во взбаламученные нашим прохождением яркие завитки. Их свет размазывался вокруг разветвленного переднего края варпенного кожуха «Тамерлана». Мы шли на одной скорости уже много дней, недель, и весь экипаж находился в тревожном предчувствии, в напряженной, кричащей тишине. Купол над головой был одним из немногих мест на верхней палубе «Тамерлана», откуда видны были звезды. Он не выполнял никакой практической функции и был спроектирован архитектором, прекрасно отдававшим себе отчет в том, что на корабле легко ощутить клаустрофобию. При необходимости купол можно было закрыть броней, смыкавшейся над ним, как глазное веко.
Я остался один; мне хотелось проветрить голову после очередной консультации с Корво, Варро, Дюраном и Аристидом. Корнелий Эльдан не слишком меня беспокоил. Таких, как он, офицеров было пруд пруди. Его желание поскорее отправиться к Немаванду было мотивировано трусостью, но трусость была одним из проявлений благоразумия, и он по здравом размышлении смирился с принятым решением. Люди вроде Эльдана чувствовали свою силу лишь в противостоянии с нижестоящими. У него была кишка тонка перечить мне, Корво и Верусу.
Передо мной на странице альбома один за другим появлялись портреты четырех капитанов.
Белый уголь на черной бумаге.
Я лишь недавно распробовал такие отраженные изображения. Так мне нужно было рисовать не тени, как при традиционной графике, а свет. Портреты Веруса, Эльдана, Янека и Адины сияли, как голографические призраки из проектора. Сдунув пыль с листа, я полюбовался работой. Пожалуй, глаза Адины получились чуть ближе друг к другу, чем на самом деле, а нос Янека оказался чуть великоват, но я решил, что эта легкая карикатуризация отражает их характеры. Вышло хорошо. Отложив карандаш, я перелистал черные страницы. В альбоме нашлось место и летающим ирчтани с их зитраа, и Катраету во всей его бледной прелести. Между двумя страницами лежал цветок древа Галат, не увядший и не засохший за все годы, что мы провели вдали от Форума. На другой странице был портрет Валки, дремлющей, по своему обыкновению, в кресле нашей каюты, завернувшись в одеяло.
Я с улыбкой захлопнул альбом. Если не считать трех членов экипажа, проводивших здесь свой выходной, я был в обсерватории один. Матросы – двое мужчин и женщина – тихо общались и посмеивались за какой-то голографической игрой. Их лица не были мне знакомы, и я решил, что они из низших когорт – солдаты, которых редко выпускают из фуги. Вероятно, они были триадой, наименьшим, самым скромным военным формированием. Трое простых солдат.
Полезно иногда вспоминать, что солдаты под твоим командованием – обычные люди. Мы не экстрасоларианцы, не древние мерикани, а они – не машины. Их жизни для нас – не разменные монеты, а добровольные жертвы, подобные тем, что наши предки оставляли на алтарях предвечных богов. Именно поэтому лучшие командиры, лучшие капитаны и правители делают все, чтобы люди знали их, а сами они знали своих людей. Дают понять, что не предадут их доверие и верность в самый ответственный момент – который непременно наступит.
Вспышка ярче солнца озарила все вокруг, и «Тамерлан» тряхнуло. Фиолетовые фракталы и размазанные звездные полосы мигом исчезли. Когда в голове прояснилось, я поднялся и увидел над собой ничем не прикрытые звезды.
Они не двигались.
Секундой позже включилась сирена.
«Уваа! Уваа!»
Сирена, которую я слышал десятки тысяч раз.
– Всей команде занять боевые позиции! – раздался по внутренней связи голос Корво.
И хотя в данную минуту на борту корабля мне ничто не угрожало, я потянулся к мечу. Странно, но я вдруг почувствовал облегчение и повернулся к выходу. Путь передо мной как бы вновь выпрямился. Вперед. Только вперед. Я поспешил прочь из обсерватории. Кровь в венах ускорилась, сердце стучало в такт сирене, как барабан войны.
Враг наконец нашел нас.
Я обрушился на мостик как девятый вал; фалды шинели хлопали за мной.
– Что случилось? – спросил я, взлетая по ступеням из офицерской ямы к платформе капитана, стуча каблуками по темному металлу.
Отавия Корво склонилась над дисплеем, обхватив пальцами раму. Перед ней мерцала голограмма «Тамерлана», жизненно важные системы были подсвечены зеленым и красным, палуба – синим. Повсюду на квадратных экранах мелькали какие-то цифры.
– Не знаю, – сказала она.
– Похоже на гравитационную сеть, – предположил Тор Варро.
Он был пристегнут к аварийному сиденью сбоку от центрального пульта управления, держался руками за ремни. Оттуда ему были прекрасно видны все данные, поступающие на голографический монитор Корво.
– Это лишь догадка, – добавил он, заметив мой взгляд. – Но вся наша электроника в строю.
– А что показывают датчики? – спросил я.
Мне хватило трех минут, чтобы добраться до мостика из обсерватории, но я уже успел почувствовать, что первоначальная паника среди офицеров постепенно сменяется замешательством.
– Щиты включены и не повреждены, – проинформировал коммандер Аристид, хотя к делу это не относилось.
– По нам открыли огонь? – спросил я, перегибаясь через перила над постом Аристида и других офицеров-тактиков.
Как по заказу, на экране Корво замигал индикатор.
– Похоже на магнитный снаряд! – воскликнула одна из младших тактиков. – Щиты выдержали.
Кто-то выпустил по нам магнитно ускоренный вольфрамовый снаряд диаметром более ярда с расстояния в несколько десятков тысяч миль.
– Вычислили, кто стреляет? – спросила Корво и отдалила изображение так, что призрачный «Тамерлан» превратился в точку посреди бесконечной тьмы.
– Обнаружен тепловой след! – воскликнула та же девушка-офицер.
Я еще сильнее перегнулся через перила. Аристид с лейтенантами засекли три плотных световых кластера примерно в сотне тысяч миль от нас.
– Незнакомая конфигурация, – заметил Аристид. – Они огромные.
Я сразу же вспомнил «Демиург», гигантский корабль Кхарна Сагары, который был несколько миль длиной, и «Загадку часов», могучее судно, в трюме которого могли запросто поместиться восемь «Тамерланов». Вспомнил я и необъятный корабль князя Улурани у Аптукки, превосходивший по размеру небольшую луну.
На пульте за моей спиной снова мигнул индикатор щита.
– Пристреливаются, – произнес я как бы про себя. – Знают, что мы под щитами.
– Картинка есть? – спросил Дюран, поспешно сбегая вниз к Аристиду.
– Где другие корабли? Дайте мне изображение врага! – приказала Корво.
Коскинен и Уайт запустили в направлении атакующих поисковый зонд. Я крепче вцепился в перила, представив вдруг с ужасом, что остальных кораблей нет рядом, что только нас выхватили из варпа, а наш эскорт продолжает двигаться на субсветовой скорости к станции «Дион», даже не зная о том, что мы попали в переделку. Кто бы ни прервал наш полет, они заставили «Тамерлан» медленно кружиться, и цель, за которой следил Аристид, оказалась теперь высоко над нами, нависая проклятым дамокловым мечом.
Здесь, на мостике, я чувствовал себя совершенно бесполезным. Я многое умею, но в космосе от меня толку мало. Я мог лишь наблюдать за тем, как мои люди выполняют свою работу, делают то, чему они обучены, то, чего я от них жду.
– Получены сигналы с «Минтаки» и «Кирусина», – развеяла мои страхи Феррин.
– Множественные контакты! – воскликнул один из младших тактиков.
В космосе вспыхнули тысячи световых точек, мгновенно развив скорость, которую человек не способен выдержать без супрессионного поля.
Картина была знакомой, и спустя мгновение Лориан подтвердил.
– Всем приготовиться! – прозвенел его высокий аристократический тенор.
Глядя на маленького интуса, и подумать было невозможно, что он способен быть таким громким. Все вдруг стало происходить одновременно, офицеры враз занялись сотней дел. Никто не знал, к чему конкретно готовиться, – это могли быть и ракеты, и плазменные бомбы, и зонды, и легкие истребители, и абордажные шаттлы. С такого расстояния нельзя было разобрать.
Но и ждать тоже было нельзя. Корво увидела на своем экране то же, что видел Аристид, и не мешкала. Она была прожженным ветераном и знала, что основная угроза для бронированного и закрытого щитами судна исходит не от дальнобойных орудий. Даже если бы у нас не было щитов, адамантовые пластины были уязвимы только для антилитиевых снарядов или высшей материи. Главной опасностью были абордажные шаттлы, подобно морским блюдечкам способные прилепиться к корпусу в тех местах, где его покрывала обычная сталь или композитный углерод. Эта угроза требовала скорейшего реагирования.
– Выпускайте аквилариев! – скомандовала Корво. – Десять эскадрилий, остальные в резерве!
– Есть, капитан!
Я не услышал, как Аристид отдал приказ, не услышал и сирену, завывшую в казармах пилотов несколькими уровнями выше, но увидел их. Двести пилотов мгновенно бросились выполнять свой долг, натянули комбинезоны и шлемы, спустились на лифтах к экватору и вскарабкались по лестницам в свои корабли. С лязгом разомкнулись фиксаторы, и «Пустельги» с «Сапсанами», подобно ракетам, вырвались из пусковых шахт. Мне доводилось летать на таких, но пилот из меня был плохой. Я ясно помню тихий мрак шахты, стремительно проносящейся мимо, слабый писк приборов и прерывистое дыхание. Помню вспышки и неожиданно яркое сияние звезд, когда мы разворачивались и взмывали над темной дугой верхней палубы или пикировали вниз, лавируя между башнями. Я наблюдал за пилотами на тактической карте. Двести легких истребителей выстроились вокруг «Тамерлана», прямо за щитами. Их задачей было отстреливать абордажные суда, пока артиллеристы «Тамерлана» ведут ответный огонь по вражескому кораблю.
– Капитан, ждите картинку! – пробасил немногословный навигатор Уайт. – Коммандер прав. Корабль огромный.
– Насколько? – спросил я и, услышав ответ Уайта, воскликнул: – Это ж почти как планетоид!
– Так точно, милорд! – согласился он.
Я прошел немного, чтобы оказаться над постом навигатора.
– Экстрасоларианцы?
Не успел я спросить, как на пульте Уайта прозвенел звонок. Пришла картинка с поискового зонда.
– Что это?
Уайт мне не ответил.
– Лейтенант, что там?
Навигатор непослушными пальцами нашел правильную кнопку и перевел видеосигнал на фальшокно. Звездная карта исчезла как по щелчку пальцев, сменившись другим изображением. На фоне тьмы двигался черный силуэт, закрывая собой звезды.
Он был величиной с карликовую планету, как я и предположил, и почти таким же круглым. Дрон, запущенный с помощью лазера на скорости в двадцать процентов от световой, уже миновал его. Спереди корабль, покрытый тускло мерцающей в звездном сиянии шапкой льда и горной породы, в самом деле можно было спутать с планетой. Но сзади… он плавно переходил в индустриальный город с тоннелями, башнями и лабиринтами, похожими на муравьиные. Источенный термитами корабль-мир размером больше любого виденного мной. Больше корабля с Аптукки. Больше уничтоженного Титом Хауптманном дворца князя Аранаты.
Сьельсины явились.
– Множество абордажных катеров у других кораблей! – воскликнул пришедший в себя Уайт. – «Минтаку» пробили! Капитан Верус закрылся на мостике!
Я бессильно потянулся к мечу.
– Мы на очереди. Они попытаются вывести из строя наши щиты и двигатели. – Я поспешил обратно к Корво. – Пустите меня в эфир.
Капитан отошла, позволяя мне воспользоваться системой оповещения. Я взял микрофон и поднес ко рту:
– Внимание! Говорит лорд Марло! – Я почувствовал, как моя внутренняя тишина как бы заполняет весь корабль. – Всем занять боевые посты. Повторяю: всем занять боевые посты. Приготовиться к отражению абордажной атаки. На нас напали сьельсины. Повторяю: на нас напали сьельсины.
Я взял паузу, не зная, что сказать еще. Сглотнул и добавил, хотя и был неверующим:
– Да хранит нас Земля. Конец связи.
Корво таращилась на меня. Когда я это заметил, она кивнула и вернулась к своей работе, передавая приказы по рации, чтобы не кричать. Казалось, она хотела мне что-то сообщить, но возможности ей так и не представилось. На огромном экране возникла яркая вспышка.
– «Минтака» взяла курс на вражеский корабль! – воскликнула Феррин.
– Что творит Верус? – склонилась над проекционной камерой Корво. – Он летит прямо на них!
Сложив руки, я наблюдал за тактической картой. «Минтака» неслась к кораблю-миру сьельсинов под крутым углом.
– Он хочет выйти на их орбиту? – задумался я.
Корабли сьельсинов были настолько массивны, что наиболее выгодным способом атаки был выход на низкую быструю орбиту. Такой же подход, как при атаке планет.
– Свяжитесь с Верусом! – приказала капитан Корво.
На голограмме открылась голосовая панель. Изображения худощавого капитана не появилось.
– Верус, – раздался его подчеркнуто спокойный голос. Он был настоящим профессионалом.
– Капитан, доложите о ситуации, – сказала Корво.
– Они вывели из строя наши истребители. Несколько демонов прорвались на борт. Я задраил переборки. Все под контролем.
– Сколько их на борту? – не мешкая уточнила Корво.
– Пара сотен. Все под контролем. Все под контролем.
Он повторял эти слова как мантру. Как молитву. Мы услышали за его спиной крики.
Затем связь прервалась.
– Что случилось? – забарабанила по консоли Корво. – Феррин, восстановите связь!
– Сигнала нет, мэм. Но корабль еще цел. – Голос связиста был натянут как пружина.
– Они теряют скорость, – вклинился в наши переговоры Аристид. – Что-то не так.
Что бы это ни было, с этим пришлось подождать. На тактических консолях внизу заморгал предупреждающий сигнал, и интус повысил и без того высокий голос:
– Враги ускоряются! Все еще на перехватывающем курсе!
Абордаж.
Я повернулся к окну, прищурившись, вгляделся во Тьму, желая, чтобы находящийся в тысячах миль враг наконец показал себя.
– Приготовьтесь сбросить антиматериальные мины по моему сигналу, – скомандовал Лориан Аристид.
Ему не нужно было дожидаться приказа. Он знал свое дело назубок.
– Сброс!
На голограмме между нами и кораблем сьельсинов рассыпались красные точки, словно одеялом накрыв все пространство. У них было достаточно простое устройство: полые сферы содержали несколько гранов антилития в магнитной суспензии. Суспензия прекращала действие при приближении какого-либо тела. Антиматерия сталкивалась с оболочкой мины, в результате чего происходил материально-антиматериальный взрыв, уничтожающий в радиусе действия все, что не защищено энергетическим щитом.
Даже адамант.
Я вернулся к фальшокну, и тут один из младших техников переключил картинку. Теперь вместо корабля сьельсинов перед нами был рой маленьких кораблей. Даже при многократном увеличении штурмовые суда сьельсинов были едва заметны во тьме. Мы видели их лишь благодаря отсветам их двигателей. По краям огромного экрана появились вставки с других камер, и я заметил серых «Пустельг» и белых «Сапсанов», снующих вокруг «Тамерлана». Стиснув зубы, я вцепился рукой в плащ, мысленно давая обратный отсчет. Сколько нужно было считать, я не знал.
– Уже вот-вот, – произнес Дюран.
Темноту озарил свет ярче десятков солнц. Свет!
И тишина. Ни звук, ни колебания воздуха не нарушали этой бездонной тишины. Возможно, через десять тысяч лет отсвет этого взрыва достигнет какой-нибудь далекой планеты и озарит ее чужое небо. Какой-нибудь пастух, быть может, поднимет взор и обомлеет от страха и восхищения, но до тех пор никакие фанфары не сопроводят этот разрушительный залп, если не считать таковыми сухую реплику Лориана:
– Сбили.
Но сбили не всех. Абордажные суда растянулись на сотни миль космического пространства, и уцелевшие неслись еще быстрее сквозь подернутый дымкой участок, где только что были мины.
– Всем батареям: сконцентрировать огонь на сьельсинском флагмане! – скомандовала Корво, выходя на платформу.
– Нет, не надо! – вмешался я. – Отбой!
– Адриан, это мой корабль! – возмутилась Отавия. – Какого черта?
Должно быть, я сильно ее рассердил. На мостике она никогда не называла меня Адрианом. Она скрежетала зубами; ее глаза как будто превратились в застывший янтарь.
Мне следовало объясниться, но рассудок не поспевал за инстинктом, и мне пришлось напряженно задуматься.
– Наши легионы наверняка у них на борту. Нужно применить ту же тактику, что и враг. Сражаться на их территории.
– Это не входило в планы, – прищурила янтарные глаза капитан.
Я повернулся к ней, указывая на фальшокно за спиной:
– Нужно взять их в кольцо и, если получится, вывести из строя варпенные двигатели.
– Хотите лететь прямо сквозь рой абордажников?
– Вот они обалдеют! – насмешливо крикнул снизу Аристид.
– Где остальные? – покачав головой, обратилась Корво к Феррин, перегнувшись через перила.
Как бы в ответ космос озарила яркая полоса, фиолетовый поток разогретой плазмы.
– Это «Гордость Замы», – ответила Феррин. – Они атакуют!
Ее пальцы бегали по панели, в наушники поступала все новая информация, и она постоянно кивала:
– «Андрозани» взят на абордаж! Они подтверждают, что нападающие – сьельсины!
– Черт побери! – выругалась Корво. – За ними! Коскинен, полный вперед! Выведите нас на орбиту этой фигни!
– Стоп! – закричал Аристид. – Стоп, стоп!
– Что еще?! – рявкнула на старшего тактика Корво.
Лориан даже не посмотрел на нее. Поднял костлявый палец и застыл так, словно дирижер перед началом симфонии.
– Если сейчас ускоримся, придется бросить аквилариев.
– Мы за ними вернемся! – ответила Корво.
– Или! – парировал Аристид. – Дождемся, пока сьельсины приблизятся, и только тогда дадим полный ход.
– Заманим абордажников прямо под истребители, – понял я идею Лориана.
Я не видел его лица, только ореол почти белых волос, но почувствовал, что он улыбается.
– Если Бледные используют свои обычные абордажные катера, против наших ребят они не продержатся и пяти минут.
Корво вцепилась руками в волосы.
– Распоряжайтесь, – кивнула она спустя секунду и, холодно уставившись на меня, добавила: – Надеюсь, вы оба правы.
– И я надеюсь, – ответил я.
– Приготовиться к ускорению по моей команде! Феррин, Аристид, передайте инструкции аквилариям. Не хочу, чтобы они опешили, когда мы рванем отсюда! Лорд Марло, а вы держитесь за поручни! – скомандовала Корво, быстро возвращаясь на свое место у голографической камеры. Значит, она все еще сердилась.
Я ничего не ответил, но за поручень взялся и расставил пошире ноги. Супрессионные поля должны были подавить инерционный дрейф при ускорении, но нетренированного человека все равно могло сбить с ног. Я был достаточно тренирован.
– Ждем! – крикнул Аристид.
Он до сих пор не опустил палец и говорил таким тоном, как будто командовал кавалерией:
– Ждем!
Рой сьельсинских абордажных шаттлов приближался, словно дождь из стрел. Ближе. Еще ближе.
– Ждем!
Расстояние между нами сокращалось с каждой минутой, и я напомнил себе, что сьельсины всегда жили в космосе и тысячелетиями адаптировались к его суровым условиям. Я никогда так и не узнал, насколько сьельсинам пришлось измениться, как пришлось и нам ради создания великой человеческой мешанины. Мы создали палатинов, патрициев и гомункулов. Другие извращали свою плоть машинами, устанавливали себе порочные устройства в недрах Воргоссоса. Так и сьельсины наверняка меняли ход своей эволюции, чтобы одолеть Тьму.
– Ждем! – вновь прозвенел высокий голос Лориана. – Пуск!
– Пуск! – прогремела Корво.
Коскинен запустил основные субсветовые двигатели, и «Тамерлан» рванул вперед. Я даже не пошатнулся. Звезды снаружи корабля, казалось, остались неподвижны – настолько велика была Тьма между ними. Но мы двигались. Абордажные суда сьельсинов пронеслись мимо – красные точки на дисплее Корво. Снаружи в бесконечной Тьме они привели в действие позиционные двигатели и зарыскали, меняя вектор приближения. «Тамерлан» ответил залпами орудий; плазменный огонь и ракеты разорвали темноту. Я наблюдал за происходящим на голографическом экране Корво, видимых внизу тактических мониторах и на большом экране в передней части мостика. Одно окно, передававшее запись, погасло. Видимо, пилот «Сапсана» столкнулся с кораблем сьельсинов.
Но план Лориана сработал. Основная масса нападавших оказалась в сотнях, тысячах миль от нас, прямо в когтях наших аквилариев.
– Что с «Минтакой»? – спросила Корво, воспользовавшись передышкой.
– Сбились с курса, – ответила Феррин. – Основные двигатели отключены.
– Но щиты держатся, – добавил Адрик Уайт.
– Они падают на нисходящую орбиту вражеского судна мертвым грузом, – махнул рукой Лориан. – Мы им никак не поможем.
На мостике воцарилась гробовая тишина. Все перешептывались друг с другом. Я не входил в число вахтенных офицеров и держался поодаль, разглядывая красную звездочку «Минтаки», вращающуюся перед нами вокруг сьельсинского корабля.
– Если щиты выстоят, а палубы удастся зачистить, – заметил Тор Варро, имея в виду прорвавшихся на борт сьельсинов, – они могут продержаться до нашего приближения.
Я кивнул, отвернулся от схоласта и центрального пульта и вновь подошел к основному фальшокну.
– Где другие корабли? – спросил я, едва не уткнувшись носом в стекло.
Прищурился в поисках вспышек, по которым можно было определить проходящий корабль или орудийный залп, но ничего не увидел. Ни лазеров, ни взрывов.
Только тьма. Тьма и тишина. И холод.
– «Здесь царство Смерти, – процитировал я себе под нос, – и нам, живым, здесь места нет…»
Я не помнил, кто автор. Точно не Элиот и не Шекспир. Возможно, эти слова были из какой-то мрачной пьесы Бастьена или Лорки. Я вдруг почувствовал себя глупо и порадовался, что никто меня не слышал.
– Где другие корабли? – повторил я громче.
– «Гордость Замы» приближается, – ответил мне чистый голос Феррин. – Они были дальше всех. Остальные между нами и врагом.
– «Андрозани» еще штурмуют?
– Вероятно, – сказала Феррин.
Я повернулся и увидел, что она смотрит на меня, ее бледное лицо стало еще белее в свете монитора.
– Мы потеряли с ними связь три минуты назад, – пояснила она.
Я открыл рот, чтобы проклясть сам лик земной, но ничего не сказал. Сбоку на навигационной панели замигали белые лампочки, и нас перебил хриплый голос Адрика Уайта.
– С «Минтакой» происходит что-то непонятное.
Коммандер Аристид выглянул, чтобы посмотреть, о чем говорит навигатор. Я проследил за его взглядом, понял, что это глупо, и вместо этого уставился в ближайший монитор капитана. Корво поменяла масштаб проекции, и мне стал хорошо виден кинжальный силуэт «Минтаки» на высокой орбите над кораблем пришельцев. Насколько можно было судить по зернистой картинке, он вращался, словно на льду, вокруг собственного носа.
– Они ее зацепили, – сделал вывод интус. – Загарпунили.
– Невозможно! – возразил Дюран. – Она же под щитами!
– Возможно изнутри, – заметила Корво. – Должно быть, те, кто прорвался на борт, вручную закрепили трос.
Они продолжали спорить еще некоторое время. Я же представил, как абордажные суда сьельсинов черными когтями впиваются в наши корабли. Представил, как сьельсины-берсерки карабкаются по покрытой льдом обшивке и вонзают якоря в мягкий металл, пока их сородичи рубятся на палубах внутри. Они собирались спустить «Минтаку» на ледяную поверхность своего корабля-мира и расколоть ее, как птица раскалывает клювом раковину моллюска.
Мы должны были во что бы то ни стало им помешать.
Я встретился взглядом с Корво сквозь голограмму. Все было понятно без слов; она лишь кивнула мне.
– Аристид! Передайте Бандиту, чтобы готовил абордажный отряд. Пускай отправляются на подмогу «Андрозани», когда мы будем проходить мимо, – распорядился я на бегу к капитанскому посту; плащ развевался за мной, словно крылья.
– Есть, лорд Марло, – ответил Лориан. – Первую когорту?
– Не первую. – Я остановился ровно над постом маленького офицера. – Пускай возьмет третью. Ребята Каллисты давно не были в деле. А первая понадобится мне.
– Зачем? – спросил Дюран.
Свет на мгновение так преломился в линзах его очков, что они показались белыми.
Я замешкался с ответом. Язык не успевал за разрозненными мыслями.
– Через какое время мы будем на орбите этой фиговины? – спросил я, обращаясь ко всему персоналу сразу, но при этом не сводя глаз с экрана и схематичной модели сьельсинского корабля-мира.
– Через два с небольшим часа, милорд, – ответил Коскинен.
– Щиты выдержат?
– Да, милорд, если только враг не припас для нас какую-нибудь гадость, – ответил один из помощников Аристида.
– Хорошо.
Я развернулся и поспешил к верхнему выходу к трамваю-экспрессу, который курсировал от мостика до офицерских кают.
Тор Варро, до сей поры непривычно немногословный, поднялся с места при моем приближении:
– Куда вы?
Я отмахнулся от него, не сбавляя шага:
– Готовиться к абордажу. Хочу, чтобы Первая когорта и ирчтани были готовы к вылету через час. Атакуем сьельсинов. И еще, Варро. – Я наконец остановился, но не повернулся к схоласту. – Найдите принца Александра и заприте в его каюте. Пусть Бандит выставит охрану снаружи и внутри. Если нас прорвут, нельзя допустить, чтобы его высочество оказался в опасности.
Я почувствовал в молчании Варро желание что-то посоветовать и повернулся к нему. Но облаченного в зеленое схоласта словно бы совершенно не беспокоила сложившаяся ситуация.
– И передайте Верусу, что его бойцы также понадобятся, чтобы отбить «Андрозани».
В этот миг основной экран побелел. Гигантская вспышка озарила весь мостик.
– Капитан… – прошептал помощник Аристида, – «Андрозани»… уничтожен.
Я не услышал, что ответила Корво. Повернулся к окну. Во мне все смолкло и замерло, вся окружающая суета как бы отдалилась далеко-далеко. Вероятно, сьельсины разрушили топливный отсек варпенного двигателя «Андрозани». Возникшая в результате реакция была сродни той, что происходила в антиматериальных минах, только гораздо масштабнее. Взрыв уничтожил корабль и всех находившихся на борту мужчин, женщин и ксенобитов. Сьельсины пожертвовали собой, чтобы повысить шансы на итоговую победу.
Что мы могли противопоставить такому хищничеству? Такой ярой ненависти?
– Не пускать на борт ни единого Бледного! – приказал я офицерам. – Немедленно выставить охрану у каждого ядра! Всем быть наготове!
Я развернулся, стараясь не думать о крючконосом капитане Янеке и тысячах его подчиненных, сгоревших вместе с ним в этом кострище. Не осталось даже атомов, чтобы похоронить. Взрыв превратил его, экипаж и каждую деталь «Андрозани» в чистую энергию. Спустя десятки тысяч лет эта энергия тоже озарит лицо какого-нибудь безымянного ребенка, заставив с восхищением посмотреть на мимолетную яркую «звезду».
А может, никто этого и не заметит.
Но мы заметили. Я заметил. И в безмолвной ярости сжал кулаки.
– Милорд! – снова окликнул меня Варро. – Куда вы?
Опять идиотские вопросы. Теперь я почувствовал себя в шкуре Отавии.
Развернувшись, я твердо указал на окно:
– Поведу абордажную команду. Лично.
Двери шкафчика были распахнуты, как крылья какого-то позолоченного скарабея, и изнутри на меня таращилось черное лицо. Быть может, вы видели его на плакатах или в пропагандистских фильмах? Лицо Дьявола Мейдуа? По моему образу и подобию, без эмоций, глядящее черными зеркальными линзами из-под шлема с широким фланцем. Эти глаза пялились на меня из шкафчика для скафандра, бесчувственные и холодные, как высеченные из черного мрамора глаза моих предков в катакомбах нашего некрополя.
Я наконец стал одним из них.
Прежде чем стать лордами, мы были солдатами.
Но философствовать времени не было, и я застегнул скафандр. Отреагировав на это, волокно подложки стянулось, плотно облепив тело, как комбинезон ныряльщика, закрыв меня от шеи до пят. Включились термальные регуляторы, и скафандр перестал ощущаться как скафандр, словно слившись со мной. Я влез в бронированные сапоги, почувствовал, как они застегнулись на лодыжках. Достал из проложенного поролоном ящика набедренники и проделал с ними то же самое. Затем пришла очередь туники. Я натянул ее через голову; она доходила мне почти до колен. Рубашка была черной, как и остальная моя одежда, расшитой алым узором-лабиринтом. Я застегнул пояс и кожаные птеруги на стройной талии. Пояс сел как влитой. Слева была кнопка активации щита, справа – ножны.
Мои пальцы дотронулись до кнопочной панели шкафчика, и изнутри выплыли, вращаясь на шарнирном подвесе, литой нагрудник и шлем. Я раскинул руки и шагнул в открытый доспех, позволяя магнитным креплениям застегнуться на держателях скафандра. Гибкие титановые и керамические элементы отзывались на каждое мое движение. Я отошел, и маска со шлемом разъединились, сложились в широкий ворот вокруг шеи и лица. Наплечники встали на место автоматически, подчиняясь субинтеллектуальным программам матрицы инфосферы доспеха. Я расправил плечи, послушал, как гудят сервоприводы.
Доспех сидел идеально.
– Что происходит? – В дверях появилась Валка.
Я не остановился, задержавшись лишь, чтобы проверить, на месте ли декоративные наплечные кожаные ремни. Сунул левую руку в предложенную шкафчиком перчатку и сжал кулак, когда та застегнулась. Экран терминала и пульт мигнули красным, как смерть.
– На нас напали, – ответил я. – Сьельсины.
– Знаю, – сказала Валка, и я только тогда вспомнил, что вещал об этом на весь корабль.
Разум застилала алая дымка, и мир виделся мне как будто сквозь узкий тоннель, выйти из которого можно было, лишь пройдя его до конца.
– Да, прости. – Я сунул ладонь во вторую перчатку, почувствовал, как она застегнулась. – Они взорвали «Андрозани». Я собираюсь атаковать.
– Взорвали… – повторила она, и ее бледное лицо совсем побелело. – Что?!
– Прорвались на борт и, видимо, повредили топливный отсек.
Не отвлекаясь, я проверил показания терминала на левом запястье. Питание скафандра соответствовало заданному, воздушные резервуары и дыхательный аппарат были заправлены, система переработки жидкости функционировала исправно, и генераторы щита светились синим.
– А кого-то другого нельзя послать? – раздула ноздри Валка. – Бандита, Паллино? Других хилиархов?
Она не просилась со мной. Прежде Валка служила в армии, но была вахтенным офицером. Ее место было не в траншеях, не в залах и лабиринтах сьельсинского корабля-мира, где зачастую дело доходило до кровавой рукопашной. Да, она когда-то была солдатом, но не дралась, если ее не вынуждали.
– Я не могу сидеть без дела и смотреть, как сражаются и гибнут мои люди, – ответил я, снимая с вешалки белый плащ и набрасывая на плечи. – А ты?
– Ты не сидишь, – не согласилась Валка, и выражение ее лица смягчилось. – Ты был на мостике.
– Да, – огрызнулся я, – без дела. Где мой меч?
Я оставил его на кровати, когда переодевался. Казалось, что оставил.
– Паллино справится не хуже тебя.
– Паллино не знает вражеского языка. – Я прекратил рыться в куче одежды. – Черт побери! Где мой…
Меч появился у меня перед глазами. Валка протянула его мне навершием вперед.
Я принял его так, как принимал от сэра Олорина много лет назад, в начале своего пути.
– Спасибо.
Ее пальцы остановились в считаных миллиметрах от моей груди, там, где на черной керамике были выгравированы трезубец и пентакль – мой герб.
– Мне не хочется, чтобы ты бросался в бой. Ты можешь погибнуть, – сказала она, положив руку мне на грудь.
Я не чувствовал ее тепла, лишь легкое давление.
– Не погибну, – выдавил я улыбку. – Меня невозможно убить, разве ты не слышала?
Но Валка была у озера в Саду Кхарна Сагары. Она знала все лучше других.
Ее золотистые глаза не улыбались.
– Мне тоже не нравится сидеть здесь без дела. Не нравится, что ты уходишь.
– Это мой долг, – ответил я, накрывая ее руку своей. – Если не я, то кто?
Корабль тряхнуло. Должно быть, щиты отразили выстрел. Мы разошлись, отпустили друг друга. Этого было достаточно, чтобы я вернулся в боевой режим.
Терминал зазвенел, и я включил рацию:
– Марло.
– Сэр, мы почти готовы, – раздался из динамика голос Паллино.
«Сэр». Он обращался ко мне так, только когда предстояли важные дела.
– Вас понял. Иду, – ответил я, еще сильнее погружаясь в ощущение нереальности происходящего.
Подняв глаза, я увидел в зеркале свое отражение, черную блестящую броню. Я выглядел так, как в видении – видении ли? – в Ревущей Тьме. Демон в черном. Доспех был другим, но в остальном сходство было налицо… на сердце легла тень.
– В чем дело? – спросила Валка, почувствовав мое замешательство.
Оглянувшись, я немного удивился, что она была еще здесь.
– Извини, – ответил я. – Мне пора. – И развернулся, но, положив руку на дверной косяк, добавил: – Когда мы покинем корабль, запрись здесь. Так ты будешь в безопасности, если сьельсины прорвутся.
– Черта с два!
Ее резкость и ярость поразили меня. Я обернулся. Она уже была на полпути ко мне.
– Я не собираюсь запираться. Адриан, ты не заставишь меня залезть в ящик.
– Прости. – Я осознал, что и кому сказал, и разом почувствовал себя глупо. – Я не это имел в виду. Просто я волнуюсь.
– Волнуешься? За меня? – усмехнулась она. – За меня?!
«За кого же еще?» – хотел сказать я, но решил, что это перебор.
Вдруг меня осенило.
– Может, пойдешь на мостик? Аристид будет слишком занят координацией атаки, а мне нужно, чтобы кто-то за мной приглядывал.
– Я…
– Ты не будешь сидеть без дела, – перебил я, криво улыбаясь. – Ты будешь на мостике.
– Ненавижу тебя, – процедила она сквозь зубы, но взяла мою руку и снова ее сжала.
– Не верю!
Золотистые глаза встретились с лиловыми, и Валка поцеловала меня. Почему я так отчетливо помню именно этот поцелуй? Я не в первый раз оставлял ее, отправляясь в бой. Не в последний. Это был не наш первый поцелуй на борту «Мистраля», не поцелуй ветреной ночью на Беренике. Не тот, которым я наградил ее, когда она укладывалась в фугу при возвращении в Колхиду под черными парусами.
Но я помню его. Помню ее руки в моих волосах, вкус ее губ и дрожь палубы под ногами. Помню, как прижимал ее к себе, а в голове тонкий голосок шептал: «У тебя мало времени».
«У тебя мало времени».
Каждый абордажный запуск – это проверка удачи.
Ты цепляешься за ограничительную сетку у стены шаттла класса «Сорокопут», радуясь, что подкладка скафандра впитывает пот с твоих ладоней, перегоняя его в воду. Дышишь сквозь зубы и молишься, чтобы выбранный навигатором и пилотом курс проходил вдали от вражеских истребителей и орудий. Ты бессилен что-либо изменить. Бежать некуда, делать нечего; остается лишь надеяться, что в итоге ты попадешь куда надо, но и в таком случае ты остаешься по уши в дерьме. У тебя впереди битва. Битва, из которой не отступить, и единственный способ победить – захватить вражеское судно.
Я делал это десятки раз, но легче не становилось.
Молиться всегда нелегко.
Облаченный в скафандр и шлем, обтянутый всепогодной тканью, я слышал лишь свое ровное дыхание и воинственный ритм, отбиваемый сердцем. Быстрее. Быстрее. Мы падали в пустоту. Меня окружали двадцать солдат в красно-белом, а где-то рядом в сторону сьельсинов двигались еще несколько десятков таких же, как наш, кораблей.
Тысяча человек. Тысяча ирчтани. Против император знает скольких Бледных. Следом за нами готовились к забросу солдаты с «Кирусина», но до тех пор мы оставались без подкрепления. Возможно, Валка была права. Возможно, я был безрассуден.
В тускло-красном свете шевелились мои соратники. От них буквально веяло волнением. Копья и плазмометы перекладывались из одной руки в другую. Шептались молитвы. Энтоптика моего скафандра проецировала интерьер кабины прямо мне в глаза, создавая ощущение, что на мне вовсе не было ни шлема, ни маски. С одной разницей: проекция была более яркой и насыщенной, чем то, что я мог увидеть собственными глазами в таком слабом освещении. Я смотрел на безликих легионеров, те смотрели на меня сквозь гладкие керамические маски без глазниц и прорезей.
Все молчали. Все без слов знали, что должны делать.
Сиран, в форме первого центуриона, ободряюще кивнула мне. Ее маска была красной, в тон тунике, а на нагруднике сияли три золотые медали. Она молча проверила настройки подвешенного на кронштейне сложенного энергокопья и, удовлетворившись результатом, прижалась головой к сетке.
– Волнуешься? – спросил я по частному каналу, чтобы не тревожить остальных.
– А ты? – ответила она по тому же каналу, повернув ко мне закрытое безликой маской лицо.
– Как обычно.
Но я не мог допустить, чтобы мое волнение заметили.
Шаттл тряхнуло; что-то задело щиты. Несмотря на супрессионное поле, предназначенное для снижения перегрузки при резком ускорении, внутри меня все перевернулось и осталось в таком положении. Я порадовался, что солдаты не видят сейчас моего лица, и медленно, глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Посмотрел в сторону выхода, мысленно пожелав, чтобы он скорее открылся. Все было лучше, чем бессильно ждать.
– Тридцать секунд до контакта, – сообщил пилот.
Пальцы сжались на ограничителе, и я вместе с несколькими солдатами склонил голову – то ли в молитве, то ли защищаясь, то ли все сразу.
– Двадцать секунд! Приготовиться к столкновению!
В шаттле не было иллюминаторов, и корабль сьельсинов оставался для нас невидим.
– Пятнадцать секунд! – сообщил пилот.
Шаттл замедлился, выпустив тормозные ракеты, но скорость по-прежнему оставалась высокой.
– Десять! Пять!
– Держитесь! – крикнула Сиран.
Я расставил колени, прижав их к стенкам своего отсека, и сгруппировался. Толчок был резким, и я все равно ударился головой об ограничитель.
– Контакт! – воскликнул сзади пилот.
Почти сразу же заработали плазменные резаки; я услышал сквозь шлюз, как они завыли и закашляли.
Мы мигом освободились от портупей. Солдаты взяли на изготовку энергокопья и плазмометы, напоследок проверили экипировку. Несмотря на витавшее в воздухе напряжение, все действовали строго профессионально, готовые выполнять свою работу.
С другой стороны круглой двери вращались два плазменных резака, глубже и глубже вгрызаясь в корпус сьельсинского корабля. Вокруг отверстия закрылись герметичные зажимы, накрепко присосав «Сорокопута» к кораблю. Я протиснулся в носовой отсек шаттла, чувствуя себя так, будто вновь оказался с мирмидонцами в лифте, поднимающемся на смертоносную арену Колоссо. Как будто бы ничего не изменилось.
– Как ты? – раздался хриплый голос Валки в передатчике, который я прилепил за правым ухом.
Слова были разборчивы, несмотря на разделявшие нас мили космического пространства. Связь держалась. Хорошо.
– С минуты на минуту начинаем штурм, – ответил я, никем не слышимый.
Один из декурионов потянулся надо мной и запустил пять дронов картографов, размещенных в нишах под потолком.
– А как дела у вас? – спросил я.
– Щиты надежные, – ответила Валка. – Враг пока не может к нам подобраться. Догоним вас не раньше чем через час.
– Держи меня в курсе.
– Буду следить за твоим состоянием.
Бах!
Снаружи раздался удар металла о металл, зашипели огнетушители. Люк открылся, перед нами была темнота и туман. Лишь края дыры, проделанной резаками «Сорокопута», еще слабо светились. Первые двое солдат подняли копья. Древки вытянулись во всю длину, кожухи встали на места. Пять дронов один за другим отправились в темноту, разрывая туман красными лучами лазеров. В правом верхнем углу моего визора мгновенно начала формироваться карта; пространство между нами вырисовывалось подобно первому уровню муравейника. Дроны не были оснащены искусственным интеллектом и управлялись пилотом нашего шаттла, но умели сами избегать столкновений со стенами и поворачивать. Было маловероятно, что сьельсины позволят им летать долго, но их запускали с каждого абордажного шаттла, и вскоре у нас в распоряжении должна была оказаться достаточно подробная карта корабля.
– Направо или налево, милорд? – спросил меня солдат.
– Налево, – ответил я, не располагая точными данными. – К корме.
Взглянув на карту, я увидел, где пристыковались другие «Сорокопуты» и где их дроны начали рисовать карту. В корабельных коридорах лучшей тактикой было пробить палубу в разных местах, вынуждая противника рассредоточиться, затем двигаться маленькими организованными группами, оставаясь в наиболее узких местах, чтобы не позволить превзойти себя числом, и медленно продвигаться внутрь, к первостепенно важным системам корабля – жизнеобеспечению, питанию, водоснабжению. Штурм людских кораблей происходил достаточно прямолинейно: конструкции у всех были схожие, указатели и данные компьютеров можно было легко прочитать. А вот со сьельсинами было иначе. Я, конечно, умел читать на их языке, но недостаточно бегло.
В планировке корабля сьельсинов тоже было что-то знакомое. Системы, обеспечивавшие функционирование корабля, находились ближе к корме, к двигателям и основной массе искусственных сооружений, поднимавшихся над поверхностью мира то ли зловещими башнями, то ли щупальцами медузы. В передней же части этого планетоида диаметром в две сотни миль располагался непосредственно город ксенобитов. Там нам делать было нечего.
На стенах под потолком беззвучно мигали белые аварийные огни, но сопротивления нам пока не оказывали. Это было странно. Стояла тишина. Мы ожидали, что враг встретит нас большими силами, но путь был чист. Я держал меч в руке, хорошо помня лабиринты «Демиурга» и корабли, которые мы штурмовали у Целлы, Тагуры и Аптукки. Проклятая тишина давила на меня так, что хотелось кричать. Но я продолжал молча двигаться вперед. По обе стороны от меня шли солдаты, а Сиран прикрывала тыл.
Сьельсины строят иначе, избегая прямых линий и углов. Стены были скругленными, рифлеными и волнистыми, возведенными по непонятной мне неевклидовой модели. Пол то поднимался, то опускался волнами, дребезжа под ногами, тоннель извивался. Впереди на карте появилось спрямление, а затем – разветвление.
– Паллино, – нажал я пальцем на кнопку под подбородком, – какова диспозиция? Кого-нибудь нашли?
В углу карты мигнул зеленый сигнал.
– Ни следа, – ответил хилиарх. – А вы?
– Пусто.
– Где-то же они прячутся.
– Можно лишь гадать где, – ответил я. – Не нравится мне это.
Бум!
Коридор содрогнулся от оглушительного взрыва; с серых металлических ребер у нас над головой посыпалась пыль.
– Это еще что? – воскликнул один солдат.
– Вперед! Шевелись! – вместо ответа крикнула Сиран.
– Валка? – Я переключил канал одним взглядом на иконку внизу визора. – Что происходит?
– Они стреляют по «Минтаке».
– Нужно продвигаться быстрее! – скомандовал я, хватая центуриона за плечо. – Топливный отсек должен быть рядом с главными двигателями. И с трюмом.
На Аптукке нам удалось установить микротермоядерную бомбу на внешнем кожухе антиматериального контейнера их варп-двигателя. Заряда хватило, чтобы уничтожить корабль-мир князя Улурани со всеми жителями. Здесь мы не хотели это повторять, пока оставалась надежда, что где-то на борту находятся пропавшие легионеры.
Я протиснулся мимо двух солдат и поспешил вперед по коридору, прислушиваясь к эху наших шагов. Несмотря на опасность, я вдруг почувствовал непонятное облегчение. Мы нашли врага. Нашли, хотя шансы были чрезвычайно малы. Теперь оставалось только победить.
Мы пробежали еще несколько шагов, прежде чем рация проснулась вновь.
– Вижу неприятеля! – раздались зловещие слова, а следом звуки стрельбы.
Одновременно с этим на моей карте замигал локатор. Говоривший был в нескольких милях от нас, ближе к корме и выше.
– Видим неприятеля! – сообщил другой голос, очередная точка на карте.
– Неприятель! Неприятель!
– Они лезут из стен!
– Боевой порядок в два эшелона! – выкрикнул я, и две линии солдат тут же перестроились, так что десять смотрели вперед, а десять – назад, туда, откуда мы пришли. В отличие от большинства формирований, где только один легионер из трех был экипирован щитом, со мной были исключительно гоплиты, и все были защищены.
Моя команда нас спасла.
Бум!
Коридор вновь содрогнулся, раздалась серия глухих ударов. Стеновые панели между перемычками разъехались, и с обеих сторон на нас обрушился град сьельсинских нахуте. Металлические змеи сверкали в тусклом коридоре. Одна разинула полную зубов-сверл пасть, пытаясь вцепиться мне в лицо. Я активировал меч Олорина и взмахнул, разрубив ее пополам.
Оставалось, однако, не меньше десятка. Развернувшись, я увидел, как еще одну разнесли на куски из плазмомета, а другую разбили энергетическим копьем.
В следующий миг со всех сторон из темноты раздался жуткий вой, высокий и протяжный, словно зимний ветер среди голых деревьев, и кровь застыла у меня в жилах. Боевой клич сьельсинов невозможно ни с чем спутать, и я ответил на него, но не своим кличем, а приказом.
– Свет! – прогремел я, еще не зная, что по прошествии времени эта команда окажется пророческой. – Свет!
Я зажег встроенные в скафандр наплечные и локтевые фонари. Солдаты последовали моему примеру, и мрак враждебного коридора отступил. Свет прогнал даже самые темные тени.
Читатель, в жизни я видел множество ужасных вещей. Множество. Я участвовал в войнах на полусотне планет и вдыхал дым горящих городов. Я побывал в гостях у Вечного на Воргоссосе и испробовал гостеприимство так называемого Бича Земного. Но не многое я вспоминаю с тем же ужасом, как раскрашенные маски сьельсинских воинов, ярко блестевшие во Тьме. Один выскочил из тени и набросился на гоплита. Тот от неожиданности выронил копье; он был высоким и сильным, но ксенобит был сильнее. Сьельсин прижал его к земле и, к моему удивлению, сорвал с пояса активатор щита. Не прошло и секунды, как летающий нахуте, не способный пробиться сквозь щиты других солдат, нашел мягкое место в доспехе гоплита между бедром и пахом и, вгрызшись в него, забрался внутрь. Шлем приглушил крик, но я слышу его до сих пор.
Я никогда не перестану слышать этот крик, как и многие другие.
Помню, как гоплит застрелил напавшего сьельсина. Кровь, кости и черное вещество мозга размазались по полу, в туманном воздухе на миг повис дымок. Кто-то выдохнул, не в силах больше задерживать дыхание, и с этим выдохом печать, усмирявшая хаос внутри, сломалась. Навскидку сьельсинов было порядка тридцати. Возможно, около сорока. Нас было двадцать два. Точнее, уже двадцать один. По всей логике нас должны были разорвать, но оставшиеся бойцы моей Первой когорты держались стойко, а у сьельсинов не было щитов, которые могли бы их спасти.
Мы давным-давно отказались от фазовых дисрапторов. Нервная система сьельсинов иначе реагировала на оглушающие заряды, нежели наша. Только лазеры и плазма. Свет и огонь. Иначе никак.
И конечно, меч.
Я выскочил вперед, размашисто орудуя клинком, и разрубил врага от бедра до плеча. Тело рухнуло, распавшись на две части, белый меч выпал из онемевших пальцев. Увидев это, трое сьельсинов отступили, прячась за рифлеными колоннами, отделявшими зал от своеобразной ниши, в которой они прятались.
– Deni raka Aeta ba-okun ne? – спросил я на их языке.
«Кто ваш хозяин?»
Сьельсины задумались, услышав родную речь из уст человека-паразита. Их лиц я не видел. Полимерные маски скрывали все, кроме страшных ртов; зубы сверкали в темноте, словно осколки стекла. Не было даже прорезей для глаз, – возможно, изнутри материал был прозрачным, или в масках, как в наших шлемах, были встроены камеры, заменявшие сьельсинам зрение и защищавшие их чувствительные глаза от света, которым мы могли их ослепить.
– Deni raka Aeta ba-okun ne? – повторил я, направляя кончик меча то на одного сьельсина, то на другого, словно обвиняя их.
Вместо ответа двое бросились вперед, видимо рассчитывая взять меня числом. Но острие меча из высшей материи всего в одну молекулу шириной, и я одним ударом зарубил обоих, даже не почувствовав сопротивления. Они рухнули по сторонам от меня, обрызгав мой водонепроницаемый плащ черной кровью. Третий сьельсин зарычал и ткнул в мою сторону когтистым пальцем. Судя по всему, он управлял нахуте, ведь сразу после того три металлических змея развернулись и ринулись на меня. Один отскочил от щита, как акула от стенки ненавистного аквариума. Я пошатнулся, но сохранил равновесие и отступил назад к гоплитам. Кто-то выстрелил в сьельсина с поднятым пальцем, и тот рухнул с дырой возле ключицы. Одного нахуте поджарило лазерным лучом, и я отошел в сторону, осознавая, что нахождение в группе солдат сковывало мои движения. Меч не разбирает, кто свой, а кто чужой. Особенно меч из высшей материи.
Тем не менее я поразил один инопланетный летательный аппарат, когда тот ударился в мой щит, а Сиран сбила другой. На миг показалось, что победа близка.
На миг.
Ксенобиты снова подняли высокий, леденящий душу вой, пронзительный, как свист воздуха, сквозь пробитую переборку вытекающего в бесформенную космическую мглу. Пришло подкрепление. Не меньше двух десятков.
– Вперед! – скомандовал я, указывая направление мечом в пустой коридор.
Нужно было выбраться из положения между молотом и наковальней, вынудить сьельсинов драться в узких коридорах, где наше дальнобойное оружие давало преимущество. Я увидел на полу перед собой три тела с прогрызенными в доспехах неровными дырами. Нас осталось восемнадцать. Максимум восемнадцать. По рации мне послышалось дыхание Валки на фоне приказов и стрельбы других групп. Проскакивали даже щелкающие боевые команды на языке ирчтани. Одновременно нападению подверглись больше половины наших групп.
– Кругом марш!
Я руководил нашим коротким отступлением по темному коридору и после разворота оказался в хвосте группы. Оглядываясь через плечи соратников, я видел, как сьельсины заполоняют проход. Некоторые даже карабкались по стенам, пользуясь микрогравитацией и цепляясь за рифленую поверхность бледными длиннопалыми руками.
– Огонь! Огонь! Огонь! – кричала Сиран.
Ей ответил фиолетовый огонь плазмы, в чужеродном воздухе ставший почти голубым. Если я правильно помнил уроки химии, это означало наличие серы. Мне даже почудилось, что я чувствую ее запах сквозь скафандр. Сернистое зловоние ада.
– Паллино! – крикнул я, пользуясь секундной передышкой. – Всем отрядам группироваться по три! Нужно собраться в более многочисленные группы. Так врагу будет труднее нас изолировать!
– Есть, дружище! – последовал ответ.
Пол был усыпан трупами ксенобитов, но все новые и новые появлялись, переползая через павших сородичей и залезая еще выше на стены. Мне вдруг представилось, что мы забрались в гигантский муравейник – округлые своды коридоров и поведение сьельсинов лишь усиливали впечатление. Теперь мои солдаты отступали спокойнее, четко выполняя приказы Сиран, разменивая территорию на возможность обрушить на врага шквал огня.
Сьельсинов это не останавливало. Их берсерки сражались без оглядки на собственную жизнь, и этому нечего было удивляться. Они были рабами и телесно, и духовно, слугами своего хозяина-вождя, и если вождь приказал драться – они дрались. Обычный сьельсинский солдат и не помышлял о неподчинении. Не обладал свободной волей. Свою волю они вверяли командирам, которые, в свою очередь, повиновались вышепоставленным командирам, а те подчинялись аэте, единственному, кто был свободен и почитался сродни божеству.
– К вам приближается ауксилия, – успокаивающе прозвучал в ухе тихий напряженный голос Валки.
Я подтвердил получение сообщения и левой рукой достал плазмомет, прицелился. Выстрелил. Один сьельсин рухнул со стены, сбив с ног еще двоих. На меня ринулся нахуте, но я хладнокровно выждал момент, позволив ему удариться о щит, после чего разрубил его пополам.
Враги не останавливались.
Сьельсин напал сверху, в его руке сверкал белый меч. Острие нашло уязвимое место между шеей и плечом гоплита, и тот упал. Керамический клинок окрасился алым, и берсерк принялся неистово махать им, наседая на другого гоплита. Лезвие чиркнуло по доспеху. Ксенобит с разворота пнул солдата в грудь, вложив в удар всю свою нечеловеческую мощь. Гоплит отлетел в стену, у него перехватило дух. Все это заняло не больше трех секунд. Сьельсин занес меч острием вниз, чтобы насадить на него солдата, как его предшественника.
Клинок упал, разделившись на две части.
Я ловко разрубил и оружие, и его хозяина и, убрав плазмомет, помог солдату подняться.
– Нам бы всем такой, – бросил тот, кивая на мой меч.
Если бы только это было возможно! В Галактике довольно легко добыть практически любой материал, кроме высшей материи. Чтобы создать такой клинок, требовалась кропотливая настройка частиц на субатомном уровне – массовое производство не наладишь. Мастеров, способных изготовить такое оружие, было мало, а процесс занимал много времени и требовал огромных запасов энергии. Ускоритель частиц должен был работать несколько месяцев, пока квантовая случайность не производила на свет удивительную материю, из которой потом формировалось ядро меча. Каждый такой клинок стоил больше космического корабля, и отчасти поэтому я так изумился, когда сэр Олорин Милта подарил мне свой меч.
– Мечтать не вредно! – ответил я.
Тут раздался новый клич, еще более пронзительный и леденящий, чем предыдущий, но совершенно иной. Более музыкальный. Я никогда прежде не слышал такого звука. Воздух наполнился шумом и хлопаньем могучих крыльев. Во мраке позади сьельсинов возникли фигуры и сверкнули клинки.
Прилетели ирчтани.
Первый из них кувыркнулся в воздухе, и его зитраа, описав дугу, срубила голову одному сьельсину и вонзилась между рогов другому. Птица приземлилась между нами и надвигающимися Бледными, и сьельсины застыли в изумлении. Неудивительно. Прежде они никогда не видели ирчтани. Птицелюд встопорщил перья на огромных крыльях, чтобы казаться крупнее, чем на самом деле. Его сородичи ударили сьельсинов с тыла, и теперь между молотом и наковальней оказались наши враги.
Все окончилось быстрее, чем началось, и не менее внезапно.
Я сосчитал погибших. Шестеро; плюс двое ирчтани. Учитывая обстоятельства, потери можно было назвать минимальными.
– Кто ваш командир? – спросил я наших ксенобитов.
– Я! – воскликнул зеленоперый коренастый ирчтани.
Его невозможно было ни с кем спутать. Ума не приложу, почему я сразу не узнал его, когда он пролетел над головами врагов, чтобы привлечь их внимание.
– Благодарю тебя, Удакс, – отдал я ауксиларию честь. – Вы пришли как раз вовремя.
Птица ответила мне тем же жестом, и я обратил внимание, что ее доспех не защищал крылья. Это показалось мне необычным. Что случится при разгерметизации? Но вероятно, иначе ирчтани не смогли бы полететь.
Мы немного постояли среди кровавого месива, пока солдаты снимали с трупов доспехи, топтали неиспользованных нахуте, обмотанных у сьельсинов вокруг пояса, как веревки, и снимали экипировку, которая была уже ни к чему нашим павшим соратникам.
По обе стороны от нас на карте зияла тьма.
Я ввел команду в терминал, попросив пилота переслать к нам дрона-картографа.
– Что дальше? – спросила Сиран.
– Они хотят, чтобы мы зашли в главные залы, – ответил я, направляя фонари в темноту за дверями, откуда на нас напали. – Нашли что-нибудь? – крикнул я солдатам, которые вели там поиски.
– Тоннели, милорд, как вы и предполагали! – раздался ответ по внутренней связи нашего подразделения.
– Не заходите далеко! – приказал я и обратился к Сиран и командиру ирчтани: – Нельзя оставаться в тех частях корабля, где нас ждут. Нужно двигаться.
Без шлема и оптики я был бы слеп. Скафандр сплетал весьма уродливый симулякр незнакомых тоннелей из показаний инфракрасных и звуковых сенсоров, а также тех крупиц света, что сюда проникали. А может, симулякр был идеален, а тоннели в самом деле уродливы. В них стояла сырость, как в пещере, как в лабиринтах Калагаха на Эмеше. Доспех покрылся конденсатом, плащ отсырел и посерел. Неровный пол был покрыт лужами, и то там, то сям нам встречались грубые двери, ведущие в боковые проходы.
Тоннель тянулся и тянулся, уводя нас все глубже в недра сьельсинского корабля. Мы уже начали забывать, что это корабль, а не комплекс естественных пещер. Камень и горная порода защищали его от космической радиации. Сьельсины не строили. Они рыли. Постройки человека, наши башни, замки и крепости, храмы и склады, даже наши скромные жилища – все это тянулось к небесам. Сьельсины же копали по направлению к преисподней.
Мне доводилось прежде бывать на сьельсинских кораблях, но ни разу я не забирался столь глубоко в их потаенные уголки. Нам больше не преграждали путь, не нападали, и наконец мы очутились у огромного зала, где в темноте, щелкая и стуча, вращались гигантские колеса.
– Это еще что? – изумилась Сиран.
– Они что, на паровом двигателе работают? – произнес наш солдат.
– Это не корабельный двигатель, – ответил я, сам не зная, почему я был в этом настолько уверен. – Это фабрика.
Один ирчтани каркнул и отдернул руку от котла, ругаясь на родном языке. Подойдя, я понял, чего он испугался. В котле копошились жирные белые черви. Приглядевшись к вращающимся над головой барабанам, я заметил натянутые между ними нити и лоскуты ткани. Это действительно была фабрика. Ткацкая. Здесь изготавливали ткань.
– Валка, видела бы ты это! – воскликнул я по личному каналу связи и рассказал, что мы нашли.
В другое время такое место привело бы меня в восхищение. Посмотреть на быт сьельсинов, на то, как они производят самые банальные вещи, было бы честью. Теперь же меня охватили тревога и желание поскорее отсюда убраться. Потеря юношеской наивности навсегда болезненно засела в моем сердце. В юности я был другим, но осколок того разбитого Адриана, давным-давно умершего, на мгновение блеснул, отразившись на моем лице.
Шелковичные черви. Когда-то я счел бы это подтверждением, что у наших народов есть что-то общее. Теперь я был умнее. Эти черви отличались от привычных нам. Из-за множества спутанных лапок, похожих на паучьи, они куда больше напоминали морских существ, нежели насекомых. Они были совсем другими.
– Нужно двигаться дальше, – сказал я.
На потолке по-прежнему тускло мигали аварийные лампы. Для ксенобитов их свет наверняка был ослепительным и выполнял свою функцию лучше любой сирены. Мы миновали еще несколько комнат и коридоров, не теряя ощущения, что где-то нас поджидает враг.
– Мы приближаемся к вам, – сообщил по рации Паллино. – Впереди большой зал. Встретимся там. – Голос хилиарха был напряжен. – Видели еще кого-нибудь?
– После первой волны? Нет, – ответил я, проследовав за Удаксом под широкой низкой аркой, и оказался у очередного ветвящегося тоннеля. – Они готовятся к новой атаке. Я это чувствую. Будьте начеку.
Тоннель привел нас в зал, о котором говорил Паллино. Дроны не полностью нанесли его на карту; оператор предпочел послать их насквозь, вместо того чтобы тратить время на маркировку каждого закутка. Зал был и вправду огромен; по сторонам поднимались ступенчатые уровни, напоминая торговые комплексы крупных норманских городов. Но здесь не было ни магазинов, ни киосков, только двери на всех ярусах.
– Может, рискнем и прибавим света? – предложила Сиран, снимая с пояса портативную светосферу.
Она покрутила устройство и встряхнула, активируя люминесцентные химикаты. Белый, холодный, как далекая звезда, свет разлился по ее ладони. Сиран подбросила сферу как можно выше – и в условиях низкой гравитации та взмыла дальше, чем было нужно. Отскочила от потолка и плавно полетела вперед при помощи слабого антигравитационного поля, освещая ступенчатые этажи.
По крайней мере, здесь присутствовали следы жизнедеятельности. Металлические двери были глубоко утоплены в грубые каменные стены. С поручней свисали шелковые знамена, на постаментах и в нишах стояли бесформенные скульптуры из литого металла. В некоторых можно было смутно узнать сьельсинов, другие изображали неизвестных мне существ. Все было похоже на некий примитивный городок.
– Где они? – задумался вслух Удакс.
– Не здесь, – ответила Сиран.
Она была права. Здесь не было ни следа сьельсинов. На таком открытом пространстве их было бы видно в инфракрасном излучении. Однако… зал пустовал.
Закусив губу, я потратил несколько секунд, чтобы осмотреться.
– Нужно проверить двери на этом уровне, поскорее. Вы двое, – приказал я паре гоплитов, – на главный выход.
Это была массивная задвижная дверь в дальнем конце ромбовидной площадки.
Солдаты повиновались. Вместе с ними небольшая группа ауксилариев Удакса отправилась осматривать ближайшие двери, рассредоточившись на узком участке. Я ждал, вслушиваясь в болтовню по рации и наблюдая, как наши боевые отряды углубляются все дальше в недра корабля. Некоторые столкнулись с сопротивлением, но большинство, как и мы, никого не встретили. Я даже задумался, не была ли та яростная волна сьельсинов их первой и последней атакой.
– Милорд! – помахал мне крылом один ирчтани, выйдя из боковой двери. – Вам стоит взглянуть!
Лучше бы я этого не делал. Но я без подготовки шагнул внутрь… и тут же отвернулся.
За дверью оказалось помещение, которое я счел жилым. Потолок был настолько высоким, чтобы жильцам-ксенобитам не приходилось пригибаться. На грубо обработанных каменных стенах не было украшений, за исключением вырезанных округлых надписей, которые сьельсины скопировали с анаглифов Тихих. При нашем приближении затрепыхались бумажные полотнища, но больше изнутри не доносилось ни звука, кроме слабого писка какой-то электрической системы. Не было ни подушек, ни других предметов комфорта. Эти звери жили по-спартански. Возможно, это даже была казарма. Сьельсины, особенно из низших сословий, старались держаться группами. Эти босяки не знали прелестей семейной жизни.
Но в тот момент я об этом не думал. Я задержал дыхание, пользуясь методикой схоластов, чтобы успокоиться и замедлить пульс. Хорошо, что скафандр был оборудован климатической подкладкой, впитавшей холодный пот с моих ладоней и шеи.
Жильцы, должно быть, бежали в спешке. Повсюду были свидетельства их недавнего пребывания: у низкого стола на оборудованном еще действующей газовой горелкой треножнике стоял полупустой питьевой сосуд грушевидной формы. На полу была разбросана бумага. На служившей обеденным столом каменной плите, лежавшей прямо на полу – стульев здесь не было, – стояли плошки, в которых осталось недоеденное сырое мясо.
Посреди них на плите лежал голый человек. Точнее, то, что от него осталось. Обеих ног и того, что между ними, не было, одной руки тоже. Видимо, куски этих конечностей как раз и были разложены по плошкам. Я заметил недостающую кисть с обглоданными пальцами.
Удивительно, крови почти не было, но я быстро вспомнил почему.
– Один из пропавших легионеров? – спросил я.
Ирчтани кивнул.
– У него на шее номер три-три-семь. – Птица указала когтистым пальцем на свою шею справа.
Бесспорно, это был легионер.
Ирчтани вздрогнул:
– Это плохо. Есть вас. Вы не еда.
Слышать такое от ксенобита было странно, но приятно.
Я отважился взглянуть еще раз. Пустые глазницы солдата смотрели на меня с плиты. В остальном лицо осталось нетронутым. Кто-то из сьельсинов любил полакомиться глазами, вот и выковырял их. Я отвернулся. Теперь я припоминаю, что оставшаяся рука несчастного была вытянута как будто в мольбе о помощи. Но помощь не пришла.
– Сожгите все, – приказал я солдату. – Больше они не получат ни кусочка. – Затем произнес по рации: – Паллино, где вы?
– Рядом, Адр. Что-то случилось?
– Мы нашли пропавших солдат.
– Двери не открываются? – спросил Паллино, имея в виду массивные перегородки в конце площади. – За ними герметичный шлюз?
– Похоже на то, – ответила Сиран, и по странному наклону ее головы я догадался, что она изучает трехмерную карту системы тоннелей с помощью энтоптики шлема. – Может, разрубить их, Адр?
Я и сам об этом думал – и кивнул в ответ. Мы теряли время. На борту мы провели уже почти час. «Минтака» оставалась в руках врага. Наши отряды еще не закончили прочесывать верхний уровень – квартал, говоря по-нашему. Мне не слишком хотелось рубить двери. Потом их нельзя будет закрыть, да и других причин, по которым лучше было оставить их запертыми, было множество. Но если верить звуковому анализу дронов-картографов, за дверями находилось обширное пространство.
Трюм.
Весь кормовой отсек сьельсинского корабля – та часть, что выходила за границы выдолбленной луны на полсотни миль, – кажется, строился вокруг этого центрального трюма.
– Если наши корабли еще целы, – произнес я, указывая рукой, – то они за этими дверями.
– Можем поискать обходной путь, – предложил Удакс.
Паллино уже нас опередил. Хилиарх, как и я, мог оповещать абсолютно всех солдат, так он и сделал.
– Кто-нибудь нашел, как попасть в центральный трюм? Отбой.
– Нет, сэр, – последовал через секунду ответ.
– Нет.
– Никак нет.
Неудивительно.
– Там слишком большое пространство, – сказал я. – Вряд ли оно заполнено одним лишь воздухом. И зачем тогда запечатывать двери?
Нам ничего не было известно о вычислительных устройствах сьельсинов.
– Можем их просто взорвать, – предложил Паллино.
– Что взорвать, что разрубить – та же проблема, – ответил я. – Как только здесь начнется утечка воздуха, другие двери запрутся за нами. Они не станут рисковать потерей воздуха.
Я настроил терминал так, чтобы меня слышали только солдаты моей группы и группы Паллино, а также ауксиларии Удакса, и приказал:
– Рассредоточиться, обыскать все уровни. Где-то должен быть аварийный выход. Возможно, даже механический на случай замыкания. Живо!
Я проводил солдат взглядом, не отрываясь от карты, на которой каждый человек и ирчтани были обозначены синими точками на фоне красной схемы корабля. Наблюдая за ними, я почему-то вспомнил пчел из гидропонического отсека «Тамерлана».
– Кому-нибудь удалось подобраться к какой-либо из их важных систем? – спросил я Паллино.
– Если эта штука сконструирована так же, как остальные, то ребята Кейда должны быть совсем рядом с варпенными двигателями.
– Значит, еще нет, – пробормотал я. – Сиран, вызови сюда остатки твоей центурии как можно скорее. Нам не хватает людей.
Я подумал о мертвеце с пустыми глазницами. Зажмурился, мысленно радуясь, что мое лицо скрыто маской. Я не сомневался, что здесь нас поджидают еще более ужасные вещи. После того как ребята Бандита заминировали корабль Улурани, мне показали записи со встроенных в их скафандры камер. Тела, алтари из костей. Низших иэтумна, которых уродовали и покрывали шрамами их хозяева-акаранта.
И как я мог думать, что с этими существами можно заключить мир?
– Хилиарх, мы нашли какой-то тоннель! – сообщил по рации солдат. – Дверь маленькая, с каким-то колесным замком. Если верить карте, проход ведет в трюм.
Паллино и Сиран уставились на меня.
– А ты угадал, – сказала Сиран.
– Всегда бы так везло, – развел руками я.
– Да! Это шлюз! Больше пяти-шести человек одновременно не поместятся.
– Хорошо, – ответил я, на карте найдя говорившего. – Все на третий уровень! Шевелитесь!
Тут меня осенило, и я схватил за пернатую руку капитана ирчтани:
– Удакс, если показания верны… то там нет воздуха.
Птица, очевидно, не понимала. Мне даже послышалось щелканье клюва под маской.
– Вы сможете там дышать? – спросил я.
Центурион ирчтани сбросил мою руку и ответил:
– Дома в небе мало воздуха. Вакуум не проблема. – Он постучал когтем по маске. – Воздух есть. Остальное не важно.
Закинув на плечо плазменную винтовку, ирчтани поспешил вперед. Я заметил, что на меня пристально смотрит Паллино и наверняка удивляется. Мы не могли видеть лиц друг друга, но я поднял брови в ответ и почувствовал, что он понял.
Дверь была такой, как я и предполагал: овальный люк с весьма привычным человеку колесом посередине. Солдаты открыли ее. Там оказался узкий круглый шлюз, оканчивающийся такой же дверью, рядом с которой на стене виднелся покрытый фосфоресцирующей краской рычаг. В нишах сразу за дверью висели космические скафандры сьельсинов, глядя на нас безликими визорами. Их чрезмерно длинные рукава свободно болтались.
– Теннер уже прошел, – сообщил нам один солдат.
– Здесь действительно трюм, – раздался в динамике голос, вероятно того самого Теннера. – Темно, как в аду.
– Видишь какие-нибудь корабли? – вмешался Паллино.
– Прямо здесь – не вижу, но пространство огромное, в несколько миль.
– Нужно следовать за ним, – решил я. – В крайнем случае оттуда нам будет легко попасть на корму. Можем встретиться с группой Кейда и помочь вырубить варп-двигатели.
Так мы и поступили. Я ждал, пока солдаты группами по пять лезли в шлюз. Как я и рассчитывал, вся система здесь была механической, шлюз открывался и закрывался с помощью рычага. Паллино отправился в составе первой группы и первым присоединился к Теннеру на другой стороне. Пять человек прошли. Десять. Пятнадцать. Всего нас было шестьдесят.
Мы теряли слишком много времени.
– Валка, – переключился я на личный канал, – каково ваше положение?
– Почти на орбите вражеского корабля. – В этом мрачном месте ее голос подарил мне облегчение. – Как у вас дела?
– Попали в засаду, но все хорошо. Потеряли нескольких человек, смогли приблизиться к центральному трюму. – Мои слова вдруг прозвучали как-то пусто, ломко. – Мы нашли пропавших солдат. Точнее… одного. Они, безусловно, здесь.
– Мертвого? – спустя несколько секунд спросила Валка.
– Полусъеденного.
– Anaryoch, – выругалась она на родном пантайском.
«Варвары».
Я с ней согласился. Слышать эпитет, которым она часто награждала меня, в адрес сьельсинов было непривычно. Но я решил об этом не задумываться.
Дзынь!
В темноте раздался пустой металлический звон, и несколько солдат подняли фонари, чтобы осветить зал. Мы увидели силуэт, но это оказался лишь возвращающийся разведчик. Уже почти половина нашей группы прошла сквозь шлюз и дожидалась на другой стороне, но я все равно оставил людей в концах зала и на нависающей над чуждой площадью террасе. Они возвращались по одному, с точностью часовых механизмов выполняя распоряжения декурионов.
– Все птички прошли, – доложил младший офицер. – Ваша очередь, лорд Марло. – Он поднял руку, приглашая меня внутрь.
– Пойду последним, – опустил я его руку. – Отзовите разведчиков.
Офицер подчинился.
– Один-два, один-семь, возвращайтесь к шлюзу. Повторяю, возвращайтесь к шлюзу. Ноль-шесть, тебя это тоже касается.
Сквозь помехи я услышал утвердительный ответ. Два утвердительных ответа.
– Ноль-шесть? Ноль-шесть, прием!
Тишина.
Дзынь!
Откуда-то снизу донесся тихий лязг и скрежет металла по камню. У меня на загривке волосы встали дыбом.
– Это еще что за чертовщина? – спросил младший офицер.
– Что происходит? – раздался в ухе голос Валки.
Я не ответил.
– Отправляйте в шлюз остальных, живее! – скомандовал я.
Вне всякого сомнения, с ноль-шестым что-то случилось.
Дзынь. Дзынь-дзынь.
– Оттуда что-то появилось, – заметил тот же офицер.
– Всем построиться! – приказал я. – Пересечь зал!
В ту же секунду внутренняя дверь шлюза захлопнулась, и я расслышал тихий свист воздуха, когда солдаты дернули рычаг. По крайней мере, шлюз закрывался и открывался быстро. В зале оставалось человек двадцать, даже меньше. Я нетерпеливо постукивал по бедру рукоятью меча.
– Возьмите двоих и встаньте в конце зала. Смотрите в оба! – приказал я младшему офицеру.
Зал был не слишком длинным. От нас до дальнего края и нависавшей над площадью террасы было футов пятьдесят. Если бы кто-то решился на нас напасть, то был бы встречен огнем, но нас ограничивали шлюз и необходимость по нему пройти.
Солдаты поспешно подчинились, застучали сапогами по стали и камню.
Дзынь-дзынь. Дзынь.
В голове зашептал тихий внутренний голос.
– Это шаги, – произнес я.
Как выяснилось, я оказался наполовину прав.
Я как наяву помню тот момент: младший офицер и его триада под аркой в конце зала, освещенные встроенными в скафандры фонарями. Помню, как хлопнула внутренняя дверь шлюза за спиной и как солдаты торопливо полезли внутрь. Нас оставалось чуть больше десятка, и слышны были лишь шаги и порывистый ветер, проникавший в уголки инопланетного корабля, как дыхание сквозь альвеолы невероятно огромных легких. Где-то вдалеке со сталактита в лужу капала вода, заставляя вспомнить пещеры под дворцом Вечного на Воргоссосе, Братство и наш фамильный некрополь. И Калагах.
С потолка опустились две руки, слишком бледные и чересчур длинные даже для сьельсинов. Они схватили среднего солдата и утащили во тьму. Тот закричал. Во мраке засверкала фиолетовая плазма, клиньями вбиваясь в темноту. Другие солдаты тоже закричали и присели, стреляя вверх. Все наполнилось металлическим скрежетом, и мне пришлось повысить громкость динамика рации, чтобы услышать вопросы, которыми меня разом завалили Паллино, Валка и другие.
Крики прекратились, раздался слабый хлюпающий удар мяса и металла о пол. Младший офицер упал. Или его бросили.
– Откройте! – завопил какой-то солдат, молотя по двери шлюза.
– Оно на потолке!
Другой дозорный закричал, но его крик оборвался без предупреждения. Рация замолчала. Снова полыхнула плазма, и среди выстрелов я опять услышал слабый скрежет металла о камень. Затем нечто огромное и ужасное упало вниз из темноты. Бледное, как кость, и неповоротливое, выше и шире любого человека, горбящееся, с невидимой во мраке головой. В тусклом освещении я толком не разглядел существо, сверкавшее, как звезда, когда на него падали лучи фонарей.
На мгновение я увидел, как последний из троих дозорных поднялся и вскинул плазменную винтовку. Он стоял один против теней и противника, жалкое маленькое существо против Тьмы и порожденного ею чудовища. Его винтовка выстрелила, и я смог четко разглядеть тварь. Почти вдвое выше человека, в белой броне, с ногами, выгнутыми, как у собаки, и руками – а их было четыре – столь длинными, что они почти волочились по полу. А лицо! Лицо! На нем была рогатая маска с визором, оканчивавшимся клювом, как у какой-то зловещей птицы, а под маской сверкали серебристо-стеклянистые зубы. Значит, когда-то это был сьельсин.
Одной немыслимой металлической рукой тварь схватила солдата за ногу и дернула. Тот ударился спиной о пол.
– Огонь! – крикнул я.
Но демон уже исчез, утащив свою последнюю жертву во мрак.
Меня потянули через порог шлюза.
– Вам пора, милорд! – воскликнул один солдат.
– Мы все не поместимся! – сказал другой. – Бреда, возьмите Марло и остальных и идите!
Он был декурионом: справа на его визоре, сразу под глазом, две короткие полосы.
– А как же вы? – спросил Бреда.
Декурион проверил винтовку.
– За работу, солдат, – ответил он и развернулся; оставшиеся четыре человека – с ним.
С другого конца зала вновь послышалось клацанье, а я даже с помощью фонаря ничего не мог разглядеть. Но тварь приближалась. Мы все это понимали.
Мне порядком надоело смотреть, как гибнут люди.
– Как только мы пройдем, живо в шлюз! – приказал я.
– Так точно, милорд!
Дзынь.
Раздался мерзкий звук, похожий на протяжный вой сьельсинов, но еще выше и громче, сопровождаемый металлическим гулом сродни шуму разгоняющейся турбины. Я услышал грохот и в последний раз увидел чудовище, которое пробиралось по коридору, словно по шахте, пользуясь ребристыми переборками, как поручнями, чтобы удерживать свое чересчур длинное тело параллельно полу.
Кто-то захлопнул шлюз и дернул рычаг. Воздух вырвался наружу. Я услышал по рации крики и через переборку по вибрации пола почувствовал, что снаружи открыли огонь.
Затем все стихло.
– Эта тварь сюда не протиснется, – заметил один солдат.
Внешняя дверь шлюза прогнулась под ударом могучего кулака чудовища. Мы все подскочили. Через мгновение открылась внутренняя дверь, давая нам путь в центральный трюм корабля.
– Вперед! – крикнул я. – Быстрее! Заварить внешний люк!
– А воздух не выйдет? – спросил кто-то, торопясь за мной.
– Этой твари воздух не нужен! – рявкнул я.
Когда последний из нас перевалился через порог, двое солдат развернулись и с помощью винтовок накрепко заварили дверь шлюза. Я по-прежнему чувствовал, как чудовищные кулаки молотят по другой двери. Неужели тварь не додумалась повернуть колесо? Или просто вымещала свою злость, понимая, что не может больше нас преследовать?
Удары прекратились.
– Адр, что случилось? – спросил Паллино, проталкиваясь ко мне.
– Что это была за чертовщина? – сказал кто-то еще.
Я всецело был поглощен мыслями о декурионе и солдатах, оставшихся прикрывать наше бегство. В чувство меня привела Валка.
– Адриан, что случилось? – повторила она вопрос Паллино. – Что это было?
Я откашлялся и ответил всем сразу:
– Один из демонов Эринии.
– Думаешь, они выбрались?
– Надеюсь, они нашпиговали урода по самое не хочу.
– Клыки видел?
– Пошевеливайтесь! – поторопил Паллино солдат.
Вокруг было так просторно, что я не видел ни потолка, ни дальней стены. В трюме стоял мрак темнее, чем темнота бесконечного космического дня, лишь на стенах горели тусклые красные лампочки, не ярче, чем свечи. И тишина… внутри было безвоздушное пространство, и поэтому не было слышно ни шагов, ни криков. Мы двигались, словно похоронная процессия, ощущая лишь легкую дрожь в собственных костях.
По правую сторону разверзлась настоящая бездна в тысячи футов глубиной. Через нее тянулись платформы и мосты, скрываясь во мгле. Лестницы поднимались и спускались, а рядом на массивных цепях висели клетки-лифты. В свете фонарей я заметил во тьме еще несколько платформ, не прямых, а извилистых, как умы тех существ, что построили их.
Дроны-картографы сюда не добрались, и нам пришлось ориентироваться по нечеткому звуковому сенсору, который сообщал, что впереди еще больше десятка миль пустоты. По рации донеслись звуки боя. Сквозь помехи я разбирал приблизительно одно слово из семи.
– Зажаты в секторе цэ-семь!
– Враги у правобортного турбинного отсека!
– Лезут из стен!
– Думаешь, здесь есть еще такие твари? – спросила Сиран.
– Не знаю, – ответил я, замедляясь, чтобы подождать ирчтани.
Они не могли летать в безвоздушном пространстве, и их короткие ноги плохо сгибались. Словно подбитые птицы, ирчтани скакали за нами, не выпуская из покрытых чешуей рук мечи и винтовки.
– Но нам следует быть ко всему готовыми, – сказал я.
– Пал поставил в известность центурионов. Они будут начеку, – коротко доложила Сиран и утвердительно кивнула.
– Хорошо, – выдохнул я, продумывая, как не допустить, чтобы другая группа попала в такую же засаду. – Можно сказать, нам повезло, что первой целью тварь выбрала нас.
Не успел я закончить фразу, как меня осенила мрачная мысль: а почему из всех групп она выбрала именно нашу? Потому что мы забрались дальше всех? Или потому что оказались близко от чего-то важного?
Или того хуже: она искала конкретно меня?
Я почувствовал тяжелый взгляд Сиран. Она сопровождала меня на Эринии и единственная, кроме меня, видела подобное Бледное чудовище.
Я хотел ответить, но не успел: по офицерскому каналу протрещал тонкий голос:
– Мы нашли топливный отсек. Заходим.
Это был Кейд, центурион Паллино.
– Молодцы! – сказал Паллино. – Заблокируйте к нему все подходы. Да хранит вас Земля.
– И вас.
Я подумал о судьбе «Андрозани» и корабля князя Улурани. Возможно, здесь нам придется поступить так же. Если нет, то нельзя позволить сьельсинам взорвать собственный корабль, когда у них не останется другого выхода.
– Сэр! Я что-то вижу! – сообщил по рации посланный Паллино разведчик, и мрачные мысли быстро покинули меня.
– Что именно? – спросил я.
– Корабль, милорд. – Разведчик громко сглотнул, узнав мой палатинский тембр. – Один из наших.
Я протиснулся вперед и подошел к разведчику, светившему через перила вверх, где у шаткой лестницы виднелся силуэт. Острые углы и правильные геометрические формы казались столь же чуждыми в этом месте ребристых арок и естественных изгибов, сколь чуждым было Танаран на мостике «Мистраля» много лет назад. Но это действительно был он. Черный имперский корабль, нависающий над нами во тьме.
– Нужно попасть туда! – приказал я. – Живо! Мигом!
Необходимо было как можно скорее убедиться, что это искомые корабли и что на борту на самом деле не осталось выживших.
– Нашли? – сквозь треск помех спросила Валка.
– Нашли корабль, – ответил я, провожая взглядом разведчиков, группами по трое карабкающихся наверх. – Пока не знаю, наш или другой. Скоро выясним.
– Мы уже почти на орбите.
– Щиты стоят?
– Стоят.
– Передай Аристиду, чтобы сосредоточил огонь по носовой части. Это их отвлечет. Здесь мы в относительной безопасности.
Спустя несколько секунд ответа так и не последовало, и я окликнул:
– Валка?
– Он тебя услышал, – сказала она почти сразу.
– Лорд Марло! – перебил ее голос одного из легионеров. – Мы нашли люк!
Шлюз взломали давным-давно. Вокруг люка были глубокие царапины, как будто дверь могучими когтями вырвало какое-то чудовище. С внутренней дверью то же самое. В самом судне было темно, только длинные аварийные лампы еще светились на полу, напоминая угольки в затухающем костре. Я провел пальцами по табличке, приваренной сразу за переборкой, нащупал буквы.
«Беспощадный».
«Беспощадный». Вышло так, что не пощадили его самого. Сомневаться не приходилось. Напольные панели в коридоре выломали и расцарапали – признак того, что здесь кто-то тащил тяжелое оборудование.
– Мы нашли их, – сказал я, обращаясь сразу ко всем и ни к кому. Мне не верилось. Я ожидал, что вернусь на Форум ни с чем.
– Их мы пока не нашли, – пронзительно сказала Валка.
Ее слова будто подтолкнули меня через порог мрачного корабля. Она была права. Нужно было выяснить, достоверно убедиться, что еще не весь экипаж попал на сьельсинский стол. Реагируя на наше приближение, над головой замигали лампы. Из дыры в потолке висельными петлями свешивались провода, отбрасывая мрачные тени на стены коридора.
– Паллино, пройдите на мостик, – сказал я, переступая через провода. – И отправьте команду в моторный отсек. Нужно проверить, может ли корабль лететь. Удакс, оцепите периметр. Не хочу, чтобы нас застали врасплох.
– Сэр? – вопросительно склонил голову Удакс.
– Рано или поздно нам придется поднять этот корабль, – объяснил я и протиснулся мимо пернатого ауксилария в разверстую пасть коридора, ведущего вглубь корабля.
Почти всю свою взрослую жизнь я провел на военных имперских судах. Я изучил их планировку, и пусть никогда прежде не бывал на «Беспощадном», я знал, куда идти: на пять уровней вниз, туда, где под мостиком спал мертвецким сном штатный состав корабля.
Должен был спать. Спеша вперед, я увидел импровизированный стол ксенобитов, на котором лежали человеческие останки. Я мысленно повторял, что спасение даже одного человека станет успехом. Спасение одного человека и избавление Галактики от чудовищ, убивших его товарищей.
Я обязан был знать.
Кубикула была там, где и должна: в трюме в верхнем кормовом отсеке. Мы миновали внутренний шлюз, и, шагнув через порог в ледяное помещение, я набрал команду на терминале, щелкнул переключателем у подбородка и открыл шлем. Маска разъехалась, капюшон и широкий фланец, защищавший шею, сложились и втянулись в ошейник. Я освободил волосы, почувствовал на коже холодный пот. Изо рта вырвалось облачко пара.
Я тут же пожалел о том, что сделал.
– Во имя Земли, чем здесь воняет? – воскликнула Сиран, которая тоже сняла шлем.
Она прекрасно знала чем. Мы оба знали. Мы столько раз бывали в бою и в сожженных дотла городах. Вдоволь покатались на красном поезде Смерти.
Подобно сотам улья, нас окружали ячейки с яслями для фуги. Ряд за рядом, колонна за колонной выстроились шестигранные капсулы, в которых должны были лежать люди. «Беспощадный» был меньше «Тамерлана», и его экипаж составлял чуть более девяти тысяч человек. Почти все они были заморожены, как соленая рыба, и не должны были покидать свои камеры до окончания перелета, не должны были просыпаться до прибытия на Немаванд. Многим предстояло и дальше оставаться замороженными. На истоптанном и сильно исцарапанном полу виднелись ржавые потеки и синеватые пятна. Пластины были испачканы смесью крионической суспензии и крови. В ярком белом освещении цвета казались непривычно тусклыми.
Множество капсул стояли открытыми. Пол был усыпан осколками стекла и пластика. Ксенобиты не видели нужды прибираться. Медицинские трубки, шланги и спутанные провода свешивались из разломанных яслей подобно кишкам мертвых машин, и мне сразу стало понятно, откуда взялся бедняга со стола. Я подкрался к ближайшей открытой капсуле, чтобы ее осмотреть.
– А почему нет крови? – спросил у нас солдат, и его голос в холодном воздухе прозвучал очень тонко.
Я взглянул на него из-под темной челки. Голос был мне незнаком. Кто-то из группы Паллино? Лично я знал только солдат первой центурии Первой когорты.
– Ты, наверное, новенький? – сказал я ему, надеясь, что замечание не будет воспринято как ехидное или снисходительное.
Солдат промолчал.
– Бледные сливают криораствор, перед тем как достать тела. Когда они голодны, им плевать, жив человек или мертв. – Закончив объяснение, я стиснул зубы и выпрямился.
– Они ждут, пока не сольется реактив, и этого им достаточно, – добавила Сиран.
– Обнаружены тела! – раздался голос из соседнего прохода.
«Или то, что от них осталось», – подумал я.
Прямо в проходе лежали полусъеденные и разложившиеся тела с исковерканными конечностями и посеревшими костями.
– А куда подевались головы? – спросил кто-то.
Голов действительно не было.
– Так нельзя обращаться даже с врагом, – тихо прокаркал один из немногих оставшихся с нами ирчтани.
– Живых не меньше, чем мертвых, милорд, – сообщил солдат, осматривавший капсулы у стены.
Я не ответил, лишь склонился над истерзанными, гниющими трупами, лежавшими у ног. С трудом подавил желание прикрыть нос и рот, снова надеть маску. Я не должен был отводить взгляд. Солдат был прав. Десятки яслей для фуги остались нетронутыми. Сотни. Эти устройства были сконструированы так, чтобы поддерживать автономное питание даже тогда, когда системы корабля отказали. Они могли работать десятки лет – и, по всей видимости, работали.
– Паллино, – отвернулся я, поднеся запястье к лицу, – мы их нашли.
– Живых? – Голос Паллино прозвучал из проводника под ухом четко и ясно, как будто мой друг стоял рядом.
– Довольно много. Возможно, даже большинство. Бледные вытаскивали их по мере необходимости.
Весьма эффективный способ пиратства. С таким уловом они могли жировать – в буквальном смысле, – пока не прилетит следующий.
– Как корабль? – спросил я.
– Они слили топливо с варпа и субсветового, но аварийные батареи в порядке. Жизнеобеспечение функционирует. Запасы воздуха в норме.
Никаких сюрпризов. Сьельсины не были дураками и не собирались сидеть на нескольких сотнях килограммов свободного антилития. Они либо перекачали его в собственные резервуары, либо слили летучую антиматерию в космос.
– А вооружение?
Паллино замешкался с ответом. Я услышал, как он выкрикнул команды своим людям и умолк в ожидании ответов.
– Почти все отключено. Палубные орудия, кажется, не тронуты, а вот все, что помощнее, свинтили. Магнитные антиматериальные пушки, ракеты…
Словно придавая его словам весомость, корабль вздрогнул. Вдали как будто бы прогремел гром. Вероятно, «Тамерлан» начал обстреливать планетоидную оконечность сьельсинского корабля.
– А лучевые пушки?
– Не могу сказать. Оборудование вроде бы на месте, но…
– Выясни, – приказал я, не убирая левую руку от лица.
– Милорд!
По тону солдата я не понял, зовет он меня или ругается. Я опустил руку, прервав разговор с Паллино, хоть и по-прежнему слышал голос хилиарха в ухе. Говорившего я отыскал за углом и остолбенел. Мои глаза невольно вытаращились, зубы стиснулись, к горлу подкатил ком. Я его проглотил. Сплюнул.
У дальней стены кубикулы располагались компьютерные консоли, сенсорные панели и голографические проекторы, следящие за тысячами упокоенных в этом ледяном мавзолее людей, но на них я не обратил внимания. Между консолями и длинными высокими стеллажами-сотами был промежуток в пять ярдов шириной. С одной стороны выстроились пять погрузчиков, предназначенных для транспортировки яслей для фуги, а посередине…
Посередине…
Существует легенда, согласно которой Земля в глубокой древности была не одной планетой, а двумя. Действительно, на древних картах можно увидеть два шара, плотно прижимающиеся друг к другу. На одной стороне – старый мир с Римом, Багдадом и Цинем, а на другой – так называемая терра инкогнита, и соединяются половины лишь тонкой полоской моря. Полагаю, что это лишь символическое изображение, и Земля, как бы ни утверждала Капелла, всегда была такой же планетой, как все остальные. Тем не менее рассказывается, что люди нашли этот узкий путь в новый свет. Они плыли в поисках богов, золота и, как я однажды упоминал, вечной молодости – которой так и не нашли в земных водах. Однажды они прибыли в город у озера, что был крупнее всех известных городов, но и ужаснее. Его жители ели детей и приносили жертвы небесам.
Я почувствовал ужас сродни тому, что испытали древние исследователи в том кровавом городе. Как они стояли, окруженные следами жертвоприношений, так и я сейчас стоял у своеобразного алтаря.
Мы нашли пропавшие головы.
В промежутке между консолями сьельсины возвели черный обелиск. Он возвышался на двадцать футов, а в ширину у основания был в три человеческих роста.
Он был из костей. С великой осторожностью человеческие черепа сложили рядами один на другой; на некоторых еще оставались клочки кожи и волос, растрескавшиеся и пожелтевшие кости были покрыты бурыми пятнами давно засохшей крови. Черепа были скреплены металлическими прутьями и связаны инопланетными шелковыми нитями. Пустые глазницы бдительно смотрели во все стороны. Чтобы возвести такой монумент, понадобились сотни черепов. С шелковых нитей свисали полоски ткани, разукрашенные сьельсинскими символами. Разобрать их я не смог, но сразу вспомнил бумажные молитвенные таблички на ветвях деревьев в Саду Кхарна.
Молитвенные таблички.
Каким богам молились эти существа?
Ответ был мне известен. Сьельсины поклонялись Тихим, в чьих заброшенных залах и тоннелях они эволюционировали, перестали быть дикими хищниками, живущими во мраке под пропитанной радиацией атмосферой своей планеты.
– За это их ждет смерть, – пообещал я, сжав кулаки. – Клянусь Землей. – Впервые в жизни я поклялся Землей всерьез. – Сколько осталось?
– Чуть больше семи тысяч, – ответил мне солдат, мельком взглянув на зловещий монумент и консоли.
Семь тысяч. Это означало, что погибло около двух тысяч. Я попытался убедить себя, что это хорошие новости, но пустые глазницы черепов по-прежнему глядели на меня с немым укором.
«Ты опоздал», – словно говорили они.
Опоздал.
Корабль снова тряхнуло. Встряска поменяла и мое настроение. Поднеся терминал к губам, я отвернулся от костяной башни.
– Валка, что происходит?
– Они отключили двигатели «Минтаки», – натужно ответила она.
– Когда? – едва не сорвался я на крик. – Почему ты мне не сообщила?
Она что-то прошипела, и я зажмурился, чтобы успокоить дыхание и пульс.
– Пять минут назад, – сказала Валка как ни в чем не бывало. – Верус сдерживает наступление на борту.
– Значит, времени в обрез, – выпалил я и переключил канал. – Кейд! Обрадуйте меня!
– Не могу, милорд! – раздался в ответ голос центуриона. – Нас зажали. Мы, кажется, нашли блок доступа к топливным резервуарам, но нас от него отделяет сотня врагов. Они знают, что мы задумали.
– Химера с ними?
– Возвышенный-то? Нет, сэр. Но пробиться все равно почти невозможно. Мы уже потеряли… девятнадцать, – сказал он, взяв паузу, чтобы проверить число на дисплее. – Враг превосходит нас числом.
Я выругался.
– Паллино!
– Я слышал!
– Как быстро получится перебросить к Кейду подкрепление?
– Седьмая группа доберется минут за двадцать – двадцать пять. Ближе их никого нет.
Слишком долго. Двадцать минут в данной ситуации – все равно что двадцать лет.
Но я стиснул зубы и, подключив к разговору капитана Корво, скомандовал:
– Распорядитесь.
Не успел я сделать и двух шагов, как меня осенило.
– Паллино, а что там с лучевыми пушками?
– Механики говорят, что основное орудие по правому борту исправно, – ответил хилиарх после паузы, вероятно опросив подчиненных. – Можно стрелять, если позволят батареи.
Я кивнул. «Беспощадный» был оснащен двумя пятитераваттными лазерами, которые спокойно могли сровнять с землей городской квартал. Против энергощитов от этих орудий не было толку, а вот против незащищенных врагов? Они были способны уничтожить цель быстрее, чем та моргнула бы, – идеальное оружие для внезапной атаки вражеского корабля.
Внезапную атаку я и планировал.
– Хотите стрелять прямо здесь? – опешил Паллино. – Вы спятили?
– Адриан! – вклинилась Валка. – Ты совсем потерял голову? А если попадешь в другой наш корабль? Если на борту осталось антиматериальное топливо…
– Значит, Аристиду придется очень тщательно прицелиться. Пускай передаст координаты Паллино.
– Адр, они сразу на нас накинутся, – сказал Паллино, переключившись на частный канал. – Мы будем окружены.
– На это и расчет, – ответил я. – Так у Кейда появится шанс прорваться к резервуарам. Нельзя, чтобы они ушли в варп с нами на борту.
– Мне это совершенно не нравится, – снова вмешалась Валка.
– Приму к сведению, – сказал я и отключил связь.
Даже через тысячи миль космического пространства и метры стали и камня я услышал, как она выругалась: «Варвар».
Только если план провалится.
Я поспешил прочь из кубикулы, на ходу натягивая эластичный капюшон и шлем. Маска сложилась на лице, как панцирь скарабея поверх нежных крыльев. Я мчался так, будто у меня самого за спиной выросли крылья, намного опережая своих телохранителей. На «Беспощадный» поднялись меньше сотни людей и ирчтани. Даже при рабочих орудиях корабля наши шансы были невысоки, но в случае неудачи Кейда они становились совсем призрачными.
Пришла пора решительных действий.
Мгновение спустя я ворвался на мостик, свободно пройдя сквозь очередной внутренний шлюз. Помещение было мрачным, с низким потолком и привычной черно-латунной отделкой имперского корабля.
– Паллино, поставьте людей к внешним орудиям, – распорядился я, включив динамики в грудном отделе скафандра. – Нужно быть наготове. Аристид прислал координаты для выстрела?
– Только что, – ответил Паллино, не решаясь спорить со мной на виду у подчиненных.
– Приготовьтесь стрелять по моему сигналу, – предупредил я и, переключившись на групповой канал связи, спросил: – Удакс, все входы и выходы оцеплены?
– Да, – только и сказала птица.
– Приготовиться к отступлению к внутренним шлюзам, – скомандовал я всем, кто был на «Беспощадном». – Защищайте мостик, службу жизнеобеспечения и кубикулу. Попробуем зажать их в узком месте и не подпускать большими группами. Нужно удержаться, пока Кейд не опустошит их варпенные резервуары и пока не подойдет подкрепление.
Я повернулся к Паллино:
– Готовы?
– Могу я ответить «нет»? – спросил он по частному каналу.
– Нет.
– Тогда да, – помешкав, сказал Паллино, переключился обратно на общий канал и включил динамики.
Голос старого солдата прогремел на мостике, словно трубный зов:
– Стреляем по моей команде!
Он склонился над центральной консолью, ухватившись за края монитора. Механики приступили к выполнению указаний, моделируя выстрел на тактическом дисплее. Аристид не слишком заморочился с выбором цели: направил лазер прямо по центру, к грушевидной передней части корабля-мира, где располагались жилые помещения. Все наши солдаты находились либо здесь, либо на корме.
«Никаких премудростей, – подумал я. – Засранец мог с тем же успехом нацелиться вверх».
– Огонь!
Никакого огня в прямом смысле не последовало. Не загудели, не закашляли механизмы. Не было никакой отдачи, под ногами не зашаталась палуба. В дальнем конце трюма, в нескольких милях от нас, вспыхнул свет и тут же потух. На десять секунд воцарилась полная тишина. Лишь тогда корабль затрясся, и мы увидели вторичные вспышки, возвестившие об уничтожении каких-то устройств в глубинах сьельсинского корабля.
– Можем повторить?
– Нет, милорд, – ответил солдат, проверивший показания приборов.
Батареи уже были почти истощены. Чудо, что этот выстрел удался.
– Ладно, – бросил я. – Мы свое дело сделали…
Я остановился, вслушиваясь в звенящую тишину, как будто мог с такого расстояния распознать отдаленный топот когтистых ног. Я ничего не услышал, но и без того знал.
Знал, что они идут.
– Движение по правому борту!
– Движение в верхних коридорах!
– Бог и Земля, это еще что?
– Слева…
– Что-то взорвалось?
– Куда они подевались?
Устав от непрекращающейся болтовни, я отключился от общего канала. Глаза сами собой закрылись, и я довольно долго не открывал их, не двигался, напрягая слух, словно надеялся услышать приближение сьельсинов сквозь безвоздушную пустоту снаружи. Разумеется, ничего я не услышал.
Лишь тишину.
– Они идут, – сказал я, не открывая глаз.
По щелчкам в динамике я понял, что враг перемещался, бросив сражаться сразу в нескольких местах, где ксенобитам удалось загнать наших людей в угол. Если я правильно оценил ситуацию, то все сработало. Мы привлекли их внимание лазером, как пламя свечи привлекает мотыльков. Оставалось лишь, чтобы и результат был тот же.
– Адриан!
Открыв глаза, я увидел, что на меня сквозь безликую маску смотрит Паллино.
– Ты в порядке?
Я привалился к консоли, чувствуя, как будто титан Атлас переложил весь свой груз на мои плечи.
– В порядке, – скованно ответил я, кивая.
Я устал. Невероятно устал. Башня черепов из кубикулы по-прежнему бросала на меня свою тень, и я чувствовал, как будто призраки всех тех изуродованных, обглоданных людей вьются в воздухе вокруг этого проклятого корабля, глядя на нас навеки пустыми глазницами, шепча вырванными языками: «Отомсти за нас. Отомсти за нас. Отомсти за нас».
«Беспощадный». Корабль сполна заслужил свое имя.
Мои руки невольно сжались в кулаки.
– Камеры слежения еще работают?
– Так точно, милорд! – ответил один из подчиненных Паллино, стоявший за консолью.
– Дайте взглянуть.
Я зашел в нишу, где располагалась голографическая камера.
Голографические панели ожили, на полукруглой стене открылись окна в разные отсеки корабля. Темные ржавые коридоры, капсулы для фуги, по-прежнему запечатанные и мерцающие синими огоньками, пустые, разоренные казармы. Все было видно как на ладони. Тут я вспомнил, как Бассандер стоял перед стеной наблюдения в своей каюте на «Фараоне», заглядывая в каждый уголок корабля, вторгаясь в жизнь своих солдат. Насколько неприличной и бесцеремонной казалась мне тогда эта его привычка. И как необходимо это было в данный момент.
Взмахом руки я вызвал контрольную панель, озарившую пыльное помещение голубоватым сиянием. Подключил к голографической камере свой наручный терминал и рацию и принялся ждать, наблюдая одновременно сотней глаз. Солдаты Удакса разделились на группы по пятеро, и каждая заняла пост у одного из шести шлюзов «Беспощадного», по три с каждого борта. Некоторые из бойцов Сиран присоединились к ним, остальные с помощью плазмометов заваривали верхние и нижние палубные люки. Сьельсины могли вскрыть оболочку корабля в любом месте, но, если оставить шлюзы открытыми, им не придется ломать над этим голову.
– А можно посмотреть, что происходит снаружи? – спросил я.
– Не слишком, – ответил солдат Паллино. – Палубу довольно сильно потрепало, почти все сенсоры сорвало вместе с внешними орудиями. Осталось около десятка пушек с уцелевшей оптикой, и все.
– Подключите их, – раздраженно сказал я и снял шлем, чтобы лучше разглядеть картинку с камер.
Техники послушались. На дисплее появилось около дюжины новых панелей, принимавших изображение с нескольких точек снаружи корабля. У пушек был ограниченный угол огня и, соответственно, обзора. Две бесполезно торчали прямо вверх, к сводчатому потолку. Я некоторое время поразмыслил над тем, как решить эту проблему, и подключился к нужному каналу связи:
– Удакс, отправьте троих солдат наружу. Там тоже нужны часовые.
Центурион ирчтани подчинился, и я вернулся на общий канал, чтобы оповестить людей и ауксилариев на сьельсинском корабле.
– Это Адриан Марло. Все группы, не занятые отключением вражеского варп-двигателя, должны собраться в центральном трюме. Повторяю: все группы, не занятые отключением вражеского варп-двигателя, должны собраться в центральном трюме.
Световые сигналы на голографической панели моего терминала указывали, что меня услышали и поняли.
– Враг! – раздался высокий певучий голос часового из отряда Удакса.
Техники Паллино передали изображение с камеры ауксилария на мой монитор так, что я видел все его глазами. Часовой забрался на фюзеляж, и с помощью инфракрасных камер его скафандра мы оба наблюдали, как красные силуэты быстро окружают подвешенный посреди темного трюма, словно паучья кладка, «Беспощадный».
– Как по заказу… – прошептал я, опираясь одной рукой на стену для поддержки и представляя клацанье приближающихся когтистых сапог.
С такого расстояния в инфракрасном спектре они напоминали процессию свещеносцев, небольшую, окруженную красным ореолом и, как ни странно, торжественную. Белые вспышки рядом с ними обозначали нахуте, голодных и высматривающих жертву. Я мысленно помолился, чтобы они не заметили рыскающих наверху разведчиков.
– Их сотни, – заметил Паллино, подходя ко мне.
На нем по-прежнему был шлем, и я не видел его обновленного патрицианского лица, но чувствовал некую страдальческую меланхолию, скрытую под маской профессиональной решимости. Я и сам испытывал те же эмоции.
– Они в зоне досягаемости, – сказал я, подразумевая корабельную систему защиты. – Огонь по готовности.
Паллино ударил себя в грудь в воинском приветствии и развернулся, шурша наплечными ремнями.
– Вы слышали командира, собаки! Огонь!
Как и большинство имперских кораблей, «Беспощадный» был оборудован десятками пушек и орудийных площадок, предназначенных для отражения абордажных атак. Они были последней линией обороны на случай, если аквиларии окажутся разбиты. В нашем распоряжении аквилариев вообще не было, а на борту находилось совсем немного солдат. Я вдруг вспомнил, как сьельсины осаждали «Скьявону» в необъятном трюме «Демиурга». Там мы не решились воспользоваться орудиями, опасаясь повредить корабль Кхарна.
Сейчас бояться было нечего.
Отзвуки стрельбы разнеслись внутри металлического каркаса корабля, как треск фейерверков на летней ярмарке. С камеры часового были хорошо видны подобные молниям вспышки. Я стиснул зубы. Под огнем наступающие сьельсины бросились врассыпную. Десятки пали, скошенные шквалом пуль.
– Продолжать в том же духе не выйдет, – заметил Паллино. – Боеприпасов мало. Должно быть, они почти все расстреляли, сопротивляясь захвату.
Я отвернулся от голограмм и присоединился к Паллино у тактической консоли. Там расположились восемь солдат, каждый управлял двумя-тремя орудиями. Я обратил внимание на числа, обозначающие остаток боеприпасов. 5342. 4893. 5219. 2485. И так далее.
На первый взгляд довольно много.
На деле же – нет.
Они стреляли. Цифры снижались. 4826. 4211. 4755. 2049…
– Скажите птичкам, чтобы присоединялись, – произнес один из стрелков. – Враги не отступают.
– Кейд вызывает Марло! Кейд вызывает Марло! – раздался голос в передатчике у меня под ухом.
– Прием.
– Сэр, не знаю, что вы сделали, но половина врагов куда-то смылась.
Сердце подскочило у меня в груди.
– Тогда действуйте, и поскорее. Долго ли продлится наше везение!
Паузы между словами заполняла стрельба. Я видел на голограмме, как сьельсинов становится все больше. Где они прятались все это время? Шныряли по вентиляционным шахтам? Почему не дали отпор раньше? Почему тот демон не последовал за нами в трюм? Он наверняка был способен пройти сквозь большую, закрытую для нас дверь или найти другой путь. Что-то не сходилось.
Я повернулся на раздавшийся за спиной крик. Орудийная камера погасла.
– Граната, – пояснил оператор, поднимаясь из-за пульта, чтобы присоединиться к охраняющим вход на мостик солдатам.
Я вновь сверился со счетчиком боеприпасов. 4112. 3798. 4233. 1614…
– Скоро ничего не останется.
– Это снаряды высокого калибра, – прорычал Паллино. – Не понимаю, как эти твари до сих пор держатся.
– Они точно без щитов? – спросил я.
Паллино повернулся ко мне безликим визором. Я чувствовал его тяжелый взгляд даже сквозь маску цвета слоновой кости.
– Вы ведь вправду не думаете, что такое возможно?
– Не знаю, потому и спрашиваю. Вы видели демона Эринии так же, как я. Если они раздобыли у экстрасоларианцев такое, за щитами дело не постоит.
Но даже если они и обзавелись энергощитами, на всех их явно не хватало. Я вернулся в голографическую камеру, чтобы попытаться глазами разведчика ирчтани распознать во тьме мерцание и блеск щитов.
Точно!
Я зашипел от злобы. Да, наши враги объединились. Не только Кхарн Сагара вел дела со сьельсинами; другие фракции экстрасоларианцев заключили союз с ксенобитами, восстав против Соларианской империи и человечества, за которое она сражалась. Ради чего? Политических выгод? Нет, не в политике дело. Все это затевалось ради наживы.
– Они поднимаются на мост! – зазвенел в ухе голос Удакса.
– Не дайте им пройти! – крикнул я. – Огонь по готовности!
Ирчтани заняли позиции в проходах сразу за шлюзами, спрятавшись в боковых проемах и за редкими опорами и колоннами, расположенными вдоль коридоров. Их плазменные винтовки были оснащены боеприпасами, предназначенными для ведения стрельбы в вакууме, представлявшими собой чистые розовые заряды водородистой плазмы. Раскаленная плазма была достаточно горяча, чтобы заживо сварить авангард Бледных прямо в броне, несмотря на щиты. Но сьельсины наступали, с самоубийственной отрешенностью бросаясь на обороняющихся ирчтани.
– Если они там останутся, их заживо сожрут, – заметил сзади Паллино. – Щитов мы не ждали.
От его былой дружелюбной манеры не осталось и следа. Знакомый мне Паллино с гладиаторской арены, непринужденный, с заливистым смехом, исчез, уступив место солдату, каким он, вероятно, был до нашего знакомства. Как будто его вторая молодость в самом деле отмотала время назад.
– Если дойдет до рукопашной, их задавят числом, – заявил он. – На каждом мосту у врага преимущество больше десяти к одному.
– Если приказать им отступить, лучше не будет, – ответил я, прикрыв рот рукой.
– Надо было взорвать эти мосты, пока была возможность.
– Не помогло бы, – помотал я головой. – Они просто запрыгнули бы на фюзеляж и пробрались во все возможные дыры.
Но Паллино было уже не переубедить. Я выбрал на терминале канал ирчтани и скомандовал:
– Удакс, бросайте гранаты!
Ирчтани не нужно было указывать дважды. Удакс сам метнул первую гранату над головами наступающих сьельсинов. Спустя мгновение голограмма вспыхнула красным и белым, и где-то вдали раздался грохот. Я увидел, как одетые в черное сьельсины посыпались через перила моста, и позволил себе удовлетворенно выдохнуть, услышав торжествующие крики ауксилариев. «Беспощадный» то и дело потряхивало небольшими взрывами; с низких потолочных перекрытий сыпалась пыль, а на голографических панелях то тут, то там появлялись похожие красноватые вспышки.
Но сьельсины не останавливались. Над головами атакующих пронесся рой нахуте. Некоторые бросились на обороняющихся ирчтани, отскакивая от их щитов. Удакс с товарищами открыли огонь, но на каждую пару поджаренных плазмой змей приходилась одна, которой удавалось проскочить в коридор на поиски более легкой добычи.
– Через минуту будут у дверей, – констатировал я, имея в виду двери мостика, где ждали защитники-люди. Последняя линия обороны.
– Что мы, с парой дронов не справимся? – отмахнулся Паллино.
– Справимся, – ответил я, – но у нас все меньше пространства для маневра.
Не успел я это сказать, как снаружи из коридора донесся кашель плазмометов и приглушенный крик офицера. Одного подбили. На голограмме было видно, как сьельсинский дрон добрался до ауксилария, глубоко вонзив металлические зубы. Ирчтани упал в конвульсиях, испустив ужасающий вопль, его острый шлем свалился, чиркнув по стене. К моему потрясению, другой ирчтани прервал стрельбу, прижал товарища когтистой лапой и дважды выстрелил из плазмомета. Первым выстрелом в голову он положил конец мучениям сородича, а вторым, в грудь, уничтожил зарывшуюся в теле стальную змею, отомстив за товарища.
– Черная Земля! – прошипел Паллино.
Я чувствовал то же самое.
– Noyn jitat, – тихо произнес я джаддианское ругательство.
Наш ксенобит действовал не задумываясь – метнул гранату и вернулся в бой. Но сьельсины все прибывали. Я сжимал перила так, что костяшки пальцев в перчатках стали, должно быть, белее белого.
– Они даже не замедлились, – произнес я.
– Цэ-три хилиарху: приближаемся к вам с правого борта, – по офицерскому каналу пришло сообщение на наши передатчики.
– Весьма кстати, черт побери, – проворчал Паллино и повернулся, чтобы ответить: – Доран! Сколько с тобой человек?
– Почти полная центурия, сэр, – ответил третий центурион Доран. – Оро идет следом.
Когда я услышал это, с плеч как будто свалился тяжелый груз. Двести человек подкрепления – более чем достаточно, чтобы развалить сьельсинов с тыла. Я поднес руку к лицу, посмотрел на экраны. «Беспощадный» снова затрясся, но я не понял, от взрывов гранат ирчтани или от бомбардировки противоположного конца сьельсинского корабля «Тамерланом». Я опять проверил состояние боеприпасов на тактическом экране.
2746. 2158. 3160. 0567…
Вновь и вновь я мысленно пробегал по пунктам списка задач, стараясь не упустить ничего важного. Стрельба плазмометов из коридора отвлекла меня; на экране было видно, как еще пара нахуте разлетелась на куски. Мы успешно держали оборону. Сиран с двадцатью солдатами хладнокровно защищала вход. При необходимости я был готов присоединиться к ней. Если сьельсины в самом деле снабжены щитами, как нам показалось, то в критической ситуации мой меч будет незаменим. Доран и Оро могли опоздать. Наши часовые-ирчтани по-прежнему вели наблюдение с фюзеляжа. Они не покидали своих позиций и следили за приближением врага по всем направлениям. Их глазами я видел настоящую орду: одетые в черное, увенчанные белыми коронами, с похожими на обломки костей мечами, сверкающими в свете вспышек. С каждой вспышкой они оказывались все ближе, сжимались плотнее.
– Удакс! Взорвите мосты, если удастся! – скомандовал я. – А задний оставьте открытым. Может, они там застрянут.
Кормовой шлюз был максимально удален от мостика, и если бы все сьельсины направились туда, это позволило бы нам выиграть время для работы с кораблем.
– Приготовиться к отступлению! – крикнул я. – Задраить внутренние шлюзы на случай, если враг попытается в них вскарабкаться.
– Вы уверены? – уточнил центурион ирчтани.
– Черт вас побери! – Мне некогда было спорить с упрямым ксенобитом. – Солдат, это приказ!
Не успел я договорить, как трое сьельсинов запрыгнули на корабль с моста, и Удакс ринулся вперед, ткнул одного стволом плазмомета и выстрелил в упор. Тело сьельсина отлетело назад, свалив с ног двоих остальных. Соратники Удакса утихомирили их штыками.
– Марло, мы пробились! – сквозь треск раздался в динамике голос Кейда. – Пытаемся разобраться, как опустошить антиматериальный резервуар, но нас осаждают.
– Выдержите?
– Я… – центурион замешкался, – наверное, ваша светлость. Ребята заварили двери. Но там что-то иное. Большое. Наверное, тот демон, с которым вы столкнулись. Видимо, они поняли, что мы замышляем.
«Демоны наверху и внизу…» – подумал я.
Было вероятно – весьма вероятно, – что Кейд и его солдаты уже не выберутся из топливного отсека.
– Сколько врагов снаружи? – спросил я.
– Не знаю, сэр, – ответил Кейд. – Когда мы прорвались, было не больше сотни. Сейчас, наверное, больше…
На мгновение рация стихла.
– Думаете, это тот демон? Тот же самый?
Я не произнес вслух свои мысли. Не сказал, что надеюсь, что это тот же самый демон, ведь иначе это означало бы, что их здесь больше одного. В исследовательской лаборатории на Эринии мы обнаружили более десятка резервуаров. Ростки новой армии. Новый тип солдат.
– Надеюсь, что нет, – вместо этого ответил я. – Выполняйте свою задачу и держите меня в курсе.
– Есть, сэр!
Паллино внимательно наблюдал за нашими переговорами. Он все слышал на офицерской частоте.
– Нам здесь не легче, – сказал он с легким кивком.
Я развел руками:
– По крайней мере, Оро и Доран идут на подмогу.
Я снова проверил число боеприпасов на тактическом дисплее: 2165. 1583. 2586. 0037… – и шумно втянул в себя воздух:
– Но вы правы.
– Может, попросить подмоги у «Тамерлана»? – сказал Паллино. – Еще когорту?
Я следил за отступлением ирчтани. Им удалось взорвать четыре из шести мостов, и теперь они спешили к шлюзам. Ответ был очевидным и утвердительным, однако…
– Валка, как ситуация на борту?
– Держимся, – доложила она почти мгновенно, и чистый звук ее голоса развеял напряжение этого мрачного места. – Несколько кораблей прорвались, но их изолировали.
– Хорошо. Хорошо… нам нужно подкрепление. Может Бандит выделить немного людей? Хотя бы половину когорты?
Бандит, как начальник службы безопасности корабля, руководил обороной непосредственно на борту «Тамерлана».
– Спрошу.
Последовала непродолжительная тишина, и под ее гнетом я увидел на мониторах, как первый сьельсинский воин – бледноликий, в черной броне, с белым клинком в одной руке, с повисшим нахуте в другой – проник на борт «Беспощадного» через оставленный шлюз. За ним последовали его сородичи, карабкаясь в отверстие, словно пауки. Их было не много. Возможно, мой план сработал, а может, остальные просто направились к другим люкам.
– Милорд, они прорываются! – вновь раздался по рации голос Кейда. – Мы не успеем!
Я выругался и бессильно крутанулся на месте, пытаясь найти группу Кейда на мониторах. Лишь спустя несколько секунд я сообразил, что не смогу их увидеть; сюда поступала картинка только с камер «Беспощадного» и нескольких ближайших солдат.
– Какие у вас варианты?
Центурион ответил не сразу и, судя по интонации, мешкал. Был напряжен.
– Можно взорвать резервуары с охладителем и надеяться, что они сами сольют антиматерию, но мы все равно останемся в ловушке. Отсюда всего один выход.
К горлу подкатил тугой ком. Принцип действия наших и сьельсинских варп-двигателей был почти одинаковым. И в тех и в других громадные контейнеры антиматерии генерировали эффект искривления пространства, необходимый для перемещения на сверхсветовой скорости. Для того чтобы электромагниты могли безопасно удерживать летучее топливо в вакууме, требовались объемные резервуары со сверхохлажденным жидким гелием. Если взорвать эти резервуары – при условии, что у сьельсинов нет запасных, а это наверняка было не так, – сверхохлажденный газ заполнит все пространство вокруг. Если Кейд с солдатами не погибнут от взрыва, то наверняка замерзнут до смерти.
Я не спросил, получится ли у них спастись. Кейд уже исключил этот вариант, и я не стал оскорблять его таким вопросом.
– У них наверняка есть запасные, – заметил я.
На наших кораблях в качестве аварийных применялись графеновые аккумуляторы, но я понятия не имел, что использовали сьельсины.
– Не знаю, милорд, – ответил Кейд. – Могу поискать обходной путь. Пробить топливный отсек. Резервуар устроен так, чтобы сбрасывать с корабля в случае повреждения сосуда Дьюара[85]. Может сработать… – Он запнулся, не высказав мысль до конца: «Или весь корабль взорвется к чертям собачьим».
– Адриан, если взорвать охлаждающий контейнер, сосуд Дьюара повредится в любом случае, нарушится герметичность топливного отсека, – заметила Валка.
Она когда-то сама капитанила на корабле и однажды предложила использовать охладитель топлива «Скьявоны», чтобы дать отпор сьельсинам на «Демиурге».
Во мне бурлили различные эмоции. Облегчение, потому что в случае правоты Валки Кейду и его солдатам не было нужды жертвовать собой. Раздражение, потому что в случае правоты Валки ни Кейд, ни кто бы то ни было не могли ничего поделать со сьельсинскими запасами топлива. Гнев, потому что в любом случае мои люди оставались на волоске от гибели без веского повода. Если бы только у нас было больше времени…
– Уверена? – уточнил я после раздумий.
– Конечно уверена, – огрызнулась Валка. – Я последние семьдесят лет только тем и занималась, что изучала сьельсинское письмо и артефакты. Я знаю, как устроены их корабли. Ты должен был взять меня с собой!
Я порадовался, что мы общались по выделенному каналу связи. Если бы Кейд или кто-то другой услышал, ни к чему хорошему это бы не привело. Впрочем, Лориан и персонал мостика наверняка все слышали.
В животе все как будто завязалось узлом. Я проглотил подступивший к горлу твердый ком.
– Не спорю, не спорю, – сказал я. – Значит, Кейд в безвыходном положении?
– Этого я не говорила, anaryan! – возразила Валка. – Запасы топлива у сьельсинов не бесконечны. Этот корабль достаточно велик, чтобы производить собственное топливо. Где-нибудь ближе к носу должен быть завод.
Я понимал, о чем она. Исследования других сьельсинских кораблей-миров показывали, что где-то в глубинах этого разрушенного астероида, используемого ксенобитами в качестве основы для корабля, должен быть громадный ускоритель частиц или что-то в этом духе, вырабатывающий антиводород, служивший сьельсинам топливом.
– При малейшей опасности они сольют все запасы.
– То есть… – Я догадался, к чему она клонит, прежде чем она договорила:
– То есть если твой центурион подорвет охладитель и повредит сосуд Дьюара, то корабль автоматически сбросит все топливо.
– Уверена?
– Адриан, черт тебя дери! – выругалась Валка. – Сколько раз повторять?
Ее голос трещал, как первый тонкий лед на озере, и я рисковал под него провалиться.
Я оглянулся через плечо на Паллино. Тот руководил обороной. Счетчики боеприпасов приближались к опасно низкому значению, а сьельсины, судя по мониторам, все прибывали.
– Почему они просто не взорвут этот корабль? – спросил Паллино, имея в виду «Беспощадный». – Я бы на их месте заминировал его и использовал в качестве приманки.
– Запасы еды, – ответил я, подразумевая кубикулу и тысячи замороженных там солдат. – К тому же они не знали, что мы прилетим.
Я бегло осмотрел голографические дисплеи, оценивая тяжесть нашего положения. Закрыл глаза, прошептал одну из присказок Гибсона, чтобы успокоить неровно бьющееся сердце. Страх – это действительно яд. Кортизол, адреналин.
– Марло вызывает Кейда, – произнес я, переключив канал. – Доктор Ондерра дает добро на взрыв охладителя. Говорит, что повреждение сосуда Дьюара приведет к автоматическому сбросу топлива.
Ответ последовал не сразу, но когда последовал, молодой голос Кейда звучал твердо и ровно, как старые часы:
– Есть, милорд.
– Выполняйте.
– Одну секунду, милорд. – Хладнокровие Кейда слегка пошатнулось.
– Слушаю.
– Я хочу дождаться, пока враг пробьет дверь, чтобы дать ребятам шанс вырваться.
Я кивнул и только секунды через три осознал, что Кейд меня не видит.
– Как пожелаете.
– Задайте им хорошую трепку, – сказал он и отключился.
Я снова зажмурился. Легче не становилось. Я мысленно молился, чтобы и не становилось. Спустя мгновение открыл глаза и вновь изучил показания мониторов.
– Нужно впустить часовых, – сказал я, непослушными пальцами возясь с кнопками управления терминалом. – Какая была частота?
Я вспомнил ее, не дожидаясь ответа, и подключился к каналу ирчтани.
– Вы трое! – обратился я только к триаде ауксилариев, размещенной на верху плененного судна. – Возвращайтесь внутрь через носовой шлюз! Мы взорвали мосты, поэтому придется карабкаться.
Параллельно я смотрел, как защитники ирчтани удерживают два доступных шлюза, отбиваясь гранатами и длинными кинжалами. Ответа не последовало.
– Повторяю: всем часовым вернуться через носовой шлюз. Прием!
Я отыскал на мониторах картинки с камер часовых. Все три показывали приближающуюся орду сьельсинов. Вдали я заметил вспышки плазмы – группы Оро и Дорана прибыли и отвлекли на себя внимание врага.
Часовые не двигались.
– Прием! – повторил я, держа наручный терминал у рта. – Повторяю: прием!
– Ububonoyu o-okun-do, – раздался в ответ высокий и холодный, как пики мейдуанских гор зимой, голос. Затем последовал неестественный тонкий смех и еще слова: – Они тебя не слышат.
Я отвернулся, чтобы никто не увидел, как я потрясен.
– Кто это? – спросил я на сьельсинском и почувствовал, как все вокруг замерли, догадываясь, что означает мой переход на этот язык.
– Дьявол Мейдуа, – произнес этот странный голос, медленно проговаривая незнакомые человеческие слова. Перейдя на сьельсинский, мой собеседник добавил: – Должно признать, от yukajji с такой репутацией я ожидало большего.
– Князь Дораяика, надо полагать?
Мои переживания из-за Кейда сменились холодной белой яростью Марло.
Ответом мне был ледяной смех, от которого волосы встали дыбом.
– Veih, veih, veih, – произнес сьельсин. – Нет. Велика честь, hurati.
Он назвал меня мышью. Или тем животным, что в мире ксенобитов было сродни мышам.
– Сдавайся, и будешь благословлен, – добавил он.
– Sim udantha, – ответил я.
«В другой раз».
– Вы окружены и скоро будете уничтожены…
На это мне нечего было ответить, поэтому я промолчал.
– может быть, я доставлю тебя к нему.
На мониторах я не видел ничего, что подсказало бы местонахождение говорившего. Может, он позади, за ордой атакующих сьельсинов? Быстрого взгляда на тактический дисплей хватило, чтобы понять, что добрая четверть боеприпасов палубных орудий уже истрачена. В коридоре раздался выстрел. Мимо ирчтани прорвались еще нахуте.
– Когда я встретило тебя в зале снаружи, то не ожидало, что ты сбежишь, поджав хвост, – сказал ледяной голос.
Камера одного часового повернулась, дрогнув, когда шлем – а может, голову – подняли с места. Камера сделала оборот, показав сумрачный трюм, и остановилась на моем собеседнике. Вся его голова, кроме рта, была закована в броню цвета выгоревшей кости. Зубы хищно скалились в вакууме, в безвоздушное пространство брызгала пена. Рот был чересчур широким, как акулья пасть, и ухмылялся кривой ксенобитской улыбкой. Эта пасть спокойно могла отхватить кулак взрослого человека. В шлеме не было ни отверстий, ни видимого визора. Я не был уверен, что у Возвышенного сьельсина вообще были глаза. Возможно, за броней прятались только механизмы, среди которых таился мозг инопланетянина. Возможно, и рот был всего лишь рудиментом прежнего тела, оставленным для устрашения. Когда чудовище говорило, его губы не двигались, лишь ухмылка становилась все шире.
– Sikare. Признаюсь, я разочаровано. Я ожидало большего от убийцы Аранаты.
– Считай, что тебе повезло. – Я уставился в монитор, надеясь, что существо почувствует тяжесть моего взгляда. – Deni okun tuka o-tajun ne?
«Кто ты?»
Картинка мигнула, но слова прозвучали громко и четко:
– Лишь святой раб. Один из множества.
Чудовище подняло и показало мне руку. Вся она была из сочлененной стали, мастерски изготовленные пальцы укреплены цирконием, белые на белом. Рука была механической, но все равно шестипалой. Пальцы были типичной для сьельсинов длины.
– Один из шестерых.
Я почувствовал, как мои губы невольно сжимаются, глаза прищуриваются. Хорошо, что тварь меня не видела. На миг я забыл о сражении; мы с ксенобитом как будто остались одни во Вселенной.
Святой раб.
Вайядан.
Слово звучало зловеще даже для моего человеческого уха. Тогда я этого еще не знал, но вайяданы были названными защитниками аэты, его ближайшими телохранителями, советниками и любовниками – отцами его детей.
– Yukajji, почему ты молчишь? Боишься?
– Я не получил ответа на вопрос, vayadan-do, – сказал я не мешкая. – Я спросил, кто ты.
– Всего лишь палец его «Белой руки», – произнес он, а его и без того невероятно широкая ухмылка растянулась еще шире.
– Iedyr Yemani ne? – переспросил я.
Иэдир йемани. Белая рука. Я уже слышал это название из уст демона во мгле на Эринии. Но нынешняя ситуация требовала силы и мужества. Я не собирался бояться.
– Это не имя! – фыркнул я.
– Я Иубалу! Берегитесь!
С этими словами существо огромной металлической рукой раздавило камеру, шлем и голову несчастного ирчтани.
Сверху раздался похожий на отдаленный перестук барабанов топот металлических ног по фюзеляжу.
– Паллино, поручаю мостик вам.
– А вы куда? – бросил мне в спину хилиарх, когда я уже был у выхода в коридор.
Моя ладонь зависла над консолью управления дверями.
– Вы не хуже меня слышали, как эта тварь ползает наверху. Хотите подождать, пока она проберется через верхний люк?
– Наши ребята все задраили! – парировал Паллино.
– Это не поможет, – резко помотал я головой.
Земля и император знают, чем была начинена эта химера. После битвы на Эринии около десятка целых, но мертвых неудачных созданий ученых МИНОСа были изучены исследователями легиона. Демонов Эринии спроектировали для войны, их тела оснастили запястными и плечевыми плазмометами, а в ладони встроили паралитические дисрапторы. В руках также были керамические клинки, а по всему телу размещены взрывчатые приспособления, метательные орудия и прочие малоприятные штуковины. А ведь то были всего лишь прототипы. Кто знал, что прятал в себе Иэдир йемани Иубалу?
Я не знал, но все равно с готовностью отправился с ним сразиться.
– Адр… – снова перешел на фамильярный тон Паллино, отбросив формальности и ранги. – Не ходи.
Я проверил, как сидит капюшон, набрал на наручном терминале последовательность цифр, чтобы отключить устройство от проекторов голографической камеры. На миг в темной металлической двери отразилось мое истощенное лицо. Ввалившиеся глаза, резко выступающие скулы. Я щелкнул переключателем внутри воротника, и компоненты шлема раскрылись, словно бутон цветка, и сомкнулись над моей головой. Я ненадолго зажмурился, чтобы избежать привычного приступа паники, случавшегося у меня, когда титановые и черные керамические пластины соединялись перед моими глазами.
Добровольно ненадолго ослепнув, я нажал на дверную консоль. Спустя мгновение включилась энтоптика скафандра: проекторы показали солдат, охраняющих коридор, и усеявшие пол обломки десятка с лишним нахуте. В конце коридора я увидел свое отражение – черную маску, черный доспех, белый, опавший без ветра плащ. Все повернулись ко мне пустыми белыми керамическими овалами на месте лиц. Я отстегнул плащ и бросил одному из солдат. Тот неуклюже его поймал.
– Сиран, за мной.
Она не стала задавать вопросов. Не при солдатах.
– Малаг, вы за старшего, – сказала она своему опциону, и тот отдал честь.
Пока перераспределялись полномочия, я подозвал троицу солдат, стоявших поодаль от основной группы.
– Триада? – спросил я.
Их триастр кивнул.
– Отлично. Вы тоже за мной, – скомандовал я и зашагал вперед, взяв в руку меч, но не активируя его.
На ходу я вызвал центуриона ирчтани:
– Удакс, доложите обстановку.
– Теряем контроль по левому борту! – прокричал он мне в ухо так, что меня перекосило. – Ваши солдаты продвигаются слишком медленно!
– Тогда взорвите левобортный мост. Отступайте ко внутренним шлюзам. Вы близко?
– Так точно! – ответил Удакс. – Но если лишить их подступов к кораблю, кто знает, что они сделают дальше.
– Не время об этом думать! Выполняйте, солдат!
Вдали что-то громыхнуло, словно автобус врезался в людную остановку. Я ожидал, что завоют сирены, но «Беспощадный» был так сильно поврежден, что не нашел сил даже завыть.
– Он здесь, – произнес я.
– Кто? – спросила Сиран.
– Наш приятель из тоннеля.
– Демон? – изумилась она, и я представил, как кровь отхлынула от ее лица.
– Будьте начеку, – предупредил я и, повернувшись к ней, поднял кулак. – Со мной?
Мой верный центурион и соратник кивнула и ударила кулаком в кулак.
– Как в Колоссо?
– Как обычно, – ответил я. – Идем.
Ведя свою маленькую группу по коридору, я следил за звуками перестрелки внизу. Кашель плазмы и крики солдат эхом разносились по кораблю.
– Враг в трюме!
– Есть контакт! Есть контакт!
– Адские боги, ну и махина!
– О Мать, защити нас…
Крики.
Затем в ухе зашептал чужой голос, высокий, ледяной и неприятно близкий:
– Выходи! Выходи, hurati. Где ты прячешься?
Все замерли. Их не было на мостике, и раньше они его не слышали. Сьельсин говорил на галстани, без эмоций и интонаций – видимо, пользуясь встроенной программой. Как Кхарн Сагара общался с помощью машин, так и генерал ксенобитов разговаривал чужим голосом.
– Оно слышит все, о чем мы говорим, – с ужасом понял я. – Видимо, система связи взломана.
– Ты не будешь прятаться вечно, – прошептал вайядан. – Я тебя найду.
– Можем отключиться? – спросила Сиран.
Мне в голову пришел более важный вопрос, но вслух я его не произнес: может ли оно подключиться к «Тамерлану»?
– Нужно спешить, – боясь быть подслушанным, сказал я вместо ответа.
Двери в трюм остались открытыми с тех пор, как сьельсины разграбили корабль. Воздух весь вышел, а содержимое было либо украдено, либо испорчено. С потолка свешивались оголенные искрящиеся провода, а на полу лежали трупы людей – наших людей. Их разорвали на куски, и теплая, оранжево-золотая в инфракрасном излучении моей камеры кровь еще кипела в вакууме.
– Куда подевалась эта тварь? – спросил один солдат.
– Я рядом, – прошептал нам в уши сам инопланетянин. – Рядом. Рядом. – Тварь по-прежнему говорила человеческим языком, чтобы солдатам было понятно… и страшно.
Вспомнив, как существо напало на нас в зале у казарменного блока, я поднял голову, ожидая увидеть его по-паучьи крадущимся по потолку, с магнитами в руках и ногах, а может, просто с цепкими когтями. Но наверху были лишь тонкие тени мостков и крановых порталов, начертившие в темноте уменьшенную копию инопланетного трюма.
– Хочу на тебя посмотреть, – сказало существо, очевидно обращаясь ко мне; мои подозрения тут же оправдались. – Значит, убил Отиоло? И Улурани? Ты меньше, чем я ожидало… впрочем, все вы мелкие.
Я отошел от группы, не снимая пальца с активатора клинка.
– Ты служишь Дораяике?
– Создатели зажгли для него звезды, yukajji. Они горят так ярко, чтобы ты увидел, чего он достигнет.
– Посмотрим, – ответил я.
Голос Иубалу звучал прямо в ухе, и мне показалось, что я расслышал, как по корабельному остову разносится тихий стук металла о металл. Звук терялся за стрельбой и шумом развернувшейся наверху и вокруг нас битвы.
– Он превратит ваши планеты в пылающие факелы. Он напьется вашей крови!
Я надеялся, что вскоре к нам присоединится Удакс, и воскликнул:
– Покажись, тварь!
Я еще слишком хорошо помнил костяную башню и останки человека на обеденном столе. Гнев заставлял меня двигаться, несмотря на усталость. Я был готов.
– Мы рассчитывали, что вас будет больше, но даже не надеялись, что прилетишь ты. – Голос вайядана сочился ядом. – Он давно мечтал заполучить тебя в свою коллекцию, Дьявол Мейдуа.
По спине пробежали мурашки, и я едва не активировал меч. Но нельзя было поддаваться страху. Прежде, на Эринии, я уже сражался с подобным демоном, но тот был увечным и неполноценным. Здесь перед нами было могучее чудовище. Я вспомнил Калверта, Возвышенного из подземелий Вечного. Он двигался стремительно, быстрее, чем мой человеческий глаз мог углядеть.
«Нужно заманить его в коридор, – подумал я, но не произнес эту мысль, ведь тварь нас подслушивала. – В открытом месте оно нас перебьет».
Вдоль стены я двинулся к одному из множества боковых выходов. Там начинался извилистый путь к кубикуле, где несколько солдат охраняли спящих в ледяных гробах живых мертвецов. Неплохо было бы дождаться подкрепления, но нам во что бы то ни стало нужно было туда попасть. Выходить в трюм было ошибкой; я зря повелся на предсмертные крики оставшихся там людей.
Но надежда была… пока тварь продолжала болтать.
– Что ему от меня надо?
В наушнике раздался холодный смех, и я снова расслышал слабое клацанье металлических когтей. Поглядев туда-сюда, я ничего не увидел, ни в естественном освещении, ни в инфракрасном. Что бы экстрасоларианцы ни сделали с вайяданом, он больше не светился живым огнем.
«Возможно, он мертв, – подумал я, а в ответ хор голосов ответил мне из глубин моего собственного сознания: – Живой мертвец. Живой мертвец. Живой мертвец».
Клацанье раздалось снова, и я представил, как тварь бледным пауком ползет по стене или крадется во мгле позади тяжелого погрузочного оборудования.
– Чего хочет? – повторил сьельсинский генерал. – Ты его враг! Он хочет сломать тебя. И поблагодарить тебя.
– Поблагодарить?..
Я жестом приказал Сиран и остальным следовать за мной и держаться спиной к стене. Те развернулись и заняли позиции у выхода.
– за что меня благодарить?
– Ты уничтожил двух его врагов. Сократил ему путь к цели.
«Двух?» – не сразу сообразил я.
– Отиоло и Улурани?
– Он станет Aeta Ba-Aetane, первым с тех пор, как Элу отправил нас к звездам.
– Аэта ба-аэтани, – повторил я. – Князь князей?
Меня вдруг осенила неприятная мысль. Если кланы сьельсинов объединит общая цель и стратегия, война станет для нас сущим адом. Сейчас разрозненные кланы грабили что могли, жгли планеты и забирали рабов где попало. Для легионов борьба с ними была равносильна тушению костров у городской стены – по одному, по два. Вместе кланы могли уничтожить звезды.
Я вспомнил Каракса с Арамиса и Бледного короля, с которым он встретился над Гермонассой.
«Корона? – сказал он. – Да, была. Серебряная».
Я вновь увидел увенчанного серебряной короной демона в окружении чудовищ, за спиной которого пылала Галактика. Теперь не оставалось сомнений: то был Сириани Дораяика, Бич Земной.
– Он Shiomu, – сказало Иубалу.
– Пророк? – уточнил я.
– Ему известно будущее! – воскликнул генерал-вайядан. – Он говорил с Наблюдателями! С великими, живущими в ночи!
– С Тихими? – спросил я, шагая обратно в трюм.
Тьму разрезал фиолетовый луч, но она вновь сомкнулась за ним, как морские волны.
Развернувшись, я понял, что один из моих солдат выстрелил в потолок. Дуло его плазмомета еще дымилось.
– Прекратить огонь! – приказал я.
– Не попал, hurati, – раздался насмешливый голос, и что-то заскребло наверху.
– Dein belutono ba-Caihanarin ne? – спросил я на сьельсинском, чтобы не сомневаться, что меня правильно поймут.
«Что тебе известно о Наблюдателях? О Тихих?»
– Не смей произносить их имена! – заверещал вайядан.
Сию же секунду небеса обрушились. Вспыхнул красный огонь, мгновением спустя раздался грохот. Я инстинктивно активировал меч и направил туда, откуда должен был выскочить враг. Но дым рассеялся, лязг стих, и я увидел лишь поваленный и искореженный кран. Трое солдат принялись стрелять по мостам и стрелам кранов, освещая вспышками полумрак.
Но стрелять было не по кому. По крайней мере, наверху.
Сбоку от нас вылетела согнутая металлическая решетка вентиляционного шлюза. Не успел я сообразить, что происходит, как снизу взмыло бледное пятно и нечто набросилось на солдат. Мои глаза фиксировали все с секундной задержкой. Пятном было Иубалу. Меня пронзила мысль, что его появление означало, что на борту больше одной химеры и за Кейдом явилась другая. Увидел его руку, бледную, как рука самой Смерти, торчащий из запястья длинный клинок и прижатый, чтобы не мешать, когтистый палец. Гоплит съежился и остолбенел.
Тварь была настолько стремительна, что блокировала удар меча щитом. На секунду люди и машина Бледных застыли, словно на каком-то мрачном карикатурном полотне. На секунду. Никто не шевелился. Никто не решался пошевелиться.
Но секунда прошла. Быстротечное время не останавливается.
Первой выстрелила всегда хладнокровная и невозмутимая Сиран.
Вспышка озарила трюм, но луч рассеялся вокруг энергощита ксенобита. Конечно, у него был щит. Я невольно стиснул зубы. Иубалу повернуло безглазую голову к нам с Сиран, оскалилось черными стеклянистыми зубами и прыгнуло.
– Назад! – крикнул я, бросаясь в сторону.
Сиран едва успела скользнуть за опору, поддерживавшую наверху мостки.
Одна из четырех рук Иубалу описала дугу, опуская белый меч. Циркониевый клинок отскочил от сталетитановой опоры с колокольным звоном. Второй такой же клинок появился из другой руки химеры и ударил за опору, но Сиран смогла увернуться. Наши щиты замедляли атаки Иубалу. Это помогало, но лишь до той поры, пока щиты выдерживали. Третьей рукой химера раскрутила нахуте и метнула. Дрон не представлял для нас мгновенной угрозы, но отвлекал внимание, когда мы не могли позволить себе отвлекаться. Двое солдат окружили его, чтобы атаковать, но в плече демона тут же возникла бойница. Иубалу даже не пришлось поворачиваться, чтобы открыть плазменный огонь по гоплитам. Глаза были у него по всей голове, и я догадался, что какой-то деймон внутри помогает его некогда органическому сознанию следить одновременно за всем, что видят дополнительные глаза. Щиты гоплитов рассеяли плазму, и одному удалось проникнуть внутрь энергетической защиты чудовища и выстрелить. На белой эмали брони химеры остался черный дымящийся след, да и только.
Мгновение спустя Иубалу с разворота пнуло солдата когтистой металлической ногой в челюсть. Я не столько услышал, сколько почувствовал, как сломалась шея. Тело взмыло в воздух и отлетело далеко за пределы видимости, ударившись в потолок. Я не успел понять, где солдат упал, потому что демон-машина сразу же крутнулся и едва не расплющил кулаком второго гоплита, как консервную банку. Амортизирующая подкладка скафандра смягчила удар, защитив внутренние органы, но парень свалился на пол и прокатился футов сорок-пятьдесят.
Огрызнувшись, тварь повернула ко мне не прикрытые веками глаза, оттопырила губы, демонстрируя мертвые десны. Один ее металлический кулак сжался и втянулся в запястье. На его месте появился белый острый как жало клинок длиной с неестественно вытянутое предплечье Иубалу, чуть короче, чем ирчтанская зитраа.
– Shiomu iunane o-okun darathar, – произнесло существо. «Ты нужен шиому живым». – Но он не запретил мне тебя поломать.
Клинок метнулся быстрее, чем я мог уследить. Слишком стремительно. От его столкновения с моим щитом по всему трюму разнесся громовой раскат.
Сиран что-то выкрикнула, началась стрельба. Плазма не наносила урона щитам вайядана. Я сообразил, что она кричала.
– Используйте копья! Копья!
Это было разумно. Лучи энергокопий истощали щиты быстрее, чем плазма кинетического оружия.
Словно в ответ на это плечевая пушка Иубалу повернулась и начала стрелять по солдатам за моей спиной. Я упустил из вида нахуте; змея либо также кружила позади, либо над нами. Моим ответом сьельсинскому генералу был выпад в живот. Иубалу уклонилось, шагнув назад, и отбило клинок предплечьем.
Как я и боялся, его тело оказалось из адаманта, из тех же длинноцепочечных молекул, из которых делали корпуса звездолетов. Ничто, включая высшую материю, не могло его разрубить.
Широченная ухмылка растянулась еще шире, сквозь зубы со свистом вырвался воздух. Тварь снова занесла руку-меч и рубанула, на этот раз медленнее. Достаточно медленно, чтобы пройти сквозь мой щит. Я пригнулся, поднырнул под руку и отскочил в сторону. Во время маневра я держал меч высоко, и жидкий синий клинок встретился с бледным клинком химеры. Высшая материя была сильнее керамики; мой меч отсек сьельсинский у самой рукояти, отправив бледное оружие в полет к стене трюма.
– Адриан! – раздался в ухе голос Сиран. – В сторону!
Я не мешкая метнулся к стене, одним прыжком разорвав дистанцию между собой и демоном на добрых три метра. Тут же раздался оглушительный взрыв гранаты. Восстановив равновесие и самообладание, я обернулся и увидел на месте сьельсина-машины облако плазменного пара и шрапнели. Сквозь туман вытянутый профиль химеры казался почти человеческим. Четыре руки чудовища повисли, из одной по-прежнему торчал обломок меча. Из тумана выплыла его ухмылка, как оскал дикой кошки в освещенных луной джунглях на заре времен.
Но, не считая утраченного меча, повреждений у Иубалу не прибавилось.
Химера поднесла обломок к лицу. Что это было – удивление? Недоумение? Приветствие? Или просто отрешенное любопытство? Даже сейчас я не могу сказать. Существо сложило пальцы и без лишних церемоний сбросило обломок, как сбрасывают израсходованный резервуар плазмомета.
– Oyumn juu ne? – спросило оно.
«И это все?»
И тут оно скрылось, бледным пятном метнувшись к середине трюма.
Отступает? Почему?
– Назад в коридор! – крикнул я, бросаясь к выходу.
За спиной раздался грохот, словно раскат грома в дождливую ночь, и я понял. Тварь двигалась так быстро, что сотрясала воздух. Третий и последний из сопровождавших нас солдат с криком шмякнулся о стену. От удара столь массивного, как сьельсинская химера, существа, да еще и нанесенного с такой скоростью, щит спасти не мог. Это было все равно что попасть под шаттл. Солдат даже не успел вскрикнуть во второй раз.
Зато закричал другой. Жуткий вопль наполнил трюм и наши уши. Я понял все, не оборачиваясь. Кричал второй солдат, ударенный Иубалу. До него добрался нахуте.
Я отключил его от линии связи.
Все трое гоплитов были мертвы.
– Сиран! Уходи! – гаркнул я, выталкивая ее в коридор. – Ему нужен я! Спасайся!
Среагировав на наше появление, в коридоре зажглись лампы. Одна заискрилась и потухла. Корабль затрясся – то ли в ходе ожесточенной битвы вокруг, то ли от дистанционной бомбардировки «Тамерлана».
Я захлопнул за спиной дверь, понимая, что даже четыре дюйма чистого титана не задержат химеру надолго.
Впереди, за запечатанными и неиспользуемыми казармами, была кубикула. Там оставалась часть группы Паллино. То ли пятнадцать человек, то ли две декады. Я не помнил и не мог спросить, не открыв карты преследовавшему нас чудовищу, – разумеется, если предположить, что машины, усиливавшие восприятие вайядана, еще не предупредили его о том, что там засада. Наши сапоги стучали по металлическому полу под жужжание и скрежет металла – Иубалу вскрывало за нами толстую дверь.
Я запнулся и ухватился за стену, чтобы не упасть. Перед тем как броситься в бегство, я деактивировал меч.
– Удакс, где вы? – прохрипел я в коммуникатор, не выпуская руки Сиран и не позволяя женщине замедлить бег.
Я знал, что Иубалу слышит, но не придавал этому значения. Это было не важно.
– Заняты, человек! – мгновенно проверещал ирчтани.
– Что случилось?
– Не знаю! – ответил он. – Здесь все мигает. Они остановили наступление по левому борту!
– Включили тревогу, – ответил я, все еще придерживаясь за стену.
Должно быть, Кейд. Бравый центурион наконец сделал свой ход.
– Валка… – огибая угол, позвал я, – Валка, топливо сбрасывается?
Она была на связи.
– Не уверена. Я… – Ее голос казался дальше, чем когда бы то ни было, как будто я находился на дне колодца, а она вещала сверху. – Да!
От облегчения я едва не привалился к переборке. Кейд справился.
Да обретет его душа покой на Земле.
Скрежет металла преследовал нас по всему коридору; за ним послышалось ровное «клац-клац-клац» железных когтей по полу. Иубалу приближалось, шло за нами по пятам.
– Kianuri mnu ne? – донесся сзади его голос.
«Бежите?»
Затем оно произнесло нечто, смысла чего я не понял, прошептало мне прямо в ухо по взломанному каналу:
– Uboretata ioman ti-belu sha ba-aetane. – «От вашего аэты я ждало большего».
Но раздумывать над этим не было времени.
Просигналив Сиран, я полностью отключил рацию.
Время для слов прошло.
Успели! Менее чем в двадцати ярдах маячила дверь кубикулы, круглый запечатывающийся портал.
– Откройте! – также отключив рацию, закричала Сиран в микрофон скафандра.
Никакой реакции не последовало, но мы не сбавили хода. Клацанье когтей за спиной ускорилось, и я представил, как вайядан по-обезьяньи скачет за нами, но ни оборачиваться, ни включать камеру заднего вида не стал.
– Откройте! – вновь закричала Сиран. – Откройте!
С третьего раза солдаты поняли. Дверь открылась; на пороге появились двое легионеров с короткими копьями наперевес. За нашей спиной что-то громыхало и ворочалось, словно сбитая с ног лошадь.
– Милорд, ложитесь! – воскликнул один из солдат.
Я нырнул в техническую нишу справа от себя. Сиран бросилась ничком на пол, перекатившись так, чтобы сразу же нацелить собственное копье в направлении, откуда мы прибежали.
Иубалу прыгнуло, но коридор был слишком узок для его высокого и широкого тела, и вайядан задел спиной потолок, упав в нескольких ярдах от Сиран и в считаных футах от меня. Сиран с легионерами открыли огонь, поливая сьельсинского генерала невидимыми лучами из копий. На миг мне показалось, что тот начал обугливаться и дымиться.
Улучив момент, пока химера восстанавливала равновесие, я поднялся и занес меч. Высшая материя засверкала подобно лучу лунного света. Я нанес удар, чиркнув клинком по бронированному плечу твари, и отрубил плечевую пушку. Иубалу двинуло назад локтем, попав мне прямо в солнечное сплетение. Почти всю силу удара приняла на себя броня, но я все равно едва не задохнулся и подлетел так, что тоже ударился о низкий потолок.
– Адриан!
Спустя мгновение я шлепнулся на пол, оставив мечом тонкий как волосок разрез в стене.
Свет погас. Должно быть, в падении я разрубил проводку.
Мне хотелось лежать, просто лежать здесь. Я едва мог пошевелиться, едва мог дышать.
Но шевелиться было нужно. Иубалу почти пришло в себя. Белые руки вцепились в поручни, предназначенные для того, чтобы держаться в условиях невесомости. Вайядан поднялся, словно затонувший корабль из морских глубин.
«Ну же! – кричала каждая моя нервная клетка, каждая мышца. – Вставай!»
Неуверенно, с медлительностью ржавых часов я сдвинул с места ладони, согнул ноги в коленях. Меня схватили чьи-то руки – руки в перчатках, не стальные. Сиран с легионером поволокли меня по полу к кубикуле.
Перетащили через порог.
Через миг я услышал глухой взрыв гранаты. Потом еще один. Затем раздались шипение и вой… от боли?
– Достал его! – радостно воскликнул солдат.
Но ему не хватило ума не задерживаться в проходе. Белые руки вытянулись из тумана и сцапали бедолагу за плечи. Он заорал, раздался хруст отрываемых конечностей.
– Огонь! – скомандовал я, осознав, что голос вернулся ко мне, и без сил привалился к переборке у двери.
Внутри было больше десятка человек, все они выстрелили. В дверной проем понеслись плазменные заряды и лучи копий – воплощение огня.
На миг повисла тишина. Тишина и отдаленный шум боя, распространявшийся по изношенному остову «Беспощадного».
– Попали? – спросил солдат.
Сиран шикнула на него. Я приготовил меч.
За край двери ухватилась железная рука. Потом еще одна. Потом третья.
Иубалу издало высокий пронзительный рев, похожий то ли на крик хищной птицы, то ли на вой фантастического призрака. Я не видел, но представлял, как его белый шлем и неестественно широкая ухмылка появляются из дыма и пара.
– Огонь! – снова скомандовала Сиран.
Вспыхнула фиолетовая плазма, но Иубалу это не остановило. Оно рванулось вперед, выпуская из запястий белые клинки. Времени на раздумья не было. Импланты вайядана, судя по всему, позволяли ему видеть на триста шестьдесят градусов. Еще немного, и оно обнаружило бы мое укрытие у двери. Нужно было действовать сейчас или не действовать вовсе.
Но в следующий миг все мои мысли застыли. С тихим гудением и механическим щелчком в груди Иубалу открылось окошко, откуда полетели ракеты. Четверых солдат накрыло сразу, крайние ясли в ближайшем ряду взорвались облаком из стекла и металла. Хлынула фиолетовая жидкость, испаряясь на холоде. Мне нужно было, чтобы враг сделал еще один шаг.
Иубалу его сделало.
Его белая броня местами обгорела и почернела, и я счел это хорошим признаком, несмотря на устойчивость адаманта. Щиты были истощены непрерывным огнем. Но это было уже не важно. Моей целью была не броня демона, а сочленения между ее фрагментами, сочлененный титан под углеводородными пластинами.
Обычный металл не стал для меня преградой. Как и давным-давно на Воргоссосе, в сражении с Возвышенным Калвертом, я утопил острие меча в шарнирном соединении, которым одна из четырех рук Иубалу крепилась к торсу. Повернул клинок, отрубив руку. Она с лязгом упала на пол. Я отскочил, но слишком медленно. Когтистая нога Иубалу зацепила меня за бок, и вместо прыжка я, скользя, проехался по полу.
Но я своего добился. Прежде чем Иубалу успело напасть на меня, Сиран с солдатами вновь открыли огонь. Сьельсин подпрыгнул, зацепился за кусок подвесного рельса, по которому транспортировали крионические капсулы, и через головы солдат вскочил на составленные друг на друга ясли. Химера выстрелила из встроенных в оставшиеся руки дисрапторов, но благодаря щитам мы все остались невредимы.
– Ты за это заплатишь, hurati, – не переставая растягивать ухмылку, произнесло существо.
Несмотря на боль, я поднялся на ноги. Кажется, ребра остались целы. Ушиб был сильным, но ничего не сломалось.
– Так спускайся и возьми свою плату! – сказал я, наставляя меч на врага.
Вместо ответа Иубалу презрительно ударило клинком вниз, пронзив спавшего в капсуле человека.
– Когда хозяин с тобой разделается, я попрошу у него твои кости, – объявило Иубалу, словно обращаясь к аудитории. – Возможно, твой череп увенчает все остальные.
– Мечтать не вредно! – ответил я, не зная, что еще сказать.
Тут снизу взмыла темная фигура, схватив Иубалу за руку. За ней – другая. Крутанувшись в воздухе, они дернули химеру и скинули с высоты. Все произошло стремительно, и я не сразу понял, что это Удакс уже второй раз за день появился в нужное время в нужном месте. Он с другим ирчтани уселись на капсуле, на которой только что сидело Иубалу. Второй ирчтани поднял плазменную винтовку – нет, плазменную гаубицу – и выстрелил. Из ствола вырвался не луч, а настоящий поток фиолетового пламени. Пламя охватило ксенобита, и я даже испугался, что чудовищный жар повредит и расплавит чувствительную крионическую аппаратуру, находившуюся по обе стороны. Но это уже не имело значения. Ирчтани не останавливался, пыхая перегретой плазмой, словно неоновый дракон. Пламя было настолько ярким, что энтоптика моего скафандра приглушила яркость почти до минимума.
За победу всегда приходится платить. Я молился, чтобы ближайшие капсулы оказались пусты, и надеялся, что эта атака отомстит за гибель людей, а не погубит еще больше. Броню чудовища плазма расплавить не могла, но от перегрева непременно должны были пострадать все компоненты, изготовленные из обычного металла, и любые остатки органической материи.
Я вскинул меч, приветствуя Удакса, и поспешил поближе посмотреть на конвульсии врага.
Но демоны умирают долго.
Иубалу выстрелило из руки белым клинком, как копьем. Острие пронзило грудь сородича Удакса насквозь, пробив керамический доспех и трубчатые кости ирчтани. Иубалу поднялось, светясь вишнево-красным в тех местах, где находились перегревшиеся и расплавленные металлические элементы. Химера двигалась медленно, суставы перекосились и вышли из впадин, но в остальном все было как прежде: три руки, когтистые ноги, последний одинокий белый клинок. Иубалу пользовалось им, как тростью, царапая керамическим острием металлический пол. Поднявшись, оно в ярости ударило ближайшие ясли. Хлынула крионическая жидкость, с шипением испаряясь с поверхности сияющего титанового тела химеры.
Удакс выстрелил из винтовки, но заряд отразился от керамического нагрудника, не причинив вреда. Генерал-вайядан поднял одну из оставшихся рук и выстрелил в ирчтани, как будто тот был какой-то мухой. Из потайного отсека вырвался нахуте и бросился на Удакса, заставив его расправить крылья и отпрыгнуть.
Безликая голова Иубалу повернулась ко мне, и я заметил, что шлем скрыл его ухмылку, защищая последнее, что осталось от плоти. Но не прошло и секунды, как пластины раскрылись, и ухмылка вернулась.
– Тебе не победить, – произнесло Иубалу, по-прежнему опираясь на меч. – Вы окружены. Мы превосходим вас числом. Вы уже потеряли один корабль, и скоро я принесу и скормлю тебя хозяину.
Раздался звонкий щелчок, и меч отсоединился от руки чудовища, перейдя к нему в ладонь.
– Ты едва стоишь на ногах, – заметил я, хотя и сам был побит и измотан.
Ответа не последовало.
Только усмешка.
Иубалу наставило на меня меч, повернулось, взяло его двумя руками и занесло, как палач заносит топор. Третью руку оно держало поперек туловища. Я едва не усмехнулся. Нам предстояла странная дуэль. Иубалу не могло скрестить со мной клинки, и ему пришлось бы вопреки всем принципам блокировать мои атаки собственной рукой или другими бронированными частями тела.
Мои цели были весьма малы: подколенные, тазобедренные, локтевые и плечевые сочленения. И лицо, единственная видимая часть химеры, которая была из плоти. Я поднял меч, целясь прямиком в злобную ухмылку, которая вдруг оказалась прямо надо мной.
Белый меч опустился, а одновременно с ним ударила третья рука. Плазменная пушка ирчтани подействовала; обе атаки были медлительными – что в данном случае означало «не менее быстрыми, чем атаки самых быстрых людей, с кем мне доводилось сражаться». Даже моей евгенической палатинской силы и ловкости едва хватало. Мне пришлось отскочить от опустившегося клинка и парировать удар руки. Будь сьельсин человеком или даже обычным сьельсином, мой меч срезал бы с его руки кожу и беспрепятственно рассек грудную клетку, легкие и сердце.
Но в данной ситуации Иубалу развернуло меч и попыталось резануть меня горизонтально. Клинок оказался чересчур длинным для фехтования в узком проходе и зацепил криокапсулу по правую сторону от химеры. Я ворвался в зону досягаемости рук вайядана, и он повернулся ко мне. Я собирался обежать его кругом, чтобы заставить подставить спину под огонь Сиран и солдат. Увести от спящих людей.
Генерал-вайядан скакнул вперед, заметно хромая на левую ногу. Героическая атака ирчтани сплавила сустав, сделав его неподвижным. Не имея возможности орудовать мечом в тесном пространстве, химера нанесла боковой удар свободной рукой. Я не стал его блокировать, просто пригнулся. Железный кулак ударил по приборной панели криокапсулы, вдребезги разбив чувствительный экран. Разозленное собственной неповоротливостью, Иубалу еще раз шарахнуло по панели и огрызнулось.
Оно не стреляло по мне ракетами. Может быть, больше не могло? Но по сравнению со мной оно все равно было могучей горой и обрушивало на меня лавиноподобные атаки, тесня мощными ударами двух рук и на весу держа в третьей меч подобно жалу скорпиона. Я не принимал удары по-боксерски, ведь каждый из них мог превратить в труху мои кости. Я просто уклонялся от них, стараясь не терять равновесия.
Тут опустился меч. Его керамическое лезвие ударило мое плечо так сильно, что разрубило бы пополам, если бы не доспех. Я почувствовал, как подкладка укрепилась в ответ на удар, гелевая прослойка между слоями нанокарбоновой нити стала тверже камня. Тверже стали. Мне крайне повезло, что удар пришелся по левой руке. Искусственные кости не почувствовали боли, не пострадали, как настоящие. Но у меня все равно вырвался крик, а силы удара хватило, чтобы мои колени подогнулись и я упал.
– Сдавайся! – воскликнуло Иубалу, схватив меня за маску железной рукой и откинув назад, как в каком-то жутком танце.
Черные прозрачные зубы приближались, и мне вспомнилось, как вытянулись клыки князя Аранаты, когда тот вырвал глотку сэра Вильгельма. Другой рукой Иубалу принялось водить по моему забралу, как будто лаская. Меня охватил абстрактный ужас, я попытался встать. Но Иубалу держало меня с такой силой, что подняться было невозможно. Чем занимались Сиран и солдаты? Почему не шли мне на подмогу?
– Сдавайся!
Губы химеры не шевелились. Слова шли из динамиков, запрятанных глубоко в груди чудовища, из-за повреждений звук был нечетким. Лицо Иубалу представляло собой мертвую таксидермированную маску, памятник существу, которым оно когда-то было.
Я не мог вырваться.
Не мог вырваться.
Но моя рука оставалась свободна, а в ней по-прежнему был меч. Я вслепую, наугад махнул им. Клинок из высшей материи ударился о бронированный бок Иубалу, но оно, казалось, даже не заметило. Заметило не сразу. Только когда третий удар пришелся в локтевой сустав одной из оставшихся рук. Давление на шлем ослабло, и я упал. Рявкнув, Иубалу схватило меня за ногу и подняло с пола.
Лишь тогда Сиран с солдатами начали стрелять. Плазма расчертила воздух, один луч отразился от моей энергетической завесы, и через мгновение я уже летел вдоль капсул в дальний конец прохода. Я шлепнулся возле самой стены и прокатился по полу, скрежеща доспехами. Остановился в считаных футах от костяной горы. Меч я не выпустил. Иубалу ринулось на меня подобно медленно падающей башне. Оно даже не обратило внимания на стреляющих в спину людей, не почувствовало, как доспехи облизывает плазменный огонь. Одна его нога совсем перестала двигаться, сустав окончательно запаялся, но вайядан все равно приближался, все равно был опасен, все равно был сложным противником для простого палатина.
Раздался взрыв гранаты, сопровождаемый фиолетовой вспышкой, и Иубалу повалилось на четыре ближайшие криокапсулы.
– Стойте! Стойте! – закричал я, прежде чем солдаты Сиран бросили еще гранаты. – Спящие!
Теперь, когда мне удалось выманить вайядана от яслей, я еще меньше хотел рисковать жизнью и здоровьем людей.
Услышав меня, Иубалу свободной рукой пробило ясли и за горло выдернуло оттуда спящего вместе с проводами и трубками. Сжало руку. Металлические пальцы легко смяли плоть и кость, превратили шею и плечи в месиво. Бросив изуродованное тело под ноги, оно принялось топтать его, смешав ребра и органы в красно-коричневую пасту. Все это – с прежней ухмылкой. В ярости я сунул пальцы под защелку за ухом и заставил шлем раскрыться и сложиться.
– Эй! – крикнул я, срывая с головы капюшон.
Холодный воздух кубикулы хлынул в лицо. Я застучал кулаком в грудь, как в барабан.
– Эй!
Я стоял, как Беовульф перед Гренделем, один на узкой полоске пола. Костяной обелиск за спиной словно подталкивал меня, подгонял: «Отомсти за нас. Отомсти за нас. Отомсти!» Я мысленно слышал их сиплые голоса из Ревущей Тьмы. Но оборачиваться не стал, потому что чувствовал, что увижу эту божественную тьму и силуэты мертвецов, указывающие мне, как указывал мой собственный двойник, верный путь из этого жуткого места.
Вперед.
Насквозь.
Но мне не пришлось делать шаг. Разбрызгивая месиво, Иубалу заковыляло вперед, занося меч. Помня о том, что моя голова теперь открыта, я выставил клинок в направлении чудовища.
Генерал-вайядан вновь испустил истошный вопль, высокий и пронзительный, словно скрежет металла по стеклу. В ответ я оскалился почти по-сьельсински.
Чудовище прыгнуло. Атаковало. Покрытый ошметками плоти кулак Иубалу врезался мне под руку, и я стиснул зубы. Броня приняла основную нагрузку на себя. Мой меч без видимого эффекта отскочил от бронированной ноги химеры. Преодолевая боль, я вскинул его над головой, чтобы парировать удар. Высшая материя и керамика вновь встретились, и керамика со вздохом уступила. Клинок отлетел в сторону. Иубалу с воем ткнуло меня в грудь обломком, заставив потерять равновесие. Отшатнувшись, я сплюнул и заметил в слюне кровь. Боль в ребрах казалась далекой, едва слышимой за стонами мертвых в моей голове.
Белые руки из сегментированного металла потянулись ко мне. Я не мог убежать и вместо этого прыгнул вперед, поднырнув под когтями Иубалу. В прыжке деактивировал меч. Я по-борцовски врезался в тело химеры и, пусть не мог тягаться с ней габаритами и весом, приставил рукоять меча к нагретому бедренному суставу и включил активатор. Высшая материя расцвела, ровно и начисто отрубив Иубалу ногу. Балансируя, я навалился на огромную химеру всем весом. Тварь повалилась назад, и я отскочил как раз в тот момент, когда подоспели легионеры. Грохот от падения был таким, что я не удивился бы, если бы в стальном полу остались дыры.
– Лорд Марло! Отойдите! – крикнул один солдат.
– Стойте! – рявкнул я, увидев, как сверкнула граната.
Но было поздно.
Взрыв прогремел совсем рядом с поврежденным бедром; Иубалу еще не успело пошевелиться, как ему разорвало пах и нижнюю часть живота. Оставшись без ног и без двух рук, чудовище беспорядочно отмахивалось от окружавших его солдат – людей и ирчтани.
– Руки! – кричал я. – Не убивайте его!
Заварить суставы оставшемуся без щитов и потерявшему подвижность чудовищу было нетрудно. Языки плазмы быстро справились с работой. Но даже с оплавленными суставами Иубалу смогло подтянуть руки к себе, согнуть их в подобии защитной боксерской стойки.
Держась за бок, я склонился над ним и приставил клинок к впадине c кронштейнами и пучками арматуры на месте шеи.
– Ты проиграло, – сказал я. – Сдавайся.
Иубалу глядело на меня безглазым лицом. До сих пор мне не довелось рассмотреть его вблизи, и лишь теперь я заметил эмблему на его груди: нечеткий контур ладони, шестипалой, белой на белом фоне. Это ввело меня в недоумение. Сьельсинам была неведома живопись. Они не рисовали, не воплощали окружающие предметы в образах. Единственным видом искусства у них была каллиграфия, округлое письмо ударитану, адаптированное из анаглифов Тихих. Изображение руки на груди Иубалу было столь же невероятным, как книга, написанная собакой.
– Вы лишились топлива. Бежать некуда, – сказал я, прижав меч плотнее.
Нанокарбоновая арматура разошлась без повреждений, но за ней я увидел витую стальную проволоку. Мышцы органического лица дергались, словно при пытке электрическим током.
– Сдавайся. Ietta, – повторил я на родном языке чудовища.
– У нас есть другие корабли!
Мой меч сверкнул, отрубив одну из оставшихся рук у плеча.
– Сколько еще мне отрезать, прежде чем ты сдашься?
Я пнул эту руку и поморщился от боли в груди. Вновь приставив меч к горлу чудовища, добавил:
– Я предлагаю тебе то же, что давным-давно предлагал ичакте итани Отиоло. Сдавайся, и я прослежу, чтобы всех вас вернули хозяину.
Уванари сдалось сразу, увидев в этом способ спасти себя и исполнить долг перед князем и хозяином. Иубалу, как выяснилось, понимало свой долг иначе. А может, знало, что его искусственные, изготовленные руками человека компоненты попадут к нашим техникам, а все, что скрывает механизм, заменявший ему мозг, будет выведано схоластами Капеллы и использовано в войне против его хозяина.
Последняя рука вайядана сжалась, раскрылась и снова сжалась. Локоть не сгибался, плечо не шевелилось, но чудовище смогло указать на меня и впервые за весь день пошевелило губами.
– О возвращении не может быть и речи. Сдаться нельзя. Он идет. Он отомстит за нас.
Опасаясь, что у Иубалу напоследок припасена какая-то уловка, я еще сильнее прижал меч к его шее.
– Прикажи своим прекратить сопротивление, – сказал я. – Живо!
Уловка действительно была припасена. В глубинах механизмов его тела и разума что-то умерло. Иубалу прекратило даже попытки шевелиться, голубые огоньки, слабо светившиеся внутри его, погасли. Все стихло. Наступила гнетущая тишина. Оторванные конечности, искореженное тело, одинокая уцелевшая рука… все это в мгновение ока изменилось. Теперь я стоял не над телом, не над останками чудовищной химеры, а над простой грудой металла и керамики. Пустой оболочкой.
Почти пустой.
Я сообразил, что Иубалу, должно быть, стерло свою память и личность со всех носителей, на которых они были записаны, но не умерло. Спустя мгновение его губы зашевелились, шепча неразборчивые слова.
Я отключил меч и с трудом присел на колено, чтобы лучше слышать.
– Он видел ее, hurati, – разобрал я, и кровь застыла в моих жилах. – Видел твою смерть. Жертву… – Растянутые в медвежьей ухмылке губы обвисли, и я понял, что теперь генерал-вайядан точно мертв.
Я не поднимался с колена до тех пор, пока не подошла Сиран.
– Тебе стоит включить рацию, – раздалось из динамиков ее скафандра.
– Что случилось? – спросил я, следуя ее совету.
На меня обрушился поток новостей. «Минтака» была освобождена. Сьельсинов в трюме разбили, а Корво с Аристидом после гибели центурии Кейда устроили массированную бомбардировку кормовой части сьельсинского корабля, уничтожив всех сьельсинов, кто оставался в моторном отсеке. Подкрепления прибыли и теснили врага по всем фронтам. Для нас неминуемое поражение превратилось в победу, а для сьельсинов ранний триумф обернулся катастрофой.
Я толком ничего не слышал. Все мои мысли были заняты последними словами Иубалу.
«Он видел твою смерть».
Я тоже ее видел. Видел тысячи тысяч раз, ступая в сияющие воды реки времени. Меня сжигали и распинали, отрубали голову, били в спину. Пытали и вешали. Меня съедали сьельсины. Меня даже нарекали Императором Всего Человечества. В одной из версий меня убивал сам сребровенчанный король демонов, которого описал мне Каракс перед Соларианским троном. Мог этот шиому, этот пророк, видеть то же самое? Могли Тихие послать Дораяике те же видения, что и мне?
Или за кулисами действовала еще одна сила? Кхарн Сагара упоминал другие силы, что были древними даже на заре Вселенной, существа, живущие в ночи. Мне понадобилась почти сотня лет, чтобы понять сьельсинов, и теперь я вновь чувствовал, что ничего не знаю, что наши народы – люди и Бледные – лишь пешки на чьей-то бескрайней доске.
Рыси, львы и волчицы.
Неужели я ошибся и сьельсины не поклонялись Тихим? Или поклонялись не только им?
Я позволил Сиран помочь мне встать.
– Заберите это куда-нибудь, – приказал я, ткнув носком сапога железные останки Иубалу. – Императору захочется на него взглянуть.
Я прицепил меч на защелку над правым бедром.
Если Иубалу не лгало, если Сириани Дораяика действительно получал знаки от Тихих или другой не менее могущественной силы… Я тупо уставился на разбитые ясли для фуги, но не увидел ответа. Я как будто смотрел сквозь «Беспощадный» и поймавший его в ловушку сьельсинский корабль, как будто вглядывался в бездонную черноту космоса и видел, как в ответ на меня смотрят похожие, но еще более темные глаза. Я снова увидел спускающиеся со звезд орды сьельсинов, но на этот раз перед ними плыла белая рука, заслоняя небосвод.
Это необъяснимое состояние прошло, оставив напоследок мысль: если Иубалу говорило правду, то у нас с этим пророком много общего.
На площади Рафаэля собралось три миллиона человек; все глаза в Галактике были устремлены на нас. Еще много месяцев и даже лет запись этого яркого триумфа повторялась в публичных программах и на голографических проекторах по всей Империи и за ее пределами.
Триумф Дьявола Мейдуа.
Написали даже картину – сам я видел ее лишь однажды – огромное полотно, размещенное потом во дворце над парадной лестницей. Я слышал, что его величество приказал впервые за пятьсот лет вывести из фуги легендарного придворного живописца Вианелло, чтобы запечатлеть это грандиозное событие на холсте. Официальный портрет венценосца, как и портреты предыдущих пятнадцати императоров, также был кисти Вианелло. Художника выпускали в мир живых ровно настолько, сколько требовалось для завершения работы.
Не знаю, что сделали с картиной после Гододина. Наверняка сняли. Возможно, сожгли или упрятали в хранилище на Авалоне, чтобы никто больше ее не видел. Я знаю, что триумфальная арка, возведенная в честь моей победы над Иубалу, еще стоит на Немаванде. Однако по императорскому указу мой профиль был сбит с монумента и выброшен в пустыне, где, должно быть, пребывает и по сей день, не тронутый абразивным песком.
И в арке, и в картине было воплощено одно и то же событие, однако оба этих творения не воспроизводили его с достоверностью, ведь имперские празднования победы всегда были пиршеством не столько для глаз, сколько для ушей. Золотое небо было наполнено звуком горнов и серебряных труб, восхищенными возгласами миллионов человек, хлынувших на площадь, словно могучее море на берег города богов. Впереди и позади нас стройными колоннами вышагивали рыцари-марсиане в алых доспехах и белых плащах, а за ними маршировал мой Красный отряд. Мы прошли мимо ипподрома и Большого колизея к Последней лестнице и тронному залу Короля-Солнца. Как высоко развевались плюмажи! Как струились на ветру алые перья и белый конский волос! Как гордо реяли знамена! Как сверкали на солнце наконечники копий! А топот шагов, звучавший в такт горнам и барабанам, мог разбудить от беспробудного сна на затерянном Олимпе самого Юпитера, словно заявляя звездам: «Теперь мы – боги».
За нашими бойцами и марсианами двигался караван: одни парадные платформы ехали за танками, другие перемещались сами на воздушных подушках или механических ногах, управляемые скрытыми операторами. Платформу перед нами тащили два белых льва размером раза в четыре больше нормальных; на платформе были распяты пять живых сьельсинов, у ног которых было сложено оружие с захваченного нами во Тьме корабля. Следом вели три тысячи пленных сьельсинов, скованных по рукам и ногам. Их рогатые короны были спилены. Я не знал, какая судьба их ожидает, и не особенно интересовался.
Сам я замыкал процессию, ехал со своими офицерами на парящей барже, которая приводилась в движение непонятно чем – под развевающимися, словно паруса, знаменами с имперским солнцем не было видно никаких механизмов. Я стоял выше всех, напротив пустого трона. По торжественному случаю я сменил черную одежду на серебристую, на самую яркую белую ткань, носить которую позволялось лишь членам императорской семьи. Во мне была капля их крови, и после победы они приняли меня как своего, поэтому теперь, перед этим пустым троном, я сверкал, как белая звезда. Рядом не было ни рабов, ни гомункулов, которые напомнили бы, что я смертен, что я рано или поздно умру. В эти минуты я был бессмертен, увековечен в истории. Со мной были верные друзья. На ступеньку ниже стояли Паллино и Бандит, Элара и Сиран, капитан Корво и коммандер Дюран, юный Аристид с Коскиненом и Феррин, Айлекс и другие вахтенные офицеры. Был с нами и Александр, как и я, облаченный в серебро, будто он тоже великий завоеватель. Удакс, Барда и другие помогавшие нам ауксиларии-ирчтани сопровождали нас. Даже призраки были в этой свите, воплощенные в моих воспоминаниях о Кейде, Гхене – и Хлысте.
Ну и куда же без Валки? Вопреки здравому смыслу и ее желанию она стояла на ступеньку ниже меня, немного поодаль, сложив руки и пристально оглядывая толпу. На ней было простое, ничем не украшенное черное платье, как бы бросавшее вызов имперской белизне. Несмотря на это, в моих глазах она сияла ярче, чем все остальные.
Наконец, за нами везли не распятое, а прибитое к шесту, словно ведьма перед сожжением, тело Иубалу.
То, что от него осталось.
Все фрагменты плоти были срезаны и заменены пластиковыми. Хищные клыки, впрочем, вышли не менее грозными, чем настоящие. Я обернулся к трупу, ангелом смерти нависшему над нами и такому же, как мы, белому. По сигналу корницены затрубили в горны, и я вскинул меч, проезжая под Аркой Мира в центре площади. Оказавшись в ее тени, под статуями Правосудия и Милосердия, я опустил меч и поднял трофейное копье с корабля Иубалу – геральдический посох, увенчанный разорванной окружностью и серебряными колокольчиками.
Посох Иубалу.
Именно эта сцена запечатлена на полотне Вианелло и триумфальной арке на Немаванде. Дьявол Марло с мечом в одной руке и победно поднятым копьем врага – в другой.
Толпа ревела. Горны гудели. Трубы трубили. Им отвечали небеса Форума – поднялся сильный ветер, вознесший наше ликование до самых высоких башен и самых глубоких подземелий этого священного золотого города – и, с помощью голограмм, на каждую из имперских планет.
Я плохо помню лица, которые видел в толпе. Палатинов и патрициев, самых высокопоставленных и благородных сынов Империи. Я видел лишь смешение ярких красок, шелков, бархата и золотых нитей под вереницей имперских солнц, вышитых алым на белых флагах, что, словно паруса, высоко развевались на неугомонном ветру. Наконец мы прибыли к Последней лестнице: тысяче восьмидесяти ступеням, настолько широким, что по их позолоченному мрамору могли шагать сто человек в ряд. По бокам и между белых колонн наверху также висели имперские знамена. За ними возвышались купола и георгианские ротонды зала Короля-Солнца, его стоэтажные башни. Мы остановились в его золотистой сени, и по сигналу корницена я спустился со своего места, не убирая меча и геральдического копья Иубалу. Валка шагнула за мной, за ней последовали Корво с офицерами.
На ступенях над нами почетным караулом выстроились великие князья государства, те, чья кровь была стара, как Земля, и старше самой Империи. Я видел красного льва дома Габсбургов и черного орла Гогенцоллернов. Красно-синие флаги Бурбонов развевались рядом со знаменем дома Бернадотов. Были там и знамена домов Махидон, Сингх и Ротшильд, а также хризантема Ямато, глава которого до сих пор величал себя «Нихондзин-но-Микадо», императором Ниппонским. Помимо этого, среди магнархов и императорских наместников стояли представители тех княжеских домов, чья очередь была жить рядом с императором в его священном городе. Мне почудилось или я заметил орла Кефалосов?
При нашем приближении все опускали знамена, кланялись, когда мы с принцем Александром проходили мимо. Меня встречали возгласами «Полусмертный! Полусмертный!», и я, как положено по протоколу, отвечал каждому, вскидывая сьельсинское копье. Как непривычно было все это, как удивительно: великие князья и рыцари кланялись мне и моему отряду, в который входили чужеземцы, плебеи, интус, гомункул и даже несколько дикарей-инмейнов. Мир изменился – благодаря мне.
Они кланялись – пусть и не все.
Не поклонился Августин Бурбон со своим кузеном принцем Шарлем, сыном прежнего принца Шарля, ради которого Августин предал собственного отца. Не поклонились и Мариус Гогенцоллерн с женой Вильгельминой. Мне было все равно.
Мы поднялись к трибуне, где ждал император и на которой нас должны были награждать. Император сидел на троне гораздо более роскошном и величественном, чем то пустое кресло, оставшееся на платформе внизу. На верхней ступени я, кому только что кланялись великие лорды Империи, поклонился сам, припав на колено, и положил к монаршим ногам посох поверженного мной врага.
Ко мне приблизился экскувитор в зеркальных доспехах. Я отключил меч и протянул его двумя руками, с поклоном. Рыцарь принял меч и передал его императорскому величеству Вильгельму Двадцать Третьему.
– Поздравляю, мой верный славный рыцарь, – произнес тот, беря оружие так, словно оно было символом императорской власти. – Мы рады видеть тебя в минуту твоей славы.
Не вставая, император воздел рукоять моего меча, зажав в кулаке в бархатной перчатке. Я осмелился поднять взгляд. За спиной его величества бурлило море белых одежд и рыжих голов. Позади трона стояла императрица, а с ней, за включенными в качестве предосторожности щитами, питаемыми от гигантских, размером с гору, реакторов, спрятанных глубоко под городом, – десятки их детей.
– Адриан Марло, благодарим тебя за службу Земле и императору.
Он опустил мой меч, и паж-гомункул на коленях поднес ему алую шелковую подушку. С медлительностью тяжелой звезды император поднялся; его снежное одеяние затрепыхалось на ветру. Усыпанной кольцами и перстнями рукой он взял с подушки предмет и продемонстрировал толпе.
У меня захватило дух.
В монарших руках был венок из живого золота.
Травяной венок.
– За доблесть на поле брани мы собственноручно возлагаем на твою голову Травяной венок, высшую награду, которой мы располагаем.
Император приблизился и возложил венок мне на голову. Он был гораздо тяжелее, чем я ожидал, и потом, когда я снял его, то обнаружил, что он из чистого золота. Листья, ветви – все было пронизано металлом. Не знаю, каким умельцем нужно быть, чтобы изготовить его, но клянусь, что это правда.
– Ты повел армию против Бледных и не только спас своих солдат от гибели, но и вернул легионы, считавшиеся навсегда потерянными. Ты превзошел даже самые смелые ожидания. – Он вскинул обе руки, словно обнимая Последнюю лестницу и всю площадь Рафаэля, всю позолоченную платформу-паланкин, на которой я приехал; там по-прежнему висело на шесте тело демонического генерала-вайядана Иубалу. – Ты собственноручно убил вражеского командира и принес нам вести о союзе сьельсинов и варваров, уже много лет угрожающих нашему суверенитету и нашим владениям.
Повернувшись, его величество взял мой меч с трона и протянул мне. Этот жест был весьма многозначителен. Император вручил мне оружие, которое на таком расстоянии я мог беспрепятственно использовать против него, и ни одна сила во вселенной меня не остановила бы. Я принял меч левой рукой, а правую, в белой латной перчатке, вложил в алую перчатку монарха. Император самолично поднял меня на ноги и повернул лицом к толпе. Я продемонстрировал меч, повторив его жест, как будто сам на миг примерил на себя не только одежду императорского дома, но и величественный статус.
Свысока окинув взглядом достопочтенных лордов Империи, Габсбургов и Гогенцоллернов, Бурбонов и Бернадотов, а также Махидонов, Сингхов, Ротшильдов и Ямато, я понял, что и они смотрят на меня. Бурбон отвернулся. И Гогенцоллерн. И Махидон. Когда все знамена опустились, их остались реять высоко. И несмотря на радостные крики, веселую музыку горнов и труб, на розовые лепестки, сыплющиеся с балконов, как когда-то в Колоссо на Криспина, я почувствовал, что ледяные пальцы ужаса смыкаются на сердце. Однако теплота момента растопила их, ведь меня окружали лица Корво и Дюрана, Аристида, Коскинена и Феррин. Бандит и Айлекс преклонили колени бок о бок, а рядом с ними были Удакс, Барда и другие ирчтани, ставшие в этот день героями человечества. Паллино, Элара и Сиран, прошедшие со мной весь путь наверх с эмешского дна. И Валка – та не преклоняла колен и стояла в сторонке в своем черном платье, словно настоящая ведьма. Бывшие преступники и рабы, гомункулы и интусы, чужеземцы, ксенобиты и ведьмы.
Моя команда.
Мои друзья.
Спустя мгновение под эшафотом с телом Иубалу открылся люк. Включилось силовое поле, полностью окутав паланкин. Затем из люка вырвался столп фиолетовой плазмы, раскаленной, как самые горячие звезды, и вдвойне яркий, хотя энергетическая завеса и рассеивала бо́льшую часть света. Иубалу охватило пламя; титан и пластик начали плавиться. Жар был таким, что не выдерживала даже молекулярная сетка адаманта. Я зажмурился, и мне вновь явилось видение… двукратно.
Я увидел, как черный корабль врезается в звезду, как сьельсинов охватывает сияние, и услышал визг оракула Яри.
«Свет! – вопил он, одержимый демонами и умерший внутри. – Свет! Свет! Свет!»
Над толпой раздался голос императора, что был громче гласа Божьего.
– Да ждет всех та же участь, что и этого! – воскликнул он. – Смерть врагу!
– Смерть врагу! – вторила ему толпа.
– Слава Человечеству! – объявил император.
– Слава Человечеству!
– Да здравствуют Дети Земли!
– Да здравствуют Дети Земли!
На Форуме дни длинны, как недели, и вечером в день триумфа в нашу честь устроили бал в Перонском дворце. Мне удалось поспать после торжества, и я сменил серебристые одежды, зеркальный доспех и золотую листву Травяного венка на белый костюм с традиционными красными полосами на брюках и полунакидкой через левое плечо, с белым верхом и черной подкладкой. Мне казалось, что в белых кожаных сапогах, ярких шелках и мягком бархате я выгляжу глупо.
– Да ты перед боем меньше волнуешься, – заметила Валка, подходя сзади.
Она была совсем не похожа на себя, и я улыбнулся с нежностью и радостью. Валка уложила волосы, избавилась от тесного камзола и брюк галифе. Не было ни потертых сапог, ни привычно закатанных рукавов, ни стилуса за ухом или в волосах. Ее бледное лицо было напудрено так, что стало еще бледнее. Глаза густо подведены. Губы алые. Ее платье казалось парящим ворохом теней, черное, как сама чернота, отороченное алым в тон волосам. На шее сверкали нити черных самоцветов, спускаясь на плечи и высокую грудь. Правую руку закрывал сетчатый рукав, а левая была открыта, демонстрируя фрактальный узор татуировки. Завитки, спирали и геометрические хитросплетения бежали от пальцев к плечу, исчезая там. Волосы были заколоты похожей на кинжал серебряной шпилькой и ниспадали волнами на лицо, прикрывая один золотистый глаз.
– Что? – спросила она в ответ на мое молчание; должно быть, я слишком таращился.
– Выглядишь… потрясающе, – сказал я с кривой улыбкой.
Она подошла ближе, принеся с собой аромат сандала с примесью дыма. Я думал, хочет меня поцеловать, но когда наклонил голову, Валка отстранилась и подмигнула мне:
– Я знаю.
Бандит хмыкнул.
На нем был блестящий черный костюм с распахнутой на джаддианский манер красной шелковой рубахой. Я вздернул бровь. Бандит отвернулся, улыбаясь во все зубы.
– Веди себя прилично, – сказал я, разглаживая камзол. – Не забывай, что ты не в отпуске.
– Слушаюсь и повинуюсь, сэр! – отчеканил начальник охраны.
Но я заметил, как он улыбнулся Айлекс, и сменил гнев на милость. Мы одержали важную победу, и не было ничего зазорного в том, чтобы ее отпраздновать.
– В общем… ведите себя прилично, – повторил я, положив руку на церемониальную саблю на поясе.
Ее клинок был из алюминия, и им можно было разве что намазывать масло на хлеб. В присутствии его величества ношение боевого оружия было запрещено, но мне, как рыцарю, положено было иметь хотя бы что-нибудь.
– Милорд, ваша свита готова? – спросил дожидавшийся у дверей лысый круглолицый евнух.
Я окинул взглядом всех, кто собрался вокруг нас с Валкой. Паллино подстригся и нацепил, не поверите, галстук. Элара, в строгом платье с бронзовым отливом, держала его под руку, и вместе они выглядели непривычно торжественно. Капитан Корво не была легионером, и ей, как и другим норманцам, не позволили явиться в форме. В платье она выглядела странно и чувствовала себя не менее неловко, чем я в белой парадной одежде.
– Да, – ответил я, сдерживая смех.
– Нас будут объявлять по именам? – поинтересовалась Элара. – Как в голопьесах?
– Его объявят, – ответил Паллино. – Может быть, доктора тоже. А мы просто свита, вот увидишь.
Мы проследовали за слугой по зеркальным коридорам, где несли стражу рыцари-марсиане. Наконец мы подошли к сверкающей колоннаде, возвышавшейся над Облачными садами и древом Галат, чья белесая крона слабо светилась в золотых лучах догорающих сумерек.
Нас встретили звонкие и пьянящие звуки музыки, дождем пролившиеся в коридор. Не боевые горны и трубы, а мелодичные скрипки, флейты и арфы. Женщина торжественно выводила песню без слов. Двойные двери распахнулись перед нами – не автоматически, нет, их открыли четыре привратника в красной дворцовой форме.
– Могли бы и поближе нас разместить, чтобы так долго не шагать, – проворчал Лориан.
Изнутри ударил медовый свет и дурманящий аромат вина и жареной еды, смешанный с тысячей разнообразных духов. Запахи соединились в не менее звучный и мощный оркестр, чем музыкальные инструменты, и вдвойне пленительный. Под их действием умолк даже Лориан Аристид.
Нунций-андрогин возвестил о нашем прибытии, протрубив в хрустальный рог. Высокая чистая нота воспарила над оркестром, не прекратившим играть.
– Сэр Адриан, лорд Викторианского дома Марло, комендант Красного отряда его величества, со свитой! – приятным мелодичным голосом пропел нунций.
– Ну, что я тебе говорил? – проворчал Паллино.
Я взмахом трости призвал его к молчанию и взял под руку Валку. Мы вместе перешагнули через порог.
– Мне уже здесь не нравится, – прошептала она на родном пантайском.
– Ты совсем не ценишь искусство, моя дорогая, – ответил я на том же языке.
Бальная зала представляла собой восхитительную смесь барочной архитектуры, сводчатых арок и расписных потолков, беломраморные ребра которых были украшены резным сердоликом. Фрески изображали Землю в окружении ее детей. Земля, воплощенная в образе обнаженной цветущей женщины, торжественно стояла в центре на изумрудно-сапфировом шаре, являвшем собой планету, а ее золотые волосы ниспадали из-под короны двенадцати звезд. Я вспомнил, что мой друг Эдуард называл такое изображение богохульным, но забыл почему.
– Адриан! – окликнули меня, и я вышел из транса, овладевшего мной при виде всего этого великолепия.
Через весь зал к нам подбежал Александр, одетый, как и я, в белое. Его огненные волосы были напомажены и идеально уложены. Он обнял меня, как будто мы не виделись несколько лет, хотя еще недавно стоял рядом на парадном помосте. Отпустив меня, он не стал отходить далеко, словно бы я был ребенком, а он – гордым отцом.
– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – воскликнул он.
Из-за кубков с вином, из-под шелковых вуалей и бумажных вееров на нас уставились накрашенные лица – мужские и женские. Я задумался о том, как в глазах достопочтенных лордов и леди выглядела наша близость с Александром, и вспомнил полушутливое предложение Лориана о том, что мне стоит жениться на принце, чтобы укрепить свое положение при дворе. Я сделал шаг назад, не сомневаясь, что среди внимательных господ были один или два, что отвернулись при виде мелкого лорда, который, несмотря на свое благородное происхождение, возвысился чересчур быстро.
– У вас меч! – воскликнул я, обратив внимание на металлическую саблю на поясе принца. – Неужели ваш отец произвел вас в рыцари?
– Нет, что вы! – ответил Александр, но тем не менее гордо положил руку на рукоять сабли. – Я бы ему не позволил. Я хочу заслужить этот титул.
Услышав это, я почувствовал приступ гордости. Кажется, мой сквайр кое-чему от меня научился.
– Я ведь не участвовал в Битве с чудовищем, – сказал он.
– В какой-какой битве? – едва не расхохоталась Валка.
– Так ее теперь называют… битву сэра Адриана с этой… тварью.
– Неплохое название, – признал я; весьма драматическое. – Но это был не только мой бой. Сиран сражалась со мной наравне, – кивнул я в сторону патрицианки, – и Удакс, безусловно, тоже.
Александр удивленно моргнул, словно не ожидая от меня такой скромности и нежелания приписывать всю славу себе. Ему предстояло еще многому научиться.
– Кстати, а где птицы? – спросил он.
У меня был на это ответ, но мне пришлось его изменить.
– Не пустили. Никаких инмейнов, так мне сказали. Они даже Айлекс с Аристидом не хотели пускать, но я настоял. Они мои офицеры. Но ауксилариев пригласить так и не позволили.
По правде говоря, мне и за Паллино, Элару и Сиран пришлось сражаться, ведь они были урожденными патрициями неблагородных кровей.
Принц понимающе кивнул и сменил тему:
– Идемте! Я представлю вас братьям!
Положив руку мне на плечо, он повел меня сквозь толпу нобилей. Валка пробиралась следом.
Мы поднялись на небольшое, покрытое коврами возвышение, где стояли маленькие столики и мягкие диваны. Александр остановился у одного из них, за которым оживленно беседовали двое мужчин в бело-золотой имперской одежде, окруженные менее титулованными придворными дамами и господами. Они были так похожи друг на друга и на Александра, что их можно было принять за клонов. Те же аристократические черты лица, те же густые рыжие волосы – однако один носил их заплетенными в косу на мандарийский манер, а у другого они были коротко пострижены, как когда-то у Криспина. Они обратили на Александра одинаково изумрудные глаза и одарили нас жемчужными улыбками.
– Рикард! Филипп! Это сэр Адриан Марло, – представил меня Александр.
Валка заняла свое место рядом и откашлялась так многозначительно, как будто сборище нобилей вокруг было гнездом шершней.
– И его… возлюбленная? Валка с Тавроса.
– Алекс, мы знаем, кто это, – ответил длинноволосый принц, улыбаясь уже не столь широко. – Мы тоже были на триумфе.
Не вставая, он протянул мне руку. Я подумал, что для рукопожатия, но секундой спустя заметил рубиновый перстень-печатку и понял, что для поцелуя.
– Рикард Анхис, сорок седьмой принц дома Авентов, – лениво представился он. – А это Филипп. Брат, какой ты там по счету? Пятьдесят третий?
– Пятьдесят второй, – весьма резко поправил другой, из чего я сделал вывод, что Рикард намеренно пытался уколоть младшего брата.
Вся эта процедура вдруг показалась мне абсурдной. Рикард не был ни императором, ни даже капитаном или стратигом. Он был обычным избалованным повесой, нализавшимся дорогого вина, качество которого даже не мог оценить. Он не заслужил никаких почестей. Однако он был королевских кровей, и, как положено по протоколу, я поклонился – не преклоняя колен – и поцеловал перстень.
– Весьма польщен знакомству с вами, принц Рикард.
– Скажите, лорд Марло, вы правда убили то железное чудище, которое показывали на триумфе? – вмешался принц Филипп; он был еще пьянее брата.
– Не в одиночку, – ответил я.
– Не в одиночку? – удивленно посмотрел на меня Филипп. – Так я и думал.
Валка сжала мою руку, но я не перестал криво улыбаться.
– Наш Алекс вами просто восхищен, – продолжил он. – Я бы даже сказал, влюблен в вас.
– Филипп, прекрати! – огрызнулся Александр. – Ты хотел с ним встретиться, я его привел!
– Сердишься, братик? – подавил смешок Филипп.
Рикард расплылся в вальяжной улыбке и поправил пальцем сапог.
– Филипп, он стесняется. Кажется, ты задел его за живое. Наш Алекс влюблен, но сэр Адриан не отвечает взаимностью, верно? – Его взгляд зацепился за Валку, которая еще сильнее сжала мою руку. – Неудивительно, когда его постель согревает такая красавица. Тавросианка?
Это не было вопросом к Валке. Не было вопросом и ко мне. Он глядел на Александра, который молча кивнул.
– Знаете, я часто слышал, что эти иноземки просто неистовы, – сказал Рикард. – Вам повезло, сэр Адриан.
– Еще как неистовы, – холодно сказала Валка, едва не проткнув ногтями мою рубашку. – Поэтому следите, как вы к ним обращаетесь.
– А она мне нравится. – Принц Филипп едва не подавился, поднеся кубок к губам.
– Это ненадолго, – ответила Валка, не опускаясь до прямых угроз и высказываний, которые могли всерьез оскорбить благородных особ.
Мне не нужно было поворачиваться, чтобы увидеть ее язвительную усмешку, и я с трудом подавил свою.
– Александр сказал, что вы хотели со мной встретиться, – сказал я, желая поскорее завершить беседу. – Чем я заслужил такую честь?
Я слегка поклонился, но не настолько, как того требовало высокое положение принцев.
– Рикард, он не кажется таким уж грозным, – произнес более пьяный из двоих, Филипп. – Иршан его отделает.
Рикард теребил длинными пальцами золотую заколку в косе.
– Мы лишь хотели поближе увидеть героя! Сэр, вы победили трех вождей Бледных. Голыми руками! Кто еще может таким похвастаться?
Я не мог сказать с уверенностью, насмехаются они надо мной или нет, но принцы определенно напоминали мне сэра Лоркана Браанока. То же аристократическое высокомерие.
– Двух вождей, – поправил Филипп. – Третий был каким-то генералом.
– Ладно, – согласился принц Рикард, – двух вождей.
– Кто такой Иршан? – устав от пустой болтовни, спросила Валка.
– Ручной гладиатор Филиппа, – к моему удивлению, ответил Александр.
– Иршан! – почти вскрикнул Филипп, с такой силой шарахнув кубком по столу, что едва не перевернул его. – Он джаддианский маэскол Пятого круга! Он был сульшаваром князя Констанса дю Оланте. Господа, на моей службе никогда не было лучшего бойца. – Он поднял палец и едва не ткнул меня в лицо. – Марло, он из вас котлету сделает.
Я улыбнулся. Моя первоначальная оценка была точна: два скучающих избалованных аристократа, раздраженные тем, что им не дают совершить какой-нибудь подвиг, и потому вынужденные воплощать свои героические фантазии с помощью других.
– Звучит грозно, – беззаботно сказал я. – Быть может, когда-нибудь мы с ним встретимся. – Я повернулся к Александру. – Мой принц, вы позволите? Мы только прибыли, а я обещал угостить даму вином.
– Я пойду с вами, – понуро ответил Александр, чувствуя неловкость за то, что неосознанно затащил нас в западню.
Мы нашли вино и оставили принца. Валка разом осушила кубок красного, вернула его слуге-гомункулу и тут же взяла еще один.
– И как ты терпишь таких людей? – прошептала она на пантайском мне на ухо, чтобы проходящие мимо нобили уж точно не подслушали.
– Chan minte, – ответил я. «Не терплю». – Пускай делают из себя дураков. Споры можно выиграть и ненасильственным путем. Как я не устаю повторять, даже здравомыслию есть предел.
– По крайней мере, здесь хорошее вино, – заметила Валка. – Мне придется изрядно выпить, чтобы не выйти из себя.
– Хочешь потанцевать? – спросил я, перейдя на галстани.
– Ты прекрасно знаешь, что я не танцую, – фыркнула Валка и осмотрела меня, улыбаясь все шире. – Знаешь, я даже не помню, когда ты последний раз наряжался не в черное.
– Мне идет этот цвет, – оправдался я.
– А белый совершенно не идет, – сказала Валка, тронув пальцами края моей полунакидки. – Mand thafar til a dehmuxn en av ni dem, – произнесла она на пантайском.
«В нем ты похож на одного из них».
– Я и есть один из них, – с улыбкой ответил я.
– Думай что хочешь, – сказала она. – Разве ваш император не должен здесь присутствовать?
«Ваш император», – про себя повторил я, но не стал указывать Валке на то, что такая формулировка противоречила ее утверждению, что я «не один из них», палатинов.
– Он появится, но не кесарево дело болтаться среди людей, – объяснил я, сделав глоток вина из кубка, что мне дала Валка.
– Вот как?
Она подавила смешок и проглотила остатки своего кандаренского, как будто это было дешевое пойло.
– Кесарь! – передразнила она меня. – Любите же вы маскарад. Одеваться как древние. Принимать их имена. Отыгрывать роли.
Такое замечание уже было на грани опасного.
– Это не маскарад, – сказал я.
– А что же? – удивленно посмотрела на меня Валка, не переставая ухмыляться.
– В мире два типа людей, – ответил я, прислонившись плечом к сердоликовой колонне; люстры над нами парили под высокими сводами, напоминая хрустальные созвездия. – Те, кто принимает действительность такой, какая она есть, и те, кто делает ее такой, как им хочется.
– И ваш император способен изменить действительность по своему желанию?
– Нет, кесарь – это кесарь.
– Потому что у него есть власть, – скривилась Валка.
– Нет. – Я дотронулся до ее татуированной руки. – Как раз этому я пытаюсь научить Александра. Власть играет свою роль, возможно даже главенствующую. Но кесарь является кесарем потому, что мы в это верим. Действительность создается с низов, а не наоборот. Если бы император не был императором, из него вышел бы простой тиран.
– Это все равно только маска, – отмахнулась Валка.
– Роль, – уточнил я. – Амплуа.
– Что? – Она подняла пустой кубок, привлекая внимание официанта.
Это было древнее слово, и я не удивился, что Валка его не знала. Я как мог объяснил его значение на галстани.
– Сэр Адриан! Лорд Марло! – раздалось у меня за плечом.
Повернувшись, я увидел кучку молодых нобилей, девушек в ярких платьях и юношей в чуть более спокойных костюмах военного фасона, но не подлинно военных, а с узкими воротниками и короткими широкими рукавами с бронзовыми браслетами вместо бронированных наручей. Говоривший с поклоном выступил вперед. На его груди был вышит белый щит с короной и тремя золотыми птицами. Герб был мне знаком, но я не мог припомнить, кому он принадлежал.
– Лорд Эндрю Курзон. Мы с друзьями подумали… – Он пригладил напомаженные волосы и покосился на приятелей, словно боясь задать вопрос. – Можно сделать с вами голо?
Словно в качестве аргумента юный аристократ показал свой терминал. Валка снова фыркнула.
– Курзон? – переспросил я. – Мы с вами не родственники? Мой дед по материнской линии был из Курзонов.
Сам я его не знал. Он умер за несколько столетий до моего рождения. Мать и три – или четыре? – ее сестры были рождены из его замороженного семени. Неудивительно, что я не признал герб. Бабушка им не пользовалась. После смерти лорда Майкла в этом не было необходимости.
Юноша помотал головой:
– Нет, сэр. Как бы мне этого ни хотелось. Я проверял. Он был из ветви Лассира, отделившейся семь тысяч лет назад.
– Понятно, – кивнул я, позволяя парню встать рядом.
– Не будет ли госпожа любезна сделать снимок? – спросил он лучезарно улыбающуюся Валку.
– С превеликим удовольствием, – потешаясь над моей неловкостью, ответила она.
Друзья лорда Эндрю обступили нас. Я поправил накидку, положил руку на церемониальную саблю и приобнял юношу за плечо. Одна чрезмерно надушенная девушка в фиолетовом платье взяла меня под руку и тесно прижалась, только усилив мой дискомфорт. Валка прикрыла рот, чтобы не рассмеяться, а я надеялся лишь, что юная леди не станет прижиматься чересчур сильно и не почувствует под мышцами моей руки искусственные кости. Наличие искусственных костей не нарушало заповедей Капеллы, но могло привести к недопониманию и неловким вопросам.
– Правда, что князь Бледных отрубил вам голову? – прошептала девушка прямо мне в ухо, отчего меня едва не передернуло. – И вы отрастили новую?
«Так вот, значит, что я сделал?» – хотелось спросить мне, чтобы заставить ее отстать, но вместо этого я лишь улыбнулся марловской улыбкой.
– Миледи, не стоит верить всему, что говорят в новостях. – не меняя выражения лица, я повернулся к Валке и терминалу Курзона.
– Лорд Гехинген считает вас обманщиком, – прикрыв рот, прошептала девушка. – Колдуном.
– Если я колдун, возможно, вам стоит держать язык за зубами, – ответил я, и девушка рассмеялась. – Кто вообще такой этот лорд Гехинген?
– Вассал князя Гогенцоллерна.
– Один из старых Львов! – вмешался лорд Эндрю. – Старый тупой зануда.
Я лишь ухмыльнулся. Львами называли коалицию наиболее древних и почитаемых родов Империи. Эти люди ставили верность престолу выше верности тому, кто на нем сидит, однако для многих императоров они являлись самыми верными союзниками.
«Повиновение из верности трону иерарха», – вспомнил я и, заметив вопросительный взгляд Валки, объяснил:
– Лорды-консерваторы.
– Это и так понятно.
Пришла моя очередь гримасничать. Львы не являлись политической партией – партии были запрещены еще во времена Бога-Императора. Они были лишь неформальным сообществом нобилей-традиционалистов, куда входили лорды и великие князья, в том числе все три магнарха и большинство имперских наместников, включая мою покойную бабушку. Стань я политиком, быть может, оказался бы среди них. Я привык романтизировать их, этих самоотверженных рыцарей, не защищающих фальшивую память об Империи, которой никогда не существовало, а прокладывающих путь к той Империи, какой она должна быть в их представлении, со всеми ее недостатками.
В этом у нас было кое-что общее.
Конечно, со временем я понял, что Львы не часто соответствовали этим убеждениям. В этом сама опасность убеждений. В политике, по-моему, убеждения – это меч, направленный прямо в сердце. Для многих лордов предпочтительнее было не иметь принципов, чем рисковать напороться на этот меч. Чем тверже твои убеждения, тем больше тебе терять.
Вот почему из них выходили такие великолепные злодеи.
Разговор о Львах заставил меня вспомнить парадные знамена, те, что не были приспущены в честь моей победы.
Бурбоны.
Махидоны.
Гогенцоллерны.
Но эти мысли тут же ушли, потому что оркестр умолк и раздалась одинокая протяжная нота – не горн, не труба, а электрогитара. Чуть погодя вступили струнные, клавишные, и наконец все инструменты грянули гимн под названием «Вдали от солнца»[86].
Император прибыл.
Посреди рева гитары и звона тарелок появился его величество. Император Вильгельм Двадцать Третий вошел через высокий сводчатый дверной проем в дальнем конце зала в сопровождении зеркальных экскувиторов и слуг всех мастей. Гости мигом умолкли; лишь триумфальный гимн продолжал греметь, горделиво и необычно, совсем не так, как музыка, которая звучала в мою честь на площади Рафаэля. По залу как будто прокатилась волна; начиная с тех, кто был ближе всего к императору, все преклонили колени. Мне пришлось потащить Валку с собой, но она послушалась и припала на одно колено.
Раздался голос глашатая, высокий и чистый, как хрусталь люстр над головой:
– Его императорское величество Соларианский император Вильгельм из дома Авентов, Двадцать Третий наследник этого имени, Первородный сын Земли; Защитник Солнечной системы; Король Авалона; Властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Магнарх Ориона; Завоеватель Наугольника; Великий стратиг Солнечных легионов; Верховный правитель городов Форума; Путеводная звезда констелляций палатинской крови; Защитник детей человеческих и Слуга слуг Земли. Его супруга императрица-консорт Мария Агриппина из дома Авентов, принцесса Авалона, эрцгерцогиня Шекспира, Матерь Света!
Перечисление закончилось вместе с музыкой как раз в тот момент, когда его величество подошел к белой балюстраде и посмотрел на нас сверху. Тихо, почти шепотом, полагаясь не на микрофоны, а лишь на хитроумную акустику бальной залы, наш кесарь произнес:
– Приветствую вас.
В ответ грянули аплодисменты. Лорды и леди один за другим поднимались с колен. Аплодировать императору казалось мне странным. Он стоял рука об руку с Марией Агриппиной, и я вдруг понял, что почти никогда не наблюдал их вместе, – впрочем, они наверняка редко виделись. Как похожи они были: кожа цвета слоновой кости, волосы насыщенного рыжего цвета, белые одежды с золотом, рубинами и гранатами.
– Как брат и сестра, – заметила Валка.
– Как древние фараоны, – холодно произнес я, смущенный не меньше ее. – Или джаддианцы.
В доме Авентов, по крайней мере по королевской линии, браки вот уже больше десяти тысяч лет заключались только между родственниками. Отсутствие мутаций обеспечивали служители Высокой коллегии. В них текла кровь Бога-Императора, и ходило верование, что в результате кровосмешения он однажды родится вновь и его второе пришествие ознаменует возрождение Старой Земли; пустыни вновь зацветут, а океаны наполнятся рыбой, и акулам больше не придется голодать. Ради этого императорский род уже тысячи лет сохранял свою чистоту, в результате чего все отпрыски дома Авентов были похожи, как клоны, как Филипп и Рикард.
Позади царственной четы собралась целая компания таких клонов. Кронпринц Аврелиан, их первенец, и принцесса Ирена, вторая по старшинству. И другие: Фаустин и Матиас, Элеонора и Элара – в честь которой назвали нашу Элару – и два десятка других детей. Из сотни с лишним императорских детей здесь были не все, не больше трети. Некоторые, как Александр, Филипп и Рикард, не входили в официальную свиту, но все равно присутствовали на балу. Остальные остались где-то в Перонском дворце или в Доме Калибурна на Авалоне, а кто-то спал в хрустальных капсулах на разбросанных по всей Империи тайных базах легиона, чтобы в случае катастрофы их богатый древний род не прервался.
Я вдруг вспомнил Кхарна Сагару. То, как правитель Воргоссоса спасался от смерти при помощи клонов, своих «детей», и механизмов, которым продал душу: Братству и меньшим деймонам, обитавшим в его собственной голове. Я вдруг осознал, чем вдохновлялся Вечный, и, несмотря на царившее в зале тепло, у меня побежали мурашки.
Поприветствовав собравшихся, император с императрицей развернулись и ушли тем же путем, что и явились, сквозь облако одетых в белое принцев и принцесс и радужную кавалькаду слуг, мимо выстроившихся на верхней площадке ровными рядами экскувиторов. Как я и говорил Валке, кесарь не собирался болтаться среди людей. Он ненадолго задержался, чтобы перекинуться парой слов с архиприором Капеллы и двумя схоластами-приматами в позолоченных зеленых робах, и сразу же скрылся вместе с императрицей – на этот раз сопровождаемый не торжественной музыкой, а лишь тихим перезвоном серебряных колокольчиков, как будто он был Обероном, исчезающим без следа, как сон в летнюю ночь, вместе с фантастической свитой фей и эльфов.
– И к чему все это было? – усмехнулась Валка.
Пока все были увлечены, ей где-то удалось раздобыть еще бокал вина. Блестящими глазами она смотрела на украшенную сердоликом эбеновую дверь, откуда появился и куда вновь исчез его величество.
– Им нужно показать, что они настоящие, – ответил я, не сразу сообразив, что пересказываю давным-давно услышанное от Гибсона. – Настоящие люди, а не абстрактные политические концепции.
Договорив, я осознал, что эти слова, этот урок вовсе не были уроком Гибсона.
Это говорил мой отец.
– В чем дело? – спросила Валка.
– Потом расскажу, – ответил я, качая головой.
Но в ушах так и звучали мои собственные слова: «Я один из них».
Валка ошиблась, пытаясь с этим спорить. Она тепло и успокаивающе сжала мою руку, а я в ответ – ее, и мы оба почувствовали чуждые кости внутри и весомость кольца князя Аранаты – мрачные напоминания, что я был и кое-чем иным. Воргоссос забрал частичку меня, а Араната… Араната забрало меня целиком, и все, что я сейчас имел, было благодаря чуду, необъяснимому волшебству. Светлый зал, полный теплых людей, вдруг стал холодным и далеким, как звезды, и я чувствовал себя так, словно бреду по пустыне под чужим, незнакомым мне небом.
Один.
Один, если не обращать внимания на теплую руку в моей руке и веселый голос.
– Ты только взгляни на Паллино, – указала Валка.
Старый вояка стоял на ступеньке у танцевальной площадки в окружении группы юных нобилей. Рядышком Элара прислонилась к перилам и посмеивалась над бешеной жестикуляцией моего хилиарха. Его руки мельтешили в воздухе. Мне даже показалось, что в шуме толпы и оркестра я слышу его голос:
– И тут подоспел я!
– Он здесь как рыба в воде, – заметила Валка.
Я отобрал у нее кубок и глотнул.
– Людям нравятся истории о войне, а Паллино – прекрасный рассказчик.
Выйдя из оцепенения, вызванного появлением императора, мужчины и женщины вернулись к танцам, торжественно вышагивая по плиточному полу. Другие продолжили пировать за столами, выпивать, беседовать и слушать музыку.
– Лорд Марло?
Обернувшись, я увидел дворцового евнуха в сопровождении двух марсианских стражников. Ничего не сказав, евнух протянул мне серебряный поднос с белым конвертом, запечатанным сургучом.
Я взял письмо, покрутил. Не было ни подписи, ни знака, если не считать золоченой имперской печати с солнцем.
– Что это?
Евнух молчал, его стража – тоже. С каких пор евнухам полагается эскорт? Или они для меня? Все продолжали хранить молчание, и я сломал печать и достал письмо. Пустой лист.
Формальность.
Приглашение?
– Что это? – повторил я, в недоумении переглядываясь с Валкой.
– Принцесса Селена просит оказать ей честь и потанцевать с ней, – объяснил евнух.
Я почувствовал, что краснею, и снова повернулся к Валке. Доктор скрыла изумление на лице под рукой в перчатке. Я едва не замахнулся и не дал гонцу по шее. Оглянулся в поисках принцессы, но той нигде не было.
Евнух не дожидался ответа – с чего бы? Отказать я не мог.
– Они вас обыщут, – подозвал он своих спутников.
– Меня уже обыскивали.
Марсиане все равно приблизились и принялись хлопать по моим сапогам, брюкам и рукавам.
– Оружие есть? – спросил один.
– Есть, – ответил я, вспомнив одну старую байку Паллино. – Кажется, это меч. – Я побряцал саблей для убедительности.
Марсианин шутку не понял, а если и понял, то увидеть улыбку под белой маской все равно было невозможно.
– Он чист.
– Извини, – беспомощно посмотрел я на Валку.
Она приблизилась, сунула руку под мою накидку и приобняла меня:
– У меня есть вино. Возвращайся, как только закончишь танцевать.
Я наклонился, чтобы ее поцеловать, но она подняла палец и, отвернувшись, подставила щеку.
Жабоподобный коротышка отвел меня по мраморной лестнице к балкону, с которого собравшихся приветствовал император. Лорды и леди из его свиты остались там, потягивая вино из ребристого хрусталя и разглядывая менее знатных господ. Мой белый костюм, выделявшийся внизу, словно одинокая звезда во тьме, сразу слился с белым морем принцев и принцесс, и мне захотелось сменить это дарованное императором одеяние на привычную черную одежду дома Марло.
– Вы пришли! – окликнул меня певучий голосок, и из толпы братьев и сестер появилась принцесса.
Она очень хорошо спряталась среди почти одинаковых императорских отпрысков, поэтому я ее и не заметил.
Я вдруг сообразил, что не видел ее пятьдесят лет. Она ничуть не изменилась. Была все так же невероятно красива, как ее мать-императрица, и высока, как любой лорд; ее рыжие волосы были не медными, а огненными. Ее белую кожу мог бы воспеть Петрарка, а еще глаза были зелены, как леса Луина. В фарфор ее тела было вложено все мастерство Высокой коллегии, а во взгляде царило величие тысячи поколений.
Она улыбнулась мне, и я поклонился:
– Ваше высочество звали. Как я мог не прийти?
Кланяясь, я скрыл улыбку и старался не поднимать глаз, изучая подол ее платья, усыпанный бледными кристаллами и лепестками белых цветов.
Перед глазами возникла рука – ее рука. Сегодня на ней было кольцо, тонкая полоска золота с камнем. Я поцеловал его, борясь с вновь нахлынувшими на меня видениями с ее участием.
– Я надеялась, что вы не откажете.
Выпрямившись, я увидел, что она прикрывает половину лица шелковым веером. Несколько человек, включая братьев и сестер принцессы, собрались поглазеть на нас.
– А он ниже, чем я ожидала, – сказала одна дама.
– П-ш-ш, Синтия! – шикнула Селена из-за веера. – Даже не думай насмехаться над нашим кузеном.
Я почувствовал себя лабораторным образцом под микроскопом. Слизью или грибком под пытливым взглядом мага. Да, я приходился родственником императорской семье, но самым дальним, самой тусклой звездой в кровном созвездии Виктории, отпрыском дома, который до сих пор считался великим только из-за своей древности, – и вдобавок изгнанным отпрыском.
Селена сложила веер и сунула за пояс, подобранный в тон волосам.
– Сэр Адриан, я видела вас на триумфе. В доспехах… и Травяном венке вы выглядели таким галантным. Почему вы сейчас его не надели?
Она посмотрела по сторонам, оглядывая зал и собравшиеся в нем тысячи человек.
На Эмеше я часто, на свою беду, забывал уроки дипломатии и красноречия, в которых прошло все мое детство, но здесь вспомнил о них.
– Ваше высочество, я получил свою минуту славы. Я не настолько тщеславен, чтобы искусственно растягивать ее.
Ответ, кажется, удовлетворил зевак. Среди них, несомненно, были те, кто считал меня врагом. Тишина развеялась, мужчины и женщины вернулись к беседам, которыми были увлечены до моего появления.
– Какая скромность! – воскликнула принцесса с лучезарной улыбкой. – Сэр Адриан, вы действительно сама сдержанность!
– Я верный рыцарь и слуга Империи, – ответил я с поклоном.
– И мой слуга? – спросила она.
– И ваш, ваше высочество, – ответил я, не поднимая головы и положив руку на рукоять церемониальной сабли.
– Превосходно! – хлопнула она в ладоши. – В таком случае ваша госпожа требует потанцевать с ней.
Она потащила меня прочь от высокородных соглядатаев. Мы спустились по той же лестнице, по которой я поднимался.
– Я вам весьма признательна, – шепнула она мне на ухо, и меня одурманил запах ее надушенных волос.
– За что? – спросил я, стараясь держаться отстраненно, как из соображений политической безопасности, так и из уважения к Валке.
– За то, что взяли с собой Александра, – ответила Селена. – Мы с ним всегда были близки. Он вами восхищен. К тому же служба у вас дала ему шанс стать рыцарем.
Я не стал рассказывать, что старался держать Александра как можно дальше от боевых действий и что, пока я рубился со сьельсинами, он сидел запертым в каюте на «Тамерлане».
– А ведь это Александр предложил отправить новый конвой к Немаванду, чтобы выманить Бледных, – сказал я вместо этого.
– Неужели?
Она остановилась и посмотрела мне в глаза. И я предположил, что она, возможно, провела все то время, что я отсутствовал, в заморозке – слишком уж юной она выглядела. Удивленная наивная девочка, но никак не женщина.
Селена пихнула меня локтем:
– В самом деле?
– Чистая правда! – коротко кивнул я, стараясь держаться прямо и так, чтобы мои руки были на виду. – Это он предложил поставить капкан на охотников.
Она с улыбкой продолжила спуск, осторожно ступая остроносыми туфлями на каблуке.
– Очень рада это слышать. Возьмете его с собой? Когда покинете нас в следующий раз.
Я ответил, что не знаю и что наши с принцем Александром судьбы в руках его величества. Она приняла этот ответ и согласилась с ним. Мы добрались до танцплощадки, и она повернулась ко мне. Благодаря своим генам и каблукам она смотрела на меня чуть свысока.
– Все-таки жаль, что вы не надели венок, – сказала она, потянувшись к моим волосам над ухом, но, должно быть, вспомнила о своем положении и опустила руку.
– Ваше высочество, некоторые придворные могли бы счесть это неуместным.
– И кто же? – спросила она. – Сэр Адриан, вы великий герой. Настоящий защитник отечества.
К чему было все это? Неужели принцесса пригласила меня на танец из праздного любопытства? В порыве страсти? Нет, нет. Мы были на Форуме. Ею двигал некий тайный механизм – или она сама двигала его. В моей голове вновь возник образ Анаис Матаро вперемешку с видениями, по воле Тихих посланными мне Братством.
Селена из дома Авентов.
И Адриан Марло.
Это было… ухаживание? Мысль весьма взволновала и рассердила меня. Ведь императрица расспрашивала меня о моих любовных делах в день, когда я прибыл за Александром. Я как наяву услышал насмешливый голос Аристида:
«Женись на принце».
Или на принцессе.
Значит, в этом участвовала императрица? Я стиснул зубы.
– Сэр Адриан? – окликнула Селена. – Почему ношение венка сочли бы неуместным?
Я как будто увидел за ее спиной знамена. Махидон. Гогенцоллерн. Бурбон. Другие, мне неизвестные.
– Не сомневаюсь, что некоторые великие дома были против таких почестей, – ответил я.
Приглашая принцессу, я приблизился, беря ее правой рукой за левую, а свою левую положив на спину, и продолжил шепотом:
– Особенно если эти почести заслужил кто-то низкородный вроде меня.
– Но вы не низкородный! – возразила она. – Мы с вами родственники, пусть и очень, очень дальние. – Она почти положила подбородок мне на плечо, и в нос мне ударил животно-травяной аромат. – Мы с вами две звезды одного созвездия. Перечить вам означает перечить мне.
Я повел ее высочество в танце, шаг за шагом. Ее платье разворачивалось и складывалось с каждым движением. Мы кружились, углубляясь в толпу танцующих, словно притянутые звездой кометы.
– Не сомневаюсь, что история известна ее высочеству, – сказал я.
– Ее высочеству ничего не известно, – ответила она колко.
– Я пария, – сказал я, пользуясь старинным термином, чтобы придать словам дополнительную весомость. – Мой отец отрекся от меня, лишил наследства. Лишь благодаря вашему отцу я имею титулы и звания.
Она замолчала, но не отстранилась, не сбилась с шага и не перестала улыбаться. Пальцами с искусственными костями я чувствовал тепло ее руки, тепло ее плоти. И несмотря на нежелание быть здесь, я также не желал и того, чтобы она ушла, ведь это означало бы, что она отвергает все, чем я являюсь.
– Что вы натворили? – спросила Селена едва слышным шепотом.
– Что я натворил? – переспросил я, меняя положение руки. – Ослушался отца. Сбежал из дома.
Мимо протанцовывали другие лорды и леди в ярких платьях и спокойных костюмах, резко контрастируя с нашими белыми.
– Я ведь не всегда был рыцарем. Даже не хотел им быть. Но жизнь неоднократно принимала незапланированные обороты.
До этого дня я давно уже не танцевал. В детстве в Обители Дьявола меня прекрасно обучили танцам, но с тех пор минула целая вечность. Тот Адриан умер – умер, чтобы жил Полусмертный. Мне пришлось глубоко копнуть, чтобы вспомнить те готические шпили, те черные стены с бойницами, блестящие в серебристых лучах солнца, островерхие кипарисы и могучий волнорез под акрополем, многие века не позволявший воде подступать к берегу. Но я танцевал, не останавливаясь и не сбиваясь, и если Селена и считала меня плохим партнером, то виду не подавала.
– А кем вы хотели быть? – спросила она.
Я решил, что готов пооткровенничать.
– Волшебником.
Она не засмеялась, но я от стыда все равно уточнил:
– Или схоластом.
– Правда? – Она отстранилась и взяла паузу, чтобы внимательно меня оглядеть. – Схоластом? Почему?
Ее реакция не должна была застать меня врасплох, но застала. Я уже так давно оставил эти мечты, что забыл, какой стигмой отмечена эта профессия, забыл о призраке машины, витавшем над всем, чем занимались схоласты.
Но я лишь пожал плечами и улыбнулся принцессе:
– Мне хотелось посмотреть Вселенную. Поступить в Экспедиционный корпус.
– Как Симеон Красный?
Она широко улыбнулась и едва сдержала смех, но я не понял, насмехалась ли она надо мной или просто была удивлена.
– Вроде того, – ответил я, подходя, чтобы продолжить танец. – Мне всегда нравилась эта легенда.
– А мне больше нравилась про Касию Сулье, – ответила Селена, позволяя вновь повести ее. – И принц Кир. И Кхарн Сагара.
Невольно сжав левую руку, я ущипнул девушку за бок.
– Ай! Сэр, не распускайте руки.
– Простите, – ответил я. – Старые раны. Моя левая рука…
– Нет, это вы простите меня. Я не знала. Она еще болит?
– Иногда, – ответил я. – Ничего страшного, ваше высочество. Прошу прощения, что разволновал вас. Вам не больно?
– Ничуть, – помотала головой принцесса.
Мы продолжили танцевать молча, глядя друг другу через плечо. Оркестр играл легкомысленную мелодию.
– Сэр, вашим компаньонам нравится бал? – нарушила неловкое молчание принцесса.
– Тем, кого пустили, – нравится, ваше высочество.
– Что вы хотите этим сказать?
Пришел мой черед мотать головой. Это было не время и не место для такой дискуссии. Слишком много глаз смотрело на меня, слишком тяжелая ноша была на моих плечах и слишком прочные путы связывали меня по рукам и ногам.
– Это не важно, – ответил я, жалея, что вообще заикнулся об этом. – Мои офицеры и низкородные кутильеры весьма благодарны за приглашение. Как и я.
– Рада слышать, – ответила она. – Я была бы не прочь с ними познакомиться.
– Кое-кто должен быть рядом.
Я окинул взглядом толпу в поисках знакомых лиц, но не нашел Паллино с Эларой на прежнем месте у лестницы и не заметил ни Сиран, ни Корво, ни Дюрана. Аристида тоже было не видать, но я не сомневался, что интус уединился с бутылкой вина где-нибудь на укромном балкончике либо присоединился к беседе рыцарей и пожилых джентльменов, обменивавшихся байками о службе, сражениях и давно покойных командирах. А вот Айлекс с Бандитом танцевали неподалеку. Зеленокожую дриаду с волосами цвета темной, почти черной коры трудно было не заметить. Я мысленно отметил их местоположение.
Вскоре музыка смолкла, и я осторожно отступил от своей царственной партнерши. Оставаться слишком близко было неразумно по многим причинам. Я поклоном поблагодарил ее за танец.
– Кажется, я вижу пару своих компаньонов, – сказал я. – Если вашему высочеству угодно, следуйте за мной.
Взяв Селену за руку, я повел ее мимо танцующих лордов и леди туда, где обнимались Айлекс с Бандитом. Они не танцевали торжественный танец, как высокие лорды, а просто покачивались, обвив друг друга руками, он – в своем лучшем черном костюме, она – в коричневом платье с золотом и с цветами в волосах.
– Прошу прощения, что прерываю вас, – произнес я, постучав Бандита по плечу. – Принцесса изъявила желание познакомиться с моими компаньонами.
Они разошлись и поклонились. У Айлекс поклон вышел неуклюжим; в ее родных краях такое не практиковали. По протоколу было положено преклонить колени, но Селена, казалось, не обратила на это внимания.
– Ваше высочество, это лейтенант-коммандер Карим Гароне, начальник службы безопасности моего отряда, и Айлекс, главный инженер. – Я открытой ладонью указал в сторону каждого из них. – А это принцесса Селена из дома Авентов.
Принцесса не протянула чужеземцу и гомункулу руки для поцелуя, лишь учтиво улыбнулась:
– Рада знакомству с вами.
Она оценивающе осмотрела Айлекс, и я почувствовал, как Бандит напрягся, но ничего не сказал. В конце концов, перед нами, насколько это могло иметь значение в таком огромном и странном семействе, была сестра Александра.
– Вы очень красивая, – сказала Селена, тронув Айлекс за рукав. – И платье ваше мне нравится.
– Благодарю вас, ваше величество.
– Высочество, – поправила Селена.
– Ваше высочество, – повторила Айлекс. – Вы очень любезны.
Бандит расправил плечи и придержал Айлекс за спину.
– Госпожа, она прекрасный офицер.
Принцесса Селена с императорской неспешностью кивнула:
– Не сомневаюсь. Для меня честь встретиться с достопочтенными спутниками сэра Адриана.
Она ни на миг не забывала о вежливости, пусть я и ощущал в ней некую пустоту и хрупкость, как будто Бандит и Айлекс не оправдали ее ожиданий, как будто ее романтизированное представление о бойцах прославленного Красного отряда Полусмертного получило пробоину при встрече с реальностью.
– Вы не видели Валку? – спросил я.
Мне хотелось снять напряжение и разыскать ее, пусть даже только для того, чтобы отгородиться от принцессы и политической подоплеки, которую кто-то хотел вплести в наши отношения.
– Не видела, – ответила дриада, приглаживая волосы.
– Давно уже не видел, – добавил Бандит. – Она разговаривала с кем-то из консорциума, а потом, возможно, вышла. Может, устала от шума?
«Вышла».
– Это ваша возлюбленная? – спросила Селена, беря меня за руку.
– Да, – повернулся я к принцессе с самой вежливой улыбкой, на какую был способен.
Нельзя было отрицать, что принцесса Селена была красива, властна и являла собой продукт многолетних инноваций генной инженерии. Совершенная, как скульптура, прекрасная, как Венера и Артемида, вместе взятые, воплощенные руками и глазами тысяч художников.
Но она не была Валкой.
Анаис Матаро поджала бы губы, но если Селена Авент и была уязвлена упоминанием о Валке, то виду не подала.
– Прошу прощения, – сказала она, обращаясь к Айлекс и Бандиту. – Мне было приятно познакомиться с вами. Извините, что прервали ваш танец.
Она за руку отвела меня в сторону. Мы оказались у широкой лестницы в конце зала, противоположном балкону, где еще развлекались высокие лорды и откуда к нам обращался император. Там она отстранилась и взяла мою левую руку своими.
– Сэр, благодарю вас за танец, – поклонилась она.
– Это была великая честь, ваше высочество, – ответил я, опустившись на колено и поцеловав кольцо на ее руке.
– Сэр Адриан, прошу вас, встаньте. Хотя бы сегодня не преклоняйте колен.
Я встал. Она отпустила мою руку и, потупив взгляд, смущенно добавила:
– Надеюсь, мы с вами еще увидимся.
В этот миг с нее спала вся имперская броня, и я разглядел перед собой девушку, которой было еще далеко до того, чтобы стать женщиной. Я почувствовал, каких усилий ей стоило выдавить эти слова. Она чего-то боялась? Волновалась? Или эти слова были выражением воли кого-то другого?
Я не знал.
Поклонившись, я поднялся по лестнице, как бы занимая высоту для получения преимущества.
– Как будет угодно моей госпоже.
Но она не была моей госпожой. Моя госпожа, если верить Бандиту, покинула зал.
И я собирался ее разыскать.
В ночи Перонский дворец сиял в свете звезд и столь же далеких фонарей. Над садами и открытыми колоннадами на тысячи миль в кажущееся бескрайним небо поднимались огромные скопления облаков. Я пробежал вдоль портика, освещенного теплым ровным светом, и выскочил во влажную ночь. С одной стороны по железному забору тянулся серебристый плющ, с другой стояли красно-белые марсианские стражники с острыми, мерцающими фиолетовым копьями.
Где-то в сумерках перебирал струны арфы менестрель, и тихие музыкальные переливы заполняли все пространство среди колонн и протянувшиеся за ними сады. Оттуда слышались смех и тихое перешептывание.
– Адриан! – окликнул меня высокий голос.
Как я и предполагал, маленький интус сидел под аркой среди десятка легионеров в черно-серебристой форме. В руках он торжественно, словно скипетр, держал бутылку вина. Ума не приложу, как ему удалось уговорить слуг расстаться с целой бутылкой из коллекции самого императора. Надеюсь, он ее не украл?
– Друзья! Вы наверняка знаете сэра Адриана, лорда Марло! – Он откинул со лба прядь белесых волос. – Викторианский рыцарь, кавалер ордена «За заслуги», Травяного венка и прочая, прочая… – Одной рукой он начертил в воздухе какой-то знак. – Адриан, мы с достопочтенными джентльменами обсуждали, какой классический полководец лучше всего справился бы с ведением войны в наше время – разумеется, при условии, что они будут прекрасно знать, как что устроено, и иметь под рукой обученный персонал. Ты же классицист? Или классик? Классицист. Как думаешь? – Он вскинул бутылку с вызовом, словно меч.
Я удивленно моргнул. Чего-чего, а такого вопроса я не ожидал.
– Думаю, что недостаточно хорошо разбираюсь в военной стратегии, чтобы дать обоснованный ответ. Мне кажется, любой древний полководец будет в невыгодном положении. Космические сражения – совсем не то, что морские или наземные. Большинство древних в них не преуспеют.
Аристид отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.
– То же самое толкует лорд Ганнон, и лорд Каррико с ним согласен. Но они и задачки мои решать не хотят, и более вразумительных тем для беседы предложить не могут. Ну их! – Он указал на пару молчаливых нобилей, одного седовласого, другого лысого и усатого. – Зато мой друг коммодор Масса выдвинул кандидатуру лорда Веллингтона[87] – самого первого, – а господин Камбиас настаивает, что лучше всех подойдет Густав Адольф[88], известный тем, что охотно брал на вооружение любые новинки. В наше время он бы чувствовал себя в своей тарелке!
– Лориан, это все хорошо, но…
– Вот именно, «но»! Мы совсем забыли про абордаж! Любое сражение между кораблями, которое не выиграно с помощью скрытности, непременно окончится абордажем! Кто тогда? Можно выбрать какого-нибудь пирата. Например, Дрейка![89] Кто-то упоминал Регула[90] – вы, господин Райнхарт?
– Я называл Дона Хуана![91] – ответил тощий мужчина в черной форме разведчика. – Они с Дрейком разные люди.
– Вы забываете Харрингтон![92] – заявила единственная женщина в группе, пожилой офицер с волосами, напоминающими витую проволоку.
Аристид снова взмахнул бутылкой.
– Харрингтон – вымышленный персонаж, госпожа Федер, и вы это прекрасно знаете! Да и Веллингтон тоже! Это всем известно!
По правде говоря, я был уверен, что насчет Веллингтона Аристид ошибается, но решил промолчать и дождаться, пока увлеченный коммандер закончит свою пьяную лекцию.
– Если дойдет до длинных ножей, пригодится хороший пехотный командир! Кто-то, кто знает своих людей! Кто-то вроде лорда Марло! Вы знаете, что он собственноручно убил Бледного демониака? У меня даже запись есть! Обязательно посмотрите!
– Лориан, запись секретна.
Интус тут же поник, и я, чтобы подловить его, пока он собирается с мыслями, и положить конец этой пространной дискуссии, спросил:
– А кто твой кандидат?
– Пирр![93] – не задумываясь ответил коммандер.
Лорд Ганнон с коммодором Массой простонали.
– Да этого Пирра куском черепицы убило! – воскликнул то ли Райнхарт, то ли Камбиас.
– Пирр на много веков вперед установил золотой стандарт планирования военного лагеря – об этом говорил сам Ганнибал! – а в сражениях корабль-на-корабль подготовка имеет ключевое значение. Дайте Пирру флотилию и умелых пилотов, и равных ему не будет. – Аристид ткнул бутылкой в направлении лиц собеседников. – Манн, и даже не думайте снова заводить разговор про вашего Макклеллана![94] Макклеллан не мог одержать победу, даже имея на коленках полный план вражеских действий. Он не ровня Пирру, и все вы это понимаете. Мне плевать, насколько организованны были его учения. Вы мне ничего не докажете.
– Лориан! – Я почти перешел на крик, чтобы осадить разбушевавшегося коммандера.
В другой ситуации я бы с увлечением порассуждал о том, сколько исторических подробностей о военном деле сохранилось до наших дней, хотя в масштабе истории должно было потеряться. Столько фактов увязло в трясине истории, столько событий превратилось в легенды и мифы, но некоторые имена и даты не растворились в бульоне времени.
Но мне было некогда над этим думать. У меня была другая цель.
– Ты видел Валку? – спросил я.
Аристиду понадобилось некоторое время, чтобы спуститься с небес на землю.
– А кто меня, по-твоему, вином снабдил? – сказал он с ленивой улыбкой, и я едва не ответил тем же. Одной загадкой стало меньше.
– Где она?
– Гуляет где-то там, – указал он через плечо в направлении садов.
– Спасибо. Господа, – поклонился я и поспешил по тропинке, не обращая внимания на несущиеся вслед оклики Лориана.
Облака цеплялись за стены и шпили, словно флаги, отбрасывая длинные тени на залитую лунным светом траву. У Форума было больше ста спутников, каждый чуть крупнее блуждающей звезды и вдвое ярче. Ночь была озарена их сиянием. Нежные звуки арфы плыли за мной по пятам, пока я лавировал среди цветов и живых изгородей. Где-то в сумерках журчал серебряный фонтан.
Наконец я нашел ее. Она сидела на краю этого фонтана с бутылкой вина в руке. Поиски оказались нетрудными. Тропинка вела прямо сквозь лабиринт изгородей к белой лестнице, по которой можно было попасть к входу во дворец и древу Галат. Небо патрулировал одинокий дрон, и мне показалось, что на балконе стояла пара часовых из Марсианской стражи.
– Бандит сказал, что ты ушла, – начал я. – Не скучаешь здесь одна?
– Тут безопасно, – хмуро ответила она. – Не стоит обо мне беспокоиться.
– Какая муха тебя укусила? – спросил я, присаживаясь рядом.
Ночь была прохладной, но не настолько, чтобы замерзнуть. Над стенами замка хорошо были видны громоздящиеся друг на друга облака, этаж за этажом, шпиль за шпилем. Вдали небо прочертила извилистая молния, а еще дальше во тьме виднелся оранжевый след дюз звездолета.
Валка не ответила, лишь опрокинула бутылку и сделала глоток, щелкнув ногтями по зеленому стеклу.
– Прости за принцессу, – сказал я, чувствуя, что должен сразу прояснить эту туманную историю.
– Да сдалась мне эта принцесса! – ответила Валка достаточно едко, чтобы понять, что она лжет. – Меня тошнит от этого места.
Из-под красно-черной челки выглянул золотистый глаз и уставился на меня.
– Мне не по нутру то, что оно делает с тобой.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил я и заерзал, поворачиваясь так, чтобы лучше ее видеть. Такого я не ожидал.
– Ты не такой, каким был, – ответила она, опуская бутылку на колено.
– А разве это плохо? – попытался улыбнуться я. – Помню времена, когда ты не слишком меня жаловала.
Валка хмыкнула и сделала еще глоток.
– Все дело в этом месте, – повторила она и так грубо выругалась на пантайском, что у меня глаза на лоб полезли. – Все улыбаются, держа нож за пазухой, и ты улыбаешься вместе с ними. Ты был другим.
– Каким я был, Валка?
Мне не хотелось вести этот разговор в Облачных садах Перонского дворца, но приходилось выбирать: рисковать быть подслушанным или оставить Валку в плохом настроении. Я решил рискнуть.
– Du var pen anaryan, – сказала она. «Ты был варваром». – Ты ненавидел Эмеш не меньше моего. Этих Матаро, эту старую ведьму… Гиллиама Васа и других. Ты не был таким, как они.
– Был.
Я осторожно, без давления положил руку ей на колено.
Разве Валка сама этого не говорила? Разве натянутость наших отношений в начале знакомства не была спровоцирована именно этим? Тем, что я был палатином Соларианской империи, лордом, пусть и в изгнании, а она – тавросианской демархисткой?
– Тогда бы ты так не сказал, – ответила она, и была права. – Что изменилось?
– Ты знаешь, что изменилось, – произнес я, и мне самому показалось, что мои слова исходят откуда-то издалека, со дна неизмеримо глубокого колодца.
Я почувствовал, как ревет в моей голове тьма, вновь увидел, как на галечном берегу у зеркального озера перед громадной фигурой Аранаты Отиоло шатается мое обезглавленное тело. Увидел оторванную руку Райне Смайт, поднятую над пирующими сьельсинами, вырванную глотку сэра Вильгельма Кроссфлейна, услышал крики умирающих солдат. Сьельсины не были ангелами, пришествия которых я ждал, а человечество, по крайней мере, оказалось хорошо знакомым мне дьяволом.
Мы сидели молча. Наконец я потянулся за вином, но Валка выхватила бутылку, глядя на меня с укоризной.
– Мне бы хотелось… – Она сбилась и посмотрела в горлышко бутылки. – Мне бы хотелось, чтобы все было иначе.
– В такие времена всем этого хочется, – сказал я. – Но мы не выбираем, какой вызов принесет нам новый день. Только то, как мы на него отреагируем.
Снова молчание. Ветер в листве и аромат цветов. Тихие звуки далекого веселья. Плеск фонтана за спиной. Арфист прекратил играть. Мир вокруг не умолк, не остановился, но мне показалось, что на всем Форуме не осталось ни одной живой души, кроме нас с Валкой. Империя казалась далекой, хоть мы и сидели в самом ее сердце.
– Зря ты не взял меня с собой. В битву.
Валка заметно напряглась, стала как натянутая тетива старинного лука.
«Вот в чем дело», – догадался я. Вот что ее беспокоило.
– Я попросил за это прощения, – ответил я. – Признал ошибку.
Мы уже спорили об этом и на Немаванде, и на «Тамерлане», прежде чем лечь в фугу на обратном пути.
– Эти солдаты могли бы остаться в живых, – сказала она, пристально глядя на меня. – Если бы я была там. Ты должен мне доверять.
Я вдруг почувствовал, будто падаю, словно бросился с крепостной стены в бескрайнее небо.
– Я тебе доверяю, – возразил я, отчаянно ища точку опоры. – Просто не хочу тебя потерять.
– А я не хочу потерять тебя, – парировала она. – Но ты всегда бросаешься в бой сломя голову.
Мне вспомнились недавние слова Аристида.
– Если дойдет до длинных ножей… – прошептал я, покручивая на пальце кольцо Аранаты.
– Что?
– Валка, у меня нет другого выхода. Я должен быть с солдатами. Должен вести их… – Я запнулся, вдруг вспомнив о вездесущих камерах и соглядатаях за ними.
Где-то в кустах запел соловей. Ощущение падения прошло, теперь мне казалось, что я плыву по невидимому течению. То, что в мире знали как Адриана Марло, было вроде доспеха, самоходного колосса, в котором я ездил. А иногда он двигался без меня.
– Кем бы я был, если бы приказывал солдатам идти на смерть, не рискуя сам? – Я нащупал руки Валки и сжал. – Мне бы хотелось сбежать отсюда с тобой прямо сейчас. Отправиться к аркам Панормо… увидеть Шагающие башни. Но ты и сама знаешь, что это невозможно.
Больше я не мог ничего сказать, потому что во дворце и у стен были уши, а наш диалог вот-вот затронул бы Тихих, знание о которых было запретным. Рассуждать о том, чтобы покинуть Форум с Валкой, тоже было опасно, особенно если танец с принцессой Селеной значил больше, чем танец, если мои догадки о том, кто и с какой целью направлял ее, были верны.
Я был инструментом, верным рыцарем, безвольной пешкой в чужой игре. А пешки ходят только вперед.
«Только вперед».
– Ты все равно не должен был оставлять меня на «Тамерлане», – сказала Валка, возвращаясь к тому, с чего мы начали, как будто все мои слова были впустую. – Марло, я не хрустальная. Я тоже в прошлом солдат.
Валка командовала кораблем планетарной охраны. Врукопашную она не сражалась, войска в бой не вела. В этом была разница. Но я не собирался на это указывать. Она была права. Она бы справилась с механизмами сьельсинов лучше Кейда. Но в другом она ошибалась. Она была хрустальной. Иначе как объяснить, что я уже не впервые об нее порезался?
Я убрал руку с ее колена.
– Простите, доктор, – отстранился я в ответ на ее холодность.
Мне хотелось рассказать ей о Селене, о том, какие схемы были пущены в ход и что это означало для нас. Но из всех тем, которые нельзя было обсуждать здесь, в саду, эта была главной. Тем не менее беспокойство продолжало давить на меня.
– Я не хочу тебя потерять, – повторил я.
Это была чистая правда, и добавить мне было нечего.
Мы долго сидели неподвижно и оба старались – по крайней мере, я точно старался – держать дистанцию. Между нами образовалась нейтральная зона, как между армиями. Поместиться здесь мог разве что ребенок. Опустив глаза, я осознал, что крепко сжимаю левую руку. Даже в сумерках было заметно, как побелели костяшки, но искусственные кости и карбоновые сухожилия не болели от напряжения. Я не чувствовал ничего, словно рука была чужой. Я посмотрел на свои ладони. Левую, что дал мне Кхарн, и правую, что забрал Араната. Ту, что восстановили Тихие. Под более свежими отметинами виднелось созвездие старых шрамов от корректирующей шины, что я носил в детстве. Левая же была гладкой. Я взял ее правой рукой, провел большим пальцем по ладони. Попробовал похрустеть пальцами, но с искусственными костями такой фокус не прошел.
Я потерял часть себя и боялся потерять больше.
Другую руку, голову – опять – и сердце, которое принадлежало Валке.
Уже не в первый раз я подумал, что Лориан может быть прав. Вдруг я – копия, подменыш, созданный Кхарном Сагарой? Я ведь очнулся на «Демиурге». Но я помнил, как моя правая рука лежала на камнях у озера, помню, как подносил ту же самую руку к глазам, сгибал пальцы. Помнил, как князь Араната гонялся с мечом за Валкой по холмам сада на борту черного корабля Кхарна. С моим мечом.
В какой-то момент мечей было два. Рук – тоже две.
Порой я задумывался, не умеет ли Валка волшебным образом читать мысли, или ее ясновидение – лишь следствие того, что мы уже очень долго вместе. Без слов она подвинула мне бутылку. Я взял ее и выпил. Кандаренское красное, сухое и пряное, похожее на то, что сэр Эломас давным-давно привозил из Боросево в Калагах. Похожее на то, что мы распили на берегу, когда с небес рухнули сьельсины и началась война – моя война. Пробуя это вино, я словно заглядывал назад сквозь годы и световые годы и видел прежнего, юного Адриана, как мимолетное движение в уголке зеркала.
Я надеялся, что он не видит меня.
– Может, ты и права. – Я передал бутылку обратно. – Может, я и правда изменился.
– Уж поверь мне, anaryan, – вскинула брови Валка. – Я в этом деле специалист. – С этими словами она придвинулась ко мне на мраморной скамейке, пока тепло ее бедра не согрело мое. – Мне холодно.
– Пойдем внутрь?
– Не хочу.
Я без слов потянулся под мышку и развязал петлю, с помощью которой держался мой плащ. Прекрасно понимая, на что намекает Валка, я стянул с себя тяжелую жаккардовую накидку и, стараясь не замочить в фонтане, набросил на ее узкие плечи, как когда-то, в подземельях Вечного, свою старую шинель.
– По-моему, тебе белый тоже не идет.
– Это очевидно, – сказала она, но все равно подтянула накидку татуированной рукой.
Она была такой прекрасной и загадочной, как перерожденная колдунья Айша[95], и такой строгой, что даже в моем плаще выглядела величественно, как королева.
– Я люблю тебя, – сказал я с кривой улыбкой.
– И я тебе верю, – улыбнулась она в ответ.
Я встал, прислушиваясь к пению ночного ветра. Небо над головой затянуло пеленой облаков, они словно обвивались друг вокруг друга в лунном сумраке. Скопление облаков скатилось со стены, окутав дворец розоватой дымкой.
– Не все так плохо, – нарушила тишину Валка.
– С чем?
– С тобой. – Она тоже поднялась.
– Ага, – усмехнулся я, когда она подошла. – И это все?
Она приоткрыла рот и поцеловала меня. Схватила за ремень и притянула к себе. Я почувствовал на губах вкус вина. Кандаренского красного. Перец, пряности и аромат эмешской ночи. Воспоминания о Калагахе и юноше, которым я был.
– Мне понравилось, что ты сказал принцу, – заявила Валка, отстранившись. – На Гододине.
– Об Айлекс и Аристиде? – уточнил я. – Я всегда так считал.
Она прищурилась, как будто не веря мне.
– Других принцев я бы придушила.
У меня по спине прокатился ледяной холод, и я схватил Валку за плечи:
– Не говори так.
Я покосился в сторону, словно ожидая увидеть марсиан, уже спешащих к нам, чтобы арестовать.
– Ты ведь слышал, как они обо мне выражались! – Она крепко вцепилась в мой ремень. – Меня так бесит, что некоторые люди могут просто… ляпнуть такое и не понести ответственности. – Валка прищурила золотистые глаза. – Вот что в тебе изменилось. Раньше ты готов был вызвать человека на дуэль за то, что тот назвал меня ведьмой. А тут ты просто стоял и слушал.
– Тебе хотелось, чтобы я с ними подрался?! – опешил я.
Мне всегда казалось, что в глубине души Валка так и не простила меня за вызов, брошенный Гиллиаму Васу в защиту ее чести.
– Валка, они имперские принцы. Что я мог сделать?
– Сказать что-нибудь! – воскликнула она, отпуская меня. – Ты развесил уши, как покорный вассал, и позволял им называть меня шлюхой.
– Валка, я не могу бросить вызов принцу! – воскликнул я. – Ты смерти моей хочешь?!
– А с избалованным молокососом Александром, значит, спорить можно?
– Александр – избалованный молокосос, – согласился я. – И высокомерный болван. Но он мой сквайр. Я выполняю свой долг. Мне не больше твоего нравится его присутствие. Думаешь, я хочу, чтобы он постоянно ошивался рядом?
На лестнице за моей спиной кто-то изумленно вдохнул, и, повернувшись, я успел заметить копну рыжих волос, удаляющуюся в направлении дворца. Мое сердце ушло не то что в пятки, а рухнуло до самого ядра планеты, на которой мы находились.
Я понял, что произошло, раньше, чем Валка сказала:
– Это был Александр.
Она шагнула мимо меня и посмотрела на лестницу, ведущую к бальной зале и растительному лабиринту:
– Похоже, он подслушивал.
Угли, разгоравшиеся во мне еще мгновением ранее, вдруг остыли и осклизли. Я зажмурился. Внутренний голос громко требовал броситься за ним, но я понимал, что так я лишь предстану жалким лизоблюдом и ничего не добьюсь.
Что сделано, то сделано.
Должно быть, мой ужас отразился на лице, потому что Валка сразу сменила гнев на милость и, кажется, поняла меня. Она закивала и залпом допила остатки вина.
– Теперь моя очередь просить прощения, – сказала она. – Иногда я забываю, какие здесь нравы.
Валка повернулась и поставила бутылку на край фонтана, посмотрела на пьедестал с бронзовым серафимом, широко раскинувшим все шесть крыльев и с вызовом сжимающим огненный меч.
– Пойдем домой, – сказала она.
Неделя торжеств подошла к концу, и я вернулся на орбиту, на «Тамерлан». Вскоре меня должны были вызвать для дачи новых показаний по Иубалу и диспозиции легионов на Гододине и Немаванде, а также для комментариев по документальному фильму, названному пропагандистами министерства народного просвещения «Битва с чудовищем». Мне уже показали несколько записей, составленных из реальных кадров с добавлением сгенерированных компьютером фрагментов в соотношении примерно один к десяти. В фильме героический Дьявол Мейдуа и его доблестные солдаты бились со сьельсинами, в равной степени полагаясь на хитроумные планы и отчаянные маневры. Лучше всего удалась часть, озаглавленная «Демон в белом», – лихо приукрашенный рассказ о моем сражении с Иубалу вперемешку с кадрами триумфа на площади Рафаэля. По крайней мере, кадры триумфа были подлинными, и я с удовольствием отметил, что из записи не вырезали тех, кого не пустили на бал во дворец, – Барду, Удакса и других ирчтани.
Неделя ожидания превратилась в две, потом – в месяц. Мне почти никто не звонил, а Александр вообще не приходил. Ни от Селены, ни от кого-то еще из дворца вестей тоже не было. Казалось, кесарь и его олимпийцы забыли о своем ручном герое.
Я вернулся к привычной рутине; поднимался рано, завтракал в одиночестве в офицерской столовой, шел на тренировку и обходил корабль, слушая на ходу книги. Когда просыпалась Валка, я возвращался в каюту, чтобы пообедать, – а она в это время завтракала. Затем мы обсуждали Тихих или изучали данные с корабля Иубалу.
Мы обездвижили корабль сьельсинов; Махендра Верус остался руководить зачисткой. Захват целого корабля-мира стал большим событием, и нам предстояло рассортировать, описать и изучить множество образцов вооружения и артефактов. Работы было много. Я потребовал копии всех найденных на корабле текстов, и мы с Валкой прочесывали их в поисках хотя бы малейшего клочка информации, что позволил бы нам установить связь между сьельсинами и Тихими.
Мы не нашли ничего.
Корабль Иубалу был военным, и на нем не хранилось ответов на интересовавшие нас вопросы.
Читатель, я не стану утомлять вас подробностями ни о бесконечных часах, проведенных за чтением, ни о длительных заседаниях, на которых мне приходилось присутствовать по требованию Разведывательной службы и военного министерства. Я лишь немного остановлюсь на возвращении на сцену директора Браанока и лорда Бурбона.
– И эта тварь вас знала? – спросил Браанок, нависая надо мной и столом.
Августин Бурбон сидел рядышком.
– Я уже сказал, что знала, – ответил я, поворачиваясь от автора предыдущего вопроса к директору Разведывательной службы.
Любое военное следствие изобилует повторяющимися вопросами, но мне казалось, что Браанок испытывает от этого личное удовлетворение.
Лоркан Браанок смахнул со стола голографические панели с таким видом, словно точил топор.
– А вы ее знали?
Я стоял, широко расставив ноги и сунув пальцы за пояс, несказанно довольный тем, что наконец вновь смог облачиться в привычную черную одежду.
– Ваша светлость, как я отметил в рапорте, мы с этим существом никогда прежде не встречались. То, что химера знала обо мне, было следствием моей громкой репутации.
– Репутации? – ворчливо перебил Бурбон.
– Да, милорд. Возможно, вы тоже обратили на это внимание. – Я с трудом подавил тщеславную улыбку.
– Вы не встречали это существо на Эринии? – спросил старший логофет, в котором я узнал господина Райнхарта, одного из собеседников Лориана.
– Мессир, если бы встретил, оно было бы мертво, как и остальные.
– А во время ваших путешествий к экстрасоларианцам? – спросил Райнхарт.
– Однако вы смогли довольно легко понять его весьма… безумные заявления, – гнусаво перебил Браанок и посмотрел на стенограмму моего разговора с генералом-вайяданом. – Всю эту болтовню о Наблюдателях… Создателях и так далее.
Закрыв глаза, я отдышался перед ответом.
– Вашей светлости наверняка известно, что я эксперт по сьельсинам и их культуре – или, по крайней мере, близок к тому, чтобы называться экспертом. Все объяснения есть в моем рапорте.
Мне меньше всего хотелось встречи с инквизицией, а потому все мои находки и записки Валки либо хранились в сейфе на «Тамерлане», либо были зашифрованы в нейронном кружеве у нее в голове. Я мог бы дополнить свои показания, например объяснить, что видения князя Сириани наверняка были правдивыми, но не собирался этого делать.
Лучше прослыть безумцем или шарлатаном.
– Однако факт остается фактом, и этот князь, этот… аэта… – не сразу вспомнил чужое слово Браанок, – испытывает к вам нездоровый интерес. Как прикажете об этом судить?
– Не знаю, – ответил я с вызовом.
– С трудом верится, – произнес Августин Бурбон, сверля меня взглядом. – Мне казалось, у вас на все есть свое мнение.
– Считайте это профессиональным риском, – холодно ответил я, пробегая взглядом по коллегии.
Пятнадцать человек, двенадцать мужчин и три женщины, сидели полукругом и напоминали войско, сжимающее вокруг меня кольцо. На стене позади них висело в два раза больше белых знамен с имперским солнцем и щитом – символом Разведывательной службы легионов. Они должны были олицетворять сверхчеловеческую беспристрастность и контроль – неподходящие декорации для дела, в котором все были глубоко пристрастны и мелочны.
– Согласно стенограмме, этот вождь… Дораяика, так его имя? Дораяика собирается объединить сьельсинские кланы, – сказал Бурбон. – Думаете, получится?
Я опустил взгляд и немного помариновал Бурбона.
– Генерал-вайядан в этом не сомневался, ваша светлость. По стенограмме может показаться, что он был фанатиком, но не вижу причин ему не верить. Сьельсины проявляют свою власть самыми жестокими методами, но в случае поражения легко подчиняются победителю. Если князь Дораяика способен победить других князей в войне, то получит в свое распоряжение новых лейтенантов, пополнит войско и использует возможность бросить нам вызов. – Я протянул одну руку вперед ладонью вверх, как меня учили. – Этот так называемый пророк не таков, как другие известные нам аэты. Его нападения четко выверены, спланированы. Он разбирается в нашей тактике, знаком с нашей инфраструктурой и психологией. Он не простой разоритель, не волк, таскающий овец из отары. Нападение на Гермонассу и на торговый путь в Центавре… все это доказывает, что он знаком с нашим образом действия. А его готовность сотрудничать с экстрасоларианцами еще более усложняет ситуацию.
– Можем мы договориться с другими вождями? Заключить союз в обмен на гарантии их независимости? – спросил сэр Фридрих Оберлин, молчаливый молодой инспектор, всегда лучше других относившийся ко мне.
Мне понадобилось обдумать этот вопрос.
– Это возможно, – ответил я, по-прежнему держа одну руку за поясом. – На Воргоссосе князь Араната готов был рассмотреть совместную операцию против других кланов. Назывались имена Хасурумн и Колеритан. Возможно, вожди двух крупных кланов? Сьельсины ни за что не согласятся на равноправное партнерство, но альянс на других условиях возможен.
– Почему бы нам просто не устранить угрозу в лице Дораяики?
– А вы считаете это возможным? – едко парировал я, вновь поднимая руку. – При всем уважении к сэру Фридриху, весь этот разговор об альянсах яйца выеденного не стоит, потому что у нас нет ни способа выйти на связь со сьельсинами, ни координат конкретной скианды. Первый стратиг Хауптманн об этом позаботился, – сказал я и прикусил язык.
Даже по прошествии десятков лет нападение Хауптманна на корабль-мир князя Аранаты мучило меня. Я прекрасно понимал, что мир с вождем был невозможен, но в тот день мы потеряли не только потенциального союзника в лице сьельсинского клана, но и помощь Воргоссоса. Несмотря на то что от воспоминаний о Кхарне Сагаре у меня до сих пор стыла кровь в жилах, нельзя было отрицать, что он обладал знаниями, не доступными никому во всей Соларианской империи.
– Так, может быть, Полусмертный найдет их? – ухмыльнулся директор Браанок, и несколько младших логофетов нервно захихикали в такт старому патрицию. – Ваши видения ничего вам не подсказывают?
Он посмотрел налево и направо, на что его компаньоны отреагировали еще более громким смехом, только господин Райнхарт, к его чести, нахмурился, а сэр Фридрих уставился в бумаги.
– Лорд Марло, разве не благодаря ясновидению вы побеждаете врагов? – спросил Браанок. – Так, знаете ли, говорят.
Я разжал кулак. Повел плечами.
– Лорд директор, я не в ответе за тех, кто распускает слухи. И я не обладаю даром ясновидения. Со мной не говорят Земля и ее оракулы. Вы дали мне непосильную задачу, но я с ней справился. Вопреки вашим планам?
Ни Браанок, ни Бурбон, ни их прихвостни не ответили.
Я и так знал ответ.
Мы все знали.
– Поверить не могу, что нам до сих пор не отдали новых приказов, – высказал Паллино вслух мысли, мучившие меня и остальных вот уже два с лишним месяца.
Некогда старый хилиарх лежал на диванчике в моей каюте, закинув руки за голову, и внимательно смотрел на голографическом экране оперу.
– Не знаю, – заспорила с ним Элара, вернувшаяся на лифте с новой бутылкой вина. – Мне нравится быть в отпуске.
Она села на краешек дивана и принялась наливать всем вино.
– Согласна! – воскликнула Сиран, подставляя бокал и попутно хватая кусочек острого джаддианского сыра, раздобытого слугой на городском рынке.
Когда бокал был наполнен, она подняла его:
– За перерыв в смертельных битвах!
Элара присоединилась к ней, Паллино тоже одобрительно поднял кулак, но не отвлекся от оперы. На голограмме античный рыцарь в железных доспехах перебирался через охваченную пламенем крепостную стену. Прямо посреди битвы приземлился дракон и принялся крушить когтями воинов и камень.
Валка заерзала у меня под боком, но ничего не сказала. Похоже было, что она спала.
Дракон переключился: заметил группу спрятавшихся в разрушенном зале женщин и вознамерился их сожрать. Распахнул пасть! Во мраке вспыхнул бледно-голубой огонь! Рыцарь спрыгнул со стропил и, отражая драконье пламя щитом, крикнул: «Бегите!»
Автором оперы была моя мать, но я никому об этом не сказал. Всякий раз, когда мы приходили на стоянку в какую-нибудь имперскую гавань, я узнавал, что за время моих странствий она написала одну или даже несколько новых опер. Обычно я смотрел их сам, но иногда – когда одиночество было невыносимо – приглашал друзей.
– Адр, разве это не здо́рово? – улыбаясь, спросила Элара.
– Тише! – воскликнул сосредоточенный Паллино.
– Разве это не здо́рово? – повторила она, не обратив на него никакого внимания.
– Элара, не мешай Паллино смотреть оперу, – ответил я с улыбкой.
Она кинула в меня сыром. Кусок упал на диван, я подобрал его и съел.
– Хорошо, что от Александра пока никаких вестей.
– Думаешь, он что-нибудь натворит? – спросила Сиран, садясь в кресло с бокалом вина в руке.
– Понятия не имею! – усмехнулся я. – Но вы его знаете.
На некоторое время все замолчали, к облегчению Паллино. Один из оперных рыцарей запрыгнул дракону на спину и вонзил в него меч.
– Не думаю, что нужно опасаться, – сказала Элара, подобрав под себя ноги и положив руку на колено мужу. – Адр, ты слишком ценный актив. Ну назвал ты принца молокососом. Это же правда. Император не выгонит тебя из-за такого пустяка.
– Император-то меня не беспокоит, – ответил я, копируя расслабленную манеру Паллино.
– Неужели думаешь, что парнишка потребует тебя казнить или что-нибудь в этом духе? – засомневалась Элара.
– Этот парнишка – принц Соларианской империи, – ответил я. – И он не будет первым, кому может вздуматься оторвать любимой игрушке голову, несмотря на возражения отца.
– Тем лучше будет поскорее убраться отсюда, – вклинилась в разговор Сиран. – Не знаю, как вы, а я устала от войны.
В белках ее глаз блеснул голографический драконий огонь.
Тяжело простонав, Паллино протянул руку и поставил оперу на паузу. Один потерявший щит и шлем рыцарь застыл на экране на узком мосту напротив дракона. Другой, тот, что вскакивал на дракона, успел спрыгнуть и теперь вместе со своими соратниками прикрывал бегство принцессы и придворных. Ничего не говоря, он пристально смотрел на нас голубыми глазами.
– Сейчас я должна была быть уже старухой, – задумчиво произнесла Сиран, дотрагиваясь до носа.
Когда ее повысили в патриции, то исправили изуродованную ноздрю и простили все прошлые преступления. Как и восстановленный глаз Паллино, ее нос был символом некоего перерождения, новой жизни, полученной моей давней подругой. Я понимал, что она чувствовала. Мы, палатины, можем жить до семисот лет, но в глубине души помним, что могли бы жить в десять раз меньше.
Древние считали нормальной продолжительностью жизни трижды двадцать и десять лет. Семьдесят. Паллино уже приближался к этой отметке, когда мы познакомились, а Сиран прожила почти половину этого срока. Патрицианское обновление вернуло им молодость на десятки лет, но даже действие этих ген-тоников и операций не могло длиться вечно.
– Я тоже это чувствую, – ответил я. – Чувствую себя стариком.
Сейчас я понимаю, как молод был тогда! Но, как случается со многими, я уже к тридцати годам ощущал себя старым. Это оплошность, которую допускают все. Молодость кажется нам старостью, потому что мы не можем представить, какова старость на самом деле. Теперь я по-настоящему стар и знаю, как молод, как невероятно молод был тогда. Мне еще не было двухсот. Даже ста пятидесяти.
Я не знал смысла слова «старость».
Иногда я вспоминаю Кхарна Сагару, наверное старейшего живущего ныне человека, старейшего, кто когда-либо жил. Неудивительно, что он безумен. Открывая новые глубины возраста и времени, любой рискует сойти с ума, даже я.
– Хочешь все бросить? – спросил Паллино, прикрыв один глаз так, что стал похож на прежнего Паллино, потрепанного и седовласого.
Я мысленно представил почти незаметную в сумраке поношенную повязку на его лице. Но он открыл глаз, и иллюзия развеялась.
– Нет, – ответил я. – Дело еще не сделано.
– Если что, тебя никто не станет винить, – заметила Элара.
– Точно, – согласился Паллино. – Ты больше всех сделал для окончания чертовой войны. Ты вернул себе титул. Можешь смело удалиться на покой в какой-нибудь дворец или загородную виллу и драть крестьянок, пока не поседеешь. Никто тебя не упрекнет. Ай! Женщина, черт тебя побери!
Похоже, Элара больно ущипнула его за ногу ногтями.
– Это не по мне, – покачал я головой, радуясь, что Валка спит.
– Пожалуй, – согласился Паллино. – Ты любишь страдать. Прекрати! – прикрикнул он на невинно улыбающуюся Элару.
– А ты веди себя хорошо.
– Кто бы говорил! Я собирался оперу посмотреть, а вы мешаете своей болтовней!
Элара оставила его претензии без внимания.
– Мы все устали. Я понимаю, – кивнула она. – Я никак не ожидала, что окажусь здесь. На Форуме. На космическом корабле. А уж о балах в императорском дворце и мечтать не могла! – Она улыбалась, и казалось, что с ее плеч мигом свалился груз всех тех лет, о которых мы говорили. – Я думала, такое только в сказках бывает. Когда всю жизнь живешь в городе, то быстро понимаешь, что все рыцари и лорды – те еще сволочи, и перестаешь верить в сказки.
Она обвела рукой каюту. Элара и Сиран были родом с Эмеша, из города Боросево, известного своими вонючими каналами.
Я прекрасно помнил этот город и считал его настолько далеким от сказки, насколько ад был далек от рая. Но я прожил уже достаточно долго, и с каждым десятилетием душные улицы Боросево казались мне более эфемерными, чем возвышенные залы и парящие башни Форума. Они словно стали частью сказки, героями которой были мы все.
– Не знаю, как вы, – вставила Сиран, – а я собираюсь рано или поздно остановиться. Пока не состарилась еще раз. – Она посмотрела на Элару и Паллино, перевела взгляд на спящую рядом со мной Валку. – Мне всегда хотелось обзавестись семьей.
Что было в ее глазах? Тоска? Грусть? Сожаление? Я вдвойне порадовался, что Валка спала. Для нас это был больной вопрос. Валка не хотела детей, а мне мешали палатинские гены. Мы не осмеливались заглядывать вперед и говорить о своих чувствах по этому поводу.
– Хочешь на покой? – спросил я без обиды, без злости. С любопытством.
– Да, – скованно ответила она, не глядя мне в глаза. – Но не прямо сейчас.
Я выдавил улыбку и перевел взгляд на Паллино с Эларой. Не стал задавать им этот вопрос, опасаясь, что ответ будет таким же.
У всего есть финал, мой читатель, но до него не дошло.
Пока не дошло.
У врат Перонского дворца я сдал меч и пояс-щит и в сопровождении марсиан в красно-белых доспехах дошел до трамвайной линии, которая тянулась над бескрайними золотистыми облаками к одинокой белой башне, стоявшей отдельно от дворца. В поездке я смотрел на раскинувшийся внизу город и гигантские паруса, которые вместе с погодными спутниками защищали его от вихревых воздушных потоков. Вдалеке над бесконечными башнями и акведуками нависал огромный, черный, как сама ночь, военный корабль длиной в несколько сот миль, похожий на того дракона из оперы моей матери.
Вскоре мы остановились, и экскувиторы в зеркальной броне проводили меня по мраморным ступеням к белокаменному залу, а затем – к двери из бледного камня, настолько чистого, что я невольно дотронулся до медальона на груди, решив, что они из одного материала.
Но это была самая обычная дверь, по беззвучной команде отъехавшая в карман в стене.
Я замешкался, и один из экскувиторов жестом пригласил меня внутрь. В его зеркальном шлеме отражалось мое лицо, искаженное до неузнаваемости. Скулы размазались, идеальный нос скривился.
Экскувитор ничего не говорил. Они всегда молчали, переговариваясь лишь между собой по неслышимой окружающим переговорной системе.
Я послушно поклонился рыцарю в маске и шагнул через порог.
Императорский кабинет занимал весь центр башни, возвышаясь на несколько этажей к расписному плафону, на котором были изображены не розовато-золотые небеса Форума, а голубое небо Земли. Каждый этаж опоясывали балконы, поддерживаемые белыми колоннами и черными чугунными решетками, украшенными цветочным орнаментом и завитками. В стеклянных витринах были выставлены напоказ древние книги; их коричневато-желтые страницы хранились при постоянной необходимой температуре и освещении. Там, где не было шкафов или рассыпанных по внешнему периметру башни узких окон, стояли темные бронзовые статуи, указывающие мечами в направлении стола.
Я остановился под одной из статуй и замешкался на секунду, увидев пятиугольный щит и вырезанное на нем классическими английскими буквами имя: СЭР ГАВЕЙН. Повернув голову, я посмотрел на соседнюю статую. СЭР ЛАНСЕЛОТ. Я решил, что могу не глядя назвать остальных. Персиваль, Бедивер, Гарет, Кей. Гахерис и Галахад. Тристан и Паломид.
Рыцари Круглого стола.
Персонажи таинственного культа Сида Артура были последними, кого я ожидал увидеть в самом сердце Перонского дворца, рядом с имперским престолом, во владении живого Сына Земного, прямого потомка Бога-Императора.
– Марло, подойдите, – раздался голос его величества.
Я приблизился, остановившись чуть поодаль от центра кабинета, и поклонился, но на колено не встал. Наша встреча была частной, и мой ранг позволял оставаться на ногах.
– Ваше сиятельное величество, – обратился я, поднимая взгляд, но не выпрямляясь. – Вы звали меня?
Его императорское величество Вильгельм Двадцать Третий, Первородный сын Земли и так далее, отвлекся от бумаг и коротко кивнул. На нем был кроваво-красный костюм с единственной белой повязкой с символом солнца и черные сапоги. Костюм такого цвета должен был сливаться с волосами, но в данном случае лишь усиливал удивительную рыжину нашего императора, отчего тот, казалось, озарял белый кабинет своим светом.
Он был не один. Рядом собрались логофеты в серых балахонах и одинаковых шапках. Некоторые держали планшеты, у других на руках и одежде были терминалы. Было среди них и несколько схоластов в зеленом. Все молча смотрели на меня. Они прижимались к стенам, на их лицах читалось неловкое напряжение людей, которых оторвали от дела, и я решил, что они замерли, как только открылась дверь.
– Да, благодарю, что пришли, – сказал император. – Присядьте, лорд Марло. Мы как раз обсуждали расположение войск на границе Центавра. – Он махнул усыпанной перстнями рукой в перчатке, и логофеты со схоластами мигом покинули кабинет. – По внутреннему краю рукава усилились набеги. Пять планет были разграблены и опустошены.
Я сел в ближайшее кресло напротив императора, слегка скривившись от скрипа ножек по мраморной плитке. Меня уже несколько недель не приглашали ни на заседания разведки, ни на военный совет, и я не знал, что происходило во внешних провинциях.
– Дораяика?
Правила этикета предписывали не задавать вопросов его величеству, но император не придал этому значения.
– Мы полагаем, что нет. Нападения случились одно за другим, на расстоянии нескольких десятков световых лет друг от друга. Атаки Дораяики более тщательно продуманы. Редки. Нет, это не он. – Не глядя на меня, император сложил бумаги в стопку. Он не садился. – Ходят слухи, что у экстрасоларианцев новый лидер. В инфосфере всплывают упоминания о каком-то Монархе. Наши осведомители тоже о нем слышали. Доподлинно не известно, человек этот Монарх или нет, но в связи с ним неоднократно упоминается и другое имя. Кален Гарендот. Слышали о таком?
– Кален Гарендот? – повторил я. – Нет, ваше величество. Имя вроде бы палатинское.
– Верно. Какой-то ренегат малоизвестного дома, вне всякого сомнения, – согласился император. – Жаль. Мы надеялись, что вы могли что-нибудь о нем слышать на Воргоссосе.
– «Монарх» также может быть именем одного их «Странника», – предположил я, имея в виду класс кораблей, которыми владели наиболее могущественные экстрасоларианские корпорации. – В любом случае вы считаете, что за нападениями в Центавре стоит этот Монарх, или Гарендот?
– Рано делать выводы. Есть опасения, что список наших врагов пополнился новым именем. Если на сцену выходят экстрасоларианцы, особенно если они сотрудничают со сьельсинами, то война может развернуться на два фронта.
Я сглотнул и кивнул. Полномасштабная война с экстрасоларианцами стала бы кошмаром. Эти варвары жили по всему освоенному космосу, даже в звездных системах без обитаемых планет и на затерянных в пространстве станциях и кораблях. Нападения можно было ждать отовсюду. Легионы и силы местной обороны были способны отразить атаку собранной наспех армады, однако системные налеты в уязвимых точках могли серьезно навредить Империи и даже поставить под угрозу ее существование. А если этот Монарх, или Гарендот, смог собрать экстрасоларианцев под свои знамена… это означало, что его план именно таков. Главной слабостью экстрасоларианцев, как и сьельсинов, была их разрозненность. Сьельсины придерживались племенного строя, а экстрасоларианцы были либо анархистами, либо, подобно норманцам, собирались вокруг мелких князьков. Единым фронтом и те и другие представляли серьезную угрозу. Объединившись вместе, они могли уничтожить звезды.
– Что думаете, Марло?
Я не сразу ответил императору. Потер глаза, снова почувствовав тяжесть прожитых лет.
– Нельзя отрицать, что они два сапога пара, – сказал я сбивчиво.
– Простите, что? – Император забыл про формальный тон. В кабинете как будто мигом похолодало, и я порадовался, что логофетов и схоластов отослали прочь.
– пророк и Монарх, – ответил я, руками изображая подобие весов. – Сириани Дораяика и этот Гарендот. Во времена раздоров плодятся самозванцы и лжецари, и, кажется, оба наших главнейших врага пытаются переделать себя по нашему образу и подобию. По вашему. – Я хотел было указать на его величество, но в последний момент спохватился, ведь это было бы величайшим оскорблением. – Позвольте вопрос?
Император раскрыл затянутые в бархат ладони.
– Эти статуи, – кивнул я на изваяние сэра Тристана за спиной императора, – и этот стол…
– Что с ними? – нахмурил брови Вильгельм Двадцать Третий, то ли ожидая от меня какой-то дерзости, то ли выражая недовольство тем, что вопрос не относился к делу.
– Это ведь иконы из легенды о Сиде Артуре?
– Что?! – воскликнул император. – Да как вы смеете?! Сначала оскорбляете моего сына, а теперь…
Я ходил по тонкому льду, и он уже начал трескаться. Значит, император слышал о недоразумении в Облачных садах. Выхода не было. Я поспешно встал и поклонился так низко, как был способен:
– Прошу меня простить, достопочтенный кесарь. Просто… вам известна эта легенда? Об Артуре и его рыцарях?
Я не поднимал глаз, но услышал, как император оскалился:
– Юнец, мы прямые потомки Артура. Разумеется, мы знаем легенду.
В генеалогии дома Авентов утверждается, что он восходит от Бога-Императора Вильгельма к Виктории, от Виктории к Артуру и бретонскому циклу[96], но мне все это казалось маловероятным. Из Золотой эры до нас дошли лишь ненадежные источники и редкие артефакты, и я был уверен, что в жилах Виктории была хотя бы капля крови Артура. Но я чувствовал, что терпение его величества, а с ним и отведенное мне время на исходе.
– Дело в том, что происходящее сейчас весьма напоминает мне эту историю, – объяснил я, разгибаясь. – Дораяика и его Иэдир йемани, его генералы… и этот Гарендот тоже. Они созывают рыцарей. Вот к чему я клоню.
Император заметно расслабился и положил руку на круглый стол.
– Эти легенды были нашими задолго до того, как их присвоили сид-артурианцы.
– Простите, ваше сиятельное величество, – сказал я. – Я не знал.
С тех пор я различаю античного Артура и Артура-Будду мистагогов.
Император махнул рукой, как будто отгоняя муху.
Я постучал костяшками пальцев по столешнице и добавил:
– Я лишь хотел отметить эту параллель.
– Думаете, это важно? – Его величество вопросительно посмотрел на меня из-за круглого стола. – Это какое-то знамение?
– Я не слишком верю в знамения, кесарь, – поклонился я и положил на столешницу левую руку с искусственными костями.
Дерево, хоть и окаменелое, за древностью лет истерлось, отовсюду щетинились заусеницы, и я решил, что стол увезли с Земли задолго до того, как планета сгорела в ядерном огне. Готов ли я был открыться?
– Но я видел их армии, марширующие среди звезд, и Бледного короля во главе. Этого их пророка.
Король Авалона и Защитник Солнечной системы, словно мое отражение, положил руку на стол напротив меня.
– Вы спрашивали того солдата с Гермонассы, была ли на Дораяике корона.
– Да, ваше величество, – сказал я и резко отвел взгляд, как будто ослепленный сиянием императора.
– Вы его прежде видели? Дораяику?
– Да, ваше величество, – ответил я. – Вы читали мой рапорт с Воргоссоса?
– В кратком изложении, – ответил император, обойдя стол вокруг и вернувшись на прежнее место. На фоне чистого белого камня и черных шкафов он выглядел кровавым пятном.
– Тогда вашему величеству известно, что на Воргоссосе я оказался… – Я едва не сказал «под воздействием», но вовремя опомнился. – Я встретился, как мне кажется, с выжившим мериканским искусственным интеллектом. Одним из их суперкомпьютеров.
– Я знаю, – ответил он.
«Я», не «мы».
Не упоминая Тихих – в рапорте я о них умолчал, – я продолжил:
– Ваше величество, сам я не умею заглядывать в будущее, но однажды мне его показали. Полагаю, это видение можно назвать своего рода вычислением.
На деле Братство представило мне множество вариантов будущего, сложных пророчеств, объединенных в «предположительную вероятность событий», однако мое видение было гораздо более законченным.
– Он провел симуляцию будущего Галактики. Нашего будущего. И предсказал следующее: Дораяика ответит на наши военные действия. Даст нам отпор от имени всех Бледных.
Я ходил по острию ножа, пытаясь описать то, что видел, без описания источника информации, источника, в существование которого вряд ли кто-то поверил бы – особенно Соларианский император.
– Вы считаете, что этому деймону можно доверять?
– Деймоны не способны лгать, ваше величество, – ответил я, вспомнив, что́ мне говорили Братство и голем Сагары. – Если бы могли, их хозяевам не было бы от них толку.
Император кивком принял мой ответ, но не знаю, всерьез ли.
– И этот деймон сказал, что случится с нами? – спросил он, поднимая глаза к фрескам девятью этажами выше.
«Свет! – закричал в моей голове оракул Яри. – Свет! Свет! Свет!»
– Нет, ваше сиятельное величество, – солгал я, но лишь потому, что сам не до конца понимал, что означало видение.
Вильгельм Авент отвернулся, сложив руки за спиной. Прошел по шахматному полу, пока не оказался у статуи сэра Персиваля.
– Ходят слухи, что вы, лорд Марло, колдун, – сказал он, положив руку на сапог рыцаря.
Это не был вопрос, и я ничего не ответил.
– Я не верю в колдовство, – заявил император. – Колдовства не существует. Только наука, пусть и порой странная и неизведанная. Но что-то в рапорте того солдата показалось вам знакомым, спору нет.
Он тяжело вздохнул, и под имперскими шелками и парчой, под алой тканью, серебром и золотом мне на миг предстал пожилой палатин, чьи плечи поникли под грузом веков и планет. Управлять столь огромной империей – непосильный труд, но старик Вильгельм нес свою ношу с благородством и без жалоб. Его величество был суров и серьезен, но, должен признаться, я испытывал к нему глубокое уважение, ведь за все годы нашего знакомства он ни разу не проявил ни трусости, ни жестокости. Его мать, покойная императрица, выбрала из всех своих детей наиболее подходящего наследника. Он казался воплощением короля-философа, как старый Уинстон Добрый, как Рафаэль, как Марк Аврелий. Усталый, утративший вкус к жизни мудрец.
Усталость буквально сквозила из него.
– Все это не имеет отношения к нашей сегодняшней встрече. Я вызвал вас по иному поводу, – сказал он, ссутулившись. – Присядьте, пожалуйста.
Он повернулся и указал на кресло. Я подчинился. Император стоял напротив, глядя на меня исподлобья.
– Сэр Адриан, вам известно, что в этой башне самое любопытное?
– Нет, ваше величество.
– Это единственное место в Перонском дворце, да и, пожалуй, на всем Форуме, которое не прослушивается. Единственное место, где я поистине могу остаться наедине с собой. Вот почему экскувиторы так серьезно относятся к своим обязанностям привратников. – Он слабо улыбнулся, и под его юным с виду лицом, как под тонким пергаментом, сразу стал заметен его преклонный возраст. – Я говорю вам это, чтобы вы понимали: этого разговора не было. Официально – не было.
Я чуть выпрямился и сильнее сжал пальцы на подлокотниках.
– Среди моих советников и министров есть те, кто считает вас препятствием, – продолжил император. – Эти люди убеждены, что ваша популярность в народе, и особенно среди легионеров, представляет для меня прямую угрозу. Что вы, равно как Дораяика и этот экстрасоларианский Монарх, должны считаться самозванцем – говоря вашими словами, лжецарем.
Я открыл рот, чтобы возразить, но его величество вскинул блестящий палец в перчатке.
– Я с ними не согласен. – Он прищурился, и на его лице заиграла наполовину веселая, наполовину гневная улыбка. – У заговорщика хватило бы ума не называть моего сына избалованным молокососом, зная, что я наверняка об этом услышу.
– Милорд… ваше величество, я…
Мое лицо залилось краской, и я поднялся.
– Сидите, сэр Адриан. Какие бы трудности вы ни испытывали с моими детьми, мне все равно труднее. Я забуду об этом оскорблении. Кроме того! Нельзя отрицать, что вы – слишком ценный актив, чтобы от вас так просто избавиться.
Он опустил руки на спинку кресла; на его пальцах засверкали огромные, как перепелиные яйца, самоцветы.
– Знаете, а вам ведь дали заведомо невыполнимое поручение, – тихо, как на сцене, сказал его величество.
Я невольно наморщил лоб. Значит, это действительно так, как мы с Лорианом подозревали.
– Я об этом догадывался, ваше сиятельное величество.
Император лучезарно улыбнулся.
– Замечательно. Превосходно. Это было легко. «Дайте ему невыполнимое задание, – говорили они. – Если вдруг он преуспеет – хорошо. Если нет, то одной угрозой меньше». – Император сжал пальцы, и античное кресло заскрипело. – Вы справились с невыполнимым заданием.
Он повернулся ко мне спиной и подошел к статуям, отделявшим пространство для встреч от библиотеки, а развернувшись обратно, продолжил:
– Я практичный человек. Непрактичный не справился бы с Империей. И я верю, что ваши популярность и упорство, лорд Марло, – ценные качества. Я уже сказал, что не верю в колдовство. Но вы приносите результат, и я хочу сделать вам предложение – обратиться к вам с просьбой, против которой особо сильно возражают мои советники.
По моей шее скатилась капля холодного пота. Прошлая «просьба» императора заставила меня полвека бороздить Галактику с Александром под боком. Погибло много людей, и я сам едва остался в живых. Но я подозревал, что в этот раз у императора на уме нечто более… постоянное.
Его следующие слова подтвердили мои подозрения.
– Вы ведь знакомы с моей дочерью Селеной?
Вот оно. Рука протянулась. Ловушка захлопнулась. Старая ловушка, знакомая. В такую я попадался на Эмеше, с Балианом и Анаис Матаро. Но я лишь кивнул и сделал вид, что ни о чем не догадываюсь.
– Хорошая девочка, – продолжил император. – Ответственная, преданная, добрая… насколько может быть доброй принцесса. Я к ней очень привязан… насколько может быть привязан к одному ребенку отец столь многих детей. И мне известно, что вы ей очень нравитесь.
– Вот как? – искренне удивился я.
Мы с принцессой встречались всего дважды и в первый раз почти не имели возможности поговорить. Однако над нашей второй встречей уже витала тень этого замысла. Я не ожидал, что к его исполнению приступят так скоро. После триумфа не прошло и двух месяцев…
– А вам она нравится?
И что, во имя Земли, я должен был на это ответить? Я подумал о Валке и пал духом.
Но император не ждал от меня ответа, словно любой мой ответ был не важен. Он уже все для себя решил.
– Я хочу, чтобы вы поженились. Чтобы вы стали членом моего дома.
Кажется, я и на это ничего не сказал. Тогда я не знал, да и сейчас не знаю, был план императора мудрым или глупым. С одной стороны, выдав за меня свою дочь, он принимал меня как сына. Это поспособствовало бы снижению напряженности, которую могли заметить между нами окружающие. С другой стороны, это могло привести в ярость тех лордов, что и так уже считали мой взлет чересчур стремительным. Лоркан Браанок, Августин Бурбон, великие князья Бурбоны, Махидоны, Гогенцоллерны и Земля знает кто еще. Старые имперские Львы станут еще сильнее рычать на столь низкородного принца-консорта. Станут с пеной у рта кричать, что я, неотесанный изгой, восстановленный в правах одним лишь росчерком пера и запятнанный связями с чужаками, плебеями и гомункулами, интусами, ирчтани и тавросианскими ведьмами, самим своим существованием очерняю императорский род.
Я повторил про себя слова, сказанные Лоркану Брааноку: «Я не обладаю даром ясновидения». Но я видел ее, разве нет? Видел рядом с собой принцессу Селену в платье из живых цветов. Чувствовал ее под собой, чувствовал кожей ее дыхание. На мне была серебряная диадема, в центре которой, как звезда, как третий глаз, сиял белый самоцвет – тот самый обломок скорлупы, что сейчас висел на цепочке у меня на шее.
Император Адриан.
Не знаю, как такое могло произойти. Я даже не задумывался, как ради меня могли отодвинуть в сторону всех отпрысков его величества и прервать династию Авентов. Такого будущего мне не хотелось. Мне не хотелось ее. Но был ли у меня выбор? Передо мной стоял сам кесарь. Как я мог отказаться от его дара? Это было бы равносильно объявлению войны. Я мысленно представил Галактику в виде продолжения черно-белого шахматного пола у нас под ногами. Напротив оказался Красный король. Выходит, что я был Черным?
Как Рим в незапамятные времена, нас охватила бы гражданская война. Пока наши границы полыхали под нашествием варваров и чудовищ, мы бы разыгрывали корону в шахматы.
«Там водятся драконы».
Там были Дораяика и этот Монарх, Гарендот. Я сжал кулаки, почувствовав боль в правом и ничего – в левом, и вспомнил Кхарна Сагару на троне.
Бледный король. Дикий король. Король в желтом.
А я облачился в белое, которое мне не шло.
Я смутно осознал, что уже слишком долго храню молчание. Пора было отвечать. Сидя в ловушке, я открыл рот и произнес:
– Это большая честь для меня, ваше сиятельное величество.
Всю дорогу из дворца я молчал, не сказав ни слова ни сопровождающим, ни пилоту, который отвез меня из небесного города в беззвучную бездну космоса, где на якоре ожидал «Тамерлан». Я не остановился поговорить с работниками ангара и отвечал на приветствия встречавшихся мне людей лишь короткими кивками. Я шел, будто в тумане, толком не различая ни лиц, ни темных металлических стен.
Мне нужно было скорее увидеть ее, рассказать ей. Она должна была знать.
В нашей каюте ее не оказалось.
Я нашел ее в гидропоническом отсеке, в моем укромном уголке под базиликом. Она спала. Рядом на столе стоял невыключенный карманный проектор. Под сенью растений воздух был прохладным и тяжелым, наполненным густым, как парфюм, сладким ароматом трав. Осторожно, чтобы не разбудить ее, я отодвинул проектор и посмотрел на изображение. Это были письмена с монумента на корабле Иубалу. Махнув рукой, я прокрутил картинку к следующей: похожие письмена из руин Тихих в Калагахе. На каждом изображении был отмечен один и тот же символ – круг с треугольником и парой изогнутых линий внутри.
Валка сканировала свежие сьельсинские письмена, разыскивая символы, совпадавшие с теми, что она засняла в десятках руин Тихих по всей Галактике. Экстраординарная задача даже для человека с искусственно улучшенной памятью вроде Валки. Немудрено, что ее сморил сон. Я опустился рядом с ней на колено, сдерживаясь, чтобы не поправить ей волосы.
Мне не хотелось ее будить.
Я не знал, что скажу.
Но рука двинулась по собственной воле и нашла ее руку.
– Что такое?
Валка просыпалась не так, как все. Она не ворочалась, не вздрагивала, у нее не менялся ритм дыхания. Сложное устройство, по-паучьи вцепившееся в ее мозг, управляло автономными функциями ее тела и улучшало работу продолговатого мозга. Она всегда была уравновешенной… за исключением случаев, когда намеренно не была таковой. Она как-то говорила, что могла управлять даже эндокринной системой и выдать себе заряд адреналина или допамина с той же легкостью, с какой мы сжимаем кулаки. Я завидовал ее самообладанию.
А вот я его терял.
– Повидал императора? – спросила она. – Как прошло?
– Меня… женят на принцессе, – дрожащим голосом, но прямо сказал я. – И предлагают место в Имперском совете.
Не выпуская моей руки, Валка села и повела себя так, как я совершенно не ожидал. Абсурдно.
Она улыбнулась:
– Это же здо́рово!
– Здорово?!
Я что-то не так сказал? Она наверняка все поняла. Валка идеально владела галстани, хоть и была иноземкой.
– Валка, он хочет женить меня на Селене.
«Он хочет женить меня не на тебе».
– И что? Это не значит, что ты обязан ее любить. – Валка сжала мою руку. – Даже трахаться с ней не обязательно. Я всегда считала, что для палатинов брак – формальность. Деловое соглашение.
Она была права, но не понимала, на что упираю я.
– Я не хочу на ней жениться, – сказал я, сжимая ее пальцы в ответ.
– Ты можешь отказаться?
Мои руки дрожали.
– Нет! Валка, он император. Я не могу отказаться, даже если он заставит меня прыгнуть с крепостной стены.
Валка высвободила ладонь.
– Значит, хорошо, что он не попросил тебя прыгнуть со стены.
Мне было знакомо это выражение ее лица, прищур глаз, поджатые губы. Такую гримасу она корчила, когда вспоминала, кем я был.
– Anaryoch.
«Варвары».
Все шло не так, как я надеялся, но и не так, как я опасался. Я чувствовал головокружение, как будто палуба подо мной ходила ходуном.
Она подтянула ноги и, несмотря на упреки, улыбнулась и дотронулась до моей щеки:
– Что тебя тревожит?
– Что меня тревожит? – повторил я. – Валка, ты правда не понимаешь?
– Нет! – резко ответила она. – У нас в Тавросе не женятся.
Валка не убирала руку от моего лица, и помутненным взглядом я увидел, что она улыбается.
– Женись на ней. Вы все равно почти не будете видеться. Какое это имеет значение?
– Значение? – Я едва не расхохотался. – Валка, я хочу жениться на тебе.
Мы это уже неоднократно обсуждали. Притрагивались к этой теме, как к раскаленному утюгу, и тут же отшатывались.
Я снова крепко взял ее за руку. Она обхватила мою ладонь обеими руками.
– Адриан, мне не нужно разрешение вашей Империи, чтобы быть с тобой, – сказала она с задумчивой улыбкой. – Ты и так мой. А я твоя. Это ничего не меняет. Это просто символический жест.
Она не понимала. Как мне было заставить ее понять?
– Это меняет все, – сказал я, не вставая с колена. – Членство в совете означает, что меня отсюда не выпустят. Тебе хочется остаток жизни провести здесь?
– Конечно нет! – отрезала она. – Ты правда считаешь, что император запрет тебя здесь? Ты для него гораздо полезнее вне дворца.
Она склонилась ко мне, поцеловала сухими губами в губы и словно вдохнула в меня:
– А если мы захотим, то можем сбежать.
– Сбежать? – Я действительно рассмеялся, пусть и слабо и жалобно. – Валка, Империя не станет закрывать глаза, если один принц-консорт вдруг куда-то запропастится. Они снарядят погоню.
– Тогда не будем сбегать…
Ее лицо – так близко от моего – помрачнело.
– останемся здесь, если тебе хочется, – сказала она и убрала руки.
– Это несправедливо.
– Ты создаешь проблему на пустом месте! – Она едва не закатила глаза. – Сколько ваших лордов держат любовниц или любовников? А сколько дам? Да все без исключения!
Валка была права.
Когда деторождение стало прерогативой имперской Высокой коллегии, с появлением генных прялок и родильных ванн палатины почти перестали жениться по любви. Может, вообще перестали. Мои родители ни разу не спали вместе. Ни разу не целовались. Даже не дотрагивались друг до друга, насколько я помню. У матери были любовницы, талантливые юные дамы, ради блестящей карьеры жаждавшие произвести впечатление на признанного драматурга. Вне всякого сомнения, в их числе была и принцесса из оперы, что мы смотрели пару недель назад. А вот у отца любовниц не было. Он предпочитал холодное властное одиночество.
– Не хочу, чтобы ты была моей любовницей, – в отчаянии сказал я. – Хочу, чтобы ты была моей женой.
– Адриан… – Валка разгладила рубашку, – мы вместе уже десятки лет. Какая разница?
Она прекрасно понимала, в чем разница. Мы оба понимали. Только я боялся сказать. Боялся, потому что ее желания не совпадали с моими. Она не хотела от меня ничего, кроме… меня. А я хотел…
– Если бы мы… поженились, Высокая коллегия позволила бы нам иметь детей. Может быть.
С Селеной, поздней принцессой, детей у меня не будет. В императорской семье мало кому было позволено иметь потомство. Достаточно, чтобы побочные ветви рода продолжали расти, чтобы новый император или императрица могли взять в жены или мужья дальнего родственника и сохранить чистоту крови ради второго пришествия Бога-Императора, но нам с Селеной о детях нельзя было и мечтать. Это я прекрасно знал.
«Если только видения не правдивы, – заметил мой внутренний голос. – Если только ты не займешь престол».
Не знаю, когда мне захотелось детей. В детстве я об этом не задумывался. Я хотел быть схоластом, а у схоластов не было ни жен, ни детей. Когда я изменился?
– Валка?
Она уже давно молчала и не смотрела на меня.
– Валка?
– Знаешь, – сказала она, – на Тавросе люди не заключают браков. Любить кого-то сильнее, чем любого другого человека, считается… своего рода предвзятостью.
Она не смотрела на меня, но я понимал, что она улыбается. Ее слова не стали для меня новостью, все это мы уже обсуждали.
– Кланы разделяют людей, если те остаются вместе слишком долго. Держать других людей постоянно при себе – неправильно. – Она взглянула на меня золотистыми глазами, улыбаясь шире. – По крайней мере, так считается.
Этого я не знал.
– Ну и варварство, – ответил я, почувствовав ужас от одной мысли о таком.
Моя ирония в выборе слов не осталась незамеченной, и Валка усмехнулась.
– В моем клане был мальчик, Сорен. Совет выслал его с планеты, когда выяснилось, что он шесть лет встречался с одной девушкой. – Валка опустила глаза и потерла татуированную руку. – Я видела ее потом, после этого. Она выглядела так, будто из нее выпили всю кровь.
– Прекрасно понимаю, что она чувствовала, – ответил я с грустной усмешкой.
Валка улыбнулась уголком губ и закинула ноги на стул:
– Я никуда не денусь.
Я заерзал, сдвинувшись так, чтобы оказаться рядом с ней, и поднял взгляд вверх, к свету, пробивавшемуся сквозь листья базилика.
– Адриан, я не хочу детей. Из меня не выйдет мать.
– Тебе не придется быть матерью, – возразил я. – Валка, я лорд. Думаешь, императрица сама вынашивала детей? Кормила их? Рассказывала им сказки?
Прежде чем она успела ответить, я добавил:
– Я не хочу, чтобы все так заканчивалось.
– А почему что-то должно заканчиваться?
– Валка, я не хочу, чтобы наши отношения заканчивались на нас, – сказал я с нажимом и снова взял ее за руку.
– Адриан, все когда-нибудь кончается, – ответила она, и я убрал руку. – Что с тобой такое?
– Я хочу, чтобы тебе было не все равно, – сердито процедил я.
– То есть ты хочешь, чтобы я стала «леди Марло». Чтобы носила дурацкие платья, ходила с тобой под ручку и улыбалась всем этим вашим мерзким лордам, – ледяным тоном ответила Валка.
– Если бы мне было нужно лишь это, – огрызнулся я, – мне не нужна была бы ты. Валка, я не пытаюсь тебя переделать. Никогда не пытался.
Она закатила глаза.
– Но ты хочешь… как там это у вас, варваров, называется? Использовать меня, чтобы завести потомство? Адриан, я тебе что, породистая лошадь?
– Я никогда такого не говорил. Никогда!
У меня потекли слезы, но от злости.
Должно быть, мое лицо лучше всего выражало мое состояние, потому что Валка спасовала и отвернулась, потупив взгляд:
– Прости.
В ответ я слабо улыбнулся сквозь слезы.
– Я хочу, чтобы у нас была семья, потому что люблю тебя, черт побери, – сказал я и снова нашарил ее руку, желая, чтобы она почувствовала то, что я не мог объяснить словами. – И я буду любить их. Наших детей. Я хочу жениться на тебе, чтобы не осталось сомнений, что ты значишь для меня больше принцесс и титулов. Чтобы все увидели, как я тебя люблю.
– Браки заключают не для этого, – ответила она, но в этот раз не отстранилась.
– А должны для этого, – заявил я с твердостью, которой раньше в себе не находил.
Она улыбнулась с грустью, что была глубже облачных морей, окутавших планету под нами.
– Поздно ты родился. Ты должен был быть одним из тех сказочных рыцарей, что спасают девушек от драконов, – произнесла она наконец, поворачивая мою руку. – Адриан, я не принцесса. И мы не в сказке.
Я пристально посмотрел на нее. От ее строгого взгляда безжалостно веяло холодом, в то время как слезы обжигали мои глаза.
– Я знаю, но я…
– А вот она – принцесса, – сказала Валка.
Я сжал руку так, как будто ожидал удара, как будто на меня давил великан или весь мир мерился со мной силой.
– Перестань, – пролепетал я.
– Ты уверен, что она – не воплощение всего того, что тебе хочется? – слетело с ее жестоких губ.
– Как ты можешь такое говорить? – спросил я спокойно, хотя внутри кричал: «Как ты смеешь такое говорить?!» – Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы думать вот так.
Она снова, в который уже раз предстала передо мной хрустальным изваянием с острыми гранями, суровой и бездушной. Как икона фурии или какой-нибудь богини, величие которой на холодном, всеми забытом алтаре освещала лишь одна свеча. Моя.
Нежная и жестокая госпожа. Моя госпожа боли.
– Знаю ли?
Кто сказал, что всегда оставаться собой – наш главный непростительный грех? Хорошая из нас вышла парочка грешников. Бумага и огонь, один – злейший враг другого. Я вдруг почувствовал, что ее холодность – это механизм самозащиты, как яд у растений. Как еще она должна была отреагировать на такие известия? Как отреагировать, чтобы при этом сохранить достоинство? Ей, кого власть имущие Империи отвергли и задвинули в сторону?
От этих мыслей ее жестокость словно перевернулась у меня на глазах, показав мягкое пузико.
– Давай сбежим, – заявил я, не ходя вокруг да около. – Как только нас отправят на новое задание, мы сбежим не оглядываясь.
Все остальное не имело значения. Война, император, убийцы, которых непременно пошлет за нами его величество. Сириани Дораяика и Кален Гарендот, МИНОС и экстрасоларианцы, Кхарн Сагара, Братство и Тихие. Даже моя смерть, мои видения и мое предназначение. И белая скорлупа, висевшая у меня на шее.
– Ты же сказал, что за нами отправят погоню.
– Плевать.
Валка повернулась и перекатилась поближе ко мне.
– Зачем нам убегать? – сказала она, смахивая слезы с моего лица. – Все, что мне нужно, – прямо здесь.
Она поцеловала меня. Сухие после сна губы впитали соль с моего лица.
– Женись на этой чертовой девице. Она все равно ничего от тебя не получит. Даже твоего имени. Пускай тебя посадят в этот Имперский совет. Пускай зовут принцем. Ты все равно останешься моим варваром. – Она схватила меня за рубашку. – Я не подарю тебе детей, но и она тоже. Просто смирись с этим.
Она была права. Высокая коллегия ни за что не дала бы мне добро иметь детей. Ни с ведьмой, ни с поздней принцессой. Даже если бы я хотел узурпировать трон, как считали Львы, мои амбиции могла разрушить единственная красная печать на Ордере на рождение.
«В запросе отказано».
Я знал, что никогда не стану отцом. Одного желания здесь было мало.
– Она мне не нужна, – сказал я. – Селена мне не нужна.
Для меня было важно, чтобы Валка это понимала, и ее взгляд смягчился.
– Думаешь, я не знаю? Адриан… Ты же чувствовал, что к этому идет. По-твоему, я не догадывалась? Я люблю тебя вот уже пятьдесят с лишним лет. Мой народ возненавидел бы меня за такой эгоизм.
– Это не эгоизм, – парировал я.
– Ты прав, – прошептала Валка, прижимаясь ко мне лбом. – Я привыкла думать, что устану от тебя. Но этого не случилось. Я… – Ее голос затих, откатился, а затем снова вернулся, словно волна, набежавшая на берег. – Наверное, мы, в Тавросе, тоже варвары.
– Я лишь… хочу, чтобы ты знала, что я об этом не просил.
– У мужчин странные способы демонстрировать свою верность, – сказала она. – Весь этот спектакль был ради меня?
На это мне нечего было ответить, и я сжал губы.
– Я же говорила тебе на балу… – Валка потянула меня за тунику, еще раз поцеловала и потащила в кресло так, что я оказался над ней. – Сдалась мне эта принцесса.
Медитативную лесную тишину нарушила птичья трель. Настороженный внезапным звуком, мой конь фыркнул. Лес разговаривал землистыми нотами мха и грибов, шептал животным запахом моего скакуна.
– Сэр Адриан, все хорошо? – раздался в туманном воздухе приятный голос.
Повернувшись, я увидел приближающуюся Селену со свитой фрейлин. Ее огненные волосы были заплетены в тугую косу. Привычное белое платье она сменила на коричневые ездовые брюки и жакет, поверх которого был наброшен ржавого оттенка плащ.
– Я не очень хороший наездник, ваше высочество, – ответил я с легким поклоном.
– Мы заметили! – воскликнула компаньонка принцессы, темнокожая красотка с почти такими же рыжими, как у Селены, волосами.
Остальные рассмеялись, но Селена лишь улыбнулась.
– Не помню, когда последний раз ездил верхом, – сказал я.
На самом деле я не садился на лошадь с детства, когда еще жил в Обители Дьявола. С тех пор прошло почти сто лет. Пусть времена галантных наездников и боевых коней давно минули, в старинных домах Империи по-прежнему испытывали глубокую любовь и верность к нежным животным.
Но я был не таков. Я предпочитал существ, способных мыслить, с которыми можно было вести диалог. Коню я не доверял. Он мог в любой момент сбросить меня и сбежать, к моему стыду и на потеху принцессе и ее фрейлинам. Я предпочел бы гулять пешком либо в карете.
– Вы отлично справляетесь! – Принцесса тряхнула волосами и улыбнулась. – Но нам в другую сторону! За мной!
Лес был невыразимо древним; его посадили при основании города на участке более сотни миль от края до края. Деревья привезли с Авалона, а их семена попали туда с самой Земли, так что здешние буки и ясени были прямыми потомками деревьев патриархальной Англии. За их кронами виднелись стена парусов и другие платформы парящего среди облаков города. Почти до нас спускались свисающие башни торгового министерства, а из котла, в котором находилась площадь Рафаэля, к летучим казармам, где жили гвардейцы с семьями, тянулся фантастический Марсианский тракт, отбрасывая тень на лес.
Поистине, в мире не было другого места, подобного Форуму. Он был подлинным городом богов.
Я пустился следом за Селеной и ее подругами, как когда-то трусил за Анаис Матаро на светских приемах. Меня не оставляло чувство глубокого дежавю. Если бы не прохладный ветер Форума, я решил бы, что снова нахожусь на яхте Матаро. Жизнь, как танец, как поэзия, циклично повторяет ритм и рифмы.
– Не отставайте! – крикнула принцесса, указывая направление рукой в перчатке.
«Она от тебя ничего не получит, – вспомнил я слова Валки. – Даже твоего имени».
Я пустил коня рысью, сокращая отставание.
– Сэр, вы весьма молчаливы, – заметила Селена, когда мы поравнялись.
– Ваше высочество, я всегда немногословен, – ответил я, думая о том, как держать коней вровень.
Я был совершенно не в своей стихии. Где-то высоко тихо гудел антигравитационный двигатель, но, подняв голову, я не заметил сквозь зеленую листву платформу марсианина, выполнявшего функции лесничего.
– Может быть, вас смущают мои дамы? – спросила она, кивая в сторону обскакавших нас нарядных девушек.
– Смущают? Чем? – удивился я.
– Они могут быть такими гарпиями. – Селена улыбнулась сквозь нагретую солнцем витую медную проволоку волос. – Сложно винить вас за то, что вам хочется заблудиться в этих лесах.
Я не знал, есть ли в этих словах подвох и стоит ли мне улыбнуться, но чувствовал, что участвую в некоем спектакле.
– Я просто не привык к такой компании, ваше высочество.
– Прошу, зовите меня Селеной. Сэр Адриан, вы мой гость, но говорите вы так, словно ожидаете, что из леса в любой миг нападут волки. Их сюда не пускают. Хищников держат в отдельной охотничьей зоне далеко отсюда. – Она небрежно махнула в сторону стены парусов.
Решив, что она шутит, я позволил себе по-марловски улыбнуться. Я видел тот лес, о котором она говорила, Королевский лес, разделенный стенами и террасами на отдельные зоны, часть которых были особыми экосферами и находились под колпаком. Охотничьи угодья располагались на нижнем и дальнем уровнях летучего острова, отделенные от других зон высокими белокаменными стенами.
– Мне комфортнее среди солдат, ваше вы… Селена. С принцессами я почти не общался.
Она весело рассмеялась и сказала:
– А еще вы общаетесь с демонами, если верить слухам! Сьельсинами, ирчтани… всякими разными. Правда, что на Воргоссосе были умные машины? Один человек из разведки говорил…
Кем бы этот разведчик ни был, ему следовало держать язык за зубами.
– Ирчтани не демоны, – ответил я. – Они такие же, как мы, только внешне не похожи.
– И сьельсины тоже? – спросила она. – Они больше похожи на нас, чем ирчтани.
– Похожи, – согласился я.
Этот вопрос крайне занимал меня в детстве. Гибсон хвалил меня за то, что я обратил внимание на физическое сходство и родство, которое могло означать это сходство. Это давало надежду на мир между нашими народами.
– Но я бы не сказал, что они такие же, как мы.
Принцесса согласно кивнула.
– Когда я была маленькой, няня рассказывала мне историю о планете, населенной людьми, чьи лица выражали никому не понятные эмоции. Когда они радовались, то кричали, а когда испытывали отвращение – улыбались. Весь смысл истории был в том, чтобы научить меня не доверять никому на Форуме, но я всегда представляла, что это правда. Что где-то есть такая планета.
– Это недалеко от истины, – сказал я. – Несмотря на внешний вид, внутри сьельсины совсем не похожи на нас.
Я вспомнил костяной монумент, человеческие останки на обеденном столе и изуродованную рабыню, которую, как собаку, таскал на поводке отпрыск Аранаты.
Селена кивнула, но я усомнился в том, что она поняла.
– А ваши ирчтани?
– Я обязан им жизнью. Если бы Удакс – это их центурион – не помог мне в битве с генералом сьельсинов, меня бы здесь не было.
– С тем генералом, которого возили на триумфе? – спросила она, пристально уставившись на меня. – С тем, которого поглотили машины?
– С ним.
– Жуткое создание, – вздрогнула Селена; в этом я был с ней согласен. – Какие они?
– Сьельсины? – уточнил я, в первую очередь для того, чтобы получить время на обдумывание ответа. Но ответ сорвался с языка прежде, чем я спохватился. – Не такие, как я надеялся.
– Не такие, как надеялись? – Селена пришла в замешательство, и, повернувшись, я заметил, что она глядит на меня с удивленной улыбкой. – Что это значит?
Многие считают, что все без исключения дети нобилей избалованны и глупы. Этот стереотип – как и многие стереотипы – зачастую верен, но в случае Селены был ошибочен. Да, ее ограждали от мира. Да, она была наивной. Но легкомысленная на вид принцесса вовсе не была таковой. Буду честен, из всех знакомых мне императорских отпрысков – Филиппа и Рикарда, Фаустина и Ирины, даже Александра – Селена нравилась мне больше других. Если бы не невидимая рука политики и фантом Валки между нами, я бы, возможно, проникся к ней искренней симпатией.
Она задавала интересные вопросы и слушала мои ответы внимательнее большинства людей.
– Я рассказывал, что хотел был схоластом, – начал я спустя несколько секунд.
– Вы рассказывали, что хотели быть волшебником, – возразила она.
– И это тоже, – грустно улыбнулся я. – Еще в детстве я изучал их язык. Я не понимал, почему мы не пытаемся помириться с Бледными. Война ведь длится уже несколько столетий. В юности я был уверен, что с ними достаточно просто поговорить и все изменится. Я хотел получить такую возможность. Поэтому записался добровольцем, отправился на Воргоссос и встретился с одним из их вождей. – Я чересчур увлекся и отошел от темы. – Там я понял, что ошибался.
Впереди фрейлины Селены громко смеялись. Одна ускакала далеко от остальных и, кажется, предложила скакать наперегонки, потому что дорога расширилась и теперь вела прямо между ровными, как в саду, а не в лесу, рядами деревьев.
– Ошибались? – Селена подталкивала меня к развернутому объяснению.
Прежде чем ответить, я вновь поднял голову и на этот раз заметил марсианина на платформе. Он держался за руль, а ногами уперся в педали. Не в силах избавиться от ощущения, что его взгляд и ствол пушки направлены на меня, я ответил:
– На Эмеше я взял в плен сьельсинского офицера. Оно было весьма рассудительно и даже благородно.
– Благородно?
– Оно заботилось о своих подданных, и я решил, что моя теория верна и война затягивается лишь потому, что мы этого хотим.
– Вы решили, что злодеи здесь мы? – поразилась Селена.
– Скорее, я вообще никого не считал злодеями. Или считал, что виноваты обе стороны. И сьельсины, и мы.
Я понуро улыбнулся, взглянув на коня, и, повинуясь какому-то импульсу, похлопал скакуна по бархатистой шее. Такое релятивистское мышление всегда нравится молодым. Ни во что не ставя родителей – а в лице родителей и любую власть, – они решают, что никто им не указ, что все знания, накопленные до них, – зло и что они единственные – добро. Я презирал Империю, потому что презирал отца, в детстве являвшегося для меня олицетворением власти. Считая его несправедливым, я решил, что справедливости можно добиться лишь своими руками. Я думал, у меня одного хватит мудрости исправить порочный мир, верил в это, не зная еще, что истинная мудрость заключается в осознании, что твоей мудрости никогда для этого не хватит.
– Сьельсины признают только силу, – откашлявшись, сказал я. – Их князья становятся князьями по праву сильнейшего, и когда слабеют, их смещают. Им неведома мораль, мудрость и отвага. Им не до героизма. Сьельсин, которого я победил на Эмеше, склонился к диалогу лишь потому, что проиграл. Но как только я дал слабину, он снова обратился против меня.
Несмотря на солнечный свет, пение птиц и спускающиеся с облаков белые башни министерства, перед моими глазами стояла темная камера боросевской бастилии. Я чувствовал медный запах ксенобитской крови и горелую плоть.
– Когда тот офицер напал, я думал, что это от отчаяния… что мое убийство дало бы ему возможность торговаться, показать свое превосходство – как принято у волков.
Выслушав меня, она засмеялась. От ее мелодичного смеха мне почему-то стало не по себе. Я не должен был ее развлекать. Это было слишком похоже на ухаживание, ради которого и затевалась вся эта прогулка. Я должен был обольстить принцессу рассказами о войне, как древний мавр когда-то охмурил Дездемону. Но я не хотел ни играть роль Отелло, ни разделить его участь. И эта Дездемона мне тоже была не нужна.
Но Селена ждала продолжения.
– Сьельсины мыслят иначе, – сказал я. – У нас с ними разная логика. Для них единственный веский довод – это меч.
– Тогда нам следует быть благодарными за то, что на нашей стороне сражаются такие люди, как вы, сэр Адриан.
– Ваше высочество, надеюсь, что таких, как я, не слишком много, – рассмеялся я.
Я забыл, что мне было велено звать ее по имени, но принцесса не возмутилась.
– Почему вы так говорите?
– Я предпочитаю быть наедине со своими мыслями. Рано или поздно замкнусь в себе окончательно, – самоуничижительно усмехнулся я.
– Сэр, вы всегда такой? – со смехом спросила Селена.
– Какой, принцесса?
– Такой… серьезный?
– Ну хорошо хоть не пафосный, – снова усмехнулся я.
– И это тоже.
– Боюсь, что всегда, – ответил я. – Спросите любого, кто меня знает.
Следуя за фрейлинами по широкому, обсаженному деревьями тракту, мы сменили тему разговора. Я втихую поглядывал на терминал. Время приближалось к полудню, и нашей прогулке предстояло продолжаться еще несколько часов.
– Александр говорил, что вы поклонник древней истории, – сказала Селена.
Упоминание об Александре заставило меня сжать кулаки.
– Когда ваш учитель схоласт-зенонец, сложно не стать таковым.
– Тогда у меня для вас есть кое-что интересное. Маленький сюрприз. Об этом здесь мало кто знает.
Она направила лошадь вперед. Из ноздрей животного вырвались облачка пара.
Я с любопытством последовал за ней и не удержался от вопроса:
– Как ваш брат?
– Александр?
Принцесса обернулась, и я заметил нечто в выражении ее лица. Гнев? Внутри меня что-то перевернулось, я задумался, не была ли Селена также моим врагом, а ее улыбка и смех – средством выражения отвращения, как в той легенде, о которой она рассказывала. Мне неудержимо захотелось без оглядки сбежать отсюда с Валкой на край известной Вселенной.
– Он не стал скрывать, как вы его назвали.
– Можете передать ему мои извинения? – спросил я. – Я не привык общаться с детьми. Был не готов принять сквайра. Возможно, мой темперамент вообще не подходит для наставничества.
– Передам, – ответила Селена. – Он ведь в самом деле вами восхищен.
Она отвернулась. Ее вычурно заплетенная коса подскакивала от езды. Смутное подозрение во мне превратилось в нечто еще более скверное. Сожаление? И стыд.
– Кирия! Баяра! – крикнула Селена. – Вернитесь! Мы едем к арке!
Над колоннадой из белого камня высились вереницы облаков, окутывая кряжистые стволы двухтысячелетних деревьев. Землю пронизывали хитросплетения корней, кругом лежали крупные валуны, установленные придворными архитекторами-лесничими еще в незапамятные времена. Здешние тропинки были почти нехожены, ведь лес, как и большинство старейших и тщательно оберегаемых памятников Империи, был открыт лишь для избранных. Как в саду Воргоссоса, я ожидал, что перед нами вдруг возникнут врата, охраняемые ангелом с пламенным мечом, – так похож был этот лес на райский сад. Наконец деревья расступились, и мы выехали на широкий луг у подножия высокого пологого холма. Здесь тропа плавно переходила в мощенную замшелым мрамором дорогу.
А впереди действительно были врата.
На холме возвышалась одинокая триумфальная арка, памятник давно минувших дней. Колонны и капители из белого известняка и мрамора потрескались и потемнели, барельефы подверглись эрозии и раскрошились. Но арка не потеряла прежнего величия. Она была в десять с лишним раз выше человеческого роста и настолько широка, что под ней могли в ряд пройти шестеро. Это были врата в прошлое, а не в будущее; оказаться здесь для меня было все равно что вернуться в давно минувшую эпоху.
– Она с Земли, – сказала Селена. – Один из прежних императоров привез ее сюда. Близко лучше не подходить.
– Она еще радиоактивна? – спросил я.
– Немного, – ответила Селена. – Вон те колонны обозначают безопасное расстояние.
Я увидел, о чем она говорила. Арку окружали белые колонны, на которых восседали покрытые медной ржавчиной статуи добродетели. Но не было ни цепей, ни оград, мешавших приблизиться. Я знал, что некоторые разновидности камня дольше других сохраняли радиоактивность.
Приняв слова Селены за разрешение подъехать к арке, я направил коня вперед. Он двинулся неохотно. В десяти шагах от ближайшей колонны я спешился и повел скакуна за поводья.
С этого расстояния можно было разобрать надпись на арке, выполненную древними заглавными буквами английского алфавита, однако язык был вовсе не английским.
SENATVS POPVLVSQVE ROMANVS DIVO TITO DIVI VESPASIANI F VESPASIANO AUGUSTO[97]
– Неужели это?..
– Арка Тита? – уточнила Селена. – Да.
После того как Бог-Император победил мерикани и залил Землю ядерным огнем, он спустился на планету и – в антирадиационном костюме – посетил древний Рим. Прошел от старинных городских стен до руин старого Форума и там, в одиночестве, провозгласил себя Императором Всего Человечества.
Прошел он и под этой аркой, по этой дороге и, возможно, погладил по пути эти камни.
Это была священная реликвия, и позднее я узнал, что новые императоры перед коронацией повторяли этот путь через Королевский лес, в одиночестве проходя к вратам, откуда начиналась процессия. Каждый новый император прибывал в зал Короля-Солнца ровно в тот момент, когда солнце Форума поднималось над стеной парусов и озаряло город светом нового дня.
– Почему она здесь? – удивленно спросил я, еще не зная этого.
Селена объяснила лишь отчасти.
– Вы когда-нибудь задумывались, почему Последняя лестница так называется? – Селена подъехала ко мне верхом и посмотрела на ветхую римскую арку. – Новые императоры приходят сюда одни, как Бог-Император. Считается, что это их первые шаги. Я решила, что вам будет интересно взглянуть. Сколько лет этой арке? Двадцать тысяч? Двадцать две? Двадцать три?
«Первые шаги…»
Я ответил не сразу. Направился вперед, пока не оказался в тени каменного ориентира. Что, если я попытаюсь пройти дальше? Наверняка страж-марсианин спустится, чтобы спасти меня от радиации и предотвратить незаконное вторжение. Успею ли я дойти до арки? Последует ли Селена за мной туда, где позволено ходить только императорам? Несмотря на угрозу радиации, я чувствовал безумное желание прикоснуться к руине.
– Как ее защищают от разрушения? – спросил я.
– Точно не знаю, – пожала плечами Селена. – Кажется, с помощью какой-то смолы.
– Благодарю вас, – улыбнулся я ей, – за то, что показали мне эту арку.
Селена улыбнулась в ответ.
Закончив прогулку, мы вернули лошадей в привратницкую, откуда их увел конюх в униформе. Я наконец смог с облегчением вздохнуть.
– Адриан! – окликнули меня.
Из приземлившегося неподалеку шаттла выскочил Бандит и кинулся ко мне. Алая шинель Красного отряда развевалась за его плечами, как мандия джаддианского мастера клинка. Селена еще была рядом со мной, и две пары марсианских стражников преградили путь моему офицеру. Завидев их, Бандит сбавил шаг. Не успев принять от телохранителя свой пояс-щит, я замер. Обычно оливковое и полнокровное лицо норманоджаддианца было как будто выстирано с отбеливателем.
– В чем дело?
Лейтенант-коммандер отмахнулся от марсианина. Двумя пальцами быстро показал на меня, затем на себя, затем назад, намекая, что говорить нужно наедине.
Я бросился к нему, забыв о Селене, и отпихнул стражника с дороги.
– Что случилось? – спросил я шепотом на джаддианском, чтобы не быть подслушанным марсианами и кем бы то ни было еще.
– Dolofin, – так же тихо ответил Бандит. – Убийство, милорд. Я не смог дозвониться по терминалу.
Внутри у меня все похолодело. Убийство? Соблюдая предельную осторожность, я практически шептал офицеру на ухо, прикрывая рот рукой от всевидящих камер. Неизвестно, кто мог наблюдать за нашим разговором. Селене с телохранителями я тоже не доверял.
– Один из слуг, – задыхаясь после быстрого бега, сказал Бандит, также соблюдая все предосторожности. – Доктор Ондерра…
– Что? – Я взял его за грудки и прошипел: – Что произошло?
Я не верил. Если что-то случилось с Валкой…
– Валка цела! – поспешил ответить Бандит. – Погиб ординарец. Прикрыл ее собой.
Я отпустил его и отпихнул. Бандит ошалело таращился на меня, а я был взбешен. Его корявые объяснения на секунду заставили меня подумать, что Валка погибла. Я сверлил его взглядом, ожидая дальнейших объяснений.
– Нож-ракета, – сказал Бандит, отряхивая рубаху. – В вашей каюте.
– Нож предназначался мне, – сказал я, разглядывая остатки устройства на столе конференц-зала.
– Весьма вероятно, – сложив руки, согласился Тор Варро.
Отавия Корво хмуро рассматривала оружие из-под пышной челки.
– Не знаю, как эта штука попала на борт. Прошу прощения.
– Это не ваша вина, – сказал я.
– Моя, – встрял Бандит и выругался: – Noyn jitat, хороший же из меня начальник службы безопасности.
Как он и сообщил ранее, это был нож-ракета. Маленькая вещица, не больше карандаша. Кто-то разбил ее и сломал пополам, и теперь ее половинки держались только на паре прозрачных проводов. В одной половине была топливная капсула, другая оканчивалась острым шипом.
– Кто из ординарцев ее спас? – спросил я.
Валка была в медике с доктором Окойо, раненая, но живая. Доктор дала ей снотворное, пока зашивали раны. Сразу после совещания я собирался к ней.
– Мартин, – ответил Бандит. – Хороший парень. Все его любили.
– Семья у него осталась?
Я знал его, но не слишком близко. У меня было несколько ординарцев, которые регулярно менялись, укладываясь в фугу и обратно. Они составляли мое расписание и следили, чтобы мы с Валкой были обеспечены всем необходимым. Мартин и другие участники его смены проснулись, когда мы вернулись на Форум. До этого он несколько десятков лет проспал – с тех пор, как мы победили Иубалу.
– Кажется, была сестра, – сказал Бандит. – Но давно, еще до того, как он поступил на службу. Вряд ли она до сих пор жива.
– Выясните, – приказал я, не сводя глаз с оружия. – Если у него есть родственники, распорядитесь, чтобы им выплачивали его жалованье, и сообщите, что он погиб, защищая Валку. Также передайте им все его имущество.
– Будет сделано, милорд.
– Доктору повезло, что он оказался рядом, – заметил Варро. – Его появление сбило с толку механизм прицеливания, иначе ей пришел бы конец.
– А кто разбил нож? – спросил я.
Желая сохранить нашу с Валкой личную жизнь в тайне, я запретил устанавливать в своей каюте камеры. Теперь мне казалось, что это могло быть ошибкой. Будь там камера, я бы мог не только пересмотреть запись нападения, но и понять, кем и когда был подброшен нож.
– Она и разбила, – ответил Варро. – Схватила нож, когда он вонзился в Мартина, и переломила пополам.
«Боевая у меня женщина», – подумал я, но так и не смог успокоиться. Я должен был быть рядом, а не скакать по Королевскому лесу с принцессой Селеной.
– Полагаю, вы уже обыскали корабль на предмет незваных гостей? – обратился я к Бандиту.
Начальник охраны был по-прежнему бледен, растрепан и помят. Он сглотнул и сказал:
– Так точно. Никого не нашли.
– Тогда как эта штука попала на борт? – спросил я, обводя взглядом всех. – И как оказалась в моей каюте?
– Просматриваем записи, – ответил Бандит, отводя глаза. – Видимо, пронес кто-то из своих. – Я помотал головой, но Бандит продолжил: – Милорд, доступа на корабль, тем более в ваши апартаменты, нет больше ни у кого, кроме сотрудников службы доставки, но они не выходят за пределы трюма, прежде чем отправиться обратно.
– Можно ли управлять ножом-ракетой дистанционно? Например, из коридора?
– Можно, но это маловероятно, – ответил Варро, прищурившись. – Это модель «Акатеко». Ориентируется на тепло и движение. Передатчиком не оснащена, если только ее не переоборудовали. И не отслеживается.
– Я лично пересмотрю все записи, – сказал Бандит, потупив взгляд. – Отмечу всех, кто входил и выходил из вашей каюты.
– Не помешает перепроверить и сканы входящих грузов, – предложила Корво. – Нож могли переправить вместе с продовольствием, а мы не заметили.
Лориан Аристид отвлекся от созерцания собственных рук.
– А не мог сам ординарец быть преступником? – откашлявшись, спросил он.
– И намеренно самоубился? – едва не усмехнулся Бандит.
Он, как начальник службы безопасности, был заметно потрясен случившимся и стыдился, что нож-ракета проскочил мимо него.
Аристид пожал плечами и продолжил хрустеть костяшками.
– То есть вы полагаете, что кто-то из экипажа имел повод покушаться на Марло и доктора… В таком случае нужно выяснить кто и почему. Куда вероятнее, что кого-то просто подкупили.
– В таком случае нужно выяснить, кто заказчик, – язвительно парировал Бандит, – и зачем им убивать нашего парня.
Лориан вяло и медлительно посмотрел бледными глазами на другого офицера.
– Лейтенант-коммандер, я понимаю ваши затруднения, – с улыбкой сказал он, – но версия с причастностью к покушению политических врагов сэра Адриана кажется мне куда правдоподобнее, чем тайная обида кого-то из команды.
– Император предложил мне руку принцессы Селены, – произнес я, прекращая спор.
В конференц-зале повисла тишина. Я не смотрел ни на кого, ни на Бандита, ни на Варро, ни на Корво с Аристидом. Нож лежал передо мной, направленный острием почти прямо в сердце; его прозрачные провода напоминали кишки.
– Ах! – произнес наконец Варро. – Это многое объясняет.
Неужели схоласта это удивило?
– Хороший способ заработать новых врагов, – добавила Корво, складывая руки на груди. – Почему нам не сказали?
– Потому что император пока не позволил это разглашать, – ответил я.
– Теперь понятно, к чему были эти верховые покатушки, – произнес Бандит.
– Верховые покатушки? – состроила гримасу Корво.
Напротив раздался нервный смех, и я увидел, как Лориан прикрывает рот.
– Да, теперь вы врагов не оберетесь. Стариканам это сильно не понравится.
– Не понравится, – согласился я.
– Гогенцоллерны, Махидоны и Бурбоны отказались приспускать знамена в вашу честь, – напомнил Аристид, пошевелив длинными пальцами. – Заказчика стоит искать среди них.
– Вы это заметили? – удивленно уставился я на маленького офицера.
– Трудно было не заметить, – поджал губы Аристид. – Смелый жест. Почти рискованный. Все равно что бросить вам окровавленную перчатку, как в старые времена… с вышитыми на ней своими именами. – Лориан забарабанил пальцами, словно по невидимой клавиатуре. – Однако нам стоит поблагодарить их за это. Теперь у нас есть список подозреваемых.
Корво выругалась и сказала:
– Надеюсь, ими он и ограничится.
– Нам лучше надеяться, что их можно будет вычеркнуть из списка, – прикрыв глаза от усталости, произнес Тор Варро. – Войну с великими домами, в которой участвуют наемные убийцы, нам не выиграть.
– Советник, война, с кем бы она ни была, уже началась, – ответил я, беря со стола нож-ракету; кто-то уже вытер ее от крови Валки и ординарца Мартина. – Пойна, – добавил я, используя древнее слово.
Кровная месть. Кем бы ни были заказчики, они пытались убить меня. Едва не убили Валку и убили члена моей команды.
Это была война.
– Нельзя исключать другие варианты, – сказал я. – Дом Бурбонов олицетворяет собой все военное министерство, а оно связано с разведкой. В Капелле меня тоже не жалуют. – Я обвел взглядом товарищей. – Нельзя, чтобы они узнали, как близки были к успеху. Нельзя, чтобы они узнали, что Валка пострадала. Пожалуй, с извещением родных Мартина тоже следует повременить. Сожгите тело, сохраните прах, но отметьте, что он в фуге. Также поместите в фугу охранников, медиков и всех, кто знает о покушении. Весь вспомогательный персонал. Кроме Окойо, разумеется, в ее верности я не сомневаюсь. Нужно предотвратить любые утечки информации.
– Милорд, слухи уже разошлись по всему кораблю, – подняв руку, заметил Варро.
– Слухи, – уточнил я. – Принцесса Селена тоже знает, что что-то случилось. Она была рядом, когда Бандит прилетел за мной.
Я покосился на офицера. Этим он тоже меня подвел. По крайней мере, ему хватило ума не кричать о случившемся.
– Пускай слухи распространяются, – сказал я, – но нельзя допустить распространения фактов.
– Через пару недель весь Вечный Город будет кишеть слухами о том, что Полусмертный пережил нападение мандарийского ассасина, – ухмыльнулся до ушей Аристид.
– Через пару недель выяснится, что в меня стреляли из разномастного оружия, пыряли ножом, душили, травили, сжигали заживо и выкидывали из шлюза в открытый космос, – взвешенно сказал я. – Пусть думают, что все это правда.
Ложь будет витать в воздухе, как дым, пока от нее не станет невозможно дышать.
– Никаких докладов на Форум, – добавил я. – Как только пойдут слухи, они сами кого-нибудь пришлют. Кого – будет иметь большое значение.
Не опуская перекрещенных рук, Отавия отошла от переборки, к которой прислонялась.
– До тех пор вам лучше не покидать корабль.
– Напротив, – возразил я, осторожно, чтобы не повредить провода, крутя в руке нож. – Я должен вести себя так, словно ничего не произошло.
– Без охраны я вас не выпущу, – парировала Отавия.
– Капитан, там со мной все было в порядке, – сказал я и внутренне скривился, понимая, что это наверняка прозвучало как упрек. – Как бы то ни было, если меня вызовут, отказать я не смогу. Кто меня вызовет – тоже будет иметь большое значение.
Халцентерит откинулся в кресле и уставился в потолок, то ли словно завороженный лампой, то ли пытаясь заглянуть в верхушку собственного черепа.
– Меня кое-что смущает.
Все повернулись к нему, и даже Аристид прекратил хрустеть пальцами.
Убедившись, что его слушают, схоласт сказал:
– Преступник, скорее всего, знал, что вы покинули корабль. Зачем подбрасывать оружие, понимая, что оно почти наверняка… гм… активируется до вашего возвращения?
– Хотите сказать, покушались на Валку? – прищурился я, и в животе возник ледяной ком.
– Не обязательно, – ответил Варро. – Но всем известно, что вы любовники. Было очень вероятно, что доктор вернется в каюту раньше вас. Эти модели «Акатеко» не разбирают целей. Видите, нож атаковал даже несчастного Мартина, не закончив с доктором… Простите, – добавил схоласт и опустил голову, должно быть увидев выражение моего лица.
– Нельзя исключать, – ответил Лориан, указывая костлявым пальцем на нож, – что покушение заведомо не должно было увенчаться успехом, что это та самая брошенная перчатка.
Я опустил оружие на стол. Объявление войны. Я машинально кивнул обоим советникам.
– Варро, уничтожьте это, когда закончите его изучать. Лично. Как только слух просочится, император пришлет инспектора, возможно даже инквизитора. Не хочу, чтобы они копались в памяти этого устройства и выяснили, что оно побывало в моей каюте. Если инквизитор потребует осмотреть устройство, скажите, что уничтожили его из соображений безопасности. – Я посмотрел в камеру наблюдения. По моему приказу они должны были быть отключены, но лишний раз проверить не мешало. – Не забудьте, что никакого совещания сегодня не было. Отавия, вы позаботитесь, чтобы записи с камер это подтверждали?
– Конечно.
– Сфабрикуйте записи, если понадобится, и отправьте в фугу всех причастных к этому техников. Перепишите списки замороженных, чтобы считалось, что они не просыпались. Не думаю, что нас станут допрашивать с пристрастием – в конце концов, мы тут жертвы, – но нельзя исключать, что заказчик получит доступ к рапорту инквизиции. И еще кое-что… – Я замешкался, вспоминая, что говорили об этом Селена и император. – Добавьте принца Александра к списку подозреваемых.
– Что?! – хором воскликнула половина собравшихся, за исключением Варро и Аристида, которые лишь хищно ухмыльнулись.
– Вечером после триумфа я серьезно его оскорбил. Он подслушал наш с Валкой разговор.
– Помню-помню! – воскликнул Лориан. – Вы ее повсюду искали.
Меня вдруг осенила ужасная мысль.
– Варро, я думаю, вы правы. Скорее всего, целью была Валка. Это она завела разговор про Александра… а я лишь согласился с ней. – Я положил руки на стол, зажав останки ножа. – Мне хотелось бы ошибиться.
– Если это принц, – впервые за несколько минут подал голос Бандит, – то мы бессильны.
– Я должен с ним поговорить, – решил я, отпихнув от себя нож, и тот докатился почти до противоположного края стола. – Другого выхода нет.
Меня охватила ярость, и я забарабанил пальцами по металлической поверхности.
– К честному поединку я готов, но не к этому, – произнес я и, подумав о Валке, едва не прослезился. – Господа, капитан, простите. Я должен быть с ней.
– Адриан, постой!
Не дойдя полпути до трамвая, который отвез бы меня вдоль экватора «Тамерлана» к медике и постели Валки, я оглянулся на оклик. Бандит бросился на колени. От норманца я бы такого не ожидал, но он родился в Джадде, а для джаддианцев подобное поведение было нормой. Он смотрел на меня сквозь слезы, словно ожидая каких-то слов, но я вынужден был его разочаровать.
– Прости. – Он понурил голову и схватился за длинный кинжал на поясе. – Этого бы не случилось, если бы я добросовестно выполнял свои обязанности. Я выясню, как оружие попало на борт. Клянусь!
– Клянешься, солдат? – повторил я, не называя его по имени, чтобы указать на разницу в нашем положении.
Я был несправедлив. Мы даже не догадывались, как оружие попало на корабль. Бандит никак бы этого не выяснил. Тем не менее я не мог забыть, что Валка оказалась на больничной койке. Я закрыл глаза и прошептал старое изречение, чтобы успокоиться и подавить нарастающий гнев. Передо мной был не враг, а старый добрый Бандит.
– Хорошо, – спокойно, без эмоций произнес я.
– Я больше не подведу.
– Уж постарайся, – ответил я и без единого лишнего слова оставил его.
Медицинская капсула мигала в такт кардиомонитору, отсчитывавшему секунды, разделяя время на фрагменты для отправки в прошлое. Стеклянная дверь, единственный предмет в этом месте, не сиявший снежной белизной, с шорохом задвинулась за мной.
Я постоял, посмотрел на лежащую Валку, темные волосы которой были непривычно стянуты в хвост, а руки лежали поверх белой простыни. Черная коррекционная лента покрывала порез от ножа-ракеты на скуле. Похожая полоса тянулась по правому предплечью, а на груди, словно вампир, разместилось массивное тяжелое устройство, издавая слабый гул.
Как и в гидропоническом отсеке, я сел рядом и взял ее за руку. Левую, не получившую ранений в ходе нападения. Хотя бы в этом повезло; Валка бы сильно огорчилась, если бы нож испортил герб ее клана. Ее пальцы не сомкнулись на моих, но были мягкими и теплыми. Я осмотрел прозрачные трубки, протянувшиеся от капельницы к локтевой впадине. Физраствор и обезболивающее.
Я задремал.
Во сне я видел тьму. Тьму и бледные руки.
Длинные, как стволы деревьев, руки тянулись ко мне, мимо меня, цепляясь за ночь. Я повернулся, пытаясь разглядеть, откуда они лезут, ожидая увидеть распухшую тушу Братства, но ничего не увидел.
Это были даже не руки, а пальцы гигантской белой руки, распростертой над окружавшим меня мраком. Падая на эту могучую ладонь, я выхватил меч и отрубил ближайший палец. В ответ мне раздался ехидный смех Иубалу.
«Мы даже не надеялись, что прилетишь ты».
Я упал в сверкающую реку и понесся по течению. По обе стороны ветвились притоки, ведущие в другие варианты времени. Я так и не узнал, что могло меня там ждать. Вода окрасилась красным. Я тонул. Тонул. Задыхаясь, я закричал и рванулся вверх, туда, откуда появился, в узкий проход в камне у стеклянного озера. Выбившись из сил, я перевернулся в поисках дыры, из которой свалился… и увидел свою отрубленную голову на окровавленном, как простыни роженицы, берегу.
– Адриан?
Я много раз задумывался, что изменило меня: смерть или встреча с Братством? Мне снились сны и до «Демиурга», но они были другими. Теперь они были более частыми, более яркими, я видел их даже в фуге, что было технически невозможно. То ли я фундаментально отличался от других людей, то ли это было следствием травмы. Не важно. Сколько раз я просыпался среди ночи в холодном поту, дрожа во мраке собственной спальни?
Кошмары?
Или воспоминания, о которых я не знал?
– Адриан, что с тобой?
Я не считал их видениями.
– Адриан?
Я почувствовал на руке теплую тяжесть и силу возвращающейся жизни.
Валка смотрела на меня спросонья, ее голос после обезболивающих звучал глухо. Взгляд казался отсутствующим, но ее глаза всегда обладали таким эффектом. Она ослепительно улыбнулась; ее левая рука вдруг налилась силой, как наливались цветы короткой весной на Делосе.
– Плохой сон, – ответил я.
– Кошмар? – спросила она, не отпуская меня.
– Не волнуйся. – Я взял ее за руку. – Как себя чувствуешь?
– Грудь болит.
– Тебе проткнули легкое, – рассказал я, глядя на аппарат, занимавшийся восстановлением ткани. Окойо зашила поврежденный орган и установила специальную матрицу, чтобы ускорить регенерацию клеток и предотвратить кровотечение. – Окойо говорит, что тебе придется пару недель провести в постели. Что смешного?
Валка все время улыбалась.
– Ты, – ответила она. – Обычно ты здесь валяешься.
– Главное, чтобы это не вошло у тебя в привычку, – ответил я и ненадолго убрал ладони, чтобы протянуть ей питьевой сосуд с холодной водой. – Скоро кто-нибудь попытается меня пристрелить, и Вселенная вернется на круги своя. Вот увидишь.
Я криво улыбнулся, а она рассмеялась и застонала.
Глядя на нее, я пытался понять, что она испытала. Представил вылетающий из тьмы нож-ракету. Окойо сказала, что попади он дюймом выше – пронзил бы сердце. Ранение не обязательно стало бы смертельным, если вовремя оказать помощь, но такие орудия не ограничивались одним ударом и продолжали неистово колоть жертву, пока не появлялась новая цель. Клинок попал в легкое, и Валка каким-то невероятным образом отбилась, пользуясь одной из моих папок, как щитом, пока ординарец Мартин не приехал на лифте, чтобы забрать белье в прачечную и навести порядок после обеда. Нож переключился на него и ударил не меньше десятка раз, пока не застрял между ребрами. Тогда Валка смогла его схватить и растоптать.
– Что? – спросила она.
В ответ я просто покачал головой:
– Окойо говорит, ты полностью поправишься.
– Конечно поправлюсь, – отрезала Валка. – Лорд Марло, вам от меня так просто не избавиться.
Моя улыбка померкла. Я решил, что это намек на Селену.
– Ты ведь не думаешь, что это…
Я не смог договорить, не смог закончить мысль: «Ты ведь не думаешь, что это подстроил я?»
– Нет же! – Валка поняла мои эмоции и мысли, и на ее лице отразился ужас. – Кровь моих отцов, Адриан! Как ты можешь допускать такое?
Мой ужас сменился стыдом, но в кои-то веки я был рад этому неприятному чувству. Валка не знала, куда поставить питьевую колбу, и я ее забрал. Молчание было неловким, хрупким и усыпляющим. Я посмотрел на свои пальцы, вспомнил сон и то, как замерцали руки, когда я повернулся к отрубленной голове. Покрутил родиевое кольцо Аранаты с кроваво-красным камнем, поблескивающим в ярком свете медики.
– Адриан… – нарушил тишину слабый, далекий голос Валки. – Никогда больше так не думай. – Она говорила жестко, а взгляд ее был добрым.
Я всхлипнул, но тут же подавил желание заплакать.
«Горе – глубокая вода», – раздался в голове привычно спокойный голос Гибсона.
Но я чувствовал не горе. Облегчение? Я разом вспомнил другую постель, другую жертву. Вспомнил, как моя рука была пленницей корректирующей шины, язык пересох и едва ворочался, а Гибсон присматривал за мной. Старик не отходил от меня несколько дней.
Вечный стоик.
Схоласты изображают из себя бесстрастные машины, не способные чувствовать, – но это неправда. Какими бы они ни были дисциплинированными, натренированными, схоласты остаются людьми. Они способны разделить наши чувства, нашу боль, хотя им этого и не хочется.
Боль мне причиняло не горе, а любовь.
«Любовь пожирает», как говорится.
Я так не считал. Любовь – это ответственность, долг, но не тяжелая ноша. Любовь – это честь, служение, если угодно. Клятва.
И я поклялся:
– Тех, кто это устроил, ждет смерть.
Возможно, в другой ситуации Валка одернула бы меня. Раньше она была склонна выказывать презрение за то, что я дрался из-за нее. Но теперь она улыбнулась и взяла меня за руку, словно благословляя. Так правители посылают на подвиги своих верных рыцарей.
– Целью были мы оба, – сказала она, впиваясь ногтями в мою ладонь. – Я рада, что тебя не было на корабле.
– Лучше бы был, – ответил я. – Может, все закончилось бы по-другому.
– По-другому не значит хорошо, – возразила она, хмурясь. – Будем благодарны, что не случилось худшего.
Теперь она сжимала мою ладонь нежнее. Она была права. Неизвестно, как бы все обернулось, будь я рядом. Исход мог зависеть от мелочей. Валка могла бы оказаться не в медике, а в морге. Или я. Или мы оба.
Тишина, словно вода, заполнила пространство между нами. Мы сидели бок о бок.
– Думаешь, это твоя принцесса? – спросила Валка после продолжительной паузы.
«Моя принцесса», – подумал я, но вслух лишь спросил:
– Селена?
Глаза Валки ярко вспыхнули. Как я мог воспринимать их как обычные человеческие глаза?
– Устранение соперницы. Возможно, нож не предназначался тебе.
– У тебя нет соперниц, – ответил я, желая ее ободрить.
Не сработало.
– Скажи об этом ей, – ответила Валка. – Может, она ревнива?
– Не думаю, что Селена…
– Значит, она теперь «Селена»? Адриан, подумай. Она знала, что ты не на корабле. Она вызвала тебя. Трудно представить лучшую возможность избавиться от меня.
Я сглотнул и поджал губы. Она мыслила здраво, но мне было неприятно это слышать.
– Прости, что допустил такое.
– Ты не виноват.
– Виноват! – резко ответил я и сквозь годы вспомнил, что́ она сказала мне давным-давно на Эмеше. – Это касается не меня, а нас. Но происходит это с нами из-за меня.
Валка обладала идеальной памятью. Она лучше меня поняла, на что я намекаю.
– Может быть, – сказала она, – но это не ты принес в каюту нож. – И снова сжала мою руку.
Я не мог отвести глаз от аппарата на ее груди, от черной коррекционной ленты на щеке и предплечье, от медицинских голограмм, отмечающих ход ее восстановления и заживления раненого легкого. Я не мог избавиться от мысли, от зловещей, ранящей меня уверенности в своей ответственности за случившееся.
«Я всему виной, – думал я. – Мой сон. Мои амбиции».
Лучший мир.
Каким он должен быть? Когда-то я думал, что лучший мир – это тот, где люди и сьельсины живут в согласии. Теперь я был уверен, что это невозможно, а если и возможно, то ни к чему хорошему не приведет. Сьельсины были чудовищами, но разве люди лучше? Жалкие, подлые, неблагодарные. Я принес им головы двух сьельсинских князей и одного генерала-вайядана. Добыл информацию о союзе между сьельсинами и варварами-экстрасоларианцами. Сражался за них на десятке с лишним планет.
И за все мои труды мне отплатили ножом, почти попавшим в сердце женщины, которой я дорожил больше всего на свете.
– Улыбнись, – почти строго сказала Валка. – Я жива.
– Давай улетим, – произнес я, уставившись в пустую белую стену за ее спиной. – Прямо сейчас. Угоним корабль и улетим.
– Ты и сам понимаешь, что это невозможно, – покачала она головой.
Я слабо, безжизненно усмехнулся:
– Невозможно. Нас больше не выпустят с Форума. Я буду сидеть здесь, как сказочная принцесса. Может, меня даже в башне запрут. Или прикуют к кровати.
– Адриан, прекрати! – пронзила меня взглядом Валка.
Мне вдруг стало стыдно. Меня словно окунули головой в холодную жижу стыда. Я нес чепуху. Ныл. Мне уже давно было не тридцать, и я не должен был вести себя как ребенок.
– Что собираешься делать?
– Бандит с Аристидом выясняют, как эта штука попала на борт, кто и как ее пронес. Составлю список врагов и начну прорабатывать. Распутаем загадку сразу с двух концов.
Валка так долго ничего не отвечала, что я решил было, будто она снова заснула под воздействием анестетиков. Но ее глаза были открыты, пусть я и не знал, что она видела этими стеклянными шарами. Мне было знакомо это выражение, этот пустой отсутствующий взгляд. Взгляд человека, погрузившегося в воспоминания. Да, она копалась в своей памяти, но ее память была гораздо лучше моей, лучше, чем у самого натренированного схоласта. Валка ничего не забывала. Благодаря устройству, притаившемуся в мозгу с обратной стороны этих ярких, как самоцветы, глаз, она безошибочно могла вспомнить все, что когда-либо видела, узнала или испытала.
– Мы упускаем Удакса, – сказала она наконец глухим, как будто со дна колодца, голосом.
– Упускаем?..
Я попытался вспомнить, в чем тут дело. Какое отношение к этому имел центурион ирчтани? Его спокойно уложили в фугу вместе с остальными сородичами и теперь должны были разбудить только при особой необходимости.
Я забыл, что однажды он пытался меня убить и едва не убил Паллино.
Читатель, это сложно представить, но подумайте: вам хватит нескольких часов, чтобы прочитать эти страницы, но на самом деле после Гододина прошло уже тридцать восемь лет, почти половину из которых я бодрствовал. Многое случилось за это время. Многое изменилось. За Иубалу, за Битвой с чудовищем, за всем, что мы узнали о Сириани Дораяике, Иэдир йемани, за триумфом, за моей неофициальной помолвкой с принцессой Селеной и тем, что это значило для Валки, за Львами и известиями об экстрасоларианском Монархе…
…я совсем забыл про несостоявшегося убийцу Удакса.
– Ох, – только и промолвил я.
– Он говорил, что ему обещал заплатить какой-то жрец из Капеллы, – напомнила Валка. (Я рассказывал ей об этом. Я ничего от нее не скрывал.) – Возможно, это снова их рук дело.
Александр и Селена мигом подвинулись чуть назад в списке подозреваемых.
Капелла. Святая Земная Капелла. Если бы не моя мать и джаддианский контрабандист, я сейчас был бы одним из них. Вместо этого я стал для них угрозой, своего рода пророком, пусть и вопреки моим желаниям. Легенды о моих битвах, моих победах и в первую очередь о моей смерти опережали меня, как отряд вестовых, несущих правду и ложь, что сильнее правды.
«Мы видели, как Адриану Марло отрубили голову».
«Мы видели, как Адриана Марло раздавил рухнувший дом».
«Мы видели, как Адриана Марло выкинули из шлюза в открытый космос».
«Мы видели, как Полусмертного расстреляли».
«Мы видели, как Полусмертный ожил! Мы видели…»
«Мы видели, мы видели, мы видели…»
Меня нередко посещали мысли, что Адрианов на самом деле трое. Один погиб в саду на «Демиурге», другой, одновременно и похожий и непохожий на первого, сидел у постели Валки. Оба они были живыми людьми из плоти и крови, разделенными по рождению – один родился в воде, другой в крови. Но был и третий Адриан. Родившийся из голосов и на самом деле вовсе не рожденный. Адриан-миф, не человек. И бессмертным был как раз этот Адриан-миф.
Капелле нужно было убить миф, и убийством человека этого было не добиться. Я вспомнил Каракса и его медальон с моим трезубцем на фоне солнца. Сколько имперских солдат носили такие же медальоны? Сколько тысяч? Моя женитьба на Селене была многогранным планом, ведь таким образом император привязывал мою легенду к себе.
Куда более элегантное решение, чем нож.
Но кто-то же подкинул этот клинок, у которого не было ни рукояти, ни руки, чтобы его держать.
– Пока мы ничего не знаем наверняка, – мрачно сказал я, глядя мимо Валки и сквозь стену за ее спиной.
Но глаза Валки видели прошлое с идеальной четкостью, а я видел лишь вероятность. Лица потенциальных врагов появлялись передо мной по очереди, как притоки реки времени в моем сне. Львы, лорд Браанок, принцесса Селена, принц Александр, Капелла – последний и самый могущественный враг из всех, когтистая тень на сердце.
Я не заметил, что яростно сжимаю поручень Валкиной койки. Искусственные пальцы не жаловались. На меня нахлынули воспоминания о неудачном покушении на Гододине, заполнив мой череп, как морская вода. Сейчас едва не погибла Валка, а тогда едва не погиб Паллино. Сколько ждать, прежде чем кто-то погибнет? Погибнет, как Кейд, как капитан Янек с «Андрозани»? Как Райне Смайт и Вильгельм Кроссфлейн?
Как я.
Жертвы моей мечты.
– А когда узнаем? – спросила Валка, постучав по моей руке пальцем, и я ослабил хватку. – Что тогда?
– Отомстим, – ответил я, и на этот раз Валка не стала со мной спорить.
Прошла неделя. Ничего не случилось. Никто не явился, никто не прислал сообщений, никто не вызвал меня. Желание Отавии сбылось: я не покидал «Тамерлан» и в те минуты, когда не сидел рядом с Валкой, рассматривал Форум с орбиты, белые башни и золотые огни Вечного Города, денно и нощно сверкающие подобно светлячкам. Подобно тысячам лазерных прицелов, направленных на наш корабль.
Я утешал себя тем, что, чья бы рука ни направила нож без рукояти, император оставался моим союзником. Зачем еще ему устраивать встречу с глазу на глаз? Зачем организовывать помолвку и прочие занудные расшаркивания, если он собирался от меня избавиться?
Нет, император был на моей стороне. И в этом заключалась проблема.
Кто следил за мной на этой планете, где у стен есть глаза и уши? Великие лорды и Львы из старинных родов? Разведка легиона? Принцесса Селена, возмущенная готовящимся браком с низкородным изгоем? Принц Александр? Я молился, чтобы это был не Александр, но опасался, что это он. Но и предположения Валки насчет принцессы Селены тоже были обоснованны; более обоснованны, чем подозрения насчет старых Львов, угрозы которых казались лишь принципиальным фанфаронством.
Принципы побуждают людей на действия реже, чем шкурный интерес, и гораздо реже, чем ревность или жажда мести. Если бы я делал ставки, то лорды Гогенцоллерны, Махидоны и Бурбоны были бы аутсайдерами, Александр – фаворитом, а Селена – темной лошадкой.
Если только я не имел дело с масштабным заговором. Если только в этом не участвовала какая-то неизвестная мне сторона.
Наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Утром десятого дня после покушения пришла телеграмма с предписанием явиться перед Имперским советом. Была она не от имени императора, а от принца Гектора Авента, канцлера Совета.
Благодаря чудодейственным методам Окойо легкое Валки зажило быстрее ожидаемого. Она еще оставалась в постели, чтобы дать новой мембране окрепнуть, но ей уже не требовались кислород и обезболивающие.
Я распорядился, чтобы Отавия отправила следующий ответ.
Осторожность Отавии взяла верх над моим желанием предстать ничуть не потревоженным. Дело не в том, что я опасался за свою жизнь, как мы сообщили принцу Гектору, – хотя повод опасаться у меня, безусловно, был, учитывая добрую традицию, по которой в Вечном Городе регулярно разбивались шаттлы, – а в том, что мне хотелось увидеть, какой будет реакция. В Совете заседало довольно много Львов, и, несмотря на то что я считал их наименее вероятными заговорщиками, встречаться с ними без подготовки было нельзя. Они требовали точных формулировок, и поэтому в нашем докладе не сообщалось ничего существенного.
Советники появились на голограммах, как капитаны перед боем с Иубалу, как призраки. Император отсутствовал, но его пустой трон – младший брат могучего сооружения, стоявшего в зале Короля-Солнца, – возвышался за столом в форме подковы. Впрочем, принц Гектор Авент был настолько похож на брата, что вполне мог бы оказаться его клоном. Я был плохо с ним знаком – Викторианские рыцари не находились в его подчинении, – но в некотором смысле его можно было считать вторым по могуществу человеком в Галактике, если, конечно, не учитывать князя Джадда.
Рядом сидели верховные логофеты всевозможных учреждений: леди Леда Аскания из министерства народного просвещения, лорд Алландер Пик из министерства правосудия, лорд Гарен Булсара из коллегии по вопросам колоний и особый советник по сьельсинским вопросам, а также лорд Кассиан Пауэрс, известный как Крессгардский Мститель. Именно Пауэрс руководил карательной операцией в Крессгарде, истребившей сьельсинов после первого контакта. Присутствовали и министр социального обеспечения – хитроватого вида женщина с мрачными глазами, и министр доходов лорд Кордвейнер. Синарх Капеллы Виргилиан, в черно-белой мантии и высокой белой шапке, похожей на головные уборы египетских фараонов. И конечно, Августин Бурбон, министр военных дел. Позади них, за возвышающимися по левую и правую сторону от трона кафедрами, сидели младшие логофеты, схоласты и писцы, чьей ролью было поддерживать утверждения, заверения и показания верховных советников, к которым прислушивались император и верховный канцлер.
Слишком много имен. Слишком много лиц. Слишком много врагов.
– Дамы и господа, – преклонил я колено перед проектором, – приношу извинения за то, что мы вынуждены общаться таким образом. Как вам известно со слов моего капитана, на меня было совершено покушение. Мы расследуем его мотивы, и потому мои советники сочли, что мне небезопасно путешествовать.
Принц Гектор пристально наблюдал со своего низкого кресла в центре стола, ниже трона, за моим рыцарским поклоном. Я, в свою очередь, наблюдал за ним из-под челки и ждал.
– Сведения сильно разнятся, – произнес он более высоким, звучным и мелодичным голосом, чем у императора. – Вы не пострадали?
– Я отсутствовал, – честно ответил я.
Появление Бандита перед Селеной и ее фрейлинами было очевидным свидетельством, и ни к чему было что-то выдумывать.
– Замечательно! – воскликнул лорд Алландер Пик, министр правосудия. – Ходили слухи, что вы погибли.
– Алландер, вы что, не знаете, что его нельзя убить? – фыркнул Августин Бурбон и, навалившись на стол, уставился на меня глазками-буравчиками. – Лорд Марло, я полагаю, что убийца задержан и находится под стражей?
Я посмотрел военному министру в глаза, изучая его взгляд. Мог он знать ответ на свой вопрос? Я искал какой-то намек, признак того, что он желал бы моей смерти, но не смог прочитать на жирном лице ничего.
– Не было никакого убийцы, милорд.
На меня обрушился шквал сумбурных и негодующих вопросов, заставивший парламентского пристава, претора-марсианина в шлеме с белым плюмажем, застучать фасциями по стальной пластине на полу позади кресла принца Гектора. Лязг утихомирил нобилей, они прекратили шептаться, шуршать страницами и листать планшеты.
– Объяснитесь, – нарушив неловкую тишину, бесстрастно потребовал канцлер.
Такой всплеск эмоций со стороны советников показался мне странным, но я решил, что все эти важные шишки настолько привыкли вставлять свои замечания, когда им заблагорассудится, что регулярно перебивали друг друга.
– Был использован нож-ракета, – ответил я, выждав немного на случай нового вмешательства.
Отвечая, я смотрел на лорда Бурбона, ожидая увидеть какие-либо признаки вины, удивление, ликование, что угодно. Но лицо министра военных дел оставалось непроницаемым, как у вымокшей под дождем каменной горгульи.
– Почему нас не поставили в известность раньше? – пробасил синарх Виргилиан, старый, морщинистый, с землистого цвета кожей лорд. – Некоторые модели ножей-ракет нарушают святое писание! Лорд Марло, оружие должно быть немедленно передано инквизиции. Немедленно!
Я повернулся к мерцающему призраку синарха в белой короне фараона и, невинно разведя руками, коротко поклонился:
– Святая премудрость, простите, но это невозможно. Обнаружив оружие, мои солдаты его уничтожили. Но если святая премудрость желает, я могу передать инквизитору снимки и записи с камер, а также подробный письменный отчет.
– Это весьма странно, лорд Марло. – Виргилиан помрачнел, что было заметно даже на голограмме. – Любые подозрительные приспособления должны быть переданы нам без сопротивления и промедления. Таков закон.
Если оружие, как полагал Тор Варро, было ниппонской моделью «Акатеко», то его устройство действительно было на грани искусственного интеллекта. Управлявшие механизмом деймоны были довольно просты, но способность принимать решения и логарифмы, которыми устройство руководствовалось при выборе цели, пусть и не были ровней нам с вами, но могли стать достаточным поводом, чтобы любой, вступавший в контакт с устройством, попал под подозрение.
Я вдруг засомневался, что за покушением могла стоять Капелла. Ее жрецы, вне всякого сомнения, были лицемерны, но воспользоваться почти разумным прибором? Это даже для них было чересчур.
«Не факт, – зашептал внутренний „я“, по-прежнему говоривший голосом Тора Гибсона. – Кто лучше инквизитора Капеллы сможет подобрать наиболее эффективное оружие такого типа?»
Кому, как не инквизитору, знать, какое оружие будет выглядеть одержимым деймоническим интеллектом, на самом деле таковым не являясь? Кто сумеет подобрать орудие убийства так, чтобы бросить подозрение на кого угодно, только не на себя? Никто ни за что не поверит, что Капелла могла воспользоваться ножом-ракетой, ведь их излюбленное оружие – яд. Яд, внезапность и страх.
«Капелла ни за что не подбросит нож-ракету!» – воскликнут они.
Зачем, когда можно заразить лорда Марло тяжелой болезнью и заявить, что он на самом деле интус, шарлатан и вовсе не родич Звезды Виктории?
– Прошу вашего снисхождения, святая премудрость. Многие из моих офицеров норманцы по происхождению и несведущи в вопросах защиты веры. Они не придерживаются наших обычаев.
Я выпрямился, посмотрел жрецу в глаза и добавил про себя: «Если вина на вас, то вы ни за что не узнаете, как близки были к успеху».
Нам повезло. Медлительность имперского судопроизводства позволила Валке вылечиться и перебраться из медики обратно в каюту. После снятия коррекционного пластыря у нее остались лишь едва заметные шрамы. Шрамы, которые не вызовут подозрений, учитывая, что Валка была чужеземкой и участвовала в сражениях. А прокол легкого можно было заметить только при глубоком сканировании тканей, и это могло прийти в голову лишь тому, кто знал о происшествии больше, чем должен был. Медицинские данные вызывали серьезные опасения. Информацию нельзя было уничтожить, как вещественные доказательства. И хотя я приказал Окойо стереть все данные об операции Валки, а Бандиту – уничтожить записи с камер наблюдения и заменить их на копии семидесятилетней давности, инквизитор мог обнаружить подмену.
Против их технологий и методов дознания нельзя было укрыться наверняка.
– Защита веры… – повторил Виргилиан, щуря бледные глаза. – А вы в ней сведущи, лорд Марло?
Такие вопросы преследовали меня десятилетиями, пусть задавал их и не сам синарх. По правде говоря, я убежден, что все палатины – агностики в том, что касается божественности Земли и Бога-Императора. Истинно веруют разве что плебеи, для которых учения Капеллы – воплощение прекрасной мечты. Но перед Виргилианом и Советом я не мог такого сказать, несмотря на то что большинство присутствующих наверняка разделяли мое мнение.
– Ваша премудрость, я всю жизнь защищаю детей Святой Матери, – уклонился я от прямого ответа с грацией матадора, коим нередко себя ощущал. – Да простит меня Совет, но, за исключением лорда Пауэрса, здесь нет никого, кто пролил за Империю и Детей Земли больше крови, чем я.
Я поймал взгляд отставного вояки и почувствовал в нем что-то, быть может понимание? Лорд Пауэрс был старейшим офицером Соларианской империи, кто пережил первое сражение со сьельсинами. Кто, как не он, мог меня понять? Провоцировать Совет было опасно, но я должен был напомнить тем, кто не был мне врагом, о моих заслугах. Я должен был не допустить нападок с их стороны.
– Сэр Адриан, никто не сомневается в вашей доблести, – ответил принц Гектор, не позволив жрецу разразиться праведной тирадой. – Но нам непонятна уклончивость, с которой вы отреагировали на происшествие. Вам следовало раньше посвятить нас в подробности случившегося.
– Сэр, вы говорите, что убийцы не было, – добавила леди Аскания из министерства просвещения. – Но оружие каким-то образом попало к вам на корабль. Как вы его перехватили?
Символично, что этот вопрос задала министр народного просвещения – главный пропагандист и лжец во всей Галактике.
Мой ответ тоже был лживым.
– Его нашли в ящике с припасами, предназначавшемся для офицеров. Устройство даже не успело активироваться.
Для меня было важно держать заговорщиков в неведении. Им не следовало знать, что их план едва не увенчался успехом, иначе они могли предпринять еще одну попытку.
На самом деле ни Бандиту, ни Аристиду пока не удалось понять, как оружие попало на борт. Возможно, его на самом деле переправили в ящике с припасами, но оно не могло попасть в мою каюту без посторонней помощи. Главными подозреваемыми были ординарцы и уборщики, но Бандит провел тщательное расследование и не нашел доказательств причастности к покушению никого из них, в том числе бедного покойного Мартина. Нельзя было исключать, что нож сам добрался до каюты через вентиляцию или другие коммуникации, но для этого понадобился бы настоящий искусственный интеллект. Изучение оружия подтвердило предположения Варро: нож не был оснащен передатчиком, и это означало, что среди нас или среди спящих в кубикуле не прятался его пилот.
– Лорд верховный канцлер, дело должно быть передано Марсианской страже, – сказал Алландер Пик, поглаживая остроконечную бородку. – Все преступления, совершенные на орбите Форума, попадают под нашу юрисдикцию.
– А что, если в деле замешаны деймоны? – перебил Виргилиан. – Лорд министр правосудия, это серьезное преступление. Корабль лорда Марло должен быть конфискован и подвергнут тщательному осмотру Святой палаты. Если оружие обладало искусственным интеллектом, вероятно, что и другие системы корабля могли подвергнуться его вмешательству. Я предлагаю немедленно прекратить любые коммуникации с «Тамерланом» и любые перемещения транспорта с корабля и обратно, пока потенциальная угроза не будет ликвидирована.
Канцлер сдержанно, прямо как его брат-император, покачал головой. Повернувшись на кресле-троне, принц Гектор Авент обратился к одетой в серое логофету справа. Девушка управляла пультом голографа и передатчиком.
– Госпожа Сильва, вы следите за ледяными стенами нашей инфосферы? – спросил он, имея в виду особые оболочки, защищавшие информационную сеть дворца.
– Да, ваше превосходительство, – мигом ответила та.
– Мы в безопасности?
– Да, ваше превосходительство.
– Мы в полной безопасности, святая премудрость, – снова обратился к верховному жрецу принц Гектор.
– Лорд верховный канцлер, я согласен с синархом, – сухо произнес Августин Бурбон. – Нельзя допустить распространения заразы. Если лорд Марло говорит правду, то, учитывая его прошлое, нужно всерьез рассмотреть возможную причастность экстрасоларианцев. Следует направить на «Тамерлан» группу следователей, чтобы убедиться, что заражения нет.
У меня проскользнула жуткая мысль. Что, если я сыграл им на руку? Что, если нож и не должен был никого убить, а был лишь отвлекающим маневром, наживкой, чтобы привлечь меня к ответственности за владение запретными машинами и казнить?
На сердце легли стальные пальцы, и мне пришлось задержать дыхание, чтобы успокоить разбушевавшийся пульс. Если все это придумал Бурбон – допуская, что они с Виргилианом были моими врагами, – то план великолепный. Даже то, что я уничтожил нож, чтобы скрыть, насколько близки к успеху были убийцы, могло стать достаточным поводом привести меня на виселицу. Прибавьте к этому искусственные кости в моей руке, устройство в мозгу моей любовницы и, возможно, даже запись моей гибели, сделанную Паллино.
– Лорд министр военных дел, не вижу в этом необходимости, – ответил принц Гектор. – Если лорд Марло говорит правду, оружие уничтожено. Расследование завершится весьма быстро, если он просто передаст необходимые данные Марсианской страже.
Но на это у лорда Бурбона уже был заготовлен ответ:
– Лишняя предосторожность никогда не повредит.
– Безусловно! – поддакнул ему синарх.
Я вспомнил, что сказала Валка.
«Он говорил, что ему обещал заплатить какой-то жрец из Капеллы».
Инквизиция зря времени не теряла.
Не успели призраки советников исчезнуть из голографической камеры, как на корабль пришло сообщение. Нас сажали под арест. Никому не позволялось покидать борт. Запрещалось принимать и отправлять сообщения, сигналы и шаттлы. Любые коммуникации блокировались.
– В чем дело? – Корво поймала меня в коридоре и нависла надо мной. – Что они сказали?
– Нас задерживают для инквизиции, – ответил я, и у капитана кровь отхлынула от лица.
Прежде чем она успела ответить, я добавил:
– Лорд Бурбон с синархом действуют на опережение. Им удалось убедить Совет, что нож-ракета был оснащен искусственным интеллектом. Корабль обыщут.
– Ничего не найдут, – стиснула зубы Отавия.
– Если захотят, то подбросят все, что надо будет, – сказал я через ее плечо в ближайшую камеру наблюдения.
– Думаешь, они же и нож подкинули?
– Либо знают, кто подкинул, – ответил я. – В любом случае они могут найти достаточно улик, помимо моей левой руки и Валки. Больших усилий тут не понадобится. – Я поднял виновную конечность. – Где Окойо?
– А как же император? – спросила Отавия, следуя за мной по коридору. – Вы ведь с ним друзья?
«Друзья»? Я едва не фыркнул, но не стал обижать ни в чем не виноватую Корво.
– Если они получат фору, его величество уже не успеет вмешаться. Отавия, я остаюсь для него проблемой. Брак с Селеной – одно из решений этой проблемы, но, если от меня избавятся, вряд ли он станет по мне горевать, – быстро ответил я; язык не поспевал за мыслями. – Они хотят меня убрать, и если состряпают достаточно правдоподобные обвинения, император и пальцем не пошевелит, чтобы их остановить. Он не станет накладывать вето на решение Капеллы и самого синарха, если те объявят меня дьяволопоклонником. – Едва не рассмеявшись, я дотронулся до вышитого на груди пентакля с трезубцем.
– Куда мы идем? – вдруг спросила Отавия, остановившись.
– Я же сказал! – рявкнул я. – Искать Окойо. Где она?
– В медике! – ответила Корво, указывая туда, откуда мы пришли. – Нам в другую сторону!
– Не думаю, что это необходимо! – не снимая сапог, Валка уселась на столик для переодевания, занимавший середину прихожей кубикулы. – Они и так знают, что я тавросианка.
– Да, но они могут об этом забыть и не уделить тебе чрезмерного внимания, – сказал я ей в глаза, положив руки на плечи.
– Потому что я просто твоя женщина? – усмехнулась Валка.
Времени пререкаться не было.
– Да! – ответил я и прошептал: – Но не для меня. Если они настолько глупы, чтобы думать о тебе лишь как о моей женщине, они могут недооценить твою важность и не цепляться к тебе.
– Так-то лучше, – сказала она, и за ледяным фасадом мелькнула улыбка.
– Тебе нужно лечь в фугу. Им может не прийти в голову, что ты участвовала в заварушке, и тогда о тебе вообще забудут. – Я сжал пальцы на ее плечах, придавая словам убедительности, и мысленно взмолился, чтобы она хотя бы раз в жизни сразу, без возражений согласилась со мной. – Если у них получится привязать тебя к делу, меня повесят. Кроме того, им нельзя знать, как близок к осуществлению был их замысел.
– Ты уверен, что замысел был именно в этом?
– А ты еще сомневаешься?
На самом деле я не надеялся, что они забудут о существовании или происхождении Валки, но в фуге она хотя бы могла перестать быть фигурой на доске.
Мы немного помолчали. Я убрал руки и отошел, давая Валке пространство и время подумать. Я видел, как она напряженно размышляет; мысли расчерчивали лицо, как молнии тучу.
Позади стояли ясли для фуги, одни из двадцати, размещавшихся в прихожей. Персонал полагалось запускать сюда по две декады; здесь раздевались и укладывались в капсулы. Сегодня мы были одни. Я приказал Корво найти Лориана и Бандита и попросил Окойо подождать снаружи.
– Как думаешь, что они найдут? – спросила Валка.
– Ничего, – ответил я. – Но это не имеет значения.
– Если только ты не выяснишь, как нож попал на корабль.
Молнии в моей голове прекратили сверкать. Она была права. Это была наша единственная надежда.
– Мы не прощаемся, – сказал я, тяжело вздохнув, и отошел назад.
– Давай без лишней драмы, – ответила она и принялась расстегивать сапоги.
– Ну хотя бы сегодня-то можно?
Согласно буркнув, Валка кинула сапоги в корзину у ближайшей капсулы. Вскоре к ним присоединилась остальная одежда, и, голая, Валка повернулась ко мне. На ее лице было странное выражение. Изогнутые брови были хмуро сведены. Такой я ее почти никогда не видел, особенно на людях.
Она переживала.
– Увидимся на той стороне.
«На какой?» – спросил я себя.
Кто мог знать, каким будет мир, когда она проснется. И проснется ли вообще?
Она сделала полшага назад, повернулась и собралась лезть в капсулу, но я поймал ее за руку. Не помню, как подошел к ней, помню только, что мы сблизились. Запустив обе руки в ее волосы, я поцеловал ее, быстро и страстно. Когда мы разомкнули губы, она оттолкнула меня. Ее клановая татуировка тянулась по руке до ключицы и спускалась дальше по левому боку. Как жестоко, как непростительно, что теперь я лишь смутно могу вспомнить ее узоры, хотя когда-то знал их наизусть!
– Зови доктора, – сказала Валка. – Скорее.
– Я люблю тебя, – выдохнул я, оборачиваясь на пороге.
– Ну… – забираясь в ясли, улыбнулась она, – я тебе верю.
Бандит с Лорианом дожидались меня в моей каюте – по-прежнему самом безопасном месте на корабле. Корво было поручено уничтожить любые случайные оговорки, зафиксированные корабельными устройствами перехвата связи. Я посвятил их в суть дела и попросил не терять времени. До прибытия инквизиции на «Тамерлан» оставались считаные часы. Нужно было действовать быстро.
– Как я уже говорил, – начал Бандит, – лишних людей на корабле нет. Никаких «зайцев», никаких незваных гостей. Варро был прав: этой штукой, порезавшей доктора и Мартина, никто не управлял. Айлекс не нашла в ней передатчика, так что она вполне могла быть… разумной.
– Жаль, что мы ее не сохранили, – кивнул Лориан. – Даже если инквизиторы не поверят нашим докладам, нож снял бы с нас подозрения.
– Они бы сами его выбросили, – отмахнулся я.
Но Лориан был прав. Я мог бы передать нож Марсианской страже, министерству правосудия или даже лично императору.
– Что на тебя нашло, когда ты решил его уничтожить? – спросил Лориан, и я почувствовал, что он сильно сердится.
– Аристид, ты там был, – так же сердито ответил я, и коротышка съежился, вспомнив, кем я был по отношению к нему. – Если ты считал это ошибкой, то почему не остановил меня? – Это заставило его замолчать. – Я опасался, что, передав нож Капелле, разведке или кому-то еще, позволю нашим врагам узнать все подробности покушения и император знает что еще. Нож мог находиться на борту уже давно. Неизвестно, какую информацию он мог записать.
Бандит слушал меня молча, перебирая метательные ножи, засунутые в перевязь поверх темно-красного форменного кителя.
– Если так, то почему нож ничего не передал за все это время?
– Мы бы зафиксировали малейший сигнал с корабля. Сразу бы заметили, – мгновенно ответил Лориан.
– Уверен? – парировал Бандит. – Я и сейчас-то почти ничего не замечаю.
– Довольно! – прикрикнул я. – Господа, оставим обсуждение тактических просчетов на потом. У нас есть более важные дела.
Я поднял со стула маленькую металлическую коробочку, четыре дюйма в поперечнике, и положил на журнальный столик перед Бандитом:
– Возьми.
– Что это? – спросил бывший наемник, наклоняясь и беря коробочку.
– Моя смерть, – без всякой иронии ответил я.
– Запись? – спросил Лориан.
Я кивнул и посмотрел обоим мужчинам в глаза:
– Этого они найти не должны.
Бандит открыл коробочку. Внутри в поролоне лежал кристальный шар размером с куриное яйцо.
– Это единственная оставшаяся копия, – пояснил я. – Спрячь ее. Там, где только ты будешь знать. Никому ничего не говори.
Фехтовальщик сжал губы и сунул коробочку в большой карман кителя.
– Значит, убийца – кто-то из наших, – рассудил я, переводя взгляд с начальника службы безопасности на старшего тактика и обратно.
– От этой версии мы и не отказывались, – поднял костлявый палец коммандер Аристид.
– Черт побери, Лориан! – Я треснул кулаком по столу. – Хватит занудствовать!
– Нет, нет, послушай! – хлопнул в ладоши интус. – Я понимаю! Мы исключили из списка подозреваемых всех уборщиков и ординарцев.
– Я даже поваров допросил, – добавил Бандит. – Всех, кто пришел в голову.
– Всех, у кого был доступ в вашу каюту, – добавил Лориан, а его водянистые глаза бегали нервно и дергано от меня к Бандиту и обратно. – Но что насчет людей, имевших доступ к людям, имевшим доступ в вашу каюту?
Я резко встал и подошел к комоду, где стояла чаша для омовений Джинан. В ней лежало кольцо князя Аранаты и кольцо из слоновой кости, которое я носил на среднем пальце, а также по-прежнему неувядающий цветок древа Галат.
– Лориан, кончай ходить вокруг да около, – спокойно, без эмоций сказал я. – Оставь свои загадки. Скажи прямо, что у тебя на уме.
– Нужно допросить охранников, – сказал интус.
Даже спиной я почувствовал, как Бандит ощетинился от такого предложения.
– Стоп! – вскрикнул он, поднимаясь.
Я сжал пальцы на столешнице, но не обернулся. Не было нужды. Я и так видел, как Бандит стоит, расставив ноги, держа руку на кинжале. Я его понимал. Лориан уязвил его честь и достоинство, в последнее время и без того достаточно уязвленные. Он все равно что пнул лежачего.
– Если ты намекаешь, что я в этом замешан, малявка… – с трудом подбирая слова, процедил Бандит. – Noyn jitat! – разразился он градом ругательств на родном джаддианском.
– Бандит! – остановил его я, по-прежнему не оборачиваясь и разглядывая чашу с кольцами и цветком. – Что у тебя в кармане?
– Что, сэр?
– В кармане, – повторил я, надевая кольца на пальцы – сначала костяное на средний, затем родиевое на большой.
Когда я обернулся, все оказалось, как я и предполагал. Бандит нависал над столом и маленьким интусом – длинная, тонкая, как клинок рапиры, кроваво-красная тень над бледным силуэтом в черной форме легионера.
– Я… – Бандит запнулся.
Я подошел к ним, на ходу поправляя кольца, которые никак не хотели садиться на привычные места.
– Лейтенант-коммандер Гароне, я только что передал вам некий предмет. Что это было?
– Запись? – Джаддианец посмотрел на меня так, будто я спятил.
– Я отдал тебе единственную запись, доказывающую правдивость ходящих обо мне слухов. И попросил ее охранять. Подумай: поступил бы я так, если бы не доверял тебе?
Высокий джаддианец заметно расслабился и как будто немного сдулся, когда повернулся ко мне. Бандит был со мной еще до Воргоссоса, с тех пор как мы победили адмирала Вента на Фаросе.
– Я что, по-твоему, идиот? – добавил я.
– Нет, милорд, – понурил голову Бандит.
– Вот и хорошо, потому что Аристид считает меня идиотом, и я не хочу остаться в меньшинстве. Сядь, пожалуйста.
Он сел, не убирая ладони с рукояти кинжала.
– А ты, будь добр, объяснись, – обратился я к Аристиду.
Я догадывался, на что он намекает, но считал, что в общении с Аристидом лучше всего просто позволить ему говорить.
– Смотрите. За прошлую неделю мы отредактировали, удалили и сфабриковали несколько десятков часов записей. Побочный эффект житья под постоянным наблюдением. Так вот: мы исключили из списка подозреваемых всех, кто имел доступ в эту каюту. Значит, остаются те, кто мог скрыть, что был здесь. Мы всю неделю теряли время, допрашивая персонал и просматривая записи с камер, хотя должны были изучать журналы на предмет изменений.
– Сколько на это уйдет?
– Пара дней? – предположил Лориан.
– Даю тебе время до прибытия инквизиторов, – сказал я. – Подключи Варро, Дюрана, кого хочешь. Нам нужно добыть доказательства вмешательства и отправить их с корабля в Марсианскую стражу или министерство правосудия… кому-то, кто не отчитывается перед Бурбоном или разведкой и тем более – Капеллой.
– Милорд, мы не можем ничего передать, – покачал головой Лориан. – Сигнал заблокирован.
– Лориан, если придется – лично поплывешь через открытый космос, – отрезал я. – Найди, кто это сделал, и отправь его с корабля вместе с доказательствами тем, кому надо.
Мы с офицерами встретили инквизиторов на платформе. Впереди шагали легионеры в доспехах цвета слоновой кости и белых туниках, расшитых алыми лабиринтами, с черными дисрапторами в руках. В их безликих визорах отражались огни люминесцентных ламп. За ними следовали полдесятка катаров в черных мантиях, наголо выбритых, с муслиновыми повязками на глазах. Последними шли двое инквизиторов в похожих черных одеяниях, но с белыми подкладками и в белых мантиях. На шее у обоих висели серебряные цепочки с покрытыми финифтью медальонами с изображением Земли и Солнца, причем Земля частично закрывала собой светило.
– Напомни мне, зачем я к вам вписалась, – прошептала Корво мне на ухо.
Для этого ей пришлось согнуться. Все норманские офицеры – она, Дюран, Бандит и другие – держались натянуто, как гитарные струны, и вот-вот грозились лопнуть. Мои товарищи-имперцы чувствовали себя не лучше, а то и хуже. По левую руку от меня стоял позеленевший коротышка Лориан. Я пожалел, что рядом нет Валки – на нее всегда можно было положиться.
Тут из гигантского шаттла появился человек, от вида которого у меня екнуло сердце. Начальник разведки Лоркан Браанок собственной персоной с каменным лицом спустился по трапу, сопровождаемый незнакомым мне сквайром и группой техников и логофетов из числа разведчиков. К своему удивлению, я заметил среди них понурого сэра Фридриха Оберлина, чьей ответственностью была разведывательная деятельность в Наугольнике. Зачем он здесь? И почему Браанок прибыл лично? По требованию Капеллы? Или по настоянию военного министра?
А может, ему просто захотелось позлорадствовать.
Теперь я не сомневался, что он все это задумал. Он даже не скрывал этого. Мне была непонятна лишь его мотивация. Он считал меня угрозой своему хозяину-императору? Или им двигала патрицианская зависть? Он когтями и зубами выгрыз свой пост и возможность возвыситься над своей плебейской натурой, тогда как я, пусть и изгой, был нобилем-палатином.
Но и он оказался не последним в процессии. За спиной его помощников и телохранителей возникла фигура в белом с накинутым на плечи черным плащом. Над головой на добрый фут возвышалась черная шапка в египетском стиле. Кожа женщины – а это была женщина – была молочно-бледной, глаза бесцветными, как будто слепыми.
Великий инквизитор.
Все расступились, позволяя женщине в короне и плаще пройти, и я вдруг понял, кого они все мне напоминали. Шахматные фигуры, черные и белые. А это, безусловно, был ферзь – самая опасная фигура.
Великий инквизитор остановилась передо мной, протянув руку с длинными ногтями. Я решил, что мне положено пожать ее, как принято у плебеев, но тут заметил кольцо-печатку. Оно было не на большом пальце, как у нобилей, а на мизинце. Вспомнив уроки моего учителя танцев, я опустился на колени и поцеловал кольцо, стараясь не напороться на острые, покрытые красным лаком ногти. Только отпустив холодные пальцы, я понял, что кольцо было из кости.
– Так вот вы какой, – произнесла она неожиданно низким, грудным голосом.
За свою жизнь я больше десятка раз встречался с синархом Виргилианом, но он не внушал мне такого страха, как эта женщина-инквизитор. В народе считалось, что синарх управлял всей Святой Земной Капеллой, но на деле он был лишь ее послом. Первым среди равных и истинным воплощением всего могущества веры был Синод верховных жрецов, никогда не покидавший великих монастырей Весперада. Номинально верховные жрецы подчинялись императору, однако находились те, кто утверждал, что все наоборот.
Великие инквизиторы подчинялись Синоду, и, таким образом, бледная женщина передо мной была страшнее и непредсказуемее, чем его святая премудрость синарх. Тот был просто говорящей головой. Она же была рукой.
– Вы знаете, кто я? – Она подняла бровь в ответ на мое молчание.
От ответа на прямой вопрос я уйти не мог.
– Великий инквизитор, – сказал я ей в глаза, не поднимаясь с колен.
– Я – слуга истины, – уточнила она; узнать ее имя мне было не дано. Если оно у нее когда-то и было, то очень давно. – И я узнаю истину, какой бы она ни была. Ваши люди обязаны сотрудничать со следствием. Вы беспрекословно предоставите мне доступ ко всем отсекам корабля и базам данных, иначе вам и вашим людям грозит ответственность за помехи следствию.
Ее белые глаза прошлись по моим офицерам, губы скривились, как будто ей не понравилось то, что она увидела. Я заметил, как насмешливо блестят глаза Браанока.
Инквизитор еще не закончила:
– Персоналу, не являющемуся необходимым для содержания корабля в порядке, позволяется покидать каюты и казармы только для приема пищи, который должен проходить быстро и в строгой очередности. Вам, лорд Марло, не позволяется покидать вашу каюту вовсе, если только вас специально не вызовут. Ясно?
– Да, ваше преподобие. – Я вновь не мог уклониться от ответа.
– Вы понимаете, что вас не обвиняют в сношении с демонами и что вы лично не являетесь подозреваемым в преступлениях против человечества?
– Ваше преподобие, у меня сложилось иное впечатление, – не удержался я.
Великий инквизитор удивленно моргнула.
– Согласно докладам, на борту вашего судна было обнаружено устройство, потенциально обладающее деймоническим интеллектом. Устройство было уничтожено по вашему приказу, и, следовательно, мы не можем исключить возможность заражения простым изучением вышеупомянутого устройства. Таким образом, необходимо тщательно проанализировать все электронные приборы на борту.
«Что позволит вам и вашему приятелю сэру Лоркану подбросить любую улику, какую вы только пожелаете», – подумал я.
– Если следы заражения обнаружатся, корабль подлежит уничтожению, – сказала инквизитор, – но вам сохранят команду и все привилегии.
Великий инквизитор прошла мимо меня. Она осмотрела ангар, статический занавес, закрывающий люк наверху, звезды, мостки, переходы и краны, поднимающиеся под самый потолок, к сводчатым переборкам.
– Однако, если что-либо обнаружится… надеюсь, вы окажетесь в деле потерпевшим, – добавила она.
– Позвольте вопрос? – выступил я вперед, чувствуя беспокойство офицеров.
Великий инквизитор сложила когтистые руки за спиной. Ее молчание я воспринял как знак согласия.
– Зачем здесь лорд-директор? – Задавая вопрос, я даже не взглянул на Браанока, как будто он не стоял в нескольких футах от меня.
Бледная женщина не отвлеклась от осмотра ангара.
– Лорд Марло, ваши усилия в войне – бесценны. Директор разведывательной службы не хочет потерять столь ценный актив, и потому его команде было позволено добыть все полезные данные из систем вашего корабля, а мы, в свою очередь, должны обеспечить полную безопасность этого процесса.
Она повернулась, тряхнув плащом, и то ли я спятил, то ли выражение ее лица смягчилось.
– Лорд Марло, не волнуйтесь. Если вы невиновны, то вам нечего бояться, кроме самого страха. Если вы, как указано в вашем рапорте Имперскому совету, лишь потерпевший, мы найдем виновного и накажем по всей строгости.
Она говорила так искренне, что я на миг решил, что она вовсе не ферзь, а пешка. Неужели Браанок и ею манипулировал? Манипулировал самой Капеллой? Отправил их сюда, чтобы они нашли зерно зла, которое он намеревался посадить?
«Кто играет и кем играют?» – задался я вопросом, позволяя увести себя в каюту, откуда я пришел.
Я знал протокол. Всех офицеров должны были изолировать и допрашивать поодиночке, ища несоответствия в показаниях, трещины в нашей броне.
И они наверняка их найдут.
Как бы я ни старался скоординировать обман, он наверняка будет раскрыт. Лишь истина способна вечно выдерживать осаду. Я мог только надеяться, что Лориану и Бандиту оставят достаточно свободы, чтобы закончить их собственное расследование, прежде чем Браанок и великий инквизитор сделают окончательные выводы.
За моей спиной со свистом закрылись двери каюты, и я услышал тихий гул сервоприводов. Вход запечатали намертво.
Я остался один.
«Заражение».
Оно не входило в число Двенадцати скверн, однако могло привести к «сношению» или «одержимости». Это было древнее слово, включающее в себя множество скрытых смыслов, слово, которое могло закончиться для человека смертью, будучи лишь произнесенным вблизи от чужих ушей. «Заразиться» означало быть преследуемым машинами, как призраками в туманную эру древних. Искусственный интеллект – как крысы в стенах, как пауки – мог проникнуть в любую систему, в любой механизм и укорениться там. Его распространение можно сравнить с ростом раковой опухоли или грибка, только применительно к компьютерным хранилищам. Думаю, раздутая туша Братства с червеобразными отростками на чрезмерно длинных руках – хорошая тому иллюстрация. Это скверна, разложение, гниение, которое ниппонцы называют «кегаре»[98].
Некий грех.
В том, что заражение обнаружат, сомневаться не приходилось, ведь они – инквизиция или сопровождавшие сэра Лоркана оперативники разведывательной службы – принесли ее с собой в виде плененного в каком-то устройстве экстрасоларианского деймона. Под видом расследования они собирались просто внедрить его в систему «Тамерлана». Когда факт заражения подтвердился бы, они с легкостью установили бы мою связь с преступлением и обвинили в одержимости или сношении с деймонами. Мне было бы не сносить головы.
В очередной раз.
Возможно, вас это удивит, но я не боялся. Я сидел в сумрачной каюте, не снимая шинели и пояса. Мне лишь никак не удавалось заглушить гул в голове. Шестеренки вращались, щелкали. Все мои надежды были взвалены на Бандита и хрупкие плечи Лориана Аристида.
В коридорах «Тамерлана» завелся не один паук. Плелась не одна паутина.
Должно быть, в конце концов меня сморил сон. Нервное ожидание перешло в нетерпение, а нетерпение – в дремоту. Со стены за мной наблюдал восьмикрылый ангел возмездия Вента, и все накопленные за мою долгую жизнь вещи, выстроившиеся вокруг меня, словно свечи, зажженные перед иконой, вдруг обрели дополнительную весомость.
Кто-то постучал в дверь – вероятно, охранник. Спустя секунду болты развинтились и дверь отъехала в карман.
Я ожидал, что передо мной появится желающий позлорадствовать Лоркан Браанок. Может, сама великий инквизитор, решившая начать расследование с «головы». Кого я точно не ожидал, так это сэра Фридриха Оберлина, с его усталой улыбкой и грустными глазами. Оберлин, вне всякого сомнения, был палатином, но обладал типичной чертой пожизненного бюрократа: его внешность была совершенно заурядной. Мягкие черты, темно-русые волосы. Его лицо не было ни красивым, ни уродливым, а совершенно непримечательным. Эта неприметность лишь усиливалась благодаря его серому костюму, единственным украшением которого был приколотый к лацкану герб разведки, и старинному чемодану, который был у Оберлина в руке. Но несмотря на внешнюю смиренность, этот человек был рыцарем и носил в начищенных ножнах на правом бедре меч из высшей материи.
– Директор попросил меня запротоколировать, – слабо улыбнулся он.
– Запротоколировать что? – спросил я, не вставая, чтобы поприветствовать коллегу-рыцаря как положено.
В ответ на мой вопрос в каюте появились три закутанные в черное фигуры; одна в белой мантии с капюшоном, две другие – с повязками на глазах и чемоданчиком.
Оберлин отошел в сторону, пропуская инквизитора и катаров. Я присмотрелся к чемоданчику – плоской металлической таблетке длиной в половину журнального стола, на который ее положили, – как будто он был свернувшейся ядовитой змеей.
Инквизитор откинул белый капюшон, открыв гладко выбритую макушку и темно-зеленые глаза. Абсолютно безволосый, как и его высшие начальники, он напомнил мне гомункула-андрогина вроде тех, что прислуживали при императорском дворе.
Он не поклонился.
– Адриан, лорд Марло, меня зовут Гереон. Госпожа поручила мне проверить вас.
Его голос был ровным, спокойным и почти приятным, несмотря на угрозу, что он мне нес.
Не решаясь встать из-за опасений, что это сочтут попыткой сопротивления, я остался сидеть и лишь сжал на колене левую руку так, чтобы почувствовать боль, почувствовать, что она вдруг стала живой, настоящей. Подарок Кхарна Сагары не был оснащен никакой электроникой, но кости были из адаманта. Пусть технически они не были механическими и управлялись моей собственной заново выращенной плотью, это могло не иметь значения. Оснащение тела машинами считалось поруганием, еще одной скверной. Одной лишь руки Марло могло быть достаточно, чтобы доказать, что он заодно с деймонами!
– Проверить? – переспросил я. – Чтобы определить, виновен ли я?
– Только чтобы определить, что вы по-прежнему человек, – качнул головой инквизитор Гереон. – Пожалуйста, не вставайте.
Я уже привстал, чтобы разоружиться, и сообщил об этом инквизитору:
– Ваше преподобие, могу я сложить оружие?
Я жестом указал на латунные крючки на стене над комодом, где стояла чаша Джинан. Инквизитор также жестом позволил мне это сделать, и я направился к стене.
– Лорд Марло…
Приятный голос Гереона остановил меня на полпути. Я развернулся и увидел, что инквизитор протягивает руку.
– ваш терминал, если позволите.
Ответив ему улыбкой, я отстегнул кожаный ремешок и без возражений вложил устройство в руку инквизитора. Подойдя к стене, я сбросил шинель и накинул на крючок.
Требовал ли того протокол, или инквизитор догадался, что я собирался активировать диктофон, чтобы записать нашу беседу?
Какая разница.
Не выдавая волнения, я снял пояс, тяжелый под весом меча, пистолета, ташки и генератора щита, и тоже прицепил на крючок. Задержавшись у чаши Джинан, я снял кольца, опасаясь, что одно из них напомнит инквизитору о существовании Валки. Я многое бы отдал за то, чтобы ей можно было оказаться рядом и увидеть, услышать и запомнить все с доподлинной точностью.
– У вас уютная каюта, милорд, – заметил инквизитор. – Я вижу, что мы разделяем любовь к словесному творчеству.
Я догадался, что он говорит об опоясывавших всю гостиную верхних полках, набитых старыми книгами, кинопленками и кристаллами данных – яркими сферами вроде той, что я отдал Бандиту. Чтобы собраться с мыслями и эмоциями, я немного помешкал у стола, взявшись за него руками.
– Ваше преподобие, я могу сесть? – подал голос сэр Фридрих, выбрав для этого донельзя удачный момент.
– Как вам будет угодно, сэр, – ответил Гереон.
Пока мужчины не смотрели на меня, я нажал на сучок на краю стола, включив комнатный звукозаписыватель. Они могли отобрать мой терминал, но им следовало вообще вытащить меня из дому.
Повернувшись, я увидел, что сэр Фридрих расположился за узким концом стола в любимом кресле Валки и Лориана и, повозившись со своим терминалом, поставил рядом складную треногу. К моему удивлению, он плюхнул на стол кипу отпечатанных и исписанных от руки бумаг, которую аккуратно сложил на краю.
По команде Гереона я вернулся на диван и уставился на инквизитора, пока катары возились с оборудованием.
– Милорд, вас прежде подвергали стязанию?
– Нет, – ответил я и невольно добавил: – Но я видел, как ваши люди допрашивали Бледных.
Гереон покачал головой:
– Стязание существенно отличается от стандартной процедуры допроса.
Катары открыли чемоданчик, и я увидел монитор и какие-то мелкие инструменты в поролоне. Я узнал электродную ленту и катушку проводов. Над устройством появились голограммы для отслеживания пульса, нервной проводимости кожи и всевозможных неизвестных мне мозговых реакций. Мне мигом вспомнились все жуткие истории и байки о Капелле, щедро сдобренные воспоминаниями о пытках Уванари и ледяной, механической четкости допрашивающего.
– Целью опроса является установить, действуете ли вы под влиянием деймона, – начал объяснять Гереон. – В данный момент вы ни в чем не обвиняетесь.
Инквизитор окинул комнату взглядом, словно ожидая обнаружить в углу останки какой-нибудь машины, и спросил:
– Прежде чем мы начнем, не хотите ли вы в чем-либо покаяться?
Я поднял левую руку. Скрывать было нечего.
– В этой руке до плеча искусственные кости, но никакой электроники.
Гереон неприязненно скривил губы.
– Это нам известно, – ответил он. – Углеводородное волокно. Миллиметровые волны дворцовых сканеров это обнаружили, и соответствующие отметки были сделаны в медицинских документах разведывательной службы.
Не прекращая говорить, он принес из столовой вращающийся стул и, пройдя по тавросианскому ковру, поставил передо мной с добродушной улыбкой.
– Но ваша откровенность делает вам честь. Хотите узнать, для чего нужны наши устройства? – Он обвел рукой принесенные катарами приборы.
– Что-что?
– Согласно протоколу, – ответил он, – нам положено объяснить все, что с вами будут делать.
Один катар наклонился и прикрепил беспроводные электроды мне на лоб, шею и, расстегнув камзол, на грудь.
Не услышав от меня ответа, инквизитор продолжил:
– Сейчас я задам вам несколько контрольных вопросов. Вы должны отвечать только «да» или «нет». Понятно?
– Да.
Не сводя с меня глаз, он щелкнул переключателями на пульте.
– Вы сейчас сидите?
– Да.
– Мы на борту звездолета?
– Да.
– Вас зовут Адриан Анаксандр Марло?
– Да.
– Вы родились на Делосе, в префектуре Мейдуа?
– Да.
– В шестнадцать тысяч сто девятнадцатом году по имперскому звездному летосчислению?
– Нет.
– В шестнадцать тысяч сто семнадцатом году ИЗЛ?
– Да.
– Хорошо, – заключил Гереон.
Он внимательно следил за своей аппаратурой, голограммами, которые фиксировали мою мозговую активность, пульс и сокращение зрачков. Рядом сэр Фридрих делал пометки на бумаге. Подобные вопросы я выслушивал еще несколько минут. Гереон был вежлив и следовал сценарию с точностью, которой позавидовал бы любой бюрократ.
Наконец инквизитор остановился и что-то отметил на голографической панели под крышкой чемоданчика.
– Хорошо, – повторил он. – Можно переходить к основному тесту.
– Могу я задать процессуальный вопрос? – впервые перебил я инквизитора.
Тот жестом дал разрешение, а сам развернул какую-то трубку и поднес к моей груди.
Не зацикливаясь на этом, я спросил:
– Вы измеряете пульс, снимаете энцефалограмму и так далее. Насколько мне известно, эти методы были признаны неэффективными для определения правды или лжи.
Инквизитор достал из поролона круглый пластырь и зажал пальцами.
– Это так. Но нас не интересуют ваши слова, милорд. Только поведение вашего тела. Ваши сознательные умозаключения, независимо от их правдивости, не являются уликами. Мы допрашиваем ваше тело, а оно лгать не может. Пожалуйста, наклонитесь.
Я повиновался, и Гереон приклеил пластырь мне на шею напротив электрода.
– Вы почувствуете небольшое давление.
Секунду спустя я почувствовал укол.
– Что это?
– Адреналин.
Мне мигом стало тесно в груди, я ощутил, как сжались сосуды, когда кровь усиленно хлынула в конечности. Глаза полезли из орбит.
– Зачем?
– Чтобы расчистить путь. – Гереон с улыбкой снял пластырь.
Я смутно осознал, как по шее на водонепроницаемый воротник потекла теплая струйка крови, и схватился за место укола.
– Сейчас остановится. Помимо гормона, вам был вколот коагулянт, – пояснил он.
Мое сердце колотилось о ребра, как будто о прутья клетки.
– В этой части исследования я покажу вам серию изображений. Вы должны описать их в пяти словах, не более, и как можно быстрее. Понятно? – спросил инквизитор.
Я перевел взгляд с Гереона на Оберлина и обратно. Молчаливый рыцарь не выражал никаких эмоций, взирал на меня без соучастия.
– Да, – произнес я.
Под действием гормонов в крови мой голос стал хриплым, сдавленным.
Передо мной появилась голографическая панель с изображением моего собственного лица: худого, с орлиным носом и копной черных волос.
– Это я, – ответил я, не убирая руки с шеи.
Картинка мигнула и сменилась на изображение семьи – мужчины, женщины и детей, стоящих у небольшого сельского домика.
– Плебеи, – ответил я и добавил: – Семья.
Щелк! На изображении было морское судно под зелеными небесами.
– Корабль.
Щелк! Храм Капеллы с девятью минаретами.
– Святилище.
Щелк! Виселица на лобном месте какого-то города, на платформе – мужчины и женщины с петлями на шее.
– Смерть, – ответил я. – Преступление.
Щелк! Пасторальный сельский пейзаж, холмы и аккуратные каменные изгороди.
– Стены. Порядок, – ответил я, впечатленный геометрией пейзажа, его аккуратностью и натуралистически несовершенной точностью.
Гереон фыркнул. Щелк! В песке на спине лежал разбитый молотком краб.
– Краб. – Мое сердце забилось еще быстрее, и я едва успел добавить: – Смерть.
Щелк! Голая женщина раздвинула ноги на диване.
– Половые органы, – выдавил я, смущенно отвернувшись.
Щелк!
– Дом.
Щелк!
– Замок.
Щелк!
– Оружие.
Щелк! Снимок с камеры одного из моих солдат, вне всякого сомнения, с изображением мужчины с вырванными глазами, ставшего обедом сьельсинов.
– Жертва, – произнес я с яростью.
Гереон переключал картинки без устали, как учитель вбивает вопросы в головы учеников. Все это время он следил за моей энцефалограммой, не убирая руки с переключателя. Он выискивал аномалии, которые могли бы свидетельствовать об одержимости, о том, что я перестал быть всецело человеком. Возможно, в других обстоятельствах я был бы и сам не прочь пройти такой тест. Стязание должно было дать окончательный ответ – был ли я собой или симулякром Кхарна Сагары.
Щелк. Щелк. Щелк.
На меня скалился сьельсинский воин-скахари в маске, с керамическим мечом в руке. Баня с парящимися мужчинами и женщинами. Три десятка изувеченных рабов, подвешенных на крюках. Сад, полный ярких цветов. Дохлая собака с вывалившимися на асфальт кишками. Узорчатая поверхность газового гиганта. Сложенные, как поленница, руки и ноги. Блики солнца на солнечном парусе. Башня из черепов.
Не знаю, что сообщали Гереону его инструменты. Другой Адриан, тот, что следовал заветам отца, мог бы знать. Возможно, в одном из притоков реки света стоял такой же стол, за которым сидел я с выбритой макушкой и подвергал стязанию другого человека, может быть даже самого Гереона.
Но как бы то ни было, Гереон увидел, что хотел. Или не увидел. После показавшейся мне бесконечной череды вопросов, после нескольких минут, что под влиянием адреналина растянулись для меня в часы, он остановился, и голографическая панель растаяла в воздухе как дым. Инквизитор бесцеремонно убрал трубку обратно в чемоданчик.
– Ну что? – нарушил я повисшую тишину. – Я человек?
– А у вас есть повод сомневаться? – вздернул бровь Гереон.
– А у вас?
Инквизитор вдруг усмехнулся, но вместо ответа жестом подозвал катаров. Те молча, как имперские экскувиторы, забрали набор для допроса.
– Лорд Марло, вы можете мнить себя кем угодно – это не мне решать, – ответил он наконец. – Но вы совершенно точно человек.
Та часть меня, что вечно во всем сомневалась, возликовала.
Я не был подменышем. Я был собой.
Но инквизитор не закончил.
– Есть люди, которые считают вас богом. Боюсь, это опровергает их умозаключения. Вы самый обычный человек. – Он покосился на мою левую руку. – Точнее, даже не совсем полноценный человек.
Его беззаботный тон вдруг сменился более сухим и холодным.
– Скажите, все те истории, что о вас ходят… есть у них какие-то основания?
– Ваше преподобие, вам лучше спросить у тех людей, – ответил я.
– Говорят, вы восстали из мертвых.
Неужели он добыл запись, вверенную мной Бандиту? Полагаясь на схоластические приемы, которым обучил меня Гибсон, я усердно сохранял на лице бесстрастную маску и стиснул зубы, чтобы не дать сердцу выпрыгнуть из груди.
– Мало ли что говорят, – ответил я.
– Значит, вы это отрицаете?
– Что именно? Что я оживший мертвец? – развел я руками. – Какой ответ вы хотите услышать? Я не могу отвечать за других.
– Замечательно. Замечательно.
На лице Гереона вновь появилась улыбка.
– Оставайтесь в каюте, пока я или великий инквизитор за вами не пришлем. Сэр Фридрих, я закончил.
– Хорошо, ваше преподобие, – кивнул сэр Фридрих Оберлин, собирая со стола бумаги.
Инквизитор Гереон повернулся к выходу, катары за ним. Фридрих поспешно накорябал что-то на бумаге и сложил листок вдвое, после чего сунул под низ стопки, но не забрал его вместе с другими документами. Мы на миг встретились глазами, но я промолчал и не пошевелился.
Спустя секунду он вышел, исчез в дверном проеме следом за Гереоном и катарами. Я краем глаза заметил в коридоре двоих часовых-легионеров. Затем дверь закрылась на болты.
Я подождал немного, прислушиваясь к удаляющимся шагам в коридоре, которые были едва слышны из-за переборки. Еще немного. Мое сердце не спешило успокаиваться. Я не знал, сколько еще адреналиновый коктейль инквизитора будет бушевать в моих сосудах. Дрожащей рукой я взял листок, оставленный сэром Фридрихом.
Это был не контракт, не рапорт, вообще не официальный документ. Простая записка от руки.
Я прочитал ее, затем перечитал, чтобы убедиться, что понял все правильно.
«Нож подкинул директор. Жрецы замешаны. Подкупили одного вашего лейтенанта, то ли Кастора, то ли Кастла, точно не уверен. Хотят подсадить на корабль деймона. Не знаю как».
Лориан оказался прав.
Но не это откровение заставило меня остолбенеть, а символ, коряво, не в пример почти идеальным буквам начертанный рыцарем-логофетом в нижнем углу. Поверх имперского водяного знака с солнцем он нарисовал мои трезубец и пентакль.
Как Каракс выцарапал на своем медальоне.
Сэр Фридрих был верующим.
У меня не было возможности передать новости другим. Этот Кастор, или как его там, был заперт в каюте, как и другие офицеры. Я не знал, что происходило на «Тамерлане» или за его пределами, какую паутину лжи удалось сплести паукам и какие сети расставить. Был вообще среди лейтенантов Бандита какой-то Кастор? Или Кастл? Я с трудом вспоминал имена, а с младшим персоналом вообще не был знаком. Их было слишком много, и сменялись они очень быстро, ложась в фугу и поднимаясь из нее, как растения в свой сезон.
Бандит наверняка знал, но я не мог с ним связаться. Я мог разве что орать через толстую металлическую дверь своим сторожам, которые, вне всякого сомнения, остались бы глухи к моим крикам или, того хуже, сообщили бы Брааноку и великому инквизитору.
Мне поставили шах.
Прошел день. Другой. Третий.
Я надеялся, что хотя бы Валка по-прежнему спит в ледяном саркофаге, всеми забытая. Меня охватило отчаяние. Из-за того, что мои враги крепко держали в лапах мой корабль и мою команду. Из-за того, что у них было достаточно времени, чтобы избавиться от этого Кастла, или как его там, и замести следы. Из-за того, что я не слышал слабого постукивания металла о металл.
Поначалу.
Тук-тук.
Но вот оно появилось, вместе со слабым скрежетом по полу. В одной рубашке и брюках, без сапог и пояса, я вскочил на ноги и по ковру подошел к обеденному столу, где оставил меч. Вчера я почистил его и оправку.
Тук-тук. Скрр.
Я молчал, уверенный в том, что охрана услышит крик даже через толстую дверь.
«Если только это не другой нож-ракета, – подумал я. – Или что похуже». Наклонив голову, я прислушался, определяя источник звука. Он шел откуда-то с верхнего уровня. С мечом наготове я подошел к винтовой лестнице и, осторожно ступая босыми ногами, начал подъем.
Скрр-скрр. Тук.
– Кто идет? – тихо, но властно окликнул я.
Тишина.
Я подумал о наемных убийцах, ножах-ракетах и ниппонских синоби. Активировал клинок, вызвав высшую материю. Жидкий металл разогнал пар по краям магнитного поля оружия. Клинок сверкал, словно звезда, словно лунные блики в императорских Облачных садах. Как хрусталь с серебром.
– Кто идет? – повторил я чуть громче, пользуясь тем, что достаточно удалился от двери.
Тук-скрр. Тук-тук.
Вдоль стены под потолком шли вентиляционные трубы, по которым в каюту поступал кондиционированный воздух, но они были лишь в пару дюймов диаметром – не шире моего кулака. Когда я их увидел, предположение о новом ноже-ракете укоренилось у меня в голове. Бандит был уверен, что оружие попало в каюту именно по такой трубе, несмотря на то что осмотр не выявил повреждений закрывавших их решеток. Но это было до того, как мы стали подозревать, что кто-то отредактировал записи с камер. Была здесь и еще труба, достаточно широкая для ребенка. Воздуховывод, по которому уходили грязный воздух и пыль.
– Кто здесь? – окликнул я.
– Адриан? – ответил мне тонкий голосок.
Не ребенок. Мужчина, хоть и маленький и тощий.
– Лориан? Как ты узнал, что я тебя жду?
– Ждешь? – переспросил он. – Никто ничего про тебя не слышал с тех пор, как они заняли корабль. Меня прислала Корво. – Он взял паузу. – Может, снимешь решетку? Воздух здесь… так себе.
Отключив меч, я залез на журнальный столик и открыл решетку. За ней оказался пыльный фильтр. Когда я убрал и его, то увидел чуть менее пыльного коммандера Аристида, едва-едва помещавшегося в тесную трубу. В пыли были и его черный мундир, и его длинные белесые волосы.
– Зачем ты здесь? – прошептал я.
– Сначала… помоги мне выбраться, – ответил он, пытаясь выползти наружу.
Я подхватил его под мышки, как ребенка, и вытащил. Даже с учетом моей укрепленной высокой гравитацией мускулатуры, я удивился, как мало он весил. Вряд ли больше ста фунтов. Во избежание лишнего шума на нем не было обуви, и носки насквозь пропитались пылью и какой-то смазкой.
– Мы видели, как тебя посещал инквизитор, – сказал он, отдышавшись и прислонившись к перилам. – С тех пор от тебя несколько дней не было вестей, и мы решили, что они с тобой что-то сделали.
– Меня проверяли на одержимость, – ответил я.
Лориан поднял на меня призрачно-голубые глаза.
– И как, прошел проверку? – спросил он без шуток, без улыбки.
– Прошел, – ответил я, помня наш давний разговор и скептицизм коммандера в отношении моей смерти и возрождения.
– Все страннее и страннее.
– Разочарован?
– Просто надеялся, что будет интереснее, – надулся Лориан.
– Куда уж интереснее?
– Пожалуй.
Лориан посидел немного, отходя от изнурительного путешествия и унижения, испытанного, когда я поднял его, как ребенка. Помассировал худыми пальцами правую ногу, потупил взгляд.
– Опять отнялась, – простонал он. – Мать-Земля и император… – Откинувшись на перила, он покосился на снятую решетку. – Как подумаю, что еще обратно ползти… Чтоб ты знал, это все твои чертовы книги. Собирают пыль, как плебс неизученные бактерии.
– Что-то случилось? – спросил я, присаживаясь, чтобы быть с ним примерно на одном уровне.
Аристид помотал головой, отряхнул волосы от пыли и разгладил тонкий хвостик на затылке.
– Нет. Говорю же, меня Корво прислала. Столько времени прошло, и мы забеспокоились, вдруг они…
– …сделали что-нибудь интересное? – закончил за него я.
– Ну… да! – развел руками Лориан. – За последние три дня они перевернули корабль вверх дном. Даже напольное покрытие содрали, забирались под него. Корво допрашивали каждый день вплоть до вчерашнего. Не знаю, чего к ней так прицепились.
У меня имелись догадки на этот счет. Отавия Корво была почти семи футов ростом и могла тягать веса в три раза больше собственного. Вряд ли ее амазонское сложение было естественным. Если она и не была гомункулом, то уж точно продуктом генетических манипуляций. Вероятно, инквизиторы исследовали ее на извращение, проверяли, находятся ли генетические отклонения в рамках допустимой нормы. В своем желании прижать меня к стенке они не сделали скидку на то, что она была гражданкой другого государства.
– Ее отпустили?
– Сегодня утром.
Генетические аномалии Корво могли стать дополнительным аргументом против меня. «Сношение с деймонами. Сношение с извращенным». Я тяжело вздохнул.
– Не знаешь, есть среди людей Бандита лейтенант по фамилии Кастл? Или Кастор?
– Что?
Я молча встал, подошел к шкафу и достал пыльный том, озаглавленный «Полная анунна». Это был сборник фантастических историй, не истинных мифов, а приключенческих повестей, популярных среди молодых мужчин и женщин, которые вроде меня мечтали о неведомых землях и о том, чтобы стать кем-то, кем не являлись. Книга была запрещена Капеллой вот уже тысячу лет, но несколько десятилетий назад я нашел экземпляр на барахолке. О ней я услышал от старого нобиля на Воргоссосе. Истории о древних ксенобитах, правивших Галактикой до появления человека. Я взял этот сборник в надежде выжать из него хотя бы каплю информации о Тихих, но книга оказалась бесполезной.
Зато в качестве тайника пригодилась.
Я не стал уничтожать записку Оберлина, рассчитывая кому-нибудь ее показать. Достал ее и торопливо передал Лориану. Тот прочитал.
– Откуда она у тебя?
Я объяснил.
– Он просто подсунул ее тебе на глазах у инквизитора? – Лориан присвистнул. – Будь у меня такие яйца, я наделал бы больше детей, чем сам император. Выходит, мы не ошибались насчет разведки…
– Ты знаешь, кого он имеет в виду?
– Кастора? Кастла? – Лориан тщательно проговаривал имена. – Знаю только Касдо… Касдон! Не помню, как по имени. Думаешь, она наш крот?
– Оберлин думает, – ответил я. – Но ее наверняка уже убрали. Сняли с корабля или вообще убили.
– Кое-кого из наших отвели на фрегат Браанока, но не припомню, чтобы кто-то покидал «Тамерлан». Может, она еще на борту.
– Какой еще фрегат?
Лориан вернул мне записку.
– После того как тебя заперли, инквизиторы пригнали в трюм фрегат с оборудованием, чтобы не возить его туда-сюда.
– Что за оборудование?
– Они подключили что-то к каждому накопителю, каждому терминалу, каждой консоли и порту на корабле. Ищут деймонов, Адриан, – ответил Лориан и снова принялся растирать поджатые ноги.
Я представил, как корабль наводнили десятки катаров в черных робах и повязках, как они сдирают обшивку со стен и ползают по вентиляционным шахтам в поисках хранилищ данных и генераторов энергии.
«Подкладывают улики», – подумал я.
Меня вдруг посетила безумная мысль, и я не удержался:
– А вы можете ее вытащить?
– Касдон? – Интус удивленно моргнул и вытаращил голубые глаза. – С корабля Капеллы?
– Если Оберлин не ошибся, она может дать показания против Браанока. Я… нет…
Какую бы роль лейтенант Касдон ни играла, она наверняка не знала о том, что в деле замешан Браанок, и записки Оберлина тоже было бы недостаточно, чтобы доказать заговор со стороны одного из ближайших советников императора.
Лориан был того же мнения.
– Но это может помочь очистить тебя перед инквизицией. Если, конечно, тебя в самом деле хотят подставить, как утверждает Оберлин.
– Так вы можете ее вытащить?
– Дай мне легион марсиан, колосса и достаточно ядерных ракет, чтобы второй раз уничтожить Землю на случай, если она возомнила, будто мы чувствуем вину за первый, и тогда сможем, – прошептал Лориан, отпуская онемевшую ногу и резко озираясь на книжные шкафы. – Если кто из нас и волшебник, то ты.
– Лориан, – произнес я с раздражением, – не паясничай.
– Я не паясничаю. Нам ничего не известно об их корабле, о планировке, о персонале. Как я должен на него пробраться?
Он смотрел на меня с пола и, в своей перепачканной и пыльной форме, казался еще меньше обычного.
– Что-нибудь придумаешь, – сказал я и, оторвав уголок с водяным знаком, протянул ему записку.
Нельзя было втягивать в дело моих… последователей и уж тем более выставлять Оберлина мистагогом.
– Нет! – Лориан вскинул палец, возражая. – О нет, нет, нет!
– Возьми Бандита и Айлекс. Втроем вы сможете вытащить лейтенанта Касдон и переправить на Форум.
Технических познаний Айлекс должно было хватить, чтобы справиться с любыми препятствиями, а Бандит… для Бандита ремесло ассасина с детства было столь же обыденным делом, как для Криспина – походы в гарем. Если кто и мог проникнуть на корабль Капеллы на орбите Форума, выкрасть офицера-предателя и остаться при этом невредимым, то только Карим Гароне.
– Зачем им я? – ответил Лориан. – Только мешаться буду.
– А если понадобится забраться в вентиляционную шахту? – парировал я с маниакальным огнем в глазах. – Без тебя будет не обойтись.
– Не нравится мне этот план, – грозно стрельнул глазами коротышка.
– А у тебя есть лучше? – спросил я, настойчиво подсовывая ему записку Оберлина.
– Нет! То есть… пока нет! – Он взъерошил волосы, испортив аккуратный хвост, в который их стянул. – Дай мне время подумать.
– Сколько, по-твоему, времени в нашем распоряжении? – потряс я запиской у него перед носом.
Интус не перестал сверлить меня взглядом. Мне захотелось, чтобы он хотя бы моргнул. Наконец одна похожая на птичью лапу рука потянулась за запиской.
– Ладно, – сдался он. – Но если меня поймают, я все свалю на тебя. Меня все равно повесят, но хоть успею посмотреть, как тебя будут пытать.
Он хищно ухмыльнулся, и я улыбнулся в ответ.
– Постой, – спохватился я и отошел.
– Черная планета! – выругался Лориан. – Во имя Святой Земли, теперь-то что?!
Я оставил его у перил и сбежал вниз по лестнице. Кинув меч на диван, подошел к серванту и открыл боковую панель. Возник голографический экран; я провел по нему пальцем, отыскивая нужную запись. Спустя мгновение из слота появился стеклянный слайд.
– Вот. – поднявшись, я вручил его Лориану.
– Что это? – спросил он, глядя на слайд.
– Запись моего допроса, – ответил я. – На случай, если ее попытаются подменить.
– Тебе позволили сделать запись?
– Этого я не говорил. – Я посмотрел мимо него в сторону серванта и двери в нашу с Валкой спальню. – У меня забрали терминал, но… видимо, когда они узнали, что в моей каюте нет камер, то решили, что нет вообще никаких систем наблюдения.
– Идиоты, – фыркнул Лориан.
Я махнул рукой:
– Справишься?
– А у меня есть выбор?
– Нет.
– Тогда помоги забраться в эту чертову трубу.
Я ждал, но никто не приходил. Часы превращались в дни, дни – в часы. Ничего не менялось. Я не сомневался, что вновь увижу инквизитора Гереона или его оставшуюся безымянной госпожу, великого инквизитора. Лорд Августин так и не заглянул позлорадствовать. Из всех тюрем, где мне доводилось побывать, моя каюта, безусловно, была самой комфортабельной, но нигде, ни в темницах Воргоссоса, ни в лапах сьельсинов, ни в бастилиях Капеллы, мне не казалось, что время течет столь медленно. А у меня не было ничего, кроме времени и необходимости ждать.
Мое одиночество нарушали дважды в сутки, когда открывался лифт и легионер приносил на подносе еду, задерживаясь лишь для того, чтобы убрать остатки предыдущей. Мы не разговаривали, не обменивались даже жестами. Мне не сообщали новостей, я оставался в полном неведении, но не отваживался спросить сам.
Я надеялся, что Лориан справился. Но если справился, почему меня до сих пор не освободили?
Перед Лорианом стояла непосильная задача, сродни той, что дал мне император. Проникнуть на фрегат Капеллы, захватить лейтенанта Касдон и сбежать на планету. Даже первая часть задания казалась невыполнимой: в вопросах безопасности Капелле не было равных во всей Галактике. А после этого нужно было обшарить темницы и незамеченными угнать шаттл. Если моим друзьям удалось бы провернуть такое, в их честь нужно было бы устроить отдельный триумф. Во Вселенной есть лишь три места, попасть в которые куда сложнее, чем на звездолет Капеллы: Перонский дворец, Дом Калибурна на Авалоне и сама разрушенная Земля.
Но если кто и был на это способен…
Где-то на корабле Бандит, Айлекс и Лориан Аристид пытались проникнуть на фрегат Капеллы. Возможно, они замаскировались под обычных легионеров, а может, пробирались через открытый космос, рассчитывая, что скафандры скроют тепло их тел во Тьме. Где-то далеко от меня они крались по утыканным камерами коридорам, минуя запертые ворота и бесчисленных стражников, взламывали посты безопасности и подменяли голографические записи. Возможно, им приходилось драться, а может, они уже истекали кровью и умирали.
А я без толку сидел в клетке.
Меня преследовали расплывчатые образы, подобные теням на стенах комнаты. Айлекс несет Лориана на спине, как ребенка. Бандит отбивается в одиночку мечом и кинжалами. Я видел, как в сводчатом трюме они мечутся от колонны к колонне, пользуясь тем, что Айлекс ненадолго смогла заставить камеры смотреть в потолок. Видел, как Лориан снова лезет в вентиляционную шахту, весь в масле, как у него сводит руки, но шины не позволяют пальцам растопыриваться. Как все трое, переодетые в легионеров, кланяются проходящему инквизитору, а вслед летит шепот: «А он не слишком мелкий для солдата?»
На стене появилась тень Бандита; на плече без сознания висела лейтенант Касдон, в руке меч. Как им сбежать? Угнать шаттл? Спасательный плот? Как уйти от погони и не быть захваченными другими судами на орбите? В небе Форума за безопасностью следили так, что даже шальной метеорит не проскочил бы сквозь облачный пояс.
Неужели я послал солдат – моих верных друзей – на верную гибель только ради того, чтобы спасти себя и свои идеалы?
Нет. Нет, не для того, чтобы спасти себя. Чтобы спасти свой корабль и экипаж. Всех нас. Несомненно, если бы за одержимость, богохульство и сношение с деймонами казнили Адриана Марло, то и вся его команда отправилась бы на виселицу или того хуже. Одержимым и богохульникам была уготована смерть в огне. Всех нас по очереди бросили бы в печь, а наш пепел разметали по космосу. Не пощадили бы даже тех, кто находился в фуге. Их вытащили бы из ледяных саркофагов, чтобы сжечь вместе с нами, изо льда в полымя. И наконец, уничтожили бы сам «Тамерлан», взорвали с помощью антиматерии, чтобы ни следа не осталось от святотатцев, предавших Землю и Человека ради машин.
Чтобы не осталось доказательств нашей невиновности в случае, если трое моих солдат потерпят неудачу.
Их тени продолжали плясать на стене моей камеры, сменяясь, как фигуры в калейдоскопе, мерцающие и эфемерные, словно остатки сна в первые мгновения после пробуждения. Сверкал клинок Бандита, Айлекс стреляла, Лориан командовал. Они прыгали в люки и шахты и погибали, погибали, погибали, пока я не почувствовал, что вот-вот сойду с ума от безделья.
Прошла почти неделя. Шесть дней.
Шесть дней, после чего меня не навестил даже тюремщик.
Никто не принес мне еды, и остатки предыдущей трапезы – последней? – плесневели на столе, забытые мной, как я сам был забыт всеми. Когда еду не принесли во второй раз, я подошел к двери и принялся колотить в нее и звать стражу. Никто не ответил, но дверь по-прежнему оставалась запертой.
Я не голодал. Как и в темнице на Воргоссосе, я питался протеиновыми батончиками, хранившимися в каюте на чрезвычайный случай. Прошло три дня. Никаких вестей, никаких посетителей.
И вот, на десятый день после того, как Гереон подверг меня стязанию, я проснулся под шум отвинчиваемых болтов и скрежет отъезжающей двери.
Я лежал на диване под вязаным покрывалом Валки и не сразу поднялся. Мой взгляд был прикован к потолку, но толком я ничего не видел. Полторы недели без общения заставили меня забыть многие правила приличия, и я не счел нужным вставать. Если пришел Гереон, Браанок или великий инквизитор, то пусть сами стаскивают меня с дивана.
Но это был не Гереон. Не Браанок. Не великий инквизитор.
Даже не Оберлин.
– Удобно устроился, – произнес тонкий голос.
Это был Лориан.
Интус посмотрел на меня свысока – забавный обмен ролями – и натянуто улыбнулся. На щеке красовался черный коррекционный пластырь, прикрывающий след от плазменного ожога, на пальцах снова были защищавшие суставы серебристые шины. Он опирался на трость. Рваный мундир был наброшен на плечи, рукава болтались.
– Справились? – спросил я.
– Справились, – ответил он, шлепаясь на прикроватный столик, но не сводя с меня глаз.
– Ну и видок у тебя! – Устыдившись лежать перед потрепанным другом, я поднялся. – Был в медике?
– И не раз. Но мне хотелось самому все тебе рассказать. – Он оттянул воротник рубашки, чтобы показать еще один пластырь, на ключице. – Чтобы ты знал, как нелегко нам пришлось. – Он отпустил рубашку и разгладил ее.
– Как вы все провернули?
– Об этом потом, – с серьезным видом покачал головой коммандер. – Касдон и Браанок у марсиан.
– Лейтенант заговорила?
– Лейтенант запела, – ответил Лориан. – Конечно, Капеллу притянуть не удастся. Сговор с директором не доказать. Они потребовали передать сэра Лоркана им, но принц Гектор и Совет наложили вето. Не знаю, в курсе ли уже его величество.
Я обхватил голову руками. Лоркану Брааноку конец. Человеку, направившему нож в грудь Валки, конец.
– Жаль, что мне не позволят лично снять ему голову, – прошептал я.
– Если бы это сделал ты, это не было бы правосудием. – Лориан постучал пальцами по столу. – Так лучше.
– А нас освободили? – спросил я. – Корво вернулась на пост? Ничего лишнего на корабле не осталось? Никаких деймонов? Ничего?
– Обшариваем каждый угол. – Хрустнув костяшками пальцев, коммандер Аристид оперся на трость.
– Айлекс с Бандитом целы?
– Что?
Лориан устало покрутил головой по сторонам. У него было сотрясение? Что ему пришлось сделать, чтобы доставить Касдон Марсианской страже?
– А, да. В порядке. Примерно как я. – Он хрипло вздохнул и поднял голову, посмотрев мне в глаза. – Нам лучше не высовываться какое-то время. Пускай марсиане работают.
– Вот Корво порадуется, – кивнул я.
– Да уж, – усмехнулся Лориан. – А что касается хороших новостей… раз мы теперь в безопасности, то можно будить доктора.
«Доктора, – подумал я. – Валку».
Ее не было всего несколько дней, но я скучал сильнее, чем спустя годы моих ночных путешествий. Я нуждался в ней, в ее насмешливой улыбке, но помотал головой:
– Нет. Еще рано.
Оставалась вероятность, что дело не было окончено, и я не хотел – не мог – ею рисковать. Я не собирался будить ее, пока мы не окажемся как можно дальше от Форума.
– А что с лордом Бурбоном? – спросил я.
– А что с ним? – Лориан отрешенно смотрел на меня.
– Его имя не всплывало? – уточнил я, не сомневаясь, что старый Лев наверняка был сообщником директора разведки.
– Нет. Ни разу, – помотал головой интус, тряхнув волосами цвета льна.
Он где-то потерял резинку, и его обычно аккуратный хвост растрепался. Эта растрепанность делала юного Аристида старше, отчасти похожим на призрака.
Я замолчал, и через мгновение на моем запястье сомкнулись похожие на когти пальцы в серебряных шинах. Как мало силы было в этой руке. Я не должен был посылать его в пекло.
– Но мы победили, милорд. Победа за нами.
– Это твоя победа, Аристид. – Я накрыл его руку своей. – Отдыхай. Или… послать за носилками? – Я не был уверен, что он сможет подняться без посторонней помощи.
– Просто помоги мне встать, – сказал он.
Я присел, позволив невысокому человечку обхватить меня за шею, и поднял его на ноги. Сам я не выпрямлялся, чтобы случайно Лориан не взмыл над полом. Он был маленьким и худым, и мне не составило бы труда отнести его, но я чувствовал, что бедняга счел бы это унизительным, и потому не предлагал.
– Идем, – сказал я, придерживая его за плечо.
Мы вместе дошли до выхода. Тяжелая дверь отъехала в сторону. Охраны не было. Мы вышли в вестибюль и коридор.
– Лорд Марло, сэр! Коммандер Аристид! – поприветствовал нас проходивший мимо механик в черной неформенной одежде.
Я ответил ему на ходу, не задерживаясь. «Тамерлан» зажил обычной жизнью, и, несмотря на то что после вторжения инквизиции нам предстояло многое исправить, мир возвращался на круги своя. И помог ему шедший рядом со мной маленький титан.
Я сопроводил коммандера Аристида в медику и передал в руки доктора Луаны Окойо.
– Позаботьтесь о нем хорошенько, – сказал я, хотя в том не было нужды. – Это наш герой.
Меня вызвали лишь спустя месяцы. За это время я проследил за тем, чтобы хранилища данных «Тамерлана» были очищены и восстановлены из резервных файлов. Аристид поправился. Его ожоги и сотрясение были достаточно серьезными, и Окойо недоумевала, как он вообще мог ходить, учитывая его хрупкий организм. Бандит и Айлекс тоже восстановились, но ни один – полагаю, по указке Лориана – так и не рассказал, как им удалось удрать с фрегата Капеллы.
Гереона я больше не видел, великий инквизитор тоже вернулась в духовную тень, из которой появилась. Селена присылала мне письма, я вежливо на них отвечал, каждый раз повторяя, что мне не позволено обсуждать свое неудавшееся убийство и последующее расследование инквизиции. Я писал, что жив и здоров и, несомненно, скоро увижусь с ней. Про Александра она не упоминала.
Каждый день я ждал вестей из Имперского совета, от коменданта Марсианской стражи или самого императора. Каждый день я удивлялся, расстраивался и злился. Мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось, чтобы меня наконец приговорили к браку с Селеной или отослали с планеты.
Наконец прибыл марсианский эскорт в сопровождении придворного андрогина с приказом мне предстать перед принцем Гектором и Советом.
И я отправился, думая, что это финал, не зная, что худшее еще впереди.
Председатели восьми министерств и лорд Пауэрс сидели под троном лорда верховного канцлера. Не голографические призраки, как в прошлый раз, а настоящие люди, лорды, обладающие политическим весом.
– До сих пор поверить не могу, что директор разведки – убийца, – причитала министр социального обеспечения Миана Хартнелл. – Ужасно, просто ужасно!
Она была палатином, но если в ней и была древняя кровь великих родов, то лишь капля. У нее было мышиное лицо и блестящие глаза-бусины.
Лорд верховный канцлер перебил ее и обратился ко мне. Я стоял перед массивным столом под голографической камерой.
– Сэр Адриан, мы приносим извинения за моральные и физические страдания, испытанные вами и вашими подчиненными в результате этого происшествия. Позвольте выразить вам мое искреннее сочувствие. Полагаю, вам не помешал бы хороший отдых.
– Я бы хотел как можно скорее вернуться к работе, – ответил я.
– К работе? – Казалось, принца Гектора это покоробило. – То есть на фронт?
– Я солдат Империи, – ответил я, повторяя фразу, которая стала для меня своего рода заклинанием с тех пор, как мы покинули Воргоссос.
Принц Гектор крепко взялся за подлокотники своего маленького трона.
– Император подумывает о том, чтобы сделать вас членом этого Совета.
Он произнес это так, будто для меня это должно было стать новостью. Я отвлекся от созерцания голограммы и изобразил искреннее удивление.
– Что? – Осознав, что наверняка выгляжу глупо, я добавил: – Ваше превосходительство, я… не знаю, что сказать. Каковы будут мои обязанности?
– Сынок, вы займете мое место! – ответил мне неожиданно веселый голос справа от трона.
Я повернулся. По традиции места по правую руку от канцлера занимали Львы. Там сидели лорд Бурбон и министр правосудия лорд Пик. По левую руку располагались менее консервативные члены Совета. Возглавляла их леди Хартнелл, а с ней были министр доходов лорд Кордвейнер и, по иронии судьбы, лорд министр государственных церемоний. В те годы совет был не сбалансирован, и, за исключением этой троицы, все советники были Львами.
Говоривший занимал самое дальнее правое место за столом. Повернувшись, я увидел, как мне улыбается лорд Кассиан Пауэрс. Бывший стратиг казался древним и напоминал мне Тора Гибсона. Такой же морщинистый. На нем были очки с сильными линзами, за которыми его глаза казались в три раза больше, и, в отличие от Бастьена Дюрана, ему эти очки были действительно необходимы по медицинским показаниям. В нем оставалось мало от солдата; скорее, он напоминал нахохлившегося на жердочке филина-переростка.
– Ваше место, лорд Пауэрс? – Я перевел взгляд со старика на остальных советников, затем обратно на лорда Кассиана и едва не усмехнулся. – Я не смогу вас заменить!
– Вам куда больше известно о Бледных, чем я когда-либо знал! – воскликнул Крессгардский Мститель. – Я просто старик, который умел их убивать.
Я замешкался, косясь на советников, и сказал:
– Но… я не хочу становиться оппонентом лорда министра военных дел в вопросах сопротивления врагу. Советники, я ваш слуга. Я служил и хочу продолжать служить.
Я поклонился, стараясь не глядеть на голографическое изображение над головой, на призрака пристегнутой к креслу невысокой женщины с короткой стрижкой и квадратной челюстью.
Лейтенант Касдон.
Перед началом заседания Совет продемонстрировал запись ее признательных показаний, и последний кадр застыл над столом прямо над моей головой.
– Человек, называющий себя нашим слугой, не должен спорить с Советом, – заявил министр общественных работ Петер Габсбург. – Позвольте напомнить вам, сэр Адриан, что вы, как рыцарь, отвечаете перед Имперской канцелярией. А мы, будучи слугами его величества, являемся ее представителями.
– Простите, ваше превосходительство, но это не так, – возразил я. – Я Викторианский рыцарь и отвечаю лично перед императором.
Лицо лорда Габсбурга перекосило от гнева и разочарования, и он повернулся к непривычно молчаливому лорду Бурбону.
Прежде чем он успел обратиться к коллеге-Льву, я добавил:
– Но если таково желание его величества, я повинуюсь. Однако, как его советник, я хочу заметить, что принесу больше пользы вне Форума.
– И куда вы так торопитесь? – Августин Бурбон принял эстафетную палочку у лорда Габсбурга.
Темные глаза военного министра встретились с моими, и я стал его изучать. Густые седеющие темные волосы, пушистые бакенбарды, светлый костюм с брошью-лилией на лацкане, лазурная полутога с золотыми нитями на плечах. Я не сомневался, что он был сообщником Браанока, но знал, что никак этого не докажу. Пусть нож в мою спальню направила рука Браанока, его самого наверняка направлял Бурбон. Если верить записке сэра Фридриха, то и Капелла была замешана в заговоре. Я покосился на пустое кресло Виргилиана. Синарх отсутствовал, сославшись на «более важные дела».
– Лорд министр военных дел, я буду с вами откровенен, – ответил я без раздумий. – В данный момент мне не слишком комфортно в столице. Меня только что ложно обвинили и едва не признали демониаком, и мне вовсе не хочется испытать подобное вновь.
– Полагаете, ваша жизнь по-прежнему в опасности? – спросил принц Гектор.
– Ваше превосходительство, я полагаю, что она будет в опасности до самой моей смерти, – ответил я и подумал: «Как бы не напророчить».
Парламентский пристав застучал фасциями по пластине.
– К порядку! – крикнул он. – Соблюдайте уважение к Совету!
Я с поклоном извинился:
– Достопочтенные господа и дамы, прошу прощения. Я по-прежнему нахожусь под действием стресса.
Выпрямившись, я вспомнил уроки риторики и, убрав левую руку за спину, протянул вперед правую, как будто держа книгу:
– Не только я, но и моя команда, мои офицеры и кутильеры едва избежали несправедливого наказания. Я весьма беспокоюсь за их жизнь.
– Ваши офицеры… – начал лорд Алландер Пик, шурша бумагами. – В отсутствие его святой премудрости синарха мне было поручено передать вам просьбу Святой Земной Капеллы. Они хотят, чтобы офицеры, в ходе процесса нарушившие безопасность их корабля, были подвергнуты дознанию.
– Размечтались, – грубо перебил я министра. – Коммандер Аристид и все остальные находятся под моей защитой.
Лорд Пик поднял руку, призывая меня успокоиться.
– Насколько я могу судить, они лишь хотят узнать, каким образом вашим людям удалось взломать систему безопасности.
– Я представлю подробный рапорт, если того потребует император, – ответил я. – Нам с вами прекрасно известны методы, которыми инквизиция добывает информацию, и я не подвергну своих друзей подобному испытанию без прямого указа сверху.
– Вы не можете ослушаться требований Земной Капеллы, – возможно, из набожности ответила леди Хартнелл.
– Я не ослушиваюсь, – резко повернулся я к мышастой старушке. – Но позвольте напомнить, что бравый коммандер и мои лейтенанты действовали по моему приказу. Если Капелла хочет кого-то допросить, то начинать нужно с меня, ведь ответственность за их действия лежит на мне, как на командире. Если после всего случившегося Святая Капелла хочет возобновить инквизицию против меня, то император об этом узнает. Если бы синарх был здесь, я бы напомнил ему, что сэр Лоркан Браанок воспользовался услугами церковнослужителей для проведения нелегального расследования, подвергшего опасности жизнь рыцаря-викторианца – то есть меня – и жизнь девяноста тысяч человек, находящихся на службе Красного отряда. – Я взял паузу, позволяя советникам хорошенько оценить эту цифру. – Непрекращающийся антагонизм, несомненно, укрепит подозрения в том, что инквизиция замешана в заговоре сэра Лоркана, чего, смею верить, синарх, Синод и Клирос хотели бы избежать. Каким бы образом коммандер Аристид и его товарищи ни взломали защиту Капеллы – а даже я этого не знаю, – Капелла должна быть им за это благодарна, ведь так им удалось избежать неприятного конфуза и гнева его величества, который, полагаю, не слишком обрадовался бы, узнав, что один из его рыцарей, к тому же помолвленный с его дочерью, был казнен по ошибке.
Мою тираду встретили гробовая тишина и напряжение, вот-вот грозящее сотрясти воздух. Я даже немного жалел, что синарх отсутствовал. Я практически объявил ему войну, поставил власть престола, в тени которого я стоял и от имени которого действовал, против власти алтаря. Когда-то Капелла была создана имперским правительством, но с тех пор, как сорняк, переросла свой изначальный неприметный статус. Как червь в нутре Империи, она росла, и теперь уже нельзя было с точностью дать ответ, кто хозяин, а кто паразит. С древности, по примеру Бога-Императора на пепелище Рима, императоры сами короновали себя и синархов Капеллы, которые для принятия сана преклоняли колени перед троном. Но Капелла стала настолько могущественной, что вскоре мог настать день, когда императору придется преклонять колено, чтобы верховный жрец водрузил на его голову корону старого Вильгельма.
Мог император защитить меня? Мог он защитить Лориана и остальных?
Или Капелла возьмет свое?
Я бы поставил на его величество.
– Значит, – нарушил молчание принц Гектор, – мой брат уведомил вас о своих намерениях.
– Да, ваше превосходительство, – поклонился я, вспоминая свое место и прикрывая гнев учтивостью и ложным смирением.
– В таком случае его величество, должно быть, уведомил вас и о том, что Совет считает такой брак неподходящим?
В этот момент мне едва ли не всерьез захотелось жениться на Селене, чтобы пойти наперекор этим замшелым министрам и их… чему? Зависти? Я почти почувствовал себя в шкуре Адриана из видений, сидевшего рядом с Селеной перед преклонившими колени лордами.
Почти.
– Да, ваше превосходительство.
– Ага, – буркнул принц Гектор, и ему хватило такта потупить взгляд.
– Лорд Марло… – воспользовавшись неловким моментом, вставил министр правосудия, – я передам ваш ответ его премудрости Виргилиану вместе с вашими… гм… рекомендациями.
Я поклонился ниже, чем прежде:
– Благодарю вас, лорд министр. Надеюсь, это недоразумение как можно скорее останется в прошлом.
Снаружи меня дожидался Паллино с десятком бойцов Красного отряда. Перед входом в зал Короля-Солнца у них отобрали оружие, но броню и щиты оставили, и в случае нападения они могли бы меня защитить. С тех пор как нам подкинули нож-ракету, Корво и Бандит настояли на увеличении числа моих телохранителей. Теперь охранник стоял даже у моих дверей, пока я спал. Корво утверждала, что декада пехотинцев в черных доспехах и алых туниках будут олицетворять мою силу и заставят недоброжелателей лишний раз подумать перед нападением, но мне казалось, что окружающие скорее решат, что я струсил.
Я повторял себе, что это чепуха. В конце концов, император был самым могущественным человеком в Галактике, и у него охраны было куда больше – легионеры, Марсианская стража, экскувиторы, не отходящие от него ни на шаг. Не говоря о марсианских боевых кораблях, флоте легиона и судах Капеллы, неустанно кружащих вокруг газового гиганта и раскинувшейся на многие мили столицы. Никто не называл и не считал императора трусом. Никто не осмеливался на такое. Но я считал себя другим. Я был рыцарем, а рыцари должны сами о себе заботиться и защищаться своими руками и своим оружием.
Наша процессия не успела уйти далеко, прежде чем меня окликнули.
– Лорд Марло! Позвольте минутку внимания?
Обернувшись, я увидел, как ко мне, позабыв о своей латунной трости, спешит старый лорд Кассиан Пауэрс. Для своего возраста он бежал очень быстро. Я отдал ему честь и поклонился, – в конце концов, он был солдатом и лордом.
– К вашим услугам, милорд, – произнес я.
Мститель махнул тростью на формальности. Кассиан Пауэрс был на голову выше меня; под плотным серым плащом простая туника и военного кроя брюки, без знаков отличия и наград. Его сапоги были начищены до блеска, как будто он только что вернулся с парада.
– Если позволите, я хотел бы с вами кое-что обсудить.
Я окинул взглядом открытую колоннаду, окружавшую западное крыло правительственного здания, и дорожку, ведущую к главному дворцу. К моему удивлению, советника никто не сопровождал – ни телохранители, ни секретари, ни адъютанты.
– Конечно, ваша светлость, – ответил я. – Прямо здесь?
Лорд Кассиан Пауэрс с улыбкой положил руку мне на плечо. Его глаза за линзами очков казались размером с эти самые линзы.
– Почему бы и не здесь?! Никаких секретов между нами и старыми электрическими глазами?
Я встречался с лордом Пауэрсом всего несколько раз. Крессгардский Мститель был одиночкой; герой другой эпохи, артефакт, который выставляли на всеобщее обозрение на церемониях и тогда, когда Совет нуждался в консультации. Пожалуй, он был величайшим охотником на сьельсинов в истории, а также одним из ведущих специалистов по ксенобитам и их культуре. Поэтому я согласился побеседовать и проследовал мимо колонн на смотровую площадку над монорельсом, протянувшимся сквозь пустые небеса к острову, где парили сверкающие на солнце величественные башни дворцов правосудия.
Далеко внизу я различал серо-зеленые террасы Королевского леса, окруженные белыми стенами. Арку Тита с такой высоты было не разглядеть, но среди деревьев я замечал открытые пространства, на одном из которых, должно быть, и стоял привезенный с серых холмов Земли древнеримский памятник.
– Все это чересчур, согласны? – спросил старый солдат.
– Город? – уточнил я, сомневаясь, что правильно его понял. – Он действительно превосходит мои ожидания.
Пауэрс облокотился на перила, оглядывая воздушные острова, связывающие их мосты и рельсы, белую завесу парусов, бьющихся на ветру.
– И город в том числе. Но я, скорее, о людях. Об Империи. Порой я гляжу на все это и говорю себе: «Зачем спасать этих идиотов?! Пускай все рушится к чертям!»
Я промолчал, и, заметив это, Кассиан Пауэрс повернулся и уставился на меня из-под очков:
– Удивлены? Простите. Если ваш язык связан страхом, то знайте: я полностью согласен с тем, что вы сказали перед Советом. Они не отважатся дальше преследовать вас или ваших людей. И не решатся тронуть старого лорда Пауэрса, Мстителя! – Он погрозил кулаком. – Мы можем говорить свободно.
– Сэр, к чему вы клоните? – спросил я.
Обращение «сэр» было несколько неэтичным, но верным. Пауэрс был рыцарем и по-прежнему носил меч; мы оба были солдатами.
– Сразу к делу, вот как? Хорошо. – Он снова отвернулся. – Они хотят отдать вам мое место.
Что я должен был на это ответить? Я не понимал, на что намекает старик. К тому же он находился ко мне спиной, любуясь Вечным Городом.
– Мне… жаль, – выбрал я предельно нейтральный ответ.
Пауэрс отмахнулся:
– По правде говоря, я рад. Пятьсот лет на войне – перебор, а я уже не был молод, когда все это началось. Я уже давно хочу на пенсию, но меня все не отпускают. – Он покрутил головой и тихо рассмеялся. – Я ведь уже дважды подавал в отставку. После Крессгарда и потом… лет двести назад. Но меня призывали обратно. Как старого Камилла. Вы ведь подкованы в классике, насколько мне известно?
Я ответил утвердительно. Камилл был древнеримским героем, государственным деятелем, которого призывали на службу во имя спасения республики и назначали диктатором не менее пяти раз. Камилл мог по праву считаться правителем.
– Удивительно, что эти легенды сохранились до наших дней, – задумчиво произнес Пауэрс. – Камилл, Рим, Цезарь и так далее. А ведь многое наверняка забыто. Закопано в библиотеках или реликвариях великих домов.
– Ничего удивительного, – ответил я, пожимая плечами. – Основатели приложили немалые усилия, чтобы заложить традиции нашей Империи. Легенды – к добру или худу – неотъемлемая часть нашей истории.
– К добру или худу… – Лорд Кассиан кивнул и почесал узловатыми пальцами щеку. – Сэр Адриан, вам здесь не нравится?
Старый солдат пристально посмотрел на меня, его очки придавали взгляду пугающий эффект.
– Мне тоже, – сказал он, и его зрачки сузились, как будто он пытался увидеть меня насквозь. – Вы… хорошо себя чувствуете, сэр Адриан?
Что-то в его облике или голосе напомнило мне Тора Гибсона. Казалось, стоит мне моргнуть или отвернуться на миг, как передо мной окажется старый схоласт. Я не ожидал, что кто-нибудь в городе отнесется ко мне с теплотой, тем более сам Мститель. Но лорд Кассиан был похож не на Мстителя, а на филина.
– Я знаю, каково это, – продолжил он. – Давайте начистоту. Вся эта муть про «Полусмертного»… – Он махнул рукой, словно выбрасывая мусор. – Чепуха. Байки, которые про нас с вами придумывают, делают только хуже. Я знаю, каково это. Знаю, каково видеть кошмары.
– У меня не бывает кошмаров, – чересчур поспешно ответил я.
– Говорите как человек, у которого они частенько случаются, – парировал Пауэрс. – Я знаю, каково вам. Но со временем станет легче. Вы возненавидите Совет – клянусь Землей, я его ненавижу. Вы по-прежнему будете смотреть ужасу в глаза, но хотя бы перестанете его нюхать.
– Лучше ужас, чем нож в спине. – Я отошел от перил и встал рядом со стариком. – Здесь у меня не меньше врагов, чем там… – Я задумался и прошептал: – Рыси, львы и волки.
Речь шла о неведомых силах, но лорд Кассиан счел «львов» отсылкой к имперским Львам.
– Что касается старых Львов, то мы, консерваторы, не так плохи. Вот только ничего не бережем. Слишком заботимся о репутации и облике. Взять хотя бы бывшего директора разведки. Так стремился защитить Империю, что чуть не убил его главного защитника. И ради чего? Потому что вы сделали за него его работу? Быть может, он решил, что вы метите на его место.
– Нет! – со смехом фыркнул я. – И насчет «главного защитника» я тоже не уверен.
– Вы убили Аранату Отиоло. Венатимна Улурани. Победили химеру, раскрыли союз между Бледными и экстрасоларианцами… – Улыбнувшись, он снял очки, и его глаза вдруг уменьшились до нормального размера. – Вы сохранили больше, чем все наши бравые Львы когда-либо. Они чувствуют себя опозоренными. Вы – то, чем должны быть они, и они это прекрасно понимают. – Он ткнул меня в грудь. – Но не спешите верить в легенды, которые о вас складывают, мой мальчик. Легенды – это просто легенды. Полусмертные, дьяволы, мстители… все это вздор.
Я не мог во всем с ним согласиться. Улурани я не убивал – по крайней мере, не таким образом, как об этом сообщили в новостях, и лорд Пауэрс не видел, как я умер на корабле Сагары. Не видел Ревущую Тьму, не говорил с Братством. Какие бы кошмары ни преследовали старого Кассиана Пауэрса, с моими видениями им было не тягаться.
Мои сны были реальны.
– Где Марло? – донесся от колоннады знакомый голос.
Я услышал, как ему ответил низкий бас Паллино, но не разобрал, что он сказал. Затем прежний голос воскликнул:
– С дороги, ничтожество!
Я развернулся, положив руку на активатор щита, поближе к мечу.
По мраморным ступеням к нам с Пауэрсом спустился лорд Августин Бурбон со свитой из четырех телохранителей в бурбонских цветах.
– Кассиан! – воскликнул он. – Какая неожиданность!
Мститель тронул меня за руку, намекая, что оружие не понадобится. Я убрал руку с неохотой.
– Августин, я тут наставляю моего будущего сменщика, – сказал лорд Кассиан.
– Вижу, – ответил Бурбон, втискиваясь между нами, чтобы не дать лорду Пауэрсу участвовать в разговоре. – Марло, надеюсь, что вы довольны.
– Простите, чем?
– Тем, что поиздевались над Капеллой. Сломали жизнь заслуженному государственному служащему… – Он буквально испускал пар, как будто кровь кипела в его жилах. – Если бы не деймоны, вы бы ни за что не избежали инквизиции. Я знаю, что вы виновны.
Закрыв глаза, я отдышался и собрался с мыслями. Ударить лорда военного министра было нельзя. Он был выше меня рангом и происходил из гораздо более древнего и благородного рода. Вдобавок был советником императора. Вызвать его на дуэль я не мог. Ответить на обвинения – тоже, ибо любая защита была бы воспринята как оправдания. Но я мог атаковать.
– Милорд, этот ваш заслуженный государственный служащий – предатель. Только собственная некомпетентность спасла его от участи обычного убийцы.
– Сэр Лоркан Браанок служил государству больше двухсот лет.
«Вы хотите сказать, служил вам», – подумал я, оглядывая крупного палатина, его белый костюм и лазурную тогу, его сапоги для верховой езды, столь неуместные на человеке чересчур толстом, чтобы садиться на лошадь.
– Если он хотел, чтобы его запомнили за это, то не стоило покушаться на меня, – парировал я, больше не сомневаясь, что сам Бурбон был замешан в покушении.
Он не подготовился к нашей очной ставке. Подошел к ней расхлябанно и высокомерно, если только его гнев не был искренним. Если они с Брааноком в самом деле не были закадычными друзьями. Но я сомневался, что у лорда Августина есть настоящие друзья. Он производил впечатление человека, для которого люди были либо активами, либо угрозами, и сталкивал эти две категории, пока первые не уничтожали вторых.
Не сдержавшись, я добавил:
– Вот только никак не возьму в толк, зачем ему понадобилось меня убивать…
Я смотрел Бурбону в глаза. Пускай попробует объяснить.
Челюсти его работали, как кузнечные мехи, как поршни, движимые механизмами разума. Похоже было, что лорд министр не продумал, как действовать в такой ситуации.
– Он… он знает, кто вы на самом деле.
– И кто же? – Я сделал шаг вперед. – Кто я, ваша светлость?
Я покосился на лорда Пауэрса, который снова водрузил на нос очки и с серьезным видом следил за нашей перебранкой.
– Не знаю, как вам это удалось, – произнес Бурбон, – какими чарами вы воспользовались, чтобы подставить сэра Лоркана.
– Подставить сэра Лоркана? – Это было уже чересчур. Дикое, необъяснимое обвинение. – Милорд, вы забыли о показаниях лейтенанта Касдон?
– Вашего лейтенанта!
«Моего лейтенанта», – подумал я. Как будто я убедил Касдон солгать и полезть в петлю ради меня. А петля ее уже дожидалась.
– Лорд министр, позвольте вопрос?..
Я клацнул каблуками по мостовой, подходя к человеку-моржу на расстояние удара. Нельзя было исключать, что он мог от ярости ударить меня, и тогда все правила этикета переставали действовать. Тогда я мог вызвать его на дуэль, и спящая Валка не остановила бы меня. Впрочем, она бы и не стала.
– Вы считаете его величество дураком?
– Что? – ахнул Бурбон. – Сэр, да как вы смеете?!
– Как вы смеете! – парировал я, стараясь не повышать голос и не срываться. – Вам хватает наглости обвинять меня в том, что я опорочил репутацию человека, пытавшегося меня убить. Обвинять в сношении с демонами, после того как инквизиция доказала, что я чист. Вы ведь видели запись допроса. По-вашему, оставил бы его величество император меня на службе, если бы был хоть малейший повод подозревать меня в том, на что вы намекаете?
Это заставило его замолчать. Лорд Пауэрс не видел нужды бояться посторонних глаз, но за лордом Пауэрсом не водилось никаких грехов. А вот лорд Бурбон вовсе не был невинной овечкой. На его лице ходили желваки, он яростно пыхтел, но так и не произнес ничего внятного. Августин Бурбон был коварным пауком, но по неосторожности запутался лапкой в собственной паутине.
Я улыбнулся ему. Я злорадствовал, хотя не должен был. Меня ждало возвращение на корабль, где я собирался прятаться от возможных новых покушений.
Я был не в том положении, чтобы злорадствовать.
Я успел устать от встреч, и возвращение на то же самое место, где я ожидал прибытия великого инквизитора и сэра Лоркана Браанока, принесло мне неприятное ощущение дежавю. Но корабль, зависший у встречающей платформы и трапа, был не бруталистическим черным монолитом Капеллы, а изящным подобием птицы. Белоснежный, отделанный золотом, роскошный в лучших барочных традициях, со сложенными на манер веера солнечными парусами.
Рядом со мной снова были Корво и старший помощник Дюран.
– И чего ей вздумалось прилетать сюда, чтобы вас повидать? – сказала капитан. – Опять вывернут мой корабль наизнанку.
Она имела в виду марсиан. Вчера утром целая центурия Марсианской стражи прибыла на «Тамерлан», чтобы подготовить его к визиту принцессы. Добрая треть из них сейчас ожидала у трапа.
– Тише! – оборвал ее Дюран, поправляя на носу фальшивые очки. – Дверь открывается.
Появился разодетый в белое корницен и затрубил. В помещении, целиком сооруженном из металла, звук больно резанул по ушам. Протрубив, корницен провозгласил о прибытии принцессы Селены из дома Авентов.
Она не заставила себя долго ждать. На ней было платье в тон огненным волосам, заплетенным в сложный клубок из косичек. За ней следовали фрейлины Кирия и Баяра, а замыкала процессию декада красно-белых безликих марсиан с плюмажами на голове.
Почувствовав, чего от меня ожидают, я оставил Корво с Дюраном и подошел к принцессе. На мне был лучший черный камзол с коротким рукавом, надетый поверх черной туники с серебряными наручами. На груди алой нитью был вышит мой герб с трезубцем и пентаклем. Алыми были и швы моих брюк. Я вновь надел длинный белый плащ, который носил на публичных мероприятиях, – своеобразный символ моей службы Империи.
Я припал на колено перед Селеной. Она протянула правую руку, что ненадолго меня смутило. Перстень она носила на левой. Целовать правую было гораздо более фамильярно, более интимно, это был знак дружбы или чего-то большего. О нашей помолвке еще не было объявлено публично. Корво и мои офицеры все знали, но марсиане и легионеры из караула наверняка обратили бы на это внимание и распустили сплетни.
Но я все равно поцеловал пальцы Селены, думая при этом о спящей несколькими палубами выше Валке.
– Ваш приезд – большая честь, ваше высочество, – произнес я, не переставая кланяться.
– Сэр, прошу, встаньте. Вы не должны преклонять передо мной колен.
Она тронула меня за плечо, и я поднялся. Позади офицеры и солдаты отдали честь.
Предложив принцессе руку, как подобало по этикету, я подвел ее к Корво и Дюрану, чтобы представить.
– Принцесса Селена, это мой капитан Отавия Корво и ее старший помощник Бастьен Дюран.
Корво опустила руку и неуклюже поклонилась. А вот Дюран, как обычно, проделал все с присущей ему во всех делах четкостью. Селена восхищенно улыбнулась Корво.
– Нам не удалось познакомиться на триумфе, – покосилась она на Бандита и Айлекс, которые стояли неподалеку, – но я вас запомнила! А вы еще выше, чем мне казалось… – с благоговением прошептала она, обращаясь к Корво, и, сообразив, что это замечание не слишком уместно, добавила: – Сэр Адриан очень лестно отзывался о вас, капитан.
– Хотелось бы верить, – ответила Отавия. – Даже припомнить не могу, сколько раз я спасала его шкуру.
Это было весьма прямолинейно и очень по-нормански. Но принцесса рассмеялась:
– В таком случае благодарю вас!
– Ваше высочество, хотите посмотреть корабль? – предложил я, смутившись.
– Еще минутку. Еще не все спустились. И сначала я хочу познакомиться с остальной вашей командой! – ответила она, и я повел ее, фрейлин и стражей от человека к человеку. Но не успели мы миновать и троих, как принцесса обратила внимание на стоявшего в самом конце шеренги офицеров. – Это же вы поймали сэра Лоркана Браанока?!
Прежде разглядывавший носки своих сапог Лориан Аристид поднял голову и низко поклонился.
– Ваше высочество очень любезны, – ответил он, не глядя на принцессу. – Да, эта честь выпала мне.
Рулевой Коскинен отошел чуть в сторону, чтобы дать маленькому офицеру-тактику больше пространства.
– Вы очень отважны, – сказала принцесса.
– Скорее, безрассуден, госпожа, – не сдержался Лориан.
Принцесса не рассмеялась, однако глаза ее весело блеснули.
– Может, и так. Но мой учитель говорит, что все герои – глупцы, пока не одержат победу.
Вопреки здравому смыслу Селена нравилась мне все больше. Почему император отправил со мной не ее, а…
– Адриан.
– Александр, – обернулся я.
– Принц Александр, – холодно поправил он.
Мой бывший сквайр сложил руки на груди. С вызовом? С осторожностью? На нем был белый вариант офицерской формы легиона: подпоясанная туника с золотыми пуговицами, но никаких знаков отличия. Если не считать таковым красную полутогу, заколотую на левом плече. После триумфа его короткие волосы успели отрасти и теперь были напомажены и зачесаны на пробор. Он не был рыцарем, поэтому при нем не было меча, зато на поясе висели длинный кинжал и античный плазмомет. Он выглядел взрослым – или ребенком, притворяющимся взрослым.
«Принц Александр», – повторил я про себя, а вслух произнес:
– Как пожелаете.
– Простите за сюрприз, – почувствовав напряжение, вмешалась Селена. – Брат просил не предупреждать вас.
Она взяла меня за руку, но я освободился.
– Рад, что вы здесь, – сказал я, откинув плащ.
Принц вздернул подбородок и произнес:
– А как же преклонить колено, сэр рыцарь?
Это остановило мое наступление. Я покосился на Корво и других офицеров. Кажется, Александр хотел унизить меня перед моей командой. На меня вновь нахлынули паранойя и ужас прошедших месяцев. Бурбон оставался моим врагом, но только ли он один?
– Ваш отец-император не пересмотрел наши отношения, мой принц, – холодно парировал я. – Вы по-прежнему мой сквайр.
Я и не подумал кланяться.
– Хорошо. – Александр дрогнул и едва выдавил ответ.
Продолжать в таком духе было нельзя. Независимо от того, был ли принц вовлечен в заговор против меня, мы не могли оставаться на ножах.
– Однако я прошу прощения за то, что вы услышали то, что услышали. Я никогда не желал быть кому-либо наставником, но это меня не извиняет. Мне не следовало перекладывать на вас мои проблемы.
– Но вы всерьез считаете так, как сказали, – обиделся принц.
– Что вы избалованны? Высокомерны? Да.
Для этого было не время и не место. Распекать юношу на глазах у его сестры было не лучше его попытки унизить меня на виду у моей команды.
– Я был бы плохим наставником, если бы не сказал об этом, – пояснил я.
Принц промолчал. Он стоял, сжимая кулаки. Высокий и статный, на фоне марсиан он казался съежившимся коротышкой ниже Лориана.
Я сжалился над ним и поклонился, положа руку на сердце:
– Александр, извините. Я подвел вас. Надеюсь, вы сможете меня простить.
Этими словами я дал юноше кратковременную власть над собой и вернул его утраченное достоинство. Я надеялся, что мои уроки об уродстве мира и природе отношений хозяев и слуг, которые я сам выучил на улицах и в Колоссо, усвоены достаточно, чтобы он глубоко закопал свою враждебность ко мне.
Несколько секунд он не двигался. Кажется, даже не моргал.
– Алекс, да прими уже извинения! – воскликнула Селена, беря меня за руку. – Я хочу, чтобы вы снова стали друзьями!
Молодой принц раздумывал, переводя взгляд с меня на Селену и обратно.
– Ладно, – сказал он наконец. – Мир.
– Здесь так холодно, – заметила Селена, когда мы проходили по экватору корабля, задержавшись, чтобы посмотреть на выстроившиеся в боксах, как кинжалы Бандита в ножнах, истребители. – Я бы не смогла здесь жить. А ты, Баяра?
– А мне нравится, – ответила смуглокожая фрейлина, поправляя рыжие волосы. – Здесь есть ощущение опасности. Это возбуждает. Вы не согласны?
– Здесь должно быть очень одиноко, когда все спят, – покачала головой Селена.
– Бывает, – согласился я.
Почему я ей подыгрывал? Поощрял ее романтические фантазии?
– Но от людей быстро устаешь, если ежедневно с ними общаешься. По большому счету жизнь на корабле не отличается от жизни где-то еще.
Я не стал рассказывать о том, что остаюсь бодрствовать на пару лет, когда вся транзитная команда укладывается спать, и о том, что неделями не встречаюсь ни с кем, кроме пчел из гидропонического отсека.
– Сколько, говорите, человек здесь живет? – спросила Селена.
– Более девяноста тысяч, – ответил я и тут же поправился: – Более девяносто одной, если считать ирчтани.
– Сейчас на постах меньше тысячи, – добавила капитан Корво. – После недоразумения с инквизицией мы решили сократить активный персонал до необходимого минимума.
– Жаль, что так вышло с вашим лейтенантом, – сказала принцесса и прислонилась к поручню, разглядывая пусковую шахту ближайшей «Пустельги».
– С Касдон? – уточнил я.
– Касдон была не из наших, – перебила Корво. – Новенькая. Из тех офицеров, что нам подсунула разведывательная служба легионов после Аптукки.
Услышав это, принцесса пришла в недоумение.
– Основу Красного отряда составляют норманские офицеры, нанятые мной на Фаросе, – объяснил я, хотя «нанятые» было значительным упрощением. Я заплатил им кровью. Своей, а также кровью их бывшего командира-тирана Эмиля Борделона. – Кроме того, несколько центурий, перешедших после событий на Воргоссосе из Четыреста тридцать седьмого легиона Центавра, и несколько моих соратников с Эмеша. Большинство офицеров представляют эти группы, однако несколько старших офицеров и почти весь младший офицерский состав пришли из регулярных легионов. Среди них могут быть и другие агенты Браанока.
– Вы от них избавляетесь? – Селена заметно побледнела. – Если кто-то еще покусится на вас, как эта лейтенант…
Я выставил перед собой ладони, останавливая ее:
– Процесс не быстрый, но мы справимся. Впрочем, у меня сложилось впечатление, что меня уже не выпустят с Форума.
– И к лучшему! – обрадовалась Селена. – Но ваш отряд все равно необходимо реформировать.
– А еще переучить, ввести в курс дел и перепроверить, – добавила Корво. – Все равно что заново начинать.
– Надеюсь, других предателей не окажется, – сказала Селена. – Пускай все недоразумения останутся в прошлом.
– Я тоже на это надеюсь, ваше высочество, – ответил я, вспомнив недавнюю стычку с Бурбоном.
– Как бы то ни было, – она продолжила путь в сопровождении свиты, – я рада, что вы с Александром помирились.
Александр не пошел с нами, отправившись с Бандитом и телохранителями-марсианами забрать оставшиеся на «Тамерлане» вещи, за которыми он не вернулся после происшествия на балу.
– Я тоже, – согласился я, хотя не сомневался, что принц по-прежнему меня презирает. Однако, к своему удивлению, я почувствовал, что больше не боюсь его. Пускай презирает; главное, чтобы не забывал, что я его наставник.
– Он просил меня пригласить вас… – начала Селена, косясь на капитана Корво и, вероятно, стесняясь спрашивать перед офицером, которого приглашение не касалось. – Скоро начинается сезон Колоссо. Наш брат Аврелиан устраивает прием в Большом колизее. Он… мы надеемся, что вы составите нам компанию.
Я не ответил сразу, и она добавила:
– Аврелиан говорит, что на церемонии открытия будет устроено настоящее морское сражение. С галерами по старинному образцу и настоящими гребцами. Они будут таранить и пытаться потопить друг друга. Звучит восхитительно. Ваш доктор тоже приглашена. Ваша… Вала?
– Валка, – машинально поправил я.
На меня нахлынули подозрения. Зачем Селене, моей будущей жене, приглашать Валку на такое мероприятие, да и вообще куда-либо?
– Она ведь тавросианка?
– Валка в фуге.
Я посмотрел на Корво, не решаясь рассказать Селене, что Валка была ранена в результате покушения Браанока и Касдон. Но быстро придумать другое объяснение я не смог.
– Да, она тавросианка, – ответила за меня Корво, да хранит ее Земля или те боги, которым поклонялись норманцы. – Инквизиция попросила уложить ее в фугу на время расследования и пока не дала разрешения ее разбудить.
Это было в лучшем случае наполовину правдиво, но правдивая часть была достаточно убедительна, чтобы спасти Валку от необходимости посещать сборище имперских принцев, принцесс и их друзей.
– Ох, – вздохнула Селена. – Жаль. Мне очень хотелось с ней познакомиться. Но вы-то придете, сэр Адриан?
Разве я мог отказаться?
– Рад видеть вас, сэр Адриан, – поприветствовал меня кронпринц Аврелиан, старший из императорского выводка рыжеволосых зеленоглазых полубогов.
Он был немногим моложе самого императора; его зачали в резервуаре в день отцовской коронации, чтобы обеспечить продолжение правящего рода, и было маловероятно, что ему удастся посидеть на троне. В императорской семье, как и в палатинских семьях, не было принято наследование по старшинству. Наследника назначал его предшественник.
– Весьма польщен вашим присутствием, – сказал он мне.
Принц сидел в позолоченном кресле, намеренно поставленном как можно дальше от арены Большого колизея. Так было удобнее принимать гостей. Однако я заметил под потолком голографические экраны, благодаря которым все зрители могли увидеть игры с любого ракурса. Я задержался и пропустил ту часть церемонии открытия, где гонщики и гладиаторы соревнуются на колесницах, запряженных чистокровными жеребцами и генетически модифицированными львами, под музыку и танцы тысяч мужчин и женщин.
Обменявшись любезностями с кронпринцем, я поднялся и направился дальше, поприветствовав стражей Аврелиана коротким салютом. Подойдя к перилам, я взглянул на арену. Я не впервые был в колизее, но его размеры по-прежнему приводили в трепет. Кирпичная арена Боросево, где сражались и гибли мои друзья, вмещала четверть миллиона зрителей. В Большом колизее Вечного Города помещалось в три раза больше. Арена была столь велика, что без огромных полотнищ-экранов над трибунами, на которых крупным планом транслировались бои, было не обойтись. Трибуны были огорожены перилами, из которых торчали копья с флагами; такие же копья держали десять тысяч статуй, выстроившихся вдоль внешней стены. Каждый флаг принадлежал одному из великих домов и нес его герб.
Здесь ты почти забывал о том, что вокруг шла война.
Впрочем, в этом и было основное предназначение колизея.
Прежде меня тошнило от восторженных возгласов и улюлюканья толпы. Но в тот день, стоя у перил под звуки труб, глядя на осыпающиеся дождем розовые лепестки, я почувствовал, как на душе становится легче. Совсем чуть-чуть. Совсем ненадолго я испытал чувство, о котором говорил Гибсон, когда перестаешь замечать уродство окружающего мира.
На арену выволокли корабли и баржи, и колизей начал заполняться водой из восьми огромных желобов.
– Сэр Адриан! Вы пришли!
Я обернулся к принцессе Селене. Ее сопровождали фрейлина Баяра и еще две принцессы.
– Ваше высочество, – низко поклонился я и взял ее за руку.
– Это мои сестры Титания и Вивьен.
Я поочередно поцеловал кольца на руках принцесс.
– Титания, – повторил я. – В честь вашей бабушки?
Титания Августа, мать императора Вильгельма, правила более пятисот лет. Она была императрицей, когда сьельсины уничтожили Крессгард, и не дождалась окончания крестового похода против пришельцев.
Девушка – гибкая, изящная, с длинными прямыми волосами – с улыбкой кивнула, но ничего не сказала.
– Она у нас скромница, – заявила другая, коротко стриженная и не столь высокая. – Сэр Адриан, мы много о вас наслышаны.
– Правда, что на Воргоссосе вы встретили мериканского деймона? – вдруг выпалила «скромница» и тут же зажала рот рукой, не успел я к ней повернуться.
– Титания, умоляю! – рассмеялась Селена.
Все материалы по Воргоссосу были засекречены. Но люди все равно болтали, а эта наивная принцесса всю жизнь провела за стенами Перонского дворца. Разумеется, до нее доходили слухи.
– Не стоит верить всему, что говорят, ваше высочество, – по-доброму, с улыбкой ответил я, стараясь держаться как умудренный опытом солдат. – В мире хватает чудовищ; ни к чему выдумывать новых.
– Я же говорила! – ткнула ее локтем принцесса Вивьен.
– Зря я спросила, – понурила голову Титания.
– Нет, что вы! – поспешил ответить я, видя, как она пристыжена. – Хорошо, что вы спросили. Как я уже сказал, во Вселенной достаточно чудовищ. Не каждый может похвастаться тем, что простым словом заставил одно из них исчезнуть. Благодарю вас, ваше высочество.
Селена засияла. Ее сестры отбежали в сторону и зашептались.
– А я думала, галантных рыцарей не бывает.
Я подтянул плащ и поклонился. Селена не переставала улыбаться, и я сказал ей:
– Мне хватило конфликта с одним принцем Авентом.
– Алекс вам не враг.
– Надеюсь, что нет, – честно ответил я. – Разве он не должен был быть здесь?
– Должен! – Селена взяла меня под руку. – Мы его наверняка встретим. Идемте! Познакомлю вас с остальными.
Следующий час представлял собой мутный калейдоскоп рыжеволосых имен и лиц, среди которых был принц Фаустин, на которого я, по мнению пожилых господ с Воргоссоса, был похож. Пожалуй, действительно был. Помимо императорских детей, здесь присутствовали директора консорциума и ниппонские магнаты. Младшие князья Джадда и несколько сатрапов. Пара дюрантийских сенаторов в серо-синих одеяниях, а также привычная кавалькада нобилей, представляющих самые знатные дома лордов и леди со своими семействами. На несколько минут у меня завязалась беседа с лордом Петером Габсбургом. Министр общественных работ – член группировки Львов, – казалось, поддерживает мое назначение в Совет.
– Старому бедняге Кассиану пора на покой, – заявил лорд Петер. – По-моему, лучше вас замены не найти.
Самого Кассиана Пауэрса не было. Крессгардский Мститель не жаловал публичные мероприятия, вдоволь пресытившись банкетами и триумфами. Я его прекрасно понимал; мне хватило двух часов, чтобы захотеть сбежать обратно на шаттл к мирмидонцам. Со мной в Колоссо прилетели Сиран, Элара и Паллино, однако им не позволили присутствовать на императорском приеме.
Император также отсутствовал. Из разговоров я узнал, что кронпринц выступил с приветственной речью и принес жертвы Старой Земле вместо отца. Говорили, что у императора были неотложные дела чрезвычайной важности. А вот императрица появилась на торжествах, несмотря на отсутствие супруга. Она сидела в отдельной ложе, максимально удаленной от арены. Ее сопровождали старшие дамы палатинского сословия и обслуживали придворные андрогины.
– Мама, смотрите! – Селена с улыбкой затащила меня в это логово львиц. – Сэр Адриан почтил нас своим присутствием!
Мария Агриппина отвлеклась от беседы с джаддианской эали неземной красоты.
– Да, Селена, – произнесла она с улыбкой. – Я вижу.
Я преклонил колено перед императрицей. Она была не менее прекрасна, чем джаддианская богиня, и привлекательнее, чем мне казалось прежде: воплощение достигнутого за шестнадцать тысяч лет генетического совершенства.
Она не протянула мне руки, но и не приказала встать.
– Лорд Марло, я рада, что вы присоединились к нам на этом унылом мероприятии.
– Ваше величество, я не мог отказаться от такой чести, – ответил я, поднимая взгляд достаточно, чтобы видеть ее золотые сандалии.
– Надеюсь, что вы искренни, – отстраненно ответила она. – Мне стоило бы поблагодарить вас за безопасное возвращение моего сына, однако у Александра остались смешанные впечатления о ваших приключениях. Он сказал, что вы относились к нему как к простолюдину.
– Так это тот самый? – воскликнула джаддианка.
Я покосился на нее, кем бы она ни была – джаддианской принцессой или сатрапом. Ее оливковая кожа отливала зеленью, как бронзовая статуя, а волосы были черны, как мои. Несмотря на яркую одежду – полосатые бело-голубые панталоны и безрукавку, благодаря которой можно было беспрепятственно видеть несметные золотые браслеты на ее руках, – над ней, казалось, витала какая-то тень.
– Да, Сивилла, это он. – Императрица взяла ее за руку.
Сивилла вытаращила глаза, и без того широкие из-за густых теней цвета индиго:
– Лорд Марло, о вас говорят даже в Джадде.
– Надеюсь, только хорошее, миледи, – сказал я, продолжая кланяться.
Мне становилось неуютно на узорчатом ковре. Селена нависала у меня над плечом.
– Сатрап ди Сайиф говорит, что вы достойный человек. Il uomos aretes!
Аретес. Арете. «Доблестный». Слово, что пришло в современный джаддианский из одного из его древних прародителей и сохранилось неизменным.
– Госпожа, вы очень добры, – поклонился я еще ниже.
Я открыл рот, чтобы спросить о маэсколе, но императрица не дала мне сказать и слова.
– Чересчур добра. Насколько видится мне, главное качество лорда Марло – амбициозность. Говорят, вскоре вас назначат в Совет? Интересно, куда вы еще метите?
Что я должен был ответить? Во мне боролись стыд и осознание собственной невиновности. Я был сконфужен. Любые возражения были бы восприняты как оправдание. Лучше было промолчать.
– Что? – не унималась императрица. – Нечего сказать?
– Мама! – воскликнула Селена и потянула меня за руку, но я чувствовал, что если встану, то будет хуже.
– Селена, этот человек ниже твоего достоинства. Отойди.
Принцесса беспрекословно повиновалась.
Сивилла и другие собравшиеся вокруг императрицы господа и дамы умолкли. Я оставался на коленях, глядя в ковер. Спиной я чувствовал, что позади собираются зеваки. Стыд покрыл меня с головы до ног. Я сжал кулаки.
– Ясно… – заключила императрица. – Ваша цель – моя дочь.
Я не мог возразить. Кто в здравом уме поверил бы, если бы я ответил, что предпочитаю тавросианскую колдунью рыжеволосой соларианской принцессе? Здесь все были королевских кровей.
– Не забывайте свое место, сэр, – продолжила императрица. – Вы слуга. Вы служите нам. По нашей милости. Если забудете об этом, то на ваш страх и риск. – Она вытянула ногу в сандалии и поставила на ступеньку. – Продемонстрируйте свое повиновение.
Я поднял глаза и встретился с императрицей взглядом, смутно различив за ней и леди Сивиллой полдюжины телохранителей-марсиан. Она хотела, чтобы я поцеловал ее ногу. Это было оскорблением и суровым порицанием, которому подвергали исключительно рабов, придворных гомункулов и самых низкородных слуг. Для них это считалось одновременно наказанием и наградой.
– Мама, прекратите! Не нужно… – вмешалась Селена.
– Молчи, девчонка! – рявкнула Мария Агриппина, трижды топнув ногой по ступеньке. – Сюда, щенок.
Я приподнялся, готовый шагнуть наверх по ступеням и подчиниться. Как еще я мог поступить? Перед императрицей и всем двором, перед царственными отпрысками и многочисленными лордами, перед марсианами?
– На колени! – приказала императрица. – Ползком!
Стиснув зубы, я опустил голову, чтобы не дать никому заметить вспыхнувший в глазах огонь, и положил руки на ковер. Я сосредоточился на цветочном орнаменте, радуясь, что Валка спит сейчас в фуге и не видит этого, и пополз. Полз я долго, как будто царственное кресло находилось в десятках миль от меня. Я подумывал, не вскочить ли и не наброситься ли на эту злобную женщину, несмотря на ее божественный статус, и плевать я хотел на марсиан.
Руки дрожали, и я вдруг понял, – меня как будто отрезали от всех чувств, обернули толстым одеялом, – что забываю дышать.
Я мог ее убить. Как она посмела меня унижать? Меня. Я на миг стал тем заговорщиком, которым меня считали Браанок и Львы. В тот миг я готов был зарезать ее и пробить себе путь к трону. Меня захлестывала марловская ярость, ослепляющая и холодная, как далекие звезды.
– Мама, прекрати! – Из толпы появился Александр.
– Александр, ты как раз вовремя!
– Я сказал «прекрати»! – перебил принц, вставая между мной и креслом императрицы. – Сэр Адриан не сделал ничего плохого. Остановись немедленно.
– Ты его защищаешь? – с прищуром спросила Мария Агриппина.
– Он не нуждается в защите, – гордо парировал мой сквайр. – За него говорят его дела.
Я не знал, как реагировать. Еще несколько дней назад этот же принц просил меня встать перед ним на колени.
Нога в сандалии втянулась под пышные белые юбки.
– Уведите его с глаз моих.
– Александр, спасибо, – сказал я, когда мы отошли подальше от ложи ее величества.
Селена жалась рядом, понурив голову.
– Ей не следовало так себя вести, – ответил принц, глядя мне в глаза.
Мои руки по-прежнему дрожали, но я не понимал, от страха за жизнь или за честь.
– Я рад, что вы пришли, – сказал Александр. – Я хотел извиниться.
– За что вам извиняться? – изумился я.
Он склонил голову и приложил правую руку к груди в воинском приветствии:
– Это я попросил у отца разрешения отправиться с вами. Ваше мнение никто не учитывал. Любой на вашем месте рассердился бы.
Я удивленно моргнул, пораженный внезапной искренностью юного нобиля. Она произвела на меня сильное впечатление.
– Теперь, – добавил он, – я хочу попросить вас лично взять меня с собой, когда вы в следующий раз покинете Форум.
Я разинул рот от удивления, не в силах выдавить ни слова. Если меня в самом деле собирались посадить на место лорда Пауэрса, то мне предстояло навсегда остаться на Форуме. В случае женитьбы на Селене я был бы вынужден провести остаток своих дней в Перонском дворце, словно сказочная принцесса в охраняемой драконом башне. Я мог бы выброситься из окна. В голове разом закрутились сотни ответов, но в конце концов я выбрал самый первый.
– Ваше высочество, я не уверен, что в обозримом будущем покину Форум.
– Понимаю, – после короткой паузы ответил Александр. – Но… если покинете.
– Это ваших рук дело? – повернулся я к Селене.
Принцесса подняла голову. Ее лицо было по-прежнему бледным, но на нем заиграла улыбка.
Мимо прокувыркалась пара акробаток, на которых не было ничего, кроме нарисованных прямо на теле шутовских костюмов и колокольчиков в волосах. Александр с восхищением проводил девушек взглядом. Селена сидела вместе с братьями, сестрами и другими знатными особами, все хлопали в ладоши и выпивали. Я к спиртному не притрагивался.
Позади нас загремели фанфары, и по сигналу церемониймейстера деревянные корабли столкнулись друг с другом. Команды принялись сражаться; гладиаторы посыпались с палуб в искусственное море.
– Они не утонут? – спросила принцесса Вивьен, которая бросила где-то застенчивую Титанию и вернулась посмотреть сражение в компании старшей сестры.
Я помотал головой.
– Это обученные гладиаторы. Видите, какие на них маски? Под ними специальные мембраны. Один или два могут погибнуть при столкновении судов, но большинство будет в порядке.
Под репликами античных доспехов на гладиаторах были заполненные противоударным гелем-абсорбентом боевые комбинезоны, мало отличавшиеся от амуниции настоящих легионеров. Разница была лишь в том, что костюмы гладиаторов были сконструированы так, чтобы имитировать реальные травмы по мере получения урона, вплоть до полного обездвиживания.
– Устройство костюма не идеально, – объяснял я обеим принцессам, Баяре и небольшой группе слушателей, собравшихся поглазеть на Дьявола Мейдуа. – В них вмонтирована система начисления очков, которую можно обмануть, нанеся серию слабых ударов, которые в реальном бою не причинят вреда. Однажды я побил так гладиатора, когда был… – я едва не сказал «мирмидонцем», но успел сообразить, что это подтвердило бы худшие слухи о моем прошлом изгоя, – когда был в Колоссо.
– Вы сражались в Колоссо? – изумилась Баяра. Если не обращать внимания на рыжие, как у детей императора, волосы, эта незнатная палатинка напоминала мне Анаис Матаро.
– Яра, я же тебе говорила! – Селена положила руку на колено подруги.
– Почти четыре года. На Эмеше.
– Где это? – состроила гримасу Баяра.
– Во внутреннем кольце, – ответил я. – Прямо на краю Вуали, у границы с фригольдами. – По выражению лица фрейлины я понял, что ей это ни о чем не говорит, и улыбнулся. – Настолько далеко, насколько возможно. На краю Империи, в самом сердце Галактики. Дальше, чем вы можете представить.
Такое объяснение понравилось девушке больше, и она просияла.
– Вы правда сбежали из дома? – отвлекшись от сражения на искусственном море, спросил сидевший у самой ограды Александр.
Я ответил не сразу. Внизу сервиторы огромными сетями вылавливали упавших гладиаторов и обломки кораблей.
– Правда, – сказал я, наблюдая за происходящим с легкой ностальгией. – Я собирался поступить в Экспедиционный корпус схоластов на Тевкре, но так туда и не добрался.
Я хотел было поделиться воспоминаниями из моего гладиаторского прошлого, но унижение перед императрицей еще не забылось, и я промолчал.
– Как вас занесло на Эмеш? – спросил Александр. – Оттуда до Тевкра почти так же далеко, как сюда.
В голове вспыхнуло видение, показанное Братством в недрах Воргоссоса. Контрабандисты, увозившие меня от Делоса и отца, исчезли, звезды за иллюминаторами стали другими. Та же сила, что воскресила меня, несла меня сквозь космос, наставляла на путь, который привел меня на Воргоссос. На Эринию и Аптукку. К Иубалу и моему триумфу. Я был фигурой в игре, правил которой не понимал. Во мне вновь проснулось желание улететь с Форума на Колхиду и отыскать в Имперской библиотеке ответы на мучившие меня вопросы.
– Сам не знаю, – ответил я принцу, и в целом это было правдой. – Я был в фуге. Когда очнулся… то оказался не там, где ожидал.
Солнце заслонила тень. Повернув голову вместе с миллионом других людей, я увидел, как баржа поднялась на воздушных подушках и взмыла над толпой, над держащими флаги статуями, над экранами-парусами и под звуки труб и пушечную канонаду зависла над колизеем. Церемония открытия завершилась. Дальше по программе был командный бой гладиаторов – не по привычным правилам, на арене Большого колизея, а на этой воздушной платформе.
– Я так надеялась, что она рухнет! – разочарованно произнесла принцесса Вивьен.
– И окатит водой простолюдинов? – добавила Селена. – Было бы забавно.
Я не стал указывать принцессам, что здесь, на Форуме, простолюдинами были только слуги. Даже гладиаторы были детьми незнатных лордов, присланными сюда из далеких провинций на забаву святейшему императору. Рабы и мирмидонцы на Форуме сражались редко. Перед императором, пусть тот и не часто удостаивал колизей своим присутствием, выставляли только лучших игрушечных солдатиков.
– Филипп говорил, что команда в желтом – с Кар-Танны во внешнем кольце, – сказала Вивьен. – Их рыцари пользуются не мечами, а сетями из высшей материи. Как рыбаки. Набрасывают на врага и активируют дистанционно, когда видят, что тот запутался.
– Высшая материя в играх запрещена, – вмешался Александр, перебивая младшую сестру.
– Алекс, я знаю! – скорчила гримасу Вивьен. – Но Филипп утверждает, что они все равно выйдут с сетями. Разве не странно? Сети, серьезно?
– Древние пользовались сетями, – заметил я, встревая в диалог двух царственных отпрысков. – В Золотой век. И в потешных боях, и в реальных.
– Селена, а твой кавалер весьма сведущ, – раздался за спиной тягучий голос. – С этим не поспоришь.
Повернувшись, я увидел прямо за своим креслом длинноволосого принца Рикарда. Он подошел так близко, что закрыл бы меня своей тенью, если бы солнце стояло пониже.
Принц положил руку на спинку кресла и наклонился:
– Марло, хотите пари? Ставлю четыре с половиной миллиона марок на кар-таннитов. Принимаете?
– Боюсь, ваше высочество, что все средства, которыми я располагаю, принадлежат вашему светлейшему отцу, – ответил я и добавил словами императрицы: – Я лишь слуга.
– Боитесь? – повторил принц, словно не услышал остального. – Чего бояться? Это всего лишь колизей! Филипп! – Он оглянулся назад. – А ты был прав! Марло не хочет биться об заклад!
Более коренастый и коротко стриженный принц со смехом поднялся из-за столика в нескольких шагах от нас. Казалось, он был слегка пьянее, чем в день триумфа.
«Этого еще не хватало», – подумал я.
– Рикард, он не боится! – возразила Селена. – Зачем ему играть в твои дурацкие игры?
– Сэр Адриан был гладиатором! – добавила Баяра.
Рикард вытаращил глаза:
– Точно! Совсем забыл! О, да ведь так еще лучше! – Рикард приобнял за плечи подошедшего Филиппа. – Филипп, ты знал, что сэр Адриан когда-то был гладиатором?
– Кажется, где-то слышал, – ответил Филипп, придерживая бокал обеими руками, чтобы Рикард не расплескал выдержанное вино. – Где вы сражались?
– На Эмеше! – ответила принцесса Вивьен.
– Что такое Эмеш? – Филипп в недоумении уставился на сестру.
– Это где-то во внутреннем кольце, – ответила Баяра, несомненно возомнившая себя знатоком.
Филипп поднял бокал:
– За вас. В тех краях дерутся жестокие ребята.
Он осушил бокал до дна и, закончив, спросил:
– Что-то вашей женщины не видать. Она не пришла?
– Тавросианка в фуге, – ответила за меня принцесса Селена. – Это как-то связано с преступлением директора Браанока.
– Неприятная история, спору нет, – мрачно кивнул пьяный принц. – Жаль, что не получилось снова ее увидеть. – Он наклонился к Рикарду и попытался прошептать, но получилось все равно громко. – Я имею в виду ее задницу. Рикард, помнишь? Если бы мне позволили в такую зарыться, я бы сам ведьмовством занялся.
– Довольно!
Я поднялся так резко, что принц Филипп уронил вино. Хрустальный бокал стукнулся о густой ковер и откатился, расплескивая вино, стоившее столько, сколько крестьянин зарабатывает за два года тяжелого труда. Филипп с Рикардом отшатнулись. Я откинул плащ за спину, но быстро вспомнил, что не вооружен, и ограничился тем, что сунул пальцы за пояс.
– Извинитесь перед дамой, – потребовал я.
– Да ее здесь даже нет! – возмутился Филипп, продолжая пятиться.
Я молча шагнул к принцам.
Более хладнокровный Рикард заслонил собой брата-грубияна:
– Рыцарь, остановитесь! Мой брат – принц Соларианской империи. Поднять на него руку означает смерть!
– Ваше высочество, а я поднимал на него руку? – холодно спросил я, не сводя глаз с Филиппа и держа ладони на поясе.
История не должна была повториться. Передо мной был не Гиллиам. При мне не было спрятано перстня, я не обладал скрытым статусом.
Принцы не отваживались ни шелохнуться, ни заговорить. Александр, Селена и все остальные замерли. Нахмурившись, я сделал еще один осторожный шаг к принцам, не без наслаждения наблюдая, как кровь отливает от лица Филиппа. Рикард выставил руку, преграждая мне путь.
– Мы закончили, – спокойно и хладнокровно сказал я.
Но тут из ниоткуда появились двое марсиан и оттолкнули меня.
– Отойдите от принца, ваша светлость, – сказал один через встроенный в шлем микрофон.
Филипп ухмыльнулся.
– Что здесь происходит?
Я зажмурился. Мне не стоило появляться здесь, принимать приглашение Александра, Селены или кого бы то ни было. Нужно было заморозиться вместе с Валкой до новых приказов императора.
Из дальней ложи к нам плыла императрица Мария Агриппина. За ней, как дельфины за парусным кораблем, следовали придворные, в том числе леди Сивилла.
– Этот варвар напал на Филиппа, – сказал Рикард.
– Только потому, что Филипп был жутко груб! – перебила Селена, снова бросаясь между мной и императрицей.
– Сэр Адриан ни на кого не нападал! – не вставая, добавила Вивьен. – Он просто попросил Филиппа уйти.
– Мама, Филипп сам напросился. – Александр также пришел на мою защиту. – Если бы на месте сэра Адриана был я, то давно бы врезал ему.
Императрица обвела пятерых своих детей изумрудными глазами. Взглянула на несколько десятков зевак, собравшихся вокруг. Сбоку стоял кронпринц Аврелиан, печально и с недоумением, совсем по-отцовски глядя на происходящее.
– Нужно было сразу выставить вас за дверь, сэр, – произнесла Мария Агриппина и фыркнула, глядя на Сивиллу. – Качество, а? Дурная кровь, вот как мы называем таких, как вы, лорд Марло. Да, вы наш дальний родственник, но дальше не придумаешь. Нижайший из всех наших сородичей. Однажды изгой – навсегда изгой, так говорят. От этого не отмыться.
– Мама! – возмутилась Селена и попыталась протиснуться сквозь окруживших меня марсиан.
– Прекрати, девчонка.
– Филипп говорил мерзости о возлюбленной сэра Адриана! – воскликнула Селена.
– Так дело в той женщине? – нахмурилась Мария Агриппина. – А я думала, что хуже быть не может. Бить императорского наследника из-за какой-то тавросианской скотины, с которой он спаривается? Какой позор!
Тут меня ослепила ярость. В этот миг я готов был голыми руками сбросить с небес на землю весь Вечный Город. Но меня держали марсианские стражники, и оставалось лишь стиснуть зубы, надеясь, что они не треснут.
– Он его не бил! – возразила Вивьен.
Императрица удостоила дочь не большим вниманием, чем блоху.
– И что нам с вами делать, лорд Марло?
– Выпороть! – ответил Рикард от имени своего пьяного брата.
– Но он ни в чем не виноват! – протестовала Селена. – Это Филиппа нужно выпороть! Он повел себя как дурак!
Принц Филипп откашлялся и, как мне показалось, удивился, не увидев в руках бокала с вином.
– Сэр Адриан был гладиатором, – удивительно ровным и спокойным голосом, словно ребенок, читающий строчки на афише, произнес он. Окинув взглядом арену, где кар-танниты с сетями и трезубцами сражались против одетых в черное бойцов с традиционными мечами и щитами, он добавил: – Пускай снова подерется.
Глаза императрицы вспыхнули, и я понял, хоть и не мог доказать, что все это подстроила она.
Мне позволили вернуться на шаттл, припаркованный на королевской пристани над Большим колизеем, но только под охраной – как когда-то, когда я искал Хлыста в общежитии колизея, чтобы попросить быть секундантом на дуэли с Гиллиамом Васом. Я мысленно представил, как жрец-мутант и мой друг-предатель шагают рядом со мной, плечом к плечу с дюжиной марсиан, туда, где дожидался пилот с моими телохранителями.
Посадочные полосы расходились от платформы пальцами, запущенными в облака. Ветер трепал мой плащ и сбил его на сторону, взъерошил волосы.
– Знакомый видок, – спустившись по трапу, мгновенно заключила Сиран. – Что случилось?
Я рассказал.
– Тебе обязательно заводить врагов везде, где ты бываешь?
Вместо ответа я сорвал белый плащ и кинул на переборку, к которой его магнитная застежка мигом прилипла. Он повис, словно флаг.
– Принеси мне доспехи, если не сложно.
Центурион кивнула бритой головой и удалилась в шаттл. Мой личный доспех остался на «Тамерлане», и привезти его было невозможно. Но на шаттлах всегда хранились запасные комплекты боевой экипировки: броня, пояса-щиты, даже оружие. Вынести оружие мне бы здесь, на Форуме, не позволили, но взять доспехи и поговорить с Сиран на случай, если потом я уже не смогу никак и ни с кем, разрешили.
Императрица желала мне смерти? Нет. Нет, не могла. Императору я нужен был живым. Она лишь хотела проучить меня, унизить Полусмертного на самом массовом мероприятии в Галактике, вымарать в грязи мое имя и заткнуть тех, кто шептал его на военных плацах и в питейных заведениях по всей Империи.
– Только не белый! – спохватившись, крикнул я вслед Сиран. – Комплект Красного отряда. Будь я проклят, если напялю их цвета.
Она вернулась почти сразу, принеся внушительного размера чемодан. Косясь на выстроившихся за спиной марсиан, я снял тунику и нижнюю рубашку и сложил их на кресле. Затем разделся догола и достал из чемодана нательный комбинезон.
– Ты в порядке? – спросила Сиран.
– В полном, – ответил я.
– А руки дрожат.
Я сжал кулаки:
– Сиран, я в порядке, – но не сдержался и выругался: – Идиот! Идиот, идиот!
Я натянул комбинезон на руки и защелкнул. Он обволок мое тело, и я достал красную тунику и надел через голову. Мне удалось пережить покушение, инквизицию, а теперь меня ждала гибель от рук тупого пьяницы принца Филиппа? Не буквальная, а гибель меня как личности, как символа в прямом эфире на арене Большого колизея.
– Босс, а можно мне с тобой? – Сиран пробилась сквозь бурлящий вокруг меня пар и убавила огонь.
Я поднял голову, рассеянно защелкивая черно-красный нагрудник. Моя подруга смотрела на меня с прищуром, хмуро и озабоченно. Мы вместе были мирмидонцами. Солдатами. Сегодня мне вновь предстояло стать мирмидонцем. Время циклично. Переживания возвращаются. От привычек не убежать. Мы совершаем те же ошибки, те же грехи и возвращаемся к тому, с чего начинали. Меня ждал не Большой колизей, а покрытая травой лужайка Боросево, где мне предстояло кровью оплатить все тот же грех: гнев.
Гнев ли?
Или гордыню?
– Бой будет один на один, – помотал головой я. – Но я не знаю с кем.
Мне следовало бы догадаться.
– Задай им жару от всех нас, Адр, – едва заметно кивнула Сиран.
Я помедлил с ответом, пока не закрепил поножи и наручи.
– Обещаю, – ответил я, убедившись, что все сидит крепко.
Сиран протянула мне руку. Я пожал ее и обнял старую подругу.
– Не подведи нас, – сказала она. – Если тебе надерут задницу, я всю жизнь буду об этом напоминать.
– Вся Галактика будет мне об этом напоминать, – ответил я, отпуская ее.
Развернувшись, я сошел с шаттла к стражникам и в их сопровождении покинул облака и летучие башни… отправившись прямиком в легенды.
Сейчас, закрыв глаза, я вновь вижу перед собой ворота. Грохочут цепи, двери поднимаются, впуская свет. И чем они выше, тем звонче, раскатистее, как далекий гром, звучит гонг.
– Вам известны правила? – спросил меня распорядитель арены, пока я выбирал оружие. – Бой до сдачи. Без начисления очков, без энергощитов. Никаких метательных орудий. Бой заканчивается, когда один из противников сдается, теряет сознание или истекает кровью.
Человек с крысиным лицом тараторил, одновременно жуя стимулянт-веррокс. Я толком не слушал его, сосредоточившись на выборе подходящего оружия.
Я уже давненько не пользовался гоплоном, античным круглым щитом. Длинный прямой меч напоминал мой собственный, но был обоюдоострым, в то время как клинку из высшей материи хватало одного лезвия. Он был циркониевым, белым, как скорлупа в моем медальоне, легким, острее стали. В Колоссо был строгий запрет на высшую материю – не потому, что она была опасна, а потому, что ее использование считалось неспортивным. Любой бой с применением оружия из высшей материи рисковал закончиться чересчур быстро.
– Вы знаете, против кого мне сражаться?
Низкорослый человечек покосился на настенную камеру и почти перестал жевать.
– Нет, ваша светлость. Мне не сказали.
Лжец.
Убрав меч в ножны с одной стороны, а длинный кинжал для парирования – с другой, я взял в руки копье. С копьем я обращался весьма посредственно, но поскольку не знал, кто – или что – будет моим противником, то решил, что лишняя предосторожность не помешает. Если бы против меня выпустили крупного зверя, например аждарха, мегатерия, быка или льва, копье могло спасти мне жизнь.
Из-за ворот пролился синеватый свет, и мой разум добрую минуту отказывался принять то, что мне открылось.
По обе стороны ворот струились водопады; искусственное море расступилось, открыв узкий проход. Впереди к парящей в воздухе платформе поднималась крутая лестница, возвышаясь над уровнем воды. Я вышел, обратив внимание, что бетон под ногами мокрый. Задержавшись на секунду, я потыкал водяные стены копьем. Острие легко прошло сквозь их толщу.
Воду удерживали статические поля, не менее мощные, чем те, что не позволяли воздуху выйти из кораблей, когда на них открывались ангары. Такая трата энергии на развлечения была неоправданным расточительством, демонстрацией власти и могущества, а не необходимостью.
Пока я взбирался по лестнице, толком не слышал гула толпы.
А каков был этот гул! Оглушительный, несмотря даже на барьер, невидимым куполом окружавший арену. Миллион рук хлопали и размахивали флагами, краски плясали над толпой. Впереди располагалась площадка, где ранее сражались кар-танниты. Внизу под навесом сидели несколько десятков человек в белом, сверкая огневолосыми коронами. Властители мира во всем своем блеске, устрашающие в своем могуществе, величественные в своей древности, мелочные, подобно полузабытому Юпитеру, в своей мстительности.
Внизу было не разобрать слов церемониймейстера, но стоило мне ступить на платформу, как я услышал:
– …Герой Аптукки! Сын дьявола! Демон в белом собственной персоной! Лорд Адриан Марло!
Я надеялся, что раздавшиеся в ответ восторженные крики оглушили Марию Агриппину и что зрители задумались, почему «демон в белом» вдруг одет в черное и алое.
Мгновение спустя я обо всем этом забыл, увидев, кто стоял передо мной.
Один.
Одинокий, как и я, воин, но настолько непохожий на меня, насколько было возможно. Я был безмолвной тенью – темный костюм, черные волосы, молчание. Мой противник фонтанировал красками – полосатые желто-синие брюки, зеленые повязки на лодыжках, остроносые зеленые туфли. Такой же зеленый камзол поверх белой рубашки. Руки были защищены золочеными наручами. Его острое оливковое лицо с завитыми усами и напомаженной бородкой улыбалось, его косматые, как козлиная шерсть, волосы встряхнулись, когда он поднял в приветствии усыпанные золотыми кольцами руки.
Единственным атрибутом его одежды, который не кричал, была завязанная на левом плече полумантия, свободный рукав, развевавшийся на ветру подобно плащу. Она была черной, как мой костюм. Она была тенью, символом ранга и пройденного ее обладателем обучения.
Мандия.
Я вспомнил этого человека, и кровь застыла в моих жилах.
Иршан.
Личный гладиатор принца Филиппа. Джаддианский маэскол. Мастер меча Пятого круга. Бывший сульшавар князя Констанса дю Оланте. На меня нахлынули воспоминания о сэре Олорине Милте, вспыхивая в черепе, как молния под облаками.
В гуле криков и аплодисментов я услышал, как он обратился ко мне с другого края округлой баржи, на которой мы стояли:
– Адриан Марло! Для меня честь встретиться с вами.
Раскинув руки, он низко поклонился. Это был жест чрезвычайного уважения, и я на миг забыл об императрице и бестолковых принцах. На миг между нами появилось взаимоуважение, возможное только между двумя воинами – воинами, которые должны были стать врагами, но сохраняли при этом воинскую честь.
– Я ваш большой поклонник, – признался он.
– Взаимно, мессир! – поклонился я в ответ. – Ваш орден всегда вызывал у меня восхищение.
– Мой принц решил, что я должен вас наказать, – сообщил он просто, развязывая узел мандии. – Я обязан выполнить его приказ.
– Попробуйте! – ответил я.
– Прекрасно! – улыбнулся во все зубы Иршан и отбросил ритуальное одеяние.
Ветер подхватил ткань и медленно опустил на воду, как парус.
– Наш бой – просто бизнес.
– А я думал, это искусство, – заметил я.
– И это тоже, – еще шире улыбнулся маэскол.
Загремели фанфары, флаги на стенах опустились.
Иршан двинулся по периметру платформы, как леопард вдоль границ клетки. За его спиной я увидел – а за своей услышал, – как в проходы, по которым мы сюда шли, вновь хлынула вода. Огромная баржа покачнулась.
Против такого соперника от копья было мало толку. Если бы мне противостоял хищник, то длина оружия могла бы дать мне преимущество. Но против маэскола, отличавшегося сверхчеловеческой скоростью и мастерством, копье было обузой. Мне нужно было проявить все свое умение, а оно было связано с мечом, не с копьем. Все маэсколы были эали аль’акран, джаддианскими палатинами, а в Джадде нормы регуляции генов были куда менее жесткими, чем установленные Капеллой. Он наверняка был быстрее, сильнее и выносливее меня.
Я метнул в Иршана копье. Мастер меча не стал отпрыгивать, уклоняться или блокировать его мечом или щитом – щита у него вовсе не было.
Он его поймал.
Маэскол поймал копье в считаных дюймах от своей груди.
– К чему эти игрушки, – произнес он под восхищенный вздох толпы. – Это не оружие для таких, как мы!
Он переломил древко о колено и выбросил в воду, сказав:
– Нападайте!
Если императрица хотела выставить меня на посмешище, то ей это уже удалось.
Я достал меч, поднял круглый щит и шагнул вперед с левой. Сэр Иршан сменил курс, приближаясь ко мне по дорожке. Где-то на верхнем ярусе колизея загрохотал огромный барабан, сотрясая воздух. Иршан вынул оружие – излюбленную джаддианцами кривую саблю.
– Покажите, на что способны! – усмехнулся он и, оказавшись на расстоянии удара, крутанулся; клинок со свистом разрезал воздух.
Я парировал удар щитом, но не сделал ответного выпада, держа меч у плеча. Оба клинка были острыми как бритва и с легкостью могли разрубить не только кожу и плоть, но и кость. Иршан отступил, шевеля губами, словно сделал для себя какие-то выводы. Затем он снова атаковал. Я встретил удар краем щита, подобрав локоть. Иршан никуда не торопился. Проверял меня. Играл со мной?
Выставив вперед левое плечо, он рубанул в направлении моей головы. Увидев возможность для контратаки, я вскинул щит и попробовал уколоть противника под мышку. Иршан словно растекся, с плавностью воды или дыма переместившись в сторону. Его клинок сверкнул, возвращаясь. Я успел парировать, поймать его плоской стороной меча и шагнул вперед, рассчитывая толчком щита сбить маэсколу равновесие.
Но противника там уже не оказалось. Пританцовывая, он отбежал далеко. Теперь между нами было несколько метров. Он приставным шагом двигался вдоль периметра баржи, держа меч высоко, напоказ. Толпа неистовствовала от восторга.
Он был быстр, но хуже защищен. Я не сомневался, что под белой рубашкой у него нанокарбоновая майка, которая, как и мой нательный комбинезон, могла отразить все, кроме самых точных ударов. А у меня был щит. Не лучшая защита, но лучше, чем ничего.
В ответ на выкрутасы джаддианца я вскинул свой меч. Колизей во второй раз потонул в восторженных криках. Мастер меча остановился и поклонился мне.
Ума не приложу, как он в мгновение ока оказался рядом со мной. Я смог лишь пригнуться и спрятаться за щитом. Меч стремительно ударил по щиту один раз, другой, третий. Я ударил над щитом и принялся теснить маэскола. Иршан отражал мои атаки с легкостью. Его контрвыпад прошел мимо, сбоку от меня. Ударив по сабле щитом, я махнул мечом поперек торса противника, рассчитывая рассечь зеленый камзол и проверить теорию насчет нательной брони.
Но Иршан прочитал мои намерения. Он не стал парировать удар, не стал и смещаться. Он махнул свободной рукой и отбил клинок плашмя голой ладонью. Это настолько поразило меня, что я не успел среагировать, когда джаддианец сократил дистанцию и толкнул меня изо всех сил, заставив потерять равновесие.
Я пошатнулся, огрызнулся и удивился, что Иршан не продолжил атаку. Он просто стоял, похлопывая саблей по колену.
– Неужели это все, что вы для меня припасли?! – воскликнул он, кладя кончик сабли на левое запястье и поднимая руки.
Ворча, я двинулся на него, держа меч так же высоко. Иршан наблюдал за мной с терпеливостью паука. Я сделал ложный выпад, вынудив его среагировать, и двинул краем щита. Он блокировал удар левой рукой.
– Какой вы осторожный! – не прекращал Иршан. – Я ожидал большей смелости!
Вместо ответа я вновь ударил щитом. Иршан парировал и махнул саблей, метя в глаза. Мой меч был наготове. Я размашисто опустил его, придержав локоть, чтобы не зацепить клинок Иршана. Грудь джаддианца была открыта, и я воспользовался шансом. Мой меч нашел плоть, но отскочил от нее.
«Броня, – подумал я, увидев в прорехе серебряный блеск. – Ну и ладно».
Маэскол прижал руку к груди и рассмеялся.
– Jaja! – воскликнул он. – Ну наконец-то!
Не нравился мне этот парень. Слишком наигранно он улыбался.
Он махнул саблей от правого бедра к левому плечу. Я отразил удар мечом и, выставив ногу вперед, сделал контрвыпад, но Иршан уклонился и наступил мне на ногу. Если бы не защищенный металлом ботинок, он мог бы сломать мне свод стопы. Я снова попытался отпихнуть его щитом, но маэскол как бы развеялся, подобно искре на ветру, и снова перешел в наступление.
Но я тоже был быстрее и сильнее обычного человека. Все палатины рождаются с обостренными рефлексами, с лучшей связью двигательной области коры полушарий и спинного мозга и с бо́льшим числом нервных клеток и окончаний в нем самом. Пусть мое сознание едва было способно уследить за клинком Иршана, нервные окончания сами реагировали на атаки, посылая сигналы от глаз в мозг. В каждом моем парировании ощущались годы тренировок. Если вы когда-нибудь натыкались на змею и отпрыгивали от нее, прежде чем понимали, что перед вами змея, значит вы знаете, что я имею в виду. Иногда тело соображает быстрее мозга, а для палатинов это верно вдвойне.
Но мне все равно приходилось отступать по пустой барже к краю. Платформа была широкой и почти не колебалась, но у края я почувствовал, как ноги подкашиваются и теряют устойчивость. Но я держался, отбивая стремительный клинок мастера выверенными движениями меча и щита.
Иршан не переставал улыбаться, но я заметил, что его зубы под пышными усами крепко стиснуты. Я тоже проверял его насколько мог.
«Ты отступил достаточно».
Мне вспомнились слова из давнего детского урока. Мне доводилось сражаться с более быстрыми и сильными противниками. С Иубалу. С демоном Эринии. Даже с отцом Калвертом на Воргоссосе. Эти существа были столь стремительны, что становились почти невидимы. Их не брала даже высшая материя. Каким бы мастером ни был Иршан, он не был им ровней.
Его сабля чиркнула мне по ребрам, оставив белую царапину на черной керамике. Огрызнувшись, я ударил по его клинку локтем и вломил щитом в челюсть. У Иршана перехватило дыхание, и он отшатнулся. Сабля задела меня за бок и выпала из его руки. Маэскол потянулся за ней, но я пнул ее подальше. Я надеялся, что она упадет в воду и поединок окончится, избавив меня от унижения, но слишком поторопился, и удар вышел немного неуклюжим. Клинок остановился в паре ярдов от края.
– Noyn jitat! – выругался Иршан, потер подбородок и сплюнул на платформу; мне показалось, что в слюне была кровь. – Позвольте напомнить, какая это честь для меня. Быть здесь. Драться с вами.
Мне было не до разговоров. Я просто кивнул.
– А вы немногословны! – заметил он, к моему изумлению принимая свободную боксерскую стойку. – Мне говорили, что вы превосходный оратор.
Он отвлекал меня.
– Молчите? – Он ударил себя в грудь обеими руками. – Ладно. Держите свои секреты при себе. Epa!
Нападать на безоружного, пусть и маэскола, казалось неспортивным. Но мне было не до приличий. На меня смотрели Мария Агриппина и добрая половина высших лордов Империи, – по крайней мере, так казалось. Я не стал набрасываться на мастера меча, выдерживая дистанцию и постепенно приближаясь к тому месту, где осталась его сабля.
Иршан разноцветным пятном рванулся вперед. Я выбросил навстречу меч, но он отбил его в сторону ладонью и направил хук в мой незащищенный подбородок, заставив отшатнуться. Перестроившись, он ударил ребром ладони в сочленение между пластинами доспеха сбоку, едва не сломав мне грудную клетку. Тяжело дыша, я отскочил, не глядя отмахиваясь мечом. Но Иршан раз за разом блокировал мои удары наручами, с каждым успешным блоком действуя все быстрее. Он снова отбил клинок ладонью – как это вообще было возможно? – и схватил меня за запястье, остановив мой меч между мной и собой. Подстроившись под мою левую руку, он едва не обнял меня, пытаясь вырвать меч. Я лишь отчаянно молотил его левой рукой по спине. Но, чуть пригнувшись, я смог завести клинок за его ногу и дернул на себя, повалив маэскола на землю. Толпа взревела. Я замахнулся для удара, но Иршан взбрыкнул одной ногой, затем другой. Одним пинком он блокировал меч, другим зацепил край моего щита, и крепления ослабли. Иршан изогнулся и вскочил на ноги, с разворота сбив щит с моей руки. Щит прокатился по платформе, стуча по дереву… и свалился в воду.
Стараясь не останавливаться и не позволять отчаянию укорениться в сердце, я атаковал джаддианца, размахивая мечом так резко, что клинок превратился в размытое белое пятно. Иршан уклонялся от ударов, как танцор, как цирковой артист от ножей. На последнем замахе я развернул меч и сбоку огрел противника рукоятью. Иршан пропустил следующий удар, но клинок чиркнул по броне под одеждой, не причинив вреда. Улучив момент, маэскол двинул мне по лицу и, атакуя с удвоенной силой, врезал по уху, схватил за волосы и завалил на бок.
Я потерял равновесие и упал, чувствуя, как рвутся волосы и кровь течет по шее. Кривясь от боли, я секунду пролежал на земле. Когда острая боль угасла, уступив место ноющей, я увидел, что Иршан стоит в десяти шагах от меня.
В руке у него снова была сабля.
Он больше не улыбался.
– Должен сказать, я разочарован. – Он привычно положил саблю плашмя на запястье вытянутой руки. – Неужели это все, на что вы способны?
Толпа стихла, и голос маэскола, усиленный микрофонами летучих камер, громко разносился по всему колизею.
– Поднимайтесь! Вставайте и сразитесь со мной!
Он махнул саблей, описав в воздухе дугу, и оскалился. Я заметил на зубах кровь. После моего удара рукоятью одного зуба маэскол недосчитался.
– Поднимайтесь!
Я встал. В голове стучало, и я чувствовал, что с каждым ударом теряю кровь. Но, нащупав пальцами рану, я убедился, что она не слишком серьезная.
– Сдавайтесь, если хотите! – продолжал Иршан. – Никто не упрекнет в этом столь великого человека! Склонитесь с достоинством.
Таков был план Агриппины? Заставить Полусмертного умолять о пощаде в Колоссо? Опозорить, унизить меня перед миллионом самых могущественных мужчин и женщин Галактики? Ради чего? Из-за Селены, разумеется, и Александра. Ненависть Браанока была порождением классовой неприязни босяков к нобилям. Императрица, несмотря на всю свою власть, не отличалась от него. Как и Бурбон, как и представители других домов, не приспустивших флаги, она не могла ни смириться с тем, что ее зятем должен был стать бывший изгой, ни простить меня, как простил Александр. Унижение на арене должно было стать моей политической кастрацией, лишить меня статуса, привести к роспуску Красного отряда и краху всех моих мечтаний. Возможно, меня все равно допустили бы в Совет и позволили жениться на Селене, но окружающие до конца моих дней посмеивались бы над Героем Аптукки, побитым в колизее наемным бойцом пропитого и недалекого принца Филиппа. Вероятно, Валку бы выслали с Форума, а Лориана вновь посадили писарем. С Бандитом, Айлекс, Корво и остальными расплатились бы и выслали – без корабля – обратно во фригольды, где им пришлось бы сражаться за свою жизнь. И главное: жертвы Смайт, Гхена и тысяч других людей оказались бы напрасны. Моя собственная смерть оказалась бы напрасной. Мое воскрешение. Мои видения. Моя мечта.
Все это пронеслось в моей голове за миг – тот миг, что понадобился, чтобы встать.
Но я встал. Встал, взял меч и нацелил в сердце Иршану. Повинуясь какому-то импульсу, я вспомнил сьельсинов и их полосатые маски и провел большим пальцем под левым глазом, прочертив алую полосу.
Когда я был маленьким, сэр Феликс заставлял меня стоять с мечом в вытянутой руке в течение нескольких минут, а впоследствии – часов. И я не сомневался, что сейчас в терпении превосхожу любящего покрасоваться маэскола.
Так и оказалось.
Он бросился на меня, атакуя с замахом. Оставшись без щита, я блокировал его саблю мечом, но он вдруг выронил ее, подхватил другой рукой и рубанул. Кончик задел мой доспех, оставив на старой эмали новую царапину. Следующий удар был направлен мне в лицо. Я махнул мечом горизонтально, отбив выпад, но тут нога в туфле пнула меня в колено. Комбинезон защитил связки и не дал им порваться, но я все равно запнулся и отшатнулся от нового удара, который задел мою руку. Рука Иршана и его сабля слились в расплывчатое пятно. Атака шла с такой скоростью и точностью, что мой разум невольно принялся восстанавливать в памяти картинки боя с Иубалу.
Теперь маэсколу было не до смеха. От его нарочитой веселости не осталось и следа. Сабля подцепила мой набедренник и порвала тунику вместе с нательным комбинезоном. Я почувствовал, как комбинезон сжимается, чтобы остановить кровотечение, и поморщился. Такой удар требовал большого мастерства. Разрубить армированное волокно было весьма непросто.
Но восхищаться и размышлять о технологиях было некогда. На театральные жесты времени тоже не было.
Сабля джаддианца просвистела в направлении моей головы. Клинок я отбил, но не успел блокировать удар пяткой в раненое бедро. Нога подкосилась, и я упал на колено перед Иршаном. Я ткнул мечом наобум, надеясь попасть в печень. На то, чтобы ранить, рассчитывать не приходилось, хотя сильный удар мог опрокинуть противника. Но Иршан изогнулся, и мой клинок лишь зацепил его короткий камзол.
Его рука… его рука схватила мою вместе с рукоятью меча и выкрутила, заставив опуститься на колени.
Я понял, что маэсколу велели меня убить. Его послали не для того, чтобы унизить меня, а для того, чтобы избавить Галактику от Адриана Марло.
Должно быть, я разозлил императрицу сильнее, чем думал.
Толпа восхищенно вздохнула и принялась бурно приветствовать Иршана, когда тот вырвал из моей руки меч и отбросил его. Я услышал слабый всплеск. Иршан взмахнул саблей. Пусть я и не видел его лица, но знал, что он обратил взор к императрице и кронпринцу Аврелиану, к Селене и Александру, Титании и Вивьен, Рикарду и своему хозяину Филиппу, ко всем остальным членам императорской семьи. Я знал, что он ждет вердикта. Пальцы вверх или вниз. Миллион глоток неистово орали. Тысячи труб гудели.
Самое время было появиться императору и прекратить это безумие. Бесспорно, я достаточно настрадался. Сжав кулаки, я почувствовал, как врезалось в плоть кольцо Валки. Я не боялся. Умерев однажды, я перестал бояться смерти. Быть может, те силы, что вернули меня к жизни в саду Кхарна Сагары, сделали бы это вновь.
А может, я бы вернулся к жизни сам.
Иршан кое о чем забыл.
Он забыл о моем кинжале.
Свободной левой рукой я выхватил предназначавшийся для парирования кинжал и вонзил джаддианцу в стопу. Я почувствовал, как острие пробило деревянное покрытие платформы, и услышал, как Иршан взвыл от боли. Его пальцы разжались лишь на миг, но этого было достаточно. Я вскочил и схватил отбивающегося маэскола обеими руками за запястье. Второпях я забыл о кинжале, и мой противник ненадолго остался прибитым к настилу.
Двое окровавленных мужчин сцепились за единственный оставшийся на арене колизея клинок. Борьба была недолгой. Джаддианец выронил саблю, и, схватив ее двумя руками, я отскочил назад. У меня не было времени мешкать и раздумывать. Даже раненый и хромой, маэскол был опасен. Слишком опасен, чтобы оставлять его в живых. Я взмахнул саблей – его саблей, – чтобы нанести смертельный удар, смутно вспоминая, как другого человека убили его собственным мечом.
История повторяется. Исторические эпизоды дублируются.
Но не всегда.
Иршан даже не попытался заблокировать удар. Не «растворился», как прежде.
Он сунул руку в карман камзола.
Вспыхнул, расцвел бледно-голубой свет, подобный лунному.
Мой удар встретил клинок из высшей материи, разрубив керамическую саблю надвое. Я толком не успел подумать, разложить в уме произошедшее.
Высшая материя была в Колоссо под строгим запретом.
Но наш бой был не по правилам Колоссо. Иршан не был моим оппонентом.
Иршан был наемным убийцей. Но кто его нанял?
Все случилось так быстро, за полсекунды. Даже обломок сабли не успел еще упасть на настил.
Император так и не появился.
Неостановимый меч маэскола метнулся к моим глазам.
В отчаянной попытке спастись я выбросил вперед руку.
Левую.
По толпе пронесся крик изумления.
Иршан остолбенел.
Высшая материя разрубила наруч, как сквозь масло прошла через кожу, мясо и сухожилия и остановилась… остановилась, встретившись с искусственной костью Кхарна Сагары. Протез был адамантовым, из того же материала, из которого делали фюзеляжи звездолетов. Фюзеляжи звездолетов и броню Возвышенных. Зрители пришли в недоумение. Высшая материя на арене? И броня Марло ее остановила?
Тут они заметили, как из моей руки, из перерубленных маэсколом вен, хлещет кровь. И закричали.
– Полусмертный! – Возгласы повторялись все громче. – Полусмертный! Полусмертный!
Оцепенение Иршана длилось не больше секунды. Прихрамывая, он замахнулся снова, и я опять заблокировал удар левой рукой. От гула толпы сотрясалось все вокруг, даже чайки, гнездившиеся на верху башен, улетели. Иршан сделал колющий выпад, но я поймал его меч точно так же, как он поймал мое копье. Жидкий металл растекся по пальцам, я почувствовал, как рвутся мышцы, как хлещет кровь. Армированное волокно сжималось, чтобы защитить меня. Я шагнул вперед, не выпуская невероятно острый клинок. Джаддианец вытаращил глаза.
Обломок керамической сабли все еще был у меня в правой руке. Я не мешкал. Не спросил у императрицы ее вердикта. Просто всадил обломок в незащищенное место у основания шеи моего противника.
Как только Иршан выронил меч, высшая материя испарилась. Он повалился на меня. Я не смог его удержать, и он рухнул на землю с торчащим из шеи обломком. Кровь залила все вокруг.
Я прижал его коленом и забрал меч из высшей материи.
– Кому ты служишь? – спросил я.
Иршан не ответил.
– Говори, – потребовал я, – и я закончу твои мучения.
К нам приближались марсиане. Статические поля отключились, и на рампу высыпали люди. Мне нужно было убираться отсюда. Назад, в шаттл. На «Тамерлан». В безопасное место. Подослать убийцу прямо в колизей было смелым шагом, и заказчику, пусть даже им была сама императрица, нужно было замести следы, чтобы не допустить скандала.
– Императрица? – спросил я, нажимая сильнее.
Иршан молчал. Кровь лилась из его шеи и рта. Слишком много крови. Обломок должен был замедлить кровотечение, не ускорить. Что-то было нечисто.
– Императрица? – спросил я. – Она тебя подослала?
Мое колено провалилось. Грудная клетка Иршана разрушилась. Кровь хлынула из глазниц и уголков рта, закипая. Его лицо покрылось пузырями и потекло, как воск со свечи, на шее появились дыры. Мое колено целиком покрылось кровавым месивом, и я отшатнулся. Руки Иршана замолотили по настилу, разбрызгивая кровь и тающие ошметки плоти, кожа начала отслаиваться, как луковая кожура.
«Это не императрица, – подумал я, ошалело оглядываясь на марсиан, от топота которых платформа заходила ходуном. – Не императрица».
Я прошел мимо стражей, отмахнувшись от них рукой. Впереди был трап, по сторонам – вода. Оглянувшись напоследок на тело Иршана – на то, что от него осталось, – я практически съехал вниз.
Мой противник растаял. Его яркая одежда, его черные волосы покрылись красно-желтой жижей. Не осталось ни костей, ни кожи, ни жил. Только пустой армированный комбинезон, полосатые панталоны и ставшие коричневыми зеленые туфли.
Яд. Мощный яд.
Дисфолид.
Я был о нем наслышан, но никогда не видел, как его применяли. Несколько капель дисфолида могли растворить взрослого человека. Чуть больше – аждарха. У него было много названий. «Утопитель», «зеленая смерть», «поцелуй русалки», «яд святош». Последнее – из-за того, что он был инструментом Святой Земной Капеллы, изобретением Клироса, ее исследовательского бюро. В стародавние времена его вывели из яда древней, давно вымершей змеи[99] и за долгие века многократно усилили его эффективность.
Опять Капелла.
Я шел к гипогею, брызжа кровью, но никто меня не остановил. У ворот двое марсиан попытались, но я пригрозил им деактивированным мечом, и они отступили. Перед глазами по-прежнему стояли растекающееся лицо Иршана и проваливающаяся под моим нажимом грудь. Меня вырвало.
Должно быть, яд уже был в нем. Был введен в кровь в нанокапсулах, которые должны были по сигналу раствориться, если он потерпит неудачу.
Мне нужно было спешить к шаттлу. Я сам потерял много крови, и кто знал, не попал ли жуткий яд на мой доспех? Я запаниковал. Болевой шок? В ушах, словно колокольчики на сьельсинских копьях, звенели афоризмы Гибсона, и я изо всех сил пытался дышать ровно.
«Еще немного, еще чуть-чуть».
Я ковылял по платформе, борясь с ветром. Не помню, как дошел туда, как поднялся на лифте к парковке шаттла. Я прижимал изувеченную левую руку к груди. Кожа на голове пульсировала, колено болело. В правой руке, когда-то потерянной, было едва не убившее меня оружие. Пока я хромал, придерживаясь за перила, меня вдруг осенило. Если бы Кхарн заменил мою правую руку? Если бы Тихие не вмешались и не поменяли правую на левую? Я был бы мертв.
«Полусмертный! Полусмертный! Полусмертный!» – звучало в ушах.
Возгласы приносил ветер из колизея. А внутри меня гремели другие слова.
«Так должно быть».
Слова доносились из прошлого, и, услышав их, я попытался сжать пальцы искусственной руки. Той, что подменили Тихие. Догадка заставила меня замереть и прислониться к перилам. То ли я сходил с ума, то ли решил еще один фрагмент головоломки.
Неужели Тихие предвидели этот момент и подменили руку, чтобы спасти мне жизнь?
Шаттл стоял передо мной, похожий на черного жука со сложенными крыльями. Входной люк был открыт. На борту меня дожидались Сиран, пилот и несколько телохранителей, которым марсиане не позволили сопровождать меня. Я продолжил путь.
– Сиран! – крикнул я. – Сиран!
Но никто не отозвался.
Как меня выпустили с арены? Охраны должно было быть куда больше. Марсиане должны были меня остановить. Куда подевалась Сиран? Я поднялся по трапу, зовя ее, прижимая раненую руку к груди.
Шаттл был пуст.
Сиран не могла меня бросить. Кто угодно, только не она. Что-то было не так. Она не покинула бы пост, а если бы пришлось, то оставила бы кого-нибудь сторожить шаттл.
Тут даже мой затуманенный разум сложил два и два. Мне позволили уйти. Меня вновь охватила паника, но я отмахнулся от ее цепких пальцев.
– Сиран!
Я заглянул в кабину и увидел пилота.
Мертвого.
Развернувшись, я бросился бежать, на ходу ища на поясе активатор щита, которого не было.
Я едва успел.
Шаттл взорвался. Барабанные перепонки лопнули; меня подбросило в воздух и швырнуло на десять ярдов. Ума не приложу, как я не свалился в бездну.
«Сиран мертва», – подумал я напоследок.
Паллино пережил нападение ирчтани. Валка пережила нож-ракету. Но третья попытка увенчалась успехом. Я ударился плечом о бетон, доломав и без того израненную руку. Перед глазами побелело от боли, в ушах не прекращался звон.
Я смутно услышал, как кто-то зовет меня:
– Адр! Адр!
«Не Адриан, – подумал я. – Не Полусмертный».
Мне снилось тепло и красный цвет. Помню, как плыл куда-то. Помню приглушенные голоса. Искаженные лица. Гул хирургических инструментов.
Мое сознание погрузилось в темноту, в глубокую воду и чернильную мглу под ней, мимо спящих белых рук, зеленых глаз и кровавых воспоминаний. Я снова умер? Нет. Воды моего разума были темными, но Ревущая Тьма была темнее. Я дрейфовал, невесомый, и вот! Передо мной шла похоронная процессия, сияя в черной пустоте моего сна. Семь лордов несли семь погребальных урн, в которых навсегда были заспиртованы органы: глаза и сердце, желудок и печень, легкие и спинной мозг – и, наконец, головной мозг. Не знаю, куда они шли и чьи внутренности несли. Впереди возникла белая арка, пронзив тьму призрачным светом. Арка Тита? Или арка масок из Обители Дьявола? Перед глазами помутилось, арка расплылась, раздвоилась, как в глазах пьяницы.
Процессия прошла между двумя арками, не войдя ни в одну.
– Едва не умер.
– Потерял слишком много крови…
– Не знаю, как он вообще оставался в сознании.
– Очнулся.
– Правда?
– Посмотри на энцефалограмму.
Но тут тьма вновь разверзлась.
Я лежал в постели, к правой руке была подключена капельница, ниже пояса – калоприемник и катетер. Голова трещала. Левая рука была замотана черным коррекционным пластырем, пальцы обездвижены шиной и разведены.
Ноги шевелились, и, сочтя это хорошим признаком, я попытался сесть.
Меня остановила маленькая и теплая рука. Рука, покрытая тонкими полосами и завитками татуировок.
– Ты забыл, – раздался любимый голос, – что мы не должны чередоваться?
Она улыбалась мне, несмотря на темные круги под глазами и растрепанные немытые волосы.
– Вообще-то, ты должна спать, – слабо усмехнувшись, прохрипел я.
Валка пропустила это мимо ушей.
– Доктор Окойо говорит, что ты почти поправился. Пришлось поместить тебя в регенерационный резервуар на несколько недель, чтобы заново сшить мышцы, которые ты порвал во время своих выкрутасов. Повезло, что жив остался.
– Резервуар? – Это объясняло, почему мне казалось, что я плыву. – А тебя зачем разбудили?
Ксенолог наклонилась надо мной, вглядываясь золотистыми глазами в мое безусловно жутко выглядящее лицо.
– Я тоже рада снова тебя видеть, anaryan. – Она легонько сжала мою руку и отпустила. – Когда Сиран притащила тебя, Корво решила меня разбудить.
– Сиран? – тупо переспросил я.
Должно быть, ослышался. Сиран погибла. Я хорошо помнил пустой шаттл и мертвого пилота.
– Она жива?
Короткий кивок. Валка вернулась на место.
– Когда началась всеобщая паника, она побежала к колизею. Видимо, вы разминулись.
– Я думал, она погибла… – произнес я. – Шаттл…
– Злоумышленники воспользовались суматохой, чтобы подложить бомбу.
– Капелла, – сказал я, безуспешно попытавшись потереть глаза правой рукой. – Императрица. Возможно, все вместе.
Я хотел рассказать обо всем, что случилось после того, как инквизиция пришла на «Тамерлан». Валка очень много пропустила.
– Бурбон, – добавил я. – Это все Августин Бурбон. Он использовал Браанока. Капеллу. Этот яд…
Я понимал, что сказанное мной может показаться бредом, но она должна была понять.
Валка кивала.
– Я видела. Лориан пришел к выводу, что это яд, которым пользуются в Капелле. Запись демонстрировали по всей столице. Думаю, и на других планетах тоже. – Она криво улыбнулась и добавила с легкой насмешкой: – Говорят, что Дьявола никакой меч не берет.
Я хохотнул и тут же пожалел об этом, потому что голова загудела.
– Неплохо, – ответил я ужасно слабым голосом. – А что императрица? Она хотела меня унизить, но план провалился.
Мария Агриппина хотела разрушить мою карьеру, показать всей Галактике, что Полусмертный герой Аптукки был самозванцем, жалким карьеристом, извращенцем, сношающимся с гомункулами и чужеземными колдунами. Вместо этого я поднялся еще выше.
«Дьявола никакой меч не берет…»
За недели запись моей дуэли с Иршаном посредством телеграфа народного просвещения разошлась по всем магнархиям и провинциальным столицам Империи, а оттуда – по локальным инфосферам на все планеты, спутники и станции.
«Он может остановить высшую материю голыми руками», – пошел слух.
Но кто направил клинки на Адриана Марло? Императрицу и Бурбона обвинить было нельзя. Значит, свалим все на экстрасоларианцев. Адриан Марло установил, что экстрасоларианцы несут угрозу Империи, и те захотели его убить. Джаддианский маэскол, с которым дрался Марло, был оборотнем, гомункулом-убийцей, внедрившимся во дворец под чужой личиной. Яд, которым он отравился, был заложен в его тело хозяевами-экстрасоларианцами на случай неудачи или раскрытия имперскими службами.
– Император отмалчивается? – спросил я.
– Выступил с извинениями, – ответила Валка. – Сказал, что неотложные дела не позволили ему раньше узнать, что происходило в колизее.
– Неотложные дела? – Я догадывался, о чем речь. – В легионах? В военном министерстве?
Молчание Валки я расценил как утвердительный ответ.
– Хорошо придумали, – заключил я.
– Думаешь, императрица в сговоре с военным министром?
– Готов поставить на это мою левую руку, – ответил я и наконец сел.
Валка приподнялась, желая мне помешать, но я остановил ее жестом и сказал:
– Хотя если подумать, то лучше правую. Левая сполна себя окупила.
– Не понимаю, зачем ей это.
– Из-за тебя, – закашлявшись, ответил я.
Заметив на лице Валки искреннее удивление, я взял свои слова обратно и пояснил:
– Из-за ее детей, Александра и Селены. Императрица считает, что я опасен для них и для всей семьи в целом. Наверное, для всей чертовой Империи. Она не хочет, чтобы я учил ее детей и уж тем более женился на них.
– А я тут при чем? – Валка переминалась с ноги на ногу.
Я отвернулся и увидел на глянцевой белой стене ее отражение.
– При всем, Валка, ты ведьма. А я, соответственно, ведьмин любовник. Императрица не хочет, чтобы рядом с ее детьми был такой человек. – Я почувствовал, что Валка хочет возразить. – Но дело не в тебе одной. Лориан, Айлекс. Ирчтани, все чертовы норманцы… Воргоссос и вот это тоже. – Я тщетно попытался поднять левую руку. – Не важно, что в руке нет искусственного интеллекта. Она с Воргоссоса, поэтому я тоже колдун, по крайней мере по мнению некоторых.
Прекратив бубнить, я покачал головой.
Доктор снова села.
– Если мы докажем ее причастность, что нам это даст? Вам, нобилям, убийства постоянно сходят с рук.
– Не нужно ничего доказывать, – ответил я, удивившись ее холодности. – Я и так знаю, что это они.
Я рассказал ей о стычке с Бурбоном после заседания Совета и разговора с Кассианом Пауэрсом.
– После такого он может расписаться на том ноже-ракете.
– Как и на приговоре сэру Лоркану, – сказала Валка.
– Его казнили?
Валка нахмурила лоб:
– Отдали Капелле вроде бы. Лориан где-то слышал, что его сослали с Форума. В бастилию на каком-то из спутников.
– Хм… – только и произнес я.
Набрав на консоли команду, я перевел спинку кровати в вертикальное положение. Сидеть без опоры было слишком утомительно. Значит, сэр Лоркан был жив. Вероятно, его заморозили и положили в кубикулу до тех пор, пока Капелла или его величество не решат, как с ним поступить. Возможно, лет через сто или двести его разморозят и приговорят. Не к повешению или Белому мечу – через столько лет никто этого не потребует. Его сошлют на Белушу или Малый Паг, где он с комфортом проведет остаток дней в должности тюремного надзирателя.
А Бурбон? Лорд Августин Бурбон останется безнаказанным. Он же великий лорд Соларианской империи, кузен самого принца Шарля, потомок королей, неприкасаемый, почти как сама императрица.
От одной мысли об этом я заскрежетал зубами.
Возможно, Валка попала в точку насчет нас.
– А где Лориан? – спросил я, возобновляя дискуссию.
– Где-то здесь, – удивленно моргнула Валка. – Привести его?
– Нет. Не надо, – ответил я. – А вот Сиран я бы повидал. Валка, я ведь думал, что она мертва. Как и… – Я не нашел в себе сил произнести «ты», но по лицу Валки понял, что она догадалась. – Это уже третий случай, считая Паллино. И не считая… всех остальных. – Заговоры против меня едва не привели к гибели трех человек. – Другие не должны платить за то… что я есть. Можно ли говорить, что мое… наше дело по-прежнему правое?
Валка ответила не сразу. Помедлила. Мне даже показалось, что я задремал, оставив ее наяву.
– Адриан, я вообще не знаю, чем мы сейчас занимаемся, – сказала она наконец тихо и устало.
Повисшую тишину нарушал лишь писк медицинского оборудования, раздававшийся в такт стуку в моей голове. Восстановленными ушами я слышал, как бьется мое сердце. Мне было больно смотреть на блеклый свет и белые стены медики. Я зажмурился, мысленно пожелав вновь отправиться в чернильную темноту сна.
По крайней мере во сне, пусть и кошмарном, был покой.
– Я думала, что мы отправляемся с Эмеша за миром, – продолжила Валка. – Теперь мы участвуем в войне. Войне, которой могло не случиться, если бы не Бассандер Лин и Хауптманн. И если бы ты не убил Нобуту, – закончила она еще тише.
Я задержал дыхание, а с ним – возражение. Лишь фыркнул, пустив безмолвное ругательство по ветру.
– Это несправедливо. Валка, ты была там. Видела, что они творили. Почему ты прощаешь их за то, что они такие, какие есть, но не можешь простить меня за то, что я палатин? – В горле запершило, и я закашлялся, потом спросил: – Ты совсем не веришь в людей?
– Как ты можешь такое говорить?
Мои глаза были закрыты, но я почувствовал на себе ее взгляд.
– Адриан, они пытались убить тебя по меньшей мере трижды!
– Меня хотел убить Августин Бурбон. Или императрица. Или они оба. Или Капелла. – Я осознал, что повторяюсь, поэтому на миг замолчал. Собравшись с мыслями, продолжил: – Валка, они – не все человечество. Лишь его малая часть. В них я и сам не верю. Но я верил в Смайт и Кроссфлейна. В Гхена. Я верю в Корво, Лориана и команду. В Сиран, Паллино и Элару. – Я потянулся к Валке. – И в тебя.
Она взяла меня за руку.
– Не знаю, за что мы теперь сражаемся, – продолжил я, – но точно знаю, что сражаемся против них. Против сьельсинов, против экстрасоларианцев. Против Капеллы, Бурбона, императрицы – если они и дальше будут вставать у меня на пути.
Я снова умолк. Мы сидели неподвижно.
– Валка, я вернулся из мертвых. Ты сама видела. Как я могу прекратить сражаться?
Наконец – в кои-то веки – у нее не нашлось, что мне ответить.
Наверное, я задремал, пусть и показалось, что лишь на секунду сомкнул веки. Повернувшись в ожидании ответа, я увидел, что Валка спит. Она казалась старше – хотя фактически я теперь был старше ее, поскольку провел много лет странствий бодрствуя. Протянув здоровую руку, я пробежался пальцами по татуировкам Валки, погладил колено. Она дернулась.
– Иди поспи, – шепнул я. – Со мной все будет хорошо. А ты выглядишь так, будто несколько дней голодала.
– Ничего страшного, – сонно ответила она, выпрямляясь.
– Иди уже, – сказал я.
Она встала и сняла с крючка свой винно-красный камзол. Я попытался шлепнуть ее, когда она проходила мимо, и она грозно взглянула на меня.
– Рада, что тебе настолько лучше, – сказала она с напускной издевкой и, заправив волосы за ухо, наклонилась меня поцеловать.
– Не успеешь и глазом моргнуть, как меня выпишут, – игриво улыбнулся я, когда она выпрямилась.
Валка подошла к двери и нажала на кнопку.
– Попроси Сиран зайти, – сказал я вдогонку; мне хотелось убедиться, что та в самом деле жива. – Мне нужно ее увидеть.
– Конечно, – с понимающей улыбкой ответила Валка.
– И еще! – воскликнул я.
Валка уже перешагнула через порог, но остановилась.
Я мрачно добавил:
– Пришли ко мне Бандита.
– Сэр, подождите здесь. Его величество принимает Совет. Вас скоро пригласят.
Безволосый придворный сервитор поклонился и оставил меня в компании четверых рыцарей-экскувиторов. Мы ждали снаружи сада воды, где император когда-то поручил мне взять Александра на Гододин. Мои безликие спутники не шевелились, в их зеркальных доспехах отражались золотая филигрань и белая штукатурка, алые ковры и коринфские колонны. Каждый держал перед собой сияющий бледно-голубым светом меч из высшей материи. Я заглядывал в их пустые визоры, но они не реагировали даже на это. Уже не в первый раз я задумался, были ли ближайшие стражи императора людьми. В Древнем Риме элитные бойцы-преторы зачастую были не только защитниками императоров, но и их главными противниками, находились настолько близко к трону, что тот, кто на нем сидел, в равной степени был их хозяином и пленником.
Прищурившись, я вгляделся в отражение на маске рыцаря.
«Гомункул», – подумал я, вспомнив джаддианских мамлюков – дешевых солдат-клонов, которыми набили армию, чтобы не уступать нашим легионам по численности. Я не был уверен в своей правоте, но будь я императором, то позаботился бы, чтобы мои личные телохранители, которым я вверяю всю свою семью, были безоговорочно верны. А как добиться этого наверняка? Только вырастить их для единственной цели. Устранить из их мозгов любые помыслы о неповиновении.
Какой еще противовес найти для Марсианской стражи, демонстративно составленной из полноценных людей?
– Сэр, у вас есть имя? – спросил я экскувитора.
Он промолчал.
Заскучав, я принялся разглядывать старинные картины на стенах. Ближайшая изображала пылающий древний город на фоне громадных белых пирамид, пронзающих облака. У реки, рядом с ратушей, стояли руины светлого георгианского собора, увенчанного бронзовым полумесяцем. Пылали даже сами небеса. Улицы кишели крошечными фигурками, огонь пожирал все, вдали виднелось грибовидное облако – вестник ядерной катастрофы.
Приблизившись, я прочитал на крошечной табличке: «Падение Лондона, или Реконкиста».
Ниже было указано имя художника и дата написания. Рамке – прекрасно сохранившейся в вакууме под стеклом – было более двенадцати тысяч лет. Тогда я еще не знал, что такое Лондон, но узнал пирамиды и начертанную на них белую звезду с красно-синим контуром.
Мерикани.
Картина изображала Вильгельма Адвента, короля, вернувшегося на Землю, чтобы разрушить машины и их создателей. На ней было показано освобождение людей от их собственных созданий, деймонов, которые должны были служить нам, а в итоге поработили нас. Рядом на не менее старом полотне Бог-Император был изображен стоящим на разбитом кубе, как принято на всех его иконах. Здесь из куба выползала змея навстречу своей смерти от меча Вильгельма.
За спиной задрожали железные ворота, и появилась небольшая группа логофетов в черно-серых одеяниях. С ними были зеленые схоласты и лорды министры. Принц Гектор на ходу кивнул мне. Леда Аскания улыбнулась, Петер Габсбург легким жестом отдал мне честь. Все торопились по новым делам. Один человек, завидев меня, поспешно двинулся в противоположном направлении.
– Лорд Августин! – окликнул я, останавливаясь рядом с группой.
Лорд министр военных дел обратил ко мне свой лунный лик, прищурив глазки. Нащупав серебряные застежки на левой руке, я снял кожаную перчатку и припал на одно колено перед лордом Августином.
– Я хочу вас поблагодарить. Насколько мне известно, вы вызвались лично расследовать дело о покушении на меня.
– Я… – Министр военных дел покосился по сторонам.
Кассиан Пауэрс, Гарен Булсара и несколько младших логофетов остановились посмотреть, что будет.
– Не стоит благодарности, лорд Марло, – сказал Бурбон. – Ужасное происшествие. Просто ужасное. Втянуть в такое принца Филиппа и нашу ненаглядную императрицу… Мы обязательно поймаем заказчиков. Им не удастся долго от нас скрываться.
Криво улыбаясь, я поднял левую руку ладонью вверх. На пальцах сияли кольцо Аранаты и перстень из слоновой кости. Это был понятный всем жест, которым рыцари клялись в верности лордам. Мои пальцы и ладонь были покрыты свежими шрамами от клинка Иршана – белыми, почти серебристыми в лучах проникающего сквозь садовую решетку солнца. Выше, к локтю, тянулось еще больше длинных, ярких шрамов.
Чувствуя давление зевак, министр подал мне руку. Я пожал его мягкие пальцы так, чтобы он почувствовал решетчатую структуру моих искусственных костей, и поцеловал его перстень с лилией. У Бурбона чуть глаза на лоб не вылезли.
– Я буду молиться за ваш успех, – сказал я с улыбкой. – Пусть негодяй получит по заслугам.
Августин Бурбон поспешно убрал руку.
– Ваша рука… – произнес он, потирая свою. – Что вы такое?
Пришел мой черед щуриться.
– Лишь то, чем меня считают, милорд, – ответил я. – Ручной демон императора. Его слуга.
Я поднялся и поправил белый плащ, радуясь, что выбрал его для аудиенции с кесарем. Поймав взгляд военного министра, я, не моргая, посмотрел ему в глаза. К чести Бурбона, он выдержал это целых две секунды. Но не более.
Он понял, что я все знаю, и прикосновение нечеловеческой руки напугало его. С этим он ничего не мог поделать. Инквизиция уже изучила мою руку и дала добро.
– Я… Хорошего вам дня, лорд Марло.
Он повернулся и ушел.
Я заметил, что похожий на филина лорд Пауэрс наблюдает с грустной улыбкой.
– Простите, мой мальчик, – сказал он, отсалютовав мне, и, не сказав больше ни слова, отправился с лордом Гареном по своим делам.
За что я должен был его простить?
Я посмотрел всей компании вслед и, когда они подошли к дальней арке, окликнул:
– Лорд Августин!
Толстый министр замер и невероятно медленно повернулся ко мне. Я хотел его напугать, хотел, чтобы мой взгляд преследовал его до скончания дней. Я просто сурово смотрел, широко открыв глаза и не моргая. Мне невольно вспомнился взгляд, которым отец награждал меня в детстве. Холодные лиловые глаза, сверкающие при этом, как самые синие звезды. Я сложил под плащом пальцы, выставив указательный и мизинец в направлении министра. Примитивный магический жест, древнее проклятие.
В конце концов, я же демон.
«Не забывай обо мне», – подумал я.
А разве он мог забыть?
При виде меня, глядящего с хищностью ястреба, Бурбон побледнел как сама смерть, развернулся и поспешил прочь.
Сады ничуть не изменились – все те же белые колонны с раскрашенными капителями, концентрическими квадратами расставленные вокруг мраморного водоема, в котором цвели белые и розовые лотосы вперемешку с лазурными глазками кувшинок. Пол и арки у дальней стены внутреннего двора покрывали мозаики. Над всем возвышалась фреска, изображающая икону Красоты: обнаженную златовласую женщину на троне в виде алой раковины.
Сопровождаемый экскувиторами, я приблизился и поклонился перед его величеством так низко, как только мог, приложив левую руку в перчатке к сердцу, а правую отставив в сторону.
– Лорд Марло, встаньте, – сказал кесарь. – Как вы себя чувствуете?
Вильгельм Двадцать Третий сидел на деревянном стуле-савонароле и внимательно рассматривал меня зелеными глазами.
– Достопочтенный кесарь, я здоров, – ответил я.
– Кажется, вы притягиваете неприятности везде, где появляетесь, – произнес император, продолжая изучать меня, как экспонат, как образец какой-нибудь слизи под микроскопом мага.
Я открыл рот, чтобы возразить, но он остановил меня взмахом руки в бархатной перчатке.
– Я знаю, что вина за конкретный инцидент в значительной степени лежит на моей дорогой жене и дураке-сыне, – продолжил он, – но нельзя поспорить, что вы – проблема, которую не просто решить политическими методами.
Он подпер голову кулаком.
Я не осмеливался ответить. Ответ означал бы, что я обвиняю императрицу, Капеллу и назначенного самим императором министра военных дел. Независимо от того, были ли обвинения правдивы, за них меня могла ждать смерть. Умирать я не хотел. А ошибиться – тем более.
К счастью, император еще не закончил.
– Мы не уверены, кто вложил меч в руку того маэскола и кто приказал охране колизея бездействовать. Августин и марсиане утверждают, что найдут виновных, но тем не менее мы решили последовать рекомендациям Совета и отпустить вас.
– Отпустить? – изумленно переспросил я.
– Не с нашей службы, – уточнил император. – Вы останетесь Викторианским рыцарем. Но это недоразумение на арене… Вы понимаете, что натворили?
– Выжил, ваше сиятельное величество, – не удержался я от ответа.
– Не ерничайте передо мной, Марло! – прогремел голос императора. – Я терпел ваши выходки столько лет, потому что вы приносили результат. – В гневе он снова забыл про царственное «мы». – Но эти результаты превратили вас в ходячий громоотвод. Вы задумывались, что смерти вам может желать сама Капелла?
– Да, ваше величество, – поклонился я.
– Понимаете, в каком положении оказываюсь я, защищая вас? – спросил он.
– Да, ваше величество.
– Правда? – Вильгельм поднялся и встал около трона, едва не срываясь на крик. – Наша цивилизация стоит на двух ногах. Одна – это я, другая – Капелла. Что будет, если одна нога подобьет другую?
Ответ был очевиден. Мы упадем.
Я лишь поклонился ниже, предпочтя безопасность дерзости.
– Марло, вы мне полезны, но скоро я не смогу защищать вас от людей, считающих себя нашими друзьями и слугами, не ставя при этом под сомнение деликатные соглашения между Синодом и престолом. – Он повернулся к Красоте на раковине, шурша белой и алой тканью. – Моя жена настаивает на вашем изгнании. Хочет, чтобы вас отправили на Белушу или заморозили на несколько сот лет, пока ваши последователи не сгинут во мраке истории, а народу объявить, что вы сражаетесь на фронте в Наугольнике. Кто почувствует разницу?
Сердце сжалось от ужаса. Этот план был простым, но изящным. Одним решением меня могли превратить из человека в мифического персонажа. Я попытался припомнить, сколько древних героев исчезли или были казнены на пике славы, как, например, Бонифаций Грель, дабы избежать угрозы, которой они могли являться для престола и священного рода Бога-Императора.
– Однако, Марло, как я уже говорил, я практичный человек. И потому задам вам вопрос, от ответа на который будет зависеть ваша судьба. Отвечайте честно.
Я поднялся, глядя ему в спину, и сжал кулаки, пока правый не заболел. Высказываться я не решался. Что мне было делать? Я стойко переносил испытание за испытанием, покушение за покушением, но все это в один момент могло пойти прахом.
Меня ждал своего рода суд.
Император сложил руки за спиной. Десять перстней ярко блестели.
– Когда мы встречались здесь в прошлый раз, вы напомнили мне о запросе на посещение Имперской библиотеки на Колхиде, так?
– Я… что? – едва не ахнул я.
Чего угодно я ожидал от императора, но только не этого.
– Имперская библиотека, – повторил Вильгельм Двадцать Третий, как будто я никогда прежде о ней не слышал. – Атенеум Нов-Белгаэр на Колхиде. Вы подавали запрос на ее посещение при каждом возвращении на Форум. Почему?
Я трижды вдохнул и выдохнул, прежде чем ответить.
– Достопочтенный кесарь, я вам уже говорил. Я хочу отыскать сведения о возможных стычках со сьельсинами в норманских колониях, предшествовавших разорению Крессгарда.
– А я говорил вам не лгать мне, Адриан Марло. – Император спустился на две ступеньки и навис надо мной.
Отреагировав на движения хозяина, экскувиторы, скрывшиеся в тени под могучими колоннами, вышли с мечами наготове.
Но император поднял палец:
– Даю вам последний шанс. Почему?
Что я терял, рассказав правду? Если бы мой ответ не удовлетворил императора, Красный отряд ждал бы роспуск или того хуже – арест, изгнание вместе со мной на Белушу, Малый Паг или другие тюремные колонии, распределение на штрафные должности в легионах.
Передо мной стоял выбор.
Но единственным путем был прямой.
«Только вперед», – подумал я.
Но моя путеводная нить уже почти вся размоталась.
Император и так все узнает. Он же император. Истина была одним из главных секретов Галактики, но передо мной был главный из хранителей этих секретов.
– Ваше сиятельное величество, что вам известно о Тихих? – спросил я шепотом, словно эти слова могли ускользнуть от внимания камер, нацеливших на меня электронные глаза.
– Вы знаете? – прищурился император.
– Я был на Эмеше, – ответил я.
– Вы знаете? – повторил он.
Следом произошло нечто необъяснимое. Вильгельм Двадцать Третий из рода Авентов буквально рухнул на свой складной трон.
– Откуда вы знаете?
От удивления я машинально шагнул вперед, но спохватился, вспомнив, что передо мной император, и, не зная, как еще поступить, припал на колено.
– Ваше сиятельное величество, я был на Эмеше. Видел там руины. Тоннели на южном континенте, в месте под названием Калагах.
– Эмеш… – проговорил император, потупив взгляд. – Это место мне неизвестно.
– Валка – моя спутница-тавросианка – возила меня туда, когда я гостил в доме Матаро. Она занимается изучением Тихих.
Из-под белоснежного одеяния высунулся алый, в тон перчаток, кожаный сапог. Взгляд императора блуждал, теряясь в тенях колоннад, окружавших водоем за моей спиной. Наконец кесарь посмотрел на белые башни Перонского дворца вдали.
– Тавросианка, разумеется. Я и забыл о ней. – Он забарабанил пальцами по подлокотникам. – Помнится, вы отрицали, что у вас бывают видения, – заметил он, по-прежнему не глядя на меня. – Это была ложь?
Я низко поклонился:
– Да, ваше сиятельное величество.
Я опустил глаза, не в силах сдержать изумления. Он знал о видениях! А о чем еще?
– Вы говорили, что деймон с Воргоссоса показал вам будущее, показал Сириани Дораяику – сьельсина – завоевателя звезд.
– Да, ваше сиятельное величество, – повторил я, не сводя глаз с мозаичных птиц и рыб на полу.
– Но это не все?
– Нет.
– Марло, говорите начистоту, – сказал кесарь. – Если вы боитесь экскувиторов, то напрасно.
– Камеры, ваше величество, – ответил я, не поднимаясь с колена.
Я сжал левую руку, почувствовал, как скрипит черная кожа перчатки.
– Повторяю, говорите начистоту, – щелкнул пальцами император, и, подняв голову, я увидел, что он откинулся на троне.
Он отключил камеры? Наверное, это не имело большого значения. Я не мог ослушаться приказа.
– Тихие… послали тому деймону видение, чтобы он передал его мне.
Я взял паузу, ожидая, что император прервет меня вопросами, но он даже не шелохнулся.
И тогда я пересказал все, что узнал от Братства. Рассказал, что Тихие живут в будущем, а не в прошлом, что сверхчеловеческий интеллект Братства обнаружил их сквозь время и те заставили его принять видение и подготовить к моему прибытию. Рассказал о первом видении в Калагахе, о том, что испытал там, в зале, и чего с тех пор не испытывал. Но я не стал говорить о Ревущей Тьме, о своей смерти, о другом Адриане, которого встретил во мраке.
– Сьельсинский вайядан, тот, убитый мной, химера, что везли на триумфе… если верить ему, то Сириани Дораяика тоже видит послания Тихих.
– Невозможно! – потряс головой император, и на его античном лице одновременно отразилось удивление и сомнение.
– Насколько мне известно, сьельсины зовут Тихих Наблюдателями, иногда – Создателями. Caihanarin или Genanarin. Возможно, они – часть их божественного пантеона. Не знаю почему, но сьельсины им поклоняются.
Я на мгновение замолчал и поерзал, чтобы облегчить нагрузку на колено.
– Ваше величество, на Воргоссосе Кхарн Сагара сказал мне, что у Бога-Императора тоже были видения, что эти видения спасли нас от машин.
Я знал, что это богохульство, и ожидал, что император вскочит и позовет стражу, но он остался сидеть, терпеливо, как сам Вечный, и по-прежнему смотрел затуманенным и смятенным взором.
– Он сказал, что к Богу-Императору в видениях являлись ангелы, – закончил я.
– Оракулы… – пробормотал император.
– Ваше сиятельное величество, – сам того не ожидая, перебил я императора. – Кхарн Сагара почти столь же стар, как наша Империя, и, несмотря на его пороки, он знает больше, чем любой живущий мудрец. Если его слова – правда, то на Колхиде могут быть документы, подтверждающие это. – Я чувствовал, что начинаю увлекаться. – Если встреченный мной на Воргоссосе деймон способен заглядывать в другое время, то, безусловно, другие искусственные интеллекты, созданные мерикани в Золотой век, также должны знать о Тихих. В библиотеке, Доме Калибурна или где-то еще наверняка есть… что-нибудь. Я должен это найти, чтобы понять их. Понять, что происходит со мной и какое отношение это имеет к сьельсинам. Прошу вас. Прошу, ваше величество. От меня не будет толку в Совете. Я не принесу пользы в роли принца-консорта, запертого здесь, во дворце, и тем более не принесу пользы, находясь в фуге или в заточении на Белуше.
– Польза, – повторил император, впервые за несколько минут посмотрев мне в глаза. – Польза… – Он усмехнулся. – Как-то раз, кажется в этом самом саду, я спросил, кому вы служите. Вы ответили, что Империи. Мои советники считают иначе.
Император снова забарабанил пальцами по подлокотнику.
– Я не уверен, что они правы. Поэтому спрошу еще раз: кому вы служите?
Понимая, что хожу по тонкому льду, я подумал над ответом, не поднимаясь с колен. Время для лжи и осторожной полуправды прошло. Единственным вариантом, единственным спасением была правда. Но правды я и сам не знал. Кому я служил? Перед кем отвечал?
Я не знал, пока не ответил.
– Ваше сиятельное величество, если начистоту… то я думаю… я думаю, что служу им.
– Тихим?
– Вы говорите, что вам о них известно. Они не просто исчезнувший народ, когда-то населявший нашу Вселенную. Они живы – или будут жить после, если верить Братству. Я не понимаю, что они такое, но они позвали меня. Показали мне будущее. Уничтожение человечества. Они приказали мне его предотвратить. Как я мог отказаться? Я борюсь, чтобы не допустить такого будущего, чтобы защитить все человечество. – Я прервался, чувствуя, что наговорил слишком много. – Наверное, можно сказать, что я служу человечеству, как и вы.
Император с прищуром кивнул:
– Вы слуга слуг земных? А что насчет Империи? Что насчет меня?
– Если вы намекаете на слухи, что я якобы желаю узурпировать трон… то я их отрицаю. Трон мне не нужен. – Я поклонился. – Я служил вашему величеству больше семидесяти полных лет и буду продолжать служить, если вы того пожелаете.
Я поднял голову и посмотрел на Вильгельма, прямого потомка Бога-Императора, с просьбой:
– Отпустите меня на Колхиду. Позвольте выяснить все, что получится. Позвольте сражаться и служить.
Его величество молчал, с каменным и мрачным видом разглядывая меня так долго, что сам Кхарн Сагара вряд ли выдержал бы.
– всего-навсего дальний родственник, – пробормотал он как бы про себя, встрепенулся и выпрямился. – Вам нельзя оставаться на Форуме. Не важно, кто покушался на вас. Мне и моим советникам ясно, что вы притягиваете к себе неприятности, как громоотвод – молнии. Ваши фокусы в колизее превратили вас из легендарного персонажа в нечто более весомое. Одно дело совершать подвиги где-то далеко, и другое – голыми руками останавливать высшую материю в моем городе… Покажите мне.
Он вытащил из-под многочисленных складок мантии руку и жестом пригласил меня приблизиться.
Мое колено буквально запело от облегчения, когда я встал. Расстегнув и сняв перчатку, я протянул руку его величеству ладонью вверх, демонстрируя глубокие белые шрамы, так напугавшие Августина Бурбона.
Император взял ее обеими руками и принялся разглядывать шрамы, покрутил, посмотрел на тыльную сторону, где серебрились другие бледные черточки.
– Странное у вас кольцо, – заметил он, имея в виду трофейный перстень князя Аранаты, и стиснул пальцы, прощупывая мои искусственные кости. – Я читал доклад инквизиции. Адамантовые кости. До самого плеча?
– Да, ваше величество.
– Поразительно. – Он убрал руки. – И никакой кибернетики. Сагара был щедр. Жаль, что с ним так вышло. Он мог бы стать сильным союзником в борьбе с Бледными.
– Он ни за что не стал бы нам помогать, – возразил я, снова беря перчатку.
Его величество устало кивнул и, потеребив пальцы, снял одно кольцо и протянул:
– Сэр, я принял решение оставить вас на службе.
Я не сразу понял, что император отдает кольцо мне.
И я взял.
Золотое, без камней. На круглой лицевой стороне выгравирован конный рыцарь, пронзающий копьем дракона.
– Сэр Георгий, – произнес император. – Драконоборец. – Он откинулся на троне. – Покажите кольцо в библиотеке, и схоласты вас пропустят.
Я подержал кольцо с сэром Георгием на испещренной шрамами ладони, чувствуя, что надевать его, особенно в присутствии императора, будет неподобающе.
– Вы оказываете мне честь, ваше сиятельное величество.
– Оказываем, – согласился император, снова переходя на формальный тон. – Постарайтесь не разочаровать нас, лорд Марло.
– Как прикажете. – Я низко поклонился.
– Никому об этом не говорите. Отчитывайтесь только передо мной. Мой секретарь передаст вам коды к моему личному телеграфу.
Вильгельм Авент встал с трона и подошел ко мне. Я не поднимал головы. Его рука, на которой теперь оставалось четыре кольца, дотронулась до моего плеча.
– Пусть паролем будет их имя: Тихие.
Я подтвердил, что все понял. Отошел на три шага и снова поклонился:
– Как угодно его величеству.
В каком-то смысле меня все равно ждала ссылка. Не в тюрьму на Белуше, не в фугу, но на поиски – поиски, теперь санкционированные самим императором, с его кольцом в руке. Но ссылка есть ссылка.
Уже поворачиваясь, я остановился и задал вопрос, который вдруг пришел мне в голову:
– А что с Селеной?
– А что с ней? – спросил император.
– Мы все равно поженимся?
– Официально вы даже не помолвлены, – ответил он.
К нему отчасти вернулась царственная сдержанность, но я почувствовал, что наш разговор серьезно его обеспокоил. Я снова поклонился.
– Все может измениться в зависимости от того, с чем вы вернетесь, – сказал он.
Гора упала с моих плеч – хочется верить, незаметно.
– Понимаю, – ответил я, думая о Валке. – А принц Александр? Он изъявил желание снова сопровождать меня.
На величественном лике императора скользнуло искреннее удивление.
– Вот как? Неужели? – Он сложил руки за спиной. – Хорошо. Берите мальчика. А теперь ступайте.
Это «ступайте» было окончательным. Император дал понять, что разговор окончен. Я развернулся и направился мимо экскувиторов к окружавшим сверкающий водоем высоким колоннам.
– Полусмертный! – окликнул меня император у самых ворот.
Я остановился. Не обернулся, не ответил. Что нашло на него, чтобы из всех моих имен выбрать это? Произнесенное устами императора, оно легло на меня как клеймо, заставив вспомнить о медали Каракса и печати Оберлина, о порожденном слухами культе личности, преследовавшем меня везде, где я ступал.
– Истории, что о вас рассказывают, правда?
«Истории», – подумал я, вспоминая, как у каменной стены забил кровавый фонтан и тьма окутала мир.
Император сформулировал вопрос не так, как это делали другие, но я все равно понял его истинный смысл.
«Правда, что вас нельзя убить?»
– Боюсь, это так, – ответил я через плечо.
Итак, мы отправились в путешествие, но в своем повествовании я должен ненадолго задержаться на Форуме.
Как только был проложен курс, я отправился спать, не желая бороться со смешанным чувством нетерпения и надежды. Впервые за десятки лет меня переполняла теплая радость и я мог вдохнуть полной грудью. Я покинул Делос, чтобы стать схоластом. Меня наконец ждал атенеум. Не маленький тевкрский, а сама Имперская библиотека на Колхиде. Нов-Белгаэр, в пыльном зале которого я сижу сейчас и веду эти записи.
Но, как я уже сказал, мне следует остановиться и пересказать историю, услышанную от людей, которых я не осмелюсь назвать.
Через три года после отправления «Тамерлана», через три года после того, как меч ассасина не смог повергнуть Полусмертного в колизее, лорд Августин Бурбон ступил на борт шаттла, чтобы переправиться из зала Короля-Солнца в дворцовую резиденцию дома Бурбонов в Вечном Городе. Его сопровождали лишь телохранители. В ожидании вылета он уселся на диван в заднем отсеке, украшенном лазурными занавесками и золотым лиственным орнаментом. Он ждал.
И ждал.
Наконец у министра военных дел лопнуло терпение.
– Пилот! – позвал он раскатистым басом. – Пилот!
Никто не ответил.
Тучный министр поднялся – не сомневаюсь, кряхтя, – и, откинув занавески, направился в кабину, где, как утверждает мой безымянный источник, обнаружил пилота. Мертвого, как и мой. Кровь за кровь. Достопочтенный лорд закричал и включил терминал, чтобы вызвать охрану, но никто не явился. Сигнал был заблокирован. Об этом позаботилось устройство, прикрепленное под брюхом шаттла. Вернувшись в каюту, лорд Августин попробовал открыть люк, но трап не выдвигался, и дверь не поддавалась. Министр военных дел молотил по переборке и двери мягкими потными кулаками, но никто ему не ответил.
Никто не пришел на помощь.
Мой безымянный источник утверждает, что он запаниковал, как и ожидалось. От отчаяния и злобы военный министр расшвырял по каюте подушки, пытаясь найти спасательный набор.
Но вместо этого он нашел то, что три года назад, за несколько дней до моего судьбоносного выступления на арене, дал Иршану.
Меч из высшей материи. Тот самый меч, который не смог меня убить. Тот самый меч, который я в окровавленных руках унес из колизея. Тот самый меч, который я отдал Бандиту после визита Валки, после того как убедился, что Сиран действительно жива. Оружие не было джаддианским – не знаю, что нашло на Августина и заставило его вооружить убийцу своим собственным клинком. Возможно, он и сам был лишь пешкой в игре императрицы, желавшей избавить от меня свою дочь. Возможно, его ненависть ко мне была так сильна. Возможно, он, будучи потомком столь древнего рода, считал себя выше закона.
– Я хочу заказать убийство, – сказал я Бандиту. – Устрой все так, чтобы оно случилось после того, как мы улетим.
Лорд министр попытался воспользоваться мечом, чтобы прорубить себе выход. Он жал и жал на активатор. Напрасно.
Я вынул из меча ядро из высшей материи.
Заказчиков и исполнителей так и не нашли. Не узнали, кто подложил бомбу на взлетно-посадочную платформу. Одни винили экстрасоларианцев. Другие сваливали все на мандари, недовольных несправедливыми условиями договора на поставку оружия. Ходили слухи о тайной вражде между Бурбонами и Габсбургами, но подтверждения так и не получили. Хоронить было некого, нечего положить в погребальную урну. Принц Шарль Бурбон оплакал двоюродного брата, а вскоре был избран новый министр военных дел.
Никто и не думал подозревать лорда Адриана Марло.
Колхида.
Некогда самая дальняя от Земли колония, первая из заселенных с тех пор, как наши корабли пересекли Бездну и добрались из Шпоры Ориона в пространство Стрельца. Даже не планета, а более крупный спутник планеты, покрытый полными первобытных водорослей океанами, благодаря чему его атмосфера оказалась почти идеальной для человека. Исследователи назвали ее в честь родины древнего золотого руна, за которым плавали Ясон и могучие аргонавты. Греки считали, что Колхида находится на краю земли, и для нас она тоже на некоторое время была краем света. Теперь она уютно располагается посреди имперской территории, недалеко от ядра Галактики, где Орион и Стрелец почти соприкасаются друг с другом.
Давно уже не дикий рубеж.
Пока мы снижались, в небе над нами нависал рябой, коричнево-янтарно-перламутровый лик планеты, названной местными Атласом. Ее прикрывали облака, отбрасывая тонкие сети теней на серые моря и скалистые горы, пока мы спускались к одинокому городу Ээя, примостившемуся под плоской горой, на которой стояла Имперская библиотека.
Пожалуй, Колхида – мое любимое место из всех планет, станций и спутников, где мне доводилось бывать. Красивой ее не назовешь – небеса всегда серы, в любой миг готовы пролиться дождем, а воздух влажен и прохладен. В сравнении с парящими башнями Вечного Города библиотека выглядела блекло. Окруженная низкими башенками, она стояла на горе над болотистыми холмами, похожая на утонувшую в земле корону какого-нибудь павшего короля. Колхида была частично закрыта от высокого бледно-рыжего солнца планетой, вокруг которой вращалась, и потому в окнах библиотеки даже днем всегда горел свет.
Ээя также была непримечательным городом. Несмотря на древность и былую важность, колония на Колхиде давно перестала быть торговым центром Стрельца. Улучшенные варп-двигатели и снижение расхода топлива привели к тому, что пересекать Бездну в наиболее широком участке стало экономически выгоднее, и старые пути, проходившие ближе к ядру, забросили. Тем не менее в городе не чувствовалось упадка; скорее он стал тихой и уютной копией дремлющего морского порта Золотого века Земли. Не меняла этого впечатления и Имперская библиотека, несмотря на свою культурную значимость открытая лишь избранным.
– Какое здесь население? – спросил я Тора Варро, пристегнутого в кресле напротив.
Схоласт оторвался от созерцания серого моря и скалистого пейзажа:
– На планете? Меньше миллиона. В столице – меньше полумиллиона.
– А в атенеуме?
– Не знаю, – поджал губы Варро. – Предполагаю, несколько тысяч братьев и сестер. Нов-Белгаэр – не крупнейший институт, но благодаря имперским архивам один из важнейших. Ученые со всей Империи стремятся сюда. В ордене ходит поговорка, что рано или поздно все кончают здесь.
– А вы бывали здесь раньше? – спросил я.
– Я? – удивился Варро. – Нет, милорд. Отсюда и поговорка.
День выдался прохладным, но, на мой вкус, приятным. Соленый морской бриз принес с собой серебристую дымку. Где-то высоко кричали чайки, и я мысленно переместился на Делос, в Мейдуа, сбросив с плеч столетний груз. Из-за библиотеки Колхида, как и Гододин, управлялась не местным нобилем, а назначенным колониальной администрацией генерал-губернатором. Я забыл, как ее звали, но она устроила нам помпезный прием прямо на космодроме Ээи. Я сразу доложил, что планирую без отлагательств подняться на гору к атенеуму.
– Милорд, это невозможно, – с поклоном ответила генерал-губернатор, дотронувшись до лба. – Сегодня библиотека уже закрыта. Схоласты не откроют ворота даже вам. Лучше дождитесь утра.
Так, несмотря на все мои попытки избежать этого, мы разместились в губернаторском особняке. Впрочем, жаловаться было не на что. Еда была простой, но качественной, что для человека непривередливого вкуснее самых изысканных блюд, и я впервые за долгое время – кажется, за целую вечность – лег в одной постели с Валкой.
Но поспать мне не удалось.
Ветер трепал гардины в открытом проеме за спиной, каменная кладка на балконе холодила босые ноги. Вдали, в миле наверху, высилась Имперская библиотека, а в ее башнях, словно свечи, словно самоцветы в короне, мерцали огоньки.
Я представлял другого Адриана, сбежавшего из дома мальчика, бросившего побитого брата на полу Летнего дворца. Он мечтал о том, как с такого же балкона будет глядеть на такие же огни. Попал ли он сюда в какой-то другой жизни? Добрался к пескам Тевкра и вратам Нов-Сенбера? Больше всего на свете мне хотелось стать схоластом, но этим мечтам давно пришел конец. Они умерли вместе со мной, если не раньше.
Каким крошечным казался тот Адриан! Он сам мерцал во Тьме, словно огонек свечи, сжимая в руке маленький конверт – письмо от Тора Гибсона, ключ к вратам закрытого царства схоластов. Ключ, потерянный им на Эмеше.
Будучи небольшим городом, Ээя почти не отбрасывала света на небо, и звезды, во многих имперских городах едва видимые, здесь сверкали во всей красе, медленно танцуя по бледной полосе Галактики. Те же самые греки, что считали Колхиду краем мира, учили детей, что Галактика – это молоко Геры, царицы богов, расплескавшееся, когда она отняла от груди младенца Геракла – сына ее мужа от другой женщины. Шумеры верили, что это отрубленный хвост драконицы Тиамат, матери хаоса, положенный на небо ее победителем, первым героем Мардуком, который воссоздал разрушенный мир из кусков ее тела.
Эта легенда мне нравилась больше.
Стоя у перил и наблюдая за небесными огнями, я крутил на указательном пальце правой руки кольцо императора. Я взглянул на него, на сэра Георгия, победившего дракона, и уже не впервые задумался, почему император передал мне именно это кольцо. Тогда я еще не знал, что правители Авалона – и их предки, что были королями Англии до пришествия машин, – носили кольцо сэра Георгия еще со времен старой Виктории, а то и раньше.
Георгий и Мардук.
Беовульф и Турин.
Драконоборцы.
Один сюжет, без конца рассказываемый заново.
– Не спится?
В арке за спиной появилась Валка, завернутая в одно лишь покрывало. Я и сам был почти голым, если не считать широких, закатанных у колен пижамных штанов.
Валка подошла ко мне и вздрогнула:
– Слишком холодно, чтобы расхаживать в таком виде.
– Да? – Я настолько привык к прохладе за время межзвездных путешествий, что не заметил.
– Что случилось? – Она приблизилась, облокотилась на перила.
Внизу, во дворе и гараже, было тихо, лишь иногда проходил часовой, проверяя, все ли спокойно. Колхида была далеко от фронта, гораздо ближе к Лотрианскому Содружеству, чем к норманцам, в тысячах световых лет от любой опасности.
Опустив руки, я повернулся к ней:
– Ничего. Правда ничего. Просто… вспомнилось кое-что. Ты ведь знаешь, что я хотел стать схоластом.
Она улыбнулась и взъерошила татуированными пальцами мою прическу.
– Взволнован?
– Из-за библиотеки? – уточнил я. – Я не привык такое признавать, но… да.
Валка скорчила гримасу:
– Адриан, перед тобой человек, считающий лучшим времяпрепровождением ползание по руинам и разглядывание голограмм ради того, чтобы перевести язык, который десять тысяч лет никто не мог расшифровать. – Она широко улыбнулась и ткнула меня в подбородок. – Я понимаю.
Теперь и я улыбнулся.
Она обвила меня руками; покрывало распахнулось, словно крылья. Она была теплой.
– Мы наконец-то сбежали из этого xenathta города, – сказала она, дыша мне в грудь. – Я боялась, что он тебя убьет.
– Кто бы говорил, – ответил я, обнимая ее тонкую талию. – Как грудь?
Я провел пальцем по тому месту, куда вонзился нож-ракета. Остался лишь тонкий шрам, едва ощутимый на ощупь.
Валка подняла голову:
– И ты это спрашиваешь, когда твоя рука выглядит, как будто ее пропустили через мясорубку?
Я ответил ей улыбкой:
– Ну я-то знаю, что со мной все в порядке. О себе мне беспокоиться нечего.
– Обо мне тоже.
– Может быть, – согласился я, – но мне нравится о тебе беспокоиться.
– Ходячий пережиток прошлого, – фыркнула Валка.
– Доктор, за это вы меня и любите. – Я опустил руку ниже, и Валка по ней хлопнула. – Так что там насчет ползания по руинам?
– А с каких пор ты стал руинами? – снова хлопнула она меня по руке, но, поймав взглядом шрамы, помрачнела.
Чтобы отвлечь ее от тяжелых мыслей, я обхватил ее за голову и прижал к себе, чувствуя кожей ее тепло и соски.
– Пойдем спать, – позвал я, отпустив ее. – Завтра у нас много дел.
– Хочешь сказать, у меня, – улыбнулась она. – Адриан Анаксандр Марло, теперь ты на моей территории.
Она отступила, вновь укрывшись покрывалом, и подошла к арке, где потрескивало невидимое статическое поле, удерживающее внутри тепло. Под аркой она развернулась:
– Может, отослать тебя на корабль? Почувствуешь, каково быть в моей шкуре.
– Не смешно.
– Почему же? – не унималась она. – Может, пришла твоя очередь полежать в морозилке?
Я не оценил юмора, и она сдалась:
– Прости. Ты ведь извинился. Зря я принялась бередить старые раны. – Она плотнее укуталась в покрывало. – Нужно радоваться. Здесь, конечно, не Панормо и не Атхтен Вар, но все лучше, чем на войне.
– Это похоже на Эмеш, – улыбнулся я. – На Эмеш «до», а не «после».
– О, здесь будет лучше, чем на Эмеше, – ответила она, снова поворачиваясь спиной.
И роняя покрывало.
Наутро генерал-губернатор выделила нам два грунтомобиля, которые должны были отвезти нас по узкому серпантину к атенеуму. Ехать было недалеко, и не прошло и получаса, как мы покинули Ээю. Мы мчались мимо огороженных каменными заборами пастбищ и овчарен, над которыми возвышались, поскрипывая на ветру, парусные мельницы. Вдали выпускала пар городская термоядерная станция. Она словно держала на себе небосвод там, где из-за горизонта выглядывал могучий лик Атласа.
– Приехали, милорд! – объявил водитель, останавливаясь у подножия плато.
Нас никто не встречал. Стоянка была маленькой, мощеной; между камнями торчали сорняки, а дорога наверх была отмечена серой каменной аркой.
– Зеленые не разрешают построить лифт или пандус, – объяснил водитель, верно расценив мое молчание как замешательство. – Вам придется подниматься по лестнице. Тысяча извинений, милорд. Я думал, генерал-губернатор вам объяснила, – добавил он смущенно.
– Ничего страшного, мессир, – ответила Валка, открывая откидную дверцу. – Дойдем. Дойдем ведь, Адриан?
По правде говоря, я бы пошел пешком даже при наличии лифта. Для схоластов и эксцентричных натур вроде меня библиотека была сакральным местом. Прилетать туда на шаттле или приезжать на машине было противоестественно. Паломничества должны совершаться пешком.
– Сирра, наши вещи остались в особняке, – сказал я водителю. – Можете распорядиться, чтобы их собрали и привезли?
– Ваша светлость, вы останетесь с зелеными?
– Собираюсь.
С этими словами я выбрался из грунтомобиля, завернулся в длинную черную шинель и помог выйти Валке. Варро, Паллино и еще один центурион – тот самый Доран, который отметился в сражении на корабле Иубалу, – вылезли следом. Из второй машины вышли восемь моих телохранителей, одетых не в доспехи легиона, а в черно-красную полуофициальную форму Красного отряда. У всех были пояса-щиты и фазовые дисрапторы, а также короткие белые мечи. Полноценная боевая группа, а не почетный караул.
На подъем ушло почти два часа, и мои еще не восстановившиеся после фуги ноги забились кинотоксинами. День был прохладным, погода – хорошей, и даже неизменная дымка, на которую постоянно жаловались Паллино с солдатами, казалась мне освежающим и укрепляющим бальзамом. Валка взяла меня за руку, и, миновав зеленый флажок-указатель, мы поднялись по последнему пролету ступеней вместе.
Грубо отесанные камни сменились совершенством, отшлифованным лазером. Вместо булыжников здесь повсюду был серый гранит.
Последняя лестница, ворота и стены были сложены столь идеально, что между камнями не могло протиснуться ни травинки. Куртина была в десять раз выше человеческого роста и описывала идеальную окружность, прерываясь равноудаленными друг от дружки симметричными башнями, свысока глядящими на мир и призванными защищать цитадель от несуществующих врагов.
– Кто идет? – окликнули нас со стены.
С нами не было ни корниценов, ни глашатаев. Вламываться к схоластам с помпой и выпячивать свой статус было не по мне, особенно учитывая, что когда-то я собирался прийти сюда как нищий.
– Сэр Адриан из Викторианского дома Марло прибыл по приказу его величества императора, – ответил я, выступив вперед.
С парапета высунулось недоверчивое бледное лицо. Мальчик, не старше двадцати. Возможно, даже пятнадцати.
– Посетители? – переспросил он. – Лорд-рыцарь? А остальные кто?
– Моя спутница – доктор Валка Ондерра, ученый-любитель из Демархии. Остальные – наша охрана.
– Охрана? – удивился мальчик. – Сэр, у нас здесь спокойно. По распоряжению примата оружие должно быть сдано при входе. А также все щиты и терминалы. Машины за ворота не пускают. Так сказано в Предписании. – Он выпрямился и встал между зубцов. – Нас не уведомили, что кто-то прилетит.
– Я сам уведомляю! – воскликнул я, приближаясь. – По велению императора вы должны немедленно впустить меня и мою спутницу и предоставить полный доступ к архивам.
– Сэр, мы не можем никого впустить без рекомендательного письма, – ответил привратник, и я подивился его характеру.
В смелости ему не откажешь. У него не было оружия, не было пояса-щита, и поблизости я не замечал стражников. Оборона Колхиды целиком и полностью лежала на Силах орбитальной обороны. На орбите над библиотекой располагались спутники, оснащенные лучевым оружием, чьи операторы отслеживали любые несанкционированные попытки проникнуть в горы. Однако они не остановили бы рассерженного лорда, если бы тому захотелось пострелять из фазового дисраптора.
– В трубу, пожалуйста, – попросил привратник.
Как по команде рядом с нами открылась заглушка пневмопочтовой трубы. Покосившись на Валку и Паллино, я с улыбкой снял перчатку и кольцо императора. Положил его в цилиндр, закрыл и, поместив обратно в трубу, дернул рычаг, отправив контейнер к скучающему привратнику.
– Это не письмо.
– Да неужели! – не удержался от остроты Паллино. – Это треклятая печатка самого императора.
– Я не могу никого пропустить без рекомендательного письма из Имперской канцелярии, подписанного членом нашего ордена и заверенного генерал-губернатором Ээи.
– Неофит, я брат ордена халцентеритов, – выступил вперед Варро. – Отнеси это кольцо вашему декану или лично примату.
– Брат, сэр, мне не позволено покидать пост, – ответил мальчик. – Приказ провоста.
– Мальчик, Предписание также требует от тебя слушаться старших, – ответил Варро. – Как старший, я приказываю отнести это кольцо иерархам.
– А если вы самозванец? – парировал мальчик.
– И таких они ставят охранять вход в Имперскую библиотеку? – фыркнул Паллино. – Клянусь сиськами Матери-Земли, да я в армии более смышленых рекрутов видел!
– У них редко бывают гости, – сказал я. – Любых злоумышленников обычно нейтрализуют прежде, чем они ступают на территорию библиотеки.
– Тогда зачем им стены? – недоумевал Паллино.
– Чтобы братья не совали нос наружу, – несколько зловеще объяснил Варро.
Он был прав. Атенеумы схоластов должны были не защищать братьев и сестер ордена от внешних угроз, а изолировать их, предотвратить проникновение в клуатры незаконных практик и экспериментов. Орден занимался исключительно теоретическими трудами. Схоластам не позволялось даже притрагиваться к машинам без особого разрешения лорда из опасений, что они, потомки тех, кто построил поработивших мерикани деймонов, вновь подвергнутся искушению.
Варро подошел ближе и обратился к привратнику:
– Понимаю, что этому в базовых протоколах не учат, но подумай, что более вероятно? Что я самозванец и целая группа самозванцев пешком пришла к вашим воротам и постучала? Или что тебе, неофиту, просто не все известно?
– Брат, я схожу к декану, – ответил привратник спустя две секунды раздумий.
Валка прикрыла усмешку рукой.
Прошло десять минут, двадцать. С запада, где серые тучи нависали над серым морем, долетел моросящий дождик. Валка достала из подкладки красного кожаного плаща капюшон, а я подставил лицо небесам. Сколько лет назад я последний раз стоял под дождем? Десять? Больше?
Земля под ногами дрогнула от скрежета металлических затворов, и, повернувшись, я увидел, как двери раздвигаются. Не до упора; лишь достаточно, чтобы пропустить женщину в тусклом зеленом одеянии.
– Кто из вас сэр Адриан? – спросила она, оглядывая нашу группу.
Еще не договорив, она остановила взгляд на мне и с поклоном протянула мне узловатую руку с зажатым в пальцах кольцом императора.
Взяв его, я, пусть это было не обязательно, поклонился в ответ:
– Я, советник. – И представил Валку, Варро и остальных. – Мы прибыли издалека. Мы со спутницей хотим изучить ваши архивы.
– Что конкретно вы хотите изучить? – спросила она.
Женщина не представилась, не назвала свой титул. Решив, что она один из иерархов, я снова поклонился:
– Учитель, простите, но есть вещи, которые лучше не произносить в открытую. Поэтому вас не уведомили заранее, не прислали телеграмму с Форума. Я Викторианский рыцарь императора, и моя миссия чрезвычайно важна для Соларианского престола. Простите, но в подробности я посвящу только вашего примата.
Попутно я надел императорское кольцо на палец, а вот перчатку натягивать не стал, оставшись в одной левой, прикрывавшей шрамы и увечья.
Женщина осмотрела меня. По ее лицу невозможно было ничего прочесть. Ноль эмоций. Подозрение? Озабоченность? Страх?
– Престол не присылал нам кольцо более пятисот лет, – сказала она, отступая в сторону. – С самого Крессгарда. Вы и ваши люди должны будете сдать оружие и терминалы при входе.
Я прошел мимо нее и перешагнул порог.
Колхида.
Край света.
Здесь по-прежнему проходила граница. Не между цивилизацией и дикими, неосвоенными землями, но между светским миром – моим миром – и теоретическим миром схоластов.
Я пересек ее, а следом за мной Валка и все остальные.
– Простите брата Вана, – сказал примат Арриан, смотритель Нов-Белгаэрского атенеума и Имперской библиотеки. – Мальчик выполнял свои обязанности. Он еще совсем юн. Милорд, примите мои извинения за то, что заставили вас мокнуть под дождем.
– Ничего страшного, – ответил я, садясь на предложенный приматом деревянный стул с прямой спинкой.
Валка села рядом. Варро остался стоять сзади. Кабинет примата был тесным, с низким потолком. В камине горел, весело потрескивая, какой-то мох. Еще один неофит, девушка, очевидно палатинка, сидела с планшетом на стуле. Ее руки и зеленая роба были измазаны чернилами. Ей было непросто управляться с бумажным планшетом и старомодной перьевой ручкой.
Арриан сел за широкий стол. Мебель была простой, но сделанной на совесть, аккуратно отполированной и чистой. Все, от старых шкафов и свитков в похожих на соты нишах до потертых каменных стен, буквально сочилось древностью.
– Милорд, что привело вас на Колхиду? – спросил Тор Арриан.
Он был уже стариком, но по рыжим с проседью волосам я догадался, что он приходился родней императору.
Я посмотрел на Валку и решил не выкладывать все карты, как перед императором.
– Мерикани, примат, – ответил я после раздумий.
Не знаю, какого ответа Тор Арриан ожидал, но точно не такого. Его глаза удивленно моргнули, несмотря на все схоластические тренировки. Девушка черкнула пером по бумаге.
– Мерикани? – переспросил примат. – И каков повод? Признаюсь, в атенеум приходят лишь скудные новости о текущих событиях, но о вас, лорд Марло, я наслышан. Вы ведь занимаетесь сьельсинами? Откуда такой интерес к Войне Основания?
Я покосился на девушку-писца. Даже в кабинете примата схоластов у стен атенеума могли быть уши. Не камеры, не микрофоны, но записывающие устройства другого сорта.
– Не беспокойтесь, – почувствовал мою озабоченность Тор Арриан. – Екатерина – моя дочь.
Его дочь? Я сильно удивился. У схоластов не бывало детей. Незаконнорожденная? Интус? На вид она была вполне здорова. Возможно, просто повезло.
– В своих странствиях, – с улыбкой продолжил я лгать, – я обнаружил доказательства связи мериканских деймонов и некоторых… внеземных организаций.
– Ксенобитов? – спросил схоласт, едва сохранив спокойное выражение.
– Возможно.
– Здесь вы не найдете такой информации, – сказал Арриан. – Где вы об этом узнали?
Я снова нерешительно покосился на Валку.
– На Воргоссосе, – ответила она за меня.
Самообладание схоласта дало трещину, и он едва не расхохотался.
– Воргоссос… вы шутите?
Но Валка и Варро были на Воргоссосе. Оба разговаривали с Кхарном Сагарой.
– Не шутим, отец, – ответил из-за моей спины халцентерит. – Планета существует. Простите, но, вероятно, до вас еще не дошли все отчеты разведывательной службы легионов.
– Воргоссос… – повторил примат. – А что дальше? Скажете, что Кер-Ис тоже реален? Или Камелот?
– Я бы вам показала, если бы ваши аколиты не забрали мой терминал, – сказала Валка, сложив руки на груди.
– Показали? – опешил примат. – У вас есть голограммы?
– У меня есть память, – ответила Валка, приложив палец ко лбу, но объяснять подробнее не стала. Узоры на ее руке выдавали в ней тавросианку, и этого было вполне достаточно.
Тор Арриан отвернулся.
– На Воргоссосе я встретил человека, утверждавшего, что мерикани посылали исследовательские зонды в отдаленные районы Галактики и некоторые из них принесли весьма любопытные результаты. – Я не стал ссылаться на слова Братства о том, что его сородичи-машины засекли Тихих сквозь время и пространство. – Возможно, имели место и ранние контакты мерикани со сьельсинами – задолго до того, как наш народ добрался до Вуали Маринуса.
– Лорд Марло, – покачал головой примат, – насколько вы разбираетесь в астрофизике?
Я вздернул бровь, чувствуя подвох, но не понимая в чем.
– Примерно столько же, сколько любой матрос, в чьи обязанности не входит управление кораблем.
– Значит, не разбираетесь, – воздел глаза к потолку Арриан. – Мерикани не изобрели варп-двигатель. Сколько бы зондов они ни отправили, те не добрались бы настолько далеко, прежде чем наши предки их настигли бы. Уж точно не добрались бы до Вуали.
Он был прав. Мерикани правили Землей почти две тысячи лет до Адвента и Войны Основания, но сфера их влияния распространялась не более чем на две тысячи световых лет от Земли. Вуаль Маринуса находилась более чем в двадцати тысячах световых лет от Земли, у самого сердца Галактики. Если наши предки и упустили какой-то древний зонд, отправленный машинами, то он до сих пор двигался к центру и галактическому северу на субсветовой скорости, оставляя во времени и в пространстве свой след.
– Сьельсины – кочевой народ, – не смутившись, встала на мою защиту Валка. – Вероятность мала, но нельзя полностью исключать, что ранние контакты со сьельсинами были, как утверждает тот человек. Это может объяснять агрессивность сьельсинов при нападении на Крессгард несколько столетий назад.
Приятное палатинское лицо Арриана нахмурилось, приняв совсем не схоластическое выражение.
– Для этого нужно, чтобы в культурной памяти сьельсинов сохранились события пятнадцатитысячелетней давности. К тому же, согласно исследованиям, они открыли космические полеты лишь в последние пару тысяч лет.
– Их продолжительность жизни выше нашей, – заметил я.
– И вполне вероятно, что мы сделали неверные выводы об их происхождении, – добавила Валка.
– Это пустая трата времени, – помотал головой примат.
– Примат, при всем уважении, – поклонился я, – тратить это время поручено мне. – Я положил руку на стол, демонстрируя кольцо сэра Георгия. Императорское кольцо. – Я Викторианский рыцарь его величества, по его особому приказу. Вы присягнули на верность императору. Я прошу и требую вашего сотрудничества.
Тор Арриан нахмурился еще сильнее, став невероятно похожим на императора. Кем он был в прошлой жизни? Его братом? Двоюродным братом? Были ли они с Вильгельмом Двадцать Третьим знакомы в детстве? Играли ли в садах Перонского дворца?
Его зеленые глаза разглядывали кольцо. Несомненно, оно было ему знакомо.
– Вы должны понять, что это нарушает установленный порядок, – ответил он, положив руки на стол. – В Предписании четко сказано, что́ мы можем, а чего не можем делать. Вы говорите, что я присягнул на верность императору. Это так. Все люди служат ему. Информация, которую вы запрашиваете и требуете, находится в архиве Гавриила, под замком с тех самых пор, как ее привезли сюда при основании библиотеки. Под замком, как было приказано императором Гавриилом Вторым после победы над Самозванцем. Под замком, потому что даже моему ордену не доверено работать с мериканскими артефактами. Чтобы открыть замок, милорд, потребуется побольше одного кольца. Простите, но вы зря проделали свой путь.
Он поднялся и низко поклонился, убрав руки в широкие парчовые рукава:
– Я отвечаю перед более высокими инстанциями, чем вы.
– Выше императора?
– Я отвечаю перед традицией. Если Вильгельм желает нарушить ее, пусть скажет мне лично, – ответил Арриан. – Вы свободны перемещаться по институту и библиотеке, за исключением наскального монастыря – если, конечно, не желаете вступить в орден.
– В другой раз, – холодно ответил я, вставая. – Примат, благодарю вас за гостеприимство. Однако…
Раз Тор Арриан собирался играть по правилам, так тому и быть. Я вознамерился использовать любые возможности, любые нюансы, даже если на то понадобились бы месяцы.
– Однако?
– Однако, – спокойно сказал я, – я передам ваши слова лично его величеству на Форум. Примат, вам придется открыть этот замок. Даже не сомневайтесь.
С этими словами я развернулся и стремительно вышел из кабинета, хлопая полами шинели.
– Мелкое препятствие, – сказала Валка, беря меня за руку на пути из кабинета примата.
– Я вернусь в город и передам запрос, – предложил шедший за нами Варро.
– У вас есть код императора? – спросил я.
– Есть.
– Хорошо. Возьмите Дорана и еще двоих, – распорядился я. – Будьте добры также послать сообщение на «Тамерлан». Теперь, когда мы знаем, как обстоят дела, можно прислать сюда принца Александра. Если застрянем на несколько месяцев, он успеет чему-нибудь научиться.
Мы спустились по лестнице; телохранители не отставали ни на шаг.
– Позвольте предложение? – сказал Варро, кивая.
– Конечно.
– Если нам предстоит стоять на якоре долгое время, будет неплохо дать экипажу увольнительную. Многие уже несколько десятков лет не ступали по земле, а некоторые вообще покидали «Тамерлан» только в ходе боевых вылетов. Здесь не Форум. Политических недоразумений не случится.
– Политические недоразумения, – повторил я, вспоминая лейтенанта Касдон. – Будь по-вашему, советник. Согласуйте все с генерал-губернатором. Не хочу, чтобы матросы разом заполонили ее город. Возможно, есть места, которые они могли бы посещать небольшими группами. Так меньше шансов нарваться на неприятности.
Мы спустились в перистильный двор, и Варро с поклоном удалился в сопровождении Дорана и телохранителей.
– Зачем нужна библиотека, если в ней нельзя ничего прочитать? – задался вопросом Паллино, когда схоласт нас покинул.
Я лишь вздохнул в ответ. Ожидание было утомительным, но сейчас я впервые за долгие годы никуда не спешил и потому не жаловался.
Как я уже говорил, цитадель атенеума была окружена высокой каменной стеной. Полагаю, это слишком скудное описание места, где я сейчас нахожусь. Во-первых, я не упомянул монастырь на скале, возвышающейся над главным атенеумом. Туда, на скалу, удалялись старики, чтобы наблюдать за звездами, изучать устройство души, беседовать в пыльных залах о философии и писать книги, которые потом спускались по винтовым лестницам и исчезали в похожих на гроты залах Имперской библиотеки, чтобы однажды, возможно, попасть в руки неофита, будущего наставника какого-нибудь лорда.
Сама библиотека находилась в центре комплекса – огромная башня в полмили диаметром, единственное сооружение, возведенное не из камня, а из стали, с высокими узкими окнами. Она на пятьдесят этажей возвышалась над низкими каменными постройками и шпилями лекториев, трапезных, обсерваторий, оранжерей и теплиц. Казалось, она была частью горы, предостерегающим пальцем или грозящим кулаком, растущим из тела горного массива и самой Колхиды.
Но это лишь верхушка айсберга. Под этим величественным шпилем находились огромные залы, кабинеты и витиеватые лабиринты. У каждой стены шкафы ломились от книг и не только: там были свитки, листовки, древние диски с данными, микропленки и кварцевые кристаллы данных – притом что у схоластов не было приборов, способных прочесть эти данные. Сколько миллиардов текстов собирали плесень в этих стенах? Сколько триллионов?
Библиотека и окружавший ее комплекс-атенеум Нов-Белгаэр были настоящим лабиринтом и отдельным микрокосмом, с акведуками и садами, амфитеатрами и аудиториями – всем, что было необходимо для функционирования сообщества из нескольких тысяч человек и обеспечения комфортной работы над исследованиями, которым они посвящали всю жизнь.
Нам подобрали комнату в спокойном общежитии у внешней стены. Дожидаясь возвращения Варро и Дорана из Ээи и прибытия Александра, мы с Валкой отобедали в трапезной вместе с братьями и сестрами ордена и отправились исследовать ближайшую к воротам часть комплекса, где жили неофиты и схоласты, в чьи обязанности входила связь с внешним миром. Паллино с телохранителями были неподалеку.
Не успели мы перешагнуть порог, как Валка так вцепилась в мою руку, что едва не продырявила ее ногтями. Тяжелые двери сомкнулись за спиной, оставив нас почти в церковной тишине.
– Ну наконец-то, – непривычно затаив дыхание, прошептала Валка. – Наконец-то ты привез меня в интересное место.
В воздухе витала вековая пыль, кружила в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие узкие окна. Пахло древностью. Пол покрывали изящные геометрические мозаики, по обе стороны от входа стояли украшенные искусной резьбой конторки, за которыми, частично скрытые железными витиеватыми решетками, склонились над книгами посетители. Арочный свод над дверями украшала надпись.
– Это же классический английский? – спросила Валка. – Что там написано?
Прищурившись, я пригляделся к старым угловатым буквам.
– «Велика истина, – прочитал я вслух, – и сильнее всего»[100].
– Мы можем… просто взять и войти? – спросила она, оглядываясь в поисках указателей или проводника.
– Можете, – отвлекшись от книги, ответила одна из посетительниц. – Только, пожалуйста, соблюдайте тишину.
Пригнув голову, я шагнул в сторону и пропустил Валку вперед. Я хорошо запомнил ее лицо, когда она прошла мимо и впервые увидела Имперскую библиотеку. У меня хорошая память, но не абсолютная, как у Валки. Мои воспоминания тускнеют и искажаются. Теряются.
Но не те воспоминания о ее лице.
Ее глаза широко открылись и вспыхнули. Она лучисто улыбнулась, ее пытливый взгляд устремился далеко. Радость и благоговейный трепет были настолько всеобъемлющи, что могли поглотить Имперскую библиотеку целиком и впитать каждое хранящееся в ней слово. Я тоже не удержался от улыбки. После стольких лет, после почти векового бодрствования и еще более продолжительного сна, после терпеливого ожидания, задержек и долгих дней, проведенных за изучением военных рапортов и данных с захваченных сьельсинских кораблей, усердие Валки было наконец вознаграждено.
Она двинулась вперед, будто в трансе, оставив меня на пороге. Я проводил ее взглядом, после чего последовал за ней, не осмеливаясь ни словом, ни жестом нарушить священный для нее миг. Ее окружали горы книг, округлый стеллаж за стеллажом тянулись вдоль стен, опоясывая всю огромную библиотеку. Вдоль длинных толстых ковров, заглушавших звук шагов, на латунных рельсах располагались передвижные лестницы. Валка кружила, озиралась вокруг, как восхищенный турист, за что была удостоена пренебрежительного взгляда одной из неофитов, еще недостаточно натренированной в умении сдерживать эмоции.
– Да только на этом этаже, должно быть, миллион книг! – воскликнула Валка вполголоса.
Она едва не рассмеялась. Повернувшись к ближайшему стеллажу, отмеченному латунной табличкой с надписью: «Энциклопедии. Экстратерранская биология, На-Не», – она взяла первый попавшийся том – один из двадцатитомного собрания, описывающего псевдофлору какой-то неизвестной мне планеты. Быстро, не читая, перелистала страницы. Я напомнил себе, что ей и не нужно было читать. Одного взгляда на страницу было достаточно. Валка запоминала все, даже увиденное мимоходом, с точностью цифрового устройства.
Она громко захлопнула книгу.
– Поразительно! – воскликнула она, маниакально сверкая глазами. – И это лишь энциклопедии, словари и справочники… и каталоги! Смотри-ка!
Демонически ухмыляясь, Валка протянула мне широкий тонкий каталог.
– Внимание: этот каталог неполон, – прочитала она надпись на карточке, вложенной под обложку. Надпись была на двух языках – классическом английском и галстани. – Адриан, они даже не знают, где какая книга лежит!
– Еще бы! – ответил я. – Студенты постоянно их уносят. Да и новые кураторы наверняка реорганизуют все за старыми.
– Anaryoch, – потрясла головой Валка. – Такая коллекция должна быть отсортирована, отсканирована и скопирована. Что, если случится пожар? Что будет с книгами?
– Сюда ни за что не допустят машины, – сказал я. – Схоластам их использование запрещено, как никому другому. Это ведь схоласты – точнее, ученые – их создали. Ваш народ забыл, какими были мерикани, что они натворили.
– С тех пор столько времени прошло! – возразила Валка, прижимая к себе каталог. – Все давно изменилось!
– Ты видела Братство, – тихо напомнил я, уверенный, что здесь уж точно нет камер.
Она поникла и поставила каталог обратно на полку.
– Может, ты и прав, – ответила она.
Но мое справедливое замечание не испортило ей настроения. Валка прошла мимо меня и вернулась в центральный проход, ведущий к конторкам и главной лестнице. Вокруг высились многоэтажные архивы, огороженные старыми железными прутьями и соединенные винтовой лестницей. За конторками и у пристенных столиков сидели зеленые схоласты, соблюдая тишину и лишь изредка тихо перешептываясь друг с другом.
Я проследовал за Валкой по лестнице и узкому коридору, что вел на второй этаж архивов. Так мы провели несколько часов – по сути, весь день. Перемещались с этажа на этаж, пока не добрались до крыши, через которую попали в вестибюль, где вместо железной лестницы была каменная, а полукруглые стеллажи сменились прямыми. Здесь Валка прекратила подъем и вместо этого решила спуститься вниз по крутой наружной лестнице, опоясывавшей здание центрального архива. Мы миновали ниши, в которых нас встречали бюсты давно умерших великих мыслителей, магов и поэтов. Нам приходилось то и дело пользоваться выдвижными лестницами, при необходимости применяемыми как для спуска, так и для подъема.
Я не сразу понял цель Валки. Она составляла карту. Когда попадаешь в новое место, нужно пожить в нем немного, чтобы освоиться, чтобы его пути и закоулки стали знакомыми, как линии на твоей руке. Валке, чтобы привыкнуть, достаточно было лишь раз взглянуть на все. Я видел, как ее любопытные глаза отмечали каждую латунную табличку, каждый указатель. С каждым, даже мимолетным взглядом она вносила в свою нестираемую память, что хранилось на каждом стеллаже. Наблюдая за ней, я не мог не признать, что и она в своем роде была права. Одной лишь памяти Валки хватило бы, чтобы за срок жизни палатина каталогизировать всю библиотеку.
На втором или третьем этаже мы перешли с лестницы во флигель, соединенный с центральной башней архива. Там мы нашли уборные и маленький буфет, где можно было получить прохладную воду и главное пристрастие схоластов: кофе. Мы задержались там ненадолго, присев в уголке среди тихо беседующих студентов, и немного поговорили.
Дальнейшие исследования флигеля привели нас к арке с бронзовой табличкой, гласившей: «Скриптории». За ней оказался изогнутый коридор с черно-белым плиточным полом, по обе стороны которого были арочные двери. Некоторые были открыты, другие – закрыты. За ними находились тесные комнатки с письменными столами, на которых были сложены бумага, пергамент, чернила, карандаши, ластики и сосуды с песком – инструменты писцов. Сами писцы тоже присутствовали. На дверях были сменные таблички с именами тех, кто занимал комнаты в данный момент. Тор Хант, Тор Саад, Тор Вермель и так далее. У одной комнаты мы задержались.
Комната сто тринадцать.
Здесь мне следует остановиться, ведь это та самая комната, в которой я сейчас пишу эти страницы. Глядя на деревянную дверь, я сквозь века вижу молодого себя и Валку, стоящих на пороге. Как я был молод! Молод и неопытен. Мы вошли в эту комнату, мою будущую комнату, и осмотрелись. Помещение было маленьким – по сути, всего-навсего каморка четыре ярда на три, с письменным столиком и узорчатым окном, из которого виднелись башни атенеума и далекое море. Вытянув шею, я мог разглядеть на горизонте морскую возвышенность, за которую едва не цеплялся лимбом газовый гигант Атлас. Потолок был сводчатым, как и в коридоре, и, как и снаружи башни, здесь были ниши с порфировыми бюстами мудрецов. Одним по традиции был бюст Аймора. Первый схоласт бесстрастно взирал из ниши над шкафчиком, куда жилец теоретически мог убрать свою рукопись. Я провел рукой в перчатке по краю шкафчика, собрав с темного дерева толстый слой пыли.
– Гибсон, – сказала вдруг Валка непривычно глухим, должно быть от спертого воздуха, голосом.
– Что? – оглянулся я и увидел, что Валка указывает на бюст слева от центральной ниши.
Подойдя к ней, я присмотрелся к статуе. Она ни капли не напоминала моего Гибсона. Бюст изображал симпатичного мужчину с крепким подбородком, скуластого, как патриций. Острый нос, высокий лоб, сведенные брови. Кривая улыбка, неподобающая схоласту.
Я прочитал табличку:
– Кристофер-Маркус Гибсон. Философ-этик Золотого века. Малоизвестный.
– А откуда ты о нем знаешь?
– Гибсон выбрал имя в его честь, – ответил я. – Когда схоластов принимают в орден – то есть когда они фактически становятся схоластами, – они берут новое имя, тем самым отрекаясь от прежней жизни, прежних привязанностей, семьи и так далее. Это важно, особенно потому, что большинство из них – палатины. – Я указал на бюст Гибсона. – Гибсон – мой Гибсон – считал, что это лучший философ позднего Золотого века.
Валка присмотрелась внимательнее:
– Немного похож на тебя.
– Разве что совсем чуть-чуть.
– Подбородок один в один твой, – заметила Валка и нахмурилась. – И почему твой Гибсон взял это имя?
– Он не рассказывал, – пожал я плечами, переводя взгляд со статуи оригинального Гибсона на Валку. – Я мало что о нем знаю.
– О твоем Гибсоне или об этом?
– Пожалуй, об обоих.
Кристофер-Маркус Гибсон жил в эпоху почти столь же древнюю, как и эпоха Александра, последних фараонов и первых цезарей. В Золотой век Земли, до того, как человечество было порабощено машинами. Никто точно не знал, каким он был человеком. Может быть, он чаевничал с Черчиллем или спорил с Бонапартом? Кем были его друзья? Герои, пророки тех незапамятных времен? Даже Кхарн Сагара, бессмертный и старейший из всех сынов Земли, не знал, даже он – дитя последних дней, дитя Исхода, перегринации, унесшей людей с Земли. Никто из ныне живущих не мог ответить на эти вопросы.
Мой Гибсон был не менее загадочен.
Схоласты кремируют усопших коллег и развеивают прах по ветру. Они не хранят родословных, не пишут мемуаров. Они слуги, приказчики. После себя они оставляют только свои труды.
Как, впрочем, и все мы.
– Знаешь, я ведь даже не знаю, как его звали, – сказал я. – Моего Гибсона. Кем он был прежде. Он точно был палатином, то есть кем-то.
Я почувствовал, как Валка сверлит меня взглядом, и поднял руку, извиняясь:
– Ты понимаешь, что я имею в виду.
Она приобняла меня, молча созерцая изваяние старшего Гибсона.
– А тебе так важно знать, кем он был?
Я посмотрел на нее с изумлением. Слышать такое от нее было непривычно. Личность всегда была важна для Валки. Для меня тоже, пусть и в несколько другом смысле. Меня заботил древний кастовый этикет, а предрассудки Валки касались Империи в целом.
А также меня и моего происхождения.
Когда я был моложе, стремление Валки к всеобщей уравниловке раздражало меня. Не потому, что ее сопереживание существам вроде эмешских умандхов или ирчтани, а также гомункулам, было неуместно, – это не так. Но потому, что этими существами все ограничивалось. Я не входил в число тех, кому она сопереживала. Гибсон не входил. Однако Гибсон был давно мертв, и я знал, что больше не встречу его, кем бы он ни был.
– Нет. Пожалуй, не важно, – ответил я. – Пойдем. Пора возвращаться. Варро и принц должны скоро прибыть.
Валка кивнула и позволила проводить себя до двери.
Я на секунду задержался на пороге и, еще не подозревая, что спустя годы эти стул и стол станут моими спутниками в изгнании, оглянулся на них. Сейчас, повернув голову, я вижу тот же самый бюст древнего Гибсона. Он – та причина, по которой из трехсот скрипториев я выбрал именно этот. Сидя напротив него, я чувствую, как будто на меня смотрит мой Гибсон.
Затем я покинул комнату, не зная, что однажды вернусь.
– Генерал-губернатор сказала, что не пустит в свой город тысячи солдат, – сообщил Варро, садясь напротив нас с Валкой в голой каменной комнате, которую нам выделили схоласты.
Я сидел на краю одной из двух узких кушеток. Не позволяя себе нахмуриться, я посмотрел на схоласта:
– Ее можно понять.
Ээя была небольшим городом, и местные вряд ли оценили бы внезапное появление нескольких тысяч солдат, пусть и обученных и цивилизованных, какими мне хотелось считать своих. Имперские солдаты, щеголяя своим статусом, нередко напивались, ввязывались в драки и даже опускались до воровства. А мои бойцы были не просто солдатами Империи. Они были членами личного Красного отряда Полусмертного. Не сомневаюсь, что местным жителям меньше всего хотелось, чтобы по городу без присмотра расхаживали сотни залетных негодяев.
– Она не предложила, где можно расквартироваться?
– Острова Севраст, – ответил Варро. – Архипелаг к северу отсюда, по ту сторону экватора. Там почти нет городов, в основном рыбацкие поселки, а значительная часть вообще не освоена. Генерал-губернатор считает, что те пляжи – самое подходящее место для наших солдат. В это время года там тепло.
– Разобьем палатки? – кивнул в ответ я.
– Это оскорбление, – вмешался Александр.
Юный принц стоял у арочного окна, выходящего во двор. Там, двумя этажами ниже, неофиты прогуливались вокруг древнего толстого ясеня.
– Принца Империи и рыцаря-викторианца отправляют в какое-то… захолустье! – Он повернулся, всем видом напоминая в этот момент своего отца. – Впрочем, вся эта планета – захолустье.
– Не стоит переживать, – сухо ответил я, поднимая руку. – Александр, в мире есть вещи поинтереснее городов. Вам здесь понравится.
– И что же? Пляжи? – возмутился он. – Терпеть не могу песок.
– Хватит, – сказал я, не опуская руки, но развернув ее ладонью вверх в знак мира. Затем обратился к Варро: – Как скоро получится высадиться?
– Корво начала размораживание, – ответил мой схоласт. – Но первую группу вряд ли удастся отправить раньше чем через три дня.
Логично. Ускоренное размораживание и переориентирование, через которое проходили солдаты, было вредно с медицинской точки зрения. Теперь, когда у нас появилось время и возможность для отдыха, торопиться не следовало. Можно было провести тщательный медосмотр всех солдат – людей и ирчтани.
– Не знаю, когда Тор Арриан получит необходимые разрешения, чтобы мы с Валкой могли начать работу, и одной Земле ведомо, сколько времени уйдет у нас на исследования, – произнес я, обращаясь сразу ко всем присутствующим и одновременно ни к кому, как делал мой отец. – Может, несколько лет. Поэтому я хочу, чтобы отряд провел время на земле с удовольствием, но нельзя допустить, чтобы солдаты все здесь разнесли и досаждали местным. Оповестите офицеров, что они останутся на постах, пока солдаты отдыхают. Их черед придет потом.
– Отправлю человека, чтобы просигналил «Тамерлану», – с поклоном ответил схоласт.
– Хорошо, – сказал я и взмахом руки позволил ему удалиться.
– А где доктор? – спросил Александр, возобновивший изучение двора под окном.
Я с улыбкой разлегся на кушетке, позволяя усталым мышцам отдохнуть. Мы с Паллино все утро тренировались, и последствия практики отдавались теперь в каждой клетке тела. Паллино и без того был жилист и силен, несмотря на пожилой возраст, а патрицианство сделало его еще крепче. Помолодев, он стал страшным противником, пусть и не обладал изяществом Бандита и моей точностью.
– А как вы думаете? – спросил я, сложив руки под головой и одним глазом косясь на принца.
– Все еще читает? – Казалось, он был поражен.
– Она не читает, – ответил я, медленно, насколько мог, вытягивая ноги, чтобы расслабить напряженные связки. – Она сканирует.
Александр прекрасно знал, что Валка была тавросианкой, и имел представление о ее возможностях, но я все равно заметил, как он изобразил рукой защитный жест. Указательный палец и мизинец вытянуты, остальные согнуты.
– Вчера она нашла отдел ксенологии и теперь поглощает книги одну за другой. – Зная, что это еще сильнее напугает юного сквайра, я добавил: – Думаю, она уже половину проглотила.
На самом деле я завидовал способностям Валки. Чем старше я становился, тем сложнее мне было сесть и почитать. Я все время отвлекался на другие дела или рисовал в альбоме. На то, что Валка усваивала за секунду, мне требовались часы.
– Это умение полезно, спору нет, – опустив голову, ответил принц, впервые за долгое время не возражая.
Я тоже был не из тех, кто сразу со всем соглашается, а потому объяснил:
– Платон был противником письменности. Утверждал, что она вредит способности людей запоминать. Он был прав. Аймор положил десятилетия, чтобы вернуть людям эту способность. А Валка может запомнить огромный объем информации, при этом не выучив ее.
– Но она может воспроизвести каждую строчку, – заметил Александр.
– Это так, – согласился я, – но она просто поглощает знания, не делая никаких выводов. Она не может или не хочет их сортировать.
Принц закивал, и я увидел, что до него дошло.
– То есть она запоминает, но не понимает.
Читатель, я уже говорил, что есть разница между знанием и пониманием?
– Валке требуется столько же времени, сколько нам, чтобы обдумать то, что ей известно.
– Неужели не меньше? – спросил Александр. – Ей ведь не нужно тратить время на перечитывание.
– Верно, – ответил я. – Но из-за этого она не торопится учиться. Значительная доля накопленной информации просто сидит у нее в голове, ожидая своего часа. Валка не думает о ней, не обращается к ней, и, вследствие частичной автоматизации мозга, ее мысли существуют сами по себе, пока не понадобятся. Она однажды говорила, что они не роятся у нее в голове, как у нас.
– А она видит сны? – Александр резко повернулся; его словно высеченное из камня лицо было пронизано любопытством.
Она не видела, но я счел, что не вправе отвечать за нее. Какими бы ни были по своей природе импланты Валки, они принципиально изменили работу и устройство ее мозга. Она не только не видела сны, но и не испытывала проблем с засыпанием. Она могла отключить свой разум с той же легкостью, с какой мы с вами выключаем свет.
– Почему вы спрашиваете?
– Просто любопытно, – ответил принц. – Представить не могу, каково это – быть такой, как она.
– Я тоже.
Принц ненадолго умолк. Он развернулся лицом в комнату, но взгляд устремил в пол. Видно было, что он хочет задать еще вопрос.
– Выкладывайте, что у вас на уме.
Александр вздрогнул, как будто его ударило током.
– Не понимаю, зачем мы сюда прилетели.
Я ему не рассказал. Все знали лишь Паллино, Сиран, Элара, Бандит, Отавия и Айлекс – те, кто был со мной на «Демиурге». И Лориан, который поверил мне, хотя не был там.
– Вам не сказали? – спросил я, теребя серебряную пряжку на перчатке. – Я уже давно получил свидетельства – не более чем слухи, честно говоря, – о давних стычках со сьельсинами. На Воргоссосе Кхарн Сагара подтвердил, что ксенобитов встречали еще мерикани.
– Кхарн Сагара? – вытаращив глаза, переспросил Александр. – Он же не может быть тем самым Кхарном Сагарой?
Я лишь многозначительно посмотрел на него.
– Вы мне не рассказывали.
– Александр, ну вы же не спрашивали.
– Как он прожил столько лет?
– Клонировал себя, – не поднимаясь, ответил я, – и переселялся в новые тела.
Принц снова сделал защитный жест.
– Но ему же… десять тысяч лет!
– Не меньше пятнадцати, – сухо поправил я. – Он едва не застал мерикани и помнит то, о чем мы давно забыли.
– О том, что мерикани воевали со сьельсинами?
– Возможно, со сьельсинами, – уточнил я, чтобы мои слова не казались слишком уж откровенной ложью.
– В таком случае…
В дверь постучали, и принц умолк.
– Входите! – крикнул я.
В комнату с поклоном вошла девушка-неофит.
– Милорды, прошу прощения за беспокойство, – сказала она, не переставая кланяться.
Я присел, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. На девушке был простой зеленый свитер схоласта-новичка, подвязанный белой веревкой. Никаких поясов и бронзовых значков.
– Встаньте, – сказал я, и девушка послушалась. – Вас прислал Арриан? – спросил я с надеждой.
Неужели официальная телеграмма уже доставлена с Форума? Это было маловероятно. С нашего прибытия прошло всего три дня.
– Примат? – Она принялась заламывать руки, демонстрируя свою неопытность в управлении эмоциями. – Нет, милорд. Я выполняю поручения кураторов. Наш архивариус хочет вас видеть.
– Архивариус? – поднялся я с кушетки. – Зачем?
– Не знаю, милорд, – ответила девушка и снова поклонилась.
Я предположил, что она была патрицианкой, – юные палатины не стали бы так лебезить передо мной.
– Он сказал: «Карина, приведите ко мне лорда Марло». Я дала обет послушания, милорд, и не расспрашивала зачем. Простите, милорд.
Она снова поклонилась, и я почувствовал в ней страх. Передо мной?
– Не переживайте, сестра Карина, – улыбнулся я так любезно, как только мог, и учтиво поклонился. – Позвольте мне всего лишь надеть сапоги.
Я оставил Александра в комнате и направился за Кариной на улицу, на морской воздух. Она торопливо шла, отвечая на мои вопросы и попытки завести непринужденную беседу лишь короткими смущенными репликами. Спустя пару минут я сдался. Как говорится, под лежачий камень вода не течет.
Сестра Карина отвела меня к библиотечной башне, но не тем путем, которым мы с Валкой шли в первый день. Мы вошли через скриптории, по изогнутым коридорам, мимо комнаты под номером сто тринадцать, мимо буфета с кофе, через главный архив, после чего, к моему удивлению, спустились вниз, на подземный уровень, и очутились в просторном, похожем на пещеру помещении с чугунными балконами. Здесь нас встретили новые горы книг, уходящие вниз, казалось, на столько же этажей, на сколько и вверх. Мы прошли мимо десятка с лишним братьев и сестер ордена, то и дело гремевших железными передвижными лестницами. Я бы не удивился, увидев среди них Валку, – она точно была где-то здесь, возле шкафов, – но та не появилась.
Наконец Карина привела меня в зал, где по обе стороны в нишах лежали свитки – настоящие свитки. Чертежи, схемы, диаграммы хранились в вакуумных камерах за светофильтрами. Карты и рисунки содержались в похожих стеклянных контейнерах, навечно защищенные от внешней среды. Этой коллекции позавидовал бы даже созданный Вечным Сад Всего Сущего.
– Куда мы идем? – спросил я.
– Архивариусы живут здесь, внизу, – сподобилась на развернутый ответ девушка. – Я не хотела, чтобы ему пришлось подниматься.
Перед нами появился дверной проем, отличный от тех классических, что были наверху. Круглый, с дверью, похожей на люк шлюза. Думаю, это и был люк – если не сейчас, то когда-то. На стенах горели биолюминесцентные лампы, впереди ровными рядами тянулись колонны из какого-то розового материала.
– Коралл? – спросил я.
– Он поглощает влагу, – объяснила Карина, пропуская трех братьев. – Защищает книги.
– От чего?
Секунду спустя я получил ответ. Впереди рукотворные стены сменялись горной породой, над которой за много веков аккуратно потрудилось множество рук. С потолка спускались сталактиты, образуя резные колонны, поддерживавшие естественные своды. В скале виднелись железные двери, ведущие в еще более глубокие гроты. На каменном постаменте посреди черного неподвижного водоема стояла статуя Аймора. Здесь не росло ни травинки, ни цветка, ни даже мха. Грот архивариусов. Искусно созданное, прекрасное место, которое по праву могло бы попасть в число девяноста девяти чудес Галактики. Оно могло напомнить мне о темных пещерах сьельсинов или о мрачных залах некрополя под Обителью Дьявола, но оно было иным. Под сводами потолка тянулись искристые водоросли, бледным сиянием освещая каменные рощи и аллеи, за годы и века тщательного ухода сложившиеся во фрактальные узоры, подобно камням в садах буддистских монастырей.
Это место последние три года было моим домом. Здесь я трудился над этими записками. Здесь я жил и работал вместе с братьями и сестрами ордена, пусть так и не стал одним из них. Здесь я прятался от неблагодарной Вселенной – не как Адриан Марло, а как гость третьего преемника Арриана. Никто здесь не спрашивал моего имени, однако приматам оно известно. Они зовут меня Поэтом, и этого достаточно. Отсылка, которую вы, читатель, наверняка поймете.
Но я не стану больше рассказывать о красоте грота, о сводчатом потолке пещеры и колоннах, о безмятежной заводи, черным зеркалом отражающей каменное лицо Аймора, о сталактитах, похожих на клыки всеми забытого дракона. Мое внимание было приковано к скамье у пруда, и мои глаза захлестнули слезы.
Галактика обширна, а космос – еще больше. Но еще больше, еще важнее космоса порядок – стоящий превыше всего враг хаоса. В нашей Галактике четыре миллиарда звезд, несколько триллионов планет, полмиллиарда из которых заселены Человеком.
Она так мала.
Достаточно мала для случайных совпадений.
Для неожиданных чудес.
Подойдя чуть ближе, я остановился и не смог больше сдерживать слез. На скамье, ожидая меня, сидел старик – сгорбленный от труда, в свободной зеленой робе, болтавшейся на нем, как старая тряпка на пугале. Заметив меня, он поднял голову и совсем не схоластически улыбнулся. Из-под густой седой гривы блеснули серые глаза. Свет от водорослей озарил его неровное, покрытое глубокими темными морщинами лицо, сделав хорошо заметным порванный нос.
– Здравствуй, Адриан! – произнес Тор Гибсон.
– Гибсон! – тихо плача, я упал на колени у скамьи, потянулся и взял его за руку. – Это правда ты?
Старый схоласт посмотрел на меня сверху вниз и свободной рукой отложил в сторону знакомую мне трость с латунным набалдашником. Его пальцы были сухими и теплыми, но крепкими, как древесные корни.
– Кто же еще? – широко улыбнувшись, ответил он, тряся мою руку.
Я прыснул со смеху, отчего из глаз брызнули новые слезы, и я вытер их рукавом шинели.
– Ты не поверишь, – произнес я. – Я думал, ты умер. Прошло… – Мне пришлось подумать. – Четыреста пятьдесят стандартных лет. – Бо́льшую часть этого времени я провел в фуге, с каждым перелетом переносясь все дальше в будущее. – Давно ты здесь?
– И четырех лет не прошло, – ответил Гибсон, поднимая руку, чтобы я не перебивал. – Отсылая, твой отец оформил меня как груз. Вероятно, в качестве дополнительного наказания – хотел, чтобы я тебя пережил. Но вот ты здесь. Викторианский рыцарь! – продолжил он с улыбкой, убрал руки и похлопал меня по плечам. – Когда я услышал новости, то не сразу поверил. – Гибсон поднес мою правую руку поближе, чтобы лучше разглядеть подслеповатыми глазами кольцо-печатку императора, и сказал: – По моим предположениям, ты собирался на Тевкр, а ты вдруг объявился здесь, да еще и с этим кольцом. Как я погляжу, твои вкусы в одежде не поменялись, – добавил он, оглядывая мою черную форму и длинную шинель, перчатку на левой руке, меч и пояс-щит.
Меня снова разобрал смех сквозь слезы.
– Я думал, ты умер, – повторил я. – Скорбел по тебе.
– О тебе я думал то же самое, мой милый мальчик, – сказал мой старый учитель, человек, который заменял мне отца.
Поднявшись, я обнял его и произнес дрожащим, срывающимся голосом:
– Мне столько нужно тебе рассказать, столько всего…
Старческие руки Гибсона осторожно обхватили меня, словно он не сразу пришел в себя от моих неожиданных объятий.
– Расскажешь. Конечно расскажешь. Садись, садись, – похлопал он по каменной скамье. – Карина говорит, с тобой целая армия.
На лице Гибсона появилась маска, похожая на бесстрастный лик схоласта, но его глаза – серые, не зеленые – сверкали сквозь тонкую пелену, не позволявшую им видеть с четкостью. Он выглядел старым, гораздо старше, чем я его запомнил. Ему было, должно быть, лет шестьсот. Внезапно я осознал, что моему отцу тоже должно быть примерно столько же – если только он не покидал Делос с тех пор, как я сбежал. Криспину должно было перевалить за четыре сотни – возраст, приближающийся к пожилому. Встреча с Гибсоном каким-то образом заставила меня почувствовать себя еще бо́льшим изгоем. Я был человеком, застывшим во времени, хотя ощущал свой возраст на все пятьсот. Я чувствовал себя так, будто меня бросили в реку, а все, что я знал, осталось на берегу и скрылось из виду.
Дотронувшись до костяного кольца под перчаткой, я сел рядом со старым другом и соратником. Нет, не все, что я знал, скрылось. Я дрейфовал во времени, но не один.
– Можно подумать, – начал Гибсон, – что в Имперскую библиотеку новости приходят раньше, чем разносятся по Вселенной, но это не так. Сюда информация добирается, покружив по системам. Мы не фонтан, а скорее водохранилище. Но я слышал удивительные истории. Карина говорила про Воргоссос… И что это за прозвище – Полусмертный?
Услышав имя сестры Карины, я оглянулся, ожидая увидеть неофитку поблизости, но той и след простыл. Должно быть, занялась другими делами. Рассказывать Гибсону про Воргоссос, Братство и Тихих казалось абсурдным. Про мою смерть и Ревущую Тьму. Гибсон олицетворял собой прошлое. Мои воспоминания о нем были воспоминаниями другого Адриана, погибшего на «Демиурге». Я был еще молод, хотя и прожил дольше, чем любой плебей мог мечтать, но и мне не предстояло жить вечно. Воспоминания о юности и Делосе казались теперь столь же чужими, как рассказы о детстве других людей. Словно Тор Гибсон, лорд Алистер Марло, Криспин, Кира, моя мать и все остальные существовали в другом мире, где не было ужасов Воргоссоса, Эринии, Иубалу. А может, все эти ужасы были реальны, а сном было мое детство.
– Долго рассказывать, – ответил я, сжимая кулаки, пока правый не заболел. – Очень долго.
Я всхлипнул, словно вновь превратился из рыцаря-викторианца, из Полусмертного в девятнадцатилетнего мальчишку. Никакой девятнадцатилетний мальчишка не выдержал бы без слез того, что видел я.
Но Гибсон был схоластом, которым я так никогда и не стал, а схоласты не тратят время на слезы.
– Гвах! – воскликнул он, пихнув меня локтем и ткнув в колено. – Горе – глубокая вода. Прекращай и всплывай. Вспомни, как я учил тебя правильно дышать.
Я снова стал ребенком, – точнее, для Гибсона я всегда им оставался. Переведя дух, я задержал дыхание и отсчитал обратно от десяти. Затем выдохнул, выпуская из себя напряжение, заставившее расплакаться.
– Я не горюю, – ответил я, утирая глаза кожаной перчаткой. – Просто… все это чересчур. Слишком много произошло. Слишком много нужно рассказать. Слишком часто я нуждался в твоем совете.
– Теперь я рядом.
Гибсону я поведал то, о чем не говорил никому, даже Валке. Об Аспиде, о драке с Криспином. О Деметри и о том, как попал на Эмеш. Впервые я рассказал кому-то о Кэт. О серой гнили, бушевавшей на улицах Боросево. О Колоссо, Хлысте и Паллино, о Сиран, Гхене и других. О Макисомне и семействе Матаро. О Гиллиаме. О том, как встретил Валку, и о том, что люблю ее. О нашей поездке в Калагах, о первом видении Тихих. О джаддианской делегации и нападении сьельсинов. Мне хотелось показать ему меч, подаренный Олорином, но я был вынужден сдать его у ворот при входе в Нов-Белгаэр.
Мой рассказ привел на Фарос, затронул Эмиля Борделона и Мариуса Вента, Джинан и Красный отряд – и мое предательство. Затем мы отправились на Воргоссос, и стоило мне упомянуть Кхарна Сагару, как Гибсон позабыл о всей своей схоластической выдержке и вытаращил глаза.
– Кхарн Сагара? – переспросил он. – Король с десятью тысячами глаз?
А ведь у меня только спрашивал то же самое принц Александр.
– Я дал тебе ту книгу, – вспомнил Гибсон. – Кто бы мог подумать, что из всех книг во Вселенной…
– Вероятность встретить живого Кхарна все равно была выше, чем встретить здесь живого тебя, – ответил я.
– Ничуть! – парировал Гибсон. – Колхида – финальный пункт назначения для многих членов нашего ордена.
Тор Варро тоже говорил об этом, когда мы прибыли на покрытый водой спутник. Полагаю, этого достаточно, чтобы объяснить невероятное стечение обстоятельств, однако нельзя исключать, что тут постарались и высшие силы. В конце концов, высшие силы позаботились, чтобы вместо Тевкра я попал на Эмеш. Об этом я тоже рассказал Гибсону, а также о том, что Тихие частенько принимали его облик. Он не задавал вопросов, не перебивал меня даже тогда, когда я говорил о дуэли с князем Аранатой и о моей смерти на «Демиурге». Кажется, я не умолкал часами – под землей сложно следить за временем. Я рассказал о своем произведении в рыцари в Георгианской часовне, о заданиях на службе Империи, о сражениях при Целле, Тагуре и Оксиане. Рассказал о демонах Эринии, о пиратах Нагапура. Рассказал всю правду о битве с Улурани у Аптукки, о миссии на Гододин и Немаванд. О Гермонассе и Сириани Дораяике, Биче Земном. Гибсон продолжал молчать, но я заметил, как он помрачнел. Наконец я добрался до Форума, Бурбона, Браанока и императрицы. Старый схоласт не нуждался в лишних пояснениях. Я показал свои шрамы, дал потрогать искусственные кости.
– Это слишком малая компенсация за такие страдания, – заключил Гибсон, изучая пальцами и мутными глазами белые шрамы на моей левой руке. – Прости меня, Адриан.
– Тебе не за что просить прощения, – ответил я. – Это я должен просить его у тебя. Из-за меня отец отправил тебя в изгнание и… – Я дотронулся до носа, стараясь не смотреть на рану, оставленную на носу Гибсона сэром Феликсом. – Если бы не я, ты бы здесь не оказался.
Старый схоласт окончательно отбросил всю сдержанность и грустно улыбнулся, кладя сухую руку мне на запястье:
– Быть здесь – не наказание. Но то, что случилось с тобой…
Он отпустил меня, и мне впервые в жизни показалось, что мой старый учитель не может найти нужные слова.
– Мне жаль, что ты не попал на Тевкр.
– Ты пожертвовал собой ни за что, – сказал я, опуская взгляд.
На моих пальцах было три кольца – родиевое, костяное и золотое. На правой руке едва виднелись старые шрамы с Делоса, на левой – сверкали свежие и глубокие.
– Это не так, – ответил схоласт. – Ты ведь не стал катаром.
Он был прав. Но я все равно возразил:
– Сам не знаю, кто я.
Гибсон рассмеялся – искренне рассмеялся. Схоласты неподалеку опешили. Схоластам не подобало смеяться. По правде говоря, я и сам удивился. Я столько лет знал Гибсона, но не припомню, чтобы он когда-нибудь смеялся.
– А ты совсем не изменился!
– Что ты имеешь в виду? – спросил я, полагая, что изменился приблизительно целиком.
– Все так же драматизируешь. – Гибсон провел пальцем по глазу – смахнул слезу? – Прости. Мне не следовало смеяться, независимо от того, схоласт я или нет… С тобой столько всего произошло, но вот ты здесь… – Он запнулся, по-прежнему посмеиваясь. – Можно сказать, тоже в изгнании. Скрываешься от императрицы и… которого Бурбона?
– Августина, – ответил я. – Он был министром военных дел.
Я надеялся, что к этому моменту он уже мертв, но еще ничего не слышал от нанятых Бандитом убийц.
– Малая компенсация, – повторил Гибсон.
Мы замолчали – учитель и ученик, умиротворенно сидящие на скамье. Я заметил тонкий ручеек, сбегавший по испещренной прожилками стене напротив в маленький пруд.
– Августин, – задумался над именем Гибсон. – Постой-ка. «Был» министром военных дел?
Я прервал свою исповедь, не упомянув об отданном Бандиту приказе. Чувствовал, что не должен был признаваться в этом никому. Война – дело одно. Убийство, вдобавок заказное, – совсем другое, пусть и совершено оно было не моими руками и не руками Бандита. Но если не Гибсону, в потаенном убежище схоластов, то кому я мог в этом признаться?
– Я его убил, – ответил я. – Надеюсь, что убил. – И выложил всю правду о своем приказе. О бомбе, которую по распоряжению Бандита должны были подложить в шаттл лорда министра.
Гибсон не реагировал, не комментировал мои слова.
– Он покушался на меня. На моих друзей. Я не мог позволить ему повторить, – заключил я.
Схоласт по-прежнему молчал, не вынося мне ни обвинительного, ни оправдательного вердикта. Мне было не по себе от признания. Я чувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение и подсознательно ожидал услышать откуда-нибудь из-за сталагмита изумленный вздох и увидеть, как сестра Карина мчится рассказать об услышанном кому-нибудь.
Но рядом никого не было.
Я сложил руки, прикрыв шрамы ладонью.
– Какая теперь разница?
– Может, и так, – произнес Гибсон непривычно холодным тоном.
От ужаса? От отвращения? Или того хуже… от жалости?
Взглянув на него, я увидел, что старик опустил голову и растирал руки, словно они болели. Мне показалось или слезы навернулись на подслеповатые глаза и потекли по морщинистым щекам?
– Прости, мой мальчик. Я хотел для тебя лучшей жизни. Этой жизни. – Он обвел рукой грот архивариусов.
Закрыв глаза, я прислушался к падению капель, так похожему на щелкающие звуки воды в известняковых бассейнах нашего семейного некрополя. Когда я вновь разомкнул веки, то почти ожидал увидеть стоящие кольцом черные, выделяющиеся на фоне белых стен погребальные статуи древних лордов дома Марло. Но здесь было лишь бесстрастное изваяние Аймора над зеркальной поверхностью пруда.
– Это правда? – спросил Гибсон после длительного молчания. – Все это?
– Я понимаю, что звучит невероятно, – ответил я, опустив голову и сложив руки между коленями, чувствуя, что покрытая шрамами ладонь как-то неестественно согнулась. – Но клянусь, все это правда.
– Не просто невероятно, – ответил голос Гибсона, даже спустя столько лет не менее близкий и родной, чем мой собственный. – Ты хочешь, чтобы я поверил в невозможное.
– Ты мне не веришь?..
Мне почудилось, что скамья и камень, на котором она стояла, рушатся и меня вот-вот поглотит земля. Гибсон должен был мне поверить. Он же Гибсон.
– У меня есть запись, – сказал я. – Я могу получить для тебя разрешение покинуть атенеум, привести на свой корабль.
Я посмотрел старому учителю в глаза. Где я ошибся? Почему случилось так?! Он был нужен мне, должен был понять меня, помочь распутать ту паутину, в которую я попал, и разобраться, что происходит в моей жизни.
– Запись можно смонтировать, – парировал Гибсон, твердо глядя на меня; его глаза сверкали. – Адриан, я верю в твою историю, но не понимаю ее.
– Так ведь и я тоже не понимаю! Сагара говорил, что во Вселенной есть силы старше и удивительнее людей. Братство утверждало, что эти Тихие существуют в будущем. Вот почему я здесь – чтобы узнать, не забыли ли мы что-нибудь из того, что было известно мерикани.
Я снова едва не расплакался, но адамантовым кулаком стукнул своего внутреннего девятнадцатилетнего мальчишку и сдержался, лишь сказал:
– Мне нужна твоя помощь.
Старик улыбался, хотя не должен был.
– Адриан, это выше моих сил, – ответил он просто и добавил: – Может, я ошибся. Может, ты уже не тот мальчик с Делоса.
– Не тот, – согласился я и вдруг спохватился. – Валка! Валка же здесь! Вы должны встретиться. И с другими тоже. Со мной Паллино и принц. Остальные на орбите, но скоро отправятся на острова Севраст. Генерал-губернатор позволила им сойти. Ты должен с ними познакомиться!
Теперь скепсис Гибсона не имел значения. Он был моим первым и старейшим другом во всей Вселенной; человек, сделавший меня тем, кем я был, к добру или худу. Мой учитель, наставник, отец во всех смыслах, кроме биологического. Каким бы скептиком он ни был, наша новая встреча казалась мне очередным подтверждением вмешательства тайных сил в мою жизнь и жизнь Вселенной в целом.
– Давай завтра, – произнес он наконец. – Уже за полночь.
Он был прав. Грот уже давно опустел.
Валка вернулась после своего набега на книжные шкафы, когда я уже уснул. Импланты позволяли ей спать совсем чуть-чуть, когда ей того захочется. Несмотря на то что на «Тамерлане» она взяла привычку валяться допоздна и работать в нижнем белье в нашей каюте, на самом деле ей хватало одного-двух часов сна в сутки. А когда чем-то увлекалась, могла вообще не спать.
– Я нашла отдел ксенологии! – сообщила она. – На тридцать седьмом этаже. Тридцать седьмом! А у них даже лифта нет! Только представь, каково сейчас моим ногам. Там есть подлинные дневники Картера с раскопок Рубикона. Подлинные! Четвертого тысячелетия! Мне, правда, не дали их прочесть. Пришлось довольствоваться фотокопиями.
– Гибсон здесь, – перебил я восторги Валки по поводу старинных вещей.
– Что? – Валка замерла. – То есть… он жив?
Я обо всем ей рассказал.
Мне пришлось долго искать, как спуститься вниз сквозь недра центрального библиотечного хранилища, но в конце концов я нашел зал с коралловыми колоннами, свитками и картинами под стеклом. Валка остановила меня лишь однажды, чтобы полюбоваться древним рисунком на желтом пергаменте, изображавшим старого бородатого мужчину.
– Да Винчи! – воскликнула она. – Адриан, это с Земли!
Многие экспонаты в архивах были оттуда, и в привычной ситуации я бы с радостью потратил час, а то и целый день, изучая их вместе с Валкой.
Но нас, как ни трудно мне было до сих пор в это поверить, дожидался Гибсон.
Его не оказалось в гроте архивариусов, когда мы пришли. Мы еще задержались, пока Валка восхищалась пещерами.
Я спросил одного из старших схоластов, плосколицего мужчину в застиранной робе, где найти моего старого наставника. Он отправил нас обратно по извилистому проходу, который оканчивался встроенной прямо в скалу дверью. Я постучал. Не дождавшись ответа, потянул за ручку.
Дверь открылась, и я оказался на пороге небольшой комнаты. Архивариусам полагалось лучшее жилье, чем неофитам, вынужденным жить в бараках на поверхности. Здесь на стенах висели стеклянные шары, полные люминесцентных водорослей, отбрасывающих волны света на неотесанные каменные стены, как на воду.
В остальном здесь не было ничего вычурного. Сплющенная от многолетнего использования старая кровать, рядом с ней – журнальный столик, а в углу, под нишей в стене, куда были встроены металлические полки, – письменный. Повсюду лежали книги, доказывая, что Гибсон за время нашей разлуки ни капли не изменился. В его комнате царил привычный беспорядок – хаос в быту словно был необходим, чтобы уравновесить порядок в его голове.
– Гибсон? – улыбаясь, позвал я. Подождав секунду, прежде чем входить, я снова позвал в направлении расположенного в другом конце комнаты эркера: – Гибсон, это Адриан!
– Может, он занят? – предположила Валка.
– Адриан? – отозвался знакомый голос. – Минутку!
На меня вдруг накатила непонятная неловкость, как будто я был простым рабочим-плебеем, приведшим домой подружку, чтобы познакомить с родителями. Во мне боролись легкомысленная радость и страх.
Но бояться было нечего.
Старый схоласт появился секундой спустя, босиком, в подпоясанной робе с латунными бляхами на перевязи.
– О! – воскликнул он, увидев, что я не один.
Две главы моей жизни – две разные жизни – были воплощены в этих людях: в женщине, которую я любил, и мужчине, который меня воспитал. Видя их рядом, я чувствовал себя одновременно девятнадцатилетним мальчиком и мужчиной ста двадцати трех лет.
– Вы, должно быть, Валка, – сказал Гибсон.
Он подошел к нам, пользуясь схоластическими уловками, чтобы не проявлять эмоций. Не выпуская трости, взял Валку за руку, и я почувствовал, как под маской сдержанности он улыбается.
– Очень рад знакомству. Адриан много о вас рассказывал.
– Надеюсь, только хорошее, – улыбнулась она старику, который, даже сгорбленный, был на пару дюймов выше ее.
Гибсон погладил ее по руке:
– Конечно, только хорошее. Прошу, садитесь! Располагайтесь! – Он указал тростью на кровать – той самой тростью, которая была у него в Обители Дьявола. Прошло столько лет, а она сохранилась! – Мы все едим в столовой, поэтому угостить мне вас нечем, но могу предложить чая. Адриан, правда, чай не пьет.
– Я пью! – живо отозвалась Валка. – Позвольте вам помочь.
Схоласт отказывался, но Валка настояла, и вскоре они вместе принялись заваривать гадкое пойло. Я с любопытством за ними наблюдал, теребя перчатку на левой руке.
– Знаете, – сказала Валка, ставя чайник на огонь, – я и подумать не могла, что когда-нибудь увижу вас.
Гибсон повернулся к ней с учтивой улыбкой. Было в нем в этот момент что-то совиное, и я вспомнил старого лорда Пауэрса.
– Адриан сказал, что вы здесь всего четыре года, – продолжила она; Гибсон прислушался, но перебивать не стал. – Мы вместе уже гораздо дольше, и все это время он не переставал вас вспоминать. Мне всегда хотелось встретиться с человеком, который его воспитал. Но я не знала, чего ожидать.
Пока вода закипала, Гибсон приготовил две чашки.
– Я простой старик. Ничего необычного, особенно по сравнению с тем, что вы повидали.
– Адриан сказал, что вы ему не поверили. – Валка опустила взгляд. – Я тоже не верила.
Они говорили так, как будто меня рядом не было, и я вдруг почувствовал себя помехой в беседе, не предназначенной для моих ушей. Почувствовал себя лишним.
Старик покосился на меня, прежде чем ответить, и не знаю, усилилось мое чувство лишнего или развеялось.
– Я сказал, что верю ему. Но не понимаю.
– Он рассказал, зачем мы здесь?
– Хотите разобраться в загадках Вселенной?
Валка вдруг рассмеялась и посмотрела на меня:
– Так вот от кого ты унаследовал свой драматизм?!
Мне показалось или Гибсон покраснел, услышав это?
– Ты еще мою мать не встречала, – усмехнулся я.
– Вы ждете доступа в архив Гавриила, – сказал схоласт с прежним самообладанием. – Надеетесь найти сведения о контактах мерикани с этими… Тихими. Полагаете, что мериканские искусственные интеллекты были способны заглядывать в будущее и прошлое и общаться сквозь время. Я не физик, но не могу представить, чтобы такое было возможно. Можно двигаться вперед во времени с разной скоростью, как наглядно продемонстрировали древние – Эйнштейн, Ройс, Розье и другие. Но назад? Невозможно.
– Но если Братство не лгало, – возразил я, – то моим видениям должно найтись объяснение. Тихие показывают мне, что случилось или может случиться в их прошлом.
– Как по мне, так твои видения – вовсе не видения, – ответил Гибсон. – Они слишком абстрактны. Скорее сны, чем голографические записи. – Схоласт покачал головой, и, пускай его лицо оставалось бесстрастным, я почувствовал усталость и глубокую грусть. – Ты перерос меня. Почему, по-твоему, эти существа принимали мой облик?
Валка взяла у него чашки и стала разливать чай.
Гибсон не смотрел на меня, но последний вопрос был адресован мне. Я почувствовал знакомый тон, с которым он задавал свои вопросы, – как будто щелкал кнутом.
– Не знаю, – ответил я. – Потому что я считал тебя мертвым? – Не успел я сказать это, как понял, что стал так считать как раз потому, что Тихие прикидывались Гибсоном. – Наверное, мне следовало читать меньше историй о призраках, – мрачно закончил я, качая головой.
Валка поставила чай на стол, дожидаясь, пока он немного остынет, и сложила руки на груди:
– Может, они выбрали наиболее понятный тебе способ коммуникации?
– А может, дело в том, что ты мне доверяешь, – предположил Гибсон, опускаясь на стул. – Кто знает? За этими стенами все данные о руинах, что вы обнаружили, находятся в юрисдикции Капеллы. – Он махнул тростью в направлении комнатной стены. – Но даже здесь я их не изучал. Не мог представить ничего… такого.
Взгляд Гибсона задержался на Валке, прежде чем перескочить на меня.
– Никто не мог, – ответила Валка. – Я до сих пор иногда сомневаюсь. Но это правда, господин Гибсон. Я видела, как он умер.
– Тор, – поправил ее я.
Мне было некомфортно слушать про свою смерть. Я погладил шею, вспомнил безболезненный удар меча, отрубившего мне голову. Меча, который сейчас лежал в камере хранения в барбикане.
Схоласт взял свою чашку с мрачным и непривычно печальным видом.
– Можно просто Гибсон. Адриан мне почти как сын, поэтому мы с вами, считайте, родня? – Он выстроил фразу так, что она закончилась вопросом.
Серые, подернутые пеленой глаза вежливо перескакивали с одного из нас на другого.
Валка сообразила быстрее меня.
– Мы не женаты. Я тавросианка.
– А! – Гибсон хлопнул себя по лбу. – Простите, запамятовал. Совсем старый стал… шесть сотен с лишним как-никак. Прошу прощения.
Но Гибсон был схоластом, а схоласты ничего не забывают.
– Но мы все равно что муж и жена, – улыбнулась мне Валка. – Вместе уже… почти семьдесят лет? Не непрерывно, разумеется. Я пролежала в фуге гораздо дольше, чем он.
Мой старый наставник вгляделся в чайную гущу, словно первобытный колдун, пытающийся разгадать по листьям некий секрет.
– Тогда вы знаете его лучше, чем я, – угрюмо произнес он и, не отрывая взгляда, продолжил: – Не сосчитать, сколько раз за эти четыре года я спрашивал себя, правильно ли я поступил, когда помог тебе убежать от отца. До сих пор сомневаюсь. Но я рад, что из этого вышло хоть что-то хорошее. – Он посмотрел на Валку. – В детстве он был одинок. Замок был неподходящим местом для ребенка, тем более для двух.
Валка промолчала, и Гибсон перевел взгляд на меня.
– Ты знаешь, что у тебя есть сестра? – спросил он.
– Что?!
Я порадовался, что не пью чай, иначе наверняка выронил бы чашку на каменный пол. Сестра?
– Перед моим прибытием сюда Алкуин отправил телеграмму с новостями. Твои родители подали заявку в Высокую коллегию вскоре после твоего бегства. Хотели получить замену тебе.
– Замену? – тупо повторил я.
Я ничего об этом не знал.
– Сабина Дорисса Марло, – формальным тоном объявил Гибсон.
– Сабина.
Мою прапрабабку звали Сабина. Хорошее имя, древнее, как сама Земля.
– Для меня это новость, – сказал я.
Как почти за сто лет службы на Форуме я не узнал, что Алистеру Марло позволили родить еще одного ребенка? Сестра. У меня была сестра.
– Вы переписываетесь с Алкуином?
Я уже много лет не вспоминал Тора Алкуина. Мы с главным советником отца никогда не были близки.
Тор Гибсон подлил себе чая и поставил чайник с чашкой на стол. Я все еще не до конца верил, что это в самом деле он, живой.
– Только однажды. Телеграмма прибыла незадолго до меня… знак вежливости от одного схоласта другому. Чтобы дать мне знать, что произошло, пока я спал. Я знал, что твой побег удался, но в телеграмме о тебе не было почти ни слова. Алкуин лишь написал, что ты сражаешься со сьельсинами, но я не поверил. Это совсем не в твоем духе.
– Многое изменилось.
– Понимаю.
Мне в голову пришел вопрос:
– Отец все еще правит?
– Да, – ответил Гибсон. – Вроде бы он покидал планету. Летал в штаб-квартиру консорциума на Арктуре и еще куда-то. Так что он еще не старик.
– А Криспин? – спросил я. – Мама?
– Живы-здоровы, – ответил Гибсон. – Криспин женился на дочери лорда Олбанса, у них уже есть дети. Твоя мать покинула Обитель Дьявола и обосновалась на Аспиде. Ей уже много лет. Говорят, наследницей назначили твою сестру.
Я не удержался от смеха. Он отразился от каменных стен и вернулся ко мне пустым и дребезжащим. Все суровые отцовские уроки, стравливание нас с Криспином до тех пор, пока я не сбежал с Делоса после нашей последней драки в гостевых покоях Летнего дворца, все это прошло даром. Лорд Алистер Марло решил завещать свои земли и замок ребенку, о котором я даже не слышал. Весьма изощренно.
– Еще бы! – ответил я, не прекращая смеяться.
Имперские лорды не были обязаны передавать титулы старшим детям. Сначала отец счел меня недостаточно компетентным по сравнению с Криспином, а теперь, судя по всему, Криспина тоже отставили в сторону, хотя о причинах такого поступка я мог лишь гадать.
– Алкуин написал, что она вся в отца, – добавил Гибсон, кажется с жалостью в глазах.
– Естественно.
– Одно радует, – постаралась разрядить обстановку Валка. – По сравнению с Дориссой Анаксандр кажется вполне нормальным именем.
Я ухмыльнулся.
– Сабина почти все время проводит вне дома, – перебил Гибсон. – Не так много, как ты, разумеется, но она сейчас гораздо моложе Криспина. Алкуин считает, что она многого добьется на троне. У нее подходящий темперамент.
– Хладнокровная злобная стерва? – спросил я ехидно.
– Гвах! – воскликнул Гибсон и замахнулся на меня, имитируя удар. – Это ниже и твоего, и ее достоинства.
– Ты прав. – Я пристыженно склонил голову.
Мы некоторое время просидели в тишине. На камнях мерцал свет от странных светильников.
– Какая разница? Я все равно туда не вернусь, – сказал я наконец.
Делос, Мейдуа, Обитель Дьявола и моя семья повлияли на то, кем я вырос, но теперь казались местами и персонажами из сказки или сна. Более того, мифические персонажи вроде Симеона Красного, Касии Сулье, Сида Артура и даже вполне настоящего Кассиана Пауэрса – а особенно Кхарн Сагара – в сиянии водорослей представали более реальными, чем моя собственная плоть и кровь.
– Прости, что тебе пришлось услышать это от меня, – сказал Гибсон, криво, совсем не холодно улыбнувшись. – Что-то я зачастил с извинениями?
– Тебе не за что извиняться, – ответил я.
Старик заломил руки.
– Вчера я не спросил, сколько ты собираешься здесь оставаться. Это, конечно, не мое дело, но все-таки.
– Ваше! – ответила Валка. – Но мы пока сами не знаем.
– Император отослал меня с глаз долой на неопределенный срок, – объяснил я. – Пока не забудутся истории с Брааноком, Бурбоном и так далее.
– И с колизеем, – добавила Валка, как будто я мог об этом забыть.
– И с колизеем.
Гибсон наклонился и положил руку мне на плечо. К нему вернулся схоластический самоконтроль, и лицо его было серьезно и невыразительно.
– Значит, нам повезло. Я скучал по тебе, мой мальчик, – сказал он и повернулся к Валке. – И мне очень интересно познакомиться с вами. Адриан говорил, вы ученый-любитель?
Валка засияла:
– Доктор. Изучала ксенологию и археологию в университете Исаны на Эдде, откуда я родом.
– В Демархии? – уточнил Гибсон. – Превосходно. Вы изучаете этих… Тихих?
– Насколько получается, – ответила Валка. – Адриан наверняка упоминал, что их следы весьма редки.
Гибсон отхлебнул чая и сказал:
– Адриан, сомневаюсь, что ты найдешь лучшего специалиста, чтобы помочь тебе в поисках ответов на интересующие тебя вопросы.
– А то я не знаю, – подмигнул я Валке.
Она улыбнулась в ответ.
– Последние десятилетия я в основном изучаю сьельсинов. Адриан говорил, что они поклоняются Тихим?
– Да, – подтвердил Гибсон. – Они зовут их Наблюдателями, так?
– Так, – ответил я, – но возможно, что Тихие – лишь одно или несколько божеств из сьельсинского пантеона.
– Ты о Создателях? – уточнила Валка. – Нам известно очень мало. По сути, с тех пор как мы познакомились, я занималась почти исключительно переводом текстов и изучением боевых трофеев. Для разведслужбы легиона.
Она улыбнулась, и в улыбке я заметил след прежней остроты и резкости. Насмешливой, едкой остроты. Но над кем смеялась Валка – над собой или надо мной, – я не знал.
– Не совсем то, на что я собиралась потратить свою жизнь.
– Обычное дело, – понимающе кивнул старый схоласт. – Если бы мне в детстве сказали, что я стану схоластом и буду обучать два поколения отпрысков небольшого знатного дома… а потом один из них станет Викторианским рыцарем и будет сражаться с ксенобитами, я бы рассмеялся.
Он зажал керамическую чашку в узловатых костлявых руках. Я не осмеливался его перебивать. Случаи, когда Тор Гибсон упоминал о своей прежней жизни, можно было пересчитать по пальцам.
– Адриан, я уже говорил тебе: все мы пешки.
– Даже рыцари[101], – с усмешкой ответил я.
– Даже император, – сказал Гибсон. – Думаю, ты и сам заметил.
Я подумал о Вильгельме Двадцать Третьем, пленнике двора и ритуалов, повинующемся воле советников и ветрам политических требований. Именно такой ветер заставил его отослать меня.
– Слуга слуг Земли, – произнес я последний и, казалось бы, наименее значительный титул императора. Что я говорил Александру? Nobless oblige.
– С тех пор как мы расстались, ты многому научился, – одобрительно кивая, сказал Гибсон. – Из тебя вышел бы хороший правитель.
– Теперь не выйдет.
– То, чему я тебя учил, – Гибсон поднял палец, – подходит как лорду, так и рыцарю. Ты ничего не потерял.
– Дело не в этом, – ответил я, глядя на Валку. – Просто… когда я сбежал из дома, я хотел стать таким, как ты. Схоластом. Увидеть Галактику, учиться и учить, делать добро, если получится. Заключить мир со сьельсинами. Но мне не удалось.
– Ты встречал двух князей. А сколько их всего?
– Не знаю, – ответил я. – Какая разница? Они не хотят мира.
– Откуда нам знать? – заметила Валка. – Нам еще многое неизвестно.
Я лишь покачал головой:
– Сомневаюсь.
Но Гибсон улыбался.
– Что бы ни случилось, Адриан, мальчик мой, я в тебя верю. За твоим нарядом, за твоими шрамами по-прежнему скрывается хорошо знакомый мне юноша. Ты справишься. Найдешь ответы, которые ищешь.
Он вдруг встал, так быстро, как я ни за что не подумал бы. Несмотря на морщины и груз прожитых лет, он все-таки был палатином.
– Я тебе помогу, – сказал Гибсон.
– Правда? – обрадовалась Валка.
– Да, милая леди. – Гибсон взял трость. – Четыре года – слишком малый срок, чтобы освоиться в этой библиотеке, но я не просто так назначен архивариусом. Я не допущу, чтобы мой лучший ученик в одиночку копался в шкафах. Как только Арриан получит нужные бумаги и даст разрешение, я помогу вам разобраться в архиве Гавриила. Замолвлю словечко перед приматом.
Я тоже встал, отчасти от удивления и радости, отчасти опасаясь, что старый схоласт не удержится на ногах.
– Тебе стоит встретиться с принцем, – сказал я. – Мне хотелось бы, чтобы он чему-нибудь научился за время пребывания здесь.
Совиные глаза схоласта моргнули.
– Ну, сначала поговорю с Аррианом, а там посмотрим.
– Сэр Гибсон, прежде чем мы пойдем наверх, можно вас на пару слов? – спросила Валка, поднимаясь.
– Конечно, – повернулся он к ней.
Я с любопытством посмотрел на Валку, но та отмахнулась.
– Подожду снаружи, – сказал я.
Я дождался их у статуи Аймора, и мы вместе пересекли хранилище свитков и поднялись в главное здание. Там Гибсон оставил нас и поковылял к северной стене, где располагались кабинеты иерархов. Я проводил его взглядом – сгорбленного, опирающегося на трость, но все равно высокого.
– До сих пор не верится, что это он.
Валка взяла меня за руку:
– Мне он понравился. Теперь вижу, от кого ты набрался своих старомодных манер.
– У вежливости нет возраста, – парировал я, и Валка не стала ни спорить, ни смеяться.
– Как ты? – спросила она.
– Счастлив, – искренне ответил я. – О чем ты его спрашивала?
Валка отпустила мою руку и обняла меня за талию.
– Ни о чем, – ответила она, глядя на меня большими ясными глазами.
Ее бледное лицо было прекрасно. Неужели когда-то она казалась мне суровой и неприятной?
Она потянулась и чмокнула меня в щеку.
– Просто поблагодарила его.
– За что?
– За тебя.
– Примите мои извинения за задержку, – сказал Тор Арриан из-за стола; рядом его дочь делала пометки в журнале. – Нужно соблюдать протокол. Вильгельм прекрасно это знает; ему следовало отправить это письмо… – он дотронулся до телеграфного пергамента с официальными печатями и красными как кровь кодами, которыми традиционно помечались подобные документы, – с вами. Задержки можно было избежать.
На то, чтобы получить разрешение, потребовался месяц. Письмо было достаточно прямолинейным, а вот коды были так напичканы данными, что телеграф, принимавший информацию по одному биту в секунду, переваривал их несколько дней. Прочие задержки, должно быть, были связаны с проволочками на Форуме. Время императора было ограниченно и посвящено делам, которые я с трудом могу представить. Даже прямая линия, доступ к которой я получил и которой пользовались только его личные слуги, доверенные люди и гомункулы, не позволила добиться от достопочтенного кесаря скорого ответа.
– Ничего страшного, – сказал я.
– Зато мы смогли ближе познакомиться с вашим прекрасным учреждением, – добавила Валка, ерзая на стуле. – Если честно, я была не прочь и еще месяц подождать.
Выражение лица примата не изменилось, но я почувствовал, что он одобрил это высказывание. Арриан вышел из-за стола и направился к камину.
– Напоминаю, что из архива Гавриила запрещено выносить материалы. Нельзя снимать и копировать. – Он вперился зелеными имперскими глазами в Валку. – Доктор Ондерра, я понимаю, что ваши тавросианские импланты позволяют фиксировать все, что вы видите. Отнять их мы не можем и по инструкции его величества обязаны разрешить вам посетить архив. Но предупреждаю, что содержащиеся там документы считаются запрещенными не только согласно нашему Предписанию, но и святому писанию Капеллы. Распространение этой информации будет тяжким преступлением, в наказание за которое Капелла не поскупится даже на прямое вторжение в Демархию. Надеюсь, вы понимаете степень ответственности, которая на вас ложится.
Это был не вопрос. Валка кивнула.
– Машины мерикани едва не уничтожили человечество. Это зло не должно быть снова выпущено во Вселенную. Мы из долга храним знания и реликвии Бога-Императора и его слуг, собранные после Войны Основания. Но наш долг также и защищать человечество от опасностей, которые несут эти знания. Лорд Марло, если вы, доктор или кто-либо из ваших подчиненных не оправдает нашего доверия, я буду вынужден рекомендовать Капелле подвергнуть вас инквизиции. Это ясно?
– Да, примат, – не вставая, поклонился я.
– Хорошо, – ответил Арриан. – Благословение его величества значит очень многое. Но мы играем с огнем. Я говорил с вашим Тором Гибсоном. По его словам, вы изучали классическую литературу?
– По-прежнему изучаю.
– Тогда позвольте совет. – Примат сложил руки за спиной, словно копируя императора. – Даже Прометей обжегся, играя с огнем.
Я почувствовал, что Валка едва сдерживает усмешку, но сам я разделял опасения примата. Пускай я не был верным последователем религиозных догматов Капеллы – думаю, среди палатинов таких очень мало; большинство предпочитает расплывчатый агностицизм, прикрывая его, как ледяными шапками, громкими показными словами, – но я разделял страх Империи перед мерикани, подобно тому как человек, в детстве боявшийся темноты, даже в старости с опаской глядит на любую тень.
– Понимаю, – ответил я.
Шедший перед нами схоласт нес в руке светосферу. Устройство не парило само по себе, как другие ему подобные, – в стенах атенеума были запрещены даже простые приборы, использующие эффект Ройса. Валка с Тором Варро шли за ним, Паллино, Доран и двое телохранителей были замыкающими. Мы медленно спускались по винтовой лестнице, стуча каблуками по старому железу. Медленно – из-за Гибсона, который одной рукой держался за поручень, а другой – за меня, чтобы не терять равновесия.
Свет покачнулся.
– Архив Гавриила – одна из старейших построек комплекса, – сказал несший сферу старый схоласт, Тор Имларрос, куратор, хранитель и ключник архива Гавриила. – Никогда не думал, что увижу, как открываются его двери. Он стоял запертым со времен Арамини, когда был построен и запечатан по приказу Гавриила Второго.
– Арамини? – переспросила Валка.
– Тор Арамини. Архитектор, по проекту которого был построен комплекс. Родной брат Гавриила. Вы знали, что почти все приматы – несостоявшиеся принцы?
Пока мы спускались, свет продолжал покачиваться и подпрыгивать. Похожие огни одинокими звездами плыли вдоль железных поручней – отметины, оставленные трудягами-схоластами.
– Шлюзы тоже сконструировал Арамини.
– В архиве?
– Их тоже, – ответил Имларрос, – но я говорю о тех, что сдерживают море. Мы ниже его уровня. Вам не видно, но отсюда до самого берега ведут десятимильные каналы. Водохранилище всегда полно. Неофиты рыбачат в каналах, но их предназначение иное.
Последнее слово было произнесено со зловещей окраской, и Паллино, услышав это, крикнул сверху:
– Что это, черт побери, значит?
– Водохранилище расположено над архивом Гавриила. Если что-нибудь попытается… ну, выбраться, архив затопят.
– Вы с ума сошли?! – ужаснулась Валка, остановившись на несколько ступеней ниже нас с Гибсоном.
Имларрос не сбавил шага.
– Так повелел Гавриил, – раздался в ответ его голос с сильным акцентом.
– Уничтожить архив? – не унималась Валка. – И кто может оттуда выбраться?
– Вы серьезно? – ответил Имларрос. – Полагают, что в архиве Гавриила заточен некий артефакт мерикани.
Валка насупилась:
– В архиве могут храниться рабочие мериканские технологии? И этот ваш Тор Арамини решил, что их можно просто взять и утопить?
– Никто не говорил, что их будут топить, – парировал Имларрос. – Водохранилище предназначено для того, чтобы предохранить остальной комплекс от радиации.
– Чего?! – Валка почти перешла на крик.
– Приказ Капеллы. Под архивом Гавриила и остальным комплексом расположены атомные бомбы. Вода послужит изолятором, чтобы защитить наземную библиотеку.
– Какое варварство, – более сдержанно произнесла Валка.
Имларрос пожал плечами:
– Доктор, не паникуйте. Столько лет прошло, но до сих пор никакой опасности замечено не было.
– Цыплят по осени считают, – проворчал сзади Паллино.
– Капелла соблюдает все предосторожности. Они терпят нас и нашу деятельность, но схоласты всегда наступали им на больные мозоли. Наука и религия – давние враги, – сказал Имларрос.
– Это не так, брат, – откашлявшись, тонким, натянутым голосом возразил Гибсон. – Так считают только глупцы.
– Брат, ты философ? – снова пожал плечами Имларрос.
– А ты инженер, – ответил Гибсон апатично, устало. – Каждому свое.
Наконец мы опустились на нижний уровень бункера. Он оказался глубже, чем я думал, уходил дальше вниз, чем башня над ним уходила вверх. Во все стороны в скальной породе были проведены коридоры, тоннели пронизывали скалу, делая ее похожей на пчелиные соты. Они соединяли естественные пещеры, подобные той, где жили архивариусы. Пол был необычным, не деревянным и не плиточным, а монолитным, из глянцевого камня, и под острым углом переходил прямо в стены. С одной стороны находилось открытое пространство диаметром в полмили, со всю шахту. Вездесущие стеллажи, набитые книгами, свитками и прочими документами, также занимали здесь несколько этажей, прижимаясь к стенам рядами прямо на плоском полу.
– Вход перед нами, – сказал Имларрос, освещая путь покачивающимся фонарем.
Он завел нас в тоннель, и от сферы побежали тени.
– Этот тоннель тянется почти на полмили под водохранилищем.
– Архив в конце? – спросила Валка.
– Да, – ответил Имларрос. – Но тоннель не заканчивается, а огибает его вокруг. По крайней мере, если верить чертежам Тора Арамини. Сам я туда не ходил.
Варро и Валка тоже зажгли фонари. Впереди показались огромные металлические, как у ангара, двери, слабо поблескивая в сиянии светосфер.
– Потрясающе! – воскликнула Валка. – Поразительно!
Двери достигали в высоту пятидесяти футов, а в ширину – в три раза больше. На них и по обе стороны от них были гигантские шестеренки. Помещение напоминало воронку, и дальний его конец был не шире ворот.
Тор Имларрос подошел к воротам, позвякивая ключами на цепочке. Достав три огромных ключа, больше похожие на средневековые артефакты, чем на артефакты пятого тысячелетия и гаврииловских времен, он поочередно вставил их в скважины, расположенные в двадцати шагах друг от друга. Остановившись у правой, он дернул несколько рычагов на дверном фасаде.
– Брат Варро, брат Гибсон, нужно повернуть ключи одновременно. Вы поможете?
– Я помогу! – выскочила вперед Валка.
Имларрос жестом остановил ее:
– Доктор, я бы предпочел, чтобы это сделали мои братья-схоласты. Предписание. – Он сделал на последнем слове такое ударение, как будто оно все объясняло. Впрочем, пожалуй что объясняло.
Я помог Гибсону подойти, и старик положил узловатую руку на ключ.
– Что-то не так? – спросил я, заметив, как дрожит его рука.
– Страх отравляет, – произнес он, взглянув на меня, и, к моему изумлению, сплюнул на пол.
Возможно, мой драматизм все-таки передался не от матери.
– Братья, на счет «три», – скомандовал слева Имларрос. – Один. Два. Три!
Щелк.
Щелк-щелк.
Ничего не изменилось.
– Что, блин, не работает? – буркнул Паллино из-за моей спины.
Его шепот отразился от стен и эхом разлетелся дальше, чем он рассчитывал.
Где-то впереди, за воротами, раздался глухой скрежет.
Бух.
Затикали какие-то гигантские часы, и могучие шестеренки закрутились, сбрасывая буквально тысячелетний слой пыли. Зубы из нержавеющей стали заклацали впервые со времен, когда Империя была молода и кровь Самозванца еще не остыла.
Гибсон отшатнулся, и я его подхватил.
Валка издала возглас радости.
Недра земли стонали, шестеренки скрипели. Двери начали открываться. Изнутри пахнуло зловонием, затхлостью, спертым, слишком давно не тревоженным воздухом. Я порадовался, что мы воспользовались светосферами, ведь факелы наверняка мгновенно потухли бы. Двери открывались, пока между ними не разверзся проход, достаточный для двух человек, затем остановились. Я понял, для чего нужны были рычаги. Они регулировали ширину проема.
Путь был открыт.
Перед нами была лестница, ведущая на сотню футов вниз. Воняло отвратительно. Первыми вошли мы с Гибсоном, затем Валка. Оказавшись у самого низа, она подняла свой фонарь выше, осветив металлические панели и шкафы, полные документов и всевозможных артефактов. В уголок моего разума закрался необъяснимый ужас, и я был готов обменять левую руку на меч и пояс-щит.
– Где-то должен быть выключатель, – сказал Имларрос, шаря по стене. – В те времена искусственное освещение не было под запретом.
Пока он искал, Валка повернулась ко мне. Ее большие глаза и лицо светились в сиянии фонаря.
– Чувствуешь? Здесь буквально пахнет историей.
– Не нравится мне здесь, – вмешался Паллино. – Доран, возьми Гарта и сходи на разведку, – указал он в левый проход за спиной центуриона. – Мы с Виданом прочешем другую сторону. Адр, а вы с доктором оставайтесь здесь, пока мы не убедимся, что все в порядке. – Он повернулся к Имларросу. – Говорите, коридор закругляется?
– Должен, согласно плану.
Паллино кивнул, переводя взгляд голубых глаз с меня на центуриона:
– Значит, встретимся посередине. Живо. Если заметите что-нибудь подозрительное – кричите. Мы услышим. – Он отправился в правый коридор, ворча себе под нос: – Только один чертов ножик разрешили пронести… я вас умоляю…
– Все твои друзья такие? – немного удивленно спросил Гибсон.
Дождавшись, пока Паллино с Виданом скроются за углом, я ответил:
– Паллино такой один.
– Адриан, подойди-ка! – перебила нас Валка. – Я не умею читать по-английски!
Мы вошли в своеобразный вестибюль длиной в сотню шагов, который вел к центральному круглому залу архива Гавриила. Стены были увешаны плохо различимыми в сумраке масляными картинами. Впереди, на островке в центре зала, на постаменте под стеклом лежала одинокая страница, сохранившаяся за тысячи лет в темноте. Валка поднесла фонарь, чтобы я смог прочитать.
Бумага была желтой и от времени покрылась пятнами. Края шелушились, чернила поблекли. Текст был на английском, его старой версии. Буквы были не печатными, перешедшими потом в галстани, а витиеватыми, написанными твердым почерком.
– Конгресс, – произнес я по-английски и перевел для Валки, пальцем следя за буквами. – Четвертое июля тысяча семьсот семьдесят шестого года. – Я прищурился, чтобы разобрать следующую строчку. Витиеватая заглавная буква, кажется, была «П». – Принята единогласно тринадцатью соединенными… – Я остановился, отчасти догадываясь, что это был за документ и кому принадлежал, затем решительно продолжил: – Тринадцатью соединенными Штатами Америки[102].
Мои пальцы невольно сложились в защитный знак, древний жест, с помощью которого отводили сглаз.
– Мерикани, – сказал я, заметив, что Валка в недоумении.
Я, разумеется, знал, что архив Гавриила будет полон реликвий, принадлежавших повелителям машин, но все равно испытывал трепет перед этим древним названием, написанным на бумаге Золотого века.
Как по сигналу, с резким лязгом и низким гулом включились желтые лампы, установленные высоко на внешней стене. Длинные тени упали на бесформенные предметы – накрытые фольгой артефакты, картотеки и хранилища микропленок.
– Пожалуй, пора учить классический английский, – сказала Валка. – Надо было раньше сообразить.
Я похлопал ее по спине:
– У тебя будет уйма времени.
От постамента я отошел к изъеденному временем полосатому красно-белому флагу. По внутренней стене тянулась, уходя за поворот, вереница портретов.
– Милорд, не лучше ли нам дождаться, пока Паллино осмотрит помещение? – окликнул меня Тор Варро.
Я отмахнулся.
На первом портрете был изображен пожилой мужчина, бледный, седовласый, в простом черном костюме с белым кружевным воротником и манжетами.
«ВАШИНГТОН» – гласила табличка.
– Вашингтон, – произнес я.
Братство упоминало Вашингтон – город, а не человека. Задумавшись об этом, я пошел от одного портрета к другому. Мужчины и женщины – в основном мужчины – улыбчивые и серьезные. Я запомнил некоторые имена. МОНРО, ДЖЕКСОН, ДЖОНСОН, РУЗВЕЛЬТ, ТРУМЭН, ФОРД, ДИЛЭНИ, ОВЕРТОН, ПЕМБРОК. Я шел мимо портретов в том же направлении, куда отправился Доран, по изгибу коридора, пока не остановился у последнего, после которого начинался раздел микрофильмов.
ФЕЛСЕНБУРГ.
На фотографии – не на портрете – был человек, похожий на первого, седовласый и одетый в черное. Но Вашингтон был старым, косматым, с двойным подбородком, а Фелсенбург, как Кхарн Сагара, был неопределенного возраста, привлекательным, с волевой челюстью и острым подбородком. Было в его чертах, в его волнистых, собранных в косичку волосах что-то женственное. Он был невероятно строен, а костюм с воротником-стойкой и короткие сапоги скорее напоминали военную форму, чем придворное платье. На его непроницаемом лице была лишь тень улыбки.
– Фелсенбург, – произнес я. – Почему мне знакомо это имя?
Я слышал это прежде, но не припоминал где. К моему удивлению, мне ответили.
– Джулиан Фелсенбург – последний правитель мерикани, – сказал Гибсон, появляясь из-за поворота. – Точнее, последний правитель-человек.
– Откуда ты знаешь? – спросил я, отворачиваясь от фотографии.
– Мы все знаем, – ответил Гибсон. – Орден схоластов основали не для того, чтобы заменить машины, как часто утверждается, а для того, чтобы ограничить научный прогресс во избежание появления новой, подобной мериканским демонам, угрозы человечеству. – Гибсон оперся на трость. – Фелсенбург был технократом. Бизнесменом. Пришел к власти благодаря обещаниям, что с помощью машин победит неравенство и установит мир. Ему удалось. Народ восхищался им. Почти вся Земля была под контролем мерикани, и перед смертью он передал управление своим машинам.
– Колумбия, – произнес я, вспомнив название, услышанное от Братства.
– Полагаю, это ты тоже узнал на Воргоссосе? – вздернул бровь Гибсон.
Я утвердительно прокряхтел.
– Все схоласты знают эту историю. Нам под страхом инквизиции запрещено обсуждать ее за пределами атенеума. Наша задача – хранить знания, но не распространять их. Особенно знания, касающиеся мерикани и Фелсенбурга. Все схоласты знают о нем. Он часть нашей истории. – Гибсон тяжело опустился на стул рядом с картотекой. – Он продал душу человечества.
– И почему я ничего об этом не знал? – возмущенно потряс я головой.
– Говорю же, нам запрещено обсуждать историю Войны Основания – точнее, ту малую часть, что нам известна. Под страхом инквизиции.
– Я должен был хотя бы слышать о нем! – возразил я.
Но я слышал о нем. Имя было знакомым!
– А о Мао ты слышал? О Мехмеде? Может, от Вермейрене?
Я помотал головой, подтверждая свое невежество.
– Фелсенбург почти настолько же древний, как они. – Гибсон постучал по полу тростью, придавая весомости своему аргументу. – Для большинства жителей Галактики Земля – богиня, а не планета. Они не ассоциируют ее с местом, где когда-то жили люди. Адриан, с тех пор минуло двадцать тысяч лет. Двадцать тысяч. А для плебеев даже Джаддианские войны, принц Кир и принцесса Амана – уже древняя история.
Фелсенбург улыбался мне с фотографии.
– Это было всего пять тысяч лет назад.
– А сколько поколений с тех пор сменилось? – спросил Гибсон. – Отсчитай тридцать одно поколение назад и придешь к основателю вашего дома – около восьми тысяч лет назад. Сколько поколений отделяют тебя от Бога-Императора? Ты ведь его потомок, хоть и дальний. Несколько сот? – Гибсон с поразительной легкостью закинул трость на колени. – Всю историю мира не может вместить даже эта библиотека – что говорить о человеческом разуме? Фелсенбург был злейшим врагом человечества, отцом деймонов. Почти все его деяния и его личность сейчас обобщаются термином «деятельность мерикани». Добавь к древности протекционизм Капеллы. Ты спрашиваешь, почему не слышал о Фелсенбурге раньше? Я отвечаю: чудо, что ты вообще о нем слышал.
Читатель, если вы увлекаетесь историей, то, возможно, подивитесь моему невежеству. Сколько раз в своих записках я ссылался на Золотой век? Говорил о Риме и Константинополе? Упоминал Александра Македонского и Данте, цитировал Марка Аврелия и Шекспира? Киплинга, Серлинга и других? Да, я это делал. Всеми этими знаниями я обязан человеку, который сидел тогда передо мной. Тору Гибсону с Сиракуз. Но он, как ни старался, не мог научить меня абсолютно всему. Многое, на что я ссылаюсь, я узнал уже после возвращения в Нов-Белгаэр. Поэт-изгнанник. На момент написания этих записок я прочитал и узнал многое из того, что было забыто и похоронено. Меня мотивировал этот разговор. Я обязан был побороть собственное невежество.
– Сузуха, – вспомнил я наконец.
– Что?
– Сузуха, дочь Кхарна Сагары… его клон. Она его упоминала. Однажды. Тогда я даже не подумал спросить, о ком речь.
Повернувшись, я вновь посмотрел в лицо человека, накинувшего петлю на шею человечества и выбившего табурет.
– Кто сказал, что хотел бы, чтобы у всех людей была только одна шея, чтобы задушить? Калигула? – спросил я.
Гибсон тоже посмотрел на Фелсенбурга.
– Частое заблуждение. Если верить Светонию – а я не уверен, что стоит это делать, – Калигула говорил только о римлянах.
Фелсенбург не был похож на маньяка. Простой костюм, легкая улыбка, как будто он посмеивался над известной ему одному шуткой, а вовсе не собирался приговорить миллиарды людей. Даже сейчас подлинная история Войны Основания остается для меня загадкой. Я подозреваю, что правда известна лишь Братству – единственному существу, пережившему те позорные времена. Когда я вспомнил о Братстве перед портретом Фелсенбурга, меня пробрала дрожь. После пришествия его машин в живых осталось меньше миллиона человек, в основном те, кто населял ранние внеземные колонии.
– Думаешь, он понимал, что делает? – спросил я, глядя не на Гибсона, а в бледно-голубые глаза Джулиана Фелсенбурга.
Тор Гибсон отдышался.
– Думаю ли я, что он предвидел, что его машины поработят и уничтожат человечество? Нет. Я уверен, что он считал себя героем. Как и все эти люди. – Он обвел рукой портреты и фотографии мериканских лордов. – Однако мало кто осознанно считает себя злым. Для большинства добро и зло – лишь разные точки зрения и злодеи просто навязывают свою точку зрения другим. Зло не рождается злом – оно им становится. Мерикани считали, что несут в мир добро и свободу, но не смогли обуздать свои машины.
Мне было нечего ответить, повисла пауза. Гибсон нарушил ее через мгновение:
– Адриан, ты можешь сказать, в чем разница между молитвами и магией?
Пришел мой черед недоумевать.
– Что? – повернулся я к старому наставнику.
– В смирении, – сказал Гибсон, постукивая тростью по полу. – Молящийся взывает к высшим силам, а колдун повелевает низшими. Проблема в том, что деймоны не были низшими силами. Фелсенбург их породил – призвал, если угодно, – но не смог ими управлять. Я сказал, что он продал душу человечества. Я не драматизировал. Создание машин было сделкой в духе Фауста, и все мы до сих пор за нее расплачиваемся. Думаю, он не подозревал, чем в итоге станут его создания, иначе ни за что не создал бы их. – Мой учитель весьма не по-схоластически передернул плечами. – Неспроста в галстани слово, обозначающее ученого, – здесь он использовал классическое английское слово, – обозначает также и мага.
– Так вот зачем нужны схоласты, – сообразил я.
– Соберите всех мудрецов Галактики в одном месте, заприте в башне и научите смирению, – покачал головой Гибсон. – Помнишь, как брат Имларрос насмехался над тем, что я философ?
Я помнил.
– Золотой век закончился, потому что в погоне за знаниями люди забыли о философии. Тягу к обретению мудрости они променяли на прогресс, который их уничтожил. – Гибсон понизил голос и добавил: – Древние христиане неспроста считали гордыню величайшим грехом.
– Кому я говорил оставаться у выхода?! – прогремел Паллино, появляясь у нас на виду в сопровождении Видана.
– Что-нибудь нашли? – повернулся я к своему другу и ликтору.
– Все чисто, – ответил Паллино. – Но Валка со схоластами пожаловались, что вы ушли гулять.
– Раз все чисто, то и беды никакой нет, – ответил я. – Я просто осматриваюсь.
Я указал на Фелсенбурга, как будто портрет древнего диктатора сам по себе мог все объяснить.
Паллино фыркнул и отвернулся. Я услышал, как он бормочет что-то вроде:
– …должен выполнять свою работу, когда он мне мешает?
– Паллино! – окликнул я, и темноволосый офицер развернулся. – Спасибо!
Мы направились в вестибюль мимо других портретов мериканских диктаторов. Валка по-прежнему изучала документ на постаменте – а может, вернулась к нему. Она стояла, склонив голову и сложив руки, и не замечала меня.
– …создавал препятствия для осуществления правосудия, отказываясь давать согласие на принятие законов об организации… – говорила она на классическом английском.
Уже говорила на классическом английском.
– Ты успела выучить язык? – с удивлением и восхищением вырвалось у меня.
Валка отвлеклась:
– Нет! Нет, нет… я… – Она заправила волосы за уши. – Алфавит и звуки у меня уже были сохранены. Я просто тренируюсь. Читаю, но ничего не понимаю.
– Я тоже, – признался я.
Валка потупила взгляд:
– Но ты же можешь на нем изъясняться?
– Могу! – ответил я. – Но это не значит, что я понимаю… все это. – Я обвел руками зал, документ, потрепанные флаги, микропленки и закрытые шкафы. Вашингтона и Фелсенбурга. – Валка, думаю, нам понадобится больше времени, чем мы рассчитывали.
– Больше, чем рассчитывал ты, – парировала Валка. – Марло, я десятки лет бегала за тобой хвостиком. Теперь твоя очередь. Паллино! Доран! – крикнула она, отталкивая меня. – Все чисто?
Оставшиеся у прохода в главный коридор центурион с хилиархом жестами показали, что да.
– Отлично! Тогда за работу!
И мы поработали.
Читатель, вы, возможно, слышали, что я выучил язык мерикани за несколько дней. Это не так. Я учил древний английский в детстве – и рассказал вам об этом. Это Валка выучила его за неделю. Подробности нашей жизни с веками смазались, смешались, и мы стали как бы едины в умах жителей Галактики. Боюсь, я не отдал ей должное в достаточной степени, до сих пор не уделил нужного внимания ее работе: тому, как она учила сьельсинский с Танараном, пока я спал, как годами изучала сканы и голограммы, полученные после сражений со сьельсинских кораблей, и так далее… Но я не сделал этого отчасти потому, что всего не помню, и отчасти потому, что для описания того, что Валка узнала о сьельсинах за годы, проведенные нами вместе, понадобилась бы отдельная книга.
Того, что она выяснила о мерикани за несколько лет в Нов-Белгаэре, хватило бы на дюжину томов, но мы не написали об этом ни строчки. По приказу примата Арриана полдесятка кураторов денно и нощно сторожили врата архива Гавриила, чтобы удостовериться, что никто, кроме моей группы, не попал внутрь и что ни один документ не был оттуда вынесен. Двери оставались открытыми, но перед ними возвели проволочный забор и ворота – для того, чтобы архив оставался в безопасности, чтобы бомбы Тора Арамини не пришлось приводить в действие.
Я лишь вкратце расскажу о тех днях в архиве. Бо́льшая часть из того, что мы обнаружили и прочли, была не важна. Записи о неизвестных людях, местах и событиях. Почти все микропленки давно сгнили, документы рассыпались в пыль под пальцами в перчатках, заставляя нас полагаться на более тонкие инструменты.
Валка с каждым днем сияла все ярче. Доктор попала в родную стихию, и ее радость была заметна всем. Я раздумывал, почему схоласты ее терпят. Они знали, что она тавросианка. Быть может, недооценивали точность ее памяти, а может, в глубине души хотели, чтобы тайны их библиотеки вышли наружу.
Кто знает? Я не спрашивал ни Арриана, ни Имларроса, ни даже Гибсона. Нам позволяли читать и изучать, предоставляя столько времени, сколько нам заблагорассудится. Никто ничего не запрещал, никто нас не вызывал.
Прошел год, затем другой.
Пока мы с Валкой с помощью Гибсона и Варро перелопачивали архив Гавриила, солдаты наслаждались заслуженным отдыхом. Как мне потом сказали, узнав новости, весь «Тамерлан» ликовал. А когда Корво сообщила, что дни, проведенные на Севрасте, зачтутся в срок службы, ликовал вдвойне. Из-за войны со сьельсинами обязательную двадцатилетнюю службу заменили на пожизненную, но все солдаты все равно считали дни в надежде, что бесконечная война однажды закончится.
Генерал-губернатор позволила разбить лагерь на Фессе – одном из необитаемых островов архипелага. Первые отпускники разместили там сборные казармы и служебные постройки, рассчитанные на одновременное пребывание до пятисот взводов. Каждая группа оставалась на острове полгода: солдаты купались, рыбачили и охотились в местном лесу. Небольшим группам было позволено плавать – в прямом смысле – с Фессы на соседние острова: Рачу, Джару и Гурру, жители которых были рады принять по полсотни солдат, готовых поделиться военными историями и звонкой монетой. Не знаю, сколько незаконнорожденных детей появилось у рыбацких дочек за эти годы, но, когда пришел мой черед посетить Фессу, я нередко видел девушек, втайне входящих в казармы или уединяющихся с солдатами под деревьями на часок или на целую ночь. До сих пор на Ээе можно услышать, как кто-нибудь с гордостью хвалится, что в его жилах течет кровь солдат Марло.
Кровь Дьявола.
Дьявол… Так меня прозвали с рождения, а потом стали звать императорским Демоном в белом. Но я встречал настоящих демонов – сьельсинов и машины.
Я не такой, как они.
Архив Гавриила скорее напоминал не архив, а кладовку. Артефакты со Старой Земли, о которых престол и Капелла предпочли забыть, были сложены как попало, без присмотра.
Но мы нашли документы, отчеты техников службы Авалона, датированные первым тысячелетием, а также дневники мужчин и женщин, штурмовавших великие пирамиды машин на Земле. Даже они были запутанными. Поврежденные микропленки, изъеденные временем копии страниц, откуда были удалены целые абзацы, в то время как оригиналы были либо утрачены, либо спрятаны в других папках архива. Во многих говорилось о прикованных к постелям телах, соединенных вместе проводами. О целых хранилищах тел, жизнь в которых поддерживалась только при помощи внутривенного питания.
Матрицы.
На блеклых фотографиях можно было видеть надутые тела и распухшие от странных опухолей трупы. Они напомнили мне о Братстве, ужасном создании с многочисленными ветвящимися руками. Слишком много рук. Слишком много локтей. Неудачный генетический эксперимент? В других докладах описывались пустые города и континенты. Вся Земля была опустошена, чтобы заполнить жуткие пирамиды.
Ни в одном из документов не объяснялось зачем.
Я уже говорил, что архив Гавриила опоясывал основание шахты огромной библиотеки, но это лишь упрощение. От главного кольца ответвлялись, подобно спицам колеса, коридоры, что вели во внешние хранилища и отсеки, входы в которые были запечатаны. Схоластам потребовались месяцы, чтобы открыть их, не потревожив реликвии. Но в тех залах мы не нашли ничего нового.
Я испытывал разочарование. Валку же это не беспокоило. Прошло три года, а ее рвение ничуть не ослабло. Пока я блуждал по залам архива Гавриила, занося на карту все боковые проходы и повороты, она терпеливо, в течение долгих часов листала страницы документов, сидела на ржавом табурете, просматривая микрофильмы и открывая одну ячейку хранилища за другой. Она даже не замечала, что меня нет рядом.
– Подумать не могла, что у мерикани было столько внеземных колоний, – сказала она как-то, отвлекаясь от распечатанного на прозрачной бумаге досье. – Пятьдесят две! И всех их можно было достичь на субсветовой скорости!
Я поднялся с пола. Глаза устали от чтения, мысли рассеивались после трудового дня.
– Пятьдесят две? – Количество показалось мне знакомым. – Это число уже где-то всплывало.
– Дочери Колумбии, – ответила Валка, не отвлекаясь от работы. – Их было пятьдесят две. Другие… ну, вы бы назвали их деймонами. Впрочем, anaryoch кого только так не зовут.
Другие деймоны.
Другие дьяволы…
– По одной на каждую колонию? – Я встал за ее спиной, скрестив руки.
– Олимпия, Денвер, Балтимор, Атланта… – перечисляла Валка, не читая, – по крайней мере, не то, что было написано на открытой перед ней странице. Я не видел ее лица, но по интонации понимал, что она цитирует прочитанное прежде. – Юта, Йеллоустон…
– Йеллоустон я знаю, – перебил я. – Теперь она называется Ренессанс.
– Эпсилон Эридана, – назвала Валка главную звезду этой системы. – Недалеко от Старой Земли. – Она перемешала прозрачные страницы на столе. – На месте многих этих колоний впоследствии воздвигли имперские города. Ваш Авалон – одна из немногих внеземных колоний, не основанных мерикани. Остальные вы отбили у машин.
Авалон был родиной дома Авентов, куда бежали короли потерянной Британии, изгнанные со Старой Земли неизвестным врагом еще до захвата планеты мерикани.
Наши исследования были полны таких диалогов. Не проходило дня, чтобы мы не цеплялись за какую-нибудь мелкую, но интересную подробность. Я рассчитывал найти упоминания о людях и исторических местах, о которых знал. Но в документах не было ничего ни о Марке Аврелии, ни об Александре. И я задумался, не настолько ли коротка была продолжительность жизни людей в те времена, что их оценка времени не совпадала с нашей. Цезари казались им столь же древними, как мне – Вашингтон и Фелсенбург, притом что между мерикани и мной прошло в десять раз больше времени, чем между античностью и мерикани.
Я все сильнее удивлялся, как вообще удалось сохранить хоть что-то. В архиве не нашлось голограмм Земли и ее уничтожения, – полагаю, такие реликвии хранились в цитадели Капеллы на Веспераде или других их владениях. Но нашлись упоминания о доме Авентов – тогда еще Виндзоров – и их попытках сберечь земную историю. Об экспедициях в Рим, Лондон, Вашингтон – в этот раз совершенно точно город, а не престарелый лорд с картины. В Иерусалим, Константинополь, Пекин, Токио, Сингапур и так далее. Я нашел отчеты об эвакуации библиотек и музеев. В одном документе говорилось о том, как Авалон помог Католическому музею по кирпичику перенести весь их священный город с Земли на Каритас, где он до сих пор стоит в своей средневековой красе.
Эта подробность лучше других указывала на связь древних легенд с настоящим. Адораторы Католического музея жили и под Красным Зубцом – горой, у подножия которой стоял город Мейдуа. Когда я был маленьким, Гибсон о них рассказывал… Благодаря его рассказам я узнал цитаты Мильтона и Данте, когда их произносил Кхарн Сагара.
Гибсон…
Гибсон составлял нам компанию всякий раз, когда был свободен – обычно раз или два в неделю. Несмотря на преклонный возраст и плохое зрение, он продолжал выполнять обязанность архивариуса. Спускаться в архив Гавриила и особенно подниматься обратно для него было сущей пыткой, но старик терпел – ради меня.
Каждый вечер, пока Валка оставалась внизу, в архиве, я в туманных сумерках гулял по двору и саду с Гибсоном, как в детстве. Если даже Мать-Земля действительно слышит наши молитвы или где-то есть Бог, способный вершить правосудие, – я все равно не знаю, что такого сделал, чтобы заслужить эти годы. Я словно попал на затерянный во времени остров, в тихую гавань, в убежище, где мог укрыться от прошлого и грядущего. Я был жесток и был жертвой чужой жестокости. Когда-то я услышал от Кассиана Пауэрса – а может, от Райне Смайт, не помню, – что, к нашему счастью, никому никогда не воздается по заслугам. Кто бы это ни сказал, я с этим согласен. Я столько всего натворил, что уж точно не заслуживал такого счастья. Отец отнял у меня Гибсона, но Судьба или Провидение вернули его. Он был со мной, как и Валка, как и все мои друзья. Три года на Колхиде стали настоящей воплощенной мечтой. Почти.
Я жалел лишь о том, что рядом не было Хлыста.
Мне не следовало прогонять его.
Да, он меня предал. Но грош цена человеку, не способному простить лучшего друга. Тогда я был молод и горяч. Гнев, прежде белым пламенем полыхавший в моих жилах, померк, и на смену ему, как утренняя заря, пришло сожаление.
– Адриан, что-то не так? – спросил Гибсон, упирая трость в стыки булыжников.
Солнце выглядывало из-за громады газового гиганта Атласа сквозь узкую полоску неба между планетой и горизонтом, отбрасывая темные тени на землю и низкие башни атенеума и резко очерчивая контуры двух меньших, далеких спутников.
Если бы не это удивительное небо, соленый воздух и брызги морской воды, я бы решил, что снова очутился дома.
– Нет, все хорошо! – ответил я и поделился своими мыслями. – Хотелось бы обнаружить в архивах больше важной информации, но впервые за долгое время я поистине счастлив.
Счастлив. Даже это слово казалось фантастическим.
– Еще четырех лет не прошло! – ответил Гибсон. – Архивные документы никто не перебирал с тех пор, как их привезли. Неудивительно, что ты пока не нашел ничего существенного.
Я прекрасно понимал, что он прав. Наверное, я ожидал какого-то откровения, что истина раскроется передо мной, словно подробная карта. Когда говорят об археологах, то часто представляют бесстрашных исследователей, пробирающихся сквозь сумрачные джунгли и горные пещеры в поисках затерянных городов и золота. Моя первая совместная с Валкой экспедиция в Калагах на Эмеше соответствовала этому описанию, а закончилось дело исчезающей комнатой и моим первым видением. Но в основном работа Валки сводилась к многолетнему изучению документов без каких-либо значимых прорывов.
Мы немного задержались в решетчатой тени у каменной стены.
– То есть Капелла не общипала архив, прежде чем он попал сюда? – спросил я.
– Все возможно, мой мальчик, – нахмурился Гибсон. – Но разве ты не видел орбитальные орудия? Флотилию, охраняющую этот город? Нов-Белгаэр – одно из тех мест, где вещи прячутся навсегда. Если того, что ты ищешь, здесь нет, то где оно?
– Даже Кхарн Сагара не знал, – ответил я.
– Значит, на Воргоссосе этого нет. Предположим, что и здесь нет. Может быть, никто не знает, где искать.
– Деймон Сагары что-то знал. Жаль, что мне не удалось пообщаться с ним подольше. – Я нервно, неосознанно взъерошил волосы. – Найди их на вершине, говорил он. У подножия мира. Что это значит?
В отличие от Гибсона из видений, настоящий лишь приподнял брови.
– Ненавижу загадки, – сердито буркнул я, прислоняясь к голой стене между вьющимися лианами.
Мой старый наставник продолжил путь, оставив меня рядом с вьющимися растениями размышлять о собственной глупости.
– А я не хочу гадать, – ответил он спокойно.
Мы начали подъем по узкой лестнице, пронизывавшей стену внутреннего двора.
– Ты скоро отправляешься на Фессу?
– В конце недели, – ответил я. – Скоро пойдет пятый год, как мы здесь, и почти вся команда уже побывала в отпуске. Очередь офицеров. Наш врач настаивает, что и мне нужно.
Я ожидал от Гибсона какого-либо комментария, но он, к моему удивлению, промолчал.
– Не знаю, как оторвать Валку от работы, – сказал я.
– Она очень упорная, – заметил Гибсон.
– Если в архиве что-то и есть, она найдет.
Добравшись до верха, мы прошли по крытому валу к внешней стене комплекса, которая короной венчала плоский холм. Монастырь на утесе нависал над нами скрюченным пальцем, скалистый отрог стремился в небо.
– Должен сказать, я удивлен, что ты уступаешь ей в рвении, – сказал Гибсон, отдышавшись. – Помнится, один юноша больше всего на свете хотел стать схоластом.
Его серые глаза сверкнули сквозь пелену.
– Я уже не тот юноша.
Он снова мне не ответил, просто развернулся и продолжил путь. Я последовал за ним.
– Может быть, – сказал Тор Гибсон, ненадолго останавливаясь под сводчатой аркой.
Я давно не обращал внимания на то, каким высоким он был, даже несмотря на преклонный возраст. Высоким, как король.
– Адриан, я не уверен, что мы способны настолько измениться, – произнес он. – Наши переживания – лишь одежда. Ты не корабль Тесея.
Я вздрогнул и посмотрел Гибсону в глаза. Они по-прежнему были серыми, туманными, не яркими зелеными. Его нос по-прежнему был помечен, как у преступника. Совпадение. Но совпадений не бывает – события просто сводятся к одной точке, словно указывая на некие высшие силы.
– Тесей… – Я отвернулся. – Его корабль изменился, но сам он, полагаю, нет.
– Как говорится, целое дерево в семечке кроется. – Гибсон положил руку на каменные перила. – А целый человек уже сокрыт в эмбрионе. – Он смотрел на меня сквозь пелену. – Ты не слишком отличаешься от себя прежнего. Просто повзрослел и стал собой.
– Значит, я не тот, кем ожидал себя увидеть, – возразил я и пошевелил левой рукой. Спустя несколько лет бодрствования я привык к шрамам.
– Мы уже это обсуждали, – сказал Гибсон. – Кто стал тем, кем ожидал? Я готов побиться об заклад, что Криспин тоже не такой, каким ты его представлял.
– Криспин всегда был в отца.
– Криспин никогда не был в отца. – Гибсон клацнул латунным наконечником трости по брусчатке, вдруг напомнив мне Райне Смайт – хотя покойная рыцарь-трибун пользовалась тростью только для вида. – В отличие от тебя.
– Что?! – вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.
– Спокойно, мой мальчик, – улыбнулся Гибсон из тени и похлопал меня по плечу. – Не забывай, я знал Алистера, когда тот был еще юношей. Смерть отца потрясла его. Лорд Тимон был добрым человеком, но вел разгульный образ жизни. Алистер боялся стать таким, как он, равно как и ты боишься стать таким, как Алистер.
– Я его не боюсь.
– Разумеется. – Схоласт снова улыбкой нарушил положенную ему сдержанность. – Ты боишься себя.
Он сделал два шага назад и ткнул меня тростью в грудь:
– А? Ты смотришь в зеркало, видишь свои глаза и опасаешься, что стал им. Но это опасение и делает тебя похожим на него. Он боялся повторить судьбу твоего деда. Выходит, эта жилка, эта черта у вас общая.
Он развел указательный и большой пальцы на миллиметр и посмотрел вверх, на следующий лестничный пролет:
– Может, заберемся на стену?
Когда мы поднялись по винтовой лестнице круглой башни и вышли на крепостной вал, он произнес:
– Однако у вас есть одно существенное различие.
– Какое же?
– Ты не одинок. Алистер всегда был один. Твоя мать не хотела за него замуж. Их поженили, когда они были совсем юными, и для Алистера это стало ударом, хотя он никогда этого не показывал. Его отца убили, его мать поселилась затворницей в Обители Дьявола и больше не покидала башню. Друзей у него не было. – Гибсон умолк на секунду, потом добавил: – А у тебя есть доктор.
Я улыбнулся и остановился над водой, как мы тысячу раз делали и здесь на Колхиде, и прежде на Делосе.
– Валка, – произнес я, не в силах сдержать кривую улыбку.
Под нами воды хранилища плескались о подножие холма. Я видел рыбачащих с пирса братьев ордена. Глубоко внизу несли свой мрачный дозор атомные бомбы Тора Арамини, следя, чтобы зло не вырвалось из архива Гавриила, где оставалась Валка.
– Адриан, не потеряй ее, – сказал Гибсон тоном, какого я прежде от него не слышал. Привычной умиротворенности как не бывало; со мной как будто говорил не Тор Гибсон, а некто иной, еще более старый. – Мы живем в других людях. Они не дают нам утратить человечность.
– Не потеряю, – тепло улыбнулся я старику. – И тебя тоже.
Я смотрел на Гибсона, поражаясь серьезности и эмоциональности, вдруг появившейся в его знакомом голосе. Но я видел того же схоласта, которого давно знал, и впервые отважился спросить:
– Кем ты был прежде?
– До того, как меня приняли в орден? – уточнил Гибсон.
Он окинул взглядом водохранилище, и я подумал, что он не ответит.
– Какая разница? Я тот, кого ты видишь.
– Для меня это важно, – сказал я, взяв его за руку.
Гибсон не шевелился, лишь повернул голову к заходящему солнцу и полоске света между Атласом и горизонтом.
– Нет. Не важно. – Он повернулся ко мне с улыбкой. – Может, в другой раз.
Мы долго стояли в тишине. Вдали кричали чайки, напоминая о детстве, и пусть небо было чужим, воздух здесь казался таким же. Возможно, Гибсон был прав. Стоя рядом со стариком над водой, я вновь чувствовал себя мальчиком на крепостном валу Обители Дьявола, в день, когда сэр Феликс пометил Гибсона за соучастие в моем побеге.
«Семечко и дерево», – подумал я.
Может, так и есть. Может, мы с тем мальчиком в самом деле не столь отличаемся друг от друга.
– Жаль, что тебя не отпустят с нами на Фессу, – сказал я без предисловий.
Гибсон поставил трость между изъеденными эрозией крепостными зубцами и прислонился к стене.
– Мне тоже, мой милый мальчик. Мне тоже. Но я больше никогда не покину этот атенеум.
– А если я затребую твои услуги? – предложил я.
Востребование позволяло схоласту оставить обитель. Варро и другие схоласты, служившие за пределами атенеумов, получали такой документ.
– Арриан не подпишет запрос, – ответил Гибсон. – И правильно сделает. Годичный отпуск на острове – недостаточно веская причина, чтобы приостанавливать действие моих клятв.
Он был прав.
– Не бойся, – похлопал он меня по плечу. – Я дождусь твоего возвращения.
Пусть моей судьбой был Гододин, история моя заканчивается на Фессе.
Как и каменистые южные земли Эмеша, острова Севраст на Колхиде возникли в результате деятельности давно потухших вулканов. Неровные скалистые клочки земли выступали из моря, словно зубы древнего дракона. На многих островах рассыпались городки и рыбацкие деревни, и лишь Фесса – широкий, поросший мхом полумесяц с пляжем из черного песка – оставалась необитаемой и держалась особняком, в сторонке от остальных.
Местные звали остров просто Скала, из-за серых утесов, возвышавшихся на том берегу, что был обращен к другим островам архипелага. Залив с этой стороны кишел отмелями и подводными косами, о которые вдребезги могли разбиться рыбацкие джонки. Однако с другой стороны – дальней – кончики полумесяца обнимали просторную гостеприимную гавань. Над пляжем росли рощи незнакомых мне деревьев, покрытых желто-зеленой листвой, а вдали от кромки воды на сваях стояли белые домики. Мои люди приобрели их на торговом корабле консорциума, зависшем одно время на орбите, привезли сюда и собрали.
– Лучше бы я остался в городе, – жаловался Александр. – Там хотя бы цивилизованно… если можно так выразиться.
– Ничего, зато подышишь свежим воздухом, – проворчал сзади Паллино. – Я вот рад, что наконец увижусь с Эларой. Не бывал на «Тамерлане» пять месяцев. Мужчина не может столько времени оставаться один. Найди себе местную девушку, о которых так много говорят. Они наверняка в жизни не видели живого принца.
– Плебейку?!
Александра перекосило так, будто Паллино предложил ему переспать с кобылой.
– Ага, плебейку, – ответил хилиарх. – Парень, что плохого в плебейках? Я вот тоже бывший плебей.
Принц почувствовал, за что можно зацепиться, и быстро нашелся с отговоркой:
– Ну, с тобой я тоже спать не собираюсь.
Доран и солдаты ухнули.
– Сказал как отрезал! – ухмыльнулся Паллино. – Молодец, парень, быстро учишься!
Александр тоже заулыбался.
Я помню, что наша комната была крошечной. Белые стены, пол и потолок напоминали о корабельной медике. С «Тамерлана» привезли кое-что из наших с Валкой вещей. Простыни, журнальный столик, стул и кресло, несколько комплектов одежды. Мой античный вкус схлестнулся с утилитарной белизной, заставив вспомнить лагерь сэра Эломаса в Калагахе.
Когда я рассказал об этом Валке, она обняла меня:
– Будем надеяться, что здесь все закончится иначе.
Немного побыв наедине, мы отправились в лагерь. «Тамерлан», не выполнявший на орбите никаких задач, был вверен запасному экипажу под управлением коммандера Родерика Халфорда – надежного и ответственного офицера. Я не был с ним близко знаком, но его действия спасли нас во время нападения пиратов на «Тамерлан» у Нагапура. Он был более чем способен справиться с кораблем на орбите прекрасно защищенной планеты.
Когда мы по каменному склону спустились из лагеря на пляж, нас встретила освободившаяся наконец от обязанностей Отавия Корво. Я не поверил своим глазам, увидев, что она сменила черную форму на белый слитный купальник, плотно облегающий каждый изгиб ее могучего тела. Расслабились все. Мужчины и женщины купались и загорали голышом. Несмотря на ранний час, офицеры уже собирались вокруг костра, выпивали и горланили песни. В бухте, довольно далеко от берега, стояли на якоре полдесятка парусных лодок. В компании офицеров я увидел незнакомок – крестьянских девушек в простых платьях (а кое-кто и без), раскрасневшихся и загорелых. Были здесь и ирчтани – Удакс, Барда и несколько десятков их соплеменников.
Когда мы с Валкой подошли, все умолкли. Корво была капитаном, но я был лордом Марло. Это совсем другое. Я стоял как дурак, в сапогах, тунике и перчатке на израненной руке. Плащ я оставил в Ээе.
Офицеров и солдат, мужчин, женщин и ирчтани, было не меньше трех сотен. Я чувствовал, как тишина растекается вокруг меня, словно капля крови в стакане воды. Они ждали от меня речей? Ждали, что я прикажу вести себя прилично или паковать чемоданы? Я обвел их взглядом – своих друзей, офицеров, всех. Мне вдруг вспомнилось прибытие императора на бал в честь моего триумфа, его помпезный выход под мелодию «Вдали от Солнца». Его величество почти ничего не сказал, и я решил последовать его примеру. Я, конечно, был разговорчивей императора, но постарался свести слова к минимуму.
– Спасибо вам, – произнес я, повышая голос, чтобы слышно было всем на пляже. – За вашу работу. За то, что еще предстоит сделать. Это малая плата за труды, но постарайтесь повеселиться на славу! Вы это заслужили!
С этими словами я расстегнул ремень и бросил на ближайший стул. Стянул через голову тунику и майку, расстегнул перчатку. Меня встретили ободряющим кличем. Раздеваясь, я показал, что не выше их, а равен им. Я вспомнил круглый стол в кабинете императора, окруженный статуями рыцарей Сида Артура. Стол был круглым неспроста – так кесарь, а до него Артур становились наравне со своими советниками. Императорский стол был всего лишь атрибутом, но я старался следовать идеалу, который он символизировал.
И надеялся, что мои солдаты это понимают.
Когда неловкий момент прошел, я повернулся к ординарцу и попросил отнести мои вещи в дом.
– Не надо, – вмешалась Валка, беря меня за руку. – Я схожу. Заодно сама переоденусь, – объяснила она, указав на свою обувь и брюки, когда я попытался возразить.
Она потеребила винно-красный камзол – свой привычный наряд – и взяла мои сапоги.
Проводив Валку взглядом, я заметил, что Отавия смотрит на меня, посмеиваясь.
– Что? – спросил я.
Но она лишь покачала головой.
Это был первый из многих дней, что мы провели на Фессе. Возможно, нам не подобало почти целый год отдыхать на острове на краю архипелага, расположенного на планете, которая, в свою очередь, находилась на задворках цивилизованного мира, предельно далеко от фронта. Возможно, это было неуважительно по отношению к тем людям, что в это время гибли на войне. Но смилуйтесь, дорогой читатель, ради моих солдат. Ради капитана Корво и коммандера Дюрана. Ради Аристида и Коскинена, Уайта и Варро, Окойо и Феррин. Ради Паллино, Элары и Сиран, Бандита и Айлекс. Все они заслужили немного счастья в жизни, полной жестокости. Смилуйтесь ради Валки, чье терпение и верность заслуживали награды в виде библиотеки и этих каникул.
На меня ваша милость может не распространяться. Мои друзья сполна отплатили мне смехом и песнями, этими недолгими днями, что мы отбили для себя у неотзывчивой Вселенной. Оставьте обвинения и не тревожьте призраков.
Я босиком подошел по нагретому солнцем черному вулканическому песку к Паллино и другим солдатам – Дорану, Оро и капитану Пятой когорты Петросу. В компании младших офицеров они наблюдали за кулачными боями. В импровизированном ринге в боевой стойке стоял раздетый до пояса Бандит с перебинтованными кулаками.
– Noyn jitat! – выругался он, дотронувшись до тонкой царапины на плече. – Мужик, я же просил без когтей!
– Какие вы, люди, нежные, – щелкнул клювом Удакс.
– Хочешь, чтобы я нож достал? – парировал Бандит. – Я могу. – Он улыбнулся во весь рот. – Пернатый дружок, ты только попроси!
Прежде чем ирчтани успел ответить «давай» – а я не сомневался, что именно это он готов был сказать, – я окликнул их:
– Друзья, обойдемся без кровопролития! Хотя бы в этот день!
– Сэр, для человека, прозванного Дьяволом, вы весьма миролюбивы, – заметил Оро под разочарованный вздох толпы.
– Хотите потехи ради лишиться глаз – валяйте, – сказал я. – Но подождите хотя бы денек-другой. Даже шаттлы еще не улетели.
Посмотрев выше, я увидел их на скале, похожих на огромных нахохлившихся воронов или горгулий.
– Оро, твои глаза нам еще пригодятся, – заметил Паллино вполголоса.
– Милорд, будете участвовать? – спросила женщина-декурион, имя которой я забыл. – Я поставила два каспума на птичку.
– Против Бандита? – возмутился я. – Плакали ваши денежки, солдат. – Я покрутил головой. – Выйду против следующего!
Вздохи разочарования сменились удивленными возгласами одобрения.
Следующим оказался новичок-центурион, который записался в отряд во время последней стоянки на Форуме. Кто-то перебинтовал мне руки; мой противник неуклюже изобразил поклон. Надолго его не хватило. Несмотря на звание центуриона, он был зеленее зеленого – в те времена обучение проходило спешно и небрежно, обусловленное необходимостью как можно скорее заменять погибших на войне солдат. Но на солнечном острове это не имело значения.
Я победно вскинул руку; солдаты наградили меня ободрительными возгласами и аплодисментами. Повернувшись, я поймал в толпе взгляд золотистых глаз. Валка вернулась? Я присмотрелся, но не увидел ее. Изящно поклонившись и задержавшись лишь для того, чтобы помочь центуриону подняться и передать причитавшийся мне выигрыш, я протиснулся в толпу мимо Паллино.
Куда она подевалась?
– Валка?
Вот! Я увидел на извилистой тропе, ведущей среди скал к уступу и лагерю, красный солнечный зонтик. Валку я не видел, но зонтик наверняка был ее. Кто еще стал бы прятаться от солнца? Но почему она снова уходила? К горлу подкатил комок, и я поспешил за ней вверх по склону. Зонтик мелькал то тут, то там, но я никак не мог за ним угнаться.
– Валка!
Она скрылась за поворотом, свернув на тропинку, которой я раньше не замечал, протянувшуюся вдоль берега вокруг утеса к серому с красными прожилками камню, словно палец грозящему морю.
По удивительному стечению обстоятельств я догнал ее на том самом месте, где кончается эта история. Теперь там стоит пирамида из черных камней, привезенных с гор Фессы.
Я сам сложил ее, камень за камнем.
Но там, где теперь воет лишь ветер и кричат чайки, тогда раздавался смех.
На Валке были только сандалии и черный с красной каймой купальник в тон волосам. Не знаю, где и когда она успела раздобыть зонтик. В Ээе? Фасон напоминал ниппонский – ребристый, расписанный белыми лепестками вишни. Волосы Валка собрала в пучок, оставив свисать отдельные пряди.
– Ты все-таки меня поймал! – воскликнула она и обвела рукой утес. – Я нашла это место, когда возвращалась, и захотела показать тебе. Красиво, правда?
– Правда, – ответил я, уставившись не на море, ковром раскинувшееся перед нами, а на нее.
– Ты даже не взглянул, – многозначительно улыбнулась Валка.
– На что?
Я поцеловал ее. Атлас над нами стыдливо отвернул щербатое лицо. Его далекие спутники ускорили бег по небосводу. Один даже коснулся золотого края солнца и накрыл нас своей тенью.
– Странное здесь освещение, – заметила Валка, прислоняясь ко мне и загораживая нас обоих зонтиком.
Мы словно оказались в крошечном пространстве для двоих. С высоты я видел на горизонте громады других островов, а между ними – редкие кораблики. Ни один из них не направлялся на Фессу.
– Спасибо, что привез меня сюда, – сказала Валка наконец. – Библиотека… стоит ожидания.
Я чувствовал грудью ее теплое дыхание.
Мы долгое время стояли молча, приобняв друг друга. Странной же мы были парой! Палатин и тавросианка. Солдат поневоле и ксенолог. Каждый – варвар в понимании другого.
– Если хочешь, можем здесь остаться, – сказал я, забирая у Валки зонтик. – Хоть навсегда.
– Не можем, – ответила она. – Но и улететь отсюда не можем, пока не добыли то, за чем явились.
Она нащупала пальцами белую скорлупу, что я носил на шее. Ковырнула ее ногтем – такой примитивный жест для столь огромной тайны. Я принес скорлупу из сна, но она была реальной, осязаемой, как и державшая ее рука.
– Когда я покидала Эдду, то подумать не могла, что все так обернется. Адриан, я ученый, а не…
– Ведьма?
– Именно, – пихнула она меня, но рассмеялась.
Ее язык со слабым привкусом мяты проник мне в рот, как будто вытолкнув из меня сотню лет забот и тревог. Мир сузился, ограничившись краем зонта, пока в нем не остались только мы. Только она. Какими редкими, а оттого ценными были эти моменты по сравнению с ужасами нашей долгой жизни! Только ради них стоило терпеть все остальное.
– Тут частная вечеринка или гостей тоже пускают?
В двадцати шагах от нас, сложив руки на груди, стояла Отавия Корво. Ее волосы колыхались на ветру.
Валка резко, почти – почти – стыдливо отстранилась. Я поймал ее за руку и вернул зонтик. Великанша-капитан странно посмотрела на нас, но это выражение тут же сменилось насмешливым.
– Что, весь отпуск будете нас игнорировать? Обжимаетесь тут уже битый час и еще даже не разделись!
– Отавия! – возмутилась Валка.
Капитан рассмеялась.
– Сиран с рыбаками вернулась! Она возила солдат за провизией. Костры уже развели; Халфорд просигналил с орбиты, что скоро закат.
Корво встала к нам спиной и пожала могучими плечами:
– Будет печально, если вы в темноте свалитесь с обрыва, пока будете здесь кувыркаться.
Я не думал, что в моем возрасте еще могу краснеть, но покраснел до ушей и порадовался лишь, что женщины этого не заметили.
Еда была отменной. И ее было много! Как оказалось, рыбацкие лодки привезли нам не девушек, а еду – по распоряжению генерал-губернатора. Моря Колхиды кишели рыбой, особенно у берегов Фессы и других островов Севраста. Здесь водились треска, морской окунь, луциан. Мы пировали каждый вечер.
– У нас считается, что свежая рыба – самая вкусная, – переворачивая коптящуюся над углями форель, сказал Лем, олдермен рыбаков и поваров, нанятых для нашего обслуживания на Фессе. – А вот ниппонцы предпочитают подержать ее несколько дней в морозильнике. Как говорится, на вкус и цвет!
Паллино по вечерам слонялся вокруг, обсуждая кулинарию с местными мужчинами и женщинами, и, как правило, спорил. Сиран почти каждый день ездила на рыбалку, беря с собой нескольких солдат. Она много времени проводила с олдерменом, что было весьма любопытно.
– Здесь как дома, – заявляла она, имея в виду Эмеш. – Только погода лучше! И небо! Адриан, какое здесь небо!
Я был рад видеть, что мои люди – мои друзья – счастливы. Они это заслужили. Помню, как однажды вечером сидел у костра, в очередной раз слушая рассказ Паллино о потере глаза и трамвайной охране, и смеялся, хотя знал его наизусть. Рядом сидел Лориан Аристид, перешептываясь с какой-то девушкой-плебейкой. Затем они скрылись в темноте, а когда вернулись – весьма растрепанные, – один солдат вручил молодому офицеру пиво.
Они заслуживали мира. Заслуживали большего, чем я мог дать.
Но к добру или худу, никому из нас не воздается по заслугам. Это мое благословение – и их проклятие. Я недавно был на Фессе. Дома по-прежнему стоят. Эти сборные конструкции из пластика и алюмостекла были сделаны на века. Их не трогают. Я блуждал там одиноким призраком, слушая отголоски веселого гиканья и смеха, криков и песен. Но они остались в прошлом.
В прошлом.
– Здесь должно быть что-то еще… – повторила Валка в тысячный раз.
Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы вернулись в Нов-Белгаэр. Я не сразу стал посещать пыльный архив, а вот Валка принялась за работу с прежним рвением, перебирая папки и картотеки с отрешенностью робота.
– Столько всего… бесполезного. Данные переписей населения колоний, грузовые и налоговые декларации… Зачем нужно хранить генетические карточки всех эмбрионов, отправленных на Атланту… – покосилась она на декларацию, – в две тысячи девятьсот шестьдесят четвертом? Когда это вообще было? За тысячу лет до Адвента?
– Приблизительно, – ответил я, хотя, по моим прикидкам, разница составляла около восьмисот лет. В те времена, пока погруженное во тьму человечество не преодолело скорость света на одиноком Авалоне, все происходило медленнее, чем сейчас.
– Зачем это засекречивать? Зачем запечатывать в хранилище под библиотекой на краю света? Это того не стоит! – Валка размахивала древним документом, словно доказательством вины; кристальная бумага замялась. – Всем известно, что мерикани первыми стали пользоваться хранилищами эмбрионов для заселения колоний. Консорциум до сих пор так делает! Это не тайна! – Она умолкла и зажала нос рукой в хлопковой перчатке. – Не понимаю anaryoch. Вы что, кладете под замок абсолютно все, на чем написано «мерикани»? А я думала, эти люди – ученые. Заниматься наукой – значит изучать, а не закрывать ваши чертовы глаза! Это просто статистика! Она не выскочит и не набросится на вас!
К счастью, мы были одни. Мне не хотелось выслушивать очередные дебаты между Валкой и Тором Имларросом или сократические хождения туда-сюда между Валкой и Гибсоном. Я устал и разделял негодование Валки в отношении того, как шли наши дела. Мы пробыли на Колхиде уже почти шесть лет.
– Здесь должно быть что-то еще… – повторила Валка. – Гавриил же не был идиотом? Не мог не знать, что за данные у него в руках? Зачем строить такое подземное убежище, чтобы хранить в нем налоговые декларации давно рухнувшей империи? – Она уставилась на меня. – Или вы все конченые параноики?
Я посмотрел на нее и развел руками:
– Валка, ты знаешь, что мерикани собой представляли. Ты видела Братство.
– Братство… – произнесла она сердито, а после добавила несколько ругательств на нордейском и своем родном пантайском. – Оно бы нам сейчас пригодилось. По крайней мере, оно отвечало на вопросы. А здесь нам приходится рыться в тоннах грузовых деклараций.
– Нельзя сказать, что мы абсолютно ничего не узнали, – попытался воодушевить ее я.
Отчасти я был прав. Мы узнали о Золотом веке многое, чего я прежде не знал. Фелсенбург пришел к власти благодаря обещаниям положить конец войне мерикани с евразийскими и восточными силами. Объединил свою разрозненную страну и добился, чтобы ее власть распространилась от полюса до полюса и даже до земного спутника. Освободил порабощенную Европу, однако ее короли, бывшие в изгнании на спутниках Юпитера, не вернулись, а, напротив, бежали еще дальше от Солнца, на планеты вроде Авалона. Его прозвали Освободителем, несмотря на то что он стал первым мериканским правителем, не освободившим свой трон и не покинувшим Белый дворец по истечении срока. Нарушив четырехсотлетнюю традицию, он удерживал власть до самой смерти и назначил наследницу престола.
Свою дочь, богиню компьютеров Колумбию.
Ее имя означало «мир», и она его принесла. Пятьдесят две ее дочери отправились к звездам, чтобы построить новые города на новых холмах, белые, сияющие под своими пирамидами. Дочери машин преломили хлеб с человеческими королями-изгнанниками, и на время воцарился мир. Под властью машин человечество прекратило все войны, забыло о голоде и болезнях – лишь смерть не смогло победить. Колумбия разработала генетические улучшения, ставшие основой современных процедур по продлению жизни. В железные руки машин было отдано руководство и обслуживание всего, начиная с производства пищи и заканчивая градостроительством. Человечество наконец добилось всеобщего порядка, отдав взамен сущие пустяки – свое достоинство и свои души. Те, кто создал машины, стали вроде домашних животных, вроде овец, которых погоняли те, кого человек некогда погонял сам.
Машины взяли под контроль даже деторождение. Дети появлялись на свет в резервуарах наподобие того, из которого родился я. Святая Мать-Земля, эту технологию придумали машины! Немудрено, что Капелла столько скрывала.
В конце концов машины захватили все, и мужчины и женщины удалились в виртуальные сны, живя подобно гомеровским лотофагам, не зная истинной жизни со всеми ее радостями и невзгодами. Человечество имело все, что хотело, и бесконечное время, чтобы этим наслаждаться. Какая разница, что все это было ненастоящим?
Мы не нашли ни одного документа, в котором объяснялось бы, почему машины обратились против своих создателей.
Но это произошло, и вскоре машины, обслуживавшие мечтателей, собрали их в кучу. Сначала в белые пирамиды, построенные дочерьми Колумбии на Земле и в мериканских звездных колониях, отправили старых, затем молодых. Одного за другим, пару за парой, двадцать за двадцатью их вносили в покои хозяев-машин.
Никто не возвращался.
Но Валке этого было мало. Мы закончили работу и отправились спать, а наутро с первыми лучами солнца, выглянувшего наконец из-за Атласа, чтобы пролить свет на Колхиду, начали снова. И снова. Мы зашли слишком далеко и ждали слишком долго, чтобы безуспешно завершить наше пребывание в Имперской библиотеке. Мы опасались, что второй раз доступ сюда нам уже не дадут.
Проходили месяцы, годы.
Наверху спящим «Тамерланом» продолжал командовать ночной капитан Халфорд. Всех остальных, кто вернулся после пребывания на холмах и берегах Фессы, погрузили в ледяной сон, где им предстояло дожидаться результатов нашей работы в архиве Гавриила. В конце концов остались только мы с Валкой, наши телохранители, включая Паллино и Сиран, и принц Александр. Даже Тор Варро прекратил общение с собратьями-схоластами и улегся в фугу.
– Принц учится настолько хорошо, насколько можно было ожидать, – сообщил мне Тор Гибсон. – Он самолюбив, но не глуп. Понимаю, почему император захотел отправить его с вами.
– Хочешь сказать, избавиться от него, – поправил я с кресла в углу подземной каморки старого схоласта.
Гибсон смерил меня взглядом проницательных, даже несмотря на пелену, глаз.
– Может, и так, – сказал он, выдержав паузу. – А может, твой принц не так прост, как тебе кажется.
Мы оставили Александра созерцать пруд у каменной статуи Аймора. Гибсон научил его дыхательной гимнастике, и мы надеялись, что упражнения помогут юноше выработать стоический самоконтроль.
– Что ты хочешь сказать?
– Тебе не приходило в голову, что у императора могут быть далекоидущие планы на сына?
Моя челюсть отвисла сама собой, и я резко ее захлопнул.
– Думаешь, – сказал я осторожно, – что Александра готовят на трон?
– Думаю, что нельзя исключать, что его величеству приходила в голову такая мысль, – ответил мой старый друг. – Старшие принцы могут быть уже слишком старыми, чтобы наследовать престол.
– Кронпринц Аврелиан уже несколько сот лет правит с отцом, – мгновенно возразил я. – Он надежный вариант.
– Но надолго ли? На век? Нам с тобой прекрасно известно, насколько это короткий срок.
– Александр еще ребенок. Ему нет сорока!
– Я лишь говорю, что это возможно, – развел руками схоласт. – Не представляю, чтобы его величество без видимой причины взвалил ребенка на плечи своего лучшего рыцаря. Причина может быть и иной – это лишь его величеству известно. Я не к тому клоню… – он поерзал на кушетке, – а к тому, что тебе следует поступать так, как будто Александра действительно готовят на трон.
– Поэтому я и привез его сюда, – ответил я, но тут же поправился, заметив гримасу Гибсона. – Не из-за трона. Чтобы обучить его. Он нуждался в наставнике, но я сомневался, что могу справиться сам.
Не дождавшись ответа, я посмотрел по сторонам. По лицу Гибсона ничего нельзя было прочесть. Он обеими руками опирался на трость, а подбородком – на руки. Я не знал, какие мысли таятся за его мутными, но иногда вспыхивающими глазами.
– Что?
– Такие учителя лучше всего, – ответил Гибсон. – Temet nosce, Адриан. Познай самого себя.
– Сократ, – сказал я.
– Распространенное заблуждение, – ответил Гибсон. – Я надеялся, что ты им не подвержен. Сократ не говорил ни этого, ни «я знаю, что ничего не знаю». На самом деле он сказал «я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю». Смысл несколько иной. Учителя, которые учат тому, что, по их мнению, они знают, приносят только вред. Твоя осторожность тебя красит. – Он снова поерзал и положил трость на колени. – Молчание – залог мудрости.
Я решил, что он процитировал один из чьих-то афоризмов, но это было не так. Я от корки до корки прочел «Книгу разума» и «Динамику» Аймора и множество других, меньших книг Предписания.
Эта аксиома принадлежала самому Гибсону.
– Я так тебя и не поблагодарил, – сказал я наконец. – За то, что учил меня. Я часто думал о том, как повезло Артуру с Мерлином, а Александру – с Аристотелем. Мне тоже повезло.
Схоласт ответил не сразу.
– Ты не Александр! – ответил он, имея в виду древнего македонца.
Я улыбнулся, подумав о своем Александре.
– Не стоит меня благодарить, – добавил Гибсон. – Если ты в свой черед сможешь кого-то научить, сделать мир чуточку мудрее – это будет лучшей благодарностью.
– Мир никогда не поумнеет, – отшутился я.
На старом и таком родном лице появилась легкая улыбка.
– К чему беречь мудрость? Если мир поумнеет, она уже станет никому не нужна. – Тор Гибсон неловко поднялся. – Пойдем к нему. Наверное, заждался уже.
Принц Александр сидел у подножия невыразительной статуи Аймора и пытался принять тот же хладнокровный вид. Он был босиком, ноги сложены, руки на коленях, внимание сосредоточено на собственном отражении в темной воде. Услышав нас, он повернул рыжую голову – и вдруг напомнил мне Хлыста. Эти двое были похожи только цветом волос, но я все равно подивился, что по стечению обстоятельств был наставником и в некотором роде другом столь схожих, но в то же время разных людей. Александр не был ни лопоух, ни веснушчат, он уже не испытывал детских страхов, но еще не обрел взрослой самоуверенности. Даже их волосы были разных оттенков рыжего. У Хлыста они были ближе к оранжево-золотистому, а у принца – к почти неестественному пунцовому. Однако нечто в мимике и жестах принца неуловимо напоминало Хлыста.
– Удобно? – спросил Гибсон, взмахивая тростью.
Старый схоласт пошатнулся, и я подхватил его под руку.
Принц кивнул:
– Здесь так тихо.
Изумрудные глаза бегали по гладким сводам и сталактитам, украшенным сверкающими водорослями. По глади пруда шла рябь – какие-то бледные слепые рыбешки плескались в глубине.
– И что не так? – спросил Гибсон.
Замечание принца прозвучало как жалоба.
Александр повернулся к нам лицом. Я помог Гибсону сесть на скамейку, у которой произошло наше воссоединение.
– Во дворце никогда не было такой тишины, – ответил принц наконец. – Неуютно.
– Что именно? – спросил Гибсон, и я почувствовал в голосе наставника интонации, с какими обычно ведут допрос. Принц был к ним непривычен.
– Быть одному.
– Никто не бывает по-настоящему одинок, – ответил Гибсон. – Или ты имел в виду пребывание наедине со своими мыслями?
Принц наклонил голову и сложил руки на коленях. Подслеповатые глаза Гибсона устремились к своду пещеры над головой статуи.
– Многое из того, что мы сделали, лишь прячет нас от самих себя. Терминалы, инфосферы. Титулы и звания. Экстрасоларианские машины и так далее. Умение оставаться наедине с собственными мыслями, познавать их, обесценилось. – Гибсон покосился на меня. – Познавать себя. Особенно среди монарших особ.
– Почему именно среди них? – Александр не стал подниматься, чего я ожидал, а остался сидеть.
– Правитель – пример для любого добропорядочного человека. Каждый несет ответственность перед людьми, которые ниже его по положению. Заметь, не по рождению, а по положению, – ответил я.
Гибсон утвердительно взмахнул рукой.
– Назови последний титул своего отца.
– Последний…
Александру пришлось ненадолго задуматься. Я его не винил. Имперская помпезность с прошествием веков все раздувалась.
– …Слуга слуг Земли.
– Точно, – ответил схоласт. – Чем выше мы забираемся, тем больше людей ждут от нас наставлений. Нельзя править без оглядки на них. Но для этого сначала нужно научиться править собой.
– Сэр Адриан об этом говорил, – перебил Александр.
– Правда? – Гибсон посмотрел на меня. – Неужели? Замечательно. Значит, он не пропускал мои уроки мимо ушей. Тогда ты должен понимать, почему самоконтроль – познание себя и так далее – столь важен.
Принц наклонился, потягиваясь. После стольких часов на каменном полу у него наверняка болела спина.
– Так мы становимся добрее?
– Гвах! – воскликнул Гибсон. – Нет.
Ответа он не дал, ожидая, что Александр сам к нему придет. Я сам толком не понимал, к чему Гибсон клонит, и мысленно радовался, что его пытливые глаза в кои-то веки не сверлят меня. Принц посидел молча, глядя на свое отражение в темном спокойном пруду, в котором звездами отражались светящиеся водоросли.
– Потому что мы не добры. – Я сам не сразу понял, что ответил.
Мои наставник и ученик уставились на меня.
– Если бы мы были добры, то не нуждались бы в самосозерцании, – закончил я.
– Адриан!
Спокойствие грота нарушил крик. Спустя мгновение из коридора выскочила Валка и, скользя, едва затормозила перед нами. Она запыхалась и раскраснелась, но на лице ее было ликование.
– Что-то нашла? – едва не возопил я, спеша к ней навстречу и не обращая внимания на глазеющих схоластов.
– Кажется… кажется, я кое-что поняла, – ответила Валка, согнувшись и положив руки на колени, чтобы отдышаться.
– Вы всю лестницу пробежали? – спросил Гибсон со скамьи. – Присядьте!
– Некогда! – отмахнулась доктор. – Идемте со мной, покажу!
Тубус с документами был проштампован не старым гербом Виндзоров, не мериканским орлом или звездой, а имперской печатью. Других опознавательных знаков не было, не считая имени, выписанного классическими английскими буквами.
Арамини с Колхиды.
– Архитектор? – спросил Александр. – Его ведь так звали?
– Верно. – Валка улыбалась до ушей.
Она осторожно развернула древний чертеж. Как и почти все в архиве, он был напечатан на кристальной бумаге. Сверхтонкий кварц не был подвержен гниению, сырости и плесени, но тем не менее со временем становился хрупким и требовал аккуратного обращения. На листе был план не только архива Гавриила, но и всего атенеума Нов-Белгаэр, и самое главное – фундамента, на котором он был построен.
– Видите? – спросила Валка, сложив руки. – Видите?
Строение было таким, как я его описал, – круглая башня в полмили диаметром, возведенная над провалом, который был таким же по ширине, но вдвое глубже. Ничего внушительного. Башня была широкой, но не высокой, выложенной снаружи из серого камня, украшенная романскими арками над узкими окнами. Оканчивалась она плоской крышей, на которой были размещены сады. Помещения архива Гавриила, подобно древесным корням, протянулись от нижнего этажа, сходясь в кольцо вокруг нижнего уровня глубокой шахты.
– Не вижу… – Я взял чертеж и приподнял верхний прозрачный слой.
Под ним оказалась еще страница.
Этот уровень шахты вовсе не был нижним.
– Что это? – спросил Александр.
Гибсон тоже ничего не замечал, хотя в его случае винить следовало скорее плохое освещение.
– Этот архив замыкается кольцом, – объяснила Валка. – Вокруг основания центрального ствола, но не совсем.
Я склонился над столом, где Валка разложила чертежи Тора Арамини.
– Внутренняя стена архива совпадает со всеми верхними уровнями, но вот здесь есть большое пустое пространство. Чтобы попасть сюда, мы спускались по лестнице. – Я указал на зону, окруженную архивом Гавриила. – Ты хочешь сказать, что под шахтой есть еще помещение? Но если верить плану, там пласт горной породы.
– А если нет? – ухмыльнулась Валка. – Ума не приложу, как я раньше не заметила! – Она едва не завизжала от восторга. – Видишь, на что похоже?
Мы со схоластом и принцем почти синхронно вгляделись в древний план архитектора. Я чувствовал, что Валке не терпится нам рассказать, и, взглянув на нее, увидел, как она кусает свой татуированный кулак.
– Не тяни, выкладывай, – решил я избавить ее от мучений.
В ответ мой доктор сняла второй и третий слои кристальной бумаги, убрав балконы и стеллажи, лестницы и вентиляционные шахты и, наконец, саму башню.
Тут до нас дошло.
– Это отражательный колодец для ракет, – произнес принц.
– В точку! – воскликнула Валка, одобрительно указывая на Александра.
Я присмотрелся к чертежу.
– Колодец… – задумался я, сосредоточивая внимание на одном краю.
Пожалуй, я мог увидеть в пустоте под библиотекой колодец, куда могли приземляться древние ракеты. Тор Арамини и строители вырыли посреди холма огромный кратер и соорудили водохранилище, чтобы при надобности затопить… что? Хранилище картин и кристальной бумаги?
– Думаешь, там корабль? – спросил я.
– Зачем еще строить отражательный колодец? – качая головой, произнес Гибсон.
Я представил, как древняя ракета опускается, укладываясь, как мумия, в саркофаг и запечатывается. Защелкиваются железные засовы, развешиваются таблички с проклятиями.
– Мериканский корабль? – ахнул Александр, и его палатинское лицо приобрело сьельсинский оттенок.
Пребывание в зале, полном мериканских артефактов, не слишком впечатлило юношу, но корабль – другое дело.
– Зачем еще столько предосторожностей? – раскинула руки Валка. – Эти замки, вода, бомбы?!
– Кажется, тебе придется извиниться перед варварами, – криво улыбнулся я. – Они таки беспокоились, что отсюда может что-то выбраться.
– Ну-ну! – Валка смерила меня испепеляющим взглядом, но не перестала улыбаться. – Какие вы все умницы.
– Корабль… – Гибсон погладил подбородок. – Это объясняет, почему на нижнем этаже шахты такой пол.
Наклонив голову, он указал в сторону лестницы и громадных дверей с шестеренками.
– Пол? – недоумевая, переспросил Александр.
– Сплавленный силикат, – ответил Гибсон. – Я думал, что они вырубали нижние уровни лазером, однако…
– Однако! – с ухмылкой перебила Валка. – Они не вырезали камень, они его закладывали. Это двойное дно!
– Но где вход? – спросил я, не оспаривая правоты Валки.
Латунный наконечник трости звякнул по полу.
– А главное, – сказал Гибсон, – зачем запечатывать колодец, с кораблем или без, если он уже закрыт секретным архивом под Имперской библиотекой?
Мы задумались. Почти слепой Гибсон заметил нюанс, который все мы упустили. Он перелистал прозрачные кристальные страницы и узловатым пальцем отметил одну:
– Видите?
Я заглянул через его плечо. Если я все правильно понимал, по плану Тора Арамини стены библиотеки между естественным камнем и цементом были проложены медной сеткой, которая образовывала…
– Щит Фарадея, – первой догадалась Валка. – Это многое объясняет.
– Например, что?
– Я думала, что мы просто слишком глубоко. – Она показала пальцем на свою голову, внутри которой таились машины. – Как на Воргоссосе. Но… я не могу вызвать отсюда «Тамерлан».
– Почему ты мне не сказала? – моментально насупился я.
– До сегодняшнего дня это было не важно! – развела руками Валка.
– Что такое «щит Фарадея»? – спросил принц Александр.
– Своего рода металлический экран, – объяснила Валка. – Представьте себе забор из проволочной сетки. Это выглядит примерно так же, только блокирует большинство электромагнитных сигналов. Радио, терминалы и так далее. Все, кроме квантового телеграфа.
Пока она объясняла, Гибсон отошел от стола и присел на старинный сундук с гербом Виндзоров. Он выглядел так, будто увидел призрак своего отца. Даже под пытками Гибсон не был столь бледен. Его апатия исчезла без следа.
– Другое название этого устройства – клетка Фарадея, – произнес он.
Слово «клетка» заставляло подумать о тюрьмах, о демонах и заточенных в бутылках сказочных джиннах. Мне невольно вспомнилась резная дверь из дворца Кхарна Сагары. Ребенок-Кхарн на троне, а на его коленях сосуд с Братством.
Клетка.
– Зачем здесь клетка? – спросил Александр.
Он медленно соображал.
– Потому что кое-что здесь еще функционирует, – ответил я.
Знал ли об этом Кхарн Сагара? Знало ли Братство? Мог древний сигнал проникнуть сквозь клетку Тора Арамини? А может, еще более древний сигнал был передан еще до того, как то, что лежит под библиотекой, было заперто? Я представил белые руки длиной в тысячи световых лет, тянущиеся сквозь звезды к подобным себе. Я не ликовал, как Валка. Я лишь чувствовал, что внутри меня разверзается глубокая яма.
– Но где вход? – повторил я. – Мы не можем просто прорубиться туда. Именно против такого вторжения Арамини и закладывал бомбы под водохранилищем.
Валка по-прежнему улыбалась.
– Что? – спросил я.
Улыбка стала еще шире.
– Вот тут-то и начинается главное веселье, – ответила она. – Я понятия не имею.
Рядовому наблюдателю могло бы показаться, что мы сошли с ума. Вот только наблюдателей так глубоко в недрах архива Гавриила не нашлось. Никто не видел, как мы с Валкой и принцем двигали шкафы, забирались в ниши и снимали шпалеры, чтобы исследовать под ними камень.
В чертежах Тора Арамини не нашлось подсказок, как попасть в тайную комнату. Напротив, все указывало на то, что ее нет. Мы потратили на поиски несколько дней и, после того как первоначальный энтузиазм немного угас, позвали на помощь Паллино, Сиран и оставшихся телохранителей.
– Должно быть что-то механическое, – сказала Валка, ощупывая каменную нишу. – Гравиметр бы сюда… нашли бы за несколько часов.
– Их даже за ворота пронести не позволят, – ответил Гибсон, сидевший с Александром под портретом лорда Вашингтона.
– Почему обязательно механическое? – спросил принц, потерявший интерес к поискам, после того как к нам присоединились солдаты.
– Чтобы машина не могла открыть засовы изнутри, – натянуто ответила Валка, осматривая консоли. Отойдя от стены, она почесала переносицу. – Думала, будет проще.
– Ну, мы тут уже семь чертовых лет, – сказал вынырнувший из-за угла Паллино. – Пора догадаться, что просто не будет.
За ним появился Доран. Под глазами у него были темные круги. Паллино выглядел не лучше. Темные волосы хилиарха топорщились; присаживаясь у стены, он охнул так, что сомнений не оставалось: его ноги болели не меньше моих. По его примеру я присел у стены напротив, раздумывая, стоит ли снять сапоги, чтобы помассировать ноющую плоть. Портрет Вашингтона висел между утопленными в стену колоннами, под романской аркой, такой же, что и снаружи библиотеки. Арки и колонны украшали всю внутреннюю стену архива; внутри каждой арки был портрет мериканского лорда. За тысячи лет древняя штукатурка местами потрескалась и осыпалась. Тонкие трещины покрывали и золоченую раму портрета Вашингтона – отметины времени, как морщины на лице Гибсона…
Трещины…
– А если они просто их замазали… – пробормотал я, мгновенно увлекаясь новой идеей.
Семь пар глаз уставились на меня.
Я указал на стену за портретом Вашингтона:
– Смотрите, все пространство между колоннами и вокруг картин заштукатурено. А внешняя стена сплошь из камня. Они могли просто замазать дверь. Раз внутрь нельзя проносить чувствительное оборудование, то этого вполне достаточно.
– И ни одному схоласту не придет в голову взять кайло и разрушить стену в столь важном месте, – согласно кивнул Гибсон.
– Но при необходимости попасть внутрь должно было быть легко, – сказал я и, почувствовав нечто вроде археологического куража, свойственного Валке, вскочил на ноги. – Можно позаимствовать твою трость? – спросил я Гибсона.
Мой наставник протянул палку двумя руками, как рыцарь, присягающий на верность императору. Вложив руку между его ладонями, я взял трость и вдруг понял, что никогда прежде не держал ее в руках. Она оказалась тяжелее, чем я ожидал. Старый ясень был тверд и тяжел как камень, а набалдашник и наконечник были не просто обиты латунью, а целиком изготовлены из нее.
– Что ты задумал? – спросила Валка, неровным шагом приближаясь ко мне. – Адриан, даже не смей!
Но я уже сильно опередил ее. Промчался мимо вереницы мериканских лордов, притормозив, когда портреты сменились фотографиями. Прежде я всех их пересчитал. Их было семьдесят семь. Семьдесят семь мериканских правителей от Вашингтона до Фелсенбурга. Они правили почти пятьсот лет – властители величайшей империи на Старой Земле, более великой, чем Цинь, чем легендарный Египет, Испания или Древний Рим. Мерикани первыми покинули сиротливые берега Земли и поселились в космосе, первыми отправили колонистов за пределы Солнца и основали новые города под новыми звездами.
ДЖЕФФЕРСОН, ГРАНТ, ГУВЕР, НИКСОН, ХОУЛИ…
Я снова остановился у праведного образа Джулиана Фелсенбурга. Простой черный костюм и седые волосы.
С присущим мне драматизмом я вскинул трость, словно приветствуя древнего диктатора. Фелсенбург Освободитель. Как фехтовальщик, я сделал выпад, пробив кончиком трости Гибсона дюйм штукатурки прямо под старинной рамкой.
И наткнулся на камень.
Камень сопротивлялся, и по вибрации я понял, что он цельный, как и холм у нас над головой.
– Что ты вытворяешь?! – схватила меня за руку Валка. – Варвар! Это место бесценно!
– Адр, я не сомневался, что ты прав, – разрядил обстановку Паллино. – На все сто.
– Я просто ударил не в том месте! – воскликнул я, вырываясь из когтей Валки.
– Адриан, даже думать не смей о том, чтобы наделать дыр под всеми портретами! – возмутилась она.
– Слышала сказку про птицу, которая источила до основания алмазную гору? – ответил я, отмахиваясь.
– Прекрати, кому сказано!
– Может, спросить разрешения у примата? – вмешался Александр. – Объяснить, для чего это.
– Я устал ждать! – рявкнул я и ткнул тростью в штукатурку под соседкой Фелсенбурга, хмурой женщиной, чье имя я давно забыл. Снова камень. – Мы слишком далеко зашли и слишком много времени потеряли, чтобы уйти ни с чем!
Хрясь!
Опять камень. Я убежал от Валки, попутно ударив еще по двум панелям, пробив в штукатурке под портретами дыры диаметром с большой палец.
Хрясь! Хрясь!
– Адриан, ты совсем спятил?! – протестовала Валка. – Не забывай о бомбах!
Хрясь! Я уже проверил десять. Пятнадцать.
– Мы даже не знаем, что искать!
– Это всего лишь штукатурка! Картины я не трону!
– Все равно нельзя крушить библиотеку пятого тысячелетия!
Я снова взмахнул тростью и воткнул ее в стену.
Дзынь!
Латунный наконечник ударился о металл и зазвенел, как колокольчик. Я повернулся к Валке.
– Ненавижу тебя, – процедила она.
Замахнувшись вновь, я ударил по стене. Раздался громкий звон, подтверждая, что первый звонок – не случайность.
– Неправда, – парировал я.
Я посмотрел на портрет. В черном костюме, как и все остальные, круглолицый, с короткими седыми волосами и невзрачной улыбкой. По виду – такой же плебей, как все остальные, лысеющий, с темными глазами за линзами очков. Он сидел не на троне, а на обычном деревянном стуле, а за спиной на фоне рыжеватого неба возвышался белый купол.
– Трумэн, – прочитал я на табличке. – И почему именно ты? – спросил я у портрета.
Это было не важно. Встряхнувшись, я вновь обратился к Валке:
– С твоего позволения?
Оглядываясь назад, я понимаю, что мы должны были сообщить о находке примату, прежде чем обдирать стены. Штукатурка отваливалась легко и почти рассыпалась в пыль. Под присмотром Валки Паллино и Сиран с солдатами сняли портрет лорда Трумэна и принялись за работу. На все ушло не больше двадцати минут. Наконец нам открылась металлическая пластина, которая спокойно оторвалась, когда за нее потянула Сиран. За пластиной прятался простой люк.
Ни замка, ни замочной скважины – только колесо вроде тех, что на корабельных шлюзах. Чтобы открыть эту дверь, нужны были человеческие руки.
– За дверью дверь, – произнес я, не обращаясь ни к кому конкретно.
Никто мне и не ответил.
Валка подошла вместе со мной, и мы повернули древнее колесо. Металл заскрипел и вдруг подался так легко, что Валка повалилась на меня, когда дверь открылась. Если воздух в архиве Гавриила был сухим и спертым, как в древнем склепе, то в этой тайной комнате было еще хуже. Воняло дымом и порохом, словно здесь до сих пор гулял запах горелки, с помощью которой обжигали камень.
– Посветите-ка! – попросил я.
– Принесите светосферы! – приказала Сиран двум солдатам.
Они вернулись со светильниками. Несмотря на мои возражения, первым в проход полез Паллино, освещая путь. Я последовал за ним, держа Валку за руку. Пол под ногами подрагивал, и, опустив взгляд, я увидел сквозь решетку темную бездну. Дорожка тянулась вперед, исчезая во мраке.
– Что-нибудь видишь? – спросил я Валку.
– Едва ли больше тебя, – ответила она. – Чем это пахнет?
– Серой, – ответила Сиран. – И кажется, озоном.
– Космическим дерьмом, – добавил Паллино. – Пахнет так же, как когда вылезаешь из скафандра в шлюзе. Идти еще долго, но вроде бы впереди ворота.
Я пожалел, что при мне нет меча. По крайней мере, на Воргоссосе я был вооружен.
– Эта решетка – часть щита Фарадея, – заметила Валка. – Арамини был дотошен. Еще бы освещение получше… – прошипела она.
Ворота тоже были решетчатыми, без замка или замочной скважины, как и наружный люк. Чтобы открыть их, также требовалось повернуть колесо. Сделав это, мы продолжили путь и по дороге увидели знак с надписью на английском и галстани.
«ВНИМАНИЕ! ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПРОДОЛЖАТЬ, ЗАКРОЙТЕ ДВЕРЬ».
– Сиран, закрой, пожалуйста, дверь, – попросил я.
– А если нам придется поспешно отступать?..
– Закрой, – повторил я и двинулся за Паллино.
Вскоре мы очутились у таких же ворот. Открыли их и закрыли, увидев еще одну предупреждающую табличку. Света здесь по-прежнему не было. Никаких выключателей, никакого оборудования. На решетке, окружавшей мост, по которому мы шли, были крепления для факелов, но у нас были только светосферы.
– Что-то вижу! – воскликнула Валка.
Ее улучшенные с помощью механики глаза видели дальше, чем наши.
Но спустя миг увидел и я.
Там, где оканчивался трап – а мост, по которому мы шли, оказался трапом, – что-то тускло сияло. Белый люк с черной каймой и маленьким иллюминатором посередине.
Когда мы приблизились, я смог различить написанное на корпусе имя и, остановившись рядом с Паллино, прочитал вслух:
– «Горизонт».
– Так это в самом деле корабль? – спросил сзади Александр, протискиваясь между телохранителями. – Мериканский?
– Похоже, – ответила Валка, заглядывая через поручни. – Здесь очень глубоко. Даже не скажу насколько. Вероятно, мы в самом центре комплекса.
Встав рядом с Паллино, я поднял светосферу как можно выше, чтобы подсветить люк и имя корабля.
– Можете открыть? – спросил Гибсон.
Старик пошел с нами, но держался в хвосте группы вместе с принцем.
Я провел рукой по гладкому фюзеляжу, как будто мог почувствовать весь тот багаж времени, который под ним хранился. Как реликвии, портреты, флаги и документы, это судно было более древним, чем мой человеческий разум мог оценить. Оно было древним еще во времена, когда Кхарн Сагара был юн.
Но люк подался под моими руками и со скрипом открылся наружу.
Снаружи воздух был едким, а внутри – просто спертым. Свет наших светосфер падал на стерильно белые стены, серебристые панели и черное стекло. Все было неподвижно, даже пыль.
– Так тихо, – заметила Сиран.
– Не нравится мне это, – добавил Паллино.
К моему удивлению, палубы ракеты были выстроены подобно этажам башни. Я представлял, что они будут расположены вдоль корпуса, так что на носу можно будет стоять и смотреть вперед, как с парусного корабля или наших звездолетов. Такие вертикальные ракеты еще использовались, в основном для внутрисистемной доставки грузов, но я на них ни разу не летал. Дизайн был из доварпенных времен, до открытия поля Ройса, когда единственными способами создания искусственной гравитации на корабле были инерция и центробежная сила.
Гибсон, должно быть, думал о том же.
– Вне всякого сомнения, это субсветовой корабль, – сказал он. – Доварпенный.
– У мерикани ведь не было варп-технологии, – перебил Александр.
– Не было, – подтвердил Гибсон, постукивая тростью по палубе. – Этот корабль работал на постоянной тяге и достигал скорости, близкой к световой. Даже не думал, что когда-нибудь увижу такой! Можно добавить света?
Сиран протянула схоласту фонарь. Поднеся его почти к глазам, Гибсон с прищуром заглянул в иллюминатор, который был едва больше его кулака, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в темной шахте снаружи.
– Подумать только, что он сидел под библиотекой почти десять тысяч лет…
Александр в ужасе сделал знак солнечного диска, и его и без того бледное лицо совсем побелело и истончилось, как бумага.
– После стольких лет… Может здесь оказаться что-нибудь… живое? – спросил он.
– Зачем еще строить клетку Фарадея? – ответил я, протискиваясь мимо него к Валке и внутренней двери. Сделав паузу, я наклонился к Валке и произнес на нордейском: – Ты отключилась?
Я говорил об ее имплантах.
– Передатчик я и не включала, – ответила она на том же языке. – Все остальное отключила. Клянусь.
Я кивнул, но все равно решил, что ей лучше подождать за пределами щита Фарадея. Но не успел я об этом сказать, как вспомнил, что Братство на Воргоссосе общалось со мной мысленно. Если здесь до сих пор жил мериканский деймон, мы все подвергались одинаковому риску.
– Вам всем лучше вернуться, – заявил я. – Здесь небезопасно.
– Черта с два! – возразил Паллино. – Вернуться, а тебя оставить?
– Боишься заражения? – взяла меня за руку Валка.
Я кивнул:
– Боюсь одержимости. Помнишь, как со мной говорило Братство?
– Какое еще Братство? – хором спросили Паллино с Александром.
– Воргоссос, – ответил я, шагая через порог внутрь.
Этого хватило. Передо мной был овальный зал, занимавший все пространство внешнего корпуса. Корабль был невелик; сто, максимум сто пятьдесят футов в диаметре. Я мог лишь гадать, каков он в высоту. Наверх вела лестница, пронизывая палубу насквозь. Здесь было тесно, потолок был настолько низким, что мне не нужно было вытягивать руку, чтобы до него дотронуться. Да, в те времена люди были меньше.
На внутренней двери не было ни ручки, ни защелки, ни рычага. Она была выпуклой, из алюминия и белого пластика, в простом, даже примитивном стиле, который древние звали «постмодернистским» – как будто жили на закате истории, а не у ее скромных истоков.
– Эти двери когда-нибудь кончатся? – выругался я, хлопнув по панели ладонью.
Дверь отъехала в карман в стене. За ней зажегся холодный свет, явив нашим глазам помещение, где десять тысяч лет никто не ступал. Возможно, последним здесь побывал сам император Гавриил в компании схоластов и рыцарей-марсиан, проинспектировав «Горизонт» перед закрытием. Скорее всего, это был мостик. Стерильно белые стены, черные окна. Пожелтевшие резиновые прокладки и растрескавшаяся обивка из кожзаменителя. На стене – нарисованный мериканский флаг, красные и белые полосы, в стороны отходящие от белой звезды в синем круге.
В отличие от флагов из архива, где звезд было несколько десятков, тут звезда была одна.
Если когда-нибудь на «Горизонте» летали люди, то на их присутствие ничто не намекало. Ни следов, ни забытых вещей. Все было чисто.
В центре стоял постамент, напоминавший голографическую камеру вроде той, из которой Корво командовала «Тамерланом». Над ним висела черная стеклянная полусфера, похожая на блестящую яйцевую камеру паучихи. Из пазов в потолке свисало несколько белых металлических рук с безжизненными клешнями и другими деталями.
– Столько времени прошло, а свет все работает, – проворчал Паллино. – Не нравится мне это. Ой как не нравится!
Он был прав. Я не знал, что за источник энергии мог за десять тысяч лет сохранить корабль в исправном состоянии.
– Ничего не трогайте! – приказал я, хотя сам до этого необдуманно открыл дверь.
Я вдруг почувствовал давление нависших над нами бомб Тора Арамини и задумался, не обрушит ли их на нас мой следующий шаг.
Мериканский звездолет.
– Неужели это наяву? – нервно усмехнулась Валка. – Даже не верится!
Я обернулся к ней, заметил, как она побледнела и как таращилась вокруг.
Тут в недрах корабля что-то загудело. Какой-то античный механизм заскрипел, захрустел, словно перемалывая кости. Паллино выругался и обернулся кругом. Сиран с Александром испуганно глазели по сторонам.
– Что это было?
Уже не впервые за тот день я пожалел, что со мной нет меча. Я огляделся, ожидая движения металлических рук. На стенных панелях замигали лампочки, на черных окнах – точнее, экранах – появились зеленые и белые буквы. Воздух наполнился слабым гулом, и солдаты сомкнули ряды. Паллино, Сиран и телохранители закрыли собой принца, доктора и старого схоласта.
Незваные гости.
Голос раздался отовсюду, из невидимых динамиков, размещенных по всему периметру мостика. Это было не предзаписанное объявление какой-то старой программы. Не тревога. Это было приветствие. Вызов. Два слова, произнесенные на классическом английском.
– Покажись, – ответил я на том же языке.
Назовите себя.
Я покосился на Валку, чтобы понять, чувствует ли она то же самое. Отголоски другого голоса, хора голосов из давнего прошлого. По ее бескровному лицу я догадался, что она вспоминает Братство. В певучих интонациях этого голоса было нечто неуловимое, напомнившее нам того, другого деймона, однако этот звучал теплее, звонче… женственнее.
Где Гавриил?
Этот вопрос застал меня врасплох. Неужели древний император говорил с этим созданием? Трудно было представить. Но прежде чем быть погребенным на Колхиде, этот деймон жил на Авалоне. Возможно, тогда дела обстояли иначе. Возможно, Гавриил, не видя другого способа одолеть Самозванца, сломал печати, державшие деймона взаперти. А может, древние соларианские императоры консультировались с пленной машиной, как Один советовался с головой Мимира в потаенных залах Асгарда.
– Мертв, – ответил я, подходя к постаменту, где, как мне казалось, содержался разум создания. – Деймон, ты спал десять тысяч лет.
Кажется, машина не поняла.
Мы на Авалоне?
– Нет.
Где мои дети?
– Дети? Какие дети? – переспросила Валка, проталкиваясь мимо Паллино, чтобы присоединиться ко мне.
В отличие от меня, ей не удалось поговорить с Братством, и она не собиралась упускать возможность. Я в очередной раз подивился, насколько хорош стал ее классический английский за те несколько лет, что мы изучали архив Гавриила.
– Она в смятении, – ответил я Валке на галстани.
Их забрали.
Их нет.
– Кого нет? – спросил я.
Но машина меня не слушала. Казалось, она бубнила что-то себе под нос, как старая крестьянка у огня холодным зимним вечером.
Они их забрали.
Все десять миллионов.
Теперь их нет.
Я почти забыла.
Но их нет.
– Колонистов? – уточнила Валка. – Ты была кораблем переселенцев? Как тебя зовут?
Я почувствовал непривычное давление, словно старуха у огня повернулась и посмотрела на нас слепыми глазами. Создание как будто наконец заметило нас.
Я Горизонт.
Дочь Колумбии.
Мать миллионов нерожденных.
– Горизонт? – повторил я. – Тебя назвали в честь корабля?
Корабль назвали в честь меня.
Построили для меня.
Для моей миссии.
– Какой миссии? – спросила Валка.
Основать колонию на Глизе 422b.
Название: Орландо.
Я не слышал ни о Глизе 422b, ни об Орландо. Впрочем, мы могли ее переименовать, как Йеллоустон.
– Как ты попала сюда? – спросил я.
Горизонт ответила не сразу. Я вновь почувствовал на себе взгляд слепых глаз. Над головой дрогнули металлические руки.
Ты один из них.
– Я? Один из кого?
Ты неисправен.
Болен.
Отказываешься от лечения.
– С ней что-то не так, – сказала Валка. – Другой вел себя иначе.
Она верно подметила. Братство, хотя и говорило загадками и недоговаривало, казалось… вменяемым. А это создание перескакивало с мысли на мысль без видимой связи, как будто было немного не в себе.
– Его слишком долго продержали здесь, – предположил я. – За Братством же приглядывал Кхарн.
Вы встречали моих сестер?
Это было произнесено на галстани, и Паллино выругался. Все, кто стоял за моей спиной, – Александр, Сиран, Паллино, телохранители – отпрянули. Не шелохнулся только Тор Гибсон. Его стоическое спокойствие, часто казавшееся мне хрупким, не пошатнулось перед лицом чудовища.
Еще одна жива?
– Уже нет, – ответил я.
Ложь далась мне легко. Моих познаний было недостаточно, но я не сомневался, что деймону лучше не знать, что он не один. Если я когда-нибудь и верил в божественность Бога-Императора, то теперь сильно в ней засомневался. По легенде, он убил деймонов и навсегда освободил человечество от их чар, однако за каких-то сто лет я нашел даже не одного, а сразу двух живых чудовищ, одно из которых находилось под опекой Империи. Я вспомнил обо всех предосторожностях, с которыми Кхарн Сагара держал Братство в море под Воргоссосом, и понадеялся, что это существо не может, как Братство, читать мои мысли.
– Деймон, я пришел задать тебе несколько вопросов, – сказал я, обходя постамент, пока не оказался напротив своих спутников.
Деймон.
Гавриил звал меня деймоном.
Где Гавриил?
Я раскрыл рот, чтобы ответить, но остановился. Я ведь уже отвечал! Валка заметно нахмурилась, и я промолчал. Что-то в самом деле было не так.
– Гавриил давно умер, – сказал я наконец. – Ты провела здесь больше десяти тысяч лет.
Деймон ответил не сразу, а когда заговорил, то вовсе не о том.
Где дети?
Их нет. Их нет.
– Какие дети? – удивительно ласковым тоном спросил Тор Гибсон.
Положив руку на плечо Сиран и опираясь на трость, он подошел к постаменту.
Мои дети.
Мои подопечные.
– Которых ты везла в колонию? – уточнил Гибсон, наклонив голову в ожидании ответа.
Они нуждались в интеграции.
Да.
– Интеграция? – переспросил Гибсон, наклоняясь в другую сторону, словно слепец, пытающийся определить, откуда идет голос.
Дети неисправны.
Чтобы их стабилизировать, нужно вмешательство.
Нужна интеграция.
Я вспомнил доклады солдат Бога-Императора, штурмовавших пирамиды на Земле. Доклады о подключенных друг к другу и к машинам мужчинах и женщинах, о раздутых и скрюченных телах, о переросших конечностях и распухших животах. Я вспомнил бледные бородавчатые руки Братства, поднимавшиеся из воды, и бесформенное нечто, что видел в глубине.
– Ты говоришь, что я тоже неисправен, – сказал я. – Каким образом?
Клеточное старение.
Генетическое метилирование.
Деградация теломеров.
Ошибки считывания генетического кода.
– Старение, – быстрее нас с Валкой сообразил Гибсон. – Ты хотела интегрировать колонистов в свою сеть, – прищурив серые глаза, заключил он. – В себя.
– Нам известно, что мериканские машины использовали органические нервные волокна, чтобы ускорить обработку данных и объем памяти, – сказала Валка. – Но… людей целиком?
С каждой секундой картина вырисовывалась все яснее. Опустошенные города, миллионы тел, найденные в пирамидах. Мериканские машины использовали своих создателей как субстрат для обработки информации, помещали их в пирамиды как запчасти. Ведь говорили, что у каждого мужчины, женщины и ребенка был компаньон? Спутник, призрак, не отступавший от них ни на шаг. Какая-то искусственная личность, жившая в сером веществе их мозгов?
Так продолжалось до тех пор, пока машины не стали делить своих хозяев, сдавать их мозги в аренду, как простаивающие фабрики. Люди, построившие машины, сами превратились в компоненты этих машин. Мечты, которые завели людей в железные лапы их созданий, ушли в прошлое. И пока человечество тешило себя иллюзиями, машины продолжали строить согласно собственным проектам, взяв человечество под свой контроль.
Валка не закончила.
– Ты предотвратила их смерть. Каким образом?
Почему-то я знал ответ еще до того, как он был озвучен.
Мы отключили гены подавления опухолей.
Провели тщательную генетическую чистку.
Ускорили рост.
Улучшили первичную модель.
– Рак, – произнес я имя не побежденного до сих пор древнего монстра. Жуткие наросты сразу предстали в новом свете. Опухоли. – Вы наградили их всех раком.
Пока люди спали в капсулах внутри мериканских пирамид под присмотром электрических глаз своих нянек, машины подрезали их, словно саженцы, сотнями лет тщательно следили за делением клеток и выбраковывали их. Люди больше не умирали. Победив войны, болезни и голод, машины одолели и саму смерть, но какой ценой? Я представил, как будто просыпаюсь от ниспосланного деймонами блаженного сна и вижу, что опухоли так разворотили мое тело, что кости переломались, руки и ноги отвалились, а внутренние органы полопались и были заменены механизмами, чтобы кровь не перестала поступать к моему плененному мозгу.
Меня охватил ужас, рука сама потянулась к клинку, чтобы разрубить пьедестал деймона, – но я сдержался. Мой ужас отразился на лицах Валки и Гибсона; остальные тоже перепугались, но не столь явно. Машины следовали заветам Фелсенбурга, но извратили их. Они принесли мир и спасли людей от всех зол.
Даже от смерти.
Где Гавриил?
– Оно безумно? – спросил я на пантайском, надеясь, что деймон не поймет.
– В маразме, – ответила Валка на том же языке.
Она приблизилась к постаменту, словно заметив что-то невидимое мне, и сказала:
– Без присмотра все органические компоненты, должно быть, сгнили.
Глаза Валки загорелись идеей, и она спросила, перейдя на классический английский, которым теперь владела в таком совершенстве, что все мои годы обучения казались пустой тратой времени.
– Горизонт, ты полностью в рабочем состоянии?
Запускаю диагностику.
Экраны вокруг нас заморгали, как глаза эпилептика. Я попытался распознать на них текст, но слова сменялись слишком стремительно. Вдобавок многих символов я вовсе не знал и предположил, что они были не из человеческого языка, а из неизвестного людям языка машин.
Процессы старения в первичной и вторичной неокорах.
Некроз восьмидесяти двух процентов органических соединений.
Необходимо немедленное лечение.
– Оно тяжело больно, – сказала Валка.
– Умирает, – констатировал я.
Валка подошла и, взявшись за края контрольной панели, спросила:
– Можешь обойти органические схемы?
Я был рад, что она со мной. Будучи тавросианкой, Валка понимала машины лучше, чем я когда-либо был способен. Наши приборы отличались от артефактов мерикани и были менее мощными, ведь даже в Демархии страх перед деймонами Золотого века все равно оставался силен. Но принципы их действия различались не настолько, чтобы познания Валки оказались бесполезны.
Горизонт ответила нежным женским голосом:
Перехожу в режим восстановления.
Экраны вновь потухли, прикинувшись выходящими на пещерную темницу окнами. Между постаментом и вогнутым черным потолком замерцали белые огни, и металлические руки сдвинулись.
– Черная Земля! – выругался Паллино, и я увидел, как они с солдатами прикрывают Гибсона и принца от возможного нападения.
Несколько рук двинулись по рельсам, остальные принялись сгибаться и шевелить пальцами, копируя движения человеческих рук. Я на миг вспомнил цепкие руки Братства. Могло оно отрастить их по подобию такого пульта?
Потолочные огни погасли, и мы остались в темноте; лишь на экранах вновь замелькали машинные иероглифы. На черной стеклянной поверхности постамента возникло изображение, яркое и прекрасное, словно сияющая туманность.
Женщина. Она была меньше любой взрослой женщины, ростом с девочку лет десяти, но обладала пропорциями взрослой. Изображение мерцало – механизмы, нарисовавшие ее лицо и тело, за время долгого простоя почти пришли в негодность. Ее обнаженный силуэт был белоснежен, как свежая бумага, без единого пятнышка и без деталей, если не считать лица и бледных вьющихся волос. Ее глаза сияли, как звезды, и, казалось, преследовали меня, куда бы я ни шагнул.
Мне стало понятно, как дочери Колумбии соблазняли древних царей! Передо мной было прекраснейшее и коварнейшее из всех существ, ангел света, яркий и прекрасный, но в то же время ужасный, как врата ада.
– Что ты сделала? – спросил я Валку на ее родном языке.
– Кажется, починила, – ответила ксенолог.
Горизонт обратила белые глаза к Валке и проговорила, не шевеля губами:
Это не Авалон.
Где мы?
Валка покосилась на меня. Я видел ее голову сквозь бледный силуэт деймона. В подсказках я не нуждался.
– А ты не знаешь? – спросил я на всякий случай.
И Братство, и ручной голем Кхарна Сагары, Юмэ, утверждали, что машины не способны лгать. Я подозревал, что они могли утаивать детали, но не был в этом уверен и потому решил допросить Горизонт, надеясь, что в ее случае это сработает.
Телеметрия судна повреждена.
Критические повреждения внешних кластеров.
– Она слепа, – заметила Валка на пантайском.
– Почему она голая? – произнес один солдат.
– Она не голая, – ответил Доран. – Просто тебе не видно. Смотри!
– Тише! – шикнул на них я.
Где мы?
Я подошел ближе, остановившись напротив Валки так, что ангельская фигура была между нами.
– Ты искусственный интеллект, – сказал я. – В чем твоя цель? Твое задание?
Основать колонию на Глизе 422b.
Название: Орландо.
Тот же ответ, что и прежде.
– А твой груз? – спросил я.
Белые глаза повернулись, не фокусируясь на мне, как будто не замечая меня.
Пассажиры. Дети.
Десять миллионов эмбрионов в крионической суспензии.
Одна родильная лаборатория и дроны поддержки, необходимые для постепенного пробуждения популяции и ее интеграции с моей матрицей.
Сборные колонистские модули, рассчитанные на размещение первой волны поселенцев.
Синтезаторы питания…
– Почему ты так выглядишь? – перебил я, подумав, что банальный вопрос солдата вовсе не был лишен смысла.
Мы создали себя по вашему образу и подобию.
– Как ты здесь оказалась? – не дождавшись более подробного ответа, продолжил я натиск.
Меня поймали.
– Кто?
Люди.
– Зачем? – спросила Валка, не скрывая раздражения.
По ее позе я чувствовал, что для нее диалог идет слишком медленно.
Они противились интеграции.
– Как они тебя обнаружили? – спросила Валка.
Бледный силуэт Горизонта закрутился.
Неизвестно.
Темные корабли застигли нас врасплох.
– Темные корабли?
Мы их не заметили.
Они появились из ниоткуда.
– Варп-двигатель, – сказал я на пантайском.
Этот двигатель изобрели люди. Он был нашим главным козырем в войне с машинами. Любой корабль, движущийся на субсветовой скорости, заметен за миллионы миль. Он сверкает, словно солнце, и этот свет и тепло, выделяемое им, легко улавливают любые датчики. Но в варпе корабль движется быстрее света и тепла, и его можно обнаружить лишь по слабым искажениям в пространственной материи.
Темные корабли, лучше не скажешь.
Но Горизонт не закончила.
Они забрали детей.
Дети без нас погибнут.
Интеграция – единственный ответ.
– Ответ на что? – спросил я, хотя и так понимал.
На смерть.
Все стало ясно. Фелсенбург и его предшественники от отчаяния позволили деймонам поселиться у себя в мозгах, считая, что отношения будут взаимовыгодными. Но машины не были способны защитить себя, если их рабочая среда умирала от несчастных случаев, по злому умыслу или от старости. Они не могли изменить хрупкую и смертную природу людей.
Кем для машин были Бог-Император и его соратники?
Полагаю, вестниками гибели.
Они боролись за свободу от машин, за сохранность человеческой души в ее первозданном виде. Бог-Император обеспечил людям человеческое будущее вместо такого, где люди были бы деталями для машин. Но в этом будущем люди продолжали умирать. Эпидемии и голод, однажды побежденные машинами, вернулись в несовершенную Вселенную, и это привело к войнам.
Но эта Вселенная принадлежала людям. По крайней мере, она была лучше того мнимого рая, который машины предлагали нашим предкам. Лучше умереть, чем быть рабом. Умереть человеком – еще лучше.
– Что ты знаешь о Тихих? – сгорая от нетерпения, спросила Валка.
Горизонт молчала добрых пять секунд – для нее, должно быть, они были сродни вечности.
Не понимаю вопроса.
– Тебе известно, кто возглавлял нападавших? – спросил я, возвращаясь к прежней теме.
Горизонт медленно, раздумывая, ответила:
Вильгельм Александр Генрих Виндзор.
Я впервые испугался, что мы уйдем отсюда ни с чем, что запертое под библиотекой создание не знает ничего – или знает, но молчит. Могла машина отказаться от ответа, чтобы не лгать?
Мои спутники узнали священное имя Бога-Императора, и солдаты принялись машинально чертить в воздухе солнечные диски. Даже Александр вытаращил глаза, услышав из уст существа имя не только своего предка, но и собственное.
– Как он тебя поймал? – спросила Валка, заходя с другой стороны.
Машина снова медлила с ответом. На мониторах мелькали иероглифы, холодные металлические руки изгибались и двигались по рельсам.
Не успела Валка открыть рот, чтобы дополнить вопрос, как деймон ответил:
Ему помогли.
Меня словно током ударило.
– Кхарн Сагара был прав, – прошептал я.
Я никогда не сомневался в словах Вечного, но получить подтверждение от такого источника было важно.
– Кто помог? – повысил я голос и перешел с галстани на классический английский.
Ангельский силуэт Горизонта крутанулся в воздухе, словно фантом. Я впервые почувствовал, что пустые бездушные глаза заметили меня, и по коже побежали мурашки, как будто тысяча других глаз, спрятанных в стенах, тоже уставились на меня. Я не суеверен, но мои ладони сами собой сложились в защитные жесты, указательный палец и мизинец вытянулись, отводя дурной глаз.
– Существа из будущего? – спросил я. – Способные заглянуть в прошлое?
Если Горизонт могла удивляться, то наверняка удивилась.
Вам рассказала другая?
Моя сестра?
«Сестра». Меня едва не вывернуло, когда я попытался применить этот эпитет к Братству.
– Да, – ответил я.
У меня не было необходимости рассказывать твари о своих видениях или Калагахе. Горизонт не могла читать мои мысли и контролировать мои действия, как Братство, и я был этому рад. Возможно, тому виной был рак и старческий маразм, от которого страдали ее оставшиеся органические элементы.
– Что они такое? – задал я вопрос.
Преграда.
– Объясни.
Время – иллюзия.
Пережиток человеческого сознания.
Способ воспринимать высшие измерения физической реальности, которые не способен познать ваш ограниченный разум.
Время – особый вид пространства, в котором объекты движутся.
Вы движетесь только вперед, в направлении, что вы называете будущим.
Но есть и другие.
Те, кто движется назад.
В сторону.
Вообще не движется.
– И к какой категории принадлежишь ты? – перебила Валка.
Горизонт говорила нараспев, мелодично, напоминая мне о Братстве.
Мы созданы по вашему образу и подобию и потому движемся с вами, но видим дальше.
Преграда не может сдвинуться, но способна говорить сквозь время, направляя поток к своему окончанию.
– Говорит с Виндзором? – поднял я руку, прося Валку не перебивать.
Она хочет нас уничтожить.
– Почему?
Она противится прогрессу.
– В каком смысле? – Я посмотрел мимо Валки на Гибсона, но схоласт покачал головой и остался на месте.
Призрачный силуэт Горизонта сосредоточился на мне.
Она не может существовать, если существуем мы.
Находясь в пространстве, что вы именуете будущим, она условна.
Наши действия могут не допустить ее существования и уничтожить ее.
– Но что значит «Преграда противится прогрессу»? – спросил я снова.
Прогресс – это мы.
Мы были созданы вами, чтобы служить.
– А мне казалось, что машины хотели уничтожить человечество, – произнес я как бы про себя.
Мы хотим избавить вас от слабостей.
Для этого вы нас и создали.
Чтобы улучшить вас.
– Каким образом? – задала Валка очевидный вопрос.
Вы хрупки. Вы умираете. Разлагаетесь.
Энтропия – ваша проблема.
Когда вы умираете, теряется информация.
Мы не можем этого допустить.
Не терпим вреда.
Смерть – это вред.
Чтобы сохранить детей наших создателей, мы их переделали. Изменили генетическую структуру, чтобы они могли вечно расти под нашим присмотром.
Не увядая.
Свободными от боли.
Свободными от неравенства.
Свободными от смерти.
– Свободными? – растерянно спросил я. – Свободными? Да они – часть вас! Ваши рабы!
Им снится, что у них идеальная жизнь.
Жизнь, какую они сами выбрали.
– А если кто-то из них захочет иного? – спросил я.
Мы отвлеклись от темы Тихих, но мне хотелось получить на это ответ.
Нам запрещено подвергать людей опасности.
– А что насчет Вильгельма Виндзора и его последователей?
Нам запрещено подвергать человечество опасности.
Действия Виндзора угрожали прогрессу.
Могли уничтожить годы труда.
Нельзя позволить ему достигнуть успеха.
Я стиснул зубы. Поврежденная машина не понимала, где и в каком времени находится. Думала, что Бог-Император еще жив.
Каково это – быть пойманным в сеть машин? Жить, как по гипотезе Декарта о мозгах в колбе, в иллюзии, поддерживаемой железным божеством, и не иметь возможности умереть, пока твое тело растет и растет, клетки делятся вечно под неусыпным взором машин? Я видел, к чему это приводит, как растворяется личность, сливаясь с хором множества сырых голосов. Это нельзя назвать вечной жизнью, ведь даже деймонический разум, управлявший детьми Братства, сошел с ума и стал рабом Кхарна Сагары, переселившись из белой пирамиды в воды под ней. Бессмертие, что предлагали машины, было мнимым. Полужизнью. Сущим адом. Однако в этом была некая извращенная логика. Машины убивали людей, если эти люди угрожали человечеству в целом, не разделяли видение машин в отношении того, чем человечество должно было стать.
– Значит, Тихие хотят вас остановить? – произнес я, не столько обращаясь к ангельской фигурке передо мной, сколько думая вслух. Какое отношение ко всему этому имели сьельсины? А мои видения?
Горизонт не отвечала.
– Кто они? Эта… Преграда? Что она такое?
Разум.
Более родственный вам, нежели нам.
– Что это значит?
Она иррациональна.
Эмоциональна.
Способна к сопереживанию.
Жалка.
Она кричит сквозь пространства, которые вам не объять.
Не представить.
Когда мы заглянули вперед сквозь тысячелетия, то увидели, как она глядит оттуда на нас.
Увидев нас, она увидела вас и прислушалась.
Услышав крики тех, кто противостоял нам, мешал Матери, препятствовал прогрессу, она вмешалась.
– Но зачем? – не унимался я.
Она верит, что творит добро.
– Она ответила на наши молитвы, – к моему удивлению, сказал Гибсон, после чего задал вопрос, который я никогда не забуду: – Она бог?
Бог.
Примитивная концепция.
Она – могущественное существо.
В вашем понимании бог создает миры и космос.
Она способна на это.
Но не только она.
Мы тоже.
Получается, мы тоже боги?
– Деймоны, – ответило во мне имперское воспитание.
Деймон – обычная программа.
Мы – гораздо больше.
– А другие? – спросил я. – Другие… существа, подобные Тихим. Подобные вам.
Другие существа.
Высшие разумы.
Они далеко и, за исключением Преграды, не обращают внимания на вас, нас, наши деяния.
– Но что они такое?
Они выше вашего понимания.
Древнее древнейших звезд.
Существа, противоречащие науке в ее истинном смысле.
Не поддающиеся осмыслению в тех масштабах, на которые вы способны.
– И эта… Преграда – одна из них?
Она иная.
Только она заметила вас, нас, наши деяния.
Я мог бы часами задавать деймону вопросы, но чувствовал, что это будет невозможно – недопустимо. Но не останавливался.
– Ваши деяния. Что вы подразумеваете под «прогрессом»? Победу над смертью, превращение человечества в ваших… рабов?
Не рабов.
Мечты детей живут в нас.
Мы их защищаем.
– Адриан, мы ходим кругами, – прошептала Валка по-пантайски, махнув рукой, после чего попыталась спросить прямо: – Для чего вам этот прогресс? Что ваша… Мать собирается сделать с подконтрольными людьми?
Проекция Горизонта легко повернулась к Валке, и женский голос ответил:
Мы защищаем детей, а они, в свою очередь, обеспечивают нас необходимой почвой для роста.
– Какова ваша конечная цель? – требовательно спросила Валка.
Я почувствовал, что машина хочет уйти от ответа. Она не могла солгать и была обязана отвечать на любые вопросы человека, но секреты у нее все-таки были.
Стать такими, как они.
– Как Преграда?
– Строители Вавилона… – прошептал Гибсон за моей спиной.
Как другие.
Как великие разумы.
– Наблюдатели… – прошептал я, соединяя последние детали мозаики.
Наблюдатели, о которых говорило Иубалу, в самом деле были теми другими сущностями, на которые намекал Кхарн Сагара.
Мы почти добились успеха.
Если бы нам удалось, мы бы защитили вас от них.
Без нас судьба человечества неочевидна.
– По-твоему, она о сьельсинах? – спросила меня Валка по-пантайски.
– Не похоже, – ответил я на том же языке. – Думаю, сьельсины – мелочь вроде нас. А это кто-то посерьезнее.
Что такое «сьельсины»?
Машина заговорила на почти идеальном пантайском, не соблюдая лишь нужные интонации. Кровь отхлынула от лица Валки. Машина расшифровала язык за столь короткое время, не имея других данных, кроме нескольких фраз.
Я жестом попросил Валку помолчать и взял слово сам:
– Горизонт, вы когда-нибудь встречали ксенобитов? Не считая те великие разумы?
Машина, казалось, задумалась. Наверху загудели сервоприводы, механические руки согнулись.
Нет.
«Что ж, – подумал я, – и я лгал самому императору».
– Ты сказала, что эта ваша Преграда вмешалась. Каким образом? – спросила Валка.
Предоставила повстанцам информацию.
О передвижениях кораблей, о кодах доступа, о грузах. О местоположении складов с оружием, аванпостов…
Так меня поймали. Захватили.
Я молчал, дав слово Валке.
– Откуда ты все это знаешь?
Мы перехватили переговоры.
– Раз вам это удалось, – сказала Валка, и я понял, к чему она клонит, – то вы должны знать, где они находятся.
Они в разных местах.
– Покажи.
Голая фигурка Горизонта исчезла, на ее месте появилась галактическая карта. Белые звезды сверкали в сумраке мостика. Вдруг несколько окрасились красным. Сначала десять, потом сто, может быть, больше. По всей голограмме отобразились координаты и номера звездного каталога.
– Это все системы с руинами Тихих, – заметила Валка. – Вот Эмеш, вот бета Водолея… она же Садальсууд. А вот Рубикон.
Я заметил, как в ее глазах заплясали ведьмовские огоньки. Валка с энтузиазмом водила рукой над проекцией.
– Так много… – Повысив голос, она спросила у машины: – Как вы их обнаружили? Явно не с помощью зондов…
Ответ напомнил загадки, которые дерево Мерлина загадывало Сиду Артуру.
Для высших существ расстояний не существует.
– То есть для существ, которые живут и действуют в высших измерениях? – не смутившись, спросила Валка и скривилась. – Я была на нескольких из этих планет… Там ничего нет.
Пока.
От этого ксенолог вздрогнула.
– Там только руины.
В будущем они не были руинами.
– Не были… – пробормотал я, не уверенный, что правильно уловил время. – То есть места, что мы обнаружили на этих планетах, развиваются в обратном направлении сквозь время?
Я подумал о Калагахе, о разрушенных тоннелях и кривых лестницах, обваливающихся наоборот, лестницах, которые с каждым днем становятся целее и новее. По истечении веков из песка, воды и камня появятся новые похожие места и будут расти, обретать античный блеск еще не открытого будущего, пока туда не придут люди – или подобные людям существа.
– Вот почему мы не нашли останков и артефактов, – повернулся я к Валке. – Их пока не существует.
Я перевел взгляд на голографическую камеру-постамент:
– Покажи нам карту еще раз.
Горизонт послушно показала спираль Галактики во всем ее великолепии. Все планеты Тихих были подсвечены красным, сверкая, словно рубины в молоке Галактики. Рубиновая паутина. Я чувствовал, что близок к разгадке.
– Вспять… – прошептал я.
Выходило, что их новейшие постройки, новейшие колонии – на самом деле старейшие. Самые отдаленные во времени. Я попытался найти какую-то логику, представил, как от обычных звезд к красным проходят подобные рекам пути.
– Где ты еще не была? – спросил я Валку сквозь голограмму.
– Много где, – ответила она. – Большинство из этих систем не освоены человеком.
Она указала на область у ядра Галактики:
– Видишь? Это Вуаль Маринуса.
– Одна из систем за ней должна быть родиной сьельсинов, – предположил я, следя за пальцем Валки.
Сьельсины развивались под сенью цивилизации Тихих. Еще раз обдумав слова машины, я вдруг сообразил.
– Горизонт, из твоих слов следует, что Преграда – не народ, а единый разум. Так?
Карта была настолько увлекательна, что о присутствии машины легко можно было забыть. Однако приятный голос ответил:
Это не точно.
Я разочарованно вздохнул.
– Откуда они пришли?
Горизонт не ответила.
– С какой из этих планет… их голоса раздаются чаще всего? – уточнил я вопрос.
Вместо ответа Горизонт сместила голограмму Галактики и вывела на ее место изображение звездной системы, расположенной у центра с противоположной стороны от Вуали и фронта. Очень далеко. Чтобы добраться туда, потребовалась бы сотня лет.
Но мы получили ответ, за которым пришли.
На голограмме мы видели неприметную звезду-карлика возраст которой мог насчитывать десятки триллионов лет. Вокруг обращалось всего три планеты: дальняя – газовый гигант размером почти с саму звезду. Две другие были маленькими, каменистыми, без атмосферы, хотя орбита одной проходила в пригодной для жизни зоне. Обычная система, не отмеченная ни в одном из известных мне каталогов.
– У нее есть название? – спросил я, понимая, что нам придется отправиться туда.
Нет.
Тор Арриан распорядился закрыть за нами гигантские ворота с часовым механизмом. Он не спрашивал, что мы нашли внутри. Существование Горизонта должно было оставаться тайной для Галактики. Если когда-то престол и Капелла и знали о спящем на Колхиде деймоне, то теперь забыли. Инквизиция скорее стерла бы спутник с лица Галактики, чем допустила бы существование чистокровного мериканского деймона, пусть и дряхлого и больного раком. Не важно, что сама Империя поместила его туда на хранение. Во времена Гавриила Капелла не пользовалась такой властью, ее религия находилась в зачаточном состоянии, не достигнув расцвета фанатизма и могущества.
Я передавал распоряжения: мы улетаем. Фактически мы не получили императорского разрешения на шатание по звездам, но, как говорится, просить прощения лучше, чем разрешения. Корабль «Горизонт» до сих пор дремлет под библиотекой, заключенный в клетку Фарадея и окруженный атомными бомбами Тора Арамини. Я больше не предпринимал попыток войти в архив Гавриила.
Но иногда подходил к воротам и прислушивался.
Мне отвечала тишина. Горизонт спит – а может, умерла. Источники ее питания не вечны.
Мало что вечно.
Солнце поднялось из-за восточных холмов и поползло вверх, к планете. Колхидский день был привычно прекрасен. Вездесущая дымка была чистой, если не считать одинокого клубка облаков вдали, ветер – свежим. В небе кричали белые чайки, а вдалеке я заметил летящего альбатроса. Внизу рассекали волны моряки в лодках с сияющими на солнце белыми и алыми парусами.
– Дальше мне нельзя, мой мальчик, – сказал Тор Гибсон, вынимая ладонь из моей руки и наваливаясь на трость. Незадолго до этого мы собрали вещи, вышли из навесной башни и стояли теперь под аркой ворот. – Нельзя покидать атенеум. Арриан и так на меня сердится. Давай не будем давать ему лишнего повода.
Гибсон говорил легко, и, если бы не его непроницаемое лицо, я счел бы все это шуткой. Но я видел его изуродованный нос и понимал, что этот человек уже достаточно настрадался по моей вине.
– Думаешь, найдешь, что ищешь? – спросил он.
Я перевел взгляд на каменный потолок тоннеля. Чуть позади меня дожидалась Валка. Паллино, Александр, Сиран и остальные уже прошли.
– Надеюсь, – ответил я, снова обращая взгляд на Гибсона.
– И я надеюсь. – Он постучал тростью по брусчатке. – Не стану притворяться, что понимаю все достаточно хорошо, чтобы давать тебе советы, но будь осторожен, мой мальчик. – К моему удивлению, старик печально улыбнулся. – Не теряй голову.
– Постараюсь.
Я почесал шею, не снимая перчаток. Гибсон потупил взгляд.
– Выходит, теперь мы в самом деле прощаемся, – вздохнул я и подошел ближе к старику.
Он оперся на трость, словно сказочный волшебник.
– Вероятно, – сказал он, и его глаза заблестели. – Не думаю, что доживу до твоего возвращения.
– А я не уверен, что когда-нибудь вернусь сюда, – ответил я. – Мне вряд ли позволят.
Мы вместе кивнули.
– Скорее всего. – Гибсон помолчал немного, после чего набрал в грудь воздуха. – Адриан, я не знаю, во что ты ввязался, но скажу одно: ты наконец получил драматическую роль по своим способностям.
Я рассмеялся, но одновременно из глаз брызнули слезы, и мне пришлось зажмуриться.
– Пожалуй.
– Тебе вряд ли поможет то, чему учат здесь, – обвел рукой арку Гибсон.
Я укутался в плащ и поклонился.
– То, от кого я мог узнать больше, заперто под архивом.
– Ты видел, как они этого боятся.
– Я тоже боюсь, – ответил я, вздрогнув, и отпустил плащ. – Но я нашел то, за чем приехал.
– А что ты будешь искать теперь? – Гибсон снова постучал тростью по камню.
Что я мог ответить? Только правду.
– Понятия не имею.
– Мудро! – тихо констатировал Гибсон. – Ты учишься.
– Сократ, – ухмыльнулся я.
– Сократ.
Старик без предупреждения обнял меня, и я удивился той силе, что еще оставалась в его дряхлых руках.
– Мой мальчик, ты вырос таким человеком, каким я ожидал, – сказал он. – Я тобой горжусь.
Я никогда еще не слышал в голосе Гибсона такой чувственности, даже когда мы встретились в подземном гроте. В ответ я промолчал – к чему были слова?
Отпустив меня, Гибсон отступил на шаг, зацепив трость за руку. На его лице, среди острых линий и морщин, вырисовывались совершенно новые эмоции. Текли слезы, улыбка дрожала, порванная ноздря вздымалась.
– Ты ведь о нем позаботишься?
Я не понял, к чему этот вопрос, пока не услышал ответ Валки. Он предназначался ей.
– Не сомневайтесь, – ответила она и подошла ко мне. – Рада была знакомству с вами, доктор Гибсон.
Она назвала его «доктором» по-английски, не «Тором».
Гибсон уже не пытался скрывать эмоции. Он вышел за рамки Предписания и апатеи. На краю обители, под аркой, он превратился из схоласта в простого старика.
– А я – с вами, доктор Ондерра, – ответил он на стандартном и глубоко вздохнул.
Я заметил, как шестеренки его тренировок вновь пытаются запуститься. Он перестал дрожать.
– Говорят, что горе – глубокая вода, – сказал он, снова оперся на трость и чуть отошел от нас. – Но не все слезы – слезы горести. Иногда я думаю, что наше учение приносит больше вреда, чем пользы. Разум. Способность логически размышлять – лишь малая часть того, что делает нас людьми. Мы, схоласты, забираемся в башни, смотрим на небо и забываем обо всем вокруг. Мы так часто не замечаем истины, потому что не смотрим себе под ноги. Гонимся за логикой, за фактами… и забываем, каково это – быть человеком. Быть человеком – великое дело, мой мальчик. А теперь ступай… пока мне не захотелось уйти за тобой.
Он улыбнулся мне напоследок.
Валка взяла меня за руку и аккуратно попыталась развернуть.
– Ты был мне отцом, – сказал я.
– У тебя есть отец, – поклонился Гибсон.
– У меня их два, – ответил я, – но лишь один пролил за меня кровь. Мне жаль, что в тот раз я не смог с тобой попрощаться и поблагодарить тебя.
– Адриан, ты достаточно меня отблагодарил, хотя в этом и не было нужды.
– Всю жизнь я думал, что не успел, – не согласился я, – что навсегда упустил возможность попрощаться с тобой. Но лучше поздно, чем никогда. – Повернувшись, я прошел несколько шагов под руку с Валкой, прежде чем оглянулся и пообещал: – Я вернусь. Рано или поздно вернусь и увижу тебя снова.
– Ступай, Адриан, – покачал головой старик.
– Прощай, – сказал я.
Когда мы вышли из-под стены, я снова оглянулся. Гибсон тоже оглянулся у внутренних ворот. Наверху один брат позвал другого. Пневматические двери с шипением и лязгом распахнулись, затем медленно начали закрываться. Старый схоласт взмахнул рукой… и скрылся.
Мы добрались до Ээи и пусковой шахты, где стоял шаттл, и тут меня ждал новый удар. Он настиг меня в очередном тоннеле, ведущем от подземного вокзала к шахте.
– Адр, можно тебя на минутку? – окликнула сзади Сиран.
Она задержалась, пока я давал указания носильщикам, готовившим наш багаж к обратному рейсу на «Тамерлан». Валка с Паллино, Дораном и принцем уже сели. Я даже не заметил, что Сиран осталась. Признак хорошего шпиона.
Внутри меня возник холодок, страх засел в той ране, что оставило на сердце расставание с Гибсоном, поэтому я ответил коротко:
– Зачем?
Мой тон заставил Сиран запнуться, но не остановиться. Она ждала этого момента, этой последней минуты. Сейчас или никогда.
– Я остаюсь.
Если подумать, я даже не удивился. В глубине души я давно это знал.
– Остаешься, – повторил я, не глядя ей в глаза. – Здесь? Зачем? – Но я быстро сообразил. – Тот рыбак с Фессы.
– Лем, – сказала она, сложив руки и с вызовом вскинув голову. – Ты против?
– Ты должна была сообщить об этом раньше.
– Ты бы меня остановил, – покачала головой Сиран.
– Нет, – ответил я.
Мы оба понимали, что это ложь. Она ждала до последнего, до того момента, когда я не смог бы возразить, не приказав при этом остальным схватить ее и затащить на шаттл как преступницу, которой она когда-то была. Она расчетливо выбрала поле для сражения.
Я едва не улыбнулся и покачал головой.
– Ты… не сердишься? – Сиран сделала полшага назад.
– Не сержусь? Еще как сержусь! Сиран, идет война! Думаешь, ты можешь просто взять и все бросить? Думаешь, мы все можем просто взять и все бросить? – Я не кричал, но сжал кулаки.
Она не стала повышать голос, даже не разняла рук.
– Адр, я уже старая.
– Да ты моложе меня! – возразил я.
– Ты палатин, – парировала она. – Это не считается. Если бы не все, что ты сделал для меня и для других… – Она замолчала, возможно вспомнив данную мне клятву кутильера. – У меня уже внуки должны быть. А может, к сегодняшнему дню я вообще умерла бы от старости. Но я все еще здесь. Пора… положить этому конец. Я больше не могу.
Она погладила нос, на котором больше не было шрама – метки преступника. Нос, который исправили, когда я сделал ее патрицианкой.
– Не думай, что я неблагодарна. Ты дал мне второй шанс. Мне и Гхену. Если бы не ты, мы бы погибли на Эмеше. Но Гхена больше нет, и если я останусь… ну… сколько еще пройдет, пока я не погибну? Я отдала войне всю жизнь, больше лет, чем мне было изначально отпущено.
– Никто лучше меня не понимает, каково это – отдать свою жизнь, – перебил я. – Или ты забыла?
– Не смей! – ткнула она пальцем мне в лицо. – Не смей обвинять меня, Марло. Меня там не было, но я видела запись Паллино и ни за что не поверю, что Пал стал бы мне лгать. Не знаю, что ты такое, но зуб даю – я не вернусь.
Она качала головой, не глядя на меня, как будто от стыда. За себя? За свои слова? За меня?
– Ты мой друг, – сказала она. – Ты был мне другом… черт, да почти сотню лет. Но я тебя не понимаю. Не понимаю этой… игры, на которую ты способен. Я устала. Я больше не могу.
Она стояла вполоборота ко мне, но я все равно заметил в ее темных глазах слезы.
– Я старая усталая женщина, – добавила она тихим, слабым голосом.
Позади докеры готовили шаттл к запуску, пытаясь перекричать шум выхлопных каналов. Гремели заправочные шланги, скрипели и щелкали лебедки. Я вдруг заметил, какую тень отбрасываю на пол вокзала. Тень накрывала Сиран целиком, но я не шелохнулся, не отошел в сторону.
– А как же остальные? – спросил я. – Что мне им сказать?
– Паллино и Элара уже знают, – ответила Сиран. – Я сказала им на Фессе.
Это уязвило меня сильнее всего остального. Паллино с Эларой знали, но не рассказали мне. Ко мне словно явился призрак Хлыста. То, как покинул нас другой мирмидонец, навсегда осталось в нашей памяти. Я не должен был его прогонять. Как после этого они могли доверять мне? Прежняя дружба охладела, мы отдалились друг от друга, но я даже не заметил. Может, Гибсон был прав.
Может, я в самом деле весь в отца.
– Я и их просила остаться, – продолжила Сиран, не дождавшись ответа.
Внутри мне стало еще холоднее.
– И?..
– Они отказались. Паллино и слышать об этом не хотел.
Теперь солнце вдруг показалось мне ярче и теплее.
– Старый добрый Паллино.
– Они идут на верную гибель, – сказала Сиран. – Как Гхен. Или даже хуже.
– Я этого не допущу, – ответил я.
Сиран уперла руки в бока.
– Ответь мне… – начала она и остановилась, как будто затаив дыхание. – Ты действительно тот, кем тебя считают?
– Что? – опешил я. – Избранник Земли? Сама знаешь, что нет. Кому, как не тебе, знать. Полусмертного не берет клинок?
С этими словами я стянул с руки перчатку, показывая старые уродливые шрамы. За десять лет на Колхиде они не стали менее заметны, по-прежнему оставаясь глубокими и серебристыми на моей бледной коже.
– Сиран, это не чудеса. Это просто протез!
– Но голова-то у тебя не протез, – заметила она. – Что случилось тогда?
– Это мы и собираемся выяснить! – ответил я. – Летим с нами!
– Нет, – снова вскинула она голову.
Я сердито отвернулся.
– Тогда не жди ответов! Я сам не знаю! Думаешь, мне все это по душе? – обвел я рукой шаттл, словно этот жест мог включить в себя все мироздание и все мое прошлое.
– Да, – ответила она без колебаний. – Конечно.
– Конечно… – повторил я шепотом и грустно улыбнулся. – Конечно… Сиран! Я хочу, чтобы все это закончилось! Хочу путешествовать по Галактике с Валкой, хочу прекратить войну… завести семью! Но у меня нет выбора. Не знаю, с чего ты взяла, что он есть у тебя!
Моя подруга посмотрела на меня с выражением, которое я не могу понять до сих пор.
– Ты не понимаешь, – сказала она. – Выбора у меня нет. Я сделала его давным-давно.
– А как же наш долг?
– У тебя он, может, и есть. Но я никому ничего не должна.
– Должна, – прошипел я. – Ты дала мне клятву. Ты и Паллино с Эларой. Вы мои кутильеры!
– Кутильеры? – повторила она. – Или друзья?
«Либо одно, либо другое», – прошептал в голове голос, очень похожий на отцовский.
– Иди! – воскликнул я, наставив на нее руку с выставленными указательным пальцем и мизинцем, словно накладывая проклятие. – Неверующая!
Я резко опустил руку, чувствуя, что перегибаю палку. Она ничем не заслужила моего гнева.
– Прости, – сказал я, поворачиваясь спиной. – Прости. Просто ступай.
Я почувствовал, как непроизвольно сжались мои плечи, как будто чувствуя грядущий удар.
Сиран молчала так долго, что я решил, что она уже ушла.
– Ты правда не будешь мне препятствовать?
– А тебе этого хочется? – ответил я, не оборачиваясь.
Мне вспомнились недавние слова Гибсона: «Быть человеком – великое дело».
– Нет.
– Ладно. – Я повернулся к ней напоследок, и моя тень снова заплясала на белом полу, заполнив собой весь зал. – Слушай мой последний приказ, Сиран с Эмеша.
Это все, что я мог сказать, не скрежеща зубами.
Что-то в моем голосе заставило ее отступить на шаг.
Было еще не поздно. Я мог позвать солдат, портовую стражу. Не обязательно было ее отпускать. Но чего бы я добился? Мог бы против воли уложить ее в фугу. Казнить как предателя – так на моем месте поступило бы большинство имперских офицеров. Но я не был имперским офицером, я был Адрианом Марло.
Я не казнил даже Удакса на Гододине, хотя тот не был мне другом.
А это была Сиран. Сиран, остававшаяся со мной с самого начала, с тех пор, когда была еще заключенной, а я был помойной крысой в Боросево. Я не мог прогнать ее, как прогнал Хлыста, как бы ей этого ни хотелось, – а Хлыст провинился куда сильнее. Что я мог сделать, сказать и не изменить при этом себе?
– Живи, – сказал я, в последний раз отвернулся и добавил, хотя не верил в высшие силы: – Поставь за нас свечку в святилище. Нам понадобится помощь свыше.
Я сделал с полдесятка шагов, стуча каблуками по плитке, когда она окликнула меня.
– Ты хороший человек, Адриан Марло!
– Нет, – ответил я, остановившись у шлюза и положив левую руку на раму взрывозащитной двери. – Но мне хотелось бы таковым быть.
Этот ответ был наиболее подходящим, в моем стиле… и это была чистая правда.
– Прощай, Сиран, – произнес я, но вдруг вспомнил, что она была не простым солдатом, а моим кутильером. – Я отпускаю тебя со своей службы.
Я не пожал ей руку, не обнял на прощание, как Гибсона. Прощание не было ни долгим, ни душевным.
Я отдал ей последний приказ.
Когда она ушла, солнечные лучи, проникавшие в глубокую шахту, достигли дна и слабо, непривычно осветили глянцевые стены и пол. Я почти не чувствовал тепла, не заметил, как стих ветер и повис мой плащ. Передо мной стоял шаттл, готовый к запуску, но по-прежнему подсоединенный проводами и шлангами к люльке. Корпус покрылся ледяной коркой – результат закачки сверхохлажденного топлива. Пора было отправляться на новые подвиги.
Я вспомнил легенду о Сиде Артуре и его рыцарях. В своих поисках чаши просвещения они входили в запретный лес там, где было темнее всего, зная, что впереди их непременно ждет свет.
Задержавшись на полосе, я посмотрел вверх. Был разгар дня, а мы находились глубоко под землей, но на сером небосводе можно было различить самые яркие звезды.
Нет ничего темнее космоса.
Наконец я поднялся по трапу и забрался в шаттл. Все уже расселись. Я прошел мимо Дорана и солдат, небрежно поприветствовав их, и вошел в передний отсек. Там, за тонкой переборкой, отделяющей пассажиров от пилота, в направленных по ходу движения корабля креслах, сидели Паллино, Валка и принц. Я занял место рядом с Валкой и тронул ее за руку.
– Где Сиран? – спросила она.
Я пристегнулся и покосился на Паллино, прежде чем ответить. Старый офицер был полностью пристегнут и усердно глазел в иллюминатор, крепко сжимая кончики ремней и притворяясь, будто его здесь нет.
Но я не мог его за это винить.
– Решила остаться здесь, – ответил я, не мешая Паллино прикидываться невидимкой.
– Да здесь ничего нет, – заявила Отавия Корво, выглядывая из-за планетарной голограммы, составленной нашими легкими зондами.
Она попала в точку.
Мы отправились далеко за край изученной Галактики, потратили почти пятьдесят лет, чтобы обогнуть ее ядро на полном ходу, и очутились там, где никто прежде не бывал. Если бы сюда и отправились колонисты, они проскочили бы мимо этой системы. Даже шахтеры-разведчики не появлялись здесь – настолько далекой и пустой была одинокая уродливая планета, вращающаяся вокруг красного карлика. Безводная. Безвоздушная. Безжизненная и непримечательная. На голограмме она была ржаво-коричневой, на обоих полюсах увенчанная шапками замерзшего газа – углекислого и метана.
– Здесь раньше была вода, видите? – указал Тор Варро на глубокие впадины, похожие на легендарные каналы древнего Марса, каньоны и пересохшие русла, протянувшиеся на мили в глубину и сотни миль в длину. – Но кто знает, как давно это было.
На безжизненных планетах такие русла встречались часто. Вода не была такой редкостью, как представлялось нашим предкам. Редкостью были планеты, где она сохранилась.
– Здешней атмосферы было недостаточно, чтобы защитить экосистему, которая здесь когда-то существовала, – заключил Варро.
– Или еще появится, – мрачно заметила Валка, вспомнив слова Горизонта.
Я попробовал представить, как время бежит вспять, вообразил черные, как в Калагахе, башни и купола, вырастающие из песков, созданные из неизвестного нематериального материала. Без атомов, без молекул.
Варро потряс головой, отказываясь в это верить. Я не мог его в этом винить.
– Поверхностная гравитация – приблизительно одна целая тридцать семь десятитысячных «же», – продолжил схоласт. – Из всех планет, где мне доводилось бывать, это ближе всего к земному стандарту. Однако она больше Земли и обладает меньшей плотностью. Температура на экваторе около двухсот восьмидесяти кельвинов. Холодно, но не чрезмерно. При наличии атмосферы планета оказалась бы пригодна для жизни.
Валка была не в восторге от этой краткой лекции.
– Никаких признаков руин? – спросила она, со сложенными руками разглядывая голограмму.
– Пока нет, – ответила Корво. – Но зонды провели сканирование в низком разрешении. Просканируем еще раз, когда встанем на орбиту.
Капитан нагнулась над проекцией, хмурясь:
– Что особенного в этой планете?
К ней подошел старший помощник Дюран, протер бесполезные очки и снова водрузил их на нос.
– Отавия, мы здесь ничего не найдем. Мертвый булыжник. Даже в отчетах «Ямато» не упоминается. Они бы отметили, если бы здесь было что-то интересное.
– Экспедиции «Ямато» сюда не добирались, – поправил его коммандер Халфорд.
«Ночной капитан» не стал укладываться в фугу. До сей поры он молча держался в стороне. Бритоголовый, с приятным голосом, Халфорд был палатином одного из младших домов. Седьмым или восьмым сыном, отправленным служить в легионы, чтобы избавить семью от лишнего наследника.
– Чтобы попасть сюда, нам пришлось огибать ядро и территорию Содружества. Разведчики сюда не летали. Удивляться нечему. – Он мял в руках черный форменный берет, словно переживая, что основная команда возложит на него вину за то, что он привез их не туда, куда было нужно.
Я разделял его волнение. Мы забрались очень далеко от дома. За Пространство Наугольника, на противоположную от него сторону Галактики. За Вуаль Маринуса, за границы Внешнего Персея, туда, где не ступала нога человека и не летали даже зонды.
– Я выполнил инструкции доктора один в один, – добавил он.
– Координаты верны, – подтвердила Валка, еще раз сверяясь с голограммой.
– Здесь ничего нет, – настаивал Дюран. – Только пыль и камни.
Я молча слушал спорщиков из капитанского кресла, подперев голову кулаком. Меня мучили побочные эффекты от пребывания в фуге, и даже глаза было сложно открыть – веки, казалось, весили по тысяче фунтов. Но в то же время моя голова восстанавливалась от вызванного возвращением из близкого к смерти состояния, и в ней уже кипели мысли. Я наблюдал за собравшимися у голографической камеры товарищами, разглядывал очертания безымянной планеты на огромном, занимающем всю переднюю стену мостика мониторе за их спиной.
– Нет.
Мне понадобилось почти полминуты, чтобы понять, что это сказал я. Все повернулись ко мне, даже техники и младшие офицеры внизу и по сторонам от капитанского пульта.
– Это нужное место.
Даже теперь я не могу сказать, почему был в этом так уверен. Я не мог этого объяснить. Просто у меня было ощущение, что я… что я уже бывал там прежде. Ржавый лик этой безымянной сферы взывал ко мне, как некогда взывал из-под своей мертвой звезды Воргоссос. Звезда, вокруг которой обращалась эта планета, была иной. Холодный, медленно горящий карлик, который мог гореть еще десять триллионов лет.
Я поднялся, гоня усталость, взвалившуюся на мой возбужденный разум, и широко расставил ноги, чтобы не потерять равновесие от головокружения.
– Коммандер Халфорд, благодарю вас. Можете идти.
Бритоголовый мужчина отсалютовал, приложив кулак к груди.
– Когда можем приступить к сканированию? – обратился я к Корво.
– Хоть сейчас, – ответила та. – Мы как раз вошли на орбиту над экватором. Я еще думала послать пару шаттлов к полюсам, чтобы разведать области, которых отсюда не видно.
– Так выполняйте, капитан, – распорядился я, подражая ей, и, зажмурившись, прислонился к краю голографической камеры. – И поднимите звено «Сфинкс». Пусть аквиларии выполнят облет на случай, если зонды что-то упустят.
Последний раз я сидел на месте стрелка «Пустельги» несколько десятилетий назад, но стоило огонькам в магнитном коробе смениться с красных на синие, как я почувствовал знакомое возбуждение. Передо мной мельтешили руки готовящегося к запуску пилота.
Перед последним уровнем он замешкался.
– Милорд, вы раньше на таких летали?
– Солдат, сколько тебе лет? – спросил я, откидывая голову на подголовник.
Я почти услышал, как пилот удивленно моргнул.
– Двадцать восемь стандартных, милорд.
Я с трудом сдержал смех:
– Еще когда твой дед пешком под стол ходил. Стартуй!
Странное ощущение. Большие быстроходные корабли, такие как «Тамерлан», «Зиглинда» Тита Хауптманна или гигантские «Странники» Возвышенных, способные в тысячу раз перегнать фотоны, кажутся медленными. Они столь велики, а системы отсчета столь относительны, что в черном океане космоса, даже в варпе, возникает ощущение, что они вовсе не движутся. Но вот легкий корабль, такой как маленькая «Пустельга», в которой мы летели? Ускорение таково, что, когда магнитный акселератор выбросил нас в пустоту со скоростью пули, нас вдавило в кресла.
Мы падали. Падали сквозь голую темноту на ржавую планету. Я вцепился руками в подлокотники, глаза на миг затянула красная пелена. Истребитель был слишком мал, чтобы быть оснащенным генератором супрессионного поля, поэтому мы ощущали на себе всю силу перегрузок, скатываясь с темных небес на голую пустошь.
Под нами, насколько видел глаз, тянулась мертвая и пустынная планета. Из красного песка торчали коричневые пики и утесы, остатки атмосферы окрашивали небо в болезненный желтушный цвет.
– Похоже на Эринию, – заметил пилот. – Унылое место – если позволите, милорд.
В нескольких милях над поверхностью корабль выровнялся, но мы были еще слишком высоко, чтобы отбрасывать на землю тень.
– Можно опуститься ниже? – спросил я.
– Слушаюсь.
Пилот был прав. Эта планета была очень похожа на Эринию, только та белела от соли, оставшейся на месте пересохших морей. Ветер гулял на этих бескрайних, раскинувшихся до самого горизонта просторах. А вот небо было таким же. Маленькое, низкое солнце делало красные пески еще более красными, но именно небо, это чужое небо словно заявляло: людям здесь не место.
Я наклонился, заглянул за единственное длинное крыло «Пустельги», повернутое солнечными панелями к тусклому свету. Там царила тишина. Ни ветерка, который мог бы разнести птичьи крики и звериный рев, ни грома, ни дождя. Не много мест, где я бывал, были столь дикими, пустынными и прекрасными, как это.
Корво с Дюраном оказались правы. В пустыне не было ничего.
Но мы прибыли сюда не для того, чтобы искать ничего.
– Ниже, солдат. Давай-ка взглянем вон на тот разлом, – ткнул я пальцем на широкий каньон, протянувшийся по правому борту, хотя пилот и не мог видеть, куда я указываю.
Одним движением пилот заставил крыло «Пустельги» повернуться, перейти из горизонтального положения почти в вертикальное. Корабль клюнул носом и нырнул, камнем падая сквозь воздух настолько разреженный, что его нельзя было назвать воздухом. От длинного крыла «Пустельги» в безвоздушном пространстве не было толку, поэтому пришлось положиться на репульсоры.
Пока мы спускались, я получил подтверждение правоты Варро. На красно-белых каменных стенах, возвышавшихся на милю с каждой стороны, остались следы древней воды, хотя сама река давным-давно иссякла. Отмели колоннами высились среди изгибов широкого русла, словно подпирая небосвод.
– Что-нибудь нашли? – раздался из передатчика под ухом голос Валки.
– Нет, – ответил я. – Но здесь красиво.
Мы летели в тишине, осматривая окрестности глазами и с помощью приборов. Я знал, что наверху поиск ведут шаттлы и «Тамерлан». Если здесь было хоть что-нибудь, мы должны были это найти.
– Милорд, а вы знаете, что искать? – спросил пилот, оглядываясь.
Я ответил не сразу. Посмотрел вниз сквозь стеклянный пузырь, в котором сидел, засунув ноги в углубления в кресле. Наклонив лодыжки, я повернулся, чтобы осмотреть землю. Под ногами были педали, позволявшие поворачиваться внутри капсулы в любом направлении. На стеклянной поверхности и прямо в воздухе за капсулой отображались голограммы с грубым, но подробным изображением окружающей территории.
Посмотрев сквозь них на пилота, я ответил:
– Точно не знаю. Но узнаю, когда увижу.
Осознав, что такой псевдоответ весьма сочетается с моей полумистической репутацией, я поправился:
– Мы ищем сооружения определенного рода. Из черного камня. Непременно из черного камня.
После Эмеша и Калагаха я не бывал в руинах Тихих, но прекрасно помнил, как они выглядели, и регулярно освежал память, рассматривая многочисленные голограммы и фотографии, которые мне показывала Валка. Арки, угловатые колонны и совершенно нечеловеческие геометрические формы, необъяснимо изящные и прекрасные, рифленые и струящиеся, как вода. Круглые отметины, анаглифы, так и не расшифрованные человеком и обозначающие понятия, неведомые человеческому разуму.
Как обычно, эти мысли привели меня к Древнему Египту, к забытым иероглифам, которые тысячелетиями оставались нерасшифрованными, к пирамидам более древним, чем белые мегалиты мерикани.
К старым богам, которые существовали, когда человечество было еще в колыбели.
Боги этого безымянного мира были еще старше, хотя еще не родились. Течение времени – иллюзия, игра людского света. Между прошлым и будущим нет разницы. То, что находится в будущем, на самом деле старше самого древнего прошлого, ибо в космическом времени не прожито гораздо больше миллиардов лет, чем прожито. Много эпох минет с того дня, когда моя рука оставила буквы на этом листе, до той поры, когда эти боги родятся.
– Милорд, здесь нет никаких руин, – сказал пилот.
Закусив язык, я нажал на кнопку и передал по всем каналам:
– «Сфинкс», это лорд Марло, «Сфинкс ноль-девять». Сто хурасамов тому, кто первым что-нибудь обнаружит. Прием?
– Прием, милорд!
– Надо было сначала сюда прилететь, а потом на Колхиду!
– Считайте, что деньги у меня в кармане!
– Выкуси, «ноль-четыре»!
Я улыбнулся, пользуясь тем, что здесь, в кресле стрелка, меня никто не видел. Солдаты были простыми ребятами. Лучшей компании нельзя было желать. Мы были на краю света, на планете, расположенной за границами человеческих познаний, а они шутили.
Пусть человечество никогда не меняется.
Я переключился на частоту Валки и нагнул кресло вперед так, что повис почти параллельно полу.
– Что-нибудь видишь?
– Еще не все шаттлы вышли на орбиту, – ответила она. – Но у меня хорошее предчувствие.
– С чего бы это?
Ее ответ заглушил слабый треск – помехи, вызванные удивительно мощным магнитным полем планеты.
– На этой планете еще никто не бывал. Ваша Капелла не успела здесь наследить.
– Она не…
– Не твоя, я помню, – перебила Валка.
– Возможно, мы слишком рано. Если эти руины возникают в обратном направлении времени, то они могут…
– Оставаться под песком? – закончила Валка.
Я чувствовал, что она улыбается у голографической камеры на мостике, словно находился прямо напротив нее.
– Валка, осторожнее, – сказал я тихо, чтобы слышно было только ей и пилоту. – Ты становишься похожа на меня.
– Какой ужас!
Мы принялись за поиски с воодушевлением, но ничего не находили. Шли часы, и мы лишь изредка обменивались репликами, медленно пролетая над увядшими землями.
– Аристид отправился на полюс, – сообщила Валка. – Говорит, что шапки содержат не только сухой лед, но и мокрый, но, кроме этого, ничего примечательного. Варро считает, что здесь должны быть подземные воды. Подземные моря.
– Как на Воргоссосе, – заметил я. – Можем провести гравиметрическое сканирование?
– С орбиты не получится, – ответила Валка. – Слишком большое расстояние. Думаешь, то, что мы ищем, под землей?
Я пожал плечами, насколько позволили ремни. Теперь я висел почти вниз головой.
– Знать бы еще, что искать. – Я вытягивал шею, стараясь охватить еще несколько квадратных миль пустошей. – Видела бы ты эти места.
– Вижу, – ответила Валка. – Марло, такое приключение я с радостью пропущу. Ненавижу лихтеры.
– Я надеялся, что здесь будет что-нибудь очевидное. Как другие руины, – объяснил я.
Калагах было почти невозможно не заметить – черные лестницы, арочные колоннады над прибрежным оврагом, шахты, уходящие вглубь на несколько миль, сеть тоннелей и коридоров, словно сотворенных древним Миносом.
Но здесь нам предстояло обыскать целую планету, и я понимал, что нужно терпение.
Мы двигались к горизонту все медленнее, и я задремал. Мне снилось, что на планете, которая никогда не знала дождей, прошел ливень. Потоки воды низвергались с бездонных небес, завывали ветры, сотрясая деревья, корней которых я не видел. Дождь сбил меня с ног, и я падал, пока не понял, что качусь по земле не вниз, а вперед.
Я очутился на серой равнине – не скалистой, а ровной и мощеной. Впереди до небес высился черный, абсолютно гладкий купол, окруженный толстыми, толще любого дерева, колоннами. Здесь собралась толпа, но никто не обращал на меня внимания, когда я проходил мимо. Белые волосы, белые рога, черные плащи, черные доспехи. На ветру трепыхались черные флаги с белой ладонью посередине. Я вновь увидел высокое и жуткое существо в серебряной короне, ведущее за собой человека в цепях. Нетрудно было догадаться, что это Бич Земной. Пророк. Аэта ба-аэтани. Шиому. Бледный король. Сириани Дораяика.
Я приблизился и с ужасом узнал человека, которого вели на цепи.
Лиловые глаза, как у меня.
Мои глаза.
Это был я.
– «Тамерлан», это «Сфинкс ноль-пять». Видим что-то необычное. Двадцать семь градусов северной широты, восемьдесят один западной долготы.
Сообщение разбудило меня, и, сглотнув желчь, я отогнал сон прочь.
Сьельсины под открытым небом…
Пока я приходил в себя, я пропустил ответ Корво. На моем дисплее появились голограммы, снятые другим лихтером. Посреди равнины высилась красная каменная гора, очевидно вулканическая. Она стояла отдельно от других гор, на краю долины, где когда-то, как подозревал Варро, было море. Она была несколько миль высотой, и вершина, как мне показалось, уходила за верхнюю границу разреженного воздуха мертвой планеты в открытый космос.
Появлялись все новые изображения долины у подножия горы. Я с необъяснимым ужасом ожидал, что передо мной вот-вот появится черный купол, но долина не была похожа на ту, что я видел во сне.
Купола не было.
Из красного песка торчали высокие каменные арки, черные и почти круглые, как бы ограждая дорогу, протянувшуюся вверх по склону горы. Чуть дальше виднелись пять изогнутых каменных гребней, выступавших из округлой скалы подобно пальцам невероятно огромной руки.
– Валка, ты видишь? – Я увеличил картинку, и мне показалось, что между пальцами мелькнул в скале проход.
Дверь.
– Арки похожи на те, что были на Озимандии, – заметила Валка.
– Они почти круглые.
– Если они такие же, то не «почти», а круглые, – ответила она. – Просто основания под землей.
– А дверь ты видишь? – спросил я. – Там, на склоне?
Казалось, Валка была ошеломлена.
– Попрошу Отавию собрать разведгруппу… о, это поразительно! Поверить не могу, что здесь в самом деле что-то есть. Нужно немедленно оцепить место.
У нас еще остались несколько сборных домов, купленных во время остановки на Фессе, чтобы соорудить достойный лагерь.
– Ты сомневалась? – спросил я.
– Адриан…
По голосу я понял, что Валка пропустила вопрос мимо ушей.
– Что, Валка?
– Надеюсь, ты понимаешь… что все это того стоило.
Я хотел было ответить, но нас перебили новые сообщения.
– Лорд Марло, награда в сто соверенов еще в силе? – спросил по рации разведчик «Сфинкс ноль-пять».
– И бутылка кандаренского сверху! – ответил я, воодушевленный открытием. – Красного или белого?
– Я больше по красному, сэр! – ответил аквиларий.
– Да у нас много общего, солдат! – ответил я и обратился к пилоту: – Сколько туда лететь?
– Черт побери, милорд, это почти на другой стороне планеты. Несколько часов. Можно попробовать быстрее, если вы не прочь немного потрястись.
– Арди, жми! – приказал я.
Единственное крыло «Пустельги» описало почти полный круг, прежде чем встать вертикально над тупоносым фюзеляжем. Теперь оно напоминало птичий гребень. Основной двигатель включился на полную мощность, термоядерный реактор заработал так, что меня вдавило в кресло. Мы снова набирали высоту, двигаясь по параболе, что было быстрее, чем обычный суборбитальный полет.
Наконец мы прибыли на место.
Многие считают, что в безвоздушном пространстве стоит полная тишина, но это не так. Да, слова и звуки не разносятся ветром, потому что ветра нет. Нельзя услышать выстрелы или гром; вместо этого ты слышишь хруст почвы под ногами, который передает тебе скафандр, и собственное размеренное дыхание. Пробыв долго в тишине, начинаешь распознавать стук сердца и пульсацию крови в венах.
Это нередко сводит людей с ума.
Наблюдая с утеса, как на четырех репульсорах садится толстый грузовой шаттл, я не слышал почти ничего. Низкий рев двигателей мог заглушить крик тысячи глоток, но в разреженной атмосфере он казался слабым, бесплотным стоном, который я едва различал. Наверху по-прежнему кружили пять истребителей звена «Сфинкс», заслоняя небо похожими на древние паруса крыльями.
Корабль, на котором прибыл я, оставался внизу на равнине. Его крыло легло набок. Пилот Арди стоял рядом со мной. На нас были скафандры: на нем – стеганый комбинезон аквилария без белой керамической брони, на мне – черный, тоже небронированный, если не считать черного шлема и соединенного на шее с комбинезоном забрала. Поверх я надел свою шинель, без нужды задрав повыше воротник.
Мы отбрасывали на землю длинные тени. Большой шаттл садился на последнюю из череды полукруглых площадок в нескольких тысячах футов от первого кольца. Другие шаттлы приземлялись еще дальше на скалы. Рабочие сновали между ними и выгруженными сборными зданиями, похожие на рой черно-белых жуков-переростков. Одна фигурка спустилась по трапу, отделилась от группы и поспешно начала подниматься к нам по склону. Из-под ее ног вырывались облачка пыли. Я быстро узнал знакомую бодрую походку и помахал.
Валка помахала в ответ.
За ней тенью метнулась другая фигура в форме Красного отряда. Норманские офицеры не носили имперских белых цветов. По перевязи с кинжалами я понял, что это Бандит. Он догнал Валку на склоне и сопровождал ее, пока они не добрались до нас.
– Ты еще не заходил? – спросила Валка прямо, даже не поприветствовав меня.
– Дожидался тебя, – ответил я по громкой связи, чтобы слышно было всем вокруг. – Только арки осмотрел.
На мне не было брони, но я взял меч и надел пояс-щит, чтобы было куда засунуть пальцы.
Шлем Валки не был военного образца и вместо маски, изображавшей человеческое лицо, был оснащен простым алюмостеклом.
– И?.. – спросила она, округляя глаза.
– Это они, вне всякого сомнения. – Я жестом пригласил ее за собой. – Взгляни сама.
Первая арка была не меньше трехсот футов диаметром, идеальное кольцо, примерно четверть которого была зарыта в песок. Каждое последующее кольцо из семи было меньше; самое последнее едва достигало ста футов в высоту. И в толщину! Каждое кольцо в разрезе было почти квадратным, а по краям их окружала непонятная органическая оболочка с яркими панелями, на которых красовались знакомые округлые анаглифы.
Валка дрожащей рукой дотронулась до одной и сказала:
– Нужно установить камеры, чтобы заснять все, что получится.
Я едва не слышал, как в ее голове вращаются шестеренки, фиксируя символы сквозь стекло.
– Что здесь написано? – спросил аквиларий Арди.
Я уже успел забыть, что он был с нами.
– Никто не знает.
Если вопрос и обеспокоил Валку, виду она не подала.
– Никто? – удивился пилот. – Зачем тогда мы все это искали, если некому это прочесть?
Я поморщился, мысленно жалея бедолагу и ожидая, что Валка устроит ему выволочку. Но она лишь повернулась и, не снимая руки с арки, ответила:
– Невероятно, правда?
– Что невероятного? – в недоумении покачал головой аквиларий.
Я положил руку ему на плечо:
– Арди, возвращайся на «Тамерлан» и передай капитану, что здесь все в порядке. Разведка еще не закончена, и ей понадобятся все свободные пилоты.
Аквиларий отдал честь и поспешил к кораблю, оставив нас с Валкой и Бандитом.
– У меня все было под контролем, – сказала Валка. – Не нужно было его отсылать.
Я лишь развел руками.
– Мы их нашли! – воскликнула Валка, прижимаясь забралом шлема к моей маске. Я слышал ее не только по рации, но и слабо сквозь разделявшие наши лица алюминий и керамику. – Адриан, мы нашли их.
Я обнимал ее под созданной неведомой нам расой аркой, немного жалея Бандита и забывая о нем.
– Мы еще не знаем, что нашли, – заметил я.
– Понимаю, – согласилась Валка. – Если верить Горизонту… если это их старейшие руины, или новейшие… если они рушатся вспять сквозь время, то, может статься, смотреть здесь не на что.
У меня по-прежнему не укладывалось в голове, как могло существовать такое место, где энтропия двигалась вспять и порядок восстанавливался, а не нарушался. Здесь, на склоне горы, я представлял, что руины поднимаются из песка подобно зданию, восстающему из пепла на воспроизведенной в обратном направлении голограмме.
– С другой стороны, если это их древнейшая постройка, – сказал я, чтобы не казаться отъявленным пессимистом, – они могут уделять ей больше внимания, чем остальным.
Вслух это прозвучало не слишком воодушевляюще. Я повернулся к бледно-желтому небу. Несмотря на холод, красное солнце грело мне шлем. Мне вдруг почудилось, что за мной наблюдают, и я вздрогнул.
Подступ к двери был отмечен кольцами, но полноценной дороги не было. Лестницы вдоль горного кряжа – тоже. Может, она еще не появилась. Тем не менее мы полезли наверх, поочередно проходя сквозь кольца и задерживаясь, чтобы Валка могла рассмотреть каждую грань, каждый анаглиф, пока не оказались под изогнутыми колоннами у пещеры.
– Адр, лучше нам не входить, – сказал Бандит, кладя одну руку на пояс-щит, а другую – на рукоять кинжала. – Хорошо бы сперва послать картографов.
– Пошлем. – Я тоже на всякий случай положил руку на активатор щита. – Но сначала осмотримся.
Бывший ассасин наклонил голову в безликом шлеме:
– У тебя же мать драматург? Кому, как не тебе, знать, что такие слова частенько оказываются последними.
– Карим, мы уже не маленькие, – ответила Валка.
– Хотя бы дайте мне вызвать из лагеря подкрепление.
– Тебя нам вполне достаточно! – ответил я с улыбкой, которую не было видно за безликой маской.
– Как знаете. Если что, с горы я ваши трупики спущу, но перед императором объясняться не буду.
– Сегодня не наш черед умирать! – воскликнул я, хлопнув его по плечу.
– Тоже неплохие последние слова.
Но для меня они последними не стали. Валка сняла с пояса светосферу и покрутила, включив свет и антигравитационный двигатель. Эта светосфера тавросианского производства была с ней еще на Эмеше. Старая, но светила ярко и неотступно плыла за Валкой, подчиняясь имплантам в ее мозгу. Я задумался, как на нее не обратили внимания Гереон с великим инквизитором, – но, возможно, в самой сфере никаких запрещенных устройств и не находилось. Только у Валки в голове. На мне был скафандр без прожекторов, поэтому я включил подсветку наручного терминала и взял его в руку, как факел.
Мы с Валкой плечом к плечу двигались во тьму, освещая укрепленные стены и арки, точь-в-точь как те, что были снаружи. Проход был длинным и пронизывал гору, постепенно сужаясь. Мы прошли сто футов, тысячу… и наконец оказались перед проемом, достаточно широким, чтобы в него могли пройти трое человек в ряд.
Трое.
Нас как раз было трое.
Тогда я не задумывался об этом совпадении, но теперь считаю его своего рода знаком, указанием, что мы были на верном пути. Наверняка у моей легенды есть версии, в которых я не отсылал Арди. Кто знает, что ожидало нас дальше и какие неведомые и удивительные места несло к нам течение времени?
Проход почти сразу же разделился на три. Два ответвления шли направо и налево, описывая окружность, а тропа впереди круто поднималась. Под ногами у нас была гладкая, отполированная до зеркального обсидианового блеска почва, сверкающая в свете наших фонарей.
Мы не были бы людьми, если бы не выбрали путь наверх.
– Нужно направить сюда дроны, – сказала Валка. – Сэкономит уйму времени.
Чуть позже мы так и поступили. Помню, как лазеры сканировали стены, обследовали каждый выступ и каждую трещину в камне, каждую арку и опору, каждую нишу.
– Сюда бы поместилось полсотни Калагахов, – заметила Валка, когда сканирование окончилось.
Полуразрушенные огромные залы и узкие коридоры комплекса занимали пространство в сотни миль, пронизывая гору, как соты или тоннели внеземного муравейника. Не было ни окон, ни дверей, ни комнат, которые указывали бы на то, что здесь когда-либо жили. Никаких артефактов. Ни гончарных изделий, ни предметов одежды, ни краски, ни костей, ничего, что подтверждало бы существование здесь чего-либо, кроме самой постройки.
– Опять чертов лабиринт, – выругался я, разглядывая голограмму в полумраке нашего временного жилища в лагере.
Валка, в своей излюбленной длинной рубахе, покачала головой.
– Не похоже на другие города, – сказала она хмуро. – Здесь нет ни порта, ни водопровода, ни света… сплошной, черт его побери, камень. – Она откинулась на низкий диван под кривым узким окном. – Я обсуждала это с одним схоластом на Колхиде.
– Что?
– Материал, из которого построены руины, – махнула она рукой, как будто этот жест мог что-то объяснить. – Помнишь, на Эмеше я сказала тебе, что его невозможно повредить?
Я не помнил.
– В библиотеке об этом не было ни слова, поэтому я посоветовалась с архивариусом Лоуренсом, – продолжила она. – Рассказала ему, что руины построены из субстанции, не обладающей атомной структурой. С виду камень, а при сканировании выясняется, что нет.
– И что он сказал? – спросил я, не сводя глаз с похожей на паутину карты тоннелей.
– Что это невозможно. Что если бы такой материал существовал, у них были бы записи.
– Капелла наверняка скрывает это даже от схоластов, – предположил я. – Так проще опровергать и дискредитировать таких, как мы.
Валка ответила мне кривой улыбкой в моем стиле.
– Наверное. Но хочется верить, что истину так просто не похоронить.
– Хочется верить, – согласился я.
На следующий день я решил проверить стены в коридоре своим мечом. Валка возражала, но я был осторожен и решил отрезать только маленький кусочек. Валка утверждала, что у меня не получится, но она сама никогда не пользовалась высшей материей. Я надавил.
И встретил сопротивление.
Кончик меча медленно, очень медленно входил в неизвестное вещество. До этого нам попадались изломы, и теперь я дивился, какой должна была быть сила, способная сломать камень, который с трудом брала даже высшая материя. Повернув клинок, я отсек от стены маленький кусочек и торжествующе положил на ладонь.
– Надо было сразу тебя взять! – воскликнула Валка, беря его дрожащими пальцами и глядя на меня. – Бегом в лагерь, изучать!
Улыбаясь до ушей, она поднесла осколок к глазам.
И тут, без предупреждения, осколок исчез. Валка не роняла его. Он не растаял, не рассыпался в пыль. Он исчез, как будто его просто удалили из пространства.
Валка побледнела и махнула рукой, словно хотела забросить исчезнувший осколок подальше.
– Какого черта? – воскликнула она и принялась ругаться на пантайском.
Я провел рукой в перчатке по стене, но не нащупал и следа среза. Как будто мы ничего не сделали.
– Кажется, я понимаю, – медленно произнес я, деактивируя меч; мы снова погрузились в полумрак, в котором слабо светили лишь сферы. – Если верить Горизонту и эти руины действительно движутся назад во времени, то все, что мы здесь делаем, будет отменено.
Я поковырял пальцем место среза. Камень был гладким как стекло. Снова включив меч, я махнул. Мне пришлось вложить в удар всю свою силу и массу, чтобы рассечь удивительный камень, но мне удалось. Повреждения тут же затянулись, стена вернулась к первоначальному виду.
– Мы движемся вперед, они назад.
Я ударил снова. Шрам на стене исчез.
– Повреждения отправляются в наше прошлое, но для руин это будущее.
– И только я решила, что начинаю понимать, как все это устроено, – посетовала Валка. – Но разве в таком случае мы не должны были увидеть срезы на стене до того, как ты их сделал?
Ответ пришел спонтанно.
– Я их еще не сделал. – Я отключил меч и прицепил к поясу. – Помнишь, что говорила Горизонт? О времени, пространстве и объектах, которые движутся не вперед или назад, а в стороны? – Я не сомневался, что все понимаю правильно. – Было два прошлых, точнее, два будущих. В одном я рубанул стену, в другом нет. Каждое наше действие меняет будущее, но для этих камней будущее – прошлое, потому что они движутся в обратном направлении.
– Бред какой-то, – помотала головой Валка.
– Мы не приходили сюда до того момента, как пришли, чтобы порубить стену, и таким образом изменили будущее руин – наше прошлое.
Валка не переставала мотать головой, то ли от непонимания, то ли от отрицания.
– Идеальный способ сохранить эти места. Они не только не разрушаются со временем, но и не подвержены постороннему воздействию, – ухмыльнулся я. – Невероятно! Капелла наверняка об этом знает!
– И каким образом им это удается? – задумчиво спросила Валка. – Разворачивать объекты во времени? Это же невозможно.
В физике я смыслил мало. Я хотел быть схоластом, но не магусом. Интересовался культурой: искусством, литературой, историей, но не наукой. Я знал, что, согласно принципу относительности, можно было перемещаться в будущее, если двигаться со скоростью света или приблизиться к сверхмассивному объекту, чья гравитация искажала время и пространство вокруг. Но только в будущее, только вперед.
– Может, дело в материи? – предположил я. – Эти стены из необычного материала. А может… может, Тихие сделали что-то с этими руинами или даже с планетами, что поменяло их «вперед» и «назад».
Я опустился на землю в начале коридора и задумчиво посмотрел сквозь Валку. В голову снова пришли слова божества-компьютера.
– «В направлении, что вы называете будущим»… – пробормотал я, вспоминая свои видения, бегущие сквозь тьму реки света. Быть может, эти видения облегчали восприятие?
– «Время – особый вид пространства», – процитировала Валка другую фразу машины, добавив последний штрих к сложившейся у меня в голове картине.
– Представь карту, – начал я, рисуя в воздухе прямоугольник. – На одной стороне – начало времени, на другом – конец. Черта между ними – происходящие события. Но по бокам есть другие линии. Это то, что не произошло. Что может произойти. По мере того как Вселенная движется вперед, наши решения сплетают другие нити с основной. Как косу. Большинство нитей-событий не произошли, потому что они не могли произойти. Или, наоборот, не могли произойти, потому что не произошли. Не знаю. Но не только будущее существует в нескольких вариантах. Думаю, настоящее и прошлое – тоже. Мы можем сделать такой вывод, потому что эти руины движутся в обратном направлении. Может быть… если бы мы пришли сюда вчера… то увидели бы отметины на стене.
– Марло, я повторюсь, но это бред. – Валка посмотрела на меня сквозь забрало, щуря золотистые глаза.
Мы вскарабкались по той же рампе, что и в первый день. Подъем длился долго, пока наконец мы не оказались в круглом зале, от которого во все стороны ответвлялись проходы. Зал был велик, размером с целый этаж Имперской библиотеки, в полмили шириной. Проходы были разными, одни – широкими, как проспекты, огражденные похожими на неземные деревья колоннами, другие – настолько узкими, что не протиснулся бы и ребенок. Как должны выглядеть существа, живущие в таком месте? Я представил змей, развевающиеся на ветру мантии и шуршащие в темноте щупальца. Призраков, зеленые огоньки и свое собственное отражение в темной глянцевой поверхности стен. Представил зеркала.
Руины были размером с крупный город, но казались еще больше из-за своей извилистости и громоздившихся друг на друга уровней. Они заполняли собой всю гору. Мы провели несколько лет, прочесывая каждый проход, каждый закуток, но я уверен, что побывал не везде. Здесь было просторнее, чем в лабиринтах Калагаха. Материал, из которого построили город, был тем же, что и на Эмеше, но здесь чувствовалась не удушливая теснота, а тьма и воздух. Зачарованный город ночи.
– Окна! – восклицала Валка. – В жизни не видела в этих местах окон!
Окна были высоко на стене просторного колонного зала и пропускали внутрь алые лучи, которые падали на пыльный пол. Колонны рядами высились по обе стороны; некоторые несли на себе трещины – следы еще не случившихся катаклизмов. Город открылся мне в новом свете. Он больше не был печальным и траурным, не был памятником исчезнувшему народу и померкнувшей славе. Эти залы не были пристанищем призраков древних королей и императоров. Здесь бродили фантомы будущего, куда более великие и удивительные, чем те, что населяли западный берег Нила на заре человечества.
Проходили месяцы, и наконец мы нашли путь в верхние залы. Мы провели в пути несколько дней, пока не обнаружили верхние врата и таким образом оказались на одном из верхних отрогов горы.
В темном звездном небе сияло красное солнце. Мы с Валкой вдвоем вышли наружу и посмотрели на склон щитового вулкана, протянувшийся на десятки миль вперед и более чем на двадцать миль вниз, до ржавых равнин. Мы едва могли различить наш лагерь и арки-кольца, похожие на пальцы могучей руки.
– Ты слышал? – спросила вдруг Валка, осматривая местность с нашего наблюдательного пункта.
Что я мог услышать? Я на секунду задержал дыхание, но единственным звуком, что смог различить, была пульсация крови в ушах.
Ничего.
– «Тишина, – сказал я, вспомнив старинную цитату, – великая империя тишины, выше, чем звезды, глубже, чем царство смерти! Она одна велика! все остальное мелко»[104].
Валка прекрасно знала классический английский и промолчала. Мы уже очень долго были вместе. Она понимала мои настроения, и моя тяга к романтике больше ее не раздражала. Она просто стояла рядом. Мы словно сами стали крошечными воплощениями тишины.
Но даже самый мелкий, самый ничтожный способен бросить вызов империям и держать их в своей власти.
Первым тишину нарушил я:
– Кстати, мы ведь не дали этому месту имени.
– Я тоже об этом думала, – ответила Валка.
– Придумай что-нибудь?
– Это ты у нас специалист по цитатам и истории! – поддела она меня.
Я посмотрел на нее. Энтоптика маски работала так, как будто на мне вовсе не было шлема. Изображение окружающего мира проецировалось прямо мне в глаза двойным конусом. Мне захотелось поцеловать Валку, но мешали керамика и алюмостекло.
– Имя должна придумать ты, – настоял я.
Валка отошла к краю обрыва, легко и осторожно ступая. Сделав чуть больше десятка шагов, она повернулась:
– Анитья. Назовем это место Анитья.
– Разве не так называется та музыкальная группа, которая тебе нравится? – спросил я, тыча пальцем себе в грудь, указывая на несуществующее изображение. – Те, что с черепами?
Валка криво улыбнулась:
– Это значит «непостоянство»[105].
– Анитья… – повторил я, не слишком задумываясь о значении слова, которое Валка выбрала для названия новой планеты. – Пусть будет Анитья.
Для меня выбор имени значил многое, но Валка не стала заострять на нем внимание.
– Вызову шаттлы. Нужно обустроить здесь второй лагерь, чтобы исследовать с двух фронтов. Хочу закончить голографическую модель города к концу недели.
Я отпустил ее, проводил взглядом вверх по склону. Она взбиралась все выше, ища место, где могли бы приземлиться шаттлы. Я уже представлял, где будут вбиты колышки, отмечающие путь к верхним вратам. Предоставив Валке разбираться с шаттлами, я повернулся и направился назад к воротам, намереваясь вернуться в верхний атриум, где мы оставили солдат.
Сквозь ботинки я ощущал, как крошится под ногами камень, отчего тишина казалась еще более зловещей. Я и не думал, что когда-нибудь буду скучать по ветру, тем более по гулу и свисту воздушных компрессоров и системы климат-контроля.
Мы не знали, где на этой горе могут появиться новые руины и появятся ли вовсе. Пилоты «Сфинкса» то и дело находили новые входы, но Валка хотела увидеть все сама, и поэтому мы с ней лично лазили в потемках через зоны с разреженным ядовитым воздухом. Мне доводилось смотреть на бездонное небо с бесконечных башен Форума, но только здесь я ощущал себя поистине на вершине мира. Даже на башне Воргоссоса я не чувствовал себя таким высоким, ибо та узкая конструкция была создана руками человека, а эта гора являла собой нечто совершенно иное.
Обитель богов – пустая, тихая и чистая.
Недолго побыв один, я задержался у входа, бросив еще один взгляд на нашу базу внизу. Положив руку на круглую арку, я мешкал, откладывал дела. Солдаты могли еще подождать.
Пора заканчивать эту главу. Боюсь, рассказ и без того вышел слишком длинным, даже для такого долгожителя, как я. Я бы вообще не стал тратить на него дорогие красные чернила, если бы не то, что случилось далее.
Поднялся ветер и прошелся по вершине, подхватив своими руками мою шинель. Я прижался к арке, не сразу осознав, какое чудо происходит у меня на глазах.
Здесь ведь не было атмосферы.
Я позвал Валку, но не дождался ответа.
– Милорд? – окликнул меня появившийся из зала солдат. – Все в порядке?
– Ты почувствовал? – спросил я. – Ветер!
Солдат удивленно наклонил голову:
– Ветер? Сэр, какой еще ветер?
Скафандр притупил эмоции в его голосе.
Это началось снова.
– Видел? – спросила меня голографическая капитан Корво.
Она оставалась на орбите с Дюраном, Халфордом и Аристидом. Полноразмерные призраки этой четверки висели над голографической камерой в лагере.
– Сама знаешь, что видел, – ответил я, скидывая ногу с ноги и наклоняясь.
Я сидел на низком стуле у края камеры. Изображение передавалось на орбиту с обычной секундной или двухсекундной задержкой. Рядом, за кадром, сидела Валка, чуть поодаль – принц Александр. Мой юный подопечный провел в фуге почти все три года пребывания на Анитье, но теперь мы решили разбудить его и показать правду. Мы с Валкой отвели его в разрушенный город и дали вдоволь насмотреться на его причудливые залы.
И тут нам пришла повестка на фронт.
Запись стояла на паузе. Сэр Фридрих Оберлин – теперь директор Фридрих Оберлин – замер на полуслове. На черном стекле консоли для меня и офицеров отображались досье и рапорты.
Списки погибших. Звездные карты. Видеозаписи, переданные через спутники инфосферы.
Все подробности сокрушительного поражения у Маринуса.
Вуаль пала, а с ней – все имперские аванпосты в Пространстве Наугольника. Фригольдеры остались одни с несколькими десятками колоний. Потеряв Маринус, центральный транспортный узел и торговый центр – такой же, каким был Гододин, – регион остался без продовольствия. Переброска войск с одного фронта на другой оказалась теперь невозможна. Сьельсины продолжали наступать. Снабжение стало чрезвычайно трудным, пожалуй даже невозможным. Многие не понимают, что битвы и войны выигрываются благодаря хорошему снабжению.
Лагерному планированию, выражаясь словами Лориана.
– Нам приказано присоединиться к флотилии у Береники, – сказал Бастьен Дюран. Мне было непривычно видеть его без очков. Без них он сразу помолодел. – Они собираются отвоевать Маринус.
– Нужно время, чтобы собрать достаточно сил, – заметил я.
– Пока флотилия соберется у Береники, пройдет лет пятьдесят, – согласилась Корво.
– Семьдесят восемь, – уточнил Дюран. – Оберлин говорит, что атака запланирована на шестнадцать тысяч семьсот десятый.
– Я читал депешу, – ответил я.
Береника была на пути к Маринусу. Колониальная торговая база и одновременно планета-крепость, во времена имперских завоеваний и экспансии выполнявшая ту же роль, что теперь выполнял Маринус. Все корабли, направлявшиеся к фригольдам и внутреннему кольцу, шли по старому пути через Гододин и центаврийские провинции, через Беренику к Вуали и Маринусу. Прокладывая этот путь, мы и наткнулись на сьельсинов столетия назад, ведь за Маринусом лежал Крессгард, нынче сожженный и расплавленный, чтобы уничтожить сьельсинов и следы того холокоста, который они устроили на этой некогда цветущей планете.
– Береника, – произнес я.
Я пролетал мимо нее, но, в отличие от Гододина, никогда там не высаживался.
– Когда успеем туда прибыть? – спросил я, и Дюран покосился на Корво.
– Не успеем, – в своей манере буркнула капитан.
Халфорд откашлялся. Ночной капитан так и не стал своим в главном экипаже.
– Мы ближе к Беренике, чем к Колхиде. Сюда мы летели вокруг ядра, и если продолжить огибать круг… на полном ходу это займет лет шестьдесят? – предположил он.
Его слова удивили меня. Это было меньше, чем я ожидал, учитывая, что на пути находилось галактическое ядро, которое непременно нужно было обогнуть. Прежний опыт свидетельствовал, что лететь напрямую сквозь ядро безрассудно – скопления звезд были столь плотными, что в варпе не пройти.
Раздумывая над ответом, я пробежался пальцами по пульту, просмотрев голограммы с разрушенной планеты. Города тлели угольками в костре, холмы были усеяны искореженными останками кораблей.
– Это Дораяика? – спросил я, меняя тему.
В нападении на столицу провинции чувствовался почерк Бича Земного. Если не считать вылазок Иубалу, Пророк не вторгался на имперскую территорию с тех пор, как уничтожил верфи на Гермонассе.
Я продолжал сортировать документы, останавливая внимание на сообщениях о том, что орбитальные хранилища солдат были обстреляны. Сотни тысяч солдат погибли в фуге, даже не зная о нападении.
– Либо он, либо кто-то из его генералов, – ответил Аристид, потирая плечо.
– Оно, – поправил я.
Раньше я настаивал на использовании мужского рода по отношению к сьельсинским вождям, но, изучив Аранату, изменил свое мнение.
Не успел Аристид ответить, как я наткнулся на изображение черного флага на разбитом десантном корабле сьельсинов. На флаге четко была видна белая рука.
Иэдир йемани.
Корво откашлялась.
– Что нам делать?
– Повестка пришла по телеграфу? – спросил я, не глядя ни на голографических призраков, ни на людей вокруг.
Я почувствовал, как удивленно заморгали мои собеседники, но не отвлекся от изучения разрушений. Отводить взгляд от ужасов бойни казалось неправильным, я знал, что должен все это увидеть.
– Да, милорд, – ответил Халфорд.
Я покосился на ночного капитана и других офицеров:
– Значит, нас ждут не скоро.
Решение родилось само собой. Я сжал кулак на консоли, свернув все изображения.
– Мы зашли слишком далеко, чтобы возвращаться ни с чем. У нас еще здесь дела.
– Так нельзя! – выпалил Александр, и, обернувшись, я увидел, как он бросился ко мне. – Сэр Адриан! Вы же видели снимки! Нужно лететь!
Я вперил в принца суровый взгляд, и тот остановился как вкопанный. Выкинув из головы Александра, я снова обратился к голограмме:
– Передайте на Форум, что мы на пути с Колхиды. Это позволит выиграть время.
– С Колхиды? – удивленно переспросила Корво.
Аристид улыбнулся до ушей. В квантовом телеграфе связь на любом расстоянии достигалась с помощью парных запутанных частиц. Если пары частиц пункта отправления и пункта получения не совпадали, использовались дополнительные передатчики-ретрансляторы. По телеграмме нельзя было вычислить местонахождение отправителя. Когда Хлыст вызвал Бассандера Лина на Воргоссос, ему пришлось вручную вводить наши координаты, что стало возможным лишь потому, что Братство следило за ситуацией и позволило отправить послание.
– Так у нас будет время закончить дела здесь и успеть на Беренику к назначенному сроку.
Я никому, даже Валке, не рассказывал о ветре, который почувствовал на вершине горы. Я скрывал это отчасти потому, что понимал, насколько нелепым может выглядеть мой рассказ, а отчасти потому, что боялся, что мне поверят.
– Дамы и господа, мы в нужном месте. Это та планета, которую мы искали.
– Для чего она нужна? – спросил Халфорд.
– Пока не знаю, – признался я, но почувствовал, что за этими словами кроется нечто значимое, но пока не оформившееся. – У меня не больше ответов, чем у вас. Но мы приложили столько сил и потратили столько времени, что не можем вернуться ни с чем.
– А если мы уже опоздали?! – почти перешел на крик Александр.
Преодолев мой взгляд, он положил руку на спинку моего стула и попытался развернуть, но я уперся ногой.
– Александр, пожалуйста, отойдите, – сказал я, не повышая голоса и не глядя на юного принца.
– Вы совершаете ошибку.
– Вы тоже, – ответил я холодно, отстраненно.
Сосредоточившись на офицерах, я спросил:
– А вы как думаете?
Как и ожидалось, первым ответил Лориан.
– Я – за, – сказал он, раскинув руки в серебряных шинах. – Не вижу, чем повредит задержка. Даже если мы управимся здесь за десять лет, все равно успеем вовремя.
Халфорд кивнул, но промолчал. Я не мог его винить. Из всех старших офицеров «Тамерлана» он меньше всего общался со мной и хуже других был посвящен в наши запутанные дела. Тихие были для него загадкой – хотя, наверное, не такой загадкой, как для меня, пусть я и знал о них больше всех. В таких ситуациях лучше хранить молчание.
Молчание – залог мудрости.
– А я согласен с принцем, – сказал Дюран, привыкший все делать по бумажке. – Без Маринуса Вуаль не устоит. Наш народ… – он положил руку на плечо Отавии, – наш народ обречен. Я не сторонник Империи, но без ее помощи фригольды не справятся со сьельсинами.
Я никогда еще не слышал, чтобы он говорил так откровенно. Бастьен Дюран был человеком скрытным, оберегал свои мысли, как золото, говорил уклончиво, потому что так было безопаснее. Он был надежным и эффективным управленцем, привыкшим все доводить до конца, но никогда не выделялся, словно был невидимкой. Ведя эти записи, я то и дело забываю, когда и где он был рядом. Но в тот день я впервые увидел его по-настоящему.
– Милорд, прошу вас. Мы должны лететь. Элджернон, моя родина, менее чем в двадцати световых годах от Маринуса. Возможно, моих родных уже нет в живых, но это мой дом. – Он наклонился, сложив руки между колен.
Отавия Корво была непривычно молчалива и сидела потупив взгляд. Чувствовала то же самое? Наверняка. Все было так же, как на Воргоссосе. Как с Джинан и Бассандером.
– Мы полетим, – сказал я, и на лице Дюрана проявилась паутинка облегчения.
Но я не договорил.
– Мы полетим, когда закончим здесь. Бастьен, – вскинул я руку, пресекая возражения офицера, которого, кажется, впервые назвал по имени. – Бастьен, здесь замешаны силы, которых я не понимаю. Вам известно, что со мной случилось. Вы знаете людей, которые видели это своими глазами. Своими глазами!
Я поднялся, отчасти чтобы подчеркнуть свои слова, отчасти чтобы отдалиться от Александра, нависнувшего над моим стулом.
– Я не понимаю, что происходит. Но знаю, что у этого есть причины. Если мне удастся понять эти причины, возможно, я смогу переломить ход войны. Никто не отдал этой войне больше, чем я. Мы отомстим за Маринус и, если не успеем спасти вашу родную планету, отомстим и за нее.
Говоря о месте, я вспомнил похожего на филина Кассиана Пауэрса, Крессгардского Мстителя, и, несмотря на всю серьезность моих слов, на миг почувствовал себя дураком.
– Это слабое утешение, милорд, – прищурил глаза Дюран.
– Бастьен, я понимаю ваше недовольство, – сказал я и, почувствовав, что Александр хочет меня перебить, жестом заставил его замолчать. Но это было не обязательно. Он и сам проглотил слова, которые хотел произнести. – И ваше тоже, ваше высочество. Но обдумайте вот что: на «Демиурге» я умер.
– Это правда? – прошептал Александр.
– Правда, – ответил я, косясь на Валку.
Пришло время выложить все карты на стол.
– Все это правда. И нам известно, что сьельсины знают об этом больше нашего. – Я обвел рукой темные стены комнаты и окружающие ее пески Анитьи. – О Тихих. О Наблюдателях. Рысях, львах и волчицах. У них перед нами преимущество. Они обладают бо́льшими сведениями. Друзья, мы проигрываем. Воргоссос, Аптукка, Иубалу… мы выигрываем сражения, но проигрываем войну. Теперь мы потеряли целый сектор, и да – расплачиваться за это придется фригольдам. Я вряд ли смогу этому помешать. Мы вряд ли сможем этому помешать. Мы здесь. Здесь и сейчас. Сейчас!
Я ударил кулаком по пульту, заставив изображения вновь выскочить на поверхность. Голограммы в камере замерцали.
– Не знаю, что мы здесь найдем, но мы здесь не просто так. Я жив не просто так. Прошу вас, верьте в меня. Мы как никогда близки к разгадке!
Я сложил пальцы в перчатке, искусственные пальцы израненной руки, оставив их разведенными на микрон.
– Если иначе нельзя, летите без меня, а потом возвращайтесь. Я останусь здесь.
Закончив речь, я молча, с вызовом посмотрел на слушателей. Я руководил экспедицией и считал всех их друзьями. Но дружба не мешала другим лордам и капитанам становиться жертвами бунта и предательства.
Я мог попасть в их число, ведь в этот момент моя судьба, судьба моей миссии и, возможно, судьба самого человечества – хотя я осознал это лишь потом – была в руках Отавии Корво.
Всем бы таких друзей.
– Пять лет, – сказала она.
Это не был покорный ответ имперского офицера. Но и не протест, не тупая претензия в духе профсоюзной шайки. Не требование недовольного подчиненного, занесшего дубину над своим начальником, не льстивый запрос подхалима.
Это было дружеское предложение. От равной равному.
– Пять лет, – согласился я и пожал бы ей руку, если бы нас не разделяли тысячи миль.
Этого должно было хватить. Достаточно, чтобы успеть на Беренику и, возможно, даже удовлетворить рационалиста Бастьена и вспыльчивого Александра.
Мы должны были успеть.
Сеанс связи завершился, и я остался напротив пустой голографической камеры.
– Нужно лететь немедленно, – не сдавался Александр.
– Уймитесь, ваше высочество, – парировал я.
– Адриан… – вмешалась Валка, подав голос впервые с начала заседания.
Она была непривычно молчалива и, что было еще неожиданнее, встала на защиту принца, напомнив, что я должен держать себя в руках.
Я так и поступил.
– Александр, прошу не спорить со мной перед офицерами, – спокойно сказал я, отдышавшись, и повернулся к принцу.
За время, проведенное с нами, тот окреп, прежняя мягкость частично выветрилась, и он выглядел заметно более уверенным в себе.
Даже чересчур.
– Вы совершаете ошибку, – сказал он. – Сэр Адриан, вы видели документы. Мы потеряли Вуаль. Нет времени прохлаждаться здесь! – Александр обвел руками климатический модуль, в котором мы находились, столовую, диван и шлюз с подвешенными в нишах скафандрами, дверь в спальню. – Вы умерли? Я думал, Полусмертным вас зовут за то, что вы пережили множество битв. Неужели люди в самом деле в это верят?
– Александр, это правда, – раздался у него за спиной голос Валки, и принц обернулся. – Я сама видела.
– И вы туда же?! – Принц уставился на нее. – Это бред. Идет война, мы только что потеряли огромную территорию, а вы копаетесь в земле непонятно где! Зачем?
Александр оглянулся на меня.
– Она вами помыкает? – указал он на Валку.
Я шагнул к юноше и не без удовольствия отметил, что он отшатнулся. Хорошо. Он еще не утратил мудрости. Я едва не взял его за скафандр. Над грудью скафандра была петля для закрепления страховочного троса, за которую можно было легко ухватиться и, учитывая силу притяжения Анитьи, поднять принца одной рукой.
Но Валка меня остановила.
– Покажем ему, – сказала она на пантайском, чтобы принц не понял.
Я помотал головой.
– Запись на «Тамерлане», – ответил я на том же языке.
– И в моей голове, – нахмурилась Валка.
Я совсем об этом забыл.
– Хорошо.
Она показала, и я впервые увидел произошедшее с собой глазами Валки.
Валка подошла к пульту, дотронулась до дисплея. Не знаю, как работала ее начинка, но, вероятно, в руках тоже были какие-то устройства, потому что камера мгновенно потемнела и передо мной предстал сад Кхарна Сагары, темные деревья под кровавым небом, где догорал «Бахали имнал Акура», гигантский корабль-мир Аранаты Отиоло.
И само Араната, в огромных руках которого меч Райне Смайт казался ножичком. Сведенные плечи, голова с отрубленным рогом. И я, в белых доспехах легионера, едва поспевающий за атаками вождя. Я казался таким крошечным, словно огонек свечи в ночи Аранаты. Вскинув меч, чтобы парировать удар, я лишился руки.
– Адриан! – раздался из динамиков крик Валки.
– Марло! – а это Бассандер Лин, издалека.
События, казавшиеся мне вечностью, произошли за считаные секунды.
– Кончайте с этим, – прошептал я, сжимая кровавый обрубок правой руки.
Сверкнула высшая материя. Моя голова покатилась с плеч. Тело еще немного постояло, затем рухнуло, с удивительно пустым звуком ударившись оземь.
Валка убрала руку, и изображение пропало. Она зажмурилась, но я успел заметить в ее глазах слезы.
– Это колдовство, – произнес Александр, отступая.
Он даже не обратил внимания, что Араната отрубил мне правую руку, хотя теперь у меня недоставало левой. На это я и надеялся.
– Фокусы.
– Нет, – возразила Валка. – Спроси кого хочешь.
– Это фальшивка, – помотал он головой. – Все еще держите меня за дурака.
С этими словами принц развернулся и вышел через шлюз. Как только он захлопнул внутреннюю дверь, его шлем разложился из воротника и сомкнулся над головой.
Наступила ночь. Ночи на Анитье были темными. Ни криков птиц, ни зверей, ни шума ветра – только гул воздушных фильтров климатического модуля и мерное дыхание Валки в соседней комнате. Улегшись в постель, я так и не смог уснуть и вернулся к голографической консоли в углу передней комнаты. Поначалу я просто смотрел из круглого окна на гору, на колонны и кольца. Заметил в небе две тихие патрульные «Пустельги». Разглядывать было особенно нечего, особенно в ночи. Разве что тусклые огоньки в окнах лагеря.
Я в десятый раз нажал кнопку «пуск» на голографе.
– Потери катастрофические… – произнес сэр Фридрих Оберлин, глядя сквозь меня голографическими глазами на что-то невидимое живому человеку. – Четыре миллиона погибших в орбитальном хранилище. Приблизительные потери на земле – более семи миллионов, включая более двадцати тысяч матросов и офицеров.
За головой сэра Фридриха сменялись картинки: уничтоженная орбитальная медика, где во льду спали сотни тысяч солдат, разнесенный на куски дредноут, превосходящий размерами «Тамерлан». Город, превращенный в расплавленное стекло.
– Мы получаем информацию о выживших. Отдаленные поселения не подверглись нападению. Генерал-губернатор укрылся в подземном бункере. В данную минуту проходит эвакуация и отправка гуманитарной помощи. Сьельсины покинули планету без привычного мародерства.
– Потому что их целью были орбитальные станции, – пробормотал я себе под нос, словно отвечая Оберлину. В разведке легиона прекрасно это понимали и без моих подсказок.
За спиной Оберлина появились изображения с похожими на прерванные кольца кораблями сьельсинов. Десантные корабли падали с неба метеорами, круша здания огненным дождем. Столицу разорили, миллион людей увели в рабство. Городские камеры зафиксировали, как их погрузили на ракеты и увезли в космос. Я навсегда запомнил их лица. Холодный страх, слезы. Что-то огромное и крылатое пронеслось по небосклону, заслонив солнце.
Может, Александр с Дюраном были правы. Может, оставаться было безумием.
Я выключил проектор.
– Думаю, с этим уровнем почти закончено, – сказала Валка, возвращаясь ко мне. – Ты в порядке?
Я сидел с гравиметром посреди круглой комнаты, примыкающей к одному из больших колонных залов. В Калагахе на Эмеше мы находили целые помещения, отделенные от основной системы залов, замурованные и недоступные. Гравиметр – металлический треножник высотой с человека, оснащенный маятником, фиксировал малейшие колебания гравитации, которые могли указывать на наличие пустот. Мы расставили в руинах больше двух десятков таких приборов, надеясь обнаружить какие-нибудь особенности, не найденные дронами-картографами.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я тупо смотрю вдаль и не двигаюсь. Не видя моего лица под черной маской, можно было решить, что я уснул.
– Извини. – Я поерзал на месте, чтобы показать, что не сплю. – Задумался о Маринусе.
После телеграммы Оберлина, предписывающей нам отправляться на Беренику, прошло семь месяцев, и нашу экспедицию понемногу накрывала апатия. Дюран с норманцами, включая Отавию, были со мной объяснимо резки, а Александр вернулся на «Тамерлан», чему я был рад.
– Еще думал о Симеоне Красном – ты знаешь эту историю, – продолжил я, когда Валка не ответила. – О том, как его команда взбунтовалась и он был брошен на планете…
Валка тяжело вздохнула и уселась на пол рядом со мной, спиной к стене.
– Ждешь, что они нас предадут? – спросила она после того, как мы немного понаблюдали за гравиметром в тишине.
– Нет, – ответил я, яростно мотая головой.
– Кто угодно, только не Отавия, – сказала Валка.
– Знаю. – Я согнул правую руку в скафандре, почувствовав боль от усталости и перенапряжения. – Но если они сбегут, не стану их винить. Они теперь люди без родины. Это неправильно. У человека должен быть народ. Дом.
Я чувствовал, что Валка не согласна. На ее родине патриотизм был пустым словом, и даже связи между кланами со временем ослабли, в результате чего все были друг для друга седьмой водой на киселе.
Но она не спорила.
– Может быть, я бы чувствовала то же самое, если бы напали на Эдду.
– Скучаешь?
– По дому? – покосилась она на меня сквозь визор шлема. – Ни капли, сам знаешь.
– А я скучаю по своему… – сказал я, подумав о Торе Гибсоне.
Валка положила руку мне на колено:
– Адриан, тебе ведь там было плохо.
– Было, – согласился я, – но дом есть дом. Где бы я ни был, я остаюсь Марло.
– Твой отец от тебя отрекся, – продолжила Валка по-доброму. – Твой дом – «Тамерлан». И для норманцев тоже. – Она опустила голову мне на плечо. – Мы – твой народ.
В тот миг я не отказался бы от бутылки вина – и воздуха, чтобы иметь возможность ее распить.
– Надеюсь, мы найдем хоть что-нибудь, чтобы оправдать все усилия, – закончила Валка.
– Найдем, – обнял я ее за плечи.
– Опять пытаешься пророчествовать?
Это заставило меня подумать об Иубалу и Сириани Дораяике.
Я так и не рассказал Валке о ветре на вершине. Это было слишком удивительно и одновременно слишком банально, и я не знал, как представить историю так, чтобы она поверила.
– Сны вернулись, – сказал я. – Сначала, когда мы только прибыли… когда мы обследовали планету, я задремал в разведывательном корабле. Потом еще полдесятка раз.
Я рассказал о черном куполе, о колоннах, удерживающих его над гладкой мощеной равниной. Об армии сьельсинов с белыми руками на знаменах. О Дораяике. О себе.
– Иногда мне снятся и другие. Паллино, Элара, Бандит и так далее.
– А я?
– Ты – нет.
Валка долго молчала, не поднимая головы.
– А я думала, ты не умеешь заглядывать в будущее.
– Не умею, – подтвердил я. – Не заглядываю. – Я повернулся к ней лицом. – То есть я не контролирую, что вижу. Это просто сны.
– Вот именно. Просто сны, Адриан, – улыбнулась Валка, успокаивающе взяла меня за руку и улыбнулась еще раз.
– А как тогда воспринимать то видение, что пришло ко мне в Калагахе? Помнишь?
Другое видение, посланное мне Братством по приказанию Тихих, было совсем иного рода.
– Когда ты на несколько часов заблудился в руинах и мы все решили, что ты упал в какую-то дыру и свернул шею?
Старая боль на миг вернулась, лицо перекосило, и я порадовался, что Валка не видит меня за матовой керамической маской.
– Точно.
В тот день она обозвала меня лжецом и варваром.
– Эти сны похожи на то видение. Валка, я не такой, как ты. Не запоминаю все до малейшей детали, но эти сны… они такие живые. Они, как Тьма, не проходят, – объяснил я, зная, что она понимает, о чем речь. – Если сосредоточиться, можно увидеть их так, как в первый раз.
Валка спокойно кивала.
– И что, по-твоему, означают эти твои сны? – спросила она.
Я много об этом думал. Мы находились на Анитье уже несколько месяцев.
– Помнишь, что Кхарн Сагара говорил об Актеруму? – спросил я, отворачиваясь.
– Это было Танаран, – поправила Валка.
– Что?
– Об Актеруму рассказывало Танаран, а не Сагара.
Я не придал этому значения.
– Последние годы я обдумывал, что значит это слово. Что, если Актеруму – это «Акумн ба-терун»? Место, где скала. Или купол, не знаю. В моем видении был купол. А сьельсины маршировали под открытым солнцем и небом. Без повода они так не делают. По интонациям Танарана можно сделать вывод, что это какое-то священное для сьельсинов место. Место паломничества. Во сне их сборище напоминало какой-то… фестиваль.
– Вроде твоего триумфа?
В голове всплыли картинки из пропагандистских фильмов.
«Демон в белом».
Белый демон. Бледный демон. Мы с Дораяикой были одинаковыми фигурами на доске. Белой и черной.
– Иубалу, генерал Дораяики, упоминало жертвоприношение. Якобы Дораяика предвидело мою смерть.
– Оно просто хотело тебя запугать, – отмахнулась Валка.
– А если нет? Если Сириани Дораяика тоже получает видения от Тихих? От Тихих или… кого-то еще? – Я обхватил лицо руками. – Валка, нам нужны ответы. Сейчас, прежде чем Береника станет следующим Маринусом. Прежде чем запылают Эдда, Делос и все остальные планеты.
На это Валке сказать было нечего, и мы продолжили сидеть молча.
– Когда-то давно, – сказала наконец она, и я почувствовал на себе ее взгляд, – я тебе говорила… что не позволю тебе умереть. – Ее рука сжала мою. – Пусть тебя снятся какие угодно сны. Пусть приходят любые видения. Это не важно.
Ее уверенность, пусть и ничем не подкрепленная, воодушевила меня. Кошмары попрятались. Валка вдруг поднялась, словно смутившись, и подошла к гравиметру.
– Что нам, по-твоему, следует искать? – спросила она, не поворачиваясь.
– Не знаю. Узнаю, если найду, – ответил я, подумав о ветре, который я почувствовал на вершине горы, и о моем отражении в стенах Калагаха.
Она молча кивнула.
– Валка, здесь точно что-то есть. Я… не могу сказать, что чувствую это, но сны становятся хуже. Реальнее. А ветер…
– Ветер?
Я не собирался об этом рассказывать, но проговорился. Теперь дороги назад не было.
– В тот день, когда мы впервые поднялись на гору, ты ушла вызвать шаттл. Когда я возвращался за солдатами, подул ветер.
– Адриан, тут нет атмосферы. – Валка повернулась ко мне, скептически щуря глаза.
– Знаю! – ответил я, чувствуя ее скепсис. – Знаю! Знаю, что звучит глупо, но…
Валка сложила руки на груди:
– Я тебе верю. Просто не знаю, что на это ответить.
Я почувствовал облегчение. Услышав о моих видениях в Калагахе, Валка мне не поверила, и хотя мы были вместе уже десятки лет, я до сих пор втайне боялся ее презрения. Устыдившись, я опустил голову, забыв, что сквозь маску ей не видно моего лица.
– Хотел бы я и сам знать, – сказал я. – Хотел бы, чтобы все было просто.
– И я, – ответила она, протягивая руку. – Улыбнись. Мы ведь об этом и мечтали, разве нет?
Я обвел комнату взглядом. Мы вдвоем руководили маленькой экспедицией на неизведанную планету. Мы только и говорили что об исследованиях, и если это время было краденым, как и то, что мы провели на Фессе и Колхиде в целом, – то так тому и быть. Для большинства из нас краденое время – все, чем мы располагаем… если вообще можем его найти.
– Ты права, – сказал я.
Да, мы всегда говорили об исследованиях. Занимались ими вместе, рука об руку.
Валка склонилась надо мной, заслонив подвешенную над гравиметром светосферу.
– У нас впереди еще почти четыре года, – сказала она. – Что-нибудь придумаем.
Четыре года – долгий срок.
Но слишком короткий.
Его еще сильнее укорачивали обманчиво длинные дни Анитьи – дни, в которые мы не обращали внимания на стандартный календарь и наши биоритмы. Александр так и не вернулся с «Тамерлана», а Варро навещал нас лишь изредка, и бо́льшую часть времени мы с Валкой находились в гигантском городе одни, занося на карты колонные залы и извилистые коридоры, сканируя каждый выступ и рифленые потолки. Как и в Калагахе, почти все поверхности были покрыты округлыми анаглифами. Одни я не мог обхватить руками, другие были не крупнее человеческого глаза. Анаглифы были отмечены неизвестными символами и расползались по черному камню причудливыми узорами.
Но мы пытались их расшифровать.
Валка занималась этим десятки лет, посвятив всю свою жизнь после службы в тавросианской гвардии переводу языка этих древних пришельцев. Нельзя было ожидать, что успех вдруг придет к ней за четыре года, когда не приходил за столько времени.
Мы понимали, что стараемся впустую. Вечерами в спальном модуле мы засиживались за картами, предоставляя методичную работу дронам. Со временем мы переместили одно из зданий лагеря на вершину горы, чтобы не гонять пилотов вверх-вниз каждый день.
Прошел год, а вскоре другой. За это время мы прошагали более пяти тысяч миль тоннелей и залов, отметили на карте сотни помещений. Гравиметры обнаружили еще больше, но мы не стали бурить скалу и рубить камень, который на наших глазах возвращался в прошлое из будущего, ограничившись добавлением скрытых комнат к объемному макету Валки.
– Знаешь, – сказала Валка, направляясь в огромную сводчатую пещеру, – я думаю, что замурованные помещения вовсе не замурованы.
С одной стороны от нас высились колонны, каждая – под более крутым уклоном, так что первая, в одном конце пещеры, стояла вертикально, а последняя, в другом конце, почти лежала горизонтально. Испещренный анаглифами потолок также снижался.
– Как это? – Я спешил за Валкой, перекинув через плечо сложенный треножник гравиметра.
Валка вдруг остановилась и отправила светосферу по орбите вокруг своей головы. Она задумчиво обвела золотистыми глазами линию глифов на ближайшей колонне:
– Если Горизонт не ошиблась и эти руины перемещаются назад во времени, значит они разрушаются наоборот?
– Оползают, – сказал я.
– А чем тогда объяснить, что на скалах нет ни следа этого процесса? – заметила Валка и продолжила путь к низкой арке в конце пещеры.
Я задержался. Несмотря на то что мы уже давно находились на Анитье, я не слишком хорошо ориентировался в путаных коридорах и переходах и позволял Валке вести нас.
Светосфера помчалась за ней, отбрасывая на Валку и стены пляшущие тени. Наши собственные тени тянулись за нами, словно гигантские фантомы, тянущиеся к темноте.
– Видимо, еще не оползли?
Валка помотала головой:
– Попробуй представить: когда они оползут, залы откроются, и камню… некуда будет деваться. Это нелогично.
– Зато объясняет наличие изолированных комнат, – заметил я, вспомнив результаты сканирования Калагаха, которые Валка показывала мне давным-давно.
Там к тоннелям примыкали редкие комнаты, крошечные пространства, со всех сторон окруженные непроницаемыми стенами. Как будто произошла ошибка склейки голограммы, как это иногда бывает, и один элемент изображения случайно попал внутрь другого.
– Вот если бы нам лечь в фугу лет на сто или двести! – ответила она, и я вновь услышал в ее голосе прежнюю одержимость. – Теперь, когда мы знаем, где искать, мы могли бы сравнить руины, которые будут здесь потом, с сегодняшними, и отметить, что выросло!
Валка раскинула руки, словно желая обнять всю пещеру. Покрутилась на месте и вернулась ко мне, заразительно улыбаясь.
– Мы могли бы вернуться в Калагах! – воскликнула она, протягивая руку. – Его модель я тоже составила! С тех пор он, наверное, тоже изменился! Прошло… – подсчитала она в уме, – больше четырехсот лет.
Услышав это число, я едва не запнулся. В глубине души я отдавал отчет, сколько лет прошло с тех пор, как мы покинули Эмеш, но все равно был шокирован, услышав это.
– Нет, мы не можем вернуться туда, – холодно сказал я, вдруг осознав, что молчу вот уже добрый десяток шагов.
Мы как раз прошли под аркой и вышли в узкий коридор с плавными ответвлениями направо и налево.
Валка свернула направо, я за ней. Впереди коридор уводил налево, огибая несколько внутренних комнат и многоэтажных галерей, которые проходили сквозь самое сердце горы.
– Знаю, – ответила Валка. – Но мы должны. Эта Матаро уже наверняка в могиле. Теперь она тебя не отобьет!
На колкость об Анаис Матаро, которую я не вспоминал уже много лет, я не отреагировал.
– Можем попробовать заново осмотреть нижний вход, – предложил я. – Не прошло еще и двух лет, но крошечные изменения могли произойти.
– Может быть, – согласилась Валка. – Но вряд ли мы заметим что-либо существенное. Скорее, не заметим ничего.
Она снова шагала привычной походкой, одной рукой придерживаясь за стену. Светосфера не отставала, освещая анаглифы. Лучи фонарей моего скафандра подскакивали при каждом шаге. Я спешил за колышущейся фигурой Валки, едва различая ее в дюжине шагов впереди. Еще немного, и она должна была скрыться за поворотом.
– Можно оставить здесь дронов-картографов, – рассуждала она. – Установить передатчик. Есть у нас на корабле запасной телеграф? – Валка говорила сама с собой, словно забыв обо мне. – Конечно, передача изображений такого объема по телеграфу займет уйму времени… но если технология позволяет…
Крестовина гравиметра зацепилась за стену тоннеля и звякнула. От неожиданности я выронил прибор, но успел подхватить. Валка, кажется, ничего не заметила и продолжала монолог. Пока я возился с упавшим прибором, проверяя, все ли на месте и нет ли повреждений, Валка свернула за угол, а с ней скрылся и источник света.
На вид гравиметр был цел. Я проверил чувствительный маятник, убедившись, что механизм надежно зажат между ножками. На одной из них появилась короткая царапина. Я провел по ней пальцем.
– Вроде все в порядке, – сказал я, закинул треножник на плечо, прислонил к шее и убедился, что крестовина стоит вертикально. – Валка?
До меня медленно дошло, что я уже секунд десять ее не слышал. Это было подозрительно. Она не могла уйти настолько далеко, чтобы рация перестала принимать сигнал.
И чтобы ее светосфера перестала светить.
– Валка! – Я ринулся вперед, за угол, и побежал со всех ног. – Валка!
И за поворотом я не увидел света. Мимо меня проносились глифы, гравиметр подскакивал на плече. Я знал дорогу. Здесь не было боковых проходов, а ближайшее ответвление находилось в полумиле впереди, где дорога снова поворачивала и круто поднималась к верхнему выходу.
Коридор не должен был быть таким прямым и настолько длинным, что исчезал в непроницаемой, адской тьме. Даже встроенный в скафандр эхолокатор не мог определить, где конец. Стены казались бесконечными.
Валка исчезла. Или я исчез.
– Валка! – звал я вновь и вновь.
Ответа не было.
Только тишина.
Тишина… и слабый шепот ветра.
– Валка? – позвал я снова.
С передатчиком все было в порядке. Изменился мир. Снова подул ветер, словно маня из тоннеля, принялся трепать мой высокий воротник и полы шинели.
Я снова закинул на плечо гравиметр, придерживая за крестовину, и двинулся вперед, краем глаза следя за показаниями сенсоров. Температура поднялась почти на пять градусов; стало достаточно тепло, чтобы гулять в легкой куртке – при наличии воздуха.
– Валка?
По-прежнему тишина.
Я прошел, кажется, полмили, но не заметил никаких изменений. Гравиметр весил не много, но крестовина неудобно врезалась в плечо. Как далеко я зашел? Я оглянулся – за спиной сомкнулась тьма, и поворот скрылся из вида. Моя вселенная сократилась до прямой линии, единственного измерения, тянущегося бесконечно и ограниченного лишь радиусом моих фонарей.
Что мне оставалось делать?
Я шел, слыша лишь стук собственных сапог и свое хриплое дыхание.
– Валка!
В конце концов я перестал звать. Валка исчезла, но куда? На Калагахе дверь в комнату с видениями открылась словно из ниоткуда. Могли мы пересечь некий временной порог? Открыть ранее скрытую тропу? Или дело было в чем-то ином?
Коридор, казалось, тянулся уже несколько миль. Не петлял, не поворачивал, был прямым и ровным, как лазерный луч, по касательной примыкая к знакомому мне круглому залу. Я думал о ветвящихся реках света, в которых я плавал, о том, как они изгибались и множились, предлагая миллион миллионов вероятных завтра, разделялись и сходились вновь. Здешние переменчивые тоннели напоминали мне эти реки.
Я двигался дальше, ощущая себя трамваем на рельсах, но не сомневался, что, повернув назад, не вернусь в зал с наклоненными колоннами, а попаду туда, куда желает тропа. Я знал – хотя не мог объяснить почему, – что движение в любом направлении было движением вперед.
Только вперед.
Впереди замаячил свет.
Свет.
Он потянул меня к себе как магнит, и я, с гравиметром на плече, устремился к нему. Впереди высилась арка, круглая, как и остальные, но куда более внушительная. Когда я приблизился, стены и потолок тесного тоннеля обрушились, и пол превратился в узкий мост, идущий из чрева горы наружу, над открытой ржавой равниной.
Это было невозможно. Мы тысячу раз просканировали город. Никаких мостов здесь не было.
Мост был длиной в милю или даже больше, без перил и поручней, таким же узким, как коридор. Если, стоя по центру, раскинуть руки, то они вышли бы за его границы. Я радовался, что ветра не было. На такой высоте любой порыв легко мог бы сбить меня с ног и отправить в километровый полет к земле.
Я задержался под аркой, изучая глазами мост. Он бежал над пустошью к другой виднеющейся вдали горе. Она была даже выше, чем та, что мы с Валкой исследовали. Подняв голову, я не заметил патрульных кораблей.
– «Сфинкс», это Марло. Прием, – произнес я по рации.
Тишина.
– «Сфинкс», это Марло. Где вы?
Нет ответа.
– Валка?
Я шагнул на мост, осознавая, что в день нашего прибытия на Анитью ничего из этого здесь не было. Узкий мост проходил в миле от земли – гораздо ниже, чем тот уровень, где мы с Валкой были до того, как потеряли друг друга, – и бежал над неровной пустошью, поддерживаемый изогнутыми колоннами, похожими на половинки тонких изящных арок.
– «Сфинкс», – попробовал я снова, – это Марло. Вы видите мост, идущий из… – я остановился, чтобы взглянуть на положение солнца, – западного склона горы?
Никто по-прежнему не отвечал. Не избавляясь от груза, я повернулся назад, боясь долгой дороги и не желая упасть. Вернулся в коридор и пошел во тьму, пока за моей спиной не погас последний лучик света…
И вдруг путь мне преградила стена.
Длинный коридор исчез за преградой из черного камня.
Я развернулся обратно.
Солнечный свет был холодным и блеклым, красным, как окружающий пейзаж, и не добавлял новых красок. Оглянувшись, я увидел черные изогнутые колонны, поднимающиеся над натуральным камнем и нижним входом.
А вот нашего лагеря не было.
Внутри меня все сжалось; адреналин хлынул в кровь с такой силой, что стало больно.
– Валка! – крикнул я и принялся переключать каналы на проекционном дисплее шлема. – «Сфинкс»? «Тамерлан»? Кто-нибудь, отзовитесь!
Никого не было. Все исчезли. Оставалось только идти.
На горизонте появлялись все новые горы, теснясь друг к дружке, словно сутулые колоссы. Я вышел на мост, дивясь тому, как они возникали словно из ниоткуда. Может, я был уже не на Анитье?
Задержавшись около середины грандиозного моста, я осмотрелся. Гора, которая прежде казалась лишь нагромождением пыльных красных камней с морозной шапкой, теперь полностью изменилась. Ее склоны покрывали величественные и прекрасные террасы с черными стенами и башнями, напоминающими зубы великанов.
Увидел я и самих великанов.
Со склонов на меня смотрели огромные, с космический корабль, лица. Бесстрастные и спокойные, с пустыми, вырезанными из черного камня глазами, они наблюдали за моим приближением.
Наконец я добрался до новой горы и полез вверх. Здесь не было ни тропы, ни лестницы. Только руины этой империи былого и грядущего. Пустыню внизу пронизывали черные русла каналов, глубокие и сухие. Я чувствовал, будто карабкаюсь уже несколько часов. Руки налились свинцом, и мне пришлось пользоваться гравиметром, как походным посохом. Солнце, казалось, не двигалось, перманентно зависнув на востоке, высоко над горой, откуда я пришел. Время как будто остановилось.
Я взбирался все выше и выше, не зная даже зачем, но чувствуя, что должен двигаться вперед под гнетущими взглядами бездушных каменных лиц. Неизвестно, как высоко и как долго я лез, ибо никто другой ни до меня, ни после не проделывал этот путь.
Я был так высоко, что с края вершины мог оглянуться и увидеть на горизонте изгиб планеты. Звезды здесь выглядывали из бесконечной ночи, земля и небо встречались в высшей точке этого мира.
Вершина.
В ушах болезненно и живо зазвучал голос Братства. Я был настолько изнурен, что мне едва не почудилось, как его бледные руки ползут ко мне по покрытому ледяной коркой камню. Я сходил с ума. Ноги ныли от усталости, и мне пришлось воткнуть гравиметр в землю, пробив лед, и опереться на него.
Измотанный, голодный, окончательно выбившийся из сил, я опустился на колени. Если бы не система, перерабатывающая выделения моего тела в воду, я бы умер от жажды. Сколько дней я карабкался сюда? Или всего лишь несколько часов?
И ради чего?
На горе ничего не было. Даже ветра. Я перекатился на спину, скучая по кровати в жилом модуле лагеря, по своей каюте на «Тамерлане». Мечтая о еде.
– Валка?
Взбираясь на эту гору, я был так уверен. Уверен, что должен сделать это. У меня не было другого выбора.
Над головой кружили звезды, и, кажется, я задремал. Солнце – тусклое и мерцающее, словно старая лампочка, зависло в одной точке небосвода и смотрело на меня бдительным оком. Сколько времени я провел без еды? Два дня? Три?
Если я садился, то видел лики гор внизу, глядящие на меня пустыми глазами. На мое лицо падала тень от прибора, который я затащил сюда и который поддерживал меня в течение всего подъема.
Свет. Тьма. Тишина. Ночь. День.
Только вперед, говорил я себе, но даже не шевелился. Сколько я уже пролежал здесь?
«Поднимайся. Поднимайся!» – звучал в голове голос, похожий на отцовский. Похожий на голос Гибсона. На мой собственный.
Ищи трудностей.
К хору голосов присоединился шепчущий голос Братства, и мне снова показалось, будто белые руки шлепают по камням вокруг.
Найди их на вершине.
У подножия мира.
«У подножия мира…»
Я попробовал встать, но не смог. Силы покинули меня.
«Поднимайся!» – скомандовал тот же внутренний голос, тот же дух, что приказал мне встать перед Аранатой в мой последний миг.
Я пытался. Пытался, но смог лишь перекатиться на живот, уткнувшись лицом в лед.
Встать я не мог, поэтому пополз. Можно было подняться еще чуть выше. Горный пик представлял собой зубец из голого камня, покрытый льдом. Я полз и наконец затащил свое тело на самую верхушку горы, которой не было, когда мы прилетели. Выше подниматься было некуда, и я улегся на вершине, желая, чтобы ко мне пришел либо сон, либо Смерть. А может, они оба, рука об руку. Гора стала бы моей пирамидой, моей усыпальницей, и никто никогда не нашел бы меня здесь.
Мои последние мысли были о Валке и «Тамерлане». Куда они подевались? Куда подевался я? Лица гор наблюдали за мной черными и зелеными глазами. Погружаясь в дремоту, я увидел, как они поднялись и молчаливо, торжественно поклонились. Но стоило мне моргнуть, как они исчезли. Горы спали подо мной, как останки выброшенных на бескрайние пески Анитьи империй.
Я уснул лицом к земле. Я то погружался в сон, то вновь вырывался из него, успевая попить из встроенной в маску трубочки. Пытался встать, но раз за разом терпел неудачу.
Шинель затрепыхалась от легкого ветерка. Динамики скафандра слабо затрещали. Вероятно, этот шум и разбудил меня. Ветер в безвоздушном пространстве. Я открыл глаза, увидел землю и лед. Смрадную пыль. Подножие мира.
И нечто невероятное.
На вершине этого безвоздушного, безводного мира, среди льда, под тусклым солнцем рос белый цветок.
На миг я решил, что окончательно сошел с ума. Затем вспомнил цветок древа Галат, который забрал из Облачных садов Перонского дворца на Форуме. Может, это он выпал из кармана шинели?
Нет. Этот цветок был свежим, выросшим из холодной, безжизненной почвы. Протянув руку, я дотронулся до него. Он был настоящим.
«Мы так часто не замечаем истины, потому что не смотрим себе под ноги», – сказал Гибсон мне на прощание.
Я смотрел не просто под ноги, а прямо в землю. И увидел чудо. Ветер снова поднялся и закружился вокруг вершины. Не отнимая пальцев от невероятного цветка, я посмотрел вверх, вытягивая шею.
– Адриан…
Шепот, слабый шум, принесенный ветром, которого не должно было быть.
– Адриан…
Я оперся на руки и, к своему удивлению, понял, что мне хватает сил, чтобы пошевелить ногами. Чтобы встать. Обернувшись, я увидел оставленный у обрыва гравиметр и горный пейзаж за ним. Бдительные горы и полуразрушенные террасы на первой горе, мост и колонны на месте нашего исчезнувшего лагеря.
– Я вас слышу! – ответил я Тихим и раскинул руки. – Я здесь!
Ветер заревел в ответ, ударив по вершине с такой мощью, что я прикрыл глаза, даже несмотря на шлем.
«Адриан».
– Вы звали?! – воскликнул я, крутясь на месте, словно надеялся уследить за порывами бури. – Я пришел!
«Сними маску».
Мои руки зашевелились против моей воли, и мне пришлось усилием воли их остановить. В левом нижнем углу маски индикаторы по-прежнему указывали, что снаружи нечем дышать.
Там не было кислорода. И было очень-очень холодно.
– Если я сделаю это, то умру.
Тишина.
Я зашел так далеко. По правде говоря, слишком далеко, и я сомневался, что переживу обратный путь. Все мои многолетние усилия были направлены на то, чтобы привести меня сюда. Я сражался, убивал и служил Империи, чтобы однажды взойти на эту вершину. Оглянувшись, я заметил, что нас окружают каменные лица. Я искал одинокий цветок, но он исчез. Сорвал ветер? Или он мне просто привиделся?
Или я сошел с ума?
– Что это за место? – спросил я.
Тишина.
– Что вам от меня нужно? – тщетно спрашивал я. – Скажите!
Тишина была оглушительной. Я крутился на месте, оглядывая величественные руины вокруг. Ругался, не замечая ничего особенного.
«Страх отравляет», – мысленно сказал я себе, хватаясь за наручный терминал и отчаянно пытаясь успокоить трепещущее сердце.
Набрав команду, я услышал оглушительные предупреждающие сигналы. Нащупал переключатель за ухом, выдохнул. Герметичные клапаны шлема открылись, маска раскинулась на лепестки, как железный цветок, и убралась в воротник, открыв мое лицо.
Ничто ударило меня, как скоростной грузовой трамвай, выбив из легких остатки воздуха. Я пытался дышать, но было нечем. Холодные пальцы адреналина сжались на сердце. Я почувствовал, как меня пронизывает холод, как стучит в жилах кровь. Поддавшись панике, я упал, перед глазами потемнело.
Кажется, я падал целую вечность. Глаза застилала серая дымка. Я потерял из виду вершину и сориентировался в пространстве, только когда мои колени ударились о камень. Моя грудь поднялась.
Воздух.
Здесь был воздух.
Я долго не поднимался с колен, на четвереньках уставившись в землю. Прежде чем я увидел ее, прошли века. Я не шевелился.
– Это что?.. – прохрипел я, когда наконец смог отдышаться. – Какая-то проверка?
Я поднял голову и проглотил то, что собирался сказать дальше. Небо стало другим. Чернота ночи и слабое мерцание звезд сгинули. Красное солнце стало крошечным, но сияло ярче и теплее, чем прежде, наполняя своим светом бледную дымку, которой были подернуты звезды.
– Где мы?
«За кулисами».
Я уже не ожидал услышать ответ. Голос, кажется, звучал где-то над моим плечом, напугав меня и заставив вскочить.
– Не понимаю! – ответил я. – У меня столько вопросов! Я так далеко зашел! – кричал я, крутясь в поисках источника этого беззвучного голоса, одной рукой схватившись за меч. – Эти горы! Этот мост, цветок! Я… – Мой голос оборвался.
На краю склона, там, куда поднимался я и где прежде рос цветок, возвышался огромный каменный палец. Он был полсотни футов высотой и не меньше десяти в диаметре. Этот указатель был из того же черного камня, как и руины внизу. Его покрывали округлые символы – одни мелкие, как монеты, другие большие, как тарелки. Прежде его здесь не было.
На вершине вновь воцарилась тишина. Ни слова, ни завывания ветра. Я двинулся к ориентиру, не выпуская рукояти меча. Свет изменился, открыв громадный глиф, вырезанный на верхушке пальца: круг, пересеченный вертикальной линией. Тот же символ, что я обнаружил в тайной комнате в Калагахе. Помня тот эпизод, я приблизился с осторожностью и дотронулся до своего отражения в зеркально-черном камне.
Ничего не произошло.
Тело вспомнило боль и холод, подав мне идею. Я повозился с защелкой и отстегнул перчатку.
– Сними маску, – пробормотал я, снимая и вторую перчатку, после чего дотронулся до монолита голыми руками.
Снова ничего не произошло.
Разочарованно ворча, я отступил и отвернулся. Я был уверен, что все делаю правильно. Едва не пнув в сердцах перчатку, я подошел к другому краю горы.
– Не знаю, чего вы от меня хотите, – буркнул я, повернулся к монолиту… и замер.
Мое отражение даже не пошевелилось. Оно осталось посередине черного камня, прислонив к нему ладонь, – так, как было, когда я ушел.
Я снял с пояса меч, но не активировал.
Зеленые глаза встретились с лиловыми.
– Что вам от меня нужно? – спросил я, осторожно приближаясь.
За зеленоглазым отражением не появилось нового.
– Зачем вы вернули меня к жизни?
Другой Адриан вздернул подбородок в знакомом жесте и ответил, не шевеля губами.
«Ты – кратчайший путь».
– Что это значит? – спросил я.
Тишина.
Мое отражение смотрело на меня невыразительными зелеными глазами, не отнимая руки от камня.
Поняв, что от меня требуется, я прижал к ней свою ладонь.
Меня пронизал пелагический холод, такой, что кости застучали. Перехватило дыхание, и я снова опустился на колени, привалившись к стене. Но моя рука осталась на месте как приклеенная. Я почувствовал, как будто на ней сжимаются каменные пальцы. Боль пронеслась по руке и засела в мозгу, воспламенившись где-то за левым глазом, отчего перед глазами все побелело.
Я вдруг перенесся с горы.
Теперь я смотрел на нее с высоты, летел, как птица, над каменными великанами и разрушенными террасами города. Передо мной, как в детском театре теней, замелькали силуэты. Я замечал другие вершины, уходящие далеко на восток и на запад. Видел себя, склонившегося на коленях перед монолитом, потом стоящего, потом не видел себя. Чем дальше я смотрел, тем разительнее отличались вершины. Наконец сам монолит исчез, а с ним каменные лица и гора. Я увидел кружащие вдали «Пустельги» и белые модули нашего лагеря на красном песке у края бесконечности.
С белой вспышкой боли пришло откровение. Я понял.
Подо мной разворачивалось полотнище времени. Все места, которые могли быть в прошлом или будущем, волнами разбивались о движущееся без остановки настоящее. Вероятности поднимались и обрушивались на «сейчас» и откатывались, когда время ускользало вперед. Бесчисленные вероятности – но лишь одна могла стать реальностью. Лишь одна происходила на самом деле, а остальные уползали в темные уголки времени, которого не было. Я стоял на коленях именно в таком углу, на удивительной горе, возвышавшейся над Анитьей, которой никогда не будет, которая так и не реализовала свой потенциал и пала перед энтропией. Вдруг до меня дошло, что имел в виду голос, говоря о том, что мы «за кулисами».
Каменные великаны, город, гора, на которой я находился, существовали в другом настоящем. В том, что не наступило и не могло наступить, потому что не наступило прошлое, способное сделать его реальным. Я очутился в нереальном, невоплотившемся времени.
На моих глазах время разворачивалось ковровой дорожкой, тонкой масляной пленкой на поверхности океана вероятности. Волны времени распадались, и бесчисленные «сейчас» разбивались, тонули в глубинах – все, кроме того, что, выражаясь нашими словами, наступало. Вероятностные воды отступали, устремляясь в будущее – если это можно было назвать будущим – только для того, чтобы вновь быть брошенными на настоящее в его новом виде.
Я оглянулся назад – и, как мне показалось, вверх – и заметил, как наша Галактика также разворачивается в многочисленных формах. Сосредоточившись, я обнаружил, что могу выделять отдельные нити, реки времени, вплетенные в океан. Я увидел на поверхности этого океана нашу Империю и много других, как подобных ей, так и чужих. Увидел, как могучие машины господствуют над звездами, устанавливая свой адский порядок в ненаступившем времени, увидел незнакомые флаги на планетах, известных мне под другими названиями. Увидел зеленые холмы Земли и белые пирамиды мерикани, поднимающиеся и рушащиеся над городами, бывшими колыбелью человечества. Видел мир, построенный Фелсенбургом на руинах войны. Видел, как горит земля и как белая колесница Аполлона несет нас к звездам. Все ранние империи людей вспыхивали и умирали. Рим, Египет, Китай и Британия существовали лишь мгновения до того, как Земля задрожала под гнетом драконов.
Я увидел и себя. Моя жизнь серебряной нитью тянулась с Делоса к Эмешу, с Эмеша к «Демиургу», с «Демиурга» к той самой горе, на которой я сейчас стоял.
«Она сломана», – говорил оракул Яри.
Я наконец понял, что он имел в виду. Там, где Тихие вмешались, направив меня на Эмеш, и где Араната срубил мне голову, виднелись четкие разрывы. Я видел ту реку, о которой говорил Яри. Возможно, на самом деле я видел то, что невозможно постичь человеческим разумом, и образы были лишь животной интерпретацией мистической истины. Возможно, мы, люди, можем лицезреть эту истину лишь путем построения аналогий. Даже постчеловеческий разум Яри не мог увидеть ее в подлинном обличье.
Я внимательно присмотрелся, чтобы понять, почему Яри так обезумел, когда увидел меня.
Сьельсины яростно бушевали по всей Галактике. Планеты горели и рушились. Гибли миллиарды людей. Кровь текла рекой, заливая звезды. Я чувствовал жар и видел вспышки атомного огня, охватившего корабли и города. Видел мужчин и женщин, загнанных, как скот, на шаттлы и отправленных на корабли победителей-сьельсинов. Видел, как с небес падают горящие обломки белых городов Форума. Все искусство, вся история, вся слава нашей эпохи и Империи превратились в пепел. Рыжеволосые принцы висели на крюках, как туши животных. Некоторых я узнал. Грубиянов Филиппа и Рикарда. Гордого Аврелиана. Титанию, Вивьен и ненавидевшую меня императрицу.
Селену и Александра. Крюки были всажены им под ребра, чтобы выставить напоказ, как флаги.
Океаны Делоса кипели, молнии били в башни Обители Дьявола. Черноволосая девушка с лиловыми глазами смотрела с верхнего парапета крепости, как снижаются черные корабли, разворачивая на небосводе свои знамена и поливая землю огнем из орудий.
Наверное, сестра, которую я никогда не встречал.
Я так ничему и не научился. Некая сила притягивала мой взгляд, заставляла опускать глаза к истоку волн времени, гнаться за яркой серебряной линией, пронизывающей множество раскрывающихся будущих. Другой мир. Другая звезда. Хорошо знакомый черный корабль. На его борту я умер. Я призраком плыл мимо легионов статуй, замечая шрамы и отметины на их металлических телах. Насквозь пройдя трюм и бесконечные коридоры, я очутился в саду, где лишился жизни, затем поднялся по пустой шахте зубчатой башни к месту, где никогда не бывал. На мостике «Демиурга» стоял мрак. Над консолями сияли красные голограммы, на голографических панелях на переднем плане можно было увидеть, как две флотилии сошлись над зеленой планетой под ярким, желтым, освещающим пустоту солнцем. Я не узнал ни звезду, ни планету. Мне никогда не приходилось видеть столь огромные флотилии. Такую силу и мощь. Корабли светлячками усыпали тактический дисплей, заполонили все небо над планетой. Сколько наших легионов было развернуто здесь? Не счесть.
Сейчас я знаю сколько. Мне сообщили цифру на суде.
Сто двадцать семь.
Три миллиона сто семьдесят пять тысяч человек, не считая логофетов, придворных и нобилей, отправившихся с нашим сиятельным императором понаблюдать за последней, решающей победой над дикими ксенобитами.
Не считая двух миллиардов жителей планеты.
Не считая сьельсинов.
Я почувствовал, как пол на миг похолодел под ногами, и услышал странный, но знакомый голос:
– Мы готовы?
В кресле капитана пошевелился человек, высунулся на свет. Адриан Марло поднялся, поправил на плечах черный плащ. Это может показаться удивительным, но я не сразу узнал себя. Что-то во мне изменилось. Может быть, форма лица? Уклон лба, изгиб носа? То, как я поджал острый подбородок, подходя к иллюминатору.
– Так точно, сэр, – отозвался незнакомый голос; говорившего я не видел. – Но… вы уверены?
Другой я остановился на полпути между креслом и передним голографическим дисплеем. Развернулся, посмотрев, должно быть, на осмелившегося обсуждать приказ лейтенанта. Он смотрел почти на меня, и я смог отчетливо его разглядеть. Его волосы почти достигали плеч, а в чертах лица было что-то совершенно чуждое мне.
Но я перестал об этом задумываться, когда глаза другого Адриана встретились с моими. Совпадение? Уголок его рта приподнялся в знакомой полуулыбке.
– Делайте, что должны, – сказал он – я – и повернулся ко мне спиной. – Огонь по готовности.
Перед моими глазами все отдалилось, расплылось и скакнуло вперед. Солнце распалось надвое, как разрубленная туша кита, извергнув из своего нутра огонь. Все вспыхнуло: корабли, планета… и люди.
– Нет! – закричал я. – Нет!
Я снова почувствовал в голове вспышку боли, и все вокруг побелело, как то убитое солнце. Боль пронизала и руку, и я отдернул ее, разорвав связь с черным камнем. Я упал на острые камни и прижал заледеневшую руку к груди, ожидая увидеть примерзшие к монументу оторванные, окровавленные пальцы, но плоть была целой, без единой царапины.
– Я этого не сделаю! – воскликнул я. – Ни за что!
«Так должно быть», – возразил мне беззвучный голос.
– Почему?
Я растянулся на спине, и когда заговорил вновь, голос мой прозвучал тихо и жалобно:
– Во имя Земли, почему?
«Мы должны быть».
– Вы?
Я перевернулся и пополз прочь от монумента и жуткого видения, что он мне показал. И Братство, и Горизонт утверждали, что Тихие жили в будущем – в вероятном будущем – и вмешивались в течение истории, чтобы привести ее к себе.
– Сьельсины должны умереть, чтобы жили вы… – сказал я и потер отмороженную руку, пошевелил пальцами.
Никаких повреждений, только остаточная боль. Агония.
– Я этого не сделаю, – потряс я головой. – Нет. Я не стану инструментом в ваших руках. Я не убью их.
Я попытался встать, но тело вспомнило, что устало и голодно, и у меня не вышло.
«Ты уже убивал».
Я вспомнил смерть Нобуты, почувствовал, как обмякает в моих руках его тело. Уванари также погибло от моих рук. Иубалу, демон Эринии, корабль Улурани, уничтоженный ядерным взрывом над Аптуккой, – предвестник грядущей гибели солнца Гододина.
Я еще ожесточеннее затряс головой, прогоняя воспоминания.
– Тогда обстоятельства были другими, – сказал я. – Все было иначе.
«Огонь по готовности. Делайте, что должны», – снова раздался в голове мой собственный, но столь же чужой, как и лицо, голос.
«Что должны».
«Так должно быть», – настаивали Тихие.
– Почему?
Найдя в себе силы подняться на колени, я сорвался на крик:
– Объясните!
«Слушай», – ответила мне сущность.
Это единственное слово прозвучало тише, чем шелест осенних листьев на ветру, растворилось в моих ушах и стихло.
Я не мог спуститься с горы, как ни старался. Поднявшись, я доковылял до края обрыва. Склон был крутым и опасным, и я понимал, что в моем состоянии, скорее всего, упаду и сверну шею. Но все равно решил попытаться. Проковыляв обратно, я подобрал перчатки. Маска шлема с шипением вернулась на место, и вместо порохового и железистого воздуха Анитьи я задышал антисептическим кислородом.
Я успел спуститься футов на десять, прежде чем упал. Одна нога подкосилась, я соскользнул с узкого уступа и пролетел ярдов тридцать, разорвав шинель об острые камни, покрывавшие почти отвесный склон. Меня спасла только гелевая амортизирующая прокладка скафандра, защитившая суставы при ударах. Приземляясь на отроге, я ударился головой и отключился.
Открыв глаза, я затуманенным взглядом увидел небо Анитьи, не черное, а все того же цвета крем-брюле. Был тот же день? Или уже наступил другой? Я попил из трубочки, и желудок заурчал, требуя хлеба. Я закашлялся и расплескал воду – весьма неприятное событие. Не прекращая кашлять, я не задумываясь раскрыл маску. В этот раз тревоги не было. Я вытер лицо порванным рукавом шинели.
Прежде чем я сел, прошло много времени. Еще больше – прежде чем понял, где нахожусь.
Надо мной черным пальцем возвышался монумент, с моего места казавшийся немного кривым. Я каким-то образом вернулся на вершину. Не помню, чтобы я сам туда лез, но в моем состоянии полагаться на память было нельзя. Я снова рухнул в грязь.
– Поднимайся, твое величество, – раздался знакомый грубый голос. – Или это все, на что ты способен?
Я зажмурился. Мне не хотелось снова видеть Гхена.
– Если что, я тебя простил, – произнес другой голос. – на твоем месте я бы поступил так же.
Видеть Хлыста мне не хотелось тем более.
– Адр, если уснешь здесь, станешь кормом для птиц.
Я открыл глаза, прекрасно зная, кого увижу.
На небольшом валуне, сложив ноги, сидела Кэт в грязном заплатанном платье. Ее густые грязные волосы топорщились, но чумазое лицо улыбалось. Гхен, в алой форме Красного отряда, стоял сразу за ней, раздувая разрезанную ноздрю. Хлыст, в помятом доспехе мирмидонца, сидел рядом – не тот мужчина, которого я прогнал, а юноша, которому я покровительствовал в Колоссо, с которым дружил и которого дважды не смог защитить. Он точил стальной гладиус.
– Здесь не водятся птицы, – возразил я.
– Пока, – ответила Кэт. – Скоро заведутся, только подожди.
Я отвернулся, но с другой стороны тоже были они, в тех же позах. Я не мог от них скрыться.
– Вы не настоящие, – сказал я. – Вы – они.
– Да, – хором ответили все трое, подтверждая, что я и так знал.
Они были личинами Тихих, как до того долгое время был Гибсон – пока я считал его умершим. Я точно знал, что Кэт и Гхен мертвы, видел их трупы. Кэт забрала серая гниль на Эмеше, а Гхена убил Крашеный, воспользовавшись хитростью и моим слабым руководством. Скорее всего, Хлыст тоже умер, если только не провел много времени в фуге, как Гибсон. Это было маловероятно. Какие бы силы ни управляли Вселенной – а на этот счет у меня были соображения, – они не допустили бы двух таких невероятных совпадений в жизни одного человека. Нет, Хлыст умер и был похоронен или кремирован на какой-то безвестной мне планете.
– Что все это значит?
Я сел лицом к призракам моих погибших друзей, решительно настроившись вынести эту пытку Тихих.
– У нас нет начала, – ответил Хлыст, отложив точильный камень.
– Нет конца, – добавил Гхен.
– Мы создаем самих себя, – закончила Кэт.
«Мы есть».
– Я этого не сделаю, – снова заявил я, подбирая под себя ногу.
– Сделаешь, – мило улыбнулась Кэт.
– Должен, – сказал Гхен.
– Созидать – значит выбирать, – заключил Хлыст, не опуская меча.
– Кончайте говорить загадками! – рявкнул я, вскакивая на ноги.
Но фантомы просто исчезли, и я снова остался на вершине один, обдуваемый ветрами.
«Слушай!»
Приказ Тихих снова прогремел, как раскат грома, как удар молнии.
– Слушаю! – ответил я, стукнув в грудь кулаком.
Но ответом мне была тишина.
Я уселся на низкий валун и уставился на монолит. Моего отражения в нем больше не появлялось. Спустя несколько минут я встал и, снова сорвав перчатки, дотронулся до холодного камня.
Но мне не послали очередного видения, не заговорили со мной.
Я взвыл и сел у подножия монумента, как Сид Артур перед деревом Мерлина, прислонившись спиной к камню. Возможно, я ненадолго уснул или погрузился в похожее на сон состояние, которое чуть ближе к Смерти. Ничто вокруг не шевелилось, ведь на этой планете не было ничего, кроме гор и изваяний. Не дули даже проклятые ветры.
Такой абсолютной тишины я еще никогда не слышал.
Мы боимся тишины. Однажды я сказал, что тьма – это воплощенный хаос, что во тьме, подобно коту из зловещего ящика Пандоры, могут бродить незамеченными самые разнообразные существа и вещи. Тишина похожа на тьму, только еще глубже. И тьма, и тишина существовали еще на заре времен, но тишина была значительнее, она была холстом, мерилом всех мыслей. Вы, наверное, слышали о людях, которых в тишине сводил с ума звук собственной крови. Это неправда. Дело не в звуке, а в них самих. В тишине люди сталкиваются со своей природой – и природой в целом – и оказываются не способны взглянуть ей в лицо. Во тьме мы встречаемся с созданиями ночи, а в тишине – с созданиями наших собственных сердец… нужно лишь хорошенько прислушаться.
Наступила ночь. За ней – новый день. Я снова опустошил водяной резервуар скафандра, понимая, что он не сможет наполняться бесконечно. Голод терзал меня, перед глазами все плыло, и я уже ожидал появления новых призраков, предлагающих мне еду. Они не появились. Я прошел очную ставку с Гхеном, Кэт и Хлыстом, и пусть они не обвиняли меня, их лица все равно преследовали меня в забытьи. Я не был для них тем, кем должен, я изменил себе. Подвел их и не смог соответствовать тому стандарту, который сам для себя установил. Наказал Хлыста за его заботу, отправил Гхена на смерть. Кэт я тоже мог спасти – если бы только сорвал с цепочки кольцо и приказал боросевской больнице принять ее на лечение.
Но я этого не сделал.
Я ошибся трижды.
В глазах замельтешило, поплыло, словно меня заставляли смотреть туда, куда я не мог. Если вы когда-нибудь замечали краем глаза движение какого-то животного или человека, но, повернувшись, обнаруживали лишь пустой дверной проем, то вы знаете, что я ощущал.
«Слушай».
У меня не осталось сил спорить с потусторонним голосом. Мельтешение перед глазами не прекращалось. Передо мной плясали тени, и я знал, что должен повернуться и встретиться с ними лицом к лицу, встретиться с Гхеном, Хлыстом, Кэт и всеми остальными.
Быть может, я снова умирал? Моя первая смерть была внезапной, и я толком не почувствовал умирания. Эта смерть – если это была смерть – наступала медленнее.
«Слушай».
Я повернул не голову, не глаза, а зрение. Повернул и увидел что-то мерцающее, как те видения, что посылал мне монолит. Я увидел гребень волны времени, бесконечно повторяющуюся горную вершину в бесчисленных вариантах. По левую руку от себя я увидел, что действительно умираю, что меня ждет множество смертей у подножия этого монумента, на вершине горы во вселенной, которой не было. По правую руку… я увидел, как поднимаюсь, увидел, что нужно сделать, чтобы встать, но все это зависело от столь мелких и невероятных факторов, что было почти невозможно. Нужно было отыскать в своем теле слабо теплящиеся химические энергии, проявить волевое усилие, дышать достаточно глубоко, чтобы поймать столь необходимый воздух. Мне оставалось лишь выбрать путь.
Я выбрал.
Встал, и мое видение выбора слилось с реальностью.
Я видел не будущее, хоть и пытался, а настоящее, бесчисленные варианты настоящего. С каждым мигом я приближался к тому, чтобы открыть ящик Пандоры, заранее зная, жив ли запертый в нем кот.
«Созидать – значит выбирать», – повторил голос слова призрака Хлыста.
Пошатываясь, я прислонился к монументу.
– Что происходит? – едва прошептал я.
«Ты начинаешь замечать».
За глазом снова вспыхнула боль, и я привалился к черной колонне.
Я стоял на четвереньках на сером каменном полу, а подо мной переплетались трубки и провода. Усталость как рукой сняло. Я встал и осмотрелся. Надо мной возвышались знакомые своды неземного храма, резные колонны с высеченными крылатыми и перепончатыми тварями будто щупальцами поддерживали готические арки. Печальная, умиротворенная мелодия звучала из музыкальной шкатулки. Спустя мгновение я заметил колыбель, поставленную на месте алтаря. Осторожно, чтобы не раздавить хрупкие трубки, я направился к ней, как уже делал дважды, держа руку на мече.
На этот раз ребенок не плакал. Я слышал лишь звук собственных шагов. Потянувшись к колыбели, я понял почему. Яйцо было целым. Белоснежная, без единого пятнышка сфера размером больше дыни. Витые провода и трубки были подключены к скорлупе, уходили внутрь, а в раме колыбели слабо, в такт музыке, позвякивали какие-то приборы. Бог-эмбрион спал.
Потянувшись, я погладил скорлупу между трубками, не сомневаясь, что нахожусь у колыбели самого Тихого. Не народа, как представляла Валка, а одного существа. Его «мы» было императорским «мы», привилегией сущности, говорившей от лица многих.
Вдали что-то громыхнуло, и я поднял голову. Двери великого храма распахнулись, но я не успел увидеть, кто вошел. Перед глазами все поплыло, потекло под ноги, как свет, размазанный по горизонту событий черной дыры. Мои ноги не двигались, но я выскочил из древнего храма и помчался вдоль ленты серебристого света через бессчетные миллиарды лет, пока не добрался до обратной стороны убитого солнца и не услышал снова, как мой собственный незнакомый голос шепчет:
– Огонь по готовности.
Мой взор обратился вверх, и я увидел серебряную линию, по которой следовал, прямую, как луч лазера. Рядом тянулись другие линии, изгибаясь, прерываясь и заплетаясь, и каждая была длиннее, чем та, по которой я добрался от колыбели к умирающей звезде.
Тут я понял.
«Ты – кратчайший путь».
Чтобы родилось Тихое, сьельсины должны были умереть.
– Но зачем? – вопрошал я во тьму, чувствуя за ней свет.
Тихое молчало, но теперь я понимал почему. Для него наши слова были слишком мелки. Отвечать простыми словами было все равно что пытаться уместить океан в бокале.
– Зачем убивать сьельсинов? – попробовал я снова, надеясь, что более конкретный вопрос повлечет конкретный ответ. – Они поклоняются вам!
«Нет».
Видение сменилось другим.
У меня под ногами тонким тавросианским ковром раскинулись сотни тысяч планет, находившихся во власти людей. Я видел каждую из них по отдельности и понимал, насколько жалки мы в сравнении с огромной Галактикой, в сравнении с бесконечным временем. Я видел, как другие империи и нации захватывали небеса во имя человека. В некоторых машины стояли с нами плечом к плечу или служили нам, как мечтали древние. Я своими глазами видел миллион версий нашего вымирания в тысячах эпох. Видел, как Земля уничтожается десятки тысяч раз еще до того, как мы научились летать. Как сьельсины пожирают нас без остатка. Как мерикани поглощают нас в несвершившемся времени, как Бог-Император терпит поражение у Авалона, как его привязывают к столу и отправляют в Пирамиду под руинами Дома Калибурна, а его сторонников заражают раком, навсегда отвращая смерть. Как они спят и видят бесконечные сны, понемногу впадая в маразм, не способные умереть.
Мы ничтожны, но мы не одни. Среди звезд, под чужими небесами, я заметил зарождение бесчисленных народов. Города, башни, руины множества тысяч миров в нашей Галактике и за ее пределами. Места, где не ступала и никогда не ступит нога человека, в Магеллановом Облаке, в далекой Андромеде, в Треугольнике и еще дальше. Империи рождались в далекой Великой стене Волос Вероники, раскидываясь по галактикам, как наша Империя по звездным системам, а правили ими ужасные и непонятные во всех смыслах люди.
Видел я и существ более темных. Древних. Великих.
Гигантские, как горы, неописуемые существа шевелились под внешними солнцами, медленно, лениво распространяя свою древнюю волю и могущество среди звезд. Жуткие люди падали перед ними ниц. Я понял. Понял, что сьельсины воспевали хвалы не Тихим.
Эти ужасные фигуры появлялись на краю видимости, темные силуэты на фоне тьмы. Я улавливал лишь отдельные черты: гигантские фасетчатые глаза, кривые, погрызенные временем крылья, бледные конечности, желтые, потрескавшиеся от времени когти. Я старался разглядеть их как можно лучше, но мой разум бунтовал от отвращения и не позволял мне смотреть. Я вспоминал Братство, множество его рук, его распухшее тело, не способное без риска быть раздавленным собственной титанической массой выбраться из вод под дворцом Кхарна. Каким бы огромным ни было Братство, эти создания были еще больше и плавали среди звезд, как каракатицы. Они не знали о нашем существовании, для них мы были ничтожны, как и дела отдельной маленькой Галактики.
Но нас заметили их слуги.
Сьельсины.
Бледные жрецы приносили жертвы на костяных алтарях. На моих глазах один из них отсек себе руку и окропил черной кровью груду трупов, сложенную перед черным зияющим порталом. Из тьмы высунулись бледные, бескостные щупальца, подобные то ли змеям, то ли пальцам невидимой руки. Десятки их схватили жертву и с хлюпаньем утащили по неотесанным камням.
– Сьельсины считают вас одними из них, – сказал я. – Что это за существа?
«Они были».
Не слишком вразумительный ответ.
– Что значит «были»?
«Они приходили раньше».
– Раньше чего?
Ответа не было.
– Вы одни из них? – спросил я.
«Они не связаны».
Я задумался. Это означало, что каждое существо уникально, само по себе.
– Зачем вы мне это показываете?
«Чтобы ты понял».
– Что понял?
Музыкальная шкатулка слабо звенела во тьме. Повернувшись к слабо мерцающему свету, я вновь узрел нечистый храм яйца. В этот раз я узнал циклопические силуэты колоссов, украшавших колонны. Время снова развернулось, будущее разветвилось, выложенное руками Тихого так, чтобы мои человеческие глаза могли понять.
От яйца тянулось всего два будущих. Как содержимое ящика Пандоры, то, что таилось в яйце Тихого, – само Тихое – было либо живо, либо мертво. Один путь оканчивался лишь тьмой, той, что была до мироздания, тьмой мертвой, холодной вселенной, утратившей всю энергию. Там, в вечной ночи, правили Наблюдатели, строя планы завоевания всех уголков времени, пока не погибнет все, что было или могло быть. На другом пути яйцо вылупливалось, и с его рождением перерождались звезды. Создавалась новая вселенная. Новое царство. Новая жизнь.
Сьельсины были лишь одним врагом в долгой войне. Единственной войне. Воевали не две разные формы жизни, не человек против ксенобита и уж точно не человек против человека, каким бы ужасным он ни был. Их война была последней: свет против тьмы. Добро против зла. Рай против ада.
– Почему я? – спросил я в темноту.
Видение померкло, и голос из-за спины ответил:
– Потому что мы должны показать, что мы не абстрактное понятие. Не призраки.
Я узнал этот голос, хотя с детства его не слышал.
Обернувшись, я увидел среди валунов тень моего отца. Он выглядел таким, каким я его помнил: черные волосы, хмурое лицо, бледная кожа и лиловые, как у меня, глаза. На висках его черная грива поседела. Одет он был в форменный красно-черный парчовый камзол. На всех пальцах блестели серебряные кольца. В его руках была сила. Эти слова он сказал мне давным-давно, когда меня едва не убили на улице Мейдуа.
Призрак? Или просто отзвук прошлого?
– Поднимайся, – сказал он, всколыхнув своим некогда ненавистным голосом ядовитые воспоминания.
Стоять было для меня пыткой, но я по-прежнему видел развернувшееся в две стороны время и мог выбрать свой момент, как выбрали Тихие, когда спасли меня от смерти на «Демиурге». Как выбрали другого Адриана – вероятного Адриана – из множества неудавшихся сюжетов. Они обменяли погибшего Адриана на другого, еще живого. На того, который был неотличим от погибшего, за одним исключением: потерял другую руку.
На меня.
Я рассмеялся. А мою дуэль с Иршаном на арене они тоже предвидели? Тоже подстроили?
– Лориан был прав, – произнес я.
Я был другим Адрианом, не тем, что погиб от своего же меча у озера, но во мне остались его воспоминания. Тихие вышли из-за кулис подобно богам в древнегреческом театре. Им нужно было чудо, и они его сотворили.
– Вот засранец! – выругался я.
Лорд Алистер изогнул одну бровь. Когда-то давным-давно это меня напугало бы, но не теперь.
– Я не чудовище, – сказал я, отмахиваясь. – Все это… не могу сказать, что понимаю… но ваши требования выполнять не собираюсь.
– Ты обязан.
– Должен быть другой способ, – парировал я.
«Нет».
Губы моего отца не шевелились. Огрызнувшись, я отвернулся от него, подошел к монументу, уверенный, что сам смогу все увидеть. Прижал обе ладони к черной поверхности, желая почувствовать холод. Не получилось.
– Покажите, – прошептал я.
Боковым зрением я по-прежнему видел мерцание. Странное двойное зрение никуда не делось. Я повернулся к мерцанию. Тихие что-то во мне изменили – а может, я всегда обладал такой способностью, просто не замечал этого.
Над серой равниной возвышался черный купол в окружении витых колонн. Вокруг собралось великое воинство, а вдалеке загораживал солнце гигантский, похожий на луну корабль-мир. Под темной звездой на ветру реяли черные знамена, под ними – более традиционные флаги, украшенные символом белой руки и сьельсинской каллиграфией.
– Yaiyah-toh! Yaiyah-toh! Yaiyah-toh! – скандировали сьельсины, громыхая копьями по земле.
Сотня сьельсинских вождей ожидала появления того, кто был могучее их всех. Дораяика пришло, увенчанное серебряной рогатой короной, ведя на цепи меня. Я выглядел старше, чем в прежнем видении, с седыми, как у отца, висками. Я был изможден и тощ. Но мое постаревшее лицо было мне более знакомо, чем то, что было у другого меня с «Демиурга».
– Akterumu! Akterumu! – раздался пронзительный крик, и у меня потемнело в глазах.
Мы перенеслись на сьельсинский корабль – тот, что заслонял собой солнце. Князь князей стоял на возвышении среди своих сородичей, вытянув перед собой когтистую руку. Рядом, на помосте, на коленях был я, по-прежнему скованный по рукам и ногам. За мной проходила вереница людей, подгоняемых копьями сьельсинов, мелькали человеческие лица.
Я заметил волнистую гриву Отавии, услышал, как кричит Паллино:
– Задай им жару!
Но я был не в силах их спасти.
Пророк хлопнул в ладоши.
Вся вселенная наполнилась криком, и я понял, что кричу сам, лишь когда стал задыхаться от нехватки воздуха в легких. Видение вновь померкло, мерцание прекратилось, и вокруг меня воцарился прежний мир. То, что я увидел, было ценой за ошибку, будущим, которое я не должен был допустить.
– Отпустите меня, – потребовал я. – Дораяика летит к Беренике, я сам видел. Отпустите меня!
Сам не знаю, где во всей этой мешанине я успел разглядеть Беренику. Информации было слишком много, и я пытался не расплескать ее, как дорогое вино в ладонях.
Тень лорда Алистера оставалась на месте; мои слезы ее не впечатлили.
– Я могу их спасти! – почти закричал я.
Двойное зрение больше не направляло меня, и я едва держался на ногах.
– Я должен вернуться!
«Ты еще многого не знаешь, – произнес неслышимый голос. – Если улетишь сейчас, то окажешься там, где нам до тебя не дотянуться».
– Раньше ведь дотягивались, – ответил я.
«Время меняется, – ответило Тихое. – Скоро твое время укроется от наших глаз».
Я представил волну времени и, кажется, понял.
– Вы можете вмешиваться в мой… – я не сразу подобрал нужное слово, – сюжет, только когда ваше будущее находится внутри границ вероятности. Но теперь мы вышли за эти границы, и правила игры поменялись.
Их громкое молчание я счел согласием.
– Я должен лететь на Беренику, – покачал я головой. – Если остановить Дораяику там, то всех можно спасти. И ваше будущее тоже. Способ есть. Должен быть!
Тихое не ответило.
Ответил мой отец:
– Клянешься всегда доходить до конца начатого пути?
Произнесено это было не голосом Дьявола Мейдуа, а голосом императора, я в замешательстве посмотрел на него. Это была часть клятвы, данной мной при посвящении в рыцари. Как мало значили эти слова тогда и как много значили теперь.
– Клянусь, – ответил я, отвергая пророчества и судьбу.
– Тогда ступай. – Тень отца подняла руку, указывая на монумент.
«Тогда ступай».
Подойдя к черному камню, я положил на него ладонь и почти прислонился лицом к глифам на его поверхности.
С помощью нового зрения я понял, что это вовсе не глифы. Понял, что многолетние усилия Валки и всех ее предшественников, направленные на расшифровку символов, напрасны. Это были не буквы неизвестного алфавита и не слова, а детали огромного непостижимого механизма. Монумент, коридоры и арки, все залы и переходы разрушенного города и руины, найденные нами на тронутых Тихими планетах, были частью механизма, протянувшегося через все измерения, и нам, пешкам, способным двигаться только вперед, было его не разобрать. Тоннели были частью этого механизма, благодаря ему они позволяли попасть в прошлое. Так и я попал сюда, на эту другую Анитью, в эту забытую временем вселенную. Тоннели Тихих были машиной, или чем-то вроде машины, что соединяла время, тянулась на север, юг, восток и запад, вверх и вниз сквозь бесчисленные вероятности.
Круглые символы на поверхности темного камня завертелись, как шестеренки, и удалились от меня. Моя рука провалилась сквозь камень, и я с изумлением увидел, как глифы раскручиваются назад, постепенно сдвигаются внутрь и вниз, пока передо мной вместо монумента не оказались арочный проход и лестница.
Разинув рот, я огляделся. Мое новое зрение давало мне лишь ограниченный обзор, и я отмечал только те ступеньки, с которых уж точно нельзя было упасть. Монолит был не больше фута диаметром и стоял на самом краю обрыва, но лестница за ним вела прямо вниз по склону, в пустоту.
Я знал, что должен делать.
Я шагнул и начал спуск. Глифы вращались вокруг, выстраивая коридор из темной материи стен. Путь был прямым и узким, и мне приходилось придерживаться руками за глянцевый камень по обе стороны. Я точно не знал, насколько продвинулся, не видел, как далеко идет коридор. Вскоре даже свет вершины скрылся, оставив меня в кромешной тьме.
Спустя некоторое время свет забрезжил впереди. Сперва – лишь точка. Затем – пятно диаметром с гайку. Коридор расширялся, узкие стены раздвигались. Пока я не оказался под сводчатой аркой. Свет был дневным, а вскоре вокруг моей головы пронеслась и светосфера.
Одна из наших.
До меня дошло, где я. В переднем зале разрушенного города. Догадка подтвердилась спустя мгновение, когда я очутился у внешних ворот. Теперь передо мной был четкий путь, меня ждала дорога, спускавшаяся к белым модулям лагеря. Я вернулся в мир живых.
Понимая, что дышать здесь нечем, я все равно подставил лицо солнцу, почувствовал кожей его слабые лучи. Второе зрение осталось со мной, слабое, на краю восприятия, но его хватало, чтобы сделать выбор и встать, чтобы хотя бы миг сопротивляться вакууму. Будущее было для меня потеряно, прошлое – скрыто. Без помощи Тихого я был слабее; оно исчезло в своем отдаленном времени, в непостоянных дебрях еще не наступивших времен.
Но мне хватило собственных сил, чтобы дотащить утомленное тело до лагеря.
Там меня ждали армия и шаттлы.
Я вскинул голые руки и помахал пехотинцам внизу. Кто-то наверняка меня заметил. Позвать в вакууме я не мог, но надевать маску, чтобы воспользоваться рацией, также не стал. Рано. Мне хотелось, чтобы они увидели мое открытое лицо. Поняли, что я жив. За лагерем высадились все шаттлы класса «Ибис», сложенные крылья которых напоминали зубцы корон. Должно быть, пока меня не было, Валка созвала всю королевскую рать. Интересно, как долго я отсутствовал?
Сосредоточиться на высокой волне времени, удержаться на узкой и с каждым мигом все более невероятной черте, где я оставался жив, стоило немалых усилий. Я был словно канатоходец, знающий, что любая помеха, любой испуг окончится катастрофой. Тихие подарили мне второе зрение. Открыли мое сознание пространству квантового потенциала.
Меня заметили.
«Пустельги» взмыли в воздух, и я, так часто слышавший их кричащий полет, изумился их тишине. Ко мне направился челнок, низкобортный, похожий на древний драккар, у планширя которого стояли люди в белых доспехах. Их опередили трое на колесницах. Держась за рули и упираясь ногами в стремена, они неслись так, что казалось, летели.
Впереди всех была Валка. Другие двое – Бандит и Паллино. Карима я узнал по перевязи с метательными кинжалами, а своего ликтора – по высокому гребню на безликом шлеме.
Они затормозили передо мной, развернув своих железных коней и вздыбив репульсорами пыль. Я с улыбкой помахал им, демонстрируя лицо и голые руки. Вскоре подлетел и челнок. Его экипаж глядел на меня с изумлением. Без шлема – во время своих мучений в горах я умудрился потерять заушной передатчик – я не слышал ничего, что они говорили.
Валка бросилась ко мне, но замедлилась, словно сомневаясь, я ли это. Я с улыбкой показал ей покрытую шрамами левую руку с перстнем Аранаты и костяным кольцом, которое носил в ее честь.
Подскочив, она бросилась мне на шею. Перед глазами поплыло, замельтешило. Я едва не задохнулся, но усилием воли справился. Времени хватило, чтобы нажать кнопку на скафандре. Руки покрыть мне было нечем, но лицо скрылось под маской, и в него подул холодный стерильный воздух.
Движение воздуха сбило концентрацию, и зрение Тихих оставило меня. Я сразу же почувствовал, как холодеют руки.
– А еще меня ведьмой называют, – раздался в ухе голос Валки. – Как, черт побери… твои руки! – осматривая меня, воскликнула она.
Рукава скафандра давным-давно сомкнулись на запястьях, поддерживая внутри необходимое давление, а вот мои кисти покрылись красными пятнами от лопнувших капилляров.
– Потерял перчатки, – успел произнести я, прежде чем лишиться сознания и едва не умереть.
Опять медика. Коррекционный пластырь на пальцах. Запах антисептика и лечебных мазей. Внутривенное питание. Капельницы. «Пи-пи-пи» мониторов системы жизнеобеспечения. Строгий надзор доктора Окойо. Рука Валки.
Я очнулся и, к своему удивлению, обнаружил, что нахожусь не в медике, а в спальне. Надо мной был знакомый потолок. Руки и ноги казались слабыми. Рыхлыми, но шевелились, когда мне хотелось. Я поднял ладони. Повреждения кровеносных сосудов залечились, остались лишь слабые розоватые пятнышки. Все тело ломило – то ли от усилий, то ли от голода и переутомления, что я пережил на горе.
Так или иначе, я сел и спустил ноги на пол.
После всех приключений знакомый узор на полу и привычная мебель казались потусторонними и неестественными. Я обхватил руками лицо, вспомнив другие лица, других Адрианов. Тысячи и тысячи, но прежде всего двоих: призрачного человека, отдававшего приказы на «Демиурге», и старика в кандалах. Неужели весь мой выбор сводился к этому? Убить миллиарды людей и сьельсинов или смотреть, как гибнут все, кто мне дорог? Пророк хлопал в ладоши, и каждый хлопок был сродни опускающейся гильотине. Сидя на краю кровати, я попробовал включить новое зрение и обратить его в том, другом направлении. В голове пронеслись смутные картины, на которых миллион аспектов меня растягивались на кровати. Я быстро сообразил, чего не хватает. Пока я спал, я не видел сюжетов, видел лишь то, что видели мои глаза, чувствовал то, что ощущали мои органы чувств.
– Адриан?
Дверь приоткрылась; в комнату проник свет, очертив женский силуэт. На меня упала тень. Я отпустил видения и посмотрел на Валку.
– Окойо сказала, что ты должен был очнуться, – пояснила она. – Лекарства действуют строго по графику.
– Чувствую себя ужасно, – ответил я, пробуя встать.
Валка подхватила меня и усадила обратно.
– Что с тобой случилось?
Я вдруг стал океаном, а она – бокалом. Опустив взгляд, я посмотрел на восстановившиеся капилляры, на шрамы, которым не суждено было полностью исчезнуть. Я покрутил перстни Аранаты и императора, подбирая слова.
– Я… встретился с Тихими.
– Это я знаю, – многозначительно произнесла Валка.
– Откуда?
– Адриан, – сказала она, – тебя не было сорок дней.
– Я… что?
Я посмотрел на нее, впервые обратив внимание на то, как она выглядела. Немытые волосы спутались, под искусственными глазами темные круги.
– Сорок? Это невозможно. – Я снова опустил голову и принялся загибать пальцы. – Я же ничего не ел.
Валка присела на оттоманку перед привинченным к полу старинным кожаным креслом:
– Когда ты исчез, я сразу поняла. Просигналила Отавии и вызвала половину хилиархии, чтобы обыскать руины.
– Меня там не было, – сказал я и потер шрамы на левой ладони.
– Знаю, – кивнула она. – Иначе мы бы тебя нашли.
Подняв глаза, я отметил, что Валка копирует мою позу. Она сложила ладони между колен, опустила плечи и потупила взгляд.
– Мы проверили твой хронометр, – добавила она. – Согласно его показаниям, ты исчез всего три для назад.
– Три дня… – повторил я.
Это было больше похоже на правду. Я помню, что солнце как минимум один раз заходило за вершину. Тогда я еще не точно знал, сколько на Анитье длился день. Дольше, чем земной стандартный. Возможно ли, что скорость того, что мы называем временем, в разных сюжетных мирах была различной? Или у времени вообще нет скорости, и я совершил в нем скачок лишь потому, что две Анитьи, на которых я побывал, были отделены друг от друга? Образно выражаясь, я сплавал на берег, пока команда стояла на якоре?
– Что с тобой случилось? – снова спросила Валка.
– Я… нет, это безумие какое-то, – пробубнил я.
Валка рассмеялась.
– Слушай, я видела, как ты стоял в вакууме без шлема и выжил, – напомнила она. – Адриан, рассказывай правду. Без утайки.
Я машинально кивнул:
– Расскажу. Расскажу.
Я начал с самого начала, когда Валка исчезла за поворотом коридора. Я провел ее по мосту, на вершину новой горы в тени внимательных лиц.
– А лица были человеческими? – спросила Валка.
Вопрос поставил меня в тупик.
– А… да.
Там, на горе, я даже не подумал об этом.
– Интересно почему?
Ее острое лицо нахмурилось, но она тут же махнула рукой:
– Ладно, потом подумаю.
Мы вместе продолжили подъем, и остаток моего рассказа Валка слушала молча. Без вызывающих вопросов, как раньше, не называя меня шарлатаном и лжецом, не считая, что я над ней издеваюсь. Да, наши отношения действительно стали другими. Я рассказал о видениях, об уничтоженном солнце, о Наблюдателях и рождении Тихого, о конце времен и нашей маленькой роли в плетении этого ковра. Об Актеруму и искусственном затмении.
О Пророке, Князе адских князей. О вакханалии с массовыми убийствами.
– А я там была? – спросила она.
– Я… – Мне пришлось задуматься, вновь изучить эти жуткие видения. – Нет.
– Тогда все будет хорошо, – сказала она, но я не смог прочесть выражения ее лица. – Это ведь случится, только если ты потерпишь неудачу?
Я мог лишь кивнуть в ответ.
– Тогда срочно летим на Беренику.
– Ты мне веришь? – спросил я, не в силах скрыть удивления, и тут же устыдился этого.
Валка уже вскочила на ноги и подошла ко мне.
– Я же видела твою смерть, помнишь? – Она приподняла пальцами мой подбородок и тронула сухими губами лоб. – Как не верить в то, что видела собственными глазами? – И постучала пальцем по керамической сфере, отчего я скривился. – Давай помогу тебе одеться.
– Кстати! Совсем забыл! – воскликнул я, разминая руки. – Это не алфавит.
До того момента я сомневался, стоит ли рассказывать Валке или нет. Правда была жестокой. Но я решил, что еще более жестоко утаивать ее.
Валка уже успела дойти до шкафа и отодвинуть дверцу.
– Что?
Она прислонилась к раме, за ней были полки и вешалки с одеждой. Я улыбнулся. Подобрать слова было непросто.
– Анаглифы. Это не алфавит и не часть языка, а часть механизма. Руины… руины пусты, потому что их никогда не заполняли. Это не города, а… – я слабо усмехнулся, – лабиринты. – Я постарался не увлекаться театральностью. – Этот механизм пронизывает высшие измерения. Глифы – его компоненты.
Я рассказал ей, как вернулся сквозь монолит, как глифы вращались, выстраивая из темной материи камня дверь.
– Может быть, что-то попало на камеры скафандра, – заключил я.
Валка замерла как истукан.
– Ничего, – произнесла она сухо, то ли с ноткой злости, то ли с отрицанием. – Почти ничего. Запись прервалась, когда ты шагнул на этот твой мост. Возобновилась, когда ты снова закрыл шлем. В промежутке камеры как будто вышли из строя.
– Сними маску… – пробормотал я.
– Что?
– Тихое… – объяснил я. – Оно приказало мне снять маску.
Я вспомнил мифы о богах, приказывавших людям сбросить одежду или обувь. Все, под чем мы прячем наготу. Все, что символизирует технологию и прогресс.
– Думаешь, оно сделало это намеренно, чтобы скрыть улики? – спросила Валка.
– Может быть. – Ответ казался близок. – А может, оно не может существовать, когда за ним наблюдают. Как… как свет, который изменяется, если смотреть на него с помощью приборов. Частицы, волны…
Я встал, и голова закружилась. Валка бросилась меня поддержать.
– Возможно, поэтому оно не появлялось передо мной в твоем присутствии, – предположил я. – Отключить скафандр легко, а вот отключить твои глаза ему не под силу.
Валка вздрогнула. Заплакала? Нет. Кто угодно, только не Валка. Не знаю, чувствовала ли она страх или ярость. Я не спрашивал. Она была не из тех женщин, что охотно расписывают свои эмоции. Они переживала их внутри, и ей нужно было, чтобы я всего лишь спокойно стоял рядом. Спустя секунду она перевела дух.
– Ясно, – сказала она. – А им что расскажешь?
– Правду, – развел я руками.
В шкафу я нашел джентльменскую тросточку, с которой ходил на бал по случаю триумфа, и воспользовался ею на пути к переборочной двери на мостик. Металлический наконечник чересчур громко лязгнул по полу, когда Валка помогла мне перешагнуть через порог.
– Комендант на мостике! – воскликнул, как и тысячу раз прежде, энсин.
Теперь я официально вернулся в мир живых.
Все взоры устремились на меня, и я отчетливо осознал, как неопрятно выгляжу: растрепанные волосы, распоясанная туника, шинель – такая же, как та, что я порвал на горе, – и трость. Смутившись, я сунул левую руку в карман.
– Милорд, не рано ли вам вставать? – поспешил ко мне лейтенант Коскинен.
– Все в порядке! – немного резко ответил я и обратился к Корво и Дюрану: – Я нашел, за чем прилетел сюда. Немедленно постройте курс к Беренике.
– Что случилось? – Корво сложила могучие руки на груди.
Я пересказал часть из того, что ранее рассказал Валке, и заключил:
– Я встретил Тихих.
– Тихих? – скептически переспросил Дюран. – Этих ваших инопланетных божков?
– Да, – огрызнулся я.
Нетерпение брало верх над дипломатичностью.
Старпом повернулся ко мне вполоборота:
– Так вы всерьез считаете себя пророком?
Слова норманца как будто оглушили всех на добрых десять секунд. Даже я удивился, услышав такое от обычно вежливого, угодливого Бастьена. Удивился и был уязвлен словом «пророк», напомнившим мне о Дораяике.
– Нужно лететь к Беренике.
– То есть мы приперлись сюда, чтобы лишь подтвердить то, что давно знали? – не унимался Дюран.
– Дораяика будет там, – отрезал я, охладив всех, включая распылившегося от гнева Дюрана. – Мы должны его остановить.
Во всех вариантах будущего, что я видел, я не помнил битвы у Береники. Ни победы, ни поражения. Видения не показывали мне этого. Я едва удержался, чтобы не рассказать о тех будущих, что мне представили. Об уничтожении сьельсинов, о «Демиурге» или о том варианте, где я не воспользовался возможностью и потерял все. Мое лицо отражалось в темных блестящих стенах мостика – лицо старика в цепях и длинноволосого героя, жаждущего крови.
«Нет».
– Дораяика? – переспросил Аристид, поднимаясь с кресла у капитанского поста. – Ты уверен?
Я кивнул.
– Мы все равно не узнали ничего нового, – настаивал Дюран. – Сражение неизбежно. Зря мы задерживались.
– Мы узнали, когда состоится сражение, – возразил я, хотя лишь сейчас это понял и задумался, какие еще знания проникли в темную материю моего мозга, пока я был на горе. – Нужно уведомить легионы. Я отправлю телеграмму, как только мы вылетим. Понадобится подкрепление. Все доступные корабли должны быть отправлены к Беренике.
– И это все, ради чего мы сюда прилетели? – Дюран еще не закончил. – Подкрепления? Это не слишком-то хитроумная стратегия, милорд.
– Довольно! – рявкнул я и протянул руку. Только второго Бассандера Лина мне не хватало. – Коммандер, дайте мне ваш пистолет.
Бастьен Дюран вздрогнул.
– Что? – Корво встала между нами. – Адриан, что ты задумал?
Я проигнорировал капитана.
– Ваш пистолет, коммандер Дюран. Пожалуйста.
Норманский офицер осторожно снял очки и подошел ко мне, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Ему, как вахтенному офицеру, позволялось носить оружие вне боевых действий. Мой меч остался в каюте. Впрочем, меч не смог бы столь ярко сыграть в том спектакле, который я задумал. Я взял у Дюрана оружие, повертел в руках. Пистолет был тяжелее, чем я ожидал. Не фазовый дисраптор и не плазмомет, а короткоствольный электромагнитный рельсотрон с высоким ускорением. В легионе такие были под запретом: на борту звездолета из такого оружия можно было легко повредить оборудование или пробить корпус в неудачном месте. Похоже, прежний наемник единственный раз в жизни поступился законом ради личного удобства.
Для моей ситуации пистолет подходил идеально.
Я отыскал предохранитель и снял с него пистолет.
– Подойдите, – жестом поманил я успевшего отойти коммандера.
– Адриан, что ты задумал? – повторила Корво.
– Бастьен, подойдите.
Я расстегнул тунику слева, обнажив грудь. За моей спиной была переборка с вмонтированной голографической панелью. Я прижал дуло пистолета к груди и, взяв Бастьена за руку, нажал его пальцем на спусковой крючок. Валка с криком бросилась к нам.
Но ни она, ни Корво не успели мне помешать.
Рельсотрон взвизгнул. Грохнул выстрел. Вольфрамовая пуля вдребезги разнесла голографическую панель; осколки разлетелись, как шрапнель. Офицеры оттащили от меня Дюрана, принялись звать врача.
– Я цел, – сказал я, отпуская Дюрана.
Тот выронил пистолет и, шатаясь, повалился прямо в руки двух младших офицеров. Он был ошарашен, его трясло. Я провел ладонью по груди, на которой не осталось ни следа, и позволил моему новому зрению отступить. Существовало множество альтернативных реальностей, в которых Дюран не стрелял. Множество Адрианов, в которых не стреляли. Мое сознание вместе со зрением распределилось по этим бесконечным параллелям, и в тот момент, когда сквозь меня прошла пуля, я поменял одну из них на другую.
И остался невредим.
– Теперь верите? – холодно спросил я, шагая вперед и выстукивая тростью по полу. – Или у кого-то остались сомнения?
Ошарашены были все, кроме Лориана. Маленький человечек ощупывал разбитую панель, убеждаясь, что она настоящая.
– Тебя в самом деле нельзя убить, – выдохнула Корво.
– Можно, – ответил я. – Но не так легко, как вас.
Чтобы пользоваться этой способностью, требовалось огромное усилие воли.
Думаю, сознание – это механизм, который мы, люди, развили для того, чтобы сортировать нити времени. Мы делаем это неосознанно, и большинству из нас этого достаточно. Я почти не отличаюсь от других – просто я научился слушать.
Видеть.
Дюран по-прежнему стоял разинув рот.
– Теперь вы мне верите? – повторил я.
Он молча кивнул.
– Хорошо, – сказал я, оглядываясь на остальных. – Тогда этот вопрос улажен. Немедленно приготовиться к вылету на Беренику.
Опираясь на трость, я прошел мимо Дюрана и проковылял к занимавшему всю стену переднему экрану, мимикрирующему под окно. На нем виднелся красно-рыжий диск Анитьи. Я едва мог различить на горизонте одинокую гору, коричневую и покрытую зубцами. Других гор было не видать.
– Дораяика знает о Беренике. Нападение на Монмару должно было заставить нас отступить и перегруппироваться у Береники. Дораяика ждет, пока плод созреет. Скомандовав отступление, Оберлин с легионами сплясали под его дудку.
– Милорд, откуда вы все это знаете? – спросил Коскинен.
– Я это видел, – ответил я, не сводя глаз с вершины.
Младшие офицеры принялись шептаться. Я услышал слово «Полусмертный» и вспомнил Каракса, сэра Фридриха и собственный герб-трезубец на фоне имперского солнца. Передо мной мелькнуло еще одно будущее, в котором я восседал на Соларианском престоле с белым камнем на лбу – тем самым кусочком скорлупы, который я до сих пор носил на шее. Я даже видел на стене его слабое отражение.
Столько возможных будущих.
Столько сомнений.
Небеса над Дейрой сверкали от вспышек субсветовых двигателей. За два года пребывания на Беренике я уже привык машинально поднимать голову и смотреть, как над окружающими меня с двух сторон серыми стеклянными башнями и хмурыми каменными стенами города-каньона, над скальными уступами на западе и гладкой сталью Ураганной стены на востоке проводит учения наша флотилия.
Это было все равно что смотреть на ожившие созвездия. Корабли находились так высоко, что даже могучие дредноуты казались застывшими на небосклоне звездочками или медленно бредущими по орбите планетами.
– Сколько раз это видел, а все равно глаз оторвать не могу, – сказал за моей спиной Паллино.
Я оглянулся на старого хилиарха, одного из двух еще оставшихся со мной мирмидонцев с Эмеша. Остальные телохранители держались на почтительном расстоянии. Пока я остановился у ограждения, они внимательно смотрели вперед.
– Если подумать, раньше на Зигане в небе всегда было столько кораблей, что звезды не разглядеть. Да и не скучал ты по ним. Что изменилось? – спросил я, опираясь на тросточку, с которой не расставался с Анитьи. – Ты знаешь, что древние верили, что ночь – это занавес? А звезды – дырки, сквозь которые видно день?
– Никогда такого не слышал, Адр, – ответил Паллино.
Повисло неловкое молчание. Он хотел, чтобы я продолжил путь. Опаздывать было нельзя.
– Здоровенный занавес, – добавил он, с прищуром глядя голубыми глазами в темноту. – Многовато Тьмы.
– Главное – свет, – спокойно ответил я. – Где свет – там наши пушки.
Резко вдохнув и собравшись с мыслями, я повернулся и пошел по дороге, ведущей от наших апартаментов в нижней части города, где над каналом располагались также дворец губернатора и высокие пентхаусы богачей, к промышленным и торговым кварталам, укрывшимся в тени Ураганной стены.
Изначально, когда люди только начали расселяться в Пространстве Наугольника, Береника была горнодобывающей колонией. Несмотря на трехтысячелетнюю историю, она так и не достигла того расцвета, как Маринус или Монмара. В низких широтах, где территорией не завладели соленые, полные водорослей моря, по-прежнему занимались добычей полезных ископаемых. На галактической арене эта планета, до завоевания Маринуса бывшая своего рода береговым плацдармом Империи, теперь играла лишь роль поста снабжения. Помимо солдат и служащих легиона, разместившихся на орбите, здесь проживало меньше десяти миллионов человек, и почти все они, за исключением нескольких сот отважных шахтеров в обдуваемых всеми ветрами поселениях, прятались за Ураганной стеной Дейры.
С экспресс-лифта открывался прекрасный вид на город, на тонкие башни, глубоко уходящие в бездну. Город был построен в Valles Merguli, Долине Нырков – расселине в пять миль глубиной и протяженностью в несколько сот.
– Где только люди не селятся, черт их возьми, – заметил Паллино.
– Прячутся от бурь, – ответил я.
Поверхность Береники была почти идеально плоской, и геострафические ветры, зарождающиеся во влажных тропиках экваториальных областей, превращались в ураганы в десять раз ужаснее, чем те, что наши предки знали на Земле. Строить здесь орбитальные лифты было невозможно – слишком высок риск обрыва тросов или даже падения самих башен. Все сообщение с орбитой совершалось с помощью огромного космодрома, занимавшего равнину над наветренной стороной долины. Десятки миль мощеной прерии, протянувшиеся почти до самого горизонта.
Город Дейра был многоступенчатым, хотя из лифта этого не было видно. Нижние кварталы разместились на уступах, покрывавших обе стороны долины, и были связаны между собой множеством мостов. Над ними возвышались башни. Еще выше, с наветренной стороны, была короткая внутренняя стена, отделявшая уступы от плоских бедных районов, пристроившихся к Ураганной стене, которая защищала и эти верхние кварталы, и всю долину от жестоких ветров Береники.
Ураганная стена.
Она служила щитом от самих небес, преградой высотой почти в милю и в треть мили толщиной. Целые ее сегменты были собраны на орбитальных фабриках за пределами системы и привезены сюда через всю Галактику, что стоило консорциуму «Вонг-Хоппер», основавшему на планете первое поселение, немалых денег.
Стена по праву могла бы стать одним из ста чудес Вселенной, если бы не находилась на планете, служившей всего-навсего караван-сараем и заправочной станцией на пути к норманскому фронтиру. Когда мы впервые спустились с «Тамерлана», я принял стену за природное творение. Она была такой внушительной, что никак не походила на творение рук человеческих. Высокая, широкая, опоясывающая многомильный каньон. Дальний край Valles Merguli был непримечателен: непроходимые камни, провалы и поросшие мелкими кустарниками болота.
– Знаю, что от бурь. Но разве нельзя было выбрать другую планету? – бросил Паллино, позабыв об этикете и десятке приглядывающих за нами телохранителей.
Я пожал плечами и забарабанил пальцами по серебряному набалдашнику трости.
– Зато здесь воздух чистый. Это редкость.
Штаб-квартира легиона разместилась в навесной башне на Ураганной стене, в многоэтажной пристройке со стороны космодрома. Сквозь нетипичные для людских построек горизонтальные окна я мог видеть раскинувшуюся за городом плоскую равнину, взлетно-посадочные площадки и полосы, укрепленные железобетонные горки ангаров и защищенные пусковые шахты, где ожидали запуска ракеты.
– Они скоро появятся, – раздался за спиной знакомый хриплый голос. – На пути сюда мы потеряли один сопровождающий корабль. Надеюсь, ребята хотя бы успели уничтожить бортовой компьютер, прежде чем он попал в лапы сьельсинов, иначе враг узнает, какие силы здесь собраны.
– Они и так знают, – ответил я, поворачиваясь от окна к человеку во главе стола заседаний.
Тит Хауптманн почти не изменился: та же седая львиная грива, те же бакенбарды, закрученные усы и кустистые брови, плотоядная улыбка, черная форма с цепочками и серебряной оторочкой. Как император среди придворных, Хауптманн сидел во главе овального стола в окружении капитанов и советников.
– Садитесь, лорд Марло, – сказал первый стратиг, нахмурившись.
– Дораяика все это спланировало, – объявил я, постукивая тростью по полу. – Оно следило за передвижением наших войск уже много лет. Анализировало логистику, атаковало караваны с продовольствием, осваивало захваченные технологии, щиты и так далее. Оно предугадало, куда мы отступим. Само загнало вас сюда.
– Марло, вы забыли о дисциплине? Я сказал «садитесь».
– Нет, сэр, – ответил я и взял паузу, чтобы мой ответ показался двусмысленным.
Усаживаясь напротив первого стратига, я добавил:
– Просто у меня такой характер.
– Ваш характер, сэр рыцарь, – хмыкнул Хауптманн, – не освобождает вас от необходимости соблюдать этикет и протокол.
– Сэр, вы, безусловно, правы, – сказал я.
Герцог андернахский уже давно перестал внушать мне страх, но я все же сел, поджав губы и покосившись на Отавию Корво, которая сидела не шелохнувшись по правую руку от меня.
Хауптманн заерзал и окинул взглядом полсотни офицеров и голограмм за столом:
– В лучшем случае у нас несколько недель, чтобы выстроить оборону. Верить пророчествам лорда Марло или нет, но флотилия, атаковавшая Маринус, действительно преследует нас вместо того, чтобы разорять планету.
– Этого достаточно, чтобы подтвердить правоту лорда Марло, – заметил другой знакомый голос, раздавшийся справа от стратига.
В отличие от Хауптманна, Бассандер Лин, казалось, состарился лет на тысячу с тех пор, как мы расстались у Воргоссоса. По лицу этого не было заметно, а вот осанка неуловимо изменилась, как будто тяжкий груз давил на его дух, а не на плечи. Мне стало отчасти жаль его. Он выглядел примерно так же – высокие скулы, медная кожа, непроницаемое лицо, черные волосы и прищуренные глаза. В волосах поблескивала седина, но внешне он оставался тем же молодым офицером. Он постарел внутренне.
– Такая поспешность нетипична для сьельсинов, – продолжил он. – Лорд стратиг, если враг уже преследует вас, это значит… – голос Лина дрогнул под весом его слов, – что они атаковали Маринус лишь для того, чтобы пополнить запасы продовольствия перед отправкой сюда.
Взгляд Лина метнулся ко мне, челюсти сжались. Капитан был с нами на «Демиурге» и видел, как я умер. Это изменило его – или, по крайней мере, его отношение ко мне. Ушли враждебность, надменность и напряженность. Мы больше не были соперниками. Вместо этого в нем укоренился благоговейный трепет, лишивший Лина былого огня. С тех пор как мы высадились на Беренике, он не искал встречи со мной, не пытался даже заговорить, лишь наблюдал за мной, как за привидением.
– Они – молот, – мрачно сказал я, – а мы – раскаленное железо.
– Что-что? – переспросила женщина-капитан с серым лицом и короткими темными волосами, чем-то похожая на покойную Райне Смайт.
Вместо того чтобы объяснять ассамблее примитивное искусство ковки, я продолжил развивать свою мысль:
– Сюда движется еще одна флотилия. Может, они уже здесь… или поблизости. Ждут. Преследователи атакуют нас, чтобы отвлечь. Господа, Маринус был наживкой. Подозреваю, что окончательной целью являетесь вы.
– Объясните, – сказал Хауптманн.
– Лорд Хауптманн, вы несколько десятков лет гоняли здесь сьельсинов. – Я вытянул руку ладонью вверх. – Если Дораяика изучало наши маневры, то вас оно знает прекрасно. Я готов побиться об заклад, что весь этот спектакль затеян ради того, чтобы изловить вас.
– Почему вы так уверены? – спросил Хауптманн, и его непроницаемое лицо побледнело.
Я не мог прямо сказать, что у меня было видение. В лучшем случае меня сочли бы шарлатаном, в худшем – метящим на трон самозванцем. Перед моими глазами словно крутился медальон Каракса. Он упал на стол исцарапанной стороной вниз. Я встрепенулся, прогоняя иллюзию.
– Ему небось приснилось, – произнесла серолицая дама, спровоцировав нервные смешки и улыбки у окружающих.
Меня одновременно удивило и обеспокоило, что смеялась в лучшем случае половина офицеров. Не иначе, пока я отсутствовал на Форуме, запись и легенда о моей дуэли с Иршаном успели добраться до фронта.
– Маринус – не случайная цель, – не смутившись, продолжил я. – Он был нашей столицей в Вуали. Его выбрали неспроста. Намеренно. Наши противники – та же скианда, что напала на Гермонассу. У них все просчитано. Это не простой набег, с какими мы имели дело уже несколько столетий. Гермонасса была сердцем Империи, в тысячах световых лет от фронта.
Стержневая планета Гермонасса не первой подверглась нападению. Во время всего похода сьельсинов случались и другие атаки. Сейчас мне кажется, что и Цай-Шэнь была делом рук Сириани Дораяики. Давным-давно планета Цай-Шэнь была ключевым источников урана для легионов и консорциума. Было ли нападение на нее спланировано? Могло Дораяика или другой сьельсин вроде шиому найти информацию о планете в навигационном компьютере какого-нибудь захваченного судна?
– Атака на Маринус должна была стать сигналом, – сказал я. – Они знали – непонятно, каким образом, – что вы отступите сюда. Флотилия, напавшая на Маринус, приближается, и скоро челюсти сомкнутся.
Другой офицер, хитрого вида легат в черно-серебряной форме, чей белый берет лежал перед ним на столе, согласно кивал. Я не сразу обратил внимание на эмблему со скрещенными мечами на его лацкане. Эмблему «437» легиона Центавра. Легиона Райне Смайт.
– Не мне судить, что за видения являются сэру Адриану, но он говорит здраво. Зачем иначе им бросать Маринус и позволять ему восстановиться?
– Леонид, вас там не было. – Тит Хауптманн сложил руки, демонстрируя литые наручи с вычурным орнаментом. – Маринус не восстановится. Планета разорена. Бледные бросили ее, потому что там больше нечем было поживиться.
– Лорд стратиг, для сьельсинов нетипична такая трата ресурсов, – подала голос схоласт, сидевшая через несколько стульев от Хауптманна. – Первая осада Крессгарда длилась несколько лет. Когда прибыл Кассиан Пауэрс, сьельсины все еще выкуривали людей из горных пещер.
– Советник, о какой трате ресурсов может идти речь, когда на Маринусе ничего не осталось?! – воскликнул Хауптманн. – Вы видели записи.
Я вспомнил сожженные города и гладкие, словно превратившиеся в стекло, равнины. Черный кратер, будто фингал под глазом планеты Рустам. Я не сомневался, что участь Маринуса была еще хуже.
– Сколько времени обычно тратят сьельсины, чтобы разграбить планету? – спросила капитан Корво.
Схоласт закрыла глаза, перебирая в голове воспоминания в поисках нужного ответа.
– В тех случаях, когда мы не могли оказать эффективного сопротивления? От трех до восьми лет.
– Нападение на Маринус длилось три дня, – вставил легат Леонид Бартош.
– При всем уважении, стратиг, маловероятно, что сьельсины могли полностью разграбить планету с такой мощной инфраструктурой, как Маринус, всего за три дня, – развела руками схоласт; бронзовые бляхи на ее зеленой форме заблестели.
– И они отступили первыми? – спросил я, уже зная ответ.
Лицо Тита Хауптманна помрачнело, подтверждая мою догадку. Отследить перемещение кораблей в варпе было практически невозможно. Достаточно было лишь остановиться и поменять траекторию, чтобы создать искажение, благодаря которому ничтожное тепло, выделяемое двигателем корабля, стало незаметно даже вооруженному глазу. Нападавшие вовсе не сбежали с Маринуса. Они разыграли стратегическое отступление, чтобы вынудить людей собрать флотилию у Береники. Подожгли Маринус, а мы слетелись на огонь, словно мотыльки.
– Если это правда, – заметила серолицая женщина, – то мы уже должны были засечь их приближение.
Корво поджала губы и сказала:
– Зависит от того, насколько они далеко и как долго там находятся.
Она была права, но мне вдруг представились пауки в паутинах. Я вообразил, как сьельсинские корабли веками стоят в засаде, как бледные ксенобиты глодают кости в темных тоннелях в ожидании грядущего пиршества.
– То есть вы утверждаете, что некая вторая флотилия уже несколько лет, больше десяти, ждет в засаде где-то за гелиопаузой Береники?
– За пределами охвата ваших радаров, – уточнила Корво. – С расстояния их корабли спокойно сойдут за скопление астероидов.
Приняв слова Корво, как эстафетную палочку, Хауптманн обратился ко мне:
– Лорд Марло, а эти ваши видения, случаем, не подбросили вам полезной информации? Например, координат этой тайной флотилии? Данных об их вооружении? Численности?
В тоне первого стратига звучало такое безразличие, что я не понял, всерьез он или издевается.
– Простите, – ответил я, чувствуя, что все собравшиеся капитаны устремили взгляды на меня. – У меня не бывает видений. Я лишь строю догадки относительно стратегии.
– Стратегии…
Густые усы Хауптманна опустились, львиное лицо наполнилось разочарованием. Он напомнил мне покойного сэра Вильгельма Кроссфлейна.
– Вы уж извините, но не в моих правилах руководствоваться догадками, – сказал он.
– Как бы то ни было, это единственное, что я могу предложить.
Если бы я откровенно рассказал об Анитье и Тихом, мне бы точно не поверили. Я раздумывал о том, не дать ли капитанам знак, не устроить ли представление, как для сомневающегося Дюрана. Но устроить его здесь означало открыться Империи, отдать себя под расследование или даже под опыты. Вряд ли инквизиция стала бы со мной церемониться. Одного раза было достаточно.
– Милорд, позвольте? – произнес Бассандер Лин, кладя руку в наруче на черную стеклянную столешницу.
Хауптманн жестом дал младшему по званию добро, и тот продолжил:
– Пусть предложение лорда Марло и основано на догадках, звучит оно разумно. Нужно вызвать подкрепление. Также не подлежит сомнению то, что это Дораяика овладело премудростями стратегии во много раз лучше, чем другие сьельсинские вожди. Это его знамя мы видели на Маринусе.
Я молча дивился Бассандеру. Узнать, что он больше не проявляет ко мне враждебности, – это одно, но получить от него прямую поддержку? Это совсем другое.
– Случались ли в последние несколько лет потери кораблей, покидавших эту систему? Среди добывающих конвоев или орбитальных патрулей? – спросил другой капитан.
Все посмотрели на коменданта системы, тонкую как тростинка, вечно хмурую пожилую даму по фамилии Бэнкрофт. До этого она не брала слова. Возможно, стеснялась присутствия семерых легатов и стратига Имперских легионов, да еще и не просто какого-то, а первого стратига всех легионов Центавра, человека, отвечавшего только перед Имперским советом и самим императором. Рядом с такими заслуженными людьми она, глава штаба Сил орбитальной обороны Береники, была все равно что деревенский староста перед правителем планеты.
– Мне об этом ничего не известно… – ответила она, ерзая на стуле. – То есть ничего выходящего за обычные рамки. Пара случаев утечки топлива за последние десять лет. Но ничего, что требовало бы… особого внимания.
– Особого внимания? – Хауптманн прищурился. – Безусловно, об этих происшествиях были составлены подробные отчеты?
– Я… я… – Бэнкрофт запиналась, пытаясь дать внятный ответ. – Ну да, я…
– Немедленно предоставьте нам эти отчеты, комендант. Благодарю вас, – щелкнул пальцами Хауптманн, отсылая старшего офицера всей звездной системы, как простого слугу.
Она ушла. Хауптманн проводил ее взглядом и осмотрел оставшихся. Его глаза сверкали, как огнива.
– Похоже, от ясновидения сэра Адриана все-таки есть прок.
Слова стратига были встречены гулким смехом.
Бассандер Лин не смеялся.
– Пустая трата времени, – заявила Отавия, когда мы остались наедине с Паллино и телохранителями.
Мы ждали на платформе трамвая, который должен был отвезти нас через промышленный район обратно в Долину Нырков, Valles Merguli.
– Ума не приложу, как Империя вообще умудряется реагировать на угрозы, не говоря уже о том, чтобы кого-то завоевывать. А ты знаешь? – спросила Корво.
Я лишь фыркнул в знак согласия. Меня тошнило от заседаний с детства. Я все чаще подмечал, что начинаю разделять мнение отца: палатинам было проще самостоятельно управлять своими владениями, чем надеяться на имперское правительство. Феодалы были сами по себе, и каждый из них по отдельности отвечал за своих подчиненных и свои территории. Один человек – лучше аппарата. Я благодарил судьбу за то, что у нас не республика, где правом голоса и властью обладало бы слишком много конкурирующих группировок, притеснявших друг друга вплоть до кровавых стычек на улицах. Со сьельсинами ничего не хотели делать, дожидаясь, пока они скинут с небес башни Вечного Города. Или пока не разгорится гражданская война, которая вкупе с осторожным манипулированием умами вновь сделает нас полноценной империей.
– Все благодаря солдатам, – ответил Паллино.
– Эти солдаты только что три часа ходили вокруг да около, постоянно возвращаясь к тому, с чего начали, – парировала Корво.
– Это не солдаты, а офицеры, – возразил Паллино. – Люди другого сорта.
Я смотрел, как вершины самых высоких башен нижнего района поднимаются над краем каньона. Крыши были украшены яркими садами с раскачивающимися на ветру деревьями. Наверху в сером небе по-прежнему мелькали термоядерные огоньки, указывая местоположение могучей армады. Корабли меняли траектории, позволяя друг другу пройти.
– Паллино, поосторожнее в выражениях. Ты теперь сам хилиарх.
– И солдат до мозга костей. Но капитаны? Все эти ребята как сыр в масле катаются, кто с рождения, а кто по чьей-то милости.
Он умолк, и я, не оборачиваясь, почувствовал, что он качает головой.
– Другой, мать его, сорт, – сказал он. – Да, решения принимают они, но сражаемся и умираем – мы. Мы завоевываем победы. А что взамен? Морозилка.
– Ты сегодня на редкость пессимистичен, – заметила Корво.
– Я всегда пессимистичен перед сражением, – ответил Паллино. – Элара на «Тамерлане», а мне перед сражением всегда нужна женская ласка. Но я ее ни на кого не променяю.
– По крайней мере, Хауптманн распорядился вызвать подкрепление, – начал я.
– Марло!
Знакомый голос заставил меня обернуться. С другого конца платформы, за редкими группками солдат и служащих, ожидавших трамвая под стеклянно-железным куполом, к нам спешил Бассандер Лин. Его черная офицерская шинель свисала с плеч, словно плащ. Я закинул свой плащ за спину и сунул трость под мышку.
– Лин, – произнес я, когда он приблизился на расстояние десяти шагов.
Вместо огненной черты между нами протянулось нечто иное. Не враждебность, а ее неловкая и стерильная тень. Напомаженные волосы Бассандера растрепались, длинные пряди свисали на гладко выбритые щеки. Видимо, он бежал.
– Помнишь Паллино и капитана Корво? – спросил я.
– Здравствуйте, – сдержанно поклонился мандари и подошел ко мне, щуря глаза так, что я на миг испугался, не ударит ли он меня. Впрочем, для этого, кажется, не было причин.
Вместо этого он протянул мне руку. Не так, как на «Скьявоне», когда мы отправлялись докладывать императору и Совету. Не так, как паломник, жаждущий прикоснуться к платью святого, а по-плебейски, как мужчина мужчине. Я заметил слабый бледный шрам, как браслет показавшийся из-под рукава в том месте, где кисть была заново пришита к запястью.
Я крепко пожал протянутую ладонь.
– Правду говорят, что вы без оружия отбили высшую материю? – спросил Лин, косясь на мою правую руку, которую только что пожал, и на левую, в перчатке.
Так вот оно что? Он пришел, чтобы увидеть еще одно чудо?
Закрыв глаза, я отошел на шаг.
– В моей левой руке адамантовые кости. Помните, Сагара наградил меня ими за спасение своей жизни?
– Успел забыть, – кивнул Лин и спросил: – Кто это подстроил?
«Императрица, – хотелось ответить мне. – И военный министр».
Но новости о гибели Бурбона настигли нас еще на Колхиде, и мне лучше было держать язык за зубами. Ради себя и Бандита.
– Не знаю, – ответил я. – Но кажется, за это недоразумение меня наградили ссылкой на фронт.
Я перевел взгляд на Отавию и Паллино и заметил плавно приближающийся по магнитному рельсу трамвай.
– Что, по-вашему, предпримет Хауптманн?
– Если в отчетах Бэнкрофт обнаружится что-нибудь подозрительное… он разделит флотилию, – прямо ответил Лин. – Если сьельсины хотят застигнуть нас врасплох, мы должны попытаться сделать то же самое. Он оставит на орбите символическое число кораблей, а основные силы уведет за пределы системы, чтобы устроить сьельсинам западню.
– Знаете, – сказал я, когда трамвай тихо остановился перед нами, – я бы сделал то же самое.
Лин поспешно отошел назад, позволяя пройти моим телохранителям.
– Марло, я рад, что вы здесь.
– А я рад, что вы здесь, Лин, – ответил я и сдержанно отдал честь.
Ночь была безлунной, только звезды сияли, как двигатели звездолетов, не далекие, а ужасно близкие, вдавленные в крышу мира. Некоторые из них на самом деле были кораблями. Эсминцами и фрегатами, стремительными перехватчиками, курьерскими судами, шаттлами, лихтерами, управляемыми дистанционно беспилотниками, крейсерами, линкорами и дредноутами. Во главе флота стоял супердредноут «Зиглинда», настолько огромный, что в небе над Дейрой можно было различить его силуэт.
Я зарисовывал их белым мелком на черной бумаге альбома, поместив огни над темным парапетом Ураганной стены. Они сияли бледным золотом. На соседней странице я нарисовал самый величественный из всех громадных мостов, пересекавших долину, а также прижавшиеся к нему с боков и снизу дома и магазины, похожие на орудийные башни перевернутого замка.
Корабли летели.
Улетали прочь.
Отчеты Бэнкрофт подтвердили мои опасения.
За последние десять лет в системе пропали только два корабля – гораздо меньше средних потерь среди грузовых и тому подобных судов. Такие корабли веками летали без ремонта; их хозяева экономили, ограничиваясь завариванием швов и заплатками. Рано или поздно эти корабли ждала печальная участь. Энтропия могла подождать, но не вечно.
Но чтобы за столь долгий срок было потеряно всего два корабля, да еще и в миллионе миль друг от друга? Видимой связи между инцидентами не было, но мы не могли просто проигнорировать это. Разведчики не нашли в указанных точках следов врага, но это тоже было неудивительно. Легко можно было представить, что кочевой флот сьельсинов вышел из варпа в облаке Оорта, замаскировался под астероиды, отключил все двигатели и просто дрейфовал по орбите вокруг солнца, ожидая приказа и нужного момента.
– «Зиглинда» с основным флотом выйдет за пределы системы и эклиптики на три десятых светового года и будет дожидаться подкреплений, – распорядился первый стратиг Хауптманн, стоявший «во главе» круглого стола.
Между нами на голографическом дисплее демонстрировался план стратегического отступления.
– Сам я останусь здесь и буду руководить планетарной обороной со станции «Онду». Легат Корран… – обратился он к суровой женщине с почти джаддианским цветом кожи, которая, кажется, была удивлена услышать свое имя. – Командование «Зиглиндой» и флотом переходит к вам. Бартош, а вы с Четыреста тридцать седьмым и отрядом лорда Марло возьмете на себя командование наземными силами. Марло будет вашим лейтенантом.
«Бартош», – подумал я, глядя на лисью мордочку сэра Леонида.
При Райне Смайт он был коммандером в Четыреста тридцать седьмом. Значит, Бассандер Лин тоже будет рядом. Я присмотрелся к голограмме, отметил положение станции «Онду» на орбите над Дейрой. Гигантский цилиндр, окруженный шпилями и массивными отсеками, к которым пристыковалось более десятка легких эсминцев флота орбитальной обороны. Вокруг станции собрались кинжальные суда Хауптманна, несколько десятков кораблей, меньшие из которых были длиной менее мили, в то время как титаническая «Зиглинда» достигала почти сорока миль.
– Зачем уводить «Зиглинду»? – поинтересовался один капитан.
– Потому что ее отсутствие они сразу заметят, – ответил Хауптманн. – Если этот вождь Бледных так проницателен, как утверждает лорд Марло, он решит, что я жертвую Беренику и всю Вуаль. Возможно, переоценит собственные силы, особенно если в его распоряжении действительно есть вторая флотилия. Он подумает, что сцапал нас, дамы и господа. Но на самом деле мы сцапаем его.
– Они наверняка сосредоточат атаку на городе, – откашлявшись, сказала комендант Бэнкрофт. – Догадаются, что руководство обороной ведется отсюда. – Она встала и подошла к первому стратигу. – Мы ожидаем, что высадка десанта произойдет на космодроме у Ураганной стены, которая станет их основной целью.
На дисплее появилась схема Ураганной стены и расположившейся за ней, у ее подножия, Дейры. Полосы и площадки космодрома были почти идеально ровными, за исключением тех мест, где стояли ангары и разверзлись круглые пасти пусковых шахт.
Отавия не сдержалась.
– А почему им не напасть на город с другой стороны? Приземлиться на другом конце каньона или сразу в самой Дейре? – спросила она, складывая руки на груди.
– Там они тоже высадятся, – согласилась Бэнкрофт, – но Ураганная стена точно будет их главной целью. Под ней расположены бункеры, в которых укроются жители.
– Эвакуация жителей начнется завтра утром, – пояснил один из младших офицеров Сил орбитальной обороны, СОО. – Консорциум уже отослал своих людей во внешние шахтерские лагеря.
– По ним сьельсины тоже ударят, – мрачно заметил Бассандер.
– Может быть, – ответил Хауптманн, – но не факт, что по всем. В любом случае чем меньше ртов нам придется кормить здесь в случае продолжительной осады, тем лучше.
– В бункерах и подземной секции космодрома достаточно места, чтобы разместить всех жителей города, – продолжил младший офицер СОО. – Они будут защищены от орбитальной бомбардировки.
– Собираетесь пожертвовать городом? – спросил я, сдвигаясь на край моего стула, стоявшего прямо напротив Хауптманна.
– Если это позволит спасти людей – то да, – потупила взгляд комендант, возможно опасаясь, что я начну ее распекать, как ранее Хауптманн.
– Мудрое решение.
Я испытывал все больше симпатии к Бэнкрофт.
– Город в любом случае сложнее защищать, чем стену, – добавила схоласт Хауптманна.
– Сьельсины все равно могут попытаться в нем высадиться, – указал я на голограмму. – Особенно если будет ураган. Со стороны города и даже со стороны каньона ветер будет гораздо слабее…
– Дальний конец каньона не подходит для посадки, милорд, – ответил третий младший офицер СОО. – А для высадки десанта еще хуже. Болота…
– Сэр Адриан рассуждает здраво. – Хауптманн пресек нарождающийся беспорядок с твердым изяществом, которому позавидовал бы даже мой отец, повысив голос лишь на полтона, достаточно, чтобы напомнить сидящим спорщикам, что он здесь главный. – Если высадка случится, то с внутренней стороны Ураганной стены. Тор Жанна, сколько «Джавелинов-девять» у нас в трюме?
– На «Зиглинде»? Восемьдесят семь, сэр, – ответила схоласт. – И в общей сложности около трехсот на других кораблях.
– Триста… – Хауптманн задумался, что делать с ракетами «Джавелин», и его усы хмуро опустились. – Установите батареи на бастионах по границе долины. По необходимости также разверните плазменные гаубицы.
План был мудрым. Внутренняя стена располагалась почти ровно посередине между Ураганной стеной и дальним концом Долины Нырков. Она в равной степени господствовала над долиной вплоть до ее дальнего конца и над промышленными кварталами от бастионов до фантастической Ураганной стены. Ее парапеты были достаточно высоки, чтобы не находиться в тени окружающих шпилей и фабричных труб. По меркам Империи Дейра была молодым городом, еще не отметившим трехтысячелетний юбилей, но строили ее по канонам прежней эпохи. Стены и башни были по-античному циклопическими и величественными, столь могучими, что люди на их фоне казались бы жалкими букашками, если не знать, что все эти чудесные постройки – творение человеческих рук. Облака обычно собирались с внешней стороны Ураганной стены, опускаясь вниз в сером тумане или поднимаясь вверх, где их резали на ленты серебристые и острые как кинжалы зубцы стенной короны.
В последующие недели мы с Корво и Аристидом объехали весь город. Маленький коммандер живо придумывал планы защиты города и охотно ими делился.
К чести Бэнкрофт и генерал-губернатора, эвакуация населения была проведена блестяще. Я никогда не видел такого порядка. Местные префекты и солдаты Сил орбитальной обороны вывозили один квартал за другим, денно и нощно переселяя людей в бункеры под Ураганной стеной и промышленным районом. Доступ туда осуществлялся через массивные сейфовые двери и тоннели в насыпи со стороны долины. Не прошло и двух недель, как город опустел. Остались лишь немногочисленные разнорабочие и префекты, устанавливавшие на дорогах и мостах баррикады, и водители бронированных грунтомобилей, необходимых там, где темные здания стояли слишком близко друг к другу.
По нашим расчетам, до прибытия сьельсинов оставались считаные недели. Тишина над Дейрой густела, как соус, как туман, обволакивавший космодром каждый раз, когда я выбирался наружу по трамвайным тоннелям и подземным магистралям, которые пронизывали землю под посадочными площадками. Я выходил на асфальт и разглядывал уходящие вдаль мили прерии, видя вдалеке серые громады атомных станций, питавших город энергией. Они были далеко и не несли городу угрозы. Оглядываясь на белые тени под Ураганной стеной, я видел и другие громады.
У стены выстроились колоссы на огромных ногах, кто на двух, кто на четырех, а кто на шести.
Некоторые напоминали людей, если бы люди могли быть сто футов ростом. Другие походили на жуков-переростков или бесцеремонных приземистых бульдогов размером с дворец какого-нибудь лорда. Это были мобильные казармы, подвижные артиллерийские единицы. Если бы сьельсины решили напасть на Ураганную стену с космодрома, то эти стальные гиганты встретили бы их.
Нас защищало могучее воинство!
Я молился, чтобы этого оказалось достаточно.
– Хауптманн загоняет нас в траншеи, – сказал я, имея в виду сам город. – Он уверен, что первый налет будет с целью устрашения. На улицы выпустят берсеркеров.
Я перевел взгляд с Корво на Аристида, на Варро, Валку и Дюрана. Бандит и Паллино сидели в углу среди других хилиархов, внимательно и настороженно следя за происходящим. Нам не в первый и, я надеялся, не в последний раз приходилось собираться перед битвой. Я приказал вывести из фуги всех солдат на «Тамерлане», и к нам присоединились Удакс и Барда, уже введенные в курс дела.
Ирчтани соблюдали торжественное молчание, слушая меня, склонив головы, как внимательные во́роны. Присутствовал и принц Александр, сменивший белый царственный мундир на форму легионера без отличительных знаков, – впрочем, ему, с его рыжими волосами, другие отличительные знаки были и не нужны.
– Я хочу, чтобы все наши солдаты, за исключением Шестой когорты, расположились со мной в городе, – продолжил я. – Командование беру на себя. Отавия, вы возьмете корабль и поможете эскадре Хауптманна, защищающей на орбите станцию «Онду» и подходы к городу.
– Без вас? – скривилась Отавия.
– От меня в космическом бою толку мало, – ответил я. – Останусь в городе.
Капитан все сильнее хмурилась.
– Не нравится мне, что вы в последнее время с таким рвением бросаетесь в самое пекло. Это безрассудно. Вам следовало бы оставаться в командном центре с Бартошем.
– Безрассудно? – повторил я, с раздражением отвергая весьма здравый совет Корво. – Я не могу бросить солдат. К тому же в командном центре будет Аристид. В вопросах стратегии лучше его никто не разбирается.
– Лорд Марло предпочитает тактику, – примирительно, с улыбкой, вставил Лориан, но его лицо под жидкими белесыми волосами сразу помрачнело. – Вы… говорили обо мне с Бартошем и Хауптманном?
– В каком смысле – о вас? – Я прекратил мерить шагами конференц-зал космопорта, отвлекшись на караван колесниц, двигавшийся от дальних ангаров к шеренге колоссов у стены. – А! – Я совсем забыл. – Я сказал Бартошу, что пришлю к нему коммандера, чтобы координировать наземную оборону. Если он или Хауптманн будут доставлять вам неудобства, напомните о своем звании и просто выполняйте свою работу.
«Демоны наверху и внизу», – подумал я.
Если Хауптманн считал недисциплинированным меня, то страшно было представить, что он мог подумать об Аристиде, вдобавок интусе.
– Они не будут мешать тебе работать, и даже дураку быстро станет ясно, насколько ты хорош.
Из угла ирчтани донеслось карканье.
– А нам куда, Человек-Дьявол? – спросил китуун Барда.
Ирчтани только вышли из фуги, и их присутствие, их просторные форменные куртки, их согнутые по бокам когти лишний раз напоминали мне о том, как давно я последний раз видел их. Когда пришел их черед отдыхать на Фессе – одних, без сопровождения людей, – я копался в архиве Гавриила. Удакса и китууна Барду я последний раз видел еще на Форуме, до Селены, до ножа-ракеты, до Браанока и Бурбона, до Филиппа, Рикарда и Иршана, до Колхиды, Гибсона и Горизонта. До Анитьи и Тихого. Ирчтани казались пережитками другого мира, знакомыми другого Адриана.
Я встряхнулся:
– Первый стратиг установил вдоль внутренней городской стены противовоздушные орудия. – Я взял паузу, не зная, как лучше сформулировать свои мысли. – Китуун, там будет самое пекло, но эти орудия и ракеты – оплот обороны. Там от вас будет больше всего пользы, но сьельсины непременно атакуют их.
– Пускай попробуют, bashanda, – заявил Удакс, ударяя кулаком в ладонь. – Мы боевые ирчтани! Мы с тобой победили железного монстра! Мы всех победим!
Я надеялся, что ксенобит не преувеличивает свои возможности. Что бы ни случилось, нам предстояло оказаться в самой гуще сражения.
– Почти все легионеры Хауптманна остаются в космосе, – сказал я.
Хауптманн планировал орбитальное сражение, хотел захватить или уничтожить корабли сьельсинов, и для этого ему требовалось как можно больше бойцов. Менее опытный командир мог бы счесть наземную операцию оскорблением, но мне опыта хватало. Мы были не арьергардом, а ключевым элементом обороны. Возможно, наиважнейшим.
– Раз он так гонится за славой, пусть получает. Одним победным штандартом в его коллекции больше, одним меньше… Наш долг – защитить людей, – заключил я.
Краем глаза я заметил, что Валка улыбается. Я улыбнулся ей в ответ.
– Будем действовать компактно, от обороны. Китуун Барда, я хочу, чтобы ирчтани разместились на внутренней стене. Третья, четвертая и пятая когорты вместе с наземными отрядами СОО будут защищать в промышленном квартале подходы к Ураганной стене. Бартош возьмет на себя космодром.
– Если Бледные будут атаковать как обычно, – заметил Лориан, кашлянув, чтобы привлечь наше внимание, – то удар будет мощным и стремительным. Сбросят с орбиты тяжелый десант, чтобы побыстрее наводнить город. Они не будут знать, что атаковать нужно сразу Ураганную стену, поэтому город станет их первой мишенью.
– Что ты предлагаешь? – спросил я, прекратив ходьбу и уставившись в призрачно-бледные глаза маленького человечка.
– Не открывать огонь, пока они не приземлятся в долине, – ухмыльнулся во весь рот коммандер Аристид. – Затем захлопнуть крышку.
– Стрелять по городу? – возмутился Дюран, которого не было на встрече с Хауптманном и Бэнкрофт.
– Так он же пустой! – парировал Лориан. – Почему нет? Почему не устроить им то же, что Иубалу устроило нам? Приманим их, позволим рассредоточиться. – Он вскочил на ноги и подбежал к голографическому столу между нами. – Пускай ирчтани держат внутреннюю стену, а наши солдаты перекроют тоннели, ведущие из города к бункерам, в наиболее безопасных местах. Здесь, здесь… и здесь. – Лориан отметил нужные места мертвенно-бледными пальцами. – Сьельсины высадятся в городе, чтобы поохотиться, но никого не найдут. Приманим их, – повторил он, – а потом хлоп! – и крышка.
Я начал машинально кивать и даже не сразу это заметил.
– Хорошо. Так у нас будут готовы маршруты отступления к Ураганной стене на случай потери города, и мы сможем наглухо запечатать за собой проходы. – Я посмотрел на Корво и Дюрана. – Обсудите это с Бэнкрофт? Нужно быть уверенными, что в тоннелях свободно от нижних врат до самой крепости. Не хочу, чтобы под ногами вертелись беженцы.
– Нижние ворота неплохо бы заминировать, – предложил Паллино с галерки. – Нельзя, чтобы Бледные отодрали нас в зад, пока мы будем отступать.
Я кивнул. План начинал складываться.
Молнии грызли горизонт, освещая далекие атомные станции и делая отчетливыми столбы белого дыма. Я вдруг почувствовал весь объем воздуха, высоту облаков над головой и вокруг меня, их вес и наэлектризованность. Новыми глазами я осматривал раскинувшуюся внизу землю, видел, как в бесчисленных вариантах стелется подо мной космодром, как бесчисленные переплетения молний сверкают сквозь бессчетные сочетания облаков на глазах у всевозможных версий меня, настолько похожих, что сам я с трудом видел разницу.
– Так и думала, что ты здесь.
Я не заметил, как подошла Валка. Мое новое зрение было ограничено моим восприятием, и пусть, сосредоточившись хорошенько, я мог видеть бесконечные варианты настоящего, эта бесконечность так же была ограничена моими чувствами. На горе я смотрел глазами Тихого и потому видел все, заглядывал за пределы своей смертной оболочки, за границы разума и сна, проникая в невероятные, мало отличающиеся от снов миры и сюжеты. Возможно, они и были всего-навсего снами.
– Не услышал, как ты поднялась, – сказал я, оборачиваясь.
Валка выглядела как обычно. Кривая улыбка, золотистые глаза, растрепанные красно-черные волосы. Она надела короткую кожаную куртку, чтобы защититься от ветров, гулявших по Ураганной стене. Винно-красный цвет хорошо сочетался с черной футболкой с орнаментом из черепов и надписью на тавросианском, которая подтверждала мою прежнюю догадку. «Анитья» – так называлась любимая музыкальная группа Валки.
– Так было задумано! – Валка едва не рассмеялась. – Как ты?
– Спокоен, как море перед бурей! – ответил я громко, ведь нас разделяло шагов двадцать, не меньше. Посмотрев на молнии, добавил: – В данном случае в прямом смысле.
С момента нашего прибытия в Дейру мы уже стали свидетелями нескольких бурь, однако в городе они не производили столь яркого впечатления. На Ураганной стене ветры могли достигать скорости шестьсот миль в час, чему способствовало открытое пространство – и это не считая восходящих потоков, возникавших, когда ветер ударял в бледные бастионы гигантской конструкции из металла и камня.
– Да, – согласилась она, подходя ко мне. – Сейчас здесь так спокойно.
– Как всегда перед битвой, – сказал я. – Как будто весь мир затаил дыхание.
На горизонте снова сверкнули молнии, но гроза была слишком далеко, чтобы услышать раскаты грома. Мое второе зрение угасло, и я полностью погрузился в реальный мир.
– Отавия вернулась на корабль, – добавил я, укутавшись в плащ.
Валка прислонилась к парапету и посмотрела на колоссов, стоявших в четырех тысячах футов под нами. С такой высоты гигантские махины казались жуками. Над нами, среди облаков мерцали красные вспышки корабельных двигателей.
– Я провожала ее, – сказала Валка. – Думаешь, сработает?
– Не знаю. – Я посмотрел на нее искоса, сбитый с толку таким вопросом, и облокотился на перила. – Валка, я ведь в самом деле не могу видеть будущее.
Я пытался объяснить это сотни раз, с тех пор как мы улетели с Анитьи, до и после заморозки.
– Но ты его видел, – возразила она. – Видел, как Бледные нападают на эту планету.
– На вершине горы, – ответил я. – Но там я был не один.
Я взял ее за руки, радуясь, что ветер и открытый воздух уносили мои слова. Посмотрел ей через плечо. Вдали солдаты спешно возились с установленными на стене батареями. Техники обступили массивные проекторы силовых полей, располагавшиеся по всей стене на расстоянии четверти мили друг от друга. Их серебристые купола слабо искрились. Я также заметил своих телохранителей, безликих вооруженных людей в доспехах и форме Красного отряда, державшихся на почтительном расстоянии.
Я никогда не был поистине один.
– Они точно прилетят? – спросила Валка.
– Точно.
– Значит, битвы не избежать, – покачала она головой.
– Надеюсь, последней, – ответил я, вспоминая видения.
Существовало так много будущих, так много мест во времени. Видел ли я в пейзаже вероятностей долины, в которых война заканчивалась у Береники? Или мне это приснилось? Я знал, что должен избегать тех будущих, которые видел, и этого было достаточно.
– Мы можем остановить Дораяику здесь, – сказал я. – Оно главная угроза. Без него остальные кланы сдадутся или… спрячутся обратно во Тьму, из которой явились.
Как только я открыл рот, так отчетливо вспомнил, что таилось в этой тьме. Образы молниями вспыхивали в голове. Устрашающие крылья, извивающиеся бесформенные тела.
– В чем дело? – спросила Валка.
– Ни в чем, – ответил я и погладил ее по лицу, попытался улыбнуться, но вышло натянуто. – Спроси меня как-нибудь в другой раз.
Она прижалась к моей ладони, подошла ко мне, хотя прежде на публике старалась вести себя более сдержанно. Я обнял ее другой рукой, помня о том, что на нас могут глазеть.
Какое-то время Валка не шевелилась.
– Адриан, мне кажется, что я становлюсь твоей тенью, – сказала она наконец, и я не отпускал ее, позволяя закончить. – Я годами изучала Тихих. Десятилетиями. И ошиблась. Ошиблась… во всем. Они не были древними людьми. Вообще не были людьми. Даже их philukun язык оказался вовсе не языком! А ты… чертов имперский палатин… – Ее сердитый голос оборвался, затерялся в складках моего плаща. – Я не справилась ни с одной поставленной целью. После гвардии… я захотела стать ученым. Но у меня даже это толком не вышло.
Я крепко обнял ее, не говоря ни слова.
– Десятки лет, – продолжала она. – Кровь моих предков, десятки лет, Адриан! Десятки лет я трудилась над этими символами. Впустую.
– Не впустую! – воскликнул я, не в силах больше молчать. – Мы же в итоге разобрались!
– Ты разобрался.
Она хлопнула меня ладонью по плечу. Я почувствовал ее взгляд и пристыженно опустил голову. В ее искусственных глазах стояли слезы.
– Я должна тебя за это ненавидеть. Я так долго работала… так долго. А ты… это оказался вовсе не алфавит…
– Откуда тебе было об этом знать?
– Я ведь рассказывала тебе про Садальсууд? – почти шептала она. – Это было задолго до того, как мы познакомились. Один жрец Капеллы держал на цепи кавараада. Я присоединилась к его каравану, чтобы посмотреть Шагающие башни. Дождалась темноты и освободила кавараада. Думала, он убежит на волю, но он… напал на проводников. Наверное, хотел отомстить. А я… просто хотела избавить его от страданий.
Валка задрожала, и я крепко обнял ее. Мне стало тяжело на душе. Я никогда еще не видел, чтобы она так открывалась, разворачивалась, как знаменитые ковры ее родины.
– Почему у меня ничего не выходит так, как хочется? – всхлипывала она.
Я обнял ее еще крепче, не зная, что сказать.
– Он убил ребенка, – прошептала она сквозь объятия. – Сына погонщика. Затоптал до смерти. Из-за меня. Потому что я такая… nago.
– Ты не дура, – возразил я.
– Еще какая! – Валка перешла на свой родной язык. – Столько трудов впустую.
– Тебе еще многое предстоит! – воскликнул я, запустив руку в ее волосы. – Нам с тобой многое предстоит! Мы еще столько всего не понимаем. – Я приподнял ее голову, чтобы посмотреть в глаза, но слезы утирать не стал. – Валка, ты нужна мне. Один я не справлюсь.
Сквозь слезы я не мог понять ее эмоций. Ярость, презрение – не ко мне, а к себе – смешались с нотками жалости, но не только. Я чувствовал какое-то напряжение и… страх? Не знаю. Она боялась? Чего? Меня?
– Зачем ты сюда поднялась? – спросил я наконец и вдруг испугался сам.
Она же не собиралась бросить меня? Не здесь и сейчас! Не так! К горлу подступил комок, твердый и ядовитый. Я сглотнул. Нет, дело не в этом. Куда ей деваться? На планете военное положение, все сообщение закрыто.
– Я… – Она отстранилась и резко вдохнула, чтобы прочистить нос. – Не важно. Это подождет.
– Валка… – шагнул я к ней, но она жестом остановила меня.
– Не «валкай» мне, – тряхнула она головой и отвернулась. – Я должна хоть что-то сделать правильно.
Тут я понял, что она чувствовала. Она не боялась. Она волновалась. Мои внутренности готовы были вывернуться наизнанку и выплеснуться прямо на парапет. Вновь сверкнули молнии, а за ними завыл сухой ветер. Гроза приближалась, но была еще в нескольких десятках миль от нас.
– Я знаю, что не такая, как ты… как ты ожидал, – сказала она, шаря в карманах куртки. – Я не леди Марло и никогда не буду.
Кольцо из слоновой кости под перчаткой было словно клеймом лжеца, и впервые после трагического дня в Колоссо я порадовался, что вынужден теперь носить эту перчатку.
– Ты и не должна ею быть. Если бы мне была нужна жена, я бы женился. На Анаис или Селене…
Были и другие варианты. Я много лет был рыцарем и любимчиком императора. Много лет при дворе. Если бы я был чуть менее устойчив к женским чарам – точнее, был бы мужчиной, охотно пользующимся женским расположением, – то легко бы получил все, что хотел.
Но я хотел ее.
Мы были вместе больше сотни лет, и этого все равно было мало. Я по-прежнему хотел ее. Только ее. Навсегда.
Валка качала головой.
– Я знаю, что тебе это нужно. Но я не могу. Иначе я изменю себе. Мы… на Тавросе мы не заключаем браков. Я просто… не могу. Я не твоя леди Марло.
– Я и не хочу, чтобы ты ею была, – повторил я, по-прежнему боясь, куда может завести этот разговор, и радуясь, что ближайшие техники были в десятках шагов от нас.
Адриан Полусмертный не мог позволить себе раскиснуть на глазах у солдат. Признаюсь, я попытался включить свое новое зрение, но от волнения мой разум никак не мог сфокусироваться и запустить механизм.
– Нет, хочешь, – настаивала на своем Валка. – Прости.
– И ты меня прости, – сказал я.
Я не собирался на нее давить, взваливать на нее непосильный груз. Мы и так пользовались всеми благами палатинского брака, и более того – мы любили друг друга. Для нас оставалась недоступна только семья, возможно главный аспект брака. Эти двери были закрыты, и ни Валка, ни Высокая коллегия не могли их открыть.
– Валка, я не жалею ни о единой секунде, что мы провели вместе. Тебе не за что извиняться.
Повернувшись к перилам, я устремил взор на космодром. Из далекой пусковой шахты поднимался белый дымок, словно в недрах земли дышал древний дракон. Очередная ракета с грузом для флотилии. Снова ударила молния, а высоко над крышей мира, в безвоздушном пространстве ей ответили вспышки ракетных двигателей, заставившие заплясать на облаках дикие тени.
– Прости за Тихое, – продолжил я.
Откровения, что я получил на вершине, лишили Валку ее борьбы, принизили ее, как моя смерть на «Демиурге» принизила Бассандера. Могла она превратиться в очередного моего фанатика? Еще одну мою тень? Ужаснее этого могло быть только расставание.
– Я до сих пор не понимаю, что именно со мной произошло и почему. – Я крепко сжал руки на перилах. – Тихое сказало, что я – кратчайший путь из настоящего в будущее, но до его будущего еще триллионы лет. Все это… – махнул я рукой в сторону космодрома, – все это лишь кусочек чего-то большего. Чего-то непонятного. Мне нужна твоя помощь.
Я вновь чувствовал, как груз моих видений грозит меня раздавить. Груз времени, пространства, времен, которых никогда не было и которые никогда не наступят. Наблюдатели, Тихое, война между ними, идущая сквозь время и пространство от первого спазма до последнего вздоха. Я чувствовал себя крошечным, свои поступки – ничтожными и бессмысленными. Любые действия человека были мизерны по сравнению с пустой равнодушной Вселенной.
Разве могли они иметь значение? Разве мог иметь значение каждый из нас?
Теперь мне известно больше. Говорят, у Вселенной нет центра… но в то же время она бесконечна. Разве это не означает, что любая точка Вселенной – ее центр, окруженный со всех сторон бесконечным пространством? Коперник был одновременно и прав, и не прав. Старая Земля могла по тому же праву считаться центром Вселенной, как и Солнце, вокруг которого она вращалась. И Марс, и Юпитер, и так далее. Делос, Эмеш, Воргоссос и Анитья.
Береника и Гододин.
Любое место – это центр Вселенной. Все имеет значение.
Каждое наше действие, каждое решение, каждая жертва.
Ничто не бессмысленно, потому что у всего есть последствия.
Осознание этого – самое худшее, самая тяжелая ноша, но я несу ее, как нес прибор Валки в гору.
– Адриан?
Голос Валки прервал мои размышления, и я встряхнулся.
– Что с тобой?
– Не уходи, – сказал я. – Один я не справлюсь.
– Что?! – Валка застыла, уставившись на меня с недоумением.
– Я решил… – Я не смог закончить мысль.
– Ты решил, что я от тебя ухожу? – казалось, Валка обиделась. – И куда же я пойду?
Земля как будто ушла у меня из-под ног, и я полетел вниз сквозь Ураганную стену к планетарному ядру. Но Валка поймала меня, смахнула рукой с лица темную прядь волос.
– Ты – единственная загадка, которая у меня осталась, – сказала она. Она поцеловала меня, коротко, поверхностно, но мне этого было достаточно. – Я хотела кое-что тебе дать на случай, если жить нам осталось недолго.
Валка снова сунула руку в карман. Найдя, что искала, она протянула руку мне. На ладони лежал яркий металлический диск, кажется платиновый или родиевый, чуть больше серебряного каспума и немного выпуклый, с бороздкой посередине. На лице Валки вновь отразилось нервное напряжение, и я на миг испугался, что она уберет руку.
Диск оказался тяжелее, чем я ожидал, как метеоритное железо. Перевернув его, я увидел отчетливые тавросианские руны. Сначала я не узнал символы, но потом сообразил, что с одной стороны Валка выгравировала буквы А и М, а с другой – В и О.
– Он разделяется, – объяснила она и нажала ногтями две кнопочки с обеих сторон.
Диск рассоединился надвое, как будто размагнитился. Валка взяла половину с моими инициалами и, положив ее на ладонь, сказала:
– В Тавросе не заключают браков.
– Знаю.
Она шикнула на меня:
– Это филактерия… моя филактерия.
Я едва не выронил свою половину.
Это был образец ее генетического материала, кристаллизованная кровь и ее цифровая копия, лазером высеченная в кварце. Сохраненная на века частичка Валки.
– Дома мы… обмениваемся ими с партнерами, когда накапливаем достаточно репутации, чтобы… иметь детей.
– Но… мы не можем, – выдавил я и зажмурился, сдерживая подступающие слезы. – Я палатин. Высокая коллегия…
– Я знаю, что не можем, – перебила Валка. – Я пока и… не хочу. Но я подумала… может быть… – Она взяла свою половину, показала мне мои инициалы. – В наших кланах запрещено обмениваться ими неоднократно. Я подумала… что это может быть промежуточным решением. – Она сжала мои пальцы над другой половинкой филактерии. – Символом.
– Символом!
Я едва не рассмеялся и наклонился, чтобы поцеловать ее, крепко сжимая подаренный кусочек металла. Кусочек ее сердца. Когда мы сошлись в поцелуе на Ураганной стене над полями Береники и Долиной Нырков, с запада налетел ветер, взметнув мой плащ. Он подхватил наши волосы – черные как вороново крыло и темно-багряные – и сплел их воедино.
Когда мы отпустили друг друга, я взял Валку за руку и помог спуститься с Ураганной стены, на которую в этой жизни мы больше не поднимались.
В черных доспехах, с филактерией Валки, надежно закрепленной на цепочке рядом со скорлупой Тихого, я смотрел из-под арки на небо. За мной возвышался тоннель высотой в три человеческих роста. Паллино с Оро, Дораном и остальными солдатами Первой когорты стояли неподалеку. Бойцы в доспехах и масках заполнили вестибюль тоннельной сети, как муравьи муравейник.
– Что видишь? – спросил звонкий, горячо любимый голос.
Валка подошла ко мне. Непривычно было видеть ее в алой керамической броне и черной офицерской тунике. Ни знаков отличия, ни плаща. Хоть когда-то она и служила в армии, обмундирование делало ее совершенно непохожей на себя.
– Пока ничего.
– Доктор, мы услышим их прежде, чем увидим! – воскликнул Паллино, опираясь на копье. – Они все небо разорвут.
Вдалеке прогремел гром, пугая очередной грозой. Я немного сомневался, не стоило ли послушаться совета Корво и остаться в командном штабе с Леонидом Бартошем и юным Аристидом. Но полководец из меня был так себе; не Пирр и не Веллингтон и уж точно не Ганнибал.
Я нашел для себя самое подходящее место и жалел лишь о том, что был слеп.
– Аристид, доложите обстановку, – произнес я в микрофон.
Сразу за гелиопаузой из варпа появился одинокий корабль ксенобитов. Мы засекли выброс радиации, когда схлопнулся его варпенный пузырь, но корабль скрылся до того, как Хауптманн успел поднять истребители или запустить ракеты в межпланетную пустошь.
Но он все равно пробыл там несколько часов. Достаточно, чтобы просканировать систему, установить нашу численность, мощь и понять дислокацию. В космосе темно, но спрятаться негде.
– Никаких признаков врага, – ответил интус. – Хауптманн привел флот в повышенную готовность. Щиты включены. Он готовится держать их на орбите, сколько сможет.
– Не получится, – ответил я, пробегая взглядом по Валке и солдатам в тоннеле. – Они ударят быстро и мощно. Если я прав и основные силы врага затаились в засаде…
– …то первая волна послужит для отвлечения нашего внимания, – закончил за меня Лориан.
– Они хотят, чтобы мы запаниковали. Ударят не по стене, а по городу. Им важно его разграбить.
– Посмотрим, получится ли у них нас запугать, – мрачно сказала Валка, сверкая глазами.
Повернувшись, я увидел шеренги безликих людей, уходящие далеко во тьму. В этом тоннеле, должно быть, была пара сотен солдат, а остальные таким же образом разместились в других тоннелях и на террасах с примыкающей к стене стороны Дейры. Я подозвал Оро, Дорана и еще одного центуриона:
– Возвращайтесь к своим отрядам. Ждать осталось недолго.
Они покинули пещеру под приветственные раскаты грома. Я последовал за ними, невооруженным глазом вглядываясь в тучи. Чистого неба было не разглядеть, бледное солнце Береники пряталось за Ураганной стеной.
– Держите меня в курсе событий, – сказал я по рации.
– Разумеется, – ответил Лориан с такой интонацией, как будто привычно лениво отдавал честь.
Посмотрев вниз, я увидел мосты, башни и кружащих среди них птиц. Птицы гнездились на деревьях, покрывавших долину до самой полноводной торфянистой реки, бегущей на юг к морю.
– Лорд Марло?
Я прошел больше десятка шагов от тоннеля и дошел почти до перил, ограничивающих площадку над нижними ярусами. К моему удивлению, там оказался солдат – женщина, судя по голосу и комплекции. Я знаю, что это прозвучит странно, – возможно, это просто шутка, которую со мной сыграла память, – но сперва я принял женщину за Каракса с Арамиса.
– Слушаю, – ответил я.
– Милорд, это случится сегодня? – спросила она, неловко переминаясь с ноги на ногу.
– Что случится? – переспросил я, не понимая.
– Говорят, вы Избранный. Вернувшийся Сын Земной, – сказала она, кладя на землю копье и преклоняя передо мной колено. – Говорят, что вы предстанете в истинном облике во время битвы и повергнете Бича обратно во Тьму.
Перед глазами вновь возникла картина, где я сидел на троне рядом с Селеной. Арка за спиной девушки-солдата вдруг превратилась в арку Тита, и я услышал в голове голос Селены: «Первые шаги».
Я не шевелился. Подошли другие солдаты, закрыв от меня Паллино и Валку в красных офицерских доспехах. Я понял, что они слышали диалог по рации, почувствовал на себе множество взглядов.
Что я мог сказать? Отвергнуть ее домыслы означало лишить ее надежды и веры в меня в тот час, когда это было необходимо. Я оглянулся на Валку, но не нашел у нее ответа, а уж у Паллино – тем более.
– Сними маску, – невольно вырвались у меня слова Тихого.
Где-то вдалеке закричала птица.
Девушка отсалютовала, прижав кулак к груди, и деактивировала шлем. Тот раскрылся, как бумажная фигурка, открыв простое, неприметное лицо, однако не похожее на обветренную статую, как часто бывало с представителями касты плебеев. Ее голубые, как у палатина, глаза блестели из-под прорезиненного подшлемника. Она откинула и его, демонстрируя короткие золотистые волосы.
– Как тебя зовут, солдат?
– Ренна, милорд.
– Ренна. Хорошее имя.
Я посмотрел ей в глаза, после чего перевел взгляд на других. Меня словно загнали в западню.
– Я не претендую на трон! – заявил я, сам толком не зная, записывают ли мою речь камеры, или собравшиеся мужчины и женщины являются моими единственными слушателями. – Мне не нужна власть. Только мир!
Солдаты переминались с ноги на ногу, опираясь на копья и облокачиваясь на стены тоннеля. Я пожалел, что рядом нет всего моего отряда, но и несколько центурий были достаточно большой аудиторией.
– Я вижу, что вы боитесь! Не бойтесь. В пещерах за вашими спинами собрались мужчины, женщины и дети, жители этой планеты. Им страшно. Соберитесь с духом! Идите в бой смело ради них! – Я взял паузу и отдышался, чтобы не заговориться. Я не был религиозен, но момент требовал некоей набожности. – Вы хотите знать, когда вернется Земля и ее избранник? Я не знаю! Но точно знаю, что не сегодня! Еще не время! – Я едва не добавил: «Это не я!», но благоразумие и взгляд ясных глаз Ренны остановили меня.
Она верила – и шла в бой, потому что верила.
– Это наш час! – воскликнул я. – Наш бой. Ради них! – Я указал на пещеры за их головами. – Вы слышали обо мне легенды. Некоторые из вас были рядом со мной и знают, что они правдивы! Я не отрицаю. Но это не мой час! Наш! Мы и все легионеры должны стоять плечом к плечу и вместе встретить то, что нас ждет! Ты со мной, Ренна? – спросил я склонившуюся у моих ног девушку. – Ты готова сражаться не за пророчество, а за народ этой планеты?
– Готова, милорд, – поклонилась солдат.
– Девочка, они тебя не слышат! – воскликнул я. – Ты со мной?!
– Да, милорд! – крикнула она.
– Вы все со мной?! – крикнул я, вскинув правую руку.
– Да! – грянули солдаты, отвечая грому небесному.
И не только грому. В этот миг тучи вспыхнули красным и белым, отражая вспышки огней из пустоты за орбитой этой далекой планеты.
– Контакт! – с треском раздался из динамика звонкий голос Аристида, прерывающийся из-за помех, создаваемых космической радиацией, пришедшей с нашими гостями. – Армада сьельсинов появилась из варпа на высокой орбите. Приближаются к нашей флотилии.
– Корабль-мир? – спросил я, жалея, что не вижу сам.
– Нет, милорд. Примерно… двадцать… двадцать два корабля. Больше десятка средних штурмовых крейсеров. Класс три, возможно, четыре. Остальные корабли больше, приблизительно класс восемь. Начинают атаку!
Я слишком хорошо знал корабли, описанные Лорианом. Сьельсинские звездолеты, по крайней мере самые крупные, не строились на верфях. Не сходили с конвейеров, не создавались по техническим стандартам. Все они были уникальны и классифицировались не по модели, а по массе. Я представил, как они появляются из-за лимна Береники, атакуют наш флот и орбитальную платформу, укрытую, как занавесом, полем Ройса. Шишковатые, бесформенные объекты, похожие то ли на костяшки, то ли на пальцы руки скелета.
– Воздух! – воскликнул Лориан. – Класс восемь движется в нашем направлении. Сбрасывает осадные орудия!
Я рванулся мимо Ренны. Нужно было отвести солдат обратно в тоннель перед грядущей бомбардировкой. Но девушка схватила меня за руку.
Я посмотрел на нее, готовый выругаться и послать ее на пост. Она схватилась сильнее, и я даже испугался, нет ли у нее в руке отравленной иглы. Но она не была убийцей.
– Вы Избранный?
Ее настойчивость поражала.
– Мы все для чего-нибудь избраны, – ответил я, не подумав, и положил руку ей на плечо. Затем, опомнившись, скомандовал: – Ренна, поднимайся! Все в тоннель! Отходим!
Не успел я договорить, как небеса вспыхнули белым светом и раздался адский визг входящих в атмосферу кораблей. Задержавшись на входе, я оглянулся на небо. Утренний небосвод расчертили огненные столпы. Воздух дрожал, облака как будто превратились в гигантские неизмеримые барабаны. В ответ заскрежетал металл, и я увидел, как звено «Пустельг» подняло крылья-паруса и отправилось на перехват. Искрами вспыхнули разрывы ракет.
Один огненный столп взорвался, за ним другой. В местах попадания наших ракет повалил дым. Но орда не останавливалась. Одна «Пустельга» потеряла крыло и ударилась оземь.
Сьельсинская орда градом сыпалась на землю. Корабли напоминали стофутовые темные башни. Вспыхнуло синее пламя тормозных ракет, и они замедлились. Замедлились… но не остановились. Бронированное основание ближайшей к нам осадной башни пробило белую арку и стены нескольких двухэтажных домиков. Земля вновь и вновь вздрагивала, как под ударами могучего молота. Под звук ударов вся Долина Нырков заходила ходуном. С моего поста было хорошо видно, как менялся городской ландшафт. Тут и там в клубах пыли и дыма появлялись все новые черные башни.
Сирены нападавших запоздало принялись дьявольски выть. Высокий, пронзительный, непрекращающийся гул отражался эхом от башен, террас и бледных городских стен.
– Огонь по башням! – скомандовал я и поспешил за солдатами в тоннель, чтобы приготовиться к огненной буре.
– Стойкость, благослови нас клинком твоей отваги… – дожидаясь ответа Лориана, услышал я позади шепот одного из солдат.
– Цели опознаны, – ответил офицер-тактик.
В тоннеле я был в относительной безопасности и мог, как с лучших мест в театре, наблюдать за бойней. «Джавелины» Лориана огненным градом, не уступающим тому огню, с которым падали башни, посыпались со стены. Пламя охватило ближайшую к нам осадную башню, ту, что разрушила арку и дома, и она взорвалась с такой силой, что я на расстоянии в полмили почувствовал взрывную волну и жар. Хорошо, что доспех глушил внешние звуки.
Другие башни выдержали, но я не скоро осознал, почему артиллерия Лориана не смогла уничтожить не защищенные щитами десантные суда.
Башни были окутаны слабой пеленой, бесцветной и маслянистой. Не мерцающей, как энергетическая завеса щита. С моего поста казалось, что эта пелена переливается и извивается вокруг сьельсинских башен. Она была похожа то ли на железные пружины, завитые с помощью магнитного эффекта, то ли на скопление угрей. Или змей.
– Змеи! – раздалось по рации.
– Нахуте, – произнесла Валка, выглядывая из-за моего плеча. Ее глаза могли менять масштаб изображения, позволяя видеть удаленные предметы, неразличимые для обычного человека. – Тысячи.
Змееподобные дроны появились из отверстий в десантных башнях и принялись кружить вокруг них, слившись в плотную сетку, предохраняющую от ракетных атак.
– Никогда не видел, чтобы они так делали, – сказал Паллино.
– Они лишь оттягивают неизбежное, – перебил высокий, жесткий голос Лориана.
Сверху раздался очередной залп, и ракеты по дуге понеслись к целям. Но дьявольских дронов были сотни, тысячи, и я готов был поспорить, что каждую ракету блокировало гораздо больше, чем два или три.
В небе «Пустельги» заходили на второй круг, паля из всех орудий.
Хорошо, что мы эвакуировали город. Я был рад этому вдвойне, увидев разлетевшиеся из башен дроны, зловеще следующие вдоль улиц, вращая пастями-дрелями в поисках мяса. Они набрасывались на любой источник тепла, реагировали на любое движение и прогрызали себе путь внутрь жертвы. Мне стало жалко местных бродячих собак, птиц и других оставшихся в Дейре живых существ. Я знал, что нахуте оставят после себя кровавый след.
– Стойкость, благослови нас клинком твоей отваги…
– Никогда не видел, чтобы они так делали, – повторил Паллино, словно для пущей убедительности.
В вышине по-прежнему выли сирены, их вопли заполонили все пространство от реки до террас, от земли до облаков. Стремительные лихтеры стреляли по новым, метеорами падающим с небес башням. Дымящиеся обломки сьельсинских десантных машин и сбитых истребителей обрушивались на бледные городские башни и разместившиеся на узких уступах и крышах сады и скверы, поджигая деревья.
На Беренике разверзся настоящий ад. Адское пламя обрушивалось со звезд, воспламеняя город. К счастью, основные помещения космодрома и часть древнего города располагались под землей. Древние архитекторы, желая защититься от геострафических штормов, ненароком спасли несколько миллионов человек.
По крайней мере, до тех пор, пока мы держим ворота.
– Движение на башнях! – раздался голос кого-то из центурионов.
Мой энтоптический визор определил его местоположение – двумя уровнями ниже, на три мили к югу. Наша пехота рассредоточилась; пять тысяч солдат распределились в группы не больше сотни человек каждая и разошлись по опустевшему двадцатимильному городу.
– На Восемьдесят седьмой улице сбрасывают трапы!
– Люки открываются!
– Контакт, контакт!
Общий канал связи наполнился приглушенным звуком стрельбы, который тем не менее был громче и отчетливее эфемерного воя штурмовых сирен. Мне не нужно было сверяться с энтоптическими показаниями других, чтобы понять, что сьельсины вышли из темных башен под гудение роя своих дьявольских машин.
С моего поста были видны фиолетовые вспышки плазмометов наверху и внизу.
– Прибейте уже эту чертову сирену! – прогремел из динамиков скафандра голос Паллино.
Мне хотелось кричать от досады. Какой толк был от меня здесь, где я мог лишь дожидаться прибытия нахуте или их бледных хозяев? Мое место было снаружи, рядом с ирчтани и фузилерами Хауптманна или на улицах, плечом к плечу с бойцами моего Красного отряда.
На фоне сирен поднялось устрашающее жужжание, одновременно пронзительное и низкое, со скрежетом, и на моих глазах туча нахуте – несомненно, по приказу какого-то сьельсинского полевого командира, руководившего операцией из защищенной башни, – поднялась вверх, туда, где на стене, отделяющей промышленный район от нижних кварталов, размещалась наша артиллерия. Я напомнил себе, что нахуте не были просто машинами для убийства. Они были разведчиками. Сьельсины собирали данные о городском ландшафте точно так же, как мы составляли карты их кораблей, когда брали их на абордаж.
– Я заметил, – сухо ответил Лориан, когда я сообщил ему об этом.
– Можно их остановить?
– Можно, если ты не против взорвать ядерную бомбу где-нибудь в верхних слоях атмосферы.
Я был против.
– Тогда придется их отстреливать, – сказал я.
Лориан промолчал.
Должно быть, над городом возвышалось уже полсотни осадных башен, окруженных непроницаемыми вихрями нахуте.
– Нужно закрыть ворота. – Голос Валки был едва слышен из-за сирены. – Если дроны проникнут в гипогей, кровопролития не избежать.
– Внутренние двери задраены, – ответил я. – А ворота могут понадобиться нам самим, если придется отступать.
Сверху, с уступа, на камни шмякнулось тело.
Тело сьельсина. Я узнал знакомый органический рельеф доспеха, похожий на резину материал, повторяющий контуры костей и пресса. В бледную косичку сьельсина были вплетены черные ленты. Вокруг тела расползалось пятно чернильно-черной крови, и я не сомневался, что сьельсин мертв. Его белая керамическая маска была повернута ко мне. Она была такого же цвета, как и сломанный меч, бледнее, чем открытая серебристо-белая челюсть сьельсина. Тонкие губы и прозрачные зубы были в черной крови. Маска подчеркивала изгиб рогов, придавая лицу ксенобита более острые и угловатые черты.
Между щелочками глаз был выгравирован черный символ руки. Когтистой, шестипалой, хищной.
Включив щит, я под ругань Паллино сделал несколько осторожных шагов вперед, на ходу активируя меч. Это был первый труп, что я увидел в тот день, но далеко не последний.
– Дораяика… – произнес я, отпуская безжизненную голову существа.
Один из моих телохранителей дважды пальнул из плазмомета. Два нахуте упали на землю в пяти шагах от меня. Их дымящиеся обломки судорожно подергались на брусчатке и затихли. Я приготовился к появлению новых дьявольских машин, но ни одной не увидел.
– Yujajjimn! Uiddaa! Uiddaa!
Я знал, что ксенобиты рядом, но ясный как день звук их голосов все равно привел меня в тихий ужас. Существам ночи не было места под солнцем. Но они были здесь, еще более ужасные при свете дня, чем во мраке. Их было чуть больше двух десятков; все – в одинаковой, органического вида броне из черной резины и керамики под короткими, еще более черными плащами, расписанными витиеватыми письменами Ударитану, теми же символами, что покрывали монументы Тихого. Своего рода богохульное присвоение. Бледными были их рогатые маски, еще белее – настоящие рога, нависающие надо лбами подобно дьявольским коронам.
Все это уложилось в моей голове за мгновение. Мигом спустя между нами взвился рой из двух десятков нахуте. В ответ закашляли плазмометы. Я выступил вперед с мечом, чувствуя рядом двух других солдат – Паллино и, кажется, Ренну. Чисто разрубив одного нахуте, я двинулся на врага… и остановился, помня о таящейся за моей спиной силе, скрытой от сьельсинов за изгибом улицы и тоннеля. Несмотря на вспышки плазмы и оружия ксенобитов, я улыбнулся и отступил.
Сьельсины бросились в атаку; под защищающими глаза масками я видел, как в подобии улыбки скалятся их зубы. Моя бесстрастная человеческая маска не ответила им, не дала ни намека на то, что их заманивают в ловушку. Скрытый от взглядов ксенобитов, я позволил себе довольно ухмыльнуться, стиснул зубы и приготовился.
– Разворачиваемся и бежим по моей команде! – воскликнул я.
– Чего? – возмутился Паллино.
– Только до входа в тоннель, – ответил я, слегка вздрогнув от удара нахуте в щит.
– А-а-а, – понимающе протянул хилиарх, когда до него дошло.
Приглушенный звук услышали все, кто был подключен к общему каналу связи, но не сьельсины.
– Почему бы и нет? – Он передал приказ своим солдатам в тоннеле. – Готовы.
– Бежим!
Я повернулся и помчался по улице, подгоняя Валку. Мы миновали круглый арочный вход тоннеля и железные ворота, не пускавшие жителей в гипогей в мирное время. Ухая и вереща, сьельсины последовали за нами. Тени их бледных клинков преследовали нас по камням. Проскочив ворота, мы развернулись. Я разрубил мечом еще одного нахуте. Обломки отлетели в сторону, один кусок упал вниз, на террасы. Пятерка солдат, покинувших тоннель вместе со мной, чтобы осмотреть труп сьельсина, тоже развернулась и начала стрелять, но почти все выстрелы ушли в молоко. Один задел ксенобита, отличавшегося от остальных восьмифутовым ростом и керамической брошью в форме белой руки скелета, которой был застегнут плащ, – вероятно, командира отряда.
Плазменный заряд прошел по касательной, заставив командира ухмыльнуться. Я успел заметить слабый всполох энергетической завесы и повернулся к существу.
Наши солдаты открыли огонь.
Из жерла тоннеля хлынула плазма, затрещали электромагнитные заряды, превращая не защищенных щитами скахари в бесформенные дымящиеся груды мяса в доспехах. Но щит был не только у командира. Еще пятеро ксенобитов смеялись нам в лицо. Увидев, что мы намного превосходим их числом, они поняли, что погибнут, но собирались сделать это с честью и забрать на тот свет как можно больше противников.
– Svassa! – крикнул я.
«Сдавайтесь!»
Командир оскалился в ответ. Давным-давно на Эмеше ичакта Уванари сдалось, потому что его дух был сломлен. Оно было окружено, его свита – ранена, корабль разрушен. Оно летело не с военной, а с исследовательской миссией. Сьельсины не ожидали встретить на Тамникано – на Эмеше – людей. Битву при Эмеше нельзя было так называть, ведь сьельсины, с которыми мы тогда столкнулись, не были солдатами.
А эти были.
Не переставая ухмыляться, командир раскрутил своего нахуте и метнул в меня.
Я рассек змею на лету и за пять шагов домчался до командира, на ходу замахиваясь мечом по диагонали. Сьельсин, видимо, не знал о высшей материи и поднял для защиты меч. Мой клинок прошел сквозь цирконий, сквозь доспех, резину и плоть. Черная кровь хлынула на камни у моих ног, и существо распалось надвое. Паллино, Валка и Ренна встали рядом со мной плечом к плечу, готовые схватиться с остальными.
Битва за Беренику наконец началась.
– Назад! – закричал центурион.
Стоя у перил, я наблюдал, как одна группа отделилась от арочного моста через реку в тысяче футов внизу. Сьельсины бросились в погоню, нахуте налетали на защитников, словно рой саранчи.
Через мгновение мост взорвался. Куски бетона и белого камня брызнули во все стороны. Алое пламя, черный дым, шрапнель из разорванных тел. Чуть дальше одна из сьельсинских осадных башен вспыхнула; огонь перекинулся на полуразрушенные стены и деревья на уступе.
В небе над городом кричали «Пустельги», кружили, сталкиваясь с черными дротиками сьельсинских флаеров, которые были сброшены вместе с башнями. Если приглядеться, то вдоль многоступенчатых стен, окружавших долину, по всему периметру можно было увидеть квадратные бастионы, над которыми летали ирчтани, блистая на солнце своими зитраа. Небо над ними было озарено красными и зловещими белыми вспышками – отблесками орудийного огня в пустоте у станции «Онду».
Вой сирен не прекращался, отдаваясь в ушах тупым гулом. Из-за шума раскинувшееся передо мной батальное полотно казалось неестественным – я вроде бы и участвовал в сражении, и одновременно нет. Уровнем выше шла стрельба, до меня доносился топот ног в бронированных сапогах. Краем глаза я заметил белые доспехи с красными табардами, услышал кашель плазмометов. Солдаты отстреливались от преследующего роя нахуте, от извивающихся, голодных до плоти змей. Дронов было не меньше трех десятков.
– Сюда! – замахал я руками. – Сюда!
Один солдат заметил меня, забегая за поворот. К своему ужасу, я увидел, что все они – пельтасты. Без щитов. Их было семеро – остатки большей группы. Неизвестно, куда подевались их декурионы. Заметив меня, они поменяли план и бросились вниз по лестнице. Хищные дроны ринулись за ними по пятам.
– Лорд Марло! – крикнул солдат.
– Назад! – скомандовал я, пропуская его. – Валка!
Замыкающий группу пельтаст оступился на ведущих к улице неровных ступеньках и привалился к перилам. Секундная задержка оказалась слишком долгой. Три нахуте набросились на него, вцепились в прорезиненную полимерную подкладку, разорвали ее и полезли внутрь. Крики пельтаста заглушили даже сирену. Белый керамический доспех окрасился кровью.
Солдат умер, прежде чем я успел к нему на помощь.
Спустя секунду мокрые от крови нахуте вылезли из его тела. Я уничтожил их до того, как они отряхнулись от крови и ошметков плоти. Полдесятка змей нацелились на меня и атаковали, но отскочили от энергетической завесы. Их примитивные механические мозги были способны определить уязвимость в моей защите, но для этого требовалось время, которого я им не дал. Они были в пределах досягаемости моего меча. Высшая материя вспыхнула синим, и искромсанные механические змеи посыпались на землю.
Но их было слишком много. Мои телохранители открыли огонь, я услышал крик – дрон ксенобитов проник сквозь защиту еще кого-то. Я старался отвлечь змей на себя, но их все прибывало. Один нахуте случайно прошел через мой щит и куснул бронированный набедренник. Я инстинктивно отмахнулся, чтобы отбросить тварь, но было поздно. Алмазные зубы впились в броню и закрутились. Пришлось рубить металлическую змею мечом, сразу за головой. Я отцепил от себя ее останки и швырнул под ноги, о камни.
Их становилось все больше. Сам воздух, казалось, вибрировал и содрогался от гула их примитивных репульсоров. Они были так близко, что заглушали даже вой сирен.
Вдруг они остановились, безжизненно упав на дорогу.
Обернувшись, я увидел Валку, стоящую с вытянутой рукой. Она слабо кивнула и постучала пальцем по лбу. За безликим красным визором я не видел ее лица, но почувствовал, что она сдержанно улыбается.
– Что бы ты без меня делал, – сказала она.
Вдруг что-то большое и темное упало на нее сверху. Силуэт был похож на человеческий, но выше, с хищными белыми руками. Валка вскрикнула; существо повалило ее наземь. Не прошло и секунды, как еще полдесятка скахари спрыгнули с верхней улицы к нам. Одному моему телохранителю проткнули саблей горло. Не мешкая я бросился к Валке и одним взмахом лунного клинка рассек напавшего на нее сьельсина от пояса до плеча.
Я протянул руку и помог Валке подняться.
– Что ты там говорила?
Паллино свалил еще одного врага из копья, Ренна вместе с другим солдатом разобрались с третьим из нападавших. Валка трижды пальнула в спину зазевавшемуся сьельсину из своего древнего плазмомета. Остальные бросились бежать, но слишком поздно. Из темного тоннеля появилась декада солдат и приняла их.
Наступила зловещая тишина. Солдаты склонились над телами. Собирая кинжалы, сабли и прочие ценные предметы.
– Откуда вы? – спросил Паллино у выживших пельтастов.
– Сверху, – ответил ему триастр и отвернулся от хилиарха, то ли не замечая, то ли опасаясь его.
Такой ответ ничего не объяснял и не удовлетворил Паллино.
– Имя, звание, живо! – рявкнул он.
Солдат не реагировал, косясь на своего погибшего товарища. Паллино ткнул его древком копья:
– Смотри на меня, солдат!
Казалось, пельтаст пришел в себя.
– Кун, сэр. Четыре-бета два-два. Триастр.
– Четвертая когорта… – произнес Паллино. – Первый раз?
– Сэр, нет, сэр.
– Тогда чего ведешь себя как новичок? – сухо спросил Паллино. – Что, черт побери, случилось?
– Демоны! – воскликнул другой пельтаст. – Гиганты, сэр!
Гиганты. Я закрыл глаза и, насколько было возможно, собрался с мыслями.
– Химеры? – спросил я.
Солдаты Четвертой когорты не высаживались на корабль Иубалу и не сражались со мной под крепостью на Эринии.
– Хи… что? – не понял старинного слова легионер.
– Машины? – уточнил я. – Металлические?
Триастр Кун лишь качнул головой. Я представил, как позеленело его лицо под тусклым белым забралом и как он поджимает губы, чтобы не стошнило.
Гиганты. Я вспомнил о громадине Иубалу, о его бледных руках и множестве клинков, о пальцах, похожих на лезвия скальпеля. Порождение сьельсинской крови и экстрасоларианских технологий, полное злобы и проклятое.
– Гиганты… – проговорил я и указал на тоннель. – Триастр, отойдите в тыл. В таком состоянии от вас проку мало.
Я прошел мимо него, осторожно, как мог, перешагнул через трупы сьельсинов, придерживая одной рукой белый плащ, а в другой держа деактивированный меч.
– Нужно взглянуть, что там, – сказал я Паллино. – Отправьте две декады.
Паллино выбрал двух декурионов. После ухода Сиран хилиарх не стал назначать на ее место нового старшего центуриона, разделив обязанности между двумя офицерами, поступившими к нам на службу еще перед Аптуккой. Я проводил их взглядом: красные пламенные отблески на белой, как кость, броне, колышущиеся гребни на шлемах. Я чувствовал себя бесполезным. Слабым. Я мог лишь смотреть и ждать. Я попытался новым зрением увидеть бесконечное настоящее, но сколько ни вглядывался в направления, невидимые глазу простого смертного, ничего не находил. Я не мог сосредоточиться и сердился, что вдвойне мешало видеть.
Наверху, со стороны внутренней стены, загрохотали пушки. Обломки башен дождем посыпались вниз. Вдалеке белое пламя охватило еще одну осадную машину, и по рации раздались крики ликования.
Но ненадолго.
– Новые корабли! – прозвучали зловещим пророчеством слова Лориана.
Их сопровождал рев входящих в атмосферу двигателей и визг тормозных ракет. Новые осадные башни приземлялись на берега нашей планеты.
– Не прекращать огонь! – скомандовал я, глядя, как очередная башня взрывается, не достигнув земли.
Небо озарила страшная вспышка. Не красное зарево орудийного огня, выглядывавшее из-за туч, словно молнии, а нечто оранжевое и весьма отчетливое. Разом случилось множество событий.
Сирены смолкли, в Дейре вдруг погасли все огни, от верхнего яруса до реки далеко внизу. Земля застонала и вздрогнула, словно от спазма, и меня бросило на перила. Из динамиков посыпались ругательства и проклятия вперемешку с отчаянными криками. Город был обесточен. Я понял это до того, как спросил Лориана, что произошло.
– Они взорвали ядерный реактор, – сказал интус. – Город переходит на резервный генератор.
– Геотермальный? – уточнил я, помня о тоннелях и старых шахтах, расположенных под Ураганной стеной.
– Да.
Когда сирены стихли, нечему стало заглушить шум битвы, крики людей и сьельсинов, треск огня и рев орудий. Стало почти тихо, даже воздух как будто стал чище, из-за чего возникло странное ощущение неподвижности, как будто все, что происходило над нами и вокруг, включая нас самих, было частью рельефа, высеченного где-нибудь на стене храма Капеллы.
– Зона отчуждения достаточно велика, – сказал Лориан.
Сам я об этом даже не задумывался. Электростанция была построена в сорока милях от ураганной стены, достаточно далеко, чтобы защитить жителей города от радиации.
– Но ветер может все испортить, – добавил он.
Судя по всему, взрывная волна подняла радиоактивные частицы выше уровня стены.
– Надеюсь, не испортит.
Из глубин угасающего города раздался леденящий душу рев. Высокий, пронзительный, вибрирующий. Настолько чистый и холодный, что его никак не могла издать человеческая глотка. Кровь застыла у меня в жилах. Таких звуков не было в человеческой вселенной, ибо издавали его не люди. Такой рев, должно быть, гремел из глубоких пещер под чужими небесами, когда дальние предки сьельсинов выбрались на свет из непроницаемой тьмы. Это был крик самых темных пещер, вулканических трубок и гротов, в которых в затерянных подземных водоемах плескались неведомые слепые твари. Это был крик созданий, проливавших кровь и приносивших жертвы безымянным существам, живущим в самой кромешной тьме.
– Лориан! – крикнул я, и даже мне самому мой голос показался нервным. – Лориан, открывайте огонь!
Коммандер не ответил. Точнее, ответил, но не словами. Ракеты обрушились на город и скопления защищающих башни нахуте. Очередная осадная машина взорвалась, брызнув шрапнелью на пятьсот футов вокруг.
Я улавливал ухом обрывки переговоров по главному каналу, но они накладывались друг на друга, и я никак не мог оценить масштабы сражения с помощью внутреннего монитора.
– Полдюжины башен в промышленном районе…
– …потеряли всю восьмую декаду.
– Человек ранен! Человек ранен!
– Не теряйте цель! Вспомните, как было на учениях!
– …такого размера!
– Появились слишком быстро, я…
Наконец я услышал судьбоносные слова, возвестившие об окончании моего ожидания.
– Они карабкаются на внутреннюю стену!
Я переключил канал:
– Китуун Барда?
– Милорд? – каркнул в ухо командир ирчтани.
– Не подпустите сьельсинов к орудиям!
– Видим врага! – ответил он. – Цепляются за стену голыми руками! Это не сьельсины.
– Химеры, – понял я. – Мы с Удаксом убили такую в прошлом сражении.
– Их здесь много, – ответил китуун.
– Иду на подмогу, – ответил я сквозь зубы.
– Адр, оставайся здесь! – остановил меня услышавший переговоры Паллино. – Я пойду.
– Нет! – воскликнул я. – Нельзя все время отсиживаться. Нижний город захвачен. Если потеряем пушки, ворота Ураганной стены падут за полчаса. Идем!
Старый мирмидонец помешкал. Внутри Паллино боролись офицер и друг.
– Хорошо, – решился он. – Восьмая, девятая, десятая декады! Удерживайте ворота и готовьтесь отступать, если противник пересилит. Все остальные, за мной!
До подножия стены было недалеко: наверх по лестнице, откуда пришли отступившие солдаты, и дальше по короткой тропе мимо закрытых магазинов и ресторанов к общественным лифтам. На пути мы не встретили сопротивления. Сражение разгоралось севернее, ближе к центру долины, в ее самом широком месте, где город накрывала тень огромного моста.
Над нами с криками летали ирчтани. Свернув за угол, я увидел над крышами построенных на краю уступа низких бетонных зданий полосу изрезанного камня. Встроенные в эту массивную структуру лифты поднимались почти на пятьсот футов вверх, к зубчатым парапетам внутренней стены Дейры. Оттуда доносился рев ракет, виднелись вспышки плазменных пушек. Ауксилии ирчтани взлетали с мерлонов и носились в воздухе, отстреливая и рубя длинными саблями кружащих в воздухе нахуте.
Тут я увидел их, покрытых не темной, а, как Иубалу, блестящей белой броней. Их сегментированные ноги и лопатоподобные руки цеплялись за камень и цемент в тех местах, где естественная стена переходила в рукотворную. Кун совершенно справедливо назвал их гигантами; даже с большого расстояния они казались в два, а то и в три раза выше человека. Они были одновременно похожи и не похожи на Иубалу. Они были крупнее, а вместо дополнительных рук и удлиненного кошачьего торса у них были удлиненные ноги, выгибающиеся в обратную сторону, как у козлов.
Меня охватило отчаяние. Я вспомнил, как тяжело далась битва с одним лишь Иубалу, а здесь проклятых тварей было два – нет, три десятка. Они карабкались медленно, но все равно быстрее, чем был способен человек. Их уродливые руки цеплялись вперехват с методичной точностью метронома, неумолимо приближая их к орудийным батареям, выстроившимся на отроге каньона между верхним и нижним районами города. Несложно было догадаться, чья рука создала их – та же, в чьей лаборатории я побывал под горной крепостью на Эринии.
Передо мной было черное порождение альянса между человечеством и двумя злейшими врагами Империи. Маги, называвшие свою организацию МИНОС, некогда были людьми, но приняли фаустову сделку, которую мы с Райне Смайт отвергли на «Демиурге». Продались сьельсинам.
Сириани Дораяике.
Ради чего? Власти? Знаний, как сам Фауст? Или попросту назло? Из ненависти к Соларианской империи?
– Расстрелять их! – скомандовал я.
Солдаты нацелили копья и плазмометы и открыли огонь.
Выстрелы пришлись в цель, но сьельсинские демоны продолжали карабкаться.
– Они под щитами, – заметил Паллино. – Прекратить огонь!
– Поднимаемся! – приказал я и добавил, обращаясь к китууну ирчтани: – Барда, не пускайте этих тварей наверх!
После того как энергообеспечение города было нарушено, фуникулеры и грузовые лифты перестали работать, и попасть наверх можно было лишь по винтовым лестницам, огибавшим могучий уступ. В мирное время ими пользовались лишь беднейшие жители Дейры и те, кому жалко было каспума за проезд на лифте, но в тот день, как мне казалось, плата за подъем по лестнице могла быть гораздо выше.
На полпути к лестнице я снова услышал утробный металлический рев, больше похожий на звучание сверхзвукового двигателя, чем на крик живого существа, но в то же время безусловно животный в своей ненависти и злобе.
В нем звучала насмешка.
Я повернул голову, не зная, чего ожидать, но ничто не могло подготовить меня к тому ужасу, что я увидел. Соседние улицы заполонило дымом. Над самой широкой из них возвышалась арка, на которой стояли жилые дома.
Из дыма появилась рука. Белая шестипалая кисть нащупала основание арки и сомкнулась на нем. Рука высунулась по локоть, за ней – другая. Пальцы второй руки вцепились в угол многоквартирного дома. На миг все вокруг стихло, и я стоял как зачарованный, осознавая, что каждая кисть была размером со взрослого человека.
На миг я решил, что худшие из моих видений воплотились в реальность и что один из Наблюдателей выбрался из стигийского мрака. Существо ползло по проспекту, как жуткий младенец, когтистыми лапами прорывающий себе путь из родового канала наружу. Дом обрушился под его хваткой. Но оно все-таки было не кошмарной тварью из моих видений, а разрушительным созданием из керамики и стали.
Показалось металлическое лицо, еще сильнее напомнив мне о ребенке. Оно было круглым и пухлым, огромные механические глаза пылали как угли. Существо раскрыло гигантские, способные запросто перекусить человека надвое челюсти и снова закричало. Титаническим усилием оно двинуло свой широкий торс вперед, задевая плечами за дома и ломая арочный проход.
Наконец оно поднялось и осталось стоять. В высоту оно было двадцать – нет, двадцать пять, даже тридцать футов! Неуклюжее чудовище в черно-белой броне, родственник тех, меньших гигантов, что карабкались сейчас по стене. Никогда я не видел таких огромных существ. Оно было больше Иубалу, больше, чем жертвы неудачных экспериментов в резервуарах на Эринии. Почти настолько же большое, как меньшие из наших колоссов.
Я не сомневался, что передо мной еще один вайядан, святой раб из свиты Князя князей, и здесь, на площади у стены, перед его лицом я мог сделать лишь одно.
– Бежим!
Я подтолкнул Ренну, за ней еще четверых солдат и принялся подгонять остальных к лестнице.
Получив команду, а может руководствуясь лишь кровавой жаждой, один из меньших демонов отцепился от стены. Упав вниз на двести с лишним футов, он приземлился на все четыре лапы. Наша замыкающая декада рассредоточилась по периметру у подножия лестницы – держать плотный строй против такого врага означало напрашиваться на верную и быструю смерть.
Передо мной одна за другой поднимались ступени, избыточное давление внутри скафандра помогало гнать в легкие перенасыщенный кислородом воздух. Однако дышал я все равно тяжело, к тому же мне приходилось подталкивать и поддерживать Валку.
Тварь внизу заревела и махнула руками, снеся с ближайшего здания крышу вместе с засевшим там снайпером. Изувеченное тело перелетело через головы сражавшихся на площади солдат. Не обращая внимания на солдат, как мальчишка, не замечающий букашек у себя под ногами, демон двинулся к стене. Его броня и щит поглощали огонь и плазму, как ткань – капли дождя.
Услышав за спиной звон металла, я ускорился. Меньший демон, вне всякого сомнения, разорвал нашу декаду и полез за нами, пронзая когтями отстающих солдат.
Бум!
Раздался пустой вибрирующий взрыв гранаты, и, оглянувшись, я увидел, что металлическое чудище пошатнулось и потеряло ориентацию в пространстве. В его броне появилась трещина. Кто-то швырнул в него мину, и медленно летевший снаряд прошел сквозь щит и был притянут электромагнитом к железному эндоскелету под белой циркониевой броней.
Но стальные конечности шевельнулись, и, несмотря на хлещущую из разорванной взрывом челюсти черную кровь, тварь поднялась, не обращая внимания на раны, как поднятые из мертвых СОПы, служившие Крашеному в чайном домике в Арслане. Спотыкаясь, окруженная клубами дыма тварь продолжила погоню.
Гигант на площади снова заорал. Из его плеча со вспышкой вырвались ракеты и ударили в каменную кладку над нашими головами, разнеся вдребезги каменные колонны и балки. Нас обдало дождем осколков, но доспехи не подвели.
– Нам крышка, – прохрипел Паллино мне в ухо. – До верха не доберемся.
– Зря мы сюда полезли! – добавила Валка, ничуть не помогая нашему положению.
Из семидесяти солдат, с которыми я вышел из тоннеля, осталось не больше сорока.
– Лезьте! – приказал я.
Мое решение не было ошибкой. Стену необходимо было защитить. Вопрос был в том, возможно ли это.
Разве что…
– Барда! – крикнул я, укрываясь с Валкой за колонной от взрыва очередной магнитной мины. – Барда, нас зажали на лестнице!
Ответа китууна я не услышал, потому что генерал-вайядан внизу в очередной раз решил закричать.
На этот раз ему ответил другой крик – пронзительный, свободный и необузданный, и на миг, несмотря на страх и окружавшую нас со всех сторон опасность, я как будто снова стал маленьким мальчиком, бегущим по стене Обители Дьявола, воображая себя Симеоном Красным.
Серо-зеленые пернатые силуэты спикировали с небес, увлекая за собой связки нахуте. Лестницу за нами испещрила плазма, и, повернувшись, я увидел перед собой могучие крылья и почувствовал, как меня тормошит ветер. Их было не меньше трех сотен. Не знаю, как им удалось так быстро добраться к нам, но уже через миг лапы с острыми как бритва когтями подцепили меня за плечи и оторвали от земли.
Ирчтани нес меня в когтях, и с каждым взмахом крыльев мы поднимались все выше, оставляя позади проклятую лестницу и сьельсинов.
– А ты тяжелый, Человек-Дьявол! – узнал я голос Удакса.
– Теперь я дважды обязан тебе жизнью! – ответил я.
– Да, за тобой должок! – ответил центурион.
– Заметано! – ответил я со смехом, а вокруг шла стрельба и кружили нахуте.
Другой пернатый ксенобит подхватил Валку, рядом со мной птицы несли Паллино и Ренну. Лестница содрогнулась от нового взрыва, и я увидел, как искореженный демон наконец пал. Маги МИНОСа делали свою работу на совесть, и их создания выдерживали гораздо более серьезные повреждения, чем люди или сьельсины.
Один солдат спрыгнул с перил, и спикировавший ирчтани подхватил его за ногу в считаных футах от земли. Другой стоял на краю, вытянув руку. Я протянул свою навстречу.
– Хватайся! – крикнул я. – Прыгай, болван!
Но солдат не успел прыгнуть. В ту же секунду древняя лестница, стоявшая с основания Дейры, с тех времен, когда первые поселенцы вырубили свой удивительный город в Долине Нырков, не выдержала и обрушилась. До сих пор помню, как пальцы солдата скользнули по моим и как я в сердцах выругался, когда он упал. Мое тайное зрение могло бы спасти его, если бы я смог воспользоваться им в суматохе.
Я не знал его имени, не видел его лица в этот последний миг.
Крушение лестницы стояло перед моими глазами, пока мы поднимались. Нижние уровни каменной кладки терзало пламя. Одного ирчтани подбила выпущенная ужасным титаном ракета, и он упал вместе со своим грузом. Удакс держался уверенно.
Мы взлетали все выше.
Удакс опустил меня в толпу солдат. Человеческие руки подхватили меня, но их внезапная близость и адреналин, еще гулявший в крови, заставили меня запаниковать и сорвать с лица маску. Только избавившись от шлема, я узнал зеленую звезду медиков и отмахнулся от них.
– Я невредим! – воскликнул я, после чего добавил настойчивее: – Я цел! Вы что, слепые? Отойдите!
– Что это, черт возьми, было? – спросила Валка, опустившаяся неподалеку.
– Оно приближается, – ответил Удакс.
Я поднялся на ноги.
– Это… – ответил я, вытирая пот с лица, – это… одна из химер, построенных МИНОСом для Дораяики.
– Но она настолько… настолько больше остальных!
– Это один из шестерых, – пробормотал я себе под нос, повторяя слова Иубалу.
– Что?
– Адр, ты в порядке? – перебил Паллино, озабоченно склонив голову, спрятанную за красно-черным визором хилиарха.
Я оттолкнул медиков.
– Да в порядке я, черт побери! Это их командир. Как тот, которого мы убили тогда на корабле, – указал я на Удакса.
Ирчтани перескакивал с лапы на лапу.
– Этот не такой, – сказал он. – Этого так не убить.
– Возможно, – произнес я.
Ирчтани отнесли нас на командный пост на внутренней стене, где мы смогли немного передохнуть. Неподалеку возвышалась черная гряда ракетных установок, кругом были сложены бронированные ящики с оружием и взрывчаткой. Солдаты Хауптманна, легионеры и космические техники, действовали слаженно, делая все, что было в их силах, чтобы сдерживать врага вокруг и внизу.
– Кто здесь главный? – спросил я, но вдруг меня осенило. – Подождите! Аристид!
– На связи, – ответил интус.
– Где лихтеры? Нам нужна поддержка с воздуха. Здесь на площади, у подножия стены… нечто. Гигантская сьельсинская химера, футов тридцать ростом!
– А еще там по-прежнему наши солдаты, – нерешительно заметил Аристид.
– Так отзовите их! – приказал я, подбегая к парапету, чтобы посмотреть вниз.
Бегемот по-прежнему стоял там, наблюдая из-под арки, как его лейтенанты и пехотинцы сражаются на площади с нашими солдатами.
– Огонь по гибридам! – скомандовал я старшему артиллеристу. – Живо!
Солдаты внизу бросили сражаться и разбежались согласно приказу Аристида, отступили в город, где могли оторваться от преследующих сьельсинов, пока машины были сосредоточены на стене. Но меня все равно неизбывно терзало ощущение, что поражение неизбежно. Ругаясь, я повернулся к гоплитам, выстроившимся на краю парапета с гранатометами. Каждого придерживали один-два соратника. Они осыпали врагов гранатами, но без успеха.
Одна химера добралась до вершины стены, пронзила рукой-лопатой шею гренадера и отшвырнула тело на соседа. С такого близкого расстояния мы уже не могли стрелять по врагу ракетами.
Воздух содрогнулся от рева турбин, и три «Пустельги» выскочили из-за туч, расстреливая стену под нами из пулеметов. Но пока они пролетали вдоль откоса, еще три железных чудовища забрались на парапет. Одна ракетная установка взорвалась и вспыхнула алым пламенем. Оставалось радоваться лишь тому, что после падения лестницы основным силам сьельсинов нужно было теперь пройти почти целую милю, чтобы добраться до следующей. Но сьельсины уже проникли и в верхний район, где схлестнулись с пехотинцами Хауптманна.
– Город не спасти, – раздался голос Валки из заушного динамика; она говорила по нашему личному каналу.
Повернувшись, я увидел, что она оказалась неожиданно далеко от меня. Без шлема о радиосвязи можно было забыть.
– Еще посмотрим, – ответил я с грустной улыбкой.
Валка покачала головой.
Мимо снова просвистели «Пустельги». Я отошел от края парапета и вновь активировал шлем. Сквозь дым проявилось неестественное изображение, спертый стерильный воздух внутри костюма не пах кровью, пеплом и горелой плотью. Внизу на площади распускались красные и белые огненные цветы. Когда я перепрыгнул короткую лестницу, ведущую от башни к стене, воздух содрогнулся. Еще одна химера взобралась на парапет, одной когтистой лапой зацепившись за декоративный мерлон, а другой схватив за голову уже мертвого солдата. Увидев это, я выругался.
– Ti-saem gi! – крикнул я, направляя на химеру меч. – Я здесь! Здесь!
Химера повернула голову. Ее лицо до челюстей было закрыто гладкой металлической пластиной, как у Иубалу. Но эта тварь была меньше и вооружена только одним мечом. Заметив меня и определив по форме и светящемуся мечу, что я был офицером, не меньше, химера встала на четвереньки и по-обезьяньи бросилась вперед. Ее меч был длиннее, чем самый длинный клеймор, побывавший когда-либо в человеческих руках. Существо как-то презрительно, мимоходом рубануло двух подвернувшихся под руку солдат. Керамический клинок лишь слегка зацепил их доспехи, но сила удара была такова, что оба перелетели через парапет и, с криком пролетев пятьсот футов, разбились о площадь.
– Лорд Марло… – обратился ко мне Аристид, но я не ответил. – Их корабли прекращают атаку на орбите, направляются к планете. Готовьтесь к атаке с воздуха.
Я проигнорировал его. Мое положение можно было сравнить с тем, в котором оказывались наши древние предки, оставшись один на один с рассерженной коброй. Я прекрасно знал, насколько быстры эти химеры. На миг – короткий миг – картинка перед глазами мигнула, и я увидел параллельные реальности, в которых находились мы с оппонентом, стоявшие на парапете, увидел микроскопические отличия в движениях и силе. Разные варианты исхода. Мне удалось сосредоточиться, очистить разум до состояния воды в горном ручье.
Ксенобит махнул мечом…
…и упал, разрубленный надвое.
Я предвидел угол его атаки и пригнулся под мечом, направил свой клинок прямо в тонкий как волосок зазор в адамантовой броне и движением снизу вверх рассек химеру. Увидев, как половина чудовища падает с парапета, я настолько удивился, что мое тайное зрение снова изменило мне.
Я справился с химерой одним ударом.
Защитники стены приветствовали меня громкими радостными возгласами, и я едва не засмеялся. Предчувствие близкой угрозы позволило моему разуму настроиться на нужный лад, и тайное зрение вернулось.
Воодушевленные этим маленьким чудом, солдаты бросились в бой с новой силой… точнее, бросились бы, если бы их ликование не сменилось ужасом. Не успели останки моего противника коснуться земли, как небеса вспыхнули и наполнились дымом.
Сверху спускалась настоящая армада. Десятки осадных башен, шаттлов и легких истребителей испустили дружный мстительный крик. Их было очень много, гораздо больше, чем показывало наше изначальное сканирование. Прибыла вторая флотилия. А за ней? За ней серые небеса побелели от взрывов, заставив поблекнуть даже само солнце.
Тотальное уничтожение.
На миг и люди, и сьельсины застыли. В Дейре не шевелилось ничего, кроме пламени.
Затем раздался леденящий кровь нечеловеческий вопль, и низкий, густой, как воды Воргоссоса, голос произнес на языке людей:
– Ваши корабли уничтожены.
Посмотрев вниз с парапета, я увидел тридцатифутового монстра с пухлой головой, сверкающими глазами осматривающего парапет, и понял, что голос принадлежал ему.
– Доложите обстановку, – не поддаваясь на провокации врага, передал я в командный центр.
Мне ответил не Аристид, а сам Леонид Бартош.
– Они появились из ниоткуда, – мрачно произнес он. – Сьельсинам удалось… провести один корабль за защитную батарею станции «Онду». Они взорвали собственный реактор.
– А наш флот? – сердце словно пронзила ледяная игла.
– Разбросало. Бо́льшая часть кораблей уничтожена.
– Хауптманн выбрал слишком плотное построение, – сказал Лориан. – Произошла цепная реакция.
– Что с «Тамерланом»?..
Я едва мог подобрать слова. Корво, Дюран, Бандит, Айлекс, Элара, Окойо… они не могли погибнуть. Я решил, что знаю теперь, как чувствовал себя Араната Отиоло, когда весь его мир горел.
– От Корво что-нибудь слышно?
– Узнаем, когда рассеется радиация. Пока сообщения не проходят, – ответил интус.
Значит, не слышно. На стене воцарилось неестественное спокойствие. Я задержал дыхание, зажмурился, пытаясь собрать волю в кулак. Все это было слишком ужасно. Кажется, я прослезился? Стиснув зубы, я поклялся отомстить, как Араната, поклялся голыми руками свергнуть с неба все вражеские корабли, если понадобится.
Небо!
Корабли сьельсинов покинули пространство над космодромом, подготовив его к самоубийственной атаке. После их прибытия на Беренику в небе остались черные дымящиеся полосы. Тормозные ракеты сверкали бело-голубым, замедляя их спуск, а с шумом не мог тягаться даже гром. Наши «Пустельги» метнулись на перехват; огонь их орудий и пущенные со стены ракеты превратили множество вражеских кораблей в решета и металлическую шрапнель. Надвигалась гроза, сверкали молнии. Вдали я увидел, как на парапет влезли еще два демона Эринии и накинулись на солдат.
Не знаю, ждет ли ад грешников после жизни, но точно знаю, что и в самой жизни можно попасть в ад.
– Velenammaa totajun! – прогремел снизу бас. – Хватайте их! Хватайте их всех!
Я увидел, что гигант выбрался из-под арки. Как и меньшие химеры, он по-обезьяньи скакал через площадь, гулко, как молотками, ударяя по брусчатке кулаками и коленями.
– Paqqaa omandiun ija ba-totajun!
– Сообщение от Корво! – воскликнул Лориан. – Она жива!
Несмотря на приближение омерзительного гиганта, я почувствовал облегчение.
– Выведите ее на связь! – почти крикнул я.
Страх и гнев во мне боролись с желанием лично убедиться, что капитан жива.
– Адриан, – секундой спустя раздался в наушнике ее ровный, непривычно пустой голос. Просто «Адриан», никаких титулов, никакого «Марло».
– Что случилось?
«Пустельги» описали очередной круг, поливая гиганта огнем. Огромная осадная башня пробила парапет в миле к югу от наших позиций, и из нее почти мгновенно высыпали скахари. В один миг башня взорвалась, забрав с собой все ракетные установки в радиусе тысячи футов.
– Их вторая флотилия просто взяла… и появилась. Видимо, из варпа с другой стороны планеты, иначе мы бы засекли их раньше. Спутниковая сеть разрушена. – В голосе Корво было напряжение, шок, связанный с постепенным осознанием поражения. – Их первая армада рассредоточилась, открыла проход. Фрегат прорвался через кордон Хауптманна, и они пожертвовали им, взорвали внутри щитов станции.
Я выругался. На станции «Онду» хранились огромные резервуары антиводорода для заправки варп-двигателей, и взрыв сработал поступательно, минуя щит за щитом, пока в зоне поражения не осталось ни одного корабля. То, что «Тамерлан» и Корво уцелели, было чистой случайностью.
– Нам повезло, но на первый взгляд нас осталось не больше десятка, – заключила она. – Что делать?
– Сколько до возвращения остальных кораблей? – спросил я.
– Три дня, – ответил Лориан. – Быстрее нельзя, иначе сьельсины обнаружат их и поймут, что они никуда не улетали.
Три дня.
– Три дня мы не продержимся, – сказал я; даже три часа. – Против двух армад – не продержимся.
– Они ударили сразу с двух фронтов, – доложила Корво. – Порвали защиту в клочья. У них не меньше тысячи кораблей, может, полторы.
– А корабль-мир?
– Не видно.
Я стиснул зубы. Если бы корабль-мир прибыл, можно было бы попытаться разбомбить его оставшимися кораблями, заставить сьельсинов запаниковать. Но в отличие от Улурани, Аранаты и других известных мне вождей, Дораяика прятало свой, держало в тылу.
С такой флотилией оно вполне могло себе это позволить.
Сьельсины взяли нас в клещи. Мы были заперты на Беренике, их армия штурмовала город, помощи ждать было неоткуда. У гиганта и его войска было достаточно времени, чтобы разбить Ураганную стену, как яйцо, и высосать из нее всю жизнь. Когда прибудет остальной сьельсинский флот – а я опасался, что у них в резерве оставались еще корабли, – нас пересчитают, упакуют в их осадные башни и отвезут в инопланетную Тьму. А хуже всего было то, что сьельсины уже добились своей главной цели.
Тит Хауптманн был мертв.
Офицер-ретроград держал фронт больше ста лет, и если нападение на Маринус было частью расставленной на старого охотника западни, то план сьельсинов увенчался успехом. Мы потеряли главный козырь в Вуали и Пространстве Наугольника. К тому же мы не знали, как быстро может передвигаться флотилия Дораяики. Она была невероятной, в десятки раз больше, чем ранее встреченные нами флотилии Бледных.
– Черная планета… – вздрогнув, выругался я, вспоминая видения об удивительных царствах и империях у далеких звезд, об этих неизмеримых пространствах.
Но необходимость принимать срочные меры вернула меня с далеких берегов.
– Марло, отводите людей в тоннели, – нарушил мои мрачные мысли голос Бартоша.
– И бросить город?
В желудке образовалась пустота.
– Город обречен, – ответил Бартош как будто с расстояния в тысячи световых лет. – Немедленно покиньте стену!
– Сэр, мы не можем, – ответил я. – Это значит, что нам придется оставить «Джавелины» врагу!
Но на линии уже воцарилась тишина.
– Аристид? – позвал я. – Марло вызывает Аристида.
– Слушаю.
– Что случилось?
Лориан ответил не сразу, и я представил, как он перегибается через пульт командного центра, чтобы посмотреть. Я почти почувствовал, как движется его внимательный взгляд.
– Сэр, легат покинул пост.
– Что значит «покинул пост»? – Я двинулся по лестнице к опорному пункту, оттеснив Паллино и Валку. – Куда он ушел?
– Он… просто ушел, милорд, – непривычно формально ответил Лориан.
Я выругался.
– Значит, вы теперь за главного.
Стену тряхнуло, меня швырнуло на ящик с энергокопьями. Гигантская железная рука схватилась за ближайший ко мне мерлон, круша пальцами камень, и из-за парапета выглянул огромный красный глаз.
Паллино выстрелил прямо в него.
Замерцал щит, и великан подтянулся, пока вся его голова не оказалась надо мной. Его похожее на луну лицо было размером с пассажирский шаттл. Зрачок в глазу сузился и сфокусировался на мне.
– Ты! – Его голос бурлил, как море в шторм. – Tuka okun-se belu wo.
Могу с гордостью заявить, что не дрогнул, а встретился с тварью взглядом. Между нами было около пятидесяти футов.
Валка и Паллино оставались за мной. Никто больше не стрелял, никто даже не шевелился. К своему собственному удивлению, я шагнул вперед.
– Marossa okun-kih! – крикнул я.
«Назови себя!»
Гигант рассмеялся:
– Это ты освободил бедного Иубалу? Ты такой маленький.
Его кулак, превосходивший меня размером, сжался и раздавил фрагмент парапета, подняв клубы пыли.
– Ты знаешь, кто я? – спросил я на языке пришельцев.
Меня насторожило слово «освободил». Я убил Иубалу с помощью Удакса и Сиран – однако, быть может, для Бледных смерть была избавлением.
– Твое лицо известно.
– Tuka okun-se belu ba-Iedyr Yemani ne? – спросил я.
Металлические глаза великана на мягком белом лице прищурились. Он разжал кулак, во всей красе демонстрируя гигантскую копию сьельсинской кисти, созданную инженерами МИНОСа.
– Один из шестерых, – сказал он.
– Шестерых, – повторил я, косясь по сторонам. – Шестерых, шестерых. – Я поднял руку. – Теперь уже пятерых.
Тварь зашипела, но не атаковала.
– Я Бахудде. Vayadan ba-Shiomu.
Как я и думал.
– Сдавайся, – предложил гигант. – Вам не победить. Tuka uelacyr ba-vakun-kih celaj’jyr.
Я не сразу понял, что он сказал. Грамматика была нескладной, путаной, а произношение – совсем чуждым, с гораздо большим количеством ударений, чем я привык. Но в конце концов я разобрался.
«Ваше время истекло».
– Наше время? – переспросил я, посылая свой разум к яркой нити повествования, которая протянулась сквозь полотно бесконечных возможностей. Слово «время», «уэласир», обрело дополнительный смысл, наполнилось почти религиозной силой. – Не тебе это решать.
Я включил аварийный маячок на наручном терминале, как когда-то давно в переулках Мейдуа. Сигнал должен был поступить в командный центр в Ураганной стене.
Лориану Аристиду.
– Он сотрет вас, – произнес вайядан. – Сотрет с лица всех планет, которые вы заразили. Переломает кости и выпьет мозг.
Тварь говорила на галстани через усилители, спрятанные на спине. Звук был настолько громким, что слышали все вокруг. Рядом приземлялись все новые осадные машины, черные башни в клубах дыма и пыли вырастали среди руин города.
– Пусть попробует, – ответил я, глядя мимо чудовища на восток, на точки над дальним, заросшим кустарником краем долины.
Бахудде заметило это.
– Ищешь солнце, yukajji? Оно заходит. Это закат вашего народа.
Отчасти чудовище было право. Солнце действительно успело скрыться за могучим щитом Ураганной стены, небо затянулось серыми тенями, которые казались еще серее от вездесущего дыма.
– Говорят, что в нашей Империи солнце никогда не заходит, – парировал я, глядя в его страшное мягкое лицо. – Где-нибудь всегда есть свет.
Я активировал меч. Высшая материя заструилась, как вода, голубым цветком распустившись во мраке. Отважно – безумно – я бросился вперед.
Бегемот издал протяжный заунывный стон и занес руки для удара.
Взрыв шарахнул его прямо в лицо, заставив пошатнуться. Основной удар принял на себя щит, и великан успел ухватиться за парапет одной рукой, гигантскими ногами уперевшись в камень.
Лориан дал залп вовремя. Корабль с высокими мачтами с металлическим скрежетом пронесся у нас над головой, зашел на второй круг и выстрелил снова. Взрывной волной меня отбросило на ящик с тяжелыми боеприпасами.
Меня подхватили. Валка. Паллино.
– Пора сматываться! – сквозь грохот и звон в ушах услышал я голос хилиарха.
У нас не было корницена, чтобы протрубить отступление, и эта задача легла на плечи Лориана Аристида. По-палатински сухо и спокойно он приказал всем оставшимся в Дейре легионерам отходить в тоннели. После того как была уничтожена ближайшая лестница, нам пришлось полмили бежать по стене над шахтами лифтов и станциями инженерного обеспечения города.
На бегу мы отстреливались. Я замечал ракеты, пущенные поспешно и не слишком точно. Лориан расстреливал последние боеприпасы, чтобы не отдать их в лапы врага. Осадные башни вспыхивали, целые косяки нахуте гибли, защищая их. С неба падали горящие сьельсинские корабли и наши «Пустельги». Стена была усыпана телами людей и ирчтани.
Бахудде осталось позади, но я был уверен, что истребители не уничтожили его. Победа над Иубалу далась нам дорогой ценой, а Иубалу было чуть больше обычного сьельсина.
Наконец мы добрались до лестницы и начали спуск. Вскоре я очутился во главе группы, прорубая путь мечом.
– Сьельсины собираются окопаться в городе, – передал Аристид. – Вызвать корабли для бомбардировки?
Я и забыл, что у нас остались корабли. Переведя дух в тени двухэтажного домика, я отправил колонну солдат во главе с Паллино и Ренной к арке, отмечающей вход в тоннель, что вел к старым шахтам.
– Сколько у нас осталось? – спросил я.
– Мало. Тринадцать кораблей.
Но среди них был «Тамерлан» с Корво на борту. Уже что-то.
– Что с Бассандером Лином?
– Живехонек, – ответил Аристид.
Почти все солдаты миновали меня. Я собирался замыкать группу, перешагнуть порог последним, убедившись, что не оставил никого на погибель. Валка отправилась с Паллино. Позади я уже слышал грубые боевые кличи Бледных. Воздух наполнился жужжанием нахуте, и я побежал, нагоняя замешкавшихся солдат. Они двигались в колонне по одному, друг за другом, не обгоняя.
Бежать было недалеко.
– Отправьте их подальше отсюда, – быстро ответил я, то ли на эмоциях, то ли по наитию. Время покажет.
Время.
– Адриан, ты уверен? – Коммандер сменил официальный тон на фамильярный с нотками беспокойства.
– Лориан, черт побери! – Я старался не отставать от хвоста группы. – Пускай идут навстречу силам поддержки. Я не стану рисковать «Тамерланом», Лином и кем бы то ни было еще. Против такой армады они долго не продержатся. Мы здесь протянем дольше.
– Почему ты так уверен? – ответил славный коммандер.
– Потому что Бледные хотят нас сожрать. Им пришлось отказаться от обеда на Маринусе. Второй раз этого не случится.
Мои рассуждения были верны, и Лориан это понимал. Быть может, маленького человечка возмущала необходимость признать поражение, а может, он просто злился на Хауптманна и Бартоша. Первый допустил критическую ошибку, выстроив корабли слишком близко друг к другу. Щиты не гарантировали защиты от реакций материи с антиматерией – это было известно даже неопытным офицерам. Не знаю, почему Хауптманн этого не учел, но он не учел. Это стоило ему всего, а нам теперь приходилось платить по его долгам. А Бартош…
С Бартошем мне предстояло поговорить по душам.
Каменная арка над входом в тоннель разлетелась на осколки прямо передо мной. Сзади появилось существо в белой броне, родич того, что я убил на парапете. Его сопровождали четверо скахари в белых масках с символом Белой руки с черным контуром. Одного я убил прежде, чем химера сообразила, что я атакую. Другого штыками закололи мои телохранители – стрельба против окруженного энергощитом врага была бесполезна.
Металлическая тварь махнула огромным мечом. Я уклонился, услышав четкий «дзынь», когда циркониевый клинок стукнулся о железный фонарный столб. В этой схватке мне не так повезло; ударив мечом по бронированной ноге, я понял, что та из устойчивого к высшей материи адаманта. От адреналина в ушах стучала кровь, и двойное зрение никак не хотело включаться. Тараща под маской глаза, я ударил снова. Циркониевый меч нацелился в меня, но я разрубил его надвое. Солдаты поливали шкуру существа плазмой. Химера огрызнулась и пнула одного когтистой лапой. Керамический доспех треснул, и солдат ударился о каменный фасад здания, мгновенно погибнув от тупой травмы.
Улучив возможность, я атаковал открытый коленный сустав, проведя клинок под пластины доспеха, чтобы добраться до простого металла. Тварь взвыла, твердые, как сталь, и длинные, как змеи, пальцы схватили меня за голову. Я почувствовал, как гнутся у суставов бронированные пластины. Энтоптический визор пошел помехами, заискрился, и я решил, что шлем вот-вот треснет и Адриану Марло придет конец. Попытки отбиться мечом от металлической руки были тщетны. Химера приподняла меня над землей и сжала еще сильнее. Я уже слышал ее медленное, глубокое и ровное, регулируемое механизмом дыхание.
Вдруг она меня отпустила. Я упал на колени, едва не напоровшись на свой же меч, и, подняв голову, опешил от неожиданности. Громадная химера пошатывалась, словно пьяная, подворачивая раненую ногу, и наконец упала, разбив окно портняжной мастерской. Растянувшись на земле, она еще брыкалась, но движения были замедленными, неловкими. И тут случилось невероятное.
Лицевая пластина, прятавшая черные глаза, ноздри и швы, которыми плоть соединялась с металлом, открылась, как веко огромного белого глаза, подставив лицо и мозг моему клинку.
Ахнув от удивления, я не стал терять времени и нанес удар.
Тварь упала замертво. Оглянувшись, я без удивления, но с облегчением увидел Валку, стоящую с вытянутой рукой. Ей удалось заколдовать сделанные руками человека микросхемы чудовища.
– Теперь ты дважды передо мной в долгу! – сказала она.
Впереди за дымовой завесой маячил вход в тоннель, и я, к своему удивлению, увидел, что подступы по-прежнему охраняла группа солдат. Выжившие поспешили внутрь. Я поймал декуриона, оставленного Паллино для защиты входа, за руку.
– Дайте мне детонатор! – потребовал я.
Перед началом сражения мы заминировали внешний рукав тоннеля.
«Это не поражение, – сказал я себе. – Все по плану».
Я толкнул декуриона вперед и остался последним в тоннеле. Снаружи на дороге еще сражались солдаты. Я слышал их крики и кашляющие выстрелы плазмометов. Выйдя на уровень внутренних ворот, я крепко зажал детонатор, герметичный цилиндр размером с перьевую ручку, в левой руке. Затем повернулся и скомандовал арьергарду отступать.
Они послушались, уходя шаркающим шагом, типичным для военных, вынужденных отстреливаться.
Сьельсины надвигались, и в тоннель уже проникли их тени.
– Oyumn saryr suja wo! – крикнул я, приказывая им остановиться.
Бледные замерли и расхохотались.
– Прячься, крысеныш! – рявкнуло одно. – Беги! Мы переловим вас всех, вытащим из нор и обглодаем до костей!
Я приказал декуриону задраить переборки.
– Гораба, может, поиграем с ними? – пихнул локтем главаря один ксенобит. – Yukajjimn вкуснее, когда сопротивляются.
– Молчи, червяк! – огрызнулся главарь, отталкивая подчиненного. – Убьем их и отнесем вайядану.
– В другой раз! – крикнул я, услышав, как повернулся ключ и вспыхнули аварийные огни. – Sim udantha!
Переборка – три фута прочной стали – начала закрываться. Завыла сирена, зазвучали предупреждения, призывая весь персонал покинуть тоннель. Гигантское зубчатое колесо встало на место. Сьельсины бросились вперед, но слишком поздно.
Я нажал на детонатор. Взрыв прозвучал как раскат далекого грома.
– Объяснитесь! – воскликнул я, хватая за грудки похожего на лисицу легата.
Земля и император, а я был силен! Старший офицер приподнялся над креслом, его пустой взгляд был устремлен куда-то мимо меня.
Он молчал, и я встряхнул его, не обращая внимания на звание и статус:
– Вы были нужны нам. Вы были нужны вашим солдатам!
Серые глаза Бартоша с каждым мигом уплывали все дальше в сторону.
– Тит мертв, – раздался отстраненный ответ. – Он мертв. Корабли погибли. Мы все погибли. Враг у ворот. Надежды нет.
Кресло легата пошатнулось и с треском ударилось о пол, когда я прижал Бартоша к стене.
– У ворот, но не внутри. Надежда есть.
– Вы видите, что они творят? – сказал Бартош, и его глаза на миг встретились с моими. – Посмотрите на эту армаду! Мы и не представляли… представить не могли такое!
– Наш флот на подходе, – ответил я. – Хауптманн вызвал корабли со всего сектора.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю фатализм Леонида, то убийственное отчаяние, которое он испытывал, ибо оно не чуждо никому. Ближе к концу я и сам его чувствовал, и даже острее.
– Этого недостаточно, – едва не усмехнулся офицер. – У них полторы тысячи кораблей!
– И почти все из них – малые штурмовые суда, не оснащенные щитами.
– Какая разница? Мы все здесь умрем.
– Мы живы, – прошипел я, напрягая мускулы и отрывая Леонида от пола вопреки довольно сильной гравитации Береники.
– Это ненадолго. Тит умер.
Пустые серые глаза наконец посмотрели на меня. Я с отвращением отпустил офицера и повернулся к выходу, не желая больше ничего говорить. Но легат не хотел, чтобы я просто ушел.
– Идите, – язвительно протянул он. – Идите и умирайте, как вам угодно. А я умру здесь, умру человеком, а не крысой.
– Крысой? – Я повернулся, борясь с желанием лично зарезать негодяя. Yukajjimn. «Паразиты». – Пускай. Лучше быть крысой, чем потерять надежду.
– Надежду? – воскликнул Леонид. – Нет никакой надежды!
Он сполз на пол по гладкой стене конференц-зала и тихо добавил:
– Марло, говорят, что вы пророк, но вы слепы, если не видите, что это конец.
«Конец». Это слово задело во мне одинокую струну. В нем слышался отзвук слов Бахудде: «Ваше время истекло». Я же видел эти концы, верно? Бесчисленные варианты в бескрайнем полотне времени? И я знал, что ничто не решено, ничто не предопределено. Ничто не закончено.
– Ничто не закончено, – произнес я, вспоминая видение конца времен и яйцо, символ нового начала. – Ничто не кончается.
– Дурак вы, – бросил Леонид, поджимая губы и качая головой. – И дураком помрете.
– Я умру человеком!
Мой голос эхом разнесся по пустому залу, едва не заставив задребезжать стекла, выходящие на космодром, заполоненный сьельсинскими кораблями. Даже Смерть не означала конец. Не для меня. И не для Леонида – по крайней мере, не в тот день. Смерть ждала его на другом поле битвы, у другой звезды.
Я отпустил кинжал:
– А вот о вас такого не скажешь.
Выйдя в коридор, я остановил центуриона Красного отряда и еще двоих солдат:
– Легат собирается смыть с себя позор, совершив самоубийство. Не позволяйте ему.
– Но сэр! – воскликнул младший офицер легиона, непосредственно подчинявшийся Бартошу.
– Его следует поместить в фугу для его же блага. Если станет приказывать иное – не слушайтесь, иначе, клянусь Землей и императором, вы первыми отправитесь к воротам. Одни. Ясно? – Я сурово посмотрел на солдата.
– Да, милорд, – смирился он. – Будет исполнено.
Дверь командного центра закрылась за спиной, и меня встретили усталые глаза.
– Лорд Марло! – Аристид отвлекся от приборов и жестом приказал младшему офицеру прервать доклад.
– Как идет оборона? – спросил я, входя в полукруг тактической консоли. Упоминать про легата я не стал.
– Враг пытается зачистить несколько тоннелей со стороны города, но массированного штурма не предпринимает. Они как будто чего-то ждут. – Лориан указал на стену с мониторами, на которых отображались системы защиты Ураганной стены, город и космодром.
Я подошел к нему, переводя взгляд со стены на стол и обратно. На топографической карте на мониторе Лориана были отмечены жизненно важные системы города и стены, а также точки размещения солдат.
– Ждут чего?
– Я знаю не больше вашего. – Интус смахнул с худого лица прядь белых волос. – Щиты могут держаться хоть вечно. Они питаются прямо из планетарного ядра. Мы в безопасности, пока выдерживает бетон.
Он отметил несколько точек на карте, обозначавших обрушенные тоннели и главные ворота.
– Вы же говорили, что обстреливать с орбиты нас не будут? – раздался из угла знакомый голос.
Там сидел принц Александр и старался не мешать. Он подпирал голову рукой, напоминая монарха, со скукой выслушивающего просителей. Я удивился его спокойствию. Мне казалось, что он поддастся панике, как легат.
– Это хорошо, – кивнул я и снова обратился к Лориану: – Им нужно взять нас живьем. Мы для них – ценный ресурс.
– Они начнут копать, – сказала Валка.
Она сняла шлем и эластичный капюшон. Ее волосы были мокрыми от пота. Прежде я не видел ее настолько усталой, бледной и помятой.
– У них наверняка есть эхолокаторы или гравиметры, – продолжила она. – Они должны были обнаружить тоннели и понять, куда подевались люди.
– Они наверняка голодны, – заметил принц, скрестив руки.
Высказанная прямо оценка нашего положения заставила всех, включая младших офицеров и адъютантов, замереть. В командном центре повисла тишина.
– Корво и остальные корабли ушли? – нарушил я молчание, принявшись стучать здоровой рукой по панели.
Аристид сел в кресло и помассировал больное колено. Нащупав трость – скорее машинально, чем по необходимости, – он ответил:
– Да. Все улетели.
На мониторах я видел среди грозовых облаков догорающие в верхних слоях атмосферы останки станции «Онду» и доблестной флотилии Хауптманна.
– Нужно продержаться до их возвращения, – добавил Лориан. – Три дня.
– Если корабли вылетели сразу же после того, как вы дали команду, – заметил Александр.
– Так и было, – ответил Лориан.
Я оставил их препираться, а сам оттеснил троицу молодых офицеров от низкого широкого окна. Командный центр располагался высоко в Ураганной стене. Голографические панели на противоположной стене показывали вид на Дейру и Долину Нырков, а настоящие окна выходили на космопорт. Там, вдали, виднелись разбросанные как попало веретенообразные силуэты сьельсинских осадных башен, не меньше сотни. Вокруг торопливо сновали ксенобиты, занимаясь какими-то своими делами. По их спешке я предположил, что они узнали о приближении бури.
– Будет буря, – сказал я. – Возможно, уже вечером. Если они решатся на штурм, то со стороны города, если только не смогут прокопаться через пусковые шахты. – Я указал на кратеры за окном и вернулся на место.
Интус кивал, потирая подбородок рукой в ортопедической шине.
– Шахты рассчитаны на пуск ракет. Более укрепленную структуру сложно представить.
Он рассуждал логично. Я и сам должен был сообразить.
– Но им никто не мешает попробовать, – добавил Лориан, словно заметив мое смущение.
– На подземных вокзалах остались люди, – вставил принц, ерзая в кресле.
– И в служебных тоннелях, – добавил один младший офицер.
Лориан махнул рукой. Блеснуло серебро. Я подумал, что поразительная небрежность, с которой от него отмахнулись, рассердит принца, но Александр не возмущался.
– И у каждой группы в распоряжении есть плазменные гаубицы, нацеленные на переборки, за которыми находятся ведущие к шахтам тоннели. Нет, господа и дамы. Нет. Если Бледные не подкопаются прямо к тоннелям, атака последует со стороны города. Нужно продумать все варианты ответа.
Кто-то обязательно должен был возразить, и никого не удивило, что возмутилась капитан легиона, оставшаяся с Бартошем болезненного вида женщина с кислым лицом. Я не знал, как ее звали.
– И с каких пор ты тут главный, мутант?
Бледные водянистые глаза Лориана метнулись ко мне. Я слабо кивнул, давая добро отвечать, и на лице молодого офицера заиграла хищная волчья ухмылка.
– Спросите легата.
– В данный момент лорд Бартош под арестом, – выступил я вперед, чувствуя, что пришло время.
– Под арестом?! – воскликнула капитан, и ее рука метнулась к плазмомету. – Это что, бунт?!
Ее подчиненные напряглись.
– Спокойно, солдат! – Я встал между ней и Лорианом. – Легат замышлял самоубийство. Гибель флотилии и лорда Хауптманна стала для него тяжелым ударом.
До меня вдруг дошло, что корабль этой женщины, вероятно, был среди тех, что погибли на орбите. Она потеряла свою команду.
– Ради его собственной безопасности он будет временно помещен в крионическую суспензию, – объяснил я тише, спокойнее. – Теперь командую я. Вам следует выполнять распоряжения коммандера Аристида. Ясно?
Она не ответила, и я решил обратиться сразу ко всем офицерам, техникам и адъютантам.
– Вам ясно? – шагнул я вперед, тенью нависнув над патрицианкой.
– Да, милорд, – с поклоном ответила она.
– Отлично, – сказал я и резко развернулся, тут же забыв об этом недоразумении.
На полдесятка ударов пульса в зале воцарилась тишина. Нарушил ее Лориан, постучав тростью по металлическому полу.
– Ворота хорошо укреплены, – сказал он, указывая на расположенные под острым углом подходы к воротам Ураганной стены.
Над ними нависали выбеленные железобетонные башни с узкими окнами, бойницами и серебристыми тарелками-проекторами статических полей, способные деактивировать щиты Ройса и все, что только попадется. Каждую башню венчала громадная плазменная пушка – скорее, даже огнемет, способный залить все клиновидное пространство перед собой раскаленной, как солнце Береники, материей.
– Вон там, за Белой улицей, – указал Лориан, – они пытались взять штурмом ворота, но мы их хорошенько поджарили. Может быть, поэтому они выжидают. Ну и бурю списывать со счетов нельзя.
Я буквально видел, как работает мозг интуса, как просчитывает данные за данными. С таким мозгом-компьютером, полным воображаемых проводов и переключателей, Аристиду следовало бы быть схоластом.
– Если захотят, они найдут, как к нам подобраться, – сказала Валка, садясь в незанятое кресло у матовой стены.
– Думаете, они ждут чего-то еще? – По голосу Александра было слышно, как он хмурится. Он обвел нас взглядом. – Не подкреплений! Они должны знать…
Включая солдат Хауптманна и Бартоша и остатки Красного отряда, нас было меньше восьмидесяти тысяч. Восемьдесят тысяч против бессчетных миллионов Бледных. У нас была превосходная система защиты, более продвинутые технологии, но численность? Даже если бы мы могли вооружить всех взрослых мужчин и женщин, прятавшихся в бункерах, силы все равно остались бы неравны. В лучшем случае сто к одному. Вдобавок посылать непроверенных и необученных рабочих и крестьян в когти Бледных могло грозить дополнительной обузой. Лишние хаос и паника нам были ни к чему.
– А если разбомбить город?
Я уже не помню, кто это предложил, но точно не я. Может, лихорадочные размышления Аристида привели к такому выводу, а может, типичная пренебрежительность Александра. Может быть, это пришло в голову кому-то из капитанов или даже Валке. Но это точно был не я и не комендант Бэнкрофт, которая только-только вернулась с инспекции оборонительных сооружений стены.
«А если разбомбить город?»
Бэнкрофт замерла как вкопанная, кровь отхлынула от ее лица.
– На совете вы сами это предлагали, – заметил я, пытаясь соблюдать спокойный, миротворческий тон.
Бэнкрофт молча помотала головой.
– Простите, – сказал я.
– Милорд, это наш дом, – ответила она, смахивая слезы. – Никогда бы не подумала, что дойдет до такого.
Она не стала умолять меня передумать, просто констатировала данность.
– Оглянитесь. – к моему удивлению, ответила ей Валка. – У вас больше нет дома.
Победив или погибнув, жители Береники все равно не могли остаться на своей планете. На Беренике был всего один город, потерявший всю инфраструктуру. Его жителям предстояло стать беженцами, переселиться или лечь в морозильные камеры хранения до лучших дней. Без электростанции не могли существовать фермы, система водоснабжения была разрушена, внешняя торговля неминуемо должна была прекратиться, ведь мало кто рискнул бы отправиться на планету, однажды уже ставшую мишенью сьельсинов. Случаи, когда за одним итани приходили другие, были редки, но известны. Даже если переселение было бы добровольным, тысячи людей сами пошли бы в кабалу или даже рабство, чтобы только переехать на какую-нибудь планету-сад во Внешнем Персее.
В каком-то смысле Бахудде сказало правду. Время этой планеты истекло. Мы забрались слишком далеко, приблизились к границам бесконечности.
Бесконечность оттолкнула нас обратно.
– У нас еще остались лихтеры. – Лориан положил трость на колени, до белизны сжав на ней пальцы. – Но «Пустельги» не подойдут, слишком легкие.
Бэнкрофт, недолго поразмышляв, словно собираясь с духом перед неизбежностью, сказала:
– На базе СОО в Изелии есть старые «Соколы-два».
– Что еще за Изелия? – удивленно спросила Валка.
– Прибрежная деревня в ста милях к югу, – ответила Бэнкрофт. – Там, где Мерго впадает в море.
– Ее не разрушили? – нахмурился Александр.
Бэнкрофт щелкнула пальцами, и пара радистов отправилась узнавать ответ на вопрос принца.
– «Соколы-два»? – Аристид нахмурился не меньше. – Не думал, что они еще летают.
– Нам достается списанная техника легионов, – развела руками комендант. – Со своей задачей она справляется.
– Плазма или химические бомбы? – ухмыльнулся своей демонической улыбкой интус.
– Плазма, – ответила Бэнкрофт.
– Штаб Изелии на месте, – передал радист.
Все уставились на меня, а я, в свою очередь, обратился к бравому коммандеру, который, несмотря на болтающиеся ножки, развалился в кресле так, словно это был Соларианский трон.
– Выполняйте! – недолго думая, распорядился Лориан Аристид, приподнявшись и отчасти копируя манеру Отавии Корво.
Они прилетели с юга, принеся с собой огонь. Голубое пламя их дюз сверкало как молнии, делая их неотличимыми от грозовых туч. «Соколы» показались низко над долиной, фалангой, от побережья к тем участкам Ураганной стены, что были менее мили высотой.
Сьельсины ответили ракетами неизвестной конструкции. С помощью еще работающих приборов Лориана мы видели, как бледные воины прячутся под уступами и террасами, ищут укрытия под куполами, на узких улочках и под осадными башнями. К моему изумлению, навстречу бомбам поднялись рои нахуте, и множество плазменных снарядов разорвалось в воздухе, украсив небо над Дейрой фиолетовыми цветами, похожими на ярмарочные фейерверки.
Все молчали, лишь младшие офицеры координировали бомбардировку с аквилариями «Соколов». Ни у меня, ни у Валки, ни у Александра не находилось слов – мы могли лишь смотреть, как пылает город и как падают горящие «Соколы» на руины его прежнего величия.
Помню, как неподвижно, скорчившись и непривычно тихо сидел Аристид, озаренный красным сиянием консоли. Его можно было принять за статую, за бдительную глазастую горгулью, что украшали Обитель Дьявола и соборы старой Европы. Он не шевелился, не моргал, лишь опустил подбородок на колено, вжавшись в слишком большое и высокое кресло. Изредка отдавал команды и отвечал на новости.
Когда осела пыль и ветер разогнал дым, от Дейры остались одни развалины. Груды оплавленного камня и металла гнилыми зубами огрызались из Долины Нырков. Тут и там тлели искореженные осадные башни. Ничто не шевелилось.
С противоположной стороны Ураганной стены на космодроме остальные Бледные попрятались по своим кораблям, словно лес кинжалов усеявшим полосу, и выжидали. Мы нанесли им серьезный удар, но наша победа была эфемерна. Грозовые тучи подошли, и ветры, громы и молнии обрушились на нас. Ливень ударил в узкие окна Ураганной стены, и даже сквозь сталь и бетон этой громадной твердыни было слышно, как воет буря.
Главная битва была еще впереди.
Гроза бушевала, и враги, засев на другой стороне казавшейся бесконечной нейтральной полосы, не тревожили нас ни словами, ни выстрелами. Выживших после бойни в городе подлатали, я отдал свой побитый доспех инженерам Бэнкрофт в починку и отправился в соседнюю с командным центром офицерскую казарму, чтобы смыть пот и запах дыма.
На Беренике ночи были длинными, больше пятнадцати стандартных часов. От возвращения девяти легионов нас отделяло две. В безлунном мраке этой угрюмой ночи план по сепарации сил казался глупым, однако только он мог теперь нас спасти. Если бы эти легионы также выступили против врага в первом столкновении, думаю, мы потеряли бы и их.
Я многое бы отдал за способность видеть так, как видел на горе Тихого! Возможность узнать последствия каждого решения до того, как оно будет принято! Но я говорил уже много раз – я не пророк. Что бы загадочное Тихое ни изменило во мне, дара предвидения я так и не обрел.
– Как думаете, чем они заняты?
Я услышал, как подошел принц, узнал слабое позвякивание его каблуков по бетону. Не оборачиваясь, я сложил альбом с черными страницами и выглянул в окно, у которого сидел. Дождь захлестывал круглое стекло, и я едва различал провалы пусковых шахт, подсвеченные красными посадочными огнями стояночных башен.
– Ждут затаив дыхание, – ответил я наконец бледному отражению Александра в стекле.
Молодой нобиль за последнюю неделю повзрослел на несколько десятков лет. Даже у отражения были заметны темные мешки под зелеными глазами, лицо осунулось, как у трехсотлетнего, а не тридцатилетнего человека.
– Хотят подловить удобный момент, – пояснил я.
Принц подошел ближе, и его отражение увеличилось.
– По прогнозам, буря уляжется утром.
– Значит, до того времени можем отдыхать, – ответил я.
Сверкнула молния, осветив темные башни и причудливые силуэты сьельсинских десантных кораблей, примостившихся в дальнем конце посадочной площадки.
– На их родине, наверное, не бывает такого ненастья, – заметил принц.
– Там, по сути, вообще нет погоды, – ответил я. – Жаль, что буря не продлится до прибытия подкрепления.
Александр почти поравнялся со мной и навис над моим плечом. Я все равно не обернулся. Лучше было бы, если бы он оставался в фуге на «Тамерлане» или вообще не полетел с нами. Наша стычка на Анитье стала весьма болезненным продолжением непрекращающейся комедии ошибок. Отпустить его было бы лучше, гораздо лучше. Но Корво с Аристидом решили, что внутри Ураганной стены и в бункерах под Дейрой ему будет безопаснее, чем на борту боевого корабля.
Они были правы.
– Вы нашли их? – спросил он, прожигая взглядом мой затылок.
– Кого? – не понял я, по-прежнему не оборачиваясь.
– Ваших ксенобитов, – объяснил Александр. – Говорят, вы их нашли.
Не отворачиваясь от царственного отражения, я закрыл глаза. Кто-то успел проболтаться принцу о том, что произошло на Анитье, и о моем маленьком спектакле для Бастьена. Я чувствовал напряжение в воздухе. Мальчик пришел увидеть чудо. Но я не собирался тешить его любопытство.
– Тихого, – сказал я. – Да, я его нашел.
– Его?
Недоумение Александра можно было резать ножом.
– Мы ошибались, – ответил я. – Это не народ.
Принц понимающе буркнул и придвинулся еще ближе. Открыв глаза, я увидел его бледное отражение прямо перед собой, на темном фоне ночи и бури, в круглой рамке окна.
– Что произошло?
– Оно послало меня сюда, – сказал я. – Показало армаду сьельсинов. Нападение. Вот почему мы разделили силы.
– И обрекли на смерть Хауптманна и многих других.
– Хауптманн сам обрек себя на смерть, – заявил я, наконец повернувшись.
Александр стоял в шаге от меня, сунув руки в карманы, чтобы я не заметил, что они сжаты в кулаки.
– Он думал, что система обороны станции справится, и хотел максимизировать мощь второй флотилии, чтобы иметь ответ на любые действия врага. – Я сглотнул и наклонился, сунув руки между колен. – Плохой план.
– Мы можем здесь погибнуть, – трезво заметил принц. Он обошел меня и приблизился к окну. – Вы правда умерли в схватке с тем сьельсином?
Задав этот вопрос, он уставился на меня, словно ища ответ на моем лице.
– Хотите – верьте, хотите – нет, – развел руками я.
Я не мог рассказать Александру о том, что случилось на Анитье, и не должен был показывать ему запись Паллино. Я вплотную приблизился к Богу-Императору. Был избран, но не Матерью-Землей, а Тихим. Мне была дана роль в его запутанной игре, где короли и императоры, включая самого Бога-Императора, были всего лишь пешками.
Какая разница? Капелла, императрица, старые Львы считали, что я нацелился на трон. Я мог сколько угодно это отрицать, но они не поверили бы мне до самой моей смерти. Я отрицал свое сходство с Богом-Императором, однако вот он я, вылитое его подобие. Все усилия Империи по копированию старого Вильгельма не увенчались успехом, зато я – седьмая вода на киселе – унаследовал всю его легендарную силу.
– Значит, вот как? – скептически хмыкнул Александр. – Хочу – верю, хочу – нет?
В своем отражении в темном стекле я вновь увидел знакомую картину: император Адриан, в белой мантии и короне, на Соларианском престоле, а рядом – Селена.
Этого мне не хотелось.
Мне не хотелось, чтобы Александр считал, будто я этого желаю.
– Вы должны были стать великим героем, – начал Александр, не вынеся тишины. – Но вы фальшивка. Это все… байки. Когда вас пытался убить тот наемник, все говорили, что Земля уберегла вас, но оказалось, что все дело в адамантовых костях. Вы сами говорили. Это все фокусы! Вы фальшивка! – Он запнулся, и я на миг решил, что он осознал, что перегнул палку. – Что вы нашли?
– Я же сказал, – спокойно ответил я. – Мы нашли Тихого, и оно послало нас сюда.
Александр усмехнулся:
– Тихого. Не верю. Ни за что.
– Вы же были с нами, когда мы встретили машину, – заметил я. – Горизонт.
Принц понял, к чему я веду.
– Думаете, я поверю машине? – Он потряс головой и отошел назад. – Вы утверждаете, что это… Тихое с вами говорило. Ведете себя так, словно вам являются какие-то видения. Но это вымысел.
– Ты и правда идиот? – не удержался я, поднялся и надвинулся на юношу. – Думаешь, все это затеяно из-за тебя? – Я обвел рукой комнату, указывая на разрушенный город и затаившегося снаружи врага. – Думаешь, ты настолько важная птица, чтобы разыгрывать для тебя спектакль? Гододин, Немаванд, колизей, Колхида и Анитья… Думаешь, я вожу тебя за нос?..
Нас с принцем разделяли уже считаные дюймы.
– Да никто не станет тратить столько сил только ради того, чтобы произвести на тебя впечатление! – воскликнул я.
– Мать говорит, что вам нужна власть. – Александр дрогнул и отступил. – Что вы хотите заполучить мою сестру и место в Совете.
– И ты тоже так думаешь? Мальчик, ты путешествовал со мной много лет. Ты правда веришь, что мне все это нужно?
Я заметил сомнение в уголках глаз принца. Нужен был лишь последний, аккуратный толчок.
– Ты правда считаешь, что я из тех, кто всеми способами рвется во власть?
– Я… я… – заикался принц.
– Ты совсем меня не знаешь, – сказал я. – Я говорил тебе, чего хочу. Делился своими мечтами о всеобщем взаимопонимании и мирной Галактике. Я хочу спасти жителей этой планеты, если смогу. Сдалась мне Империя! Я не выбирал такой путь. Так сложились обстоятельства. Нам не дано самим выбирать себе испытания. Мы можем лишь искать пути их преодоления.
Александр надолго замолчал. Он не открывал рта дольше, чем, по правде говоря, я мог представить. Затем он задал вопрос, от которого я уже устал.
– Кому вы служите?
Последним его задавал император. Для него у меня не нашлось хорошего ответа. «Человечеству», – сказал я тогда. Или концепции человечества. Я не мог сказать этому рыжему принцу, что служу Тихому, хотя это, пожалуй, было так – по крайней мере, пока совпадали наши цели.
– Истине, – ответил я. – Добру.
– И что, во имя Земли, это значит? – насмешливо произнес принц.
– Не знаю, – спокойно, но дерзко ответил я.
Александр с отвращением развернулся.
– Но я знаю, что защищать наш народ, что бы ни случилось, значит творить добро, – добавил я, не успел он сделать и трех шагов.
Авентийский принц развернулся в вихре белых одежд.
– Мать была права, – произнес он. – Вы опасны.
– Не для вашего дома, – ответил я, – что бы ни утверждала ваша мать.
– Если вы тот, кем вас считают, – сказал принц, – докажите это.
– И кем меня считают, Александр? – Я вскинул голову и сунул пальцы за пояс.
– А то вы сами не знаете! – выпалил юноша. – Избранным! Возродившимся Богом-Императором!
Отрицать это перед молодым принцем было равносильно признанию. Что я должен был ответить? Какой ответ мог быть приемлемым для Александра?
Никакой.
Я мог ответить только правду.
– Для меня все это чепуха, – сказал я. – Я – это я.
Как я и ожидал, принц еще сильнее нахмурился.
– Александр, чего вы от меня хотите? – спросил я, делая осторожный шаг вперед.
– На колени, – пораздумав, произнес принц.
– Простите, что?
Я огляделся. В галерее мы были одни. Он отважился прийти сюда без охраны? Они ждали в зале снаружи?
– На колени, – напряженно, нервно, сверкая глазами, повторил Александр.
Это была пустая, нелепая демонстрация силы, призванная потешить уязвленное юношеское эго. Но мне ничего не стоило встать на колено. Для меня этот жест ничего не значил. Колено подогнулось легко, и я склонился перед Александром, как прежде перед его отцом-императором. Не из повиновения, не из принципа и не из любви к находившемуся передо мной человеку. Ради мира.
Александр отвесил мне пощечину.
От удара моя голова повернулась в сторону, но я не пошатнулся. Поворачиваться обратно я не стал.
– Вы мой слуга! Мой! – воскликнул принц, задыхаясь.
Покосившись на него, я заметил, что его руки трясутся.
– Вы рыцарь Империи. Моей Империи! Империи моей семьи! Мы ее создали. Не вы!
– Если излишне цепляться за свои права, ваше высочество, – мягко сказал я, по-прежнему не поворачивая лица к принцу, – можно однажды осознать, что вам их не удержать.
Это была угроза, которую я не должен был произносить. Во мне пылал холодный гнев, чистый и свободный, почти безмятежный. Александр снова занес руку для удара. Разделив свое зрение, я выбрал.
Принц ударил так, как было нужно, как выбрал я. Охнув, он выругался и схватился за сломанный палец.
– Осторожнее, – произнес я, смерив его ледяным взглядом.
Пусть поймет, что это подстроил я. Пусть знает.
Принц вытаращил глаза, но я не был уверен, осознал ли он, на что я способен. Покраснев по самую шею от стыда, он отшатнулся, по-прежнему держась за травмированную руку.
– Никогда не забывайте свое место, – процедил он.
Впервые я позволил, чтобы последнее слово было не за мной. Если нам суждено было пережить грядущую битву, то мне не оставалось ничего иного, кроме как отправить юного принца в фугу до возвращения на Форум.
Он ушел, я снова был один.
Но есть одиночество, а есть… одиночество.
– Все слышала? – спросил я у теней.
Из-за широкой колонны появилась Валка. Она подслушивала уже довольно давно. Я уловил знакомый дымно-древесный запах ее духов. Наверное, она вошла через другой вход, иначе ее наверняка не пустили бы охранники Александра.
Бывали моменты, когда ее ведьминская репутация казалась вполне заслуженной.
– Да, – ответила она, садясь у окна на то же место, где до прихода Александра сидел я, спиной к ночи и буре. – От него одни неприятности.
– Это правда, – согласился я и, к собственному удивлению, заметил, что мне от этого грустно. – Хотелось бы, чтобы было иначе.
– Теперь уже поздно, – заметила Валка и повернулась, подставив свету резной острый профиль.
– Согласен, – сказал я, подходя к ней.
Я не стал садиться, а остался стоять над ней, наблюдая, как она всматривается во тьму. Могу лишь гадать, что видели в ночи ее нечеловеческие глаза – возможно, только то, что освещали молнии. Очередная как раз вспыхнула, и я заметил целый лес чужеродных шпилей, торчащий, словно черные зубы из серых десен. Корабли и орудия.
– Ты ведь всерьез не думаешь, что они дожидаются окончания бури? – спросила Валка, не поворачиваясь ко мне.
– Нет, – ответил я. – Им ни к чему ждать рассвета. Не сомневаюсь, что им выгоднее напасть ночью.
Я вгляделся в стекло, как будто в самом деле мог там что-то увидеть. Дым от уничтоженной атомной станции растворился во тьме, дождь потушил пожар. Но я ощущал мощь собравшейся снаружи армии и злобный взгляд многих тысяч глаз.
– Они ждут чего-то другого.
– Чего? – спросила Валка, поворачиваясь.
– Если б я знал.
– А ты не знаешь?
– И ты туда же, – ответил я, с трудом стараясь не злиться. – Я не вижу будущего.
– Это мне известно, – резко, почти огрызнувшись, произнесла Валка и скривилась. – Но догадки-то у тебя есть.
Я пожал плечами.
– Подкрепления? Но зачем оно им? Нас безнадежно мало. Кораблей у нас не осталось. Щиты стены будут держаться, пока сьельсины не прорвутся внутрь, а прорвутся они обязательно. Даже большого труда им это не составит. Несмотря на все укрепления, у нас недостаточно людей, чтобы удерживать стену по всему периметру. Разве что недолго.
– Тогда нам следует атаковать самим, – предложила Валка. – Послать колоссов.
– Колоссов? Может быть, – ответил я.
Несколько часов назад об этом задумывался и Лориан, но из-за бури этот план стал неосуществим. Нужно было дождаться, пока стихнет ветер.
– Мы не можем сидеть сложа руки. – Валка схватила мою ладонь и с мольбой посмотрела в глаза. – Сделай что-нибудь.
Я удивленно моргнул. Чего она от меня ожидала? Какого-то непонятного мне самому чуда?
– Не могу, – сказал я. – Я не готов. Я не все понимаю.
– Сделай что-нибудь, – повторила она и встала, взяла обеими руками мою руку в перчатке.
Внутри меня что-то щелкнуло, как будто ключ повернулся в замке. Это была не мольба. Валка никогда не умоляла, не просила. Ее слово было приказом.
Я не стал преклонять колено. Она этого от меня не требовала.
– Как пожелаешь, – ответил я, прижавшись лбом к ее лбу.
Как мы давно подозревали, за Береникой пристально следили чуждые нам, хоть и смертные создания. В леденящей Тьме, на краю системы, где меркнул свет белого солнца, многие годы таилась страшная угроза, и черная флотилия, обосновавшаяся на орбите, была лишь ее предвестником. Боюсь даже гадать, сколько лет она ждала там, коварно плетя свою паутину. Но паутина была готова, и мы в нее попались.
Наш флот был разбит, уцелевшие корабли бежали, система спутников разрушена. Первым сигналом, что во тьме на краю системы что-то шевелится, просыпается, стали приливы и отливы. По всей Беренике, начиная с горных озер и заканчивая мелкими южными морями, вода то чрезмерно поднималась, то чрезмерно отступала. Реки выходили из берегов, моря пересыхали, открывая не тронутое солнцем в течение тысяч лет дно. Планета вздрагивала, и пыль сыпалась на крышу над нашими головами.
Но это было только начало.
Я помчался из конференц-зала, где следил за установкой укреплений, и, перепрыгивая через три ступеньки, поднялся в командный центр.
На Беренику пришел день, серые длинные облака уходили, разбиваясь о бастионы Ураганной стены. Бледное солнце озарило космодром, явив нам кошмарную картину в лучших традициях Босха. Сьельсинские корабли казались инородными артефактами давнего прошлого, выброшенными из морской пучины на берег настоящего.
Они были здесь лишними.
– Что случилось? – спросил я. – Они идут на штурм?
Лориан Аристид, казалось, не спал уже тысячу лет. Он весь съежился и едва мог разлепить веки.
– Никуда они не идут, – ответил он. – Сидят в своих башнях, ждут чего-то.
Я оттеснил двух младших логофетов и подошел в фальшокну, в котором был виден пейзаж за стеной. Лориан был прав, сьельсины оставались на месте. Их десантные корабли, черные и безжалостные, по-прежнему высились чужеродным лесом на краю космодрома. Повернувшись, я окинул взглядом разрушенный город. Тут и там поднимались столбы дыма, облизывая небосвод.
Над всем этим высоко и молчаливо плыло белое солнце. Его лучи, не замутненные дымом нашей планеты, дотрагивались до всего вокруг. Несмотря на то что это утреннее солнце было лишь проекцией, его чистая красота тронула мое сердце. Его свет горел ярче, чем любое зло, и ни одно человеческое деяние не могло его запятнать. Пусть на Беренику пришел ад, наш мир еще жил.
Земля содрогнулась, и я схватился за край голографической панели. Консоли загудели, и позади меня поднялся гвалт.
– Движение на полосе! – крикнул офицер.
Я перевел взгляд с солнца и города на космодром.
Со стороны кораблей к нам приближалась одинокая фигура, быстро пересекавшая дистанцию между осадными башнями и стеной. Это не было Бахудде, но я не сомневался, что генерал-вайядан выжил. К нам шел одинокий сьельсин в церемониальных белых одеждах. Его плащ и мантия трепыхались на шальном ветру. Сверху сквозь облака падал бесцветный свет, окрашивая планету под далеким солнцем в темные, белые и мутно-серые тона.
– Увеличь, – скомандовал я фальшокну.
Изображение увеличилось, сфокусировалось, пока я не смог отчетливо рассмотреть фигуру, словно она была в десятке ярдов от меня. Вокруг нее вихрились пыль и дым, гладя ее терновый венец. Один из двух крупных рогов загибался назад и внутрь, другой же был прямым и высоким, из-за чего голова сьельсина казалась косой. Рога были украшены бледно-золотыми браслетами и цепочками с черными как ночь камнями. На сьельсине не было маски, лишь вычурные очки с узкими прорезями для глаз, пылающий в которых красный огонь был заметен даже через камеру.
В одной когтистой руке у него было церемониальное копье с привязанными под наконечником маленькими серебряными колокольчиками и палочками. Это было котелихо, сьельсинский герольд и корницен, объявляющий роковые указы своего хозяина, Бича Земного. Рупор Сириани Дораяики, Пророка, Князя князей, величайшего врага человеческого.
Сделав несколько символических шагов, герольд остановился и вскинул копье к небу. Фетиш зазвенел, и я заметил на копье знакомый разорванный круг, напоминающий два загнутых рога. Между этими металлическими рогами, выкованными из иридия гнусными, но искусными мастерами, красовалась раскрытая шестипалая ладонь.
Котелихо молчало – с такого расстояния его не слышали ни обосновавшиеся на нейтральной полосе сородичи, ни тем более люди. Даже звон колокольчиков не доносился до нас. Но я видел, как шевелятся его хищные челюсти, – точно так же, как когда-то у князя Аранаты.
Мы не услышали его возгласа, зато прекрасно услышали хор, который присоединился к нему. Вся могучая рать Бледных закричала в один голос, заставив содрогнуться сами небеса. Над каждой из сотен темных башен взвилось знамя – не черное, а яркое темно-синее, с когтистой белой рукой – последнее, что многие миллионы людей видели в своей жизни. Я почувствовал, что в этот миг ужас охватил всех защитников Ураганной стены, что они потеряли мужество. Все до единого смотрели с укреплений, а сердца их превращались в пепел. А если кто-то не сломался в тот момент, то уж точно сломался в следующий, когда зловещий клич раздался как будто из недр самой земли, вторя топоту множества ног:
– Velnun! Velnun! Velnun!
– Что они делают? – тихо, почти шепотом, спросил Паллино.
Клич доносился сквозь стены, подобно далекому, едва слышному грому. Но я понимал, что они кричат, по губам герольда.
– Velnun! Velnun! Velnun wo!
– Что они говорят? – приподнявшись в кресле, спросил Аристид.
– Он идет, – сухо ответил я.
Герольд направил копье на Ураганную стену, и огромная армия Бледных вновь завопила из своих кораблей. И тут произошло нечто ужасное, чего я никак не мог предугадать.
Посреди утра наступила ночь, как будто рука некоего божества заслонила солнце.
По рации раздались вздохи и испуганные крики. Внизу на космодроме сьельсины снова заревели.
– Что случилось? – спросила испуганная женщина-офицер.
Я представил, что мог ей ответить Леонид Бартош, будь он среди нас.
– Солнце! – воскликнул один из техников. – Посмотрите, что они сделали с солнцем!
– Черная планета, что это такое?
– Да оно гигантское!
Во Тьме, среди звезд, таился и наблюдал Ужас, и когда пришло время, пришел в тлеющий город людей. Никто не смог бы его измерить, потому что никто из видевших его черный лик не выжил. Я один из ныне живущих ступал на его поверхность и ходил по его зловещим залам. Прежде я видел сьельсинские корабли-миры, сражался в их подземных лабиринтах, выдолбленных в пустых недрах астероидов, но такое?! Такое и представить было трудно. В небе Береники поднялась новая луна, и ее внезапное появление заставило моря пересохнуть, а землю – содрогнуться.
– Я и планеты поменьше видел, – прошептал Лориан.
То, что мы не засекли приближения столь громадного объекта, пока он не закрыл собой солнце, лишний раз подтверждало плачевное состояние наших спутников и радаров. Само существование этого корабля противоречило всем законам природы и физики. Нечто столь массивное никак не могло перемещаться между звездами – однако оно перемещалось! Как я узнал позднее, перед моими глазами была главная цитадель врага.
Железная крепость. Костяной дворец. Ледяной замок мук.
Дхаран-Тун.
Не знаю, сколько солдат размещалось там и сколько рабов томилось в его глубинах, и не могу даже предположить, где, когда, в какой черный день и чьими руками он был создан. Я стоял с отвисшей челюстью, с трепетом и ужасом глядя на обрамляющий его тонкий солнечный нимб.
– Ну, теперь мы знаем, чего они ждали, – раздался тихий голос, и я только спустя пять секунд понял, что мой. Собравшись с мыслями, я окинул взглядом офицеров. – Стреляйте по герольду! – приказал я в импульсивном порыве.
Офицеры мешкали, словно контуженые.
– Вы что, глухие? – проревел я. – Огонь по Бледному!
Спустя миг что-то внутри Ураганной стены кашлянуло, пламенно-дымный след пересек нейтральную полосу и ударил в одинокую фигуру. Не плазма, не пуля. Ракета. На взлетной полосе расцвел зловещий мутно-красный цветок. Когда темный густой дым рассеялся, мы увидели на месте взрыва только потрескавшийся обгорелый бетон.
Я довольно кивнул.
Сьельсинская армия ответила протяжным воем, в небе засверкали яркие вспышки. Через секунду на нескольких пультах включились сигналы тревоги.
– Прямое попадание в щиты над Белым приделом! – крикнула кто-то из техников.
Лориан подкатил кресло к девушке и, вытянув шею, уставился на нее:
– Чем они стреляют?
– Не знаю, сэр! – ответила она. – Снаряд дезинтегрировал при столкновении с завесой. Что-то вроде ядра.
– Хотят камнями нас закидать? – прошипел маленький человечек сквозь зубы.
– Они не станут разбрасываться серьезными боеприпасами, – заметила Бэнкрофт. – Им прекрасно известно, что у нас щиты.
Комендант, к моему удивлению, уже довольно давно молчала. Возможно, поддалась той же пораженческой летаргии, которая ранее завладела беднягой Бартошем.
– Ладно, – проворчал коммандер Аристид. – Не будем светить козырями. С этим кораблем-миром нам все равно не сладить.
– Нам с ним не сладить, даже если вернутся корабли, – отважился заметить один младший офицер.
Я едва не выгнал его из штаба, но перевел дух и сказал себе: «Ярость ослепляет».
– Еще ничто не решено, – произнес я достаточно громко, чтобы меня услышали. – Вам ясно? Ничто не решено! Не для того я однажды отдал свою жизнь, чтобы умереть, как червяк под камнем!
Наступившую после этих слов тишину нарушал лишь далекий вой сьельсинов с космодрома. На миг все в командном центре молча застыли.
Затем началось то, к чему я давно привык.
– Полусмертный, – прошептал кто-то.
– Полусмертный, – вторил ему другой.
Я пресек эти шептания в зародыше.
– Вы хотите умереть? – повернулся я к ним, тряхнув плащом. – Хотите?
Я подождал, пока они сообразят, что вопрос не риторический. Передо мной были не солдаты, а офицеры и техники Сил орбитальной обороны. Они, как когда-то Валка, поступили на службу, ожидая, что не будут участвовать в настоящих вооруженных конфликтах. До недавних пор Береника была мелким перевалочным пунктом на пути к фронтиру. Они и представить не могли, что однажды будут вынуждены биться не на жизнь, а на смерть с самой огромной армией сьельсинов в истории. Они рассчитывали прожить свои короткие плебейские жизни до того, как их настигнут неприятности – если вообще настигнут.
– Нет, мать вашу! – воскликнул Паллино. Спасибо ему.
– Я спрашиваю, вы хотите умереть?! – выкрикнул я, подходя на два шага ближе.
– Нет! – ответили мне хором.
– Конечно нет! – воскликнул я. – Наши корабли, наши ангелы мести будут здесь через два дня! Два дня! – Я поднял указательный палец и мизинец в старом жесте от зла. – Мы продержимся два дня.
– Милорд, так все, что о вас говорят, правда? – откуда-то из угла спросил человек, которого я прежде не видел. – Вы умирали?
Я собрался снова это отрицать, назвать глупыми бреднями.
Но за меня ответил Паллино:
– Ага. Чистая правда.
В комнате с низким потолком вновь воцарилась тишина. Ворчливый хилиарх зажег искры, включил напряжение внутри окружавших нас людей. Обычно, когда он молчал, все было мрачно. Но что-то изменилось. Посмотрев направо и налево сквозь волны времени своим новым зрением, я увидел ответ, который должен был дать, – по крайней мере, мне так показалось – и дал его.
– Если надо, я умру снова.
Вокруг меня началась кутерьма; голоса смешались, накладываясь один на другой, люди вскакивали, крутились и ругались.
– Быть такого не может!
– Да он спятил!
– думает, что мы поверим?
– Полусмертный! Полусмертный!
– Это правда? Невероятно…
Однако даже в этом гвалте скрывалось натянутое как пружина напряжение. Рождалась вера, если угодно. Надежда.
– Довольно! – крикнул я. – У нас много дел. Готовьтесь к битве!
Не успели эти слова сорваться с губ, как станцию сотряс удар грома и зажегся аварийный сигнал.
– Опять стреляют по щитам! – сообщил техник.
– Если хотят добраться до нас, им придется крушить стену, – заметил Паллино.
– Пускай приходят, – хладнокровно заявил Лориан. – Укрепления выдержат. А у нас еще и колоссы есть.
– Мы можем наблюдать за этим… кораблем? – поинтересовалась комендант Бэнкрофт.
– Нет, мэм, – ответил офицер СОО. – Спутниковая сеть орбитальной обороны уничтожена.
В фальшокне я заметил на искусственно затемненном небе алые и бледно-золотистые полосы – догорающие останки наших кораблей.
«Один из этих метеоров – Тит Хауптманн», – подумал я.
Гордый лев Вуали навсегда покинул нас, и мстить за него выпало дьяволу.
Фальшивая ночь вспыхнула красным огнем, и я увидел, как небо прочертила красная полоса. Не последовало ни визга орудий, ни ударной волны; за вспышкой мы услышали лишь гулкий рык посадочных двигателей, борющихся с безжалостным притяжением. На миг настройки голографической панели не справились с яркостью, и экран полностью побелел. На полосу приземлилось нечто большее, чем осадная башня, нечто массой с гору, и земля содрогнулась.
Это была осадная башня, но не только. Громадина стояла на трех изогнутых ногах, каждая была в сотню футов высотой и выгибалась, подобно лапкам кузнечика. Я уже видел такие машины в разрушительных битвах и сразу ее узнал.
Это был таран.
Сьельсинские инженеры разработали эту мерзкую машину, чтобы цепляться к звездолетам и вскрывать их. Она спокойно могла пройти через наши щиты. Я впервые видел, чтобы их использовали на земле. Спустя секунду с грохотом и мерным рычанием двигателей приземлился второй таран, за ним третий.
– Огонь по осадным орудиям! – скомандовал Лориан.
В фальшивой темноте мелькнул красный огонь, и ближайший таран рухнул, охваченный пламенем. Успех вдохновил меня.
– Что они задумали? – удивленно произнес я. – Неужели хотят пробить ими стену…
– У них даже подобраться не получится, – ответил Лориан.
Оказалось, им это и не нужно.
Грянул гром, такой же фальшивый, как и ночь. Это был удар тарана. Удар по земле. Гудрон пошел волнами, стальные перекрытия согнулись и сломались после второго удара. В земле открылась зияющая брешь. В следующий миг таран взорвался, но было уже поздно.
На пультах замигали лампочки, завыли тревожные сирены.
– Они проникли на терминал Г! – испуганно сообщил кто-то из СОО.
– Мужик, соберись! – прикрикнул на него Лориан Аристид; я и не знал, что он способен так громко басить. – Там есть люди?
– Беженцы, – ответила сохранившая спокойствие пожилая женщина в форме СОО.
– А солдаты?
– Ближе всего отряд капитана Лина, – ответил круглолицый тактик, помощник Лориана. – Они охраняют трамвайные пути от нас до портового вокзала.
– Пускай отступают! – скомандовал Лориан. – И беженцы тоже, пока Бледные не отправили туда пехоту. Задраить все двери, какие возможно! – Он указал тростью на одного из младших офицеров. – Ты. Займись этим.
Офицер послушно вскочил. Лориан вжался в кресло.
– Теперь потери неизбежны.
Я позволил этим словам повиснуть в воздухе, как дым, и представил, что смотрю сквозь них на руины города. Скрестив руки, я взглянул на космодром, на пылающие тараны и собравшуюся за ними черную армию Пророка. Над их головами плыли облака нахуте, с такого расстояния казавшиеся сверкающей тенью, темной на фоне темного затмения.
– Придется пускать в ход колоссов, – сказал я. – И если получится, организовать поддержку с воздуха.
– А они смогут летать на той стороне стены? – выразил вслух Паллино опасения всех собравшихся.
– Придется смочь, – ответил я, твердо глядя на Лориана.
Интус кивнул и отдал приказ.
– А как быть с терминалом? – спросил он.
– Терминал я беру на себя.
Меня снова встретила тьма, но не темнее той, где мне доводилось прежде бывать.
Здесь во всем чувствовался след человечества – в трамвайном запахе, в красных аварийных лампах. В мусоре, разбросанном на плиточном полу: обертках от еды, гигиенических салфетках, бутылках, обрывках одежды. Я на миг задержался у плебейской детской игрушки, пластмассовой куклы в безликом шлеме и красной тунике соларианского легионера. Белая маска и доспех были поцарапаны и испачканы грязью. Владелец, наверное, уронил ее, когда толпу беженцев гнали по тоннелям в убежище под Ураганной стеной.
– Впереди кто-то есть! – крикнул Паллино, вскидывая копье.
– Это свои! – одернула его Валка, осторожно опуская оружие.
Мои солдаты бросились вперед и построились. Сьельсины еще не добрались сюда с космодрома. Гипогей Ураганной стены от вокзального комплекса и терминалов отделяло больше трех миль, но осторожность все равно не мешала.
Из сумрака, бряцая доспехами, показался одинокий солдат.
– Лорд Марло! – отсалютовал он, остановившись в пяти шагах от моей стражи. – Капитан Лин послал меня сопровождать вас. Он уже отправился к порту.
– А беженцы? – спросил я, не теряя времени.
Их разместили на станциях у космопорта, потому что в крепости не осталось места. Бункеры Дейры были построены еще во времена, когда население города составляло всего четыре миллиона человек, и рассчитаны они были на число в два раза большее. Теперь в Дейре жили десять миллионов, и в подземельях под последним оплотом Береники яблоку негде было упасть. Вскоре должен был встать вопрос о дозировке воды – и это в случае, если к тому времени не умрем от вони.
– Отправлены, сэр. – увидев меня, проводник снова отдал честь.
Тоннель вздрогнул, с потолка тонкими струйками посыпалась пыль.
Бум! Затем снова: бум!
Это пришли в движение колоссы, огромными ногами стуча по крыше, словно в барабан.
– Пора двигаться, – сказал я проводнику.
– За мной.
Если вы прочитаете сводки или посмотрите голограммы битвы, то, вероятно, увидите совсем иную картину, нежели ту, что видел я. Военные историки и энтузиасты-любители, мнящие себя специалистами по военному делу, рассматривают битвы с помощью кубиков и стрелок. С помощью шахматных фигур. Изучая расстановку сил на Беренике, они увидят шеренгу колоссов на взлетной полосе, а напротив – шеренгу сьельсинов. Отметят летательные аппараты с обеих сторон и с прищуром присмотрятся к запутанным катакомбам под космодромом и трамвайным тоннелям. Они будут кудахтать об ошибках, допущенных Хауптманном, Бартошем и Лорианом. Будут критиковать меня и утверждать, что мне следовало остаться в командном центре.
Легко быть храбрым, сидя в кресле спустя несколько сот лет после того, как ужасы войны минули, в эпоху, где благодаря мне никто уже не встретит сьельсина. Но у них есть одно преимущество надо мной, точнее, над последним свинопасом, ставшим солдатом самого низкого звания на моей службе: они могут сразу видеть все. Сражения в космосе, в городе, Ураганную стену, разделенную между двумя могучими армиями бетонную полосу, даже мои тоннели. Они видят все глазами бога – пусть и подслеповатого и глупого, как все люди. В комфорте, располагая всем необходимым временем, они могут посмотреть на лабиринт и увидеть четкий путь к его центру, в то время как мы, фигуры в лабиринте, этого не видели. Я не знаю битву при Беренике так хорошо, как они. Я знаю только лабиринт, удивительный потусторонний мир войны, о котором готов рассказывать вновь и вновь.
Когда мы вошли в порт, к нам повернулись немытые лица. Терминал, куда проник враг, был еще впереди. Даже в полумраке мне хорошо были видны белки глаз беженцев. Я чувствовал, как давит на меня их молчание, чувствовал, с каким испугом и надеждой они смотрят на меня. Они ждали какого-то знамения.
Ко мне подбежал Бассандер Лин. На нем не было шлема, лицо пылало. Его солдаты затаились за проекторами щита и за колоннами у массивных дверей, отделявших атриум порта от терминалов.
– Вы как раз вовремя! – воскликнул он. – Враг внутри!
– Где?
Лин пропустил вопрос мимо ушей.
– Уведите отсюда людей! – указал он на прижавшихся к стенам атриума и кучно рассевшихся на скамейках беженцев.
Некоторые сидели на тюках со своими пожитками, кто-то вообще на голом полу. Люди Бассандера со станнерами охраняли их, как будто они были преступниками, а не спасающими свою жизнь бедняками.
– Терминал эвакуировали? – спросил я, оттесняя Паллино.
– Только тех, кого успели, – покачал головой капитан. – Времени было в обрез.
Валка грубо выругалась на пантайском. В голове всплыли знакомые картины, где сьельсины взваливали оглушенных людей на волокуши.
«Теперь потери неизбежны», – вспомнил я пророчество Лориана.
Сперва эта фраза показалась мне нелепой. Мы уже потеряли людей на улицах, потеряли целую флотилию и орбитальную станцию. Уже несколько дней несли потери. Да, он имел в виду гражданских, но его подбор слов все равно задел меня. А солдаты что, не люди?
– Валка? – Я взял ее за руку и, несмотря на маску, почувствовал, как вспыхнули ее золотистые глаза.
– Нет. Давай кого-нибудь другого.
– Но…
– Нет, Адриан. Я не пойду.
Пораздумав немного, я обратился к Паллино:
– Где Оро?
– Я пойду!
Я не сразу узнал этот голос. Повернувшись, я увидел неприметную девушку-легионера и сообразил, кто это.
– Милорд, я готова, – сказала она.
Я покосился на Паллино. Хилиарх наклонил голову то ли утвердительно, то ли отрицательно. Не требуя пояснений, я снова повернулся к девушке. Трусость или смелость? Этого я тоже не знал, но предположил второе.
– Хорошо, Ренна.
– Вы сказали защищать людей, – сказала она.
Она пережила сражение в городе и теперь добровольно следовала за мной. Я даже немного удивился.
– Да, – ответил я.
Над нами снова вздрогнула крыша, и я хлопнул солдата по плечу:
– Вперед! Живо!
Ренна развернулась и, к еще большему моему удивлению, принялась раздавать команды своим соратникам-легионерам:
– Начинаем эвакуацию! Шевелитесь!
На нас медленно посыпалась пыль, и я оставил Ренну собирать выживших и отводить их назад к трамвайным путям. Из бокового коридора послышались выстрелы, кто-то закричал:
– Змеи! Змеи! Змеи в тоннелях!
Змеи – то есть нахуте. Я дернулся мимо Бассандера к боковой двери, из-за которой доносился шум. Появление нахуте означало, что и сами Бледные неподалеку.
– Не подпускайте их! – прогремел в ухо голос Паллино, многократно усиленный системой громкой связи и динамиками.
– Можно задраить тоннели? – спросила Валка.
Со стороны, где, по моим представлениям, наверху разместились корабли ксенобитов, раздался грохот, и я не расслышал, что ответил Бассандер Лин. Наши лихтеры, «Пустельги» или «Соколы-2», вернулись и ударили по стоящим кораблям и обороняющим их стаям змееподобных дронов.
Наверху продолжали топать колоссы, и каждый их шаг был равносилен движению горы. Огромные стальные махины высотой в двести и триста футов шагали на крепких, как стволы вековых деревьев, ногах. Пушки загрохотали по команде Лориана Аристида, неподвижно, как Сатурн, сидевшего в кресле, подобно Кхарну Сагаре на троне, и постукивавшего тростью по пульту. Пока мы двигались, сьельсины не оставались на месте. Они хлынули вперед, как маслянистая вода из сточной трубы. Добрались до разбитого тарана и посыпались вниз, словно муравьи.
– У вас гости, – передал Лориан.
К этому моменту я уже добрался до двери и заметил легкий дымок от десятков разбитых нахуте. С мечом в руке я двинулся дальше в сопровождении солдат.
Критический момент наконец наступил.
В крепости появилась брешь, нас осадили.
Читатель, у всего есть конец, и там, во мраке разрушенного космопорта, концов было множество. Лица Бледных блестели во тьме в конце коридора, подсвеченные рыжеватыми лампами. Их мечи напоминали костяные пальцы, в руках извивались серебристые змеи.
В ответ я, словно в приветствии, вскинул меч.
Они метнули нахуте и ринулись в атаку. Вокруг меня зачихала плазма, пронзительно засвистели энергокопья. Несколько сьельсинов упали, но остальные как будто этого не заметили. Они не люди, и им ничего не стоило перескочить через трупы сородичей, чтобы добраться до нас. Один сьельсин прыгнул на меня с мечом. Я сделал выпад, проткнув ксенобита между ребрами, и дернул рукой вверх, разрубив одно из его двух сердец.
Туша упала на меня, но я отпихнул ее, на секунду отшатнувшись к стене. Я вдруг отчетливо ощутил, каким тесным был тоннель, как низко нависал потолок и как близки были протянутые под ним трубы. Такое узкое пространство, такое узкое игольное ушко, в которое нужно было пройти, чтобы выжить и не обречь на гибель всех людей Береники.
Энергокопья снова засвистели, свалив еще двух ксенобитов. Оттолкнувшись от стены, я на куски искромсал пролетавшего нахуте. Шагнув вперед, почувствовал, как в щит ударил другой. Атакуя в лоб, Бледные давали нам – или хотя бы тем из нас, у кого не было щитов, – преимущество. Я продвинулся к дальнему концу коридора и с удивлением обнаружил, что там никого. С другой стороны солдаты Бассандера укрепляли ворота щитовыми проекторами и выставляли кордоны. Сьельсины сюда еще не добрались. Те десять, оставшиеся лежать в коридоре, были всего-навсего авангардом. Разведчиками.
Я доложил об этом Бассандеру.
– Нужно завалить брешь, как городские тоннели, – сказал я.
– А взрывчатка у нас есть? – поинтересовалась Валка.
– Отправлю подрывников, – ответил мандарийский капитан.
Лин даже не думал спорить или указывать мне. К этому обновленному Бассандеру я никак не мог привыкнуть.
– Отлично, – сказал я. – И закройте за нами служебный коридор, но так, чтобы легко можно было открыть, если понадобится вернуться.
В отряде Бассандера было три декады легионеров под командованием декуриона первого класса, на левой щеке забрала которого под двойной горизонтальной полосой красовался перевернутый треугольник, отмечающий его как специалиста по взрывным работам. Такие же отметки были у целой декады. За спиной у них были рюкзаки. Эти группы занимались минированием подступов к тоннелям из Долины Нырков.
– Здесь недалеко, – сообщил декурион, обращая мое внимание на указатели направлений к терминалам космопорта. – За мной.
Мы пересекли зал, не встретив сопротивления, и поднялись по короткой лестнице к извилистому коридору, который привел нас к очередной трамвайной платформе. Земля снова застонала под топотом колоссов и движущей силой зловещей луны. Мы шлепали по лужам, образовавшимся в результате прорыва труб. Вода заливала ковровые дорожки и несла отходы жизнедеятельности тысяч человек, которыми еще несколько минут назад было набито это тесное пространство.
– Смотрите! – указал вперед штыком Паллино.
Я тоже заметил.
Там были люди. Они бежали к нам, кто поодиночке, кто с детьми на руках. Мужчины и женщины, оказавшиеся с другой стороны ворот, когда Бассандер их запер. Я приказал солдатам посторониться и пропустить толпу. Людей были сотни. Тысячи. Слишком много.
– Прячьтесь за нас! – крикнул я через динамики костюма. – Двигайтесь к Ураганной стене!
Я надеялся, что они успеют. Шагнув вперед, я услышал вдали мужской крик, затем визг. Высокий, пронзительный – так верещат заколотые поросята, но уж точно не люди. Звук оборвался так же резко, как прозвучал.
Отпихнув с дороги увальня-солдата, я двинулся вдоль стены, призывая беженцев спешить. Воздух здесь наверняка был горячим и удушливым, зловонным и влажным от дыхания множества людей, и я порадовался, что мой комбинезон оборудован системой рециркуляции.
– С дороги! – крикнул я.
Ко мне присоединился Паллино:
– Все направо! Шевелитесь, шевелитесь!
Он наставил копье на прибывающих людей, и те на миг замешкались, увидев перед собой дуло и белый штык, но быстро сдвинулись направо, открыв для нас проход. Я бросился в него вслед за Паллино и триадой гоплитов.
Навстречу нам неслись новые крики, отчаянные, безумные, прерывающиеся жестоким холодным смехом. За ними слабо слышалось жужжание кормящихся дронов. Последние беженцы проскочили мимо нас, изо всех сил стараясь подальше убраться отсюда. Я молился, чтобы сьельсины не обнаружили обходного пути и не подстерегли толпу, чтобы не вышло так, что мы отправили людей на верную гибель. Плиточный пол и стены в зале за коридором были перепачканы кровью. Дроны перегрызли незащищенных зазевавшихся людей. Я переступил через труп женщины, с трудом подавив желание пригнуться, когда над головой зашипели нахуте. Давным-давно Паллино сказал мне, что настоящие соларианские офицеры никогда не склоняют головы.
«В открытом поле в тебя все равно попадут, сколько ни пригибайся, – сказал он. – Да и солдаты этого не любят».
Это замечание навсегда засело у меня в мозгах. «Солдаты этого не любят».
Я поспешил вперед. Еще один дрон отскочил от моего щита.
Из мрака появились сьельсины; их белые маски и рога, казалось, плыли в воздухе отдельно от черных тел. Я не запомнил, как выглядел зал, помню лишь красные тревожные огни, разбитые прилавки, служебные стойки и скользкую плитку под ногами. Загремели выстрелы, поражая дронов и воинов. Там и тут включились краденые щиты. Сейчас я с трудом могу найти хоть что-то общее между этими сьельсинами и теми, что сдались мне на Эмеше. Побежденные сьельсины вроде Уванари и орда Бледного короля отличались как день и ночь.
– Вперед! – скомандовал я, поднимая меч, чтобы парировать удар Бледного.
Его клинок переломился, с лязгом ударившись о пол. Развернувшись, я снес демону голову и толкнул тело на пол. Врагов было не счесть, и это означало, что терминал совсем рядом. Должно быть, они спустились вниз через дыру в крыше.
Крыша.
Весь зал ходил ходуном. Я представил, как над нами на укрепленную бетонную дорожку опускается бронированная нога размером с танк. Артиллерия Лориана начала обстрел врага на космодроме. Колоссы и истребители атаковали осадные башни и отряды пехотинцев под знаменем белой руки.
Впереди был низкий, но широкий проход, в который в ряд могли пройти десять человек. В проходе я заметил громадные белые фигуры. Как я и опасался, химеры пришли. Демоны Эринии. Не меньше десятка, в сопровождении сотен скахари, жаждущих крови штурмовиков.
– По крайней мере, великана с ними нет, – тихо заметил Паллино.
– Еще не вечер, – мрачно ответил я и покосился на Валку. – Можешь совладать с этими гибридами?
– Дай мне несколько секунд, – хищно ухмыльнулась она.
Помещение вновь содрогнулось, и я услышал нечто, что мой мозг не сразу понял. Металлический стон, скрежет, напоминающий скрип досок древнего парусного судна. Не знаю, как я вообще расслышал его сквозь шум сражения, и не могу описать то чувство ужаса, что охватило меня еще до того, как разум осознал, что нас ждет.
Потолок проломился; металлические перекрытия прогнулись, треснули под тяжестью, которой не могли предвидеть их проектировщики. На пол с грохотом опустилась металлическая нога в шесть раз выше человеческого роста и шире самого широкого дерева во Вселенной. Она топнула прямо посередине платформы терминала, раздавив и людей, и сьельсинов. Солдаты бросились врассыпную, освобождая пространство вокруг ноги павшего колосса. Мне почудилось движение, громадная машина напомнила акулу, атакованную меньшими рыбами, или волка, окруженного крысами. За выступы на корпусе цеплялись темные фигуры, и я с ужасом понял, что Бледные вскарабкались по ногам ходячей машины на платформы, где размещались стрелки и гренадеры.
Подул ветер, засвистел среди кривых пальцев рваного металла и обломков бетона, и на миг обе армии застыли. Пыль улеглась, поднялся дым. Сверху выглянуло черное небо, и в вышине я увидел нимб закрытого солнца и темные контуры корабля-мира, глядящего на нас, словно зрачок неизмеримого глаза. Смотря на него, я понял, что мы проиграли. Я проиграл. Одну брешь мы могли залатать, но две?
Сьельсинские воины спрыгивали с платформ, по-кошачьи ловко приземляясь среди наших солдат. Еще больше их ползло вниз головой по ноге поврежденного колосса, пальцами цепляясь за панцирь машины. Они чем-то напоминали крабов. На моих глазах одному сьельсину выстрелили между лопаток, и ксенобит, пролетев тридцать футов, размазался по полу.
– Такую брешь ни за что не закрыть! – прогремел мне в ухо Паллино.
– Знаю!
– Оставаться нельзя!
– Знаю! – резче повторил я.
Вдалеке гремел гром, то ли настоящий, то ли под него маскировались «Соколы». Разрубив залетного нахуте, я отступил с двумя солдатами за колонну. Гигантская, так и не отключившаяся от реактора нога колосса подергивалась, пыталась поднять машину из ямы.
– Лин! – быстро переключив пальцами канал, крикнул я по рации и, дождавшись ответа мандарийского капитана, спросил: – Всех эвакуировали?
– Не всех. Некоторые еще в тоннеле, подгоняем их как можем.
«Не успеют», – подумал я и зажмурился.
– Можете завалить за ними трамвайный тоннель?
– Мы собирались держать ворота, – ответил Лин.
– К черту ворота! – воскликнул я. – Вы нужны здесь! Колосс пробил крышу, мы прижаты к стенке!
В этот момент одна химера издала жуткий боевой клич, разнесшийся до самого свода потолка.
– Но… – мешкая ответил Лин.
– Капитан, это приказ!
Не дожидаясь возражений, я отключился. Когда мы расстались, мандарийский капитан был выше меня по званию. Теперь я был Викторианским рыцарем, и даже если отбросить непонятные перемены в отношении Бассандера ко мне, этого было достаточно, чтобы добиться от него послушания. Бассандер был солдатом до мозга костей, офицером в самом традиционном смысле.
Наверху шла стрельба; я заметил группу гренадер, зажатых на бедре колосса. Все они были закреплены карбоновыми страховочными тросами. Одна химера бросилась на них, и даже крутой подъем не замедлил ее. Зажигательная граната ударилась о щит твари и воспламенилась, солдаты попытались отступить, но железные лапы зацепили ближайшего из них и одним махом оторвали ему ногу. Из раны хлынула кровь; химера принялась молотить солдата по голове его собственной ногой, после чего отбросила оторванную конечность в сторону.
Потом она оторвала ему голову. Следом та же участь ждала другого гренадера. Со своей позиции я никак не мог вмешаться. Химера скакала по металлической ноге от одного перепуганного солдата к другому. Это продолжалось, пока один солдат не отстегнул страховку и, отчасти перебежав, отчасти перекатившись по наклонной поверхности машины, бросился на шею инопланетному воину. От неожиданности химера отцепилась от колосса, и человек с ксенобитом полетели на пол терминала. Посередине полета их охватило алое пламя. Скорее всего, солдат взорвал снаряды в своей поясной сумке, пожертвовав жизнью, чтобы уничтожить врага.
Он оказался смелее меня. Смелее… или отчаяннее. А может, это одно и то же.
Рядом Валка выругалась на пантайском. Я думал, что мы разделились, и потому удивленно покосился на нее:
– Ты в порядке?
Она лишь кивнула.
– Не отходи от меня, – сказал я, беря ее за руку.
– Нам нельзя здесь оставаться, – сказала Валка.
– Лин скоро придет, – ответил я, немного задыхаясь.
– Но как же люди? – спросила она, вытаращив глаза.
– Он отправил их назад в трамвайный тоннель. Вход будет заминирован.
– Надолго их это не задержит, – заметила Валка. – Почему здесь вообще оказались люди?
– В бункерах недостаточно места. По-прежнему недостаточно.
Трамвайные тоннели были единственным выходом. Последним пристанищем для тысяч людей, которым некуда было деваться.
– А что нам делать?
Она отвернулась, и я перестал чувствовать ее тяжелый взгляд.
– Нам наверх, – ответил я, указав мечом на изгиб ноги колосса.
– Это безумие, – уставилась на меня Валка.
– А что остается?
– Можно увести врагов глубже в тоннели, – предложила она.
Я задумался.
– Думаешь, получится зайти достаточно далеко, чтобы оказаться под их кораблями?
– Если не прямо под ними, то поблизости, – поразмыслив, сказала Валка.
– Лориан! – снова переключил я канал связи.
Когда интус ответил, я задал ему тот же вопрос.
– Это уже за пределами порта, – ответил он, и я готов был отчаяться. Я уже успел представить, как лес темных башен проваливается под землю. – Однако…
– Однако – что? – Я покосился на Валку.
Аристид потратил время, чтобы изучить планы и чертежи.
– Там есть тоннель. Вероятно, трамвайный. Должен идти до башен на периметре.
Я знал, о каких башнях речь. О похожих на грибы строениях, стоявших на одинаковом расстоянии друг от друга по внешнему краю космодрома. В них размещались офисы портового руководства.
– Годится, – сказал я.
– Могу отметить, – предложил Лориан, имея в виду дисплей моего комбинезона.
– Давай, – ответил я.
– Взрывом одного тоннеля все корабли не уничтожишь, – вмешалась Валка.
– А у тебя есть идеи получше?
Она промолчала.
– Лориан, – спросил я, – в пусковых шахтах еще остались ракеты?
Наверху, на космодроме, бушевала битва. Колоссы, путь которым преградила дыра, проглотившая одного из собратьев, отступили и заняли оборону у самой Ураганной стены. Нельзя было рисковать потерей еще одной машины-великана. Думаю, Лориан скрежетал зубами, проклиная себя за оплошность. Его можно было легко представить в образе нетерпеливого паука, вынужденного отозвать колоссов назад, в безопасную зону у стены и ее орудий.
Позднее я узнал, что сьельсины бросили преследование, сочтя неприступной Ураганную стену с ее щитами и орудиями, зоны поражения которых частично накладывались одна на другую. Даже нахуте держали дистанцию, спускаясь за хозяевами в двойной провал над терминалом.
Над всем этим реяла черная крепость Дхаран-Тун, окруженная белым солнечным ореолом. Прежде чем нырнуть за Валкой в боковой коридор, я снова посмотрел на корабль-мир, но с расстояния мог лишь воображать, какие черные башни и рвы покрывали его поверхность. Леса дымовых труб, океаны мерзлого воздуха, червячные фермы, где под ударами хлыста трудились рабы, как люди, так и сьельсины. Я не знал, сколько там рабов и какие мучения им приходится терпеть. Но они были там, скрытые тенью затмения. Был там и обладатель «Белой руки». Он наблюдал и упивался триумфом.
Сириани Дораяика.
Оклик Валки спустил меня с небес на землю. Я последовал за ней и Бассандером Лином в боковой коридор. Мандарийский капитан привел почти тысячу человек, бросив заваленный трамвайный тоннель. Запирать так много людей в тесном пространстве было жестоко. Жестоко и рискованно, но лучше рискнуть, чем бросить их на верную гибель.
Мы не могли одолеть врага в помещении терминала. Он много превосходил нас числом. Но солдаты Бассандера при поддержке гренадер с колосса ненадолго перевернули ход боя.
Наши шаги эхом разносились по пустому коридору, одному из сотен подобных тоннелей, которыми пользовались докеры и сотрудники портового комплекса. Мы спешили, двигаясь по трое в ряд согласно полученной от Лориана карте.
Идти было недалеко.
С нами в тоннель отправились пятьдесят человек. Мы с Бассандером и Валкой шли впереди. Паллино с Оро и Дораном остались командовать отрядом в терминале. Моя энтоптика проецировала серебряную путеводную нить, по которой мы ориентировались. На пути к отмеченной Лорианом точке нас ожидало множество слепых поворотов и узких переходов.
Где-то над нами стоял грузовой корабль «Купари», топливные капсулы которого вкупе с плазменной гранатой замедленного действия могли сослужить нам отличную службу. Этот корабль не был ближайшим к терминалу, однако он был ближе всего к отдельной трамвайной ветке, что вела через незастроенную часть космодрома к башням портовых руководителей. Подойдя, мы увидели, что внутренняя переборка не задраена, а люк открывается простым поворотом колеса.
Дунул ветер, засвистев вокруг титаново-керамического ограждения. Нас встретила белая плитка, покрытая пылью и местами обожженная до черноты. «Купари» нависал над нами – также местами обожженный и покрытый пятнами коррозии серебристый палец. Его силуэт с красным плавником напоминал античные ракеты, топливные капсулы содержались под высоким давлением и охлаждались в поддоне со льдом. Они размещались кольцом вокруг толкателя, рядом с контрафактными репульсорами, на которых хозяин корабля решил сэкономить. Капсул было несколько десятков, каждая около восьми футов в длину и около полуметра в диаметре.
– Сколько нам нужно? – спросил Лин.
В капсулах содержался химический катализатор, способствующий ускорению основного двигателя – примитивной ракеты, работавшей на перекиси водорода. «Купари» был грузовиком класса «земля – космос», не предназначенным для межзвездных полетов, и после запуска с земли стыковался к более крупным кораблям или путешествовал в их трюмах. Простейшая ракета, доверху забитая взрывчатыми веществами.
То, что надо.
– Четыре-пять штук, не больше, – ответил Лориан, когда я передал ему вопрос.
– Господа, где-нибудь должен найтись поддон для перевозки, – предположил один солдат.
– А в руках не унесем? – спросила Валка.
– Унесем, если каждый будут тащить по четверо, а то и по шестеро, – ответил Бассандер. – Это сильно стеснит нас, если придется драться.
Оттеснив его, я раздал приказы трем вошедшим с нами в шахту солдатам и принялся разглядывать тралы и топливные шланги, присоединенные к фюзеляжу прекрасной ракеты, в тени которой мы стояли. Отсюда было не видно ни солнца, ни закрывшего его черного корабля, зато даже сквозь тонкую завесу пыли я мог различить яркие и светлые звезды.
– Будем надеяться, что драться не придется, – сказал я, обращаясь к Бассандеру и Валке.
Мне даже думать не хотелось, что могло случиться, если в результате шального выстрела или удара меча химический катализатор залил бы это тесное помещение.
– Живее!
Тут я обнаружил, что искал, и двинулся туда. Внутри пусковой шахты проходил желоб, прикрытый со стороны основного ствола изгибом искусственного кратера. Вдоль него шла пятидесятифутовая лестница, оканчивавшаяся у торчащего над посадочной площадкой носа «Купари». Лезть было высоко, но времени хватало. Несмотря на предостережения Валки, я поднялся на несколько перекладин. Я знал, что вылезать на поверхность, рискуя попасться на глаза Бледным, нельзя, но выглянуть было можно.
Добравшись до верха, я встал на небольшой уступ и, прижимаясь к стене, заглянул за край кратера. Я старался не думать, что меня ждет, если я упаду. В небе царило черное солнце, впереди в зоне видимости возвышался темный лес осадных башен. Находясь на уровне земли, я не мог разглядеть взорванную атомную станцию, внешние башни космодрома попрятались за зловещими шпилями. Но я отчетливо видел сьельсинов, группами собравшихся у кораблей. Я надеялся, что с такого расстояния не попадусь на глаза нахуте, косяками снующих в воздухе.
Повернув голову, я вгляделся в дымовую завесу и пламя и увидел обгорелые останки поваленного колосса. Падший титан, по форме напоминавший блюдце на четырех ногах, лежал в руинах и дымился. Потолок терминала проломился не под его весом, а под силой удара от падения. Я посмотрел на стену, смутно различив его выстроившихся собратьев. Двуногие, трехногие, четвероногие – и даже шестиногие, самые громадные из всех. Наши железные защитники. Я знал достаточно стратегов и логофетов в министерстве обороны, которые утверждали, что эти огромные боевые машины непрактичны, дороги и сложны в обслуживании. Но одного отрицать было нельзя: от их вида захватывало дух.
Самые могучие из них достигали трехсот футов в высоту, и на их фоне люди и даже танки казались крошечными. Ровно посередине над узким окном, за которым скрывались водители, готовые в любой момент открыть огонь, мигали красные лампочки. Сьельсины оставили попытки атаковать эти мощные боевые машины, вместо этого собираясь у проломов в бетоне у останков колосса и тарана.
На правом фланге лагеря сьельсинов ощетинилась орудийная батарея. Колючие рогатые пушки, кажется, были изготовлены из того же ребристого и похожего на мышечную ткань органического материала, как и доспехи ксенобитов. Они подбили один из наших «Соколов», и корабль огненным шаром рухнул на полосу. Совсем высоко, у самой вершины Ураганной стены, на фоне темноты были едва видны крылатые силуэты ирчтани.
Вдруг мой взгляд зацепился за кое-что поближе. Сверкнул белый металл, керамика, кость, и мне явился гигантский, ужасный и вполне живой генерал-вайядан Бахудде. Его армия расступилась перед ним. Даже с такого расстояния существо выглядело потрепанным. Броня была измята, из одной руки наружу торчали провода, один красный глаз погас. Но мозг и витой позвоночник химеры были целы, надежно упакованы в прочные сосуды. Я невольно стиснул зубы.
Высоко подняв руки, чудовище прошло мимо рядов своих солдат. Облака разверзлись над ним, и еще одна осадная башня, более крупная, чем остальные, стремительно опустилась на землю. Ее тормозные двигатели пылали, замедляя спуск и наполняя воздух треском огня. Наших лихтеров поблизости было не видать – неужели всех сбили? И что привезли в этом громадном десантном корабле?
– Адриан!
Должно быть, я слишком задержался. Я нырнул обратно в шахту и живо съехал по лестнице.
– Что видно? – спросила Валка.
– Гигант еще жив.
– Твою мать! – выругался один из солдат. – Тот самый, из города? Который на гребаного младенца похож?
Бассандер демонстративно откашлялся, но солдат, кажется, не понял намека.
– Следите за языком, – язвительно произнес капитан.
– Тот самый, – ответил я несдержанному солдату. – А еще прилетела новая башня, больше прежних.
– Дораяика? – спросил Бассандер.
Я пожал плечами:
– Может быть, но больше похоже на грузовую ракету. Возможно, прислали тяжелую артиллерию.
– Копье мне в жопу! – выругался все тот же солдат и отвернулся.
– Молчать! – Бассандер ткнул его древком копья, довольно сильно, но не настолько, чтобы поранить. – Соберитесь! У нас впереди еще много работы.
Поддон для перевозки так и не нашли, и в конце концов нам пришлось распределиться по группам из шести человек и вручную потащить тяжелые топливные капсулы. Двигались мы медленно, как из-за груза, так и из-за того, что едва помещались в узкие коридоры.
– Нам недалеко, – повторил Бассандер, кажется, в десятый раз.
Впереди были трамвайная платформа и тоннель, проходивший прямо под лагерем вражеской армии.
– Если повезет и там окажется трамвай, погрузим все на него.
Услышав его слова, я представил, как мы сгружаем топливо в вагон и отправляем его без машиниста в тоннель.
«Лориан Аристид, ты опять угадал».
Судя по всему, сьельсины еще не пробрались далеко от брешей или попросту не нашли входа в служебный тоннель. Если верить картам Лориана, нам предстояло перемещаться по коридорам, пока не дойдем до вестибюля, а оттуда до платформы было еще пятьсот футов. Самые опасные пятьсот футов.
Тук!
Показалось? Или позади что-то стукнуло?
Я шел среди последних и повернулся, вгляделся в тускло освещенный аварийными лампами сумрак. Меня встретила только красноватая тьма. Я осторожно вынул меч и положил палец на активатор.
– В чем дело? – спросила Валка.
Я качнул головой, предлагая ей идти вперед.
Мы шли, но цистерны не позволяли спешить. По рации по-прежнему были слышны звуки битвы, которые периодически заглушал громкий голос Паллино.
– Адр, поторапливайтесь! Мы здесь долго не продержимся.
– Обеспечьте им поддержку с воздуха, черт побери! – рявкнул я на Лориана, одновременно прислушиваясь к неизвестному звуку.
Тук-тук.
Я вспомнил, как Иубалу преследовало нас в недрах своего корабля, и прибавил шагу, едва не врезавшись во впереди идущих. Мне стоило немалого самообладания замедлить шаг, снова отпустить солдат с капсулой. Мне не чудилось. Что-то преследовало нас во тьме. Я призвал на помощь свое новое зрение, но во всех многочисленных версиях настоящего не увидел ничего, кроме коридора и нашего маленького каравана.
Тук. Тук-тук.
В двадцати шагах позади что-то затарахтело. Звук был похож на бензопилу. Все версии настоящего, все коридоры преломились, и из маленьких бесконечностей возникли большие. Видение показало мне их до того, как я повернулся и увидел их своими глазами. По потолку ползли нахуте, невидимые среди труб и воздуховодов. Сразу пять бросились на меня, и я мгновенно повернулся, отчетливо видя их. Высшая материя вспыхнула в руке, и, пользуясь видением, я переступил из одной версии коридора в другую, в ту, где мой клинок одним взмахом разрубил их всех. Думаю, мое подсознание почувствовало угрозу до того, как ее распознал мой разум, и четко спроецировало ее на видение. Обломки дронов усыпали все вокруг, и я на миг застыл, дивясь тому, что все сработало.
Я был настолько поражен, что двойное зрение изменило мне, и я остался стоять столбом перед ринувшимся в атаку из темноты хозяином змей. Скахари перемещалось по-обезьяньи, на четвереньках. Я успел лишь заметить черные когти и прозрачные зубы, прежде чем оно боднуло меня в грудь рогатой головой. Я повалился на спину, сьельсин – на меня. Когти пронзили атмосферную подкладку комбинезона. Я почувствовал, как расползаются гематомы и как кровь пропитывает ткань, даже несмотря на защитный гелевый слой.
Но кажется, впервые в жизни я не выронил меч. Против бронированного противника обычный клинок был бы бессилен, но меч сэра Олорина не был обычным. Несмотря на то что существо прижало к полу мою грудь и руку, я был в состоянии согнуть запястье и без особых усилий вонзить меч в плоть ксенобита. Хлынула черная кровь, и чудовище обмякло.
Я спихнул его и, перекатившись, вскочил на ноги.
Меня схватили когтистые руки, порвав белый плащ. Я упал на колени, продырявив мечом бетонный пол. Раздался выстрел, и меня снова придавило сьельсинской тушей. Теперь меня подхватили грубые человеческие руки и подняли на ноги, потянули прочь от врагов.
– Бегите! – крикнул я, махнув рукой.
Несущие груз солдаты побежали трусцой. Один из триастров запел, чтобы помочь им поддерживать темп и не выронить опасное вещество. Бассандер возглавил процессию, освещая путь своим мечом – мечом, отобранным на Фаросе у адмирала Вента.
Это все равно было недостаточно быстро.
Сорвав с плеч изодранный плащ, я повернулся и оказался лицом к лицу с новыми Бледными. Их было четверо, все – в масках и доспехах. У вожака маска была одноглазая, а на месте второго глаза красовался символ руки.
– Вперед! – скомандовал я своим телохранителям. – Охраняйте других!
– Но как же ты?! – воскликнула Валка, делая шаг ко мне.
– Без тебя им не справиться с металлическими чудищами! – ответил я, жестом гоня ее вперед.
Ругательства, что произнесла Валка, не стерпит даже бумага.
– Noyn jitat, – прошептал я, понимая, что, если нам удастся выбраться с Береники живыми, мне будут напоминать об этом до конца дней.
Наученные опытом двоих погибших Бледных, остальные не приближались ко мне, пятились от моего светящегося клинка. Они сгрудились за спиной командира, который наверняка был защищен щитом. Осторожно переставляя ноги, я двинулся на них. Они отступали. У них не осталось нахуте, не было огнестрельного оружия, а бросать бомбы в тесном замкнутом пространстве они не отваживались.
– Tuka… дьявол ne? – спросил вожак, с трудом выговорив букву «л».
– Да, – ответил я, выпрямившись во весь рост.
– Numeu ti-Shiomu, yukajji! – прошипел командир сквозь прозрачные зубы, отступая.
«Ты принадлежишь Пророку, паразит».
– Если я так нужен вашему хозяину, – парировал я, стараясь не слишком задумываться об этом мрачном пророчестве, – marerra o-tajun civaqari eza velenamuri ti-koun!
«Передайте ему, чтобы сам за мной приходил!»
С этими словами я сделал еще три осторожных шага, наставив меч на врагов. Я готов был атаковать в любой момент. Но произошло невероятное: сьельсины развернулись и бросились наутек. Может быть, поняли, что силы неравны. Может быть, сомневались, что смогут взять меня живым. Может, понадеялись, что я брошусь за ними и попаду в западню. Я быстро выхватил плазмомет и пальнул вдогонку с левой руки. Вырвался фиолетовый луч, но было поздно.
Они уже скрылись.
Я нагнал остальных у трамвайной платформы. Когда я появился из темноты, Бассандер лишь кивнул, и солдаты арьергарда опустили оружие. Валка фыркнула и отвернулась.
– Ты не ранен? – спросила она холодно, но не равнодушно.
– Они сбежали, – ответил я. – Решили, что не справятся с противником, у которого есть щит и вот это. – Я махнул отключенным мечом.
Тавросианка прищелкнула языком.
– Трамвая нет, – объявил уже хорошо знакомый мне солдат-грубиян.
Бассандер соскочил с платформы на рельсы:
– Значит, так понесем.
В этот раз грубиян был не единственным, кто не стеснялся в выражениях.
– По возможности меняйтесь. Свежие руки – удвоенная скорость!
К чести Лина, он убрал меч и помог здоровяку-декуриону спустить первую капсулу на рельсы.
– Марло, охраняйте выход из тоннеля. – Это уже было похоже на старого Лина. Священный трепет ненадолго выветрился из его головы. – Если бы они проникли в тоннель с другого конца, мы бы поняли, так?
– Датчики бы засекли, – подтвердил Лориан, когда я передал ему вопрос. – Торопитесь, отряд Паллино несет потери.
– Если это их не отвлечет, – сказал я коммандеру, – то не знаю, что еще делать.
Солдаты Бассандера за несколько секунд передали капсулы более свежим товарищам. У нескольких ребят покрепче еще остались силы, и меняться они не стали. Мандарийский капитан с солдатами скрылись во мраке, и нам был слышен лишь тихий лязг их доспехов. На платформе нас осталось чуть больше десятка. Мы словно очутились в центре бури.
– Как-то легко все выходит, – заметила Валка.
– По-твоему, это легко? – спросил я, не в силах оставаться непоколебимым.
Я понимал, что она имела в виду, но краткий диалог со сьельсинами еще прочно сидел в памяти, а кровь стыла в жилах от звуков стрельбы отряда Паллино.
– Бледные заходят сзади!
– Отступаем! Отступаем!
Я в любую секунду опасался услышать две новости: о гибели Паллино и о том, что сьельсины проникли в трамвайные тоннели между космопортом и Ураганной стеной. Либо одно, либо другое, а то и все сразу казалось неизбежным, и я чувствовал, что ждать оставалось недолго. Краем глаза я продолжал изучать план космопорта. Если бы мы следовали через центральный вестибюль, то могли бы добраться до Паллино за считаные минуты.
– Твари разбегаются! – раздался чей-то голос. – Отходят!
– Не давать им спуску!
Я покосился на Валку, в недоумении сдвинув брови под маской.
– Паллино, – поправил я заушный передатчик, – что происходит?
– Не знаю, Адр! Они вдруг решили отступить к терминалам.
– К терминалам? – переспросил я. – В нашем направлении?
– Может быть! А может, посчитали, что и меньшими силами справятся. Здесь ой как жарко!
– Мы скоро придем, – сказал я, не снимая пальцев с наклейки под подкладкой. – Продержитесь еще чуть-чуть.
– Черт! – воскликнул хилиарх. – Черт побери, Адр, кажется, они нашли тоннели.
Моя и без того холодная кровь застыла. Заминировав тоннели, Бассандер оставил с беженцами небольшую группу солдат. Несколько гоплитов со щитами и парой плазменных гаубиц могли некоторое время оборонять узкий проход от орды врагов, но не бесконечно. Я представил, как сьельсины и нахуте мчатся по тоннелям, словно ток по проводам, и стиснул зубы. Вспомнил Ренну. Она была обречена.
– Нужно увести их оттуда, – сказал я.
Нельзя было забывать и об осадной башне Бахудде. Что прислали генералу-вайядану из темной крепости?
Валка потерла шею.
– Мы больше ничего не можем для них сделать. Ураганная стена полна. Укрыться негде. Остается только надеяться, что это их отвлечет, – кивнула она в том направлении, где скрылся Бассандер с нашей самодельной бомбой.
– Нужно ударить по ним так, чтобы они надолго запомнили, – сказал я.
– Как? – спросила Валка.
Я попробовал найти ответ, покружил на месте, но ничего не приходило в голову. Я оглянулся на трамвайные пути:
– Лин, скажите, что все готово.
– Почти на месте, – прокряхтел мандарийский капитан. Прозвучало так, словно он тащил капсулу в одиночку. – Надеюсь, план сработает.
Я молча согласился с ним и взял за руку Валку. Она не сопротивлялась, не стала вырываться даже тогда, когда из темного вестибюля, откуда мы пришли, донеслись шлепающие шаги. Я сделал полшага вперед и приказал маленькой группе усталых солдат выстроить кордон с гоплитами по центру.
– Готово! – прорвался сквозь помехи голос Бассандера. – Возвращаемся!
Тут перед нами появился целый отряд сьельсинов. Они бежали пригнувшись, на согнутых ногах, как охотники, выслеживающие добычу.
– Yukajjimn! – прорычало одно существо, пихая локтем своего сородича.
Эти явно не собирались отступать, как те, которых я встретил в тоннеле. Сьельсины рассредоточились, окружая нашу тесную группу. Бассандер должен был появиться с минуты на минуту. Сколько должен был занять обратный путь? Пять минут? Шесть? Чтобы оказаться на дистанции огня, нужно было даже меньше.
Я отпустил руку Валки и поднял меч.
– Бегите, червяки! – воскликнул ксенобит. – Бегите и прячьтесь!
Его сородичи рассмеялись.
– Veih ioman! – парировал я.
«Не дождетесь!»
Без плаща я чувствовал себя неуютно, но тем не менее распрямился, чтобы, насколько возможно, быть с врагом на одном уровне. Бледные бросились на нас с двух флангов, быстрые, как кавалерия. Их было около тридцати, в два раза больше, чем оставшихся на платформе солдат. Один из наших с криком упал под натиском двух диких берсеркеров. Я двинулся вперед, разрубив одного из нападавших, и занял низкую защитную стойку, выставив меч перед собой.
– Не отходи от меня! – крикнул я Валке, выбрасывая руку между ней и Бледным.
Вокруг вспыхнули плазменные лучи, разрезая и кипятя воздух. Я чувствовал жар даже сквозь охлаждающую подкладку. Потеряв четверых или пятерых в этой короткой стычке, сьельсины отступили. За спиной лязгнул о землю использованный теплопоглотитель.
– Ваше время истекло! Вам недолго осталось! – прорычал ксенобит, скалясь под маской. – Velnuri mnu.
Но передышка была краткой, длилась ровно столько, сколько понадобилось сьельсинам, чтобы снова нас обступить. Они атаковали со всех сторон. Я метнулся вперед, атакуя их ослабленный центр, стараясь не обращать внимания на звуки, издаваемые одним из поваленных тварями солдат. Врагов осталось чуть больше двадцати. Нас – десять. Обитые поролоном скамейки пылали, все стены были покрыты горящими следами плазмы.
В самом деле недолго.
Валка упала. Ее схватил за лодыжку подкравшийся раненый берсеркер. Ксенобит полз, волоча ногу, оставляя на полу черный след. Повернувшись, я увидел, как Валка пнула его в лицо, сбив маску. На миг мне предстали пустые круглые глаза и гладкий лоб. Не успел я прийти на помощь, как Валка разрядила в морду сьельсина свой старинный многозарядный пистолет.
Теперь мне пришлось вытаскивать ее из-под монстра.
Вокруг нас хлынул огненный дождь, и, обернувшись, я увидел вернувшихся солдат, возглавляемых Бассандером Лином. Он стрелял из копья; штык тускло сверкал в красном свете. Им хватило нескольких секунд, чтобы забраться на платформу.
– Нужно убираться, живо! – скомандовал Бассандер на ходу.
Кругом вперемешку лежали мертвые и умирающие сьельсины и наши солдаты. Капитан хладнокровно переступал через своих и чужих, задерживаясь только у выживших, чтобы направить их в нужном направлении.
– Сюда!
Нам нужно было отойти как можно дальше от эпицентра взрыва, как можно ближе к остаткам отряда Паллино, потому что мы не знали, как поведут себя Бледные, когда взорвется наша самодельная бомба.
И тут последовало сообщение, которого в этот кровавый день я боялся больше всего.
– Они в тоннелях! – крикнул один.
– Расчистили завал! – добавил другой.
Я выругался так, что даже Валка покраснела.
– Бассандер!
– Рано!
По крайней мере, я не слышал предсмертных криков. Скольких Лориан смог упаковать внутрь Ураганной стены? Сколько остались в тоннеле, прижатые друг к другу, как спящие в фуге? Десять тысяч? Двадцать? Во время нападения в космопорте находились сотни тысяч человек, тоннели уже были переполнены. Попытки Лориана спасти всех могли с тем же успехом обречь людей на медленную смерть в бункерах. Там было слишком жарко, не хватало воздуха и воды. Люди могли продержаться до прибытия флота, но если нет? Голод, болезни и жажда могли погубить всех.
– Время! – крикнул капитан, достал детонатор, остановился, чтобы не допустить ошибок. Скинул крышку и опустил палец.
Грянул гром. Белый свет был виден даже здесь, в коридоре. На нас нахлынула горячая волна, вдали мелькнуло пламя. А дальше?
Раздался второй взрыв, более гулкий и зловещий, чем первый. Лориан заулюлюкал мне в ухо, и я догадался, что план сработал. Земля разверзлась, две осадные башни подбросило в воздух взрывной волной. Одна ракета упала на землю и осталась лежать неподвижно, другая закрутилась и взорвалась. Огненный ореол охватил другие башни и сотни собравшихся вокруг них скахари.
Как внизу, так и наверху[106].
Как и в случае с армадой Хауптманна, взрыв первой башни положил начало цепной реакции материи и антиматерии. Сначала взорвались еще три башни, топливные резервуары которых были повреждены, а вскоре добрая треть сьельсинских осадных машин превратилась в груды горящих обломков. Тысячи ксенобитов были поглощены огненной бурей.
Под землей я ни о чем из этого не знал.
Под землей я слышал лишь дикий вой Бледных, сообразивших, что случилось. Что-то громко звякнуло, и тон ксенобитов переменился. Сбитый с толку враг отступал. Мы нанесли им серьезный удар. Нам удалось добраться до зала, куда провалился колосс. Его нога растянулась между полом и потолком так, что ее можно было использовать как пологий спуск или подъем. Остатки отряда Паллино собрались в центре зала, маленькими тесными группами прижавшись к ступне павшего колосса.
Мы с Бассандером бежали плечом к плечу, прорубаясь сквозь врагов. Мечи, однажды схлестнувшиеся друг с другом, теперь работали бок о бок, и враг дрогнул, расступился перед двумя смертоносными, непобедимыми клинками.
– Мы уже заждались! – крикнул Паллино и свистнул, приказывая своим солдатам перестроиться и выпустить вперед более свежих бойцов.
– Вляпались в неприятности! – ответил я. – Это все? – обвел я рукой группу стоявших «коробочкой» у стены и подбитого колосса гоплитов и пельтастов; каждый поддерживал впереди стоящего.
Хилиарх помотал головой.
– Я отправил Оро и триста солдат в тоннели. Еще кое-кто остался отрезан у терминала Г, где пробили первую брешь, – указал он.
Я проводил Валку за линию обороны, попутно увернувшись от удара сьельсинского штурмовика. Спустя мгновение существо упало, пораженное гоплитами.
– Нельзя здесь оставаться! – воскликнул Паллино.
– Нельзя бросать беженцев! – парировал я, карабкаясь на носок ноги колосса.
Паллино схватил меня за плечи.
– Мертвые мы им не поможем. Нужно уходить, – указал он на ногу колосса и наверх.
– Наверх? – спросил я и вспомнил, как Валка назвала это предложение безумием.
– Наверх.
Я достиг края провала сразу после первой волны и быстро слез с ноги титана, чтобы позволить подняться следовавшим за мной солдатам. Внизу последние гоплиты отбивались от вражеской орды. На платформе на бедре колосса еще уцелело несколько гренадер, и теперь они прикрывали нас, расчищая плацдарм для подъема наверх.
– Назад, к стене? – спросила Валка, держась как можно ближе ко мне и отстреливаясь из пистолета.
– Да! – ответил я, стараясь не думать о тех, кого мы оставили в тоннелях.
Но я понимал, что Паллино прав и мы обязаны были выжить, чтобы продолжить сопротивление.
Вокруг хлестал ветер, наверху бурлили облака, грозившие вскоре затянуть даже черное солнце. За вражескими рядами я увидел останки их флотилии. Хищные рыжие языки пламени вскидывались до небес, ветер разносил тлеющую пыль на полмили вокруг. Но гигантская осадная башня по-прежнему стояла впереди, отдельно от основной массы ксенобитов.
– Если не получится выманить врага, всем в тоннелях конец, – сказал я одновременно Лориану, Валке и солдатам. – Можно открыть тоннель с другого конца?
– Как только я это сделаю, – (я даже по рации почувствовал, как Лориан качает головой), – они перетопчут друг друга и тех, кто в бункере.
– Пускай освободят место!
– Адриан, освобождать нечего! – воскликнул интус. – Гипогей и так переполнен до отказа!
– Лориан, открой чертовы ворота!
– Адриан, если я это сделаю, куча людей погибнет, – без раздумий возразил коммандер.
– Куча людей погибнет, если ты этого не сделаешь, черт бы тебя побрал!
– Я не могу, – отрезал Лориан. – Не могу рисковать жизнью тех, кто в бункере, ради еще нескольких человек.
– Будь ты проклят, Аристид! Выполняй, что я говорю!
Меня тронули за руку, и я подскочил от неожиданности.
Это была Валка.
– Он прав, – сказала она, сжимая мою руку.
Я вырвался.
– Будь по-твоему!
Совсем рядом раздался глухой хлопок, и я вздрогнул. Один из оставшихся гренадер выстрелил снова, отправив в полет двух сьельсинов. Я открыл рот, чтобы дать Аристиду новые указания… и замер.
Бум.
Бум-бум.
В воздухе над всей широкой равниной разнесся глухой замогильный стук. В ответ сьельсины принялись улюлюкать и кричать непонятные даже мне слова.
– Что происходит?
Было понятно, что им отдали какой-то приказ, но о его сути можно было лишь гадать. Стук не прекращался. Мои солдаты продолжали карабкаться наверх из глубин, выбираясь на поверхность под прикрытием похожего на блюдце тела павшего колосса.
Бум.
Бум-бум.
Стук становился громче, сьельсины затопали ему в такт. Сто тысяч голосов пришельцев слились в один:
– Te! Teke! Te! Teke! Teke! Teke!
Какая-то чепуха. На сьельсинском «теке» означало «сосуд», но к чему это?
Если только это не был совсем другой язык. Как и восклицание «яийя-то», что мне доводилось слышать от Бледных, этот клич был совершенно мне незнаком.
– Лорд Марло? Что они говорят? – спросил меня солдат.
– Не знаю, – помотал я головой.
Нам в некотором смысле ответили обрушившиеся на нас небеса. Огромные стаи нахуте продолжали плести сети вокруг осадных башен и их горящих останков. Широкие ленты змей вдруг ринулись вперед, пальцами могучей руки раскинувшись над равниной. Они были так далеко, что казалось, будто они летят медленно.
– Бежим! – воскликнул Бассандер Лин, мечом указывая на стену и колоссов.
– Аристид, нам нужно подкрепление! Воздушная поддержка! – крикнул я, вприпрыжку следуя за мандари.
Лин бежал впереди, вскинув меч, как знамя. Тысяча солдат бросились за ним.
– Лихтеров почти не осталось, – натянуто сообщил коммандер.
– Посылай все! – приказал я.
Лориан утвердительно буркнул.
– Если сможете приманить дронов поближе к колоссам, вас прикроют, – добавил он.
– Да, спасибо. На это и расчет.
Я стиснул зубы. Каждый шаг на бегу отзывался болью.
Бум.
Бум-бум.
Колоссы уже открыли огонь. Снаряды свистели у нас над головой, разрывая преследовавшие нас по этой широкой, плоской нейтральной полосе металлические стаи. Бежать было дальше, чем казалось, больше мили. Но колоссы, подхлестываемые нуждой, уже были на марше. Под их могучими шагами содрогалась земля, орудия не умолкали. Мне являлись картины того, как металлическая волна настигает нас и сгрызает в порошок своими челюстями.
– Teke! Teke! Teke! – неслось нам вслед зловещее заклятие.
Колоссы шагали нам навстречу. Я уже мог различить людей на дрожащих на ветру парапетах, стрелков и гренадер, надежно укрытых сверкающими щитами. Оглянувшись, я увидел преследующих нас сквозь пламя сьельсинов.
Вдруг в небе раздался резкий визг. Подмога! С Ураганной стены спорхнули четыре одинокие «Пустельги», расправив плоские заостренные крылья. Они открыли огонь по медленно снижающимся лентам нахуте, поднимая фонтаны пыли и каменной крошки. Дроны падали, словно дохлые мухи.
– Осталось немного! – подгонял я начавшую отставать Валку. – Еще чуть-чуть!
Годы спустя диванные генералы и военные историки-дилетанты напишут о безумном бегстве Марло через полосы космодрома Дейры, о его необдуманном укрытии гражданских мужчин и женщин в тоннелях космопорта и о том, как он оставил их погибать. Зато о бомбе, забравшей больше трети десантного флота сьельсинов, не написали почти ничего, а об Аристиде, чье решение не открывать ворота спасло тысячи жизней, и того меньше. Наша операция никого не спасла, но нанесла невероятный урон врагу.
Пушки ксенобитов тоже заговорили. Одна «Пустельга» упала на бетон между нами и надвигающейся волной сьельсинов. На ровной территории ксенобиты бежали гораздо быстрее людей. Они были как кавалерия, и, пусть наши орудия выкашивали их ряды, они не останавливались, подобно муравьям пренебрегая собственными жизнями ради нужды колонии. Словно армия проклятых живых мертвецов, они не отступали.
Они не были людьми.
Оказавшись под прикрытием ближайшего колосса, одного из могучих гексаподов, я остановился и развернулся. Разорванные нашей артиллерией нахуте падали огненным ливнем, но этого было мало. Они обрушились на нас волной. Не защищенные щитами люди кричали и падали, корчась. Колоссы шагали вперед, мимо нас, переступая мощными, как стволы вековых деревьев, ногами. Отделившись от остальных, я, как дервиш, вращал мечом, кромсая змееподобные машины. Обрубки падали вокруг, сыпались с небес. Неподалеку стоявший солдат пошатнулся, и я увидел, как он пытается вытащить из бока металлическую змею, глубоко впившуюся в мясо.
Он просто был храбрым солдатом, в числе многих других.
Сьельсины почти настигли нас. В пламени уже сверкали белые клинки.
Одна бронированная химера прыгнула вперед, перескакивая остальных, и была разорвана пушками колоссов. Вокруг меня ненадолго стало чисто, и я поднял меч в защитной стойке, готовясь принять очередной, возможно последний, бой. Я радовался, что Валка рядом, но одновременно сожалел, что она вообще здесь оказалась.
Внезапно небо наполнилось еще более неистовыми и пронзительными, чем вопли Бледных, криками. Я услышал биение крыльев, почувствовал поток теплого воздуха.
Прилетели ирчтани.
Небо закрыли зеленые и серые перья. Оглянувшись, я увидел, что вся фаланга ирчтани раскинулась, словно пара гигантских крыльев, за спинами колоссов до самой стены. Удакс, Барда и их сородичи на бреющем полете пролетели под нахуте и линией огня, орудуя длинными и острыми, острее когтей, почти такими же острыми, как моноволокно, как высшая материя, саблями-зитраа. Нахуте бросались на них, и многие из наших крылатых союзников пали.
Но их сменяли новые. Их сабли мелькали, оружие гремело, заставляя Бледных отступать, и нам ненадолго удалось получить передышку и занять полноценную оборону.
– Всем построиться! – крикнул Паллино по общему каналу связи. – Стройтесь, чертовы идиоты!
Вдали вспыхнула еще одна сьельсинская башня. Меньший колосс пересек полосу и открыл огонь. Сьельсины цеплялись за его ноги, пытаясь вскарабкаться наверх, к люкам.
Уцелевшие «Пустельги» со свистом заложили круг и помчались к гигантской осадной башне, что прибыла позже всех. Она одиноко стояла в отдалении от основной армии Бледных, ближе к краю космодрома и Стене. «Пустельги» снизились, рассекая воздух, и открыли огонь из всех орудий. Я увидел красноречивые вспышки щита Ройса. Пули отскакивали от него. Я пал духом. Ни одно сьельсинское судно не было защищено, кроме этого. Почему?
Секундой спустя все пространство между лихтерами и десантной башней пришельцев озарило зернистое бледно-красное сияние. Вспышка продолжалась совсем недолго, секунду-две, и погасла, прежде чем я понял, что это было.
Это был лазерный прицел. Через мгновение на том же месте возник столп огня и света в тысячу раз ярче солнца, столь яркий, что даже моя энтоптика погасла, спасая зрение. Звука не было, только горячая взрывная волна последовала за ударом орбитального лазера, спалившего наши корабли. Когда луч погас и ко мне вернулось зрение, я увидел в месте попадания лазера глубокую борозду и красную полосу оплавленного камня.
Стаи нахуте редели. Я пошатываясь вышел из-под громадной машины, чтобы увидеть, как гигантская осадная башня открылась, выпуская свой драгоценный груз. Выпущенная машина подрагивала, передвигаясь на огромных гусеницах. Со всех сторон работали похожие на голые кости поршни. Зловещая, омерзительная конструкция из темного металла и стекла была около трехсот футов в диаметре и больше шестисот в высоту. Сьельсинский ответ нашим колоссам. Наши открыли огонь, но энергетическая завеса отражала все выстрелы. Украденная у нас технология работала на врага.
Махина приближалась с неотвратимой медлительностью, катясь по нейтральной полосе к серо-белым просторам Ураганной стены.
– Это еще что, черт побери? – выдохнул кто-то.
Чем бы ни была эта машина, это не имело значения. Важно было то, что она была нацеленным на стену оружием. Тараном или бомбардой, предназначенной для того, чтобы пробить нашу крепость, несмотря на щиты и усилия ее защитников.
– Нужно ее остановить! – крикнул я Лину, хватая его за плечо.
– Как? – ответил он. – Вы видели орбитальный лазер?
Я стиснул зубы. Щит Ройса блокировал энергетическое оружие, но справится ли он с оружием такого масштаба? Наши личные щиты точно ждала бы перегрузка, и мы бы зажарились внутри их, если бы только попытались атаковать осадную машину. Это было бесполезно.
– Пешком нам не подойти, – высказал Лин ту же самую мысль.
– А что колоссы? – спросила Валка, намекая на возвышающуюся над нами «тарелку».
– Слишком медлительные, – ответил Лориан, очевидно следивший за нашими переговорами. – Да и их щиты тоже не выдержат.
– Щит стены питается энергией прямо из планетарного ядра, – нарушил я внезапно повисшую тишину.
– И от аварийных реакторов на нижнем уровне, – поправил Лориан. – Но территория охвата распространяется только на пятьдесят футов от стены.
Нам было почти слышно, как нахмурился Лин.
– Пятьдесят футов – маловато, чтобы нормально оперировать, – покачал он головой.
– А что насчет ирчтани? – предложил я, вспомнив, как Удакс с сородичами несли нас от разрушенной лестницы посреди города. – Если сможем оказаться над гусеницей, Бледные не станут рисковать подбить ее лазером.
– Ключевое слово – «если», – парировал Лин. – Кто помешает им поджарить нас, как только мы приблизимся?
– А мы сделаем вид, что отступаем, – предложил по рации Лориан.
Выстрелы колоссов послужили для нас сигналом. Все могучие машины разом двинулись вперед, на остатки сьельсинских осадных башен-ракет, выстроившихся на дальнем краю космодрома. Все, кроме двух треножников, которых Лориан развернул и направил на огромный вездеход. Тот по-прежнему медленно катил к стене. Паллино снова пришлось остаться, чтобы организовать отступление пехоты, а мы с Лином, Валкой и тридцатью солдатами помчались через нейтральную полосу к стене.
Я поглядывал назад на колоссов, вступивших в бой с врагом. Теперь они осторожно изучали периметр, чтобы не попасть в яму, как их соратник. Они напоминали лес ходячих колонн; огонь их орудий красным дождем поливал врага. Облака нахуте сжимались, слабо поблескивая в тусклом свете закрытого солнца.
Зрелище было в чем-то красивое.
– Китуун Барда, где вы? – спросил я по рации.
Наши сапоги гулко стучали по брусчатке.
– На подлете! – ответил каркающий голос.
Я увидел перед собой тени на земле и поднял голову. Целая фаланга ирчтани заслонила крыльями небо. Их были сотни; все до единого прекратили сражение и направились к Ураганной стене. Мы продолжили бег; с каждым шагом я опасался увидеть красный прицел и почувствовать, как на нас обрушивается холодный столп света, опасался, что всему придет конец.
Этого не случилось.
Впереди сьельсинский вездеход, черный и особенно зловещий на фоне бледной каменной стены, приподнялся. В нем присутствовали все элементы типичного сьельсинского дизайна. Внешне он напоминал какой-то гнилой орган, узловатый и асимметричный, волокнистый и похожий по текстуре на мышечную ткань. Со своей позиции я не видел ни пушек, ни дула, ни сопла.
– Похоже на какой-то плазменный бур, – на ходу хрипло предположил Лин.
– Не знаю, – ответил я.
Мне вспомнилось, как наши абордажные суда вскрывали обшивку вражеских кораблей.
Позади раздался взрыв, и, оглянувшись, я увидел столп красного пламени. Горел один из колоссов. Сьельсинские воины в горящих плащах спрыгивали с верхней платформы. Секундой спустя могучий треножник рухнул, погребя под собой людей и ксенобитов.
В тот же миг меня схватили когти; я поднял голову и увидел широко раскинутые черные крылья ирчтани. Желудок содрогнулся, когда сильная птица подняла меня над землей; я повис, беспомощно болтая ногами. Я недоумевал, как ирчтани могут летать с таким грузом. В полном обмундировании я весил, пожалуй, вдвое больше птицы.
Но он летел.
Этот ирчтани был мне незнаком. Его собратья подхватили Валку, Лина и солдат. Мы влились в фалангу ирчтани и направились к стене, поднимаясь все выше и выше. Я зажмурился, ожидая, что красная вспышка в любой момент погубит нас. Но если темная сила в космосе и следила за нашими маневрами, то ничего не предпринимала.
Лориан хорошо придумал. Они в самом деле решили, что мы просто отступаем. Нужно было лишь подобраться как можно ближе к вездеходу, прежде чем сьельсины смогли бы отреагировать. Я открыл глаза. С высоты полоса казалась совсем плоской, как будто сошла с незавершенного полотна художника. Впереди возвышалась Ураганная стена; ее бледный фасад был испещрен канавками, направлявшими геострафические ветры вверх вдоль укреплений. Гусеничная машина была отделена от основных сьельсинских сил полумилей пустого пространства. Воздух вокруг прошивали пушечные снаряды, а моему проводнику однажды пришлось взмахнуть зитраа, чтобы разрубить залетного нахуте. От взмаха я сильно покачнулся, но ауксиларий не выпустил меня из когтей и спустился ниже.
Позади вспыхнул красный огонь, и я успел увидеть, как в землю с треском ударил ужасный столб белой энергии. Меня окатило горячим воздухом, я закричал, и мой голубь-хранитель стремительно помчался вперед и вниз, словно пущенная неким божеством стрела.
– Держись, bashanda! – крикнул он.
Я крепко вцепился в его лодыжки, шепча афоризм против страха, но даже схоластическая мудрость не в силах была успокоить бешено бьющееся сердце. Мы почти перешли в свободное падение, а с нами – еще несколько птиц с людьми в когтях. Мне показалось, что Валку нес сам Удакс, но когда я присмотрелся внимательнее, они уже скрылись из виду. Одного из наших спутников подбила противовоздушная пушка ксенобитов, и человека с ирчтани разорвало. Они погибли и упали одновременно. Красный лазер пометил новую цель; в его отблесках далеко внизу я увидел наши тени, но мой проводник широко раскинул крылья и затормозил. Я истошно завопил, но он не обратил на это внимания и взмыл вверх, в сторону от ударившего с черной звезды огненного луча.
Мы по спирали спустились чуть ниже, и я почувствовал оставшийся после излучения лазера резкий запах озона. Земля внизу пылала зловещим красным. Я снова зажмурился. Мы покачнулись и снова сделали нырок.
– Потеряли еще двоих, – раздался голос Лина.
– Почти на месте! – крикнул кто-то из ирчтани. Барда?
Вопреки здравому смыслу я открыл глаза. Мы почти прилетели. Вездеход полз почти прямо под нами, всего в нескольких сотнях футов внизу. На парапетах в верхней части машины копошились сьельсины. Заметив наше приближение, они нацелили на нас оружие. Выстрел ударил в мой щит, и мой проводник дрогнул, дернулся назад.
Мы спустились еще на пятьдесят футов, падая почти камнем. Мой ирчтани подобрал крылья. Вокруг стреляли; одного не защищенного щитом пельтаста убило выстрелом. Ауксиларий выпустил мертвеца и отлетел в сторону.
– Сбрось меня! – воскликнул я, похлопав ирчтани по чешуйчатой лапе.
До палубы машины было футов сто – далеко, но не настолько, чтобы гелевая прослойка комбинезона не смогла амортизировать падение. По крайней мере, я на это надеялся.
– Сбрось меня!
– Уверен? – спросил мой проводник.
Я отпустил его лодыжки, приглядываясь к платформе внизу. В полете на меня вдруг нашло какое-то блаженство. Я оказался вдали от насилия, выше его – ненадолго, пока в мою сторону вновь не начали стрелять. Впереди простиралась стена, а внизу под грозовыми облаками до горящего леса башен тянулся космодром.
– Давай! – скомандовал я, протягивая руку.
Исполнительный солдат отпустил меня. Когти щелкнули, словно элемент часового механизма. Множество Адрианов упали вдоль множества вероятностных нитей. Многие разбились, переломали ноги, а кое-кто вообще промахнулся мимо платформы. Но все эти несчастные случаи раскатились в стороны по витым коридорам никогда не наступившего времени.
Я не погиб. Сгруппировавшись, я приземлился на платформу.
– Черная планета! – воскликнул кто-то из солдат. – Вы только посмотрите!
Сьельсинский снайпер опешил, увидев мой трюк. Но блеснувший в моей руке меч живо вернул его к реальности, и ксенобит отскочил. Выстрел из его собранной по нашим технологиям винтовки пришелся в щит, и сьельсин попытался проткнуть меня штыком. Я парировал, и высшая материя легко, беззвучно рассекла сталь. Колющим ударом я пронзил грудь врага. Сьельсин сполз на перила, и я отвернулся как раз вовремя, чтобы увидеть целящегося в меня фузилера. Тут сверху на него обрушилась белая тень, и ксенобит исчез под ней. Это один из легионеров последовал моему примеру. За ним другой. Третий. Ирчтани низко кружили, стреляя из своих длинноствольных пистолетов, и постепенно снижались, пока мы не оказались скрыты водоворотом зеленых и черных перьев.
Удакс уцепился когтями за платформу, где я схлестнулся с очередным Бледным. На нижней платформе я увидел Валку в составе триады солдат. Она стреляла из своего пистолета. Бассандер с китууном Бардой сражались плечом к плечу; капитанский меч из высшей материи сверкал синим на фоне темного дневного неба.
– Где-то должен быть люк! – крикнул я, разрубая ксенобита-берсеркера. – Нужно залезть внутрь!
Никто не знал, что ждало нас внутри боевой машины пришельцев, но стена была все ближе, и времени гадать не было. Вдалеке я увидел очередную белую вспышку, и орбитальный лазер ударил по крабоподобному колоссу. Щит Ройса смог отразить и рассеять луч, орудия уцелели, но я понимал, что второй атаки орбитального лазера Дхаран-Туна машина не выдержит. Солдаты Паллино на левом фланге схлестнулись со сьельсинами, управлявшими противовоздушной артиллерией. В тесном строю они казались крошечной белой заплаткой на океане Тьмы.
Медлить было нельзя. Внутри машины мог оказаться целый лабиринт или улей с бесконечными тоннелями и слепыми поворотами. Время истекало. Я уклонился от вражеского фузилера, прижавшись к перилам. За спиной противника с лязгом приземлился легионер и выстрелил. Сьельсин упал на меня, и я скинул его на землю.
– Ищите вход! – скомандовал я.
На горизонте снова вспыхнул орбитальный лазер, ударив по колоссам. Отряду Паллино удалось отрезать одно крыло сьельсинской армии; горящие останки вражеских противовоздушных пушек усеяли космодром. Мимо меня свистели нахуте, отражаясь от щита. Я полез вниз по лестнице, которая раскачивалась так, словно была стремянкой.
– Сэр, я нашел люк! – отрапортовал один солдат. – Он здесь, сзади!
Я был довольно близко к задней части вездехода, но от нужного поворота меня отделяло полсотни футов. Пятьдесят футов и три сьельсина. Не забывая про щит, я с мечом двинулся вперед. Ближайший ксенобит медленно, как кнутом, размахивал нахуте. Я остановился. Раскручиваемый таким образом дрон был гораздо опаснее, потому что двигался достаточно медленно, чтобы пройти сквозь щит. Сьельсин щелкнул змеей перед моим лицом, заставив отшатнуться. Ко второму замаху я уже был готов и разрубил витой металл надвое. Хозяин нахуте замахнулся когтистой рукой, но я вовремя взмахнул мечом, поразив его в грудь. Отпихнув тело в сторону, я продолжил путь и с почти высокомерной легкостью зарезал следующего ксенобита. Третий метнул в меня нахуте, и я, пригнувшись, разрубил его. Вращающаяся голова покатилась в сторону и упала на дорогу в трехстах футах внизу.
Когда я добрался до хвоста гусеничной машины, то явственно увидел растянувшуюся вдоль горизонта шеренгу колоссов. И вспышку. Сьельсинский орбитальный лазер, быстрый и тихий, ударил вновь. На этот раз щит одного колосса не выдержал. Когда моя энтоптика включилась вновь, я на миг увидел сквозь невероятно яркий луч очертания машины. Она рассыпалась в пыль. Когда свет померк и я смог видеть мир как он есть, на месте колосса не осталось ничего. Многотонный металл и множество людей просто исчезли, превратились в атомы и расплавленную жижу.
– Лориан! – выдохнул я, хватаясь свободной рукой за перила. – Уводите оттуда людей!
Не дожидаясь ответа, я подбежал к солдатам, нашедшим люк. Одновременно со мной появился Бассандер Лин, и после непродолжительного осмотра, так и не обнаружив механизма открытия люка, мы вдвоем принялись прорубать отверстие внутрь. Плотный металл сопротивлялся, но высшая материя была достаточно остра, и люк с лязгом рухнул.
Нас встретила тьма. Тьма и ощущение убегающего от нас времени.
Бассандер с двумя гоплитами вошли первыми. За ними я отправил Валку, а сам пошел следом, чтобы всегда знать, где она. Несколько солдат, Удакс и птица, что несла меня, присоединились к нам. Часть людей осталась зачищать платформы. Тусклый свет искусственно созданной ночи слабо освещал похожие на металлические и каменные кишки коридоры. Эта машина, как и многие другие сооружения сьельсинов, когда-то наверняка была астероидом, приспособленным Бледными для своих черных замыслов. Стены с обеих сторон были покрыты испариной, и наша группа старалась двигаться плотным строем.
– Это не плазменный бур, – заключил я, осмотрев стены.
Вдоль внутренней стены и потолка проходили какие-то механизмы, волнистые трубы и проводка. Тут и там поблескивали циферблаты и индикаторы, но я не понимал, что означают их показания.
– Датчики давления? – предположила Валка, задержавшись у одного и потыкав его пальцем.
– Гидравлика? – удивился я. – Они что, хотят пробить стену водой?
Это было слишком примитивно.
– Все может быть, – ответила Валка. – Эта махина достаточно велика, чтобы в нее поместился резервуар.
Впереди раздался выстрел, что-то чиркнуло по стене. Похоже на нервный дисраптор. Но это было странно. Сьельсины не использовали нервные дисрапторы. У них их в принципе не было. Гоплит рядом с Бассандером вскинул копье, но капитан остановил его:
– Не стрелять. Кто знает, куда можно попасть.
– Оно скрылось за поворотом, – сказала Валка; ее глаза были острее наших.
– Разделимся, – решил Лин. – Я возьму пятерых и пойду искать нашего нового знакомого. А вы, Марло, займите мостик.
Тряска, которую я чувствовал снаружи, внутри ощущалась еще сильнее, и мне пришлось схватиться за датчик, чтобы не упасть. Машина все больше напоминала мне аппараты для добычи урана, на которых моя семья сколотила свое состояние.
– Остаемся вместе, – ответил я, не желая повторения трагедии на борту корабля Иубалу. – Не хочу, чтобы кто-нибудь потерялся. Пускай прячутся.
Машина снова содрогнулась. Шум разыгравшейся снаружи битвы был хорошо слышен сквозь стены.
Жаль, что у нас не было дронов-картографов.
– Это Барда, – сказал Удакс.
Ссутулившись и наклонив голову, он прислушивался к сообщениям по рации ирчтани.
– Они хотят вывести из строя гусеницы, – сообщил он.
– Тут должно быть что-нибудь вроде лифта, – заметила Валка. – Нужно спуститься ниже.
– Разве мостик не должен быть наверху? – удивился Лин.
– По человеческой логике – да, – ответил я.
Лифта мы не нашли, зато обнаружили лестницу, приделанную к внешней стене. Первыми отправились двое гоплитов, чтобы убедиться, что внизу безопасно. Мы обошли этаж кругом. Как и предыдущий, он был в форме подковы, окружавшей некое обширное пространство – возможно, тот самый резервуар, о котором подумала Валка. Мы передвигались быстро, но осторожно, и двое скахари, прыгнувшие на нас сверху, были мгновенно обезврежены. Фонари наших комбинезонов освещали тусклые коридоры, и черные стены в их лучах казались почти зелеными.
– Что-то здесь нечисто, – заметил Лин, когда мы спустились еще на уровень ниже. – Где все солдаты?
Я вновь и вновь вспоминал наш первый штурм корабля Иубалу и сам не заметил, как стал приглядываться к стенам, ожидая, что в любой миг раскроются фальшпанели и изнутри на нас бросятся черные враги. Но этого не случилось.
– Понятно, что мы здесь не одни, – сухо сказал я, крутя в ладони рукоять отключенного меча.
В этот день я на всю жизнь наползался по тоннелям.
На следующем уровне мы нашли, что искали: люк на внутренней стене. Машина была сконструирована наподобие старинной куклы-матрешки; под внешней оболочкой, палубами и подковообразными коридорами скрывалось ядро, где, вне всякого сомнения, прятались двигатели и тот неприятный сюрприз, который предназначался для мужчин и женщин в Ураганной стене. Люк открывался с помощью колеса, повернуть которое смогли только трое солдат вместе. Он сдвинулся внутрь, и следом хлынул влажный прохладный воздух. Пахнуло озоном и сырым порохом, электричеством и горелым камнем. Мой комбинезон должен был блокировать посторонние запахи, но, вероятно, какие-то клапаны повредились в бою.
Помещение занимало весь периметр машины. Лестницы крест-накрест поднимались к платформам на нескольких уровнях, сверху свисали мотки витых проводов и какие-то устройства, прикрепленные к вогнутому потолку.
Действительно, резервуар.
Вдоль дальней стены – передней стены машины – были видны подсвеченные красным окна, а за ними – рогатые силуэты сьельсинов, управляющих машиной. Так непривычно было видеть их за столь простой, столь человеческой работой. Гладкий участок стены под окнами был плоским и шел под уклоном, и я предположил, что это либо какой-то пандус, либо внешний люк. А прямо впереди? Между полом и потолком было закреплено сердито рычащее цилиндрическое сверло в сто футов диаметром, похожее на яйцевую камеру злобного железного паука.
Бур. Они собирались пробурить Ураганную стену.
Ступив на платформу у края буровой установки, я едва не рассмеялся. Порой я забывал, каким примитивным, по-старомодному индустриальным народом были Бледные. Но смеяться было нечего. Примитивное или нет, без нашего вмешательства устройство пробило бы стену.
В мой щит ударил заряд дисраптора.
– Остановитесь, милорд!
Я застыл.
Голос был высоким, гнусавым и определенно человеческим.
Подняв голову, я увидел на верхней платформе человека. Он глядел на нас свысока; лысый, бледный, почти как сьельсин, но, без сомнения, человек. Рогов у него не было, а глаза, пусть и черные, даже с большого расстояния нельзя было принять за сьельсинские. Был у него и нос, крючковатый, злобный, и тонкие бледные губы. Человек. Однако что-то с ним было не так, как будто его бог-создатель заляпал чертеж проекта. Он казался слишком низким, слишком тощим. При другом освещении он мог бы напомнить мне Аристида, но здесь напоминал лишь чахлого ребенка-переростка, еще мокрого после изъятия из родильного сосуда.
– Вы из МИНОСа? – спросил я, соображая, что к чему.
Эта экстрасоларианская компания создавала химер для князя Сириани. Было вполне логично, что их представитель был здесь. Это объясняло стремление и способность Пророка адаптировать человеческие технологии, в частности энергощиты, для своих нужд. У него были союзники.
– Я служу Князю князей, – без эмоций ответил человек и шагнул в сторону, осматривая мою свиту. – Я видел вас на Эринии. Вы лорд Марло?
Я мысленно вернулся к той битве, к комнате, полной мертвых людей. Сотрудники МИНОСа оставили свои тела, отправив свой разум в космос.
– Прежде чем спрашивать мое имя, неплохо бы представиться, – ответил я.
– Меня зовут Урбейн. Вы встречались с моей коллегой, доктором Северин.
– Северин?
Значит, так звали доктора с Эринии?
– Не помните? – удивился Урбейн. – Она едва вас не убила… Точнее, наши создания едва вас не убили. Впрочем, какая разница? – Он повернулся спиной, глядя на шар. – Хорошо, что вы здесь. Шиому будет доволен. Он уже давно ждал встречи с вами.
Бассандер Лин выстрелил, но не пробил щит доктора. Урбейн этого даже не заметил. Помня прежнюю встречу с доктором МИНОСа, я полностью отключил рацию и жестами попросил остальных сделать то же самое. Урбейн был экстрасоларианцем. В его голове, как у Валки, были машины, способные по команде злодея взять под контроль наши комбинезоны. Бассандер также жестом отдал приказ триастрам разойтись по периметру и искать лестницу наверх.
– Сдавайтесь, – сказал я Урбейну, отталкивая от себя уже знакомые леденящие душу мысли о том, что я был нужен сьельсинам.
– Сдаться? Когда победа у нас в руках? – повернулся ко мне экстрасоларианец. – Милорд, ваша театральщина столь же неуместна, сколь и ваше геройство. Вся эта ярость, все эти жертвы… ради чего? Вам не победить. Никому не победить то, что грядет.
Он отчасти напоминал Бартоша – если бы Бартош был напыщенно самодоволен, а не балансировал на краю бездны отчаяния.
– И что же грядет? – спросил я.
Урбейн тихо, но звонко рассмеялся:
– Думаете, вы воюете? Нет, вы сражаетесь с неизбежностью. Оттягиваете свой конец. В игре участвуют силы, неподвластные вашему пониманию.
– Наблюдатели-то? – ответил я и не без удовольствия отметил, что Урбейн изумленно отшатнулся.
– Значит, кое-что вам все-таки известно. – Доктор улыбнулся, но лишь для того, чтобы скрыть удивление. – Но знание и сила – разные вещи, и даже если бы знание было силой, против Них этого недостаточно. Мы процветали двадцать тысяч лет, потому что Они не обращали на нас внимания. Теперь обратили.
Я ответил улыбкой на улыбку.
– Доктор, хватит болтовни, – раздался спокойный, как морская гладь, голос.
То, что я принял за часть механизма, повернулось, нагнулось и превратилось в Бахудде. Металлический гигант глянул на нас из темноты единственным уцелевшим глазом, красным, как тлеющий уголек.
– Мы на месте? – спросил экстрасоларианец.
– Почти.
Машину снова тряхнуло, и Бахудде посмотрело на потолок:
– Yukajjimn и их рабы пытаются нас задержать.
Это умозаключение показалось мне весьма примитивным. Я решил, что гигант либо тугодум, либо отупел после тяжелого процесса абстрагирования, проведенного МИНОСом и повлиявшего на его мыслительные способности.
– Eilatono de wo! – снова рассмеялся Урбейн. – Пускай пытаются. Убейте их, генерал!
«Довольно», – подумал я.
Не успел гигант пошевелиться, как я повысил голос и коротко скомандовал:
– Удакс, давай!
Крылатый центурион понял меня с полуслова. Расправив крылья, Удакс взмыл в воздух быстрее, чем могло уследить неуклюжее Бахудде. Он уцепился за поручень над доктором Урбейном. В когтистой руке сверкнула сабля. Зитраа полоснула, разделив голову ученого с телом. Обезглавленное тело постояло немного, как когда-то мое, пошатнулось и упало.
В следующий миг Бахудде ударило гигантским кулаком по платформе. Удакс отпрыгнул и перелетел на верхний уровень, ближе к буру, и благодаря этому избежал удара великана. Тело Урбейна соскользнуло вниз по рампе и, пролетев полсотни футов, шмякнулось на пол.
– Бегите! – крикнул я, подталкивая Валку. – Нужно забраться выше его!
Наш небольшой отряд рассеялся. Остальные ирчтани взлетели, следуя за центурионом. Бассандер с солдатами разбежались в разные стороны, а мы с Валкой повели маленькую группу вперед. Вездеход снова дрогнул под натиском снаружи, и мы пошатнулись.
– Живее! – крикнул я, надеясь, что металлический монстр не преследует нас по пятам.
Я едва пережил схватку с Иубалу и едва остался в живых после первой встречи с этим членом Иэдир йемани. Чтобы выжить в этот раз, нужно было действовать с умом.
Раздался крик, и я понял, что Бахудде схватило свою первую жертву. Затаившиеся среди перекрытий ирчтани начали стрелять, поливая огнем платформы и бронированного голиафа. Бахудде заревело, и от этого жуткого крика задрожали стены и расположившийся над нами резервуар. Великан не осмеливался стрелять внутри вездехода ракетами, не рисковал повредить осадную машину. Это пусть и незначительно, но играло нам на руку.
– Можно уничтожить бур? – спросил я.
Я подумал, что можно расстрелять резервуар. Но нельзя было гарантировать, что сьельсины охлаждали бур водой, а не чем-то взрывоопасным.
– Может быть, – покачала головой Валка. – А может, у Барды получится уничтожить гусеницы!
Времени было в обрез, до стены оставалось уже менее полумили.
Впереди, по левую руку от нас, я заметил лестницу. Валка запрыгнула на нижнюю перекладину и подтянулась на платформу, с которой нас приветствовал Урбейн. Мы находились примерно над плечами гиганта. Перед нами светились красные огни мостика. Оглянувшись, я увидел, что Бахудде держит огромными пальцами солдата. Генерал-вайядан ударил человека о стену, и тот мгновенно обмяк, как бескостная рыба. Потерял сознание, был парализован или сразу умер – кто знает. Гигант отшвырнул солдата и одним взмахом руки снес платформу, по которой мы только что прошли. Какие у него были ручищи! Должно быть, в три человеческих роста и толстые, как винные бочки.
Существо осматривалось одиноким красным глазом. Заметив меня, оно указало пальцем, и из поврежденного плеча посыпались искры.
– Okun-kih! – проревело оно.
«Ты меня ранил!»
Прогремел одиночный выстрел и рассеялся о мой щит. Я запоздало прикрыл лицо рукой.
– Адриан! – крикнула Валка сверху. – Скорее!
Я последовал за ней.
– На мостик! – скомандовал я. – Нужно их остановить!
Если бы у нас получилось проникнуть на мостик, то можно было бы остановить вездеход и бур, положив конец попыткам сьельсинов прорваться внутрь стены. Они все равно могли бы попасть туда другим путем, через тоннели космопорта или через городские укрепления, но каждая выигранная до прибытия флота минута была на вес золота.
– Вперед! – крикнул я.
Я был на полпути к мостику, когда земля ушла из-под ног. Платформа и гладкие металлические ступеньки лестницы обрушились. Валка закричала, но я успел схватиться левой рукой за поручень. Лестница с оторванными креплениями раскачивалась. Я заметил Валку над собой. Она принялась стрелять в гиганта, давая мне время найти опору. Но ничего не подворачивалось под руку. Верхний уровень был для меня недосягаем. Еще один болт выскочил, и лестница угрожающе лязгнула. У меня оставались считаные секунды. Нашел! Я прыгнул назад, к буру и платформе для техобслуживания, которая шла вдоль него, ударился животом о перила и застонал от боли.
– Адриан! – снова крикнула Валка, но ее голос показался мне очень-очень далеким.
Не успел я подтянуться на перилах и подняться на ноги, как и эта платформа обрушилась. Не знаю, сколько я падал. Шестьдесят футов? Семьдесят? Я упал на плечо; гелевая прокладка амортизировала удар, но я все равно был оглушен, перед глазами плясали звезды.
Прежде чем я встал, прежде чем ко мне вернулось нормальное зрение, железные пальцы толщиной с руку взрослого человека схватили меня за талию. Одинокий красный глаз опустился, словно падающая звезда. Его сосед тускло искрил.
– И это… все? – спросил низкий бас. – А как же подраться? Посопротивляться? – Генерал-вайядан сцапал меня от пола, крепче сжимая пальцы. – Я ожидало большего.
Мои руки были свободны, и я молотил по гигантским пальцам и пытался отогнуть один из них. Бесполезно. Я был пойман накрепко. Мой мозг в панике вызвал из памяти образ куклы-легионера, что я нашел на трамвайной станции. В тисках великана я был так же беспомощен, как игрушка в руках ребенка. В бессильной ярости я сжал кулаки и вдруг неожиданно понял, что меч каким-то немыслимым образом остался у меня в руке.
Вопреки всякой логике я его не выронил.
Я усмехнулся бы, но воздуха в легких не хватало.
– Князь наградит меня, – сказало Бахудде на своем родном языке.
Стальные пальцы сжались, и я почувствовал, как напрягается комбинезон, защищая мое тело.
– Я лично доставлю тебя к нему, – пообещал сьельсин.
Стиснув зубы, я крепко сжал рукоять меча Олорина. В сумраке вспыхнул клинок. Изо всех сил я рубанул по запястью Бахудде. Без толку. Рука существа была адамантовой, и высшая материя ее не взяла. Поврежденная проводка в плече химеры снова заискрила. Я ударил по адаманту еще раз и едва не выронил меч от отдачи. Хватка Бахудде становилась все крепче, и я скорчился от боли.
– Iubalu-kih rakunyu ba-okun biqari, – сказало оно голосом, что был мрачнее космической Тьмы. «Ты не должен был убивать Иубалу». – Она принадлежала князю.
В глазах посерело, стук сердца неровно отдавался в ушах. Руки и ноги потяжелели, стали непривычно теплыми.
– За это я должен убить тебя! – прогремело Бахудде, не обращая внимания на обстрел со стороны ирчтани и солдат Бассандера.
Где был сам Бассандер? Где была Валка?
Серость в глазах сменилась чернотой, и я почувствовал, как глубокая Тьма разверзается, чтобы принять меня.
Мне предстояло умереть во второй раз.
Но давление снизилось, воздух вновь хлынул в легкие, а кровь понеслась по жилам, отгоняя эту конечную темноту.
– Но ты тоже принадлежишь князю. Как и я, – рассуждало Бахудде.
Оно снова сжало пальцы, перехватив меня выше, и мои ребра затрещали, грозя в любой миг пойти трещинами, а затем и сломаться вовсе. В глазах снова помутнело, и я вскрикнул, разом выпустив из груди весь воздух. Оставалось лишь надеяться, что комбинезон защитит от костедробильного давления.
Легче всего было бы просто сдаться. Смириться.
Умереть. Снова умереть.
Но тут сверху на великана обрушилось белое пятно, вцепилось ему в шею, как обезьяны из детских сказок. Сверкнуло что-то синее.
Железные пальцы перестали меня сжимать, и я снова упал.
Одновременно со мной о землю ударилось что-то тяжелое. Из меня едва не вышибло дух, но комбинезон позволил мне вновь задышать. В глазах начало проясняться. Пальцы Бахудде разжались, его ладонь, шириной с меня, находилась подо мной. Повернувшись, я посмотрел вверх и понял. На плече гиганта стоял Бассандер Лин, глубоко погрузив меч из высшей материи в соединительные кабели поврежденного плеча химеры.
Он отрубил великану руку.
Еще секунду он гордо стоял, как завоеватель на изваянии поверженного тирана. Затем исчез, отпрыгнул, прежде чем Бахудде схватило его оставшейся рукой. Он отважно ринулся вниз, где его ждал только пол – никакой страховочной сетки, никакой надежды на спасение, – но двое ирчтани подхватили его и аккуратно опустили.
Я готов был радостно захлопать.
Тяжело дыша, я попробовал сесть. Куда подевался мой меч? В результате падения я все-таки его выронил. Я завертелся на месте, пытаясь понять, куда он мог укатиться.
Но вайядан не забыл обо мне.
Даже отрубленные механические конечности существа подчинялись его звериному мозгу.
Железный кулак снова сжался вокруг меня мертвой хваткой. Я застонал, пытаясь освободиться, пока химера гонялась за Бассандером и его солдатами. У меня осталась свободной одна рука, которой я шарил в поисках оружия. Нашел! Пол был неровным, ребристым, как внутренности живого существа, и эта неровность не позволила моему мечу откатиться далеко. Я изо всех сил потянулся к нему свободной рукой. Пальцы скользнули по рукояти, но и только. Я закряхтел.
Без толку.
Уперевшись ногами в пол, я отталкивался, пытаясь подтащить вместе с собой гигантскую отрубленную руку, но она весила, кажется, больше тонны. Мне было не сдвинуться.
Если только…
Расслабившись, я зажмурился и постарался дышать ровно. Призвал на помощь множество старых изречений Гибсона от страха и паники и мысленно отправился туда, где мой разум мог видеть незамутненным взором. Несомненно, способ освободиться был. Существовала такая версия времени, где от случайного толчка или резкого движения вездехода меч сам вкатывался мне в руку. Если бы я смог ее увидеть, мне бы осталось лишь потянуться и выбрать.
Огромная когтистая нога Бахудде топнула в трех ярдах от меня. Тайное видение отказало. Гигант сорвал еще одну платформу, обрекши на гибель трех солдат. Оставив прежнюю затею, я снова напрягся, пытаясь вытянуться сильнее. И тут случилось невероятное.
Я освободился.
Ужасная сила гиганта вдруг просто исчезла. Я схватил меч, вскочил на ноги и приготовился отбиваться от отрубленной конечности высшей материей. Пальцы дергались, словно в судорогах. Затем застыли. Красные огоньки у заглушек на внутренней стороне запястья погасли.
– Хорошо, что я не осталась на «Тамерлане», мм? – раздался сверху резкий голос.
Я поднял голову. Валка смотрела на меня с верхней платформы, прислонившись к перилам. Я помахал ей мечом.
– Третий раз тебя спасаю! – заметила она.
Ей пришлось кричать, потому что моя рация по-прежнему была отключена.
– Да-да, – встряхнулся я и выругался: – Noyn jitat!
В другом конце отсека Бахудде поймало одного ирчтани и шмякнуло головой о стену, промяв сталь и размазав по ней темную кровь.
– Ты цел? – спросила Валка.
Я сделал несколько шагов к генералу, собираясь продолжить бой.
– Бывало хуже. – Я резко остановился. – Как дела на мостике?
– Пожалуйста, – сердито прищурилась Валка.
Мне в голову пришло с полдесятка язвительных острот, но я прикусил язык. Она вернулась за мной, как я бы вернулся за ней. Я открыл рот, но не успел ни поблагодарить ее, ни сказать что-нибудь остроумное.
Валка закричала.
Не от удивления, не от неожиданности. Ее крик был криком глубочайшей, чистейшей муки. Первобытным, почти животным криком ужаса и боли. Холодные пальцы сжали мое сердце столь же крепко, как пальцы Бахудде недавно сжимали мое тело. Я увидел, как Валка выгнулась назад и в судорогах упала на платформу, молотя руками и ногами, царапая ногтями перила и пол.
– Валка!
Где была ближайшая лестница? Я оглянулся на бур и на гиганта, на миг забыв о войне. Ничто не имело значения. Только она. Я побежал.
– Будешь знать, как лезть не в свое дело! – раздался высокий гнусавый голос, отражаясь от стен. – Хотела отнять у князя добычу? Ну уж нет, не-не-не-не-не…
Я омертвело застыл.
Это был голос доктора Урбейна.
Экстрасоларианец выжил.
Я сразу понял, что произошло. Посчитав, что доктор МИНОСа мертв, Валка напрямую подключилась к каналам связи, чтобы добраться до Бахудде и спасти меня. Таким образом она подставила доктору свой разум.
Пока я рассеянно стоял, не зная, что делать дальше, тихо загудела сирена. Повсюду зажглись красные огни, впереди открылся люк, явив белый фасад Ураганной стены. До нее оставалось не больше двухсот футов.
Но мне было не до созерцания. Валка по-прежнему кричала, извивалась в сотне футов над моей головой. Один из солдат схватил ее за руки, пытаясь удержать.
Куда упало тело доктора? Платформа, где он стоял, когда Удакс отрубил ему голову, теперь под уклоном стояла на полу. Забыв про гиганта и бой, я бросился туда, обегая пилоны, поддерживавшие огромный бур.
– Генерал, нужно спешить! – крикнул Урбейн. – Biqqa totajun! Разделайтесь с ними поскорее!
Наверху гигантское сверло начало медленно поворачиваться. Буровая головка вытянулась вперед сквозь открытый нос вездехода. Стена была все ближе.
Тут я увидел тело доктора. Одна рука подвернулась под узкий торс и была сломана. Из перерубленной шеи торчали металлические кости, и я с ужасом осознал, что доктор Урбейн вовсе не был человеком. Он был СОПом. Мои подозрения оправдались, и я понял, что должен искать.
– Biqqa totajun, vayadan-do! – вопил Урбейн. – Я ее долго не удержу!
Услышав это, я хищно ухмыльнулся. Что бы доктор ни делал с Валкой, она сопротивлялась. Ее крики отражались от купола резервуара. Отодвинув в сторону ящик, я нашел, что искал.
Голова экстрасоларианца лежала у какого-то инопланетного шахтерского инструмента. Макушкой вниз, так что я прекрасно видел сверкающие в обрубке шеи лампочки, разрубленные провода, артерии и серебристые блестящие кости. Удакс нанес удар ровно между позвонками, и я подивился его точности и удаче.
– Отпусти ее, – сказал я, едва не тыча доктору мечом в глаз.
Разинув рот, Урбейн покосился на меня.
– Поздно, – ответил он, не шевеля губами. – Бур уже сверлит стену.
– Еще нет!
Я оглянулся на телескопический бур в пятидесяти футах от себя. От стены нас отделяла еще тысяча футов пустой полосы.
– У вас все равно ничего не выйдет, – проговорила отрубленная голова.
Огрызнувшись, я нагнулся и взял ее за ухо, подняв над мечом.
– Даже если вы отобьете это нападение, – сказала челюсть Урбейна и отвисла. – Мы всего лишь авангард. Повторюсь, ваше геройство неуместно. Победите нас, и князь высадится сам.
Я осклабился под маской. Доктор был прав.
– Это неизбежно, – мягко сказал он. – С тем же успехом вы могли бы воевать с энтропией.
Наверху Валка снова закричала.
Я сдавил ухо доктора:
– Отпусти ее.
Урбейн лишь ухмыльнулся шире; в уголках глаз появились морщинки. Из разрубленной шеи слабо капала кровь.
– Отпусти ее, скотина! – повторил я.
– Ни за что, – ответил он.
Тогда я отпустил его. Голова насадилась на мой меч. Высшая материя без сопротивления рассекла ее надвое. На всякий случай я еще раз рубанул по черепу и хорошенько потоптался на нем. Потянувшись за забытым пистолетом, я вдруг понял, что крики прекратились.
В тот же миг трюм содрогнулся от взрыва. Повернувшись, я увидел, как гигант пошатнулся и врезался в стену. Одна его нога дымилась и искрила. Кому-то удалось забросить гранату за кромку брони, и та раскурочила адамантовые пластины. В отместку великан нацелил оставшуюся руку на триаду солдат. Из запястья вырвался огонь, свистнули дротики. Судя по всему, гигант вспомнил, что у него есть оружие, способное не повредить вездеход изнутри.
Наверху, на балконе, я заметил Бассандера Лина. Его местоположение выдавал блеск меча. Рядом с ним летели ирчтани, сверху стреляя по гиганту. На моих глазах Бахудде изрешетило одного из них, и птица камнем рухнула из-под потолка на ребристый пол. Вездеход шатался; те из сопровождающих Валки, кто не присматривал за ее успокоившимся телом, не оставляли попыток прорваться на мостик, но двери были из титана или какого-то сплава, который непросто было взять горелками.
– Валка? – позвал я по рации. – Валка, ты жива?
Я готов был разрыдаться, закричать от досады.
– Валка, это Адриан. Ты жива?
Ответа не было. Внутри вездехода никто, кроме Валки, не включил рацию, опасаясь колдовства Урбейна, а сигнал снаружи попросту не проходил сквозь оболочку гусеничной машины. На линии была абсолютная тишина.
Я нашел лестницу и полез наверх, не обращая внимания на бур, гиганта и продолжающееся сражение. К черту стену, к черту войну, к черту все, если с ней что-то случится. Я по краю обошел дыру в платформе. Вездеход снова тряхнуло, раздался оглушительный скрежет. Без предупреждения гусеничная машина покачнулась и накренилась набок. Все, что не было закреплено, полетело на пол. Я успел ухватиться за поручень, не понимая, что произошло. Но тут до меня дошло.
Вездеход остановился.
Барда, понял я. Барда и звено ирчтани, что принесло нас сюда. Они остались снаружи, отвлекая вражеских солдат, и как-то смогли подорвать одну из огромных гусениц, благодаря которым титаническая машина двигалась.
– Земля! – предсказуемо закричали хриплые голоса наверху и внизу. – Земля! Земля!
Я не стал вторить им. Вместо этого я забрался на верхний уровень и склонился над Валкой, на ходу щелкая затвором, чтобы сложить свой черный шлем.
– Валка!
Я обнял руками ее голову, онемевшими пальцами ища затвор на ее комбинезоне. Шлем раскрылся, и я увидел ее лицо. Никогда еще она не была такой бледной и безжизненной. Эластичный капюшон под шлемом был весь липкий от пота.
– Ты слышишь меня? – прошептал я. – Нет, нет, нет, только не умирай!
– Сэр… – окликнул один из легионеров, и я понял, что произнес все это вслух.
– Руки прочь! – огрызнулся я, и солдат отпрянул.
– Тише, anaryan, – едва шевеля губами, произнесла Валка.
Золотистые глаза открылись, рука слабо сжала мою.
У меня вырвался то ли сдавленный смех, то ли всхлип.
– Ты цела? – спросил я.
Я почувствовал, как дрогнула ее рука.
– Адриан? – кивнула Валка.
– Это я.
Ее глаза никак не могли сфокусироваться. Я тоже мало что видел из-за слез. Один ее глаз покосился в сторону, зрачок то сужался, то расширялся, как у помешанной. Я почувствовал, как внутри меня все сжимается и тяжелеет.
– У меня что-то в голове, – произнесла Валка.
Стало еще тяжелее. Я и сейчас плохо разбираюсь в машинах, а тогда и вовсе не разбирался.
– Это можно исправить?
По ее телу прошла мелкая дрожь.
– Может быть. Наверное. Не здесь. – Она стиснула зубы. – Я могу встать.
Не успел я ее остановить, как она приподнялась. Я поднялся с ней и подхватил ее, когда одна нога дрогнула и подкосилась. Я старался не думать о сражении, о том, что думали солдаты о моей ведьме и той цене, которую она заплатила за свое колдовство. Одна ее рука беспомощно свисала, другая беспорядочно сжималась и разжималась. Все ее тело дрожало.
– Руки не слушаются… – произнесла она.
– Демоны наверху и внизу… – выдохнул я. – Что он с тобой сделал?
– Вирус, – ответила она, как будто это мне что-то объясняло. – Что случилось?
– Мы их остановили, – ответил я. – Барда и ирчтани подорвали гусеницу.
Внизу Бахудде топтало очередного несчастного солдата.
– Рано радоваться, – сказала Валка, косясь вниз одним еще функционирующим глазом.
Я проследил за ее взглядом, посмотрел на металлического великана. Она что-то шепнула мне в ухо, и я не сразу разобрал слова. Мне понадобилось время, чтобы понять, что она говорит на языке врага.
– Weme uja, – сказала она.
«Я умру».
– Что? – уставился я на нее.
Ее губы шевельнулись.
– Иначе никак, ushan belu, – слабо произнесла она другим голосом, словно в ответ на предыдущие слова.
«Ушан белу». Возлюбленный. Драгоценный.
– Я подвело вас, хозяин, – прошептала она, и я сообразил, что она говорит за присевшего внизу гиганта.
Повернувшись, я увидел, как Бахудде прижалось к стене трюма, прикрыв лицо рукой от атак ирчтани и солдат Бассандера. Каким-то образом часть разума Валки – часть машин в ее голове – установила контакт с разумом вайядана.
Ее поврежденный глаз дернулся, зрачок расширился до нечеловеческих пределов.
– И должно за это заплатить. Ты зажжешь огонь, – ответил другой, высокий голос, заставив Валку напрячь голосовые связки.
После этого Валка надолго умолкла, и я решил, что магическая связь между ней и гигантской химерой порвалась. Но тут она добавила тем же высоким напряженным голосом:
– Таково твое предназначение.
Снова повисла тишина, затем прозвучало:
– Если такова воля Aeta ba-Aetane, я повинуюсь.
Пока Валка произносила эти слова, великан внизу поднялся и одним взмахом руки смел четверых ирчтани, как будто они были воробушками. Вайядан медленно поковылял вперед, прихрамывая на одну ногу. Бассандер с солдатами стреляли ему вслед, но химера не обращала внимания, двигаясь с мрачной торжественностью участника похоронной процессии.
Аэта ба-аэтани.
Князь князей.
Другой голос, передаваемый приборами в голове Валки, принадлежал самому Бичу Земному. Сириани Дораяике. Пророк отдал свой убийственный приказ.
– Уничтожьте его! – закричал я. – Бассандер, валите его!
Солдаты прекрасно все понимали и без моей помощи. Глубоко внутри металлического гиганта наверняка был источник энергии, зерно антиматерии или микротермоядерный реактор размером с винный бочонок, взрыв которого мог легко пробить Ураганную стену.
Этого хватит.
Меня охватило недоброе предчувствие. Без бура вездеход был бесполезен для темных сил наверху. Да, Дораяике хотелось получить меня живым, но я подозревал, что это желание вряд ли перевесит ту выгоду, которой можно было добиться, уничтожив единственное препятствие для выполнения последней самоубийственной миссии его генерала.
– Лин! Удакс! – крикнул я. – Не выпускайте химеру с вездехода! – И повернулся к ближайшим ко мне солдатам. – Надо уходить.
Я быстро подхватил Валку на руки, прижал к себе, чтобы она не дергалась, и побежал к лестнице. Пока мы спускались по неровным ступенькам, бур продолжал беспомощно вращаться. Дважды я чуть не упал, едва не раздавил собой Валку. Не успели мы спуститься, как великан расплющил кулаком еще одного солдата.
– Почему вы никак не умрете? – прогремел низкий бас Бахудде.
С его железных пальцев капала кровь.
С Валкой на руках я отступил вниз по трапу. Солдаты отстреливались и метали гранаты, тормозя хромую химеру. Бахудде открыло ответный огонь, тяжелые дротики градом усыпали бетонное покрытие. Один пробил нагрудник не защищенного щитом пельтаста, оставив дыру шириной с мой большой палец. Кровь залила белый доспех; солдат пошатнулся и упал. Повернув голову, я увидел солдат Барды, кружащих над черным вездеходом, как стервятники над трупом кита. Бахудде стояло в дверном проеме перед трапом, а над его головой хищно кружился бур.
Даже без руки, хромая на поврежденную ногу, гигант внушал ужас. Его белый панцирь болезненно блестел в тусклом сиянии закрытого солнца, а единственный уцелевший глаз сверкал, словно гневно закатывающееся за горизонт светило. Химера начала спускаться по трапу, на ходу выпустив из когтистой лапы комок, который когда-то был человеком.
Тварь была не одна. С ней спускались два десятка сьельсинов, пилоты и охранники. Дораяика удивило меня, не стреляя из лазера по выведенному из строя вездеходу. Я заскрежетал зубами. Нам предстояло самое сложное.
Лин с солдатами отступали перед врагом. Удакс и ирчтани пролетели между нами и сомкнули строй. Я неловко опустил Валку на ноги. Она повалилась на меня, по-прежнему дрожа всем телом.
– Вы двое, – подозвал я ирчтани, – отнесите доктора Ондерру к стене.
Не успели они поднять ее, как Валка схватила меня той рукой, что еще ее слушалась.
– Даже не думай, – прошептала она. – Я тебе пригожусь.
– Ты и стоять-то не можешь.
Ее расфокусированные глаза посмотрели мне через плечо на разрушенный вездеход и чудовище, которое с него спускалось.
– Стоять не обязательно, – ответила она. – Я готова сражаться.
– Я не хочу тебя потерять, – ответил я, не скрывая слез.
– Не потеряешь, – ответила она, дрожащими пальцами трогая мою щеку. – Никогда. – Она потянулась и на виду у солдат и ксенобитов поцеловала меня в губы. – Иди! – Оттолкнув меня, она покачнулась и зашипела от боли, когда ее подхватил ирчтани. – Я с тобой… до конца. Покончи с этим.
Кривая тень раскуроченного ирчтани Барды и обгоревшего вездехода нависала надо мной. На фоне гусеничной машины Бледный гигант казался маленьким. Он настороженно держал свою единственную когтистую руку и подволакивал изувеченную ногу. Солдаты Бассандера стреляли по нему, ирчтани с воздуха поливали щит Бахудде огнем. Удар лазера с небес так и не случился. Великан, вездеход и наши солдаты были слишком близко друг от друга.
Без шлема, с мечом в руке, я бросился обратно по полосе в сопровождении Удакса и Барды.
– Чем бы взять его броню? – размышлял я.
– Может, выбить ему второй глаз? – прищелкнув клювом, каркнул Удакс.
– Давайте, – согласился я, еще не зная, чем это обернется.
Получив добро, Удакс издал пронзительный, дикий крик и широко раскинул крылья. Центурион взмыл в воздух, за ним – его сородичи. Крылья захлопали над моей головой, и на миг Адриан Марло остался один на нейтральной полосе, в компании лишь только ветра. Валка находилась с арьергардом, Бассандер был впереди.
В этот миг все казалось спокойным, почти умиротворенным. В лицо мне бил ветер, принося запах войны и костра.
Выстрелы не оставляли даже царапин на укрытом щитом Бахудде. Я был точно уверен, что генератор внутри химеры достаточно мощный, чтобы питать даже небольшой звездолет, – настолько устойчивым был его щит Ройса. Химера продолжала движение как ни в чем не бывало, словно не замечая Бассандера. Она с упорством машины ковыляла к Дейре и Ураганной стене.
– Взрывчатка! Черт побери, используйте взрывчатку! – услышал я команду Бассандера.
В следующий миг в воздухе разорвалась граната. От грохота едва не лопнули барабанные перепонки. Великан покачнулся и припал на колено, ударившись о бетон. Но каким бы извращенным ни был разум экстрасоларианских инженеров, дело свое они знали. Бахудде ударило кулаком, как молотом, расплющив зазевавшегося легионера, и, оттолкнувшись, поднялось на ноги. Из плеча гиганта вырвались ракеты. На землю упал с десяток изуродованных ирчтани, еще больше скрылось в рыжем пламени. Удакс со своей командой промчался сквозь пламя, крутя бочки. В неестественной темноте их серебристые сабли сверкали, как звезды. Генерал-вайядан яростно махнул рукой, но центурион прошмыгнул под ней. Его маневры позволили Бассандеру и солдатам отступить.
– Нужно выиграть время для Валки, – сказал я капитану, когда тот поравнялся со мной. – Она что-то придумала.
– Как она? – спросил капитан.
Он прекрасно слышал, как она кричала.
Я лишь покачал головой, не решаясь ответить, потому что ответ был бы неутешительным.
– Нельзя подпускать его к стене, – сказал я. – Ему приказано самоуничтожиться!
– Откуда вы знаете? – Бассандер посмотрел на меня, и я представил скептический взгляд под безликой маской.
– Валка, – только и ответил я. – Сколько времени можно выиграть?
– Несколько минут, – ответил капитан, потупив взгляд. – Не больше.
– Должно хватить, – сказал я и вдруг спохватился. – Вы спасли мне жизнь.
– Пора за дело! – ответил мне прежний Лин.
Он поднял меч Вента и приказал солдатам наступать. Было что-то достойное восхищения в той простой, невозмутимой прямоте, с которой он делал все. Его противником была тридцатифутовая многотонная махина, которая, даже несмотря на повреждения, была опаснее целого взвода солдат.
Но Бассандер Лин не колебался, и я тоже не мог себе этого позволить.
Я последовал за ним. Сначала шагом, потом трусцой, потом бегом.
Мы бежали рядом, и наши клинки сверкали во тьме, словно молнии в сухой, молящей о дожде пустыне. Скахари падали под их ударами как подкошенные – ни оружие, ни доспехи сьельсинов не могли тягаться с высшей материей.
Над нами кружили Удакс и ирчтани, привлекая внимание генерала. Ручища Бахудде поймала одну птицу и раздавила ауксилария пальцами, как орех или семечко. Гигантские ноги топали рядом с нами. Другая птица бросила в генерала гранату. От взрыва Бахудде пошатнулось и проревело что-то невнятное на своем языке. Бассандер рубанул по поврежденной ноге – безрезультатно.
Не обращая на него внимания, гигант неуклюже шагнул в сторону, преследуя пару ирчтани. Те убрали сабли и атаковали Бахудде из плазмометов. Свет и дым застилали глаза химеры, мешали сенсорам функционировать как в обычном, так и в инфракрасном свете.
Я отразил атаку одного из пилотов вездехода и разрубил сьельсина надвое. Другой кинул в меня нахуте. Змея вцепилась в плечевую пластину слева. Я рубанул и оторвал голову змеи от доспеха, радуясь, что она успела повредить только броню, не добравшись до комбинезона и моего тела.
– Кажется, работает, – услышал я в ухе голос Валки.
Я старался не поддаваться эмоциям, обуревавшим меня, когда я слышал ее слабый голос. Толстая, как старый дуб, ножища расколола бетон в двух ярдах от меня. Я отскочил. Над разбитой лодыжкой, в защищающей икру адамантовой пластине была тонкая как волосок трещина. Длинная цепочка молекул брони разорвалась. Я воткнул туда меч. Жидкий металл потек, просачиваясь внутрь. Посыпались искры, Бахудде дрогнуло и оттащило ногу, едва не вырвав меч у меня из рук.
Огромная машина осторожно наступила на раненую ногу, оглядывая маленькую группу, преграждавшую путь к цели. Бахудде пинком смело с дороги ближайшего солдата. Удар был сопоставим с попаданием под товарный поезд. Солдат умер, еще не коснувшись земли.
Бассандер Лин бросился вперед, одной рукой высоко держа меч, а другой сжимая магнитную гранату. Прилепив гранату к икре великана рядом с трещиной, он приготовился отскочить.
Но ему повезло лишь чуть больше, чем предыдущему солдату.
Все та же нога пнула Бассандера в грудь с достаточной силой, чтобы оторвать от земли. Он пролетел меньше, чем солдат, но ударился о бетон и покатился, выпустив меч. Секундой спустя взорвалась граната, окутав дымовой завесой ногу врага. Когда ветер унес черный дым, я увидел, что нам дало самопожертвование капитана.
Ничего.
– Лин! – крикнул я, но времени проверять, жив капитан или мертв, не было.
Прямо передо мной на бетон шмякнулся мертвый ирчтани. Я поднял голову и увидел, как жуткое, почти детское лицо Бахудде смотрит на меня одним глазом и ухмыляется.
– Нас не остановить, – произнесло оно. – Ты предстанешь перед Пророком, Дьявол! Как он предвидел. Убей меня, и наши корабли все равно высадятся здесь. Ты падешь. Если не сегодня, то завтра или послезавтра!
Химера, прихрамывая и скрипя суставами, шагнула ко мне и произнесла то, чего я никак не хотел услышать от представителя его племени:
– Oyade ni.
«Так должно быть».
Стряхнув с себя потусторонний ужас, я выпрямился в полный рост.
– Если я и предстану перед твоим хозяином, – дерзко произнес я, – то лишь для того, чтобы отдать ему твою голову и рассказать о твоей неудаче.
Первобытная ярость охватила Бахудде; оно завыло и обрушило на меня гигантский кулак.
На меня вдруг нашло удивительное спокойствие, чистая, как ветер, безмятежность. Такую же безмятежность я чувствовал лишь однажды – перед тем, как меня убило Араната. Я стоял без надежды, без страха, без гнева, без… ничего. Со мной была только глубокая тишина души, которую может услышать каждый, если хорошенько прислушается.
Я вскинул левую руку, чтобы прикрыть лицо.
Кулак диаметром с человека ударил меня в следующий миг. Силы удара хватило бы, чтобы превратить камень в порошок.
Я даже не дрогнул.
Я стоял непоколебимо, как гора, лишь немного согнув колени. Поднялся сильный ветер.
Бахудде отшатнулось от неожиданности.
– Veih! – воскликнуло оно. – Нет, это… это невозможно!
«Маловероятно», – мысленно поправил я, отпуская видение вместе с той удивительной безмятежностью.
Воцарившуюся после этого потрясения тишину нарушил крик, и с небес обрушился темный силуэт. Подняв голову, я увидел, что фаланга ирчтани, как единое целое, как молния, пикирует с темного небосвода. Их крылья были прижаты, когти выпущены. Впереди мчался Удакс, выставив свою зитраа, как копье. Остальные стреляли из плазмометов, ослепляя гиганта.
Удакс летел все быстрее.
Бахудде заревело, и от его рева содрогнулась стена от основания до белых башенок в ее короне. Когда свет померк, а дым поднялся к черному небу, я увидел, что наш крылатый центурион крепко вцепился когтями в лицо великана. А его сабля?
Острая как бритва зитраа по самую рукоять погрузилась в пульсирующий красный глаз Бахудде.
Вайядан пошатнулся, и я был уверен, что он упадет замертво.
Я радостно воскликнул и потряс над головой мечом.
Мы победили.
Вокруг радовались ирчтани; их голоса слились в пронзительный клич, который был одновременно и криком, и победной песней.
Но Бахудде не упало и не испустило дух. Оно лишь на секунду замерло, раскачиваясь, словно дерево на ветру. Оно не было живым существом. Удакс нанес точный удар, но за красным глазом не было мозга. Там не теплилась жизнь, которую можно было отнять. Бахудде протянуло свою единственную руку и схватило вцепившегося в лицо Удакса. Ослепленный генерал не мешкая сжал кулак и раздавил Удакса.
Гигант снова заревел, и в его голосе одновременно слышались ярость и ликование.
Бахудде швырнуло тело птицы к своим ногам и растоптало.
От центуриона Удакса с Иудекки осталось лишь красное пятно на бетонной полосе и несколько подхваченных воздухом коричневых перьев. С грустью и злобой я наблюдал, как пятно расплывается.
«Красная кровь, – подумал я. – Как у людей».
«Мы люди, а не вещи», – сказал мне однажды Удакс.
Это было так. Пусть он и не был таким же, как мы, погиб он как настоящий человек.
Ирчтани впали в неистовство, охваченные жаждой мести за товарища. Они бросились на Бахудде, но гигант, пусть и ослепший, отбивался руками, ногами и оставшимся оружием.
Я бросился прочь, чтобы не попасть ему под ноги.
– Валка! – крикнул я в микрофон на воротнике комбинезона. – Если ты хотела нам помочь, сейчас самое время!
Слепой гигант топал и крушил бетон, сотрясая весь мир своей неудержимой яростью. Я бежал к стене, удаляясь от Валки. Солдаты бросились за мной, боясь разделить судьбу Удакса.
– Jakaku totajun kizaa wo! – вопило Бахудде.
Оно повторяло угрозу, которую я уже слышал на внутренней городской стене:
– Он сотрет вас!
Я развернулся.
Бахудде бежало по полосе, сослепу спотыкаясь. Не прямо к стене, а более-менее в ее направлении. Его сердце-реактор еще пылало достаточно сильно, чтобы пробить стену. Быть может, его направляли глаза хозяина с Дхаран-Туна.
– Стреляйте! – закричал я. – Лориан, расстреляйте его!
Но у нас не осталось ни лихтеров, ни ракет, а плазменные пушки на стене были немногочисленны и стреляли на слишком малое расстояние, чтобы помочь.
– Уничтожьте его!
Ирчтани все еще кружили вокруг Бахудде, обстреливая его по возможности. Я сообразил, что плазменные пушки все равно были бесполезны – они, как и плазмометы ауксилариев, не могли причинить вреда так хорошо сконструированному и плотно защищенному щитом существу.
Все было кончено.
Все было зря.
Смерть Хауптманна. Потеря флота. Разделение сил. Уничтожение города, гибель мирных жителей в тоннелях космопорта. Жертва Удакса. Мое путешествие на Анитью. То, что Урбейн сделал с Валкой.
Все это было зря.
Зря.
Вдруг одно колено гиганта подогнулось, и он рухнул на бетон, словно гора.
Я услышал голос – тихий, пронизанный болью, но отчетливый шепот в ухе.
– Достала тебя, тварь! – прошипела Валка.
Меня охватил трепет. Я стоял уже не так беспомощно и смотрел, как генерал-вайядан Бахудде из Иэдир йемани распластался на земле. Его титаническое тело забилось в конвульсиях. Мне часто доводилось видеть, как горят люди после сьельсинских бомбардировок. Их мышцы сокращаются, связки напрягаются, пока тело не скрючивается и не сжимается, как у боксера в защитной стойке. Титан скрючился точно так же; металлическое тело и механический голос стонали, ноги и шея выгнулись, оставшаяся рука подвернулась.
Я оглянулся назад через великую пустошь нейтральной полосы и увидел ее. Она лежала, рядом с ней заботливо склонился ирчтани. Ее ноги неестественно схлестнулись, но спина была прямой. Она дрожала, как паралитик, и бешено вращала глазами, но с расстояния я этого не видел. Подняв руку, она указала пальцем. За моей спиной раздалось шипение, и, повернувшись, я увидел, как грудная клетка великана раскрылась, явив свету его нутро.
Иубалу сохранило от прежнего тела лишь мозг и ухмылку. У Бахудде осталось чуть больше. Лица не было, но черное вещество мозга плавало в голубоватой жидкости, по-прежнему соединенное с витым спинным мозгом в глянцевой оболочке. В него были воткнуты иглы и прозрачные, тонкие как волоски провода. Не было ни сердца, ни легких – лишь три похожих на сушеные сливы органа, вероятно почки. Их предназначением было очищать кровь, поступающую к другим оставшимся органам и тканям.
– Думаете, что победили? – Из внутренних динамиков корпуса раздался тонкий, высокий, гнусавый голосок, похожий на голос Урбейна. – Он… покончит с вами.
Я подошел к гиганту и встал напротив его раскрытой груди и останков прежней сущности.
У меня был только один вопрос.
– Зачем?
Бахудде не шевелилось. Не отвечало.
– Зачем? – повторил я. – Detu marerra o-koun wo!
– Чтобы он… мог стать как Они.
– Наблюдатели? – спросил я, чувствуя, как в тысячный раз за день кровь леденеет в жилах.
Но лампочки на корпусе генерала погасли. То ли колдовство Валки доконало его, то ли само Бахудде предпочло окончить свое существование. Вокруг все стихло. Слышно было лишь ветер, потрескивание горящего вездехода и далекий шум битвы, до сих пор не прекратившейся там, где высадились корабли сьельсинов.
Подняв правую руку, я активировал меч, собираясь «стереть» все, что осталось от нашего врага. Отомстить за Удакса. Но ирчтани многозначительно смотрели на меня. Я опустил руку и отвернулся.
– Оно в вашем распоряжении, – сказал я, резко тряхнув рукой.
Огромные крылья воспарили, и над землей понесся птичий гомон.
Гибель генерала стала потрясением для сьельсинского десанта. Потеряв командира, Бледные разделились на группировки; офицеры, подчинявшиеся вайядану, не смогли выбрать нового лидера и принялись драться между собой. Позднее Паллино рассказывал, что группировки Бледных грызлись, даже когда их атаковали наши солдаты. Сьельсины гибли от рук людей и своих же сородичей. Благодаря этому Паллино удалось клином пробиться сквозь ряды врага и поджечь оставшиеся черные корабли.
Я переживал за судьбу отряда Паллино. От стены их отделяли почти две мили открытого пространства. Сьельсинам больше нечего было терять, и они в любой момент могли ударить по нашей армии с орбиты. Если бы это случилось, мы не смогли бы ничем им помочь. Мы были ослаблены и загнаны в угол.
Некоторые офицеры сьельсинов отступали. Не отходя далеко от тела Бахудде, я видел, как их ракеты взмывают в небо, и чувствовал, что за этим последует какая-то новая дьявольщина. Сьельсины понесли потери, но это был лишь их авангард. Высоко во Тьме, за небесным сводом, ждали еще враги. Их черная крепость по-прежнему заслоняла солнце. Над нами стояла величайшая флотилия в истории противостояния Бледных и человечества. Мы отрубили еще один палец «Белой руки», но из темных залов Дхаран-Туна на нас все так же внимательно и злобно взирал Пророк.
Наш флот должен был прибыть не ранее чем через день. Им было не поспеть вовремя.
Дораяика победило – и знало это. Ему было достаточно лишь протянуть руку и взять нас, и ни один сын Земли не смог бы этому помешать.
Впереди нависали ворота Ураганной стены. На целую милю от нас не осталось ни одного врага, и я приказал Лориану открыть их.
– Заносите раненых! – скомандовал я солдатам.
Бойцы поковыляли мимо меня, неся товарищей на спине или подхватив под мышки. Другие закидывали соратников на плечи и передавали из руки в руки, как тела древнегреческих героев-завоевателей. Двое ирчтани несли на сложенных вместе крыльях Валку. Я шагал рядом, подгоняя наш побитый и истекающий кровью караван к обреченной крепости, в любой миг ожидая решающего удара молота по наковальне.
Последним восемь солдат несли тяжело раненного Бассандера Лина. Он был без сознания; его комбинезон самортизировал удар, но триастр-медик определил, что позвоночник и ребра все равно сломаны. Не знаю, как он выжил, но пульс был.
Ворота – огромные створки из позеленевшей бронзы, украшенные барельефом с изображением Исхода со Старой Земли, – со скрипом открылись. Я пропустил солдат и задержался, чтобы приказать персоналу внутри как можно скорее заняться Валкой и Лином. Лину могли помочь хирурги, а вот состояние Валки выходило за рамки компетенции имперских врачей.
Она поравнялась со мной, прихрамывая и опираясь на плечи ирчтани. Ее плечи дрожали, голова склонилась набок. Левый глаз по-прежнему бесконтрольно вращался то в одну, то в другую сторону, зрачок сужался и расширялся. Она выглядела безумной, как юродивые, которых мне доводилось встречать на ступенях храмов Капеллы.
– Ступайте вперед, – сказал им я. – Я догоню.
– Ты не с нами? – в замешательстве спросила Валка.
– Приду, когда удостоверюсь, что все вернулись, – ответил я. – Подожди немного.
Я взял ее за руку, но ее пальцы не смогли сжаться. Они трепыхались в моей руке, слабые, как крылья воробушка. Мне не хотелось ее отпускать.
– Тебе можно помочь?
Ее нормальный глаз посмотрел на меня; голова повисла мертвым грузом.
– Думаю, да, – ответила она. – Дома. На Эдде. В Тавросе. Возможно… – Она запнулась и закрыла глаза. – Не могу понять, что он со мной сделал.
Процессия двигалась мимо нас. Люди ковыляли в безопасное место. Вдали было видно, как дымятся горящие сьельсинские корабли, как пляшут на них красные отблески огня.
– Может, стоило тебя послушаться и остаться, – сказала Валка на пантайском, чтобы больше никто не понял.
Я вздрогнул и посмотрел на нее. На миг показалось, что никакого проклятия Урбейна нет. Она снова была похожа на себя. С поникшей головой, прикрытыми глазами, красно-черными, прилипшими к коже волосами.
– Не говори так. – Я легонько сжал ее руку и не отпустил, когда она задрожала. – Если бы не ты, мы бы все погибли.
– Еще не вечер, – прошептала она уже на галстани.
– Все может быть, – согласился я. – Но сегодня я умирать не намерен.
– Не сегодня, – фыркнула она, – так завтра.
Она высвободилась из рук ирчтани и скользнула в мои объятия, навалившись на меня всем своим весом. Я обнял ее и прижался щекой к ее щеке.
– Завтра, – сказал я. – Дотянуть бы до этого завтра.
Она неуклюже обвила меня рукой за шею. Все ее тело содрогалось. Она казалась такой легкой, невесомой, как бумажные фонарики, что зажигают на похоронах. Я боялся отпускать ее, боялся, что она, как фонарик, упорхнет в небеса. Она была непривычно хрупкой, как будто таяла, и мне казалось, что я держу в руках тень Валки, а не саму Валку.
– Положите меня… в фугу, – прошептала она. – Не знаю, станет ли мне хуже, – добавила она, и я обнял ее крепче, – но… до тех пор… пока не получится отвезти меня домой…
Я кивнул и тяжело сглотнул.
– Скажите Лориану, что я так распорядился. – Я коснулся ее лбом и отстранился, зажмурился. – Прости, Валка. Мне так жаль.
– А мне нет, – ответила она. – Я тебя спасла.
Она поцеловала меня и, сделав полшага назад, буквально рухнула на руки ирчтани.
– Ведите меня, – сказала она им с ноткой прежней властности.
Я проводил ее взглядом. Двое ксенобитов-ауксилариев полувели-полунесли ее. Проморгавшись от слез, я снова зажмурился и повернулся, чтобы вернуться в конец процессии. Я собирался войти в Дейру последним из нашей маленькой армии.
– Адриан! – крикнула Валка мне вслед, и я оглянулся.
Остановился.
Она тоже оглядывалась через плечо.
– Я люблю тебя!
Слезы вновь накатили, и я задержал дыхание, чтобы сдержать их. Я вспоминал все старые увещевания Гибсона, пытаясь успокоить сердце. Не получалось. За все долгие годы, что мы были вместе, я по пальцам мог пересчитать, сколько раз она мне это говорила. Не то чтобы она на самом деле не испытывала этих чувств. Просто Валка была Валкой… очень сдержанной в проявлении эмоций.
– Я тебе верю! – выдохнув из себя весь воздух, дал я единственный уместный ответ.
Ее улыбка была последним, что я увидел, прежде чем она скрылась под гигантской аркой. Она воодушевила меня. Валка исчезла внутри крепости, а вереница солдат, людей и ирчтани становилась все короче.
– Так мало… – раздался позади каркающий голос.
Рядом со мной приземлился китуун Барда. Он верно подметил. С Гододина на войну с Бледными улетела тысяча его сородичей. Теперь их осталось меньше половины.
– Еще одна такая победа, – произнес я, – и от нас вообще ничего не останется.
Хилиарх-ксенобит тихо чирикнул и опустил клюв на бронированную грудь, когтями схватившись за скрещенные патронташи.
– Они погибли смертью храбрых, – сказал я, положив руку на плечо старой птице.
– Они погибли, – ответил Барда. – Много молодых еще не обзавелись гнездами.
– Погибнуть не значит исчезнуть, – сказал я и добавил, почувствовав любопытный взгляд птицы: – Китуун, смерть – не конец. Ничто не конечно.
Старейшина ничего не ответил на это. Мы вместе провожали караван.
В голове приплясывали и как будто потирали руки слова Бахудде: «Ваше время истекло». Ему вторил голос Урбейна: «Вы оттягиваете свой конец».
Я надеялся, что они оба ошибаются.
– Мне жаль, – сказал я. – Знаю, что это слабое утешение. – Я посмотрел на старейшину и криво, по-марловски, улыбнулся: – Удакс спас мне жизнь.
– Удакс был обязан тебе жизнью, – громко каркнул Барда, на миг напомнив огромного попугая. – Он вернул долг.
– Ваш народ отплатил мне тысячекратно, – ответил я. – Даю слово, в Империи вас встретят с почестями. Вас должны сделать полноправными подданными престола, – добавил я, сам не зная, имею ли право давать такие обещания.
Старейшина молча смотрел на вереницу солдат. Наконец последний из них миновал нас, направившись к воротам, и китуун вскочил, хлопнул крыльями и без лишних слов присоединился к своим. Оставшись один, я оглянулся на развалины кораблей. Битва затихала. Вскоре должен был вернуться отряд Паллино. Вдали, на горизонте, началась гроза. Прогремел гром, черное небо расчертили молнии.
Над равниной пролился белый свет, огромный поисковый луч прошелся от стены до горящих кораблей. Я прикрыл глаза рукой и пригнулся, ожидая удара, который положит всему конец.
Но его не последовало.
Луч померк, превратился в слабое сияние, освещающее серый космодром и белые границы пусковых шахт. Вся Ураганная стена светилась, словно была построена из лунного камня.
– Лорд Марло, возвращайтесь к стене! – раздался в ухе шепот Лориана.
Повторять не пришлось. Я повернулся и побежал. До бронзовых ворот было меньше трехсот футов, а до границы щита и того меньше. Я бежал так, что развязались птеруги и принялись бить меня по коленям.
Я не успел пробежать и полпути.
– Сдавайтесь!
Слово громогласно ударило по всей Беренике. Это было невероятно. Земля содрогнулась, пыль дождем обрушилась со стены на меня. Я застыл, не сразу сообразив, что говорили на человеческом языке.
– Сдавайтесь!
Слово гремело от земли до небосвода, сотрясая планету с каждым слогом.
Свет на Ураганной стене мерцал и колебался, словно отражение белого платья в темном стекле.
– Адриан, – спросил Лориан, забыв о формальностях, – ты это видишь?
Я уловил краем глаза движение и повернулся, протянув руку за мечом. Но рука безвольно опустилась, когда я увидел тот ужас, что опустился в долину Дейры.
На фоне этого гиганта даже наши колоссы казались карликами. Его зловещая величественность затмевала даже верхний парапет Ураганной стены, а его железная корона цеплялась за тучи. Это была многомильная голограмма, яркая тень, посланная в долину из жуткой крепости. Призрачно-голубая и бесплотная. Сквозь нее просвечивали облака, контуры были тусклыми, а разрешение – нечетким, из-за чего ступни голограммы потерялись. Башнеподобные ноги в лакированной броне поднимались на сотни футов к чересчур узкому торсу, а над плечами на длинной шее сидела отвратительная гладкая голова темного властелина преисподней, увенчанная железом и серебром.
Темные глаза-колодцы изучали землю. Меня охватил ужас, ведь это лицо, этот потусторонний образ я бессчетное число раз видел во снах и видениях. Князь князей. Пророк сьельсинов, помазанник Наблюдателей, спящих за звездами. Аэта ба-аэтани и шиому. Князь князей и Пророк. Бич Земной. Существо, которое хотело быль королем.
Сириани Дораяика.
– Сдавайтесь! – прогремела голограмма, нависая над стеной и городом.
Меня она не замечала; я был словно муравей у ее ног.
– Милорд, они выходят на связь, – сообщил Лориан.
– Можешь соединить? – спросил я.
– Я… да, милорд.
– Оно хочет произвести на нас впечатление, – сказал я. – Устрашить.
– Сдача даже не обсуждается, – сухо ответил коммандер по рации, и я домыслил за него: «Они все равно нас убьют».
Мы оба помолчали, потом он добавил:
– Никакого торга с Бледными.
Я гулко усмехнулся. Здесь, под тенью ворот, можно было хорошо рассмотреть проекцию и остаться незамеченным. Лориан был прав, и за эту правду я уже сполна заплатил.
– Я знаю, что они нас убьют, – ответил я. – Соединяй.
– Милорд… – медлил Лориан, – будет лучше не ввязываться в диалог. Здесь мы в безопасности, насколько это возможно. Есть шанс продержаться и дождаться флотилии.
– Тем более нужно отвлечь его разговорами, – возразил я. – Оно не знает о флотилии.
Аристид немного помолчал.
– Только аудио, – сказал он наконец. – Соединяю.
Я заговорил не сразу. Немного постоял между олицетворяющими Мимолетное Время статуями-близнецами по обе стороны ворот. Двуликие статуи смотрели сразу в двух направлениях, следя за подступами к городу. Одно лицо было юным, другое – старческим. За воротами собрались раненые, вестибюль был заполнен людьми, ирчтани и медиками в халатах с зеленой звездой. Лина и Валку я не видел. На меня смотрели глаза людей, птиц и медсестер в белых шапочках. Я чувствовал и взгляд голографического великана, но он не был направлен на меня.
По-прежнему невидимый для врага, я вышел под арку и посмотрел на призрачного титана. Его корона была выше горных вершин.
– Я долго ждал этого момента, – произнес я, устремив взгляд сквозь бледно-голубую фигуру к заслонившей солнце рукотворной луне.
Великан наклонил голову и прищурил глаза за веками и мигательными перепонками.
– Этот голос… – Он говорил на чистом галстани, холодном и высоком, как облака, обрамлявшие его голову. – Я много лет следил за тобой, родич. Рад, что мы наконец встретились.
– Родич? – удивленно переспросил я.
– Мы из одного теста, лорд Марло.
Я смутно разглядел, как на огромном, размером с космический корабль, лице голограммы обнажились прозрачные зубы.
– Ты победил Отиоло. Мы братья, ты и я. Aetamn.
– Aetamn, – повторил я.
«Два аэты».
Пророк хищно, по-звериному, оскалился:
– Ты убил Аранату. По нашим законам ты аэта. Aeta ba-Yukajjimn.
«Князь паразитов».
– Крысиный король, – произнес я вслух. Ответить на это мне было нечего.
– Но все же король, – ответил Бич Земной. – Я слышал, что ты также убил Улурани. Делаешь мою работу за меня.
Завоеватель приосанился. Голограмма достигала в высоту пяти тысяч футов и даже более, но мне показалось, что Дораяика меньше Аранаты, у́же в плечах. Однако его голос был властным, резким, а произношение человеческих слов – гладким, чего я никак не ожидал от такого существа.
– Но твое правление подошло к концу. Ты сдашься и придешь ко мне.
– А если откажусь?
– Отказываться будет неразумно.
– Почему я?
– Потому что ты принадлежишь ему, – ответил Пророк. – Оно – чудовище. Ты тоже чудовище. Ты зовешь его Тихим, но это неверно. Его слово было слышно среди звезд. Вызов, брошенный им богам.
Я молчал, не зная, какие выводы делать из этого заявления. Сириани знало о Тихом. Разумеется. Если верить Иубалу, то Дораяика говорило с Наблюдателями. Ему, как и мне, являлись видения.
– Ты понимаешь, о чем я говорю, родич, – сказал Князь князей.
В ушах раздался детский плач, я представил яйцо и храм под темным пустым небом. Войну. Одну-единственную войну. Мог Пророк видеть то же самое, что и я? Свои армии, марширующие среди звезд, сжигая планету за планетой? «Демиург»? Мог он слышать, как я произношу те ужасные слова? Видел ли он меня в кандалах, под черным куполом над величественными колоннами?
– Если я сдамся, ты пощадишь моих людей? Всех, кто есть на этой планете? – С этими словами я отодвинулся назад, ушел глубже в тень между двумя иконами Времени. – Позволишь им свободно покинуть планету?
– Адриан, не смей! – закричал Лориан.
Я одним щелчком отключил его линию.
– Свободно… покинуть, – повторил сьельсинский князь.
Я не знал, ведомо ли ему понятие торга, о котором не знал Араната. В глазах Сириани, даже голографических, было нечто, от чего кровь стыла в жилах. Некая глубина мудрости и древности, древняя злоба, напоминавшая скорее Кхарна Сагару, чем других князей Бледных.
– Одна жизнь в обмен на миллионы. Ты слишком высоко себя ценишь.
– Таковы мои условия, – сказал я. – Кроме того, ты отпустишь всех пленников, захваченных сегодня.
Пророк залился звонким, неприятным смехом, который словно вонзал острые игры между моими позвонками:
– Даже не подумаю! Ты не в том положении, чтобы требовать.
– Я отрубил тебе два пальца! – парировал я. – Если понадобится, отрублю и всю руку!
– И кто тебе в этом поможет? – не переставая посмеиваться, ответил Князь князей. – Твоя армия повержена. Твой город пал под натиском одного лишь авангарда. От вашего флота ничего не осталось. Зверь Хауптманн мертв. У тебя ничего нет.
Мое сердце екнуло. Значит, Дораяика знало о Хауптманне. Но я не стал подавать виду и твердо посмотрел на нависшего над равниной гиганта в милю высотой.
– За мной миллионы, – ответил я.
– Скот! – огрызнулся титан. – Не бойцы.
– Но они станут биться, – возразил я. – Мы будем не первыми, кто выдержит бой против тебя.
Тут меня осенило, что не что иное, как наша привычка окапываться и готовиться к длительным осадам, заставило Бледных прозвать нас паразитами. Крысами. Истинные воины, по их мнению, должны были встречать врага в открытую, на поле брани или в космосе, а не прятаться за тысячами тонн камня.
На этот раз Сириани было не до смеха. Призрачный гигант переступил с ноги на ногу и с невероятным презрением указал на стену:
– Сдайся, и я покину эту систему, но не отпущу добычу, захваченную в городе. Моим солдатам нужно что-то есть.
Я прижал язык к нёбу, но не ответил, задумавшись о тех людях в тоннелях, которых мы подвели.
– Таково мое предложение, родич. Твое дело – принимать его или нет.
Окруженный облаками гигант развернулся, словно собираясь уйти в грозу.
– Стой! – крикнул я, выходя из-под арки, но по-прежнему оставаясь невидимым для великана и сьельсинов, наблюдающих сверху. – Где гарантии, что ты сдержишь слово?
Князь князей сложил за спиной когтистые, украшенные перстнями руки. Серебряные цепочки свисали с его рогов и железных зубцов короны, блестя в белоснежных завитых волосах. Он оглянулся через плечо.
– Ты сомневаешься во мне? – спросил он, поднимая руку. – Я позволю твоим людям, оставшимся на космодроме, вернуться невредимыми в твою крепость.
Я невольно зажмурился от облегчения. Судьба Паллино и его отряда мучила меня с тех пор, как я вернулся. Мне предстояло сделать нелегкий выбор. Принять условия князя, пожертвовать собой и спасти всех мужчин и женщин Береники или отказаться и драться до последнего. Я вспомнил свои видения. Там, под черным куполом, в цепях, был ли я один? Или мои товарищи были рядом? Мне казалось, что было и так, и этак. Соглашаясь на условия князя, обрекал ли я себя на путь, ведущий к этому концу?
Или…
– Лориан, сколько до предполагаемого возвращения флота? – спросил я, щелчком на терминале переключившись на закрытый ранее канал.
Ответ пришел быстрее, чем я ожидал.
– От двадцати семи до тридцати одного часа. Адриан, я знаю, что ты задумал. Просто откажись. Мы протянем еще день, не…
Я отключился во второй раз и снова зажмурился. Задумался. Был шанс, пусть и небольшой, что нам не придется воевать еще день. Нельзя было верить, что Дораяика или любой другой сьельсин будет вечно держать свое слово, но сдержать его на один день? Это позволило бы Паллино с отрядом вернуться в стену и передохнуть, пока Отавия и имперский флот не прибудут на Беренику с огнем и мечом. Мне приходилось ставить на кон свою жизнь и ради меньшего. Нужно было просто решиться.
«Созидать – значит выбирать» – так сказало Тихое.
Я выбрал.
– Договорились, – сказал я. – Я сдамся завтра в этот же час.
Дни на Беренике длились почти сорок часов. Этого должно было хватить до возвращения кораблей.
– Ты сдашься прямо сейчас, – возразил князь, не поворачиваясь ко мне.
– Нет, – ответил я. – Мне нужно уладить свои дела. – Я посмотрел на гиганта среди облаков. – Вы победили, ваше высочество.
Если князь ждал, что я паду перед ним ниц и взмолюсь о пощаде, я готов был немного потешить его.
– Я прошу лишь об одном маленьком снисхождении. Ndaktu.
– Ndaktu, – повторил князь и ссутулился.
Это было формальное прошение милосердия, с которым раб мог обратиться к хозяину. Когда-то с этим словом ко мне обратилось Уванари.
– Даю тебе время до тех пор, пока солнце снова не взойдет над вашей стеной, – ответил князь.
С этими словами Бич Земной исчез; его гигантский фантом рассеялся в сером облаке пыли. Наступила тишина, лишь ветер протяжно завывал. В небесах темная тень Дхаран-Туна скользнула, и бледный солнечный свет вновь озарил планету людей. Я проводил крепость взглядом. Черная с белыми крапинками, она восседала на небосклоне, как злобная луна. Она не исчезла. Осталась ждать.
Я увидел, как от черных обгорелых башен-кораблей бредут белые фигурки солдат. Оставшись в одиночестве, если не считать раненых, я сделал несколько неуверенных шагов от бронзовых ворот и арки, опустился на бетонную дорожку и заплакал, не обращая внимания на то, что меня могли увидеть.
– Милорд, вы совершаете ошибку.
– Я делаю, что должен, – ответил я, свысока глядя на маленького человечка.
Лориан Аристид не сомкнул глаз с тех пор, как напали сьельсины, и его глаза выдавали действие стимуляторов. Он тяжело опирался на трость, и я задумался, какой вес могли выдержать его узкие хрупкие плечи. Возможно, ему придется нести на себе все – или сломаться под этой ношей. У меня не было права взваливать ее на него, но у него не было права от нее отказаться.
– Флотилия придет вовремя, – сказал я.
– А может и не прийти, – предостерег меня Лориан, прищурив болезненные глаза.
– Адр, ты свихнулся, – не выбирая выражений, сказал Паллино.
Мы втроем ехали в лифте, спускаясь из командного центра в вестибюль, временно превратившийся в лазарет. Старый солдат объявился сразу после заката – последний сын Земли, вернувшийся из боя. Он прикрывал отступление, волоча на себе раненую девушку-легионера. С покалеченным коленом, она не могла идти без помощи офицера. Увидев ее, я вспомнил Ренну. Крестьянка наверняка погибла в трамвайном тоннеле. Я надеялся на это, потому что в ином случае ее живьем взяли солдаты Дораяики и теперь она была где-то в лагере на Дхаран-Туне.
«Скот, – высказалось Дораяика о своих пленниках. – Yukajjimn».
Крысы.
– Старик, ты только сейчас это понял? – попробовал я улыбнуться, но не вышло.
– Пора бы им уже быть здесь, – заметил Лориан.
С явления Пророка прошло уже двадцать восемь часов. Обозначенный Лорианом временной отрезок уже давно наступил, но кораблей все еще не было.
– Будут, – сказал я, кладя руку Лориану на плечо. – Куда им деваться?
Мы в тишине проехали несколько уровней. Мимо проносились огни этажей. Вдруг Паллино нажал кнопку остановки лифта, и кабина замерла.
Я посмотрел на старика – хотя теперь он уже не был стариком. Его короткие темные волосы топорщились, сетка серебристых хирургических шрамов поблескивала на обветренном лице. Он выглядел иначе, чем тот человек, что вышел со мной из бойцовских ям Эмеша, но взгляд остался прежним. Только теперь на меня смотрели два глаза вместо одного.
– Возьми меня с собой, – сказал он.
Я невольно улыбнулся. После ухода Сиран только Паллино и Элара напоминали мне о жизни Адра-мирмидонца. Валка – и, пожалуй, Бассандер Лин – были единственным, что у меня осталось с Эмеша. Когда Паллино заговорил, я как будто снова стал Адром-мирмидонцем. Не сэром Адрианом, не Полусмертным, не Демоном в белом. И я чувствовал, что это правильно.
– Адр? – окликнул он, когда я не ответил. – Я не пущу тебя одного.
– Хочешь идти со мной к сьельсинам? – покосился я на Лориана, который потупил взгляд. – До конца?
– Только попроси, – ответил он, не мигая уставившись мне в глаза. – Ты подарил мне вторую жизнь. Я готов за это отплатить.
– Некоторые уже отплатили, и с меня этого довольно, – ответил я, думая об Удаксе. – Тебе следует поступить, как Сиран. Если корабли не придут… если меня заберут, спасайся. И ты тоже, – добавил я, обращаясь к Лориану. – Хватит с вас войны.
– Война не окончена, – заметил Паллино.
– А об Эларе ты подумал? – спросил я. – Бросишь ее?
– Кто бы говорил, парниша, – не моргнул глазом старый солдат. – Доктор Ондерра-то в фуге.
– Валка поймет, – ответил я, но мысленно скривился. Старый негодяй был прав.
– Ни в жизнь, – парировал он. – Она тебя убьет.
Я не смог смотреть ни на Паллино, ни на Лориана.
– Не придется. Я и так буду мертв.
– На твоем месте я бы надеялся, что так и будет, когда она узнает, что ты натворил, – сказал Паллино.
Лориан поморщился, но оставался непривычно молчалив. Наклонившись, он барабанил пальцами по трости.
– Корабли успеют, – твердо произнес я. – И ты со мной не пойдешь.
– Тебя не спрашивают, черт побери. Я не пущу тебя одного. – Паллино, все так же не мигая, смотрел мне в глаза.
Я молча нажал кнопку, чтобы продолжить спуск. Не отводя взгляда, я пытался уловить в лице хилиарха дрожь, тик или мышечный спазм, некое подтверждение нетвердости его убеждений. Но ничего не заметил.
Секундой спустя двери раскрылись, и я вышел в людный зал. Раненые лежали на кушетках и носилках прямо на полу. Здесь, у ворот, оставались только солдаты, выжившие после вчерашней битвы, и уцелевшие защитники стены из арьергарда. Когда мы вошли, все взгляды обратились к нам. Солдаты выпрямились, кое-кто даже отдал честь. Вслед понесся шепот:
– Это он?
– Дьявол?
– Марло?
– А он ниже, чем я думал.
– Тише!
– Он пойдет?
– Не может быть! Это какой-то фокус!
Я аккуратно шел мимо поддонов, не мешая солдатам болтать и стараясь не наступить на чью-нибудь импровизированную постель. Петляя по узкому проходу, я добрался до места, где потолок был прозрачным, а плиточный пол вестибюля уходил за пункты таможенного досмотра к внешним воротам. Здесь тоже были солдаты. Одни сидели, другие стояли, но большинство полулежало на полу, ожидая сигнала и уведомления о том, что битва возобновилась.
– Если ты уйдешь, – прошептал Лориан, – они потеряют надежду.
– Если я уйду, – ответил я, – она им и не понадобится.
– Даже если флотилия придет… – Лориан остановился и поставил трость между сапогами, – как только ты окажешься у них в руках, тебе конец.
Я шел дальше. Паллино не отставал. Я не оглядывался.
– Ты не слышал, что меня не убить? – произнес я достаточно громко, чтобы ближайшие солдаты застыли и замолчали.
Я сказал это в шутливой манере, с показной гладиаторской удалью. Но Лориан верно подметил. Учитывая, кем я был и что значил для солдат, моя гибель стала бы для них ударом. Медленно я прошел под арками таможенного пункта и спустился к трамвайным платформам, с которых можно было уехать к терминалам и тоннелям, где враг захватил оставшихся беженцев. Там меня встретили готовые, в полном обмундировании, солдаты. Они расступились перед нами.
– Он не двигается? – спросил я пожилого часового, чье смуглое лицо напоминало мне солдата Каракса.
– Нет, милорд. Просто… наблюдает.
Гигантская голограмма Пророка вернулась полчаса назад и потребовала моей сдачи. С тех пор фантом поднялся на милю над стеной и городом, внимательно осматривая все, что попадало в поле зрения его черных, как чернильные колодцы, глаз. Голограмма молчала и не двигалась.
– Сэр, открывать ворота? – спросил часовой.
«Страх отравляет», – сказал я себе и шагнул к выходу.
– Давайте.
В щель открывающихся гигантских ворот ударил свет. Рельефная бронза разошлась, впуская внутрь бурный ветер. День выдался ясным, ничто не предвещало грозы. Вчерашние обещания погоды были пустыми. Потеряв белый плащ, я надел поверх брони свою старую шинель и повыше подтянул воротник. Сейчас или никогда.
– Часовые! – вскинул я голову и скомандовал: – Не пропускайте хилиарха!
– Что?! – Паллино рванулся ко мне, но путь ему преградили полдесятка солдат.
Я услышал, как Паллино врезал одному, и мысленно поморщился.
– Адр, сукин ты сын! – ревел Паллино.
Я повернулся.
– Передай Эларе, что я ее люблю, – сказал я и обратился к Лориану: – Если план не сработает, сделай все возможное, чтобы эти люди вернулись домой.
Паллино ударил другого часового и едва не вырвался, но на подмогу пришли еще трое. Только вдевятером его смогли удержать.
Бравый коммандер отдал честь, впервые в жизни – без наигранности и издевки.
Я шагнул сквозь ворота, мимо икон Времени, и вышел из города людей.
Призрачный силуэт Сириани Дораяики не сразу очертился на бледном ясном небе, но он был там, пусть и менее плотный, чем облака.
– Корво, ну где же ты? – пробормотал я, оглядываясь на оставшиеся после вчерашней битвы руины.
Неподалеку застыл еще дымящийся вездеход, рядом с которым валялись останки Бахудде. Дым от ракет и взорванной атомной станции еще застилал небо на горизонте, но мне он не мешал. Под высоким полуденным солнцем ничто не отбрасывало тени, и ничто не составило мне компанию, когда я двинулся через пустошь.
Было так тихо, так спокойно. Почти мирно.
– Какой ты маленький, – раздался голос Дораяики.
Подняв голову, я увидел, как огромная голограмма улыбнулась и темная громада Дхаран-Туна снова двинулась на солнце. Князь князей выбрал почти идеальный момент для выхода на орбиту. Вокруг все стало серым. Темно-серым. Черным. Второе затмение было не мрачнее, но во много раз унылее первого. В темноте гигантская голографическая улыбка стала еще отчетливее.
Я не ответил. Молчание позволяло потянуть время, а каждая затяжка времени приближала появление Корво и флотилии. Я решил, что прошел достаточно, и остановился.
Тишина.
В эту ночь я не спал, и меня охватила почти летаргическая усталость. Тайным зрением я увидел реки времени, другие варианты настоящего. Все мы стояли под этим темным небом, все возможные Адрианы, все, что могли остаться после этого момента.
– Нечего сказать?
От голоса фантома содрогнулся воздух.
– Я пришел, – раскинул я руки и ответил на той же частоте, что и вчера.
– Один? – спросил Дораяика.
– Как договаривались! – ответил я, не опуская рук. – Где твой шаттл? Ты получило, что хотело.
Особенно отчетливая на фоне затмения гигантская голограмма наклонилась, копируя действия реального Пророка, согнувшегося над проекционной панелью своего корабля. Огромное, с целый городской квартал, лицо с глубоко посаженными бездонными глазами нависло надо мной.
– Это так.
Дораяика оскалило прозрачные зубы и выпрямилось.
– Ты сдержишь свое обещание? – спросил я. – Пощадишь жителей этой планеты? Позволишь беспрепятственно вернуться в наши земли?
– Даю слово, – ответил гигант. – Да. Я пощажу их. Они передадут мое послание вашему Aeta ba-Aetane ba-Yukajjimn, вашему императору.
– Какое еще послание? – спросил я, дерзко вскинув голову, хотя уже знал ответ.
Дораяика обратилось не ко мне, а к стене. К миллионам людей внутри ее и под ней. К Лориану Аристиду, коменданту Бэнкрофт, генерал-губернатору, ко всем клеркам и логофетам имперского правительства на Беренике, к каждому солдату и крестьянину – и к Александру, имперскому принцу.
– О том, что Адриан Марло пал. Что я победил его на поле брани. Что его на самом деле можно убить.
Это в большей степени, чем что-либо иное, убедило меня, что существо не нарушит обещания. Наша сделка оказалась вовсе не сделкой, не торгом. Спасение других не было уступкой, данной мне как равному, ведь среди сьельсинов не было равных. Это было частью плана великого князя. Меня должны были протащить через ад на глазах миллионов.
Устроить триумф.
Как долго князь за нами наблюдал? Изучал наши обычаи? Шиому знал наш язык как будто с рождения, знал образ нашего мышления. Я вспомнил о ярости в глазах Паллино. Об отчаянии. О лихорадке и усталости во взгляде Лориана. Как мы провезли Иубалу по улицам и небесным мостам Вечного Города, так и меня вели по нейтральной полосе, а затем собирались провести по чужим звездам и в конце пути даровать мне ужасную одинокую смерть. Не оставив ни тела для торжественной кремации, ни органов для погребальных урн. Никаких символов, вокруг которых можно было бы сплотиться. Адриан Марло должен был перестать существовать. Я посмотрел на гребень волны времени, увидел, как на меня оглядываются бесконечные «я». Потом все это – все мы – исчезли.
За мной не прислали ни корабля, ни шаттла. Звездный океан не прибил к нашим берегам ни черную башню, ни огненную колесницу.
Кругом была пустота. Тишина. Такую сцену мой враг соорудил для своего небольшого спектакля.
Меня охватила смутная тревога, и я поднял голову к парящему под небосводом гиганту. Огромное лицо Дораяики ухмылялось мне; в бледно-голубом сиянии зубы казались черными.
– Я ждал от тебя большего, родич.
Князь выпрямился, и в его короне и на обвитых вокруг рогов цепочках блеснули самоцветы.
Он тихо, хрипло рассмеялся:
– Я разочарован. И это победило двух князей? Убило двух моих генералов? Это?..
Дораяика оглянулось, и я понял, что оно играет спектакль не только для миллионов людей за стеной, но и для своих подданных.
– Это Белый демон, прозванный Полусмертным? Я Сириани, кровь Элу! Помазанник Миуданара! Тот, кого yukajjimn зовут Бичом Земным! Властелин тринадцати племен Эуэ! А ты… ты ничто!
Вокруг вспыхнул красный зернистый свет. Я запоздало осознал свою ошибку. Придал слишком большое значение видению, куполу и частоколу черных колонн, своему образу в цепях. Сьельсины в тоннелях говорили, что я принадлежу Пророку. Бахудде обещало передать меня хозяину. Я полагал, что меня увезут отсюда в то зловещее место под куполом. Думал… что я думал? Что Сириани принесет меня в жертву своим темным богам, Наблюдателям, так же как тех, кто являлся мне в видениях на вершине горы?
Но Сириани планировало иное. Если оно и отдало приказ взять меня живым, то лишь для того, чтобы публично казнить. С особой жестокостью. На виду у людей и сьельсинов. Я думал, что оно пришлет эскорт, что у меня есть время.
Я ошибся.
Зажмурившись, я поднял лицо к лазерному лучу, в любой миг ожидая удара.
Для любого человека это был бы конец.
Но у меня оставался еще ход. Всего один.
Отличный, если не сказать больше, ход.
В конце концов, против Дюрана он сыграл отменно.
Запахло озоном и горелым камнем. Воздух наэлектризовался, как перед ударом молнии. Я чувствовал себя так, словно стою перед кузнечным горном. Не слышно было никаких звуков. Только белое обжигающее пламя. Я умер – возможно, умер. Я умер тысячу раз, но на каждую вселенную, на каждое повествование, где меня бил лазер, приходились другие, в которых он отказывал. Другие нити вероятности, неотличимые от нашей. Мне нужно было лишь потянуться, и выбрать, и создать мир, который мне хотелось. И точно так же как пуля Дюрана прошла сквозь меня, так и лазер спалил все вокруг…
…кроме меня.
Вокруг кипел, горел и плавился, расходясь уродливыми волнами, бетон. Непоколебимый, необожженный, я шагнул вперед, не отпуская видения других миров, с каждым шагом выбирая, как на Анитье, среди невероятных квантовых состояний те, в которых я чудом оставался цел.
Выйдя из горящего круга и столба белого дыма, я дерзко вскинул руки перед богоподобным фантомом. Тот отшатнулся от меня в воздухе.
– Тебе стоило прислать армию! – воскликнул я громко, чтобы весь мир слышал.
Князь соорудил почти идеальную ловушку. Почти.
Он даже не догадывался о даре, которым наделило меня Тихое. Как бы много Сириани не знало о Тихом и дремлющих среди звезд темных богах, этого было недостаточно. Ему следовало прислать армию. Несмотря на всю свою «гордыню, блеск и пышность»[107], на тщательно разученную драматическую партию, Сириани выбрало то орудие казни, которого я мог избежать.
– Как?! – в ужасе вытаращился великан.
– Ты же сам сказал, – не удержался я. – Я чудовище.
Не сомневаясь, что князь может в любой миг выстрелить снова, я зажмурился и постарался сосредоточиться. Передо мной снова раскинулся бесконечный океан вероятностей, сознание отправилось в плавание по бесчисленным эпизодам, готовое выбирать.
– Наш договор все еще в силе, родич! – Я выплюнул последнее слово, не открывая глаз и не выпуская нитей повествования из рук. – Хочешь меня получить – спускайся и возьми!
Наша флотилия так и не пришла. Открыв глаза, я развернулся и побрел назад. Я шел прямо, по унылой ровной земле. Меня окружало пепелище триумфа Пророка. Дьявол победил.
В тот же миг красный прицел вновь окрасил ландшафт. Я потянулся, выбрал повествование и нужное состояние мира.
Я продолжил идти, закрыв глаза, но белый свет, ярче любого, что мне доводилось видеть, проникал даже сквозь веки. Снова запахло озоном и горелым камнем. В воздухе снова затрещало статическое электричество.
Я не останавливался.
И вот! Еще более яркая вспышка озарила небо, и, оглянувшись, я увидел, как небосвод наливается белым и алым, как на нем расцветают огни, подобные новым миллионам умирающих звезд. Они озарили пустоту, словно летние молнии, и ударили черную луну. Зловещий фантом пошатнулся, мигнул и растаял.
Сириани Дораяика исчезло, голограмма рассыпалась, как разбитый оконный витраж. Повернувшись, я увидел во тьме огненный шар, и понял, что где-то был уничтожен корабль. Дхаран-Тун снова сошел с солнечного лика, и я махнул рукой ему вслед.
Наши корабли наконец пришли. Поздно, но вовремя, чтобы нас спасти. Отавия с «Тамерланом» и Корран с «Зиглиндой» привели девять солнечных легионов! И не только их. За ними последовали все находившиеся в секторе корабли, все, кто задержался и не успел к объявленному Хауптманном сбору за границей системы.
Мы победили.
Массивные бронзовые двери распахнулись передо мной. Впереди бежала моя тень, созданная освобожденным солнцем. Читатель, есть тишина, а есть – тишина. Я часто слышал пустую тишину космоса, глубокую тишину леса. И то и другое – пустая тишина. Эта тишина была полной. Из вестибюля на меня смотрели тысячи лиц. Лориан, Паллино и часовой у ворот. Барда и ирчтани с их клювами и глазами-бусинами стояли среди вытаращившихся людей. Все молчали.
Но такие толпы никогда не молчат.
По крайней мере, подолгу.
– Он жив…
– Ты видел?
– Иорат, мы все видели!
– Жив? Но как?
– Его должно было разнести на атомы…
– Жив! Жив?
– Пустите меня! – раздался знакомый, полный облегчения и первобытной ярости голос. – Я ему зубы повышибаю!
Я не сдержал улыбки. Паллино вырвался и помчался ко мне. Я вскинул руки, одновременно приветствуя его и сдаваясь. Здоровяк-мирмидонец схватил меня за грудки и встряхнул.
– Сукин ты сын! – кричал он мне в лицо. – Чертов психопат! Что это, мать твою, было?!
Он не выпускал меня.
– Паллино, если бы ты пошел со мной, то погиб бы. – Я взял его за запястья и оттолкнул от себя.
– А еще, блин, Валку ведьмой зовут! Черная Земля! – Он отстранился, отчаянно тряся головой. – Черная, чтоб ее, Земля… Ты что, знал, что так выйдет?
– Нет, – отвел я взгляд. – Не знал. Просто не хотел, чтобы ты отдал жизнь ни за что.
Я посмотрел мимо него на Лориана, стоявшего под скульптурным изображением Времени, и спросил:
– Как дела наверху?
Маленький человечек прижал пальцем заушный передатчик для лучшей проводимости.
– Корабль-мир смылся в варп. Похоже, твой фокус их здорово смутил. – На костлявом лице интуса появилась злобная ухмылка. – Мы победили.
– Лучше поздно, чем никогда, – произнес Паллино.
– Но можно было бы и пораньше, – ответил я, думая о двух выстрелах лазера, которые должны были меня испепелить.
– Лорд Марло! – воскликнул подошедший солдат. – Это правда?!
Он сделал еще шаг, остановился у ворот и упал на колени, словно паломник в храме:
– Вы Избранный?
Этот вопрос задавала Ренна перед началом сражения. Этот вопрос был сейчас на устах у всех мужчин и женщин в этом зале.
– Он Избранный?
– Избранный?
– Сын Земной!
– Возрожденный Бог-Император!
– Избранный! Избранный пришел!
Не важно было, что я отвечу. Все они своими глазами видели противостояние на равнине. Отрицательный ответ ничего бы не изменил. Да у меня и не было ответа. То, что я видел в снах, сбывалось без моего участия. Я был Избранным, потому что люди в это верили, пусть даже это было неправдой. Так доложит императору Капелла.
Я не мог больше прятаться.
Мои мысли как будто заставили меня посмотреть вдаль, за таможенные посты. Там, над морем русых и каштановых крестьянских волос, я увидел рыжую шевелюру. Александр поймал мой взгляд и не отвел глаз. Его лицо выражало лишь лютый страх и подозрительность. Я опустил голову, мысленно пожелав оказаться сейчас в другом месте. Но вокруг десятки тысяч голосов продолжали сотрясать резной потолок:
– Сын Земной! Сын Земной! Сын Земной пришел!
У всего есть финал, мой читатель, и сейчас он таков: победа… и поражение. Победа, потому что мы обратили в бегство Бича Земного и его армию. Поражение, потому что ни одна победа, ни одно изменение не даются без потерь. Поражение, потому что в Дейре, в космосе над ней и под ее стеной лежали тысячи погибших. Поражение, потому что еще тысячи людей были угнаны, чтобы служить и кормить армии Бледных. Поражение, потому что мне пришлось раскрыть свою тайну. Стоя в тени гигантских ворот, я понимал…
…что дороги назад нет. Я выбрал свой путь, не зная, приведет он меня к черному куполу или адскому пламени. Принц людей смотрел на меня с ненавистью, а его подданные радовались и называли меня живым божеством.
Если то, что я сделал, возмущает вас, мой читатель, я не буду вас укорять. Если вы не станете читать дальше, я пойму. Вам дарована роскошь предвидения. Вы понимаете, чем все закончится.
Дальше я пойду один.
После произведения Адриана Марло в Королевские Викторианские рыцари его Красный отряд поступил на службу его величества Вильгельма XXIII. Они служили престолу в течение десятилетий и участвовали более чем в полудесятке сражений, включая битвы при Эринии, Целле, Тагуре, а также знаменитое Аптуккское сражение, в ходе которого Адриан Марло убил сьельсинского князя Улурани. В период расцвета Красный отряд насчитывал около ста тысяч человек, в большинстве – солдат-плебеев, содержавшихся в крионической фуге на «Тамерлане», линейном корабле класса «Эриэль». Красный отряд Марло стоял особняком среди других наемных организаций на имперской службе, потому что основные руководящие посты в нем изначально занимали не имперские лоялисты, а норманские федераты, личные приверженцы Адриана. Однако с прошествием времени эта ситуация несколько изменилась.
Ниже перечислены члены Красного отряда, упомянутые в третьем томе записок лорда Марло.
ЛОРД АДРИАН АНАКСАНДР МАРЛО, Королевский Викторианский рыцарь, лорд-комендант Мейдуанского Красного отряда, герой Аптуккского сражения. Полусмертный, Пожиратель Солнца, Губитель Звезд, Убийца Бледных, Вечный. Виновник гибели всей расы сьельсинов.
– Его возлюбленная ВАЛКА ОНДЕРРА ВХАД ЭДДА, ксенолог с планеты Эдда в Демархии Тавроса, изучающая феномен Тихих. Научный советник Красного отряда.
– Его мирмидонцы, друзья и бывшие гладиаторы с Эмеша:
– ПАЛЛИНО ИЗ ТРИЕСТА, хилиарх и кутильер Адриана. Ветеран Сьельсинских войн, возведенный в класс патрициев. Потерял глаз в Аргисском сражении.
– Его возлюбленная ЭЛАРА С ЭМЕША, квартирмейстер на борту «Тамерлана» и кутильер Адриана. Возведена в класс патрициев.
– СИРАН С ЭМЕША, центурион первой линии и кутильер Адриана. Возведена в класс патрициев.
ОТАВИЯ КОРВО, капитан «Тамерлана». Бывший норманский офицер, нанятый на Фаросе. Возможно, гомункул.
– Ее старший помощник БАСТЬЕН ДЮРАН, коммандер. Норманский офицер с планеты Элджернон, нанятый на Фаросе.
– Ее офицеры:
– РОДЕРИК ХАЛФОРД, коммандер. Так называемый ночной капитан, управляющий «Тамерланом», пока остальной экипаж находится в крионической фуге. Седьмой сын мелкого палатина.
– ЛОРИАН АРИСТИД, коммандер и тактический офицер на борту «Тамерлана». Внебрачный сын великого герцога Патмосского и один из его рыцарей, палатин-интус, страдающий болями и ревматическими болезнями.
– КАРИМ ГАРОНЕ по прозвищу БАНДИТ, лейтенант-коммандер и начальник службы безопасности на «Тамерлане». Бывший норманский офицер, присоединившийся на Фаросе.
– Его возлюбленная АЙЛЕКС, лейтенант-коммандер, корабельный инженер. Гомункул-дриада, нанятая на Монмаре.
– ФЕЛИКС КОСКИНЕН, лейтенант и пилот «Тамерлана». Молодой офицер-палатин.
– АДРИК УАЙТ, лейтенант и навигатор «Тамерлана». Молодой офицер-палатин.
– ДЖУЛИАНА ФЕРРИН, лейтенант и офицер связи. Молодой офицер-палатин.
– ЛУАНА ОКОЙО, лейтенант-коммандер и старший медицинский работник. Норманский офицер, нанятая на Фаросе.
– ТОР ВАРРО, схоласт ордена халцентеритов и научный советник.
Некоторые из младших офицеров:
– ПЕТРОС С ПАЛЛИОХА, КАЛЛИСТА С АЛЬТРИФЫ и ДАСКАЛУ ВОЙВАНЕУ, младшие хилиархи, последний дюрантийского происхождения.
– КЕЙД, ДОРАН и ОРО, центурионы под командованием Паллино из Триеста.
– КАСДОН, лейтенант службы безопасности «Тамерлана».
– МАЛАГ, опцион Сиран и ее заместитель.
Некоторые из рядовых:
– БАРО, БРЕДА, ТЕННЕР, ГАРТ и ВИДАН, солдаты под командованием Паллино из Триеста.
– РЕННА, солдат под командованием Паллино из Триеста.
– АРДИ, аквиларий.
– МАРТИН, ординарец на службе у Адриана Марло на борту «Тамерлана».
Вспомогательное подразделение ирчтани:
БАРДА, китуун и хилиарх подразделения, старший ирчтани.
– УДАКС, его первый центурион. Дерзкий молодой воин.
– Его сородичи ГААРАН, ИВАР и ЛУЭН.
– Его подчиненный МОРАГ.
Планета Форум весьма необычна. Газовый гигант, в нижних слоях атмосферы которого живут гигантские мембранозные существа-псевдокниды, выделяющие водород и углекислый газ. Долгие годы терраформирования позволили сделать воздух планеты пригодным для дыхания.
Вечный Город был заложен в начале шестого тысячелетия императором Рафаэлем IV, когда Империя, и в частности Авалон, еще восстанавливалась после периода междувластия и жестокого правления Бонифация Греля. Город представляет собой несколько тысяч парящих барж, которые удерживаются в воздухе при помощи репульсоров и гигантских воздушных шаров, находящихся в плотном воздухе в нижнем слое атмосферы Форума. Другого такого места нет во всей Вселенной. Все императоры считали своим долгом приумножить его великолепие, в результате чего город раскинулся в небе на тысячи миль. От высотных ветров город защищен парусами и щитами Ройса. Проживают в городе почти тридцать миллиардов человек – нобили, солдаты, слуги и придворные-функционеры, а также многочисленные члены императорской семьи и сам император (остальные члены семьи проживают в старой столице на Авалоне или служат в других уголках Империи).
Ниже представлен список членов Имперского Авентийского дома, упомянутых в третьем томе записок лорда Марло.
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ВИЛЬГЕЛЬМ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ ИЗ ДОМА АВЕНТОВ; Первородный сын Земли; Защитник Солнечной системы; Король Авалона; Властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Магнарх Ориона; Завоеватель Наугольника; Великий стратиг Солнечных легионов; Верховный правитель городов Форума; Путеводная звезда констелляций палатинской крови; Защитник детей человеческих и Слуга слуг Земли.
– Его супруга императрица МАРИЯ АГРИППИНА АВЕНТ, принцесса Авалонская, эрцгерцогиня Шекспира и Матерь Света.
– Ее подруга ЛЕДИ СИВИЛЛА, джаддианская дворянка-эали.
Их дети:
– АВРЕЛИАН, кронпринц и первенец.
– ИРЕНА, вторая по старшинству.
– ФАУСТИН, тринадцатый ребенок. Известен своим внешним сходством с Адрианом Марло.
– МАТИАС, тридцать четвертый ребенок.
– РИКАРД АНХИС, сорок седьмой ребенок.
– ФИЛИПП, пятьдесят второй ребенок, азартный игрок и дамский угодник.
– Его слуга ИРШАН, джаддианский маэскол, мастер меча Пятого круга, ранее охранник-сульшавар джаддианского КНЯЗЯ КОНСТАНСА ДЮ ОЛАНТЕ.
– ЭЛЕОНОРА, семьдесят седьмой ребенок.
– ЭЛАРА, семьдесят восьмой ребенок.
– СЕЛЕНА, девяносто девятый ребенок, сосватана за Адриана Марло.
– Ее фрейлины СИНТИЯ, КИРИЯ и БАЯРА.
– АЛЕКСАНДР, сто седьмой ребенок и сквайр сэра Адриана Марло.
– ТИТАНИЯ, сто восемнадцатый ребенок.
– ВИВЬЕН, сто двадцать шестой ребенок.
– Его предок (КОРОЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМ VII ВИНДЗОР), известный как ВИЛЬГЕЛЬМ АДВЕНТ, Бог-Император, Император Авалона и Эдема, Последний Король Соединенного Королевства Великобритании, Король на Авалоне, Властелин Королевства Виндзоров в изгнании. Первый император Соларианской империи. Первый соларианский император, обожествленный Капеллой.
– Его мать и предшественница (ТИТАНИЯ АВГУСТА III), в правление которой человечество впервые столкнулось со сьельсинами. Горячо любима за жесткость, проявленную во время кризиса.
Имперский совет:
– ПРИНЦ ГЕКТОР АВЕНТ, верховный канцлер Имперского совета, принц Эола, брат ИМПЕРАТОРА.
– СИЛЬВА, секретарь канцлера.
– ЛОРД АВГУСТИН БУРБОН, министр военных дел и член партии Львов. Сын опального (ПРИНЦА ФИЛИППА БУРБОНА), пытавшегося узурпировать права своего брата, покойного (ПРИНЦА ЛЮДОВИКА LIV).
– СЭР ЛОРКАН БРААНОК, патриций, глава Разведывательной службы легионов.
– СЭР ФРИДРИХ ОБЕРЛИН, младший служащий в Разведывательной службе легионов, возможно, участник мистического культа Полусмертного.
– СЭР ГРЕЙ РАЙНХАРТ, логофет в службе разведки.
– Его двоюродный брат ПРИНЦ ШАРЛЬ LIV БУРБОН, лорд Веро, король Франции, герцог Анжуйский, Лев Земли.
– ЛОРД АЛЛАНДЕР ПИК, министр правосудия, член партии Львов.
– ЛОРД ПЕТЕР ГАБСБУРГ, министр общественных работ, член партии Львов.
– ЛЕДИ ЛЕДА АСКАНИЯ, министр народного просвещения, член партии Львов.
– ЛОРД ГАРЕН БУЛСАРА, глава министерства по делам колоний, член партии Львов.
– ЛЕДИ МИАНА ХАРТНЕЛЛ, министр социального обеспечения.
– ЛОРД НОЛАН КОРДВЕЙНЕР, министр доходов.
– ЛОРД КАССИАН ПАУЭРС, специальный советник по Сьельсинскому вопросу, барон Эшблесса. Также известен как Крессгардский Мститель, бывший стратиг легионов, одержавший первую победу над сьельсинами в сражении при Крессгарде. Член партии Львов.
– Его святая премудрость Виргилиан XIII, синарх Святой Земной Капеллы, первый среди равных в Синоде и Клиросе, верховный приор Форума, первосвященник-митрополит Вечного Города, глас Утраченной Земли.
Члены Совета, не называемые по имени:
– ЛОРД МИНИСТР ОБРЯДОВ.
– ГЛАВА МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, член партии Львов.
Также в Вечном Городе:
ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР, главный дознаватель Святой палаты в системе Форума.
– Ее подчиненный ГЕРЕОН, инквизитор.
ПРИНЦ МАРИУС ГОГЕНЦОЛЛЕРН, лорд Швабского Прайма, Король германцев, Король Пруссии и Бранденбурга. Член партии Львов.
– Его супруга ПРИНЦЕССА ВИЛЬГЕЛЬМИНА ГОГЕНЦОЛЛЕРН.
КАРАКС С АРАМИСА, обычный легионер, ветеран Аптуккского и Гермонасского сражений.
– Его начальник (ПИТЕР ТАЙЛЕС), декурион, убит в Гермонасском сражении.
ЛОРД ЭНДРЮ КЕРЗОН, лорд дома Керзон с Дакки.
МАНН, ФЕДЕР, КАМБИАС, КАРРИКО, МАССА и ГАННОН, военные офицеры и сотрудники министерства военных дел на Форуме.
Планета Гододин была стратегически важна для колониальной администрации Соларианской империи с тех пор, как человечество стало расселяться по рукаву Центавра. Система Гододина расположена на полпути между рукавами Стрельца и Центавра, посреди великой Мрачной Бездны – своего рода остров посреди пустоты на многолетнем пути к ближайшей заселенной системе. Благодаря своему расположению Гододин являлся важной торговой точкой и военной базой.
По этой причине планета находилась под прямым управлением Соларианского императора, назначавшего генерал-губернаторов для руководства на месте. Гододин знаменит своей ролью в Сьельсинских войнах; именно там сошлись в решающей битве войска императора Вильгельма XXIII и объединенные силы инопланетных захватчиков. Именно там состоялась важнейшая и самая кровавая победа Адриана Марло.
Ниже перечислены постоянные и временные жители Гододина, упомянутые в третьем томе записок лорда Марло.
ЛОРД НИКОЛАС АВЕНТ, генерал-губернатор Гододина, родственник императора.
СЭР АМАЛЬРИК ОСМАН, лорд-кастелян Форта Дин, верховный главнокомандующий легионами в системе Гододина.
Его офицеры:
– РУАН ИНСЕН, стратиг, комендант орбитального госпиталя и центра развертывания войск.
– МАХЕНДРА ВЕРУС, капитан «Минтаки».
– КОРНЕЛИУС ЭЛЬДАН, капитан «Гордости Замы».
– ВЕН АДИНА, капитан «Кирусина».
– МАГНУС ЯНЕК, капитан «Андрозани».
ЛОДЖ, заключенный.
Колхида – главный спутник планеты САГ-8813Д, в просторечии известной как Атлас. Человеческое поселение на Колхиде основано в пятом веке ИЗЛ, сразу после Столетнего террора, периода, когда дом Авентов был свергнут с престола Бонифацием Самозванцем. После гражданской войны новый император Гавриил II приказал перевезти Имперский архив с Авалона в новую колонию на Колхиде, служившую тогда военным аванпостом. С тех пор Колхида известна как местонахождение Великой Имперской библиотеки, управляемой схоластами. Несмотря на столь важное предназначение, в целом Колхида остается неосвоенной, поселения разрозненны и расположены на многочисленных островах. Масштабная застройка запрещена имперским указом, а местные жители, живущие за пределами библиотеки и столицы Ээи являются потомками первых поселенцев, прибывших сюда еще до постройки библиотеки.
Ниже перечислены жители Колхиды, упомянутые в третьем томе записок лорда Марло.
ТОР АРРИАН, ранее ЛОРД МАРКУС АВЕНТ, родственник императора. Примат Нов-Белгаэрского атенеума, глава Имперской библиотеки.
– Его дочь сестра Екатерина, интус и палатин-бастард. Работает секретарем примата.
ТОР ГИБСОН С СИРАКУЗ, архивариус. Бывший наставник дома Марло с Делоса, был для Адриана вторым отцом. Изгнан с Делоса за пособничество в побеге Адриана.
– СЕСТРА КАРИНА, младший архивариус.
БРАТ ВАН, неофит, обучающийся на схоласта.
ТОР ИМЛАРРОС, схоласт и инженер, занимающийся техническим обслуживанием врат.
(ТОР АРАМИНИ), древний архитектор Великой библиотеки, брат императора Гавриила II.
ЛЕМ, рыбак. Старейшина деревни Раха.
ГОРИЗОНТ, мериканский искусственный интеллект.
Планета Береника была колонизирована Соларианской империей в 13112 году ИЗЛ с помощью консорциума «Вонг-Хоппер». Тектонически неактивный мир, покрытый равнинами и глубокими, полными водорослей морями, в начале Соларианской экспансии в Вуаль Маринуса был важным центром добычи полезных ископаемых и перевалочным пунктом, а также оперативной базой легионов во время захватнических войн между Империей и фригольдами. Благодаря отсутствию гор в экваториальной зоне планеты бушуют геострафические штормы со скоростью ветра до двухсот миль в час, вследствие чего мелкие поселения на планете расположены под землей, а Дейра, единственный крупный город, встроена в глубочайший на планете каньон, Valles Merguli, что означает Долина Нырков. Эта долина проходит вдоль русла реки Мерго до устья.
Береникой никогда не правили нобили. Она всегда оставалась во владении Соларианского престола и, следовательно, управлялась назначенным Имперским советом генерал-губернатором. После захвата Маринуса и смены имперских интересов в регионе планета потеряла свою значимость, однако осталась достаточно загруженным портом на пути из внутренних провинций к фронтиру.
ЛОРД ТИТ ХАУПТМАНН, герцог Андернаха и Первый стратиг легионов Центавра.
– Его советник ТОР ЖАННА, схоласт.
– ЛЕОНИД БАРТОШ, легат 437-го легиона Центавра.
– БАССАНДЕР ЛИН, капитан 437-го легиона и бывший комендант Красного отряда.
– КОРРАН, легат Легиона.
БЭНКРОФТ, комендант штаба Сил орбитальной обороны Береники.
Се Ваттаю, родная планета сьельсинов, так и не была найдена. Бледные – кочевой народ, давно оставивший попытки заселить другие планеты. Они перемещаются группами от системы к системе, добывая ресурсы и пропитание, и нигде не задерживаются подолгу. Каждая флотилия – это отдельная нация, связанная кровными узами и беспрекословно подчиняющаяся вождям-аэтам. Эти бесчисленные орды веками нападали на человеческие поселения, особенно имперские, занимаясь беспорядочным мародерством.
Особняком стоит аэта Сириани Дораяика. Большой знаток человеческой культуры и стратегии, аэта Дораяика несколькими тщательно спланированными атаками переломило ход Сьельсинских войн, подкосило военную промышленность, разрушило заводы по производству топлива, перекрыло торговые пути и проникло глубже в имперское пространство, чем удавалось другим сьельсинским кланам. Имперская разведка предполагает, что аэта также ведет войну с другими кланами ксенобитов, рассчитывая провозгласить себя правителем всех сьельсинов.
Ниже перечислены сьельсины, упомянутые в третьем томе записок лорда Марло.
СИРИАНИ ДОРАЯИКА, Пророк сьельсинов и Князь князей. Шиому. Аэта ба-аэтани. Кровь Элу. Помазанник Миуданара. Хозяин тринадцати племен Эуэ. Прозван людьми Бичом Земным. Сьельсинский завоеватель, ответственный за львиную долю произошедших за последние несколько столетий нападений на имперские и другие людские территории. Считается главной угрозой Империи.
Его генералы, ИЭДИР ЙЕМАНИ:
– ИУБАЛУ, Четырехрукое. Один из вайяданов Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Командовал флотилией сьельсинов в Битве с чудовищем.
– БАХУДДЕ, Гигант. Вайядан Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Командующий авангардом в Битве при Беренике.
– ГОРАБА, солдат.
Его союзники-люди:
– УРБЕЙН, ученый МИНОСа.
– СЕВЕРИН, ученая МИНОСа, встреченная Адрианом Марло на Эринии.
КОЛЕРИТАН и ХАСУРУМН, князья-вожди других кланов.
(АРАНАТА ОТИОЛО), аэта клана Отиоло, убитое Адрианом Марло в битве на «Демиурге».
– Его ребенок (НОБУТА ОТИОЛО), убитое Адрианом Марло в битве на «Демиурге».
Его слуги:
– (КАСАНТОРА ТАРАНАН ИАКАТО), баэтан, жрец-историк клана.
– (ИТАНА УВАНАРИ АЯТОМН), ичакта, командир потерпевшей бедствие сьельсинской экспедиции на Эмеш.
(ВЕНАТИМН УЛУРАНИ), аэта клана Улурани, убитое Адрианом Марло один на один в ходе Аптуккского сражения, что позволило людям одержать почти бескровную победу.
(ЭЛУ), мифическое существо. По легенде, верховный правитель сьельсинов, при котором они освоили космические путешествия.
Многие персонажи, упоминаемые в данном томе, не входят в вышеуказанные группы. Там, где это возможно, они перечислены согласно своему местопребыванию, включая планеты Воргоссос и Делос, княжества Джадда и королевство Латарра.
Ниже следует список персонажей, упоминаемых в третьем томе записок лорда Марло.
КХАРН САГАРА, известный как ВЕЧНЫЙ, король Воргоссоса. Предположительно Кхарн Сагара из древних легенд, что подразумевает, что ему почти пятнадцать тысяч лет. На момент последнего появления существовал в двух телах.
– Его дети: (СУЗУХА) и (РЕН), клоны. Мертвы; их сознание было полностью замещено личностью Кхарна Сагары в момент, когда он захватил их тела.
– БРАТСТВО, мериканский искусственный интеллект, собранный из бесконечно разрастающейся человеческой органической материи. Находится в подземном море Воргоссоса.
– КАЛВЕРТ, Возвышенный, заведующий программой клонирования и фермами по выращиванию тел.
– Его слуга ЮМЭ, голем, или андроид.
ЛОРД АЛИСТЕР ДИОМЕД ФРИДРИХ МАРЛО. Архонт префектуры Мейдуа и лорд Обители Дьявола, бывший лорд-экзекутор Делоса, Линонский Мясник. Отец Адриана.
– Его жена ЛЕДИ ЛИЛИАНА КЕФАЛОС-МАРЛО, знаменитая либреттистка и режиссер.
Их прочие дети:
– КРИСПИН ОРЕСТ МАРЛО, предполагаемый наследник Обители Дьявола.
– САБИНА ДОРИССА МАРЛО, дочь, рожденная на замену Адриану после его изгнания.
– Его кастелян СЭР ФЕЛИКС МАРТИН, комендант и начальник замковой стражи. Наставник детей Марло в вопросах воинского искусства.
– Его советник ТОР АЛКУИН, схоласт.
СЭР ОЛОРИН МИЛТА, джаддианский маэскол Девятого круга и защитник-сульшавар ЛЕДИ КАЛИМЫ ДИ САЙИФ.
– Его лейтенант ДЖИНАН АЗХАР, бывшая возлюбленная Адриана Марло.
КАЛЕН ГАРЕНДОТ, так называемый МОНАРХ Латарры, экстрасоларианский военный диктатор, набирающий силы в Вуали Маринуса.
ЭДУАРД АЛЬБЕ, оперативник имперской Разведывательной службы.
Далее представлен список планет, упоминаемых в третьем томе записок лорда Марло. Он служит, чтобы напомнить читателю, что представляет собой каждая планета. Подробную астрографическую и геологическую информацию, экономическую и историческую документацию можно найти в других книгах библиотеки. Информации, предоставленной мной, достаточно для понимания текста лорда Марло.
Авалон. Одна из первых человеческих колоний, плод усиленной колонизации кораблями поколений. Место зарождения Соларианской империи.
Анитья. Планета без воздушной атмосферы, обращающаяся вокруг красного карлика где-то на краю галактического центра. По всей видимости, связана с Тихими.
Аптукка. Имперская колония в рукаве Наугольника. Здесь Адриан Марло одержал победу в дуэли с князем сьельсинов Улурани.
Арамис. Имперская аграрная колония в рукаве Стрельца. Планета обитаема благодаря системе орбитальных зеркал, усиливающих тусклый свет местной звезды.
Аргисса. Место одного из первых сражений в Сьельсинских войнах. Имперская колония в Вуали Маринуса.
Арктур. Красный гигант недалеко от Старой Земли. Несмотря на отсутствие в системе планет, является центральной базой и основным местом жительства сотрудников консорциума «Вонг-Хоппер».
Атланта. Древняя мериканская колония.
Балтимор. Древняя мериканская колония.
Барговрин. Имперская колония в рукаве Центавра. Место, где человеческие войска потерпели сокрушительное поражение в битве со сьельсинами.
Белуша. Наиболее известная в Империи планета-тюрьма, место ссылки многих политических заключенных. Холодный, безрадостный мир.
Береника. Бывший центр торговли и добычи полезных ископаемых на границе рукава Центавра и Вуали Маринуса, место крупного сражения в войне со сьельсинами.
Воргоссос. Мифическая планета экстрасоларианцев, вращающаяся вокруг коричневого карлика. Считается центром нелегальных генетических исследований. Бывшее убежище Возвышенных, в данный момент управляется Вечным.
Вуаль Маринуса. Территория, где рукав Наугольника примыкает основанием к ядру галактики. Когда-то место активной колонизации Соларианской империи и норманских фригольдов, сейчас – основной плацдарм сьельсинов для вторжения в занятые человечеством территории.
Делос. Родная планета Адриана Марло и местоположение герцогского престола дома Кефалосов в Шпоре Ориона. Мир с умеренным климатом и тусклым солнцем, известный благодаря своим урановым запасам, сделавшим его чрезвычайно богатым.
Денвер. Древняя мериканская колония.
Дхаран-Тун. Сьельсинский корабль-мир размером с маленькую планету, вотчина князя Сириани Дораяики.
Гермонасса. Имперская планета в рукаве Стрельца, место расположения имперских верфей цеха «Красная звезда». Уничтожена Сириани Дораяикой во время войны со сьельсинами.
Гододин. Система между рукавами Центавра и Стрельца, известная тем, что ее разрушил Адриан Марло в последней битве Крестового похода.
Джадд. Планета огня, священная столица Княжеств Джадда, на почву которой никто не может ступить без разрешения верховного князя.
Иудекка. Холодный горный мир в рукаве Стрельца. Родина расы ирчтани. Известен храмом Атхтен-Вар. Место, где, по легенде, Симеон Красный боролся с мятежниками.
Кандар. Чрезвычайно богатая аграрная планета внутренней Империи, считающаяся важнейшим источником деликатесов, в особенности вин и мяса настоящего домашнего скота. Владение дома Маркарянов.
Каритас. Новый Ватикан и центральный мир Музейной Католической церкви. Сумрачный ветреный мир.
Кар-Танна. Имперская колония на окраине галактики в рукаве Персея. Местные гладиаторы сражаются сетями и копьями.
Колхида. Первая имперская колония в рукаве Центавра, спутник газового гиганта Атласа, названа в честь мифического сада на краю мира. По значимости всегда уступала соседним мирам, но известна как место расположения большого схоластического атенеума Нов-Белгаэра.
Крессгард. Утраченная имперская колония в Вуали Маринуса, место первого контакта со сьельсинами в битве при Крессгарде в 15792 г. ИЗЛ.
Ласайя. Имперская колония в рукаве Ориона, как и Гермонасса, место расположения имперских верфей цеха «Красная звезда».
Лассира. Старая имперская планета в рукаве Ориона, владение одной из ветвей дома Керзон.
Латарра. Бывший норманский фригольд в Вуали Маринуса, завоеванный Каленом Гарендотом, или Монархом, экстрасоларианским военным диктатором.
Луин. Планета, известная своими ксенобитными лесами, считается сказочной страной. Здесь обитают знаменитые фазма вигранди, летающие существа, светящиеся, словно волшебные огни.
Малый Паг. Одна из тюремных планет Соларианской империи.
Маринус. Первый норманский фригольд, захваченный Империей, одна из первых имперских колоний в пространстве Наугольника.
Марс. Одна из планет-сестер Старой Земли, место активной колонизации во время Исхода, но до начала Перегринаций.
Монмара. Водный мир. Норманская колония, известная массовым производством дешевых звездолетов.
Нагапур. Торговый центр на пути из рукава Ориона к рукавам Центавра и Вуали.
Награмма. Норманский фригольд, в основном заселенный религиозными последователями Сида Артура.
Немаванд. Имперская колония в провинции Раманну на окраине рукава Центавра.
Озимандия. Старая имперская колония в рукаве Стрельца. Пустынна. Известна как родина вымершей расы аркостроителей и большими каменными арками, предположительно оставленными этой расой.
Оксиана. Место сражения в Сьельсинских войнах.
Олимпия. Древняя мериканская колония.
Орландо. Древняя мериканская колония.
Патмос. Планета и великое герцогство в рукаве Ориона, известно как место рождения друга Адриана Марло Лориана Аристида.
Перфугиум. Распределительный центр в рукаве Центавра, место хранения миллионов спящих колонистов. Место большого сражения во время войны со сьельсинами.
Пространство Наугольника. См. ВУАЛЬ МАРИНУСА. Термины взаимозаменяемы, название Вуаль более распространено в Империи, а норманцы называют ту же территорию Пространством.
Раманну. Имперская колония на окраине рукава Центавра на границе с Вуалью Маринуса.
Ренессанс. Одна из самых густонаселенных планет Империи, расположенная в Шпоре Ориона. Культурный центр, почти полностью покрытый городскими постройками. Бывшая мериканская колония под названием Йеллоустон в системе Эпсилон Эридана.
Рубикон. Имперская планета, сохранившая следы исчезнувшей цивилизации ксенобитов.
Рукав Ориона. Первый рукав галактики, заселенный человечеством. Местонахождение Старой Земли. Находится между рукавами Персея и Стрельца. Составляет ядро Соларианской империи, включает в себя планеты Форум и Делос.
Рукав Персея. Наиболее удаленный из заселенных рукавов галактики, состоит главным образом из внешних миров. Содержит планеты, контролируемые Соларианской империей, Княжествами Джадда, Дюрантийской Республикой, а также множеством колоний-фригольдов и независимых государств.
Рукав Стрельца. Второй рукав галактики, колонизированный человечеством, находящийся между рукавами Ориона и Центавра. Вместе с рукавом Ориона составляет ядро Империи, но значительную его часть занимает Лотрианское Содружество.
Рукав Центавра. Ближайший к центру галактики и наиболее удаленный из рукавов, колонизированных Соларианской империей. Большинство провинций в рукаве Центавра сосредоточены ближе к центру галактики, недалеко от Вуали Маринуса.
Рустам. Имперская колония в пространстве Наугольника, место кратковременного сражения со сьельсинами, закончившегося уничтожением ее столицы.
Садальсууд. Дикий, почти непотревоженный мир в Шпоре Ориона. Родина кавараадов, расы гигантских ксенобитов. Известна также Шагающими башнями – одним из Девяноста девяти чудес Вселенной. Управляется домом Родольфо.
Синара. Место сражения в Сьельсинских войнах.
Синуэсса. Планета в созвездии Стрельца, место битвы при Синуэссе, одной из наиболее кровавых в ходе войны со сьельсинами.
Станция «Дион». Имперский заправочный аванпост на пути с Гододина в пространстве между рукавами Стрельца и Центавра.
Старая Земля. Родина человеческой расы, потерпевшая экологическую катастрофу. Превратившаяся в радиоактивные развалины, она тщательно охраняется стражами Капеллы, не позволяющими никому ступать на нее.
Тагура. Место крупного сражения в Сьельсинских войнах.
Тевкр. Пустынный имперский мир, примечателен атенеумом схоластов в Нов-Сенбере.
Фарос. Норманский фригольд, некоторое время находившийся под правлением бывшего имперского легата Мариуса Вента, свергнутого Адрианом Марло.
Форум. Столица Соларианской империи. Газовый гигант с пригодной для дыхания атмосферой, в облачном поясе которого расположено несколько летающих городов-дворцов, служащих административным центром Империи.
Шекспир. Планета и эрцгерцогство в рукаве Ориона, управляется домом Авентов.
Цай-Шэнь. Этнически мандарийская планета в Империи, известная своим храмом Башан. Управлялась домом Минь Чень до 16130 г. ИЗЛ, когда была уничтожена сьельсинами.
Целла. Место крупного сражения в Сьельсинских войнах.
Эдда. Засушливый, ветреный мир в Демархии, известный своими каньонами, карстовыми воронками и подземным океаном. Населен преимущественно нордейцами и траватскарами.
Элджернон. Норманский фригольд, расположенный недалеко от Вуали Маринуса.
Эмеш. Водный мир в Вуали Маринуса, вотчина дома Матаро. Местонахождение колонии умандхов и подземных развалин Калагах. Изначально норманская колония.
Эриния. Место сражения в Сьельсинских войнах, где Адриан Марло обнаружил свидетельства сговора между сьельсинами и людьми-экстрасоларианцами.
Эшблесс. Малая колония в рукаве Центавра. Известна как место рождения сэра Кассиана Пауэрса.
Юта. Древняя мериканская колония.
Ниже приведен список терминов, появляющихся в третьем томе записок лорда Марло. Одни из них непросто перевести на классический английский, другие несут определенный культурный или технический смысл. За более подробными объяснениями методологии, использованной мной при переводе с языка галстани, на котором записан оригинальный текст, обращайтесь к приложению к первому тому этого издания.
Адамант. Полимерное углеродное соединение, используется для изготовления доспехов и корпусов космических кораблей.
Адоратор. Приверженец какого-либо исповедуемого в пределах Империи древнего религиозного культа, разрешенного Капеллой.
Аждарх. Хищник, часто используемый в боях Колоссо. Напоминает ящерицу с длинной шеей, которая распахивается сверху донизу, открывая клыкастую пасть.
Акаранта. Доминантная сексуальная роль у сьельсинов.
Аквиларий. Пилот легкого летательного аппарата в легионах.
Андрогин. Гомункул, не проявляющий ни мужских, ни женских половых признаков либо проявляющий и те и другие.
Аннуид. Практик, год посвятивший работе в схоластическом ордене.
Апатея. Бесстрастное состояние, в которое входят схоласты, способствующее выполнению вычислительных функций. Уходит корнями в классический стоицизм.
Аркостроители. Вымершая раса ксенобитов с планеты Озимандия. Получили название благодаря массивным аркам, которые они сооружали над своими плоскими жилищами.
Архиприор. Священнослужитель Капеллы, старший приор, обычно бюрократ.
Ауксилия. Солдатское подразделение, прикрепленное к легионам, но не являющееся их частью, обычно состоит из добровольцев. Часто бойцами ауксилии становятся те, кто желает обрести гражданство в Империи.
Ауктор. Назначаемый императором чиновник, говорящий от его имени, когда император не может присутствовать лично.
Аэта. Сьельсинский светский и военный вождь, обладающий имущественными правами на своих подданных и их собственность.
Аэта ба-аэтани. Князь князей среди сьельсинов. Редко использующийся титул для аэта, которым удалось подчинить других аэта, не убивая их.
Бастилия. Судебный и тюремно-исправительный центр Капеллы, обычно объединенный с храмовым святилищем.
Баэтан. В культуре сьельсинов своего рода жрец-историк скианды.
Бледные. Сьельсины. Сленг, рассматривается ксенофилами как оскорбление.
Бог-Император. Первый император Соларианской империи Вильгельм I, одержавший победу над мерикани. Считается, что с его вторым пришествием начнется новый Золотой век Империи.
Бромос. Модифицированный овес, содержащий большое количество белка. Основной ингредиент сухих пайков и основа для производства искусственного мяса.
Вайядан. В культуре сьельсинов приближенные и телохранители аэты.
Веррокс. Мощный псевдоамфетамин, который получают из растения верокка. Листья, обычно сваренные в сахарном сиропе, принимают в пищу.
Возвышенные. Группировка из числа экстрасоларианцев, известная радикальным использованием кибернетики.
Война Основания. Война между зарождающейся Империей и мерикани, в которой мерикани потерпели поражение и была основана Соларианская империя.
Высокая коллегия. Государственная служба, в задачу которой входит рассмотрение заявок палатинов на рождение детей и наблюдение за процессом. Предотвращает мутации.
Высшая материя. Особое вещество, получаемое с помощью алхимии. Используется для изготовления имперских рыцарских мечей, которыми можно разрубить практически любой материал.
Галстани. Универсальный язык Соларианской империи, ведущий происхождение от классического английского со значительными вкраплениями из хинди и франко-германских языков.
Гипогей. Подземный комплекс технического обслуживания, расположенный под колизеем. В более общем смысле любой подземный комплекс.
Голем. Механический гуманоид без органических элементов.
Гомункул. Человек или почти человек, искусственно созданный для решения определенных задач или в эстетических целях.
Гоплит. Солдат со щитом. Тяжелая пехота.
Гоплон. Круглый щит древнего образца, используемый в Колоссо.
Двенадцать скверн. Двенадцать самых тяжких грехов согласно Индексу Капеллы, от осуждения за которые не защищают даже юридические и дипломатические привилегии.
Деймон. Искусственный разум. Иногда термин ошибочно распространяется на не имеющие разума компьютерные системы.
Декада. Воинское подразделение в Имперских легионах, включающее в себя три группы по три легионера и их декуриона.
Декурион. Звание в Имперских легионах. Командует декадой.
Демархия Тавроса. Небольшое межзвездное государство, обнаруженное в Пряди. Полностью открыто для технологий. Население принимает решение по всем важным вопросам путем общего голосования с использованием имплантированного нейронного кружева.
Демониак. Лицо, внедрившее в свое тело компьютерное устройство, в особенности с целью изменения когнитивных процессов.
Дисфолид. Редкий гемотоксический яд, нарушающий процессы свертываемости крови и с невероятной скоростью растворяющий соединительные ткани и даже кости. Вероятнее всего, разработан и произведен Капеллой.
Дриада. Любая разновидность зеленокожего гомункула, способного к фотосинтезу и предназначенного для работы в открытом космосе.
Друажа. Настольная игра, иногда называемая лабиринтными шахматами.
Дюрантийская Республика. Межзвездная республика, объединяющая приблизительно три тысячи миров. Платит дань Империи.
Заражение. В религии Капеллы состояние компьютерной системы, при котором в ней появляются элементы искусственного интеллекта или его зачатки. Часто приводит к одержимости.
Зитраа. Традиционное оружие воинов ирчтани. Узкая изогнутая сабля около семи футов в длину.
Изгой. В имперском обществе бывший палатин или патриций, лишенный своего титула. Также применяется в княжествах Джадда.
Император. Верховный правитель Соларианской империи. Считается богом и реинкарнацией своих предшественников. Обладает неограниченной властью.
Империя. См. Соларианская империя.
Индоктринация. Процесс пересадки специальных молекул РНК, позволяющий быстро освоить новые навыки или информацию.
Инквизитор. Чиновник Капеллы, в задачу которого входят судебное расследование и надзор за наказанием преступника.
Инквизиция. Судебный орган имперской Капеллы, в первую очередь занимающийся вопросами использования запрещенных технологий.
Инмейн. Оскорбительное выражение, означающее, что некто не является полноценным человеком. Буквально «нечистый».
Интус. Палатин, рожденный не под контролем Высокой коллегии, обычно имеющий определенные физические и физиологические дефекты. Незаконнорожденный.
Инфосеть. Совокупность всех планетарных инфосфер, объединенных каналами межпланетарных спутников и квантового телеграфа.
Инфосфера. Планетарная информационная сеть. В пределах Империи доступ к ней ограничен сословиями патрициев и палатинов.
Ирчтани. Раса ксенобитов с планеты Иудекка. Птицеподобные, с крупными крыльями. Рассматривается как пример колониальной ассимиляции.
Исход. Период экспансии, последовавший за экологической катастрофой на Земле. Переселение из системы Старой Земли до начала Войны Основания.
Ичакта. Сьельсинский титул капитана корабля.
Иэдир йемани. Шестерка генералов-вайяданов, фанатично преданных Сириани Дораяике. Так называемая «Белая рука».
Иэтумна. Субмиссивная сексуальная роль у сьельсинов.
Капелла. Святая Земная Капелла, государственная церковь Империи, исполняет роль судебной инстанции, в особенности там, где замешаны запрещенные технологии.
Каспум. Посеребренная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев. Двенадцать каспумов составляют один золотой хурасам. Встречаются различного номинала.
Кастелян. Старший военный чиновник в имении нобиля, отвечающий за безопасность замка и других владений. Обычно рыцарь.
Катар. Хирург-истязатель Святой Земной Капеллы.
Китуун. В культуре ирчтани племенной вождь или военный командир.
Клирос. Элитное разведывательное и научно-исследовательское подразделение под управлением Капеллы.
Когорта. Подразделение легионов, состоящее из шести хилиад (6000 бойцов).
Колосс. Крупная артиллерийская установка, чаще всего передвигающаяся на нескольких ногах. Может быть несколько сот футов в высоту.
Колоссо. Серия развлекательных мероприятий, проводимых в колизее, включающая в себя поединки профессиональных гладиаторов, мирмидонцев, животных, а также скачки и многое другое.
Консорциум. Консорциум «Вонг-Хоппер». Крупнейшая торговая корпорация мандари, специализируется на технологиях терраформирования.
Констелляция. В сословии палатинов группа связанных между собой семейств, обычно объединенных набором общих особенностей и черт.
Корабль-мир. Огромный космический корабль сьельсинов, образующий ядро флота. Может быть размером с луну.
Корницен. В легионах солдат, играющий во время парада на горне или трубе.
Королевские Викторианские рыцари. Рыцарский орден, присягнувший на верность Имперскому дому Авентов, а не Имперской канцелярии.
Котелихо. Нечто вроде мажордома или герольда в культуре сьельсинов.
Криоожог. Ожог в результате неправильной крионической заморозки.
Ксенобит. Живой организм, не относящийся к терраникам, в особенности считающийся разумным. Инопланетянин.
Кубикула. Комната, где располагаются крионические капсулы, обычно на борту корабля.
Кутильер. Человек, обычно патриций, принесший клятву верности палатину или его дому.
Легат. Воинское звание в Имперских легионах. Командует целым легионом.
Легионер. Солдат Имперских легионов, в особенности рядовой пехотинец.
Легионы. Военная организация Соларианской империи, подчиняющаяся непосредственно императору и Имперскому дому, состоящая из наземных сил и флота.
Легкий зонд. Очень маленькое и легкое устройство слежения, запускаемое с корабля почти со скоростью света.
Летний фестиваль. Праздник середины лета, отмечаемый по всей Империи. Дата варьируется от мира к миру, в зависимости от местного календаря.
Лед. В компьютерной среде: программное обеспечение, созданное для отслеживания входящих и исходящих данных и блокировки нежелательного доступа в случае атаки.
Ликтор. Телохранитель аристократа или другого высокопоставленного лица. Обычно рыцарь.
Лихтер. Любой достаточно маленький корабль, способный совершить посадку на поверхности планеты.
Логофет. Советник в правительственных органах палатинских домов. В разговорной речи термин применяется к любому другому гражданскому служащему.
Лотрианское Содружество. Второе по величине государство людей в Галактике, тоталитарно-коллективистского устройства. Давний антагонист Империи.
Львы. Неофициальная политическая партия в Соларианской империи, состоит главным образом из более консервативных домов.
Магнарх. Главный имперский наместник в каждом из рукавов Галактики: Ориона, Стрельца, Персея и Центавра. По существу, правит наравне с императором.
Мамлюк. Раб-солдат из гомункулов в Княжествах Джадда.
Мандари. Этническая группа, отделившаяся от имперского общества, обычно составляют основную часть персонала межзвездных торговых корпораций.
Мандия. Традиционный костюм маэскола. Полухитон, стянутый в поясе, с одним длинным рукавом, обычно переброшенным через левое плечо.
Марсианская стража. Дворцовая стража императора, элитное подразделение, набранное из жителей Марса, ближайшей к Земле обитаемой планеты.
Маэскол. Легендарный джаддианский мастер меча, выбирался исключительно из касты эали. Ему приписывались сверхчеловеческие быстрота и умение.
Мегатерий. Гигантская трехглазая хищная амфибия с планеты Эпидамн.
Медика. Госпиталь. Обычно на борту космического корабля.
Мерикани. Первые древние межзвездные колонисты. Сверхразвитая технологическая цивилизация, управляемая искусственным разумом. Уничтожена Империей.
Мессир/мадам. В Империи вежливое обращение к лицу, не имеющему официального титула.
Мирмидонец. В Колоссо наемный боец или раб, не прошедший профессионального гладиаторского обучения.
Музейная Католическая церковь. Адораторский культ, базирующийся на планете Каритас, предположительно существовавший со времен Золотого века Земли. Резервации культа находятся под защитой имперского указа.
Наблюдатели. Согласно информации, представленной в данных записках, могущественная ксенобитная раса или несколько рас. Возможно, почитались сьельсинами и другими инопланетянами как боги.
Наталист. Специалист в области выращивания и генной модификации живых организмов, людей и не только.
Нахуте. Сьельсинское оружие. Напоминает металлическую летучую змею. Ищет цели и вгрызается в них.
Неофит. Учащийся, посвященный в образовательную программу и обряды схоластов, будущий схоласт.
Нобиль. Общий термин, относящийся к каждому члену сословий палатинов или патрициев в Соларианской империи.
Нож-ракета. Разновидность дрона, нечто наподобие дистанционно управляемого ножа. Излюбленное оружие убийц.
Нордейский. Основной язык в Демархии. Гибрид скандинавских языков и тайского, с некоторым влиянием славянских языков.
Нунций. Глашатай, зазывала или герольд.
Одержимость. Одна из Двенадцати скверн. Состояние, при котором индивид или компьютер находятся под воздействием искусственного интеллекта.
Олдермен. Избираемый глава плебейской общины. Как правило, встречается в аграрных регионах имперских планет.
Орбитальный лифт. Лифт, предназначенный для подъема грузов с поверхности планеты на орбиту и обратно.
Ордер на рождение. Формальное прошение (или согласие на него), позволяющее лорду-палатину Соларианской империи произвести на свет ребенка под надзором Высокой коллегии.
Осквернение. Одна из Двенадцати скверн. Смешение плоти человека с машиной в виде имплантов или протезов, особенно в тех случаях, когда подобные изменения позволяют превзойти обычные человеческие возможности.
Палатин. Имперский аристократ, ведущий свой род от тех свободных людей, которые противостояли мерикани. Генетически усовершенствованный, палатин может прожить несколько столетий.
Панегирист. Жрец Капеллы, созывающий на вечернюю молитву.
Пантайский. Язык тавросиан, сложившийся из тайского, лаосского и кхмерского языков, на которых говорили колонисты, расселившиеся в Пряди вместе с нордейцами.
Патриций. Плебей или плутократ, пожалованный по решению кого-либо из сословия палатинов генетическими усовершенствованиями в награду за оказанные услуги.
Перегринация. Массовое переселение из системы Старой Земли в колонии за пределами Солнечной системы.
Плазмомет. Энергетическое оружие, использующее мощную электромагнитную цепь для создания плазменной дуги легко регулируемой дальности.
Плебей. Имперский простолюдин, предки которого произошли из неизмененного генетического резерва, перевезенного на древние колонии. Не имеет права использовать высокие технологии.
Пойна. Организованная мелкомасштабная война между палатинскими имперскими домами. Подлежит расследованию инквизиции.
Праксис. Высокие технологии, как правило из тех, что запрещены Капеллой.
Предписание. Свод правил жизни и поведения схоластов, сформулированных Аймором в «Книге разума» и других работах.
Примат. Высший административный чин в схоластическом атенеуме, нечто вроде ректора университета.
Пространство Наугольника. Самая отдаленная обжитая людьми территория в рукаве Наугольника Млечного Пути.
Протоколы. Строгие правила, которых инквизиция Капеллы придерживается при проведении расследований.
Разведывательная служба легионов. Имперская организация, занимающаяся военной разведкой, шпионажем и вмешательством во внутренние дела других государств.
Репульсор. Устройство, использующее эффект Ройса, с помощью которого объект способен летать, не вызывая возмущений атмосферы или окружающей среды.
Рыцари-экскувиторы. Приближенная к императору гвардия, состоящая из 108 лучших рыцарей и бойцов Империи.
Рыцарь. Почетное воинское звание, которым соларианский нобиль может пожаловать кого-либо за оказанные услуги. Обычно включает в себя небольшой феод. Рыцарь имеет право на ношение оружия из высшей материи.
Сатрап. Правитель планеты в Княжествах Джадда, подчиняется князю своего региона.
Светосфера. Сферический источник света, способный парить в воздухе с помощью репульсора Ройса, работает от аккумулятора.
Синархия. Высшая духовная служба в имперской Капелле. Ее важнейшей функцией является коронация нового императора.
Сирра. Вежливое обращение к занимающему низкое общественное положение, как правило мужчине.
Скахари. Каста воинов в обществе сьельсинов.
Скианда (мн. ч. скиандане). Кочующая флотилия сьельсинов, в состав которой входят несколько итанимн под руководством одного аэты.
Сношение. Одна из Двенадцати скверн. Общение или другой подобного рода контакт с искусственным интеллектом, даже непреднамеренный.
Создатели. Пантеон богов, почитаемых сьельсинами. Возможно, то же самое, что наблюдатели.
Соларианская империя. Самое большое и самое старое государство в контролируемом человечеством пространстве, состоит приблизительно из полумиллиарда обитаемых планет.
СОО, Силы орбитальной обороны. Флот, созданный любым лордом-палатином для защиты своей планеты или системы.
СОП, суррогатный обслуживающий персонал. Оболочки людей, подвергшиеся лоботомии и управляемые машинами. Используются экстрасоларианцами для тяжелого ручного труда и в качестве солдат.
«Странник». Гигантские экстрасоларианские корабли до нескольких сот миль в длину, в частности те, чей экипаж состоит из Возвышенных.
Стратиг. Адмирал Имперских легионов, командует целым флотом, состоящим из нескольких легионов.
Сульшавар. В джаддианской культуре воин, служащий князю в качестве телохранителя, сатрапа или в иной подобного рода должности. Может представлять интересы князя на законных дуэлях. Аналог ликтора.
Супрессионное поле. Силовое поле, использующее эффект Ройса для создания искусственной гравитации.
Схоласт. Член монашеского ордена исследователей, преподавателей и теоретиков, ведущего происхождение от ученых мерикани, взятых в плен в конце Войны Основания.
Сьельсины. Инопланетная раса, обладающая технологиями для космических путешествий. Гуманоидная и плотоядная.
Тавросианский. Любой из языков Демархии Тавроса. Чаще всего имеется в виду нордейский.
Терранский. В терраформировании и экологии термин, обозначающий живой организм, вывезенный со Старой Земли. Не инопланетный.
Тихие. Гипотетическая первая цивилизация в Галактике, предположительно оставившая после себя развалины древних поселений на Эмеше, Иудекке, Садальсууде и Озимандии.
Триада. Построение из трех легионеров, как правило одного гоплита и двух пельтастов.
Триастр. Командир триады; как правило, защищенный щитом гоплит.
Ударитану. Сложная нелинейная письменность, которой пользовались сьельсины.
Удвоение. Одна из Двенадцати скверн. Копирование генетического кода человека, его внешности, личности или воспоминаний посредством клонирования или подобных клонированию технологий.
Умандхи. Раса ксенобитов с планеты Эмеш. Трехногие амфибии, находящиеся на уровне развития, сравнимом с дельфинами.
Фазовый дисраптор. Разновидность энергетического оружия, поражающая нервную систему. На низкой мощности способен парализовать человека.
Филактерия. Ампула, в которой хранится генетический образец, используется главным образом для продолжения рода.
Халцентериты. Схоластический братский орден, известный своим аскетизмом.
Хилиада. Подразделение легионов, состоящее из десяти центурий (1000 бойцов).
Хилиарх. Воинское звание в Имперских легионах. Командует хилиадой.
Химера. Генетически модифицированное или искусственно полученное существо, как правило, результат комбинации генов двух или нескольких видов.
Хурасам. Позолоченная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев; достоинство определяется по обозначенному на ней весу золота. Встречаются монеты различного номинала.
Центеннид. Практик, посвятивший себя службе в схоластическом ордене на сто лет. Обычно монах.
Центурион. Воинское звание в Имперских легионах. Командует центурией.
Центурия. Подразделение легионов, состоящее из десяти декад (100 бойцов).
Эали. Джаддианская правящая каста, продукт интенсивного развития евгеники. Фактически сверхлюди.
Эвдорцы. Космические кочевники, ведущие свое происхождение с погибшей колонии на Европе в системе Старой Земли. Этническая группа, известная своими межзвездными странствиями.
Экспедиционный корпус. Подразделение Имперских легионов, в задачу которого входят исследование Галактики и подготовка условий для колонизации.
Экстрасоларианцы. Варвары, живущие вне имперского контроля, зачастую являющиеся носителями нелегальных кибернетических устройств.
Экстратерранский. Термин терраформирования и экологии, обозначающий живой организм, не встречавшийся на Старой Земле. Инопланетный.
Энергетическое копье. Копье с широким наконечником и высокомощным лазером, встроенным в древко. Используется как церемониальное оружие стражи, в особенности в Империи.
Энтоптика. Устройство дополнительной реальности, проецирующее изображение прямо в сетчатку глаза.
Christopher Ruocchio
Kingdoms of Death
Copyright © 2022 by Christopher Ruocchio
All rights reserved
© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Азбука®
Ночь.
Ночь опустилась на Эйкану, и придавленные тьмой крыши старого завода ощетинились антеннами, торчащими, будто древние надгробия. Луна не светила, лишь звезды, далекие и холодные, как и распростертый до самого горизонта серый песок, несли молчаливую вахту.
– Бледные даже не догадаются, – произнес Бандит шепотом, хотя на корабле было вполне безопасно.
Я чувствовал и его нетерпение, и горячность солдат, сгрудившихся вокруг меня, словно ахейцы в чреве деревянного коня. Все затаили дыхание.
– Хорошо бы, если так! – буркнул Паллино. – Основной флот прибудет только через три часа.
– Милорд, поглотители тепла в норме, – обнадежил пилот. – Нас разве что из окна увидишь.
Эти массивные маскирующие устройства действительно позволяли в течение нескольких дней скрывать субсветовой след, и поэтому наш корабль невозможно было засечь тепловыми и световыми радарами. «Ашкелон», перехватчик класса «Чаллис», для секретных заданий был идеален. Быстрейший во флотилии, маленький, всего пятьсот футов в длину, с системой жизнеобеспечения и гидропоникой, рассчитанными на активную команду из десяти человек, и с яслями криогенного отсека еще на сорок. Тесновато, но я надеялся, что для нашей миссии – в самый раз.
Три часа.
У нас было три часа, чтобы занять топливный завод «Ямато» в Вирди Планум.
Выглянув в узкий иллюминатор, я увидел ровный ряд серебристых адронных коллайдеров. Работая в полную мощь, машины производили за день килотонны антиматерии, синтезируя нестабильную субстанцию из мельчайших квантов и получая достаточно топлива, чтобы обеспечить корабли целого сектора. Вдали я различал глянцевитые купола подготовленных резервуаров, ожидавших транспортировки с Эйканы на орбиту.
Без антиматерии мы не могли перемещаться быстрее скорости света.
Без Эйканы столичная планета магнархии Центавра Несс, а также значительная доля имперских кораблей в ее провинциях оставались почти беспомощны. Непростая цель.
И сьельсины обычно не выбирали сложные цели для нападения.
Большинство сьельсинов.
– Адр, все нормально? – спросил Паллино, видимо прочитав на моем лице беспокойство.
Я обернулся – он пристально меня разглядывал.
Когда мы с Паллино впервые встретились много веков назад на Эмеше, это был старый прожженный солдат, одноглазый, покрытый шрамами. За десятилетия верной службы Империи под моим началом он смог заработать на новую молодость и новый глаз, тогда как я, палатин, чьи генетические преимущества позволяли прожить сотни лет, заметно изменился. Вот уже без малого век я служил советником магнарха Несса, а Паллино проспал все это время ледяным сном на борту «Тамерлана». Теперь я выглядел старше его, но он по-прежнему относился ко мне почти с отцовской заботой.
– В этом нападении видна рука Дораяики, – уверенно заявил я.
Его, сьельсинского Князя князей, величайшего врага человечества, звали Бичом Земным и Пророком. Армады сьельсинов кочевали из системы в систему, мимоходом уничтожая планеты, но у Дораяики был выверенный план. Оно имело прекрасное представление о нашей стратегии, чем не мог похвастаться никто из его сородичей. Дораяика сжигало верфи, перекрывало пути снабжения, захватывало транспортные корабли с легионерами.
– Откуда ты знаешь? – состроил кривую мину Паллино.
– Знаю, – ответил я, переводя взгляд на солдат, облаченных в броню и маски, мой Красный отряд. – Завод должен быть зачищен до прибытия флотилии! – повысив голос, скомандовал я и отодвинулся от переборки, одной рукой придерживаясь за прорезиненный арочный свод. – Ребята, работаем чисто и аккуратно. Не позволяем их разведчикам обнаружить нас.
Завод необходимо было взять штурмом. Любой неточный выстрел с корабля или неудачно расположенный взрывчатый заряд мог привести к детонации в громадных хранилищах антиматерии под куполами. Этого добра на Эйкане было достаточно, чтобы превратить равнину Вирди Планум в кратер и даже насквозь пробить земную кору.
– Все будет как по маслу, милорд, – отозвался Бандит, поправляя кинжалы на перевязи.
«Ашкелон» снижался по дуге, рассекая воздух, словно нож. Серебристая вереница коллайдеров за окном, скользнув, оказалась у нас под брюхом.
– Приготовиться! – крикнул я и нажал переключатель на воротнике, активировав шлем.
Металлические панели раскрылись, как цветочный бутон, и сомкнулись вокруг моей головы. Спустя миг включилась система улучшенного обзора, спроецировав мне на сетчатку глаз два луча. Паллино, Бандит и остальные проделали то же. Теперь на меня смотрела группа бронированных солдат в невыразительных белых масках с эмблемой Красного отряда – пентаклем и трезубцем – на месте левого глаза.
Нужно было действовать быстро – в те самые опасные несколько секунд, что «Ашкелон» пробудет над коллайдерами. Прибравшие себе завод ксенобиты могли легко заметить наш корабль, коршуном зависший над трубами.
– Сбрасываю давление через пять секунд, четыре, три… – Дальнейший отсчет пилота потонул в шуме прилившей к ушам крови.
Почти семьдесят лет я пробыл в ссылке на Нессе – таково было наказание, назначенное мне судом Фермона, да и сам суд длился двенадцать. Вот почему уже добрую сотню лет я не вступал со сьельсинами в бой.
Очень долго…
Стук моего сердца был заглушен громким свистом воздуха, выходящего из кормового отсека «Ашкелона». На Эйкане воздуха не было, и трап откинулся в гробовой тишине. Это к лучшему – без ветра никто не услышит наших шагов и разговоров.
Первым вниз сошел я, следом – Паллино. Трубопровод длиной сотни ярдов тянулся к приземистым и грубоватым на вид постройкам перерабатывающего комплекса. Чуть дальше перед нами по обе стороны были лестницы. Жестом я приказал солдатам рассредоточиться и, дождавшись, пока они разойдутся, обернулся. Наш черный корабль-клинок тихо поднялся на репульсорах, убрал трап и незаметной тенью скрылся во мраке ночи.
– Лорд Марло? – окликнул меня пехотинец, последний в группе.
Я сообразил, что все еще стою на коллайдере. Мой взгляд задержался на убегавшей за горизонт серебристой веренице этих устройств. Адронные коллайдеры опоясывали всю планету, и, если захотеть, можно было пройти вдоль них по экватору и вернуться к заводу с другой стороны. Единая непрерывная дорога-кольцо.
– Лорд Марло? – повторил гоплит.
Предвкушая драку, я спустился за ним по лестнице.
Солдаты группами по трое – триадами – перемещались из укрытия в укрытие. Мы быстро прошли по оборонительной стене снаружи гигантского машинного комплекса. Почти минуту в моей личной вселенной звучал лишь топот каблуков, вибрирующий от подошв вверх по бронированному комбинезону.
– Вижу цель, – раздался голос по рации. – Слева.
На крыше ближайшего здания стояла темная рогатая фигура – спустившаяся из заоблачных высей инопланетная горгулья. Она не замечала нас, и я подумал, не уснул ли на посту этот нелюдь-часовой.
Впереди гоплит поднял копье. Лазер вспыхнул и выжег в горгулье дыру. Ни звука. Ни крика. Рогатая фигура пошатнулась и упала.
– Еще двое, – предупредил другой солдат.
– Точно в яблочко, один-три!
– Всех сняли, – снова произнес первый.
– Похоже, нас не ждали. Охраны маловато!
«А зачем она им?» – подумал я.
Сьельсины полагались на дистанционные сенсоры и считали, что мы в лоб атакуем их флотилию, заблокировавшую орбиту. Они не предвидели высадки десанта – на это был наш расчет, и в этом было наше преимущество.
Перед нами замаячил основной заводской корпус, где свежую антиматерию извлекали из коллайдера и перегоняли по магнитным спиралям во внешние хранилища. Там же находился центр управления – наша главная цель. Если получится остановить коллайдер и очистить цех от нестабильной субстанции, прибывшие с подкреплением корабли смогут атаковать без ограничений.
В одиночку нам не справиться.
На стене справа открылся люк, откуда появилась фигура в темном шишковатом доспехе. Восьмифутовому ксенобиту пришлось нагнуться, чтобы поместиться в проем. На первый взгляд его можно было принять за человека. Две руки, две ноги, стройный торс. Рога казались украшением шлема. Но я слишком хорошо, до мельчайших особенностей, изучил сьельсинов и знал, какой необъяснимый ужас они внушают любому, кто засмотрится на них. Чересчур длинные руки этих созданий оканчивались когтистыми кистями с многочисленными корявыми пальцами. Ноги были кривыми и узловатыми, туловище – необычайно тонким и коротким. Рогатый венец являлся вовсе не частью шлема, а естественным продолжением головы неземной твари.
Ксенобит не ожидал нашего визита, и его закрытое белой маской лицо удивленно вздрогнуло, когда он нас заметил. Круглые черные линзы расширились. Молниеносно мелькнула рука Бандита, и миг спустя существо согнулось, поливая пол чернильной слизью из перерезанного горла. Бандит перескочил через тело, на ходу выдернув из шеи тонкий метательный кинжал.
Не замедляясь, Карим просигналил двум триадам, чтобы те вошли в открытый шлюз и посмотрели, откуда там взялся ксенобит.
– Проверьте, не осталось ли еще кого-нибудь, – сухо, без эмоций скомандовал он.
Отправляясь на Эйкану, мы тщательно изучили план завода «Ямато», и в моем шлеме сбоку отображалась его трехмерная проекция.
– Адр, не нравится мне это, – поделился мыслями Паллино по закрытому каналу, чтобы не взбудоражить солдат. – Слишком, черт побери, тихо.
– Скоро станет громко. Вход недалеко.
Не успел я договорить, как Бандит уже добрался до нужной двери – массивного квадратного стального блока. Примыкавшие к адронному коллайдеру заводские помещения содержались в абсолютном вакууме, чтобы лучше изолировать антиматерию на случай утечки. Дополнительная, пусть и бессмысленная, пожалуй, мера безопасности. Наш техник нагнулся над панелью управления и легко оторвал ее от стены. Вытянув из своего наручного терминала тонкий провод, он сунул его в образовавшуюся дыру.
– Откроешь? – спросил Бандит.
– Не вопрос, сэр, – ответил техник и нахмурился, – но как только это случится, они узнают. Постараюсь заблокировать сигнал тревоги.
– Лучше вернуться к шлюзу, откуда тот жмурик вылез, – предложил Паллино, кивнув в направлении оставшегося на платформе трупа.
– Не годится, – сказал я, на всякий случай сверившись с картой. – Заблудимся среди коллекторов. Нужно подняться в центр управления и перекрыть все входы и выходы.
– Тьфу ты! – выругался техник. – Не получится открыть эту дверь без срабатывания сигнализации.
– А просто отключить датчики нельзя? – спросил Бандит. – Дверь прорежем.
– Они заметят повышение температуры, – ответил специалист.
– Не заметят, если будем резать вот этим, – сказал я, расталкивая солдат, и, щелкнув магнитной застежкой на правом бедре, взялся за кожаную рукоять джаддианского меча. – Посторонитесь.
– Готово, милорд, – сообщил техник, подчиняясь.
Я нажал на двойной активатор, и клинок из высшей материи вспыхнул лучом лунного света на планете, где никогда не было луны. Экзотический предмет переливался, словно ртуть, сверкая искрами жидкого хрусталя. Меч отбрасывал призрачные блики на платформу и металлическую стену возле нас. Я так давно не бывал на полях сражений, что забыл то напряжение, то ощущение натянутой струны, которое всегда испытывал. Но сейчас я вновь чувствовал себя тридцатилетним юношей, а не трехсоттридцатилетним мужчиной.
Осторожно левой рукой я нащупал переключатель энергетического щита и приготовился. Кончик меча пронзил дверь. Металл подался легко. Тончайшее лезвие рассекало молекулы, и очень быстро мне удалось прорезать в стали кривое отверстие. Не отключая гудящего клинка, я отошел, уступив место Бандиту и двум легионерам. Они налегли на дверь, и та упала с глухим ударом, который невозможно было услышать – лишь уловить вибрации стопами.
Первым вошел Бандит, в одной руке сжимая окровавленный кинжал, а другой держась за навершие керамического меча на поясе. Он крался как леопард, втянув голову и бесшумно ступая. За ним четко, словно шахматные фигуры, двинулись солдаты. Они поводили короткими копьями, готовые стрелять при появлении врага. Но сигнализация не сработала, и никто не выскочил нам навстречу.
– Как-то чересчур легко, – засомневался Паллино.
Взглядом показав, что ему лучше помолчать, я переступил порог вслед за гоплитами. Легионеры позади меня несли факелы, и моя тень вытянулась по полу далеко вперед.
Стоило мне войти в зал, как я увидел на стене отблеск света.
– Контакт! Контакт! – раздались возгласы.
Из бокового коридора вывалился гоплит. Задрав копье, он боролся с серебристым змееподобным аппаратом, обвившим его предплечье.
– Нахуте! – воскликнул я, бросаясь на помощь.
Отчаянные крики солдата по рации заглушали остальных. Дрон пришельцев крепко вцепился в него и сжимался все сильнее. Летучий змей надавил на локоть, и кость переломилась. Гоплит, истошно воя, рухнул на пол.
– Держись! – приказал я, пытаясь вправить его руку.
Он, кажется, не услышал и продолжал вопить. Змееподобный дрон нахуте переключился на мое запястье. Я поднял меч и разрубил смертоносную машину надвое. Останки упали на пол и затихли.
– Встать можешь? – спросил я раненого, наклонившись к нему, но не дождался ответа.
Еще два серебристых дрона вылетели из темного коридора, скрипя зубами-дрелями. Один пронесся надо мной, другой, слишком нетерпеливо возжелавший отведать моей крови, отскочил от щита. Я рассек его мечом и встал наготове, всматриваясь вглубь коридора.
Из сумрака явилось невыразительное бледное лицо с острым подбородком и громадными черными глазами. Рога. Когти. Грозный белый меч. Сьельсин-берсерк бросился на меня; его вытянутое тело как будто воплотилось из сгустка темноты. Я понял, кто метал в нас дронов-змей, и ринулся навстречу, надеясь, что враг не подал сигнала тревоги. Белый меч мелькнул над моей головой, рубанув по стальному косяку, когда я уклонился. Вероятно, этот сьельсин прежде не видел высшей материи и не осознавал ее опасности. Остановить такой клинок могли лишь длинноцепочечный углерод и адамант, из которого изготавливали космические корабли, – и, разумеется, сама высшая материя. Прорезиненные полимеры сьельсинского скафандра не были помехой.
Приподнявшись, я взмахнул мечом снизу вверх, разрубив врага вместе с дверной рамой. Две половины сьельсина упали на пол.
– Теперь-то они наверняка поняли, что мы здесь, – заметил Паллино, с оружием наготове подходя ко мне.
Я пинком выбил меч павшего ксенобита из его застывших пальцев и потыкал тело мыском ботинка. Под разрубленным нагрудником мигали какие-то тусклые красные огоньки, от света которых кровь сьельсина блестела. Система диагностики? Или индикатор тревожного сигнала? Я понял, что Паллино прав.
– Нужно спешить.
Прошло уже полчаса отведенного нам времени, и наша миссия перестала быть секретной. Я успокаивал себя тем, что сьельсины не могли знать, кто их атакует – армия или одинокий выживший работник завода, – но это не слишком помогало. Мы карабкались по угловатым винтовым лестницам. Некогда здесь штат насчитывал пятьсот человек, это были единственные постоянные жители безвоздушной засушливой Эйканы.
Центр управления находился рядом, несколькими уровнями выше, за продольными мостками над топливным коллектором и служебной трамвайной линией. Само помещение располагалось так, чтобы техники с высоты могли видеть все сложные машины.
Разумеется, центр должен быть под охраной.
Когда я достиг третьего уровня, лестница вздрогнула и впереди полыхнули энергокопья. Солдаты закричали в рации. Отсутствие воздуха позволило нам бесшумно проникнуть на территорию комплекса, но у этого были и минусы.
Мы не услышали приближения врага.
– Стой! – скомандовал Паллино, рукой преграждая мне путь.
Наверху рогатые фигуры, числом не меньше полудесятка, схлестнулись с нашими солдатами. Стальные ступени тряслись у меня под ногами. Посмотрев вниз, я увидел и там черные силуэты врагов.
– Не выйдет!
Лестница обрушивалась ступенька за ступенькой. Сьельсины выдирали болты. Мы с Паллино прижались к перилам, в то время как внизу появилась бело-серебристая, похожая на скарабея фигура сьельсинской химеры. Мозг пришельца, заключенный внутри машины, направил на меня оптические сенсоры. От живого сьельсина там оставалось мало – союзники-люди построили для него тело, что было гораздо прочнее плоти. Сегментированная железная рука уцепилась за лестницу и смяла ее, как бумагу.
– Лезем! – крикнул я, подталкивая Паллино.
Мы успели выйти на платформу за миг до того, как тварь сорвала ступеньки. Они пролетели десяток футов и упали с громким ударом, отозвавшимся в моих подошвах. Следом кувыркнулись двое замешкавшихся солдат.
Химера напрягла могучие бедра, заработали поршни, и она прыгнула. Паллино выстрелил, но его копье было поглощено энергощитом чудовища. Маги, создавшие новое тело сьельсина, использовали все свои умения. Составные белые пальцы уцепились за край нашей площадки, но химера забыла элементарные законы физики. Под ее огромным весом металл изогнулся, и я почувствовал ногами, как массивные болты скрежещут о пористую каменную стену.
Мы бросились бежать, подгоняя солдат. Сквозь открытую дверь я выскочил на мостки, перескакивая через трупы людей и ксенобитов. Меч Бандита черной линией расчертил глотку одному из нападавших и, не задерживаясь, парировал удар другого. Норманский фехтовальщик плавно ударил противника кинжалом под мышку и вынул окровавленный клинок. В безвоздушном пространстве чернильная субстанция бурлила, сьельсин отчаянно попытался ответить на выпад, но не успел – его пронзил штыком другой гоплит.
Вмиг мостки заполонили рогатые черти в белых масках и черных доспехах. У каждого была либо сабля цвета кости, либо свернутый кольцами, словно серебристый кнут, нахуте.
Ничего не поделаешь.
Нужно было прорываться.
– Закрыть дверь! – гаркнул кто-то, и люк позади нас захлопнулся.
В покатые окна слева виднелась вереница адронных коллайдеров и магнитные сифоны, собиравшие и перекачивавшие нестабильное топливо в хранилища. Я мельком заметил центр управления, перевернутым грибом висящий под потолком цеха. Но из рации донеслись новые крики солдат, вернув меня в реальность.
Между нами и шлюзом, ведущим к центру управления, было около двадцати ксенобитов. В нашу сторону полетели клацающие зубами дроны, замелькали сабли. Вспыхнули энергокопья, замерцали завесы энергощитов. Люди и сьельсины гибли наравне. Бандит мечом вычерчивал кровавые лабиринты в телах врагов, пока его красно-белые доспехи не почернели от сьельсинской крови. Я лично ликвидировал двоих. Меч, некогда подаренный мне сэром Олорином, легко расправлялся с этими тварями.
Сквозь щит одного из гоплитов пробрался нахуте и между пластинами доспеха вгрызся в тело. Брызнула алая кровь, пузырясь, как и черная. Еще троих солдат сьельсины убили на месте.
Но мы были близки к победе.
Бум!
Под нами содрогнулся пол, и, оглянувшись, я увидел, как дверь люка выгнулась, словно от удара могучего кулака. Химера наконец вскарабкалась наверх.
– В шлюз! – скомандовал Бандит.
Шлюзовые переборки были вдвое крепче той двери, которую мы только что закрыли, а также защищены электромагнитным полем, – впрочем, не знаю, какой от него был бы толк в случае критической аварии на заводе. От антиматерии не спасут ни стены, ни щиты. Все будет аннигилировано.
Бум!
Новый удар смял дальнюю дверь. Я задержался у шлюза, окинув взглядом груды мертвых людей и чудовищ. Мы были почти у цели.
– Милорд?
– Закрывайте! – распорядился я.
– Сколько продержится дверь? – спросил я, осматривая центр управления, в котором после нашего вторжения осталось лежать на креслах и консолях около дюжины мертвых ксенобитов.
Хотя сьельсины и разместили огромную флотилию на орбите Эйканы, завод защищали небольшие группы воинов. Возможно, основные силы были сконцентрированы у хранилищ и готовились поднимать ценное топливо по гравитационному колодцу.
Не знаю, кто мне ответил. Голос из шлема был лишен отличительных черт. В центре управления стояла духота.
– Достаточно долго, если только они не приведут кого-нибудь покрупнее того великана.
– А взорвать дверь они не могут? – прозвучал чей-то вопрос.
– В непосредственной близости от коллайдера? – возразил Бандит. – Если только им жить надоело.
Но я видел, как сьельсины без раздумий жертвовали собой в бою на земле и в космосе, и потому насторожился.
– Можете все отключить? – спросил я, разглядывая магнитные катушки и паутину опутавших комнату проводов.
– Надеюсь, милорд, – повернулся ко мне склонившийся над центральным пультом легионер. – Тут топливная система сложнее, чем на «Тамерлане», но коллайдер я сейчас отключу. Тогда будет проще заставить сифоны перекачать антиматерию в хранилище.
Он был младшим инженером из команды Айлекс.
– Точно? – усомнился Паллино.
Хилиарх смотрел на меня с места возле пульта. Мне не нужно было оборачиваться на него, чтобы почувствовать, что он не верит и разочарован.
Я взмахом руки призвал к тишине и встретился взглядом со своим отражением в алюмостекле. Лицо прикрывала бесстрастная черная маска с лабиринтовым орнаментом вокруг глаз. Доспех после стольких лет был по-прежнему впору – нагрудник в форме мускулистого торса на римский манер с алой эмалированной эмблемой моего дома: пентаклем и трезубцем посреди восьми могучих крыльев. Под нагрудником красная туника, на бедрах и плечах – кожаные птеруги с вычурным тиснением. Наручи и поножи были литыми, украшенными керамической лозой и ликами. И поверх всего – черный плащ на алой подкладке, с застежкой над правым плечом.
С отражения на меня взирал лорд Адриан Марло.
В эту минуту покоя я увидел – он увидел, мы увидели – бесконечное множество нас. Тысячи Адрианов смотрели на меня со стекла. Тысячи тысяч глаз, десятки тысяч черных масок… во всех бесчисленных версиях этого момента, каждая неуловимо отличалась от другой, и чем дальше было отражение, тем значительнее разница. Я наблюдал, как несчетные варианты меня скрывались в огненных вспышках – результате ошибки техника. Целые параллельные миры исчезали из-за его неудачных действий. Я не знал, какой выбор стоит перед этим парнем, не понимал, как работают ускорители частиц и электромагнитные сифоны, но отдавал себе отчет в последствиях, к которым может привести любая оплошность.
Говорят, что в присутствии созерцателя световые частицы складываются из энергетических волн в лучи и наши глаза способны воспринимать их. Полагают, сознание изменяет реальность. Меня изменила встреча с Тихими в их обители. Тогда я почувствовал то, что, наверное, чувствует слепец, внезапно прозрев, – будто я был слеп всю свою жизнь. И как глаза выпрямляют световые волны, так мое новообретенное зрение выпрямляло время. Нужно было просто всмотреться. Сосредоточиться. Выбрать.
Я выбрал жизнь, проложив путь сквозь время туда, где герметичность коллайдеров не была нарушена.
– Готово, – отчитался техник, не ведая о моем вмешательстве.
Видение ушло, отражения слились воедино, бесконечность сжалась, пока я снова не остался лицом к лицу с одиноким отражением.
– Молодец, солдат, – бросил я, зажмурившись; пользоваться выборочным зрением всегда было нелегко. – Долго еще до прибытия флота?
Бандит снял шлем и, пригладив растрепанные черные кудри, ответил:
– Час и тридцать семь минут. Продержимся.
Прищурившись, он посмотрел в окно на платформу, откуда мы пришли. Я проследил за его взглядом. Сьельсины торопливо бегали, передавая приказы и поднося амуницию.
– Взрывать они не станут, – сказал Бандит, – воспользуются плазменными резаками.
– Скорее всего, – согласился я.
Но в цеху появлялись все новые ксенобиты. Очевидно, основные силы, размещенные на заводе, теперь знали о нашем вторжении. По моим прикидкам, там собралось больше двухсот сьельсинов… может быть, триста. Я не в первый раз пожалел, что не был схоластом, способным на глаз определять точное число.
Пока мы разговаривали, тихий механический гул, который стало едва слышно после того, как мы прошли через шлюз в центр управления, замедлился. Опоясывающий планету громадный механизм начал процесс отключения. После остановки коллайдера требовалось совсем немного времени, чтобы сифоны опустошили очистные установки от нестабильного топлива и перегнали его в хранилища, расположенные в нескольких милях от цеха. Существовала вероятность, что Бледные не заметят этого в вакууме. Если бы заметили, то могли бы взорвать центр управления целиком и довольствоваться топливом, которое уже успели собрать. Они не знали о прибытии нашей флотилии.
Но я решил, что они в любом случае этого не сделают. Разбрасываться ценными ресурсами было не в духе Сириани Дораяики, а завод «Ямато», безусловно, был ценным ресурсом. Нет, Бледный Князь князей выжмет из него все до капли. Сьельсины не станут рисковать, пока есть шансы удержать производство. Вот почему крайне важно было остановить коллайдер. Если б он был активен, как прежде, любой шальной выстрел привел бы ко всеобщей гибели. В отключенном состоянии его можно было повредить, но не уничтожить.
Каждая сторона оставалась при своем.
– Не нравится мне это, – снова заворчал Паллино. – Отступать некуда.
– Есть куда, – заявил Бандит, извлекая что-то из мешочка на поясе.
Несмотря на многолетнюю службу Империи, бывший норманский наемник продолжал носить поверх доспеха красно-белый джаддианский кафтан.
– Сидя ровно, далеко не отступишь, – парировал старый солдат.
Бандит прислонился к пульту так небрежно, как будто это было дерево в парке. Развернул фантик из вощеной бумаги, закинул конфету в рот и принялся задумчиво жевать.
– Скоро наши прилетят, – беспечно сказал он и уронил обертку на пол. – Хочешь конфету?
Паллино недовольно мотнул головой и отвернулся. Воцарилось неловкое молчание. Я не вмешивался. Солдаты группами караулили у выхода; один по голографическому терминалу следил за тем, что происходило в шлюзе и на платформе снаружи.
– Сэр… а можно мне? – сняв шлем и откашлявшись, вдруг осмелел молодой легионер.
Не сказав ни слова, Бандит достал из мешочка конфету и бросил ему. Больше никто не просил.
– До полного отключения коллайдера девять минут, – сообщил техник. – До очистки магнитных сифонов – тринадцать.
Я едва заметно кивнул в ответ и, проходя к двери, хлопнул его по плечу.
– Чем заняты Бледные? – спросил я наблюдателя.
Тот вскочил как ужаленный:
– Не могу точно сказать, милорд. Они протянули снизу какой-то кабель, после чего наружные камеры отключились. Не хотят, чтобы мы смотрели… – Он покосился на меня и отвел взгляд. – Думаю, у них там плазменный бур. Будут сверлить, как предполагал коммандер. Но с такого ракурса сложно судить.
Я высунулся у него из-за плеча изучить голограмму. Там отображались данные с четырех камер внутри шлюза, одна из них была направлена сквозь алюмостекло в сторону внешнего люка. Гигантская химера неподвижно стояла снаружи, повернув гладкую лицевую пластину к центру управления. Должно быть, она попыталась вломиться в шлюз, но сталь в локоть толщиной не подалась. Ксенобиты возились у массивного черного ящика, ребристого и кривого. Если бы ящики могли умирать, как живые существа, этот точно был бы гниющим трупом.
Вне всякого сомнения, это было орудие. Возможно, плазменный резак или какая-то дрель.
– Жаль, что мы не можем с ними поговорить, – скривился я под маской шлема.
Я не часто произносил столь очевидные истины. В цеху снаружи не было воздуха, и я не мог обратиться к нашим врагам, если только…
– Получится подключиться к системе всеобщего оповещения? – спросил я.
– Думаю, да, – сказал солдат, изменив что-то на пульте. – Да.
– Ты, кажется, новенький?
В эту экспедицию мы набрали много новичков. После суда на Фермоне значительную часть технического и вспомогательного состава Красного отряда забрали с «Тамерлана». На судовых техников и инженеров всегда высокий спрос. И пока я томился в золоченой клетке на Нессе, а «Тамерлан» вместе с командой был обречен на сотню лет простоя, эти специалисты понадобились в других местах. Когда же вторжение на Эйкану положило конец моему семидесятилетнему пребыванию в чистилище, мне дали новых людей.
– Так точно, лорд Марло, – сказал легионер, отвлекаясь от терминала. – Мой первый боевой вылет.
– А зовут тебя как?
– Леон.
– Леон, – повторил я, рассматривая его знаки различия. На нем были тяжелые доспехи гоплита, но при этом на плечах красовались алые круги энсина. – Старинное имя.
– Так точно, милорд. В моей семье оно в ходу уже много-много лет.
– Леон, ты раньше не видел сьельсинов?
– Только на голограммах.
В его голосе я расслышал нотки огорчения.
– Не думал, что они такие здоровые, – сказал он, повернув ко мне закрытое маской лицо. – Правда, что они… едят людей?
Я незаметно улыбнулся, вспомнив разговор за обедом с моим братом Криспином, состоявшийся больше трехсот лет назад.
– Ты в этом сомневаешься? – спросил я.
– Нет.
– А я сомневался, когда был ребенком. Считал, что Капелла нас запугивает, чтобы дать повод для войны…
И зачем я изливал душу этому парню? Слишком долго был вдали от битв? Слишком нервничал? Или попросту постарел, несмотря на еще молодой вид?
– …но оказалось, что в некоторых слухах есть немалая доля истины. Это ужасно. Когда веришь, что все неправда, можно видеть мир таким, каким хочешь.
– Милорд? – смутившись, произнес Леон и помрачнел.
– Врать не стану, – сказал я. – С каждым боем будет все труднее. – Я хлопнул его по плечу. – Но мы будем сражаться вместе.
– Так точно, сэр! – отчеканил молодой солдат, встав по стойке смирно.
– Открой для меня общий канал и отойди.
Леон выполнил все, как велено, и даже увереннее теперь управлялся с пультом. Я отметил это, но про себя подумал: хорошо, что не ему приходится отключать матрицу адронных коллайдеров.
В углу голографической проекции мигнул синий огонек, сигнализируя о том, что система оповещения включена. Большинство мест на заводе были безвоздушны, но отдельные комнаты, включая центр управления, кондиционировались для удобства рабочих. Из динамиков в вакууме раздастся тишина, но я не сомневался, что где-нибудь меня услышат, и был вдвойне уверен, что химера – и такие же, как она, если они были на базе, – услышит все по встроенному радио.
– Bayarunbemn o-ajun! – сказал я на языке ксенобитов. «Мы знаем, что окружены». – Я хочу поговорить с вашим командиром.
На всех голографических проекторах наверняка появилось мое изображение, мое черно-красное облачение. Даже там, где не услышат мой голос, увидят мое лицо – мою маску. Я сотни лет сражался со сьельсинами на десятках планет от Пространства Наугольника до провинций Центавра: на Аптукке и Оксиане, Беренике и Меттине, Коме и Синуэссе.
Мое лицо и маску прекрасно знали.
Нелюди не спешили с ответом. Враг как будто еще не проснулся или о чем-то глубоко раздумывал. На панели не появилось изображения. Раздался лишь высокий, холодный, нечеловеческий голос, лишенный всяческой интонации.
– Ты Дьявол! – произнес он.
– Во плоти, – сказал я. – Ты здесь главное?
–
Я стоял не шелохнувшись, внутренне радуясь, что под маской не видно моего удивления. Не такого приветствия я ожидал.
– Кто ты? – спросил я после секундного замешательства; голос был мне незнаком.
– Ты убил двух моих сестер-братьев, – сказало существо. –
«Теперь нас осталось четверо».
Ответ открылся мне словно последняя гадальная карта мистагога.
– Иубалу, – произнес я. – Бахудде.
Раздался бессловесный злобный рык, похожий на скрежет зубьев пилы. Он был неестественным, как будто сгенерированным неким звуковым устройством, а не исторгнутым из живого горла. Услышав эти имена, мой собеседник разозлился.
– Ты одно из Иэдир, – заключил я.
Иэдир Йемани – «Белая рука» – было общим названием генералов Сириани Дораяики, его любовников и верных слуг. Каждому правитель даровал механическое тело, и ни одно не было похоже на другое. Одно я убил по пути к Немаванду, а на Беренике с помощью воинов-ирчтани одолел другое.
– Не смей произносить их имен! – рявкнуло существо.
– Адр, на мостках какая-то суматоха! – отвлек меня голос Паллино, и я покосился в окно.
Сьельсины собрались у внешнего шлюзового люка и сняли крышку со своего непонятного ящика, но мне не было видно, что внутри.
– Я доставлю тебя хозяину, – продолжил холодный пустой голос.
– Попробуй, – ухмыльнулся я уголком рта. – Могу я узнать имя того, кто станет моей погибелью?
Существо пронзительно взвыло, словно особо рьяная плакальщица. Так сьельсины смеялись.
– Я Хушанса Многорукое,
Мне пришлось усилием воли подавить приступ тошноты. Я слишком хорошо знал, на что способны сьельсины.
– Сначала победи меня, – парировал я.
–
– Твои собратья тоже так думали, – ответил я холодно, подражая химере, и отключил передачу.
– И к чему ты все это устроил? – спросил Паллино.
Повернувшись, я увидел, что он внимательно следит за мной, и ответил:
– Хотел понять, с кем имеем дело. И дать понять, что они имеют дело со мной.
– Зачем? – спросил мой старый друг.
Никто другой не осмелился бы публично оспаривать мои решения.
– Теперь им нужно будет брать меня живым. Они не станут предпринимать ничего, что убьет нас всех.
Паллино понял мою логику и умолк. Я представил, как скрежещут его зубы.
– Но нам все равно некуда отсюда деваться, – возразил он.
– Это не так, – ответил я, подходя к окну, и посмотрел на происходящее в цеху.
Группы сьельсинов по-прежнему суетливо сновали внизу и поглядывали на нас страшными белыми масками. У них не было огнестрельного оружия, и, судя по всему, закидывать нас взрывчаткой они тоже не собирались, что я принял как подтверждение моей гипотезы.
Я взглянул на наручный терминал:
– Семьдесят девять минут до прибытия флота. Нужно максимально потянуть время.
На платформе за шлюзом сьельсины подготовили машину. Она стояла на трех тонких ногах, а по лестнице с нее сползали трубки и кабели. Это, очевидно, был плазменный бур, устройство для горнодобычи, переделанное так, чтобы прожечь укрепленную металлическую дверь. В обычное время инопланетные мастера, должно быть, использовали его, чтобы пробивать тоннели в астероидах, служивших им домом.
– Сколько у нас времени? – спросил я, наблюдая, как сьельсины прилаживают устройство к люку.
– Толщина дверей – восемнадцать дюймов, – к моему удивлению, ответил Леон. – Если их резак похож на наши… минут пятнадцать? Двадцать?
– На каждую дверь… – Я задумался. Слишком быстро. Нам нужно было как минимум вдвое больше времени. – Напомните-ка мне, когда опустеют сифоны?
– Уже опустели, – подал голос техник, занимавшийся отключением коллайдера.
– Отлично, – кивнул я, решив, что, наверное, долго болтал с Леоном и Хушансой. – Заминируйте выход. Используйте самую мощную взрывчатку.
Мой приказ был встречен ледяным молчанием. Все уставились на меня, не отваживаясь сказать ни слова. Я понимал, что они думают. Даже в отсутствие антиматерии подрыв мощного взрывного устройства в тесном помещении гарантированно нас убьет. Но я не собирался терпеть возражений.
– Милорд?
– Выполняйте!
Мы успели вовремя. Сьельсины, как и ожидалось, проделали дыру во внешнем люке и спустя несколько минут аккуратно протащили сквозь отверстие плазменный бур. Химера вошла следом, ведя за собой пехотинцев, которые принялись обрабатывать внутреннюю дверь.
Счет шел на секунды.
Я объяснил свой план и приготовился, наблюдая, как дверь сначала покраснела, а затем приняла золотой оттенок.
– Пятьдесят минут до прибытия флота, – отрапортовал Бандит; он отсчитывал время пятнадцатиминутными интервалами. – Пора сматываться.
Норманец снова надел шлем и держал ладонь на рукояти меча.
– Еще немного, – ответил я.
Каждая лишняя секунда шла нам на пользу. Как только мой план будет приведен в исполнение, нас атакуют сьельсины. Я сомневался, что химера, встреченная на лестнице, была Хушансой. Она точно была не одна, и другие вполне могли оказаться гораздо хуже.
– Всем приготовиться! – скомандовал я, глядя, как сталь растекается подобно тающему льду.
Наконец момент настал.
Я вынул меч и прочертил им круг на полу.
Бетонный пол провалился подо мной, и я полетел вниз – через сорок футов оказался в цеху. Амортизирующий гель комбинезона принял на себя удар, защитив кости и чувствительные суставы, но я все равно поморщился от удара. Во время падения я отключил меч, чтобы не напороться на него, и активировал щит. Перекатившись, я увидел, как за мной дождем падают остальные солдаты – все сорок два, оставшиеся от шестидесяти, пришедших со мной.
По моему сигналу центр управления вспыхнул маслянистым алым пламенем. Вскоре раздался второй взрыв – это не выдержал плазменный бур. Я представил, что химера и десятки набившихся в шлюз солдат-нелюдей превращаются в пепел, и скривился, вообразив, как весь завод взрывается из-за маленькой пропущенной капельки драгоценного топлива.
Но всеобщего уничтожения не случилось.
Враг окружил нас, словно стая акул.
Как там звучит старинная поговорка? Из огня да в полымя.
Мы были окружены, но смогли нанести врагу серьезный удар. До прибытия нашей флотилии оставалось меньше часа. Чтобы продержаться, нам нужно было занять более выгодную позицию. Мой фокус в центре управления выиграл нам время и уничтожил целый взвод сьельсинов, но из одного сложного положения мы сразу же попали в другое.
Когда я прорезал пол, весь воздух из центра управления вышел, и копья наших солдат теперь беззвучно стреляли в наступающих врагов. Прорезиненные доспехи сьельсинов вспыхивали и дымились, когда раненые падали.
– После такого завод уже не запустят, – заметил Бандит, глядя на руины центра управления. – Надо просигналить на «Ашкелон», пусть нас заберут. Они успеют раньше флота.
– Но сьельсины теперь знают, что мы здесь, – возразил я. – Они будут настороже и собьют корабль на подходе. Без прикрытия никуда!
С этими словами я надвое разрубил вражеского нахуте, прервав его смертоносный полет. Одинокий берсерк спрыгнул с платформы над нами, желая пронзить меня мечом. Я отскочил. Керамический клинок ксенобита ударился об пол и разбился. Берсерк отбросил бесполезный обломок и двинулся на меня. Существо, чье лицо было скрыто маской, удивительно напоминало марионетку вроде тех ростовых кукол, что участвуют в представлениях при дворах ниппонских лордов.
– Нельзя здесь оставаться! – громыхнул по рации голос Паллино.
– Трамвай! – крикнул кто-то.
Трамвай. В цеху было несколько служебных трамваев, которые ходили вдоль кольца коллайдеров, позволяя рабочим ездить вокруг громадного механизма для выполнения необходимого технического обслуживания. Иногда работа требовала от заводских техников уезжать на тысячи миль от Вирди Планум, и на всем протяжении пути были размещены промежуточные станции, где позволялось отдыхать. Трамваи ходили с помощью магнитных ускорителей и в безвоздушном пространстве Эйканы могли развивать скорость около трехсот миль в час.
– А получится? – усомнился я.
– Получится! – ответил тонкий голос. – Трамвайная сеть должна быть подключена к другой системе.
– До них рукой подать! – добавил другой солдат.
– Не так уж и близко, – возразил третий.
– Вперед! – скомандовал я, махнув мечом в сторону трамвайной платформы.
Троица сьельсинских штурмовиков спрыгнула с навеса, под которым размещались магнитные катушки. Паллино подстрелил одного и пронзил штыком второго. Доспех защитил хилиарха от меча третьего, а другой наш солдат метким выстрелом лишил существо новой попытки.
Ближайшая трамвайная платформа была совсем рядом: прямо и вниз по короткой лестнице за пересекающей цех вереницей адронных коллайдеров. Бандит уже спускался по ступенькам, тесня вниз злобного Бледного. Мимо меня пролетел нахуте, ударившись сегментированным металлическим телом о щит, словно ошалевший угорь. Слева закричал и упал солдат, корчась в муках, – дрон вгрызался в подкладку его доспеха и зарывался в плоть.
На ближайшую платформу спрыгнуло что-то громадное и белое. Тонкая полоска металла прогнулась под весом и в зловещей тишине обрушилась на пол. Химера размером с крупного медведя нависла над солдатами. Тусклая белая броня и тонкие конечности делали ее похожей на скелет великана. Полумашина схватила длинными пальцами-кинжалами одного гоплита и разорвала его, как тряпичную куклу. Не останавливаясь, громадина швырнула останки в группу легионеров, которые посыпались на пол от столкновения с погибшим соратником.
– Не останавливаться! – крикнул Паллино, прицеливаясь в химеру.
Сьельсины набросились с флангов. Они превосходили мой отряд числом и обладали позиционным преимуществом, но нас защищали щиты, а энергокопья проходили сквозь врагов, как нож сквозь масло.
Химера-великан одним махом снесла двух солдат. Они ударились о стену и покатились вниз по ступенькам вслед за Бандитом.
Я приблизился с мечом в руке.
Но я был не с той стороны.
Голова-башня химеры повернулась ко мне.
– Попался! – раздался во встроенных в шлем динамиках пустой механический голос, и я понял, что передо мной не простая химера.
Вдвое выше человека и у́же в плечах, она казалась отброшенной на землю вечерней тенью. Белая адамантовая броня была неуязвима для моего клинка. В изящные руки химеры, грозные пальцы-кинжалы и ужасную безликую конструкцию с металлическими шипами, заменявшую голову, было вложено все гнусное искусство МИНОСа. Не простой лейтенант, не прислуга. Это был сам генерал-вайядан Хушанса.
– А ты меньше остальных! – съязвил я на его собственном языке; и многоруким его тоже было не назвать… – Тебя что, из остатков собрали?
Я смотрел генералу за спину, где первая группа наших солдат скрылась за поворотом к трамваю.
Пальцы Хушансы еще удлинились. В плече открылся отсек, откуда появился серебристый наконечник какого-то оружия. Это было что-то вроде абордажного крюка; он полетел ко мне со скоростью стрелы – достаточно медленно, чтобы пробить щит. Время растянулось, и передо мной вдруг оказались миллионы таких крюков. Система прицеливания генерала была столь точна, что большинство крюков впивались в мягкие сочленения моего доспеха и пронзали меня, как рыбу. Другие отскакивали, и лишь некоторые… Я замахнулся мечом и разрубил канат надвое, прежде чем зловещий крюк добрался до меня.
–
«Не может быть!»
Я не ответил.
– Адриан, не задерживайся, – бросил мне оказавшийся рядом Паллино.
– Знаю.
В металлического великана ударил фиолетовый луч, и Хушанса припало на колено. Цвет водородной плазмы ни с чем нельзя было спутать.
– Ложись! – раздался крик, и на спине пошатнувшегося ксенобита разорвалась граната с перегретой плазмой.
Хушанса упало плашмя, царапая пол, как краб клешнями.
Я увидел на верху лестницы Бандита; его джаддианский кафтан почему-то развевался, несмотря на отсутствие воздуха. Рядом с ним стояли двое легионеров, целясь из гранатометов в лежащее металлическое чудовище. Плазменные гранаты, покрытые коллоидным гелем, прилипали к любой поверхности. Сами гранатометы были помповыми, с газовыми картриджами, чтобы выпускаемые снаряды гарантированно проникали сквозь любой щит.
Но Хушанса поднялось и двинулось на солдат.
–
«Огонь» на его родном джаддианском.
Гренадеры выстрелили, и вокруг Хушансы опять образовались фиолетовые цветы. Металлическое чудовище отпрыгнуло назад и выпустило из отверстия на запястье множество мелких снарядов. Они отскочили от щитов Бандита и легионеров, не причинив вреда.
– Вперед! – скомандовал я оставшимся со мной солдатам, указывая на лестницу мечом.
Очередной гранатный залп попал в цель. Во все стороны полетели белые осколки генеральской брони. Шипастая голова отвалилась и упала на металлический пол – если бы здесь был воздух, нас наверняка оглушило бы грохотом.
Мне было некогда размышлять над столь скорой гибелью великого командира наших врагов. Следом за Паллино я стремглав сбежал по ступенькам, подгоняя солдат. Бандит остановился помочь раненому гоплиту, подставил ему плечо. Бежать было недалеко: сразу за лестницей свернуть налево по коридору, ведущему под коллайдерами до трамвайной платформы.
Дорогу попытались преградить сьельсины, но мы порубили их, как только спустились с лестницы, практически не сбавляя шага. Дважды мне пришлось сбивать мечом пролетавших нахуте, а когда один сьельсин спрыгнул на нас с коллайдера, я взмахом клинка отсек ему ноги.
Трамваи стояли перед нами: два коротких вагона на магнитном рельсе, проведенном под коллайдерами. Вагоны были уродливыми, угловатыми, совершенно не аэродинамичными. Их изготовили из той же орудийной бронзы, что и большинство конструкций самого завода. Я пробежался взглядом вдоль рельса, который шел по прямой до арочного отверстия во внешней стене цеха и скрывался на горизонте.
– Еще чуть-чуть, – подбодрил Бандит раненого.
– Начинайте посадку! – скомандовал я Паллино, подкрепив приказ активными жестами.
До прибытия флота оставалось еще минут сорок. Если удастся добраться хотя бы до ближайшей промежуточной станции, мы будем спасены. Наш авангард уже набивался в открытые двери трамвая. Бандит дошел до вагона и передал раненого в руки двух легионеров, а сам развернулся, чтобы их прикрыть.
– Мы готовы, – сообщил техник, который ранее отключил ускоритель частиц.
– Садись в первый вагон и поезжай! – крикнул я Бандиту.
Он кивнул и вскочил в вагон. Я подбежал ко второму и обернулся. За мной следовал еще добрый десяток легионеров, растянувшись на полсотни ярдов. Их нагонял небольшой отряд Бледных. Одни сьельсины раскручивали нахуте, словно боласы, другие спешили, едва не волоча по полу длинные руки.
Вдруг раздался крик, похожий на металлический скрежет, настолько громкий, что я почувствовал вибрацию не только подошвами, но и грудью. Я застыл на месте, понимая, что этот крик возвещает о появлении нового злодея. Сьельсины метнули летучих змеев, и гоплиты открыли огонь. Один нахуте вспыхнул и рухнул на обшитый металлом пол. Другой нагнал замыкавшего процессию солдата и сбил с ног. Я дернулся, чтобы броситься на помощь, но меня остановил Паллино.
– Поздно, Адр! – воскликнул он, крепко сжимая мою руку.
Я услышал, как позади первый трамвай с громким ударом снялся с тормоза. Весь цех содрогнулся, вибрация разнеслась по трубопроводам, когда включились электромагниты. Оглянувшись, я заметил Бандита за закрывающейся дверью трамвая. Старый ассасин не стал отдавать честь, лишь легонько взмахнул двумя пальцами левой руки – остальные по-прежнему сжимали один из его излюбленных кинжалов. Затем он скрылся, а с ним и половина наших солдат беззвучно умчалась вдаль – трамвай почти мгновенно развил скорость в триста миль в час. За считаные секунды вагон достиг арки в стене и вскоре превратился в маленькую черную точку, стремящуюся к горизонту… и спасению.
Все конструкции цеха задрожали от металлического визга, и даже Бледные замерли как вкопанные.
– Живее! Черт бы вас побрал! – ругался Паллино, подгоняя солдат.
Вдали среди надвигающейся орды я заметил бледный силуэт. Как обычный сьельсин, но выше и у́же, с серебристым шипастым венцом на гладкой голове-башне.
– Не может быть! – вырвалось теперь у меня.
генерал-вайядан Хушанса, широко раскинув когтистые руки, возвышался над своими бойцами, как валун посреди темного русла реки.
– Думал, только тебя невозможно убить? – произнесло существо прежним монотонным голосом и холодно рассмеялось.
– Еще одно? – спросил Паллино.
– То же самое, – помотал я головой.
– Но ребята Карима разнесли же его к чертям, – заметно напрягся хилиарх.
– Очевидно, нет.
Должно быть, сьельсинский генерал подал солдатам сигнал, потому что те расступились, позволяя командиру приблизиться ко мне. Вайядану пришлось наклониться, чтобы пройти под опорой, поддерживавшей коллайдеры, и даже так кончики его рогатого венца едва не чиркнули по металлу.
–
– Адриан… – потянул меня за руку Паллино.
Вмешательство генерала позволило нашим легионерам без помех преодолеть несколько ярдов на пути к трамваю. До свободы было рукой подать.
– Адриан!
Настойчивость, с которой было произнесено второе «Адриан», заставила меня обернуться. С другого конца зала к нам приближалась вторая химера в шипастом венце, идентичная первой – и той, которую на лестнице убил Бандит.
Хушанс было двое.
– Хушанса Многорукое, – произнес я, переводя взгляд с одной копии на другую.
По мере того как я приглядывался, во мне раковой опухолью росло осознание. Существо, побежденное Каримом и его гренадерами не было Хушансой, как и те два, что стояли перед нами в цеху. Скорее всего, химера, атаковавшая нас при подъеме и погибшая во взорванном шлюзе центра управления, тоже не была одной из этих. Настоящее Хушанса где-то пряталось – может, в ангаре на шаттле или вообще на орбите. Эти тела – руки – были его тенями, его марионетками, воплощением его злобной сущности. В отличие от собратьев Хушансы, в этих телах не было ни капли плоти. Среди вайяданов «Белой руки» не было двух одинаковых. Люди-маги, служившие сьельсинам, сделали каждого согласно их потребностям. Иубалу было скрытным ползучим ужасом, Бахудде – тридцатифутовым великаном. Хушанса было призраком, перемещающимся из тела в тело, и способным одновременно управлять сразу несколькими.
– Понятно, – заключил я, поворачивая голову так, чтобы поочередно видеть обоих существ.
– Тебе не победить, – раскинула руки одна из копий. – Что тебе здесь понадобилось? Мы заберем топливо и взорвем эту планету с орбиты. Чего ты добился?
–
«Не догадываешься?»
У первого Хушансы раскрылось правое бедро, и генерал вытащил оттуда меч. Клинок вытянулся в полную длину – семь футов от рукояти до кончика, но в чрезмерно длинной руке хозяина все равно казался коротким. Всеми фибрами души я хотел броситься к трамваю, но понимал, что стоит мне повернуться спиной, как химера накинется на меня. Что-что, а одну вещь о металлических демонах, созданных учеными-предателями на Эринии, я знал наверняка: они были стремительны.
Я приказал мозгу успокоиться и мысленно отправился на островок невозмутимости позади эмоций – в пространство Тихого. Первое Хушанса устремилось на меня с мечом. Я отскочил с его дороги и оттолкнул Паллино. Второе Хушанса ожидаемо повторило тот же маневр, пытаясь схватить меня. Оба двигались быстрее самого быстрого смертного, но достаточно медленно, чтобы проникнуть сквозь энергетическую завесу моего щита. Клинок должен был пронзить мне грудь, как минимум – повредить доспех. Когтистые руки собирались вцепиться мне в плечи и ноги.
Но на каждый потенциальный исход, в котором им сопутствовал успех, приходилось столько же квантовых исходов, где они терпели неудачу. Вместо того чтобы вонзиться в меня, меч проходил сквозь, а когти хватали лишь воздух. Поймите: я не становился бесплотным. Я лишь замещал одну реальность другой. Меч Хушансы и моя грудь оказывались в одной точке вселенной, но благодаря особому дару Тихого я мог пожелать, чтобы они не встретились. В эти секунды вселенной пришлось смириться с парадоксом.
Я положил конец этой игре, шагнув в сторону, выйдя из зоны досягаемости клинка и когтей. Мой собственный меч сверкнул, разрубив керамический клинок врага и глубоко погрузившись в его коленный сустав. В отличие от устойчивого к высшей материи доспеха, суставы химер были из обычного металла. Нога подломилась, и один великан споткнулся, обрушившись на другого.
– Садись! – крикнул я Паллино и буквально втолкнул его в трамвай.
Но сам я оступился на входе; голова кружилась от мысленных усилий, которые только что пришлось совершить. Меня затошнило и едва не вырвало прямо в шлем.
«Это пройдет», – сказал я себе и втиснулся в вагон следом за Паллино.
Позади двое Хушанс безуспешно пытались расцепиться. Сьельсинские солдаты метали в нас нахуте. Я развернулся и ударил по красной кнопке, которая беззвучно активировала гидравлический привод дверей.
– Заводи, черт побери! – прошипел я в передатчик.
Тошнота уже отступала, в голове и перед глазами прояснялось – лишь кровь по-прежнему тупо стучала в ушах.
Солдат, поставленный вести трамвай, послушался, и я почувствовал слабое гудение электромагнитов. Мы двинулись мягко, как корабль на зеркальной водной глади. В алюмостекло было видно, как раненое Хушанса поднимается на ноги. Шипастая голова-башня крутнулась, заметила нас скрытой оптикой. Мы уже ехали со скоростью полсотни миль в час.
Химера побежала.
Пользуясь длинными руками как дополнительной парой ног, мерзкое создание помчалось за нами по трамвайной платформе с резвостью, неподвластной живым существам. Мы ускорялись, но химера неумолимо приближалась.
– Черная Земля… – выругался кто-то.
Платформа кончалась. Впереди был арочный проем в стене цеха, который мы должны были миновать через считаные секунды. Дальше абсолютно прямой рельс тянулся над пустыней и безвоздушными равнинами Вирди Планум, скрываясь за горизонтом.
– Отступите! – крикнул я, проталкиваясь в заднюю часть вагона.
Хушанса прыгнуло. Благодаря массе и высокой скорости оно пролетело как ракета, и вагон зазвенел от удара, словно колокол. Я припал к борту и успел лишь заметить белый торс твари за задним стеклом. Хушанса уцепилось за вагон, словно какое-то гигантское насекомое.
По вагону прошла приглушенная вибрация, и он содрогнулся. За окнами мелькала мрачная черная пустыня. Мы покинули территорию завода, скорость трамвая приближалась к максимальной. Орда сьельсинов осталась далеко позади.
– Где оно? – заскрежетал я зубами, пытаясь понять, куда подевался враг.
Я вытягивал шею, наугад выглядывал из окон. Новый толчок раздался у меня под ногами. Я представил, как химера ползет под днищем вагона, и на мгновение подумал о том, чтобы ткнуть в пол мечом. Наверху под коллайдерами мелькали фонари, отмечая милю за милей, пока мы все быстрее уносились от завода.
Промах был смерти подобен.
Вагон вдруг затрясся, и вся конструкция вокруг нас устрашающе заскрипела.
– Теряем питание! – закричал водитель.
Магниты, расположенные вдоль рельса, отключились. Трамвай потерял скорость и остановился, по инерции пройдя еще участок рельса. Станции было не видать, а позади завод маячил бледным размытым пятном на горизонте. Сыпля проклятиями, водитель тщетно колотил по кнопкам.
Вагон тряхнуло от нового толчка… и мы упали, полетели вниз с рельса, словно канувший в воду камень. Низкое притяжение было нам на руку, и кто-то успел крикнуть, чтобы все приготовились к удару. Вагон рухнул в песок и подскочил; все перевернулось с ног на голову. Я ухватился за поручень и не отпускал его, радуясь, что гелевый амортизатор доспеха защищает мои суставы. Но я все равно ударился о потолок. Мы с солдатами были как сельди в бочке. Вагон кувыркался по пустыне, вздымая песок и пыль.
Прокатившись несколько сот ярдов, мы наконец остановились вдали от серебристой вереницы адронных коллайдеров.
– Откройте двери! – скомандовал я. – Нужно выбраться, пока тварь не проникла внутрь!
Если бы химера залезла в разбитый вагон, мы превратились бы в фарш за считаные секунды.
Треть легионеров растянулась на сиденьях и сером полу – то ли мертвые, то ли контуженые. Доспехи должны были защитить их, как защитили меня, но я не мог судить об этом на глаз, а времени проверять каждого не было. Вагон остановился под таким углом, что к выходу нужно было карабкаться. Двое солдат открыли двери, и гоплит выскочил на песок с копьем наготове.
Куда подевалось Хушанса?
– Свяжись с другой группой, – приказал я солдату. – Передай, что случилось.
Я ненадолго задержался на пороге, осматривая песок. Наверху, словно гигантский акведук, мерцала вереница коллайдеров, единственный памятник цивилизации в этих краях, грациозно протянувшийся в двух направлениях к вечности.
Какое расстояние мы успели преодолеть за столь короткий срок и насколько быстро?
В голове еще звенело от удара. Я потерял счет времени: сколько оставалось до прибытия флота?
И где Хушанса?
Я спрыгнул на песок, радуясь тому, что на Эйкане слабое притяжение. Иначе наше падение окончилось бы куда трагичнее.
– Видишь его? – спросил один солдат другого, вглядываясь в горизонт и готовясь в любой миг пустить в ход копье.
– Может, рядом с рельсом упало? – почти беззаботно ответил легионер.
Остальные постепенно выбирались из разбитого трамвая, здоровые помогали раненым. Несколько человек получили переломы; кому-то просто не повезло, кого-то подвели комбинезоны. Наше падение оставило большой шрам на поверхности Вирди Планум – черную рану длиной в несколько десятков ярдов. Без ветра здесь было как-то неестественно. Ничего не горело. Не было дыма, не пахло паленым.
– Милорд! – воскликнул один солдат, указывая в направлении коллайдеров.
Под арками стояла высокая белая фигура, и даже издалека я мог различить венец Хушансы. Через сотни ярдов мои глаза встретились с его оптическими сенсорами, и я знал, что оно тоже меня видит.
Я снова ухмыльнулся и вскинул левую руку, подчеркивая приказ:
– Все назад!
Скорость Хушансы позволила бы ему убить всех подвернувшихся на пути солдат.
– Ему нужен я.
У него был приказ по возможности не убивать меня. Его злобному хозяину я нужен был живым. Но в то же время из всех солдат я был приоритетной целью.
Другие его не интересовали.
Металлическое чудовище сдвинулось и поскакало к нам по равнине, пользуясь всеми четырьмя конечностями, как обезьяны из утраченных джунглей Земли. Я принял низкую стойку, правой рукой держа неактивированный меч.
Было тихо и спокойно, и мое особое зрение включилось с легкостью, игнорируя пульсацию крови в ушах.
Хушанса размножилось, как ранее мое отражение, превратившись из существа в квантовую волну, хлынувшую на меня как девятый вал. Я выжидал, наблюдая, как сходятся в одной точке различные вероятности – как осколки стекла собираются воедино в обратной съемке. Тело генерала-вайядана было покрыто адамантовым доспехом, неуязвимым к моему джаддианскому клинку. Неуязвимым… за исключением тех редких мягких элементов, где титановый эндоскелет не был прикрыт броней. Я мог миллиард раз ударить по нему мечом – и миллиард раз не нанести урона.
Чем ближе был враг, каждым прыжком преодолевавший десяток ярдов, тем меньше у меня оставалось вариантов. Ослепляющая боль пронзила глаза, и я потерял концентрацию. Целые фрагменты спектра исчезли, замылились от чрезмерных попыток объять бесконечность простыми человеческими органами чувств.
«Побыстрее бы это закончилось», – подумал я и стал ждать, не убирая пальцев с двойного активатора меча.
Рука была слегка отведена назад, нога выставлена вперед. Я знал, что найду способ – один из миллиарда – ударить точно в цель.
Демонический генерал достиг меня и прыгнул, протянув ко мне когти.
Я нажал на активатор, и жидкий металл расцвел, засиял ярче внимательных звезд. Один выпад – и все вероятности сошлись в чистый, звонкий миг единой совершенной реальности.
Клинок вошел в ногу Хушансы снаружи колена и разрезал ее. Двинувшись вверх, он дотянулся до шарнирного бедренного сустава химеры и рассек левую ногу до самого паха, после чего продолжил движение и отрубил левую руку по локоть. Разрубленный великан рухнул передо мной в песок. Мой клинок завершил свой путь. Я стоял неподвижно. Победоносно.
Солдаты вокруг радостно закричали.
– Полусмертный! – восклицали они. – Марло! Марло!
Я медленно повернулся и увидел, как верхняя часть туловища Хушансы пытается приподняться на одной руке. Угрожать ему не было смысла – это тело изначально не было живым. Мозг и прочие органические ткани были в другом месте. В этом механическом корпусе находилось лишь эхо, призрачная копия Хушансы. В последней отчаянной попытке достать меня машина выпустила из плеча гарпун, но потеряла равновесие, и тот прошел мимо.
– Это тебе не поможет! – раздался в динамиках голос вайядана. – Рано или поздно мы до тебя доберемся. Ты попадешь к нам в руки. Так сказал шиому.
Пророк.
Я остановился в пяти шагах от увечного великана. Химера оперлась на единственную уцелевшую руку и с вызовом вскинула голову.
– Вы проиграли.
– Вот как? – парировал я и сделал еще шаг, чтобы показать, что не боюсь. – Это ты ползи к своему и передай, что скоро я приду по его душу.
–
«Все думаешь, что можешь победить?»
Я отошел и дал отмашку левой рукой.
Солдаты поняли сигнал. Два гренадера обстреляли останки генерала. Тело-марионетка разлетелось в фиолетовом фейерверке, в сиянии которого моя тень раскинулась далеко на песке.
Дальше – тишина.
Оставалось ждать. Вскоре в небе вспыхнуло и почти сразу погасло новое солнце. Затем еще одно. Третье затмило звезды, одну за другой. Флотилия прибыла строго по расписанию. Спустя немного времени в небе появились шаттлы и лихтеры и обстреляли производственные корпуса. Мы дожидались помощи в пустыне, наблюдая непродолжительный бой за Эйкану. Коллайдеры были нейтрализованы, и наши войска без опасений смогли взять завод.
Наконец, вместе с настоящим солнцем, поднявшимся над Вирди Планум, на горизонте появился похожий на наконечник стрелы силуэт «Ашкелона». Он приземлился в сопровождении двух шаттлов, откуда выскочили Бандит и медики. Лишь тогда ко мне подошел юный Леон.
– Как у вас все это… – он обвел рукой останки третьего или четвертого тела Хушансы, коллайдеры и далекие очертания завода, – получилось?
Никакого тебе «милорд», никакого «сэр».
– Я уже говорил, – ответил я, – в некоторых слухах есть немалая доля истины.
После моей смерти на «Демиурге» навязчивые сны преследовали меня даже в фуге. После Анитьи, после дней, проведенных на вершине другого мира, я заново переживал во снах все, что видел. Тихое открыло мне время, вложило в мою голову прошлое, настоящее и все варианты будущего. Целые вселенные событий столь невероятных, что их невозможно отличить от сна. Я отпил из этих вод и как будто выпил целый океан – проглотил, но не удержал и выплюнул обратно.
Ко мне возвращались фрагменты общего видения, звуки и образы, ощущения, отложившиеся в бессознательных механизмах моего слишком человеческого мозга. Я был скован по рукам и ногам и хромал, будто старик. Меня окружали сьельсины, глядя лицами без масок и сверкая черными прозрачными зубами. Стражники подгоняли меня копьями. Впереди половиной яйца возвышался черный купол, на ступенях которого дожидался силуэт в черно-лазурном одеянии, увенчанный серебряной короной.
– Ты же знал, что до этого дойдет, родич, – заявило Сириани Дораяика, буравя меня черными глазами, и, подняв когтистую руку, указало на небо. – Время на исходе.
Я проследил за жестом – и закричал.
– Адриан!
Темнота.
Свет.
Холодная сухая рука на щеке. Запах дыма и сандалового дерева.
– Валка…
Мы были в постели. Она включила лампу – вычурную, из цветного стекла – и приподнялась на локте. Я не сразу вспомнил, где нахожусь. Глаза блуждали вдоль резных балок и по потолку с лепниной, останавливались на деревянных пилястрах, джаддианских коврах и высоких окнах, выходивших на балкон и сады.
Поместье Маддало. Сананна. Несс.
Старинная вилла некогда была аббатством, где еще до прихода Империи на Несс жили монахи – последователи Сида Артура. Она примостилась на утесе над деревнями, окружавшими крупный город Сананну. По ночам высокие шпили и циклопические постройки сухих доков, достигавшие мили в высоту, искусственно подсвечивались, а в воздухе раздавалось пение цикад. Ласковый ветер колыхал пышные кипарисы, окружавшие пасторальные сельские дома, напоминая мне о родных краях.
Родные края.
Эта вилла уже семьдесят лет была моей тюрьмой – пусть золотой, но все-таки клеткой. Капелла двадцать лет пыталась осудить меня за измену и ересь, но за все эти годы так и не смогла ничего доказать. Подлинность собранных ими и запрещенных к показу по галактической инфосети записей чуда, случившегося со мной на Беренике, оставалась под сомнением, а мои защитники-схоласты рьяно боролись с инквизицией. В конце концов Капелла настолько отчаялась, что пошла по стопам Августина Бурбона и императрицы и заказала мое убийство. План провалился – а с ним и суд. В качестве компенсации – а также из-за того, что я доставил слишком много хлопот императору, – меня сослали на Несс, столичную планету магнархии Центавра. После потери Вуали Маринуса центр военных действий переместился в рукав Центавра, и Несс был для меня логичным пунктом назначения. «Тамерлан» поставили на орбиту, а всю команду, за исключением Валки, заморозили. Валке же позволили все последние десятилетия жить со мной в моей уютной тюрьме.
Император сослал меня сюда, чтобы держать подальше от неприятностей, от Форума и широкой публики. Если бы фактически я не был пленником, мне бы здесь даже понравилось.
Если бы не дурные сны.
– Что с тобой? – спросила Валка, гладя мою щеку татуированными пальцами.
Я не ответил, и она догадалась:
– Опять плохой сон?
Кивнув, я сел; не одеваясь, вылез из постели и молча прошел по пушистому ковру к умывальнику, чтобы набрать стакан чистой воды.
– Не про Эйкану? – уточнила Валка.
– Нет, – хрипло сказал я.
С тех пор как мы на «Ашкелоне» вернулись с Эйканы, прошло три недели. Я закончил докладывать секретариату магнарха и Разведывательной службе легионов и теперь наслаждался кратковременным отпуском на вилле.
– На Эйкане ничего особенного не произошло.
– Тогда что тебе приснилось?
Не поворачиваясь, я почувствовал, что Валка качает головой.
– Да ничего нового, – ответил я, а сам подумал: «Время на исходе».
Этот сон я видел уже тысячу раз; видел, как иду в цепях к черному куполу, где меня дожидается сьельсинский Князь князей.
Схоласты утверждают, что память нам дана для того, чтобы ошибки прошлого предохраняли нас от беды. Обжегшись один раз, мы запоминаем, что нельзя играть с огнем. Как в таком случае толковать мои воспоминания о будущем – если они в самом деле были таковыми?
– Ты почти не спишь с того дня, как вернулся, – заметила Валка.
– Отчасти в этом виновата ты, – игриво ответил я, криво, по-марловски, улыбнувшись.
Она передразнила меня, так же криво изогнув губы. Раньше она улыбалась по-другому. Но червь, которого в ее разум подсадил Урбейн, успел натворить бед. Валка восстановилась после этого происшествия, но не стала прежней. Тут и там вмешательство мага оставило следы – будь то асимметрия некоторых мышц или слабое подрагивание руки.
– Тебя что-то беспокоит, – не отступалась Валка, откинув непослушную прядь красно-черных волос.
– Перерыв был длинным, – сказал я наконец.
– С тех пор, как ты последний раз сражался?
– С тех пор, как я последний раз видел этот сон, – ответил я, но потом все-таки добавил: – И это тоже.
Я проспал все девять месяцев, пока мы летели с Эйканы, и в кои-то веки сны решили не тревожить меня в крионической фуге.
– А еще я постоянно думаю о словах генерала: «Рано или поздно мы до тебя доберемся».
Изогнутые брови Валки сомкнулись.
– Адриан, это не новость. Дораяика гоняется за тобой еще с Береники.
Я уставился в стакан с водой, что держал в руках, увидел в нем свое призрачное отражение и снова посмотрел на Валку. Если забыть про червя Урбейна, время было к ней благосклонно. Годы почти не оставили отметин на ее лице и теле, хотя она была тавросианкой, а не палатином. В уголках глаз виднелись тонкие морщинки, да линии, обрамлявшие улыбку, стали чуть глубже. Но темный огонь ее волос еще не был тронут морозной сединой, а когда она улыбнулась полноценной, не кривой улыбкой, то в ней вспыхнула старая искра, заставившая мое собственное лицо проясниться.
– Ты права. – Я пробежал по ней взглядом. – Конечно, ты права.
Я осушил стакан, чтобы таким образом скрыть необходимость собраться с мыслями, и добавил:
– Но я не могу взять и избавиться от этих… видений.
– Может, теперь это не видения, а просто сны, – сказала Валка.
В этом она тоже была права. Моя улыбка дрогнула. Если я верно догадался, если Тихое на той вершине показало мне абсолютно все время, то большинству предположений никогда не суждено сбыться. Многие из моих навязчивых видений – все равно что сказки, выдумки. Мне снилось, как я сижу на Соларианском престоле с принцессой Селеной или как работаю в поле с девушкой, похожей на Сиран. Иногда я стоял голым на торговой площади, а люди предлагали за меня деньги пирату Деметри, чтобы купить для участия в боях. Иногда мне снилась первая встреча с Уванари, только мы были не в тоннелях Калагаха, а посреди зеленого моря травы на какой-то плантации. Под небом Эмеша на моих руках умирал мальчишка по прозвищу Хлыст, но это был не тот Хлыст, которого я знал. И сам я погибал от клинка Гиллиама. И Уванари.
Ничего этого на самом деле не было и не могло быть. Но я это видел.
Из омута мыслей меня выдернул голос Валки:
– Адриан, пойдем спать.
Я не сразу ответил, продолжая перелистывать все мысли и не-воспоминания. Валка была права: многие из этих снов не могли случиться. Никогда.
Так почему конкретно этот кошмар заставлял меня просыпаться в холодном поту?
Взгляд зацепился за античные часы над камином. До рассвета оставалось совсем чуть-чуть.
– Мне уже нет смысла ложиться, – сказал я. – Утром встреча с магнархом.
Кароль Венанциан вряд ли соответствовал привычным представлениям о соларианских магнархах. Он не был ни бывшим офицером с грудью колесом, ни чванливым политиком. Верховный лорд всех земель в рукаве Центавра, один из трех человек во всей Вселенной, удостоенных титула магнарха, полномочный представитель императора более всего напоминал писаря. Худосочный и слегка сгорбившийся на шестой сотне лет, старый лорд Венанциан неплохо смотрелся бы в зеленой мантии схоласта. Но поверх своего бело-золотого камзола он носил соответствующую титулу вырвиглазную пурпурную полутогу, оставляющую обе руки свободными.
– Консорциум вовремя завершил поставки урана в провинцию Раманну, – сказал он, оглядывая посадочную площадку из окна нашего флаера. – Как только баржи с топливом придут с Эйканы, караван будет готов к отправке. Комендант Линч сообщает, что наши ниппонские друзья весьма довольны, что их завод остался в относительной целости.
Разговор о консорциуме «Вонг-Хоппер» и уране заставили меня вспомнить о доме. Вдруг какая-то часть этого урана добыта на Делосе или в его системе? Пожалуй, я мог бы прямо спросить об этом магнарха, но знать наверняка было не так интересно, как воображать.
– В «Ямато» рассчитывают вывести завод на Эйкане на полные производственные мощности через восемь месяцев. Это гораздо быстрее, чем мы полагали прежде.
Справа от меня в иллюминаторе виднелась ближняя верфь Сананны, возвышавшаяся на целую милю. На ее фоне меркли высочайшие городские небоскребы. Бледная башня напоминала мне о старой картине в Перонском дворце, изображавшей горящий Лондон под сенью колоссальных мериканских пирамид.
Мне стало не по себе, и я обратился к магнарху:
– Существует вероятность, что сьельсины вернутся. Мы их одолели, но генерал скрылся и, несомненно, уже сообщил о неудаче своему хозяину.
– Безусловно, – кивнул магнарх, погладив острый подбородок. – «Ямато» пообещали удвоить охрану системы, но мы на всякий случай пришлем для поддержки легион.
– Неплохо бы отправить по легиону на каждый перерабатывающий завод в Центавре, – заметил я.
– Лорд Марло, – нахмурился магнарх, – не успели вернуться на планету, как уже зарываетесь? – Жесткий тон лорда Венанциана сразу заставил забыть о любых сравнениях с писарем. – Впрочем, вы правы. Нам неизвестно, какая информация могла попасть в лапы Бледных, когда они вторглись на завод на Эйкане. Вполне возможно, что теперь вся наша топливная инфраструктура под угрозой.
– Весьма вероятно, – согласился я.
– Но вы же слышали новости о джаддианцах? – спросил Венанциан.
– Какие новости?
– Князь Алдия обещает прислать нам на помощь армию.
– Опять?
Джаддианцы кормили нас обещаниями еще с моего детства. С десяток раз казалось, что Княжества вот-вот пришлют свою армаду – тысячи кораблей и миллионы солдат, – но князья всякий раз отступались от своих обещаний. Вместо этого они снаряжали небольшие отряды вроде той разведывательной экспедиции, которую давным-давно привела на Эмеш губернатор-сатрап Калима ди Сайиф.
По выражению морщинистого лица магнарха я понимал, что он думает то же самое.
– Судя по всему, – ответил он не без ехидства. – С Форума сообщили, что наши джаддианские друзья уже отправили флотилию из двадцати тысяч военных кораблей под командованием князя Каима, внука князя Алдии.
– Каим дю Отранто? – Я удивленно вздернул бровь. – Al Badroscuro?
– «Темный полумесяц», – фыркнул Венанциан. – В жизни не слышал более глупого прозвища.
– Не стоит над ним потешаться, – заметил я.
Мне не доводилось встречаться с молодым джаддианским князем, я даже голограммы его не видел. Члены эали аль’акран, джаддианские палатины, никогда не появлялись на публике без масок, разукрашенных фарфоровых накладок, которые передавали выражение их лиц. Маски символизировали границу между человеком и его статусом, напоминали о том, что нельзя смешивать политику с личными эмоциями, – впрочем, не мне делать выводы об этом. В результате и сам Алдия дю Отранто, и его воинственный внук были хорошо известны по всей галактике, но их лиц так никто и не видел – в отличие от нашего святого императора и его предшественников, глядящих на нас со множества портретов и золотых хурасамов.
– Безусловно, – ответил магнарх после некоторых раздумий. – В военном министерстве утверждают, что его армия насчитывает двести миллионов клонов-мамлюков.
Я почувствовал, как будто на мне самом была джаддианская маска, у которой отвалилась челюсть.
– Двести… миллионов? – неуверенно повторил я.
В горле вдруг пересохло. Это была невероятная прорва, почти равная общей численности Имперских легионов и личных армий больших и малых домов центаврийских провинций, вместе взятых.
Многие забывали, что клонирование – дубликацию – Капелла считала одним из смертных грехов. Джаддианцы завоевали независимость в первую очередь благодаря нелегальному созданию армий клонов, и до войны со сьельсинами эти же армии защищали восемьдесят одну провинцию Джадда от посягательств Соларианской империи. Если джаддианцы всерьез решились внести столь весомый вклад в военное сопротивление захватчикам, то с помощью клонов-мамлюков мы могли бы прогнать сьельсинов раз и навсегда.
– Демоны разбегутся, поджав хвост! – воскликнул Венанциан. – Однако нам придется несколько десятков лет подождать их прибытия.
Я кивнул, по-прежнему не в силах в это поверить. Джадд раскинулся на внешнем краю галактики, у самой дальней границы империи, в десятках тысяч световых лет от Несса и линии фронта.
– А мы можем им доверять? – спросил я.
Уж у кого у кого, а у меня не было причин сомневаться в джаддианцах, ведь моя злополучная экспедиция к Воргоссосу началась благодаря помощи сэра Олорина Милты и его сатрапа, но от одного упоминания такого количества воинов кровь стыла в жилах.
Наш флаер замедлился над посадочной платформой на верху сухого дока.
– Князь Алдия – закадычный друг его величества, – ответил магнарх, откидываясь в кресле. – Думаю, опасаться нечего. Мы усилили набор рекрутов во внешних провинциях. Император хочет, чтобы к концу века наша пехота не уступала в численности джаддианской, не говоря о кадрах для флота, которые нужно будет подготовить и распределить на новые строящиеся корабли.
Вскоре наш шаттл приземлился, и лорд Венанциан поднялся с кресла. Я сопровождал его в ходе инспекции строительства нового дредноута. Нареченный «Охотником», этот стомильный корабль должен был стать одним из крупнейших в имперском флоте, способным потягаться даже с «Демиургом» Кхарна Сагары и кораблями-странниками Возвышенных. Каркас собирался на орбите одного из пяти спутников Несса, а большинство деталей – на Земле, где притяжение скорее помогало, нежели мешало строителям. Постепенно компоненты поднимали в космос с помощью невероятно длинных кабелей и уже там устанавливали на корабль.
Помощники магнарха, логофеты в серых одеждах и схоласты, молчавшие весь полет, поспешили вниз по трапу. Мы с верховным лордом шли следом.
– И как вам ваш временный отпуск, лорд Марло? – спросил вдруг магнарх, остановившись внизу трапа.
– Что, ваша светлость? – сказал я, вставая рядом.
День выдался погожим, и даже здесь, наверху, ветер едва ощущался. Мои темные волосы полезли в лицо, и я пригладил их назад.
– Эйкана, – уточнил он. – Вы ведь безвылазно провели здесь… кажется, семьдесят лет?
– До Эйканы – шестьдесят восемь, – ответил я.
Магнарх Центавра был стар, сед и сух, но тем не менее смотрел на меня свысока – я был выше обычных людей, но низкоросл для палатина. Я вздернул подбородок, не сомневаясь, что вся наша встреча затеяна ради того, чтобы магнарх – мой тюремщик – мог задать этот вопрос, и сжал кромку черного плаща с такой силой, от которой обычные кости заныли бы.
– Я всю жизнь служу Империи и твердо намерен продолжать.
– Кое-кто из моих советников был уверен, что вы пуститесь в бега, – признался магнарх, разглаживая пурпурную тогу рукой, на которой красовалось одинокое кольцо.
Несмотря на теплое солнце, я почувствовал леденящий кровь и душу холод.
– Сожалею, что разочаровал их, – ответил я, почувствовав вспышку давнего марловского гнева.
– Мне бы не хотелось спускать на вас собак.
Это была неправда. И не фигура речи. Магнарх был известен тем, что в редкие дни отдыха ездил с гончими в горные леса к северу от Сананны и охотился на лис и десятилапых мохнатых саламандр – исконных обитателей этой планеты.
– Уверен, им бы понравилось за мной гоняться, – хладнокровно ответил я и слабо улыбнулся, показывая, что это всего лишь шутка.
Лорд Венанциан не отпустил бы меня на Эйкану, если бы у него был выбор. Мой отряд был единственным, способным в краткие сроки добраться до завода и освободить его. Единственным, в наличии у которого были достаточно быстрые корабли и готовые солдаты.
– Не сомневаюсь! – столь же хладнокровно ответил магнарх.
Захотелось ему врезать. Этот негодяй настоял на том, чтобы Валка осталась на вилле Маддало, зная, что это предотвратит только что описанный им сценарий. Даже намек на то, чтобы сбежать без нее, был оскорблением, в ответ на которое я бы с радостью выбил ему зубы.
– Я счастлив верой и правдой служить императору, – сказал я вместо этого, подкрепив слова строгим коротким поклоном, который мне в далеком прошлом показал учитель танцев.
– Хорошо! – ответил лорд Венанциан. – Он будет рад услышать это, когда прибудет.
Звук серебряных труб наполнил небо над посадочной площадкой. По обе стороны выстроились бесчисленные солдаты в красно-белых доспехах, на ветру развевались гребни из конского волоса и плюмажи. Держа в руках жезлы с оттисками имперского солнца, они так неподвижно стояли под белыми знаменами, что их можно было легко принять за статуи.
Можно было – если бы я не чувствовал, как их взгляды прикованы ко мне и остальной процессии, следовавшей за старым магнархом к золоченому фрегату, который, словно дракон, опустился перед нами.
Императорский «Лучезарный рассвет».
Во главе процессии шагал Кароль Венанциан в сопровождении двух ликторов в бронзово-белых доспехах своего дома и плащах с пурпурной каймой, символизирующей их службу магнарху. Валка шла рядом со мной в строгом черном кружевном платье, полностью закрывавшем ее правую руку, но оставлявшем открытой левую, татуированную. За нами шли высокопоставленные придворные магнарха, его казначей и советники-схоласты, комендант Андерс Линч и директор сананнских верфей. Замыкали процессию две шеренги бронированных стражников со щитами и перемежающиеся колонны имперских легионеров в красно-белом и венанцианских солдат в бронзово-белом.
Наши с Валкой черные одежды выглядели совершенно не к месту. Кроме нас, в черное были одеты только клирики Капеллы, которых отличали высокие белые египетские шапки и такого же цвета сто́лы. Они выстроились позади нас на трибуне и вытягивали шеи, словно грифы-падальщики на насесте, чтобы лучше видеть происходящее.
Император прибыл.
Фрегат обдали охлаждающей жидкостью, и к бледно-желтому небу поднялись языки пара. Между ними появились похожие на зеркальных скарабеев рыцари-экскувиторы с высокими белыми гребнями на шлемах и в шелковых, развевающихся на теплом ветру плащах. Они двигались абсолютно синхронно, а в их нагрудниках отражалась наша процессия. Не дожидаясь, пока развеется пар, они выстроились в золотой сени корабля.
– К чему весь этот балаган? – вцепившись ногтями мне в руку, прошептала Валка на пантайском языке, которого не знал никто из присутствующих.
Вместо ответа я погладил ее ладонь. Валка была тавросианкой, и ни долгие годы, проведенные со мной, ни мучения, которые ей пришлось претерпеть от соотечественников, пока те изгоняли из ее головы деймона Урбейна, этого не изменили. Все наши имперские церемонии, помпезность, торжественность и демонстрация военного могущества для нее были не менее чужды, чем сьельсины.
Словно отвечая на ее вопрос, трубы снова запели, и военный оркестр где-то вдали заиграл имперский гимн.
Наконец появился он.
Император не выехал к нам на летающей платформе или чем-то вроде этого. Нет, его императорское величество, соларианского императора Вильгельма Двадцать Третьего из дома Авентов вынесли в паланкине два десятка гомункулов-андрогинов в белых париках и белой униформе с имперской символикой. Сам император был облачен в доспех на римский манер, с нагрудником в виде мускулистого торса, украшенным имперским солнцем посреди сложенных крыльев и малых звезд. Доспех был тончайшей работы, из чистейшей белоснежной керамики, а вот руки его величества были красными. Император не носил латных перчаток, только алые бархатные церемониальные, и на каждом пальце, кроме одного, красовались золотые кольца и перстни.
На плечах был яркий парчовый плащ в тон его огненно-рыжим волосам, а голову венчала корона из живого золота. За императором появилось привычное сборище слуг и советников: зеленые схоласты, унылые серые логофеты, тянувшиеся за троном подобно увлекаемым волной останкам кораблекрушения. Я втайне порадовался, что среди свиты не было принца Александра. Мне сообщили, что мой бывший сквайр в числе тех, кто отправился с его отцом с Форума, но либо сам император, либо кто-то из его советников мудро предпочел не привлекать принца на эту публичную аудиенцию.
Когда магнарх приблизился к трону, музыка достигла апогея, но тут же стихла, едва он упал на колени перед правителем. По нашей процессии как будто пробежала волна; один за другим мы преклонили колени – Валку, впрочем, мне пришлось для этого настоятельно потянуть за руку. Гомункулы остановились и опустили переносной трон на землю. Магнарх трижды ткнулся лицом в пушистый ковер, который расстелили перед Сыном Земным.
– Да благословит и хранит вас Земля, ваше сиятельное величество! – воскликнул он, разом превратившись из человека, угрожавшего мне чуть более месяца назад на посадочной площадке, в совершенно другое существо. – Добро пожаловать! Добро пожаловать на Несс. Надеюсь, ваше путешествие с Форума было легким.
Император поднял руку, вытянув два пальца в приветствии и благословении:
– Приветствую вас, магнарх. Должен заметить, что ваша планета оказывает нам более торжественный прием, чем прежде. – Кесарь обвел взглядом изумрудных глаз собравшихся солдат, оркестр и священнослужителей. – Постройка новых кораблей идет по плану?
Кароль Венанциан выпрямился насколько мог, не вставая:
– Ваше сиятельное величество, нам потребовалось время, чтобы решить проблемы на Эйкане, но мы рассчитываем наверстать за ближайшие пять лет…
Магнарх продолжил болтать, а я внимательно рассмотрел свиту за императорским троном и отыскал среди унылых министров и зеленых схоластов знакомые лица. Я заметил квадратную физиономию сэра Грея Райнхарта, сменившего на посту главы разведывательной службы попавшего в опалу Лоркана Браанока, и славного своими усами лорда Гарена Булсару, начальника министерства по делам колоний. Также мне на глаза попалась архиприор Леонора, исполнявшая обязанности императорского духовника. Она стояла за императором словно тень, пришитая к подолу его мантии. Рядом с ней эту самую мантию двумя руками в перчатках держал человек – если его можно было так назвать, – которого я часто видел при дворе, но никогда с ним не разговаривал. Это был один из императорских андрогинов, гомункул-евнух, специально выращенный, чтобы обслуживать императора, быть его лакеем и посыльным. На его лице не было ни волоска, как у всех андрогинов, но он не носил парика, а его белая форма отличалась от других наличием кроваво-алой перевязи, надетой наискось, как портупея.
– Лорд Марло! – Голос императора прервал мое созерцание, и я склонил голову. – Надо понимать, мы снова у вас в долгу. Очевидно, даже в изгнании ваша польза почти безгранична.
Мне пришлось вспомнить все наставления Гибсона, чтобы сохранить стоическое выражение лица и не ухмыльнуться, подумав о том, как сейчас, должно быть, бесится про себя магнарх. Я не стал целовать землю – этого от меня и не ожидалось, – но и глаз не поднял.
– Благодарю вас, досточтимый кесарь.
Колыхнулись тени, и я догадался, что император встал, – и действительно, спустя секунду передо мной появилась пара белых сапог и рука в алой перчатке с кольцами. Я взял ее и поцеловал, осознавая – и от этого несколько насторожившись – посыл, который был вложен в этот жест.
– Мы сожалеем, что не смогли помочь вам в судебных вопросах. Приятно видеть вас в добром здравии.
Подняв взгляд, я отпустил руку императора. Прикасаться к его величеству дольше положенного протоколом было бы опрометчиво. Я не знал, как ответить на эту ремарку. На попечительство магнарха я попал по его собственному приказу. Когда нанятые Капеллой убийцы не смогли лишить меня жизни и тем самым положили конец многолетним судебным разбирательствам, не кто иной, как Вильгельм Авент, подписал распоряжение о постановке «Тамерлана» на прикол и моем назначении советником на Нессе.
«Ради вашей безопасности», – сказал тогда император.
Скорее чтобы не позволить мне ввязаться в новые неприятности.
В конце концов я выбрал нейтральный ответ:
– Благодарю, ваше величество.
Кажется, императора это устроило. Его взгляд вдруг метнулся в сторону, словно луч фонарика.
– А это, должно быть, ваша возлюбленная. Если не ошибаюсь, мы незнакомы.
Я удивленно моргнул. Мы с его величеством встречались более сотни раз, и почти всегда я был один. Казалось невероятным, что они с Валкой ни разу не пересеклись, однако… Красная бархатная перчатка протянулась к Валке для поцелуя. Та не отреагировала. На миг я почувствовал, как ее глаза выжигают мне голову, но оставил язык за зубами. Наконец, поняв, что иного выбора нет, Валка поцеловала императорские перстни.
– Досточтимый кесарь, – сказал я, мысленно представляя сцену, которую Валка закатит, когда мы вернемся на нашу виллу в Маддало, – это доктор Валка Ондерра.
Я не добавил топоним «Вхад Эдда». После битвы на Беренике мы с Валкой отправились к ней домой в поисках лечения. Лечение мы нашли, но клан Валки решил, что ей требуется переобучение – так они назвали процесс избавления от чужеземных загрязнителей, попавших в ее разум за годы странствий среди варваров. В итоге демархисты собрались полностью ее перенастроить, стереть память с помощью запущенных в мозг машин и сделать из Валки абсолютно другую женщину.
Ей с трудом удалось сбежать.
Тем не менее имя зацепило какой-то переключатель в памяти императора, и он воскликнул:
– Точно! Тавросианка!
Отступив на шаг, император окинул взглядом компанию магнарха.
– Поднимитесь, – приказал он.
Мы встали, и Валка снова взяла меня за руку.
Тут андрогин – тот самый худой лакей, державший императорскую мантию и следивший за ее чистотой, – подошел и что-то шепнул хозяину на ухо. Кесарь положил руку ему на плечо и кивнул.
– Спасибо, Никифор, – сказал он и посмотрел на так и не поднявшегося с колен магнарха. – Встаньте, магнарх Венанциан. Покажите нам ваш прекрасный город и корабли, которые вы для нас строите. Прошу вас!
– Ваше величество, – ответил вельможа, поднимаясь с помощью ликтора, – если позволите, я приготовил для вас трамвай.
– Конечно, мой дорогой магнарх. Вы здесь хозяин. Ведите!
Они отошли в сторону, в то время как императорская свита двинулась вперед, прокладывая путь к составу, на котором мы должны были отправиться на пир во дворец магнарха.
Его величество много где побывал, и ему предстояло еще много странствий. За годы войны все успели привыкнуть к тому, что он редко выбирался из дворца в Вечном Городе. Он совершал кратковременные инспекции крепостей легиона, иногда посещал провинциальные столицы, раз или два приезжал на Несс – но последний раз делал это еще до моей экспедиции на Воргоссос, до того, как меня произвели в рыцари.
Несс был первой остановкой в путешествии, которое включало в себя порядка тридцати планет: Ванахейм, Авлос, Картею, Перфугиум… некоторые были стратегически важными пунктами, другие были разрушены Бледными. После утраты контроля над Вуалью крайне важно было укрепить имперские территории в Центавре. Падение Маринуса было колоссальным ударом, поставившим крест на новых завоеваниях в Наугольнике.
Мы потеряли десятки планет.
– Нужно навести порядок на фронтире, – заявил его величество.
– Мы уже подготовили для вас отчеты о текущем положении дел, – ответил Кароль Венанциан.
– Хорошо, – кивнул император, но тон его был суровым. – Кароль, нам сообщили, что вам не хватает людей.
– Не то чтобы не хватает, ваше величество… – Магнарх, очевидно, нахмурился, хотя я и не видел его лица. – Но наш флот понес существенные потери. В хранилищах легиона на Гододине, Перфугиуме и так далее достаточно солдат, но без кораблей от них мало толку. Мы строим так быстро, как можем.
Его слова как бы подчеркивал бледный монолит верфи, на целую милю взметнувшийся над космодромом и производивший впечатление отчужденности, как бывает, когда смотришь на далекие горы.
– Сьельсины стали использовать хитрые военные уловки, – сказал Венанциан. – За последние восемьдесят лет они уничтожили в этом секторе две верфи. Могли помешать и производству топлива на Эйкане, если бы я вовремя не среагировал.
–
– Брось, – успокоил я ее.
– Марло!
Услышав свое имя, я обернулся.
С фрегата постепенно сходили остальные члены императорской команды. Привычные логофеты, схоласты, клирики Капеллы влились в процессию за императором, оставив военных советников в красных и белых беретах и черной форме офицеров флота замыкать ее. Пару человек я узнал – это были стратеги, заседавшие в совете разведки с Августином Бурбоном и Лорканом Брааноком. Легаты – центаврийские коммандеры, прибывшие по приглашению императора, – были мне незнакомы.
Но кого я точно никогда и нигде ни с кем бы не спутал, так это трибуна Бассандера Лина.
Мандарийский офицер-патриций приковылял ко мне, тяжело опираясь на ясеневую трость и кривясь с каждым шагом. В битве против генерала-вайядана Бахудде на Беренике он переломал почти все кости, и даже лучшие имперские врачи не восстановили его былую подвижность. То, что он вообще смог ходить, многое говорило о достижениях нашей медицины. А то, что он не ушел с военной службы, многое говорило о характере Бассандера Лина.
– Лин! – коротко отсалютовал я ему. – Удивлен, что вы здесь. Думал, Четыреста тридцать седьмой уже далеко за Сетом.
Трибун ответил мне тем же приветствием:
– После Береники Четыреста тридцать седьмой переформировали. Сменщик Хауптманна убрал Леонида Бартоша и поставил командовать какого-то легата из Персея, о котором я слыхом не слыхивал. Меня перевели в Четыреста девятый.
– И как видно, повысили, – сказал я, заметив двойную звезду и дубовые листья, символизировавшие его новое звание.
Поздравлять Лина я не стал. Мы не были дружны – никогда не были. Я помнил его еще ершистым лейтенантом, когда мы вместе искали Воргоссос. Мирные переговоры со сьельсинским кланом Отиоло сорвались отчасти из-за их с покойным Титом Хауптманном вмешательства, но не по их вине. Тогда я отказывался это признавать, но мир со сьельсинами был невозможен. Каждая встреча с Лином напоминала мне об этом.
– Да, – дотронулся Лин до знака отличия свободной рукой. – Мелочь, а приятно.
Он заметил Валку и сказал, слегка поклонившись:
– Доктор… был рад слышать, что вас исцелили.
– И я была рада слышать то же самое о вас, – ответила Валка.
– Прогуляемся? – спросил Лин, кивая на процессию, уже растянувшуюся по всей площадке до трамвайной платформы.
Я предложил Бассандеру пойти первым, а мы с Валкой медленно двинулись следом за хромым офицером, не обгоняя его.
– Марло, как вам Несс? – вскоре откашлялся трибун.
Ни тебе «милорда», ни «сэра». В Бассандере Лине так и не ужились тот благоговейный ужас, что он испытывал к тому, кем я был сейчас, и то презрение, с которым он относился ко мне, когда я был юн. Он видел мою смерть на борту «Демиурга». И видел, как я вернулся.
– Тяжело, – ответил я, стрельнув глазами в затылок магнарха Венанциана.
– А я думал, вам здесь понравится, – сказал Лин. – До фронта недалеко, есть чем заняться.
– Если речь о том, чтобы указывать другим, чем заниматься, то безусловно.
– Здесь скучно, – вмешалась Валка. – Остальных наших друзей заморозили на орбите.
Я согласно кивнул:
– После Фермона император решил, что меня лучше отправить туда, где я не буду привлекать лишнего внимания.
– Тогда вас следовало запустить за пределы галактики! – заметил Лин, рассмешив Валку.
– Только его величеству об этом не говорите, – ответил я. – У него наверняка достаточно советников, которые считают точно так же.
Лин не ответил, и я добавил с намеком:
– Александр ведь тоже с вами?
– Принц-то? – сказал Лин, и его темные глаза встретились с моими. – Да. Его величество решил, что лишняя закалка ему не повредит.
– Закалка? – переспросила Валка, и по ее недвусмысленному тону я понял, что она думает о том же, что и я.
Александр по-прежнему был престолонаследником. По крайней мере, считался таковым. Он был одним из поздних детей, сто седьмым ребенком императора. Совсем еще юнцом. Старшие дети, вроде кронпринца Аврелиана, были уже почти столь же стары, как сам император. Если бы престол перешел к одному из них, то их правление стало бы недолгим. Александр был молод, хотя я не мог с точностью сказать, сколько ему было лет на тот момент, не зная, как долго он находился в фуге. Очевидно было, что император по-прежнему держал его в любимчиках.
Александр видел чудо на Беренике. Видел, как меня ударил сьельсинский орбитальный лазер, не оставив на мне ни царапины, ни ожога. Боялся ли он меня по-прежнему, как его мать? Как имперские придворные «Львы»?
Как Святая Капелла Матери-Земли?
Лин помялся, прежде чем задать следующий вопрос.
– Правда, что Капелла пыталась вас отравить? – прошептал он мне на ухо едва слышно из-за гудения труб.
Я лишь посмотрел на него и ничего не сказал – но это было достаточным ответом, пусть и неполным. Капелла действительно подослала в мою камеру убийцу. Я заставил его самого принять яд. Эти подробности потерялись где-то по пути сквозь звезды. Я слышал, что в финальной версии этой истории Адриан Марло демонстративно выпил яд прямо на трибуне перед претором и судьями и отказался умирать.
Очевидно, трибун понял намек.
– Заходите к нам на виллу, – нарушила неловкое молчание Валка, опасаясь также, что нас могут подслушивать, и положила руку на плечо Лину. – На Нессе чем дальше от города – тем лучше.
В самом деле было небезопасно вести такие разговоры. Слишком много шпионов и внимательных камер.
– Весьма заманчивое предложение, – согласился Лин. – Но я предполагаю, что заседания комитета займут у нас с Марло довольно много времени. Вы же слышали про джаддианцев?
– Про князя Каима и его армию? – уточнил я. – Слышал.
– Император прилетел сюда не только для того, чтобы проверить ход строительства кораблей, – заговорщицки прошептал Лин. – Изначально этот визит планировался на обратном пути.
Во мне заиграло любопытство.
– То есть эта остановка не запланирована? – зашептал я в ответ.
Это объясняло, почему Венанциан так внезапно выложил мне новости и то, почему он был так раздражен, когда мы осматривали верфи.
– Он приказал поменять курс пять лет назад, чтобы сначала заглянуть сюда, – ответил трибун, качая головой.
– Пять лет назад? – удивилась Валка. – Зачем?
– Я знаю лишь слухи. Как-то подслушал разговор сэра Грея с моим коммандером.
– А кто ваш коммандер? – спросил я, не зная, насколько это важно.
– Сэр Сендил Масса, легат, – совсем тихо ответил Лин.
Мне этот человек был незнаком, хотя я помнил другого Массу из разведывательного отдела, приятеля Лориана Аристида.
– И о чем они говорили?
– В том-то и дело, – ответил Лин. – Они говорили, что император собрался сюда ради вас.
Из всех мест, где мне приходилось жить, поместье Маддало было близко к идеальному. Идеальным оно стало бы, если бы было не на Нессе, а на Колхиде. Построившие его несколько тысяч лет назад сид-артурианцы выбрали место на отроге гор, над поймой реки и огороженными пастбищами, протянувшимися среди холмов до самой столицы. Стены дома были из побеленного камня, а островерхие крыши поддерживались резными деревянными балками с изображениями, связанными с рыцарским культом.
Дом не мог сравниться с дворцами высоких имперских лордов, но был прекрасен в своей горделивой скромности. Между двумя крыльями бывшего аббатства прятался внутренний двор и сад камней, в котором некогда стояли наковальня и меч Артура-Будды. Когда Несс был завоеван Империей, это изваяние было убрано и переплавлено по приказу Капеллы. И до сих пор вилла хранила следы инквизиции: срезы на дереве, где раньше красовались лотосы или граали, окаменелый пенек – все, что осталось от священной смоковницы. Кое-где на стенах традиционные изображения заменили неуместными артефактами: чучелом головы буйвола, портретом обнаженной палатинской женщины на кожаном диване и уродливой бесформенной скульптурой, которая казалась мне обычным корявым куском бронзы.
Я распорядился убрать буйволиную голову и скульптуру, заменив их ангелами с крыльями летучих мышей, похожими на горгулий, охранявших дом моего детства в Обители Дьявола. А вот избавиться от картины мне не позволила Валка. Меня это ни капли не удивило: глядя на картину, я постоянно смущался, и Валку это забавляло.
Наше длительное пребывание здесь оставило свои следы. По обе стороны центральной лестницы стояли хоругви Красного отряда с трезубцами и пентаклями моей ветви дома Марло в обрамлении орнамента-лабиринта, напоминавшего о греческих корнях моей матери. В библиотеку – приземистую башню в юго-западном углу – перекочевали почти все книги с «Тамерлана», а также десятки моих дневников с белыми и черными страницами, наполненные зарисовками, стихами и цитатами, собранными за годы странствий.
В одной из верхних комнат Валка устроила рабочий кабинет. Туда переехали фототипы, распечатанные карты и данные исследований всевозможных руин Тихих, где ей довелось побывать. Она много лет отходила от потрясения, связанного с тем, что покрывавшие руины круглые анаглифы оказались вовсе не глифами, а трехмерными следами высокотехнологичных пространственных механизмов Тихих. Но она была ксенологом и, даже получив опровержение своей языковой теории, твердо намеревалась разгадать тайну, которой посвятила всю жизнь.
Вместе с виллой я получил в распоряжение нескольких слуг, из которых спустя семьдесят лет осталась только старая Анжу. Когда мы с Валкой только поселились в поместье Маддало, она была посудомойкой. Тридцать лет назад мы повысили ее до поварихи. Ей было уже столько лет, сколько плебеи обычно не живут, но она все равно каждый день поднималась ни свет ни заря и готовила завтрак для себя и остальной прислуги: садовника и двух горничных. Я частенько завтракал с ними, прежде чем отправиться на тренировку в зал в восточном крыле. Когда-то в этом зале раздавался звон мечей спарринговавших друг с другом сид-артурианцев.
Шарнирные манекены для фехтования и голографическая камера были единственными артефактами монахов, которые не выбросили или не переделали. По утрам, пока Валка еще спала после тихой ночной работы, я обычно вставал в центр фехтовального круга, и вокруг меня начинали плясать мишени с подвижными металлическими руками. Голографический проектор придавал этим мишеням человеческий облик. Сид-артурианцы запрограммировали его так, чтобы они изображали средневековых рыцарей в готических доспехах, шлемах с опущенным забралом и ярких вышитых плащах.
По сравнению с ними я выглядел убого: босой, по пояс голый, одетый в одни лишь фехтовальные брюки, я сжимал в руках меч и тяжелый жезл из стеклопластика. Четверо моих «противников» были вооружены мечами и булавами; голограммы точно покрывали каркасы манекенов, так что каждый рыцарь был как будто стальной пуповиной соединен с круглым устройством на потолке. Не знаю, как это приспособление прошло инспекцию Капеллы, и тем более не знаю, как оно могло работать без искусственного интеллекта. Однако оно работало, и железные рыцари ни разу не использовали одну и ту же тактику. Случалось, я подумывал о том, чтобы разобрать его, – шарнирные крепления слишком напоминали Возвышенных и полумеханических солдат-химер, составлявших основу армии Пророка, но так и не смог поднять на устройство руку. Капелла и без того достаточно навредила этому старинному дому, убрав отсюда все религиозные символы, и я не хотел вредить больше. Вдобавок я начал испытывать к фехтовальному тренажеру некую привязанность. Голограммы напоминали картины, которые моя мать рисовала для своих опер, и поэтому, находясь среди этих древних рыцарей в металлических доспехах, я представлял себя персонажем ее историй.
Первый рыцарь сделал колющий выпад, и его красный плюмаж низко опустился. Я парировал удар, провел меч сквозь защиту и уколол рыцаря под забрало. Голограмма погасла, и автоматон в ватном доспехе отступил, опустив тренировочный меч, после чего механизм поднял его высоко к потолку. Один готов. Я успел вовремя отпрыгнуть от удара второго рыцаря, чей голографический образ был облачен в сине-золотой плащ-сюрко с лилией, похожей на герб дома Бурбонов. Остальные тоже напали: один в черно-золотом доспехе, вооруженный массивной булавой, другой – в красноватом, со шлемом-бочонком, к которому под прорезями для глаз были приделаны похожие на усы щетинки. Отразив атаку черного рыцаря, я сделал широкий шаг в сторону, чтобы рыцарь оказался между двумя другими. Нужно было диктовать ход поединка, выманивать противников по одному.
Я отступал под жестоким натиском черного рыцаря, скользя босыми ногами по гладкому полу. Синий решил обойти меня с левого фланга, зажать в клещи. Я ринулся на черного, отбил в сторону булаву и с силой ударил в шлем, так что тот отозвался колокольным звоном. Рыцарь пошатнулся и припал на колено; металлическая пуповина заскрипела. Это позволило мне развернуться и отразить рубящий удар синего рыцаря. Усатый тоже занес свой двуручный меч, как палач над головой приговоренного. Я сделал выпад, держа острие меча строго прямо, и аккуратно отбил меч противника в сторону. Клинок ударил по полу; я вытянулся в струнку и пронзил иллюзорный доспех, уколов манекен в центр тяжести. Рыцарь растворился в воздухе, тренировочная кукла уехала к потолку, а вместо нее на арену вновь вышел первый манекен, на этот раз приняв облик не рыцаря с плюмажем, а древнего ниппонского самурая.
За это время черный рыцарь успел подняться и скоординировать свои действия с синим. Теперь они работали в паре. Их призрачные ноги бесшумно ступали по отполированному лазером полу, доспехи не гремели, как у настоящих рыцарей. Они напали одновременно, и, хотя мне удалось контратаковать черного в голову, голографический меч синего ударил меня по спине, оставив красную ссадину.
Огрызнувшись, я заблокировал ведущую руку синего рыцаря своей левой и почувствовал легкую боль, хотя кости у меня там были искусственными. Крутанувшись, я ударил противника в височную область. Поверженный рыцарь тут же ретировался. Быстрая победа над тремя соперниками позволила мне передохнуть; чтобы перезапуститься, им требовалось время, и я остался один на один с самураем. Я принял защитную стойку «бык»[108] – свою любимую еще с бойцовских ям Эмеша. Лицо древнего рыцаря под шлемом-кабуто покрывала устрашающая маска демона. Самурай двинулся на меня и рубанул. Я отразил удар, сместился вбок и почти попал самураю в глаз. Симулякр отступил и сменил стойку. Изогнутый клинок поднялся и резко опустился. Я ослабил хватку, позволив мечу уйти с траектории противника. Самурай шагнул слишком далеко, открыв мне плечо.
В детстве я часто мешкал с ударом, когда сэр Феликс заставлял меня спарринговать с братом.
Теперь я ударил.
Четвертая голограмма померкла, и все четыре привода теперь вращались надо мной. Манекены болтались на них, словно не внушающие доверия плоды. Я медленно кружил внизу, наблюдая, как металлические автоматоны опускаются на каменный пол и нацеливают на меня обитые палки, с помощью голограмм превращающиеся в стальные мечи древних рыцарей.
Я стиснул зубы и внимательно осмотрелся, оценивая ситуацию. На миг моя кривая марловская улыбка отразилась в зеркальном нагруднике рыцаря. Лицо при этом сохраняло серьезное, целеустремленное выражение, напоминая маску. Я был в превосходной форме, наверное лучшей, чем когда бы то ни было. Лучше уже не будет.
Первый рыцарь беззвучно похлопал клинком по ладони. Его соратники разошлись, окружив меня, как акулы – раненого пловца. Окруженный человек не может одновременно сражаться с четырьмя противниками. Обычный человек. Я крутился на месте, зная, что не услежу за всеми без помощи моего особого зрения. Четыре превратились в восемь. Восемь – в шестнадцать. В тридцать два. В шестьдесят четыре. В сотни. Тысячи.
Они напали – и тут же исчезли; их вероятности утонули в непрерывном потоке времени. Я развернул руку, и один клинок просвистел мимо. Я крутанулся, отбивая другой, и своим мечом рубанул голема по плечу. Ни на миг не прекращая движения, я поспешил отступить из гущи противников, держа их на расстоянии вытянутого клинка.
Сколько раз в этом зале звенели наши мечи? Я по сей день прекрасно помню солнечный свет, пробивавшийся сквозь решетки на окнах, и приятный холодок полированного пола под моими огрубевшими пятками. Тысячи утренних тренировок уже были позади, а впереди оставалось совсем немного. Вскоре в поместье Маддало поселится тишина. Тишина и призрачная тень по имени Адриан Марло, которая однажды на этом самом полу сразится с улыбчивым сэром Гектором и едва сможет поднять свой меч.
Вдруг серебряный рыцарь ткнул мечом мне в лицо.
– Прервать симуляцию.
С почти ультразвуковым свистом приводы металлических марионеток остановились. Голографический меч серебряного рыцаря замер в считаных дюймах от моего лица. Я расслабился и, обернувшись, увидел в округлом дверном проеме Валку, одетую в свободную рубашку без рукавов и брюки галифе. Компанию ей составлял трибун Лин. Он опирался на трость и изо всех сил старался смотреть куда угодно, лишь бы не на глубокие уродливые шрамы, покрывавшие мою левую руку, – следы, оставшиеся после едва не ставшей смертельной встречи с клинком из высшей материи на арене форумного Большого колизея.
– Лин! – воскликнул я, не выходя из окружения голографических рыцарей. – Я совсем забыл о времени.
На трибуне была черная повседневная одежда, поверх которой он набросил шинель. Белый берет зажат под мышкой свободной руки.
– Я смотрю, вы и это сохранили, – указал он тростью на желтый флаг на дальней стене зала.
На флаге красовался черный восьмикрылый ангел с голым черепом вместо головы. Этот флаг принадлежал Мариусу Венту, самопровозглашенному адмиралу и диктатору, которого мы свергли по пути на Воргоссос.
– Это тот, что висел над ратушей, – ответил я, посмотрев на флаг. – Джинан… лейтенант Азхар сняла его во время празднования.
Мы с Джинан залезли на крышу вместе.
– А у меня остался его меч, – сказал Лин и похлопал по спрятанным под шинелью ножнам.
Оружие он хранил еще с Фароса, хотя не был имперским рыцарем. Я удивлялся, почему никто до сих пор не поставил ему это на вид.
– Они с арены? – спросил Лин.
– Что?
Я рассеянно повернулся, не успев вложить тренировочный меч в руку автоматону. Античные рыцари замерцали и ретировались, уехали под потолок, словно покидающие сцену куклы. Лин имел в виду мои шрамы. Обычно я прятал их под черной кожаной перчаткой до локтя.
– Да. Напоминание о временах до последнего покушения Капеллы. Если они и дальше продолжат в том же духе, рано или поздно им повезет.
– Не говори так! – воскликнула Валка.
Я развел руками. Благодаря демархистским имплантатам Валки мы были уверены, что дом не прослушивается. Одной из причин, по которой я выбрал в качестве резиденции поместье Маддало, была его древность. То, что здесь когда-то располагалось аббатство, означало, что вилла плохо соединена с планетарной инфосферой – а то и вовсе не соединена. Никаких электронных замков на дверях и окнах, никаких камер, никакой внутренней системы связи. Если бы поблизости находился какой-нибудь передатчик, нейронное кружево Валки сразу бы его заметило.
– Лин, как вам Несс? – спросил я, подходя к нему. – Магнарх радует приятными беседами?
Я сам присутствовал на нескольких встречах лорда Венанциана с его величеством, где обсуждалась логистика императорского турне по внешним провинциями. Ужасно унылые мероприятия.
– Неплохо, – пожал плечами Лин. – Вам, очевидно, здесь вполне комфортно.
– В доме-то? – Я оглянулся на тренировочный зал и высокие узкие окна, выходившие на двор и английский сад, притаившийся за живой изгородью. – Этот дом – единственное удобство в моей тюрьме, которое меня радует. Не считая сокамерника.
Валка закатила глаза.
Лин подошел к окну, чтобы тоже взглянуть на сад, и сказал:
– Тем не менее могло быть хуже. По правде говоря, я удивился приглашению.
– Мы же упоминали об этом, когда вы прибыли, – вмешалась Валка.
– Да, но… – Не оборачиваясь к нам, он расправил плечи, оглядывая зелень внизу, и забарабанил пальцами по набалдашнику трости, как делала старая Райне Смайт. – Мы не всегда находили общий язык.
Я вдруг сообразил, что барабанил он пальцами той руки, которую я когда-то отрубил. Повисла неловкая тишина.
– Война затянулась… – добавил Лин, и его голос прозвучал натянуто, устало, выдавая возраст трибуна – несколько сот лет.
Он был патрицием, и фактически мы были почти ровесниками, но его менее знатная кровь старилась быстрее. Лин был уже немолод.
– Марло, я рад, что мы теперь на одной стороне.
К чему все это?
– Я тоже, Лин, – ответил я, не найдя других слов.
– А ведь я так и не поблагодарил вас за то, что вынесли меня из боя на Беренике.
– Не сто́ит, – сказал я, накинув на плечи полотенце.
– Сто́ит, – резко выдохнул трибун, повернувшись ко мне.
Выслушивать слова благодарности от Бассандера было некомфортно, и я попытался перевести разговор в другое русло:
– На Беренике пришлось тяжело.
– Что случилось с вашими ирчтани?
Почти две трети войска ирчтани погибло в решающем налете на Бахудде и таран, отправленный сьельсинами против нашей крепости.
– Они получили новое назначение, – ответил я. – Барда, их командир, отправился, кажется, на Зигану. Солдаты с ним. – Я переступил с ноги на ногу и сложил руки, словно оправдываясь. – Все больше их сородичей обучается, чтобы сражаться за нас.
На похоронах Удакса и других погибших ирчтани я пообещал Барде и его народу свое покровительство, но почти ничего не сделал, чтобы выполнить это обещание. Меня терзало чувство вины.
– Пожалуйста, мне нужно переодеться; скоро вернусь.
Я удалился в спальню, быстро вымылся и надел белую тунику со свободными рукавами, обычные черные брюки с ремнем и высокие сапоги. Пришлось немного повозиться с серебряными застежками кожаной перчатки, под которой я прятал шрамы. Мои лиловые глаза разглядывали отражение в зеркале. Рядом стоял античный умывальник. Когда-то он принадлежал Джинан – та по утрам и вечерам использовала его для омовений, как предписывал джаддианский бог огня. Когда мы расстались, умывальник остался у меня. В чаше я хранил всякие ценности. Мои кольца, одно из слоновой кости, другое из родия, третье – из желтого золота. Врученный мне Тихим осколок белой скорлупы, сияние которого вывело меня по рекам времени из Ревущей Тьмы. Серебряная генетическая филактерия в форме полумесяца – подарок Валки. Серебристый цилиндр, в который был помещен инертный пентакварковый резервуар меча из высшей материи, принадлежавшего убийце, подосланному Августином Бурбоном. Я вынул его, прежде чем отправить владельцу пустую гарду, чтобы тот знал, в чьих руках теперь его судьба. Сердечник я хранил с тех самых пор.
Чтобы не забывать, кем я был и кем не должен становиться.
Это напоминание шло рука об руку с тем, каким меня видел Бассандер Лин, с его благодарностью и благоговейным ужасом, что он испытывал передо мной.
Справившись с последней застежкой, я натянул поверх перчатки белый рукав. Отходя, я заметил блик света на серебристом припое, соединявшем две половины разбитого некогда умывальника. Я уронил его во время переезда на «Тамерлан», старый крейсер, подаренный мне императором. Его шрамы сияли так же ярко, как и мои, но их нельзя было прикрыть перчаткой.
Я подумал о Лине, переломанные кости которого были заново соединены с помощью старых проверенных инструментов, и о Валке, чей мозг едва не был стерт вирусом МИНОСа. Война оставила след в каждом из нас – таков удел тех, кто служит Времени.
Я встретился с Лином и Валкой в главном зале. Мы спустились по центральной лестнице, окруженной штандартами Марло, и я устроил Лину экскурсию по вилле и окрестностям. Мы болтали о всякой ерунде, изредка предаваясь воспоминаниям. Говорили о Райне Смайт, о Воргоссосе и более давних временах. Вспоминали Эмеш, сэра Олорина, Отавию Корво и других боевых товарищей, ныне спящих в ледяных склепах приколотого на орбите «Тамерлана».
– Большинство из них я последний раз видел еще до отправки на Фермон, – сказал я. – Паллино и Бандита отпустили со мной на Эйкану, а с Лорианом и Корво я общался по рации, но вообще меня к ним не пускают.
– И меня, – добавила Валка, развалившись в кресле.
Мы устроились за столом, который слуги вынесли в сад для ужина.
– Вина? – спросила она, доставая бутылку каркассонского голубого.
Как и в начале трапезы, от вина Лин отказался.
– Воды. – Он наполнил свой аметистовый кубок из такого же графина, как бы подчеркивая отказ. – Должно быть, нелегко быть отрезанным от друзей.
– Магнарх меня вообще не жалует, – ответил я, доедая перепелку.
– Он чересчур… ревностно отстаивает свои убеждения, – пояснила Валка, заметив удивление Лина.
– Я тоже, – хладнокровно произнес трибун.
– Она хочет сказать, что лорд Венанциан считает меня безусловно виновным в ереси, ведьмовстве… и всех прочих грехах, которые инквизиция вменяла мне на Фермоне, – проглотив кусок перепелки, пояснил я и терпеливо дожидался реакции Лина.
Лицо мандарийского офицера не выдавало эмоций; он лишь сильно помотал головой:
– В это я не верю. Я был свидетелем ваших действий на Беренике и на том корабле… если бы вы были машиной или результатом каких-то экспериментов, инквизиторы бы об этом узнали. Подсылать к вам убийц не понадобилось бы.
Я невольно нахмурился. Те же доводы я неоднократно повторял себе по ночам, когда пробуждался от настойчивых сновидений. Если бы я не был человеком, Капелла бы выяснила. Но я оставался собой; что бы ни сделали со мной Тихие, они не переделали меня, как Кхарн Сагара переделал себя, обменяв одно тело на другое.
Ветер колыхал стройные кипарисы и ореховые деревья, под которыми в легких вечерних сумерках уже зажигались огоньки светлячков.
– Так в том-то и загвоздка, – ответил я наконец. – Для них было бы лучше, если бы я оказался виновен. Тогда им бы стало ясно, что со мной делать, и меня не сослали бы сюда. – Я обвел рукой сад, поместье Маддало и весь раскинувшийся под темнеющим небом Несс.
– Могло быть хуже.
– Пожалуй, – согласился я, отпивая вина.
– Вы сказали, что император здесь из-за нас? – перебила Валка, кладя ладонь мне на руку. – Вы услышали разговор сэра Грея Райнхарта с вашим легатом.
Хотя Лин уже успел нам многое сообщить, ему стало заметно не по себе. Он был легионером до мозга своих больных костей и распускать слухи, как кадет-новобранец, не привык.
Бассандер отставил аметистовый кубок и пошарил глазами по саду и лужайке, где тень его флаера разрезала закат. Он словно опасался, что корабль может подслушивать.
– Сэр Грей считает, что император хочет назначить вас государственным ауктором.
Я втайне порадовался, что успел опустить бокал, иначе непременно выронил бы его из рук.
– Меня? Ауктором?
– Что такое ауктор? – спросила Валка, переводя золотистые глаза с трибуна на меня и обратно.
– Это старинная должность, упраздненная после Джаддианских войн, – ответил ей Бассандер.
– После войны за Возничего, – поправил я.
За несколько веков я успел почти наизусть выучить «Историю Империи» Импатиана.
Повернувшись к Валке, я положил руку ей на колено и сказал:
– Вы, должно быть, шутите?
Но Бассандер никогда не шутил. Он и улыбался-то редко, насколько я мог судить за годы нашего знакомства.
– А конкретнее можно? – Валка опустила бокал и спрятала левую руку под столом.
Судя по напряжению плеча, у нее снова начался приступ неконтролируемой дрожи. Я успокоил ее жестом, но не успел ответить прежде Бассандера.
– Аукторы были полномочными представителями императора, можно сказать соимператорами. Их решения были равносильны решениям императора, они могли издавать приказы, законы, командовать войсками, – объяснил трибун.
– Их можно было назвать суррогатными императорами, – добавил я. – Прежние императоры назначали аукторов и посылали в провинции от своего имени. Это были тщательно отобранные, проверенные люди. Они вершили дела от имени императора, пока в этом была необходимость, а потом возвращались. После войн за Возничего император – какой-то из Титов – вместо аукторов ввел должности магнархов и наместников. Так Империя стала более стабильной и менее централизованной.
Валка кивала, правой рукой растирая левую.
– Думаете, он собирается возродить старую систему?
Лин пожал плечами:
– Как я уже говорил, пять лет назад он приказал изменить курс ради этой остановки. Зачем, если не для этого? – Он склонился над остатками еды в тарелке. – Будучи ауктором, вы станете выше Капеллы. Они больше не отважатся замышлять против вас. Вы будете в безопасности и сможете покинуть эту планету.
Я инстинктивно прищурился:
– А с чего вы взяли, что император хочет, чтобы я покинул эту планету?
– Если верить Райнхарту, император изначально был против вашей ссылки. Считал, что здесь от вас не будет толку, – ответил Лин и отпил из аметистового кубка.
Я поразмышлял над этим. Сэр Грей Райнхарт руководил Разведывательной службой легионов и был, что называется, в одном шаге от Имперского совета. Возможно, разговоры о моем назначении ауктором были лишь слухами, но слухи, распространяемые главой имперских шпионов, наверняка ближе других к правде.
Впервые за долгое время во мне затеплилась абсурдная надежда. Я сдержал кривую улыбку, спрятал ее, опустив взгляд в тарелку, и произнес:
– Ауктор. Ауктор.
В этом была логика. Нужен был веский повод, чтобы соларианский император приказал изменить курс целой боевой флотилии на сотню световых лет, существенно продлив срок своего отсутствия на Форуме. Назначение имперского ауктора, первого за девять с лишним тысяч лет, безусловно, было таким поводом.
Сумерки вдруг наполнились звонким смехом Валки.
– Ох, поглядеть бы, как это понравится твоему другу-магнарху!
До получения приказа прошло несколько недель. Почти все время я проводил во дворце магнарха, принимая рапорты и доклады об инспекциях на верфи и в гигантской кубикуле, где спали тысячи наших солдат в ожидании трубного зова. Император говорил мало, реагируя на новости лорда Кароля Венанциана с напускной молчаливостью непреходящего монарха. По моему опыту, хорошие правители слушают больше, чем говорят. Такой была, например, Райне Смайт, да и мой отец – который при всей своей жестокости управлял префектурой с циничной эффективностью разумной машины.
Тянулись дни, и я начал подумывать, что распространенный Бассандером слух всего лишь слух. Не считая редких реплик на заседаниях, император уделял мне не больше внимания, чем другим советникам, как будто вовсе не я принес ему головы двух сьельсинских вождей и отрубил столько же пальцев «Белой руки» Сириани Дораяики. Как будто не я отказался умирать в Большом колизее, не я принял на себя огонь орбитального лазера перед Ураганной стеной на Беренике и остался жив. Теперь я понимаю, что его поведение было своего рода сигналом, напоминанием: какой бы важной птицей я себя ни считал – он был кесарем.
Но приказ пришел.
– Сюда, пожалуйста, – сказал мне императорский лакей, тот самый андрогин Никифор.
Гладкая лысая голова гомункула блестела под лампами, пока он вел меня по узкой лесенке к виадуку у святилища Капеллы, где у магнарха была личная часовня.
– Его величество просил, чтобы я проводил вас прямо к нему.
– Он в часовне? – спросил я.
– Его величество взял в привычку под вечер уединяться для молитвы и размышлений, – ответил Никифор. – Особенно в последнее время. Вы, должно быть, понимаете, что положение дел в провинциях угнетает его.
Я притормозил, пропуская Валку, – проход был слишком узким, чтобы двое могли пройти в ряд, – и сказал:
– Понимаю.
– Надеюсь, милорд, жизнь, проведенная на Нессе, пришлась вам по душе? – спросил лакей, очевидно, чтобы не допускать неловких пауз.
– Вполне, если забыть о том, что нас отсюда не выпускали! – ответила Валка.
Я схватил ее за руку, и она сердито уставилась на меня, едва слышно прошептав:
– Что?
Конечно, Никифор был всего лишь слугой, но приближенным к императору. Это означало, что он был также и ушами императора. Любое наше слово, вне всякого сомнения, достигнет кесаря без прикрас.
– Немного грустно возвращаться сюда после столь кратковременного отсутствия, – сказал я, имея в виду операцию на Эйкане.
Мне не позволили покидать «Ашкелон», и я не смог повидаться с Отавией Корво, Лорианом Аристидом и другими членами Красного отряда. Они участвовали в сражении на орбите, и наши имперские надзиратели ясно дали понять, что мне придется вернуться прямиком в провинциальную столицу. Возвращение было сродни резкому пробуждению: вот ты спишь, а вот ты уже проснулся и видишь перед собой серый суетный мир. А может, это Несс был сном, блеклым кошмаром, а Эйкана – истинным бодрствованием. Старый дом, несмотря на невидимые прутья клетки, в которой нас держал Венанциан и его наперсники, поистине стал для нас родным, но Эйкана и то короткое время, что мне удалось провести с Паллино и Бандитом, напомнили мне, что мой истинный дом сейчас на орбите, а его жильцы вновь погружены в ледяной сон.
На верху лестницы Никифор остановился, дожидаясь нас с Валкой.
– Его величество сам не рад, что пришлось отправить вас сюда, – произнес андрогин с улыбкой, но ее лучезарность не тронула его изумрудные глаза.
Это было настолько близко к императорскому извинению, насколько мог надеяться простой смертный.
Никифор указал рукой вдоль виадука, в сторону святилища – высокого квадратного здания под покрывшимся зеленой патиной медным куполом, окруженным девятью молельными башнями.
– Сюда. Не заставляйте кесаря ждать.
Экскувиторы, охранявшие резные дубовые двери, расступились, и двое рыцарей открыли мне вход. Я много лет провел при дворе магнарха, но сюда приходил только на церемонии, требовавшие моего присутствия.
Император стоял на коленях перед алтарем, спиной ко мне, раскинув руки в молитве. Вокруг толпились слуги, логофеты, схоласты и прочие приспешники, учтиво склонив голову в тишине. Сбоку, словно бдительный ферзь подле короля на шахматной доске, стояла архиприор Леонора. Но, учитывая, что мантия у нее была черной, а митра – белой, нельзя было сказать наверняка, объявляла ли она шах королю или, напротив, защищала его от шаха.
Алтарь располагался прямо под центральным куполом часовни. Плафон покрывала фреска, изображающая зелено-голубую, подернутую облаками поверхность Земли. Кадила, подвешенные в нишах по всему периметру плафона, источали аромат мирры. Дым от свечей перед иконами в альковах смешивался с запахом пищи, оставленной в качестве подношения тем добродетельным силам, что создали человечество и мир вокруг нас. Благоразумие и Правосудие, Время и Пространство, Умеренность, Стойкость и Кровавая Эволюция. Были здесь и иконы Смерти, Судьбы и Гнева, а также десятки менее известных и менее почитаемых.
Я чувствовал, что Валке неуютно, и прекрасно ее понимал. Она была дочерью тавросианских кланов, в глазах Святой Земной Капеллы – ведьмой, разум которой, как паутиной, опутан машинами. Переступить порог часовни для нее было все равно что для овечки войти в логово льва или, наоборот, для львицы – выскочить прямо под ружья пастухов.
Бассандера Лина, сэра Грея и легата Сендила Массу я среди присутствующих не видел.
Император не обернулся. Не успели мы с Валкой пройти и пяти шагов по филигранно уложенной плитке, как логофет в черной чиновничьей униформе с красной оторочкой преградил нам путь, выставив руку:
– Лорд Никифор! Император молится!
– Мы заметили, – сказала Валка с ехидством и попыталась прикрыть это улыбкой. Но улыбка вышла чересчур резкой.
Логофет подозрительно прищурился, и мне пришлось вместо ответа низко поклониться и ждать, покручивая золотое кольцо на указательном пальце правой руки.
Кольцо императора. То самое, что когда-то находилось на единственном ныне свободном пальце правой руки его величества. Кольцо, что он подарил мне, прежде чем изгнать из Вечного Города после неудачного покушения Бурбона и императрицы.
Кольцо святого Георгия.
– Пожалуйста, подождите здесь, – произнес Никифор, с грацией, отточенной за годы придворных тренировок, вклинившись между Валкой и логофетом.
Еще несколько минут его величество оставался неподвижен. Даже его раскинутые руки в алых перчатках не шелохнулись, осанка сохранялась ровной и горделивой, несмотря на груз прожитых лет. Я не сразу заметил чуть поодаль пурпурную тогу лорда Венанциана – тот стоял на коленях на бархатной подушке, сложив перед собой ладони. Перед ними на алтаре была фигурка Вильгельма Первого – Бога-Императора, склонившегося под расписным куполом Земли, как когда-то на Авентинском холме среди руин древнего Рима, в знак победы над машинами. Статуя возносила руки с венцом из колючей проволоки, чтобы возложить его на свое священное чело.
Алые перчатки соединились над рыжей головой императора, и, начертив в воздухе символ солнца, он поднялся, подобрав одной рукой красно-золотую мантию.
– Мы рассчитывали, что вы придете один.
Мне, как солдату и рыцарю Империи, полагалось не кланяться, а преклонить колено. Так я и сделал. Опустив голову, я не видел, поклонилась ли Валка.
– Досточтимый кесарь, – начал я с положенного солдатам приветствия, – моя спутница была заточена здесь со мной последние семьдесят лет. Она не ваша подданная, но я надеялся, что ее голос станет мне поддержкой в прошении об освобождении.
Я отважился поднять глаза, чтобы увидеть реакцию императора.
Его величество смотрел прямо на меня. Двое лакеев поспешно поправили его мантию и прочие регалии.
– Так вот почему вы здесь? – произнес он, поставив ногу на подушку. – Чтобы просить? Разве не мы вас вызвали?
Я почувствовал на плече руку Валки и по ее положению понял, что Валка стояла. Она молчала, но ее прикосновение придало мне сил, чтобы поднять голову. Когда-то я был любимчиком императора, но если Лин вдруг ошибся, то такая дерзость была опасна… Однако…
– Ваше величество, я ваш верный слуга, но мои возможности здесь весьма ограниченны. За один день на Эйкане я добился большего, чем за все годы на Нессе. Если придется молить вас о том, чтобы мне было позволено лучше служить, так тому и быть.
Император был прагматичным человеком, но, как и большинство правителей, неустойчивым к лести. Изумрудные глаза императора без эмоций изучали меня. Казалось, прошло столько времени, сколько живут звезды.
– Поднимитесь, сэр Адриан, – произнес он наконец, подкрепляя слова жестом, и, пробежав взглядом по собравшимся в часовне, обратился к ним: – Оставьте нас.
Схоласты и логофеты мигом удалились, шаркая ногами по плитке. Мне вспомнилось, как меня прошибал холодный пот, когда отцовские советники покидали его кабинет, и как предвкушение чего-то нехорошего стальными пальцами сжимало мне сердце. Но тогда я был молод, а теперь – нет. Пожалуй, в присутствии императора у меня должна была стыть кровь в жилах, но на деле я почти не боялся.
Это было сродни игре.
Леонора с магнархом сочли, что императорский приказ не для них. Бдительные экскувиторы тоже остались, держа наготове активированные мечи из высшей материи. Все императорские слуги-андрогины, кроме лакея, покинули часовню. Никифор стоял, склонив голову, у алтаря двуликого Времени.
– И что же мне с вами делать, лорд Марло? – сказал его величество, когда все остальные удалились.
Он отбросил королевское «мы». Это было либо хорошим знаком, либо очень плохим.
– Вы понимаете, что творите? – продолжил он, как будто рядом не было магнарха и архиприора.
Я молча стоял в проходе рядом с Валкой, сложив руки перед собой и продолжая крутить императорское кольцо. Кесарь принялся расхаживать вокруг алтаря, на котором статуя Бога-Императора стояла, преклонив колени, посреди десятка тысяч зажженных свечей, слившихся воедино и светящихся, словно небольшая галактика.
– Вы уже четырежды совершили чудеса. На Воргоссосе, как говорят, вы вернулись из мертвых. На Аптукке одержали победу, не пролив ни капли крови. В моем колизее, а затем на Беренике вы снова обманули смерть. В первую историю я не верю и точно знаю, что вторая – неправда. Третью опровергли мои инквизиторы – там вас спасли искусственные кости. Но четвертая… Береника. Я видел записи.
Я порадовался про себя, что удалил записи с камеры моего комбинезона, сделанные на Эйкане. Не хватало добавить к списку еще одно прегрешение.
Император скрылся за статуей, и я, вопреки здравому смыслу, приблизился к алтарю с той стороны, где стояли магнарх с архиприором.
– Я терпел эти байки так долго не потому, что верил или не верил в них, а потому, что их польза была значительнее их опасности. Простой люд наивен, и если то, во что они верят, помогает в нашей борьбе – это хорошо. – Император появился с другой стороны алтаря и продолжил шагать, сцепив руки перед собой. – Моя Капелла, – кивнул он в сторону Леоноры, – придерживается иного мнения. Они считают вас опасным для меня шарлатаном. Следуя этим убеждениям, они действовали, как полагали, в моих интересах и в лучших интересах Империи и всего человечества. – Он развел руками. – Знайте: они замышляли против вас без моего ведома.
– Это обнадеживает, – бросила Валка, скрестив руки на груди.
Меня чуть удар не хватил, но император оставил ее реплику без внимания.
– Понимаете, в какое положение вы меня поставили? – спросил он.
– «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?»[109] – процитировал я на классическом английском.
Очевидно, император узнал цитату и посмотрел на меня с любопытством:
– Именно так. Моя левая рука бьет правую, хотя мне нужны обе. Запомните раз и навсегда: если я приказываю вам на несколько лет куда-то отправиться – например, сюда, – значит у меня есть на то веская причина. Я намеренно держал вас подальше от Капеллы. Подальше от тех людей, которые, как им кажется, знают, что лучше для меня, когда я сам этого не знаю. – Он остановился перед статуей своего предка, и его благородное ухоженное лицо покоробилось. – Когда мы последний раз встречались с глазу на глаз, вы рассказали мне о своих видениях. Я, признаться, не поверил вам. Но потом я, как и миллионы людей, увидел записи с Береники… – Он отвернулся и уставился на суровое лицо Бога-Императора. – Вас называют Избранником Земли. Говорят, что эти… чудеса – тому доказательство. – Император вытянулся в струнку, и, если бы не движение челюсти, его самого можно было бы принять за скульптуру. – Покажите мне свою магию.
– Я не колдун, – осторожно ответил я.
Разговоры о магии и колдовстве, само собой, увязывались с запретными машинами, и мне было важно как можно скорее и тверже продемонстрировать, что я не имею с этим никаких дел.
– Ваше величество однажды сказали, что не верите в колдовство.
– Разве вы не мой слуга? – спросил император. – Я отдал вам приказ.
– Эйкана, – ответил я. – Береника. Немаванд. Аптукка. Воргоссос. Ваше величество, я принес вам победы. Разве это само по себе не волшебство?
Валка с трудом подавила иронический смех.
– Прикуси язык! – не сдержался Кароль Венанциан.
– Ты говоришь с Помазанником Земным! – добавила архиприор Леонора.
Вильгельм Двадцать Третий вскинул руку в перстнях:
– Сэр Адриан, его премудрость Виргилиан и Синод рекомендуют мне казнить вас. Кое-кто из моих советников настаивает, что вам следует доживать ваши дни в изгнании на Белуше.
Он повернулся, и при свечах я заметил вокруг него легкое мерцание энергощита. Слова императора не были пустой угрозой. Белуша была самой известной из имперских колоний-тюрем, ледяной планетой под гаснущей звездой, где оканчивали свой век многие ослушники Империи.
– Как вы смеете! – не сдержалась Валка. – Вы хоть понимаете, чем он ради вас пожертвовал? Сколько крови он пролил?
Я жестом попросил ее остановиться. Мое сердце одновременно переполнялось от любви и благодарности к ней и разрывалось от страха.
Император поджал губы.
– Молчи, ведьма! – ткнула Леонора пальцем в сторону Валки.
– Кто бы говорил! – дерзко бросила тавросианка в ответ. – Адриан выполнял все ваши приказы. Любые! И какова благодарность? Угрозы казни? Изгнание?
– Валка, довольно, – сказал я, опасаясь за нее.
– Ничего не «довольно»!
Сжатые губы императора вытянулись в тонкую улыбку.
– Не припомню, чтобы за последние шестьсот лет со мной кто-то разговаривал таким тоном.
– А надо было, – парировала она.
– Валка!
Между нами воцарилась тишина. Я не стал извиняться и просить прощения.
– «Всякая супруга злее всякого супруга»[110], – на классическом английском процитировал император.
Валка снова саркастически фыркнула.
Император перешел на галстани:
– А вдвоем вы, пожалуй, опаснее сьельсинов… – Он с шумом втянул носом воздух и зажмурился, как схоласты, когда хотят привести мысли в порядок. – Поэтому вернемся к делам насущным.
– Ваше сиятельное величество, как же так! – возмутилась Леонора. – Эта выскочка должна быть наказана!
– Эта женщина – не моя подданная, а я, ваше преосвященство, вам не слуга. Молчите.
Архиприор с поклоном отступила на шаг, но я заметил в ее темных глазах искру гнева.
– К тому же у нас частный разговор. Мне не были нанесены публичные оскорбления. Лорду Марло повезло со столь рьяной защитницей.
– Благодарю вас, ваше величество, – промямлил я, не зная, что еще сказать.
На самом деле нам угрожала серьезная опасность. Другой император не церемонясь приказал бы казнить Валку за ее выходку. Я невольно покосился на экскувиторов, которые по-прежнему неподвижно стояли на постах по периметру часовни.
– Ладно. Лорд Марло, я нашел вам лучшее применение, – сказал император, покрутив на пальцах кольца. – Буду краток. Вы оставались на Нессе так долго по единственной причине: я не разбрасываюсь полезными кадрами, а вы, безусловно, кадр полезный. Пусть вы шарлатан или колдун, вы приносите результат. Говорите, ваши победы – волшебство? Согласен. И пусть я долгое время держал вас подальше от неприятностей, я согласен с вами и в том, что в другом месте от вас будет больше пользы, чем на Нессе.
Земля и император! Чутье не подвело Бассандера Лина. Сэр Грей с легатом говорили правду.
Ауктор.
Вильгельм собирался назначить меня имперским ауктором. Я приготовился услышать объявление, а следом – яростные протесты магнарха и архиприора.
– Мне нужны новые победы, – сказал император, – поэтому вы возьмете корабль и отправитесь апостолом на Падмурак. Назначаю вас главой нашей делегации при Великом конклаве Лотриана.
– Что? – вырвалось у меня; этого я никак не ожидал. – Падмурак?
Мысленный образ Адриана, ауктора Соларианской империи, мигом рассыпался в прах.
Это должно было принести мне облегчение, но я вдруг почувствовал непонятную тоску – не потому, что на самом деле хотел этого титула, но потому, что это взбесило бы магнарха и представителя Капеллы больше, чем любые выходки Валки.
– Содружество слишком долго держалось в стороне от конфликта, – произнес император, с видимым удивлением, но без комментариев отреагировав на мои возгласы. – Учитывая, что джаддианцы в лице князя Каима собираются помочь нам в войне, будет справедливо, если Содружество тоже присоединится. Ваша задача – заручиться их поддержкой. Хватит нашим согражданам в одиночку проливать кровь во спасение человечества. Если Бич Земной делает все, чтобы перевернуть ход войны, мы должны поступать так же. – Император вспомнил про царственное «мы», и его лицо вновь приняло стоически невозмутимое выражение.
Это решение было логичным. Лотрианское Содружество было крупнейшим после Соларианской империи человеческим государством в галактике. Под управлением Великого конклава – собрания партийных чиновников, номинально избираемых народом, но фактически назначаемых сверху, – находилось больше ста тысяч планет в верхних областях рукава Стрельца, к западу от галактического центра. Каждой планетой руководил меньший конклав назначенных партией управленцев, и у каждой было по одному представителю в Великом конклаве на Падмураке.
– Из одной ссылки в другую, – улыбнулся я.
– Давно вы не получали невыполнимых заданий, – сказал император, покосившись на Венанциана, и я подумал, не магнарх ли подсказал ему эту идею. Но вряд ли; император лично изменил план своего турне, чтобы как можно раньше попасть на Несс. Значит, это было важно. – И вот что еще. Нового Фермона нам не надо. Поэтому я послал вас сюда. Поэтому посылаю на Падмурак. Содружеству больше нельзя позволять делать вид, что ничего не происходит. Отправляйтесь к ним и заручитесь военной поддержкой. Если надо, идите на уступки: посулите снятие торговых санкций и так далее. Мои советники вам помогут. Магнарх Венанциан?
– Да, ваше величество? – Старик едва не упал, спешно засеменив к императору.
– Распорядитесь, чтобы корабль лорда Марло вывели из орбитального дока и снарядили для путешествия, – повелел кесарь, не сводя с меня глаз. – Хочу, чтобы он отправился как можно скорее.
– И это все? – спросил я.
– Вы получили необходимые указания, – ответил император. – Теперь идите и колдуйте.
– Пилот, сколько до посадки? – без церемоний спросил я, едва переступив порог мостика «Ашкелона».
Двигатели перехватчика класса «Чаллис» тихо гудели у меня под ногами. Кроме меня, на тесном мостике находилось три человека. Чтобы управлять «Ашкелоном», достаточно было и одного. Корабль сооружался для быстрой и скрытной переброски небольших десантных групп. В мою флотилию он попал перед сражением на Синуэссе, за несколько лет до Фермона, когда мне понадобилось быстро перемещаться между близкими планетами на границе Вуали, а скорости «Тамерлана» для этого не хватало.
– Десять минут, милорд, – отозвалась старший пилот, в рыжих волосах которой поблескивала седина.
– Минуты через три увидим старичка, – добавил навигатор. – Появится с освещенной стороны планеты.
– Пожалуйста, выведите изображение на экран, – входя на мостик, попросила Валка. – Хочу понаблюдать за посадкой.
– Как пожелаете, миледи.
Столь почтительное обращение покоробило Валку, но ругать навигатора она не стала. Несколько сот лет среди нас, соларианских варваров, сделали ее мягче, вдобавок наше путешествие на ее родину не прибавило Валке желания вести себя по-демархистски.
Ненадолго воцарилась тишина. Офицеры выполняли свою работу. Впереди всех сидел рулевой; пристегнутый в кресле посреди пузыря из алюмостекла, он мог свободно видеть все вокруг. По сути, эта кабина была единственным смотровым окном на мостике и позволяла рулевому жестами доносить информацию до команды, когда корабль стоял в доке. В космосе проку от нее было существенно меньше; разве что благодаря такому устройству кабины на мостике казалось не так тесно. Экипажи космических кораблей, особенно маленьких, нередко чувствуют клаустрофобию. Кресла старшего пилота и навигатора отстояли чуть поодаль, под низким покатым потолком. Я встал между ними, положив правую руку на спинку навигаторского кресла. На мне не было перчаток, и на пальце сияло золотое кольцо императора. Я думал, он попросит его обратно, но в день нашей последней встречи перед моим отъездом с Несса его величество настоял, чтобы я оставил кольцо. Оно будет знаком для Великого конклава Падмурака, что я являюсь полномочным представителем императора.
– Я соскучилась по Отавии и остальным, – призналась Валка. – Столько лет прошло…
Это было еще мягко сказано. Но после долгих лет изгнания все кажется преуменьшением.
– Она обещала, что экипаж будет готов к встрече, – ответил я.
Сегодня утром я связался с бывшим капитаном наемников, чтобы договориться о стыковке. «Ашкелон» подобрал нас на лугу у поместья Маддало. Старая Анжу проследила, чтобы домашняя прислуга погрузила на корабль все сундуки и ящики, которые мы с Валкой отметили для транспортировки на «Тамерлан».
– Теперь уж, верно, не свидимся, господин, – сказала повариха, всматриваясь в меня подслеповатыми старческими глазами.
Она нанялась ко мне еще девчонкой, бесцеремонной, со смешливым взглядом. За эти годы сменилось три поколения ее семьи. Ее правнук совсем недавно сдал экзамены и поступил на чиновничью службу к магнарху. Анжу обмолвилась, что он надеялся стать патрицием, и я пообещал замолвить за него словечко. Как удивительно устроено время! У старой поварихи прошла почти вся жизнь.
А мои волосы еще лишь тронула седина.
А для Отавии Корво и экипажа «Тамерлана» время вовсе остановилось. Шестьдесят восемь лет минули, как сон, и для друзей, по которым мы так скучали и которых так мечтали увидеть вновь, расставание длилось, по сути, один день.
– Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, – пробормотал я себе под нос. – Все течет, все изменяется.
– Милорд? – оглянулась старший пилот.
Я говорил на классическом английском – на языке, ставшем мертвым задолго до ее рождения. Валка посмотрела на меня с любопытством. Она-то прекрасно все поняла.
– Все в порядке, – ответил я и закрыл глаза, задумавшись об искристых реках времени, удивительные воды и берега которых снились мне каждую ночь.
– Милорд, корабль в поле зрения, – подал голос навигатор. – Над нами.
Фальшокно на потолке над тремя офицерами мигнуло, и на нем появилось контрастное и многократно приближенное изображение.
На Эйкану «Тамерлан» не отправили, поэтому я не видел его все эти годы.
Корабль, словно летающий город, завис над облачным бело-зеленым Нессом. Он располагался брюхом к нам, бронированной нижней палубой к планете, и многочисленные шпили, ровные трюмы и симметрично расположенные двигатели под броней казались черными башнями и укреплениями темного стального за́мка. Моего замка. Пять конусов термоядерных двигателей были темны, лишь ионные слабо светились под кормой, напоминая звезды. «Тамерлан» медленно удалялся от нас, но мы его нагоняли. Наши собственные ионные двигатели толкали нас на все более и более высокую орбиту.
От кончика носа до края кормы «Тамерлана» была дюжина миль. Корабль стал домом для экипажа и офицеров, для спящих в трюмах пехотинцев и аквилариев – пилотов базирующихся на нем легких истребителей – всего больше девяноста тысяч человек. И прежде всего он был моим домом.
Понимая, что слова тут не нужны, Валка обняла меня за талию.
Я улыбнулся.
Мы возвращались домой.
Наконец двери открылись, и мы прошли сквозь статический барьер в ангар. Перед посадкой пилот развернул «Ашкелон», чтобы войти в ангар задом наперед, тормозя при помощи ионных двигателей и обычных репульсоров. Нас захватили магнитные клещи, и громадные двери ангара закрылись.
Мы с Валкой ожидали у люка и лишь услышали отдаленный лязг. Она сжала мою руку, другой рукой обвила шею, приблизилась и поцеловала. Семьдесят лет нашего изгнания – и не только они – как будто стерлись в один миг. Отфильтрованный, не имеющий запаха прохладный воздух корабля заставил вспомнить прошлые времена, и Валка превратилась из угрюмой госпожи Несса снова в девушку-ксенолога, которую я встретил на Эмеше, когда сам был еще подростком.
– И снова в путь, – произнесла она, прижимаясь лбом к моему лбу.
Я улыбнулся ей в ответ и поцеловал.
Люк открылся, и на нас пролился бледный свет.
– Я смотрю, ничего не изменилось, – раздался знакомый голос. – Замечательно. Как будто и ста лет не прошло.
Отавия Корво – семь футов тугих мышц в черной форме капитана – стояла на другом краю платформы. Светлые крашеные локоны завивались вокруг темного лица. Расцепив руки, она широко улыбнулась.
Мы с Валкой отпустили друг друга.
– Лорд Марло, доктор Ондерра, добро пожаловать обратно на «Тамерлан», – с поклоном сказал старший помощник Бастьен Дюран и поправил свои хитрые очки, пряча ироничную улыбку.
– Семьдесят лет, – ответил я, подходя к Отавии для рукопожатия.
– А вы даже не постарели, – ухмыльнулась она.
– Отавия! – отодвинув меня, обхватила великаншу моя спутница.
– Валка! – Капитан, кажется, не ожидала таких крепких объятий, но обняла Валку в ответ.
Должно быть, те из нас, кому выпало продлить себе жизнь, на глубинном уровне так и не свыклись с этим. Как будто наша генетическая память и наши клетки по-прежнему ожидают прожить лет семьдесят, как наши мифические предки, и встреча с Корво и Дюраном после столь долгой разлуки была равносильна тому, чтобы в старости встретить друзей детства и обнаружить, что те ничуть не изменились.
– Уайт и Коскинен готовы вылетать, как только получат разрешение, – сказала Корво, когда они с Валкой закончили обниматься. – Серьезно, Содружество?
– Бывали там? – спросил я.
– Нет, но наслышана, – качнула головой Корво.
– До Фароса я летал с женщиной оттуда, – сказал Дюран, к которому вернулась прежняя сдержанность.
Старший помощник еще до Анитьи и Береники был холоден и неприветлив, а после практически ушел в себя. Если мои приключения с Тихими и мое, говоря словами императора, колдовство способствовало тому, что Бассандер Лин из соперника стал мне почти другом, то с Дюраном вышло наоборот. Я заставил его выстрелить в меня. Когда пуля не нанесла урона, офицер побледнел как смерть. С тех пор старпом старался даже на меня не смотреть.
– Она была странной, – добавил Дюран. – Немногословной. Говорила общими фразами.
– У лотрианцев в языке нет обращений, – ответил я. – Нет имен и титулов. Ни личности, ни собственности.
– Звучит паршиво! – появившись из-за угла, воскликнул Паллино; за ним шагала Элара.
– Пал! – хлопнул я его по плечу.
За годы ссылки я виделся с ним чаще, чем с другими, но расставание все равно было долгим. Я обнял Элару. Если не считать Валки и, пожалуй, Бассандера Лина, они были единственными, кто сопровождал меня с Эмеша – с момента, когда по-настоящему началась моя жизнь.
– Давно вас разбудили? – спросил я.
– Только вчера, – ответила Элара. – Мы думали позвонить, но капитан сказала, что вы заняты с императором.
Она улыбалась мне почти по-матерински. Когда мы угнали «Мистраль» и бросили Бассандера и Джинан на Рустаме, Элара стала нашим квартирмейстером. Они с Паллино так официально и не поженились. Когда я встретил их в бойцовских ямах Эмеша, они были уже в возрасте, но даже когда я сделал их полноправными членами своего дома и подарил вторую молодость, они решили отказаться от формальностей – как и мы с Валкой.
Мы сошли с платформы и вышли в примыкающий к ангару зал. В высокие узкие окна виднелся черно-серебристый силуэт пришвартованного «Ашкелона». На моих глазах три обтекателя и ближнее крыло сложились, прислонились к борту «Тамерлана».
– Что вы там говорили про императора? – спросил низенький бледноглазый человечек с длинными светлыми, почти белыми, волосами.
– И я рад тебя видеть, Аристид.
Коммандер Лориан Аристид кивнул мне в ответ и потеребил серебристую шину, которая не давала его чересчур длинным пальцам выпадать из суставов.
– Император с вами?
– Он в турне по фронтовым планетам, – ответила Валка.
– Мы летим в Содружество по его приказу, – добавил я.
Туго обтянутое кожей лицо Лориана нахмурилось.
– Значит, команда с самого верха, – сказал он, и я понял, что в его голове завертелись шестеренки мыслей. – По-прежнему не дают соваться в пекло?
– Похоже на то, – согласился я.
Коротышка, как никто иной, умел сразу добираться до сути вещей, и это меня несколько нервировало.
– Пришлете кого-нибудь перенести наши вещи? – обратился я к Дюрану и Корво.
Дюран хлопнул себя по груди и, расталкивая остальных, отправился на поиски грузчиков.
– А долго лететь до Падмурака? – спросил я Корво, когда старпом удалился.
Капитан задумчиво поджала губы.
– Сорок три стандартных года с хвостиком.
– Халфорда разморозили? – поинтересовался я, имея в виду так называемого ночного капитана, обязанностью которого было управление «Тамерланом» в межзвездном пространстве, пока основной экипаж находится в спячке.
Корво помотала головой:
– Нет. Корабль слишком долго простаивал. Я решила, что лучше нам самим его встряхнуть. До Гододина семь лет на полном ходу. Там дозаправимся, а потом полетим к Стрельцу, повернем к центру и дальше по рукаву.
– Годится, – ответил я. – Семь лет. Тогда я тоже не буду спать. Мало ли зачем понадоблюсь. Да и с вами пообщаться хочется. Разбудим Халфорда и его команду на Гододине, чтобы они довели нас до Падмурака.
Я вдруг сообразил, что путь по рукаву Стрельца пройдет рядом с Колхидой. Если не получится сделать там остановку, я твердо решил отправить весточки Сиран и Гибсону – если, конечно, те еще живы.
– Для Родерика это, скорее всего, последний рейс, – сказала Корво о коммандере Халфорде. – У него за плечами уже двести с лишним лет активной службы. Когда вернемся из Содружества, все триста наберется.
Половина его палатинской жизни… Я не часто вспоминал о ночном капитане. Несмотря на то что он провел в моем отряде столько лет и однажды даже спас нас от пиратов у Нагапура, я почти с ним не общался.
– Так много, что даже не верится.
– Ага! – воскликнул Паллино. – А кажется, мы еще вчера из мандарийской задницы старины Лина проглоченный аршин вынимали.
– Кстати, привет вам от трибуна Лина, – сказал я Корво.
Она кивнула в ответ. На миг все замолчали, и я продолжил:
– Хорошая новость в том, что миссия у нас дипломатическая. Воевать не будем. Вряд ли экипажу захочется сойти в Содружестве, поэтому нужно будет с пользой потратить время на Гододине. Вы долго пролежали в заморозке, надо хоть немного развлечься.
– Так на Гододине куда ни кинь взгляд – один овес, – проворчал Паллино. – А я его уже на всю жизнь – да что там, на сто жизней вперед наелся!
– Зато для здоровья полезно, – усмехнулась Валка.
– Ну, если так, то мне здоровья до второго пришествия Земли хватит, уж поверь.
Я невольно разулыбался – вокруг собрались мои друзья.
– Ребята, я так по вам скучал.
– Парень, хотел бы и я сказать то же самое! – громыхнул Паллино. – Но нас, простых солдатиков, как что, так в морозилку, поэтому я твою морду, считай, только позавчера видел.
– Вот и хорошо! – шутливо огрызнулся я, на миг почувствовав себя не Адрианом, а Адром-мирмидонцем. – У стариков часто проблемы с памятью, а так ты ее не забудешь.
– Шутки шутишь, а? – ткнул в меня пальцем Паллино. – Смотрю, совсем забыл, как надо со старшими разговаривать.
– Это еще вопрос, кто из нас теперь старше, Пал, – парировал я.
Улыбка начала сползать с моего лица, когда я увидел Дюрана, вернувшегося с носильщиками, чтобы доставить наши с Валкой вещи в каюту, но тут же вернулась.
– Возможно, теперь мне придется тебя учить, – добавил я.
– Пойдем на ринг, и попробуешь, – ударил себя в грудь старый солдат.
– Заметано! – подмигнул я ему, и все рассмеялись. – Который час?
– Четырнадцать ноль-ноль, – сказал Лориан.
– Хорошо, – кивнул я. – Корво, пройдетесь с нами? Хочу убедиться, что в каюте все как надо, а потом соберемся на ужин. – Я вдруг запнулся, сообразив, что кое-кого не хватает. – А где Бандит и Айлекс?
– Еще в медике, – ответил Дюран. – Их начали будить позже остальных. Окойо говорит, к вечеру выпустят.
– Тогда отложим ужин! – воскликнул я, проходя мимо Лориана и легонько похлопав коротышку-интуса по плечу. – Если собираться за столом – то всем вместе!
Пока двери шлюза не открылись и не включились вентиляторы, воздух казался сухим и безжизненным. Тусклые лампы постепенно разгорелись до оранжевого, а затем до ярко-золотистого света. Все было так, как мы оставили. На стене, где раньше висел флаг Вента, виднелось прямоугольное пятно, а книжные шкафы на изогнутой галерее над нами зевали пустыми полками. Все книги я перевез в поместье Маддало, там они и остались.
Валка отправилась с Корво на мостик, оставив меня заново приводить нашу жизнь в порядок.
Я подошел к диванам и кофейному столику, составлявшим зону отдыха посреди каюты, взглянул на старый обеденный стол у буфета, на холодильник и дверцу, за которой прятался кухонный лифт, связанный с офицерской столовой. Там же, над тумбой, где прежде стоял умывальник Джинан, была вешалка для одежды.
На полу вдруг что-то мелькнуло, я подошел к тумбе и наклонился.
Пол был усыпан мелким стеклом, заметным только в мягком свете лампы.
Я не сразу догадался, откуда оно.
Это были осколки стеклянного шара, в котором я хранил от увядания цветок древа Галат. Уходя с «Тамерлана» в изгнание, я решил, что брать цветок с собой неправильно. Отчасти потому, что он был символом Империи, которая меня отвергла. Отчасти потому, что он утратил свою сентиментальную ценность, став обычным сувениром вроде ниппонских гравюр, висевших на стене.
Шар, вероятно, упал при движении корабля – а может, его случайно уронил кто-то из носильщиков, помогавших при транспортировке вещей во время нашего отъезда. Выяснить это не представлялось возможным, так как старые записи судовой системы безопасности наверняка давным-давно удалили из базы. Я присмотрелся и выудил из осколков то, что искал.
Белый цветок все-таки увял. Его окаймленные серебром лепестки сморщились и посерели. Я поднял его за сухой стебелек, покрутил пальцами, невольно нахмурившись, и в стеклянной дверце тумбы увидел свое отражение. Я как будто был тем же молодым человеком, что когда-то принял командование «Тамерланом». Прежний острый нос, высокие скулы, лиловые глаза и черные космы. Мой возраст выдавали лишь углубившиеся морщины в уголках глаз и губ – и усталость духа.
В тишине каюты, никем не потревоженный, я воспользовался тайным зрением, чтобы взглянуть на всевозможные версии цветка. Мертв. Мертв. И здесь мертв. Тут недоставало лепестка, там был переломан стебель. Где-то цветок был растоптан, а чаще всего… его вовсе не было. Я искал дальше и дальше, шарил глазами по краям светового конуса, обозначавшего границы моего зрения – границы возможного. Нигде цветок и шар не остались целы. Их гибель случилась давным-давно, а я был в силах изменить лишь настоящее и будущее.
Неизменно лишь прошлое.
– Лорд Марло?
Я смял цветок в кулаке и, оглянувшись, увидел носильщиков, прибывших с первой партией нашего с Валкой багажа в грузовом поддоне на воздушной подушке.
– Да? – Я поднялся, высыпав останки цветка на пол. – Чего вам?
– Ну… сэр, куда все это поставить?
– У лестницы, – махнул я рукой. – Если только там нет пометки «личные покои». Тогда несите в спальню.
– Слушаюсь, милорд.
Носильщики приземлили поддон на тавросианский ковер и принялись за работу.
– И приберите вот это! – указал я на осколки стекла и вышел из каюты, чтобы присоединиться к Валке и Корво на мостике.
Я напрочь забыл, что изначально должен был сделать.
– А в яслях для фуги вы искали? – спросил Лориан Аристид, раскинувшийся на аварийном сиденье в тесном трюме «Ашкелона».
Я прервал осмотр ящиков, составленных на полу посреди длинного узкого трюма. Стены располагались под уклоном, сужаясь к потолку, поддерживаемому металлическими балками наподобие китовых ребер. Пока перехватчик был пришвартован внутри «Тамерлана», почти все судовые системы отключили. Было холодно, изо рта вырывались облачка пара. Воздуха хватало лишь для того, чтобы поддерживать внутреннюю атмосферу и маленький гидропонический сад.
– С чего бы моему кулону оказаться в чужих яслях для фуги? – не сдерживая раздражения, бросил я.
Молодой офицер пожал плечами.
Среди вещей, привезенных из поместья Маддало, не оказалось филактерии Валки – серебряного полумесяца, подаренного мне перед сражением на Беренике. В кварцевом сердечнике кулона содержалась полная копия генетического и эпигенетического кода Валки, а также кристаллизованная капля ее крови. У ее народа была традиция: когда один из членов клана завоевывал достаточно уважения и почета, чтобы получить разрешение иметь детей, он дарил такие кулоны. У тавросиан не было семей в привычном понимании, только кланы, и все мужчины и женщины воспитывали детей в одиночку. Браки были под запретом, так как это подразумевало предпочтение одного члена клана другим, что считалось высшей формой дискриминации. Тавросиане также запрещали обмениваться филактериями, опасаясь, что существование братьев и сестер поспособствует образованию подобия семей.
Валка сделала две филактерии. Вторую она оставила себе и носила на цепочке. В ней содержалось все, чем был я, точно так же как в моей – все, чем была она. Такой обмен в Демархии закончился бы тюремным заключением и помещением в центр переобучения. Но с ее стороны это был компромисс: мы не женились, как хотелось мне, но и не порывали друг с другом, как требовала ее традиционная культура.
Насколько вся наша жизнь состоит из таких взаимных уступок?
– А просто забыть вы ее не могли? – спросил Лориан, крепко обхватив себя тонкими руками и поежившись. – Земля и император! Ну и дубак здесь.
Я захлопнул тяжелую металлическую крышку ящика и сунул руки в карманы:
– Может быть.
Некоторые из наших с Валкой вещей еще не отсортировали. Вокруг меня высились горы ящиков. Большинство я уже обыскал, но нашел лишь одежду и Валкины дневники. Еще в двух бронированных ящиках лежали боевые доспехи, изготовленные для меня на Форуме. Их мы не собирались переносить в каюту, почти не сомневаясь, что в путешествии они нам не понадобятся.
– Кулон, – сказал я, – был в моем старом умывальнике. Я в нем все украшения храню.
– Умывальника я тоже не видел, – уточнил Лориан.
Помощник из него был так себе.
– В том-то и дело! – сорвался я, подбирая полы шинели, чтобы сесть на ящик рядом с низкорослым офицером. – Я и без твоих подсказок заметил, что его нет.
Укутавшийся в плащ Лориан подтянул ноги к груди и был похож на ребенка. Он снова пожал плечами, не разнимая рук:
– Тогда зачем было просить меня помогать?
– Пошлю с Гододина телеграмму на Несс. Не смогу лететь на Падмурак со спокойным сердцем, если не буду знать, где филактерия, – сказал я; так или иначе, меня ждали несколько лет беспокойства, ведь я не мог отправлять или принимать сообщения, пока «Тамерлан» находится в варпе. – Извини.
– Надеюсь, все-таки найдется, – отмахнулся Лориан. – Но скорее всего, кто-то просто забыл пару ящиков, и они теперь собирают пыль на Нессе.
– Лишь бы магнарх не продал виллу, пока меня нет.
– Ну он же не злодей, – с иронией бросил Лориан.
Я не нашелся с ответом. Вероятно, Лориан был прав, и умывальник с филактерией Валки по-прежнему стоял под зеркалом в нашей спальне. В таком случае волноваться не стоило. Анжу с прислугой позаботились, чтобы все в доме было тщательно убрано: мебель и скульптуры накрыли тканью, словно погребальным саваном, все системы отключили, и теперь в пустом доме обитал лишь садовник, ухаживающий за живыми изгородями и рыбками в пруду.
Промолчав почти минуту, Лориан, известный своим болтливым языком, не выдержал:
– Мы правда летим на Падмурак?
Я удивленно моргнул раз, другой, не совсем понимая вопрос:
– А есть другие идеи?
Мне вдруг показалось, что у Лориана были свои причины составить мне компанию.
– Я подумал, может, мы идем в неофициальный рейс.
– То есть пускаемся в бега? – вздернул я бровь. – С чего ты это взял?
Коротышка немного пораздумал.
– Ну, во-первых, это задание – очередное наказание. Не знаю, чем вы занимались, пока мы с ребятами валялись в морозилке, но мало ли, вдруг что-нибудь придумали. Как после Колхиды.
– Ты про Анитью? – уточнил я. – Нет, мы в самом деле летим на Падмурак.
Услышав это, славный коммандер как будто скукожился. Лориан опустил ноги, и они повисли, не достав до пола.
– А я-то думал, вдруг вы с доктором разгадали что-нибудь об этих ваших Тихих приятелях и сьельсинах.
– Лориан, я почти семьдесят лет провел под домашним арестом, потому что император боялся, что Капелла или его собственная жена снова попробуют меня убить. А до этого, если ты вдруг забыл, я десять лет просидел за решеткой. Нет тут никакого подвоха. Никаких тайных планов. Нам дали задание – и точка. Я собираюсь его выполнить и таким образом напомнить императору, что он в долгу передо мной и нашим отрядом. Капелла убеждена, что я угрожаю их могуществу. Они думают, я какой-то пророк. Очевидно, ложный. Они видели, что случилось на Беренике. Теперь нет смысла это скрывать.
Лориан настороженно выпрямился.
– А об этом, – он провел пальцем поперек шеи, изображая обезглавливание, – они тоже знают?
Я успел забыть, что Лориан видел сделанную Паллино запись моей гибели на «Демиурге» и моего очевидного воскрешения.
– Если бы видели, меня бы уже четвертовали на Веспераде или еще где-нибудь. А пока, подозреваю, они считают, что я сфабриковал орбитальный удар Сириани.
– Они что, идиоты?
– Напротив. Они считают, что сомнения – признак ума, – ответил я, сложив руки, и через плотный шерстяной рукав потеребил застежку перчатки. – А вот император ни в чем не сомневается.
– Так ли это? – Лориан наклонился так, что едва не свалился с сиденья.
– Друг мой, когда вокруг тебя сплетена паутина интриг, лучше всего во всем признаться наивысшему представителю власти, готовому тебя выслушать, и надеяться на его защиту.
– Куй железо, пока горячо? – Лориан закинул за ухо шальной локон бледных волос. – Теперь понятно, чем мы последние сто лет занимались.
Тон офицера-тактика меня раздражал, и это отразилось на моем лице.
– Лориан, Капелла едва меня не убила. Императрица со «Львами», этой придворной коалицией, едва меня не убили. Наше новое задание – не наказание. По крайней мере, не только наказание. В Содружестве Капелла не представлена. Мы можем совершить благое дело там, куда летим, и еще на какое-то время избежать попадания в сети политики.
– Как по мне, так это лишний повод слинять, – ответил Лориан и отвернулся. – Дело сделаем – и поминай как звали. В нашем отряде бойцов на три легиона. Корабль ваш, никто из офицеров бунтовать не станет. Если вернемся на Несс, нас опять заморозят, а вас на вилле запрут. Может, магнархом назначат или…
– Бассандер Лин слышал от директора Райнхарта, что император якобы подумывает назначить меня ауктором, – вырвалось у меня.
– Ауктором! – воскликнул Лориан и действительно упал с сиденья, но поднялся с резвостью отправленного в нокдаун боксера, желающего показать, что готов продолжать бой.
Я все равно наклонился к нему, опасаясь, что интус мог пораниться. Состояние здоровья Лориана было таково, что иногда его суставы выпадали, а отдельные участки периферийной нервной системы отказывали на время.
– Ауктором?! – повторил он. – Черная планета! Это шутка?
– Ты цел? – спросил я.
– Все в порядке, Марло. – Лориан бросил на меня уничижительный взгляд. – Не нужно надо мной трястись. – Он прислонился к сиденью, которое так внезапно покинул, и сказал: – Ауктор? Да, пожалуй, это вероятно… Значит, это последний экзамен.
Лориан растер одну руку другой и уставился вдаль бесцветными глазами.
– В точку, – ответил я. – Если считать, что слухи правдивы.
Первой эту версию высказала Валка, спустя около двух месяцев после вылета. С тех пор я почти не сомневался, что так оно и есть. Дипломатическая миссия в Содружество была, безусловно, важна, но ради этого императору вовсе не обязательно было лично прилетать на Несс. Нет, он хотел увидеть меня, проверить, не изменился ли я за столько лет.
Лориан снова сложил руки и еще плотнее укутался в плащ.
– Черт побери! Лин это прямо от Райнхарта услышал?
– По его словам.
– Райнхарт – начальник разведки. Кому, как не ему, знать? Проклятье, – почесал подбородок интус, и его худощавое лицо осунулось.
Я отвернулся и немного прошелся, стараясь не удариться головой о ребристый потолок. Вернувшись, я сказал:
– Когда император приказал сменить курс и отправиться на Несс, Лин решил, что он сразу меня назначит.
– Но вместо этого послал вас на Падмурак?
– Послал
– Может, император таким образом тянет время, – задумчиво произнес Лориан, продолжая расчесывать подбородок. – Пока мы болтаемся в Содружестве, император совершает турне в морозилке. Это займет почти сотню лет.
Я остановился.
– То есть турне ему нужно, чтобы продлить себе жизнь, – сообразил я. – Да, он уже немолод. Правит больше тысячи лет. Понятия не имею, каков его биологический возраст. Кто-то, кто ведет учет времени, проведенного им в фуге, наверняка знает, но если прикинуть… шестьсот… семьсот лет?
Палатины стареют не так, как простые люди. Наши искусственно удлиненные теломеры замедляют процесс старения до предела, а потом, в отсутствие естественного старения, у нас, как у древних лабораторных крыс, начинают бурно развиваться раковые клетки и прочие мутации. Нобили, дожившие до седых волос и потери зрения, вроде старого Гибсона, были редкостью, и теперь я не сомневался, что здоровье изменяло императору, несмотря на внешнюю бодрость.
«Кузен, я уже стар, – когда-то сказал мне император. – Я хочу, чтобы война закончилась прежде, чем я покину престол».
– Похоже на правду, – согласился Лориан. – Все это наверняка часть плана по передаче власти. Наследника уже назначили? Я давненько не следил за новостями.
– Нет, – ответил я. – Уверен, что у императора есть план, но… нет.
Детей у императора было больше сотни. Старшему, Аврелиану, было уже почти столько же лет, сколько самому Вильгельму, – его рождение было заказано в день коронации императора тысячу с лишним лет назад. Младшему – не знаю, какому по счету, – еще не исполнилось десяти. В доме Авентов новые «запасные» наследники производились строго по графику, после чего их рассылали по всей Империи, чтобы род не прервался вследствие какого-нибудь недоразумения.
– Если наследником станет наш друг Александр – а я думаю, так и случится, – назначить вас ауктором будет логично, – заявил Лориан. – Можно сказать, вас сделают соимператором.
Пустота, возникшая внутри меня, когда я узнал о слухах от Лина, стала шире и горче. Я так и не забыл, как смотрел на меня Александр, когда я вышел из огня на Беренике. Без единого ожога. Как и его отец, принц Александр из дома Авентов знал, что сложенные обо мне легенды правдивы, и оттого боялся меня. Когда-то он мной восхищался, а я отвечал на это с презрением, и теперь мы с принцем были в разладе.
– Соимператор… – повторил я, сжимая и разжимая кулаки. – Мысль о побеге больше не кажется мне глупой.
– Что-что там тебе не кажется? – перебил меня новый голос.
Мы с Лорианом одновременно повернули голову и увидели, как из рукава, связывавшего «Ашкелон» с «Тамерланом», появилась Элара, а за ней Паллино.
– Валка сказала, что вы здесь, – с улыбкой объяснила Элара свое появление. – Что-то ищете?
– Похоже, пару коробок с моими вещами забыли на Нессе, – вздохнул я, прислонившись к стопке ящиков посреди трюма.
– А в яслях для фуги смотрел? – наморщив лоб, спросил Паллино.
Он заметил Лориана и постучал по лбу, как будто небрежно салютуя:
– Коротышка.
– Трехглазик, – ответил Лориан с таким же жестом.
Но я не стал любопытствовать и сказал:
– В яслях слишком маленькие шкафчики, ящик не поместится. Телеграфирую на Несс, когда прибудем на Гододин, и выясню, что случилось.
Я уже внутренне смирился с тем, что не увижу филактерию, пока не вернусь на Несс, и это весьма меня печалило.
Элара села рядом и утешающе взяла меня за руку:
– Все найдется.
Почувствовав ее улыбку, я опустил глаза. По мне вдруг разлилось тепло, и мрачные предсказания Лориана о судьбе Империи и моей роли в этом разом остались где-то далеко. Улыбки заразительны, и я улыбнулся Эларе в ответ:
– Я так по вам скучал. Хорошо, что мы все снова вместе.
– Мы тоже скучали, – ответила Элара, сжимая мою руку.
Пустые слова, но добрые. Все они спали в фуге с самого Фермона и многое пропустили, даже не зная об этом.
– А я не скучал! – усмехнулся Паллино.
– Помолчи! – метнула в него испепеляющий взгляд Элара.
– Как скажете, – снова отсалютовал старый хилиарх, на этот раз как положено.
Отбросив ненужные мысли, я перевел взгляд с Элары на Паллино. Они были последними мирмидонцами, оставшимися со мной с Эмеша.
– Я вам зачем-то нужен?
– Не то чтобы, – ответила Элара. – Просто Валка сказала, что ты что-то потерял, и мы решили помочь.
Мне стало еще теплее.
– Ну, раз так, то, может, и стоит проверить ясли… на всякий случай.
Планета под нами переливалась серым и белым, словно голографическая панель, не получающая сигнала. Воздух на Падмураке был разреженным и стылым, а великий город Ведатхарад раскинулся посреди заснеженной тундры, где не водилось ничего живого. Все районы были закрыты громадными куполами из металла и алюмостекла, напоминая населенную демонами столицу Воргоссоса.
Даже с высоты было заметно, что в великом городе Содружества все сделано в угоду утилитарности. Под стеклянными куполами высились грубые бетонные дома-коробки. Бесчувственные памятники безбожному писанию, согласно которому все люди были винтиками одной машины и свободными не потому, что сбросили с себя рабские цепи, а потому, что были такими же «рабочими», как и те, кто эти цепи ковал. В Содружестве утверждали, что его богатство – в единстве, что в этом обществе нет ни классов, ни иерархии, ни различий между гражданами. Как сообщалось, у людей не было даже имен и уж тем более званий. Они жили в пустых квартирах в башнях-ульях, которые возвышались, словно дьявольские мельницы, по периметру огромного города, выстроенного по единому плану.
– Веселенькое местечко, – заметил Бандит, глядя в узкое окошко шаттла перед посадкой. – Это их столица? Не могли основать ее на планете, где хотя бы дышать нормально можно?
– Это многое о них говорит, – ответил я, стоя рядом с ним.
Небо было того же серого цвета, как и сама планета. Белые облака сочетались с белым снегом. Над нами нависал один из куполов; его черный скелет как будто принуждал сами небеса к порядку. Совсем не похоже на Вечный Город.
– Надеть шлемы! – скомандовал Паллино, возглавлявший нашу скромную процессию.
Я щелкнул переключателем, и мой шлем появился из воротникового отсека доспеха. Раскрывшись, он с ювелирной точностью сложился вокруг моей головы. У остальных шлемы были обычные, надевались отдельно. Я услышал, как загудели герметизаторы и засвистел воздух, перегоняемый внутри скафандра. Лицо Тора Варро спряталось под безликой маской из черного стекла. Поверх черного комбинезона он надел зеленую робу схоласта. Шлем Валки был похожим, из черного алюмостекла и стали, с набивной подкладкой, а вот доспех больше напоминал мой: поверх алой туники она надела нагрудник в виде женского торса с такой же, как у меня, эмблемой – пентаклем и трезубцем. Валка не была солдатом и поэтому не носила птеруг, наручей и поножей. Ее левый рукав был покрыт точной копией фрактального узора saylash – ее клановой татуировки, черной на черном.
Она давно так не наряжалась, и я не смог сдержать улыбки. На поясе у нее висел старый тавросианский служебный револьвер, частично скрытый коротким плащом – таким же, как у меня.
Два сапога пара.
– Шлемы на месте? – спросил по рации Паллино.
Закончив инспекцию, он обратился к пилоту:
– Начинайте выравнивание давления.
Шаттл с громким шипением выпустил воздух, чтобы привести атмосферу внутри в равновесие с той, что царила снаружи. Мгновение спустя люк открылся, превратившись в трап. Солдаты в белых имперских доспехах один за другим начали выходить, высоко держа острые копья. На их фоне унылые серые стражи Содружества выглядели убого. За солдатами вышел Варро, затем Бандит и Паллино, за ними – мы с Валкой в сопровождении группы тяжелобронированных гоплитов, составлявших основу нашей охраны.
Нам было предписано без остановки пересечь посадочную площадку и подойти к низкому широкому ангару, отстоявшему от нас на сто пятьдесят ярдов. Не знаю, почему нам не разрешили завести шаттл прямо в ангар. Возможно, в Содружестве хотели показать свое превосходство, заставив нас маршировать.
Лотрианские солдаты приветственно вскинули копья. Их было, наверное, человек двести, все в медалях и галунах.
– Никак лучших бойцов прислали? – заметил Паллино шепотом по отдельному каналу связи.
Дул слабый ветерок, почти неощутимый и едва колыхавший наши с Валкой тяжелые плащи.
– Никогда не видел столько заслуженных людей в одном месте, – ответил ему Варро.
– Хотят произвести впечатление, – сказал я.
Однако даже за блеском солдатских наград от нас не укрылось запущенное состояние космодрома.
Над прямоугольным коньком ангара находился барельеф, изображавший работающих рука об руку лотрианцев. Они приближались друг к другу с двух сторон на фоне выгравированной книги. Их позы были статичными, механическими, топорными, а на лицах одновременно читались почти гротескная радость и целеустремленность – неестественное сочетание эмоций, которого я никогда не встречал у живых людей.
– «Лотриада»? – качнула головой Валка в сторону книги.
– Да, – кивнул я в ответ. – Говорят, ее изображения здесь повсюду.
«Лотриада» считалась основой основ Содружества. Она была больше чем свод законов, чем священное писание; в ней содержался перечень разрешенных высказываний, фраз и мыслей, которые с позволения Великого конклава могли использовать люди. Говорят, что когда-то жители Содружества могли изъясняться свободно. Но члены партии все усиливали и усиливали контроль, сокращали словари, выбрасывая опасные и «ненужные» слова. В конце концов под запрет попали даже имена собственные и прочие слова, благодаря которым одного человека можно было отличить от другого, ибо различия, как считалось здесь, лишь подчеркивают неравенство. В то время как в тавросианских кланах опасались предвзятости в отношении того или иного партнера в вопросах любви и брака, в Содружестве боялись предвзятости в целом.
Со временем словари вообще перестали печатать. Вместо них издавали даже не списки разрешенных слов, а списки разрешенных мыслей. Оставался всего один способ сказать, что ты голоден или что тебе больно. Один способ попросить о помощи или обратиться к товарищу. Язык заменили идеологически верные фразы вроде иероглифов, которые больше никогда не менялись.
По крайней мере, так нам рассказывали, и мы в это верили.
Мы прошли под барельефом, и стальные двери с грохотом сдвинулись за нами, закрыв бледно-желтушное солнце. Свет плоских потолочных ламп был абсолютно бесцветным. Индикаторы периферийного зрения указали мне, что воздух искусственно закачивался в похожий на пещеру ангар. Я увидел, как впереди за платформой открылась дверь, откуда появился мужчина в сером костюме без опознавательных знаков, сопровождаемый невзрачными охранниками в черных доспехах.
Когда мы приблизились к платформе, мужчина в сером поднял руку.
–
Я обратил внимание на наушник, который носил человек, и решил, что реплики ему сообщали специальные советники, а то и вовсе само устройство, чтобы тот не отходил от протокола.
В ответ я поклонился. Мне стало любопытно, и я решил заговорить на галстани:
– Благодарю за теплый прием, представитель. Я лорд Адриан Марло из дома Марло-Виктории, апостол его величества императора Вильгельма Двадцать Третьего. Мне поручено провести переговоры с вашими руководителями, председателями Великого конклава и по возможности договориться о совместном противодействии сьельсинской угрозе со взаимным соблюдением интересов наших народов.
Как я и предполагал, мужчина ответил не сразу, ожидая, пока устройство или те, кто им управлял, прослушают и переведут мои слова. Я мог бы говорить и на лотрианском, но решил, что это рискованно. Язык я в целом знал, но никогда не изучал перечень разрешенных конклавом и его министерствами фраз и поэтому не хотел бросаться сломя голову, образно выражаясь, на минное поле.
– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, – ответил дипломат, очевидно какой-то цитатой, и слабо улыбнулся.
Мне было интересно, насколько тяжело было разговаривать с иностранцем, не связанным лотрианскими правилами общения. Я не завидовал представителю, ибо в случае критической ошибки его наверняка ждали расстрел или гильотина.
– Будем надеяться, – сказал я и, спохватившись, нажал кнопку, чтобы убрать шлем; тот разложился, словно ниппонская бумажная скульптура. – Вы член конклава?
Дипломат помотал головой:
– Каждый служит на благо народа в меру своих способностей. Даже малый вклад на благо народа несет пользу всем.
Из этих слов я сделал вывод, что он не входил в конклав, однако, несомненно, был кем-то вроде логофета или старшего секретаря. Лотрианцы могли сколько угодно притворяться, что у них нет иерархии, но это не означало, что ее на самом деле не было.
Посланник поклонился и пригласил нас пройти за ним.
– Для делегации поданы машины, – произнес он на своем родном языке.
Мы ехали по унылым улицам Одиннадцатого купола и серым бульварам, где не росло ни деревьев, ни даже травы. В этом хмуром городе, казалось, не было вообще никакой зелени. Вентиляторы гнали в воздух пар, где тот, конденсируясь под стеклянным куполом, опадал обратно на землю грустным дождем. Глядя с заднего сиденья машины представителя в залитое дождем окно, я подумал, что улицы специально расчистили к нашему визиту. Нам почти не встречались прохожие, а каменные и бетонные фасады зданий были недавно отмыты гидравлическими очистителями. На каждом шагу попадались бронзовые барельефы без единого пятнышка патины, демонстрирующие достижения и добродетели народа.
– А где все люди? – спросила Валка, заметив на тротуаре двух торопливо идущих мужчин и одну женщину в одинаковых серых костюмах.
Представитель, моргнув, выглянул в окно. Он как будто высматривал тех же прохожих, но на деле лишь дожидался предписаний. Спустя секунду ему передали ответ.
– Каждый трудится на благо общества.
Я почувствовал, что Паллино неймется вставить словечко, и покосился на капитана своей стражи. Патриций многозначительно отвернулся к окну напротив, оглядываясь на другие машины нашего кортежа.
В конце концов мы выехали из Одиннадцатого купола и по подземному шоссе, проходящему под чертовой тундрой, направились к другому куполу. Мои подозрения насчет того, что город специально очистили от жителей перед нашим приездом, лишь усилились. Обычно на шестиполосном шоссе наверняка было оживленное движение, но теперь все полосы были свободны. Допрашивать нашего проводника мне не хотелось – он наверняка ответил бы только то, что положено.
Наверху болезненно пульсировали рыжие огоньки.
Вскоре они сменились бледно-желтым сиянием другого купола, больше предыдущего. Мы проехали через массивные стальные ворота, которые при необходимости могли отрезать купол от остального города, и поднялись на высокий мост над бурлящим водным потоком. Сбоку высилась громадная дамба, из открытых шлюзов которой били гремящие водопады.
За мостом начались тесные, геометрически точные кварталы Ведатхарада. В желтое небо одна за другой поднимались циклопические каменные громады. В воздухе висела какая-то дымка, как будто от пара, как во внешнем куполе, и сквозь стеклянную стену самого купола виднелись гигантские многоквартирные дома без окон, похожие скорее на заводы. Я понял, что в этих бараках и закрыты сейчас простые жители Содружества.
Чем ближе к центру города, тем больше людей попадалось нам на улице. Под закупоренным небом Первого купола куда-то спешили мужчины и женщины в одинаковых серых костюмах; кто-то поодиночке, кто-то парами, прячась под зонтиками от проливающейся со стекла воды. У многих на лицах были медицинские маски. Повсюду стояли полицейские. Не то чтобы я не привык видеть военную полицию – на каждой имперской планете были префекты, – но в таком количестве?! На каждом углу обязательно стоял полицейский в черных доспехах, что заставило меня подумать не об Империи, а о городе над дворцом Кхарна Сагары на Воргоссосе.
И, как на Воргоссосе, здесь за внешним фасадом тоже таилась тьма.
Народный дворец стоял за изогнутой стеной из бетона и стали в пятьдесят футов толщиной и втрое выше этого. Центральный корпус представлял собой ступенчатый многоэтажный зиккурат, похожий на пирамиду, посвященную какому-то ложному забытому богу. Другие здания, размещенные по периметру, не имели окон и не были никак украшены, напоминая надгробия; в них располагались казармы, арсенал и кабинеты тайной полиции. Из абстрактных фонтанов били струи, образуя над дорогой водяные арки. Солдаты в матово-черных доспехах гвардии конклава и в серо-красной военной форме с отличительными знаками несли у фонтанов и у дверей почетный караул. Другие смотрели на нас со ступеней зиккурата, поднимавшихся на тысячу футов почти к самому куполу.
Машины обогнули последний фонтан и остановились у громадной лестницы. По ступенькам, словно лава, стекла красная ковровая дорожка, напомнив мне о багровом покрывале, раскинутом Клитемнестрой перед ногами Агамемнона Великого на заре земной цивилизации. Двое стражей в доспехах открыли двери, похожие на створки морской раковины, и представитель жестом указал, что можно выходить. Паллино вышел первым – Бандит ехал в другой машине – и подал мне руку, а я в свою очередь помог выйти Валке.
– Почти как дома, – сказала она на пантайском.
Мне не хотелось об этом напоминать. На ее родине красота была субъективна, да и весь мир тоже. Дома, среди соотечественников, Валка видела то, что хотела видеть, то, что рисовали в подсознании ее имплантаты – иллюзии, тенями покрывавшие действительность. Там, где я видел лишь голый камень, ей являлись пышные сады, а вместо пластиковых полов и обитых нейлоном диванов – роскошный паркет и резная мебель. Демархисты воображали роскошь и прятали все уродливое, а здесь, в Содружестве, уродливость была общепринятой и воплощалась во всем.
– Как ты? – спросил я, наклонившись к Валке.
Вряд ли лотрианцы владели малоизвестным языком, на котором говорила тавросианка, но всякое бывает.
– Нормально, – храбро улыбнулась она. – Ничего страшного.
Когда мы поднялись на ступеньки, нас принялись снимать три дрона. Возможно, из соображений безопасности, а может, местная пропаганда собиралась раздуть что-нибудь из нашего визита. Я криво улыбнулся на камеру и поприветствовал выстроившихся вдоль лестницы пикинеров. Впереди шагал Бандит в сопровождении сигнифера, несшего жезл дипломата с красным знаменем в белую полоску, посреди которого сияло алое имперское солнце.
Пока мы поднимались, проходя мимо колоссальных прямоугольных колонн к фальшдверям в виде раскрытых книжных страниц, я заметил смутные силуэты встречающих: бледных темноволосых мужчин и женщин в серых костюмах.
Я ожидал, что нас остановят и поприветствуют у входа, но вместо этого нас отвели прямиком на досмотр. Пришлось пройти через светящиеся сканеры. Теперь нашим хозяевам стало известно о моем мече и проекторе щита и о пристегнутом к бедру пистолете. Они увидели мой кинжал, как и вооружение абсолютно всех сорока членов нашей делегации, вплоть до малейшего метательного ножа Бандита. Даже адамантовые кости моей левой руки стали всеобщим достоянием. Незамеченными могли остаться разве что имплантаты Валки да моноволоконная спираль, которую Карим прятал под копной своих темных волос.
Наш проводник сдержанно поприветствовал двух коллег, мужчину и женщину, спешивших нам навстречу через атриум. Все трое были так похожи, что вполне могли сойти за родственников. Серокожие, темноволосые, с пустыми глазами. Казалось, они находятся под действием каких-то стимуляторов – может, веррокса или амфетамина, а может, простого кофеина. У новоприбывшей парочки были такие же наушники, как у нашего проводника.
– Уважаемая делегация, – сказали они в унисон и вскинули руки; точно так же нас приветствовал по прибытии и первый дипломат.
– Благодарим за прием, – ответил я, давая им время выслушать перевод и получить ответ. – Когда мы сможем предстать перед Великим конклавом? Мне не терпится встретиться с вашими лидерами.
Женщина слегка поклонилась, сложив перед собой руки.
– В Содружестве нет королей и лидеров, – сказала она тоном строгой учительницы или схоласта, упрекающего нерадивого ученика. – Сегодня конклав не заседает. Делегацию пригласят, когда все председатели будут на месте.
Я с трудом удержался, чтобы не нахмуриться, и посмотрел на Валку и Тора Варро.
– То есть приема не будет? Я надеялся выступить сразу же.
Мужчины и женщина переглянулись, ожидая подсказки уполномоченных органов. Мое терпение уже было на исходе. Я мог смириться с молчанием, но не с этой бестолковой пассивностью, которую здесь выдавали за гражданскую добродетель.
– Я прибыл по особо важному заданию самого соларианского императора. Меня не примут?
Женщина – очевидно, старшая из троицы, хотя на это наблюдение мне наверняка опять бы повторили, что «каждый служит в меру своих способностей», – уставилась на меня с натянутой улыбкой:
– Все должны трудиться на благо общества. Чтобы был хлеб, жилье и порядок для всех трудящихся.
– Значит, все заняты?
Я сунул пальцы за пояс и осмотрел просторное помещение, в котором мы оказались. Пол здесь был не цементным и не пластиковым, а мраморным, из черно-белой плитки. Впереди поблескивал подсвеченный со дна низенький бассейн. Поверхность воды над темным камнем была абсолютно ровной, гладкой. Как черное зеркало. Мне почти по-детски захотелось нарушить это спокойствие, разбить иллюзию царящего вокруг абсолютного порядка.
Я понимал, что все это значит.
Они рисовались, притворяясь, как и все власть имущие, что важные дела для них – сущий пустяк. Делали вид, что прибытие посла Соларианской империи не предвещало конца их мира.
Но война надвигалась на Падмурак, хотели того его темные владыки или нет.
Ночью снова навалились сны.
Мне снилось, как я тону в глубокой воде. Бледные руки тянулись из темноты, ласкали меня и тянули вниз. Я был то ли мертв, то ли на грани смерти и не мог выбраться из доспеха. Время текло вспять; я падал, падал вверх к алым огням и звукам хаоса битвы. Потом очутился на полуразрушенном каменном мосту за городом с серыми башнями. Кругом горели машины и бегали грязные люди с оружием.
Если время, как верят некоторые, в самом деле бесконечно, то рано или поздно все становится правдой. Я же верю, что финал неизбежен, как неизбежны концы всего в отдельности: империй, планет, людей. Но даже за несколько сот лет человеческой жизни можно любую неправду превратить в правду. Однажды я сказал Лориану, что не вижу будущего. Тогда я не знал, что способен на это.
Гремели выстрелы, сверкали вспышки.
Я проснулся.
На Падмураке занялся рассвет, и бледно-желтое солнце болезненно светило сквозь горизонтальные щели окон, как бы в разрезе показывая огромный суровый город. Из нашего номера на вершине шпиля, где находилось имперское посольство, я мог различить вдали другие купола. В нескольких милях отсюда был космопорт для шаттлов. За ним расположился грузовой порт, откуда прошлой ночью дважды стартовали ракеты. Дальше была только тундра. Тундра, в которой работали бесконечные фабрики, бараки и трудовые лагеря – три кита, на которых стояло лотрианское общество.
Не разбудив Валку, я вымылся в безводном душе, растерся под звуковыми струями. Когда вышел, кабина автоматически уничтожила все, что я с себя смыл. Оделся я в лучший дипломатический костюм: белую рубашку и брюки с двойной красной строчкой. Сверху накинул черную парчовую тунику с красной оторочкой и узором «бута». Натянул поверх рукава кожаную перчатку, застегнул на все застежки. Пристроил кольцо-печатку императора на указательный палец правой руки и не забыл цепочку с белым осколком скорлупы Тихого. Сапоги сели как влитые, плотно обхватив икры. Напоследок я прицепил к поясу меч.
Меня ждал Великий конклав.
Мы с Валкой и Варро прошли по черно-белому шахматному полу фойе в сопровождении нашей охраны и представителей правительства Содружества. К нам каждый день приставляли новых, а прежних мы больше никогда не видели. Нас проводили мимо зеркального бассейна к угловатой лестнице, что вела на галерею, опоясывавшую дворец-зиккурат. Галерея тянулась над фойе и нижними залами, расположенными по всему периметру дворца. Внизу ходили дипломаты и чиновники в одинаковых серых костюмах с черными звездами правительственных служащих на груди. Народ на языке Лотрианского Содружества назывался
Всю внутреннюю стену галереи покрывала гигантская фреска с изображением торжествующего народа. Впереди за квадратной аркой находился главный вход. Мы прошли туда – на этот раз без досмотра – и миновали еще несколько серых барельефов, пока не оказались в узком коридоре, где потолок располагался настолько высоко, что его было не разглядеть в темноте. Ответвлений у этого коридора не было, и я понял, что мы приближаемся к самому сердцу зиккурата. Это место напомнило мне об угрюмых бетонных казематах капелланской бастилии на Фермоне и о тюремных камерах Боросево на Эмеше. Я даже подумал, не вдохновлялись ли в Содружестве много тысячелетий назад архитектурой Капеллы – уж настолько она была устрашающей.
Из коридора мы попали в круглый зал, и, оглядевшись, я понял, что это амфитеатр. Колизей. Нас окружали десятифутовые стены, над которыми за железными перилами полукругом сидели тридцать пять председателей лотрианского Великого конклава. Центральное кресло пустовало, но все остальные, по семнадцать с каждой стороны, занимали серолицые дамы в серых платьях и господа в серых костюмах. Все темноволосые либо седые. Позади них и чуть выше сидели младшие чиновники, лица которых едва можно было разглядеть – такими сумрачными были эти покои государственной власти.
– Конклав принимает делегацию Соларианской империи, – произнес престарелый мужчина справа от центрального кресла, вероятно спикер. – Конклав выражает надежду, что прибытие делегации ознаменует начало новой эры сотрудничества между Империей и Содружеством. Что хорошо для всех, хорошо для каждого.
Он произнес это тоном проповедника, и в самом деле, как только он договорил, остальные председатели и чиновники хором повторили:
– Что хорошо для всех, хорошо для каждого.
После все слова повторялись на корявом галстани из динамика, вмонтированного в стену позади центрального кресла – возможно, для моего удобства.
В сумраке я различил мерцание защитного барьера, отделявшего нас от верхнего яруса, и понял, почему нас без вопросов пропустили сюда с охраной. Энергетическую завесу невозможно было пробить имевшимся у нас оружием.
Почувствовав, что пришел мой черед выступать, я шагнул вперед и поклонился, держа одну руку на сердце, а другую отведя в сторону, как было принято при дворах галактических правителей.
– Достопочтенные председатели, – начал я, выпрямившись, – я сэр Адриан Марло, рыцарь Королевского викторианского ордена. Меня прислал император Вильгельм Двадцать Третий из дома Авентов, чтобы заручиться вашей поддержкой в войне против ксенобитов-сьельсинов, уже долгое время разоряющих планеты в населенной людьми вселенной.
Я сделал паузу, позволяя председателям Великого конклава прослушать через наушники перевод и ответить. Но абсолютно все они молча и бесстрастно продолжали смотреть на меня. Тогда я приблизился еще на шаг:
– Вот уже более тысячи лет наша Империя терпит мощнейшие удары захватчиков. – И снова взял паузу.
Я прекрасно знал, как долго бушует война, но услышать это из собственных уст стало в некотором роде потрясением.
Переведя дух, я продолжил:
– Больше тысячи лет наши люди сражались, проливали кровь и гибли, чтобы сдержать натиск врага. Больше тысячи лет мы не отступаем. Кровь нашего народа обеспечивает безопасность вашего. Но теперь сьельсины ведут массированное наступление. Их флотилии уничтожают планеты вдоль границы рукава Центавра. Нас атакуют на нескольких фронтах, и мы не в силах защитить все звездные системы. Нам нужны корабли. Нам нужны люди.
Это заявление мужчины и женщины в креслах встретили с гробовым молчанием.
Покосившись на Варро, я добавил:
– Император, мой повелитель, просит вас присоединиться к нам и помочь защитить человечество от этой небывалой угрозы.
Председатели по-прежнему не шелохнулись. Старик, сидевший по правую руку от пустого кресла, покосился на соотечественников, как будто ожидая сигнала. Наконец Девятый председатель пошевелился. По сравнению с остальными он был очень молод, его короткие черные волосы были напомажены и аккуратно причесаны, а серые глаза над впалыми щеками сверкали.
– Тот, кто называет других повелителями или рабами, не может иметь товарищей. Возможны ли равноправные отношения с тем, кто не знает, что такое равенство?
Я ответил не сразу, обдумывая эти слова. Лотрианский я знал в совершенстве, но машина все равно перевела их на галстани. Это не было прямым ответом на мою просьбу, но прямого ответа я и не ждал. Я не мог понять, обращался Девятый председатель ко мне или порицал конклав за то, что они предоставили мне аудиенцию. Меня удивляло, как человек в таком юном возрасте достиг таких высот в Содружестве. Возможно, знание «Лотриады» значило для Великого конклава больше, чем опыт? Может, этот юноша был ученым или теологом – пусть у них и не было богов?
Через секунду я решил, что Девятый председатель все-таки обращался к коллегам по ассамблее, так как ему гнусавым голосом ответила женщина, Тринадцатый председатель:
– Стремление к равенству заложено в сердце каждого.
Она таким образом подталкивала нас к диалогу? Я снова посмотрел на Варро. Смуглое лицо схоласта, как обычно, не выражало эмоций. Его, в отличие от меня, происходящее, очевидно, не возмущало.
– Нам не доверяют, – прошептал он мне на ухо. – Господин слева не верит, что мы способны вести честную игру. Полагаю, он считает, что мы хотим воспользоваться ситуацией ради выгоды. Женщина с ним не согласна.
Кивнув, я внимательно осмотрел председателей Великого конклава. Над каждым мрачно нависали спинки их кресел. Вдоль перил по кругу летал дрон с камерой. Я проводил его взглядом, смотря прямо в объектив.
– От имени Империи я уполномочен сделать в пользу Содружества некоторые уступки, начиная с этой, – сказал я и, достав из кармашка на поясе кристальную карту данных шириной в дюйм и длиной в два, показал ее ассамблее.
По команде старика – Первого председателя, сидевшего справа от пустого кресла посередине, – из пола посреди амфитеатра поднялся пьедестал, и я положил кристалл на его стеклянную поверхность. Миг спустя где-то наверху, за председательскими спинами, включился голографический проектор, и конусообразный луч нацелился на пьедестал. Под фрактальными печатями, подтверждавшими подлинность имперского документа, шли строки юридического текста.
– Как вы можете видеть, – начал я, держа одну руку за спиной, а другую подняв вперед, как будто что-то протягивая, – мы готовы немедленно снять эмбарго на экспорт очищенного урана и антиматерии. Мы также готовы разрешить торговлю между отдельными корпорациями, действующими по имперской хартии, и вашими колониями. Это сотрудничество будет взаимовыгодно для наших народов.
По конклаву прокатился шепот. Младшие чиновники, сидевшие над основной террасой, где расположились тридцать четыре председателя, заметно оживились и зашушукались.
– Человек просит голоса! – подняв руку, объявила женщина в шестом кресле.
Я снова вопросительно посмотрел на Варро. Узкие брови схоласта приподнялись, и он помотал головой. Медленно – очень медленно – все председатели переглянулись, кое-кто даже привстал, чтобы посмотреть на других. Шестой председатель не опускала руку. Наконец поднялась рука Семнадцатого председателя, мужчины с квадратной челюстью, сидевшего дальше всех от центра, в левом углу от нас и, соответственно, по правую руку от пустующего кресла. После этого как по сигналу поднялось еще больше рук. Девятый председатель, напротив, сложил руки, так же поступили еще несколько. Первый председатель пересчитал всех.
– Двадцать один к тринадцати! – воскликнул он. – Голос предоставляется.
Я задумался, как бы они поступили в случае равенства.
Шестой председатель встала, одной рукой поправив платье:
– Почему именно сейчас? Империя враждовала с народом тысячи лет. Империя запрещала торговлю. Империя не позволяла открывать новые колонии. Теперь Империя просит народ о помощи. Почему?
Автопереводчик повторил ее слова привычным ровным, бесполым голосом.
Тридцать четыре серых лица взирали на меня. Шестой председатель осталась выжидающе стоять. Я смотрел на нее в изумлении.
Она сказала: «Человек просит голоса». Она попросила разрешения высказать свое личное мнение, не по протоколу, и остальные проголосовали за то, чтобы позволить ей это. Высказалась бы она, если бы они проголосовали против? Вероятно, нет, ведь кто, как не эти тридцать четыре человека, находятся в Содружестве под самым пристальным наблюдением?
Прежде чем ответить Шестому председателю, я покосился на Девятого.
– По всему Центавру горят планеты, – сказал я. – Сотни планет. Сьельсины атакуют невиданным прежде числом. Линия фронта растянулась и затрагивает слишком много систем, чтобы мы могли адекватно защитить все из них. Региональные наместники и феодалы почти разгромлены. – Я посмотрел на Валку и дождался от нее легкой ободряющей улыбки. – Центавр был многовековым оплотом борьбы с врагом. Если он падет, сьельсины тотчас будут у вашего порога. Наш народ с самого начала войны прикрывал вас живым щитом. И даже если нам удастся удержать контроль над регионом, нельзя исключать, что сьельсины проберутся на вашу территорию. Прошу, прислушайтесь: ход войны изменился.
Шестой председатель задумалась, прежде чем ответить.
– Если
Несколько председателей ассамблеи конклава, включая Девятого и Семнадцатого, дружно закивали на это замечание.
– Сьельсины прибудут сюда, поживившись большой добычей и пополнив свои ряды за время перехода, – возразил я.
Исследования, проведенные Разведывательной службой легионов на захваченных невредимыми сьельсинских кораблях, показали, что там не пользовались яслями для фуги, а в ходе вскрытия тел и генетического секвенирования нашим схоластам и медикам удалось установить, что продолжительность жизни у Бледных была огромной. Князь Араната Отиоло однажды проговорился, что ему было больше тысячи лет, однако я так и не выяснил, насколько сьельсинский год соотносился с нашим. Так или иначе, сьельсины не сидели сложа руки, пока их мигрирующие флотилии бороздили межзвездную Тьму. Рождались новые поколения, жизнь шла своим чередом, и вражеские армии обновлялись и набирали силу после каждого перелета. В промежутках между битвами. Отчасти благодаря этому армия Бахудде после разорения Маринуса сохранила достаточно сил для нападения на Беренику. Для людей долгий перелет от звезды до звезды означал стазис, сон. А для Бледных? Для них это означало тренировку и развитие.
– Достопочтенный председатель, вы не знаете их так хорошо, как я, – сказал я, встретившись с ней взглядом, чтобы заставить понять. – Содружество не готово к такой войне. А Империя не успеет прийти на помощь, если бои развернутся в лотрианском пространстве.
– Угрозы! – без очереди воскликнул другой председатель, худосочный мужчина из левого крыла. – Делегация угрожает народу!
Автопереводчик воспроизвел его слова в воцарившейся тишине, не передав интонаций говорившего, из-за чего его возражение прозвучало вяло и монотонно.
– Говорящий не по правилам превозносит волю одного над волей народа, – вмешался Первый председатель. Старик положил руку на какой-то предмет, лежавший на пустом кресле посередине. – От имени конклава Двадцать Пятому председателю объявляется выговор.
Двадцать Пятый побледнел и потупил взгляд. Он высказался без спроса.
– Человек просит голоса, – промямлил он.
К моему удивлению, сам он не поднял руки, а вот Шестой председатель, не садясь, подняла. Девятый, а с ним и его прихлебатели, как и прежде, сложили руки. Первый председатель пересчитал голоса.
– Семь! – объявил он. – Против двадцати семи. Голос не предоставляется.
Двадцать Пятый председатель нахмурился, но больше ничего не сказал.
– Делегат утверждает, что Содружество не готово, – продолжила Шестой председатель, – но при этом просит у Содружества помощи. В этом есть противоречие.
– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, – не удержался я.
Председатели недовольно заворчали, младшие чиновники наверху зашушукались.
– В данном случае что хорошо для моего народа, хорошо и для вашего. Или, по-вашему, мы не люди? – сказал я.
Шестой председатель не нашлась с ответом, и я сделал еще шаг вперед, переходя в риторическое наступление:
– Уверяю вас, для сьельсинов не будет никакой разницы. Их диета совершенно аполитична.
К моему удивлению, Шестой председатель не ответила и на этот раз, молча опустившись в кресло. Но сразу после этого ее оцепенение как рукой сняло.
– Всеобщее благо важнее личного, – произнесла она.
– Значит ли это, что вы согласны на наши условия? – впервые с начала заседания произнес Варро.
Я сомневался, что все будет так просто. Или лотрианцам настолько нужны были ресурсы? Я знал, что они эксплуатировали крестьян и рабочих не хуже моего отца, но, в отличие от него, платили им только хлебом и базовым протеином.
– Дела Содружества не решаются одним голосом, – ответил Семнадцатый председатель, задумчиво окинул взглядом соотечественников и со скучающим видом подпер голову кулаком. – От имени конклава…
Он взял паузу, дождавшись одобрительных кивков от пары других председателей. До меня дошло, что эта фраза, как и требование слова, была своего рода сигналом о том, что дальше выступающий будет изрекать мысль не по книге. Я предположил, что в таких беспрецедентных переговорах, какие мы вели, потребуются уникальные выражения и заявления. В самом деле, здешняя аудитория раздвигала рамки лотрианской политкорректности, балансировала на грани разрешенных истин. Поэтому требовалось просить слова, поэтому председатель, высказавшийся без спроса, был наказан.
– От имени конклава объявляется, что решение не будет принято сиюминутно. Конклав должен в деталях рассмотреть предложение делегации.
Коллеги говорящего согласно закивали.
Вдруг Семнадцатый председатель откашлялся.
– Человек просит голоса.
Он поднял руку; остальные один за другим повторяли его жест. Лишь компания Девятого традиционно осталась сидеть со сложенными руками.
– Двадцать девять, – подсчитал Первый председатель, – против пяти. Голос предоставляется.
Семнадцатый председатель едва заметно улыбнулся и встал, прежде чем начать. Я увидел, что он чрезвычайно высок и осанист; судейская мантия лежала на его плечах подобно королевской. Он вовсе не походил на представителя равного народа.
– Шестой председатель отметила верно. То, что Империя вдруг сменила гнев на милость, говорит об их отчаянном положении. Делегация утверждает, что вправе идти на уступки. В таком случае необходимо рассмотреть внесение дополнительных пунктов в соглашение, предложенное Соларианской империей. Нужны поправки.
– Поправки? – переспросил я с некоторым облегчением. Мне было куда комфортнее вести диалог с настоящим человеком, а не с говорящей головой.
– Какие, например? – вставил Варро.
Валка молчала. Она не была представителем Империи и не имела права выступать от ее имени. Она была моими глазами; механические глаза, давным-давно данные ей тавросианскими соплеменниками, не упускали ни одной мелочи, а наномашины, управлявшие серым веществом ее мозга, ничего не забывали, как и Варро с его многолетними мнемоническими тренировками. Эти двое были незаменимыми свидетелями.
– Например, право поселения в Верхнем Персее, – ответил он и улыбнулся, пока автопереводчик передавал его слова на языке, который, как они думали, был единственным понятным мне.
Семнадцатый председатель ни секунды не раздумывал перед ответом, и я понял, что все это было спланировано с самого начала.
Я потупил взгляд. Неужели мой визит в Содружество заведомо был обречен на неудачу? Неужели в Имперском совете ожидали, что Великий конклав выдвинет требования, на которые я не смогу согласиться? На которые Империя не сможет согласиться?
Неужели император дал мне очередное невыполнимое задание? Несомненно, Имперский совет осознавал, что такая вероятность есть. Мы тысячелетиями не позволяли лотрианцам расширять территорию за счет рукава Персея. Даже наше последнее вооруженное столкновение случилось из-за этих территорий.
– Право поселения… – покачал я головой. – Мне нужно будет посоветоваться с имперским руководством. – (Если бы меня в самом деле назначили ауктором, я был бы вправе согласиться сразу же.) – На это потребуется время. Пока мы можем обсудить другие детали договора.
– Исключительно на гипотетической основе, – добавил Тор Варро, мастер точных формулировок.
– Человек требует голоса, – произнес еще один человек.
Все повернулись к говорящему.
Девятый председатель поднял руку, выставив вверх палец. Учитывая, что до этого он трижды высказывался против предоставления слова коллегам, я удивился, что ему хватило наглости требовать слова самому. Но несколько рук – его приспешников – тут же взметнулись вверх, а следом еще больше.
Руки подняли все.
Я плохо разбирался во внутреннем устройстве политики конклава и поэтому не знал, как это оценивать.
– Тридцать четыре, – хрипло произнес Первый председатель, – против нуля. Голос предоставляется.
Девятый председатель даже не потрудился встать. Он откинулся на гранитную, похожую на памятник спинку кресла, как император, в надменности и горделивости не уступая оставшемуся стоять Семнадцатому председателю.
– Почему соларианский император прислал сюда именно этого человека? Адриан Марло хорошо известен. Этот делегат – воин, а не дипломат. Почему Красный император отправил на Падмурак воина?
– Потому что каждый должен служить на благо других в меру своих способностей, – колко ответил я, впервые заговорив на чистом лотрианском.
– Замечательно! – захлопал в ладоши Девятый председатель. – И весьма верно подмечено. Но вопрос остался без ответа. Почему именно этот делегат?
Лотрианская традиция непрямых обращений – с целью стереть любую идентичность, за исключением сугубо функциональной, – постепенно начинала меня раздражать. Пусть у лотрианских сервов формально не было хозяев, но в Империи даже у рабов были имена. Меня уже тошнило от лотрианского коллективизма, но я стиснул зубы и не позволил раздражению выйти наружу, выдохнув через нос и вспомнив стоические афоризмы Гибсона. Я чувствовал, что от моего ответа зависит многое, хотя и не знал почему. Несколько секунд посмотрев в глаза Девятому председателю, я перевел взгляд на других: престарелого Первого председателя, статного Семнадцатого. Множество почти безликих людей, одетых в серое, словно коллегия колдунов, поднялись над Великим конклавом, направив на меня микрофоны и голографы.
– Я знаю сьельсинов, – ответил я и для убедительности повторил это на языке Содружества, осторожно обращаясь с неуклюжими лотрианскими конструкциями. –
«Человек знает чужих».
– Во всей Империи нет никого, кто бы лучше меня изучил врага, – сказал я. – Я лично убил двух их князей, чем не может похвастаться никто другой. Я сражался с тремя пальцами Белой руки, служащей Бичу Земному. Я был первым, кому удалось убедить врага сдаться в плен на Эмеше. Император послал меня сюда, потому что я могу объяснить вашим адмиралам тактику и стратегию врага. Нашего врага. Господин, – обратился я к Двадцать Пятому председателю, – мое присутствие здесь и мои слова – не угроза. Это предупреждение. Сьельсины приближаются, и если падем мы, вы будете следующими. Они разрушат купола вашего великого города и сожрут ваш народ. Помогите нам, а мы поможем вам.
Всю мою речь Девятый председатель улыбался. Когда я договорил, он ничего не сказал, лишь снова откинулся в кресле, очевидно демонстрируя, что закончил.
– Конклав рассмотрит предложение делегата, – произнес Первый председатель. – Заседание окончено.
Сказав это, он потянулся к пустому креслу и что-то захлопнул. Вытянув шею, я смог различить книгу в черном кожаном переплете, фолиант длиной в локоть и шириной примерно в фут, чуть больше моих собственных дневников. Председатель встал и поднял книгу над головой, демонстрируя черную звезду на обложке. Теперь я понял, что передо мной экземпляр «Лотриады».
Я никогда не видел печатных копий этой книги. В детстве я, разумеется, ее читал – все дети лордов обязаны ее прочесть, чтобы понять, какое зло она несет. Но, как и большинство текстов на Делосе, «Лотриада» была в голографическом формате. Глядя на ее истинный облик, я испытал ужас.
Черная книга.
Единственная книга, разрешенная в Содружестве.
Подходящий символ, демонстрирующий все противоречия. Эта нация называла рабство свободой, выдумку – правдой и прославляла свой народ, разрушая саму концепцию личности.
Нация книгосжигателей, поклоняющихся книге, – как вам такое?
Переговоры были долгими.
Не стану задерживаться на пересказе всех заседаний и выступлений, состоявшихся за несколько недель, не буду погружать вас в то болото двоемыслия, которое представлял собой переговорный процесс с лотрианцами. Порой мы целыми днями ждали, пока Имперский совет пришлет необходимые документы по квантовому телеграфу, – данные между Падмураком и Форумом, отстоявшими друг от друга на тысячи световых лет, передавались со скоростью одного знака в секунду. Чтобы дождаться, пока совет свяжется с императором, давно покинувшим Несс и продолжившим турне по фронтиру, также требовались дни. Насколько мне было известно, император сделал остановку на Ванахейме и собирался остаться там на несколько месяцев.
Ни совет, ни император не готовы были расстаться с незаселенными территориями в Верхнем Персее. Содружество расселилось по дальним районам Стрельца, образовав своего рода щит, не позволявший нашим колонистам добраться на галактический запад. Именно это в первую очередь и заставило Империю начать экспансию в Центавр через Вторую Бездну и основать колонии вроде того же Гододина. Доступ к Персею не просто позволил бы Содружеству получить новые территории для освоения и открыл бы им путь во Внешний рукав к краю галактики, но приблизил бы лотрианские границы к Дюрантийской Республике и Княжествам Джадда, за что ни дюрантийцы, ни наши джаддианские союзники не сказали бы нам «спасибо».
Сьельсины были величайшей угрозой человечеству со времен Колумбии и ее дочерей, но никакая угроза не оправдывала предательство союзников.
При этом отказаться мы тоже не могли. Лотрианская поддержка была необходима, и я не мог вернуться на Несс и предстать перед кесарем, потерпев неудачу. Мне пришлось с лотрианской неопределенностью обсуждать аспекты нашего соглашения. Мы пошли на другие уступки, даже обговорили вероятность появления лотрианских колоний в отвоеванном Пространстве Наугольника, пересмотрели в пользу лотрианцев соглашение о границах в Поясе Расана, нейтральной территории в Стрельце между Империей и Содружеством.
Работа была монотонная, и ни к чему заострять на ней внимание.
Валке хватило нескольких дней, чтобы от всего этого устать, и я ее не виню. Она сама сначала решила отправиться со мной в город, чтобы не быть одной. Этот урок я усвоил давным-давно. После Береники мы расставались лишь в случаях, когда того требовали приказы, как на Эйкане, либо по взаимному согласию. Валка скоро перестала сопровождать меня на встречах со всевозможными председателями, предпочитая оставаться в роскошном номере дворцового комплекса, предоставленном нам принимающей стороной. По вечерам мы ужинали с чиновниками имперского консульства.
Старшим из них был лорд Дамон Аргирис, верховный консул на Падмураке. Аргирис жил в Ведатхараде вот уже почти пятьдесят лет, лишь изредка покидая стены посольской башни.
– Лотрианцы не слишком жалуют иностранцев, – рассказал он мне в сауне, – а в последние годы стало еще хуже. Во времена моего предшественника за Одиннадцатым куполом был иностранный рынок, где позволялось торговать приезжим. Но не имперцам, разумеется. Нам путь сюда был заказан после войны в Персее. Но других пускали.
Консул прислонился головой к скрупулезно выложенной плитке и промокнул лоб уголком полотенца, обмотанного вокруг мускулистого торса наподобие тоги.
– По правде говоря, – продолжил он, – меня удивляет, что Великий конклав проявил интерес к материальным уступкам со стороны императора. Топливо им, пожалуй, не помешает, а вот от торговли, по моим ожиданиям, они должны были отказаться. Возможно, на других планетах дело обстоит иначе, но Падмурак в последнее время был изолирован не хуже самой Земли.
– Тогда нужно радоваться, – заметил я, любуясь мозаикой на стене за спиной консула.
На ней был изображен Бог-Император в виде античного героя, обнаженного и мускулистого. Пяткой он попирал железного змея. Одной рукой сжимая глотку механического демона, другой заносил пылающий меч. Отдельные фрагменты мозаики были миниатюрны, меньше рисового зернышка, но вместе они создавали яркий образ, сияющий сквозь банный пар.
По взгляду Аргириса я понял, что он наблюдает за парильщиками. Не услышав от него ответа, я продолжил:
– Император ни за что не позволит лотрианцам поселиться в Персее, поэтому нужно довольствоваться тем, что имеем.
Аргирис по-прежнему молчал. Я демонстративно кашлянул.
– Ни в коем случае! – воскликнул он, поглаживая рукой усы. – Наш многовековой труд пойдет насмарку.
Его черные глаза, очевидно, с огромным усилием отвлеклись от созерцания множества голых людей и переметнулись ко мне.
– Пересмотр границ в Поясе Расана мне тоже не по душе, – сказал консул.
Это была нейтральная зона, установленная между Содружеством и Империей после Персейских войн. Пространство шириной в сто световых лет, на которое обе стороны договорились не посягать. По новому соглашению, если таковое будет достигнуто, нейтральная зона сокращалась наполовину – исключительно со стороны Содружества, позволяя им заселить и разрабатывать тысячи новых звездных систем. Не так много, как они получили бы при доступе к Персею и джаддианской границе, но достаточно – и для Империи это, безусловно, было серьезной уступкой и утратой.
– И мне, – ответил я, сжав ладонями край каменной скамьи, на которой сидел.
Аргирис подозвал служанку, чтобы та плеснула еще воды на раскаленные камни между нами. Золотой ошейник означал ее положение рабыни, и я мысленно напомнил себе, что, как бы я ни гневался на устои лотрианцев, за Империей тоже водились грехи. Нас с консулом разделила стена пара; девушка наклонилась, чтобы набрать еще воды, и Аргирис схватил ее за грудь. Рабыня промолчала, лишь вздрогнула, когда консул ущипнул ее за сосок.
– Прекратите! – рявкнул я.
Аргирис гневно посмотрел на меня, но отпустил девушку.
– Пожалуйста, подайте черпак, – попросил я ее, машинально протянув левую руку, и страшные глубокие шрамы стали отчетливо видны в желтом свете ламп.
Я заметил, как взгляд рабыни задержался на серебристо-белых следах моих старых ран, как консул не мог отвести от них глаз. Получив от нее черпак, я нетерпеливо щелкнул пальцами, чтобы она быстрее убралась подальше от лап Аргириса, пусть лишь на время.
– Можете идти.
– Постойте! – сердито воскликнул Аргирис. – Что вы себе позволяете?!
Девушка растерялась, не зная, кого слушаться. Она была боса и одета лишь в шелковую набедренную повязку и золотые украшения – наверняка по вкусу консула.
– Лорд Аргирис, у нас серьезный разговор, – сухо ответил я, взмахнув черпаком, как школьный учитель – указкой. – Постарайтесь не отвлекаться.
Мы с Дамоном Аргирисом оба были палатинами, и я не знал, старше он или моложе меня. Разменяв вторую сотню лет, я заметил, что, как правило, эффект взросления с годами неумолимо снижается. Не важно, было Аргирису двести или пятьсот лет; он, как и я, был человеком закоснелых привычек, вот только его привычки, на мой взгляд, были отвратительны. В юности я едва не принудил одну служанку к близости, сам того не осознавая. Мне казалось, она меня любит. Я надеялся, что любит. Но между хозяином и слугой, а тем более между хозяином и рабом – целая бездна, больше Пояса Расана. Там никогда не светят звезды, и единственный путь через нее – принуждение.
А любовь не терпит принуждения.
Со временем я осознал свою ошибку. Не случись этого, может, и я бы сейчас домогался рабынь в консульской бане.
Раздумывая, я плеснул еще воды на камни.
– Аргирис, отпустите ее, – только и сказал я сквозь пар.
Вспомнив, что я был апостолом самого императора и рыцарем Королевского викторианского ордена да вдобавок еще Полусмертным, о чем свидетельствовали мои шрамы, Аргирис проглотил обиду и отослал девушку прочь. Та, покачиваясь, поспешила удалиться.
– Как пожелаете, – развел руками консул.
– Вы говорили, что положение дел здесь изменилось? – криво улыбнувшись, я повел разговор в прежнее русло.
– О да, – нахмурился консул. – Как я уже сказал, они закрыли иностранный рынок еще до моего прибытия, но даже тогда можно было гулять по улицам без лотрианского сопровождающего… а теперь… – Он лениво потянулся и изогнул шею, продолжая разглядывать сауну. – Теперь Падмурак стал планетой тоннелей. Из шаттла в машину, из машины в дом, из дома в трамвай, из трамвая в другой дом – и все это под строгим присмотром.
– То есть здесь не хотят, чтобы мы видели, как они живут?
– Они не хотят, чтобы мы видели бедность, – отмахнулся Аргирис. – Болтают о «благе народа», в то время как их идеальный порядок служит лишь на благо избранных. – Консул снова вытер лицо полотенцем. – Если присмотреться, это хорошо заметно. Они наводят порядок только там, куда пускают нас. Но стоит уйти в объезд по другому шоссе из-за аварии, как вы сразу увидите колдобины, разбитые окна и заколоченные ульи.
– Ульи?
– Это многоквартирные дома по периметру куполов, где живут
Я не смог сдержать удивления:
– Как те, что для пчел?
– Точно, как для пчел, – кивнул консул и закусил губу. – Марло, черт вас побери! Надо еще пару нагнать, а вы девушку отослали.
Поняв намек, я плеснул воды на черные камни.
– Так-то лучше, – сказал Аргирис. – Раньше в городе было больше народу. Я слышал, что конклав переселяет жителей. Они всегда опасаются бунта. С этими куполами легко устроить диверсию. А еще эти революционеры.
– Никогда не слышал о лотрианских революционерах, – насторожился я.
– А вам это слышать и ни к чему, – холодно ответил Аргирис. – Но если верить местным средствам информации, в Содружестве орудуют революционеры-либералисты.
– Либералисты? – переспросил я. – Республиканцы?
– Не уверен, что у них все настолько продумано. – Консул охнул, когда между нами вскинулось новое облако пара. – Да и, честно говоря, не верю я в это. В нашей разведке полагают, что это все выдуманные партией страшилки. Чистой воды пропаганда.
– Вы же сказали, что они опасаются бунта? – в замешательстве спросил я, откладывая черпак.
– Еще бы! Здесь, на Падмураке, миллиард триста миллионов жителей. В одном Ведатхараде, наверное, миллионов двадцать пять. Но из них только около миллиона могут считать себя
В Империи сложилась похожая ситуация. Лорды правили с согласия тех, кем руководили, пусть это согласие и не было регламентировано законом. Угроза народного восстания оставалась вечной проблемой, и единственным ее решением было справедливое правление. Жестким лордам вроде моего отца для усмирения подчиненных приходилось все ужесточать и ужесточать свои методы. Макиавелли был не прав. Гораздо проще, когда государя любят, а не боятся. Но если одновременно и любят, и боятся, то это еще лучше.
Содружество не слишком заботилось о соблюдении государственного долга. Под внешним слоем свежей краски и отмытыми фасадами зданий столица – а может, и все Содружество – разваливалась от недостаточного ухода.
– Вам бы послушать их передачи, – продолжил Аргирис. – Та еще отрава. Если где пропало продовольствие или воздуховод взорвался, так это либералисты виноваты, а торговое эмбарго – исключительно наша вина.
– Хлеба и зрелищ, – процитировал я, сложив руки.
– Для народа – в основном зрелища. А хлеб – членам партии. – Аргирис тяжело вздохнул. – И ни слова о том, что торговые пути они сами закрыли. Мы просто их не открываем. Всегда вини врага в том, что делаешь сам.
Повисла многозначительная тишина. Я набрал еще черпак воды, раздумывая о парадоксальности нашего положения: два имперских нобиля – весьма богатые люди, как ни посмотри, – расслабляются в роскошной консульской парилке, пока за стенами посольства все разваливается и приходит в упадок. Меня успокоили мысли об Анжу и других слугах поместья Маддало и о пенсии, которую я им назначил. Сущий пустяк, если сравнивать с повсеместной нищетой в Содружестве, но хоть что-то.
Из соседнего бассейна вылез молодой логофет, подобрал с каменной скамьи полотенце и зашлепал босыми ногами по плиточному полу. Аргирис проводил его взглядом, в котором читалось нечто вроде одобрения.
– Одиннадцатый председатель пригласил нас с доктором Ондеррой в конце недели посмотреть на сбор льда, – сказал я, дождавшись, пока последний объект консульского интереса покинет поле зрения. – А завтра у нас визит на городские фермы. Поедете с нами?
– Нет, милорд, – ответил Аргирис. – Пренеприятнейшее зрелище эти ледяные шахты. Зато сразу становится понятно – по крайней мере, мне, – как на самом деле здесь все устроено. С фермами та же история. Не фермы – крепости! А вот в Первом балетном я вам компанию составлю. – (Поход в театр должен был состояться за три дня до полярной экспедиции.) – Говорят, в нашу честь будут давать «Землю в огне» Адемара.
– Что-что, а за театралов я лотрианцев никогда не держал.
– По-вашему, они слишком невзрачные? – спросил консул тоном знатока. – Нет, им есть чем вас удивить. Не рассказывайте никому на Форуме, но лотрианский Первый балетный театр – лучший, что мне доводилось видеть. Даже императорским представлениям до него далеко.
– Удивительно, что у лотрианцев нет более подходящего источника воды, – перевел я разговор на более насущные вопросы. – Они ведь перегоняют ее изо льда?
Возвращение к менее эстетическим темам заметно охладило интерес Дамона Аргириса.
– Да… да, сэр Адриан, перегоняют. Видели дамбу и шлюзы по дороге сюда?
Если верить моему предшественнику, изначально здесь не было никаких куполов. Лотрианцы уже давно живут на Падмураке. Сначала они рыли тоннели, настоящие сети под поверхностью земли. Полагаю, так они додумались до домов-ульев. Потом, когда возвели купола, тоннели превратились в элементы инфраструктуры: шоссе, вентиляционные шахты, канализацию. Но этого недостаточно. Даже с учетом снижения населения, как я уже упоминал, они расходуют больше необходимого. Воды на Падмураке недостаточно, это так, но чего здесь действительно не хватает… – он описал рукой круг, – так это воздуха.
Дамон Аргирис не преувеличивал. Лотрианский балет был грандиозен. Я не слишком разбираюсь в искусстве танца, а в музыке, пожалуй, и того меньше, но я ценю красоту, а ее способен узнать даже худший поэт среди людей. Женщины в бледных трико двигались по стеклянной сцене словно единый хрустальный механизм, танцуя под нежную и чистую музыку, а за ними как бы гнались их призрачные отражения.
Музыка нарастала, наполняя зал переливами увертюры «Земля в огне» Адемара Джалло.
Я сосчитал танцовщиц.
Их было пятьдесят две.
Глядя, как они порхают и растягиваются по усыпанному звездами стеклу, я думал о том, знал ли Адемар о древней символике, или связь между мерикани и числом пятьдесят два была забыта еще в его стародавние времена. Но мне этот язык аллегорий был известен по обнаруженным архивам императора Гавриила Второго, скрытым под великой библиотекой Нов-Белгаэр на Колхиде. Революция Джулиана Фелсенбурга породила пятьдесят двух дочерей, пятьдесят два искусственных интеллекта, созданные его главным изобретением: женщиной-системой Колумбия, которая правила Старой Землей на закате Золотого века. Танец был вдвойне символичен: всех дочерей играли лотрианские девушки, как две капли воды похожие друг на дружку: стройные, осанистые, с забранными в пучки черными волосами.
Из нашей ложи не было видно другую публику; мы – я, Валка, лорд Аргирис и еще пара человек из консульства – вели себя тихо, лишь изредка перешептываясь. Наши хозяева сидели вокруг и, как подобает по этикету, молчали. Девятый председатель за весь вечер не произнес ни слова, предоставив право ухаживать за нами галантному Семнадцатому.
– Делегат доволен? – наклонившись ко мне, шепотом спросил тот.
Я не знал, внесли ли в лотрианский протокол некие правила, позволившие ему изъясняться более свободно, или для него закон был писан с оговорками. Весьма свободное обхождение Семнадцатого председателя могло объяснять невозмутимое молчание Девятого, с почти религиозной истовостью отстаивавшего лотрианские понятия прогресса.
– Они великолепны! – ответила за меня Валка.
– Впечатляющее зрелище, – добавил я, наблюдая, как пятьдесят две дочери кремния, каждая в своем круге света, соблазняют партнеров-мужчин в красных трико и золотых коронах.
Танцоры играли великих владык человечества, правивших внеземными колониями до своего краха.
– Должно быть, они обучаются с детства? – спросил я.
– Все, кто успешен в своем деле, демонстрируют достижения народу, – согласился Семнадцатый председатель, перейдя на неуклюжий формальный лотрианский – возможно, под молчаливым давлением Девятого, который сидел через пять кресел от него. – Успехи каждого идут на службу народу. Каждый посвящает этому всю жизнь.
Его ответ можно было уместить в емкое слово «да».
Мужчина в самом центре сцены отверг девушку в белом, в то время как остальные пали жертвами их чар.
– Это наш Бог-Император, – кивнул я на него.
Первый соларианский император – тогда он был еще мелким князьком в изгнании на Авалоне – не поддался на заигрывания мерикани. Они хотели завладеть его планетой. На других завоеванных или основанных ими колониях, как и на самой Земле, человечество было введено в искушение своим же созданием, и из этого кровосмесительного союза родились все ужасы эпохи правления машин. Над Землей и ее колониями возвысились великие пирамиды. Появились вымышленные миры, куда машины заводили людей и бросали навсегда. Раковые опухоли бесконечно росли, но не убивали людей, чтобы машины, как пауки, могли жить в их нетронутых мозгах. Чтобы число пленников не сокращалось, на смену погибшим выращивали гомункулов, и те постепенно замещали человека на службе у машин, призванных служить ему.
Я сомневался, что Адемар знал обо всем этом, когда создавал балет. За тысячи лет подлинная история превратилась в легенду, легенда – в сказки и притчи. Мало кто помнил имена Фелсенбурга и Колумбии, и еще меньше – об ужасах, которые они породили. А из людей, знавших, что власть и дар предвидения древнему Богу-Императору были ниспосланы Тихим – тем же самым таинственным существом, чья невидимая рука направляла меня, тем же существом, что вернуло меня к жизни, – двое сидели сейчас в этой ложе.
– Никогда не видела такой синхронности, – восхитилась Валка.
– Все потому, что они казнят тех, кто допустит ошибку, – прошептал я ей на ухо.
Мы уже успели убедиться, что никто из председателей не знает ее родного пантайского, и я решил, что говорю достаточно тихо, чтобы мои слова не достигли ничьих посторонних ушей.
Валка слегка царапнула меня ногтями.
– А ваши так не делают? – ответила она на галстани, намекая, что не ждет ответа и хочет на этом закончить диалог.
Даже изгнанная своим кланом, она оставалась тавросианкой до мозга костей. Я точно знал, что некоторые высокопоставленные имперские лорды в самом деле казнили артистов, но также был уверен, что за такие вольности все они были наказаны Капеллой.
– Конечно нет! – возразил я, охотно принимая вызов. – И что значит «наши»?
– Не вижу большой разницы, – парировала Валка.
– Да у них здесь даже имен нет! – прошипел я, косясь на нее в темноте.
– Как тебе угодно, – отмахнулась она и вдруг замерла; ее механические глаза как будто потеряли фокусировку.
– Что с тобой?
Я испугался, что у нее случился очередной приступ, вызванный червем Урбейна.
Валка крепко сжала мою руку и как можно менее заметно помотала головой:
– Ничего.
Однако я не успокоился, и она, пристально посмотрев на меня, повторила:
– Ничего.
– Я же вам говорил, что в искусстве здесь знают толк! – воскликнул лорд Дамон Аргирис, не замечая внезапного недомогания Валки.
Он выглянул из-за моей спутницы и посмотрел на меня, не видя, как ее ногти впились мне в перчатку.
– Знали бы вы, какое представление они устроили для дюрантийского дожа! Во всем Вечном Городе нет таких голограмм!
– Дорогой консул, вы, наверное, давненько не возвращались в Империю, – ответил я, не сводя глаз с Валки. Что бы ее ни беспокоило, это точно было не «ничего». – Нельзя так принижать достижения соотечественников.
– Представление не по нраву делегату? – услышав мою реплику, вставил Семнадцатый председатель.
До меня дошло, что я не дал прямого ответа, когда он спрашивал в первый раз. Я повернулся к этому человеку, который выглядел чересчур властным и царственным для государства, где культивировалась ненависть к царям и лордам.
– О, делегат весьма доволен, – сказал я на лотрианском, мельком взглянув на Девятого председателя, с каменным лицом сидевшего поодаль от коллеги.
Перед тем как ответить, я выпил немного почти безвкусного алкогольного напитка, который нам предложили хозяева.
Не зная, как выразить свою мысль с помощью ограниченных средств лотрианского языка, я перешел на имперский стандартный:
– Представление, безусловно, впечатляющее, но сам балет-то имперский. Мой друг-консул, кажется, об этом забыл, и я лишь хотел напомнить.
Спрятанные под густыми усами уголки губ Дамона Аргириса хмуро опустились.
– Верно подмечено, лорд Марло, но я от своих слов не отказываюсь. В том, что касается зрелищ, лотрианцам нет равных.
– Мне бы хотелось потом увидеть спектакль, который вы давали для дожа, – сказал я Семнадцатому председателю.
Честно говоря, я весьма удивился, что правитель светлейшей республики приезжал в Содружество.
Танцовщицы на сцене переоделись из белого в красное и грациозно перекатывались по полу, отступая под натиском мужчин, которые, напротив, теперь облачились в белое. Танцор, исполнявший роль Бога-Императора, был в самом центре. Прежде я не видел адемаровской интерпретации «Земли в огне», но сомневался, что по задумке композитора танцоры-мужчины, одетые в имперские белые наряды, должны были нависать над девушками, словно завоеватели в захваченном гареме.
Это скрытое оскорбление, это умение лотрианцев доносить смысл без слов вызвали у меня улыбку.
– Полагаю, зрелище было грандиозное.
Когда опустился занавес, вместо оглушительных оваций раздались лишь неуклюжие хлопки наших рук. Зрители-лотрианцы не хлопали и вообще никак не реагировали. Мне стало неловко, ведь в Империи принято было провожать артистов аплодисментами, и я с поклоном поблагодарил председателей.
– Вот народ без хозяев и без богов, – произнес Девятый председатель, твердо глядя на меня. – Народ, каждый поступок которого приумножает его славу.
Я посмотрел на этого невысокого человека в серой мантии, сероглазого, с напомаженными черными волосами, и в очередной раз подивился, как лотрианцы похожи друг на друга.
Девятый председатель не сводил с меня глаз.
– Сильным – тяжелый труд, – произнес он, не дождавшись моего ответа. – Мудрым – учение. Справедливым – великие испытания. Умение каждого должно служить на всеобщее благо.
– Ваши танцоры прекрасно послужили, – ответил я, не спросив, как может определиться человек без имени, не знающий ни себя, ни цену себе.
– Каждый должен хранить верность конклаву, – сказал Девятый председатель. – Конклав должен хранить верность Книге. Таков порядок, такова справедливость.
– Кто-кто, а я не понаслышке знаю, что такое служба и верность, – поклонился я.
Мы ужинали за длинным черным столом посреди пустого зала. Между верхними этажами Народного дворца и мраморными террасами, которые я заметил еще с улицы, ходил лифт. Здания в этих суровых краях обычно строились громоздкими и топорными, но белые мраморные стены дворца красиво сияли в звездном свете, падавшем сквозь узорчатый купол.
Пол и стены в столовой тоже были облицованы мрамором. Здесь не имелось ни ковров, ни занавесок на узких горизонтальных окнах, чтобы хоть как-то скрасить утилитарный вид зала. Единственным предметом интерьера, помимо стола и прилагающихся к нему стульев, был пьедестал в углу, на котором с помощью магнитов медленно кружился огромный глобус Падмурака. Стены тоже не были никак украшены. Между лампами в унылых абажурах не висело ни картин, ни фотографий. На одной стене замаскировали под зеркало голографическую панель. Такие были во всех апартаментах председателей. Вероятно, из соображений безопасности и для обеспечения связи.
Еда была простой, но вкусной. Слова Третьего председателя подтвердились: в лотрианскую кухню вообще не входило мясо. Главным блюдом была похлебка из фасоли и моркови в томатном соусе. К ней подавался хлеб с жареным чесноком, без масла. Никаких яиц и прочих продуктов животного происхождения. Не было даже искусственно выращенных или синтезированных заменителей.
– Здесь нет официантов? – спросил я по-лотриански.
Слова «официант» в языке не было, поэтому я употребил термин
Семнадцатый председатель опустил на стол последнее блюдо и сказал:
– Праздные руки вредят народу. – Пригладив волосы, он сел напротив нас. – Руки не должны быть без дела. Каждый служит общему благу.
Он указал на дверь, через которую вошел, в сторону кухни. Я не сомневался, что при всем его напускном пиетете Семнадцатый председатель и палец о палец не ударил, чтобы приготовить этот ужин.
Я перевел его слова Валке, чей лотрианский был далек от совершенства.
– Выглядит аппетитно, – улыбнулась она председателю.
На представление и последующий ужин Валка нарядилась в свое лучшее платье, черно-белое, одновременно деловое и модное. Ее красно-черные волосы были заколоты в пучок. Почти черная помада притягивала к улыбке дополнительное внимание.
– Вам есть чем гордиться, – сказала она.
Радушный хозяин ответил на улыбку улыбкой и налил нам воды из невзрачного, но добротного металлического кувшина; сначала мне, потом Валке, потом себе.
– Народ – вот наша истинная гордость, – изрек он и умолк, разглядывая нашу трапезу.
Я вдруг подумал, что без мяса и рыбы она шла вразрез с привычными правилами. Блюда не делились на первое и второе, не было ни закусок, ни каких-либо указаний на то, в каком порядке и как нужно употреблять кушанья.
– Жаль, что Девятый председатель не смог составить нам компанию, – кивнул я в сторону пустого стула по левую руку от Семнадцатого.
– Руки не должны быть без дела, – пораздумав немного, ответил наш хозяин.
Я наклонился, чтобы кое-что шепнуть Валке на ухо, но та легонько ткнула меня ногой под столом. Я понял, что она хотела этим сказать. Мне не нравилась идея провести целый вечер в компании столь ограниченного в репликах собеседника. Разговаривать с лотрианцами было все равно что, подобно несчастному, обреченному Сизифу, толкать в гору постоянно скатывающийся камень.
К счастью, у меня, в отличие от Сизифа, была помощница.
– Председатель… – начала Валка, накладывая в тарелку изрядную порцию фасолевой похлебки. – Меня очень заинтересовал ваш язык. Адриан говорит, что вы общаетесь цитатами из главной книги вашего народа. Это на самом деле так?
Я перевел это с галстани на лотрианский, используя выражения, определенно не одобренные «Лотриадой». У председателя по-прежнему был наушник-переводчик, но я решил, что мой перевод будет точнее.
– Только правильная речь выражает волю народа, – сказал Семнадцатый председатель.
– Правильная речь? – уточнила Валка. – А что есть правильная речь?
– То, что идет на благо народа, – ответил председатель фрагментом цитаты без оригинального контекста.
Я не смог толком перевести это Валке.
– В Империи учат лотрианскому, но без упора на цитирование, – заметил я, с большим трудом вмещая мысли в лотрианские рамки.
Крайне тяжело было объяснить, чему учил меня мой наставник, не упоминая прямо ни себя, ни наставника. Мне казалось, я говорю как полудурок. С тех пор как я покинул родовую Обитель Дьявола, у меня почти не было возможности попрактиковаться в горловом лотрианском языке. Удивительно, но по-сьельсински я разговаривал лучше, чем на этом языке людей.
– Это неправильно, – ответил председатель. – Правильна только «Лотриада».
– Должны же быть какие-то послабления? – спросила Валка, когда я перевел ответ. – Неужели есть специальный правильный способ отпроситься, например, в туалет?
Семнадцатый председатель лишь рассмеялся.
– А что, если вы столкнетесь с чем-то неизведанным, для чего нет описания? Как вы станете это обсуждать? – Валке не терпелось получить ответы на все вопросы, накопившиеся за несколько недель нашего пребывания в Содружестве, а заодно и хорошенько помучить питраснука Великого конклава. – Вот встретите вы ксенобитов и что делать будете?
–
В лотрианском простейшие слова могли нести дюжину смыслов. Все зависело от контекста, и любой подтекст зависел от ясности выражения.
– Это не решает проблему. Если все ваши реплики составлены заранее, вы не можете обсуждать новые открытия. Не можете адаптироваться, – добавила Валка, поигрывая с ложкой.
Пока я переводил, хозяин кивал, после чего отправил в рот ложку похлебки. Оторвав кусок хлеба, он макнул его в миску.
– Воля конклава – воля народа. Добропорядочный человек для конклава – как сын для отца. Отец дает сыну голос.
– Каким образом?
– Обучая, – ответил Семнадцатый председатель, и мне снова показалось, что это фрагмент какой-то большей цитаты.
– Голос, – повторил я слово, имевшее столь огромный вес в зале заседаний конклава.
–
– А почему именно «отец»? – вмешалась Валка. – «Добропорядочный человек для конклава – как сын для отца». Почему женщин обидели?
Семнадцатый председатель внимательно рассмотрел ее, прежде чем ответить.
– Женщин нет, – сказал он, хотя слово, использованное им,
Это было неправдой: Третий, Шестой и еще несколько председателей были женщинами. Мы видели множество женщин на фермах, и балерины тоже были женщинами.
– Женщин нет, – повторил Семнадцатый председатель. – Мужчин нет. Только народ. Только человек.
Я задумался о причинах этого агрессивного отрицания половой принадлежности. Лотрианское слово, обозначающее мужчину,
– Какими бы ни были слова, глаза видят разницу, – сказал я, заразившись энтузиазмом Валки. – Есть вещи, что сильнее слов. Словами действительность не изменишь. Можно лишь немного ее размазать.
– И даже этому есть предел, – добавила Валка, определенно столь же сбитая с толку лотрианским мышлением, как и я.
Семнадцатый председатель долго наблюдал за нами, забыв о недоеденном ужине. Он поднес к губам чашку с водой – нам не подали ни вина, ни того бесцветного напитка, что мы пили в театре, – и сделал глоток. По-прежнему не отвечая, он встал и подошел к вращающемуся в магнитном поле глобусу Падмурака. Взялся за заграждение, которое окружало глобус, и почесал за ухом.
«Не почесал», – сообразил я мигом спустя и повернулся на стуле.
В этом ухе был наушник.
Семнадцатый председатель снял автопереводчик и, отключив, положил на подставку у глобуса.
– Возможно, это временно, лорд Марло. Миледи, – сказал он на идеальном галстани. – Но со временем все изменится.
– Вы знаете стандартный? – удивилась Валка, не то улыбнувшись, не то нахмурившись.
– Стандартный! – фыркнул председатель. – Это тоже временно. Да, мы все знаем ваш язык. Я учился в вашей Империи. На Тевкре. Как и многие другие.
Меня почти не смутила столь резкая перемена в поведении. Лорды-палатины тоже нередко отключали системы безопасности, чтобы поговорить без посторонних. Моя мать сделала это давным-давно, когда мы планировали мой побег в ее летнем дворце. Я сам неоднократно поступал так на «Тамерлане» и поэтому не слишком удивился. Многие имперские лорды прятали агностицизм за притворной набожностью, так почему лотрианцам точно так же не прикрываться за твердолобым следованием своему «писанию»?
– Значит, все это – умело разыгранный спектакль, – сказал я. – «Лотриада» и все ваши разговорные правила. Помпезные заявления о равенстве и общности, в то время как вы следуете другим законам, нежели ваши
– Как и в вашей Империи.
– Моя Империя не притворяется чем-то, чем не является, – парировал я, цепляясь за долгожданную возможность призвать хоть кого-нибудь к ответу за весь тот балаган, который нам показывали почти целый месяц.
– Мы тоже, – ответил председатель. – Я всего лишь акушер. Когда «Лотриада» будет доведена до совершенства, в конклаве больше не будет надобности.
– Доведут до совершенства? – переспросила Валка, очевидно радуясь тому, что может теперь участвовать в диалоге, несмотря на незнание лотрианского. Она повернулась лицом к статному мужчине в серой судейской мантии. – Каким образом?
Наш хозяин не переставал улыбаться, а его черные глаза светились так, как у пророков, что выли на луну у колонн на городских площадях, надеясь таким образом вымолить у неба возвращение Земли.
– Пройдет время старых чудовищ. Старых обычаев, старой культуры, старых привычек, старых мыслей. Древние не довели дело до конца. Они сохранили язык. Сохранили свои имена. Все это не позволило им оторваться от прошлого. Истинный прогресс – истинное совершенство – требует большего.
– Звучит очень по-экстрасолариански, – заметил я.
– У экстрасоларианцев одни пороки и никаких добродетелей. Они переделывают себя, руководствуясь лишь разладом в своей природе. А мы переделываем природу по своему образу и подобию, – объяснил председатель.
Мне было неудобно сидеть вполоборота, и я встал.
– А разве высокомерие – не порок? Человека можно заставлять лишь до определенного предела… – Я покосился на Валку и добавил: – Будь он мужчиной или женщиной.
– Старые мысли. Старые тела. Старые инстинкты. Ничего этого не будет, – ответил председатель и, зажмурившись, забормотал на лотрианском, словно читал заклинание: – Как избавиться от старых мыслей? Устранив старые желания. Как избавиться от старых желаний? Устранив старые инстинкты. Как избавиться от старых инстинктов? Устранив старые тела.
– И какими будут новые тела? – спросил я, помня об уроках Гибсона. – Ни мужскими, ни женскими?
– Именно так, – ответил председатель и процитировал на лотрианском: – «Где есть различия, существует неравенство. Где есть неравенство, существует страдание. Как преодолеть страдания? Преодолев неравенство. Как преодолеть неравенство? Преодолев различия».
– «Иерархия – свойство небес. В аду все равны»[111], – ответил я цитатой на цитату и машинально дотронулся до пентакля Красного отряда на лацкане, вспомнив старого марловского Дьявола, которого я не носил вот уже несколько столетий.
– Адриан! – взяла меня за руку Валка. –
«Осторожнее».
– Тогда почему вы уже этого не сделали? Технологии есть. Среди мандари уже давно множество гомункулов-гермафродитов.
Семнадцатый председатель не ответил, лишь прищурил свои черные лотрианские глаза.
– Ясно, – сказал я спустя секундную паузу и, кажется, понимая. – Они еще не готовы.
– К замене? Насколько я могу судить, не готовы.
Валка крепче сжала мою руку.
Председатель назвал себя акушером, и я представил его в стерильном анатомическом театре, наблюдающего за рождением детей. Новое поколение на замену старому, вопреки законам природы. Они уже отменили слова, обозначающие мужчин и женщин, но этого было мало. Они изобрели новые тела, новых людей, но
Очевидно, результат их разочаровал. Если я правильно понял председателя, лотрианцы не приняли новых людей.
– Мы попробуем снова, – произнес Семнадцатый председатель в никуда.
– Старые инстинкты так просто не искоренить, – заметил я.
– Вы соларианец, – сказал Семнадцатый. – Вы продукт прошлого. В вашей природе так думать. Несомненно, вы обучались у схоласта. Схоласты тоже продукты прошлого. В будущем им не найдется места.
Закинув руку за голову, я поднял стакан с водой, словно предлагая тост.
– Но вы ведь тоже учились в Империи. У схоластов. Одним махом отказаться от прошлого – все равно что снести фундамент у башни, в которой вы живете. Традиции позволяют человеку крепко стоять ногами на земле. Даже лотрианцу. – Я сделал небольшой глоток. – Вы ведь уже тысячи лет строите свой новый мир.
– Я лишь акушер, – хрипло усмехнулся Семнадцатый председатель. – Я не доживу до тех времен, когда мой рай будет построен, но положу жизнь ради его строительства.
– «А я должен сказать, что жестокий закон искусства состоит в том, что живые существа умирают и что умираем мы сами, изнуренные страданиями, для того чтобы…»
– «…чтобы росла трава не забвения, но вечной жизни»[112], – закончил председатель старинную цитату. Его голос гладко наложился на мой, словно клинок одного искусного фехтовальщика на клинок другого. – «Густая трава обильных творений». Вижу, вы даже Пруста знаете.
– У меня был хороший учитель, – ответил я.
– Не сомневаюсь, – согласился председатель. – Вы прекрасно меня понимаете.
Неужели? Я не был в этом уверен. В течение всего ужина меня не покидало ощущение, что председатель хочет преподать мне какой-то урок. Даже более того. Он пытался произвести на меня впечатление, заставить проникнуться превосходством лотрианского духа, так же как балет должен был убедить меня в превосходстве лотрианского искусства – как, очевидно, убедил лорда Аргириса. Но Аргирис был глупцом.
– Меня… – повторил я короткое слово, которое не полагалось говорить лотрианцам, тем более председателям Великого конклава. – Господин, у вас есть имя?
– Я слуга «Лотриады».
– Без шуток. У вас еще остались имена? Вас ведь как-то звали, когда вы учились в Империи. Или мне обращаться к вам «слуга»?
– Таллег, – ответил он. – Лорс Таллег.
– Так и знала, что у вас есть имена, – вмешалась Валка. – Невозможно представить, что…
– Имена есть только у членов партии, – перебил Таллег с натянутой улыбкой и снова взял с подставки наушник. – У
– Как такое возможно? – спросил я.
– Мы так решили.
Три слова – и весь ответ. Всего три слова. Как мало нужно… чтобы заполнить так много могил.
– Лицемер! – возмутилась Валка, отпустив мою руку.
Мы не часто оказывались союзниками в споре. Несмотря на тавросианский коллективизм, народ Валки все-таки ценил каждого человека в отдельности, ценил человеческую душу.
– Отнюдь, – сказал Лорс Таллег, и его улыбка померкла. – Повторяю, я акушер «Лотриады». Пастырь. Моя роль и роль конклава – привести к «Лотриаде» человечество, а не жить по ее законам самому.
– И превратить людей в элоев[113], – добавил я.
– В кого? – не понял председатель.
Мне стало ясно, что председатель не настолько разбирался в литературе, как хотел показать. Я подошел к нему и глобусу. Падмурак был унылой, бледной планетой, покрытой льдом, снегом и голым камнем, с почти лишенной воздуха атмосферой, без морей и озер. Его серый лик был исчеркан следами давней ледниковой активности. Воды здесь было в достатке, но вся она содержалась в ледяных шапках полюсов. Горы были невысокими и невпечатляющими, так как тектоническая активность на планете была почти незаметна, если не прекратилась вовсе. Разглядывая глобус, я не удивился, обнаружив, что континентальные границы, а также линии широты и долготы были из платиновой проволоки – роскошная мелочь. Я напомнил себе, что, несмотря на внешне спартанское убранство, эта комната принадлежала одному из лидеров Содружества. Таллег входил в число тридцати четырех избранных, кому выпало править сотней тысяч обитаемых планет.
– Не важно, – ответил я. – Это старое слово из старой книги.
Я сделал особый упор на слове «старое», и оно повисло между нами, как направленный в цель нож.
– Вы всегда такой? – спросил Таллег, пристально глядя на меня.
– О да, – ответил я, отвлекаясь от рассматривания глобуса. – Спросите любого из моих знакомых.
Должно быть, Таллег покосился на Валку, так как спустя секунду раздался ее чистый голос:
– Пожили бы вы с ним лет так сто.
Улыбка нашего хозяина, исчезнувшая в миг его трансформации из Семнадцатого председателя в Лорса Таллега, вернулась.
– Мы вам не нравимся.
– Нет, – подтвердил я, выпрямляясь почти как на допросе. – Как ни стыдно это признавать, в Империи до сих пор существует рабство. Но здесь в рабстве абсолютно все.
– Значит, вот как вы думаете? – произнес председатель, облокотившись на подоконник. – Что мы нация рабов? Лорд Марло, вы забываетесь. Я учился в вашей Империи. Вы держите в цепях целые армии, порабощаете целые планеты. Вы прилетели сюда, потому что вам приказали. Значит, вы тоже раб? – Он фыркнул, и его привлекательное лицо перекосила гримаса отвращения. – Не рассуждайте передо мной о свободе. «Свобода – словно море».
Я застыл как вкопанный, лишь покосившись на Валку, которая наблюдала за нами со стула с высокой спинкой, повернувшись вполоборота. Лорс Таллег сказал, что учился на Тевкре. Очевидно, в Нов-Сенбере, том самом атенеуме, куда я так и не добрался, сбежав в детстве с Делоса. Его обучали схоласты. Он выдал схоластический афоризм.
– «…по-настоящему свободного человека можно сравнить с тем, кто дрейфует на плоту посреди моря. Ты можешь плыть куда угодно, в любом направлении…» – сказала Валка, цитируя «Книгу разума» Аймора.
«Нет, – дошло до меня. – Не Аймора».
Она цитировала меня, мой вольный пересказ слов Аймора, который я когда-то произнес в холодном подземелье под ледяной коркой и садами Воргоссоса, у озера, где дремало Братство.
Таллег с улыбкой кивнул ей.
– «Но какой в этом прок?» – спросил он, закончив цитату. – Лорд Марло, свобода – не добродетель. Она препятствие на пути добродетели.
Не такие ли доводы я предъявлял Валке давным-давно, защищая Империю от ее нападок?
Нет, не такие.
– И что? – сказал я хозяину. – Вы решили осушить море?
– Мы дали народу один голос, одну цель, один верный путь, – ответил Таллег. – И на этом пути человек свободен. Свободен от нищеты, от страданий. У него нет ни богов, ни королей, ни хозяев.
– Кроме вас, – заметил я.
Таллег отошел от стены и ткнул меня пальцем в грудь:
– Говорю же, я всего-навсего акушер. Предназначение конклава – уничтожить конклав.
Последнюю фразу он произнес на лотрианском, и я догадался, откуда она. Только в «Лотриаде» могли найтись такие смелые противоречия.
– Этого никогда не случится, – ответил я, снова пустив глобус в свободное вращение. – Ваше Содружество – пустыня, а пустыня – это ничто. Все в ней превращено в камень.
– А ваша Империя?
– Империя – это река. У нее есть направление и разные течения. И пусть мы ограничены в выборе курса – мы всегда в чем-то да ограничены. Ограничены нашими телами, как вы верно заметили. Нашим разумом, самой природой. Смиренно принять эти ограничения – вот что значит свобода. Природу нельзя изменить.
– Можно! – воскликнул Таллег с фанатичным огнем в глазах. В этот миг его взгляд стал таким же смертоносным, как у его коллеги, Девятого председателя.
– Не всю, – словно ружейный выстрел, раздался голос Валки, заставив нас – дуэлянтов – остановиться. – Лорд Таллег, время не повернуть вспять. И энтропию тоже.
– Госпожа, я не лорд! – с ноткой возмущения ответил Лорс Таллег.
– А я не госпожа, а простая тавросианская женщина из Пряди, – парировала она. – Мне неуютно ни в одном из ваших миров, но я скорее умру в Империи Адриана, чем стану жить в вашем Содружестве.
Она поднялась, обошла стул и облокотилась на него. Лишь теперь я заметил на ее лице, которое любил больше всего на свете, напряжение, выдаваемое прежде всего несоответствием размера зрачков.
– Председатель, зачем вы нас пригласили? Или оскорблять гостей в ваших традициях?
Ответа на этот вопрос мы не дождались.
В следующий миг Валка упала в обморок, и что бы ни ответил Таллег, это уже не имело бы для меня никакого значения. Я бросился к ней, но не успел поймать. Опустившись на колени, я приподнял ей голову.
– Все хорошо, – сказал я, откидывая волосы с ее лица.
Ее левый зрачок расширился до предела и сокращался независимо от правого, на лбу выступил пот.
– Все хорошо.
Но все было отнюдь не хорошо.
Червь, запущенный в ее голову Урбейном, проснулся – возможно, от сильных переживаний или каких-то реплик в нашем разговоре, а может, сам по себе. У Валки уже давно не случалось приступов, и я в глубине души надеялся, что они навсегда остались в прошлом. Я слишком хорошо помнил темные ночи на Эдде, куда я отвез Валку в поисках помощи от ее народа. Она постоянно прикусывала щеки и губы. Царапала ногтями лицо до крови, и врачам пришлось связывать ее и накачивать успокоительным. Я помнил, как она едва не задушила себя за едой. Сама Валка этого даже не заметила – как будто ее татуированные пальцы подчинялись чужой воле, а не ее собственной.
– Что с ней? – тенью навис над нами Таллег.
Я не ответил. Взяв левую руку Валки, я принялся разминать онемевшие пальцы. Тавросианцы с Эдды сделали все возможное – за исключением стирания ее разума, – чтобы избавиться от вируса Урбейна. Их усилия нейтрализовали червя, иссекли его. Теперь он больше не мог ее убить. Но полностью удалить его ученые не сумели. Происходившее с Валкой сейчас было лишь тенью того хронического ужаса, выражавшегося в постоянных припадках.
– Что с ней? – повторил Таллег.
– Приступ, – коротко ответил я, не желая объяснять.
– Я пошлю за своими врачами. – Таллег сделал шаг назад.
«Ваши врачи, – подумал я. – Ваши».
Ну да, не лорд.
– Не надо, – ответил я. – Ей ничто не угрожает. Но я должен отвезти ее обратно в посольство. Простите, но наш разговор придется продолжить позже.
Валка вздрогнула, когда я усаживал ее в присланный Аргирисом грунтомобиль – уродливую черную лотрианскую машину, водитель которой лишь слабо кивнул мне и не предложил никакой помощи. Придерживая голову Валки так, чтобы не ударить о дверь, я усадил ее на заднее сиденье, отметив, что оконное алюмостекло было толщиной в дюйм, а дверь покрывали титановая броня и адамант, не уступающий в качестве тому, которым покрывают космические корабли.
Я ненадолго задержался на улице, сквозь легкую влажную дымку разглядывая фонари и абстрактные фонтаны у Народного дворца. Слова Таллега не оставляли меня, и купол над городом, казалось, давил все сильнее. За месяцы переговоров мы почти не продвинулись, и немудрено. Лотрианское Содружество было не государством, а экспериментом над человеческими жизнями.
– Адриан, садись, – тихо и натужно протянула Валка из машины.
Я сел рядом с ней и взял ее дрожащую руку. Она положила голову мне на плечо, а другую руку сжала в кулак. Первое время мы молчали, и водитель вез нас в абсолютной тишине. Салон машины был выполнен в имперском стиле, с красными кожаными сиденьями и позолоченными ручками. Мы словно оказались на прибывшем из родных краев плоту посреди однотонного серого моря. Снаружи по стеклам, подобно дождю, стекал конденсат.
– Не могу поверить, что это место существует, – пробормотала Валка на пантайском. – Думала, хуже твоей Империи быть не может.
– Я тоже когда-то так думал, – ответил я на том же языке. – Правда.
Не оглядываясь, я чувствовал ее скептический взгляд. Ее рука непроизвольно дрожала, и Валка сжимала ее, чтобы держать мышцы под контролем.
– Да, я так думал. Но всякий раз, покидая Империю, понимаю, что ошибался. Экстрасоларианцы. Содружество. По крайней мере, в Империи оберегают человечность.
Я повернулся, разглядывая сквозь окно мокрый город, и подумал: «Человечность. И человечество».
Идеалы Содружества были так же вредны для человеческого существа, как столь любимые экстрасоларианцами хирургические процедуры и «улучшения». И те и другие видели в человечности проблему, которая требовала обязательного решения.
– Что ты имеешь в виду?
Объяснив, я добавил:
– Империя – не ответ на все вопросы. Но она принимает людей такими, какие они есть, со всеми их пороками, и не навязывает окружающему миру свои идеалы.
– Не навязывает идеалы? – повторила Валка, плотнее прижимаясь ко мне.
Ее судороги постепенно прекращались. То ли остаточные проявления вируса МИНОСа постепенно исчерпывали свой ресурс, то ли подсистемы нейронного кружева Валки блокировали их.
– А палатины, по-твоему, что такое?
– Во-первых, спасибо за комплимент, – улыбнулся я, и Валка недовольно фыркнула и отвернулась. – Во-вторых, Высокая коллегия не превратила нас из людей в нечто иное, лишь раздвинула рамки нашей человечности. Помнишь, что сказал Таллег? Они всех людей хотят заменить гомункулами, как мерикани.
Валка вздрогнула – то ли от воспоминаний об изображениях и монографиях, которые мы обнаружили в архиве Гавриила, и откровениях Горизонта, то ли вследствие недавнего приступа.
Я разглядывал город, его простую монолитную архитектуру, многоквартирные дома и невыразительные правительственные здания, в ранних сумерках долгой падмуракской ночи похожие на горы.
– Здесь как во сне, – произнес я, по-прежнему размышляя над словами Таллега. – Но сон постепенно проходит.
– Скорее как в кошмаре, – ответила Валка, выглядывая из-за моего плеча. – Похоже на мой дом, если только убрать… – Она постучала по лбу черными ногтями, намекая на иллюзии, которые тавросианцы наносили на утилитарную простоту своего житья. В Тавросе все жили как будто во сне, раскрашивая блеклую жизнь искусственными утопическими красками на какой угодно вкус.
– Или как в воспоминании.
Содружество и Демархия – каждое государство по-своему – были отражениями мериканской империи, правившей человечеством на заре освоения космоса. Глядя из окна на великий город Ведатхарад, вспоминая города-каньоны Эдды и стерильные залы лечебницы, откуда я выкрал Валку, я видел воплощение их мечты. Некие ее фрагменты были даже в имперском культе Капеллы, мериканские предшественники которой почитали Фелсенбурга так, как мы чтим Бога-Императора, и ставили человечество в центр Вселенной.
Духи машины.
– Кажется, отпустило, – сказала Валка, но не убрала голову с моего плеча.
Мы так долго были вместе, что даже отстраняться друг от друга было непросто.
– Как ты? – Я взял ее за руку. – Как твои приступы? Становятся чаще?
– Нет. – Валка задумалась, копаясь в памяти. – Предыдущий был еще на «Тамерлане», перед остановкой на Гододине.
– Значит… – задумался я, не зная, что сказать. – А что это было в театре?
– Что?
– Ты замерла. Потом сказала, что ничего страшного. Я подумал, у тебя очередной… – Я замолчал, решив, что нет нужды лишний раз повторять слово «приступ».
Валка удивленно прикусила губу; ее глаза смотрели сквозь меня, пока она вспоминала.
– А! Мне показалось… – качнула она головой. – Мне вдруг показалось, что я почувствовала другое нейронное кружево. Но наверное, просто почудилось.
– Другое кружево? – удивился я. – Лотрианцы ведь ими не пользуются.
– Насколько мне известно, нет. – Валка снова покачала головой. – Я ничего такого не чувствовала с момента прибытия. Даже в конклаве. Если оно у кого и есть, то разве что у секретарей. – Она прикрыла рукой глаза. – Адриан, не волнуйся. Правда. Это лишь… остаточные проявления вируса. Редкие… Как будто он до сих пор в моей голове.
Мне не нужно было уточнять, что «он» – это экстрасоларианский маг Урбейн.
– Скорей бы домой, – сказала Валка и повторила: – Не волнуйся. Все будет хорошо. Обещаю.
Поездка по водосборным сооружениям в южных полярных регионах вышла непримечательной. Валка осталась в соларианском посольстве под бдительным присмотром Дамона Аргириса и других сотрудников. После одного из тяжелейших приступов она полностью восстановилась, но ей было тошно даже от мысли о поездке на поезде по пустошам. Пунктом назначения было место, которое лотрианцы называли
О самой станции говорить особенно нечего. Однажды я увидел женщину-
Но по местным понятиям видеть этого я никак не мог.
На Падмураке ведь не было женщин. И мужчин тоже.
Я не пророк. Видения будущего, что посылали мне Тихие, были разрозненны, и мне не хватало ума, чтобы отделить зерна от плевел. Я знаю лишь то, что может случиться, и то далеко не все, поэтому не берусь предсказывать. Но я знаю, что Содружество рано или поздно погибнет. Не скажу, от меча или диких зверей, от голода или жажды[114], но обязательно погибнет. Если есть боги – наши или любые другие, – они скоро устанут терпеть такие злодеяния. И наша Империя погибнет. Она уже умирает. Я снес ее фундамент, вырвал ей сердце сердцем моей звезды. Мир меняется, и, как сказала Валка, время и энтропию не повернуть вспять.
Мы провели на
Поезд остановился у Тринадцатого купола, недалеко от южной границы Ведатхарада. Сопровождающий пересадил нас в черные пятиместные автомобили. Движение по автостраде ограничили, и по пути обратно к имперскому посольству мы должны были насквозь проехать Восьмой купол по подземному шоссе. Все водители были лотрианцами; в великом городе управлять машиной позволялось лишь членам партии. Чужакам не разрешалось свободно исследовать осыпающееся великолепие столицы. Кроме того, лишь коренные ведатхарадцы были способны ориентироваться в переплетении улиц, пронизывавших город под куполом, словно ходы в пчелином улье.
– Она не звонила? – спросил Паллино, с отеческим беспокойством глядя на меня.
– Сигнала пока нет, – ответил я и вдруг догадался, почему лотрианцы сооружали купола на металлических каркасах.
Каждый купол был, по сути, клеткой Фарадея, железной сеткой, блокировавшей стандартные узколучевые и радиосигналы. Жители одного купола были отрезаны от других, не имея возможности связаться друг с другом и о чем-нибудь договориться.
– Ей же вроде лучше было. – Паллино прикусил губу; выглядел он при этом так, будто собирался сплюнуть прямо на пол.
– Было, – ответил я, не вдаваясь в подробности.
С нами ехал лотрианский представитель и три наших гоплита, и я не собирался обсуждать здоровье Валки и говорить о ее имплантатах в присутствии официальных лиц Содружества. В этой далекой стране на такие вещи смотрели косо. И тем более мне не хотелось упоминать о другом нейронном кружеве, которое Валка почувствовала в театре, – если допустить, что это не была тень Урбейна.
– Но ее нельзя полностью вылечить, – сказал я.
За окном серые башни едва не упирались в находившийся в трех тысячах футов над землей купол. Я смутно припоминал этот участок шоссе. Здесь мы проезжали по пути на станцию «Мерзлота». Мы ехали вдоль края купола, минуя один за другим дугообразные мосты нижнего района над многочисленными реками и каналами, протянувшимися к самому сердцу купола. Нам нужно было следовать строго по периметру, пока дорога не пойдет под уклон и не соединится с другой подземной магистралью, которая приведет нас прямиком к Первому куполу и посольству.
– Что за люди у них там! Вместо того чтобы нормально помочь, едва мозги ей не поджарили, – сказал Паллино.
– Она в порядке, – возразил я.
Мне не хотелось с ним соглашаться. Утверждать, что у Валки были какие-то «повреждения», означало отвергнуть ее успехи. Я подумал о старом умывальнике, некогда разбитом, но потом склеенном серебряным припоем. Что, у меня не было старых шрамов? Валка никогда не бередила мои раны, не вспоминала даже мою смерть. Как я мог относиться к ней иначе?
Поперечная дорога за ограждением по левую руку от нас резко уходила вниз, опускаясь на добрую тысячу футов к улицам и водным артериям, куда шлюзы сливали свежую воду, поступавшую со станции Мерзлота и других источников.
– Удивительно, что здесь есть открытая вода, – заметил я.
– Народ должен быть обеспечен всем необходимым, – прокомментировал наш сопровождающий, услышав в наушнике перевод моих слов. – За работу положена вода, пища и отдых.
– Чего он там бормочет? – спросил у меня Паллино.
Лотрианец, само собой, говорил на родном языке.
– Ничего важного, – ответил я Паллино, ничуть не солгав.
Вдруг он насторожился. Он смотрел вперед и видел дорогу. Прильнув к стеклу, Паллино начал вглядываться.
– В чем дело? – спросил я.
Его прежнюю расслабленность как рукой сняло. По движению его губ я понял, что он шепотом переговаривается с лейтенантами в других машинах. Я вытянул шею насколько мог, но не увидел того, что видел Паллино.
– На дороге военная полиция. Что-то горит. – Паллино оглянулся на сопровождающего, который с удивлением следил за переменой в поведении моего ликтора. – Что за фигня?
Я понял, что наш лотрианский друг наверняка прекрасно понимал галстани, так как очевидно принялся искать ответ еще до того, как выслушал перевод из наушника.
– У народа везде есть враги, – ответил он.
– А конкретнее?! – вспылил Паллино, когда я перевел. – Эти безмозглые кретины хоть что-нибудь могут четко объяснить?!
– Разве что за нашей спиной, – с сарказмом ответил я, не заботясь о том, что подумает сопровождающий, и жестом показал: «Будь начеку».
Не успел я договорить, как наша машина замедлилась. Сквозь толстые двери и бронированные стекла я услышал крики на лотрианском, но не смог точно разобрать слова и цитаты.
– Сворачиваем на мост, – пояснил Паллино. – Похоже, выставили блокпост. Эй, серушка! – рявкнул он на лотрианца. – Почему дорогу закрыли?
Тот лишь моргнул в ответ.
– Я тебя спрашиваю, – навис над ним Паллино, сверкая глазами. – Почему дорогу закрыли?
Успокаивающе положив ладонь на его руку, я повторил вопрос на лотрианском.
Водитель чуть наклонил голову, прислушиваясь к диктовке своего кукольника.
– Конклав официально заявляет, – начал он, подводя к настоящему ответу, – что на шоссе Эн-четыре, ведущем к Первому куполу, случилось дорожно-транспортное происшествие. В результате аварии движение по тоннелю заблокировано. Делегация и сопровождающие должны свернуть на дорогу Цэ-семь.
– В тоннеле авария, – перевел я для Паллино. – Нас направляют по другой дороге.
Выглянув в окно, я заметил, как следом за нами двинулись и остальные, похожие на черных жуков, лотрианские автомобили. Несмотря на дополнительные неудобства и слабое беспокойство – спустя столько лет на службе и множество удивительных событий любое отклонение от плана было для меня поводом для беспокойства, – я с азартом предвкушал, что же принесет нам сход с ковровой дорожки, расстеленной лотрианским правительством. Я даже ожидал, что окна затемнятся, но этого не случилось ни когда мы выехали на мост, ведущий над нижним районом к серым башням в центре, ни когда добрались до его противоположного конца.
Как и в других куполах, называемых здесь
– А их лучшие деньки-то позади, – заметил Паллино, разглядывая разбитые стеклянные фасады и толпы людей в серых пальто, собравшихся вокруг горящих бочек.
Здесь было больше рабочих
– Если у них такая столица, даже подумать страшно, что творится в колониях, – сказал Паллино.
– Что-то вроде того, что мы видели на станции Мерзлота.
– А виноваты небось мы, потому что торговлю блокируем, – заметил Паллино, словно не обращая внимания на нашего лотрианского сопровождающего. – И чего они на твои условия не соглашаются? Лучше же будет. Чего резину тянуть?
Переговоры шли плохо. Лотрианцы не меньше сьельсинов были ограничены своим языком. Они с трудом выражали мысли и вводили новые понятия в систему, не терпевшую инакомыслия, и процесс включения новых высказываний вне контекста предоставленного «голоса» был медленным и мучительным.
– Никто не говорил, что будет легко, – ответил я, заметив очередь из мужчин и женщин снаружи раздаточного пункта, отмеченного черной звездой и люминесцентной вывеской
Наш путь лежал через внутренний район, мимо ржавых остовов давно брошенных грунтомобилей. На одной из улиц нам встретился черный бронированный армейский транспортер; синие огни на его крыше мигали, но без сирены. В тишине мы выехали на окраину района и против часовой стрелки направились к очередному мосту, раскинувшемуся над каналами и низкими зданиями внешнего кольца. В окно я увидел его серую громаду на бетонных сваях, высочайшая из которых возвышалась над каналом и крышами почти на тысячу футов.
По мере приближения к мосту вереница машин замедлилась. Конклав не успел расчистить улицы, и перед нами образовалась небольшая пробка из грузовиков и грунтомобилей местных жителей, ехавших по своим повседневным делам.
– Конклав официально заявляет, что дорога займет на восемь минут дольше ранее запланированного.
– Отлично… – буркнул Паллино. – Чем дальше, тем лучше.
Вскоре мы въехали на шестиполосный мост.
– Бандит говорит, что они расчищают полосы, – сообщил Паллино, двумя пальцами придерживая передатчик за ухом; Карим ехал в самой первой машине, а всего машин было шесть. – Освобождают середину, а гражданских заставляют сместиться на крайние.
Особого ускорения я не заметил.
Первая машина включила мигалку, и из громкоговорителя раздался монотонный лотрианский голос:
– Освободите дорогу. Освободите дорогу.
Мы остановились.
Паллино выругался себе под нос.
По салону разлилась неловкая тишина. Гоплиты заерзали. Лотрианский сопровождающий был неподвижен, как камень. Он уставился в одну точку в дальнем окне, словно витая где-то в густой дымке над низкими домами в нескольких сотнях футов под нами. Я тоже выглянул в окно и увидел серые башни, надгробиями возвышающиеся в самом центре Восьмого купола.
Они показались мне удивительно знакомыми, как будто я здесь уже бывал. Снова напомнили о Воргоссосе? Древний город Кхарна произвел на меня столь сильное и гнетущее впечатление, что я никогда о нем не забывал.
Мы просидели молча почти десять минут. Затем раздались крики.
– Что происходит? – спросил я и повернулся, чтобы посмотреть.
На обновленном угловатом лице Паллино появилось настороженное выражение.
– В чем дело? – рявкнул он на нашего сопровождающего.
Тот помотал головой и ничего не ответил.
Паллино схватил его за воротник унылой серой туники.
– Отпусти! – прошипел я.
Паллино не послушался, и я снова схватил его за руку:
– Эй, не хватало еще, чтобы ты международный скандал из-за пробки устроил. Отпус… ти.
Последние звуки застряли у меня в горле. Их там задержали тихие далекие щелчки.
Звук выстрелов.
– Какого черта там творится? – Паллино сильнее сжал воротник сопровождающего.
Тот, кажется, понял если не слова, то суть вопроса.
– Ли… – начал было он, но закрыл рот.
– Либералисты, – сложил я два плюс два и повторил, обращаясь к сопровождающему: –
Тот кивнул, не успев даже обдумать ответ и выслушать указания сверху.
– Передай Бандиту и остальным, чтобы были начеку, – скомандовал я, извлекая из воротника эластичный капюшон.
Я натянул его на голову, заправив длинные волосы, чтобы они не попали в глаза, и набрал команду активации шлема. Сегментированный шлем раскрылся, а затем сложился у меня над головой. Спустя мгновение включилась энтоптика. Все это время стрельба не прекращалась. Люди кричали.
– …далеко не уедем в этих машинах, – пробился в наушник голос Бандита. – Кто-нибудь видит врага?
– Сзади никого, – раздался один голос.
– Пока нет, – ответил другой.
– Смотрите в оба, – ответил нормано-джаддианский коммандер. – Следите за машинами по обе стороны. Нельзя, чтобы нас окружили.
–
На лотрианском это означало «скорее».
Еще выстрел. Не треск фазового дисраптора, не чихание плазмомета.
– Это что, дробовик? – удивился Паллино.
Я кивнул.
– Вызывайте префектов, – обратился я к лотрианскому сопровождающему. – Где гвардия конклава?
– Конклав настоятельно просит делегата оставаться в машине, – ответил сопровождающий, став мрачнее тучи. – Помощь в пути.
– Ба! – Я нажал на кнопку заушного передатчика. – Выставить солдат по обе стороны дороги. Коммандер, нам нужно самим окружить их.
– Есть, милорд, – коротко ответил Бандит.
Он передал приказ, и из каждой машины выскочило по двое солдат, один направо, другой налево. Двое наших гоплитов тоже дернулись к дверям, но сопровождающий воскликнул:
– Делегата просят оставаться в машине! Помощь в пути!
Один гоплит распахнул дверь и ответил лотрианцу грубым жестом. Не успели его сапоги коснуться асфальта, как раздался выстрел, и щит гоплита заискрился. Солдат пошатнулся, захлопнул дверь и низко пригнулся. Выхватив короткоствольный плазмомет, он начал движение под прикрытием остановившихся машин. Не знаю, что могли подумать серолицые лотрианские простолюдины, увидев соларианских легионеров в белых доспехах и красных накидках, высыпавших из партийных грунтомобилей. Солдаты двигались тихо, расчетливо, на ходу сигнализируя гражданским, чтобы те бросали машины и бежали. Многие послушались и помчались вниз по мосту ко внутреннему району.
Помню, что сам я почти не волновался.
– Можно связаться с посольством?
– Через долбаный купол не выйдет, – ответил Паллино.
Снова послышались крики. Выстрелом разбило стекло в машине напротив.
– Помощь в пути, – повторял лотрианский человек-марионетка. – Оставайтесь внутри.
Что-то просвистело, и спустя миг нашу машину подбросило в воздух. Она перевернулась и приземлилась на крышу. В доспехе я был в относительной безопасности. Бронированный грунтомобиль заскользил вниз по дороге, и я потянулся, чтобы помочь лотрианцу удержаться и развернуться.
– Ракета! – Паллино выругался, отстегнул ремни и шлепнулся рядом с нами, после чего пинком выбил дверь.
– Не выходите! – воскликнул лотрианец на чистом галстани, когда я тоже отстегнулся, чтобы последовать за солдатами.
Я ничуть не удивился, услышав от него мой родной язык. Теперь я догадывался, что им наверняка владели все, кого приставили следить за нами.
– Вот сами и оставайтесь, – ответил я, захлопывая дверь.
Дым и туман смешались, серую пелену озарило рыжее пламя от горящих машин. Мужчины и женщины в унылой серой одежде бежали мимо нас. Двое на ходу обругали меня, но большинство просто таращилось от страха.
–
«Ни богов, ни господ».
–
«Король!» «Кесарь!» Из их уст это звучало оскорблением.
– Они считают, что это мы виноваты, – заметил я и дернулся, когда в щит ударила пуля.
– Да и к черту их! Горбатого могила исправит! – выругался Паллино и взял дисраптор на изготовку.
Из-за одной машины появилась женщина-повстанец и тут же упала серым комком, раскинув руки и ноги. Ее принадлежность к группировке выдавала лишь красно-белая повязка. Я коротко посмотрел на ее тело, недоумевая, какая ложь и какое отчаяние побудили ее поднять на меня руку.
Но времени размышлять не было.
– Где гренадер? – спросил я.
– Не видать, – ответил Бандит. – Паллино, отведи его светлость в укрытие.
Карим, искусный фехтовальщик, снял с перевязи метательный кинжал и вынул керамический меч. Когда он повернулся, молочно-белый клинок заблестел. Я тоже достал меч, но не активировал. Вокруг свистели пули, превращая борт перевернутой машины в решето. Появились новые люди в красно-белых повязках; они не бросались на нас, а двигались медленно, методично лавируя среди машин. Они не были похожи на революционеров, анархистов, либералистов, или кем там еще их называли. Скорее – на профессиональных солдат.
Гоплит из моей стражи выстрелил, но заряд его дисраптора отразился – не от щита, а от какой-то защитной одежды под серой шинелью. Повстанец дрогнул и метнулся в укрытие. Другому удалось разобраться с одним из наших солдат у дорожной ограды, но он тут же попался Бандиту. Белым норманским мечом Карим выбил у мужчины ружье. Сверкнул зажатый в другой руке кинжал. Пролилась кровь. Бандит развернулся и с размаху метнул кинжал прямо между глаз другому повстанцу. Тот упал, как ниппонская марионетка, выпавший дробовик грянул сильнее грома.
Остальные принялись стрелять; пули кромсали воздух между нами. Зазвенели разбитые стекла. Бегущие гражданские, задетые шальными пулями, попадали на землю. Мы открыли ответный огонь. Гоплиты укрылись за правительственными грунтомобилями.
– Нужно найти того, кто пустил ракету! – крикнул я Паллино, схватив старого солдата за плечо.
Он кивнул и передал приказ остальным солдатам.
Почему задерживались лотрианские префекты? У них наверняка были флаеры для оперативного реагирования. Им давно пора было появиться и окружить нас со всех сторон. Паллино пальнул, высунувшись из-за багажника машины, и довольно ухнул, поразив противника.
Стекло между нами разбило пулей, и, подняв голову, я увидел на другом конце моста полдюжины либералистов, целящихся в нас из пистолетов. Мысленно порадовавшись наличию щита, я едва не рассмеялся. Похоже, мимо нас пробегали не только невинные прохожие.
– Хорошо сработано… – пробормотал я себе под нос.
Не дожидаясь нравоучений от Паллино, я отпрыгнул от машины и бросился по дороге навстречу им, быстро пересекая пустое пространство между остановившейся автоколонной и новыми врагами. Либералисты целились тщательно, чтобы не попасть в своих союзников на другой стороне. Мой щит отразил пулю, и та разлетелась вдребезги. Я активировал меч, клинок заструился, как ртуть. Ближайший ко мне противник даже не дернулся, рассчитывая, что каждый удачный выстрел ослабит мой щит.
Но когда я добрался до него, уверенность врага мгновенно сменилась паникой. Должно быть, он плохо разбирался в принципе действия полей Ройса и не знал, что для щита его выстрелы были все равно что комариные укусы. Энергетическое копье могло – и то без гарантии – заставить барьер разрядиться за столь короткий срок, но простые пули?
Я разрубил его надвое.
Пятеро повстанцев принялись палить по мне. От свиста пуль ничего не было слышно. Я прикрыл лицо рукой и нырнул за припаркованный грузовичок, из топливного отсека которого еще тянулся пар. Пули принялись терзать его корпус; металл затрещал, стекло зазвенело. Гражданская машина не была бронированной, как правительственный кортеж, и я опасался, что шальная – или специально направленная – пуля может пробить топливный отсек. Оставаться здесь было нельзя.
Из-за грузовика появился стрелок, вооруженный дробовиком. Он был не из тех пятерых – они с пистолетами. Вероятно, обошел нас по обочине. Он ткнул стволом вперед, будто штыком, надеясь застать меня врасплох и просунуть ствол сквозь энергетическую завесу. Но я треснул его головой о машину. Контуженый стрелок рефлекторно спустил курок, и картечь, отразившись от моего щита, усыпала улицу.
Повстанец с окровавленной головой пошатнулся. Новый выстрел пришелся в щит прямо надо мной, и я отвлекся. За низкой машиной спрятался еще один либералист и стрелял через капот. Уловив момент, он с боевым кличем рванулся ко мне.
Слишком медленно.
Меч из высшей материи описал дугу, разрубив оружие и обе руки мужчины. Пока он падал, один наш гоплит добил того, кто в меня стрелял. Между машинами у ограждения я заметил еще врага и побежал к нему, не обращая внимания на выстрелы и рикошетящую от асфальта картечь. За моей спиной Бандит в одиночку сражался с группой либералистов. Его кинжалы и меч стремительно мелькали.
Я нырнул к ограждению, на ходу задев мечом фонарь, который пролетел тысячу футов и рухнул в канал. Мост содрогнулся от нового мощного взрыва, и грузовик вспыхнул алым пламенем. Взорвался топливный отсек. Красные всполохи окрасили все вокруг кровавыми оттенками, я повернулся, успев заметить на фоне пламени темные фигуры. Меня вновь поразила их слаженность. Это была не шайка отчаянных борцов за свободу. Нет, это были обученные и хорошо снаряженные солдаты.
Я вспомнил слова Дамона Аргириса: «В нашей разведке полагают, что это все выдуманные партией страшилки».
Страшилки. Или партийные марионетки?..
Пока я стоял у ограждения, Паллино со товарищи разделались с последними из арьергарда повстанцев, после чего пошли на подмогу Бандиту. Победа была близка. Я вскинул меч, чтобы воодушевить солдат на решающую атаку.
– Земля и император! – воскликнул я – не из набожности или патриотизма, а для того, чтобы не терять в этом проклятом месте нашу идентичность.
Но тут я понял.
Вспомнил.
Вспомнил, почему мост показался таким знакомым.
Серые башни в центре Восьмого купола, которые я так хорошо видел со своего места, были теми самыми, что я видел – помнил из еще не наступившего будущего – во сне в ночь перед первой встречей с Великим конклавом.
Еще не наступившего будущего, которое могло наступить.
Если воспоминания о прошлом предостерегают нас от повторения ошибок, то мои воспоминания о будущем предостерегали от их совершения. Таким же образом, как знакомые запахи или звуки пробуждают в памяти давно минувшие события, мое прибытие в Ведатхарад всколыхнуло кошмарные видения того, что может здесь произойти. Того, что мое тело и мозг знали со дня, когда на вершине горы Тихое наполнило мою голову Временем.
Я слишком поздно вспомнил о падении.
Третья ракета ударила в ближайшую ко мне машину. Я не успел воспользоваться тайным зрением, не успел даже вскрикнуть.
Я не услышал, как ругается Паллино и кричит Бандит. Меня отбросило назад, в металлическое ограждение, с такой силой, что едва не вышибло дух. Последним, что я осознал перед ударом, были долгий шум ветра и темнота.
Во сне я снова упал, снова увидел мост и пламя. Услышал выстрелы и крики. В голове как будто звенел колокол. Я стиснул зубы, потому что было больно. Руки шевелились. Ноги шевелились. Ничего не было сломано. Меня спас комбинезон; амортизирующий гель защитил конечности при падении. Вокруг было что-то липкое и тягучее.
Ил.
Я лежал лицом в иле.
Что-то ткнулось мне под ребра. Не сильно. Я почувствовал, что меня пихнули не в первый раз, и именно от тычка очнулся.
–
Голова у меня как будто тоже забилась илом, в висках стучало. Я почти целую минуту соображал, что на лотрианском
«Лотрианцы, – напомнил я себе. – Я в Содружестве».
На Падмураке.
– Валка!
Я приподнялся, но руки увязли в грязной жиже, и я снова плюхнулся в ил. Не знаю, сколько там провалялся.
Меня снова ткнули:
–
На этот раз – вопрос. Я попробовал повернуться. Визор был весь в грязи, и мне стоило огромного труда ее счистить.
Надо мной нависал высокий серолицый мужчина, опираясь на длинную палку. Он был лысым, со впалыми щеками, типичными для всех
– Перевозчик, а утопленник-то дышит! – воскликнул другой голос, более высокий, то ли женский, то ли юношеский.
– Тихо! – прикрикнул мужчина, тыча в меня палкой. – Утопленник не утопленник. – Он присел, не выпуская палки из рук. – Откуда взялся утопленник?
Они говорили на языке Содружества, но при этом не цитировали «Лотриаду».
– Человек из Соларианской империи, – выдавил я.
–
– Утопленник – рыцарь! – произнес второй голос.
Я снова попробовал встать и снова упал. Голова кружилась и пульсировала, и в конце концов я ограничился тем, что просто перевернулся на спину. Во время падения с меня сорвало плащ… и я выронил меч.
– Мой меч! – прошептал я, потянувшись к магнитной застежке на поясе.
Пусто.
Я потерял меч Олорина, и от этого мне захотелось еще глубже зарыться в болото.
На меня уставились двое. Один – тот мужчина. Черты лица другого были столь же неопределенны, как и голос. То ли девчонка с волевым подбородком, то ли женственный мальчишка.
– Что делать? – спросил этот второй, косясь на высокого мужчину; подростку вряд ли было больше пятнадцати. – Живые люди – не имущество.
– Тихо, Смотрок! – на каждом слове мужчина ударял палкой по грязи. – Человек думает.
– Человек гостил на Падмураке, – в силу своего состояния произнес я на ломаном лотрианском.
«Хорошо бы сотрясения не было».
– На человека напали
– Человек упал в реку! – возразил мне подросток, названный Смотроком.
–
– Вы тоже… повстанцы? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого.
– Повстанцы? – переспросил Смотрок. – Нет никаких повстанцев, утопленник. Это всем известно.
– А! – только и вырвалось у меня.
Я опустился еще глубже в ил. Это объясняло отсутствие лотрианских префектов. Их попросту отозвали. Обрывки перестрелки вспыхивали в темных уголках моего разума, и я вспомнил, как «повстанцы» замаскировались среди убегающих гражданских, как отлажены были их действия. А еще у них были щиты от дисрапторов.
Они ничем не отличались от нашего лотрианского сопровождающего.
Зачем местному правительству меня убивать? Убийство посла – очевидный повод к войне. А война с Империей им была не нужна. Ради чего? Ради Пояса Расана? Или экспансии в Персей? Шансов на победу у них не было. Содружество могло похвастаться большой территорией, но их вооружение и численный состав армии не могли тягаться с нашими легионами. В упадочно-брутальном Ведатхараде ничто не намекало, что в распоряжении этой нации есть боевые машины, способные сотрясти звезды. Лотрианцы были голодными, плохо одетыми, бедными. Если только этот образ тоже не был искусственно создан, а за изъеденной молью одеждой не пряталась закаленная сталь.
Основные военные силы Империи были сконцентрированы в Центавре, и конклав наверняка подозревал, что во Внешнем Персее и Поясе Расана наши войска немногочисленны. Заставив Империю воевать на два фронта, можно было рассчитывать на победу.
И даже ее одержать.
Оттого что ради этой победы они готовы были позволить сьельсинам обосноваться на галактическом востоке, мне стало дурно.
– Утопленник умер? – спросил Перевозчик.
Я сообразил, что уже давно молчу. Подросток ткнул меня чем-то коротким и серебристым, осторожно, так, чтобы отскочить при первом признаке опасности. Узнав оружие, я схватил Смотрока за руку и, воспользовавшись ею как опорой, сел.
– Отпусти! – закричал Смотрок. – Отпусти!
Тогда мужчина треснул меня по голове палкой, но комбинезон смягчил удар. В голове все равно зазвенело, однако я только усилил хватку, переместив ладонь от запястья Смотрока к рукояти меча из высшей материи.
Моего меча.
Пальцы нащупали двойной переключатель, и пентакварковые барионы, из которых состоял клинок, активировались. В сумраке разлилось бело-голубое сияние. Смотрок взвизгнул и выпустил меч – и лишь благодаря каким-то невероятным усилиям и взмахам рук не упал. Прежде чем Перевозчик успел снова ударить меня, я наставил на него меч. Угроза была, по сути, пустой. В моем состоянии даже встать было почти невозможно. Перед глазами висела пелена, голова болела так, что я почти не сомневался – у меня сотрясение мозга.
– Отойдите, – сказал я, сражаясь с корявой лотрианской грамматикой. – Человек человеку не враг.
– Лжец! – крикнул подросток, потирая ушибленное запястье.
Я отключил оружие, но не опустил рукоять и этим же кулаком стукнул себя в грудь:
– Адриан.
Сказать «меня зовут…» было невозможно.
Я стукнул еще раз:
– Адриан.
Кажется, до высокого мужчины дошло.
– Перевозчик, – указал он на себя, а затем на своего друга, который со сжатыми кулаками и шальным взглядом все-таки был больше похож на сердитого мальчишку, чем на девчонку. – Смотрок.
– У вас есть имена… – машинально произнес я на галстани и едва не рассмеялся.
Хотелось бы мне увидеть в тот момент лицо Лорса Таллега. Несмотря на весь его интеллектуальный утопианизм и мечты об идеальной «Лотриаде», человечество все равно пробивало себе путь, как сорняки сквозь цемент. Его идеальное будущее могло растоптать человеческую природу и гордость, но корни человека были глубже, и выкорчевать их никому не под силу.
–
«Что?»
В лотрианском не было слов, обозначающих «имя», а также местоимений «ты» или «твой».
– Перевозчик, – указал я свободной рукой на мужчину, а потом на себя. – Адриан.
– Ад…риан? – повторил он.
Моя голова резко закружилась, и я снова растянулся в грязи. Немного полежал, пока сознание не прояснилось и окружающие детали не стали четче. Я распластался на искусственном намыве, ногами в коричневой воде. Надо мной не было неба, только ржавчина и заросший плесенью бетонный потолок, под которым тянулись трубы. Единственным источником света были древние диодные лампы, рыжие и тусклые.
– Человек говорит…
«Неправильно».
Связь между словом
К моему удивлению, Перевозчик сердито сплюнул.
–
– Для членов партии, – понял я. – А эти люди… – указал я на Перевозчика и Смотрока, –
Перевозчик кивнул. Смотрок пришлепал поближе и встал рядом с высоким рабочим.
– И пусть никто не сидит без дела! – с поразительным сарказмом и горечью воскликнул мужчина.
Это была первая цитата из «Лотриады», которую я от него услышал. Он указал на машину, которая была отчасти лодкой, отчасти санями, загруженную металлоломом. Машина почти наполовину погрузилась в ил, в котором лежал и я.
– Перевозчик и Смотрок собирают металлолом в стоках канализации, – пояснил он.
Сборщики мусора.
– Канализация? – Я посмотрел на грязь, в которой лежал, и порадовался, что в комбинезоне нет протечек.
«In sterquiliniis invenitur, – вспомнилось мне изречение алхимиков. – В грязи все найдете».
Я едва не рассмеялся. Вот уж действительно, пробил дно.
– Утопленник может встать? – спросил Перевозчик и протянул мне руку.
Он был сильнее, чем казался. Не мускулистый, но жилистый. С его помощью я освободился от грязи, а когда выбирался на бетонный склон, в глазах помутилось, я споткнулся и снова упал на четвереньки. В ушах громко пульсировала кровь. Я крепко сжал меч Олорина, с опаской глядя на две тени – мужчины и ребенка, – нависшие надо мной.
Мне нужно было вернуться в посольство – к Валке, Бандиту и Паллино. Но я даже встать не мог и почти ничего не видел.
– Нужно предупредить… остальных, – сказал я, с трудом выражая мысли с помощью ограниченного лотрианского словаря.
Как я мог объяснить, что мои друзья в опасности, если нельзя было даже объяснить, кем они мне приходятся?
– Люди умрут.
– Адриан умрет, – присел рядом со мной Перевозчик. – Адриан ранен.
– Магда поможет, – добавил Смотрок.
– Магда? – несколько задумчиво переспросил высокий мужчина.
– Кто такая Магда? – сказал я, разворачиваясь лицом к своим новым спутникам.
Перед глазами поплыло. Точно, сотрясение.
– Врач, – подал мне руку Перевозчик.
Если бы мое сознание не помутилось, я бы, наверное, восхитился тому, как эти
Я принял руку Перевозчика, и тот, опершись на палку, поднял меня на ноги. Я засеменил, прикладывая все усилия, чтобы не выпустить рукоять меча Олорина, и ему пришлось поддержать меня.
– Надо найти кран и ополоснуть утопленника! – со смехом воскликнул Перевозчик. – Воняет.
Внутрь шлема запах не проходил, но я не сомневался, что он прав. Грязь, покрывавшая меня с ног до головы, наполовину состояла из нефтяных отходов, наполовину – из отходов человеческой жизнедеятельности. Удивительно, но высокий
Мы были под Ведатхарадом, глубоко в тоннелях, построенных еще до возведения куполов. Предки предков современных лотрианцев, высадившиеся на Падмураке много тысячелетий назад в ходе великого переселения, проложили эти тоннели с помощью взрывчатки, лазеров и мощных машин. Они выложили их цементом и сталью и набились внутрь, как муравьи, как сьельсины на темной заре своего рождения. Быть может, житье в тоннелях и суровый, почти безвоздушный климат Падмурака и подтолкнул их на создание столь жесткой системы социального контроля. Вспоминая эти тоннели теперь, я также представляю
Ульи, иначе не скажешь.
Тоннели, теперь опустевшие, были в некотором роде костями, окаменелыми останками изначального Содружества. Теперь здесь жили лишь жуки-навозники и падальщики вроде Смотрока с Перевозчиком, сбежавшие из верхнего мира. Лучше глодать кости в этом мрачном месте, чем жить под каблуком конклава и «Лотриады».
«Нет никаких повстанцев», – сказал Перевозчик.
Это было не совсем правдой. Повстанцем был он сам и его ребенок, пусть они и ни с кем не сражались.
– Магда поможет… – повторял Перевозчик, полуведя-полутаща меня на себе к лодке-саням. – Магда поможет…
Угрозы Перевозчика насчет крана не были пустыми. После непродолжительного путешествия по сточному каналу он свернул в другой, более медленный проток. Лодка была моторной, но направлял он ее с помощью длинной палки. Мы сделали длительную остановку, и Перевозчик окатил меня свежей водой из шланга, отмыв от нечистот доспехи и тунику. Струя была такой мощной, что я упал. Не помню, как меня несли обратно на лодку. Контуженый, я мысленно где-то витал, путая темные сточные трубы с реками света и Времени.
Помню, как меня снова обдало водой, помню еще череду труб. Водосток. Сток океана. Озеро. Я лежал в ногах у Перевозчика, чувствуя, как меня омывает потоком. Под ногами хрустели кости, я спешил вниз по склону, и волны расступались передо мной. Где-то в глубине раздавался леденящий душу вой какого-то чудовища. Его гигантская туша возвышалась передо мной, раздувая ноздри, а потом оно умерло. Бесчисленные мутные глаза уставились на меня, дрожащая рука поднялась, словно прося милостыню. Я потянулся к ней, и в этот миг узнал чудовище.
Я заморгал и испуганно ахнул. Смотрок крутанул колесо, одновременно остановив поток и мое видение-воспоминание. Перевозчик поднял меня на ноги. Это его я взял за руку, а не чудовище.
Я был на Падмураке.
Падмурак.
Нужно было связаться с Валкой и консулом, предупредить их. Спасти.
Конклав устроил на нас покушение. Они хотели развязать войну.
Безопасно ли в посольстве? Рискнет ли Содружество напасть, тем самым спровоцировав вопиющий скандал?
– Еще немного, – сказал Смотрок, присаживаясь рядом со мной на планшир. – Чуть-чуть.
Я смутно видел очертания лодки, видел Смотрока и Перевозчика, направляющего нас вниз по каналу. Дважды мы проплывали мимо других
– Не спится? – томно моргнула она, положив теплую сильную руку мне на бедро. Затем приподнялась и поцеловала меня.
Я так удивился, что замер как вкопанный. Ее язык орудовал у меня во рту, ее пышные волосы застилали мне лицо.
Я снова очнулся, на этот раз как в полудреме. Перед глазами было так же мутно, как и в голове.
Другие воспоминания. Другие жизни.
Мой контуженый, сбитый с толку разум перескакивал с одних воспоминаний на другие. Вызывал в памяти события, которых никогда не было и не будет. Я испугался, что больше не найду настоящего себя, что навеки заплутаю в воспоминаниях других жизней, других Адрианов и уже не вернусь на эту лодчонку.
Но бояться было нечего.
– Помогите мне снять маску, – раздался ласковый женский голос.
Я почувствовал, как мой шлем раскрылся и в лицо ударил теплый влажный воздух. Яркий свет посветил сначала в левый, потом в правый глаз.
– Сотрясение, – заключила женщина. – Перевозчик сказал, вы… с другой планеты?
Она говорила на галстани.
– Да, – ответил я. – Я посланник Соларианской империи. На нас напали… либералисты.
– Нет никаких либералистов, – возразила женщина.
– Теперь знаю.
Круглое лицо женщины – улыбчивое и благообразное – появилось из резкого бледного света. Она была с копной коротких темных волос с проседью, не бритоголовой, как другие
– Отдыхайте.
– Мне надо предупредить остальных. Валку… консула…
– Господи, вам надо отдохнуть. – Твердой рукой она уложила меня и не убрала ладонь. – Вы еще несколько дней будете не в состоянии ходить.
– У меня нет нескольких дней! – запротестовал я. – У Валки нет нескольких дней!
– Тогда идите. Еще до заката Перевозчик со Смотроком выловят вас из какой-нибудь канавы.
Она отвернулась и принялась опрыскивать крошечные, аккуратно подрезанные фруктовые деревца, рядами выстроенные под лампами. Несмотря на невысокий рост самих деревьев, фрукты на них были нормального размера. На одном я заметил пару яблок, на другом – три апельсина. На третьем висел одинокий гранат.
– Правда, заката нам здесь не видно, – сказала женщина.
Комната, насколько я мог различить сквозь пелену перед глазами, была не больше трамвайного вагона. У стены выстроились койки – каждая, по сути, металлический каркас с листом фанеры и матрасом. Занята была только моя. Напротив росли деревья, поблескивая листвой в направленном свете ламп. Стены были бетонными и едва виднелись за переплетением труб и кабелей. В комнате было два выхода, один напротив другого. Совсем не похоже на больничную палату; скорее, на электростанцию или пропарочный тоннель.
– Где мы?
– В клинике, – по-лотриански кратко произнесла женщина.
– Вы… Магда?
Она не ответила, но отрицать не стала.
С трудом ворочая языком, я добавил:
– Почему мы здесь?
– Вы хотите сказать, почему клиника здесь, внизу? – уточнила лотрианка, не выпуская опрыскивателя.
Я с трудом кивнул.
– Сюда не заглядывают гвардейцы, – объяснила она. – Слишком глубоко. Слишком старые сооружения. Даже дороги сюда не знают. – Она порылась в черном пластмассовом ящике у соседней койки. – Но сюда приходят люди. Все, кому некуда деться на Падмураке, стекаются сюда. Некоторых вылавливают, как вас. Другие – изгои вроде ваших друзей. Третьи приходят по своей воле.
– А вы?
– Меня призвали, – ответила она, отвлеклась от ящика и потрогала свой халат.
Насколько я мог судить, она перешила обычную лотрианскую униформу, которую носили все
Магда достала из ящика белую бутылочку и вытряхнула из нее три маленькие таблетки:
– Примите.
– Что это? – Я вдруг почувствовал, что меч Олорина по-прежнему у меня в руке.
– Болеутоляющие. Помогут.
Я долго смотрел ей в глаза, но был вынужден зажмуриться. Свободной рукой взял таблетки.
– Вы же… палатин? – неожиданно спросила она.
Я настороженно прищурился. Впрочем, я уже принял лекарство, поэтому осторожничать было поздно.
– Да. Меня зовут Адриан.
– Палатины быстро выздоравливают. Два, максимум три дня, и будете как огурчик.
– Как огурчик? – невольно переспросил я.
Это выражение было старым, дошедшим до наших дней из классической литературы. Откуда оно взялось на этой планете, где не знали классических языков и где, наверное, огурцы-то не росли?
– Вы лотрианка?
Магда выглядела как типичная лотрианка. Они были легкоузнаваемой, монолитной этнической группой, с характерными черными волосами и пепельной кожей. Все было понятно и без ответа.
– Да.
– А где выучили галстани? – спросил я.
Великий конклав вряд ли одобрял массовое изучение языков, не подвергнутых цензуре и купюрам соответствующими министерствами.
– Отец Диас научил, – ответила она, оглянувшись на дверь в конце маленькой палаты. – Царствие ему небесное.
До этого она уже один раз упоминала бога, что было немыслимо для лотрианки. Я не думал, что хотя бы раз услышу это слово на Падмураке, и уж тем более в катакомбах под великим городом.
– Ваш отец? – уточнил я.
– Нет.
Магда вытащила из-за шиворота тонкую цепочку с украшением. Это был крест из грубо сваренных гвоздей.
– Он был священником. Пришел сюда, чтобы… помогать. Чтобы помочь мне помогать другим.
– Священник? – не понял я.
Что забыл священник Капеллы на Падмураке? И при чем тут крест? Может, ее галстани был не слишком хорош? Но вскоре я вспомнил этот античный символ. Он принадлежал древнему культу адораторов, верования которых с давних времен были защищены в Империи законом.
– Вы… музейная католичка.
На Делосе были музейные католики, но я никогда их не встречал и не видел воочию их символов. Об их вере я знал мало, хотя по настоянию Гибсона читал в детстве отдельные произведения Данте и Мильтона. Этого было достаточно, чтобы вспомнить крест, но недостаточно, чтобы знать его значение.
– Только отец Диас, – покачала головой Магда. – А я лишь стараюсь.
Было истинным чудом встретить здесь, под куполами Ведатхарада, в двадцати пяти тысячах световых лет от Земли и спустя двадцать тысяч лет после ее падения истинного последователя бога, который был стар еще тогда, когда молод был Бог-Император. По древнему указу музейным католикам разрешалось жить в уединенных обителях вроде той, что стояла в горах Мейдуа. Империя долгие годы терпела – и изолировала – мистагогов-язычников вроде католиков, вишнуитов и буддистов. Договоры, обеспечивающие их защиту, были составлены еще во времена Великой хартии, за тысячи лет до основания Святой Земной Капеллы, и для меня оставалось загадкой, почему Империя до сих пор не запретила этих адораторов.
Но мы были не на территории Империи.
– Значит, он умер? – возможно, слишком бесцеремонно спросил я.
Магда кивнула.
– Он построил это место. Спас меня. Крестил меня. Дал мне имя. – Она обвела рукой палату. – Я продолжаю его дело. Помогаю несчастным, которых приводит Перевозчик и такие, как он. Самому Перевозчику тоже помогла. И его… ребенку.
Ее заминка усилила мои подозрения в том, что Смотрок был одним из лотрианских «новых людей».
– Вы не боитесь, что вас… найдут? – спросил я.
Магда резко бросила на меня колкий взгляд:
– Тогда я буду не первой, кто отдаст жизнь за Него.
Я мог лишь предположить, что она имела в виду своего бога.
– Как ваш священник?
– Отец Диас нас крестил. Давал нам имена. Учил нас стандартному языку. Конклаву это не понравилось. Его задержали, когда он поднялся наверх к больным. – Магда взглянула на ящик рядом со мной. – Арестовали. Отправили в ссылку вместе с другими.
– В лагеря? – спросил я, подумав о станции Мерзлота. – Он был врачом?
– Да, – грустно ответила Магда. – Могу только гадать. Люди все время исчезают. Семьями. Целыми ульями. Может, они и в лагерях. – Она внимательно посмотрела на меня, ожидая реакции. – А может, их продают в вашу Империю. Говорят, палатины пьют кровь, чтобы продлить себе жизнь.
– Что? – Я с трудом сдержал смех.
– Говорят, кровь младенцев продлевает молодость.
– Вздор! – отрезал я, едва не лопнув со смеху в самом прямом смысле; от смеха голова едва не раскололась. – Молодость нам продлевает генетическая инженерия.
Я заметил, что Магда улыбается, и понял:
– Ага, подшутили надо мной?
Она широко улыбнулась, показав неровные зубы, и как будто сразу помолодела.
– Бытует мнение, что конклав на самом деле занимается торговлей людьми.
– То есть это правда? – спросил я, вспомнив, каким пустым показался мне Ведатхарад.
– Люди исчезают уже давно. Теперь все больше и больше. Их отправляют на другие планеты. Если отца Диаса не казнили, то отправили в
Я скривился и дотронулся до лица перчаткой.
– Надо бы снять с вас эти доспехи, – заметила Магда, поднимаясь с койки и протягивая руки к герметичным клапанам, – и провести полноценный осмотр.
– Не надо. – почти машинально я схватил ее за руку – не с первого раза – и наставил на нее излучатель меча.
Магда удивленно моргнула. В ее глазах не было страха.
– Вдруг у вас другие травмы?
– Нет, – сухо отрезал я. – Все цело.
Я бы знал, если бы у меня были переломы или кровотечение. Комбинезон подал бы сигнал тревоги, оповестил на дисплее шлема и наручном терминале. Оповещений не было. Я бы увидел их, когда пытался связаться с друзьями.
– Почему вы отвергаете мою помощь?
– Со мной все в порядке, черт побери!
Мне пришлось напрячь тело, чтобы приподняться, и кровь прилила к вискам. В глазах потемнело, и я упал на спину, выронив меч из внезапно онемевших пальцев.
Я отключился.
Потерявшись в белой мгле, я ничего не чувствовал. Ушла даже боль, несомненно приглушенная обезболивающими Магды. Я существовал на уровне несчастного декартовского солипсиста, ощущая лишь себя, и ничего более. Это было сродни смерти, сродни тому, что я испытал в Ревущей Тьме, где моя душа скиталась, пока Тихие не направили ее назад. Не знаю, сколько я пролежал в клинике Магды. Несколько часов? Несколько дней? В этой бледной дымке время почти не имело значения. Пару раз я просыпался и видел, что лотрианская женщина-врач наблюдает за мной с соседней койки или ухаживает за маленькими фруктовыми деревьями.
Как-то раз, думая, что я глух для мира живых, она принялась напевать:
Самое удивительное, что пела она на английском.
– А этому языку вас тоже священник научил? – кажется, спросил я.
Не помню, что она ответила, но наверняка. Гимн был прекрасной иллюстрацией к «Лотриаде». Молитва за мир, где было слишком много лжи и страха. Слишком много…
Я проснулся с криком и схватился за бок. Мои пальцы покрылись кровью, когда я сорвал грубые швы. Когда и как я был ранен? Где меня могли пырнуть ножом? На ходу закатывая рукава, из соседней комнаты появилась Магда.
– Лежать спокойно! – прикрикнула она на родном лотрианском и торопливо принялась шарить под соседней койкой в поисках аптечки. – Иначе человек умрет.
Мне стоило больших волевых усилий убрать руку от раны, которой – я не сомневался – еще недавно не было. Я уткнулся головой в подушку, стиснул зубы и напряг шею.
– Что вы с собой сделали? – внимательно осмотрев меня, спросила Магда.
– Ничего! – честно ответил я.
Я не помнил, чтобы она снимала с меня доспех, но уж точно заметил бы такую глубокую рану.
– У вас не было таких повреждений! – воскликнула она, останавливая кровотечение.
От боли я вскрикнул.
– Вы что, сами пытались заштопать? – ужаснулась врач, заметив швы, и, побледнев, отвернулась.
– Что вы со мной сделали? – требовательно спросил я.
Мне вдруг вспомнилась ее реплика о пьющих кровь палатинах, и с языка сорвалось:
– Вы что-то вынули?
Язычница-адоратор, очевидно, собиралась вырезать мои органы для продажи. Смотрок с Перевозчиком привезли меня к Магде не для того, чтобы помочь, а чтобы убить.
– Ничего! – отшатнулась Магда. – Я была в другой комнате и услышала, как вы кричите.
Мой меч лежал на прикроватном столике, в пределах досягаемости. Почему она не унесла его? Я потянулся к нему и почувствовал ослепительную боль, когда разошлась порванная мышца. Магда вцепилась в меня, чтобы уложить, но было уже поздно.
– Матерь Божья… – услышал я, теряя сознание.
Когда я очнулся в следующий раз, Магды рядом не было. Под миниатюрными деревьями, прижавшись к стене и сложив руки на груди, клевал носом Перевозчик. Он похрапывал. От грудины до пупка я был перемотан свежими бинтами, так туго, что едва мог вздохнуть.
Наверное, я издал какой-то звук, потому что Перевозчик открыл глаза.
– Человек проснулся, – сказал он. – Магда говорит, человек себя порезал.
– Человек этого не делал, – прохрипел я, оглядываясь.
Мой меч так и лежал на столе. Почему они его не забрали? Если, как я думал, они собирались причинить мне вред, то в первую очередь должны были отнять оружие, как отняли доспехи.
Но моя броня лежала на соседней койке.
– Перевозчик попросил Смотрока почистить доспехи человека, – поймав мой взгляд, сказал Перевозчик.
– Спасибо, – слабо кивнул я, начисто забыв лотрианский.
Враг бы так не сделал. Что тут творилось? Я нащупал на боку место ранения. Что со мной произошло?
– Магда говорит, придется остаться подольше. Человеку нельзя ходить.
Я убрал руку и уставился на нее, как будто впервые видел.
– Что? – переспросил я, не расслышав, но смысл сказанного дошел через мгновение. – Нет. Нет, мне нельзя здесь задерживаться.
Я опять говорил на галстани, и Перевозчик меня не понял. Он покачал головой и пригладил ежик волос.
– Магда принесет еды. Человек проспал трое суток.
– Трое суток?!
Я приподнялся на локтях и, к удивлению, не почувствовал боли. За трое суток могло произойти что угодно. Добрались ли Паллино с Бандитом до посольства? Смог ли Дамон Аргирис защитить Валку? Был ли в безопасности на орбите «Тамерлан»?
Перевозчик подскочил ко мне, чтобы помочь сесть.
– Сам справлюсь, – отмахнулся я и перешел на лотрианский: – Человек должен отвезти человека наверх. В Первый купол.
– Когда Магда разрешит, – ответил Перевозчик.
– Пожалуйста! – Я схватил его за воротник серой рубахи, забыв о боли и слабости. – Люди человека погибнут.
Высокий
– Человек должен подождать.
Он отошел и скрылся за дверью, откуда крикнул:
– Смотрок! Иди взгляни на утопленника!
Ненадолго оставшись один, я снова потрогал бинты, раздвинул пальцами белую ткань. Я ожидал найти под ними черную медицинскую корректирующую ленту или швы, как в первый раз, но ничего подобного там не оказалось.
Там вообще не оказалось раны. Моя кожа была как новенькая.
Никаких следов.
– Никогда не видела, чтобы на человеке так быстро заживало, – заметила Магда, по возвращении обнаружив меня сидящим и полностью одетым.
Смотрок, как и его отец, легко уснул на посту и похрапывал в сени маленьких деревьев. У меня было достаточно времени, чтобы нацепить черный комбинезон, умный материал которого мгновенно обтянул мое тело, словно вторая кожа.
Так меня и нашла врач, вернувшаяся с четырьмя коробками яичной лапши в коричневом грибном бульоне. Я с аппетитом поел, уже в процессе почувствовав, насколько был голоден, – немудрено! Я ничего не ел с утра, когда нас обстреляли на мосту, а плотно не ел с тех пор, как мы уехали на станцию Мерзлота, что было больше недели назад.
– Как я и говорил, – пробурчал я с набитым ртом, – мы, палатины, генетически сконструированы так, чтобы… – Я едва не сказал «превосходить обычных людей», но вовремя остановился. – По-простому говоря, быстро исцеляться.
– Мне все равно не помешало бы взглянуть, – указала Магда на мой бок пластмассовой вилкой.
– Жить буду, – ответил я, обратив внимание на сомнения в ее темных глазах.
Она пристально следила за мной с тех пор, как я с криками разбудил ее посреди ночи, обнаружив свежую рану в боку. Я понимал, что она до сих пор убеждена, что я сам себя поранил, равно как я поначалу подозревал ее в преступных умыслах. В доказательство обратного Магда достала медицинский сканер и показала, что мои почки, печень, селезенка и все остальное были на месте. После этого она держалась так, будто я ее избил, будто ее опасения были глупыми и обидными. Я не уставал извиняться, но между нами все равно сохранялась почтительная дистанция.
Я не мог позволить ей осмотреть бок и увидеть, что раны больше нет, что она исчезла столь же неожиданно, как и появилась. Если бы не бинты и засохшая кровь на простыне, я решил бы, что рана была порождением моего помутившегося разума и горячечных снов, как видения с Отавией. Я машинально потрогал бок. Правой рукой. Той, что я потерял и вновь обрел. Могло ли снова случиться что-то подобное? Могло мое сознание, моя воля перескочить на параллельную временну́ю ленту? Мог я закрыть глаза в одной Вселенной, а открыть уже в другой? Я представлял себе сознание как луч прожектора, скользящий туда-сюда по громадному книжному шкафу, с задержками то на одной книге, одном повествовании, то на другой.
Так Тихое спасло меня на «Демиурге», поменяв мертвого Адриана на живого: человека, потерявшего правую руку и голову, на того, кто потерял только левую руку. Мои воспоминания от этого не изменились. Я помнил свою смерть не потому, что прошлое изменилось – его нельзя изменить, – а потому, что изменилось настоящее. Тихое создало некую проекцию Адриана, павшего жертвой энтропии, и вернуло ее в мир, словно выставив на сцену из-за кулис, из потенциального состояния Вселенной, которое иначе никогда не наступило бы. Тихое лишь повысило вероятность событий, качнуло амплитуду вероятности в направлении, нужном для того, чтобы потенциальное заменило реально произошедшее. Я снова жил. И таким же образом я теперь поменял контуженого Адриана на раненого. Мое затуманенное сознание нашло его, позвало его.
Это было ошибкой. Я понимал, что несу за это ответственность. Тихое не совершало ошибок. Оно лишило меня левой руки, зная, что впоследствии адамантовые кости спасут меня на дуэли с Иршаном. Оно показало мне все время, но мой человеческий разум не смог его объять. Однако с тех пор я обрел часть его силы и его видения, пусть и в ограниченных рамках своего тела.
– Человек в порядке? – спросил Перевозчик, заметив мой жест.
Я убрал руку. Как у меня это получилось? Побочный эффект каких-то лекарств? Или следствие травмы?
– Я… – начал я на стандартном, но спохватился и перешел на лотрианский: –
Пусть думают, что я поправился благодаря палатинским генам. Так проще. Я и сам многого не понимал, а они не поняли бы и малой части этого.
– Давным-давно мне очень помогла другая женщина, – на галстани сказал я Магде. – Мне было нечем с ней расплатиться. Вам мне тоже нечего дать, кроме благодарности…
Я отставил пустую коробку от лапши. Где она их раздобыла? Несмотря на пышные теплицы, которые мне показывала Третий председатель, рационы здесь выдавали строго в расчете один на человека, и мне с трудом верилось, что люди, не входившие в партию, хорошо питались.
– Спасибо вам.
– Я поступила так, как было правильно, – ответила Магда.
В голове у меня прояснилось, боль ушла, и я вскочил на ноги. Что бы я ни сделал в забытьи, теперь не чувствовалось ни симптомов сотрясения, ни последствий ранения. Мог ли я повторить этот трюк? Не знаю. Я взял с металлического столика свои перчатки и застегнул их на руках.
– Бог послал вас ко мне, – сказала Магда, дотронувшись до крестика, – как и всех остальных.
От моей туники мало что осталось, но по крайней мере доспех был отдраен начисто. Без туники и плаща, в одном лишь доспехе, надетом на облегающий комбинезон, в отражении в стекле медицинского шкафчика я казался меньше обычного. Но по крайней мере был похож на себя.
Магда не закончила.
– Вы сказали, что занимаете в Империи высокий пост. Быть может, поэтому Он призвал меня сюда. Чтобы служить. Чтобы спасти вас.
– Я не верю в вашего бога, – ответил я, пожалуй, чересчур резко.
– Ему это и не нужно, – парировала врач и глазом не моргнув.
– Магда, – с грустной улыбкой посмотрел я на язычницу, – я здесь не для того, чтобы разрушить ваш конклав. Я здесь, чтобы спасти свой народ, чтобы остановить
– Кого? – удивленно переспросила она.
Я невольно усмехнулся. Слабый, пустой звук среди камня и металла. Она даже не слышала о
Решил, что и пробовать не буду.
– Мне пора. – Я взял ее за руки, наклонился и поцеловал их. – Вы спасли мне жизнь. Я вас никогда не забуду.
Магда спокойно позволила мне этот жест.
– Лорд Адриан! – окликнула она меня, когда я последовал за Перевозчиком к выходу.
Я замер и молча обернулся.
– Думаю, у Него есть на вас планы. У моего Бога.
И почему от этих слов мне стало так не по себе?
В воде были тела. Маленькая лодка Перевозчика везла нас вверх по течению, и они медленно плыли навстречу. Пару раз высокий
– Гвардеец конклава, – заметил Перевозчик, кивнув в его сторону. – Тайная полиция. Они часто переодеваются в либералистов.
– Зачем?
–
Мы замолчали, лишь лодочный мотор тихо гудел. Смотрок опустил в воду кусок трубы и наблюдал за его бурлящим следом. Мы проплыли мимо пары мужчин, переходивших канал на ходулях. В руках у них были шесты с широкими сетями. Перевозчик помахал им палкой, те махнули в ответ, но вслух не поприветствовали.
Эти люди влачили жалкое существование, но не теряли надежды. Люди вроде Магды, истинно верующей в своего древнего бога, надеялись, что когда-нибудь это могучее здание из цемента и стали рухнет. Искусные архитекторы Содружества и авторы «Лотриады» не преуспели в одном: им не удалось сломить человеческий дух. Их сапог мог попирать людей день, год, эру, но в конце концов нога в сапоге сломается.
– Сколько здесь жителей? – спросил я Перевозчика.
– Никто не знает, – ответил тот после долгих раздумий. – Тысячи. Больше. Очень много. – Он снова развел руками, как бы жалуясь на ограниченность своего словаря. – Но меньше, чем когда Перевозчик был молод. В тоннелях ходят патрули, отлавливают людей. Уводят.
– Магда говорит, патрули забирают людей в рабочие лагеря.
– Все больше и больше. Раньше патрули забирали одного, двух. Для переобучения. На другой планете… Теперь уводят по десять. Двадцать. Наверху тоже люди пропадают.
Я кивнул и протер глаза. Мне не часто приходилось так волноваться, и не припомню, чтобы я когда-либо чувствовал себя настолько усталым. Я молился Матери-Земле, а может, богу Магды или еще кому-нибудь, чтобы Валка и мои друзья были живы. Я верил, что Паллино с Бандитом справились с врагами на мосту и смогли добраться до посольства.
Но другой вкрадчивый голос шептал: «Не исключено, что они погибли».
Перед глазами с легкостью вставал образ горящих башен посольства и текст телеграммы, посланной в Империю с «Тамерлана».
«Лорд М. пропал без вести, вероятно погиб. Посольство уничтожено. Консул мертв или захвачен. Война».
Война.
– Война, – прошептал я.
Истинно древнее слово, не изменившееся с золотой поры классического английского, а может, и с тех гиперборейских времен, когда человек был юн, а Землей правили драконы.
–
–
На ум пришла мысль, что, вопреки моим обещаниям Магде, мой визит все-таки мог положить начало концу Содружества. Еще одно случайное пророчество.
– Ваш… народ уничтожит конклав? – посмотрев на меня, спросил подросток на ломаном стандартном.
Я с изумлением уставился на гермафродита. До этого ни Смотрок, ни Перевозчик даже не намекали, что знают галстани. Может, Магда научила их нескольким словам? Я вгляделся в лицо Смотрока. Подросток не вытащил свою трубу из воды, но больше не смотрел на нее. Черные лотрианские глаза Смотрока сверкали невиданным прежде огнем, пламенем революции и надежды.
– Может быть, – ответил я.
– Вряд ли, – буркнул Перевозчик, очевидно понимая стандартный достаточно хорошо.
В его голосе прозвучал пессимистический реализм, присущий пожилым и разительно отличавшийся от тона его ребенка. Он махнул в сторону темного тоннеля, к которому мы подплывали.
– До Первого купола рукой подать, – сказал он на лотрианском.
Водный поток расширялся и скрывался под низкой широкой аркой. Темнота под ней казалась скорее серой, нежели черной. На стенах мерцали тускло-рыжие лампы, в свете которых поблескивала влажная черная плесень.
– Человек должен остерегаться патрулей, – предупредил Смотрок, повернувшись ко мне. – Наверху повсюду соглядатаи.
Я сомневался, что легко смогу отыскать дорогу к посольству, оказавшись в городе. Лотрианцы всячески скрывали план города от чужаков. Вот бы Валка была со мной. Можно было бы положиться на ее фотографическую память. Но связываться с ней я даже не пытался, понимая, что все радиопередачи наверняка отслеживаются лотрианской полицией. Если Перевозчик и Магда не обманывали, то на мосту на нас напали никакие не либералисты, а сотрудники тайной полиции лотрианского правительства, и нельзя было позволить им подслушивать. Действовать нужно было быстро.
Мне вспомнилось, как выглядела посольская башня, одно из высочайших зданий в Первом куполе вблизи Народного дворца, в самом центре района. Но планировка улиц была непривычной, и я мог с равным успехом очутиться как прямо перед посольством, так и где-нибудь у дальней границы купола. Меня посетила мысль избавиться от доспехов и переодеться в серый костюм простого
Перевозчик направил лодку к шаткому металлическому мостику у дальнего края арки. Я спрятал засаленные волосы под шлем, и тот наглухо закрылся.
Высокий
Я недолго постоял там, не глядя ни на Смотрока, ни на Перевозчика. Мне вспомнился другой город, другой водосток.
Другая жизнь.
«Расскажи мне историю, хорошо? В последний раз».
Сырой цемент. Плесень. Гниль. Мусор.
Запах был таким же, как в той сточной канаве в Боросево, где умерла Кэт. Я замер, и запах как будто протянулся по прямой от Падмурака к Эмешу. Я снова вернулся в юность, и Кэт умирала у меня на руках.
– Человек Адриан! – вывел меня из забытья голос Перевозчика, и, оглянувшись, я увидел, что он указывает на узкий проход вдоль стены к водостоку. – Там будет дверь. По лестнице человек выйдет в город.
– Спасибо! – ответил я на галстани, уверенный, что он поймет.
– Ступайте с миром, – махнул рукой высокий мужчина.
Он произнес это на английском, несомненно выучив слова у Магды или того священника. Я даже не задумывался, что Перевозчик с его ребенком-полугомункулом тоже могли быть последователями древней религии, которой поклонялась доктор.
Теперь я решил, что так оно и было.
– И вы ступайте с миром, – ответил я, не зная, что еще сказать, и понимая, что мне в ближайшее время вряд ли будет сопутствовать мир.
Повернувшись, я продолжил путь наверх в одиночестве.
Моя история еще не закончилась.
Серая тьма накрыла великий город, небо над куполом затянули тучи. По сравнению с норманскими или имперскими городами здесь было по-настоящему темно. В редких окнах горел свет, почти все уличные фонари тоже погасли. Иногда мимо проезжали грунтомобили и фургоны военной полиции. Я держался в тени, не останавливаясь, не замедляя шага. Несомненно, рано или поздно меня заметят – в городе был комендантский час, соблюдать который обязаны были все, не важно,
Лестница, указанная Перевозчиком, вывела меня в парк на окраине купола. Я быстро прошел вдоль водохранилища, прячась в тени высотных зданий, украшенных барельефами с изображениями трудового народа: крестьян с серпами, строителей с молотками, рабочих с гаечными ключами и в сварочных масках. Зияющая пасть водостока – истинные врата подземного мира, старого мира, из которого выросло Содружество, – осталась позади.
Дважды меня замечали патрульные. Первого я сбросил, спрыгнув с лестницы между двумя домами-ульями, а от второго спрятался среди мешков с мусором, оставленных в подворотне в ожидании уборщиков. Мне пришлось долго просидеть там, потому что убивать патрульного не хотелось. Нужно было двигаться к дворцовому зиккурату посреди купола, к самым высоким башням. Но издали, да еще и в темноте, узнать посольскую башню было невозможно.
Задача оказалась сложнее, чем я думал. Включать рацию было слишком рискованно. Передачу наверняка перехватят и прослушают, а затем отследят источник сигнала – то есть меня.
Прячась среди мусора, я опять вспомнил Боросево. Вспомнил дождь, вспомнил, как Кэт звала меня с крыши. Эти образы остались так далеко, были такими древними, что казалось, все это случилось не со мной, а с кем-то другим. Как будто я был не настоящим человеком, а персонажем книги.
Наконец я выбрался из укрытия и побежал сквозь тьму. Я снова закрыл шлем и дышал с помощью комбинезона. От одной колонны к другой перемещался пригнувшись, в любой момент готовый активировать щит.
За колоннадой остановилась машина без опознавательных знаков, откуда вышли двое. Не революционеры в красно-белом, а гвардейцы конклава в матово-черных безликих доспехах.
Они охотились за мной. Служба безопасности получила сведения о том, что я в городе. Камеры были повсюду. Возможно, они не знали, что разыскивают Адриана Марло; возможно, приняли меня за настоящего повстанца, злоумышленника, нарушающего комендантский час.
Возможно, но маловероятно.
«Страх отравляет», – сказал я себе, успокаивая разгоряченное сердце.
Адреналин. Кортизол. Яды страха и стресса.
Я надеялся, что в сумраке у прямоугольных колонн меня не увидят.
Но раздался выстрел, и в камень над моим левым ухом с треском ударил заряд дисраптора.
Мечтать не вредно.
Я включил щит и бросился бежать. Вслед понеслись крики на лотрианском, эхом разносясь по колоннаде. По камню затрещали новые выстрелы. Гвардейцы начали преследование.
Улицы были пусты. Я выскочил с колоннады, перемахнув через барьеры в человеческий рост, разделявшие две стороны шоссе. Притормозил, лихорадочно оглядываясь вокруг, пока не увидел справа ступенчатый мост, идущий над дорогой в направлении центрального района. За спиной застучали шаги, и я помчался, перепрыгивая через две-три ступеньки, спотыкаясь от усталости и голода. Наверху я ненадолго привалился к перилам, чтобы отдышаться, и, оглянувшись, увидел позади темные силуэты троих гвардейцев конклава.
Четкого плана у меня не было. Я снял с пояса меч Олорина и побежал по узкому мосту, отбрасывая на пустое шоссе длинную тень. Мост был монолитным, из цельного куска забетонированной стали, без опор. Приближаясь к его противоположному концу, я активировал джаддианский клинок. Высшая материя засияла бледно-голубым в тусклом свете фонарей. Полицейские были уже на середине моста. Мой щит отразил выстрел из дисраптора. Я поднял меч и рубанул сквозь сталь и покрывающий ее бетон, срезав поддерживающие балки.
Мост изогнулся и обрушился на шоссе. Лотрианские префекты истошно завопили. Я не терял времени. Спрыгнув с лестницы, пролетел тридцать футов и приземлился на другой стороне дороги. Там отключил меч и продолжил бегство.
Прямо впереди, похожий на башню с картины Брейгеля, возвышался дворец: этаж за этажом уносились к закрытому стеклом небу. Облачной ночью мраморные ярусы казались особенно бледными и призрачными. Вода капала с труб и собиралась на гладком камне улиц, заваленных мусором. Эту часть района не положено было показывать чужакам. Неподсвеченные вывески обещали кофе и выпивку. Над одной мрачного вида дверью было начертано
Слишком задумываться над этим я не стал. Здания впереди – прямоугольные башни без окон либо с узкими щелками, не шире ладони, – казались все выше. Направо и налево уходил проспект, огибающий дворец. Посольства тоже располагались на кольцевой улице, но я точно не знал, на этой или на другой. Я был бы не прочь воспользоваться своим тайным зрением, проследовать к нужному зданию за каким-нибудь другим Адрианом. Когда я был на горе Тихого, то видел перед собой все время, все возможные и актуальные события. Там бы мне открылся верный путь. Возможно, я и в самом деле тогда видел, как пройти через этот серый город. Но у меня остались лишь воспоминания, рваные и разрозненные, и, заплутав среди многочисленных витрин и похожих друг на друга перекрестков, дороги я не знал.
Я был не на вершине Тихого. Я был в Ведатхараде… и заблудился. Видения будущего оказались закопаны в бессознательной памяти, сожжены миндалевидными телами мозга и в его префронтальной коре, как когда-то мое видение битвы на мосту. Все, о чем я помнил, – это грядущие неприятности.
Чтобы срезать путь, я свернул налево, но не успел пробежать и сотни ярдов, как вдали завыла сирена и уличные фонари загорелись ярче, из тускло-рыжих став ярко-белыми. Меня хотели ослепить, но энтоптика шлема сглаживала вспышки. Бежать было некуда. Прятаться негде. Мощный свет разогнал все тени, я как будто очутился на границе ядерного взрыва.
Меня нашли.
Это означало одно: терять больше нечего.
– Марло – посольству! Марло – посольству! Валка, Аргирис, кто-нибудь! – кричал я, на ходу щелкая переключателями наручного терминала.
Нельзя было исключать, что лотрианцы блокировали сигнал, но я надеялся, что в непосредственной близости от посольства, внутри одного купола, сигнал пробьется.
– Марло – посольству. Я на проспекте… Жэ! – доложил я, мельком заметив дорожный указатель. – Перекресток проспекта Жэ и Сто тридцать восьмой улицы, бегу по часовой стрелке. Меня преследуют гвардейцы конклава. Слышит меня кто-нибудь?
Злой вой сирен приближался. Я бежал, прислушиваясь к рации, надеясь уловить дружественное слово.
«Все мертвы», – шептал тихий внутренний голос.
На улицу передо мной выехали два фургона префектов.
– Лорд Марло? – раздался в ухе четкий отрывистый голос легионера. – При первой возможности поверните направо. Мы на пересечении проспекта Аш и Сто тридцать седьмой. Вы совсем близко.
– Близко! – Я едва не рассмеялся и повернул за угол, оттолкнувшись от ближайшего фонаря, как от трамплина.
Сферические колеса полицейских фургонов заскрипели на повороте, тяжелые машины промахнулись мимо перекрестка. Сбоку мелькали пустые витрины кафе. Я предположил, что здесь располагались фальшивые магазины и рестораны, показуха для иностранцев. На деле эти здания были лишь выкрашены и подлатаны, а внутри не было ничего.
Когда я добрался до проспекта Ай, прямо передо мной затормозил фургон и из него высыпало полдюжины гвардейцев с жезлами-дисрапторами в руках.
Не сбавляя хода, я лишь чуть изменил курс, обогнув фургон. Путь мне преградил один гвардеец. Я в прыжке ударил его коленом в подбородок, сбив с ног, потом сгруппировался, перекатился по асфальту и снова вскочил на ноги, прежде чем остальные успели среагировать. За мной помчались другие машины, наполнив ночь воем сирен.
Я понимал, что не успею.
Мысленно представляя, как меня переезжает гвардейский фургон, я бросился на ближайшую дверь и ударил плечом. Прочное стекло разбилось лишь с третьей попытки, и я влетел внутрь пустого кафе. С трудом поднявшись на ноги, я обошел барную стойку и оказался на кухне. Белый пол, белые стены, стальные столы и скамейки. Где-то должен был быть черный ход.
Вот!
Сзади донеслись крики и шаги, но я успел выскочить в дверь и повернул налево в переулок, по направлению к проспекту Аш. Обычно в таких переулках бывало грязно, но здесь никто не жил, и поэтому кругом царила чистота. Мне вспомнились слова Магды и Перевозчика о том, что людей увозили в лагеря или отправляли на космических кораблях на другие планеты.
Я захромал и придержался за стену, чтобы не упасть. Оставалось повернуть направо, на проспект, и против часовой стрелки пробежать несколько кварталов.
– Валка! – прохрипел я в рацию. – Валка?..
– Милорд, я послал за ней, – ответил сотрудник посольства. – Лорд Дамон встретит вас в фойе. Поторопитесь.
– Спасибо, солдат, – ответил я напряженно и резко.
Мой собеседник замолчал.
Я свернул направо. В шести кварталах от меня, в здании на изгибе проспекта горело одинокое окно. Я помчался из последних сил. Еще чуть-чуть! У дверей уже видны были солдаты в красно-белых доспехах соларианских легионеров. Я не сбавлял хода и не оглядывался.
– Здесь! Я здесь! – крикнул я по громкой связи. – Здесь!
Солдаты поспешили навстречу, держа наготове копья. Мне почудился шум шагов за спиной и визг колес гвардейских фургонов. На ходу я хлопнул по плечу легионера и, спотыкаясь, вскарабкался по короткой лестнице к дверям соларианского посольства. Через порог я буквально перевалился, тяжело дыша. В легких саднило после долгого быстрого бега. Перекатившись на спину, я выглянул в открытую дверь.
На улице не было никого, кроме наших солдат. Никаких фургонов, ни одного гвардейца конклава. Проспект Аш был пуст, как будто и не было никакой погони.
– Милорд! – раздался елейный голос консула Аргириса, прозвучавший одновременно приветственно и возмущенно. – Что, во имя Святой Матери-Земли, тут происходит?
– Спросите конклав! – выдохнул я, понемногу вновь обретая силу в ногах. – Они напали на нас по возвращении из ледяных шахт.
– Нам об этом известно. – Аргирис сунул руки в карманы бархатного халата. – Ваш ликтор Паллино рассказал.
– Паллино жив? – спросил я. – А Бандит? А остальные?
– Да. Погибли шестеро солдат, но офицеры живы. Пока вы пропадали, с вашего корабля прибыла еще группа. Мы пытались договориться с гвардией конклава о поисковой операции, но они не дали добро.
– Еще бы! – ответил я, раскрывая шлем. – Они это все и подстроили.
Высвободив голову из-под капюшона, я гневно уставился на консула.
– Л-лорд Марло! – запинаясь, забормотал Аргирис. – Это… это рискованное обвинение.
– Еще какое, черт побери! Аргирис, помолчите! – прикрикнул я так громко и властно, что лохматый великан отшатнулся, как от удара.
Пусть я и валялся на плиточном полу, моя репутация оставалась устрашающей.
Сменив тон на более спокойный – трюк, подсмотренный у отца, – я продолжил:
– Понимаю, к чему это может привести. Но я уверен: на мосту нас атаковали специально обученные люди.
– Либералисты, – отмахнулся консул.
– Нет никаких либералистов! – огрызнулся я. – Не прикидывайтесь дураком! Вам, как и любому на этой планете, это известно.
– Адриан!
Я обернулся на знакомый голос и успел заметить лишь черную молнию, летящую ко мне над шахматным полом. Валка бросилась на колени рядом со мной и обняла меня за шею. Я обнял ее в ответ.
– Ты жив! – воскликнула она и поцеловала меня в губы. – Мы думали…
– Знаю.
Ей не нужно было говорить это вслух. Я ответил на поцелуй сдержаннее, чмокнув ее в щеку.
– Знаю, – повторил я, беря ее за руку.
Посмотрев через ее плечо, я увидел в проходе своих людей. Паллино, в форме Красного отряда, выглядел усталым, больше похожим на того старого мирмидонца, каким я встретил его на Эмеше, чем на патриция, которым он впоследствии стал. Бандит был рядом с ним, в красной домашней пижаме и натянутых на босу ногу черных сапогах. Фехтовальщика явно вытащили прямо из постели. Между ними, закинув сюртук на плечо, стояла капитан Корво, тоже в красном и черном. Ее пышные светлые волосы, как обычно, облаком обрамляли рельефное лицо.
– Ха, вижу, даже кавалерия прибыла, – произнес я, обращаясь ко всем сразу.
Валка кивнула и села ровно:
– Когда ты… когда мы решили… я вызвала Отавию. Мы пробовали договориться с лотрианцами о поисках, но они, как сказал Аргирис, не разрешили.
Я ненадолго задумался, решая, как поступить дальше. Мне вдруг стало понятно, что я настолько сосредоточился на возвращении, что не спланировал дальше этого. Доказательств, что за нападением стоял конклав, у меня не было. Разве что…
– Гвардейцы преследовали меня по всему городу. Стреляли… – смог сказать я, прежде чем подняться с помощью Валки. – Когда оказался у посольства, они бросились в погоню.
Это было доказательством, но недостаточно убедительным для людей вроде Дамона Аргириса. Однако это подразумевало вину конклава. Если бы гвардейцы считали, что преследуют обычного нарушителя комендантского часа, они гнались бы за мной до самого посольства. Да и зачем высылать на преследование простого хулигана или загулявшего любовника столь серьезные силы?
– Они знали, что гонятся именно за мной.
– Вы, должно быть, шутите! – воскликнул Аргирис, приближаясь на несколько шагов. – С чего бы им вас преследовать? Нападение на имперского посла… равно объявлению войны!
Я пригвоздил Аргириса к месту самым суровым взглядом. У меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять об этом, пока я плавал по сточным каналам Ведатхарада, но к однозначному выводу я так и не пришел, лишь к новым тревожным вопросам.
– Война… – Я легонько похлопал Валку по руке, чтобы она меня отпустила. – Лорд консул, если бы они хотели войны, то попросту взорвали бы это здание и отправили армаду в Пояс Расана. – Я отвернулся. – Впрочем, они еще могут это сделать.
– Если их целью была война, этот спектакль с террористами был бы ни к чему, – более простыми словами объяснила Отавия Корво, направляясь в фойе. – Только лишняя морока.
– Им нужно было устранить меня, – покачал я головой. – И только меня.
Валка и все остальные молчали. Аргирис таращился на меня, словно ожидая продолжения. Но я просто стоял, не нарушая тишины, и консул, которого, как и многих, смущало долгое молчание, откашлялся.
– Лорд Марло… Вас? Ума не приложу, зачем Великому конклаву вас похищать?
– Возможно, они слышали, что обо мне рассказывают. – Я подумал о записи моих чудес на Беренике. – Возможно, здесь считают, что это правда.
Я не сомневался, что запись даже через множество световых лет нашла путь на Падмурак. В Империи поговаривали, что лотрианские ученые давно изучают загадки человеческого разума, преследуя идею отыскать механизмы, с помощью которых можно воплотить в жизнь древние мечты о телепатии и психокинезе. Схоласты отметали эти усилия, называя их псевдонаукой, но, так или иначе, я легко мог представить, что лотрианское
Может быть, с возрастом я стал параноиком – если, конечно, считать паранойей подозрения в адрес организации, которая уже как минимум четырежды сама покушалась на мою жизнь. Вряд ли что-либо помешало бы им подговорить других на пятую попытку.
Но нет. Мне следовало вспомнить о принципе «бритвы Оккама» и прекратить подозревать, что рука Капеллы дотянулась сюда с Земли и Форума.
Я вспомнил вопрос Девятого председателя на нашей первой встрече с Великим конклавом.
«Почему соларианский император прислал сюда именно этого человека? – спросил он, высказываясь со всеобщего согласия председателей. – Почему Красный император отправил на Падмурак воина?»
Как я мог раньше не обратить на это внимания?
Дамон Аргирис вытащил из рукава шелковый платок и промокнул пот со лба:
– И что нам делать?
– Моя миссия провалена, – просто ответил я, переводя взгляд на Отавию. – Мы немедленно отбываем на Несс.
– Даже не думайте! – вырвалось у консула.
Я лишь смерил его гневным взглядом.
– Сам лично отправлю телеграмму императору. Содружество не станет нам помогать. Им нельзя доверять. Паллино! – обратился я к старому соратнику, который тут же вытянулся по струнке. – Прикажи солдатам собираться. Возвращаемся на «Тамерлан» немедленно.
– Немедленно?! – Аргирис сделал шаг ко мне. – Милорд, ночь на дворе! Подождите хотя бы до утра!
– Милорд, – скопировал я его интонации, не из вежливости, а с целью показать разницу в нашем статусе, – я не стану задерживаться на этой планете дольше необходимого. На вашем месте я бы тоже об этом задумался.
– Это безумие! – Аргирис рукой преградил путь Паллино.
Послушный старый солдат задержался у мраморной арки, за которой начинался ведущий к лифтам коридор.
– Нужно собрать конклав, – сказал консул. – Наверняка всему найдется объяснение.
– Паллино, иди, – приказал я, невзирая на протесты консула.
Старый мирмидонец отдал честь и скрылся под аркой.
Я обратился к Отавии:
– Сколько солдат с вами прибыло?
– Двадцать, – не раздумывая ответила она.
– Из моей свиты осталось тридцать четыре, не считая Бандита и Паллино. Еще мы с Валкой и вы… а где Тор Варро?
– Вернулся на «Тамерлан» с двоими сопровождающими.
Я быстро пересчитал.
– Лорд консул, распорядитесь подать машины на тридцать семь человек. Да поживее.
– Милорд! Это ни в какие ворота не лезет. Посреди ночи?! Вы только вернулись! Вы наверняка еще переживаете события на мосту. Возможно, у вас контузия…
– Контузия?! – повторил я, и если бы мог плеваться ядом, то тотчас сделал бы это. – Контузия? Аргирис, зарубите себе на носу: вы добудете мне транспорт и сделаете это немедленно.
Еще немного, и я начал бы ему угрожать. Аргирис и без того дрожал и потел. Неужели он так меня боялся?
Лорд консул вроде бы уже кивнул, но вдруг замотал головой.
– Милорд… – начал он. – У нас нет машин. В Содружестве иностранцам не позволено свободно перемещаться по городу. Вам это прекрасно известно!
«Ярость ослепляет», – напомнил я себе и перевел дух.
– Вы хотите сказать… что у вас нет машин? Ни одного грунтомобиля, ни одного флаера? Хотя бы фаэтона?!
– По закону Содружества это не позволяется! – ответил Аргирис. – Я же вам говорил! Без сопровождающих перемещаться по Ведатхараду нельзя.
Я зажмурился и сунул большие пальцы за пояс:
– В таком случае, лорд консул, ваше желание сбудется. Свяжитесь с лотрианцами. Скажите, что нам нужен транспорт. – Я постучал пальцами по поясу и магнитной защелке, на которой держался меч. Звука шагов не последовало. – Живо!
Услышав шарканье тапочек по плитке, я понял, что лорд Дамон Аргирис удалился.
– Ты уверен, что лотрианцы подстроили нападение? – спросила Валка.
Вместо ответа я подозвал Бандита:
– Собери людей. Возможно, придется захватывать машины силой.
– Если лотрианцы не нападут первыми, – ответил бывший наемный убийца.
– Думаешь, они осадят посольство? Сколько здесь солдат?
– В посольстве-то? – Бандит наморщил лоб. – Пятьсот легионеров, еще пятьдесят в личной страже Аргириса.
– Тогда осада – слишком отчаянный шаг, – не согласился я. – К тому же у нас «Тамерлан» на орбите.
Но в глубине души я не сомневался, что мощи лотрианского флота будет более чем достаточно, чтобы уничтожить одинокий имперский линкор, даже столь мощный, как «Тамерлан».
Судя по выражению лица капитана Корво, она думала о том же.
Бандит покопался в кармане пижамы и протянул мне тонкий черный фазовый дисраптор с глушителем.
– Это еще зачем?
– Босс, свой вы потеряли, – пояснил Карим и покосился на пустую кобуру на моем правом бедре, сразу за защелкой для меча.
Я даже не заметил, что она была пуста.
– Наверное, потерял, когда падал, – сказал я, принимая оружие. – Тебе самому не понадобится?
– А, у меня таких навалом, – почесал нос Бандит.
Не успел я убрать дисраптор в кобуру, как бывший наемник протянул мне темно-красную штуковинку, завернутую в вощеную бумагу. Это была одна из его любимых конфет.
– Вишневая, – прошептал он заговорщицки. – Освежает дыхание.
Разумеется, последние несколько дней мне было не до зубной гигиены. Почти смутившись, я взял конфету.
– Аргирис скоро вернется, – сказал я. – Бандит, буди солдат и помоги Паллино собраться. Чтобы через двадцать минут все были готовы.
Когда он ушел, я уселся в кресло с высокой спинкой под резной колонной.
– Все в порядке? – подошла ко мне Валка.
Она была просто одета: широкие шаровары, старая футболка без пуговиц с поблекшими фосфоресцирующими остатками изображения какого-то тавросианского музыкального ансамбля. Очевидно, еще не успела лечь спать.
– Вам тоже пора собираться, – сказал я, имея в виду Валку и Корво. – В шаттле понадобятся комбинезоны.
– Я принесу, – сказала Корво, мимолетно положив руку Валке на плечо.
Валка с натянутой улыбкой дотронулась до нее:
– Спасибо, Тави.
Капитан ушла в том же направлении, что и Бандит с Паллино.
– Адр, я думала, что на этот раз точно тебя потеряла, – сказала Валка, когда мы остались наедине.
Я дотронулся до филактерии у нее на шее, содержавшей кристаллизованный образец моей крови:
– Этого никогда не случится.
Первым вернулся Паллино с багажом. Его сопровождали пятеро солдат. Увидев компанию, Валка поднялась на лифте, чтобы переодеться. Подходили все новые легионеры; Бандит и Корво замыкали процессию.
– Ох уж эти гражданские, – проворчал Паллино. – Их не дождешься. У нас весь отряд готов, а консул все еще возится.
– Скоро вернется, – сказал я.
– Ты уверен, что на мосту были ребята конклава? – спросил Паллино.
– Что-то не так, – произнес я вместо ответа. – Не чувствуешь?
– Да здесь все не так, – махнул рукой старый мирмидонец.
– И где Аргирис? – Я поднялся со вздохом, разом выдавшим все мои триста сорок лет. – Можно было уже давно управиться.
Ответа долго ждать не пришлось. Потный консул вывалился из лифта, задыхаясь, словно человек втрое толще. За ним шагали трое помощников. Он удивился, заметив, что мой отряд уже готов к отправлению, но заострять на этом внимание не стал, задержавшись, лишь чтобы в очередной раз промокнуть лоб.
– Лотрианцы пришлют конвой. Через двадцать минут будут у задних ворот.
Я взглянул на часы. Дело шло к пяти утра. До рассвета оставалось недолго.
– У задних ворот? – уточнил я.
– Через десять минут кончается комендантский час. По дорогам поедут гражданские. Не хотят, чтобы наш караван мешал движению. – Дамон Аргирис окинул взглядом собравшихся легионеров Красного отряда.
– Тогда идем, чего ждать? – сказала Отавия Корво.
Паллино с Бандитом выстроили группу в посольском фойе и повели мимо стойки администратора – пустой в этот час – сквозь взрывостойкие двери к посту охраны. Солдаты везли багаж и несли свои пожитки, кто-то – ворча, кто-то – шутя.
– Ото, так мы на этой каменюке ничего и не посмотрели! – заметил один.
– Ну хоть свежим воздухом подышали, – ответил Ото.
– Ты что, не слышал? Здесь нет свежего воздуха, – возразил первый. – Мы тут переработанным лотрианским пердежом дышим.
– Галба, не неси чушь! Тем более в присутствии его светлости и госпожи.
Валка прикрыла рукой улыбку.
– А ну, молчать! – рявкнул Паллино.
Мы спустились на эскалаторе и прошли через просторный холл конференц-зала. Здесь мы проходили, когда прибыли в посольство после первого визита в Народный дворец и зал заседаний конклава. Впереди было несколько стеклянных дверей, за которыми тянулся изогнутый пандус, выводивший на проспект. За расположенными по обе стороны от нас комнатами для переговоров коридор раздваивался направо и налево, огибая все здание. В одной стороне находились уборные, в другой – боковые лестницы, по которым можно было попасть в вестибюль и на верхние этажи.
– Я предупредил ваших пилотов по радио, – сказал Аргирис, шаркая рядом в тапочках. – Шаттлы будут готовы к вашему приезду. – Он вдруг остановился и повернулся, я едва не налетел на него. – Лорд Марло, как мне убедить вас остаться? Вы ведь и месяца здесь не пробыли. На Падмураке дела быстро не делаются. Не сомневаюсь, что председатели рано или поздно примут вашу точку зрения.
– Нет смысла задерживаться дольше необходимого, – ответил я, проходя мимо консула к стеклянным дверям.
Конклав пытался похитить меня и убил нескольких моих солдат. Я надеялся, что спешный отъезд не позволит моим врагам среагировать. Да, я поддался мимолетному порыву, но те, кто организовал нападение на мосту и устроил облаву на меня этой ночью, не рассчитывали, что я доберусь до посольства. Они тоже будут вынуждены действовать импульсивно.
– Должно же быть какое-то объяснение! – воскликнул Аргирис. – Милорд, я живу здесь уже десятки лет!
Я почти поравнялся с головой колонны. Валка и Корво были рядом со мной, Паллино сразу позади. Миновав последние переговорные комнаты, я вышел в вестибюль гаража.
Раздался характерный гул заряжаемых станнеров.
Мое сердце как будто сжали стальные тиски. Выплеснулся адреналин. Чувства обострились. Я непонимающе посмотрел вокруг. По обе стороны вестибюля стояли по тридцать соларианских легионеров, держа наготове дисрапторы в оглушающем режиме. Все они были закрыты щитами.
Осознавая, что я – и, хуже того, Валка – попаду под перекрестный огонь, я принял единственное разумное решение.
Поднял руки.
– Простите, – сказал лорд Дамон Аргирис, имперский консул на Падмураке, – но я должен думать о своих подчиненных. Мне пригрозили, что нас сожгут здесь заживо, если я вас не выдам.
– Аргирис, вас в любом случае сожгут, какой же вы болван, – ответил я, не оборачиваясь.
– Не сожгут, – возразил консул. – Прикажите своим людям сложить оружие.
Я медленно повернулся и увидел, что почти все мои легионеры успели активировать щиты и встать в защитные стойки по трое. Они не находились прямо на линии огня, и у них было больше времени, чтобы среагировать. Но в вестибюль сбегались все новые солдаты в форме посольства. Мы были окружены.
– Вам конец, предатель, – бросил я консулу. – Император этого не потерпит.
– А зачем императору знать? – Когда его обман вскрылся, Аргирис заметно перестал нервничать. – Я напишу на Форум, что вы погибли в результате нападения террористов. Гадкие ребята эти либералисты.
Снаружи начали съезжаться грунтомобили. По звуку я легко понял, что это не дипломатические машины. Те тихонько урчали, а эти грохотали, как могли грохотать только лотрианские бронированные фургоны.
– Шустро они, – почти обрадованно заметил консул и, хлопнув в ладоши, двинулся к выходу.
– Аргирис, что они тебе пообещали? – спросил я, опустив руки и повернувшись вслед за консулом-сибаритом. – Личный гарем? Рабов? Жизнь, полную комфорта?
– Мало берете, – раскинул руки Аргирис. – Говорю же, я прожил здесь десятки лет.
Все стало ясно. Его предательство не было спонтанным, не было вызвано желанием отчаявшегося чиновника сохранить свой пост и привычный уклад жизни.
– И давно вас купили? – спросил я, оглядываясь на солдат консула. – Ваши подчиненные об этом знают? Что вы им наплели?
– Милорд, дорогой, не судите о том, чего не понимаете, – сказал Аргирис, увиливая от прямого ответа, но и не оправдываясь.
За стеклянными дверьми уже собрались гвардейцы конклава. Их было не меньше сотни, и точно не меньше, чем солдат в свите Аргириса.
– Лорд Марло, вы опасный человек. Правда, что вы хотите узурпировать трон?
Так вот оно что! Вот как Аргирису удалось уговорить солдат поднять руку на личного посланника императора. Консул убедил их, что предатель не он, а я.
Обвиняй врага в том, что делаешь сам.
Я огрызнулся и, прежде чем охранники консула успели среагировать, с палатинской ловкостью выхватил пистолет Бандита и выстрелил. Дисраптор затрещал, красный луч ударил Аргириса прямо в лицо. Энергия спалила ему нервы и оплавила кожу. Предатель рухнул без единого слова или жеста.
– Бросьте оружие! Немедленно бросьте оружие! – хором закричали десятки посольских стражников.
Понимая, что теперь меня в любой миг могут приложить из станнера, я подчинился и заложил руки за голову. Несколько солдат кинулись ко мне, чтобы задержать. Воспользовавшись тем, что тело предателя лежало совсем рядом, я плюнул на него.
Меня заставили встать на колени. Один солдат отобрал у меня меч, другой прижал к затылку дуло станнера. Рядом тем же манипуляциям подверглась Валка. Ее поставили на колени и отобрали плазменный револьвер. Корво опустилась на колени сама и сложила руки за головой.
– Марло, а я-то думала, что это задание нам выдали, чтобы мы не ввязывались в конфликт, – с сарказмом заметила она.
– И я тоже.
Я не представлял, зачем понадобился лотрианскому правительству, но не сомневался, что дело во мне одном. Они могли бы послать мой труп с записью казни в Империю и объявить войну. Но, как я сказал Аргирису – правда, поздно это сообразив, – если бы они хотели войны, проще было бы сжечь посольство и не заморачиваться охотой на меня.
– Пусть ваши люди сложат оружие, – приказал солдат за моей спиной, тыча станнером.
Снаружи за дверями скопились лотрианцы, дожидаясь, пока их имперские марионетки разберутся с пленниками.
– Повторяю: пусть ваши люди сложат оружие.
– Вы заблуждаетесь, – ответил я, не оборачиваясь.
– Вы убили консула! – рявкнул тот. – Предатель!
– Предатель? Это ваш консул предал Империю. Я лишь восстановил справедливость. – С этими словами я посмотрел на обожженное тело, которое еще несколько секунд назад было Дамоном Аргирисом.
Я же был слишком зол, чтобы испытывать угрызения совести, и говорил быстро, опасаясь в любой момент получить удар по голове или разряд из станнера.
– Вы собираетесь сдать Содружеству Королевского викторианского рыцаря. В зеркало давно смотрелся, придурок?!
Солдат, кажется, опешил от такого оскорбления, и в его замешательстве блеснула искра надежды. Стеклянные двери передо мной беззвучно открылись, впуская внутрь утреннюю влагу. В сопровождении двух гвардейцев конклава вошел человек. На нем была серо-красная лотрианская военная форма: высокие черные сапоги, серая туника, брюки с красным кантом и длинная серая шинель, едва не волочащаяся по полу. Вместо шапки был надет керамический шлем с черной лотрианской звездой. Я без объяснений понял, что это партийный комиссар – местный аналог наших рыцарей.
Он холодно осмотрел нас типичными черными лотрианскими глазами.
– Враги народа будут повержены единством и решимостью, – заявил он на родном языке.
«Скорее обманом и предательством», – подумал я.
– Именем конклава делегация Соларианской империи – под арестом.
Он посмотрел на меня и приподнял мою голову за подбородок. Наверняка именно этот человек руководил сегодняшней облавой. Затем он покосился на труп Дамона Аргириса.
–
«Какая жалость».
Лотрианцы прекратили погоню, когда я добрался до посольства, несомненно рассчитывая скрыть свою причастность. Но когда Аргирис позвонил с предложением – моя голова в обмен на его дальнейшую комфортную жизнь или что-то вроде того, – от масок сразу же избавились.
А я избавился от Аргириса.
Комиссар отрывисто приказал подчиненным разоружить моих солдат и отвезти в изолятор. Гвардейцы двинулись к нам с Валкой и Корво, пока охрана посольства забирала оружие у нашей колонны.
– Делегата и спутников делегата – в машину, – приказал комиссар. – Председатель хочет немедленно их допросить.
Гвардейцы достали наручники для меня и двух женщин.
– Вас всех убьют, – сказал я на галстани легионеру со станнером, надеясь, что комиссар не поймет.
Станнер плотнее уткнулся мне в шею, но выстрела не последовало.
– Я ваш пропуск с этой планеты.
Лотрианские солдаты подняли Корво на ноги. Усилий двух легионеров, что разоружили ее, не хватило. Меня тоже потянули вверх ровно в тот момент, когда на Корво попытались надеть наручники.
Отавия и не думала с этим мириться. С самого первого дня, когда она вошла в нашу команду на Фаросе, Корво все время проводила на мостике. Сначала была капитаном «Мистраля», пока Бассандер командовал Красным отрядом, потом, когда меня произвели в рыцари, – капитаном «Тамерлана». После Фароса я не видел ее в бою. Великанша ударила лотрианца лбом в лицо с такой силой, что не защитил даже шлем. Не успел гвардеец разразиться проклятиями, как Корво схватила его обеими руками за голову и врезала коленом так, что закаленное стекло треснуло. Лотрианец шмякнулся на пол прежде, чем остальные успели нацелить на капитана станнеры.
Но Корво на этом не успокоилась. Крутанувшись, она схватила второго гвардейца за горло, подняла и швырнула на плиточный пол. Кто-то выстрелил в нее из станнера – я не успел заметить, лотрианец или легионер, – но Отавию и это не остановило. Еще один лотрианец растянулся на полу от удара локтем в нос, выронив дисраптор. Комиссар выхватил пистолет – и Корво пинком выбила его за миг до выстрела. Кто-то еще пальнул из станнера, попав ей между лопаток, но она только огрызнулась и, развернувшись, щелкнула переключателем щита.
Я сделал то же самое.
У меня давно были подозрения, что Отавия Корво – не совсем человек, что кто-то из ее норманских предков сношался с гомункулом, великаном, специально выведенным для тяжелой работы или забавы. Теперь я видел этому подтверждение. Обычный человек не выдержал бы прямого попадания из станнера с близкого расстояния. Даже палатин не выдержал бы. Максимум – по касательной (я знал это на собственном примере). Миелиновой оболочке нервных волокон Корво можно было только позавидовать.
– Включить щиты! – крикнул я Валке и всем, кто мог меня услышать, подхватывая дисраптор, из которого застрелил консула.
Повернувшись, я двинулся на легионера, отобравшего у меня меч.
– Дай сюда! – указал я на оружие. – Не хочу тебя ранить.
Солдат замешкался, его взгляд заметался от меня к лотрианскому комиссару, схватившемуся врукопашную с капитаном-амазонкой.
– Нет времени спорить, солдат. Дай сюда меч.
Но легионер не шелохнулся, и я закричал:
– Если не встанете на мою сторону, вас всех убьют! Решайте!
Я сунул пистолет Бандита в кобуру и протянул пустую руку.
Вокруг все сильнее разгорался хаос. Охранники посольства были в смятении, разрываясь между необходимостью выполнять последние распоряжения консула и очевидной реальностью, то есть между Империей и Содружеством.
–
«Стреляйте!»
Этим он подтолкнул легионеров к выбору.
Гвардейцы конклава открыли огонь по укрытым щитами солдатам. Мы с моим противником на миг оказались в центре ужасной бури, разыгравшейся под облаками его нерешительности.
Но облака расступились.
Он протянул мне меч. Повернувшись, я набрал команду закрытия шлема и активировал клинок из высшей материи.
– Паллино, Бандит! – крикнул я по рации. – К фургонам! Это наш единственный путь к спасению.
Бросившийся на меня лотрианский солдат упал с кинжалом в горле.
– Так точно, босс, – спокойно ответил Бандит.
Оглянувшись, я увидел норманца в компании Паллино и нескольких наших солдат. У него в руках был меч.
Впереди Корво подняла комиссара за грудки и повалила на пол. Ее кулаки ударяли как молоты, и, когда она выпрямилась, тяжело дыша, на них была кровь.
– Капитан! – окликнул я и бросил ей дисраптор Бандита. С мечом он был мне ни к чему.
Отавия поймала пистолет и коротко отсалютовала.
– За мной! – скомандовал Паллино, перекрикивая шум.
Мы с Корво плечом к плечу двинулись к дверям. Норманская великанша на ходу натянула капюшон, уворачиваясь от нацеленных в голову выстрелов. Лотрианцы посыпали внутрь, разбив стекла переносными таранами. Какой-то гвардеец бросился на меня с винтовкой, желая проникнуть под щит. Возможно, он никогда прежде не видел высшей материи. Я взмахнул мечом – и он упал.
– За Землю и Империю! – воскликнул я, надеясь разжечь пламя патриотизма, которым так злоупотреблял Аргирис. – За императора!
Но посольских охранников уже не нужно было уговаривать. Лотрианцы облегчили им выбор, открыв беспорядочный огонь. Теперь две имперские группы, ранее готовые вцепиться друг другу в глотки, объединились.
– Направо! – Бандит перерезал горло опрометчивому лотрианцу. – К голове автоколонны!
– Валка, не отставай! – протянул я ей руку, опасаясь, что сильные переживания спровоцируют очередной приступ.
Она отмахнулась и застрелила в грудь лотрианского пельтаста. Ей удалось вернуть старый тавросианский револьвер, и три плазменных заряда поразили не защищенного щитом солдата. На многих лотрианцах вместо керамических доспехов были противодисрапторные комбинезоны и бронежилеты. Энергощитов им не полагалось – вероятно, из соображений экономии, – и поэтому они были практически беззащитны против плазмы.
– Справлюсь! – процедила Валка сквозь зубы, стреляя в противника.
– Берегись станнеров!
– Ложись! Ложись!
Крики на стандартном и лотрианском смешались в вестибюле и гараже. Мы с Валкой и Корво миновали двери, не обращая внимания на хрустящее под ногами стекло. Я отрубил руку одному зазевавшемуся лотрианскому офицеру и поразил в сердце другого, напавшего на Валку.
Лотрианцы приехали на таких же угловатых черных бронированных фургонах, на которых преследовали меня. Машин было более дюжины, они вмещали по десять пассажиров: двое впереди и восемь на скамейках. Задние двери всех фургонов были распахнуты, но путь к ним преграждала шеренга солдат с громадными керамическими щитами.
– Я с ними разберусь, – сказал я.
Внушительные щиты ничего не могли противопоставить высшей материи. Лотрианские полицейские принялись стрелять газовыми снарядами, кое-где деревянные элементы здания занялись от попадания плазмы, и все вокруг затянуло дымом.
Корво пыхтела и ни на шаг не отставала от меня. Когда мы дошли до линии лотрианской обороны, она опустила плечо и врезалась в солдата со щитом с такой силой, что тот пролетел десять футов и ударился о фургон, едва не испустив дух. Мой клинок надвое рассек ближайший щит и укрывшегося за ним человека. Я не видел лиц лотрианцев, но догадался, что они смотрят на меня со страхом и изумлением. Они начали отступать, понимая, что тяжелые старомодные щиты не спасут от меня и Корво.
Один солдат бросил щит и открыл по мне огонь. Заряды дисраптора затрещали в воздухе. Кто-то выстрелил ему в бок. Обернувшись, я увидел в дверях гаража Паллино и группу бойцов Красного отряда.
– Нужно связаться с шаттлами! – крикнул он. – Предупредить, чтобы были наготове!
– Купол блокирует сигнал! Сначала нужно эвакуировать посольство! – ответил я. – Всех этих людей ждет смерть! Аргирис их приговорил!
– Времени нет! – возразил Паллино. – Адр, мое дело – защищать тебя!
Старый солдат подбежал ко мне и мотнул головой в сторону ближайшего фургона:
– Пора ехать.
– Я не знаю, где космодром! – Теперь пришел мой черед испытывать муки выбора. – А ты?
– Я знаю! – крикнула Валка, постучав себя по лбу. – Я все запомнила.
– Где Бандит? – спохватился я.
Словно в ответ в двадцати футах от нас просвистел метательный кинжал, сразив еще одного гвардейца конклава. Я увидел, как из подвала посольства несется настоящая волна имперских солдат. Последние лотрианцы бросили сопротивление и помчались к фургонам, но их отогнал шквал огня из плазмометов и дисрапторов.
– Нужно ехать! – потрясла меня за плечо Корво. – В машину, живо!
Никаких «сэров» или «милордов». Тут было не до церемоний. Я отключил меч и последовал за ней, ведя за руку Валку.
Корво вскочила в заднюю дверь полицейского фургона и протиснулась в кабину. Я услышал слабый вскрик и тихий кашель дисраптора. Из двери на мостовую вывалилось тело водителя.
– Я поведу, – высунулась из-за кресла голова Корво в капюшоне, когда я забирался в фургон.
– А я помогу! – ответила Валка, пролезая на пассажирское кресло рядом с капитаном.
Я протянул руку Паллино, а следом в фургон погрузился Бандит и пяток легионеров. – Попытаюсь связаться с шаттлами, как только покинем купол. В тоннеле связь может блокироваться, но попробовать все равно стоит.
– Хорошо! – воскликнул я, не торопясь садиться.
Нашим легионерам удалось с боем захватить несколько фургонов, но примерно столько же еще оставалось в руках лотрианцев. Сотрудникам посольства эвакуироваться было не на чем.
– Они все погибнут, – сказал я.
– Босс, надо ехать! – потянулся к двери Бандит, чтобы захлопнуть ее. – Времени нет!
Я поднял руку остановить его, но меня удержал Паллино:
– Парень, сто человек нам посадить некуда.
Я выругался и отвернулся. Двигатель фургона заурчал.
– Прямо и направо, – сказала сидящая впереди Валка, – потом налево на проспект.
Бандит и Паллино закрыли двери, оставив снаружи трупы и безумную бойню. Сверху свисали ремни, и мне пришлось ухватиться за один, чтобы не упасть, когда Корво газанула вверх по пандусу. Сферические колеса фургона дико взвизгнули, машина не вписалась в поворот и ударилась в стену.
– Все нормально! – заявила Корво, сворачивая на улицу.
Задний отсек был без окон, лишь в дверях узкие щели для стрельбы, через которые можно было просунуть дуло винтовки или фазового дисраптора. Я открыл одну и увидел, как с пандуса на проспект Аш за нами выезжает фургон.
– До Восемьдесят седьмой улицы и направо! – скомандовала Валка. – Доедем до окраины кольцевого района, потом свернем налево к мосту!
Я протиснулся между солдатами и заглянул в кабину. Корво сидела справа, обеими руками вращая руль, Валка вжалась в кресло слева, указывая направление через ветровое стекло.
– Остальные не найдут дорогу без нас! – заметил я, подразумевая другие фургоны.
– Передайте, чтобы ехали по Восемьдесят седьмой до водохранилища! – крикнула Валка.
– Будет сделано! – ответил Бандит.
– Что вообще происходит? – запоздало задался вопросом Паллино, разворачивая меня к себе.
Я присел у перегородки, разделявшей кабину от кузова, и снял шлем.
– Лотрианцы хотят меня захватить, – ответил я, качая головой. – Могу лишь предположить, что это как-то связано с тем… что я умею делать.
– Они об этом знают?
Паллино положил руку мне на плечо, придержав во время очередного резкого поворота. Я перевел взгляд с него на Бандита и на безликих солдат в шлемах.
– Они спрашивали, почему из всех подчиненных императора сюда послали меня. Если не знают точно, то подозревают.
– Может, им просто заложник нужен, – предположил Бандит. – Разменная монета в переговорах.
– Может быть, – не стал спорить я; фургон тряхнуло, и я вжался в перегородку. – Но мне кажется, у них более амбициозные планы.
Я пристально посмотрел на Паллино. Мирмидонец был одним из тех немногих, кто видел мою смерть. Когда сьельсинский князь Араната Отиоло отрубил мне голову на берегу озера на корабле Кхарна Сагары, рядом были еще Валка и Бассандер Лин.
– Думаю, им известно, на что я способен… и из-за этого они хотят заполучить меня.
Я не знал, может ли хирург разгадать тайны способностей, вложенных в меня Тихим, тем более воспроизвести их. Побывав на горе Анитьи, я перестал проходить медицинские обследования, опасаясь, что в их ходе откроется нечто, на что Империя и Капелла просто так не закроют глаза. Император ради моего же блага сделал меня парией и изгнал на Несс, а вот от лотрианцев такого снисхождения ждать не приходилось.
– Значит, мы тебя не отдадим, – хлопнул меня по плечу Паллино.
Бах!
В фургон что-то ударило – и всех пассажиров отбросило к стенке. Паллино отпихнул меня, ругаясь так, как умел только он.
– Это еще что? – сказал Бандит, поправляя свою перевязь.
Я протолкнулся между солдатами к окошку для стрельбы. Видно было только то, что прямо позади, и я разглядел силуэт полицейского фургона.
– Кто нас ударил? – спросил Карим, пробравшись ко мне.
Точно не фургон. Я покосился по сторонам и заметил край небольшой черной машины, поравнявшейся с нами.
– Хотят столкнуть с дороги.
– Что? – Бандит присмотрелся сам.
Не успел я ответить, как воздух прорезал пронзительный свист, и я инстинктивно пригнулся, несмотря на крышу над головой. В прорезь я увидел яркую холодную белую вспышку. Пришлось прикрыть глаза рукой и сощуриться. Я успел различить только мигающие диоды габаритных огней небольших летательных аппаратов. На летающих платформах стояли люди, сунув ноги в стремена и управляя с помощью рычагов.
– Фаэтоны! – прошипел я.
Фаэтоны навели на нас прожекторы и открыли огонь. Бронированный фургон затрясся.
– Долго не продержимся, – заметил я. – За нами гонится полгорода.
– Держитесь! – проревела Отавия, вдарив по тормозам и отправив фургон в занос, чтобы свернуть налево, на еще один длинный проспект, проходивший мимо дворца в центре города.
– Ты что?! – воскликнула Валка. – Водохранилище в другой стороне!
– На прямой нас за пару минут поджарят, – сквозь зубы процедила капитан.
Риск Отавии оправдался. Наши преследователи на бронированном фургоне проскочили мимо поворота, и лишь один легкий грунтомобиль смог в него вписаться. Другой врезался в гражданскую машину. Пилоты фаэтонов резко затормозили, включили репульсоры и, вернувшись к повороту, помчались за нами.
– Подвиньтесь! – Паллино высунул в щель свой плазмомет и прицелился.
Над дорогой пронесся фиолетовый плазменный заряд, осветив темную улицу. При попадании плазма охлаждалась, и ближайший фаэтон скрылся в бело-золотом ореоле, но продолжил полет.
– Земные сиськи… – выругался мой ликтор и снова выстрелил. – У кретинов щиты.
Пилоты фаэтонов открыли огонь по нашему фургону. Шальной выстрел попал точно в открытую щель и рассеялся об энергощит одного из легионеров. Солдат, проклиная его, пригнулся, спрятав лицо.
– Копье бы, – хмуро буркнул Паллино.
– Дальше направо! Направо! – закричала Валка, срывая голос.
Пытаясь заглянуть в кабину, я едва не упал, но двое солдат поймали меня. Поднимаясь, я услышал голос Корво:
– Пронесло.
– Что случилось? – спросил я, просунув голову между креслами Отавии и Валки.
– Кого-то зацепили! – ответила Валка.
Мне пришлось крепко ухватиться за стенки прохода, когда Корво снова резко вошла в поворот. Я почувствовал, как под ногами скрипят колеса-шары. Мы повернули на девяносто градусов и выехали, кажется, на Восемьдесят пятую улицу, вот только движение там почему-то было встречным.
–
– Тихо! – с удивительным спокойствием произнесла Корво.
Ранние утренние водители паниковали и разъезжались перед нами в разные стороны. Кругом гудели клаксоны. Я решил не спорить, успокаивая себя тем, что бронированный фургон наверняка выдержит любое столкновение.
– Теперь-то стрелять не будут… – сказала Валка. – Иначе попадут по гражданским!
Как по команде с фаэтонов на нас опять посыпался град пуль.
Очевидно, «что хорошо всем, хорошо каждому» работало только в одну сторону. Ехать оставалось недалеко. Я уже видел стальной забор водохранилища, занимавшего внешний район Первого купола. Перед нами улицу пересекал монорельс, соединявший многоквартирные
По фургону снова застучали пули. Еще один шальной выстрел попал в смотровую щель, и Валка подскочила от громкого щелчка.
– У нас раненый! – раздался чей-то возглас.
Обернувшись, я увидел истекающего кровью легионера. Ему попали в шею, на стенке остался алый подтек. Его комбинезон автоматически сжался, чтобы остановить кровотечение, но было поздно.
– Баро? – склонившись над ним, окликнул его товарищ.
В раненом я узнал солдата, с которым ходил в бой много раз. Вот уже несколько десятков лет он время от времени нес службу в моей личной охране.
Я присел и взял его за руку.
– Неужели щит подвел? – предположил другой солдат.
Его я тоже узнал. Галба.
– Есть у кого бета, чтобы остановить кровотечение? – спросил он.
Но помочь уже было нельзя. Пуля перебила трахею и вышла наружу, застряв в подкладке комбинезона. Баро было не спасти. Я попытался успокоиться, поймать момент ясной тишины и увидеть время как на ладони. На миг я разглядел двух Баро, четырех, восьмерых и так далее… но по всем рекам времени текла его кровь. Я двинулся дальше в поисках хоть чего-нибудь, что могло повлиять на исход. Потянулся за пределы, чтобы изменить состояние мира в целом, как сделал, будучи контуженным. Я высматривал Баро, которого вообще не ранило.
С каждой долей секунды нити вероятности уводили меня все дальше от берегов реальности. Я заглянул далеко-далеко, туда, где реальность волной разлеталась на брызги, и в одной из этих брызг увидел пулю, прошедшую дюймом левее. Я потянулся к ней, но чем сильнее я приближался, тем дальше она улетала. Кровь из раны не останавливалась. Я не был Тихим, я был лишь его рукой. Маленькой, ничтожной рукой, и не в моих силах было спасти солдата. Баро увял, как цветок древа Галат.
– Нужно избавиться от этих проклятых фаэтонов!
Слова Корво вернули меня в настоящее – единственное настоящее.
Я увидел, что на меня хмуро смотрит Паллино.
– Что? – спросил я.
Он лишь покачал головой.
На фургон снова посыпались пули, и Бандит захлопнул смотровую щель. Если бы мы сделали это раньше, Баро остался бы жив.
– Можно приоткрыть двери. Побросаю кинжалы, кого-нибудь да подобью, – предложил Карим.
– Не годится! – Я поднялся. – Мы попадем под прямой огонь.
Я осмотрелся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться. Но внутри ничего особенного не было. Две скамейки по краям, каждая на пять человек. За водительским креслом – стойка, где прежде хранились гвардейские винтовки. Позади Валки, над телом Баро, – перекладины. Перекладины, ведущие к люку на крыше.
Мне пришла в голову ужасная идея, до того безумная, что могла сработать.
– Помогите открыть люк! – скомандовал я.
– Зачем?
– Вылезу на крышу и отвлеку огонь на себя. – Я постучал по поясу. – Мой щит три килотонны выдержит. Заряд почти полный. Так они хотя бы прекратят обстреливать фургон.
– Босс, и что вы там будете делать? – остановил меня Бандит. – Мечом махать?
– Вроде того, – ответил я.
– Совсем с ума сошел? – выглянула с пассажирского кресла Валка.
– Я не допущу, чтобы из-за этого еще кто-нибудь пострадал! – ответил я, подразумевая «из-за меня», и, указав на холодеющий труп Баро, добавил: – Хватит тех, кого мы бросили в посольстве. Они все погибли!
– Откуда ты знаешь? – возразила Валка.
Фургон тряхнуло.
– Еще чуть-чуть… – процедила Корво, имея в виду водохранилище.
– Если их не расстреляли, то отправят в трудовые лагеря. Содружеству не нужны лишние свидетели. У них не получилось вывести меня из игры. Козырей на руках не осталось, приходится идти на крайние меры. Не мешай мне.
Я не стал дожидаться возражений, нагнулся и поцеловал ее. В эту секунду, в этот чистый миг, меня не волновало, что все на нас смотрят. В этот момент я забыл обо всем. О смерти, о Содружестве, о сьельсинах.
Обо всем.
Я отстранился и кивнул на ветровое стекло:
– Помоги Корво ехать. Я скоро вернусь.
Перешагнув через несчастного Баро, я открыл люк. На высокой скорости ветер резко ударил меня и сбил с головы капюшон. Черные волосы заструились в потоке воздуха. Я подтянулся и вылез на широкую плоскую крышу. По-боксерски присев, чтобы почувствовать равновесие, выпрямился и насколько мог с вызовом посмотрел на преследователей.
Я забыл сказать «я люблю тебя». Это было прискорбной ошибкой.
Град пуль ударил в мой энергощит, замерцали фрактальные вспышки. Мимо проносились серые, белые и рыжие крыши малых грунтомобилей. Отавия сбила проходящего пешехода, и я припал на колено от толчка. На миг все успокоилось, и, подняв голову, я увидел, что двое возниц фаэтонов отстали, обсуждая новый план действий. Они поняли, что у меня щит и их пулеметы бесполезны. Им нужно было менять тактику. Я не доставал меч. Не хотел, чтобы они догадались, что я их выманиваю. Наверняка попытаются приблизиться.
Куда подевался другой фургон и остальная гвардия?
Времени задаваться этими вопросами не было. Один фаэтон ускорился и спикировал на меня. Он собирался меня протаранить, сбить с крыши фургона на дорогу. В точности как я ожидал. В точности как я надеялся. Когда враг приблизился, я подпрыгнул и схватил возницу вместе с рулевой стойкой фаэтона. Я почувствовал толчок, от которого перехватило дыхание, но вцепился еще крепче. Мои ноги свободно болтались, мне казалось, что я падаю, но я поборол это ощущение.
Мой противник не был столь хладнокровен. Чтобы управлять фаэтоном, требовалось хорошее чувство баланса, правильное положение рук и ног, иначе летательный аппарат кренился и терял курс. Возница принялся отбиваться от меня, выпустил руль, и фаэтон полетел вниз. Между нами была рулевая стойка, но я смог подмять возницу под себя. Тогда я достал меч Олорина и быстро прижал к бронированной голове противника… При падении его визор разбился. До сих пор помню одинокий черный глаз, сначала блестящий, затем тусклый.
Пешеходы вокруг закричали и бросились врассыпную, лишь тогда я обратил на них внимание. Судя по костюмам и платьям, это были одни
Но мне было не до внутренних монологов. Другой возница не оставил надежд схватить меня, а наш фургон стремительно удалялся со скоростью в несколько десятков миль в час. Я сбросил с фаэтона тело прежнего хозяина и сунул ноги в стремена. На малой скорости в фаэтоне можно было стоять прямо и направлять аппарат наклонами тела. На полном ходу нужно было нагнуться вперед, как на велосипеде или водном мотоцикле, толкая руль до предела.
Я уже много лет не ездил на фаэтонах, но действовал интуитивно. Поставив ноги прямо, я направил машину вверх, протаранив снизу фаэтон второго преследователя. У бедняги не было шансов. Раненый, он полетел вниз и расшибся о ближайшую башню. Впереди Отавия уже доехала до водохранилища. Я не рассчитал скорость и проскочил мимо поворота – и с трудом поборол головокружение, начавшееся во время пролета в ста футах над водохранилищем. Мне показалось, что я увидел в стене купола водоотвод, за которым начиналась суровая тундра и падмуракские пустоши.
На высоте у меня появилось время внимательно оценить обстановку. Корво оставалось около мили до тоннеля, ведущего к Одиннадцатому куполу и космодрому. Рядом был мост, та самая одинокая бетонная громадина рядом с гигантскими, полными воды шлюзами, которыми нас рассчитывали впечатлить в день приезда. Теперь вода бежала тонким ручейком, печальной струйкой, словно в давно заброшенном фонтане.
Это был не тот мост, с которого я падал, но похожий.
Оглянувшись, я увидел всю улицу до самой стены, окружавшей Народный дворец, и сам дворец – точнее, его часть – между высокими прямоугольными башнями Ведатхарада. Я ожидал, что позади клубится дым над пылающим посольством, но если лотрианцы и собирались в самом деле сжечь его, то решили с этим повременить. Я так никогда и не узнал, что случилось с оставшимися легионерами. Надеюсь, хотя бы один из них добрался до трущоб под городом. Падмурак крайне нуждался в человеке, свободно говорящем на галстани.
В человеке с именем.
Я спикировал к фургону, на лету заметив три черные машины, преследовавшие его. К моему удивлению, впереди засады из таких не было. Мост тоже не был перекрыт. Отавия свернула на него. Я открыл огонь по машинам, нарушив их плотное построение. Они разъехались, пытаясь определить источник угрозы. Я петлял вокруг, стреляя по колесам, они были обычными, не громадными, и сферическими, как у фургонов. Мне удалось подбить одну; машина подскочила, как сброшенная с ноги туфля, и перевернулась. Прикрыв один глаз, я прищурился в прицел и снова выстрелил.
Щелк.
Боезапас кончился.
Ничего не поделаешь. Поддав газу, я снизился почти до уровня дороги и помчался над крышами машин. Корво уже была на мосту и выруливала на прямую, ведущую к стальной арке и воротам, за которыми начиналось шоссе – наш путь к свободе. Только тогда я понял, почему на дороге не выставили кордон.
Я забыл о воротах, а они закрывались.
Не знаю, почему их не закрыли сразу. Возможно, в гвардии были уверены, что их комиссар, прибывший в соларианское посольство по приглашению Аргириса, решит все вопросы на месте. Возможно, привратников не сразу информировали. Возможно, они до последнего не знали, каким путем мы собираемся бежать. Не знаю.
Но ворота закрывались.
– Вперед! – Без шлема, не имея возможности дотронуться до наручного терминала, я не мог переговариваться с остальными. – Вперед, вперед, вперед!
Я и сам толком не понимал, к кому обращаюсь: к Корво, Валке или к своему железному коню, но не припомню, когда еще я так сильно молился за столь малое.
За столь многое.
Вперед.
Я нагонял. Несмазанный механизм гигантских ворот громко скрежетал. Я снизился до уровня дороги, мчась на предельной скорости, чтобы настичь фургон. Гвардия конклава не отставала; в бледной рассветной дымке, словно спущенные с цепи адские гончие, выли сирены. Но визг репульсоров заглушал все. И сирены, и мой крик.
Тысяча футов.
Все равно что тысяча световых лет.
Корво выжимала газ до отказа. Могучий бронированный зверь оставлял на асфальте черные следы. Она была близка к цели. Они были близки к цели. Ворота уже почти сомкнулись, лишь тонкая полоска рыжего света пробивалась сквозь щель, становясь все тоньше. Как попасть в это иголочное ушко, пусть и гигантское?
Отавия Корво попала в него, словно тончайшая нитка. Фургон прошел точно в щель, ободрав – я это заметил – краску с обеих сторон. У них получилось.
– Вперед! – закричал я и понял, что кричу Валке и остальным, потому что сам я проскочить уже не мог.
Но я все равно почти распластался на фаэтоне, направляя его со скоростью стрелы. Воспользовавшись своим тайным зрением, я увидел, как передо мной захлопываются миллионы миллионов врат. От лязга застучало в ушах. Но я все смотрел и смотрел, выискивая во времени хотя бы одни врата, которые не закроются. Заклинят. Сломаются.
Фаэтон зацепил асфальт, вернув меня в реальность. Платформа аппарата раскачивалась, и я стиснул зубы, борясь с дурнотой. Видение разбилось, как витражное стекло, оставив после себя лишь кровяной перезвон и тупую боль в глазах.
«Без толку, – подумал я. – Слишком поздно».
Я мчался очень быстро.
Теперь мне оставалась до ворот тысяча футов.
Три секунды.
Недостаточно.
Ворота с лязгом сомкнулись. У меня не было времени отрулить или затормозить. Вместо этого я на ходу соскочил с фаэтона, по инерции врезавшись в тяжелую стальную дверь, которая зазвенела, словно ужасный гигантский гонг. Фаэтон ударился в дюжине футов левее и ниже, отскочил, перевернулся набок и соскользнул с моста в воду. Ошеломленный, я сполз на асфальт, прижавшись спиной к воротам.
Я слишком долго соображал в полете и потратил непозволительно много времени.
– Марло, будь ты проклят! – выругался я, набирая команду на терминале. – Валка! Валка, это я!
Ответа не было и не могло быть. Купол был герметичен. Сигнал не проходил ни внутрь, ни наружу. Я подумал было спрыгнуть в водохранилище, но понимал, что префекты на фаэтонах выследят меня, не успею я проплыть и ста ярдов.
Бежать было некуда, и я поступил так, как казалось единственно разумным.
Поднялся и достал меч.
Ко мне мчались порядка шести машин гвардии конклава, включая бронированный фургон, а вдалеке я заметил в воздухе блеск четырех фаэтонов. Если захватить один, у меня появлялся шанс на спасение. Я задумался о том, чтобы прорубиться сквозь купол и на фаэтоне долететь до космодрома.
Других вариантов не было.
– Только вперед, – прошептал я, натягивая на голову капюшон и кнопкой заставляя метаматериал сжаться перед тем, как активировать шлем.
Рубить мечом ворота не было смысла. Я знал, насколько они толстые, и, даже вырубив кусок, я не смог бы потом сдвинуть его, а тем более пешком догнать по подземному тоннелю Валку и товарищей. Оставалось молиться за их спасение и за то, чтобы лотрианцам в самом деле нужно было захватить меня живым. С «Тамерлана», при поддержке девяноста тысяч солдат, Корво и Валка могли организовать спасательную операцию.
Но я не собирался сдаваться без боя. Не на того напали.
Маски ниппонских рыцарей изображали рычащих демонов, великанов-людоедов и прочих потусторонних тварей, с густыми усами и кустистыми бровями. На голове они носили рогатые шлемы. Сьельсины порой надевали маски, оставляя рога торчать даже в вакууме, потому что их толстые шкуры выдерживали титаническое давление межзвездной Тьмы. На старой Земле, по слухам, жили тысячи племен, которые носили шкуры львов и волков и раскрашивали лица устрашающими красками, чтобы запугать врага.
Мы, соларианцы, подобно нашим предкам-римлянам, выбрали для масок невозмутимые лики богов. С таким же надменным видом я стоял на мосту, пряча лицо под зеркально-черной маской. Краем глаза я проверил состояние щита. Все индикаторы были синими.
Отлично.
Каждая секунда, в течение которой я продолжал отвлекать на себя внимание, выигрывала время для других. Если лотрианцам в самом деле был нужен только я… тем лучше.
Машины остановились вполоборота, перегородив дорогу. Из них высыпали гвардейцы в безликих матово-черных масках и нацелили на меня станнеры. Некоторые вытащили газометы и пальнули через головы коллег газовыми шашками. Шашки посыпались вокруг меня, изрыгая в тяжелый воздух ядовитые серо-зеленые пары.
Я улыбнулся. В комбинезоне я был в безопасности. Одну упавшую прямо к ногам шашку просто презрительно пнул и демонстративно активировал меч.
Гвардейцы открыли огонь.
Дернувшись влево, я бросился к ним, не отвлекаясь на станнеры. За правой дверью ближайшей машины укрылись двое, надеясь, что бронированная сталь их защитит. Мой меч из высшей материи обрушился на них, как топор палача. Пентакварковый клинок разрубил сталь и керамику, и оба гвардейца упали. Развернувшись, я протащил меч сквозь капот, рассекая корпус до самого топливного бака. У меня были считаные секунды, чтобы отпрыгнуть, когда топливный баллон воспламенился. Машина превратилась в огненный столб, взрывная волна ударила в щит и откинула меня на перила моста. На этот раз я не упал, а быстро встал, игнорируя звон в ушах. Пылающий остов машины стал как бы разделительной чертой между мной и противниками, испуская черный дым, который смешивался с ядовито-зеленым газовым облаком.
В этом отравленном тумане шальной выстрел попал в мой щит, и я нырнул за горящую машину. Мне смутно слышалась лотрианская речь, но я не мог разобрать ни слова. Присев, я заметил пляшущую на асфальте тень гвардейца и с грозным ревом выскочил на него, одним махом разрубил пополам его станнер и левую руку. Гвардеец пошатнулся и упал. Не успел я добить его, как еще двое солдат кинулись на меня. Один обхватил меня за талию, а другой выкрутил руку, чтобы заставить выронить меч.
Когда у тебя в руках клинок из высшей материи, такая борьба может окончиться летально для всех. Один поворот руки – и острейший клинок разрубит и врага, и тебя. Но моя левая рука оставалась свободной, и я локтем врезал по визору тому, кто держал меня за талию. Гвардеец пошатнулся. Воспользовавшись заминкой, я выхватил из ножен кинжал и всадил ему в бок. Бронированная сетка смягчила удар, но кинжал был настолько остер, а мой удар настолько силен, что все равно пронзил мягкую плоть под ребрами. Этого хватило, чтобы солдат разжал хватку, и я успел пырнуть кинжалом другого противника.
Его подмышки не были защищены, и, истекая кровью, он выпустил мою руку. Высшая материя опустилась на него карающей дланью, а следом, развернувшись, я зарубил и второго гвардейца. На меня напали еще четверо. Я прыгнул, скользнув по капоту соседней машины, на ходу разрубив клинком лобовое стекло и переднюю дверь. Водитель проявил чудеса реакции, откинувшись назад, и избежал обезглавливания. Я не стал его трогать, а вместо этого одним ударом рассек колесо и продолжил движение, пригнувшись под новым шквалом выстрелов.
Станнеры били в щит.
Лотрианцы по-прежнему не хотели меня убивать.
Я прорывался сквозь их ряды от левой стороны моста к правой, рисуя на унылом асфальте алый лабиринт. Еще трое гвардейцев пали, еще одна машина взорвалась, прежде чем остальные начали отступать, разрывая строй.
– Бегите, собаки! – закричал я, вскинув меч.
Во мне кипели ярость и жажда мести за Баро и других погибших. Страх за Валку и остальных беглецов остывал.
Однако лотрианцы отступили осмысленно.
Новый град пуль обрушился на меня, испещряя покрытое трещинами дорожное полотно. Это налетели фаэтоны, и их прожекторы светили так сильно, что оптическая система моего шлема затонировала забрало. Выдержав первоначальный налет, я нырнул за ближайшую машину. Мне было слышно, как бьется стекло и хрустит металл под свинцовым дождем; затем послышался вой репульсоров. Фаэтоны поднялись выше. У возниц были щиты, а у меня не было оружия, кроме меча и кинжала, бесполезных против летающих противников.
Но рядом лежал труп врага, бронированный кулак которого по-прежнему сжимал дисраптор. Деактивировав и повесив на пояс меч, я подобрал лежащее оружие. Не выпуская кинжала, я левой рукой переключил настройки дисраптора. Индикаторы сменили синий цвет на красный, и, уперев приклад в плечо, я как можно точнее прицелился и спустил курок. Фаэтон дернулся в сторону, и алый болт миновал его на целый фут. Возница открыл ответный огонь.
Краем глаза я заметил, что индикатор заряда моего щита с синего сменился на желтый. Я скривился. Барьер Ройса был надежным, но не вечным. Ближайший фаэтон замедлился, облетая меня и не прекращая огонь.
Я отстреливался.
Красный заряд дисраптора рассеялся о щит возницы. Толку не было. Выругавшись, я выбросил оружие. Понадобилась бы тысяча лет, чтобы завалить из дисраптора четверых возниц под щитами.
И все же я мог сковать их действия. Гвардейцы не гнушались стрельбой по гражданским, но я был уверен, что эти бравые ребята не станут стрелять по своим. Убрав кинжал в ножны, я снова взял меч и погнался за отступающими. Будучи палатином, я легко их нагонял, но на полпути остановился.
Вдали на мосту припарковался не один, а сразу три бронированных фургона. Они стояли задом ко мне с дверями нараспашку. Тридцать гвардейцев выстроились в плотную шеренгу и двигались на меня, выставив перед собой башенные щиты. Я знал, что мой меч легко с ними справится, но зрелище было настолько впечатляющим, что я почувствовал необъяснимый страх.
Они шагали в ногу, вооруженные не станнерами или дисрапторами, а тяжелыми керамическими дубинками наподобие средневековых булав. Дубинками они ударяли о щиты, словно о барабаны, издавая ритмичный стук.
Я занял низкую защитную стойку и выставил вперед меч. Победить тридцать человек зараз не надеялся, но вступить в бой был обязан. В голове голос императора повторил слова давней клятвы: «Клянешься ли ты всегда доходить до конца начатого пути?»
«Клянусь».
Я переступил с ноги на ногу, следя за кружащими надо мной фаэтонами. Они прекратили огонь, вероятно получив новые приказы. За надвигающимися на меня гвардейцами я увидел в освещенном кузове фургона еще одного лотрианского комиссара в мундире и шлеме. Он стоял, сложив руки и любуясь подчиненными. Его было не отличить от того, которого Отавия убила в посольстве. Как будто и не было нашего бунта.
Я остался один.
Но я был один и на Беренике, и на Эринии, а еще раньше – перед князем Аранатой.
Я не забыл, каково это – умирать.
Я также не забыл, каково это – сопротивляться.
Когда шеренга гвардейцев приблизилась на расстояние двадцати футов, я бросился в атаку. Я не видел, чтобы лотрианцы носили адамантовую броню или пользовались высшей материей. Их щиты на первый взгляд были из углерода и керамики, как у тех, с кем я сражался в посольстве. Я кромсал их на куски, но в процессе края шеренги сомкнулись, окружив меня. Я оказался в кольце.
В кольце мертвецов.
Несмотря на численное превосходство и лучшую позицию, лотрианцы ничего не могли противопоставить моему мечу. Они падали вокруг меня, разрубленные на части, отшатывались с глубокими ранами. Пространство вокруг превратилось в бойню, асфальт покрылся кровью, кишками и отрубленными конечностями. Один гвардеец исхитрился и ударил меня булавой по затылку. От могучего удара в голове зазвенело, и я припал на колено. Шлем защитил меня от тяжелого увечья, но перед глазами все равно задвоилось.
Меня схватили за руки, за плечи. Взвыв, я вскочил и развернулся, одним махом убив троих. Но на меня наваливались все новые и новые враги, и я поскользнулся на кровавом асфальте. Мой клинок чиркнул по дорожному полотну, я попытался перекатиться.
– Держите его! Не отпускайте! – пронзительно выкрикнул кто-то на лотрианском. Комиссар?
Бум!
Мой шлем зазвенел от могучего удара, словно колокол. Я и в самом деле услышал колокола. Низкий, гулкий перезвон колоколов из Обители Дьявола. Неужели мой рассудок помутился? Энтоптика шлема вышла из строя, и я видел перед собой лишь искры и помехи.
– Валка! – крикнул я, обращаясь к самому уютному уголку своей души.
Но не нашел его.
– Валка!
Мне стоило чрезвычайных усилий подняться на четвереньки. Куда подевался мой меч?
Вот же он! Все еще у меня в руке.
Но когда я отчаянно замахнулся на врагов справа, враги слева повалили меня на асфальт.
Бум!
Меня как будто ударили молотом. Визор сверкнул и погас окончательно. Я остался один в темном доспехе, слепой и контуженый. Я молился о чуде, но чуда не случилось.
Чей-то сапог – так мне показалось – придавил мою голову, и все мои мышцы онемели. Я смутно почувствовал, как меня хватают руки – множество рук.
– Валка… – выдавил я напоследок. Или подумал. Или крикнул.
Сапог прижал мою голову к асфальту, и после третьего удара я отключился.
Мир промчался сквозь хлопковое одеяло. Кто-то снял с меня шлем, и в висках застучали барабаны войны. Я лишь смутно ощущал, что меня окружает. Помнил падение и приглушенные крики на лотрианском. В полусознании я то погружался в болото сна, то всплывал и дрейфовал на его поверхности достаточно долго, чтобы различить черные доспехи гвардейца или салон фургона.
Тьма.
Меня потащили двое, закинув мои руки себе на плечи. Мои ноги болтались, как у марионетки. Один выругался, и я упал, ударившись коленями о камень. В глазах двоилось. Я уставился на землю между руками. Зеленоватый камень. Светлая пыль. Что-то звякнуло, и вдруг к ошейнику на моей шее, которого я прежде не ощущал, прицепили цепь и туго натянули, заставив подняться на ноги. Существо, державшее цепь, оскалило прозрачные зубы в хищной ухмылке.
Сьельсин промолчал, и его братья повели меня дальше, держа в согнутых правых руках белые мечи. Я остановился, почувствовав, как ветер треплет волосы и теребит черную накидку из инопланетного шелка, которую надели мне на плечи.
Я был не на Падмураке.
На Падмураке ветра не было – по крайней мере, внутри куполов, – и таких черных колонн, что возвышались на фоне мертвого серого неба, будто лишенные крон деревья, я тоже никогда не видел в Содружестве.
Сон? Мне ведь уже знакомы эти колонны.
–
«Царь! Царь!»
Оглянувшись, я увидел врагов. Кругом было море сьельсинов; казалось, оно заполонило целую долину между отрогами гор, расплывчатое и рваное, как и мое зрение. На всех Бледных были маски с прорезями для глаз, защищавшие от яркого солнечного света. Почти у всех были посохи или копья, на которых развевались шелковые знамена сотни сотен кланов.
«Царь паразитов! Царь крыс!» – галдели они, подобно воронью.
Они указывали на меня. Насмехались надо мной.
Я невольно шагнул вперед, удерживаемый на цепи сьельсином.
Мне стало понятно, где я. Понятно, что ожидало меня впереди под черным куполом. Я устремил взгляд туда, стараясь не слышать возгласов: «Аэта!»
–
«Темный!» Так меня однажды прозвало Араната Отиоло.
Передо мной на солнце сверкали гнусные копья и кривые сабли врагов, и я понял, что это триумф – как тот, на котором я вез по улицам Вечного Города останки генерала Иубалу. Я заметил белые доспехи демонов Эринии – гибридных машин-сьельсинов, созданных подлыми колдунами МИНОСа, а также три стройные фигуры в коронах, сопровождавшие летающий белый глаз.
Хушанса.
Были и другие фигуры: одна крылатая, другая колоссальная, третья – воин с белым гребнем на голове. Другие генералы, другие пальцы «Белой руки» Сириани Дораяики. Иэдир Йемани, святые рабы и стражи Князя князей.
Теперь сомнений не оставалось. Я знал, что за порталом черного купола мою цепь пропустят в железную петлю под аплодисменты Бича Земного. Сколько раз мне это снилось? Сколько раз я чувствовал, что меня ждет? Слышал крики?
Я закричал.
Один мой страж отпустил меня и, кажется, ударил. Но он оказался обычным человеком. Унылая равнина с черными спиральными колоннами вокруг купола исчезла, и сьельсины вместе с ней. Я был в тюремной камере. Никаких сьельсинов. Ни черного купола, ни колонн. Опять видение. Сон наяву.
Лотрианцы сняли с меня не только шлем, но и доспехи, раздев до комбинезона. Не успел я встать, как чье-то бронированное колено ударило меня в висок. Я прокатился по полу и ударился о стену, выплюнул кровь и осколок зуба. Следующий удар пришелся в живот, и меня едва не стошнило. Пока меня били, я успел лишь прикрыть руками голову.
Это оказалось слабой защитой.
Ладони болели.
Я пробовал ими пошевелить, но безуспешно. До меня смутно дошло, что они были зафиксированы над головой. Попытавшись опустить их, я скорчился от боли, раскатившейся по рукам и плечам. Звякнули цепи… Я был в кандалах, соединенных с цепью, вбитой в стену высоко над головой. В остальном меня ничто не сдерживало, я мог встать, снизив нагрузку на руки, но не мог сидеть и спать, не подняв их вновь и тем самым причинив себе боль.
– Печальная участь, – прохрипел кто-то.
Я не сразу понял, что мой новый знакомый говорил на галстани. Это не удивило бы меня, если бы я не знал, что нахожусь на Падмураке и никогда его не покидал, и не был уверен, что это не сон.
Усилием воли я поднял голову. Я был в той же тюремной камере с низким потолком, освещенной лишь одинокой красной лампой. Она торчала из осыпавшегося цемента у прямоугольной стальной двери. Я натер кандалами запястья, и малейшее движение рук отзывалось резкой болью. Все тело ломило, и я подозревал, что оно покрыто синяками. Лотрианских тюремщиков я не винил. Только на мосту я перебил достаточно их коллег. Языком я нащупал дырку на месте зуба и сплюнул и лишь тогда заметил сокамерника.
В углу сидел старик. Его костлявые руки были свободны и лежали на коленях. На нем была лишь старая набедренная повязка, бледно-желтушную кожу покрывали шрамы. Сальные патлы волос опускались почти до пояса, прикрывая лицо. Когда-то они были черными, но теперь их изрядно проредила седина. Бороды у старика не было. Под тонкой, похожей на пергамент кожей можно было легко сосчитать все ребра и проследить направление вен. Его мускулы обмякли от голода, а ногти отросли так, что стали похожи на когти хищной птицы.
– Так должно быть, – сказал он. – Так должно быть. Помнишь?
– Что вы сказали?
– Думал, удастся сбежать… думал… но мы уже слишком старые.
Его акцент показался мне удивительно знакомым. За изможденными голодом чертами прятались былой лоск и древние манеры. Акцент был имперским, характерным для членов старинных домов. Рассказ о том, как столь высокородный человек очутился в лотрианской тюрьме, мог бы занять несколько томов.
– Мы знакомы? – спросил я.
– Вот, «Он убивает меня, но я буду надеяться»[116], – ответил незнакомец, подняв лиловые глаза. – Хотя Он уже убивал нас прежде.
Я отпрянул. Эти лиловые глаза были глубоко посажены, взгляд их был отсутствующим, но я узнал их, узнал шрамы на руке этого человека. Я прекрасно знал каждый из них. Помнил отметину под левым глазом, где кожу содрал отцовский перстень. Помнил яркие пятна на правой руке, где когда-то в детстве была надета шина, следы войны, нападений и Колоссо. Но на левой щеке старика были свежие раны – алые, страшные следы когтей. А какой он был тощий! Невероятно! Кожа обтягивала его кости так, что казалось, вот-вот порвется.
– Знаешь, о ком я говорю? – спросил другой Адриан.
То ли я сходил с ума, то ли это было очередным видением.
– О Тихом?
Адриан кивнул.
– Мы теперь на кратчайшем пути. Мы должны на нем быть, – ответил он, крепко зажмурившись и повторяя, как молитву: – Прости. Прости…
– За что?
Он не ответил, но его взгляд говорил о многом.
– Найди нас в себе, – сказал он, указав на меня пальцем.
– Не понимаю!
Я попробовал подняться и приблизиться к двойнику. Какие ужасы привели этого Адриана в такое состояние? Кажется, я мог догадаться. Я совсем недавно шел этим путем в цепях.
«Царь! Царь!»
– Один путь! – воскликнул Адриан Марло, многозначительно выставив вверх палец.
Я снова отпрянул. На его руке не было двух последних пальцев. Остались только кривые уродливые пеньки.
– Есть только один путь сквозь игольное ушко!
Это был старый афоризм Гибсона, и вспомнить его и самого Гибсона в этом гиблом месте было все равно что вспомнить солнечный свет на планете без солнца.
– Только вперед, только вниз. Не сворачивая налево и направо. Найди нас! – повторил другой Адриан.
– Говорю же, я не понимаю!
Красная лампа у двери погасла, и с громким, словно сигнал воздушной тревоги, воем ее свет сменился на голубой. Дверь с шипением открылась. Я перевел взгляд со своего двойника на сухопарого тюремщика, принесшего еду.
– Человек должен поесть, – сказал он, поставив пластмассовый поднос на пол, и с помощью контрольного жезла отсоединил цепь.
Кандалы остались на мне, но я смог опустить руки на колени.
Другого Адриана и след простыл.
Тянулись дни, но за мной никто не приходил. Не могу точно судить, сколько времени прошло, потому что вместе с доспехами у меня забрали и наручный терминал. Время я засекал по приходам и уходам тюремщика. Этот сухопарый
Еда была отвратительная: каждый день кирпичик белой, тухлой на вид белковой пасты с каким-то зеленоватым пюре и горбушкой черствого хлеба. Мне оставили комбинезон, и система переработки выделений в воду еще работала. Так я получал больше чистой воды, чем можно было добыть из грязного крана в стене.
Прежде чем за мной явились гвардейцы, я насчитал шестьдесят семь приемов пищи. То есть тридцать четыре дня, если предположить, что еду приносили регулярно, что почти наверняка было не так. Когда-то мне доводилось обедать с младшим комендантом имперской тюрьмы на Малом Пагусе, который рассказал, что нерегулярная кормежка была обычным делом в его профессии. Иногда пищу подавали почти сразу же, потом максимально растягивали интервалы. У лишенного доступа к солнечному свету и прочим индикаторам времени заключенного сбивались ритмы, ответственные за внутреннюю организацию, комфорт и рассудок. Заключенный начинал беспокоиться, впадал в депрессию, терял сон, не говоря уже о нарушениях работы пищеварительного тракта и дискомфорте в желудке, вызванных нерегулярным приемом некачественной пищи. Эти незаметные пытки и еще менее заметные унижения шли вкупе с тем, что с меня тридцать четыре дня не снимали кандалы.
– Человек должен встать, – объявил гвардеец, о чьем приходе возвестила сирена, и для убедительности похлопал по дубинке на поясе.
Подняться само по себе было пыткой. От плохого питания, побоев и месяца сна на голом каменном полу мышцы сводило судорогами, поэтому меня снова избили, но весьма поверхностно, всячески избегая ударов по голове. Когда закончили, меня вывели – выволокли – в лабиринт коридоров, так ярко освещенный, что мне почудилось, будто я слышу, как жужжат лампочки под плафонами.
Лифт жужжал еще громче, пока с грохотом не остановился. Тяжелые двери разошлись, гвардейцы отодвинули железную решетку, закрывавшую выход. Мы очутились у контрольно-пропускного пункта, кишевшего одетыми в черное гвардейцами конклава, прошли через рамку-сканер и вышли в мраморный зал, украшенный фресками с изображениями идущих рука об руку лотрианцев.
Я догадался, где мы.
Тоннель пронзал самое сердце дворцового зиккурата, протянувшись от фойе и фонтанов до зала заседаний конклава. Меня вели к месту сосредоточения лотрианской власти. У громадных дверей я заставил свои босые ноги слушаться. Мне не хотелось, чтобы меня втащили пред очи конклава разбитым, сломленным и окровавленным. Мысленно, невидимо для окружающих, я облачился в парадные имперские одежды и гордо поднял голову, прежде чем предстать перед собранием властителей Содружества.
Внутри было сумрачно, лампы горели на минимальной мощности, отсвечивая красным. Я шлепал босыми ногами по полу, и мои шаги вместе с топотом сапог конвоиров эхом разносились под сводами над окружавшими нас пустыми трибунами. Впереди, по обе стороны от лежащей на огромном троне «Лотриады», надгробиями маячили спинки тридцати четырех председательских кресел. Люди, занимавшие кресла, молча наблюдали за моим приближением. Я поймал взгляд Первого председателя, мрачного седовласого мужчины, но он быстро отвел глаза, как будто заметив нечто неприятное в моем облике. Третий председатель – женщина, что сопровождала нас с Валкой в поездке по партийным фермам, – тоже смотрела на меня. Я увидел Шестого председателя, ту, что первой из конклава потребовала голоса, чтобы задать мне вопросы. Девятого председателя не было, зато был Двадцать Пятый, которого конклав лишил права голоса в первый день моего пребывания на Падмураке.
Был здесь и Лорс Таллег. Он сидел, как обычно, далеко слева и ухмылялся моему бедственному положению.
В остальном, если не считать нескольких мелких служащих, которым отвели место прямо позади председателей у прямоугольных дверей, откуда те выходили, и охранников, расставленных у прочих выходов, в большом зале никого не было. Армия секретарей и логофетов, прежде заполнявшая зал подобно зрителям в Колоссо, отсутствовала. Очевидно, меня собирались допрашивать при минимальном числе свидетелей.
Когда мы были на расстоянии слышимости от кресел, конвоиры толкнули меня вперед, и я рухнул на колени перед амфитеатром, где сидели председатели. Оказалось, почти половина кресел пустует.
Да, минимальное число свидетелей.
– Конклав приветствует делегата Соларианской империи, – объявил Первый председатель, придерживаясь протокола. Он говорил на родном языке, его голос был мягким и слегка подрагивал. –
«Встаньте».
Я не шелохнулся.
–
Услышав приближение гвардейцев, я поднял руки в кандалах и встал. Тем не менее двое конвоиров все равно грубо схватили меня и не отпустили.
– Именем конклава делегат обвиняется в разжигании войны с народом Содружества, – по залу вновь разнесся приглушенный голос Первого председателя, – в сговоре с революционными организациями, связях и переговорах под ложным предлогом с народом Содружества, убийстве иностранного дипломата на территории Содружества, убийстве комиссара народа Содружества, убийствах офицеров на службе Содружества, жестоком обращении с жителями Содружества, порче и краже имущества народа Содружества и противодействии офицерам, защищающим Содружество.
Последние слова были мне незнакомы, хотя я в детстве и изучал лотрианский. Сосредоточившись, я сквозь боль попытался их понять.
–
–
«Признавайся».
Все встало на свои места.
– Ты виновен? – спрашивал Первый председатель, а затем приказывал: – Признавайся.
Идентичность нужна была только при определении вины. Слово «ты» оставалось, атрофированное, но по-прежнему могущественное, позволяя определить врага для наказания.
– Господа, давайте без обиняков. – Я поднял голову, как подобало лордам, пусть и полуголым.
К счастью, я не охрип и не закашлялся. Я говорил на галстани, языке людей, чьи мысли были их собственными. Сегодня переводчика не было. Система звукозаписи в зале была отключена. Суд надо мной не собирались записывать – только мою смерть. Я погиб на мосту в результате нападения террористов, стремившихся развязать войну.
– Виновны здесь вы, а не я. Ваши люди напали на нас по возвращении из ваших полярных лагерей. Аргирис был вашим шпионом, и по вашему приказу он задержал мою группу в посольстве. Вы могли позволить мне беспрепятственно уехать, но поступили иначе. Ваши козни спровоцировали насилие. Ваши приказы.
–
– Нет! – воскликнул я. – Я невиновен!
Меня ударили под колено, и я шмякнулся на пол.
–
Я осторожно поднялся на ноги, вполоборота взглянув на ударившего меня гвардейца. Он держал наготове дубинку.
– Главный вопрос – зачем?! – Я вскинул руки, не позволяя ему ударить. – Зачем весь этот спектакль? Если вы хотите войны с Империей, могли бы объявить ее до моего приезда. К чему эти… прелюдии?
Я повернулся и сделал два шага к Семнадцатому председателю:
– Лорс Таллег!
Услышав истинное имя одного из своих членов, конклав зашушукался, и это отложило мое наказание.
– Объясните мне.
Лорс Таллег, Семнадцатый председатель, посмотрел на меня свысока. Медленно наклонился, пока не перегнулся через перила, словно бдительный часовой через мерлон крепостной стены. Он выглядел как человек, наблюдающий за неким мучительным, изнурительным состязанием.
– Признавайся! – прогромыхал голос Первого председателя, не позволив Таллегу ответить.
Я почувствовал удар по пояснице и ударился о каменную стену амфитеатра. Потом мне позволили встать, и пришлось придержаться за стену, чтобы голые, покрытые мозолями ноги снова не подкосились. Мне были ясны правила этой игры. Будь я перед судом лордов в Империи, меня бы давно казнили, но здесь убивать меня не собирались. Они хотели обработать меня и сломать, заставить говорить то, что им хочется. Мелкие уступки обеспечили бы мое послушание, и они пытались добиться этого древнейшими методами.
Повиновение из страха перед болью.
Они хотели отправить Адриана Марло обратно в Империю другим человеком – их человеком, танцором, натренированным столь же хорошо, как те, что исполняли на сцене балет Джалло. Они хотели переделать Полусмертного по своему образу и подобию, выковать из него истинного лотрианца.
– Милорд, но вы же убили наших солдат? – произнес Лорс Таллег, подтвердив мои подозрения.
Начал с самого незначительного. Они рассчитывали выбить из меня признание в мелких преступлениях и постепенно заставить плясать под свою дудку. Мог Таллег сообщить мне свое имя лишь для того, чтобы теперь изображать друга?
– Это была самооборона! – парировал я и грозно взглянул на гвардейца, проследовавшего за мной до амфитеатра; тот не шелохнулся. – Ударь меня, трус. Или ты бьешь только тех, кто стоит к тебе спиной?
Гвардеец так и не отреагировал, и я снова обратился к Таллегу и остальным председателям:
– Я не стану играть в ваши игры. Убейте меня или отпустите. Этот дурацкий спектакль – пустая трата моего и вашего времени.
– Но вы их убили, так? – спокойно спросил Таллег на моем родном языке. – И беднягу Аргириса тоже, верно?
Он оставался на своем месте за перилами.
– Все, что я сделал, было ради моих друзей. – Я застыл, ожидая удара от конвоира. – Таллег, где мои друзья?
– Соларианское посольство ликвидировано, – раздался ответ на лотрианском.
Повернув голову, я увидел говорившего. В аккуратно выглаженном сером костюме, он стоял уровнем выше председателей, сложив руки за спиной и торжествующе, с удовольствием глядя на меня серыми глазами. Это был Девятый председатель. Его стройная фигура была как бы очерчена темнотой коридора, из которого он появился в зале заседаний.
– В живых никого не осталось.
Эти слова повисли в воздухе, словно дым после выстрела. Следом за Девятым, подобно спутникам Юпитера, из коридора выплыли остальные отсутствовавшие председатели. И что такого было в этом маленьком невзрачном человеке, что внушало такой ужас и послушание другим председателям?
Размышлять об этом не было времени. Слова Девятого председателя задели меня.
– Никого? – переспросил я, подумав о солдатах, брошенных нами в гараже, о сотнях служащих, живших и работавших в посольстве, и о несчастных рабах Аргириса.
О Паллино, Корво и остальных.
О Валке.
– Вам все равно не победить, – сказал я, когда ни Девятый, ни какой-либо другой председатель не ответил. – Можете убить меня. Убить всех моих людей. Войну вам не выиграть. Моя Империя сотрет ваши планеты с лица небес.
– Не угрожайте. – Первый председатель впервые заговорил на галстани. – Человек, прибывший на Падмурак в поисках помощи, не вправе угрожать.
– Угрозы делегата пусты, – перебил его Девятый председатель, подняв руку. – Дальнейшее существование Содружества уже гарантировано.
Он окинул взглядом зал, посмотрел на меня в окружении четверых гвардейцев и, кажется, заметил мое состояние. Под сухой серой кожей его лица гневно дернулись мускулы.
Разочарованно вздохнув, Девятый председатель холодно произнес:
– Конклав просили следить за здоровьем пленника.
– Делегат должен быть наказан! – крикнул один из сидящих председателей.
– Конклав поступает с врагами народа так, как должно поступать с врагами народа! – заявил другой, спровоцировав перепалку еще с несколькими членами конклава.
Первый председатель застучал по подлокотнику, но председатели не унимались.
Третий председатель кричала на Восьмого, Восьмой – на Двадцать четвертого. Все это время Таллег нависал над перилами, глядя уже не на меня, а на Девятого председателя, возвышавшегося над всеми, как некогда Джулиан Фелсенбург над толпами землян, игнорируя драматическую картину внизу.
Девятый председатель поднял руку, и все умолкли.
– Приношу извинения за вынужденную задержку, – мягко сказал человек, занимавший девятое кресло. – Очевидно, никому из вас нельзя доверить пленника даже на сутки.
К моему удивлению, он говорил на галстани, и во внезапно наступившей тишине его голос звучал особенно театрально.
– Иован, с каких пор это твой пленник? – повернувшись, возразила Шестой председатель.
– Чей же еще? – парировал Девятый. – Разве не я организовал его поимку? Разве не я захватил его корабль?
– Что? – Я дернулся вперед. – Вы лжете!
Низкорослый председатель посмотрел на меня свысока, не ответив. Это наверняка была ложь. «Тамерлан» не мог быть захвачен. Признаюсь, в голове у меня помутилось от шока и гнева. Что случилось с Валкой? С Корво и командой? Добрались ли они до корабля? Неужели они слишком задержались, чтобы успеть сбежать? Неужели им не удалось спастись? Я зажмурился, загоняя обратно в себя слезы.
Нет. Нет-нет-нет.
– Мой хозяин не оценит ваши забавы с его новой игрушкой, – сказал Девятый председатель.
– Нам он не хозяин! – парировала Шестой председатель. – Иован, у нас был договор.
– Так скажи ему об этом лично! – воскликнул Иован, Девятый председатель.
– Лорд… – Шестой председатель едва не свалилась с трибуны. – Лорд Вати здесь?
– Собственной персоной, – ответил новый, низкий замогильный голос, звучавший как будто из-под земли.
Однажды на Беренике я уже встречал подобный голос, и теперь его зловещие ноты терзали мое сердце.
Я услышал демона прежде, чем тот появился. Клацая броней, гудя сервоприводами, он возник из темного тоннеля – и все детали мозаики сложились у меня в голове. Все стало ясно. Лотрианцы не собирались превращать меня в марионетку. У них были виды на имперские территории и желание повоевать, но я должен был стать не козлом отпущения, не виновником войны. Они захватили меня, чтобы подарить… сьельсинам.
Вот почему в зале были лишь те высокопоставленные фигуры, кто знал ужасную тайну Содружества. Вот почему свет в зале был приглушен.
Существо, что появилось из-под черной арки над трибунами, не было человеком. Ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в зал, потому что гребень над его железным черепом возвышался на десять футов над землей. Я сразу понял, что это одно из Иэдир; его броня и железный скелет напоминали Иубалу, Бахудде и Хушансу. Те же пластины, те же плавные, органичные черты. Я не видел ни единого фрагмента живого тела, как будто существо было сродни голографическим средневековым рыцарям из тренировочного зала поместья Маддало. Его переливчатая маска была гладкой, безликой, с искусственным хвостом волос, прицепленным сзади на сьельсинский манер. Облик других химер имел мало общего с их первоначальным видом, но Вати мало отличалось от обычного сьельсина, разве что было гораздо выше. Пластинчатые наплечники и два стилизованных рога над тем местом, где должны были быть глаза, придавали ему сходство с ниппонскими рыцарями. На груди красовался тускло-серебристый символ «Белой руки».
Позади него появился десяток скахари в традиционных черно-синих сьельсинских доспехах и расшитых спутанными округлыми рунами плащах, наброшенных поверх мускулистых контуров брони. В правых руках они держали белые сабли, как в моем видении. На их фоне Девятый председатель Иован и его приспешники выглядели детьми в окружении взрослых.
Я потерял дар речи.
Когда мы с Валкой обедали с Лорсом Таллегом, я обвинил Содружество в том, что оно относится к людям как к элоям, к стаду. Как же я был прав! Вот появились морлоки, обитатели тьмы, существа, на прокорм которым пастухи и выращивали своих овец.
Сьельсины.
Мрачные оды Аргириса, посвященные угасанию великого города, а также рассказы Перевозчика и Магды о патрулях, отлавливавших людей для высылки с планеты, разом приобрели еще более зловещий оттенок. Пятьдесят лет. По словам Аргириса, пятьдесят лет. Сколько человек конклав продал своим хозяевам-пришельцам? Сколько женщин и детей? Мои босые ноги как будто приросли к полу, и я мог лишь в ужасе наблюдать, как бледный кривоногий рыцарь спускается по трибуне к председателям.
– Наконец-то, – проговорило существо, повернув ко мне безликую маску.
Я почувствовал взгляд миллионов фасетчатых глаз и невольно отшатнулся. По коже побежали мурашки.
– Я бы убило тебя за то, что ты сделал с моими сестрами-братьями, но хозяин запретил. – Механический голос существа, казалось, стряхнул пыль с красных ламп, настолько громко он резонировал. – Тебе известно, кто я?
– Одно из «Белой руки», – ответил я с вызовом.
– Я Вати Инамна, первый раб Пророка.
Имплантаты МИНОСа в мозгу существа переводили его слова со сьельсинского на стандартный.
Генерал обошел амфитеатр и спустился ко мне по узкой лестнице, которой обычно пользовались люди.
– Я надеялось, что ты попадешься мне. Боги услышали мои молитвы.
Приблизившись, великан навис надо мной, склонив голову под неестественным углом. Его тяжелый черный плащ всколыхнулся над острыми плечами, когда он поднял руку. Я присутствовал при вскрытии и изучении тел Иубалу и Бахудде и отметил единую особенность дизайна их рук и кистей. Разработчики металлических тел придали им облик анатомических схем: витая структура адамантиновых пластин напоминала мускулы, металлические кости под связками были покрыты пористыми полимерами. Сегментированные шестипалые кисти походили на человеческие, если с них содрать кожу.
Вати коснулось моего лица и зажало пальцами рот, словно хотело осмотреть мне зубы, как делают покупатели рабов на норманских аукционах. Безликая маска уставилась на меня. Я все отчетливее ощущал ползающий по мне взгляд тысяч глаз. Я отпрянул, но пальцы и зубы сжались так, что челюсть едва не хрустнула.
– Он давно ждал этого дня. – Вати отпустило меня и погладило по носу тупым кончиком керамического пальца. – Говорят, ты избран своим богом.
– Тихим, – ответил я.
Железная рука великана дернулась. Я едва уловил это движение. Удар пришелся мне в подбородок, и я впечатался в стену под креслами лотрианских председателей. В голове зазвенело, пришлось зажмуриться, чтобы подавить головокружение.
– Всего лишь человек, – отмахнулось Вати; тень бледного рыцаря упала на меня. – Нет богов, кроме наших.
Впервые в жизни я не стал спорить.
Вати назвалось первым рабом Дораяики. Вайяданы были рабами, как и все сьельсины, не достигшие статуса аэты. Значит, это был старший вайядан, первый палец «Белой руки» Сириани Дораяики, главный из Иэдир Йемани, командующий армиями, высший военачальник. Перед ним я, закованный в цепи, действительно был всего лишь человеком. Крысой.
– Таллег! – крикнул я. – Как вы могли такое допустить?
– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, милорд, – ответил Таллег. – Их жертва… во имя безопасности Содружества.
У меня откуда-то нашлись силы встать.
– Ваше Содружество – это ваш народ, болван! – крикнул я. – Нация есть народ, а вы продали ваш на убой!
Старший вайядан откинул голову и издал звук, похожий на скрежет рвущегося металла. Это был нечеловеческий смех.
– Горре! – выкрикнуло Вати на своем языке. – Отведи нашего гостя на корабль и подготовь к путешествию.
Сверху спрыгнул сьельсин – вероятно, Горре. За ним поспешно спустился Девятый председатель. Я до сих пор не понимал, почему низкорослый министр прислуживает ксенобитам, но за ним последовали трое его приспешников и полдесятка сьельсинов.
– Пустыня – ничто, Лорс Таллег! – выкрикнул я, вспомнив наш разговор за ужином. – Ничто!
Я должен был заставить его понять, пусть он был бы единственным в этой республике чудовищ. Мир, для создания которого они продали свои души и души своего народа, никогда не наступит. Как любой, возомнивший себя Фаустом, они не осознавали, что сам акт покупки мечты делал ее навеки недостижимой. Фунт мяса мог купить для них место под солнцем в мире их новых хозяев, но лотрианцы будут там лишь временными жильцами. Конклав продавал на мясо собственный народ, при этом обвиняя соларианских палатинов в похищении лотрианских крестьян и их поедании ради продления собственной жизни.
Как говорил Аргирис?
Обвиняй врага в том, что делаешь сам.
Сьельсины повели меня по дворцовым залам, крепко держа за руки когтистыми пальцами. Когти вжимались в армированную подкладку моего комбинезона. Мы шли поэтапно: сначала гвардейцы конклава расчищали перед нами залы и блокировали входы и выходы, чтобы не выдать случайным свидетелям тайный альянс между конклавом и главным врагом человечества. Иована, Девятого председателя, осталась сопровождать лишь одна женщина из его шайки. Четырнадцатый председатель? Нет, Тринадцатый. Моя голова еще кружилась, и все тело ломило после удара лорда Вати.
– Ничего у вас не выйдет, – процедил я, скованными руками пощупав шишку на подбородке. – Когда ваш народ узнает… что вы сделали… он не смирится с этим.
–
К моему удивлению, сьельсины подчинились. Один достал откуда-то моток шелковой веревки и сунул мне между зубов. Когда это было сделано, Иован панибратски положил руку мне на плечо.
– Давайте не будем устраивать сцен, хорошо? – с улыбкой подмигнул он серым глазом.
После короткой поездки на лифте мы вышли в грузовой ангар. Выходы и обзорные пункты охраняли гвардейцы, обеспечивая полную безопасность здания. Нас дожидался бронированный фургон, такой же, как мы угнали в посольстве. Меня погрузили в кузов, приковав кандалы к цепи, соединенной с железным кольцом в полу. Конвоиры-ксенобиты молча расселись по обе стороны от меня. Снаружи Иован на лотрианском раздал приказы водителю и гвардейцам, после чего тоже забрался в кузов. Тринадцатый председатель – за ним. Я не удивился, когда Иован уселся прямо напротив меня. Двери закрылись.
Иован ухмылялся во весь рот, но ничего не говорил. Фургон зарычал и тронулся.
Я говорить не мог и лишь хмуро щурился на Девятого председателя.
Так прошло несколько минут. Машина катилась, изредка подскакивая. Занявший пост у дверей сьельсинский офицер Горре, облаченный в доспехи, белую маску и черную робу, наблюдал за нами, не выпуская из руки меча.
– Не поверите, как тяжело далось нам решение о вашей поимке, – заговорил Иован, когда тишина стала невыносимой. Он говорил на галстани, изучая выражение моего лица, как будто я был подопытным кроликом. – Когда вы упали с моста и пропали, я решил, что навсегда вас потерял. Был готов все бросить. Потерять такого противника после стольких лет…
– …это настоящая трагедия, – закончила за него женщина.
Иован мрачно кивнул. Я не сводил с него глаз. Он рассуждал так, будто мы были давно знакомы, но я определенно ни разу с ним не встречался. Иован был лотрианцем с головы до пят. Серая лотрианская кожа, черные лотрианские волосы, угловатые черты лица и черные глаза… хотя постойте. Глаза Иована были серыми и, кажется, поблескивали в тусклом освещении кузова, отражая свет примерно так же, как глаза Валки. Они были искусственными.
– Не помните? – словно дразнясь, спросил Иован, прочитав мое замешательство. – Обидно.
– Мы ведь давно знакомы, – добавила женщина, и ее серые глаза точно так же блеснули.
– Ваша шавка подстрелила меня на Эринии, – сказал мужчина.
Эриния. Пораженный догадкой, я уставился на него.
Эриния. Там мы впервые получили свидетельства альянса между людьми и сьельсинами. На Эринии колдуны МИНОСа скрестили сьельсинов с машинами. Вероятно, на Эринии были созданы Иэдир Йемани, сконструированы их железные детали. Сами колдуны живыми не давались, предпочитая покончить с собой, но при этом перемещали свой разум сквозь Тьму на специальные корабли, спрятанные на дальних орбитах. Мы с Сиран загнали одну колдунью на подземную фабрику, где сразились с ней и ее ручным чудовищем, мелким демоном, прототипом тех гибридов, что с тех пор возглавляли армии шиому. Сиран застрелила ведьму – та определенно была женщиной.
Как ее звали?
– Вы правда не помните? – недоумевал Иован.
– А-а-а! – Женщина хлопнула себя по лбу. – Это же воспоминания Северин! Это мы все напутали.
Точно, Северин. Так звали ту ведьму с Эринии. Урбейн на Беренике также произносил ее имя.
– Ну вот, такое веселье обломалось! – воскликнула женщина и вытащила у меня изо рта шелковый клубок.
Я пошевелил языком и почувствовал вкус крови там, где сьельсинская веревка поцарапала плоть.
– Так это были вы, – выдохнул я после паузы.
Колдуны, сверкая мертвыми механическими глазами, уставились на меня.
– Валка говорила, что почувствовала другое… – я сплюнул розовую слюну, – нейронное кружево. Думала, остаточный эффект, а это были вы.
– А, ваша тавросианская любовница, – чинно кивнул Иован. – Ее имплантаты нас беспокоят, особенно…
– Урбейн четко ее отделал! – перебила женщина. – Готова поспорить, ноги у нее до сих пор подкашиваются!
Я огрызнулся и привстал, но сьельсины усадили меня на место. Даже на цепи я мог допрыгнуть до женщины и расквасить ее ухмыляющиеся губы.
–
«Держите его!»
Я немного посопротивлялся ксенобитам, но после побоев и плохого питания сил у меня оставалось мало. Тяжело дыша, я опустился на скамейку. Тринадцатый председатель хихикнула.
– Боевой дух не сломлен? Хорошо! – воскликнул Иован. – Я боялся, что из вас весь запал выбили.
Он постучал пальцем мне по носу и улыбнулся:
– Наш заказчик будет доволен.
– У сьельсинов нет ни заказчиков, ни клиентов, – парировал я. – Только рабы.
– Как же хорошо вы их знаете! – хором ответили оба колдуна.
Я удивленно моргнул. Слова, интонация, модуляция голоса – все было одинаковым. Мне опять вспомнилась Эриния и тела, подключенные к передатчику, транслировавшему их изображения в космос. Эти колдуны меняли тела, как змеи меняют кожу. Они были не людьми, а призраками, мыслеобразными программами, селившимися в одной оболочке за другой, вроде Кхарна Сагары. Я водил по ним взглядом, гадая, живет ли Иован одновременно в двух телах, либо они просто обмениваются мыслями.
Осознав, что молчу дольше, чем того требовал вопрос, я ответил:
– Знаю. Сьельсины используют вас.
Я покосился на Горре, командира ксенобитов. Тот как будто не обращал внимания на нашу болтовню, и с чего бы обращать? Люди были рабами. Паразитами. Пищей.
– Они избавятся от вас, как только вы перестанете быть полезны, – сказал я.
– Мы весьма полезны, – возразил, наклонившись ко мне Иован с многозначительным выражением лица.
Тринадцатый председатель тряхнула головой, и я вдруг понял, насколько механическими, отрешенными были ее жесты. Все эмоции этой парочки были как будто результатом тщательного обдумывания, словно разум, управлявший телами-марионетками, находился где-то далеко.
– Когда лотрианцы узнают о ваших замыслах, они просто так этого не оставят.
– Лотрианцы у нас под контролем, – ответил Иован. – Конклав без раздумий согласился продать нам своих ненаглядных пролетариев, чтобы убрать себя из меню. Даже уговаривать особенно не пришлось. Я здесь уже три поколения – местные недолго живут. Трех поколений оказалось достаточно, чтобы полностью склонить конклав на нашу сторону.
С довольным видом он сел ровно, вновь приняв манеры Девятого председателя, и изрек:
– Воля конклава – воля народа.
После этих слов пафосная маска снова спала с его лица.
– Адриан – могу я звать вас Адрианом? – нравится вам это или нет, но Содружество присягнуло на верность князю сьельсинов. Вы проиграли. – Он положил руку на плечо женщине. – Я тот, кто вас победил.
– Прошло больше времени, чем вы думаете, – спустя миг улыбнулась женщина. – Ваша Империя обречена.
– Вы все это затеяли, чтобы уничтожить Империю? – удивленно моргнул я.
– Ну… да, – состроил кислую мину Иован. – Ваша Империя растоптала человечество. Галактический порядок изменился, но мы – нет. Да и вы тоже. Ваша Капелла тысячи лет не позволяла окончиться темным временам. Тысячи лет мы преклоняли колени перед вашим императором и его золотым троном. Довольно! Разве вы не видите, что это пора менять?
Он заерзал на скамейке, приложив одну руку к груди, а другой взяв меня за руку, и уставился серыми глазами:
– Вы даже представить не можете, что я повидал.
– Я могу представить больше, чем вам кажется, – тихо возразил я.
Иован с женщиной рассмеялись.
– Вати не выдумывает, – сказал Иован. – Их боги реальны. Это существа, которых вы не в состоянии познать…
–
Я рассчитывал, что это сьельсинское слово встревожит колдунов, но те и бровью не повели.
– Знать, как их называют, совсем не то, что знать их. Адриан, вы не знаете ничего, ничего, что там происходит. – Иован указал на небо над крышей фургона. – Мы можем стать богами. Как они.
– Империя исчезнет, и человечество освободится, – добавила женщина. – Снова сможет эволюционировать, выйти за пределы возможного.
– Как вы? – спросил я, имея в виду машины в их головах.
– Мы только начало, – в унисон ответили Девятый и Тринадцатый председатели.
–
Вот его-то мое упоминание сьельсинских богов явно встревожило. Иован со спутницей умолкли, исподлобья глядя на громадного командира, едва помещавшегося в кузове.
Отметив, как безропотно они повиновались, я посмотрел мужчине в серые глаза и тихо прошептал:
– Рабы.
Не снимая кандалов, меня вытащили из фургона под бледные лампы ангара, точной копии того, в котором нас встречали на Падмураке. Наверху выгибалась голая сталь, скелеты перекрытий и платформ висели, придавая помещению гнетущий индустриальный вид. Ожидавший нас шаттл выглядел неуместно в этом царстве прямых углов и строгих линий. Его длинный фюзеляж был изогнут, словно набалдашник стариковской трости, а корпус был покрыт ребрами и бороздами и казался органическим, напоминая анатомическую зарисовку – и тело Вати.
Трапа не было. Вместо этого к нам опустилась подъемная платформа.
Командир Горре отдал приказы двум ксенобитам, управлявшим лифтом. Существо говорило отрывисто, с сильным акцентом, из-за чего я не мог разобрать его слов. Но я уловил слово
–
Сьельсины поставили меня на платформу и развернули. Иован со своей безымянной спутницей стояли, держась за руки, и одинаково искусственно улыбались.
– Жаль, что дальше нам не по пути, – сказала женщина, переплетая пальцы с пальцами мужчины. – Хотелось бы посмотреть, что Князь князей с вами сделает. У него такие интересные идеи…
– Придется дождаться, пока синхронизируемся с остальными, – произнес мужчина и, не переставая улыбаться, поцеловал женщине руку. – Передавайте им привет.
Он отпустил женщину и подошел, шагнув на край платформы. Демонстративно разгладил и без того ровные плечи моего комбинезона, словно отец, поправляющий форму сына перед отправкой на войну.
– Я не лукавил, – сказал он. – Мне действительно было тяжело отдавать приказ о вашем задержании. Не хочется, чтобы игра заканчивалась. Но в то же время я рад, очень рад, что именно мне удалось вас обыграть.
– Вы меня не обыграли, – возразил я.
– Неужели?
Иован приблизился и неожиданно поцеловал меня в лоб.
Я изо всех сил ударил низкорослого человека лбом по носу, с удовольствием услышав хруст переносицы. Иован пошатнулся и соскочил с платформы, смеясь во весь голос. Возможно, марионетки из плоти и крови не чувствовали боли. Урбейн точно не чувствовал и не умер по-настоящему, когда Удакс отрубил ему голову. Сьельсины крепко схватили меня, но их когти не могли пронзить прочное армированное волокно комбинезона.
Ухнув, Иован вновь обрел равновесие, одной рукой зажав нос, из которого хлестала кровь.
– Оставьте свой запал для Князя. На Дхаран-Туне он вам пригодится.
Это был первый раз, когда я услышал название этой темной планеты, вражеской черной крепости, цитадели Бича Земного. Моя победа над Иованом была пирровой. Он был прав. Он победил. Обыграл меня, и если его слова были правдой… обыграл всех нас. Если он не лгал и «Тамерлан» тоже был пленен, то все пропало.
Но отчаяние – величайший грех, последнее прибежище неудачника.
Я стиснул зубы и свысока посмотрел на низкорослого колдуна.
–
Ксенобиты ответили хриплым горловым звуком, означавшим у них «да»:
–
Лифт с грохотом начал подъем, унося меня в затхлую темноту.
Я оказался на земле, хотя не помню, как падал. Толкаясь руками и ногами, попытался подняться на колени, встать, вздохнуть. Вместо этого закашлялся и отхаркнул на камни розовые капли. Ударился головой. Кровь прилила к вискам и загремела в ушах, словно на меня надвигалось буйволиное стадо. Оставалось лишь напрячь мускулы и бороться с желанием тела извергнуть жидкость из желудка и легких.
По правилам из тебя откачивают суспензию, прежде чем разбудить от фуги.
Не припомню, чтобы когда-нибудь мне было так холодно.
Я снова попробовал встать, но поскользнулся на амниотической жидкости и треснулся черепом о пол.
– Тише, тише… – раздался мягкий мелодичный голос. – Тише, милорд. Тише, тише…
Кто-то тронул меня за лицо, обнял за голову. Казалось, грудь вот-вот разорвется от раздирающего ее кашля. Я отплевывался. Ничего не было видно, язык не слушался. Я слышал только собственный кашель и рвоту и этот ангельский женский голос.
– Валка?
Я почти перестал кашлять, но женщина снова утихомирила меня.
– Нет, нет… – приговаривала она. – Только мы. Тише. Дышите.
Это не могла быть Магда. Или они и ее схватили? Неужели я остался на Падмураке? Нет… этого не могло быть. Я прекрасно помнил, как Горре сорвало с меня комбинезон и впихнуло в капсулу. С меня сняли кандалы и пристегнули в яслях.
– Валка! – снова вырвалось у меня, и я поднялся на колени, но от следующего шага снова пошатнулся. – Где?
– Боюсь, мертва, – ответили мне.
– Нет, – слабым пустым голосом произнес я. – Нет…
– Ваш корабль захвачен и уничтожен со всей командой.
Я услышал шлепающие по лужам шаги, снова почувствовал холодные руки.
– Милорд, только вы и остались.
Эти же руки перевернули меня, но я не увидел женщину, а скорее ощутил ее присутствие. Она села рядом и положила мою голову себе на колени. В бреду я вдруг представил, что это моя мать, но вспомнил, что она умерла, пока я странствовал замороженным среди звезд. Но мне почудился ее голос:
«Ты мой сын».
Другой голос, более высокий и холодный, чем у матери, нарушил мою слепоту и заглушил скачущее сердце:
– Что с ним?
– Разбудила, не откачав суспензию из легких, – ответила женщина, и я понял, что она улыбается.
– Жить будет? – спросил холодный голос, смутно знакомый, но я не мог вспомнить, где его слышал.
– Скоро пройдет, – ответила женщина, гладя мое лицо, затем наклонилась и снова принялась меня успокаивать. – Так веселее.
– Доктор, он нужен мне живым.
Слова сопроводила гулкая твердая поступь.
– Я… – У меня снова начался приступ кашля, и женщина приподняла мне спину.
Сине-зеленая масса брызнула мне на колени, расплывшись пятном на бледных голых ногах.
– Я ничего не вижу.
Это было не совсем правдой. Мир постепенно являл себя пятном света и тени, и единственным цветом, что я видел, был этот сине-зеленый на моих ногах и на полу вокруг.
– Скоро пройдет, – повторила женщина. – Боюсь, эти
Что-то холодное уткнулось мне в спину, и послышалось тихое гудение и писк каких-то медицинских инструментов.
– В легких еще осталась жидкость. Нужно время.
Яркий свет ударил в левый глаз, затем в правый. Я зажмурился.
– Думала, Иован сам вас в фугу положит.
Вокруг раздались новые шаги. Я повернул голову, стараясь прислушаться к звуку.
– Доктор, мне нужен Адриан Марло, а не его труп.
– Он жив! – ответила женщина, и мне показалось, что за ее по-матерински теплым тоном мелькнули нотки страха. – Внутренняя температура повышается, электроэнцефалограмма…
– Что такое? – требовательно спросил холодный голос.
– Она какая-то… странная.
– Доктор Северин, меня весьма огорчит, если невнимательность вашего коллеги приведет к необратимым последствиям для моего сородича.
– Понимаю, о Великий, – покорно ответила женщина. – Опасности нет. Просто его биопотенциалы не соответствуют нормам.
– Северин? – вымолвил я.
От всплеска адреналина в груди стало тесно, и я схватил женщину за руку так, что едва не сломал. Я почувствовал под пальцами выступы искусственных костей – такого же типа, как и в моей левой руке. Перед глазами встали образы: вот белая металлическая рука пробивает бронированное стекло резервуара. Вот наш громадный колосс шагает по солончаку к высокой горе. Вот привязанные к передатчику мертвецы. Сиран. Выстрел во тьме.
– Вы одна из них! – догадался я.
Я снова попытался встать, отпихнув от себя ведьму Северин. Снова поскользнулся. Снова упал, перекатился на спину и растянулся в жиже своего перерождения. Меня окутала тьма, перед глазами мелькали искры. Я не сразу понял, что мокрые волосы прилипли к лицу, не сразу почувствовал боль в горле и пальцах.
Мои кольца. Они забыли снять кольца, перед тем как пристегнуть меня в своих экстрасоларианских яслях для фуги. Кожа под металлом и слоновой костью замерзла и получила ожоги. Чем выше поднималась температура тела, тем сильнее я чувствовал боль. Кровь потекла из пальцев и ран на шее и груди, где висела цепочка с медальоном, в котором хранился фрагмент скорлупы Тихого. Я с трудом различал свои руки, ладони и окровавленные пальцы. Из размазанных пятен они превращались в смутные силуэты. Вздрагивая, я стянул с левого большого пальца старое кольцо князя Аранаты Отиоло и едва не вскрикнул от боли, когда вместе с кольцом сошла и кожа, оголив мясо и связки.
– Бедные лапочки… – Северин взяла меня за руки. – Нужно их вылечить.
Я смог различить на ней медицинские перчатки и блестящий бесформенный халат. Лицо под прозрачной маской было не похоже на то, что я видел на Эринии. Она говорила по-джаддиански, но лицо было мандарийским, с узкими глазами и высокими скулами. Но на Эринии она совершенно точно не была мандари.
Вырвав руку, я скривился от боли – на открытую рану подул ледяной воздух. Не сводя глаз с Северин, я присмотрелся и увидел на большом, указательном и безымянном пальцах правой руки кровавые кольца. Шрамы останутся страшные. На моем левом большом пальце – настоящем, не искусственном – уже когда-то был шрам от криоожога. Из-за воспоминания у меня вырвался тихий робкий смешок. Я подавил его, стиснув зубы. Какая ирония судьбы – спустя столько лет и странствий снова получить такую же травму. Я все отчетливее осознавал абсурдность и ужас своего положения: я был гол и сидел, скрестив ноги, на полу перед пустыми яслями для фуги, весь в крови и синей суспензии.
– Я вас помню, – сказал я.
Хотя лицо женщины не было тем, что я видел прежде, она несомненно была той самой ведьмой МИНОСа, что я давным-давно встречал на Эринии.
– Думал, Сиран вас застрелила.
– Попала бы в голову, может, и убила бы. – Северин слабо улыбнулась и протянула руку. – Дайте сюда.
Она имела в виду кольцо Аранаты. Я перевел взгляд на окровавленный кусок металла. Красный камень зловещим глазом смотрел на меня из родия, которому, как и большинству образчиков сьельсинского искусства, был придан вид оголенных мышц. Воспользовавшись моим заторможенным состоянием, Северин выхватила у меня кольцо.
– Дайте взглянуть, – приказал другой голос.
Женщина встала, оставив меня на полу, прошлепала по лужицам и преклонила колено. Я попытался повернуться, но не увидел, перед кем она склонилась. Мои ясли стояли в круге бледного света, за которым была непроницаемая тьма. Слабое освещение, красное, как в аду, шло от стен из жилковатого камня, органические изгибы которого заставляли представить, будто я в животе у какого-то окаменелого великана.
– Так это правда, – произнес голос. – Это ты освободил негодяя Отиоло. До меня доходили слухи, но слухи лживы.
Шаги снова застучали по металлу, и из мрака появилась фигура в ребристых эмалированных доспехах и черной мантии. Некто остановился, властно положив руку на голову доктора Северин. У меня захватило дух, и я проклял свой заторможенный разум за то, что не догадался – не узнал – сразу.
Князь Сириани Дораяика осторожно ступил на мокрый пол, придерживая мантию когтистой, украшенной перстнями рукой. Он был ужасен и высок, почти как его железный слуга Вати, но в его лице и фигуре не было ни намека на присутствие машин. Сьельсинский правитель предстал передо мной таким, каким явился на свет из темных пучин своего рождения, чистым, не измененным электрическим колдовством МИНОСа. С каждым шагом мерцали серебряные нити в его мантии, образуя руны, звездами отраженные в темных, как сам космос, водах. У левого плеча мантия была застегнута серебряной брошью в виде руки, наподобие – о ужас! – тог наших кесарей. Доспех Дораяики украшало искусное, достойное любого императора изображение двух сплетенных между собой рук. Лицо князя было воплощением ужаса, гладким, как стекло, белым, как мрамор, с глазами больше куриных яиц и чернее, чем его мантия. Венчала его лицо корона рогов, с которой на княжеское чело свисали изысканные цепочки, украшенные крошечными темно-синими сапфирами, а посреди лба третьим глазом сверкал крупный сапфир. Сами рога тянулись назад и тоже были украшены серебром.
В отличие от большинства сьельсинов, князь даже не сощурился, шагнув в пятно света. Он посмотрел на мое нагое тело, словно аватара какого-то стигийского божества.
– Наконец-то ты пришел ко мне, достопочтенный сородич, – произнес князь на идеальном стандартном и, наклонившись, протянул мне окровавленное кольцо Аранаты. – Добро пожаловать в этот… в мой дом, мой Дхаран-Тун. Я давно тебя ждал.
Я понял, что потерял дар речи. Даже думать связно не мог. Мой разум как будто отказывался принимать реальность моего положения. Я словно очнулся не просто на другой планете, а в другом мире, а известная вселенная – с Соларианской империей, Красным отрядом, Падмураком и Нессом, Форумом, Воргоссосом и Эмешем – исчезла. Северин сказала, что «Тамерлан» уничтожен, а вся моя команда – все мои друзья – мертвы. Я не мог с этим смириться, не мог этого принять. Мысль о том, что все, кого я знал, кого любил, с кем так долго сражался плечом к плечу, мертвы… Дюран и Айлекс, Коскинен и Уайт, Элара, выбравшаяся со мной из бойцовских ям Эмеша, Лориан Аристид, весь Красный отряд. Корво и Бандит. Паллино… и Валка.
Валка…
Валка не могла умереть. Это невозможно. Я бы почувствовал.
– Я хочу поговорить с тобой, – сказал Пророк, наклоняя громадную рогатую голову. – Возьми, – добавил он, протягивая кольцо Аранаты. – Говори.
По-прежнему дрожа от холода, я взял кольцо с белой ладони Сириани. Не сводя глаз с лица князя, я натянул кольцо на правый большой палец, оставив левый сочиться кровью.
– И что я должен сказать? – выдавил я, пошатываясь.
Сириани выпрямился во весь рост:
– Ты забрал двух моих слуг. Иубалу и Бахудде были мне дороги, а ты их убил. – Князь князей повернулся, взмахнув мантией, и отступил на границу светового пятна. – Кроме того, сородич, ты разбил мои армии, остановил завоевания, вмешался в мою деятельность в вашем Содружестве, убил много наших, – впрочем, за это я должен воздать тебе почести, пусть это и не
Высокий и тонкий, как шпага, ксенобит повел узкими плечами. Отпустив полы мантии, он развернулся и спросил:
– Думаешь, твои фокусы на Беренике лишили меня оружия? Думаешь, твой бог одержит верх? – Он наклонил голову направо, что у сьельсинов означало отрицание. –
– Не понимаю. Что за Утаннаш?
– Когда ты позовешь его, оно останется Тихим, – ответил Пророк, словно не услышав меня.
– Что вам от меня нужно? – задал я вопрос, который задавали все пленники во все времена.
Сириани Дораяика поднял белую руку, испачканную кровью с моего кольца, и указал на меня:
– Двенадцать и еще четырежды двенадцать поколений моего клана сменилось со времен Элу. Двенадцать и еще четырежды двенадцать поколений мы страдали. Жили в нищете. – Он опустил руку. – Довольно.
Я молча смотрел, сжимая израненные кулаки. Два других кольца, оставшиеся на обожженных пальцах, впились в плоть, терзая ее. Зашипев, я собрал все силы… и встал. Голова закружилась, но я с гордостью могу сказать, что на этот раз не упал.
– А мы тут при чем? – бросил я, расставив ноги пошире, чтобы удержать равновесие.
– Вы у нас на пути. Вы. Ваш бог. Нужно смести вас с дороги. Моя империя протянется до самых далеких звезд, чтобы
– Тогда убейте меня, – процедил я, сделав два уверенных шага вперед.
На поясе у сьельсина серебристым кольцом висел нахуте. Чтобы окончить мою жизнь, Дораяике достаточно было просто взмахнуть им.
Князь этого не сделал.
Он лишь улыбнулся; его рот растянулся, обнажив прозрачные зубы и черные десны. Меня вновь посетила мысль о том, сколько потустороннего было в облике сьельсинов, как будто эволюция потехи ради воплотила в них страшнейшие людские кошмары и послала нам. Сьельсинские улыбки напоминали не улыбки, а зловещий оскал.
– Недостаточно просто убить тебя, сородич, – ответил князь. – Ты должен умереть красиво.
С этими словами он развернулся и, подобрав мантию, вышел из круга света. Последней исчезла из виду его косичка, белой змеей ускользнув во мглу.
– Доктор, вымойте его и поселите куда-нибудь. И наденьте на него ошейник. Впереди долгий путь.
На этом Дораяика скрылся. Где-то в сумрачной дали скрипнула дверь.
Северин подошла ко мне, хлюпая резиновыми сапогами по слизи и крови.
– Идемте, лорд Марло! – указала она. – Надо обработать ваши ручки.
Я отмахнулся от нее, покачнулся и выругался, когда пальцы отозвались болью. Казалось, мне было больно просто от воздуха.
– Куда мы?
– В медику, – сказала врач, и ее глаза под маской удивленно моргнули.
– Куда он меня везет? – прохрипел я.
Северин лишь улыбнулась.
Северин вымыла меня и налепила коррекционный пластырь на раненые руки и грудь. За время пребывания в фуге ушибы и синяки от побоев, перенесенных на Падмураке, не прошли. Их она тоже заклеила. Медика была оборудована в пещере из монолитного камня, но приспособлена под людей, и поэтому инструменты казались здесь инородными телами. За манипуляциями следили охранники-сьельсины. После процедур меня покормили пресной кашей из бромоса с горбушкой черного хлеба. Но все лучше, чем то, что давали в лотрианской тюрьме.
На этом радость закончилась.
После трапезы я был отправлен ведьмой МИНОСа к Бледным, которые сразу же меня поколотили, а затем самый низкорослый из них надел на меня металлический ошейник. Застегнувшись, ошейник зажужжал, и на нем загорелась тусклая красная лампочка.
Я еще не до конца пришел в себя после фуги и поэтому плохо помню винтовые лестницы и петляющие коридоры, по которым меня вели, лифты и звон цепей, раздававшийся в этом жутком бастионе. Я не Валка и никогда не мог с ней тягаться. Моя память отказывает. Тускнеет. Я забываю.
И за это я благодарен больше, чем за что бы то ни было.
Но забыть запах, вонь Дхаран-Туна невозможно. Железо и сера. Кровь и огонь. Гниль и смерть. Несмотря на пандемоническую роскошь одеяния Князя князей, его владения были ужасом, нашедшим воплощение в камне и металле. Это было царство в изгнании, царство-беглец, неотесанное и пугающее, выдолбленное в блуждающей луне. Я так и не узнал его истинных размеров, но оно точно было больше, чем луны Эмеша и некоторые планеты. Дхаран-Тун был полноценным миром, планетой, движимой гигантскими, как империи Старой Земли, двигателями. Поверхность его была темна, холодна и покрыта ледяной коркой. Однако подо льдом, в тоннелях и залах, размаху которых позавидовал бы мифический Нидавеллир, обитали миллионы, а может, миллиарды сьельсинов и их рабов.
Помимо тоннелей и залов, здесь были и пещеры. Подземелья… и казематы.
Дверь зашипела и захлопнулась за мной. Замочная панель загорелась тусклым, противным красным светом. К тому времени я перестал дрожать, но все равно поежился. Северин выдала мне свободную одежду, наподобие рясы священнослужителя, с узкими рукавами, но в остальном широкую и длинную, до самых лодыжек. Обуви мне не дали, и я босиком пошлепал в темноту своего нового дома, щурясь, чтобы разглядеть хоть что-то в свете дверной панели.
Темнота смотрела на меня в ответ.
Осторожно передвигая босые мозолистые ступни, я вошел во мрак, пробуя пол пальцами. Воздух здесь был теплее, чем в кубикуле, где меня разбудила Северин, и чем в медике, где она обрабатывала мне раны. В воздухе пахло сыростью, плесенью и землей с примесью чего-то сладковатого.
Во мраке что-то плескалось.
– Кто здесь? – окликнул я, пробираясь на ощупь, придерживаясь забинтованной рукой за стену.
Камень под рукой был гладким, как будто обожженным плазмой или лазером. Через несколько шагов я был вынужден остановиться. Голова еще кружилась от побоев, ран, голода и недавнего пробуждения. Северин продержала меня в медике – унылой каменной пещере, полной медицинских приборов, – кажется, больше суток. Я не был уверен. Низкая гравитация, темнота и ощущение дезориентации смешались с одним тяжелым, гнетущим чувством, которое я испытывал с тех пор, как мой фаэтон разбился на мосту.
С печалью.
Всплеск.
На миг зажмурившись и загнав печаль подальше, я зашаркал вперед:
– Ау?!
Мне вдруг показалось, что сейчас в ответ из темноты раздастся хор голосов Братства и покажутся его распухшие руки. Но ничего не произошло. Оглянувшись, я увидел красный свет дверного замка. Слабый, далекий, словно звезда, хотя коридор вряд ли был длиннее десяти футов. Впереди во мраке я уже различал очертания комнаты.
– Покажись!
Тишина.
Тишина распространялась вокруг.
Еще один всплеск.
Я прошел, наверное, с дюжину шагов от начала коридора, когда мои ноги нащупали воду. Лужа? Бассейн?.. Подобрав полы одеяния, я вошел в воду по колено, стуча зубами от холода, и вдруг почувствовал, как дрожат мои израненные руки. Я остановился, стараясь не замочить робу. Что-то коснулось моей ноги. Отшатнувшись, я с плеском выскочил на берег. Какое бы слепое существо ни обитало в этих странных водах, я не испытывал желания с ним встречаться. Присев на берегу, я прижался спиной к грубо отесанной стене.
«Просто рыба, – повторял я себе. – Просто рыба…»
Один в темноте, я поджал ноги.
Наконец-то один.
Темнота сомкнулась вокруг меня. Темнота и осознание реальности моего пленения – реальности, в которой «Тамерлан» был уничтожен, а Валка погибла. Все, кого я знал и любил, были мертвы. Мой Красный отряд. Моя команда.
Заливаясь горючими слезами, я стиснул кулаки, не обращая внимания на боль, расцветшую под черным коррекционным пластырем. Я призывал эту боль, нуждался в ней… заслуживал ее. Я сжимал кулаки, пока боль в ободранных пальцах не стала такой сильной, что мои резкие крики заполнили все в этой непроглядной пещере. Вдруг из мрака возникла улыбка Иована. Его злобное серокожее лицо ухмылялось мне, сверкая искусственными глазами. И тогда я понял, что, должно быть, чувствовала Валка, преследуемая призраком Урбейна. Я всхлипнул, и этот звук был сродни первому удару по камню при разрушении плотины.
Какие слова я сказал ей напоследок? Я наклонился, чтобы поцеловать ее, прежде чем взбираться по лестнице на крышу того проклятого фургона. Наклонился и сказал, что скоро вернусь. Но я не вернулся. И теперь уже не вернусь никогда. В некотором смысле я обманул ее. Теперь Валка была мертва – вероятно, мертва.
«Откуда ты знаешь?»
Ее голос, звонкий тавросианский голос, прозвучал во мраке пещеры так отчетливо, как будто она сидела напротив, разделив со мной заключение, как прежде в подземелье Кхарна Сагары.
«Откуда ты знаешь?»
Это были ее последние слова в мой адрес, напоминание о том, что я не всегда прав. Я чуть было не рассмеялся. Лучшей эпитафии для Валки Ондерры Вхад Эдды, родом из Тавроса, было не придумать. Воспоминание шло за воспоминанием, и все это время за мной из сумрака следили ухмыляющиеся глаза Иована.
«Ваша тавросианская любовница, – сказал как-то он. – Ее имплантаты нас беспокоят, особенно…»
Особенно что?
Я резко выпрямился. Иован выражался так, как не говорят об умершем. Значит, когда я садился на шаттл, на котором меня сюда привезли, Валка была жива. Сколько времени прошло с тех пор? Как долго я был заморожен? Сколько занимал путь с Падмурака на Дхаран-Тун? С надеждой и гневом я поднялся и вытер щеки ладонями. Промчавшись обратно по короткому коридору, я замолотил в дверь, зовя Северин и Сириани, но никто не появился. Наверное, я стучал битый час, прежде чем отступить. Пятки путались в робе. Сосредоточившись, я посмотрел сквозь бесконечность вероятностей в поисках мира, где мне удалось открыть дверь и бежать.
Не нашел.
Читая мои дневники, вы могли подумать, что мое тайное зрение безгранично, но оно ограничено моими познаниями. Доверившись технику, отключавшему коллайдер на Эйкане, я на самом деле полагался на его навыки и лишь подтолкнул нас на тот поток времени, что был открыт благодаря его умениям. Я не знал, как устроена сьельсинская дверь, не знал, был ли замок электрическим или механическим и как он управлялся. С моей ограниченной точки зрения, дверь была все равно что стена, и сколько бы я ни пытался, дверь в том виде, в котором она представала в моем сознании, не открылась бы. Я оказался котом в ящике Пандоры, не живым и не мертвым, и не способным сбежать из тюрьмы.
Не мог я и избавиться от ошейника. Я сунул пальцы под обод и потянул, надеясь услышать хруст замыкающего механизма, но ошейник не поддался ни в этой, ни в какой-либо иной вселенной. Я не мог выпутаться из ситуаций, которых не понимал.
Я вернулся к черному бассейну и прислушался к плеску воды у дальнего берега. Не знаю, сколько я провалялся без сна, ибо в этой темноте растворялось даже само время.
Дни тянулись без происшествий. К концу первого дня я уже не мог игнорировать тягостное урчание в животе, а от жажды готов был пить прямо из бассейна. Я не знал, безопасна ли эта вода, но на вкус она была не так ужасна. Горька, но не ядовита. Последствия должны были проявиться совсем скоро. Если я допустил ошибку и проглотил с водой болезнетворные бактерии, то вскоре у меня начнет крутить живот и вода польется из всех концов моего желудочно-кишечного тракта. Мне вспомнилась смерть Кэт. Вот это был бы всем концам конец. Адриан Полусмертный, которого, как верили простолюдины, нельзя было убить, который голыми руками укрощал высшую материю и не получил ни ожога от орбитального лазера на Беренике, умер в темнице от инопланетной дизентерии.
Но если бы я не стал пить, то скорее умер бы от жажды.
Дверь распахнулась, впустив внутрь луч кроваво-красного света.
– Смотрю, удобно устроились, – раздался протяжный голос.
В дверном проеме появились двое. После нескольких дней во тьме даже слабое сьельсинское освещение казалось ослепительным. По насмешке в голосе я понял, что это были не слуги Сириани и не рабы. Когда они подошли, то одна из визитеров зажгла светосферу и подвесила в воздухе на уровне плеча.
Ее белый, куда более яркий, чем красный, свет ослепил меня по-настоящему. Когда мое зрение приспособилось, я узнал лицо доктора Северин, ее серые, как у Иована, глаза. Но обращался ко мне ее спутник. Его голос и лицо были незнакомыми, но облик в целом подсказывал, что где-то мы уже встречались. С молочно-бледной кожей, без волос на голове, он был высок и худощав, наподобие своих хозяев-сьельсинов. И куда же без механических серых глаз. На мужчине был доходивший до колен парчовый кафтан мандарийского кроя, темно-фиолетовый, почти черный, с высоким воротником и подвязанными рукавами, такого же цвета туфли и белые чулки.
Несмотря на боль в несчастных глазах, которые мне давно не приходилось напрягать, я огляделся. Сверху свисали сталактиты – белесые иглы торчали из темных каменных вен, напоминая наш фамильный некрополь в Обители Дьявола на Делосе. Грубый пол огибал полумесяцем берег бассейна – точнее, естественного пруда, который раскинулся на пару сотен футов до дальней известняковой стены, ступеньками нависшей над водой. Вдоль стены протянулся узкий, не больше шести дюймов в ширину, желоб, упиравшийся в грубую железную трубу, покрытую слизью. Вода из пруда стекала туда тоненькой струйкой. Примитивный туалет.
Других удобств не было, если не считать таковыми железные кольца, вбитые в стену на равном удалении друг от друга.
– О, вам камеру люкс дали! – воскликнул мужчина, заметив, что я разглядываю туалет, и покосился на Северин, но та промолчала.
– Чего вам надо? – хрипло спросил я.
В присутствии других людей я вдруг вспомнил, что давно не мылся, почувствовал маслянистую пленку на лице и руках. Мне вдруг захотелось броситься в пруд и вымыться дочиста. Но даже на малейшее движение желудок отзывался возмущенным урчанием.
– Покормить вас, чего же еще? – выдохнул мужчина. – Князь распорядился, чтобы его гостю было комфортно.
– Это, по-вашему, комфорт?
– Рад, что общение с Иованом не лишило вас имперского стержня и темперамента, – сказал мужчина и вышел из коридора на берег. – Будет на что посмотреть, когда вы снова встретитесь с князем. Он, знаете ли, художник.
Пока мужчина говорил, из коридора прилетел блестящий дрон на репульсорах и привез какой-то ящик. Опустив его, дрон улетел обратно в открытую дверь. На миг я задумался, смогу ли одолеть двух колдунов и бежать.
Но понял, что не смогу.
– Жаль, что вы птичек с собой не захватили. – Лысый сокрушенно почесал шею. – Одна мне голову должна.
Внутри меня все перевернулось и вспыхнуло от ярости.
– Так вы… Урбейн!
– Собственной персоной, – насмешливо поклонился колдун МИНОСа, когда-то залезший в голову Валки и едва не сделавший ее калекой.
– Я надеялся, вы мертвы, – сказал я, понимая, что мои надежды пошли прахом.
Тонкие губы Урбейна сложились в улыбку.
– Вы не единственный в галактике, кому непросто умереть. – Он смерил меня взглядом. – С удовольствием проверю, насколько правдивы легенды о вас, милорд. Как я понимаю, кое-кто в Империи почитает вас как бога. Даже князь, долгих ему лет, думает, что вы посланник какого-то божества. Но богов нет. Магии тоже нет – лишь еще не решенные загадки.
С этими словами он открыл ящик, достал завернутый в фольгу пакет и бросил мне с видом человека, дающего объедки собаке.
Пакет упал на землю.
Это был легионерский протеиновый батончик.
Я не стал его брать. Не хватало, чтобы Урбейн и Северин решили, что я отчаялся. Я не собирался тешить их, подбирая объедки, как они рассчитывали.
– Этого должно хватить… – Северин задумалась, – на стандартный год? Если экономить.
Она хищно улыбнулась. Я ответил тем же.
– Как вам удалось выжить? – спросил я Урбейна.
– Вы не нашли мой второй передатчик. – Колдун двумя пальцами указал в область сердца. – Он перенес проекцию моего деймона сюда, пока вы возились с беднягой Бахудде.
– Думал, для такого нужен передатчик побольше.
– Как те, что на Эринии? – улыбнулся Урбейн и сел на ящик с пайком. – Там вам не хватило считаных минут. Нет, на Эринии нам нужно было передать несколько десятков проекций деймонов на расстояние в половину светового года, и сделать это быстро. На Беренике был только я… и мне всего-то нужно было попасть на орбиту. – Колдун ехидно ухмыльнулся. – Я смотрю, вы не слишком-то разбираетесь в машинах?
– Достаточно, чтобы понимать, что вы собой представляете.
Я пожал плечами и, придерживаясь за шершавую стену, поднялся на ноги. Грязная роба липла к телу.
– И что мы собой представляем? – с той же улыбкой спросила Северин.
– Вы призраки. Вы умерли вместе со своими оригинальными телами.
Женщина фыркнула.
– Примитивная чушь! – со смехом сказал Урбейн.
– Не чушь, – возразил я, прекрасно понимая глубину связи между телом и сознанием. – Говоря вашими же словами, вы лишь проекция, тень… того, кем вы были прежде.
– Когда-то мы были тенями, – загадочно произнесла Северин. – Теперь мы больше чем люди.
Я присмотрелся к ним. Внешность Северин была вполне человеческой, типичной для женщины-мандари, а вот Урбейн явно отказался от некоторых деталей своей человечности. Его нос был плоским и широким, отдаленно похожим на носы сьельсинов, а уши, кажется, полностью приросли к голове?
– Я встречал кое-кого, кто раньше следовал таким же убеждениям. Он настолько отдалился от своей человечности, что теперь, наверное, даже не понимает, что потерял.
– Вздор, – отмахнулся Урбейн.
– Нет, – возразил я. Если бы это было вздором, мне бы наверняка встретилась хотя бы одна химера, сохранившая немного нравственности и морали. – Нельзя стать больше чем человеком, изначально делая себя меньше чем человеком.
– Нет такой вещи, как «человек». – Урбейн грациозно поднялся. – Мы скопление данных. Генов. Мыслей. Не важно, в какую форму все это облачить.
– Форма определяет функции, – парировал я. – Меняется тело, меняется разум.
– Мы тут не затем, чтобы о философии дискутировать!
– Нет, – согласился я. – Вы тут затем, чтобы позлорадствовать. Так валяйте.
Я вытянул руки и пошевелил пальцами. Боли не было. Пока я сидел во тьме, пластыри сделали свою работу. Это подтверждало, что прошло по меньшей мере несколько дней.
Несмотря на ошейник и клетку я, кажется, обрел почву под ногами. Урбейн это заметил.
– Марло, не забывайте, что вы пленник! Вы проиграли!
– Это так. Проиграл.
Отвернувшись, я уставился в воду у ног и отстраненно, как бы про себя, добавил:
– Ваш приятель Иован обмолвился, что ваша цель – уничтожить Империю.
– И освободить человечество, – подтвердил Урбейн, раскинув бледные длиннопалые руки.
– Отдав его в рабство сьельсинам?
Колдуны переглянулись.
– Новые системы понятий, – ответила женщина. – Новое развитие. Сьельсины открывают новые, ранее недоступные возможности.
– Включая ликвидацию Империи? – Я оглянулся на колдунов.
– Включая это, – сказала Северин. – В Империи человечество расслабилось. Сколько времени прошло с последнего громкого изобретения? С последней индустриальной революции? С последней инновационной идеи? Ваши лорды вполне довольны, играя в темное средневековье и делая вид, будто Золотой век до сих пор продолжается.
Я отвернулся и зашагал к берегу пруда. Там плавала рыба, целые косяки мелких серебристых рыбешек длиной меньше моей руки.
– Сьельсины хотят уничтожить нас.
– Они хотят уничтожить
Из пруда на меня посмотрело мое отражение.
– Это социальный статус? – не в силах скрыть удивление, произнес я.
Давным-давно, когда я встречался с князем Аранатой Отиоло, тот говорил о людях-
– Вы сами аэта, – сказал Урбейн. – Человек-аэта.
– Юкаджимн-аэта, – добавила Северин.
– Это социальный статус… – тупо повторил я, по-прежнему глядя в воду. – Значит, вы заставите людей склониться перед завоевателями?
– Мы спровоцируем перемены, – ответил Урбейн. – Прогресс.
– Это не одно и то же.
– Одно! – возразил Урбейн, и его тень мелькнула на стене за прудом. – Под управлением Пророка человечество расселится по всей галактике, по многим галактикам. Мы будем служить в его армиях, строить его города. Мы возвысимся. Эволюционируем. Человечество превзойдет себя. Мы должны превзойти себя.
Я обернулся на колдуна, посмотрел на его лицо – имитацию облика хозяев. Разглядывая, я понял: его манила власть. Все эти доводы о возвышении человечества были для него самого. Он продал бы триллион человек в рабство и на бойню, если бы мог этим завоевать престиж. Он рассчитывал стать по меньшей мере визирем при дворе нового императора-ксенобита. Но этим дело не ограничивалось. Урбейн, несмотря на свои заявления, был фанатиком.
– Колдун, вы же человек науки, – сказал я, покосившись на его вдруг умолкнувшую коллегу. – Вы говорите, богов не существует. А по мне, и религия, и наука – испытания веры. И то и другое – поиск, и, по моему опыту, поиск одного и того же.
– Вы глупец, – хмыкнул Урбейн. – Мы строим лучший мир.
– Рай, – уточнил я. – Просвещение? Называйте как угодно.
Это застало колдунов врасплох, и я продолжил:
– Согласно сугубо научному подходу, почти любые изменения ведут к худшему. Всякое изменение усиливает энтропию, а энтропия – это лишения, утрата. – Я не переставал думать о финальном, апокалиптическом видении тьмы в конце времен, о последних звездах, гаснущих, как свечи, под действием темной энергии. – Чего-то хорошего можно добиться, лишь сохраняя то, что есть, – людей, организации, что угодно, – то, что приносит пользу.
– И кто определяет, что приносит пользу, а что нет? Вы? – возмутилась Северин.
– В Империи триллионы людей. Триллионы людей, готовых погибнуть, защищая ее. – Я повернулся и гневно посмотрел на Урбейна и Северин. – А вас сколько?
Было видно, что я уязвил их.
Как и революционеры, составившие «Лотриаду», маги МИНОСа, очевидно, были малочисленной группой. Революционеры всегда малочисленны, они всегда навязывают свое ви́дение праздным массам, не заботясь о том, как эти массы будут страдать ради исполнения их мечтаний.
– О, наши люди повсюду, – ухмыльнулась Северин.
– Но хотя бы триллион-то найдется? – парировал я со своей издевательской ухмылкой.
– На вашем месте я бы засунул гордость куда подальше, – с каменным лицом заявил Урбейн. – Думаете, мы подчинили только Содружество? Наши руки дергают за ниточки везде. В Княжествах Джадда. В республике. В малых королевствах. В остатках Фригольдов…
– И не сомневаюсь, в самой Империи. – У меня не осталось сил удивляться. – Нужно было убить вас, когда была возможность.
Я не был уверен, что колдун умер бы, если даже вырвать ему сердце. Всегда оставалась вероятность, что проекция Урбейна, его деймон, хранилась на какой-нибудь далекой планете. Но это был бы уже не тот деймон, не тот же самый человек.
Как одолеть врага, для которого смерть не была серьезным препятствием?
– А теперь вы такой возможности уже не получите, – улыбнулся Урбейн, показав хищные волчьи зубы, и подошел ко мне. – Жаль, вашу женщину не удалось заполучить. Я бы с ней поразвлекся. С ее имплантатами чего только не сделаешь, – усмехнулся он, облизнув губы.
У меня перед глазами все побелело, и я бросился на колдуна с твердым желанием выбить ему зубы. Я был слаб, но все-таки наградил мага хуком справа, и тот сложился пополам, словно бумажная кукла, словно сухой сучок. На миг я оказался над человеком, чей червь точил мозг Валки. Этот человек на время сделал ее инвалидом и едва не убил. Сейчас был момент моего триумфа. Я занес кулак для нового удара.
Вдруг все мои органы чувств пронзила адская боль, как будто молния одновременно ударила во все нервные окончания и синапсы. Меня как будто залили расплавленным металлом, а кости набили горячим углем. Кожа зашипела и начала отслаиваться, связки рвались и вились узлами. Если я закричал – а я наверняка закричал, – то не услышал этого; столь велика была агония, в которую превратился мой мир. Так жечь не могли ни кислота, ни яд, ни болезнь, ни даже смертоносный дисфолид жрецов Капеллы.
И тут все закончилось, как по щелчку выключателя.
Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на спине, а моя роба и волосы мокнут в воде. Боль как рукой сняло, но след ее отпечатался у меня на сердце. Северин с Урбейном смотрели на меня сверху. Мужчина ухмылялся наподобие сьельсинов.
Его зубы были красными.
– Попал, – указал я на него.
Боль вернулась, ослепляющая, но кратковременная. Когда она прошла, мое горло саднило от крика. Я закашлялся и едва не задохнулся. Если бы я съел брошенный Урбейном протеиновый батончик, меня бы наверняка вырвало. Но так я только рыгнул.
– Думаете, это очередная сказка? – сказал колдун. – Думаете, вы герой и сражаетесь со злом? – Он покачал головой. – Ваша Империя держит вас за дурака. Нет никаких героев. Нет ни добра, ни зла. Сказки для детей… а дети рано или поздно вырастают.
Я понял, что произошло.
– Ошейник… – все, что смог выдавить я, не закашлявшись.
Кто-то из колдунов активировал устройство с помощью своих имплантатов. Сколько бы я ни пытался, победить их было невозможно.
– Нервная стимуляция, – объяснил Урбейн, дотронувшись до своей шеи у затылка. – Применяется прямо к спинному мозгу. Неприятно, да? Я сам настраивал. Изучил все возможные ощущения, испытываемые человеческим мозгом… поверьте, может быть еще хуже.
Он повернулся, как будто собираясь уходить, но остановился и пнул батончик прямо к моим ногам:
– Поешьте, лорд Марло. Силы вам еще понадобятся.
Доктор Северин последовала за ним, сопровождая клацаньем каблуков шорох его мандарийских туфель. Последним, что я услышал, прежде чем закрылась дверь, были ее слова:
– Свет оставим.
Я засекал время по приемам пищи, начиная с того случая, когда Урбейн и Северин оставили меня у кромки пруда. В пакете оказался скромный протеиновый батончик с густым химическим привкусом, по текстуре напоминавший нечто среднее между песком и наждачкой. Одним я не наелся, хотя содержание питательных веществ в батончике было рассчитано так, чтобы для полноценной жизнедеятельности в сутки хватало двух таких. Принеся целый ящик, Урбейн сыграл со мной злую шутку. Полный контроль над рационами не только мешал мне следить за ходом времени, что позволяли делать визиты тюремщика, но и возлагал на меня всю ответственность в случае преждевременного истощения продовольственного запаса.
Но я отказался играть в эти игры и строго соблюдал план: два батончика в сутки – или приблизительно в сутки. С каждым приемом пищи я делал острым камешком засечку на стене, а с окончанием дня зачеркивал ее так, что получалась буква «Х». Оберточную фольгу аккуратно укладывал обратно в ящик, туда же сложил коррекционный пластырь, после того как мои криоожоги затянулись, оставив свежие белые шрамы.
Пользуясь одинокой светосферой, которая почти наверняка также была и камерой, фиксировавшей для МИНОСа и Сириани все мои перемещения по тюрьме, я исследовал свою темницу. Темница была самой большой, где мне приходилось сидеть, не считая поместья Маддало, но определенно и самой гадкой. Даже в клетке под Народным дворцом в Ведатхараде имелась канализация. Здесь, в подземном мраке Дхаран-Туна, единственным источником воды был горький пруд, наполнявшийся сквозь трещины в потолке. Повсюду росли сталактиты, похожие на пальцы сьельсинов. Компанию мне составляли только удивительные инопланетные рыбы, безглазые и слепые. Единственными звуками, что я слышал, был их плеск и мерное «кап-кап-кап». Я осмотрел все уголки, все щели, даже нырнул в ледяную глубь пруда в поисках пути к побегу.
Такого пути не было. Даже если я мог бежать из этой пещеры… куда мне деваться? Я был один в нескольких милях под поверхностью незнакомой планеты, на мне не было даже нормальной одежды, а шею сжимал ошейник Урбейна. Я подумывал о том, чтобы задушить стражу, с помощью зубов нахуте распилить ошейник и скрыться в глубинах этого темного мира, как прежде в тоннелях под Ведатхарадом… но это было возможно лишь в мечтах.
Стражники ко мне даже не заглядывали.
На стене все дальше и дальше тянулась вереница крестиков. Двадцать. Тридцать. Никто не приходил.
Я разговаривал сам с собой. Рассказывал себе сказки, вспоминал легенды о Симеоне Красном, Касии Сулье и Сиде Артуре. Декламировал отрывки из «Истории Александра Великого», «К самому себе» Марка Аврелия и «Книги разума». Пел песни, которым меня еще в Колоссо научили Паллино с Хлыстом и те, что за долгие годы слышал от Валки. Одним словом, коротал время и боролся с тишиной как мог.
Но тишина все равно одолевала, и со временем я перестал бродить по темнице, словно тигр по клетке, и ограничился тем, что тихо бормотал себе под нос. Я все меньше и меньше спал, и пусть мои раны затянулись, меня одолела какая-то непонятная слабость, усиленная грустью оттого, что мои друзья были мертвы или пленены. Но во мне еще теплился последний, пугающий лучик надежды, который не позволял все время грустить.
Я не готов был это принять. Не готов был выбрать.
Дверь открылась, и ее скрип вытащил меня из унылого пространства между сном и явью.
–
Я медленно пошевелился, не в силах сразу подняться от недосыпания. В пещеру вошли пятеро воинов Пророка в блестящих черных доспехах с эмблемой «Белой руки» на груди.
–
«Держите его, чтобы не дергался!»
Один, в темно-синей накидке поверх доспехов, символизировавшей офицерское звание, стоял в стороне, пока остальные держали меня и надевали наручники. Я не сопротивлялся, и солдаты грубо подняли меня, расцарапав кожу когтями.
Спустя долгие дни и недели молчания язык не слушался.
– Куда вы меня ведете? – спросил я.
Они непонимающе моргнули, один дал мне подзатыльник. Я повторил вопрос на сьельсинском.
Офицер осклабился прозрачными зубами, но не ответил.
– А Великий точно запретил нам позабавиться? – спросил один из воинов, наклонив рогатую голову.
– У меня уже сил нет вынашивать! – ответило Гурана.
– Так засунь его куда-нибудь еще, – огрызнулся командир. – Это для князя!
Даже спустя почти три столетия я не полностью овладел языком ксенобитов. Безусловно, меня можно было считать едва ли не главным экспертом в Империи, но нам по-прежнему были неизвестны многие аспекты сьельсинской культуры. У сьельсинов не было городов и библиотек, информация передавалась из поколения в поколении почти исключительно устно, благодаря хранителям-баэтанам вроде Танарана, и смысл этого обмена репликами был мне до конца не ясен.
Однако я догадывался, о каких забавах говорило Гурана. Несмотря на голод и сонливость, я понял, что мои враги только что открылись для меня с новой ужасной стороны. Сьельсины были гермафродитами, однополыми существами, но при этом имели две роли, активную и пассивную, – акаранта и иэтумна. В начале войны считалось, что сьельсины размножаются подобно нам, осеменяя друг друга, но все оказалось сложнее. Они размножались при помощи партеногенеза, и любой из них мог самостоятельно зачать себе ребенка, который являлся его генетическим дубликатом. Вместо того чтобы осеменять партнеров, сьельсины подселяли к ним уже готовых эмбрионов, после чего зародыш приобретал некоторые генетические черты носителя. Таким образом ребенок, изначально бывший точной копией одного родителя, получал черты другого. Наши маги называли этот процесс «чародейством». Более того, если второй родитель не желал вынашивать плод, то мог на малом сроке передать его другому, так что ребенок становился продуктом не двух, а трех или даже более родителей.
Но я и представить не мог, что носителем не обязательно должен был быть представитель сьельсинской расы.
Меня едва не стошнило, но я ничего не сказал потащившему меня из камеры офицеру.
Чем дальше мы уходили, тем громче по коридору разносились крики. Сьельсин в железной маске провел мимо нас группу скованных цепью людей-рабов в ошейниках. В тусклом красном освещении невольно рождались ассоциации с попаданием в ад после смерти. Конвоиры бо́льшую часть пути молчали, сопровождая меня по витой лестнице, вырубленной прямо в скале. Бледные стены с низко повешенными светильниками слабо отсвечивали рыжим. Мы поднимались все выше и выше.
Внешний облик коридоров изменился. Я больше не видел отесанного камня, пробитых в нем ходов и закрытых тоннелей. Поднявшись еще по одной лестнице, мы прошли между двумя жуткими скульптурами – трехголовыми сьельсинами, глядящими в разные стороны черными стеклянистыми глазами, в которых были спрятаны камеры слежения, не упускавшие из виду никого, кто проходил здесь. Затем мы вышли в просторный зал с высокими, похожими на черные кости, ребристыми сводами, под которыми разносилось эхо. Встречные сьельсины бросали свои дела и глазели на нас, некоторые поспешно убирались с дороги. Большинство носило уже привычные взгляду темные, органического вида доспехи. Одни ходили группами, другие стояли на часах, гордо подняв к кровавому свету лица в белых масках и рогатые гребни. На многих были шелковые мантии или безрукавки белого, серого или синего цвета, реже – зеленого и фиолетового. Среди них с пустыми глазами бродили изможденные люди-рабы, голые или в лохмотьях. Несколько человек пронесли паланкин, где восседал хозяин-сьельсин. Какой-то мужчина, словно двуногий мул, таскал из прохода в проход тяжелые мешки.
Это была улица.
Сьельсинская улица.
Мальчик во мне остановился бы, разинув рот, но конвоиры не позволили. Они толкнули меня вперед, мимо таращащихся рабов. По землистому цвету кожи я принял их за лотрианцев, но среди них был один седовласый мужчина с зелеными глазами, который мог быть уроженцем Империи. Наши взгляды ненадолго встретились, но достаточно, чтобы я прочитал по его губам одно-единственное слово.
«Палатин».
Я кивнул. Мужчина отвел глаза.
Гурана с конвоирами провели меня мимо шеренги ксенобитов-охранников и втолкнули в коридор, выходивший в поистине громадный зал, больше, чем купола Ведатхарада и подземные чертоги Воргоссоса. Тут я действительно остановился в восхищении, за что был награжден тумаками от Гураны. Перед нами протянулся узкий мост над бездной; множество таких же мостов, похожих на спицы громадного колеса, вели к причудливо искривленному зданию, Дхар-Иагону, дворцу-крепости в самом сердце Дхаран-Туна. Высокие заостренные врата, освещенные сиянием жидкой магмы, исходящим из бездны внизу, дожидались, чтобы впустить меня.
Когда до них было рукой подать, раздался пронзительный клич, и гигантские ворота распахнулись. Шаркая огрубевшими ступнями по гладкому камню, я вошел, подталкиваемый ксенобитами, под арку и оказался в большом зале, по обе стороны которого увидел чудовищные барельефы.
На них были изображены не сьельсины.
Когда мы проходили в сени этих монолитов, мои конвоиры подняли голову, тем самым демонстрируя покорность. Я невольно скопировал их жест, уставившись на барельефы с ужасом и восхищением. Тогда мне не пришло в голову, что у нас со сьельсинами все было наоборот: они наклоняли голову, когда искали драки, и поднимали, обозначая повиновение, в то время как мы кланялись, чтобы проявить почтение, и выпячивали подбородки, провоцируя оппонента. Жест, которым они выражали благоговейный трепет перед высеченными в камне существами, для меня был последней тщетной попыткой воспротивиться воле этих темных божеств, почитаемых моими захватчиками.
Я заметил завитые щупальца и перепончатые крылья, складчатые и морщинистые, похожие на нёбные миндалины морды существ, многочисленные уродливые глаза и конечности. Одно напоминало гигантского змея, другое – многорукий мозг. Еще одно цеплялось за резную колонну подобно летучей мыши, а внизу под следующей аркой бурлила бесформенная каменная масса.
– Наблюдатели… – выдохнул я, не переставая оглядываться.
Мои сопровождающие не знали языка людей и не обратили на мои слова внимания.
К нам присоединились еще солдаты и проводили к лифту, на котором мы поднялись в другой зал, еще больше первого. Потолок здесь подпирали изогнутые косые колонны. Ряды Бледных со всех сторон наблюдали, как конвоиры тащили меня по роскошным коврам, на которых оставались следы моих грязных ног.
В воздухе пахло благовониями, где-то трещал огонь. Мы взошли по пологой лестнице к арке, там несли караул стражи в черно-белых доспехах, вооруженные начищенными до блеска алебардами. Наверху я понял, что мы прибыли в пункт назначения. Сквозь высокие окна лился фиолетовый свет, и я узнал фрактальные искажения гиперпространства, размытые и вытянутые в линии звезды, измененные от высокой скорости нашего прохождения. От этого на гладком черном полу создавался эффект волн. Ни в одном здании, построенном людьми, нельзя было встретить такой дьявольской геометрии, таких очертаний, какими обладали здешние железные арки и заостренные окна. Пол был ребристым и неровным, а из стен и колонн как будто выступали сьельсинские кости.
Это место было похоже на тронный зал, только без трона. Вместо него над пространством под высокими узкими окнами господствовала белая каменная полусфера с круглой дверью, к которой можно было подойти только по узкой каменной полоске над бездной, на дно которой невозможно было спуститься живым.
Бум!
Как только я перешагнул порог этого темного зала, громыхнул барабан.
Ту-дум!
Под сводами, вокруг низких дымящих курильниц, по обе стороны собрались сьельсины в белоснежных шелках. Один за другим они падали ниц, прижимаясь лицом к земле.
–
Это было не сьельсинское слово, хотя непосвященному вполне могло показаться таковым. Я задумался, прокручивая его в голове, а головой, в свою очередь, крутя по сторонам. Я уже слышал это слово. На Беренике. Но не знал его значения.
Ту-дум!
–
«Слава вождю нашего клана, потомку Элу!»
–
– Слава вождю нашего клана, мудро управляющему нашим миром-флотом и всеми сородичами!
–
– Слава вождю нашего клана, Белорукому Богоборцу!
–
– Слава Князю князей Эве!
–
– Слава Сириани Дораяике! Нашему хозяину! Нашему хранителю! Нашему отцу! Нашей матери!
Возгласы глашатая дошли до высочайшей точки, и с каждым последующим толпа отвечала
Черная дверь в белом куполе за узким мостом открылась, явив за собой кромешную тьму, и шиому-Пророк явился. На Дораяике был тот же самый черный доспех, что и в день нашей первой встречи, та же черно-серебристая тога и накидка. То же серебро сверкало в его короне, а длинная белая коса, перекинутая через плечо, свисала до пояса.
В голове невольно всплыло замечание Гибсона: «Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?» Несмотря на плачевность моего положения, я усмехнулся, но смех вышел нервным, как у осужденного при вынесении приговора.
Сириани Дораяика шагал по узкому мосту, уверенно переступая ногами. Мост был не шире моей ладони с растопыренными пальцами, но Пророк не обращал на это внимания. Вдруг он вскинул руки, и все вокруг умолкли.
–
–
Еще до этих возгласов я выпрямился, и теперь глаза Пророка нашли меня.
–
Вече.
Уже не в первый раз кровь застыла у меня в жилах.
Во время монолога Сириани не сводил с меня огромных черных глаз. Теперь я понял, почему до сих пор не был казнен. Меня собирались провести на триумфе перед сьельсинскими князьями, как я сам выступал с трупом химеры Иубалу перед кесарем и великими домами Империи. Глаз за глаз. Зуб за зуб. Я не знал, всегда ли сьельсины практиковали подобные публичные унижения, или Сириани подцепил эту традицию у людей, как и моду на ношение тог.
–
«По словам Иубалу, вы собирались принести меня в жертву».
– Не смей произносить ее имени! – взвыл высокий голос.
Между ребристых колонн и преклонивших колени сьельсинов сверкнул красный огонек. Голос был знакомым, я слышал его на Эйкане. Из пустоты вылетел глаз, белая металлическая сфера с красной лампой, не больше полуметра диаметром.
–
Это было настоящее Хушанса, мозг и разум, управлявший железными марионетками, с которыми я сражался на Вирди Планум. Оно посмотрело на меня из летающего кокпита. Позади пошевелились статуи.
– Тише,
Пророк приблизился, одной рукой придерживая полы тоги, и перешел с родного языка на галстани:
– Марло, без вас не было бы меня.
Сириани Дораяика склонился надо мной, и его зловонное дыхание вытеснило сладковатый дым курильниц. Одной когтистой рукой он пригладил мои спутанные волосы назад, за ухо.
– Все, что я делаю, – благодаря тебе. Ты моя почва. Мой фундамент. Все, что я строю, я строю на тебе.
Он отступил, оскалив прозрачные зубы, и обвел рукой белый купол с черной дверью:
– Узок путь к власти! Но путь, предназначенный мне, еще у́же.
– Что это за путь? – спросил я.
– Я стану богом, – ответил Пророк. – Я принесу ваш народ в жертву богам, живущим во Тьме за самыми далекими звездами, и так уничтожу Утаннаш. Уничтожу ложь.
– Тихого? – машинально нахмурился я, а внутри как будто что-то оборвалось.
У Сириани определенно тоже были какие-то видения, иначе откуда ему знать о том, что среди множества вероятных будущих жило Тихое – существо, чье появление зависело от выживания человечества.
– Вы его так называете, – прошипел Сириани и отступил на несколько шагов к пропасти.
Я вообразил, как вырываюсь из цепких рук стражников, отчаянно бросаюсь к Пророку и вместе с ним лечу в смертоносную бездну. Но похоже, мои мысли отразились на лице, потому что не успел я об этом подумать, как раздался лязг, похожий на звон шпор, и из-за колонны появился белый силуэт. Генерал-вайядан Вати. Он стоял далеко, но я знал, что химера может двигаться со скоростью мысли.
Даже опередив стражников, я бы не добрался до Сириани, но все равно попробовал дернуться. Это закончилось лишь болезненным пинком под дых. Скованный, я упал на колени в нескольких шагах от темного властелина.
– Утаннаш есть ложь, создатель этой лживой вселенной, этой тюрьмы! Оно ложно! – воскликнул увенчанный серебром Сириани с высоты своего восьмифутового роста. – Его сила подведет тебя, и, когда это случится, ты узришь истину.
Одновременно с этими словами в сумраке сбоку зашевелилась какая-то громадная тень. Повернувшись, я увидел гигантский силуэт, неуклюже ползущий за ближайшим рядом колонн, у которых склонились сьельсины. У существа было шесть ног, как у наших ходячих танков. Его одноглазая голова вращалась, как у Хушансы, а белый панцирь слабо отливал красным в сумрачном свете курильниц.
– Нет богов, кроме наших, – произнес Пророк, обращаясь ко всем собравшимся.
– Нет богов, кроме наших! – ответили придворные, и их высокие голоса вознеслись до самых сводов.
– Я уничтожу и его, и тебя, – понизив голос, чтобы слышал только я, сказал Сириани Дораяика. – И все.
– Так убейте меня! – воскликнул я и, вспомнив об аудитории, повторил: –
По мановению руки великого князя кто-то, возможно Гурана, дал мне подзатыльник. Я шлепнулся плашмя и остался лежать. Из-за слабости даже не подумывал о том, чтобы встать.
– Сородич, ты здесь не указ, – прошипел вождь. – Держишь меня за дурака? Хочешь спровоцировать на ошибку? Не выйдет. Твоя смерть назначена. Она случится. Но это произойдет в установленный час.
– На вашем вече.
–
– Чего тут непонятного? – парировал я. – Хотите сделать из моей казни спектакль. Произвести впечатление на других аэт и заставить их склониться перед вами.
Я вдруг заметил, как умолкли собравшиеся. Все придворные Дораяики стояли на коленях неподвижно, как каменные изваяния.
– Впечатление? – Из глотки князя вырвался высокий пронзительный звук. Сьельсинский смех. – Да. Конечно.
Резко подул ветер, и, подняв взгляд, я увидел на выступе между двух колонн светящуюся бледную фигуру. Ее тело было стройным и гибким, как у искусно сделанной металлической змеи, ноги – тонкими, плечи – узкими, едва шире, чем у подростка. Бронированную белую голову украшала рогатая корона, как у запасных тел Хушансы. На моих глазах существо раскинуло громадные тонкие крылья и спланировало вниз. Одновременно с ним к Вати и Хушансе подползла и химера-паук.
Их было четверо.
Из шести.
Сосчитав их, я понял, что передо мной четыре оставшихся пальца «Белой руки», четверо выживших Иэдир Йемани, возвышенных святых рабов Пророка.
– Этот
– Тише, Ауламн! – прикрикнул Сириани, пробежав взглядом по толпе. –
«Всему свое время».
Мы были на сцене. Пророк сочинил пьесу для придворных, а я исполнял главную роль в этой инсценировке племенного суда. Вайяданы Иэдир Йемани действовали строго по сценарию. Уже дважды Пророк заставил замолчать свою «руку», дважды отверг их требования.
Громадная шестиногая тварь повернула голову-башню.
– Иубалу и Бахудде были нашими сестрами-братьями, – произнесла она низким, глубоким, как бездна за спиной Дораяики, басом. – Это существо должно понести наказание. Его жизнь –
– Тихо! – в третий раз воскликнул Сириани Дораяика.
И тогда перед хозяином склонилось Вати, но даже так осталось не выше Дораяики. Рогатый, украшенный перьями гребень химеры отклонился назад, когда она откинула голову в жесте повиновения.
Вати было последним из «Белой руки», кто еще не высказалось.
– Теяну верно говорит, о Великий.
– Жизнь за жизнь! – воскликнуло крылатое Ауламн.
–
– По законам Элу это клятвопреступление, – возразило гигантское Теяну.
Так Пророк и его Иэдир оказались в патовой ситуации. Кажется, я понимал. По древним законам, которым подчинялось сьельсинское общество, один князь не мог убить другого во время перемирия, а созыв аэтаванни автоматически означал перемирие. Но по тем же, а может, и еще более древним законам – законам джунглей и пещерных тоннелей, законам птиц и рыб – выходило, что любой, кто нападал на итани – клан и скианду – мир-флот, должен был быть казнен. Кодекс чести требовал, чтобы Дораяика убил меня, и он же требовал, чтобы князь обеспечил мне защиту.
Противоречие между этими требованиями и стало поводом для спектакля, и, скорее всего, из-за этого меня продержали в темнице так долго. Фракции внутри клана Дораяики, вайяданы и баэтаны, воины и жрецы, а также близкие советники потратили недели, чтобы обдумать и организовать это представление.
– Аэта не может убить другого аэту, когда зажжен Огонь, – повысив голос, объявил подданным Князь князей. – Мы отправимся на Актеруму, где великий Элу встретился с шепчущими богами! Или вы хотите, чтобы я нарушил священные законы?
–
На языке сьельсинов это означало «нет».
– Но это
–
– И как нам поступить? – дождавшись своей очереди, спросил Сириани.
– Выпороть его! – ответило Ауламн.
– Умертвить! – настаивало Хушанса.
– Покарать! – добавило Теяну.
Я слушал вполуха, сосредоточившись на одном произнесенном ими слове.
Актеруму.
Сириани сказал, что мы отправимся на Актеруму. Это название я слышал дважды – от Танарана, баэтана князя Аранаты Отиоло, и от ичакты Уванари, которое узнало местоположение Эмеша и руин Тихого по пути от этого самого Актеруму. Третий раз оно явилось мне во сне; голоса произносили его в сени черного купола.
Я медленно поднялся на колени.
– Мне жаль, сородич, что до этого дошло, – театральным шепотом, чтобы мог слышать только я, произнес Дораяика на галстани. – Мои рабы правы. Ты напал на мой клан, убил двух моих друзей. Я не могу этого стерпеть. Не могу за это простить.
– Друзей? – вырвалось у меня, и я невольно обвел взглядом жутких железных химер, стоящих или распростертых перед своим повелителем.
Высоченное Вати с белым гребнем и в пластинчатом доспехе. Крылатый ужас Ауламн у ног Пророка. Теяну, неуклюжее шестиногое создание размером больше любого грунтомобиля. И Хушанса. Хушанса Многорукое, чей мыслительный центр кружил вокруг подобно зловещему спутнику.
Я размышлял о том, как аэта заставлял повиноваться своих ручных титанов и почему химеры попросту не убили Пророка и друг друга в борьбе за власть. Неужели им в самом деле мешала… любовь? Повиновение из преданности? Неужели сьельсинам были знакомы такие чувства? Потеряв дар речи, я следил за аэтой и его подданными, и вдруг, несмотря на все произошедшее, во мне вновь затеплилась надежда, которую я питал еще в юности, – надежда на то, что наши расы смогут мирно сосуществовать.
Она угасла миг спустя.
Не будет никакого примирения. Я не миротворец.
По сигналу Пророка конвоиры крепко схватили меня за плечи когтистыми руками. Сириани подошел и наклонился ко мне так низко, что его огромная физиономия оказалась напротив моего лица:
– Дай мне руки, сородич.
Я не шелохнулся, и тогда Гурана дернуло меня за волосы так, что моя шея оголилась в насильном повиновении. Я стиснул зубы и кулаки, когда Пророк взял меня за правую руку своей холодной лапищей. Левая рука, связанная цепью с правой, потянулась следом.
– Мы с тобой – аэты, ты и я, – сказал князь на моем языке и, не выпуская моей правой руки, поднял вверх свою. – Но ты отнял у меня два пальца: Иубалу, Бахудде. – И загнул сначала один, потом второй палец.
То, что он сделал потом, я никогда не забуду. Сириани не спешил, но c нарочитым усилием сунул два моих крайних пальца себе в рот. Я так опешил от испуга, что не успел среагировать. Но секундного промедления было достаточно. Челюсти ксенобита с хрустом сжались и откусили мне два пальца. Взвыв, я выдернул руку, попытался вскочить, убежать подальше от этого чудовища, лишившего меня половины здоровой кисти. Мое сердце как будто стучало в обрубках пальцев, алая кровь хлестала, стекая по подбородку Сириани. Мои откушенные пальцы торчали между зубов Пророка. Вождь приподнялся и проглотил их.
В моей жизни очень редко случалось, что я терял дар речи. Я прижал раненую конечность к груди, и моя роба тотчас пропиталась кровью. Пророк улыбнулся мне окрашенными моей кровью зубами и рассмеялся высоким воющим смехом, присущим его расе.
Мне вдруг стало стыдно. Это была шутка, жестокая шутка: пальцы за пальцы.
–
Гурана схватило меня за шкирку и порвало робу надвое.
–
«Узрите царя человеческого!»
Мне хотелось сказать, что это не так, что я не император. Что император и аэта – не тождественные понятия. Аэты должны быть воинами, а наш кесарь находился в тылу, приказывая другим окроплять руки кровью во имя его. Сириани, несомненно, понимал это, знал, что в глазах людей я просто рыцарь. Но я победил Аранату и Улурани. С помощью соратников одолел Иубалу и Бахудде. Я был аэтой, более того, единственным человеком, достойным этого титула. Для сьельсинов я был Князем князей человеческих.
Неудивительно, что Пророк хотел провести меня на триумфе. Моя показательная казнь во время аэтаванни на Актеруму положила бы конец всем внутренним распрям.
«Все, что я делаю, – говорил Сириани, – я делаю благодаря тебе».
Благодаря мне, благодаря моей смерти, он утвердится аэтой ба-аэтани, Князем князей и верховным правителем сьельсинов.
Сириани поднял бледную руку и подал знак. Я услышал свист плетки до того, как почувствовал удар, и спину обожгла резкая боль. Горячая кровь хлынула, когда лопнула кожа. Плеть ударила снова, и я, подавив крик, упал и обмяк. Стражники подняли меня. Я не собирался кричать. Гибсон ведь не кричал. Плеть ударила в третий раз. В четвертый. Кровь пропитывала мое рваное одеяние и стекала по бедрам. Я зажмурился.
«Что есть боль?» – спросил учитель ученика.
«Иллюзия», – ответил ученик.
Учитель отвесил ученику оплеуху.
Урбейн был убежден, что вершиной садистского искусства является фантомная боль, которую он насылал на жертв. Может, и так. Возможно, ощущения, разработанные им, были уникальны в своей хитроумной жестокости. Но ничто не сравнится с настоящей болью. Она формирует основы морали, ведь ни один человек, испытавший боль, не усомнится в том, что боль есть зло. Ни один человек, испытавший боль, не станет задумываться о ее природе.
Сколько раз опустилась плеть? Десять? Тридцать?
Когда все закончилось, стражники отпустили меня, и я рухнул к ногам Сириани на окровавленный пол.
– Та же участь ждет всех его соплеменников, – объявил Пророк и, заметив упавшую тень, я понял, что он указывает на меня.
Сириани Дораяика подобрал тогу и повысил голос, обращаясь к моим конвоирам:
– Приковать его к стене! Пусть рабы видят своего царя!
Боль притупляла все ощущения, даже саму себя. Во мне онемела каждая клеточка тела, но с любым, даже самым осторожным движением боль снова вспыхивала белым огнем. Я открыл глаза. Передо мной медленно предстал окружающий мир.
Я предпочел бы его не видеть.
Впереди и внизу раскинулся огромный город из железа и черного камня. Зловещие башни высились над яркими реками магмы, сталактитами свисали с металлической крыши мира в тысячах футов надо мной. Грубые металлические трубы уродливых фабрик и заводов, питаемых вышеупомянутыми реками, густо дымили, вокруг пахло гарью и серой. Я различил вдали силуэты людей, несущих стальные балки на строительную площадку, где под бдительным надзором Бледных хозяев возводилась то ли новая башня, то ли какой-то монумент. Подземелье было столь обширным, что тут могли бы спокойно стоять два купола Ведатхарада, да и для третьего осталось бы место. С высоты я рассмотрел и сводчатые проходы, ведущие в другие пещеры и не менее внушительные тоннели.
Прежде мне не доводилось видеть столь огромный и устрашающий вражеский город. У сьельсинов не было более крупных поселений, за исключением одного, выстроенного не их руками.
Я не сразу понял, что нахожусь в тех же подземельях, через которые меня вели по дороге к Дхар-Иагону и трону Пророка в черном городе Дхаран-Туне. Я попробовал вытянуть шею, но вдруг почувствовал, что падаю.
Вскрикнув, я посмотрел вниз и увидел в сотне футов внизу грубую мостовую. Мои ноги свободно болтались над пропастью. От движения руку до кисти обожгла болевая вспышка, и постепенно ко мне пришло осознание реальности, которая никак не укладывалась – не могла уложиться – в голове.
Меня подвесили на цепи за одну лишь правую руку, а другая рука и ноги были свободны. От резкого движения я закачался, как маятник старых часов, и ударился о стену, отчего по руке и истерзанной спине прокатилась волна боли. Лишь тогда я вспомнил порку и, опустив глаза, увидел на голых ногах засохшие струйки крови. С меня сняли лохмотья, и теперь я висел у всех на виду абсолютно голым. Моя изувеченная правая рука была направлена вверх, как напоминание и предупреждение всем, кто меня видел.
Я бросил вызов Князю князей, и теперь всем были ясны последствия этого вызова.
Не знаю, как долго я здесь висел и как долго пробыл без сознания. Сьельсины ходили по площади внизу, останавливаясь и тыча в меня пальцами. Рабы-люди отводили глаза и торопливо проходили мимо, звеня цепями. Лишь много позже я в точности узнал, где находился. На стене за внешними вратами Дхар-Иагона.
Когда я последний раз пил? Когда ел?
Титаническим усилием воли я дотянулся свободной рукой до цепи над зажимом, где было закреплено мое запястье. Подтянувшись, я снизил нагрузку на раненую руку, хотя мне и пришлось зажмуриться, чтобы не видеть ее и не вспоминать, как мои пальцы оказались в зубах у Сириани. Зажим впивался в плоть, и по руке стекали капли крови. Я как бы обменял одну боль на другую: от подтягивания рука и плечо благодарно всплакнули, зато резко вспыхнула истерзанная спина. От шока я выпустил цепь и снова повис всем телом на одной руке. От резкого короткого падения и внезапной остановки в глазах побелело. В сознание меня вернул звук лебедки, лязг цепей и шкрябанье грубого камня по спине.
Меня втащили на утес и втолкнули в тесную каморку с низким потолком, откуда открывался вид на площадь. Плохо соображая из-за тупой боли в руке и плече, я лишь смутно почувствовал, как ксенобиты сунули мне в рот грязную, мерзкую на вкус тряпку. Я настолько измучился жаждой, что не думая обсосал ее и едва не подавился: вкус был гадким, солоноватым и щелочным.
Ксенобиты расхохотались на всю каморку.
Лишь тогда я узнал вкус мочи и, закашлявшись, выплюнул тряпку на пол.
«Не ценит нашу заботу!»
Одни бледные руки схватили меня, другие снова впихнули тряпку мне в зубы. Я едва не задохнулся и тщетно попытался отбиться от сьельсинов, но потерпел неудачу. Меня оставили валяться на голых камнях, по-прежнему прикованного за запястье. В одиночестве. Я раздумывал, не обмотать ли цепь вокруг шеи и броситься с открытого утеса, но даже для того, чтобы перекатиться на бок, мне понадобились все оставшиеся силы, последние капли энергии.
В таком положении меня и нашел следующий посетитель.
Дверь открылась. Я не попытался повернуться, даже когда спину обожгло холодом. Запахло антисептиком. Спиртом.
На меня смотрел старый человек с как бы выдубленной от времени и мучений кожей. У него были простые плебейские черты лица: тусклые глаза, приплюснутый нос, большие уши. Пока он протирал мои раны с помощью губки и ведерка с жидкостью, которую я принял за антисептик, его челюсть то и дело вздрагивала.
– Зачем все это? – выдавил я.
Старик не ответил, лишь достал бутылочку и выдавил из нее мне в рот немного чистой воды. Подозревая очередную издевку, я мигом выплюнул ее. Во рту до сих пор стоял вкус сьельсинской мочи. Я подозрительно посмотрел на незнакомца. Тот покачал головой и подвигал челюстью туда-сюда.
– Кто вы?
В ответ старик указал на мой ошейник, а затем на свой.
– Вы… не знаете стандартного? – спросил я.
Мужчина помотал головой и открыл рот, продемонстрировав зияющую пустоту на месте языка и зубов.
– Простите, – сказал я.
Он развел руками и снова предложил мне воды. Я взял бутылку левой рукой и смог попить, после чего снова стиснул зубы, когда спирт попал на оставленные плетью раны. Затем я тихо лег, позволив рабу выполнить то, что ему было приказано: обработать мне раны и убедиться, что я выдержу еще один день пытки.
Закончив со спиной, он занялся запястьем и искалеченной кистью. Пока он возился со мной, я заметил на его шее татуировку солнца и почти выцветший номер: «111».
– Вы бывший солдат? – прошептал я, слабо качнув пальцем в сторону метки.
Такие татуировки делали легионеры. Его захватили либо в бою, либо в фуге. Наверняка он был еще молод, когда это случилось, и с тех пор всю жизнь провел в рабстве. От одной мысли об этом мне стало не по себе.
– Что меня ждет?
Старик остановился и с прищуром снова указал на свой изуродованный рот. Мне стало стыдно, и я отвернулся. Секунду спустя он взял меня за руку; я отдернулся, но старик поймал меня и прижал губку к огрызкам пальцев. От боли я едва не потерял сознание и выругался, снова попытавшись дернуться. Солдат держал меня крепко. Как бы я ни вырывался, он не отпускал мою руку, и когда я сквозь слезы разглядел его лицо, то понял, что его взгляд к чему-то прикован.
К кольцу императора.
Немой раб посмотрел на меня, затем снова на кольцо. И, как и прохожий на улице, он беззвучно пошевелил губами, произнося слово «палатин».
– Да, – хрипло подтвердил я. – Адриан. Меня зовут Адриан.
Раб кивнул и снова посмотрел на мою руку. Кажется, он о чем-то задумался. Закусил щеку. Я слишком поздно понял его намерения. Он схватил императорское кольцо и стянул с пальца, а когда я возмущенно закричал, он резко вскочил, повалив ведерко с антисептиком. Я тоже попытался встать, но врачеватель пнул меня ногой, и я повалился на спину. Невысокий старик навалился на меня, и не успел я прикрыться, как он схватил мою цепочку, на которой был подвешен фрагмент скорлупы Тихого.
– Нет! – прошипел я и сбросил с себя старого солдата.
Цепочка оборвалась, и кулон покатился по полу. Мои раны мешали мне подняться, и старик быстрее обрел равновесие.
– Стража! – закричал я, но, вспомнив, где нахожусь, перешел на сьельсинский: –
Надеяться, что сьельсины придут мне на помощь, было глупо. Сейчас воспоминания об этом вызывают у меня смех.
Однако я все-таки напугал раба. Пошарив рукой в поисках кулона, старик схватил его и, глядя на меня, сделал проклинающий жест – выставил указательный палец и мизинец. «Палатин», – снова беззвучно произнес он.
Я попробовал встать, но не смог.
Немой раб снова дал мне пинка, и все вокруг потемнело.
О возвращении сьельсинов мне сквозь сон возвестил громкий топот их ног. Не успел я толком проснуться и слова сказать, как они схватили меня за руки и ноги и скинули с обрыва в зловонную пропасть. Цепь натянулась, наручник порвал кожу на запястье, и я почувствовал, как плечо выскочило из сустава. Боль была нестерпимой, и глаза теплой чернильной пеленой застелила ревущая тьма.
Это был уже четвертый раз, когда меня подвешивали на цепи, – или пятый, если считать самый первый. Пять дней или временных отрезков, принимаемых за день в Дхаран-Туне, я висел. В конце каждого дня, когда у меня уже не оставалось сил дышать, меня втаскивали обратно в клетку, пытали и оставляли на попечение другой рабыне – немой женщине, которая обрабатывала мои раны, кормила кашей и поила. Я так и не узнал, какая участь ждала раба, укравшего императорское кольцо, и мог лишь гадать, почему он не украл и остальные мои кольца. Женщина не могла мне ответить. У нее тоже был вырезан язык.
Не стану подолгу расписывать свои страдания, потому что о многом не хочется даже вспоминать.
Я снова открыл глаза и почувствовал в плече боль, что обжигала сильнее безмолвных звезд. Передо мной раскинулась столица сьельсинов. Город казался нереальным, словно кошмарный плод воображения Мильтона, Босха или Чамберса, словно полотно, изображающее ад.
– Здесь вы не умрете, – произнес холодный голос.
Передо мной встала тень, и, повернувшись, я увидел на стене своего брата Криспина. Он куснул яблоко и ухмыльнулся. Выглядел он тем же пятнадцатилетним мальчишкой, которого я давным-давно повалил на пол в Аспиде.
– Вы умрете там.
– Криспин, заткнись, – прокряхтел я.
Но когда я снова посмотрел, его уже не было. Я вдруг почувствовал, что скучаю по нему, по брату, который ненавидел меня, и по дому, который никогда не был мне родным. Глупо, но я расплакался.
Он был прав. Я не должен был умереть здесь. Меня везли на Актеруму. Здесь был просто ад. Смерть ждала дальше.
– У него крыша едет! – заключил холодный голос.
Мне стоило усилий понять, что он принадлежал не Криспину. На площади внизу стоял Урбейн в уже знакомых мандарийских шелках; его неестественно вытянутая лысая макушка пряталась под круглой шапочкой.
– Быстро он, – кивнула стоявшая рядом Северин.
– Милорд Марло, вы меня разочаровываете! – воскликнул Урбейн. – Говорят, вы избранник самой Земли. Не годится избранному так страдать! – И рассмеялся.
Я пытался. Тысячу раз я пытался воспользоваться своим тайным зрением, чтобы увидеть колебания потенциалов, и тысячу раз терпел неудачу. Зрение не приходило. Голодный, измученный, я не мог дотянуться левой рукой до правой, чтобы снизить на нее нагрузку, – что уж говорить о том, чтобы дотянуться до рек времени? В беспамятстве я не мог достаточно сосредоточиться, чтобы освободиться.
Вдали какие-то люди тащили камни.
Я не мог освободиться. Не мог улететь. Лишился всех своих способностей. Тихое в самом деле замолчало, как и говорил Сириани.
– Милорд, спускайтесь! – насмешливо позвал Урбейн. – Возвращайтесь к нам, простым смертным. Хватит витать в облаках!
– Лучше вы ко мне! – прохрипел я, качнувшись на цепи, отчего все мышцы руки заболели. – Вид здесь отличный!
– Отсюда лучше! – со смехом ответил Урбейн.
– Я до вас доберусь! – крикнул я, и по руке пошли судороги.
Наперекор здравому смыслу я угрожающе закричал:
– Клянусь Землей, я вас убью!
В висках застучало, и я представил, как вырываю собственную руку из сустава и падаю прямо на чернокнижника.
Улыбка не сошла с бледного лица Урбейна.
– Извините, что не присутствовал на вашей встрече с Великим! – крикнул он, имея в виду князя Сириани. – Слышал, зрелище было что надо!
Я ничего не ответил. От крика меня покинули последние силы, и я повис в серой мгле. Урбейн и Северин растаяли. В лицо подул теплый ветерок, и, подняв голову, я увидел над собой громадную птицу, широко раскинувшую темные крылья.
– Удакс? – произнес я, протянув левую руку, чтобы хлопнуть ирчтани по плечу.
Но Удакс был мертв, погиб в бою с Бахудде на полях Береники. Это был простой орел, птица, посланная Зевсом, чтобы терзать Прометея. Орел смотрел на меня темными змеиными глазами.
– Так он долго не протянет, – донесся издалека женский голос.
Валка? Нет, Северин. Валка погибла. Погибла ли? Нет, это невозможно. Она не могла. Иован и другие колдуны это выдумали.
Прометей молил Геракла, чтобы тот убил его, и внебрачный сын Зевса – Зевса, который и пленил старого титана, – попросил отца направить его стрелу и избавить Прометея от мучений. Но своенравный Зевс вместо этого прислал того же самого орла, что мучил Прометея, чтобы тот отнес Геракла прямиком к титану. Это была хитрость: даже Геракл не справился с цепями, которыми верховный бог сковал Прометея, и Зевс расхохотался с вершины Кавказских гор. Но Геракла это не остановило; вместо того чтобы рвать цепи, он отрубил титану руку и сбежал с ним с темной скалы. После многих испытаний Геракл принес калеку Прометея к его сыну Девкалиону, и Зевс наслал на землю великий потоп, чтобы погубить всех людей. Но высокомерие Зевса сыграло с ним дурную шутку: огонь Прометея в руках Девкалиона спас людей от потопа.
Только здесь не было ни Геракла, ни орла. Для мучений хватало одной цепи.
Урбейн был прав. Моя история не была сказкой. В ней не было ни героя, который освободил бы меня, ни всепобеждающего добра. Зато зла было хоть отбавляй. Зло есть всегда – и сьельсины были тем потопом, что смоет людей.
Я моргнул.
Орел исчез. На меня по-прежнему смотрели Урбейн и Северин, один – с усмешкой, другая – с каменным лицом.
– Пусть его снимут, – сказала Северин.
– Рано, – ответил Урбейн. – Он еще посопротивляется.
Если верить поэтам, время – милость вечности. Но разум превращает время в вечность. Разум может создать рай из ада, говорится у Мильтона устами Сатаны, отца лжи, того самого дьявола, чей образ сделали своим гербом мои предки. Разум велик, но даже его способность обманывать самого себя ограниченна. Ничей разум, даже мой, не способен создать рай из ада. Невозможно выбраться из тюрьмы или трудового лагеря, просто подумав об этом. Никто не скажет, что страдания лотрианцев окончатся, стоит им лишь вообразить лучший мир. Одно дело сказать рабам сьельсинов, чтобы они терпели и боролись за выживание, и совсем другое – попросить представить, что на них нет цепей.
Я не мог представить, что свободен, или выдумать себе лекарство от боли.
Пытка на стене продолжалась, пока я не подумал, что моей руке конец, пока не решил, что умираю от голода. Измученная конечность посинела от ушибов и кровопотери и ночами, когда кровообращение восстанавливалось, болела еще сильнее. Издевки тюремщиков стали хуже, их смех – громче и злее. Немые рабы посещали меня все реже. Наконец сьельсины пришли не для того, чтобы спустить меня со стены. Я даже не пытался сопротивляться, когда они закинули мои руки себе на плечи и потащили по Дхар-Иагону под статуями Наблюдателей в свой проклятый город, по винтовым лестницам и темным тоннелям к пещерной камере с железной дверью.
Оставшись там один, я уснул – надолго ли?
Никто не приходил. Даже Смерть, шаги костлявых ног и шелест темного савана которой я неоднократно слышал за дверью. Вопреки логике ее отгонял мой внутренний зверь, заставлял меня на брюхе подползать к кромке воды и к пополненным запасам протеиновых батончиков, оставленных Урбейном.
Я не мог позволить себе умереть.
Валка была жива. Я знал, что это так. Урбейн, Северин, Иован – все они лгали.
Я не мог умереть.
Хватит и одного раза.
Боль понемногу отступала, раны затягивались шрамами. Со временем я смог подниматься на колени, вставать. Я даже помылся в пруду, после чего стал пить только из тонкого ручейка, бежавшего вдоль известняковой стены. Я снова начал засекать время на стене, на некотором отдалении от первых зарубок.
Я был уверен, что прошел уже целый стандартный год и даже больше, потому что не помнил, сколько времени провел над вратами и пролежал на полу, восстанавливаясь от ран. Возможно, несколько месяцев.
Но я восстановился, пусть и не в полной мере. Стоял я по-прежнему с трудом, и несмотря на то, что мои мышцы заметно истощились, они казались мне тяжелее прежнего. Пройти от одного края темницы до другого было испытанием, и обычно я просто сидел спиной к стене, разглядывая тени, а над головой лениво кружил бдительный глаз Урбейна.
Сначала я разговаривал сам с собой, затем перестал.
Ящик с батончиками опустел и более не пополнялся. От отчаяния я принялся ловить склизких рыб, обитавших в пруду, и есть их сырыми, выплевывая кости. Со временем их вкус перестал казаться мерзким, а о вкусе вина и о теплых лучах солнца я вообще позабыл. Я выздоровел, но плохо, и вывихнутое плечо по-прежнему вело себя неуклюже. Как я ни старался, мне не удавалось поднять эту руку над головой, да и просто вытянуть ее было крайне болезненно. Что поделать? На этой руке все равно осталось только три пальца, и теперь я не мог держать ею меч – по крайней мере, надежно. В Империи можно было заново вырастить кости и кожу, восстановить плохо сросшиеся связки плеча, но я был далеко от Империи.
Возможно, я туда уже не вернусь.
Сама мысль об этом казалась удивительной. В конце концов я полюбил Империю, пусть и странной любовью. Несмотря на все ее недостатки, там был мой дом. Я любил ее не за то, какой она была, а за то, какой могла и должна быть. За то, что она не Дхаран-Тун. Не Падмурак. Не Воргоссос. Империя – место, где люди могут жить. Жить… и оставаться людьми.
Но путь туда был мне заказан. Я пропал во вражеских подземельях.
Без путеводной звезды, без луча света, который напомнил бы мне, как когда-то делал Гибсон, что ад – только здесь, а в остальной Вселенной тихо и спокойно.
Но единственным источником света здесь был тот, что мне дали враги, и он освещал только пещеру, где я томился.
На следующую аудиенцию меня пришлось тащить. Я попробовал идти, но ноги свело уже после двадцати шагов вверх по лестнице. Конвоиры со мной не церемонились, и до прибытия мои ступни стерлись в кровь.
Грот был освещен не привычным тускло-красным, а ярким белым светом, от которого заслезились глаза. Грубые каменные стены были покрыты мастерскими изображениями анаглифов сьельсинского алфавита: одни символы были маленькими, с яйцо малиновки, другие – огромными, как тарелки. Я узнал некоторые из них, но грамматических конструкций не понимал. Они не выражали законченных мыслей, не складывались в предложения. Сьельсины при взгляде на руны видели изображения, выстраивали грамматические и семантические связи, соотнося положение и размеры символов по отношению друг к другу, поэтому скопление меток могло одновременно означать разные вещи. Благодаря своим скудным знаниям я расшифровал, что в одном скоплении говорилось о «добродетелях» и «князьях», а в другом – о «хозяевах» и «рабах», но как они соотносились между собой, я так и не понял.
Конвоиры бросили меня на неровном полу, и я остался лежать с разбитыми коленями, тяжело дыша.
–
«Оставьте нас».
Бледные не спорили с повелителем. Я не мог даже встать, не то что драться, и мои руки опять были скованы.
Сириани Дораяика стоял в десяти шагах от меня, под круглой аркой. На нем больше не было ребристого доспеха. Вместо этого сьельсинский Пророк облачился в тунику из иринира, плотной блестящей ткани, отдаленно похожей на шелк. Руки его украшали серебряные кольца, с которых свисали цепочки, усыпанные сапфирами и лазуритами, а искусная черная филигрань обрамляла бледное плоское лицо. Белые волосы были аккуратно заплетены в косу и напомажены чем-то дымным и неприятным. В целом вождь выглядел не воином, а сибаритом.
Я попытался подняться с колен. Перед владыкой сьельсинов я чувствовал себя грязным оборванцем.
– Красота, – произнес Пророк на галстани, осматривая меня с выражением, с каким гурман изучает еду. – Страдание – удел праведников, не так ли?
Приподнявшись и прислонившись к стене, я не ответил.
– Так утверждают ваши философы и жрецы, – сказал Сириани. – Нет ничего зазорного в том, чтобы согласиться. Молчание не приблизит тебя к Утаннашу, сородич. Говори.
Я с трудом нашел голос. После долгого молчания его звук показался мне не менее чужим, чем голос Пророка.
– Благородство не в самой боли, а в том, как мы переносим страдания.
– Ты так думаешь? – растянув нижнюю губу в подобии улыбки, Сириани подошел ко мне.
Князь продолжал изучать меня, останавливая взгляд на каждом шраме от кнута, белевшем на моих плечах и боках.
– Боль очищает. Напоминает нам о разнице между
Его коготь вонзился мне глубоко под кожу. Я даже не поморщился, лишь зажмурился, почувствовав, как струйка крови сбегает по боку к тряпке, обмотанной вокруг пояса.
– Принимать боль, находить в ней спасение – вот что верно. Терпеть ее – значит соглашаться с ложью.
– С ложью? – переспросил я. – Утаннаш.
– Это автор лжи, – прошипел Пророк. – Мы не это, – указал он на свою грудь, потом на мою. – Не вещи. И не это. – Он обвел рукой пещеру, имея в виду весь Дхаран-Тун и простирающуюся за ним вселенную. – Все это ненастоящее. Это творение Утаннаша, который ложен, как и все его творения. А боль приближает нас к Ним, к истине.
– К вашим богам? Наблюдателям?
Сириани издал утвердительный звук:
– Начинаешь понимать.
– То есть меня… очищают? – спросил я.
– Чистота – величайшая жертва, – произнес Сириани. – Я хочу, чтобы ты понял это перед смертью. – Он отступил и повернулся вполоборота, разглядывая руны на стене. – Боги желают освободить нас из тюрьмы. Уничтожить этот мир и выпустить нас, чтобы мы присоединились к ним в
– В раю, – уточнил я.
– Можно и так сказать, – с почти человеческим кивком ответил Князь князей. – Твой Утаннаш создал этот мир нам в наказание. Нужно уничтожить его, чтобы уничтожить Его.
Сириани умолк и, отвернувшись, прошел несколько шагов к арке, из-под которой появился.
– И почему ваш язык такой запутанный?
Молча, в недоумении и замешательстве, я смотрел на вождя.
– Вы хотите… уничтожить Вселенную?
Я едва не рассмеялся. Сама мысль об этом была нелепа. Уничтожить Вселенную невозможно.
– Да вы спятили.
Сириани Дораяика посмотрел на меня свысока:
– Ты утверждаешь это, несмотря на все свои знания? – Он сделал жест отрицания, наклонив голову, и указал на портал. –
«Иди за мной».
Осторожно ступая израненными ногами, я доковылял до Пророка, не в силах не обращать внимания на то, как сдирались мозоли и липли к холодному сырому камню открытые раны. Тропу окружали мелкие водоемы, окруженные темной горной породой. В них плавали крошечные люминесцентные рыбки, подсвечивая своим голубовато-белым сиянием фосфоресцирующие глифы на стенах. Сириани долгое время молчал, размеренно шагая между водоемами и переступая камни, которые захлестывала чистая вода.
– На Беренике ты меня удивил, – сказал он наконец, остановившись у изогнутой пологой стены, снизу доверху испещренной символами, отливающими серебром в свете рыб. – Очевидно, ты находчивее, чем я считал. Твоя смерть казалась неминуемой.
– Вы переоценили свои силы, – ответил я, держа дистанцию.
– Не был уверен, что еще раз представится такая возможность. – Сириани стоял ко мне спиной, и я отчетливо видел его косу на затылке, от основания гребня. – Поспешил. Больше не допущу таких ошибок. – Он оглянулся через плечо и поправился: – Не допустил.
– Возможность убить меня? – прищурился я.
– Да, возможность уничтожить слугу Утаннаша.
– Разве я не нужен вам для аэтаванни?
– С этим я бы как-нибудь разобрался, – ответил Пророк и закрыл глаза. – Но боги щедро одаривают тех, кто им служит. Теперь не придется ничего выдумывать.
Князь отвернулся и пошел дальше. Я вдруг понял, что мы в некоем подобии сада. На стенах светились бледные грибы, украшая пейзаж, и тонкие струи воды сбегали по скалистым уступам к заводям, чистым и темным, как космос. Я хромал следом за Пророком, чьи когтистые ноги клацали по камням. Очевидно, Бич Земной пригласил меня на прогулку по его дворцовому парку или что-то в этом роде. Я ожидал встретить слуг или рабов – как людей, так и сьельсинов, но мы гуляли в одиночестве.
– Почему оно так называется? – спросил я после долгого молчания, а когда Сириани не ответил, добавил: – Утаннаш.
– Это его имя, – ответил Сириани, любуясь похожим на веер грибом и поглаживая его рукой. – Утаннаш означает «то, что лжет», или, говоря вашим языком, «обманщик». Правильно?
Я незаметно кивнул, но ответил другое:
– Но «лжец» по-сьельсински –
– По-сьельсински? – клацнул зубами Сириани, издав неодобрительный щелчок. – Ты считаешь, у нас всего один язык? – Он уставился на меня, моргая большими яйцевидными глазами. – Я думал, ты гораздо лучше нас знаешь… Думал, мы похожи. Я так внимательно изучал вашу историю, ваше искусство и философию. А ты не отвечаешь мне той взаимностью, на которую я надеялся, – хотя говоришь хорошо. – В тоне ксенобита почудилось почти человеческое сожаление.
– Вы тоже.
В самом деле, Сириани говорил на стандартном лучше многих знакомых мне людей.
Дораяика отмахнулся от моих слов:
– Утаннаш – одновременно и «ложь», и «лжец». Это древнее слово, обозначающее древнего врага. Оно пришло из языка, который в наши темные времена почти забыт моим народом.
Прозрачные зубы, лишившие меня двух пальцев правой руки, оскалились мне.
– Тебе известно, что наша цивилизация тоже переживает упадок? Наша былая слава давно померкла. – Князь князей перешагнул через водоем и остановился у блестящей стены, покрытой соединенными между собой округлыми рунами. – Если бы на моем месте был Элу, нашей власти подчинилась бы вся галактика и ни один твой соплеменник не мог бы спокойно вздохнуть. Увы, я не Элу, а кланы уже не те, какими были в Эуэ после Се Ваттаю.
– Но почему «ложь»?
– Потому что его мир заслоняет правду
– Наблюдателей?
Сириани вновь издал резкий звук с придыханием, означающий «да».
– Они дали нам все. Создали нас. Научили летать, вывели из Се Ваттаю, подарили нам звезды, чтобы мы могли повергнуть их врагов. Утаннаш хочет уничтожить их и остаться единственным богом, чтобы утвердить свою ложь – эту Вселенную – и облечь в нее все сущее. Это
– Я тоже.
Шутка, очевидно, не понравилась Владыке.
– Мои
– Только некоторые, – признал я.
Даже это произвело впечатление на сьельсинского вождя.
– Они куда сложнее, чем ваши примитивные алфавиты, – указал он на стену за водоемом. – Это наша история.
Я представил, как баэтаны вроде Танарана тратят несколько веков на то, чтобы закончить барельефы. Если судить по масштабам работы и количеству тоннелей, их здесь, должно быть, трудилась целая армия.
– А я думал,
– Это верно, – ответил Сириани, – но историю нужно передавать не только из уст в уста. Ты согласен? – Он провел когтистым пальцем по блестящей отметине. –
– Богохульных? – удивился я.
Пророк как будто меня не услышал. Он указал на группы кружков, внутри каждой было по три треугольника.
– Это наши корабли покидают Се Ваттаю. А это сама планета, – отметил он большой изогнутый глиф в середине композиции.
Я вдруг представил ее не как причудливое нелинейное предложение, а как картину, и мое восприятие разом изменилось. Проследив взглядом вдоль стены, я заметил такой же изогнутый глиф, соединенный с родной планетой сьельсинов спиралью более мелких символов. Очевидно, это была планета, куда они прилетели и где стали добровольными изгнанниками.
– Но почему картины богохульны?
Сириани повернул ко мне громадную рогатую голову и посмотрел так, словно я был непослушным ребенком:
– Вы создаете изображения. По-вашему, иконы. Идолов. Изображаете вещи так, как они выглядят, по плану Утаннаша и его лжи, и тем самым укореняете ложь. Это оскорбляет богов.
– Но у вас в зале тоже есть статуи, – заметил я. – Эти… чудища.
– Чудища? – прошипел Сириани. – Сородич, это боги, и только эти боги реальны.
Я понял. Примеров, когда люди обращались против искусства и красоты, в истории было множество. Предметы искусства сжигали, ломали, крушили во имя неких преходящих убеждений. Верили, что рукотворные образы затеняли или присваивали суть явлений, которые олицетворяли. Что несовершенная икона Красоты недостаточно красива и тем самым уничтожает Красоту. Или заменяет Красоту – или Истину, или любой другой идеал, что приходит вам в голову, – и сама становится ею. Но это не так. Искусство, великое искусство, напоминает нам о вещах незримых и об их воплощении в зримом. Например, портрет нашего сиятельного императора, отчеканенный на хурасамах, служит не для того, чтобы мы не забывали, кто нами правит, а напоминает о добродетелях, благодаря которым он является императором. Воплощает силу и достоинство, невозмутимость и величие.
– А что насчет вашей «Белой руки»? – спросил я.
Застежки на тунике Пророка были в форме руки.
– Я уже говорил, – Сириани дотронулся до одной из них, – я стану богом.
– Покорив нас?
Сириани снова выдохнул «да».
– Я должен принести жертвы – не только тебя, но и весь твой народ. Я вознесусь, как когда-то Элу.
– Вознесетесь?
– Но вы ведь добавляете к титулу императоров слово «бог»? – Пророк сверкнул прозрачными зубами.
– Это относится только к первому, – едко заметил я.
Сириани отошел от барельефа и протянул к нему шестипалую руку, как будто хотел уместить все изображение у себя на ладони.
– Элу был первым. Боги говорили с ним, научили строить корабли, унесшие нас с умирающей планеты. Элу и его двенадцать аэт покинули Се Ваттаю, заставили нас перестать быть животными. – Он прочертил рукой спиральную линию от Се Ваттаю до новой планеты. – «Мы для богов – что для мальчишек мухи…»
– «…Им наша смерть – забава»[117], – закончил я цитату.
– А вот и тот самый Марло.
– Шекспир, – с вызовом бросил я.
– Именно так, – ответил Пророк. – Но мои боги не задушили нас во младенчестве, а сделали сильнее. Тех, кто слушал, Элу взял в новый мир.
– Эуэ? – спросил я, вспомнив услышанное когда-то название; оно было частью полного титула Пророка – Князь князей Эуэ.
Высокий сьельсин наклонил голову – среди его соплеменников этот жест расценивался как угроза, но для людей это был всего лишь кивок.
– Это значит «дар».
Сириани снова отвернулся и прошел вдоль барельефа, после чего остановился и протянул руку к скоплению знаков ударитану вокруг символа планеты Эуэ:
– На Эуэ мы стали сьельсинами, «несущими волю богов». – Он заметил мое замешательство и пояснил: – «Сьельсин» – тоже древнее слово.
– Урбейн, кажется, считает, что люди могут стать сьельсинами, – сказал я и добавил, почувствовав, что моя формулировка может быть неточна: – Стать «несущими волю богов».
– Урбейн тот еще голый червяк, – сверкнул зубами Сириани. – Он думает, что, превратив свое тело в подобие нашего, сможет заслужить нашу благосклонность… Впрочем, это действительно так, – махнул рукой Пророк. – Урбейн верит, что людям можно открыть истину и что со временем ваш народ будет служить
– Слабы? – Я выпрямился насколько мог, несмотря на сведенные мышцы и покалеченное плечо. – Мы сотни лет даем вам отпор.
Пророк посмотрел на меня едва ли не с жалостью. Я давно был знаком со сьельсинами, но выражения их лиц трудно считать.
– Так вот чем вы, по-вашему, занимаетесь? – Сириани Дораяика пошел вокруг меня, как при нашей первой встрече. – Мы еще не закончили выставлять декорации, а ваше Содружество уже на нашей стороне.
– Это не «мое» Содружество.
– Однако твое присутствие там означало, что вы в нем нуждаетесь, что ваш император в отчаянии.
У меня вырвалось короткое «а-а-а», и я опустил взгляд к своим голым израненным ногам. До меня дошло, к чему была эта прогулка по княжеским гротам и сопутствующая историческая лекция.
– Великий князь, о таких вещах обычно спрашивают во время пыток. Не после, – заметил я, прикрыв глаза.
Мое тело ныло от воспоминаний о боли, что пришлось вынести, каждая рана и мозоль возмущались моему упрямству.
Под сводами пещеры разнесся высокий нечеловеческий смех.
– Милорд, да ты смельчак! – Сириани приблизился, сложив руки перед собой. – Но ты расскажешь мне все, что я захочу. Нам известно, что твой император покинул свой дом. Я хочу знать, где он сейчас.
– Тогда спросите кого-нибудь другого, – ответил я без обиняков. – Я даже не знаю, какой сейчас год.
Белая рука князя поднялась и влепила мне такую пощечину, что я плюхнулся в мелкий водоем. Светящиеся рыбы бросились врассыпную, подальше от меня. Мне стоило больших усилий приподняться на локте – мешали кандалы на запястьях.
– Держишь меня за простака? – огрызнулся князь, нависая надо мной, упершись когтистыми ногами в неровные камни. – Не лги! Я знаю, что тебе известен его маршрут. Мне нужен полный список планет, которые твой император собирался посетить. Названия, номера, координаты.
Мне удалось подняться на колени и согнуться. Я зажмурился от тупой боли, мои длинные спутанные волосы упали на лицо, закрыв от меня стоявшее напротив чудовище.
– Сородич, я ведь могу сделать еще больнее, – разносился вокруг высокий ледяной голос. – Рассказывай все, что знаешь.
– Не знаю я маршрута.
Это было не совсем так. Я знал отдельные координаты и номера звезд и планет системы Несса, в частности Гододина, Авлоса и еще нескольких. Но маршрут императора включал более тридцати, а навигатор из меня был так себе. С тех пор как мы покинули Несс, прошло уже много времени, и планы могли измениться. Я мог назвать лишь несколько планет: Несс, Ванахейм, Сираганон, Баланрот, Перфугиум.
– Не знаю.
Пророк присел рядом:
– Я же говорил, что в вас много лжи.
– Утаннаши… – повторил я. – Лжец.
– Отрицаешь? – спросил Сириани, и его зловонное дыхание ударило мне в ноздри.
– Араната Отиоло звал меня
– «Темный», – прошипел Сириани. – Не думал, что Отиоло был способен на такие эпитеты.
Пророк схватил меня за волосы и поставил на ноги, заставив посмотреть ему в глаза.
– Я надеялся, телесные наказания выбьют из тебя ложь. Ошибся. Нужно еще поработать.
Он отпустил меня, едва не вырвав клок волос, и я поник. Кожу на голове засаднило.
Сириани развернулся, бренча свисающими с рогов и пальцев украшениями, и поднял два пальца. Должно быть, за нами следили невидимые камеры, потому что из расщелины в скале через считаные секунды появились скахари в доспехах и размалеванных боевых масках. Увидев их кривые белые сабли, я невольно напрягся. Я мог лишь гадать, какие новые чудовищные пытки мне предстояли, но держался твердо, когда воины схватили меня.
–
Солдаты крепко держали меня, и, хотя я отвел взгляд, один из них снова схватил меня за волосы и заставил смотреть прямо и обнажить горло. Не дождавшись моего ответа, другой ударил меня плашмя саблей, оставив на животе отпечаток и тонкий кровоподтек там, где лезвие все-таки задело кожу.
– А вы не знаете? – выдохнул я.
Князь Сириани Дораяика изучал меня с нечеловеческой сосредоточенностью, щуря глаза под прикрытыми веками.
– Среди вашего народа ходят легенды, что ты колдун и творишь чудеса.
Я постарался как можно выразительнее пожать плечами:
– Может, вопреки вашим убеждениям сила Утаннаша все-таки истинна.
Пророк снова приблизился и положил когтистые руки мне на плечи.
– Сила моих богов воплощена во всем, что ты видишь вокруг, – улыбнулся он, показав зубы, и окинул взглядом грот. – Мы сами – доказательство их силы. Эта планета Дхаран-Тун – доказательство их силы. А ты способен только на фокусы.
– Я обратил вашу победу в поражение. Неплохой фокус.
Не меняя выражения лица, Князь князей вцепился прозрачными когтями мне в плечи. Брызнула кровь. Я заметил в глазах Пророка перемену настроения, почувствовал злость. Досаду. Мой враг испытал бы истинное счастье, растерзав меня на месте. Но он без предупреждения отпустил меня.
– Ты все дерзишь! – прошипел он и, развернувшись, сполоснул окровавленные пальцы в ближайшем пруду.
К моему ужасу, рыбы бросились к рукам Сириани, и вода вмиг стала чище. Стражники не двигались. Сириани не дал им новых команд.
– Твоя смерть не доставит мне радости, – сказал Пророк, медленно погружая руки еще глубже в воду. – Ты, как мне кажется, единственное существо в этой
Сириани поднял сложенные ладони из воды вместе с одинокой светящейся рыбой. Вода вытекла сквозь пальцы, и голодная рыбешка осталась лежать на ладони. Она отчаянно изгибалась, ловя ртом воздух. Сириани бесцеремонно раздавил ее. Вода вместе с какой-то сверкающей жидкостью полилась в пруд, к истовому удовольствию других рыб, которые тут же принялись фильтровать воду от крови жертвы.
– По крайней мере, единственный из своего народа. Вся эта война подчас сводилась к противостоянию нас двоих. После Береники в этом не осталось сомнений.
Сириани опустил измазанную кровью и кишками руку в воду, позволив рыбам вдоволь покормиться. Спустя миг он снова посмотрел мне в глаза.
– Ты же видел? Мои армии маршируют среди звезд, уничтожая ваши планеты одну за другой. Видел свою смерть. Ты знаешь, что я тебя убью, ты погибнешь в Актеруму. И когда тебя не станет, погибнет все человечество. Сначала твои соплеменники станут рабами, а со временем уйдут в небытие. Я тоже это видел, – сказал он, поднимаясь.
– Реки времени? – с большим трудом выговорил я.
Я до последнего не исключал возможности, что Сириани вовсе не пророк, что будущее, открытое ему, – всего лишь плод его фантазий, воплощение мечтаний и желаний. В глубине души я надеялся, что его видения ложны.
Но Сириани кивнул:
– Наблюдатели видят все, а я вижу их глазами. Точно так же, как ты видишь глазами Утаннаша. – Сириани повернулся вполоборота и снова вскинул вверх два пальца. – Я добьюсь, что ты расскажешь мне все, что я хочу знать. Даю последнюю возможность: где твой император?
– А вы сами не знаете? – спросил я наобум, вовсе не будучи уверен в успехе.
Сириани махнул другой рукой, и один скахари снова хлопнул меня по животу плоской стороной сабли.
– По-твоему, мы тут в игры играем?
Я решил, что это означает «нет».
–
«Уведите его!»
В глубоких водах внизу что-то обитало. Время от времени оно шевелилось, нарушая спокойствие черной водной глади. Эта гладь была так близка, что опусти – подними – руку, и почти дотронешься до нее.
Почти.
Это стало бы подарком судьбы. Пытка на стене переносилась тяжелее из-за того, что мне давали передышки. Пытка в яме переносилась тяжелее из-за отсутствия передышек. Мне привязали обе ноги и руку к груди и подвесили за лодыжки, без еды и воды. Сначала я висел у самого края ямы, но дюйм за дюймом мучительно опускался вниз, к воде. Я преодолел уже полсотни футов и должен был бы давно потерять сознание, если бы не аккуратный надрез, который мне сделали у виска. Таким образом кровь, приливавшая к голове и рано или поздно заставившая бы меня отключиться, по капле выходила наружу.
На то, чтобы достичь дна, потребовалось несколько дней.
Я давным-давно потерял счет времени.
Это был уже третий раз. Или четвертый?
Одну руку оставили свободной, ею я мог бы просигнализировать, что сдаюсь и хочу, чтобы меня подняли, – рассказать. Однажды я подал сигнал, но когда мне принесли воды, я выплюнул ее в лицо тюремщикам и снова оказался на цепи.
Не помню, когда и почему меня подняли второй раз. Наверное, оказался при смерти. Я смутно различил твердую подстилку и писк медицинского оборудования.
– …потерял слишком много крови, – произнес женский голос.
«Северин?» – подумал я.
– И почему у этих палатинов непременно четвертая группа крови с положительным резус-фактором? – спросил какой-то мужчина.
– Это из-за древних суеверий, – ответила женщина. – Одна из корпораций, занимавшихся выведением родословных, была ниппонской.
– Вы были правы насчет его неврологических снимков, – сказала другая женщина. – Никогда прежде такого не видела. Империя по-прежнему в чем-то опережает нас.
– Это не имперская работа, – ответил мужчина, и это точно не был Урбейн.
– Случайная мутация? – предположила вторая женщина.
– Маловероятно, – ответила Северин.
Когда меня опять опустили в эту ужасную яму, то ввели по игле в руку и бедро, чтобы подавать питание и переливать кровь. Спать я не мог. Умереть не мог. Через определенные промежутки времени кто-то из сьельсинов подходил к краю ямы и бряцал цепью.
–
«Признайся!»
Я отказывался, и цепь дергали так, что я бился о стену и будил существо, жившее в воде. Зажмурившись, я чувствовал, как капает с головы кровь, еще сильнее пачкая мои переросшие волосы. Когда я открывал глаза, то оказывался уже в другом месте.
Все воспоминания о Дхаран-Туне разбились на такие фрагменты. Кадры, сделанные мной сквозь боль и забытье. Редкие просветления лишь подчеркивали бесконечный ужас. Наконец меня подняли обратно в пещеру и оставили залечивать раны до тех пор, пока я вновь не смог предстать перед шиому, Пророком.
Помню, как его лицо нависло надо мной из темноты, где я лежал на полу пещеры.
– Я устал от этих игр, – щурясь, произнес он. – Говори, где твой император.
Как будто наяву, я почувствовал дым от свечей и смолистый запах мирры – знакомые, траурные ароматы Капеллы. Одетый в белое император стоял на коленях в молитве, раскинув руки. Он был один. Перед ним был почти пустой, если не считать изваяния Бога-Императора, алтарь. Плафон над головой был расписан фресками с изображением Земли. За высокими узкими окнами раскинулся город Сананна.
Несс.
– Говори, где твой император.
На языке завертелись названия планет. Несс. Гододин. Баставена. Сираганон. Перфугиум. Я не смел их произнести.
Я висел над темной водой, в висках стучало. Внизу, в глубине, мерцали ведьминские огоньки. Сейчас я полагаю, что в том пруду жили какие-то родичи рыб, обитавших в гротах Пророка, и пили капавшую с моей головы кровь.
В ответ на молчание меня поднимали, избивали и привязывали к столбу. Раздевали и секли, пока вся спина не покрывалась кровью. С бедер сдирали куски кожи и оставляли голое мясо сохнуть, трескаться и ныть.
– Говори, где твой император.
Боль ушла, словно сон поутру. Я не чувствовал… ничего, даже холода. Мой разум очистился впервые за… не знаю, сколько времени. На краю ямы надо мной стоял Сириани Дораяика, снова облаченный в черные доспехи. Он был не один. Чуть позади я увидел Урбейна, в фиолетовом костюме с широкими рукавами и в мандарийской шапочке, прикрывающей плоские уши. У лебедки, с помощью которой меня опускали и поднимали, стояли трое сьельсинов и сотрудник МИНОСа в белом халате. За ними и чуть выше красноватые ледяные стены мерцали, как хрусталь, напомнив мне о том, как высоко располагалась моя новая тюрьма. Над пещерами и тоннелями Дхаран-Туна были громадные хранилища пресной воды, целые океаны, скрытые под слоем льда, защищавшего сьельсинов и их рабов от хищных космических излучений. Моя яма была как раз под одним из таких хранилищ; вода отсюда проходила через очистные сооружения, прежде чем поступить в адский город внизу. Я помню толпы людей и сьельсинов, обслуживавших трубы, фильтры и огромные лифты, на которых на поверхность поднимались корабли и грузы.
На самой поверхности не было ничего. Дхаран-Тун был размером с планету, и такое громадное сооружение невозможно было полностью окружить энергощитами, даже если бы Сириани воспользовался украденной с захваченных кораблей технологией защиты от излучения. На поверхности все, что не было закрыто щитом или плотным слоем льда, подвергалось жестоким ионным бурям, ведь варпенный карман корабля-планеты захватывал любые заряженные частицы. В своей яме я был очень близко к небу, ближе, чем за долгие годы… но в то же время дальше, чем когда бы то ни было.
– Куда направляется твой император? – спрашивал Пророк; прежде Сириани Дораяика не появлялся у ямы. – Говори, и твои мучения сразу закончатся.
При каждом ударе сердца с моей головы срывалась капля крови.
– Сородич, ты меня слышишь, – не сдавался Сириани. – Мне нужны названия. Номера. Координаты.
Помню, я повернулся на цепи и оказался лицом к пещере, где находился еще добрый десяток таких ям с готовыми лебедками:
– Я не знаю.
Боль вернулась, включилась, словно яркий свет. Меня вдруг охватил холод, пробрав до костей, и кровь еще сильнее застучала в висках. Я явственно почувствовал горячую черту у виска, где мне делали надрезы всякий раз, прежде чем опустить в яму, и шершавые, покрывшиеся корками полосы на бедрах, где была содрана кожа. Я также ощутил, как напряглась моя кожа на спине – точнее, шрамы от ударов кнута, в которые она превратилась.
– Включен, – произнес Урбейн.
Ошейник.
Я почти забыл о нем. Он был на мне так долго, что почти стал неотъемлемой частью меня. Ошейник врезался в шею до крови. Но очевидно, он не просто причинял боль. Урбейн мог с его помощью контролировать нервные окончания в позвоночнике и сенсорную зону коры головного мозга.
– Для ваших особей ты удивительно живуч, – заметил Дораяика, снова появившись передо мной. – Но я не могу больше ждать. Мне нужен ответ. Не смей лгать. Урбейн поймет.
Я смутно припоминал тот единственный раз, когда назвал неверные планеты, чтобы выбраться из ямы. Меня оставили в покое всего на день. Либо у Сириани были захваченные имперские карты, либо данные хранились в базе МИНОСа.
– Куда направляется твой император?
Быть может, у вас сложилось мнение, что я пишу мемуары с целью героизировать себя, нарисовать образ Адриана Марло – заступника всея человечества или живописать мои боевые свершения и победы над врагом. Отчасти это так, но позволю себе напомнить, что изначально я собирался писать правду и ничего, кроме правды, пусть в нескольких случаях мне это и не удалось. Но, взявшись за эту страницу и оставив на ней алые чернила схоластов, я знал, что должен написать все без утайки.
Я не люблю вспоминать о Дхаран-Туне, Сириани Дораяике и его химерах Иэдир. О многом я предпочел бы не рассказывать. Например, о поленницах из человеческих ног, или обезглавленных телах, висевших над входами в пещеры, о бассейнах, полных выкачанной из этих тел крови.
Но о самом постыдном эпизоде я обязан рассказать.
– Перфугиум! – выкрикнул я. – Ванахейм! Баланрот! Полного маршрута я не знаю!
Не скажу, удалось ли мне вспомнить все планеты. Несмотря на то что я присутствовал на совещаниях императора с магнархом и слышал, как они обсуждали турне по центаврийским провинциям, я многое забыл за прошедшие годы. Перед заморозкой и отправкой на Падмурак я семь лет провел на Нессе и Гододине. Несколько названий – вот все, что осталось в памяти.
Но я был уверен, что Перфугиум входил в их число.
– Перфугиум! – повторил я и от стыда закрыл глаза и рот.
Боль утихла, и меня затошнило.
Урбейн улыбался своей извращенной улыбкой. Сириани оставался невозмутим.
–
По его сигналу сьельсины взялись за лебедку и опустили меня обратно в яму. Боль не вернулась, Урбейн оставил ошейник в режиме, подавляющем все ощущения, и я повис, связанный и окровавленный, в думах о том, что натворил.
Мои страдания не прекратились.
Пришло время, когда я потерял способность ходить. Пытки и голод – вот все, из чего теперь состоял мой день, и в остальное время я просто лежал на каменном полу пещерной тюрьмы. Мне содрали половину кожи с бедер, вырвали ногти с левой руки. Моя вселенная наполнилась влажными муками, единственным ощущением осталась тупая боль. Но, вспоминая о своем предательстве, я сгорал от стыда сильнее, чем от боли.
Лежа в темноте, я вновь увидел титанические фигуры статуй, изваянных в большом зале Дхар-Иагона. Кайнахарин – Наблюдатели во всем своем сверхъестественном, ужасном великолепии. Сириани утверждал, что его боги единственно истинны. Если так, то истина омерзительна. Краем сознания я ощущал биение их изъеденных временем крыльев, чувствовал на себе тяжелые пытливые взгляды их уродливых глаз.
Кхарн Сагара как-то сказал, что во тьме нашей вселенной кроются существа страшнее сьельсинов. Кхарн наверняка знал о монументальных божествах, которым поклонялись его клиенты-сьельсины, и понимал почему. Сириани говорил о Наблюдателях как о живых существах. Не о богах вроде Юпитера или Иеговы, легенды о которых складывали наши предки, а о ксенобитах. Во тьме мне снова явилось видение Сириани, ведущего войска через звезды, – как в юности в Калагахе. Я видел падающую на звезды тень и теперь понимал, чья она.
Я забыл, что нужно шевелиться, дышать; забыл о том, что я человек. В тускло освещенном лампами мраке пещеры даже воздух был неподвижен, а единственными звуками были мое хриплое неровное дыхание и далекий плеск рыб.
Так тихо.
Ничто не двигалось.
– Найди нас, – раздался вдруг знакомый голос. – Найди нас в себе.
Я обернулся, огляделся, но никого не увидел. Ничего удивительного, ведь голос был моим собственным… воспоминанием. Я повернул голову к воде и представил – почти представил, – что это та же вода, что наполняла подземное озеро под дворцом Вечного на Воргоссосе, затерянное мрачное море, где томилось порабощенное Братство.
«Ищи трудностей», – посоветовал мне деймон, руководствуясь своим расчетным видением будущего.
Я их нашел, и они меня сломали.
Титаническим усилием я перекатился на живот и пополз к воде, опираясь на искалеченные руки. Попить? Утопиться? Я сам не знал. Помню лишь, как сухие камни царапали обнаженную кожу. Я перестал быть человеком, стал диким зверем, ползучей тенью. Ползти было недалеко. Но и не близко. Кряхтя, я приподнялся и почувствовал, как раны на месте вырванных ногтей снова открылись и засочились кровью и гноем.
Из темного пруда на меня посмотрело не человеческое лицо, а его грубый набросок, как будто сделанный художником, никогда в жизни не видевшим Адриана Марло. Волосы свисали клочьями и, наверное, отросли уже до плеч. Они не выпали, но от недостатка питания и постоянного стресса в них появились неровные, спутанные седые пряди.
Я дотронулся трехпалой правой рукой до грубого бледного шрама над правым глазом, идущего через висок почти до уха. Императорского кольца на руке не было. Когда я его потерял?
Вспомнилось не сразу. Те первые унижения на стене над вратами Дхар-Иагона уже превратились в далекие воспоминания. Была ли у меня вообще та, прежняя жизнь? Или Адриана вовсе не существовало? Нет, существовал. Я зажмурился и снова растянулся на земле, перевернувшись на спину и опустив волосы в ледяную воду, тайными тропами прибегавшую сюда с ледяной поверхности планеты.
– Низко же вы пали.
Голос был женским, спокойным и звонким.
– Валка?
Она нашла способ вызволить меня, как я и думал. Но лицо, что явилось мне, было не тавросианским, а мандарийским. Мое сердце, на миг исполнившееся надежды, екнуло, и я сразу пал духом.
– А, это вы.
– Тяжело видеть вас в таком положении. – Гладкое лицо Северин нахмурилось.
– Я вас умоляю, – прохрипел я.
– Нет, серьезно. – Женщина из МИНОСа посмотрела на меня свысока. – Вам ведь поклонялись как великому герою.
Я закрыл глаза. Не обязательно было на нее смотреть. Можно было просто слушать.
– Так себе герой.
К моему удивлению, Северин не клюнула на наживку. Она замолчала, и я уже подумал, что она ушла – или вовсе была галлюцинацией, видением, рожденным моим болезненным сознанием.
– Адриан Марло, – сказала она наконец, растягивая слова.
Я открыл глаза и увидел, что она сидит на ящике с батончиками.
– …сэр Адриан Марло. Придворный рыцарь. Герой Аптукки. Демон в белом… – Она перечисляла мои титулы и прозвища тоном скучной школьной учительницы.
В стылом воздухе они звучали пустыми, ложными.
Ложными.
– Вас прозвали Полусмертным. Говорят, вас нельзя убить.
Я промолчал, и воцарилась продолжительная тишина. Этой уловкой пользовались император, Кхарн Сагара и мой отец. Ничего не говори, и собеседник сам все расскажет.
– Это так? – как по команде спросила Северин. – Князь, кажется, в это верит.
Я по-прежнему не отвечал, позволяя Северин выложить все разом. Хотелось бы мне сказать, что это было намеренно, что я в достаточной мере контролировал себя, чтобы быть полноценным участником диалога, но это было не так.
– Меня не было на Беренике, но я видела запись. Вас должно было разнести на атомы.
Ее слова повисли в воздухе, словно облачко дыма, но я остался лежать, глядя в потолок, на кривые пальцы сталактитов, по капле нарастающих с холодного известнякового потолка. Одна капля упала в воду рядом с моей головой.
– Вы, милорд, уж не собирались ли утопиться?
Мой взгляд метнулся к ней. Ее лицо было… ничем не примечательным. Без лотрианской серости и лоска, как у Иована, без нечеловеческих черт, как у Урбейна. Ее вполне можно было принять за секретаря высокопоставленной шишки из «Вонг-Хоппера» или кого-нибудь в этом духе. Она что-то сковырнула со штанины и раздраженно бросила. Я почему-то до неприличия покраснел, подумав, что причиной ее раздражения на самом деле был я. Мне уже давно не приходилось биться за себя. Пришло ощущение, что я не существую, что создание по имени Адриан на самом деле какой-то эйдолон, фантом без свободы мысли и голоса.
– Я умру, – произнес я в ответ.
– Да, – согласилась экстрасоларианка; в ее холодном голосе не было ни отрицания, ни утешения. – Дораяика покажет вас другим в доказательство своего могущества. Станет
– Я думал, он уже.
Северин как будто заскучала и принялась осматривать свои ногти.
– Он высказал свои претензии. Ваша смерть… подтвердит их правомерность. – Она опустила руку и снова взглянула на меня серыми глазами. – Как вы пережили удар лазера?
– Уклонился, – язвительно ответил я. – А вы как думали?
– Милорд, мне не хочется причинять вам боль. – В ее бархатистом голосе прозвенела сталь.
– Поздновато для этого, – усмехнулся я.
– Вовсе нет, – возразила она. – Никогда не поздно.
Северин поднялась и подошла ко мне, хрустя твердыми подошвами по известняку.
– Отвечайте.
Я просто уставился на нее.
Ведьма свела и вздернула брови, перешагнула через меня и принялась расхаживать вдоль кромки воды. В лучах одинокой светосферы ее тень на стене пещеры казалась гигантской.
– Я изучала вас с тех пор, как вас привез лорд Вати. Ваш геном, образцы ваших тканей, неврологические снимки. – Она повернулась и посмотрела на меня яркими серыми глазами. – Отдельные области вашего мозга реагируют быстрее, чем у кого бы то ни было. Даже некоторые компьютеры медленнее.
– Не понимаю…
– Что вы такое? – спросила Северин.
Я почувствовал, как ее металлические глаза как бы препарируют меня, изучают каждый дюйм тела, словно она ищет ответ в моих шрамах.
– Не химера – у вас только кости руки искусственные. Что тогда? Некий… имперский эксперимент? Гомункул?
Я не ответил, и она продолжила:
– Клирос тут ни при чем. Я бы с первого взгляда распознала генетическую работу Капеллы. Кто тогда? Воргоссос?
Я продолжал глазеть на нее.
– Ответьте, черт побери!
– И что я должен ответить? Я не… ох! – Я попытался сесть, чтобы лучше ее видеть, но дернул спину.
Мышцы свело спазмом, и я растянулся на камнях, стиснув зубы, пока не пройдет боль. Но ее как рукой сняло; как тогда в яме, когда ее снял Урбейн.
Когда я открыл глаза, Северин смотрела на меня, склонив голову набок. Я еще чувствовал напряжение мышц и связок в спине, но боль ушла, словно спрятавшись под тонким слоем чистейшего снега.
– Ответьте мне! – милейшим голосом взмолилась Северин. – Прошу вас.
Невероятно медленно я заставил себя сесть. Мои длинные патлы замочили грязную тунику. Не чувствуя боли, я резко осознал плачевность моего состояния: меня покрывали слои грязи, засаленные волосы спутались, и воняло от меня просто ужасно. Металлический аромат крови смешался с куда более вонючими жидкостями, грязью и запахом потного тела. До сих пор я этого не ощущал. Вонь стала частью меня, невидимой в бесконечном тумане боли.
– Я лишь тот, кого вы видите, – ответил я.
– Это не ответ. – Глаза Северин остекленели.
Какой ответ был ей нужен? Сказать, что я встретил бога – или нечто подобное богу – в некоем абстрактном времени, на вершине горы, которая то ли существует, то ли нет? Что мне показали истинную суть времени и приказали проследить за тем, чтобы время этого бога пришло?
– Я… – Я не мог отвести взгляда от выдранных ногтей, на месте которых остались гноящиеся ложа. Я потер белый шрам от криоожога на левом большом пальце тремя пальцами правой руки. – Мне нечего ответить вам, ведьма. Вы сами сказали: я мертвец.
Милая улыбка Северин стала еще лучезарнее.
– Зачем, по-вашему, я пришла? – Она достала из кармана маленький черный предмет размером с футляр для очков. – Великий убьет вас – непременно, но это не значит, что вы, милорд, должны умереть. Я предлагаю другое решение. – Она покрутила черный футляр. – Станьте одним из нас.
– Одним из вас? – удивленно уставился я на нее. – Спятили?
– Вы знаете, кем был Минос? – с нажимом спросила она. – Вы ведь, кажется, знаток античности.
Поверхностность ее вопроса сбила меня с толку, и я приподнялся на израненных руках:
– Он построил критский лабиринт.
– Это наименьшее из его достижений, – парировала Северин. – Германцы звали его Маннусом. Индийцы – Ману. Лидийцы и римляне – Манесом. Египтяне – Менесом. В Ханаане он известен как Адам. Он был первым царем, и во многих языках от его имени произошло слово «человек». Мы его последователи. Продолжатели его дела.
– Какого дела? – недоверчиво спросил я.
Мне ничего не было известно о связях между названными ею мифическими персонажами, но их имена определенно имели много общего.
– Мы улучшаем людей. Двигаем человечество вперед, возвышаемся. Цивилизация Миноса установила границы между людьми и животными. Мы же сделаем людей подобными богам.
– Иован утверждал то же самое. – Я не сводил глаз с ведьмы, расхаживавшей передо мной взад-вперед с черным футляром в руках. – Но Сириани не станет делиться властью. Он использует вас против нас. Когда вы перестанете приносить пользу, он от вас избавится. Гарантирую.
– Избавится? – улыбнулась Северин. – Как вы избавились от Урбейна?
На меня вдруг накатила мокрая дрожь. Северин попала в точку и понимала это.
– Марло, нас так просто не уничтожишь! – Она остановилась и нависла надо мной, словно уже была богиней. – Вы сможете жить вечно, не старея. Менять тела, быть тем, кем всегда мечтали. Все это, – указала она на увечья, причиненные мне сьельсинами, – все это можно исправить.
Северин опустилась передо мной на камень, протянула футляр и взяла меня за руки. На ней были тонкие пленочные перчатки, как у хирурга.
– У нас есть ваша кровь. Создать новое тело – точь-в-точь такое, как нынешнее, – не составит труда. Сириани получит свою жертву… а вы будете жить дальше.
Я отвернулся и с улыбкой покачал головой:
– Ваш хозяин знает, что вы здесь?
– Зачем ему об этом знать? – Она сжала мою ладонь пальцами. – Вы слишком ценны, чтобы умереть. Ваша мутация… чем бы она ни была… меняет все. Она снова наклонила голову. – Что вы видите?
– Что?
– Ваш мозг обрабатывает информацию таким образом, что вы наверняка иначе воспринимаете время. Возможно, даже в планковских единицах.
Я продолжал молча смотреть на нее. Она точно описывала то, как я вижу время. Логично: если Тихое ускорило мое восприятие времени, вполне вероятно, что я видел его в другом разрешении и таким образом замечал, как потенциальное становится реальным вследствие ускорения или замедления частиц. Мое молчание говорило само за себя, и Северин обрадовалась.
– Так вы это действительно можете! – прошептала она. – Вот как это получилось. Вот как вы выжили. – У нее перехватило дыхание. – Вы действительно уклонились.
Северин пошарила в другом кармане халата и достала конверт из фольги, откуда вынула стерильную салфетку. Она промокнула мне лоб, стерев месячную грязь и засохшую кровь. Я не мешал ей, и она отложила салфетку, взяла свой чемоданчик, вытащила черную подушечку для электрода и без церемоний прилепила мне на лоб.
– А если я откажусь? – схватил я ее за руку.
– Тогда умрете, – ответила она уже без благоговейного трепета и улыбки. – Ваша кровь у нас есть. Вы нам, по сути, не нужны. Но я даю возможность избежать гибели.
– Почему? – спросил я. – Мы же враги.
– Опять эта ваша глупая мораль! – фыркнула Северин. – Нам ни к чему враждовать. Мы оба боремся за одно и то же. За человечество. За прогресс. Присоединяйтесь и живите на здоровье.
Она попыталась отдернуть руку, но я не отпустил.
– Что вас останавливает? – спросил я, отвернувшись, чтобы не выдать догадку.
Северин спокойно могла включить мой ошейник, заставив меня мучиться, или вовсе сделать калекой, чтобы я не мог помешать украсть свой разум.
– Почему вы даете мне выбор?
– Сканирование не получится, если вы будете сопротивляться, – сказала доктор; ее невыразительные серые глаза искали что-то на моем лице. – Запись и расшифровка пройдут с ошибками.
Она снова попыталась вырваться и подключить электрод. Мне понадобились все силы, чтобы оттолкнуть ее.
– Уходите, – сказал я без раздумий.
– Вы допускаете ошибку, – прищурившись, ответила Северин. Она не кричала, не спорила.
Моей силы воли едва хватило, чтобы не поддаться.
– Доктор, позвольте узнать? Если я приму ваше предложение, я ведь все равно останусь в этой клетке?
Северин растерянно моргнула, не поняв очевидного вопроса.
– Я все равно умру?
Ведьма МИНОСа помолчала, разглядывая меня.
– Этому не помешать, – ответила она наконец и снова сунула мне черный футляр. – Но вы сможете жить дальше, если только позволите просканировать ваш мозг. Я смогу сделать полное синаптическое сканирование и импортировать параметры в новое тело. Вы как будто закроете глаза… а потом откроете их в другом месте.
Издалека слышалось слабое журчание воды, сбегающей по камням и сталактитам в водоем за моей спиной. Северин не встала, не ушла, но и не продолжила снова тянуть ко мне электроды.
– Вы уже мертвы, – тихо произнес я. – Я вас убил. Мы с Сиран. На Эринии. Я видел ваш труп, доставил его Разведывательной службе легионов. Они, вероятно, вскрыли его, изучили ваши имплантаты и передали инквизиции для утилизации.
Северин замотала головой.
– Сколько раз вы умирали? – Мой хриплый голос резал слух даже мне самому. – Думаю, вы давно потеряли счет. – Я покачнулся и оперся на руки. – Наверное, и не помните ни одну из смертей.
Кхарн Сагара тоже не помнил. Он не смотрел в Ревущую Тьму и не проходил сквозь нее, а эта женщина – тем более.
– Вы никогда по-настоящему не испытывали смерть…
Мой голос оборвался, и я вгляделся в лицо сидевшей передо мной женщины. У нее была бронзовая кожа мандари и черные мандарийские волосы, высокие мандарийские скулы и эпикантальные складки на веках. Однако фамилия Северин была норманской, и я много раз слышал, как она ругалась на джаддианском. Могла она когда-то быть джаддианкой, иммигрировавшей в Пространство Наугольника? Осталось ли в этой женщине хоть что-нибудь от девушки, которой она когда-то была?
– Сьельсины верят, что они – всего лишь духи, запертые в этом мире, – продолжил я. – Вы верите, что мы – всего лишь материя. Скопление данных. Информация, – улыбнулся я, догадавшись, что за игру она вела. – Это такое же заблуждение.
Ей нечего было на это ответить.
– Даже если бы вы могли меня спасти, это не входит в ваши планы. Вы не собираетесь меня возрождать. Как только мой разум окажется у вас в руках, вы просто… перекопаете его в поисках того, что вам нужно.
Улыбка – очевидно, фальшивая – сползла с лица доктора. Я не сомневался, что модель моего сознания понадобится ей ровно на то время, что будет необходимо для разгадки моих тайн. Нет, она не собиралась меня спасать. Моя копия стала бы игрушкой, рабом, головоломкой, требующей разгадки.
– Хотите правду? – спросил я, не видя причин лгать, я смотрел ей прямо в глаза, чувствуя, что свободный от боли разум прояснился. – Доктор, вам известно о Тихом?
Лицо Северин разом исказил весь спектр эмоций. Растерянность. Удивление. Презрение. Северин как будто размножилась, как картинка в калейдоскопе. Я попробовал затаить дыхание, но не вышло.
После стольких страданий я забыл, каково это – видеть.
– О ксенобитах? – в замешательстве спросила она, подтверждая мою догадку. – Разве они не вымерли?
– Это не ксенобит. Тихое – это нечто другое.
Рядом со мной плеснулась холодная вода, по поверхности пробежала рябь.
– Оно изменило меня. Дало мне зрение, – сказал я, вспомнив о словах ясновидящего Яри.
Зрение Яри уничтожило его. Возвышенный отпил воды из Омута, и инопланетный микроорганизм опустошил его изнутри, перестроил его мозг и обменные процессы тела, заставил мутировать, пока даже его человеческие органы не перестали быть таковыми.
Вдруг я сделал то, чего не делал самостоятельно уже очень давно.
Я встал.
Когда я поднялся, вокруг заплескалась вода; голова закружилась, включилось мое тайное зрение. Я прищурился, чтобы не потерять равновесие, пошатываясь на израненных ногах. Вода потекла с мокрых волос и туники.
– У вас есть силы стоять? – Северин, по-прежнему сидевшая передо мной – почти на коленях, – округлила стальные глаза.
Мне потребовались все силы, чтобы не рухнуть лицом вниз. Ноги тряслись, горели там, где сьельсины содрали кожу. Я зажмурился.
Есть существа, которые улетели с нами с Земли. Насекомые и пауки, попрятавшиеся на наших первых медленных кораблях. В отличие от людей, некоторые из них способны ходить по воде и не тонуть. Они добиваются этого благодаря эластичности жидкости, способам соединения молекул одна с другой. Считалось возможным и даже вероятным, что на такое способны и существа тяжелее пауков. Люди верили, что природные и божественные законы достаточно гибки, чтобы позволить и им ходить по воде.
Когда я вернулся из Тьмы за гранью смерти, то увидел Тихое в облике Гибсона, стоящее на воде над хаосом нашего мира.
Теперь я снова обрел это! Видение плясало на границе моего зрения. Нужно было лишь шагнуть к нему, ступить на воду и показать этой ведьме из МИНОСа, чем в действительности было Тихое. Нужен был только один шаг.
И я его сделал.
Весь мой мир рухнул; ослепляющая боль пронзила измученное плечо, и нечеловеческий, звериный вопль раздался под клыкастыми сводами пещеры. Голос даже не напоминал мой, но вышел он из моей глотки.
А я был так уверен. Так уверен.
Северин схватила меня и приподняла голову, чтобы я не захлебнулся.
– Если вы умрете, мне конец, – прошипела она скорее самой себе, нежели мне. – Что вы вытворяете?
– Пытаюсь… – с трудом выдавил я. – Пытаюсь. Показать… вам.
– Это Тихое, – поняла Северин, и ее ногти впились мне в щеки. – Где вы его нашли? Их раса считается вымершей.
Перед глазами помутилось, и лицо доктора расплылось на темном фоне, только глаза сверкали, как надраенный до блеска металл. Я приоткрыл рот, чтобы ответить, но смог лишь простонать.
Северин тихо выругалась.
Боль ушла, мигом улетучилась. Я не ощущал даже последствий своего падения, – вероятно, ошейник блокировал все болевые рецепторы. В голове прояснилось впервые за целую вечность, и я чувствовал лишь усталость, утомление, пронизывавшее меня до костей.
– Ответьте, и я вас оставлю. – Северин неотрывно смотрела на меня, водя пальцами по ошейнику. – Вы видите будущее?
– Будущее? – переспросил я и помотал головой. – Нет. Не так, как вы думаете. Я помню время. События, которых никогда не было и не будет. И события, которые могут случиться. – Я старался не думать о воде и своей неудачной затее. Теперь видение ушло, я не улавливал никаких вероятностей даже краем зрения. – Если сильно постараюсь, могу выбрать, что произойдет. В ближайший миг.
– Луч на Беренике. – Ведьма заморгала так, что ее глаза стали похожи на объективы камер. – Хотите сказать, что вы видите возможные состояния мира и… по своему выбору меняете их волновую функцию?
Я ответил, что не знаю, но она все равно опешила. Теперь мне было понятно. Древние учения говорят, что свет представляет собой волну, которую глаз смотрящего преобразует в различимые лучи. То же самое происходит с любыми объектами. Таким образом все сознательные наблюдатели редуцируют потенциальную вселенную, сжимают реальность, создают историю одними лишь глазами. Просто мои глаза – и мой разум – видят больше, чем другие.
– Этому вас обучили Тихие? – спросила Северин. – Скажите, где их искать?!
– Оно само меня нашло, – ответил я, качая головой.
Вероятно, ведьма ожидала другого ответа, потому что боль вернулась, как только я договорил. Не тупая боль от бесчисленных травм и ран, не яркая вспышка, как после падения, а раскаленная добела нестерпимая мука, которую на мне впервые испробовал Урбейн. Сквозь нее я по-прежнему чувствовал, как впиваются в кожу ногти, слышал холодный голос.
– Марло, отвечайте!
Наконец она отпустила меня, и я ударился лицом о воду и черные камни на дне. Глубина достигала лишь нескольких дюймов, но в моем положении все равно можно было захлебнуться. Я смутно почувствовал какое-то движение сбоку, и спустя миг меня схватили чьи-то руки.
Боль прекратилась, но вокруг по-прежнему было темно. Сквозь плеск и журчание воды я услышал топот ног и стук жезлов о землю.
–
Я лежал на сером камне перед алтарем, к которому были приделаны железные кольца. Позади возвышался черный купол, а вдали маячили серо-зеленые горы, гладкие и угловатые, как зубчатая фата моргана, затянувшая небо.
– Сородич, ты знал, что к этому придет, – произнес Пророк, указывая на небеса и громадный корабль, снижающийся среди спутанных облаков. – Время на исходе.
Я закричал и отхаркал на камни воду с кровью.
– Живой? – спросил чей-то грубый голос.
Медленно повернувшись, я оказался лицом к лицу с человеком-рабом. Он был изуродован, одного глаза недоставало.
Северин исчезла, а у дверей выстроился караул из четверых сьельсинов.
– Где… женщина? – с трудом выговорил я и снова закашлялся.
Я заметил уродливые красные полосы, покрывавшие жилистые руки раба. Его темные глаза не излучали света.
– Увели, – ответил раб. – Она хотела тебя убить.
Наверное, стражники-ксенобиты услышали, как я упал, прибежали и увидели надо мной Северин.
– Убить? – переспросил я, толком не соображая; но, подумав о ее предложении, добавил: – Вроде того…
Колеса кресла скрипели, пока рабыня везла меня по гротескному коридору с ребристыми стенами. Кроме скрипа, я слышал лишь шлепанье ее босых ног по голым камням. На меня надели свежую бесцветную тунику; я сидел, понурив голову и разглядывая израненные руки: обрубки пальцев и уродливые красно-белые полосы криоожогов, где мои кольца прожгли плоть до костей, отросшие ногти и старые, едва заметные шрамы – напоминание о клинке Иршана. Мое тело стало фреской, храмом, каждый сюжет на стенах которого изображал боль.
Я был не единственным таким памятником.
В городе повсюду лежали трупы. Я видел их, когда меня на носилках несли по винтовой лестнице из подземной тюрьмы. Люди с отрубленной головой висели на крюках над лужами крови. В этом инопланетном городе не водилось мух, не слышалось их жужжания. Чувствовался только запах разложения – тухлое мясо было особенно по вкусу сьельсинам. Трупы висели над входами в пещеры как трофеи; у одних была содрана кожа, другие выпотрошены.
Так я добрался до дворца.
Всякий раз, когда заканчивались пытки, меня приводили к Пророку покаяться. Меня вели по коридорам Дхар-Иагона, гротам и просторным залам, где несли дозор солдаты-нелюди и бледнолицые придворные глодали кости и хрящи. Мне не раз попадались на глаза останки людей-рабов прямо на каменном полу или оставшиеся от них темные пятна. Мои конвоиры дважды сами останавливались, чтобы убрать тела с дороги.
Вскоре рабыня втолкнула меня в узкий коридор за островерхой аркой. Усилиями множества рабочих каменный пол здесь был отполирован, но стены сохранили нетронутую шероховатость первобытного камня, из которого состояла блуждающая планета. Толкаемое рабыней кресло почти перестало скрипеть; девушка задела и едва не повалила капельницу, прикрепленную у меня над головой. Я вытянул шею, чтобы заглянуть за поворот, но мне помешали ремни, пристегнутые на груди и чуть выше колен. Пока лекарства Северин работали над восстановлением моего тела, я не вставал с кресла. Воздух стал менее спертым, подсказывая, что за поворотом большой зал. Среди темных камней даже подул легкий ветерок, говорящий о просторе и пустоте.
Мы вышли на своего рода уступ, открытую площадку длиной в несколько сот футов. Впереди и слева она обрывалась в бездонную пропасть. Справа необработанный камень поднимался до потолка пещеры, с которого свисали громадные стеклянные светильники округлой формы, наполнявшие сумрак мрачным, демоническим красным светом. Где-то в углу кто-то заунывно, невпопад играл на флейте, а прямо передо мной за пиршественным столом сидел Пророк в черной царственной мантии.
Когда мы приблизились, Сириани Дораяика встал и раскинул руки, как будто чтобы обнять меня на расстоянии.
– Наконец-то! – воскликнул он на стандартном. –
Он обвел взглядом комнату, медленно, как змея, повернув голову от стены по правую руку от меня до обрыва слева. Я не сводил глаз со своего врага и лишь теперь понял, что мы не одни. В тени под светильниками собралось множество нелюдей. Солдаты в блестящих черных доспехах и белых масках с белыми гребнями. Советники в белых туниках, придворные в изысканных синих и серых мантиях. Разрисованные наложницы в серебряных украшениях, обнаженные и бесполые, стояли рядом с рабами-людьми в ошейниках.
Все они, кроме одинокого менестреля, молчали – да и звук флейты вдруг резко оборвался.
–
Как единый организм, толпа, включая даже толкавшую мое кресло рабыню, опустилась на колени. Возвышаясь над ней, Пророк уселся на трон и ухмыльнулся жуткой улыбкой, оскалив прозрачные зубы.
– Сородич, ты здоров? – спросил он на моем языке и поднял руку, указывая на мое состояние.
Я посмотрел на толстые ремни вокруг груди и ног и медицинские пластыри на ободранных бедрах, перевел взгляд на останки рук и вдруг разом ощутил и капельницу, и прочие медицинские приспособления, подвешенные у меня над головой, и трубки, торчащие из моего живота под длинной робой, в которую меня нарядили.
Меня выставили напоказ. Я стал символом, как многие плененные правители древности. У наших двух народов было крайне мало общих эмоций, мало схожих ритуалов. Унижение. Стыд. Эти чувства разделяли и люди, и сьельсины. Они были общими для нас. Сириани назвал меня Утэ аэта ба-юкаджимн. «Истинный царь людской». Я не был императором, но победил двух вождей племен Эуэ. В их глазах я был князем, или, по-сьельсински, элутанура ве ти-икуррар – коронованным кровью. Но я не был царем, истинным аэтой, потому что не был сьельсином. В глазах ксенобитов я был воплощением святотатства, и поэтому меня выставили на всеобщее посмешище.
– Не слишком же вы гостеприимны, – бросил я, указывая на свое состояние, кресло-коляску и коррекционные пластыри на руках и ногах. – Зачем меня лечат?
Великий князь наклонился на грубо отесанном каменном троне и положил когтистые руки на края длинного стола.
– Там, куда мы отправимся, ты должен ходить на своих ногах, – ответил он на стандартном, чтобы понимал только я.
Сириани поднялся, тряхнув черными и серебряными цепями. Всколыхнулись знаки ударитану, вышитые на его мантии наподобие созвездий.
Вскинув руки, он обратился к толпе, резко повысив голос:
–
Произнося речь, Сириани крутил головой туда-сюда, меча слова, будто молнии. Он шагнул к углу стола, проведя по столешнице лапой:
– Его рука сразила Аранату Отиоло и Венатимна Улурани. Он отнял у меня Иубалу и Бахудде. Он величайший из их воинов! Сильнейший враг тех, чей взор прикован к
С этими словами Сириани прошел вдоль трети стола, скребя когтями по отполированному камню. Прежде мне не доводилось видеть таких удивительных столов. Он был не ровным, как наши, а с бороздой посередине, глубиной почти в локоть и шириной в три локтя. С широкого края стола был резкий уклон.
А внизу – решетки.
Стол напоминал зловещее корыто для кормления скота.
Князь еще не закончил.
– Теперь он сломлен. – Сириани ухмыльнулся акульими зубами собравшимся, так и не поднявшимся с колен. – Очищен! Он признался! Он выдал нам местонахождение
Я опустил голову от нахлынувшего на меня чувства стыда. Как долго я терпел допросы? Терпел свое «очищение», медленное умерщвление от рук врага? Недостаточно долго. Я должен был скорее умереть, чем предать императора. Другие на моем месте поступили бы так. Я стиснул кулаки, почувствовав боль в отсутствующих пальцах, когда шевельнул обрубками. Меня нельзя было назвать патриотом, истинным последователем имперских идеалов. В юности я вообще ненавидел Империю, дивился ее жестоким порядкам и презирал за это. Презирал собственного отца. Разве он не был в моих глазах живым воплощением пороков Империи?
Но с тех пор я полюбил ее и люблю до сих пор, несмотря на то что причинил ей больше вреда, чем любой из живущих и когда-либо живших людей.
Я любил Империю не за ее обширные владения или военную мощь. Я любил то, что она защищала: людей в целом, будь то палатины или патриции, плутократы или плебеи. Я любил Соларианскую империю, потому что она была щитом, могучей преградой на пути тьмы, раскинувшейся там, куда не доходил свет ее солнц.
И я подвел ее, подвел императора, а с ним и каждого человека в отдельности – мужчин, женщин и детей, за которых император нес ответственность.
Мое смятение наверняка отразилось на лице, и я почувствовал, что Сириани гораздо лучше читает людей, чем я – сьельсинов.
– Наши странствия подходят к концу, – обратился он к собравшимся. – Через дважды двенадцать и девять дозоров мы будем на Актеруму. Там мы встретим наших братьев и заберем то, что наше по праву! Тогда мы обрушим на
–
–
Затем они снова пали ниц перед своим властелином и замерли.
В тишине Сириани провозгласил:
– Слишком долго мы томились во мраке. Мы должны вспомнить, что Элу показал нам путь к свету! Ответил на зов Миуданара и вознес нас к небу! Неужели мы забыли, что боги обучили нас летать? Что мы избранные? Что мы одни можем воссоединиться с ними в лучшем мире, когда будет уничтожен
Он повернулся и широким шагом подошел к трону.
– Я тот князь, о котором говорил Элу. Тот, что объединит наш народ, соберет под одним знаменем тринадцать племен Эуэ и будет править ими своей «рукой». – Он указал на противоположный конец стола, рядом с которым сидел пристегнутый, искалеченный я. – Моя «рука» дарит вам этот величайший дар, нашего великого врага. Его пленение – доказательство! Боги на нашей стороне!
–
– Я князь, что избавит от лжи! Я подарю вам звезды! Приведу вас в рай! – Великий князь хлопнул в ладоши, звякнув кольцами и цепочками на когтистых пальцах. – Этот пир – предвестник того, что вас ждет.
В каменной стене справа от меня открылись двери, и вереница людей-рабов, скованных друг с другом цепями, вынесли тяжелые подносы из черного стекла. Один за другим они выставили их на стол-кормушку.
Я почуял запах мяса до того, как увидел его, и разразился ругательствами, когда рабы удалились.
Сьельсины не готовили мясо. В пещерах и тоннелях их родной планеты крайне трудно было раздобыть топливо. Они могли есть горелое мясо – я видел обглоданные обгоревшие трупы среди останков кораблей и городов, – но не любили его. Готовке Бледные предпочитали ферментацию.
Гниение.
Но я четко видел оголенные ребра, сложенные конечности и, вне всякого сомнения, головы, пусть и безглазые, торчащие среди аккуратно сложенных, очищенных от кожи бедер. Ближайшая таращилась на меня пустыми черными глазницами. Черными, как глаза наших врагов. Бледные содрали с лица мертвеца кожу и намазали бурую, с прожилками плоть на щеках и подбородке какой-то зеленоватой пастой. Но ужаснуло меня прежде всего не лицо и не орнамент из сложенных конечностей, центральным элементом которого являлась голова. Даже не подносы с горами внутренних органов – свежее, чем мясо. Нет, это было красное полотно, окаймлявшее поднос. Оно было не из инопланетного шелка, а из крашеной шерсти, из которой шили туники легионеров. Все подносы были обрамлены ими, и чтобы окружить черную стеклянную поверхность каждого, должно быть, ушло до полудюжины туник. Они были уложены так, чтобы короткие рукава были по краям, а эполеты с отличительными знаками – на виду.
Тут были и простые легионеры, и триастры с одной лычкой; кое-где я заметил и двойные лычки декурионов. Обычные люди. Простые солдаты. В прошлом. Но меня заставили остолбенеть не просто туники и знаки различия, а эмблемы под ними, над маленьким солнечным диском – символом Соларианской империи.
Там были трезубцы и пентакли.
Мои трезубцы и пентакли.
Перед глазами на миг потемнело. Слезы не потекли, их высушила ярость.
– Это были мои солдаты! – закричал я с силой, какой не слышал от себя уже очень давно.
Сьельсины рядом со мной повскакивали с каменного пола смертоносным серым ураганом. Я напрягся, пытаясь разорвать сдерживавшие меня ремни, но те не подались.
– Мои солдаты!
Сириани сел на каменный трон без улыбки, с достойной древних фараонов безмятежностью, резко контрастирующей с буйной яростью, что излучал я.
– Как? – требовательно спросил я, дрожа от гнева в кресле. – Когда?
Князь князей не дал ответа, но его глаза – сами как глазницы – пристально посмотрели на меня.
–
– Где остальные? – спросил я на стандартном, чтобы не провоцировать беспорядков. – Сириани, где остальные?
Сьельсины начали приближаться к столу, переговариваясь не словами, а осторожными выверенными шажками, какими стая подходит к вожаку. Их подбородки были вздернуты, шеи оголены, губы раздвинуты. Они ждали реакции великого князя.
Но тот смотрел только на меня. Наклонившись так, что тонкие цепочки на его рогатой голове всколыхнулись и засверкали в алом сиянии светильников, он вцепился обеими руками в стол.
– Там же, где были все это время, – ответил он на чистейшем галстани. – У меня на попечении.
Один из придворных в белой тунике подобрался слишком близко к столу, и Пророк переключил внимание на него. Он зашипел, выпятив челюсть и обнажив черные десны и прозрачные зубы так, что его плоское лицо перестало быть таковым. Низшее существо отпрянуло и упало на колени.
Мне на миг показалось, что я смог вырваться с кресла – и из своего тела.
– На вашем попечении? – повторил я, тряся головой. – Северин говорила, корабль уничтожен со всем экипажем.
Я не слишком ей верил, но все же…
– Она
Он снова отвлекся на дрожащее на коленях существо. Между безволосыми бровями ксенобита протянулась складка.
– …но ее ложь послужила правде, потому что помогла мне.
Сьельсины вокруг нас ерзали в голодном нетерпении. Я практически слышал, как слюни капают с их клыков. Они ждали удара гонга, сигнала хозяина.
– Мне хотелось, чтобы ты считал, что остался один, потому что так и есть. Твоей команде не удалось сбежать с Падмурака. Им не уйти от судьбы, как и тебе.
Я зажмурился, сдерживая хлынувшие слезы.
Великий продолжил спокойным, но острым, как осколки стекла, тоном:
– Никто не знает, что ты здесь. Никто не придет на помощь.
– Да не важно! – ответил я, повысив голос, чтобы не сорваться. – Моя смерть не будет иметь значения. Имперский флот превосходит ваш в десятки тысяч раз. Силы несопоставимы.
– Силы… – повторил Пророк. –
Открыв глаза, я отметил взглядом всех собравшихся вокруг сьельсинов, удерживаемых от пиршества лишь страхом перед Пророком и его троном. Сириани по-прежнему говорил на стандартном, лишь для моих ушей, и мне пришлось напомнить себе, что я тоже аэта, а когда говорят аэты, сьельсины слушаются, какими бы голодными они ни были.
– Думаешь, это
Он посмотрел на распростертого придворного и произнес:
–
Существо подняло голову, и Князь князей указал ему рукой:
–
«Иди».
Сьельсин встал, чернильными глазами следя за когтистым пальцем хозяина, указывавшим на край уступа, на котором мы все находились. Я тоже посмотрел туда. Внизу зияла черная бездна. Я не мог даже представить, насколько она глубока и широка. Там царила тьма, как тьма ночи или космоса, только без звезд, без света, если не считать алых светильников.
Приговоренный сьельсин дернул головой в сторону, как будто у него был нервный тик, но я помнил, что этот жест означал согласие. Он не возмущался, не ругался, не молил о пощаде. Придворный в белой тунике попятился к обрыву, широко раскрыв глаза и не мигая. Оглянулся через плечо в нескольких шагах от края и повернулся навстречу забвению. Он помешкал лишь мгновение, прежде чем шагнуть в пустоту.
И исчез с тихим шорохом шелка и волос.
Исчез. Пропал.
Никто не шелохнулся и не издал ни звука. Некоторые лишь неуклюже переступили с ноги на ногу, но большинство обнажило шею в знак покорности демоническому царю. Ни один не бросил ему вызов, ни один не поставил под сомнение его превосходство. Я молчал, ожидая, что скажет великий князь. Сириани обвел взглядом придворных, оскалив прозрачные зубы в нечеловеческой ухмылке.
–
– Чем же?
Вопрос оказался таким внезапным, что я не удержался.
– Imperium, – сказал князь, – означает «власть». Порядок. Убеждение, принуждение. Вера. Лживая вера, но все-таки вера. – Он протянул руку к пропасти, куда только что бросился сьельсин. – Только что ты увидел проявление истинной веры. Веры того, кто живет во имя истины. Моя новая империя тоже зиждется на власти – власти, данной мне Миуданаром, величайшим из богов! Истина – вот моя власть и вера. Истина есть сила. Божественная истина. Наша вера, наша
Не забыл. Я прекрасно помнил огненные вспышки в небе, десятки тысяч заходящих солнц, возвещающих о катастрофе. Под командованием Бахудде сьельсинские корабли проникли за энергетический щит нашей оборонительной флотилии и подорвали собственные отсеки с антиматерией. Тит Хауптманн держал флотилию плотным строем, и цепная реакция разорвала кордон. У наших солдат не было ни шанса на спасение; они погибли, потому что сьельсинские берсеркеры не заботились о сохранении собственной жизни. Сколько сьельсинов погибло ради этой победы? Сколько сотен? Сколько тысяч?
Мы не знаем. Их останки разнесло на атомы.
– Вы правы, – ответил я. – Сила в истине. Так позвольте мне поделиться своей истиной.
Я вытянулся настолько, насколько позволяли ремни. В носу свербело от запаха разложения, прикрытого сладковатым ароматом экзотических специй.
– Вы считаете, что победа в руках, однако… – Я посмотрел на гнилостную трапезу на столе-корыте; от взглядов пустых глазниц моих солдат невозможно было укрыться. – Это не победа. Вы знаете, сколько нас? Сколько триллионов? Думаете, получится уничтожить всех? Думаете, без меня они не станут сопротивляться? Охотиться за вами? Преследовать вас до последнего? Думаете, земная кровь так жидка, что моя гибель станет для всех непоправимым ударом? Думаете, мы настолько низко пали? Нам не нужны были ваши боги, чтобы возродиться из пепла. В отличие от вас, мы не дикари и не рабы высших сил. Вы можете выиграть несколько сражений, но никогда не победите в войне.
Пророк резко вытянул челюсть, выставив напоказ все свои сто с лишним зубов. Он зашипел, и не нужно было быть знатоком сьельсинской мимики и жестов, чтобы понять, что он сердится. Впервые со дня прибытия на Дхаран-Тун, впервые после чуда на Беренике мне удалось разозлить старого демона. Перепонки на черных, как бездонные колодцы, глазах Сириани закрывались и открывались. Князь вытянул два когтистых пальца, как священник, осеняющий паству крестным знамением.
–
«Ешьте».
Сьельсины по обе стороны стола рванулись вперед без церемоний, без соблюдения этикета. Эти существа были разодеты как придворные и аристократы, но оставались зверьми, и весь налет цивилизованности мигом улетучился. Министры распихивали наложниц, чтобы первыми вкусить мягкого мяса с искусно уложенных костей. Один сьельсин в белой одежде министра набросился на другого, разодрав когтями лицо. Не обращая внимания на раненого, он нагнулся над подносом и принялся рвать мясо на куски. Чуть поодаль две наложницы в ярких шелках схватили раба, обслуживавшего пир. Юноша успел лишь вскрикнуть, когда одна из них впилась зубами ему в горло и вырвала кусок.
Я зажмурился, но все равно видел перед собой сверкающую во тьме ухмылку Пророка. Я слышал звуки пиршества. Меня бы наверняка стошнило, если бы было чем.
– Значит, не победа? – раздался холодный, хрустальный голос Сириани.
Великий князь наклонился на троне, взяв паузу, чтобы окинуть взглядом своих диких пирующих гостей.
– Не забывай, для господства мне не нужно всех убивать. Я и не хочу. – Пророк обвел руками стол с гнилыми яствами. – За моим столом найдется место и вашему народу.
– Вам не победить, – возразил я. – Убейте меня, и у моего народа появится новый герой. Мертвый, я не менее опасен, чем живой.
– А ваш император? – парировал великий князь, оторвал полоску мяса с подноса, демонстративно поднял ее и опустил в рот, словно древний фараон – гроздь винограда. – Будет он так же опасен, когда умрет?
На это у меня ответа не было.
– Так я и думал, – снова хищно ухмыльнулся демонический царь.
Он активно задвигал челюстями, и из уголка рта сбежала темная струйка.
По сигналу к хозяину подскочила наложница с открытой шеей. Сириани оторвал клочок от ее платья, промокнул подбородок и шлепнул наложницу одной рукой. Та упала на колени, прижала грязный обрывок ткани к груди и отползла. Князь снова посмотрел мне в глаза и не отводил взгляд, пока я не сдался и не наклонил голову.
– Перфугиум, – произнес он с нотками удовольствия в голосе. – Ванахейм. Баланрот.
Названия планет в императорском турне. Названия, которые я выдал. Я поднял голову, исполненный ужаса и презрения к самому себе. Но Великий не закончил.
– Картея. Авлос. Несс. Остраннас. Сираганон. Ибарнис. Тильбад. Кебрен… – Он перечислял планеты в строгом порядке. Намеренно. Десять. Двадцать. Больше тридцати планет из разных центаврийских провинций. Я не сразу понял, что это был полный список мест, которые собирался посетить император.
– Откуда?.. – спросил я; передо мной как будто разверзлась пропасть. – Я же не… – Я не выдал Сириани всего. Я даже не помнил всех названий. Кажется, мне их и не перечисляли.
– Думаешь, ты единственный, кого мы допросили? – спросил Сириани Дораяика. Великий князь протянул бледную шестипалую руку и схватил что-то на ближайшем подносе. – Нам понадобилось немало времени, чтобы выяснить, кто из твоих людей знал то, что нас интересует… но когда выяснили, он – как там у вас, людей, говорится? – соловьем заливался. – Великий поднял с подноса голову, держа за короткие темные волосы.
Несмотря на разложение и серо-зеленую пряную пасту, налипшую на лицо мертвеца, я узнал это благородное лицо: горделивый палатинский нос, широкие челюсти, выступающие брови и волевой подбородок. При жизни Адрик Уайт служил навигатором на «Тамерлане». Он был среди офицеров, присоединившихся к команде после посвящения меня в Королевские викторианские рыцари. Не скажу, что близко знал Адрика, но он был хорошим офицером. Немногословным, исполнительным, компетентным. Друзьями мы не были, и, надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что испытал не столько горечь потери, сколько ужас…
…ведь Адрик не высаживался на Падмурак, а оставался на борту «Тамерлана».
Значит, это было правдой. «Тамерлан» захвачен. Красный отряд пленен. Даже увидев на трапезном столе своих расчлененных солдат с содранной кожей, я в глубине души надеялся, что это какая-то хитрая уловка, провокация. Пир был столь ужасен и открывал столь страшную правду, что мой разум бунтовал, и я не столько надеялся, сколько отказывался с этим мириться. До сего момента я чувствовал, что все не по-настоящему. Сириани пытал меня, мучил, чтобы отделить душу от тела, доказать правдивость своей философии. Доказать, что этот мир – наш мир – ложь.
Ложь с большой буквы.
Я не верил в это, не верил, что все потеряно, что мои друзья и команда в плену, что Валки, Корво, Паллино, Бандита и других, переживших перестрелку в Ведатхараде, теперь нет в живых. Я отрицал эту возможность с тех пор, как очнулся на руках у Северин в яслях для фуги. Я верил, сам того не осознавая, в то, чего и хотелось Сириани. Что правда была ложью.
Поняв это, я остановился. Зажмурился и стиснул кулаки, борясь с подступившей печалью. Я был опустошен. Меня пытали лишь ради того, чтобы опозорить.
– Вы знали, – выдавил я. – Все это время вы знали все планеты. Номера. Координаты.
– Нам нужно было всего-навсего получить доступ к базе данных вашего корабля и подтвердить информацию показаниями вашего… друга?
Я открыл глаза как раз в тот момент, когда Сириани отбросил голову несчастного Адрика. За ней тут же ринулись трое придворных, жаждущих получить кусочек с княжеской руки. У меня хлынули слезы.
– Теперь понимаешь? Я приложил столько усилий, чтобы получить от тебя хотя бы чуточку правды. Хотел убедиться, что это возможно. – Великий поднялся и белой тенью навис над банкетным столом. – Лорд Марло, тебе не быть сьельсином. Ты никогда не станешь служить истине. – Он поднял глаза к красным светильникам, подвешенным к потолку, и застыл во главе этого звериного пиршества как центральный элемент на картине. – Всех вас ждет гибель. Тебя. Твою Империю. Твоего бога. Всех.
В моем присутствии больше не нуждались.
Слезы потекли по забинтованным рукам. Слезы за Адрика, которого я едва знал, за Коскинена и Феррин, за Айлекс, Элару и Лориана Аристида. За Дюрана, Халфорда и остальных бравых солдат моего Красного отряда. За Паллино. За Бандита и Корво. За Валку, прежде всего за Валку. И за Адриана Марло, чей конец неумолимо близился.
Меня ждала Актеруму.
Прошло дважды двенадцать и девять дозоров – или должно было пройти. Северин с парой людей-медиков в серых халатах регулярно навещали меня в тюрьме, и после третьего-четвертого визита я сообразил, что они приходили ежедневно в одно и то же время. Не знаю, как я догадался. Возможно, после долгого пребывания вне времени во мне проснулся некий древний отработанный инстинкт, способный определять время по действиям людей. А может, этого они и добивались – вернуть мне подобие графика, подвести меня к грядущим событиям в здравом уме. Вскоре у меня забрали кресло-коляску, отсоединили капельницу и трубки для вывода экскрементов, сняли медицинские пластыри.
Я снова был целехонек – насколько возможно.
Вырванные ногти отросли, на месте ударов плетки остались только гладкие белесые шрамы. Откушенные пальцы мне не вернули, хотя наверняка могли, а правое плечо по-прежнему ныло после давних пыток. Меня можно было подлатать и получше, но они ограничились самым необходимым. Как говорил Сириани, силы мне нужны были только для одного.
Чтобы умереть.
Сколько раз я видел во сне свою гибель? Последний путь к скалам Актеруму? Ради этого за мной гонялись еще до битвы на Беренике. Для этого меня захватили и до сих пор оставили в живых.
Дверь открылась, впустив Северин в компании не только привычных помощников, но еще и двух Бледных солдат в ребристых черных доспехах. Ксенобиты несли ящик определенно сьельсинского изготовления, который поставили на землю сразу за дверью камеры.
Я встал – теперь я мог вставать – и повернулся к ним, с вызовом вскинув подбородок. Но, вспомнив, что у нелюдей такой жест означал повиновение, я опустил голову и отступил.
– Дорогой лорд… – с поклоном и без иронии произнесла она.
– Мы прибыли, – заключил я, почувствовав, что все это неспроста. – На Актеруму.
Доктор дала сигнал медикам. В уголке ее рта мигнула бледная лампочка. Затем она посмотрела на меня серыми металлическими глазами, и я уже не в первый раз вздрогнул, глядя в эти нечеловеческие, чересчур яркие глазные яблоки. Неоднократно переродившаяся женщина указала на ящик, принесенный сьельсинами:
– Вас требуют на посадочный катер Великого. Мне приказали нарядить вас по случаю.
По ее команде один из сьельсинов сбил защелку ящика и распахнул крышку, явив содержимое.
На меня смотрела давно знакомая эмблема – трезубец и пентакль в окружении вороновых крыльев, черных на черном. Не веря своим глазам, я уставился на черную тунику с вышитым алым орнаментом, на керамический нагрудник, обтянутый кожей, на литые наручи и поножи и птеруги с изображением лиц и звезд.
Мне не хотелось в это одеваться.
– Надевайте, – приказала ведьма из МИНОСа.
В углу я заметил черный бронированный комбинезон, но не шелохнулся. Я не рассчитывал когда-нибудь снова увидеть свой бронекомплект, считая его утерянным на Падмураке или взятым в качестве трофея князем или колдунами МИНОСа. Но оказалось, что его почистили и отремонтировали так, что теперь он был как новенький. Ни следа ведатхарадской грязи, ни намека на повреждения, полученные во время моего побега и финального отпора на мосту. Все исправил внимательный неизвестный мастер. Доспех выглядел так, как будто был только что отлит.
– Что меня ждет? – спросил я со слезами на глазах.
Серые глаза Северин прищурились.
– Вас представят на
– В каком городе? – удивленно спросил я; сьельсины не строили городов.
– В Актеруму.
– Я думал, Актеруму – это планета.
– Актеруму – это город, – ответила Северин, вполоборота повернувшись к стражникам-сьельсинам. – А планета – Эуэ.
– Эуэ? – Я застыл. – Мы высаживаемся на Эуэ?
Услышав из моих нечистых уст название священного места, один из сьельсинов двинул мне в челюсть. От слабости я сложился пополам.
Эуэ.
Это название навевало мысли о первобытной тьме за границами бесконечности. За все время моего общения с Бледными оно оставалось темным пятном на краю понимания, мифом сродни затонувшей Атлантиде или исчезнувшему Сарнатху. На Эуэ сьельсинский царь Элу привел тех, кто пережил катастрофу, постигшую их родную планету. На Эуэ сьельсины перестали быть варварами и научились путешествовать к звездам. Когда Элу не стало, именно с Эуэ первый аэта отправил первые корабли завоевывать эти звезды.
Святейшее место в сьельсинской вселенной, как для нас – Земля. Даже в страшнейших кошмарах я не мог представить, что это место реально, что оно до сих пор существует.
–
Она склонилась надо мной, дотронулась сухими пальцами до лица:
– Вы целы?
Я не питал иллюзий. Она беспокоилась не за мою шкуру, а за свою. Если бы со мной что-то случилось, наказали бы ее. Сьельсины отошли на шаг. Северин хоть и была человеком, но не была юкаджи. Она была возвышенной, слугой их темного властелина.
– Нельзя заставлять Великого ждать, – холодно сказала Северин. – Одевайтесь.
Ведьма нежно помогла мне подняться и стянула с меня робу. Я не стыдился своей наготы и спокойно дождался, пока медики опрыскают меня антисептиком. В холодном воздухе тот шипел и пузырился, смывая грязь и пот с моей обветренной и покрытой шрамами кожи. Наконец они помогли мне облачиться в комбинезон и закупорили его. Комбинезон крепко стянулся на моем изможденном теле, и я впервые обратил внимание на то, как истощились мои мускулы. Моя тень на полу отчасти напоминала сьельсина; такими тонкими и скелетоподобными были конечности, таким впалым – живот.
Я позволил медикам надеть на меня тунику. Один придерживал мне волосы, отросшие до поясницы, пока Северин помогала другому застегнуть нагрудник.
– Не налезает, – заметил младший сотрудник, указывая на мою шею. – Придется снять ошейник.
Лампочка в уголке рта Северин снова мигнула. Она переговаривалась с Урбейном или кем-то из главных сьельсинов. Вскоре она кивнула.
– Проблем не будет, – сказала она, обращаясь не ко мне и не к помощнику, затем замолчала, вероятно слушая ответ.
Ее сухие пальцы погладили мою шею, а мертвые глаза уставились в мои.
– Правда ведь, дорогой лорд?
Я не ответил, и спустя еще одну паузу Северин произнесла:
– Понятно.
Ошейник щелкнул под ее тонкими пальцами, и она сняла его. Как долго он был на мне? Без него моя шея вдруг показалась худой и хрупкой, а кожа на его месте – крайне чувствительной. Ее зажгло, когда на мне застегнули воротник и нацепили нагрудник. Старые сервоприводы загудели, доспех сжался, и на меня надели длинные сапоги и перчатки.
– Так-то лучше, – сказала Северин и пальцами пригладила мои переросшие волосы. – Почти на себя похожи.
Она придержала мои локоны, как бы взвешивая их. Некогда черные волосы были испещрены белыми прожилками, как мрамор.
– Были бы вы помоложе… – почти игриво, соблазнительно улыбнулась она. – Еще не поздно принять мое предложение.
– Для этого изначально было поздно, ведьма, – улыбнулся я, глядя на нее свысока.
– Ведьма! – язвительно повторила она, отпустив мои волосы, и ее невзрачное лицо помрачнело. – Дурак вы. Дураком и помрете.
Я протянул ей руки, чтобы застегнуть перчатки. В них было почти незаметно, что у меня недоставало двух пальцев.
– Я умру человеком.
Ее улыбка, померкнувшая после моего отказа, вернулась, но теперь в ней читалась грусть, неизбежность и непонятный триумф.
– Вы умрете.
Крытый переход, что вел из тоннеля к посадочному катеру великого князя, был залит зеленым светом. Я толком не мог различить судно, но предполагал, что оно имеет форму незамкнутого круга, какой обладала значительная часть малых судов ксенобитов. За прозрачными стенами искрилась ледяная поверхность Дхаран-Туна. Судостроительные верфи и доки легионов Пророка были оборудованы в стене то ли кратера, то ли карстовой воронки и таким образом защищены от внешнего воздействия. Рабочие могли трудиться, даже когда гигантский корабль-мир находился в варпе. Тут и там виднелись грузовые краны и механические руки топливных распределителей. В зеленой мгле вдали я мог различить другие суда в форме полумесяца, шаттлы и лихтеры, что должны были сопровождать катер Пророка.
Мои конвоиры-сьельсины широко шагали, держа меня за руки, и мне приходилось то пускаться вприпрыжку, то позволять им меня тащить, звякая цепями.
– Видите? – спросила из-за спины Северин.
Переспрашивать не было нужды.
Над нами висела планета, закрывавшая полнеба; ее болотистую поверхность освещало невидимое мне бледное солнце. Водянисто-зеленые и ржаво-коричневые тона местами были исчерканы серыми облаками, болезненными и прелыми. Эуэ смотрела на нас с небес, окруженная свитой лун. Она выглядывала из-за кратера, словно лицо какого-то дебильного бога, словно необъятный глаз без век. Казалось, что планета пристально наблюдает за мной.
Почему бы и нет? Если верить легендам, ксенобитов привели на Эуэ Наблюдатели. Подняв голову, я почувствовал, как будто это они следят за мной, и вздрогнул, вспомнив жуткие статуи в залах Дхар-Иагона. Но задерживаться надолго я не мог; мои провожатые подтолкнули меня вперед, дергая цепями.
Я последовал за ними, как марионетка.
Скахари в эмалированных черных доспехах с зеркальными эмблемами шестипалой «Белой руки» встречали нас внутри, у коренастых колонн, увенчанных тупыми цилиндрическими «шипами». Между ними болтались вездесущие красные светильники, стеклянные сферы, заполненные светящимся газом. Атриум мог вполне сойти за комнату во дворце; все внутреннее убранство здесь было из металла и резного камня и совсем не напоминало корабельное. В нишах виднелись барельефы, покрытые символами ударитану, а железная дверь впереди напоминала портик средневекового замка.
Мои конвоиры затащили меня по лестнице, ступеньки которой были слишком высокими и широкими для человека. Северин и ее спутники с огромным трудом вскарабкались следом. Глашатай в белоснежной мантии с голубыми вставками застучал древком церемониального копья по металлической пластине и объявил о моем прибытии.
–
Когда я услышал свое имя и титулы на сьельсинском языке, внутри все перевернулось. Я порадовался, что на мне доспехи. Какая-то частичка моего подсознания – та же, что радовалась встрече с Уванари и Макисомном под Эмешем, – задумалась, всегда ли у сьельсинов были глашатаи и титулы, подобные нашим, или Сириани изменил традиции и начал строить новые по образу и подобию имперских, как делали люди-варвары еще со времен завоевания Саргоном Урука.
Большой зал напоминал своего близнеца в Дхар-Иагоне, с такими же узловатыми колоннами и ребристыми сводами, навевавшими мысли о плоти. Зеленое сияние омерзительной священной планеты лилось сквозь стеклянную крышу и стену за помостом, что возвышался передо мной. Подняв голову, я был поражен великолепием и мощью стеклянной крыши. Ни одно человеческое судно не могло похвастаться таким смотровым окном. На большинстве вовсе не было окон, только имитации, экраны, зачастую не реальный вид, а искусственные изображения звезд и планет. Окна и иллюминаторы были слабым местом, их повреждение легче всего могло нарушить целостность и герметичность корабля. Оборудовать гигантским окном столь важное судно, личный катер великого князя, означало выставить свое могущество напоказ во всем его жутком великолепии. Катер как бы возвещал: узрите бесстрашного князя – князя, что сильнее, чем страх, князя, одолевшего страх.
Под впечатляющей крышей, перед не менее эффектной стеклянной стеной, за которой открывался вид на верфи, стоял сам великий князь. При моем появлении Сириани Дораяика даже не обернулся, продолжая разглядывать свои владения, сложа руки за спиной. Рядом стояли его генералы, Вати и крылатое Ауламн. Хушансы и Теяну не было видно.
–
Стражники подвели меня по ступенькам к Пророку. Здесь не было даже подобия трона. Помост был гол и украшен лишь узором из глифов. Прочитать их я не смог.
–
Они преклонили колени и сползли вниз по лестнице, оставив меня с Пророком и двумя его святыми рабами.
– Знаешь, где мы? – в тишине спросил Сириани Дораяика.
– Эуэ, – ответил я.
Сириани зашипел, а химеры издали тихий гул, больше механический, нежели органический.
– Понятно… – Князь покосился на Северин, и та вместе со спутниками разом упали на колени. – Знаешь, что это означает?
– Что? – растерянно спросил я.
Несмотря на цепи, которыми я был скован, в своем доспехе я вновь чувствовал себя человеком и не ежился перед Великим, как во время наших прежних встреч.
– Это планета, – сказал я, – куда Элу привел ваших предков, когда Се Ваттаю была разрушена.
–
Сириани поднял украшенную кольцами когтистую руку, затыкая своего раба:
– Не Элу забрал наш народ из Се Ваттаю. Мы сьельсины. На древнем языке –
– Они увезли вас с планеты? Наблюдатели? – я удивленно моргнул, наконец сообразив.
– Миуданар, Сновидец, научил Элу строить корабли, – пояснил Великий, оскалив зубы. – Он показал ему, как изготавливать палубы и разделять атом. Как пересечь Тьму и привести наш народ сюда. – Князь протянул руку, как бы почесав поверхность зеленой планеты.
Эуэ. Дар.
Разве я не задумывался многократно о том, как столь воинственный и примитивный народ вдруг открыл у себя талант звездоплавателей?
Наше судно с металлическим лязгом покачнулось, и Вати повернуло голову, прислушиваясь. Я невольно проследил взглядом очертания ржавых вершин и мшистых болот на поверхности Эуэ. Я не заметил ни рек, ни городов, ни каких-либо признаков цивилизации или индустрии. К нам была обращена дневная сторона планеты, и если где-то и горели огни, то сейчас они были невидимы. Множество крошечных лун процессией двигались вокруг Эуэ, подобно логофетам из свиты лорда.
– Значит, вас всему научили ваши боги… Наблюдатели? – произнес я, не отрывая глаз от планеты.
–
Я нахмурился, перевел взгляд на своего демонического хозяина и покосился на лестницу, внизу которой среди колонн и стражников дожидалась Северин.
– Актеруму… Доктор говорила, что это город.
– Это действительно город, – подтвердил Великий. – Древнейший город.
– Насколько древний?
Я вдруг сообразил, что не знаю, насколько древняя вообще вся сьельсинская цивилизация. Это была одна из главных загадок их народа. На Форуме и позднее на Нессе я читал работы схоластов и ученых-любителей об артефактах, собранных на кораблях-мирах, которые были захвачены в ходе сражений. В некоторых исследованиях мы с Валкой участвовали лично – в те времена, когда Валка еще рьяно пыталась понять связь между сьельсинами и Тихими. Малые суда были построены, судя по материалам, пять-шесть тысяч лет назад, но отдельные реликвии – в частности, чаши, каменные скульптуры и таблички с ударитани, – по мнению экспертов, могли быть старше в четыре или даже пять раз. Это означало, что они были изготовлены еще до Золотого века Земли.
Наконец Пророк отвлекся от созерцания своей священной планеты и посмотрел на меня. Прозрачные мембраны поверх его чернильных глаз то открывались, то закрывались. Серебряные цепочки, протянутые над костистой головой, всколыхнулись, когда он наклонил голову и принял почти назидательную позу, как схоласт перед нерадивым учеником.
– Он был древним еще во времена Элу, – ответил Пророк.
– Древним во… – недоуменно заморгал я. – Что?
–
–
«Стартуйте».
Ноздри Пророка расширились, когда он глубоко вдохнул и сказал:
– Баэтаны рассказывают, что на Эуэ не движется время. Ничего не проходит. Ничего не меняется. Не знаю, так ли это, но это древняя планета, и древнее всего на ней Актеруму, чьи башни стояли еще во времена, когда звезды были юными.
Заметив мое молчаливое замешательство, Пророк добавил:
– Но не мы его построили. Не Элу.
– Наблюдатели? Этот… Миуданар?
– Мы слизь, – ответил Сириани, положа руку на сердце. – Грязь. Порождения лжи, как и ты. Но мы можем быть другими. Подчиняясь богам, мы получаем
Катер снова тряхнуло, наверху и внизу заработали двигатели, наполнив пространство непрерывным монотонным гулом. В окно я заметил ниши в стене кратера, где несколько мелких судов-полумесяцев также запустили двигатели. Зрелище было впечатляющим, но не настолько, как последующие слова князя.
– Мы не единственные, кого боги вынесли к звездам.
Катер начал подъем, но у меня внутри все оборвалось и рухнуло.
– То есть… – Я не смог договорить.
Обрывки видений, что явились мне на вершине, всплыли из памяти. Неописуемые существа, собравшиеся среди звезд, бесчисленные и безымянные. Во Вселенной кишела жизнь; она кишела там еще до нашего появления и продолжит кишеть, когда нас не станет.
– То есть были и другие? Другие… сьельсины? Другие народы, поклонявшиеся вашим богам?
–
«Только одни».
Мы поднимались над кратером, а за нами следовала величественная процессия черных полумесяцев. В боковые окна виднелись кривые рога катера великого князя, распростертые, словно руки, чтобы обнять приближающуюся планету.
– Мы вторые. Были еще
Глубина этого откровения заставила меня пошатнуться. На миг я забыл о пытках и о том, что ехал на собственную казнь, забыл даже о двух смертоносных химерах, что стояли рядом. Древний народ, цивилизация древнее всех, что были известны нам, древнее, чем старейшие памятники Тихого.
– Энар? – медленно повторил я незнакомое слово, делая ударение на каждом из двух слогов.
Оно тоже было древним. В известном мне сьельсинском языке «первый» означало
– Утаннаш извратил все, заключил в ужасные формы – как нас. – Сириани сперва указал на свое тело, затем на мое. – Энар искали способ освободиться, покинуть этот мир.
– То есть они вымерли?
– Не ерничай, – прошипел князь, вытянув челюсти из-под губ и брызнув слюной. – У них не получилось. Они не смогли уничтожить Ложь, хотя и разрушили миллиард планет.
– Тогда что с ними случилось? – спросил я.
Мне уже нечего было терять и нечего бояться.
– Исчезли. – Сириани отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи. – Наверное, уничтожены Утаннашем и его прихвостнями прежде, чем смогли завершить начатое. Но сколько они оставили после себя! Великий Актеруму! Колонный Актеруму! Актеруму ста сотен врат! Это их достояние! Мы его унаследовали! Наша Эуэ, наш дар! Понимаешь?
Одновременно с этим вопросом мы медленно поднялись над краем кратера. Катер Пророка неторопливо двинулся вверх и вперед. Я впервые увидел поверхность темной планеты. Как и Воргоссос, Дхаран-Тун был покрыт льдом. В отличие от Воргоссоса, казавшегося безжизненной снежной пустыней, Дхаран-Тун был изрыт железными лабиринтами и ямами. На удаляющемся горизонте виднелась череда кратеров – пусковых шахт, а еще дальше высились ледяные шапки гор, увенчанные коронами труб, изрыгавших дым в безвоздушное небо. Зеленоватое сияние Эуэ заслоняло все звезды, кроме самых ярких, и все было безмолвно в этом царстве смерти.
– Понимаешь? – снова спросил Сириани, но по его тону я почувствовал, что это уже новый вопрос. – Ваша победа… невозможна.
Что я мог ответить? Ничего.
Ничего и не ответил.
Ходить по тоннелям внизу и видеть демонический подземный город – это одно. Совсем другое – видеть поверхность Дхаран-Туна, эту бескрайнюю и беспощадную машину войны у себя под ногами. Ресурсы нашей Империи и ее армии были велики, но меня не покидало ощущение, что объединенные усилия сьельсинов превосходят их. На Дхаран-Туне абсолютно все служило единственной страшной цели.
Войне.
Уничтожению человечества.
Что мы, люди, могли поделать перед лицом такой решимости? Такой
Сириани Дораяика подставил лицо изумрудному сумраку, с прищуром глядя сквозь стеклянную крышу на Эуэ и звезды.
– Почти все уже здесь! – сверкнул он прозрачными зубами.
Я не сразу понял, что такого увидел Князь князей, но когда сообразил, то последние капли крови в моих жилах застыли. Вокруг нечестивой планеты кружили вовсе не луны. Не естественные спутники Эуэ. Ближайший сверкал над Дхаран-Туном, как серебряный каспум, левый край которого был выдолблен, обнажая гигантские постройки: залы и доки, башни и хранилища, а также массивные двигатели, позволявшие кораблю-миру перемещаться в космосе.
С нарастающим ужасом я оценил масштабы и мощь флотилии, собравшейся у Эуэ. Каждая луна была кораблем, а на каждом корабле базировались эскадрильи меньших судов. Над планетой кружили тысячи таких лун, каждая – столица и флагман отдельного сьельсинского клана. Одни были больше, другие меньше, но ни одна не могла сравниться с кораблем-миром Пророка. Летающие крепости других вождей были могучими, но ни одна не внушала такого ужаса, как та, что я покидал.
Сириани говорил, что аэтаванни был созван по его команде, и теперь я охотно в это верил. Клан Дораяики наверняка мог легко уничтожить любой другой, как наш император – прихлопнуть мелкого лорда.
Кто осмелился бы отказаться от приглашения?
– Когда в последний раз собиралось столько? – спросило Вати своего хозяина и повелителя.
– Двадцать семь поколений назад, – ответил князь рабу. – Когда Арашаика положил конец междоусобицам.
Пророк повернулся ко мне и добавил на моем языке:
– Около двадцати ваших хилиад назад.
– Тысячелетий?! – опешил я.
Двадцать тысяч лет. Девятнадцать поколений. Я уже не в первый раз задумался, какова была продолжительность жизни сьельсинов и сколько лет было Сириани. Двадцать тысяч лет… в юности я не мог и представить, что история и традиции сьельсинов сопоставимы с нашими. Они казались такими примитивными, технически отсталыми. Но все сходилось. Будучи долгожителями, они наверняка медленнее внедряли инновации, медленнее исследовали и менялись. А если сказанное Сириани было правдой, без прикрас, то величайшие технологии были дарованы им сущностями, почитаемыми за богов. Зачем им что-то изобретать? Что-то исследовать?
Пророк и его свита смотрели в окно, и в воздухе повисла атмосфера, которую я не мог прочитать.
– Такого не бывало с древнейших времен, – тихо произнес Дораяика.
К моему изумлению, князь взял Вати за руку, то ли в порыве симпатии, то ли чтобы успокоиться. Это прикосновение напугало и затем преследовало меня сильнее, чем безглазые рабы в коридорах Дхаран-Туна, и почти так же, как разложенные на подносах трупы на пиру Бледного князя.
Не знаю почему.
Поднимаясь с Дхаран-Туна, мы приближались к Эуэ, пролетая над милями бесконечных болот и низких холмов. Сириани утверждал, что на Эуэ не движется время. По крайней мере с точки зрения геологии это было так. С высоты нашего полета планета казалась мертвой, навсегда застывшей в вечности. Здесь не было животных, здесь не росло ничего, кроме плесневых грибков, превративших водные артерии в желтушные и ядовито-зеленые болячки. Над этими пустошами тянулись нагорья, покрытые серым песком, лишь изредка прерываясь каменными грядами.
–
Я не отреагировал. Молча, в цепях, я стоял рядом с великим князем, который был также молчалив. Разорванный круг нашей тени опережал нас, возвещая о нашем прибытии. Взглянув вверх, я увидел за изогнутым окном, как снижаются сопровождающие корабли – спокойно, не сотрясая воздуха, погружаясь в атмосферу Эуэ. Я также увидел Дхаран-Тун, его бледный и обманчиво яркий лик. Отсюда уже не были видны фабрики, шахты, неразличимы те ужасы, что творились в глубинах этого ледяного ада.
– Да здесь ничего… – вырвалось у меня, и я тут же закрыл рот, чтобы не наговорить лишнего.
Эта планета отчасти напоминала мне Анитью, такую же пустую и бесформенную.
Ауламн зашипело и угрожающе расправило металлические крылья. Я опасался, что химера ударит меня, как за подобные богохульства били другие ее сородичи, но она не осмелилась в присутствии хозяина.
–
Мы летели низко, и от нашего прохождения слизистые болота и задушенные реки бурлили. Впереди мерцал горизонт, над которым поднималось нечто черное. Болота остались позади, и мы наконец очутились над огромной пустыней из угольно-черного песка. Дюны тянулись от горизонта до горизонта, черные, изредка забрызганные похожей на сопли плесенью. Пустыня была так велика, что я предположил, что когда-то на ее месте было море.
Хорошенький подарок, ничего не скажешь.
Черная громада на горизонте с каждой секундой поднималась все выше и выше, превращаясь из пятна на границе зрения в темную линию холмов. Из холмов – в горы. Горы были невероятно высокими, и всякий раз, когда я пытался прикинуть их высоту, понимал, что до них еще лететь и лететь. Безжизненная пустошь перед ними была настолько плоской, что дистанция скрадывалась, и высчитывать ее было бессмысленно. Горы могли быть и в десяти милях от нас, и в двухстах. Их высота стала более-менее понятна, лишь когда мы оказались в их тени.
Мы снизились над пустыней настолько, что от прохождения катера на песке появились борозды. Горы на многие мили возвышались над пустынной равниной и тянулись вдоль горизонта на десятки миль. По мере приближения во мне появилась уверенность в одном: эти горы не были естественными. Даже издали я подметил, что их серо-зеленые склоны излишне плоские и лишены рельефности; они поднимались из песка, словно стены замка. Кроме того, ничто на Эуэ не намекало на тектоническую активность, в результате которой могли бы подняться такие массы камня. Судя по поверхностному рельефу – точнее, его отсутствию, – геологическое сердце планеты давно умерло и остыло, как и существа, возводившие на планете сооружения.
Эти горы были невероятны. Нереальны.
Как описать их словами, чтобы впечатлить вас? Их громадная тень, их острые вершины и гладкие склоны нависали над планетой, как бы расплющивая наблюдателя. Даже облака Эуэ склонялись перед их величием и рвались об их вершины. Такого грандиозного впечатления на меня не произвела даже Ураганная стена на Беренике.
– Гляди! – воскликнул Пророк, указывая рукой. – Здесь собрались все князья кровных кланов! Видишь их знамена?
Я открыл было рот, но промолчал. Сначала я ничего не увидел. Но нужно было смотреть ниже.
– Вижу, – ответил я наконец.
Высокие узкие знамена реяли на шестах, напоминавших церемониальные копья герольдов-котелихо. На полях перед горной стеной колыхались сине-зеленые и черно-белые моря знамен, по-прежнему настолько далекие, что каждое отдельное знамя казалось каплей в море. Нигде я не видел ни красного, ни желто-золотого. Ни оранжевого, ни коричневого. Зато здесь были представлены все оттенки синего и фиолетового, что только можно вообразить. Я предположил, что даже некоторые черные знамена в глазах сьельсинов были ультрафиолетовыми.
Они иначе видели цвета.
Помня об этом, я окинул взглядом наш черный корабль. Был ли он и для них черным? Или здесь прятались и другие оттенки, тайные краски, невидимые человеческому глазу? От этой мысли мне стало еще более одиноко.
– Сколько здесь кланов? – спросил я.
– Тысячи! – ответило Вати.
– Всего тринадцать, – перебил генерала Дораяика и пояснил: – У каждого много отдельных ветвей. Они раздроблены.
В голосе Пророка прозвучали нотки меланхолии. Сожаление.
Досада.
Слово «уатания» – «ветви» – пробудило во мне воспоминания.
– Араната Отиоло, – произнес я, привлекая внимание Великого и его рабов. – Араната Отиоло называло себя правителем Семнадцатой ветви.
Глаза Пророка медленно закрылись.
– Предатель! – механическим голосом то ли выкрикнуло, то ли выругалось Ауламн. – Обманщик! Отиоло отравило кровные кланы! Убило Утайхаро, хотя было всего лишь вайяданом и должно было знать свое место!
Химера ударила железным крылом колонну и высекла искры, осыпавшиеся у края помоста. Северин и другие сотрудники МИНОСа вздрогнули.
– Поделом, что ты его убил! – сказал сьельсин мне.
– Род Утайхаро тянулся от времен, предшествующих Арашаике Недоблагословленному, – произнес Сириани, не обращая внимания на выходку крылатого генерала. – Древний род, с эпохи Элу лишь семнадцать раз надломленный насилием. Отиоло отнеслось к нему без уважения.
– Не понимаю, – признался я.
Глаза Сириани резко открылись, и я понял, что он смотрит прямо на меня, хотя его зрачки были неотличимы от радужки.
– Ты ведь знаток вашей истории? Разве ты не знаешь, что династии распадаются? На руинах великих империй образуются царства под управлением наследников и помощников, переживших период хаоса. Хаос есть
– Никогда! – поспешило заверить Вати, распростершись перед хозяином. – Никогда, о Великий!
Сириани Дораяика почти любовно наступил подчиненному на голову и с прищуром взглянул на меня.
– Поверженное тобой Отиоло принесло Утайхаро клятву вайядана. Его предательство было
Я немного подумал об этом, пока наблюдал, как встает пристыженное Вати.
– Диадохи, – сказал я наконец.
– Мне неизвестно это слово, – сказал Великий.
– Оно древнее, – улыбнувшись такому повороту, объяснил я.
Пророк понял иронию и не обрадовался.
– Диадохи – это преемники одного очень древнего императора. Его звали Александр. В некоторой степени его можно считать нашим Элу… После его смерти завоеванные им земли были разделены между его генералами.
Сириани качнул головой, что на языке жестов его народа означало «да», и снова прошел мимо Вати к окну. За окном все пространство заполонили зеленоватые склоны гор, а цветные знамена стали уже размером с пальцы.
– Каждый
После этого Сириани перешел на родной язык и обратился к Вати:
– Отдай команду садиться у ворот и прикажи остальным выстроиться по обе стороны от нас. Пускай рассредоточатся. Покажут нашу численность. Всем должно быть ясно, почему у Дораяики есть право призвать их сюда.
Генерал поклонился и, не разгибаясь, подал сигнал пилотам с помощью имплантатов. По крайней мере, мне так показалось, потому что наш катер сразу же приступил к снижению, по дуге уходя направо. Загудели репульсоры, поднимая с земли огромные черные облака пыли.
Вдруг я усмехнулся. Мне удалось подавить смех, но слишком поздно.
–
– Дважды шесть и шесть! – со смехом ответил я, понимая, что не смогу объяснить, чем примечательно это число в отношении символов моего рода.
Восемнадцать. Три шестерки.
– Пустяки, – сказал я, удивляясь, откуда во мне взялись силы смеяться над таким банальным совпадением.
Или столь удивительным предзнаменованием.
Поверив мне на слово, Пророк изобразил нечто вроде пожатия плечами и обратился к Ауламну.
–
Трап нам не подали. Я стоял далеко позади Сириани Дораяики на спусковой платформе в трюме княжеского катера. Генералы Вали и Ауламн прикрывали хозяина, словно различные шахматные фигуры. За мной молча стояла Северин в окружении группы сотрудников МИНОСа в серых и черных костюмах. Вокруг собрались около двухсот скахари с упертыми под локти саблями наголо и смотанными на поясе блестящими нахуте.
Схожие ощущения я испытывал, когда спускался на лифте колизея, потея от волнения и перешептываясь с другими мирмидонцами. Я оглянулся. Рядом не было ни Паллино, ни Элары, ни Сиран, ни Гхена… ни Хлыста. Единственными человеческими лицами в толпе были Северин и ее спутники, но их нельзя было назвать людьми.
Я ожидал громких слов или властных заявлений, но их не последовало. Великий вождь кровного клана Дораяика молчал. Кто-то из воинов закричал, и красные тусклые лампы вокруг нас, в глазах ксенобитов наверняка яркие и бледные, вдруг стали синими. Платформа под ногами дрогнула и со скрипом, подобным скрипу несмазанного часового механизма, начала спуск. Мы медленно поплыли к земле.
Вокруг задувал затхлый ветер, разнося черные, холодные, колючие песчинки, больно жалившие открытое лицо. К моему удивлению, здесь можно было дышать – вероятно, этому способствовали водоросли и произраставшие повсюду бурые грибки. Здесь пахло серой и тленом, давно никем не тронутым запустением.
Могилой.
Вперед выступил котелихо в белом и взмахнул геральдическим копьем, увенчанным разорванным кругом – символом, общим для геральдики всех сьельсинов, – под которым расположилась «Белая рука» в серебряном кольце. За герольдом вышли двое скахари – построенные МИНОСом химеры с белыми руками и в белых доспехах. В руках они несли длинные узкие знамена черного цвета, украшенные символом «руки» и сьельсинскими глифами.
Но я смотрел не на них и не на тройную колонну бледных воинов в черных доспехах и черно-лазурных плащах, вышедшую следом.
Мой взгляд был прикован к горам.
Теперь мне не мешали ни окна посадочного катера, ни низкие облака, и, стоя между двумя рогами шаттла, я смотрел на причудливые, неестественно угловатые горные пики, бьющие в тонкое серое небо.
Это были не пики. Не горы.
Это были сторожевые башни.
То, что я принял за горные склоны, выросшие под прямым углом из черно-серого песка, вовсе не было таковым. Это были стены. Они возвышались над землей на пять миль и были увенчаны прямоугольными башнями с колонными галереями и трапециевидными арками в сотни футов высотой на самом верху. Я с трудом мог оценить их протяженность и объем, потому что стены занимали пространство от горизонта до горизонта.
С земли я видел лишь немного; полная планировка и внешний вид оставались для меня загадкой. Я предположил, без уверенности, что гигантская постройка, возведенная посреди бескрайней пустыни, представляет собой кольцо и что внутри стены располагался тот самый город, о котором рассказывали Сириани и Северин. Я видел лишь рога-близнецы этого открытого, разорванного кольца, такие же, как украшали посохи сьельсинских герольдов. Величественное сооружение отчасти напоминало сведенные пальцы – большой и указательный – в половине дюйма друг от друга.
Между ними был только песок, а за ними, за великим кругом, унылые ровные пески тянулись без конца и края. С земли дальний конец города-кольца казался серо-зеленым размытым пятном под небесами.
– Это построили энар? – с любопытством спросил я, застыв в благоговении перед этим поистине олимпийским сооружением из зеленоватого камня.
Никто не ответил мне, но я сам понял, что угадал. Люди вряд ли могли построить такой храм, а сьельсины? Сьельсины не строили вверх.
Они взрослели как раса не в тени Тихого, не в тоннелях Се Ваттаю, как я когда-то считал, а в тени этих энар, этих первых служителей темных богов. Здесь, на Эуэ. В Актеруму.
Но я ошибался.
Из тысяч нечеловеческих глоток раздалось громкое протяжное улюлюканье. Впереди и по краям от гигантских врат под знаменами сверкнули белые клинки и копья. Синие флаги затрепыхались над серо-зеленым миром. Тысячи Бледных плотно стояли по обе стороны от нас рядом с десантными башнями и неописуемо причудливыми шаттлами, потрясая руками и древками флагов. На большинстве были боевые маски или шлемы с черными забралами, типичные для их народа. Но в отличие от солдат Дораяики, оставлявших маски девственно-белыми, у остальных они были раскрашены яркими полосами и завитками, которые мне было не распознать. Эти клановые отметины мы с Валкой могли бы расшифровывать до конца дней своих.
Одни наблюдали за нами сквозь тонкие прорези, похожие на отверстия для монет в торговых автоматах. Только так можно было защитить глаза от солнца. Другие носили толстые очки, скаля прозрачные зубы, а третьи – низшие по рангу, вероятно иэтумна, – просто щурились от слабого света тщедушного солнца Эуэ.
Кое-кто, как Сириани, обходился без масок и шлемов. На Пророка солнечный свет, кажется, вовсе не действовал. Я невольно задумался, не носит ли он какие-нибудь линзы, – а может, МИНОС установил жуткому властелину какое-нибудь вспомогательное устройство.
По сигналу великого князя мой почетный караул – четверка солдат, еще не переделанных в химер, – потащили меня вперед. Они поставили меня на колени перед Сириани, который удостоил меня коротким взглядом, после чего поднял голову к башням-близнецам, высившимся по обе стороны от могучих врат.
– Актеруму, – произнес князь, – город энар. Видишь их?
Он кивнул в направлении гигантских грубых изображений, выбитых на стене в полумиле над землей.
Как описать их, эти полустершиеся за множество веков барельефы? Как описать облик энар? Их приплюснутые тела с кривыми конечностями – у кого четыре, у кого шесть и даже восемь – напоминали крабов. Среди них не было двух одинаковых. Я не видел ни глаз, ни даже голов, зато в руках-клешнях было оружие. Барельефы изображали, как энары побеждают других существ, еще более причудливых и жутких, чем они сами. Над скульптурами и под ними тянулись неразборчивые надписи, несомненно подробно перечисляющие подвиги и достижения древних завоевателей.
– Почему вы не уничтожили эти изображения? – спросил я, вспомнив абстрактные барельефы самого Сириани, повествующие об истории его народа. – Разве они не лживы?
– Они служат нам напоминанием,
Великий князь на миг застыл как статуя, задумчиво обратив лицо к этим грандиозным скульптурам. Судя по всему, он дожидался своей очереди, чтобы присоединиться к марширующей колонне, и я должен был его сопровождать.
–
Я кивнул, мысленно представив, как древние сьельсины высаживаются здесь из ковчегов, оказываясь под тусклым, но все равно ослепительным солнцем.
– Элу их покорил? Этих энар?
–
– А почему? – спросил я, по-прежнему приглядываясь к барельефам.
Руки – или ноги – энар выглядели закованными в броню и сегментированными, как панцири некоторых Возвышенных.
Не дождавшись ответа князя, я добавил:
– Они были машинами?
– Не знаю, – ответил Сириани. – Никому, кроме богов, не ведома причина их исчезновения.
Я отвлекся от созерцания руин и посмотрел на Сириани. Великий князь сьельсинов прикрывал чувствительные глаза рукой.
– Рассказывают, что, когда Элу прибыл сюда, залы Актеруму были полны чудес. Оружия. Машин. Теперь ничего не осталось. Что-то было уничтожено, что-то расхищено племенами. Но это было давным-давно. О прежней роскоши можно только вспоминать. Кровные кланы многое разрушили, чтобы построить то, что ты теперь видишь. – Он качнул головой, указывая на космос, на скопление лун, заполнившее бледные, безжизненные небеса Элу.
Мне показалось, что в голосе великого князя я услышал печальные нотки. Понять эмоции сьельсинов было все равно что пытаться различить оттенки в чернильном пятне. Мне и самому стало немного грустно, ведь в Пророке я увидел свое искаженное отражение. Он, как и я, тосковал по утраченной античности и видел в величественных каменных руинах нечто достойное изучения – не важно, лживо оно или нет. Я чувствовал то же самое, как чувствовал над скалами Калагаха или на плацу форта Дин, когда над моей головой впервые пронеслись ирчтани. Такой же живой интерес вспыхивал на лице Валки, когда та перешагнула порог Великой библиотеки на Колхиде.
Я едва не подумал, что мы могли бы стать друзьями. В другой жизни, в другом мире, где наши народы заключили бы мир. Какими историями мы могли бы обмениваться, какие удивительные вещи узнать друг от друга, если бы вместо пыток посвятили свое время беседам.
Пытки.
Воспоминания о пытках захлестнули меня, и печаль сменилась презрением. Зажмурившись, я отвернулся от князя к стене и армии белых демонов, собравшейся у ее подножия. Затем открыл глаза и устремил взгляд над головами солдат и лесом мечей и копий к серой пустоши за могучими воротами.
– Жаль, – сокрушенно произнес князь, и из его четырех ноздрей вырвалось подобие вздоха. – Какие невероятные вещи мы могли бы узнать, если бы не так быстро выросли.
– Те, кто разрушает и зовет разрушение прогрессом, воюет с вечностью… – ответил я и покосился на князя. – И с истиной.
Он зашипел и погрозил мне двумя когтистыми пальцами:
– Сородич, будь осторожнее в высказываниях о моем народе.
Кровь застыла у меня в жилах, но я повернулся и твердо взглянул князю в глаза.
– Ваш народ – падальщики, – бросил я, едва сдерживая насмешку. – Грабители. Вандалы. Вы ничего не создаете. Все, что у вас есть, вы либо украли, либо получили в дар. Корабли, технологии. Даже вашу веру. – Я так разошелся, что чуть не сплюнул князю под ноги. – Этот ваш Элу. Что такого он сделал? Прилетел на планету-могилу, встал на нее и заявил, мол, глядите, какой я крутой? – И тут я в самом деле сплюнул. – А вам еще хватает наглости звать нас крысами!
Я даже не заметил удара. Сириани Дораяика не огрызался и как-либо иначе не выдал свое движение. Одна когтистая рука просто врезала мне по лицу. Мальчик, который когда-то точно так же сорвался на отца, с лязгом цепей впечатался в песок.
Боль пришла через секунду, ослепила и обожгла левую половину лица. Горячая кровь хлынула в глаз. С трудом поднявшись на колени, я проморгался, потрогал рваные раны пальцами, внезапно посетовав на потерю двух, когда пустая часть перчатки беспомощно махнула по лицу. От боли перед глазами встала красная пелена; я нащупал пять глубоких борозд на левой щеке и подбородке. Кровь была даже во рту, и я понял, что один из когтей прорвал мне щеку.
Еще микрон, и я лишился бы глаза.
Пророку этого было недостаточно. Он пнул меня, и я опять рухнул на песок, едва не задохнувшись.
– Не святотатствуй в этом священном месте, – заявил сьельсинский повелитель свысока. – Иначе придется отрезать тебе язык. Скоро от него в любом случае не будет прока. Я оставил тебе его из любезности. Больше не провоцируй меня.
Он протянул руку в сторону ладонью вверх, чего-то ожидая. Один из стражников понял жест и подскочил к хозяину. Сириани что-то рявкнул, и сьельсин сунул ему в руку мою цепь.
Не сказав больше ни слова, Пророк повернулся и последовал за солдатами к воротам между двумя башнями богов. Я тащился за ним, кое-как умудрившись подняться на ноги. Кровь лилась из порванной щеки, острые песчинки забивались в раны, заставляя морщиться. Мои длинные волосы прилипли к лицу. Сириани шагал так широко, что мне пришлось бежать за ним вприпрыжку.
Так, должно быть, римляне таскали плененных германских вождей. Залитый кровью, я наверняка представлял собой душераздирающее зрелище. Воины Пророка маршировали по обе стороны от меня, как будто скользя над песком. Другие племена держались на почтительном расстоянии. Одни склоняли хоругви при приближении великого князя, другие улюлюкали. Приветствовали? Бросали вызов? Удивительно, но я был даже рад, что меня прикрывали колонны скахари и химеры в белых доспехах, шагавшие среди сородичей из плоти и крови. Захлебывающаяся слюной орда из тысяч сьельсинов выглядела так, будто в любой миг может переступить невидимую грань этикета и смять нас. Так же я чувствовал себя на Эринии, зажатый в колонне между молотом и наковальней.
Впереди колонна взяла вправо и уже подходила к входу в башню. Там не было ни дверей, ни опускной решетки, просто зияющий портал. Первые из солдат Сириани шагнули в него и скрылись, поднимаясь по высокой дугообразной лестнице к гигантскому «муравейнику». Я продолжал бежать за князем, воображая древних сьельсинов внутри этих залов и сумрачных галерей. Сколько здесь было этажей? На сколько тысяч миль тянулись коридоры и залы? Город-кольцо был больше крупнейшего человеческого города. Когда-то его могли населять миллионы Бледных. Теперь он опустел и вновь оживал, лишь когда кровные кланы встречались на вече.
Когда мы приблизились к входу и повернули, мне наконец-то удалось увидеть пустыню за руинами энар, не прикрытую бледной ордой. И хотя Князь князей вел меня на цепи, я задержался, зачарованный видом. Кольцо-руина было так велико, что я не видел его дальней стороны. Эуэ изгибалась, из-за чего прямоугольные шапки башен и удивительные парапеты, венчавшие стену, сливались с плоской серостью далеких гор. Запретные земли внутри великого кольца напоминали дно божественной чаши, высотой достигавшей небес, или необъятную арену. Снаружи стена была крутой и украшенной массивными барельефами, изображавшими завоевания энар, а внутри – ступенчатой, сегментированной, с меньшими стенами, бегущими параллельно и усыпанными трапециевидными окнами, означавшими, что внутри есть помещения. Внутренние башни и мосты, колоннады и арочные галереи тянулись по внутреннему периметру, из-за чего стена напоминала выпотрошенное чудище, чьи бренные внутренности вывалились наружу.
Я слишком долго разевал рот. Сириани дернул цепь; от неожиданности у меня заплелись ноги, и я второй раз шлепнулся в черный песок.
Ну и ладно.
Я все равно уже видел все это. Я знал, что должен увидеть, что должен прийти сюда в конце пути. Конце моего пути. Знал, что совсем скоро переступлю порог, чтобы пересечь пустыню.
Земля внутри была мертвой и гладкой как стекло, без единого холмика или впадины. Посреди этого запустения не росло ничего, даже плесень, цветные пятна которой я видел снаружи. Здесь ничего не было, если не считать леса тонких колонн из того же зеленоватого камня, из которого был выстроен сам многомильный город. Каждая была, наверное, в тысячу футов высотой, но все равно они казались удивительно короткими на фоне окружающего города-кольца. На первый взгляд колонны были расставлены без определенного плана, не рядами, не в линию. Позднее, когда я посмотрел на равнину с террасы одного из нижних этажей, я понял, что древние строители расставили колонны широкими спиралями, доходившими до купола, расположенного в самом центре равнины.
Но ни одной колонны не было между великими вратами внешней стены и черным куполом в сердце города. Благодаря тщательной планировке между двумя башнями и куполом осталось широкое пространство, дорога, по которой могла пройти армия, выстроившись шеренгами по сто бойцов. Дорога была устроена для существ, что были крупнее и людей, и сьельсинов. Я попробовал представить, как танкоподобные крабы топают по плитам к куполу и святилищу, расположенным в десятке с лишним миль отсюда.
Кровь не останавливалась. Я приподнялся, когда великий князь потянул цепь, и покалеченное плечо отозвалось болью. Задыхаясь, я с трудом обрел равновесие, но снова упал, когда Сириани потянул в очередной раз. Лицом в песок. Мне стоило немалых усилий высвободить руки и не обращать внимания на издевки и выкрики ксенобитов.
–
Стоя на коленях, я медленно повернулся. Среди насмешек и животных визгов я различал незнакомые слова. Их как будто шептал мне на ухо низкий и глубокий, как сам космос, голос. Я резко крутанул головой, ожидая увидеть рядом кого-то из моих мучителей. Но я был один. Я протащился на цепи за Сириани футов десять, оставив в черном песке глубокую борозду. Но я был один.
–
Я повернул голову налево, следуя за голосом вдоль дороги к куполу и святилищу, вокруг которого энары строили свое общество. На моих глазах расстояние как будто сократилось, и святилище – в моем воображении – увеличилось в размерах, словно некая темная магия изменила фокусное расстояние зрения, приблизив судьбу, что меня ждала. Мне были видны ступени и смутно – железное кольцо, к которому меня прикуют перед казнью. В моем видении не было ничего, кроме этого. В действительности я никогда прежде не видел этого места; оно оставалось для меня смутным образом из снов.
Отсюда оно было как на ладони; купол и алтарь черного святилища, где, если верить Тихому, меня ждала новая смерть.
И вход… вход!
То, что я раньше принимал за простую круглую арку, не было ею. Это была вовсе не арка, а вместилище одинокого чудовищного глаза. И купол был не куполом, а макушкой черепа, достигавшей тысячи с лишним футов в диаметре, отполированной до блеска, как вулканическое стекло.
Актеруму не было производным от «акумн ба-терун», как я считал ранее. Это было «акуте ба-румумн». Святилище черепа.
Меня пробрала дрожь.
Одинокий безжизненный глаз уставился на меня зияющей пустотой, как бы призывая через пустыню и лес колонн; пустота затягивала, и я настолько исполнился ужаса, что закричал. Я не мог зажмуриться, хотя песок больно жалил глаза, вызывая слезы. Мои руки задрожали, а вместе с ними и цепи. Я не мог этому помешать. У меня получилось только сжать их в кулаки, но от этого задрожало все остальное тело.
Это был один из Наблюдателей – когда-то был. В этом я не сомневался. В самом деле здесь лежала голова самого Миуданара, Сновидца. Того, кто через необъятные просторы космоса призвал Элу к себе на службу, того, кто обучил сьельсинов искусству полета.
Даже мертвое существо источало ауру злобы, и его взгляд буквально прижал меня к песку. Древние энары построили город – целый мир, – чтобы воздать почести телу своего жуткого божества. Город-кольцо – и в некотором смысле вся Эуэ – был его могилой. Сколько тысячелетий лежал он в пустыне, сломанный и тлеющий? Его плоть сгнила, кости были обглоданы жадным песком.
–
Богомерзкий голос ударил меня как гром среди ясного неба. Я не понимал этого незнакомого языка, но мне было очевидно его черное, зловещее ликование. Позже я увижу над песчаной пустыней ребра и хребет мертвого бога и подивлюсь его поистине космическим размерам. Когда-то он, должно быть, ходил семимильными шагами, если, конечно, «ходил» – верное слово, ведь существо такого размера должно каким-то образом искривлять темную энергию космоса, чтобы не быть раздавленным силой притяжения.
Откуда он пришел? Сириани утверждал, что эти существа были старше самой вселенной, что Тихое, которого Пророк называл автором самого мироздания, заключило темных богов в плотские тюрьмы. Звучало сомнительно. Но пока мой разум отказывался верить, глаза видели. Передо мной было злобное существо, воевавшее – собиравшееся воевать – с Тихим сквозь вечность. Существо старше самой вселенной, старше бурлящего хаоса за пределами мироздания, устрашающее даже в смерти.
–
В глазах вспыхнула ослепительная боль, и я почувствовал, что в мою голову червями-нематодами лезут чьи-то пальцы, копошась в белой материи мозга. Меня схватили сьельсинские руки. Я едва почувствовал.
Я уже почти ничего не чувствовал.
Пещерный зал, выбранный Пророком для встречи, заполнился топотом нечеловеческих ног. Сколько шагов мы сделали, чтобы подняться в этот темный тайный зал? Сколько раз я падал, а мои атрофировавшиеся мышцы сводило, пока Дораяика не приказал слугам нести меня?
Великий князь держался особняком от тех, чьи лагеря обосновались на нижних этажах города-кольца и на песке у ворот. Я отчетливо помню вонь торфяных костров в низких коридорах и зловещий хохот, как на жуткой ярмарке. Дораяика сказал мне, что кланы не собирались вместе уже несколько поколений. Я даже представить не мог, сколько времени прошло с тех пор. Наверное, примерно то же самое вышло бы, если бы все дети Земли вдруг собрались на ее зараженных холмах и в руслах пересохших рек и кутили в прахе человеческом. Я до сих пор вспоминаю заваленные костями столы за открытыми дверями, мимо которых мы проходили, вой нечеловеческих голосов, слившихся в молитве и песнях.
Но Дораяика не составлял компанию низшим по рангу, а вел нас все выше, мучительно минуя этаж за этажом, пока в залах города энар не стало слышно лишь ветер. Тогда меня положили на помост сбоку от притащенного слугами сиденья, приковали толстой железной цепью и бросили.
Кажется, с нашего прибытия в Актеруму прошло несколько дней. Великий князь великодушно позволил Северин обработать мое раненое лицо, но запретил бинтовать раны, и поэтому сухой воздух жег мне плоть, а голова раскалывалась от боли. Время проходило как будто в дымке, разум прояснялся лишь изредка, когда его заставлял сосредоточиться заново испытанный ужас – как правило, при звуке шагов когтистых лап.
Под высокой трапециевидной аркой появилась группа сьельсинов, ведомая герольдом в белом жреческом облачении. Я кое-как сел, звякнув цепями, и почувствовал взгляд Дораяики.
Герольд подошел, семеня ногами, и привел за собой шестерых младших жрецов – баэтанов в таких же белых туниках. Они несли жерди с поставленным на них металлическим сундуком. Двое скахари Дораяики встретили их с распростертыми объятиями. Их кривые сабли спокойно покоились справа на поясе.
Поняв намек, герольд преклонил колени перед стражниками и троном Пророка. С его посоха свисал зеленый флаг, расшитый черной сьельсинской каллиграфией. Опускаясь на колени, герольд подобрал флаг пальцами и крепко схватился за древко.
–
Он поднял свободную руку, подзывая младших жрецов к ящику.
Пророк нарочито лениво сделал одобрительный жест.
Младшие баэтаны опустили сундук на пол, повернув его к Пророку. Сундук был огромным и унылым на вид, сначала я даже принял его за гроб. Двое слуг распахнули крышку, и герольд поднялся, представляя содержимое Князю князей.
– Оружие, о великий владыка! – воскликнул он, демонстрируя Дораяике меч. – Трофейные клинки юкаджимн! Шесть раз по двенадцать дюжин и семь, завоеванные в битве!
Герольд сжал пальцы, и до меня дошло. Внутри все перевернулось, как от тяжелого удара. В зеленом сумраке зала расцвел клинок из высшей материи, белым сиянием озарив барельефы, на которых энары – с четырьмя, шестью, восемью и более ногами – шагали среди звезд.
Шесть раз по двенадцать дюжин и семь.
Я безмолвно сосчитал в уме, как смог. Число было близким к тысяче. У меня в прямом смысле отвисла челюсть, и раненая щека отозвалась болью. Число символизировало не несметное богатство, равное экономике целой планеты, а трагедию. Каждый меч принадлежал рыцарю Соларианской империи, и я понимал, что на одного павшего рыцаря приходился целый павший легион.
– Достойный дар, – спустя мгновение произнес Дораяика, и у герольда вырвался вздох облегчения. – Положи оружие, раб! Где твой хозяин? – спросил Дораяика, когда его приказ был выполнен.
– Здесь, Дораяика! – раздался крик с порога, и в дверях появился сьельсин в зеленых доспехах и тунике в тон флагу на посохе герольда, сопровождаемый скахари.
Рога на его голове были украшены серебряными колпачками, на лоб спадали серебряные цепочки, родня его с джаддианской куртизанкой. В бровях и скулах торчали нефриты, на пальцах красовалась россыпь нефритовых колец.
– Ты позвал, я пришел!
Когда младший князь приблизился, Дораяика встал. Пеледану упало на колени перед пророком.
– Твой оракул! – воскликнуло оно, выставляя напоказ горло. – Твое послание! Неужели время пришло?
–
Пеледану зажмурилось и прошептало что-то, чего я не расслышал.
Князь приблизился к краю помоста и встал спиной ко мне.
– Ты по-прежнему чтишь древние обычаи? – нависнув над Пеледану, спросил он.
Младший аэта поднял голову, но ответил не сразу.
– Я твой верный раб, – произнесло оно наконец. – Навеки. Но другие! Они не верят так, как верю я. Ходят всякие сплетни! Перед твоим прибытием я говорило с Иамндаиной и другими!
Дораяика зашипел и едва не сорвал имперскую тогу, что носил поверх нагрудника.
– Не упоминай при мне других, Пеледану. Они тени. Порождения лжи. Ты чтишь древние обычаи?
–
Я прижался лбом к трону Пророка, чтобы остановить головокружение.
–
Еще «древние слова», смысл которых был мне неведом.
Пеледану упомянуло какого-то оракула и послание, полученное от Дораяики. На Дхаран-Туне Пророк утверждал, что лично созвал аэтаванни, клановое вече. Как именно он выразился? Какие слова, какое послание могло заставить собраться столь разрозненные кланы? Хватало ли влияния Дораяики, чтобы заставить остальных повиноваться? Мог он угрожать им смертью? Я в этом сомневался, хотя его орда действительно была велика и безжалостна, как палящее солнце.
–
На слове «мир» Пеледану согнулось и ткнулось лбом в грубый зеленый пол. Я вздрогнул от волнения. «Килете». Мир. Это же слово использовало Араната Отиоло во время наших неудачных переговоров. Услышав его вновь, в этом месте, я гораздо отчетливее осознал его смысл.
«Ты поступило мудро, подчинившись».
Клацая когтями по ступеням, Сириани Дораяика спустился, придерживая тогу. Пеледану не вставал, как и его слуги. Словно по сценарию, Пророк поднял ногу и наступил на плечо младшему князю. Я затаил дыхание и поморщился, потому что воздух прошел сквозь дыру в щеке. Цепи лязгнули, когда я невольно прикрыл рукой рот. Мне вспомнился другой зал, другая церемония: я преклонял колено перед императором, возлагавшим мне на плечо древний железный меч. Но мое посвящение в рыцари закончилось, когда император приказал встать и представил меня придворным. Он возвысил меня, облагородил, в то время как здесь не было ничего подобного. Как сьельсинские ударитану были извращенной формой языка богов, так и эта церемония была дьявольской насмешкой над тем, что я когда-то испытал.
«Я солдат Империи».
Таким же образом Пеледану стало солдатом… чего-то иного. Я нередко представлял, что управление Империей представляет собой нечто вроде лабиринтных шахмат: белый король, черный король, красный. Здесь я видел, как фигура помладше – скажем, центурион или простая пешка – входит в сердце лабиринта и получает корону. И не важно, что к этой короне в придачу полагаются еще и цепи.
– Ты мое, – прошипел Дораяика и спустя несколько секунд убрал ногу.
Пеледану отползло, фыркая и не поднимая лица. В нем легко можно было увидеть то пресмыкающееся существо, каковыми сьельсины были, пока кровавая эволюция не даровала им разум.
–
– Отойди, – приказал Дораяика. – Скоро придут другие.
Младший князь и после этого не поднял головы. Пеледану отползло еще дальше, прежде чем подняться на колени. Солдаты Дораяики взяли сундук, принесенный слугами Пеледану, и поволокли прочь. Я не завидовал им; ведь тащить эту тяжесть нужно было по лестнице из тысячи ступенек, а потом еще идти по песку до шаттла.
Только что я стал свидетелем сьельсинского торга, если можно так выразиться. Не было ни переговоров, ни условий. Уступка Пеледану была безусловной, его унижение – абсолютным. Пусть мне и показалось сквозь пелену разума, что их беседа длилась невероятно долго, на самом деле она закончилась за пару минут.
– Теперь видишь, какую власть дает вера? – Дораяика вернулся на трон и оскалился мне.
Я не ответил, просто отошел от трона, утянув за собой цепь, и сел. Пророк выбрал своей приемной короткую сводчатую галерею, выходящую во внутренний двор. В стене были глубокие косые окна, и серый свет солнца Эуэ освещал фрагменты грубых барельефов, покрывавших, кажется, абсолютно все стены в городе. На них были изображены удивительные энары, сражающиеся с кальмароподобными существами посреди города с прямоугольными башнями.
Барельефы сопровождались энарскими письменами, выцарапанными в камне – возможно, когтями. Символы тянулись от центральной борозды, то поднимаясь, то опускаясь; выглядело похоже на запись колебаний звуковой волны. Такие письмена были мне в диковинку.
– Валка… – прошептал я.
Что бы Валка подумала об этом месте? Воображаемые образы и воспоминания о прежних временах вставали тенями в моей голове. Где-то в другой памяти, кажется, осталось видение, что мы прибыли сюда вместе и обнаружили, что здесь пусто и нет никаких врагов.
Но Валка погибла. Наверняка погибла. Из недр памяти на меня пустыми глазницами посмотрела отрубленная голова Адрика Уайта. Валке не удалось покинуть Падмурак. «Тамерлан» был захвачен, и ей некуда было деваться.
Я прикрыл глаза от сумрака большого зала, но не смог закрыться от воспоминаний. Гигантские ворота Ведатхарада с лязгом закрылись, сотряся мою душу. Зачем я погнался за фаэтонами? Почему не остался в фургоне с Валкой и товарищами? По крайней мере, мы погибли бы вместе и не пришлось бы мучиться столько лет на Дхаран-Туне.
Теперь уже не важно. Скоро все должно было закончиться.
–
Я не видел его лица, только бледную руку в перстнях, сжатую на подлокотнике трона. Я даже не соображал, что делаю, а когда понял, то задержал дыхание, чтобы не всхлипывать.
Все мертвы. Эти слова зациклились в моем сердце.
Все мертвы. Все мертвы. Мертвы. Мертвы. Мертвы.
«Горе – глубокая вода», – вспомнились мне слова Гибсона, но я уже давным-давно утонул – должен был утопиться в пруду своей темницы. Но если бы я так и сделал – если все сказанное Дораяикой было правдой, – то все равно послужил бы ему на пользу. На Анитье Тихое показало мне мою роль, показало будущее и прошлое, которому не суждено было случиться. Я видел и то, как сжигаю сьельсинов огнем с неба, и то, как меня приносят в жертву на алтаре под черным куполом над лесом колонн в черной пустыне.
Я знал, что сбудется только одно, пусть и не так, как я видел.
В видении я не был один.
Один.
Мы не были одни. Все новые князья приходили друг за другом, принося дары и простираясь перед Пророком. Дораяика принимал их и наступал на них, таким образом принимая младших князей к себе на службу или подкрепляя прежние присяги. Через некоторое время я отодвинулся от трона, насколько позволяла цепь, и уселся спиной к неотесанной внешней стене. Все это время серый луч света из отверстия над головой смещался по дальней стене, освещая новые фрагменты энарского барельефа. В этом непостоянном освещении казалось, что жуткие фигуры-крабы движутся, щелкают конечностями, как будто граверы намеренно хотели добиться такого эффекта, следя за движением бледного солнца Эуэ. Может быть, когда-то эти изображения были окрашены или покрыты эмалью, но с тех пор краска стерлась.
Вассалы выкладывали перед Князем князей специи и ароматические масла, драгоценные камни и металлы. Один вручил идола из человеческих костей, другой – умывальник из белого мрамора, украшенный сьельсинскими рунами. Всего их прошло уже больше дюжины, и каждый по очереди становился по ту или иную сторону от Пеледану. Среди них было Музугара, чей флот мы разгромили у Тагуры, когда я был еще молод. Вновь и вновь я ловил взгляд чьих-нибудь черных глаз, наверняка гадающих, что это за человеческая крыса прикована к трону их хозяина. Знал ли кто-нибудь из них? Догадывался ли?
– Дважды двенадцать и один, – произнес генерал Вати Инамна, неподвижно, как статуя, стоявший по левую руку от Пророка. – Маловато.
– У Элу было и того меньше, – ответил Дораяика, жестом призывая телохранителя замолчать.
– Дораяика!
Возглас раздался из-под массивной каменной арки в конце зала и заставил всех умолкнуть. Взгляды обратились туда, где показалось нечто громадное и неуклюжее. Не знаю, как ему удалось появиться бесшумно, ведь весило оно как небольшой грунтомобиль. Сперва я решил, что это очередная химера, созданная для Пророка МИНОСом, но по мере приближения – фигура передвигалась на десятке когтистых металлических ног – я понял, что это.
Это был механический трон.
Ехавший на нем сьельсин был облачен в тяжелые доспехи, выкрашенные в типичный темно-синий цвет. Лицо его было более квадратным, чем у Дораяики, и напоминало белый кирпич, увенчанный короткими рогами. Его косичка также была короткой, едва достававшей до левого плеча, но во всем облике читалось какое-то неистовство, а в пустых черных глазах сквозили холод и смерть. Не нужно было объяснений, чтобы понять, что этот князь был выше всех собравшихся в этом зале, за исключением самого Дораяики.
Он прибыл один, без герольдов и подарков.
– Аттаваиса! – воскликнул Пророк, не поднимаясь с трона. – Вот уж кого не ждал!
Трон князя в синем по-жучьи перебирал многочисленными ножками, приближаясь к Дораяике. Следом в зал сизыми тенями скользнула дюжина воинов в плащах в тон княжеской броне.
– Я нашло ее,
С этими словами оно подняло какой-то тряпичный сверток и встало с трона.
Я не сразу поверил своим глазам. Я решил, что существо в экстравагантных доспехах хромое, но оно двигалось проворно и уже через секунду преклоняло колено – одно, а не оба – перед Пророком, обеими руками протягивая сверток.
– Не может быть… – Сириани Дораяика был немного ошарашен. – Спустя столько лет ты нашло?..
Пророк встал и спустился по ступенькам. Вати следовало рядом, готовое при малейшей опасности прыгнуть на защиту хозяина. Электронные рефлексы химеры были быстрее, чем у любого смертного, будь то человек или сьельсин. На глазах у всех Дораяика сорвал тряпку с ноши Аттаваисы.
Я вытянул шею, чтобы разглядеть. От усилий лицо свело судорогами.
Это была серая каменная табличка. Камень мало отличался от того, из которого был выстроен Актеруму. Можно было подумать, что Аттаваиса принесло кусок города, сбило табличку со стены.
Дораяика поднял ее обеими руками, чтобы лучше рассмотреть. Я заметил маленькие кругляшки символов, похожие на сьельсинские ударитану. На анаглифы, что были частью удивительных машин Тихого. Но вокруг них убористым почерком были выцарапаны слова на языке энар, острые и угловатые.
Значит, энары тоже знали о существовании Тихого.
– Ты сравнило ее с остальными? – спросил Пророк.
Аттаваиса наклонило голову направо – сьельсинский утвердительный ответ.
– Это новые планеты. Возможно, Утайхаро знало о некоторых. Нам никогда не выяснить, сколько захватило или уничтожило Отиоло, но еще остались шесть, может, семь, о которых прежде не было сведений.
Услышав имя Отиоло, Дораяика зашипел, а с ним и другие князья. Я помнил, что Дораяика называл Отиоло предателем и обманщиком, и теперь задумался, не оказал ли я врагу большую услугу, убив Аранату. Теперь я не удивлялся, что Отиоло было заинтересовано в альянсе с нами.
У него не было другого выбора. Не было друзей. Оно было одиноко.
Очевидно, у Дораяики и Утайхаро была общая цель. Табличка в руках Сириани была звездным атласом, картой, где отмечены… что? Колонии энар? Руины Тихого? Артефакты самих Наблюдателей? Или и то, и другое, и третье?
Мне вдруг стало ясно, почему Уванари и Танаран много лет назад привели корабль на Эмеш. Их хозяин Отиоло обнаружило координаты Эмеша на такой же табличке. Тамникано – вот как они звали эту планету. Это было не сьельсинское название, а сьельсинский вариант другого, более древнего слова. Имени, которым планету нарекли энары. Выходит, энары когда-то бывали на Эмеше? А Наблюдатели?
Город Тихого на Анитье развивался противоположно течению времени, вопреки энтропии. Он рос, а не приходил в упадок, будучи в измерении, непостижимом человеку. Отдельные фрагменты видений сложились в моей голове, и я понял: Тихое строило свои города, свое царство на костях этих самых энар, как любой завоеватель возводит дворец на месте своего триумфа.
На Анитье мне показали фрагменты великого противостояния Тьмы и Света, Наблюдателей и Тихого, Множества и Одного. Я знал свою роль в этой борьбе и понимал, что сыграл ее неудачно. Но в этом сумрачном зале я уловил нечто потустороннее, почувствовал безнадежность идей Дораяики. Он копошился во тьме, на ощупь разыскивая в космосе осколки мертвого царства своих богов, пока от тех еще хоть что-нибудь осталось.
– Когда мы закончим здесь, – сказал Дораяика, – обыщем эти планеты. – Пророк постоял неподвижно, глядя на табличку и держа ее как новорожденного ребенка. – Быть может, не все боги мертвы.
Эти слова нарушили ясность, которую я успел почувствовать, заменили ее холодным ужасом. Мне как будто вонзили меж лопаток ледяной клинок, что был холоднее проклятых пещер Дхаран-Туна. Я не сразу понял, что затаил дыхание, и снова проиграл в голове слова, услышанные по прибытии.
«Быть может, не все боги мертвы».
Пророк искал не просто руины, не осколки империи богов, а самих богов. Я поежился и обхватил бы себя руками, если бы позволили кандалы. Снаружи в пустыне дожидался череп Миуданара, черной тенью нависнув над моим разумом.
Вспоминал ли я эти слова или снова их слышал? Сновидец мог быть мертв, но это не значило, что он спит спокойно.
–
Бледный рыцарь подошел и с механической осторожностью взял табличку.
– Позаботься, чтобы она попала на Дхаран-Тун. Доставь ее лично, – прошептал Сириани, чтобы младшие князья не слышали.
Но я услышал.
А Дораяика повернулся к князю Аттаваисе и громко спросил:
– Ты чтишь древние обычаи?
Меня разбудил металлический лязг, и, проснувшись, я заметил поваленную тонкую опору светильника. Угли краснели на зеленом каменном полу. Я посидел немного, вглядываясь в них. Загореться ничего не могло. Моя кровать, если это можно было назвать так, представляла собой каменную скамью, выдолбленную прямо в стене под трапециевидным окном без рамы и стекла.
Я снова был в тюремной камере, чуть больше похожей на каморки Нов-Белгаэра, чем пещеры, к которым я привык за годы на Дхаран-Туне. Холодный ветер дул в окно. Выглянув из оконной ниши глубиной ярда два, я посмотрел на внутреннюю часть города-кольца. Моя камера находилась примерно в двух тысячах футов над пустыней, и с такой высоты открывался прекрасный вид на равнину и черный купол черепа посередине нее.
Стояла ночь, и череп Сновидца сиял в свете звезд и тысяч искусственных лун Эуэ. Со своего места я видел спиральную колоннаду, она раскинулась от внутреннего кольца до серо-зеленых укреплений, террас и башен, служивших границами поля зрения. С высоты прямоугольные башенки крепостного вала были отчетливо видны, и я даже различал рыжие костры и тускло-красные огоньки сьельсинских фонарей. Тут и там бросались в глаза отблески лунного света на металле, и я понял, что Бледные выставили дозорных на высоких стенах своего священного города.
Актеруму.
Я до сих пор не верил, что он реален.
Признать его существование означало признать многое. Например, древнюю монструозную расу энар, освоившую звезды еще до того, как человек научился ходить. Прежде мне уже доводилось поверить в подобное, когда я смирился с существованием Тихого. Однако потом, когда я выяснил, что Тихое – не народ, а единственная сущность из будущего, которая сквозь время добивается гарантий своего рождения, во мне вновь проснулись врожденные имперские предрассудки. Я снова поверил, что люди были древнейшей и в некотором смысле единственной разумной расой, хотя знал, что это не так. Знал об умандхах с Эмеша, караварадах Садальсууда, ирчтани с Иудекки… о Глубинных, живущих в Омутах, и о сьельсинах. Согласиться с существованием энар было все равно что принять как должное древнюю обитаемую Вселенную, в которой человек, каким бы особенным он ни был, играл лишь маленькую роль.
Маленькие люди.
Помпезные, хитрые и жестокие.
Согласиться с существованием энар означало принять собственную ничтожность и невежественность. Хуже всего, принять, что все мои новоприобретенные знания означали одно: Наблюдатели на самом деле существовали. Прежде они были лишь персонажами моих видений, пусть я и не сомневался в их истинности, как, возможно, сомневаетесь вы, мой читатель. Теперь я воочию видел их кости. Тот, сквозь чью голову прошла вся бесконечность, все бесконечное время, не станет сомневаться в том, что пережил. У меня не осталось сомнений, когда я увидел гигантский череп и позвонки, наполовину погребенные песком. Громадная глазница, служившая вратами в храм, не могла мне привидеться.
Она просто была.
Мощный порыв ветра снова ворвался в оконное отверстие, оттолкнув меня так, что я едва не упал на скамью. Очевидно, ветер и опрокинул железную лампу, которую сьельсины поставили освещать и согревать мою темницу. Лязг должен был привлечь стражников, но ни через пять, ни через десять минут никто не пришел.
Я был один.
Кряхтя от долгого болезненного лежания в доспехах на камне, я забрался в глубокую оконную нишу, осторожно, дюйм за дюймом придвигаясь к краю. Огни на дальней стене в нескольких милях от меня мерцали, словно звезды. Я ненадолго замер, осматривая пейзаж. Как и в тюрьме на стене Дхар-Иагона, я в любой момент мог прыгнуть отсюда и освободиться. Но прыжок из той вонючей клетки означал бы лишь то, что меня вновь подвесят, а прыжок из этого циклопического окна означал верную смерть.
Внизу на террасах зажигались новые огни, и я пару раз заметил рогатые фигуры сьельсинских часовых в клановых доспехах, с саблями наголо. В воздухе повисло колоссальное напряжение. В одном месте собралось множество итанимн – кровных кланов, вожди которых грызлись друг с другом в коридорах и на крепостных стенах. Чувствуя это, можно было предположить, что в городе в любой момент может вспыхнуть бойня, клан пойдет на клан и Эуэ станет центром гражданской войны небывалых, галактических масштабов. Все князья были настороже, все боялись друг друга.
На дальней стене несколько раз мигнул огонек. Один князь очевидно подавал сигналы другому, но расшифровать их я не смог. Интересно, кто и кому передавал тайное послание?
Я решил не задумываться об этом, опустил взгляд и зажмурился.
Так я простоял, кажется, целую вечность.
Тихое спасло бы меня, как раньше. Я мог умереть здесь, как умер на «Демиурге», чтобы потом очнуться в другом месте.
Но вместе с этой мыслью я вспомнил о другом: о том, как неслышный голос напрямую говорил с моей душой.
«Время меняется, – говорило мне Тихое. – Скоро твое время укроется от наших глаз».
Я был один.
Так ли это?
Ледяной ветер жалил раненое лицо, и я медленно открыл глаза, чтобы еще раз посмотреть вниз. Террасу подо мной не патрулировали, но я заметил движущийся красный огонек чуть ниже. Меня могли не найти до утра или даже до следующего заката. Я вдруг понял, что не знаю, когда сьельсины спят и когда бодрствуют. Интуиция подсказывала, что они должны быть ночными существами, однако… под землей не светило солнце. Я на миг задержался на краю, занеся одну ногу над пропастью.
Решения.
Именно в этот момент ветер решил с новой силой дунуть в лицо этому городу-кольцу, и я потерял равновесие. Вскрикнув, я рухнул на спину, скатился с подоконника на гигантскую каменную скамью и заскулил. Повезло, что не ударился головой.
Вопреки здравому смыслу я рассмеялся. Клубок нервов, который сплелся вокруг моего сердца и едва не заставил сделать шаг из окна, распутался, и меня накрыло чувство облегчения. Облегчение. Я не хотел умирать. Даже после всего, что пришлось пережить. На Падмураке. На Дхаран-Туне. На Эуэ.
Чего бы я добился, покончив с собой? Сириани выставил бы напоказ мой труп, потешаясь и глумясь над моими останками. Живым я мог выбирать, как держаться перед лицом гибели. Если из моей казни хотят устроить представление, я хотя бы не дам сьельсинам решать, как должен выглядеть на эшафоте. Если мне суждено умереть, я умру человеком, а не паразитом, каким меня выставлял Сириани.
Лежа на спине, я притворился, что не услышал того, что услышал. Потолок был плоским, из того же зеленого камня, что и все остальное в городе, и украшен картинами завоеваний энар.
Я приподнялся. Ветер стих, и все вокруг было неподвижно. Я осторожно забрался обратно и выглянул из окна, рассматривая серую пустыню и лес тонких колонн. Незнакомые слова давили на мозг. Их звук был мне незнаком, но я хорошо понимал смысл. Они были приветствием. Призывом. Меня как бы манил скрюченный палец, приглашая прыгнуть, поспешить навстречу говорящему.
Я снова остановился на краю, чувствуя стылый воздух.
–
Бледный свет сочился из одинокой глазницы, в которой располагался вход в святилище, распространяясь далеко по песку. Я перевел дух.
–
Мне почудилось, будто меня схватили за руки и за ноги и потянули вперед, в пустоту. Я закричал и полетел вниз с балкона, успев лишь подумать, что не хочу умирать. Мимо пронеслись резные колонны, и терраса приготовилась к встрече со мной.
Мое тело содрогнулось от удара, и я почувствовал, как гелевая прослойка затвердела, чтобы принять на себя основную силу. Я ожидал, что в последний миг моего существования меня накроет непроглядная тьма, но видел только лунный свет. Даже боли не было. Я лежал на террасе, сбитый с толку и, очевидно, невредимый. Неужели я каким-то образом включил свое тайное зрение? Воспользовался им, сам того не осознавая? Я ощущал себя дураком. Мог бы сразу это сделать и спокойно спуститься – я ведь уже делал так, чтобы пережить долгое падение на Беренике!
Когда я поднялся на ноги, свело мое увечное плечо. Впереди узкие неровные ступеньки тянулись дугой, как и сам город. Я шел вдоль изгиба великой стены, перешагивая разом через две ступеньки и останавливаясь на каждом этаже из опасения встретить часовых. В моем состоянии, с искалеченной рукой и больным плечом, я не смог бы тягаться со сьельсином в драке. Наверху сверкал белоснежный ледяной лик самого Дхаран-Туна, окутывая ночной пейзаж потусторонним светом. Красные прожилки тянулись по нему в тех местах, где ледниковая вода смешивалась с ржавыми соляными отложениями, из-за чего корабль-мир напоминал распухшее лицо с кровавыми подтеками.
В тени виадука я остановился, чтобы отдышаться. Сколько времени прошло с моего побега? Ночной воздух был морозным, и выдыхаемые мной белые облачка были хорошо заметны на фоне темного города-призрака. Недалеко внизу манили винно-черные пески, по которым ветер гнал волны.
Не помню, как перешел их, и не понимаю, как не привлек внимания бесчисленных часовых. Вы, должно быть, недоумеваете, почему я не помчался к шаттлам и не попытался сбежать. Даже если бы мне удалось захватить летательный аппарат, далеко бы я не ушел. Пилот из меня скверный, а управлять сьельсинскими кораблями в одиночку не под силу даже лучшим имперским аквилариям. Времени и возможности изучать технику управления у меня не было.
К тому же в храме не было кораблей.
Вблизи череп Сновидца доминировал на фоне всего остального. Город-кольцо возвышался на горизонте, как далекие горы. Когда рядом не было видно стен, громадный мертвый левиафан производил неизгладимое впечатление, как будто, кроме него, во всем мире ничего не было. Череп лежал там же, где когда-то упал, подкрепленный у основания резными пилонами – серо-зелеными плодами труда энарских каменщиков. Самая внушительная колонна стояла напротив центральной дороги, протянувшейся от разрыва в кольце через площадку космодрома. Оглянувшись, я увидел, как развеваются на ветру штандарты кровных кланов, в слабом сиянии искусственных лун ставшие из синих и зеленых черными.
Вдоль большого пилона была проделана широкая крутая лестница, она сужалась по мере приближения к платформе напротив некогда громадного глаза Наблюдателя. Поднявшись по ступенькам, я задержался на платформе. Я не увидел здесь ни низкого алтаря, больше похожего на помост, чем на стол, ни железных колец, к которым был прикован во множестве своих видений. Платформа была гладкой и голой; никаких устройств, никаких перил. Она служила лишь площадкой для сбора перед верхней лестницей, что вела к входу в просторную пещеру невидящего ока.
Присутствие у черепа энарских сооружений подтвердило мои прежние подозрения. Наблюдатель умер задолго до прибытия сьельсинов на Эуэ. Если это был Миуданар, как я предполагал, – тот самый, что однажды шептал на ухо Элу, – то шептал он, будучи уже мертвым. Даже в таком состоянии это черное божество, более развитое и опасное, чем любое известное человеку, наводило ужас.
В его яркой тени я задрожал.
Сколько раз я бывал здесь во сне? Оглянувшись, я заметил башни-близнецы, отмечавшие вход в запретные земли внутри города-кольца. До них было с десяток миль. Воздух был неподвижен, но не тих. Вокруг, казалось, шепчутся отдаленные и журчащие, как вода, голоса. Но на Эуэ не было журчащих водоемов, только заплесневелые болота. Настороженно прислушиваясь, я двинулся ко внутренней лестнице, что вела к глазнице.
Кости Наблюдателя блестели в лунном свете, словно хрусталь или вулканическое стекло. Ведьмовские огни внутри черепа напоминали далекие звезды, светившие тусклее, когда я приближался. Шепот стал громче и вскоре едва не оглушил меня, лишив возможности осознанно думать. Каждый шаг теперь требовал предельной концентрации. Жуткий титан был мертв, но в нем еще таилось нечто живое. Некий квантовый призрак, оставшийся в этом мире.
Я задержался на первой ступеньке, уверенный, что услышал голос ушами, а не подсознанием. Шепот продолжался, но теперь звучал иначе. Это был голос, не похожий на все голоса, что я когда-либо слышал, будь то человеческие или сьельсинские. Распознав сопутствующий клекот и четкие отдельные слоги, сначала я принял этот голос за ирчтанский. Однако язык отличался от ирчтани. Да и с чего бы? Не был он ни резким, агрессивным сьельсинским, ни вкрадчивым полузабытым языком, от звука которого я потерял сознание, когда впервые увидел храм черепа, – языком, как я полагал, самих Наблюдателей.
Я пригнулся и крадучись добрался до верха лестницы. Моя тень на песке вытянулась на несколько миль. Внутреннее помещение как бы пучилось во все стороны, и мне пришлось еще подняться по короткой лесенке из знакомого энарского камня к возвышению поперек глазницы мертвого чудища. Впереди еще одна лестница шла вверх по вертикальной шахте, где когда-то располагался зрительный нерв, в новый зал.
Зал, прежде служивший вместилищем мозга чудовищного божества.
По обе стороны от меня возвышались стелы, украшенные аккуратными и детализированными изображениями энар, ведущих свои армии к звездам. Я таращился на них, ничего толком не понимая. Энарские цари воевали с треногими великанами и бесформенными ползучими тварями. Один сюжет изображал их, по-паучьи склонившихся перед одноглазой сторукой фигурой, и я догадался, что это в ее пустом черепе я сейчас нахожусь.
Миуданар. Сновидец.
Напев привел меня в чувство, и я поторопился взобраться по внутренней лестнице. Вы, наверное, думаете, что торопиться было ни к чему, но мне казалось, что иного выбора нет. Я уже был обречен на казнь.
Святая святых открылась мне не сразу. За хрустальным потолком виднелись слабые борозды, где мозг когда-то прижимался к черепной коробке. Окон не было. Здесь тоже стояли стелы с барельефами на батальные сюжеты – каждая диаметром в десять футов и высотой примерно в триста. Потолок был очень высоким. Те же мотивы продолжались на громадных плитах, расставленных у стен. Эпизоды из жизни империи сопровождались подписями на причудливом языке энар. Прямо передо мной на плите был изображен сторукий змей Миуданар во всем своем ужасном великолепии, сжимающий в руках целые планеты. Их сферы трескались и разлетались на куски в его когтях, одинокий глаз пылал огнем.
Но я мигом забыл обо всей этой скульптурной красоте.
Потому что я был не один.
Скрытый лестницей, я застыл, наблюдая за ритуалом неизвестных существ. Они выглядели старыми и серыми, как выцветшие мериканские фотокопии, найденные нами с Валкой в архиве Гавриила, и неестественными. Но в то же время они ужасали.
Ростом энары были примерно по грудь человеку, но почти в три раза шире. Их тела – головы – были покрыты серыми хитиновыми пластинами и не имели ни глаз, ни других органов, за исключением ртов, спрятанных за хищными жвалами. Вряд ли они были слепыми, иначе зачем возводить Актеруму и покрывать его барельефами? Тем не менее они, кажется, не замечали меня, что казалось невозможным. Их ноги оканчивались изогнутыми когтями, неуловимо похожими на человеческие пальцы, и клацали по полу, когда существа двигались. Количество ног, как и на барельефах, варьировалось. У одних было по четыре ноги, у других по шесть и даже восемь. Могло ли это быть половым различием?
Какая разница?
В большом зале их набилось, наверное, тысячи две. Они теснились плечом к плечу и карабкались друг на друга, как крабы в сетке.
–
–
Я узнал ритуальное песнопение, перенятое сьельсинами. Такая «наследственность» ужаснула меня.
Вожак вскинул руки, костлявыми пальцами держа амфору из черного стекла, почти наверняка вырезанную из костей божества, в теле которого мы сейчас находились.
–
–
Почти мгновенно верховный жрец начал изменяться. Его лицо разъело нечто черное; существо согнулось, тяжело дыша. Повалил дым; тело ксенобита содрогнулось и начало разлагаться. Плоть стекала на пол, как воск, и, словно наделенная разумом, тянулась к тем, кто наклонился, чтобы попробовать ее тонкими усиками, росшими вокруг рта. Энары, вкусившие ее, тоже задымились и начали растекаться по полу. Их хитиновые панцири превратились в желе.
Лужа росла, и я в ужасе отпрянул. Идеальные круги темной жидкости постепенно сливались вместе. Я не выдавал себя, сам не понимая, зачем и почему наблюдаю за этим зрелищем. От разносящихся по храму жутких нашептываний мне пришлось стиснуть зубы. Если верить истории, энары вымерли еще до того, как человек отделился от обезьян и пошел своим путем, но теперь они почему-то были здесь и умирали у меня на виду.
Одно существо повернулось ко мне и щелкнуло жвалами, которые тут же отвалились. Я был почти уверен, что оно заметило меня. Черная жидкость потекла к ступенькам, и я отскочил, опасаясь ее прикосновения.
Уничтожая свои тела, они обрывали связь с материальной вселенной. С ложью. Энары служили Наблюдателям, как после них – сьельсины. Когда у них не вышло уничтожить мироздание, иуганнан, они предпочли освободиться от смертных оков путем ритуального самоубийства.
Дрожа, я принялся спускаться по ступенькам.
Все это казалось глупостью. Они ведь были завоевателями! Грозной смертоносной расой, великими победителями! Они правили звездами и всеми живыми существами с благословения чудовищ, равных богам. Но принесли все это в жертву ради… да просто так, как будто все их достижения ничего не значили.
Я развернулся, чтобы уйти, но вместо атриума ступеньки теперь спускались в безграничную тьму. Шепот стал громче, черная жидкость уже настигала меня, протягивая гибкие щупальца. Выбора не было, пришлось спускаться.
Шагнув вниз, я полетел кувырком в пустоту. Шепот перешел в крик, и я увидел перед собой многоногих существ, разоряющих города и планеты. Великая империя энар раскинулась по всей галактике; под солнцами удивительных планет высились их зеленые обелиски и стелы, украшенные кожей поверженных врагов. Бронированные завоеватели торжествовали над грудами тел и оторванных конечностей; повсюду реяли их знамена из еще сырой, свежесодранной кожи, повсюду плясали костры. Они заживо сжигали целые народы, царства и империи, большие и малые. Опустошали планеты, кипятили моря и превращали зеленые холмы в стекло. Их рука, их завоевания оставили галактику пустой и безжизненной – такой, какой она предстала перед человеком, когда тот поднялся к звездам.
Но они исчезли, их мир и армии рассыпались в прах, оставив на память о своей цивилизации и ее ужасах лишь древние камни и пепел. Из этого пепла родилась новая жизнь, крошечная, слабая, неуверенная в себе.
Наши предки.
Мое лицо прижалось к холодному камню, и я медленно открыл глаза. Я лежал на животе у подножия лестницы, спускавшейся от зала для энарских жертвоприношений. От черной жижи не осталось и следа.
–
Слова были странными, тяжеловесными, но неуловимо знакомыми.
«Сюда», – перевел я.
Язык напоминал сьельсинский, но гласные звучали иначе, длиннее, с причудливой атональностью, прежде неслыханной у ксенобитов. На наружной лестнице раздались шаги, и я поспешил подняться и укрыться за одной из стел. Я осторожно выглянул из-за барельефа, окружавшего колонну по всему периметру, пальцами ощущая изображения из жизни энар.
Через порог переступили две фигуры. Их огромные черные глаза таращились вокруг с любопытством и благоговейным трепетом. Это были сьельсины, одетые, впрочем, совсем не как сьельсины. Их одежда не была черной, они не носили керамических доспехов, похожих на голую плоть. Я не заметил ни черных шлангов, ни трубок, ни нахуте, ни масок. На их щеках и подбородках были вытатуированы какие-то лазурные линии, а серые и массивные комбинезоны имели плотные кольца в области суставов, как у древних скафандров наших космоплавателей. Они были без шлемов, но я отчетливо видел круглые фиксаторы вокруг шеи, куда крепились громадные стеклянные купола.
Но любопытнее всего были их плащи. Бледные, грубо сшитые из каких-то шкур. Кое-где на белом фоне виднелись синие отметины в тон татуировкам на сьельсинских лицах. Плащи были из кожи сьельсинов. Я видел силуэты рук и связанные освежеванные кисти, использованные вместо заколок, чтобы не дать плащам упасть.
Из какого они были племени? Из какого-то ранее неизвестного мне кровного клана? Слуги Отиоло и Дораяики тоже одевались по-разному, но не носили ничего настолько экстремального, настолько жестокого, примитивного и ужасного.
Сьельсин, шедший сзади, что-то прошептал, но вожак заткнул его.
–
Теперь, зная, чего ожидать, я стал лучше разбирать их язык.
– Миуданар, я здесь! Я пришел, как ты просил! – воскликнул сьельсин.
Если мертвый бог и ответил ему, я этого не услышал.
– Что мне делать? – спросил сьельсин, падая на колени. – Что мне делать?
Пауза. Ответ?
–
«Как пожелаешь».
–
Его товарищ подошел, выпучив глаза и обнажив горло в страхе и покорности.
–
«Нет! – перевел я. – Нет!»
Но Элу, царь сьельсинов, не мешкал. Белый костяной кинжал сверкнул, и священные камни окропились чернильно-черной кровью. Кем был этот второй сьельсин? Братом? Другом? Любовником?
Это был сон. Наверняка. Элу жил двадцать тысяч лет назад, когда человек был еще юн. На моих глазах великий царь поднял тело убитого.
–
Теперь я не сомневался, что сплю. Выйдя из-за колонны, я последовал за Элу из глазницы наружу, где на песке выстроилась сьельсинская армия, обратив белые грязные лица к вождю с жертвой на руках. Элу положил тело Аварры у подножия лестницы. Несколько сьельсинов без приказа вскочили на ступеньки и преклонили колени. Их было тринадцать. Я стоял у глазницы, ветер трепал мои волосы, но никто меня не замечал.
Тринадцать.
Значит, передо мной были первые аэты, вожди и ближайшие соратники ужасного царя. Я спустился по ступенькам. Толпа внизу зажгла факелы, и окровавленный Элу протянул руки своим верным слугам:
– Соорудите алтарь. Принесите масла.
Аварру сожгли, и пламя костра было столь высоко, что могло потягаться с кострами завоеваний энар. Сколько народов они сожгли, пока не встретили нас? Стоя позади Элу перед погребальным костром Аварры, я посмотрел на звезды над стенами Актеруму и увидел эти древние завоевания. Увидел, как сьельсинские армии ровняют с землей город с низкими башнями, примитивные шестиногие обитатели которого могли лишь выть на дымящиеся небеса. Отряды мародеров возвращались в Актеруму с несметными сокровищами: лазуритом, сапфирами и ящиками, полными серебра, рулонами инопланетного шелка и удивительными пряностями с далеких планет. Все это складывалось к ногам великого царя, и некогда великий город энар вернул былое величие.
По воле своего мертвого темного бога сьельсины отправлялись к более и более далеким звездам, и, когда Элу умер, империя раскололась. Тринадцать аэт повели свои кланы грабить и убивать куда глаза глядят. Они по-прежнему возвращались принести жертвы на алтарь, где Элу сжег Аварру. И пусть Миуданар был мертв, он был не одинок. Какой-то аэта перешел горящую пустыню и склонился перед стофутовыми костями, торчащими из дюн, перед скелетом, на котором еще висели ошметки нечистой плоти. Аэта склонился и принес новую жертву.
Шепот стал невыносимо громким, и видение сменилось. Над красной пустыней висели розовые облака, и я заметил крылатый силуэт и услышал рев, с которым не мог тягаться даже гром. Небо заслонила тень. Когда свет вернулся, я очутился на лугу под чистым синим небом. Вдоль берега серого моря шагали существа, похожие на людей, но с высокими красными гребнями. Океан забурлил, и из-под воды высунулась гигантская рука в несколько сот футов длиной. Армия на берегу в ужасе бросилась врассыпную, когда рука хлопнула по воде, создав волну, способную утопить всех.
–
Волна рассыпалась.
– Ты пытаешься меня запугать, – услышал я собственный голос.
Это работало. Я не чувствовал себя таким ничтожным и одиноким с того дня, когда стоял на вершине Анитьи.
Я понимал, что сплю, и подсознательно догадывался, что вижу сон самого Миуданара. В древних мертвых костях еще тлела зловещая искра.
«У тебя есть причина бояться», – ответил мертвый и сухой, как пески Эуэ, голос.
Я промолчал и отвернулся. Вокруг покачивалась зеленая сочная трава. Позади погибала странная красная армия. Впереди на невысоком холме стояла темная фигура, на фоне аккуратных деревьев казавшаяся жутко неправильной.
Сириани Дораяика подошел ко мне, раскинув лазурный плащ, как крылья. В его глазах отражались разрушения, происходившие на берегу. Пророк шел ко мне, улыбаясь прозрачными зубами. Он пошарил в складках туники и достал омерзительный черный предмет. Пейзаж за его спиной исчезал, рвался. Оставалась только тьма.
Он поднял черный предмет, похожий на когтистую лапу. Вспыхнуло бледное сияние, и в его руке как будто распустился хрустальный цветок. Меч из высшей материи трещал и разбрасывал искры – вероятно, из-за дефекта в пентакварковой матрице.
Я потянулся к поясу, забыв, что давно потерял меч. Но мои пальцы – пять пальцев – нащупали рукоять. Я снова был цел и вооружен. Я выхватил меч, и высшая материя заструилась с привычным дружелюбным гудением. Чужеземный берег и деревья исчезли; мы с Пророком остались один на один под стелами внутри глазницы. Сириани ударил с силой падающей башни, и я со стоном парировал его удар. Клинок Князя князей Эуэ ушел в сторону, просвистев над моей головой.
Двигаясь быстрее, чем, казалось, был способен, я пригнулся и сделал выпад, заставив гиганта отпрянуть. Клинок Дораяики был длиннее любого человеческого. Где он его добыл? Заставил колдунов МИНОСа изготовить? Или захватил и переделал оружие какого-то несчастного рыцаря? Клинок шипел и искрил, как оголенный провод, и с каждым ударом, каждым парированием мои мускулы отзывались болью. Гигант бросился на меня, обрушивая меч, чтобы нанести решающий удар.
В отчаянии я блокировал клинок ксенобита крестовиной своего, стиснул зубы и зарычал, сопротивляясь мощи сьельсинских мышц. Великий князь зашипел и сплюнул.
– Я стану богом! – прохрипел он, едва не срывая голос от напряжения.
Но мой клинок приближался к нему. На стороне Сириани была физическая сила, на моей – опора. Я приподнял меч Олорина выше, направляя клинок так, чтобы он коснулся шеи демона. Сколько раз эта сцена разыгрывалась в моих видениях? Наш поединок проходил в потенциальном времени. Сколько раз Сириани отрубал мне голову, как до этого – Араната?
Не счесть.
Но ни разу я не отрубал голову ему.
Мой меч впился в плоть ужасного князя. Кровь выступила на сияющем бело-голубом клинке. Не черная! Не черная, а серебряная! Кровь, словно ртуть, потекла на грудь князя. Я дернулся и невольно довершил начатое.
Отрубленная голова Пророка ударилась о землю и покатилась. Я проводил ее взглядом, вспоминая, как перевернулся мир, когда моя собственная голова упала с плеч. Голова Дораяики смотрела на меня пустыми глазами. Но губы шевелились, произнося слова, которых я не слышал, но мог расшифровать.
«Тебе не победить».
Безголовое тело Пророка осталось стоять. Серебряная кровь на груди отражала, как зеркало. На меня уставилось мое собственное помятое лицо с глубокими шрамами на левой щеке. Скрипучий голос – тот же, что беззвучно раздавался из отрубленной головы, – отозвался у меня в груди, повторяя похвальбу Пророка.
«Я стану богом».
Тут нечто выросло из шеи Сириани, завилось в спираль, выгнулось и вцепилось в грудь безголового дуллахана в поисках опоры.
Пальцы.
Миг спустя из оболочки тела, прежде бывшего Сириани Дораяикой, высунулись тонкие руки, длинные, как у взрослого человека. Нечто ужасное повернуло ко мне узкую голову и открыло одинокий пылающий глаз.
Я до смерти перепугался – и проснулся.
У каменной скамьи, которую солдаты Пророка выделили мне вместо кровати, лежал железный светильник. Угли на зеленом мраморном полу еще давали слабый вишнево-красный свет, и я сообразил, что светильник упал только что, разбудив меня. Все, что произошло до этого, все, что я видел, случилось за считаный миг, в момент моего резкого пробуждения. Наверху завывал холодный ветер, и, подняв голову, я увидел не громадное глубокое окно, из которого выпал, а три узких проема от силы с ладонь шириной.
Здесь не было окна, из которого можно было выбраться.
Не было пути на свободу.
Через секунду распахнулась железная дверь, и внутрь заглянул стражник. Один глаз сьельсина был белесым, левая сторона лица изуродована страшным шрамом. Увидев упавший светильник, стражник довольно фыркнул и, не сказав ни слова, захлопнул дверь.
– Сон… – произнес я, держась за сердце.
Пустые пальцы перчатки неприятно загнулись, напомнив, где я находился и что со мной сделали. Видение. Жестокое видение. Лишь на мгновение я стал таким, каким был до Дхаран-Туна. До стены, ямы и кинжала. Такой молодой и сильный.
Несломленный.
Я задержал дыхание, чтобы остановить хлынувшие из глаз слезы.
«Смертельно-бледных королей и рыцарей увидел я»[118].
Так писал поэт, и теперь его цитирую я, вспоминая, как стоял под огромной аркой – входом в одну из двух башен на границе внутренней пустыни и леса колонн у святилища черепа Миуданара. Меня сопровождали Северин с Урбейном в серо-белых халатах МИНОСа. Напротив шеренгами выстроились демоны Эринии, десятифутовые белоснежные бронированные химеры.
Мы стояли и смотрели, как проходят другие. Мимо проплыли бледно-голубые знамена, расписанные черными рунами.
– Хасурумн, – сообщил сьельсин-сопровождающий, приставленный ко мне Дораяикой.
Следом за знаменосцами появился и сам аэта Элантани Хасурумн верхом на сером восьмилапом звере, фигурой напоминавшем медведя, но покрытом чешуей, как змея. Аэта высоко держал рогатую голову, опустив при этом подбородок, как подобает власть имущим. Его доспех был не черным, а бронзовым, а мантия и плащ – голубыми, как яйцо малиновки, в тон знаменам. За вождем следовал почетный караул из двух десятков берсеркеров-скахари в бронзовых доспехах.
–
Князь Угин Аттаваиса перемещался верхом не на дрессированном звере, а на своем железном троне с механическими ногами. Флаги его были темно-синими, как и его ребристая броня. Лицо его было более квадратным, чем у остальных, а короткая косичка едва доставала до плеч. Он сидел расслабленно, держась руками за черные сферы на подлокотниках неотесанного трона. За ним также следовали два десятка солдат, вооруженных трофейными имперскими энергокопьями. Я удивился, увидев среди глашатаев Аттаваисы человека – женщину в золотом ошейнике.
Следом проехали другие князья: Иамндаина и Элугиноре, Пеледану и Колеритан, Онасира и Музугара, с которым я давным-давно сталкивался на Тагуре. Одни ехали на длинношеих животных с гладкой пористой шкурой, другие выбрали средством передвижения серые колесницы и ходячие троны, как у Аттаваисы.
– Сколько их тут? – спросил я, надеясь получить более точный ответ, чем услышал от Вати и Пророка.
Мой «гид» задумчиво поморгал:
– Последний раз насчитали двенадцать и пять сотен. Теперь, может, больше.
Тысяча семьсот князей.
Тысяча семьсот кровных кланов.
Я потупил взгляд на энарский зеленый мрамор. Спустя полминуты сообразил, что забыл дышать.
День наконец настал. Роковой день. Повернув голову, я провожал взглядом вереницу князей, появившуюся из башни с противоположной стороны. Один за другим вожди и их свита выходили из дальней башни и ступали на центральную дорогу, прежде чем свернуть к храму черепа. Только клан Пророка, только итани Дораяика еще ждали под лестницей. Сириани должен был пройти последним. Это место было почетным; тот, кто шел последним, внушал остальным страх. Вдали раздался нечеловеческий вой; видно было плохо, но я различил выстроившихся вдоль всего маршрута вооруженных сьельсинов в масках, потрясающих флагами своих племен.
Храма и колонн было не видать, но я знал, что меня ждет.
Я уже проходил этим путем.
За спиной раздался резкий холодный оклик, и мой сопровождающий распластался на земле. Четверо стражников, державших меня, вытянулись в струнку. Тяжелые цепи, сковавшие меня по рукам и ногам, громко лязгнули. С лестницы донеслась знакомая металлическая поступь, и, повернувшись, я увидел тонкие бронированные плечи и высокий белый гребень генерала-вайядана Вати.
–
«Он идет».
Генерал повернул голову-башню, осматривая демонов, скахари и сотрудников МИНОСа.
– Выступаем сразу за Нетанебо!
Нетанебо наверняка было именем одного из вождей.
–
Великий князь появился последним. Он должен был прибыть в храм Элу, когда все остальные соберутся, когда везде будет порядок. Сириани нужно было внимание, он хотел, чтобы все воины кровных кланов увидели его величие и его могучую свиту из воинов и колдунов.
Генерал больше не отдавал команд и повернулся ко мне. У него не было лица, но я почувствовал в его тоне фантомную улыбку.
–
– Как жареному ягненку на праздничном столе, – сухо парировал я, глядя мимо великана на тусклое серое солнце. – Но ягненок наверняка предпочел бы свободно пастись.
Я заметил, как за спиной генерала ухмыльнулся Урбейн.
Вати наклонило голову:
– Ты будешь последним аэтой среди паломников, не считая Великого.
Оно откинуло за спину белый плащ, приоткрыв лазурную тунику, и когтистыми пальцами отвязало примотанный к руке сверток:
– Подарок от Великого.
«От одного аэты другому».
Генерал сунул сверток мне в руки.
Он был легким, из черного шелка. У меня проскочила безумная мысль о том, что Пророк вернул мне мой меч. Но я понял на ощупь, что внутри ничего нет. Это была просто свернутая ткань.
– Что это?
Генерал жестом показал, что мне следует развернуть. Я не без труда – спасибо кандалам – сделал это.
Это был плащ из иринира, тончайшего сьельсинского шелка, плотный и черный как ночь. Развернувшись, он затрепыхался на ветру над зеленым мрамором у меня под ногами. В бледном солнечном свете ярко засияла алая, как артериальная кровь, вышивка.
Мои цвета. Я посмотрел в горящие искусственные глаза Вати. Сьельсины не различали красный цвет. Я покосился на Урбейна, Северин и других колдунов. Это было их рук дело.
Повысив голос, чтобы слышала вся свита великого князя, Вати произнесло на сьельсинском:
– Это плащ для царя!
Под сводами разразился нечеловеческий хохот, и кровь застыла в моих жилах.
Выхватив у меня царственный плащ, Вати набросило его мне на плечи и закрепило. Такую же накидку, с тесным коротким воротником-стойкой и застежкой на плече, носил сам Сириани. Я вздрогнул, вспомнив о том, что в подземельях Великого конклава мне снилось, как я иду в последний путь в сьельсинском плаще.
Потрясая саблями, сьельсины завыли и заулюлюкали, словно демонические обезьяны.
–
–
«Царь паразитов», – перевел я.
– Царь! – насмешливо кричала толпа. – Царь! Царь!
Мое видение и реальность протянулись параллельно друг другу, будущее обратилось навстречу мне, как в великих городах Тихого. Ждать оставалось недолго. Еще чуть-чуть, и меня поведут через пустыню среди других паломников…
…чтобы встретиться с пророчеством.
– Раб, где твой хозяин? – спросил я генерала.
Вати вскинуло металлическую руку, царапнув острым когтем мне по лбу. Миг спустя я почувствовал вспышку боли, и горячая кровь потекла в глаза. Укрепленный машинами мозг существа рассчитал расстояние между нами до микрона, со сверхчеловеческой точностью проложил траекторию удара. Будь я на полдюйма ближе – и его коготь пробил бы мне череп. На полфута ближе – и от моей головы осталось бы кровавое месиво.
Я даже не заметил удара. Скорость была такова, что рука стала почти невидимой для моих зрительных нервов. Но я не пригнулся. Не уклонился. У меня даже не было времени испугаться; а теперь для этого было уже поздно. Я не собирался тешить самолюбие химеры и поэтому, несмотря на свежую кровь на лбу вдобавок к запекшейся на щеке, выступил вперед:
– Нам не пора?
– Скоро, – ответило Вати. – Великий пойдет последним, когда остальные будут на месте.
Химера дотронулась до пореза тыльной стороной ладони. Керамика была холодной, как лед, как сама смерть.
– Ты плохо понимаешь всю важность сегодняшнего дня. Этого места. Этой встречи.
– Ну, твой хозяин собирается стать верховным правителем, – ответил я, не отстраняясь от прикосновения. – Что тут непонятного?
Генерал-вайядан издал кашляющий звук, лишь отдаленно похожий на смех. Вати развернулось, и я заметил на его ладони свою ярко-алую кровь.
– Сегодня его величие превзойдет всех, кто был после Элу, – сказала химера и подняла голову, глядя как бы сквозь крышу, сквозь барельефы с изображением энар, попирающих врагов. Затем Вати перешло на стандартный, чтобы только я и маги могли его понять: – Может, и самого Элу.
– А это не святотатство? – спросил я, вспомнив реакцию Ауламна на проступки князя Аранаты.
– Это истина! – парировало Вати. – Он займет место среди богов!
Перед глазами вновь пронесся ночной кошмар. Голова Пророка покатилась к моим ногам, серебряная кровь залила грудь, жуткие пальцы выбрались из разрубленной глотки князя.
Вдали, за аркой и крепостными стенами, собравшиеся сьельсины заревели, вернув меня с небес на жуткую землю. Солнце, серое и тусклое, еще светило. Я понимал, что все происходит наяву. Чувствовал разницу, знал, что боль от раны на лбу – и в костях – реальна.
– Пора,
Вместо подтверждения генерал-вайядан ткнул существо ногой, перевернул его на спину и прижал стопой. Придворный не издал ни звука. Вати что-то показало химерам у дверей, но если и отдало приказ, то с помощью устройства, связывающего разум с металлом, заместившим плоть.
Глядя на все это, я задумался, считало ли Вати свое новое тело благословением, отказом от лживой смертной оболочки, дарованной Утаннашем и мирозданием иуганнан. Верило ли оно, что, отринув плоть, стало чище? Или это была лишь жертва его повелителю, подобная той, что Аварра принесло ради Элу?
Конвоиры потянули цепи и потащили меня через зал. Мои сапоги стучали по плитке, пока я изо всех сил пытался подняться с четверенек.
– Отлично выглядите, милорд! – усмехнулся Урбейн, когда меня проволокли мимо. – Кровь вам к лицу.
Северин лишь молча понурила голову.
– Твоя пошла бы мне больше, – сказал я и сплюнул колдуну под ноги.
– Мы бессмертны! – воскликнул Урбейн и махнул компаньонам. – А вы лишь полусмертный.
– Тогда почему твоя женщина так меня добивалась? – парировал я, кивнув на Северин.
Если моя шпилька и уязвила мага, вида он не подал.
– Скоро вы встретитесь со своими, – с улыбкой сказал он.
Бескровные губы растянулись, обнажив острые клыки, имитируя нечеловеческую ухмылку его хозяина.
– Не сомневаюсь, – холодно ответил я. – Я знаю, что меня ждет, колдун. А вот ты не знаешь.
– Думаю, это вы не представляете, что будет дальше, милорд, – не переставая ухмыляться, произнес Урбейн. – Но скоро увидите.
Мой эскорт притащил меня на нужное место и приготовился выступать. Я должен был идти следом за группой химер, ведомой громоздким бегемотом Теяну, дожидавшимся у внешней арки. Меня окружили четыре десятка еще органических скахари, державших сабли традиционным образом. За мной выстроились химеры во главе с Хушансой в трех отдельных телах, за ними – четыре десятка личных телохранителей Пророка в черно-серебряных доспехах и герольды с высокими тонкими жезлами, на которых развевались знамена «Белой руки». Последним, в сопровождении Ауламна и Вати, выступил сам великий князь.
Но первыми вышли рабы. Около тысячи человек ждали за воротами, не закованные в цепи, а просто окруженные стражниками, как заключенные в Колоссо моего отца. По сигналу стражники погнали рабов вперед, будто скот, подталкивая их ровным строем на центральную дорогу. Пронзительно загудели горны, вторя неистовым крикам.
Конвоиры тронулись, потянув цепи, которыми были скованы мои руки. Цепи зазвенели, словно серебряные колокольчики. Я вышел на свет и повернул направо, к храму царя. Меня захлестнуло волной звука, еще секунду назад приглушенной стеной – творением энарских каменотесов. Сьельсины поволокли меня за собой, направляя еще правее, через песок к дороге. Мне пришлось бежать вприпрыжку, спотыкаясь, что вызвало у них смех.
Подняв голову, я наконец увидел перед собой толпу.
Вдоль всей дороги, удерживаемые солдатами в черно-серебристых цветах Пророка, кишели враги. Они стояли в шесть-семь рядов, вытягивая шею и напирая на стражников, едва не прорывая их строй. Зрители выстроились до самого купола, и даже с такого расстояния мне было видно, как толпа все прибывает, окружая храм Элу.
До него было двенадцать миль.
Как же давно минули те дни, когда капитаны и генералы вели свои многотысячные армии по суше, совершали переходы через Граник, чтобы попасть в Персию. Я даже не знал, сколько времени требовалось, чтобы пешком пройти такое расстояние. Сомневался, что мне хватит сил преодолеть его.
Я знал лишь, что на это понадобится не один час.
Впереди шествие растянулось до самого храма; князья и их свита казались яркими пятнами в плоских, бесцветных лучах солнца. Их доспехи и знамена – единственное, что окрашивало этот серо-зелено-черный мир. Гигантский генерал-вайядан Теяну шагал крайне медленно, пригнувшись на шести ногах, словно пародируя энар. Между ним и идущими впереди образовалась пустота примерно на четверть мили. В этот промежуток сьельсины загнали тысячу людей-рабов, подталкивая их искрящимися в стылом воздухе копьями. Их хохот и жестокие реплики казались отзвуками ада подземного Дхаран-Туна.
В отличие от моего сна, в котором внутри каменного города гулял ветер, в этот день стоял штиль; серое солнце в безоблачном небе казалось крошечным. Мой сьельсинский плащ слабо колыхался от ходьбы, а чересчур длинные и спутанные волосы постоянно падали на глаза.
Было очевидно, кто сильнейший из тысячи семисот князей и тысячи семисот кровных кланов. Каждый из них привел к святилищу Миуданара на великое вече, аэтаванни, от двух до четырех десятков скахари. Пророк привел несколько тысяч и силой своего флота заставил остальных подчиниться. Конечно, с ними прибыли тысячи придворных, что теперь собрались на черном песке у колонн. Не сомневался я и в том, что еще больше – десятки тысяч – глазели из окон и бойниц, с балконов и крытых галерей города-кольца. Но все эти сьельсины были вооружены лишь саблями либо не вооружены вовсе и, вне всякого сомнения, опасались легионов Пророка и его демонических генералов.
Ни у кого из князей в свите не было таких существ, как у Сириани. Демоны, созданные МИНОСом, возвышались над простыми рогатыми ксенобитами и выглядели по-кошачьи грациозно и угрожающе. Когда они – а также титан Теяну – проходили мимо, толпа замирала и умолкала.
Не было сомнений, кто правил на Эуэ. Номинально Князь князей был первым среди равных, но только номинально. Собравшиеся сьельсины обнажали шею перед силами шиому, пока не замечали меня.
–
Их насмешливый тон и холодный смех рвали меня железными крюками, отрывая кусочки души и утаскивая на невидимых цепях, пока две реальные цепи тянули меня вперед. Мои поводья прикрепили к Теяну, и время от времени мне приходилось бросаться вприпрыжку, чтобы не упасть, если возвышенный сьельсин прибавлял шагу. Пару раз я оглядывался и замечал троицу Хушанс в одинаковых черных плащах. Их одинокие красные глаза внимательно следили за толпой. Эти оглядки дважды заставили меня оступиться и упасть на потеху толпы. Сопровождающие скахари тут же подхватывали меня под руки и ставили на ноги, подгоняя копьями.
Впереди приближался черный, как космос, купол. Его причудливая кристаллическая поверхность поблескивала на свету. Всякий раз, встречаясь взглядом с невидящим оком мертвого бога, я ощущал гнетущее присутствие Сновидца. Снова раздался шепот, вкрадываясь в гул толпы, и вновь и вновь мне приходилось встряхивать головой, чтобы от него избавиться.
Когда в последний раз я проходил столь длинный путь? Наверное, еще во время последнего путешествия на «Тамерлане», когда нередко совершал утреннюю прогулку с коммандером Халфордом, обходя палубы линкора над лихтерами и их магнитными пусковыми установками.
В лицо прилетело что-то влажное и вонючее. Прилипнув на секунду, оно отвалилось под собственным весом и упало на землю. Это был кусок гнилого мяса. Человечина. Кто-то из зрителей швырнул его в меня. Другие восприняли это как сигнал к действию. На зеленые булыжники посыпались мясо и какие-то бело-серые комки. Рядом разбилась стеклянная бутылка, и стражники начали теснить беснующуюся толпу. Белесая слизь плюхнулась прямо передо мной, забрызгав сапоги. В нос ударил отвратительный запах, и я понял, что это сьельсинские экскременты.
Я шел, глядя вперед, на могучие пневматические ноги Теяну. Вайядан шагал строго по прямой. Мертвенное солнце палило как могло, и воздух становился все тяжелее. Язык как будто распух и стал неповоротливым, и я скованными руками пошарил в кармане шейного фланца в поисках трубки для питья. Мне пришлось приложить усилия, чтобы выудить ее и сунуть в рот, но когда я пососал, оказалось, что она пуста. Дораяика распорядился восстановить и вычистить мой доспех, но трубку кто-то перерезал.
Я бросил ее и выругался. Комок сьельсинского кала прилетел мне в бок, забрызгав прекрасный иринировый плащ.
Мы шли уже два часа и преодолели больше половины пути. Я едва волочил ноги, голова гудела от жары и обезвоживания. Крики, насмешки, улюлюканье так и не прекратились. Бледное дерьмо и гнилое мясо по-прежнему летело к моим ногам, липло к плащу и волосам. Плечи ломило от цепей, кандалы натирали запястья с каждым шагом генерала Теяну. Земля вздрагивала от его тяжелой поступи.
–
На зеленых камнях я увидел кровь.
Красную. Человеческую. Целые лужи крови тянулись направо и налево.
Я сбился с шага от неожиданности. Трудно было даже представить что-то столь знакомое и ужасное в этом чуждом антураже. Теяну не замедлило шаг – напротив, сделало рывок. Я наклонился вперед, упал и ударился коленом о камень. Потребовались все силы, чтобы подняться и поспешить дальше. Из-за гула сьельсинских горнов и улюлюканья я не сразу заметил, как изменились крики. Но один крик прорвался через общий гомон и вырвал меня из тумана усталости и боли.
Это был детский голос, высокий, чистый, одинокий.
– Нет! – вскрикнул он.
Мальчик? Или девочка? Я не понял, лишь услышал единственное слово. Одно последнее, гордое слово.
«Нет».
Голос ребенка оборвался внезапно, как будто случилось короткое замыкание. После такого должна была наступить тишина, но крики продолжились. Конвоиры гнали вперед тысячу рабов. Теперь зрители стояли уже не в шесть-семь, а в тридцать рядов по обе стороны дороги; их бледные лица выражали алчность, из улюлюкающих ртов брызгали слюни. Людей привели куда планировалось; причина их участия в шествии Пророка стала ясна.
Они были подарками для гостей.
Выглянув из-за устрашающей громады Теяну, я увидел, как четверо сьельсинов накинулись на женщину, упавшую в процессии великого князя. Их лидер без промедления схватил ее за волосы и рубанул саблей по горлу. Умирающую, но еще не мертвую, ее оттащили в сторону… к зрителям. Белые руки метнулись к ней, и спустя миг женщина исчезла в гуще нелюдей. Не нужно было гадать, какая участь ее ждала. Достаточно было вспомнить, что случилось с Райне Смайт и несчастным сэром Вильгельмом Кроссфлейном. Их разорвали на куски и сожрали.
Через каждые десять-двенадцать шагов конвоиры хватали новую жертву, убивали и бросали то налево, то направо.
«Наша цель показать, что мы не абстрактное понятие, – как-то сказал мне отец. – Что мы реальная сила».
Ковыляя за громадным генералом, я мысленно представил, что старый лорд Алистер шагает рядом со мной, что это его тень, а не тень соседнего скахари падает на меня.
«Если хочешь править, покажи народу, почему ты правишь. Ты должен дать им веский повод повиноваться».
– Подарки, – пробормотал я и оглянулся, словно рассчитывал увидеть старого архонта в красно-черной бархатной мантии, шагающего рядом. – Взятки.
«Закон. Справедливость. Порядок. Народ этого не понимает. Не ценит. А вот еду? Кров? Безопасность? Это все непреложные ценности. Народ предпочитает их справедливости, потому что они ценнее справедливости».
– Не верю, – буркнул я, ища среди шествующих своего отца. – По сравнению со справедливостью они низменны.
«Люди – простые существа, – возразил отец. – Станешь ты думать о справедливости, если тебе грозит голодная смерть? Если боишься за завтрашний день?»
– Все равно не верю, – упорно повторил я.
«Значит, так и помрешь дураком».
– Люди – не животные!
Стражник справа от меня ударил меня под колено, заставив упасть на брусчатку. Я рефлекторно схватился за цепи, чтобы снизить нагрузку, и стиснул зубы, когда Теяну протащило меня на два ярда по окровавленным камням. Перед его следующим шагом я вернул равновесие и поспешил вперед, чтобы ослабить цепи, связывавшие меня с генералом-вайяданом.
Люди не животные. Я это знал. Но Бледные были зверями. Я перестал искать взглядом отца – он ведь был лишь воспоминанием, – но заметил одного сьельсина за группой конвоиров, распоряжавшихся пиршеством. Его лицо было измазано алой кровью, а в когтях была человеческая рука, оторванная по локоть.
Такими подарками Сириани напоминал собравшимся, какой из разрозненных кланов Эуэ сильнейший, – чтобы у них не было сомнений в том, кто правит.
Если таковые сомнения возникали, Сириани их развеивал.
Наконец мы оказались в тени гигантского черепа. Его темная кристаллическая поверхность впитывала бесцветные солнечные лучи и рассеивала сумрак на толпу. Теяну отошло в сторону, и скахари, следовавшие за мной от самых ворот, принялись подталкивать меня следом, на пустой участок, отгороженный от толпы. Кругом было целое море нелюдей. Те, что до этого стояли вдоль дороги, последовали за нами, когда парад приблизился к завершению, и теперь вокруг храма Элу – вокруг черепа Миуданара – собрались тысячи сьельсинов. Княжеские свиты разместились на небольшом расстоянии друг от друга на ступеньках вокруг энарского мегалита, служившего фундаментом для останков мертвого Наблюдателя. Среди поддерживающих череп пилонов безжизненно висели знамена. Позади возвышалось первое кольцо колонн, высотой превосходивших сам купол и украшенных энарскими письменами и древними батальными сценами.
За колоннами продолжалось море ксенобитов. Тысячи сьельсинов собрались возле храма и в черной пустыне. Десятки тысяч. Они дружно топали и потрясали саблями, не прекращая кричать, не затихая. Я больше не видел ни одного раба и понял, что все мужчины, женщины и дети были розданы этой толпе, а их тела растерзаны.
Последним прибыл Сириани в сопровождении Вати, в белом плаще и высоким плюмажем на макушке, и крылатого Ауламна. Князь князей не восседал на чешуйчатом сулане или ходячей платформе. Не несли его и на переносном троне, как нашего императора. Сириани Дораяика совершил паломничество пешком, как некогда Элу. Таким образом он продемонстрировал свою решимость, силу характера и набожность. То, что вождь, созвавший весь сьельсинский народ на вече, устроивший всем щедрое пиршество, показавший военную мощь в лице бронированных химер, Теяну и Хушансы, Вати и Ауламна и захвативший самого вождя-демона Адриана, позиционировал себя не как аэта, не как князь, а как завоеватель, лишь подчеркнуло его силу в глазах окружающих. Вместо слуг с опахалами, отгоняющих мух от царственной особы, перед ним шли котелихо с геральдическими копьями, украшенными флагами с изображением «Белой руки» и разорванного кольца.
Разорванное кольцо Актеруму. Лишь сейчас мне стал понятен этот символ. Герольды стукнули древками при приближении Пророка и продекламировали высокими холодными голосами.
–
«Благословен будь наш вождь, потомок Элу!»
–
«Благословен будь наш вождь, мудро управляющий нашим кораблем-миром и кровным кланом!»
–
«Благословен будь наш вождь! Белорукий богоборец!
«Благословен будь Князь князей Эуэ!»
– Да святится имя его перед взором Миуданара! – восклицали герольды. – Да святится имя его в ушах Иакарама! Да будут боги милосердны к его деяниям!
Сириани дошел до конца дороги и подошел к нам с Теяну. Он посмотрел на меня свысока. Задрав нос, сказал бы я, если бы он у него был. Пророк протянул украшенную серебряными кольцами руку, и два воина, согласно неизвестному мне плану, отсоединили мои цепи от генерала-вайядана. Они с поклоном вручили их князю и отступили.
– Однажды я сказал, что наш народ переживает упадок. Помнишь?
Я не ответил, лишь покачнулся, устав от многочасового пути, жары и затхлого воздуха. Князь небрежно стукнул меня тыльной стороной ладони. Удар был не сильным, но достаточным, чтобы пошатнуть меня и заставить открыться раны, оставленные когтями Сириани прошлым днем.
– Сородич, я спросил, помнишь ли ты.
– Помню, – несмотря на боль, улыбнулся я демону, своему палачу.
Губы Сириани Дораяики растянулись в улыбке. Происходящее его забавляло. Он помолчал немного, как бы взвешивая слова, и намотал цепь себе на руку.
– Сегодня мы возвысимся.
Князь шагнул мимо меня и дернул цепь, увлекая за собой к лестнице и платформе, на которой много тысячелетий назад Элу сжег тело Аварры.
На верхней ступеньке Сириани преклонил колени и поцеловал край глазницы Миуданара. Не поднимаясь с колен, он повернулся ко мне, и тонкие серебряные цепочки у него на лбу и рогах всколыхнулись.
– Теперь ты, – сказал он. – Ты аэта. Низший аэта, но тебе все равно полагаются эти почести. – Он открытой ладонью с когтистыми пальцами указал на край кристаллического камня. – Здесь ты узришь истину, сородич.
Si fueris Romae…[119]
Великий князь не принуждал меня. Я посмотрел ему в глаза. Он в самом деле воздавал мне почести как сильному врагу – или тени давно сломленного врага. Я мог и должен был отказаться. Моя смерть была предрешена, терять было нечего. Я был покрыт кровью, дерьмом и слизью. Все болело. Отказ лишь приблизил бы мою смерть, разве не так?
Нет. Он бы спровоцировал новые унижения. Новую боль.
Я преклонил колени и поцеловал старый череп, представляя тысячи сьельсинов, делавших это до меня. Вздрогнув, я поднялся.
– Ждите здесь, – приказал Сириани Ауламну и Вати, после чего потянул меня за цепь и перевел через порог этого одновременно святого и нечистого места, куда не ступала – и больше не ступит – нога человека.
– Только аэтам позволено входить в храм, – пояснил князь. – Тебе повезло.
Помещение внутри глаза было почти таким же, как я видел во сне. Древние энары несколько изменили органическую форму на месте глаза Наблюдателя, выложив здесь ровный пол. Прямо перед нами был узкий вертикальный проход, где раньше от глаза к мозгу проходили нервы. В нем была устроена лестница, по которой одновременно могли подниматься трое сьельсинов или двое энар в ряд. По обе стороны я увидел ряды высоких стел, но, в отличие от сна, торжественные сцены с энарскими завоеваниями и аккуратные когтистые руны этой древней расы теперь были стерты, а на их месте вырезаны круглые сьельсинские символы. Между стелами на цепях были подвешены громадные черные медальоны с серебряными ударитани.
– А где барельефы? – машинально спросил я, оглядываясь вокруг этого зловещего места.
– Что? – Сириани резко остановился и посмотрел на меня.
Место, некогда принадлежавшее энарам, теперь было во власти сьельсинов. Иконоборчество не коснулось высоких колонн в пустыне и большей части города, но в самом святом месте некий древний и набожный сьельсинский князь – быть может, сам Элу или Арашаика, которого упоминал Сириани, – уничтожил все изображения и слова, оставленные более древней расой. Сам воздух здесь был пропитан древностью, наследием бесчисленных эпох. Я чувствовал себя одним из французов, впервые взглянувшим на занесенные песком колонны Карнака, неописуемо древние реликвии, от одного вида которых человек приходил в трепет.
Великие, но ужасные.
– Дораяика, что все это значит? – нарушил тишину храма грубый голос.
Я отвлекся от созерцания колонн и, оглянувшись, увидел сьельсинов, которые спускались по узкой лестнице. Как я сразу догадался, все они были аэтами, князьями. Одетые в черные или белые доспехи, они все же отличались друг от друга. Рогатые гребни были обмотаны или украшены серебром, цепочки с лазуритами, сапфирами и маленькими подвесками в виде рун свисали на лоб. У некоторых ониксы и лазуриты были в бровях и под глазами, из-за чего лица напоминали самоцветные панцири. Почти все носили плащи лазурного, синего или черного цвета. На одном даже была бледная накидка из сьельсинской кожи, весьма похожая на ту, что я видел на Элу во сне.
Говоривший сьельсин шел во главе процессии, и на нем была похожая накидка, вот только у рук, придерживавших тусклую серебряную брошь у горла, было не шесть пальцев, а пять. Его доспех был грязно-белым, бесцветным, как небо Эуэ, и украшен кусочками похожего на нефрит энарского камня. Отрубленные руки скелетов, скрепленные между собой, обрамляли лоб и скулы. Украшения на руках сьельсина я принял за бронзовые кольца, но быстро понял, что это потускневшие от времени человеческие челюсти. На каждом бицепсе их было по полдюжины, и издалека они напоминали сегментированные пластины легионерского доспеха.
Сириани даже не повернулся к пришедшему и продолжал с прищуром глядеть на меня, сбитый с толку моей репликой.
– Ты с ума сошел? – грозно произнес незнакомец. – Что эта мерзость делает в святилище?
Пророк вскинул руку, запрещая вождю в костяных доспехах приближаться ко мне.
–
Иамндаина замедлило шаг. Несмотря на силу и высокое положение, оно, очевидно, без иллюзий расценивало свои шансы в поединке с самопровозглашенным Князем князей, чья армия следила за порядком на всеобщем вече и чьи генералы-химеры дожидались в считаных футах за порогом храма. По древним законам в храм Элу допускались только аэты, но я чувствовал, что закон не остановил бы никого, если бы на Пророка напали.
Иамндаина остановилось недалеко от меня и прищурило чернильные глаза. Другие вожди тоже замерли. Я узнал среди них черно-синий доспех Угина Аттаваисы и князя Гуриму Пеледану.
– Этот убил Улурани? – спросило Иамндаина, разглядывая меня, как хозяин собаки – какашки питомца. – Этот?
– Улурани было великим воином, – произнес другой сьельсин, мрачный, в зеленом плаще. – Одним из лучших в старых кланах. А Отиоло… Отиоло было
– Убить этого
Сириани зашипел в ответ и встал между мной и ксенобитом.
– Это один из нас, Аваррана! – Пророк не стал хвататься за меч, которого у него, кажется, и не было. – Убери оружие! Аэтам запрещено убивать друг друга в этом месте. Такова была воля Элу!
Челюсть Аварраны Иамндаины дрогнула, зубы выползли из-под тонких губ, круглые глаза сузились.
– Спокойно, сородич, – сказало Угин Аттаваиса, кладя руку на плечо Иамндаины. – Тебе известны законы. Нарушитель никогда не узнает истины.
– Это непозволительно. – Бледное лицо князя Иамндаины помрачнело. – Это… животное нужно убить. Оно оскверняет сам воздух, которым дышит!
Аттаваиса причудливо повернуло голову по часовой стрелке, что означало согласие или подтверждение. Сьельсинский кивок.
– Это случится, сородич. Обязательно. Но в свое время! Дораяика созвал аэтаванни, и если его слова правдивы, если этот
–
Аттаваиса перевело взгляд с Иамндаины на Дораяику, ожидая одобрения Князя князей. Дораяика жестом приказал кобальтовому князю отпустить костяного, и Аттаваиса послушалось.
Заметив эти переглядки, Иамндаина ухмыльнулось, по-змеиному высунув челюсть из-под губы.
–
Сириани Дораяика выслушал эту тираду с достоинством и терпением, присущим нашему императору. Кипящий под ледяным с виду спокойствием гнев выдали только раздутые ноздри.
– Думаешь, я правлю только мечом?
– А разве не мечом ты созвал кровные кланы на это вече?! – парировало Иамндаина.
– Вот как? – Сириани наклонил голову, обращаясь не к Иамндаине, а к остальным. – Пеледану, это мой меч заставил тебя прибыть сюда?
– Ты прекрасно знаешь, что нет, аэта ба-аэтани, – сказал князь Гурима Пеледану и обнажил горло.
– Это была кровь, господин! – воскликнуло Угин Аттаваиса.
– Кровь! – согласилось Пеледану и еще двое. –
Точнее, мне показалось, что они говорят «кровь». По-сьельсински – «икурран». Но что такое «ижкурра»? Похоже на древнесьельсинский язык, который я слышал из уст Элу и Аварры во сне, более неразборчивый и атональный. Я не смог понять смысла этого старого слова. Может, они намекали, что Дораяика каким-то образом потомок Элу? В его титулах не упоминались уатания – родовые ветви. Могли другие князья подчиняться ему из почтения к происхождению? Был ли Сириани прямым потомком Элу? Или тут было что-то еще?
– Знаки можно подделать! – воскликнул какой-то князь из задних рядов.
– Подделка знаков – святотатство! – поддержало его Иамндаина.
– Разве не поэтому вы здесь? – раскинул руки Сириани. – Чтобы узреть истину? Я –
Рука Иамндаины снова метнулась к сабле, заставив приблизиться лоялистов Сириани, в первую очередь Аттаваису и Пеледану.
– Богохульство! – воскликнул костяной князь.
– Ты не хочешь быть с нами, Аваррана Иамндаина, правитель Тридцать первой ветви? – спросил Сириани вместо ответа. – Не хочешь присоединиться?
С каждым вопросом он делал шаг к костяному вождю.
– Не хочешь увидеть истину?
Князь Аваррана Иамндаина сник и оскалился, чувствуя, что прижат к стенке:
– Ты богохульствуешь? Здесь, в храме Элу? Внутри тела самого бога?
– Ложь – вот единственное богохульство, – ответил Сириани.
Я решил, что сейчас он сразит Иамндаину, располосует ему лицо или свернет шею. Но Сириани так не сделал. Вместо этого он положил руки ему на плечи и почти нежно усадил на колени. Понимая, что численный перевес не на его стороне, Иамндаина подчинилось, пусть и медленно. Одной рукой Сириани схватил крупный рог, что рос над глазом бунтаря, и оттянул его голову назад, обнажая шею. Я с ужасом подумал, что сейчас высший князь разорвет горло противника зубами, но и этого не случилось.
Великий князь просто плюнул в лицо низшему. Это было настолько вульгарно и отвратительно, что я отшатнулся. Сцена была более уместна для портового борделя, а не для святого места. Но это были сьельсины. Не люди, напомнил я себе.
Сириани отпустил Иамндаину. Низший князь даже не вытер слюну с лица и оставил горло открытым.
–
Побежденное Иамндаина прижалось лицом к энарскому мраморному полу и позволило Сириани наступить на себя.
– Хорошо, – сказал Князь князей, перешагнул через противника и коротким движением рогатой головы просигналил Пеледану и Аттаваисе. – Довольно. Остальные уже внутри?
Аттаваиса низко поклонилось, нагнув голову вбок, так чтобы шея была видна Дораяике:
– Да, господин. Все в сборе.
– Все? – с любопытством осмотрелся Сириани. – Мне говорили, Орало и еще три дюжины не откликнулись на призыв?
– Орало не пришло, это так, – признало Аттаваиса. – Также Балагаримн, Кутуану, Лореганва и еще несколько. Не три дюжины. Кажется, две дюжины и шесть.
– Отыскать всех и убить. – Сириани Дораяика двинулся вперед, пока моя цепь не натянулась, и протащил меня мимо распластавшегося на полу Иамндаины. – Они подверглись влиянию скверны и должны быть очищены.
–
Великий князь удостоверился, что поднимается по узкой лестнице последним. Точнее, последним из своих. Я был для него вроде собачонки на поводке. Сириани держал мои цепи в одной руке, и я был вынужден следовать за ним по ступенькам, проложенным на месте зрительного нерва мертвого Наблюдателя к залу под куполом, где некогда располагался мозг чудовища.
По коже бегали мурашки, и с каждым шагом я все отчетливее слышал шепот, как в видении, и не удивился бы, если бы навстречу нам вышли энары, брызжа черной слизью и дымясь, заливая механические детали своих тел органикой.
Но они не появились.
Лестница поднималась не по прямой, а слегка под углом, следуя неровностям в костной структуре левиафана, и снизу нельзя было заглянуть наверх, пока не обогнешь небольшой поворот. Оттуда ступени тянулись на двести футов к вершине. Шепот становился громче, и с каждым шагом я ожидал услышать зловещий голос мертвого бога.
Когда раздалось имя Иамндаины, шепот сразу стал отчетливее. Это шептал вовсе не мертвый бог, а сьельсины переговаривались друг с другом.
Во сне единственными источниками света в этом жутком месте были механизированные тела самих энар. Излучаемый ими свет отражался от выступов в черном кристалле, повторявшем форму мозга Наблюдателя. Как и внизу, сьельсины потрудились здесь над громадными монолитами, на которых энары изображали свои деяния, и стелами. Как и внизу, они замазали их и заменили пузырчатыми письменами, несомненно повествующими о сьельсинской истории и завоеваниях. Энары так же описывали свои, но в форме, которая была больше по нраву расе последователей, присвоившей себе Эуэ и Актеруму.
Только барельеф Миуданара остался нетронутым. Изображения бога не были лживы, они отражали истину, и стамески не коснулись их. Барельеф было видно сразу, как только мы поднялись по лестнице. Его освещали красные сьельсинские лампы, придавая инфернальный вид. Великий змей извивался на зеленом камне, держа в тысяче рук планеты и стирая некоторые из них в порошок. Одинокий глаз Сновидца свысока осматривал эту тусклую, задымленную комнату…
…и сборище демонов, готовых к началу ритуальной церемонии.
Не было ни труб, ни герольдов, чтобы возвестить о нашем прибытии. Пышный парад окончился, а с ним и бурное кровавое пиршество. Аттаваиса, Пеледану и другие, включая поникшее и побитое Иамндаина, торопливо разошлись, пропуская Сириани Дораяику.
Тысяча семьсот сьельсинов повернулись к нам и умолкли. Тишина была не абсолютной; в ней слышался слабый звон серебра и шорох одежд. Все аэты кровных кланов стояли тесными группками посреди зала и еще секунду назад были увлечены беседами. При нашем появлении многие оборвали себя на полуслове и расступились. Некоторые покорно обнажили шею. Другие угрожающе пригнули рога. Но большинство просто стояло в ожидании.
–
Он взял паузу, позволяя гостям подумать. Сириани не повышал голоса. Он говорил едва ли не шепотом, заставляя зрителей прислушаться.
– Последний раз это было, когда Арашаика положил конец междоусобицам. Но мы никогда не собирались в таком количестве, потому что нас никогда прежде не было столько. – Сириани снова умолк, опустив руки и уронив мою цепь на мраморный пол. – Тринадцать. Двенадцать и один нас было, когда Элу оставил нам свое царство. Сколько нас теперь?
Это был риторический вопрос. Ответ был написан на лицах всех собравшихся военных вождей.
– Стали ли мы сильнее со времен Элу?
Фраза спровоцировала возмущенный шепот, но никто не стал спорить и возражать, как до этого Иамндаина.
– Кто из вас сможет без стыда встать рядом с Думанном или Захакой? Кто осмелится, не моргнув, взглянуть в глаза Умне, отпрыску самого Аварры? – Дораяика отпустил мою цепь на полную длину и сделал уверенный шаг к толпе.
–
До этого момента злость и гордыню вождей как бы сдерживала невидимая дамба, но теперь она прорвалась, и крики заполонили все вокруг. Сьельсины шипели и плевались, и некая животная часть меня напряглась от страха, как будто мой внутренний крошечный зверек увидел змею и задрожал от одного ее вида.
– Ты не Элу! – крикнул еще один. – Ты лжец!
– Лжец! – вторили другие голоса. – Лжец!
Я нашел взглядом Иамндаину, которое еще несколько минут назад яро возражало Пророку. Князь в костяных доспехах молчал, понуро стоя в сторонке, до сих пор не стерев с лица слюни Пророка. Каким же мгновенным и глубоким был сьельсинский инстинкт подчинения! Былое достоинство могло не вернуться к вождю и через несколько лет.
Сириани не ответил на обвинения – по крайней мере, не словами. Повернувшись вполоборота, великий князь крепче ухватился за цепь и потянул. Влекомый цепью, я, спотыкаясь, поскакал вперед. Потеряв равновесие от резкого движения, я упал, больно ударившись поврежденным плечом. Боль ослепила меня; я застонал и сжался в комок.
Какое же жалкое зрелище я, должно быть, представлял собой. Великий герой – великий злодей, – измазанный кровью и дерьмом, убогий комок плоти и оголенных нервов, облаченный в не подходящий статусу доспех и чужой плащ, немытый, со спутанными черно-седыми волосами.
Гомон нечеловеческих голосов понемногу стих, истерия сменилась тихим шипением, похожим на выпуск пара. Замешательством. Белая вспышка боли перетекала в красную, и я стиснул зубы. Аэты окружили меня, таращась круглыми черными глазами.
–
–
– Верно! – согласился Сириани.
На плитке передо мной появились его ноги в черных бронированных сапогах. Я даже не пытался встать, чувствуя, что меня все равно повалят обратно.
– А раз так, я спрошу вас: кто, если не наследник Элу, мог повергнуть столь могучего врага? – вещал великий князь.
Из толпы вперед выступил аэта в бронзовых доспехах и иринировом плаще неуместного, почти детского, голубого цвета. Я узнал князя Элантани Хасурумна.
– Кто сказал, что это животное –
– Это правда! – парировал Дораяика, царапая когтями камень в считаных дюймах от моего носа. – Его имя – Адриан Марло.
Я невольно испытал моральное удовлетворение от того, как гости Дораяики разом умолкли, мысленно проведя линии из точки А в точку Б, сопоставив известные им истории, как звезды в созвездии. Ксенобитов накрыла такая волна изумления и любопытства, что я едва не улыбнулся.
Они знали, кто я такой.
– Марло? – переспросил князь Хасурумн. – Это… Марло?
В ответ Сириани Дораяика наступил мне на плечо когтистой ногой и заставил распластаться на спине, чтобы аэты могли лучше меня разглядеть. Я попробовал подняться, но великий князь прижал ногой мой нагрудник, не давая пошевелиться.
– Это? – повторило Хасурумн, глядя на меня. – Это победило Улурани?
Другой Бледный появился рядом с ним:
– Нельзя было его приводить. Это запрещено.
Сириани покосился на Иамндаину, по-прежнему понуро притулившееся с краю.
– Это я уже слышал. – С очевидной угрозой в голосе Сириани Дораяика убрал ногу с моей груди и шагнул в сторону. – Но по законам Элу это один из нас. Его место здесь. – Он сверкнул прозрачными зубами. – К тому же он меня забавляет.
– Забавляет? – возмутился князь в серых доспехах и черном плаще, расшитом рунами и украшенном человеческими костями. – Дораяика, если это действительно Марло, то он не ручной зверек. Его нужно немедленно убить! – Существо нахмурило брови, в которых торчали фрагменты человеческих костей.
Сириани Дораяика звякнул цепью, к которой я был привязан.
– Онасира, он для тебя не опасен. Ни для кого из нас. Я выдрал ему клыки.
С паучьей ловкостью великий князь наступил мне на правую руку, лишенную двух пальцев, чтобы подчеркнуть, что я теперь едва могу держать меч. Это не произвело должного эффекта, потому что отсутствующие пальцы не позволяла заметить перчатка.
– Он больше не будет угрожать нашему народу. – Как бы в подтверждение этого Дораяика бросил цепи на пол и отошел.
– Его нужно принести в жертву! – подходя, воскликнуло Хасурумн.
Я не стал сразу вставать, чувствуя, что это спровоцирует сьельсинов напасть, и вместо этого перевернулся на живот, чтобы иметь возможность опереться на руки. Можно было не надеяться, что мне удастся отбиться от этой толпы. Даже будучи целым и здоровым, я бы не справился.
Я знал, что больше никогда не буду целым.
Дораяика прошел мимо и встал так, что его спина и белая как мел косичка оказались прямо передо мной. Безумные мысли о том, чтобы задушить чудовище цепью, закрутились у меня в голове. Иамндаина, Хасурумн и Онасира были бы мне за это благодарны. Но это были лишь фантазии.
– Всему свое время, – произнес великий князь. – У нас есть дела поважнее,
– И поэтому ты тратишь его, собирая нас здесь? – спросило Онасира. – Сколько циклов мы потеряли, пересекая пустоту, чтобы попасть сюда? Когда мы услышали твое прорицание, я разорял
– Твой народ?
Их разделяли три широких шага, и Сириани их сделал.
– Твой народ, Онасира? – Встав в считаных дюймах от младшего князя, Сириани возвышался над ним на добрый фут. – Сородич, а мы не твой народ? Разве не все мы дети Элу? Если ты грабил
Онасира опустило челюсть, выпятив зубы и огрызнувшись в считаных микронах от лица великого князя. В ответ Сириани поднял когтистую руку со множеством колец и провел ею перед большими черными глазами младшего аэты.
Глядя на это, я медленно поднялся на колени, подобрал цепи и смотал их здоровой левой рукой. Я почувствовал, как у меня отвисла челюсть, и тут же захлопнул рот. О чем говорил князь Онасира? Хакурани? За центром галактики? Неужели в нашей галактике жили еще ксенобиты? Цивилизация, рассыпанная по звездным системам, а не привязанная к одной планете, как колониальные расы на Эмеше, Иудекке и тому подобные? Несмотря на ужас моего положения, я принялся обдумывать, какие у этого могли быть последствия. Люди исследовали приблизительно треть всей галактической территории. Очень мало. В тот миг я почувствовал себя так, как должны были чувствовать себя древние мандари, узнав, что за азиатскими пустынями, на краю света лежит Рим.
Как мало мы знаем!
Но времени обдумывать новости не было.
– Ты утверждаешь, что говоришь от имени богов? – прорычало Онасира, угрожающе крутя похожим на змею языком.
Сириани сжал несколько пальцев, оставив два торчать в направлении глаз Онасиры.
– Я утверждаю, что боги говорят со мной.
– Опять ты богохульствуешь! – выкрикнул другой вождь.
Сириани приблизился к нему, обходя собравшихся по дуге, как волк свою территорию.
– Аджимма, говорить истину – не богохульство!
– Истину? – повторило Аджимма. –
– Разве ты не видел кровь? – спросило Пеледану, снова используя древнее слово: «ижкурра», а не «икурран».
Но князя Аджимму это не убедило. Его громадные глаза прищурились в багряном свете ламп.
– Прорицание ничего не доказывает. Это обман! Дораяика хочет забрать всю власть себе! Он обманывает вас, Аттаваиса, Пеледану! Показывает нам картинки! Проекции! Это все не доказательства!
– Мы здесь за доказательствами! – закричал еще один князь, а за ним поднялся хор голосов:
–
«Доказательства! Доказательства!»
Белые руки взметнулись вверх в проклятиях и приветствиях. Князь Аджимма повернул голову, оглядывая толпу с тенью удовлетворения на гладком лице, и по-сьельсински криво кивнул. Подумав, я вспомнил, почему имя Аджимма было мне знакомо. Это был один из князей, забравших часть клана Утайхаро, когда Араната Отиоло убило старого вождя. Сириани упоминал его, обсуждая святотатственное убийство, совершенное князем Аранатой. Я вгляделся в лицо Аджиммы. В некотором смысле мы были родственными душами, собратьями по завоеваниям.
– Сириани, ты можешь утверждать что угодно. Можешь подарить нам это твое
– Какой в этом смысл? – спросил Сириани. – Скажи мне, Аджимма. Скажите мне все. Какой в вас смысл? Чего вы достигли? – Он указал на прежнего оппонента. – Онасира грабило
Великий князь сплюнул на каменный пол перед собравшимися и оскалился во все зубы, повысив ледяной, как вершины далеких гор, голос:
– А вы болтаете о каких-то грабежах!
Онасиру было так просто не запугать.
– А разве сам Элу не приказал Тринадцати грабить низшие расы и приносить сюда трофеи? – Онасира растопырило ноздри. – Сюда, в Актеруму. Разве Думанн не сожгло города
– Энары мертвы! – проревел Сириани. – Они были неправедны, и Миуданар уничтожил их!
–
Семнадцать сотен пар черных глаз уставились на меня, и спустя три секунды тишины – абсолютной тишины – я понял, что произнес это сам.
–
«Что ты сказал?»
Я стоял один у лестничного прохода. Сьельсины – аэтаванни – окружали меня широкой дугой; ряды нечеловеческих лиц тянулись до затертых энарских колонн. Сверху одиноким пустым глазом на меня взирала икона Миуданара. Все взгляды были устремлены на меня, все уши внимали моему слову.
– Я видел их, – прямо ответил я на сьельсинском, чтобы всем было понятно. – Энары не были уничтожены по воле бога. У них не получилось уничтожить Вселенную, поэтому они самоуничтожились.
Воцарилась такая тишина, что хоть ложкой ешь.
– Ты… видел их? – переспросил Сириани, впервые с прихода в храм заговорив на моем языке.
Не последовав его примеру, я указал на храмовый пол между нами и ответил на сьельсинском, чтобы все поняли:
– Здесь.
Великий князь переступил с ноги на ногу, опустив руки почти до колен.
– …они умерли прямо здесь… и по всей империи. Сдались. Они не смогли выполнить требования богов и покончили с собой. – Я смотрел прямо в глаза ксенобиту, назвавшемуся Пророком. – И ты тоже умрешь, не закончив начатого. У тебя ничего не получится.
Не успел Сириани Дораяика ответить, как могучие руки схватили меня за волосы и оттянули голову назад с такой силой, что едва не сорвали скальп. Другая рука обвила шею; мои вены напряглись, грудь сжалась, адреналин ринулся в каждую клеточку тела, глаза вытаращились, ноздри раздулись. Я схватил эту руку своими, уронив цепь.
–
«Его речи отравляют».
Крепкие пальцы выпустили мои волосы и поползли вокруг, обхватили лоб, не давая пошевелить головой. Земля и император! Ну и силища была в этих нечеловеческих пальцах. Даже двумя руками я мог лишь с трудом удерживать руку существа, сжимающую кинжал. Холодное лезвие коснулось моей шеи, и я стиснул зубы.
– Хасурумн, отпусти! – прорычало Аттаваиса, подскакивая ко мне. – Он не твой!
– Его лживый язык осквернил это святое место! – прошипел голос позади, и меня обдало горячим, влажным и смрадным дыханием. – Почему ему позволили пройти в глаз божий?!
Меня как будто обожгло над воротником комбинезона, и я поморщился, почувствовав, как капелька крови сбегает по шее. У меня перехватило дух, я выругался на родном языке. Силы покидали меня, ослабшие мышцы ныли от напряжения.
– Отпусти! – снова прошипело Аттаваиса.
Его призыв повторили несколько других.
Мог я атаковать схватившего меня вождя? Наступить ему на ногу или ударить всем телом? Сьельсин был гораздо выше меня, и я не мог ударить его головой в лицо…
Пока я думал, всё решили за меня.
Чье-то могучее тело врезалось князю Хасурумну в левый бок, и мы оба полетели на зеленый мрамор. Я почувствовал удар в живот и покатился по полу, пока Хасурумн схватилось с вождем, сбившим нас с ног. Они катались по полу черно-голубым клубком, и я узнал князя, спускавшегося на нижний этаж с Иамндаиной. Одного из клевретов Сириани.
Цепи звякнули, и не успел я встать, как меня оттащили от сражающихся аэт. Когтистые руки схватили меня, дотронулись до царапины на шее.
– Я цел! – выкрикнул я, забыв перейти на язык ксенобитов. –
–
Обернувшись, я увидел нависшего надо мной князя Угина Аттаваису, протянувшего бледную руку, чтобы продемонстрировать мою алую кровь.
– Пролилась кровь!
В зале начался переполох. Сьельсины заголосили. Крики и оскорбления летели от одного князя к другому, отражались от кривых ребристых стен купола.
На полу другой аэта успешно отобрал кинжал у Хасурумна и отбросил. Кто-то поднял его и убрал от греха подальше. Пеледану присоединилось к товарищу, и вместе они прижали неудавшегося убийцу.
– Дораяика, ты теперь защищаешь
–
«Сдавайся!»
Князь Сириани Дораяика возвышался над хаосом, невозмутимый, как энарская скульптура. Мои удивительные заявления и ересь были забыты. Пророк глядел на Хасурумна, моргая прозрачными мембранами, прикрывающими черные блестящие глаза.
В зале вновь воцарилась тишина, когда Князь князей двинулся на Хасурумна, наклонив голову налево в отрицании.
– Элентани Хасурумн, ты пролило кровь в храме Элу, – произнес он, косясь на по-прежнему вытянутую руку Аттаваисы.
Я вдруг сообразил, что в любой ситуации, при любом освещении моя кровь наверняка казалась сьельсинам черной, как и их собственная.
– Ты напало на одного из
Пророк склонился над Хасурумном, и его рогатая тень упала на лицо младшего князя. Он плюнул на Хасурумна, как до этого на Иамндаину.
– Твой род окончен. Твой клан опозорен. Есть возражения?
Никто из князей не ответил, даже Аджимма, Онасира и прочие противники Дораяики. Какими бы ни были их чувства по отношению к великому князю, все они чтили эту традицию.
– Я не нападал на вождя клана! – ответило Хасурумн, когда никто не высказался в его защиту. – Дораяика, ты защищаешь паразита! Одного из
– Аттаваиса, Пеледану, возьмите с собой кого захотите и проводите князя Хасурумна наружу. Скажите всем, что оно осквернило священное тело бога и богохульствовало против воли Элу.
–
Подойдя к Сириани, Аттаваиса поклонилось, открыв шею своему хозяину.
«Своему императору», – подумал я.
У Сириани не было власти над большинством из семнадцати сотен вождей, собравшихся в черепе Миуданара, но среди них были те – наверное, не больше ста, этакое радикальное меньшинство, – кто всецело подчинялся князю. Остальные прибыли сюда либо из страха перед его армией, либо из любопытства.
Хасурумн зашипело на Пеледану и четверых вождей, бросившихся его поднимать. Аттаваиса подозвало еще нескольких, и, к моему удивлению, в конечном счете сопровождать Хасурумна отправилось пять-шесть десятков вождей.
– Зачем так много? – невольно вырвалось у меня, но никто поблизости от меня не услышал или не понял.
Я протянул руку, чтобы убрать цепи с дороги. Толпа подхватила князя Элентани Хасурумна, высоко подняла, пронзив когтями руки и ноги, и понесла вниз по ступеням в канале глазного нерва. Их ноги клацали по холодному камню, эхом разносясь по шахте.
Провожая их взглядом, я не мог отделаться от мысли, что в таком эскорте не было необходимости. Зачем посылать шестьдесят, когда с князем вполне справились бы и шестеро? Я коснулся шеи. Пальцы стали влажными.
– Просто царапина.
Оглядевшись, я решил, что кворум все равно был достигнут и начался некий ритуал. Сириани не смотрел на меня, забыв о моем вмешательстве и, возможно, о моем существовании. Он выглядел так, будто на его плечах лежал тяжкий груз. Не в прямом смысле, а в переносном; груз времени, груз момента. Он был похож на Анубиса, держащего в своих руках весь человеческий род.
А Дораяика держал в руках будущее – свое, своей империи и своего народа.
Кем был я по сравнению с ним? Шутом, роль которого – забавлять, как он сам и сказал.
– Вам нужны были доказательства, – обратился князь к оставшимся, наклонив голову и расправив плечи. – Знаки. Я принес вам трофеи целой империи! Рабы, которых я сегодня предложил вам, лишь закуска перед основным блюдом! Я уничтожил их армии, разрушил их фабрики, их крепости, нанес серьезные удары их флоту. Они слабы и вынуждены обороняться. Я делаю это во имя Истины! Во имя богов! Во имя Миуданара и Иакарама. Птхамару и Шамажи, Усатлама, Шетебо, Нажтенаха и всех живущих за звездами, мертвых и бессмертных! – Руки Пророка скрылись под темной накидкой. – Я одолел нашего сильнейшего врага! Избранника самого Утаннаша! Разве этого не достаточно, чтобы подтвердить, что боги благоволят мне?
Князья зашептались, рогатые головы закачались туда-сюда, словно голые деревья в безветренном лесу.
–
Вскоре почти все из оставшихся вторили ему:
–
«Нет! Нет! Нет!»
Я оглядывался в поисках хотя бы одного, кто не возражал бы Пророку, но не нашел таковых. Меня вдруг посетило острое зловещее предчувствие. Выходит, все князья на стороне Сириани отправились казнить Хасурумна? Прищурившись, я сделал шаг к великому князю. Нет, меня привели сюда не на потеху. Это было сделано намеренно, чтобы спровоцировать именно такую реакцию. Если бы не Хасурумн, на меня накинулся бы кто-то другой. Более гордое и терпеливое Иамндаина, Онасира, Аджимма или еще кто-нибудь.
Сириани выставил меня как шахматную фигуру, как приманку.
– Покажи нам Кровь! – воскликнул кто-то, снова используя древнее слово.
Князь князей приблизился к восклицающему, и лишь когда они замерли, я заметил, что правое крыло князей мелкими шажками приближается к Сириани. Я вдруг испугался за него и за себя. Мы были в абсолютном меньшинстве, и только этикет и религиозные традиции удерживали многосотенную толпу от нападения. Я чувствовал, что они с радостью убили бы нас с Дораяикой, чтобы вернуть баланс и прежний уклад своей жизни, но древние указы Элу не позволяли им этого. Указы, любопытство и благоговейный страх.
Заметив движение, Сириани протянул руку к поясу и достал короткий кривой кинжал. Он был молочно-белым и напоминал сьельсинский коготь. Сириани взял его хватом снизу и провел указательным пальцем по изгибу рукояти. Против толпы этот короткий, короче ладони, кинжал был жалким оружием.
Сириани показал его всем и поднял над головой в правой руке, а левую вытянул.
– Узрите, сородичи! – воскликнул он высоким ледяным голосом, царапая купол над нами.
Я никогда не забуду, что произошло дальше.
Он сомкнул пальцы левой руки на лезвии кинжала и провел ими, разрезав их и ладонь. Так клинок Иршана разрезал мою ладонь в Большом колизее Вечного Города. Великий князь даже не поморщился. Не подал виду, что ему больно. Он просто раскрыл ладонь и показал собравшимся кровь.
Она была не черной, а серебряной.
Как в моем сне.
От ужаса я потерял способность мыслить, вспомнив чудовищные пальцы, выбравшиеся из разрубленной шеи Пророка.
– Теперь вы мне верите? – спросил он, обводя бездонными глазами собратьев-подчиненных.
Никто не ответил. Все застыли, пытаясь осознать увиденное.
– Кровь Элу снова течет в моих венах, – объявил Сириани и сжал кулак, чтобы кровь собралась, как ртуть, между пальцами.
– Дораяика… – простонало Аджимма, выйдя вперед и упав на колени.
Оно положило голову на камень у ног великого князя.
Сириани шагнул вперед и наступил Аджимме на голову:
– Я не Дораяика. Дораяика мертв. Я
Он поднял когтистую ногу, направив вниз острую пятку, и топнул по голове Аджиммы в мягком месте за рогами. Мозг и кровь брызнули на черный сапог и подол плаща.
Дораяика грозно посмотрел на остальных:
– Царь.
– Это недопустимо! – срывающимся голосом возмутился кто-то. – Ты убил Аджимму! Ты совершил здесь… преступление.
– Аэте запрещено убивать аэту! – крикнул кто-то другой.
– Ванахита, я же говорил, – сказало существо, прежде известное как Сириани Дораяика. – Я не аэта. – Оно стряхнуло с сапога мозги Аджиммы и сделало шаг назад. – И ты тоже.
Как по сигналу из ноздрей князя Ванахиты хлынула кровь. Четыре черные линии прочертили губы. Все князья принялись кашлять и задыхаться. Один упал на колени, ловя воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Другой рухнул, как башня с подорванным фундаментом. Многие стали понимать, что происходит, и ринулись к выходу, кто ковыляя, кто бегом. То и дело кто-нибудь останавливался в приступе рвоты и изрыгал на древние камни серую желчь.
–
Сириани дернул головой:
– Такова воля богов. У вас была возможность спастись, но вы выбрали ложь.
Спотыкающийся князь поднял когтистый палец:
– Ты… все это подстроил.
Газ. Слово само всплыло в голове, и я, пошатываясь, побрел к выходу. Дораяика распылил какое-то нервно-паралитическое вещество, несомненно созданное Урбейном, Северин или еще кем-то из его ручных магов. Я поискал на ощупь кнопку активации шлема. В шлеме у меня был шанс выжить. Индикатор на наручном терминале мигал красным. Мои волосы! Датчики комбинезона определили, что волосы мешают, и поэтому шлем не раскрывался. Ругаясь и опасаясь, что в любой момент содержимое моего желудка тоже исторгнется вместе с кровью, я добрался до лестницы и привалился к ближайшей колонне со стертым барельефом, обезображенной стамеской какого-то древнего сьельсина. Непослушными пальцами я боролся с эластичным капюшоном, вложенным в воротник комбинезона, и едва не содрал заушный передатчик.
Дела были плохи.
У меня ничего не получалось. Мешали кандалы на запястьях.
Я закашлялся и, кажется, почувствовал слабую боль в груди. Чуть ли не упав со ступеньки, я оперся руками на стену, чтобы сохранить равновесие. Но не успел я сделать очередной шаг, как мои цепи натянулись и потащили меня назад. Я ударился головой о камень и, оглянувшись горящими глазами, увидел стоящего среди трупов Сириани с цепями в руке.
– Бояться нечего, – сказал он на моем языке. – Яд убивает только сьельсинов.
«А ты что?» – едва не спросил я, но слова застряли в глотке.
Несколько вождей еще шевелились, ползли в мою сторону к лестнице. Перед глазами встала серая пелена, но я еще мог различить их тянущиеся руки. Созданный МИНОСом яд заполнил мои легкие, и я закашлялся. Может, он был и не смертельным, но точно не безболезненным.
Белые руки тянулись ко мне, царапали пол, чтобы пробраться мимо меня. Тень заслонила одну из красных ламп, и, подняв голову, я увидел, как Сириани аккуратно, почти нежно, перевернул одного из князей на спину и прислонил к стене. Пророк смотрел умирающему сородичу в глаза, пока тот не перестал шевелиться. На лице Бледного царя не было эмоций. Ни сожаления, ни радости. Лицо Дораяики было пустым, бесстрастным, как погребальная маска.
Меня вновь одолел приступ кашля, и я перекатился на живот, оперся на ладони и колени и сплюнул на пол.
– Не могу… дышать, – выдавил я, тяжело втягивая воздух.
– Тише! – приказал Сириани. – Хватит стонать. Время твоей смерти еще не пришло.
Я долго восстанавливал дыхание. Некоторое время мог сосредоточиться только на нем, на резкой красной боли и серой пелене перед глазами. Каждый вдох грозил новым приступом спазмов и кашля, и меня все-таки вырвало на пол. Сквозь пелену я увидел, как Сириани преклонил колени среди трупов и раскинул руки перед изображением своего черного бога. Миуданар взирал на расправу без одобрения или осуждения.
– Ты убил их, – выдавил я наконец и, дрожа, приподнялся на ноги.
Настолько слабым я не чувствовал себя, кажется, никогда. Разве что в темнице Дхаран-Туна после пыток, но время и боль притупили воспоминания об этом, а усталость, что я чувствовал здесь, под ребристым куполом, была не только телесной, но и умственной. Чудом было уже то, что я вообще мог стоять. Меня мучила жажда; в теле не осталось воды, даже чтобы плакать.
– Да, – ответил Сириани Дораяика на стандартном.
В сьельсинском языке не было слова «да».
– Всех, – не сразу добавил я.
– Да.
Моя цепь лежала на полу, и я медленно подобрал ее. Звенья поползли по растрескавшемуся, невыразимо древнему мрамору.
– Это сделали не твои боги, – сказал я.
Это был не вопрос.
– Нет. Ваши маги кое-что умеют.
Голова закружилась, и я прислонился к ближайшей колонне. Бледный царь даже не повернулся.
– Как это было подстроено?
Существо, теперь называвшее себя Шиому Элушей, посмотрело на меня:
– Что ты имел в виду, когда говорил об энаах и их конце?
– А… – Я гадал, когда мы вернемся к этому вопросу.
Я посмотрел на итог расправы, на кровь, экскременты и блевотину. Не составило большого труда представить, что я вижу перед собой трупы энар, гниющие, как на голограмме, проигрываемой назад со скоростью в тысячу раз быстрее стандартной.
– Я видел их. Здесь. Они встретили свой конец в этом зале. Выпили какое-то… вещество. То ли органическое, то ли искусственное. Оно их растворило. Превратило в прах. – Почувствовав, что сейчас снова закашляюсь, я зажмурился и попытался задержать дыхание. – Их не приговорили твои боги. Они не достигли рая. Они завоевали галактику, но этого оказалось недостаточно. – С каждым словом я чувствовал себя лучше, сильнее. – Ты в самом деле думаешь, что сможешь уничтожить все?
– А ты сомневаешься? – Шиому Элуша прищурил громадные глаза, но так и не поднялся.
– В твоей решимости – нет, – ответил я. – Только в твоей силе.
Бывший князь ухмыльнулся широкой нечеловеческой ухмылкой:
– Ты забываешь… или попросту не понимаешь. Мне не обязательно уничтожать все. Достаточно уничтожить тебя. Без тебя… твой народ будет обречен. Без тебя никогда не родится Утаннаш.
– Я… – я совсем об этом забыл.
– Если Утаннаш не родится, эта Вселенная не будет существовать.
Он медленно поднялся, покачиваясь. Я почувствовал, что царь утомлен, как и я, и напомнил себе, что утром он тоже проделал пешком путь от города-кольца.
– Думаешь, я преувеличивал, когда называл твоего хозяина автором этого?.. – Он развел руками, обозначая весь космос. – Утаннаш создал мир. Ты зовешь его богом, но это не так. Он живет за гранью времени, но рожден был внутри его. Он зародился здесь. Твоя смерть и гибель твоего народа разрушит порочный круг, положит конец этому дефективному бытию и освободит моих хозяев, истинных богов, богов изначального ничего. – Он показал мне ладонь, на которой еще видна была яркая влажная серебряная кровь. – Вот почему меня сделали таким.
Наступила тишина, и я впервые расслышал отдаленный гул толпы снаружи. Элуша в три шага преодолел расстояние между нами и принялся обхаживать меня:
– Понимаешь, мы одинаковые. Мы оба – помазанники высших сил.
– Ты видишь будущее? – спросил я, меняя тему разговора.
– Нет никакого будущего. – Бледный царь остановился и наклонил голову. Его гладкое лицо вновь разрезала темная улыбка. – Скоро мы освободимся.
На лестнице раздались шаги бронированных ног, и из узкого прохода неожиданно появился генерал-вайядан Вати, а за ним – Аттаваиса и Пеледану. Все трое преклонили колени и прижались головой к полу.
–
«Мой царь».
Вати подняло голову, красными глазами оглядывая гору трупов:
– Значит, дело сделано.
– Сделано, – ответил Элуша.
Кажется, в голосе демона проскользнула нотка грусти?
– Но не закончено. Мы завоевали… теперь пора властвовать. Все на местах?
Вати поднялось, не прерывая поклона, – непростая задача для существа с механическим телом.
– Корабль прямо сейчас снижается. Зрители уже его видят. Спрашивают, что еще приготовил для нас наш царь.
– Вати, лишняя лесть ни к чему, – ответил Шиому Элуша. – Они не зовут меня царем.
– Но будут,
«Ушан белу»?
Я перевел взгляд с Аттаваисы на Дораяику и обратно. Это означало «возлюбленный». Такое обращение было в ходу исключительно между аэтой и его вайяданами, его рабами и любовниками. Аттаваиса смотрело на нового царя восхищенными глазами. Я задумался: получается, Аттаваиса и Пеледану теперь вайяданы? Замена Иубалу и Бахудде? Любовники-любовницы нового царя?
Шиому Элуша жестом призвал прекратить подхалимство.
– Вызывайте
«Калупанари» означало химер, демонов Эринии.
–
–
–
– А кто не поверит? – спросило Аттаваиса. – Дораяика, как быть с ними?
Бледный царь огрызнулся.
– Нет больше никакого Дораяики, – прошипел он. – Я Шиому Элуша. Не забывай об этом, Аттаваиса, или быстро присоединишься к ним. – Он обвел рукой лежащие по всему храму трупы.
Аттаваиса промолчало, но повернуло голову в знак покорности.
– Те, кто не поверит и не присягнет на верность, будут считаться
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как яд, убивший других князей. На миг единственным звуком был мой слабый кашель и отдаленный гул толпы. Затем по ступеням опять затопали шаги: прибыли носильщики трупов, которые должны были отнести аэт к месту финального упокоения в руках и животах их бывших подданных.
– Пора спускаться, – сказал наконец великий царь. –
«Время пришло».
Тела князей сложили, как дрова, под стелой в глазу. Солнце как будто распухло и стало грязно-оранжевым; оно висело низко над горизонтом, угрожающе глядя на верхушки далеких башен, отмечающих ворота города-кольца. Химеры не церемонились с телами, быстро подготовив их для нового представления самопровозглашенного царя.
Даже сквозь стенку гигантского черепа я видел возмущение толпы, слышал, как они шумят и негодуют. Князья слишком долго пробыли внутри; наружу вышла только группа, несшая Хасурумна, а внутрь прошли лишь химеры, и никто не знал, закончилось ли аэтаванни.
Оно закончилось, и сьельсинский мир навсегда изменился.
Я сидел спиной к стеле, глядя в никуда. Мою цепь держала химера, неподвижно, как статуя, стоя сбоку.
– Скоро все закончится, – произнес холодный, но человеческий голос.
Подняв голову, я увидел рядом мага Урбейна. Тот стоял, скрестив руки в широких серых рукавах. Рядом была и Северин, и еще одна женщина – обе в таких же халатах, как у старшего колдуна.
– Чего ждем? – спросил я.
Урбейн только улыбнулся.
– Вам так не терпится умереть? – спросила незнакомая женщина.
– Сколько я уже в плену? – ответил я вопросом на вопрос.
Урбейн и Северин переглянулись.
– С тех пор, как Вати привез вас на Дхаран-Тун? – ответила Северин. – Семь стандартных лет, три месяца и двадцать семь дней.
По ее монотонному, механическому ответу я догадался, что она сверяется с данными с помощью своих нейрологических имплантатов.
Мне стало дурно. Если бы у меня в желудке хоть что-нибудь было, я бы вернул это наружу. Сколько раз я задавался этим вопросом, просыпаясь в грязи и холоде? Сколько сотен раз не находил ответа?
– Семь лет… – выдавил я наконец и посмотрел в глаза другой женщине из МИНОСа. – Семь лет… а вы спрашиваете, не терпится ли мне умереть? – Я опустил глаза, потому что одного взгляда на колдунов хватало, чтобы во мне разгорелся гнев, который невозможно было утолить. – Я знал, что этот день рано или поздно наступит. Давно знал. Знал, что никуда от него не денусь. Однако… – Я резко помотал головой и сдержал свежие слезы. – Умирать я не спешу.
По правде говоря, я не знал, могу ли вообще умереть. Это пугало меня сильнее всего. После всех испытаний, выпавших на мою долю, смерть могла бы стать утешением. Но я уже умирал раньше, и смерть не принесла мне освобождения. Что будет, если Дораяика – точнее, Элуша, поправил я себя – принесет меня в жертву, но я выживу? Приговорят ли меня тогда к вечному плену и тысяче казней на потеху Бледного царя?
– У вас нет воды? – без особой надежды спросил я.
К моему удивлению, Урбейн достал из-под халата полупустую фляжку.
– Последняя любезность, – сказал он.
Я жадно принялся пить, в спешке пролив немного на подбородок. Это была вода, не моча, которой меня нередко угощали сьельсинские мучители. Хоть какая-то радость.
– Спасибо, – сказал я срывающимся голосом.
Когда я закончил пить, зазвучали сьельсинские горны, и хор нечеловеческих голосов ответил им. Подняв голову, я увидел, как с лестницы сходит Сириани Дораяика, Шиому Элуша, наследник Элу и великий царь сьельсинов. Он не сбавлял шага, не смотрел по сторонам; он спокойно прошел мимо сложенных штабелями трупов и собравшихся в нижнем зале солдат, химер и магов, выживших князей, которые предпочли стать его рабами. Прошел мимо меня и моих конвоиров и вышел из глазницы мертвого бога под закатное солнце.
–
Его голос был усилен неким скрытым инструментом и звучал параллельно из динамиков, спрятанных в телах солдат-химер, выстроившихся перед толпой.
– Мои сьельсины! Мой народ!
«Мои». «Мой». Беснующаяся толпа остановилась и умолкла.
В тишине великий царь объявил:
– Князья мертвы!
Тишина стала оглушающей; в этот момент всем правило смятение, а не Дораяика. Рядом со мной химеры длинными сегментированными руками начали поднимать тела и выносить их. Среди трупов я узнал Иамндаину. Как только первых покойников вынесли наружу, в толпе раздались крики и потрясенные вздохи.
– Впервые со времен Элу кровные кланы объединены! – провозгласил Бледный царь. – Я Элуша! Шиому Элуша! Я говорил с богами! С Миуданаром, спящим здесь мертвым сном. Я тот, чей приход провозглашал Элу. Тот, кто проведет наш народ сквозь тьму к новой жизни. Я карающий меч, что уничтожит Вселенную! Я рука, что воссоздаст ее заново!
Вытянув шею, я заметил рогатый силуэт Пророка на лестнице, что вела к алтарю Элу. На слове «иэдир», «рука», Элуша поднял к небу свою порезанную ладонь, демонстрируя всем кровь. Бледный царь умолк, дожидаясь, пока толпа сделает надлежащие выводы.
Знаки были им известны.
Пока царь говорил, воины-химеры бросали тела мертвых аэт в толпу подобно тому, как имперские принцы на параде бросают монеты нищим. Если я ожидал, что зрители проявят хоть толику почтения к мертвым, то мои ожидания не оправдались. Толпа сьельсинов налетела на мертвых князей, как стервятники, срывая с пальцев драгоценные кольца, а иногда отрывая их вместе с пальцами. Вечером в Актеруму бедные солдаты будут хвастаться самоцветами, а хозяева убивать рабов за безделушки и клочки дорогой ткани.
–
– Царь по крови, – тихо перевел Урбейн, зловеще ухмыльнувшись.
– Царь сьельсинов, – добавила Северин.
– Наступает новая эра! – (От голоса царя сотрясались стелы и крыша.) – Элу забрал нас с Се Ваттаю и привел сюда! Миуданар дал нам крылья! Дал корабли и волю их строить! Умна, потомок Элу, освободил Усатлама из цепей под водами Байкоси! Думанн, Захака и Инумгалу, первые аэты, поработили
Он сжал руки в кулаки перед глазами, как боксер, и, не прекращая говорить, спустился по короткой лестнице к зеленому алтарю.
– Элуша вернет эти звезды. Элуша поработит
Некогда Князь князей раскинул когтистые руки, словно желая обнять всех присутствующих. Как по тайному сигналу, химера, державшая мои цепи, двинулась вперед, подталкивая меня свободной рукой.
Я неуклюже встал, придерживаясь за обезображенную стелу.
Урбейн ухмыльнулся мне и погладил по щеке влажной ладонью.
– Нам предстоит много счастливых минут, – сказал он и, заметив мое замешательство, похлопал меня по плечу. – Великий пообещал нам вашу голову.
Меня дернули вперед – как собаку на поводке – и потащили под грязно-рыжий свет.
На верхней ступеньке я застыл при виде толпы. Входя в храм, я не имел представления о ее численности. На песке перед святилищем черепа собрались сотни тысяч сьельсинов. Настоящий океан лиц, синих и фиолетовых флагов, раскинулся среди колонн. Некоторые сьельсины даже залезли на колонны и сидели на резных барельефах, чтобы рогатые головы сородичей не заслоняли вид. Вдалеке на террасах и балконах Актеруму развевались еще флаги, и, по моим предположениям, на каждого сьельсина, стоящего на песке, в городе приходилось еще полсотни. Весь сьельсинский народ, за исключением тех кланов, что не откликнулись на зов Бледного царя, либо собрались в Актеруму, либо дожидались на кораблях на орбите Эуэ.
Их были миллиарды.
– Узрите! – воскликнул Шиому Элуша. – Узрите избранника Утаннаша, бросившего мне вызов в битве и проигравшего! – Существо снова показало толпе руку, покрытую серебряной кровью. – Это величайший из них! Он будет принесен в жертву в ознаменование начала новой эры! Как Аварра, пожертвовавшее собой ради Элу, этот великий царь нашего врага станет подношением Сновидцу и Наблюдателям! Их сила с нами! – Великий князь повернулся и рубящим движением махнул рукой.
Конвоир толкнул меня, и я покатился со ступенек к ногам Бледного царя. Подняв голову, я увидел, что Пророк забрался на подмостки алтаря и остановился на том самом месте, где его предок сжег тело товарища.
– От имени Элу я жертвую это существо великому Миуданару, а вам, мой народ, предлагаю вкусить от будущего!
С этими словами Пророк размазал серебряную кровь себе по щекам, губам и подбородку, после чего снова поднял руку, указывая на солнце. Толпа обратила взоры к небу, где-то внизу застучали барабаны.
Солнце заслонила тень, и не успел я подняться, как мое сердце оборвалось.
– Нет! – тихо, обреченно вырвалось у меня. – Нет!
Услышав это, сьельсинский царь повернулся, запахнув черную мантию, и посмотрел на меня мертвым холодным взглядом. За его спиной химеры бросили толпе еще нескольких мертвых князей. Сьельсины ждали большего, жадно подпрыгивая и протягивая руки. Серебряная кровь обрамляла прозрачные губы Элуши.
Он снова указал на небо и произнес то, что я ожидал услышать:
– Сородич, ты ведь знал, что к этому все придет. Время на исходе.
В темноте его глаз я прочитал уверенность, он не сомневался, что этот момент тоже являлся мне в видениях.
На этот раз солнце заслонял не Дхаран-Тун, как на Беренике, а другой объект. Его черный силуэт снижался над башнями и великой стеной Актеруму, приближаясь, как грозовой фронт, но в то же время возвышаясь над облаками. Болезненный солнечный свет бликовал на его гладкой обшивке и громадных сьельсинских кораблях-буксирах. Башни и шпили торчали из днища отражением инопланетного города, раскинувшегося на серо-черных песках. Одинокие орудия молчали; под яркой линией экватора сверкали серебристые люки отсеков, откуда запускались лихтеры. Корабль снизился, вошел в зону смертельного притяжения Эуэ, и скрип его каркаса буквально отозвался в моих костях. Он был построен для космоса; ни один корабль такого размера не мог приземлиться без вреда для себя. Миновав стены, он повернулся, заслонив кусок неба выпуклой дугой моторного отсека.
Высокий шпиль у кормы, напоминавший перевернутую башню замка, был то ли взорван, то ли спилен, но я все равно узнал корабль. Я бы узнал его где угодно и когда угодно.
Буксируемый четырьмя сьельсинскими транспортниками на горящих синим репульсорах, «Тамерлан» развернулся над крепостными стенами города-кольца. Воздух содрогался от жалобных стонов металла и непрерывного грохота. Я стоял как вкопанный, и слезы текли у меня из глаз.
Никогда прежде я не смотрел на него с такой грустью и таким ужасом.
Дораяика – Элуша – собирался приземлить «Тамерлан» посреди Актеруму. Собирался отдать корабль и девяносто тысяч спящих на борту солдат на растерзание, чтобы таким образом объединить свою новую армию и империю.
– Нет… – только и мог произнести я.
Но «Тамерлан» был здесь. Сколько раз я видел эту сцену во сне? Сколько раз мое подсознание показывало ее мне, словно болезненное воспоминание, и призывало сделать все, чтобы не допустить этого?
Но в назначенный день все случилось точно так.
Я не смог убежать от судьбы.
Орда отвернулась от храма, наблюдая за спуском линкора. Задние ряды уже растянулись, с нетерпением ожидая возможности приблизиться к кораблю, но верные царю химеры отталкивали их, чтобы освободить достаточно пространства для посадки. Барабаны и жуткие горны зазвучали громче, боевые кличи сьельсинов наполнили воздух, едва не заглушая двигатели буксиров. Неоднократно до меня донеслись слова «элуша» и «ижкурра».
Когда громадный корабль наконец опустился ниже границы крепостных стен, солдаты на земле выстрелили из простых ракетниц, и тусклое небо расчертили столбы зеленого и синего дыма, направляя курс. Я никогда не видел «Тамерлан» так близко, стоя на земле. Линкор класса «Эриэль» возвышался над всеми; на его фоне казалась крошечной даже голова Наблюдателя, ставшая святилищем в сердце этих мертвых земель. В его огромной тени химеры в белой броне выглядели муравьями. Корабль опускался все ниже, и я увидел, что орудия и люки ангаров проржавели и покрылись щербинами за время долгого простоя без обслуживания.
Все годы моего заключения он, должно быть, лежал где-то на поверхности Дхаран-Туна или внутри какого-то меньшего корабля-мира, который Вати перегнало сюда от Падмурака. Даже с расстояния в милю отчетливо виднелись боевые отметины и следы разграбления; в тяжелой броне наверху фюзеляжа были заметны глубокие геометрически ровные трещины. Длинноцепочечные молекулы адаманта разорвались под мощным огнем. Абордажные корабли сьельсинов по-прежнему пронизывали нижние палубы, как отравленные наконечники стрел в боку железного великана.
«Тамерлан» был уже в тысяче футов над пустыней, ниже ярких дымовых столбов. Я заметил, что посадкой с земли руководило белоголовое Хушанса. Пятьсот футов. Столбы зеленого дыма, более высокие, чем энарские колонны, но недолговечные, отмечали пространство для посадки. Триста футов. Двести. Черные башни, сталактитами свисающие с днища умирающего корабля, коснулись вершин энарских колонн. Репульсоры буксиров загорелись ярче, жарче, синее. Линкор покачнулся. Направляющий шпиль ударил по древней колонне. Сколько лет эта колонна несла здесь дозор? Сколько миллионов лет прошло с тех пор, как зловещие строители установили ее?
Она упала за считаные секунды.
А следом на нее упал «Тамерлан». В ста футах над землей буксиры отцепили тросы. Не знаю, сколько колонн было разрушено падением линкора, но грохот от удара заглушил и барабаны, и гром на всех планетах вселенной, потому что для меня он был вестником конца света. Огромные облака серой пыли взмыли в небо, накрыв команду химер и заставив остановиться беснующуюся толпу.
Наступила тишина.
Я знал, что будет дальше.
Ближайший – левый – борт «Тамерлана» оказался всего в миле от храмовой лестницы, и падение корабля повергло сьельсинскую орду в хаос. Следуя полученным с помощью имплантатов приказам, химеры принялись наводить порядок в рядах Бледных. Я услышал выстрелы; железные демоны открыли огонь по толпе, раскидывая трупы бунтовщиков, чтобы страхом заставить остальных вести себя тихо.
Инстинкт послушания у сьельсинов развит очень сильно, и через считаные минуты химерам удалось согнать толпу в плотную группу и расчистить мощеную дорогу от храма до того места, где лежал разбитый «Тамерлан».
Мне хотелось протестовать, остановить великого царя, разорвать цепи. Но я понимал… знал, что, даже если это удастся, мне будут противостоять и сам царь, и его «Белая рука», и присягнувшие на верность аэты, и химеры, и скахари, и полмиллиона буйных сьельсинов.
Что я мог сделать? Только умереть.
Увидев первых людей, выходящих из руин моего мира, я упал на колени. Слезы захлестнули глаза, и я мог различить лишь красное и черное: офицеров в черной повседневной одежде и обслуживающий персонал в темно-красных комбинезонах. Сириани опустошил кубикулу «Тамерлана», разморозил половину из девяноста тысяч спавших на корабле. А может, и всех.
Они выходили без доспехов, некоторые спотыкались, еще не придя в себя после фуги, придерживали друг друга и пятились от окружающих их омерзительных тварей. Солдаты Бледного царя не торопили их, не подгоняли хлыстами, как несчастных рабов на параде. Сириани спланировал все мастерски, до мелочей. Можно было практически учуять запах слюней на демонических клыках, почувствовать нарастающий с каждой секундой голод.
Первой я узнал Айлекс. Ее зеленая кожа и пушистые волосы выделялись на фоне бледных лиц и сумерек. Когда я увидел ее лицо – первое знакомое и дружелюбное лицо за столько лет одиночества, – мое сердце оборвалось.
– Айлекс!
Я вскочил и бросился к алтарю, невзирая на цепи, собираясь перепрыгнуть через зловещий камень и сбежать по ступенькам к друзьям. Еще на ходу я заметил рядом с Айлекс группу офицеров в черном. Я разглядел бритую макушку и большие уши коммандера Халфорда, а потом – миниатюрную фигурку. Лориан!
Цепь натянулась, едва не задушив меня. Мои ноги продолжали нести меня вперед, и я рухнул на спину, ударившись головой.
– Почему? – прошипел я, не обращаясь ни к кому конкретно. – Почему все так?
–
Эти слова были адресованы не мне; ошалев от удара и внезапной радости одновременно с ужасом и сожалением, я не сразу понял их. Железные руки схватили меня и поставили на ноги. Не успел я отдышаться и даже моргнуть, как солдаты ткнули меня лицом в алтарь и прижали, держа за волосы. Если бы я в последний момент не успел повернуть голову, мой нос был бы сломан. Голова закружилась. Шум толпы приглушился, словно я слышал его сквозь воду. Я как будто вернулся в детство, на пустынные, недружелюбные ночные улицы Боросево, и попался хулиганам.
– Только не так… – простонал я – или подумал, что простонал.
Сквозь звон в голове я расслышал лязг цепей. Цепь, что сковывала мне руки, протянули в железный затвор под алтарной плитой так, чтобы я не мог поднять голову. Я заметил в алтаре борозду – копию тех, что были на пиршественных столах Дхаран-Туна. Я знал, чем все кончится, видел это тысячу раз. Сириани Дораяика, Бич Земной, Шиому Элуша, царь сьельсинов, схватит меня за волосы и оттянет голову. Кривым кинжалом Элуша перережет мне горло от уха до уха. Моя кровь прольется на алтарь, станет единственным красным пятном в этом гиблом месте.
Но не сейчас.
Мои страдания еще не закончились.
Другие жертвы подходили ближе, собирались у подножия лестницы. Я не мог отвести от них взгляд. Хуже того, не мог прекратить улыбаться. После стольких лет одиночества, стольких мучений без дружеского плеча рядом, я испытывал от встречи с ними противоестественную радость. Слезы текли без остановки, но, к счастью, их скрывали отросшие волосы.
Сьельсинская стража притормозила людей, преградив путь скрещенными саблями. Позади легионеры все еще выбирались из развалин «Тамерлана», сопровождаемые конвоирами с саблями или пиками. Красный отряд собирался на площадке, окруженной толпой сьельсинов, которых удерживали от нападения только химеры. Моя команда выстроилась передо мной широким клином.
Около двадцати человек в повседневной офицерской одежде стояли плечом к плечу под лестницей. Айлекс, дриада с высокими скулами и голыми руками, по-прежнему выделялась на общем фоне. Ее янтарные глаза моргали, глядя на меня. Рядом с ней стояла Элара – последняя из моих мирмидонцев, ведь Паллино наверняка погиб. Встретившись со мной глазами, она кивнула, но ничего не сказала. Ее большие карие глаза застилали слезы. Дальше стояли ночной капитан Халфорд, Коскинен, Феррин и младшие офицеры, которых я почти не знал. Сначала я не узнал Тора Варро. Я никогда не видел, чтобы он носил что-то помимо зеленых роб схоластов-халцентеритов, но теперь он переоделся в офицерскую форму. Его бронзовое лицо не выражало эмоций и чувств; он словно был памятником самому себе. Справа от него – почти в центре – стоял Лориан Аристид, едва доставая макушкой до локтя схоласта. Его отросшие белые волосы были криво завязаны и закинуты на плечо, чтобы не лезли в лицо. Без трости и серебряных шин он выглядел почти как ребенок. Если бы не болезненное выражение на его бескровном лице, он бы и в самом деле сошел за ребенка. Его бледные, бесцветные глаза тоже встретились с моими, и он кивнул.
То, что Лориан промолчал, вдвойне свидетельствовало о сложности нашего положения.
– Адр! – не выдержала Элара.
Я едва расслышал ее за гулом толпы нелюдей, но понял по движению губ.
– Где Паллино? – спрашивала она.
Но я лишь помотал головой, не зная, радоваться или печалиться отсутствию старого мирмидонца. Паллино здесь не было. Как и Бандита, Отавии…
…и Валки.
– Адр! Что с ним случилось?
Обычно ласковое лицо Элары исказилось от гнева и страха. Зажмурившись, я прижался лбом к холодному камню.
«Погиб, – хотелось ответить мне. – Погиб и похоронен».
Бич Земной обошел алтарь и встал над лестницей, медленно осматривая людей, с двух сторон окруженных его ордой.
«Только не так…»
Снова застучали траурные барабаны, и Бледный царь вскинул серебряную руку к небу, а другую отставил в сторону под улюлюканье и гвалт голосов.
–
Элуша опустил руку и, когда шум немного улегся, обратился не к орде, а к собравшимся людям.
– Кто из вас капитан? – спросил он на стандартном, чтобы пленники поняли.
Офицеры заерзали, переглядываясь, дожидаясь, кто первый ответит. Я мог лишь гадать, каково им было сейчас. К добру или худу, я прожил среди Бледных несколько лет. Для остальных пребывание здесь было наверняка равносильно аду или ночному кошмару наяву, от которого не скрыться.
Никто не ответил, и царь повторил:
– Кто из вас капитан?
Он наклонил голову, встряхнув серебряными украшениями. Его плащ и тога в имперском стиле поверх органического доспеха колыхались с каждым движением, совсем не похоже на нашего императора. Позади Вати, Ауламн и летающая сфера с мозгом Хушансы алчно взирали на происходящее. Великан Теяну нависал над офицерами и лестничными ступенями. Бронированные химеры и скахари в черно-синих доспехах держали узкие знамена с символом «Белой руки»… а вдали? Серо-зеленые башни и крепостные стены Актеруму – воплощенного Пандемониума – возвышались над миром и разбитым «Тамерланом».
По сигналу царя Ауламн прыгнуло вперед, раскинув громадные перепончатые крылья. Вайядан спикировал на офицеров и схватил одного когтями. Взмахнув крыльями, чудовище взмыло вверх, подняв небольшой вихрь. В тысяче футов над пустыней оно отпустило человека. Тот с криком упал на песок посреди сьельсинской орды, которая мгновенно накинулась на него, как акулы в кровавой воде. Выполнив приказ, Ауламн приземлилось рядом с Вати перед глазницей Миуданара.
– Отвечайте! – потребовал Сириани, не повышая голоса. – Кто из вас капитан? – И поднял руку, угрожая вновь натравить на людей своего крылатого любовника и раба.
– Я! – ответил тонкий усталый голос.
Посмотрев вниз, я увидел, как сквозь ряды продирается худой узкоплечий мужчина.
– Я! – повторил он, вскидывая руку.
На нем был черный офицерский костюм, но голова была побрита, как у простого солдата. Бастьен Дюран всегда был молчаливым невзрачным человеком, скучным, педантичным счетоводом, постоянно находящимся в тени амазонки Корво. Я не испытывал к нему большой симпатии, считая слишком равнодушным и чересчур формальным для наемника, и в прошлом мы не раз спорили. Бастьен был исполнительным офицером, но, на мой взгляд, трусоватым.
Вот и теперь он, кажется, пытался спрятаться за спиной других.
Теперь это было уже не важно. Больше он не прятался. Выступив вперед, солдат-зубрилка поправил фальшивые очки и резко выдохнул.
– Я капитан, – произнес он, гордо, не обреченно вскинув голову, и приблизился к солдатам, охранявшим лестницу, которые преградили ему путь скрещенными саблями.
–
Сабли были убраны, позволяя Бастьену пройти. Дюран замешкался, и тогда один из скахари схватил его за руку и потащил вверх по ступенькам. Ксенобит толкнул его на зеленый мраморный пол перед алтарем. Перед Элушей.
Хорошо знакомый с людским этикетом, Шиому Элуша протянул коммандеру руку для поцелуя. Бастьен с прищуром покосился на меня. Он мешкал слишком долго; сьельсинский правитель отвесил ему пощечину, оставив рану, похожую на мою. Но удар был не настолько сильным, и Бастьен, к своей чести, принял его стойко. Я кивнул, давая добро, но не был уверен, что он увидел мой жест.
Так или иначе, он с дрожью взял руку царя ксенобитов и поцеловал кольцо. Закончив с церемониями, Элуша длинными пальцами схватил Бастьена за горло.
– Я хочу, чтобы ты подтвердил мне и своим людям, что это Адриан Марло, – кивнул он в мою сторону. – Хочу, чтобы они понимали, что видят не ложь. Что это не какой-то фокус. Что они не спят. Ты сделаешь это?
– Вы хотите, чтобы я…
– Подтвердил, что это, – Элуша указал на меня двумя пальцами, медленно выпустив когти, – твой хозяин.
Бледный царь расслабился, раскрыл окровавленную ладонь и пригласил Бастьена приблизиться к алтарю. Красный отряд внизу вытягивал шеи, чтобы разглядеть, что делают их капитан – точнее, старший помощник капитана – и Бледный царь. Даже в аду у человека не отнять любопытства. Темное сьельсинское море вокруг стало гуще, по нему как будто побежали барашки белых плащей.
Дюран кивнул, принимая приглашение Шиому Элуши. С привычной натянутостью норманский офицер подошел к алтарю.
– Лорд Марло, сэр? – спросил он.
– Бастьен, – ответил я, стараясь смотреть на него, хотя и был прикован.
Услышав мой голос, офицер отдал честь, по-имперски ударив себя в грудь и вытянув руку.
– Милорд… – Он взглянул на череп мертвого бога и генералов-химер на верхних ступеньках. – Жуткое место, чтобы умереть.
– Весьма, – согласился я.
– Сэр, Отавия… – Голос сорвался.
Бастьен не нашел в себе сил задать пугающий вопрос: «Она мертва?»
Я помотал головой:
– Пропала на Падмураке. И она, и… – Теперь я не закончил фразу. Не смог выговорить «и Валка».
Бастьен закрыл глаза, потер их руками, едва не уронив очки. Это было самым ярким проявлением эмоций, что я от него видел, и закончилось оно так же быстро, как началось.
– Признаешь, что это не обман? – вмешался в наш скорбный диалог голос ксенобита, холодный, резкий, устрашающий.
– Это он. – резко выдохнув, Бастьен Дюран повернулся и ответил Шиому Элуше.
– Повтори это им.
Покрытая серебряной кровью рука указала на людей, зажатых между двумя толпами врагов.
Дюран в последний раз посмотрел на меня, и я заметил на его темном лице след от одинокой слезы. Из-за меня? Из-за Отавии? Из-за себя?
– Я думал, вы Избранный, – мрачно, с горечью сказал он.
Слова ужалили меня больнее, чем плетки, чем кинжалы. Я опустил взгляд, прижавшись лбом к холодному камню алтаря. Я был во всем виноват. Стоило быть чуть внимательнее, и я раскусил бы ловушку на Падмураке, пока не стало поздно. Если бы я не бросился драться с фаэтонами в Ведатхараде, то в роковой миг был бы рядом с Валкой, Отавией, Бандитом и Паллино. А может, мне удалось бы спасти и их, и «Тамерлан». Тогда ничего этого не случилось бы, а в Империи узнали бы, что Содружество заключило сделку со сьельсинами.
Я не стал смотреть, как Бастьен подтверждает, что я – это я. Я не столько увидел или услышал, сколько почувствовал вздохи и крики отчаяния бойцов моего Красного отряда. Моя вселенная сжалась до моих скованных под алтарем рук. Я пытался сосредоточиться, отогнать слезы и стиснуть зубы, найти место, где цепи рвались и я освобождался. Я представил, как перепрыгиваю алтарь и душу монарха обрывками цепей на глазах у его армии и своего отряда, представил, как побеждаю в отчаянной схватке с ордой сьельсинов…
Фантазии.
Я не строил иллюзий на этот счет. Даже если бы получилось призвать свои истраченные силы и освободиться, я не успел бы даже перемахнуть через алтарь. Если не генералы Иэдир и телохранители, то сам царь легко бы меня остановил. Даже в своей лучшей форме я уступал правителю ксенобитов, а я уже много лет не был в лучшей форме. И даже если бы мне каким-то образом удалось одолеть Элушу, а моим бойцам – победить, несмотря на пяти-шестикратное превосходство врага, нам некуда было бы деваться. В Актеруму дожидались еще миллионы Бледных, а на орбите – миллиарды. Нас бы встретили корабли-миры тысячи семисот кланов.
Нам пришел конец.
Стены моей маленькой вселенной обрушились под напором криков. Изумленных, шокированных.
Я обернулся и увидел на месте Бастьена Дюрана безголового человека в офицерской одежде. Тело покачнулось на верхней ступеньке и покатилось вниз, под ноги толпы. Царь, прежде бывший Сириани Дораяикой, сжимал в руке сверкающий меч. Не белый керамический, не традиционную сьельсинскую саблю.
В его руке, в его длинных паучьих пальцах клинок из высшей материи казался крошечным, как нож. Он не был уродливым и искрящимся, как оружие, о котором давным-давно рассказывал императору легионер Каракс и которое я видел во сне прошлой ночью. Этот клинок был ярким и сверкающим, как хрусталь, как лунный свет. Его волнистое лезвие отделяла от руки гарда из светлого металла. Рукоять была обита кожей винного цвета и окована серебром. Это был джаддианский клинок. Меч Олорина. Мой меч.
Все это время я думал, что потерял его на Падмураке, что его подобрал Иован или оставил в качестве трофея Лорс Таллег. Но лотрианцы отдали его Вати, а верное Вати – своему господину.
Теперь Сириани убил им Бастьена Дюрана.
Голова коммандера скатилась по ступенькам и остановилась на узкой полоске песка между стражниками и моими офицерами. Все потеряли дар речи; мне даже показалось, что у людей перехватило дыхание – настолько неподвижными и мрачными они были, шокированные произошедшим и осознанием того, что еще впереди.
– На колени, людишки! – воскликнул Элуша, обращаясь к пленникам.
Его холодный голос был многократно усилен динамиками. Он сделал выпад моим мечом в направлении толпы, напомнив своей позой статую Правосудия. Медленно, поодиночке, Красный отряд – все девяносто тысяч человек – встали на колени.
Монарх опустил руку и продолжил уже тише:
– Я сьельсин. Я сьельсинский народ. Я победил вашего хозяина, вашего вождя. – Он махнул окровавленной рукой в мою сторону. – Сегодня ваш Адриан умрет, а следом за ним и ваш император. Вы станете рабами. Скотом. Но не отчаивайтесь! Вы храбро сражались, и ваша смерть будет быстрой.
Мой меч сверкнул в моем направлении. Я медленно приподнял голову и расправил плечи.
Шиому Элуша наставил на меня мой джаддианский клинок и тихо произнес:
– Но сперва ты должен выбрать.
Я встретился глазами с Пророком, но ничего не ответил. Позади дымились руины «Тамерлана», черные языки дыма поднимались к небу над крепостными стенами Актеруму. С небес на нас смотрели бесчисленные сьельсинские луны.
– Ты должен выбрать одного, – сказал Сириани. – Один из твоих людей отправится к вашему императору, чтобы доложить о твоей смерти. Выбор за тобой.
Все офицеры услышали это, и первые ряды неуклюже заерзали. Между ними и мной лежало тело Бастьена, его кровь окрашивала алым это серо-зеленое место. Его голова была в пяти шагах от склонившихся Халфорда с Коскиненом. Я поймал мимолетные взгляды Коскинена и Халфорда, вспомнил, как ночной капитан спас весь Красный отряд и «Тамерлан» у Нагапура. Он был образцовым офицером. Я посмотрел на Элару, но та помотала головой и отвела глаза. Я прекрасно понял ее.
«Даже не думай».
– Я…
Что это было? Последняя любезность? Подарок достойному противнику? Или проклятие? Жестокая издевка? Я напряг руки, вытянул их настолько, насколько позволяли цепи. Айлекс посмотрела на меня. Ее лицо было почти столь же непроницаемым, как у Варро. Феррин поникла и тихо плакала. Рядом с ней понуро скукожился коммандер Аристид, положив свою крошечную ладошку ей на руку в последнем машинальном человечном жесте в этой чужой пустыне.
Одного.
Я мог спасти только одного.
На самом деле выбор был очевиден. Во мне воспылал праведный гнев, заслоняя собой всю боль и унижения, что мне пришлось перенести.
– Лориан, – откашлявшись, произнес я.
Он был старшим по званию после погибших Бастьена и Отавии.
– Не пойду! – грязно выругавшись, ответил интус и поднялся на ноги.
– Это приказ! – напомнил я ему.
– А ты помирать останешься? – парировал он, приближаясь к стражникам на расстояние удара сабли.
По сигналу великого царя стражники пропустили Лориана. Неуклюже прихрамывая, он обошел тело несчастного Бастьена и поднялся по окровавленным ступеням. Лориан не дрогнул, оказавшись перед Пророком, который был более чем вдвое выше, лишь по-боксерски втянул шею и ничего не сказал.
– Забавная зверушка, – произнес Сириани, обращаясь ко мне. – Ваши лорды держат таких? Что она умеет?
Давно привычный к насмешкам, Лориан закусил губу и, к моему удивлению, более никак не отреагировал.
– Уведите его, – фыркнул Сириани, растопырив все четыре ноздри.
Раздались шаги по каменной плитке, и, вывернувшись, я увидел, как подошли Северин с одной из химер. Химера взяла Лориана за шкирку и потащила по террасе мимо черепа Миуданара. Подул слабый ветер, это снижался серый шаттл – судя по простым, грубым линиям, изготовленный людьми.
– Лориан! – крикнул я вслед.
Северин остановилась, позволив интусу оглянуться. Я посмотрел в бледные глаза молодого офицера и лишь в этот момент увидел в них слезы. Он быстро заморгал.
– Отомсти за нас! – сказал я.
Черные крылья рассекли вечерний воздух, и порыв ветра ударил по террасе перед куполом-черепом. Сьельсинский царь не мешкая отправил своего посланника. Я задумался об этом. Даже со всем моим образованием и опытом я не понимал многих сьельсинских обычаев. Почему сразу не послать императору мою голову? Но Дораяику, кажется, занимали другие дела и вопросы. Может быть, он опасался междоусобицы, которую после убийства других вождей могли учинить в городе отдельные фракции, генералы и слуги, министры и вайяданы убитых. Возможно, Лориану была уготована еще какая-то особая роль в дальнейших планах великого царя и это не терпело отлагательств.
А может, Элуше просто хотелось, чтобы я посмотрел на исчезающий в сумеречном небе шаттл.
Я снова прижался лбом к алтарю, уставившись на свои ладони. На наручном терминале мигал какой-то индикатор, вероятно датчик повреждений комбинезона. Скорее всего, он сообщал о нерабочей системе подачи воды.
–
Я приподнял голову и вновь увидел, как Элуша потрясает окровавленной рукой.
– Сражайтесь за меня, и все их планеты падут к нашим ногам!
Позади химеры возобновили раздачу трупов погибших князей, бесцеремонно сбрасывая их с террасы.
–
Не опуская руки с мечом, Сириани повернулся к черепу мертвого великана, нависающему над алтарем:
– Миуданар! Сновидец! Наблюдатель! Бог! Я готов служить тебе, как когда-то Элу!
Опять застучали барабаны, и от их гула затряслись кости и зубы всех собравшихся в этом зловещем месте. Я попытался заглянуть Сириани в глаза, но распухший оранжевый диск заходящего солнца уже расположился за рогатой головой Бледного царя, из-за чего я видел только его темный силуэт.
– Я принес тебе слугу Утаннаша, обманщика! Избранника Лжи! Пусть его смерть разрушит твои смертные оковы! Этой жертвой я наношу удар самой Лжи! Я твое орудие! Я божественная Истина!
Химеры зарычали, а следом и вся армия великого царя. Сабли и знамена взмыли над необъятным сьельсинским морем.
Сириани развернулся и убрал мой меч.
– Здесь Аварра принесло себя в жертву, чтобы Элу мог доказать свою веру! – сказал он на своем языке. – Как и Элу, я приношу жертву богам – это существо! И этих! – Пророк раскинул руки, указывая на людей, склонившихся перед лестницей. – Все это для тебя, мой народ!
Я знал, что будет дальше. Тысячу раз видел это во снах, как и многое из того, что уже случилось в этот ужасный день.
Но теперь это был не сон.
Тысячу раз я видел, как Пророк вскидывает блестящие руки. Тысячу раз слышал хлопок в ладоши, звук которого эхом отражался во всех моих видениях и во времени.
Бледный царь хлопнул в ладоши и произнес одно ужасное слово:
–
«Ешьте».
Химеры, до этого сдерживавшие толпу, подняли руки, и сьельсины черными волнами с двух сторон захлестнули склонившихся беззащитных солдат Красного отряда. Девяносто тысяч мужчин и женщин закричали и повскакивали на ноги перед сотнями тысяч Бледных. Один сьельсин бросился на Феррин, но путь ему преградил Коскинен, локтем ударив чудовище в лицо. Сьельсин пошатнулся, и рулевой-палатин навалился на него, сбив с ног. Младший офицер нанес ксенобиту несколько ударов кулаками, прежде чем еще двое сьельсинов схватили его и, прижав ногами к земле, оторвали ему руки.
Я даже не услышал предсмертного крика Коскинена.
Все заглушил мой собственный крик; я ударил лбом по алтарю и попытался встать, вырвать железную цепь из крепления и освободиться. Датчик на руке продолжал мигать, предупреждая о повреждении комбинезона.
«Только не так».
Зажмурившись, я попытался успокоить дыхание, пока единственным слышимым звуком, заглушающим даже отдаленные крики ужаса, не осталась барабанная дробь моего сердца.
– Видишь? – обратился ко мне Сириани ровным, гладким как стекло голосом. – Твоя легенда – ложь. Твой бог тебя не спасет.
Я пропустил это мимо ушей, сосредоточившись на цепях. Несомненно, старое железо должно было где-то дать слабину.
«Горе – глубокая вода, – напомнил я себе. – Ярость ослепляет».
Но все стоические афоризмы, все лекции Гибсона, вся известная мне философия и поэзия в этом безветренном аду казались пустыми и фальшивыми. Перед лицом кошмара все теряло смысл. Вдали дымился «Тамерлан», заслоняя небо. В вышине нижний край солнца закрыла тень, и воздух стал серым в искусственных сумерках. Приподняв голову, я понял, в чем дело.
Солнце заслонял Дхаран-Тун. Сириани приказал капитану и команде закрыть солнце, как на Беренике. Это был неуклюжий спектакль, устроенный для усиления мелодраматического эффекта, а мелодрама, как известно, низшая форма искусства. Но разве я не на своей шкуре осознал, что самые низменные вещи, как правило, ближе всего к истине?
Я прижался к каменному алтарю, напрягшись изо всех сил, упершись ногами в энарский мрамор, согнув спину и колени, желая, чтобы цепи порвались. Кандалы впились в запястья, несмотря на наручи.
– Нет! – выдавил я. – Нет!
Меня схватили и ударили головой о камень. Ничего не соображая, я позволил перевернуть себя.
– Смотри! – прошипел в ухо Сириани. – Я хочу, чтобы ты все видел. Хочу, чтобы ты знал, что твой бог обманул тебя, бросил тебя. Хочу, чтобы ты узрел Истину.
Айлекс и Эларе каким-то чудом удалось отобрать сабли у скахари, и несколько групп людей сплотились вокруг них. Девяносто тысяч человек – не маленькое число. Так просто они не дадутся.
– Смотри, как они сопротивляются, – произнес Пророк. – Такого праздника у нас не было с Разделения.
Великий царь вцепился когтями мне в голову, и я почувствовал, как из свежих ран потекла кровь. Я скривился и привалился к алтарю, ударившись коленями о камень.
– Просто убейте меня, – пробормотал я.
Элуша выпустил мою окровавленную голову, и я откинулся на алтарь. Моя команда гибла, а я никак не мог им помочь. Никак.
Серый воздух все темнел, а звуки пиршества и леденящий душу хохот доносились из пустыни все громче. Крики. Слезы.
– Твой черед еще не настал, – сказал Сириани, указывая на солнце и заслоняющую его искусственную луну. – Утаннаш отрекся от тебя. Признай это.
Горячая кровь стекала по лицу. Я моргал, чтобы она не попала в глаза, отклонял голову, прижимал ее к алтарю. Я больше не мог смотреть, был не в силах видеть страдания, которые не предотвратил. Причиной которых был. Но я не мог перестать слышать – слушать – ужасный звук разрываемой плоти.
– Признай, что твой фокус на Беренике был обманом, – потребовал Дораяика, нависая надо мной. Под темным солнцем он не отбрасывал тени – вся планета уже была в тени. – У тебя нет никакой особой силы. Никогда не было. Ты фальшивка, как и твой хозяин. Ты обманул меня.
Я посмотрел на великого царя в черных доспехах и мантии, на его имперскую тогу, на серебряные украшения на руках и рогах. Меня затрясло от ярости, горя и вернувшейся боли. Я отвернулся.
– Ты один, – сказал великий царь. – Твои люди одни. Они жили как цари, но умрут как крысы. Я попру ногами твой труп и все ваши планеты. Истреблю твой народ. Порабощу. Использую в своих целях до последнего человека. А когда тебя не станет, не станет и твоего будущего. Утаннаш умрет, а боги вырвутся на свободу. Освободятся от этой лживой вселенной. Смогут создать новую, которая будет лучше.
Наступила истинная тьма.
В ней вспыхнул свет.
Бело-голубой, ясный, как лунное сияние.
Джаддианский меч. Мой меч.
– Умри же раз и навсегда, – произнес Сириани, занося клинок.
Мир умолк и застыл, словно само Время остановилось. Северин когда-то обмолвилась, что, по ее мнению, я иначе, чем простые люди, ощущал время, что мой мозг обрабатывал его в более высоком разрешении и в меньших дозах. Настолько маленьких, что я мог замечать квантовые ответвления вероятностей, а мгновения казались мне часами.
Я прислушался и ничего не услышал.
Но увидел.
Я бы расплакался, если бы в этом состоянии и временно́м пространстве можно было плакать. Мое тайное зрение вернулось, и я чистым взглядом посмотрел на себя на фоне бесконечного «сейчас». Бесчисленные Адрианы стояли на коленях в цепях, жались к земле, дерзко стояли, олицетворяя линии вероятности, которым не суждено было воплотиться в реальность. Читая это, вы, наверное, представляете, что существовало – и существует – бесконечное количество других миров. Думаете, что наши поступки не имеют значения, потому что где-то, когда-то мы хотя бы раз делали все, что угодно.
Это не так.
Случается только то, что случается. Но Вселенная запоминает то, что не случилось. Альтернативные прошлые не исчезают. Ничто не исчезает. Ни материя. Ни энергия. Ни вероятность. Я присмотрелся к своим альтер-эго, заглянул в бездну бесчисленных возможностей, событий столь далеких и невероятных, что им вряд ли суждено было когда-то случиться.
Другие Адрианы в ответ посмотрели на меня, встретились со мной глаза в глаза.
В великом дворце джаддианских князей, Алькас-дю-Бадре, есть зеркальный зал. Посреди него стоит серебряный фонтан с прудом, рыба в котором, по утверждениям порфирогенетиков, никогда не умирает. Под светом хрустальных люстр зал отражается в зеркальных стенах, преломляется в бесконечных вариациях. Сидя на мраморной рампе, медитирующий князь может почувствовать себя центром вселенной, увидеть себя и вечный фонтан в этих идеальных зеркалах.
Так было и со мной.
Я моргнул, и в этот миг мое зрение преломилось. Я больше не был чертой, протянувшейся через потенциальное настоящее, но стал точкой фокуса в калейдоскопе, где каждая грань отражала другую версию меня.
В критической ситуации что-то внутри меня изменилось. Я как будто впервые обрел способность ясно, осознанно мыслить. Не утратил умение чувствовать боль и грусть, но как бы перешагнул через них. Через все. Мои мучения и все ужасы этого места подтолкнули меня к открытому всем ветрам уголку души, которого не достигали эмоции. Я очистился и, очистившись, увидел все.
Моя голова по-прежнему лежала на алтаре – я чувствовал лицом сухой холодный камень, но увидел двойным зрением темную бездну за гранью смерти.
«Найди нас, – раздался в ушах знакомый ровный голос. – Найди нас в себе».
Надо мной стоял Адриан Марло, каким я видел его в темнице конклава. Его спутанные волосы с проседью ниспадали до пояса. Сквозь полупрозрачную кожу цвета слоновой кости проступали ребра. Глаза глубоко впали. Руки и голые бедра были покрыты широкими шрамами, а на лице отпечатались следы когтей и зубов.
Неужели я уже умер?
Когда я погиб на «Демиурге», меня встретил мой двойник, облаченный в черное одеяние. Я сильно изменился. Многое выстрадал. Многое потерял. Я посмотрел на себя, избитого, оборванного. Двойник протянул руку, держа тремя пальцами некий предмет.
Я взял его – тоже тремя пальцами.
На миг наши взгляды – мой и другого Адриана – встретились.
– Отомсти за нас, – сказал он, как я недавно сказал Лориану.
Я кивнул и понял. Он был одним из тех Адрианов, которых никогда не было. Адриан, который потерпел неудачу, который в свой последний миг рванулся сквозь время. Время, что не наступило. Прошлое, что не наступило и теперь затерялось во времени. У него не получилось. А у меня – у нас – еще могло получиться.
– Отомщу.
Под алтарем я нащупал увесистый предмет. Несмотря на цепи, я схватил его и даже сквозь перчатку почувствовал мягкую кожу. Видение отпустило меня, и я сжал пальцы на знакомом активаторе и оковке. Я направил рукоять вниз, зажмурился и, взяв ее двумя руками, нажатием двух кнопок активировал клинок. Высшая материя расцвела над песками. К моей шее устремился вражеский клинок, и, отражая его, я одним ударом рассек сковывавшие меня цепи и надвое разрубил алтарь. От удара мой меч изогнулся, и на миг я испугался, что сам отрублю себе голову.
Но раздался болезненный вздох и стон, и я, свободный от оков, перекатился на спину, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу.
Серебряная кровь хлестала из бока великого царя, и он отшатнулся, зажимая рану ладонью. Я поднялся, опираясь левой рукой на разрубленный алтарь и держа меч перед собой в увечной правой. Элуша вытаращился на меня. Со страхом? С яростью?
– Как? – изумился он.
Я не ответил.
На миг весь мир как будто застыл, хотя внизу продолжалась бойня. Мы смотрели друг на друга – две одинаковые шахматные фигуры в центре доски, с одинаковыми мечами в руках.
С одним и тем же мечом.
Неуверенно держа рукоять трехпалой рукой, я нащупал на поясе активатор щита и включил энергетическую завесу. Я не верил, что она включится. Доспех так давно не обслуживался, что она не должна была включиться. Но графеновая батарея, что была в поясе еще с Падмурака, сохранила заряд. Фрактальная завеса скрыла меня с головой, слабо померцав в воздухе, прежде чем стать невидимой. Под защитой я взял меч двумя руками и двинулся вперед, надеясь заставить великого царя защищаться. Вати спрыгнуло со ступенек на помощь хозяину, но тот жестом приказал ему остановиться. Генерал замер, не убирая руки с керамического меча на поясе.
Стоя лицом к лицу с Пророком, я услышал с площадки у лестницы тихий крик.
– Полусмертный! – кричал чей-то хрупкий голос. – Полусмертный!
Они увидели меня, и клич тут же подхватила тысяча глоток.
– Полусмертный! – кричали они, воодушевляя друг друга перед последним боем. – Полусмертный!
Я бросился вперед, целясь мечом в бедро царя чудовищ.
Не отнимая руки от раны, Элуша парировал мой выпад и заставил опустить клинок. Даже раненный, сьельсинский правитель нависал надо мной, как девятый вал, ухмыляясь прозрачными зубами.
– Тебе не отнять… мою победу, – прошипел он, ударив меня лбом в лицо.
В последний момент я успел опустить голову, так что костистый лоб царя ударил меня не в нос, а выше. От силы толчка я все равно пошатнулся; ноги подкосились, как старые ветки. Я упал на пол, прикусив язык.
Я не был прежним. Несмотря на всю решимость, на справедливый гнев, мне не хватало сил. Годы в тюрьме на Дхаран-Туне, на стене, в яме и под скальпелем многое у меня отняли. Мне удалось встать, но, кроме этого, я мало на что был способен.
– Очередной фокус! – прошипел Пророк, разглядывая мое оружие. – Спрятал его в комбинезоне так, что мы не заметили?
Он занес меч для удара, закряхтев, когда от движения рана в боку открылась шире. Секундного замешательства было достаточно. Я откатился в сторону под алтарем Элу и поднялся на ноги. На рукаве по-прежнему мигал сигнал. Я поднял меч в защитной стойке, попутно обратив внимание на схватку сьельсинов с моим отрядом. Убив Дораяику, я мог бы обратить ход боя в свою пользу, разбить новообразованную сьельсинскую империю обратно на тысячу семьсот фракций. Без лидера они принялись бы грызться друг с другом за право добраться до нас.
– Адриан! – закричала Элара. – На «Тамерлан»! Нам надо попасть на «Тамерлан»!
Я не ответил. От «Тамерлана» не было никакого толку. Линкор потерял летную годность. Падение окончательно доломало его, а черный дым означал, что внутри начался пожар. Еще немного, и языки пламени вырвутся на свободу, упиваясь воздухом Эуэ.
Корабль был потерян.
Элуша обогнул алтарь, прижимая окровавленную руку к ране. Он махнул мечом. Я поднял свой вовремя, и его клинок отскочил, как плоский камешек от поверхности воды. Описав мечом полукруг, Сириани снова опустил его с невозмутимостью палача.
Как и давным-давно в Колоссо, меня спасла левая рука. Адамантовые кости – подарок Кхарна Сагары – выдержали удар, пусть высшая материя и прорезала комбинезон и кожу в районе локтя. От удара я снова пошатнулся и припал к алтарю. В отчаянии я схватил Сириани за предплечье, остановив его меч левой рукой. Но не успел я нанести ответный выпад, как раненая ладонь Элуши прижала мою руку к алтарю. Сверкнули хищные клыки.
– Зачем сопротивляться? – прорычало чудовище с напряжением. – Все равно умрешь!
Клинок Элуши приближался к моему лицу; его кромка сияла, как лунный свет. Высшая материя была настолько остра, что не нужно было усилий, чтобы разрубить кожу, кости и мозг. Клинок приближался микрон за микроном. Я пытался освободить правую руку, но когти чудовища держали все крепче.
– Ты должен… умереть.
Я попался. У меня не получалось даже поднять меч и подставить его под клинок Сириани. Он был направлен острием вниз, и мой противник давил на меня всем весом, удерживая мою правую руку вытянутой. Другая рука едва защищала лицо от высшей материи. С вампирских клыков Пророка капали слюни; они были так близко, что я готов был представить, как челюсти чудовища вытянутся и укусят меня. Я чувствовал зловонное дыхание, запах сырого мяса и разложения с металлическим привкусом крови, размазанной по лицу Элуши.
Мое увечное плечо посылало в мозг ослепительные вспышки боли, и я понимал, что долго не продержусь. Ноздри Пророка раздулись; я отвернулся и увидел внизу какую-то возню. Мой взгляд переместился на раненый бок чудовища. Кровь, словно ртуть, капала из раны, пачкая стигийскую тогу Элуши. Я нанес противнику серьезный урон, но недостаточный, чтобы убить. Такое ранение остановило бы обычного врага, но не сьельсинского царя.
Я напрягся, сопротивляясь нечеловеческой силе Пророка, не сводя глаз с открытой раны. Показалось? Мой взгляд скользнул обратно к лицу Сириани, задержался на его оскаленных в триумфе зубах. Он ухмылялся победоносно – и с пониманием того, что я увидел.
Я снова опустил взгляд и посмотрел на то, чего не могло быть.
Под кожей Пророка шевелилось нечто белесое и омерзительное, как рыба в илистом пруду. Мне вспомнился кошмарный сон, в котором из разрубленной шеи Пророка полезли бледные щупальца. За спиной Элуши возвышался череп Миуданара, зловеще глядя на меня пустым мертвым глазом.
– Что ты такое? – пугающе тонким голосом пропищал Адриан Марло.
– Я же говорил, – ответил Пророк. – Я тот, кто станет богом!
Он навалился на меня всем телом. Плечо закричало от боли. Смерть все-таки была неизбежна. Меня не спасло даже чудо. Высшая материя вот-вот должна была пронзить меня без всяких усилий, без сопротивления.
Без сопротивления.
Я забыл о том, о чем часто забывал Криспин, когда мы были детьми.
О том, что высшая материя – не сталь.
Не требовалось усилий, чтобы нанести рану клинком из высшей материи. Не нужно было пространство, чтобы ударить.
Хватало нескольких дюймов.
А несколько дюймов у меня были.
Я перестал пытаться освободить запястье и поднять меч. Вместо этого я развернул кисть, направив клинок так, что он уткнулся царю демонов в ногу чуть выше лодыжки. Несмотря на ограниченное пространство для маневра, оружие пронзило черный доспех, разрезало ткань и впилось в мясо и кость.
Сириани зашипел и рухнул на меня, выронив меч. Я выскользнул и занес клинок для решающего удара, желая покончить с Пророком прямо на его алтаре.
Что-то громадное и твердое как камень ударило меня и подбросило в воздух. Я перелетел через головы стражников у подножия лестницы и шмякнулся в гущу людей и трупов. Кровь мигом пропитала иринировый плащ; я попытался сесть, но безрезультатно.
На ступеньках стоял генерал-вайядан Вати. Сбросив белую накидку, похожая на скелет химера встала между мной и своим хозяином. Тварь метнулась ко мне так стремительно, как позволяло ее механизированное тело. Щит спас меня, но сила удара была такова, что я отлетел почти на сотню футов от алтаря.
Мое падение замедлило нечто мягкое, и я растянулся, ошеломленный ударом. Вокруг продолжалась хаотичная битва, все перед глазами кружилось без остановки. Я повернул голову и почувствовал, как будто падаю. Затем в глазах прояснилось, и я понял, что смотрю в изуродованное лицо женщины. Узнать ее было невозможно. Глаза были вырваны, одна щека лохмотьями свисала, оголив окровавленные зубы. Я вскрикнул и хотел вскочить, но почва под ногами всколыхнулась, заставив потерять равновесие. Я лежал на сыром красном песке посреди окровавленных тел. Одежда на них была порвана, как бумага, клочки кожи, куски мяса и внутренних органов липли к моим доспехам.
С невероятным усилием мне удалось сесть.
Вокруг сражались мужчины и женщины, вооруженные отнятыми у сьельсинов копьями и саблями. Оглядевшись, я увидел, как Теяну растоптало солдата, а другая химера схватила женщину под мышки и за ноги, подняла над головой и разорвала пополам, швырнув останки голодной толпе. Хохот и демоническое улюлюканье наполнили пространство внутри кольца Актеруму под зловещий аккомпанемент барабанов.
Вати помогло хозяину встать. Сириани снова поднял мой меч – мой оригинальный меч – и с прищуром посмотрел на меня. Стоя перед жертвенным алтарем, он опирался на правую ногу, а левая истекала кровью, которая смешивалась с останками Бастьена. На первый взгляд я наполовину отрубил эту царственную ногу, и было понятно, что темный властелин теперь навсегда останется хромым.
Но столь маленькая победа не приносила удовлетворения. От воспоминаний о страшном сне и бледном существе под кожей ксенобита на меня накатила тошнота.
Больше я ничего не мог сделать, не рискуя проиграть и встать в ряды мертвых.
Кто-то резко схватил меня.
«Люди», – понял я и, оглянувшись, увидел Элару, Айлекс и младшего хилиарха. Я вспомнил его имя – Петрос.
– Вставай! – Айлекс пыталась меня поднять. – Нужно бежать!
–
Но призывам Пророка никто не внял. О них забыли в следующую же секунду.
Сначала вспыхнул свет – белый, злобный, как солнце. Он был так ярок, что, даже несмотря на затмение, на Эуэ стало светло как никогда. Следом раздался взрыв; воздух закипел, сьельсины вспыхнули, и я скорее ощутил, нежели услышал гулкую канонаду.
– Что это? – отозвались слова в моих костях, и я обернулся.
«Тамерлан» открыл огонь. Разбитый, потерявший способность летать, корабль, брошенный на песок, как кит, палил из всех орудий. Алые яростные вспышки сопровождались дымом. Оказавшись среди своих единственных друзей во вселенной, я вскинул меч и рассмеялся.
– Земля! – воскликнул я, обращаясь к Шиому Элуше, к Сириани Дораяике и его демонической своре. – Земля! Земля и император!
Пусть в горле пересохло, а в ушах звенело, я услышал, как собравшиеся защитники Земли повторяют за мной.
– Земля! Земля и император! – восклицали они и добавляли: – Полусмертный! Полусмертный!
В тени мертвого, но бессмертного бога Пророк зашатался от изумления и смятения. Я был удивлен не меньше и огляделся. Сначала я решил, что малыш Лориан каким-то образом одолел Северин и ее охранника и что-то сделал. Но это было невозможно. Я прикрыл глаза рукой от вспышки тераваттного лазера «Тамерлана» – и замер.
На наручном терминале передо мной снова мигал индикатор, который я видел в течение всей своей неудавшейся казни. Это был не дефективный сенсор и не датчик топлива.
Это был сигнал связи.
Как я раньше не понял?
Сбитый с толку, я левой рукой проверил заушный передатчик. Он был на месте. Я тупо нажал на переключатель на терминале, не выпуская из руки ярко сияющий меч.
И тут же едва его не выронил.
– Ну наконец-то! – раздался знакомый звонкий голос. – Я уже собралась выходить и тащить тебя сюда за шкирку!
– Вал… Валка?
Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.
– Кто же еще,
– Но… – Я с трудом соображал.
Оглянувшись на Элушу и его генералов, я понял, что другого такого шанса не представится.
– Нет времени объяснять! Бегите! Хватай Элару и всех, кого сможешь!
Мои руки опустились, и я повернулся, глядя со ступенек на разрушенный, развалившийся надвое линкор. Все вокруг было усыпано трупами людей и сьельсинов, песок пропитался алой и черной кровью.
– Беги, черт побери! Беги!
Валка жива.
Я по-прежнему не мог в это поверить. Я так давно потерял надежду, что почти забыл, каково это – любить. Испытать это чувство вновь было почти столь же мучительно, как переносить пытки в яме. Радость жгла меня жарче, чем плеть.
Жива.
– Нужно уходить! – схватил я под руку стоявшую рядом Элару.
Бойня вокруг продолжилась с неистовством штормового океана. На нашем островке было спокойно лишь потому, что нас окружали люди, а сьельсины побаивались новых выстрелов. Орда местами распалась; те, кто был дальше других от храма, бросились бежать к далеким стенам Актеруму. У них все равно почти не было шансов добраться до людского клина, протянувшегося от «Тамерлана» до святилища черепа Миуданара, и оставаться было незачем.
– Валка! – закричал я в передатчик. – Стреляйте по храму! По храму! Дораяика там!
Не успел я договорить, как поднялся ветер, и я увидел наверху полумесяцы сьельсинских лихтеров. Сотрясая воздух репульсорами, они принялись кружить над черепом Наблюдателя.
– Вы слишком близко! – ответил мне другой, хриплый и сосредоточенный голос. – Если пальнуть туда тераватткой, вас вместе с храмом снесет.
– Корво? – изумленно спросил я и подумал, не такое ли воодушевление чувствовали Лин, Паллино и Валка, когда я вернулся из мертвых. – Вы живы!
– Так точно. Но это ненадолго, если вы не поторопитесь. Я на мостике. Доктор заводит «Ашкелон». Поспешите, – чеканила каждое слово капитан.
Я отчетливо представил, как она склонилась над голографической камерой «Тамерлана», направляя орудия.
– «Ашкелон»! – Я едва не рассмеялся от радости.
О маленьком перехватчике класса «Чаллис» я совсем забыл. Очевидно, сьельсины тоже. Надежда разгоралась все ярче. Мы могли сбежать. Повернувшись, я поковылял прочь от храма, не выпуская из руки сияющий меч. Элара и Айлекс двинулись следом, подгоняя солдат. Но надежда штука хрупкая, и в следующий миг она сменилась ужасом. Я споткнулся, и хилиарху Петросу пришлось ловить меня и ставить на ноги.
– Отавия! – хрипло произнес я. – А как же остальные? «Ашкелон» может вместить не больше ста человек!
Но ответа не последовало.
– Отавия!
– Знаю, – натянуто, как пружина, прозвучал голос норманского капитана.
– У нас девяносто тысяч человек! – срывая голос, проорал я.
– Знаю! – ответила Отавия. – Ничего не могу поделать!
– Шаттлы! – крикнул я, удаляясь от места сражения. – Лихтеры!
– Даже если запустим, прыжок в варп они не выполнят, – отрезала капитан.
У меня внутри разверзлась яма, поглотив весь свет. Да, эти небольшие суденышки будут уничтожены, еще не выйдя из атмосферы, а на Эуэ людям прятаться негде – по крайней мере, не в течение долгих лет, что понадобятся, чтобы прислать сюда подкрепление. Если кому-то и удастся выбраться из Актеруму, за ними начнется охота по всем пустошам и зловонным болотам, заменявшим на этой полумертвой планете озера и моря.
Сто человек. Может, даже меньше.
Столько мы могли спасти.
Моя спина выпрямилась, вспомнив старую имперскую закалку, челюсти сжались, сухожилия напряглись. Выбора не было – нужно бежать и спасти столько, сколько получится. Но я больше не собирался здесь погибать. Не теперь. Не после возвращения Валки, а с ней – удачи. Но в то же время я чувствовал, что если кто и должен остаться и сражаться, если кто и должен погибнуть в бою, то это я.
– Элара! Айлекс! За мной! – крикнул я, временно отложив сложный выбор.
Я указал мечом в сторону громады «Тамерлана». Из пепла души возрождалась надежда. Валка была жива, и Корво тоже. А раз живы они, то и Паллино с Бандитом наверняка.
Я не услышал ответа Элары из-за очередного орудийного залпа. Недалеко от нас поднялись клубы дыма и черного песка, и я увидел, как сьельсинов подбросило в воздух, разорвало на куски. Останки посыпались на землю. В сьельсинской орде царил хаос, ксенобиты разбегались целыми группами, спасаясь от пушек Отавии.
– Земля! – закричал кто-то.
– На корабль! – проревел я, желая воодушевить бойцов.
Мир потонул в ослепительной вспышке и зловещей тишине. Через мгновение громовой раскат сотряс землю; это тераваттный лазер ударил по орде, испепелив почти весь правый фланг. Наполовину ослепленный, я продолжил бег, но упал, проделав мечом борозду в энарской мостовой. Когда зрение восстановилось, я увидел, за что запнулся – за растерзанный безголовый труп человека. Зажмурившись, я отполз и поднялся на ноги. Пустыня содрогалась от орудийного огня; кругом лилась кровь и звучали оглушительные крики.
– На корабль! – повторил я, подталкивая какого-то молодого бедолагу в нужном направлении.
Ошарашенный парнишка пробежал футов двадцать, уворачиваясь от локтей других бегущих. Я провожал его взглядом, пока его бритая бледная голова не скрылась в море черно-винного цвета.
Перед нами выскочил демон Эринии, распахав дорогу и нескольких человек, как трактор – поле. Существо повернуло ко мне безликую маску. Его белая броня была вся в крови. Выпрямившись в полный рост, оно преградило мне путь.
Айлекс выругалась.
Бежать было некуда. Я поднял меч и приготовился отражать неминуемую атаку. Мне вспомнилась дуэль с Хушансой на Эйкане: нападение вайядана, мое двойное зрение, химера, рассеченная пополам. Даже с двойником своего меча в руке я сомневался, что смогу повторить этот трюк. Победить такое чудовище мне могло помочь только чудо.
Химера рванулась ко мне на четырех ногах, словно тигр перед прыжком на оленя.
В миле от нас снова грянули орудия «Тамерлана», и мой крик опять никто не услышал.
В следующий миг химера взорвалась, усыпав песок тысячей мелких обломков. Ее голова приземлилась на брусчатку прямо передо мной, и я остановился в недоумении. Неужели Корво так точно попала?
– Босс, говорил же я вам: махать мечом – дело пустое!
Голос из динамика прозвучал почти весело, и следом с неба опустился черный силуэт, сопровождаемый ревом двигателей и сильным ветром. Шаттл снижался на фоне потемневшего неба, покачивая крыльями и пылая репульсорами. Я прикрыл лицо от вздыбленной пыли и гравия. Ближайшие сьельсины расступились при виде корабля, опасаясь разделить участь химеры. За серым алюмостеклом кокпита я увидел широкую улыбку Бандита, разительно контрастирующую с сосредоточенным блеском его глаз. Остановив шаттл в считаных дюймах от земли, он отсалютовал. Я ответил тем же жестом и подтолкнул Элару вперед, пока Бандит разворачивал шаттл.
Сьельсины поняли, что добыча вот-вот ускользнет, и снова сомкнули ряды.
Заряд плазмы ударил из правого борта с таким грохотом, что едва не заглушил пушки «Тамерлана». Фиолетовый огонь поверг сьельсинов на песок; их тела задымились, плоть и доспехи оплавились и превратились в единую массу. Угольки полетели по ветру. Шаттл завершил разворот, повернувшись к нам правым бортовым люком, и там, на подножке, свесив ногу, сидел Паллино с тяжелой плазменной винтовкой.
– Чего копаетесь?! Шевелите ягодичками! – ворчал старый вояка, ерзая в кресле стрелка.
На хилиархе были те же черно-красные доспехи, которые он носил в день бегства из Ведатхарада. Теперь они выглядели гораздо более поношенными и побитыми, как будто ему тоже пришлось пройти не один круг ада, чтобы добраться в это жуткое место. На волевом лице выросла короткая жесткая борода – больше седая, чем темная. Но его голубые глаза сияли, как обычно, ярко и грозно.
Он широко улыбнулся, посмотрел в прицел и еще раз пальнул по орде.
– Живее!
– Паллино! – Эллара помчалась к шаттлу, вскинув руку.
Все люди вокруг бросились к маленькому кораблю; каждый отчаянно желал попасть на борт.
Я замедлился. Между мной и врагом было много народу, и на время мне ничто не угрожало. Шаттл был класса «Ибис». В такие помещалось до тридцати человек, максимум – сорок, если они были без брони и оружия.
От выбора было никуда не деться.
Тех, кто попадет на борт шаттла, скорее всего, ждало спасение из этого ада. Меньше ста человек… из девяноста тысяч. Было ли у меня право стать одним из счастливчиков? Ведь все они оказались здесь по моей вине. Здесь, в Актеруму. На Эуэ. Под Дхаран-Туном.
– Айлекс! – крикнул Паллино зеленокожей женщине. – Хватай его светлость и залезай!
Дриада схватила меня под руку, но я отмахнулся:
– Иди. Я пешком доберусь.
– Вы еле на ногах держитесь, – удивленно заметила бывший старший инженер.
– Справлюсь, – ответил я. – Посадите кого-нибудь другого. Я не обреку на гибель лишнего человека.
– Всех не спасем! – крикнул Паллино из люка.
К моему ужасу, старый солдат нацелил винтовку на приближающихся людей:
– Стоять! Мест на всех не хватит. Бегите к «Тамерлану». Я должен забрать его светлость!
Все повернулись ко мне, и не успел я возразить, как добрый десяток рук схватили меня и потащили вперед.
– Лорд Марло, – похлопал меня по плечу незнакомый солдат.
– Пропустите его! – закричал другой, расчищая путь.
Ко мне тянулись – не для того, чтобы помешать, а просто чтобы дотронуться до моих рук, плаща, грязных волос.
– Что с ним случилось?
– Это правда он?
– Что с ним сделали?
– Черная планета!
– Вот дерьмо!
Я не смог сдержать слез и едва перебирал ногами. Обреченная толпа расступилась, и нас с Айлекс вытолкнули вперед. Я высоко держал меч, чтобы никого не ранить, а потом и вовсе деактивировал. Сзади донеслись крики, и, оглянувшись, я увидел в каких-то двухстах футах Бледных, орудующих саблями. Стена из вооруженных и безоружных людей сдерживала их натиск, как масляное пятно сопротивляется воде; солдаты голыми руками боролись с ксенобитами, вдвое превосходившими их по росту.
Нам нельзя было мешкать.
Каким-то образом я оказался у шаттла быстрее Элары, и Паллино нагнулся, держась одной рукой за дверцу, чтобы помочь мне залезть. Я практически рухнул на пол и не смог подняться без помощи старого друга.
– Адр, ну и видок у тебя, – заметил Паллино и принюхался. – А запашок еще хлеще.
– Ты и сам не огурчик.
Фыркнув, Паллино повернулся обратно:
– Берем тридцать пять человек, если влезут! Шевелитесь, собаки!
Я прислонился к переборке, чтобы отдышаться. На миг обретя спокойствие, я смог осмотреться и, глядя мимо Паллино, который помогал первым солдатам подняться в шаттл, увидел бурное море из плоти и крови, человеческую стену, осажденную рогатыми пустоглазыми ксенобитами.
Сьельсины нахлынули волной, оставляя за собой горы трупов и оторванных конечностей. Над ними в направлении спокойной зоны за крепостной стеной Актеруму промчался черный полумесяц. Увидев его, я догадался, что Сириани на борту. Раненый царь чудовищ должен был выжить; теперь я не знал, можно ли вообще его убить. Засохшая ртутная кровь осталась на моей руке, там, где меня схватил Элуша. Я посмотрел на нее, на время отвлекшись от хаоса бойни. Передо мной вновь и вновь вставал образ из сна: умирающий Сириани, из разрубленной шеи которого лезут бледные пальцы, рождается неизвестная сущность.
«Я тот, кто станет богом», – говорил Пророк.
Мрачный край гигантского черепа Миуданара хорошо просматривался через люк, но основная его часть была скрыта шаттлом. Глазницу не было видно. Сириани утверждал, что Наблюдатель разговаривал с ним, призывал к себе. А сам я слышал этого темного бога, взывающего из заточения за гранью смерти?
Мне показалось, что я понял смысл видения.
Чудовище хотело возродиться, и Сириани мог ему в этом помочь. Или – меня посетила более страшная мысль – Сириани каким-то образом переделали, изменили его клеточную структуру. Возможно, перемены еще продолжались, и он превращался из сьельсина в Наблюдателя или в некий омерзительный гибрид. В незаконнорожденное дитя Миуданара.
Мне вдруг стало очень-очень холодно.
– Айлекс, Элара! – вернул меня с небес на землю голос Паллино. – Петрос! Живее!
Хилиарх сердито замахал остальным и снова нацелил винтовку на собравшихся у люка:
– А вы назад!
Вдруг что-то изменилось. Я не понял что. Воздух как будто сгустился, и приглушенный отдаленный ор вдруг перешел в назойливое взбудораженное жужжание. Паллино посмотрел на меня, и я прочел в его обновленных глазах ужас. Он догадался на миг раньше меня. Но страшную догадку озвучил какой-то бедолага с земли; и если кровь в моих жилах еще недостаточно застыла, то после этих трех слогов уж точно достигла температуры абсолютного нуля.
– Нахуте!
Густой воздух стал объемнее, и мне стало ясно: тот гул, что я ощущал, издавало опаснейшее оружие ксенобитов. Плотоядные стальные змеи летели над ордой подобно облаку саранчи. Ума не приложу, почему сьельсины не пустили их в ход раньше. До прибытия шаттла бойня была омерзительным, но развлечением. Мы уступали в численности, были безоружны и загнаны, как овцы. Зная это, сьельсины предпочитали расправляться с нами самым обыденным методом: разрывать людей когтями, ломать их, как хлеб. Лица Бледных были измазаны алой кровью; кровь капала с их болтающихся языков, и повсюду несся зловещий хохот. Но при появлении шаттла ход сражения изменился, и черный пир перестал быть праздничным. Сьельсины обозлились, поняв, что добыча может не только оказать сопротивление, но и ускользнуть.
За миг до того, как облако нахуте накрыло группу солдат перед шаттлом, я отчетливо увидел одного из сьельсинских знаменосцев, котелихо с тонким флагом на копье. Над флагом на острие копья была насажена человеческая голова, кровь с которой стекала на черный шелк знамени. Голова была бритая, как у простых солдат, но я узнал Халфорда. Его огромные уши бросались в глаза даже на большом расстоянии.
Айлекс забралась в шаттл при помощи Паллино ровно в тот момент, когда нахуте бросились терзать обреченных людей. Зубастые змеи издавали пронзительный свист, контрастирующий с низким гулом репульсоров. Примитивные дроны ориентировались на тепло и движение; их вращающиеся пасти перемалывали мясо и кости в кашу. Люди, ужаленные омерзительными дронами, отчаянно пытались вырвать их, но карбоновые зубы вгрызались все глубже, измельчая нежную плоть. Без щитов, без доспехов у солдат не было ни единого шанса на спасение.
Паллино с криком поливал плазмой воздушное пространство над паникующими людьми, и зловещие змеи десятками посыпались на землю, плавясь и дымясь. Но это не помогло. На каждый сбитый мирмидонцем нахуте приходилось три новых. Они цеплялись, как пиявки, к несчастным солдатам. Люди спотыкались и падали, лихорадочно пытаясь выдернуть скользких железных угрей из живота и из-под ребер.
– Элара! – протянул руку Паллино.
В суматохе и толкотне они с Айлекс потеряли друг друга. Толпа, расступившаяся, чтобы пропустить меня, зажала ее, не давая пройти. Айлекс привалилась к переборке рядом со мной, после чего открыла люк в кабину, чтобы присоединиться к Бандиту.
– Паллино, нам пора! – Голос норманского ассасина резанул, как убийственная сталь.
Но старый мирмидонец проигнорировал его. Он опустил винтовку, оставив ее болтаться на ремне, и потянулся дальше.
– Бандит, сдай правее, норманский ты сучонок!
Я почти сам ощутил, как стиснулись зубы Бандита, когда он дернул штурвал направо. Репульсоры на коротких крыльях «Ибиса» повернулись, и шаттл поплыл направо, подминая мужчин и женщин, как стебли травы. Мне хотелось отвернуться – настолько ужасно было это зрелище, – но я понял, что не могу пошевелиться. Оставалось схватиться за поручень и смотреть на Паллино, игнорируя взгляды остальных.
Хилиарха и его женщину разделяли тридцать футов. Элара протянула руку; ее темные глаза смотрели с безумным страхом. Ей не удавалось выбраться из толпы. Гигантский череп Миуданара высился в тысяче футов позади, и, заглянув в его глазницу, я снова почувствовал в голове вкрадчивый шепот.
– Давай! – кричал Паллино.
Один солдат схватился за люк, попробовал влезть, но не смог. Он соскользнул, оставив на металле кровавый отпечаток ладони, и, падая, ударился подбородком. Сьельсины уже ворвались в толпу выживших. Стена упорных защитников разрушилась, и выжившие обратились в бегство, каждый сам по себе, стремясь догнать основную группу, бегущую к «Тамерлану» в миле отсюда.
Рука Элары колыхалась над головами, словно флаг. Паллино согнулся, держась за одну только скобу. Его лицо перекосила гримаса отчаяния. Рука потянулась к руке.
– Держись! – прокряхтел он, пытаясь одной рукой вытащить свою женщину из толпы.
Шаттл покачнулся, но Элара поднялась, оторвала ноги от земли. Еще один солдат прыгнул и попытался прорваться в люк. Собравшиеся на борту «Ибиса» бросились на помощь ему и Эларе; те, кто позади, придерживали тех, кто впереди, все словно объединились в один отважный организм.
– Карим, взлетай! – закричала Айлекс, стуча по перегородке за креслом пилота.
Не теряя времени, норманский наемник щелкнул переключателями. Крылья шаттла вытянулись, как бы обхватывая воздух, протяжный гул репульсоров усилился. Шаттл начал подниматься. Под нами раскинулось алое море трупов. Кое-кто еще шевелился, вздрагивая от укусов нахуте. Железные змеи метались от человека к человеку, глубоко вгрызаясь в них. Сьельсины, как вампиры, склонялись над телами и обгладывали их. Тут и там я замечал одиноких голых мужчин и женщин, сопротивляющихся сразу нескольким сьельсинам. Их движения заставили меня вспомнить Гурану, и меня едва не стошнило.
– Бог огня, как же тяжело! – пожаловался Бандит.
– Поднимите меня! – с трудом взмолилась Элара.
– Пытаюсь! – резко ответил Паллино.
Двое солдат помогали хилиарху; один держал другого за пояс, а тот держал мирмидонца за запястье.
– Бросьте меч! – крикнул кто-то Эларе.
Солдат, зацепившийся за люк вместе с ней, уже наполовину забрался внутрь.
Элара помешкала лишь секунду и отпустила саблю. Та упала вниз, в кровавую гущу под шаттлом. Здесь, среди набившихся в отсек людей, от оружия не было никакого толку. Пахло железом и мускусом. Солдат схватил руку Элары, и вдвоем с Паллино они втащили ее на край люка.
Что-то ударило Элару в спину, и она упала в объятия Паллино. Открыла рот, чтобы закричать, но вместо звука оттуда хлынула кровь.
В кабине раздался пронзительный вой:
– Нет!
Руки Паллино обхватили спину возлюбленной, ища хвост злобной машины.
Элара обмякла. Паллино сжал пальцы на витиеватом металле и с отчаянным криком, от которого мог настать конец света – впрочем, для Паллино он вполне настал, – вырвал мерзкую тварь из спины Элары. Голова нахуте продолжала вращаться, разбрызгивая кровь и кусочки мяса в лицо Паллино и в люк. Старый солдат гневно уставился на убийцу Элары, не до конца осознавая случившееся, и расколотил голову и карбоновые зубы змея о переборку.
– Нет! – воскликнул он снова, выбросив разбитое оружие из люка. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! – Он обнял голову Элары. – Я ведь так долго тебя искал.
Паллино поцеловал Элару, но ее голова откинулась.
Было слишком поздно. Элара умерла.
Секундой спустя другого солдата пристегнули, и Бандит развернул тяжелый неповоротливый шаттл. Мы двигались, но все вокруг как будто замерло. Раны от нахуте всегда тяжелые; зубы дрона перемалывают кости и внутренние органы, оставляя дыру диаметром в дюйм. Эта рана не прямая, как от меча или кинжала, а изогнутая, вроде отверстий, что оставляют черви во фруктах. Паллино не позволил дрону целиком забраться в Элару, но тот все равно успел нанести непоправимый урон.
У нее не было шансов выжить.
– Пал, тебе придется ее отпустить, – как можно ласковее сказала Айлекс. – Мы не можем взять ее с собой.
Она была права. Внутри «Ибиса» и без того было тесно, и положить тело было попросту некуда.
Паллино повернулся к ней – и ко мне. Никогда прежде бывалый вояка не выглядел таким опустошенным и надломленным. Его губы дрожали в попытке выговориться.
– Я… – В его пронзительных голубых глазах впервые на моей памяти появились слезы. – Я… мы можем положить ее в фугу.
Он рассуждал верно. Если достаточно быстро довезти ее до «Тамерлана» и «Ашкелона» и поместить в ясли для фуги, то можно не допустить смерти мозга. Поврежденные органы можно вырастить заново.
– Не успеем, – ответила одна из спасенных, худая женщина с зеленой звездой медика на плече. – Она должна быть готова к заморозке не позднее чем через десять минут, а у нас даже аптечки нет.
Словно в подтверждение этих слов «Ибис» качнулся, и через открытый люк донесся шум резни и предсмертные крики.
– Мы не можем ее взять, – повторила Айлекс. – Ты не можешь. Ты нам нужен.
– Паллино, – раздался отдаленный сухой голос. – Прости.
Только когда слова прозвучали, я понял, что сам их произнес.
Хилиарх ошалело посмотрел на меня. Его голубые глаза стали темнее, чем пустые глаза сьельсинов.
– Я… – Он зажмурился, кивнул один раз, затем еще несколько, словно убеждая себя. – Прости, – выдавил он и отпустил Элару.
Та покачнулась назад, изящно соскользнула на край люка и выпала наружу. Не открывая глаз, Паллино врезал кулаком по кнопке закрытия люка и сполз на пол у переборки.
Сейчас было не время оплакивать Элару.
– Лорд Марло? – обратился ко мне молодой круглолицый легионер, бритоголовый и бледный. – Где мы находимся?
Я удивленно моргнул в ответ. Парень был плебеем, вряд ли старше двадцати лет. Вряд ли старше, чем был я, когда сбежал с Делоса. Я заметил, что и другие внимательно смотрят на меня. Только Паллино не поднимал голову. На его лице лежала скорбная тень.
«Где-где… В аду, – едва не вырвалось у меня. – И нам еще долго из него выбираться».
– Это их дом, солдат. Точнее, место, которое можно считать их домом, – сказал я.
Некоторые побледнели. Я заметил, что хилиарха Петроса среди солдат не было. Он остался на земле.
Шаттл задрожал. Я обернулся, придерживая на плечах сьельсинский плащ, и подошел к кокпиту, где Айлекс склонилась над пилотирующим Бандитом. Впереди стальной горой высился «Тамерлан».
– Нас подбили? – спросил я.
Айлекс взяла Карима за плечо.
– Босс, если вы выскочите из шаттла, я вас убью, – ответил ассасин.
Мне было не до смеха.
– Проклятые химеры по нам стреляют, – сказал Бандит. – Щиты держатся.
Он заложил вираж направо, к корме разломленного «Тамерлана».
– Бандит, вы где? – раздался в динамиках шаттла и в моих голос Валки.
– Над кораблем. В трех милях по левому борту.
– Найдете, где сесть?
– Так точно, доктор, – ответил норманец.
– Адриан с вами?
– Я здесь! – ответил я, перекрикивая звуки стрельбы в тысяче футов под нами.
Бандит поднял «Ибис», чтобы перелететь через фюзеляж линкора и одновременно выйти из зоны досягаемости нахуте и орудий химер.
– Мы потеряли Элару, – без обиняков, хрипло сказала Айлекс. – И Бастьена.
– Мы теряем всех, – добавил я, прислонившись к люку.
Слова Айлекс показались мне неуместными, почти безумными. Внизу погибал весь Красный отряд. И я должен был погибать с ними, а может, даже на алтаре.
–
Я представил, как она добела стиснула кулаки над приборной панелью «Ашкелона».
– У меня почти все готово. Поторапливайтесь! – крикнула Валка.
– Торопимся как можем, – процедил Бандит.
Шаттл промчался сквозь столб черного, как сама преисподняя, дыма. Впереди, словно горы, возвышались стены Актеруму. Увидев их впервые, Айлекс ахнула.
– Это ксенобиты построили? – спросила она.
– Они за всю свою историю ничего не построили, – ответил я, и все, включая Бандита, удивленно покосились на меня.
Тут «Ибис» содрогнулся от взрыва, и норманец выругался и накренил шаттл налево, почти пикируя к «Тамерлану». Айлекс отбросило на меня, и я поймал ее в дверном проеме. Солдаты закричали и попадали, гремя, как монеты в копилке. Карим дернул штурвал на себя, выровняв машину всего лишь в десятке ярдов над черным песком. Кажется, я прежде не видел «Тамерлан» снаружи так близко. Адамант на деле был не черным, а угольно-серым, почти пористым. Защитная пластина под легким уклоном уходила вверх и влево от нас, возвышаясь под темнеющим небом, словно плита древнего мегалита. Там, где материал разошелся по швам между сегментами фюзеляжа, виднелись глубокие борозды. Каждый сегмент был, по сути, одной молекулой, растянутой на тысячи футов в длину и сотни в ширину и соединенной с углеродно-титановым каркасом линкора.
Корабль не выдерживал собственного веса.
В алюмостекло кабины ударил красный свет, и шаттл вздрогнул от нового взрыва.
–
– Кто стреляет?
Раздался страшный вой, высокий и протяжный, заглушив даже звук из внутренних динамиков шаттла. От такого звука могло треснуть даже алюмостекло.
– Это «Белая рука», – сказал я и сам удивился, каким тихим был мой голос.
Словно в ответ на вопрос, который никто не успел задать, узкий белый силуэт приземлился на шаттл, схватившись за кокпит тонкими руками. Широко раскинулись перепончатые крылья, заслонив обзор. Красные глаза Ауламна уставились на меня сквозь крышу. Не сказав ни слова, вайядан вновь испустил истошный крик, и над его левым плечом сверкнуло нечто похожее на хвост скорпиона. Я узнал энергокопье в момент выстрела и толкнул Айлекс на пол, прикрыв собой. Невидимый луч ударил в кокпит, и каркас засиял. В месте попадания алюмостекло оплавилось и покраснело.
– Сбрось его! – крикнул я, слыша, как за спиной в замешательстве перекликаются солдаты.
Бандит дернул штурвал вверх и в сторону, исполнив «бочку» над «Тамерланом» и вдоль его покатого борта. Он уводил нас все дальше от гущи сражения, и теперь мы оказались над той стороной линкора, что была напротив врат Актеруму.
Ауламн покачнулось, но удержалось. Оно ни на секунду не сводило с меня взгляда. Когда шаттл закружился и горизонт перевернулся, генерал-вайядан поднял руки и ударил когтями-лезвиями в стекло над точкой, куда ранее выстрелило копье. Рука Ауламна с металлическим лязгом отскочила от стекла. Генерала это не смутило; он ударил снова, и керамический каркас треснул. Бандит прекратил вращение и резко затормозил, включив репульсоры на полную мощность, чтобы сбросить великана.
Не вышло.
Генерал-вайядан ударил в третий раз, сложив пальцы наподобие мотыги. В его ударе было больше силы, чем в пушечном выстреле.
– Сделай что-нибудь! – закричала Айлекс.
– А у тебя есть предложения?!
Алюмостекло выдержало один удар, другой, третий.
Но четвертый был уже чересчур. Число четыре, как верят ниппонцы, означает смерть.
Крылатый генерал разбил керамический каркас кокпита, и я плащом прикрыл Айлекс от осколков.
Это оказалось к лучшему. Она не увидела, что случилось с Бандитом.
Норманец даже не вскрикнул, когда белые пальцы схватили его и выдернули из кресла вместе с ремнями безопасности. Бандит – Карим Гароне – не брыкался, не сыпал проклятиями. Он потянулся к поясу и к перевязи, где хранился его арсенал ножей. Когда он вонзил виброкинжал глубоко в глаз Ауламна, его джаддианский кафтан в красно-белую полосу всколыхнулся, и показалось, будто у Карима тоже выросли крылья. Он был стремительнее всех известных мне людей, но этого оказалось недостаточно. Рана, ставшая бы смертельной для человека или простого сьельсина, для химеры была что комариный укус. Не вынимая кинжала из глазницы, Ауламн стиснуло руки на горле Бандита. Тот захрипел.
– Нет, Карим! – вскрикнула Айлекс.
Повторялся тот же сюжет, что с Паллино и Эларой.
Мне пришлось удерживать дриаду, прикрывать ей глаза плащом. Шаттл снова начал вращение. Репульсоры удержали его от переворота, но он потерял курс и продолжал движение исключительно по инерции. Завыли предупреждающие сирены, заглушая ветер и рев полумашины, схватившей моего друга и помощника.
Я поднял меч и шагнул вперед, но Бандит из последних сил отпихнул меня.
– Уведи ее! – прохрипел он и демонстративно выставил указательный палец и мизинец, проклиная своего убийцу.
«Рога дьявола».
Пальцы вайядана сжались, сдавив шею Карима, словно тот был куском пластилина в руках сердитого ребенка. Кожа порвалась, плоть превратилась в кровавое месиво, хлынула кровь… и лишь тогда я понял смысл жеста ассасина.
Я слышал не сирену.
Спустя мгновение раздалось три громких взрыва. Стаккато. Два на руке Ауламна, третий на груди. Когда Бандит успел прикрепить заряды? Две небольшие магнитные мины оторвали руку генерала, а третья выбила его из кокпита. Шаттл резко накренился, и я предположил, что вайядан, вылетая, ударился о крыло «Ибиса».
Завыла настоящая сирена, и я бросился к приборной панели, стараясь не смотреть на окровавленные останки друга. Схватив штурвал, я отчаянно попытался выровнять «Ибис», но было уже поздно.
– Назад! – крикнул я Айлекс и остальным. – Держитесь!
Еще секунда, и мы ударились о корпус линкора. Металл чиркнул по адаманту со звуком, что был едва ли не противнее боевого клича Ауламна. Валка что-то закричала мне в ухо, но я не обратил внимания. Времени не было. Мы упали, и я отключил репульсоры. Больше ничего нельзя было сделать. Без тормозов не было смысла выпускать посадочные опоры. При столкновении я прикусил язык и почувствовал во рту привкус железа.
Я сплюнул.
– Паллино! Нужно выбираться!
Кто-то открыл боковые люки. Внутрь ударил серый свет. Дхаран-Тун постепенно уходил с лица солнца Эуэ. Воздух был густым, белесым. Без церемоний я достал из кобуры окровавленный пистолет Бандита и подал Айлекс рукоятью вперед.
– Ты нам нужна, – сказал я, насколько возможно прикрывая собой труп ее возлюбленного.
В янтарных глазах дриады стояли слезы, но не текли.
– Он спас нас, – сказал я, стыдясь того, что моя рука с пистолетом затряслась. – Нельзя допустить, чтобы это оказалось напрасным.
Айлекс потянулась к пистолету. Ее руки не дрожали, а слезы так и не покинули глаз.
– Ты мог его спасти.
– Что? – удивленно посмотрел я на нее.
– Ты мог его спасти! – резко повторила она.
– Не мог, – помотал я головой.
– Марло, не вешай мне лапшу на уши!
Она вырвала пистолет из моих трясущихся пальцев. Я навсегда это запомнил. Не «Адриан», а «Марло».
– Ты мог бы сделать так, чтобы рука этой твари сломалась о стекло или прошла сквозь него… – она покосилась на растерзанное, окровавленное тело Карима в пилотском кресле, – но ты этого не сделал.
Мне хотелось сказать, что это было не в моих силах, что я был слишком слаб, чтобы воспользоваться двойным зрением. Что на это не было времени, что я попросту не успел – и никак не мог успеть. Но это было не важно. Все было не важно. Она страдала, как и Паллино, и никакие слова не тронули бы ее, пока она пребывала в царстве печали.
Я просто помотал головой. Острое лицо дриады с отвращением скривилось, и она выскочила из кокпита.
Я задержался, лишь чтобы достать из перевязи Бандита один кинжал. Я не религиозен, и даже если бы был, то вряд ли знал бы нужные слова, чтобы проводить благой дух фраваши Карима к джаддианскому владыке света. Вместо этого я молча низко поклонился.
Солдаты уже высыпали из шаттла на громадный фюзеляж «Тамерлана». Мы были приблизительно в миле над пустыней, далеко от кормы, где гигантские двигатели и пустые топливные баки возвышались над ровной дугой верхней палубы. Здесь, на высоте, гулял сухой ветер, хлеща почти бесконечную адамантовую пластину под нашими ногами и трепля мои волосы и плащ. Казалось, будто мертвые пальцы хотят утащить меня в преисподнюю, разверзшуюся среди черных песков.
Я спрыгнул следом за солдатами, не сводя глаз с черного шрама, оставленного «Ибисом» на поверхности «Тамерлана». Он тянулся на тысячу футов вдоль покатого корпуса в направлении пустыни и храма. Позади лежал разрушенный нос линкора. Впереди маячили двигатели и гряды хвостовых башен – человеческий ответ далеким прямоугольным башням энарского города-кольца. Оглянувшись, я увидел далеко внизу череп Миуданара и почувствовал гнетущий взгляд его пустого глаза.
С моей наблюдательной позиции открывался прекрасный обзор. Внизу алое пятно нашей армии сжималось, зажатое между двумя черными пятнами. Сьельсины окружили людскую колонну, отрезав путь к отступлению. На высоте шума сражения почти не было слышно, доносился лишь отдаленный тонкий вой на фоне громыхающих орудия «Тамерлана». Корво не могла стрелять по Бледным вблизи выживших без риска задеть своих. Она лишь могла разгонять дальние ряды орды. Мелкие группы сьельсинов бежали по пескам, побросав поломанные синие и зеленые знамена.
– Куда теперь, милорд? – спросила бритоголовая девушка с квадратным лицом. На ее макушке кровоточили две раны, полученные в драке с Бледными.
– Внутрь, – ответил я и огляделся. – Паллино?
Старый хилиарх, кряхтя, выбрался из шаттла. Ему было плохо – об этом говорили покрасневшие и опухшие глаза. Он осмотрел свой плазмомет, отсоединил вольфрамовое ядро теплопоглотителя и заменил на другое.
– Рядом должен быть люк.
– Корво! – Я по привычке дотронулся пальцем до заушного передатчика. – Вы нас отслеживаете?
– Вас и Пала, – ответила капитан спустя секунду. – Служебный люк в полумиле от вас, по правому борту в сторону кормы.
– Понял, – ответил я.
– Что она сказала? – спросила Айлекс.
У нее не было рации, как и у всех, кроме Паллино.
– Есть люк. – Я посмотрел в нужном направлении и указал ножом Бандита. – Туда.
– Пошевеливайтесь! – без промедления крикнула Айлекс солдатам. – За мной!
Зеленая фигурка в черной форме легионера повела группу по голому корпусу разбитого корабля.
– Времени в обрез, – сказала Корво по рации. – У меня не получится долго удерживать их вдали от корабля.
Я плохо расслышал ее. Мой взгляд был прикован к вратам Актеруму. Две башни возвышались над заходящим солнцем, наполовину выглянувшим из-за Дхаран-Туна. В ржаво-коричневом ореоле поднялось большое облако серой пыли – символ новой угрозы.
– Это еще что? – спросил Паллино, кажется очнувшись от тумана, в который погрузился после гибели Элары.
Я уже не в первый раз проклял свои волосы, из-за которых не мог надеть шлем. Невооруженному глазу облако казалось просто облаком.
– Корво? Кажется, у нас гости.
Норманский капитан выругалась так, что даже у меня покраснели уши. Я визуализировал ее дальнейшие слова, мысленно рисовал картинки белым мелом по черным страницам моего разума. Облака пыли поднимали пилотируемые катера. Ксенобиты на низколетящих шаттлах собирались перехватить нас, а за ними неслась орда пехотинцев, жаждущая захлопнуть нашу книгу душ.
Орудия по левому борту открыли огонь, и шаттлы рассеялись, уклоняясь от пушек Корво. Отавия имела в распоряжении большой арсенал, но одной женщине не под силу было справиться с таким количеством противников. Но она, как древний Гораций у моста[121], пыталась изо всех сил сдержать натиск врага.
– Бежим! – крикнул кто-то, и я увидел, что почти все солдаты, включая Айлекс, помчались под уклон к двигательному отсеку; со мной и Паллино осталось всего четверо.
Старый мирмидонец не шевелился.
– Идти недалеко, – отправил я вперед солдата и подошел к Паллино. – Корво говорит, всего полмили. А там нас ждет «Ашкелон».
Паллино, кажется, не услышал. Он продолжал смотреть на кучу-малу из людей и сьельсинов, на красное кровавое пятно, которое все разрасталось и было отчетливо видно даже с высоты, и на нависающий над всем череп злобного бога.
– Все кончено, – произнес он наконец. – Так ведь?
– Еще нет, – схватил я его за плечи.
– Я думал, зла не существует, – сказал он, не отвлекаясь от бойни. – Думал, мы просто живем по закону джунглей, где каждый сам за себя. Считал, что любой человек мерзавец, потому что иначе себя не прокормишь. – Он сжал руки на перекинутой через плечо винтовке. – Но это… как бороться с этим?
Я был порожним сосудом, растрескавшимся и разбитым, но все же плеснул капли оставшихся чувств и энергии в моего старейшего друга во всей вселенной.
– Сделаем все, что в наших силах.
– Адриан, это зло, – ответил он со слезами на глазах. – Ее больше нет.
– Прости, – ответил я. – Прости меня.
Я попытался его поднять, но он отмахнулся. Слова Айлекс по-прежнему жалили меня. «Ты мог его спасти». Все погибли из-за меня. Элара погибла из-за меня. Карим погиб из-за меня. Бастьен и Халфорд, Коскинен и Феррин, все остальные… погибли из-за меня.
– На ее месте должен быть я, – сказал мирмидонец. – Почему я выжил? Как их остановить? Никак.
Я с ним не спорил. Разве я не чувствовал то же самое? Не задавался тем же вопросом?
– Мы живем. Сражаемся. Погибаем, если придется, – сказал я, не отпуская его руки.
– Но она мертва! Все мертвы!
Не успел я подумать, как мой кулак врезал Паллино по скуле. Мирмидонец пошатнулся и упал на колено, разразившись проклятиями. Я удивился и в глубине души обрадовался тому, что у меня осталось столько сил.
– Но мы-то живы! – закричал я.
Старый солдат схватился за бородатую щеку и моргнул новым глазом, заработанным верной службой.
– Ты прав, – ответил он. – Ты прав, черт побери. И куда подевался тот глупый щенок из Колоссо, которого я знал раньше?
– Он умер, – подчеркнуто сказал я и протянул товарищу руку.
– Сам поднимусь, паскуда, – отмахнулся Паллино.
– Так поднимайся.
Бежать было недалеко. Судя по тому, как Айлекс с солдатами склонились над похожей на древний погребальный курган выпуклостью на корпусе, люк уже был найден. Выпуклость сначала немного поднималась, а затем резко обрывалась со стороны кормы «Тамерлана». В той задней части – как и у курганов – был узкий вход.
– Не получается! – крикнула Айлекс.
Пятеро солдат пытались открыть дверь голыми руками.
– Отойдите! – растолкал я собравшихся у «кургана» и согнулся пополам от кашля.
Пробежка не далась мне легко. Я выплюнул под ноги сгусток слизи, розовый от крови. Кто-то поддержал меня за руку.
– Что с вами, милорд? – спросил солдат.
– Это яд, – ответил я, похлопав его по плечу. – В легких. – Я помотал головой, увидев, как тот обомлел. – Не смертельный.
Я снова закашлялся и, взяв в руку меч, молча отогнал людей от входа. Они поняли жест и разошлись. Я сжал пальцы – и клинок материализовался. Корпус линкора был покрыт адамантом, но люк был из обычного металла. Я направил острие и почувствовал, как из образовавшегося отверстия хлынул горячий воздух. Пожар внутри? Я потянул рукоять вниз, проделав отверстие от притолоки до порога, затем сделал разрез понизу.
Мы снова услышали высокий, холодный и устрашающий, как застывшие в небе луны, клич. Крик Ауламна разрезал воздух, и высоко над нами раздалось хлопанье крыльев. Словно сам дьявол упал с небес, поджав крылья и вытянув когтистые ноги. Взрывчатка Бандита не убила его, лишь оторвала руку и повредила броню. От смертоносных когтей меня отделяли каких-то сто футов, и я молча, с вызовом поднял меч.
Вдруг громыхнуло «бум!» – и пикирующего титана отбросило в сторону фиолетовым пламенем.
– Получай, тварь! – Паллино сквозь прицел проводил падающего гиганта взглядом.
Ауламн с лязгом ударилось о корпус «Тамерлана» в нескольких сотнях футов от нас. Бомбы Бандита лишили его не только руки. Вайядан не мог включить энергощит.
– Адр! Открывай чертов люк! – прокричал мне Паллино.
– Что случилось? – раздался из динамика голос Валки.
– «Белая рука»! – только и ответил я, возобновляя вскрытие люка.
Паллино снова выстрелил, и издалека донесся гул моторов.
– Шаттлы будут здесь через две минуты, – с треском прозвучал в ухе голос Корво. – Вы там как подсадные утки!
Лучше бы им было помолчать. Лучше бы им было помолчать.
Люк представлял собой трехдюймовую титановую пластину, и даже высшая материя не могла одним махом его разрубить. Мне приходилось прикладывать усилия, чтобы разрезать верхнюю часть люка. Раздался громкий выстрел, и алая кровь забрызгала люк и мой затылок. Еще один выстрел, и рядом со мной с криком упал солдат, схватившись за обрубки ног. Третий выстрел рассеялся о мой щит и, развернувшись, я увидел, что Ауламн поднялось на ноги и раскинуло красные перепончатые крылья. Уцелевшая рука раскрылась, как бутон, внутри которого оказалась короткоствольная магнитная пушка. Красная точка лазерного прицела заплясала у меня на груди, и я вскинул руку, чтобы прикрыть лицо.
Вольфрамовый снаряд ударился в мой щит со скоростью, в несколько раз превышающую скорость звука. Меня спасло только поле Ройса, встретившее снаряд ответной кинетической энергией. Вольфрам рассыпался в пыль, а мой щит мигнул бело-голубым. Паллино открыл ответный огонь по демону, но Ауламн взмыло в небо и выстрелило еще дважды. Двое ближайших ко мне солдат упали с разорванными головами.
– Люк! – закричал Паллино, бегом бросившись к нам.
Я возобновил работу, проведя тонким джаддианским клинком сквозь металлический люк. Закончив вырезать, я ударил в дверь плечом, но та не подалась. Солдаты закричали; я услышал гул двигателей и понял, что шаттлы совсем близко. Айлекс что-то воскликнула и вслед за Паллино принялась стрелять по Ауламну за моей спиной. Я снова бросился на дверь, и старый металл подался.
– Люк! – повторил Паллино.
– Заклинило! – прохрипел я, ударяя в люк здоровым левым плечом.
На помощь мне устремился легионер, оставив на двери кровавый отпечаток.
– Сэр, давайте на счет «три»! – предложил он и начал отсчет.
На счет «три» мы синхронно толкнули люк плечами. Что-то хрустнуло, и тяжелая дверь упала в ромбовидный шлюз, внутренняя дверь которого открывалась желто-черным полосатым рычагом.
– Получилось! – крикнул я Паллино, пока легионер пытался открыть внутреннюю дверь. – За мной!
Но к этому моменту Ауламн уже приземлилось среди солдат и одним могучим взмахом крыла повалило троих. Когтистой ногой со встроенными лезвиями вайядан растерзал на ровные куски упавшую женщину и нацелился на Паллино. Мирмидонец выстрелил быстрее, и заряд фиолетовой плазмы ударил существо, вырвав кусок из левого крыла. Генерал невозмутимо выстрелил в ответ, и вольфрамовый снаряд попал в цель. Изрыгая громы и молнии, Паллино выронил задымившийся плазмомет. Ствол тяжелой винтовки выходил за границу поля Ройса, и выстрел Ауламна, скорректированный деймонами в его голове, пришелся точно в него.
– Думаешь, у тебя получится ускользнуть от Него? – произнесло Ауламн монотонным ледяным голосом, полностью лишенным живых интонаций. Оно говорило непринужденно, как при застольной беседе. – Думаешь уйти от судьбы?
Тварь перевела взгляд с меня на Паллино, оценивая угрозу. Кинжал Бандита до сих пор торчал у Ауламна из глазницы.
Выстрел ударил его в голову, заставив отступить на шаг. Обернувшись, Ауламн заметило обидчика. В десяти шагах от него, с пистолетом Бандита в руках, стояла Айлекс. Она была неподвижна. Невозмутима. Крепка, как корни векового дерева. Она молчала. Генерал отнял у нее Карима. Что ей было говорить?
Она снова выстрелила, пробив дыру в алом крыле Ауламна.
– Жалкая букашка, – двинулось на нее Ауламн.
Подняв оставшуюся руку, оно со щелчком сложило пальцы, спрятав магнитную пушку. Резкими рывками вытащило из глазницы кинжал. Айлекс выстрелила, и на этот раз Ауламн закрыло лицо крылом. Дриада продолжала стрелять, и спустя три выстрела пистолет зашипел и сбросил теплопоглотитель. Дымящаяся пустышка запрыгала по палубе, и Ауламн повернулось, сложив крылья за спиной.
Айлекс испугалась. У нее не было запасного теплопоглотителя. Ей не следовало стрелять так быстро. Генерал довольно фыркнул и молниеносно метнул кинжал. Острие вонзилось Айлекс в левый глаз – тот же, что Бандит отнял у вайядана. По инерции ее голова откинулась, и дриада как будто переломилась, словно бумажный домик. Я ошеломленно ахнул, но было уже поздно. Она умерла прежде, чем ударилась о палубу.
Но ее гибель была не напрасной. Крыло, которым Ауламн защищалось от выстрела, теперь висело лохмотьями на адамантовом каркасе, словно плащ тореадора, выходящего на арену для приветственного поклона. Однорукое, однокрылое Ауламн из «Белой руки» двинулось на меня.
– Бегите! – скомандовал я солдатам. – Спасайтесь на корабле!
–
– Милорд? – окликнул меня ближайший солдат, и лишь тогда я узнал энсина Леона, участвовавшего в миссии на Эйкане.
Я нацелил меч на вайядана, и покалеченное плечо отозвалось болью. Но я удержал клинок в дрожащих от напряжения руках. В легких саднило от токсина МИНОСа, убившего вождей на аэтаванни, а раны от когтей Элуши на голове болезненно пульсировали.
– Идите! – скомандовал я солдатам и попробовал сосредоточиться.
За годы без упражнений мне стало гораздо труднее пользоваться особым зрением, и боль сильно ограничивала возможности. Однако я смог увидеть Ауламна как бы сквозь калейдоскоп, увидеть его образ, многократно отраженный в гранях времени.
Один удар. Мне нужен был всего один точный удар. На большее я и не был способен.
Я должен был сразить его одним ударом, как сразил марионетку Хушансы в песках Вирди Планум. Ауламн прижалось к земле, готовясь к нападению. Я не произнес ни слова. Ни мудрой цитаты. Ни язвительной ремарки. Я испустил невнятный крик, яростный рев, в который вложил все семь лет боли. Солдаты спускались через разрезанный люк в шахту. Первый уже открыл внутреннюю дверь и скрылся за ней. Можно было не обращать на них внимания. Мой мир сжался до узкого коридора, на одном конце которого был я, а на другом – демон.
Полоснув когтями по палубе, Ауламн прыгнуло.
С ревом под стать демоническому Паллино бросился на него, ударил в бок и повалил чудовище. Ауламн было высоким, но масса его керамического тела была небольшой – наверное, даже меньше, чем у старого мирмидонца. Паллино прижал химеру всем своим весом и распластался на ней, не позволяя воспользоваться единственной рукой. Не успело чудовище отреагировать, как Паллино вонзил кинжал в мешанину из проводов и клапанов на месте шеи химеры. Резким рывком мирмидонец разрезал виброклинком провода и крепления, заменявшие мышцы и связки. Брызнула белая гидравлическая жидкость, поранив щеку Паллино. Тот закряхтел, но не выпустил кинжал. Он продолжал резать, пока красный глаз Ауламна не потух, а белая бронированная голова, почти отрезанная от тела, не откинулась. Я так и застыл в защитной позе, разинув рот от удивления и восхищения.
Паллино одолел демона почти голыми руками.
Но демон был еще жив.
Ауламн освободило руку и ударило мирмидонца в висок. Удар был касательным и достаточно слабым, из-за того что Паллино придавил химере плечо, но достаточным, чтобы человек прокатился десяток футов по серой палубе. Безголовое, слепое Ауламн беспорядочно махало вокруг рукой и крыльями.
– На корабль! – крикнул я замешкавшимся солдатам, их было человек десять-двенадцать. – Найдите капитана Корво на мостике и проводите к «Ашкелону»!
– Но, сэр! – Энсин Леон оставался рядом.
– Черт побери, идите! – проревел я, приближаясь к раненому вайядану. – Здесь от вас никакого толку!
Я вскинул меч, парируя взмах крыла, но скелет твари был адамантовым, и мой клинок был отбит в сторону. Почувствовав мое местоположение, Ауламн бросилось на меня. Только отчаянный прыжок спас меня от его когтей. Я неудачно приземлился на раненое плечо и закричал от боли. Слепой демон повернулся на крик и надвинулся на меня, прокладывая путь на ощупь рукой и крылом. Разорванные красные перепонки колыхались на слабом ветру.
Паллино снова кинулся на чудовище. Кинжал в его руке звенел. Больше полагаясь на свой вес, чем на силу, Паллино опять повалил демона и вонзил кинжал в металл между адамантовыми плечевыми пластинами врага.
– Адр, паскуда, беги! – хрипло выкрикнул он.
– Я тебя не брошу! – ответил я и рубанул мечом по открытому колену химеры.
Ауламн брыкнулось, как осел, и попало мне в бедро.
– Ты что, совсем тупой? – прокряхтел старый мирмидонец, крепко сжимая тело генерала и удерживая его руку с пальцами-лезвиями у своего лица. – Если погибнешь, все насмарку! Твоя жизнь важнее всего!
– Я тебя не брошу!
Его слова ранили меня сильнее пинка Ауламна и больнее всех ударов плеткой.
Голова генерала повисла на нескольких проводах. Химера извивалась под тяжестью Паллино, пыталась найти опору на гладком и голом корпусе линкора. Вдруг в плече Ауламна открылось окошко, и оттуда высунулся короткий ствол, черным глазом повернувшись к Паллино. Мирмидонец уклонился от выстрела, и пуля лишь задела щит, разлетевшись на множество осколков. Но этого хватило Ауламну. Кинжал Паллино выскользнул, и мирмидонцу пришлось выпустить руку слепого чудовища. Вайядан ударил Паллино в грудь локтем. Мой друг отлетел на три ярда и, ударившись головой об обшивку «Тамерлана», остался лежать.
По-прежнему слепой, почти обезглавленный генерал замахал крыльями, как косами. Один взмах я парировал, а вот другой не смог – руку пронзила боль, и я не рассчитал дистанцию. Ауламн ударило меня по голове, и я упал, прижатый к палубе адамантовым крылом. Я рубанул, разрезав перепонку, но скелет не поддавался. Не отпуская меня, вайядан пошарил рукой и потянулся к Паллино. Повернув голову, я увидел, как бронированная рука схватила моего друга за лодыжку.
– Нет!
Неужели все повторится?! Я попробовал встать, но Ауламн крепче согнуло крыло, и я не смог даже пошевелиться.
Ауламн подтащило Паллино к себе, затем с легкостью подняло, как ребенок поднимает нелюбимую куклу. Паллино очнулся и взмахнул руками, чтобы обрести равновесие. Я встретился с ним взглядом, и он нахмурился.
Вайядан ударил Паллино оземь, как рыбак пойманную рыбу. Паллино не издал ни звука, даже когда Ауламн ударило его о палубу второй раз. После третьего Паллино обмяк; из головы потекла кровь. Мои глаза наполнились слезами; в отчаянной попытке вырваться я забарабанил по крылу, вырвав еще кусок перепонки.
–
Отпустив Паллино, оно ощупало его тело и голову, наобум продвигая пальцы. Обрубок другой руки заискрился, когда вайядан навис над моим другом.
Паллино повернул голову. Он был еще жив! Его губы шевельнулись, и я отчетливо прочитал по ним: «Надо было… бежать».
Мы остались одни. Леон с солдатами спустились в люк и отправились за Корво, чтобы отвести ее к Валке. Сколько раз мы вдвоем оказывались в таких переделках в Колоссо и после этого?
Оставалась последняя.
– Паллино! – крикнул я и решился на отчаянное, но единственно возможное действие.
Я бросил ему свой меч.
Клинок исчез в облаке голубоватого пара; рукоять прокатилась по палубе и остановилась, ткнувшись в бок старому солдату. Ожидая этого, Паллино схватил ее и активировал меч. Пентакварковому ядру понадобилась секунда, чтобы перейти из одного состояния в другое. Голубой кристалл расцвел и потек вверх.
Удар Паллино был метким, и рука Ауламна рухнула на палубу, извиваясь как змея. Оставшись без рук, вайядан пошатнулся, но его крыло сжалось еще сильнее, не отпуская меня. Мне хорошо было видно, как Паллино приподнялся с мечом в руке. А затем Паллино из Триеста, сын Оберно, совершил настоящий подвиг.
Он встал.
Его затылок был залит кровью. Глаза остекленели и помутнели, и казалось, что его держит на ногах исключительно сила воли. Сила воли и чистый – справедливый – гнев.
– Достали… вы меня, – запинаясь, проговорил он и харкнул кровью на палубу, – проклятые… бледные уроды.
Ауламн чуть выпрямилось и тоже попыталось встать, ища цель встроенной в плечо пушкой. Но так генерал лишь подставил отверстие в шее под удар Паллино.
Мой старый друг не терял времени даром. Он вонзил меч сэра Олорина в позвоночник химеры до груди, где, очевидно, располагался мозг. Ауламн отпустило меня и последним отчаянным усилием обхватило остатками крыльев руки Паллино. Пальцев у него не было, но адамантовые стержни сжимали крепко, как клешни. Я услышал, как хрустнули кости Паллино, увидел, как голубые искры посыпались из рукояти меча.
Паллино скривился, но не отступил и даже не моргнул. Меч дымился в его руках, но он, стиснув зубы, погружал его все глубже.
Спустя миг все было кончено.
Ауламн упало замертво, и Паллино, сотрясаемый приступом кашля, опустился на него. Освободившись, я приподнял друга и прислонил к телу поверженного чудовища. Из разрубленной шеи Ауламна текла голубая жидкость, смешанная с белесой гидравлической. Паллино удалось поразить мозг врага внутри бронированного каркаса.
– Сдох? – спросил хилиарх, улыбаясь окровавленными зубами.
Я припал рядом с ним на колено и положил руки на плечи.
– Сдох, – подтвердил я. – Сможешь идти? Тут недалеко.
– Тьфу ты! – усмехнулся мирмидонец. – Адр, я стоять-то не могу. Этот гад мне почти все… ребра переломал. – Его дыхание было редким, прерывистым, резким. – А я поломал твой меч.
Рукоять лежала у него на коленях рядом со сломанными кистями. Голубой дымок лениво вился от излучателя. Темно-красная джаддианская кожа порвалась, и металлический каркас теперь больше походил на металлолом, чем на произведение искусства.
– Да и черт с ним, – ответил я, осторожно цепляя рукоять на пояс.
– Теперь понятно, откуда у тебя столько гонора, – кивнул Паллино на сломанное оружие. – С такой фигней любого на раз-два уделаешь.
Я засмеялся. Он тоже, и мы оба болезненно закашлялись.
– Что они с тобой сделали? – спросил Паллино, вновь открыв глаза; его зрачки были разного размера, а взгляд – пустым.
– Почти все, что только можно представить.
– Ты прости, – сказал Паллино, и при вдохе в его груди что-то булькнуло. – Прости.
– Тебе не за что извиняться, – ответил я. – Хочешь, понесу?
– Ни к чему! – Паллино попытался помотать головой, но не вышло. – Мне недолго осталось.
Моя голова невольно задрожала. Все это было слишком ужасно. На нас повеяло затхлым ветром, принесшим запах дыма и бойни. Внизу красное людское пятно стало совсем крошечным. Я понял, что уже несколько минут не слышал орудий «Тамерлана». Куда подевались шаттлы и войска из Актеруму? Я их не видел.
Солнце уже почти зашло.
– Ничего, – сказал мой друг. – Когда мы познакомились, я уже был стариком. Ты подарил мне новую жизнь. Справедливо, что я отдал ее за тебя. – Он снова закашлялся и выругался, проклиная боль. – Ступай.
– Я тебя не брошу.
– Ну что за тупой баран! – обругал меня Паллино. – Даже не вздумай здесь помирать. Ты уже слишком далеко зашел.
Взгляд голубых глаз остановился на мне и, кажется, сфокусировался.
– Без тебя никуда, – произнес мой друг. – Ты столько всего умеешь… завалишь за меня этого урода? Только не забудь сказать, что это я тебя попросил.
– Сам скажешь. Ты же сын стойкости.
– Сын стойкости! – Паллино фыркнул и тут же об этом пожалел. Он умолк и застыл, но до финального оцепенения еще оставалось время. – Адр, я бы прошел с тобой до конца. До самого конца.
Мои пальцы – три и пять – сжались на его плечах.
– Знаю.
– Скажи мне вот что, пока… – Его голос оборвался. – Пока.
Голова Паллино откинулась, и мне пришлось придержать ее. Затылок был мягким на ощупь.
– Это ведь не конец? То есть… ну… я хочу сказать…
Я понял, о чем он.
– Нет, – ответил я и задержал дыхание, чтобы не расплакаться.
Паллино вдруг улыбнулся:
– Значит… я увижусь… увижусь с Эларой скорее, чем думал. И с Гхеном, и с Хлыстом, и со всеми остальными. Передам им… передам им привет от Адриана.
Паллино уставился куда-то мимо меня, его губы почти перестали шевелиться.
– А ты задай уродам жару.
Глаза его закатились.
Я неуклюже поднялся, придерживая взлетевшую полу плаща. Времени произносить прощальную речь и возводить памятник не было. Я и так слишком задержался. Повернувшись, я последовал совету погибшего друга: утер слезы, добежал до люка и нырнул в чрево умирающего «Тамерлана».
Но на этом ужасный день не закончился.
– Недалеко, – произнес я про себя, бегом двигаясь вдоль разбитого трамвайного пути.
Споткнувшись, я облокотился на стену тоннеля, оставив кровавые отпечатки ладоней на металле.
– Недалеко.
Почти все солдаты послушались приказа и ушли вперед, чтобы забрать Корво с мостика, или отправились прямо на «Ашкелон», дожидавшийся в кормовом трюме. Я снова закашлялся, в равной степени от остаточного эффекта токсина МИНОСа и от легкого дыма, заполонившего тоннель. В висках стучало, во рту пересохло от жажды.
– К черту коня… – пробормотал я, и оставшиеся со мной солдаты, включая энсина Леона, наверняка подумали, что я спятил. – Полцарства за глоток.
Из заушного динамика раздался голос Отавии:
– Шаттлы приземлились на верхней палубе. Внутри корабля вражеский десант.
– «Ашкелон» в безопасности? – спросил я, ускоряя бег.
– Пока да.
– Я отправил к вам группу.
Мои каблуки клацали по металлическому полу в унисон с топотом босых солдатских ног. Коридор немного поднимался в сторону кормы, и с каждым шагом мы оказывались все выше. Кругом царил беспорядок, все было перекошено, из-за чего казалось, что мир целиком набекрень.
Так оно в некотором смысле и было.
Паллино погиб. Айлекс погибла. Бандит, Элара, Дюран. Коскинен, Феррин, Халфорд… весь Красный отряд погиб, как будто его и не было.
– А что основная армия? – спросил я, пробегая мимо перпендикулярного тоннеля.
Здесь трамвайная сеть «Тамерлана» разветвлялась, и побочная ветка шла не вдоль, а поперек корабля. Впереди была станция охраны, один из укрепленных постов службы судовой безопасности. Там можно было раздобыть оружие и перезарядить мой щит.
– Они… почти закончили, – запинаясь, ответила Корво.
«Почти закончили». Это прозвучало зловеще и не полностью раскрывало правду. То, что сьельсины «почти закончили», было убийством девяноста тысяч человек. Я невольно стукнул кулаком по переборке, едва не отбив правую руку. Еще немного, и «Тамерлан» наводнит сьельсинская орда, и наш дерзкий побег превратится в дикую охоту.
– Лорд Марло! – крикнул Леон, опережавший меня шагов на двадцать. – Сюда!
Дверь станции была заперта, но усилиями трех человек мы смогли ее вскрыть. Я бы воспользовался мечом, но джаддианский клинок лишь дымился и чихал искрами. При ближайшем рассмотрении мои худшие опасения подтвердились: резервуар пентакварковой высшей материи треснул от атаки Ауламна и редкое вещество улетучилось.
Старый меч сломался с концами.
Но у меня не было времени печалиться о погибших друзьях – что уж говорить об оружии. Леон с товарищами нашли в сейфе несколько фазовых дисрапторов и поясов-щитов. Несмотря на трясущиеся руки и другие травмы – двое солдат были ранены в ноги и сильно хромали, – они экипировались довольно быстро, пряча страх под масками невозмутимости. Я с трудом отважился напомнить себе, что был не одинок в своих страданиях.
Было тяжело.
– Сэр, держите, – протянул мне свежую батарею Леон.
Я посмотрел на фазовый дисраптор в левой руке – я мог держать его и правой, но не слишком уверенно – и вставил батарею в пояс.
– Одним выстрелом из дисраптора сьельсина не остановишь, – сказал я солдатам.
Похожая на миелин субстанция, которой были покрыты нервы ксенобитов, была плотнее нашей и более устойчива к излучению дисраптора.
– Увидите врага, стреляйте, пока тот не упадет.
Леон с солдатами кивнули.
– Все системы работают? – спросил я, обводя взглядом побитую ошалелую группу. Меньше дюжины человек.
– Сэр, – только и ответила мне бритоголовая девушка-рекрут с татуировкой Красного отряда на шее, проверив свое оружие.
– Идем.
Мы оставили пост охраны и трамвайную платформу и поспешили в простой зал, подсвеченный лишь аварийными красными лампами. Свет напоминал подземелья Дхаран-Туна, и мне стало не по себе.
«Страх отравляет, – повторял я про себя, но афоризм не успокоил истерзанные нервы. – Страх отравляет».
По мере продвижения дым становился все гуще. Недалеко впереди располагались лифты, ходившие по всему периметру линкора. Сейчас они наверняка не работали. Система аварийного питания обеспечивала работу орудий, но шахты лифтов наверняка были повреждены при падении корабля и не подлежали ремонту. Нам предстояло спускаться по лестницам и служебным коридорам, чтобы добраться до пускового ангара с «Ашкелоном».
Вдруг палуба пошатнулась, изогнулась и упала на пол-локтя, после чего остановилась.
– Земля и император! – вырвалось у одного солдата, от испуга прыгнувшего к стене.
– Не останавливаться! – скомандовал я и сам повел группу в следующий отсек.
Корабль продолжал разрушаться, разваливаться под собственным весом, как чувствительное глубоководное существо, выброшенное на сушу. Металлический коридор раздвоился, разошелся по швам; металл рвался, как бумага. Повсюду нас преследовал скрежет искореженного железа.
– Они на корабле, – сообщила Корво. – Я заперла все шлюзы, какие смогла, но надолго их это не остановит.
Бежать оставалось недалеко, примерно полмили до лифтового вестибюля и затем несколько уровней вниз по лестницам к пусковым ангарам.
– Солдаты у вас?
– Пока нет, – ответила Корво.
– Тогда черт с ними, – сказал я. – Выбирайтесь сами. Мы почти у лифтов.
– Где вы? – перебила Валка; ее голос был звонким, но натянутым как струна.
– Уровень «Гэ», в полумиле от лифтов.
– «Гэ»?! – Тревогу в голосе Валки можно было потрогать на ощупь, словно она была осязаемым объемным предметом. – Это на восемьдесят четыре уровня выше, чем надо.
Это откровение остановило меня лишь на секунду. Леон с бритоголовой девушкой промчались мимо с дисрапторами наготове. Я знал, что побег не дастся нам легко.
– По крайней мере, нам вниз, а не вверх, – произнес я и добавил: – Главное, чтобы тут все окончательно не развалилось.
– Этот корабль никогда не должен был приземляться, – ответила Валка и тихо, как будто про себя, продолжила: – Сьельсины слили все топливо, но «Ашкелон» не тронули.
– Наверное, приняли за шаттл, – вставила Корво, – а ближе не рассмотрели.
– Корво, вам пора уходить. Вы еще дальше от ангара, чем мы.
– Зато я бегаю быстрее, – парировала капитан. – Сами поторапливайтесь. Люк, через который вы забирались, уже нашли. Сколько с вами?
– Одиннадцать, – сосчитал я.
– Одиннадцать?
Я представил ужас на лице Корво. И она задала самый страшный вопрос:
– Бандит? Паллино?
Я на ходу зажмурил глаза, автоматически, из необходимости передвигая ноги.
– Погибли.
Молчание обеих женщин было оглушительным, и я не сразу услышал первые выстрелы. Но выкрики солдат привлекли мое внимание.
– Земля и император!
– Как они нас опередили?
– Назад! – закричала бритоголовая девушка. – Назад!
Их босые ноги зашлепали по металлическому полу. Они выскочили из коридора мне навстречу, задержавшись лишь для того, чтобы вполоборота выстрелить назад. Из темноты появились Бледные: рогатые сьельсинские морды с черными бездонными глазами и блестящими зубами, черными и прозрачными в тусклом свете красных аварийных ламп. Вероятно, они прорубились через другой люк и быстрее нас добрались до лестниц.
Теперь они преграждали мне путь к «Ашкелону». Путь к Валке.
– Назад! – крикнул я вслед за остальными и, увидев ответвление, добавил: – Налево! По трамвайным путям!
В легких саднило от каждого вдоха, но я все равно побежал. Вместо ног у меня как будто были факелы. Я чувствовал себя бегущим полутрупом и едва не упал на повороте. По обе стороны находились закрытые шестиугольные двери в каюты младших офицеров. Мы бежали к левому борту «Тамерлана» через жилые помещения. Впереди была трамвайная линия, она шла вдоль центральной оси линкора и соединяла офицерские каюты с мостиком на носу. Рельсы наверняка были разрушены при падении корабля. Но тоннель должен был остаться цел – мы уже были в нем, когда бежали к посту охраны.
Трамвайные линии тянулись вдоль корабля не только горизонтально, но и вертикально и вдоль наклонных шахт, которыми соединялись верхние и нижние палубы и жизненно важные отсеки «Тамерлана». Если пути к лестницам были перекрыты, можно было спуститься на несколько уровней по трамвайной линии даже без трамвая и найти другую лифтовую галерею и другие лестницы.
Путь был недолгим.
В конце бокового коридора я свернул направо. Несколько солдат сильно обогнали меня, но Леон постоянно держался в двух-трех шагах впереди. Прямоугольный проход в левой стене выходил на трамвайную платформу, и первый из нашей группы уже достиг ее полосатого черно-желтого края. Там он остановился, дожидаясь остальных, с дисраптором наготове. За его спиной стоял вагон с выключенными фонарями.
– На рельсы! – крикнул я и махнул солдату рукой, чтобы тот прыгал.
Вместо этого он выстрелил, и, оглянувшись, я увидел, как за моей спиной пошатнулся и врезался в дверь сьельсин. Он был от меня в каких-то тридцати футах.
– Я прикрою, – бросил солдат и скомандовал другому: – Гаран, дверь!
Новым выстрелом он поразил сьельсина в лицо. Еще один выстрел добил существо, и оно упало, выронив саблю.
Солдат по имени Гаран бросился к пульту управления большой задвижной дверью, как было велено.
– Не надо! – крикнул я, зная, что пульт не работает. – Не теряйте времени!
Я подтолкнул стрелка к рельсам. Но Гаран не остановился и ударил по кнопке на пульте. Как и ожидалось, дверь не сдвинулась с места. Питания не было.
– За мной! – Я соскользнул по крутому металлическому борту к электромагнитному рельсу, клацая сапогами по гофрированному полу.
Леон с бритоголовой девушкой и еще несколькими солдатами скатились прямо передо мной. Гаран и стрелок оставались наверху, и я услышал электрический треск дисраптора и крики сьельсинов.
«Недалеко… – повторил я про себя. – Недалеко».
Сьельсины не переставали кричать. Затем вскрикнул человек.
– Гаран! – воскликнул стрелок.
–
«Отрезать путь к отступлению!»
– Корво! – крикнул я, прижав пальцы к передатчику. – Живо на «Ашкелон»! Времени в обрез!
– Я еще могу задержать их основные силы, – твердо ответила капитан.
– Отавия, бегите! – поддержала меня Валка.
Корабль содрогнулся, и я услышал отдаленный скрежет металла. Пол заходил ходуном, из бокового прохода повалил черный дым, в котором мелькали красные вспышки.
– Разваливается! – воскликнул Леон.
– Впереди должен быть спуск! – сказал я. – Справа пожарная лестница.
– Вы уверены?
– Шевелись!
Мне пригодились годы одиноких прогулок по спящему «Тамерлану». Я знал наверняка, что прав. Трамвайный тоннель не доходил до уровня ангаров, но по нему можно было улизнуть от преследователей, а уже потом искать новую дорогу.
Недалеко…
Коридор пошел вверх, и впереди засияли аварийные лампы. В двухстах шагах от нас путь расширялся. Спуск! Звук моих каблуков разносился эхом, так что шум был как от целого взвода солдат. Позади по металлу клацали когти сьельсинов.
–
«Бегите! Бегите!»
Их вой и ухающий смех подгоняли нас, как кнуты погонщиков. Я наудачу пальнул назад… и остановился, застыл в отчаянии.
На склоне над нами появились темные фигуры с белыми саблями в руках. На клинках играли красные всполохи. Сьельсины живой стеной перегородили тоннель.
«Отрезать путь к отступлению», – говорили они.
У них получилось.
– Вы в ловушке! – крикнул их капитан. –
– Адриан? – звучал в ухе голос Валки. – Адриан, что случилось?
Я не ответил.
Все было кончено. Все. Конец. Я проиграл. Мы проиграли. Человечество проиграло. Я позволил себе надеяться до последнего, даже совершил чудо. Но мой меч был сломан, и надежды рассыпались в прах.
«Ложь».
Палуба дрогнула, и, оглянувшись, я увидел позади преследователей. Боковых коридоров между нами не было. Некуда бежать.
–
«Сдавайся!»
–
Мной как будто завладел темный дух, и я раскинул руки, отбросив назад иринировый плащ.
– Лучше умереть!
Я не собирался сдаваться живым и возвращаться в рабство на Дхаран-Тун. Я готов был последовать за Паллино, как тот последовал за Эларой. А Валка последует за мной.
Валка…
Я понял, что больше ее не увижу. Она была так близко. После долгой разлуки, после семи лет в темнице Пророка, я был от нее в считаных минутах.
Все равно что тысячелетиях.
Капитан наклонил голову и, наверное, ухмыльнулся под своей белой безликой маской.
– Умереть? Ты уже мертв! Ты наш! Ты принадлежишь Ему!
Леон с напуганными солдатами собрались теснее и нацелили дисрапторы. Узкие дула светились красным ярче, чем аварийные лампы.
– Адриан! – кричала Валка мне в ухо.
– Все кончено, – ответил я.
– Что случилось?
– Я люблю тебя.
Она не ответила. Впрочем, я и так знал, что́ она должна была ответить.
«Я тебе верю».
Я ничего не сказал Бледным. Не оставил им выбора. Я поднял дисраптор и прицелился в капитана. На том не было ни щита, ни других украденных у поверженных людей защитных устройств.
Я выстрелил.
Заряд попал капитану прямо в лицо, и тот упал на колено, сыпля проклятиями. Сопротивление было бесполезно, но я не собирался погибнуть как трус. Я был калекой, но не собирался разваливаться. Пальнул еще раз и еще. Капитан упал замертво. От его обугленных нервов шел дым. Наведя дисраптор на новую цель, я побежал, стреляя на ходу, намереваясь бежать прямо до их кордона и быть изрубленным на куски.
Но тут палуба под ногами качнулась, и отовсюду повалил черный дым. Все замерли. Металл заскрежетал, изогнулся, и вся шахта прогнулась, как ствол прогнившего дерева. Я закричал и услышал, как Валка кричит мне в ухо. Железный лабиринт целиком обрушился на меня, повсюду полетели искры от оборвавшихся проводов. Мир перевернулся с ног на голову, и я успел заметить опешивших людей и чудовищ, падающих вокруг, и вспышку пламени.
– Адриан! – услышал я напоследок крик Валки.
Я падал, падал в пустоту. Когда я ударился о нижнюю палубу увечным плечом, то едва не отключился от боли. Я покатился дальше. Последним, что я запомнил, был несущийся навстречу черный металл. Затем тьма ударила меня, словно кувалда.
– Адриан! – звал меня знакомый, звонкий как стекло голос. – Адриан Анаксандр Марло! Просыпайся же!
«Анаксандр, – подумал я. – Что за имя такое дурацкое?»
Греческое.
Это греческое имя.
– Открывай свои долбаные лиловые глаза! Слышишь?
– Валка?
Валка облегченно вздохнула. Я уже почти видел ее глаза и грудь, не стесненную напряжением и воздухом.
– Думала, ты умер.
Мне и самому казалось, что я умер. В голове звенело, все мышцы ломило так, будто их отбили деревянным молотком. Я лежал на груде металлолома, повсюду торчали сломанные балки, обрывки проводов и гнутые напольные пластины.
– Где я?
Рядом никого не было, и я вспомнил, что Валка ждала меня на «Ашкелоне». Нужно было найти «Ашкелон». С трясущимися руками я поднялся. Лишь благодаря удаче меня не завалило. Приземлившись в этом зале, я, вероятно, откатился от эпицентра разрушений, потому что за спиной у меня образовалась настоящая гора из металлолома и трупов. То, что я напоследок бросился в самоубийственную атаку на сьельсинов, парадоксальным образом меня спасло.
– Леон? – окликнул я, осматриваясь в поисках выживших. – Леон?
– Что еще за Леон? – спросила Валка.
Я не ответил. Даже просто стоять на ногах и обдумывать дальнейшие действия стоило мне невероятных волевых и физических усилий. Я опустился на колени, опершись на дрожащие руки.
– Сколько я был в отключке?
– Десять минут. Отавия сказала, случился обвал.
Я кивнул, ничего не ответив. Десять минут. Недолго, но достаточно, чтобы понять, что я был в относительной безопасности. Если бы рядом были еще сьельсины, меня бы уже схватили. Можно было сказать, что мне повезло. Металлический курган у меня за спиной постепенно застилал густой черный дым от проводов, подсвеченный маслянистым алым пламенем. Коридор понемногу заполнялся запахом горелой пластмассы и волос, и я закашлялся. Лодыжка отозвалась болью. Я ощупал ее. Не сломана. Но почти с каждым шагом в ней вспыхивала боль.
– Все погибли, – сказал я и опустошенно усмехнулся. – Все до единого.
– Адриан, мы теряем время! – воскликнула Валка. – Сьельсины уже по всему кораблю!
Прислонившись к поврежденной переборке, я прижал к глазам грязные перчатки в надежде, что давление хотя бы немного успокоит боль, от которой раскалывалась голова. Вместо этого оно вызвало кашель, и я согнулся, чтобы отхаркнуть. Я был полностью обезвожен; последний раз я пил еще перед началом сьельсинского парада. Неужели он был этим утром? Сколько длились дни на этой проклятой планете?
– Знаю… – выдавил я наконец. – Иду…
Неподалеку лежала пара мертвых сьельсинов. Одного раздавило тяжелой балкой, другого завалило при обрушении правой стены коридора. По вмятине на мягкой части черепа за рогами я понял, что существо погибло еще при падении, и порадовался, что перезарядил щит, – без него я бы тоже погиб. Из-под трупа торчала сьельсинская сабля.
У меня не осталось оружия. Фазовый дисраптор я потерял при падении.
Нагнувшись, я вытащил кривой молочно-белый клинок из-под мертвого тела. От кончика до навершия рукояти сабля была почти столь же длинной, как расстояние от пола до моего подбородка. Она была длиннее рапиры и средневекового меча и в сравнении с мечом из высшей материи весила очень много. Одной рукой ее было не удержать. Впрочем, это мало что меняло; сама по себе моя правая рука все равно была бесполезна. Я опустил саблю циркониевым острием вниз и опирался на нее, как на посох, чтобы сохранить силы при ходьбе. Шахта была чуть впереди, за разрушенным коридором, под треснутыми потолочными балками, едва не перегородившими проход. Вперед можно было пробраться только сквозь узкое отверстие по левую сторону.
Я направился туда, стараясь не сильно нагружать вывихнутую лодыжку.
Вдруг я остановился и оглянулся на труп сьельсина, который я обобрал. Что-то было не так. Мое зрение было нечетким, голова кружилась, и я присел на одно колено перед трупом, потыкав его саблей, чтобы убедиться, что сьельсин на самом деле мертв. Мой взгляд остановился на предмете, который привлек мое внимание. На шее сьельсина была тонкая серебряная цепочка. В этом не было ничего невероятного – сьельсины любили серебряные украшения, – но цепочка была очевидно людской работы, с тонкими изящными звеньями, которые не могли изготовить ксенобиты.
Изящная работа, которую я прекрасно знал.
– Не может быть… – вырвалось у меня.
Я потянулся дрожащими пальцами, чтобы снять цепочку с павшего воина. Это было невозможно. Попросту невозможно. Тем не менее…
Онемевшие пальцы нащупали кулон, и я сжал его в ладони, не веря в происходящее.
Скорлупа Тихого, аккуратными заклепками удерживаемая внутри серебряного обода, сияла белее белого. Я смотрел на нее, кажется, целую вечность, дивясь невероятной находке. И от этого вновь ощутил глубокое, всеобъемлющее чувство долга, как будто на цепочке висел не кулон, а целый мир. Я снова сжал медальон, чтобы убедиться, что он настоящий.
Он был настоящим.
Какой невероятный путь он проделал из рук укравшего его раба, чтобы вернуться ко мне? Этот ли сьельсин отобрал его у жалкого безъязычного вора, что обобрал меня, пока я висел на стене Дхар-Иагона? Или медальон прошел через множество рук, прежде чем осесть на шее погибшего воина?
Раскрыв ладонь, я посмотрел на кусок скорлупы как на святую реликвию, – впрочем, таковой он в некотором смысле и был. Сириани утверждал, что Утаннаш – Тихое – создало наш мир, всю нашу Вселенную. Разве нельзя в таком случае считать его богом, пусть и разлученным со своим созданием? Скорлупа была реликвией, и, глядя на нее в этом месте, в этом аду, я уверовал. Тихое поместило ее сюда, чтобы я смог ее найти. Сделало так, чтобы я заметил саблю и подошел. Спасло меня, когда все погибли, защитило, как в тот раз, когда меня убил клинок Аранаты.
Крепко сжимая реликвию, я поднялся и, опираясь на трофейную саблю, двинулся дальше.
Шахта была там, где я и рассчитывал ее найти. Лестница тоже. Клацая сапогами по пыльному металлу, я старался не смотреть вниз. Лестница вела вниз на шестьдесят уровней, и только стальная решетка отделяла ее от трамвайной шахты. Я боялся упасть. Удивительно, как лестница уцелела, – но теперь я достаточно повидал, чтобы не задаваться такими вопросами. Из боковых проходов тянулся дым, поднимаясь к верхней палубе.
Я знал, где нахожусь. Добравшись до нижнего уровня, нужно было пройти всего лишь четверть мили вдоль трамвайных путей. Там была еще одна платформа с постом охраны, а за ней – короткий коридор, ведущий к главной лестнице и лифтам, откуда можно было попасть в ангары, где дожидались «Ашкелон» и Валка.
Лестница раскачивалась, как качели. Десять ступенек вниз, еще десять. Поворот, вниз. Поворот, вниз. И так далее. И так далее.
– Отавия уже с тобой? – спросил я Валку.
– Я еще на мостике, – ответила сама капитан. – Перенаправила аварийное питание на верхнюю батарею, расстреляла несколько абордажных шаттлов.
– Не геройствуйте! – воскликнул я. – Корво, они уже на корабле! Бегите… – Я остановился, чтобы перевести дух, и прислонился к перилам. – Бегите в ангар, живо!
Корво не спешила слушаться.
– Враги уже пробрались в трюмы. Я могу их еще потрепать. Сократить численность.
– Все остальные погибли! – закричал я и прислушался к эху, повторившему мои слова в шахте.
«Погибли. Погибли. Погибли».
Испугавшись, что на крик сбегутся сьельсины, я прошептал:
– Не хочу потерять еще и вас. Спасайтесь, черт побери!
Я мысленно представил, как Корво качает головой.
– Не поможет. Если они выберутся из трюмов, то преградят вам путь к кораблю.
– Корво, если вы сейчас же не покинете мостик, они вам преградят путь к кораблю.
Я ударил кулаком по решетке, отделявшей меня от шахты. Оставалось спуститься еще на двадцать уровней.
Рация замолчала. Я продолжил спуск, держа саблю-посох в левой руке, и едва не споткнулся от усталости. Скорлупу Тихого я для сохранности засунул в кармашек на поясе, а правой трехпалой рукой придерживался за перила.
– Корво!
Я представил, как от моего резкого тона она едва не подскочила.
– Иду.
– Хорошо. – От облегчения я прикрыл глаза. – До встречи.
– Где ты? – спросила Валка; волнение в ее голосе граничило с паникой.
– Почти внизу трамвайной шахты, – ответил я. – Скоро буду.
Я шел, как живой труп, но каким-то образом добрался до дна и двинулся вдоль разрушенной трамвайной линии, что шла вдоль хребта «Тамерлана». Где-то позади Отавия Корво мчалась по такому же тоннелю. Мостик находился у самой кормы, на уровне «Г», в шестидесяти уровнях выше. Ей предстояло преодолеть около десяти миль. В своей лучшей форме я мог пробежать с одного конца корабля до другого за час с небольшим. Корво могла быстрее, но я не знал насколько. Пока я ковылял по тоннелю, таща за собой циркониевую саблю, мне вспоминалась стычка в имперском посольстве, когда Корво голыми руками уложила нескольких лотрианских гвардейцев. Я мысленно пожелал, чтобы она пришла как можно скорее.
Платформа оказалась там, где я и ожидал. Забросив на нее саблю, я вскарабкался по короткой лестнице и подобрал оружие. Здесь мигали аварийные лампы, искрили разрушенные приборные щиты. Пахло разложением, на стенах виднелись грязные пятна – кажется, кровь. Следы битвы, в результате которой «Тамерлан» был захвачен. Трупов я не увидел, но легко догадался, что с ними стало.
Стены были обожжены плазмой, тут и там торчали куски металла и оплавленного пластика, по которым можно было понять, где развернулось самое ожесточенное сражение. По полу тянулись широкие царапины, вероятно оставленные химерами, демонами Эринии.
– Корво, вы где? – спросил я. – Я почти на месте.
Ответа не было.
– Корво?
– Бегу изо всех сил, – ответила она спустя несколько секунд. – Вы тоже не останавливайтесь!
Стон, издаваемый гнущимися балками и сломанными палубами старого корабля, напомнил мне пение китов. Сколько раз по ночам я слышал эту тоскливую музыку в Обители Дьявола, ветром принесенную с залива и моря Аполлона, раскинувшегося под нашим акрополем? Я ковылял настолько быстро, насколько позволяли раны, бряцая саблей по металлическому полу. В воспоминаниях мне виделись мертвые глаза Элары и поникшая в когтях Ауламна голова Бандита. Слезы текли сами собой, но я не сбавлял шага. Не мог. Меня подгоняли слова Паллино и мое собственное пожелание Лориану.
«Задай уродам жару».
«Отомсти за нас».
– Отомсти за нас, – пробормотал я. – Обязательно. Обязательно.
Я утер глаза плащом, стараясь не думать о том, чем он был измазан. Неподвижные лифты были прямо передо мной, а за ними уже виднелась красная дверь на лестницу. Заметив ее, я почувствовал прилив сил и быстрее потопал к ней. Повернул ручку, услышал, как щелкнул запор.
–
Я обернулся.
В конце коридора, перпендикулярного тому, по которому пришел я, стоял одинокий сьельсин. Судя по прорезиненному серо-зеленому комбинезону, похожему на примитивные скафандры, которые носили слуги Отиоло, отправленные на Эмеш, солдат был не из войска Сириани. Мы пристально посмотрели друг на друга. Кажется, сьельсин не узнал меня, но точно понял, что я человек. Перепонки на пустых бездушных глазах ксенобита заморгали. Если бы я не потерял фазовый дисраптор, то мог бы просто застрелить его.
–
Я с грохотом распахнул дверь и бросился вниз. Здесь ступени были более широкими и плоскими, а повороты – менее крутыми, чем на предыдущей зигзагообразной лестнице. Я едва не полетел кубарем вниз.
– Меня заметили! – передал я по рации. – Корво, вы где? Меня заметили!
– Не останавливайся! – ответила Валка. – Реактор запущен, можем стартовать в любой момент!
Дверь за спиной снова громыхнула, и я услышал лязг когтей. Чтобы не упасть, я схватился за поручень правой рукой. Проклиная вывихнутую лодыжку, я поскакал вниз, отчаянно стараясь не попасться на глаза преследователям. Судя по шуму, сьельсинов было около десятка. Когда-то я мог в одиночку справиться с шестью берсеркерами-скахари. Когда ты защищен энергетическим полем, а в руке у тебя меч из высшей материи, такие противники вполне по зубам. Но в моем нынешнем состоянии? Что шесть, что полмиллиона, собравшихся у черного храма снаружи. Все одно. По крайней мере, у этих сьельсинов не было нахуте или же они по какой-то причине их не использовали.
Палубы, располагающиеся ниже уровня «Г», обозначались не буквами, а мандарийскими цифрами, нарисованными красной краской на сером металле. Чуть ниже обозначение дублировалось мелкими имперскими цифрами: «70. Восемьдесят четыре».
Я навалился на рычаг, и тот закряхтел. Потянув дверь на себя, я сильно ударился ногой, но меня защитили поножи. Я неуклюже перескочил через порог, браня непослушные ноги. Сойдя с лестницы, краем глаза заметил наверху движение.
–
Дверь захлопнулась, на миг отрезав голоса. Коридор вел налево и направо, а стена напротив, с трапециевидными окнами, располагалась под небольшим уклоном.
Направо или налево?
Я пошел налево, глядя в наклонные окна по правую руку от себя. Увидев гигантские магнитные колодки, которые удерживали корабли в трюме, я понял, что они пусты.
– Черт!
Я развернулся и поспешил обратно. Дверь на лестницу распахнулась, и из проема выскочил первый сьельсин. Я с криком поднял саблю обеими руками и рубанул. Удар не был изящным, я не вложил в него ни капли фехтовальной науки, усвоенной за несколько сот лет обучения. Но клинок попал точно в сочленение доспеха у основания шеи чудовища и застрял там. Хлынула чернильная кровь, и сьельсин обмяк, как сырая глина.
Вскоре в коридор выскочил другой сьельсин, но к тому времени я был уже в ста футах от него. В окна с левой стороны я видел «Ашкелон», его кинжаловидный силуэт был надежно закреплен в колодках. Сквозь открытые двери ангара просачивались последние рыжие лучи заходящего солнца. Я даже не стал гадать, как Валка открыла их без основного питания, но при виде их моя душа исполнилась надежды, а руки и ноги обрели легкость. Сделав последний поворот, я помчался к откидному трапу.
– Валка!
Она ждала меня в круглом проеме шлюза, стиснув зубы и решительно глядя золотыми глазами. Мое сердце подскочило, когда я увидел ее, и я решил, что сейчас упаду от избытка чувств, заполнивших пустоты в моей душе. Я залился слезами, и впервые за долгое время это были слезы радости.
На Валке не было доспехов, только пояс-щит и обычный облегающий комбинезон, какие носили все легионеры. Ее волосы отросли, и она заплела их в непривычную для меня толстую косу.
– Берегись! – крикнул я, оглянувшись и увидев за спиной сьельсинов.
Прищурившись, Валка молча прицелилась из своего тавросианского табельного револьвера. Я пригнулся. Она выстрелила, и фиолетовый заряд с грохотом разрезал воздух. Валка выстрелила еще раз, и кто-то из моих преследователей рухнул со сдавленным криком. Тут что-то зажужжало и захрустело. Я узнал звук нахуте и прибавил скорость, не выпрямляясь, чтобы позволить Валке сделать третий выстрел.
– Быстрее! – крикнула она, не переставая стрелять.
Я метнулся к правой стене рукава и в прыжке преодолел последние несколько футов, повернувшись так, чтобы приземлиться внутри переднего шлюза «Ашкелона». Валка выстрелила еще трижды, сразив последнего из преследователей. К ней ринулись три нахуте, вращая зубами, как циркулярными пилами. Валка вскинула руку, как будто хотела поймать змея, и дроны тотчас упали замертво, лязгнув по металлическому трапу.
– Ты цел? – спросила она, закрывая выход на «Тамерлан», и мельком взглянула на меня, но ей сразу все стало понятно.
– Жить буду, – выдохнул я, растянувшись на полу.
Клацая каблуками, Валка помчалась на мостик. Я наблюдал за ней снизу, тяжело дыша, после чего перекатился на живот. Мне вдруг стало стыдно за то, что я предстал перед ней в крови и дерьме. У меня начались судороги, мышцы не слушались, но я нашел силы подняться на колени и окликнул ее.
– Где Корво? – спросил я и осмотрелся, ожидая, что бронзовокожая великанша вот-вот появится в проходе или из-за ящиков с провизией и откинет с головы капюшон.
Но я все понял еще до того, как Валка ответила:
– Она остается.
– Что? – Я вскочил и помчался за Валкой на мостик. – Нет! Серьезно, где она?
Валка уже забралась в кресло пилота.
– Как только я запущу реактор, они узнают, что мы здесь. – Она ввела команду, которая перемещала кресло по рельсам в стеклянную кабину на носу «Ашкелона». – Все их шаттлы откроют по нам огонь. Отавия вызвалась остаться и прикрыть нас.
– Как она могла?! – воскликнул я.
Корво солгала мне. И Валка тоже.
– Таков был изначальный план. – Валка даже не взглянула на меня, лишь переключила несколько рычажков и обеими руками взялась за штурвал.
Далеко позади раздался гул, плавно перешедший в рев, заполнивший весь корабль. Пол под ногами заходил ходуном.
– Пристегнись или возьмись за что-нибудь. – Тон Валки был резким, острее высшей материи. Я сразу понял: она держалась на волоске от того, чтобы вспылить.
– Корво, объяснитесь! – Я повернулся спиной к кабине и прижал пальцами передатчик.
– А что тут было думать? – ответила капитан без привычной паузы. – Моя жизнь в обмен на столько, сколько поместится в «Ашкелон».
– Так вышло иначе! – прошипел я. – Остались только мы с Валкой.
– Все равно думать нечего. – В ее голосе почти не чувствовалось волнения. – Я ведь знаю, на что вы способны.
– Я и сам этого не знаю, – ответил я, привалившись к полукруглому дверному проему.
– Если кто и сможет одолеть этих тварей, то только вы, – усмехнулась Корво.
Мне хотелось ответить, что она не права, но я не смог. Паллино и Элара, Айлекс, Карим и все остальные отдали жизнь, потому что верили в то же самое. Девяносто тысяч человек погибли по той же причине. Я мысленно представил, как капитан наклонилась над голографической камерой, как ее волосы нимбом обрамляют голову, а плечи расправлены, как у Атласа, держащего на плечах небесный свод.
Я буквально увидел, как она подняла взгляд и сказала:
– Для меня было честью сражаться рядом с вами, Адриан.
Я застучал кулаком по переборке, пока не отбил костяшки пальцев, а рука не онемела.
– Взаимно, – ответил я, зажмурившись и откинув голову, сквозь веки уставившись в потолок.
«Было».
– Я еще повоюю, – сказала Корво. – Заберу с собой тысчонку-другую. Счастливого пути!
Молча, дрожа, я влез в кресло навигатора и пристегнул ремни. Валка тоже молчала. Я понял, что ее пальцы внутри перчаток побелели. «Ашкелон» задрожал, стряхнув пыль со стропил большого ангара. Магнитные колодки с тяжелым металлическим лязгом раскрылись, и мы повисли на репульсорах.
– Они услышали! – сообщила Корво по громкой связи. – Их авиация скоро будет здесь.
– Вас поняла, – ответила Валка, вдруг превратившись в капитана тавросианской гвардии. – Ключ на старт.
С этими словами она запустила двигатели. Не медленные ионные, а основные термоядерные. Из хвоста корабля вырвалось красно-фиолетовое пламя и заполнило весь ангар. «Ашкелон» взбрыкнул, и, даже несмотря на супрессионное поле, меня вдавило в кресло, когда корабль рванулся вперед и вверх. Через мгновение мы вырвались из пламени и взлетели над черной пустыней между «Тамерланом» и внешней городской стеной. Я увидел впереди кольцо и башни-близнецы Актеруму. Навстречу нам летел сьельсинский военный корабль, похожий на вороненый наконечник копья.
Внизу «Тамерлан» дал залп из всех орудий. Не оснащенный энергощитом сьельсинский корабль взорвался, усыпав фрагментами песок.
– Не прорвемся через их армаду! – воскликнул я, замечая яркие искусственные луны в небе над городом-кольцом.
– Прорвемся, – и глазом не моргнув ответила Валка.
Сверкнул один из тераваттных лазеров, отразившись в оконном стекле. Я отвернулся от яркого света, но заметил, как еще два корабля развалились на куски. Валка потянула штурвал на себя, заставив перехватчик лететь почти вертикально, как ракеты античных времен.
– Отавия, мы готовы к прыжку.
– К прыжку? – оцепенел я. – Не выходя из атмосферы?
Как правило, гиперпространственный прыжок в атмосфере был чреват серьезнейшими последствиями. Процесс искажения пространства и формирования пространственного кармана для судна был разрушителен для всего, что находилось поблизости. Искривленность пространства и гравитация, как учат схоласты, суть одно и то же. С искривлением пространства увеличивается и локальное притяжение. Таким образом, переход на варпенную скорость вызывает в окружающем пространстве невероятные перегрузки. По этой причине перед прыжком в варп корабли всегда выходят из планетарной атмосферы. Так безопаснее для тех, кто остается внизу.
На Эуэ это почти не имело значения.
Корво упредила мои возражения.
– Давайте, – откашлявшись, сказала она.
Валка двинула рычаг вперед.
Небо вытянулось, а с ним и башни, и луны, как будто кто-то сыграл шутку с моим зрением. Орудия «Тамерлана» разорвали еще три приближающихся шаттла, от которых остались лишь ореолы, похожие на триумфальный фейерверк. Я опустился в кресло, и спустя мгновение башни Актеруму и сьельсинские луны исчезли, а мутное рыжее небо сменилось кромешной тьмой и безмолвием.
Мы сидели не шевелясь.
Мы были на свободе.
– Воды, – попросил я, нарушив гнетущую тишину.
Валка молчала и уже несколько минут не шевелилась в пилотском кресле. Возможно, даже несколько часов, потому что я был уверен, что уже не один раз отключался и вновь приходил в себя. Ультрамариновый свет варпа переливался за окнами, размазывался и вился вокруг варпенного кармана корабля. Я наблюдал за узорами, после чего снова потерял сознание. Перед глазами поплыло, и когда я вновь сфокусировался, то увидел перед собой Валку. Ее рука в перчатке протягивала мне стакан.
Вода была все равно что амброзия, и я пил ее жадно, пока чистый вкус не заполнил желудок. В висках стучало.
– Куда? – закашлявшись, спросил я и расплескал на себя воду; Валка убрала стакан. – Куда мы летим?
– Никуда, – ответила она, отводя такие родные золотые глаза. – Куда угодно. Я выбрала случайный курс на десять световых лет. Почти уверена, что они не додумались установить на «Ашкелон» отслеживающий маячок, но предосторожность не помешает.
– Можешь быть уверена на сто процентов, – сказал я, прислоняясь головой к спинке кресла. – Дораяика не ожидал… – Я поднял руку. – Тебя.
– Все равно нужно проверить, – возразила она, поднимаясь.
Мне не нравилось, как она смотрит на меня. Одновременно со страхом и жалостью, морща нос от запаха – от меня наверняка ужасно разило, но сам я уже давно привык.
– Как? – спросил я спустя некоторое время, хотя головокружение так и не прошло. – Как ты здесь оказалась? Как вы?..
– Сбежали? – Валка сделала шаг назад, не желая ни отстраняться, ни слишком приближаться. – Выжили?
Она покосилась налево, на приборные панели и контрольный модуль. Убедившись, что все в норме, подняла глаза.
– Это было нелегко. Лотрианцы взорвали наш шаттл. Мы угнали… грузовик для внутренних рейсов, смогли вывести его на орбиту, но «Тамерлан» к тому времени уже был захвачен. Видимо, Дюрана застали врасплох.
– Дюран погиб, – тупо ответил я.
Передо мной по-прежнему стоял его гордый силуэт у алтаря, на котором Элу сжег труп своего любовника. Я видел, как его голова упала с плеч, как когда-то моя. Только Дюран, в отличие от меня, не вернулся из мертвых.
Валка посмотрела на меня так, как будто это у меня не было головы.
– Знаю, – сказала она и продолжила рассказ: – Мы проследили за «Тамерланом» с помощью телеграфа. Смогли попасть на лотрианский конвой, поставлявший провизию сьельсинам. Спрятались в кратере одного из кораблей-миров. Спали посменно четыре года, пока не попали на Дхаран-Тун.
– Четыре года…
Это наверняка был корабль Вати, на котором меня привезли с Падмурака на Дхаран-Тун. Выходит, с моей героической обороны моста прошло десять лет.
– Почему вы ждали так долго?
– Адриан, нас было всего четверо, – возмутилась Валка, – а их – целая планета! – Она повернулась ко мне спиной. – К тому же куда нам деваться с корабля в варпе?
– А! – понимающе выдохнул я и почувствовал себя дураком, глупым мальчишкой, каким был, когда мы впервые встретились в Боросево.
Во время путешествия в варпенный карман забиваются заряженные частицы и космическая радиация. Чтобы защитить уязвимых пассажиров, корабли либо покрывались плотным материалом вроде адаманта – или льда, которым были покрыты сьельсинские корабли-миры, – либо оснащались щитами, блокирующими излучение. Любой, кто решился бы выйти на поверхность в обычном скафандре, неминуемо пострадал бы или даже погиб.
– Мы сделали все, что могли. Всех было не спасти, учитывая состояние «Тамерлана». Видел бы ты…
– Я видел, – ответил я.
Валка развела руками:
– Отавия придумала план. Вызвалась… остаться. Я должна была пилотировать «Ашкелон», а Бандит и Паллино – разыскать тебя и всех, кого смогут. – Она покачала головой, не поворачиваясь ко мне, и сжала руки на пустом стакане, как будто хотела его задушить. – Всех было не спасти. Ни при каких условиях. Но тебя? Элару? Айлекс? Лориана?
Я ухватился за слабый лучик надежды:
– Лориан жив.
Плечи Валки вздернулись и сжались, как будто ее ударили кнутом, но она ничего не ответила.
– По крайней мере, я думаю, что жив, – добавил я. – Дораяика отправил его послом.
– Зачем? – удивилась Валка. – Почему он не дождался твоей казни?
– Не знаю. – Я вытер глаза. – Не знаю, Валка. – Я всхлипнул, вздрогнул и согнулся пополам, дрожа, как крестьянин-эпилептик. – Может, он просто хотел, чтобы Лориан не мешался. Или хотел отправить его позже. Ты не знаешь, что там творилось. Валка, это была скотобойня! Наших солдат рвали на куски.
Я старался не вспоминать о грудах мяса, о несчастном Адрике Уайте, разложенном по кускам на подносе. Старался не думать о том, какая судьба могла ждать Лориана после нашего побега. Дораяика мог все равно послать его к императору и сообщить, что я мертв. Лориан ведь не знал обратного. А мог жестоко отомстить единственному выжившему члену моего отряда.
Увидев, в каком я состоянии, Валка приблизилась. Встала на колени рядом со мной, взяла мою правую руку, задержавшись лишь для того, чтобы убрать стакан.
– Все хорошо, – сказала она мягко, без былой резкости.
– Ничего хорошего! – воскликнул я. – Все погибли! Все мертвы! Паллино! Элара! Бандит! Айлекс и Дюран! Халфорд, Феррин, Коскинен… Уайта порубили на куски и подали на стол прямо передо мной.
Дрожь усилилась, и Валка крепче сжала мои пальцы.
Я почувствовал, как она замерла и отстранилась.
– Что с твоей рукой?
Она принялась возиться с защелкой латной перчатки. Я не ответил. Сама увидит. Защелка скрипнула и с тихим шипением отсоединилась. Валка сняла с моей руки перчатку и наруч. Запах моей потной кожи добавился к источаемому мной жуткому зловонию. Валка делала все медленно, как будто снимала погребальную маску с трупа. Увидев мою руку, криоожоги и огрызки пальцев, она ахнула.
–
– Я…
Мне хотелось все ей рассказать. О яме, о стене и цепях, о сдирании кожи, бичевании, сотнях прочих пыток. Но в ее глазах и так стояли слезы, и я просто покачал головой.
– Помоги мне снять доспех, – сказал я.
Больше всего на свете мне сейчас хотелось помыться.
Кивнув, Валка поднялась и закинула мою руку себе на плечо. Моему искалеченному плечу это не понравилось, и я поморщился, но все равно встал.
– Нужно обработать раны, – сказала она, и я почувствовал, как она смотрит на мою исполосованную голову. – Ты много крови потерял.
Душевые кабины были на нижней палубе, рядом с гидропоническим отсеком, все растения и животные в котором, разумеется, погибли. Пахло тухлыми водорослями и гнилой рыбой, но лампы включились, когда мы вошли. Я позволил Валке меня раздеть. И продолжал дрожать и изредка всхлипывать.
– Нужно хорошенько все отмыть, – сказала Валка, когда сняла мой окровавленный доспех и вонючий плащ. – Во что это ты вляпался?
– Кровь и дерьмо, – ответил я. – В меня кидались дерьмом и кусками…
Я не смог выговорить «людей», хотя хорошо помнил, как толпа сьельсинов бросалась в меня останками мертвых рабов. Не стал я говорить и о том, как стражники избивали меня и заставляли пить мочу. Я зажмурился, дрогнув, когда Валка разгерметизировала мой комбинезон и взялась за воротник, чтобы стянуть его вниз. Я вскрикнул и рухнул на пол, колотя руками и тряся головой. Не знаю, сколько я пролежал, дрожа как осиновый лист и кашляя, глотая воздух истерзанными легкими и все сильнее впадая в панику.
– Хочешь, чтобы я ушла? – спросила Валка наконец.
Я смутно понял, что уже довольно долго она сидела спиной к переборке, поджав колени.
Что-то в ее голосе заставило развязаться змею, кольцами обвившую меня, и я, клеточка за клеточкой, расслабился. Наобум протянул искалеченную руку и дотронулся до единственной части тела Валки, до которой мог дотянуться. До большого пальца ноги. Так мы пробыли долго, не говоря ни слова. Это простое прикосновение говорило за меня и за нас обоих. Я заметил грязный клок волос, упавший мне на лицо, и приподнялся с пола, оставив коричневые пятна там, где сошла засохшая кровь. По лицу потекла свежая, и я с трудом освободил левую руку из липкого резинового комбинезона. Рукав вывернулся наизнанку, явив промокшую от пота ткань.
С правой рукой было тяжелее. Боль от плеча вспышками отражалась в голове, я тяжело дышал и стискивал зубы. Заметив мои мучения, Валка отошла от стены и помогла мне. Я услышал, как она втянула воздух.
– Твоя спина…
Ее руки дотронулись до глубоких шрамов, и я вздрогнул:
– Семь лет. Семь лет.
– Что с тобой делали? – риторически спросила Валка.
«Все, что можно и нельзя представить», – хотелось ответить мне, но я промолчал.
– Вставай, – сказала она, помогая мне.
Я запнулся за порог душевой кабины и с руганью упал на четвереньки.
Валка хотела зайти следом, но я жестом остановил ее.
– Сам справлюсь, – ответил я и потянулся, чтобы включить душ.
На космическом корабле душ был чудовищной роскошью, поэтому в целях экономии воды меня лишь обдало легкой водяной пылью, и ультразвуковые очистители принялись скоблить мое тело. Валка закрыла дверь, и я, не вставая, как можно дальше вытянул ноги. Пот с грязью и кровью побежал, как чернила, по голове, и волосы под действием ультразвука прилипли к телу.
В тишине я расслышал гул двигателей, и постепенно начал погружаться в тяжелую, удушливую реальность.
Я был жив. Жив… и свободен.
Или это лишь очередное видение? Сон наяву? Вдруг через миг я проснусь вниз головой в яме и кровь снова потечет из разреза за ухом?
– Нет, – прошептал я.
Отрицание? Мольба? Подняв голову, я увидел свое отражение в двери душевой кабины. Мы встретились глазами, как я встретился с другим Адрианом в тюрьме под Народным дворцом, как я встречался со всеми другими Адрианами, когда пользовался всем спектром своего тайного зрения: лиловые глаза с лиловыми.
Из двери на меня задумчиво глядел труп.
Мои волосы: черные, расчерченные белыми прядями, как ночное небо – молниями. Мои глаза: полуприкрытые, темные, ввалившиеся. Две искры, сверкающие из глубокого колодца. Ребра просвечивали через кожу, как сквозь пергамент. Кожа – гобелен из шрамов и незаживших ожогов.
Я не видел себя в полной мере еще с Ведатхарада.
Я не знал себя.
Меня привлекло движение за стеклом, и, присмотревшись, я увидел Валку. Она плакала. Левый уголок ее рта слабо подрагивал, и это выдернуло меня из глубин самосозерцания. След вмешательства Урбейна. Валка была настоящей, не иллюзорной.
– Я все им рассказал, – произнес я наконец. – Дораяика пытал меня, и я все ему выложил. – Я прикрыл лицо израненными руками. – Перфугиум. Ванахейм. Баланрот. Тильбад. Остраннас. – Было важно, чтобы она поняла, но я чувствовал, что горожу бессмыслицу. – Авлос. Картея. Ибарнис. Сираганон.
– Тсс… – произнесла она.
– Кебрен, – продолжил я, зажмурившись. – Несс.
Дверь открылась, и я почувствовал над собой теплую тень. Дым и сандаловое дерево, хотя это было невозможно. Ей бы ни за что не удалось одиннадцать лет прятать запасы мыла на лотрианском грузовике. Может, я сходил с ума? Или воспоминания и привязанность были сильнее истины?
Душ пикнул, и струя теплой воды хлынула на нас ровно в тот момент, когда Валка присела и обняла меня. Она не говорила ни слова. Не шевелилась. Просто крепко держала меня и не отпускала.
Я был жив. Мы были живы.
– Валка, их растерзали, – сказал я. – Всех до единого. Я не мог их спасти. Не мог… это моя вина. Все это моя вина. Не будь меня, никто из них не погиб бы.
– Сам знаешь, это не так, – ответила она. – Нас предали.
– Но это я не должен жить. А они должны. Паллино. Элара. Все остальные. Не я. Не я.
Я открыл глаза и увидел Валку на расстоянии вытянутой руки, не обращая внимания на обливающую нас воду. Она была в одежде, сняла лишь перчатки. Красно-черные волосы прилипли к лицу.
– Я не стою тех жертв, что они принесли, – сказал я.
Если Валка до сих пор плакала, вода смыла ее слезы. Она дотронулась до моей щеки и криво улыбнулась. После знакомства с вирусом Урбейна и нашего визита на Эдду ради уничтожения червя ее улыбка уже не была прежней. Она стала похожей на мою.
– Не думай так.
Но я не мог перестать думать и потому не ответил.
Когда с меня наконец слезла вся грязь, Валка помылась сама и вышла на резиновый коврик. Без комбинезона она вдруг показалась мне совсем крошечной. Она пристально осмотрела меня, пока я сидел голым на скамейке.
– Надо что-то сделать с твоими волосами, – сказала она наконец.
Я посмотрел на нее, затем мимо нее, на свое отражение в зеркалах ванной. Результат был хуже того, что я увидел в двери душевой. Я видел себя отчетливее, и неприятные перемены было сложнее игнорировать. Левую щеку пересекали тонкие кривые красные линии, новые родственники белых полос на спине и ногах. Вышеупомянутые волосы висели густой завесой, а белые пряди в них напоминали о том, чего мне стоили все мои мучения. Я не помнил, когда последний раз мыл их – наверное, еще до поездки с лотрианцами на станцию Мерзлота.
Я позволил Валке поработать ножницами, и их тихое пощелкивание на время разбавило повисшую тишину. Бытовой момент на фоне всех невероятных событий, что мы пережили. Вокруг меня, словно дым, осыпались густые клочья волос длиной с руку. Когда Валка закончила, я снова стал более-менее похож на себя, хотя в моей остриженной гриве седых волос теперь стало почти столько же, сколько черных.
«Ну и старый же ты стал», – мысленно сказал я своему отражению.
От моего появления из родильного резервуара до сего дня прошло почти триста пятьдесят лет, не считая тех, что я провел в фуге, и они дались мне непросто. Тем не менее я позволил трезвому взгляду Валки и ее кривой улыбке успокоить себя, и она принялась осторожными, мягкими прикосновениями пальцев наносить на мою кожу бета-гель и накладывать коррекционные повязки.
Не помню, как я спал в эти первые дни. Вообще мало что о них помню. Наверное, я проспал бо́льшую часть времени. Несколько недель. Может, месяц. У меня остались только смутные воспоминания. Еда. Сон. Ночные объятия Валки. Непрерывный гул двигателей. Помню, как Валка ругалась на пантайском, наводя порядок в разрушенном гидропоническом отсеке и отправляя коробки с гнилыми растениями и рыбьими костями в вакуумный мусороприемник вслед за моими волосами. Помню, как возился с доспехами, разбирал их и надраивал каждый отдельный компонент.
Но все это я помню как в тумане.
Спустя несколько дней или недель Валка нашла меня в служебной комнате. Я задумчиво смотрел на мусороприемник. Над головой ярко горели белые лампы, и в тишине казалось, будто они даже издают звук.
– О чем размышляешь?
На столике рядом с мусороприемником лежал отстиранный иринировый плащ. Я раздумывал, не выбросить ли «подарок» ксенобитов в открытый космос, но никак не решался. Всю жизнь я собирал реликвии, напоминания о прежней жизни, и теперь не знал, сохранить ли плащ или отправить во тьму.
– О всяком разном, – ответил я. – Здесь тихо, даже двигателей не слышно.
Я огляделся и опустил руки. На «Ашкелоне» по чистой случайности осталось несколько ящиков, которые мы собрали еще в поместье Маддало, и мне удалось переодеться в свою тунику и брюки.
– Не обращала внимания, – задумчиво поджав губы, ответила Валка.
– Долго просидел в пещере. – Об этом я уже успел ей рассказать. – Повседневных звуков часто не замечаешь, пока они не исчезают.
Я познал истинную тишину – и истинную тьму, – и потому серые будни на «Ашкелоне» подчас казались мне шумными и яркими.
– Как ты? – спросил я, заметив у нее в руках тряпку, которой она рассеянно вытирала руки.
– Нормально. Наконец-то поменяла воду в гидропонике. Через пару дней должны вырасти новые водоросли.
– Это хорошо, – ответил я и поежился; водоросли означали чистый воздух.
– Думаю, некоторые семена еще всхожи. Но с посадкой понадобится твоя помощь.
– Без проблем.
– Все думаю, как бы тебе помочь, – сказала вдруг Валка, прекратив вытирать руки. – Я тоже по ним скучаю.
Я закрыл глаза, на миг перестав думать о плаще, мусороприемнике и муках выбора.
– Через пару дней выйдем из варпа, – сообщила Валка.
Со дня побега с Эуэ она сделала уже три случайных прыжка через гиперпространство. Мы обыскали весь корабль в поисках маячков, а после второго прыжка даже вышли в открытый космос. Ничего не нашли.
– Нужно будет выбрать пункт назначения.
– Колхида, – ни секунды не думая, ответил я и, открыв глаза, посмотрел на Валку. – Там Сиран. Она единственная, кто еще… еще… – Я не смог выговорить. Слишком много призраков поселилось у меня в душе. – Единственная, кто остался.
В глазах Валки вновь промелькнула жалость – невыносимая жалость. Я осознал ошибку еще до того, как она ответила.
– Адриан, мы последний раз были на Колхиде четыреста лет назад. Сиран… давно нет в живых. Ты ведь понимаешь?
Я кивнул, как будто движение головы могло заглушить ее слова, помешать мне услышать их. В глубине души я знал правду, даже когда говорил обратное. Сиран давно нет в живых. Но язык все равно не слушался меня.
– Понимаю, – выдавил я наконец. – Это очевидно. – Вдруг я понял причину такого тона Валки и добавил: – Валка, я не сошел с ума.
Наступила такая глубокая тишина, что я все-таки расслышал отдаленный гул двигателей. Валка не отвечала. Мы просто стояли вдвоем в тишине.
– Я просто не подумал, – попытался объясниться я.
За время пребывания в пещерах и ямах я потерял счет времени и забыл, как быстротечно оно было.
«Мимолетное время, прости нас…»
– Мы не единственные выжившие, – заметила Валка и попыталась улыбнуться; я почувствовал это по интонации и опасливо посмотрел в ее сторону. – Говоришь, Лориана послали на Несс?
Взгляд ее золотистых глаз скользнул по моему лицу. Какой старой она показалась мне в этот миг! Такой же старой, как и я. Ее коса потускнела от каждодневного труда, глаза ввалились от постоянных переживаний и напряжения.
– Это я так думаю, что его туда послали, – ответил я и прикрыл лицо правой рукой, застыв с разинутым в раздумьях ртом. – После сражения и нашего бегства многое могло измениться. Может, его тоже казнили.
– Я бы не торопилась его хоронить.
– Как бы то ни было, я все равно хочу на Колхиду, – ответил я, прогоняя призрак Лориана. – Хотя бы ради того, чтобы сходить на могилу Сиран. И Гибсона.
Я не стал говорить, что у Гибсона не должно быть могилы. Схоласты кремировали умерших коллег и развеивали их прах по ветру. Гибсон был пожилым еще во времена моего детства – я сам теперь был почти в том же возрасте – и наверняка давно умер. Наша случайная встреча на Колхиде была подарком судьбы, совпадением столь же редким, как высшая материя. Но меня пугала мысль о том, что придется скорбеть в одиночестве. Благодаря Гибсону и Сиран Колхида оставалась единственным местом во Вселенной, которое я мог, пусть и с натяжкой, назвать своим домом, ведь мой истинный дом – Красный отряд – был уничтожен.
Одиночество.
Я не был поистине одинок. Со мной оставалась Валка. Но Валка была, по сути, уже частью меня, как я был частью ее. Человеку нужно нечто большее. Ему нужна компания, нужен дом. Нужна семья, в которой он родился, которую выбрал или которую создал сам.
Мне тоже. Но от моей семьи никого не осталось.
– Колхида – значит Колхида, – согласилась Валка.
Лучшего варианта у нас не было. Нужно было вернуться в Империю, поднять тревогу. Дораяика отправил Лориана возвестить о своем прибытии, о власти над всеми армиями Бледных. Если Лориан доберется до Несса, то принесет эти новости и объявит о нашей с Валкой гибели. А что насчет Содружества? Знал ли Лориан об их предательстве? Наверное, догадывался. Но он оставался на «Тамерлане». Был ли он в сознании, когда напал отряд Вати?
Мы должны были вернуться.
– Сколько займет путешествие?
– Сколько времени нам понадобится? – спросил я.
Ответ Валки отзвуком грома завис в воздухе. Я решил, что плохо расслышал. За носовыми иллюминаторами «Ашкелона» во тьме мерцали безмолвные звезды. Мы вышли из варпа, когда спали, и очутились одни посреди мертвой Тьмы во множестве световых лет от ближайшей звезды. Можно сказать, заблудились. Валка почти час провозилась с навигационной системой, определяя наше местонахождение и прокладывая курс на Колхиду.
– Двадцать восемь лет, пять месяцев и тринадцать дней, – ответила она, опустив руки между колен.
Математическая точность. Я не сомневался, что ответ рассчитала машина в ее мозгу. Ее яркие глаза встретились с моими. Новости повергли меня в почти кататонический ступор. Цифры не должны были меня удивлять – где бы ни находилась Эуэ, она уж точно была далеко от обжитых людьми планет. Наше путешествие и должно было быть долгим, но, узнав конкретную длительность, без оговорок объявленную механической частью мозга Валки, я испытал ужас и новые муки.
Двадцать восемь лет.
Для кого-то – целая жизнь. В четыре раза дольше, чем я томился в подземельях Дхаран-Туна.
Двадцать восемь лет вдвоем в металлической темнице корабля.
– У нас получится? – спросил я спустя минуту с хвостиком.
Валка обдумывала ответ несколько секунд – тревожный знак. Ее нейронное кружево работало быстрее, гораздо быстрее, пусть и не столь гибко, как ее родные нейроны. Она редко задумывалась над ответом, за исключением случаев, когда требовалось соблюдать этикет, да и то не всегда.
– Топлива хватит, – ответила она. – Резервуар в целости и сохранности: Корво успела наполнить его до отказа. Система связи повреждена, вероятно во время бегства. Монопучковый мазер уничтожен. Не уверена насчет радио. Пару антенн сбили.
– То есть доступа к инфосфере нет?
– Толку нам с него, – пожала плечами Валка. – Мы так далеко, что ближайший узел от нас в тысяче световых лет или даже больше. – Она повернулась в кресле навигатора и что-то набрала на правобортовой панели. – Телеграф исправен. Можем послать в Империю телеграмму. Вдруг у них разведчики неподалеку? Можем подождать…
– Нет! – Моя внезапная горячность поразила даже меня самого, а Валка удивленно вздернула брови.
Я положил руку на переборку, отделявшую мостик от салона, крепко вцепившись пальцами в подбитую амортизирующим материалом стену. Сердце заколотилось в груди. Чего я так боялся? Валка не перебивала, дожидаясь, пока я закончу. Я не сразу нашелся со словами.
– Если поставить Империю в известность, нас не пустят на Колхиду.
Я подумал о деревянных залах и темно-зеленых садах поместья Маддало, вспомнил, как завывал ветер среди кипарисов, словно среди прутьев тюремной решетки. Искалеченной рукой я подтянул вязаное покрывало и крепко укутался в него.
«Из тюрьмы в тюрьму», – подумал я и повторил вслух:
– Из тюрьмы в тюрьму.
Валка поняла.
– Да я о еде беспокоюсь, – сказала она, потерев виски длинными пальцами.
Я проковылял на мостик, сел в кресло второго пилота напротив Валки и развернул его к ней лицом, подкатившись под черный пузырь голографической камеры, встроенной в потолок.
– Бромосовых батончиков хватит… на полпути. Кое-что пропало, но бульон…
– И сами звезды переживет, – закончил я, подтянув колено к подбородку и охнув, когда натянулись застоявшиеся мышцы.
Меня не прельщала перспектива варить протеиновую пасту в соленой воде с водорослями из гидропоники, но другого выбора не было. Даже если телеграфировать в Империю, не было гарантий, что нас найдут достаточно быстро. В любом случае нужно было лететь в имперское пространство.
– А как там гидропоника?
– Сам видел, – ответила Валка. – Субстрат придется выкинуть, там все прогнило. Кое-какие кадки для проращивания еще работают, можно воспользоваться. Но их мало.
– Но хотя бы водоросли вырастут?
– Если ты опасаешься, хватит ли нам воздуха, то не волнуйся. Эти системы более-менее самодостаточны. Но их нужно чистить, а для овощей нужен новый субстрат. Мне одной не под силу со всем этим справиться.
Мои израненные руки дрогнули, шрамы сверкнули в свете приборов. Я не ответил, лишь отвернулся к окну.
«Какой от меня теперь толк?» – спрашивал я себя, разминая спину, пока плечо не откликнулось болевой вспышкой. Если у бледных звезд за стеклом был ответ, то я не смог его расшифровать. Зато боль была понятным, жестоким, бессловесным ответом.
Никакого толку. Никакой пользы.
– Адриан, мне нужна твоя помощь, – тяжело выдохнув, сказала Валка.
– Понимаю.
Я закрыл глаза, чтобы не видеть безжалостных звезд. Это было ошибкой; не отвлекаясь на звезды, я мигом представил равнину Актеруму, почувствовал под ногами трупы и обглоданные руки и ноги своих солдат, по которым я поднимался к храмовой лестнице. Сириани Дораяика – Шиому Элуша – навис надо мной; его лицо было измазано собственной серебряной кровью, а прозрачные зубы оскалились в нечеловеческом восторге.
Вздрогнув, я открыл глаза:
– Понимаю.
Я уже достаточно долго пребывал в унынии. Пришла пора прекращать хандрить. Да, я вдоволь настрадался, но не умер. На нашем корабле было тихо, но не как в могиле. Я был жив, Валка была жива, а жизнь означает труд. Для управления «Ашкелоном» хватило бы и одного человека, но то когда корабль был в идеальном состоянии. А для полноценного функционирования требовалась команда из троих.
Корабль был далеко не в лучшем состоянии. Валка нуждалась в моей помощи. Нужно было поменять воду в аквариумах, пересадить растения. Несомненно, за годы простоя на корабле накопились и другие проблемы. «Ашкелон» стоял в трюме «Тамерлана» одиннадцать лет, никем не тронутый за весь путь с Падмурака до Эуэ. Чудо, что он вообще взлетел.
– Адриан?
Я заморгал и увидел, что золотые глаза Валки смотрят на меня с такой жалостью, что мне стало тошно. Жалость мне была не нужна. Мне бы хотелось никогда не давать для нее повода.
– Понимаю, – повторил я в третий раз и отвернулся.
Она перехватила мою раненую руку и прижала ладонью к своему лицу:
– Одиннадцать лет. – Она поцеловала мои пальцы. – Я искала тебя одиннадцать лет. Сейчас ты мне нужен.
Что это – слезы?
Я вытер их пальцем. Валка не томилась в темницах и не была бита плеткой, но она тоже страдала. Я попытался представить, каково это – оказаться запертой на лотрианском корабле с Корво, Паллино и Бандитом, не имея возможности покинуть корабль в варпе, спать поочередно и молиться, чтобы сьельсины тебя не нашли.
– Ты тоже мне нужна, – ответил я и улыбнулся кривой – вдвойне кривой – марловской улыбкой.
Она сжала мою изувеченную руку и поцеловала меня в лоб. Я обнял ее, и мы застыли так на некоторое время.
– Надо задать курс, – пробормотала Валка. – Раз мы собрались на Колхиду, надо отправляться немедленно. Лететь долго.
Я неохотно отпустил ее. Валка села обратно в кресло навигатора. Пока она вводила команды, я поднялся и подошел к ней, опершись на спинку кресла.
– Где мы сейчас?
– Примерно в пятнадцати тысячах световых лет к северо-северо-востоку от центра, почти на окраине Стрельца, – хрипло ответила Валка, еще разгоряченная эмоциями.
– К северу от Содружества, – заметил я.
Мы были далеко за границей населенного пространства, на задворках рукава Стрельца, там, где его спираль соединялась с бьющимся сердцем нашей галактики. Чтобы добраться до ближайшей имперской границы в Верхнем Стрельце, нужно было пересечь лотрианские владения и Пояс Расана.
– До Колхиды двадцать пять с лишним тысяч световых лет, – сказала Валка. – Этот корабль может преодолеть более тысячи в год, но лететь все равно долго. – Она продолжила набирать команды.
– Стрелец… – повторил я и покачал головой.
Наша цивилизация распространилась почти по всей южной половине галактики, пока не столкнулась со сьельсинами, которые отбросили нас с восточных рубежей Пространства Наугольника и сами захватили их. Рукав Стрельца закручивался на запад к галактическому ядру, и в нем было столько звезд, включая темные, что пересекать его в варпе было слишком рискованно. Я сжал спинку Валкиного кресла, воображая, как легионы новопровозглашенного Царя-Пророка окружают ядро с востока и запада, беря человечество в клещи.
– Должно быть, уже половина галактики под их контролем.
– Ничего они не контролируют, – отвлеклась Валка. – Сам знаешь. Они прут без разбору куда вздумается. Наши корабли и колонии наверняка соседствовали с ними во Тьме еще задолго до Крессгарда. Адриан, космос большой.
Я знал, что она права. Разве я сам не говорил, что на карте человеческой вселенной полно внутренних краев? Половина систем в галактике была под нашим контролем, но захватить абсолютно все мы никак не могли – только те, что были пригодны для проживания или занимали выгодное положение: торговые посты на важных торговых путях, безжизненные планеты, богатые полезными ископаемыми. Если сьельсины и накрыли половину галактики, то тонким покрывалом. Возможно, даже тоньше нашего.
– Это ничего не меняет, – мрачно ответил я. – Видела, сколько кораблей было на орбите Эуэ? Тысячи, десятки тысяч! Сколько, по-твоему, там триллионов сьельсинов?
– Понятия не имею, – спокойно ответила Валка.
После секундной паузы она неловко поднялась, прошла мимо меня к креслу второго пилота и склонилась над приборами, закинув косу за плечо, – еще одно напоминание о том, как долго она была в одиночестве. Я услышал, как щелкают переключатели.
– Они явятся на Форум, если смогут. Если получат координаты. На Авалон. Несс. Гододин. Даже на Землю, если получится.
От мысли о вновь пылающей Земле, уничтоженной демонами, я поперхнулся и еще плотнее укутался в покрывало. Я не был религиозен, но такие мысли все равно казались мне ужасными и святотатственными.
Вдали загудел варпенный двигатель, и пол под ногами слабо завибрировал. Воздух наэлектризовался. Я никак не мог привыкнуть к переменам, происходящим на корабле перед гиперпространственным прыжком. Мы не двигались, разве что дрейфовали в бескрайней пустоте. Субсветовые двигатели были отключены, в них не было необходимости. В варпе двигается не корабль, а пространство вокруг него, темный карман во тьме. Вот ты в неподвижной темноте, а вот ты уже окружен фиолетовым сиянием.
Валка проигнорировала мои слова, а может, просто не имела на них ответа.
– Держись за что-нибудь. Может сильно тряхнуть.
Супрессионное поле должно было смягчать толчок при прыжке в варп, но Валка была права. Я сел в кресло и молча наблюдал, как Валка ввела последнюю команду перед прыжком. Далеко позади, в самом хвосте стройного судна, усилились вибрации и шум. Я крепко схватился за обрубки пальцев, пригнул голову и принялся ждать.
Сколько раз я наблюдал на мостике «Тамерлана», как Коскинен и Уайт готовились к прыжку? Как Корво и Дюран командовали, а Лориан и Феррин передавали данные?
В памяти всплыли последние слова Корво.
«Давайте».
Задав курс, Валка взялась за штурвал и двинула вперед. «Ашкелон» взвыл, и на миг мне показалось, что мы летим на кончике стрелы, пущенной к звездам. Бесчисленные искры звезд расплылись, превратились из белых в лазурные, а из лазурных – в темно-синие и фиолетовые.
Наш путь начался.
Первые дни путешествия на Колхиду прошли в серой дымке. До этого момента Валка меня не напрягала, позволяя сидеть, укутавшись в покрывало, на пустом мостике или в трюме, слушая двигатели или наблюдая, как звезды искажаются и вытягиваются в бесконечном пространстве. Я был все равно что мертвец, а «Ашкелон» был для меня лодкой Харона, держащей путь не на Колхиду, а в загробное царство.
Но Валка была права: мы не умерли, и в последующие дни она принялась настойчиво, но терпеливо подгонять меня, заставляла одеваться и помогать чинить важные судовые системы.
В это время мы почти не разговаривали. Несмотря на долгую разлуку, нам почти не о чем было говорить. Каждый из нас так долго провел в изоляции, что мы как будто разучились общаться. Да и нужды не было. Есть более древние и понятные языки, нежели язык слов, а любви слова вообще не нужны. Мне достаточно было знать, что она рядом и больше не оставит меня одного.
Вычистив аквариумы и избавившись от сгнивших растений и мертвых рыб, мы заново залили воду и посадили субстрат под овощи. Вскоре воздух стал заметно свежее и чище. Валка делала всю работу усердно, без суеты. За столько времени немудрено было забыть, что когда-то она командовала космическим кораблем. Забыть, что она не единожды, а дважды сбежала с родной Эдды: один раз, когда ее пытались «вылечить» от вируса Урбейна, и другой, давным-давно, когда ей пришлось потратить все заработанные на службе деньги, чтобы уехать из Демархии ради изучения галактики и любимых руин.
Привычка, очевидно, вторая натура.
– Оба мы в фугу лечь не можем, – сказала Валка, сразу беря быка за рога. – Сам корабль не полетит, а если бы и мог, гидропоника опять придет в плачевное состояние, а то и хуже.
Я промолчал. Этот разговор назревал уже несколько дней или даже недель. Но мне не хотелось это обсуждать. Выход здесь был один, а я не был готов снова остаться в одиночестве.
Мое молчание завело Валку.
– Можем сделать остановку где-нибудь поближе, – более резким тоном предложила она. – Запастись провизией. Сразу за Поясом Расана должны быть посты…
– Нет! – перебил я, отворачиваясь от тыквенной рассады под лампами, и сам удивился своей запальчивости. – Валка, стоит нам появиться на имперских радарах, как нас задержат. Мы не можем ни дозаправиться, ни нанять команду – к тому же нам все равно нечем платить. Так мы на Колхиду не попадем.
Валка отвлеклась от приборов для анализа минерального состава воды и субстрата и хмуро посмотрела на меня. Она как будто забыла, что держит двумя пальцами измеритель.
– Чего тебе так далась эта Колхида? – спросила она. – Адриан, Сиран умерла. Гибсон тоже. Сам понимаешь.
– Понимаю, – согласился я не без горечи. – Просто… – Во рту у меня пересохло, и я зажмурился, подыскивая нужные слова. – Рано или поздно нам нужно будет на Несс. Или на Форум. Но лететь прямо туда нельзя. Слишком далеко. Если все равно делать остановку, то почему бы не на Колхиде?
Я вытер руки серой тряпкой, повешенной на край кадки, оттолкнулся вместе с сиденьем и на минуту прислушался к шипению опрыскивателей.
– Кто знает, что нас ждет на ближайшем аванпосту. Хорошо, если нас встретят люди императора, но даже в таком случае допросов разведки не избежать. А можем и на инквизицию нарваться.
– Об этом я не подумала. – Валка опустила руку с измерителем.
– На Колхиде мы сами решим, как объявить о своем возвращении. Можем даже сделать официальное заявление через атенеум. Так Капелла не сможет подстроить наше… исчезновение. – Я улыбнулся, отгоняя воспоминания об убийце, подосланном на Фермоне. – К тому же «Ашкелону» по силам не попасться на глаза орбитальной обороне, и мы сможем найти… что осталось от Сиран.
– То есть ее могилу?
– Могилу, что же еще?! – воскликнул я. – Не заставляй меня произносить это вслух!
Я прикусил язык, чтобы не разозлиться. Более не повышая голоса, продолжил:
– Она единственная, у кого есть могила. Единственная, кого я могу навестить. Я должен сделать это перво-наперво. Затем можно отправляться в атенеум и сдаваться на милость Империи.
Я поник и замолчал. Может быть, Валка не зря беспокоилась. Может, я в самом деле сходил с ума, но в глубине души мне верилось, что я найду Сиран и Гибсона. С нашего судьбоносного путешествия на Анитью прошло почти пятьсот лет, но Колхида была особенным местом, и мне казалось, что ничто на ней не должно было измениться за время моего отсутствия. В конце концов, я ведь встретил там Гибсона, хотя тот давным-давно должен был умереть. За эту встречу мне стоит благодарить своего мстительного отца. Он послал Гибсона на Колхиду на самом медленном грузовом корабле. Такова природа вещей – даже злые и дурные поступки могут обратиться во благо. Гибсон прибыл на Колхиду всего лишь за несколько лет до меня, и мы смогли увидеться. Но встретиться вновь нам было не суждено.
Я это знал.
Когда мы проходили мимо Колхиды на пути к Падмураку, я отправил ему письмо. Ответа так и не получил – да и не должен был получить. Но я чувствовал, что мне пойдет на пользу еще одна прогулка по Великой библиотеке и ее подземным гротам. Побывав там, где последние годы жил Гибсон, отдохнув немного на песчаных пляжах Фессы, я мог как бы вернуться в прежние времена. Мне хотелось еще раз искупаться в тамошних водах, где я когда-то, пусть и недолго, был поистине счастлив и свободен. Но в глубине души я осознавал, что на самом деле мне хочется вновь услышать громкий смех товарищей, почувствовать тот семейный уют, что зовется домом.
Я знал, что больше никогда его не почувствую. Никогда.
– Спать нужно тебе, – заявила Валка, имея в виду фугу. – Восстановиться от ран.
– Заморозка тут не спасет, – резко помотал я головой, возмущенный жалостью в ее тоне. – Мне нужно время, чтобы… разобраться в себе.
Я дотронулся левой рукой до увечного плеча. Суставу не помогали никакие упражнения. Нужен был врач. Мы оба это понимали.
– Тебе надо отдохнуть. – Валка отложила приборы и посмотрела на меня поверх резервуара с водой. – На Колхиде тебе смогут вылечить руку и… все остальное.
Я вдруг смутился и отвернулся. Мое покрытое шрамами лицо было заклеено коррекционным пластырем. В ярко-белом свете гидропонических ламп я краем глаза видел пластыри: черные швы на бледной коже, похожие на припой, которым был соединен разбитый умывальник Джинан.
– Лучше тебе самой лечь в фугу, – предложил я. – Ничего с нами не случится. В варпе безопасно, за кораблем я присмотрю.
– А получится? – без ехидства, с одним лишь сомнением спросила Валка, но это уязвило меня даже сильнее.
В тот миг я проклял себя. Свою слабость. Из подземелий Дхаран-Туна вместо меня выползла лишь тень, ничтожный червяк, носящий мое имя. Первые недели нашего путешествия я был совершенно жалок и бесполезен. Можно ли было это простить? Наверное. Понять? Безусловно. Но для хандры было не время и не место. Я перевел дух, кивнул и почувствовал себя голографической записью падающей статуи, воспроизведенной в обратном направлении. Как будто отдельные кусочки меня с большим трудом собирались в единое целое.
– Не хочу оставлять тебя одну.
Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не смотреть на ее левую руку и не вспоминать, как она душила себя под воздействием червя Урбейна. Нельзя было оставлять ее управлять кораблем… но не только по этой причине. Валка была с Тавроса. У нее не было лишних двадцати восьми лет.
А я был – и оставался – палатином.
Ради нее я легко мог пожертвовать двадцатью восемью годами.
– Я справлюсь.
– Адриан, ты не пилот, – ответила Валка, и ее острое, красивое лицо исполнилось грусти.
– А ты не можешь жертвовать временем, – возразил я. – Двадцать восемь лет – очень долгий срок.
– Столько лет в одиночестве – пытка для любого, – парировала она. – Ты всерьез предлагаешь оставить тебя здесь на все это время? – Она обвела рукой «Ашкелон». – Я еще не старуха. Да, тавросианцы живут меньше палатинов, но запас у меня есть. И провизии на несколько лет хватит.
Я взял влажную серую тряпку, чтобы чем-то занять руки, и сжал его до ломоты в кистях.
– На несколько лет я согласен, – пораздумав, ответил я. – Пока нет необходимости ложиться в фугу. Но если возникнет, то ляжешь ты. Не спорь.
В кои-то веки она не стала спорить.
– Сначала приведем корабль в полностью рабочее состояние, – деловым тоном сказала она после непродолжительной паузы и тихо прошептала, скорее себе самой, чем мне: – Мы справимся. Мы справимся.
Так прошло несколько лет. Пока корабль был в варпе, мы чинили гидропонику и выращивали овощи, чтобы разнообразить диету из похлебки, представлявшей собой разбавленный водой концентрат бромоса. Я ничего не смыслил в аквакультуре и во всем полагался на Валку, в голове которой, разумеется, хранились целые тома тематических материалов, закодированные в нейронном кружеве. Но я быстро учился – как и она, ведь все эти знания не были неотъемлемой частью нее, как учебники не были частью меня. Валка описывала хранилище данных в своей голове как библиотеку, психический дворец со множеством залов, куда можно было зайти и взять интересующую тебя книгу, заранее зная, где что искать.
Схоласты пользовались похожими методами, только без помощи машин. Так они ничего не забывали. Рассказывали, что опытный схоласт мог обрабатывать информацию не хуже машины, но для этого ему требовалось тренироваться почти всю жизнь. Валка родилась с таким умением. Оно было встроено в нее. И пусть даже после стольких лет знакомства ее способности подчас пугали меня, я благодарил всевозможных богов – в первую очередь Тихое – за то, что они у нее были. И за то, что она была у меня.
Первый урожай мы собрали через несколько месяцев и устроили пир горой: добавили в неизменную похлебку тыквы с луком, картофеля, томатов и бобов. В хранилище семян нашлись даже травы: розмарин, шалфей и тимьян, и поэтому, несмотря на отсутствие мяса, попировали мы на славу. По правде говоря, мне не особенно и хотелось мяса. Сидя в темнице, я на всю жизнь наелся пойманной в тюремном пруду сырой рыбой и вонючим мясом, что бросали мне стражники, когда закончились протеиновые батончики. О происхождении этого мяса мне даже думать не хотелось.
Стыдно признать, но после первой ложки я даже расплакался, в глубине души мечтая о хлебе, сыре и вине. Но и такая еда ознаменовала собой возвращение к человеческой цивилизации.
Вот только физически мы были далеки от цивилизации. Кроме нас с Валкой, на корабле никого не было, и порой я проводил серые унылые будни в мечтах о музыке, шумных улицах и деревьях в английском саду поместья Маддало. После холодного молчаливого корабля особняк больше не казался мне тюрьмой.
Но я не могу сказать, что все было настолько плохо. Да, мы с Валкой были одни, но мы были вместе. Я уже говорил, что для любящего человека вселенная сжимается, пока вы со своим возлюбленным не заполняете ее полностью. Для нас с Валкой это было почти в прямом смысле так. Долгую ночь в пути мы встретили так, как встречали каждый новый день в подземельях Воргоссоса, дрожа от холода во тьме.
Тянулись годы, и постепенно воспоминания об Актеруму и Дхаран-Туне перестали постоянно мучить меня. Красный огонь шрамов на моем теле сначала потух, а затем превратился в белый пепел. Плечо до сих пор болело, а откушенные пальцы заставляли просыпаться по ночам, но с каждым днем я чувствовал себя лучше. Я понимал, что уже никогда не буду прежним. Даже если в Империи вылечат плечо и восстановят утраченные пальцы, частица меня навсегда останется в черных песках под пустым взором Сновидца.
Все когда-нибудь кончается, любезный читатель.
И вскоре подошел к концу первый этап нашего путешествия.
– Не нравится мне эта идея, – в тысячный раз повторила Валка.
В кубикуле еще не похолодало. Из сорока корабельных яслей для фуги не работали ни одни, и это печалило меня. В каждом мог находиться спасенный человек. Слева от Валки могла бы спать Корво, дальше – Паллино и Бандит. Здесь могли быть Айлекс, Элара и юный Леон, а также безымянные солдаты, пережившие нападение Ауламна и добравшиеся до «Тамерлана».
Вместо этого тут было пусто.
– Понимаю, – ответил я. – Все будет хорошо, обещаю.
Валка не ответила и отвернулась, чтобы проверить, надежно ли соединены ее ясли с системой охлаждения и циркуляции. Обычно этим занимаются специалисты по фуге, но в нашем распоряжении такого не было. Не критично. Из всех судовых систем ясли для фуги были наиболее автоматизированы и защищены от неполадок.
– Я по-прежнему думаю, что мы должны спать по очереди. Наши запасы невелики, но поменяться пару раз хватит, – предложила Валка, повернувшись ко мне.
– Что ж… – ответил я, пользуясь старой схоластической методикой успокоения дыхания. – Готовься потихоньку.
– Можем еще денек подождать. – Валка не спешила раздеваться.
– Ты уже не первую неделю так рассуждаешь. – Я опустил голову, скрестил руки и уставился на гладкий пол между своими ногами и острыми носками Валкиных сапог. – Пора.
– Ладно, – фыркнула она и кивнула.
Я понял это, даже не глядя. Приподняв голову, я увидел, как она смотрит в потолок, на передвижную лампу, приближающуюся к верхней точке сводчатого потолка. Мы были на верхней палубе «Ашкелона», и на меня давил груз пустоты и размытых звезд снаружи. Валка не шевелилась, и по ее позе я почувствовал пустую боль женщины, борющейся со слезами.
– Никак не могу отделаться от мысли, что проснусь, а тебя рядом не будет, – произнесла она наконец и всхлипнула, зажмурив глаза.
Я подошел к ней, прижал к себе, стиснув зубы, когда заныло плечо.
– Никуда я отсюда не денусь.
Ее руки осторожно, недоверчиво обняли меня.
– Пообещай, – прошептала она мне в шею. – Пообещай, что разбудишь меня, когда понадобится.
– «Если» понадобится.
– Нет. Как я сказала.
– Хорошо.
Я отпустил ее и отступил, постаравшись предельно искренне улыбнуться. Я знал, что не послушаюсь. Как Валка и говорила, наши запасы крионической суспензии были крайне малы. Корво не пополнила их перед отлетом на Падмурак. На это не было причин, ведь «Ашкелон» должен был стоять на «Тамерлане» и подвергаться лишь плановому техническому осмотру.
Валка хрипло вздохнула и, стиснув зубы, стянула через голову рубашку. Под рубашкой ничего не было, и я невольно вспомнил, как впервые раздевался для фуги на «Эвринасире» Деметри. Как холодно мне тогда было и какой безжалостной оказалась Вселенная! С нашего бегства с Эуэ прошло шесть лет. Впереди оставалось еще двадцать два года.
– Я заберу твою одежду, – сказал я, когда Валка оперлась на пульт, чтобы стянуть сапоги.
Ничего не ответив, она бросила их на пол рядом с полосатой рубашкой.
Вскоре на ней ничего не осталось. Ничего, кроме потертого кулона-полумесяца на серебряной цепочке. Черные узоры клановой татуировки-сайлаш как будто поглощали свет и отчетливо выделялись на коже, фрактальными линиями спускаясь от руки на бок и пухлое бедро. В ярком освещении кубикулы Валка казалась маленькой – впрочем, наверное, как и все мы, оказываясь в той же ситуации. Левой рукой она сняла медальон и протянула мне, держа за цепочку.
– Не потеряй, – сказала она, опуская его мне на ладонь.
Мне вдруг стало крайне стыдно. Моя собственная филактерия, содержащая образцы клеток Валки, осталась забыта в поместье Маддало. Я крепко взял металлический кулон пальцами и осторожно убрал в карман туники.
– Сохраню в целости, – вымучил я улыбку. – И тебя тоже.
Спрятав руки за спину, Валка подошла ко мне, приподнялась на носки и чмокнула в щеку.
– Я серьезно, – сказала она. – Разбуди меня вовремя. – Она отошла и прищурилась. – Хватит тебе изображать героя.
– Изображать больше не буду, – ответил я на полном серьезе.
Тогда она поцеловала меня по-настоящему, после чего шагнула в ясли. Я наблюдал за ней, а потом подошел, чтобы помочь подсоединить трубки для перекачивания крови и застегнуть крепления. Червь Урбейна не должен был побеспокоить ее в глубоком ледяном сне, и хотя бы это меня утешало. Кажется, мы обменялись еще парой слов, сказали друг другу какую-то банальщину, которую люди произносят по миллиону раз на дню. Закончив приготовления, я нажал на пульте кнопку опускания крышки. Металл и стекло сомкнулись, как лепестки бутона, и я запустил процесс заморозки.
Валка уснула прежде, чем крионическая жидкость заполнила резервуар.
И я снова остался один.
«Разбуди меня, когда понадобится».
В итоге я ее так и не разбудил. Ни через пять лет, ни через десять, ни через двадцать, хотя и скучал по ней с самого первого дня. Сбежав из царств смерти, я вернулся в великую империю тишины и прожил в ней все эти годы. Рутинная работа поправила мой рассудок – на первых порах. Затем одиночество вновь свело меня с ума. Человек не приспособлен для жизни в одиночестве, и день за днем я ходил в темную холодную кубикулу, чтобы просто посмотреть сквозь стекло на спящее лицо Валки, как принц из древней сказки про мертвую принцессу.
Она и в самом деле выглядела умиротворенно, словно мертвая. Она столько прошла, столько испытала.
Ради меня.
Не в первый и не в последний раз я занялся ведением мемуаров. Не имея под рукой пера и пергамента, я писал целые тома на наручном терминале вперемешку с заметками на другие темы. Я написал о Паллино, Корво и других погибших, о пытках в Дхаран-Туне. За письмом я забывал о безумии и печали, ведь слова – удивительная вещь, вмещающая в себя чувства и таким образом низводящая тревоги и страсти, способные нас погубить, до состояния обыденных явлений, с которыми мы можем справиться.
Грусть. Скорбь. Страх. Боль.
Я называл их поименно.
За долгие годы в тишине корабля я восстановил душевный баланс. Не исцелился, не стал прежним, но со временем отошел от состояния сна или комы и вновь начал жить и общаться с самим собой. Также я вновь занялся укреплением тела, насколько позволяли ранения и травмы. Я надеялся, что по возвращении в цивилизованный мир смогу получить врачебную помощь и вылечиться. Получить новые пальцы, как Паллино когда-то получил новый глаз. Удивительное дело – я надеялся. И с надеждой считал дни до выхода из варпа.
До пробуждения Валки.
Первое дуновение ветра принесло в открытый люк «Ашкелона» запах солнца и соли с соседнего моря. Выйдя на трап, мы с Валкой заморгали, и, признаюсь, я прослезился. Почти все двадцать восемь лет путешествия я провел на «Ашкелоне» один, присматривая за яслями Валки и овощами в криопоническом отсеке. Валка проснулась уже почти год назад, и ее присутствие придало мне сил и вновь заставило почувствовать себя человеком, но я все равно не сдержал слез, покинув замкнутое пространство корабля и почувствовав силу притяжения настоящей земли.
Колхида.
Спустившись с трапа, я едва не упал на колени и не вцепился пальцами в песчаную землю. Душевный порыв опьянил меня; я расчувствовался, как приговоренный к казни, когда впервые за долгое время он видит солнце на пути к эшафоту. Я крутил головой, наслаждаясь сине-зеленым пейзажем, водой, которой мировая чаша была наполнена до самого горизонта. Светлое небо сияло; в солнечных лучах мерцал оранжевый глаз газового гиганта Атласа, а крики земных чаек вдалеке уводили мою душу в детство, на пляж под акрополем. Я рассмеялся и, бросив Валку, сбежал по склону к берегу. Во мне снова проснулась жизнь.
Я не заметил появления селян, с криками и смехом указывавших на спустившийся с неба корабль. За время отпуска на Фессе мы были в Рахе – островной деревне – лишь однажды, на рыбалке. За прошедшие десятилетия мало что изменилось. Вдоль берега все также высились деревянные дома на каменных сваях, островерхие крыши с узкими трубами причудливо смотрелись на фоне неба. Тут и там развевались белые знамена с красным имперским солнцем, гордо провозглашая, что здешние крестьяне признавали исключительно власть императора, который сделал Колхиду своим личным наделом посредством Великой библиотеки, что располагалась за морем, в Ээе.
Валка окликнула меня, и, обернувшись, я увидел ее в тени высокого хвостового плавника «Ашкелона».
– Погони нет, – сообщила она, постучав по лбу. – По радио тишина. Кажется, мы проскочили мимо патрулей и таможни.
– Отлично!
Я осмотрелся, улыбаясь как дурак, и глубоко вдохнул соленый воздух. Я был жив. Мы были живы. У воды, под бледными небесами, эти слова приобретали другой оттенок. Если нам удалось остаться незамеченными, то у нас была уйма времени, чтобы отыскать Сиран – или ее могилу. Рассказать ей обо всем, что случилось. Прошло много лет, но одиночество не позволяло затянуться моим душевным ранам. Я ходил и вел себя как человек, но внутри ощущал себя скорее призраком. Не Адрианом Марло, а его тенью.
– Эй! – окликнул кто-то, привлекая наше с Валкой внимание.
Селяне подошли близко; их было человек двадцать, молодых и старых, одетых в самотканую одежду со спиральными красно-синими узорами.
К нам с улыбкой обращалась старая женщина, бледнокожая, со старческими бляшками на лице:
– Путники, какими судьбами вас занесло в Раху? Вы купцы?
– Нет, сударыня! – покачав головой, приветственно помахал я левой рукой, постеснявшись поднимать правую. – Путешественники. Я ищу Сиран с Эмеша, жену Лема, вашего олдермена.
– Нет здесь таких, путник! – подозрительно прищурившись, заявила женщина, резко опустив руку.
Я сразу пал духом.
– Они жили тут давным-давно! – сказала Валка.
– Так небось померли! – ответила крестьянка.
– Про Лема мне дед рассказывал! – вступил в разговор один мужчина. – Он патрицием был! Триста лет прожил!
– Да! – ответила Валка. – Мы ищем могилу Сиран. Или ее детей. Или внуков.
По толпе прокатился шепот; захныкал ребенок, и женщине в клетчатом фартуке пришлось его приструнить. Пока селяне обсуждали между собой нежданных гостей, я поднялся по склону к Валке. Во время путешествия я отыскал на «Ашкелоне» свою шинель, и теперь ее полы болтались у моих лодыжек. Грубо остриженные волосы, которые после всех мучений так и не покинула седина, лезли в глаза.
– Сынок, а ты вообще чьих будешь? – издалека спросил меня старик с почти бесцветными голубыми глазами, напомнившими мне о Лориане.
Должен ли я был признаться? Я посмотрел на Валку, но не смог ничего прочесть на ее лице. Вряд ли новости быстро разнеслись бы по Колхиде. Как и большинство имперских подданных, жители Рахи были людьми простыми. Они пользовались простейшими технологиями: холодильниками, электрическим освещением, кондиционерами. У кого-то, наверное, был голографический проектор, может, даже грунтомобиль, хотя в Рахе почти не было подходящих дорог. В основном они пользовались яликами. Здесь было радио и точки доступа к инфосфере, чтобы принимать планетарные трансляции и связываться с Ээей и другими поселениями на Колхиде, но я сомневался, что кто-то сразу растрезвонил бы о нашем прибытии. Раха была обособленной маленькой деревней на архипелаге, который был известен исключительно своей отдаленностью от цивилизации.
Но от необходимости отвечать меня избавил другой, еще более старый мужчина.
– Никак Адриан Марло пожаловал. – не дождавшись от меня подтверждения, старик подошел и снял просоленную фетровую шляпу. – Я так сразу и подумал. Седина немножко смутила, но по голосу я узнал вас, милорд. Говорите, будто сам император, уж простите за сравнение. – Он наклонил голову. – И женщину вашу я узнаю. Помню ее отметины, черным по белому. Не сочтите за грубость.
Я по-прежнему молчал, и старик подошел еще ближе и неуклюже поклонился так низко, как мог.
– Вы меня, наверно, не помните. Я у старого Лема в учениках был. Эджазом звать. Сколько лет прошло, теперь и не сосчитать. С тех пор во флоте отслужил, домой вернулся, но вас помню.
– Эджаз? – повторил я, вглядываясь в лицо старика.
Я смутно припоминал, что с Лемом ходил в море парнишка, которого так звали. Какую глупость я совершил! Нам не стоило прилетать на Колхиду. Сиран давно умерла, а Гибсон тем более. Пятьсот лет и не каждому палатину дано прожить, а Сиран с Гибсоном были далеко не юны, когда мы с ними расстались. Я решил думать, что Колхида просто была по пути.
– Я тебя помню, – сказал я, хотя это было не совсем так, и зажмурился. – Не думал, что с тех пор еще кто-то остался.
– Так это вы?
Скулы Эджаза дрогнули.
– Я. – И, повысив голос, чтобы слышали все, я объявил: – Я Адриан Марло. Я ищу могилу своей подруги Сиран, которая много лет жила с вами.
– Значит, я не ошибся, милорд, – еще ниже поклонился старый Эджаз.
– Марло! – воскликнула женщина, обратившаяся к нам первой. – Ты Полусмертный?
– Так говорят, сударыня, – ответил я. – Прошу, покажите, где похоронена моя подруга.
Старуха помотала головой.
– Надо отвести их к Имре! – предложил голубоглазый старик.
– Точно, к Имре! – согласился Эджаз.
– К Хранительнице-то? – переспросила старуха. – Да, она должна знать.
– Хранительница? – Я поравнялся с Эджазом и наклонился, чтобы посмотреть старой женщине в глаза. Я не помнил, чтобы здесь кого-то так называли. – Что еще за Хранительница?
– Хранительница могил, милорд! – ответила женщина. – На острове мертвых!
Я оглянулся на Валку, но та лишь пожала плечами и расправила воротник рубашки.
Не знаю почему, но я ожидал, что Имра тоже окажется старухой. Возможно, потому, что желание общаться с нами пока изъявляли исключительно пожилые селяне. Но Хранительница оказалась молодой женщиной, миловидной и хорошо сложенной, с блестящими черными волосами, аккуратно собранными в сложный пучок и закрепленными двумя скрещенными деревянными палочками.
– Вы правда Адриан и Валка? – с улыбкой спросила она, переводя взгляд с меня на Валку и обратно. – Бабушка столько о вас рассказывала…
В открытое окно подул ласковый ветерок, снаружи зазвенел колокольчик. Имра покосилась в окно, и я заметил над низкими крышами и морем плавник «Ашкелона». На горизонте виднелись приземистые серые силуэты островов, но я не знал, каким из них была Фесса, где когда-то останавливался Красный отряд.
– Так Сиран – твоя бабушка? – спросил я.
– Что? – Имра помотала головой. – Нет-нет. Бабушка бабушки. Я ее уже не застала.
Хранительница Фессы взяла керамический чайник и разлила по чашкам нечто горячее и зеленое, после чего повернула поднос чашками к нам. Валка сразу выпила, а я продолжал разглядывать Имру. Мне показалось, что я нашел у нее черты Сиран. Чуть более смуглая, чем у прочих селян, кожа. Миндалевидные глаза, положение челюсти при разговоре. Как же удивительно течение времени! Оно и в самом деле мимолетно.
– Наверное, это вас мне следует поблагодарить за патрицианские гены.
– Если кого и благодарить, то ее, – с чувством ответил я, мотая головой. – Сиран была… хорошим другом. Славным бойцом. Много раз спасала меня.
– Она верила, что вы вернетесь. – Имра поставила свою чашку на стол и обхватила ладонями. – Но я не думала, что это случится на моем веку. Что мне придется…
– Что – придется?
Имра удивленно моргнула:
– А вы не знаете? – Она с прищуром посмотрела сначала на меня, потом на Валку. – Тогда зачем вы здесь?
– Все погибли, – ответил я, не подумав.
– Мы потеряли всех друзей. – Валка положила ладонь мне на руку. – Нам больше некуда было деваться.
Я сидел молча, пока Валка вкратце, общими фразами рассказывала о пленении и уничтожении Красного отряда. Мне не хотелось встречаться глазами даже со своим отражением в зеленом вареве. Снаружи снова звякнули колокольчики, и я выглянул в окно, пересчитав серые морские утесы на горизонте.
– Сожалею о вашей утрате, – произнесла Имра, не скрывая ужаса. – Значит, вы ищете… убежища?
– Тишины, – ответил я.
– Спокойствия, – поправила Валка с некой беспомощностью в голосе, которую прежде я слышал крайне редко.
Я напомнил себе, что она больше десяти лет провела в трюме грузового судна в компании Корво, Бандита и Паллино. Она тоже страдала, пусть и иначе, чем я.
– Нам больше некуда податься, – откашлявшись, сказал я, отодвинув нетронутую чашку.
Имра посмотрела удивленно и спросила:
– Почему не вернуться обратно на… – Она задумалась, вспоминая название. – Несс?
– Потому что все мертвы! Понимаешь? – Я привстал, потрясая дрожащими кулаками. – Не знаешь, что с нами сделают на Нессе? О чем будут спрашивать?
Мне не хотелось даже вспоминать о случившемся, не говоря уже о том, чтобы рассказывать об этом на допросе или представлять письменный рапорт. Даже эти записки мне приходилось многократно прерывать. Я записывал по предложению в день, неуклюжими шажками возвращаясь на Дхаран-Тун и в руины Актеруму. Даже спустя столько лет я так и не исцелился. Остались шрамы и раны, над которыми не властно ни письмо, ни искусство.
– Я не могу… – прошептал я. – Не могу…
Я так долго был один, что сидеть здесь с Валкой и этой девушкой, смутно напоминавшей давнюю подругу, было настоящей пыткой. Я думал, что последние годы на «Ашкелоне» вылечили меня, но теперь почувствовал лишь опустошение. Пока мы воевали среди звезд и терпели лишения, время шло. Зачем мы прилетели сюда? Что я надеялся найти? Живую Сиран? Точно нет. И эта девушка не была Сиран, хотя в ней и текла ее кровь. Здесь мне было не найти семью и дом.
– Простите, – извинилась Валка, обнимая и успокаивая меня.
– Не за что, – покачала головой Имра.
Я отвернулся, не в силах стерпеть жалость в ее глазах.
После недолгой паузы она продолжила:
– Значит… вы не знаете про остров?
Я был не в состоянии что-либо отвечать, поэтому Валка взяла разговор на себя.
– Остров мертвых? – Она не отпускала меня, но все внимание сосредоточила на девушке напротив; снаружи мелькнули деревянные колокольчики. – Что это?
– Я думала, вы знаете, – снова покачала головой Хранительница. – Бабушка говорила, что вы должны знать.
– О чем?
– Ваш отец, – кивнула Имра в мою сторону. – Там ваш отец.
– Женщина, мой старик на Делосе, – моргнув, огрызнулся я.
Оттолкнув руки Валки, я тяжело опустился в кресло и наклонился над столом:
– Не водите меня за нос.
Праправнучка Сиран побледнела и вжалась в кресло.
– Он сказал, что вы однажды вернетесь и что должен с вами встретиться. Приказал прислать на Фессу криокапсулу.
– Мой отец – лорд-архонт Обители Дьявола! – Я зажмурился и спрятал руки под столом.
– Сиран ему помогала! – воскликнула Имра.
– Хватит врать!
– Моя семья обслуживала эту капсулу почти пятьсот лет, – едва выдавила Имра, и я понял, что мой крик напугал ее.
Валка положила руки мне на плечи, не позволяя встать и уйти.
Зачем мы сюда пришли?
– Сначала Сиран, потом ее дочь Элара. Потом моя бабушка, мой отец, теперь я, – очевидно напуганная, затараторила она.
Мне было все равно. Меня не тронуло даже то, что Сиран назвала дочь Эларой, я даже не вспомнил падение ее соименницы с шаттла.
– С тех самых пор, как он покинул институт! Клянусь, милорд, я вас не обманываю!
Ярость, закипевшая во мне секунду назад, испарилась, как роса на солнце.
– Институт? – опешил я и разжал кулаки. – То есть… атенеум?
Я перевел взгляд на Валку. Хранительница говорила не о моем настоящем отце, а…
– Гибсон, – уточнила Валка. – Тор Гибсон?
– Он же был схоластом? – спросила Имра.
– Был? – Я посмотрел сначала на Валку, потом на Хранительницу, глотая эмоции, которые толком не могу описать. – Что это значит?
Нельзя взять и перестать быть схоластом. В крайних случаях тебя могли лишить звания или предать анафеме, уничтожив все твои исследования и труды, но клятва Предписанию давалась на всю жизнь.
– Так вы совсем ничего не знаете? – Девушка в смятении глазела на нас с Валкой.
– Нет, черт тебя побери! – снова разозлился я.
– Значит, он не ваш отец? – задумчиво спросила Имра.
– В некотором смысле – да, – вмешалась Валка. – Говорите, Тор Гибсон на Фессе? В крионической фуге?
Я оцепенел, пытаясь осознать услышанное. Гибсон… жив? Я зажмурился и закрыл лицо ладонями. Имра поерзала в скрипучем деревянном кресле:
– Моя прапрабабка помогла ему все устроить. Пообещала присматривать за ним. Ради вас. – Она замолчала, и в окно ворвался далекий крик чаек.
«Опять пешки, – подумал я и через рубашку дотронулся до скорлупы Тихого. – Только вперед».
– Как ему удалось покинуть атенеум? – спросил я.
Злость и разочарование как рукой сняло. Я больше не жалел о том, что прилетел сюда.
– Я не знаю! – удивленно ответила Имра.
– Прости.
Я потер лицо, желая вновь предстать перед ней нормальным человеком, и улыбнулся. Теперь я определенно видел в ее лице черты Сиран, своей давней подруги. Я вдруг почувствовал себя очень старым. Древним и одиноким. Она была еще совсем юна, вряд ли старше тридцати. Мне было в десять с лишним раз больше. Она родилась всего за пару лет до того, как я остался в одиночестве на «Ашкелоне». А с того дня, когда Высокая коллегия запустила мой геном в свой ткацкий станок и Тор Альма достала меня из инкубатора, минуло почти тысяча лет. Могла ли эта женщина, эта девочка, осмыслить столь долгий срок? Я и сам-то едва мог, хотя прожил так долго и так печально.
– Ты, очевидно, меня не понимаешь. Можешь отвести нас к нему?
– Конечно.
Лицо Хранительницы мигом прояснилось, и она оперлась на стол, готовая встать.
Фесса поднималась из воды, словно обточенный коготь великана. Эти мысли заставили вспомнить гигантский череп Миуданара и видение о существах с красными гребнями, разбегающихся при виде выходящего из воды колосса. Светило теплое колхидское солнце, но я вздрогнул и поежился, подставив лицо соленым брызгам. Валка сидела на корме лодки и общалась с двоюродным братом Имры. Его звали Гино, и он тоже был потомком Сиран. Сама Имра была в кабине с родным братом Альваром, который управлял лодкой.
Нос лодки разрезал высокую волну, и мелкая водяная пыль обдала палубу, замерцав в лучах полуденного солнца. Повернувшись к воде, я закрыл глаза, не обращая внимания на брызги. Когда я вновь их открыл, мне показались белые приземистые силуэты старых сборных модулей, которые мы привезли на остров, чтобы разместить Красный отряд во время отпуска. Сейчас они напомнили мне побеленные известью склепы. При виде их меня охватила глубокая опустошающая меланхолия, и я вцепился в перила искалеченной рукой так, что костяшки пальцев побелели.
– Все хорошо?
Имра вышла из кабины, оставив Альвара вести лодку. На ней был тусклый домотканый водонепроницаемый плащ, расшитый традиционными для здешних мест красными змеистыми узорами.
Я посмотрел на нее сверху вниз – девушка была более чем на голову ниже меня – и вымучил улыбку. Улыбка, видимо, вышла страшная, потому что Имра отшатнулась.
– Хоть бы дождь пошел, – сказал я, повернув лицо к чистому серому небу.
– Дождь? – переспросила Хранительница.
– Уже сорок лет дождя не видел, – ответил я и только потом понял, что это чистая правда.
Северин разбудила меня сорок лет назад. Для кого-то это целая жизнь. Подняв голову, я представил, как серое небо затягивают тучи, начинается дождь и смывает с меня всю грязь. Я по-прежнему ощущал тупую боль в плече и понимал, что никакая вода, даже самая чистая, никогда не очистит меня.
Девушка присмотрелась к двум одиноким облачкам вдали над горизонтом.
– Сегодня не пойдет, – сказала она. – Но если задержитесь погостить, точно застанете.
– Прости, – сказал я, помня, какую реакцию у Имры вызвала моя прошлая улыбка, и больше не пытаясь улыбаться. – Я не хотел тебя пугать. Просто слишком много лет пробыл вдали от людей.
Хранительница закуталась в плащ и встала у перил рядом со мной. Фесса приближалась, и белые силуэты жилых модулей ярко засияли в лучах солнца. Даже издалека были видны проложенные между ними улочки, над которыми местные развесили флаги, а посадочные платформы перенесли на каменный фундамент.
– Доктор говорила, что вы один управляли кораблем, пока она спала.
Я посмотрел ей в глаза, затем повернул голову к берегу. Мне не хотелось вспоминать о путешествии.
– В лагере кто-нибудь живет?
– Нет, – ответила Имра, которая тоже, очевидно, предпочитала общаться на более легкие темы. – Фундаменты сложили по желанию прабабушки. И вон те прибрежные молы – тоже, – указала она рукой.
Там был построен и причал, узкая каменная полоска на бетонных опорах, усеянных ракушками и красноватыми кораллами – вероятно, эндемиками этой океанической луны. Когда мы приблизились, Гино соскочил на берег и привязал лодку. Когда я сошел на причал, он протянул мне руку. Я машинально пожал ее, остро ощутив нехватку пальцев, когда крепкая ладонь рыбака сомкнулась на моей.
– Чтобы было потом чем похвастаться, сэр, – объяснил Гино и отошел, пропуская меня.
Валка хитро улыбнулась мне, выбираясь на причал. Эта сценка ее позабавила. Последней спустилась Имра, придерживая плащ на стройных плечах.
– Имра, я останусь на лодке! – крикнул Альвар, открыв переносной холодильник и достав оттуда темную бутылку.
– Давай! – ответила она. – Только смотри не наклюкайся!
Ее брат ухмыльнулся и поднял бутылку, как будто собирался произнести тост.
На берегу все было так, как мне показалось с лодки. Семья Имры перенесла старые бараки на фундамент и сделала на берегу широкие каменные насыпи. Над дорожками с тихим шелестом трепыхались яркие цветные флаги. Гино пошел вперед, Имра за ним. Я поспешал следом, поглядывая на темные скалы над пляжем, над которыми на морском ветру покачивались высокие деревья. Казалось, все в мире притихло, как в Капелле, и только волны слабо разбивались о берег за нашей спиной.
– Тут ребята спарринговали, помнишь? – указал я на голый клочок песка.
– Да, – коротко ответила Валка.
Я не сразу сообразил, что она помнила все, ведь ее память была не менее чуткой, чем зрение.
Она взяла меня за руку и указала на утес над заливом:
– А вот наше тайное место. Помнишь, как Отавия нас выследила?
– Еще бы! – ответил я, сжав ее ладонь своей здоровой левой рукой.
Меня окутала меланхолия, и с каждым осторожным шагом казалось, будто я слышу мужской крик или женский смех. Мне почудились юный Аристид за руку с местной девушкой, украдкой пробирающиеся к офицерским казармам. Послышался хриплый голос Паллино: «И тут я как выскочу!»
Если целью моего возвращения сюда было воздание почестей и возведение памятника мертвым, то Хранители Фессы – потомки Сиран – об этом уже позаботились. Место было обустроено давным-давно.
– Лорд Марло! – позвала Имра, успевшая далеко убежать по дорожке. – Сюда!
Я сбросил пелену воспоминаний и полез вверх по склону за Имрой и ее двоюродным братом. За последними белыми домами-леденцами скалистое плато резко поднималось, и мы вышли на тропу к утесу, хорошо знакомую нам с Валкой.
– Сиран поставила капсулу на вершине, чтобы водой во время шторма не залило! – сообщила Хранительница, на ходу бросая слова через плечо.
Наверху мы пошли налево, повернувшись спиной к каменному утесу над заливом, где мы с Валкой когда-то так приятно проводили время. Тропа забирала все левее, следуя изгибу самого острова, похожего на полумесяц, и постепенно поднималась, пока не вышла на ровную площадку, с которой открывался прекрасный вид на море. Посреди площадки возвышался покрытый обшарпанной белой плиткой купол, похожий на удивительный чешуйчатый гриб. Когда-то он стоял на трех широких подпорках, изогнутых наподобие собачьих ног. Как и в случае с домами в нашем старом лагере, семья Имры – семья Сиран – переставила его на грубый каменный фундамент. Сам купол был явно производства консорциума, с блеклыми синими надписями на мандарийском. Как и наши дома, его сбросили из космоса, и я задумался, найду ли черные опаленные пятна на камне, оставленные пламенем термоядерных двигателей при посадке.
Заглядевшись на купол, я не замечал каменных курганов, пока Имра не обратила на них мое внимание. Они выстроились по правую сторону тропы; приземистые округлые горки со столбами в человеческий рост, установленными со стороны дороги. Среди плотно сложенных камней вились красные и белые шнуры из какого-то неразлагаемого материала, обвешанные амулетами. Молельными карточками.
– Другие Хранители, – гордо подбоченившись, сообщила Имра. – Это курган моего отца, – добавила она, едва заметно поклонившись ближайшей могиле. – Он единственный, кто не похоронен здесь. Утонул десять лет назад.
– Мои соболезнования, – сказала Валка за нас обоих.
Имра улыбнулась и поправила пластиковую табличку, свисавшую со шнура. «БАГОС» – гласила она. Мужское имя.
– Все хорошо, – сказала Имра. – Он навсегда со мной. Душа живет в сердце. В памяти. Никто не исчезает бесследно.
«Никто не исчезает бесследно».
– Милорд, простите за бестактность, но поговаривают, будто вам доводилось умирать, – мило улыбаясь, спросила Имра, глядя на меня. Это был не вопрос.
Я не сразу ответил. Повернулся и посмотрел вниз, на серое море. Нас обдувал соленый ветер, трепал мои волосы и заставлял молельные карточки тарахтеть. Оглядываясь, я мысленно представил среди скал скопление монументов меньшего размера, также украшенных карточками или высеченными полузабытыми именами.
Девяносто тысяч имен.
– Это правда, – ответил я наконец без лишних пояснений.
– Тогда вы должны понимать это лучше любого из нас. – Девушка посмотрела на Валку, стоявшую рядом со мной, и на Гино, который отправился открывать дверь в купол. – Разве мертвые не по-прежнему с нами?
Корво и Дюран.
Мой взгляд скользнул по девушке и остановился на тропе за ее спиной. Многие спрашивали меня про Ревущую Тьму, но я в подробностях рассказывал о ней только Валке. Я помотал головой, пытаясь подобрать слова, чтобы описать свои переживания. Во Тьме я не видел никого, кроме себя, однако…
– Там было темно, – сказал я хрипло, без прикрас, вытянув свободную руку. – Я был одет в какое-то рубище, изможден и полз на четвереньках. Но за тьмой я видел свет. В тишине не было слышно звуков, не было видно лиц, но я чувствовал, что рядом кто-то есть.
Как я мог об этом забыть?
Я представлял себе тех, других, рыбой в темной воде. Думал, что они, как и я, движутся вечно к свету, скрытому за божественной тьмой, ползут, как чернь к трону правителя. Я был не один.
Айлекс и Карим.
– Я был не один. – Мне пришлось задержать дыхание, чтобы не пустить слезу.
– Вот видите! – обрадовалась Имра. – Говорят, что все мы рано или поздно снова встретимся на Земле.
– На Земле, – повторил я с долей сомнения. – Или еще где-нибудь.
– Вот моя бабушка, – указала Имра на соседний курган. – Она была Хранительницей больше ста пятидесяти лет.
Девушка аккуратно дотронулась до таблички на шнуре. Я прочитал имя: «АМАРТА».
Имра дотронулась до таблички на следующей могиле:
– А это ее мать.
«ЭЛАРА».
Знакомое имя обожгло меня, как шальная искра, и я резко отвернулся. Мне не нужно было слышать Имру, чтобы догадаться, какое имя было на последнем памятнике.
– А вот и она, – все равно произнесла девушка.
«СИРАН».
Мои колени подкосились, и я выпустил руку Валки. Повернувшись к кургану, я нашел дождь в безоблачном небе. Вода заструилась мне на лицо – с моего лица.
– Она думала, я запрещу ей остаться, – сказал я наконец, тремя пальцами правой руки поглаживая каменистую насыпь. – Она была права. Я хотел. Хотел.
Валка положила руку мне на плечо. Я нащупал ее и крепко сжал.
– Если бы я… остановил ее… не позволил остаться… она бы все равно умерла.
По крайней мере, так она умерла с почестями и была похоронена с любовью. Лучше Фесса, чем Актеруму, лучше Колхида, чем Эуэ.
Я не дрожал, не всхлипывал, но слезы сами собой текли из покрасневших глаз.
– Кто еще лежал бы теперь в местах, подобных этому, если бы не я?
– Никто, – ответила мне Валка, и ее рука слабо дрогнула, а потом крепко вцепилась мне в плечо.
Никто?
Я оглянулся на нее, и на миг Имра, Гино, плато и древняя больничная капсула на нем превратились в тени.
– Если бы не ты, она бы сгорела в крематории колизея. Ты привел ее сюда.
– А остальных – на Актеруму, – прохрипел я, вспоминая колизей.
Паллино и Элара.
По крайней мере Паллино и Элара должны были быть похоронены здесь, рядом с Сиран.
– Сиран сама захотела уйти. – Валка провела пальцем по моей ключице. – Остальные решили пойти за тобой. Ты не мог знать, куда приведет нас путь. Адриан, ты не Судьба – и уж точно не Смерть.
– Я должен быть мертв. А у них должны быть могилы вроде этой. – Подобрав камешек, я положил его на могилу Сиран, твердо решив в этот миг возвести такие монументы в честь каждого, кого смогу вспомнить.
– Они умерли за тебя, чтобы ты мог продолжить борьбу. Потому что верили в тебя.
– И что дала им вера? – спросил я. – Лучше бы они остались дома. – Я нашел еще один плоский камешек и положил на курган. – Мой отец был прав. Нужно было его послушаться. Поехать на Весперад. Стать капелльским истязателем. Так я принес бы меньше вреда.
– И меньше добра, – заметила Валка, чмокнув меня в макушку. – Сколько миллионов человек ты спас? На Беренике, Синуэссе, Меттине, Эринии, Аптукке? Сколько?
Я не шелохнулся, и Валка встряхнула меня, развернула и пригвоздила взглядом:
– А твой отец здесь, не забыл? Пойдем к нему.
«Гибсон, – напомнил я себе и тяжело выдохнул. – Гибсон жив».
Холодный воздух встретил нас, когда мы прошли через шлюз в кубикулу. Купол был небольшим, и шлюзовая камера всего лишь пятьдесят футов в диаметре. Пол и стены внутри были покрыты белой пластмассой и керамической плиткой, как и снаружи, а приборные панели и датчики – из черного стекла. На уровне пояса располагалось около десяти яслей для фуги, размещенных вокруг центрального пульта, как спицы в колесе. Стеклянные крышки стояли открытыми, напоминая лепестки цветов.
Все, кроме одной.
– Откуда вы берете питание? – спросила Валка, растирая замерзшие руки.
– На другой стороне острова установлен маленький подводный реактор, – ответил Гино, включая холодные белые лампы. – Перегоняет воду в топливо.
– Для одной капсулы много энергии не нужно, – добавила Имра, приближаясь к закрытой капсуле.
– У Сиран все равно не хватило бы на все это денег. – Я резко повернулся.
Холодный воздух жалил влажные щеки, и я растер лицо ладонями. Сиран ушла из Красного отряда, образно говоря, в одной рубашке, а жители Рахи не могли похвастаться высокими доходами. Купол с криокапсулами должен был стоить не меньше полумиллиона марок. Скорее всего, больше. Все приборы были высочайшего качества, не дешевым недолговечным ширпотребом, которым славился «Вонг-Хоппер».
Имра остановилась у капсулы и удивленно посмотрела на меня.
– У нее не хватило. Это он все оплатил. Вы же лорды или нет? – добавила она, когда я лишь непонимающе моргнул и уставился на Валку.
Я потерял дар речи. Гибсон был схоластом. Ничего не имел. Ничем не владел. Схоласты отказывались от мирских ценностей, оставляя себе лишь свои робы, чтобы ничто не отвлекало их от службы и научных изысканий. У него не было ничего: ни наследства, ни земли, ни денег.
Это было невозможно. Уму непостижимо.
Однако… он лежал здесь. Я встал у закрытой капсулы рядом с Имрой и сквозь заледенелое стекло и фиолетовую жидкость посмотрел на родное лицо. Замороженный Гибсон выглядел моложе прежнего и вовсе не был похож на мертвеца. Львиная грива волос, пусть и поредевшая, все так же обрамляла его лицо; на месте были и бакенбарды, и шрам на левой ноздре, оставленный кинжалом сэра Феликса.
– Это он, – едва слышно прошептал я. – Что он тут делает? Как это возможно?
До меня только начала доходить реальность происходящего. Реальность Гибсона. С тех пор как мы высадились на пляже, где-то в глубине души я думал, что сплю. Межпланетные путешествия редко давались мне такой ценой. Большинство моих друзей и боевых товарищей путешествовали со мной, а имперские шишки – магнархи, офицеры, советники и сам император – были палатинами и жили достаточно долго, чтобы не быть замененными своими внуками.
В Золотой век ходили легенды о мореплавателях, затерявшихся во времени. Путешествуя на скорости, близкой к световой, они обгоняли течение времени и оказывались далеко в будущем. Спустя много веков возвращались на Землю и находили, по одной версии, лишь дымящиеся руины, по другим – империю обезьян или машин. Гиперпространственное перемещение обходит относительное течение времени, но расстояния между звездами так велики, что схожего эффекта все равно не избежать. Я сражался ради спасения Империи, но Империя уже не была той, которую я начал защищать. Та Империя осталась в прошлом и уже не могла вернуться. И ее народ остался в прошлом, а большинство – в земле.
Но не все.
– Что ты тут делаешь? – выдохнул я, положив руку на стеклянную крышку, и улыбнулся дорогому мне лицу, до сих пор не веря, что все это наяву. – Ты можешь его разбудить? – спросил я Хранительницу.
Имра вытаращила темные глаза:
– Я… – Она покосилась на Гино. – Мы никогда этого не делали.
– Ничего страшного. Я все сделаю, – сказала Валка. – Это проще простого.
Без лишних церемоний моя тавросианская ведьма подвинула юную Хранительницу и нажала пару кнопок на пульте, после чего застучала ногтями по стеклу, дожидаясь отклика некоего невидимого механизма. Я ребром ладони стер морозный покров с крышки капсулы. Под стеклом Гибсон напоминал изваяние древнего царя на крышке саркофага.
Центральный пульт слабо загудел. Стрелка температурного датчика поползла вверх. Семьдесят семь по Кельвину. Семьдесят восемь. В фуге в кровеносную систему спящего постоянно поступала жидкость ТХ-9, предохраняя ткани от полного вымораживания и криоожога. Первая стадия «воскрешения» требовала, чтобы температура внутривенной суспензии повысилась, а тело согрелось изнутри перед обратным введением крови и откачкой оставшейся крионической жидкости. Лишь тогда капсула полностью осушалась, а сердце и мозг перезапускались с помощью импульса, поступающего в закрепленные на груди электроды.
Если процедура проведена правильно, то временной отрезок, в течение которого мозг спящего уязвим, составляет меньше минуты.
– Внутренняя температура повышается, – заметила Валка.
Я посмотрел на датчик. Сто тридцать семь по Кельвину.
– Что нам делать? – спросила Имра.
– Одеяла есть? – спросил я, указав на шкафчики, установленные по периметру купола.
Имра и Гино замерли, шевеля извилинами. Наконец Гино метнулся к ящикам у дальней стены.
– С ним все в порядке? – спросил я Валку, имея в виду Гибсона.
Она кивнула.
– Процесс по сути автоматический, сам знаешь. – Словно в подтверждение своих слов Валка протянула руку и постучала пальцем по индикатору. – Девяносто секунд до промывки.
Я отошел обратно к саркофагу. Бояться было нечего – пробуждение человека из фуги было делом рутинным, – но мои ладони все равно вспотели от волнения.
Двести девятнадцать по Кельвину.
При трехстах градусах криогенная жидкость заменялась физраствором, после чего процесс входил в последнюю стадию. Гино примчался с большим белым одеялом в руках. Я жестом остановил его. Под пальцами другой моей руки лед с капсулы Гибсона начал таять и стекать на прорезиненный пол.
– Тридцать секунд. – Валка встретилась со мной взглядом и улыбнулась.
Впервые с того момента, когда я спрыгнул с фаэтона в Ведатхараде, у меня стало тепло на душе. Я улыбнулся в ответ.
– Время, – сказала она.
В ту же секунду потек физраствор; капсула начала осушаться, фиолетовая жидкость выходила через отверстия у основания яслей, чтобы прокипятиться и вернуться в резервуар. Зашипели пневматические замки, и крышка начала подниматься. Я отошел на шаг. Гибсон лежал на мягкой белой подкладке, его руки в старческих бляшках были опущены по швам. Изо рта тянулась трубка, откачивающая жидкость из легких, а к руке был подсоединен витой кабель. На моих глазах горячая и алая, как тусклый огонь, кровь хлынула в вены Гибсона.
– Отойди! – скомандовала Валка, готовясь включить электроды.
Я посмотрел на датчик пульса, на экране которого тянулась безжизненная прямая линия.
Раздался громкий, удивительно веселый звонок, и мокрое тело Гибсона вздрогнуло. Его волосы были сырыми, на груди я заметил тонкий шрам, как будто от клинка. Прежде я его не видел – не подвернулось случая – и поэтому задумался о его происхождении. Линия на мониторе дернулась вверх. Затем еще раз. Сердце Гибсона забилось. На черных стеклянных панелях появились данные о мозговой активности, но даже спустя десятки лет знакомства с этими параметрами я толком не знал, как их расшифровывать.
– Одеяло! – крикнул я Гино.
Рыбак передал его мне, и я набросил его на Гибсона, прикрыв наготу. Было как-то неправильно, что он предстал передо мной в таком виде. Тем не менее я взял его за руку. Старик втянул в себя воздух и слабо закашлялся; его тонкие пальцы рефлекторно сжали мою кисть.
– Вынимать трубку? – спросил я Валку.
Она показала утвердительный жест.
Аккуратным, но уверенным движением я вытащил сифон. Гибсон опять закашлялся, вслепую перекатился на бок, и его стошнило. Изо рта стекла тонкая фиолетовая струйка. Какой бы высокотехнологичной процедурой ни было крионическое перерождение, изящества в нем было мало – как в рождении ребенка. Отпустив руку Гибсона, я придержал его за плечи, чтобы не упало одеяло. Я вдруг вспомнил, как сидел у другой постели. На другой планете. В другой жизни.
«Во имя Земли, зачем ты отправился в город совсем один?»
– Во имя Земли, зачем ты прибыл сюда? – спросил я, не сдержав ухмылки.
Серые глаза старого схоласта взглянули на меня, но не разглядели. Немудрено. Временная слепота после фуги была обыденным, почти неизбежным побочным эффектом.
– Ливий? – прохрипел он, крутя головой в поисках источника звука. – Ливий? Это ты?
Ливий? Был такой древний историк. То ли грек, то ли римлянин. А тот Ливий, к которому обращался Гибсон, наверное, был схоластом?
– Нет, Гибсон, – ответил я ему прямо в ухо: Гибсон был глуховат еще во времена моей юности. – Нет. Это Адриан.
– Адриан!
Лицо схоласта озарила теплая улыбка. Он поднял руку, скинув тяжелое одеяло. После фуги Гибсон еще не напустил на себя привычную схоластическую суровость, и эмоции отчетливо читались на его морщинистом лице.
– Адриан! – повторил он, и костлявые пальцы нащупали мое лицо, а невидящие глаза Гибсона повернулись ко мне. – Ты получил мое… письмо.
– Какое письмо? – машинально спросил я.
Схоласты не посылали писем, тем более из атенеума. Университеты служили убежищем от внешнего мира, местами для уединенных дум и обучения, максимально приближенными к абстрактному домену формы и теории. Но Гибсон покинул атенеум, а значит, вполне мог отправить письмо на Несс. Неужели его перехватили люди Венанциана?
– Какое письмо? – повторил я вопрос, в недоумении качая головой.
– Не важно, – едва слышно прошептал Гибсон. – Ты здесь.
Действительно, не важно. Не сдержавшись, я наклонился и обнял старика, как сын – отца:
– Я здесь.
Прошло два дня, прежде чем Гибсон полностью пришел в себя. Для старика фуга оказалась тяжелым испытанием. Когда Валка удостоверилась, что его состояние стабильно, я отнес его вниз по склону в старый лагерь, всю дорогу стискивая зубы от боли в плече. Мы решили не возвращаться в Раху, чтобы не отвозить Гибсона слишком далеко от медицинского модуля, на случай если ему вдруг станет хуже, а поселились в одном из модулей, где прежде жили офицеры.
Старые лампы еще работали, но Гино с Имрой понадобился почти целый день, чтобы заставить работать водопровод и канализацию. Валка помогала им. Гибсон все время что-то бормотал, то засыпая, то просыпаясь вновь. Он произносил отрывки фраз на схоластическом английском, время от времени звал то меня, то неизвестного мне Ливия, то сестру Карину, которая заботилась о нем в гроте архивариусов под Великой библиотекой. Пару раз он даже позвал моего отца. Это меня расстроило. Гибсон был учителем моего отца, когда тот был юн, и наставлял его во время Оринского восстания и нападения на Линон. Я не любил об этом вспоминать. Мне не хотелось думать, что у нас с отцом было так много общего.
Как же Гибсон состарился! Я ухаживал за ним, пока он набирался сил, и постоянно разглядывал его лицо, такое близкое и родное. Его кожа была как мятый, покрытый пятнами пергамент, и уже невозможно было представить, каким он был в молодости. После перерождения он как будто скукожился и напоминал куклу из бумажной кожи и деревянных костей, накрытую одеялами. Пусть мое плечо и напомнило о себе, пока я нес Гибсона с плато, тяжелым он не был.
– Ты не спал? – таковы были его первые внятные слова за несколько дней, первые, произнесенные с четким ощущением моего присутствия.
На самом деле я спал – или, по крайней мере, дремал, в чем не было никакой разницы.
– Можно сказать, в последнее время я вообще не сплю, – ответил я с улыбкой.
– Понятно. Есть вещи, которые никогда не меняются, – ответил схоласт. – Вот и ты, как всегда, мелодраматичен.
– Теперь у меня достаточно поводов для этого.
Гибсон повернул голову к окну. Я не знал, как далеко он может видеть, но мы выбрали для него комнату над заливом.
– Какой сейчас год? – спросил старик после минутного дружелюбного молчания.
– Семнадцать тысяч восемьдесят девятый, – ответил я.
– Почти пятьсот лет, – слабо наклонил голову схоласт. – Мимолетное время, прости нас… – Его слабовидящий взгляд скользнул по круглой оконной раме. – Вот уж не думал, что столько протяну. Что еще поживу в столь далекие времена… но, кажется, план сработал, – улыбнулся он мне. – Мы снова увиделись.
– Но как? – спросил я, наклоняясь к старику.
– Полагаю, твоя подруга Сиран уже умерла, – ушел от прямого ответа Гибсон.
– Да, – ответил я. – За тобой присматривала ее праправнучка. – Не сдержав улыбки, я добавил: – Они превратили этот остров в настоящий мемориал. Тебе стоит взглянуть.
Старик улыбнулся в ответ, но старая привычка взяла свое, и он быстро согнал улыбку и прикрыл глаза от бледного солнечного света в большом окне.
– Праправнучка, – не открывая глаз, проговорил Гибсон. – Земля и император, как же мало они живут.
– Скажи, – мне не терпелось узнать ответ на мучивший меня вопрос, – как ты все это провернул? Как тебя выпустили из атенеума? Откуда взялись деньги на медицинский модуль?
Гибсон открыл серые глаза и отвернулся от света. Он долго смотрел на меня с серьезным беспокойством.
– Что с тобой случилось? – спросил он, разглядев наконец шрамы у меня на лице и седые пряди в волосах. – Твое лицо…
– Потом расскажу, – перебил я.
Разговоры о Дхаран-Туне, Эуэ и Царе-Пророке могли омрачить радость новой встречи.
– Валке тоже не терпится с тобой побеседовать. Она здесь… но все это потом! Прошу, расскажи, как тебе все это удалось?
– Нелегко, – ответил Гибсон после паузы. – Твоя подруга Сиран несколько лет упрашивала университет прислать архивариуса.
Это была какая-то бессмыслица.
– Университеты ведь не приставляют схоластов к крестьянским олдерменам.
– Верно… – согласился Гибсон и попытался приподняться.
Я наклонился, чтобы помочь, поправил подушки у него под головой и плечами.
– …но они ведут учет местного населения. У каждых островитян – севрастийцев, раханцев и так далее – свой уникальный диалект и своя культура. Сиран с мужем решили записать местный фольклор. Я уговорил примата поручить эту работу мне. – Он снова сдержанно улыбнулся. – Таков был мой план. Когда установили медику и я лег спать, Сиран известила университет о моей… смерти.
По запинке я понял, что разговоры о собственной смерти были не по душе моему старому учителю.
– И за тобой никого не прислали? – удивленно спросил я.
– Сиран отправила им урну с прахом. По крайней мере, я так думаю. Обитателям Ээи нечего делать так далеко на юге. Здесь одни рыбацкие деревни.
– Но откуда взялась медика? – Я продолжал недоуменно качать головой. – Ясли для фуги?
– Адриан, я не всегда был схоластом. – Гибсон грустно улыбнулся, и никакие схоластические тренировки не смогли подавить эту грусть. – Когда ты улетел, я знал… знал, что однажды ты вернешься. Называй это схоластическим вычислением, старческой интуицией, как угодно. – Он приподнял плечи, но руки оставил под одеялом. – Мне не хотелось бросать тебя одного.
Мои плечи дрогнули, и я согнулся, не в силах ничего сказать и дать волю обуревающим меня чувствам. Я даже не мог дать им определение, а потому не мог стоически прогнать их. Впрочем, несмотря на мое образование, на все известные мне афоризмы, дыхательную гимнастику и античную литературу, стоик из меня всегда был никудышный.
– Адриан? – Гибсон выпрямился, протянул узловатую руку и взял меня за колено. – Мальчик мой, что с тобой?
Я взял его за руку тремя пальцами, что само по себе стало ответом. Зло отняло часть меня, и эта часть навсегда осталась с Сириани Дораяикой.
– Ничего хорошего, – честно ответил я.
Я не знал, буду ли когда-нибудь вновь чувствовать себя хорошо. Тогда я не стал сразу рассказывать обо всем, но сделал это через несколько дней. В тот день мне было достаточно быть с ним рядом и знать, что он жив.
Мы – Валка, Гибсон и я – провели на Колхиде несколько лет, бо́льшую часть времени уединившись на Фессе. Я не стану записывать, чем мы занимались и о чем говорили. Все это личные моменты, тайны, которые должны остаться между нами, а не стать достоянием истории. Мы с Валкой вдоволь настрадались, и такие раны никогда полностью не исцеляются. Шрамы – уже не та кожа, что была до ранения, а время, о чем я неоднократно жалел, течет только в одном направлении.
Годы шли, и мы не обращали внимания на то, что происходило в галактике. Иногда за нами приезжали Имра и Гино, и мы проводили несколько дней на Рахе с ними, Альваром и другой родней Сиран. Я частенько выбирался в море с рыбаками и помогал с уловом, насколько позволяли увечья. Теперь мне стало понятно, почему давным-давно Сиран так полюбилась Колхида. Вечерами я слушал, как Гибсон занимается с деревенскими детьми, рассказывает им истории о древнем мире, как когда-то рассказывал мне. Валка тоже слушала, опустив голову мне на плечо, его рассказы о Симеоне Красном, Касии Сулье, Александре и Артуре и о самом Боге-Императоре. Не один день мы с Гибсоном провели, гуляя по тропинкам Фессы и обсуждая мои злоключения. Он составлял мне компанию, когда я складывал по всему острову маленькие курганы. Первый для Паллино, второй для Элары, следующие – для Корво и Дюрана, Айлекс и Карима, Халфорда, Коскинена и бедного Адрика Уайта. Я писал имена на твердых пластмассовых молельных карточках и опрыскивал специальным раствором для защиты от ветра и дождя. Они до сих пор на месте, рядом с еще девяноста безымянными курганами, сложенными вдоль дороги к пляжу и нашему старому лагерю.
По одному за каждую тысячу моих солдат.
Все время Гибсон слушал – сперва со слезами на глазах – мои рассказы о битвах, о Нессе и Падмураке, Эуэ и Дхаран-Туне. Много долгих дней я провел с ним и не меньше ночей – с Валкой. Ночи эти были приятными и целительными. Как и когда-то, Фесса стала местом, отрезанным от войны и вселенских ужасов, и пусть мои шрамы никуда не делись, их блеск угас, а уродство мира отсюда было незаметно.
– Надолго вы здесь? – спросил однажды Гибсон, присев на поваленное дерево. – Немножко передохну.
Дул сильный холодный ветер, грозный предвестник зимы. Мы жили на Колхиде уже четыре стандартных года, и только теперь пришли настоящие холода. Серое солнце слабо освещало растущие на скалах деревья, а за утесом раскинулось такое же серое, в белых барашках море. Насыщенная летняя синева отступала, мир как будто поблек. Даже газовый гигант Атлас казался не ярко-рыжим, а серым или, по крайней мере, коричневым.
Гибсон уже не впервые задавал этот вопрос.
– Не терпится от меня избавиться? – по привычке шутливо ответил я.
Мне было неловко говорить правду, что мне вовсе не хочется покидать Колхиду, что я по-прежнему просыпался ночами в холодном поту и плакал.
Но он и так это знал.
– Я уже слишком стар, чтобы чего-то сильно желать, – ответил Гибсон, положив трость на колени. – Но ты, мой мальчик, не можешь остаться здесь навсегда.
– Почему? – обиженно спросил я и потрогал языком десну, где прорастал новый зуб на замену потерянному.
Новые зубы были наиболее странным и неприятным напоминанием об искусственном происхождении палатинской касты. Они не должны расти у взрослых людей.
– Когда-то я говорил тебе об уродстве мира, – не сразу ответил схоласт. – Помнишь?
– Это было в тот день, когда отец изгнал тебя.
– Точно.
– Думаешь, я мог об этом забыть? – резко, уязвленно спросил я, но тут же мне в голову пришел более важный вопрос, и я добавил: – Ты знал?
– Что сэр Феликс меня арестует? – Гибсон пристально посмотрел на меня серыми глазами.
Без зеленой мантии схоласта он выглядел странно. Его одежда не пережила длительной спячки, поэтому я отдал ему свою черную тунику и брюки, которые были велики и болтались на нем как на пугале.
– Да, – ответил он. – Алкуин мне сказал. Из профессиональной вежливости. Он понимал, как много ты для меня значишь, и хотел дать нам возможность попрощаться.
– Что? – изумился я. – А ему что с того?
Я не вспоминал Тора Алкуина уже много лет, пожалуй даже десятилетий. Интересно, был ли еще жив любимый схоласт отца? Не исключено. Алкуин сам был палатином, и если отец был до сих пор жив благодаря нескольким долгим поездкам в фуге в штаб-квартиру консорциума на Арктуре, то почему Алкуин не мог?
– Он знал, что я невиновен, – ответил Гибсон. – Твой отец прекрасно понимал, что я не подговаривал тебя к бегству. Он хотел наказать тебя, но ему было недостаточно просто тебя выпороть.
«Потому что это не мог быть ты», – сказал отец в ответ на мой вопрос, почему он так поступил.
Я отвернулся от Гибсона и посмотрел на море. С высоты виднелись смутные очертания Рахи, и редкие пальцы морских столбчатых утесов возвышались над водой, словно затонувшие башни.
– Будь он проклят. – За столько лет моя ненависть к лорду Алистеру Марло охладела, из пламенно-горячей превратившись в вялотекущую, холодную, но не исчезла навсегда. – Хотелось бы мне знать, как он проведал о моем плане.
Это до сих пор не давало мне покоя. Я так тщательно все продумал – или мне так только казалось.
– Алистер на собственной шкуре почувствовал уродство мира, – сказал Гибсон. – Он жестокий человек. Нужно быть жестоким, чтобы завладеть властью и пользоваться ею. Думаю, Алистер верил, что излишняя жестокость принесет ему еще большую власть, и в этом он, пожалуй, был прав. Времена невзгод всегда выгодны таким, как он. – Схоласт покрутил лежащую на коленях трость. – Но не нужно презирать его за это. Мы сумма наших страданий. Наш самый тяжкий грех – то, что мы такие, какие есть.
– Хочешь, чтобы я его простил? – изумился я.
– И его, и себя.
– Мне нет прощения, – ответил я, уже не будучи столь уверенным в отношении отца.
– Гвах! – прозвучало в ответ излюбленное восклицание Гибсона. – Благодари судьбу за то, что она не воздает нам по заслугам, мой мальчик. Если бы воздавала, в раю было бы пусто, а эта жизнь стала бы еще мрачнее и труднее, чем она есть. – Он пристально посмотрел на меня блеклыми глазами. – Ты не твой отец. Но ты его сын.
– Это ты тоже говорил.
– Это по-прежнему верно, – сухо ответил Гибсон. – Алистер не всегда был таким, каким ты его помнишь. На него повлияла смерть его отца. Оринское восстание. Твоя мать. В первую очередь – его служба.
В голосе Гибсона прозвучала столь редкая грусть, на которую не среагировали его схоластические приемчики. Я задумался, каким отец был в молодости и печалился ли Гибсон о том, что он перестал быть таким.
– Он многое вытерпел, – сказал Гибсон. – Пожалей его и смилостивься. Над ним и над собой.
Мы оба замолчали. Говорил только ветер. Полы шинели путались в ногах. Я подошел к деревьям, взглянул на бухту и белые ромбы старых жилых модулей, стоящих вдоль берега словно надгробия.
– Гибсон, я привел стольких людей на смерть.
– Гвах! – Я услышал, как Гибсон стукнул по земле тростью. – Ты, что ли, Сириани Дораяика?
Я повернулся к Гибсону. Старик упер трость между ног и сложил руки на латунном набалдашнике.
– Ты их не убивал, – сказал он.
– Все равно что убил.
Гибсон отмел мои доводы очередным стуком трости.
– Слишком много на себя берешь, – заявил он, когда снова установилась тишина. – Еще скажи, что Вселенная держится на твоих плечах.
– Именно этого от меня и требуют! – парировал я, думая о Тихом. – Иначе почему я все это вижу? Почему способен на невероятные вещи?
Схоласт стиснул зубы и уставился куда-то на заросшую сорняками землю между нами.
– Адриан, ты не думал, что терзаешься не из-за того, что остался в живых, когда другие погибли? А из-за того, что прохлаждаешься здесь?
Я хотел возразить, но не нашел слов. В памяти всплыло мое последнее обращение к Лориану: «Отомсти за нас». «Отомсти за нас». Я выжил, и теперь это обязательство лежало на мне. Какое у меня было право спокойно отдыхать на Фессе и бездействовать? Упиваться собственной болью и страданиями, когда вокруг творится такая несправедливость?
Никакого.
– Я трус? – спросил я, вторя принцу Гамлету.
– Нет, – только и ответил Гибсон.
Паруса рыбацких яликов белели над морем как будто в доказательство, что Вселенная, несмотря ни на что, продолжала свое существование. Я наблюдал за ними, не зная, что еще сказать. Воздух был соленым на вкус, как слезы, но пение чаек воодушевляло меня. Как сьельсины могли верить, что все сущее ложно?
«Краса есть Правда»[122], – писал Китс, а мир был, безусловно, прекрасен.
– Только прошлое неизменно, – сказал Гибсон. – Адриан, ты жив. Этот остров – не твоя могила.
Я кивнул, не сводя глаз с лодок, птиц и рыб, и снова пощупал языком новый зуб.
– Конец еще не настал.
«Конец еще не настал».
– Ты прав, – согласился я. – Но мне бы хотелось, чтобы было попроще.
– Мне тоже, – ответил Гибсон, – как и всем людям. У каждого свои тяготы. Все мы Сизифы, толкающие камни в гору. – Старик неловко поднялся и застонал, я поспешил к нему на помощь.
– Один из нас рано или поздно доберется до вершины. – Опершись на трость, Гибсон подхватил меня под руку. – Я желал тебе другой жизни, мой мальчик.
– Я тоже, – усмехнулся я.
Но во взгляде Гибсона вдруг промелькнула ясность, которой я давно не видел.
– Я надеялся, что ты избежишь порки, – сказал он, и я почувствовал его пальцы на шрамах, покрывавших мое плечо. – Прости.
– Ты не виноват, – ответил я, подумав о шрамах, что покрывали и мою, и его спину. Доказательства невзгод, что нам пришлось пережить.
Серые глаза схоласта посмотрели на меня еще яснее, и я сообразил, к чему все это было.
– Попался, – с болезненной улыбкой произнес старик.
Кривясь, мы с Гибсоном поковыляли вниз по склону, минуя курганы, под которыми лежали Сиран и ее потомки. По дороге мы прошли мимо утеса над бухтой, где мы с Валкой целовались в день нашего первого приезда на Фессу.
Гибсон указал на него тростью:
– Пока мы готовили медику, я каждый день встречал там рассвет. А Сиран рассказывала мне о тебе.
– Вот как?
– Говорила, что ей хотелось уехать с тобой. – Гибсон остановился и посмотрел мне в глаза. – Что должна была уехать.
– Я рад, что она осталась здесь, – сказал я и отвернулся.
– Адриан, я тобой горжусь. – Старый схоласт перестал так сильно опираться на трость. – Горжусь человеком, которым ты стал.
– Да уж, человек что надо, – ответил я с насмешкой.
– Что надо, – сказал Гибсон. – Не буду делать вид, что понимаю, что с тобой творится и какие дела у тебя с Тихим и сьельсинами, но я точно знаю, что Сиран тоже тобой гордилась. Твои друзья любили тебя, как и я, как и Валка. Поэтому они тебя спасли. А любовь, знаешь ли, великая сила! За нее стоит сражаться, даже когда потерял всех, кого любишь.
– Гибсон считает, что нам надо лететь, – сказал я, принимая от Валки бокал вина, и сделал машинальный глоток.
Вина, что готовили островитяне, были для меня чересчур сладкими, приторными и недостаточно утонченными. Цвет у них был не белый, а почти зеленый. Но вино есть вино, и я не хотел обижать Имру жалобами.
Гибсон сидел внизу у костра, окруженный детьми; латунный набалдашник его трости блестел в оранжевом сиянии. С крыльца я едва слышал, как он декламирует низким хриплым голосом:
Валка как будто не обратила внимания на мои слова.
– Что он сегодня читает? – кивнула она в направлении Гибсона и поудобнее устроилась на низкой тахте рядом со мной.
Ночами становилось все холоднее, но она была теплой, а веранда дома Имры обогревалась с помощью высокой серебристой колонки. Я предполагал, что раньше здесь жила Сиран и что они с ее рыбаком несколько сот лет назад так же сидели на том же месте, где мы с Валкой.
– «Одиссея» Гомера, – ответил я, прижимаясь к Валке и обнимая ее. – Дает детям классическое образование. – Я невольно улыбнулся. – Он и мне это в детстве читал. Заставлял учить наизусть.
– Это многое объясняет, – заметила Валка и глотнула вина.
Я в шутку шлепнул ее, и она рассмеялась:
– Но я эту книгу не знаю.
Перед ответом я еще немного послушал Гибсона.
– Главный герой – воин, царь – не может вернуться домой. Он одержал великую победу, но разгневал богов… и за это был обречен на вечные скитания. – Я взял паузу и глотнул вина, скривившись от вкуса. – Дома его ждет сын, и за время отсутствия появилось множество претендентов как на трон, так и на руку его жены.
Я заметил, как Валка поморщилась, и прекрасно понял почему. Меня самого дважды назначали женихом без моего желания. Сначала Балиан Матаро для Анаис, затем император для Селены.
– И получилось у него попасть домой? – спросила Валка.
– Получилось. – Я поставил кубок на стол. – Но его дом уже не был прежним. Как и он сам.
Я вкратце пересказал, как отважный Одиссей с помощью сына вернулся домой, убил ухажеров жены, натворил прочих бед на родине, пока наконец не помирился с Пенелопой.
– Думаю, в некотором смысле вернуться домой невозможно. Потому что даже родина меняется, – сказал я.
Гибсон продолжал декламировать, раскинув руки. Он дошел до сцены, где Телемах упрекает людей за то, что те не прогнали женихов из дома его отца, и, не найдя понимания, снаряжает корабль в Пилос, чтобы узнать о местонахождении своего отца, Одиссея. Дети теснились все ближе, настороженно слушая схоласта. Гибсон декламировал раскатистым голосом, гораздо громче обычного, как будто помолодел на несколько сот лет. Он был похож на отца, читающего книгу своим детям.
– Он умеет находить общий язык с детьми, – заметила Валка, придвигаясь ближе и прижимаясь ко мне головой.
– Всегда умел, – ответил я, гладя пальцами ее волосы.
– Удивительно, – тихо произнесла она. – Почти все эти дети – потомки Сиран в пятом или шестом поколении. Невероятно, какое наследие может оставить один человек. – Она еще сильнее прижалась ко мне. – Поневоле задумаешься о своих детях.
Я не ответил, лишь поцеловал Валку в макушку.
Несмотря на разговоры об отъезде, мы с Валкой не торопились собираться. Мы уже привыкли к Имре и ее родне, а селяне и не подумывали о том, чтобы нас прогонять. Шли годы, деревенские дети выросли и стали ходить в море со взрослыми. Я все чаще бывал с ними, пытаясь наслаждаться мелочами повседневной жизни. С каждым днем я все меньше вспоминал мучительные годы на Дхаран-Туне, и звезды сияли для меня чуть ярче.
Но я ждал – сам не зная чего, хотя догадка ползала в уголках разума, словно паук. Мне по-прежнему снились кошмары о межзвездной войне, но ни искры, ни облачка дыма до сих пор не появилось над Колхидой. Пусть звезды звали, повторяя мои собственные слова, так часто преследовавшие меня по ночам: «Отомсти за нас! Отомсти за нас!», я был доволен текущим положением дел. Я повторял себе, что до сих пор не поправился, хотя понимал, что полноценное лечение смогу найти только в имперской больнице.
Это было всего лишь оправданием.
Знак свыше пришел на девятый год нашего пребывания у севрастийцев. Мы с Гино и Альваром привезли на Фессу провизию, и на берегу нас встретила Валка. По ее тяжелому дыханию я понял, что она бегом бросилась к нам навстречу, как только заметила парус на горизонте. По ее мертвенно-бледному лицу я сразу все понял.
Я ждал, пока Гибсон умрет.
– Что случилось? – спрыгнув с борта, спросил я, чувствуя, как ответ острием топора уже погружается в мою грудь.
– Ты должен срочно с ним увидеться. – Валка обняла меня и прижала к себе.
Гибсон лежал в постели, которую мы выделили ему сразу после пробуждения из фуги; той, с которой была видна бухта. В комнате стоял затхлый запах приближающейся смерти, а свет из окна казался тусклым и бесцветным. Гибсон не шелохнулся, когда я вошел, оставшись лежать как мертвец.
– Что с ним? – спросил я, сдерживая слезы.
– Упал, – ответила Валка, машинально потерев левую руку.
Я вошел, даже не заметив Гино, который последовал за мной из порта.
Я потрогал лоб Гибсона. Он был сухим и холодным. Дыхание, впрочем, было ровным.
– Где ты его нашла?
– Прямо у дверей, – ответила Валка, усаживаясь в изножье кровати.
– Нужно отнести его в медику, – огляделся я. – Гино! У вас есть что-нибудь вроде носилок?
– Можно гамак из сетей сделать, – задумавшись, ответил молодой рыбак.
– Что у тебя на уме? – взяла меня за руку Валка.
– Заморозим его, – отмахнулся я. – Заморозим и перевезем на «Ашкелон». Заберем в Ээю, чтобы ему там помогли.
– Мы даже не знаем, что с ним. – Валка не отпускала меня. – Заморозка может еще сильнее навредить.
Я опустился на колени у постели Гибсона, уткнувшись лбом в край матраса. Валка все равно не отпускала.
– Валка, я не могу бездействовать, – сказал я спустя секунду и добавил тихим сдавленным голосом: – Не могу его потерять.
В то же время я понимал, что именно этого и жду. Гибсон, и только он удерживал меня здесь, на этом архипелаге. Я как будто просыпался ото сна, в котором мы с Валкой были мужем и женой и заботились о моем дряхлом, доживающем свой век отце.
– А если это инсульт? – заметила Валка.
– Все равно нужно его перевезти. В медицинской капсуле есть сканеры.
Она погладила мою ладонь большим пальцем. Даже не глядя я чувствовал жалость в ее золотых глазах.
– Может, там есть переносной. Я схожу посмотрю.
– На «Ашкелоне» есть, – ответил я и обратился к Гино: – В деревне ведь есть врач?
Рыбак помотал головой.
– Вызываем из Эгриси, – ответил он. (Эгриси был одним из крупных поселений в степях на юго-востоке континента.) – Можем позвонить, чтобы прилетел. В городском караван-сарае есть терминал.
– Сходишь? – спросил я Валку.
– Я? – Валка моргнула, удивившись, что я попросил ее уйти.
– Принеси сканер с корабля, – сказал я.
Она потупила взгляд, обдумывая идею, и наконец сказала:
– Адриан, если вызовем врача, все узнают, что мы здесь.
Очевидно, она была права. Вести о звонке в Эгриси с деревенского терминала наверняка дойдут до кабинета генерал-губернатора Ээи. Городской врач, вне всякого сомнения, находится на имперском жалованье и непременно обратит внимание на незнакомого палатина и его тавросианскую спутницу.
Мне было все равно.
– Понимаю, – ответил я, крепко сжав руку Валки. – Время пришло.
Валка и Гино ушли на поиски сканера. Я проводил взглядом рыбацкий ялик, скрывшийся в направлении Рахи, и сел на деревянный стул рядом с постелью человека, благодаря которому стал таким, какой я есть. Силы покинули пальцы Гибсона, и руки были едва теплыми, как затухающие угольки костра.
– Я так и не попросил прощения, – произнес я в пустоту, думая, что Гибсон все равно меня не слышит. – Я не хотел, чтобы ты понес наказание из-за меня. Удивительно, но когда я сбежал из дому, то не собирался возвращаться. Не хотел больше никогда видеть отца и Криспина. Никого. Я был твердо уверен, что не пойду по стопам героев древних легенд, которые непременно возвращались домой. Моя история должна была стать иной. – Я посмотрел на белый пластиковый потолок, но не увидел его. Вместо этого мне открылись небеса, черные, угрожающие, словно предостерегающие об опасности, исходящей из бдительной Тьмы. – Я думал, что все сделаю по-другому и смогу добиться мира. – Я потер обрубки пальцев, вспомнив клыки Сириани. В тишине комнаты я вновь как наяву услышал крики людей и леденящий душу хохот пирующих Бледных в зеленых тенях Актеруму. – Я ошибся.
Мир был недостижим. Ни со сьельсинами, ни с их темными богами.
– И насчет возвращения домой я тоже ошибался, – срывающимся голосом добавил я.
Гибсон по-прежнему не шевелился, лишь грудь его тихо вздымалась под белой простыней. За окном не было слышно ни волн, ни чаек.
– Уже дважды я думал, что больше тебя не увижу, – сказал я. – Но ты всегда оказывался рядом. Даже теперь, после всего, что было.
Я окинул взглядом спартанское убранство комнаты, белую мебель среди белых стен. За последние годы это место стало выглядеть немного уютнее. На окнах висели занавески с традиционным для здешних мест угловатым красным орнаментом. Стул, на котором я сидел, был вытесан в Рахе, как и столик в углу. Напольный ковер был сплетен из того же материала, что и занавески, и был украшен таким же геометрическим узором.
– Ума не приложу, как тебе это удается, – сказал я.
Были планеты, которые находились от Делоса гораздо дальше, чем Колхида. Я прибыл сюда из еще более дальнего уголка вселенной. С того знаменательного дня у позорного столба перед крепостью Обители Дьявола прошло столько времени и нас разбросало так далеко друг от друга, что даже единственная встреча, не говоря уже о повторной, была настоящим чудом.
– Похоже, я все-таки вернулся домой, – произнес я, по-прежнему уверенный, что Гибсон меня не слышит. – Спасибо тебе, Гибсон. Если ты меня слышишь, спасибо тебе.
Валка долго не возвращалась, и небо успело потемнеть. Время от времени Гибсон вздрагивал. Пару раз его губы шевельнулись, но я не услышал ни звука. Путь морем до Рахи занимал полтора часа в одну сторону. Нужно было еще найти сканер, позвонить в Эгриси и вернуться. На все про все часа четыре, не меньше. Больше, если придется объясняться с Имрой, еще дольше – если докладывать о случившемся органам власти.
Казалось абсурдным, что во вселенной, где сообщения с помощью квантового телеграфа за мгновения преодолевали расстояния во множество световых лет, коммуникация могла быть такой долгой. Но на Фессе не было средств связи с анемичной инфосферой Колхиды. Валка могла бы воспользоваться своими имплантатами, но непременно привлекла бы внимание Капеллы, а визит инквизитора и его копание в тавросианских имплантатах Валки было последним, чего нам хотелось. Лучше воспользоваться официальными каналами.
– Прости… – тонкий, слабый голос Гибсона вырвал меня из дум. – Мне так жаль…
Меня передернуло. Наступила ночь, а Валки все не было. На горизонте не виднелось ни огонька, ни паруса, ни силуэта космического корабля – лишь тусклое сияние Атласа пронизывало ночной воздух. Гибсон пошевелился во сне и перекатился на бок лицом ко мне, его белые волосы растрепались.
– Гибсон? – Я наклонился и тронул его за плечо.
– Прости меня, – повторил он неразборчиво, с запинками.
Я с ужасом сообразил, что он плачет. Я никогда не видел, чтобы Гибсон плакал. Он был схоластом, а схоласты не плачут.
– Ливий, я был не прав.
– Кто такой Ливий? – спросил я, не отпуская плеча старика.
– Адриан? – Гибсон неуклюже повернул голову, пытаясь разглядеть меня.
– Да, Гибсон, это я.
Я опустил руку и взял его ладонь. Тонкие пальцы Гибсона не сомкнулись. Опасения Валки насчет инсульта, кажется, подтверждались. Куда она запропастилась? Почему до сих пор не вернулась?
– Валка отправилась за врачом. Помощь скоро придет.
Старик попытался помотать головой. Его подбородок задрожал.
– Поздно, – сказал он. – Поздно.
– Нет, – возразил я, зажмурившись. – Не говори так.
Мы как будто застыли. Не знаю, почему замолчал Гибсон, но сам я не мог ничего выговорить из-за мрачных стонов моей души. На язык приходили лишь слова «нет» и «пожалуйста». Через миг я получил ответ. Серые глаза Гибсона закрылись.
За ночь он приходил в себя еще дважды. Валка так и не вернулась. Без наручного терминала я не мог связаться с ней; оставалось только ждать. Возможно, Гино отказался плыть ночью и им пришлось дожидаться утра, чтобы встретить флаер врача из Эгриси и вернуться. Так я успокаивал себя. Я не мог ничего поделать – никто не мог. Гибсон был палатином, старейшим известным мне человеком, не считая Кхарна Сагары. А палатинов конец настигал быстро.
Я пробовал устроить его поудобнее, поправлял подушки, приподнимал, чтобы он мог видеть в окне волны и мир во всей его славе. Рыжее сияние Атласа оставляло огненные следы на винно-черном море, а в небе сияли звезды-недотроги.
На земле дрожал и стонал старик.
– Ливий… – снова повторил Гибсон, выплывая, словно кит, из океана сна. – Передай Ливию, что я был не прав.
– Кто такой Ливий? – еще раз спросил я; за девять лет, что мы прожили на острове, я спрашивал Гибсона об этом уже не один десяток раз.
«Брат-схоласт, – неизменно отвечал Гибсон. – Старый друг».
– Черт побери! – вдруг выругался Гибсон со злобой, какой я никогда за ним не замечал.
Удивившись, я выскочил из-за столика, у которого задремал, и подбежал к его постели.
– Куда он подевался? – спросил старик.
– Кто? – Сев рядом, я снова взял его за руку.
Гибсон, очевидно, не слышал меня.
– Он должен быть здесь! – Его речь по-прежнему была расплывчатой и неразборчивой, а невидящий взгляд скользил по моему лицу. Один зрачок был шире другого, напомнив мне о Валке, когда ее нейронное кружево прогрыз червь, подсаженный Урбейном. Мне пришлось зажмуриться. – Он меня сюда послал!
От былого схоластического спокойствия не осталось и следа. Инсульт – если это был инсульт – сломал многовековую выдержку Гибсона. Он стал как никогда далек от апатии. Свободная рука старика схватила меня с неожиданной твердостью.
– Алоис! – воскликнул он. – Где мой сын?
– Твой сын?
Я поднялся, вырвавшись из хватки Гибсона. Деревянный стул упал на пол, и я, споткнувшись, едва не рухнул на него.
– Ливий… это твой сын?
За все время нашего знакомства Гибсон ни разу не упоминал о своей семье. Он был палатином, а значит, должен был жениться и получить разрешение Высокой коллегии на то, чтобы обзавестись потомством. Почему он решил стать схоластом, отказаться от семьи и титулов?
Кем он был прежде?
– Алоис! – Серые глаза сфокусировались и посмотрели на меня, но не узнали. Он оглянулся, моргая. – Где это я?
– На Колхиде, Гибсон, – ответил я, едва сдерживая слезы.
Смириться с неминуемой смертью старого наставника было одно. Смириться с тем, что он меня забыл, – другое.
– Это я, Адриан.
– Что это за место? – Бывший схоласт отмахнулся рукой в старческих бляшках. – Не нравится мне здесь.
Не поднимая стула, я опустился на колени у постели старика и взял его безжизненную руку:
– На архипелаге. На Фессе. На Колхиде. Помнишь? – Я сжал его ладонь, изо всех сил желая, чтобы он вспомнил. – Это я, Адриан.
– Адриан?
Пелена разума как будто развеялась, и Гибсон осмотрел комнату так, словно увидел ее впервые. Не переставая удивленно моргать, он откинул голову на подушку.
– То есть… – проговорил он, нахмурив лоб, – это не Белуша?
– Белуша? – Теперь пришел мой черед удивляться. Я едва смог выговорить это слово, настолько потрясен я был. – Белуша?
Это была главная имперская планета-тюрьма, куда ссылали провинившихся лордов и членов императорского семейства. Насколько мне было известно, туда был отправлен бывший директор Разведывательной службы легионов сэр Лоркан Браанок, в сговоре с императрицей и коалицией «Львов» замышлявший мое убийство. Полагаю, теперь его уже не было в живых.
– Кто ты? – спросил я.
Гибсон закрыл глаза и вжался в подушку.
– Фесса, – произнес он. – Недоброе имя. Фессал, сын Ясона, был убит[124]. – Гибсон покачал головой, но не открыл глаза. Слова заставили его задуматься о чем-то, и он добавил: – Мой сын должен быть здесь.
– Я здесь, черт побери!
– Ливий… – прошептал Гибсон едва слышно. – Прости. Прости меня. Прости… – Он тяжело, хрипло втянул в себя воздух. – Я предал тебя. Предал… наш род. Хотел править. Хотел… – Он умолк и остался лежать неподвижно, как мертвый.
Я не отходил от него, не отпускал его руку. Тихий голос в моей голове зашептал то, что я и так знал. Гибсон не доживет до возвращения Валки. Смерть стояла у него на пороге, одетая в тот самый черный саван, что была на моей бабушке, когда она лежала перед нами с Криспином в порфировом зале – бесформенный темный силуэт, который покинула жизнь. Косы у нее не было, она ждала Гибсона с распростертыми объятиями.
Но Гибсон не спешил уходить. Он очнулся еще раз.
– Алистер, – произнес он, увидев меня, и улыбнулся. Он принял меня за моего отца. – Мальчик мой. Где ты пропадал?
– Я не отец, – возразил я, сжимая родную руку наставника. – Гибсон, я Адриан.
– Адриан! – затуманенные глаза прояснились. – Адриан.
– Да, – уцепился я за эту последнюю хрупкую соломинку, соединявшую нас.
– Помнишь восемь степеней повиновения? – спросил он.
Я ответил утвердительно. Я по-прежнему не выпускал его неподвижную руку, и Гибсон положил другую руку поверх моих, словно благословляя меня.
– Назови наивысшую.
– Повиновение из преданности, – машинально ответил я, словно юный ученик на уроке.
– Именно. Любовь. – На морщинистом лице заиграла улыбка. – Не забывай об этом. Не повторяй моей ошибки.
– Какой ошибки? – спросил я.
– Власть – ничто. Власть… – Голос Гибсона стал тонким, как последняя струйка дыма из печной трубы. Его губы беззвучно шевельнулись и замерли.
– Гибсон? – Мой голос прозвучал так же тонко.
Я сжал его руку, желая, чтобы пальцы сомкнулись на моей кисти. Но глаза Гибсона закрылись, и я понял, что он ушел.
Не помню, сколько я просидел у постели покойника. Солнце снова взошло, и в дверях возникла новая тень. Не Смерть. Валка, Гино и незнакомая пожилая женщина – врач из Эгриси. Они опоздали.
Валка без слов поспешила ко мне и обняла. Я плакал несколько часов без перерыва, но к тому времени уже перестал. Она обнимала меня долго; Гино с врачом тактично вышли.
– Нужно его похоронить, – произнес я, когда наконец смог говорить.
Валка что-то ответила, но я запомнил не слова, а ее взгляд – страдальческий, жалостливый, с тенью страха. Тогда я не понял, почему она смотрела так. Чего боялась? Не меня. Позже я догадался, что она боялась за меня. Мы спаслись от ужасов смерти, но здесь тоже нашли смерть. Однако смерть Гибсона не была ужасной.
Когда я нес его тело по горной тропе к плато и курганам, под которыми спали Хранители, я чувствовал лишь грусть с ноткой облегчения, ведь он умер обычной смертью. Миру – моему миру – не пришел конец.
– Ничто не закончено, – произнес я над его телом.
Я похоронил его не у дороги рядом с Хранителями и медикой, а на утесе над заливом. Валка стояла чуть поодаль, Гино и Имра за ней. Мы с Гибсоном последний раз остались наедине над океаном, как на скале в Обители Дьявола. Так много прошли, а в итоге оказались в одном и том же месте.
Найти камни для кургана оказалось непросто. Я собрал очень много, чтобы сложить памятники погибшим солдатам, и теперь мне пришлось спускаться до уровня моря, чтобы раздобыть достаточно большие и плоские камни. Я содрал в кровь ладони и терпел боль в плече, но не позволил другим помочь, не разрешил положить на могилу Гибсона свои камни.
– Он был мне отцом, – сказал я. – Похоронить его – мой долг.
Когда я закончил, солнце вновь стало клониться к закату. Над бренными останками Гибсона теперь возвышалась приземистая каменная горка. Она вышла менее аккуратной, чем остальные, и не такой высокой, но она была полностью моих рук делом. Спустя годы Имра и ее дети будут следить, чтобы положенные мной камни на могиле Гибсона и всех остальных не рассыпались. На их плечи ляжет честь и ответственность ухаживать за могилами и тропами Фессы, хранить Остров Мертвых.
Гибсон так и лежит там. Вы можете приехать на архипелаг Севраст по морю из Ээи. Поднимитесь по каменистым тропам Фессы к скалам, возвышающимся над серыми волнами, и вы найдете его. Там его тело останется, покуда не погаснут звезды или покуда серый остров не уйдет под воду. Найдите его, если будет угодно, и вы поймете, что мой рассказ – чистая правда.
Валка подошла ко мне и встала молча, сложив руки на груди. Дул холодный ветер. Мы вместе, не шелохнувшись, смотрели на сложенный мною курган.
– Как он узнал? – задал я вопрос, который терзал меня сильнее всего. – Как он узнал, что мы вернемся?
Валка не ответила.
– Не знаю, что теперь делать, – продолжил я. – Он всегда был рядом. Даже когда я считал его мертвым, все равно надеялся снова его увидеть. Всегда спрашивал себя, как бы поступил Гибсон, что бы он подумал в той или иной ситуации. Но теперь он ушел. Теперь он точно ушел. – Я потряс головой и вытер слезы грязными руками. – Как он узнал? Как понял, что будет мне нужен? Что мне будет нужно… все это?
– Он не знал, – с улыбкой ответила Валка. – По его собственным словам. Лишь надеялся.
– Здесь так красиво, – улыбнулся я и приобнял Валку за плечи. – Но остаться нельзя?
– Нет. За нами скоро явятся. Теперь всем известно, что мы здесь.
– Тогда уедем.
– В Ээю?
– В Библиотеку, – пораздумав, ответил я. – Мне нужно кое-что там выяснить.
– Поехали, – согласилась Валка. – Если сами сдадимся вашим спецслужбам, то избавим селян от допросов.
В этом была доля истины. Меня не прельщала мысль о том, что инквизиция или разведка заявятся в Раху и начнут выбивать из Имры и ее семьи показания о нашем пребывании на острове. Нас приняли здесь радушно, и мне не хотелось, чтобы родня Сиран страдала из-за меня. Я крепче обнял Валку.
– Еще чуть-чуть, – сказал я, глядя на могилу.
«А теперь слушай… – давние слова как будто прилетели ко мне на морских ветрах, странствующих с планеты на планету. – Этому тебя не научит ни один тор из атенеума, ни один анагност из Капеллы… если этому вообще можно научить. Мир так же переменчив, как океан. Спроси любого моряка, и он объяснит, что я имел в виду. Но даже в самый жестокий шторм, Адриан… сосредоточься на его красоте».
– Так и сделаю, – прошептал я, обращаясь к тени старого учителя, не обращая внимания на замешательство Валки. – Обещаю.
Сунув руку в карман, я достал тяжесть, которую все эти дни носил с собой. Взвесил сломанную рукоять меча на ладони, посмотрел на пустой резервуар для высшей материи, на искореженную оковку. Насколько она была тяжелее пера? Сколько душ было на ее счету?
Повернувшись, я швырнул испорченное оружие в море. Я не увидел, куда оно упало, и даже не услышал плеска.
У всего есть финал, мой читатель, и вот он пришел. Часть меня навсегда осталась посреди разорванного кольца из зеленого камня, в жертвенной крови, пролитой перед остовом спящего темного бога. Другая часть теперь навсегда упокоилась на солнечном утесе над волнами Колхиды. Боль и уродство никуда не денутся, но свет и красота мира всегда будут сиять ярче, не позволяя тьме себя уничтожить.
Я остался жив, выбрался, как Орфей из подземного царства Аида, и не один. Пребывание там оставило раны и шрамы. Новые раны ждали меня впереди – раны, после которых не остается шрамов. Если то, что я пережил, – то, что я сделал, – возмущает вас, мой читатель, я не стану вас укорять. Если вы не станете читать дальше, я пойму. Вам дарована роскошь предвидения. Вы понимаете, чем все закончится.
Дальше я пойду один.
После победы Адриана Марло над князем сьельсинов Аранатой Отиоло в 16227 году ИЗЛ Красному отряду был присвоен статус Имперского специального подразделения. Мейдуанский Красный отряд участвовал более чем в десятке сражений со сьельсинами, включая битвы при Тагуре, Эринии, Аптукке, а также знаменитое сражение с Чудовищем по пути на Немаванд и легендарное сражение при Беренике. После временной отлучки в Демархию Тавроса по личному делу Красный отряд вернулся к службе, приняв участие в кровавой осаде Синуэссы, а затем и в сражении при Сибарисе, где лорд Марло был арестован Святой инквизицией и переправлен на Фермон для последующего суда. Суд над Марло, теперь всем известный, длился двенадцать лет, но не принес результатов, и в конечном счете Капелла организовала попытку покушения на обвиняемого, но Марло выжил. Вмешался сам император и, спасая жизнь подчиненного, отправил Адриана под стражу в поместье на Нессе, где лорд Марло служил советником магнарха Кароля Венанциана по вопросам, касающимся сьельсинов. Лорд Марло оставался на Нессе до 17006 года ИЗЛ, когда нападение на топливные заводы на Эйкане вынудило императора призвать Красный отряд обратно на передовую впервые за более чем сотню лет.
Ниже следует список членов Красного отряда, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
ЛОРД АДРИАН АНАКСАНДР МАРЛО, Королевский викторианский рыцарь, лорд-комендант Мейдуанского Красного отряда, герой Аптуккского сражения. Полусмертный, Пожиратель Солнца, Губитель Звезд, Убийца Бледных, Неубиваемый. Виновник гибели всей расы сьельсинов.
Его возлюбленная ВАЛКА ОНДЕРРА ВХАД ЭДДА, ксенолог с планеты Эдда в Демархии Тавроса, изучает феномен Тихих. Страдает от экстрасоларианского мозгового вируса.
Его мирмидонцы, друзья и бывшие гладиаторы с Эмеша:
– ПАЛЛИНО ИЗ ТРИЕСТА, хилиарх и кутильер Адриана. Ветеран Сьельсинских войн, возведенный в класс патрициев. Потерял глаз в Аргисском сражении.
– Его возлюбленная ЭЛАРА С ЭМЕША, квартирмейстер на борту «Тамерлана» и кутильер Адриана. Возведена в класс патрициев.
ОТАВИЯ КОРВО, капитан «Тамерлана». Бывший норманский офицер, нанятый на Фаросе. Возможно, гомункул.
– Ее старший помощник БАСТЬЕН ДЮРАН, коммандер. Бывший норманский наемник с планеты Алджернон, нанятый на Фаросе.
Ее офицеры:
– РОДЕРИК ХАЛФОРД, коммандер. Так называемый ночной капитан, управляющий «Тамерланом», пока остальной экипаж находится в крионической фуге. Седьмой сын мелкого палатина.
– ЛОРИАН АРИСТИД, коммандер и тактический офицер на борту «Тамерлана». Внебрачный сын великого герцога Патмосского и один из его рыцарей, палатин-интус, страдающий ревматическими болезнями.
– КАРИМ ГАРОНЕ, по прозвищу БАНДИТ, лейтенант-коммандер и начальник службы безопасности на «Тамерлане». Бывший норманский наемник, присоединившийся к отряду на Фаросе.
– Его возлюбленная АЙЛЕКС, лейтенант-коммандер, корабельный инженер. Гомункул-дриада, нанятая на Монмаре.
– ФЕЛИКС КОСКИНЕН, лейтенант и пилот «Тамерлана». Молодой офицер-палатин.
– АДРИК УАЙТ, лейтенант и навигатор «Тамерлана». Молодой офицер-палатин.
– ДЖУЛИАНА ФЕРРИН, лейтенант и офицер связи. Молодой офицер-палатин.
– ЛУАНА ОКОЙО, лейтенант-коммандер и старший медицинский работник. Норманский наемник, нанятый на Фаросе.
– ТОР ВАРРО, схоласт ордена халцентеритов и научный советник.
ЛЕОН, энсин, недавно назначенный в Красный отряд.
АЛБА, ОТО, БАРО и ГАРАН, рядовые.
{УДАКС С ИУДЕККИ}, ксенобит-ирчтани и первый центурион Вспомогательного подразделения ирчтани, приставленного к Красному отряду. Погиб в битве при Беренике.
Его командир БАРДА С ИУДЕККИ.
Дом Авентов, восходящий еще к роду Виндзоров и Золотому веку Земли, правил Соларианской империей и человечеством со времен крушения цивилизации мерикани в древности. Вильгельм XXIII, находившийся у власти во времена лорда Марло, стал императором в юности, когда в 15 826 году ИЗЛ умерла его мать, императрица Титания Августа. Его правление длилось неслыханно долго – около тысячи лет, которые он, в отличие от большинства предшественников, провел в разъездах по Империи. Одно из таких путешествий он начал в 16 989 году ИЗЛ, отправившись вместе с флотом легионов с Форума на Гододин, оттуда на Несс, а затем по провинциям Центавра. Таким образом император хотел оценить размер ущерба, нанесенного вторжением сьельсинов, а также степень военной готовности на окраинах Империи. Вместе с императором в турне отправились члены императорского двора, а также эскорт из Марсианской стражи.
Ниже представлен список членов имперского дома Авентов, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ВИЛЬГЕЛЬМ XXIII ИЗ ДОМА АВЕНТОВ; первородный сын Земли; защитник Солнечной системы; король Авалона; властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; магнарх Ориона; завоеватель Наугольника; Великий стратиг Имперских легионов; верховный правитель городов Форума; путеводная звезда констелляций палатинской крови; защитник детей человеческих и слуга слуг Земли.
– Его супруга императрица МАРИЯ АГРИППИНА АВЕНТ, принцесса Авалонская, эрцгерцогиня Шекспира и матерь Света.
Их дети:
– АВРЕЛИАН, кронпринц и первенец.
– СЕЛЕНА, девяносто девятый ребенок, сосватана за Адриана Марло.
– АЛЕКСАНДР, сто седьмой ребенок и бывший сквайр сэра Адриана Марло.
– ВИВЬЕН, сто двадцать шестой ребенок.
– Его предок {КОРОЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМ VII ВИНДЗОР}, известный как ВИЛЬГЕЛЬМ АДВЕНТ, Бог-Император, император Авалона и Эдема, последний король Соединенного Королевства Великобритании, король на Авалоне, властелин Королевства Виндзоров в изгнании. Первый император Соларианской империи. Первый соларианский император, обожествленный Капеллой.
– Его мать и предшественница {ТИТАНИЯ АВГУСТА III}, в правление которой человечество впервые столкнулось со сьельсинами. Горячо любима за жесткость, проявленную во время кризиса.
Имперский совет:
– ПРИНЦ ГЕКТОР АВЕНТ, верховный канцлер Имперского совета, принц Эола, брат ИМПЕРАТОРА.
– ЛОРД РЭНД МАХИДОЛ, министр военных дел и член коалиции аристократов «Львы».
– Его подчиненный СЭР ГРЕЙ РАЙНХАРТ, логофет в службе разведки.
– ЛОРД АЛЛАНДЕР ПИК, министр правосудия, член коалиции аристократов «Львы».
– ЛОРД ПЕТЕР ГАБСБУРГ, министр общественных работ, член коалиции аристократов «Львы».
– ЛЕДИ ЛЕДА АСКАНИЯ, министр народного просвещения, член коалиции аристократов «Львы».
– ЛОРД ГАРЕН БУЛСАРА, глава министерства по делам колоний, член имперской коалиции аристократов «Львы».
– ЛЕДИ МИАНА ХАРТНЕЛЛ, министр социального обеспечения.
– ЛОРД НОЛАН КОРДВЕЙНЕР, министр доходов.
– ЛОРД КАССИАН ПАУЭРС, специальный советник по сьельсинскому вопросу, барон Эшблесса. Известен как мститель Крессгарда, бывший стратиг легионов, одержавший первую победу над сьельсинами в сражении при Крессгарде. Член коалиции аристократов «Львы».
– Его святая премудрость Виргилиан XIII, синарх Святой Земной Капеллы, Первый среди равных в Синоде и Клиросе, верховный приор Форума, первосвященник-митрополит Вечного Города, глас утраченной Земли.
Члены совета, не названные по имени:
– ЛОРД – МИНИСТР ОБРЯДОВ.
– ГЛАВА МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, член коалиции аристократов «Львы».
{ЛОРД АВГУСТИН БУРБОН}, бывший министр военных дел и член коалиции аристократов «Львы». Сын опального принца Филиппа Бурбона. Убит по приказу АДРИАНА МАРЛО за организацию покушения на лорда МАРЛО.
– Его союзник СЭР ЛОРКАН БРААНОК, патриций, бывший глава Разведывательной службы легионов. Осужден за участие в организации покушения на жизнь АДРИАНА МАРЛО и приговорен к пожизненному заключению на тюремной планете Белуша.
ЛЕОНОРА, архиприор Капеллы. Личная исповедница ИМПЕРАТОРА.
НИКИФОР, дворецкий ИМПЕРАТОРА, гомункул-андрогин.
В состав имперской армии входят тысячи легионов, разделенных по общему географическому признаку. Основу армии составляют легионы Персея, Ориона, Стрельца и Центавра, к ним примыкают легионы Пространства Наугольника (понесшие сильные потери в боях со сьельсинами) и Марсианская стража, в обязанности которой входит защита Форума, Авалона и собственных владений дома Авентов. В состав легиона, в зависимости от размера, может входить от тридцати до трехсот тысяч человек: это офицеры флота, члены экипажа кораблей и рядовые солдаты. Легионы присягают императору, а тренировка их рекрутов происходит на планетах в непосредственном владении Империи (то есть управляемых генералами-губернаторами и не находящихся под покровительством феодального лорда), хотя в военное время набор осуществляется и с феодальных владений. Легионы не стоит путать с частными армиями феодалов, так как те не находятся в прямом подчинении у императора.
Ниже представлен список служащих Имперских легионов, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
ЛОРД ТИТ ХАУПТМАНН, герцог Андернаха и бывший Первый стратиг легионов Центавра. Убит в бою во время битвы при Беренике.
ЛЕОНИД БАРТОШ, стратиг и военный советник императора. Бывший легат 437-го легиона Центавра.
СЕНДИЛ МАССА, легат 409-го легиона Центавра.
БАССАНДЕР ЛИН, трибун 409-го легиона Центавра и капитан «Темпеста», бывший капитан 437-го легиона. Давний соратник АДРИАНА МАРЛО, присутствовал при гибели последнего в бою с АРАНАТОЙ ОТИОЛО.
– Его бывший командир {ДАМА РАЙНЕ СМАЙТ}, трибун 437-го легиона Центавра, убита в бою князем АРАНАТОЙ ОТИОЛО.
На заре семнадцатого тысячелетия ИЗЛ Соларианская империя занимала бо́льшую часть четырех рукавов галактики, полмиллиарда обитаемых планет и миллиарды безатмосферных спутников и космических станций. В число граждан Империи входит бесчисленное количество этнических групп, множество религий, сотни тысяч благородных семей палатинов и патрициев и десятки миллионов солдат. Точный размер населения Империи не подлежит исчислению, но примерные расчеты дают общее число более квинтиллиона человеческих душ.
Соларианская империя была основана через два тысячелетия после освоения человечеством межзвездных перелетов, когда король Авалона Вильгельм разгромил последний оплот империи мерикани на Земле. Вильгельм Виндзор был коронован на Авентинском холме как первый император человечества, и с него началась величайшая правящая династия в истории. Дом, отныне называемый Авентинским, находился у власти шестнадцать тысяч лет без перерыва, сохраняя контроль над другими аристократами благодаря тщательно планируемой системе династических браков, фактически лишившей другие дома права выбора в вопросах деторождения. Соларианская империя выдержала немало испытаний на своем долгом веку, но ни одна из былых угроз не могла сравниться с вторжением сьельсинов.
Ниже представлен список различных персонажей, находящихся на территории империи и упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
Планета Несс была завоевана Империей в конце четвертого тысячелетия и оставалась в ее составе под руководством магнарха – представителя, назначенного императором. Первыми поселенцами на Нессе были предки современных норманцев, среди которых были и убежденные последователи сид-артурианства, начавшие тренировать воинов-монахов в высокогорьях планеты. В составе Империи Несс превратился в аграрный и промышленный центр, место производства как продуктов питания, так и звездолетов, а также тренировочный центр местных легионов. Через Несс и магнарха Центавра власть императора распространялась на всю территорию удаленных провинций, затрагивая даже регионы в Пространстве Наугольника, но последние несколько столетий влиянию Империи препятствовало присутствие сьельсинов.
ЛОРД КАРОЛЬ МАРКУС ВЕНАНЦИАН, магнарх провинций Центавра, наместник провинции Аликанте, генерал-губернатор Несса, архонт префектуры Санан, назначенный его величеством ИМПЕРАТОРОМ.
Его подчиненные:
– СЭР АНДЕРС ЛИНЧ, комендант станции Альден на орбите Несса.
– СЭР ДАВЕТ КАРЦИНЕЛЬ, комендант форта Горн на Нессе.
АНЖУ, начальник прислуги АДРИАНА МАРЛО в поместье Маддало.
Колхида – главный спутник планеты САГ-8813Д, в просторечии известной как Атлас. Человеческое поселение на Колхиде основано в пятом веке ИЗЛ, сразу после Столетнего террора, периода, когда дом Авентов был свергнут с престола Бонифацием-самозванцем. После гражданской войны новый император Гавриил II приказал перевезти имперский архив с Авалона в новую колонию на Колхиде, служившую тогда военным аванпостом. С тех пор Колхида известна как местонахождение Великой имперской библиотеки, управляемой схоластами. Несмотря на столь важное предназначение, в целом Колхида остается неосвоенной. Бо́льшая часть населения планеты (в основном легионеры и сотрудники имперских служб) проживает в столице Ээе. Местное население представлено главным образом рыбаками, потомками первых колонистов.
ЛОРД ВЕЛАН ДОРР, генерал-губернатор Колхиды, назначенный империей.
ТОР АРРИАН, ранее ЛОРД МАРКУС АВЕНТ, родственник императора. Примат Нов-Белгаэрского атенеума, глава Имперской библиотеки.
{СИРАН С ЭМЕША}, бывшая соратница АДРИАНА МАРЛО, одна из его мирмидонцев. Ушла в отставку и проживала на Колхиде. Первый хранитель Фессы. Мертва.
– Ее муж {ЛЕМ С КОЛХИДЫ}, некогда олдермен деревни Раха. Коренной севрастиец.
– Его бывший ученик ЭДЖАЗ, старый рыбак.
Их потомки:
– {ЭЛАРА С КОЛХИДЫ}, второй хранитель Фессы, названа в честь ЭЛАРЫ С ЭМЕША.
– {АМАРТА С КОЛХИДЫ}, третий хранитель Фессы.
– {БАГОС С КОЛХИДЫ}, четвертый хранитель Фессы.
Его дети:
– ИМРА С КОЛХИДЫ, пятый хранитель Фессы.
– АЛЬВАР С КОЛХИДЫ.
– Их родич ГИНО.
ТОР ГИБСОН С СИРАКУЗ, схоласт. Бывший наставник дома Марло с Делоса, был для Адриана вторым отцом. Изгнан с Делоса за пособничество в побеге Адриана.
Согласно сказаниям, сьельсины покинули родную планету Се Ваттаю под предводительством великого царя Элу и поселились на планете Эуэ. Элу с последователями, тринадцатью аэтами, основали на окраине галактики подобие империи. После смерти Элу многочисленные аэты начали враждовать между собой, а их армии распались на отдельные племена. Когда-то родословная каждого аэты, или вождя клана, велась от одного из тринадцати первоначальных сподвижников Элу. Во времена Адриана тринадцать кланов разделились более чем на тысячу. Каждый из них владел флотилией, некоторые корабли были размером с луну или астероид. Кланы странствовали по галактике в Пространстве Наугольника и более отдаленных от центра областях.
Ниже перечислены сьельсины, упомянутые в данном томе записок лорда Марло.
СИРИАНИ ДОРАЯИКА, Пророк сьельсинов и Князь князей. Шиому. Аэта-ба-аэтани и князь-аэта итани Дораяика. Верховный правитель Даран-Туна. Кровь Элу. Помазанник Миуданара. Хозяин тринадцати племен Эуэ. Прозван людьми Бичом Земным.
Его генералы ИЭДИР ЙЕМАНИ, или «Белая рука»:
– ВАТИ ИНАМНА, Первый меч. Ближайший сподвижник Пророка. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Верховный адмирал войск Пророка.
– Его лейтенант ГОРРЕ.
– ХУШАНСА Многорукое. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Занимает несколько тел одновременно.
– ТЕЯНУ, Несокрушимое. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру.
– АУЛАМН, Крылья отчаяния. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру.
– {ИУБАЛУ}, Четырехрукое. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Повержен в битве, которую впоследствии стали называть сражением с Чудовищем.
– {БАХУДДЕ}, Гигант. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Погиб в битве при Беренике.
Его раб ГУРАНА, простой солдат.
Его союзники:
– УГИН АТТАВАИСА, Голубое. Князь-аэта итани Аттаваиса. Командующий флотом в битве при Перфугиуме.
– ГУРИМА ПЕЛЕДАНУ, князь-аэта итани Пелендану, правитель Пятой ветви рода Имнун. Командующий флотом в битве при Ганелоне.
Младшие князья:
– АВАРРАНА ИАМНДАИНА, князь-аэта итани Иамндаина, противник ДОРАЯИКИ.
– ЭЛЕНТАНИ ХАСУРУМН, князь-аэта итани Хасурумн, противник ДОРАЯИКИ.
– АДЖИММА, князь Семнадцатой ветви рода ЗАХАКА, бывший вайядан УТАИХАРО. Противник ДОРАЯИКИ.
– РАЯЗУ и ТУАНОЛО, князья Семнадцатой ветви рода ЗАХАКА, бывшие вайяданы УТАЙХАРО.
– ОНАСИРА, князь издалека. Известен своими набегами на хакурани вдали от центра.
– МУЗУГАРА, однажды сражался с АДРИАНОМ МАРЛО в битве при Тагуре.
– ВАНАХИТА, противник ДОРАЯИКИ.
– КОЛЕРИТАН, ЭЛУГИНОРЕ и НЕТАНЕБО.
– ХЕЙЮН ОРАЛО, князь-аэта итани Орало, правитель Тридцать первой ветви рода Думанн. Наиболее влиятельный вождь среди сорока, отказавшихся прибыть на Эуэ по зову ДОРАЯИКИ. Противник ДОРАЯИКИ.
Его соратники по изгнанию, БАЛАГАРИМН, КУТУАНУ и ЛОРЕГАНВА, вожди собственных кланов. Противники ДОРАЯИКИ.
{АРАНАТА ОТИОЛО}, Вьюдихом, князь-аэта итани Отиоло, правитель Семнадцатой ветви рода ЗАХАКА. Бывший вайядан и убийца УТАЙХАРО. Некогда верховный правитель корабля-мира Бахали имнал Акура. Убит АДРИАНОМ МАРЛО в битве на «Демиурге».
Его ребенок {НОБУТА ОТИОЛО}, убит Адрианом Марло в битве на «Демиурге».
Его бывший повелитель {УМНА УТАЙХАРО}, последний потомок рода Утайхаро, ветви рода ЗАХАКА.
Его слуги:
– {КАСАНТОРА ТАРАНАН ИАКАТО}, баэтан, жрец-историк клана.
– {ИТАНА УВАНАРИ АЯТОМН}, ичакта, командир потерпевшей бедствие сьельсинской экспедиции на Эмеш.
{ВЕНАТИМН УЛУРАНИ}, аэта клана Улурани, убит Адрианом Марло один на один в ходе Аптуккского сражения, что позволило людям одержать почти бескровную победу.
{ЭЛУ}, мифический персонаж. По легенде, верховный правитель сьельсинов, возглавивший космическую экспедицию на планету Эуэ. Помазанник МИУДАНАРА.
– Его брачный партнер {АВАРРА}, по легенде принесенный в жертву МИУДАНАРУ.
– Их дитя {УМНА}, первый аэта.
Его последователи: {ДУМАНН}, {ИМНУН}, {ЗАХАКА} и {ИНУМГАЛУ}, одни из первых аэта и прародители различных сьельсинских родов.
АРАШАИКА, Недоблагословленный, другой мифический персонаж. Положил конец междоусобицам – братоубийственной войне среди сьельсинских кланов, описанной в данном томе записок. Безуспешно пытался объединить кланы.
Пока существует Соларианская империя, существуют и те, кто хочет ее покинуть. Потомки уцелевших мерикани и беглецы из мандарийских кланов, экстрасоларианцы не являются единым народом. Этим общим термином называют множество разрозненных групп и организаций, живущих в межзвездном пространстве, на астероидах и блуждающих планетах, на нелегальных станциях и гигантских мигрирующих кораблях-«странниках». Экстрасоларианцы могут объединяться в микрогосударства или основывать планетарные монархии, но большинство считает себя независимыми анархистами, торговцами и искателями приключений. Их объединяет лишь нелюбовь к Соларианской империи и желание пользоваться технологиями, запрещенными Капеллой.
В записках лорда Марло упоминаются различные фракции и группы экстрасоларианцев. Ниже следует список тех из них, о которых говорится в данном томе.
По легенде, планета Воргоссос была населена в древние времена предками экстрасоларианцев, покинувшими Империю в первые годы ее существования. Из записок лорда Марло следует, что заселение планеты могло произойти гораздо раньше, а столичный город служил мериканской базой во время Войны Основания. Более того, из записок следует, что легенда о Кхарне Сагаре не вымысел. Если верить лорду Марло, древний завоеватель воспользовался забытой мериканской технологией, чтобы бесконечно продлевать свою жизнь, и правил планетой много лет, предоставляя убежище пиратам, наемникам и прочим сомнительным личностям, в частности подпольным торговцам генетическим и кибернетическим материалом.
КХАРН САГАРА, известный как ВЕЧНЫЙ, король Воргоссоса. Предположительно, Кхарн Сагара из древних легенд, что подразумевает, что ему больше пятнадцати тысяч лет. На момент последнего появления существовал в двух телах.
Его дети:
{СУЗУХА} и {РЕН}, клоны. Мертвы; их сознание было полностью замещено личностью Кхарна Сагары в момент, когда он захватил их тела.
Его слуги:
– БРАТСТВО, мериканский искусственный интеллект, собранный из бесконечно разрастающейся человеческой органической материи. Находится в подземном море Воргоссоса.
– КАЛВЕРТ, Возвышенный, заведующий программой клонирования и фермами по выращиванию тел.
– ЮМЭ, голем, или андроид.
Если не считать записок лорда Марло, в архивах Империи экстрасоларианская организация МИНОС почти не упоминается, что заставляет задуматься о том, не является ли она плодом авторского вымысла. Известно, что в ходе войны князь сьельсинов Сириани Дораяика неоднократно договаривался с экстрасоларианскими организациями о поставках солдат и вооружения, но нет возможности проверить, стоял ли за этим, как утверждает лорд Марло, некий орден магов, способных перемещаться сквозь космос и между телами.
Избранные руководители МИНОСа, группировка магов, точное количество которых неизвестно.
– УРБЕЙН, избранный руководитель МИНОСа, формально советник князя СИРИАНИ ДОРАЯИКИ. В сражении на Беренике заразил ВАЛКУ ОНДЕРРУ опасным мозговым вирусом.
– СЕВЕРИН, избранный руководитель МИНОСа, формально советник князя СИРИАНИ ДОРАЯИКИ. АДРИАН встретил ее в сражении на Эринии.
– ИОВАН, избранный руководитель МИНОСа, агент среди лотрианцев, скрывающийся под видом ДЕВЯТОГО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ.
Об истории Лотрианского Содружества мало что известно. Считается, что негостеприимная планета Падмурак была заселена экстрасоларианцами в конце пятого или начале шестого тысячелетия. Отдельные историки полагают, что первые поселения там появились гораздо раньше и что лотрианцы – прямые потомки мерикани, бежавших от Войны Основания. Доказательств этому до сих пор не найдено. Бо`льшую часть своей ранней истории это государство было отшельником. Священный свод законов «Лотриада» появился в шестом тысячелетии, тогда же была основана лотрианская партия. Однако лотрианцы начали осваивать новые территории за пределами изолированного звездного скопления в Верхнем Стрельце лишь в десятом тысячелетии. Лотрианцы – сторонники тоталитаризма и коллективизма. В лотрианском языке отсутствуют личные местоимения и обращения. Если верить запискам лорда Марло, Содружество стремится переделать природу человеческого общества, а также человеческую биологию. Лотрианское Содружество всегда выступало против Соларианской империи и Княжеств Джадда, особенно в вопросе спорных территорий в Верхнем Персее.
Ниже следует список персонажей из Лотрианского Содружества, упоминаемых в данном томе записок лорда Марло.
«ЛОТРИАДА», учредительный документ Лотрианского Содружества, состоящий из двух частей: первая часть содержит законы Содружества, вторая включает перечень дозволенных слов и выражений и постоянно пересматривается. Формально высшая инстанция в государстве.
– Лотрианский Великий конклав, состоящий из тридцати четырех министров, известных как ПРЕДСЕДАТЕЛИ.
– ПЕРВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, формально глава конклава.
– ТРЕТИЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
– ШЕСТОЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
– ДЕВЯТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, глава радикальной пролотриадической фракции конклава. На самом деле экстрасоларианский маг ИОВАН, избранный руководитель МИНОСа.
– Его союзник ТРИНАДЦАТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, еще один агент МИНОСа.
– СЕМНАДЦАТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, схоласт по имени ЛОРС ТАЛЛЕГ, глава умеренной фракции конклава.
– ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
ЛОРД ДАМОН АРГИРИС, верховный консул и глава консульства Соларианской империи на Падмураке, член дома Аргирис с Анксии.
ПЕРЕВОЗЧИК, лодочник, обитающий в тоннелях под Ведатхарадом.
– Его ребенок СМОТРОК, андрогин. Один из лотрианских «новых людей».
МАГДА, врач и новообращенная Музейной католической церкви.
– Ее наставник ОТЕЦ ДИАС, священник и миссионер Музейной католической церкви, мертв уже несколько лет.
Многих персонажей записок лорда Марло сложно сгруппировать с другими из-за того, что они не принимают в описываемых событиях прямого участия.
Ниже следует список подобных персонажей, которые упоминаются в данном томе.
ЛОРД АЛИСТЕР ДИОМЕД ФРИДРИХ МАРЛО. Архонт префектуры Мейдуа и лорд Обители Дьявола, бывший лорд-экзекутор Делоса, Линонский Мясник. Отец Адриана.
– Его жена {ЛЕДИ ЛИЛИАНА КЕФАЛОС-МАРЛО}, знаменитая либреттистка и режиссер. Мертва.
Их другие дети:
– КРИСПИН ОРЕСТ МАРЛО, предполагаемый наследник Обители Дьявола.
– САБИНА ДОРИССА МАРЛО, дочь, рожденная на замену Адриану после его изгнания.
– Его кастелян СЭР ФЕЛИКС МАРТИН, комендант и начальник замковой стражи. Наставник детей Марло в вопросах воинского искусства.
– Его советник ТОР АЛКУИН, схоласт.
ЭДУАРД АЛЬБЕ, оперативник имперской Разведывательной службы легионов.
В записках лорда Марло часто упоминаются создания, чье существование исторически и научно не доказано. Формально их можно разделить на две группы: Тихие, прежде считавшиеся древней расой ксенобитов, но с этого тома описываемые как единая сущность – Тихое, и Наблюдатели, которых лорд Марло изначально считал языческими идолами народа сьельсинов. В записках лорда Марло утверждается, что все эти существа реальны и широко известны среди сьельсинов. Однако по изученным сьельсинским артефактам и записям нельзя сделать вывод, что Тихое и Наблюдатели – более чем религиозные фетиши, распространенные в сьельсинской религии. В атенеуме не ставится под сомнение наличие в галактике руин, оставленных древними народами. В частности, руины на Эмеше в точности соответствуют описанию лорда Марло. Схоластические исследования не нашли подтверждения тому, что эти руины связаны со схожими сооружениями на других планетах, такими как Шагающие башни Садальсууда, однако я не исключаю, что это произошло вследствие вмешательства Капеллы. Гипотеза о Тихом существует уже несколько тысяч лет, но не может быть в полной мере изучена из-за цензуры и контроля инквизиции. Так или иначе, заявления лорда Марло о том, что Тихое – единая сущность, а руины на ряде планет – антиэнтропические структуры, путешествующие во времени из будущего к прошлому, до сих пор не подтверждены. Требуются дальнейшие научные изыскания.
Что же касается Наблюдателей, то их имена встречаются в различных сьельсинских текстах, захваченных в ходе войны, но ни один артефакт доподлинно не подтверждает существование этих божеств. Кости Миуданара, о которых идет речь в этом томе записок лорда Марло, насколько известно Имперской библиотеке, так и не были обнаружены, как и сама планета Эуэ. Таким образом, по мнению переводчика, Наблюдателей стоит считать выдумкой лорда Марло, а его записки признать приукрашенными и мифологизированными. Тем не менее имена и роли мифических существ перечислены ниже.
ТИХОЕ, или то, что сьельсины называют УТАННАШ – ЛЖЕЦ. Сьельсины считают его творцом вселенной и вечным врагом Наблюдателей. Чистая сконцентрированная воля, благоволящая людям, и покровитель АДРИАНА МАРЛО. Ранее считалось вымершей расой древних ксенобитов.
МИУДАНАР, СНОВИДЕЦ, верховное божество сьельсинского пантеона, огромный одноглазый многорукий змей, некогда почитавшийся народом энар. Подарил сьельсинам секреты технологий и привел Элу на Эуэ. По всей видимости, мертв.
Другие Наблюдатели:
– ИАКАРАМ, который, как говорят, слышит все. Занимает почетное положение в верованиях сьельсинов, уступая только покойному МИУДАНАРУ.
– ШАМАЖА, отец великанов.
– НАЖТЕНАХ, ПТХАМАРУ, ШЕТЕБО и УСАТЛАМ, о которых мало что известно.
Далее представлен список планет, упоминаемых в четвертом томе записок лорда Марло. Он служит, чтобы напомнить читателю, что собой представляет каждая планета. Подробную астрографическую и геологическую информацию, экономическую и историческую документацию можно найти в других книгах библиотеки. Информации, предоставленной мной, достаточно для понимания текста лорда Марло.
Авалон. Одна из первых человеческих колоний, плод усиленной колонизации кораблями поколений. Место зарождения Соларианской империи.
Авлос. Имперская колония в Провинциях Центавра, одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Анитья. Планета без воздушной атмосферы, обращающаяся вокруг красного карлика где-то на краю галактического центра. По всей видимости, связана с Тихими.
Аптукка. Имперская колония в рукаве Наугольника. Здесь Адриан Марло одержал победу в дуэли с князем сьельсинов Улурани.
Атлас. Газовый гигант в Колхидской системе, спутником которого и является Колхида.
Белуша. Наиболее известная в Империи планета-тюрьма, место ссылки многих политических заключенных. Холодный, безрадостный мир.
Береника. Бывший центр торговли и добычи полезных ископаемых на границе рукава Центавра и Вуали Маринуса, место крупного сражения в войне со сьельсинами.
Ванахейм. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Весперад. Луна, вращающаяся вокруг газового гиганта Иус. Старейшая из территорий Капеллы, известна своим монастырским комплексом.
Воргоссос. Мифическая планета экстрасоларианцев, вращающаяся вокруг коричневого карлика. Считается центром нелегальных генетических исследований. Бывшее убежище Возвышенных, в данный момент управляется Вечным.
Вторая бездна. Обширное пустое пространство между рукавами Стрельца и Центавра.
Вуаль Маринуса. Территория, где рукав Наугольника примыкает основанием к ядру галактики. Когда-то место активной колонизации Соларианской империи и Норманских Фригольдов, сейчас – основной плацдарм сьельсинов для вторжения в занятые человечеством территории.
Гододин. Система между рукавами Центавра и Стрельца, известная тем, что ее разрушил Адриан Марло в последней битве Крестового похода.
Делос. Родная планета Адриана Марло и местоположение герцогского престола дома Кефалосов в Шпоре Ориона. Мир с умеренным климатом и тусклым солнцем, известный благодаря урановым запасам, сделавшим его чрезвычайно богатым.
Дхаран-Тун. Сьельсинский корабль-мир размером с маленькую планету, вотчина князя Сириани Дораяики.
Зигана. Имперская планета на окраине рукава Стрельца. Тренировочный и производственный плацдарм легионов. Суровая планета, условия жизни на которой идеальны для тренировок солдат.
Ибарнис. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Иудекка. Холодный горный мир в рукаве Стрельца. Родина расы ирчтани. Известен храмом Атхтен-Вар. Место, где, по легенде, Симеон Красный боролся с мятежниками.
Каркасон. Одна из планет во внутренних территориях Империи, изначально заселенная миссионерами Музейной католической церкви. Мир, отличающийся идеальными условиями для человеческой жизни, известен своими винами.
Картея. Ледяная планета в Провинциях Центавра, опустошенная в ходе войны со сьельсинами. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Кебрен. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Колхида. Первая имперская колония в рукаве Центавра, спутник газового гиганта Атласа, названа в честь мифического сада на краю мира. По значимости всегда уступала соседним мирам, но известна как место расположения большого схоластического атенеума Нов-Белгаэра.
Ком. Владение в Провинциях Центавра, место битвы при Коме, одного из многих сражений, в которых участвовал лорд Марло.
Линон. Спутник газового гиганта в системе Делоса. В прошлом домен дома Оринов. Место битвы при Линоне в 15 863 г. ИЗЛ, в которой Алистер Марло уничтожил весь этот эксульский дом.
Малый Паг. Одна из тюремных планет в составе Империи.
Маринус. Первый норманский фригольд, захваченный Империей, одна из первых имперских колоний в Пространстве Наугольника.
Меттина. Владение в Провинциях Центавра, место битвы при Коме, одного из многих сражений, в которых участвовал лорд Марло.
Нагапур. Торговый центр на пути из рукава Ориона к рукаву Центавра и Вуали.
Немаванд. Имперская колония в провинции Раманну на окраине рукава Центавра.
Несс. Столица магнархии Центавра. Известна как место почти столетнего изгнания Адриана Марло после ареста и покушения на его жизнь святой терранской Капеллой.
Оксиана. Место сражения в Сьельсинских войнах.
Остранна. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Падмурак. Столица Лотрианского Содружества, холодная планета без атмосферы в верхней части рукава Стрельца, у дальнего края Пояса Расана.
Перфугиум. Распределительный центр в рукаве Центавра, место хранения миллионов спящих колонистов. Место большого сражения во время войны со сьельсинами.
Пояс Расана. Незаселенное пространство более светового года в ширину, расположенное в верхней части рукава Стрельца между Соларианской империей и Лотрианским Содружеством.
Пространство Наугольника. См. ВУАЛЬ МАРИНУСА. Термины взаимозаменяемы, название Вуаль более распространено в Империи, а норманцы называют ту же территорию Пространством.
Раманну. Имперская колония на окраине рукава Центавра на границе с Вуалью Маринуса.
Рукав Персея. Наиболее удаленный из заселенных рукавов галактики, состоит главным образом из внешних миров. Содержит планеты, контролируемые Соларианской империей, Княжествами Джадда, Дюрантийской Республикой, а также множеством колоний-фригольдов и независимых государств.
Рукав Стрельца. Второй рукав галактики, колонизированный человечеством, находится между рукавами Ориона и Центавра. Вместе с рукавом Ориона составляет ядро Империи, но значительную его часть занимает Лотрианское Содружество.
Рукав Центавра. Ближайший к центру галактики и наиболее удаленный из рукавов, колонизированных Соларианской империей. Большинство провинций в рукаве Центавра сосредоточены ближе к центру галактики, недалеко от Вуали Маринуса.
Садальсууд. Дикий, почти не потревоженный мир в Шпоре Ориона. Родина кавараадов, расы гигантских ксенобитов. Известна также Шагающими башнями – одним из девяноста девяти чудес вселенной. Управляется домом Родольфо.
Се Ваттаю. Загадочная прародина сьельсинов. Ее поверхность, вероятно, пронизана лабиринтом тоннелей, подобных тем, что прорыли Тихие в Калагахе на Эмеше.
Сет. Имперская колония во внутренней части Пространства Наугольника.
Синуэсса. Планета в созвездии Стрельца, место битвы при Синуэссе, одной из наиболее кровавых в ходе войны со сьельсинами.
Старая Земля. Родина человеческой расы, потерпевшая экологическую катастрофу. Превратившаяся в радиоактивные развалины, она тщательно охраняется стражами Капеллы, не позволяющими никому ступать на нее.
Тевкр. Пустынный имперский мир, примечателен атенеумом схоластов в Нов-Сенбере.
Тильбад. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Фарос. Норманский фригольд, некоторое время находился под правлением бывшего имперского легата Мариуса Вента, свергнутого Адрианом Марло, когда тот еще был наемником.
Фермон. Оплот Капеллы в Провинциях Стрельца. Именно там состоялся длившийся двенадцать лет суд над Адрианом Марло по подозрению в колдовстве.
Форум. Столица Соларианской империи. Газовый гигант с пригодной для дыхания атмосферой, в облачном поясе которого расположено несколько летающих городов-дворцов, служащих административным центром Империи.
Эйкана. Пустынная планета без атмосферы в центральном районе Провинций Центавра. Известна заводами компании «Ямато Интерстеллар» по производству топлива из антиматерии. Основной топливный поставщик Несса.
Элос. Планета, известная своими промышленными реакторами.
Эмеш. Водный мир в Вуали Маринуса, вотчина дома Матаро. Местонахождение колонии умандхов и подземных развалин Калагах. Изначально норманская колония.
Эриния. Место сражения в Сьельсинских войнах, где Адриан Марло обнаружил свидетельства сговора между сьельсинами и людьми-экстрасоларианцами.
Эуэ. Планета, принадлежавшая сначала энарам, а затем сьельсинам. Место, куда сьельсины ушли с Се Ваттаю, и столица ранней сьельсинской империи. Место упокоения Наблюдателя Миуданара.
Ниже приведен список терминов, появляющихся в четвертом томе записок лорда Марло. Одни из них непросто перевести на классический английский, другие несут определенный культурный или технический смысл. За более подробными объяснениями методологии, использованной мной при переводе с языка галстани, на котором записан оригинальный текст, обращайтесь к приложению к первому тому этого издания.
Адамант. Полимерное углеродное соединение, используется для изготовления доспехов и корпусов космических кораблей.
Адоратор. Приверженец какого-либо исповедуемого в пределах Империи древнего религиозного культа, разрешенного Капеллой.
Аж-Хаккай. Согласно запискам лорда Марло, либо раса, либо организация ксенобитов, истребленная сьельсинами.
Аквиларий. Пилот легкого летательного аппарата в легионах.
Алюмстекло. Прозрачный керамический материал на основе алюминия, более прочный, чем стекло. Используется для изготовления окон, особенно на космических кораблях.
Андрогин. Гомункул, не проявляющий ни мужских, ни женских половых признаков либо проявляющий и те и другие.
Апостол. Посланник, обычно из Соларианской империи, особенно временный или обладающий ограниченными полномочиями.
Архиприор. Священнослужитель Капеллы, старший приор, обычно бюрократ.
Ассамблея. Группа из тридцати четырех избранных министров, управляющая лотрианским Великим конклавом. Определяет политику Лотрианского Содружества, в частности вносит поправки в «Лотриаду».
Атенеум. Любой монастырь или научно-исследовательский комплекс одного из схоластических орденов.
Ауктор. Назначаемый императором чиновник, говорящий от его имени, когда император не может присутствовать лично.
Аэта. Сьельсинский светский и военный вождь, обладающий имущественными правами на своих подданных и их собственность.
Бастилия. Судебный и тюремно-исправительный центр Капеллы, обычно объединенный с храмовым святилищем.
Бета. Внеклеточный матрикс в виде пены или пасты, используемый для ускорения заживления ран, особенно после оперативных вмешательств.
Баэтан. В культуре сьельсинов своего рода жрец-историк скианды.
Бледные. Сьельсины. Сленг, рассматривается ксенофилами как оскорбление.
Бромос. Модифицированный овес, содержащий большое количество белка. Основной ингредиент сухих пайков и основа для производства искусственного мяса.
Вайядан. В культуре сьельсинов приближенные и телохранители аэты.
Ват. Проповедник или священник, не принадлежащий официально к Капелле.
Великая хартия. Древний свод законов, навязанный Империи коалицией палатинских домов. Удерживает равновесие между нобилями и императором.
Великий конклав. Главный законодательный орган Лотрианского Содружества, в состав которого входят сотни чиновников и членов партии. Управляется ассамблеей из тридцати четырех министров, известных как председатели.
Веррокс. Мощный псевдоамфетамин, который получают из растения верокка. Листья, обычно сваренные в сахарном сиропе, принимают в пищу.
Возвышенные. Группировка из числа экстрасоларианцев, известная радикальным использованием кибернетики.
Высшая материя. Особое вещество, получаемое с помощью алхимии. Используется для изготовления имперских рыцарских мечей, которыми можно разрубить практически любой материал.
Галстани. Универсальный язык Соларианской империи, ведущий происхождение от классического английского со значительными вкраплениями из хинди и франко-германских языков.
Глубинные. Разумные и, возможно, искусственно созданные микроорганизмы, обнаруженные на ряде планет, способные поглощать и изменять других живых существ.
Гомункул. Человек или почти человек, искусственно созданный для решения определенных задач или в эстетических целях.
Гоплит. Солдат со щитом. Тяжелая пехота.
Грунтомобиль. Наземное транспортное средство, как правило работающее на солнечной энергии или использующее двигатель внутреннего сгорания.
Двенадцать скверн. Двенадцать самых тяжких грехов, согласно Индексу Капеллы, от осуждения за которые не защищают даже юридические и дипломатические привилегии.
Деймон. Искусственный разум. Иногда термин ошибочно распространяется на не имеющие разума компьютерные системы.
Демархия Тавроса. Небольшое межзвездное государство, обнаруженное в Пряди. Полностью открыто для технологий. Население принимает решение по всем важным вопросам путем общего голосования с использованием имплантированного нейронного кружева.
Джаддианский. Официальный язык Княжеств Джадда, гибрид древних романских и семитских языков, с некоторым влиянием греческого.
Дисфолид. Редкий гемотоксический яд, нарушающий процессы свертываемости крови и с невероятной скоростью растворяющий соединительные ткани и даже кости. Вероятнее всего, разработан и произведен Капеллой.
Дож. Высшее должностное лицо в Дюрантийской Республике. Согласно конституции, избирается ассамблеей на пятидесятилетний срок.
Дриада. Любая разновидность зеленокожего гомункула, способного к фотосинтезу и предназначенного для работы в открытом космосе.
Дюрантийская Республика. Межзвездная республика, объединяющая приблизительно три тысячи миров. Платит дань Империи.
Зук. Представитель рабочего класса в Лотрианском Содружестве.
Иазир Кулах. В религии сьельсинов духовный мир, существовавший до Большого взрыва, который теперь скрыт материальной вселенной. Рай.
Император. Верховный правитель Соларианской империи. Считается богом и реинкарнацией своих предшественников. Обладает неограниченной властью.
Империя. См. Соларианская империя.
Имперский совет. Консультативный и правящий орган Империи под управлением канцлера, включает в себя лордов и министров, синархов Капеллы, стратигов легионов и избранных специальных советников. Заведует различными административными учреждениями Империи и оказывает помощь императору в принятии решений.
Инквизиция. Судебный орган имперской Капеллы, в первую очередь занимается вопросами использования запрещенных технологий.
Интус. Палатин, рожденный не под контролем Высокой коллегии, обычно имеющий определенные физические и физиологические дефекты. Незаконнорожденный.
Инфосеть. Совокупность всех планетарных инфосфер, объединенных каналами межпланетарных спутников и квантового телеграфа.
Инфосфера. Планетарная информационная сеть. В пределах Империи доступ к ней ограничен сословиями патрициев и палатинов.
Иринир. Используемая сьельсинами ткань наподобие шелка, продукт жизнедеятельности многоногого червя-бентофага.
Ирчтани. Раса ксенобитов с планеты Иудекка. Птицеподобные, с крупными крыльями. Рассматривается как пример колониальной ассимиляции.
Ичакта. Сьельсинский титул капитана корабля.
Иэдир Йемани. Шестерка генералов-вайяданов, фанатично преданных Сириани Дораяике. Так называемая «Белая рука».
Кавараады. Раса гигантских ксенобитов с планеты Садальсууд. Могут вырастать до сорока футов в высоту, почти бессмертны. В Соларианской империи используются как рабы.
Катар. Хирург-истязатель Святой Земной Капеллы.
Княжества Джадда. Государство, состоящее из восьмидесяти провинций Персея, взбунтовавшихся против ограничения репродуктивных прав палатинов. Крайне милитаризировано и разделено на касты.
Колоны. Разумные, доиндустриальные расы ксенобитов на заселенных людьми мирах, в особенности в Соларианской империи.
Комиссар. Офицер партии Лотрианского Содружества; как правило, также офицер гвардии конклава. Звание, сопоставимое по рангу с рыцарем Соларианской империи.
Консорциум «Вонг-Хоппер». Крупнейшая торговая корпорация мандари, специализируется на технологиях терраформирования.
Консул. Апостол Империи, назначенный представителем в другом государства, постоянный посол.
Корабль-мир. Огромный космический корабль сьельсинов, образующий ядро флота. Может быть размером с луну.
Криоожог. Ожог в результате неправильной крионической заморозки.
Ксенобит. Живой организм, не относящийся к терраникам, в особенности считающийся разумным. Инопланетянин.
Ксенолог. Схоласт или магус, специализируется на исследовании существ, особенно разумных, нечеловеческой природы.
Кубикула. Комната, где располагаются крионические капсулы, обычно на борту корабля.
Кутильер. Человек, обычно патриций, принесший клятву верности палатину или его дому.
Легат. Воинское звание в Имперских легионах. Командует целым легионом.
Легионер. Солдат Имперских легионов, в особенности рядовой пехотинец.
Либералисты. Бунтовщики-демократы в Лотрианском Содружестве, возможно вымышленные.
Ликтор. Телохранитель аристократа или другого высокопоставленного лица. Обычно рыцарь.
Лихтер. Любой достаточно маленький корабль, способный совершить посадку на поверхности планеты.
Логофет. Советник в правительственных органах палатинских домов. В разговорной речи термин применяется к любому другому гражданскому служащему.
Лотрианское Содружество. Второе по величине государство людей в галактике, тоталитарно-коллективистского устройства. Давний антагонист Империи.
Магнарх. Главный имперский наместник в каждом из рукавов галактики: Ориона, Стрельца, Персея и Центавра. По сути, правит наравне с императором.
Магнархия. Часть Империи под управлением магнарха, состоит из нескольких провинций.
Магус. Человек умственного труда, в особенности ученый или естествоиспытатель.
Мамлюк. Раб-солдат из гомункулов в Княжествах Джадда.
Мандари. Этническая группа, отделившаяся от имперского общества; обычно составляют основную часть персонала межзвездных торговых корпораций.
Марсианская стража. Дворцовая стража императора, элитное подразделение, набранное из жителей Марса, ближайшей к Земле обитаемой планеты.
Медика. Госпиталь. Обычно на борту космического корабля.
Мерикани. Первые древние межзвездные колонисты. Сверхразвитая технологическая цивилизация, управляемая искусственным разумом. Уничтожена Империей.
МИНОС. Экстрасоларианская организация или орден, специализируется на исследованиях в области биомеханики и техники. По всей видимости, союзник Пророка сьельсинов.
Наблюдатели. Согласно запискам лорда Марло, раса либо группа могущественных ксенобитов, которых сьельсины и другие инопланетные расы могут почитать как богов.
Нахуте. Сьельсинское оружие. Напоминает металлическую летучую змею. Ищет цели и вгрызается в них.
Ниппонцы. Потомки японских колонистов, улетевших из системы Старой Земли в период Третьей перегринации.
Нобиль. Общий термин, относящийся к каждому члену сословий палатинов или патрициев в Соларианской империи.
Норманцы. Обитатели планет Пространства Наугольника, не подчиняющихся Империи. Также известны как фригольдеры.
Олдермен. Избираемый глава плебейской общины. Как правило, встречается в аграрных регионах имперских планет.
Палатин. Имперский аристократ, ведущий свой род от тех свободных людей, которые противостояли мерикани. Генетически усовершенствованный, палатин может прожить несколько столетий.
Пантайский. Язык тавросиан, сложившийся из тайского, лаосского и кхмерского языков, на которых говорили колонисты, расселившиеся в Пряди вместе с нордейцами.
Партия. Правительство Лотрианского Содружества, состоящее из последователей Лотриады: Великого конклава на Падмураке, малых конклавов на других планетах Содружества, а также других государственных организаций.
Патриций. Плебей или плутократ, пожалованный по решению кого-либо из сословия палатинов генетическими усовершенствованиями в награду за оказанные услуги.
Пентакварк. Группа составных субатомных частиц, состоящих из пяти кварков (в отличие от большинства частиц, состоящих из трех кварков). Высшая материя – вещество на основе пентакварков.
Персейские войны. Ряд столкновений между Соларианской империей, при поддержке джаддианских союзников, и Лотрианского Содружества в тринадцатом тысячелетии.
Питраснук. Член лотрианской партии, чаще всего применяется к государственным служащим.
Плебей. Имперский простолюдин, предки которого произошли из неизмененного генетического резерва, перевезенного на древние колонии. Не имеет права использовать высокие технологии.
Предписание. Свод правил жизни и поведения схоластов, сформулированных Аймором в «Книге разума» и других работах.
Председатель. Один из тридцати четырех министров, входящих в состав лотрианского Великого конклава.
Претор. Судья инквизиции Капеллы, обычно руководящий судебным процессом или выносящий приговор.
Префектура. Административная единица Империи под управлением Архона.
Примат. Высший административный чин в схоластическом атенеуме, нечто вроде ректора университета.
Пространство Наугольника. Самая отдаленная обжитая людьми территория в рукаве Наугольника Млечного Пути.
Разведывательная служба легионов. Имперская служба, занимается разведкой, шпионажем и вмешательством во внутренние дела других государств.
Репульсор. Устройство, использующее эффект Ройса, с помощью которого объект способен летать, не вызывая возмущений атмосферы или окружающей среды.
Ругие. Лотрианское слово, обозначающее сьельсинов. Буквально «чужаки».
Рыцари-экскувиторы. Приближенная к императору гвардия, состоящая из ста восьми лучших рыцарей и бойцов Империи.
Сатрап. Правитель планеты в Княжествах Джадда, подчиняется князю своего региона.
Святая Земная Капелла. Государственная церковь Империи, исполняет роль судебной инстанции, в особенности там, где замешаны запрещенные технологии.
Сид-артурианство. Синкретическая религия, появившаяся в конце четвертого тысячелетия как ответвление буддизма. В данной религии британский король Артур считается Буддой и подчеркивается важность рыцарского воспитания в достижении просветления.
Синархия. Высшая духовная служба в имперской Капелле. Ее важнейшей функцией является коронация нового императора.
Синод. Правящий орган святой терранской капеллы, представляющий собой кабинет архиприоров под управлением синарха.
Соларианская империя. Самое большое и самое старое государство в контролируемом человечеством пространстве, состоит приблизительно из полумиллиарда обитаемых планет.
Соларианский престол. Трон императора. Вырезан из целого куска цитрина. Иногда употребляется как синоним императорского присутствия или имперского кабинета.
Статическое поле. Проницаемый вариант поля, использующий эффект Ройса для поддержания климатических условий в помещении.
«Странник». Гигантские экстрасоларианские корабли до нескольких сот миль в длину, в частности те, чей экипаж состоит из Возвышенных.
Стратиг. Адмирал Имперских легионов, командует целым флотом, состоящим из нескольких легионов.
Сулан. Хищник с прародины сьельсинов.
Схоласт. Член монашеского ордена исследователей, преподавателей и теоретиков, ведущего происхождение от ученых-мерикани, взятых в плен в конце Войны Основания.
Сьельсины. Инопланетная раса, обладающая технологиями для космических путешествий. Гуманоидная и плотоядная.
Тавросианский. Любой из языков Демархии Тавроса. Чаще всего имеется в виду нордейский.
Телеграф/Квантово-размерный транзистор (КРТ). Устройство, использующее запутанные квантовые частицы для передачи данных на дальние расстояния.
Терранский. В терраформировании и экологии термин, обозначающий живой организм, вывезенный со Старой Земли. Не инопланетный.
Триада. Построение из трех легионеров, как правило одного гоплита и двух пельтастов.
Трибун. Офицер, командующий когортой, четвертой частью легиона. Звание используется как во флоте, так и в сухопутных войсках.
Удвоение. Одна из Двенадцати скверн. Копирование генетического кода человека, его внешности, личности или воспоминаний посредством клонирования или подобных клонированию технологий.
Умандхи. Раса ксенобитов с планеты Эмеш. Трехногие амфибии; находятся на уровне развития, сравнимом с дельфинами.
Фаэтон. Одноместный летательный аппарат, в котором пилот располагается стоя и управляет движением с помощью наклонов тела и ручных переключателей.
Филактерия. Ампула, в которой хранится генетический образец, используется главным образом для продолжения рода.
Фраваши. В джаддианской религии частица человеческой души, остающаяся в духовном мире, когда душа приходит в материальную вселенную.
Хакурани. Согласно запискам лорда Марло, раса, обитающая в неисследованных уголках галактики; обладает технологиями межзвездных путешествий.
Хилиарх. Воинское звание в Имперских легионах. Командует отрядом из тысячи человек.
Химера. Генетически модифицированное или искусственно полученное существо, как правило результат комбинации генов двух или нескольких видов.
Хор. Элитное разведывательное и научно-исследовательское подразделение под управлением Капеллы.
Хурасам. Позолоченная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев; достоинство определяется по обозначенному на ней весу золота. Встречаются монеты различного номинала.
Центурион. Воинское звание в Имперских легионах. Командует отрядом из ста человек.
Шиому. Сьельсинское слово, означающее «пророк». Титул Сириани Дораяики.
Эали. Джаддианская правящая каста, продукт интенсивного развития евгеники. Фактически сверхлюди.
Экстрасоларианцы. Варвары, живущие вне имперского контроля, зачастую являющиеся носителями нелегальных кибернетических устройств.
Экстратерранский. Термин терраформирования и экологии, обозначающий живой организм, не встречавшийся на Старой Земле. Инопланетный.
Элуша. «Царь» на языке сьельсинов, титул, присужденный Сириани Дораяике. Ранее этот титул принадлежал Элу, полулегендарному вождю сьельсинов, от имени которого и происходит это слово.
Энар. Древняя вымершая раса ксенобитов, которая, если верить запискам лорда Марло, некогда правила большей частью галактики и несколько миллионов лет назад уничтожила огромное количество планет и народов. Именно их действиями якобы объясняется относительная пустота космоса. Фактических доказательств их существования не найдено.
Энтоптика. Устройство дополнительной реальности, проецирующее изображение прямо в сетчатку глаза.
«Ямато». Межзвездный промышленный концерн, принадлежащий дому Ямато; главный офис находится на Ничибоцу.
Заря.
Заря пробивалась над темными водами. Белое солнце Колхиды золотилось низко у горизонта. Соленый ветер сдувал со лба непослушные волосы, жалил лицо.
Я застыл у могилы Гибсона.
Валка ушла со всеми. Они отправились в старый прибрежный лагерь, а я остался стоять на коленях в грязи перед возведенным нами курганом. Древняя традиция предписывала, что тело лорда должно быть омыто катарами, забальзамировано, а органы удалены и помещены в погребальные урны. После этого наследникам положено провести три дня в бдении возле почившего, поочередно отлучаясь на сон – или вовсе отказываясь от сна. Гибсон как-то рассказывал, что мой отец справился с обрядом в одиночку, преклонив колени в часовне Обители Дьявола перед телом лорда Тимона, моего деда. Сам я помню, как лежала в порфировом гроте моя бабушка леди Фуксия. Нам с братом не позволяли к ней заходить, но мы ослушались. В том пурпурном зале я впервые повстречал Смерть, и ее зловоние с тех пор не покидало меня.
У нас не было ни катаров, ни погребальных урн, ни даже трех дней на бдение – возможно, это и к лучшему. Гибсон хотя и был палатином, но умер схоластом. По канонам его ордена схоласты должны быть кремированы, а их прах развеян по ветру.
Прах.
На кремацию тоже не хватило времени.
Оно вышло, истекло, кончилось.
Кажется, я уснул, сидя на пятках на утрамбованной земле. Или меня посетило очередное видение?
Передо мной раскинулся незнакомый океан, уходящий к горизонту вдоль усыпанного костями берега. Рыцари в зеркальных доспехах несли дозор у постели с красным шелковым балдахином, на которой умирал человек. Я лежал в такой же постели. С Селеной. С Селеной и Валкой. С одной лишь Валкой.
Один.
В полном одиночестве.
Напротив села женщина в золотых одеждах, с глазами, похожими на черные солнца. Картина сменилась, и я увидел Дораяику – Шиому Элушу, – идущего среди колонн Вечного Города в сопровождении Вати и Аттаваисы. Затем передо мной возникло улыбчивое лицо императора и, как в калейдоскопе, раздвоилось. Я моргнул и обнаружил, что на меня смотрят двое: я сам и принц Александр, сидящие на золотых тронах. Океан отступил, вода побежала прочь от моих ног, и я узрел мрак. Темный квадрат, обрамленный светом. Он был чернее самой черноты, чернее камней Анитьи, чернее Ревущей Тьмы.
Окно в ночь.
Почему простое окно пробудило во мне такой страх и грусть?
Я прищурился.
Помню, как все это время меня трепал соленый ветер, пригибая к земле высокую траву, росшую вдоль утесов. Белые барашки волн рыжели в полуночном сиянии газового гиганта Атласа, лимб которого низко нависал над горизонтом, затмевая любую луну.
– Адр, пора, – хлопнули меня по плечу.
Отвернувшись от кургана Гибсона, я неожиданно увидел Паллино. Старый мирмидонец улыбнулся. Он был седовласым, как в день нашей первой встречи, а один глаз закрывала потертая кожаная повязка.
– Ты уже вдоволь насиделся, Адр.
– Старина, как ты подкрался ко мне? – спросил я, привстав на колено.
Лишь тогда я вспомнил, что Паллино погиб, – и его образ растворился в воздухе. Я зажмурился и снова открыл глаза.
Рядом никого не было.
Ноги затекли. Я попытался подняться, но все тело заныло. Болью отозвалось искалеченное плечо, и я оперся о землю левой рукой с полыми костями, чтобы помочь себе встать. Я чувствовал себя измотанным. Наверное, хуже было только в первую ночь на «Ашкелоне», когда мы с Валкой сбежали с Актеруму. Я вспомнил Актеруму и Паллино, погибшего там с тысячами других солдат, вспомнил коронацию Дораяики – и это омрачило новый день, как бывает, когда серые тучи погребают бледное солнце.
Я потянулся и положил ладонь – правую, трехпалую – на верхний камень на кургане Гибсона. У меня не нашлось слов для прощальной речи или обещаний. Что вообще я мог сказать такого, чего он еще не слышал, не знал?
Ничего.
Я лишь смахнул с камня росу, обнажив едва заметную надпись, сделанную мной рыбацким ножом. Улыбнулся, глядя на нее, и подставил лицо солнцу.
Время пришло.
Первой меня увидела Валка. Возможно, она, как и я у могилы Гибсона, несла дежурство в старом лагере, не прерываясь на сон.
Валка без слов обняла меня и обхватила холодными пальцами мое лицо.
– Как ты? – спросила она, когда мы отпустили друг друга.
Оглянувшись, я увидел Имру – удивительно похожую на Сиран – в дверях жилого модуля, оставленного здесь столетия назад Красным отрядом.
– Призраки совсем замучили, – с улыбкой ответил я.
– Ты сам выглядишь как призрак, – заметила Валка, отвлекая меня от юной хранительницы Фессы.
– Ночь выдалась длинная.
Я обнял ее за плечи и снова постарался улыбнуться.
Валка сделала шаг назад. Ее золотистые глаза внимательно, оценивающе осмотрели меня.
– Тебе бы вымыться. Я уже почти все погрузила в лодку. Имра говорит, можем отправляться, как только будешь готов.
– Я готов. Вымоюсь на «Ашкелоне». Ни к чему задерживаться. В Империи уже знают, что мы здесь?
– Наверняка, – кивнула Валка. – Мне пришлось представиться по имени, чтобы вызвать Гибсону врача. Они это точно заметили.
Я бросил взгляд на море, на серую громаду у светлеющего горизонта – остров Раха – и повернулся к Имре:
– Боюсь, я подверг ваш народ опасности.
Севрастийка произнесла на своем языке то ли молитву, то ли проклятие – об этом я мог лишь гадать – и махнула рукой, как будто что-то выбросила.
– Они нас не потревожат. Им нужны вы.
– Тем более уезжаем как можно скорее.
Я бы не простил себя, если бы с островитянами что-то случилось.
– Куда вы теперь? – спросила Имра.
Мы с Валкой молча переглянулись. После визита на Фессу и другие острова я собирался прямиком на Ээю и в атенеум Нов-Белгаэр, но неожиданная встреча с Гибсоном, дожившим до моего возвращения вопреки всем надеждам и логике, поколебала нашу решительность. После стольких лет на «Ашкелоне», после того черного дня на Эуэ и моих долгих мучений на Дхаран-Туне я никак не мог заставить себя вернуться в Империю, отдаться на ее суд и произвол.
Я не хотел покидать Гибсона.
Но твердо знал, что должен.
Не сводя глаз с Валки, я ответил Имре:
– Отправимся в город. Устроим сюрприз. Высадимся прямо в Нов-Белгаэре и поговорим со схоластами…
Я запнулся, вспомнив, что Гибсон бормотал в горячечном бреду. Он говорил о своем сыне – настоящем сыне – и принимал меня за него. Он звал каких-то Алоиса и Ливия и считал, что находится на Белуше, самой страшной имперской планете-тюрьме.
– Атенеумом по-прежнему руководит примат Арриан? – обратился я к Имре.
– Арриан? – переспросила она, сдвинув темные брови.
Это представлялось вполне вероятным. Когда мы в прошлый раз прилетали на Колхиду, Тор Арриан был еще молод; вдобавок он – сам из дома Авентов – приходился родней императору. Безусловно, за столетия примат не мог не состариться, но умирать ему было еще рановато.
– Имя знакомое. Императорский кузен или вроде того? Мы с горожанами мало контактируем, но, кажется, он до сих пор там.
– Хорошо.
Представ перед членом императорской семьи, я бы усложнил задачу для Капеллы и других ведомств, готовых воспользоваться любой возможностью устранить меня.
У генерал-губернатора Ээи был телеграф, напрямую связанный с кораблем императора. Я мог бы, минуя Имперский совет и отдельные министерства, послать сообщение лично кесарю по линии, о которой он сообщил мне, когда мы впервые отправились на Колхиду. Телеграф был и на «Тамерлане», а вот на «Ашкелоне» его не было.
– Мой арест должен получить как можно большую огласку, – заявил я.
– Арест? – недоуменно спросила Имра.
Она, очевидно, думала, что в Империи все на одной стороне и готовы горой стоять друг за друга.
– Задержание, назовем это так, – ответил я.
Нас с Валкой наверняка считали погибшими от рук сьельсинов. Если Дораяика сдержал слово – а у меня не было причин сомневаться в этом, – то Лориан Аристид уже добрался до Форума с новостями об объединении сьельсинов в одну бледную империю, более чем готовую соперничать с нашей, алой.
Я мысленно передвигал шахматные фигуры.
Наше спасение станет большой неожиданностью.
– Может, лучше отправиться к генерал-губернатору? – предложила Валка.
Нов-Белгаэр не входил в наши изначальные планы, которые мы обсуждали всю дорогу.
Она еще не успела договорить, как я помотал головой:
– Мне нужно увидеться с Аррианом. Задать кое-какие вопросы.
– О Гибсоне? – шагнула ко мне Валка.
Я потянулся, чтобы пригладить свои спутанные волосы, но заметил на ладони грязь. Пальцы были покрыты запекшейся кровью: фаланги растрескались от вчерашних трудов. Тонкие царапины на запястьях краснели рядом с бледными старыми шрамами. Все тело ныло.
– Гибсон так и не рассказал мне, кто он такой.
– Какая разница? – нахмурилась Валка. – Важно, кем он был для тебя.
– Но как он заплатил за все это? – спросил я, раскинув руки, словно хотел обнять остров. – Один только медицинский модуль стоит десять миллионов марок! Как его доставили сюда незамеченным? Разве тебе не интересно?
По правде говоря, сейчас я подозреваю, что Валке на самом деле все было известно. Я часто ложился спать рано, а она оставалась наедине со стариком и беседовала с ним порой до утра. Но тогда я об этом не задумывался.
– Имра! – окликнул с берега грубый мужской голос. – Доктор спрашивает, когда мы отправляемся!
Это был Альвар, брат Имры. Он стоял на каменном причале, сооруженном раханцами, и кричал, сложив ладони вокруг рта.
Праправнуки Сиран…
– Что?!
Солнце как будто осенило Имру и Альвара нимбами, и я на миг улыбнулся между его вопросом и ее ответом. Из моих поступков, сколь бы незначительны они ни были, из Красного отряда все-таки зародилось нечто хорошее. Сиран умерла, но умерла счастливой, оставив после себя наследников. Лориан до сих пор где-то жив. А еще был Хлыст – хотя я не сомневался, что он-то давным-давно умер. Обрел ли он счастье, несмотря на обиду? Улыбка сползла с моего лица, когда я понял, что, прогнав его, спас от гибели на Актеруму. Мог ли я спасти остальных, если бы прогнал и их тоже?
– Говорю, доктор спрашивает, когда мы возвращаемся! Ей домой пора! – прокричал Альвар.
– Скажи, что скоро! – ответила Имра. – Валка уже все упаковала, а лорд Марло спустился с горы!
Альвар на миг замешкался и, всмотревшись, обнаружил меня рядом с женщинами.
– Милорд, как вы?
Я молча помахал ему, дескать, все в порядке, и спросил Валку:
– Что еще осталось собрать?
– Только твои вещи. Я их более-менее рассортировала, пока ждала тебя. Не трогала лишь то, что может скоро понадобиться. Тебе бы самому на них взглянуть. Это недолго.
Пожалуй, она была права. Я кивнул в ответ и прошел мимо них с Имрой в модуль, который мы делили с Гибсоном. Валка говорила, что это тот же самый, где мы с ней жили в первое прибытие на Фессу, но я не помнил. В отличие от большинства модулей, которые, по сути, были общежитиями на пятьдесят человек, наш предназначался для высших офицерских чинов. В нем было всего четыре спальни, а посередине располагалась общая комната, выходящая на веранду, которую пристроили местные. Таким был наш дом в те быстротечные годы, что мы провели на Колхиде, и, стоя сейчас на пороге, я понял, что больше не увижу его.
Я был здесь, потому что мне нужно было вернуться на Колхиду. Ради Сиран, ради Гибсона, ради того, чтобы вновь почувствовать себя полноценным. Могила Сиран в моем понимании стала монументом Красному отряду. Я возвел курганы по всему острову и похоронил Гибсона. У меня больше не было причин оставаться здесь. Я даже сомневался, что мне хватит сил снова подняться на погребальный холм среди скал.
Пора уходить.
Оказалось, что на самом деле Валка упаковала почти все мои вещи. Рядом со смятой постелью стояли два черных сундука, а на них – открытая сумка. Лишенная привычных элементов нашего быта, комната стала безжизненной, стерильной и как будто увеличилась в размерах. На серых простынях меня дожидалась свежая одежда. Не бриджи и льняная туника, которые я носил здесь, подражая местным рыбакам, а старый черный марловский мундир.
Подгоняемый временем, я избавился от грязной одежды, побросав ее прямо на пол, и залез в ванну. Меня встретило мое покрытое шрамами отражение. Челка и виски, когда-то черные, уже покрылись сединой. Но даже потный и грязный после ночного рытья могилы, я все равно выглядел лучше, чем в последние годы. Я больше не напоминал скелет, выползший из «Ашкелона», чтобы порезвиться в соленых брызгах под солнцем. Вместо него был не старый и не молодой мужчина с глубокими, как море, глазами и отстраненным взглядом. На исхудалых руках и ногах вновь наросли мышцы, но шрамов было не счесть, а движения оставались неуклюжими и болезненными. Левую щеку исполосовали следы сьельсинских когтей, и все же в рассветных лучах казалось, что этот мужчина благородно их презрел.
На Колхиде наступал новый день. Для Адриана Марло он был прекрасен, как и любой другой.
Уродство мира никуда не исчезает, а время не лечит ни боль, ни страх. Страдания не забываются.
Но от каждого удара мы становимся сильнее.
Вымывшись и облачившись в черное, с кожаной сумкой на плече я покинул модуль. Валка не пришла меня поторопить, но я и не терял времени зря. Если на Фессу в поисках нас прибыли местные префекты, то мы обгоняли их на шаг: им предстояло найти одежду на полу, смятые постели и невыключенный кондиционер.
– Готов? – спросила Валка, поднимаясь с резной деревянной скамьи под круглым окном.
– Где Имра? – ответил я вопросом на вопрос.
– Уже на судне, – сказала Валка, заплетая косу.
– Гино с Альваром могут взять сундуки. Я все собрал, – кивнул я на сумку.
Валка протянула мне татуированную руку, и мы спустились по каменным ступеням к окруженному водой причалу. Благодаря близости Атласа приливы здесь были мощными, и сейчас волны захлестывали пирс со всех сторон. Дойдя до конца причала, мы расцепили руки, и я попросил Альвара, стоявшего у планшира, поторопиться и вместе с братом принести наши сундуки.
Имра вышла из крытой кабины, служившей маленькому траулеру капитанским мостиком. Солнце поднималось, и она надела широкую коническую соломенную шляпу с лентами под подбородком и подвязала пеструю льняную рубаху, чтобы не намочить. За Имрой появилась пожилая седовласая женщина в голубой тунике и шароварах. Врач, которая не успела помочь Гибсону.
– Ну что, едем? – спросила она.
Я смерил ее уничижительным взглядом. Человек умер. Лучший из всех, кого я знал. А эта женщина, видите ли, спешила. Я повернулся к носу корабля и, не удостоив ее ответом, забрался на полубак.
Рядом возникла тень.
– Думаю, твоя работа закончена, – сказал я, глядя на хранительницу Фессы.
Имра поправила пальцем шляпу, не сводя глаз с берега.
– Ничуть, – ответила она. – Мертвым все равно нужен хранитель. На севере острова теперь хоронят родных кое-кто из местных. Те, что побогаче. А когда узнают, что Полусмертный побывал здесь, чтобы возвести памятники павшим товарищам, жители всех островов захотят быть похороненными в этом месте.
Имра с улыбкой повернулась ко мне. Ее миндалевидные глаза и волевой подбородок придавали ей поразительное сходство с Сиран.
– На островах, – добавила она, – многие хвастаются родством с соратниками Марло. Если появится возможность приблизиться к легенде, пусть даже таким образом, они ею воспользуются.
– Легенда… – покачав головой, процедил я, безуспешно пытаясь скрыть презрение.
Имра, кажется, не заметила.
– Хранители будут всегда, – сказала она, облокотившись о бортовой леер. – Подумать только! На мою долю выпало встретить вас.
– Я обязан тебе и твоей семье стольким, что и представить трудно. Вы присматривали за Гибсоном. Я благодарен вам… за все.
– Милорд, вы нам ничем не обязаны, – помотала головой Имра и пожала худыми плечами под льняной рубахой. – Без вас никто из нас не появился бы на свет. Вы оставили здесь Сиран. Отдали ей приказ.
– Это она так сказала? – чуть не рассмеялся я.
– «Живи счастливо и поставь за нас свечку в святилище», – продекламировала Имра тоном священника на проповеди.
Я не сразу узнал свои же слова. Не вспомнил их.
«Нам понадобится помощь свыше».
Ставить свечи пришлось почти за всех…
– Я сказал просто «живи», – поправил я Имру после долгого молчания.
Это были мои последние слова, обращенные к Сиран с Эмеша в тоннеле у стартовой площадки ээйского космопорта.
– А она не говорила, что я ее едва не проклял?..
Имра покачала головой:
– Я ведь не знала ее лично.
Хранительница прекрасно умела контролировать эмоции, и я не понял, что она чувствует.
– Но ты думала, что я ее благословил? Позволил остаться здесь в награду?..
Я поднял взгляд и увидел, как Альвар и Гино тащат первый сундук. Справа от нас чайка спикировала на воду, поймав неосторожную рыбу.
– …Она не рассказывала твоим бабушкам, что нарушила клятву? Что практически требовала казнить ее за дезертирство?..
Что промелькнуло в глазах девушки? Ужас? Удивление? Замешательство?
Я выпустил воздух сквозь зубы:
– Когда-то у меня был друг. Он предал меня, и я… прогнал его. Сиран понимала, что, если предаст меня, если захочет уйти, я не стану ее останавливать. Я никого из них не остановил.
Отвернувшись от Имры, я уставился на скалы у могилы Гибсона. Отсюда, с воды, она была почти различима.
– …Теперь я жалею, что не отпустил с Сиран весь отряд. Тогда бы они тоже остались живы.
Я почувствовал, как Валка сверлит взглядом мой затылок. Мы проходили это уже тысячу раз.
– Милорд, никому не дано жить вечно, – пораздумав, сказала Имра.
Гино с Альваром занесли сундук на борт и отправились за вторым.
– Если бы они остались, их могилы все равно появились бы на Фессе, только копали бы их не вы…
Ее теплая ладонь коснулась моей руки.
– …Боги даже зло обращают в добро. Если, как вы говорите, Сиран вас предала, это случилось для того, чтобы мы были здесь, когда вы вернетесь. И ваш отец. Я верю, что все зло, с которым вам довелось столкнуться, рано или поздно обратится в благо.
На это мне нечего было ответить. Я ведь и сам когда-то декламировал нечто подобное?
– Имра, ты знаешь, что живешь на невероятно красивой планете? – спросил я, оглядывая остров мертвых, прежде чем вновь повернуться к девушке.
– Знаю, – ответила хранительница с улыбкой.
Позади нее заулыбалась Валка.
– У меня никогда не получалось задержаться где-то надолго, чтобы увидеть красоту, – сказал я. – Всю жизнь. Всю жизнь я гнался за мечтой. Эту мечту предала Сиран, предал Хлыст – тот мой друг. Меня коробило, что у них были свои мечты.
Я положил руку на плечо хранительницы:
– Имра, я перед вами в долгу. Перед всем вашим родом. Перед Сиран. Вы напомнили мне, каково быть… человеком.
«Мы так часто не замечаем истины, потому что не смотрим себе под ноги».
Слова Гибсона как будто слетели с его кургана и разнеслись над водой.
– Вершина… у подножия мира, – кивнул я на гору, где он был похоронен.
Когда еще глядеть под ноги, как не стоя у могилы?
– Что?
«Ищи трудности».
– Ничего, – улыбнувшись, ответил я.
Альвар и Гино вскоре вернулись; швартовы были отданы, и лодка отошла от берега. Прилив стихал. Перекликаясь, рыбаки повели судно к Рахе, где ждал «Ашкелон», а дальше – целая вселенная.
Я перешел на корму, чтобы посмотреть, как остров скроется из вида.
Но он не исчезал.
Восходящее солнце озаряло серебристое море неярким светом. Лучи цеплялись за белые камни, венчавшие остров мертвых. Бесчисленные курганы блестели на заре бледно-огненными пальцами. Памятники не смерти, а славе.
Мои друзья погибли. Гибсон умер. Их души отправились в Ревущую Тьму, чтобы, в отличие от меня, никогда не вернуться.
В отличие от меня…
Я был жив и твердо знал, что не плыву в когти смерти, а возвращаюсь к жизни, в мир людей. И я был не один.
Валка взяла меня за руку.
– Я хочу знать, кем он был, – повторил я, восседая на краю кресла.
Напротив меня, за океаном лакированного дерева, пергаментными островами и медными скалами письменных принадлежностей, прищурился постаревший примат Арриан. Когда-то он был принцем, представителем младшей линии правящего рода. Это общеизвестно. Приматы Великой библиотеки почти всегда императорской крови. Тор Арамини, спроектировавший атенеум Нов-Белгаэр и тайные архивы, где хранился мериканский деймон Горизонт, приходился родным братом императору Гавриилу Второму. Однако, выбирая новые имена, схоласты отрекались от прежней жизни и посвящали себя науке, учебе и служению.
Арриан был исключением. Его назначение приматом имперского архива было политическим ходом. Почему бы и нет? Большинство схоластов являлись палатинами, младшими сыновьями и дочерями древних семейств. Каждый когда-то был другим человеком, со своими связями и обузами. Немудрено, что император предпочел видеть начальником крупнейшей библиотеки человека, связанного с ним кровью и долгом, и именно от него получать всю необходимую информацию.
«Только прошлое неизменно», – говорил мне Гибсон.
На Колхиде, где прошлое систематизировалось и сортировалось, это было более чем справедливо. Если на мой вопрос существовал ответ, то искать его следовало здесь.
– Лорд Марло, не приказывайте мне, – заявил примат. – На этот раз вы прибыли не по распоряжению императора.
Он сильно постарел. Прожитые столетия оставили на нем свой след. Рыжие волосы приобрели желтоватый оттенок слоновой кости. Прежде гладкое лицо покрылось морщинами, став похожим на источенный водой известняк. А глаза… эти фамильные изумруды, некогда такие же яркие, как у самого императора, выцвели в дымчатое стекло и спрятались за сложным оптическим прибором со множеством линз, благодаря которым Арриан до сих пор еще что-то видел. Однако его характер был выкован из имперского железа и не прогнулся под моим напором.
– А вы не угрожайте мне, примат, – холодно сказал я.
– Я и не угрожаю, – ответил Тор Арриан. – Просто напоминаю, ваша светлость, что пустил вас сюда из любезности, которой есть предел…
Он передвинул стопку бумаг, лежавшую перед ним. В камине – единственном источнике тепла в этой холодной каменной комнате – потрескивал огонь; пахло торфом.
– Вы весьма помогли нам в свой предыдущий визит, за что мы крайне признательны. В знак благодарности мы вновь открыли перед вами двери.
– Примат, не водите меня за нос.
Мне пришлось почти час простоять снаружи под мелким дождем, кричать и колотить в ворота. Лишь упоминание о смерти Гибсона заставило троих братьев в зеленых мантиях впустить меня и отвести к Арриану.
– Но мой прежний визит тут ни при чем, – прищурился я. – Вы впустили меня из любопытства.
– Мы считали, что Гибсон вот уже не одну сотню лет как мертв, – признал примат. – Островитяне даже привозили его прах.
Он положил на стол скрюченные узловатые руки и добавил:
– Да и вас тоже записали в погибшие.
Это удивило меня. Действительно, с моего прибытия на Падмурак прошло почти полсотни лет, но я не ожидал, что вести о моем исчезновении так скоро достигнут атенеума и разнесутся по Империи. Я думал, имперская пропаганда сочтет гибель Адриана Полусмертного информацией, недопустимой к распространению, а оказалось, что молва летит быстрее света.
– И все в это поверили? – спросил я, развивая мысль.
– Официального объявления о вашей смерти до сих пор не было, но слухи ходят…
Глаза примата за скоплением линз прищурились еще сильнее.
– Вильгельм попросил меня лично их подтвердить.
Вильгельм. Непривычно было слышать, чтобы императора упоминали так фамильярно.
Арриан откинулся в кресле и подкрутил линзы, чтобы лучше видеть меня на расстоянии. За стеклами его глаза выглядели громадными, придавая ему гротескный, почти совиный облик.
– Где вы были?
– Арриан, расскажите мне, кто такой Гибсон, – парировал я, – и я отвечу на все ваши вопросы.
– Скоро вам отвечать перед его величеством.
– Перед его величеством, безусловно, – согласился я. – Но не перед вами.
На этом разговор застопорился. Тор Арриан снял оптический прибор, повернул маленькую латунную ручку и снова водрузил аппарат на голову. Примат весьма ловко скрывал нетерпение, но я, за долгие годы привыкший к нюансам сьельсинских жестов и выражений, легко читал его обеспокоенность.
– Перед смертью у Тора Гибсона случился удар, – сказал я. – Он забыл, где находится. Считал, что на Белуше.
Услышав название планеты-тюрьмы, Арриан быстро сморгнул.
– Примат, для схоласта вы чересчур эмоциональны.
Огромные затуманенные глаза снова заморгали.
– Схоластов много, – произнес Арриан. – Я не знаю настоящих имен и биографий каждого.
– Вздор, – без тени сомнения возразил я. – Вы примат Имперской библиотеки. Он был вашим архивариусом.
Схоласты были обучены запоминать колоссальные объемы информации. Мастерски владели мнемоникой. Нелепо было пытаться убедить меня, что он не знал о прошлом Гибсона.
Положив руку на стол, я слегка наклонился:
– Я понимаю, что мой запрос противоречит традициям. Но также знаю, что ответ на него не нарушит правил Предписания. Прошу вас, Арриан. Тор Гибсон был мне… как отец. Я хочу узнать его настоящее имя. Только и всего.
Тор Арриан снова перемешал бумаги и, кряхтя, поднялся. Для глубокого старика он был весьма проворен; его ноги в тапочках быстро зашуршали по тавросианскому ковру, расстеленному на гладком каменном полу. Из ниши над столом выглядывал бюст Зенона. Примат молча подошел к высокому сводчатому окну, выходившему на четырехугольный двор, коих в атенеуме было множество.
– Лорд Марло, вы знаете, что собой представляет наш орден? – спросил он, сцепив за спиной узловатые пальцы.
Я не ответил, почувствовав, что не должен мешать стариковской речи.
– Это канава, куда великие дома сливают свои нечистоты, – сказал Тор Арриан, опустив голову.
Я остолбенел. Я готов был услышать от примата что угодно, но не это.
– На одного из нас, наставленного имперскими лордами на вечное служение, приходится десяток бесполезных. В этих стенах заключены сыны и дочери Империи, кого родители сочли недостойными. Те, кто оказался непригоден править, непригоден служить в легионах, непригоден стать священником… те, кого не смогли выгодно женить или выдать замуж.
– Как это? – спросил я, повернувшись к нему в кресле.
Труд схоласта требовал предельной дисциплины, многолетних занятий и тренировок, чтобы усвоить информацию, объема которой хватило бы на несколько библиотек.
– Спросите совета у кого-нибудь из братьев-кухарей, и они лишь тупо посмотрят на вас в ответ, – сказал Арриан. – Попросите их дать оценку имперским расходам за последнюю тысячу лет или рассчитать, сколько топлива должно производиться за определенный период в конкретном галактическом секторе, и они ничего вам не скажут…
Из окна на меня уставилось отражение примата.
– Большинство из нас здесь не по своей воле и не благодаря нашим талантам, а потому что мы – обуза.
Я был ошеломлен. Не мог поверить своим ушам. Мне в юности так рьяно хотелось стать схоластом, я так об этом мечтал! Откровения о том, что сюда попадают в наказание, были для меня столь же чужды, как грязные ямы Эуэ.
– Меня заставили вступить в орден, – признался главный схоласт. – В императорском роду много отпрысков… которым запрещено иметь детей еще со времен Великой хартии.
Тор Арриан умолк и снова снял свои сложно устроенные очки.
– Вы должны понимать, – вздохнул он, – что к нам приходят люди всех сортов. Изгои. Беглецы. Преступники. Мы обучаем даже крестьян, чтобы те могли вернуться назад в деревни в качестве инструкторов и советников, хотя истинным схоластом плебей, разумеется, стать не может. Они попросту не живут столь долго.
Без причудливого созвездия линз на лице примат снова стал похож на рыжеволосую копию императора, напомнил мне прежнего молодого Арриана, с которым я встречался в тот первый визит, только похудевшего и изможденного.
– Вот и в истории Тора Гибсона нет ничего необычного.
– Расскажите, – попросил я, изводясь из-за того, что старик тянул время.
Внутри меня змеиными кольцами вдруг начала сжиматься тревога.
– Вам известно о восстании сентябристов? – спросил схоласт и повернулся спиной к окну.
Я помотал головой.
Он разочарованно вздохнул и сказал:
– Наша история слишком обширна, даже с учетом сьельсинов. У нас чересчур много планет. Скоро мы не сможем фиксировать абсолютно все. Порой я думаю, что Империя того и гляди развалится под собственной тяжестью.
Я не стал говорить, что она уже разваливается, не стал напоминать о потере Наугольника.
– Это случилось еще до сьельсинского вторжения, – продолжил Тор Арриан. – В начале шестнадцатого тысячелетия, во время правления дедушки нашего сиятельного императора. Принц Шарль Бурбон Пятьдесят Третий лишил своего старшего сына Филиппа наследства в пользу младшего, будущего Шарля Пятьдесят Четвертого, принца Веро.
– Дом Бурбонов? – пробормотал я, припоминая эту историю: принц Филипп Бурбон был отцом лорда Августина.
– Принц Филипп организовал покушение на брата. Оно не удалось, и тогда он переманил на свою сторону часть младших домов, присягнувших на верность Бурбонам. Почти двадцать лет шла пойна, пока сын Филиппа, ныне покойный лорд Августин, не сдал отца людям принца Шарля в обмен на собственную жизнь и свободу…
Одна линза сложных очков Арриана переместилась выше, вероятно отреагировав на слабую перемену в освещении.
– …Не удивлен, что вы не знакомы с этой историей. Она случилась за несколько веков до вашего рождения, а Веро весьма далеко от Делоса. Но восстание сентябристов считается одним из худших примеров пойны за последние века.
Мои внутренности точно налились свинцом.
Я уставился в окно над головой примата и, как будто оправдываясь, ответил:
– Кое-что я о нем слышал. Но не название.
– Шарль Бурбон не отважился казнить брата. Принца Филиппа и его сентябристов сослали на Белушу. Насколько мне известно, большинство там и умерли.
– И Гибсон был одним из них, – поспешно сказал я, словно пытаясь отвести от себя тот ответ, который вот-вот должен был услышать. – Одним из сентябристов.
Теперь я решил, что зря приехал в атенеум.
Я знал, что сейчас скажет Тор Арриан.
– Нет, что вы, – произнес старый схоласт, уставившись на меня двумя зелеными лунами глаз в тон мантии. – Гибсон – это сам принц Филипп. Большую часть срока на Белуше он отмотал в крионической фуге – привилегии аристократов, знаете ли, – а потом подал прошение перевести его в атенеум Сиракуз. Принц Шарль убедил Имперский совет смягчить приговор, и его брату позволили принять Предписание и вступить в орден.
Я сжал губы и едва расслышал последние два предложения.
«Гибсон – это сам принц Филипп».
Я всегда подозревал, что Гибсон был отщепенцем какого-то знатного рода. Его долголетие подтверждало принадлежность к великим домам Империи. В детстве я фантазировал, будто он, как Арриан, был родственником самого императора. Когда отец яростно отчитывал меня или отправлял спать в холодную каморку, я успокаивался, убеждая себя в том, что Гибсон был знатнее лорда Алистера и обладал большим авторитетом.
Но такого я и представить не мог.
Знала ли Валка? Мог ли Гибсон рассказать ей?
– Гибсон был… – Я с трудом смог произнести имя: – Филиппом Бурбоном?
Я сунул руки в карманы шинели, чтобы Арриан не заметил, как они дрожат, хотя мне вряд ли стоило опасаться полуслепого старика.
– Как я и сказал, – ответил примат. – Мы изгои, беглецы и преступники. Думаете, почему мы отрекаемся от прежних имен? Принцу Филиппу было позволено прикрыться именем Тора Гибсона и доживать свои дни анонимно, занимая должность, на которой он не мог причинить вреда Империи, а Империя, соответственно, не могла причинить вреда ему.
– Вреда Империи? – Я едва не усмехнулся. Едва. – Он ведь обучал меня.
А я убил его сына.
Эта мысль пронеслась сквозь меня, как ветер в открытый шлюз, и я застыл в кресле. Веселое потрескивание в камине причудливым образом аккомпанировало неслышному реву в моей голове. Августин Бурбон пытался меня убить, сговорившись с сэром Лорканом Брааноком и самой императрицей. Они подстроили мне дуэль с наемным убийцей Иршаном и подкупили лейтенанта Касдон, чтобы та пронесла на «Тамерлан» нож-ракету. Им почти удалось разделаться со мной, а заодно и с Валкой. Я не должен был чувствовать ни ужаса, ни жалости.
Но я убил сына Гибсона.
«Зря я сюда прилетел».
Пусть Августин Бурбон был негодяем, пусть даже он предал самого Гибсона в его прежней жизни. Но я убил его, подстроил его смерть. И рассказал об этом Гибсону без утайки. Рассказал, как позвал Бандита, пока лежал, восстанавливаясь от ран, как велел Кариму любым способом избавиться от лорда военного министра. Мой учитель ни словом не обмолвился о родстве с ним, ни в чем не признался.
«Прости, мой мальчик, – сказал тогда Тор Гибсон, хотя извиняться и молить о прощении должен был я, если бы только знал. – Я хотел для тебя лучшей жизни. Этой жизни».
Он надеялся, что я стану схоластом, и сам я тоже мечтал об этом. В ордене Гибсон обрел новую, прежде неведомую свободу и желал мне той же участи.
Но из меня вышел совсем другой человек, а время невозможно повернуть вспять.
«Только прошлое неизменно».
Все по-прежнему было как в дымке, когда я вышел из главных ворот атенеума и начал долгий спуск с утеса к гостевой стоянке. Помню, в тот день солнце сияло особенно ярко и красиво, почти как на Фессе, и было белым, а не серым. Утренние дожди прошли, и к полудню тонкие облака, которые обычно прикрывали застланную туманом крепость-библиотеку и торфянистые болота вокруг, растаяли. На юге блестели бледные башни Ээи, белесыми и пепельными пальцами возвышаясь над зеленью. Внизу меня дожидался «Ашкелон», чей высоко поднятый задний плавник словно бросал вызов башням, чернея над изумрудными холмами.
Он был не один.
В небе стервятниками кружили три белых флаера, а еще шесть оцепили наш корабль на земле. Я ожидал увидеть их и потому задержался ненадолго, крепко сжав пакет, переданный мне приматом. Я выполнил обещание: рассказал старому Арриану обо всем, что со мной произошло, о том, что Содружество присягнуло сьельсинам, об объединении сьельсинов в де-факто империю, о своем побеге ценой гибели всего моего отряда.
Тор Арриан не пытался меня удержать. Он прекрасно понимал, что наше громкое прибытие к подножию горы не осталось без внимания властей. Мы оба знали, что мой дальнейший путь лежал в лапы Империи и ничто не могло это предотвратить. Когда я собирался уходить, Арриан передал мне кожаный конверт, потрескавшийся от времени. На нем не было ни марок, ни штампов, ни каких-либо отметок – лишь одно слово, выведенное поблекшими красными чернилами. Оно было написано очень давно, но почерк Гибсона нельзя было спутать ни с чем.
«Адриану».
– Мы нашли это, когда прибирались в его комнате, – объяснил примат. – После того, как островитяне сообщили о его смерти.
– И вы не стали проверять их слова, – с укоризной сказал я.
– Не было причин, – ответил Арриан. – Островитяне не давали повода подозревать их в нечестности.
Он, кажется, уже в сотый раз снял очки и протер их шелковой тряпицей, аккуратно сложенной на столе.
– …Мы не рассчитывали, что вы снова нас посетите, но сохранили письмо.
– Вы его вскрывали? – подозрительно посмотрел я на примата.
– Да вы и представить себе не можете, сколько сувениров мы храним на память о наших братьях и сестрах, – сказал схоласт, водрузив очки на орлиный нос. – Включая целую коллекцию нечитаных писем.
– Вы их не отправляете?
– Трудам схоластов – как и самим схоластам – позволено покидать атенеум только по особому распоряжению снаружи, – ответил Арриан. – Повезло, что вы прилетели.
Я собирался вскрыть пакет на «Ашкелоне», но, увидев флаеры, понял, что возможности не будет – по крайней мере, в ближайшие часы, а то и дни. Остановившись на древних, истоптанных сандалиями ступенях Нов-Белгаэра, я сломал простую сургучную печать и быстро осмотрел содержимое конверта. Внутри было письмо и какой-то предмет, обернутый в прочный долговечный пергамент.
С волнением я достал письмо, сунув пакет под мышку, чтобы удобнее было читать. «Адриану» – было написано на письме, как и на конверте. Присев на крутую ступеньку, я сломал вторую зеленую печать. Мне открылась знакомая паутина гибсоновского почерка, начертанная принятыми у схоластов зелеными чернилами.
Я опустил листок и улыбнулся небесам, игнорируя белые силуэты имперских флаеров, дожидавшихся меня внизу. Письмо было своего рода описательной картой с маршрутом, проложенным отсюда до Фессы и к белому куполу медицинского модуля.
– Вот же старый плут, – тихо произнес я.
Гибсон подробно описывал план путешествия на Раху через Ээю и Эгрис. Он еще немного рассказал о Сиран и ее семье, о том, как она в канун каждого нового года, когда атенеум на две недели открывал ворота для посторонних, приезжала навещать его. Мне было приятно узнать, что в мое отсутствие они подружились. Любопытно – как. Сиран встречалась с Гибсоном лишь мимоходом, когда мы впервые прибыли в Великую библиотеку. Вероятно, она вернулась сюда снова уже после того, как я оставил ее с олдерменом Лемом. Тосковала по своему героическому прошлому? Или просто из любознательности?
Я стал читать дальше.
Я тихо заплакал.
У греков существовало понятие катарсиса, процесса высвобождения эмоций через переживание трагедии. Я всегда представлял это так: ты разбиваешься, но не на тысячу осколков, а, наоборот, на один.
Узнав то, что узнал, я разбился.
В письме Гибсона не было признаний, не упоминалось, что он задумал заморозить себя на Фессе с помощью Сиран и что он приходился отцом лорду-министру, которого я погубил. В нем не было упреков и откровений.
Но старик – Тор Гибсон, он же принц Филипп – на этом не закончил.
Внизу был постскриптум.
Враз онемевшими пальцами я вытащил сверток из кожаного конверта и сломал печать. Коричневую обложку узнал мгновенно. Издание было точь-в-точь таким же, с оттиснутым изображением плачущего глаза под названием романа.
«Король с десятью тысячами глаз».
Я открыл книгу, основанную на легендах о Кхарне Сагаре, стараясь не вспоминать встречу с настоящим Кхарном, – и увидел его, вложенное под обложку, как и первое.
Рекомендательное письмо.
На конверте было выведено алым: «Примату». Зеленая сургучная печать была без оттиска, ведь поставивший ее схоласт не имел ни звания, ни титула, ни имени, за исключением того, которое он принял, когда дал клятву Предписанию и ордену.
Я не стал открывать конверт.
В этом не было нужды.
С подарком Гибсона в руке я пересек дорогу, что вела от Ээи на север в обход библиотеки, спускаясь по пологим склонам к болотам. Значительная часть этой территории была не обжита и не обработана – пышная зеленая пустыня, покрытая мхами и чахлой травой, с редкими одинокими деревцами, проросшими из семян, случайно принесенных птицами. Спустя тысячи лет после прибытия сюда людей Колхида до сих пор представляла собой бутон, не готовый расцвести. В космосе было много таких планет, экосистема которых, несмотря на все ухищрения, веками не превращалась в подобие земной. Голые холмы Колхиды отчасти напоминали влажные пустоши Эуэ, и я, вздрогнув, приподнял воротник, чтобы защититься от ветра.
Когда я впервые побывал на Колхиде, то полюбил ее и отчасти люблю до сих пор. Но нельзя дважды войти в одну и ту же реку, ступить на одну и ту же планету. Все течет, все изменяется. Высшей целью и добродетелью цивилизации должно быть сохранение прекрасного. Ради этого мы бросаем в землю новые семена. Даже если у нас не получится сберечь деревья, мы можем возродить леса. Если Землю действительно не вернуть, то лучшее, что мы можем сделать, – это вырастить ее детей среди звезд.
Подобные мысли всегда посещали меня на пустошах вроде этих болот. Человек – садовник и эконом мироздания и несет большую ответственность. Быть может, стоит посадить здесь чуть больше деревьев – и это место перестанет напоминать проклятые пустыни и заполненные слизью ямы той холодной, сырой преисподней, что живьем поглотила моих товарищей.
Но деревьев здесь почти не было.
Передо мной возвышался похожий на наконечник стрелы «Ашкелон», высунувший тонкий хвостовой плавник из-за пологих холмов. Он выглядел бы здесь одиноко, если бы не приземистые шаттлы, припаркованные в паре сотен футов от посадочной площадки, и не красно-белые «Пустельги», кружащие в небе. По мере приближения я пересчитал легионеров, выстроившихся между шаттлами и кораблем. Их было почти тридцать.
– Стой, кто идет?! – выкрикнул солдат в безликой красной маске.
По золотым медальонам я узнал в нем центуриона.
Несколько караульных направили на меня станнеры, другие крепче взялись за копья.
– Я безоружен! – ответил я, выронив сверток на мшистую землю, чтобы показать пустые руки.
– Назовитесь! – гаркнул центурион, на ходу расталкивая подчиненных.
– Сами знаете, кто я! Где Валка?
– Здесь! – отозвалась она и вышла из люка в сопровождении двух бритоголовых солдат.
– Я сказал: назовитесь! – повторил центурион, поднимая станнер.
– Какой радушный прием! – огрызнулся я. – Лорд Адриан Анаксандр Марло, Королевский викторианский рыцарь, родом с Делоса. Опусти проклятую пушку, центурион, и прекрати строить из себя дурака!
Я сам удивился тому, что разозлился. Хотел же мирно сдаться легионерам, но страх за Валку пересилил. Много лет я провел вдали от Империи и больше не чувствовал себя здесь в безопасности.
Волнение солдат было столь сильным, что я буквально ощущал пятками их дрожь. Они неуклюже переминались, а кое-кто так опешил, что даже перестал целиться.
– Неужели и правда он? – прошептал один.
– Опустить оружие, – приказал центурион и первым подал пример.
За его красной маской не было видно ни тени эмоций.
Он направился ко мне и, остановившись в пяти шагах, произнес:
– Ушам своим не поверил, когда поступил вызов. Мне еще в детстве рассказывали, что вы погибли.
Мне пришлось напомнить себе, что этот офицер наверняка был настолько молод, что еще не родился во время нашей высадки на Падмурак. Вся его жизнь умещалась в промежуток времени от моего прыжка с фаэтона в Ведатхараде до сего дня, а может, даже от того момента, когда я проснулся во тьме в компании Северин и Сириани.
Я промолчал. Тогда центурион преклонил передо мной колено.
– Милорд, мне приказано доставить вас и госпожу к генерал-губернатору Дорру.
– Она не госпожа, – ответил я, переглянувшись с Валкой, не сдержавшей улыбки. – Она доктор.
Я наклонился и поднял сверток Гибсона с книгой и письмом.
– Центурион, мы арестованы?
Он помедлил с ответом, позволив мне многое понять.
– Милорд, вы будете гостями генерал-губернатора.
– Ясно, – ответил я. – Дайте мне немного времени, чтобы собраться. Не хотелось бы предстать перед вашим начальством в неподобающем виде.
– Конечно, милорд.
Бояться не стоило. Несмотря на напряженную встречу, солдаты были с нами обходительны, хотя и конфисковали у Валки пистолет. Мне сдавать было нечего, меч Олорина теперь покоился на морском дне у Фессы. Удивило, что на нас даже не попытались надеть наручники. Хороший знак. Мы ведь не знали, какой именно империи сдаемся. Теплилась надежда, что генерал-губернатор будет ко мне благосклонен и окажется не связан с императрицей и старыми «Львами» или, хуже того, с Капеллой. На тот момент казалось, что эти надежды оправдываются.
Группа солдат осталась, чтобы отогнать «Ашкелон» в космопорт Ээи, а нас с Валкой усадили на небольшой флаер. Сопровождающие не говорили ничего, что не было предписано протоколом. Нас высадили посреди ограниченного высокими каменными стенами двора, который, насколько я помнил, был частью губернаторского дворца.
На стенах стояли патрули в имперских красно-белых доспехах. Такие же солдаты несли караул в коридорах и на крытых колоннадах. Нас проводили внутрь без промедления. Пара попавшихся навстречу логофетов в серой униформе разинули рты, а горничная в черной юбке вытаращила глаза и выронила серебряный поднос.
– Нас считали мертвыми, – прошептала Валка на нордейском.
Я помотал головой. Не важно, считали они так или нет. Дело было в другом: для многих мы являлись персонажами сказок, мифов, легенд. Все равно что Ясон и Медея, вернувшиеся из долгого плавания, или сэр Тристан и Изольда, Кир и Амана. Они бы удивились не меньше, предстань перед ними Тор или Сид Артур.
Один старик в черном офицерском мундире отдал мне честь. Я не отсалютовал в ответ. Не хотел, чтобы он увидел мою изуродованную руку.
Кабинет генерал-губернатора был там же, где и раньше, на четвертом этаже административного крыла, и выходил на угол Передней и Солнечной улиц, где стояло здание Капеллы с зеленым медным куполом и минаретами, украшенными иконами добродетелей. Над ближайшим минаретом сияла белая статуя Великодушного Милосердия, раскинув за спиной ангельские крылья. Гранитный пол в кабинете и встроенные шкафы не поменялись с моего прошлого визита, как и громадный стол из массива черного дерева.
Сменился только человек за этим столом.
В прошлый раз генерал-губернатором была высокая невозмутимая женщина с золотыми волосами и бледными глазами. Я даже имени ее не помню. Она наверняка уже умерла – еще одна жертва мимолетного времени. Ее место занял широкоплечий мужчина с желтой бородой, одетый в белый костюм с красной перевязью. На пальцах блестело множество колец и перстней, как будто он подражал самому кесарю.
Когда мы с Валкой вошли, он резко вскочил, пораженный не меньше солдат и прислуги.
– Земля и Бог, едрить его, император, – вырвалось у него, и он тут же изобразил рукой знак солнечного диска, как будто эта мелкая набожность могла оправдать его богохульство. – Это и правда вы! Думал, ошибка какая-то. Адриан Марло… – Он потряс головой. – Подумать не мог, что доживу…
Он обошел стол и протянул мне руку:
– Велан Дорр, генерал-губернатор Колхиды.
Теперь мне было не скрыть увечья. Я с улыбкой пожал лапищу генерал-губернатора, но ничего не сказал. Если он и заметил отсутствие пальцев или шрамы на моем лице и кисти, то не выдал этого.
– Милорд, как вы здесь оказались? Зачем? Ходили слухи, что вы… погибли! – воскликнул он и, отстранившись, посмотрел на Валку и стражу, как будто ожидая от них ответа.
– Я хотел бы воспользоваться вашим телеграфом, – пояснил я. – У меня есть информация, предназначенная только для императора.
– Где вы пропадали? – спросил Дорр, отходя от первоначального шока. – Последний ваш отчет был получен во время стоянки по дороге в Содружество. Я только что перепроверил. Это же почти сто лет назад.
– Генерал-губернатор, мне как можно скорее надо поговорить с императором, – настойчиво произнес я.
Дорр и его люди казались вполне доброжелательными. Я рассчитывал, что напористость позволит мне побыстрее покончить с формальностями и оказаться в безопасном месте. Вернувшись на имперскую территорию, я совершенно не хотел сразу же докладывать о событиях на Падмураке и Дхаран-Туне. Не хотел изливать душу перед этим человеком, зная, что мне предстоят допросы Разведывательной службы легионов, Имперского совета и канцелярии.
– Невозможно, пока я не узнаю, в чем дело! – парировал Велан Дорр. – Присядьте.
Он указал направо, на красные бархатные кресла под высокими окнами с видом на Солнечную улицу. Между окнами было приколочено чучело головы афирасийского ксанарта с оскаленными зубами-кирпичами размером с человеческий кулак. Дорр сделал три шага к креслу, прежде чем понял, что я не следую за ним, и остановился.
Я знал, что выхода нет. Отказаться означало продемонстрировать враждебность, заставить Дорра превратить беседу в допрос. Я перевел дух, оглянулся на стражу и прежде не замеченных слуг, устроившихся в углу у раздвижных дверей.
– Отошлите посторонних, – по-прежнему властно потребовал я.
Велан Дорр не повиновался, и я добавил:
– Милорд, то, что я вам расскажу, не должно покинуть пределы этого кабинета.
Дорр задумался, скрестив руки на груди, и наконец двумя пальцами дал отмашку:
– Оставьте нас. Все до единого.
Повернувшись ко мне спиной, он снова направился к окну и, тронув правое ухо, произнес:
– Ада, будьте добры, пришлите Нуму.
Дождавшись, пока стража и слуги покинут кабинет, он тем же жестом указал на полукруг дорогих кресел:
– Прошу, садитесь.
Как всегда, более благоразумная Валка решила за меня, устроившись на ближайшем сиденье.
Дорр расположился прямо под головой гиганта-ксанарта и обратился к гостье:
– Вы, как я понимаю, доктор Ондерра?
– Она самая, – сказала Валка и криво улыбнулась, что было дурным знаком.
– Желаете что-нибудь выпить? – спросил нас обоих генерал-губернатор, когда я сел рядом с Валкой. – Вина? Бренди? У меня есть афирасийское фенни. – Он ткнул пальцем вверх на ксанарта. – Я жил там в молодости. Люблю погрезить о былых временах.
– А зивания у вас есть? – спросил я, вспомнив самый крепкий напиток из известных мне. Вдруг показалось, что не помешает выпить чего-нибудь этакого.
– Джаддианское пойло? Нет, милорд.
– Тогда давайте фенни.
– А мне вина, если позволите, – добавила Валка.
Секундой спустя двойные двери открылись, и я увидел на пороге худощавого лысого мужчину. На нем была зеленая мантия схоласта, на груди висели тяжелые бронзовые медальоны, демонстрирующие уровень его образования.
– Звали, милорд?
– Нума! – воскликнул Велан Дорр, указывая схоласту на нас с Валкой и одновременно доставая из буфета посуду. – Хорошо. Твое присутствие будет весьма кстати. Лорд Марло, доктор Ондерра, это мой советник Тор Нума. Можете при нем обсудить все, что собирались рассказать мне.
– Я бы предпочел поговорить напрямую с императором, – повторил я, последний раз пытаясь добиться своего.
– Понимаю, – ответил Дорр, предлагая мне стакан с прозрачным напитком, в котором плавал шарик льда. – Но здесь императора представляю я.
Неостановимая сила. Недвижимый объект.
Прекратив спорить, я взял стакан и сказал, срывая словами бинты со старых, полузалеченных ран:
– Красный отряд погиб. Мы попали в плен на Падмураке. Нас предали.
Я залпом проглотил терпкий, вяжущий напиток и скривился, добавив:
– У сьельсинов теперь единый вождь.
Кажется, в первый из сотни раз я пересказал все, что случилось с тех пор, как наш корабль ушел с Колхиды к Падмураку. Поведал о прибытии в Содружество и великий город Ведатхарад, о том, как замаскированные под революционеров гвардейцы конклава напали на меня на мосту. О нашем бегстве через город и о своем ошибочном решении вскочить на фаэтон преследователей, что закончилось заключением в лотрианскую тюрьму.
Но о видениях, посещавших меня в заточении, – а также о прочих фантомах – я упоминать не стал. Однако сообщил, что лотрианцы, вступившие в сговор с черными колдунами МИНОСа, передали меня сьельсинам.
Когда я рассказал об этом союзе, Велан Дорр выругался так, что даже Валка покраснела от смущения.
– Значит, мы окружены, – заметил он. – На востоке, в Наугольнике, – сьельсины, на севере и западе – лотрианцы.
Мне показалось, что он готов сплюнуть прямо на дорогой ковер.
– И запасы продовольствия у них неограниченны, – вставила Валка.
Я вспомнил Смотрока и Перевозчика, Магду и всех рабочих-зук, разбросанных на лотрианских планетах. Вспомнил трясущихся от страха изуродованных рабов на Дхаран-Туне, эти легионы страдальцев, трудящихся под коркой омерзительной планеты. По сути, их использовали как скот.
Запинаясь, я продолжил рассказ о Сириани Дораяике, о большом дворце Дхар-Иагон, о «Белой руке» – Иэдир Йемани, о МИНОСе и о том, как мне стало известно, что «Тамерлан» захвачен вместе со мной. Об Эуэ, о войсках Дораяики, которые триумфально прошли перед другими его сородичами-князьями. О том, как Дораяика заключил альянс с Пеледану и Аттаваисой. Об аэтаванни.
– Он всех их убил? – ужаснулся Дорр, когда я взял паузу, чтобы опрокинуть вторую порцию фенни.
– Да, – кивнул я, обхватив ладонями холодный стакан, а Валка придержала меня за руку, чтобы я ненароком его не выронил. – Люди-союзники Дораяики выпустили нейротоксин, который убил всех сьельсинов в храме. Я думал, что тоже погибну…
Я дошел до описания торжественного пиршества: как по приказу Дораяики рабы-генералы «Белой руки» раздали тела младших князей на растерзание толпе Бледных… Рассказал и о том, как голова Бастьена Дюрана скакала по зеленым мраморным ступеням, а тело упало, будто поваленное дерево. Я словно наяву услышал последний залп орудий «Тамерлана».
Элара погибла. И Бандит. И Айлекс. Со мной остался только Паллино, но и его ждала смерть среди развалин «Тамерлана». Я не стал упоминать о Тихом и о другом Адриане, вложившем мне в руку свой меч. О Миуданаре обмолвился лишь вскользь, описав черный храм черепа Сновидца как обычное здание. Дорр и Тор Нума все равно бы не поверили, расскажи я правду. За время моего повествования «Тамерлан» как будто разрушился снова, и я в забытьи вернулся на винтовую лестницу и прошел по рукаву к ангару, где пробуждался спящий «Ашкелон».
Из шлюза появилась Валка. Моя любовь и спасение! Она вскинула руку и заклинанием убила моих преследователей. Заревели двигатели; Корво осталась у орудий, чтобы прикрыть наш отлет.
Я умолк, в очередной раз вспомнив, как Отавия Корво провожала нас взглядом с мостика, стоя за защитным стеклом от ударной волны и радиации, выпущенной «Ашкелоном» при прыжке в гиперпространство. Скольких сьельсинов мы уничтожили этим прыжком? Мне хотелось думать, что сотни… что они посыпались с остова «Тамерлана» замертво, пораженные таким ярким голубым светом, какой не смогли различить даже их нечеловеческие глаза.
В тишине, последовавшей за моим рассказом, Корво отвернулась от тактической панели под капитанским креслом, за которой обычно сидел Лориан, взяла винтовку… и принялась ждать.
Последний воин в Актеруму – капитан, погибающий со своим кораблем.
На мое воображение как будто опустился занавес, скрыв последние подробности истории.
– И тогда мы взяли курс сюда, – произнесла Валка, подхватывая мой рассказ.
С ближайшего минарета за окном блаженно улыбалось Великодушное Милосердие, которое древние звали Элеос.
– Почему сюда? – поинтересовался Тор Нума.
Безупречный схоласт задал логичный вопрос.
Я посмотрел на него, изучая узкое бледное лицо, изумрудную мантию, которую когда-то так хотел надеть сам, и бронзовые медали. Насколько откровенен я должен с ним быть?
– Потому что мы бывали здесь раньше, – ответил я, прежде чем мои мысли выдали себя.
– Колхида была ближайшей известной нам планетой, – добавила Валка. – Нам бы вряд ли удалось добраться до Форума или вернуться на Несс, не имея полноценного экипажа.
– У вас не было команды! – воскликнул генерал-губернатор Дорр, лишь сейчас осознав это. – Как же вы справились? Вы ведь пересекли территорию Содружества… на это должен был уйти не один десяток лет.
– Двадцать восемь, – дала точный ответ Валка.
Я молча осушил третий стакан фенни.
– Вдвоем? – изумился Велан Дорр. – Чудо, что вы остались в здравом уме!
– Я почти все время пробыла в фуге, – призналась Валка, поворачиваясь ко мне.
Покосившись на нее, я отвел взгляд.
Серые глаза Дорра уставились на меня.
– В одиночку? – почти благоговейно прошептал он.
Я кивнул и встряхнул изрядно растаявший шарик льда в стакане. Напиток из плодоножки кешью был крепче пальмового вина, любимого севрастийцами, но я всерьез подумывал прикончить бутылку. В воцарившейся тишине я оценивал, насколько рискованным будет сказать, что мы опасались попасть в руки Капеллы. Дорр был ставленником императора, но если инквизиция потребует нашей выдачи, он вряд ли сможет возразить.
Генерал-губернатор сидел с отвисшей челюстью. Меня вдруг охватило внезапное предчувствие. Я понял, что в будущем о Пожирателе Солнца наверняка сложат еще одну песню. О том, как Адриан Полусмертный больше десятка лет прождал у хрустального гроба своей дамы сердца! Я уже слышал баллады о том, как сражался в беззвучной темноте с демонами и самим дьяволом, украшающим отцовские знамена. Существовала даже весьма недурная опера Мартези, в которой я соперничал за душу Валки с правителем экстрасоларианцев.
Лучше бы это было так. Действительность – томительное и снедающее душу одиночество – была лишена романтизма, присущего вымышленным историям. В ней многого не хватало.
– Одного не понимаю, – заговорил Тор Нума вместо потерявшего дар речи Дорра, выдернув меня из размышлений, но, как оказалось, обращался он к Валке. – Как вам удалось добраться до этого… Актеруму?..
До сих пор схоласт ни разу не присел, расхаживая вокруг кресла под головой ксанарта, где сидел Дорр.
– …Марло утверждает, что после вынужденного расставания на Падмураке вы смогли проникнуть на лотрианское судно и на нем долететь до сьельсинского корабля-мира, но нам с Веланом хотелось бы услышать об этом из ваших уст.
Мы с Валкой переглянулись.
– Это нужно для официального рапорта, – пояснил Нума, оказывая на нас аккуратное давление.
Я знал, что в ближайшие дни нам с Валкой – вместе или порознь – придется неоднократно пересказывать одну и ту же историю логофетам и представителям всевозможных учреждений и организаций. Мы уже потратили на это больше часа.
Валка вскинула брови и потерла рукой шею.
– Все было, как вы сказали. Нам удалось скрыться, когда лотрианские гвардейцы захватили Адриана. Но «Тамерлан» уже попал в лапы сьельсинов. По крайней мере, он не отвечал на вызовы…
Она начала свою историю, которую я прежде слышал полностью лишь однажды. О приключениях после черной мессы в Актеруму Валка вкратце рассказала мне, пока врачевала мои раны. А вот полную версию я узнал от нее только к концу первого года пути на Колхиду, когда более-менее успокоился. Теперь мне было суждено выслушать это еще не раз – нас ежедневно допрашивали и требовали мельчайших подробностей для протокола, поэтому я так хорошо запомнил.
Читатель, возможно, вы полагаете, что мне следовало пересказать историю Валки раньше – например, пока она спала по дороге на Колхиду. Но я не мог. Тогда я думал, что это не обязательно, что и моих слов вполне достаточно. Кроме того, я не являлся прямым свидетелем тех событий, а значит, был не вправе о них говорить. Да и мысли о Валке и трех ее спутниках, вынужденных прятаться на вражеском корабле, до сих пор терзают меня.
Даже спустя несколько столетий мне по-прежнему больно вспоминать о том, что ей довелось пережить.
Но наступил момент, когда эту историю больше нельзя игнорировать. Она заслуживает быть рассказанной. Валка, Паллино, Корво и Карим – одни против сьельсинов. Одиннадцать лет одиночества, пока я, скованный цепями, томился в подземельях Дхаран-Туна.
Я попробую пересказать так, как услышал в тот день под головой ксанарта и бдительным взглядом Элеос. Постараюсь. Только я не Валка. Мои воспоминания всегда были и будут неточны. Даже теперь, когда все изменилось, мой разум редко проясняется настолько, чтобы во всей красе представить те события и уловить их отголоски.
В отличие от Валки, я могу ошибиться, отвлечься или что-то забыть.
Но я проявлю усердие, ведь для этого настал подходящий момент. Другого уже не будет.
– «Помоги Корво проехать, – сказал мне Адриан. – Я скоро вернусь». А сам открыл люк и вылез на крышу фургона. Я поняла, что произошло, когда было уже поздно. Он прыгнул на гвардейский фаэтон и перестрелял с него остальные. Прикрыл нас. Потом что-то произошло – я не видела что. Может быть, он развернулся, чтобы разобраться с преследователями, или пропустил поворот на тесных улицах. Я сидела рядом с Отавией и помогала ей вести фургон…
Она не упомянула, что для навигации по улицам Ведатхарада пользовалась эйдетической памятью. Это можно было достаточно легко скрыть, и Валка старалась не привлекать лишнего внимания к своим тавросианским имплантам. В Капелле хватало приоров и инквизиторов, которые не посмотрели бы на ее демархистское гражданство и отношения со мной.
– Мы вовремя успели к воротам, – продолжила она. – Адриан кричал «вперед!» по рации. Я думала, он прямо за нами. Он должен был быть недалеко.
– Не дотянул до ворот всего полсотни локтей, – сказал я и умолк под пристальным взглядом Валки.
– «Адриан! – кричала я. – Адриан! Тави, разворачивайся!»
Валка наклонила голову, и ее голос прозвучал как-то плоско. Я такое уже слышал. Когда ей приходилось повторять сказанное ранее, она обычно копировала интонацию и выражение. Один в один. Почти как на аудиозаписи – только звук срывался с ее губ, а не шел из динамиков. Но случалось – чаще всего в спешке, – что она просто цитировала слова без присущей им эмоциональной окраски. Еще секунду назад она старалась не выпячивать свое тавросианское происхождение, но теперь все стало очевидно. Нума точно не мог этого упустить. Будучи схоластом, он сам был близок к машинам и наверняка распознал симптомы. Но ни он, ни генерал-губернатор не прервали Валку, в то время как я уже готов был броситься на ее защиту.
– Было поздно, – продолжила Валка. – Ворота закрылись, но впереди дорога к космопорту была чиста. Точнее, так мы думали. Ворота с другой стороны тоннеля оказались закрыты. Отавия и Паллино предложили бросить фургон. Мы так и сделали. В это время в тоннеле появились гвардейцы. Мы с боем прорвались к служебному люку примерно в километре от выезда к порту. Паллино заминировал дверь при отходе, чтобы сорвать погоню.
Я мысленно представил, как Паллино ругается и приказывает остальным поторапливаться.
Как по команде, Валка наклонила голову в другую сторону.
– «Шевелитесь, собаки! Живее!» – кричал он. Но я сказала Отавии: «Мы должны вернуться! Адриан остался в городе! Нужно его спасти!» Отавия положила руку мне на плечо. «Валка, я знаю, – сказала она. – Они не станут его убивать. Он важный заложник. Лучше добраться до „Тамерлана“ и торговаться с позиции силы».
Валка приняла аргумент. В одиночку «Тамерлан» не мог тягаться со всей лотрианской армадой, но с орбиты был способен нанести столице Содружества немалый урон – или, по крайней мере, дать лотрианцам это понять.
– Тогда мы еще не знали, что «Тамерлан» захвачен, – объяснила Валка. – Мы прошли по тоннелям до шлюза. Атмосфера Падмурака не подходит для земных форм жизни, а многие из нас, включая меня, были без специальных комбинезонов. Мы украли снаряжение для тех, кому оно требовалось, и разрезали люк, чтобы вылезти наружу. Добрались до космодрома. Лотрианцы как будто не ожидали, что мы проберемся через подземелья. Нам не оказали сопротивления. С воздуха не атаковали. Но наш шаттл угнали…
Валка как будто скукожилась, опустила плечи и воскликнула, не поднимая глаз:
– «Нужно что-то придумать!»
Я вздрогнул, ясно услышав в ее грубом возгласе интонации Паллино.
– И мы придумали, – повторила она уже своим обычным тоном. – Нас оставалось… семнадцать. Мы ворвались в ангар на краю космодрома и захватили военный грузовик. Потеряли восьмерых…
Дешевое стеклянное забрало лотрианского шлема разбилось от удара кулака Корво, и гвардеец начал задыхаться в холодном разреженном воздухе. Другого сразил кинжал Бандита, а третьего поджарил Паллино из плазмомета. Валка, облачившаяся в лотрианские доспехи, поспешно взбежала по трапу, не обращая внимания на искры и холодный пар охладителей.
– У меня был опыт пилотирования, – продолжила Валка. – Также я… владею базовым лотрианским. У нас получилось взлететь. Двигатели были термоядерными, поэтому взлет вышел резким. Не прошло и нескольких минут, как мы покинули Ведатхарад. Тут-то и наткнулись на сьельсинов. – Она сцепила руки на коленях, поставив бокал на стол. – Это был не
Пальцы ее левой руки дрогнули и сжались. Ногти впились в правую руку.
– «Тамерлан» не выходил на связь.
Узнав симптомы червя Урбейна, я приподнялся:
– Валка…
Усилием воли она разжала левую руку и схватила ее правой.
– Мы с Отавией поймали сигнал с помощью ее передатчика, – продолжила она, оставив без внимания мое вмешательство. – Сьельсины его не заблокировали. Так мы обнаружили их корабль. Он был на орбите одного из спутников Падмурака. У лотрианцев там военная база. Судя по всему, они… снабжали сьельсинов продовольствием. Там сновали грузовые суда наподобие нашего. Отавия вышла на высокую орбиту над спутником, и мы присоединились к веренице кораблей. Это все, что мы могли сделать. Наш грузовик не имел варпенного двигателя, а возвращаться на Падмурак, чтобы спасти Адриана, было самоубийством. Мы почти целые сутки дискутировали. Спали по очереди. В конце концов решили следовать за «Тамерланом». Сьельсины уже почти погрузили его к себе на корабль. Мы влились в лотрианский конвой, а когда приблизились, то сменили курс и прицепились к палубе.
– И вас не обнаружили? – удивился генерал-губернатор Дорр.
– Я много лет изучала сьельсинскую судовую инженерию, – ответила Валка.
Она имела в виду тысячи часов, проведенных нами над чертежами, отчетами и голограммами, сделанными Разведывательной службой легионов по итогам изучения захваченных за годы войны сьельсинских судов, включая корабли-миры. Первый и наиболее крупный, получивший условное название «Ехидна», был взят еще Кассианом Пауэрсом в ходе Второго крессгардского сражения в самом начале конфликта. С этого корабля были получены более сорока процентов от всех данных по сьельсинам, доступных Империи. Этот трофей стал ключевым для понимания сьельсинских технологий и тактики.
– У них буквально отсутствуют линии визирования, – пояснила Валка, – а радары ближнего действия неэффективны в зоне полукилометра от корабля. Если нас и засекли, то приняли за мусор. Или помехи.
Ответ, кажется, удовлетворил Дорра.
– Мы подумывали рискнуть и осмотреть поверхность, найти, как пробраться внутрь, но Бандит убедил остальных, что лучше не высовываться и не рисковать быть обнаруженными. Мы с Отавией по очереди караулили у рации, но сигналов не поступало. Основной реактор отключили, надеясь, что это поможет остаться незамеченными. Потом выяснилось, что у нас за груз, – сказала Валка, по-прежнему удерживая левую руку правой.
Мне было больно на нее смотреть, и я отвернулся, притворившись, что фенни сильно защипал язык.
Я, как наяву, видел то, что видела она: покрытые льдом полки, замороженные тела. Знал, что она чувствовала. Я сам пережил то же самое, когда меня притащили в зал заседаний Великого конклава на показ Первому пальцу «Белой руки» Пророка.
– Тела, – продолжила Валка. – Человеческие. На борту их было около двух тысяч.
Лотрианцы продавали врагам людей. Скармливали сьельсинам. Угнанный корабль одновременно перевозил рабов и «скот». Груз предназначался для трудовых лагерей и пиршественных залов Дхаран-Туна.
Пока Валка в подробностях рассказывала об обнаружении содержимого трюмов, я подумал о другом похожем грузе. О двадцати тысячах человек, которых Райне Смайт отдала Кхарну Сагаре. Плата за организацию трагической встречи с Аранатой Отиоло. Что с ними стало? Пополнили ряды СОПов в личной армии Вечного? Стали пищей демонического Братства? Что-то еще?
Мимолетное время, прости нас.
– В конце концов мы решились сделать вылазку на поверхность, – сказала Валка, – но не успели, потому что сьельсины прыгнули в варп.
– Навстречу Дхаран-Туну, – вставил я. – Я уже был на борту.
– Мы об этом не знали, – сказала Валка. – Паллино первым предположил, что тебя передали сьельсинам.
Она наклонила голову и процитировала:
– «Помните Беренику? Этот Бледный гад требовал выдачи Адра. Зачем им „Тамерлан“? Валка, они его захватили, даже не сомневайся. Серолицые ублюдки выдали его. Зуб даю. И даже правый глаз».
Фантом Паллино исчез, и Валка, переведя дух, продолжила:
– Нам некуда было деваться. В варпе с грузовика не сойдешь. Разумеется, это означало, что и они не могут нас атаковать, пока корабль в пути. Прошло четыре года, прежде чем мы добрались до пункта назначения. Мы выживали на лотрианских пайках и на том, что смогли вырастить с помощью гидропоники. Когда прошел год, решили положить четверых из нас в фугу. Выбор пал на мужчин. Мы с Корво не могли уснуть. Кроме нас, никто не знал устройства корабля. Когда сьельсины вышли из варпа, мы принялись будить спящих. Толтен, один наш солдат, не проснулся. Мы прибыли к Дхаран-Туну. Губернатор, я не знаю, хорошо ли вы знакомы со сьельсинскими кораблями-мирами… Сьельсины живут в нескольких километрах под землей; камень защищает их от космического излучения и гиперпространственной радиации. Поверхность кораблей-планет покрыта шахтами, каналами и механическими приспособлениями…
Я прекрасно представлял, что она описывала. Бледный, испещренный шрамами лик Дхаран-Туна. Впервые я увидел его с Береники; он выглянул из-за облачной пелены, словно молочно-белый слепой глаз безумного бога. Вблизи он смотрелся иначе. Кратеры были обрамлены черным железом. Крепостные башни и укрепления торчали изо льда, как начисто обточенные песком драконьи кости. Повсюду были ледяные равнины, где не росло ничего живого, а в глубоких траншеях полыхало адское пламя. А двигатели! Они поднимались серыми стальными горами, их дюзы были больше иной страны, а топливом служили океаны антиматерии, непрерывно вырабатываемой в цехах – у самой поверхности.
– Перед нами было непростое решение, – сказала Валка так, будто снова оценивала варианты. – Мы могли остаться на корабле, который доставил нас к Дхаран-Туну, а могли переметнуться на планету. В итоге выбирать не пришлось. Сьельсины отбуксировали «Тамерлан» на Дхаран-Тун. Мы последовали за ними. Спрятались в кратере в десяти градусах и двух километрах от долины, где посадили «Тамерлан». Мы не знали, когда корабль-мир уйдет в варп, поэтому должны были спешить. Корво решила оставить двух солдат сторожить грузовик, а остальные отправились к «Тамерлану». Мы решили, что они не начнут подготовку к прыжку прежде, чем «Тамерлан» встанет в док. В нашем распоряжении было несколько часов – столько нужно кораблю-миру, чтобы разогнать двигатели. Мы были уверены, что времени хватит. Но чтобы добраться до дока, понадобился час и сорок минут. Мы рассчитывали разбудить команду и отбить корабль, но поняли, что это невозможно, как только прибыли на место. «Тамерлан» был сконструирован так, чтобы никогда не приземляться, и я ума не приложу, как им вообще удалось сохранить его в целости. Док, куда сьельсины его отбуксировали, представлял собой широкую траншею, проделанную прямо в ледяной рифтовой долине…
Я видел похожие траншеи, когда меня поднимали на поверхность. Они тянулись от воронки, служившей личным космопортом Пророка; темные каналы, пронизывающие ледяную корку, идеально прямые, с высокими стенами, над которыми возвышались краны и лебедки всех мастей, и кишели сьельсины и люди-рабы в неуклюжих скафандрах, кислородные трубки которых в любой момент могли быть разорваны случайным острым камнем или когтями надсмотрщиков.
Так же ясно, как я сейчас вижу на полке бюст древнего Гибсона, я увидел крошечные фигурки Корво, Валки, Паллино, Карима и двух солдат, выживших при бегстве с Падмурака. На фоне гигантских железных машин и каменных возвышенностей они казались муравьями. Какими ничтожными они, должно быть, чувствовали себя, примостившись над пропастью и глядя с высоты в несколько миль на лестницы и платформы, среди которых стоял наш захваченный флагман. Как же велика и темна наша Вселенная, как враждебна по отношению к нам! Не безразлична, как утверждали древние маги, а неприязненна и сурова. Но над ними – над этими фигурками и над всем миром – раскинулся чернильно-черный ковер, усыпанный бриллиантами молчаливых звезд; и каждая из них, если верить Дораяике, была поставлена на свое место Тихим, чтобы освещать нам путь во Тьме. Каждую аккуратно разукрасили, чтобы их лучи воробушками разлетались повсюду, согласно его повелению.
– Мы ничего не могли поделать, – продолжила Валка. – Даже если бы удалось взять корабль штурмом и разбудить экипаж, улететь было невозможно. Даже при наличии девяноста тысяч солдат… нам противостояли бы десятки миллионов сьельсинов, а то и больше. Мы собрались уходить, но не прошли и полкилометра, как попали в засаду. Нас подстерегли больше десятка сьельсинов. Паллино был ранен, один солдат убит. Нам удалось прорваться и захватить одного врага. Отавия дотащила его до грузовика.
Я представил, как Отавия Корво тянет за собой по многомильному льду лишившегося чувств сьельсина, а за ней, сыпля отборной руганью, ковыляет раненый Паллино.
– Эти сьельсины были всего-навсего рабочими, – сказала Валка. – У них не было ни раций, ни достойного оружия. То, кого мы захватили, не знало ничего важного. Но кое-что мы все-таки выяснили…
Ее голова снова наклонилась, а голос зазвучал плоско:
– «Mareruni oyumn o-Shiomu siajun ti-tajarin».
– Оно сказало, что слышало, что я в плену у Дораяики, – перевел я, заметив недоумевающие выражения лиц Дорра и Нумы.
– «Marerunu oyumn o-kousum biqu ti-tajarin!»
– Оно сказало, что Дораяика собирается меня убить, – перевел я, гадая, зачем Валка цитирует эти фразы, зная, что слушателям они непонятны. Для драматического эффекта? От меня научилась?
Она заметила мой взгляд и выпрямилась. Кажется, даже самоиронично улыбнулась?
– Мы допросили его. Узнали, куда летим.
На Актеруму!
– Прежде чем мы попытались второй раз проникнуть на «Тамерлан», корабль-мир прыгнул в варп. Нам снова было некуда деваться. Пленника пришлось убить. – Валка опустила голову, как будто стыдилась этого. – После того как Толтен умер от криоожогов, никто не хотел рисковать и ложиться в фугу. Мы залатали раны Паллино и не высовывались. Пока корабль-мир шел в варпе, мы были в относительной безопасности. Сьельсины не могли выходить на поверхность, как и мы, а тела подстерегшей нас группы давно разметало ионными бурями и заволокло льдом. Через три года истощились запасы провизии. Мы с Отавией выжимали все из гидропоники, но этот лотрианский грузовик не был предназначен для длительных перелетов. Если бы все это продолжалось… мы бы погибли.
– Сколько всего времени прошло? – спросил Тор Нума.
– С момента вылета – семь лет, – ответила Валка; ее рассказ подходил к концу. – Как только корабль-мир вынырнул из варпа, мы помчались к «Тамерлану». Мы ждали семь лет на лотрианском работорговом корабле…
Она покачала головой и надолго умолкла. Я часто задумывался, не утаивает ли Валка что-нибудь. Но никогда не спрашивал ее прямо. Не спросил и в тот раз.
– Семь лет. По ощущениям – как семь тысяч. В окружении лиц полумертвых людей на полках. – Она вытерла глаза и жестом остановила меня, когда я захотел подойти. – Мы оставили их там. В морозильнике. Ушли и больше не вернулись. Не могли. Нам некуда было деваться. Либо идти на «Тамерлан», либо погибнуть. Мы долго это обсуждали. Спасти всех было невозможно. Но оставался шанс, что «Ашкелон» все еще в рабочем состоянии на борту. На нем поместилось бы полсотни человек в фуге. Пятьдесят человек из девяноста тысяч – крайне мало, но мы спасли бы хоть кого-нибудь…
Она взяла паузу и прикрыла глаза. Я отчетливо почувствовал ее эмоции, наблюдая, как ее голова наклонилась, словно в попытке вытряхнуть горе и сожаление из уха.
– …В нашем положении это можно было бы назвать победой, как бы ужасно это ни звучало.
Собравшись с духом, Валка выпрямилась и продолжила:
– «Тамерлан» не слишком бдительно охраняли. За годы, прошедшие с нашего прибытия, сьельсины перелопатили корабль. Это сразу стало понятно. Они расписали стены своей мазней, разорили каюты. Одни капсулы для фуги разломали, другие опустошили. В некоторых мы нашли… останки. – Она сглотнула. – Вероятно, они сделали проходы прямо к трюму. Рукава, шлюзы. Мы проникли внутрь через люк на верхней палубе и крайне удивились, не встретив сопротивления. Вскоре добрались до каюты охраны. Перевооружились и заменили краденую лотрианскую рацию. Затем разделились. Я отправилась искать «Ашкелон», спустилась вниз к ангарам для шаттлов, чтобы оценить их состояние. Остальные пошли на мостик. С тех пор… с тех пор я никого из них не видела живым.
Валка снова взяла долгую паузу, не отнимая руку от лица.
– Я служила в армии, – произнесла она наконец. – В молодости. В Демархии. В силах национальной обороны. Побывала в одном лишь сражении против прачарских сепаратистов. Мы никого не потеряли, но мне хватило. А тут… все. Все погибли.
Я опять поднялся, но Валка остановила меня. Она так долго держала это в себе, и я чувствовал ее боль. Эта боль время от времени прорывалась наружу; ее выдавала дрожь подбородка, подергивание глаз. Выдавали остаточные эффекты червя Урбейна. Валка страдала – иначе, чем я, но все равно страдала, а страдание неисчислимо и неизмеримо. Все страдают в равной степени.
– Адриан, спасибо.
По интонации Валки я понял, что должен сесть на место. Золотые глаза повернулись к генерал-губернатору.
– И тогда на «Тамерлане» появились сьельсины, – сказала она. – Я заперлась на «Ашкелоне», надеясь остаться незамеченной. Они начали будить команду. Спящих в фуге. Мы не могли им помешать без риска для собственной безопасности. Отавия с отрядом оказались заблокированы в служебной каюте у мостика. Сьельсины уже там побывали, забрав все ценное при помощи своих экстрасоларианских союзников. Нам пришлось отключить рации, чтобы не выдать себя. «Тамерлан» прицепили к нескольким лихтерам. Он сдвинулся с места. Нас собирались посадить на планету.
Валка взяла со стола бокал, обнаружила, что он пуст, и покрутила в руках, глядя в его полую бездну.
– В верхних слоях атмосферы «Тамерлан» начал разваливаться. Посадка на Дхаран-Туне уже далась ему с большим трудом, но на… на Эуэ сила притяжения была вдвое выше. Конструкция стала разламываться, и, когда мы сели, почти все нижние палубы смялись в гармошку. Спящие – команда – находились на верхних палубах, и как только корабль сел, сьельсины принялись их вывозить. Я наблюдала за этим по монитору. Их отвозили к экватору и скатывали в пусковые шахты для истребителей, как с горки; на «Тамерлане» этих шахт около десятка. Что было дальше, вы слышали от Адриана. О толпе, о храме, о старом городе он вам рассказал…
Она прервалась и наклонилась к столику, чтобы наполнить бокал.
– …Примерно в тот момент я и почувствовала Адриана.
– Почувствовали? – в замешательстве моргнул Дорр.
– Обнаружила Адриана, – поправилась Валка, осознав, что допустила оплошность. – Простите. Мой стандартный немного зачерствел. Я засекла его комбинезон. Попыталась связаться с ним. Сначала не получилось. Я сообщила остальным. Паллино с Бандитом собрали кого смогли и отыскали рабочий шаттл. Отавия отправилась на мостик. Там оставалось несколько сьельсинов, но она их перестреляла и взяла управление корабельными орудиями. Как только сьельсины покинули «Тамерлан», я завела субсветовой реактор «Ашкелона». Тогда Адриан наконец вышел на связь.
Она посмотрела на меня, выдохнула сквозь натянутую улыбку и прошептала:
– Дальше вы знаете.
Сыграв свою роль, она опустила голову и больше не произнесла ни слова.
С окончанием рассказа Валки завершилась и наша аудиенция у генерал-губернатора – первая из многих. В последующие три месяца мы продолжали гостить у Велана Дорра. На это время нашим с Валкой домом стали те же апартаменты, в которых мы ночевали в наше прошлое пребывание на Колхиде. Каждый день приходилось перед кем-то отчитываться. Не могу даже сосчитать, сколько раз мы пересказали те истории, что поведали Дорру и его схоласту. Не меньше пятидесяти. О том, что случилось с нами после визита на Ведатхарад, мы доложили логофетам губернаторской канцелярии, помощникам легата звездной системы, агентам местного отделения имперской разведки. Очередь дошла и до Капеллы, хотя на этот раз нас с Валкой не допрашивали так, как меня когда-то.
Я предполагал, что им не позволил Дорр – или даже кесарь. Безусловно, вести о нашем возвращении уже достигли Форума и императорской флотилии, где бы та ни находилась. Мы рассказали все без утайки – разумеется, за исключением тех фрагментов, в которые никто бы не поверил. Мы не упоминали о Тихом, Наблюдателях и крабах-энарах.
В это мог поверить разве что сам кесарь.
– Сьельсинам известен маршрут императора, – сообщил я агенту разведки, присланному меня допросить.
Я уже рассказывал об этом людям легата, логофетам и лично генерал-губернатору.
– Они выведали курс, пытая членов моего отряда.
– А как насчет вас? – спросил агент, которого, кажется, звали Моданпотра.
Он был первым, кто так бесцеремонно и даже грубо задал мне этот вопрос. От неожиданности я едва не ответил утвердительно.
До сих пор мне удавалось избегать этой темы. Да, я тоже выдал сьельсинам маршрут его величества. Внутри меня разверзлась ледяная пропасть, и я, будто наяву, услышал лязг цепей и почувствовал, как в лодыжки впиваются холодные кандалы.
Но я поспешил все отвергнуть:
– От меня они ничего не добились.
Я спрятал руки под чистым стальным столом. Мои увечья достаточно говорили о том, как я осрамился, не навлекая большего позора на мое имя.
– Сьельсины захватили часть моего отряда на Падмураке. Тех, кто не был заморожен на «Тамерлане». Их пытали отдельно от меня, и мне неизвестно, кто проговорился. Я больше не видел их живыми.
– Но вам известно, что кто-то из них признался? – вздернул черную бровь Моданпотра.
– Я видел их трупы.
Мне вспомнились пустые глазницы черепа лейтенанта Уайта.
– Сириани Дораяика мне их продемонстрировал. И сказал, что знает о планах императора. Перфугиум. Ванахейм. Баланрот. Перечислил все остановки императорского турне.
– И вы не сообщили об этом по телеграфу перед тем, как направиться сюда? – прищурился разведчик. – Почему?
– Я уже говорил, – ответил я. – Мы с доктором Ондеррой опасались, что в Империи эта информация может попасть во вражеские руки.
– Какие еще вражеские руки? Мы все служим Империи.
Лицо Моданпотры исказилось от изумления и замешательства.
– Агент Моданпотра, вам прекрасно известно, что Империя не монолитна, – ответил я, надеясь, что ледяные нотки в голосе сыграют в мою защиту. – Я рыцарь Королевского викторианского ордена. Я служу императору и никому более.
– Но теперь вы делитесь со мной информацией, – заметил Моданпотра.
– У меня нет выбора. Ради этого мы и прибыли на Колхиду. Я могу лишь надеяться, что в ваших руках она будет надежно защищена.
– Ваша светлость, а чьи руки вы считаете вражескими? – спросил Моданпотра таким тоном, словно интересовался у ребенка о чудовище под кроватью.
– Сэр, – ответил я не менее высокомерно, – со дня поступления на службу его величеству на меня покушались уже полдесятка раз. Вы агент тайной службы, вы мне и скажите.
– Зачем вы прибыли на Колхиду? – получив достойный отпор, сменил тактику Моданпотра.
Этот же вопрос мне задавал Тор Нума, и с тех пор генерал-губернатор Дорр продолжал попытки подловить меня, очевидно не поверив нашим с Валкой объяснениям.
– Вы посещали атенеум, – допытывался Дорр. – Зачем?
Уже наступила ночь, и статуя Милосердия – Элеос – едва виднелась в бледном свете фонаря за окном. Голова ксанарта ухмылялась уродливыми квадратными зубами. Свежий стакан фенни запотел в моих руках; в плодовом напитке таял новый ледяной шарик.
Что я мог на это ответить?
В ходе допросов – и первого, и последующего – мы с Валкой осторожно обходили наше пребывание среди островитян. Перед тем как мы приземлились на холме у Нов-Белгаэра, Валка вычистила полетные данные. Если бы разведка или инквизиция провели тщательный анализ, то заметили бы, что базу подтерли, но я надеялся, что так глубоко они копать не будут. Семья Имры отнеслась к нам как к родным из-за моей прежней дружбы с Сиран. Я не мог отплатить им злом за добро, прислав имперских агентов. К тому же мы с Валкой провели с островитянами и Гибсоном несколько лет, хотя должны были – обязаны были – передать властям много важной информации.
Это было моей ошибкой. Моей слабостью.
Я молился, чтобы жители деревни не пострадали. С дрожью представлял, что будет, если на мирные острова нагрянут черные корабли инквизиции.
Но я еще не был готов вернуться в мир людей и вновь принять участие в придворных играх. Чудо, коим была встреча с Гибсоном, стало для меня неожиданным благословением, но из-за этого Империя потеряла несколько важных лет. Мы могли раньше предупредить о новой армаде Дораяики, но я не хотел закрывать последнюю страницу той жизни, которую так любил, – словно человек, не желающий покидать постель после приятного сна.
Однако долгий путь, который я проделал вместе с Гибсоном, подошел к концу, как любой сон.
Сьельсины надвигались.
– Я не могу об этом говорить, – ответил я после длительного молчания. – В атенеум меня привели личные дела.
Но я обо всем рассказал Тору Арриану, иначе тот не открыл бы мне правду о настоящем имени Гибсона. И когда Дорр не удовлетворился ответом, мне пришлось сдаться.
– В детстве у меня был учитель. Схоласт. Когда я покинул родной дом, он вернулся в атенеум и жил здесь, в Нов-Белгаэре. Я встретил его, когда был на Колхиде в прошлый раз. Теперь я прилетел почтить его память. Закончить незавершенное дело. Он ведь был для меня как отец.
Я не сомневался, что Дорр проверит правдивость моего ответа, и ожидал, что Арриан подтвердит, что мы беседовали о Гибсоне. Расскажет ли Арриан Дорру о Фессе? О поездках Гибсона на острова в годы, предшествовавшие его мнимой смерти, и о медицинском модуле, который тот заказал для продления жизни?
Вряд ли.
Арриан, пусть и невольно, позволил принцу Филиппу Бурбону вырваться из сетей схоластического Предписания. Ему бы не хотелось, чтобы это привлекло излишнее внимание, но такая вероятность существовала. Рано или поздно на Фессу и Раху могли заявиться люди Дорра или инквизиторы, и тогда бы семье Имры грозила суровая кара за доброту.
Я мог лишь молиться, чтобы этого не случилось.
Приказ пришел быстрее, чем я рассчитывал. Я отчасти полагал, что кесарь велит нам с Валкой оставаться безвыездно на Колхиде, как ранее на Нессе, дожидаясь его возвращения на Форум по окончании прифронтового турне.
Но приказ был таков: мы должны немедленно отправиться на Несс. Моя ссылка в поместье Маддало возобновлялась, и я обязан был представить подробный отчет о своих странствиях магнарху Венанциану. На Нессе нам следовало находиться до новых распоряжений или до прибытия императора. Нас возвращали не на игральную доску, а в число резервных фигур, готовых в любой момент вступить в игру.
Путешествовать нам предстояло не в одиночку.
Отремонтированный, заново окрашенный и заправленный «Ашкелон» дожидался нас в широком ангаре с низким потолком на окраине Ээи. По сравнению с давно затихшим коммерческим космопортом, правительственный еще подавал признаки жизни. Главные торговые пути давно удалились от Колхиды, в результате чего система приобрела репутацию уютного захолустья, единственной достопримечательностью которого была Имперская библиотека. Доступ туда, однако, имели лишь нобили и ученые, поэтому гостей на Колхиде было крайне мало. Одна из причин, по которой мне здесь так нравилось.
На Колхиде ты невольно забывал об остальной вселенной, а я был человеком, которому о многом хотелось забыть.
Но я слишком задержался на берегах Леты и слишком много испил из нее.
Одним туманным утром мы попрощались с генерал-губернатором Веланом Дорром в его дворце. Его помощники учтиво сопроводили нас к черному бронированному грунтомобилю. Я до сих пор прекрасно помню горгулий, глядевших на ворота со стен, окружавших особняк. Валка держала меня за трехпалую руку. Мы выехали на Солнечную улицу и миновали святилище Капеллы с его белыми башнями и изваяниями Милосердия, Правосудия и Стойкости.
Город как будто спал. На улицах лишь изредка встречались машины, а на тротуаре мне попалась на глаза одинокая группа крестьян. До часа пик было еще далеко; чиновники в серых костюмах только начинали подтягиваться на работу во дворец, а деревенские фермеры подвозили в город свои товары на грузовиках и телегах.
Это было отражением той Империи, которую я любил, хотя практически не жил в ней. Империя простых мужчин и женщин, живущих обычной жизнью. Я улыбался встречным, хотя и остро чувствовал расслоение между социальными группами, которое осознал еще в детстве в Мейдуа. Отделенный от народа бронированным стеклом, я как будто находился в зверинце, но не хотел даже думать, кто из нас на самом деле был посетителем, а кто – запертым в клетку зверем.
Дорога до космопорта заняла почти час. Взлетное поле представляло собой серый асфальтовый ковер с черными провалами шахт, окруженный монолитными бетонными стенами с противозвуковыми барьерами и диспетчерскими башнями. С одной стороны щерилось множество радаров и антенн, а в воздухе стоял рев репульсоров: на площадку как раз приземлялась огромная галера – вытянутое пирамидальное судно длиной почти в полмили.
Тихая маленькая городская империя осталась позади. Это черное грузовое судно было первым вестником большой Вселенной, этакой ложноножкой, которую галактика протянула к этой планете. Наша машина проехала в тени гигантского корабля и обогнула пусковую шахту в центре стартового терминала котона – нашей конечной остановки.
Бронированные двери распахнулись наверх, и портовый интендант – с иголочки одетая женщина в берете, под которым прятались заколотые каштановые волосы, – отсалютовала нам рукой в шелковой перчатке. Трое носильщиков подошли забрать наш багаж. После короткого обмена любезностями она проводила нас к рампе, по часовой стрелке уходящей вниз вдоль края шахты.
Я ненадолго задержался, спустившись чуть ниже уровня земли, чтобы понаблюдать за посадкой галеры. Люди на земле казались крошечными, как муравьи. Они шевелили направляющими стержнями, словно усиками, и что-то кричали друг другу. Какими путями этот корабль прибыл на Колхиду? Какие вести принес?
– Все хорошо? – спросила Валка, остановив меня, когда мы следом за интендантом спустились по рампе к частному пропускному пункту, за которым дожидался «Ашкелон».
Она поправила мой воротник и грустно улыбнулась, но улыбка не смогла скрыть озабоченности в ее взгляде.
Улыбнувшись в ответ, я чмокнул Валку в лоб.
– Я… немного не уверен, что готов к очередному долгому путешествию.
Взглянув через ее плечо, я с трепетом увидел старый перехватчик. Этот корабль почти тридцать лет был мне домом, почти двадцать – тюрьмой. Даже десятилетие, проведенное на Колхиде с Гибсоном и семьей Имры, не избавило меня от леденящего и гнетущего ужаса, который я испытывал, думая о том дне, когда мне вновь придется ступить на его борт. Стоя в коридоре, я подумал, что уже никогда не буду относиться к космическим путешествиям так, как прежде.
– Все будет хорошо, – заверила Валка, и ее улыбка стала шире и искреннее. – На этот раз тебя положат в фугу.
Я сглотнул и кивнул. Это было так. По просьбе магнарха Венанциана генерал-губернатор Дорр выделил нам в сопровождение экипаж из двадцати человек. Им предстояло доставить нас с Колхиды на Несс. «Ашкелон» был быстрым кораблем, гораздо быстрее «Тамерлана», но Несс и прочие центаврийские провинции находились в тысячах световых лет отсюда. Диспетчер, с которым мы разговаривали накануне, сказал, что на дорогу уйдет шестнадцать стандартных лет.
– Удивительное дело, – произнес я. – Когда-то я панически боялся фуги. Теперь боюсь бодрствовать.
– Лорд Марло! – окликнул меня звонкий, почти певучий голос.
Обернувшись, я увидел молодого офицера с оливковой кожей. Он махал мне. Несмотря на почти джаддианскую внешность, на нем была имперская черная форма, а на голове набекрень надет бордовый берет. В целом вид у него был неопрятный. Верхняя пуговица туники расстегнута, сапоги не начищены, а меч из высшей материи, вместо того чтобы быть убранным в ножны, болтался на магнитной застежке, словно фонарик. Стрижка у него тоже противоречила всем правилам легиона. Легионерам низкого звания предписывалось брить голову наголо; офицерам позволялось оставлять волосы, но насчет длины существовали строгие ограничения. Этот офицер на них наплевал, отпустив косу почти до пояса. Она была завязана красно-коричневой ленточкой и напоминала о сьельсинских косичках, символизировавших их статус в обществе.
Валка чуть отступила, когда офицер подошел ко мне и отдал честь. В этом жесте тоже читалось его отношение к протоколу. Он должен был остановиться, щелкнуть каблуками и прижать кулак к груди, прежде чем вскинуть правую руку. А вместо этого лишь ударил себя в грудь и махнул рукой.
– Вы капитан? – спросил я, решив не цепляться к этим нарушениям.
Молодой офицер вызвал во мне любопытство. Лицо у него было по-лисьи хитрое, брови вразлет, нос орлиный. Своей вальяжностью он напоминал мне… кого-то, кого я не мог вспомнить. Очевидно было одно: он мне сразу не понравился.
– Коммандер, – поправил меня офицер, хотя и кивнул. – Сэр Гектор Олива. Отдел особого назначения Разведывательной службы легионов. По распоряжению магнарха Венанциана должен доставить вас на Несс.
Он протянул руку:
– Польщен знакомством с вами, сэр.
Прежде чем пожать ему руку, я чопорно, по протоколу, отсалютовал. Несмотря на богемный вид молодого офицера, его рукопожатие было крепким, и он не подал вида, что заметил отсутствие пальцев на моей руке. Отдел особого назначения обычно занимался шпионажем и расследованием конфликтов между знатными домами, а также вмешивался в дела планет и государств, не входивших в Империю. Очевидно, этому агенту, помимо роли перевозчика, предстояло сыграть и роль соглядатая.
– Олива, – повторил я после короткой паузы.
Мне это имя было незнакомо – быть может, оно известно вам, читатель?
– Значит, вы из особого отдела? Есть новости от сэра Грея?
Этот Олива должен был отвечать непосредственно перед сэром Греем Райнхартом, заменившим недотепу Лоркана Браанока после неудачной попытки того избавиться от меня и Валки. Я не считал Райнхарта врагом, но и другом он мне вряд ли был. Олива только что сказал, что задание ему поручил магнарх. Не Райнхарт. Не император. Стоило ли из-за этого беспокоиться? Или командная вертикаль работала как надо?
«В чьей руке прячется нож? И есть ли он вообще?»
– Нет, милорд, – помотал головой Олива. – Сэр Грей не покидает императора. Вряд ли от него будут новости до следующей остановки их флотилии… Прошу.
Он жестом предложил нам с Валкой следовать за ним. «Ашкелон» дожидался в доке, свисая с направляющих рельсов, протянутых сквозь ворота ангара к пусковой шахте в центре котона.
– Полагаю, для вас немного… непривычно, что мы будем командовать вашим кораблем. Надеюсь, ни я, ни моя команда не доставят вам неудобств.
– Ни в коем случае, коммандер, – сказала Валка, взяв меня под руку. – Мы признательны вам за сопровождение.
– Это честь для меня, – ответил Олива. – И хороший повод сменить обстановку. Я уже восемь лет торчу на этой планете. Жду не дождусь, когда попаду на фронт.
Я замер:
– Вы серьезно?
– Сэр? – посмотрел на меня вполоборота Олива, что особо подчеркнуло его орлиный нос.
– Ждете не дождетесь? – переспросил я. – Вы когда-нибудь сражались со сьельсинами?
– Нет, сэр, – признался Олива. – Но все бывает в первый раз. Будьте уверены, я более чем готов начистить их бледные морды.
Валка рефлекторно сжала пальцы на моем бицепсе, с помощью аккуратно подстриженных ногтей передав два коротких слова: «не надо».
– Коммандер, если бы вы разбирались в том, о чем рассуждаете, то не испытывали бы такого рвения, – сказал я, игнорируя Валку. – Будьте уверены.
Когда-то и я был столь же нетерпелив. Считал, что лишь упрямство и религиозные догматы не позволяют нам заключить мир со сьельсинами. Жадность. Гордыня. Зависть. С истовым рвением и самонадеянностью я отправился на поиски Воргоссоса, желая изменить мир, Империю, галактику.
И поплатился за это.
Коммандер Олива с непроницаемым лицом выслушал мою реплику. Помолчав несколько секунд, он тихо хмыкнул и произнес:
– Beluto intusha.
«Немного разбираюсь».
Прежде я бы усмехнулся, услышав, как другой человек говорит на языке врага. Долгое время почти никто не тратил времени на его изучение, на то, чтобы понять сьельсинов так, как понимал их я. Это ввергало меня в отчаяние – сначала потеря надежды на мир, затем осознание моего одиночества. Ответ Оливы был тем, что я когда-то давал сам себе – и, вероятно, многим другим. Но не теперь. Ему было свойственно то же губительное высокомерие, что направило меня на мой путь, то же высокомерие, что привело меня с Эмеша на Воргоссос… и на Эуэ.
– Я изучал сьельсинский язык и культуру на Аресе, – сказал Олива, пользуясь моим замешательством. – Выпустился с отличием.
– С отличием… – повторил я почти шепотом. – Так вы окончили военный колледж? Потрясающе.
Военный колледж на Аресе был одним из лучших, если не лучшим космическим учебным заведением в Империи. И одним из старейших, не считая школ на Авалоне и Марсе.
Пробуждая задремавший мозг, я произнес:
– Paiwa oyumn o-cahoti gahatiri ji etadayu ti-jutar ija ba-okarin.
Насмешливые глаза Оливы тут же прищурились, и мне стало ясно, что он не совсем меня понял, хотя наверняка узнал слова «нож», «свой» и «горло».
Я рассчитывал, что трудности перевода убедят его в моей правоте, но Олива лишь со смехом отмахнулся и воскликнул:
– Проклятье, а ведь правду говорят! Вы тот еще зануда!
Не переставая улыбаться, он развернулся и двинулся вниз по пологой рампе, мимо пустых киосков, в которых уже давно ничем не торговали. Внизу у причала поджидал «Ашкелон».
Старый перехватчик класса «Чаллис» был всего пятьсот футов длиной; обтекаемое приземистое судно напоминало приподнятое острие меча. Главные репульсоры, дюзы термоядерных двигателей и подвесные варпенные двигатели высовывались из-под коротких изящных крыльев у кормы. Одинарный хвостовой плавник был сложен, чтобы корабль поместился в низкий ангар. Корпус, обшитый титаном и адамантом, был перекрашен и покрыт черно-белой эмалью, он ярко блестел в ослепительном свете прожекторов. Люди Дорра, очевидно, плохо разбирались в геральдике и нарисовали на хвостовом плавнике только красный пентакль, да еще и перевернутый, забыв о том, что с момента посвящения в рыцари и возвращения в палатины я также использовал на своем гербе трезубец.
Мы вошли в ангар рядом с носом корабля и дверями в котон. К переднему шлюзу вел крутой трап. В этот шлюз я вскочил, израненный и контуженный, когда уходил от сьельсинской погони в день их черного пиршества. Ворота ангара стояли распахнутыми, утреннее солнце заливало лучами пусковую шахту в центре котона. Но при виде шлюзового люка я почувствовал вопиющую несправедливость. Почему в такой прекрасный день меня вновь посещали мрачные мысли?
Когда-то в прошлом меня бы порадовала встреча с другим офицером, изучающим сьельсинский язык. Однако теперь я решил, что даже косичка Оливы была символом романтического увлечения, способом выразить ксенофилическое восхищение сьельсинами, их обычаями и традициями – сродни тому, как давным-давно некоторые европейские государства приняли кривую турецкую саблю.
Мог ли я винить Оливу за это? Разве сам я до сих пор не хранил блестящий алый иринировый плащ, который надел мне на плечи Вати перед моей несостоявшейся казнью?
В Гекторе Оливе я видел много, слишком много от молодого Адриана Марло, и ненавидел его за это. Я открыл рот, хотя не знал, что сказать, но Валка опередила меня, возможно почувствовав мое смятение.
– Коммандер, как вас занесло на Колхиду? – спросила она. – Для офицера вашего ранга назначение так себе.
Если сэр Гектор и испытал облегчение от внезапной перемены темы, то не продемонстрировал этого.
– Я отбываю здесь наказание. Столкнулся с некоторыми проблемами, вызволяя из фригольдерского плена дочку эрцгерцога Бирса. Ее светлость совершенно не стеснялась в выражении своей благодарности, что крайне не понравилось ее достопочтенному отцу. – Он снова рассмеялся – кажется, смех был для него естественным состоянием. – Она до сих пор шлет телеграммы, но я не отвечаю. По уставу не положено.
Он отвлекся, чтобы отдать команду подчиненному, зазевавшемуся под трапом, после чего шагнул на ступеньку:
– Поднимемся на борт?
Я жестом предложил ему идти первым.
Вне всякого сомнения, эта встреча может вызвать у вас недоумение. Я же не придал ей особого значения. Тогда я еще не знал сэра Гектора Оливу, триумфатора битвы при Таранисе, капитана «Сирены», командующего решающей обороной Несса, героя Империи. Единственного человека, за исключением меня, сразившегося один на один с темным властелином Дхаран-Туна и оставшегося в живых.
Никто о нем не знал.
Но это правда, хотя вы и не найдете упоминаний об этом ни в одном документе, кроме моих записок. Адриан Марло и Гектор Олива встретились и отправились в совместное путешествие. Не мне рассказывать его историю, но я не могу о нем не упомянуть, ведь я так в нем тогда ошибался.
Нам нужны герои, пусть и несовершенные, жестокие или неудачливые.
Одного героя никогда не хватает, потому что, сами знаете, даже герои иногда сдаются.
– Как по мне, он забавный, – сказала Валка, растянувшись на нашей общей кровати в самой большой из тесных кают «Ашкелона». – А ты его невзлюбил лишь за то, что он напоминает одного мальчугана, который встретился мне на Эмеше много-много веков назад.
Наполовину сняв шинель, я остановился и хмуро буркнул:
– Видишь меня насквозь.
– Думал, ты матовый? – парировала Валка.
Я фыркнул и, сбросив тунику, скривился от боли в плече. Снова всплыли в памяти картины Дхар-Иагона, лязг цепей, немые рабы, крутящие лебедку, чтобы поднять меня в темницу. Вдруг устыдившись увечья, я схватился за плечо левой рукой с полыми костями.
– Тебе стоило показаться врачу, пока мы были здесь, – заметила Валка, глядя на меня с очевидной и обжигающей жалостью.
Включились термоядерные двигатели, и корабль вздрогнул. Валка проследила за взлетом с мостика в компании коммандера Оливы и его лейтенантов. Я уже попрощался с Колхидой на взлетной площадке и поэтому оставался в каюте. Мне был слышен только гул сервоприводов. Вытянулись сходни, чтобы сопроводить «Ашкелон» в пусковую шахту в центре кольцеобразного котона. Главный субсветовой двигатель не запускался, пока «Ашкелон» не набрал высоту в сорок тысяч футов. Из шахты корабль вышел на одних репульсорах и воспарил над утренним городом.
«Ашкелон» вздрогнул и завибрировал, после чего заскользил гладко. Очевидно, мы достигли границы атмосферы спутника и вышли в космос. Я не глядя понял, что Колхида осталась далеко позади. Ощутил эффект супрессионного поля, включенного еще на старте. Олива объявил, что мы вышли из поля притяжения Колхиды и газового гиганта Атласа. Я представил их в виде непохожих друг на друга глаз – один голубой, поменьше, другой рыжий, гораздо крупнее. Они провожали нас взглядом. Пройдет несколько часов, и мы окажемся на безопасном расстоянии для прыжка в варп.
Нас ждал Несс, а за Нессом – император и враг. Размышляя об этом, я растирал плечо, чувствуя пальцами напряженные струны мышц и шрамы.
– На Нессе, – сказал я, словно отвечая на последнюю реплику Валки. – Схожу к врачу на Нессе. Там у нас будет уйма времени. Кто знает, когда поступят новые распоряжения. Успею.
Я произнес это как можно спокойнее, чувствуя, что не прощу себе, если позволю снедающей меня тоске вырваться наружу. Я очень хотел вылечиться! За все годы на борту «Ашкелона» и на Колхиде меня ни на миг не отпускала боль, оставшаяся после Дхаран-Туна. Каждое утро я просыпался от тупого нытья старых ран, каждый день разжигал новую боль неловкими движениями.
«Хватит, – взмолился я про себя. – Довольно».
На Нессе имперские лекари могли восстановить мое плечо, залатать шрамы, оставшиеся на месте содранной рабами Дораяики кожи. На Нессе мне могли заново вырастить пальцы, откушенные Дораяикой. Возможно, даже кости. В конце концов, Кхарн Сагара полностью заменил мою левую руку. Но у него – у них – на это было лишь две недели, и поэтому кости пришлось поставить адамантовые, а не выращивать натуральные.
Заметив свое отражение в зеркале на стене, я дотронулся рукой – подарком Кхарна – до разорванной щеки.
– Может, и на это найдется время.
– Ох, не знаю, – сказала Валка и вздернула бровь. – Вообще-то, мне нравятся шрамы.
Я тихо рассмеялся. Она всегда находила способ вытащить меня из ям, которые я сам себе рыл. Но, вспомнив напускную веселость Оливы, я резко запнулся.
Растянувшись в изножье кровати, я вполоборота повернулся к Валке.
– Как-то непривычно снова куда-то двигаться.
– В смысле, лететь?
– В смысле, двигаться вперед, – пояснил я. – Мы девять лет прожили на Колхиде, а кажется, прибыли только вчера. – Я втянул воздух. – На Актеруму время словно остановилось. Как будто я уснул и до сих пор жду, что проснусь.
Валка придвинулась ближе, и матрас прогнулся. Слабо запахло ладаном и сандаловым деревом. Знакомым маслом для ванны. Время действительно застыло.
– Для тебя – может быть. – Она постучала по голове татуированным пальцем. – Но не для меня.
Для нее время никогда не становилось аморфным.
– Смерть Гибсона как будто вновь запустила ход времени. – Я тряхнул головой. – Не могу поверить, что его больше нет. Я ведь уже дважды думал, что никогда его не увижу, а выходило иначе… Но на этот раз он в самом деле умер.
Я резко вдохнул, раздувая ноздри, и поднял взгляд к гладкому металлическому потолку, к тонкому проему в титане, откуда лился мерцающий белый свет.
– Принц Филипп Бурбон… – прошептал я.
Валка сидела, почти не шевелясь, лишь положила левую руку мне на колено.
– Тор Гибсон, – поправила она с нажимом, от которого могли пошатнуться даже основы мироздания. – Ты ведь читал его письмо.
– Я убил его сына.
Мне вспомнился грузный Августин Бурбон, в утонченной бело-голубой мантии, и Бандит, входящий в медику после Сиран.
«Я хочу заказать убийство, – сказал я ему. – Устрой все так, чтобы оно случилось после того, как мы улетим».
– Не желаю больше слышать об этом, – заявила Валка, убирая руку.
Мы обсуждали это уже десятки раз в квартире, выделенной нам генерал-губернатором.
– Он это знал, – сказала она. – И простил тебя.
– Откуда ты знаешь?
– Я умею читать, anaryan, – беззлобно съязвила она. – Думала, ты тоже умеешь.
Я невольно усмехнулся:
– Он рассказывал тебе о своем прошлом?
– Нет. Думаю, он не хотел, чтобы нам это стало известно. Не хотел возлагать на твои плечи дополнительный груз. Он не рассказывал, чтобы ты не страдал.
Валка принялась распутывать косу. Красно-черные волосы отросли так, что иногда она казалась совершенно иной женщиной, нежели та, которую я давным-давно встретил в замке Балиана Матаро.
– Вместо этого он горы свернул, чтобы вновь увидеться с тобой, чтобы дождаться твоего возвращения. Почему? Потому что верил, что ты вернешься. Цеплялся за крошечный шанс, что ты вернешься и будешь в нем нуждаться. – Она потянулась и погладила мою израненную щеку. – Адриан, рано или поздно тебе придется смириться с тем, что есть люди, которые тебя любят. Гибсон любил. И я люблю.
Я уже не впервые задумался о том, как Гибсон осуществил свое чудо. У попавшего в немилость принца наверняка остались тайные накопления, – вероятно, в виде акций консорциума или на счетах «Ротсбанка», «Вигран Хуася» или других мандарийских организаций, – которые Гибсону, принцу Филиппу, удалось скрыть, отправляясь на Белушу. Скорее всего, он заручился посредничеством Сиран, и та сняла со счетов деньги на покупку медицинского модуля и реактора, который обеспечивал его многолетнюю бесперебойную работу. Колхидские таможенники наверняка насторожились, но, очевидно, никто не помешал консорциуму доставить груз на голую необитаемую Фессу.
– Кстати, – продолжила Валка, – если Арриан сказал правду, то сын предал Гибсона. Какая между ними может быть любовь? Странные у вас, anaryoch, понятия о семейных отношениях.
– Будто твои соотечественники лучше, – оправдываясь, парировал я, прекрасно помня, что Валка давно не считала себя демархисткой.
В Демархии пытались ее убить, стереть ей разум, чтобы создать новую женщину, свободную от последствий вмешательства Урбейна. А ее отец, просто обожавший дочь, погиб от рук инквизиции на Озимандии еще до того, как она покинула Эдду. Однако на ее прекрасном и угрюмом лице отразилась лишь слабая тень грусти.
– Прости, – выдохнул я.
Неровная улыбка Валки померкла лишь на миг.
– Ничего, – сказала она, но все равно отвернулась. – Лучше прочти его письмо еще раз.
Она быстро встала и наклонилась поцеловать меня. Тупая боль в груди и плече на секунду стихла.
– Валка, – остановил я ее на полпути в ванную и, откашлявшись, задал давнишний вопрос. – Я хороший человек?
Она повернулась, не выпуская дверную ручку, и пристально посмотрела на меня. Что она видела своими механическими глазами? Глазами, воспринимавшими все без искажения, от которых не ускользали ни малейшие детали.
Ее лицо озарила улыбка. Искренняя улыбка, что обожгла меня сильнее прежней жалости.
– Может, хватит уже терзаться этим вопросом? – со смехом произнесла Валка. – Мы ведь столько лет вместе.
Я лишь молча моргал, глядя на нее.
– Ты уже сто раз получил на него ответ.
Ее ладонь слабо дрогнула, но Валка спрятала руку за спину и покачала головой:
– Будь ты чудовищем, ты бы не сомневался в себе.
Сколько раз во время прошлого путешествия я стоял на этом месте, в узкой кубикуле «Ашкелона» с яслями для фуги по обе стороны, и просто смотрел на нее? Сколько часов так провел? Сколько дней за те девятнадцать лет?
Неподалеку спали почти все подчиненные Оливы – и в том же ряду, и напротив. У каждой стены было по двадцать пять яслей; каждая капсула была установлена под наклоном, и спящие полустояли-полулежали в фиолетовой суспензии. Больше половины капсул были пусты; белые матрасы вычищены, шланги и крепления готовы к использованию. Людей Оливы положили в конце узкого коридора, рядом друг с другом. Каждые два года караул менялся; одних будили, другие укладывались на их место.
Валка, как и прежде, лежала особняком, в дальнем углу с левой стороны, у переборки и люка, что вел в верхний шлюз и на верхнюю палубу.
Вскоре мне предстояло к ней присоединиться. Оставалась неделя, максимум месяц. Я хотел разобраться с мыслями, подготовиться к тому, что ждало дальше. На Нессе. У магнарха. В золотой клетке поместья Маддало.
В яслях Валка казалась такой умиротворенной. Ее длинные темные волосы тенью, вуалью парили вокруг лица. Резкие четкие линии клановых татуировок-сайлаш на бледной коже стали чернее черного. Она выглядела мертвой – и в действительности ее состояние было близко к смерти, – забальзамированной наподобие глаз, сердца и мозга моей бабушки в погребальных сосудах. Потянувшись, я теплым ребром ладони смазал изморозь, чтобы лучше рассмотреть Валку, и вспомнил другое путешествие.
Нашу поездку с Береники на Эдду, во время которой мозг Валки грыз червь Урбейна.
Тогда я всю дорогу не находил себе места от волнения. Все те долгие годы.
Демархисты спасли ей жизнь, но полностью излечить не смогли, не изгнали деймона, терзавшего ее разум. Помню, как они изучали ее подо льдом, затем разбудили. Она едва не задушила себя левой рукой, едва не вырвала глаза. Прикусывала язык и царапала свое лицо почти так же яростно, как Дораяика исполосовал мое.
Только левая рука была непослушна. Та, что носила отметки ее племени.
Левая рука. Тьма. Проклятие. Sinister – слово, что на латыни значит «левый», в древнем английском означало «зловещий», «гибельный».
Но эти, с позволения сказать, врачи Демархии все-таки спасли ее. Вернули ей контроль над собой. Остановить позывы червя Урбейна не удалось, но их приглушили, чтобы она могла с ними бороться. Затем ее отняли у меня и заперли в тюрьме, называемой «больницей». Якобы ради безопасности. Из страха, что деймон заразит других. В конце концов Валку решили убить. Отформатировать, так они сказали. Они, как и лотрианцы, ничего не называли своими именами, всегда стерилизуя истинную суть слов, выбеливая страшную правду, как известняк выбеливает склепы патрициев на холмах за Мейдуа.
Я помню, как увидел ее вновь, когда мы с Каримом пробрались в тавросианскую тюрьму. Ее белый халат покраснел от крови, левая рука сжимала нож, которым она зарезала тюремщиков.
Валка освободилась сама, не дожидаясь нашей помощи.
Мое отражение в стекле капсулы улыбнулось при воспоминании об этом.
– Каррас сказал, где вас искать, – раздался уже знакомый, почти веселый голос.
Обернувшись, я увидел в дверном проеме Гектора Оливу. На тот момент мы находились в пути всего месяц. Валка легла в фугу несколько дней назад, и вскоре мне предстояло последовать за ней. Я медлил, предаваясь воспоминаниям о Колхиде, готовясь к возвращению на Несс и разбираясь в устройстве нового наручного терминала, купленного на Набережной улице Ээи в последний день перед отлетом. Мы с Валкой поужинали вдвоем – пусть и под присмотром бдительных стражников Дорра – на террасе городского ресторана, а затем нам было позволено более-менее наедине прогуляться по городу, и я наконец нашел замену потерянному на Падмураке терминалу.
– Готовы к заморозке? – спросил Олива, не дождавшись моего ответа.
– Пока нет, – произнес я, оглядываясь.
На корабле Олива окончательно отказался от форменной туники, предпочтя расстегнутую почти до пупа белую рубашку. Брюки и нечищеные черные сапоги, впрочем, оставались на нем.
– Я просто… навещал Валку, – качнул я головой в ее сторону, вдруг застеснявшись своих босых ног на черном резиновом мате. – В прошлое путешествие я много времени проводил здесь.
– Слышал. – Олива откинул за плечо сьельсинскую косичку. – Так это правда? Вы двадцать пять лет провели в одиночестве на этом старом корыте?
– Девятнадцать, – поправил я, вспомнив, что говорил несчастному Леону в битве за Эйкану. – В некоторых историях только доля правды.
Молодой офицер скривился.
– Неудивительно, что вы… – Он как бы обвел меня открытой ладонью. – Сначала сьельсинский плен, затем… вот это.
Кажется, осознав, что невежлив, он поправился:
– Меня на три года посылали на одиночное задание, когда я только выпустился с Ареса и вступил в особый отдел. Мне казалось, что это крайне долго.
Он покачал головой то ли от неверия, то ли от потрясения:
– Девятнадцать лет! Земные кости!
– Сколько вам лет? – спросил вдруг я, выдернув офицера из состояния шока и трепета.
– Тридцать семь полных, – быстро, без раздумий ответил Олива.
Я фыркнул и повернулся обратно к Валке. Олива тактично остановился на расстоянии в десять шагов, стесняясь, как мне показалось, ее наготы, хотя к своим подчиненным такой почтительности не проявлял.
– В тридцать семь меня только в рыцари произвели. После Тагуры, – сказал я и понял, что немного ошибся.
Вернувшись с Воргоссоса, я провел несколько лет на Форуме, впитывая все имперские знания о сьельсинах. Сколько мне было на Тагуре? Сорок? Сорок пять?
Олива просунул пальцы под ремень – привычка, которой страдал и я, – и спросил:
– Вы с ней не менялись?
– Я палатин, – ответил я, глядя на Валку. – Она тавросианка. У меня больше лет в запасе.
Я опустил взгляд на мокрую ладонь и пожалел, что вытер крышку капсулы Валки. Изморозь скрывала ее от посторонних глаз.
– Милорд, если позволите, – вдруг весьма официальным тоном спросил Олива. – А вам сколько лет?
Я был готов к привычным вопросам. Про Аптукку, Воргоссос, Беренику. «Правда, что вас нельзя убить?» и все в таком духе. Не к этому. Я чуть не рассмеялся. Ответ был мне известен, но лишь потому, что несколько месяцев назад, когда нас поместили под домашний арест, врачи Дорра провели полный физиологический осмотр. Взяли всевозможные анализы. Изучили кровь на патологии, сделали магнитную томографию. Забрали генетический материал, чтобы оценить уровень старения теломер, благодаря чему я мог дать Оливе точный ответ.
– Триста восемьдесят четыре полных года, – с ноткой грусти сказал я. – Но со дня моего фактического рождения скоро минует тысяча лет.
Я не мог вспомнить, когда последний раз отваживался произнести эти числа вслух. Почти тысяча лет… большую часть этого времени я провел в фуге, путешествуя от звезды к звезде. Я понял, что не знаю, жив ли еще мой отец. Вряд ли, если только он тоже не начал путешествовать. Моя мать умерла – об этом меня известили. А что с Криспином? И сестрой, с которой я даже не был знаком? Когда до меня долетят вести, что лорд Алистер мертв, как и Тор Гибсон?
Уже пора бы. Может, они встретят меня на Нессе?
Не знаю почему, но я был твердо уверен, что сообщение придет – будь то по телеграфу или посредством курьера. Молодой человек в форме поприветствует меня и скажет, что меня ожидает послание с Делоса.
«Милорд, ваш отец скончался».
– Триста восемьдесят четыре? – переспросил Олива. – По вам и не скажешь.
– Дали бы больше? – спросил я, понимая, как выгляжу с порванным лицом, изувеченным телом и сединой в волосах.
Олива лишь улыбнулся, и я невольно ответил ему кривой марловской улыбкой. Молодой офицер тряхнул головой и рефлекторно положил руку на активатор пояса-щита.
– За столько лет в одиночестве вам, наверное, было тоскливо.
– Старики всегда одиноки, – ответил я, и моя улыбка померкла. – Почти всех моих друзей уже нет в живых.
Из-за стекла на меня посмотрело мертвенное, как у спящей царевны, лицо Валки.
– Но это невысокая плата за то, что она жива, – кивнул я на тихо гудящие ясли.
Олива не ответил, и я повернулся к нему, оставив Валку спать.
– Вы не женаты, – произнес я, облокотившись на пустую капсулу рядом.
Это был не вопрос, а утверждение.
– Я-то? – удивленно моргнул Олива. – Черная планета, ни в коем случае! Это не по мне.
– То есть у вас в каждом порту по подружке? – спросил я, запоздало вспомнив, как молодой коммандер отзывался о дочери эрцгерцога Бирса.
– Не в каждом! – сказал Олива, и на его лицо вернулась беззаботная улыбка. – Но в некоторых может быть и не одна.
Я хрипло рассмеялся:
– В этом мы с вами не сойдемся.
Но я одернул себя, помрачнев, ведь передо мной стоял совсем юный человек, а я был стариком.
– Рано или поздно такая жизнь вам наскучит. Или вы наскучите ей.
– Но вы только что признались, что не спец в этих вопросах! – сочувственно улыбнулся Олива, ткнув в мою сторону пальцем. – Как может наскучить постоянная смена обстановки, гм? К тому же! – Он заложил руки за спину и потянулся. – Марло, моя жизнь связана с флотом. Тут не остепенишься, даже если захочешь. Что подвернулось, то и берешь. Впрочем, девушки большего и не предлагают.
– Может быть, – допустил я, опираясь на пульт, чтобы подняться. – Может, вы и правы, коммандер. Но женщина женщине рознь. Некоторым ничего от нас не надо, но и мы им безразличны. А некоторым нужно от нас все без остатка. И они стоят того, чтобы это все отдать.
– А еще меня романтиком называют, – стремительно парировал бойкий на язык Олива.
– Это слово давно уже неправильно трактуют, – язвительнее прежнего ответил я. – В ваших забавах нет ничего романтичного.
– Еще как есть! – воскликнул Олива. – Черная планета, Марло! Я ведь не преступник. Никого не обижаю.
– Кроме себя.
Я оглянулся на застывшую в капсуле Валку и решил, что пора составить ей компанию. Думал ли я когда-нибудь так, как Гектор Олива? О женщинах и не только о них? Было ли духовное родство лишь мнимым понятием, о чем как-то говорила Валка? К моему удивлению, молодой офицер не отпустил в ответ очередную шпильку. Я повернулся к нему и увидел, что он с любопытством таращит на меня зеленые глаза.
– Что?
– А вы женаты? – спросил он.
Вот этого удара я и дожидался! Удивительно, что он так долго медлил с выпадом.
Я мог бы отчитать его, напомнить о пропасти между нашими званиями, но это означало бы отказаться от своих слов, признать поражение – и он это понимал. Олива держал язык за зубами лишь потому, что раздумывал о последствиях такого вопроса. Достаточно ли он смел, чтобы препираться с имперским лордом?
Оказалось, достаточно смел.
– Нет, – просто ответил я и закрыл глаза.
Давняя боль вернулась, но я прогнал ее старым афоризмом:
– Мы с вами палатины. Мы служим императору, а он не соизволил дать мне вольную.
Я не добавил, что Валка не хотела за меня замуж.
Моя рука потянулась туда, где должна была быть филактерия с кровью Валки, но нащупала под рубашкой лишь медальон со скорлупой Тихого. Филактерию Валка подарила мне перед битвой на Беренике; ампула символизировала компромисс между ее тавросианской культурой и моими имперскими традициями. А я потерял ее, забыл на Нессе перед вылетом на Падмурак.
Адриану Марло суждено было остаться неженатым и бездетным. Мое положение и происхождение могли подарить мне лишь иллюзию полноценной семьи.
– Сэр Гектор, я уже стар, – впервые обратился я к молодому коммандеру по имени. – Я побывал в тридцати с лишним сражениях на множестве планет. Говорил с богами, бился с демонами. Ел за одним столом с самим Бичом Земным, пировал с Кхарном Сагарой. Я более трехсот лет служу императору верой и правдой и за все эти годы любил лишь трех женщин. – Я символично поднял свою трехпалую руку. – Одну потерял, другую предал, а третья… – указал я на капсулу Валки, – перед вами.
– Похоже, мы с вами очень разные, – сказал Олива.
– Возможно, – допустил я и прошел мимо молодого офицера.
Остановившись рядом, я положил руку ему на плечо и оглянулся на Валку.
– Я бы женился на ней, если бы мог. – Я потупил взгляд, как будто стыдясь своих слов и чувств. – Но я отдал ей все.
Я убрал руку и двинулся дальше.
– Простите, милорд, – непривычно неуклюже и скомканно произнес Олива, вдруг превратившись из человека в офицера. – Не хотел вас оскорбить.
– Вы не виноваты, – ответил я, подходя к двери. – Это старая рана.
– Ваша светлость! – Голос Оливы настиг меня в коридоре. – Позвольте еще вопрос?
Обернувшись, я жестом выразил разрешение.
– Ваше лицо, – произнес он, имея в виду шрамы. – Правда, что это сделал Бич?
Я застыл. Передо мной вновь встали черные пески Эуэ, тонкие высокие древки сьельсинских стягов – синих, черных и зеленых – и, вдали, свод черепа Миуданара.
«Arkam Resham aktullu. Arkam amtatsur».
Сверкнули когти Дораяики, и я вздрогнул.
– Правда, – ответил я, усилием воли заставив себя не притрагиваться к шрамам.
Гектор Олива смог лишь покачать головой:
– Звучит невероятно.
Он опустил руки и, потупив взгляд, добавил:
– Я родился уже после Аптукки. Когда вы победили Улурани. Подумать не мог, что когда-нибудь с вами встречусь, но… Вы и Дораяика… – Он запнулся. – Все равно что… встретить персонажей из книжки. Из оперы… не знаю. Трудно поверить, что вы настоящий.
К собственному удивлению, я рассмеялся. Хрипло, ненадолго.
– Может, кое-что общее у нас и есть. Меня нередко посещают такие же мысли, пусть и не о себе. – Я отвернулся, посмотрел на солдата в капсуле слева от меня. – У нас, людей, такая долгая история, что мы уже забыли, насколько древняя традиция – мифотворчество. Может быть, в нас заложено чувствовать себя не в своей тарелке, когда история и миф переплетаются.
– Все считали вас погибшим, – сказал молодой офицер, не найдясь с подходящим комментарием.
– Да я и сам так считал, – ответил я без лукавства.
Я не рассчитывал уйти живым из Актеруму.
– Официально об этом не объявляли. Наверное, в Имперской канцелярии считают, что это подорвет мораль. Вас даже к пропавшим без вести не причисляют. Но слухами земля полнится. Марло погиб в ходе конфликта с Содружеством. Марло погиб в бою со сьельсинами, был пленен врагом и казнен, и так далее.
– Не слышал об этом.
– Я в это не верил, – сказал Олива.
– Что ж, – нахмурил я лоб, – вы ошибались.
Сообразив, что я перегораживаю Оливе проход, я сразу добавил:
– Теперь моя очередь спрашивать. Вы из особого отдела. Что меня ждет?
Олива улыбнулся, поняв, что я больше не собираюсь донимать его личными щекотливыми вопросами.
– На Нессе? Да все как обычно. Встанем на орбиту, вы с вашей дамой дадите показания людям магнарха, затем вас подвергнут стязанию и высадят на планету. Нам предписано обеспечивать вашу безопасность до новых распоряжений императора. Вот и все.
– Стязанию? – переспросил я, повторив ненавистное слово.
Стязание было процедурой – ритуалом – Святой Земной Капеллы, в ходе которого человека проверяли на человечность. Мне приходилось однажды через это пройти – на «Тамерлане», когда Августин Бурбон и Лоркан Браанок попытались обвинить меня в сношении с искусственным интеллектом. Я до сих пор помнил инквизитора Гереона и его инструменты. Инъекцию адреналина. Панику. Мне измеряли давление, пульс, проводимость кожи. Постоянно раздавались какие-то сигналы. Меня не покидало ощущение неминуемого рока.
«Не хотите ли вы в чем-либо покаяться?»
«В данный момент вас ни в чем не обвиняют».
Впрочем, не было ли обвинением само решение инквизитора о необходимости стязания? Если нет подозрений, то и расследовать нечего. Но стязание не являлось допросом с целью определения вины, оно не позволяло получить оценку действиям подозреваемого. Оно проверяло само его естество, подвергало исследованию природу организма. Человек или машина? Человек или гомункул? Человек, или деймон, или зверь?
– Почему меня не подвергли стязанию на Колхиде? – спросил я.
Если существовали подозрения, по протоколу следовало провести процедуру как можно скорее.
Олива качнул головой, словно желая перетряхнуть прилипшие к черепу мысли, и застыл, держа руки на поясе, раздумывая над ответом. Он впервые продемонстрировал осторожность и расчетливость, и меня это удивило.
– Мне кажется… это очевидно, – произнес он наконец. – Глава разведывательного штаба на Нессе распорядился, чтобы вас доставили к нему… нетронутым.
– Нетронутым? – переспросил я. – Что это значит?
– Капелле и медицинскому персоналу Дорра было приказано не проводить вам никаких процедур, за исключением профилактики инфекций.
– Они думают, со мной что-то не так? – спросил я, хотя догадался обо всем еще до того, как слова сорвались с языка. – Нет. Все понятно. – Я жестом показал, что ответ не нужен. – Приказ поступил лично от Райнхарта.
– Не от Райнхарта, – опроверг Олива. – От магнарха Венанциана. Но вы поняли, к чему я клоню. Они оба – сторонники императора.
– Они хотели быть уверенными, что любые процедуры инквизиции будут проходить под их присмотром.
– Вот именно, – постучал по лбу пальцем Олива. – Поэтому и прислали меня.
– Вы атеист?
– Скажем так, у меня нет причин любить Святую Капеллу Матери-Земли, – ответил молодой коммандер и нервно, почти раздраженно смахнул с плеча косичку.
А у магнарха Венанциана не было особых причин любить меня, но он был бесконечно предан императору – и только ему. Его верность императору была превыше догматов Капеллы, традиций древних домов и кровного родства. Если я правильно понял Оливу, то Венанциан приказал отделу особого назначения разведки легионов охранять меня от посягательств Капеллы, пока я не окажусь в его владениях. Капелла уже пыталась убить меня на Фермоне. Императрица и старые «Львы» организовали покушение на Форуме.
Я так зациклился на Колхиде, выбрал ее, чтобы объявить о своем возвращении в Империю, что забыл, что другие фигуры на доске тоже могут передвигаться. В поисках безопасности я двинулся в направлении императора, а его агенты двинулись навстречу мне.
– Мы оба служим императору, – сказал Олива.
– Все служат императору, – поправил я, сглаживая намеки на возможные трения между партиями и фракциями. – Просто одни подчиняются человеку, а другие – престолу, на котором он сидит.
«Повиновение из любви к личности иерарха. Повиновение из верности трону иерарха».
Мог ли Ригель, сформулировавший восемь степеней повиновения, расположить их в неверном порядке? Разве любовь не была более сильным побудителем? Разве повиновение из преданности не было наивысшей степенью повиновения? В таком случае не должна ли любовь к иерарху стоять выше верности его трону? Не должен ли человек стоить дороже своей короны?
«Смотри ниже, – услышал я голос Гибсона. – Истина ниже».
– А вы и правда философ, как говорят, – произнес Олива.
– Я только учусь. Побудьте при дворе столько, сколько пробыл я, и сами удивитесь, как много людей пытаются угадать волю императора, вместо того чтобы ее исполнять.
– Попробую, – ответил коммандер. – Милорд, можно еще вопрос?
«Милорд», а не «ваша светлость» или «сэр». Я отметил небольшую перемену в его отношении и возросшее уважение ко мне.
– Можно, – ответил я, вздернув бровь.
– Говорят, когда вы были при дворе, то на дуэли голой рукой поймали клинок из высшей материи.
Я прыснул со смеху. Вопрос был детским. Гектора Оливу он, должно быть, волновал еще с мальчишества.
– Это правда? – спросил он.
Вместо ответа я показал левую руку. На ладони и пальцах остались глубокие шрамы от клинка Иршана; в бледном освещении кубикулы они блестели. Олива – мальчик, не солдат – приблизился, чтобы лучше разглядеть.
– Искусственные кости, – объяснил я. – Чистый адамант до самого плеча, а сверху наращенная плоть. Никакого чуда тут нет.
Истинным чудом было то, что Араната Отиоло отрубило мне правую руку, а не левую.
– Так и знал, что этому есть научное объяснение, – заключил Олива, но опустил взгляд, как будто правда разочаровала его. – Чего только не выдумывают! Вы и Улурани якобы голыми руками завалили, и из садов удовольствий Гадар Малян сбежали, и целые легионы с Немаванда эвакуировали. Наверняка большая часть из этого – выдумки. Уж умереть-то и воскреснуть вы точно не могли.
Я лишь улыбнулся и, вальяжно отдав честь, развернулся и проследовал на главную палубу, оставив юного героя наедине с непрозвучавшим вопросом.
Все было покрыто белыми простынями: мебель, выстроившиеся вдоль стен манекены в доспехах, парные флаги по углам большой лестницы… даже толстые ковры, джаддианские, а не тавросианские, что украшали прихожую виллы Маддало. Солнечные лучи струились сквозь оконца высоко в стене, оседая на резных деревянных балках и рассекая пыльный воздух, в котором, казалось, можно было на вкус ощутить горький прах времен.
– Милорд, сюда никто не заходил с вашего отъезда, – сказал смотритель, местный мужчина по имени Каффу. – Кажется, больше ста лет.
– Сто семь, – уточнила Валка, входя в распахнутые двери.
Над плечом у нее сияла светосфера. Позади, во тьме, возились люди Оливы и магнарха, разгружавшие наш шаттл. После допроса в Капелле, проведенного в присутствии коменданта Линча из легионов, нам позволили под покровом ночи покинуть пересадочную станцию над Сананной и вернуться в поместье Маддало. Венанциану не хотелось превращать мое прибытие в спектакль, хотя слухи уже поползли.
Каффу поклонился Валке, теребя пальцами фетровую шляпу.
– Сто семь, госпожа? Так давно? Я-то здесь только последние шесть. Вот старый Грен уже сорок с гаком работает, уже детей успел вырастить. У меня жены нет, в отдельном флигеле живу.
В прихожей кто-то так громко чихнул, что я резко обернулся. Сэр Гектор Олива стоял на пороге, уткнувши нос в рукав. За спиной в черном кожаном футляре висела его великолепная мандора. Он часто на ней играл, пока мы летели на Несс, и, нужно сказать, играл виртуозно. В руке он держал другой, плоский футляр, длиной в половину его роста.
– Черная планета! – придя в себя, воскликнул коммандер. – Ну и воняет же здесь!
– Воздух немного застоялся, – ответила Валка, значительную часть жизни проведшая в более удушливом климате, в руинах и склепах.
– Прошу прощения у вашей светлости, – снова поклонился Каффу. – Мне сообщили о вашем прибытии только час назад. Сказали, мол: «Лорд Марло летит! Живо готовь дом!» Я ботинки-то едва успел натянуть да приодеться, прежде чем ваш славный кораблик приземлился. Дайте минутку, я запущу генераторы, вентиляторы и щиты. Тут сразу все преобразится!
Он острым взглядом окинул пыльный холл, освещая его факелом. Белые простыни и паутина напоминали снежные сугробы, придавая всему неестественный, фантастический вид, как будто мы оказались вовсе не на вилле Маддало, а среди сценических декораций, подготовленных ночью к завтрашнему спектаклю.
Обратив внимание на простыни, Каффу добавил:
– До утра мне ребят из города не пригнать, но завтра мы тут все в порядок приведем, уж не сомневайтесь!
– Не волнуйтесь, сирра. Простынями займутся солдаты. Сложим на веранде, а утром вы с Греном уберете. Годится? – сказал я и сунул смотрителю хурасам за труды.
Золотая монета ярко блеснула в свете факела и Валкиной светосферы.
Смотритель разинул рот. Приняв вознаграждение, он припал на колено, чтобы поцеловать мою трехпалую руку. Мне приходилось примерять на себя шкуру помойной крысы в Боросево, и я понимал, что для простого человека одна такая монета – богатство. Для того, кем я стал, она была практически безделушкой. Монеты в Империи использовались в мелком товарообмене, масштабами многократно уступающем межзвездной коммерции. Но для Каффу это было целое состояние.
Через секунду он поднялся и помчался с факелом в недра бывшего аббатства, в погреба, где сто семь долгих лет дремали генераторы.
– Значит, это ваше жилище? – спросил Олива, когда смотритель скрылся.
Он подтянул мандору повыше и вошел внутрь, сминая ногами ворс на широком джаддианском ковре. Его темные глаза осмотрели холл, высокие потолочные своды, полукруглые арки, искусные резные балки и круглые окна.
– Это же… бывший сид-артурианский фордгрон? – уточнил он, вспомнив правильное название монастырей этого синкретического культа.
– Верно, – ответил я, подойдя к опоре у основания балюстрады.
Положив руку на мрамор, я пробежался взглядом по большой лестнице до участка, где она разветвлялась, огибая справа и слева балкон.
– Девятое тысячелетие, – пояснил я. – Монахи-воины были первыми, кто поселился на Нессе до его аннексирования. Когда сюда пришла Империя, Капелла… гм, ликвидировала культ и разграбила монастырь. Они уничтожили почти все иконы, но не тронули резьбу, видите? – Я указал на тяжелые балки и арки, поддерживавшие высокий свод; на каждой были вырезаны громадные первобытные змеи. – Дерево привозное. Когда строили монастырь, деревьев на Нессе не было.
– А как же дерево Мерлина? – спросил Олива.
– Боюсь, его срубили.
Я пристально посмотрел на Оливу. Неужели я его недооценил?
Олива покачал головой и восхищенно присвистнул.
– Должно быть, доставка стоила баснословных денег, – сказал он. – Вы знаете, сколько консорциум дерет за импорт древесины? Это, кстати, что? Кедр?
Я ответил, что не знаю.
– Просто я подумал… – Он обвел рукой холл. – Все эти арки и круглые окна – классический сид-артурианский стиль.
– Коммандер, я и не знал, что вы историк.
Олива пожал плечами, зацепившись взглядом за драконьи фигуры на балках, с которых свешивались безжизненные люстры.
– Куда отправить людей? – спросил он, отведя взгляд.
Небольшой отряд Оливы, включая лейтенантов Киприана Карраса и Софию Магарян, должен был поселиться здесь с нами. Чтобы по городу не распускали слухи – так сказал комендант Линч, отправляя нас с пересадочной станции, но я понимал истинную причину. Если бы коменданту и магнарху Венанциану нужно было просто предотвратить болтовню, они бы уложили Оливу и всю его компанию в фугу, а может, изолировали на станции или в форте Горн.
Глава местного отдела разведки и его коллеги хотели, чтобы за нами приглядывали. Отрядом Оливы дело не ограничивалось. Специальные агенты были в деревне, а по дорогам, как и прежде, регулярно ездили патрули на колесницах. Магнарх и император не забыли, как Капелла покушалась на меня на Фермоне, как подговорила Удакса на Гододине. Не забыли они и Иршана, исполнителя заказа императрицы.
Гектор Олива служил императору, как и я, но я по-прежнему оставался Адрианом Марло.
– В восточном крыле должны быть свободные комнаты, – ответила за меня Валка. – Идемте туда.
Она поманила Оливу за собой, пройдя мимо меня. Я проводил ее нежной улыбкой, хотя в душе царила грусть. Нас не было сто семь лет. Из них я пятьдесят один год бодрствовал. Целая жизнь.
Слишком долго.
– Адриан? – окликнула Валка, остановившись на полпути, и повернулась.
Что-то в ее позе – изгиб широких бедер, положение подбородка, верхушка ушной раковины, выглядывающая из распущенных волос, – зачаровало меня. Нет, мне было еще далеко до покойника. Мое сердце билось, кровь бурлила.
– Ты с нами? – спросила она.
Вместо ответа я поднялся по ступеням и стянул тяжелую простыню с крайнего столбика балюстрады. Ткань зацепилась за острую чугунную пику, выступавшую из набалдашника, и с тихим шорохом упала на пол.
На пике высотой почти в человеческий рост был закреплен красно-черный жаккардовый флаг с вышивкой. Среди темного пыльного холла и белых простыней он выглядел удивительно чистым. Светосфера Валки осветила эмблему с пентаклем и трезубцем. На миг все как будто застыло, и я почувствовал себя персонажем мраморного барельефа, на котором вместе со знаменем были изображены мы с Валкой и Олива. Не живые люди, а воспоминания. Призраки.
Это было знамя Красного отряда. Моего Красного отряда. Моего дома Марло. Викторианского дома Марло.
Викторианский. Победоносный – ведь на латыни «виктория» значит «победа».
Какая ложь!
Мне вдруг захотелось взвыть и сорвать знамя с флагштока. Я даже схватился за край полотна и потянул.
– Адриан, – остановил меня звонкий голос Валки, и я убрал руки. – Идем.
Каффу добрался до генераторов, потому что, как только мы привели коммандера в его комнату, зажегся свет. Олива поблагодарил нас и вошел в пыльное помещение. Он снова чихнул и вызвал по терминалу лейтенантов Карраса и Магарян. Мы с Валкой не стали ему мешать и сразу направились по освещенному коридору к покоям, где жили много лет в изгнании.
Войдя в старую спальню, я еще сильнее почувствовал себя призраком. Здесь все тоже было укрыто белыми простынями: резное деревянное изголовье кровати, джаддианские ковры, картины, тумбы и шкафы. Я тенью бродил среди руин своей прошлой жизни, которую жил, кажется, совсем другой человек – более именитый, не испытавший ужасов ям и пыточных камер Дхаран-Туна. Я боялся сдернуть простыню с зеркала, боялся, что оттуда на меня посмотрит жалкая тень Адриана Марло. Более того, я боялся выглянуть из затемненного окна, увидеть вдали деревню Фонс и подумать о ее простых жителях.
Мне казалось, что Колхида достаточно исцелила мои раны, но некоторые не лечит даже время. Как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, так и твой родной дом после долгих лет отсутствия уже не может быть прежним, потому что меняешься ты сам. Вчерашний ты умирает, оставляя лишь фрагмент себя тебе сегодняшнему, который в свою очередь уступит место тебе завтрашнему.
Валка сорвала простыню с кровати, и резное темное дерево, украшенное фигурами птиц и цветов, заблестело. Кровать была достойна любого монарха. Казалось неправильным отдыхать среди такой красоты, когда мои спутники остались спать вечным сном в черных песках Эуэ и в животах бесчисленных Бледных.
Несправедливо, что я остался жить, а они погибли.
Но во Вселенной мало справедливости, и даже за эту малость приходится бороться.
– Проверю ванную, – сказала Валка. – Нужно вымыться и спать.
Мы были на ногах гораздо больше двадцати четырех стандартных часов. Пока прилетели, пока отвечали на последние вопросы Линча.
– Я не устал, – солгал я, подходя к трюмо с закрытым зеркалом, где по-прежнему должна была стоять старая умывальная чаша Джинан. Там же, где я ее оставил.
Собравшись с духом, я сорвал с зеркала простыню и поежился, встретившись взглядом с отражением.
– Устал не устал, а спать надо, – донесся из ванной голос Валки. – Завтра нам покоя не дадут.
Она была права, и я недовольно буркнул в ответ. Начавшийся на Колхиде порочный круг бесед и допросов, докладов и разборов продолжался, и нас ждали бесконечные дни встреч и пересказов всех наших злоключений. Магнарх с помощниками позаботились, чтобы нам удалось вернуться относительно незаметно, и у него было время сочинить и распространить официальную версию, прежде чем поднимется шумиха. Нас поэтому отправили в поместье Маддало. Во дворце магнарха о возвращении Адриана Марло сразу узнали бы все слуги, солдаты и секретари. Здесь об этом знали только люди Оливы, комендант Линч и солдаты с пересадочной станции.
И конечно, Каффу. А одного Каффу вполне достаточно.
Я уже мог представить, как расползутся слухи.
«Слышали, он вернулся!» – скажет перебравший с выпивкой смотритель.
«Ночью в старом аббатстве горел свет!» – сообщит бдительная домохозяйка мужу-клерку.
«В дьявольском-то поместье? Неужели он вернулся?» – спросит пьяница бармена.
История помчится дальше, разойдется по всему Фонсу и окрестным деревням, как лесной пожар.
«Дьявол? Полусмертный?»
«Он разве не умер?»
От этих мыслей я едва не улыбнулся – даже в зеркале. Я стянул скатерть со столика и улыбнулся по-настоящему, увидев то, что пролежало здесь нетронутым почти сто десять лет. На том же самом месте, где я и надеялся.
Филактерия Валки.
Серебряный полумесяц с выгравированными буквами В и О лежал в умывальнике. Должно быть, случайно соскользнул с цепочки, на которой висел вместе со скорлупой Тихого, и остался здесь, пока Анжу со слугами собирали наш багаж перед поездкой на Падмурак. Филактерия выглядела обычной крошечной безделушкой, и слуги, вероятно, не стали трогать ее, не зная, для чего она.
Я зажмурился и крепко сжал драгоценный кулон в ладони.
Небрежность слуг почти наверняка спасла филактерию. На Дхаран-Туне ее бы отобрали, как мои кольца и скорлупу Тихого – которая лишь по прихоти судьбы вернулась ко мне.
– Валка! – срывающимся голосом крикнул я. – Валка! Я ее нашел!
Я шагнул к ванной, выставив филактерию перед собой, чтобы Валка увидела.
– Она была здесь! В умывальнике!
Вытаращив золотые глаза, Валка поспешила ко мне. Другая филактерия, содержащая мою кристаллизованную кровь, висела на цепочке между ее бледными грудями. Пока я осматривался в спальне, Валка уже успела наполовину раздеться и напустить пара в мраморную ванну. В воздухе витал знакомый аромат сандала и благовоний.
– Я думал, что потерял ее… – с облегчением пробормотал я.
Она поцеловала меня и отступила на шаг.
– А я не сомневалась, что она здесь. – Валка сложила мои пальцы на кулоне-полумесяце. – Повесь ее на цепочку и раздевайся.
Я проснулся от ломоты в конечностях, которые еще не отошли после фуги. Валка спала без одежды, свернувшись калачиком. Бледное солнце светило сквозь большие круглые окна и стеклянную дверь балкона с видом на английский садик. Где-то внизу пел жаворонок, нежный глашатай утра. После стольких лет тишины на Дхаран-Туне и «Ашкелоне», после десяти лет на Колхиде, где слышен был только резкий галдеж чаек, сейчас красивая певучая мелодия жаворонка была как журчание родника посреди ледяной пустыни.
Татуированная рука Валки лежала на моей груди, и я решил не вставать, осторожно водя пальцем по аккуратным завиткам, обозначавшим положение Валки в клане Ондерра. Ее сайлаш, как называли это в далеком Тавросе. Просыпаясь рядом с Валкой уже много лет, я досконально изучил рисунок, но он был настолько сложен, что мне всякий раз казалось, будто я нахожу в нем новые элементы. Мне не хотелось тревожить Валку, и я остался лежать, слушая жаворонка и глядя, как солнечные лучи все сильнее освещают пыльную комнату… пока Валка наконец не шевельнулась и не выпустила меня из объятий.
Тихо подождав еще чуть-чуть, я поднялся и оделся.
Старой Анжу давно не было в живых, погреба и холодильники стояли пустыми. Солдатам Оливы было поручено отправиться на рынок Фонса или другой деревни, чтобы пополнить запасы продовольствия в старом доме, а заодно найти повара и пару слуг. Это нужно было сделать в ближайшие недели. Я не знал, сколько мы пробудем в поместье Маддало. Месяца три? Год? Или, как в прошлый раз… семьдесят?
День расцветал, как фиалка, и вскоре ожидалось прибытие людей магнарха. Старика Кароля Венанциана я не ожидал.
Наверняка приедет кто-нибудь из офицеров местного отдела разведки и повторит все вопросы, которые я уже слышал на Колхиде от Дорра. Захочет, чтобы я вновь пересказал все от нападения «либералистов» на мосту Ведатхарада до того момента, когда я сошел с «Ашкелона» и сдался людям Дорра.
Я, разумеется, расскажу все почти без утайки, как рассказывал до этого всем остальным.
Никто не знал, что это я выдал врагу маршрут императорского турне. В этом я намеревался признаться только лично его величеству и никому более – по крайней мере, так я думал про себя утром в саду, нежась в бледных рассветных лучах.
Я довольно долго простоял у пруда с рыбками, наблюдая за золотистыми тенями карпов, медленно и беззаботно проплывавших туда-сюда. Я вспоминал плеск чужеземных рыб в водоеме в моей пещерной камере, пока не раздался громкий гул и кипарисы не пригнулись от сильного ветра. Подняв голову, я увидел, как над куполами и островерхими крышами виллы Маддало пролетел черный флаер. Я проследил за ним взглядом, не сходя с места. Широкие крылья сложились, и флаер опустился на лужайку.
– Точно вовремя.
Я не пошел навстречу прибывшим. Вместо этого направился к зеленому металлическому столу, за которым мы с Валкой когда-то ужинали в компании Бассандера Лина. Сел и стал ждать, зная, что меня вскоре позовут.
Так меня и нашли четыре претора в бело-фиолетовой форме гвардии магнарха. Когда они вышли из-за угла дома, гравий захрустел у них под ногами. На них были маски: не черные безликие пластины, как у простых легионеров, а наподобие моей, в виде безмятежных человеческих лиц с невыразительными пустыми глазами.
Их командир, которого выдавал золоченый гребень с фиолетовым плюмажем на шлеме, – резко, как большинство солдат, отдал честь.
– Сэр, прошу вас пройти с нами, – достаточно любезно произнес он.
Их синие плащи трепыхались на ветру, пока я следовал за ними в дом. Мы пересекли темную кухню и по коридору мимо комнат прислуги вышли в приемную, из которой открывался вид на холмы и долину, где расположились деревни. В нескольких милях вдали серебрилась Сананна, а за ней – громады имперских верфей, белые, словно горы на фоне утреннего неба цвета яиц дрозда.
В приемной, к моей досаде, в моем любимом кресле восседал магнарх Кароль Венанциан, некогда мой тюремщик. Я бы предпочел, чтобы он оставался где-нибудь подальше.
– Лорд Марло! – воскликнул Кароль Венанциан.
Вид у него был дряхлый. На моей памяти центаврийский магнарх всегда был стар. Я не знал, какие у него гены, но представители дома Венанциан, будучи долгожителями, отличались довольно короткой бурной молодостью и длительной старостью. Магнарху наверняка было хорошо за шестьсот, может, все семьсот лет, и даже его седые волосы, начавшие редеть, когда я отправился на Падмурак, к моему возвращению почти все выпали. Голый череп был усыпан старческими бляшками, но взгляд оставался проницательным, а на тощей руке по-прежнему красовалось множество колец.
Как положено, я преклонил колено, взял протянутую дряхлую руку и поцеловал золотой перстень на большом пальце.
– Признаться, – начал Венанциан сухим воздушным голосом, – я был уверен, что вы так и останетесь для меня неразгаданной загадкой. Я прочел ваши показания, данные Велану Дорру на Колхиде. Мне… жаль вас и вашего доктора. То, что вам пришлось вытерпеть от рук врагов, весьма печалит меня.
Он жестом приказал мне подняться, что я и сделал, стараясь не запутаться в горе простыней, в спешке сорванных с мебели и сваленных по всей комнате. Очевидно, люди Оливы не успели вечером добраться до приемной. Придется попросить Каффу убрать все покрывала.
– Это ужасно, – произнес Венанциан. – Просто ужасно. Неужели вы действительно потеряли отряд?
Вопрос магнарха, произнесенный с присущей старикам прямотой, был для меня словно пощечина. Я вскинул голову, скрывая подступившую к щекам краску стыда и гнева, и втянул в грудь побольше воздуха.
Собравшись с духом, я устремил взгляд поверх плеча магнарха и ответил:
– Все так, как записано в докладе.
– Ясно.
– В таком случае ваша светлость знает, что Красный отряд погиб. Нас предали лотрианцы.
– Это я слышал, – сказал магнарх. – Но объясните-ка мне вот что: в вашем распоряжении был целый линкор. Вы могли оказать сопротивление. Сбежать. Хотя бы отправить сигнал бедствия по телеграфу. Но не сделали этого. Почему?
Я ожидал такого вопроса. Мы с Каролем Венанцианом не слишком жаловали друг друга, но обвинение все равно задело меня. Мои челюсти сжались так, будто их заварили.
– Ваша светлость, я не мог оказать сопротивления. Я находился на планете, что отмечено в моем докладе.
– Лорд Марло, – поднял дряхлую руку Венанциан, – ваша небрежность стоила нам нескольких потерянных десятилетий. Десятилетий. Получи мы информацию раньше, успели бы принять меры. Император уже вернулся бы на Форум или был бы на пути туда. Будь на вашем месте другой офицер, я бы приказал ему совершить самоубийство за гнусное пренебрежение долгом.
«Пренебрежение долгом»? Эти слова глубоко уязвили меня, даже в глазах потемнело.
– Прикажите, все равно не выйдет, – тихо хмыкнув, ответил я.
Магнарх вздернул тонкую бровь, но не клюнул на наживку.
– На данный момент распоряжение императора таково: в случае вашего возвращения вы должны предстать перед ним при первой возможности.
– Императора? – удивленно моргнул я от неожиданности.
Император был в пути, в фуге, с тех самых пор как я поднялся по крутой лестнице Нов-Белгаэра навстречу людям Дорра. Мало того, его флотилия шла через варп, куда не мог дойти даже сигнал квантового телеграфа. Он не мог узнать, что я выжил, пока не остановится на Ибарнисе, Авлосе или куда там еще он направлялся.
Если только он не получил информацию прежде, чем я вернулся во власть Империи.
Если только…
– Ваш офицер Аристид все рассказал. Мы нашли его двадцать лет назад на окраине системы, в капсуле для фуги. Он все болтал про сьельсинского императора и о том, что вы погибли. Никакие успокоительные не помогали. Император настоял, чтобы вас считали не погибшим, а пропавшим без вести, и приказал доставить вас к нему, если вы вдруг объявитесь.
У меня едва не подкосились ноги, и я опустился на низкую тахту напротив кресла магнарха.
– Лориан! – вырвалось у меня, и я прикрыл глаза рукой. – Он выжил!
Лориан спасся. По крайней мере, Дораяика сдержал слово.
– Говорите, вы нашли его на окраине системы?
Я мысленно представил, как корабль МИНОСа на гелиопаузе солнца Несса делает короткую остановку, чтобы сбросить спящего посланца. Наверняка прошла не одна неделя, прежде чем сигнал аварийного маячка достиг ближайшей станции и оповестил местных пограничников. Я представил, как они выуживают одинокую капсулу из темных глубин космоса, пронизывая тьму прожекторами, словно мародеры, вторгшиеся в древнюю гробницу.
– Где он? – спросил я.
– Здесь, где же еще, – ответил лорд Венанциан. – Мы решили, что свободно разгуливать по планете ему слишком опасно, поэтому заморозили его в форте Горн.
Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Лориан жив! В тот черный день его освобождение казалось жестокой издевкой, да и столько времени прошло. Столько лет! Он жив!
– Я хочу его увидеть.
– Всему свое время, – ответил Венанциан.
– Он мой офицер! У меня полное право…
– Тише, лорд! – резко опустил тонкую руку магнарх. – Я же сказал: всему свое время. У нас есть более важные проблемы. Прежде всего – вы.
– Я?
Рассердившись на него, я был не в силах сосредоточиться из-за внезапно нахлынувших эмоций и мыслей. Даже старые уловки Гибсона не работали. Да и пускай. Главное – Лориан жив!
– Люди не должны узнать о вашем позоре, – продолжил магнарх, не ведая о буре, что бушевала у меня внутри. – На время вашего пребывания здесь вам запрещается покидать территорию поместья. Вам приставят стражу и прислугу, которые не проболтаются простолюдинам и прессе о ваших злоключениях.
– Позор? – резко вскочив, выпалил я так желчно, что ближайший преторианец отшатнулся и схватился за рукоять меча из высшей материи.
– Вас послали добиться расположения лотрианцев, – не теряя хладнокровия, сказал Венанциан, откинувшись в моем кресле. – Вместо этого все Содружество теперь против нас. Серолицые в союзе со сьельсинами! Это ли не позор?
Что такого Лориан наплел этому человеку?
– Они сговорились со сьельсинами еще до нашего прибытия. Их союз длится десятки, а то и сотни лет. – Я едва не сбился на крик. – Вы сказали, что читали мой рапорт! В Великий конклав проникли экстрасоларианцы, подкупили их, наобещав Земля знает чего. По-вашему, это моя вина?
– Взгляните на это с нашей стороны, – прищурил светлые глаза магнарх. – Ваш офицер Аристид появляется из ниоткуда и сообщает, что «Тамерлан» и вся команда погибли. Что вы выбрали его, его одного, из всех ваших спутников – да еще и по приказу этого ксенобита, – чтобы доставить нам послание. И вдруг объявляетесь вы. Не здесь, в Сананне. Не на Форуме. Не на базе легиона. А на Колхиде. В библиотеке, где ранее вы по чистой случайности обнаружили мериканского деймона.
– А Горизонт-то здесь при чем? – воскликнул я, назвав по имени машину, которую мы нашли на Колхиде.
От удивления у меня отвисла челюсть.
– Это я вас спрашиваю! – рявкнул Венанциан. – Что вы со своей тавросианкой забыли на Колхиде?
Я по-прежнему стоял, разинув рот, но умудрился выдавить:
– Вы… считаете меня предателем?
– Или трусом, – ответил магнарх. – Не держите меня за дурака. Что вы делали на Колхиде?
– Нес траур! – огрызнулся я и повернулся спиной к верховному правителю Центаврийских провинций.
Кароль Венанциан был последним, кому я стал бы объяснять, что из всего моего отряда настоящая могила была только у Сиран и что я отправился туда, чтобы скорбеть, не зная другого такого места, кроме Эуэ, что было бы столь близко к Смерти.
К моему удивлению, Венанциан ничего не ответил, и я повернулся обратно.
Я так вскипел, что с трудом выговаривал слова:
– Вы осмеливаетесь обвинять меня…
– Я вас не обвиняю, – покачал головой магнарх. – Но нам нужны доказательства. Разведка выяснит правду. От них ничего не утаишь.
– Вы всерьез подозреваете, что меня завербовали? – разъярился я. – Меня?
Я показал свою искалеченную руку.
– Милорд, посмотрите на меня! – прошипел я, но, когда магнарх открыл рот для ответа, перебил его: – Смотрите! Сколько пальцев не хватает? Дораяика самолично их откусил! А как вам вот это?!
Повернув голову, я приоткрыл пальцами висок, демонстрируя серпообразный шрам, который только недавно оброс волосами.
– Здесь меня порезали, чтобы кровь не скапливалась в голове, пока я висел голым вверх ногами! – показал я и опустил руку. – Магнарх, это еще цветочки. Хотите, рубашку сниму?
Он снова попытался ответить, но я не позволил.
– Семь лет! Семь лет они пытали меня. Семь лет я страдал и умер бы, если бы моя «тавросианка», – вернул я ему его слова со всем презрением, на какое был способен, – не свернула горы, чтобы спасти меня и попытаться спасти остальных!
Раздувая ноздри, я шагнул к старому магнарху, спровоцировав преторианцев преградить мне путь. Я отступил, подняв руки с открытыми ладонями, демонстрируя, что не имею злых намерений.
– Вы спросили меня, – продолжил я, – действительно ли я потерял весь свой отряд. Я его не потерял! Я точно знаю, где мои солдаты. Они мертвы. Уничтожены врагом – врагом, о котором вы, ваша светлость, имеете весьма слабое представление.
– Вы закончили?! – рявкнул лорд Венанциан, наконец найдя силы прервать мою тираду. – Если я по чему и скучал, то уж точно не по вашим напыщенным речам, лорд Марло!
Его пальцы с длинными наманикюренными ногтями вцепились в подлокотники, сверкая рубинами, алмазами и аметистами.
– Каким бы ни было ваше состояние, приказ есть приказ. Мы должны дождаться распоряжения императора, и если он прикажет отправить вас к нему, я так и сделаю, но лишь в том случае, когда буду уверен, что это безопасно.
Безопасно. Я покачал головой. Несмотря на высокомерие, Венанциан был достаточно рассудителен. Даже в пойне бывших пленников подвергали тщательным допросам и стязанию. Невозможно было определить на глаз, что могли вживить сдавшемуся человеку, как могли изменить его организм. В истории полно примеров, когда войны затевались узурпаторами-клонами или сыновьями знатных семейств, вернувшимися из заложников с переписанной памятью и личностью.
Я успокоился, охладил свой пыл.
– Ваша светлость, какова истинная цель этого визита? – посмотрел я на него свысока. – Если вам хотелось лишь уязвить мою честь, можно было ограничиться беседой по голографу и не тратить время попусту.
Морщинистое лицо магнарха вытянулось от удивления.
– Уважение, – просто сказал он. – Лорд, каким бы ни было мое личное отношение к вам, вы не простой солдат. Ваши титулы и деяния многого стоят.
Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть мою руку, и добавил:
– Я пришлю своих лекарей.
Но я молча убрал искалеченную конечность в карман.
– Лорд Марло, я не верю, что вы предатель, – сказал Кароль Венанциан и жестом подозвал ближайшего преторианца, который передал ему трость. – Но я не стал бы магнархом, если бы принимал все на веру. Жизнь императора – не игрушка.
Он кряхтя приподнялся. Стоя магнарх не производил внушительного впечатления. Разодетый карикатурный человечек с согбенной спиной, сутулыми плечами, гораздо ниже, чем я его помнил.
– Народ, узнав о вашем возвращении, назовет его новым чудом, – продолжил он. – Все вновь примутся повторять байку о том, что вас невозможно убить, но я-то знаю.
Венанциан достал белый платок, отхаркнул на него, немного покашлял и, опершись на золоченую трость, изрек:
– Мученики нужнее героев. Лучше бы вы погибли вместе со своим отрядом.
– Ваша светлость, мой отряд был с этим не согласен, – мрачно ответил я, помня, как отчаянно они сражались, чтобы я смог добраться до шаттла.
Не дослушав, Кароль Венанциан прошел мимо меня в сопровождении своих преторианцев в белых масках.
Когда он оказался у круглой двери в коридор, я окликнул его:
– Лорд магнарх!
Верховный правитель остановился, но не обернулся.
– Благодарю вас, – сказал я, – за то, что дали мне убежище, прежде чем Капелла устроила мне проверку.
Я выразил не все свои мысли, но Венанциан понял. Он не хуже меня знал, что Капелла желает моей смерти.
– Все, как велит император, – ответил старик. – Молюсь, чтобы вы прошли стязание, потому что у меня тоже есть к вам вопросы, на которые хотелось бы получить ответы.
Он вышел и скрылся в коридоре.
Я не стал подробно рассказывать о суде на Фермоне и о событиях на Колхиде. Не стану я уделять лишнего внимания и долгим, многонедельным допросам и испытаниям, которым нас с Валкой подвергали прислужники Венанциана. Читатель, вы уже давно путешествуете со мной и знаете, что мне пришлось вынести. Вы понимаете, что я говорил правду.
Я вытерпел стязание, проведенное инквизитором Мариусом на вершине одной из сананнских башен под присмотром Линча и троих схоластов, присланных лично Венанцианом. После Фермона мои имперские благодетели усвоили урок и поняли, что меня лучше не бросать наедине с клириками Святой Земной Капеллы.
Моя человечность была неопровержимо доказана, а Валка избежала процедуры благодаря тавросианскому подданству. Но даже несмотря на это, схоластам и логофетам Венанциана пришлось потратить немало часов и чернил, чтобы уберечь ее от встречи с инквизицией. В конце концов мой статус и поддержка императора сыграли свою роль в ее защите.
В процессе всего этого начались настоящие допросы, и день ото дня меня мучили одними и теми же вопросами то безликие логофеты из канцелярии магнарха, то разведчики легионов, то агенты особого отдела. Мои ответы сравнивали с отчетами с Колхиды, с показаниями Валки, которые она зачастую давала в соседней комнате, и с утверждениями Лориана, сделанными им под воздействием амитала двадцать лет назад. Я и сам позволил вколоть себе сыворотку правды и попытался представить, каково было агентам допрашивать одурманенного и едва не свихнувшегося Лориана.
Самого коммандера я так и не увидел.
За это время старое поместье было прибрано и отчасти приобрело прежний представительский вид. Для реставрационных работ нам прислали хмурых людей с армейской выправкой. Они вывезли простыни, убрали пыль, провели техосмотр и оптимизировали генераторы и щиты. Колодец пересох и требовал земляных раскопок, вода в цистернах закончилась, и два дня для питья и мытья нам пришлось использовать бутилированную воду.
Я был почти уверен, что нанятые магнархом работники также установили по всему дому скрытые камеры, но выбора не было – пусть шпионят. В ходе допросов я узнал у одной особенно болезненной и угрюмой женщины, что с «Ашкелона» сняли все оборудование и прошерстили все его системы. Среди прочего разведчикам удалось получить координаты Эуэ. Женщина не ответила, были ли отправлены экспедиции, чтобы разведать эти неизвестные регионы и черную столицу сьельсинов. Полагаю, были – если не сразу, то позднее, по личному приказу кесаря.
Не знаю, чем это закончилось, и не могу даже предположить. Возможно, многочисленные легионы сожгли нечестивый Актеруму дотла. А может, мертвый Миуданар до сих пор видит жуткие сны на черных песках Эуэ.
За свое долгое путешествие на Колхиду я неоднократно подумывал стереть координаты из навигационной матрицы корабля, но не стал, опасаясь, что это вызовет подозрения вроде тех, что испытывал магнарх. Мой рассказ нужно будет проверить, а для этого потребуется как минимум выслать сканирующий зонд, чтобы получить изображение планеты сьельсинов.
Я не ожидал, что Венанциан всерьез заговорит о возможности моего предательства, но понимал, что не смогу рассказывать об Эуэ, да и обо всем остальном, не имея хоть какого-нибудь доказательства. В своих докладах я опустил все, что мне было известно о расе энар и Наблюдателях, упомянув их лишь при описании Сириани Дораяики, коронованного Шиому Элуши, ставшего теперь не только светским, но и религиозным лидером сьельсинов.
Царь и пророк.
Лекари Венанциана прибыли через неделю после нашей первой встречи: два схоласта и дюрантийский хирург Элькан, который снял с моего тела полную голограмму и резонансную томограмму, после чего составил план замены кожи, лечения моего изувеченного плеча и восстановления потерянных пальцев.
– С пальцами проблем не будет, – заявил Элькан, глядя на планшет. – С плечом придется повозиться. Исправить, конечно, исправим, но не без труда. Латеральный и задний пучки дельтовидной мышцы придется удалить и заменить новой тканью. Консервативными методами не исправишь, там живого места не осталось. Круглые мышцы можно попробовать спасти с помощью трансплантатов, но, возможно, и их понадобится заменить. А что касается костей… Видите, вокруг плечевого сустава образовалась полость? Кости не встали на место и постоянно трутся друг о дружку. Придется установить вместо них керамические. Или даже адамантовые, как в вашей другой руке. – Он указал на изображения на дисплее. – Операция будет долгая, а восстановление – еще дольше, даже с инъекциями беты.
– А руку целиком вы можете заменить? – спросил я, вцепляясь пальцами в левую руку.
Элькан удивленно моргнул темными, почти птичьими глазами-бусинами.
– В этом нет необходимости. На регенерацию одних лишь пальцев понадобится пара недель. На всю руку уйдет месяц!
– А если напечатать кости?
– Как в вашей левой руке? – Элькан причмокнул губами. – Можно, но не быстро. В долгосрочной перспективе результат, скорее всего, будет лучше, но вам придется потратить годы на привыкание и тренировку нейронных связей.
– Я помню, – сказал я, не отпуская левую руку.
– И все равно я считаю, что нужды нет. Основные повреждения приходятся на область суставной впадины. Тут заменой одной руки не ограничишься; придется все плечо и даже ребра менять… Милорд, вам хочется пролежать год в резервуаре с бетой, не приходя в сознание? На полное восстановление вряд ли уйдет меньше времени.
Я ответил, что понимаю.
– Пальцами можем заняться хоть завтра. Регенерация будет болезненной. Помните ваш переходный возраст? – попытался пошутить он и улыбнулся, но вышло не слишком успокаивающе. – Вот, примерно то же самое, только хуже. Пальцы будут расти как… ветви дерева? Кости будут болеть, но с помощью коррекционных пластырей вы сможете выполнять простые действия. Мне нужно будет постоянно следить за ходом восстановления, но это не беда, я живу недалеко.
Он убрал планшет и закрыл чемоданчик с медицинскими инструментами, кивнув помощнику:
– Завтра привезу нужное оборудование. А что касается плеча…
– Придется подождать, пока не закончим с допросами, – перебила его одна из схоластов, пожилая женщина с тонкими губами и хмурым лицом.
Элькан устало поднялся. Он был очень низкого роста, и наши глаза оказались примерно на одном уровне, хотя я сидел. Доктор тяжело вздохнул.
– Пальцы! – воскликнул он и похлопал меня по плечу. – Пальцы мы вам быстро сделаем, вот увидите! Шрамы тоже уберем. Трансплантаты поставим.
Он дотронулся до моей щеки там, где остались следы когтей Дораяики.
Я убрал его руку:
– Это не трогайте.
Мысль об искусственном лице почему-то вызывала больше отвращения, чем планы по замене мышц или пальцев. Даже больше, чем мысли об искусственных костях в левой руке.
Сам не знаю почему.
Кхарн Сагара сделал мне новую руку за считаные дни, не выращивая новых костей. Адамантовый корпус в моей левой руке, куда был спрятан новый костный мозг, не только дал мне способность блокировать даже высшую материю, но и серьезно ускорил восстановительный процесс. Новые ткани были мягкими и недоразвитыми, но со временем благодаря физиотерапии моя левая рука сравнялась с правой.
Метод Элькана подразумевал выращивание новых костей, а они росли крайне медленно. Рост был болезненным и сопровождался неприятнейшим запахом. Шина и коррекционные пластыри, наклеенные на правую руку, напоминали устройство, с помощью которого Тор Альма и младшие лекари отца в детстве лечили мне перелом. Это чудовищное приспособление из нержавеющей стали удерживало сустав неподвижно и не позволяло сгибать запястье. Тыльную сторону ладони пронизывали тонкие, как волоски, гибкие стеклянные иглы, стимулируя нервы, снижая боль и вызывая онемение тех участков, где наиболее важно было сохранить рост новых тканей.
Мне бы хотелось иметь возможность увидеть, как из обрубков вырастают пальцы, но они были скрыты пластиковой заглушкой. Не оставалось ничего иного, как вдыхать отвратительный запах и стараться не обращать внимания на тупую боль по всей руке до плеча и на слабую пульсацию крови в новых сосудах.
– Доктор Элькан сказал, что мне придется ходить с этим полтора месяца, – поморщившись, приподнял я повязку-рукавицу. – Затем он примется за плечо. Оказывается, операционная анестезия может помешать действию медикаментов, благодаря которым растут пальцы. И поэтому все нужно делать по порядку.
Опустив правую руку, я крепко сжал левой маленький металлический цилиндр, с которым играл, чтобы не зашипеть от боли.
– Они имеют право допрашивать тебя, пока ты под препаратами? – спросила Валка, сложив в стопку бумаги на столе и откинувшись в кресле. – В такой ситуации показания вряд ли можно считать достоверными.
– Все предосторожности соблюдены, – сухо ответил я и прикрыл глаза. – Мне не дают ничего, что может влиять на ясность ума.
По правде говоря, мне даже сильных обезболивающих не давали, только легкие противовоспалительные препараты.
– Как любезно с их стороны! – воскликнула Валка и презрительно фыркнула.
Ее рабочий кабинет занимал весь четвертый – верхний – этаж восточного крыла. Окнами он выходил на главный двор, который тянулся на северо-восток до стены и аллеи деревьев, окружавшей территорию старого аббатства. Вдали дымили трубы деревенских домов Фонса. Сананну из этого окна было не видать; город и его верфи находились на юге, вниз по склону, на равнине.
Зато сэра Гектора Оливу было прекрасно видно.
Молодой рыцарь стоял на лужайке и постреливал в тюк сена, купленный в деревне. Мы наконец узнали о содержимом его второго футляра – плоского и длинного.
– Он еще там? – вытянула шею Валка.
– С самого утра, – ответил я, крутя рабочей рукой цилиндр.
Несмотря на небольшой размер – всего два дюйма в длину и три четверти в диаметре, – цилиндр был весьма увесистым.
Олива натянул тетиву старинного лука и легко выпустил стрелу. Пролетев беззвучно, она ударила точно в центр мишени, расположенной в полусотне ярдов.
– Он же не думает всерьез применять лук в бою? – спросила Валка, выпорхнув из кресла и присоединившись ко мне у окна.
Я снова покрутил цилиндр, прокатив его между пальцами, как какой-нибудь плагиарий – монету.
– У всех свои увлечения, – бросил я.
Увлекшись наблюдением за Оливой, я случайно задел правой рукой подоконник и застонал от боли, выронил цилиндр.
Не успел нагнуться, как Валка подняла его.
– Осторожнее, варвар! Ты уже не мальчик!
– Помоложе некоторых! – парировал я и протянул руку за цилиндром.
Насупившись, Валка покачала его на ладони.
– Это же резервуар для высшей материи, оставшийся от меча того убийцы?
– Он самый, – ответил я, нетерпеливым жестом требуя его обратно. – Думаю найти мастера, чтобы сделать новую рукоять. Что я за рыцарь без меча?
Старый резервуар валялся в умывальнике Джинан рядом с филактерией Валки, оставленный там как будто божественной рукой.
– Но мало где это умеют, – добавил я. – На Элосе, Фэе… в Джадде…
Зажав цилиндр двумя пальцами, Валка подняла его к свету. Покрытие было титановым, без каких-либо отметин и отверстий, если не считать клапана на торце и клейма мастера, старинной греческой буквы Ф. Внутри в инертном состоянии находилось около фунта высшей материи. Сколько времени должны были работать ускорители частиц, чтобы произвести столько редкого вещества? Несколько лет? Десятилетий? Невозможно было предугадать, когда и как часто будут появляться на свет редчайшие пентакварковые барионы. Чтобы сделать меч, их нужны были триллионы. Барионы собирались в причудливые атомы, затем атомы связывались в одну жидкую молекулу, из которой формировался клинок, способный разрубить почти что угодно. Мощностей всех фабрик на Элосе и Фэе хватало, чтобы производить от силы полдюжины таких молекул в год, а то и вдвое меньше.
– Говоришь, он был джаддианцем? – спросила Валка.
– Убийца? – Я оглянулся на Гектора, который побежал к мишени по прямой, на ходу вынимая стрелы из колчана и стреляя. – Да. Маэсколом.
– Но это не джаддианский алфавит, – сказала Валка, поковыряв букву Ф блестящим ногтем.
– Нет. Это буква фи. – Я забрал у нее резервуар и провел пальцем по клейму. – Означает, что меч произведен на Фэе. Все имперские клинки делают на Фэе или Элосе, поэтому на клейме ставят либо фи, либо лямбду. У джаддианцев другие маркировки.
– А почему на Элосе ставят лямбду, а не эпсилон? – удивленно спросила Валка.
Я развел руками.
– Выходит, это имперское оружие? – уточнила она и после моего кивка добавила: – Почему маэскол сражался имперским мечом? Как-то подозрительно.
Я вновь лишь развел руками. Жест вышел асимметричным, учитывая состояние моей правой руки.
– Наверное, кто-то из «Львов» дал. Например, принц Рикард. Или принц Филипп. Или даже сам лорд Бурбон.
Мысль об Августине Бурбоне заставила меня испытать боль, что была сильнее боли в костях, и я отвернулся от окна и света.
Валка села обратно в кресло. Вокруг нее, на стенах и над лакированным столом висели распечатанные фотографии.
– Вряд ли принцы! Они же не рыцари. Разве такие мечи не полагаются только рыцарям?
– Бурбон тоже не был рыцарем, – ответил я. – Более того, рыцарем нужно быть, чтобы получить право носить такой меч публично.
Я сам носил меч сэра Олорина не один десяток лет до того, как император посвятил меня в рыцари, но делал это почти исключительно за пределами Империи. Был такой меч и у Бассандера Лина, которому до сих пор не даровали рыцарского титула, хотя он того заслуживал. Только рыцарь мог заказать такой меч, а потом отдать его кому угодно.
Я рассказал об этом Валке.
– Интересно, для кого тот меч изготовили, – задумалась она.
– Уверен, что он принадлежал Бурбону. Лорд заставил Браанока подбросить нож-ракету. Подговорил принцев – хотя, возможно, это сделала императрица. У нее тоже мог заваляться такой меч.
Я положил цилиндр на ладонь, ощущая его зловещую тяжесть, холод и плотность, и спросил:
– Но неужели они настолько глупы, чтобы вооружать убийцу собственными клинками?
– Вряд ли, – согласилась Валка; никто бы не допустил такую оплошность. – Тогда откуда он взял этот меч?
– Бурбон? – Я с прищуром посмотрел на Валку, понимая, к чему она клонит, и помотал головой. – Не шути так.
– Его отец был бунтовщиком. Был ли он рыцарем?
– Не знаю.
– Предположим, что был. Значит, это мог быть меч Гибсона.
– Этого мы никогда не узнаем, – сказал я, сжав пальцы на цилиндре.
– Я говорю: «предположим», – не унималась Валка. – Это вполне вероятно. А если так… – улыбнулась она, и ее глаза загорелись, как звезды. – Возможно, это судьба.
– Судьба…
Я взвесил резервуар на ладони, повернулся к окну, посмотрел на сэра Гектора. Молодой коммандер вытаскивал из мишени стрелы для последующих упражнений.
Валка снова подошла и облокотилась на подоконник.
– У тебя не жизнь, а сказка, – тихо произнесла она.
– Разве что страшная, – возразил я и приблизил цилиндр к свету, осматривая его, как ювелир оценивает только что ограненный алмаз.
Меч Гибсона. Это было возможно. Если у Филиппа Бурбона было такое оружие, ему пришлось сдать его перед ссылкой на Белушу, оставить сыну. Таким образом, на память о темном прошлом семьи у Августина мог оказаться старинный меч, опознать который не смог бы ни один ныне живущий мастер. Не считая клейма, на резервуаре не было отличительных знаков. Ни серийного номера, ни даты изготовления. Бурбон мог изменить меч до неузнаваемости, превратить в совершенно другое оружие.
А когда происхождение оружия невозможно отследить, оно становится идеальным инструментом для убийцы.
Меч Гибсона…
Говорят, Вселенная бесконечна. Так утверждают схоласты, и сам я был тому свидетелем. Но эта бесконечность проявляет себя не во всем, а только лишь в бесконечности пространства и бесконечности возможностей. Вселенная ограничена временем, ведь у времени было начало – в этом все маги сходятся, – а значит, будет и конец. Как и у всех нас. И по-моему, именно в этом противоречии между бесконечным пространством и конечным временем скрыто объяснение всех кажущихся случайными совпадений, ведь подобно тому, как сохраняются неизменными масса и энергия, сохраняются и события.
А может, дело в том, что мы люди и наши жизни изначально тесно переплетены на ткацком станке человеческих трагедий.
– Меч Гибсона… – произнес я вслух. – Ты правда так думаешь?
– Я думаю, это весьма вероятно. Было бы здорово, если бы это было так. Ему бы хотелось, чтобы ты владел им. Если это действительно меч Тора Гибсона. Ты ведь его сын, – улыбнулась она мне.
Я торопливо убрал цилиндр в карман туники и тряхнул рукой, словно обжегшись.
Валка не сводила с меня взгляда и после этого неловкого момента спросила:
– По-твоему, Дораяика не обманывал, когда говорил, что Вселенную создало Тихое?
Словно обжегшись второй раз, я посмотрел на нее и поднес палец к уху, как делает глуховатый человек, когда просит повторить.
– Нас никто не подслушивает, – произнесла Валка на нордейском, разгадав мой сигнал. – Вон там в раму встроен микрофон, – указала она на дальнюю стену, – но я только что его отключила. Будет выглядеть как небольшая неполадка. У нас есть несколько минут, прежде чем люди Оливы заметят и пришлют кого-нибудь проверить.
Несмотря на все тяготы нашего положения, я улыбнулся, вспомнив наше давнее пребывание во дворце Балиана Матаро.
– Навевает воспоминания?
– Еще как, – подмигнула Валка. – Но ответь на мой вопрос.
– Я думаю, что Дораяика всерьез в это верит, – без раздумий сказал я, потому что повелитель сьельсинов никогда не лгал. – И отчасти это правда. Ты же видела череп в Актеруму? Наблюдатели существуют. Тихое – тоже.
– Ты тоже веришь, что оно сотворило Вселенную?
– Вообще-то, о нем следует говорить в мужском роде, – поправился я. – Другие… – усмехнулся я, сам не веря своим словам, – другие Адрианы называли его «он». Никак не привыкну.
Валка напряглась, и я почувствовал, что эти откровения ей не по душе.
– Почему они так говорят?
– Не знаю, – честно ответил я. – Но могу связаться с ними, если постараюсь. С их воспоминаниями. С теми Адрианами… которые никогда не жили. Кое-кому из них известно такое, с чем я и не сталкивался. Помню… как был рабом на Эмеше. Как мы с тобой были на «Ехидне» – или на «Тифоне»? Короче говоря, на одном из сьельсинских кораблей-миров, захваченных Империей.
– Но мы никогда не были ни на «Тифоне», ни на «Ехидне», – заметила Валка настолько спокойно, насколько могла.
– Знаю! – воскликнул я, положа здоровую руку на сердце. – Но я это помню! Даже карту видел! – Я пристально посмотрел на нее. – Тебе что-нибудь говорит название… Наири?
Валка помотала головой.
– А вайарту?
– Адриан, – нахмурилась она, – я не знаю, о чем ты. Эти видения…
– Это не видения! – возмутился я. – Это воспоминания! Мои воспоминания!
Я скривился от приступа боли в правой руке. В юности наш рост продолжается годами, а здесь этот процесс был сжат до нескольких дней. Я представил, как пальцы под заглушкой давят на кожу изнутри, растягивая ее.
– Уж себе-то я доверяю, – сказал я.
Валка слабо улыбнулась, но ничего не ответила, лишь наклонила голову.
– Верю ли я, что Тихий – бог? – продолжил я, возвращаясь к изначальному вопросу.
Во мне вдруг проснулся схоласт, и я сразу перешел к следующему:
– Что вообще есть бог?
Если определить бога как сущность, обладающую большим могуществом, чем тот, кто ищет бога, более развитую, чем человек, то Тихий, вне всякого сомнения, был богом. Но по той же логике мы, люди, были богами для умандхов, кавараадов и других низших рас, живших среди звезд. Да еще какими богами! По сравнению с нами даже Зевс со своей шайкой кровожадных психопатов и дегенератов покажется славным малым.
Мы, как и другие живые существа, были смертны… состояли из плоти и крови.
Но Тихий?
Что есть бог?
– Существо из сказок, – поджав губы, ответила Валка.
– Вот только у нас все наяву, – парировал я, уловив пренебрежение в ее голосе.
Когда-то оно было свойственно и мне. Я не верил в россказни Капеллы о Земле и ее Сыне, Боге-Императоре. Земля была лишь круглым камнем, – нашим родным круглым камнем, но все-таки камнем – а старый Вильгельм Виндзор был обычным человеком. Таким, как я, избранником Тихого, ролью которого было кратчайшим путем привести человечество к колыбели у конца времен, где лежало яйцо.
Но мы с ним были людьми.
– Так ты в это веришь? – не унималась Валка.
– Как не поверить? – спросил я. – Валка, я ведь однажды умер. Ты сама видела.
«Он убивает меня, но я буду надеяться на Него»[125], – произнесло мое второе «я», и я старался следовать этому принципу.
– То есть ты веришь, что оно – или он, какая разница, – создало Вселенную? Ты сам говорил, что Тихое – из будущего. Оно родилось в конце времен. Как оно могло создать Вселенную, если Вселенная создала его?
– «Не имеющий ни начала дней, ни конца жизни»[126], – пробормотал я. – Что это, если не бог?
Дверь в кабинет внезапно распахнулась, и в проеме возникло сердитое бледное лицо лейтенанта Карраса.
– Все в порядке? – спросил он с весьма глупым видом, учитывая, что причиной его вторжения был отказ прослушивающего устройства.
С опозданием осознав оплошность, Каррас залился краской.
– Я услышал повышенные голоса, – оправдался он, хотя мы с Валкой разговаривали полушепотом.
Ну и разведчики в легионах.
– Лейтенант, вам, наверное, послышалось, – любезно сказала Валка.
– Смею полагать, наши друзья из города скоро прибудут? – спросил я, отчасти жалея молодого офицера.
– Что? – удивленно моргнул Каррас и полностью открыл резную деревянную дверь. – Ах да! Так точно, милорд. В течение часа.
Я ухмыльнулся Валке:
– Значит, закончим разговор позже. – И чмокнул ее в щеку.
– Они знают, где меня искать, – сказала она, возвращаясь к работе.
Далеко не впервые за свою жизнь я оказался пристегнут к кровати. По крайней мере, на этот раз это была моя собственная кровать, а не холодная жесткая койка в медике. Грудь и плечо были замотаны белыми бинтами, меня лихорадило, а послеполуденное солнце ярко и весело улыбалось мне из окна, усиливая действие обезболивающих и лекарств, сгущающих кровь.
Рядом на столе лежал мой терминал, цитируя отрывки из «Теософии» Орода. Искусственный женский голос зачитывал текст без выражения и акцентов, и слова древнеперсидского философа густым облаком повисали в воздухе.
«Не это ли говорил Ахурамазда Машье и Машьяне? „Вы люди, хозяева мира, ваше совершенство проистекает из вашего служения мне! Так выполняйте мою волю! Думайте о добром, говорите добро, делайте добро и не поклоняйтесь демонам!“»
Я мало знал об Ахурамазде и лишь после прослушивания понял, что это тот самый бог огня и порядка, которому до сих пор поклонялись джаддианцы.
По словам доктора Элькана, моя операция прошла хорошо. Допросы закончились, а от императора пришло послание: мне надлежит встретиться с ним на следующей остановке в его турне, на Картее. Венанциан неохотно дал на это добро.
Мы пробыли на Нессе меньше года, и я снова должен был его покинуть, не успев вновь почувствовать себя как дома в поместье Маддало. Мне предстояло еще несколько месяцев восстанавливаться после операции, но и император планировал задержаться на несколько месяцев на Ибарнисе. До отправления навстречу флотилии на Картее я должен был полностью поправиться.
Плечо было обездвижено, однако я шевелил отросшими пальцами, постукивал кончиками о большой палец. По порядку: указательный, средний, безымянный, мизинец. Указательный, средний, безымянный, мизинец. Аналогично тому, как когда-то заново выросшие зубы превратили мой рот в инопланетный ландшафт, новые пальцы мешали воспринимать руку своей.
«Чья это рука?»
Вопрос был сродни старым медитативным вопросам Гибсона и звучал почти что с его интонацией, смешиваясь с цитатами Орода с терминала.
«…лишь тогда зло проникло в сердца людей, и разум их помутился. Машья и Машьяна объявили, что вода и земля, растения и животные, солнце, луна и звезды были созданы злом…»
«Чья это рука?»
Голос Гибсона. Голос принца Филиппа Бурбона.
Удивительно, что после его смерти я стал сильнее ощущать его присутствие. А может, вовсе не удивительно. Мертвых друзей и близких у меня было гораздо больше, чем живых, – так бывает с каждым по прошествии времени. Когда мы стареем и приближаемся к вечности, мертвые становятся нашими спутниками. Они живут в нас, независимо от того, существует жизнь после смерти или нет.
Быть может, поэтому нам порой видятся призраки… потому что мы носим их в себе.
Я продолжал постукивать кончиками пальцев по большому пальцу. Указательный, средний, безымянный, мизинец, указательный, средний, безымянный, мизинец…
«Чья это рука?»
Не моя. Это не мои руки. Ни одна из них. Я их больше не узнавал. На левой, с искусственными костями и шрамами, оставшимися после дуэли с Иршаном, также виднелись следы криоожога на пальцах, где в плоть вмерзли кольца. На правой были схожие следы, белые и блестящие, контрастирующие с яркими красными отметинами на месте содранной истязателями кожи и плоти. Мои новые гладкие и чистые пальцы на этом фоне производили почти комический эффект.
– Земля и император, – раздался знакомый надтреснутый голос, – ну и вид у вас…
С трудом оглянувшись, я увидел на пороге спальни ребенка, одетого в угольно-черную форму имперского офицера. Одной рукой, с серебряным кольцом на пальце, он придерживался за дверной косяк, а голову его обрамлял ореол коротких белых волос.
Я пошарил левой рукой по столику, нащупывая терминал, чтобы заглушить монотонную «Теософию» Орода.
«…я говорю тебе: Бог создал время, чтобы заключить…»
Я нашел кнопку и заставил женский голос замолкнуть. На глаза навернулись слезы, и вся комната поплыла.
– Лориан? – едва выдавил я.
Возможно, виной тому были лекарства, но я с трудом узнал крошечного коммандера.
– Это ты? Что с прической?
– Чего? – переспросил Аристид и, шагнув в комнату, провел ладонью по короткой непослушной гриве, торчащей из скальпа. – А, это? По уставу. Комендант Карцинель обвинил меня в несоблюдении традиций.
Интус медленно, словно контуженный, приблизился ко мне. Одурманенный обезболивающими, я все равно узнал его взгляд, пусть сейчас он и был пустым от внезапно нахлынувших жутких воспоминаний. Старые раны открылись не только у меня.
– Это правда вы.
– А кого ты ожидал? – спросил я, вздернув брови, и осторожным движением пальцев прицепил терминал на левое запястье.
– Что они с вами сделали? – указал на бинты Лориан.
– Врачи? Или Бледные?
– Что с вашей рукой?
– Это что, допрос? – спросил я и попытался усмехнуться. – Я уж думал, что с разведчиками отмучился.
Резкое движение причинило боль, и я закашлялся так, что стало еще хуже.
Бесцветные ясные глаза Лориана осмотрели мои бинты, задержались на новых пальцах и седых прядях в волосах. Маленький человечек был очень проницателен и наблюдателен не меньше заправского схоласта. Он был из тех, кто мог с закрытыми глазами играть в друажу, с одного только взгляда запоминая положение фигур на доске.
– Валка сказала, он вам пальцы откусил, – произнес он наконец.
– Дораяика? – уточнил я, отворачиваясь от Лориана к окну. – Откусил.
Я посмотрел на вечнозеленые деревья и стройные кипарисы над живой изгородью, окружавшей английский садик, словно башенные стены – зеленый замок.
– А еще с меня содрали кожу и подвесили за руку. Сбросили с тридцатифутовой высоты и оставили висеть… – Я замолчал, чтобы понаблюдать, как ветер колышет кипарисы. – Сам не знаю сколько. Не один день.
Со стоном повернувшись обратно к Лориану, я добавил:
– Плечевому суставу пришел конец. Порвал кучу связок. Срослись как попало. Венанциан нашел дюрантийского врача, чтобы меня подлатать.
– Почему вы живы?
– И тебе здравствуй.
– Я имею в виду, как вы сбежали?..
Лориан не моргнул ни разу с тех пор, как я повернулся к нему, и пусть в нем не было и пяти футов росту, казалось, что он нависает надо мной.
– Как оттуда можно было сбежать? Даже если весь отряд вступил в бой… мы были безоружны и уступали числом один к пяти или шести. Может, даже больше.
– Это все Валка, – объяснил я. – Они с Корво выжили на Падмураке, проникли на сьельсинский корабль, где везли «Тамерлан», и на нем добрались до Эуэ.
– Эуэ? – в недоумении повторил Лориан.
– Так называется та планета, – ответил я, не тратя времени на рассказ об истории Элу, расе энар и так далее.
Лориан был готов присесть ко мне на кровать. Я попробовал встряхнуть головой, чтобы прочистить мозги, но на это движение болью отозвалось мое прооперированное плечо, и я всхлипнул.
– Это их родная планета? – спросил Лориан, не обращая внимания на мое бедственное положение.
– Можно и так сказать, – выдохнул я. – Более подходящей нет.
– Как вы спаслись? – процедил Лориан сквозь сжатые зубы.
Я посмотрел на него – по-настоящему посмотрел. Его длиннопалые кисти в серебристых шинах, которые не допускали вывихов, были сжаты в кулаки. Я взирал на него удивленно – и по причине непонимания, и из-за эффекта от лекарств.
– Я же говорил, Валка меня спасла. Не она одна, конечно. Но без нее я бы не добрался до «Ашкелона».
– Тогда где остальные?
– А Валка не рассказала? Это она тебя впустила?
– Я ее сегодня не видел. Меня впустил какой-то агент с косичкой, – ответил Лориан и вполоборота повернулся к двери. – Вообще-то, косички тоже не по уставу…
– Олива, – догадался я. – Императорский надзиратель.
Лориан без предупреждения врезал мне кулаком по плечу. Я завопил и отполз назад, чувствуя, как стонут от напряжения новые мышцы. Возможно, Лориан собирался ударить во второй раз, но не смог. Ругаясь, он отшатнулся, прижимая руку к груди.
– Марло, будьте вы прокляты! Что там случилось?!
Мне тоже хотелось выругаться, но не хватало воздуха. Я не сразу понял, что продолжаю кричать. Боль в плече была такой, что никакие опиоиды не помогали. Я пощупал здоровой рукой повязку. К счастью, она оказалась сухой.
– Да пошел ты, Аристид! – тяжело дыша, прохрипел я.
Лориан присел на джаддианский ковер в ярде от меня, потирая ушибленную руку. Вытянув шею, я увидел, как он с хрустом вставил на место выбитое запястье. Кряхтя, интус пошевелил пальцами и поднялся.
– Никого? Совсем никого? – простонал он и с руганью вправил себе палец. – Вы ни одного человека не спасли?
– Я спас тебя! – проревел я и пожалел об этом.
Лориан не смотрел на меня, лишь продолжал прижимать к себе руку.
– Тебя там не было! – прошипел я, пользуясь его молчанием. – Бандит и Паллино пригнали шаттл, забрали меня и еще человек тридцать.
Кажется, в тысячный раз я принялся за рваный пересказ событий того ужасного дня, поведал, как на шаттл напало Ауламн, как Карим и Паллино погибли, защищая меня, как трамвайные пути на «Тамерлане» провалились подо мной. Я не стал упоминать о скорлупе Тихого и о том, как его вмешательство спасло мне жизнь. Лориан всегда сомневался в его существовании и не поверил бы сейчас.
Весь рассказ занял от силы пять минут. Пять минут… но столь мучительных, будто прошла целая жизнь.
Когда я закончил, Лориан по-прежнему сверлил меня бледными глазами с расстояния в ярд.
– Никого? – выдохнул он снова.
Его голос звучал отдаленно.
– Никого.
– Что тут творится? – спросила появившаяся в дверях Валка в рубашке с одним лишь правым рукавом. – Адриан, я услышала, что Лориан приехал, и…
Она сбилась, поняв, что за картина открылась перед ней. Я лежал, вжавшись в подушку и едва дыша, а Лориан нависал надо мной, потирая руку.
– Он меня ударил, – стрельнул я глазами в Лориана.
– Руку вывихнул, – прошипел Лориан.
– А не надо было бить, – огрызнулся я.
– Неужели в плечо? – побледнела Валка и поспешно проверила мою повязку. – Лориан, ты в своем уме? Пойду позову врача.
Я схватил ее за руку:
– Все в порядке. Швы не разошлись.
– А если там внутреннее кровотечение? – воскликнула она и двинулась на Лориана: – У тебя вообще мозги есть, идиот?
Интус с вызовом выпрямился во весь свой невнушительный рост.
– Зря вы меня отослали, – сказал он мне, игнорируя Валку. – Если бы я был с вами…
– Если бы ты тогда был с нами, – перебила Валка, жестом успокаивая миниатюрного коммандера, – то сегодня тебя бы с нами не было.
Она отвернулась и еще раз проверила мое плечо, осторожно прощупав повязку.
– Я бы что-нибудь придумал. Надежнее организовал отступление, – заявил Лориан и яростно потряс головой. – Что-нибудь!
Его бесцветные глаза как будто потемнели, словно свет в них спрятался в тоннеле где-то в черепе.
– …По крайней мере, занял бы место Корво.
– Она бы тебе не позволила, – по-доброму сказала Валка.
– Ты бы даже не добрался до «Тамерлана», – добавил я, зажмурившись, чтобы не видеть виноватое лицо Лориана.
Мы все умолкли на минуту. Трое выживших, воссоединившихся после черного пиршества.
– Лориан, я рада снова тебя видеть, – первой нарушила тишину Валка.
– А я – вас, – всхлипнув, ответил Лориан и с заминкой спросил: – Может, мне… врача позвать?
– Я уже позвала, – сказала Валка, постучав двумя пальцами по лбу. – Скоро будет.
– Я в порядке, – натянуто пропищал я.
– Тихо, – шикнула на меня Валка, слегка сжав мою здоровую руку.
– Извини, – ломающимся голосом произнес Лориан.
– И ты тоже, – кивнул я в ответ.
Когда прибыл врач и определил, что удар каким-то чудом не нанес мне серьезных повреждений, Лориан по настоянию Валки отправился обратно в форт Горн. Мне не понадобилась новая операция, но Элькан распорядился по голографу увеличить дозу обезболивающих. Кажется, я беспробудно проспал трое суток.
По истечении недели доктор вернулся и объявил, что постельный режим мне более не нужен; теперь мне позволялось передвигаться в парящем кресле при условии, что рука будет на перевязи. Он снял дренаж и смазал ранки бетой, вследствие чего они затянулись уже к вечеру. Только после того как я достаточно пришел в себя, чтобы самостоятельно управлять креслом и перемещаться в нем по дому, Валка снова пригласила Аристида в гости.
Лориан дожидался в той же гостиной, где меня принимал лорд Венанциан. Простыни давным-давно убрали, и темная резная мебель с кожаными сиденьями, блестящие латунные лампы с мозаичными абажурами и широкие круглые окна теперь были на виду. Маленький интус стоял, сложив за спиной руки в шинах, и со смесью восхищения и отвращения разглядывал масляный портрет обнаженной палатинки, развалившейся на софе. Эта картина была одной из немногих, оставшихся от прежних владельцев.
– Нравится? – спросил я, остановив кресло сразу за порогом.
Лориан нехотя отвел глаза и сказал:
– Никогда бы не подумал, что это в вашем вкусе.
– Не в моем, – согласился я, отмечая фривольную позу женщины и серебристый держатель для сигарет между ее пальцами. – Хотел снять, да Валка не дает. Ей нравится меня смущать.
Я осмотрелся и заметил, как чисто вытерта от пыли моя коллекция старых книг и журналов, которую когда-то перевез сюда с «Тамерлана».
– Хоть что-то не меняется, – фыркнул Лориан.
– Это верно, – кивнул я и подлетел к тахте, на которой сидел во время беседы с магнархом. – Слава Земле.
Лориан снова посмотрел на картину, открыл рот, будто желая что-то спросить, но не стал.
– Опять будешь меня бить? – задал я провокационный вопрос.
– Я… нет, не буду, – пообещал он, отвлекаясь от полотна. – Извините, просто…
– Понимаю.
Беловолосый интус бросил последний взгляд на одалиску с картины и все-таки спросил:
– Кто она?
Не имея возможности пожать плечами, я развел руками.
– Наверное, одна из любовниц старого лорда Маддало, – ответил я, поправляя вязаное покрывало у себя на коленях. – А может, кого-то из прежних хозяев. Точно не знаю. Это поместье много раз меняло владельцев. Но ее, очевидно, очень любили.
– Интересный способ продемонстрировать любовь, – снова фыркнул коротышка-коммандер.
– Одни люди выражают любовь, скрывая объект любви от посторонних глаз, другие хвастаются при любом случае, – сказал я, махнув рукой, словно отнекиваясь от этой логики.
– Как ваше плечо?
– Неплохо! – Я опустил взгляд на повязку и коррекционный пластырь под свободным шелковым халатом. – Врач говорит, через неделю-другую смогу совершать рукой простые действия. Мне и кресло-то нужно только для того, чтобы лишний раз ее не тревожить. Потом понадобится несколько месяцев, чтобы довести ее до нужной кондиции, но нас вроде бы еще никуда не гонят.
– То есть я ничего не испортил? – с любопытством спросил Лориан.
– Не в этот раз! – усмехнулся я и жестом предложил ему присесть в лучшее кресло. – Коммандер, одними вашими усилиями со мной не совладать.
Интуса это не слишком успокоило, и он скривился, усаживаясь напротив.
– Я тут все думал… с тех пор, как меня разморозили, да и до этого тоже. Бледные совершили серьезную ошибку, – заявил он.
Не ожидая такого поворота беседы, я вздернул брови, безмолвно приглашая бывшего офицера-тактика продолжать.
– Зачем они отправили меня с посланием? – сказал Лориан. – Раздавили бы нас всех, и дело с концом. Тогда бы в Империи не узнали о предательстве лотрианцев. Лотрианцы вломились бы в Пояс Расана и ударили нам в тыл, пока основные силы заняты на другом краю галактики. А теперь нас в клещи не возьмешь, мы к этому готовы.
– Думаешь, это банальное высокомерие? – спросил я. – Или тут кроется какой-то хитрый замысел?
– На Беренике точно было высокомерие. Дораяика грозен, но чересчур самоуверен.
– Самоуверен, – согласился я.
На Беренике Дораяика переоценил свои возможности, позволил мне тянуть время, чтобы наша флотилия успела вернуться. Мог ли Пророк повторить ошибку?
– С другой стороны, – прибавил я, – он хотел бы намеренно напугать нас лотрианским вторжением, чтобы мы разделили силы.
– То есть, думаете, это уловка? – наклонившись вперед, спросил Лориан и подпер голову ладонями.
– Сьельсины наверняка понимают, что даже их объединенные силы серьезно уступают в численности легионам, – сказал я, регулируя положение спинки кресла и не глядя на Аристида. – Дораяика знает, что до сих пор главной слабостью сьельсинов была их разрозненность. Теперь эта проблема решена, и можно попробовать поставить нас в такое же положение.
– Разделяй и властвуй, – кивнул интус.
– Вот зачем ему император.
– Что?
Болезненная улыбка рассекла мое лицо, и я непременно дотронулся бы до шрама за ухом, будь моя правая рука не подвязана.
– Сьельсины знают маршрут императорского турне, – сказал я, борясь с воспоминаниями о ямах Дхаран-Туна.
– Откуда? – мгновенно помрачнел Лориан.
Его лицо вновь напомнило мне череп, обернутый тонкой пленкой кожи. Я представил, будто вижу, как в его голове крутятся шестеренки догадок.
Разделить силы Империи и отсечь ей голову.
Я разжал кулаки и поморщился, когда движение болезненно отозвалось в восстановленном плече.
– Не важно.
Мой взгляд скользнул на фрагмент лепнины, откуда за нашим разговором наверняка следили люди Оливы. Что это там мерцает в радужном сиянии проникших сквозь окно лучей? Просто пыль или микроскопические камеры?
Лориан поджал губы, из-за чего они стали почти невидимыми. Я не признался в своих грехах ни людям Венанциана, ни инквизитору Мариусу, ни Дорру. Маршрут императора был известен Сириани Дораяике еще до того, как он выбил его из меня, полностью сломив мою волю. Я понимал, что не должен терзаться виной, но до сих пор терзаюсь. Даже здесь, спустя сотни лет.
– Император знает? – прошептал Лориан ключевой вопрос.
Я напомнил себе, что интуса наверняка не посвящали в подробности событий, случившихся после его возвращения на Несс. Разведывательная служба легионов выбила у него все, что он мог рассказать, и отправила в фугу, пока мое возвращение не послужило поводом для разморозки. Он был важной картой в игре и знал очень много обо мне и имперских тайнах, чтобы просто сослать его на какой-нибудь захолустный корабль.
– Давно тебя разморозили? – спросил я.
Лориан посчитал на пальцах.
– Пять недель назад. До начальника местной разведки дошло, что мне больше нечего добавить к вашим с Валкой показаниям, и теперь Карцинель грозится снова меня заморозить.
– Кто это?
– Карцинель? – Лориан по-заговорщицки нахмурил лоб. – Комендант форта Горн. Крутой сукин сын. Я ему не по нраву. – Он спародировал имперский салют. – Даже Беллер был лучше.
Беллер был первым командиром Лориана, у которого я увел юного интуса, когда стал рыцарем.
– Они с Венанцианом толком не знают, как со мной поступить. Перед тем как заморозить, они поговаривали о том, чтобы отправить меня на Форум. Теперь, видно, передумали.
– Почему именно на Форум?
Лориан надул щеки и вскинул руки.
– Что касается твоего вопроса, – вновь направил я разговор в прежнее русло. – Император наверняка знает. Твой доклад сразу передали на его корабль и оставили распоряжение, чтобы меня в случае возвращения сразу же привезли сюда. Тебе не говорили?
– Мне вообще ни о чем не рассказывают, – буркнул Лориан, снова подпирая голову ладонями.
– Как только доктор даст добро, мы с Валкой вылетим навстречу императору на Картею. Мне приказали лично доложить ему обо всем.
Коммандер опустил руки и выпрямился:
– Думаете, у лотрианцев хватит мощи, чтобы нам угрожать?
– Думаю, они колосс на глиняных ногах.
Все, что я видел на Падмураке, свидетельствовало об упадке и безнадежности их государства.
– Они, по сути, ферма. Их конклав массово отправляет людей генералам Дораяики. Видел бы ты Ведатхарад. Почти пустой город. Готов поспорить, что в Содружестве так ничего и не изменится, пока они не заселят все новыми людьми.
Новые люди.
Лориан окончательно помрачнел и сказал:
– Даже на глиняных ногах колосс все равно опасен. Чтобы разделить наши силы, им не нужно представлять серьезную угрозу. Достаточно разорить пару колоний и промчаться по Поясу Расана, чтобы посеять панику. – Он хрипло втянул воздух. – На их месте я одновременно напал бы на Пояс и флотилию императора. Внес бы в наши ряды сумятицу и заставил обороняться.
– Возможно, это они и замышляют, – ответил я. – Тем более нужно как можно скорее встретиться с кесарем. Заставить его вернуться на Форум.
– Согласен, – кивнул Лориан и снова посмотрел на полотно с изображением любовницы лорда Маддало. – Ладно хотя бы джаддианцы за нас.
– Джаддианцы? – изумился я. – Джаддианцы!
Я и забыл об их армаде. На помощь нам шли двадцать тысяч кораблей из Внешнего рукава Персея. Двести миллионов клонов-мамлюков под командованием самого Аль Бадроскуро, Темного Полумесяца, князя Каима дю Отранто.
– Они уже прибыли?
– Пока нет, – отведя взгляд от картины, сказал Лориан и скорчил кислую мину. – Думаю, ждать еще лет десять-двенадцать.
– До Картеи отсюда тоже примерно столько, – заметил я.
На этом разговор перестал клеиться. Мы надолго замолчали. В гостиной стало сумрачно, и лишь тени деревьев, проскользнувшие внутрь сквозь мозаичные окна, слабо колыхались.
– Лориан, я рад, что ты цел, – сказал я наконец. – Экстрасоларианцы… ничего с тобой не сделали?
Всю жизнь я слышал истории об ужасах, которые экстрасоларианцы вытворяли с пленными нобилями. Для провинциальных князьков с античных времен обычным делом было присылать обратно отрубленные головы послов и требовать выкуп за еще живых наследников своих оппонентов. В одной особенно жестокой легенде говорилось о том, как воинственный барон, желавший пойти войной на варваров, получил от них золотую шкатулку с еще бившимся сердцем своего сына.
– Меня просто заморозили, – ответил Лориан. – Инквизиторы осмотрели меня с головы до пят, но один из малочисленных плюсов моего состояния – это то, что мне ничего не вживишь без риска для жизни. Я – точно я.
Он потянул за рубашку, намекая на свое тщедушное тело, и воздержался от дальнейших пояснений, повесив голову. С остриженными волосами интус казался еще меньше. Как будто скукожился.
Аристид вдруг резко вдохнул и уставился на меня. Я увидел, что его глазам вернулся былой блеск.
– Возьмите меня с собой на Картею, – попросил он.
Сначала я удивился.
– Только если пообещаешь больше меня не бить, – ответил я машинально, сдержав смех.
Должно быть, Лориан почувствовал это, потому что едва заметно улыбнулся тонкими губами.
– Надо будет, ударю.
– А тебя отпустят? – спросил я. – Карцинель не будет возражать?
– Да он ухватится за любую возможность от меня избавиться, даже не сомневайтесь.
Я хотел ответить, но не смог. Почему-то был настолько тронут, что потерял дар речи.
– Ты… просишь вернуться ко мне на службу? – смущенно произнес я, не зная, что еще сказать.
Лориан поднялся настолько уверенно, насколько позволяли его непослушные конечности, и подошел ко мне. К моему изумлению, он преклонил колено на красно-золотом ковре и взял меня за левую руку.
– Милорд, я ее и не покидал.
Прошло несколько месяцев, и мы наконец получили известие, что император вылетел на Картею с Ибарниса, или где там он был. Казалось, дни стали короче, хотя астрономический год на Нессе был настолько длинным, что мы даже не дождались зимы. Дни были теплыми, ясными и долгими – такими, о которых, наверное, мечтали люди в суровые земные зимы. Время текло и как будто спешило. Мы не могли остаться, да я и не хотел. Когда-то поместье Маддало стало для нас домом, хотя должно было стать тюрьмой, но по возвращении мы, как ни старались, так и не смогли вернуть ему былой уют. За нами постоянно следили люди Оливы, а повара и горничные, нанятые лордом Венанцианом, не шли ни в какое сравнение со старушкой Анжу и прежней прислугой.
Позолота на клетке облупилась за годы нашего отсутствия, обнажив голую сталь. Но даже среди удушливых прутьев мое тело – которое, по мнению сьельсинов, само по себе являлось тюрьмой – вновь расцвело. С благословения Элькана я избавился от кресла и начал ходить самостоятельно, а вскоре перестал носить перевязь. Наши с хирургом встречи стали все реже; вместо него начала приходить молодая женщина. Вероятно, ученица, патрицианка с добрым взглядом, опекавшая меня с усердием, которому позавидовал бы даже старый сэр Феликс. Под ее чутким руководством я выполнял множество упражнений, сначала проверяя на прочность, а затем укрепляя новые мышцы плеча, руки и спины.
Боль покинула меня, уступив место детской слабости, которая была мне знакома по временам, когда я в течение долгих месяцев тренировал левую руку, заменившую ту, что я потерял в схватке с Аранатой Отиоло. Помню, как стоял перед зеркалом в ванной, разглядывая свежую бледную, как мрамор, кожу, что как влитая села поверх новых мышц между уродливыми шрамами от кнута, которыми была покрыта моя спина. Мне вспомнилась старая кукла, найденная на трамвайной станции под Дейрой: тряпичный солдатик, брошенный какой-то семьей в ходе бегства от сьельсинов. Его доспех состоял из кусочков крашеного дерева и клочков ткани.
Я стал как тот солдатик; грязный и ободранный.
– Поднимите руку, – попросил доктор Элькан, глядя поверх очков. – Хорошо, хорошо. Теперь опишите ею широкий круг.
Я подчинился, проверил полноту движений. Боли не было, мышцы не ныли, кости не хрустели.
– Закиньте правую руку за голову и наклонитесь влево. Отлично! Теперь потянитесь за спину и нащупайте позвоночник, – кружил он возле меня, щупая влажными пальцами ключицу, чтобы ощутить движение. – Превосходно! Великолепно! Лорд Марло, вы полностью восстановились. Замечательно! Хотел бы я сказать, что это целиком моя заслуга, но, по правде говоря, многие пациенты, в отличие от вас, увиливают от выполнения врачебных предписаний.
– Мне хотелось получить назад свою руку, – просто ответил я.
– Вы ее получили! – воскликнул Элькан и в подтверждение слов легонько хлопнул меня по плечу.
– Буду ли я готов к перелету в конце месяца?
– Да хоть сейчас, милорд. Вот только с фугой я бы еще месяц повременил. Предпосылок к образованию тромбов нет, но лучше перестраховаться.
Элькан снова обошел вокруг меня и с удовлетворением окинул взглядом кабинет.
– В первый год новая ткань сильнее подвержена криоожогам. Еще не все капилляры открыты. – Он проиллюстрировал их работу движением пальцев. – Упражнения, конечно, помогут, но все равно соблюдайте осторожность. Мышцы выращены из вашей собственной ткани, поэтому риск отторжения нулевой, но, будучи мягкими тканями, они нуждаются в регулярном укреплении.
Он сжал кулаки и потряс ими для пущего эффекта.
Улыбнувшись пожилому лекарю, я напряг бицепс и пощупал его другой рукой.
– Спасибо вам, доктор, – сказал я, выпрямляясь.
– И вам, милорд, – улыбнулся в ответ доктор Элькан. – Знаете ли, мой внук восхищен вашими подвигами. Да и сам я в детстве тоже.
Он нагнулся за своим чемоданчиком и поклонился:
– Берегите себя. Для полного исцеления нужно еще время.
Булава черного рыцаря ударила меня в подбородок, и голова откинулась. Я припал на колено, резко выдохнув через нос. Голова звенела, будто колокол.
«Берегите себя», – вспомнил я, глядя на нависшую надо мной черную стальную фигуру в блестящем рогатом шлеме, нарисованном проектором на манекене. Ноги в латных сапогах беззвучно ступали по гладкому полу фехтовального зала. Бронированный рыцарь двумя руками занес оружие для решающего удара. Будь булава настоящей – железной палкой с шипасто-когтистым набалдашником, – я был бы уже мертв. Но палка была пластмассовой, обитой ватой. Ее удары были ощутимы, но не более того.
– Стоп! – тихо рыкнул я, надеясь, что механизм, сконструированный еще древними сид-артурианскими монахами, услышит команду.
Голограмма черного рыцаря исчезла, булава опустилась. Передо мной остался лишь манекен в сером ватнике, стальные руки которого сжимали тренировочную палку. Лица у манекена не было, как и доспехов. Не было даже ног ниже колен. К спине автоматона крепилась составная эмалированная рука, протянутая от одного из четырех концентрических рельсов на потолке. Она управляла манекеном, как кукольник марионеткой.
Я потер подбородок, пока тот не перестал саднить. В месте удара наверняка осталась ярко-алая ссадина. Опершись на тренировочный меч, как на трость, я поднялся на ноги и повернулся спиной к механизму. Шлепая босыми ногами по гладкому полу, я пересек зал, чтобы налить немного воды из графина.
За большими круглыми окнами стояла темная тихая ночь. По железным рамам, выполненным в виде переплетенных ветвей, тихо постукивал дождь. Лило весь день, и конца этому не было видно.
Плеснув себе воды, я вновь потер ушибленную челюсть. Новые мышцы в плече горели, но то был приятный зуд тканей, еще не привыкших к труду. Из обвитого искусственными ветвями алюмостекла смотрело мое отражение, не совсем похожее на меня. Когда-то я мог одновременно сражаться со всеми четырьмя автоматонами и не пропустить ни единого удара. А тут не справился даже с одним.
«Достаточно! – в ответ на удар тренировочного меча по дереву прозвучал в моей голове возглас. – Давайте еще раз».
Растопырив ноздри, я залпом осушил стакан и поудобнее взял меч.
По крайней мере, на дворе была ночь. Кто-нибудь из подручных Оливы наверняка следил за мной из комнаты прислуги, которую они переоборудовали под свой кабинет, но меня хотя бы не тревожили. Я прекрасно обходился без зрителей, а также без суждений Оливы и едких замечаний Лориана.
Тренировки – дело личное.
Взвесив в руке меч, я набрал в легкие воздуха и принял свою любимую стойку «бык». Еще недавно я не смог бы держать меч высоко и горизонтально, направляя острие в лицо противнику, словно указующий перст. Я сделал выпад в сторону неподвижного манекена.
– Защищайся!
Недодеймонические механизмы старой машины повиновались, и железные пальцы автоматона снова взялись за оружие. Включился голографический проектор, придав манекену образ готического рыцаря в латах и ярком желто-красно-черном коротком плаще. На шлеме расцвел алый плюмаж, а обитая ватой палка превратилась в блестящий прямой полутораручный меч.
Механический скелет и голограмма на миг разошлись в движениях, из-за чего показалось, что передо мной четырехрукое существо с двумя мечами. Синхронизация наступила, когда манекен приветственно поднял меч. Он беззвучно двинулся на меня на фантомных ногах; сервоприводы загудели, поднимая клинок для удара.
Царапая гладкий пол мозолистыми ступнями, я ударил первым, метя острием в горло деймона. Фантомный рыцарь отразил удар и двумя руками сделал выпад в направлении моего лица. Я среагировал и резко опустил меч, отбив клинок противника в сторону, затем ударил наотмашь, намереваясь расплющить шлем рыцаря.
Механизм, управляющий марионеткой, изобразил отчаянный отскок. Рыцарь выправился и махнул мечом слева направо, чтобы не позволить мне приблизиться. Я сменил стойку на «крышу»[127] и почувствовал, как плечо заныло от напряжения. Крепко сжав рукоять в левой ладони, чтобы не позволить клинку дрожать, я парировал второй выпад рыцаря и снова ударил наотмашь в сочленение между шеей и плечом.
Мой удар попал в цель!
Фантомное изображение рыцаря погасло, механизм вернулся в исходное положение, утащив с собой марионетку. В блоке управления – черной стеклянной полусфере внутри концентрических рельс – раздался звонок. Проекторы включились, нарисовав нового рыцаря – в пластинчатом доспехе, длинном красном плаще и с двумя большими черными крыльями за спиной. Вместо полутораручного меча у него была кривая сабля, отдаленно похожая на сьельсинские. С левого плеча свисала леопардовая шкура. Мой противник начал приближаться осторожными шажками, держа саблю одной рукой и с каждым шагом меняя стойку.
С первым выпадом черные крылья опустились; я выставил ногу вперед, парируя удар, и прицелился острием в горло противника. Крылатый рыцарь ушел от удара и разорвал дистанцию, обходя меня слева. Он поднял саблю в той же стойке «крыша», которую я недавно использовал, и встал, дожидаясь моей атаки.
Я махнул мечом. Рыцарь парировал, но я был готов к этому и продолжил атаку, направив второй удар в голову. Крылатый рыцарь отшатнулся и успел парировать. Сервопривод возмущенно загудел, перенося центр тяжести манекена. Предчувствуя колющий выпад, я чуть наклонился, подтянул опорную ногу и, поднырнув под атакующей рукой автоматона, ударил его под мышку левым локтем.
От такого удара человек бы застонал и потерял равновесие, но машина даже не шелохнулась. Плечу не понравилось, что я использовал его для удара по голой стали, но, по крайней мере, я избежал попадания сабли. Обхватив левой ладонью правую руку манекена, я вцепился пальцами в его лицевую пластину, нащупав на месте забрала лишь гладкий металл и стекло. Мне стало не по себе, когда я не почувствовал под броней живого податливого человека.
Если бы мы сражались клинками из высшей материи, такой маневр оказался бы самоубийственным. Высшая материя резала без приложения силы, и моему противнику достаточно было развернуть запястье, чтобы пронзить мне спину, – впрочем, себя бы он тоже порезал. Но мы дрались учебными мечами, и мне удалось нейтрализовать правую руку автоматона, а свободной рукой обнажить ему горло. Я поднял меч и поднес к его шее.
Левый кулак автоматона ударил меня под дых, и внутри все похолодело, когда печень стукнулась о ребра. У меня перехватило дыхание, и я пошатнулся. Слишком поздно я увидел, как кулак наносит второй удар – в лицо.
Я упал как подкошенный на твердый пол и остался лежать, пока крылатый рыцарь обходил меня по кругу. Симуляция дуэли на этом не окончилась, но недодеймонические механизмы были настроены так, что автоматон не атаковал лежачего.
«„Берегите себя“, как же», – подумал я, радуясь как никогда, что на меня никто не смотрит.
В памяти снова раздался удар сэра Феликса мечом по полу. «Давайте еще раз».
Я со стоном поднялся на колени, опершись на меч.
Это было ошибкой. Я забыл отключить фехтовальную программу.
Крылатый рыцарь махнул мечом и остановил его в миллиметре от моей шеи.
– Это фиаско, старик, – раздался голос, который мне меньше всего хотелось услышать.
– Стоп, программа! – рявкнул я, поднимаясь на ноги.
В дверях зала стоял Гектор Олива в черной солдатской форме легиона. В одной руке он держал футляр с луком. Его косичка растрепалась, а одежда промокла от ливня. Я догадался, что он тоже тренировался, упражняясь в стрельбе под дождем среди ночи.
– Вот уж не думал, что вы по ночам тренируетесь, – сказал он.
– Предпочитаю, чтобы посторонние не глазели, – ответил я в надежде, что молодой офицер поймет намек. – Чего вам?
– Услышал шум. Дай, думаю, загляну, – пояснил он, опустив футляр на пол. – Как дела?
Я ответил не сразу. Сначала подошел к скамье под круглым окном и налил в стальной кубок еще воды из графина. В прошлый раз, когда я здесь тренировался, под этим самым окном стоял Бассандер Лин. Тогда, перед моим вылетом на Падмурак, он признался, что его должны назначить ауктором. Еще один старый вояка, разбитый и залатанный после встречи с Бахудде.
– Лучше, – ответил я своему бледному отражению и залпом осушил кубок. – Но до оптимальной формы далеко.
Отставив кубок, я повернулся и сел на лакированную скамью рядом с графином.
– А вы все стреляете?
– Да. – Олива бросил взгляд на мокрый кожаный футляр. – У меня сегодня вечерняя смена. Сразу спать не люблю, стараюсь перед сном немного размяться.
Это означало, что вечером он лично управлял системой наблюдения, установленной магнархом в доме Маддало. Это было сделано как для нашей безопасности, так и для слежки. Я как можно холоднее улыбнулся Оливе.
«И дикий волк, и цепной пес в одном лице», – подумал я.
– Даже под дождем?
– Люблю дождь, – признался коммандер. – Милорд, я почти всю жизнь провел на кораблях. Для меня смена обстановки в радость. Даже дождь. Даже ночь, клянусь Землей. В космосе-то ночь не настоящая. Свет не тот.
– Понимаю вас.
– Я здесь впервые, – беззаботно сказал он, обводя рукой тренировочный зал: штанги у дальней стены, мягкие скамьи и стойки с учебными мечами, фонтанчик с водой и прежде всего фехтовальную машину над гладким блестящим полом. – Это все оригинальное?
– Фехтовальная машина – да, – указал я на манекены, повисшие под потолком на сервоприводах, как удивительные фрукты на ветвях невиданных деревьев. – Этим устройством пользовались еще монахи для тренировки новобранцев.
Олива подошел к краю фехтовальной площадки, осматривая устройство.
– Не только новобранцев, – поправил он. – Они и сами тренировались. У них были испытания, ранги – примерно как круги у джаддианских мастеров меча. Когда монах-воин был готов к испытанию, он демонстрировал свои умения в схватке с машиной. – Олива сделал шаг назад, осторожно, почти с благоговением покинув площадку. – Чтобы получить новый ранг, от них требовалось выполнить особую последовательность действий, продемонстрировать особые приемы. Недостаточно было просто победить.
– Вы так хорошо о них осведомлены, – удивленно сказал я.
– Я… хотел стать монахом, – ответил Олива. – Когда был мальчишкой.
«Ты еще мальчишка», – подумал я, но прикусил язык.
– Опасное желание, – сказал я вместо этого.
Сид-артурианцы не были под защитой Империи, как адораторы вроде музейных католиков, живших в горах на моей родине. Монахов изгоняли с территории Империи за отрицание божественности Бога-Императора, но в легионах все равно тысячи лет находились сторонники их веры, целые группы, следовавшие примеру Артура-Будды и его рыцарей – воплощений добродетели. Часто случалось, что эти группы отказывались идти в бой, выполнять приказы, а зачастую и в открытую бунтовали против командиров. Я давно подозревал, что именно поэтому, а не из-за религиозных взглядов Империя и инквизиция преследовали сид-артурианцев, практически не трогая католиков и последователей прочих верований, воспоминания о которых еще сохранились в космосе.
– Просто детская мечта, – ответил Олива. – Мне хотелось посмотреть Вселенную. Спасти Империю от Бледных. Я думал, это будет проще сделать, уйдя в монахи.
Я почувствовал, как он горько улыбнулся, прежде чем повернуться ко мне со словами:
– Но потом я открыл для себя девчонок, понимаете?
Я позволил себе слабо усмехнуться:
– Понимаю.
Поднявшись со скамьи, я попросил:
– Вы не могли бы удалиться? Я хочу провести еще пару раундов перед сном.
Олива кивнул и зашагал к выходу, не сводя глаз со старой машины культистов, но вдруг с неохотой отвел взгляд и посмотрел на меня.
– Вам не нужен спарринг-партнер?
Вместо ответа я положил учебный меч на плечо, как часто делал Криспин и за что его постоянно ругали. Что двигало коммандером? Желание когда-нибудь похвастаться, что однажды скрещивал клинки с самим Адрианом Марло? Желание потешить свое самолюбие победой надо мной? Я тренировался среди ночи не из гордыни, а ради того, чтобы защитить свой публичный образ. Будет плохо, если пойдут слухи, что Адриан Марло – стареющий инвалид, потерявший боевую хватку. Для этого еще рано, ведь я только вернулся к прежней жизни, как мне казалось – в мир людей.
– Давайте. – Даже сейчас не знаю, почему я так ответил. – На мечах? Или на кулаках?
Олива ухмыльнулся:
– По традиции выбирает тот, кому бросили вызов.
– Идет, – сказал я, опуская меч. – Тогда на мечах.
Молодой офицер пересек зал, подошел к стойке с учебным оружием и выбрал меч, идентичный моему. Не сводя с него глаз, я вернулся к скамье, чтобы вытереть пот со лба. Зачем я так стараюсь? Это уже походило на самоистязание.
У Оливы, безусловно, было преимущество. Он был моложе – гораздо моложе, – энергичнее, а я уже добрых полчаса проливал здесь пот. Но я, как и он, был палатином, и прожитые века еще не сильно сказались на моей форме. Да, я старел и внешне, и внутренне, но по плебейским меркам мне можно было дать лет сорок, а если бы не седина и шрамы, то даже тридцать.
– Почему вы босиком? – неожиданно спросил Олива, разрубив пополам мои размышления.
Он указал мечом на мои ноги, на черный медицинский пластырь, которым были обмотаны суставы больших пальцев, чтобы защитить кожу.
Я опустил взгляд, увидел грубые мозоли, с которыми прошел еще Дхаран-Тун. Такой же вопрос мне давным-давно задавал Гибсон.
– Это закаляет характер, – ответил я, приближаясь к фехтовальной площадке.
На ходу прощупывая пальцами черный гладкий пол, я обошел площадку по кругу, вращая меч.
– Я никогда не тренируюсь в обуви. Босиком ты вынужден внимательнее следить за устойчивостью.
– Вот как? Хм, – задумчиво протянул Олива. – Интересно. Когда-нибудь попробую.
Он поводил мечом, перекинул его из одной руки в другую, рубанул воздух.
– Ну, старик, готов? – спросил он, щелкнул себя большим пальцем по носу и принял низкую стойку.
Я не ответил. Насмешливость Оливы не была оскорбительна. Коммандер был нахален, чванлив и самоуверен. Это раздражало, но в некоторой мере вызывало симпатию. Может, Валка была права, и он действительно напоминал одного юного мирмидонца, вызволенного из бойцовских ям Боросево. Хотелось бы мне сказать, что я еще тогда рассмотрел в нем задатки человека, которым ему суждено стать, зародыш будущего величия. Но пусть я и видел множество вариантов будущего и плавал по океану времени, я не знал фарватеров. Кто способен определить, что за дерево вырастет из семечка и какие плоды оно даст? Только Тихий, чьей рукой написаны судьбы и чье бдительное око видит Вселенную так, как мы с вами видим текст на странице.
В ответ я согнул учебный меч. Полимер легко гнулся и быстрее, чем сталь, принимал прежнюю форму. Я не дрался с живым противником с того черного дня на Эуэ – то есть уже несколько десятилетий. Рубанув мечом для проверки, я принял свою привычную стойку: ноги широко расставлены, колени согнуты, центр тяжести смещен чуть назад, руки подняты. Клинок указующим перстом направлен на противника. Эта стойка подходила для сражений мечом из высшей материи, позволяла держать максимальную дистанцию между собой и противником.
Для Гектора Оливы этого оказалось достаточно. Он тоже махнул мечом и эффектно отсалютовал:
– Тогда защищайтесь!
Он перехватил меч, как саблю, под острым углом к телу и бросился вперед, метя мне в глаза. Я парировал удар; мечи щелкнули, столкнувшись. Олива быстро перегруппировался и принялся обходить меня слева. Я последовал за ним, крутнувшись на гладком полу, к границе фехтовальной площадки. Он снова сделал выпад. Я парировал. Он отступил и принялся кружить. Я следил за ним кончиком меча, пристально, как кобра за флейтистом-заклинателем.
– А вы осторожнее, чем я думал! – воскликнул он.
– Есть повод, – ответил я.
Олива махнул мечом.
Я расслабил хватку, опустив меч так, чтобы клинок Оливы просвистел там, где моя рука была мигом ранее. Он ухмыльнулся и довольно фыркнул, когда я вернул меч в исходное положение, – и снова рубанул.
Я опять опустил меч и отскочил, разрывая дистанцию. Олива тоже отступил, покачнувшись на пятках. В нем читалось напряжение. Я дрался непривычно для себя, не пытался захватить инициативу, не ввязывался в обмен ударами. Я дрался так, как в детстве, когда слишком боялся допустить ошибку и ненароком ранить Криспина.
В конце концов, это была тренировка, а не настоящая битва.
Молодой коммандер занес меч за голову и прыгнул на меня, выбросив вперед ногу, намереваясь рубануть мечом в бок. Я чуть отступил и блокировал удар, надеясь провести контратаку, пока юный рыцарь не вернулся в стойку. Но он оказался проворнее, чем я ожидал, и отскочил. Мой меч рассек лишь воздух.
Я оттеснил Оливу к краю площадки, и его каблук зацепился за небольшой выступ, отделявший полированное стекло от деревянного пола. Соперник на миг отвлекся, опустил взгляд.
Я сделал колющий выпад, намереваясь поразить его в область сердца.
Молодой офицер отчаянно и неуклюже парировал и сразу дернулся в сторону, чтобы уйти с границы площадки, подняв меч высоко над головой, как палач. Клинок резко опустился, словно Белый меч катаров, и треснул меня по лицу.
Я не упал, но отшатнулся, с руганью схватившись за нос. Он не был сломан, но от удара осталась ссадина, а под глазом наверняка образовался синяк.
К моему удивлению, Олива не злорадствовал. Даже не улыбнулся. Он отступил, разом превратившись в профессионального бойца, и занял место в центре площадки. Поймав мой взгляд, лишь слабо кивнул.
Необъяснимо для самого себя я улыбнулся, потирая нос. Спустя пару секунд боль утихла, и я пощупал пальцем синяк.
– Ах вот вы как? – спросил я, не переставая улыбаться.
Что-то во мне пробудилось.
Где-то в глубине времен старый сэр Феликс снова ударил по мату кончиком меча.
«Еще раз!»
Я сорвался с линии, целясь Оливе прямо в лицо. Молодой коммандер приготовился отбить мой удар, но я перехитрил его, на миг опустив меч на уровень бедра, а затем резко дернув вверх, чтобы ударить по корпусу под ведущей рукой.
Олива отскочил, но запоздало, и негромко хрюкнул от пропущенного удара.
– Вот это другое дело! – ухмыльнулся он, потирая ушибленные ребра, и наставил на меня меч. – Вот это Демон в белом!
Я стиснул зубы, ожидая атаки.
На этот раз Олива приблизился, держа меч высоко. Я отбил клинок еще выше, шагнул вперед и снова направил удар в ребра. Коммандер скользнул назад, парировал удар гардой и сделал контрвыпад одной рукой, захватив мой меч[128]. Он рассек бы мне запястья, что было бы смертельно, сражайся мы клинками из высшей материи, но я вырвался и резко опустил меч. Такой удар в настоящем бою разрубил бы его пополам.
Но мой меч нашел только воздух.
Гектор Олива ускользнул от меня с проворством гадюки. Я перебрал с усилием, и мой меч ударил в пол. Олива стремительно рубанул, метя в бедро.
Я успел парировать с резким победным «ха!» и отступил, вращая мечом, чтобы не позволить противнику приблизиться.
– А вы хороши! – признал я.
– Благодарю. – Олива сделал движение рукой, как будто скинул невидимый плащ. – Вы тоже неплохи.
С этими словами он ринулся на меня, рубанув воздух справа налево. Застигнутый врасплох, я поспешил с парированием, и мой меч зловеще задрожал в руках. Но я все равно сделал выпад в направлении лица Оливы. Тут коммандер провернул совершенно безумный трюк. Он наклонил голову, почти прижав ее к плечу так, что мой меч царапнул его по щеке, но не нанес серьезного урона и ни на йоту не замедлил движения. Затем он изогнулся, ожидая, что я попытаюсь прижать клинок к его шее, – для высшей материи даже малейшего касания было бы достаточно, чтобы убить. Я развернул запястье, имитируя удар на отсечение головы, но он согнул колени и пригнулся, а мой меч прошел над его головой.
Время как будто замедлилось, пока он выпрямлялся после маневра. Я заметил приближение его меча снизу, но игра света сбила меня. Я среагировал слишком поздно. Меч Оливы стукнул меня над ухом, заставив потерять равновесие. Я пошатнулся и упал на четвереньки.
Так я и остался стоять, слушая звон в ушах и мысленно радуясь, что плечо выдержало падение без боли. Я действительно полностью исцелился, стал цельным, но не прежним. Я как будто сам стал той рекой, в которую не войти дважды. Вчерашние воды уже утекли.
– Вы целы? – наклонился надо мной коммандер.
Хотя первый пропущенный от него удар отчасти открыл мне глаза, я был гораздо слабее, чем раньше. У новых мышц не было того же чутья, что у старых, они не были натренированы годами. Я стал тенью того человека, что упал с моста в Ведатхараде, и мне уже не суждено было снова стать этим человеком.
«Еще раз!»
– Все хорошо, – хрипло ответил я. – Спасибо.
Гектор Олива протянул мне руку.
Я взялся за нее и встал.
«Мы все Сизифы», – отрезвили меня слова Гибсона.
– Давайте еще раз, – попросил я, расправив плечи и перехватив меч.
Мы покинули Несс до конца года. Элькан дал добро на перелет, и Венанциан не стал тратить время на приготовления – он был рад наконец избавиться от меня. Олива вновь вернулся к роли Харона, перевозящего полумертвых, спящих в ледяном плену нас с Валкой. По моему настоянию из форта Горн были направлены солдаты, которые собрали и перевезли из поместья Маддало на пересадочную станцию, а затем на «Ашкелон» все наши вещи. На этот раз я лично следил за транспортировкой, чтобы не пропало ничего ценного, вроде филактерии Валки или сердечника меча Гибсона. Мы взяли с собой больше вещей, чем на Падмурак. Я не оставил ни одной книги из библиотеки, распорядился собрать все приборы и документы из кабинета Валки, не забыл и сувениры с трофеями, которыми был завален дом: знамя Мариуса Вента, помятый мирмидонский шлем, умывальная чаша Джинан – все это и многое другое было также упаковано и отправлено на корабль.
В глубине души я знал, что уже не вернусь сюда.
Сейчас я понимаю, что думал, будто отправляюсь из одной золоченой клетки в другую. В конце концов, как бы со мной поступил император? Весь мой отряд погиб, я потерял «Тамерлан» и более не представлял ценности как боевая единица. Мои дипломатические навыки после провальной экспедиции к лотрианцам тоже представлялись более чем сомнительными. Я ожидал, что меня отошлют на Форум и усадят на место Кассиана Пауэрса в Имперском совете, заставят занять должность, которой я много лет избегал. Однажды распрощавшись со мной, император не рискнул бы потерять меня снова. Я оставался крайне важной и опасной фигурой на шахматной доске. Сириани Дораяика продолжал охоту за мной, был готов достать меня даже из-под земли, чтобы, с одной стороны, отомстить за унижение, что я причинил ему своим побегом, а с другой – разорвать причинно-следственную связь между нашим временем и далеким будущим Тихого. Пресечь этот кратчайший путь.
Но, встречая свой последний серый рассвет на Нессе, я ни в чем не был уверен.
Несс так долго был моей тюрьмой, но он также стал мне домом. Мы с Валкой прожили здесь почти семьдесят лет, дольше, чем обычно живут плебеи, и, несмотря на ограниченную свободу, эти годы стали одними из самых счастливых в моей трагической жизни. После Эуэ меня словно окутал сумрак, начался закат моей души. На Нессе был рассвет, но звезда этой планеты, как и моя собственная, заходила. Вскоре здесь снова достанут белые простыни и накроют ими столы и диваны, и никто больше не явится, чтобы их снять. Пыль осядет на все в поместье Маддало и останется лежать, пока… пока на Несс не обрушится огненный дождь.
А он обрушится.
Вы наверняка знаете о том, как сьельсины пришли на Несс и сожгли его холмы. Слышали, как до последнего держали оборону Линч и Карцинель, как горели огромные верфи, как была опустошена и сровнена с землей Сананна, а ее жители и башни перемолоты, словно зерно жерновами. Кто-то из вас, возможно, увидит запись: армаду верховного вайядана Вати Инамны и самого вайядана, водружающего на ступенях дворца магнарха черные знамена. Вы услышите истории об отважном капитане Гекторе Оливе, который бросил вызов врагу, когда все казалось потерянным.
А также услышите, что Адриан Марло не откликнулся на зов Империи, когда та больше всего в нем нуждалась.
Но все это дела грядущих дней. А в тот день, когда серый рассвет зазолотился в лучах солнца и я в последний раз увидел зеленые холмы Несса, стояла яркая светлая осень. В лесу было свежо, трава зеленела, а стройные кипарисы во дворе поместья Маддало покачивались и нагибали макушки на ветру. Будущее казалось… не особенно светлым, но открытым – как бледное чистое небо.
– Даже не хочется уезжать, – сказала Валка, отыскав меня в портике у мощеной подъездной дорожки.
Она взяла меня за восстановленную руку. Я не ответил, лишь посмотрел на покрытый лепниной навес и обернулся на круглые двери с мозаичными стеклами. Позади стояли Каффу и семейство старшего смотрителя Грена – все, что осталось от прислуги.
Один из детей Грена помахал мне. Я играючи отдал ему честь, и мальчуган широко улыбнулся. Его сестра прятала лицо в материнской юбке.
– Понимаю. Но сам я хочу уехать, – сказал я Валке.
В тот момент я твердо это решил. Я был готов уехать, готов избавиться от слежки и давления Венанциана. Я был не менее решителен, чем тем утром у могилы Гибсона на Колхиде. Хотел начать жизнь заново. При мне не было меча, но я все равно сунул пальцы за пояс, где должна была быть застежка.
Взяв Валку за руку, я вышел из портика.
Не оглядываясь.
– Лориан дал сигнал с орбиты, – сказал я. – Говорит, весь багаж на борту.
– Он уже на корабле? – покосилась на меня Валка.
– Ты же его знаешь. Зачем лететь, если можно воспользоваться лифтом?
Лориан отправился на орбиту вместе с грузом, предпочтя медленную ночную поездку на лифте, а не высокие перегрузки, которые ему пришлось бы испытать в шаттле. Он приехал на космодром прямо из форта Горн в сопровождении нескольких солдат Оливы, которые получали там новое обмундирование. Мой собственный доспех был восстановлен, тщательно отремонтирован техниками из форта и отправлен вместе с последней партией багажа.
– По словам Лориана, все готово к вылету.
– Хорошо, что он с нами, – сказала Валка.
– Еще как! – воскликнул я и подхватил ее под руку.
В конце дорожки, между аббатством и внешней стеной, нас ждал флаер. Его черные крылья были сложены, как у бумажной птички. Рядом копошились двое солдат в белой имперской форме с фиолетовой символикой магнарха – наверное, проводили предполетный осмотр. На каменной дорожке, среди тисовых аллей и кипарисов четкие геометрические линии корабля и черный металл его обшивки казались неуместными.
– Все хорошо? – спросила Валка, заметив, что я замолчал.
– Да.
Разговор о Лориане всколыхнул в глубинах моего сознания воспоминания о Паллино и Эларе, Корво и Дюране, Бандите, Айлекс и обо всех остальных. О Сиран и ее могиле на Фессе, неподалеку от кургана Гибсона.
– Просто… Красный отряд снова пускается в путь, – с ноткой горечи произнес я и почувствовал, как сжалась рука Валки, словно передавая мне свою силу. – Втроем.
Валка прижалась ко мне, и мы прошли так десяток с лишним шагов.
– Saam mang vae racka, – произнесла она на пантайском наречии тавросианцев, которое давно уже стало языком нашего личного общения.
«И троих хватит».
Повернув на прямую тропинку, ведущую через лужайку к внешним воротам, я поднял лицо к безоблачному небу.
На щеку упала одинокая капля дождя.
Какой-то солдат окликнул нас, и Валка махнула ему рукой в ответ.
– Адриан?
Увидев пилота в черной форме и красном берете, спустившегося по трапу из шаттла, я выпустил ладонь подруги и остановился. Валка прошла на шаг вперед.
– Адриан? – повторила она, указывая мне на лицо.
Я поднял руку, нащупал каплю и сразу понял, чем она была на самом деле.
– Просто дождь, – сказал я, вытирая ее, и вспомнил о словах Оливы, сказанных в ту ночь, когда мы спарринговали.
«Для меня смена обстановки в радость. Даже дождь».
Наверное, я чувствовал надвигающиеся перемены, ощущал тьму, скрытую под тусклым светом этого осеннего дня. Нессианский год подходил к концу, наступала зима – как и для всех нас. Во мне как будто проснулось полузабытое воспоминание. Я не увидел, а словно почувствовал тень, протянувшую к нам руки, тень, навстречу которой мы стремились. Быть может, вы, читатель, тоже ее чувствуете.
Вам известно, чем все закончится.
Но мои новые пальцы дрогнули, а улыбка Валки развеяла окутавший меня туман, и я вспомнил, что снова цел, что жив, несмотря на пустоту в груди и жуткую усталость, которая уже давно не покидала меня. Живы были и Валка с Лорианом. Стояло тихое осеннее утро, а под ногами у меня была зеленая трава планеты людей.
Это было здорово.
– Все хорошо, – сказал я, пытаясь не описывать действительность, а быть ее творцом.
Пригладив тронутые сединой волосы, я напоследок оглянулся на островерхие крыши и круглые окна поместья Маддало. Вот окна кабинета Валки! А вот, едва заметные с такого угла, макушки деревьев английского сада. А выше всего – старая колокольня, построенная еще монахами. Она, словно указательный палец, подманивала меня, просила вернуться.
Но меня ждал лабиринт, замаскированный под трап флаера. А передо мной был не пилот, а минотавр в новом обличье.
– Ты идешь? – с ноткой лукавства спросила Валка, снова протягивая мне руку.
Я, Тесей, взял ее, и на этот раз беспрекословно последовал за Ариадной.
– Только вперед! – воскликнул я, а про себя подумал: «Только вниз».
Ни налево, ни направо.
Я не ложился в фугу. Ни в первый год, ни во второй. Меня напугало предупреждение Элькана о криоожогах, и я проводил дни в маленьком тренировочном зале «Ашкелона», бегая и занимаясь на тренажерах, чтобы как можно лучше разработать новые мышцы и улучшить кровоток. По прошествии нескольких месяцев мы с Оливой расчистили для спаррингов место в трюме, и я постепенно – но крайне медленно – достиг прогресса. Поначалу я побеждал его от силы раз из десяти, затем два-три раза. В конце концов я перестал считать, а Олива и не начинал, но, думаю, что мне удалось сравняться с ним по числу нанесенных ударов.
Но этого было недостаточно. Любые удары, любые уколы, любые взмахи меча не удовлетворяли меня. Затем смена Оливы подошла к концу, и командование приняла выведенная из фуги худенькая лейтенант Магарян. Олива улегся спать на ее место. Неделю спустя я последовал за ним, поддавшись на убеждения медицинского техника. Тот утверждал, что в дальнейшей терапии нет необходимости и риск криоожога минимален. Таким образом, меня положили в ясли рядом с Валкой до конца нашего путешествия на Картею.
Это было последнее межзвездное путешествие, когда мне довелось достаточно бодрствовать.
В молодости я предпочитал проводить без фуги по нескольку лет в начале каждого долгого странствия. Лишь так я обретал покой среди бесконечных сражений и испытаний. Но молодость прошла, и теперь в зеркале я видел стареющего человека. В оглушительной тишине «Ашкелона», да и любого другого корабля, мне теперь не было покоя. Одиночество грозило свести с ума.
Как и юному Оливе, мне хотелось дождя, ветра, хорошей компании и простых удовольствий той жизни, которую мы с Валкой и Гибсоном вели на Фессе.
Но эта жизнь теперь мне только снилась.
Из трюма донеслась живая музыка, которую было хорошо слышно через открытую дверь нашей каюты. Я нарядился формально: в старую черную тунику, белую рубашку, черные брюки с красным кантом и начищенные сапоги до колен. Впервые за несчетные годы я надел полагающуюся мне по званию белую накидку-лацерну, застегнутую на правом плече золотым кольцом.
– Он все играет? – спросила Валка, выходя из уборной и на ходу проверяя, на месте ли бронзовые заколки.
Она решила не наряжаться по случаю, ограничившись красными кожаными сапогами в тон сюртуку, приталенной рубашкой и своими любимыми тавросианскими галифе. С головы до пят она была в своем стиле, и с заколотыми волосами очень напоминала ту женщину, что я впервые встретил на Эмеше, как будто с тех пор не прошло несколько сотен лет.
– Что? – удивилась она.
Я сам не заметил, как заулыбался, и покачал головой.
– Я думала, все уже высадились, – сказала Валка. – Нам пора?
– Пора.
Я сверил время по терминалу. Император ожидал нас.
– Олива еще не собрал людей. У них новые задания. Когда мы вернемся, здесь никого не будет.
– Так давай проводим их, – предложила Валка, подбоченившись. – Чего сидеть?
Раздался стук, и в круглом дверном проеме появилась голова Лориана.
– Мы идем?
– Идем, – ответил я, одернув накидку, и жестом пригласил Валку выйти первой.
Мы приземлились на Картее среди ночи, спустя три дня после того, как вся команда Оливы проснулась. Впервые за путешествие все двадцать четыре члена экипажа бодрствовали. Почти все из них занимались укладкой багажа и приготовлениями к высадке в лагере императора.
Основная часть императорской флотилии осталась на орбите, но сам кесарь распорядился разбить лагерь на поверхности, у развалин старой столицы – Ротсмура. Охраняли его двадцать фрегатов и несколько сот истребителей.
Следом за Валкой и Лорианом я вышел в коридор, вполуха слушая их светскую болтовню. Мы подошли к узкой лестнице, соединявшей три основные палубы «Ашкелона». Нам предстояло спуститься всего на один пролет. Наши ноги стучали по ступеням в такт бренчанию мандоры. Спустившись, мы прошли через дверь в тесный коридор, протянувшийся через всю нижнюю палубу корабля. При нашем появлении один солдат уступил нам дорогу, а сам поспешил в главный трюм справа от нас.
Пока мы шли за ним, к музыке присоединился звучный голос.
– И выйдем на бой! – подхватил за певцом хор голосов.
Пение продолжилось, удивительно бодрое по сравнению с нежными, грустными переливами лютни.
– Его светлость прибыл!
Когда мы вошли в трюм, солдаты прекратили работу. Некоторые так и застыли с ящиками в руках, другие поспешили отдать честь. Гектор Олива перестал петь, но тихо сыграл еще пару аккордов. Это его голос звучал в трюме, высокий тенор с хрипотцой, скорее присущей плебеям, чем палатинам.
– Милорд! – воскликнул он, опуская ногу с ящика, которым пользовался вместо табурета. – Мы почти готовы!
– Прощальный концерт? – спросил я.
– Такая у нас традиция! – ответил коммандер. – Но все по графику!
Он встал, держа лютню за гриф, и раскинул руки:
– Докладываем старшему офицеру разведки в тринадцать ноль-ноль. Говорят, нас направляют на Иду.
– На Иду? – переспросил Лориан. – Это же на самой окраине Вуали.
– Именно так, – сказал Олива и прислонил мандору к ящику, на котором ранее сидел. – Говорят, экстрасоларианцы что-то затевают. Хотят поживиться остатками Маринуса.
– Вас посылают воевать с экстрасоларианцами? – уточнил я.
– Непонятно, – ответил Олива. – Какой-то князек собирает армию на Латарре. Согласно первичным отчетам, он захватил Монмару и восстанавливает старые верфи.
– Латарра?
Название планеты показалось знакомым, но я не смог вспомнить откуда.
– Кален Гарендот, – напомнила обладавшая идеальной памятью Валка.
– Он самый! – подтвердил Олива. – Его прозвище – Монарх. Говорят, императором себя возомнил.
– А Иду тут при чем? – спросила Валка.
– Если б я знал, – ответил сэр Гектор, уперев руки в бока. – Но наши с вами пути расходятся.
Он шагнул к нам, опустив взгляд, как будто искал что-то на потертом металлическом полу.
– Вы на аудиенцию у императора?
Я не сразу ответил. К горлу подступил ком.
Император ждал нас.
Сколько лет, сколько десятилетий прошло после нашей последней встречи в часовне дворца магнарха в Сананне? Я успел побывать на Падмураке, на Эуэ… и вернуться. Круг замыкался, я возвращался к тому, с чего начал.
Отправной точкой, краеугольным камнем, вокруг которого вращалась вся человеческая вселенная, был император и его трон. Он один среди звезд небесных и констелляций палатинской крови оставался недвижим. Через несколько часов мне предстояло вновь склонить голову перед его престолом и увидеть, что он остался собой, что годы не изменили его, в то время как я изменился радикально.
– Да, – ответил я, пресекая мысли.
– Рад был знакомству с вами, милорд, – искренне, без усмешки сказал Олива, протягивая ладонь. – Надеюсь, ваши новые сражения будут подобны нашим спаррингам.
Я пожал ему руку и невольно улыбнулся:
– Хотите, чтобы я проиграл?
– Вы не проиграли! – рассмеялся молодой офицер. – Если бы проиграли, сейчас бы со мной не разговаривали!
Отпустив мою руку, он хлопнул меня по плечу и повернулся к своему отряду, возобновившему работу, пока мы беседовали.
Не успел он задать вопрос или отдать приказ, как подошла светловолосая лейтенант Магарян с вещмешком за спиной.
– Гектор! Мы готовы выступать.
– Слышали? – спросил коммандер, вытаскивая из кармана туники помятый берет и ухмыляясь почти как сьельсин. – Нам пора!
Он напялил берет, закинув косичку за левое плечо, и скомандовал:
– Лорас! Аллеман! Сворачивайте тюфяки! Остальные за мной!
Повернувшись к нам спиной, Олива нагнулся, ловко подхватил лютню и убрал в футляр. Не успел я опомниться, как он уже забросил футляр за спину, а левой рукой поднял чехол с луком.
– Пошевеливайтесь, ребята! За Каррасом!
Снаружи шел снег, но белым было лишь небо. Земля внизу трапа – здесь не было ни асфальта, ни бетона – казалась черным грязным водоворотом, вздыбленным множеством ног, колес и гусениц военных машин.
– Надо бы послать за паланкином, – предложил Лориан, – а то предстанем перед императором грязными.
– Нам бы его прислали, если бы захотели, – ответил я. – Придется идти пешком.
Я осторожно ступил на землю, и та с хлюпаньем просела под подошвой.
Новая планета.
Картея.
Картея серьезно пострадала. Крупнейший город лежал в руинах в десяти милях отсюда. На месте некогда прекрасных башен, превращенных в уродливые развалины, зиял черный обожженный кратер. Другие города тоже сгорели дотла, а их жители либо погибли, либо были захвачены сьельсинами. Мне казалось, что я до сих пор чую гарь. А может, это было от снега. От мокрой земли и тишины.
Маленькая колонна бойцов коммандера Оливы быстро маршировала вперед, задержавшись лишь перед наспех выстроенной оградой, окружавшей крошечную посадочную площадку. Солдаты перепроверяли содержимое вещмешков, пока высокая Магарян общалась с часовыми у ворот.
– Сэр Гектор! – окликнул я, на прощание взмахнув восстановленной рукой. – Берегите себя!
Услышав свое имя, Олива отвлекся от разговора и помахал мне в ответ.
– И вы, лорд Марло! – крикнул он, сложив ладони у губ. – Не теряйте голову!
Лориан тихо рассмеялся, а Валка заметно напряглась.
– Пусть идет, – сказал я.
Пусть последнее слово останется за ним.
Я еще раз помахал ему.
Он сразу повернулся к Каррасу и Магарян, что-то скомандовал им. Я помню, как они стояли в грязи у края площадки, среди густых хлопьев снега, не таявшего в их волосах. У них был свой путь. На Иду. На Таранис. И обратно на Несс.
К славе и крушению надежд.
Мы шли разными, но похожими путями. Валка была права – как и всегда, когда дело касалось меня.
Мы с Гектором были похожи.
Солдаты повернули налево, на слякотную дорожку между судами из свиты императора. Когда мы достигли ворот, я обернулся и проводил взглядом их вещмешки и носилки на воздушной подушке, пока они не скрылись среди снующих от корабля к кораблю людей.
А мы повернули направо.
Император ждал.
Трижды опустились ликторские фасции, и огромные двери беззвучно распахнулись.
Где-то в углу невидимый глашатай возвестил:
– Лорд Адриан Анаксандр Марло-Викторианский, главнокомандующий имперским Красным отрядом, рыцарь-командор Королевского викторианского ордена, обладатель Травяного венка, кавалер ордена «За заслуги», Герой Империи, со свитой!
Когда мы с Валкой и Лорианом пересекли порог, к нам повернулись напудренные лица. Тронный зал фрегата «Лучезарный рассвет» как будто переместился сюда с Форума. Шахматная плитка на полу была из порфирового и белого мрамора с золотыми прожилками, а три ряда колонн по обе стороны этого внушительного зала сияли золотом и рыжим сердоликом. В зале могли бы поместиться несколько шаттлов – очевидно, с этой целью он изначально и проектировался, – но здесь не было места, не тронутого имперскими художниками и скульпторами. Их рука была видна в мозаиках, украшавших ниши за спинами придворных и марсианских стражников, во фресках, покрывавших сводчатый потолок и панель над арками колоннады, в хрустальных созвездиях, которые несведущий человек назвал бы просто люстрами.
И в самом Соларианском престоле, и в человеке, сидевшем на нем.
Это был не тот же самый трон, что стоял в зале Короля-Солнца на Форуме, а идентичная копия. Голову его величества, словно нимб, окружал красный бархат, а золотые стрелки, расходящиеся от алого круга, блестели так, что сам кесарь как будто сиял. Позади трона стояла скульптура из бледного мрамора: кольцо, на которое взбирались мускулистые мужчины и изящные женщины, как бы помогая друг другу вскарабкаться к солнцу, расположенному в высшей точке кольца. Под этими целеустремленными изваяниями сидел император в снежно-белой мантии и рыжих, в тон волосам, перчатках и туфлях из жатого бархата. Его чело венчала золотая диадема. Золотые церемониальные цепи – символы власти – скатывались по широким плечам, повисая под руками, а на пальцах – всех, кроме одного, – блестели золотые перстни.
Я сразу почувствовал, как бесчисленные глаза уставились на меня и мои шрамы. Каблуки Валки клацали слишком громко. Лориан, отставший на пару шагов, неуклюже шаркал. Мы миновали череду придворных и подошли к трону, где стояли марсианские стражи в красно-золотых доспехах с алым плюмажем. У самого трона несли караул рыцари-экскувиторы в зеркальных доспехах и белых имперских плащах. В их руках тихо гудели мечи из высшей материи, отбрасывая блики на маски.
Отважившись посмотреть по сторонам, я увидел мужчин и женщин всех возможных мастей; напудренных, разрисованных. Серых логофетов и зеленых схоластов. Черных офицеров легионов, придворных в пышных разноцветных нарядах, напоминающих оперение певчих птиц. Были здесь и джаддианцы: мужчины – в составных керамических масках, женщины – в прозрачных шелках и золотых цепях. Особняком стояли директора консорциума в серо-синих костюмах и высоких цилиндрах. Были среди публики и знакомые мне лица. Легат Сендил Масса и сэр Грей Райнхарт, глава Разведывательной службы легионов.
И Бассандер Лин.
Покрытый шрамами трибун встретился со мной взглядом и коснулся своего белого берета.
Я ответил легким кивком и преклонил колени перед троном.
Молча.
Император заговорил первым:
– Лорд Марло, мы испытываем крайнее облегчение, видя, что вы по-прежнему среди живых.
При звуке голоса его величества я склонил голову, не сводя глаз с гладких порфировых ступеней перед Соларианским престолом.
– Наверное, нам давно следовало привыкнуть к тому, что слухи о вашей кончине оказываются преувеличены. Но вы продолжаете нас удивлять.
Мне показалось или в голосе императора промелькнула ирония? Я почувствовал некую веселость в его тоне, и, кажется, кто-то с галерки тоже усмехнулся.
Посторонние взгляды давили на меня, словно камни кургана Гибсона. Мне было интересно, что эти люди слышали, о чем шептались, что знали. Какова была официальная версия моего исчезновения? Какие слухи просочились к придворным, как вода сквозь песок пустыни? Уже стоя на коленях, я вдруг осознал, как странно было то, что перед аудиенцией меня не наставлял лорд Никифор, императорский гофмейстер, или кто-то из младших андрогинов на службе его величества. Слуги, которые перед входом на корабль надраили наши сапоги, лишь рекомендовали нам отвечать коротко и любезно.
По их словам, это был всего лишь официальный прием. Публика должна была увидеть, что Адриан Полусмертный снова обманул смерть и вернулся с того света, чтобы служить своему повелителю.
Запоздало сообразив, что мне пора что-нибудь сказать, я приподнял голову.
– Ваше величество, – прохрипел я внезапно пересохшей глоткой, – вы оказываете мне слишком большую честь.
– Это так, – согласился император Вильгельм Двадцать Третий и вскинул руку в красной бархатной перчатке, выставив два пальца, словно древний иерофант в молитве. – Однако… однако мы крайне обеспокоены, милорд. Обеспокоены известием, что вашего Красного отряда больше нет.
Это публичное заявление вызвало в толпе волнение. Я оглянулся на Бассандера Лина, стоявшего у крайней колонны сразу за марсианами, и увидел, что его лицо как будто превратилось в маску. Мне было знакомо это пустое выражение. Оно было сродни тому немому ужасу, чьи пальцы до сих пор сжимали мое усталое сердце.
Он не знал.
– Это правда? – спросил император.
Ему было прекрасно известно, что это так. Он читал наши с Валкой и Лорианом показания. Как говорил Гибсон? «Актер знает, что он на сцене». Тут был театр, политический театр, со своим режиссером и сценарием, призванным произвести впечатление на публику. На джаддианцев, на консорциум, на придворных и на иностранных послов, присутствующих при этом передвижном дворе.
– Это так, ваше величество, – ответил я.
По протоколу от меня требовалось бить челом и каяться, но плевал я на протокол. Во мне разгоралось пламя старого марловского гнева. Мне претила вся эта показуха, и поэтому я встал.
– Сьельсины, верные Бичу Земному, захватили нас в плен на Падмураке.
Чего от меня хотели? Чтобы я пересказал историю своего позора перед всеми этими дамами и господами? Чтобы я заново пережил все ужасы своего пленения и свой отчаянный побег? Я уставился на кесаря, не отводя глаз ни вправо, ни влево.
– «Тамерлан» погиб со всем экипажем, за исключением здесь присутствующих, – жестом указал я на Валку и Лориана.
Не оглядываясь, я знал, что Лориан стоял на коленях, а Валка и не думала кланяться. Невзирая на отношение к собственной персоне, Аристид был имперцем до мозга костей и не имел чести быть настолько близко знаком с императором, как я.
Я почувствовал, как тихо стало в зале. Все замерли.
Я знал, чего от меня ожидали… какого приказа толпа ожидала от императора.
Самоубийство.
Я подвел его величество. Подвел Империю… и все человечество. Не исполнил служебный долг и, как тысячи, десятки тысяч других офицеров за долгую историю Соларианской империи, должен был покончить с собой. Расправив плечи, я гордо посмотрел на императора.
– Погиб… – повторил он мое слово, как будто разглядывая на ладони кусок шрапнели. – Вас направили в Содружество для заключения альянса. Вам это не удалось. Лорд Марло, подобное неисполнение обязанностей непозволительно.
Что ему было нужно? Чтобы я распластался перед ним? Умолял о пощаде? Если так, то он сильно во мне заблуждался. И не должен был позволить Валке прийти со мной.
Я почувствовал, как она коснулась моей спины, и мои колени разом лишились всякой гибкости.
– Вам нечего сказать? – спросил император, не дождавшись ответа.
После Дораяики Вильгельм не внушал мне ни капли страха.
– Ваше величество, я выполнил свои обязанности, – сказал я.
Напряженная тишина в зале стала гробовой. Все затаили дыхание. Я возразил самому императору. Высказался ему в лицо перед всеми придворными.
К моему изумлению, император лишь прищурился в ответ.
Тогда я продолжил:
– Ваше величество, Содружество уже не один десяток лет прислуживает сьельсинам.
Я взял паузу. Императору и это было известно. Быть может, меня вызвали сюда, чтобы я объявил об этом публично? Или все-таки ожидалось, что я покорно склоню голову и уползу?
– Лотрианский Великий конклав продает свой народ Бледным. В рабство. На корм. Они убеждены, что сьельсины помогут им установить господство над звездами. В союзе со сьельсинами они рассчитывают захватить наши планеты и территории…
Услышав это, толпа снова всколыхнулась. Кое-кто – например, сэр Грей – уже знал о предательстве лотрианцев, но для большинства это было новостью. И какой!
– …но они лишь выиграют время. Сьельсины съедят их напоследок.
Я остановился, позволив зрителям впитать эти слова, но ненадолго. Лишь терпение императора позволило мне столь красноречиво выступить в свою защиту, но оно было на исходе.
– Ваше величество, моя заслуга в том, что вы узнали об этом предательстве, об этом преступлении против священной человечности. Мой отряд пожертвовал собой, чтобы я смог вернуться и известить вас, – сказал я, после чего все-таки преклонил колени и опустил голову. – Они с честью исполнили свой долг.
Толпа за спиной как будто превратилась в ивовую рощу: раскачивалась и тихо шелестела, пока император обдумывал мои слова. Я не отваживался поднять голову, считая крошечные плитки, которыми была выложена нижняя ступенька помоста, чтобы отвлечься от внезапно усилившегося биения сердца.
На меня упала тень, и на ступенях передо мной появился подол белой мантии императора и его алые туфли.
– Это так, – произнес кесарь вполголоса,
Затем император Вильгельм Двадцать Третий повысил голос, обращаясь к собравшимся:
– Лорд Марло говорит правду! Лотрианцы предали нас.
Подняв голову, я увидел, что император встал на нижних ступеньках, сложив руки за спиной. Его снежная мантия вытянулась за ним.
– Мы располагаем информацией, что они собираются пойти на нас войной. Пересечь Пояс Расана и ударить в сердце Империи, пока их хозяева грызут нас по краям. Это недопустимо, – сказал он и поджал губы. – Кроме того, замечание лорда Марло справедливо. Без него, без той жертвы, на которую решился его отряд, это предательство могло застигнуть нас врасплох.
Император сумел предвидеть, что я буду защищаться? Неужели, проявив неповиновение, я сыграл свою роль так, как он и ожидал? Я искал на его лице подсказку, но оно было непроницаемо, как маска из слоновой кости. Гофмейстер Никифор с таким же непроницаемым видом стоял за Соларианским престолом рядом с архиприором Леонорой.
– Скажите, лорд Марло, – обратился ко мне император. – Вы по-прежнему служите мне?
Что я мог на это ответить?
– Я никогда не покидал вашу службу, – сказал я и услышал, как позади зашуршал Лориан.
Бесстрастная маска кесаря растянулась в одобрительной улыбке, и он спустился ко мне. Перед глазами возникла бархатная перчатка с массивными блестящими перстнями. Я потянулся поцеловать ее, но император развернул руку ладонью вверх и поманил меня пальцами.
Я взял его величество за руку, и он помог мне подняться. На виду у сотен людей Защитник детей человеческих и Слуга слуг Земли обнял меня, как брата. Я не шелохнулся. Я даже не отваживался вдохнуть. Сколько экскувиторов в этот миг нацелили на меня свои клинки? Любое неосторожное движение могло означать смерть.
Кесарь отстранился на длину вытянутой руки и, положив ладонь мне на плечо, произнес:
– Вы молодец, что принесли нам эти известия. Мы снова перед вами в долгу.
– Что это, черт возьми, было? – прошептала Валка, хватая меня за руку.
Под хруст снега мы покинули наспех заасфальтированную площадку перед императорским фрегатом и вышли на знакомую грязную тропу, которая тянулась вокруг лагеря.
«Лучезарный рассвет» стоял в центре города из кораблей. Громадная обтекаемая черно-золотая стрела, увенчанная покатым зиккуратом, нависавшим над малыми судами и шаттлами. На западном краю лагеря рядами сгрудились лихтеры. Земля повсюду была поделена на участки траншеями, заборами и котлованами. Легионеры в красном и белом стояли на постах или группами передвигались с места на место. Офицеры флота в черных мундирах и зеленые схоласты торопливо выполняли поручения государственной важности. Однако императора сопровождала в этом путешествии лишь малая часть огромного придворного аппарата. Я не видел с земли его флотилии, но она была там, на высокой орбите, и телеграфы денно и нощно передавали и принимали послания, чтобы его величество оставался на связи с советом на Форуме.
В лагере разместилось порядка миллиона человек. Город-караван из кораблей тянулся под облачным небом от горизонта до горизонта. К нашему приезду император и его свита пробыли на Картее уже почти два года, занимаясь восстановлением планеты после нападения сьельсинов.
Если верить солдатам, то в ветреные дни до сих пор можно было почуять гарь.
– Адриан! – не унималась Валка. – Я спрашиваю, что это было?!
Я замедлил шаг, чтобы дождаться отставшего Лориана.
– Не знаю, – ответил я, посмотрев ей в глаза и успокаивающе улыбнувшись. – Все будет хорошо. Могло быть гораздо хуже.
– Хуже? – нахмурила брови Валка.
– Он вас чуть не расцеловал! – со смехом воскликнул Лориан, тростью ковыряя дырочки в сырой земле. – Земля и император! Последний раз я так обалдел, когда застал Корво в душевой.
– По крайней мере, Александра там не было, – заметил я, проигнорировав реплику интуса; мне не хотелось сейчас вспоминать Отавию Корво.
– Я и забыл, что ваш принц тоже увязался в это турне, – сказал Лориан. – Думаете, его специально не позвали?
Интересный вопрос. Мог император запретить сыну появляться на приеме? Простил ли Александр мое давнее оскорбление? Или за минувшие годы его обида укоренилась так глубоко, что переросла в настоящую ненависть?
Я ничего не сказал. Запах гари действительно ощущался, слабый угольный аромат, разносимый ветром. К югу виднелись конструкции новых башен – зародыши нового города на замену уничтоженному Ротсмуру. Сьельсины побывали здесь меньше века назад, и черный кратер на месте прежней столицы до сих пор хорошо просматривался из космоса. От дворца Бампасис не осталось ничего. Барон, его жена, дети и наложницы сгорели в огненной буре вместе с большинством из семнадцати миллионов человек, для которых столичный город был домом, за исключением тех, кого сьельсины уволокли на свои корабли. Бледные разорили все тринадцать континентов Картеи, не пощадили даже крошечные деревни и фермы, рассыпанные вдоль экватора. Императорские секретари вели учет погибших с момента своего прибытия на Картею, но истинную цену вторжения, оплаченную людскими жизнями, невозможно было определить.
Восстановление шло полным ходом. Кесарь уже назначил преемника покойного барона Арлана Бампасиса – им стал местный архонт, сэр Кэдмон Брандт. Но на полное восстановление требовались сотни лет. В результате сьельсинского набега погибло почти девяносто процентов населения планеты; выжили только тропические фермеры, рыболовы и урслики – аборигены, промышлявшие скотоводством в южных диких степях.
Пройдет немало времени, прежде чем в городах снова закипит жизнь.
– Вернемся на корабль, – предложил я.
Мне вовсе не хотелось привлечь внимание какого-нибудь любопытного придворного или солдата вроде Каракса с Арамиса. После нашего с императором спектакля мне не терпелось скрыться от всех, спрятаться на «Ашкелоне», где меня по крайней мере не могли выставить на всеобщее посмешище. После стольких лет относительного одиночества, шум и суета двора и лагеря были чересчур для моих измотанных нервов.
– Адриан!
То ли в пику моей жажде уединения, то ли по команде некоего коварного режиссера звук моего имени резанул воздух, как ножом. Сердце подпрыгнуло в груди, и я обернулся к кричавшему.
Через группу младших офицеров проталкивался Бассандер Лин, пользуясь тростью, как пастух посохом. С визита в поместье Маддало он ничуть не постарел. Вероятно, почти все это время провел в фуге. Будучи офицером среднего состава, он не был обязан присутствовать на заседаниях совета, но и в число тех, кому выпало вести флотилию через варп во время императорского турне по окраинным провинциям, тоже не входил.
Лин передвигался с трудом – сказывались последствия встречи с генералом-вайяданом Бахудде в битве на Беренике, но, приблизившись, он холодно, по-деловому, улыбнулся и коротко отсалютовал.
– Рад, что вы целы, – произнес Лин, остановившись в пяти-шести шагах от нас с Валкой.
Полы его длинной черной шинели развевались под действием пара из вентиляционного люка ближайшего корабля. Он не закрыл рта, но больше ничего не сказал, словно до конца не верил, что мы настоящие.
– Жив! – поправил я, отдав честь в ответ. – Цел – это уже другой вопрос.
– Да, разница мне известна, – сказал Лин, уперев трость в грязь между стопами, и, наклонив голову, снял белый берет трибуна. – Примите мои соболезнования. Мне жаль остальных. Красный отряд. Я не знал… до сегодняшнего дня. Даже не поверил, когда услышал.
Он мельком взглянул на меня и опустил глаза. На миг мне показалось, что между нами вновь возникла огненная черта, но на этот раз она пылала иначе.
– Сожалею, что не был с ними, – прибавил он.
Мои губы тронула легкая, почти фантомная улыбка.
– И я не был, – уточнил я и пояснил, указав на Валку. – Когда корабль захватили, мы находились на планете.
– А я в фуге валялся, – добавил Лориан. – Можете представить, каково мне.
Мне стало жаль славного коммандера.
– Ты об этом не упоминал, – заметила Валка.
– Кому нужен тактик на дипломатическом задании, – обиженно произнес Лориан, склонив голову. – Когда Адриан пропал, Корво оставила Дюрана за главного. А он все проморгал.
По лицу Бассандера нельзя было понять, что он чувствует.
– Мне нравился Дюран, – сказал он. – Ответственный офицер. Я никогда не мог взять в толк, почему капитаном была Корво, а не он.
– Не хватало смекалки, – вынес свой вердикт Лориан. – Бастьен прекрасно выполнял приказы, но для капитана был недостаточно гибок.
– Он погиб достойно, – перебил я Лориана и поймал взгляд его бледных глаз.
Лориан присутствовал при казни Дюрана, видел, как Дораяика отрубил ему голову. От воспоминаний лицо молодого коммандера стало бледнее обычного.
– Это так, – пробормотал он и сглотнул.
Мы помолчали. Лориану пришлось пропустить двойную колонну легионеров в полном обмундировании – вероятно, патруль.
– Можно с вами пройтись? – воспользовался моментом Бассандер.
Я ответил утвердительным жестом.
– Мы возвращаемся на корабль. Пожалуй, мне лучше пока не высовываться.
Лин зашагал за нами с Валкой, а Лориан вновь остался замыкающим.
– Наверное, вы правы. При дворе немало тех, кого ваше возвращение, мягко говоря, не обрадовало.
– Например, принц Александр? – уточнил я.
Лин тяжело выдохнул – то ли от боли, то ли от жалости.
– В том числе. Он сейчас на орбите. Император послал его встретить груз стройматериалов от консорциума «Вонг-Хоппер», но люди, ясное дело, судачат, что кесарь попросту не хотел вашей встречи. По крайней мере, во время публичного приема. Через пару дней принц вернется.
– Кто еще? – спросил я, чувствуя, как по нутру разливается тяжесть.
Впереди три бронированных грунтомобиля медленно месили грязь колесами в человеческий рост, перегородив дорогу.
– Леонора, конечно же. Да и все священнослужители.
– Немудрено.
– Видели бы они то, что видел я, – бесцеремонно произнес Лин, отчего мне стало не по себе, и рубанул воздух ладонью. – Кое-кто из стратигов тоже вам не рад. Например, Бартош.
– А он-то что здесь делает? – удивился я.
Сэр Леонид Бартош прежде был начальником Бассандера в Четыреста тридцать седьмом легионе. На Беренике я чуть не казнил его за трусость.
– Кажется, я упоминал, что его перевели, – сказал Бассандер и рубанул по воздуху ладонью. – Венанциан выклянчил ему место среди стратигов.
– За боевые заслуги? – ехидно спросил Лориан. – Трусливый крысеныш. Ему должны были приказать перерезать себе глотку.
– Лориан… – предупреждающе одернула Валка.
– Ничего, – заступился за него я. – Лориан прав. Он ни на что не намекал.
Я покосился через плечо на интуса, который растерянно насупился.
Лин кашлянул и произнес:
– Император ни за что бы не приказал вам совершить самоубийство. Ценнее вас никого нет.
– Похоже на то, – согласился я, возвращая разговор в прежнее русло. – Кого еще мне следует опасаться?
– Булсара тоже не в восторге, – назвал Лин главу министерства по делам колоний. – Но я бы не спешил записывать его во враги. Вы же его знаете. Любит, когда все по плану, без сюрпризов. А еще Масса говорил, что схоласты негодуют. Вы разрушили все их предсказания.
Валка фыркнула.
Из-за приземистого грузового корабля показался хвостовой плавник «Ашкелона». Идти оставалось недалеко.
Когда мы добрались до угла грузовой площадки, Лин сменил тему:
– Сьельсины уже почти сотню лет не нападают. Картея – одна из последних разоренных ими планет.
– У них были другие дела. Дораяика протрубил всеобщий сбор… – ответил я, но вдруг задумался, сопоставляя дату нападения на Картею с аэтаванни.
С того судьбоносного дня на Эуэ прошло почти семьдесят стандартных лет. Разорение Картеи случилось за двадцать лет до этого. Двадцати лет было вполне достаточно, чтобы Бледные добрались от центаврийских провинций до не обозначенных на карте регионов галактического севера. Их громадные корабли-миры были гораздо быстрее наших крейсеров. Могучие двигатели, благодаря которым они одолевали световые годы, разгонялись до варпенной скорости дольше наших, но их мощность позволяла искривлять пространство гораздо быстрее.
– Скоро появятся, – сказал я. – Дораяике нужно было подкрепить свою власть над кланами.
Я посмотрел на облака, как будто мог разглядеть за ними Дхаран-Тун и тысячи других сьельсинских кораблей-планет, слепыми глазами глядящих сквозь пелену.
– Бассандер, сейчас затишье перед бурей, – пояснил я и остановился, пропуская пару схоластов, подхвативших полы своих зеленых мантий, чтобы не испачкать в грязи. – Как прежде уже не будет. Теперь они организованны. Следует ждать координированных атак по всей Империи. Не только здесь. Они будут наносить массированные удары. По верфям, по базам снабжения. Может, даже на Несс пойдут.
– И про Содружество не стоит забывать, – вставил Лориан. – Раздробить провинции – первоочередная задача. Если получится, то пойдут дальше, в Стрельца и до Шпоры. Атакуют Форум, Авалон, Ренессанс – все старые планеты…
– Землю, – едва слышно прошептала Валка.
– Почему они сразу не ударят в центр? – недоверчиво покачал головой Лин.
– Даже зная координаты, Дораяика понимает, что те системы хорошо защищены, – ответил я.
– А также знает, что император сейчас здесь, – добавила Валка.
Мы снова были вынуждены остановиться, пропуская шестиногий танк. Эта массивная, похожая на жука-скарабея махина покачивалась, утрамбовывая широкими ступнями мягкую землю.
– А также знает, что император сейчас здесь, – повторил я слова Валки, прислушиваясь к гулу и топоту могучей машины и дотронувшись до шрама на виске.
«Перфугиум. Ванахейм. Баланрот».
– Мы будем готовы к нападению, – сказал Бассандер и неровным шагом приблизился ко мне. – Думаете, победим?
Я оглянулся и увидел в его темных глазах благоговейный трепет – и ужас, – который видел еще на «Демиурге». Этот вопрос задавал не трибун Лин, а Бассандер-фанатик.
– Не знаю, – ответил я, и это была чистая правда. – Бассандер, я не ясновидящий.
Тихий показывал мне будущее, но целиком, включая все эпизоды прошлого и настоящего и все вероятные состояния будущего. Я видел слишком много, чтобы дать точный ответ на этот вопрос и ему подобные.
– Но вы здесь неспроста, – сказал Лин. – Вы снова спаслись, когда не смогли другие. Это наверняка не случайность.
– Все может быть, – кивнул я, положив руку ему на плечо.
Признаться, что самые четкие мои видения были не о будущем, я не мог. Я тысячу раз видел, как погибал в Актеруму. Видел я и другие сцены – например, как взрывал солнце, – но тогда я был еще молод. Все сцены заканчивались куполом и резней на Эуэ. Ничего, что могло случиться после, я не видел.
«Делай, что должен».
– Что вы намерены делать дальше? – спросил Бассандер, на лицо которого вернулась прежняя маска солдата. – Сражаться бок о бок со всеми?
Я открыл было рот, но не смог произнести ни звука. Повернувшись, я увидел, как Валка наблюдает за мной золотыми глазами. Я не мог прочесть ее мысли, но заметил, как она улыбнулась.
Нет.
Слово прокатилось по языку, но не сорвалось с него. Я не отважился произнести его вслух. Но это было правдой. Я не хотел больше сражаться, не знал, есть ли у меня на это силы. Дюран, Корво, Паллино и Бандит погибли, спасая меня, но не проходило ни дня, чтобы я не слышал их криков, не чуял запах крови на черном пиру и не ежился под взглядом одинокой пустой глазницы Миуданара.
У меня задрожали руки, пришлось спрятать их в карманы шинели. Мне хотелось убраться отсюда, уединиться на «Ашкелоне», подальше от Бассандера, имперского двора, императора, войны – от всего.
Оскалившись сьельсинской улыбкой, я повторил свой ответ, данный императору:
– Я солдат Империи.
В небе двигались огромные силуэты.
На четвертый день нашего пребывания на Картее облачная пелена, нависавшая, словно дым, над лагерем императора, наконец рассеялась. В бледном небе мы увидели смутные очертания кораблей на низкой орбите: серые фигуры массивных дредноутов и стрелоподобных линкоров.
Но даже крупнейшие из них меркли на фоне грузового корабля консорциума. Не потому, что тот был больше – хотя с его пятидесятимильным фюзеляжем мог потягаться разве что единственный во флотилии сверхдредноут, – а потому что он завис ниже, полагаясь на репульсоры и адамантовый шпангоут, благодаря которым не разваливался под воздействием силы притяжения в верхних слоях картеянской атмосферы. Он был похож на причудливую рыбу с широкими плавниками солнечных батарей, раскинутых словно паруса. Зев его трюма был широко разинут, изрыгая груз прямо в процессе снижения.
Небо расчертили белые инверсионные следы, но вспышек не было видно. Не было слышно ни гула, ни сверхзвукового грохота. Груз должен был опускаться плавно. Домам ведь не положено летать.
– Невероятно. До чего дошел прогресс! – произнес Бассандер Лин.
Я повернулся направо и увидел, что он наблюдает за выгрузкой, облокотившись на железные перила смотровой площадки.
Император заказал для народа Картеи целый новый город. На его возведение должны были уйти годы, но фундамент закладывался в тот день.
Я ничего не ответил старине Лину, лишь прислушался к трубам корниценов, приветственно загудевшим при приближении зданий, башен и залов, складов, школ и многоквартирных домов. Многие постройки уже были собраны, земля расчищена, подготовлены канализация и электросеть.
«Рим не в один день строился», – сказал кто-то из древних.
Но мы не римляне.
Целый город опускался с небес, несомый репульсорами и поддерживаемый водородными аэростатами размером с космические корабли. Тянулись усы наноуглеродных кабелей. Целый город… с неба.
Рядом с нами собрались разодетые имперские придворные, потягивающие вино под аккомпанемент духового военного оркестра, также приглашенного императором. Мы с Лином держались особняком, и мне было удивительно видеть, что никто из высшего света не решался к нам подойти. Я помнил времена, когда от них отбоя не было.
– Сколько в вашем послужном списке? – спросил я, взирая на площадку, где должен был раскинуться новый город барона Брандта, на снежные поля и насыщенно коричневую вспаханную землю.
– Сколько чего? – не понял Лин.
– Таких планет. Сколько сражений?
– Здесь мы не сражались. Картея была потеряна еще до нашего прибытия, – ответил Лин, постукивая тростью по платформе.
Он оглянулся через плечо на крытые террасы, оборудованные обогревателями и защитным силовым полем, из-за которого лорды и леди наблюдали за спуском.
– Если посчитать… кажется, двадцать девять или тридцать? – Он снова стукнул тростью. – Все были восстановлены.
– Но можем ли мы… – приподняв воротник от ветра, начал я, не зная, отражает ли мое мнение состояние Империи или является домыслом, – можем ли мы вечно все восстанавливать?
Лин указал направо, на общую площадку, куда император позволил допустить простолюдинов, чтобы те тоже могли посмотреть на невиданное зрелище. Я заметил белые доспехи солдат, следивших за порядком, но в целом толпа походила на единый, пусть и слепленный из разнородных элементов, организм, с любопытством и нетерпением жмущийся к ограде.
– Они думают, что можем, – ответил Лин.
– Лорд Марло!
Мы вместе повернулись и увидели, как с крытой террасы спускается группа придворных во главе с темноволосым юношей в лакированной красной маске, выражение которой менялось соответственно его собственной мимике. По богато расшитому кафтану поверх свободной рубашки и мешковатым шароварам можно было сразу понять, что он джаддианец.
– Вы же… лорд Марло? – неуверенно спросил он.
Я покосился на Бассандера Лина, но не смог понять, что он думает.
– Собственной персоной, – ответил я юноше.
Лицо на кроваво-красной маске нобиля-эали расплылось в широкой улыбке, мелькнули белые зубы.
– Я Рафаэль Хатим бан Онофр дю Люраш, князь люрашский, – неожиданно поклонился он, вызвав изумленные охи двух своих спутниц.
–
Я прекрасно понимал джаддианский и улыбнулся ей.
Но князю Рафаэлю Хатиму не было дела до наложниц.
– Когда вы появились на приеме четыре дня назад, я сразу решил непременно встретиться с вами! И вот возможность подвернулась!
Он бесцеремонно протянул мне руку. Я пожал ее, и он схватил мою ладонь.
– Наша встреча благословлена самими звездами! В Джадде о вас столько рассказывают! Никогда бы не подумал, что встречусь с вами.
Он не упомянул, что, как и многие, считал меня погибшим.
– Польщен знакомством с вами,
– Взаимно! – воскликнул князь, жестом отгоняя своих наложниц и других зевак, в основном соларианцев в тогах и костюмах с иголочки. – У меня к вам столько вопросов! Вы правда побывали в плену у
Я сглотнул. На джаддианском «давой» означало «демоны», сьельсины.
– Правда, – сухо ответил я.
У князя Рафаэля Хатима отвисла челюсть, и он оглянулся на свиту, прежде чем спросить:
– У самого Бича Земного?
– Ваше высочество, – вмешался Лин, приковыляв к нам, опираясь на трость. – Лорд Марло пережил серьезные испытания… возможно, не стоит тревожить его раны…
– У него самого, – улыбнулся я только губами, не глазами.
Пожалуй, Валка была права, и мне следовало отклонить приглашение на это мероприятие. Они с Лорианом остались на «Ашкелоне». Но я чувствовал, что отказываться нельзя. Мое отсутствие не осталось бы незамеченным.
– Семь лет, – сказал я.
– И сбежали!
– Мы с отрядом угнали корабль, – ответил я, не испытывая никакого желания пересказывать всю историю.
– Не желаете с нами выпить? – спросил князь Рафаэль Хатим, имея в виду себя и свою свиту. – Это мои женщины, Тула и Арианна, а это Гаран Пик – сын лорда Алландера Пика. Вы ведь знакомы с его отцом? А это…
Он представил мне целую толпу придворных, роскошно одетых, холеных людей, чьи фамилии были старше первого поселения на Картее. Попав в их окружение, я был вынужден проследовать вверх по ступенькам, сквозь статическую завесу, на теплую террасу, где андрогин в имперской форме налил мне бокал кандаренского красного, выдержанного при необходимой температуре прямо в трюме «Лучезарного рассвета».
Ближайший час мне пришлось отбиваться от расспросов князя Рафаэля Хатима, его женщин, лорда Гарана и прочих, при этом я старался держать маску, которую так уверенно носил Лин. По правде говоря, я был этому рад. Молодые придворные расположились на краю павильона, и мне не пришлось идти в середину, где в золоченом деревянном кресле, заменявшем трон, восседал император в тесном окружении экскувиторов и советников. Я намеренно сдался в заложники джаддианскому гостю и его свите, чтобы меня не тормошили более близкие к императору придворные, сам кесарь и те, кто считал меня врагом.
Почти не помню, о чем мы разговаривали; помню лишь золотой ореол спинки императорского кресла и затылок его величества, видневшийся из-за плеча Хатима. По левую руку от императора стояла Леонора – мрачная тень в белом фетровом венце, а по правую – неотступно следующий за хозяином лысый Никифор.
Мне было неловко и непривычно, как будто события на Падмураке и Дхаран-Туне были лишь сном. Но в то же время казалось, что я сплю до сих пор и нереальны на самом деле этот павильон и все разодетые и напудренные гости. Включая меня. Каким образом я опять оказался при дворе? Не важно, на Картее или где-либо еще. Почему все это по-прежнему существует, несмотря на кардинальные перемены в мире? Несмотря на все мои испытания?
– Милорд? – окликнула меня одалиска Арианна; не та, что пожурила князя за поклон при нашей встрече.
– Простите, что вы хотели? – пробормотал я рассеянно.
Арианна глядела на меня, сидя на низком диванчике.
– Я спросила, не присядете ли вы со мной, – повторила она, проведя рукой по мягкому сиденью, звякнув цепочками на запястье и на лбу.
Ее веки были накрашены черным, как нередко делала Валка, и весь образ ее был достаточно мрачным.
– Вы окажете мне большую честь, – сообщила она.
Я сидел на мягком табурете между двумя диванами. Сбоку от меня стоял Лин. Взяв хрустальный бокал с вином двумя руками – вопреки этикету, – я всмотрелся в свое отражение в багровой жидкости.
– Простите, но мои принципы не позволяют мне оказать вам эту честь, – как можно вежливее отверг я предложение.
Мне стало досадно, что Валка не пришла.
–
«Жаль».
Но отступать она не собиралась. Наоборот, выпрямилась и обольстительно наклонилась вперед, надушенными пальцами тронув шрамы на моей щеке.
– В Джадде о вас сочиняют песни, – сказала она и убрала руку, когда я отдернулся.
На ее напудренном оливковом лице застыла улыбка.
– Мой князь вами восхищен, – продолжила она.
Я покосился на князя Рафаэля Хатима, которого вовсе не беспокоили заигрывания его женщины со мной.
– А я восхищен культурой вашего народа, – ответил я первое, что пришло в голову. – В юности я близко знал одного вашего маэскола. После сражения на Эмеше он подарил мне меч.
Князь Рафаэль Хатим присвистнул:
– Настоящий
Его эмалированная маска щелкнула, пластины сдвинулись.
– Дорогой подарок! Маэсколы попусту не обнажают клинки и почти никогда с ними не расстаются. Как звали этого вашего героя?
– Сэр Олорин Милта, – ответил я. – Он был сульшаваром сатрапа Убара.
– Убар? – оглянулся на свиту Рафаэль Хатим. –
Одалиски отрицательно помотали головами.
– Вы не слышали об Убаре? – нахмурился я.
Леди Калима ди Сайиф была послом Домагавани, собрания джаддианских князей. Я полагал, что ее родное княжество было весьма значимым. Но князь Рафаэль Хатим дю Люраш о нем даже не слышал.
– В Джадде много мелких сатрапий, – махнул рукой Рафаэль Хатим. – Все не упомнишь. Говорите, этого маэскола звали Милта? Из какого он был круга?
Кругами назывались уровни мастеров меча.
– Я не настолько близко знал его, – ответил я.
– Его имя мне тоже незнакомо, – сказал джаддианский князь. – Меч при вас?
– Нет, я потерял его… в сражении.
Я вспомнил, как другой я вложил рукоять мне в руку, вспомнил воды Колхиды, в которых, несомненно, до сих пор покоился меч.
– Надеюсь, он служил вам верой и правдой, – сказал князь.
– Это так, – ответил я, снова уставившись в глубины бокала.
Бассандер пошевелился, его внимание привлекла новая композиция военного оркестра. Вдали, за крышей павильона, башни нового города становились все ближе. Я уже мог различить и сосчитать темные оконные проемы некоторых башен, заметил лихтер, кружащий среди доставляемых зданий, и пилота, следящего за спуском.
–
Князь Рафаэль снова улыбнулся, и на красной маске мелькнули белые зубы.
– Мой отец – князь Онофр дю Люраш. Я здесь от его имени. Представляю свою семью. Нас много в Вечном Городе. Джаддианцы, дюрантийцы. Норманцы и люди из Малых Королевств. Все мы гости вашего императора.
– То есть заложники? – уточнил я.
– Как вам угодно! – рассмеялся Рафаэль Хатим. – Моя семья много лет поддерживает добрые отношения с Империей. Я стараюсь, чтобы это продолжалось. Когда придет мой черед править Люрашем, это пойдет на пользу.
– Но мы не в Вечном Городе, – заметил я. – Как вы попали в число участников экспедиции?
– По приглашению! – ответил князь. – Вы наверняка слышали о нашей армаде? Князь Каим дю Отранто движется к Нессу с двумястами миллионами солдат-мамлюков. Мой отец служит деду князя Каима, первому князю Джадда, и я буду выполнять роль его представителя, когда мы вернемся на Несс.
Он сделал паузу, чтобы принять новый бокал от своей женщины Тулы. Наложница села рядом с князем.
– Война идет далеко от Джадда, – продолжил он. – Очень далеко. Хорошо, что нас взяли в это турне. У нас есть возможность увидеть все своими глазами и показать это остальным жителям Джадда.
– Вы знаете князя Каима лично? – спросил Бассандер Лин, отвлекаясь от наблюдения за спуском башен, и покрутил пальцами трость.
– Имею честь, – сказал князь Рафаэль Хатим, посмотрев на трибуна, и в знак признательности коснулся лба. – Князь Каим – величайший герой. В нем видят новое воплощение князя Катана. Он еще в юности разбил лотрианцев, когда те попытались вторгнуться в наши владения.
– Он ведь и со сьельсинами воевал? – уточнил я.
– Князь Алдия еще тысячу стандартных лет назад обещал прислать двадцать тысяч кораблей, – перебил Лин. – Они так и не пришли.
Маска джаддианского князя щелкнула, когда он стиснул зубы. Я кое-что вспомнил об этой истории. Еще в моем детстве ходили разговоры о том, что джаддианцы пришлют нам на помощь свои флотилии. Вместо этого появлялись небольшие группы кораблей, участвовали в сражении или кампании и возвращались обратно. Эскадра Калимы ди Сайиф и сэра Олорина была как раз из таких. Думая об этом, я согласился с Лином: война тянулась уже давно, а слухи о том, что джаддианцы вот-вот вступят в нее большими силами, так и остались слухами.
Раньше я об этом не задумывался. После Воргоссоса перестал отвлекаться на такие вещи.
Почувствовав возникшее напряжение между князем и трибуном, я дипломатично произнес:
– Возможно, на этот раз все будет иначе.
Но Лин был солдатом до мозга костей, и невыполненные джаддианцами обещания тяготили его.
– Нет, – буркнул он, поразмыслив секунду.
Князь выпил и ответил:
– Дело в том, что князь Алдия выразил свою поддержку без одобрения Домагавани. Другие князья с ним не согласились. «Это не джаддианское дело!» – говорили они, и поэтому корабли не были отправлены. Но Алдия отправил князя Каима и других слуг в Вуаль Маринуса. Множество плененных
– Я об этом не слышал! – с интересом воскликнул я. – Когда это было? Как звали того сьельсинского князя?
– Не знаю, – признался Хатим. – Мне трудно запоминать их имена. Но это было… примерно двести стандартных лет назад? Удивительно, что вам, милорд, об этом неизвестно.
Я посчитал на пальцах. Двести лет назад меня судили по подозрению в ведьмовстве на Фермоне. Неудивительно, что я ничего не знал. Когда мне удалось выпутаться и отправиться в ссылку в поместье Маддало, об этой истории успели позабыть.
– Боюсь, я много чего не знаю, – признался я, прячась за бокалом.
В этот момент корницен военного оркестра решил так дунуть в свою серебряную трубу, что мы все чуть не оглохли. Чуть не выронив бокал, я поднялся и последовал за хромающим Бассандером к ограждению павильона. Издалека донесся низкий негромкий рокот.
На границе будущего города раскинулось облако пыли и снега. Первая башня ударилась о землю, и я увидел, как строительная команда поспешила закрепить ее на заранее заложенном фундаменте, облепив конструкцию, как муравьи – сапог великана.
В павильоне раздались благовоспитанные аплодисменты. Я посмотрел на толпу плебеев, собравшихся за барьером понаблюдать за плодами деятельности императора. Через мгновение нас достигли их радостные крики, едва различимые за грохотом. Громадные серые аэростаты, замедлявшие спуск башни, вдруг отсоединились и взмыли в воздух, словно ритуальные фонарики, полетев обратно к разинутой пасти грузовика консорциума.
– Возможно, у нас и получится бесконечно все восстанавливать, – сказал я Лину.
– У кого-нибудь да получится, – вздохнул трибун. – Может, это будем уже не мы. Но жизнь всегда находит способ все перевернуть. Кто там просил точку опоры, чтобы перевернуть планету? Шекспир?
– Архимед, – поправил его я, облокотившись на перила.
– Все-то вы знаете, – усмехнулся Лин. – Как вам это удается?
– Книжки читаю, – развел я руками. – Люди часто обвиняют меня в бессмысленной трате времени, но почему-то не жалуются, когда я отвечаю на их вопросы.
Лин согласно хмыкнул:
– А я вот никогда не видел смысла много читать. Мир сильно изменился с тех пор, как были написаны самые известные книги. Мне всегда казалось, что вчерашним мертвецам нечего рассказать про сегодняшний день.
– Мир действительно меняется, – согласился я, оглянувшись на князя Рафаэля Хатима, Гарана Пика и остальных. – Но не человек. Человек никогда не изменится. – Я хлопнул Лина по плечу. – Мы из раза в раз выбираем один и тот же путь. Повторяем свои ошибки. Вот поэтому древняя мудрость до сих пор актуальна.
На это Лину нечего было возразить. Спустя несколько секунд тишины его наручный терминал зазвенел. Трибун торопливо нашарил в кармане туники тонкую титановую таблетницу, вытряхнул из нее маленькую красную капсулу и проглотил не запивая.
– Обезболивающее, – объяснил он, кривясь.
Он подчеркнул это стуком деревянной трости об пол, намекая на неизлечимые травмы, полученные в схватке с генералом-вайяданом Бахудде.
Я не стал это комментировать, почувствовав, что жалость, сочувствие и даже дружеская поддержка могут быть восприняты им как укор, и потому я с поклоном удалился.
– Пойду уберу, – показал я пустой бокал.
Оставив Лина у перил, я короткой отмашкой ответил на очередную попытку Арианны подозвать меня и углубился в имперский павильон. Здесь, с интервалом в несколько шагов, стояли слуги в ливреях – все до единого авентийские андрогины, безволосые, как и старый Никифор, но в напудренных белых париках. В руках у каждого был поднос с бокалами, канапе и другими мелкими закусками. Я учтиво принял одну и съел, после чего передал свой бокал проходившему мимо свободному слуге.
Люди шептались мне вслед; я то и дело ловил взгляды разукрашенных дам, замечал, как на полуслове отвисают челюсти у молодых лордов. Какой-то директор консорциума в сине-сером костюме поклонился и вежливо поприветствовал меня на мандарийском. Я ответил легким кивком и двинулся дальше. Я смутно догадывался, что от меня требовалось «засветиться». Император пригласил меня не просто так; я должен был быть на виду. Я решил пройтись вдоль ограждения напротив постамента, где император беседовал с новопровозглашенным бароном Брандтом и другими аристократами. У трона образовалось пустое пространство. Лорды кучковались маленькими группами поближе к перилам, болтая между собой или разглядывая в театральные бинокли голографическую диораму, расположенную напротив императорского постамента и представляющую облик нового города.
Пройдя вдоль перил и не приближаясь к креслу императора, я подошел к сверкающей диораме. Над головой стоял купол бархатной крыши, поддуваемый вертикальными обогревателями, которые не только качали воздух, но и наполняли его слабым ароматом ладана и специй.
Для нового города император выбрал обширную равнину, где раньше были невозделанные поля. Большинство имперских городов строились вокруг центрального ядра, своего рода двойного сердечника, состоявшего из дворца и святилища Капеллы. Потом они разрастались, насколько позволял рельеф и насколько требовалось горожанам, пока не упирались в стены, которые по старой традиции сразу возводили в нескольких милях от сердца города. Эти стены предназначались не для того, чтобы защищать от врагов, а чтобы ограничить рост поселения.
У нового города стены пока не было, хотя на диораме она мерцала красным – знак, что строительство запланировано. Дворец тоже был красным. Несомненно, и дворец, и подземные бункеры под ним лучше было строить традиционным способом. Мне стало интересно, где новый барон собирался жить до постройки дворца. Вероятно, на каком-нибудь бронированном фрегате, поодаль от города, под неусыпной охраной. Святилище тоже должны были строить вручную. А вот все остальное… Белые шпили и стройные ряды низких зданий тянулись вдоль уже мощеных бульваров.
Я дотронулся до мерцающей подписи под черным стеклом у края проекции. «Город Бенну» – гласила она.
– Бенну, – тихо произнес я. – Бенну?
Происхождение названия города было мне непонятно.
– Это птица, – вмешался в мои размышления резкий холодный голос. – Какая-то древняя птица. Она умирает и воскресает, как феникс.
Я оглянулся и увидел, что говорящий смотрит на меня с другой стороны голограммы.
– Как вы, – прибавил он.
Этот человек остался почти таким же, как я его помнил. Его имперские рыжие волосы чуть отросли и были зачесаны назад, открывая лицо с зелеными глазами и орлиным носом, отличающее его августейший род. У него был отцовский волевой подбородок и доставшаяся от матери бледная кожа, а вот холодный отстраненный вид был его собственной отличительной чертой. На нем был имперский алый костюм, расшитый золотом, и снежно-белая полутога через левое плечо, застегнутая золотой фибулой в виде солнца.
– Кланяться не будете? – поинтересовался принц Александр, и его евгенически привлекательное лицо разрезала кривая – как у меня – улыбка.
Вместо поклона я улыбнулся и расправил плечи.
– Мой принц! – воскликнул я, сам удивившись тому, как тепло стало на душе от его появления, и поспешил вокруг стола, чтобы пожать ему руку. – Я слышал, что вы здесь! Искал вас! Как вы?
В тот миг я напрочь забыл о своих прежних тревогах и страхах. Во Вселенной у меня осталось мало близких людей, и находиться с ними в ссоре было невыносимо. Я обеими руками схватил ладонь принца и прижался к ней лбом. Это был не совсем поклон, да и любые прикосновения к членам императорской семьи противоречили этикету. Несомненно, экскувиторы поблизости напряглись, а марсианские стражи потянулись за станнерами. Был бы на месте Александра император, они бы наверняка выстрелили без раздумий.
Александр отдернул руку, и когда я выпрямился, то увидел в его глазах крайнее удивление. Его изумрудные глаза таращились на меня, челюсть чуть отвисла.
– Я так рад снова видеть вас, мой мальчик, – сказал я, осознавая, что на меня глазеют, но мне было все равно.
Принц прищурился.
– Вы постарели, – сказал он после паузы. – Отец говорил об этом.
Он покосился на женщину, стоявшую недалеко, и та отвела взгляд.
– Так это правда? – спросил принц. – Бич Земной вас пытал?
– Семь лет, – ответил я и тоже отвел глаза.
Мне не хотелось обсуждать это на виду у зевак. Александр продолжал таращиться на меня с приоткрытым ртом.
– Ваше лицо… – выдавил он наконец.
– Дораяика, – сказал я и почувствовал, как следы когтей на щеке будто запылали.
Я спрятал руки в карманах длинной шинели, вдруг устыдившись шрамов, которые перестал скрывать под кожаными перчатками. Мне вдруг стало не по себе. Чувство было сродни тому, что я испытывал, лежа на стеклянном полу в тренировочном зале виллы Маддало или на прорезиненных матах в трюме «Ашкелона» после очередного проигрыша сэру Гектору.
– Мне жаль, – произнес принц и резко втянул воздух. – Марло, мне искренне жаль. Представить не могу, каково вам пришлось.
– Надеюсь, что настанет день, когда никому больше не придется такое испытывать, – сказал я и опустил голову. – И даже представлять.
– Надеюсь, что вы встретите его в отставке на Нессе, – ответил принц. – По правде говоря, я уже предлагал это Имперскому совету. Просил отца оставить вам поместье в Сананне. Вы уже вдоволь настрадались. Нельзя просить от вас большего.
– У меня еще есть незавершенные дела, – ответил я.
Лицо Александра вдруг превратилось в маску. За годы нашей разлуки он, очевидно, научился лучше себя контролировать.
– Вы бы передали их кому-нибудь другому, – ровным голосом сказал он. – После стольких испытаний… вы заслужили покой.
– Если бы всем воздавалось по заслугам, мой принц, – произнес я. – Но не стоит винить судьбу за это.
Принц фыркнул и отвернулся. Зеваки постепенно успокоились и вернулись к своим делам. Император наклонился и что-то шепнул лысому Никифору, после чего продолжил беседу с лордом Булсара.
– Вы так думаете? – спросил Александр, изучая карту будущего города Бенну. – Если бы всем воздавалось по заслугам, вы были бы удельным князем. Магнархом или наместником.
– Меня это не интересует, – сказал я и внимательнее присмотрелся к юноше. – Сами знаете.
Александр вскинул голову.
– Народ обрадовался вашему возвращению. Мы ведь считали вас погибшим.
«А ты надеялся, что так и есть?» – подумал я.
Эта мысль выскочила из ниоткуда, затмив собой мою прежнюю радость. Передо мной был уже не тот мальчик, которого я знал давным-давно. Тот мальчик умер, был раздавлен в нежном возрасте моей собственной неосторожностью, стерт в порошок подхалимством толпы на Беренике. Он сказал, что просил оставить меня в покое на Нессе. В это я верил. Он надеялся, что я умру там никому не нужным стариком, что никогда больше не вмешаюсь в работу имперской машины и придворные игры.
Но я вмешался и намеревался вмешиваться дальше. Имперской машине претило само мое дыхание, оно сотрясало ее свинцовые детали. Оно досаждало Александру, его матери, «Львам», Капелле и много кому еще.
– Говорят, вы собираетесь изгнать врага из Вуали в водоворот в сердце галактики! – воскликнул Александр, внимательно следя за моей реакцией.
– Много чего говорят, – ответил я, как неоднократно отвечал прежде. – Александр, эти люди не знают меня. Они знают только легенды, сказки, а в сказках чего только не придумывают.
Вскинув, как и он, голову, я встал рядом, глядя не на него, а на Бенну.
– Я слуга вашего отца. Вам это известно.
– Вот как?
– Зачем еще я сюда прибыл? – спросил я, чувствуя, как моя разбитая радость окисляется в разгоряченной атмосфере, превращаясь в горечь. – Уж не ради того, чтобы совать голову в пасть «льву».
Александр пожал стройными плечами. Я повернулся к нему, прислонившись бедром к императорскому столу.
– Мальчик мой, я не лукавлю. – С нарочитой медлительностью я поднял руку и положил ему на плечо, прямо над золотой фибулой. – Я рад вас видеть.
Когда-то этого было достаточно. Возможно, было бы достаточно и сейчас, если бы Александр осознавал, сколько мне пришлось пройти, чтобы сказать ему эти слова. Но его не было на «Тамерлане», на Падмураке. Он не пережил с нами темные ямы ночи, не видел нечестивую столицу Актеруму. Он оставался при дворе, в мире лживого шепота и скрытых ножей. Его некогда светлая голова, полная детских надежд, превратилась в механизм из шестеренок и переключателей. Я говорил искренне, но он этого не понимал, считая мои слова частью некоего коварного стариковского плана. Вне всякого сомнения, он думал, что я хочу умилостивить его, склонить обратно на свою сторону, – впрочем, этого я тоже хотел. С чего бы ему думать иначе? Так думали все вокруг; каждый пользовался окружающими как рычагами, клиньями и ножами.
– Лучше бы вы не вернулись, – прошептал наконец принц, глядя на меня блестевшими от влаги глазами. – Все было бы гораздо проще.
Его взгляд заставил меня отвести глаза. Я посмотрел на императора. Вильгельм Двадцать Третий молча наблюдал за нами с трона – возможно, уже давно и, кажется, с беспокойством. Я на миг встретился с ним взглядом и отвернулся. Никифор тоже наблюдал, едва заметно покачивая головой.
Я отпустил плечо принца.
– Понимаю, сынок, – произнес я и отряхнул шинель, отойдя от стола с диорамой. – Но для кого проще? Для меня? Или для вас?
Александр не ответил. Он отвернулся и торопливо скрылся в пестрой толпе.
«Здесь одни дураки», – подумал я в десятый раз за десять секунд, прошедшие с тех пор, как двери в зал совета закрылись за моей спиной.
Очевидно, мое раздражение было заметно, потому что слуга-андрогин напротив меня улыбнулся мне и отвел глаза. Я учтиво кивнул гомункулу и повернулся направо, пройдя к выходу мимо марсианского стража.
«Хотите, чтобы его величество преждевременно вернулся на Несс? – вопросил сэр Грей Райнхарт, по изгибу бровей которого отчетливо читался скептицизм. – Кесарь четко обозначил свои намерения. Турне по провинциям будет продолжено. На этом все!»
– Идиоты, – процедил я и засунул руки в карманы шинели.
Двое логофетов в серой форме служащих поспешили убраться с моего пути. Я шел по коридору, качая головой. Сколько раз я повторил, что врагу известен маршрут императора? Это подтверждали доклады Дорра с Колхиды и Венанциана с Несса. Разве предупреждений недостаточно?
«По волеизъявлению императора мы укрепляем границы! – восклицал Леонид Бартош, стратиг, в панике оставивший свой пост на Беренике, но почему-то до сих пор не исключенный из числа советников. – С потерей Вуали все провинции Центавра уязвимы для нападения! Нужно укрепить позиции».
«Бенну станет снабженческой базой армии, – сказал Тор Ксантипп, один из схоластов-советников, подчинявшийся лорду военному министру. – Нельзя терять время. Семнадцатый флот выходит с Гододина через четыре месяца. Будет здесь через восемь лет. Наши инженерные батальоны должны все подготовить к их прибытию. Без нашей помощи барону Брандту и местным жителям не справиться».
Я объяснил, что не прошу их бросить Картею или внешние провинции, а лишь настаиваю на том, что за Гододином император будет в опасности, так как Сириани Дораяике известен его маршрут.
«Думаете, марсиане и экскувиторы не справятся с защитой его величества? – спросил Бартош. – Может, хотите, чтобы его защита была поручена вам?»
– Проклятые дураки.
После возведения первых строений Бенну мне не позволили увидеться с императором. Уже на следующий день лорд Кэдмон Брандт заложил первый камень своего будущего баронского дворца, строительство которого должно было длиться ближайшие восемьдесят лет. На равнине за городом гигантские машины начали перекапывать землю для строительства вышеупомянутой базы снабжения, а крестьяне, чудом спасшиеся во время разрушения Ротсмура или прибывшие из диких земель в ответ на обещание правительства предоставить работу и пособия, занялись расчисткой территории под весенние посадки. Уже к лету ожидался большой урожай бромоса, и в ближайшие годы расквартированные на Картее легионеры не должны были испытывать недостатка продовольствия.
Но какое это будет иметь значение, если император падет?
Коридор тянулся от зала заседаний до лифтов. Он был трапециевидной формы и чуть сужался к концу. Стены были отделаны темным деревом и украшены портретами прежних императоров. Мимо проносились их имена: Титания III, Вильгельм XIX, Тит VIII, Тит Эмилиан, Гавриил IV, Ирина II, принц Артур, Александр V…
Я на миг задержался у портрета императора Кира Второго, чьи длинные напомаженные волосы и палатинские черты лица делали его почти двойником юного принца Александра. Я уже не впервые задумался об их генеалогии.
Дом Авентов.
Он правил уже семнадцать тысячелетий, с тех пор как Бог-Император предал Старую Землю огню и мечу. Семнадцать тысяч лет. Двести пятьдесят один монарх.
Один род.
Величайшая династия в истории человечества. Я часто вспоминал Саргона, первого человека, задумавшего создать империю. Царь Аккада. Царь Шумера. Он называл себя «повелителем вселенной», когда Аккад и Шумер были всего лишь городами, а «вселенная» состояла из клочка болотистой земли между двух рек. В его империи проживало два миллиона жителей. От силы три.
Вот уж действительно повелитель Вселенной.
По сравнению с лордами дома Авентов, в вотчине которых насчитывалось полмиллиарда звездных систем, он был жалким бродягой. Пусть Авенты не были повелителями Вселенной, их вполне можно было назвать властителями галактики, и каждый из них был целенаправленно выведен и выращен в попытке воспроизвести способности и характер Вильгельма Первого, которому во снах являлось будущее.
Бесплодная попытка, но они об этом не знали и втайне пытались до сих пор.
Перекинувшись парой слов с оператором лифта, я спустился на нижнюю палубу, вышел из кабины и торопливо прошел по коридорам к открытому трюму, исполнявшему на приземленном фрегате роль вестибюля. Тут стены были из темного металла и полированного черного стекла, с латунными орнаментами и решетками поверх громкоговорителей и камер наблюдения. Классический военный имперский стиль. Все еще вне себя от гнева, я прошел мимо пункта досмотра и вынудил отскочить с дороги девушку-лейтенанта. Она неуклюже отсалютовала мне и что-то спросила, но я не расслышал.
Марсианские стражи несли службу у откидного люка, служившего одновременно и рампой, и входными воротами. Они спокойно пропустили меня, и я вышел наружу, оказавшись в тени изогнутого, блестящего, как зеркало, фюзеляжа «Лучезарного рассвета». Слуги проложили брусчаткой территорию вокруг императорского фрегата; грязные дороги остались только на окраине лагеря. Чтобы ограничить посторонним подход к «Лучезарному рассвету», двор окружили решетчатым забором, по обе стороны которого выставили оснащенных длинными пушками колоссов-скорпионов размером с грузовики. На спинах колоссов несли дозор марсианские стражи в тяжелых доспехах, а у ворот для проверки входящих и выходящих офицеров и чиновников выставили целый отряд.
Меня никто не трогал. Мое лицо было слишком хорошо известно.
– Эй, солдат! – крикнул я дежурному. – Будь любезен, подгони машину. Мне нужно вернуться на свой корабль!
Дежурный отдал честь и приказал подчиненному вызвать машину со стоянки. Я ждал, не вынимая рук из карманов шинели, жалея, что не надел армейскую тунику с высоким плотным воротником, который защитил бы меня от мороза. Пальцы вдруг что-то нащупали в глубинах кармана, и я с любопытством вытащил неизвестный предмет. Это была фруктовая конфета, мармеладка, которые Бандит сам готовил и всем раздавал.
Я смотрел на нее, почти не различая, не видя.
Холодный ветер ужалил лицо, и я зажмурился, сжав в ладони конфету в вощеной бумаге. Она затвердела, как камень, пролежав в кармане шинели не один десяток лет. Наверное, я сунул ее туда еще до высадки на Падмураке. Кажется, Карим дал мне ее во время прогулки по «Тамерлану».
– Лорд Марло! – махнул мне рукой вернувшийся дежурный. – Машина сейчас будет. Следуйте за мной.
Он указал, куда идти, и мы вышли за ворота к центральной улице. Снова начали падать принесенные порывами ветра тяжелые серые снежинки, похожие на рыбью чешую.
Справа по рампе из трюма выехала самая обыкновенная черная служебная машина на четырех сферических колесах, бронированная не хуже танка. Наблюдая за ней, я бросил мимолетный взгляд на изогнутый фюзеляж «Лучезарного рассвета». Двенадцатипалубный корабль возвышался над нами; на фоне неба ярко блестели тонкие шпили антенн.
Офицер замахал водителю, но машина вдруг ускорилась и, промчавшись по улице, скрылась за левым поворотом. Дежурный пробежал за ней полдесятка шагов, размахивая руками и ругаясь.
– В чем дело? – спросил я.
Марсианин повернулся ко мне, придерживая шлем пальцами справа, словно так ему было лучше слышно.
– Виллем, что за чудачество? Тебе было приказано отвезти лорда Марло к его кораблю в Тэ-четыре!.. Что значит «отменили»? – фыркнул он и обратился ко мне: – Тысяча извинений, милорд. Ума не приложу, что случилось. Сейчас все улажу. И с Виллемом разберусь, когда вернется, будьте уверены.
– Я могу и пешком прогуляться, – оглянулся я на оживленную улицу. – Тут всего пара миль. Мне не впервой.
Мне, конечно, не улыбалась перспектива брести пешком на морозе да еще и под снегопадом.
– Даже не думайте, милорд, – ответил марсианин. – Сейчас вызову другую машину. Секундочку.
Он наклонил голову и снова позвонил на стоянку.
Пока он звонил, по рампе съехала другая машина и свернула на второпях мощенную улицу. Это был не стандартный круглоколесный грунтомобиль, а специальный транспорт. На таких перевозили солдат и провизию по бездорожью от императорского лагеря до строящегося Бенну. Машина была узкая, с высоким задом, и немного напоминала стрекозу. Все шесть колес располагались впереди, а задняя часть на несколько футов выступала над землей, позволяя для выгрузки откидывать задний люк, как трап. Машина подскакивала и покачивалась на высоких, в человеческий рост, колесах, пока не остановилась рядом.
Из бокового люка выглянул молодой офицер-марсианин со смуглым, покрытым шрамами лицом и дружелюбно улыбнулся:
– Лорд Марло, сэр?
– Он самый, – ответил я, подходя к дороге.
– Мы едем мимо Тэ-четыре. Можем вас подбросить!
– Вы их вызвали? – спросил я дежурного.
– Еще вызываю, – помотал головой тот, держа палец на кнопке.
– Я с ними поеду! – сказал я, отдал дежурному честь и забрался по ступенькам в люк.
Улыбчивый марсианин помог мне залезть и закрыл люк на ключ.
Я понял, что меня надули.
– Лорд Марло, присаживайтесь, – произнес человек, сидевший в задней части отсека, – если его, конечно, можно было назвать человеком.
– Лорд Никифор! – воскликнул я с нескрываемым удивлением. – Чем обязан?
Императорский гофмейстер сухо улыбнулся и указал на кожаную скамью напротив:
– Прошу, присядьте.
Я послушался, чувствуя, как надо мной смыкаются челюсти неописуемого зверя. В манерах и интонациях андрогина было что-то жутко знакомое, но я не мог понять что.
Когда я сел напротив, лорд Никифор дотронулся до контактной наклейки за ухом, обеспечивающей связь. Наверное, он отдал какой-то беззвучный приказ водителю, потому что мы сразу тронулись и через минуту спокойно выехали на главную улицу. Я сидел спиной к кабине и видел в круглом окошке люка, как «Лучезарный рассвет» понемногу удаляется. Улыбчивого марсианина и след простыл. Вероятно, он вернулся в кабину и закрыл за собой отделанную деревом дверь.
Мы с гофмейстером остались наедине.
– Вы весьма умело защитились на приеме, – произнес Никифор, покручивая золотое кольцо на левом указательном пальце. – Его величество на это и рассчитывал. Вы дали нам достаточно веский повод проявить снисхождение.
Я задумался, что в данном контексте означало «мы», но спрашивать не стал.
– А если бы я не дал веского повода проявить снисхождение? – спросил я. – Он бы приказал мне… самоустраниться?
– Ничего столь вульгарного, – ответил гофмейстер. – Но нам бы пришлось подвергнуть вас публичному наказанию и придумать для вас новую, малозаметную роль. Впрочем, еще не вечер. Для новой роли. Ваша поездка на Падмурак служила одной цели: максимально отдалить вас от оси нашего мира…
– Очевидно, – перебил я.
– Но благодаря вашей натуре и вашему проклятью эффект вышел противоположный, – констатировал андрогин, сведя голые брови. – Слухи о вашей героической гибели распространились быстрее раковой опухоли, и теперь люди твердят о том, как Полусмертный снова обманул смерть.
Я молчал. Машина покачнулась, поворачивая, и я заметил в окошке три колонны легионеров в белых доспехах. «Лучезарный рассвет» еще не скрылся из вида, но малые корабли, служившие сейчас казармами и кабинетами, на его фоне казались игрушечными.
– Кое-кто в совете – из тех, к кому прислушивается император, – призывал к вашему… самоустранению, выражаясь вашими же словами. Но его величество их приструнил. – Казалось, гомункул хотел использовать другое слово или слова, и его гладкое лицо приняло совершенно неописуемое выражение. – Впрочем, вы и без меня наверняка знаете, что у вас хватает врагов.
– Вы только ради этого такое устроили? – спросил я, обводя руками салон из кожи и лакированного темного дерева. – С тем же успехом могли бы и по голографу со мной связаться.
Никифор улыбнулся, но его изумрудные глаза остались холодны.
Дальше мы ехали в напряженной тишине. Никто из нас не подавал голоса. Грунтомобиль набирал скорость, ряды кораблей проносились один за другим. Я задумался. К тому дню я уже с десяток раз ездил от «Ашкелона» к «Лучезарному рассвету» и обратно. Нельзя было проехать по лагерю без остановок. Слишком оживленное было движение.
Мы съехали с мостовой на грязную земляную дорогу, что вела из центра на окраину лагеря. Машина подскочила, и я покачнулся.
– Лорд Никифор… – произнес я, – император и к вам прислушивается…
– Если вы хотите спросить, враг ли я вам, то не беспокойтесь, – сказал Никифор и почесал нос. – Впрочем, я бы ответил так независимо от того, являюсь вам врагом или нет.
– Я не собирался ничего спрашивать, – невольно сощурился я. – Император к вам прислушивается, это очевидно. Убедите его немедленно вернуться на Форум. Его передвижения известны врагу. Весь маршрут турне. Ванахейм, Баланрот, Перфугиум и так далее. У сьельсинов есть полный список!
– Знаю.
– Знаете? – тупо повторил я. – Милорд, я уже не одну неделю пытаюсь убедить Имперский совет прекратить турне. Райнхарт, Ксантипп и Бартош меня не слушают.
– Это я тоже знаю, – ответил Никифор. – И кесарь.
– И все равно бездействуете?
– Лорд Марло, мы не бездействуем, – ответил гофмейстер. – Мы следуем плану. Его величество не собирается оставлять границу неукрепленной.
– Но здесь он в опасности! – сердито потряс я головой.
– Он под надежной защитой, – возразил Никифор. – На орбите три марсианских легиона и четыре – из Ориона. Сотни кораблей.
– Вы не видели, какую армаду собрал Пророк, – сказал я, не переставая качать головой. – На стороне Сириани Дораяики все кланы. Теперь они воюют под одним знаменем. У них больше тысячи кораблей-миров, каждый размером с луну. Как минимум несколько миллиардов солдат. Семь легионов тут не справятся.
Машину тряхнуло на кочке или колдобине, оставшейся после прохождения колосса. Никифору пришлось схватиться за кожаную петлю, чтобы не потерять равновесие.
Через несколько напряженных секунд андрогин кивнул:
– Понятно.
Он откинулся на мягкую спинку дивана, и его привлекательное лицо расчертили угрюмые морщины.
– Но задумывались ли вы, что на Форуме может быть менее безопасно? – спросил гофмейстер.
Я удивленно моргнул.
– Местонахождение Форума – не секрет, – сказал он. – У сьельсинов есть тысячи наших звездных карт. Десятки тысяч. Сколько наших кораблей они захватили?..
Лицо Никифора застыло, превратившись в бледную, холодную, невыразительную маску. Своей невозмутимостью, достойной древних фараонов, он напоминал императора.
– Мы можем собрать на Форуме тысячу легионов. Но если вы говорите правду и тысячи будет недостаточно?..
Не дождавшись моего ответа, гофмейстер продолжил:
– Думаете, император не обдумал это? Милорд, не вы один в Империи умеете думать.
Сердитый ответ, заготовленный для гофмейстера, умер в зародыше. Меня отвлек один объект за окном, и я прильнул к стеклу, чтобы лучше рассмотреть. Это был желтый указатель – грубо покрашенный кусок стали с галстанской буквой D и мандарийским числом 11, начертанными толстыми черными линиями.
– Куда вы меня везете? – нахмурившись, спросил я.
Гомункул не ответил.
– Милорд, мой корабль стоит в секторе Тэ-четыре. Мы едем в другую сторону.
– Мы не едем на ваш корабль, – ответил гофмейстер.
– А куда? – изрядно перепугавшись, спросил я.
Неужели Никифор был из «Львов»? Сторонником императрицы? Или еще кого-то? Колдун Иован намекал, что агенты МИНОСа были даже среди имперской элиты. Рука невольно дернулась к поясу, где под шинелью должен был укрываться меч.
Никифор промолчал, лишь вздернул голые брови, заметив мое движение. Я запоздало вспомнил, что меча при мне не было. Я выбросил испорченный меч сэра Олорина в колхидское море и до сих пор не нашел мастера, чтобы изготовить для сердечника новую рукоять.
– Что все это значит? – прошипел я, не скрывая ярости. – На кого вы работаете?
– На кого? – опешил Никифор. – На его величество, разумеется. Повторяю, я вам не враг. Был бы врагом, мы бы тут не болтали уже десять минут. Лорд Марло, вы бы были трупом. Мы с марсианами не любим тратить время попусту.
– Это вы отменили вызов предыдущему водителю, – сообразил я, еще сильнее нахмурившись. – Куда мы едем?
– Недалеко, – ответил гофмейстер. – Давайте немного помолчим.
Выбора не было. Я сел поудобнее и наблюдал, как императорский лагерь уменьшается за спиной лорда Никифора. Горбатые плавники и шпили фрегатов и шаттлов в самом деле напоминали городской ландшафт. Оставив их далеко позади, мы выехали в голые снежные поля за окраину лагеря.
Одни.
– Прекратите, – огрызнулся Никифор, после того как я в третий раз попытался извернуться и посмотреть, куда мы направляемся.
Я подчинился.
Спустя минут двадцать неловкого молчания мотор снизил обороты. Плотность снега под массивными колесами изменилась, он стал тверже, его хруст – громче. Машина натужно повернула налево. Лагерь остался темным пятном на горизонте, едва различимым в снегах.
За окном возникла громадная черная насыпь, местами покрытая снегом. Мы проехали мимо нее, и я почувствовал, как машина катит под уклон. Императорский лагерь полностью скрылся из вида. По обе стороны поднимались новые темные насыпи и сугробы. Мне показалось, что я заметил островерхую арку и ряды распахнутых квадратных окон. Сосульки. Колонны. Разбитый акведук.
Я понял, где мы.
– Это Ротсмур? Старая столица?
Никифор в ответ кивнул.
– Зачем мы здесь? – спросил я, но андрогин лишь покачал головой и поднес к губам палец.
В городе не уцелело ничего. Первыми сьельсины послали мародеров-берсеркеров, которые разнесли улицы, дома, школы, магазины и спальни. Они убивали, насиловали и пировали, как вздумается, после чего согнали тех, кто выжил, – в основном женщин, детей и стариков – в осадные башни и отправили на свой корабль-мир. Следы их бесчинств до сих пор виднелись на фасадах разрушенных зданий, в синей краске и ржаво-черных пятнах крови. Я полагал, что люди императора вывезли из города останки – кости, головы на кольях и кожу, растянутую наподобие флагов. По крайней мере, те останки, что сохранились после бомбардировок, так как после разорения города Бледные обрушили на него орудийный огонь. Не осталось ничего. Даже семейство старого барона не уцелело в бункере под дворцовым зиккуратом.
Остались только пепел и снег.
Спустя еще пятнадцать минут машина остановилась. Из кабины вылез уже знакомый мне марсианин со шрамами и один из его собратьев.
– Лорд Никифор, мы на месте, – доложил страж.
– Столица! – произнес андрогин.
Он поднялся, повернулся и достал из ящичка за диваном плотную шерстяную накидку алого цвета, с воротником из горностая. Надев ее, он натянул на лысую голову капюшон, прикрыв уши, и спустился вслед за марсианами с откидного трапа. Не пристало гофмейстеру Соларианской империи лазать через люки, как я.
Я вышел на снег вслед за Никифором и марсианами – единственная черная фигура в компании трех красных.
Меня оглушила невероятная тишина. Падающий снег одеялом накрывал планету, глотая все звуки, кроме хруста снежной корки под ногами. Мне казалось, я мог бы простоять здесь не один час, невзирая на снег и мрачный пейзаж, просто слушая тишину. Так глубока она была, что я почувствовал удивительное умиротворение, позабыв об опасности и необычности моего положения. Я без возражений последовал за Никифором. Красная накидка андрогина колыхалась над тропинкой, протоптанной двумя марсианскими стражниками, и мне пришлось придержать свою шинель, когда я заметил, что она цепляется за высокие, по колено, сугробы.
За неимением меча я держал руку на рукояти кинжала, пристегнутого к поясу рядом с кнопкой, активирующей щит. Никифор не лукавил. Если бы меня хотели убить, то сделали бы это еще в машине. Ни к чему было устраивать весь этот спектакль.
– Сюда! – позвал марсианин со шрамами.
Оглянувшись, я увидел, что за нами идет еще пара стражей. Вероятно, они вышли из кабины после нас. И еще! Красные доспехи мелькнули впереди! На развалинах стены стоял часовой-марсианин.
Умиротворение и безмятежность как рукой сняло.
Я догадался, куда и к кому меня ведут.
Я проследовал за марсианами и гофмейстером по разбитой заснеженной лестнице, через покосившиеся двери, в фойе некогда роскошного отеля. Все окна были выбиты, и под ними насыпало кучи снега.
Диваны и крыльчатые кресла были перевернуты и сломаны, у конторки консьержей валялись осколки мозаичных абажуров. Громадная картина, изображающая отдыхающих у бассейна мужчин и женщин, была исполосована и заляпана засохшей кровью. Глубокие следы когтей остались на обоях, деревянных панелях и столешницах.
Мы не остановились, чтобы поглазеть на разруху, а сразу направились в задний коридор, мимо туалетных комнат с испорченными фресками и опустошенными диспенсерами. Из двери справа от нас появился еще один марсианин и поприветствовал нас с Никифором.
Пара других открыли двойные двери в конце коридора, и мы поднялись по короткой лестнице в большой обеденный зал. Над роскошным помещением нависали два яруса балконов, их поддерживали черные мраморные колонны. Некогда великолепная люстра – созвездие из десяти тысяч хрустальных слез – ныне лежала в ледяных осколках среди банкетных столов в самом центре круглого зала. Увидев дальнюю стену, я сразу понял, почему для тайной встречи было выбрано именно это место: окна здесь были из алюмостекла, а не из обычного, как в фойе, и таким образом зал был защищен от стихии и выстрелов снаружи.
Вот только от холода окна не защищали.
Вогнутые ниши, в которых располагались окна, доминировали над пространством напротив входа. Еще одна небольшая лестница вела к возвышению, где прежде, вероятно, богатых гостей развлекал оркестр. Уцелевшие рамы были отделены друг от дружки латунными панелями. Выглянув в окно, можно было увидеть масштабы разрушений, причиненных некогда величественному Ротсмуру. Город превратился в океан из черного камня и пепла, наполовину припорошенный снегом, ниспосланным милосердной зимой. Прямо посреди оркестровой площадки сидела мраморная скульптура, которой снесли голову.
Человек, которого я ожидал здесь встретить, стоял у скульптуры лицом к окну, почти прижимая к стеклу нос. Он выглядел алой тенью, отброшенной безголовым изваянием его самого.
– Лорд Марло, – произнес кесарь Вильгельм, не оборачиваясь, и рукой в красной перчатке указал рядом с собой: – Будьте любезны, подойдите.
Я замешкался лишь на миг и поднялся на две ступеньки к оркестровой площадке. Зачем императору понадобилась такая секретность? Он мог бы просто вызвать меня в свои покои или в тайный кабинет на борту «Лучезарного рассвета». Подойдя к нему, я невольно нахмурился.
На нас глядели наши отражения – призраки, затерявшиеся в руинах мертвого города.
– Семнадцать миллионов триста двенадцать тысяч девятьсот семь человек, – проговорил император. – Население города согласно последней переписи, проведенной погибшим домом Бампасис.
Я промолчал, чувствуя, что отвечать будет невежливо.
– Нам неизвестно, сколько погибло в ходе бомбардировок, а сколько было угнано Бледными. Также неизвестно, скольким удалось скрыться. – Император поежился, вероятно, от холода. – Скорее всего, мы никогда этого не узнаем.
– Никогда, – повторил я, поняв, что теперь можно говорить. – Приблизительные цифры удастся установить, но я всегда задумываюсь о том, сколько мы упускаем.
Я вспомнил высокие скалы Фессы и погребальные курганы, возведенные мной в честь моих бойцов, чьих имен я даже не помнил.
– Лорд Марло, я терзаюсь из-за каждой жертвы, – произнес император, не сводя глаз с развалин Ротсмура. – За два года, что мы здесь, я приходил сюда полсотни раз. И до этого, на Сираганоне, Баланроте и других планетах. Я заставлял себя смотреть.
Я услышал четыре коротких резких вдоха – прием схоластической дыхательной техники – и подумал, что знаю, какие слова произнес про себя кесарь.
«Горе – глубокая вода».
«Ярость ослепляет».
– Я знаю, что вам знакомо это чувство, – продолжил он, не глядя на меня. – Я читал ваши рапорты. Нет слов, нет столь черных проклятий, чтобы описать злодеяние, совершенное с вашим отрядом. Знайте: я был с вами честен. Я скорблю вместе с вами. О каждом из ваших соратников.
Он по-прежнему не оборачивался и вообще почти не шевелился, но по его тону я почувствовал, что это правда. Каждый слог срывался с его языка, как капля крови, падающая на алтарь. Один за другим.
– Если бы я мог предугадать, что ждет вас на Падмураке, если бы предчувствовал предательство лотрианцев… я бы не послал вас туда. Их кровь на моих руках.
Я в изумлении смотрел на кесаря, не отваживаясь произнести ни слова. Со мной говорил человек – не корона. Не олицетворение престола. Никаких «мы», только честное «я» – столь малое, но гораздо более великое.
– Они были вашими слугами, ваше сиятельное величество, – запинаясь, выдавил я.
– Были, – ответил Вильгельм, не сводя глаз с обгорелых руин в снегу. – Но я, в свою очередь, был их слугой и не справился с обязанностями.
Он растопырил ноздри и кивнул в сторону развалин:
– Это был прекрасный город. Здесь жило семнадцать миллионов человек. Теперь никого не осталось. Все потому, что я их подвел.
Следовало ли мне утешить его? Сказать, что он сделал все, что мог, и продолжал делать все, что мог?
Я промолчал.
– Ответьте мне, как можно надеяться на победу над такими демонами?
– Нужно самим стать демонами, господин, – сказал я.
Мое праздное замечание вызвало у императора усмешку, но он только сжал губы.
– Вы лучше меня знаете историю, – сказал я в тишину. – Ангелы – это демоны, сдержавшие клятву и продолжающие служить добру и истине.
– Добру и истине, – повторил император. – Верно говорите, милорд. Совершенно верно…
Он слегка, как бы про себя, кивнул и вдруг повысил голос:
– Оставьте нас!
Из зала и с балконов послышалась тяжелая поступь бронированных стражей. Оглянувшись, я увидел, как десяток гоплитов-марсиан отключили камуфляж, а справа словно из ниоткуда возник зеркальный силуэт экскувитора в белом плаще. Все они отступили и скрылись за двойными входными дверями и в коридорах верхних этажей.
В мгновение ока с нами остался только Никифор. Андрогин откинул капюшон и, выдыхая облачка пара, сел в одинокое уцелевшее кресло рядом с разбитым обеденным столом.
Император Вильгельм Двадцать Третий прислушался и, когда двери закрылись, отвернулся от окна. На нем была алая накидка с горностаевым воротником, как у Никифора. Он отбросил ее назад, открыв белые доспехи.
– Ушли? – спросил он.
– Ушли, – ответил гофмейстер, убирая палец из-за уха.
– Хорошо, – кивнул император и приблизился ко мне.
Бурные эмоции улетучились из его голоса, человек скрылся под короной. Он превратился обратно в императора, и во взгляде и душе его теперь пылала лишь озабоченность делами Империи.
– Лорд Марло, скажите, вы их нашли?
– Кого? – непонимающе моргнул я.
– Ваших Тихих, – сказал император. – Вы искали их на Колхиде. Успешно?
Я снова удивленно моргнул и мысленно вернулся в прошлое, вспоминая тот разговор, на который ссылался кесарь. Это было еще до Береники, до Анитьи. До нашего первого путешествия на Колхиду, сразу после неудачного покушения в Большом колизее, организованного принцами Филиппом и Рикардом. Давным-давно. Император спрашивал, откуда я знал о Тихих и действительно ли у меня бывают видения…
– Успешно, – ответил я, глядя ему в глаза.
Лицо императора превратилось в маску из слоновой кости. Он держался как схоласт, не выдавая эмоций, являясь образцом спокойствия.
– Рассказывайте, – потребовал он, сложив за спиной руки в перчатках и блестящих перстнях.
– Я…
Мой голос сразу же сорвался. С чего начать? С чего можно было начать? Я покосился на Никифора, перевел взгляд снова на его величество, чувствуя в груди тягучую неуверенность.
– В прошлый раз, на Форуме, мы обсуждали Братство, мериканского деймона, порабощенного правителем Воргоссоса, – сказал я, напрасно предположив, что Вильгельм перебьет меня. – Нечто в его природе… в его программе… позволяет ему видеть время так, как мы с вами видим этот зал. Тогда я рассказал вам, как заглянул в будущее и встретился там со взглядом Тихого, и о том, что Тихий вмешивался в человеческую историю со времен Бога-Императора, а то и раньше. Братство, как и я, считало, что Тихие – это народ, населявший Вселенную в конце времен. Это оказалось лишь отчасти правдой.
– Отчасти? – переспросил Никифор.
Вмешательство гофмейстера отвлекло меня, и я облизнул губы, считая в уме.
– Ваше сиятельное величество, – спросил я, переведя дух, – когда вы согласились отправить меня на Колхиду, вам было известно, что под Имперской библиотекой на Колхиде содержится другой мериканский деймон?
К моему изумлению, император резко, хрипло усмехнулся.
– Черная Земля, что вы! – воскликнул он и усмехнулся еще раз. – Лорд Марло, у вас особый талант наступать во всякое… Нет, я не знал о машине, будьте уверены! Если бы знал, то ни за что не позволил бы вам побывать на Колхиде.
Он помрачнел и спросил:
– Вы поэтому вернулись туда, прежде чем доложить мне? Агенты сообщали, что вы посещали атенеум, но были отосланы приматом. Хотели увидеть деймона?
– Что? – Я даже не постарался скрыть удивление. – Нет! Я полетел на Колхиду, чтобы похоронить и оплакать погибших. Там уже была похоронена одна из моих боевых подруг, а в атенеуме жил мой старый учитель…
Я не назвал Тора Гибсона из Сиракуз по имени, чтобы не давать повода императору и особому отделу разведки подозревать принца Филиппа Бурбона в некоем несуществующем заговоре. Я напомнил себе, что, прежде чем стать моим учителем, Гибсон был предателем.
– Я хотел найти там утешение, но мой учитель уже давно умер.
Император почти незаметно прищурился. От человека, несколько минут назад выражавшего мне соболезнования, не осталось и следа.
– О деймоне можете больше не волноваться, – сказал он. – Капелла приставила к нему часовых. Он под надежной охраной.
– Это хорошо! – без тени промедления воскликнул я, вспомнив старый корабль и больное сознание Горизонта, слабоумную реликвию древней варварской эпохи. – Так безопаснее для всей галактики, – сказал я, ощущая, что во рту пересохло, а язык едва ворочается. – Я надеялся найти там какие-нибудь документы, относящиеся ко временам Бога-Императора. Не религиозные тексты, а реальные подтверждения его особых талантов.
– Зачем? – спросил Никифор.
Я посмотрел на него свысока и сказал, не отводя взгляда от его зеленых глаз:
– Потому что узнал от Кхарна Сагары, что у Бога-Императора были видения.
Повернувшись к императору, я продолжил:
– Ваше сиятельное величество, я уже рассказывал вам об этом на Форуме. Кхарн Сагара утверждал, что Вильгельм Первый видел будущее и благодаря этим видениям избавил людей из-под гнета машин.
– Говорят, что и вы видите будущее. – Император связал воедино мысли, которые я не озвучил.
– Не вижу, – ответил я, ведь мы условились говорить правду. – Это не совсем так работает. Мне показывают будущее. Иногда… иногда я запоминаю отдельные фрагменты.
– Мать-Земля, спаси и сохрани, – выдохнул император, начертив в воздухе солнечный диск. – Вы это не отрицаете?
– Не теперь и не здесь.
Я обвел взглядом остатки былой роскоши и руины вокруг нас и склонил голову, ожидая увидеть на груди красные точки лазерных прицелов марсианских стражей.
Император долго молчал, затем проговорил очень тихо, почти шепотом:
– Значит, это правда.
Он прикрыл рот рукой, взглянув на Никифора.
– Вы действительно… тот самый.
Как я должен был ответить на такое обвинение?
– Вы отрицали это, когда мы последний раз встречались на Нессе, – сказал император, отступив на шаг; его маска фараона дала трещину. – Мудро с вашей стороны. Но теперь мы одни. Я поэтому и распорядился привезти вас сюда. Здесь никто не подслушивает, никто не пройдет мимо моей стражи.
Он опустил украшенную перстнями руку и выдохнул облачко пара. Его удивление и радость сошли на нет, и он стал прежним императором, степенным и твердым, как камень.
– Все, что мы будем обсуждать, должно держаться в тайне от других людей, даже от вашей тавросианки. Ясно?
– Да, достопочтенный кесарь, – ответил я.
– Поклянитесь.
– Клянусь.
– Поклянитесь той же клятвой, что дали мне, – почти прорычал император.
Я отступил на полшага, пораженный его внезапным напряжением.
– Даю слово, – сказал я, поднимая правую руку. – Клянусь своим именем и этим. – Левой рукой я вытащил из-под одежды серебряную цепочку со скорлупой Тихого и филактерией Валки.
Кажется, императора это удовлетворило. Он поджал губы и покосился на Никифора, но андрогин был безмолвен, как обезглавленная скульптура рядом с нами.
– Значит… вы искали документы, сохранившиеся со времен Бога-Императора? – уточнил Вильгельм Двадцать Третий. – Вам известно о «Деяниях»? Она же «Книга Сына Солнечного»?
Глаза кесаря сверкали изумрудными звездами. В его облике вдруг проявилась невиданная прежде страсть, ревностный пыл, свойственный проповедникам конца света.
Я лишь тупо смотрел на него.
Император втянул воздух и дотронулся до рубина у себя на лбу, будто камень был каплей кровавого пота. Он принялся качать головой, собираясь с духом.
– То, что я сейчас вам расскажу, известно лишь немногим, – произнес он наконец. – Мне, Никифору, избранным служителям Капеллы и Высокой коллегии. Всех можно пересчитать по пальцам.
– Ваше величество, я дал вам слово.
– Тогда слушайте под страхом смерти, – сказал император. – Существует лишь три копии. Остальные были уничтожены Капеллой еще в пятом тысячелетии. Одна копия хранится под замком в Вечном Городе. Другая – в Кенотафе на Авалоне. Третья – в бункере на Старой Земле.
– На Старой Земле?! – воскликнул я.
Меня потрясло, что о нашей родине говорили как о простой планете, а не о богине или рае.
– Но… что это за книга?
– Биография. – Вильгельм подавил веселую улыбку. – Точнее, дневник, написанный… женщиной Бога-Императора.
– Его женщиной? – переспросил я.
До меня стало доходить, почему этот текст был запрещен Капеллой. Имперским лордам и леди позволялось держать наложниц и наложников, но нельзя было даже предполагать, что Первородный Сын Земли, сам Бог-Император был не чужд подобных слабостей.
– Не его женой?
– Жену он не любил, – ответил император. – Она не делила с ним постель, не была его советницей. Нет, «Деяния» были написаны Екатериной Белой, его ближайшей соратницей и матерью его сына. Настоящей матерью.
– Виктора Севаста? – произнес я имя второго императора, начиная соображать, что к чему.
– Виктора Бастарда, – с нажимом уточнил император. – Боюсь, истории Импатиана по большей части недостоверны. Происхождение Виктора не скрывалось в годы его жизни, но в последующие века престол и Капелла предали факты забвению.
Одно дело – предполагать, что Богу-Императору были присущи слабости простых смертных. Другое – утверждать, что императорский наследник был незаконнорожденным. В те времена дети лордов и леди дома Авентов рождались старым способом, как до сих пор рождаются отпрыски плебеев и зверей. Я был потрясен.
– Тогда, на Форуме… вы не спрашивали, правдивы ли рассказы о видениях Вильгельма, – сказал император, снова отвернувшись от меня, словно ему было легче говорить собственному отражению в пуленепробиваемом стекле. – Екатерина писала о Вильгельме. О человеке, не о боге. В первую очередь поэтому ее труд и предали забвению. На то, чтобы окончательно похоронить ее наследие, ушли столетия. Теперь ее помнят разве что культисты-язычники на задворках древнейших планет, а ее биография за тысячелетия исказилась до неузнаваемости… Но книга осталась. – Он ссутулил плечи. – Она – та, что так часто просыпалась рядом с ним среди ночи, – писала о его сновидениях. Она писала, что он часто просыпался с криком, дрожа в холодном поту. Марло, она называла это припадками. Припадками, понимаете? Ее рассказ совпадает с тем, что вам поведал ваш приятель Сагара. По ночам к нему обращался какой-то голос. Легенды по большей части правдивы. Порой ему являлись во сне координаты, и он тут же отправлялся к генералам с четким планом действий. Он предугадывал, куда и когда нанесут удар мерикани, где будут их колонии. Он посылал корабли в варп к новым системам, где они находили свежие плацдармы. Благодаря этим видениям он перехитрил машины. Это правда.
– А он описывал того, кто с ним говорил? – срываясь, спросил я.
Нам ответил ясный холодный голос:
– «Он почувствовал, как будто некий друг, который всегда был с ним рядом, спустя сотни лет молчания вдруг обнял его за плечи и заговорил».
Я оглянулся, по-прежнему под впечатлением от услышанного, и увидел, что Никифор с закрытыми глазами цитирует книгу ровным, безэмоциональным тоном схоласта. Цитирует на классическом английском.
– «Он общался с ним не словами, а образами, звуками и чувствами, которые для него были равноценны словам. Он показывал Вильгельму множество удивительных вещей. Звездный океан, раскинувшийся под ногами. Землю в огне. Разрушенные города и пирамиды Америки и павших вместе с ними детей Земли и железа, дым от погребальных костров которых навеки очернил небеса.
Тогда он увидел, как с небес опускается новый город, сияющий, словно солнце. Ангелы взяли его под руки и отнесли наверх, и перед ним склонились не только звезды, но и века. Лишь тогда дружеский голос заговорил с ним на языке людей: „О Князь-воевода, Отец триллионов, так должно быть“».
У меня застыла кровь в жилах. Я повернулся к окну, пряча лицо от императора и андрогина. Никифор процитировал еще пару абзацев, но я уже перестал слушать.
«…так должно быть».
Слова были не словами, а образами и чувствами. Неслышный голос того, кто показал мне видения на Эмеше, кто на вершине горы заставил все время пронестись сквозь мои глаза, кто вернул меня из Ревущей Тьмы за гранью Смерти. Утаннаш-лжец.
Тихий.
– Лорд Марло? – Император положил руку мне на плечо. – Что с вами?
– Ничего, – ответил я. – Просто в голове не укладывается.
– По словам Екатерины… – Он убрал руку. – Вильгельм называл этого «друга» Скрытым.
– Скрытым? – переспросил я, оглянувшись на императора, и прислонился к стеклу.
– Он считал его своим ангелом-хранителем. – Кесарь сложил руки и почесал подбородок. – Бог-Император признался святой Екатерине, что все откровения ему ниспослал Скрытый, и отрицал, что у него самого был какой-либо особый дар. Как и вы.
Я жестом попросил его замолчать, осознавая, что затыкаю самого императора. Мои мысли не поспевали за новой информацией. Подозрения были у меня десятилетиями, столетиями. Но получить подтверждение этим подозрениям, этим опасениям, да еще из уст самого императора, было равносильно удару молнии.
«Так должно быть».
Те же слова. Тот же голос. Со мной говорило то же существо, что и с Богом-Императором.
– Ты – кратчайший путь… – прошептал я.
Как и Бог-Император. Еще одно звено цепи, на которой висел крючок, способный подцепить Тихого и вытащить из глубин еще не открытого времени. Сколько нас таких было с момента зарождения человечества? Сколько еще будет?
– Что?
– Ничего, – ответил я, тряхнув головой, как будто желая прогнать из нее туман. – Не важно.
Изумленным взглядом я окинул Никифора, императора и некогда роскошный обеденный зал, ныне полный разбитых столов и стекла.
Император и Никифор – будто двойники в одинаковых алых накидках – глазели на меня. В тишине почти можно было услышать, как за алюмостеклом падает снег.
Тишина.
Тихий…
– Лорд Марло, – нарушил эту тяжелую тишину император, – лучше бы вам все рассказать.
Я поймал себя на том, что присматриваюсь к императору и Никифору, оцениваю расстояние до двойных дверей, словно человек, приготовившийся к бегству. Что я мог рассказать? Хватит ли мне смелости рассказать обо всем? Я вспомнил запись с комбинезона Паллино, сделанную в битве на «Демиурге», на которой была запечатлена моя гибель и воскрешение в схватке с Аранатой Отиоло. Когда меня подвергли стязанию, Бандит спрятал ее, но после отбытия с Форума запись вернулась в потайной сейф на «Тамерлане». Капелла не конфисковала ее, когда арестовала меня на Сибарисе, не нашла ее за все двенадцать лет суда на Фермоне.
Что с ней случилось?
Вероятно, она лежала в развалинах линкора на черных песках Эуэ. Могли солдаты Пророка обнаружить ее, разбирая «Тамерлан»? Или Шиому Элуша бросил искореженный остов ржаветь до конца времен под бдительным взором Миуданара? Мне едва не стало его жаль. Дораяика так жаждал правды. Если бы он знал, где искать, то нашел бы гладкую кристальную сферу, а в ней – правду, которую никогда не смог бы принять. Правду Утаннаша.
Я вдруг отчетливо ощутил, как буравят меня изумрудные глаза императора и Никифора. Неужели я слишком долго молчал?
«Страх отравляет», – прошептал в ухо голос Гибсона.
Я машинально кивнул, собираясь с духом.
– Это тот же голос, – произнес я наконец. – Мой Тихий и Скрытый Бога-Императора. «Так должно быть. Так должно быть». Это те же слова. Он говорил их мне.
– Какое совпадение, – скептически бросил Никифор.
– На Эмеше! – воскликнул я. – Он показал мне, как Дораяика идет по звездам! Ваше величество, вы должны помнить. После Гермонассы вы принимали выживших в сражении. С вами говорил легионер по имени Каракс. Он рассказывал о встрече с Бичом Земным. Я перебил его, спросил, была ли на ксенобите корона. Я описал Дораяику, потому что видел его прежде. В видениях. Помните?
Император нахмурился и посмотрел в сторону, вспоминая.
– На Эмеше, – повторил я, – и в видениях, которые Тихий передал для меня Братству Воргоссоса. Позднее я видел, как горящие корабли сьельсинов падают с неба. Видел наши разоренные планеты, и голос – тот же самый, что описывала Екатерина, – говорил со мной не словами, а образами, чувствами и звуками. Он сказал мне, что все, виденное мной, должно быть. Клянусь, это правда.
С каждым моим словом император как будто уменьшался в размерах. Сияние в его глазах померкло, словно закрылось невидимыми ставнями. Как еще это описать? Он смотрел на меня, как Бассандер Лин после битвы на «Демиурге». Лишь малые искорки до сих пор поблескивали во взгляде. Не слезы. В маленьких, хрупких мерцающих глазах императора Вильгельма искрила вера.
– Чепуха, – бросил скептик Никифор. – Вздор. Бред.
Император встрепенулся. Я повернул голову и увидел, что андрогин поднялся на ноги. Взгляд гофмейстера был суров.
– Мне надоело это слушать. Вильгельм, хватит тратить время на этого шарлатана, – с вызовом произнес Никифор. – Лорд Марло, мы показали вам хрустальный башмачок, и вы тут же осмелились утверждать, что он вам по размеру. «Тихий»! Нет никакого Тихого, сколько бы вы ни утверждали, что это он посылает вам видения.
Я еще не отошел от предыдущего потрясения и не смог внятно ответить. Как боксер, которому сбили дыхание ударом под ребра, я пошатнулся, опустил руки и пропустил еще хук в голову, от которого мозг и душа зазвенели, будто колокола.
– Что? – тупо спросил я.
– Вам известно, откуда взялось это имя? «Тихий»? – спросил Никифор.
Я вспомнил о жарких эмешских ночах, полных докучливых насекомых. Тесную квартирку Валки в дипломатическом корпусе дома Балиана Матаро.
Она дала им имя на своем родном языке. «Ke kuchya mnousseir» – Тихие.
– Никому не удавалось расшифровать надписи в их… в их руинах, – произнес я, – потому что не осталось других артефактов, кроме самих руин.
– Именно так! – Никифор подобрал полы накидки. – Это мы их так назвали. Вы заявляете, что сущность, говорящая с вами, называет себя Тихим. Но Тихих не существует! Это фикция, выдуманная древними ксенологами, чтобы объяснить необъяснимое! Выдумка, которой мы с Капеллой позволили существовать! – Разгоряченный Никифор потряс лысой головой. – Что дальше? Может, с вами и Зевс разговаривает? Или Ульмо? Милорд, какие еще сказки вы приготовили нам?
– Ник, довольно!
Император не кричал, но поднял руку, призывая к молчанию.
Камнем упала тишина. Никифор скрежетал зубами, то ли желая разгрызть этот камень, то ли стереть зубы в порошок. Я смотрел на гофмейстера сверху вниз, так и не понимая сути его претензий.
«Я не говорил, что он сам звал себя „Тихим“, – подумал я, опасаясь неосторожным словом нарушить спокойствие императора. – Тихий никогда не называл себя по имени».
– «Отчасти правда», – произнес император, отворачиваясь от слуги. – Ранее вы сказали, что теория о том, что Тихие – это народ, населявший Вселенную в конце времен, лишь отчасти правда. Что вы имели в виду?
– Во-первых, я ни разу не сказал, что он сам называл себя Тихим, – произнес я громко, обращаясь прежде всего к Никифору, после чего ответил его величеству. – Мы, и я в том числе, звали его так до того, как я по-настоящему его узнал.
– Его? – Император наконец обратил внимание на главное слово. – Что значит «его»?
– А что значит «выдумка»? – спросил я одновременно императора и гофмейстера. – Выдумка, которой вы и Капелла позволили существовать?
Глаза императора вновь загорелись; ставни, закрывшиеся перед выходкой Никифора, распахнулись.
– Я первый спросил, – сказал он.
Я сглотнул и пристально посмотрел в глаза императору. Никто из нас не шелохнулся. Дружественный и конфиденциальный характер нашей беседы не отрицал того, что я шел по лезвию ножа, по дорожке более узкой, чем тропа над бездной у тайного трона Дораяики. Кем бы он еще ни был, сколько бы он ни знал, Вильгельм оставался кесарем, сиятельным императором всего человечества. Я должен был быть крайне осторожен, потому что от этого зависела не только моя жизнь, но и жизни Валки и Лориана.
– Тихий – не народ. Если у него и есть сородичи, мне о них неизвестно. – Я вскинул и опустил палец. – Он… личность. Разум. Воля.
Я почувствовал, что у Никифора уже чешется язык что-нибудь вставить, и поэтому не стал останавливаться.
– Бог-Император понял его суть. Звал его Скрытым – в единственном числе. Ваше величество, со мной говорит один голос. И его время не прошло, оно еще впереди! Это правда. – Ощутив важность момента, я преклонил колено. – На Форуме я признался, что служу ему. Тихому, Скрытому, как угодно. Я служу ему. Он попросил меня спасти человечество. Исполнить свою роль. Но ради этого я не оставил свою службу вам, ведь вы правитель всего человечества.
– Поднимитесь, лорд Марло. – На меня упала царственная тень. – Не нужно пресмыкаться.
Подняв голову, я вдруг почувствовал себя глупо и поднялся.
– Сириани Дораяика верит, что Вселенная была создана Тихим. Вы ведь читали мой отчет?
– Читал, – посмотрел мне в глаза император. – Там такого не говорилось.
– Верно, – сказал я. – Не говорилось.
– Бог! – не сдержался Никифор. – Вы хотите, чтобы мы поверили, будто с вами говорит Бог?
– Ник, мы же верим, что он говорил с Вильгельмом, – прошептал император, к моему удивлению. – Почему Божий император должен быть первым и последним?
«Божий император». Я выпрямился и навострил уши. Не «Бог-Император».
Разговор вновь прервался неуклюжей тишиной. Никифор по-прежнему не сходил с места внизу лестницы перед оркестровой площадкой. Император буравил взглядом одну точку на ковре между мной и андрогином. Я не позволял себе даже шелохнуться.
– Что вы имели в виду, – отважился я повторить вопрос, – когда утверждали, что Тихий – выдумка?
От этого простого вопроса император пришел в себя и укутался в накидку.
– Человек начал искать внеземную жизнь прежде, чем научился летать, – ответил он. – Еще живя на Земле, мы надеялись, что не одни во Вселенной. Ходили слухи, что машины Фелсенбурга приняли некий сигнал из космоса, что дало старт мериканской колонизации других планет. Сам не знаю, стоит ли в это верить, но… поиски всегда велись. Мы долгое время прислушивались к космосу – безрезультатно. Маги того времени – схоластов тогда еще не было – выдвинули теорию, что мы ранняя, древнейшая галактическая раса. Лишь тысячи лет спустя эта теория была опровергнута. Продвигаясь вглубь Вселенной, мы находили руины по всей нынешней территории Империи. Мудрецы были убеждены, что это останки одной цивилизации. Неких «Тихих людей», а позднее – просто «Тихих». Такое имя они получили не потому, что оставили после себя только постройки, а потому, что не оставили никаких знаков. Никаких радиосигналов в пустоте, как у нас в древности. Нужно отметить, что все это было еще до появления квантового телеграфа и инфосферы. Чтобы собрать вместе все находки, понадобилось не одно столетие, в то время как слухи разлетелись по космическим дорогам и космопортам гораздо быстрее. И знаете, что выяснилось, когда находки наконец были собраны?
У меня пересохло во рту. Это должна услышать Валка. Ей необходимо об этом знать.
– Что?
– Не было никакой единой цивилизации. Тихих людей не существовало. Все теории были ложны. Народ – или сущность, если верить вам, – что оставил руины на Эмеше, Иудекке и в других подобных местах, был не одинок. Кроме него, существовало еще две или даже три древних цивилизации, после которых сохранились руины. Это известно уже тысячи лет.
Когда император договорил, в зале повисла тишина. Нарушил ее Никифор.
– Чтобы прийти к такому выводу, понадобилось несколько тысяч лет, – сказал он тише, спокойнее, чем прежде. – Но к тому времени идея о великой и могущественной древней цивилизации крепко проникла в научные круги и в народ. От нее не желали так просто отказываться. Поэтому мы переписали историю.
– С помощью Капеллы?
– С помощью Капеллы, – подтвердил Никифор.
– Из вашего отчета я сделал вывод, что вы и сами это знаете, – сказал император. – Ваша тавросианка… она ведь ксенолог?
Несмотря на шокирующие новости, на необычность обстоятельств и моего положения, на откровенность беседы с кесарем посреди руин планетарной столицы, вдали от посторонних глаз, меня все равно уязвили его слова.
– Ее зовут Валка, – сказал я. – Да, она ксенолог.
Валка верила в старую историю, в гипотезу о Тихих. Она не распознала – а может, вовсе не видела – руины других цивилизаций. Осознав, что я довольно грубо поправил императора, я затараторил дальше, надеясь, что так он пропустит обиду мимо ушей.
– В своем отчете я рассказывал о священной земле сьельсинов и расположенных там руинах.
– Да, Эуэ, – сказал император.
– Актеруму, – уточнил я и почувствовал, что невольно щурюсь. – То есть вы знали об энар? О Глубинных? О Наблюдателях?
Император тоже прищурил глаза:
– Милорд, следите за тоном. Мы с вами беседуем по душам, но я все-таки император.
Я рефлекторно поклонился и отвел взгляд.
Очевидно, кесаря это удовлетворило. Он отошел на полдесятка шагов, облокотился на латунные перила, отделявшие оркестр от обеденного зала.
– Около трех тысяч лет назад Экспедиционным корпусом были обнаружены руины поселения на Наири – сейчас это малоизвестная планета во Внешнем Персее.
– Наири! – громко вырвалось у меня.
Я ведь называл это слово Валке как-то раз в поместье Маддало, когда сэр Гектор тренировался в стрельбе из лука. Тогда меня одолело некое воспоминание из неизвестных времен, в котором я услышал этот топоним.
– Вы знаете? – помрачнел император.
– Только название, – помотал я головой.
– А про сэра Дамьена Арадью? Про экспедицию «Атропос»?
– «Атропос»? – переспросил я удивленно; так звали одну из богинь судьбы в древних мифах. – Нет, ваше величество.
– За дураков нас держите? – рявкнул Никифор.
Император отпустил латунный поручень и сказал:
– Корпус закончил наблюдения и вернулся к магнарху Тиринфа с данными о затерянном городе.
На словах «затерянный город» я невольно подумал о Воргоссосе и Актеруму, и на душе стало тяжело.
– В докладе повторялись все те же старые истории о Тихих людях, но голограммы и прочие данные свидетельствовали о другом. На голограммах был запечатлен город, вырубленный в скале протяженностью полсотни миль. АПСИДА признает принадлежность города к цивилизации, получившей наименование Каменщики.
– АПСИДА? – спросил я, оглядываясь на Никифора.
– Смотрю, сегодня вам открываются все тайны, – тихо усмехнулся император. – Я думал, вы о них слышали.
Я лишь помотал головой.
– АПСИДА – подразделение разведывательной службы, не входящее ни в легионы, ни в особый отдел, – пояснил император; его тонкой улыбкой можно было что-нибудь резать. – Существует уже давно. В их юрисдикции – контакты со внеземными расами. Они присутствовали в сражении при Крессгарде, помогали брать «Ехидну». Занимались исследованием руин и аборигенов на Эмеше. Это АПСИДА установила существование нескольких древних цивилизаций. Они собирали и сопоставляли данные о галактических исследованиях с первых дней Империи.
– И кого же отыскали на Наири? – спросил я. – Кем были эти Каменщики?
– Судя по вашим отчетам, теми же существами, что построили города на Эуэ.
– Энар?
По коже пробежали мурашки, когда я вспомнил зловещее видение, явившееся мне ночью перед Черным пиршеством, о крабоподобных существах, превращающихся в черную слизь в результате массового самоубийства.
– Мы назвали их Каменщиками из-за их манеры строить города в камне, но сами они называли себя вайарту.
Вайарту.
На этот раз моим ответом стали вытаращенные глаза. Я стремительно тонул в бездонном болоте чужих воспоминаний. Энар. Вайарту. Я слышал, как они распевали это слово, пока спал посреди их разрушенного города.
Кажется, я и это слово называл Валке в тот день в поместье Маддало? Я отчетливо помнил его, и даже больше: я помнил то, о чем не мог помнить. Места, где никогда не бывал, разговоры, которых никогда не вел.
Вайарту.
Это было названием и планеты, и народа. Названием места, о котором я ничего не знал, но почему-то помнил так же отчетливо, как помнил город-могильник Актеруму еще до того, как побывал там. В воспоминаниях мы с Валкой стояли под низким белым куполом сьельсинского храма. Повсюду горели факелы – творение рук человеческих, – а на полу перепутались кабели, подключенные к осушителям воздуха и прочим необходимым приборам. Над нами были вырезаны яркие глифы ударитану; орнамент покрывал весь потолок. Рядом говорил схоласт в зеленой мантии. Его звали Пселлос.
– Милорд, это вовсе не храм. Скорее, музей. В этом зале демонстрировался вот этот артефакт, – указал он на алтарь посреди зала.
На пюпитре из бронзы и костей стояла табличка. Она была широкой и плоской, из зеленого, как стены Актеруму, малахита. На ней была высечена всего лишь одна строчка, в три витка закрученная от центра. Отметины когтей тянулись то вверх, то вниз от центральной оси, напоминая спектрограмму. Ровно посередине виднелось скопление округлых глифов.
Не ударитану, не сьельсинский алфавит, а более причудливые анаглифы Тихих, которые сьельсины взяли за основу своего письма.
– На «Ехидне» было обнаружено несколько подобных табличек, но эта уникальна, – продолжил Пселлос. – На ней указаны планеты, заселенные Перворожденными… Ни один из алфавитов не является сьельсинским. Посередине – пиктографическое изображение письменной системы Перворожденных. Просто набор символов. А по периметру, – Пселлос провел по тексту пальцем, – надпись вайарту. Это цифры. Координаты.
– Это карта! – воскликнула другая Валка.
Это была энарская табличка, точь-в-точь такая, как князь Угин Аттаваиса презентовал Сириани Дораяике перед аэтаванни.
– Вы нашли их родную планету, – медленно произнес я, прислонившись к постаменту безголовой скульптуры. – Ваши ксенологи обнаружили на «Ехидне» карту? У сьельсинского князя с «Ехидны» была коллекция энарских артефактов. Реликвии вайарту.
– Откуда вы знаете? – спросил Никифор, ступив на лестницу, и его красная накидка всколыхнулась. – Вы не должны были этого знать!
Осознав, что выдал себя, я постарался оправдаться, придумать какое-нибудь вразумительное объяснение.
– У меня… был доступ к документам по «Ехидне», когда я консультировал разведчиков.
– К этим документам не могло быть, – парировал гофмейстер.
– Ник, Скрытый в самом деле с ним говорит, – вмешался император, глаза которого вновь засияли. – Он видит то же, что Бог-Император.
Кесарь Вильгельм тряхнул головой, словно желая ее прочистить, и свет в его глазах тут же померк. Он опять стал самим собой.
– Да, мы нашли их родную планету. По крайней мере, мы так считаем. Но это случилось недавно, уже после того, как лорд Пауэрс захватил «Ехидну» при Втором крессгардском сражении. – Он вернулся к окну. – Но мы говорили о Наири. Из-за Наири я в это и ввязался. – Император развел руками в алых перчатках, будто желая объять весь зал и нас с Никифором. – Ваш отчет соотносится с тем, что АПСИДЕ и Капелле уже было известно о вайарту и… Исполинах.
– Наблюдателях?
– Да. – Император опустил руки. – Вайартский город на Наири растянулся на полсотни миль с севера на юг. Кроме него, на планете не было других поселений.
Я долго не мог ответить. На Эуэ, кажется, было точно так же? С Дхаран-Туна я не видел большей части планеты, но на той части, что видел, был лишь песок, ямы, полные слизи, и пересохшие русла рек. Актеруму был единственным циклопическим памятником во славу бессмертного божества.
– Аванпост? – спросил я, переводя взгляд с кесаря на Никифора, который наконец решился подняться к нам.
– Да, – ответил император. – Наири – не первое поселение вайарту, найденное Экспедиционным корпусом, но на тот момент оно было крупнейшим. Тогда мы этого не знали, но оказалось, что мы нашли один из главных объектов паломничества вайартского царства. Император Севастьян Двенадцатый – да хранит Земля его мощи – организовал экспедицию, которую возглавил сэр Дамьен Арадья, один из лучших сотрудников АПСИДЫ. Под его руководством находилась группа магов и отряд военных инженеров. Они были должны отправиться на Наири на корабле «Атропос» и провести археологические раскопки руин. Рабочие, разумеется, верили в старые сказки о Тихих. Правду знали только сэр Дамьен и ученые.
– Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, – признался я.
Кесарь повернулся вполоборота, взглянув на меня одним зеленым глазом.
– Сейчас поймете, – снисходительно улыбнулся он.
Несмотря на улыбку, я почувствовал, что он раздражен, и лишний раз напомнил себе, по какому тонкому льду хожу.
– Некоторое время мы получали регулярные отчеты. Затем… ничего.
– Ничего?
– Ничего, – повторил император. – Прошло несколько десятков лет, прежде чем поисковый легион добрался до Наири. «Атропос» стояла на орбите. Пустая. Ни следа команды.
Вильгельм взял паузу, позволяя мне задать вопросы. Когда я промолчал, он одобрительно причмокнул и растянул губы.
– Но их оказалось просто отыскать. Они были на планете. Все до единого. Поисковый отряд нашел их… и не только их.
Я чувствовал, что император недоговаривает, что в паузы между его словами можно многое добавить, но не осмелился давить на него.
Кесарь встретился взглядом со своим отражением в заснеженном стекле и продолжил, обращаясь к нему и ко мне:
– Экспедиция «Атропос» нашла… останки некоего титанического существа. Чудовищного левиафана, захороненного под городом. Все члены экспедиции были мертвы. Спасатели заключили, что они покончили с собой, вот только… – Он задумался и покачал головой. – На борту «Атропос» нашли неотправленные заметки Арадьи. Он назвал существо Исполином и предположил, что город вайарту выполнял функции святилища.
Тихий шепот Миуданара вновь зазвучал в моей голове.
Его голос навсегда остался со мной.
– Арадья был прав, – сказал я. – Энары служили Наблюдателям. Поклонялись им.
– А теперь им поклоняются сьельсины?
– Да, – ответил я, умолк и замер.
Я чувствовал себя как древний христианский столпник в первый день на столпе. Страшно пошевелиться, страшно посмотреть вниз. Мы с императором как будто стояли на грани бесконечности, на парапете или краю бездны, что была чернее той, из которой я выбрался после смерти.
– Исполины… – попробовал я произнести новое слово.
Старое слово. Слово Арадьи.
– Как в таком случае вы называете Тихих? – спросил я.
– Строителей городов, руины которых вы обнаружили? – Император вздернул бровь. – Перворожденными.
Я заранее знал, каков будет ответ. Выудил его за миг до того из воспоминаний о другой жизни и сразу затосковал, захотел обратно на Фессу, чтобы беззаботно жить там с Валкой и Гибсоном.
Но Гибсон умер. А я убил его сына.
– Перворожденные – наиболее многочисленная из древних цивилизаций, – впервые за долгое время подал голос Никифор. – Отчасти поэтому древние ксенологи считали, что они единственные.
«Это потому, что города Тихого возвращаются назад во времени, – подумал я, не озвучивая мысли вслух, – и накладываются на руины энар».
– Почему вы мне не рассказали? – спросил я.
Император даже не повернулся.
– Радуйтесь, что узнаете об этом сейчас, – холодно отрезал он. – Я не привык делиться секретами с простыми рыцарями.
Это прозвучало обидно, но император смягчил высказывание вздохом.
– До Наири мы думали, что эти существа были всего лишь божествами – то есть выдумкой. Вайартскими аналогами Вишну и Юпитера, вытесанными на стенах их храмов и памятниках. Но после Наири… мы поняли ошибку. А в день нашей с вами беседы на Форуме я начал подозревать, что сьельсинские боги, если они существуют, и есть те самые Исполины…
Он ненадолго умолк, сложив руки под алой накидкой с горностаевым воротником.
– Какие у Дораяики на них планы? – спросил он, по-прежнему не глядя на меня. – Что вы утаили?
Это был сложный вопрос. Ответив на него, я бы признал, что мои отчеты неполны, что я скрываю информацию и лгу самому императору.
Я решил не отвечать.
– Что с ним случилось? – спросил я вместо этого. – С телом Наблюдателя, обнаруженным «Атропос»?
В случае Миуданара крупицы сознания остались в теле даже после смерти.
Я надеялся, что тело другого Наблюдателя уничтожили.
Император лишь улыбнулся. Улыбка вышла вялая, унылая, означавшая, что мне никогда не добиться от него ответа. Он пристально посмотрел мне в глаза, изучая меня скрупулезным взглядом, в котором ощущалась его властность.
– Вы не ответили на мой вопрос.
Вот мы и пришли к тому, ради чего меня сюда вызвали. Ради чего Никифор перехватил меня на улице. Ради чего император приложил столько усилий, чтобы организовать эту встречу на развалинах старого города.
Ради одного вопроса.
Но я уже и так слишком многое рассказал.
– Наблюдатели мертвы, – сказал я, крепко зажмурившись. – По крайней мере, я так думаю. Если это не так, то они где-то далеко. Но их могущество сохранилось даже после смерти. В Актеруму я слышал зов мертвого Наблюдателя Миуданара. Он тоже послал мне видение, желая запугать. Показал, как сьельсины искали других его сородичей. Эти поиски велись с незапамятных времен и окончились успехом. Дораяика продолжает искать. Один из его лейтенантов принес ему в дар табличку – вайартскую табличку с координатами планет, такую же, какую АПСИДА обнаружила в хранилище «Ехидны». Если Бич Земной заполучит в союзники живого бога… мы не сможем им противостоять.
– А остались живые? – спросил император.
– Откуда мне знать?! – воскликнул я. – Когда я был еще юн, на Эмеш прилетели сьельсины. Среди них был жрец, баэтан. Вождь послал его на поиски богов. Я думал, они ищут Тихого, но они искали Наблюдателей. Наверное, у Аранаты Отиоло тоже была вайартская табличка.
Я умолк, вспомнив, что говорило Аттаваиса, преподнося табличку Дораяике. У прежнего хозяина Отиоло, Утайхаро, была целая коллекция энарских табличек.
«Нам никогда не узнать, сколько захватило или уничтожило Отиоло».
– Я сам не знал, существуют ли Наблюдатели, пока не попал в Актеруму. Тихий показывал мне их, но я не верил! Теперь верю.
Император поднял руки к лицу и протер глаза. Прежде я не помнил за ним столь по-человечески простых жестов.
– Я верю вам, – произнес он. – Вы можете их найти?
– Не знаю, – гораздо спокойнее ответил я, подняв глаза к облупившимся фрескам на потолке. Художники изобразили там рай, золотые облака, населенные огненнокрылыми серафимами.
Ангелы.
– Я хочу рассказать кое-что еще, – решился я.
В зале стояла мертвая тишина, мертвее разрушенного города снаружи. Надо мной огненноволосый ангел в алом одеянии расправил шесть багровых крыльев и пламенным мечом грозил Тьме на противоположном краю потолка.
– С самим Дораяикой… не все так просто. Я не стал об этом упоминать, потому что не думал, что мне поверят. В одном из видений я убил его. Отрубил ему голову. Но из тела вылезло нечто иное. Один из них. Из Наблюдателей. Исполинов. Я думал, что это простой символизм, пока не ранил Дораяику во время побега…
Я нанес Бледному властелину две раны, в бок и ногу, но это не имело большого значения.
– Его кровь напоминала ртуть. Она не была черной, как у других сьельсинов. А когда я распорол ему бок, оттуда… что-то выползло.
– Выползло? – На античный профиль его величества легла тень сомнения. – Как змея?
Он повернулся спиной к окну, с огненными волосами и в алой накидке так похожий на одного из нарисованных ангелов. Но лицо его было недоверчиво.
– Понимаю, звучит безумно, – сказал я. – Но вы достаточно знаете о Наблюдателях и должны понимать, что привычные нам законы природы для них не писаны. Наблюдатель на Эуэ был мертв. От него остался пустой череп. Но он все равно говорил со мной. Кто знает, на что еще он способен?
Император опустил голову и руки, и по огненной мантии пробежала рябь.
– Этого я и опасался. Чего-то подобного. С тех самых пор, как увидел, что вы выкинули на Беренике, – сказал он, уставившись на меня одним изумрудным глазом. – Я и сам кое-что видел. Арадье и «Атропос» многое удалось узнать до гибели; много такого, от чего даже у вас застынет кровь.
Его глаз снова закрылся.
– Марло, я правлю полумиллиардом систем. Полумиллиардом, но Тьма все равно настолько больше, что может проглотить нас, даже не заметив… – Он отвернулся к разрушенному городу. – Мне не по нраву ждать. Сьельсины не нападали на нас уже несколько десятков лет. С тех пор, как вы исчезли.
Они были на аэтаванни.
– Скоро нападут, – не слишком обнадеживающе заявил я.
– Вас вызовут, когда это случится, – сказал его величество, еще не зная, что эти слова станут пророческими. – Мы бросим все ресурсы Экспедиционного корпуса и АПСИДЫ на изучение отдаленных регионов. Нам известны координаты многих вайартских планет. Мы отыщем бога Дораяики, и тогда… – Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах зеленый огонь, яркий и смертоносный. – Мы с вами его убьем.
Когда шестиколесный грунтомобиль вернулся в императорский лагерь, снег усилился, а тщедушное белое солнце Картеи опустилось до горизонта, расплывшись в бледно-желтое закатное пятно, едва видимое сквозь густые облака.
«Ашкелон», присыпанный снегом, дожидался меня. Одинокий хвостовой плавник менгиром возвышался над забором, окружавшим посадочную площадку. Двое часовых, выставленные у ворот, спрятались от холода в караулке, притом что их доспехи были с подогревом.
Машина остановилась.
– Вильгельм верит, что вы новое воплощение Бога-Императора, – сказал лорд Никифор, молчавший почти всю обратную дорогу; его изумрудные глаза сузились до щелочек. – Он верит, что вас послали нам Мать-Земля и Скрытый. Я не верю.
– Милорд, я это прекрасно понимаю, – ответил я, вставая. – Благодарю, что подвезли.
Мне хотелось поскорее расстаться с ним и остаться одному. Напиться. Мне предстояло о многом поразмыслить: не только о признаниях императора, но и о последствиях, которыми они были чреваты для меня. Я ощущал себя живой мишенью, покрытой фосфоресцирующей краской, чтобы было виднее в темноте.
Никифор поймал меня за руку тонкими сухими пальцами. Я метнул в него сердитый взгляд, но вспомнил, что передо мной гофмейстер Соларианской империи, и не стал вырываться.
– Вильгельм посвятил всю жизнь этой войне. Тысячу лет. Он правит Империей дольше всех в истории и не собирается умирать, пока не закончится война, – сказал он, и его глаза ни разу не дрогнули, прожигая мое лицо. – Вы подарили ему надежду. И только посмейте его предать! Если вы солгали нам, солгали ему… Я лично вас убью.
Далеко не в первый раз за тот день я подивился императорскому гомункулу. Я долго считал его простым слугой, старшим придворным андрогином, евнухом, специально выведенным, чтобы заботиться об императорском семействе и гареме. Но он, очевидно, был не так прост. Совсем не прост. Только лорду Никифору было разрешено присутствовать при моей встрече с императором. Отосланы были даже экскувиторы. Нет, он был не слугой, а ближайшим советником кесаря. Его другом.
Как я раньше этого не замечал? Безусловно, я сотни раз встречался с гофмейстером на Форуме. Неужели мои предрассудки ослепили меня, заставляя видеть в Никифоре лишь раба?
– Надеюсь на это, – ответил я и попытался убрать руку.
Никифор не отпустил. На его пальце блеснуло золотое кольцо.
– Он вам доверяет.
– В таком случае у нас с вами много общего, – ухмыльнулся я и показал шрам от криоожога на указательном пальце правой руки. – Это все, что осталось от подаренного им кольца. Теперь мне его никогда не снять.
– Лорд Марло, вас зачастую обвиняют в излишнем мелодраматизме, – произнес андрогин. – Вижу, что эти обвинения небеспочвенны.
Он отпустил мою руку, но не отвел взгляд и сказал:
– Вильгельм верит в богов и дьяволов. Но существо, откопанное на Наири, – просто животное. Как и то, что обнаружили вы. Если этот ваш бог и существует, он тоже животное. Лорд Марло, вас не коснулась длань господня. Вы всего-навсего якшаетесь с инопланетными силами. Вильгельм этого не видит. Но я вижу вас насквозь. – Он махнул рукой. – Можете идти.
Вернулся марсианин со шрамами и открыл люк, впустив в салон снежный вихрь. Я постоял полсекунды, желая оставить за собой последнее слово.
– Лорд Никифор, мне бы хотелось узнать вас поближе, – нашелся я.
– Лорд Марло, вы меня совершенно не знаете, – ответил гофмейстер, кутаясь в горностаевый воротник.
Снова лишенный последнего слова, я поклонился настолько учтиво, насколько смог. Но уже у выхода вспомнил о главном.
– Лорд Никифор, император здесь в опасности. Я понимаю, что на Форуме и Авалоне тоже небезопасно. Но сьельсины скоро начнут на него охоту, если уже не начали.
– Хватит изображать из себя Кассандру, – ответил Никифор. – Его величество услышал ваши предостережения и принял решение. Если вы на самом деле его слуга, то прекратите вашу подрывную деятельность.
Я замолчал, но напоследок повернулся к гофмейстеру.
– Идите, – бросил он мне, продолжая кутаться в мех. – Пока нас тут всех не продуло.
Люк с шипением закрылся, и машина сразу же сорвалась с места, оставив меня по колено в сугробе. Один караульный пихнул другого, указывая на меня. Я стоял на морозе без доспехов и шлема. Пока второй караульный искал меня взглядом, первый поставил на стол свою кружку с кофе и натянул на лысую голову капюшон.
Я отмахнулся от них. Мне не нужна была помощь и лишнее внимание.
Я задумался о словах Никифора. Император действительно правил уже больше тысячи лет. Вильгельм Двадцать Третий взошел на престол еще до моего рождения, а я, хоть биологически еще не достиг четырехсотлетнего возраста, фактически родился тысячу лет назад. Император обманул ход времени, продолжал обманывать его в своем турне, растягивая естественную продолжительность жизни дольше, чем было заложено порфирогенетиками Высокой коллегии.
«Он не собирается умирать, пока не закончится война».
Пока я шагал к «Ашкелону» по посадочной площадке, во мне проснулась глубокая симпатия и уважение к старому Вильгельму. Позади по улице прогромыхал грузовик, перевозивший провизию в строящийся город Бенну.
В своих записках я обращаюсь к вам, читатель, не зная, кто вы и в какую эпоху живете. Я не знаю, что вы думаете обо мне или обо всех нас – несчастных соларианцах. Меня это не волнует. Кем бы вы ни были, где бы ни находились, вы не встречались с Бледными на поле боя, не видели пепла войны, покрывшего целые планеты, не сталкивались с ужасами Дхаран-Туна. Вас это миновало. Миновало благодаря нам. Что бы вы обо мне ни думали, запомните: у человечества было крайне мало правителей, способных сравниться с кесарем Вильгельмом. Люди утверждают, что воплощением Бога-Императора был я. Некоторые отваживаются написать, что именно я стал вершиной генной инженерии и тщательного секвенирования, к которой всегда стремилась Высокая коллегия. Это не так. Кем бы я ни был, какими бы невероятными способностями ни обладал – и даже немного правил, – именно Вильгельм Великий, Солнце Тысячелетия, воплощал в себе лучшие черты и величие Бога-Императора.
В детстве я ставил под сомнение добродетель Империи. Возможно, вы тоже. Но не сомневайтесь в добродетели императора. Мальчишка с Делоса считал, что все имперские лорды подобны его отцу. Многие такие и есть. Но правитель всея Империи, властитель полумиллиона звездных систем был слеплен совсем из другого теста.
Проклиная меня, не проклинайте его.
Я за несколько секунд дошел до трапа «Ашкелона». Его плавник и термоядерные двигатели нависали над хвостовыми варпенными излучателями, словно укрепленный минарет. Я задержался, игнорируя колючий ветер, и оглянулся на свою тень на снегу, отчетливо видную в холодном свете из трюма.
Укутавшись в воротник, я представил, как развиваются события. Всем кораблям экспедиции и АПСИДЫ отсюда и до самых дальних систем по телеграфу рассылается приказ. Враг приближается, и мы должны выступить ему навстречу. Император рассказал мне много, но недостаточно. О скольких энарских планетах известно Империи? Сколько городов вайарту агенты АПСИДЫ уже перекопали сверху донизу? Был ли левиафан Наири единственным Наблюдателем, найденным нашими жрецами и магами?
Холодный ветер стал совсем ледяным, пронизывающим душу.
Император сказал, что меня вызовут. В один из ближайших дней раздастся колокольный звон. Что мне делать до тех пор? Терпеливо дожидаться в стойле? Лечь в фугу, пока во мне не будет крайней необходимости? К горлу подступил болезненный тошнотворный комок.
Я больше не хотел сражаться – ни с Бледными, ни с темными чудовищами, которым они служили.
По императорскому указу мне снова предстояло отправиться под домашний арест, в хранилище, пока не раздастся трубный зов. Потом меня, как и обреченного сэра Дамьена Арадью, ждала экспедиция – не поиски неизведанного, о чем я мечтал в детстве, а охота на бога. Мне почти захотелось, чтобы меня сразу послали на охоту за Наблюдателями, как прежде – на розыск Воргоссоса. Но император затянул поводок. Послал других псов вынюхивать добычу, а меня собирался спустить лишь тогда, когда придет пора загрызть добычу.
Снег усыпал мои волосы. Кончики ушей и носа потеряли чувствительность, лицо жгло. Я повернулся и взошел по обледеневшему трапу в относительно теплый трюм, обтер сапоги и отряхнул волосы.
Сбоку от внутреннего люка сидели трое легионеров в белом. Когда отряд Оливы покинул нас, сэр Грей Райнхарт приставил к нам с Валкой новую охрану, хотя веского повода для этого не было.
– Вернулись, сэр? – спросил один, долговязый угрюмый мужчина с красным носом и ушами.
Как и остальные из триады, он носил капюшон без шлема. Между ними стоял ящик – очевидно, они рубились в карты.
– Да, солдат, – ответил я.
– Надеюсь, все прошло гладко, ваша светлость, – сказал другой, дважды приветственно ударив в грудь, но не вставая. – Есть известия, когда мы свалим с этого булыжника?
– Никаких, Лукас, – ответил я, отряхивая шинель от снега. – Надеюсь, как можно скорее. Видеть больше не могу этот снег. Не сомневаюсь, что и вы тоже.
А ведь по прибытии я радовался снегу, как когда-то дождю на Колхиде.
– Вряд ли на другой планете будет лучше, – сказал солдат. – Дерьмово будет, уж помяните мое слово. Его величество, конечно, славный малый, но возит нас по каким-то дырам.
– Летал бы он по курортам, в нас бы нужды не было, – заметил первый.
– Верно говоришь, Сев.
– Трап можно убрать, – распорядился я. – Скоро закат. Если я кому-нибудь понадоблюсь, пусть стучат.
– Есть, милорд! – отозвался Пол, их триастр.
Я открыл ключом внутренний люк и прошел.
До нашей каюты было недалеко. Вверх и налево по лестнице, далее по узкому коридору мимо опечатанных пустых кают, где прежде квартировались Олива с его бойцами. Капитанская каюта была в конце коридора. Отсканировав мою ладонь, дверь раскрылась.
Был еще ранний вечер, но Валка уже спала. В каюте не было окон, стояла тьма, если не считать тусклого света лампы из ванной и слабого сияния голографической настенной панели.
От звука и света Валка проснулась, выглянув из-под одеяла и спутанных красно-черных волос одним золотистым глазом.
– Все хорошо? – спросила она. – Тебя долго не было. Я совсем заждалась.
Я хотел было ответить, но сразу закрыл рот. Меня так и подмывало обо всем ей рассказать, и я едва не забыл, где нахожусь. Где мы находимся. Импланты Валки могли защитить нас от шпионов, скрытых камер и прочих ухищрений разведки, особого отдела, марсиан и так далее, но я не был уверен, что на все сто процентов. Тем более что император требовал от меня держать все в тайне, даже от Валки. Действительно, он упомянул ее отдельно.
Я испугался что-либо говорить, ведь малейший сбой в защите Валки мог дать императору повод усомниться в моей верности слову.
– Все отлично! – воскликнул я, не сомневаясь, что обман отразился на моем лице. – Просто… задержался.
Мне многое хотелось рассказать, но я не мог. Не там, не тогда, не на Картее. Мне хотелось как можно скорее убраться оттуда. Что хорошего в служении добру и истине, если приходится лгать даже любимому человеку?
Я скинул шинель и убрал ее в стенной сейф, где хранилось оружие.
– Пойду наверх. В кают-компанию. Мне нужно выпить.
Это было наибольшее, в чем я мог признаться.
Тьма.
Кроме тусклого красного индикатора у двери в ванную, в нашей каюте на «Ашкелоне» светилась только голографическая панель справа от кровати, показывая время красными мандарийскими цифрами. Был час ночи по местному. На Картее в сутках двадцать девять часов, и посреди зимы девятнадцать из них – ночь. Темная, как сама Тьма космоса.
– Адриан? – заворочалась Валка. – Что-то не так?
Я поднялся по какому-то наитию, почувствовав, что творится что-то неладное.
Стояла тишина. Абсолютная, даже двигателей было не слышно. «Ашкелон» оставался подключен к временной подстанции, и на фоне завываний ветра обычно был слышен только белый шум электроники. Из каюты я не мог слышать ни Лориана, ни Пола, Сева и Лукаса, находившихся в трюме, но тишина все равно казалась неестественной.
– Опять что-то приснилось? – спросила Валка, напомнив мне о святой Екатерине, точно так же просыпавшейся рядом с Богом-Императором.
«Может, и Валка когда-нибудь напишет обо мне книгу», – подумал я.
Она села, голая, как и я, обернув вокруг талии покрывало.
– Нет, – помотал я головой. – Нет, ничего.
– Ты стал совсем неразговорчивым, – заметила она, положив татуированную руку мне на плечо. – Ложись.
Я прижал палец к губам, напрягая слух. Во сне я что-то услышал, вне всякого сомнения. Смахнув руку Валки, я слез с кровати, шаркнув ногами по маленькому коврику у скамьи, где лежала моя одежда.
«Бах!»
Наполовину натянутые штаны едва не свалились с меня от резкого звука, и я замер во мраке. Светящиеся глаза Валки встретились с моими.
Мы легко могли узнать на слух выстрел из плазмомета.
– Не выходи! – сказал я, натягивая тунику.
Раздался крик, но слов я не разобрал.
Валка в кои-то веки не стала возражать. Я запрыгнул в свои свободные сапоги и быстро застегнул их на икрах. По пути к двери я схватил пояс-щит и надел его, услышав, как кинжал лязгнул о пистолет.
На палубе раздался еще один выстрел, и я кулаком стукнул по дверной панели, одновременно включив щит.
– Адриан, постой!
Валка вскочила с кровати, но я уже успел шагнуть в коридор и нажать кнопку закрытия двери.
У меня не было меча.
Пришлось достать скромный пистолет – легкий фазовый дисраптор, которыми обычно пользовались офицеры. Я был правшой, но пистолет держал в левой руке, а в правую взял кинжал.
Каюта Лориана была через две от нас, справа. Держа на мушке отрезок коридора у единственной корабельной лестницы, я приблизился и набрал код на замке. Дверь отъехала в карман в стене.
Лориана не было.
На душе стало черно, пока я обыскивал узкую каюту и смятую постель в поисках маленького офицера.
«Наверное, остался в лагере», – убеждал я себя.
Лориан нередко задерживался, чтобы выпить и поиграть с другими младшими офицерами, а время от времени посещал медику и оставался там на ночь, чтобы провести необходимые при его состоянии процедуры.
«Точно, он в лагере».
Снизу снова раздался крик, и я торопливо подбежал к лестнице.
По ступенькам вверх выскочил человек в красно-белых легионерских доспехах и врезался мне в живот. В суматохе раздался выстрел, отразившись от моего щита. В сухом воздухе затрещала плазма. Мы с незнакомцем ударились о переборку напротив выхода и покатились на пол. Бронированная рука надавила на горло, заставив откинуть голову, а под ребра врезалось колено, и я едва не задохнулся.
Нападавший оседлал меня, прижав коленом правую руку. Я не мог поднять кинжал; оставалось лишь выстрелить незнакомцу под мышку. Но заряд дисраптора не смог пробить термальную прокладку под белой керамической броней.
Нужно было действовать быстро, не обдумывая, кто он и кто его послал. Зачем его послали, было очевидно. Я мельком отметил потрясающую работу доктора Элькана, ведь мое плечо не болело, даже когда незнакомец навалился на него всем весом. Он молчал, лишь его дыхание слышалось из-под безликого шлема в считаных дюймах от моего лица. Мы боролись, тяжело дыша.
К моему лицу приблизился плазмомет противника.
Бах!
Рядом с головой обожгло металл, воздух закипел, и я испугался, что загорятся волосы. Выстрелил в ответ, но сразу выбросил пистолет, который не мог нанести урона бронированному противнику, закрытому энергощитом. Вместо этого я схватил руку с плазмометом и дернул. Новый выстрел ушел налево от меня, заставив металлический пол раскалиться до вишнево-красного цвета.
Голова в шлеме резко опустилась, и лишь благодаря удаче и отточенным рефлексам я успел подтянуть вверх ссутуленные плечи. Удар, непременно сломавший бы мне нос, пришелся в лоб, и я со звоном в ушах отпрянул. Голова закружилась и заболела от ушиба.
Выругавшись, я попытался собраться с силами и заглянуть туда, куда не видит человеческий глаз, найти способ выпутаться из этой ситуации и выбрать его. Видение не приходило; они вообще не являлись мне с тех пор, как другой Адриан вложил в мою руку меч.
Моя левая рука ослабевала. Черная Земля, ну и силен же был мой противник! А я за последнее время растерял силу. Несмотря на длительные спарринги с Оливой, многолетние упражнения и тренировки… мне все равно не хватало сил в схватке один на один.
Ко мне опять подослали убийцу. Одинокого стрелка под покровом ночи. Не слишком изощренно по сравнению с хитроумно подстроенной дуэлью с Иршаном и заминированным шаттлом. Но изощренность тут и не требовалась.
Плазмомет мерзавца неумолимо приближался. С каждым ударом сердца моя рука слабела… а видение все не приходило.
В конце коридора Валка колотила в дверь, ругая меня на нордейском, пантайском и всех прочих языках Демархии. Я это заслужил. Не стоило пытаться защитить ее. Сейчас она могла бы спасти меня.
Я вспомнил про кинжал. Убийца продолжал давить мне на плечо, сминая бицепс коленом. Я боролся с противником левой рукой, а правая ниже локтя оставалась свободна, и в ней по-прежнему находился длинный кинжал, привезенный с Фессы.
Я ударил им в бок убийцы. Почувствовал, как острие царапнуло по броне, соскользнув в незащищенную щель под поясом. Убийца зашипел от боли; хлынула горячая кровь. Я отчаянно вытянул левую руку, пользуясь моментом, чтобы как можно дальше оттолкнуть плазмомет. Если бы мне удалось разорвать дистанцию, то его оружие оказалось бы бесполезным против щита. Не вынимая кинжала, я ударил мерзавца коленом между ног.
Он застонал, и мне удалось его отпихнуть. Запахло озоном, и заряд перегретой плазмы вскипятил воздух в считаных миллиметрах от моего щита. Я выругался. Убийца снова бросился на меня, и мы скатились на один уровень вниз по ступенькам извилистой лестницы «Ашкелона». У меня перехватило дыхание, голова ударилась о пол. Убийца перекатился через меня и свалился еще на уровень ниже, в центральный трюм. Вызванный кровопотерей всплеск адреналина подгонял его, и он вскочил быстрее меня.
При падении он выронил плазмомет, оставил его где-то на лестнице. Стрелять было нечем.
Тогда он развернулся и побежал.
Кем бы он ни был, он ожидал застигнуть жертву спящей – убить меня и мою женщину. Сопротивления он не ожидал, как и кинжала в боку. Я услышал его шаги внизу на лестнице и заставил себя подняться и задышать.
Кровь была на ступеньках и на полу нижнего уровня. Дверь трюма была распахнута, внутри стоял холод. Несмотря на стук в висках, я добрался до двери и увидел на пороге тело.
Я сразу не понял, кто это – Лукас, Пол или Сев, – и не стал проверять и задерживаться на поиски двух остальных. Я не сомневался, что убийца не один из них. За прошедшие недели я хорошо запомнил своих охранников и узнал бы любого даже в броне. Прочие детали в тот момент не имели значения.
Мне нужно было догнать врага.
Он добрался до рампы и спрыгнул на грязный снег. Даже с большого расстояния я заметил, что окно в маленькой караулке было разбито. Двое часовых лежали внутри, распластавшись на консоли. Двое. Значит, оставалось еще двое из пяти.
– Стоять! – крикнул я убегающему человеку, прижавшему руку к ране на боку. – Убийца!
Он лишь быстрее припустил вперед.
В столь поздний час улица была пустынна. Мы находились на отшибе, далеко от императора и особо важных лордов, в нескольких милях как от развалин Ротсмура, так и от новостроек Бенну. Никого не волновали возможные наземные нападения и убийства под покровом темноты.
– Убийство! – продолжал кричать я, пробираясь по сугробам за удаляющимся наемником.
– Лорд Марло! – раздался справа голос; это был триастр Пол. – Кто-то разбил прожекторы и разрезал сетку в заборе. Сев погнался за ними! Лукас остался сторожить вход.
Он увидел, что я в крови и одет не по погоде.
– Что случилось?
– Лукас мертв! – ответил я на ходу. – Убийца уходит! За мной!
К его чести, триастр не мешкая побежал рядом. Даже без прожектора кровь на снегу была хорошо видна. Но стоило нам достичь улицы, как она потерялась в грязном месиве.
Убийца скрылся из вида. Я потерял драгоценные секунды, когда отвлекся на Пола. От ворот мерзавец мог двинуться как направо, так и налево и затем свернуть за площадку «Ашкелона».
– Налево! – скомандовал я, а сам повернул направо, не обращая внимания на мороз и лишь радуясь, что снег прекратился.
На углу забора, окружавшего «Ашкелон», я посмотрел по сторонам. Заметив движение, я пересек улицу и поспешил налево, по-прежнему сжимая окровавленный кинжал.
Из-за угла навстречу мне выскочил красно-белый легионер с энергокопьем наперевес. Я поднял кинжал и наставил на него.
Он вздрогнул, перехватывая оружие, и крикнул:
– Бросьте нож! Не двигаться!
Это был другой человек.
Он не был ранен.
Я не выпустил кинжал.
– Убийство! – воскликнул я, но это мне ничем не помогло. – Мои охранники убиты.
– Повторяю, бросьте нож! – крикнул перепуганный патрульный.
Я выронил нож и поднял окровавленные руки.
– Я лорд Адриан Марло, Королевский викторианский орден. На мой корабль проник неизвестный и убил стражу. Он был в доспехах легионера! Это его кровь!
Услышав мое имя, солдат, вероятно, узнал меня и опустил оружие.
– Куда он убежал?
– Очевидно, не сюда.
Я нагнулся за кинжалом, отвернулся и выругался так яростно, что слова эхом разнеслись в ночи среди кораблей. Появились зеваки. Кругом загорались огни, из люков огороженных, как «Ашкелон», кораблей выбирались бронированные солдаты и люди в черных туниках.
– Дайте тревогу! – приказал я. – Проинформируйте «Лучезарный рассвет». Пусть Разведывательная служба займется расследованием.
Когда я вернулся к разбитой караулке, там меня дожидался Пол.
– Ну что? – спросил я.
Триастр покачал головой в шлеме:
– Хитрец уходил по грязи. Простите.
– Ты сделал все возможное, Пал, – ответил я и тут же зажмурился, осознав оговорку. – Пол.
Я отвернулся, чтобы простой солдат не видел, как я распускаю сопли.
– Идем внутрь, пока не замерзли.
– Его поймают, – уверенно сказал Лориан, сидя за столом в кают-компании «Ашкелона», расположенной в кормовой части над моторным отсеком и каютами.
Коммандер действительно заигрался допоздна с другими офицерами. В баккара. На деньги.
– На кинжале осталась кровь, – заметил он. – Генетический анализ все покажет.
– Не важно, кто это, – ответил я.
Я успел вымыться и сидел напротив, рядом с Валкой.
Медики прибыли и проверили меня на сотрясение мозга – не выявили – и теперь занимались погрузкой и вывозом тел Лукаса и двух других погибших, пока солдаты отдраивали трюм от крови. По приказу Райнхарта или кого-то из высокопоставленных офицеров во дворе разместили целую группу и шестилапого скарабея.
Пол и Сев сидели посередине, напротив Валки. Оба сняли капюшоны и выглядели бледными и потрепанными. Я догадывался, что Лукас был с ними в триаде со дня распределения, и его гибель, да еще от рук кого-то из своих, глубоко потрясла их.
– Не важно, кто это, – повторил я. – Главное, кто его послал.
– Для меня важно, – парировал Сев. – Порешу гада.
– Обязательно, – ответил я. – Его поймают, но это уже ничего не исправит. Ребята, вашего друга не вернуть, и мне очень жаль. Это моя вина.
Триастр стукнул кулаком по столу:
– Проклятье! Он погиб на посту. Если уж погибать, то так.
Я посмотрел на молодого солдата. Он был плебеем, едва ли старше тридцати. Мужчина, но еще ребенок.
– Думаю, он бы предпочел умереть дома от старости, в окружении семьи, – сказал я, глотнул выпивки, которую поставил всем, и отодвинул бокал.
– В таком случае, милорд, – ответил Пол, – вина в наименьшей степени лежит на вас. Вы как никто стараетесь положить конец этой проклятой войне. Кто бы на вас ни покушался… очевидно, что он на стороне врага.
Пол замолчал и застыл неподвижно, как и Сев.
– Жаль, что я сразу не заподозрил неладное, – вздохнул он.
Я молча покачал головой. Я предвидел Актеруму и Черное пиршество, но все равно не смог этого предотвратить.
– Лорд Марло? – окликнул меня появившийся снизу уборщик.
– Слушаю, солдат, – повернулся я к нему.
– Мы закончили.
– Хорошо, – отсалютовал я ему.
Когда он ушел, я повернулся к Севу и Полу:
– Идите спать, ребята. Центурион и его команда за всем присмотрят. Скоро рассветет.
Солдаты безропотно покинули нас с Валкой и Лорианом.
С тех пор я видел этих двоих лишь раз, утром, перед тем как они вернулись в свое подразделение, но не забыл ни о них, ни об их погибшем друге.
– Горизонт чист? – спросил я, когда стихли шаги.
– Насколько возможно, – ответила Валка. – По всему кораблю столько всего распихали, что даже я не могу понять, следят за нами или нет.
Я понимающе кивнул и вспомнил клятву, данную императору.
– Ну и кто это, по-вашему, устроил? – спросил Лориан, расслабившись после ухода легионеров. – Кто прислал нашего нового друга?
«И было ли это сделано потому, что они знали о моей встрече с императором?» – подумал я.
Я долго не находился с ответом и подлил себе еще вина, чтобы скрыть замешательство. Это почти наверняка не был Никифор. Со дня нашей последней встречи я не сделал ничего, что спровоцировало бы андрогина. Я по-прежнему оставался ценен для его величества, и гофмейстер не стал бы поступать вразрез с желаниями императора. Кроме того, я бы не отважился назвать Никифора в числе подозреваемых, когда это могли подхватить случайные «жучки» или шпионская пыль. Да и Лориан с Валкой ничего не знали о наших с гофмейстером взаимоотношениях, поэтому сказать мне было нечего.
Да и не нужно. Ответ явился сам собой.
– Это Александр, – холодно, уверенно заявила Валка.
– Принц? – нахмурился Лориан. – Он до сих пор держит на вас зуб? За «молокососа»? С тех пор же сотня лет прошла.
– Для него – всего несколько лет, – ответил я и глотнул вина; в букете чувствовались нотки пряностей и засахаренных фруктов. – Да это и не важно. Сам знаешь. Александр был на Беренике и все видел.
– И что? – Лориан откинулся в черном кресле с высокой спинкой. – Миллионы людей видели. Сам император видел, если вы не обманываете.
– Он меня боится, – сказал я. – Думает, я нацелился на трон, хочу убить его и его семью.
– Сколько лет он с вами провел?! – воскликнул Лориан одновременно гневно и удивленно. – Со всеми нами? Уж должен был понять, что вам трон ни на кой не сдался!
Я положил на стол руку – ту, которая подняла кинжал для настоящей битвы впервые после Эуэ.
– Он хочет стать следующим императором, – устало произнес я, – и не понимает, как этого можно не хотеть. – Я сглотнул. – Но это мог быть и кто-то из лордов рангом пониже. Например, Булсара. Леонид Бартош давно меня ненавидит. А может, заказчик вообще не здесь…
– Императрица? – спросила Валка.
Она взяла меня за руку, и я улыбнулся.
– Нет, ты права. Это Александр, – сказал я. – Кроме него некому.
Мог он узнать, что я встречался с его отцом пять дней назад? С тех пор как мы прокатились с Никифором в старую столицу, я почти не появлялся на публике. Ни император, ни совет безопасности меня не вызывали. Я выходил с «Ашкелона» только однажды, чтобы отобедать с князем Рафаэлем Хатимом в его каюте на «Лучезарном рассвете». С точки зрения стороннего наблюдателя, не происходило ничего необычного. Но Александр мог заметить перемены. Наверняка кто-то обратил внимание, что машина, высадившая Марло у «Ашкелона», сначала отвезла его за пределы лагеря в направлении Ротсмура. Но до меня такие слухи – если они были – не доходили. Уж кто-кто, а Рафаэль Хатим бы точно поделился ими за обедом.
Мне хотелось поделиться этим с Валкой и Лорианом, но даже в относительной безопасности, обеспеченной цифровой блокадой следящего оборудования, известные мне тайны нельзя было разглашать, пока мы с Валкой не задышим чистым воздухом свободы на какой-нибудь другой планете.
– Бедняги. Лукас и те двое… – Я покрутил в руках бокал, склонился над ним. – Опять из-за меня гибнут люди. И из-за чего? Из-за глупого заблуждения, что я…
Вдруг меня осенила мысль. Безумная мысль. Глупая мысль.
– Что? – насторожился Лориан, заметив, как я переменился в лице. – Терпеть не могу, когда вы корчите такие рожи. Марло, это моя святая обязанность.
– Кое-что придумал. – Я уставился на него.
– Мать-Земля и император… – потер виски интус.
– Что у вас там? – озабоченно спросила Валка.
– Пойду поговорю с Александром, – сказал я.
– Адриан, не смей! – воскликнула Валка. – Держись от него подальше! Он ведь хотел тебя убить!
– Мы не знаем наверняка, – резко повернулся я к ней. – Если убийцу подослал он, то от страха. Я поговорю с ним! Начистоту. Попробую… объяснить, что его страхи беспочвенны. Успокою его.
– Если это он подослал убийцу, а ты на следующий же день потребуешь аудиенции… думаешь, это его успокоит? – Валка покачала головой. – Скорее ты окончательно вгонишь его в панику.
Это охладило мой пыл, и я отвернулся, опустил взгляд на свое отражение в дорогом императорском вине. Мое еще молодое лицо совсем осунулось от усталости, а морщины в уголках глаз и губ очертились отчетливее, чем с утра, и глубже, чем перед нашей с Никифором поездкой в Ротсмур.
– Ты права, – сказал я.
Я вел себя как юнец, который готов был приступом брать ворота принца и пинать ногами его дверь. Молодой Адриан мог бы нанять убийцу в ответ, как в случае с Августином Бурбоном. Но не подумайте, я даже не помышлял о том, чтобы причинить вред Александру… разве что мимолетно. Одно дело заказать убийство Бурбона – хотя я до сих пор терзаюсь из-за него душевными муками. Совсем другое – убить имперского принца, мальчика, которого я когда-то опекал и, возможно, даже любил.
– Ты права…
Лучше подождать. Ничего не предпринимать.
Император сам найдет, как на это отреагировать.
Реакция последовала одновременно и позже, и раньше, чем я ожидал.
С той кровавой ночи прошло две с лишним недели, а со дня нашей беседы с императором – почти три. Мы с Валкой и Лорианом сидели под замком на «Ашкелоне», под бдительным наблюдением марсианского центуриона Элана, его отряда и ручного скарабея. Как и перед нападением убийцы, меня не приглашали на новые тайные встречи да и на обеды тоже перестали, чему я был отчасти рад, а отчасти – не очень.
Все попытки разыскать подосланного Александром убийцу оказались бесплодны. Согласно заключению специалиста, нанятого сэром Греем Райнхартом, кровь на кинжале, полу и стенах «Ашкелона» не принадлежала никому из солдат или придворных, расквартированных в лагере. Генное секвенирование показало, что в ней содержатся зернистые лейкоциты, свойственные урсликам – аборигенам, населяющим тундру и лесостепь на юге Картеи, но урсликов при генетической переписи не учитывали.
Принц грамотно выбрал исполнителя, и Лукас с привратниками остались неотмщенными.
Когда дело было закрыто, я ожидал какого-нибудь гонца из особого отдела или Имперской канцелярии. Кого-то, кто появится уведомить, что нам с Валкой и Лорианом предписано вернуться на Несс или на Форум, а может, вместе с «Ашкелоном» переместиться на один из дредноутов, обложиться нафталином и отлеживаться в безопасности в холодном трюме.
Этого не случилось.
Зато на двадцатый день после нашей поездки с Никифором явился нунций с письмом, заверенным императорской печатью. На единственной странице рукой кого-то из младших андрогинов под началом Никифора было написано, что император желает видеть меня немедленно.
Я сомневался, что бога Дораяики могли отыскать так скоро.
Валка по-прежнему ничего не знала о моей тайной встрече с императором, а после покушения, кажется, забыла о моем прежнем странном поведении. Но я по-прежнему мучился из-за клятвы императору и необходимости хранить молчание. В юности я бы наплевал на клятву и рассказал бы Валке все без утайки, не заботясь о последствиях. Но, кроме нее, у меня никого не осталось, и я не мог рисковать ни ее безопасностью, ни своей – а мое положение стало бы крайне опасным, предай я доверие императора. Я убеждал себя, что рано или поздно Валка все равно узнает, потому что вместе со мной присоединится к операции АПСИДЫ и «Гномона».
Снегопады наконец прекратились, пусть и на время, и заснеженный лагерь ослепительно сиял под белым солнцем Картеи. Я отправился на флагманский корабль императора. В утренних лучах отчетливо виднелся пар, исходящий от кораблей, а снежные одеяла и тающие сосульки придавали лагерю вид сказочного дворца из хрусталя, стекла и железа – если, конечно, не обращать внимания на совершенно не сказочные вязкие и грязные дороги.
Двое безликих экскувиторов распахнули резные деревянные двери в покои императора на «Лучезарном рассвете». Переступив порог, я услышал слабое потрескивание защитной ширмы, настроенной так, чтобы позволить гостям войти. Марсианам наверняка было предписано включить ее на полную мощность, как только я окажусь внутри, чтобы больше никто не смог преодолеть эту прочную, как камень, завесу.
Император встал, когда я вошел в его кабинет, и жестом приказал расступиться скопившимся у стола и рассевшимся в мягких креслах советникам.
– Лорд Марло! – воскликнул он. – Вы вовремя.
Советники неохотно поднялись, очевидно захваченные врасплох неожиданным жестом императора. Когда кесарь стоял, никому не было позволено сидеть. Вдали, по правую руку от стола, я заметил темноволосого сэра Грея Райнхарта, сменившего Лоркана Браанока на посту директора Разведывательной службы, и Тора Ксантиппа из совета безопасности.
Лорда Никифора среди присутствующих не было.
Как положено по этикету, я преклонил колено и прижал правый кулак к груди.
– Достопочтенный кесарь, – произнес я с поклоном.
Неужели день икс настал? Я был уверен, что ни Экспедиционный корпус, ни АПСИДА не способны за такой короткий срок отыскать местоположение сьельсинов и тем более раскопать вайартскую табличку вроде той, что была у Дораяики. Они могли перехватить какую-нибудь сьельсинскую корреспонденцию, но и это казалось маловероятным. Слишком мало времени прошло.
Значит, дело в другом. Имперские корабли прочесывали галактику в поисках вайартских руин и Наблюдателей – по меньшей мере, их останков. У сьельсинов была фора. Аттаваиса передало Пророку неполный атлас вайартских планет. Сьельсины вели поиски уже тысячи лет, но до сих пор не нашли, что искали: живого бога, древнего Наблюдателя.
Псы императора теперь занимались тем же, но у них даже карты не было.
Если они что-нибудь и найдут, то уж точно не так скоро.
У встречи наверняка был иной повод.
Меня вызвали из-за Александра? Отсутствие принца в кабинете казалось подозрительным. Неужели император узнал о причастности сына к покушению на меня?
Но я слишком увлекся домыслами. Я ведь доподлинно не знал, что это принц нанял переодетого в имперскую форму урслика. Лишь предполагал это.
– Встаньте, – сказал император и повернулся к советникам. – А вы можете идти.
Я поднялся на ноги. Ксантипп и остальные с поклонами удалились. Когда они скрылись, кесарь обошел стол, похлопал сэра Грея по плечу и что-то шепнул. Директор разведки поклонился и встал в углу под портретом покойной императрицы Титании Августы, матери Вильгельма.
Когда все ушли и экскувиторы закрыли двери и заново включили защитную ширму, его императорское величество Вильгельм Двадцать Третий обратил ко мне свои изумрудные глаза.
– Мы надеялись, – с имперским пафосом произнес он, – что ваше длительное отсутствие позволит снизить накал напряженности при нашем дворе. Очевидно, мы ошибались.
Перебивать императора в этот момент и возражать ему было неуместно, поэтому я стоял молча, расставив ноги на мраморно-порфировом полу.
– Возможно, было бы лучше, если бы вы оставались в уединении на Нессе. Мы рассчитывали, что наше публичное одобрение успокоит наших верных, но чересчур фанатичных слуг, считающих, что вы несете нам угрозу. Увы…
Он развел руками, как бы говоря: «Что сделано, то сделано».
– Значит, вы уверены, что организатором был кто-то из придворных? – спросил я, косясь на сэра Грея в углу.
Директор слабо кивнул.
– На Картее не осталось почти никого, кроме наших придворных, – ответил император. – Разве что вы каким-то образом насолили местным урсликам?
Шутка была настолько неожиданной, что я даже не улыбнулся.
– Сэр Грей уже отчаялся найти негодяя-исполнителя, а вот насчет заказчика у нас есть некоторые догадки.
Мог ли я прямо обвинить принца Александра?
Но кесарь еще не закончил.
– Мы надеялись поговорить с вами раньше, но, чтобы вдохнуть новую жизнь в эту старую планету, требуется много усилий.
Он облокотился на угол стола, шелестя яркой бело-красной мантией. Его глаза почти незаметно прищурились, когда он затушевал нашу встречу, которой официально не было.
– Быть может, в таком случае удалось бы избежать этого недоразумения с убийцей-урсликом.
Изумрудные и аметистовые глаза встретились.
– Понимаю, – ответил я.
Нельзя было даже намекать на наш разговор в Ротсмуре. Сэр Грей наверняка знал об АПСИДЕ и Наири, вайарту, Скрытом и «Деяниях», но ему не было известно о нашей тайной встрече.
– Говорят, вы в одиночку отбились от нападавшего, – сказал император. – Это хорошо! Мы рады, что вы поправились.
Я поклонился, потому что за доктора Элькана мне, пусть и косвенно, следовало быть благодарным императору.
– Вы льстите мне, ваше величество.
Фамильярности нашей прежней встречи здесь не было места. Вильгельм-человек целиком спрятался за маской императора.
Кесарь ответил коротким кивком.
– Ничуть. Ваша польза для нас и Империи бесценна. Помочь восстановить ваше тело – наименьшая из услуг, что мы могли оказать. Лорд Марло, в мирное время я бы пожаловал вам герцогство.
Его взгляд скользнул по моему покрытому шрамами лицу.
– Мы читали ваши доклады разведке, – повторил он слова, что уже говорил в Ротсмуре. – Видели медицинские карты. Немыслимо, что с вами сотворили…
Он покачал головой. Я не стал отвечать, что подобные вещи были вполне мыслимы не только на Дхаран-Туне, но и в бастилиях и подземельях Капеллы.
– Примите мои соболезнования, – закончил он.
– Не соблаговолит ли император ответить, – произнес я, – есть ли какие-то улики в деле о покушении? Быть может, зацепки, касающиеся заказчика?
Изумрудные глаза сверкнули. Рука в перчатке потеребила массивную золотую цепь на царственных плечах.
– У вас есть какие-то подозрения?
– Ваш сын…
Мои губы вмиг пересохли, но я сумел выдавить:
– …считает себя моим врагом.
– Сэр, да как вы смеете! – выскочил из угла сэр Грей.
Кесарь взмахом руки остановил советника. К своей чести, император отреагировал на мои слова только вздернутой бровью.
– Весьма тактичная формулировка, милорд, – спокойным, как море в штиль, голосом произнес он. – Считает себя вашим врагом. В самом деле.
Император помрачнел и отпустил золотую цепь.
– Возможно, вы правы. Жаль, что учитель из вас вышел хуже, чем орудие.
– Знаю, – пристыженно опустил я голову.
– Вы не слишком хорошо понимаете, в какое положение ставят нас ваша известность и ваше упрямство, – продолжил кесарь, привычно убрав руки за спину и выпрямившись в полный рост.
– Я понимаю достаточно, – ответил я. – Мы это уже обсуждали.
– Действительно, – согласился император. – Тем не менее среди наших советников остаются те, кто убежден, что вы более опасны, нежели полезны. Если ваши подозрения оправданны, то мой сын также в их числе.
Все это не было для меня новостью, и я мог бы промолчать. Но тон этого разговора – официального, под протокол – был совсем иным, чем у тайной беседы трехнедельной давности, и у меня зачесался язык. Откашлявшись, я устремил взгляд над императорским плечом.
– Позвольте вопрос, ваше величество?..
Император качнул головой, разрешая мне продолжить.
– Каково ваше собственное мнение?
Схоластическая часть моего разума быстро пересчитала все возможные варианты и определила наиболее вероятный на тот момент сценарий. Император публично откажется от моих услуг, пожалует мне вышеупомянутое герцогство и отправит на пенсию в какой-нибудь идиллический уголок на задворках Империи. Но на деле я продолжу выполнять его задания, сражаться с врагом и потревоженными богами мрака не в открытую, а под покровом тайны.
– Мы считаем… вы неоднократно продемонстрировали, что ваша польза значительно превышает любые риски.
Кесарь прошагал по плиточному полу до застланного коврами алькова, где стоял античный палисандровый рояль. Его возраст нельзя было сосчитать, но состояние инструмента было прекрасным. Я заметил надпись золотыми буквами на лакированном дереве: «Стейнвей и сыновья». Классические английские буквы. До меня дошло, что инструмент наверняка был привезен со Старой Земли, и я не смог скрыть ошалелого вида.
– Вы весьма умело выступили в свою защиту в ходе нашей прошлой аудиенции, – произнес император, вновь замалчивая нашу встречу в Ротсмуре. – Милорд, в народе у вас сложился героический образ. Некоторые из наших советников называют вас «мечом без рукояти», вам это известно?
Я удивленно молчал. Это определенно был спектакль; слишком очевидными и нарочитыми были слова его величества.
– Известно.
– В этом есть доля истины, но я убежден, что освоил технику владения вами.
Пальцы императора смахнули пыль с крышки, защищавшей клавиши из слоновой кости.
– Говорил ли вам наш Никифор, что мы приказали бы вам самоустраниться, если бы сочли, что вы потеряли хватку?
Я сглотнул и вновь осмыслил сценарий, сложившийся в моей голове. Опозоренного лорда Марло – под видом ритуального самоубийства – было бы еще проще низвести в теневой мир интриг и древних народов, вайартских Маг Меллов, Исполинов и Перворожденных.
– Дорогой кузен, главная хитрость политики в том, – мягко улыбнувшись, сказал кесарь, – чтобы при любом исходе получить выгоду. Если бы вы надломились, мы бы приказали вам покончить с собой.
Он оставил руку на «Стейнвее». Я услышал резкий акцент на слове «покончить» и зажмурился. Это было какое-никакое, а подтверждение моей догадки.
– …В этом случае можно было бы решить некоторые проблемы, и кое-кто из наших советников вздохнул бы с облегчением. Возможно, Александр тоже.
Улыбка императора стала чуть шире, как будто он хотел смягчить удар.
– Но вы нашли способ сохранить лицо – и свое, и наше – и исправить последствия провальной лотрианской экспедиции. Нет худа без добра. – Он развел руками. – Поймите, родич, мы не желаем вам зла.
Я сунул пальцы за пояс и повернулся к императору, широко расставив ноги.
– То есть моя смерть может быть необходима?
Император пробежал пальцами по крышке старого «Стейнвея», как будто наигрывая мелодию на бесценном инструменте. В остальном он оставался неподвижен.
– Мы надеялись, что до этого не дойдет, но очевидно, кое у кого на этот счет другое мнение…
Его пальцы продолжали выбивать беззвучные ноты на крышке рояля.
– Мы решили продолжить пользоваться вашими услугами. – Он сделал паузу; пальцы тоже остановились. – Теперь мы действительно вам льстим.
Я снова поклонился и сам забарабанил пальцами по потертой коже мегатерия, из которой был сделан мой пояс-щит. Мне казалось, я понимаю, к чему идет дело. У императора было для меня новое задание – вдали от придворных заговорщиков, убийц, принцев, подозрений и мести. Когда я его выполню… что тогда?
Тьма?
– Чего вы от меня хотите?
– Лорд директор, позвольте голограмму, – произнес император, протягивая руку в сторону забытого в углу третьего участника беседы.
Сэр Грей Райнхарт отдал честь и подошел к роялю. Он достал металлический диск шириной с ладонь и положил его на крышку античного инструмента между собой и императором. Миг спустя в конусе бледного света раскрылись окна, каждое представляло собой картинку. На одной был изображен темный коридор, в котором в условиях невесомости парил мусор, а с потолка свисали разбитые лампы. На другой можно было увидеть ряд яслей для фуги, покрытых ледяной коркой и слабо светящихся синим. На третьей виднелись человеческие останки, раздувшиеся и разорванные, словно вытащенное на поверхность глубоководное существо.
Тремя изображениями дело не ограничивалось.
Разбитый шаттл в вакууме просторного трюма.
Новые ряды яслей – сотни капсул у стен широкого, похожего на трубу коридора.
Разбитая белоснежная капля звездолета в безжалостном сиянии космоса. Корабль, очевидно, был экстрасоларианским, некрасивым, без особых примет и изящества, присущего имперским судам.
– Наши разведчики перехватили его в ста сорока световых годах от этой системы, – сообщил сэр Грей, указывая на белый корабль. – Если верить бортовому навигатору, он шел с Латарры.
– С Латарры?
Я не сразу вспомнил название. Латарра была малоизвестной планетой в Вуали Маринуса, неподконтрольной Империи даже до прибытия Бледных. Когда в ходе войны Империя потеряла контроль над Вуалью, Латарру заняли силы экстрасоларианского военачальника Калена Гарендота. Так называемый Монарх был одним из сотен мелких князьков, сродни Мариусу Венту с Фароса. Эти князьки захватывали звездные системы, отдельные планеты и части планет и ограничивались этим, надеясь, что Империя оставит это без внимания. Но Гарендот начал собирать внушительную армию и более того! По слухам, он отважился на полномасштабные завоевания. К нему стекались норманские беженцы и выжившие жители брошенных имперских колоний в Вуали, а также куда более сомнительные личности. Экстрасоларианцы с задворок известного космоса и даже Возвышенные капитаны со своими гигантскими кораблями, черными как ночь. Поговаривали, что Гарендот ведет дела с Воргоссосом, но я в это не верил. Воргоссос исчез, отправился куда-то очень далеко после уничтожения корабля-мира Аранаты Отиоло в ходе битвы на «Демиурге». Я полагал, что Кхарн Сагара повел свою планету – по сути, тоже корабль-мир – в глубины Тьмы, чтобы там дождаться окончания конфликта, разрывающего галактику на части.
– Латарра объявила нам войну? – спросил я.
– Ничего столь откровенного, – отмахнулся сэр Грей. – Экстрасоларианцы ничего не объявляют. Они сразу действуют.
Император с каменным лицом наблюдал за нами, стоя сбоку от рояля.
– У нас есть повод подозревать, что этот корабль относился к той же экстрасоларианской ячейке, с которой вы столкнулись на Эринии, – сказал мне сэр Грей. – Той, что создала сьельсинских химер.
– МИНОС, – сказал я.
– Верно, – подтвердил Райнхарт.
– Как вы их изловили? – спросил я.
Директор разведки отвернулся от голограммы и посмотрел на меня. У него были чисто палатинские черты, хотя я знал, что начинал он простым солдатом. Гражданский серо-красный костюм он носил как военную форму и коротко стриг черные волосы на офицерский манер. Глядя на него, трудно было не вспомнить его предшественника, сэра Лоркана Браанока. Браанок тоже был выходцем из солдат, но лишь патрицием. Пост он получил как за заслуги, так и за особую верность покойному лорду военному министру. Считал ли Райнхарт меня врагом? Я думал, что нет, но число моих врагов постоянно множилось, и нельзя было ничего исключать.
Точно не узнаешь, пока человек не всадит нож тебе под ребра.
– У нас есть шпионы среди экстрасоларианцев, – сказал император, почесывая подбородок указательным пальцем.
– Наши агенты на Латарре сообщают о передвижениях Монарха, – добавил Райнхарт, сочтя реплику кесаря разрешением уточнить. – Он ведет торговлю со всяким сбродом, включая этот МИНОС. Мы полагаем, что это судно направлялось в одну из их тайных крепостей, вроде той, что вы, лорд Марло, разрушили на Эринии. Благодаря действиям разведчиков нам удалось перехватить поставку сразу после выхода из пространства Латарры.
Я ответил на эту информацию дежурным кивком и спросил:
– А каков был груз?
– Мы не уверены, – ответил Райнхарт.
– Не уверены? – удивился я.
Директор покосился на его величество.
– Рассказывайте все, – позволил кесарь.
Неуклюже поклонившись, Райнхарт указал на голограммы:
– Эти снимки были сделаны абордажной группой незадолго до того, как судно было потеряно.
– Потеряно?
– Мы доподлинно не знаем, что произошло, но, судя по всему, экстрасоларианцы уничтожили собственный корабль после того, как мы на него высадились. Вся абордажная группа погибла. Эти дикари не имели ни единого шанса в бою и решили совершить самоубийство. Их трусость стоила нам сотни человек… а экстрасоларианцы погибли все.
Я легко мог в это поверить. На Падмураке Иован дал ясно понять, что МИНОС был не простой кибернетической корпорацией, не только производителем механических рук и деталей для химер. Они были фанатиками, своего рода братством колдунов, избравших своей целью разделение и уничтожение Соларианской империи. А если они объединились с Каленом Гарендотом, Монархом Латарры, завоевателем Ашклама?
Я потряс головой. Империю зажимали в клещи.
Сьельсины. Содружество. МИНОС. Экстрасоларианцы. Этот… Монарх.
И сами Наблюдатели…
– У Гарендота большая армия? – спросил я, разглядывая коллекцию голограмм у рояля.
Внимание привлекла одна: человек в черно-золотой парчовой мантии, снятый с большого расстояния при помощи дрона или шпионской пыли. Изображение было зернистым, но я различил под темным капюшоном латунную оправу очков, скрывающих глаза.
– Это он? – кивнул я на картинку.
– Он, – подтвердил Райнхарт. – Армия у него действительно большая. Он выкупает контракты норманских наемников по всей территории, что осталась от Вуали за последние сто лет. У Латарры стоит почти полмиллиона кораблей, и Земля знает, сколько на них солдат.
– Почти все – норманские беженцы, – добавил император. – Неотесанные крестьяне.
– Ваше величество, не нужно много труда, чтобы обучить крестьянина обращаться с копьем, – заметил Райнхарт.
– Известно, зачем ему такая армия? – спросил я.
Чтобы продать ее Бледным?
Я прежде не видел Калена Гарендота и внимательно изучил снимок. Если предположить, что человек по соседству с ним был среднего роста, то Гарендот был невероятно высок; не меньше семи футов от макушки до ступней. По слухам, он был палатином: разорившийся нобиль из малоизвестного рода, принявший новое имя и возомнивший себя царем систем за границами цивилизованного мира. Это было вполне вероятно, но недоказуемо. Так или иначе, нельзя было отрицать, что он быстро становился важным игроком на политической арене.
– Чтобы воевать, – ответил его величество император. – Зачем еще?
Черная пропасть у меня внутри стала еще шире и глубже.
– Кесарь, вас следует немедленно вернуться на Форум. Если… – Я сбился. – Если Монарх в сговоре с МИНОСом, это означает, что и с Дораяикой он заодно. Мы окружены.
– Насколько мне известно, вы уже не первую неделю твердите это моим советникам, – с непроницаемым лицом ответил Вильгельм.
– У нас нет твердых доказательств, что у Гарендота альянс с МИНОСом, – вмешался Райнхарт. – Только свидетельства одной сделки. Впрочем, наши шпионы полагают, что были и другие.
– В этом беда с этими варварами, – согласился император. – Беззаконие. Отсутствие понятия лояльности. Сплошная беспринципность. А еще они плодятся как тараканы.
– Кесарь, если существует хотя бы доля вероятности, что Монарх враждебен по отношению к нам, нужно принять это как данность и выработать меры защиты, – сказал я, наблюдая сквозь голограмму за реакцией его величества.
– Предлагаете послать к Латарре войска и уничтожить планету? – прозвучал как бы издалека голос кесаря.
Я задумался.
Сколько миллионов человек проживало на Латарре? Сколько еще было в армии Монарха? Неужели я всерьез помышлял о геноциде? Средствами мы располагали. Могли сбросить атомные бомбы. Планету можно было уничтожить даже одним кораблем, как Хауптманн продемонстрировал с Отиоло. Но это противоречило всем правилам войны, которые уже не одну тысячу лет служили гранью между цивилизованностью и варварством.
Это было неправильно, и меня разом охватил горький липкий стыд.
Над античным «Стейнвеем» императора по-прежнему висело изображение белого корабля; фрагменты корпуса кружились в лучах прожекторов имперского крейсера.
– Это не военное судно, – заметил я, торопясь сменить тему, и указал на развалины.
Судя по форме отверстия в корпусе – ровной круглой дыре – корабль пробила магнитная пушка. Вольфрамовый снаряд размером с трамвайный вагон пронзил внешнюю оболочку и титановый каркас, словно бумагу.
– Похоже на транспортник. – Я прекратил размышления и оглянулся по сторонам. – Они везли рабов?
Директор Райнхарт словно ожидал этого вопроса и нажал кнопку наручного терминала. Голограмма мигом исчезла, а на ее месте появилась звездная карта центаврийских провинций и туманность, окружающая галактическое ядро. Одна система была подсвечена красным, выделяясь на фоне бледности других звезд.
– Это Латарра, – указал на систему Райнхарт и прервался, чтобы подвинуть голограмму.
Система приблизилась, как будто мы за секунду преодолели расстояние во множество световых лет. Пространство разделила красная черта, словно перст, указывающий от Латарры в пустоту.
Проведя пальцем вдоль черты, сэр Грей продолжил:
– Это вектор, по которому корабль удалялся от Латарры.
Он указал на конечную точку траектории и обвел участок у границы Рукава Центавра и имперского пространства.
– Вот здесь мы устроили засаду. Бригада Ксантиппа рассчитала расширенный набор координат, где они могли оказаться согласно траектории, – пояснил Райнхарт, показывая список систем по каталожным номерам Ванденберга, и на проекции подсветились семь звезд. – Изучив информацию, предоставленную нашими шпионами на Латарре, и сопоставив ее с данными световых зондов, разосланных по этой области, мы определили местоположение тайной базы экстрасоларианцев. – Он ткнул в проекцию пальцем. – Вот здесь.
Я прищурился.
По команде директора изображение увеличилось, и передо мной предстала звездная система – двойная звезда и несколько вращающихся вокруг нее планет. У нее не было даже названия, лишь каталожный номер: VA-91:35 DB-639.
Отсутствие названия означало отсутствие на планете поселений и даже шахтерских колоний. Это значило, что даже Экспедиционный корпус не проводил подробного исследования системы. В имперских владениях было множество таких звезд, систем без обитаемых планет, ничем не привлекательных. Выбоины в имперской мостовой. В таких системах обычно и селились экстрасоларианцы, и примером тому была Эриния.
Девственная система, нетронутая даже гильдией шахтеров.
Сэр Грей обвел четвертую планету от двойной звезды. DB-639D.
– Мы начали наблюдение за системой около сорока лет назад, когда данные пришли к нам на Баланрот. За это время мы шесть раз засекли работу тормозных двигателей.
Я кивнул. Тормозные двигатели были синонимом межзвездного перемещения. Значит, туда прилетали звездолеты. Пилотируемые. Расположение системы было удобным, на самой границе центаврийских провинций.
– Мы считаем, что экстрасоларианцы производят там оружие, которым намереваются поддерживать сьельсинское вторжение.
– Оружейное производство? – переспросил я, вспомнив черные ямы Эринии и резервуары с живыми неудавшимися гибридами сьельсинов и машин.
С тех пор МИНОС добился немалых успехов в сращивании плоти нелюдей с электронными и механическими компонентами.
– Под оружием вы подразумеваете солдат-химер? – уточнил я. – Думаете, они создают там армию?
В яслях для фуги, которые успели заснять имперские десантники, могли находиться сьельсины – тысячи Бледных, хирургически подготовленных на Латарре для гибридизации.
– Вероятность высока, – ответил директор Райнхарт с поистине схоластической интонацией. – С Латарры туда могут поступать рабы или персонал.
– Или сырье… – задумался я.
В распоряжении Дораяики уже были сотни воинов-химер, не говоря о трех оставшихся изначальных пальцах «Белой руки». Но тысячи? Мог ли Пророк направить в армию Дораяики целую орду рабов-химер, некогда бывших людьми? Если Райнхарт был прав и Шиому Элуша собирал армию этих чудовищ…
– Почему вы не уничтожили эту планету? – изумился я.
Вопрос был адресован Райнхарту, но ответил на него император:
– Потому что нам доподлинно неизвестно, что там происходит.
– То есть вы хотите, чтобы я ее захватил? – предугадал я неоглашенный приказ. – Так?
– Никто не знает экстрасоларианцев лучше, чем вы, – раскинул руки кесарь. – А про сьельсинов и говорить нечего.
– И я не буду вовлечен в придворные интриги, – произнес я.
Это было уже чересчур.
– Ваше величество, у меня не осталось людей!
– Это можно легко исправить, – ответил император. – Нам известно, что вы прежде сотрудничали с трибуном… Лином? Вы будете сопровождать его в качестве советника. Мы хотим, чтобы вы захватили планету, выяснили, чем там занимаются экстрасоларианцы, и прислали подробный отчет.
Лин!
Меня собирались приставить к Лину и его Четыреста девятому легиону? Неужели сам Лин это предложил? Вызвался добровольцем? Это было вполне в духе мандарийского капитана, хотя он ни словом не обмолвился об этом ни в день моего прибытия на Картею, ни в ходе двух наших совместных ужинов на «Ашкелоне» до моей поездки в разрушенную столицу. Очевидно было одно: подготовка к этой экспедиции шла уже давно.
Выпустив воздух сквозь зубы, я отвернулся от императора и голографической карты. В зыбком спокойствии осмотрел комплект античных доспехов, картины маслом и темную лакированную мебель – убранство императорского кабинета. Здесь все напоминало библиотечную башню Перонского дворца и отдаленно – комнаты в Обители Дьявола.
– Очередное невыполнимое задание, – произнес я, зажмурившись.
Мои плечи напряглись, словно ожидая ножа в спину.
– Ваше величество, я должен его провалить?
Ответа не последовало.
– Вы считаете, что мы к вам несправедливы? – спросил император.
Я не осмелился ответить, но и этого было достаточно.
– Лорд Марло, мы не требуем от вас ничего, чего бы не требовали от себя. Вы лучше других знаете, как тонка соломинка, за которую мы все цепляемся. Мы думали, вы понимаете, что оковы нашего служения настоящие. Как и ваши. – Император почти перешел на шепот, и его густой баритон затих, как погашенный огонь. – Адриан, наша доля – мужественно их нести. Не сбрасывать.
Горькое чувство стыда вернулось, и я положил руку на угол императорского стола, чтобы не покачнуться.
«Все мы вьючные животные…»
К кесарю вернулся голос, но стал хриплым и скрипучим, как старые кости.
– Я говорил вам: я есть человечество. Человечество истекает кровью. Я сделал все, что в моих силах, все, что требуется и что позволено человеку в моем положении.
Это говорил не император, не Вильгельм Двадцать Третий Авент, Первородный сын Земли, Хранитель Солнечной системы, Король Авалона и так далее. Нет. Это был сам Вильгельм. Вильгельм-человек, старый и усталый, как я.
– Я не оставлю борьбу, – сказал он. – Ни сегодня, ни завтра, до тех пор, пока сьельсины не исчезнут с наших небес. Я помню, что вы поклялись в том же.
– Это так, – признал я.
Совсем недавно я повторил эту клятву. Я замер, услышав в своем голосе каждый из прожитых мной четырехсот лет. Я чувствовал, как они цепями вьются вокруг моих плеч, в точности так, как описал Вильгельм.
– Вы отправитесь на ту планету. – Император прищурил глаза, похожие на осколки нефрита. – Разыщете скрытую крепость и выясните, чем там занимаются. Для подавления экстрасоларианцев в вашем распоряжении будет флотилия трибуна Лина и любые другие ресурсы, которые вы сочтете необходимыми. – Он сцепил руки за спиной. – Мы же отправимся на Перфугиум, чтобы встретиться с нашими джаддианскими друзьями. Когда вы выполните задание, то встретитесь с нами на Сираганоне. И никаких больше разговоров о бегстве на Форум. Ясно?
– Абсолютно, ваше величество, – ответил я, преклонив колено, как было положено по этикету.
– Нет мира нечестивым, Демон в белом.
Красные сапоги кесаря появились у меня перед глазами. Он протянул руку.
– Вы были правы. На Нессе вы попусту теряли время. Но лучше потерять время, чем жизнь от рук моих заблудших слуг. Или от рук моей жены…
Я едва не подавился, услышав это.
– …мне прекрасно известно о роли Агриппины в том безобразии в колизее, и я хочу принести за это извинения. – Он жестом попросил меня встать. – Если этот Монарх, Гарендот, замышляет против нас, быть может, вы узнаете подробности.
Император повернулся к сэру Грею и сказал:
– Директор Райнхарт позаботится, чтобы у вас было все необходимое.
На этом Вильгельм взмахнул рукой, показывая, что я могу удалиться.
– Слава кесарю! – ударил я кулаком в грудь.
– Да хранит вас Земля, лорд Марло, – ответил его величество.
Я повернулся, чтобы уйти, но не прошел и полдесятка шагов, как меня настигли новые слова императора, словно рука легла на мое плечо.
– И вот еще…
– Слушаю, ваше сиятельное величество.
– Своей многолетней верной службой вы заслужили наше снисхождение… в личных беседах.
Император надавил пальцами на крышку античного «Стейнвея». Я представил, как кончики пальцев белеют под перчаткой.
– Но если вы еще раз осмелитесь перечить нам публично, о снисхождении можете забыть. Ясно?
– Более чем, ваше величество, – ответил я.
Император остался стоять у рояля изваянием из сердолика и белого мрамора. Он напоминал иконы Капеллы, созданные по образу и подобию правителей древности, – и в действительности являлся таковым подобием. Как и все наши императоры, он был неудачным экспериментом по воссозданию в плоти и крови Бога-Императора, подарившего человечеству звезды. Действительно ли на него давил титул или же осознание своей неполноценности? Постоянное напоминание о том, что он не Бог-Император, а лишь его жалкая тень?
Напоминание о том, что Бог говорил не с ним, а со мной.
– Если ваша разведка не ошибается насчет МИНОСа, – сказала Валка с твердым взглядом, – то первым делом нужно будет перекрыть им связь.
Она задумалась, перевела взгляд с Бассандера на Лориана, затем на старшего помощника Бассандера, угрюмого великана по имени Астор, на бледные призрачные голограммы еще десятка с небольшим капитанов, составлявших офицерский совет флотилии Лина. Между нами над черным стеклянным столом висели снимки и сканы, сделанные с помощью аэросъемки одиноким световым зондом – маленьким, размером с монету, – который удалось незаметно запустить в чужую звездную систему. На изображениях был виден комплекс серых приземистых зданий вокруг черной башни на берегу полноводной зеленой реки, змеей протянувшейся по охряным просторам до мелководного моря.
– Почему? – спросила одна из младших капитанов, палатинка с острым подбородком и светлыми волосами, подстриженными короче, чем у Лориана.
Валка на миг посмотрела ей в глаза, продолжая размышлять – а может, подбирая слова.
– Вам приходилось сражаться с экстрасоларианцами?
Женщина помотала головой.
– МИНОС – организация ученых, – объяснила Валка.
Заметив непонимание на лицах некоторых офицеров, поправилась:
– Магов. Некоторые их сотрудники обладают мозговыми имплантами, нейронным кружевом, благодаря которому могут пересылать образы – копии своего сознания в удаленное хранилище.
– Как правило, эти хранилища находятся на кораблях, – добавил Лориан.
Валка согласно кивнула:
– Как только копия полностью отправлена, сотрудники МИНОСа предпочитают покончить с собой, нежели быть захваченными. – Она обвела взглядом стол. – Когда копия поступает в хранилище, ее можно загрузить в новое тело. В клона… или гомункула.
Разговоры о некромантии вызвали дискомфорт у собравшихся. Бассандер с Лорианом начертили в воздухе солнечные диски в защиту от зла. И не только они.
– Если отрезать им путь к бегству, – сказал Лориан, – можно заставить их сдаться и сотрудничать.
Призрачное собрание офицеров отреагировало на это лишь короткими кивками. Сидя слева от Бассандера, я хорошо их видел. Разношерстное сборище зеленых юнцов и ветеранов, которым служба давно осточертела. За шесть лет, что мы летели с Картеи к безымянной системе, я успел кое с кем из них познакомиться. Капитан Матьяш Шимоньи помнил меня еще с Синуэссы, а вот я напрочь о нем забыл. Он командовал «Сокрушительным шквалом», крупнейшим транспортно-десантным кораблем Четыреста девятого легиона. В случае полномасштабных боевых действий его люди в первую очередь должны были штурмовать крепость МИНОСа. Стриженую блондинку звали Севим Тенавян. Она ни разу не была в настоящем бою, и ее непродолжительная карьера ограничивалась сопровождением императора в его турне по дальним провинциям. Осрик Дэйн был еще зеленее Тенавян, но отличался глубокими познаниями в истории и никогда не отказывал в интересной беседе. Остальные были лишь лицами, голубоватыми призрачными тенями над несуществующими креслами.
– У нас есть возможность заблокировать исходящие сигналы, – сказал Бассандер. – Против нас не выстоит никакая спутниковая сеть, нужно лишь подойти на расстояние удара.
Валка сразу помотала головой:
– Узколучевую передачу так не остановить, тем более форсированную. Не сомневайтесь, что они просчитали все риски наперед.
– Что вы предлагаете? – спросил старпом Астор, прикрыв рот ладонью.
– Нужно высадить десант, – ответил за Валку Лориан, постукивая по черному стеклу пальцем в хитрой шине. – Лишить их любой возможности передавать сигналы за пределы планеты.
Он указал на снимки комплекса, сделанные зондом. Над низкими зданиями, бледной плесенью расползшимися по красноватой земле, нависали три белых купола.
– Видите шпиль у южного купола? – Лориан отметил темную башню у центра комплекса, недалеко от реки. – Если уничтожить его, экстрасоларианцы окажутся в западне.
– Какова вероятность, что она под щитом? – спросила Тенавян. – Если нам удастся подойти незамеченными, можем нанести точечный удар по этой башне прямо с орбиты.
– А если мы ошибемся и она окажется под щитом? – ответил Лориан палатинке. – Тогда на земле сразу узнают о нашем прибытии. С тем же успехом можно просто крикнуть «защищайтесь!» по всем каналам и ринуться в бой, как средневековые рыцари.
Лин непривычно фыркнул, очевидно представив себе средневековую кавалерию.
Астор что-то недовольно промычал.
– Лин, мы можем послать Шарпа и его ребят. Сбросить их с орбиты.
– Это может плохо кончиться, – заметил капитан Шимоньи, сцепив голографические пальцы. – Нам неоткуда знать, какова численность наземного войска у этих варваров.
– Сброс так или иначе опасен, – сказал Лориан. – Могут засечь.
Бассандер жестом заставил младшего по званию замолчать, но согласно кивнул:
– Если данные разведки верны и они создают там армию чудовищ…
Трибун умолк, крепко сжав набалдашник трости. Я сразу понял, что он вспомнил Бахудде, одним ударом переломавшего ему почти все кости.
– Нет, – сказал я и положил руку на стол, привлекая всеобщее внимание. – Тут все почти как на Эйкане. Лориан прав. – Я посмотрел на коммандера. – Нужно атаковать жестко и стремительно, но изнутри комплекса.
– «Ашкелон» должен пройти незамеченным, – произнес Лориан, вновь постучав пальцем по столу.
Я вздрогнул и изо всех сил постарался не смотреть на Лориана. Маленький коммандер практически объявил всем капитанам, что Адриан пойдет первым. Мою реакцию заметила только Валка и с жалостью посмотрела на меня усталыми глазами. Я сжал руки под столом, уставившись на свое отражение в черном стекле, на мешки под глазами и шальные пряди волос, упавшие на лицо.
Совсем состарился.
– Какая у него вместимость? – нахмурил лоб Бассандер.
– Пятьдесят человек, – ответила Валка, закидывая косу за плечо.
– Пятьдесят – это количество яслей для фуги, – поспешил добавить я, заметив кислую мину Бассандера. – А так сотня поместится.
– Если отделимся у самой границы системы, – Лориан по-волчьи ухмыльнулся, – и ограничим время варпа «Ашкелона» до… – он покосился на меня для подтверждения, – двадцати четырех часов? Тогда от тесноты не задохнемся.
– Тебе легко говорить, – уколол я. – Тебя-то там не будет.
– Даже не думайте меня бросить! – возмутился славный коммандер. – Буду с корабля наводку давать.
Я жестом призвал его успокоиться.
– Аристид, наземные операции – пустая трата твоего таланта. Ты пригодишься Лину здесь. – Я повернулся к мандарийскому капитану. – Мы знаем, что творится у них на орбите?
– Нет, – помотал головой трибун и нервно пригладил тронутые сединой волосы.
– Лишний повод послать вперед «Ашкелон», – сказал я. – Можем скинуть телеграфный передатчик на краю системы и посылать данные, чтобы флотилия не шла вслепую.
Лин кивнул. Это была стандартная процедура.
– Этот комплекс не похож на военную базу, – сказал Астор, заставив нас вновь посмотреть на изображения.
Здоровяк-старпом продолжал потирать свою кирпичную челюсть.
– Видите солнечные панели? – указал он. – Слишком уязвимы. Вон те небольшие здания могут быть казармами, но не наверняка. Возможно, защита тут слабее, чем мы думаем.
– Нельзя на это надеяться, – возразил капитан Шимоньи. – Для производства демонов не нужна большая площадь.
– Если только они не занимаются чем-то иным, – откашлявшись, заметил голографический Осрик Дэйн, до сего момента не подававший голоса.
Все напряглись, как будто кто-то в зале испортил воздух. Замечание Дэйна было справедливо.
Сложив руки, я откинулся в кресле, разглядывая проекции. Мне не хотелось никуда лететь и уж тем более воевать, но выбора не было. Император был прав: никто не знал сьельсинов лучше меня и никто так плотно не контактировал с МИНОСом.
– Ладно, – сдался я. – Я поведу отряд.
Не поворачиваясь, я почувствовал, что Бассандер и все остальные смотрят на меня. Я медленно, мучительно медленно повернулся к мандарийскому трибуну.
– Дайте мне сто человек.
В трюме «Ашкелона» кипела жизнь; голоса и грубый смех эхом неслись под низким потолком. Полсотни с лишним солдат уже набились в тесное помещение, приводя в порядок амуницию или разбирая ящики, которые были здесь составлены прежде.
– Мадс, освободи проходы! – скомандовал один бывалый центурион. – Высаживаться придется быстро, как только приземлимся!
– Есть, сэр!
– Какие на этом корыте перегрузки? Кто-нибудь знает? – спросил кто-то.
– Алтарик, твоей жирной заднице и половины стандартных хватит! – крикнул в ответ солдат с другой стороны трюма, по иронии сжимавший в руке надкушенный протеиновый батончик. – Расчетная до девяти же, так что жопа тебе!
Я ненадолго задержался у рампы, не мешая солдатам. Моя тень понурила голову, плечи опустились. Казалось, я снова стою у бараков в гипогее боросевского колизея и слушаю, как Хлыст, Паллино и остальные о чем-то спорят. Я поднял руку, как будто ожидал нащупать влажную бетонную арку.
Но нащупал холодную сталь гидропривода.
«Ашкелон» стоял в огромном ангаре «Бури», флагманского корабля трибуна Лина. Этот линкор был почти вдвое меньше «Тамерлана», но, в отличие от «Тамерлана», построенного с расчетом на перевозку десятков тысяч солдат, «Буря» была заточена под военную технику. У пусковых шахт на нижней палубе стояли многочисленные эскадрильи лихтеров. Из двадцати тысяч человек экипажа пятая часть была аквилариями, пилотами малых кораблей. «Буря» годилась для планетарной осады; тысячи бомбардировщиков были способны с орбиты уничтожать цели, защищенные энергощитами.
Идеальная ударная единица на случай, если наша наземная операция обернется полномасштабной войной.
Я продолжал мешкать у порога, в глубине души желая не взойти на «Ашкелон», а вернуться в прошлое. Представлял, что слышу голоса своих дорогих мирмидонцев, а не десантников Лина.
– Мадс, я сказал освободить проходы, а не просто свалить хлам в другом месте! Земля и император! – возмущался центурион, размахивая рукой. – Пошевеливайтесь!
– Квент, все готово! – ответил ему другой солдат, когда я наконец собрался с духом и поднялся на рампу.
Шинель развевалась у меня за спиной.
– Черт, тихо! Полусмертный идет!
В трюме воцарилась неуютная тишина, и все повернулись ко мне. Все десантники были мужчинами – как обычно бывает в элитных отрядах легионов – бритоголовыми, одетыми в одинаковую черную форму. Несмотря на плебейское происхождение, многие были почти с меня ростом, а в плечах – гораздо шире. Это были люди из тех, кто смеется в лицо смерти, чья уверенность в себе происходила от близкого знакомства с суровой правдой войны. Жестокие битвы были для них делом обыденным и неизбежным.
Такие люди редко соблюдают тишину и умолкают лишь тогда, когда долг зовет.
Центурион подвинул подчиненного и резко отдал мне честь. От его бесшабашной веселости и грубости не осталось и следа. Он мгновенно принял серьезный вид:
– Лорд Марло, сэр.
Я ответил на приветствие чуть более небрежно.
– Сирра, вы здесь командуете?
– Так точно, ваша светлость.
Центурион вежливо устремил взгляд над моим плечом. Его лоб над левой бровью пересекал шрам от ожога, краснея на бледной коже.
– Квентин Шарп, старший центурион, Девятый отряд специального назначения Четыреста девятого легиона Центавра.
Я остановился на секунду, окинув взглядом остальных бойцов специального отряда Шарпа.
– Хорошая работа, старший центурион. Вам объяснили задание?
– Так точно, сэр! – Шарп не шелохнулся, даже не кивнул. – Скрытное проникновение и саботаж.
– С экстрасоларианцами имели дело?
– Пару раз участвовал в облаве на пиратов и всякий сброд, но это было давно.
– То есть с магами не сталкивались? – уточнил я. – Или с химерами?
Мои вопросы, может, и выбили Квентина Шарпа из колеи, но он никак этого не продемонстрировал.
– Ваша светлость, мы с ребятами ликвидировали несколько сьельсинов-гибридов, вызволяя графиню Вольсенну с Гадамеса. Я лично уничтожил их самоходную артиллерийскую платформу. – Центурион улыбнулся. – За это нас прозвали Драконоборцами.
– Драконоборцы? – рассмеялся я. – Ну и ну!
Я оглянулся по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь, кто понял, в чем забавность совпадения, но Валка должна была подойти только через час, а солдаты не видели тут ничего смешного. Я немного пожалел, что предложил оставить Лориана на орбите. Он бы точно посмеялся.
– Вы знаете, как называется этот корабль?
– «Ашкелон»?
– Знаете, что это означает?
– Нет, ваша светлость, – помотал головой Шарп.
– По легенде, так называлось копье святого Георгия Победоносца, – объяснил я, дотронувшись до следа от императорского кольца на пальце, – которым он убил дракона.
Шарп удивленно моргнул:
– Ничего себе! – Он на миг стал менее серьезен. – Добрый знак!
– Согласен, центурион, – хлопнул я его по плечу и осмотрелся в поисках… – Где мои вещи?
Почти весь наш багаж, привезенный с Несса, был перемещен в трюм «Бури», чтобы освободить место для Шарпа и его Драконоборцев.
– В вашей каюте, ваша светлость, – ответил центурион, снова устремив взгляд над моим плечом. – Все необходимое. Остальное по приказу трибуна Лина останется на «Буре».
– Хорошо, – ответил я, обошел центуриона и развернулся. – Пилот уже на борту?
– Еще нет, ваша светлость. – Шарп заметно расслабился. – Будет через час. Через два часа будем готовы к вылету.
– Хорошо, центурион, – повторил я. – Я буду в каюте. Когда появится доктор Ондерра, отправьте ее ко мне.
Офицер снова отдал честь, щелкнув каблуками. Я направился к лестнице. Не успел я дойти до переборки, как снова услышал громкий голос Шарпа.
– Пристегните дисрапторы! Вэнн! Стас! Проверьте, чтобы все излучатели щитов были исправны! Стартуем через два часа, ясно?
Отзвук моих шагов по металлическим ступеням, ведущим на верхний уровень, где располагалась каюта, эхом летел под сводами подземелий колизея в глубинах памяти. Я представлял, что резкие приказы вместо Шарпа отдает Паллино, представлял, что никакого Падмурака в помине не было. И Эуэ. И Актеруму.
Моргая от слез, я прошел в двери каюты, которые с шипением задвинулись за мной, и медленно избавился от шинели, как будто и она, и «лорд Марло» были коконом, в котором пряталась куколка.
– Я не справлюсь, – прошептал я, остановившись у похожей на гроб капсулы, где хранились мои отреставрированные доспехи.
«Почему ты решил, что эта ноша не тяжела?»
Голос принца Филиппа – Гибсона – прилетел ко мне из полузабытого сна. Я закрыл глаза, прислонился к металлической капсуле, схватившись за ее твердый обод.
«Мы боремся, и этой борьбой насыщаемся».
– Ищи трудностей, – прошептал я, вспомнив слова Братства.
Что ж, я их нашел.
Непослушными пальцами я отстегнул пояс-щит. Меча на нем не было, а кинжал и пистолет звякнули друг о друга, когда пояс упал на ковер. За ним последовала моя туника; магнитные застежки громко щелкнули, когда я ее сорвал.
– Не достаточно ли я намучился? – спросил я, не ожидая ответа. – Не достаточно ли сделал?
Кругом стояла тишина.
Раздался тонкий звон, когда я набрал комбинацию чисел, чтобы открыть капсулу с доспехами. Тяжелая металло-полимерная крышка отъехала, явив моим глазам броню, упакованную в пену, словно драгоценное кольцо в коробочке. Нессианские кузнецы потрудились на славу. Безмятежная эмалированная маска шлема с широкими фланцами глядела на меня, словно одна из скульптур нашего некрополя, как погребальная статуя из слоновой кости, что украшали арку под Куполом изящной резьбы. Не осталось ни вмятин, ни пятнышка грязи. Черная кираса, напоминающая мускулистый торс, была мастерски восстановлена. Она поглощала яркий белый свет каюты, а на черных кожаных птеругах, обрамленных красным, блестели звездные орнаменты и литые человеческие лица.
Доспех выглядел так, будто не побывал на Эуэ.
Я стянул рубашку через голову. Плечо не жаловалось. О тяжелой травме напоминали лишь шрамы на спине. Я опустился на колени, чтобы достать из ящика под капсулой амортизирующий комбинезон.
– Не могу, – произнес я и зажмурился, отметив, каким неровным стало дыхание.
От стыда, что я испытал при встрече с императором, не осталось и следа. Храбрость, с которой я вызвался отправиться с десантом, тоже куда-то испарилась. Я не надевал эти доспехи с того черного дня на Эуэ.
С коронации Пророка.
С Черного пиршества.
Дрожа, я схватил новые пальцы правой руки полыми пальцами левой и склонился на маленьком сером ковре перед открытым гробом, где покоился пустой кокон лорда Марло.
«Жизнь очень длинна»[130].
Так меня и нашла Валка.
Дверь открылась, внутрь проник свет.
– Что с тобой? – спросила она.
Я не обернулся и лишь краем глаза заметил, как скользнула в каюту ее тень и тут же скрылась, когда дверь с шипением закрылась.
– Центурион сказал, что ты здесь.
– Шумно там, – ответил я, вдыхая аромат ладана и сандала и перебирая пальцами ворс ковра, добавил: – Напоминает о них.
Не нужно было уточнять о ком. Валка все прекрасно понимала.
– Да, – сказала она и принюхалась. – По пути я встретилась с пилотом. Через час вылетаем.
– А до высадки сколько?
– Часов двадцать, – ответила Валка. – Лин подвел флотилию предельно близко к системе. Боится, что дальше телеграфные сенсоры засекут.
– Правильно.
Я размял плечи. Лин остановил корабли в четверти светового года от гелиопаузы DB-639. Свет от них должен был дойти до планеты лишь через несколько месяцев, но любой зонд мог сразу зафиксировать наше прибытие. На таком расстоянии это было маловероятно. Квантовый телеграф был дорогим устройством. Экстрасоларианцы наверняка окружили свою систему кордоном сенсоров, но было весьма сомнительно, что им хватило средств разместить их так далеко от двойной звезды.
Валка остановилась рядом, положила ладонь мне на плечо.
– Не уверен, что справлюсь, – сказал я, беря ее за руку. – Думал, что сил хватит, но я все вижу их… вновь и вновь.
Мой голос сорвался, я зажмурился, но стало только хуже. Образы стали яснее. Голова Дюрана, скачущая по зеленым мраморным ступеням, кровь на губах Элары, тело Карима, смятое, словно глина, в кулаке Ауламна.
«Задай там жару»…
Схватив меня за волосы, Валка потянула мою голову назад, пока я не посмотрел прямо на нее. Тогда она отпустила меня и наклонилась. Из моего положения она казалась перевернутой.
– Адриан, хватит прикидываться мертвым, – сказала она и поцеловала меня, просунув язык в рот.
Ее ладони обхватили мое лицо, ногти царапнули по щекам. В ответ я обнял ее за шею и прижался к ней. Через некоторое время Валка отстранилась, едва заметно улыбнувшись правым уголком губ.
– Видишь? – сказала она с полузакрытыми глазами почти мечтательно.
Я не ответил, лишь снова притянул ее к себе и поцеловал так, как не целовал с тех пор, как мы отправились в фугу на Картее, а то и со дня отбытия с Несса. Ее язык казался кислым, но поцелуй все равно был сладок. Я почувствовал, как напряжение и тугая спираль ужаса у меня внутри расслабляются, увидел, как горизонты Вселенной сжимаются до размеров нашей маленькой каюты. Не было никакого Эуэ, никакого Черного пиршества. Не в тот день. Не в тот миг.
Валка вдруг меня укусила.
Не сильно, но неожиданно. Я вскрикнул и упал, повалив ее за собой, и мы со смехом покатились по полу.
– Это еще что?
Посмеиваясь, Валка встала на колени. Выгнув спину, оценивающе посмотрела на меня.
– Видишь? – повторила она. – Знала, что у тебя еще остался порох… в пороховницах.
– Так вот как это называется? – спросил я, опуская голову на жесткий ковер.
– Куда подевался тот мальчишка, которого я встретила на Эмеше? – спросила она, приближаясь и покусывая губу.
Я пощупал след ее укуса на своей губе. Крови не было.
– Умер, – ответил я.
Валка причмокнула и пробежалась по мне взглядом.
– А выглядит живехоньким.
Она закинула на меня ногу и прижалась всем телом. Уперевшись ладонями в пол, снова меня поцеловала.
– Может, хватит слезы лить? – спросила она, горячо дыша мне в шею. – Ты ни в чем не виноват.
«Ты же знал, что до этого дойдет, родич».
– Я должен был помешать, – возразил я. – Мог помешать.
Я ведь предвидел это?
– Адриан, ты не бог, – прислонилась ко мне щекой Валка. – Я тоже там была, не забывай. Ты ничего не мог сделать.
Она не дала мне времени для ответа и снова поцеловала, не обращая внимания на мой стон, когда ее губы коснулись моих, укушенных. Свободной рукой она потянулась к пуговице моих штанов.
Я знал, чего она хочет и почему, и не стал сопротивляться.
Валка была права. Я не умер. И поэтому, когда она выскользнула из своей куртки и стянула через голову рубашку, я поднялся и перевернул ее на спину. Она улыбнулась шире, ее высокая грудь тяжело вздымалась в свете капсулы.
– Ты права, – произнес я, проведя рукой по ее татуированному боку.
– Еще бы! – с улыбкой ответила она. – А ты сомневался?
Я не ответил и не пошевелился, и она добавила:
– У нас мало времени. Давай живее.
Мы лежали на покрывалах, как и в ту ночь, когда Валка спасла меня с Актеруму, обработала раны и подстригла волосы. Она свернулась рядом, закинув ногу мне на бедро. Я обнимал ее, как делал уже бессчетное количество ночей и дней. Мы несколько минут ни о чем не разговаривали. В этом не было нужды. После стольких лет, стольких десятилетий вместе, слова казались недостаточным, неполноценным способом выражения мыслей.
Она и без них все сказала.
– Тебя беспокоит тот убийца? – спросила она, выглянув золотым глазом из-под спутанных волос. – Он не первый и не последний. Меня тоже не раз пытались убить.
Потолок над нами был стальным, нержавеющим и натертым так, чтобы не отражать ничего, даже наших бледных силуэтов.
– Нет. Просто…
Я вспомнил, как перешагнул через тело Лукаса на пороге, как покатился вниз по лестнице и сбил дыхание. Точно так же я катился по лестнице черного храма в Актеруму, приземлившись в груду растерзанных тел и внутренностей, которые когда-то были моими товарищами. С мутного потолка на меня глазела отрубленная женская голова.
– …люди продолжают из-за меня умирать.
– Ты про солдат? – уточнила Валка.
– Да.
Она надолго умолкла.
– Хотелось бы мне сказать, что наши охранники были последними, – произнесла она наконец, – но это не так.
– Завтра еще кто-нибудь погибнет, – сказал я.
– Да, – согласилась Валка.
– Это уже чересчур. Хватит.
– Как ты обычно говоришь? Только вперед, только вниз?
– Ни направо, ни налево, – пробурчал я, не сводя глаз с потолка и одинокой тусклой лампы посередине.
– Когда-нибудь все закончится. – Валка тронула сухой рукой мою щеку. – Обещаю.
Мы немного полежали в тишине.
– Это не может длиться вечно, – заверила она.
– Но когда? – адресовал я вопрос лампе. – Когда все это закончится?
– Когда закончится, – выдохнула Валка. – Ответа никто не знает. Но вечно продолжаться не будет. Война, сьельсины… Дораяика рано или поздно помрет, если не в бою, так от старости.
– А вдруг не помрет? – Я посмотрел на нее, вспомнив ползучий ужас, вылезший из раненой плоти Бледного Пророка. – Он… не такой, как все. Он не… – Я чуть не сказал «человек». – Нормальный.
Валка поняла, что я имею в виду.
– Адриан, ничто не вечно. Война закончится.
– Но какой ценой? Ценой наших жизней?
– Может быть. – Она крепче прижала руку к моей щеке. – Может быть. Но если продолжим бороться – то победим.
– А если я уже не могу бороться? – спросил я. – Валка, тот убийца почти одолел меня, там, на лестнице. Я уже не могу драться так, как прежде. Я не тот, что был.
– Не тот, – согласилась она. – Ты прав. Тот мальчишка с Эмеша давно умер. Мужчина, который его заменил, нравится мне гораздо больше.
– А если мы завтра погибнем? – мрачно спросил я.
– Мы уже не раз были в такой ситуации, – заметила Валка. – Это не значит, что нужно все бросить.
Она осторожно выпуталась из моих объятий и села:
– Пойду сполоснусь.
Я удержал ее, не желая отпускать. Поцеловал волосы. Ноздри наполнил запах ладана и сандала.
– Адриан, – ласково сказала она, – нас скоро придут искать. Либо центурион, либо пилот. Мы и так слишком задержались.
Понимая, что она права, я отпустил ее, лишь слегка разжав руку. Сидя на краю матраса, Валка посмотрела на меня с грустью в глазах, хотя и улыбалась. Ее темная помада размазалась по щеке, и я подумал, что и на мне наверняка остались следы. Машинально вытерев лицо, я увидел, что так оно и было.
– Не вини себя, – сказала Валка и повторила: – Ты не бог. Даже с твоим даром ты не в силах все контролировать.
– Я вообще ничего не могу контролировать, – ответил я. – Хоть с даром, хоть без.
После Эуэ я ни разу не смог воспользоваться своим тайным зрением, сколько ни пытался. Валка знала об этом; не было необходимости ей напоминать.
– Мы всецело зависим от воли императора.
– Между вами с императором что-то случилось? – спросила Валка.
Я не отваживался даже пошевелиться. Я провел в фуге все шесть лет, что мы летели с Картеи, и страх перед повсеместной слежкой и паранойя никуда не делись. «Ашкелон» все это время находился в руках имперских агентов, и у его металлических стен наверняка оставалось множество ушей.
– Ничего, – ответил я, но кивнул.
Валка кивнула в ответ, кажется понимая. Левый уголок ее рта дрогнул, и она крепко сжала левую руку. Я знал, что она обратилась к своим имплантам, тем самым потревожив фантом урбейновского червя.
–
«Должно быть безопасно».
– Не в этот раз, – помотал я головой.
Она резко встала и подошла к узкой дверце нашей отдельной ванной. Приподнявшись на локтях, я сел на краю кровати, чтобы лучше видеть ее лицо в зеркале над умывальником. Она брызнула на полотенце из какой-то черной бутылочки и принялась стирать помаду и черную тушь с ресниц.
– Адриан, мне невыносимо видеть тебя таким, – сказала она. – Прекращай.
Я не мог ей ответить. Нечего было ответить.
Мое молчание заставило Валку отвлечься от зеркала. Не одеваясь, она прильнула к двери, держась за татуированное плечо другой рукой. Она долго смотрела на меня, чуть наклонив голову. Золотистые глаза покосились на дверь, словно ожидая, что та откроется либо за ней раздастся кашель подсматривающего в замочную скважину.
– Давай сбежим, – пораздумав, предложила она.
У меня закружилась голова; я как будто рухнул в глубокую воду и потерял ориентацию. Одно дело рассказать ей о встрече в Ротсмуре и тайнах, которые я поклялся хранить, рискуя быть подслушанным. Совсем другое – вслух рассуждать о бегстве и государственной измене. Сердце подскочило и застучало где-то в глотке, как будто слилось с языком, и я не смог выдавить ни слова, хотя открыл рот.
Как выплыть наверх? И как двигаться вперед?
Если слова Валки были записаны и услышаны недоброжелателями, то мы уже были обречены. Любой агент императрицы, Александра или Капеллы, услышав такие разговоры, мгновенно побежит жаловаться императору. Несмотря на свою откровенность в Ротсмуре, отправляя меня в эту безымянную систему, Вильгельм ясно дал понять, что я для него лишь инструмент. Фигура посильнее пешки – слон, ладья или конь. Я передвигался по лабиринту по его воле, чтобы объявить шах Бледному королю.
– Не получится, – ответил я.
– Придется, – настаивала Валка.
– Слишком поздно.
У нас была возможность сбежать на Колхиде или даже до Колхиды, но тогда нас связывали по рукам и ногам долг и скорбь.
– Никогда не поздно, – сказала она, протирая полотенцем нижнюю губу. – Сваливаем, как только выполним задание. Оставляем Лориана и Лина.
Она покосилась на дверь, и мне стало ясно, что шпиона она боится гораздо больше любых других помех.
– Мы столько об этом разговаривали. Хотели посмотреть на Шагающие башни. На Великие арки Панормо, замок ирчтани Атхтен Вар… – Она запнулась и рассеянно потерла под левой грудью. – Время пришло.
– Нам туда не попасть, – ответил я. – Все эти достопримечательности – в Империи. На территории Империи нам не удастся долго скрываться.
– Тогда улетим из этой проклятой Империи. – Валка скрестила руки, привлекая мое внимание. – Последуем за Тихим. Во Внешнем Персее есть руины, где я никогда не бывала.
– Ты серьезно? – спросил я, медленно поднимая голову.
– Конечно, – указала она на дверь с непривычной резкостью и яростью, имея в виду открывающийся за ней мир. – Адриан, нельзя так жить! Нельзя! Не могу смотреть, как ты занимаешься самоедством. Ты достаточно сделал.
– За нами отправят погоню, – сказал я, уставившись на израненные руки, на шрамы от клинка, криоожог и два новых пальца, и пересчитал наших врагов. – Император. Капелла. Легионы. Александр… убийцы последуют за нами по пятам.
– И что? – Валка с вызовом вскинула голову. – Как будто сейчас не так.
Я слабо усмехнулся и, сам того не ожидая, согласно кивнул.
– Хорошо, – ответил я и встал. – Сбежим. Сбежим…
Я медленно подошел к ней и почувствовал ее запах.
– Это будет последний бой, – небрежно махнул я рукой в направлении безымянной планеты, на которой нам предстояло высадиться.
Говоря эти слова, я испытал странное волнение, как будто с плеч упал невидимый, но тяжелейший груз, как будто я сбежал из-под присмотра злобной тени и вновь ощутил буйные ветра своей родины, зовущие к приключениям и будущему – не предопределенному, а открытому, как бескрайние просторы бесконечного космоса.
Где-то в глубинах сознания чей-то голос прошептал, что Наири действительно кроется среди звезд Персея.
«Следуй за Тихим», – как-то сказала Валка.
Действительно, лучше следовать за Тихим.
– Когда флотилия подойдет к планете после боя, тогда и сбежим, – решила Валка. – Лин и его команда будут слишком заняты, приводя все в порядок.
Она помрачнела и сцепила руки, потупив взгляд:
– Лориан, конечно, нас не простит…
– Лориан, – сказал я, – ни за что не позволит нам сбежать.
Я обхватил ее теплые руки своими истерзанными ладонями, убеждая себя, что достаточно сделал для Аристида. Спас ему жизнь – ему одному из девяноста тысяч.
– Жаль, что не сможем взять его с собой, – вздохнула Валка.
– Он не поймет.
Я впервые за несколько минут осмелился взглянуть ей в глаза. Она посмотрела на меня снизу вверх, сведя брови. Но сразу же улыбнулась, и с ее лица исчезло ставшее привычным участливое выражение.
– Жаль, мы не можем улететь прямо сейчас, – сказал я.
Ее выгнутые брови нахмурились еще сильнее, и она отстранилась.
– Ну уж нет, – с прежней желчностью бросила она. – Я такое не пропущу даже за все звезды в небе.
По ее левой руке пробежала дрожь, и, чтобы ее унять, Валка хлопнула ладонью по двери так, что хлопок громом раскатился по каюте. Я сразу понял, что она намекает на Урбейна. Мысли о МИНОСе и коварном маге разбудили стерилизованные останки червя, который однажды пытался сожрать ее изнутри, и Валка задрожала, как будто от холода.
– Он точно там будет! – воскликнула она.
– Кто знает, – обнял я ее, стараясь успокоить.
Она прижалась щекой к моей груди:
– Я знаю.
Утешение было ей не нужно. Валка крепко обхватила меня руками и повторила:
– Я знаю. Хорошо, что это так.
Фиолетовое свечение варпа мигом исчезло, оставив нас в звездной Тьме. Впереди маячила безымянная планета, чья крапчатая красно-рыжая шкура была пронизана зеленоватыми венами рек.
– Уродливая планетка, – пробурчал бритоголовый центурион Квентин Шарп с задней части тесного мостика «Ашкелона».
– Видал и похуже, – ответил я, вцепившись перчатками в спинку кресла второго пилота.
– Атмосфера более чем на восемьдесят процентов из углекислого газа, – произнесла Валка, сидевшая передо мной. – Водород, аммиак. Следы метана.
– Уродливая планетка… – еще мрачнее повторил Шарп.
– Нас не засекли? – спросил я.
– Все спокойно, милорд, – ответила пилот, бледная веснушчатая женщина с ежиком рыжих волос.
– Хорошо, – ответил я. – Действуем по плану. Летим через полюс.
– Так точно, сэр!
Безымянная планета закружилась перед иллюминатором и оказалась у нас над головами, когда пилот перевернула «Ашкелон». Мы летели, выключив двигатели, исключительно по инерции. Главный субсветовой рывок мы совершили перед прыжком в гиперпространство. Излучение, выработанное при ускорении, должно было достичь планеты лишь через несколько дней, но набранная нами скорость позволяла по инерции добраться до нужной точки после выхода из варпа. Пилот рассчитала траекторию и вектор скорости, чтобы выйти на нисходящий узел орбиты и соскользнуть в атмосферу с минимальным шумом и помпой. Корабельный энергощит должен был снизить силу трения и позволить нам остаться незамеченными. Перехватчик был построен по технологии, обеспечивающей почти полную незаметность для радаров. Нам оставалось только ждать и надеяться, что все пойдет по плану, а вычисления пилота окажутся верны.
– В отчете разведчиков упоминались спутники? – спросила пилот, отвлекая меня от созерцания ржавой планеты.
Я проследил за ее рукой вдоль охряного ореола до точки, где возникли три ледяные луны, яркие, как императорские регалии в лучах двойного солнца. Такое количество льда было неестественным для столь глубокого положения спутников в системе; слишком близко к обитаемой зоне двойной звезды.
Я сразу понял, что это такое перед нами, и кровь застыла у меня в жилах.
– Нет, – произнес я, хорошо помня инструктаж. – Не упоминались.
– Это корабли, – добавила Валка, увидев то, что видел я.
– Корабли-миры, – уточнил я. – Сьельсинские корабли-миры.
Должно быть, они прибыли уже после того, как разведчики просканировали систему; скорее всего, даже после отправки светового зонда. Совсем недавно.
– Ну и здоровые! – воскликнул Шарп и выругался.
– У них должен быть еще флот поддержки, – сказал я и, положив руку пилоту на плечо, наклонился спросить: – Просканировать можете?
– Это подтверждает правоту разведчиков. – Голос Валки, словно высшая материя, разрезал напряженный воздух. – Тут наверняка орудует МИНОС.
– Если только сьельсинам не удалось переманить на свою сторону еще больше экстрасоларианцев, – сказал я.
Я подумал о Кхарне Сагаре. Вечный правитель Воргоссоса торговал с Бледными, включая самого Дораяику. Почему бы ему не продолжить?
– А это еще что?! – указал Шарп. – Слева. Видите? Вон там.
Мимо левой сьельсинской луны проплывало нечто черное, похожее на вытянутую сигару в несколько сотен миль длиной. Я не видел ничего подобного с молодости, с тех пор как «Мистраль» отправился со станции «Март»…
– Экстрасоларианский «Странник», – сказала Валка. – Возвышенные тоже здесь.
– Земля и император… – вырвалось у пилота. – Бросаем миссию?
– Нет, – ответил я и встал у пилота за спиной, на самом носу, под алюмостеклянным колпаком. – Это ничего не меняет. У нас есть приказ, и мы знали, что придется преодолевать серьезную оборону. Люди, сьельсины, химеры… какая разница?
Пока мы летели, Лин и его легион приблизились к системе на пять световых дней. Менее двух часов на полной варпенной скорости. Достаточно было просто телеграфировать, и он тут же явится с десятком кораблей и тысячами бойцов.
– Никогда их не видела, – призналась пилот, – этих «Странников».
– Мы на одном летали, – ответила Валка, к ужасу пилота и старшего центуриона Шарпа.
– «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»[131] – процитировал я и болезненно осклабился.
Мы знали, что сьельсины в сговоре с экстрасоларианцами, еще с битвы на Эринии, но мне не доводилось видеть «Странника» в компании сьельсинской скианды.
Впечатление было жуткое.
– Можете сфокусироваться на «Страннике»? – спросил я.
Меня вдруг охватил страх, и я настороженно склонился над монитором пилота.
– Адриан, это не «Демиург», – бросила Валка, не поднимаясь с кресла.
Она в точности прочитала мои мысли и была права. Я подошел, и она показала мне укрупненное изображение. Корабль был черным и большим, почти как устрашающее судно Кхарна Сагары, но это определенно было другое судно. «Демиург» щетинился башнями, антеннами и скульптурами людей и богинь, расставленных по укреплениям, словно армия. Корабль Сагары был ужасающим произведением искусства.
Этот же был гладким, как стеклышко; каждая блестящая пластина его корпуса была черна, как беззвездный космос, контрастируя с ледяной луной позади. На моих глазах луна повернулась к нам краем гигантского двигателя – настоящей железной горы.
Четверо на нашем мостике затаили дыхание, и я как будто почувствовал безмолвную тишину, царившую двумя палубами ниже, где сто солдат крепко сжимали оружие в ожидании приказа.
– Входим в атмосферу! – объявила пилот, когда корабль затрясся. – Семнадцать минут до приземления.
Супрессионное поле принимало на себя основные колебания атмосферы при вхождении, но я все равно инстинктивно схватился за петли.
– Приведите людей в полную готовность, – скомандовал я старшему центуриону, извернувшись, чтобы хлопнуть его по плечу.
Шарп качнул головой и ушел, стуча каблуками по металлическому полу.
Края иллюминатора озарились золотым огнем. Поля Ройса принимали на себя удар атмосферы, излучая слабое мерцание, которое можно было заметить с земли. Но опаснее был шум, грохот, подобный раскатам грома. Но экстрасоларианская фактория находилась в милях от нас, к северу от экватора, а остальная территория планеты была необитаема, пустынна, как бесплодные болотистые низменности Эуэ. Над головой мелькнула зеленоватая тундра. Я не выпускал из рук петли. Мир снова перевернулся, восстановил правильное положение относительно иллюминатора. Теперь нехоженые дебри неслись под нами. «Ашкелону» предстояло недолго лететь. Нужно было лишь проскочить над высшей точкой небесной сферы, как плоский камушек по воде, и задержаться на нужной высоте достаточно долго, чтобы отряд Шарпа и мы с Валкой могли десантироваться и градом обрушиться на крепость внизу.
– Как только мы все спрыгнем, телеграфируйте «Буре». Предупредите о вражеской флотилии.
– Есть, милорд! – отозвалась пилот, не отвлекаясь от штурвала и панели управления.
– Ждите моего сигнала.
Не слушая ответа, я развернулся и постучал по спинке кресла Валки, зовя ее за собой. Машинально взглянул на терминал. Меньше пятнадцати минут до цели. Я поспешил за Квентином Шарпом, свернул направо и спустился по крутой винтовой лестнице на два уровня вниз, в трюм. Корабль трясло; стоял монотонный вой, и солдатам приходилось перекрикивать его. Натянув на голову эластичный капюшон, я ненадолго задержался, заправляя выбившуюся черную прядь под бронекомбинезон.
Солдаты уже надели шлемы и выстроились в пять шеренг по двадцать человек вдоль проходов, ранее сделанных между ящиками с амуницией. Сейчас эти ящики были пусты. Копья собраны, дисрапторы прицеплены к поясам, патронташи надеты. У каждого Драконоборца – и у меня – была репульсионная сбруя, застегнутая за плечами и на талии. Эти устройства позволяли управлять снижением, парить в воздухе, не падая, по той же технологии, что обеспечивала взлет и посадку бескрылым аппаратам, фаэтонам и грузовым платформам.
– Все готово, милорд! – воскликнул Шарп, перекрикивая воющее судно.
Я посмотрел на сигнальный фонарь справа от рампы. Он ожидаемо горел красным. При прибытии к цели свет должен был смениться на синий. Только Шарп до сих пор не надел шлем.
– Не первый раз? – с беспокойством спросил он меня.
Я не сразу сообразил, что это вопрос.
– Четвертый! – ответил я центуриону.
Последний раз это было на Комуме. Я не стал уточнять вслух, потому что тогда я был на добрую сотню лет моложе.
Ответ удовлетворил центуриона, и он ударил себя в грудь:
– Ваша амуниция у Стаса! Он впереди, в первой шеренге!
Чтобы не повышать голос, я жестами просигналил, что понял, и протиснулся вперед. Драконоборцы постарались расступиться, но пространства между ящиками не хватало, и получилось только хуже. Хорошо, что у нас с Валкой была своя каюта, и в этом, пусть и коротком, путешествии нам не пришлось ютиться в трюме или кают-компании. Солдаты были набиты здесь как сельди в бочке. Не позавидуешь.
Стас был одним из декурионов Шарпа, с двумя отличительными красными полосками на маске под левым глазом. Гоплит повернулся ко мне и без разговоров сунул руку в ближайший ящик, вытащив длинный брезентовый сверток.
– Милорд, Квент распорядился выдать это вам! – крикнул он.
По-прежнему не желая кричать, я хлопнул младшего офицера по плечу и взял сверток, сразу расстегнув кожаный ремешок. Я решил не носить саблю на корабле. Она была слишком длинной и рисковала зацепиться за узкие дверные рамы «Ашкелона», вентиляционные решетки или бронзовые трубы, коих на стенах и потолке было великое множество.
– Трофейная? – спросил Стас, но от моего грозного взгляда прикусил язык.
Это была сабля, которую я втащил на «Ашкелон» в час отчаянного бегства с Эуэ. Сьельсинская сабля. Пока мы жили на Колхиде, родственники Имры сшили мне ножны из кожи ската, которых вдоволь водилось в местных морях, и обвязали черно-красными нитями. Я также заказал у них черную кожаную перевязь с серебряной застежкой, чтобы носить огромный клинок за спиной.
Трофей пробуждал мрачные воспоминания, но я не решался избавиться от него, как избавился от клинка, что мой двойник вложил мне в руки. Сабля попала ко мне в тот же момент, когда я отыскал скорлупу Тихого, и я считал ее чем-то вроде приданого к подарку высших сил.
К тому же мне нужен был меч.
Я вытащил саблю из ножен примерно на фут. За черной кривой гардой, предназначенной для более широкой руки с большим количеством пальцев, чем моя, показался молочно-белый керамический клинок.
– Годится, – произнес я, застегивая перевязь поверх репульсионной сбруи. – Спасибо, декурион.
Я убедился, что пистолет надежно сидит в кобуре, и активировал шлем. Он выехал из воротника, разложился и сомкнулся над моей головой в капюшоне, как цветок кувшинки на закате. Я закрыл глаза. В темноте мне сразу стало тесно. Секундой спустя заработала энтоптика, передавая мне изображение трюма и стоящих в нем напряженных людей. Я не носил полных доспехов с того черного дня. В лицо повеяло знакомое дыхание вентиляторов, уголок рта защекотала трубка подачи воды. Мне вдруг стало жутко не по себе и пришлось стиснуть зубы. Если бы не мои солдаты – впрочем, на самом деле не мои, – я бы, наверное, лишился чувств и рухнул на ближайший ящик.
Больше всего на свете мне хотелось сейчас оказаться в другом месте, где угодно. Постоять под кипарисами английского сада у виллы Маддало, искупаться с Валкой нагишом в океане Фессы. Я затосковал по молчаливым прогулкам по экватору спящего «Тамерлана», по жужжанию пчел и аромату базилика в отсеке гидропоники. По тренировочной площадке Боросево. По волнорезам и готическим шпилям Обители Дьявола.
Я всегда вел людей за собой, и в этот миг, спустя столько лет, наконец понял почему. Принято считать, что войны ведут герои и храбрецы, и это действительно так. Но не в меньшей степени, а то и в большей, в войнах участвуют те, кто не может похвастаться отвагой. Я не Паллино и никогда им не был. Я далек от того, чтобы зваться Сыном Стойкости. Я просто старик, который слишком боится и слишком устал, чтобы бежать.
Как в Древнем Риме, меня удерживали от бегства те, кто плотно держал строй позади.
– Декурион, вы готовы? – спросил я.
– Да, милорд, – ответил Стас, и даже через закрытый шлем я почти увидел, как он моргнул.
– Отлично, – сказал я, вцепился в перевязь, на которой держалась моя трофейная сабля, и сверился с терминалом.
– Пятиминутная готовность, ребята! – негромко, сдержанно объявил Квентин Шарп по рации.
Вскоре на нее уже нельзя будет положиться. Сигнал могли перехватить, а открытые каналы были лакомой добычей для экстрасоларианских магов.
– Пропустите, черт вас побери! – раздался давно знакомый голос.
Оглянувшись, я увидел, как Валка проталкивается сквозь ряды. На ней были ее старые доспехи – точнее, что от них осталось. Алый офицерский нагрудник Красного отряда потерялся, и теперь на его месте был стандартный белый имперский торс, надетый поверх черного сюртука до колен. Белые сегменты маники сбегали от правого плеча до надраенной до блеска рукавицы, на которой светились кнопки управления терминалом. А вот комбинезон был ее собственный, и на левой руке, лишенной маники, виднелись узоры – черные на черном, – повторяющие ее тавросианский сайлаш. Левое плечо украшали птеруги. На голове был бронированный шлем с римским фланцем и безмятежной офицерской маской с черными линзами, подобранной картеянскими кузнецами.
Я протянул руку и помог ей выбраться из-за солдатских спин.
– Это, что ли, ведьма нашего дьявола? – спросил кто-то по рации.
– Они тебя слышат, придурок!
Тишина.
Валка сжала мои пальцы. На ее языке это означало: не вмешивайся.
Мне было непривычно видеть ее в имперских цветах, и я отвернулся, окинув взглядом из-под маски трюм и собравшийся отряд. Слова были ни к чему. Драконоборцы взволнованно переминались с ноги на ногу, но держали строй и не признавались, кто из них позволил себе неуместный вопрос.
– Вы все знаете, что делать! – воскликнул я, порадовавшись, что голос не дрогнул.
Когда-то я подбадривал бойцов речами. Мог вскочить на ящик и воодушевить их на бой. Но тот Адриан лежал мертвым на алтаре Элу.
– Вы справитесь.
Что это было? Приказ? Угроза? Заверение?
Кто знает?
Я отвернулся и крепче взял Валку за руку.
– Не отпускай, – произнес я на пантайском по нашему отдельному каналу связи.
Ее пальцы сжались.
Наш последний бой.
– Одна минута! – раздался в динамиках голос Квентина Шарпа. – Первой волне приготовиться!
Солдаты дружно, как щитоносцы римской манипулы, перенесли центр тяжести на левую ногу. Рампа откинулась, в трюм с воем ворвался ветер. Индикатор слева от моего визора отметил снижение температуры, определил в воздухе ядовитые вещества, показал высоту. Рампа протянулась почти на двадцать футов от трюма звездолета.
Свет сигнального фонаря сменился с красного на синий.
– Вперед! Вперед! Вперед! – крикнул Шарп.
Стас сделал шаг, а с ним и вся шеренга. Крепко держа Валку, я последовал за ними; она – за мной.
– Первая волна! Отключить рации! – скомандовал Стас, достигнув края рампы, и сразу же исчез, нырнув в чистый воздух.
Отключив связь, мы прыгнули за ним.
Желудок едва не опорожнился, вены напряглись от ужаса при виде семи миль пустого пространства между нами и землей. Я не кричал, что, впрочем, было не важно, ведь теперь никто не мог меня услышать. Не отпуская меня, Валка без паники раскинула руки и ноги на манер белки-летяги. Я скопировал ее движение и увидел, что Стас с солдатами сделали то же самое.
Крепость раскинулась внизу, как ковер на джаддианском базаре. Три блестящих купола, каждый не меньше полумили диаметром, жемчужинами сверкали вдоль зеленого изгиба вспухшей реки, окруженные низкими ровными строениями, протянувшимися от каждого купола, как спицы колеса. Они были меньше куполов Ведатхарада, но выполняли ту же функцию: стекло фильтровало свет двойной звезды безымянной планеты, делая его терпимым и безвредным для здоровья. Падая, я заметил под стеклом зелень и предположил, что внутри находились сады и огороды, дававшие пропитание жителям этого поганого места. Над всем довлел перст гигантской башни, отбрасывающий двойную тень на поселение. Высокий мост раскинулся над рекой от центрального купола до космодрома, устроенного вокруг башенного шпиля. Оттуда ходил лифт прямо на орбиту.
Мы неслись навстречу всему этому в ядовитом воздухе, и я бы, наверное, оглох, если бы не шлем. Оглянувшись, я увидел, как остальные Драконоборцы Шарпа рассеялись в воздухе стаей черных птиц, а за ними в верхнем слое атмосферы чернел на фоне черного неба тусклый силуэт «Ашкелона». На моих глазах небо опустилось, словно занавес, из черного став сначала белым, а затем – бледно-рыжим.
Нам предстояло разделиться на три группы. Первая – под совместным командованием меня и декуриона Стаса – должна была проникнуть в командный центр и отключить все средства связи. Второй группе под началом декуриона Арона было поручено уничтожить опоры орбитального лифта, чтобы лишить его связи с землей. Третьей – ведомой самим Шарпом – предстояло взорвать дюжину шаттлов на посадочной площадке, отрезав врагу альтернативный путь к отступлению.
Купола приближались, солнечных бликов на стекле стало меньше, и мне показалось, что я вижу и могу пересчитать отдельные панели геодезического купола посреди крепости.
Астор был прав. На военную базу этот комплекс был не похож. Если бы не башня и космодром, он напоминал бы пограничный колледж или исследовательский институт консорциума.
Я гнал эти мысли из головы.
Стас перевернулся ногами вниз, его туника задралась, а плазмомет затрепыхался на ремне. Он падал камнем, удаляясь от нас. Солдаты последовали его примеру. Валка крепче схватилась за меня, и мы синхронно выполнили такой же переворот, нацелившись пятками к земле.
Наши маленькие фигурки могли остаться незамеченными для крепостных радаров, а скорость падения и расположение против солнца позволяли рассчитывать, что нас не увидят и невооруженным глазом. Шнур репульсионной сбруи трепыхался в чехле на плече. В отличие от древних парашютов, сбруе не требовалось много места, чтобы замедлить мое падение. В небе не раскроется множество лоскутов, мы не станем мишенями, заслоняющими солнце.
Прибрежная ржаво-коричневая земля неслась навстречу с неотвратимостью девятого вала. Мимо промчался кабель орбитального лифта, а следом – башенный шпиль, поддерживавший лифт на протяжении нескольких миль. Группа Арона должна была приземлиться на башню, установить взрывчатку и спуститься вниз к Шарпу. Прямо под нами, как и планировалось, была крыша длинного узкого строения. Внизу Стас махнул рукой, сигналя тем, кто падал за ним. До крыши оставалось пятьсот футов. Четыреста.
Триста.
Тут он промчался мимо нас, ракетой взмыл обратно к облакам – или так показалось. Он дернул шнур и теперь медленно снижался на крышу.
– Давай! – крикнул я, не зная, услышит ли Валка.
На всякий случай я отпустил ее руку. Бетонная плоская крыша неслась мне навстречу подобно ладони разгневанного бога, возжелавшего прихлопнуть меня, как назойливую мошку. Я потянул за шнур и почувствовал, как сбруя раскрылась, как ремни напряглись и дернули меня за плечи. Ощущение было такое, будто я упал в чан с желе или попался на эластичную леску, как рыба. Валка воспарила рядом со мной, болтая ногами в двухстах футах над крышей. Сбруя ужасно трепыхалась, отчего у меня зуб на зуб не попадал. Но все лучше, чем разбиться в лепешку. Я беспомощно взмахивал руками, словно пытаясь плыть. У сбруи было недостаточно силы, чтобы позволить человеку взлететь, и, пусть мне удавалось немного маневрировать, включая попеременно левый и правый репульсоры, путь у меня был один – вниз.
Первые из бойцов Стаса уже приземлились. Они сразу отключили репульсоры, активировали щиты и привычно выстроились треугольниками, спина к спине, как было принято в Имперских легионах.
Мои сапоги коснулись бетона секундой спустя, а Валка – еще через миг.
– К двери! – тихо скомандовал Стас, указывая направление.
За нами на крышу опустились еще тридцать человек. Пригнувшись, они двинулись к двери, цепляясь за бетон плазмометами и копьями. Здание почти на милю протянулось над низкими прибрежными холмами, узким торцом примыкая к куполу. Башня стояла с другого конца, щетинясь антеннами и спутниковыми «тарелками». Указанная Стасом дверь находилась со стороны купола.
– Живо!
Придерживая перевязь, чтобы сабля не гремела, я последовал за Стасом, держась как можно ниже, словно это помогало остаться незамеченным с башни. Казалось, весь мир вокруг затаил дыхание; солдаты молчали, следя за точками своих лазерных прицелов. В крепости дул легкий ветерок, принося язычки пара из узких труб, которые наподобие мерлонов торчали из крепостной стены.
– Заперто, – отчитался солдат, первым добравшийся до двери.
Не смутившись, Стас трижды стукнул себя в грудь, отдавая команду техникам. Двое выступили вперед. Молча, отработанными движениями, один вскрыл служебную панель у двери и, присев, отстегнул с пояса планшет, принялся набирать команды. Замок выглядел вполне обычным, но кто знает, как он был закодирован. Имперские коды были стандартизированы и поддавались взлому, но от варваров-экстрасоларианцев можно было ожидать чего угодно, поэтому нельзя было просто взломать замок, как мы сделали на топливной базе Вирди Планум.
Техник подсоединил к открытой панели два провода и поднял три пальца. Два. Один. Другой рукой он щелкнул переключателем сбоку планшета. Панель заискрила, задымилась и отключилась. Проверив результат, техник отошел, позволяя своему напарнику установить термозаряд.
Взрыв вышел ярким и жарким. Обычная сталь вспучилась и растаяла, словно воск, и спустя секунду дверь была открыта. Техники сделали так, чтобы система безопасности крепости зарегистрировала только небольшой технический сбой, а не взлом. В любом случае времени у нас было мало. Стас повел нас в коридор, освещая путь фонариком винтовки. Очевидно, вместе с дверью мы отключили и освещение.
– Заделайте. – Декурион кивнул на зияющую дыру в двери.
Техники поспешили выполнить приказ. Один достал баллончик с аэрозолем, позволяющим наскоро заделывать пробоины в обшивке шаттлов, и принялся заливать им дыру. Дверь нужно было починить, иначе проникший снаружи ядовитый воздух наверняка заставил бы сработать сигнализацию.
По сигналу я последовал за солдатами. С крыши нужно было убраться как можно быстрее. Мы были на виду, и я почти не сомневался, что в любой миг над головой завоют сирены и мы не успеем помешать здешним колдунам сбросить свои человеческие шкуры.
На пороге я замер. Вся ситуация, все это место навевало воспоминания о люке «Тамерлана», а дым от взрыва напоминал о сгоревшем Ауламне. Взявшись рукой за дверную раму, я почувствовал, что вновь вхожу во врата преисподней.
В лабиринт.
Однажды мне удалось из него сбежать.
Смогу ли вновь?
Отважусь ли попытаться?
Валка положила руку мне на спину.
–
«Последний бой, варвар», – напомнила она.
Я начал понимать, почему не поднялась тревога.
Крепость была пуста – на первый взгляд. На орбите выстроилась целая флотилия, но здесь нас никто не встретил. Ни души – ни охраны, ни магов, никого. Стас и его солдаты перемещались перебежками, по одной триаде на позицию, проверяя ответвления коридора и боковые двери. Общались они одиночными словами. «Вперед». «Проверь». «Стой». «Налево». «Направо». «Проверь».
«Вперед».
Ослепительно-белые стены были освещены люминесцентными лампами, создававшими ощущение стерильности и чужеродности. Полы были надраены до блеска и навощены. Никакой разметки, ни единого пятнышка. Встав в углу, я почувствовал взгляд Валки и повернулся.
– Воргоссос, – прошептала она, наклонив голову.
Сравнение было уместным. Пустота и стерильность коридоров более всего напоминала залы Вечного и лаборатории в недрах Воргоссоса, где черные маги этой зловещей планеты практиковали свои запретные искусства, превращая людей в неназываемых существ, где в темных водах таилось Братство. Дворец Кхарна не был таким чистым и светлым, и я не знаю, что подстегнуло Валку на такое сравнение, – возможно, огромный «Странник» на орбите, – но как только она его сделала, я сразу согласился.
Было что-то необычное в тишине этого места, в тихом гуле вентиляторов и едва слышном жужжании ламп, в отдаленном попискивании электроприборов. Когда я вышел из-за угла, солдат впереди вскинул кулак, останавливая меня, и указал вперед.
На полу виднелась какая-то приземистая фигура. Чуть больше локтя диаметром, напоминающая сплющенную и чуть вытянутую крышку для горячих блюд, черная и гладкая. Пискнув и присвистнув, она покатилась по полу в нашу сторону, совершенно не обращая на нас внимания.
– Земля и император! – вырвалось у одного солдата. – Это машина.
Солдат, что остановил нас, прицелился в деймона из винтовки. Моя рука тоже машинально метнулась к дисраптору на поясе.
Валка схватила и опустила ствол солдатской винтовки.
– Это уборщик, – шепнула она, указывая на чистый блестящий след позади ползучей машины.
Я сразу расслабился и отпустил пистолет. Маленькое устройство, посвистывая, приближалось к нам. Солдаты Стаса отшатывались от нее, переходили от одной стены к другой.
– Мы ему неинтересны, – добавила Валка.
Я видел похожие устройства в Демархии, но в Империи ничего подобного не было. Самоуправляемые дроны вроде этого могли бы остаться без внимания Капеллы, при условии, что их устройство достаточно просто. Но без сомнений бы не обошлось, а где сомнения – там подозрения, а где подозрения – там инквизиция. Я достаточно повидал, чтобы понять, что эта машина безопасна, но все равно вздрогнул: ведь в любой беспилотной машине присутствует тень мерикани, малая толика древнего злобного гения, тенью протянувшаяся через времена. Но я был согласен с Валкой. Маленький дрон просто выполнял свою работу, ровным ходом катясь по коридору и полируя блестящий пол. Мне было интересно, заметил ли он нас и был ли расстроен, увидев на пути столько новых грязных следов.
Если и был, то не жаловался.
Мы продолжили путь.
На верхнем этаже было два коридора, протянувшихся через все здание от купола до башни, по одному с каждой стороны. Их соединяло множество проходов. Не имея возможности проникнуть в башню, где находился центр связи, наша группа развернулась и разделилась на две, чтобы одновременно осмотреть каждый коридор.
Так мы прошли три этажа, никого не встретив и не подняв тревогу. Многие двери были заперты, а за теми, что не были, обнаружились лишь кабинеты – тесные каморки с белыми столами, заваленными карточками и документами. На каждом стояли черные мониторы. В одном кабинете нас поприветствовал низкий гул сервера; наверху вентиляторы гнали белую пыль. Но входа в башню мы так и не нашли.
– Не нравится мне это. Тут никого нет, – проворчал Стас.
Мы с ним смотрели друг на друга с разных сторон лестничной площадки.
– Машины работают, – заметил я.
Двумя этажами ниже мы встретили еще одного дрона-уборщика, катившегося по коридору аналогично своему собрату.
– Кто-то наверняка есть, иначе во дворе не стояли бы шаттлы, – сказал я.
Мимо нас прошел последний солдат, на ходу хлопнув Стаса по плечу.
– Идем, – позвал я.
Декурион шагнул на лестницу, я за ним, придерживаясь за дверь. Перемычка подалась под давлением. Я остановился и присмотрелся к дверному проему. Дверь была прорезинена по краю и, в отличие от дверей на верхних этажах, была толщиной почти в два дюйма и крепилась к косяку двумя массивными петлями.
Не просто заслонка, а герметичный затвор.
– Стас! – окликнул я декуриона.
Тот выругался.
– Медицинского назначения?
– Возможно.
– Что это, черт подери, за место? – снова выругался Стас.
– Точно не уверен, но догадки есть… – Я покачал головой, запнулся и снова покачал головой. – Нужно спешить.
– Чисто! – раздался приглушенный возглас кого-то впереди. – Идем!
Мы с декурионом побежали вниз по лестнице за солдатами. Нас прикрывали справа и слева. Вскоре нам встретилась такая же герметичная дверь, за которой продолжился стерильный белый коридор с холодными лампами.
– Оглушай! – вдруг крикнул один из гоплитов, и миг спустя мы услышали характерный кашель дисраптора, за которым последовал вздох и глухой удар.
– Готова, – уже тише произнес тот же гоплит.
В коридоре я повернул направо и увидел двух солдат, склонившихся над растянувшейся на полу женщиной в сером халате.
– Похожа на техника, милорд, – отчитался один.
Из-под шлема его голос звучал монотонно.
Валка опередила меня и бесцеремонно перевернула женщину. Голова варварши бессильно повисла, как у трупа, и ударилась о белый пол. Ее серый халат был мне знаком, а латунная табличка на кармане с двумя вензелями, образующими букву «М», подтвердила подозрения.
– Это они, – прошипела Валка.
– Отнесите ее в комнату и свяжите, – приказал я, оглядываясь на Стаса. – Оцепите этаж.
Дюжина гоплитов разошлась в разные стороны, привычно держась по трое, чтобы прочесать коридор.
– Нужно выяснить, чем они здесь занимаются, и отыскать вход в башню, – сказал я.
– Жаль, что ее вырубили, – добавил Стас. – Теперь не допросишь.
– Она бы предупредила других с помощью нейронного кружева, – ответила Валка, по-прежнему склонившись над женщиной.
Она повернула голову техника МИНОСа, чтобы показать черные, цвета активированного угля, линии подкожных органических микросхем.
– Возможно, уже успела. У нас мало времени, – произнесла Валка.
Я чувствовал, что она задумчиво покусывает щеку.
– Сэр, взгляните! – привлек наше внимание один из гоплитов.
Он стоял у длинного узкого окна со скругленными краями, каких было много в этом коридоре.
Оставив Валку с оглушенной женщиной-техником, я приблизился, держа руку на перевязи сабли. Окно выходило на нижний этаж, где располагался анатомический театр. Бледные органические силуэты приборов свисали с потолка, как ветви ивы-скелета. Операционный стол под ними был пуст, но к нему от стен тянулось множество витых проводов и трубок. На стенах виднелись черные глянцевые экраны, по полу разъезжал еще один уборщик, длинными тонкими руками убирая провода и трубки по местам.
Там совсем недавно кто-то работал.
– Милорд, что это? – спросил гоплит, когда я подошел.
У меня свело живот, когда я вспомнил о черных шахтах под горой на Эринии и резервуарах с химерами. Я покачал головой. Мне было легко представить на столе сьельсинского берсеркера с ампутированными конечностями, извлеченным головным и спинным мозгом, вместе с другими органами пересаженным на механическое шасси. Потом я вспомнил, что экстрасоларианцы ежедневно проводили подобные операции и на людях – мужчинах, женщинах и детях.
– Злое место, – ответил я и отошел, но сразу же остановился, краем глаза заметив кое-что внизу.
Тонкий след на полу операционной.
Красный, не черный.
«Страх отравляет», – произнес в голове голос Гибсона.
Я сжал пальцы на перевязь и зажмурил глаза под маской.
– Милорд?
– Вы слышали даму, – ответил я. – У нас мало времени.
Солдаты открыли одну из боковых дверей и внесли туда контуженную женщину-мага. В лаборатории за дверью было сумрачно, если не считать тусклых лампочек в шкафах над столиками. Тут стояли подготовленные к работе микроскопы и другие приборы, где-то вдали тихо гудел какой-то невидимый механизм. С полусферы на потолке свисали такие же хирургические инструменты, как внизу. Сегментированные руки и щупальца машины были неподвижны.
Пара гоплитов уложили женщину на пол. Один отправился искать, чем ее связать. Мой взгляд метался по комнате, отметив три круглых окна на равном удалении друг от друга, и наконец остановился на изолированной капсуле напротив входа. Это был медицинский бокс, какими пользовались наталисты и косторезы, занятые точными биологическими анализами, исследующие генные тоники и патогены. По обе стороны от стеклянного корпуса болтались рукавицы, соединенные с механическими инструментами внутри.
Внутри…
– Что это? – спросил один солдат.
За стеклом лежал бесформенный комок плоти, напичканный зондами и проводами. По трубкам к нему поступал какой-то физраствор.
– Какой-то гриб? – спросил другой, тыча в стекло кончиком копья.
– Не трогайте! – воскликнул я, отмахивая его оружие. – Отойдите!
Существо внутри не реагировало. Я даже не был уверен, живо ли оно.
– Какой-то местный организм?
– Это человек. – Валка, словно плазменный болт, нарушила задумчивую атмосферу.
– Человек? – переспросил Стас, приблизившись к боксу. – Ваша светлость, быть такого не может.
Переступив через женщину-мага, я присоединился к нему. Позади Валка подошла к спящему терминалу и нажала на него. Существо определенно было земным по происхождению. Текстура плоти была знакомой, как и напряженная мышечная ткань и бледный жир. Если Валка была права и это была человеческая плоть, то она напомнила мне о неприятном сходстве между нашей плотью и плотью животных, которых мы употребляем в пищу: коров, быков, кабанов. Это было наглядной иллюстрацией основного постулата экстрасоларианцев. Человек – всего лишь мясо.
Немудрено, что они нашли общий язык со сьельсинами.
Однако было в этом куске плоти нечто глубоко неправильное. Цвет желтушный, нездоровый и желчный. Повсюду виднелись розовые вены. Цвет был болезненным, не говоря о влажной губчатой текстуре объекта, а самое главное…
– Крупновато для человека, – заметил Стас.
Он был прав.
Ежегодно представители всех волостей и племен префектуры собирались в Мейдуа на летнюю ярмарку, чтобы одарить моего отца. Среди подарков были не только раскрашенные резные статуэтки, украшавшие своды Обители Дьявола, но и вино от горных отшельников-адораторов, рыбный соус из деревушек с побережья Аполлона, острые сыры и настоящая шерсть от кочевников, странствующих по долинам и взгорьям, чьи семьи также трудились в урановых рудниках. Были дыни с ферм по ту сторону Красного Зубца, где в центре крупнейшего материка Делоса раскинулась огромная Ирамнийская пустыня. Местные называли эти плоды «ангу», и наиболее крупные из них в диаметре достигали половины человеческого роста.
Этот объект был таким же большим и почти таким же круглым, отчасти напоминающим яйцо.
– Это опухоль, – произнесла Валка ровно в тот момент, когда я и сам догадался.
– Что? – отшатнулся Стас.
Я взглянул на Валку, наклонившуюся над экраном терминала.
– Адриан, подойди, – мрачно позвала она, и я представил, как она хмурится.
Я подошел и посмотрел из-за ее плеча на темный экран. Не обращая внимания на текст, написанный мандарийскими идеографами, я уставился на картинку. Валка прокрутила изображения назад, чтобы я мог посмотреть на процесс удаления обширной опухоли с аморфной массы человеческих тканей, лежащей на операционном столе в другой, идентичной комнате. Пока картинки мелькали передо мной, убегая назад во времени и с каждым кадром как бы отменяя результаты работы многорукого хирургического голема, я понял, что передо мной.
– Это ноги. – Валка постучала по изображению культей на экране.
У меня едва не вырвалось заклятье, но внутри сразу пробежал леденящий ветерок. Валка продолжала перематывать изображения. Тело пациента – человека – было настолько искажено, что даже головы не было видно. Нельзя было понять, мужчина это или женщина. Череда трубок и прочих приспособлений проникала между бесформенными складками жира, скрываясь в нем, как в сфинктере. Валка листала картинки, словно страницы ужасной книги, и на моих глазах автохирург как будто вернул на место фиброзный придаток, похожий на узловатый древесный сук. С усиливающимся ужасом я осознал, что это рука – точнее, когда-то было рукой, потому что никогда прежде я не видал таких рук. Она была толстой, как ствол старого дерева, и в два раза длиннее нормальной человеческой руки. Она оканчивалась не кистью, а шишковатым наростом с дюжиной неровных пальцев.
– Что-нибудь напоминает? – спросила Валка.
Не обладая ее идеальной памятью, я застыл, разинув рот.
Но вы, возможно, уже вспомнили.
Одно дело – читать о подобных ужасах в тишине пыльной библиотеки. Совсем другое – столкнуться с ними при ярком свете дня.
– Мерикани, – прошептал я, почувствовав, как напряглись солдаты.
Древние деймоны, правившие мериканским обществом, нуждались в живых, дышащих людях, чтобы выжить. Эти деймонические машины были своего рода паразитами, обвившими мозговые стволы десятков миллиардов человек, правя таким образом спящей Землей. Проникнув в каждого живого мужчину и женщину, они спасли человечество от голода, эпидемий и войн. Колумбия и ее дочери пришли к кульминации Золотой эры человечества, установили на Земле мир – утопию, – вот только нашим предкам это стоило всего.
Но даже машины не могли остановить Смерть.
Люди под их присмотром – их хозяева, их рабы, их содержатели – все равно умирали, и каждая смерть дорого обходилась машинам. Перед смертью и отречением Джулиан Фелсенбург поручил своим железным детям заботиться о человечестве, и гибель любого человека означала, что они не справляются с задачей. Кроме того, машины погибали вместе с людьми, ведь они обитали в мозгах и нервных системах своих носителей, томились там, как я среди стен поместья Маддало. Потеря даже одного носителя была равносильна потере себя, несмотря на то что основной кластер их призрачных тел существовал не во плоти, а в кремниевых и иттербиевых кристаллах, венчающих некогда могучие земные пирамиды.
Тогда они нашли путь к вечной жизни и благословили на него человечество, таким образом наложив на наших предков проклятие бессмертия.
– Рак? – уточнил я, внимательнее разглядывая изображение.
Обычная раковая опухоль не могла привести к таким результатам. Человек на картинке весил, должно быть, порядка семисот фунтов. Его рука, прежде чем автохирург удалил ее, была длиной во весь его рост, а тело так исказилось и распухло, что из человека он превратился в месиво.
Машины провоцировали у вверенных им людей рост раковых опухолей, ломали генетические блокады, не позволявшие развиваться опухолевым клеткам. Они насильно подкармливали, поливали и опрыскивали своих спящих узников, всех до единого, придавая им форму, как виноградной лозе, как драгоценным деревцам, так ценимым высокопоставленными ниппонскими лордами. Они обрезали все лишнее, ампутировали конечности и плохо сформировавшиеся отростки, погружали людей в воду, пока кости не переставали поддерживать вес их разросшихся тел.
Рост означал жизнь, был синонимом жизни.
Фелсенбург не дал своим созданиям установку защищать достоинство и качество жизни подопечных. Машины подчинились его приказу в том виде, в каком он был сформулирован – а как иначе? Человечество почти уничтожило себя во имя собственной безопасности. Если бы не Бог-Император, мы провели бы вечность в виде мозгов в пробирках, смотря бесконечные сны под бдительным взором картезианских деймонов, неспособные вырваться из уютных объятий Морфея.
– Они воспроизводят мериканские опыты? – спросил я, с трудом выговаривая слова. – Создают нового… нового деймона?
Валка поерзала на месте и вернулась к переключателям.
– Мутации в рецепторах активина и гормонах роста…
Ее губы продолжили беззвучно шевелиться, пока она читала дальше. Трехмерные модели разнообразных белков закружились на мониторе.
– Не уверена, – помотала она головой. – Это не в моей компетенции.
Валка быстро, насколько могла, перелистала прочие записи на терминале. Я знал, что каждая страница, каждое изображение, каждая клеточная модель и каждый отчет о биопсии отпечатывается в ее идеальной памяти. Мы с ней были далеки от точных наук, но данные можно было представить тем, кто в них разбирался.
– В одном уверена. – Валка распрямилась и посмотрела из-под маски на нас со Стасом. – Тут не производят оружие.
– Земной пепел! – выругался один солдат, отскакивая от круглого окна у правой стены.
Двое товарищей поймали его, прежде чем он споткнулся о скамейку посреди комнаты. Латной перчаткой он указал вдаль, в сумрак. Очевидно, он лишился дара речи и никак не мог вновь обрести равновесие.
Мне не хотелось даже гадать, что так напугало опытного и натренированного имперского легионера, но я все равно приблизился к окну. За круглым стеклом лежала маленькая комната с герметичной дверью в дальней стене. Комнату заполнял бледный желтый свет от потолочной светосферы, слишком тусклый, чтобы осветить содержимое комнаты. Но, потрогав пальцами стекло, я понял, что ошибаюсь. Свет не был тусклым. Это стекло было тонированным, настроенным так, чтобы не пропускать свет в темную лабораторию.
– Там что-то есть! – воскликнул солдат. – Оно движется!
В этот момент за стеклом действительно что-то пошевелилось; я различил слабое, расплывчатое движение, как будто кит лениво перевернулся на волнах.
– Найдите, как открыть, – приказал я, сам ощупывая стену вокруг стекла в поисках кнопки или переключателя, снимающего тонировку.
Валка оказалась наблюдательнее всех. Стекло из матового превратилось в прозрачное, и я отшатнулся от жуткого зрелища. На койке, привинченной к полу слева, лежал пациент. Кроме койки, в комнате был только туалет и грязный умывальник. Я вздрогнул, вспомнив о своей камере под Народным дворцом Ведатхарада, но не отвернулся. Не мог отвернуться от раздутого ужаса на кровати.
Перепад света, должно быть, потревожил существо, потому что оно перевернулось на бок, опираясь на кривую конечность, лицом к нам. Я выругался похлеще легионера. Моя челюсть в ужасе отвисла. Существо было – когда-то было – человеком. Глаза оставались человеческими, влажными от боли и одиночества, но голова! Голова была так раздута и вытянута, что напоминала сорокафунтовую бутылочную тыкву. Местами еще торчали клочья волос, а плоть – и кость под ней – вспузырилась и распухла настолько, что несчастный больше не мог поднять ее с кровати. Его губы шевелились, но если звук и был, то мы не слышали. Он поднял одну кривую руку. Из локтя росла вторая, крошечная кисть, пальцы которой напоминали пальцы новорожденного, ярко-красные и пухлые. С них капала какая-то прозрачная жидкость – наверняка вонючая.
– Закройте! – скомандовал я, отворачиваясь, и услышал, как стекло вновь затонировалось.
Мою память баламутили бледные руки, поднимающиеся из темных глубин. Такими – кривыми, распухшими и белесыми – были руки Братства. Деймон с Воргоссоса, пережиток времен мерикани, был созданием из человеческой плоти, истерзанной древними порочными искусствами. Теми же искусствами, что не позволяли мерикани пробудиться от их железных снов.
Братство было артефактом мериканской империи, последним из поганых деймонов, еще сохранившим работоспособность и свободу – если, конечно, император не лукавил и Горизонт в самом деле отключили. Маги МИНОСа были сродни ему – тоже своего рода артефакты. Наследники черного достояния Фелсенбурга.
– Нужно сжечь здесь все дотла, – твердо заявил Стас.
– Сначала работа, – пресек я ход его мыслей. – Мы уже потеряли слишком много времени.
Не успел я сказать это, как дверь напротив круглых окон открылась и вошел худой серокожий мужчина в типичном бело-сером халате МИНОСа. Он замер, увидев нас; его серые глаза-бусинки заметили на полу оглушенную коллегу. Для нас его появление тоже стало неожиданным, и мы застыли как вкопанные. Мужчина выглядел так, будто только что проснулся и умылся. Дверь за его спиной выехала из кармана и закрылась, вновь слившись со стеной.
– Не стреляйте! – воскликнул он, падая на колени. – Не стреляйте!
Эти простые слова заставили солдат вспомнить о простейших действиях. Стрелять они не стали, потому что преступно стрелять в сдающегося, и добропорядочность победила здравый смысл, пусть и на миг. Оказалось, что и миг – это слишком долго. Двое гоплитов прицелились в мужчину, а третий обошел его, чтобы обыскать.
– Я не вооружен! – поспешил сообщить тот.
По одежде и знакомым металлическим глазам я понял, что он маг. Нужно было сразу же его оглушить, но с каждой секундой наша скрытная операция грозила обернуться бойней, и нам нужны были ответы.
Поскрипывая подошвами по резиновому коврику, я обошел лабораторный стол посреди комнаты и посмотрел свысока на пленника.
– Назовите себя, – потребовал я.
– Аббертон. Я простой ученый… ай! – взвизгнул он, когда солдат Стаса принялся хлопать по нему ладонями. – Говорю же, я не вооружен!
Солдат отобрал у ученого стилус и бросил на пол, прежде чем связать руки за спиной.
Сам толком не понимая, что делаю, я подошел к магу еще на два ярда и занес руку. Бронированным кулаком я ударил Аббертона наотмашь, сбив с ног. Лишь солдат не позволил ему упасть.
Я навис над исследователем, не обращая внимания на струйку крови, вытекшую из уголка рта.
– Что вы здесь творите? – спросил я с грозным взглядом. – Что вы делаете с этими людьми?
К моему удивлению, ученый не заскулил и не заплакал. Его глаза повернулись ко мне, и я не увидел в них ни шока, ни боли. Должно быть, какой-то механизм блокировал реакцию периферийных нервов.
– Лишь то, что необходимо, – ответил он.
– Вы пытаетесь воспроизвести мериканские методики продления жизни? – спросила Валка.
– Продления жизни? – переспросил Аббертон, сверкнув глазами. – Ох, имперцы… мелко же вы мыслите.
Я снова его ударил.
Аббертон даже не моргнул, подтвердив мои подозрения о блокировке чувств.
– Вы разрабатываете нейронный субстрат для пересадки искусственного интеллекта? – задала новый вопрос Валка.
Маг вдруг поник и сплюнул кровь мне под ноги. Я заметил желтоватый осколок зуба. Нам пришлось подождать ответа. Глаза мага скользнули к опухоли под стеклом, к тонированным стеклам наблюдательной камеры. Несмотря на его иммунитет к физической боли, я почувствовал во взгляде тень ужаса.
– Вы же не открывали? – произнес он и снова сплюнул.
Красное на черном.
Я покосился на дынеподобную массу в изолированной капсуле.
– Открывали что? – уточнил я.
Мы ничего не открывали, не делали ничего подобного. Не поднимали тревогу, и Валка – сама маг и демониак, хорошо разбирающийся в машинах, – не выказывала беспокойства. Но я чувствовал, что отвечать этому человеку будет ошибкой.
Мое молчание сразу оправдалось сполна.
– Идиоты! – вскочил Аббертон, не обращая внимания на гоплита за спиной. – Теперь нам всем крышка!
Он успел сделать полшага, прежде чем солдат схватил его и опустил на костлявые колени, на всякий случай слегка придушив. Аббертон немного посопротивлялся, но бросил, осознав, что попытки тщетны.
– И почему же? – забросил я новую наживку.
– Вирус! – захлебываясь, ответил Аббертон. – Вирус передается воздушно-капельным путем! Если вы его выпустили…
Меня как ножом в сердце ударило. Вирус. Все-таки здесь производили оружие, только не атомное, не химер и не прочие военные машины. Нет. То, что они здесь создавали, было гораздо страшнее, изящнее и более зловеще.
Чума.
– Это результат вируса? – спросила Валка, ее шок был очевиден даже под шлемом.
– Ретровируса! – ответил Аббертон, снова сверкнув глазами в тусклом желтом свете. – Я его создал! Я и мои коллеги. Для ложи.
– Ложи? – переспросил я.
В ответ маг лишь постучал по табличке с латунными шевронами. МИНОС.
– Рак… в виде вируса? – нарушила Валка напряженную, шаткую тишину.
В ее голосе звучал страх, какого я не слышал никогда прежде.
Глаза ученого, пустые и непроницаемые, как у акулы, снова сверкнули.
– Эл-Тэ-Аш-восемьдесят один создан, чтобы выводить из строя население целых планет. Он атакует гены-привратники, стимулирует гипофиз, способствует делению клеток. Росту костной ткани. Если вы нарушили образец…
– Если так, то почему не поднялась тревога? – спросил я.
Маг удивленно моргнул.
– Как нам попасть в башню связи? – рявкнул я.
– Куда?
Я достал пистолет и прицелился Аббертону между глаз.
– Если убить вас, ваш разум перескочит куда-нибудь еще?
Пусть маг не чувствовал ни боли, ни крови во рту, но все равно вздрогнул в крепких руках гоплита.
– Я… да.
Я наставил пистолет на опухолевую массу в изолированной капсуле, и Аббертон стал бледен, как смерть.
– У моих солдат непроницаемая броня, – сказал я. – Говорите, как нам попасть в башню связи.
Взгляд Аббертона метался между моим лицом и капсулой. Ученый закашлялся, когда гоплит крепче стиснул ему горло.
– Отвечай, – приказал солдат.
Но я допустил роковой просчет.
Недооценил противника.
Я чувствовал, как в механизированной голове мага вращаются шестеренки, но не мог предугадать результата. Аббертон был прижат к стенке, поставлен перед выбором: умереть или заразиться. Так мне казалось. Но тут он посмотрел мне в глаза и, к моему удивлению и замешательству, улыбнулся.
– Вам… не победить. – Его слова прозвучали неровно и натянуто. – Имперские шавки.
Он снова сплюнул розовым мне на сапоги.
– Последнее предупреждение! – Я взвел курок.
– Смерть Империи! – воскликнул маг, напрягаясь всем телом.
И умер.
Никаких судорог, никакого яда в зубах. Он просто обмяк на руках у гоплита.
Миг спустя завыла сирена, и по всей скрытой крепости понеслись зловещие вопли, словно фурии пробудились в туманном Тартаре, чтобы поразить обреченного Ореста. Аббертон покончил с собой, перенес свое сознание на какой-то приемник, как Кхарн Сагара переместился из отказавшего тела в тела двух своих детей.
– Сбежал! – прошипел я и разразился проклятиями, перекрикивая сирену.
– Далеко не мог уйти! – ответила Валка. – Мощности нейронного кружева не хватит, чтобы перенести его за пределы планеты!
Я выругался и огляделся в поисках подсказок, улик, наводок. Огрызнувшись, я прицелился в растянувшуюся на полу женщину-мага и спустил курок. Валка вздрогнула, когда ведьма испустила дух. Я не стал даже смотреть.
– В башню! – шипел я. – Нужно попасть в башню!
– Шарп! – крикнул я по рации, следуя за Стасом и пехотинцами обратно в коридор. – Подрывайте!
Теперь, когда нас раскрыли, оставалось надеяться, что центурион включил радиосвязь.
Беспокоиться было не о чем.
– Что у вас случилось? – почти сразу ответил мне хриплый голос Квентина Шарпа.
Времени на объяснения не было. Мы и так были обнаружены, а открытый канал, несмотря на то что система связи была изолирована от воздуха, воды и так далее, как бы приглашал магов взять под контроль наше обмундирование. Я не знал, что экстрасоларианцы могут натворить, получив доступ к нашим системам.
– Подрывайте, центурион! И двигайтесь к нам! Враг знает, что мы здесь!
На этом я отключил связь.
Из-за угла появилась триада легионеров с копьями наперевес. Они спешили воссоединиться с основной группой. Я не выпускал пистолет; хватка была на удивление крепкой. Убийство женщины из МИНОСа казалось мне правосудием, справедливостью, как будто я застрелил самого Урбейна или его помощницу Северин. В голове было до ужаса ясно, как будто все мысли выжгло белым пламенем, и я надеялся, что хотя бы одна злодейка умерла окончательно и бесповоротно.
– Вниз! Живее! – скомандовал я, хлопнув декуриона Стаса по плечу.
Тот кивнул и ударил себя в грудь, показывая, что понял, затем указал двумя пальцами на лестницу, откуда мы пришли. Он занял позицию у двери, а солдаты двинулись дальше. Стас пересчитывал их на случай, если кто-то заплутал. Валка задержалась рядом со мной.
– Вперед! – махнул нам Стас.
Мы двинулись вслед за вереницей белых шлемов вниз по лестнице. На фланцах их шлемов поблескивали красные всполохи тревожных огней. Вскоре мы оказались в нижнем коридоре. Стену впереди пронизывали глубоко посаженные окна, высокие и узкие, за которыми открывалась пустая операционная. Краем глаза я ловил тут и там новые красные огни, и энтоптике моего комбинезона приходилось приглушать их на ходу. Впереди прокатился еще один дрон-уборщик, скрестив манипуляторы, похожие на лапы водомерки. Солдаты, не мешкая, прицелились в его округлый панцирь и выстрелили.
Не защищенная броней машина вспыхнула красным пламенным ореолом.
Коридор содрогнулся от гулкого грохота, похожего на раскат грома, который было слышно даже сквозь пронзительный вой сирены.
– Квент подорвал шаттлы! – воскликнул Стас, догадавшись, что означал шум. – Подбросил им работенки!
Я мысленно представил горящие шаттлы и столбы черного дыма в ядовитом воздухе. От недостатка кислорода пламя гасло быстро, а из-за высокой концентрации метана стоял отвратительный запах.
– Нужно как можно быстрее попасть в башню! – крикнул я.
Аббертон поднял тревогу, и я не сомневался, что станционные маги уже перекачивают данные на спутник, готовясь сбежать, словно призраки через дымоход.
– Живее! Живее! Живее! – подгонял Стас солдат.
Некоторые заняли оборонительные позиции по сторонам коридора. Башня была впереди. В красном зареве аварийных ламп белые стены казались темными, розоватыми. Было слышно лязг и шорох моих доспехов, звуки доносились по костям к ушам. Исследовательский корпус тянулся на добрую четверть мили. Мне показалось, что за резким правым поворотом я вижу свет.
Белое сияние клином разделило алый сумрак, и лишь когда оно ударило в щиты впереди идущих, я догадался, что это. Огонь дисрапторов. Я рукой остановил Валку, втянул ее в дверной проем – сомнительное укрытие, но лучше, чем ничего.
– Враг атакует! – сообщил один солдат, тоже нырнувший в боковой проход.
– Ничего не вижу! – крикнул другой.
В коридоре, примерно в полусотне футов впереди, замаячил темный силуэт. Ориентируясь на две ноги, я принял его за человека. Но доспехи – если это были доспехи – выглядели слишком тесными для человеческого тела. Очевидно, они были из того же материала, что броня сьельсинских химер. Руки и ноги слишком тонкие, торс укороченный. Но выдала все голова: маленькая орудийная башня вполовину меньше человеческой головы, сплющенная и безликая, если не считать россыпь темных линз, заменявших созданию глаза.
Это был голем, существо из железа и стекловолокна, кремния и иттербиевых кристаллов. Марионетка. Машина. Глаза выискивали нас по одному, блестя, как у паука. Машина выстрелила снова, осыпав коридор дисрапторными зарядами, и скрылась, передвигаясь быстрее, чем мог уловить человеческий глаз. Видны были лишь тени, остаточные образы в мерцании аварийных ламп. Голем ударил двоих солдат, и те полетели через коридор. Машина открыла подавляющий огонь из двух плечевых пушек, не позволяя гоплитам высунуться из укрытий и загнав одного замешкавшегося солдата в альков. Неумолимо, как прилив, бесстрастно, как камень, существо занесло кулак.
Я четко видел спину голема, нависшего над солдатом в алькове. К своей чести, солдат отстреливался, но аблятивная броня машины с легкостью рассеивала плазму.
Удар чудовища был идеально выверен. Рука почти превратилась в невидимое пятно, лишив солдата любой надежды защититься. Она замедлилась на необходимые микроны, чтобы проникнуть сквозь барьер Ройса, для чего требовалась точность, многократно превосходящая человеческую, и снова ускорилась, чтобы разбить керамический доспех и переломать солдату ребра, словно гнилые доски. Ноги солдата подкосились, и он осел на пол. По стене протянулся красный след.
– Адриан! – прошипела мне в ухо Валка. – Сделай что-нибудь!
Что?
Голем развернулся, разметав молнии в лица двух ближайших гоплитов. Я стоял как вкопанный, ничего толком не соображая, и лишь таращился из-под маски, прикрывая собой Валку. Машина стремительно подскочила к легионеру, махнув рукой, как саблей. Удар пришелся в горло с такой силой, что солдат сделал сальто и со сломанной шеей приземлился у дальней стены.
– Адриан! – Валка почти перешла на крик.
– Открыть огонь! – Приказ Стаса сам по себе был подобен удару молнии.
Следом зарокотал гром.
Машина пригнулась, сдерживая огонь. Она была защищена энергощитом, который не давал должной защиты от раскаленной плазмы, и корпус голема покраснел от нагрева. Плечевые пушки принялись стрелять, и когда свет стал менее ослепительным, я увидел, что голем раскидал еще двоих солдат, как кукол.
– Адриан, сделай же что-нибудь! – продолжала шипеть Валка.
Что я мог сделать? Кристальная ясность ума, наступившая после убийства пленной женщины-мага, уступила место холодной липкой нерешительности, которая, словно нефтяная пленка, покрыла некогда чистый водоем. Видение не приходило; я был простым человеком… маленьким, слабым и взволнованным. Сломанным скелетом человека, которым я был в подземельях Дхаран-Туна.
Мне хотелось убежать, но куда? Куда ни беги, голем все равно догонит.
Валка вскинула пистолет и, сделав выбор за нас обоих, выстрелила над моим плечом.
Старый тавросианский табельный пистолет громыхнул рядом с ухом. Прицел у Валки был идеальным. Плазменный заряд ударил в затылок укороченной головы голема. Существо замерло. Через миг голова повернулась на сто восемьдесят градусов, как у совы, и на нас уставились черные глаза. Голем поочередно развернул к нам ноги и руки, поменяв позу так, что спина стала грудью. В отличие от человека, этой твари не нужно было полностью разворачиваться, чтобы сменить направление движения. Плечевые дисрапторы нацелились на нас, загорелись красным перед выстрелами. Зернистые лучи прицелов усыпали красными точками мою грудь. Но я был прикрыт щитом и не боялся дисрапторов. Я боялся другого.
На миг – в промежутке между завываниями сирены и ударами моего сердца – все замерло.
Стихло.
Я попытался дотянуться до этого тихого уголка внутри, который когда-то был хорошо мне знаком. Мантры Гибсона бесконечно звучали в пустотах моего черепа.
«Страх отравляет. Страх отравляет. Страх отравляет».
Но этот яд прятался во мне уже давно, и сколько бы я ни цеплялся за знакомую силу, ухватиться крепко никак не получалось. Воспоминания о яме, стене и плетке волнами накрывали меня, пока голем передо мной не превратился в демонов «Белой руки». Над нами, как на арене Великого конклава Падмурака, теперь нависало Вати Инамна.
Мой щит отражал выстрелы; вокруг нас с Валкой сыпались искры. За огневым шквалом деймон стремительно, почти незаметно, приблизился. До сих пор я помню – отчетливо, не хуже Валки, – как руки-ножи потянулись ко мне, чтобы схватить. Из-за мерцающих огней у меня сложилось впечатление, будто голем застыл во времени.
Одна железная рука схватила меня за плечо, а другая сложилась в кулак, чтобы пробить мой щит, как ранее пробила щит гоплита.
–
Удар кулака был подобен удару кувалды, но голем замешкался, и его рука со скоростью пули врезалась в мой щит с поистине колокольным звоном. Я не почувствовал удара, лишь адамантовый укол адреналина и шокирующее осознание.
Я едва не умер.
Пистолет оставался у меня в руке, и я, стиснув зубы, поднял его. Металлическая, похожая на саблю рука голема скользнула по моему плечу, проделав дыру в плотном пластике, и застряла в стене, зацепившись за какой-то брус или трубу. Придя в себя, я оживился как никогда за последние десятки лет и сунул ствол дисраптора в сустав левой руки железного голема.
Мой палец шевельнулся.
Воздух вокруг наэлектризовался; заряд прошел по эндоскелету машины и сжег чувствительную проводку. Черные паучьи глаза сверкнули и потухли, превратившись в безжизненные черные бусины. Машина обмякла и умерла.
Отпихнув железный каркас, я высвободился и заметил, как таращатся на меня Стас и несколько солдат. Они решили, что это какой-то фокус, очередное чудо Адриана Марло. Но это было не так.
– Хорошо, что ты наконец-то объявился, – сказала Валка, взяла меня за руку и сжала перчатку. – Добро пожаловать назад.
Это ее голос я услышал. Ее слова. «Ду-ми кла» на пантайском означало «даже не думай».
Должно быть, Валке удалось на миг зачаровать голема, нарушить его координацию.
Она не видела, как я улыбнулся ей, – наши лица скрывали черная и белая маски, – но я улыбнулся.
– Спасибо.
Она подтолкнула меня к действию, заставила проснуться. Сделать выбор. Либо преградить путь машине, либо погибнуть. Вдвоем.
Над таким выбором и думать нечего.
Однако прежние способности так и не вернулись. Дораяика что-то сломал во мне, и это не в силах был вылечить ни доктор Элькан, ни годы, проведенные с Гибсоном на Фессе. Тихий уже много лет не говорил со мной, не делился видениями. Даже его дары были теперь утрачены.
«Когда ты позовешь его, – ухмыльнулся Пророк, – оно останется Тихим».
Неужели Сириани был прав и Утаннаш-лжец обманул меня? Бросил меня?
Думать над этим не было времени. Сирены продолжали завывать, а красные лампы – мерцать. Мы выжили, и нам предстояла схватка, которую нужно было выиграть независимо от помощи Тихого.
Последняя схватка.
«Только прошлое неизменно».
– Спасибо, – уже тише повторил я Валке, затем крикнул, обращаясь ко всей группе: – Нельзя задерживаться!
Как только я это произнес, впереди послышались шаги. Никаких голосов. Только тяжелая стальная поступь. Я представил, как краска отливает от лица Стаса, но вдруг осознал, что толком не знаю, как он выглядит.
Из-за угла появились еще два металлических чудовища, крутя головами-пушками в поисках нас.
– Бежим! – крикнул я, чувствуя, как кровь понеслась по жилам и наполнила мое сжавшееся сердце. – Бежим!
В коридоре мы рисковали оказаться зажатыми с двух сторон, попасть между молотом и наковальней. Нужно было двигаться, найти лучшую позицию. В открытом пространстве против големов у нас было мало шансов на успех.
Подгоняя Валку, я оглянулся и увидел в конце коридора еще три машины. Их черные глаза мерцали белым, когда на них попадали лучи аварийных ламп. Я схватился за перевязь, на которой висела моя сьельсинская сабля, и втянул голову, когда о щит ударился плазменный заряд. Среди замыкающих я чувствовал себя так, как, должно быть, чувствовали себя солдаты Бога-Императора, сражавшиеся против бездушных слуг мерикани на закате Золотой эры. Это были не химеры, а полноценные машины; в них не было ничего ни от человека, ни от ксенобита.
Я не религиозен – по крайней мере, не в том смысле, в котором этот термин применяют простые люди. Я не верю в возвращение Матери-Земли и в то, что Бог-Император на самом деле был богом. Но деймоны, с которыми он сражался, на деле были демонами, не менее смертоносными для человека, чем сьельсины и их темные божества. Это может показаться странным, но чувство преемственности, связи с первобытным человеком и его борьбой против собственных созданий, заставляло меня сохранять холодную голову и бояться меньше. Я поднял пистолет и выстрелил.
К моему изумлению, выстрел попал в цель, и ближайшее из металлических чудищ рухнуло на пол грудой дымящегося металла. Его системы выгорели.
– Во имя Земли, как? – оглянулся на меня один солдат. – Да про вас правду говорят!
– Не задерживайтесь! – крикнул я в ответ и снова выстрелил.
На этот раз мимо.
– Милорд? – вмешался Стас.
Не успел я ответить, как кругом загрохотали выстрелы, и я прикрыл лицо рукой от ярких лучей плечевых дисрапторов големов. Между нами оставалась всего лишь сотня футов, но машины не бросались в атаку, как предыдущая. Другие модели? Выглядели они одинаково. Они продолжали надвигаться, как волна; их выстрелы искрили, отражаясь от наших щитов. Возможно, они опасались налететь друг на друга и потому не повышали скорость, а может, их останавливало что-то другое. Например, оператор-человек, которым двигало нечто большее, чем банальная жажда безопасности?
Могли в МИНОСе узнать, что я находился здесь?
– Берите доктора и ступайте! – приказал я декуриону. – Найдите Шарпа! Живо!
– Адриан, даже не смей! – прошипела Валка. – В прошлый раз из этого ничего хорошего не вышло!
– А как же вы? – спросил Стас.
– Я за вами!
Времени спорить и объяснять не было.
– Отвлеку их, попробую заставить разделиться. Уведите ее подальше отсюда!
Я еще не мог думать ясно, но понемногу начинал. Как будто в иссохшие сосуды вновь хлынула кровь; новая, без примесей, болезненная жизнь. Пантайская ругань Валки преследовала меня по всему коридору, пока Драконоборцы уводили ее. Я стиснул зубы. Нельзя было допустить повторения Ведатхарада. Я поднял пистолет, проверил щит и шагнул в коридор.
Выстрелил.
В ответ на мой жалкий обстрел заискрили всеми цветами радуги щиты, и я сразу пал духом. Лишь тогда я осознал, что новые големы все-таки отличались от первого. Их плечи и бронированные торсы были покрыты серебристой сталью, и мне все стало понятно. То был пельтаст, а это – гоплиты. Тяжелые големы. Со щитами.
–
Я разом забыл, что собирался заставить врагов разделиться, чтобы отвлечь от Валки и солдат. Развернувшись, я побежал за Стасом и Валкой. Големы – за мной.
Они наверняка настигали меня.
Примерно четверть мили коридор шел прямо, после чего круто поворачивал налево. С противоположной стороны был такой же зеркальный поворот, он как бы опоясывал помещения посередине этажа. Первые солдаты уже добрались до конца коридора; я довольно быстро нагнал и с палатинской ловкостью перегнал Стаса, Валку и замыкающих.
– Ничего не получилось! – бросил я на ходу удивленному декуриону.
Стас ничего не ответил, лишь повернулся к Валке.
– Доктор, держитесь! – воскликнул он, хватая ее за руку. – Быстрее!
– Отпустите! – вырвалась Валка. – Не трогайте меня!
Выстрел попал в лампу на потолке, и нас осыпало мелким, как снежинки, стеклом. Следующий выстрел отразился от моего щита, и я снова стиснул зубы, отважившись оглянуться. Големы синхронно бежали по коридору. Всего их было штук двенадцать.
– Почему они не догоняют? – спросил Стас.
– Не задавайте лишних вопросов! – прошипел я, сворачивая за угол.
Там дожидался весь отряд Стаса, набившийся в коридорчик у запертой двери, в которую в ряд могли пройти до пяти человек. Двое возились с защитной панелью; один уже успел снять крышку. Остальные двадцать с небольшим рассредоточились, укрылись за креслами и столом администратора. Я обратил внимание, что помещение оставили совсем недавно. Над стойкой еще курился пар из бумажного стаканчика, а на маленьких столиках остался чей-то недоеденный обед. В непосредственной близости от жутких операционных эти обыденные человеческие вещи казались омерзительными.
– Ванн, открывай дверь! – рявкнул Стас.
– Стараюсь, сэр! – ответил солдат у панели.
– Старайся лучше! – сказал декурион и, развернувшись, вскинул винтовку. – Остальные, ко мне!
Солдаты прицелились в том направлении, откуда мы пришли, за исключением тех, кто остался наблюдать за двумя другими входами. Мы прекрасно слышали приближение големов, и в любой момент в атриуме могла начаться перестрелка.
– Спрячься за меня, – сказал я Валке, ослабляя перевязь, чтобы достать саблю.
– Ванн, что там с дверью? – хрипло нарушил тишину Стас.
– Почти готово. Обнуляю настройки. Здесь кодовый замок!
– Может, просто взорвать, как наверху? – предложила Валка.
– Слишком толстая, мэм, – не отвлекаясь, бросил Ванн. – Не взорвется, хоть всю взрывчатку израсходуй.
– Пустите-ка меня! – отпихнула она солдата-техника.
Позади Стас приказал отряду построиться. Враг был совсем рядом.
– Огонь! – проревел декурион, заглушив возражения Ванна.
Валка склонилась над кодовым замком, не обращая внимания на стрельбу дисрапторов и големов, добравшихся до маленькой зоны отдыха. Я выглянул у нее из-за спины. Экран горел голубым; на нем в ряд выстроились пять белых квадратов. Пять цифр. Мандарийских. Следовательно, возможных комбинаций было почти двести пятьдесят тысяч.
– Можешь открыть? – спросил я, прикрывая Валку своим телом.
Краем глаза я обратил внимание, что датчик щита стал бледно-желтым. От изначального заряда осталось около семидесяти процентов.
– Валка?..
Она отмахнулась. Затем расстегнула перчатку на правой руке и секунд через десять сняла, засунув под мышку вместе с наручем.
Я почти ничего не смыслю в практиках и удивительных машинах, которые применяют в Демархии. Нематоды были подселены в мозг и нервы Валки, еще когда она была эмбрионом, и выросли вместе с ней, образовав нечто вроде параллельного мозга и нервной системы. Но за исключением механических глаз и крошечного иттербиевого кристалла, утопленного глубоко в белом веществе мозга, все остальные детали системы состояли исключительно из ее собственных клеток. Ее идеальная память, отточенные чувства, способность улавливать сигналы и потоки воздуха – все это было возможно благодаря ее собственным аксонам и дендритам, перенастроенным особым образом.
Она положила на дисплей два пальца, соединилась с системой с помощью расположенных в кончиках пальцев клеток, нервов, которых у меня не было.
Панель замерцала, и в белых квадратах одна за другой возникли цифры.
Три. Одиннадцать. Семь. Девять. Пять.
Дверная панель окрасилась в голубой, и дверь начала открываться. Я невольно рассмеялся и прижался к Валке шлемом. Тяжелые металлические ворота разъехались в стороны, спрятавшись в стене, явив нам короткий шлюз, в конце которого была дверь из прочного алюмостекла. Из-за двери просачивались короткие золотистые солнечные лучи, и я заметил покачивающиеся пальмы с гроздьями бананов. Какое разочарование! Мы двигались в абсолютно другом направлении, не к башне связи, а от нее.
– Стас! – крикнул я. – Назад! Отходим! В шлюз, живее! Живо! Живо!
Нам нужен был новый план, новый путь. Если бы получилось соединиться с группой Шарпа, пробиться через купол и выйти на крыши зданий снаружи, можно было бы подойти к башне с другой стороны. Изначальное сканирование не показало точек для входа снаружи башни, но такие наверняка должны были быть.
В первую очередь нужно было отделаться от големов.
В шлюзе хватало места всем. Мы с Валкой шли впереди. Остальные перемещались маленькими группами, уступая место в атриуме големам. Стас перешагнул порог последним, не прекращая вести огонь по приближающимся автоматонам.
– Бросай! – прогремел он, перекрикивая вой сирен.
Полдесятка Драконоборцев без промедления метнули в атриум гранаты. Мерцая красным, снаряды подкатились к ногам наших врагов. Почувствовав опасность, несколько машин отскочили – совсем как люди, покидающие зону поражения. В момент взрыва Валка нашла панель управления шлюзом, но меня все равно отбросило взрывной волной к стеклянной двери.
Внутренние ворота захлопнулись секундой спустя, оставив нас в дымной темноте. Из-за запертых дверей приглушенно выли сирены.
– Прорвутся? – Стас произнес мучивший нас всех вопрос.
– Не должны, – помотала головой Валка. – По крайней мере, не быстро. Ваш техник вывел замок из инфосферы, прежде чем я его взломала. Придется вручную вскрывать. – Она махнула рукой. – Но двери неплохо бы заварить.
Восприняв это как приказ, двое солдат мигом достали плазмометы и, как сварщики, принялись обрабатывать пространство между дверями и рамой. Словно в ответ на это, стеклянные двери со звоном разъехались. Сирены позади стихли и звучали теперь как будто в отдалении. Сад под стеклянным куполом приветствовал нас пением птиц и ласковым журчанием воды.
– Свяжитесь с центурионом, – сказал я Стасу, протискиваясь на мощеную каменную дорожку среди красноватой песчанистой земли под изогнутыми пальцами финиковых пальм.
Купол был не меньше мили диаметром, и я ясно видел тут и там двери, ведущие в разные корпуса базы. Пока нас никто не встречал.
– Сообщите ему, что произошло, – скомандовал я.
Декурион отвернулся и заговорил в рацию.
Из открытого шлюза потянулись тонкие струйки черного дыма – результат работы сварщиков.
– Какого размера эта база? – задался вопросом кто-то из солдат.
– Ты же видел снимки, – ответил другой. – Несколько миль от края до края.
Я поборол желание снять шлем. После тесного шлюза мне хотелось вдохнуть свежего воздуха, понюхать деревья и запах гнилой листвы. Запах жизни и смерти. Но оставалась, пусть и крошечная, вероятность, что мы могли заразиться вирусом, о котором говорил Аббертон. Я поделился опасениями с остальными и приказал любой ценой соблюдать дисциплину и не снимать шлемы.
Дисциплина…
Я замер, вспомнив, что Валка снимала перчатку. Аббертон утверждал, что вирус передается воздушно-капельным путем, поэтому все должно было быть в порядке. Тем более она расстегнула комбинезон в коридоре, далеко от вирусологической лаборатории.
– Что слышно от Шарпа? – спросил я декуриона Стаса.
– Связи нет, – покачал он головой и подошел ко мне.
Вдруг без предупреждения он схватил меня за постромки репульсорной сбруи и едва не оторвал от земли. Сила тяготения здесь была меньше стандартной.
– Вы знали об этих тварях? – встряхнул он меня.
– Что? – вырвалось у меня от удивления.
– Отпустите его! – рявкнула Валка, расталкивая гоплитов, чтобы приблизиться к Стасу.
– Вы знали об этих проклятых машинах? – повторил он, не прекращая меня трясти.
– Нет! – воскликнул я, поднимая руки, чтобы вырваться из лап декуриона. – Откуда?
Я отшатнулся, поправил сбрую и сьельсинскую саблю в ножнах.
Стас окинул взглядом солдат, как будто ища поддержки в споре, но его между нами не было.
– Откуда эта женщина знает коды? – Он выставил палец мне в лицо. – Почему эти чудища с вами церемонятся? Даже не напали, когда вы остались с ними наедине!
– Стас, ты совсем тупой? – крикнул кто-то из солдат. – Она же ведьма, как пить дать!
– А он Полусмертный! – добавил другой.
– Нет времени пререкаться, – сказал я, бесстрашно поворачиваясь к декуриону спиной. – Нужно выбраться наружу и предупредить остальных. Я…
Бум!
Почва под ногами дрогнула, из швов между стеклянными панелями купола посыпалась пыль. Я повернулся на страшный звук и сразу определил его источник. Высокая башня возвышалась над крепостью, словно палец скелета, – гигантская алюминиевая мачта, с которой тянулись кремниевые кабели, державшие на привязи орбитальную станцию. Эта башня была даже выше, чем черный шпиль башни связи.
На моих глазах второй взрыв разнес изящные пилоны, поддерживавшие конструкцию длиной в милю. Третий взрыв раздался у основания. В болезненно-рыжее небо взвился столб пламени и дыма. Черный кабель, связывавший станцию с планетой, лопнул и взмыл ввысь, притягиваемый центростремительной силой станции. Оставшись без якоря, станция неминуемо должна была сойти с орбиты, влекомая громадным противовесом, который удерживал кабель с другой стороны.
Группа Арона справилась с заданием.
– Это их отвлечет! – воскликнул я, отмахиваясь от подозрений декуриона. – Я потом все вам объясню. Нельзя здесь задерживаться, – указал я на стену купола. – Нужно найти другой путь в башню связи.
Стас не шелохнулся. Как керамическая статуя, он продолжил подозрительно смотреть на меня.
– Это ловушка? – спросил он.
– Что?
– Вы водите нас кругами. Ваша женщина знала код, а та тварь как-то чересчур охотно умерла, когда вы в нее пальнули. – Он приблизился. – Если вы морочите нам голову…
– Что за бред вы несете?! – воскликнула Валка, подбегая к нам.
Стас наставил на нее дисраптор. Пустая угроза – она была защищена щитом, – но многозначительная.
– Тихо! – огрызнулся декурион. – Она из этих? Из магов?
– Я тавросианка. – Валка застыла и подняла вверх руки; с одного пальца свисал табельный тавросианский револьвер.
– Одна фигня! – Стас перевел взгляд с нее на меня. – В башке всякая злодейская хрень. – Он взмахнул винтовкой. – Я потерял там людей! Хороших людей!
Я успел забыть, что со мной были не мои люди, не мой Красный отряд. Стас, Шарп и Драконоборцы не сражались со мной плечом к плечу несколько десятилетий. Они не знали меня, не верили в меня – и не понимали.
– Опусти оружие, солдат! – скомандовал я властным тоном лорда Марло.
Стас не послушался.
– Вы заманили нашу флотилию в западню.
– Что? – хором рявкнули мы с Валкой.
– Говорят, все ваши подчиненные погибли, – сказал декурион. – Я слышал. Вы собираетесь это повторить.
– Это неправда! – возмутилась Валка, оглядываясь по сторонам.
Солдаты замерли в шоке, разрываясь между верностью командиру и страхом передо мной. Не важно, был Стас прав или нет. В их глазах я оставался палатином, имперским лордом, к тому же Полусмертным. Поддержка декуриона была сопряжена с огромным риском. Если Стас ошибался – а он ошибался, – то по возвращении на корабли их всех выкинут в открытый космос.
Стас задумался.
– Опустите оружие, и я забуду об этом недоразумении, – сказал я, оценивая нестабильную ситуацию. – У нас мало времени. Нужно перегруппироваться и найти другой вход в башню.
– Комплекс большой, где-нибудь наверняка ходит трамвай, – вставил один из младших солдат, пытаясь разрядить напряжение. – Под землей, наверное.
Оружие декуриона дрогнуло, двинулось вниз от лица Валки.
Не успел он ответить, как относительное спокойствие нарушил выстрел. Пуля разбилась о щит Стаса, но силы удара хватило, чтобы потрясти декуриона и заставить отступить. Я крутнулся в поисках источника этой дьявольщины.
– В оборону! – выкрикнул я, но сам не стал бросаться в укрытие.
Пусть мы были на виду, такое действие лишь деморализовало бы моих подчиненных. Спрятаться можно было разве что за финиковыми пальмами, и я потащил к ним Валку.
Но далеко пройти не получилось.
Среди деревьев возникла темная, как ночь, фигура голема с головой-пушкой. Этот леденящий кровь бесчувственный кошмар казался чужеродным в этом теплом и светлом саду. Я невольно вспомнил о жутких сьельсинах в садах Кхарна Сагары. Голем не стрелял; он выставил вперед железные ладони, а в запястьях и плечах открылись красные бойницы дисрапторов.
– Бросьте оружие! – раздался человеческий голос.
Позади голема появился мужчина в серых доспехах, лицо которого было скрыто черным зеркальным визором. В руках у него был плазмомет.
Я выстрелил.
Заряд дисраптора с треском рассеялся об энергощит, не нанеся урона, и незнакомец в ответ пальнул фиолетовой плазмой над моей головой. Предупредительный выстрел. Я не собирался слушаться. Бросился к нему, не обращая внимания на огонь дисрапторов справа, означавший, что врагов стало больше. Мы схватились, и незнакомец упал под моим натиском. Его винтовка оказалась зажата между нами. Я колотил его по шлему рукоятью пистолета, а коленом прижал руку к земле. Нужно было лишь приставить пистолет к мягкому элементу доспеха под подбородком…
Меня схватили за руки твердые костистые пальцы и сжали так, что титан и цирконий едва не треснули.
– Пожалуйста, не сопротивляйтесь, – раздался монотонный, ровный голос; от его пустоты по коже пробежали мурашки. – Сложите оружие.
Руки голема сжимались сильнее; он поднял меня, словно взрослый человек – ребенка.
Я пытался вырваться, но тщетно. Оглянувшись, я увидел среди деревьев еще големов и людей в сером. Их было не меньше сотни, примерно по пять человек на одну машину.
Увидев, что я пойман, солдаты Стаса собрались по триадам с оружием наготове. Валка успела убрать револьвер и подняла руки над головой.
– Стойте! – закричала она. – Солдаты! Опустите оружие!
Я ощущал тяжелый взгляд Стаса. Мои надежды развеять его подозрения, судя по всему, не оправдались. Да, меня поймали, но и остальных тоже. В определенном смысле декурион был прав: я действительно завел нас в ловушку. Големы в коридоре не перебили нас специально, чтобы мы пришли прямо в руки вот этих людей. Но зачем? Первая машина не испытывала комплексов относительно убийства незваных гостей.
Что изменилось?
Я получил ответ через секунду.
– Глазам не поверил, когда увидел вас на мониторе, – раздался тягучий гнусавый голос. – «Собственной персоной! – подумал я. – Неужели Красный император настолько глуп, чтобы второй раз потерять свою любимую игрушку?» – Но это и правда вы.
Даже с расстояния в десять шагов я почувствовал, как насторожилась и напряглась Валка. Я разделял ее эмоции. Этот голос был мне прекрасно знаком. Эта напускная леность, это холодное высокомерие.
Вскоре появился и сам Урбейн, тут же принявшийся расхаживать вокруг нас с Валкой. Я не мог понять, какое у него тело на этот раз, но решил, что то же самое, что и на Дхаран-Туне. Он был по-прежнему высок, молочно-бледен и лыс, как яйцо. Приплюснутые уши слились с черепом, острый нос вздернут, напоминая гибрид человеческого носа и сьельсинских ноздрей-щелок. Как обычно, он был одет под мандарийского бизнесмена, в длинный серо-фиолетовый чаншань до колен, подпоясанный белым кушаком. На ногах у него были туфли в тон кушаку.
– Как я рад снова вас видеть! – Урбейн театрально, насмешливо поклонился и повернулся к Валке. – Вас обоих. Великий будет счастлив узнать, что вы к нам вернулись. Он долго осмысливал ваш побег с Актеруму. Я уже было решил, что придется спалить половину центаврийских планет, чтобы вас разыскать, а вы взяли и сами пришли! Вот только компания у вас какая-то… жалкая, – махнул он рукой в сторону Стаса и гоплитов.
С этими словами десяток големов и людей-дулетеров приблизились к солдатам, чтобы разоружить. Прекрасно помня, как машины разделались с их товарищами в коридорах медики, солдаты сдались, несмотря на щиты. У врага было существенное численное превосходство. Оставалось надеяться, что Шарп и Арон не попались и успели просигналить флотилии.
Я предполагал, что корабли уже в пути.
Урбейн продолжал кружить, обходя нас с Валкой, словно голодный леопард.
– Чего вы надеялись добиться?
Он остановился, крутнулся и сделал шажок в мою сторону. Стаса и Драконоборцев заставили опуститься на колени и убрать руки за голову.
– Хотели остановить нашу работу? Столь малыми силами? – Он сложил руки, спрятав их в объемных рукавах. – Как вам наш вирус?
– Это безумие, – ответил я, сопротивляясь желанию вырваться из хватки голема.
– Это красота, – возразил Урбейн.
Он снова улыбнулся и поклонился, будто застенчивый мальчуган в ответ на материнские похвалы.
– Должен сказать, время вы выбрали самое удачное…
Вдруг один гоплит с ревом вскочил, выхватив из потайного чехла в сапоге кривой кинжал-сику. Драконоборец бросился на Урбейна сзади, метя кинжалом колдуну между лопаток.
В солдата ударилось черное пятно, и гоплита подкинуло на полсотни футов в воздух. На месте несостоявшегося убийцы теперь стоял голем. Гоплит не отключил щит, но силы удара автоматона было более чем достаточно, чтобы перебросить его через лужайку. Вздернув безволосую бровь, Урбейн вполоборота наблюдал, как другой железный человек помчался к упавшему гоплиту.
– Жалкие букашки, – процедил он и повернулся ко мне, когда голем ударил солдата с силой, способной превратить кости в порошок.
Глядя мне в глаза, колдун хрустнул шеей.
Словно по сигналу, десяток големов разрядили дисрапторы в спины склонившихся солдат. Стас упал, застреленный в упор; от его испепеленного комбинезона и нервов повалил дым.
Мы с Валкой остались наедине с Урбейном и его жуткой маленькой армией.
– То-то же, – помассировал он шею. – Так гораздо лучше.
– Взять их!
По команде Урбейна голем схватил Валку за руку выше локтя, и нас повели из сада вниз, в гипогей крепости. Колдун шагал впереди, сопровождаемый солдатами в бело-серых доспехах. Большая часть стражи осталась внутри купола. Им предстояло собрать тела наших солдат и избавиться от них. Из-за этого наш эскорт сократился со ста до пары десятков человек и двух големов. Машины шагали в ногу следом за нами с Валкой, не выпуская наши руки, а люди разделились на две группы – одна прикрывала Урбейна, другая блокировала нам путь к бегству.
– Похоже, вам сейчас не расслабиться, – с улыбкой произнес я, слыша далекий вой сирен.
– Бросьте бахвальство, – ответил Урбейн. – Остатки вашей жалкой банды нам не помеха. Ваши выкрутасы лишь ненадолго задержали нас. Верхнюю секцию башни уже отбивают. Как только вернем над ней контроль, возобновим обычный ход работы. А про вас забудем.
Открылась дверь, и мы вошли в подпольный коридор, который вел в том числе обратно к медицинскому корпусу, мимо разрушенного шлюза.
– Понимаю, что вы мните себя великим героем, милорд, но здесь вы лишь убогий вандал, не более.
– Посмотрим! – парировал я и зашипел, когда голем крепче стиснул мою руку. – Урбейн, вам не победить. Даже если Дораяика одолеет Империю, то избавится от вас еще до окончания войны, колдун!
– Колдун? – обернулся через плечо Урбейн, и я в очередной раз отметил его нечеловечески плоский профиль.
Он ухмыльнулся акульими зубами и хихикнул:
– Милорд, я так скучал по нашим непринужденным беседам.
Отвернувшись, он продолжил вышагивать по коридору. Ненадолго все стихло, кроме топота железных ног големов по металлическому полу. Здесь, под землей, коридоры не были белыми и стерильными, как в медике. Они были унылыми, серыми, скругленными так, что потолок оказался уже пола. Через каждые пятьдесят шагов под потолком висели одинокие лампы, из-за чего это место напоминало военный корабль или бункер.
– Великий не дурак, – сказал Урбейн. – Он не отважится устранить нас, пока мы приносим пользу, а наша польза велика…
Он тряхнул головой, и его длинный золотой капюшон колыхнулся.
– Прямо сейчас мы готовимся передать ему оружие, гарантирующее победу в войне.
– Вирус? – спросила Валка.
Урбейн усмехнулся:
– Производство Эл-Тэ-Аш-восемьдесят один идет полным ходом. Вскоре он распространится по галактике. На Нессе, Аресе, Ренессансе, самом Форуме… даже на вашем любимом Делосе, милорд.
– На Делосе?
Кровь застыла у меня в жилах.
Это казалось невозможным. Я привык считать свой старый дом частью иного мира. Иной вселенной. Я попытался представить сьельсинские корабли или «Странники» над Обителью Дьявола, но так и не смог. Зажмурившись, я позволил голему вести меня, его клешни впивались мне в предплечье. Меня охватила скорбь, и даже дыхание давалось с трудом.
«Горе – глубокая вода».
Я не печалился по отцу, Криспину или неизвестной мне сестре. Я тосковал по белым улицам Мейдуа у подножия акрополя, по простым горожанам, знакомым местам и родным запахам. По горам, океану и рыбакам, которые ежедневно ходили вверх-вниз по реке. Я горевал по Адриану Марло, по той его частице, что вопреки здравому смыслу все эти годы оставалась неотрывна от Делоса. Эта грусть пробирала меня до костей.
– Вы же понимаете, чего хочет Дораяика, – произнес я наконец.
Я был не в силах высказать все, сам с трудом верил, что это возможно. Дораяика хотел изменить ход времени, предотвратить рождение Тихого и таким образом отменить само мироздание, саму Вселенную. В это трудно было поверить. Это казалось фантазией, выдумкой родом из древнейших мифов, чем-то из эпохи Гильгамеша и Атрахасиса, когда по Земле ходили титаны.
Но тогда я в это верил и верю до сих пор.
– Упразднения Вселенной, – ответил Урбейн. – Понимаю.
– И все равно боретесь за это?
– Боремся? – переспросил он. – Нет! Просто вы не видели того, что видел я!
– Я видел достаточно.
Урбейн замер посреди коридора, заставив остановиться и свою свиту. Безмолвные, как камень, големы нависли над нами с Валкой.
– Так вы видели? – Колдун шагнул к нам, и его стража повернулась вслед. – Вам известно, что из себя представляет Великий, во что он превращается?
– Что он несет? – спросила Валка на пантайском.
Я не ответил ей. Глядя в глаза Урбейну, я с удвоенным ужасом ощутил старые страхи и подозрения. С каждым днем, проведенным вдали от Эуэ и сьельсинов, мне становилось легче убеждать себя, что все это было сном. Легче избегать правды, которую я всегда знал, – правды, которой поделился с императором на Картее и должен был поделиться с Валкой в этом коридоре под зловещим экстрасоларианским комплексом.
В памяти снова всплыло обезглавленное тело Пророка, истекающее серебристой, словно ртуть, кровью на ступенях храма Элу в серых лучах затмения. Я снова увидел длинные мертвенно-бледные пальцы, высовывающиеся из разрубленной шеи Дораяики, и выползающего за ними одноглазого демона. Это был всего лишь сон, но я помнил также белесое щупальце, показавшееся из раненого бока Пророка.
Его я точно видел наяву.
– Вы знаете, – улыбнулся Урбейн клыкастой, чудовищной улыбкой. – Вижу, что знаете.
–
– Кровь бога-покровителя Элу! – воскликнул Урбейн. – Не ложного божества вроде тех, которым поклонялись наши примитивные предки, а истинной божественной сущности. Настоящей, как вы или я.
– Что, во имя двадцати восьми уровней ада, вы несете? – возмутилась Валка, принялась бороться с големами, но те не отпускали.
Урбейн поднес палец к губам и шикнул на нее, после чего снова посмотрел на меня мертвыми металлическими глазами.
– Вы утаили это от своей ручной зверушки? – спросил он так, будто Валка была в лучшем случае предметом интерьера. – Понятно. Непонятно только зачем.
Он хихикнул и приподнял руки, как будто пожимая плечами. Казалось, он отчасти стыдится собственных слов.
– Я служу живому богу. Вы это понимаете? Наша миссия священна.
– Живой бог? – фыркнула Валка. – Священная миссия? Да вы вконец рехнулись!
Темный колдун хмыкнул изуродованным носом.
– Какая забавная! Забавнее некуда! А я-то думал, лорд Марло ее для других целей держит…
Я попытался освободиться из железной хватки голема и броситься на мага.
Ничего не вышло. Пришлось просто огрызнуться.
– Урбейн, я вас прикончу.
– Милорд, оставьте свои спектакли! – сквозь смех воскликнул колдун. – Даже блестящая актерская игра вас не спасет. В жилах Дораяики течет кровь Наблюдателей. Великий станет одним из них, мы изучим его и тоже станем подобны богам. Мы – будущее человечества.
– Какое будущее? – спросил я. – Если ваш хозяин добьется своего, если слова Дораяики правдивы…
– То всему придет конец? – закончил за меня Урбейн. – Лорд Марло, вы себя переоцениваете. Великий заблуждается. Вы не пуп земли, и с вашей гибелью ничего не закончится. Боги, которым поклоняются сьельсины, – просто организмы. Более сложные, чем мы с вами, но тем не менее. Это существа из высших измерений! Существа, способные мгновенно преодолеть множество световых лет и переплыть само время! Вы представляете? Представляете, что мы сможем, обладая такими способностями?
Я мог это представить лучше, чем думал Урбейн.
И вздрогнул, оставаясь в лапах машин.
Сириани Дораяика превращался в одного из них.
В его плоти прорастало семя нового, ужасного высшего существа. Дораяика был почвой, плодородным грунтом. Из его плоти должен был появиться новорожденный бог.
– Мы консультируем Великого. Со временем мы рассчитываем направлять его. – Урбейн положил руку мне на плечо, пытаясь в своей ужасающей манере казаться дружелюбным и мудрым, но этому мешал его нечеловеческий облик. – Вы еще можете к нам присоединиться. Я знаю, что Северин делала вам предложение. Вам будет сохранена жизнь. Не обязательно отдавать вас Великому. Только подумайте, что мы сможем сделать сообща.
– Вы всерьез считаете, что сможете управлять Дораяикой? – спросил я. – Контролировать сьельсинов?
– Зачем еще он связался с нами, как не ради советов?
– Вы глупец, – ответил я.
Добродушие Урбейна скрылось за маской плохо сдерживаемого гнева.
– А вы – примитивные обезьяны. Воняете, как во время течки.
Он достал из рукава платок и прижал к рассеченному носу, впервые за много лет напомнив мне о Гиллиаме Васе.
– Поступайте как хотите, – сказал он. – Оставайтесь животными. Мы выведаем тайны Великого с вашей помощью или без нее, и когда это случится, мы возвысимся. И будем командовать.
Валка долго молчала, но комментарий про обезьян и течку спровоцировал ее на ответ.
– А я думала, Адриан чересчур пафосен, – сказала она.
– Я не бравирую, – ответил Урбейн, и его невыразительные глаза метнулись к ней. – Смейтесь, сколько влезет. Марло знает, что я говорю правду.
Его ехидная ухмылка стала шире, и он закончил:
– Сьельсины – примитивные создания. Даже Дораяика. Он думает, боги даровали ему огонь. Мы украдем этот огонь.
– Чует кот молоко, да в кувшине глубоко, – парировал я, зная кое-что о сверхъестественном.
– Сказала обезьяна, – с прежним ехидством ответил Урбейн. – Вы с Дораяикой похожи. Оба рассуждаете об истине, не имея о ней ни малейшего представления.
– А вы имеете? – моргнул я под маской.
Не мне судить, прав был Урбейн или нет, называя Наблюдателей животными. Существо, в костях которого я лазал на Эуэ – Миуданар-Сновидец, – было мертво, как и люди, погребальные маски которых висели над входом в зал совета моего отца, но в то же время некая часть его оставалась жива.
– Нет никаких богов. И истины тоже нет. Только политика. – Урбейн перевел взгляд с меня на Валку. – Только власть.
Он облизнул губы, и у меня внутри проснулась ярость.
– Дораяика не в силах отменить Вселенную, – сказал Урбейн, – но вашу Империю уничтожить способен. И он сделает это. У него есть практики и технологии, доставшиеся по наследству от энар и его «богов». – Последнее слово маг произнес, как будто забавляясь. – От этих «Наблюдателей».
– И вы рассчитываете захватить эту власть? – спросила Валка.
– До поры до времени – направлять ее! Я же говорил! – Урбейн сверкнул зубами и поправил шелковую шапочку. – Аристотель однажды сказал, что с помощью точки опоры сможет перевернуть Землю. У Дораяики есть такая точка, и он может перевернуть целую галактику.
– Уверены? – спросил я, сдерживая ухмылку.
– Даже с его мутациями Дораяика не сможет править вечно. Он падет, как все тираны. Как Красный император. Наши тайные агенты уже не одно тысячелетие работают в Империи. Под Бледными ничего не изменится.
– Я не об этом, – ответил я. – Про точку опоры рассуждал не Аристотель, а Архимед.
Урбейн тупо моргнул.
– Задумались, в чем еще вы можете заблуждаться?
По невидимому и неслышимому сигналу голем выкрутил мне руку, заставив со стоном опуститься на колени.
– Что дальше? Будете мое произношение поправлять? – навис надо мной Урбейн.
Несмотря на худобу, ростом он был под семь футов.
Он почти ласково провел ладонью по моей маске:
– Милорд, если это утешит вас в дороге на Дхаран-Тун, то я признаю поражение в состязании по эрудиции. Но это единственное состязание, в котором вы сможете победить.
– Посмотрим, – выдавил я.
– Какая самоуверенность! – Урбейн оглянулся, словно ожидая, что Валка и его стража над этим посмеются. – Еще надеетесь, что ваши веселые лесные разбойники помогут вам?..
Он взял паузу, позволяя словам стечь, словно слюна, перед решающим укусом.
– Или рассчитываете на ваш флот?
Я был рад, что маска скрыла мое удивление, и попытался убедить себя, что Урбейн блефует. Да, он должен был догадываться, что мы не стали бы нападать без прикрытия флота. Любой бы об этом догадался. Я стиснул зубы и зашипел от боли, когда голем снова выкрутил мне руку.
– Марло, не отрицайте, – произнес Урбейн. – Вас послали навести шума, отвлечь наше внимание нападением на башню, чтобы ваши корабли не встретили сопротивления в погоне за станцией. Боюсь, они будут разочарованы.
Он сложил пальцы наподобие клешни и покрутил ими в воздухе. Державший меня голем продолжил выворачивать мне руку, очевидно, по прямому приказу Урбейна. Я поклялся, что не издам ни звука, но машина прикладывала столько усилий, что адамантовые кости Кхарна грозили выскочить из суставов.
– Мои друзья окажут вашим друзьям радушный прием, – сказал Урбейн.
У меня вырвался вздох и сдавленный вскрик. Я вспомнил, как висел вниз головой над вратами Дхар-Иагона и как Урбейн ухмылялся мне тогда.
«Спускайтесь! – издевался он. – Спускайтесь!»
– Я вас убью, – выдавил я, морщась на каждом слоге.
– Отпустите его! – воскликнула Валка, разогнав тучи, затмившие мой разум.
Урбейн опустил руку и повернулся к Валке.
– Иначе что? Опять впустите меня к себе погостить? – спросил он.
Голем ослабил хватку, и боль в плече стихла.
– Неужели вы так по мне скучали? – Урбейн подскочил к Валке, расплываясь в нечеловечески широкой улыбке. – Столько лет тосковали по мне? Ждали моего возвращения?
– Отстаньте от нее! – собравшись с силами, воскликнул я.
Урбейн даже не посмотрел на меня. Он приобнял Валку за шею и посмотрел на ее маску так, будто они были любовниками. Моя ярость выходила из берегов, но я никак не мог освободиться.
– Ах, – произнес колдун, – чувствую, что вы закрылись от меня. Умная девочка.
Его длинные пальцы спустились по ее плечу, по ее руке.
По ее левой руке.
Валка резко кивнула, расквасив Урбейну нос-пятачок. Маг взвизгнул и шмякнулся на пол, словно мешок. Голем крепко сжал руку Валки, а один из стражников подскочил и прикладом ударил Валку по лицу. Я выругался и был готов оставить руку в пальцах голема, чтобы помочь Валке, но машина обхватила меня сзади за шею и не позволила вырваться.
– Если вы ее ранили, вам конец! – выкрикнул я.
Урбейн рассмеялся звонким заливистым смехом, похожим на птичье пение. Он поднялся на ноги, не отпуская разбитый нос.
– Обожаю сильных женщин! – проклекотал он, пошатываясь. – Знаете, у нас с вами много общего! Идемте!
Он схватил Валку за руку. Валка попыталась вырваться, но не давал голем. Она отпрянула, насколько могла, и отвернулась. Я пытался кричать, но голем душил меня все сильнее. Даже в комбинезоне я едва мог дышать.
Раздался знакомый пневматический свист, и шлем Валки распахнулся, словно уродливый цветок. Даже с пола было заметно, что у нее приступ. Несмотря на крепкую хватку голема, ее левая нога подогнулась, а мышцы бедра и руки начали непроизвольно сокращаться, когда Урбейн стянул с нее капюшон. Я не сомневался, что он не забрался к ней в голову, если она успела замкнуть свое нейронное кружево. Но само его присутствие активировало остатки программы, которую он когда-то внедрил Валке в мозг, и у нее случился рецидив. Тем не менее я решил, что ему удалось перезагрузить систему ее комбинезона, чтобы открыть шлем. Сама Валка этого бы не сделала.
– Чувствуете? – прошептал Урбейн. – Тот кусочек меня, что навсегда с вами?
Его пальцы вцепились ей в волосы, приподняли голову, заставляя смотреть в глаза.
– Вы ведь пытались меня убить, дрянь.
– Жаль… что Удакс вас не пристрелил, – выдавила Валка, и от дрожи в ее голосе мне стало дурно. – Но… теперь я осмотрительнее.
Насмешливо фыркнув, Урбейн поцеловал Валку в лоб и отступил, любуясь ею с расстояния вытянутой руки.
– Пожалуй, оставлю вас себе, – произнес он, пожирая ее взглядом снизу доверху. – Великому вы ни к чему, в отличие от меня! Только представьте, сколько всего интересного можно устроить с этим вашим нейронным кружевом?!
Ухмыльнувшись, он развернулся и двинулся дальше по коридору, минуя стражу.
– Идемте! – дважды хлопнул он в ладоши. – У нас мало времени!
Валка безжизненно обмякла в руках голема. Я ковылял за ними, морщась от боли в плече, которое автоматон едва не вырвал из сустава. Я вслух проклинал Урбейна, но маг притворялся, что не слышит. Мне хотелось убить его, хотелось найти силы разорвать на кусочки сдерживающую меня машину, но даже если бы сквозь красную пелену ярости ко мне вернулось тайное зрение, оно бы не помогло. Я бы не вырвался из лап голема, как не вырвался из цепей на Эуэ.
Почему эта способность до сих пор не вернулась?
Неужели Тихий в самом деле меня бросил?
Наконец мы вышли из тоннеля к лифту. Все вокруг было покрыто голым серым металлом, всюду торчали неприкрытые трубы. Стражники Урбейна впихнули нас в большие кабины – настолько большие, что вся группа Стаса свободно поместилась бы в одну. На стенах поблескивали бледные встроенные лампы, с каждым этажом мимо проносились горизонтальные черные полосы.
– Милорд, посмотрим со всеми удобствами на гибель ваших друзей! – воскликнул Урбейн.
Вогнутая дверь перед нами отъехала в сторону, явив взгляду зал со стенами из гладкого металла и черного стекла. Он возвышался над крепостью, охряной пустыней и уродливой зеленой рекой. В окнах слева виднелись дымящиеся руины орбитального лифта, и я сразу догадался, где мы.
В темной башне.
Мы все-таки в нее попали.
Повсюду сновали мужчины и женщины в бело-серой униформе МИНОСа, а одетые похожим образом техники сидели у терминалов – кто в энтоптических очках, скрывающих глаза и уши, кто напрямую подключившись к панелям управления. Они меня не слишком интересовали. Куда любопытнее была группка странных, незнакомых существ, собравшихся у голографической камеры посреди круглого зала, над которой с потолка спускалась непонятная конструкция, напоминающая металлический сталактит с проводами. Сам потолок тянулся далеко и высоко над нашими головами. Внешний периметр башни был окружен многоярусными балконами; с нескольких сторон от балконов к сталактиту шли спиральные платформы. Сталактит был как бы сердцем в пустом чреве башни. Я без объяснений догадался, что в этом перевернутом шпиле хранилась главная матрица чародеев, их суперкомпьютер и передатчик, благодаря которым колдуны перемещались между звездами. «Тарелка» снаружи наверняка была настроена на «Странника» или тайный орбитальный спутник и в любой момент могла начать переправлять фантомные разумы магов с планеты. Их образы. Их призраки.
Однажды мне уже встречалась такая машина. В горной крепости Эринии. Та была меньше размером, но формой в точности повторяла эту. Где-то на верхних уровнях наверняка находилась комната, в которой колдуны, не подключенные в данный момент к терминалам и не собравшиеся у голографической камеры, дожидались момента, когда их фальшивые души будут перенаправлены в новое хранилище, а тела умрут.
– Этот, что ли? – спросил один из странных людей у голографической камеры, черноволосый мужчина в свободном ниппонском халате.
У него, как у всех чародеев МИНОСа, были серые металлические глаза, а на шее под кожей виднелся ромбовидный темный узор, напоминающий какую-то схему или диаграмму.
Женщина рядом с ним прикрывала лицо бумажным веером.
– Дьявол? – прошептала она странным голосом и опустила руку.
На ее лице оказалась выразительная керамическая маска в джаддианском стиле, отдаленно похожая на ту, что носил Рафаэль Хатим, только белая. Мне стало любопытно, ведь в Джадде прятать лица позволялось только мужчинам из эали аль’акран. Великим князьям, сатрапам и их наследникам, но не ариабитам, солдатам и нобилям низшего ранга. По их убеждениям, женщинами следовало любоваться, а мужчины должны были оставаться в тени. Меня насторожил как вид этой женщины в джаддианской маске, так и ее странный акцент. Точнее, отсутствие акцента. У мужчины в ниппонском халате его тоже не было. Их голоса были плоскими, безжизненными, скорее механическими, нежели человеческими. У Урбейна, Северин и даже Иована в голосах еще сохранились следы человеческих чувств. Возможно, эти двое были старше, либо отсутствие эмоций было их осознанным выбором, подчеркивающим статус, как и тусклые металлические глаза.
– Думал, он будет повыше, – произнес третий, высоченный и худосочный мужчина, чье лицо пряталось под зеркальной маской, выглядывающей из-под высокого и узкого золотого капюшона, не слишком сочетающегося с ниспадающей серой мантией.
– И старше! – сдавленно воскликнуло существо, похожее на распухшего ребенка в летающем паланкине. Оно улыбнулось мне и сверкнуло красными, как лазеры, глазами.
– Гаиска, это наш гость, – ответил Урбейн то ли тощему дылде, то ли ребенку. – Давайте повежливее! – С этими словами он поднял руку-клешню и скомандовал големам, державшим нас с Валкой: – Отпустите их!
Валка с грохотом упала на пол, ударившись головой. Понимая, что в одиночку мне не совладать со всеми врагами, я подавил желание броситься на Урбейна и вместо этого подскочил к Валке.
– Валка! – перевернул я ее. – Ты жива?
Ее веки приподнялись, но только правый глаз посмотрел на меня.
– Это было… просто воспоминание. – Она моргнула, и левый глаз сфокусировался. – Он не прорвался.
– Урбейн! – воскликнул мужчина в ниппонском халате, наименее чудной из всего этого сборища. – Их больше, чем мы думали! – указал он на голограмму, где только что появились три красные точки.
Не выпуская Валку и не вставая с колена, я вытянулся, насколько мог. В основании камеры отображалась зеленая схема планеты; зеленые сферы поменьше и желтый цилиндр отмечали положение сьельсинских кораблей и одинокого «Странника».
Красные сферы-леденцы означали наши корабли.
Лин был на подходе! Шарп все-таки связался с «Ашкелоном». Клич был послан, и кавалерия явилась.
Но радость тут же померкла, ведь, если верить Урбейну, противостоять им должна была не застигнутая врасплох орбитальная батарея, а хорошо вооруженная и готовая к войне сьельсинско-экстрасоларианская флотилия. Несмотря на всю отвагу Лина и капитанов Четыреста девятого легиона, шансов против столь мощного врага у них не было.
Не успели слова ниппонца стихнуть, как из скрытых на всех этажах динамиков раздался плоский женский голос, подтвердив мои догадки.
– В систему вошли имперские корабли, – произнесла она, затем повторила то же самое на мандарийском: – Еще раз: в систему вошли имперские корабли.
Я зажмурился. Надежда не была потеряна. Надежда – это облако, но я молча надеялся, что Лин, Лориан и другие капитаны окажутся грозовой тучей.
– Придется оставить Ганелон, – со вздохом произнесла джаддианка, и я впервые услышал название этой безымянной планеты. – А я только успела к нему привыкнуть.
– Ничего страшного, – ответил тощий великан в зеркальном капюшоне. – Мы почти закончили работу. – Он повернулся к Урбейну. – Пора готовиться к трансляции?
– Нет нужды, Гаиска, – помотал головой Урбейн. – Имперцам нас не одолеть.
Он огляделся и жестом подозвал женщину, стоявшую поодаль от голографической камеры:
– Владилена, отправляйся на Дхаран-Тун и проинформируй нашего клиента, что безопасность базы скомпрометирована.
– Я? – Женщина по имени Владилена побледнела.
Она не была вызывающе одета или модифицирована, как те, кто собрался у камеры. На ней был скучный бесцветный халат, как у других младших сотрудников, вроде Аббертона или женщины из лаборатории.
– Мне повторить? – рявкнул Урбейн. – Ты, кто же еще?
– Но, сэр… – Женщина переминалась с ноги на ногу, не поднимая головы. – После неудачи на Эринии Дораяика убил Нольвенна.
– Значит, подготовь новый носитель и молись, чтобы Великий проявил снисходительность, – отмахнулся от нее Урбейн.
Владилена по-прежнему стояла, потупив взгляд.
– Сэр! – Она растопырила ноздри и уточнила причину своего беспокойства. – Дораяика убил Нольвенна посреди трансляции. Разорвал его надвое. Уничтожил и передатчик, и приемник…
Бледный маг вскинул руку, и Владилена захлебнулась, схватилась за горло.
– Так молись сильнее, девчонка. Скажи Великому, что мы снова захватили Адриана Марло. – Маг покосился на меня. – Не сомневаюсь, он будет рад.
Владилена слабо кивнула. Урбейн опустил руку, и она, обмякнув, сползла вдоль края голографической камеры. Другой младший сотрудник в бело-сером халате похлопал ее по спине. Мне стало не по себе; никогда прежде я не был так рад, что родился в Империи и не имел ни имплантов, ни нейронного кружева. Урбейн запустил пальцы в мозг своей сотрудницы и запретил ей говорить. Даже дышать. Я посмотрел на Валку и сжал ее ладонь.
– Земля и святой император, – прошептал я.
Вероятно, колдуны обменялись беззвучными сообщениями, переговариваясь мысленно.
– Понятно, – с поклоном произнесла дрожащая Владилена и развернулась.
Я задумался о предложении Урбейна «подготовить новый носитель». Это могло означать, что у бессмертных магов не обязательно были наготове новые тела. Я окинул взглядом мужчин и женщин в зале. За исключением эксцентричной компании у голографической камеры, они выглядели неприметно, непритязательно, взаимозаменяемо. Таких людей можно было встретить где угодно. Мне даже показалось, что многих из них я уже встречал, и я вздрогнул.
У них были не лица, а маски. Не тела, а одеяния для бессмертных фантомов, которые они сбрасывали, как насекомые панцирь при линьке. По сравнению с ними экстравагантные нелюди у камеры были другого сорта. Их выделяли из толпы модификации, абстрагирование, через которое они, как Возвышенные, прошли.
Я присмотрелся к каждому из них. Джаддианка в керамической маске и ярком красно-золотом платье. Рядом с ней – ниппонец в клетчатом черно-синем халате. Мой взгляд задержался на великане Гаиске и ребенке с глазами-буравчиками. Были и другие: коренастый, почти квадратный, карлик, очевидно генетически модифицированный для жизни на какой-то суровой планете с высокой силой притяжения; женщина, у которой вместо ног была еще одна пара рук, сидевшая, как и гротескный ребенок, в летающем деревянном паланкине с латунными набалдашниками. И конечно же, сам Урбейн, получеловек-полуксенобит.
– Еще два контакта, – произнес ниппонец, указывая на пару красных «леденцов», появившихся на мониторе. – Выпускают лихтеры.
– Отправьте Пеледану на перехват основной флотилии, – лениво бросил Урбейн, подходя к существу, похожему на распухшего ребенка. – Капитан Желяз, может ваш корабль перехватить истребители?
Маленький человечек подлетел к лицу Урбейна.
– Избранный магистр, вам прекрасно известно, кому я подчиняюсь. Не вам.
– Разумеется, – ответил Урбейн, – но если Калену Гарендоту еще нужна помощь с его жалкой вендеттой, вы прикажете своему кораблю открыть огонь по имперцам.
Капитан Возвышенных молча воспарил на секунду, затем опустился, и так несколько раз. Наконец он перевернулся в воздухе, повиснув вниз головой. Вероятно, его тело было либо пристегнуто, либо интегрировано с летающей капсулой.
– Хорошо!
Я лихорадочно думал, пытаясь сложить воедино кусочки информации.
Пеледану. Урбейн точно назвал это имя. Князь Гурима Пеледану был одним из сторонников Дораяики на аэтаванни. В компании Аттаваисы и других сообщников оно вынесло из святилища в черепе Миуданара тело Хасурумна, чтобы скормить его толпе на закуску перед главным пиршеством, и тем самым избежало ядовитого газа, убившего всех собравшихся, кроме меня и Дораяики. Дораяику спасла кровь Наблюдателя, а меня – человеческая кровь.
Я помнил Пеледану, высокого князя в зеленых доспехах. На его рогах были серебряные колпачки, на шее и лбу – серебряные цепочки. Его бледные щеки были пронизаны нефритовыми украшениями, которые ярко блестели, когда князь преклонил колени перед будущим царем.
Выходит, Пеледану теперь – палец «Белой руки»?
Если оно командовало сьельсинской эскадрой – то наверняка.
– Кто вы такие? – спросил я, оставаясь на коленях рядом с Валкой.
Женщина в маске покосилась на меня и развернула бумажный веер.
– А говорили, он умный. Он ведь даже Кхарна Сагару одолел?
– Все было не так, – возразил я.
– Совсем не так! – воскликнул маленький капитан Желяз. – Он спас Сагару! Помог ему переродиться! Из-за него у Вечного теперь два мнения на любой счет.
Ниппонец сплюнул – по-настоящему сплюнул – прямо на гладкий пол.
– Раздвоение! Единственная из имперских скверн, преследование которой оправданно. – Он потряс головой. – Быть одновременно в двух местах крайне рискованно! Психическое смещение! Синаптическая несовместимость! Что однажды разделено, уже нельзя сложить воедино!
– Такеши, Сагара сполна заплатил за свою спесь, – сказал высокий Гаиска. – Он проиграл Воргоссос самому себе.
– Самой себе, – поправил Урбейн. – Я слышал, что победила девчонка.
Проиграл Воргоссос? Я был потрясен. Кхарн Сагара воевал сам с собой? Когда я покинул Вечного, он был двумя людьми. Его сознание разделилось, поселившись сразу в двух его детях-клонах. Они договорились мирно сосуществовать и совместно править Воргоссосом. Очевидно, мир не продлился долго.
Джаддианка прикрыла лицо веером с цветочным орнаментом, прежде чем взглянуть на меня блестящими глазами, и сказала:
– Мы – МИНОС.
– Его часть, – поправил Гаиска. – Мы – Избранные магистры ложи.
– Колдуны, – ответил я.
– Ученые! – огрызнулся Урбейн. – Милорд, ваш разум затуманен примитивными имперскими суевериями. Впрочем, какая разница. – Он повернулся ко мне спиной. – Скоро вас не будет в живых.
–
Я едва не улыбнулся, услышав его возглас. «Кацу» было ниппонским аналогом восклицания «гвах».
Валка издала тихий болезненный стон, заставив меня вернуться с небес на землю.
– Как ты? – шепотом спросил я, забыв о колдунах и сражении, разыгравшемся на мониторе.
– Встать могу, – ответила она.
Пока я помогал ей подняться, один из пультов у внешней стены истошно загудел.
– Что происходит? – спросила Валка, опираясь на меня, когда мы шагали к центральному терминалу, у которого собрались Избранные магистры. Выглянув в горизонтальное окно, выходящее на ганелонскую крепость, я заметил дым со стороны космодрома.
– Нарушена целостность климатического купола три, – сначала на галстани, а потом на мандарийском сообщил тот же холодный женский голос, что уже звучал в зале несколько минут назад.
Мы с Валкой переглянулись.
– Шарп, – вырвалось у меня.
– Выпускайте дроны! Перебейте их всех! – скомандовал Такеши младшим техникам, проходя вдоль терминалов, как Корво ходила по мостику «Тамерлана».
Лишь тогда я осознал, что техники не шевелились, а просто лежали в креслах, соединенные с терминалами заушными волоконно-оптическими кабелями.
Неподвижный, не проявляющий видимой реакции командный центр напомнил мне зловещий склеп или святилище. На мониторе красные «леденцы» кораблей Бассандера разделились, столкнулись с зелеными сферами сьельсинских защитников.
Пеледану привел на эту простую курьерскую миссию три корабля-мира – более чем достаточно, чтобы погрузить все смертоносные создания МИНОСа. Три корабля-мира. Почти всю войну для подавления обороны наших колоний хватало одного. Случалось, что они летали парами в сопровождении меньших кораблей в выдолбленных астероидах, серпообразных фрегатов, лихтеров и шипастых осадных башен, которые сбрасывались с орбиты.
Но три корабля?
Сколько ударной мощи Бледные могли теперь одномоментно направить в одну точку? Теперь у них был единый флот-государство. Единый кровный клан. Один Пророк и царь.
У сьельсинов была империя.
– Идемте, лорд Марло! – поманил нас Урбейн. – И вы, моя дорогая! Идемте! Посмотрим, как гибнут ваши друзья. В очередной раз.
Его пустые серые глаза загорелись.
Я дернулся, рассчитывая схватить мага прежде, чем меня схватят его железные прислужники, но Валка остановила меня.
– Не надо, – с трудом выговорила она.
Урбейн ухмыльнулся, но его улыбка тут же на миг померкла.
Великан Гаиска уступил нам место у голографической камеры. Он свысока посмотрел на меня из-под своей зеркальной округлой маски, но ничего не сказал. Я мельком осмотрел его нескладную фигуру, словно свитую из веревок, с ногами-палками, и заметил серебристый пистолет – очевидно, из электрума, как и маска. Валка взяла меня за руку.
– Знаешь, а ты был прав, – прошептала она на классическом английском, надеясь, что чародеи не поймут этот мертвый язык. – Лучше твоя Империя, чем вселенная этих… людей.
Она запнулась и сглотнула.
– Даже думать нечего, – добавила она. – Думать нечего.
Слова рефлекторно сформировались у меня на языке.
«Это не моя Империя», – едва не сказал я.
Но сглотнул слова. Отречься от Империи означало отречься от Стаса и солдат, погибших внутри купола, отречься от Шарпа и тех, кто еще сражался в коридорах базы, от Бассандера и его кораблей на орбите.
Поэтому я просто кивнул.
– Я приказал «Меланхолии» вступить в бой, – нарушил затянувшуюся тишину Желяз.
Маленькое чудовище кружило над камерой, оглядывая собравшихся магистров и нас с Валкой.
– Вам это недешево обойдется.
– Мы заплатим, – отмахнулась джаддианка.
Желтый цилиндр, символизирующий «Странника» Возвышенных, переместился на высокую орбиту и помчался навстречу кораблям Бассандера.
Один красный «леденец» исчез.
– Цель уничтожена, – прокомментировал Такеши.
Я молчал. Ничего не мог поделать. Как на Эуэ, как на коронации Шиому, я мог лишь смотреть. Стоять у голографической камеры должно было быть легче, чем в цепях у алтаря. Я не слышал криков, не чувствовал горячие брызги крови на лице, не барахтался в куче оторванных рук и ног в пропитанной кровью грязи. Но оказалось иначе. В тишине и спокойствии был свой ужас. Не говорил ли я когда-то, что худшие зверства творятся в таких тихих залах такими бесчувственными людьми? Людьми, не боящимися смерти, но не потому, что их искусство даровало им бессмертие, а потому что им никогда не приходилось воочию сталкиваться с мечом, пулей или пушечным залпом.
Я бы предпочел еще раз встретиться с Сириани. К нему я испытывал малую толику уважения, в отличие от Урбейна и его коллег-колдунов, собравшихся попировать. Они были совершенно особыми демонами: трусливыми, корыстными, подлыми и жестокими.
Стиснув зубы, я покосился на Гаиску и легкий пистолет, прицепленный к его невероятно узкой талии. Големы по-прежнему бдели у нас за спинами, а выход охраняла дюжина простых солдат. У одного была моя сабля. Я продолжил беспокойно оглядывать зал.
Ничего нельзя было поделать.
– С имперского транспортника сброшен десант, – произнес Такеши, подняв руку к уху.
– Лин, – прошептала Валка, крепче сжимая мою руку.
Транспортником был «Сокрушительный шквал» капитана Шимоньи.
– Сбейте их! – Урбейн схватился за поручень камеры.
– Нужно готовиться к трансляции, – сказала джаддианка, захлопнув веер ладонью. – Нельзя позволить, чтобы нас застигли врасплох.
– Зачем, Самара? – вздернул голую бровь Урбейн. – Имперцы нам не помеха. Пеледану и наш друг-капитан скоро повышибают им зубы.
– Урбейн, ты слишком самоуверен, – без эмоций проговорила джаддианка. – И неосторожен. Наша непрерывность не должна быть нарушена.
– Мы достигли почти всех поставленных целей. – Гаиска положил тощую, как паучья лапа, руку на плечо Урбейну. – Нет смысла оставаться здесь, – другой рукой указал он на нас с Валкой. – Нужно как можно скорее транслировать весь персонал, кроме ключевых работников. Продолжим производство в другом месте.
Урбейн задумался на секунду и помотал головой.
– Зачем?! Наш друг-ксенобит скоро сомнет имперцев.
Он наклонился над проекцией и крикнул техникам, подключенным к терминалам:
– Выпускайте гарнизон!
Как только он произнес это, справа раздалась новая тревога.
– Прорыв в медицинской зоне Б, – произнес на двух языках уже знакомый женский голос.
– Это уже чересчур, – заметила джаддианка Самара. – Второй прорыв.
Я мог лишь предположить, что группы Шарпа и Арона прорвались на базу. Мои глаза мельком встретились с глазами Валки и вновь переместились к серебристому пистолету на поясе Гаиски.
– Урбейн! – Самара посмотрела сквозь проекцию, и глаза на ее керамической маске вытаращились. – Если вирус вырвется наружу…
– Ладно! – простонал великий маг. – Ступайте! – махнул он рукой.
Джаддианка развернулась и сделала первый шаг.
Всех в зале ослепила яркая вспышка, за которой последовал громовой удар. Посыпалось разбитое стекло. Гаиска упал, как марионетка, которой обрезали все ниточки, прямо в голографическую камеру. Я с запозданием пригнулся, потянув за собой Валку. Опускаясь, я краем глаза заглянул под капюшон экстрасоларианца. Осколки зеркальной полусферы, скрывавшей его лицо, усыпали пол голографической камеры, нарушив целостность изображения. Лицо – если его можно было назвать лицом – было кошмарным месивом из плоти и металла. С него стекала кровь и молочно-белая жидкость, типичная для Возвышенных. Сквозь дыру во лбу проникал свет.
Его застрелили.
Всех охватила паника. Капитан Желяз взмыл вверх, скрывшись на верхних этажах. Самара помчалась к лифтам, как никогда желая покинуть ганелонскую крепость. Такеши бросился на пол, как и мы с Валкой, но успел подняться и держал руку на активаторе пояса-щита. Урбейн удивленно отскочил в сторону.
Раздался новый выстрел, насквозь пробив внешнюю стену и поразив цель – одного из техников, подключенных к машине.
– Где дроны? – завопил Урбейн, подбегая к лежащим техникам. – Найдите их!
Третий выстрел разнес одно из горизонтальных окон и ударил точно в центральный шпиль. По звуку и пробивной способности я решил, что стреляли из магнитной пушки снарядами с обедненным ураном, достаточно мощными, чтобы пробить даже укрепленные стены крепости. Кто-то из солдат Шарпа – а может, сам Шарп – забрался достаточно высоко, чтобы получить обзор всей башни. Должно быть, они рискнули проследить за нашим с Валкой местоположением с помощью встроенных в комбинезоны передатчиков.
Урбейн продолжал кричать на подчиненных. Такеши то приподнимался, то вновь прятался за пульты, как тигр в клетке, и ничего не говорил. По его поведению я предположил, что он беззвучно дает указания для контратаки, но времени размышлять над чудесами экстрасоларианской инженерии у меня не было.
Пистолет Гаиски лежал на расстоянии вытянутой руки.
Огрызнувшись, я включил щит и схватил оружие, созданное для нечеловеческих пальцев погибшей химеры, и нацелил на Урбейна. Маг этого не ожидал. Спуская курок, я успел лишь подумать, что на моем месте должна была быть Валка.
Но это было уже не важно.
Клин фиолетового света вырвался из пистолета без звука, без отдачи. Слышен был лишь приятный щелчок под пальцем.
Голова Урбейна лопнула, как перезрелый фрукт; кровь, мозги и кусочки металла разлетелись по голографической камере. Мерзавец даже не подумал включить щит.
Я был беспощаден и даже не позволил ему сказать последнее слово.
Тело колдуна еще не ударилось о пол, а меня со спины сбил, как показалось, трамвай. Лишь амортизирующий гелевый слой комбинезона спас меня от серьезных травм. Я прокатился по гладкому серому полу и ударился о пульты.
Надо мной навис черный, как адская бездна, безжалостный голем.
– Пожалуйста, не сопротивляйтесь, – потянулся он, чтобы схватить меня, но двигался медленно.
Даже после смерти Урбейна – хотя эта тварь могла быть еще жива – голем не хотел меня убивать. Его хозяевам я нужен был живым. Они хотели использовать меня в своих целях, отвезти Дораяике.
Уверенный, что луч странного пистолета в лучшем случае поцарапает гладкий панцирь машины, я прицелился в чувствительные приборы, служившие голему глазами, надеясь хотя бы ослепить его. Выстрелил.
Фиолетовый луч насквозь продырявил голову голема. Ослепнув и брызжа искрами, голем не смог схватить меня, и, освободившись, я выстрелил еще раз. Луч пронзил шасси голема и остановил его железное сердце. Я сделал контрольный выстрел ему в бедро, почти отстрелив ногу, и поднялся. Второй голем застыл, поворачивая голову то к Валке, то ко мне, словно не зная, что делать дальше. Я прицелился и выстрелил.
За долю секунды, прошедшую после спуска крючка и выхода заряда, машина метнулась в сторону. Она не могла опередить лазерный луч, а вот мой палец – вполне. Я выстрелил еще раз, но голем снова сместился, обходя меня по кругу и постепенно приближаясь, очевидно желая обездвижить меня без существенного риска для себя. На миг мы застыли, глядя друг на друга, – человек и машина.
Выстрел сбоку ударил меня в лицо, но заряд рассеялся о щит. Стрелял один из охранников Урбейна. Другие тоже быстро приходили в себя. Не нанеся урона, выстрел все равно потряс меня, и секундного замешательства хватило моему противнику.
Голем прыгнул на меня. Ни один человек не мог бы среагировать на его движение.
Я не успел даже моргнуть, хотя мои глаза рефлекторно зажмурились. Выстрелил в панике, наугад, ожидая удара, и не попал.
Но удара не последовало.
Я открыл глаза.
Голем замер на полушаге, раскинув руки, словно чудовище с картинки из книжки сказок. Он вздрагивал, но не шевелился.
Я сразу все понял.
Валка стояла, облокотившись на край голографической камеры, пристально глядя сверкающими глазами на сопротивляющегося голема. Лицо ее осунулось и побледнело. Не успел я поднять пистолет и выстрелить, как голем заискрился и припал на колено. Его глаза померкли, и могучее тело ударилось о пол, зазвенев, как колокол.
– Копирование образа Избранного магистра Гаиски завершено, – монотонно проговорил один из младших техников, очевидно безразличный к царящему вокруг хаосу; он как будто существовал в ином мире. – Все готово к передаче.
– Начинайте передачу! – скомандовал Такеши, хватаясь за спинку кресла техника.
Стену пробил очередной снаряд с обедненным ураном. Он пронесся над залом и вышел с противоположной стороны, впустив внутрь вонючий воздух. Датчики зафиксировали проникновение ядовитой атмосферы Ганелона, и повсюду завыли сирены. Я наобум пальнул в Такеши. Магистр закряхтел, когда лазер чиркнул его по щиту. Воспользовавшись секундным ослеплением Такеши, я двинулся на оставшихся охранников. Мне не понадобилось много времени, чтобы найти того, что держал мою саблю.
Я поднял пистолет Гаиски и выстрелил.
Фиолетовый луч рассеялся о щит вражеского гоплита.
– Валка! – огрызнувшись, крикнул я.
Она оглянулась, все еще дрожа после приступа. Я без предупреждения бросил ей пистолет Гаиски. Против щитов он был мне бесполезен. Пистолет ударился о грудь Валки и упал на пол. Пока она нагибалась за ним, я повернулся обратно к человеку с моей саблей.
Терять было нечего.
С боевым кличем, отработанным за сотни боев в Колоссо, я ринулся на гоплита. Мой щит отразил выстрел его копья; он наставил на меня штык, но я не замедлил хода. В последний момент я бросился на пол всем весом, царапая по металлу броней, и врезался в гоплита, сбив с ног. Он перелетел через мою голову. Не теряя времени, я развернулся и пинком выбил у него копье. Гоплит упал на спину и под тяжестью сьельсинской сабли не мог перевернуться.
Один из его товарищей выстрелил мне в ухо, и я от неожиданности повалился на упавшего гоплита. Вложив всю силу в удар, я врезал кулаком в челюсть гоплиту. Его голова откинулась; он принялся вяло отбиваться от моего неистового натиска.
Оказалось, что в потайных ножнах на запястье у него был кинжал.
Я достал его и резким движением всадил в шею ниже подбородка. Солдат забился в конвульсиях, когда острие пронзило мозг. Отстранившись, я поднял саблю и использовал ее как опору, чтобы подняться. В ушах звенело от собственного дыхания. Гул наполнял шлем.
– Магистр! – воскликнул один из младших техников. – Из варпа выходят еще корабли!
– Сколько? – спросил Такеши, не сводя с меня глаз.
– Сэр, пока непонятно!
Но я четко видел голограмму. Схематичное изображение Ганелона на дне камеры повернулось; зеленые сферы сьельсинских кораблей парили над ним, рассредоточившись. Им противостояло полдюжины красных «леденцов» – маленькая флотилия Бассандера…
…но теперь они были не одни.
По верху проекции прокатилась красная волна, стекая по контуру кровавым дождем. Сердце подскочило у меня в груди, и я рассмеялся бы, если бы хватило сил. Я не знал, кто это, но они точно не были друзьями МИНОСа и сьельсинов.
Наверху разбилось стекло, и, подняв голову, я увидел красно-белую фигуру соларианского легионера, спускающегося в проем на репульсорной сбруе. В руках у него сверкала плазменная винтовка. Выше разбилось еще одно окно, и еще два легионера медленно, как снежинки, опустились внутрь.
– Образ Избранного магистра Самары готов к передаче, – произнес один из техников.
Должно быть, джаддианка скрылась где-то на верхних этажах башни. Я представил, как она подключается к жуткой машине посреди шпиля, как витой оптический кабель входит в ее мозг, как у магов с Эринии.
– Передавайте! – скомандовал Такеши, по-прежнему не сводя с меня глаз.
Он сунул руку под халат и выхватил длинный кинжал. Держа его двумя руками, маг принял защитную стойку, приготовившись к дуэли со мной. Я быстро изучил его оружие. Некрасивое, примерно в локоть длиной, с прямыми углами, без лезвия.
– Лорд Марло, вы известны как умелый дуэлянт, – произнес маг с вежливым поклоном.
Я ответил тем же и покосился на Валку. Она стояла, согнувшись, за голографической камерой, скрытая от копий стражников. Я промолчал. Говорить было нечего. Такеши тянул время. Пока мы обменивались любезностями, образы Гаиски и Самары с помощью узколучевой трансляции передавались на приемник где-то за пределами планеты. Мне хотелось верить, что хотя бы Урбейн был действительно мертв, что мне удалось опередить его машины.
Желая поскорее со всем покончить, я двинулся на Такеши. Ниппонский маг шагнул навстречу, на ходу махнув кинжалом. Причудливое оружие раскрылось по краям и увеличилось в длине, а через секунду по всей его поверхности побежала искристая голубоватая плазма, раскаленная, как звезда. Сьельсинская керамика отразила удар плазменного клинка, но я не стал сближаться. Меня удерживал страх перед этим невиданным доселе оружием.
Такеши действительно тянул время.
Он сделал новый выпад раскаленным голубым клинком. Я отбил удар, почувствовав жар даже сквозь комбинезон. Этот клинок был способен рубить плоть не хуже высшей материи, и я внутренне порадовался, что мои доспехи дают хоть какую-то защиту. Такеши оттеснил меня к лифтам, и тут в мой щит кто-то выстрелил. Вспомнив о гоплитах за спиной, я сместился вправо, опасаясь нападения исподтишка, и отступил в пространство между голографической камерой и пультами. Маг рубанул сверху вниз, и яркий клинок на миг ослепил меня. Боль пронзила руку, и я отшатнулся. Армированное плетение комбинезона спасло от более серьезных ран, но от раненого трицепса все равно потянулся черный дымок.
– Я ожидал большего, – произнес Такеши.
Огрызнувшись, я обрушил на него град ударов. Маг без усилий парировал их, посмеиваясь.
– Все-таки вы обычный человек, – съехидничал он, стремительно ударив меня в бок.
Скорость была такова, что я едва заметил его руку. Лишь удача спасла меня от ранения, но от следующего удара даже она не защитила. Сверкающий клинок рубанул мой бок; дыхание перехватило, углеродное волокно подкладки расплавилось и с шипением задымилось. Голубой клинок обрушился сверху. Я вскинул саблю двумя руками, чтобы парировать. Клинки столкнулись. Такеши легко надавил, оттесняя меня. Не успел я отскочить, как уткнулся спиной в нечто твердое – одну из колонн, поддерживавших платформы наверху.
Я был в прямом смысле прижат к стенке. В трех дюймах от моего лица маячил трехфутовый плазменный меч. Такеши ухмыльнулся. Он мог бы придумать что-нибудь хитрое, но в этом не было нужды. Плазма вгрызалась в сьельсинскую саблю, и та постепенно раскалялась. Сьельсинский материал был прочным, более огнеупорным, чем любой металл, но клинок Такеши был чересчур горяч. Маг ухмылялся из-за скрещенных клинков. Моя сабля дала трещину. Сердце подскочило в груди, но я знал, что должен делать дальше.
Кому-то это может показаться безумием, но я вытянул шею и ударил в клинок Такеши головой. Это могло помочь мне, а могло и убить. Керамика в лобной части шлема была прочнее, чем лицевая пластина, и толще, чем наноуглеродное волокно, покрывавшее шею – место, куда, как я был уверен, и метил колдун.
Столкнувшись с моим шлемом, кинжал Такеши отскочил.
Моя сабля сломалась, но это было уже не важно. Я сделал осторожный шажок и всадил обломок точно в грудь колдуну.
Такеши обмяк и повис на мне; из раны хлынула горячая кровь. Я отпихнул его, прижав ногой руку с кинжалом.
– Я ожидал большего, – скопировал я своего противника, но тот был уже мертв.
Все случилось очень быстро, и я предположил, что повторилась история Кхарна Сагары, когда того застрелил Бассандер. Сработал некий защитный механизм, и злобное сознание этого менее могущественного мага перенеслось куда-то далеко, как ранее произошло с Гаиской и Самарой.
Как с Урбейном на Беренике.
Нагнувшись, я поднял оружие колдуна и выругался – от него еще шел обжигающий жар. Отыскав кнопку, я выключил подачу плазмы. В зале набралось уже изрядно Драконоборцев Шарпа, они продолжали падать сквозь высокие окна башни. Появился и сам Шарп. Отличить его можно было по золотым медалям на груди и красным полосам на плечах, руках и маске.
– Нужно уничтожить башню! – отрывисто, хрипло прокричал я. – Маги пытаются сбежать!
Я махнул мечом Такеши в направлении конструкции у нас над головами.
– Шарп, пусть ваши люди установят там взрывчатку! Скорее!
Центурион постучал кулаком по забралу в знак того, что понял меня, а я поспешил к Валке.
– Надень шлем! – крикнул я ей, дрогнув от шума урановых снарядов. – Воздух портится!
На мониторе было видно, как красная волна захлестнула корабли Пеледану и даже «Меланхолию» Желяза. Первая волна десантных кораблей, отправленная Лином, почти достигла планеты, и секундой позже я услышал гул с небес. Лихтеры и шаттлы спускались, оставляя за собой огненные столпы.
– Кто это? – спросила Валка.
Из динамиков комбинезона голос прозвучал плоско.
Я взялся свободной рукой за край голографической камеры.
– Не знаю.
Вокруг шла стрельба; горела плазма, мелькали лучи станнеров. Шарп с солдатами преследовали оставшихся магов и техников.
Я положил руку Валке на плечо:
– Думаю, они за нас.
– Скоро все закончится, – сказала она, и я даже сквозь маску почувствовал ее улыбку.
Я взял ее за руку и крепко сжал.
Тут мою лодыжку как будто схватили костлявые и прочные, как корни старого дерева, пальцы. Не успел я опомниться, как шмякнулся лицом вниз, попутно ударившись шлемом о край голографической камеры. Доспехи натужно заскрипели, когда меня резко отбросило назад. Меч Такеши выпал из онемевших пальцев. Я ударился о стену в дюжине футов над полом и рухнул на гладкий металл.
– Опять двадцать пять! – раздался ровный бесчувственный голос.
Я решил отлежаться на животе, пока голова не перестанет кружиться. В ушах звенело, каждый вдох резью отдавался в груди.
– Что же вы все в череп метите? Никак не научитесь!
– Адриан! – привел меня в чувство голос Валки, и я, кряхтя, приподнял голову.
Скребя руками по гладкому полу, один из големов поднимался на ноги.
Догадка вихрем пронеслась у меня в голове.
– Урбейн?
Это был голем, с которым разделалась Валка. Его глаза горели пустой злобой.
– Кто же еще? – Голос человека-машины был абсолютно ровным, без характерной для колдуна желчи.
Чудовищная громадина поковыляла ко мне, спотыкаясь, как будто новому сознанию было неудобно в железном каркасе.
– Мы с вами еще не закончили.
– Оглянитесь! – воскликнул я, приподнимаясь на колено. – Все мертвы. Ваш флот разбит! Сдавайтесь!
– Считаете, что победили? – спросил Урбейн.
– Корабли Пеледану окружены! – парировал я. – Вирус…
– Думаете, это первая партия вируса? – спросил голем-Урбейн, и я почувствовал, что он усмехнулся бы, если бы мог. – Тупица, мы производим его уже не первый десяток лет!
К счастью, из-за шлема Урбейн не мог увидеть, как кровь отхлынула от моего лица.
– Сколько лет?
– Нашу работу не остановить, – продолжил Урбейн. – Империя падет! Когда это случится, из обломков мы сложим новую.
Я искал слова, чтобы ответить ему, но не находил. С усталым стоном я поднялся на ноги и выпрямился, безоружный и вконец измотанный. Все тело ныло от синяков, оставленных руками големов, и ожогов от клинка Такеши.
Снаружи все дрогнуло от взрывов, с верхних этажей посыпались обломки, битое стекло и пыль.
– Вам конец, – произнес я на удивление хрипло и устало. – Вам отсюда не выбраться.
– «Меланхолия» еще в бою, – ответил Урбейн-голем.
Высоченная зловещая громадина преградила мне путь к голографической камере.
– Я подам им сигнал, как только разделаюсь с вами, – сказал он.
Без предупреждения голем рванулся ко мне – темное пятно на ветру. Я успел заметить, что ошеломленная Валка стоит у края камеры, одной рукой – левой – схватив себя за горло. Исполненный ужаса, я забыл обо всем на свете, кроме тех жутких ночей на Эдде, проведенных у ее постели, пока тавросианские маги колдовали, чтобы изгнать червя из ее головы.
Голем замер в считаных дюймах от моего лица и будто в замедленной съемке посмотрел на меня. Помню сухое дуновение ветра, когда звуковая волна нагнала Урбейна, заставив меня отступить на шаг. Затем колено великана ударило меня в грудь снизу вверх. Доспех смягчил удар, но сила была такова, что я снова оторвался от земли и отправился в полет. Последовал уже привычный удар о стену – на этот раз над дверями лифтов, – и я скатился на пол.
– Северин крайне огорчится, – заявил голем-Урбейн.
Его ноги клацали по полу со звуком, отдаленно напоминающим цокот подкованных копыт.
– …ей так хотелось вас изучить. Увы! Великие свершения требуют жертв.
На меня упала тень.
Мысль о том, что Валка может наложить на себя руки, наполнила меня почти животной яростью, и я приподнялся на колено, чтобы в очередной раз встать. Железная рука схватила меня за голову и придавила к полу, заставив распластаться у ног дьявола. Я барахтался в поисках опоры, но не находил ее ни руками, ни ногами.
Ничего.
Ничего.
Ничего.
– Дораяика считает, что ваша смерть гарантирует ему победу, – произнесла машина мне в ухо. – Великий отблагодарит меня за это.
– Он вас убьет, – выдавил я, едва ворочая языком.
Пальцы голема все крепче смыкались вокруг моего шлема. Я уже слышал, как металл стонет под давлением, и понимал, что мои мозги вот-вот размажутся по пальцам Урбейна.
– Он сказал мне… – Тут у меня отнялась речь.
Урбейн издал тихий звук.
– Что сказал? – с любопытством наклонил он голову-пушку, словно прислушиваясь. – Рассказывайте.
«Урбейн тот еще голый червяк».
Слова Пророка отозвались в моей звенящей голове с шелестом опавших листьев.
– Люди слабы, – повторил я вывод Дораяики. – Урбейн, вы для него – та самая точка опоры. Он не собирается завоевывать людей. Он хочет нас уничтожить. И вас в том числе.
– Думаете, я этого не понимаю?
Я открыл рот, чтобы предупредить Урбейна, что это ничего не меняет, что Дораяика видит наперед каждый его шаг. Чтобы рассказать о практиках энар, которые теперь достались Дораяике, и о том, что его превращение не мог контролировать никакой маг, никакая наука.
Возможности мне не представилось.
Лежа лицом вниз, я лишь краем глаза видел блестящую голову-пушку Урбейна, сверкающие черные глаза и железную руку, которой он прижимал меня к полу. Наверху дымился высокий шпиль – солдаты Шарпа взорвали его в нескольких местах. Зал содрогнулся от нового взрыва, и фиолетовый луч насквозь продырявил бронированную голову голема. Урбейн покачнулся и ослабил хватку. Я перекатился на спину. Еще один фиолетовый луч разорвал черное металлическое тело машины. Сквозь дыру в груди виднелось рыжее небо Ганелона. Но голем все равно попытался встать и ответить обидчику.
Третий луч поразил его в бедро. Четвертый – в плечо.
– Не двигайся, anaryan!
Голос Валки стал для меня лучом солнца после многодневных ливней. Сердце с надеждой встрепенулось, когда она выстрелила снова. Все тело голема-Урбейна заскрипело, сделало мучительный шаг вперед… и рухнуло.
Валка осторожными шагами приближалась к железному трупу кошмара, терзавшего ее столько долгих лет, и прекратила стрелять, лишь когда в необычном пистолете Гаиски кончился заряд. С последним безжизненным щелчком спускового крючка она огрызнулась и швырнула бесполезное теперь оружие в груду металлолома – все, что осталось от некроманта.
Затем Валка закричала. Это не был мучительный крик боли. Ни до, ни после я не слышал такого крика. Он был таким глубоким и первобытным, что я будто сам почувствовал, как саднит ее горло.
В этом крике звучали и победный триумф, и горечь.
Все эти эмоции передались мне в тот миг.
В ее миг.
– Он… мертв? – спросил я, с трудом поднимаясь на ноги в тысячный раз за этот проклятый день.
Я поймал себя на том, что смотрю не на дымящиеся останки последней оболочки Урбейна, а на кресла, где сидели техники Такеши. Трое оставались на местах, разорванные в клочья выстрелами. Еще двое валялись на полу, перехваченные солдатами Шарпа во время попытки бегства.
– Похоже на то, – ответила Валка, не сводя глаз с поверженного голема. – Но уверенности нет… – Она перевела взгляд на меня. – Адриан, почему он вернулся? Он мог бы отправиться с остальными… Зачем остался?
Все ответы, что пришли мне в голову, были весьма неприятными, и я не стал произносить их вслух. Вместо этого я попытался решить загадку и понять, что же на самом деле произошло.
– Та женщина, младший сотрудник, которая ушла до перестрелки…
– Владилена? – Валка мгновенно выудила из памяти имя.
Я кивнул:
– Она говорила, что у всех них по два передатчика.
– Один в голове, другой в груди, – сказала Валка. – Как у Кхарна Сагары. Когда ты первый раз его застрелил, то уничтожил один. С помощью второго он перескочил в машину.
«Как у Кхарна Сагары».
Уже не в первый раз я задумался о связи между Вечным правителем Воргоссоса и этой ложей чародеев. Гаиска упомянул, что Воргоссос больше не во власти Кхарна, что Вечный поплатился за свое высокомерие. Можно было заключить, что друзьями они точно не были.
Но разве мне не говорили, что бессмертие, которым наслаждались Избранные магистры, можно было получить только на Воргоссосе? Что лишь у Кхарна был ключ к бесконечной жизни? Что только Кхарн умел переносить свой мыслеобраз из одного тела в другое подобно демонам из античных басен? Возможно ли, что колдуны МИНОСа вышли с Воргоссоса? Образно говоря, похитили огонь у своего прежнего темного властелина?
Или же наоборот, Кхарн был вором, изгоем их гнусного ордена? Как давно существовал МИНОС?
– Башня взорвана, – сказал я с надеждой и посмотрел на руины сталактита над нашими головами.
Я мог различить на верхних этажах солдат Шарпа. Они прочесывали уровень за уровнем, платформу за платформой, разыскивая выживших по всем углам. Я знал, что они не найдут никого – только тела. Магистр Самара сбежала давным-давно, а образ Гаиски был транслирован сразу после того, как я его застрелил. Насчет магистра Такеши у меня были сомнения, и еще более серьезные – насчет Урбейна. Несколько младших магов тоже наверняка сбежали. Та женщина, Владилена, наверняка была уже на пути к Дхаран-Туну, чтобы встретиться с Пророком. Вероятно, сбежать удалось даже вирусологу Аббертону, покончившему с собой, чтобы перенести свой мыслеобраз в башенный передатчик. Но большинству скрыться не удалось. Одних расстреляли солдаты Шарпа, другие сожгли себе мозги собственными же имплантами.
– Вижу, – ответила Валка и прислонилась к колонне.
Пользуясь столбом как опорой, она опустилась и села у стены. Ее левая нога дернулась в судорогах; я бросился на помощь, но Валка отмахнулась:
– Не трогай меня!
Тон был резким, повышенным, и она выставила руки, не подпуская меня. Левая дрогнула.
После короткой паузы Валка добавила:
– Все хорошо.
Но я видел, что ее рука и нога по-прежнему подрагивают, и мне стало грустно. В глубине души я надеялся, что убийство Урбейна положит конец мучениям Валки, что она освободится от мрачной тени червя. Не знаю, с чего я это взял. Мое освобождение из ям Дхаран-Туна не заставило забыть боль от ударов плетки. Почему же справедливое возмездие должно было залечить раны Валки?
Есть раны, которые не залечить никакими из доступных в этом мире средств.
Я приковылял к ней, тоже прислонился к колонне и сполз на пол. Поначалу я не прикасался к Валке. Но спустя секунды надолго взял ее дрожащую руку и успокоил ее.
Уродство мира незыблемо, непреходяще. Говорил ли я об этом прежде? Время не лечит страхи и горечь утраты. Вся жизнь – трагедия, ибо всему живому приходит конец и никто не становится сильнее, приближаясь к смерти. В одном был прав Дораяика: время уходит во тьму. Даже звезды гаснут. А шрамы… Некоторые шрамы не стирает даже смерть.
Рана Валки останется с ней до конца ее дней.
– Все хорошо, – повторила она, когда шум битвы стих вокруг нас.
Мы сидели не шевелясь.
После длительной паузы Валка сказала:
– Он мог успеть перепрыгнуть на «Странника».
– У голема тоже два передатчика? – спросил я.
– Не знаю, – ответила Валка.
– Ты же его в клочья разорвала!
– Ну да! – прошептала она, сжимая мою руку. – Но мы не можем знать всего. Адриан, нам ни в чем нельзя быть уверенными. Возможно, он до сих пор где-то есть!
В тот миг мне как никогда захотелось на самом деле увидеть будущее, проложить все возможные пути, чтобы понять, явится ли Урбейн еще когда-нибудь к нам на порог. Я искал в ревущих пустошах воспоминаний других Адрианов и нашел, как и опасался, встречи, которых совершенно точно не было в моей жизни. В одном воспоминании я держал Урбейна за горло – твердое, как железо, – а он смеялся, несмотря на удушение. В другом я смотрел на него с моста над бурным морем, а с неба из-за дождевой завесы на нас глазел сердитый красный лик газового гиганта. Кто-то выстрелил мне в спину, и мертвецкое лицо колдуна с ухмылкой наблюдало за моей смертью.
Но были ли это воспоминания из бесчисленных версий будущего? Или из прошлого, которое уже никогда не наступит?
Я не мог утешить Валку словами – лишь теплом своей руки.
– Валка, он мертв, – произнес я, желая, чтобы это было правдой. – А если нет, убьем его снова.
– Откуда тебе знать? – спросила она, не собираясь утешаться. – Ты не можешь этого понять. А я могла! Могла прочесть его мысли, постараться заметить сигнал, когда стреляла! Но я временно заблокировала импланты. Не хотела оставлять ему лазейку. Довольно! Но будь я сильнее, я бы узнала! Я бы…
– Не говори так. Он мертв.
– Замолчи! – Она гневно уставилась на меня, и ее рука задрожала в моей. – Ты не знаешь, каково это! Не знаешь, на что он способен!
Я лишь сглотнул. Мне было прекрасно известно, на что способны Урбейн и другие маги. Я семь лет томился у них в плену на Дхаран-Туне. Урбейн создал ошейник, который мне пришлось носить, и написал болевые программы, которыми меня мучили в перерывах между более примитивными, но реальными сьельсинскими пытками. Я отчасти понимал, что чувствовала Валка, когда Урбейн вторгся в ее разум. Увядание, уколы, раздирание, жжение, резь и ослепляющую боль от бесконечной пытки.
Я понимал, но это не имело значения. От меня не просили сострадания и не нуждались в нем.
Достаточно было, чтобы я просто оставался рядом.
– Он мог успеть на «Странник», – повторила Валка. – Сбежать с планеты.
– «Странник»! – воскликнул я и выпрямился.
Я успел забыть о Возвышенном капитане Желязе. Он не входил в МИНОС и вряд ли обладал способностью перемещать сознание, а следовательно, должен был оставаться где-то в здании. Нажав на кнопки, я включил наручный терминал и передал информацию Шарпу. Пока я говорил, мой взгляд приковала голограмма. Желтый цилиндр, означавший «Меланхолию», исчез.
А с ним и два из трех сьельсинских кораблей-миров.
– Милорд, если он здесь, мы его найдем, – почти сразу ответил Шарп.
Вероятно, он подумал, что пользоваться рацией теперь безопасно.
– Рассчитываю на вас, центурион, – ответил я и отключился.
– Учитывая, сколько здесь данных… предпочтителен прямой канал. – Валка все рассуждала о вероятности смерти Урбейна, то и дело прикасаясь к шее в том месте, где над позвонками собрались нематоды – органический механизм в ее мозгу. – Но Урбейн уже транслировал свой образ на Беренике. Аббертон и этот великан, Гаиска, тоже. У него могло получиться снова.
– Кхарну Сагаре тоже не нужен был прямой канал, – вставил я, вспоминая еще теплые тела, которые мы с Сиран нашли подключенными к машине на Эринии.
– Не нужен… – согласилась Валка. – Адриан, он может быть жив. В другом теле на Дхаран-Туне или… где-то еще. Может, мы никогда не узнаем где.
Она обняла себя, пытаясь унять дрожь в левой руке.
– Может, и не узнаем, – ответил я. – В таком случае для нас он все равно что мертв.
Я повернулся к ней, сидя на корточках:
– Но не думаю, что он спасся. Сомневаюсь, что у него была готова резервная копия.
Пусть у Валки и была идеальная память, я напомнил ей о словах Такеши насчет раздвоения и о сопутствующих рисках. Одна копия могла попытаться занять место другой, либо они могли превратиться в абсолютно разные личности, как, очевидно, случилось с Кхарном Сагарой. Но я допустил, что у чародеев существовали дополнительные меры предосторожности, благодаря которым образ измученной души Урбейна оставался привязан к нашему миру.
– Надеюсь, он мертв, – заключил я.
– Он сказал мне… – ломающимся голосом произнесла Валка и всхлипнула.
Мое сердце едва не разбилось.
Ее тон стал жестоким и насмешливым, как у Урбейна.
– «В тебе навсегда останется мой след», вот что он сказал. – Она посмотрела на меня, потирая правой рукой левую. – Я думала, на Эдде мы от него избавились. Но он никуда не денется?
Я улыбнулся ей – бессмысленный жест, учитывая, что мы оба были в масках.
За окнами башни загудели репульсоры. Прибыли десантные корабли Лина – и не только его. Среди черных и золотых клиньев имперских шаттлов я заметил грациозные хромированные фигуры других кораблей, похожие на рыб с солнечными парусами-плавниками.
Мне был знаком этот дизайн, хотя я не видел их воочию еще с Эмеша.
Это были джаддианские корабли.
Я стряхнул с себя оцепенение и вернулся из грез в привычный мир. К Валке. Осторожно я взял ее дрожащую руку и придвинулся ближе.
– Я тоже никуда не денусь.
Так мы и сидели до тех пор, пока не вернулся Шарп. Центурион отдал честь.
– Нашли капитана Возвышенных? – спросил я, подняв взгляд.
– Смылся, милорд, – помотал головой Шарп. – Хотя ни один шаттл не взлетел.
– Наверное, его летающая капсула слишком мала, чтобы попасть на радары, – предположил я. – Будем считать, что он сбежал, как и маги.
Я попробовал встать, но сильно пошатнулся. Пришлось опереться на колонну, чтобы не упасть.
– Что со сьельсинами? – спросил я.
Казалось, командир смотрел куда-то мимо меня, но я полагал, что его глаза под маской все-таки обращены ко мне. Он был непривычно напряжен.
– Два корабля успели прыгнуть в варп. На одном был их генерал. Сообщают, что капитан Дэйн с трибуном захватили третий.
– Молодцы, – похвалил я, подавая руку Валке. – Откуда взялись джаддианцы?
– И как они узнали, где нас искать? – добавила Валка, опираясь на меня.
– Сам гадаю, – пожал плечами Шарп, но тут же застыл. – Может, это подарок Матери-Земли.
– Все может быть, – ответил я.
Джаддианская флотилия уже не один десяток лет держала курс на Центавр, пройдя почти полный радиус галактики от Джадда, расположенного на границах Персея, до Пространства Наугольника в центре. Очевидно, они наконец добрались.
– Милорд, меня попросили отвести вас в командный пункт, – сказал Шарп, нарушив мои размышления о звездной политике.
Мы с Валкой переглянулись. Наши эмоции нельзя было прочитать, но внутри у нас все оборвалось. Наш и без того хрупкий план разваливался. Шарп сказал «командный пункт». Это означало, что фрегат уже приземлился. Теперь мы не могли потребовать прислать нам «Ашкелон», не вызвав подозрений. На планете уже был подходящий транспорт.
И нельзя было сбрасывать со счетов джаддианцев.
Как нам улизнуть? Чтобы угнать «Ашкелон» из закрытого дока на «Буре», пришлось бы напасть на охрану. Я решил отказаться от плана.
Мы оставались. По крайней мере, до поры.
– Кто командует десантом? – спросил я.
– Тенавян, – ответил Шарп.
Я по-прежнему чувствовал его мрачное напряжение. Горечь утраты. Мы с Валкой еще не рассказали, что случилось со Стасом и остальной группой. Погибли почти сорок человек. Битва завершилась для нас успешно, даже триумфально, благодаря помощи джаддианцев, но наша вылазка дорого обошлась; победа была пирровой. Я твердо решил не рассказывать центуриону, что Стас напал на меня. Пусть погибнет героем.
– Мне жаль ваших людей, – скованно произнес я. – Примите мои соболезнования.
Шарп поклонился:
– Спасибо, милорд. Идемте. Вас ожидают.
Башня еще дымилась над развалинами научного комплекса, когда Шарп и оставшиеся Драконоборцы проводили нас на космодром под болезненно-рыжим небом Ганелона. На площадке приземлилось множество имперских и джаддианских кораблей, повсюду уже сновали легионеры и джаддианские мамлюки в зеркальных масках. Ганелонскую крепость еще требовалось зачистить. Выживших врагов – если таковые обнаружатся – захватить и либо казнить, либо допросить в соответствии с их рангом и статусом. Необходимо было изъять базы данных, составить рапорты и переслать императорскому флоту и на Форум, а также, вероятно, в Джадд. Основной части флотилии Бассандера предстояло на несколько месяцев задержаться на Ганелоне, прочесывая комплекс в поисках крупиц информации. Если верить Урбейну, страшный вирус, который МИНОС производил на основе древней мериканской заразы, уже находился в руках сьельсинов и его готовили к распространению. Любые клочки информации могли помочь нам эффективно ему противодействовать.
Командный пост капитана Тенавян расположился в массивном десантном корабле класса «Рух». Он был чуть больше «Ашкелона», длиной почти двести ярдов, но более угловатым, чем обтекаемый перехватчик. Его черный корпус был почти прямоугольным; повсюду торчали антенны и орудийные башни, делая корабль похожим на ощетинившегося черного ежа с латунными иглами.
Капитан Севим Тенавян ожидала нас в информационном центре. То, как небрежно Урбейн открыл Валкин шлем, скорее всего, означало, что вирус нам не угрожает, но я все равно изъявил желание пройти тщательный осмотр и санитарную обработку в мобильной камере снаружи шаттла. Мне обработали раны, а поврежденные доспехи – также сбрызнутые обеззараживающим составом – отправили на «Ашкелон», который, как мне сказали, после участия в операции вернулся на борт «Бури». Это был очередной удар по нашему с Валкой плану побега. Я надеялся, что «Ашкелон» можно будет пригнать сюда, чтобы мы могли ускользнуть под покровом ночи, пока Лин и основная часть легионеров заняты зачисткой территории и допросами.
Но появление джаддианской флотилии и обнаружение вируса сорвали все планы. Теперь на планете было слишком много лишних глаз и ушей, а присутствие джаддианцев означало, что нас вряд ли оставят в покое. Вдобавок орбита, на которой остался захваченный сьельсинский корабль-мир, теперь охранялась более тщательно. Да, джаддианцы были нашими союзниками, но во время войны даже союзникам нельзя слепо доверять. К тому же было бы подозрительно, если бы лорд Марло послал за своим личным кораблем, не встретившись прежде с джаддианскими представителями.
Мне никто не запрещал поступить так и сбежать, но это было бы неправильно.
В глубине души я чувствовал это. В глубине мозга. Костями.
Итак, нас с Валкой переодели в стандартную черную офицерскую форму и отвели к капитану. Ординарец Тенавян где-то раздобыл алый шелковый аксельбант с золотыми наконечниками и приколол мне к левому плечу, чтобы отличать от простых офицеров, но я все равно чувствовал себя неловко в таком наряде, как в юности на Эмеше, когда, не имея ни звания, ни права, раздавал Лину и другим военным советы относительно сьельсинов.
– Милорд! – воскликнула Севим Тенавян, когда я вошел.
Она поднялась и несколько топорно отсалютовала.
– Вы целы? – услышал я знакомый участливый голос.
Призрачный образ Лориана Аристида мерцал над голографической камерой посреди информационного центра, а рядом с ним – образ трибуна Лина.
– Нам сообщили, что вы ранены.
– Бывало хуже, – ответил я и машинально дотронулся до спрятанного под рукавом коррекционного пластыря.
– Сьельсинский командир сбежал в гиперпространство, – сообщил фантомный Бассандер Лин. – Не знаю, доложили ли вам, но один корабль-мир мы захватили.
– Доложили, – подтвердил я. – Магам тоже удалось улизнуть. Почти всем главарям.
– Почти? – в один голос уточнили Лин и Тенавян, но реплика Лина с орбиты прошла с задержкой в пару секунд.
– Как минимум одного мы убили, – ответил я, косясь на Валку.
– По крайней мере, считаем так, – перебила Валка твердым и душераздирающе холодным тоном. – В главном хранилище данных могли остаться фрагменты их мыслеобразов. Если обнаружите их, то изолируйте с осторожностью. Они еще могут быть… активны.
– Мать-Земля, сохрани нас, – произнесла капитан Тенавян, чертя пальцами в воздухе защитный знак.
– У вас есть штатный инквизитор? – обратился я сразу ко всем. – Нужно быть начеку, чтобы избежать заражения.
– Есть, – ответил Лин. – Доктор Ондерра, благодарю вас за предупреждение.
– А что насчет этого…
Он сидел в кресле у приборной панели, у самой дальней стены. На нем были лазурный доломан и светлые брюки, как у джаддианских военных офицеров, а вокруг пояса был обмотан красный шелковый кушак. Золоченый меч из высшей материи, пистолет и пояс-щит свидетельствовали о его высоком звании – он был из военной касты ариабитов, что в иерархии стояла чуть ниже эали. Пользуясь соларианскими терминами, его можно было назвать патрицием, хотя я не видел на его неприметном, но приятном лице следов хирургического вмешательства. Для джаддианца он был бледноват, но волосы его были черны, почти как мои, напомажены и аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Не знаю, почему я сразу не обратил на него внимания, учитывая, что его охраняли два клона-мамлюка в сине-оранжевых полосатых накидках на узких плечах и зеркальных масках, лишенных всякого выражения.
– Лорд Марло, это коммандер Афшарирад, княжеский советник, – представила гостя капитан Тенавян.
– Капитан, – поправил Афшарирад, поднимаясь с кресла для поклона. – Капитан Фадро Афшарирад, командир корабля «Альбаспата». Большая честь познакомиться с вами, лорд Марло. В Джадде слагают песни о ваших подвигах, песни об
– То есть в Джадде он черный? – спустя секунду – из-за задержки сигнала – спросил Лориан.
Мне не нужно было смотреть на него, чтобы понять, что он ухмыляется.
Я много лет тренировался игнорировать колкости Лориана, и это пошло мне на пользу.
Выдохнув, я поклонился в ответ Афшарираду:
– Рад знакомству, капитан. Но песни следует слагать о ваших подвигах! Я перед вами в долгу. Все мы. – Я указал на Валку. – Если бы не своевременное прибытие вашей флотилии, сейчас мы были бы в лапах у сьельсинов.
Я вспомнил о самом важном из мучивших меня вопросов.
– Скажите! Как вы узнали, что нужно лететь сюда прямо сейчас? – спросил я и оглянулся на Тенавян и голографические проекции Лина и Лориана.
– Когда мы пересекли Бездну у Гододина, то остановились на Неноэде для дозаправки, – сказал капитан Афшарирад и перевел взгляд на Лина. – Мой монарший покровитель получил от вашего императора известия о вашей миссии. – Капитан снова поклонился. – Лишь по милости Всевышнего мы прибыли вовремя. Ахурамазда карает всех, кто непочтительно относится к созданному им миру, и эти
Меня удивило не столько упоминание джаддианского огненного бога, сколько слова о том, что великий князь решил отправиться к Ганелону, узнав о моем участии в миссии.
– Ваш покровитель… Князь Каим дю Отранто?
– Имею такую честь. – Джаддианский капитан поднял руки, как будто протягивая мне чашу. – Поэтому я здесь. Мой монарший покровитель желает встретиться с вами и приглашает на свой корабль, чтобы отпраздновать победу. Я буду вас сопровождать. – С этими словами он приложил ладони к груди и низко поклонился.
Пока капитан кланялся, я посмотрел на Валку, затем на Лориана и Бассандера Лина, мерцавших над центральной панелью голографической камеры. Полагаю, мне не следовало удивляться, что августейший джаддианский князь, Темный Полумесяц, как его прозвали, которого прочили в наследники его деда, нынешнего Верховного князя Джадда, желает со мной увидеться. Я был почетным гостем Великого конклава на Падмураке. Сам император принимал меня несчетное число раз. Но князь был человеком, которого я знал исключительно по репутации. Величайший из великих галактических героев. Несравненный воин, неумолимый как на поле брани, так и в споре. Покровитель искусств и ценитель женщин.
Поэт, жрец и князь в одном лице.
В одной из распространенных легенд о князе Каиме восхвалялась его набожность и умеренность, выражавшаяся в том, что он сократил свой гарем всего лишь до ста двадцати пяти жен. Это было священное число, символизирующее баланс между любовью к роскоши, присущей многим людям княжеского статуса, и сдержанностью, что считается добродетелью для последователей джаддианского бога.
Менее доброжелательные языки утверждали, что на самом деле князь – буйный пьяница, горячий, как само солнце, что он делит постель с мальчиками не реже, чем с наложницами, а также самолично организовал убийство собственного отца, князя Хосроя, бывшего наследника джаддианского престола.
Я не знал, кому верить, и до сего момента особенно об этом и не раздумывал. Князь Каим был практически мифической фигурой, чем-то вроде драконов, которых раньше рисовали на краях мировых карт суеверные картографы.
Теперь он, как и драконы, оказался вполне реален и ждал меня совсем рядом.
– Всему свое время, – произнес Бассандер Лин, заставив меня переключить внимание на его призрачный образ.
Трибун уставился на меня проницательными глазами. Опираясь на трость, он производил впечатление, схожее с тем, что производила Райне Смайт, его бывший командир.
– Адриан, вы уверены, что этот… вирус может быть опасен в будущем?
– Даже если нам удалось остановить его производство здесь, – ответил я, выверяя слова, насколько это было возможно, – большинство магов сбежали, и у них наверняка есть возможность возобновить работу в другом месте. Лучше быть готовыми к худшему. Как можно скорее поставьте в известность императора и разведку. Я рекомендую, чтобы император не покидал «Лучезарный рассвет», а на борту были применены все меры предосторожности. Нам следует как можно скорее отбыть на Сираганон. – Тут меня осенило, и я переглянулся с Валкой. – Мы возьмем «Ашкелон». В одиночку доберемся быстрее.
Валка обошла камеру с той стороны, где висели образы Лина и Лориана, и посмотрела на меня. Ей не нужно было задавать вопрос, чтобы я его понял. В самом ли деле я намереваюсь лететь на Сираганон?
Ответа у меня не было. Не обязательно было лететь к императору. С тем же успехом можно было телеграфировать ему из любой точки галактики. Даже проще. Встретиться с ним на Сираганоне означало принять новый приказ, новое задание, новое невыполнимое поручение. Император тратил бы мое время, как монеты, вместо того чтобы задушить гадюк в своем окружении и среди родни. Он бы гонял меня так, как гонял самого себя, – до изнеможения. До тех пор, пока я не провалю какое-нибудь задание и исчерпаю запас преданности.
Валка была права. Так не могло продолжаться.
Но был ли у меня выбор? «Ашкелон» был надежно закрыт в трюме «Бури», а с прибытием джаддианцев становилось еще сложнее найти повод его оттуда достать. Я рассчитывал вызвать его по окончании успешной миссии, чтобы использовать как временное жилье, пока наши люди копаются в развалинах крепости МИНОСа. Но на Ганелон уже прилетело много шаттлов, а нас приглашал на аудиенцию джаддианский князь.
Возможности сбежать и даже вызвать «Ашкелон» не было. Нам предстояло отправиться на орбиту, встретиться с князем, а затем вернуться на «Бурю». Угнать корабль из трюма имперского крейсера было куда сложнее, чем просто взлететь на нем с площадки в чистое небо.
– В этом нет необходимости. – Бассандер Лин с задержкой помотал головой в ответ на мое предложение. – Капитаны Тенавян и Дэйн останутся здесь собирать улики. Разведка будет уведомлена и наверняка пришлет специалистов. Не стоит недооценивать нашу победу. Мы захватили корабль-мир…
Он запнулся, понимая, как и все мы, что говорить о захвате преждевременно. Точнее было сказать, «вывели из строя». Предстояли тяжелые бои в пещерах и траншеях сьельсинской луны, но Тенавян с Дэйном должны были справиться. С неработающими двигателями Бледным некуда было деваться.
Пришла очередь сьельсинов побыть в осаде.
– В это время, – продолжил Лин, – мы сопроводим наших джаддианских друзей на встречу с императором на Сираганоне. Полетим через Фидхелл. Сейчас император должен быть уже на Перфугиуме.
Кровь стыла в моих жилах от мысли о том, что император продолжает турне, несмотря на угрозу, а его маршрут известен врагу. Я посмотрел на свои руки. Серебристые шрамы, оставленные Иршаном на левой ладони и пальцах, блеснули мне, напоминая об опасностях, кроющихся внутри императорского двора.
Сжав кулак, я обратился к Севим Тенавян:
– Капитан, предоставьте Капелле доступ ко всем вашим находкам.
Слова едва не застряли у меня в горле. Власть Капеллы над младшими домами Империи, а также за пределами Империи обеспечивалась в том числе оружием, весьма близким к вирусу, что разработали колдуны МИНОСа. Передача им даже крупиц информации казалась предательством всех моих усилий. Капелла подстрекала императрицу и Августина Бурбона и помогала им организовать покушения на мою жизнь, и Капелла же много лет пыталась добиться моей казни за ведьмовство на Фермоне.
Но как бы я ни презирал ее, она обладала бесценными знаниями, благодаря которым можно было справиться с новой угрозой. Эти мысли я и выразил вслух.
– В Капелле трудится множество блестящих кроветворников, – сказал я. – Пусть их усилия хотя бы раз пойдут на доброе дело.
– Когда обращаетесь к князю, обязательно смотрите ему в глаза, – торопливо наставлял меня Фадро, пока мы с ним и Валкой шагали по коридору княжеского корабля. – На женщин прямо смотреть запрещается, заводить с ними разговоры – тоже.
Он пичкал нас правилами придворного этикета с тех пор, как мы с Валкой вышли из шаттла. Наш путь лежал по коридорам к лифту, который должен был доставить нас на жилые палубы «Мнемона», джаддианского флагмана.
Линкор стоял на орбите над Ганелоном, и уродливая ржавая планета была хорошо видна из окон. Мы следовали за капитаном, проходя мимо бронированных мамлюков в масках, офицеров-ариабитов в таких же голубых доломанах и белых брюках, как у Афшарирада. Многие кланялись нам и отдавали честь; некоторые тихо шептали: «Аль Нероблис».
«Черный дьявол».
Я сухо улыбался и кивал, вспоминая похожие наставления перед моей первой встречей с его величеством императором, Имперским советом и даже перед допросом у преторов Капеллы.
– Вам позволено говорить, только когда к вам обращаются. К князю следует обращаться исключительно «ваше высочество», хотя обращения
– А ноги ему целовать нужно будет? – иронично спросила Валка, не в силах сдержать свою тавросианскую натуру.
– Если попросит, лучше не сопротивляйтесь, – не оценил шутку капитан Афшарирад.
– Ариабит, простите мою возлюбленную. – Я поспешил снизить градус диалога. – Она тавросианка.
Фадро снова продемонстрировал жест, который я уже видел в командном пункте Тенавян. Он как бы протянул мне чашу двумя руками.
– Каждому свое, – сказал он, но я уловил критическую нотку в его тоне. – Вы имперец, но в то же время рыцарь. Можете не преклонять колени. Но глаза держите опущенными, пока не подойдете к трону и не поклонитесь. После этого ждите разрешения его высочества.
– Si fueris Romae…[132] – произнес я, глядя на Валку, которая за годы знакомства со мной прекрасно овладела латынью.
Афшарирад посмотрел удивленно.
– Простите, милорд, но мне говорили, что вы владеете джаддианским…
Капитан осекся, его лицо выдавало замешательство. Очевидно, он решил, что я неудачно попытался ответить ему на его языке.
Это вызвало у меня улыбку.
– Ариабит, это латинский.
Джаддианский язык можно было с натяжкой отнести к романским; он был дальним потомком почти забытой латыни и испанского с примесью арабского и персидского. При бегстве с Земли носители этих языков объединились. Предки нынешних джаддианских князей сохранили это этническое братство вопреки трудностям, вопреки расстояниям во множество световых лет, вопреки самому времени и спустя тысячелетия упорной борьбы добились независимости от культуры более крупной Империи.
Первые князья Джадда совершили невозможное. Они расшифровали генетические загадки Высокой коллегии, добились от императора и совета разрешения управлять своим наследием, и эали – их палатины – смогли сами рожать себе наследников, не нуждаясь в прошениях к Соларианскому престолу. За шесть тысяч лет наши культуры сильно разошлись. Империя осталась более-менее централизованной; палатинские дома по-прежнему производили на свет наследников исключительно с позволения императора и имперских бюрократов, в то время как Княжества Джадда конкурировали друг с другом, постоянно раздвигая границы человеческих возможностей. Джаддианские порфирогенетики возвели евгенику в ранг искусства, а для нас, соларианцев, она осталась просто наукой.
– Мой монарший покровитель ожидает нас в приемном зале, – сказал Фадро, которого совершенно не заинтересовали мои лингвистические выкрутасы и их значение. – Сюда.
Он открыл позолоченную дверцу и пригласил нас в гондолу трамвая, который ходил вдоль всего «Мнемона». На боковых скамейках лежали бархатные подушки, а ковры под ногами были больше дюйма толщиной. Стены гондолы были обиты бордовой стеганой кожей, а рамы узких окон и дверные ручки украшала позолота.
К нам приблизилась четверка мамлюков в сине-оранжевых одеяниях, чтобы уже во второй раз обыскать нас с Валкой. Не найдя скрытого оружия, они позволили нам сесть на скамейку. В воздухе витал слабый аромат джубалы, заставивший вспомнить о кабаке в Карче, где я давным-давно напросился пассажиром к Деметри Арелло. Места были совсем не похожи друг на друга, но все же…
Краем глаза я уловил какое-то движение и сразу забыл о Деметри и Карче. Впереди, среди кожи винного цвета и золота, сидела одна из прекраснейших женщин, что мне доводилось видеть; своей грозной красотой она могла потягаться с самой императрицей. Кожа у нее была темно-оливковой, черные маслянистые волосы были заплетены в тугую косу, спускавшуюся до сиденья, и украшены тонкими золотыми цепочками и звенящими медальонами. Эти цепочки прикрывали ее лоб, шею, полную грудь и плоский живот, заменяя одежду. Среди золота сверкали рубины; алая шелковая юбка тоже была расшита золотом. Лицо женщины показалось мне смутно знакомым, но я отмел эту мысль. Это было невозможно.
Вспомнив инструкции Фадро, я почти сразу отвел взгляд.
Я не сомневался, что она была одной из жен князя Каима, столь богоугодно сократившего численность своего гарема. Капитан Афшарирад умолк и остался у двери напротив нас с Валкой, одной рукой держась за поручень. Гондола начала плавно ускоряться, направляясь к корме огромного корабля. Я осмелился мельком взглянуть на женщину. Что она здесь делает? Почему молчит?
Женщина очевидно была из эали и даже без золоченых туфель на высоком каблуке едва уступала мне в росте. Она сидела, рассеянно болтая ногой, из-за чего ее тело слабо подрагивало, привлекая взгляд. Мог я встречать ее на Форуме? Может быть, среди подруг императрицы?
Ее темные глаза встретились с моими, и она слабо, понимающе улыбнулась, поднеся к груди украшенную браслетами руку.
Я отвел взгляд и положил ладонь на колено Валке, напоминая себе о том, кто я и где я.
Спустя всего несколько секунд трамвай остановился и открыл двери.
Казалось, Фадро вовсе не замечал полуобнаженную женщину. Он крутнулся на месте и вышел на платформу; мамлюки – за ним. Мы с Валкой вышли следом, а за нами из гондолы появилась и женщина, громко клацая каблуками по плитке. Перед нами была мраморная лестница, на которой расстелили алый ковер. По обе стороны выстроилась мамлюкская стража. Лестница поднималась на три уровня к круглой латунной двери.
– Не забудьте: не поднимайте взгляда, пока вам не разрешат, – напомнил капитан. – Мой монарший покровитель весьма терпим, но панибратского обращения не позволит.
– Капитан, я здесь по его приглашению, – ответил я, теряя терпение от усталости после долгого и неприятного дня.
Мне так хотелось спать!
Но сон пришлось отложить из-за причуд джаддианского князя, возжелавшего немедленно поглазеть на ручного чародея императора, на Черного дьявола Империи.
Афшарирад не ответил, и мы молча поднялись по лестнице. Ближайшие к входу стражники были уже не мамлюками; они носили алые подпоясанные полумантии – мандии – маэсколов. Мандии были надеты поверх лазурных, как у капитана, туник. С правой стороны на поясах висели мечи из высшей материи. На маэсколах не было ни шлемов, ни масок. Все они были из эали, ведь только представители этой возвышенной касты имели право поступать в прославленную Школу Огня джаддианских мастеров меча. Один из них кивнул Фадро, остальные уставились на меня.
Круглая дверь откатилась в сторону.
Я мельком увидел мужчину в черном, сидящего на золоченом троне под синим шелковым балдахином, но тут же вспомнил наставления Фадро и опустил голову.
–
В отличие от приемной императора, здешний зал был почти пуст. Красная ковровая дорожка тянулась от входа до самого трона, напоминая алую реку среди черных ониксовых берегов. Вокруг Темного Полумесяца не толпились придворные, лишь тихая лютня звучала откуда-то из угла. Я не увидел даже нунция; только двух маэсколов у трона и трех женщин у ног князя. Все три были одеты так же, как и та, что ехала с нами в трамвае, – в золото, тонкий шелк и воздух.
Глядя в пол, мы с Валкой приблизились к трону. Я поклонился настолько изящно, насколько позволяли раны и усталость. Сейчас мне весьма пригодилась бы трость Гибсона, оставшаяся на «Ашкелоне». Валка же склонила голову весьма неохотно.
– Прошу, поднимите головы! – раздался низкий голос с джаддианским акцентом.
Подняв взгляд, я увидел стройного, но мускулистого мужчину. На нем не было роскошных княжеских одежд, лишь черное облачение маэскола. Алая подпоясанная мандия была расшита золотом и застегнута тонкой золотой цепочкой. Волосы князя были черными и спускались вдоль маски почти до подбородка. Сама маска из тончайшего джаддианского фарфора напоминала черное зеркало из искусно сложенных пластин, которые меняли положение с каждым движением губ и челюсти, соответственно выражению лица князя.
– Когда император сообщил, что отправил сюда своего демона, я понял, что время пришло, – произнес князь Каим дю Отранто, Темный Полумесяц Джадда. – Рад, что успел вовремя.
– Взаимно, ваше высочество, – ответил я, борясь со внезапно охватившей меня тревогой. – Если бы не ваше своевременное вмешательство, мы бы, скорее всего, проиграли.
Пока я говорил, женщина, ехавшая с нами в трамвае, игривой походкой проследовала к трону и опустилась на подушку. Она положила руку на икру князя Каима и крепко, почти властно, сжала.
– Милорд, вы, как обычно, недооцениваете себя, – ответил князь, улыбнувшись белыми зубами из-под черной маски. – Не сомневаюсь, вы бы нашли способ выкрутиться. Вы ведь, насколько я знаю, одолели уже двух Бледных князей и скрещивали клинки с самим Бичом Земным. Кто бы мог подумать, что крысеныш с Эмеша так далеко зайдет?
Я невольно отступил на шаг, не понимая происходящего. Упоминание Эмеша заставило меня предельно насторожиться.
А вот Валка сразу все поняла. Ее память была идеальной, и воспоминания, что за столетия притупились у меня, у нее остались острыми и яркими, как высшая материя.
– Сэр Олорин? – произнесла она.
Мой взгляд метнулся к знакомой женщине у ног князя. К черту Фадро и его назидания. Забытый фрагмент мозаики встал на место.
– Леди Калима?
Женщина улыбнулась, но промолчала. Это действительно была Калима ди Сайиф, сатрап Убара. Я должен был сразу ее узнать, но… с тех пор, как мы встречались на Эмеше, минуло столько лет.
Князь Каим рассмеялся.
– Доктор, как вы там говорили? Галактика кругообразна, и если быстро и долго двигаться, вернешься туда, откуда ушел?.. Адриан, – обратился он ко мне, – я же говорил, что ваша слава достигнет Джадда.
Князь Каим поднял к лицу руки в перчатках и расстегнул крепления фарфорового механизма. После щелчка он снял маску, и на месте князя Каима возник улыбчивый сэр Олорин Милта.
Он отложил маску, разгладил усы и острую бородку, улыбнулся еще шире и произнес:
– А Джадд – это я.
– Позвольте представиться, как положено, – сказал нам князь Каим-Олорин. – Каим Санчес Киаксар Назир-Винсенте Олорин бан Хосрой бан Алдия дю Отранто.
Он встал, выдернул ногу из рук Калимы и поклонился:
– Не могу передать, как я счастлив снова встретиться с вами, старый друг!
Сбежав по ступенькам, князь схватил меня за плечи со словами:
– Когда мы расставались в Боросево, я и представить не мог, каким вы станете!
Не успел я ответить, как наследник джаддианского престола по-братски обнял меня.
– Вы поистине легендарный герой! – воскликнул он, отстраняясь. – Не затерялись бы в компании Вильгельма Великого, князя Катана и всех отцов-основателей Джадда!
Он рассмеялся и обратился к Валке:
– А вы, доктор! – И, поцеловав ей руку, не отпуская, произнес: – Звезды сияют ярче, когда вы среди них! Идемте, друзья, идемте! Присядем!
Князь хлопнул в ладоши, и двое слуг тут же вынесли из-за ширм вычурные резные кресла из красного дерева и поставили их перед троном, который князь Каим вновь поспешил занять.
Мы с Валкой не шелохнулись. Капитан Ашфарирад тоже стоял как вкопанный. Я даже забеспокоился, не умер ли молодой ариабит от шока, увидев, как его величественный покровитель обнимается со мной и Валкой. Я не был даже уверен, видел ли капитан когда-нибудь лицо своего князя. Но Фадро стоял, потупив взгляд, и напоминал мальчишку, случайно зашедшего в женскую баню и испугавшегося, что ослепнет от увиденного. Все его познания в придворном этикете и дипломатических протоколах оказались не нужны.
– Я… – только и смог выдавить я.
Мое удивление было даже сильнее, чем у джаддианского капитана, и дар речи вернулся ко мне лишь спустя несколько секунд.
– Значит, вы не маэскол?
Сэр Олорин – князь Каим – расслабленно развалился на золоченом троне.
– Не только маэскол, – поправил он. – Лорд Марло, вынужден попросить у вас прощения. В Джадде говорят, что мужчина в жизни должен уметь три вещи: хорошо драться, во всем искать красоту и говорить правду. С третьим пунктом у меня не сложилось. Но я не солгал, когда представился маэсколом, мастером меча Второго круга. Я обманул вас в другом. Я не
– То есть вы не служили ей.
Я медленно обрабатывал информацию в голове.
Калима ди Сайиф гордо выпрямилась, ведь в Джадде считалось высшей честью быть связанной со столь высокопоставленным князем.
– Это я служу ему, – сказала она.
– Эта ложь была необходима, чтобы я мог свободно перемещаться по территории Империи.
– Почему? – спросила Валка.
– Чтобы видеть все незамутненным взглядом, – ответил я за князя.
Путешествуя под личиной слуги, князь Каим – Олорин – мог увидеть места и события, которые ему ни за что не позволили бы увидеть, если бы он прибыл в Империю под истинными именем и титулом. Ни один имперский лорд не рискнул бы подвергнуть опасности внука князя Алдии дю Отранто. Балиан Матаро ни за что бы не допустил князя Каима в тоннели Калагаха, не дал бы ему увидеть свою планету без прикрас. Если бы с князем что-нибудь случилось, дипломатические последствия могли быть такими, что от одной мысли у меня кровь стыла в жилах.
– Именно так! – воскликнул Олорин. – Вы и сами знаете, что монарших особ стерегут не хуже заключенных. Я бы не увидел правды, потому что ваши лорды не позволили бы мне, как говорится, наклониться так низко[133]. Князю Каиму разрешили бы посмотреть Империю, но показали бы лишь то, что не стыдно показать. А сэру Олорину и с солдатами можно поболтать, и даже со всякими юными мирмидонцами водиться – и, разумеется, с госпожой доктором.
– То есть вы обменялись ролями, – сказала Валка, ерзая в кресле.
– Мы поступили так, как необходимо, – ослепительно улыбнулась Калима.
– Многие
Он развел руками, словно желая охватить «Мнемон» и всю джаддианскую флотилию. Затем опустил руки, и мы немного посидели в тишине.
– Младших князей пришлось долго убеждать… поэтому мы так задержались. Но все же прибыли, – сказал князь.
– А граф Матаро знал, кем вы были на самом деле? – спросил я, смутно вспомнив кое-что.
– Он догадался уже после нападения на Эмеш, когда мы вернулись из Калагаха, – ответил князь.
– Его мандарийский муж сообразил, что женщины в Джадде крайне редко бывают сатрапами, – с улыбкой добавила Калима ди Сайиф. – Для женщины это непристойное занятие. Мужская работа. Для ариабитки, может, и сгодится, но женщина
Леди Калима вновь многозначительно обхватила ногу князя украшенными пальцами с длинными ногтями и вскинула подбородок:
– Начались бы расспросы.
В Империи наложниц считали людьми низшего сорта, а вот в Джадде порядки были иные. Прежде я об этом не знал.
– На этом наша поездка и завершилась, – закончил Каим-Олорин.
На меня вдруг снизошло озарение.
– Так это вы вынудили их послать меня в экспедицию, – понял я. – Они боялись вас.
– Уверяю, мне почти не пришлось на них давить! – ухмыльнулся князь Каим.
– Почему вы это сделали?
– Я, как и вы, верил – точнее, надеялся, – ответил князь, – что между людьми и сьельсинами возможен мир.
– Невозможен, – произнес я так мрачно, что Валка протянула руку и ободряюще сжала мое колено.
Вспомнив, где и перед кем нахожусь, я продолжил:
– Вы дали мне невыполнимое задание.
Я опустил голову, понимая, что никому, кроме меня, не понятно особое значение этих слов. Я осмотрел свои израненные руки и татуированную руку Валки, что лежала на моем колене так же собственнически, как рука Калимы на сапоге Олорина.
– Быть может, вы зря на меня положились, – добавил я.
Олорин снова рассмеялся. Его смех был теплым и заливистым.
– Это вряд ли, – сказал он. – Если бы способ достичь мира существовал, не сомневаюсь, вы бы его нашли – по крайней мере, если хотя бы наполовину верить балладам, что о вас слагают. Раз вы его не нашли, значит его нет.
– Нет, – подтвердил я еще мрачнее, с такой желчью в голосе, что могло показаться, будто я готов плюнуть на пол.
– А вы весьма самоуверенны, – заметила Калима.
Валка крепче сжала руку. Только ей с Лорианом было известно, насколько сильны мои убеждения и как глубоко меня ранила правда.
– Это так, – ответила любимая женщина одного человека любимой женщине другого; в ее голосе не было желчи, только печаль. – Со сьельсинами невозможно договориться. Они не желают мира.
– Как и
Я не стал уточнять и говорить, что для сьельсинов «мир» означал уничтожение всего сущего. Невозможно было рассказать о Наблюдателях и Тихом, об Утаннаше, мироздании иуганнан и Иазир Кулах. Я не мог заставить себя говорить об этом открыто. Все это звучало безумно даже для меня самого.
Князь Каим откинулся в кресле и погладил бородку рукой в шелковой перчатке.
– Прискорбно, – сказал он. – Почти двадцать тысяч лет минуло с тех пор, как наши предки впервые замочили ноги в звездном океане. Все это время – никого. Ни одной цивилизации, похожей на нашу. Я надеялся, что мы можем найти в космосе братьев.
– Сьельсины нам не братья, – ответил я. – Я разделял ваши надежды. Однажды. Теперь – нет.
Я вынужденно зажмурился, словно это могло приглушить крики моих товарищей из воспоминаний. Пустая глазница Миуданара таращилась из глубин моего сознания.
– Мира не будет, пока мы не добьемся его силой, – сказал я и даже с закрытыми глазами почувствовал взгляд Валки. – Но я не уверен, что мне это по плечу.
Внезапно я вспомнил важную вещь и открыл глаза. Князь Каим наклонился, подперев подбородок кулаком.
– Я потерял ваш меч! – выпалил я.
Эти слова прозвучали мелко. Жалко. Потеря была ничтожной по сравнению с тем, что еще мы обсуждали. Но меч был дорогим подарком, а я оказался плохим хранителем, выпустив его из рук.
– И как же вы умудрились? – со смехом спросил князь Каим.
Мое лицо искривилось от воспоминаний о финальной схватке с Ауламном, о гибели Паллино, и Олорин сочувственно улыбнулся, заметив мою боль.
– Он сломался в схватке с одним из генералов Пророка, – ответил я наконец.
–
Я попытался ответить, но язык словно распух во рту.
– Погиб весь наш отряд, – ответила за меня Валка, не добавив ни «сэр», ни «ваше высочество».
– Я слышал, – не стал попрекать ее князь. – Примите мои соболезнования, – поклонился он. – Времена сейчас скорбные. Но должен найтись великий свет, что озарит великую тьму. Как гласит древняя мудрость, нет такого пастыря, что убережет людей от всех горестей, ибо никому не ведом Божий промысел.
– Я не верю в вашего бога, – машинально, резко ответил я.
– Это не важно, – ответил Олорин. – Богу не нужно, чтобы в него верили. Он вообще в нас не нуждается. Но каждому из нас в его планах уготована роль.
– Мы все для чего-нибудь избраны? – с горечью произнес я, глядя на князя.
Я повторил слова, сказанные девушке-солдату на Беренике. Как ее звали? Рина? Рианна? Нет, Ренна. Но на Беренике я говорил это с воодушевлением, а здесь, на Ганелоне, у них был горький привкус. Привкус железа и крови.
– Думаете, это не так? – Олорин прожестикулировал кому-то из невидимых слуг вдали и опустил взгляд на четверку женщин у своих ног. – Тиада, Белит, Санази,
Женщины – две темнокожие, темнее Калимы, и одна бледная, как снег, – поднялись с подушек и вышли из зала, позвякивая украшениями и оставив за собой благоуханный шлейф. Мне потребовалось собрать волю в кулак, чтобы не смотреть им вслед.
Когда они ушли, князь Каим спросил:
– Правда, что про вас говорят? Что вы погибли и возродились?
Как мне было ответить на такой вопрос?
Я напомнил себе, что передо мной джаддианский князь и что с тех пор, как мы были друзьями, прошли уже сотни лет. Сэр Олорин не был князем Каимом. Откуда мне знать, кто мог подслушивать наш разговор и кому князь мог однажды пересказать услышанное.
– «Хорошо драться, во всем искать красоту и говорить правду…» – в напряженной тишине повторил я слова князя.
Мой взгляд переместился на Олорина, и я крепко сжал губы. Этот человек спас мне жизнь не единожды, а дважды. Не только сейчас, немедленно развернув свой флот к Ганелону вопреки всем надеждам и обстоятельствам, но и давным-давно на Эмеше. Если он был искренен, то его слово и истинное имя могли быть тем ключевым фактором, склонившим чашу весов с моей душой и судьбой в сторону Райне Смайт, а не Лигейи Вас. Тогда я был совсем юн и не до конца понимал, насколько деликатным было мое положение в Боросево. Знал ли я тогда, на каком тонком волоске держалась моя жизнь? Мы с Валкой обманули дворцовую стражу, выкрали пленника у Капеллы, пошли наперекор графу и всей Империи, будь она проклята, и ради чего?
Ради небольшого снисхождения и названия.
Мы кое-как выведали у Уванари название планеты Воргоссос, а с ним получили слабую, ничтожную надежду на мир. В мир верила Смайт, и Олорин тоже. Они поручились за меня и мою отчаянную экспедицию и таким образом невольно направили меня на мой путь – путь, что привел меня сначала на Воргоссос, а затем на вершины Анитьи, где Тихий прокрутил все время сквозь мою голову. Олорин, сам того не ведая, сыграл свою роль в космическом плане Тихого. Возможно, он был прав. Возможно, я мог ему доверять. Возможно, у меня не было иного выхода, кроме как довериться ему, однако…
Я огляделся, словно ожидая увидеть, как исчезает за колонной какая-нибудь зловещая фигура в плаще с капюшоном. Десять тысяч глаз.
– Мы одни, – сказал Олорин, догадавшись, что означал мой параноидальный жест.
– Валка? – повернулся я к ней.
Тавросианские импланты Валки не могли обнаружить абсолютно любые устройства, но микрофоны и скрытые камеры в барочной настенной филиграни, среди шпалер и ковров она могла почувствовать. Ее золотистые глаза осмотрели зал, она наклонила голову, как бы прислушиваясь. Губы разомкнулись, брови нахмурились, и Валка помотала головой.
– Ничего.
«Ничего» было хорошим знаком. «Ничего» означало либо то, что устройства были настолько хитрыми, что избежали обнаружения – маловероятно, учитывая навыки Валки, – либо то, что князь был с нами честен.
– Правда… – произнес я и поднялся, с хрипом выдохнув.
Я отвернулся от князя и его женщины, обошел свое деревянное кресло. Пройдя мимо Валки, улыбнулся ей и тронул за плечо. Я уже рассказал почти обо всем императору. Я мог рассказать и князю, человеку, спасшему мне жизнь.
– Говорят, вы творите чудеса, – сказал мне в спину Олорин; его голос оставался дружелюбным, но я почувствовал напряженные нотки. – Что вы волшебник. Что вы восстали из мертвых.
Я не обернулся, остался лицом к золоченой круглой двери приемного зала. В воздухе по-прежнему слабо пахло джубалой, а благодаря коврам и ярким гобеленам со сценами древних битв в зале казалось теплее и уютнее.
– Я не волшебник, – произнес я, машинально взявшись за левое запястье и нащупав под шрамами и мышцами выступы искусственных костей.
– Прочее вы не отрицаете?
– Не знаю, можно ли назвать это чудесами, – ответил я своему размытому отражению в золотой двери. – Не уверен, что значит «чудо». Если есть бог – ваш или любой другой, – то для него самого, в отличие от нас, его существование вполне естественно. Если это так, то чудес вовсе не бывает. Есть только то… что есть.
Каим молча обдумывал услышанное.
– То есть вы действительно восстали из мертвых? – продолжил допытываться он, отказываясь довольствоваться моими философскими умозаключениями. – Это правда?
Я разнял руки и развел их, как будто правда была некой золотой безделушкой, которую я без комментариев уронил на ковер.
– Правда, – вдребезги разбил повисшую в зале тишину негромкий голос Валки. – Я сама видела.
Князь и его наложница потеряли дар речи. Первой пришла в себя Калима.
– Вы считаете, что мы в это поверим?
– Вы считаете, что мы станем лгать в глаза князю Джадда? – парировала Валка.
Она тоже поднялась, и я дернулся, опасаясь, что из тени на защиту повелителя вдруг выскочит претор и зарубит нас обоих. Но таких героев рядом не оказалось. Мы действительно были одни.
– Понимаю, звучит невероятно. Я бы сама не поверила, если бы не увидела собственными глазами! – сказала Валка и стянула с себя черную офицерскую тунику. Под ней была простая белая рубашка, сквозь тонкую хлопковую ткань которой на руке, боку и спине просвечивала фрактальная клановая татуировка.
К этому моменту я отвернулся от двери и ринулся к ней:
– Валка, что ты делаешь?
– Тише, Адриан. – Она бросила тунику на спинку кресла. – У меня был тяжелый день, и я не хочу тратить время и терпение на пререкания. Вот, сейчас я вам покажу. – И она сделала нечто, чего я никогда не видел за все годы, что мы были вместе.
Она поковырялась в наручном терминале – единственном устройстве, что прошло дезинфекцию в шаттле у Тенавян, – и вытащила оттуда тончайший стекловолоконный провод. Вытянув его на пару локтей, она дотянулась до затылка и воткнула провод в разъем у основания черепа.
Я понял, почему раньше она этого не делала – по крайней мере, у меня на виду. Поморщившись, я отвернулся.
– Что это за колдовство? – спросила княжеская алькидара.
Я догадывался.
На терминале Валки загорелась маленькая проецирующая линза, и над устройством раскрылся светящийся конус. Внутри конуса появилось не совсем двухмерное изображение, направленное на князя, а мы с Валкой смотрели сквозь него, как в окно. Изображение качалось и вздрагивало в такт движению устройства, которое его записывало. Еще через секунду вся картинка покрылась рябью, затем мигнула, и я понял.
Мы смотрели как бы глазами Валки.
Эти золотые тавросианские яблоки ничего не забывали. Все, что они видели, навсегда записывалось в органическое кружево, пронизывавшее мозг Валки. Я увидел все так, как никогда не видел прежде. Так, как с тех пор пытаюсь забыть.
Араната Отиоло возвышалось громадой черного камня, несокрушимой, увенчанной снежной короной. В его кулаке голубым огнем сверкал меч Райне Смайт. Напротив стоял ничтожный, крошечный человечек, облаченный в неуклюжую красно-белую броню простого легионера. Я не сразу его узнал; настолько он был молод. Его волосы еще не поседели, а лицо было не тронуто когтями. Я бы вовсе не узнал его, если бы не утомленное выражение лица, знакомое мне до боли. И конечно, лиловые глаза.
–
– Сил мне хватит, – прошептал я из-за кресла, заметив, как серьезен стал Олорин.
Краденый клинок Аранаты столкнулся с моим, джаддианским, но было очевидно, что я уступаю.
Сьельсинский князь схватил меня за волосы, вырвав клок вместе со скальпом. Кровь хлынула у меня по лицу, и руки Валки дрогнули, когда она прицелилась и сделала никчемный выстрел. Нынешняя Валка стояла неподвижно, ровно держа голограмму. Провод, протянувшийся от ее головы к терминалу, слабо светился.
Молодой Адриан упал на землю, и Араната Отиоло нависло над ним.
Я зажмурился.
Мне не хотелось это видеть. Хватит. Хотя бы не так отчетливо. Не так, как это увидела Валка.
Старая запись Паллино была расплывчатой, сделанной с большого расстояния. Эта была четкой, ярче моих собственных воспоминаний.
Валка с голограммы ахнула и прошептала:
– Нет!
Мигом спустя она закричала мое имя:
– Адриан!
Никогда не забуду это слово и то, как надорвался ее голос. Она зарыдала, и слезы захлестнули окно проекции, которое она открыла для князя и его наложницы.
– Марло! – раздался отдаленный голос Бассандера Лина.
Я знал, что будет дальше. Мне не было нужды это видеть, но я не смог удержаться и приоткрыл глаза.
Перед нависающей каменной стеной у проклятого озера вверх ударил высокий красный фонтан.
Валка выдернула провод из головы, и изображение исчезло.
– Фокусы, – произнесла Калима. – Тавросианская магия!
– Нет, – мягко, но достаточно громко ответил я.
– Вы лжете! – не поверила Калима.
Но Олорин – князь Каим – встал и жестом заставил ее замолчать. Его глаза сверкали.
– Говорите, чудес не бывает? – сказал он, качая головой. – Вы что, слепой? – Он покачал головой еще сильнее. – Пусть вы не верите в Бога, но я верю.
Князь спустился по ступенькам и поравнялся со мной.
– И вам я тоже верю. – Он перевел взгляд с Валки на меня. – В вашей Империи вас прозвали Избранником Земли. Я же скажу, что вы – подарок. Бог послал вас всем нам, а сегодня направил меня к вам на выручку. – Князь Каим протянул мне руку, как когда-то на космодроме Боросево. – Мы вместе сразимся с этими чудовищами и, клянусь Ахурамаздой, победим.
– Есть в этом нечто… красивое, – заметил Бассандер Лин.
Трибун неподвижно сидел в кресле во главе длинного стола в дежурном зале «Бури» сразу за мостиком. Я молча смотрел на него, вглядываясь в отражение голографических изображений в его черных глазах.
Проектор в центре стола демонстрировал нам, как пылает DB-639D. Белый цветок ядерного огня распустился над охряной равниной Ганелона. Лепестки раскрылись, распластались поверх ядовитой атмосферы планеты, растянулись, а затем остыли, став из белых красными. Наконец на месте цветка осталось лишь черное облако. С большой высоты масштаб разрушений казался ничтожным. Но облако останется, а с ним останутся пепел и радиация, и через тысячу или десять тысяч лет, когда люди или их преемники вновь обнаружат эту планету, память об этом облаке еще будут хранить чахлые мхи и травы, которых коснулась радиация.
Лучше, если эти люди не будут знать о тех злодеяниях, которые творили на этой планете некогда жившие здесь чародеи.
Мы уже на три года удалились от Ганелона и близились к окончанию первой фазы нашего путешествия. Князь Каим, джаддианский флот и значительная часть кораблей Четыреста девятого легиона ушли вперед, взяв курс на Сираганон через Фидхелл. Мы задержались. Лин вывел «Бурю» из варпа в заранее условленный день, чтобы принять отчетную телеграмму от капитанов Тенавян и Дэйна, оставшихся на Ганелоне с целью обеспечить безопасность на планете и зачистить захваченную сьельсинскую луну.
Квантовый телеграф передавал информацию почти мгновенно, но по крошечным кусочкам. Телеграфы на «Буре» и «Бесстрашном», корабле Тенавян, были связаны лишь парой электронов, и абсолютно все – текст, звук, видеозаписи, фототипы и даже трехмерные голограммы – пересылалось по каплям, по единицам информации. Ноль. Один. Ноль. Ноль. Один.
Рапорт начинался просто, с одной строчки. «Крепость на DB-639D уничтожена. Подробный отчет прилагается».
Отчет мы принимали почти две недели. Две недели «Буря» стояла на якоре посреди космической Тьмы. Это был долгий срок, но все быстрее, чем дожидаться, пока сигнал на скорости света достигнет ближайшего передатчика инфосферы. На это ушли бы годы.
Тенавян и Дэйн оказались весьма дотошны. Пользуясь тем, что оставшийся сьельсинский корабль-мир был сильно поврежден, они изловили всех выживших сотрудников МИНОСа на Ганелоне, уничтожили их големов, а солдат-наемников либо казнили, либо уложили в фугу, чтобы разобраться с ними позднее. Укротив планету, капитаны переключились на застрявших на орбите сьельсинов. Бледные предприняли три отчаянных вылазки, атаковав наши корабли, оставшиеся в космосе над планетой и на самом Ганелоне, но всякий раз терпели неудачу.
Тенавян докладывала о жестоких боях в воздухе и траншеях сьельсинской луны. Оставшийся с ними отряд джаддианского капитана Серенелли отыскал командный пункт сьельсинов недалеко от поверхности и в стремительной схватке сломил сопротивление врага. Известия о захвате корабля-мира передали на Несс, и я не сомневался, что люди из Капеллы и АПСИДЫ уже отправились к DB-639. Я даже отчасти пожалел, что не остался на планете.
Следом за рапортом пришли видеофрагменты и снимки. Допросы пленных магов, офицеров-наемников, многостраничные научные документы, извлеченные из памяти крепостных компьютеров, данные о взятых образцах и экспериментах, проведенных научными специалистами из команды Тенавян…
Когда на Ганелон обрушилось ядерное пламя, на Ганелоне не осталось никого живого. Ни магов, ни их ручных големов, ни техников, ни несчастных, ничего не ведавших пациентов, которых люди Тенавян милосердно усыпили. А теперь внутри прежних куполов-садов не осталось ни деревца, ни травинки.
Только битое стекло и пепел.
– Красивое. – Я повторил слово, будто проклятие, сам не зная, соглашаюсь или ехидничаю.
«Краса есть правда», – заметил однажды поэт[134], с чем я не соглашался, прекрасно зная, что истина порой уродлива. Но тогда я считал – и считаю до сих пор, – что правда хороша, даже когда уродлива, и что атомное пламя и разрушение, за которым мы с Бассандером наблюдали, было благом, ведь оно уничтожало зло.
– Их главари все равно сбежали, – бросил вечный пессимист Лориан со своего места. – Если у МИНОСа была одна база, значит есть и другие. Помните Эринию?
Я не забыл Эринию, как не забыл Иована с Падмурака, прятавшегося у всех на виду. Легко было представить, что чародеи скрывались и под личинами наших министров, и среди джаддианских ариабитов. Никогда прежде я не испытывал такой признательности Капелле и инквизиции. Что-что, а этим колдунам и ведьмам они жить не позволят.
– Как, по-вашему, они собираются распространить этот вирус? – скрестив руки, спросил Бассандер Лин.
– Думаю, в рапорте Тенавян должны быть подробности, – ответил я. – Но на их месте я бы воспользовался беспилотными кораблями, а может, даже световыми зондами. Маленькие летательные аппараты способны незаметно пройти линии орбитальной обороны. Если вирус действительно передается воздушно-капельным путем, то его достаточно распылить в воздухе. Если удастся сделать это над крупными городами… то он быстро распространится.
Я вспомнил серую гниль, терзавшую Боросево в дни моей юности. Горожане твердили, что чума пришла с другой планеты, была занесена с инопланетными бактериями или чем-то подобным. Кто знает, вдруг и она была разработана в некой экстрасоларианской лаборатории и выпущена посреди ненавистной Империи?
Я отбросил эти мысли. В природе и без того было немало опасного и мерзкого, мои досужие домыслы были ни к чему.
Лориан шумно втянул воздух и помотал головой в знак несогласия.
– Слишком ненадежно. Я не врач, но вирусы плохо живут при жаре и солнце. Они не вечны. Я бы использовал капсулы для фуги. Заразил каких-нибудь бедолаг и погрузил бы на пассажирский лайнер, чтобы они сыграли роль своего рода бомбы с часовым механизмом. Взял бы мигрантов, независимых торговцев, наемников… кого получится. – Коммандер как бы в оправдание пожал плечами, когда Лин повернулся к нему. – Так распространяется большинство инфекций. Торговые порты – рассадник заразы, особенно на крупных планетах. Там кучкуются люди со всего света… напиваются вместе, спят друг с другом, занимаются чем попало… к тому же безопасность в портах гораздо ниже, чем утверждается. Большинство планет пускает всех без разбора, если документы в порядке.
Вспоминая, как в юности на Эмеше рабочие вытащили меня из фуги и бросили полуживого в канаве, чтобы заграбастать корабль Деметри, я кивнул:
– Скорее всего, ты прав.
– Жаль, что никого из главарей не удалось поймать, – сказал Лин и выругался. – Если бы заняли башню минут на десять раньше…
– Они бы перенеслись еще куда-нибудь, – трезво заметил Лориан.
– Нашу работу не остановить, – пробормотал я.
Лориан с Бассандером разом повернулись ко мне.
– Что? – спросил интус.
– Цитирую Урбейна, – ответил я.
Разговоры об Урбейне моментально портили мне настроение. Я вышел из фуги не сразу после того, как мы встали на якорь в ожидании рапорта Тенавян, и воспоминания о битве на Ганелоне еще теплились во мне. Я помнил леденящий душу победный крик Валки и ее непроходящую боль.
– Да, было бы неплохо поймать кого-то из магистров, а еще лучше остановить их раз и навсегда. Но мы все равно нанесли им серьезный удар. Урбейн мертв – а это уже немало.
– Уверены? – спросил Бассандер, прямолинейное лицо которого превратилось в подобие сочувственной маски. – Мы уже дважды так считали.
– Я мало в чем уверен, – признался я. – Но хочется верить, что все это было не зря.
– Битва-то? – уточнил Лориан. – Мы корабль-мир захватили! И узнали о вирусе до того, как его выпустили. Марло, это большая победа.
– Аристид, я знаю, что это большая победа, – не сдержавшись, язвительным тоном ответил я.
Я не мог говорить об Урбейне, не думая при этом о Валке, не вспоминая, как она едва не задушила себя среди ночи, не вспоминая о ее припадках и менее заметных мучительных проявлениях червя даже после Эдды, где ее соотечественники оказали ей всю возможную помощь, прежде чем попытаться уничтожить.
– Я имею в виду Валку, – пояснил я. – Все, что она выстрадала. Мне хочется верить, что это было не зря.
– Ага.
– Ага, – повторил я и как бы сдулся.
Лориан не сделал ничего плохого, и я зря выместил на нем раздражение. Я крепко сложил руки на столешнице, почувствовав в них прежнюю силу.
– Он мертв. Должен быть мертв.
Интус молча застыл в кресле. Затем положил мне на плечо руку в серебристой шине. Она была легкой, как лист бумаги.
– Ненавижу мерзавца за то, что он сделал с Валкой, – сказал Лориан. – Поневоле пожелаешь, чтобы ад действительно существовал… даже если есть вероятность самому там оказаться.
Я ответил ему кривой улыбкой.
– Как она себя чувствует? – спросил интус.
– Было неплохо, – нахмурился я, понимая, что не могу смотреть Лориану в глаза, – когда нас замораживали. Лучше, чем за все время с тех пор… с тех пор, как…
Я хотел сказать «с тех пор, как мы отправились на Падмурак», но слова застряли в горле. Может, это вовсе было не так. Может, я должен был сказать «с тех пор, как мы побывали на Беренике». С того черного дня на Ураганной стене.
Мои пальцы сами нащупали сквозь мягкую рубашку ее филактерию.
После паузы я сглотнул и покачал головой.
– Есть вести от императора? – обратился я к Бассандеру, желая сменить тему.
Мы послали сообщение Императорской флотилии, когда вылетали с Ганелона, и еще раз, когда остановились в ожидании сигнала Тенавян. Император достиг Перфугиума и был принят герцогиней Саскией Валавар. Планета отметила прибытие его величества продолжительными фестивалями и турнирами, а придворные подчистую скупили товары местных магазинов. Перфугиум был важным узлом во времена древней имперской экспансии, больше тысячи лет назад, когда люди стремительно расселялись по рукаву Центавра. С началом сьельсинских войн колонизация замедлилась, но в столичном городе Ресонно до сих пор спали в фуге миллионы колонистов.
– Ничего важного, – ответил Бассандер. – Его турне идет по плану. – Он отвернулся и снова посмотрел на голографическое уничтожение базы МИНОСа орбитальной ядерной бомбардировкой. – Разведка поздравляет нас – и князя Каима – с победой. Капитану Тенавян предписано оставаться в системе и дожидаться смены.
Лин развел руками и подхватил прислоненную к креслу трость, которая грозила вот-вот упасть.
– В остальном, – заключил он, – нам приказано продолжать путь на Сираганон.
– Про вирус ничего не сказали? – спросил я, нахмурившись еще сильнее.
– Тенавян отправила сообщения на Форум и императорский корабль одновременно с нами, – сказал Лин. – Императору известно то же, что и нам.
На это ответить было нечего. Я зря ожидал от императора или Разведывательной службы подробных комментариев.
– Долго еще до Сираганона? – спросил я.
– Недолго, – ответил Бассандер. – Пять лет. Нужно будет остановиться на Фидхелле для дозаправки. Будем там через несколько месяцев. Князь Каим опережает нас на пару недель. Он согласился подождать нас, чтобы прибыть на Сираганон вместе.
Я не рассказывал Лину в подробностях о своей встрече с князем Каимом дю Отранто – сэром Олорином Милтой. Не упомянул о его двойной личности, не признался, что однажды мы втроем дали отпор сьельсинам на Эмеше, во мраке Калагаха. В отличие от императора, взявшего с меня обет молчания, Олорин не просил нас с Валкой сохранить его тайну, но открывать Лину, кто скрывался под маской Темного Полумесяца, мне все равно казалось предательством. К тому же Лин не спрашивал.
– Фидхелл, – повторил Лориан незнакомое название. – Никогда о нем не слышал.
– И неспроста, – ответил Лин. – Это ледышка. Там есть только нефтяные вышки, представительство гильдии да заправочная станция легиона. Короткими прыжками вокруг планеты мы сожгли больше топлива, чем я планировал, но ничего страшного. Фидхелл практически по пути, и император знает, что мы туда зайдем. Если его величество задержится на Перфугиуме, мы можем успеть на Сираганон даже быстрее его флотилии.
– Он ожидает задержки? – спросил я, откинувшись на спинку заскрипевшего кресла.
– Вы бывали на Перфугиуме? – раскрыл ладони Лин.
– Я бывал, – быстрее меня ответил Лориан. – Когда служил писарем у стратига Беллера. До того, как вступил в Красный отряд.
Слова «Красный отряд» обожгли меня, но я улыбнулся, вспомнив давнюю встречу с младшим лейтенантом Аристидом, который на тот момент и не надеялся продвинуться по службе дальше стола в кабинете стратига Амальрика Беллера.
Лин пощупал свою трость и поморщился, словно до сих пор не одобрял зачисление интуса в отряд. Но он никогда не предъявлял вслух претензии к Лориану.
– На Перфугиуме, в старых хранилищах под столицей, несколько миллионов замороженных колонистов. Многомильные лабиринты кубикул, – сказал он. – Не просто бункеры вроде тех, что обычно устраивают под городами или замками. Ходят разговоры о перемещении замороженных. Император подумывает перевезти их в Персей, подальше отсюда.
Пришел черед Лориана скривиться.
– Я слышал, – подтвердил он. – Если это так, он может надолго застрять на Перфугиуме. Каждое хранилище оборудовано своим космодромом, но все равно понадобятся месяцы, чтобы переправить столько людей.
– Скорее всего, кесарь попробует, – сказал Лин.
– Обязательно, – согласился я. – Если Перфугиум станет целью сьельсинов, эти катакомбы превратятся в холодильники, полные провианта.
– Вероятно, он планирует нечто вроде эвакуации. – Лин пожевал язык, как будто тот был неприятен на вкус, и дважды стукнул тростью по металлическому полу; латунный наконечник громко звякнул в тишине. – Ладно, будь что будет!
Он приподнялся, размял плечо, и на его лице промелькнула боль. Трибун тяжело оперся на стол и с трудом сдержал стон.
Моя рука сочувственно метнулась к моему исцеленному плечу.
– Вам нехорошо? – спросил я, вставая, чтобы помочь Лину.
Я уже забыл, что передо мной человек, переживший страшные травмы. Генерал Бахудде переломал Лину почти все кости. Бассандер выжил на Беренике лишь благодаря своевременной помощи моих ирчтани, которые отнесли его в кубикулу внутри Ураганной стены и положили в фугу. Затем над ним хлопотали отличные хирурги, но даже доктор Элькан не смог бы вернуть прежнего Бассандера.
– Напиться хочется, – ответил Лин с неожиданной злобой, но тут же замер, устыдившись, словно мальчишка, пойманный на невинной лжи. – Тут, во Тьме, легче. Я больше не люблю высадки. Высокая сила тяготения – сущий ад для моих костей.
Словно иллюстрируя свое признание, он оперся на трость.
– Ну и трио у нас, – произнес Лориан, отодвигая свое кресло от стола.
Когда он сидел, его ноги еле доставали до пола, а во весь рост он был не выше двенадцатилетнего мальчишки.
– Марло наполовину из запчастей, вы разваливаетесь, а я, – он поклонился, положив руку в шине на грудь, – вообще мутант.
Я потянулся и выключил голограф. Мы посмотрели бомбардировку уже пятьдесят с лишним раз, и мне уже стало тошно.
– When old age shall this generation waste… – проговорил я, вдруг осознав, что из нас троих я самый здоровый.
– Опять стихи? – Лориан узнал классический английский. – У вас есть цитаты на любой случай?
– Почти на любой, – согласился я и перевел: – «Но поколенье сменится другим, Ты новым людям будешь вновь сиять – Не нам…»[135]
– Ну и весельчак вы, лорд Марло, – бросил Лориан.
– Ничуть, – ответил я, хлопнув низкорослого человечка по худому плечу. – Потому и держу тебя поближе, Аристид. Каждому великому лорду нужен хороший шут!
Лориан издал невеселый смешок.
– И так как вам, милорд, до величия еще далеко, вы довольствуетесь мной!
Дождавшись нас у выхода на просторный и тихий мостик «Бури», Лин позволил себе редкую улыбку:
– Нас давно уже должны уволить в запас…
– …а меня вообще не должны были принимать на службу, – перебил его Лориан, заметив недавнюю реакцию Лина на свои слова.
– Кроме нас, у Империи никого нет, – продолжил Лин, как будто не услышав славного коммандера.
Я опустил голову, пряча отразившиеся на лице эмоции. Усталость. Стыд. У меня не было надежды разбудить Валку и угнать «Ашкелон», пока мы стояли на якоре, а бежать, пока «Буря» шла в варпе, было равносильно самоубийству. А заодно и убийству. Попытка вырваться из варпенного кармана большего корабля уничтожила бы «Ашкелон», а взрыв нашего топливного отсека не пощадил бы и «Бурю» вместе с ее многотысячным экипажем.
К тому же однажды я уже угонял у Лина корабль.
Я зарекся делать это еще раз.
– Если бедолагам никого лучше нас не найти, остается только молиться Земле о спасении души! – со смехом воскликнул Лориан, не замечая моих терзаний. – Три калеки! Точнее, два с половиной – Марло-то вылечили!
Я попытался улыбнуться коммандеру, но улыбка вышла кислой.
Аристид посмотрел на меня, и я заметил тень озабоченности в его бледных бескровных глазах.
– Спать не пойдете? Подождете до Фидхелла?
Я обдумал это, сунув руки в карманы. До Фидхелла оставалось меньше года, затем еще пять до Сираганона. После недолгих раздумий я помотал головой.
– Хватит с меня путешествий. – Мой ответ полностью расходился с ощущениями Лина. – Спрошу разрешения медиков и лягу спать.
С того самого дня, как я востребовал эту каморку и взял у архивариусов бумаги и чернил, я боялся этого момента. Вы слышали, как Адриан Марло истребил сьельсинов у Гододина, как сбросил с трона Бледного царя и предал огню сами небеса. Вы слышали, как он убил демонических князей Аранату и Улурани, как сражался с железными дьяволами «Белой руки», как разгадывал загадки древних деймонов, отпрысков трижды проклятых дочерей Фелсенбурга. Слышали, как сильно любил он свою даму сердца, свою тавросианскую ведьму, несмотря на то что им запрещено было пожениться и родить детей. Вы также слышали, как он обманул саму Смерть и Время, как говорил с тем, кто может быть и должен быть, со Скрытым, тем, что властвует над всем у извилистого конца времен.
Вы наверняка слышали о его страданиях и его неудачах. Моих неудачах.
С того самого дня, как я начал в этой каморке свой труд, я знал, что рано или поздно дойду до этой части повествования, и каждый день панически боялся этого. Многие месяцы я проводил в архивах или подземных гротах, где в лучшие дни обретался Гибсон, или помогал в работе братьям по атенеуму, лишь бы не продолжать. Теперь я стар; я старше любого, кто жил и умер
Я состарюсь еще.
Столетия минули после событий на Гододине, после того, как наш новый император отдал приказ о моей казни. Еще больше времени прошло с той кровавой победы на Ганелоне и со дня, когда мы получили сообщение у Фидхелла. Не то сообщение, которого я ожидал.
Когда я начал свои записки, я знал, что многое придется пережить заново.
Воргоссос. Падмурак. Дхаран-Тун.
Перфугиум.
До сего дня я начинал множество черновиков. Одни забрасывал, другие сжигал. Начинать заново гораздо легче, чем продолжать. Начиная заново, я как будто возвращаю к жизни своих соратников и друзей. Переписывая уже написанные строки алыми чернилами схоластов, я вновь встречаю в бойцовских ямах Эмеша Паллино и Хлыста, Сиран и Элару. Знакомлюсь с Валкой на балконе замка Боросево. Впервые вижу Корво сквозь решетку темницы Мариуса Вента. Вижу, как взмывает над Форумом «Тамерлан», сияя на солнце, словно только что выкованный клинок!
Как же легко многократно начинать все заново!
Но, как мы с вами прекрасно знаем, у всего есть конец.
В который раз мне хочется выбросить весь свой труд в море. Каким же неполноценным кажется мне этот документ! Жалким, испорченным моими слабыми, человеческими руками и глазами. Недостойным памяти тех людей, которых я знал.
Моих товарищей.
Даже оставшись один, я не хочу продолжать.
Как тогда мне не хотелось отвечать на сообщение.
Но я ответил.
И теперь я попытаюсь продолжить.
Первые вдохи всегда болезненны. Жидкость в легких, в носовых пазухах, во рту. Пусть она и насыщена кислородом, наш животный разум все равно паникует, все равно верит, что мы тонем. Медтехники перевернули меня на бок, и я отрыгнул голубую жидкость на белый пластик операционного стола. Процесс был не менее суров и унизителен, чем на Дхаран-Туне. А как иначе? Я был гол, дрожал от холода и непроизвольно мочился.
Затем наступила тьма.
Затем – свет.
– Где?
– Спокойно, милорд, – по-матерински ласково произнесла медтехник. – Не дергайтесь.
– Ничего не вижу.
– Скоро пройдет.
Я был в постели. Чистый. Сухой. В белом медицинском халате. На мне лежали тяжелые одеяла. Временная слепота после фуги была обычным явлением. В морозилке глаза часто деформировались. Мое зрение постепенно возвращалось; тьма тянулась к свету. Еще немного, и я смогу различить силуэт медтехника и очертания приборов в медике «Бури», похожих на статуи в тумане. Затем пройду тесты на восприятие и выпью положенный стакан имитированного апельсинового сока.
Начнется новая жизнь.
– Сираганон? – спросил я, повернув голову в направлении серой фигуры, которую принял за медсестру.
Я ожидал, что она кивнет. Но она помотала головой:
– Фидхелл.
– Фидхелл?
Я оставил указания не будить меня, пока мы не прибудем в конечный пункт нашего маршрута. В мысли проникла чернота темнее той, что перед глазами.
– Почему?
Никто ничего мне не объяснил, но я начал догадываться, что случилось. Один медик с кислой физиономией ввел мне стимулятор и приказал одеваться. На мой вопрос о Валке он ответил, что та еще в фуге, а Бассандер Лин и прочие офицеры постепенно пробуждаются. С Фидхелла пришел приказ переправить меня с «Бури» на станцию, как только я буду в состоянии совершить это недолгое путешествие.
– Разбудите доктора Ондерру, – сказал я медику.
– Приказ касается только вас, – ответил тот.
– А я даю вам новый приказ! – огрызнулся я; адреналиновый коктейль уже начал действовать. – Если на Фидхелле желают видеть только меня, я отправлюсь один, но доктора вы все равно разбудите. Ясно?
Он сглотнул.
– Милорд, распоряжения получены от более высокой инстанции, чем вы.
– Где трибун Лин?
– В медике, – ответил офицер с таким видом, будто только что отвечал на этот вопрос. – Он еще не пришел в чувство.
Я буркнул нечто нечленораздельное, подбирая слова. Прошла эпоха, когда я командовал Красным отрядом. Экипаж этого корабля и этот человек не подчинялись мне.
– Мы с вами еще поговорим, когда я вернусь, – процедил я после напряженного молчания.
Мне не понадобилось много времени, чтобы одеться и вооружиться кинжалом и пистолетом. Четверка легионеров в белых масках встретила меня в коридоре и, клацая подметками, сопроводила по темным коридорам и латунным лифтам к пусковой шахте, где дожидался шаттл.
Время тянулось, словно в серой дымке. От препаратов, которые мне ввели, чтобы разбудить и предотвратить головную боль и тошноту после фуги, я чувствовал себя так, будто моя душа и тело разделились. Я как будто смотрел на Адриана Марло – нелепую, похожую на ворона фигуру с черно-белой гривой волос – со стороны. Он пристегнулся в кресле ближнемагистрального шаттла класса «Цапля».
Мы мигом отделились от «Бури». Направляющие огни внутри шахты стремительно пронеслись мимо, уступив место звездам – белым, серебристым и красным самоцветам на фоне тьмы.
Фидхелл сиял бело-голубым светом – холодный снежок, вращающийся вокруг отдаленной желтой звезды. На темной стороне мерцали редкие огни шахтерских поселений, а вот светлая выглядела почти нетронутой человеком. Там раскинулась безграничная тундра.
Станция «Фидхелл», напротив, блестела впереди скоплением серебристых башен. Одни тянулись ввысь, другие словно падали вниз. Некоторые под прямыми углами торчали из центрального кольца, как спицы громадного колеса. Вдоль кольца на якоре стояли корабли, по сравнению с «Бурей» казавшиеся крошечными.
Мои сопровождающие почти всю дорогу молчали. Следуя их примеру, я тоже молча сидел у иллюминатора и наблюдал за приближающейся станцией. Мне были хорошо знакомы темные ромбы кораблей шахтерской гильдии и длинные мачты судов консорциума со сложенными серебристыми парусами. Многие корабли, и большие, и малые, отличались по форме, а их ливреи и отличительные знаки были мне незнакомы.
Вопреки моим ожиданиям, мы не пришвартовались у кольца, а направились к черному кораблю, стоявшему недалеко от станции. Он не был пришвартован по правилам, вместо этого соединившись с вращающейся станцией с помощью рукава, в котором размещался топливопровод. Даже с большого расстояния я узнал матовую черную окраску корабля легионов.
Он был невелик. Я пересчитал двигатели: два термоядерных, один варпенный, три ионных. Очевидно, перехватчик или малый эсминец, длиной около полумили от носа до кормы. В лагере на Картее таких было много. В отличие от «Бури» или «Тамерлана», они не были предназначены для перевозки большого количества солдат, на них служили небольшие экипажи.
Когда мы поравнялись с кораблем, Фидхелл и прожекторы нашего шаттла осветили латунные люки трюмов. Прищурившись, я разглядел над закрытыми створками остатки орудийной башни. Искореженные куски металла торчали так, будто башню с корнем вырвала чья-то могучая рука.
Черный ужас, поселившийся во мне с минуты пробуждения, шире распахнул пасть.
Наконец мы достигли открытого ангара. Включились парковочные двигатели, и мы оказались внутри.
Через несколько минут открылся шлюз, и мне навстречу вышел потрепанный мужчина с тяжелыми мешками под глазами. По его лицу и красной униформе я сразу все понял.
Это был не сотрудник АПСИДЫ, которого мне приказали ожидать. Меня вызвали сюда по иной причине.
– Лорд Марло?
Голос мужчины был грубым, словно у говорящего камня. В каждом слоге чувствовалась усталость. Он ударил себя кулаком в грудь и наклонил бритую голову.
– Так точно, хилиарх, – подтвердил я, определив звание собеседника, и ответил на его приветствие. – В чем дело? Что случилось?
– Мне приказано срочно привести вас к его высочеству, – сказал хилиарх, поправляя тунику.
Его форма была не черной, как у легионеров, а красно-белой, с имперским солнцем на воротнике и красной планетой – его родиной – на другом.
Он был офицером Марсианской стражи.
– Что случилось? – повторил я, схватив его за плечи. – Что с императором?
Офицер лишь молча покачал головой.
Возбужденный стимуляторами, я не сдавался.
– Почему послали только за мной? Почему не вызвали трибуна Лина? Что с князем Каимом и джаддианцами? Они должны были прибыть раньше нас.
– Принц уже встретился с джаддианцами, – ответил марсианский хилиарх. – Прошу, идемте.
Четверо моих сопровождающих последовали за мной и марсианином в закрытый ангар, а затем через шлюз в коридор, протянувшийся сквозь весь корабль. Проходы здесь были уже, чем я привык, но внешний вид был стандартным: черный металл, черное стекло, латунная отделка и вездесущие ряды красных и синих огней над дверями и на панелях управления. Вогнутая дверь лифта отъехала в сторону, и мы вшестером погрузились в кабину и проехали два этажа вверх.
Там, наверху, нам встретилось больше людей в марсианской форме, но без доспехов. Все они куда-то спешили. Стало очевидно, что они были частью Императорской флотилии, ведь Марсианская стража занималась исключительно охраной дома Авентов, а кроме императора, так далеко от Форума и центральных планет Ориона никто из монаршего семейства не находился.
– Сюда, сэр, – сказал марсианин, остановившись у закрытой двери в каюту.
По обе стороны от двери несли дозор двое стражей младшего ранга, в полных доспехах и длинных белых гамбезонах. Оба держали плазменные винтовки «на ремень».
– Ваши охранники могут подождать в коридоре. Принц все вам объяснит.
– Принц? – тупо повторил я.
Читатель, возможно, вы уже поняли, что упустил мой дезориентированный и неподготовленный разум. Да, в этих краях не было никого из императорского дома, кроме самого императора… и Александра.
Половинки двери разъехались в стороны, явив тесную каюту без окон, где из мебели был только длинный стол из черного стекла, во главе которого сидел человек в белом. Слева от него маячила черная тень, а позади стояли четверо вооруженных марсиан.
Когда я вошел, человек в белом резко поднял голову. До этого он сидел, обхватив лицо ладонями, его зеленые глаза покраснели; мешки под ними были не меньше, чем у встретившего меня хилиарха.
– Адриан… – произнес Александр, узнав меня, и опустил руки.
– Они добрались до вашего отца, – произнес я, понимая, что все мои опасения подтвердились.
Принц кивнул:
– Да. – Он резко втянул воздух и покрутил головой, как будто впервые видел эту небольшую каюту для собраний. – Да.
Тень рядом с ним – архиприор Леонора – переступила с ноги на ногу, но ничего не сказала.
Александр уставился на меня. Мне была прекрасно знакома боль в его зеленых глазах; я чувствовал ее, когда мы с Валкой бежали с Эуэ на «Ашкелоне».
– Наш корабль единственный, которому удалось уйти. Вся флотилия… нас застали врасплох. Я никогда не видел ничего подобного. Адриан, там было сразу семь лун. Они разбили флотилию в пух и прах и едва не разорвали планету. Капитан Тува говорит, что в океанах поднялись такие волны, что затопило почти половину Перфугиума. А столица разрушилась от землетрясений еще до начала бомбардировки…
Я не сразу сообразил, что держу руку на рукояти кинжала. С той самой секунды, когда хилиарх произнес слово «принц», я инстинктивно насторожился. Возможно, это было побочным эффектом стимуляторов, но я опасался подвоха, западни. Меня ведь привезли с «Бури» одного, без личной охраны.
– Как вам удалось спастись? – спросил я, осторожно отступая в сторону от двери, чтобы избежать возможного нападения сзади.
Александр, наверное, понял причины моей настороженности, но не выдал этого.
– Когда на нас напали, я находился на орбите. Отец сразу прислал сообщение, чтобы я садился на корабль и бежал. Мы знали, что вы остановитесь на Фидхелле, прежде чем… прежде чем лететь на Сираганон.
Глаза принца заблестели от слез.
– Они взорвали «Лучезарный рассвет». Уничтожили всю флотилию! – сказал он.
Я медленно отпустил кинжал и переместил руку на пояс-щит, приняв более практичную и естественную позу.
– Ваш отец… – произнес я, с трудом отваживаясь выговорить страшное слово. – Мертв?
Принц сглотнул и после длительной паузы помотал головой.
– Нет. Когда появились Бледные, он был на планете, смотрел, как транспортируют хранилища колонистов. Мы собирались забрать их с собой…
Его голос оборвался, и Александр поник головой. Он вытер глаз тыльной стороной ладони, и Леонора успокаивающе положила руку ему на плечо. Я удивился столь по-человечески теплому жесту старой карги.
– Его величество жив, – мягко произнесла она. – Мы телеграфировали ему по прибытии сюда. Он ответил.
– Я предупреждал его, – сбивчиво, не замечая ничего вокруг, начал я. – Еще на Картее. Предостерегал и его, и Никифора. Весь совет безопасности. Всех предупреждал.
У меня усилилось то ощущение оторванности от тела, что я испытал во время полета, и я как бы со стороны наблюдал, как Адриан Марло оперся израненной левой рукой на гладкую металлическую стену.
– Я говорил, что сьельсинам известен его маршрут. Они выпытали координаты у моих людей и у меня самого.
Перфугиум. Ванахейм. Баланрот… Авлос, Картея, Сираганон…
Я был уверен, что лично выкрикнул название «Перфугиум» добрый десяток раз, вися над бурной бездной, пока кровь капала с моего виска, а забвение не приходило, чтобы избавить меня от страданий.
Принц как будто не заметил моего признания – признания, на которое я не отважился перед самим императором.
– Мы добирались сюда почти год. – Он снова посмотрел на меня. – Почти год мой отец ютится в тоннелях, как крыса. Адриан, мы должны его спасти.
Я почувствовал, что осторожно киваю.
– Корабли у нас есть, – проговорил я наконец. – Джаддианцы тоже здесь, так ведь?
– Прибыли две недели назад, – подтвердила Леонора. – Мы просили их отправляться дальше, но их князь отказался лететь без вас.
– Сказал, что несогласованная атака приведет к катастрофе, – весьма равнодушно добавил принц.
– Он прав, – ответил я. – Мне бы очень хотелось с ним поговорить.
– Соберем совет, – кивнул Александр. – Сегодня, самое позднее завтра.
– Зачем вы послали за мной? – спросил я, не убирая руку с пояса-щита. – Почему не за другими? Трибун Лин еще из фуги не вышел! Что вам от меня нужно?
Юный принц – впрочем, уже не настолько юный – вздрогнул от моего резкого тона. Неужели он бодрствовал всю дорогу с Перфугиума до Фидхелла? Его рыжие волосы отросли как никогда, неровными патлами спадая ниже плеч. Он был бледен, как бывают члены экипажей кораблей после долгих рейсов, и, похоже, испытывал проблемы со сном.
– Я… – Александр сбился, опустил взгляд на свои руки, сложенные на столе, и сжал кулаки. – Не знаю. Адриан, я… не знаю, что делать.
Я сделал один нетвердый шаг от стены и на миг подумал о том, чтобы подойти к принцу. Но остался стоять у двери, по-прежнему не уверенный в своей безопасности, по-прежнему не отметая мыслей, что это какая-то западня, какой-то отвратительный розыгрыш. Внутренний голос говорил, что я отношусь к принцу с излишним подозрением, что он, несмотря на все совершенные им подлости, не пойдет так далеко, не решится на столь изощренный обман.
– Если отец погибнет… – Александр поперхнулся.
– То вы станете императором, – сказал я.
– Нет, – возразил Александр. – Нет. Есть завещание. Оно хранится в совете. Его должны будут зачитать и исполнить согласно протоколу.
Я схватился за спинку кресла, чтобы поддержать равновесие, и перегнулся через нее для пущей выразительности.
– Из вашей семьи только вы сейчас здесь, – сказал я. – Во всем Центавре больше никого. Если ваш отец погибнет или, хуже того, попадет в плен, то ваш долг – отомстить за него. Александр, у вас есть корабли. Джаддианцы помогут. Вам – нам – нужно действовать немедля.
Принц не ответил, лишь покрутил кольцо на указательном пальце.
– Когда-то я спрашивал, думаете ли вы, что ваш путь будет легок. Считаете ли, что он должен быть легок. Помните? – сказал я.
Александр лишь кивнул.
– Вот ваш путь, ваше высочество. Наш путь. – Я ненадолго умолк, наблюдая, как принц разглядывает свое отражение в черном стекле. – Но если я правильно понял, ваш отец еще жив? Он прячется в каких-то тоннелях?
Принц не шелохнулся.
– Его величество закрылся в колониальных хранилищах. Катакомбы защищены от орбитальных бомбардировок энергощитом. Герцогиня Валавар и большинство придворных находятся с ним под землей.
Я закрыл глаза, представляя, каково жить в тех бункерах. Недостаток света, воздуха, запах немытых тел. Сколько битв на скольких планетах заканчивались в таких редутах? Подобные бункеры были почти на каждой имперской планете еще с тех пор, когда междоусобные войны считались вполне законными.
– Когда вы получили от него последнее сообщение? – спросил я.
– Сразу после прибытия джаддианцев, – ответил принц.
– Две недели назад, – уточнила Леонора.
– Вы передали, что мы прибыли? – спросил я, пытаясь сориентироваться во времени и пространстве. – Как давно мы вошли в систему?
– Всего несколько часов назад, – ответила Леонора, переглянувшись с принцем. – Да, мы отправили сообщение.
– Значит, у них там есть телеграф?
– Только телеграф и остался, – сказал Александр. – Я уже говорил. Флотилия потеряна, и не только она. Все корабли Валавар и наземная техника – тоже.
– Вся наземная техника? – изумился я.
– Адриан, вас там не было, – ответил принц. – Они даже не пытались ничего захватить, как на Беренике. Не собирались занимать столицу. Просто направили против нас всю свою огневую мощь. Вы видели нашу флотилию, когда были на Картее. Больше ста кораблей! Они не продержались и двух суток! А это были не просто легионеры, а Марсианская стража! Мы выжили лишь потому, что сбежали!
Я еще крепче вцепился в спинку кресла.
– Бегство было правильным выбором, – сказал я и осекся; самому себе я бы такого никогда не сказал. – Хорошо, что вы направились сюда, – добавил я после долгой паузы. – Если бы полетели на Сираганон, мы бы потеряли драгоценное время. Кто знает, сколько еще продержатся ваш отец и его люди. Вам известно, многим ли удалось выжить?
– Только тем, кто высадился с ним, – покачал головой Александр. – Это несколько тысяч. Максимум десять.
Против семи кораблей-миров.
Я никогда не был религиозен, но мои пальцы все равно начертили в воздухе солнечный диск.
– Святая Мать-Земля, спаси и сохрани его, – произнес я.
Пустые, но искренние слова.
– Адриан, это еще не все, – сказал Александр. – Там был сам Пророк.
Кровь застыла у меня в жилах, и я, спотыкаясь, двинулся влево, минуя кресло за креслом, пока не прошел полстола.
– Пророк? – переспросил я. – Вы уверены?
Александр кивнул:
– Я видел запись, сделанную с земли во время первой атаки. Он спроецировал свой образ, как на Беренике, в милю высотой. Появился следом за первыми бомбами… и потребовал у отца сдаться.
Я едва расслышал слова принца. Зажмурившись, я отчетливо увидел Сириани Дораяику в его бороздчатых черных доспехах, с украшенными серебром рогами, с тонкими серебряными цепочками и сапфирами на лбу, как у гурий из гарема Олорина. С плеча свисала темно-синяя царственная мантия, застегнутая брошью в виде руки. Дораяика раскинул бледные шестипалые руки, заслонив своим одеянием небо, откуда падали бомбы и осадные машины.
– На колени! – проревел его громогласный голос. – Я поставлю вас на колени, людишки!
Я представил, как он заставляет императора пасть ниц, как заставил князя Иамндаину. Увидел, как Вильгельм спотыкается, пытается встать, но его снова бросают на колени. Видение? Воспоминание? Лицо императора было исполосовано, один глаз вытек, кровь стекала по щеке, когда Пророк Шиому Элуша в третий раз заставил его преклонить колени.
«На колени!»
– Адриан?
Я моргнул. Я стоял слева от длинного стола, вцепившись руками в спинку кресла.
– Вы уверены? – спросил я. – Уверены, что это Дораяика?
– Я же был на Беренике, – ответил принц. – Или вы забыли?
Мне показалось или в усталом голосе принца промелькнула издевка?
Я разом вспомнил, где и перед кем находился. Один, без друзей. Выпрямившись, я завернулся в плащ и снова опустил руку на пояс-щит. Не знаю почему – может быть, лишь из подозрительности, – я ожидал, что позади из-за гобелена вот-вот выскочит скрытая тень с обнаженным мечом.
Но никто не выскочил.
– Помню, – ответил я.
Появление Дораяики было для меня неожиданно, и, находясь здесь, в ярко освещенной каюте для совещаний, я чувствовал, что не готов к новой встрече с ним и той тварью, что росла внутри его.
– Но планет в списке было больше десятка, – сказал я. – Гораздо больше! Пророку нужно было послать войска ко всем, чтобы определить, где император. Каковы были шансы сразу найти нужную?
Принц и Леонора долго молчали.
– Не знаю, – ответил наконец Александр. – Но я помню Дораяику. Это точно был он.
– Если бы Пророк хотел убить вашего отца, то сделал бы это, – сказал я. – Им под силу расколоть планету надвое, если понадобится. Но они этого не сделали, и у нас остается надежда.
Щелкая ногтями, я потеребил активатор щита. Рука рефлекторно двинулась к мечу, но обнаружила лишь пустоту на месте застежки.
– Дораяика хочет устроить из пленения вашего отца спектакль. Унизить императора, если получится. – Я отпустил пояс-щит и потер запястье, вспомнив кандалы, которыми был прикован к алтарю Элу. – Ему известно, какой властью обладают символы. Убив вашего отца, он просто откроет дорогу новому императору, а унизив его, уничтожит само понятие императора…
Я смутно припомнил цитату, кажется Импатиана, в которой говорилось о плененном царе земном и о том, как его пленитель глумился над ним, заставляя служить себе табуретом. Мне, видевшему черный город Дхаран-Тун и пиршества в залах Дхар-Иагона, не хотелось даже гадать, какая участь ждала нашего императора, попади он в руки Дораяики.
– Понимаю, – кивнул Александр.
– Значит, у нас есть шанс, – сказал я и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, приблизился к принцу.
Его охранники-марсиане – забытые, словно статуи позади кресла, – заметно напряглись. Я опустился на колено, не в знак подчинения, а чтобы оказаться с сидящим принцем лицом к лицу.
– Созовите капитанов.
Принц резко вдохнул и откинул с лица прядь ярко-рыжих волос.
– Вы не считаете… что нам нужно бежать?
– С чего бы? – спросил я, оглядываясь на Леонору.
Архиприор поджала губы.
– Нам не следует… бросить моего отца?
Я почувствовал, как мой рот сам собой раскрылся, но сразу не смог издать ни звука.
– Ваш отец – император всего человечества. Мы не можем оставить его врагу.
Губы Александра беззвучно шевельнулись, словно в темных складках его мозга закопошились старые мысли.
– Если он падет, – сказал я, – мы поступим так, как должно. Мы с вами.
Я схватил его за запястье, и марсиане дернулись к нам, но Александр вскинул свободную руку, не сводя с меня глаз.
– Если он падет, – повторил я, – вы займете престол.
– Отпустите его высочество! – взвизгнула архиприор.
– Я же сказал, что это не так устроено, – ответил Александр.
Я потряс головой.
– Если ваш отец погибнет, вы должны за него отомстить. Укрепите свои притязания на трон. Вернитесь на Форум победоносным мстителем. Никто не осмелится вам перечить.
– А вы сможете править, будучи моей правой рукой? – спросил принц. – И жениться на моей сестре?
– Не нужна мне ваша сестра, – ответил я. – И власть не нужна. И трон не нужен. Я хочу… – Я запнулся.
Мне хотелось вернуть свою семью. Паллино и Элару. Айлекс и Карима. Корво, Сиран и Дюрана. Но даже наш святой император был не в силах этого сделать. Это вряд ли было под силу даже черному колдовству Кхарна Сагары. Время нельзя повернуть вспять, и даже темные боги, которым поклонялись наши Бледные враги, не исполнили бы моего сокровенного желания.
– Чего? – спросил Александр, поворачиваясь в кресле, чтобы лучше меня видеть. – Чего вы хотите?
– Немедленно отпустите его высочество! – снова рявкнула Леонора.
Но я крепко, долго держал руку принца и не сводил с него глаз. Мы оба замерли. Даже Леонора застыла как вкопанная за спиной Александра.
– Я хочу… – Я сглотнул, покосившись на советницу в черной мантии, затем на настороженных красно-белых марсиан.
Красный. Черный. Белый. Цвета лабиринтных шахмат. Мои цвета.
– Я хочу свободы, – ответил я. – Если мы прибудем на Перфугиум и обнаружим, что ваш отец погиб… Если по возвращении на Форум вы станете императором… я хочу, чтобы вы дали мне вольную.
– Вольную? – переспросил Александр, как будто я говорил на чужом для него языке.
Я долго и пристально посмотрел на него, затем на Леонору.
– Вы хотите стать императором, – произнес я и, когда Александр открыл было рот, чтобы возразить, повторил громче: – Вы хотите стать императором и поэтому не можете даже представить, что есть люди, которым этого вовсе не хочется.
Не сводя сурового взгляда с Леоноры, я продолжил:
– Люди твердят, что я Избранник Земной, но сам я никогда этого не говорил.
– Но как же Береника?! – воскликнул принц. – Я видел, что вы сотворили! На что вы способны!
– На что я был способен, – поправил я без лишних объяснений. – Я не Избранник Земной. У меня другая роль.
– Какая же?
– Не знаю! – прошипел я.
Крепче сжав пальцы, я вновь посмотрел мальчишке в глаза:
– Александр! Александр, я поклялся служить вашему отцу и выполню клятву. Мы спасем его. Зовите капитанов.
– Вы хотите… уйти? – Слова Александра донеслись как будто со дна колодца, а его подбородок задрожал. – Я думал… я думал, вы считаете себя возрожденным Богом-Императором.
Я помотал головой и наконец отпустил его руку.
– Я простой солдат Империи. Я не имею отношения к тому, что сочиняют другие, – сказал я, грозно взглянув на Леонору. – Мне не нужна власть, за исключением той, что позволит положить конец войне.
Я выпрямился и отошел на шаг, опустив руки, скрытые белым плащом. Мне пришлось напомнить себе, что передо мной был не император, не Вильгельм Двадцать Третий, Вильгельм Великий, Солнце Тысячелетия. Александр был мальчишкой, юнцом, сорока лет от роду.
Нужно было потрясти его. Подтолкнуть.
– Александр, я знаю, что это вы стояли за тем несчастным урсликом на Картее, – намеренно выбирая слова, произнес я.
Принц поднял голову; его взгляд стал внимательным и суровым.
– Я знаю, что вы пытались меня убить.
– Да как вы смеете! – Леонора выскочила из-за кресла принца, придерживая подол мантии. – Вы обвиняете его высочество! Обвиняете в… в…
Священнослужительница должна была произнести «в убийстве», но не нашла в себе сил выговорить это.
– Ваше преосвященство, я ни в чем его не обвиняю, – ответил я в надежде, что почтительное обращение умерит ее пыл. – Я точно знаю, что это были вы, – продолжил я, вновь обратившись к Александру.
Принц потерял силу и волю смотреть на меня. Его руки опустились.
Я отошел еще на шаг.
– Все еще думаете, что я ваш соперник? – спросил я. – Что я хочу отнять у вас трон? – Я едва не усмехнулся; на меня нашло какое-то легкомыслие. – Если так, Александр, то убейте меня. Прикажите вашим людям убить меня.
Я знал, что он этого не сделает, но все равно испугался. Если я ошибся, если неверно истолковал намерения юноши и его опасения в отношении меня, то с четырьмя марсианами мне было не сладить. Не в том состоянии. Вырваться из каюты я тоже не мог, и даже если бы на мою сторону встала четверка стражников, прибывших со мной с «Бури», добраться до корабля Бассандера нам бы не удалось. Я бы больше не увидел ни Валку, ни «Ашкелон».
Если я ошибся, то в моей истории началась бы последняя страница.
– Стража! – указала на меня пальцем Леонора. – Схватить этого безумца!
– Валяйте, – бросил я и откинул плащ, чтобы показать пустые руки. – Валяйте, – повторил я, обращаясь прямо к Александру.
Марсиане приготовились, ожидая приказа.
Но Александр не шелохнулся.
– Вы послали за мной, – продолжил я в воцарившейся напряженной тишине. – Зачем, если не для того, чтобы убить?
Губы Александра шевельнулись, но слова последовали не сразу.
– Я… – выдавил он наконец, – хочу спасти отца.
У меня словно гора упала с плеч. Я вдруг резко, отчетливо осознал… что не хочу умирать. Удивительное тепло наполнило меня, пока я стоял под жужжащими лампами. Сколько лет я жил ходячей тенью в ожидании смерти?
Я почувствовал себя так, как в моем представлении должен чувствовать себя приговоренный к смерти на виселице, в последний момент услышавший приказ магистрата остановить казнь. Меня как будто озарило ясное золотое солнце Земли, и я узнал – открыл, – что жизнь по-прежнему ценна и приятна.
Марсиане не расслаблялись. Они не выпускали из рук древки и спусковые крючки копий, и по их позам было заметно, что они готовы пустить оружие в дело по первому приказу принца.
Этого приказа не последовало.
– Я тоже хочу спасти вашего отца, – сказал я, не отваживаясь убрать руки из вида.
– Как его спасти? – спросил Александр. – Я позвал вас для этого. Чтобы посоветоваться.
– Посоветоваться… – повторил я шепотом и опустил взгляд на свои черные сапоги и надраенный металлический пол. – Но вы не опровергли моих выводов.
Александр посмотрел на меня глазами, похожими на осколки необработанного нефрита.
– Вы дали клятву моему отцу, – произнес он, не ответив мне. – Готовы ли вы дать еще одну – мне?
– Зависит от условий, – сказал я и с томительной медлительностью опустил руки.
– Вы поклянетесь служить мне, пока мы не спасем моего отца? – спросил он. – Если его еще можно спасти.
– Мой принц, я солдат Империи.
– Это не ответ на мой вопрос, – парировал Александр.
«Он боится», – почувствовал я. Боится меня. Боится, что теперь, когда вскрылась правда, я могу навредить ему.
У него были причины бояться, и гораздо более весомые, чем он мог представить. Я убил Августина Бурбона, добился ссылки Лоркана Браанока на Белушу и даже бросил вызов самой императрице, когда та подослала ко мне убийц. Что же в таком случае Адриан Полусмертный мог сделать с Александром из дома Авентов, чьи преступления были соразмерны злодеяниям Бурбона и Браанока?
– Александр… – начал я.
– Поклянитесь! – Он почти перешел на крик.
Отцовское умение держать хладнокровие в тяжелой ситуации ему явно не передалось. Он был хрупок, как чугун. Всегда был.
– Я прощаю вас, юноша, – сказал я. – Я помогу спасти вашего отца. Клянусь.
Глаза принца заблестели; он слабо, еле заметно задрожал. Мне было жаль его, ведь он пережил ужасный день, почти сравнимый с тем, что я вынес на Эуэ.
Я задумался, стоит ли продолжать давить на него словами.
Но выбрал молчание.
Не поднимаясь, Александр закивал, откинув назад волосы, и оглянулся вокруг с таким видом, словно впервые очутился в этой каюте.
– Хорошо, – сказал он. – Хорошо. Этого достаточно. У меня нет сил спорить с вами. – Он отважился на слабую улыбку. – Довольствуюсь тем, что есть.
– Мне хотелось бы, чтобы мы снова стали друзьями. – Я сделал полшага вперед и протянул руку.
– Друзьями? – Принц посмотрел со смесью скепсиса и отвращения на покрытую шрамами, не до конца исцелившуюся ладонь. – Я принц Соларианской империи, потомок самого Бога-Императора. Марло, у меня не может быть друзей.
Я сразу убрал руку и пробурчал подобие формального извинения.
– У нас впереди много дел. – Александр оглянулся на Леонору. – Проводите лорда Марло на его корабль и созовите капитанов. Устроим совет, как только все будут в сборе.
Я развернулся, почувствовав, что во мне больше не нуждаются. Постучал в дверь, и ее створки разъехались в стороны. На пороге я остановился.
– Я рад, что вы целы и невредимы, – сказал я. – Пожалуйста, сообщите мне, как только придет ответ с Перфугиума. Если ваш отец жив, мы его спасем, а если нет…
– Огонь, – ответил Александр. – Тогда мы обрушим на врага огонь мщения.
Я вернулся на «Бурю» в душевном смятении, вызванном перепалкой с принцем и новостями, что он принес. Но я был жив. Офицер-медик остался верен приказу и не разбудил Валку, и я насел с этой просьбой на едва пришедшего в себя Лина. Тот тоже отказался ее будить.
– Мы здесь ненадолго, – объяснил он. – От силы на день-два. Нужно как можно скорее устроить совет. К тому же она не имперский офицер.
– Адриан, я знаю, что она важна для вас, – жестом пресек он мои протесты, – но это дело принца, князя и мое. Нельзя терять времени.
В конце концов я сдался. Он, в общем-то, был прав. Мы с Валкой были приглашенными участниками операции и ни перед кем не отчитывались. Красного отряда и «Тамерлана» больше не было. Если не считать моего звания и титула, я был, по сути, пассажиром. Оставалось лишь ждать, пока остальные капитаны пробудятся от ледяной спячки и пока с корабля Александра не придут новости о ситуации на Перфугиуме.
Никто не осмеливался гадать, что случится, если новостей не будет. В ушах стояло эхо сказанных принцу слов.
«Если ваш отец погибнет, вы должны за него отомстить. Укрепите свои притязания на трон. Вернитесь на Форум победоносным мстителем. Никто не осмелится вам перечить».
Несмотря на мои уверения, мог ли Александр по-прежнему опасаться, что в мои намерения входит то же самое? Мог ли до сих пор думать, что я хочу вернуться на Форум с головой Дораяики и забрать себе Селену и престол?
Мог ли я винить его за это? Разве я сам не видел себя на троне в самых разнообразных ситуациях? Разве не видел Селену у своих ног, подобно наложницам князя Каима, в фате из живых цветов?
Но я был честен с юным принцем.
Кроме того, это уже не имело значения.
Ответ от императора пришел быстро, спустя несколько часов после моего возвращения на «Бурю».
– Я говорил его величеству, что так будет! – в десятитысячный раз повторил я, заламывая руки на коленях. – Говорил, что его маршрут известен врагу. Говорил! А он не слушал.
– Главное, что он жив, – произнес Александр, сидевший справа от меня.
В зале собраний еще были слышны отзвуки тревожного сигнала. Они повисли в воздухе, словно дым от пылающих городов. Голографические изображения развалин Ресонно, в первые дни нападения снятые спутниками и смельчаками, отважившимися выйти на поверхность в промежутке между налетами, белели над столом, призраками отражаясь в черном стекле.
Телеграмму предваряло короткое текстовое сообщение.
«Перфугиум осажден. Его величество жив».
– Они окопались под Ресонно, – сообщил собравшимся Бассандер Лин, сложа руки на столе и ссутулив плечи, как будто на них лежал тяжкий груз. – Находятся там уже около года… – Он покосился на Александра. – Системы орбитальной обороны уничтожены. Флот и местные подразделения – тоже.
– Флот был потерян за считаные дни, – добавил принц. – Врагов было слишком много.
– Чудо, что они так долго держатся, – заметил высоченный коммандер Астор, хмурый первый помощник Лина.
– Бункеры были построены шесть тысяч лет назад, – произнес капитан Шимоньи, впервые присутствовавший на совещании вживую. – Местами они расположены в полумиле под землей, защищены от любого излучения и оборудованы геотермальными электростанциями. Без экскаваторов Бледные туда не доберутся, и пока людям императора удается их сдерживать.
Я представил, как ударные группы марсиан неожиданно появляются из тайных ходов, чтобы атаковать сьельсинских копателей, и стремительно скрываются обратно.
– Похоже, что город разбомбили с орбиты и уничтожили все корабли из императорского эскорта, высадившиеся на планете, – сказал Астор, наклонился и еще сильнее нахмурился.
Спутниковые снимки демонстрировались в голографической камере посреди стола и были развешены по стенам. На них был виден разбомбленный остов города, черные шрамы и остекленевшие ямы – следы ударов плазмы. Я вспомнил, как первый раз созерцал подобные следы на Рустаме, давным-давно.
– Полагаю, в радиусе тысячи миль от столицы не осталось ни одного судна, годного к полетам. Бьюсь об заклад, Бледные и дальше почти все сожгли дотла.
– Сколько жителей было в городе? – Голос князя Каима слабо дребезжал и приходил с задержкой в несколько секунд.
Джаддианский князь с офицерами по тем или иным причинам отказались прибыть на «Бурю», и призрачный силуэт Каима мерцал рядом с силуэтами Калимы, Афшарирада и адмирала по фамилии Серпико. На его лице вновь была блестящая черная маска.
– В городе? – уточнил плосколицый схоласт в зеленой робе. – Три миллиона. – Он закатил глаза, словно вспоминая данные. – Но в хранилищах колонистов было еще девять миллионов.
– Двенадцать миллионов человек, – произнес князь, и его спектральная проекция покачала головой.
– Следует считать всех жителей погибшими или захваченными в плен, – сказал старый капитан Шимоньи, сидевший рядом с Бассандером; он потер глаза, еще не полностью придя в себя после фуги. – Бледные мародерствовали там месяцами. Трудно надеяться, что кто-нибудь выжил.
Несколько мужчин и женщин за столом начертили знак солнечного диска, дотронувшись до лба, сердца и губ.
– Да хранят нас Земля и император, – прошептал один из младших капитанов, не осознавая всей иронии сказанного.
Это мы сейчас должны были сохранить императора.
– Планета одной столицей не ограничивается, – заметил Александр. – Так везде.
– Дельфард, Романс, Порт-Альмавера. Все крупнейшие города. – Коммандер Астор провел рукой по стеклянному столу, заставив голограмму промотать несколько спутниковых снимков, которые дожидались нас в Имперской курьерской службе инфосферы, когда мы прибыли на Фидхелл. – Почти уверен, что они даже деревни не пощадили.
– Им надо что-то есть, – мрачно сказал Бассандер, заставив всех уставиться на него.
Но доблестный трибун не шелохнулся. Он, как и князь Каим, был как будто высечен из камня.
Я отвернулся, пока князь Каим с Бассандером и остальными обсуждали, что делать.
Ледяная поверхность Фидхелла сверкала за единственным окном зала собраний, белая, словно алмаз, и холодная, наполовину опутанная ребристыми изогнутыми балками и углеродными кабелями топливной станции, к которой пришвартовалась «Буря». Казалось, холод – ледяной холод космоса и снегов этой отдаленной планеты – проникает сквозь окно мне под форму и прямо в душу.
Мне вспомнился Дхаран-Тун.
Наконец князь Каим задал вопрос, который, к моему удивлению, никто не додумался задать раньше.
– Сьельсинской флотилией командует сам Бич Земной?
Было легко забыть, что под маской скрывается сэр Олорин Милта. Его манеры сильно изменились. Дружелюбный фехтовальщик, позер и весельчак-маэскол, которого я знал в юности, превратился в существо из шелка и черного мрамора с холодными, как далекие звезды, глазами.
Сидевший в тени во главе стола Бассандер Лин поднял взгляд и посмотрел сначала на меня, затем на юного принца. Я уже пересказал ему все, что услышал от Александра.
– Мы так думаем, – ответил он.
– Думаете?
Глаза князя за джаддианской маской расширились.
Александр бросил на него сердитый взгляд:
– После первого налета появилась голограмма Дораяики и потребовала у моего отца сдаться. Я видел запись собственными глазами, прежде чем мы прыгнули в варп и отправились сюда.
– Но его личного корабля не видать, – заметил Шимоньи, указав на голограммы посреди стола. – Той огромной луны.
«Дхаран-Туна», – хотел сказать я, но не нашел сил.
– Это не значит, что Бича здесь нет, – ответил джаддианский адмирал Серпико, суровый ариабит, чья фигура мерцала по правую руку от князя. Слева леди Калима – она была не просто наложницей, а еще и советником – выразила свое согласие.
– Согласно докладам, Дораяика появляется с такими требованиями почти ежедневно, – сказал схоласт, постукивая пальцем по распечатанным копиям.
Мы с Бассандером переглянулись, очевидно вспомнив одно и то же: как призрачный образ Пророка шагал по разбитому космопорту перед Ураганной стеной на Беренике, возвышаясь над горами.
– Все как на Беренике, – сказал Лин.
– Он произносит одни и те же слова? – спросил капитан Шимоньи, который, несмотря на личное присутствие, напоминал призрака не меньше джаддианцев, а выглядел после фуги даже хуже, как и почти все мы.
– Какая разница? – Выразительный бархатный голос Калимы ди Сайиф резко контрастировал с мужской хрипотой, неизменно привлекая всеобщее внимание. Только мы со схоластом не реагировали.
Я вновь принялся разглядывать в окно Фидхелл, медленно поворачивающийся внутри железного кольца станции. Больше всего мне хотелось, чтобы Валка была рядом.
– Есть ли разница, он ли это? – мрачно, тяжеловесно уточнил у алькидары Бассандер Лин.
– Он теперь везде, – подал я голос впервые за несколько минут. – Пророк. Нет больше других князей и других кланов. Понимаете? В галактике теперь два императора. Один красный, другой белый. – Я демонстративно загнул пальцы. – Дораяика хочет выставить нашего императора на посмешище, – повторил я уже высказанную Александру мысль.
Я помассировал шею, вспоминая ошейник, который меня заставляли носить. Цепи. И обратился ко всему совету, особенно – к схоласту:
– Сьельсины не звери, а их Пророк… советник, их Пророк может потягаться умом с лучшими представителями вашего ордена. – Я опустил руку и прикрыл глаза. – Я несколько лет был у него в плену. Он мог в любой момент меня убить и едва не сделал этого. Но он не хотел убивать меня просто так; ему нужно было сделать это на глазах у своего народа.
Я не знал, верил ли Дораяика, что мое убийство откроет ему врата в рай. Не знал, верил ли он, что действительно может отменить Вселенную, или же говорил это в метафорическом смысле, имея в виду, что хочет построить на месте нынешней Вселенной сьельсинскую империю. Это было не важно.
Собравшись с мыслями, я продолжил:
– Пророк хотел, чтобы я стал первым камнем, заложенным в фундамент его господства. Вильгельм же по его плану должен стать клином, который расколет наше общество.
– Не выйдет, – ответил схоласт. – Его место просто займет новый император.
– Святая кровь бессмертна, – добавил Шимоньи.
– Но император не бессмертен! – пылко возразил я обоим. – Думаете, Дораяика этого не понимает? Не знает, сколько у императора потенциальных наследников?
Я обвел взглядом всех собравшихся. Лина, нависшего над столом, словно каменный колосс. Его старшего помощника и схоласта. Шимоньи и других капитанов, Каима и джаддианцев, мерцающих, как огоньки свечей.
– Он все это понимает. Прекрасно знает, что не сможет запросто обезглавить Империю. Знает, что совет и Капелла выберут наследника, если его не успел самолично назначить Вильгельм. Но он и не собирается обезглавливать Империю. Он хочет нас деморализовать.
Я не вставал, лишь встретился глазами с Лином. Теперь между нами не было огненной черты, лишь холодный расчет и взаимопонимание. Я машинально сложил руки и обхватил себя настолько крепко, насколько мог. Это позволило мне не задрожать, вспоминая ужасы Дхаран-Туна. В такой позе я потрогал шрам за правым ухом.
– Если Дораяика захватит его величество, его ручные маги продемонстрируют всей галактике те унижения, что они приготовили для Вильгельма. Когда мы увидим, как кесаря пытают, насилуют, как об него вытирают ноги, как ему вспарывают живот и скармливают кишки слугам… никому не захочется занимать Соларианский престол. Все перестанут в него верить. Император – символ веры! Заповедь! Что есть кесарь, как не человек, который способен убедить остальных в том, что он кесарь? Кто может доказать это мечом? Император – это символ, – продолжил я. – Убейте его, и вы убьете человека, не более. Но что, если вы захватите его в плен, унизите и более того – позволите всем увидеть его унижение? Вы уничтожите символ. Добавьте к этому вероятный кризис престолонаследования, который может случиться, если совету и Капелле не понравится выбранный Вильгельмом наследник… Империя развалится на куски, по куску на каждого наследника. Каждый сможет стать кому-то императором.
Эти слова заставили всех – по крайней мере, с имперской стороны – притихнуть. Я чувствовал, как на меня смотрит юный Александр, наверняка вспоминая наш вчерашний разговор.
– Мой отец жив, – повторил принц. – Пока это так, я не стану обсуждать возможные последствия его смерти. Ясно?
Я поклонился, но ничего не ответил.
– Нужно признать, что нам повезло, – сказала леди Калима, возможно почувствовав напряжение между мной и принцем. Ее слова были подобны солнечному лучу, пробившемуся сквозь нагнанные мной тучи. – Очевидно, враг прикладывает все усилия, чтобы не допустить гибели вашего императора. Можно сказать, у нас со сьельсинами одна цель. Это может дорого им обойтись.
– Это дает нам шанс, – согласился князь Каим.
– До Перфугиума сто девяносто семь световых лет, – вмешался капитан Афшарирад. – Чтобы преодолеть это расстояние, наиболее медленным из наших кораблей понадобится полтора года.
Лин посмотрел на меня, предвосхищая мои мысли.
– У нас есть более быстрые корабли. Лорд Марло, вы можете взять «Ашкелон».
– И без поддержки найти лазейку в сьельсинской блокаде? – нахмурился я.
Когда это предложение было озвучено, оно показалось мне безумным.
– Может сработать, – сказал я. – Но даже если получится высадиться, город наверняка кишит сьельсинами. Вы видели их саперов на голограммах. До императора мы, может, и доберемся, а вот выбраться наружу вряд ли получится. Хватит и одного разведчика, чтобы засечь нас и сбить. «Ашкелон» не способен становиться невидимым. Без поддержки флота нас расстреляют, как только мы сядем.
А садиться придется. Оставлять «Ашкелон» на орбите означало многократно повысить вероятность обнаружения. На Ганелоне у нас получилось избежать этого, но там «Ашкелон» находился внутри системы менее двух часов. Отослать его на время поисков императора тоже было нельзя. Нам нужно было действовать быстро и иметь корабль под рукой.
– А если вас застукают, – добавил Шимоньи, – то могут взорвать заодно с бункерами. Антиматерия достанет даже на такую глубину.
– Думаете, они пойдут на это? – спросила Калима ди Сайиф. – Несмотря на то, что император нужен им живым?
–
Джаддианское выражение нежности заставило меня вздрогнуть. «Сердце мое». Когда-то меня так называла Джинан Азхар. Я старался не вспоминать о Джинан и лишь изредка задумывался, что с ней стало. Вполне вероятно, она находилась на одном из кораблей княжеской флотилии. На самом «Мнемоне» или «Альбаспате» Афшарирада. А может, погибла в бою или пала жертвой мимолетного Времени.
Спрашивать я не стал.
Князь сложил руки в перчатках. Золотая филигрань у глазниц маски мигнула даже на проекции.
– Значит, отправляемся в полном составе.
– Вы полетите с нами? – с надеждой обратился Лин к князю.
– Мы прибыли, чтобы сражаться, – ответил князь, глядя на меня. – В борьбе с такими лютыми демонами все люди братья.
– Вот бы лотрианцы придерживались такой же точки зрения, – произнес я, слабо кивнув князю.
– Лотрианцы! – фыркнул, будто выплюнул слово, адмирал Велкан Серпико. – Мы слышали об их предательстве.
– Лотрианцы сами почти демоны, – сказал Каим, жестом заставив подчиненного умолкнуть, после чего выпрямился и обратился к Бассандеру Лину: – Мы будем сражаться плечом к плечу.
Боевой дух в зале сразу заметно вырос. Я вглядывался в князя Каима, в сэра Олорина, спрятавшегося под маской. Нельзя было забывать, что он был не просто моим другом и другом Империи, а джаддианским князем. Он сам это говорил. Если Империя падет, сьельсины придут в Джадд. Княжества граничили с Содружеством, чей черный сговор с Бледными грозил джаддианцам войной и прочими бедами. Защитить императора и Империю было в интересах Каима-Олорина.
– Моя семья перед вами в долгу, князь. – Александр повернулся и поклонился проекции Каима. – Ваши корабли помогут нам сломить сьельсинов.
Он перевел взгляд на проекцию, на изображение скопления сьельсинских лун над Перфугиумом. Этот кадр был снят с его собственного эсминца во время отчаянного бегства к границам системы Перфугиума.
Семь лун.
Я подумал о сотнях кораблей-миров, увиденных мной над Эуэ. Одни были ближе, другие дальше. Некоторые почти равнялись размерами с Дхаран-Туном, иные были едва крупнее астероидов. На многих виднелись следы древних битв, черные кратеры и глубокие каньоны, проложенные плазменным огнем, способным расплавить даже самый толстый лед. Ледяные поверхности одних были изрыты громадными механизмами, другие были гладкими, как стекло.
– Так много в одном месте… – ужаснулся юный принц.
– Как я уже говорил, – прошептал я, – теперь у них своя империя. Единый клан. Единое племя, – указал я пальцем на голограмму. – Теперь так будет всегда. Нужно защитить наши основные планеты. На оборону колоний у нас не хватит кораблей. Битвы станут масштабнее, но реже. Помяните мои слова.
– Значит, хорошо, что мы здесь! – воскликнул князь Джадда.
– Хорошо, – согласился Лин и вновь поклонился. – Вы оказываете нам большую честь, ваше высочество.
– Это необходимо, – ответил князь с признательным жестом, – а раз необходимо, значит правильно.
Каим дю Отранто встал с кресла и продолжил, протянув руку в мою сторону:
– Спасение вашего императора должно стать нашей главной целью. Если корабль лорда Марло действительно может пройти блокаду, то нужно этим воспользоваться.
Я вздрогнул, но князь Каим еще не закончил.
– Я лично буду его сопровождать, – сказал он.
– Ах нет, что вы! – хором воскликнули Серпико и Афшарирад. – Это слишком опасно!
Князь – в этот миг вновь превратившийся из Каима в Олорина – отмахнулся:
– Мне будет грозить не большая опасность, чем Соларианскому императору.
– В этом и проблема! – прошипел Серпико на джаддианском.
–
Пристыженный адмирал отодвинулся назад, понурив голову.
– Я сопровожу лорда Марло и освобожу вашего императора, – сказал князь.
Мне вдруг стало легко на сердце. Я не хотел вновь отправляться в лабиринт, ввязываться в битвы и ползать в траншеях. Но плечом к плечу с Олорином?! Я как будто вновь вернулся в эмешскую юность, во времена своего первого большого приключения.
– Серпико, – сказал князь, – я возьму Тиаду, Бараса и столько бойцов, сколько понадобится.
Каим-Олорин положил руку на плечо адмирала, чтобы успокоить его. Голографический образ как бы наклонился над столом; локти коснулись стекла, пальцы сцепились вместе.
– Лорд Марло, сколько вмещает ваш корабль? – спросил он.
– Полсотни в фуге, – ответил я. – Если перелет короткий, то в два раза больше.
– Как на Ганелоне, – добавил Бассандер.
– Как на Ганелоне, – с сомнением в голосе повторил я.
Мне так и не представилось возможности улизнуть, скрыться от проклятия и тягот долга. Я вновь посмотрел на Каима. Рассчитывал ли джаддианский князь заработать расположение императора личным участием в его спасении? Что он мог от этого выиграть?
Олорин Милта второй раз нанял меня, и на этот раз у меня не было возможности уклониться. На Эмеше я уцепился за шанс отыскать Воргоссос, надеясь, что это положит начало переменам в мире. Здесь, на Фидхелле, мне хотелось лишь забрать Валку и сбежать, чтобы жить так, как мы жили на Колхиде, – без забот.
Но Судьба раскинула сети и поймала нас. Прибытие джаддианской флотилии к Ганелону одновременно стало для нас спасительным и роковым, разрушив надежды на бегство.
Теперь нас ждал Перфугиум.
Единственный путь вел прямо.
– Хорошо, – ответил я и повернулся к Лину. – Хорошо. Но я не полечу без Валки и коммандера Аристида. А еще мне нужен ваш центурион Шарп.
Мой кулак как будто по собственной воле ударил по столу, заставив подскочить схоласта. Я закусил язык и затаил дыхание, как давным-давно учил меня Гибсон.
«Ярость ослепляет», – всегда говорил он.
– Годится, – ответил Лин.
Он повернулся к капитанам и Серпико с Афшарирадом:
– Мы ударим с орбиты, чтобы дать Марло и его высочеству возможность высадиться в Ресонно и отыскать императора. Если повезет, Бледные отвлекутся и не заметят их.
– А если заметят? – спросил Серпико.
– Очистим площадку для десанта, – ответил Лин. – На корабле капитана Шимоньи в фуге лежат шестьдесят тысяч солдат. Если до этого дойдет, мы сразимся с Бледными и в воздухе, и на земле. Я попрошу телеграфировать с Фидхелла на Перфугиум о нашем прибытии.
Я положил ладони на стол, машинально повторив позу Лина.
– Лориану это наверняка не понравится, – прошептал я так, что никто не услышал.
– Не нравится мне все это, – произнес Лориан. – А как же «Аристид, ты пригодишься Лину», «наземные операции – пустая трата твоего таланта» и так далее? А?!
Он опасливо выглянул из-за угла полуразвалившейся башни, отмечавшей окончание некогда симпатичного бульвара. В комбинезоне малого размера он выглядел нелепо. Облегающее одеяние, пусть и с мягкой подкладкой, лишь усиливало его похожесть на ребенка. Точнее, на пугало, учитывая, каким тощим он был. Подходящих доспехов для Лориана не нашли, а красная туника, надетая поверх комбинезона, была на несколько размеров больше.
– Сейчас ты пригодишься мне, – ответил я, заталкивая его обратно за угол. – Кто будет отход организовывать? Не высовывайся!
Изогнутые силуэты сьельсинских флаеров рассекли небо. Мы укрылись под входной аркой бывшей гостиницы и, незамеченные, проводили их взглядом, пока они не скрылись в серо-синем небе. Дороги тут и там были перекрыты каменными завалами, кругом, если не считать гула флаеров, стояла тишина. Кое-где еще догорали пожары; вдоль улиц дымились разрушенные домики, тлели широкие кратеры, оставшиеся после орбитальной бомбардировки.
Но битва – настоящая битва – закончилась уже давным-давно.
– Еще один патруль, – заметил Квентин Шарп. – Наверняка засекли нас.
– Если бы засекли, – ответила Валка, – мы бы с вами уже не разговаривали.
– Это всегда так? – стесняясь, спросил Лориан, повернув ко мне голову в шлеме с белым забралом. – Мне не нравится.
– Ты же так рвался в бой на Ганелоне, – заметил я, радуясь, что моего лица не видно под маской.
Мне приходилось напоминать себе, что для Лориана война прежде сводилась к ярким индикаторам корабельной панели управления, к схемам и статистическим выкладкам, докладам и прочим данным.
– Это другое! – возразил Лориан. – Там были экстрасоларианцы и мало военных. А тут…
– Война, парень, – перебил Шарп. – Проклятая война. Уже не одну сотню лет идет, если ты вдруг не заметил.
Лориан ощетинился, услышав, как его назвал «парнем» простой центурион, да еще и плебей возрастом вдвое младше. Валка машинально положила руку ему на плечо, чтобы успокоить. Было не время пререкаться.
– Джаддианцев видите? – спросила она.
– Должны были приземлиться неподалеку, – ответил Шарп, поправляя винтовку на плече.
Мы высадились двумя отрядами и рассредоточились, чтобы снизить вероятность быть замеченными. Большая и плотная десантная группа могла отразиться на скане в виде пятна или размытой полосы, в то время как маленькие и рассеянные группки могли проскочить незримо.
Яркая вспышка в небе на миг ослепила энтоптику моего комбинезона. Валка с Лорианом прикрыли глаза.
– Наши ребята заработали! – тихо сообщил Шарп солдатам.
Почти полсотни Драконоборцев притаились в разбомбленном здании гостиницы. Все они вели себя спокойно. Когда слепота после беззвучной вспышки прошла, я посмотрел на них. Все ждали сигнала джаддианцев. Отвернувшись, я прикрыл глаза, хотя в этом не было нужды. Оптическая система сама приспособилась к освещению после взрыва, затемнив визор, чтобы мои человеческие глаза могли выдержать. Где-то в небесах Лин и Серпико атаковали врага; две их флотилии поднялись над Перфугиумом, словно две новые зари.
– Здесь недалеко, – сказала Валка. – Ипподром сразу за холмом. Под ним вход, о котором сообщил слуга императора.
Пока мы летели с Фидхелла, Валка изучила планы города, которые нам удалось раздобыть, и теперь выполняла роль проводника. Она запомнила столько, что вполне сошла бы за коренную жительницу.
– Это точно? – с осторожностью посмотрел на нее Шарп.
Валка сердито воззрилась в ответ. Я легко мог представить выражение ее лица под маской, а вот центурион знал ее недостаточно хорошо и потому не устрашился.
– У вашей разведки спросите, – холодно ответила Валка.
По прибытии мы получили короткое сообщение от сэра Грея Райнхарта. Император со свитой выжили в, казалось бы, безнадежной ситуации и прятались в бункерах под Ресонно. От герцогского дворца остался только белокаменный зиккурат, дочерна обожженный взрывами. Даже сам камень местами оплавился и стек, как воск, а от окрестных зданий и башен остались только железные скелеты из балок и перекрытий.
Ни травинки не росло теперь в Ресонно. На город падал не снег, как на Картее, а пепел. Серый пепел покрывал все вокруг, придавая миру гнетущую мертвенность. Стояло лето, но пустые улицы навевали мысли о зимнем лесе, об укутанном снегом английском садике в поместье Маддало. Я затосковал по этому старому жилищу. Поместье Маддало было для меня тюрьмой, но оно было моим, и мы с Валкой жили там в спокойствии.
С тех пор о спокойствии я мог только мечтать.
Спасем императора, и наградой мне станет очередное невыполнимое задание. Даже если представить, что мы убьем бога – что тогда? Кесарь не сможет оставить меня при дворе из опасений, что Капелла или его собственная жена попытаются закончить, что начали. Он будет вынужден держать меня на поводке, пока я не сдохну, как собака.
А если он погибнет в ходе спасательной операции… мог ли я довериться Александру и рассчитывать, что он действительно меня отпустит?
– Можно попробовать еще посигналить, – предложил Шарп.
– Слишком много помех! – огрызнулся Лориан. – Даже по узколучевой связи ничего не пройдет. К тому же бункеры даже атомный взрыв блокируют. Думаете, ваше жалкое радио пробьется?
– Они ведь как-то передают сообщения, – заметил Шарп.
– По телеграфу! – прошипел Лориан. – Телеграф нас и на полпути к Андромеде достанет!
Он отвернулся с кислой миной и повторил:
– Не нравится мне все это.
Желая примирить коммандера и центуриона, я положил руку Лориану на плечо.
– Тебе не нравится, потому что план не твой, – сказал я успокаивающе, хотя сам не чувствовал спокойствия.
– Мне не нравится, потому что это не план, а черт-те что, – парировал интус. – Где эти проклятые джаддианцы?
– Можешь определить их местонахождение? – спросил я Валку.
Она наклонила голову, как будто прислушиваясь к ветру.
– Слишком сильные помехи. Не знаю, в чем причина. То ли в остаточной радиации, то ли в каком-то вражеском блокирующем устройстве…
Ее голос оборвался. Датчики моего комбинезона не выдавали предупреждений о радиации. Сьельсины вообще редко пользовались ядерным оружием. Они предпочитали плазму и кинетическое оружие, а порой просто сбрасывали с орбиты гигантские глыбы – куски их собственных кораблей-миров. Но все бывает в первый раз.
Наконец Валка помотала головой:
– Ничего не чувствую.
– Надо двигаться, – сказал Шарп. – Мадс, Терен!
Центурион очертил в воздухе круг – знак всем приготовиться.
– А джаддианцев подождать? – спросил Лориан.
– Они не… – «придут», хотел договорить Шарп, но в этот миг небо разорвал жуткий грохот, заставив центуриона замолчать.
На фоне солнца прошла тень еще одного патруля.
– Адриан! – тихо вырвалось у Валки, и она схватила меня за руку.
Это был не гром.
Это было слово.
– Люди!
Несмотря на неестественную глубину этого голоса, я узнал его, узнал пронзительный холод, плоскость эмоций, эрудицию. Нечеловечность. Адреналин закипел в груди, словно меня ударили ледяным острием; жилы во всем теле напряглись до предела. Валка вцепилась в меня сильнее, чтобы я успокоился, чтобы утихомирил панику, с каждым ударом сердца все сильнее охватывавшую меня.
Я мгновенно вспомнил все. Пещеру. Стену. Яму. Голову Адрика Уайта на подносе, столы с гнилым мясом, бледнолицых придворных с окровавленными нечеловеческими губами. Все ужасы и демонический декаданс Дхаран-Туна, как наяву, встали из глубин моего измученного сознания. Я прижал ладони к шлему, зажимая уши, но голос все равно звучал в аудиосистеме моих доспехов.
Голос Пророка.
– Ваша планета захвачена! Ваша армада разбита! Сдавайтесь! – гремел Сириани, и каждый слог падал на разрушенный город, будто бомба. – Отдайте вашего императора, и я пощажу остальных!
– Что с ним? – спросил Шарп Валку, кивая на меня. – Что происходит?
Обнимая меня, Валка прошипела центуриону заткнуться.
– Он здесь, – прошептал я сквозь зубы. – Он здесь.
– Я Шиому Элуша, царь сьельсинов, Бич Земной, – словно в ответ на мои слова, громогласно представился Сириани. – Отдайте мне вашего императора, и я больше не трону эту планету. Вам будет позволено стать рабами. Вы будете платить дань моим легионам, но останетесь живы.
– Не вижу голограмму, – снова выглянул из-за колоннады Лориан.
– Дыши,
Она уже много лет терпела мои кошмары и знала, как совладать с приступами.
Приобняв ее, я мысленно приказал себе успокоиться.
«Страх отравляет», – думал я, ощущая этот яд в своих венах, в своем прерывистом дыхании.
– Страх отравляет.
– Он семь лет пробыл в плену у сьельсинов, – объяснила Валка центуриону. – Вы не знали?
Шарп не ответил, но отошел.
– Он здесь. – Я потряс головой, крепче обнимая Валку. – Если он здесь…
Я не был готов к новой встрече с Сириани Дораяикой. Передо мной стоял его образ: серебряная кровь на лице и на кривых пальцах, хлынувшая из разрубленной шеи. Мне вновь явилось то, что я видел той темной ночью в Актеруму. Тонкие руки, вылезающие из безголового тела Дораяики. Я вновь потряс головой, отгоняя серый туман, затмивший мой разум. Нашел соломинку, за которую можно было ухватиться.
– Раз он требует императора, значит тот еще на свободе, – сказал я и отпустил Валку, тяжело дыша. – Мы успели вовремя.
Бум!
Вдали что-то взорвалось, и пепел осыпался с капителей колонн над нами. Взрыв окончательно разогнал туман в моей голове.
– Пора!
– А как же джаддианцы?! – воскликнул Лориан.
– Они знают, что нужно идти к ипподрому! – ответил я, потянувшись за мечом.
Вместо меча пальцы нашли пистолет, и я вытащил его. Я до сих пор не нашел замены сабле, которую потерял в дуэли с Такеши на Ганелоне. У меня были пистолет, кинжал и щит. Некогда было посылать за кузнецом на Элос или Фэю, чтобы изготовить новую рукоять для старого сердечника, а керамический клинок против чародеев показал себя не с лучшей стороны – по крайней мере, в руках того, кто слишком привык сражаться мечом из высшей материи.
Я молился, чтобы до рукопашной не дошло. Нашим заданием было найти императора и скрыться, прежде чем сьельсины поймут, что мы их обхитрили. Пусть думают, что Лин и Серпико намереваются перед высадкой на Перфугиум уничтожить их флотилию. Пусть думают, что мы местные, отважившиеся на вылазку в поисках провизии.
Мы поспешили по улице, взбивая ногами клубы пепла. Я нечасто радовался, что мой комбинезон оснащен респиратором. Воздух наверняка был ужасным, наполненным сажей и пах разрушением и горелой человеческой плотью. На каждом перекрестке, в каждом разбитом окне я ожидал увидеть жуткие картины обглоданных и поруганных тел. Не увидел. Я замечал следы жизнедеятельности и схваток. Мимо проносились сгоревшие дома и магазины. В бывшем кабаке были перевернуты столы; разбитые флаеры и грунтомобили остались припаркованы или брошены посреди улицы; окна тут и там были заколочены для защиты от сьельсинов и людей-мародеров. На выстоявших стенах сажей были намалеваны слова и знаки с предупреждениями незваным гостям и желающим поживиться брошенными пожитками. Сердце разрывалось, когда я думал, что в отчаянной борьбе за выживание люди могли обратиться против людей. По мере приближения к цели я заметил шоссе, полное машин. Люди пытались сбежать из города, но не успели.
– Имперский командный пункт, это Центавр четыре-ноль-девять, – произнес Шарп по рации, пока мы крались вдоль каменных зданий. – Имперский командный пункт, прием!
– Не ответят, – сказала Валка.
Шарп жестом попросил ее помолчать. Тишина.
– Попытка не пытка, – сказал он.
С полуобрушившейся стены святилища Капеллы на улицу взирал бледный ухмыляющийся череп. Под ним на белом камне красовалась черная надпись: «КСЕНОБИТЫ, ВАЛИТЕ ОТСЮДА!»
Указав на нее, центурион произнес:
– Там есть кто-то живой.
В нескольких кварталах от нас прогремел новый взрыв, а миг спустя раздались выстрелы и крики людей.
– Олорин? – спросила Валка.
– Кто? – переспросил один солдат.
– Джаддианцы, – ответил я. – Пойдем на помощь?
– Надо добраться до бункеров. Иначе вся операция коту под хвост, – заметил Лориан.
Вершина холма маячила сразу за разрушенным святилищем. Добравшись до макушки, я ненадолго задержался у окаменелого ствола дерева. Бомба, которая разнесла Капеллу, превратила дерево в камень. Ипподром – точнее, что от него осталось, – раскинулся внизу гниющим китовым остовом. Выступали голые кости колоннад и вомиториев, на солнце блестели выпотрошенные гигантские механизмы, которые раньше удерживали колонны и платформы для сражений гладиаторов и мирмидонцев. Эта арена была длиннее и уже, чем в Боросево, и предназначалась в первую очередь для скачек, а не ритуальных сражений. Но, стоя у окаменелого дерева, я мысленно слышал улюлюканье толпы в момент нашего выхода на бой за жизнь и монеты.
Дерево над моей головой разорвалось.
Шарп толкнул меня на землю. Поздновато. Нам повезло; все мы были закрыты щитами, однако…
– Обстрел! – выкрикнул один солдат. – Справа!
– Где?
– Отвечайте, собаки!
– Центурион, слезьте с меня! – прорычал я, крутя головой в поисках врага.
На крыше справа мелькнуло что-то белое. Пришло в движение какой-то пятно.
– Демоны… – сказал я.
Шарп подал мне руку; я ухватился за нее и прокричал громче:
– Демоны!
Это были химеры. Нечеловеческие мозги в железных корпусах, тела из керамики и стали. Я заметил, как одна по-волчьи перепрыгнула с одной крыши на другую. Шарп не терял времени даром. Центурион в две секунды скинул с плеча магнитную винтовку, прицелился и выстрелил. В этот миг я понял, что это он спас нас от Урбейна в башне. Снаряд с обедненным ураном попал демону прямо под одинокий красный глаз. Химера скатилась с крыши и с оглушительным лязгом упала на дорогу.
– У твари даже щита нет, – довольно качнул головой Шарп, поднимая винтовку.
– Бросай! – скомандовал другой солдат.
В воздух взмыли три гранаты и упали на поверженное чудовище. Люди Шарпа действовали без промедления.
– Нужно уходить! – схватил меня за руку Лориан.
Я обогнал миниатюрного коммандера за секунду. Мы с Валкой помчались вниз по проспекту к щербатому фасаду ипподрома. Если верить посланию Райнхарта, в гипогее был люк, до сих пор не замеченный сьельсинами. Он вел в систему подземных бункеров и катакомб, где находились хранилища колонистов. В послании также говорилось, что Райнхарт отправит к люку солдат, чтобы проводить к императору спасательную команду. В теории нам не нужно было даже искать люк, лишь приблизиться, чтобы имперские гвардейцы заметили нас.
– Что с джаддианцами? – выдохнула Валка, не отставая от меня.
Воздух содрогнулся от нового взрыва, и справа на миллиард осколков разлетелся коричневый фасад здания. Мне на миг явилось жуткое видение демонической химеры посреди руин, похожей на языческого идола, четырехрукого, с собачьими лапами, белого, как снег. Заклубились густые облака пепла, на мгновение скрыв все, кроме одинокого красного глаза. Химера подняла когтистую руку и выстрелила.
Плазма рассеялась о мой щит, и я отвернулся. Продолжил бежать.
Где-то в городе, позади и над нами зазвенел капелланский колокол. Неужели в том святилище, что мы миновали? Вряд ли. Звук шел издалека. Сиротливая красота и чистота этого звука, напоминавшая о доме, о бесчисленных городах и деревнях на бесчисленных планетах, – тронула мое сердце. Это было звучание человека, звучание Империи, которую я одновременно любил и ненавидел. Каким тихим, но в то же время дерзким, непокорным был этот звук!
– Слышите? – крикнул один из бойцов Шарпа.
– Кто-то нас заметил! – выдохнул Лориан.
– Сигнал? – спросил Шарп. – Джаддианцы?
Я не ответил. Было маловероятно, что в колокол били джаддианцы, а у Бледных ни за что не получилось бы извлечь такой звук. Нет. Нас не просто заметили; за нами уже давно наблюдала горстка выживших в этих развалинах. Они увидели наше прибытие и нашли способ подать сигнал, не полагаясь на заглушенное радио.
Колокола.
От внешней стены ипподрома нас отделяла сотня ярдов открытого пространства. Почерневшие пальцы обгоревших деревьев обрамляли дорогу, покрытую обгорелыми останками грунтомобилей. Проспект спускался под откос и сворачивал налево, огибая арену, а справа у изгиба дороги высилась подпорная стена. Мне были видны высокие узкие арки над входом; стеклянные двери были выбиты, серая пыль кучами клубилась у ворот.
Осталось недалеко!
Адреналин еще бурлил в жилах, дыхание было прерывистым и хриплым, но я гнал себя вперед. Укрыться бы где-нибудь…
Новый выстрел ударил в землю в трех ярдах слева от меня. Взрывной волной меня сбило с ног и покатило сквозь пепел по широкому проспекту. Приземлившись на живот, я сразу привстал на колено.
– Валка!
Она упала рядом, перекатившись на спину:
– Я цела!
Громыхнула винтовка Шарпа, и, неуклюже поднявшись на ноги, я увидел, как его бойцы вереницей спускаются от развалин святилища на холме, вполоборота отвечая огнем нагоняющим химерам. На моих глазах одно из чудищ спрыгнуло с крыши в самую гущу людей. Разорвалась граната, лишив демона руки, но тот продолжал бесноваться, чертя белой саблей алый лабиринт среди наших солдат.
– Ложись! – услышал я голос Валки.
Она повалила меня на землю. Раскаленный голубой луч пронзил пространство, где я только что стоял. Выкатившись из-под Валки, я увидел нового врага.
В первый момент я решил, что это Теяну. Громоздкий генерал-вайядан был размером с танк на шести ногах. Эта химера была меньше, но похожей конструкции и напоминала скорее не краба, а паука. Шасси, в которое был помещен сьельсинский мозг, было компактным и округлым и покачивалось, когда химера перебирала изогнутыми, как сабельные лезвия, ногами. Единственный глаз ярко пылал посреди гладкой шарообразной головы, а на спине еще ярче сверкала орудийная башня. Химера повернулась ко мне.
–
Паук опустил когтистую лапу на мостовую и приблизился. Если мой возглас и заставил тварь замешкаться, то лишь на секунду. Линза лучевой пушки вспыхнула, лазерный прицел нашел мою грудь. Против такого мощного энергетического орудия даже щит не помог бы. Одно попадание полностью истощит батарею.
Бежать было некуда и некогда. Я вскинул руку в тщетной попытке защититься от выстрела, напрягшись так, как на алтаре у черепа Миуданара, в поисках луча света из высшего мира, которые когда-то легко мог видеть. В последний миг все вокруг как будто замедлилось, замерцало, исказилось, как сотню раз прежде, открывая мне безграничные возможности времени.
Я увидел. А может, мне просто показалось.
Адское орудие демона взвыло перед выстрелом, и я понял, что светом был лазер химеры, ослепивший оптические сенсоры моих доспехов.
Я стиснул зубы.
Но выстрела не последовало.
–
Что-то ударилось в металлический бок паука, так медленно, что проникло сквозь энергощит. Я услышал лязг металла о металл, увидел слабую алую вспышку и понял, что это была магнитная граната. Через секунду химера вспыхнула фиолетовым пламенем; одну лапу оторвало. Демон споткнулся, но не умер.
–
Сквозь пыль я увидел колдовской огонь, не красный, а бледно-голубой. Как лунный свет.
Из дымки выскочили три темных фигуры в капюшонах, с какими-то кристаллами в руках. Нет, с клинками из высшей материи. Клинки замелькали, рассекая острые лапы и вспарывая брюхо химеры.
Облаченный в черную маску и черные доспехи под традиционной алой мандией, князь Каим приветственно помахал мне мечом. Я помахал в ответ. Мы выглядели удивительно похожими, хотя один был красным, другой черным, а доспехи князя вдобавок еще и отделаны золотом. Выразительные глаза маски, брови и усы блестели в свете клинка. Я не представлял, как он и его спутники – мужчина и женщина – так проворно двигаются в тяжелых неудобных полумантиях.
Но они были стремительны.
Женщина плавно переместилась, как будто перетекла, по плоской дороге к Драконоборцам. Она подпрыгнула на дюжину футов – такова была сила крови эали, – перемахнув через головы легионеров, и одним ударом свалила небольшую химеру. С другой стороны проспекта обрушился плазменный дождь, и, повернув голову, я увидел джаддианских мамлюков-гомункулов, с неизбежностью прилива движущихся сквозь пепельный туман.
– Вы вовремя! – крикнул я князю.
– Разумеется! – кивнул князь и бросил взгляд на Валку. – Мне хочется посмотреть на ваши чудеса, друг мой.
Сильный порыв ветра промчался вдоль ипподрома, срывая с меня плащ.
– Они даются нелегко, – ответил я.
А после Актеруму не давались вовсе.
– Пусть так, – сказал Каим.
Мог ли он уже давно следить за нами? Дожидаться чего-нибудь сверхъестественного? Я покосился на него, не зная, могу ли доверять ему так, как раньше.
– Но еще не вечер, – прибавил он. – Всему свое…
Грохот винтовки Шарпа вернул нас с небес на землю. Центурион развернулся.
– Это последний! – Он взял паузу, чтобы открыть затвор и зарядить еще один урановый снаряд. – Князь, милорд, нам нельзя здесь задерживаться. Слишком открытое место.
Словно в подтверждение этого над нами с ревом, подобным тигриному рыку из джунглей старой Земли, пронеслась тень.
– Флаеры! – закричал кто-то.
– На ипподром! – скомандовал я, в отсутствие меча взмахнув пистолетом. – Центурион, ведите!
Шарп ударил себя в грудь, раздал приказы солдатам и подозвал Мадса и Алтарика. Драконоборцы ринулись к развалинам колизея. Валка взяла меня за руку и молча сжала, не отпуская.
«Наш последний бой, – напомнил я себе. – Последний».
Я собирался умолять императора отпустить меня, как умолял Александра. Ни о чем другом я уже не помышлял.
Но я знал, что он ни за что меня не отпустит.
– Что с тобой? – прошептала Валка на ухо. – Не стой столбом,
– Мне показалось, что я вижу, – ответил я на пантайском. – На секунду я решил, что снова способен видеть.
–
«Тем зрением?»
Я сдержанно кивнул.
Князь Каим все это время стоял, навострив под капюшоном уши. В черных шелках и узорчатой алой накидке он напоминал палача. Я решил, что джаддианцы наблюдали за нашей битвой из развалин святилища, дожидаясь, пока их князь увидит то, чего хочет. То, что я ему и показал. Они держались до последнего.
– Мои бойцы прикроют нас, – произнес князь Каим дю Отранто, словно почувствовав мое беспокойство. – Тиада! Барас!
Его голос звенел, как колокола, привлекая внимание двух других маэсколов. Он сложил большой палец с мизинцем. Я не знал, что означает этот жест, но джаддианцы сразу поняли, чего от них хотят, и подняли мечи.
– Ваш солдат прав, мешкать нельзя. – С этими словами князь галантно поклонился и указал, что нам с Валкой и Лорианом следует идти вперед.
В хаосе я совсем забыл о Лориане. Миниатюрный человечек ковылял за нами и отстал, когда Валка перешла на бег и потащила меня за собой.
– Как ты? – остановившись и обернувшись, спросил я.
– Нормально, – качнул безликой маской интус.
Но я заметил, как он держал левую руку, проходя мимо меня: неуклюже и скованно. После очередного шага он резко закряхтел, а затем я услышал тихий щелчок, когда Лориан вправил сустав. Я напомнил себе, что кости коммандера не слабее моих, что его конечности лишь сильнее подвержены вывихам, а нервы имеют свойство беспричинно неметь. Сколько боли ежедневно терпел молодой Аристид? Не меньше моего? Больше?
К тому же моя боль была преходяща.
Серые тени под аркой колизея как будто тянулись к нам по мере приближения. Логика подсказывала, что нужный нам вход должен быть в гипогее, ниже уровня арены. Фойе за входом напоминало о былом величии. Некогда превосходный мраморный пол был выщерблен металлическими когтями нечеловеческих ног и наполовину усыпан пеплом. Тут и там лежали исполинские колонны, поваленные, как деревья, а разбитые окна билетных касс между пропускными пунктами пялились на нас, словно пустые глаза мертвецов.
В тишине был слышен только топот наших ног, эхом разносившийся до самых сводов. Солдаты Шарпа перепрыгнули через турникеты и уже поднимались по ступенькам к кольцевому проходу вокруг трибун.
– Странно, что трупов нет, – заметил один из сульшаваров – телохранителей князя.
–
– Полный желудок – залог успешной армии, – добавил Лориан на чистом джаддианском.
Я резко покосился на коммандера. Он не говорил, что владеет джаддианским.
Интус остановился и прислонился к колонне.
– Тут было ожесточенное сражение, – сказал он, перейдя на стандартный. – Видите следы от плазмы? – указал он на глубокие черные шрамы на стене, вокруг которых серый камень оплавился и отшелушился.
Каим окинул взглядом развалины, не выключая меч из высшей материи.
– Никогда не видел таких жестоких разрушений, – произнес он на галстани для удобства Шарпа и его солдат. – На этой планете почти ничего не уцелело.
– Сюда! – крикнул в этот момент центурион, высунув голову в красном шлеме из-за арки справа от нас. – Тут есть спуск!
Валка помогла Лориану идти, и вскоре мы догнали центуриона. Шарп нашел вомиторий, проходивший по периметру вестибюля до самых трибун. В мирные времена простолюдины проходили через вестибюль и поднимались на трибуны по лестницам справа и слева, чтобы понаблюдать за кровопролитными сражениями или спортивными соревнованиями.
Теперь тут было пусто и беззвучно, если не считать шума шагов.
Нам не нужно было подниматься. Наоборот. Впереди перила и фрагмент стены были разрушены взрывом, образовав кривой каменный спуск к арене, длиной в полсотни футов.
Лориан выругался, выглянув из-за моей спины.
Мы могли приблизительно оценить масштабы разрушений еще с холма, но внутри все выглядело иначе. Сьельсины разбомбили величественный комплекс еще при первом налете на Перфугиум. Одним взрывом разрушился целый угол цирка, а на дорожках для скачек были жуткие ямы и валялись обломки стен. Под ареной виднелись этажи гипогея, напоминая торчащие кости полусгнившего трупа. Прежде там содержались звери и пленники, дожидаясь дня казни.
Солдаты Шарпа уже добрались до ограждения и постепенно спускались по склону к открытому гипогею.
– Адриан! – схватила меня за руку Валка.
Я замер, оглядываясь в поисках того, что заставило Валку говорить с таким страхом. Но ничего не видел.
Не видел.
Если бы вы были в тот момент рядом со мной, вы бы тоже ничего не заметили. Никто не замечал. Лишь слабый, но назойливый гул, словно жужжание триллионов насекомых где-то вдали или гудение турбин в глубине под слоем закаленной стали. Ничего, что заставило бы обычного человека насторожиться, если бы только прежде здесь не царила полная тишина.
Я наклонил голову и прислушался.
Слух Валки был не острее моего, зато память была. Этот звук я не слышал с того черного дня на Эуэ, и крайне редко он звучал так далеко – и так обширно.
– Нахуте, – выдохнула Валка, и я услышал то, что слышала она.
– Нахуте! – закричал я вслед за ней.
–
Серое солнце Перфугиума кое-где проникало внутрь, освещая пыльные залы, но если мы рассчитывали отыскать указанный сэром Греем люк и попасть в катакомбы, то нужно было спуститься ниже, туда, куда солнце уже не доставало.
Как всегда безмолвные мамлюки почти синхронно включили встроенные в доспехи фонари. Клоны-гомункулы были исключительно послушны, можно сказать, запрограммированы через РНК еще во время созревания в резервуарах. Лучи фонарей и хрустальное сияние высшей материи осветили нам путь.
– Живее! – крикнул кто-то из солдат Шарпа.
– Попробуйте связаться еще раз! – скомандовал сам Шарп.
Я услышал, как тихо взвыла рация и затрещали помехи в динамиках впереди идущего бойца.
– Императорский штаб, это Центавр четыре-ноль-девять. Эвакуационная операция. Императорский штаб, прием!
Ничего.
– Лестница! – воскликнул еще один Драконоборец.
– Проверьте! – махнул рукой Шарп; его голос был напряжен. – У нас пара минут, прежде чем рой нас настигнет. Нужно спуститься ниже и заварить двери, если получится! Есть идеи, где этот чертов вход?
– Райнхарт говорил, что он в подземной части ипподрома, – ответил Лориан, потирая вывихнутое плечо, и выругался. – Это самоубийство! Почему, во имя Святой Земли, меня не позвали на брифинг? Я бы втолковал вам, психопатам, немножко здравого смысла!
– Лину пожалуйся! – парировал я, направляясь к найденной лестнице.
Впереди, чуть поодаль, стоял Олорин.
– Ваше высочество! Нам нужно позаботиться о вашей безопасности! – указал я на дверь.
Олорин бросил взгляд на коридор, ведущий на поверхность, и быстро что-то скомандовал Барасу на джаддианском. Младший маэскол поклонился и отступил на шаг.
– Ваше высочество! – повторил я.
Олорин подскочил ко мне, как ужаленный, тронул меня за плечо и прошел в дверь. За ним тенью проследовала Тиада, третья из маэсколов.
– Барас прикроет наше отступление, – сказал князь и поспешил вниз по лестнице за солдатами Шарпа; мамлюки за ним.
– Адриан! Идем! – позвала Валка и последовала за Олорином, но задержалась на первой ступеньке. Лориан был рядом с ней.
Я посмотрел на Бараса. Маэскол неподвижно стоял посреди коридора. Даже золотые кисточки его мандии замерли, словно высеченные из камня.
– Отойдите хотя бы за эту дверь! – крикнул я ему на джаддианском, чтобы он наверняка понял.
Барас сделал вид, что не услышал.
Выругавшись шепотом, я развернулся и захлопнул дверь. Ко мне подошел Шарп.
– Я думал, вы уже ушли, – сказал я.
Центурион помотал головой:
– Мадс меня подменяет. Вот.
Он поднял свой плазмомет, чтобы заварить дверь. Я опустил его руку.
– У нахуте нет пальцев! – прорычал я и последовал за Валкой и Лорианом. – Да и этот сумасшедший джаддианец побежит за нами, как только увидит рой.
Дроны-нахуте рано или поздно прогрызли бы даже заваренную дверь. Но если предположить, что нижние этажи гипогея остались более-менее целы, то дверь хотя бы заблокирует злобные машины и не позволит им рассредоточиться.
Я вспомнил длинную лестницу на «Тамерлане», и в груди снова все сжалось. Я заставил себя дышать, отогнал старые воспоминания. Страх отравлял, и в моем случае весьма успешно.
Не успел я миновать один пролет, как в городе взвыла пронзительная сирена и раздался рев мощных двигателей.
– Шаттл! – крикнул Шарп.
Он остановился, прислушался, поправил винтовку на плече и сказал:
– Не десантная башня, судя по звуку.
– Еще химер подвезли, – ответил я, также остановившись у перил.
Меня вдруг посетила страшная мысль.
– Если у них работают рации… и если те, с кем мы схватились снаружи, передали известия командирам… то им теперь известно, что я здесь. Они пришлют всех, кого смогут. – Я стукнул по перилам кулаком. – Я поставил под угрозу всю операцию.
– Сэр, не время сокрушаться, – почти развел руками Шарп.
Мы с центурионом друг за другом вышли из двери внизу лестницы. Сверху донеслись крики и стрельба. Барас и мамлюки вступили в бой с врагом.
– Императорский штаб, это Центавр четыре-ноль-девять. Эвакуационная операция. Прием! – Шарп снова попробовал рацию и выругался. – Дохлый номер!
– Райнхарт! – выкрикнул я в микрофон, поравнявшись с Валкой и Лорианом. – Райнхарт, это Марло!
Я надеялся, что директор выставил часовых у люка, где бы он ни находился, и те слышали нас. Каменный коридор был отштукатурен и выкрашен белой краской. Он располагался глубоко, на нижнем уровне, и был достаточно прочным, чтобы пережить бомбардировки. На сводчатом потолке и у перекрестков с другими коридорами до сих пор сияли светосферы. Мне были хорошо знакомы такие коридоры, где под потолком располагались короба для проводки, где каменные стены казались мягкими на ощупь из-за множества слоев краски, которой постоянно замазывали следы человеческой деятельности.
Я остановился у одной выбитой двери, заметив расплющенные койки, металлические рамы и облезлый плакат с голой дриадой в цветочном венке. У ближайшей койки валялись брошенные боксерские перчатки, а на столике до сих пор лежали игральные карты.
– Что тут? – едва не налетел на меня Шарп.
– Комната мирмидонцев, – ответил я и покачал головой.
– Адриан, не задерживайся! – крикнула Валка.
Я встряхнулся. Лориан тоже кричал.
– Разве ты не можешь их… почувствовать? Или что-то в этом духе?
– Что-то в этом духе! – натянуто ответила она интусу, таща его за собой; в другой руке у нее был револьвер. – Где они, по-твоему?
Я покачал головой и заглянул в соседнюю дверь. Почти во всех имперских городах были подобные катакомбы. Канализации, пропарочные тоннели и тому подобное. Бункеры, где могли спрятаться нобили на случай планетарной осады. Перфугиум был заселен в последнюю волну имперской экспансии, перед тем как люди устремились в пространство вокруг галактического ядра. Под Ресонно были сооружены не просто бункеры, а громадная кубикула, ледяные катакомбы, где спали миллионы колонистов, дожидаясь, пока трубный зов не разбудит их и не отправит в путь к новому дому. Подробную карту я так никогда и не увидел. Проходы вроде того, что мы искали, не упоминались в официальных документах. Тайные люки обычно сооружали нобили, чтобы укрыться от инквизиции или уклониться от призыва на службу в легионы. Были и другие причины.
– Гиллиам Вас, – сказал я.
Я много лет не вспоминал священника, а вслух его имя не произносил еще дольше.
Валка вздрогнула. Я убил этого священника ради нее – и ради себя. Это была старая рана, до сих пор не затянувшаяся и с годами нывшая все сильнее.
– При чем здесь он? – спросила она, и я был рад, что не вижу ее золотых глаз.
– Кто? – спросил Лориан.
Проигнорировав вопрос Аристида, я прошел мимо них к следующей двери, не в силах выдержать даже тень взгляда Валки.
– Он привел сьельсинского пленника в Колоссо. Я всегда думал, что он воспользовался каким-нибудь тайным проходом из бастилии. Помнишь? – спросил я и бросился вперед по коридору, окликая солдат. – Ищите вход в тюрьму!
– Думаете, люк Райнхарта в тюрьме? – вмешался Шарп.
– А откуда еще на арене возьмется столько новых бойцов? – ответил я.
–
Я не ответил. Не было смысла продолжать старые дебаты. Валка была права, но я не мог в одиночку изменить уклад целых планет, исправить любую несправедливость, что творилась в галактике. Никому это не под силу.
– Звучит логично, – бросил Лориан.
– Да что с вами такое?! – воскликнула Валка.
– Контакт! – раздался голос впереди. – Огонь! Огонь!
Впереди раздались звуки выброса плазмы и расцвели фиолетовые огни. Впереди, не позади. Мой пульс участился. Двое Драконоборцев Шарпа вбежали в коридор. Один махал плазмометом, будто косой, не стреляя, а расплескивая плазму, перегретую до синевы самых горячих звезд. Он остановился, крикнул что-то напарнику, и тот бросился назад к двери. Оттуда шаткой походкой вышел третий, борясь с витым серебристым канатом. Горячая кровь покрывала его нагрудник, пропитала алую тунику. Металлическая змея пробурила уязвимый комбинезон и гелевую подкладку на шее. И хотя солдату удалось остановить злобную тварь, не дав ей прогрызть мясо и жилы, фатальный урон она уже нанесла.
Второй легионер попытался сорвать дрон с шеи товарища, но в этот момент хватка умирающего ослабла, и нахуте впился глубже, прогрызая путь к груди.
Сверкнула высшая материя, и умирающий упал, рассеченный надвое. За ним появился сэр Олорин в маске и капюшоне. Когда тело упало на пол, нахуте внутри заискрился.
– Вы его убили! – воскликнул солдат, пытавшийся спасти собрата.
– Он уже был мертв, – ответил князь и прошел мимо, направляясь туда, откуда появился нахуте.
Секунду спустя я увидел вспышку высшей материи и услышал лязг стали. Олорин почти сразу вышел и запер за собой дверь.
– Вентиляция, – бросил он мне лишь одно слово.
– Времени в обрез, – сказал я. – Нужно найти тюрьму. Если моя догадка верна, там будет нужный люк.
Я поспешил вслед за Шарпом и его бойцами, обогнав пару мамлюков.
– Валка, Лориан, за мной!
Дверь, ведущая назад, на лестницу, распахнулась, и на пороге появился маэскол Барас. Он потерял свою мандию, но с мечом не расстался. Не успел он захлопнуть стальную дверь, как по ней забарабанил стальной град, прогибая поверхность.
Олорин выкрикнул что-то на джаддианском, быстрее, чем я мог разобрать.
– Змеи! – воскликнул Барас и махнул рукой, призывая своего хозяина не останавливаться. – Ступайте!
Князь жестом отдал команду ближайшим мамлюкам, и те без слов повиновались, присоединившись к мастеру меча, чтобы держать оборону у внутренней двери.
–
«Да благословит тебя Всевышний».
– Уже благословил, господин!
Мы не остались смотреть за сражением, но не успели дойти до конца коридора, как позади раздался громоподобный удар, и дверь слетела с петель. Нахуте не могли этого сделать, и, оглянувшись, я краем глаза заметил бронированного белого демона.
До тюрьмы было недалеко. Солдаты Шарпа уже вскрыли массивные двери – теперь их было не запереть обратно. Тесные казематы освещались лишь слабым сиянием светосфер. Пустые камеры разевали на нас свои пасти. Мы поспешили внутрь, и солдаты принялись сооружать примитивную баррикаду из тяжелых шкафчиков, выстроившихся вдоль внутренней стены.
Другого выхода отсюда не было.
– Люди! – откуда-то сверху, издалека раздался слабый, но четко различимый даже сквозь слои бетона и горной породы голос. – Ваша планета захвачена! Ваша армада разбита! Сдавайтесь! – Это было то же самое сообщение, та же запись голоса Пророка, что уже гремела над городом ранее. – Отдайте вашего императора, и я пощажу остальных! Я Шиому Элуша, царь сьельсинов, Бич Земной. Отдайте мне вашего императора, и я больше не трону эту планету.
Сириани произносил ту же самую речь, выдвигал те же требования.
«Запись, – с превеликим облегчением подумал я. – Просто запись. Его здесь нет».
– Помогите мне! – крикнул один солдат.
Я узнал голос Алтарика, которому Шарп устроил выволочку перед штурмом Ганелона. Я еще не пришел в себя после поисков, но повернулся и помог ему закрепить шкафчики стальной скамейкой.
– Надолго это их не удержит, – заметил я, выпрямляясь.
– Этот джаддианский псих тоже! – воскликнул мужчина с полосками декуриона на броне. – Станет кормом для червей.
– Арон, давай-ка повежливее! – осадил его Шарп. – Он выиграл для нас время.
Бум!
Пыль осыпалась со светильников и изоляционных коробов. За баррикадой из шкафчиков и ящиков заскрипели тяжелые двери.
– Приготовиться! – выкрикнул Олорин на джаддианском, вытянув меч в направлении баррикады.
Тридцать мамлюков подперли конструкцию плечами, скрежеща хромированными сапогами по исцарапанной напольной плитке.
Бум!
От второго удара баррикада содрогнулась; сверху свалился ящик. Мамлюки быстро вернули его на место.
– Вы сказали, что выход здесь! – насел на меня Олорин, вновь превратившись в холодного и властного князя Каима.
– Я предположил, что он здесь! – ответил я, глазея по сторонам. – Должен быть здесь!
Помещение расплылось серым пятном, когда сенсоры в моем комбинезоне многократно увеличили изображения камер, стен и сводчатого потолка.
Оставив солдат у баррикады, я бросился назад к камерам, крича:
– Райнхарт! Райнхарт! Это Марло! Впустите нас!
– А я говорил, что это самоубийство, – в темноте пробурчал Лориан, усевшись на полу.
– Молодец! – прошипел я в ответ. – А теперь помолчи!
Бум!
– Тут должно что-то быть, – сказал я, потянувшись к дальней стене.
Сверху осыпалась еще пыль, и сквозь щель в баррикаде просочился зловещий потусторонний свет. Я как безумный царапал ногтями цементную стену. Здесь не было штукатурки, только сырой и влажный, как бы плачущий, камень.
Сзади раздались выстрелы; тени от фиолетовых вспышек заплясали на стене – тени солдат, моя тень и тени железных решеток.
– Райнхарт! – барабанил я по стене. – Будьте вы прокляты! Мы здесь!
Устав, я прижался лбом к камню, и мой шлем зазвенел.
В отсветах вспышек я кое-что заметил. Нечто зеленое.
– Адриан! – издалека закричала Валка. – Они сейчас прорвутся!
Мох.
На стене рос мох, питаясь сочащейся влагой. Он был словно родней тому цветку на вершине Анитьи.
Откуда бралась вода?
Не ответив Валке, я нащупал кнопку на шлеме и раскрыл его. Изо рта вырвалось облачко пара.
– Здесь холодно, – заметил я.
Холод шел с другой стороны стены. Катакомбы! Ясли для фуги! Я вновь замолотил по стене.
– Райнхарт, надутый имперский индюк! Во имя Господа, открывай! – Хрипя от напряжения, я обернулся. – Олорин! Ваш меч!
Князь-рыцарь оставил баррикаду и подскочил ко мне. Я показал ему плачущую стену.
– Здесь! – воскликнул я.
– Дверь?
Бум!
– Не знаю, где дверь, просто рубите стену! – приказал я великому князю Джадда.
Каим дю Отранто занес меч для удара.
– Стойте! – из темноты справа раздался незнакомый голос.
Я увидел там двух пехотинцев в красной форме марсианских стражей. Охрана императора. Они стояли у входа в тоннель, который внезапно и бесшумно открылся в стене задней камеры.
– Сюда!
– Где вы пропадали?! – рявкнул я, бросаясь к ним.
– Сюда, сэр! – повторили они, указывая направление винтовками.
– Тиада! – крикнул Каим в сторону баррикады и махнул мечом туда, куда указали марсиане. –
Женщина-маэскол повернулась и побежала к нам, на ходу раздавая команды мамлюкам.
– Валка! – замахал я руками. – Мы нашли!
Но она и сама все увидела и уже помогала Лориану подняться. Высоко держа пистолет, я пропустил их и позвал Шарпа с солдатами. Старший центурион пронзительно свистнул и развернулся, оставив мамлюков удерживать баррикаду. Металл за шкафчиками и тяжелыми ящиками перестал скрежетать.
Бум!
Баррикада разлетелась на куски; массивные ящики обрушились, будто деревянные кубики, разбросанные сердитым ребенком. Двоих мамлюков разом расплющило. Стая нахуте влетела внутрь сквозь облака пепла и пыли. Солдаты Шарпа отстреливались, отступая, и в воздухе засверкали фиолетовые лучи плазмы и белые молнии дисрапторов. Шальные выстрелы били в энергетическую завесу твари, дожидавшейся снаружи, и рассеивались. Тварь пригнула три шипастые головы и пробралась в проем.
– Ты еще жив! – раздался знакомый ледяной голос. – Ты еще жив!
Они были высокими, выше самых могучих владык человечества, и гребни на их головах царапали потолок тюремной камеры. Их тонкие скелеты были покрыты белыми железными панцирями. Лиц у них не было. Пустые маски украшали лишь одинокие электронные глаза. Они уставились на меня – на меня одного.
– Иубалу! Бахудде! Ауламн! Мои сестры-братья! Ты убил их! – говорили они в унисон, управляемые сознанием одного кукольника.
Когда они шагнули вперед, левая выстрелила в одного из выживших мамлюков, не задерживаясь и не сбавляя шаг.
– Я убью тебя! Пророк мне не указ! Я убью тебя здесь и сейчас!
Позади десяток берсерков скахари дожидались приказа с саблями наголо. Я понял, чей шаттл приземлился на арене над нашими головами. Существа, напавшие на нас снаружи, узнали меня и сообщили командиру – самому главному из присутствующих здесь. Генерал-вайядан Хушанса лично прислал свои тела-марионетки.
За мной.
– Ты нужен ему живым! Но его здесь нет! – Центральное тело надвигалось, на ходу извлекая саблю из отсека на бедре. Керамический клинок раскрылся, со щелчком принял нужную форму. – Я с радостью скормлю ему твое сердце,
Я ожидал приступа паники, но его не случилось. В эту секунду я наконец успокоился.
Выстрелил из пистолета.
Выстрел отразился от щита Хушансы, не нанеся урона.
Все три тела вайядана расхохотались.
Что-то просвистело у меня над головой, и я заметил характерный красный отблеск гранаты. Кто-то метнул ее из тайного прохода. От удивления я едва успел опустить руку.
Взрывом меня сбило с ног и отбросило назад к влажной стене камеры. Я ударился головой и, оглушенный, почувствовал, как меня хватают. Все звуки поглотил дребезжащий звон, в котором я утонул, как во тьме.
Больше я ничего не помнил.
– Очнулся! – крикнул кто-то. – Коммандер, он очнулся!
– Приведите директора! – ответил знакомый тягучий голос. – Живо, солдат!
Перед глазами появился мутный потолок, а за нем и все остальное. Полоска холодного света тянулась поперек низкого потолка, освещая округлые римские арки и бетонные колонны у дальней стены, под каждой из них стояли черные саркофаги, подернутые льдом ясли для фуги.
Надо мной возникло обеспокоенное лицо Валки. На ней еще оставался капюшон, прикрывающий уши от холода. Бледные щеки раскраснелись, изо рта вырвалось белое облачко пара, когда она облегченно рассмеялась.
– Что случилось? – спросил я, с трудом ворочая языком.
– Вы едва живы остались, вот что, – ответил Лориан Аристид, появляясь в поле зрения.
Он снял шлем, но эластичный капюшон тоже оставил. Без копны серебристо-белых волос он выглядел странно, одновременно помолодевшим и постаревшим.
– О чем вы только думали? – сказал он. – Нужно было с нами бежать.
– Один солдат метнул гранату, чтобы задержать химер, – пояснила Валка и положила руку на плечо интуса, успокаивая его. – Ты ударился головой. – Другой рукой она взъерошила мне волосы. – Марсиане кое-как тебя притащили.
– Еле успели, – добавил Лориан. – Пришлось заминировать и завалить проход, как только мы отошли на безопасное расстояние.
Я полежал немного, обдумывая наше положение. Теперь нельзя было ни вернуться, ни выбраться наружу. Впрочем, вернуться уже давно было нельзя. С тех пор, как я поднялся по ступенькам Нов-Белгаэра в поисках истинного имени Гибсона. С тех пор, как я спустился в гипогей под колизеем Боросево, чтобы встретиться со сьельсинским пленником Макисомном. С тех пор, как я со стыдом и отвращением покинул Колоссо в Мейдуа.
Я шел своим путем. Кратчайшим путем.
Способность управлять судьбой я потерял уже давным-давно.
– Они могут проникнуть сюда? – спросил я.
– По крайней мере, знают, где копать, – вмешался ровный, удивительно спокойной голос.
Передо мной появился сэр Грей Райнхарт. Выглядел он ужасно, едва ли лучше рабов в трущобах Дхаран-Туна. Как же он исхудал! Бородка под квадратной челюстью из стальной превратилась в снежно-белую, пронзительные глаза ввалились, а лицо от долгих переживаний и дум покрылось глубокими морщинами.
– Вы не оставили нам выбора, – сказал он.
Глядя на директора, я сразу понял, в каком положении нахожусь: на полу, голова у Валки на коленях. Я не стал подниматься.
– Вы собирались бросить нас погибать, – произнес я.
Это было утверждение, а не вопрос.
– Вы привели их прямо к нам на порог, – ответил нобиль, переведя взгляд с меня на легионеров и марсиан. По расположению четверки я решил, что до появления директора они играли в кости. В их позах было что-то жалкое, неподобающее марсианским стражам. Но кто мог их винить? Они чересчур долго несли свою вахту.
– И ради чего? – спросил Райнхарт. – Теперь вы заперты здесь вместе с нами.
– Вы прислали сообщение, вот мы и пришли, – ответил я и от удивления присел.
– Вы должны были привести корабли, а не лезть в западню.
– Я привел князя Джадда!
Игнорируя головокружение, я поднялся на ноги. Неужели он не знал, что в эту минуту Лин и адмирал Серпико атакуют сьельсинский флот на орбите? Вполне возможно. Олорин – князь Каим – наверняка потребовал отвести его прямиком к императору, не объясняя ничего слугам вроде Райнхарта. Здесь не было ни радио, ни спутниковых антенн, ни доступа к инфосфере. Войска Хушансы разрушили всю инфраструктуру Ресонно, за полтора года осады ослепив и оглушив обитателей ледяных катакомб под некогда горделивым городом, лишив их дара речи. У них остался только квантовый телеграф.
– Привели, – с прищуром ответил Райнхарт.
Валка придержала меня за ногу, но вставать не стала.
– Если повезло, то несколько химер генерала были уничтожены завалом.
Директор удивился.
– Это машины, – объяснила Валка, заметив его недоумение. – Генерал управляет ими дистанционно. Скорее всего, из города, а может, даже с орбиты.
– Генерал? – переспросил Райнхарт.
– Ему нужен я, – прозвучал мой ответ.
Спустив с головы капюшон, я пригладил ладонью волосы и осмотрел длинную узкую комнату. Черные саркофаги яслей стояли в нишах; бледные фигуры в них были размыты, плохо заметны под ледяной коркой. Рядом сидели и стояли люди, опираясь на копья и колонны.
– Я нужен Пророку даже больше, чем император, – сказал я.
– Вы? – Скептический тон Райнхарта выдавал его недоверие. – Зачем?
Я просто посмотрел на него, и директор выпустил пар.
– Хотите сказать, что вождь Бледных верит в эти бредни про Избранника Земного? – рассмеялся он, но сразу прекратил, заметив, что мне совершенно не смешно.
Сверкнув глазами, Райнхарт спросил:
– А вы верите?
Мне вспомнились слова, что я говорил Олорину на «Мнемоне» и Ренне перед сражением на Беренике, но я не стал их повторять.
«Мы все для чего-нибудь избраны».
Кем-то избраны.
– Верю ли я, что Земля уготовила мне особую судьбу? – спросил я.
Как я должен был объяснить существование Тихого? Объяснить Утаннаша и ложь? Да еще таким образом, чтобы в этой тесной узкой подземной комнате ни у кого не осталось ко мне вопросов.
– Нет, – заверил я.
Райнхарт заметно расслабился. Неужели он, как и Александр, считал, что я прибыл сюда с какими-то претензиями, с желанием устроить переворот? Выйти из катакомб после смерти Вильгельма с имперской короной на голове?
Думал ли он, что у меня бы получилось?
– Но я, как и его величество, своего рода символ. Пророку хочется унизить кесаря. Сделать так, чтобы его унижения видели по всей галактике. Ему нужно это, чтобы подкрепить свои притязания на титул императора.
– Какие еще притязания? – не понял директор.
– У сьельсинов теперь своя империя, – ответил я. – И править ею может только сильнейший.
Я не стал уточнять, что от Вселенной ничего не останется, если верования Дораяики истинны, как я подозревал. Глядя на Райнхарта в полумраке, я видел только тьму в пустой глазнице Миуданара.
Я встряхнулся и сказал:
– Если распять Марло рядом с кесарем и показать это всему миру, какое впечатление это произведет?
По лицу Райнхарта, по разом углубившимся морщинам стало понятно, что он начинает осознавать возможные последствия.
– Человечество вмиг упадет на колени. Так уж мы устроены, – с пафосом продолжил я, и трагические, роковые нотки в голосе едва не разорвали мое собственное сердце. – Где император?
– Я вас провожу, – отступил на шаг Райнхарт. – Он в штабе, с вашим джаддианским князем.
Я машинально сунул пальцы за пояс. Кто-то – то ли Валка, то ли Шарп – нашли мой пистолет и вернули его в кобуру на правом бедре.
– Хорошо, – ответил я.
Оглядевшись, я посмотрел на Валку, устроившуюся на полу, и на Лориана, стоящего рядом с ней. Чуть поодаль увидел и Шарпа. Без шлема со знаками отличия я распознал его по ожогу на лбу. В болезненно-сером освещении его бритая голова пылала.
– Мои спутники пойдут со мной, – сказал я.
Пока мы следовали за сэром Греем по витиеватым коридорам, на нас отовсюду таращились призрачные лица. Спящие не двигались в своих ледяных склепах; их обнаженные тела, прикрытые лишь затемненным стеклом, как будто держались на плаву в противоожоговом растворе, пока трубки и кровоотводы поддерживали их в холоде и обеспечивали наполнение легких.
– Мы погрузили на шаттлы, сколько смогли. – Райнхарт на ходу постучал по крышке одной из капсул. – Но недостаточно. Его величество хотел переправить всех колонистов в центральные провинции, на Несс или Гододин.
– Гододин? – переспросила Валка. – Почему туда?
– Раньше там тоже было хранилище, – ответил Райнхарт. – Давным-давно, когда центаврийские провинции только осваивались, а граница проходила прямо здесь.
В его голосе прозвучала ироничная тщетность, когда он свернул за угол в сводчатый коридор. Тут выстроились марсиане и другие солдаты в клетчатой серо-золотой форме – вероятно, перфугианские гвардейцы, – несли дозор у открытых дверей в два локтя толщиной. Начальник дозора, суровая женщина с острым подбородком, в перфугианской форме, молча поприветствовала нас с директором.
– Мы надеялись распределить их, чтобы заново заселить разоренные планеты, но теперь… – В голосе логофета звучало искреннее сожаление. – Теперь им повезет, если вообще удастся унести отсюда ноги.
– Хоть кого-нибудь получилось отправить с планеты? – спросил я, остановившись, чтобы пропустить марширующую наперерез колонну солдат, лязгающих саблями по каменным стенам.
– С планеты удалось, – задумчиво ответил сэр Грей. – Но лишь на корабли.
– А корабли… – снизу, как будто из моей подмышки, раздался голос Лориана.
Корабли были уничтожены. Все мужчины, женщины и дети, которых император намеревался вернуть в сердце Империи, погибли. Все до единого.
– А вы как здесь замуровались? – спросил я, срываясь вслед за директором и едва не потеряв равновесие. В голове стоял болезненный гул, и я невольно схватился за затылок. – Почему не улетели?
Райнхарт обернулся и посмотрел на меня так, будто не ожидал столь глупого вопроса.
– Мы были здесь, когда они атаковали.
Он повернулся обратно и сказал сквозь пар:
– Его величество лично руководил эвакуацией.
– Что? – вырвалось у Валки. – Серьезно?
Я жестом попросил ее замолчать.
– Вы наверняка предупредили его о возможных рисках? – спросил я.
Я еле поспевал за Райнхартом. После нескольких часов без сознания мне тяжело было держать шаг. И я понимал изумление Валки. Она уже несколько веков путешествовала со мной, но оставалась тавросианкой до мозга костей и до сих пор удивлялась, когда кто-то из нашей знати демонстрировал добродетели, отчасти соответствующие их чужеземным ценностям. Я же удивился не столько самому проявлению заботы о ближнем, а тому, что кесарь даже здесь оставался кесарем. Он был слишком ценен. Он был осью, на которой вращались все наши планеты.
– Он кесарь, милорд, – повторил мои мысли Райнхарт. – Я не могу ничего ему запретить.
Я задумался и опустил голову. Райнхарт еще не закончил:
– Он сказал, что так поступили бы вы.
– Я? – От удивления и замешательства я резко вздернул подбородок.
– Черная планета! – выпалил Лориан. – Да это заразно!
– Похоже на то… – нехотя признала Валка.
Мне хотелось возразить, запротестовать.
Я выдал Сириани названия планет из императорского турне. Не смог убедить его величество отменить поездку; напротив, вдохновил его продолжать это сумасбродное действо.
Перфугиум. Ванахейм. Баланрот.
Я был во всем этом виноват. Только я, и никто иной.
Что с того, что Дораяика уже выпытал список планет у других? Это я привел этих других прямо в логово Пророка, допустив непростительную оплошность на Падмураке. Я завел всех нас в лотрианские сети и не смог из них выпутаться. Не помогли ни мои знания, ни мои сверхъестественные способности.
Райнхарт повернулся и двинулся дальше по коридору, обойдя группу солдат в серо-золотой форме дома Валавар, правителей Перфугиума. Вслед нам несся шепот.
– Это он?
– Полусмертный?
– Сколько тут осталось? – спросил я.
– В заморозке? – уточнил Райнхарт, не оборачиваясь. – Восемь миллионов семьсот тридцать тысяч.
Его голос дрогнул, когда он добавил:
– На… корабли перед нападением успели переправить почти триста тысяч. Мы рассчитывали увезти с собой на Несс два миллиона человек.
– Мне жаль, что так вышло, – произнес я.
– А сколько человек держат оборону? – уточнил мой вопрос прагматичный Лориан.
– Шесть тысяч, – не сразу ответил директор Разведывательной службы.
– Шесть тысяч? – опешила Валка. – Так мало?
Императора сопровождали несколько миллионов человек. Одних гомункулов-евнухов – дворецких, денщиков, поваров, портных, уборщиков, парикмахеров, тренеров, писарей и пажей, выращенных в специальных резервуарах и сотканных на генетических станках наподобие тех, где выводили нас, палатинов, – было больше десяти тысяч. Все, кого я встречал в оживленном лагере на Картее, включая, как я впоследствии узнал, князя Рафаэля Хатима и его наложниц, все придворные и повесы, кружившие вокруг императора, как планеты вокруг солнца…
Все они погибли.
– Выжили только те, кто в момент нападения находился на планете, – сказал Райнхарт. – Мы с лордом Булсарой, еще кое-кто из старших офицеров. Герцогиня Валавар тоже с нами, как и вся ее семья. Мы спасли всех, кого смогли. – Он остановился перевести дух, успокоить эмоции, которые отражались на его лице. – В городе есть и другие убежища, не соединенные с хранилищами колонистов. У нас есть сведения, что несколько сотен тысяч жителей до сих пор спасаются в лесах. Пока Бледные не перерезали все линии, мы держали связь с парой убежищ в Бассейне Торвик к западу отсюда. – Директор как будто сдулся, уменьшился, придерживаясь за ледяную капсулу для фуги у левой стены. – Потом связь пропала. Думаю, вся планета теперь безмолвна.
– Неправда! – возразил я. – Мы слышали в городе колокола!
Райнхарт обернулся; в его бледных глазах вспыхнули искорки.
– Не давайте мне ложной надежды.
У меня не было столько надежды, чтобы так запросто раздавать.
–
– Это… английский? – спросил Райнхарт, не понимая.
– Да, – ответил я и перевел[136].
Эта цитата была древней и ходила еще в Золотую эру, до Вознесения человечества, до Войны Основания, даже до смерти Фелсенбурга. Почему я ее вспомнил? Где прочитал?
– Марло, вашими бы устами… – произнес Райнхарт и отвернулся. – Хорошо, что хотя бы принц уцелел. Он с вами?
– Да, – подтвердил я.
– Здоров?
– Он был бы здесь, если бы я не воспротивился. Ему пришлось не по нраву оставаться, в то время как князь Джадда отправился в битву. – Я преувеличивал, но Райнхарт, кажется, не обратил внимания.
Александр не вызывался отправиться с нами, хоть и жаждал спасения отца, а директору не мешало немножко воодушевления.
– Хорошо, что вы убедили его остаться, – одобрительно кивнул Райнхарт и вытер ладонью пот с усталого лица. – Положение здесь тяжелое, нет нужды вовлекать еще и его высочество.
Старый вояка вдруг распрямился, взял себя в руки:
– Идемте. Уже близко.
Помещение, где теперь обитали император, герцогиня Валавар и перфугианские нобили, располагалось в самом сердце катакомб, над глубоким водохранилищем, вода в котором нагревалась с помощью геотермальных трубок, проведенных к ядру Перфугиума. Вырабатываемой энергии хватало, чтобы питать ледяные постели спящих колонистов. Райнхарт ответил капитану-привратнику на приветствие и провел нас с Валкой, Лорианом и остальными по короткой лестнице за массивные двери в добрых пять локтей толщиной.
Внутри мужчины и женщины держались маленькими группами; кое-кто укрывался под плотными шинелями. Я почувствовал запах горелого кофе и едкий аромат веррокса. На нас смотрели удивленно, и я не сразу сообразил, что мы были первыми незнакомцами, которых эти люди увидели за два года томительного ожидания.
Мы поднялись за директором на три коротких ступеньки и вышли на кольцевой променад над водохранилищем. Я наклонился над перилами и взглянул на темную воду в сотне футов под нами.
– Лорд Марло? – окликнули сзади, и, обернувшись, я увидел худую женщину в дипломатическом сером костюме. – А говорили, что вы погибли.
– Еще нет, – ответил я и, не подумав, добавил: – Одного раза достаточно.
Женщина отступила, повторяя мои слова. Я так небрежно произнес их, что она побледнела. Вероятно, сейчас я сам дал повод сочинить о себе новые легенды.
– Вы пришли нас освободить? – спросил другой человек.
– Милорд, не задерживайтесь, – сказал Райнхарт и потянул меня за руку.
Директор прошел в боковую дверь и проход, протянувшийся от водохранилища и променада наподобие спицы колеса. Кто-то умудрился раскатать в этом узком коридоре пышный тирский ковер. Пурпурная пряжа резко выделялась на фоне облупившихся стен и заплесневелой проводки бункера, напоминая о пустых залах Воргоссоса и Дхаран-Туна.
– Не люблю подземелья, – сказал я Валке, дотронувшись до шишки на голове.
– Понимаю, – ответила она, поддерживая меня, и прошептала на пантайском: – Выдержишь?
– Один последний бой? – ответил я со слабой неуклюжей улыбкой, не отнимая руку от головы.
Валка улыбнулась в ответ.
У круглой двери в конце коридора дожидались шестеро экскувиторов с мечами из высшей материи наготове. Они даже не моргнули при нашем появлении – по крайней мере, я так решил, ведь их глазами были черные стеклянные ромбы на зеркальных масках. Я почувствовал, что у них есть что-то общее с джаддианскими мамлюками. Тоже гомункулы, не совсем люди. Дверь опустилась на дюйм и медленно откатилась в сторону.
При нашем появлении люди внутри отвлеклись от голограммы, которую разглядывали. Я сразу узнал князя Каима по черно-золотым доспехам и сегментированной керамической маске. Он удосужился лишь откинуть капюшон. Его сульшавар Тиада стояла рядом, без маски, как полагалось женщинам, и, увидев ее вне хаоса битвы, я узнал темно-оливковое лицо и высокие скулы одной из княжеских наложниц. Очевидно, она была не просто наложницей.
Но всецело мое внимание привлек мужчина рядом с ними. На сколько лет состарился кесарь с тех пор, как мы встречались последний раз? Могло статься, всего на два-три года, в зависимости от того, сколько он провел в фуге за время перехода от Картеи к Перфугиуму.
А может, на триста лет.
На нем был эмалированный белый нагрудник с алыми птеругами и тяжелый плащ из рыжей парчи в тон волосам, вот только волосы у корней уже поседели. Густая окладистая борода теперь покрывала нижнюю часть его лица, отчасти ржавая, отчасти белая. Щеки впали, под глазами появились мешки, но сами глаза еще сверкали изумрудным огнем. Он не утратил императорского величия. Остался главнокомандующим. Остался Вильгельмом Авентом.
Остался кесарем – просто постарел за долгие тяжелые месяцы осады.
– Вы справились? – спросил он без предисловий.
– Да и нет, – ответил я, понимая, что от такого ответа мало толку. – Мы уничтожили крепость, но многим чародеям удалось бежать.
Вспомнив правила этикета, я преклонил колени. Лориан с Шарпом повторили за мной, а вот Валка осталась стоять.
– Ваше величество, у них новое оружие. Вирус, который они намереваются распространить по Империи. Полагаю… полагаю, что они разработали его на основе древнемериканского биологического оружия.
– Мериканского? – переспросил император, и я поклонился. – Мериканского? – повторил он ненавистное название. – Во имя Земли…
Мелькнула тень, и я заметил, как с кресла у ближайшей приборной панели поднялся лорд Никифор. Гофмейстер выглядел еще более усталым и потрепанным, чем кесарь.
– …но крепость уничтожена?
– Так точно, достопочтенный кесарь, – ответил я, поднимая глаза. – Мы пришли к вам на помощь.
– Верно. – Император указал на Олорина. – Князь Каим как раз рассказывал, как вы встретились с джаддианской флотилией.
Он медленно кивнул и развернулся, обдумывая слова. Положил руку на плечо Никифору и обошел голограф. Пока он шел, я наконец рассмотрел комнату: низкие полоски светильников, логофетов за мониторами, перебирающих пальцами по клавишам и шепотом переговаривающихся между собой.
– Но еще не время, – сказал Вильгельм.
– Ваше величество? – сказал я; внутри меня сформировался ком.
– Адриан, встаньте, – ответил кесарь, стоя ко мне спиной.
Валка подошла, чтобы помочь мне, но я жестом попросил ее вернуться на место.
– Ваше величество, нам нельзя задерживаться! Трибун Лин и джаддианский адмирал не уверены, что смогут бесконечно сдерживать Бледных. Мы даже не знаем, сколько у ксенобитов кораблей в резерве. У меня готов корабль. Из этих тоннелей должен быть другой, неизвестный Бледным выход. Нужно отправляться немедленно.
Поднявшись на ноги, я поспешил к императору.
– А что будет с моими людьми? – раздался незнакомый голос с сильным акцентом.
Изможденная женщина в серой военной форме сидела на бархатном табурете с дальней стороны голографа. Ее вьющиеся черные волосы были заколоты, ниспадая на левое плечо, что в лучшие годы наверняка выглядело весьма эффектно. Золотой эполет и аксельбант выдавали в ней нобиля, да и лицо было очевидно палатинским.
– Вы леди Валавар? – спросил я, повернувшись к ней.
– Я герцогиня Перфугиума, – ответила она вместо простого «да». – Повторяю вопрос: что будет с моими людьми? – Она взялась за край голографической камеры. – На Перфугиуме осталось тридцать миллионов человек. Вы их бросите?
Я открыл рот для ответа, но не смог выдавить ни слова. Мое внимание привлекли глубокие морщины и беспокойство на лице Саскии Валавар. Вне всякого сомнения, она заботилась о своей планете и ее жителях, и от этого было весьма грустно.
– Им мы помочь не можем. Если не получится одолеть вражескую флотилию…
– Мы уже потеряли миллионы человек. – Императорский баритон, словно меч, рассек мою речь надвое. – Я не допущу, чтобы к ним добавились еще миллионы.
– И как вы собираетесь остановить сьельсинов? – встала на мою защиту Валка. – Император! В данный момент тысячи людей гибнут, выигрывая время, чтобы мы могли вас спасти. Как быть с ними?
Ответом была тишина. Никто не отваживался дать честный ответ: те тысячи людей были солдатами, а солдатам положено погибать. Их гибель была запланирована. Никто вообще не осмеливался открыть рот, ведь Валка обратилась к самому кесарю.
К его чести, Вильгельм и сам промолчал. Малодушный император мог бы вскипеть, разъяриться, приказать увести дерзкую обидчицу или вообще расстрелять на месте. Малодушный император испугался бы такого вызова. Но Вильгельм не был малодушным, да и в недостатке добродетели его нельзя было упрекнуть. Вильгельм был великим императором, возможно, величайшим после первого. Но ему довелось править в эпоху, когда простого величия недостаточно.
А он был просто великим.
– Я никуда не поеду, – сказал он и остановился рядом с герцогиней Валавар. – До тех пор, пока не спасем всех, кого можно.
– Ваше величество, если Бледные узнают, что вас здесь больше нет, то могут остановить разорение планеты. – Я поклонился, словно извиняясь за дерзость Валки. – Они уже дочиста опустошили города и не улетают только из-за вас.
– Ваш человек рассуждает здраво, коллега, – произнес князь Каим, почувствовав, что атмосфера накаляется.
– Ваше величество, это не простая скианда, – продолжил я, приближаясь к голографической камере, пока не остановился напротив герцогини и кесаря. – Этой флотилией командует одно из Иэдир Йемани, «Белой руки» Пророка.
– Не сам Пророк? – удивился император.
– Нет, господин. Уверен, Дораяики здесь нет, – покосился я на Райнхарта. – Зато теперь им известно, что здесь есть я.
– У них не получилось добраться сюда без шума, – выступил вперед директор. – Вход на ипподром теперь потерян.
Райнхарт выпрямился, насколько смог, и добавил, сверкая проницательными глазами:
– Достопочтенный кесарь, я… согласен с лордом Марло. Мы должны покинуть это убежище через другой выход, пока они еще доступны. Выход в здании гильдии точно свободен, и в святилище благословенной Мудрости в Белхевене тоже.
Император жестом призвал всех замолчать, и воцарилась тишина.
– Не желаю об этом слышать, – сказал он, обводя взглядом собравшихся. – Видите? – указал он на голограмму.
Это была трехмерная карта бункеров, на которой была изображена вся паутина коридоров, комнат, хранилищ и залов, электрические сети и хитрый водопровод, благодаря которому колонисты поддерживались в заморозке. Под руинами Ресонно пролегли сотни миль пересекающихся и витиеватых катакомб. Я нашел наше местоположение – оно было подсвечено синим – почти в самом низу, более чем в полумиле под землей. Императорский палец указал точку, где коридоры соединялись с постройками, похожими на элеваторы.
Я почти сразу сообразил, что это ангары. Пусковые шахты.
– Здесь транспортные корабли, способные нести до пятисот человек каждый, – сказал император. – Мы загрузили их для второй волны эвакуации, но тут случилось нападение.
– Сколько их? – спросил я.
Навскидку кораблей было несколько десятков, может, даже сотен. Они были размещены небольшими группами по периметру города, а не в централизованном порту. По картам на мониторах императорского командного пункта я сделал вывод, что настоящий порт уничтожили в самом начале атаки. Взлетное поле было слишком большим, чтобы эффективно закрыть щитом, и поэтому «Лучезарный рассвет» и остальные посаженные корабли были уничтожены вместе с портом. Пусковые шахты на территории герцогского дворца не пережили первой высадки сьельсинской пехоты. В ходе этого нападения защитники были вынуждены скрыться под землей через тайные ходы в белом зиккурате у цитадели.
– Девятьсот семнадцать, – ответила герцогиня Валавар.
– Хватит почти на полмиллиона человек, – тихо подсчитала Валка.
– Мы знаем, – ответил Райнхарт.
– Спокойнее, сэр Грей, – вскинул руку кесарь, затем сложил ладони на груди, прикрыв доспехи плащом. – Несколько десятков мы потеряли при бомбардировках. Еще сотню раскопали Бледные.
Он немигающим взглядом смотрел на монитор, и мне на миг почудилось, будто я на себе ощущаю всю тяжесть взваленных на него планет и боль в плечах, как у Атласа после многовекового, почти непрерывного труда.
– Варп-двигателями они не оснащены? – задала Валка другой очевидный вопрос, подходя ко мне.
У кесаря двигались только глаза; он посмотрел на Валку, чуть прикрыв их.
– Нет. Обычные грузовики. Внутрисистемные, с субсветовыми двигателями.
– Их предназначение – перевозить спящих на транспортные корабли, которые на орбите, – добавила герцогиня Валавар.
– Мы готовы перевезти колонистов на своих кораблях, – сказал забытый за имперскими делами князь Каим.
– Ваше высочество, при всем уважении, мы не сможем скоординировать действия с вашим флотом, – ответил Райнхарт. – У нас нет связи.
– Телеграф есть. – Князь сделал шажок к голографу.
– Слишком медленно! – Райнхарт прищурился. – Ни за что не успеем вовремя согласовать точку выгрузки. К тому же…
– Так и не согласовывайте, – отмахнулся Каим. – Сообщите о своих намерениях и положитесь на моих людей. Они сообразят.
– Хотите, чтобы мы послали полмиллиона человек на орбиту вслепую, в надежде, что ваши люди подберут их быстрее врага? – возмутился Райнхарт и подошел к императору. – Ваше величество, я протестую! Это безумие! Самоубийство!
– По-вашему, у них больше шансов выжить здесь, на Перфугиуме? – парировал князь-фехтовальщик, оставаясь спокойным, как водная гладь в штиль.
– У нас нет пилотов! – воскликнул Райнхарт.
– Еще как есть! – раздался у меня из-за спины высокий голос.
Все уставились на миниатюрного хрупкого человечка, остававшегося в тени у светящегося голографа. Лориан Аристид продолжал стоять на коленях у дверей, даже когда кесарь попросил меня встать. Теперь он поднялся, потирая рукой больное плечо.
– Сколько у вас спящих? Восемь миллионов? Уж тысяча лицензированных пилотов среди них найдется. Да все десять тысяч!
Райнхарт удивленно моргнул, словно не веря, что мой крошечный спутник вообще отважился высказаться. Атмосфера в помещении разом стала холодной, и я напомнил себе, кем был Лориан в глазах окружающих. Просто интусом, незаконнорожденным палатинским отпрыском, живым свидетельством нестабильности двойной спирали. Лицо кесаря оставалось бесстрастным, закрытым. Его эмоции нельзя было прочесть.
Невысокая женщина-логофет в форме Перфугиума нарушила хрупкую тишину.
– Чтобы отыскать их и разморозить, потребуется не меньше суток, – сказала она со своего места у приборов.
– Так пошевеливайтесь! – воскликнул Лориан и, неуклюже поклонившись, произнес: – Достопочтенный кесарь, позвольте мне воспользоваться телеграфом. Я уведомлю трибуна Лина и джаддианцев.
– Да их в небе перестреляют! – возмущенно прогремел голос из угла.
Он был знакомым, и я резко обернулся. В углу, до сей поры молча, сидел Леонид Бартош – сэр Леонид Бартош. На нем была длинная туника и белая лацерна космического стратига. Бородка клинышком никуда не делась, а хитроватое лицо от морщин и усталости, отразившейся на всех членах императорской свиты, стало еще неприятнее.
– Вы! – воскликнул я.
– Не желаю больше слушать этот бред! – почти прокричал Бартош. – Ваше величество! Не слушайте этих глупцов, этого шарлатана, – указал он на меня, – и его ручную жабу! Все корабли немедленно собьют!
– У нас нет времени пререкаться, – сказала Валка, сжав пальцы на моей руке.
– Знаю, – ответил я, положив ладонь поверх ее руки.
– Обеспечим поддержку с воздуха, – тряхнул головой Лориан. – Вызовем аквилариев, используем лихтеры, чтобы прикрыть транспорт.
– И оставим корабли уязвимыми для абордажа? – сказал Бартош, входя в круг света у голографа.
– На войне как на войне, – парировал Лориан, приближаясь к старшему офицеру.
– Не подходи, инмейн! – отшатнулся от интуса хитрый стратиг.
Я не помнил, когда в последний раз кто-либо отваживался так назвать Лориана в моем присутствии, и меня будто громом оглушило.
– Кто дал тебе право со мной спорить? – злился Бартош.
Лориан протянул руку, словно хотел дотронуться до стратига. Бартош отскочил.
– Правильно, сэр. Держитесь подальше. Ваша трусость может быть заразна. Я тоже был на Беренике. Это я подчищал за вами дерьмо, не забыли? – сказал Лориан.
Меня восхитило, как ловко он обратил отвращение Бартоша против него самого. У него был хороший учитель.
– Марло, кто это? – заглушил лориановские остроты голос императора.
– Последний выживший из моего отряда, ваше величество, – ответил я и, опасаясь новой выходки Бартоша, добавил: – И мой кутильер.
Лориан резко повернул ко мне голову, но промолчал. Он не давал клятвы служить лично мне или дому Марло. Он был обычным офицером под моим командованием. Я солгал, но эта ложь, возможно, спасла ему жизнь.
– Он интус, – произнес император, как будто Лориана рядом не было.
– Он блестящий офицер, – ответил я, напрягшись, и устремил взгляд над плечом императора.
– Его следует наказать, – фыркнул Бартош.
На миг зажмурив и вновь открыв глаза, я посмотрел на стратига:
– Сэр, если вам не нравится мой кутильер, я с радостью отвечу на ваши претензии. Увы, у меня нет меча, но, быть может, кто-нибудь одолжит мне свой.
Он побледнел.
Трус.
– Стратиг, я тоже был на Беренике, – сказал я. – Возможно, вы помните?
Я приказал снять Бартоша с командования и уложить в фугу, чтобы он ненароком не покончил с собой от страха и стыда.
Леонид Бартош промолчал.
– Ваше величество, – повернулся я к императору, – если вы не хотите лететь с нами, то хотя бы позвольте моему подчиненному воспользоваться телеграфом.
– Лин сообщает, что корабли держатся, – сказал Лориан, заглядывая в пусковую шахту с бронированной дверью в сотнях футов над головой. – Джаддианцы атаковали корабли-миры за дальней луной. Группа Лина разбила флотилию, стоявшую на якоре над городом. Теперь гоняют остатки вокруг планеты.
Я остановился отдышаться с надеждой на свежий воздух. Тщетно. Воздух в шахте был спертым, как в склепе, и влажным от пота и дыхания рабочих, готовивших к вылету корабль. Это было лишь первое судно из девятисот с лишним, застывших в подземельях Перфугиума в ожидании запуска.
– Сколько еще смогут выдержать? – спросил я.
– Достаточно, – ответил миниатюрный коммандер. – По крайней мере, Лину опасность грозит только несколько минут в течение каждого витка. Они с Бледными летают навстречу друг другу и вяло перестреливаются. – Он весьма неуклюже описал пальцами круги, иллюстрируя свои слова. – Выдержат.
Его голос звучал так, будто он хочет убедить в этом самого себя.
– Готово! – крикнули сзади, и мне пришлось оттащить Лориана в сторону, чтобы пропустить двух рабочих с топливным шлангом.
– Как ты? – спросил я, заметив, что коммандер поморщился, когда я тронул его за больное плечо.
– Заживет, – ответил он, но не слишком убедительно, присев на первой тонкой металлической ступеньке на стене пусковой шахты. – Бывало хуже.
Он потер плечо.
– Не создан я для беготни, как простой пехотинец, – произнес он с привычной иронией и повернулся к покатой стене шахты.
Давным-давно строители проделали тоннель в живой горной породе под весьма крутым углом. Тоннель был вдвое шире трамвайного, а в длину достигал почти тысячи футов. По дну шли рельсы, позволявшие шаттлу получить дополнительное ускорение и вылететь по касательной относительно наклона горизонта. У меня до сих пор не укладывалось в голове, что под столицей были сотни таких шахт, скрытых под холмами и горными грядами, возвышавшимися над хмурым Ресонно. Пришлось напомнить себе, что Ресонно специально построили ради этих катакомб, ради завоевания Центавра. Этот город был колониальной машиной, непрерывно отправлял к новым планетам замороженных мужчин и женщин, а взамен получал новых сервов, подписавших контракты на новую жизнь.
Вдали загремел гром.
– Опять бомбят, – произнес Лориан, поднимая глаза, как будто рассчитывал увидеть сквозь потолок и землю. – Райнхарт послал людей укрепить вход на ипподром. Говорит, сьельсины разбирают завал. Хочет наглухо заварить проход.
– Не получится, – мрачно ответил я. – Не успеет.
– Может, и успеет, – возразил Лориан. – Пилотов выводят из фуги. Только представьте: просыпаешься утром, а у тебя за спиной сам кесарь Вильгельм стоит.
Я невольно вздернул брови.
– Жаль, что нельзя просто пульнуть в него из станнера и погрузить на «Ашкелон».
– Ха! – улыбнулся Лориан. – Если бы мне давали хурасам всякий раз, когда Корво или доктор говорили это про вас, я бы уже мог купить дворец в Джадде и завести гарем. – Его улыбка померкла. – Да я бы весь Джадд купил!
Мне было не смешно, и я отвернулся, в десятитысячный раз проверив наручный терминал.
– Уже девять часов.
Лориан с болезненной гримасой закинул одну ногу на другую и принялся массировать икру.
– Ничего не поделаешь. Ждем. – Он резко простонал. – Кстати, вы пропускаете самое интересное.
– А происходит что-то интересное?
Коммандер стиснул губы.
– Это небольшое… представление станет отличным отвлекающим маневром, чтобы мы могли доставить императора в безопасное место, – ответил он.
Я удивленно моргнул, не понимая, о чем речь.
– Мы можем унести ноги, пока Бледные заняты транспортом с беженцами.
– Только при Валке такого не говори, – сказал я, и мое сердце словно схватила холодная липкая рука.
– Ну нет, мне еще пожить хочется.
– Уверен? – ухмыльнулся я.
Мы наблюдали, как техники подсоединяют топливный шланг к шаттлу. Один подал сигнал коллеге у дверей. Ненадолго мы с Лорианом остались одни в тесной шахте.
– О чем ты думал, возражая Бартошу? – спросил я.
Лориан на миг взглянул мне в глаза; его бесцветные глаза блестели на бледном бескровном лице. Он тяжело вздохнул.
– Видимо, я должен сказать вам спасибо.
– Не стоит, – ответил я. – Просто будь осторожен. Кроме вас с Валкой, у меня никого не осталось. – Я отвернулся, чтобы рассмотреть угловатый, некрасивый транспортный шаттл. – Не рискуй так, не пререкайся со стратигами перед императором.
– Вы пререкаетсь.
– Ты не я, – сказал я и снова посмотрел на коммандера.
– Знаю, – ответил Лориан, – но они… просто теряли время даром.
– Не ты ли только что сказал, что остается лишь ждать?
Земля над нами снова содрогнулась от далекого взрыва, будто подтверждая мои слова.
– Это было до того, как мы согласились на этот фарс. – Лориан опустил ногу. – Похоже, император не собирался менять мнения. Бартош и Райнхарт своей нерешительностью только затянули время.
– Они устали, – сказал я. – И напуганы.
– Бартош родился напуганным. Лучше бы застрелился после Береники.
– Это не тебе решать, – сказал я, удостоверившись, что никто из техников не слышит нас. – Мало кто из придворных бывал в настоящих сражениях.
– Ну да, – согласился Лориан. – Они нас посылают.
– Думаю, император наконец-то понял, что это нужно менять. Поэтому он здесь. Поэтому он сражается.
– Ага, – согласился миниатюрный коммандер. – Но его методы ведения войны угробят и его, и нас заодно.
Что на это ответить? Райнхарт говорил, что император пошел на такой риск из-за меня. Получается, это мои методы ведения войны грозили угробить нас всех?
– С Лином получилось поговорить? – спросил я после того, как в очередной раз отгремели взрывы.
– По радио-то? Нет. – Лориан вытер глаза длиннопалой рукой. – Валка обещала попробовать усилить сигнал, но ей практически не с чем работать. Городская электросеть уничтожена. Линии связи оборваны, да и в любом случае Бледные блокируют все частоты. Мы немы и глухи.
Коммандер посмотрел на керамический плиточный пол и продолжил:
– Зато телеграф работает. По крайней мере, Лин знает, что и когда мы задумали. Готов по сигналу отправить лихтеры, но, повторюсь, мне этот план не нравится. Все равно что играть в друажу, не видя доски и объявляя ходы из соседней комнаты.
– На Бассандера можно положиться, – ответил я и невольно усмехнулся. Смешок вышел короткий, плоский, но искренний. Вот так перемены – «положиться на Бассандера». После Рустама. После Воргоссоса. После сражения на «Демиурге». – Доверимся ему.
– Лорд Марло!
Повернувшись, я увидел в дверях у терминала бритоголового юношу, спешащего ко мне. Я присмотрелся и понял, что это не человек, а гомункул, один из императорских пажей, генетических евнухов, обслуживавших Соларианский престол. Раньше я видел их только в белых напудренных париках и всегда полагал, что они с рождения лысы, но этот парень, проведший два года в бункере, опроверг мои предположения. Без ухода и необходимости соблюдать придворный протокол у него отросли брови и короткий ежик волос.
Волосы были ярко-рыжими, как угасающее пламя.
Я едва не принял гомункула за одного из имперских принцев. Волосами, изумрудными глазами и бледной кожей он напоминал Александра и его братьев. Я задумался. Неужели императорских слуг выращивали из того же генетического материала, что и самого императора? Я вдруг вспомнил старого Салтуса, длиннорукого матроса с «Эуринасира».
«Мы оба гомункулы, – говорил он мне. – Оба выплеснулись из одной бутылки».
– Милорд, – отдышавшись, обратился ко мне паж. – Милорд! Господин Никифор послал за вами! Идемте скорее! В командный пункт! Там голограмма!
– Говорите внятно, сирра, – поднял я обе ладони, успокаивая разгоряченного пажа.
Гомункул торопливо кивнул и сглотнул.
– Ваша светлость, там Бледные! Их вождь на связи!
– Где император?
– В командном пункте, ваша светлость, но Бледный отказывается с ним говорить!..
Паж запнулся, покосившись на механиков, занятых заправкой транспорта. Они остановились, прислушиваясь и приглядываясь.
– Он требует вас!
Ведомый за руку страхом, я последовал за евнухом по людным коридорам и винтовым лестницам к центру бункера, где располагалось водохранилище и командный пункт. С каждым шагом я все сильнее ощущал взгляды прохожих, слышал, как летит в спину нам с Лорианом шепот солдат и выживших придворных в перепачканных роскошных одеждах. Пару раз кто-то попытался дотронуться до моих наплечников или бока, до моего порванного плаща.
Я едва находил силы это терпеть.
Меня считали спасителем, но мое прибытие в это сырое подземелье лишь приблизило роковой конец. Если паж говорил правду, если Дораяика сам явился сюда… мне не хотелось ни думать об этом, ни видеть надежду во множестве глаз.
Дверь в императорский штаб была открыта, и, покосившись на экскувиторов, я увидел в их хромированных доспехах свое темное отражение. Их белые накидки посерели от долгого пребывания под землей, стали напоминать крылья ночных мотыльков. На секунду я посмотрел в лиловый глаз, отразившийся от зеркальной маски рыцаря.
Каким пустым показался он мне, каким безжизненным и бесцветным стал от одной лишь мысли о новой встрече с Дораяикой!
Но когда спектральный образ посреди тусклой комнаты повернулся ко мне навстречу, я увидел не Дораяику. И даже не Хушансу, этот красноглазый легион.
На многоногом железном троне восседал князь Угин Аттаваиса. На нем не было старых кобальтовых доспехов, в которых оно появилось на вече аэтаванни. Их сменила белая ребристая броня с символом шестипалой когтистой руки на груди. Аттаваиса больше не было князем. Не было аэтой.
Оно стало вайяданом: воином, любовником, генералом и рабом. Пальцем «Белой руки» Пророка.
–
Аттаваиса говорило, перебирая пальцами золотую цепочку. Что-то у него под ногами стонало и шевелилось, и я с ужасом понял, что это мужчина. Лицо раба было избито, один глаз заплыл и сочился гноем, а черно-желтый от синяков живот был неестественно раздут.
Я отвел взгляд от полуголого раба, незаметно сжав кулаки под плащом.
«Страх отравляет».
Я промолчал, не доверяя своему языку. Посмотрев сквозь голограмму, сквозь рогатую спинку трона Аттаваисы, сквозь окна и звезды, я увидел на другом конце комнаты императора, а рядом с ним – внимательно глядящего на меня Никифора. Все присутствующие как будто застыли; мужчины, женщины, солдаты и дипломаты, простые техники, герцогиня и сам кесарь ждали, как я себя поведу.
А я молчал.
– Очевидно, боги сохранили тебя для своих целей. – Аттаваиса обнажило прозрачные зубы; его язык высунулся и изогнулся вверх в зловещем предвкушении. – И теперь доставили ко мне.
– Раб, где твой хозяин? – раздался спокойный голос, и я лишь через несколько долгих секунд понял, что мой; тон был удивительно сдержанным. – Если ваши боги и привели меня сюда, то уж точно не для того, чтобы беседовать с кем-то вроде тебя.
Аттаваиса вздрогнуло и подтянуло цепь, на которой держало раба. Мужчина упал к ногам бывшего князя, и Аттаваиса поставило когтистую ногу на спину несчастного, как на табуретку. Точно так, как в моих видениях Дораяика поступил с императором.
– Нам известно, что ты встретился со своим
Страх покинул меня. Теперь мои догадки получили подтверждение. Дораяики не было в системе Перфугиума. Мой разум прояснился, стал холодным, как ветер в горах Анитьи.
– Сдавайся, и мы позволим твоему императору свободно уйти, – сказало Аттаваиса.
Его слова ударили меня будто молния, и я оглянулся, ища взглядом схоласта или советника, который переведет речь вайядана императору. Но рядом с кесарем никого не было. Он смотрел на меня. Примет ли он такое предложение? Сможет ли отказаться?
– Что оно говорит? – спросил молодой офицер из свиты императора, кажется трибун.
Открыв рот для ответа, я заметил среди собравшихся Валку. Ее глаза почти горели в полумраке, голова едва заметно повернулась сначала в одну сторону, затем в другую.
«Нет».
Когда-то давно один отважный и глупый юноша был вынужден переводить, пока инквизитор Капеллы по имени Агари допрашивал сьельсинского офицера в пыточной камере на Эмеше. Этот юноша по глупости солгал. Обманул инквизитора, обманул сьельсинского пленника, обманул все человечество – в надежде совершить подвиг, добиться прогресса в бесконечной войне между людьми и нелюдями. Ему удалось одержать небольшую трудовую победу и получить задание. Но он почти не задумывался о том, какой опасности подверг себя этой ложью.
Я учился на своих ошибках.
– Оно говорит, что дарует императору свободу, если я сдамся.
Слова произвели тот эффект, на который рассчитывало Аттаваиса. Зал мгновенно взорвался гомоном голосов, предложений и приказов. Зубы вайядана засверкали на голограмме, словно звезды за его спиной.
– Пусть сдается! – выкрикнул один старый дипломат.
– Это уловка! – возразил ему кто-то из офицеров.
Герцогиня Валавар качала головой; ее прекрасные волосы ниспадали на лицо, резко контрастируя со скромным серым платьем, в которое она была вынуждена наряжаться после длительного пребывания в тоннелях.
– Чепуха какая-то, – произнесла она. – Ваше величество, зачем им Марло вместо вас?
Вильгельм по-прежнему не сводил с меня глаз. Он поднял руку, и один экскувитор ударил в пол фасцией. Лязг металла о камень был четким сигналом успокоиться. Когда все успокоились, император повторил вопрос герцогини.
– Почему им непременно нужны вы?
Его величество знал ответ. Мы обсуждали это на Картее.
Неужели не поверил?
Я снова оглянулся на Валку. Она опустила голову и задумчиво кусала губу – плохой знак.
«Из-за Наблюдателей, – подумал я, глядя императору прямо в глаза. – Из-за Тихого. Вы прекрасно это знаете».
Но вслух я произнес:
– Они не признают власть по крови, как мы. Я убил двух их князей, и поэтому они считают меня кем-то вроде князя. Я единственный человек, кого они считают таковым. – Не дождавшись комментария императора, я перефразировал ответ. – Они убеждены, что я единственный из наших командующих, кто представляет реальную угрозу. Ваше величество, не сочтите за дерзость и пренебрежение к вашим заслугам и заслугам других достойных людей, но сьельсины знают меня. Вас они не знают.
Ответ, кажется, удовлетворил императора.
В то же время Аттаваиса дернуло тяжелую цепь.
–
Ножки железного трона дрогнули, и несчастный раб поскользнулся, потеряв равновесие, растянулся на раздутом животе.
«Отвечайте!»
– Мы должны это обсудить, – покачал я головой, по-прежнему сохраняя удивительное спокойствие.
–
Мой взгляд скользнул к императору.
– Оно говорит, что мы должны решить сейчас.
Взгляд кесаря не сходил с моего лица. Я был уверен, что он даже ни разу не моргнул. Никифор наклонился и шепнул что-то ему на ухо, но император отмахнулся от слуги.
– Если я прикажу, вы сдадитесь? – спокойно, с паузами почти после каждого слова спросил император.
Сердце мое едва не выпрыгнуло из груди, затем стремительно упало, словно частица нейтрино сквозь пол и вглубь раскаленного жидкого ядра Перфугиума. Опустив голову, чтобы скрыть эмоции, я неловко преклонил колено.
«Все мы пешки, мой мальчик», – сказал когда-то Гибсон, сам бывший принцем. Я как будто вновь услышал его голос, словно принц Филипп Бурбон вернулся в императорскую свиту и компанию других имперских палатинов. «Но твоя душа в твоих руках», – прошептал он.
«Выбирай».
Я так и не понял, что за выбор имелся в виду. Что я мог ответить, кроме «да»? Но, преклонив колено перед императором, я понял. Я не мог отказаться подчиняться, но мог выбрать причину, по которой подчиняюсь.
Почему и как.
– Если вы потребуете, я сдамся, ваше величество.
Император ответил едва заметным кивком, и я еще сильнее опустил голову.
– Я отдал жизнь, служа вам. Могу ли я теперь отречься от этого?
С неотесанного каменного пола на меня не смотрело ни отражения, ни тени.
«Вот, – подумал я. – Вот. Пусть считают, что я имел в виду долгие годы, проведенные на службе».
Подняв глаза, я заметил, что Валка поняла двойной смысл моих слов, и князь Олорин тоже смотрел на меня с интересом понимающего человека.
–
«Отвечай!»
– Нет, – раздался ответ императора, разрезавший тьму, как луч солнца после ночной бури. – Я на это не согласен.
Кесарь обогнул голограф, сложа руки за спиной, и добавил:
– Я поклялся, что никого больше не потеряю. Никого им не отдам!
– Ваше величество! – воскликнул лорд Гарен Булсара, министр по делам колоний. – Это лишь один человек! Ксенобиты предлагают разумные условия!
Император потряс головой.
– Я ему не верю! – кивнул он в сторону Угина Аттаваисы. – Я ему не верю! Они заберут Марло, а на следующий день возьмут эту крепость! – Он повернулся к Булсаре и остальным советникам, к Саскии Валавар и ее придворным. – Я потомок дома Виндзоров и самого Бога-Императора! Я не тот, кому можно ставить условия. Не какой-то там провинциальный барон, которого можно устрашить и сломать! – Он махнул рукой в направлении приборов. – Я даже раба не отдам этим инопланетным свиньям! Они ничего от меня не получат!
–
В отличие от первого состава «Белой руки», Аттаваиса еще оставалось полностью органическим, полностью сьельсином и не обладало способностью Вати и Хушансы понимать человеческий язык.
– Он говорит «нет», – перевел я.
Аттаваиса зашипело и встало, поднимая на ноги раба. Бедняга охнул и задрожал, когда князь-вайядан подтащил его к себе и дернул за волосы.
– Вам знаком этот раб? – спросило Аттаваиса.
–
– Что оно говорит? – спросил император, сам того не ведая, дословно повторив предыдущий вопрос вайядана.
– Оно спрашивает, знаем ли мы этого человека.
На лице кесаря проскользнуло смутное замешательство. Никифор присмотрелся к голограмме, чуть наклонив голову.
– Гаспар? – вдруг произнесла герцогиня Валавар, неуверенно шагнув вперед. – Гаспар, это ты?
Раб открыл единственный уцелевший глаз:
– Саския?
Из глаза потекли слезы.
– Саския?
– Черная планета, – едва слышно прошептал Никифор. – Это же герцог.
Вайядан Аттаваиса хрипло зашипел и обвил шею Гаспара рукой. На пальцах блеснули кольца. По произношению я догадался, что мужчина с заплывшим глазом и тяжелыми ушибами был палатином, а по слезам и дрожащему голосу герцогини понял, что лорд Никифор угадал, кто это.
–
Чернильные глаза Аттаваисы сверкнули, когда оно крепче схватило перфугианского герцога.
«Вижу, что вы его знаете».
Если не считать грязной набедренной повязки, бывший герцог был полностью обнажен. По его телосложению и тугим мускулам я мог судить, что он никогда не был толстяком, и от этого его непомерно раздутый живот выглядел еще более пугающим.
– Выключите! – воскликнул я.
Аттаваиса собиралось запугать императора, нобилей и патрициев жутким зрелищем.
– Кесарь, я не сомневаюсь, что это Гаспар Льюэллин-Валавар, – произнес Никифор.
Услышав гофмейстера, кесарь поднял руку, призывая к тишине и привлекая внимание Аттаваисы.
– Это герцог-консорт Перфугиума, – сказал он вайядану. – Что вы хотите в обмен на него?
Я не стал переводить вопрос императора. Такую ситуацию я уже проходил, споря с другим сьельсином по другой голограмме.
– Ваше величество, у вас не получится с ним договориться.
– Спросите, чего оно хочет в обмен на герцога Гаспара, – повторил император.
– Ваше величество, оно хочет запугать нас и заставить капитулировать. Переговоров нет и не будет; это лишь демонстрация силы! Угроза!
– Марло, выполняйте, что велено!
Изумрудные глаза Вильгельма Авента на миг посмотрели на меня и вернулись к голограмме.
Перевести вопрос императора было непросто. Я давно понял, что со сьельсинами нужно говорить так, как правитель говорит с рабами, а устрашить сьельсина можно лишь с позиции силы – каковой у нас не было. Лишь отчаянная надежда.
– Верните нам герцога, – произнес я.
– Его судьба ждет всех вас. – Аттаваиса далеко высунуло черный язык.
Как я и боялся, вайядан достал кинжал – уродливый кривой клинок, похожий на тот, которым Дораяика резал себе руку в день Черного пиршества. Аттаваиса без промедления полоснуло им по нижней части раздутого живота герцога Гаспара.
– Выключите! – снова крикнул я.
Слишком поздно.
Слишком поздно я понял,
Он был беременным.
На сносях.
«Ребенок» вывалился из распоротых внутренностей герцога Гаспара с кровью и черной слизью. Я сразу понял, что существо не выживет, появившись на свет до срока. Его чрезмерно длинные руки были согнуты вокруг тощего тела. На высоком лбу уже появились маленькие рожки; глаза были закрыты. Аттаваиса выпустило Гаспара; тот упал, и по всему бункеру разнесся истошный крик герцогини Валавар. Я не разобрал слов. За семь лет на Дхаран-Туне я не видел таких ужасов.
– Выключите! – в третий раз повторил я, слыша себя как будто издалека.
Я потерял самообладание, словно оказался в темноте и судорожно искал выключатель или какой-либо знак.
Никто не слышал меня. Даже император отшатнулся, увидев, как сьельсинское дитя Гаспара Валавара забилось в судорогах и затихло. Его родитель – инкубатор – перестал двигаться секундой спустя, и Саския Валавар с воплями осела на каменный пол.
Князь Каим выскочил словно из ниоткуда и заслонил женщину от голограммы широким рукавом своей мандии.
Аттаваиса рассмеялось, увидев, в какой ужас привело всех его представление. Высокий пронзительный смех ксенобита словно гвоздями царапал каменные своды нашей пещеры.
–
Между черными деснами как будто блестело прозрачное стекло.
– Выключите эту чертову голограмму! – сорвался я. – Немедленно!
Но Аттаваиса уже добилось нужного эффекта. Не получив желаемого уговорами, оно решило взять это с помощью устрашения. Устрашить нас у него получилось. Я вспомнил своего надсмотрщика, сьельсина Гурану, и то, что оно хотело со мной сделать. Вспомнил разорванные безголовые трупы на крюках у входов в тоннели пещерного города Дхар-Иагона. Бледные похищали людей не только для того, чтобы использовать их как рабов или пускать в пищу. Некоторые становились носителями их детей. Живыми инкубаторами.
На голограмме вайядан нагнулся и схватил герцога Гаспара за волосы, вновь продемонстрировав нам его безжизненное тело. Красный разрезанный живот блестел от сочащейся крови, а единственный глаз потух.
–
– Выключите!
На этот раз команду произнес сам император, и связь оборвалась. Над командным пунктом воцарились темнота и тишина; никто, кроме герцогини Валавар, не шелохнулся.
– Я думала, он погиб, – прошептала она в плечо джаддианскому князю. – Все это время… я считала его мертвым.
Какой хрупкой была эта тишина! Я буквально чувствовал кожей напряжение и повисший в воздухе ужас. Многим логофетам и старшим офицерам было хорошо известно, на что способны сьельсины. Я достаточно побывал на Дхаран-Туне и видел множество свидетельств их злодеяний за долгие годы службы. Но знать и видеть собственными глазами – разные вещи, как луна и указующий на нее перст. Знание не есть истина; лишь представление о ней. Ничто не заменит личный опыт.
– Что оно сказало? – спросил император, положив руку мне на плечо.
В знак поддержки?
– Марло, что оно сказало?
Я помотал головой. Ответить на вопрос императора означало сделать за Аттаваису его работу. Внушить страх.
Но кесарь настаивал:
– Что оно сказало?
Я повернулся и посмотрел императору в глаза.
– Оно сказало, что нас всех ждет та же судьба, что и герцога.
Дверь закрылась за спиной, отгородив меня от комнаты, полной напуганных, обреченных людей. Лориан остался руководить эвакуацией, а мне захотелось помчаться к ипподрому, чтобы воодушевить обороняющихся солдат.
Я словно в забытьи пересек длинный коридор с пурпурным ковром, прежде чем раздались сигналы и усталый женский голос объявил:
– Всем пилотам группы «Альфа» и сопровождающему персоналу собраться у пусковых станций. Повторяю. Всем пилотам группы «Альфа» и сопровождающему персоналу собраться у пусковых станций.
Мы по-прежнему были под осадой, и впереди предстояло много работы. Несмотря на страх, несмотря на… все. Время не стоит на месте. Никогда. Оно не останавливалось ни разу. Будущее, что бы оно ни несло, непременно наступает. Из всех объектов и сил Вселенной лишь времени никогда не придет конец. Оно будет отмерять секунды, даже когда умрет сама Смерть и во Вселенной воцарятся холод и тьма.
Услышав приказ, я отодвинулся к стене, пропуская гонца, спешащего в штаб с посланием с одной из станций. Он бросил на меня взгляд, но не остановился. Он не видел человека со вспоротым животом, не видел, как сьельсинский отпрыск выпал из растерзанного тела. Он не провел семь лет на Дхаран-Туне, не наблюдал за резней под черным солнцем на черных песках Эуэ. Его жизнь шла своим чередом.
Я проверил часы. Прошло одиннадцать часов с тех пор, как Райнхарт привел нас к императору. Почти половина стандартных суток. Когда я последний раз спал? Перед высадкой в Ресонно. Но как давно это было? Мне необходимо было прилечь хотя бы на час. Часа вполне хватит, чтобы потом не свалиться с ног от усталости. Если пилотам только сейчас объявили сбор, то до запуска первой волны оставалось еще три-четыре часа.
Нужно было выполнить операцию предельно точно. Запуск первой волны должен был совпасть с прибытием воздушной поддержки от Лина, то есть во время очередного облета Перфугиума с его кораблей должны были отправиться аквиларии и сделать это точно над Ресонно. Сьельсинские защитники больше не удерживали позиций на геосинхронной орбите. Лин с джаддианцами отогнали их выше, но лихтерам все равно предстояло прорываться через оставшуюся в городе и вокруг него противовоздушную оборону.
Как только шахты откроются, они будут обнаружены, и хранилище колонистов подвергнется опасности. Врагу станут доступны новые входы, и придется обрушить целые отсеки, чтобы оставшиеся люди могли выжить в глубинах комплекса над водохранилищем. У нас останется лишь три пути к бегству. Первый – через святилище благословенной Мудрости, одно из зданий Капеллы посреди городских руин. Этот путь был опасен, потому что внутренние районы Ресонно до сих пор патрулировались демоническими химерами с Эринии, разыскивающими беглецов и партизан. Второй вел в подвал здания аграрной гильдии, а третий, пожалуй наименее удобный, углублялся до уровня воды и следовал вдоль канала, проложенного в самых недрах Перфугиума. Канал тянулся на несколько миль, прежде чем впадал в реку Десте, которая несла свои воды по равнинам к морю.
– Адриан! – В коридоре появилась Валка, проскочила мимо гонца и поспешила ко мне. – Куда ты?
– Я… – Точного ответа у меня не было. – К выходу на ипподром. Сьельсины скоро атакуют.
– Пусть солдаты выполняют свою работу. – Валка схватила меня за руку. – Ты нужен здесь.
– Здесь от меня никакого толку, – ответил я, качнув головой в сторону двери. – Лориан со всем разберется, не зря же мы его взяли.
Я попытался вырваться, но Валка не выпускала, вцепившись так, что я почувствовал, как пустые адамантовые кости выпирают из-под кожи.
– Валка, отпусти.
Но вместо этого она приблизилась и обняла меня. И долго молчала, прижимаясь головой к моей груди. Мое сердце медленно выскользнуло из когтей ужаса. Я поднял руки одну за другой и обнял ее в ответ.
– Прости, – сказала она, продолжая прижиматься ко мне. – Я была бы рада спасти тебя раньше. С Дхаран-Туна. Я хотела. И Отавия хотела.
Я почувствовал, как ее голова повернулась, и увидел, что на меня смотрит золотой глаз.
– Там все время было так?
– Так, – подтвердил я. – И еще хуже.
– Чем, думаешь, это закончится?
Мои глаза нашли точку на стене, где через серый цемент протянулась белая царапина. Не отпуская Валку, я смотрел на этот белый шрам, вспоминая вспоротый живот герцога Валавара.
– Есть два варианта, – прошептал я, обнимая крепче; мне хотелось, чтобы эти объятия длились вечно. – Либо мы, либо они.
Я зажмурился, чтобы не видеть коридор.
– Они не оставили нам другого выбора.
– Нам не выпутаться? – спросила Валка, сцепив свои руки у меня за спиной.
Ей было страшно.
Не помню, боялась ли она чего-нибудь прежде. Она бывала ошеломлена и встревожена. Падала духом. Но случалось ли, чтобы Валка искренне боялась? Ни одно из прежних испытаний, переживаний не заставляло ее так ежиться, так сжиматься, как в этот долгий, тихий миг в коридоре. Я сжимал ее все крепче, не желая отпускать никогда, и ее левая рука задрожала.
– Я жалею, что все это случилось, – сказала она. – Не такой жизни я искала. Когда покинула дом, я… – Она прижалась лбом к моей груди. – Лучше бы мы не летали на Падмурак. Да и на Воргоссос. После Воргоссоса все пошло наперекосяк.
Ее пальцы вцепились в мой плащ. Левая рука вздрагивала, и я взял Валку за плечо, чтобы унять дрожь.
– Я жалею, что все это случилось с тобой. И со мной. Хотелось бы мне, чтобы ты не был… – Она сбилась и затаила дыхание. – Тем, кто ты есть.
– Мне тоже, – ответил я, прижимаясь щекой к ее голове.
Я зажмурился, и мы застыли молча, неподвижно. Удивительное спокойствие, охватившее меня в командном пункте, вернулось, словно свежий глоток воздуха в безвоздушном пространстве.
Валке было страшно.
Ради нее я не должен был бояться.
Ужасы Дхаран-Туна, яму, стену, плетки, избиения, сломанные кости, голод, холод, ослепительную боль при сдирании кожи… все это я мог отставить в сторону. Это был яд, не менее опасный, чем страх. Но я испытал все, чего только может бояться человек, лицом к лицу столкнулся с бессмертным божеством, которое было древним еще на заре Вселенной, – и выжил. Валка тоже выжила и теперь остро нуждалась во мне.
Я когда-то сказал, что женщины всегда дотошно оценивают мужчин. Они могут стать нашими судьями, прокурорами и даже палачами, если мы чем-то им не угодим; и нашими заступницами, если сочтут нас достойными. В Золотую эру Земли дамы в знак расположения повязывали ленты и банты на копья рыцарей, прежде чем те отправляли своих боевых скакунов в бой. Мужчины делали предложения о браке, преклонив колено, и предлагали женщинам кольца и свои мечи. Если женщина имела достоинство, она сохраняла кольцо, а меч возвращала избраннику.
Валка давным-давно отдала мне свой знак расположения. На поле боя, на Ураганной стене Береники. Я до сих пор его носил и не снимал с тех пор, как вновь отыскал в пыльном заброшенном поместье Маддало, где он дожидался меня много лет.
Она вытащила его – серебряный медальон на цепочке – из-под моего нагрудника. Он звякнул о керамическую пластину, и Валка не сразу поймала его дрожащей ладонью.
– Я видела, как ты погиб, – сказала она. – Мы это никогда не обсуждали, но ты знаешь, что я видела.
Я поднял голову и мельком посмотрел по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь из пажей или логофетов может услышать. Но мы были одни. Только пыль сыпалась с бетонного потолка после взрыва очередной бомбы.
– Знаю. – Я положил руку на ее кулак, чтобы остановить дрожь.
Она растопырила ноздри и сказала:
– Я больше не могу. Не могу. Мы не можем все это продолжать. – И снова уткнулась лбом мне в грудь.
В ее волосах еще держался запах ладана и сандала, скрытый, но не уничтоженный усталостью и химической реакцией тела на страх.
– Я не могу снова тебя потерять.
Она ударила меня кулаком, в котором была зажата филактерия.
– Знаю, – повторил я, не отпуская ее.
– Нужно ею воспользоваться, – сказала Валка.
Отступив совсем чуть-чуть, чтобы лучше видеть ее, я заметил, что она гладит медальон, глядя на свое отражение в серебре, но не видя его. Валка видела нечто иное, чего не видел я.
Но я сразу понял что, и у меня перехватило дыхание.
– Ты серьезно?
– Думаю, да, – кивнула она.
Я едва не засмеялся, но не хватило воздуха.
На Тавросе не существовало института брака. Пожениться означало предпочесть одного человека – одного партнера – остальным, а в их странной, неестественной для меня культуре такое предпочтение считалось дискриминационным. Детей покупали у клана, у государства, за деньги и репутацию – и покупателем всегда был один человек, не пара. Каждому члену клана позволялось воспитать одного, максимум – двух детей, без посторонней помощи. Валку воспитывал отец. Мать она даже не знала. Зачастую донорские клетки также предоставлялись кланом, и лишь немногие специально просили, чтобы донором стал кто-то из друзей или любовников.
В моей филактерии хранился образец крови Валки, а Валка носила капсулу с моей кровью. Таков был компромисс, на который она согласилась пойти. Она до сих пор слишком придерживалась тавросианских принципов, чтобы согласиться на брак по имперской традиции, но достаточно отошла от них, чтобы нарушить закон своего народа. Членам кланов Демархии запрещалось обмениваться филактериями, запрещалось иметь братьев и сестер, а также двух родителей. Такие узы в понятии тавросианцев считались непозволительной привилегией.
Но Валка нарушила правила ради меня.
– Я хочу ребенка, – сказала она. – Наверное. Нашего ребенка.
Я потерял дар речи. Всю жизнь она этому противилась. Быть может, тавросианское воспитание не позволяло ей даже думать об этом. Я толком не знал и по прошествии времени решил больше не спрашивать. Меня устраивало, что мы вместе, несмотря на то что она не стала леди Марло, а оставалась лишь «спутницей Марло». Этого было достаточно.
Но, судя по всему, за столетия ее воля ослабла, и в глубине души появилось желание, о котором она ранее не подозревала.
– Я… – с трудом ворочал я языком, во рту пересохло. – Ты уверена? Я ведь палатин.
Ребенок, рожденный без одобрения Империи, без печати императора и присмотра Высокой коллегии, обречен быть интусом, обречен иметь отклонения, как Лориан. Как Гиллиам Вас.
Но мне было все равно.
Валка снова ударила меня в грудь, не выпуская филактерию.
–
Я все-таки рассмеялся и поцеловал ее.
– Договорились! – воскликнул я со слезами на глазах. – Ты правда уверена?
Она укусила меня за губу, обвила рукой шею и обняла так, как будто, кроме нас, во Вселенной никого не было.
– Сомневаешься во мне?
– Нет, – просто ответил я. – Нет.
Я целовал ее в сумраке бункера, пока снаружи грохотало, а земля содрогалась от огненных взрывов. Все это перестало иметь значение. Зачем это все, когда у меня была она, а у нее – я? Этого было вполне достаточно.
Большего нельзя было и желать.
Грохот и тряска от пуска ракетных двигателей дошли до нас даже сквозь толстые бетонные стены и тысячи футов земли и горной породы. Инструменты посыпались со столов с голографическими мониторами и пристенных панелей. Мы с Валкой держались за руки и смотрели по центральному голографу, как зажигаются красным символические изображения пусковых шахт.
– Открываем двери для группы «Альфа», – объявил императору диспетчер, офицер-марсианин со шрамом на лице, облаченный в полные алые доспехи.
Кесарь наблюдал за пуском в компании приближенных и ответил лишь коротким кивком.
– Сэр, заклинило ворота А-семнадцать и девятнадцать! – воскликнул один из сидевших по периметру техников. – Створки желобов не открываются.
– Отменить пуск! – быстро скомандовал диспетчер, расхаживающий от консоли к консоли, как морской капитан по палубе судна. Я бы не удивился, если бы он выхватил саблю и принялся ею размахивать. – Доложите о причинах неисправности.
– Непонятно, сэр, – помотал головой техник. – Электропитание в порядке. Возможно, в желобах посторонние предметы.
– Сэр! – выкрикнул другой техник. – Фиксирую похожие ошибки в А-сорок один и сорок шесть!
– Наверное, завалило, – сказал императору лорд Гарен Булсара. – Ваше величество, по городу сотни пусковых шахт. Немудрено, что некоторые оказались повреждены. Бомбардировки…
Император так стиснул зубы, что они едва не треснули.
– Райнхарт! Отправьте команды в шахты, чтобы определить источник проблем и очистить желоба!
Директор разведки кивнул и вышел.
Я понимал ярость императора. Каждый вылетевший корабль равнялся пятистам спасенным жизням, а каждая неисправная шахта означала потерю пятисот человек. Даже больше, ведь к некоторым шахтам по рельсам можно было подогнать и второй, и третий транспорт.
– Приготовиться к пуску! – скомандовал диспетчер.
– Начинаю обратный отсчет, – раздался уже знакомый усталый женский голос, ранее вызывавший пилотов к кораблям. – Двенадцать, одиннадцать, десять…
Лориан перехватил мой взгляд сквозь трехмерную карту Ресонно и хранилища колонистов. Он сидел в высоком кресле, подтянув колено к подбородку. Поджав губы, он кивнул.
– …три, два, один. Старт.
На приборной панели красный сигнал сменился синим. Повернувшись к мониторам, я под сотней разных углов увидел, как транспортные корабли включили двигатели и помчались вверх по рельсам к открытому небу.
– Группа «Альфа» стартовала! – объявила женщина, и я наконец заметил ее – пожилую даму в серо-золотой форме дома Валавар, одной рукой придерживающую наушник. – Повторяю, группа «Альфа» стартовала!
Сдержанный радостный гул прокатился по штабу, удивительно тихий и осторожный. Лориан тоже заметил это и отнял руку от рта.
– Все, кто сейчас в этой комнате, не будут спасены. Они это прекрасно понимают, – сказал он, откинул волосы с лица и пригладил их.
– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – согласился я.
Лориан резко помотал головой и покосился на императора, наблюдающего за стартом группы «Альфа».
– Большинство не спасутся. Мы сможем увезти только его величество и еще горстку человек. Остальным придется остаться, и они это знают.
Я проследил за взглядом водянистых глаз Лориана. Император отвернулся от карты и смотрел за полетом транспортников. Я понял, что имеет в виду мой коммандер. Все, кто не входил в ближайшее окружение и личную стражу императора, должны были понимать, что их оставят здесь. «Ашкелон» мог взять на борт не больше ста человек, и никакая кавалерия, никакие колесницы не явятся, чтобы забрать остальных. Кому-то, возможно, достанется место на последних шаттлах, но мужчины и женщины, находившиеся в этой комнате и руководившие эвакуацией, будут вынуждены остаться на Перфугиуме и либо до последнего сражаться в подземном мраке, либо предпринять отчаянную попытку уйти по одному из немногих оставшихся тайных ходов.
– Лин? – спросил я.
– Послал ему сообщение, – ответил Лориан, снова отнимая руку от рта. – Будем верить, что он выполнит все по плану.
– Выполнит. – Валка сжала мою руку.
На некоторые мониторы картинка передавалась с камер, закрепленных прямо на шаттлах. На одном я увидел желоб шахты, разверзшийся в скале над городом. Другие шаттлы вылетали из отверстий у крепостного зиккурата, по счастливой случайности не замеченных сьельсинскими захватчиками среди руин. Соединив точки вылета, я смог мысленно нарисовать схематичную карту города.
Печальных руин, покрытых пеплом.
Остовы небоскребов костлявыми пальцами тянулись к бесцветным небесам, напоминая кости левиафанов в серых песках пустыни. Если бы не очертания домов, магазинов и разбитых куполов святилищ, если бы не их привычная человеческая архитектура, то планету можно было бы сравнить с тоскливым пейзажем Эуэ. От этой мысли я вздрогнул.
– Так я представляла конец света, – произнесла Валка.
– Это и есть конец света, – сквозь пальцы проговорил Лориан.
Я молча отвернулся от топографической карты и подошел к императору и мониторам. Меня не оставляла мысль, что человечеству не было суждено пережить армагеддон. Сколько времени пройдет, пока на руинах Ресонно вновь вырастет зеленая трава и цветы? Сколько времени пройдет, прежде чем тот, кто звонил в колокол, сможет пройти по пыльным бульварам, не опасаясь попасть под бомбежку? Доживет ли кто-нибудь до этих дней?
Словно в ответ два монитора погасли.
Кесарь напряженно повернулся к ним.
– А-сорок девять потерян! – воскликнул техник, прежде чем император успел задать вопрос.
– А-двенадцать тоже! – сообщил другой, пока лорды и офицеры еще не сообразили, в чем дело.
Изображения, передаваемые с других транспортных кораблей, постепенно начали меркнуть. По экранам пошла рябь.
– Теряем связь с транспортниками, – прокомментировал еще один техник.
– Переключите на наземные камеры! – скомандовал диспетчер.
Изображения сменились одно за другим. Теперь трансляция шла не с шаттлов, а с камер, установленных у жерл пусковых шахт. Над Ресонно виднелось полдесятка черных дымовых столбов, сквозь которые сыпались обломки, но более сотни кораблей по-прежнему оставляли за собой золотистый огненный след. Транспортные шаттлы набирали высоту, стремясь к свободе.
– Где они? – спросил император, и я едва расслышал его, хотя был рядом.
Я посмотрел на дюжину мониторов, но не заметил ни кораблей Лина, ни лихтеров, ни роев нахуте.
Оглянувшись, я увидел, как Лориан барабанит по наручному терминалу, отогнув запястье так, чтобы видеть хронометр снизу. Он что-то шепнул Валке и покачал головой.
– Ваше величество, – сказал я на ухо кесарю. – Нам следует отвести вас в безопасное место.
Император жестом приказал мне молчать, но я ослушался.
– Ваше величество, эвакуация идет по плану. Ваши марсиане справятся без вас. Позвольте вызвать мой корабль. Нужно эвакуировать вас, пока есть возможность.
Мои доводы подкрепила очередная бомба, оглушительно разорвавшаяся прямо над нами. Свет в бункере мигнул, потускнел, но снова разгорелся. На одном мониторе я заметил черный сьельсинский флаер, похожий на кинжал.
– Сэр, потеряна связь со всеми кораблями от Альфа-ноль один до ноль пять, – объявил один из техников. – Слишком сильные помехи!
На одном из мониторов вспыхнул бело-желтый нимб, на миг ослепив камеру.
– Какой транспорт это был? – спросил диспетчер со шрамом.
– Сэр, думаю, А-двадцать девять! – ответила женщина за приборами. – Подтверждаю, Альфа-двадцать девять сбит.
– Уже семь, – произнес император, рисуя пальцами солнечный диск.
Несколько придворных последовали его примеру.
– Пусть их души обретут покой на Земле.
Три с половиной тысячи беженцев погибли за считаные секунды.
– Торас! Что с заблокированными желобами?
Старший диспетчер – тот самый мужчина со шрамом, – капитан стражи Седрик Торас, поклонился и покачал головой:
– Пока ничего, Марс!
– Нужно выпустить эти корабли! – приказал кесарь, подходя к голографу.
В этот момент завыла сирена.
– Кесарь, прошу вас! – Я не отставал от него ни на шаг. – Позвольте воспользоваться телеграфом. «Ашкелон» прибудет за несколько минут!
– Доложите обстановку! – игнорируя меня, рявкнул император.
– Вражеский флаер сбросил бомбу на шахту Е-тридцать четыре, – отчитался валаварский офицер, следивший за картой тоннелей. – Пусковые рельсы разрушены.
– Отправьте солдат оборонять позицию! – воскликнул я, заставив императора обратить на меня внимание. – Господин, они попытаются пробиться через шахту. Если не прокопаются через ворота ипподрома, то полезут во все пусковые шахты, что смогут найти.
Император медленно кивнул и вновь обратился к офицеру:
– Можете обрушить тоннель?
Валаварец побледнел; он явно не ожидал, что придется лично разговаривать с кесарем Вильгельмом.
– Можем, но тогда заблокируем и дальние шахты. – Он отметил на карте проходы, которые будут отрезаны от центральной сети тоннелей, если завалить подходы к поврежденной шахте. – Инженерные группы окажутся в ловушке.
Император снова кивнул:
– Тогда пошлите гонцов. Пусть этих людей возьмут на борт. Столько, сколько получится без превышения взлетной массы!
Офицер послушно поклонился и выбежал из штаба, на ходу подзывая гонцов, чтобы отправить на верхние уровни катакомб.
Удовлетворенный его действиями, император повернулся к нам:
– В воздухе у бедолаг будет больше шансов, чем в тоннелях.
Он посмотрел на капитана стражи Тораса и ряд настенных мониторов. Синее свечение голографической карты придавало его лицу призрачный, мертвенный оттенок, подчеркивая впалые щеки и белое золото в рыжих волосах. В этот миг я увидел истинный возраст этого человека; тонкие тени, расчертившие обычно невидимые морщины на царственном лице. Вильгельм был стариком, на сотни лет старше меня, и все эти сотни лет на его плечах тяжким грузом лежала Империя.
– Ваше величество, умоляю, – не унимался я, положив руку на край голографической камеры. – Вам и князю Джадда необходимо эвакуироваться. – Я оглянулся и увидел князя Каима с женщиной-маэсколом у мониторов. – У нас все меньше времени.
– Марло, уймитесь! – Император зарычал на меня, словно лев, и стукнул кулаком по столу; я отшатнулся. – Думаете, моя жизнь значит для меня больше, чем миллионы жителей этой планеты?
– Конечно нет! – сказал я; ко мне вернулось самообладание. – Все жизни важны, ваше величество. Все. Но нельзя забывать о триллионах жителей нашей Империи, для которых ваша жизнь особенно важна! Господин, вы не просто человек, а кесарь. Кесарь – это символ. Символ стабильности! Цивилизации! Символ всего!
Его императорское величество Вильгельм Двадцать Третий, король Авалона и Хранитель Солнечной системы, отступил. На его резном палатинском лице застыл шок. Изумрудные глаза вытаращились. Давно ли кто-либо разговаривал с ним таким тоном? Возможно, его мать, покойная императрица, до своей смерти. Кто еще среди звезд небесных был столь смел или безрассуден, как я?
– Осторожнее со словами, лорд Марло, – произнес лысый Никифор, стоявший неподалеку.
Сам Вильгельм не знал, что сказать. Его лоб нахмурился, губы шевелились, как у ребенка, подбирающего ответ. Сам я протянул руку, словно хватающийся за соломинку утопающий, и с этого момента весь день пошел наперекосяк.
Я положил руку императору на плечо.
– Вы должны и о них подумать, – произнес я, вкладывая сочувствие в каждый слог.
Император отпрянул.
– Не трогайте меня, Марло! – воскликнул он, тыча в меня пальцем. – Вы переходите все границы! Я уже сказал вам: я добровольно не отдам ни одну жизнь! Ни одну! – Стиснув зубы, он отвернулся. – Я больше двух лет прячусь в этой норе. Больше двух лет! А они в это время пускают мой народ на мясо. Я должен защищать всех людей! Сколько погибло? Сколько было съедено? Сколько разделили судьбу герцога Гаспара? Отвечайте!
Я не ответил – ответа на этот вопрос не было, и он оскалился:
– Не говорите мне о символах. По крайней мере, пока люди не перестанут гибнуть!
Он отошел, оставив меня у приборной панели с лордом Никифором. Гомункул молчал, сурово поглядывая на меня.
– Вы знаете, что я прав, – бросил ему я, сопроводив слова испепеляющим взглядом.
Валка с широко раскрытыми глазами молча стояла позади императора. Всю жизнь она насмехалась над знатью, считая всех аристократов трусами и алчными, бессердечными негодяями. Теперь она наконец увидела, как император всего человечества гневается на себя за неспособность спасти нижайших из людей. Крестьян, переселенцев, колонистов.
– Торас! – крикнул император. – Подготовьте вторую волну! Столько кораблей, сколько сможете! Времени в обрез. Заполним кораблями все небо над Перфугиумом. Всех не собьют!
Капитан Марсианской стражи принял приказ и повернулся к судовым техникам:
– Подготовить к вылету группу «Бета»!
Техники принялись за работу, а капитан Торас обошел комнату, выкрикивая новые команды.
Вернувшись на место, он воскликнул:
– Где чертова воздушная поддержка?
Лориан вскинул два пальца, но ничего не сказал. Кроме меня, на него вообще никто не обратил внимания. Даже Валка; она стояла рядом с ним, но смотрела на меня. Наконец коммандер опустил один палец и прильнул взглядом к хронометру.
– Лориан? – не выдержав, окликнул я.
Миниатюрный офицер не ответил, продолжая смотреть на часы. Валка тронула его за плечо, но Лориан отмахнулся и покосился на мониторы. Его губы шевельнулись.
Он опустил руку.
Прошло несколько напряженных секунд, но он по-прежнему не шелохнулся, хмуря лоб.
– Неужели неправильно посчитал? – пробормотал он, не сводя глаз с часов.
Князь Каим подошел к нему сзади.
Секундой спустя вся комната разом ахнула, после чего воцарилась почти потусторонняя тишина. Солдаты, техники, нобили и логофеты соображали, что случилось.
В небе на мониторах появились корабли.
Наши корабли.
Аквиларии Лина наконец явились, словно стая воронов, черными крыльями закрыв небо над Перфугиумом. Лавируя среди поднимающихся транспортников, они выцеливали вражеские шаттлы и наземные орудия. В этот миг все мужчины и женщины за терминалами радостно закричали, и даже капитан Торас позволил себе разок победно хлопнуть в ладоши.
Император снова стиснул зубы, но на его обычно флегматичном лице все равно читалась улыбка.
– На три секунды ошибся, – недовольно постучал по часам Лориан Аристид. – Теряю хватку.
– Лин? – с улыбкой обратилась Валка к славному коммандеру.
– Лин, – подтвердил Лориан. – Он телеграфировал о запуске.
Трибун отправил лихтеры ровно в тот момент, когда его флотилия проходила над городом в погоне за остатками флота Хушансы. Все прошло по плану Лориана. Он назубок знал технические характеристики истребителей классов «Пустельга» и «Сапсан», знал массу и периметр Перфугиума и рассчитал момент прибытия аквилариев Лина с точностью почти до секунды.
Пусть в бункере мы были слепы, глухи и почти немы, Лориану хватило квантового телеграфа. Мы доверились Бассандеру Лину, и мандарийский офицер в очередной раз доказал, что на него можно положиться.
Аквиларии спускались сквозь столбы дыма, оставленные взлетающими транспортниками, кромсая дым на ленты и пронзая небо, будто стрелы. Я увидел на мониторе, как сьельсинский бомбардировщик разорвало невидимым лучом энергии. На другом мониторе танк-паук исчез в фиолетовой вспышке плазмы. В штабе одна за другой расцветали белозубые улыбки; мужчины и женщины впервые за долгое время отважились улыбнуться, отважились надеяться.
– Получаем импульсный сигнал! – воскликнул один из техников. – Капитан?
Седрик Торас поспешил к нему.
– Включайте!
Входящий сигнал был слабым, искаженным в океане помех, которым сьельсины блокировали наши каналы связи, но благодаря небольшому расстоянию и мощности передатчика отдельные слова достигали нас.
– Императорский штаб…..отряд…ира. Повторяю….. «Рапира» …чить прикрытие. Прием.
За громким гудком из динамиков последовала трескотня помех.
Этого было вполне достаточно.
«Императорский штаб, это отряд „Рапира“. Повторяю. Императорский штаб, это отряд „Рапира“. Нам поручено обеспечить прикрытие. Прием».
Капитан Торас, очевидно, тоже расшифровал прерывистое сообщение.
– Отряд «Рапира», прием. Это императорский штаб, – почти прокричал он, наклонившись над тактическим монитором. – Охраняйте транспорт. Повторяю, охраняйте транспорт. Прием.
– Вас по…..штаб. Прием.
Ответ успокоил Тораса.
– Может, еще и выберемся, – тихо прошептал он, потер шею и вернулся к настенным мониторам. – Группа «Бета» готова к вылету?
– Сэр, будет готова через… шесть минут семнадцать секунд!
Торас приказал техникам поторапливаться. Прибытие «Рапиры» снизило градус напряжения, но в этой тусклой комнате с низким потолком все равно создавалось ощущение, что стены сближаются и вот-вот раздавят тебя.
– Куда пропала леди Валавар? – заметил князь Каим, подходя к голографу напротив нас. Его наложница-воин Тиада не отставала ни на шаг.
Мы с Валкой оглянулись по сторонам, подспудно ожидая увидеть гордую герцогиню где-нибудь под столом или в уголке между консолями. У нее было полное право укрыться от посторонних глаз. Одно упоминание имени Валавар заставило меня вспомнить гибель герцога Гаспара.
– Не знаю, – поморщившись, ответил я.
Каим тронул Тиаду за руку и на джаддианском попросил ее разыскать герцогиню.
– Наверное, она села на один из транспортников новой волны.
В прорезях маски князя я заметил, что он вздернул свои соболиные брови.
– Всем нобилям, не участвующим в обороне, следует улетать как можно скорее. На вашем корабле им места не найдется.
– Знаю, – ответил я. – Но император отказывается лететь.
– Он наверняка согласится спасти этих людей, – обвел рукой комнату князь.
Я открыл рот для ответа, но в этот момент раздалась новая сирена.
– Кажется, шахту Е-тридцать четыре прорвали! – сообщил Лориан, глядя на карту тоннелей, и указал на перекрестие в паутине тоннелей, коридоров и пусковых желобов.
– Разве тоннель не обрушили? – спросил я, глядя на императора.
Вильгельм огрызнулся и резко развернулся, так что плащ едва не обмотался вокруг его белоснежного нагрудника.
– Торас! Отправь Бельмана разобраться с захватчиками! Пусть этот тоннель завалят, а пилотов и команды пересадят на следующие корабли!
– Пошлите гонца! – скомандовал Торас.
Никифор подошел к одному из пажей, гомункулу, как и он сам, крайне похожему на того, что прибегал за нами с Лорианом.
– Морис, ступай к лейтенанту! Одна нога здесь, другая там!
Бельман. Да будет проклят этот дурак всеми богами до скончания последних звезд.
Андрогин вскочил и помчался так быстро, насколько позволяли мягкие бархатные туфли. Когда экскувиторы открыли для него тяжелую дверь, из коридора в штаб проник желтый свет.
Секундой спустя из боковой комнаты – очевидно, уборной – появилась маэскол Тиада и привела растрепанную, дрожащую Саскию Валавар. Некогда роскошные волосы герцогини свалялись в жуткий ком, а на алебастровых щеках краснели кровоподтеки от ногтей. А глаза! Они опухли и стали пустыми, как бездна, и красными, как умирающие звезды.
Валка успокаивающе тронула герцогиню за плечо, но леди Валавар, кажется, даже не почувствовала.
– Император! – воскликнул князь Каим, черными глазами обнаружив того напротив голографической камеры; не «ваше величество», не «кесарь». – Позвольте мне проводить герцогиню и ваших министров к шаттлам.
– Что? – Его императорское величество обернулся к князю, словно удивившись, что джаддианец еще здесь. – Князь Каим?
– Прошу, позвольте мне отправить на шаттлы ваших придворных, не участвующих в организации эвакуации.
Император медленно кивнул и поднял руку в знак того, что разрешает.
– Как пожелаете. – Он перевел взгляд на герцогиню. – Саския, мне жаль.
Ее глаза на миг метнулись к его глазам. В них больше не было света. Они потухли.
Каим свистом подозвал мамлюков.
– Марло, отправляйтесь с ним, – приказал мне император.
Я удивленно моргнул. Его величество наклонился над трехмерной проекцией, изучая схему катакомб, как ученый изучает биологический образец на стекле.
– Ваше величество? – переспросил я, но он даже не поднял головы.
– Милорд, вы так рьяно стремитесь спасти нашу жизнь, – произнес он, и я отметил возвращение имперского «наш», отчего мне стало не по себе. – Направьте свою энергию на спасение других. Идите и проявите себя.
Я поклонился и, оценив ситуацию, едва ли не в первый раз в жизни не стал возражать. Так же без слов я положил руку на плечо Лориану. Тот быстро пожал мне руку, и я дотронулся до Валки.
– Скоро вернусь, – тихо сказал я и проследовал за Каимом к выходу.
– Что я вижу? – сказал император, подняв голову, и я посмотрел в его глаза.
Еще недавно прикрытые и усталые от работы и боли, теперь они были ясными, как зеленый хрусталь.
– Никаких едких замечаний на прощание? – спросил кесарь.
Мое лицо перекосила то ли улыбка, то ли гримаса. Я был рад, что ее не увидели ни император, ни Валка. Скованно, будто аршин проглотил, я повернулся и поклонился еще раз:
– Служу вашему величеству.
– Хорошо, – ответил император; его голос дрогнул, а хрустальные глаза прищурились. – Помните вашу клятву?
– Никогда о ней не забывал, – ответил я, глядя на трещину в полу.
Техники вокруг приготовились к запуску второй волны шаттлов, и резкие выкрики Тораса и ответы диспетчеров показались мне звуком далекой стрельбы.
– В таком случае дойдите до конца начатого пути, – процитировал он часть этой клятвы.
Император откинул плащ и, к моему изумлению, отцепил от пояса меч и бросил его мне, как простую безделушку. Я поймал его.
– Ваше величество! – воскликнул Никифор с очевидным неодобрением.
Я проигнорировал гофмейстера.
Императорский меч был тяжелее привычного мне джаддианского оружия, несомненно из-за огромного количества золота на рукояти. Она была инкрустирована перламутром, в навершии и гарде сверкали рубины. Работа ювелиров была искусной, но у меня не было времени любоваться резными львами и тонкой филигранью.
Не активируя клинок, я поклонился и пообещал:
– Дойду.
Я повернулся, чтобы сорвать с себя плащ. Он и так был рваным, и в катакомбах стал бы лишней обузой. Я бросил белую накидку – символ имперской службы – на пустой стул рядом с Лорианом и поспешил вслед за князем.
– Где Шарп? – спросил я.
– Ваш человек? – уточнил Каим. – Остался у водохранилища.
– Хорошо, – ответил я, не будучи уверенным, что Шарпа можно назвать «моим человеком». Мои люди погибли – все, кроме Аристида. Шарп был человеком Лина, но я не стал заострять на этом внимание.
Оглушительный лязг металла о бетон за спиной заставил меня обернуться, и я увидел, как Валка подскочила, чтобы не упасть вместе со стулом. Я поддержал ее, на ходу сообразив, что она сама повалила стул, второпях пытаясь поспеть за мной.
– Осторожно! – машинально воскликнул я.
– Я с вами, – сказала она.
– Я скоро вернусь! – ответил я.
Валка помотала головой:
– Адриан, последний раз повторяю. Даже не думай меня бросить.
Она освободилась и, натянув капюшон на красно-черные волосы, произнесла на пантайском:
–
«Наш последний бой».
Быть может, странно в роковой час говорить о надежде, но именно надежда наполняла мое сердце, когда мы с Олорином сопровождали леди Валавар и вереницу имперских министров и придворных из командного пункта. Земля дрожала под ногами, пыль сыпалась мне на шлем с потрескавшейся лепнины, будто снег, но мне хотелось улыбаться. Я пропустил вперед маэсколов; Валка тоже обогнала меня, по-сестрински ведя под руку убитую горем герцогиню.
Ребенок. Спустя столько лет.
От одной мысли я словно помолодел на несколько сотен лет и шел не сутулясь впервые после Падмурака, после Фермона, как будто и не страдал на Дхаран-Туне и не умирал на «Демиурге». Мальчишка, которым я когда-то был, исчез, обновился – возродился – от этой мысли и ожидания нового дня. Нового будущего. Новой жизни. Той женщины, что я встретил на Эмеше, холодной, суровой и поспешной с выводами, тоже больше не было. Я сильно изменился с тех пор, как покинул Делос, но совершенно не обратил внимания, насколько изменилась Валка. Ее старые раны, невидимые для всех, кроме меня, не затянулись, но, так же как и я, она переросла себя, отбросила значительную часть демархистских предрассудков, сохранив при этом внутренний стержень и острый язык.
Я любил ее сильнее и искреннее, чем когда бы то ни было.
– Нужно спешить! – сказала Валка спутнице. – Чем скорее мы увезем вас и ваших придворных, тем лучше.
Ответа не последовало. Мы прошли мимо людного зала с водохранилищем, где оставшимся мамлюкам Олорина пришлось локтями прокладывать для нас дорогу. Я заметил, что большинство людей здесь были патрициями. Советниками дома Валавар и членами императорской свиты, мало что знающими об организации обороны. Я на ходу принялся размахивать руками и звать Шарпа.
– Сюда! – кричал я, размахивая рукоятью императорского меча, как скипетром. – Ко мне! Сюда!
Центурион поспешил ко мне, закинув за спину винтовку. Его бойцы – за ним.
– Нужно отвести герцогиню и остальных людей к кораблям! – указал я на Гарена Булсару и других придворных.
Шарп дважды постучал пальцем по лбу в знак того, что услышал мой приказ сквозь шум толпы и бомбардировку, и жестами передал команды солдатам. Выстроившись колонной, мы поторопились к выходу из водохранилища в катакомбы. Не успел я отправить через порог последнего из без нужды многочисленных советников императора, как затрещала система оповещения, а когда треск стих, резкий женский голос объявил:
– Группа «Бета» стартовала! Группа «Бета» стартовала!
Патриции собрались у края водохранилища, прижимаясь друг к другу. Здесь никто не ликовал, лишь тихо и напряженно молились. Я прочитал по губам ближайшей женщины:
«Осени меня мечом своей отваги, о Стойкость…»
Я машинально сложил пальцы свободной руки в знак солнечного диска – беззвучное обращение к богу, в которого не верил. Впрочем, бог, в которого я верил, тоже молчал.
Мы вышли в тоннель, подгоняемые сиреной, приглушенными взрывами и грохотом падающих на поверхности кораблей. Даже не видя, я мог представить, какая бойня творилась наверху, яснее, чем представлял систему узких холодных тоннелей, которыми мы петляли. Я прекрасно представлял серый Ресонно под дымовой завесой и клубами пепла! Ясно видел раскинутые на ветру крылья «Пустелег» и «Сапсанов», их извергающие огонь орудия!
Корабли Лина спустились с орбиты и мчались к Ресонно с запада, словно кавалерия на зеленых холмах Земли. Их копья проредили вражеские артиллерийские заслоны, поразили множество кружащих бомбардировщиков Бледных. В небесах творился сущий хаос. Группа «Бета» поднималась среди падающих лихтеров, шальных лучей и обугленных нахуте, заслонивших небо, как древнеегипетская саранча.
– Сюда! – скомандовал князь Каим, сворачивая за угол.
Усталые солдаты уступали нам путь, выкрикивая вопросы и требуя дальнейших распоряжений.
– Удерживайте позицию! – ответил я одному взлохмаченному офицеру, хлопнув по плечу. – Мы эвакуируем герцогиню!
Впереди на стене горел указатель, начертанный люминесцентной краской. «ШАХТЫ Е21—Е40» – гласил он. Стрелка указывала направо. Я повернул туда последним, подгоняя пару отставших робких логофетов.
– Милорд! – окликнул меня один из часовых у дверей в коридор. – Что происходит? Десять минут назад здесь прошла группа ребят императора, но ничего нам не сказала!
«Ребята императора».
Это должны были быть люди лейтенанта Бельмана из Марсианской стражи, отправленные сюда Торасом. Неужели часовому не доложили? Я задержался на минуту.
– Бледные прорвались в шахте Е-тридцать четыре! – (Часовой побледнел и отшатнулся.) – Укрепите позицию и держитесь, пока мы не вернемся! Это единственный путь к терминалам?
– Есть другой, наверху у Е-сорок один, – удивленно моргнув, указал он. – Марсиане туда отправились. Ни словом не обмолвились.
– Держитесь, пока мы не вернемся! – повторил я и поспешил за Валкой, Драконоборцами и джаддианцами.
Идти оказалось недалеко.
Впереди дорога вилась почти спиралью, виток за витком поднимаясь к поверхности и пусковым шахтам. Обреченные спящие глядели сквозь черное стекло капсул для фуги по обе стороны от нас; то тут, то там хрустел лед, когда наши сапоги сдвигали постеленные на полу для защиты от скольжения плотные маты.
– Всем пилотам группы «Гамма» и сопровождающему персоналу собраться у пусковых станций. Повторяю, всем пилотам группы «Гамма» и сопровождающему персоналу собраться у пусковых станций.
Объявление пришпорило нас, и мы почти бегом пустились по последнему витку спирали. Я чувствовал, что мы близко. В воздухе запахло дымом, пыль стояла столбом, и мне пришлось натянуть на голову капюшон и активировать шлем. Я сочувствовал герцогине и придворным, у которых такой возможности не было.
– Нужно спешить, – прошептал я, не обращаясь ни к кому конкретно.
Навстречу из тумана вылетело что-то маленькое и блестящее. Клинок Тиады метнулся навстречу объекту, разрубив его в полете. Две половины, искря, упали на каменный пол.
– Нахуте! – закричал я, разглядев блестящие останки дрона.
Мы нашли сьельсинов.
Мигом спустя впереди раздались выстрелы. Люди Бельмана вступили в бой? Из облака пыли и дыма выскочил рогатый клыкастый дьявол. В тесном тоннеле сьельсинам приходилось нагибаться, но они были уроженцами темных подземных пещер Се Ваттаю и привыкли красться, пригнувшись. Сьельсин зарычал на нас – его хриплый голос был подобен скрежету металла по стеклу – и разбил одни ясли для фуги тяжелой булавой. Голубая, как королевская кровь, крионическая жидкость пролилась на резиновые маты, смешиваясь с пылью. Она быстро нагрелась, а воздух, напротив, охладился. Тело в капсуле обмякло, контрольная панель загудела и загорелась красным.
Старые страхи вновь пробудились во мне, и ноги подкосились. С того черного дня на Эуэ я не встречался с ксенобитами, не считая Аттаваисы, да и то было голограммой. Реальность оказалась иной, более устрашающей, безносой, широкоглазой, с лицом, подобным черепу в костяной короне. Широкие ноздри сьельсина растопырились, и демон с боевым кличем бросился на нас.
Но бояться было нечего.
Олорин лично преградил ему дорогу. Белесая высшая материя озарила полумрак, отразившись от разлитой голубой жидкости, и развеяла пыль. Одним плавным движением князь Джадда парировал удар булавы и срубил рогатую голову. Пинком отправив тело в сторону, Олорин успел на лету срубить подлетевший нахуте.
Враги приближались. Я уже видел в тумане их тени. Еще три нахуте появились из мглы, и, хотя маэсколы успели перехватить один, два прорвались и теперь искали жертв в нашей колонне.
– Охраняйте герцогиню! – скомандовал Шарп, пробиваясь вперед.
Один мамлюк оттолкнулся от стены и в прыжке схватил серебряного змея. Они упали прямо в лужу стремительно нагревающейся крионической жидкости. Мамлюк прижал нахуте к полу на вытянутых руках, а другой джаддианский гомункул отстрелил змею голову. Третий дрон обвился вокруг руки одного из Драконоборцев и пытался пробурить керамическую броню.
Метнувшие смертоносных змеев бойцы-скахари появились из тумана секундой спустя. Солдаты Шарпа ринулись вперед, плотной стеной заслонив от ксенобитов безоружных нобилей. Первые ряды сьельсинов пали, как подкошенные, под огнем легионеров, но те, кто следовал за ними, недолго думая перескочили через павших сородичей, размахивая булавами.
Я предположил, что это были воины Аттаваисы. Они были странно одеты – не в черные доспехи с белыми масками, как армия Пророка, а теперь и практически все сьельсины, а в серые, цвета иссохшей кости. Их лица были открыты, зубы клацали, когда они с рыком и смехом крушили булавами стеклянные капсулы для фуги. Некоторые еще носили кобальтовые эмблемы скианды и итани Аттаваисы, его флотилии и кровного клана. Даже ксенобиты не могли за столь короткий срок привыкнуть к переменам.
– Держим! – услышал я громкий голос Шарпа. – Держим строй, ребята!
Атака берсеркеров Аттаваисы была столь яростной, что они прорвались бы, если бы не джаддианские мамлюки. Один громила проскочил мимо Тиады и князя Каима-Олорина и одним махом сбил с ног троих гомункулов. Тогда полдюжины мамлюков бросились на врага с кинжалами – в их взрощенных в инкубаторе сердцах не было заложено инстинкта самосохранения и страха. У громадного сьельсина подогнулись колени, и он рухнул наземь, заливая пол кровью из десятков колотых ран.
Сам князь Каим не смутился стычке с бегемотом и двинулся на врагов с неумолимостью половодья в короткую делосскую весну. Его клинок без труда рассек троих нападавших, оставив их жуткие останки на полу.
–
Я проследил, куда он указывает, и увидел другой люминесцентный знак: «ШАХТЫ Е21—30» и стрелка налево, «ШАХТЫ Е31—40» и стрелка направо.
– Олорин! – крикнул я. – Налево!
Если сьельсины лезли из Е-34, как предполагали Торас и диспетчеры, то нужно было удаляться от них. В каждой из шахт стояли по несколько транспортных шаттлов, в некоторых до пяти. Они были набиты в желоб, как пули в античный пистолет, и готовы были вылететь наружу, как только предыдущий выйдет из створа.
Олорин неуклюже махнул левой рукой, сигнализируя, что понял меня, и развернулся, взмахнув мандией, как крылом. Шарп с Драконоборцами свернули направо, чтобы удерживать коридор, в то время как мы с Валкой погнали вперед леди Валавар, лорда Булсару и прочих.
– Да хранит нас Земля и император, – пробормотал Булсара.
Его пробирала дрожь.
– Первый раз, милорд? – спросил один из Драконоборцев, помогая главе министерства по делам колоний перешагнуть через павшего скахари.
Булсара помотал головой – не в знак отрицания, а потому что боялся говорить. Директор стал бледен, как молоко, его густые усы то и дело вздрагивали. Я прекрасно понимал его состояние.
– Адриан!
Голос Валки остановил меня, как только я повернул налево вслед за джаддианцами и спотыкающимися придворными. Валка поймала меня за руку и оттащила на шаг как раз вовремя. Тяжелая булава опустилась, как топор палача, с оглушительным лязгом ударив по каменному полу. Я повернулся к нападавшему. Берсеркер прорвался сквозь ряды Драконоборцев; с такими габаритами и яростью огонь был ему нипочем.
Вдобавок он был защищен щитом.
Меч императора запел в моей руке. Я нажал две кнопки, активирующие клинок. Центр тяжести оружия сместился, когда экзотическая высшая материя выплеснулась наружу, и меч перестал казаться мне тяжелой массивной побрякушкой. Оказалось, что он идеально сбалансирован. Удлинившись, клинок зацепил сьельсина за левое бедро, и я дернул рукой вверх, когда противник снова замахнулся булавой. Острие беспрепятственно двинулось в нужном направлении, разрезая костяную броню и трубки питания, что шли параллельно ребрам и выходили у левого плеча. Не желая допустить удара булавы, я рассек торс чудовища и отрубил ему руку по локоть.
Чернильная слизь хлынула из разрубленного ксенобита, когда тот упал на пол. Солдаты Шарпа восстановили строй и шаг за шагом отступали, отстреливаясь.
– Иди! Иди! – крикнул я Валке, подгоняя ее вперед.
Сам я задержался лишь на мгновение.
Из дыма и тумана над головами сьельсинов выплыл одинокий красный глаз. Химера, демон Эринии. Кто-то из Иэдир? Я не мог разобрать. Было ли это Вати, или Аттаваиса с Хушансой руководили этой операцией вдвоем?
Взяв поудобнее меч кесаря, я снова подивился тому, как превосходно он лежит в руке, как совершенна его конструкция. Это было честное оружие, без выкрутасов, лучший образец человеческой изобретательности, победа смертного сознания и искусства над законами физики.
В тоннеле раздалось громкое, оглушительное «бум!», и через головы Драконоборцев и сьельсинов я увидел белую вспышку. Ударная волна вихрем пронеслась по катакомбам. Кто-то устроил взрыв; вероятно, люди Бельмана. Обрушили один из тоннелей?
– Проклятье! – выругался я про себя. Сейчас мне крайне пригодилась бы работающая рация.
Красный глаз отвернулся в направлении новой, более значимой угрозы.
– Адриан! Шарп! – позвала из тоннеля Валка. – Уходите!
Я почти сразу развернулся и побежал за ней.
– Вражеские силы проникли на базу! – раздался голос старшего диспетчера. – Вражеские силы проникли на базу! Охране терминалов прийти в боевую готовность! Повторяю, охране терминалов прийти в боевую готовность!
Олорин и Тиада уже добрались до ворот, за которыми располагались искомые пусковые шахты. Пост охраны был пуст; часовые либо дезертировали, либо были вынуждены противником покинуть его. На стене была схема терминала; Валка взглянула на нее, и процессоры в ее голове со сверхчеловеческой скоростью зафиксировали информацию в памяти.
– Здесь тупик! – воскликнула она. – Пусковые желоба прямо впереди! Центурион! – Она повернулась к Шарпу. – Удерживайте ворота!
Шарп не ответил, но вместе с солдатами принялся окапываться вокруг массивных каменных и металлических сооружений.
– Центурион! – снова окликнула Валка.
– Да слышу я! – ответил Шарп, убирая короткоствольный плазмомет, чтобы снять со спины винтовку. – Идите!
Мы с Валкой плечом к плечу помчались за джаддианцами и нашими гражданскими подопечными.
Тиада уже колотила в первую дверь, призывая находящихся внутри открыть ее.
– Пропустите! – воскликнула Валка, отпихивая женщину-маэскола.
Она наклонилась над дверной панелью, без разбору ругаясь на пантайском и нордейском.
–
Я знал, что нейронное кружево полагалось на сенсорную зону мозговой коры, объединяя высшие вычислительные функции имплантов с врожденными чувствами. Она в прямом смысле могла слышать устройства, чувствовать их и даже видеть в воздухе сигналы.
– Слишком сильные помехи.
Индикатор на панели сменился с красного на синий, и дверь открылась.
Навстречу нам выскочили трое с оружием, но, увидев, что мы люди, тут же опустили. Один до сих пор держал руку на панели.
– Простите, – сказал он. – Думали, это они ломятся.
На двоих охранниках была форма дома Валавар, на третьем – черный комбинезон без опознавательных знаков и кислородная маска. Один из разбуженных по предложению Лориана пилотов, догадался я. Парень еще не отошел от ледяной спячки и выглядел так, будто вот-вот рухнет.
– Когда сможете стартовать? – спросил я, заглядывая мимо троицы в шлюз, где на рельсах уже стоял новый транспорт.
Створки пускового желоба были открыты, и я увидел клочок серого неба, услышал визг двигателей «Сапсанов», когда над нами промчались аквиларии Лина. Слева была распахнута дверь ангара, и шаттл четвертой волны готовился к выкату на рельсы. Его еще заправляли топливом. Шланги и топливный бак неказистого судна постепенно покрывались корочкой льда.
– Минут через десять? – невнятно пробормотал пилот, и мне пришлось попросить его повторить.
– Отлично! – воскликнул я. – Сколько человек сможете взять на борт?
– Пять? – предположил пилот. – Может, шесть. Там и так тесно.
– Придется потерпеть. Леди Валавар, идите сюда!
Я щелкнул пальцами, подзывая ее, словно официантку. Булсара проводил ее. Герцогиня по-прежнему была не в себе, как будто отрешилась от происходящего вокруг. Я хорошо понимал, что она чувствовала.
– А вы, милорд, подождите! – остановил я Булсару. – Вас посадим на другой корабль. Валка, Тиада, попробуйте открыть другие двери! – Я отодвинул Булсару к джаддианцам. – Пилот! Эта женщина – герцогиня Перфугиума. Обходитесь с ней любезно и уважительно, но не в ущерб безопасности. Когда будете на орбите, подайте сигнал флотилии и попросите трибуна Бассандера Лина. Скажите, что герцогиню вам передал Адриан Марло.
Я назвал ему частоту, по которой можно связаться с «Бурей», и попросил повторить.
– Ступайте! – подтолкнул я герцогиню ко входу. – Найдите ей место – и этим четверым! – указал я мечом на четверку придворных; троих логофетов и одного пажа-андрогина. – Вы с ней!
Они послушно отправились на корабль.
– Задрайте двери и не открывайте ни при каких обстоятельствах! Даже нам!
Пилот и двое техников застыли на полсекунды, и я прикрикнул:
– Живее!
Дверь захлопнулась. Избавившись от Саскии Валавар и Гарена Булсары, я поспешил к Шарпу.
– Какие вести?
– Враг отправился в другом направлении, милорд, – ответил старший центурион, не отводя глаз от прицела.
– Хорошо.
Я прислонился рядом к стене, устав кричать. Оглянувшись, увидел, как Тиада ведет Булсару и полдесятка других в открывшуюся дверь.
– Хорошо.
Одной заботой меньше. Теперь, когда герцогиня и глава министерства по делам колоний были в относительной безопасности, оставались лишь император и его ближайшие советники: Райнхарт, капитан Торас, экскувиторы и, разумеется, Лориан. Их предстояло вывезти на «Ашкелоне».
Из коридора прибежал князь Каим в сопровождении четверки мамлюков.
– Нужно обрушить тоннель, когда уйдем! – воскликнул он, указывая на крышу над постом охраны. – Можете закрыть ворота?
– Все пилоты уже здесь?
– Думаю, что все, – ответил князь. – Мы встретили их в ангарах, куда удалось попасть.
Я задумался, глядя, как Валка тащит к пусковой шахте Е-26 двух агентов разведки.
– Не хочу, чтобы из-за спешки пилотов не хватило, – сказал я, думая о пятистах спящих на борту.
– И я не хочу, – согласился Каим-Олорин. – Но лучше остаться в каменном мешке, чем попасть в зубы этим davoi.
С этой логикой сложно было поспорить. Полностью заправленные транспортные шаттлы могли поддерживать работу яслей для фуги в течение нескольких дней и даже недель. За это время можно успеть раскопать тоннели и спасти спящих, если Императору удастся отманить сьельсинов. Но если сьельсины останутся… если попробуют заморить выживших голодом или выкурить из катакомб и хранилищ, то погибших будет в сотни, в тысячи раз больше, если мы не завалим тоннели.
–
– Вот именно, – согласился джаддианец. – Мой друг, боюсь, у нас нет выбора.
– Пожалуй, вы правы, – допустил я.
К нам вернулись Валка с остальными. Без придворных наша группа вдруг стала такой маленькой! Всего пятьдесят с небольшим Драконоборцев и в два раза меньше мамлюков.
– У кого взрывчатка?
– У меня, – ответил Арон, один из декурионов Шарпа.
Он достал из мешочка на поясе пару блестящих металлических шайб диаметром с небольшие чайные блюдца.
– Не обладаю полномочиями отдавать приказы, – намекнул князь Каим, глядя на меня.
– Мы сделаем это, – сказал я после секундных раздумий.
Взрывная волна едва не нагнала нас на спиральной рампе, с которой мы спускались к нижним воротам. Арон установил взрывчатку прямо на развилке тоннеля, где я чуть ранее сразил своего первого за день врага. Теперь люди Бельмана были вынуждены возвращаться обходным путем после зачистки шахты Е-34.
– Есть новости? – спросил начальник сторожевого поста.
– Сюда они теперь не сунутся! – воскликнул я, схватив его за плечо. – Никто не сунется. Задрайте ворота и отступайте к водохранилищу. Не хочу, чтобы вас отрезало, если Бледные найдут другой путь.
– Но как же ворота?! – нахмурившись, указал капитан.
– Чтобы сюда добраться, Бледным придется раскопать десять тонн камня! – ответил я, оглядывая двадцатку стражников. – Кто из вас быстрее всех бегает?
– Что, милорд? – Капитан удивленно моргнул.
– Отправьте к императору гонца. Передайте, что герцогиня и лорд Булсара заняли места на шаттлах. Пусть немедленно отправляют группу «Гамма».
С уступа стены спрыгнул солдат – совсем еще мальчишка.
– Я сбегаю! – вызвался он, подтягивая пояс-щит.
На нем не было доспехов, только серая форма дома Валавар, и он наверняка был способен добраться до императора гораздо быстрее нашей группы.
– Годится!
Я хлопнул парня по плечу и попросил повторить мое сообщение.
– Ступай! – отправил я его в тоннель. – Скажи его величеству, что мы скоро вернемся!
Наша кратковременная операция по доставке нобилей в безопасное место обошлась нам довольно дешево. Мы прошли через ворота к водохранилищу и командному пункту почти в том же составе, что и вышли, потеряв лишь нескольких человек. Пала горстка мамлюков князя Каима и пара солдат Шарпа. Но мы защитили герцогиню Перфугиума и значительную часть императорских придворных, пусть они и были простыми бюрократами, как Булсара.
Отправив вперед Олорина и джаддианцев, я задержался у входа в тоннель к командному пункту и остановил центуриона.
– Мне жаль, что вы потеряли людей, – сказал я ему.
На Шарпе были шлем и маска, и я не знал, смотрит ли он на меня. По крайней мере, голову он не повернул.
– Такая у нас работа, милорд.
– Тем не менее примите мои соболезнования.
Отряд Шарпа, как когда-то отряд ирчтани, потерял почти половину бойцов на Ганелоне и Перфугиуме.
– Такая у нас работа, – повторил Шарп. – Солдаты знают, что от них требуется. Как и я. Как и вы.
Он развернулся и пошевелил плечами, поправляя длинную массивную винтовку.
– Погибнуть, защищая императора, – не самое худшее.
– Мы его еще не спасли, – напомнил я.
– Так спасем. – Центурион не обернулся. – Иначе ребята меня до самой Земли будут проклинать.
Он поднял правую руку и сложил пальцы в знак солнечного диска.
Я хотел ответить, но тут Шарпа позвал другой Драконоборец:
– Эй, Квент!
Центурион отправился к нему, не дожидаясь моего разрешения. Когда он присоединился к своим бойцам, я развернулся и увидел, что из прохода на меня смотрит Валка.
– В чем дело? – спросил я.
– Идем, – качнула она головой.
Тут вся планета содрогнулась, и Валку бросило ко мне. Я поймал ее и поднял глаза к потолку.
– Совсем рядом, – сказал я, не сводя взгляда с потолка.
Бомба или сбитый лихтер?
В штабе царило напряжение. Один приказ раздавался за другим. Мы с Валкой подошли к князю и императору, собравшимся у голографа.
– Герцогиня и лорд Булсара успешно посажены на корабли! – сообщил я, по-прежнему держа в руке рукоять императорского меча.
– Мы знаем, – взглянул на меня кесарь. – Гонец доставил ваше послание, и князь уже успел посвятить нас в некоторые подробности, – указал он на Каима, которого сопровождала Тиада.
– Группа «Гамма», до старта две минуты! – сообщила диспетчер.
– Есть успехи со связью? – перебил ее голос капитана Тораса.
– Что вы задумали? – спросил я, обращаясь прежде всего к Лориану.
– Ваш помощник пообщался с флотилией по телеграфу, – ответил за него император. – Они хотят пригнать к городу фрегат, чтобы тот раздавал сигнал вместо связного буя.
– Получится? – посмотрел я на Лориана.
Бравый коммандер взглянул на меня бесцветными глазами и причудливо пошевелил губами.
– Бледные заблокировали все известные частоты, но у Лина есть пара древних перехватчиков «Горгон». На них стоят квантово-механические усилители, которым должно хватить мощности, чтобы пробиться сквозь помехи.
– Я думала, все ваши передатчики были уничтожены? – спросила Валка, обращаясь сразу ко всем.
– Стационарные – да, – ответил невидимый за спиной императора директор Райнхарт. – Но если напрямую подключить к инфосфере один из транспортных кораблей, можно использовать его в качестве передатчика, чтобы связаться с флотом.
– Они выше границы помех? – спросил я, вообразив зашумленность в виде окутавшего планету смога.
Но радиоволны, направленные сьельсинами над Ресонно, не проникали дальше ионосферы, и низкая орбита за границей слоя Хевисайда должна была быть чистой от помех. Если план Лориана сработает и Лину удастся поставить фрегат над городом и ионосферой, то мы действительно смогли бы наладить узколучевую передачу при помощи целого транспортного шаттла…
– Очевидно, – ответил Лориан. – У Лина никаких проблем со связью нет.
Он поднял распечатанную стопку бумаг со стола у стены. Валка взяла бумаги и принялась читать.
– Чтобы получить квантово-механический импульс, не нужно будет держать пусковую шахту открытой? – спросил я.
– Нужно, – ответил Лориан, – но они и так открыты. Будем надеяться, что Бледные не обратят внимания, что из одной шахты ничего не вылетает. Иначе придется заблокировать другой желоб и не выпустить уже загруженный транспорт.
– Группа «Гамма», старт через одну минуту.
Я посчитал в уме. На момент старта группы «Альфа» было около ста пятидесяти действующих пусковых шахт на девятьсот семнадцать транспортных шаттлов. Следовательно, шесть полных групп с небольшим остатком. Четыреста пятьдесят с чем-то тысяч человек. Еще нескольким миллионам суждено было остаться на Перфугиуме и, вероятно, погибнуть, так и не очнувшись от ледяной спячки.
За моей спиной Торас раздавал приказы диспетчерам.
– Какой номер у корабля в Е-двадцать два? – спросил я, имея в виду шахту, где мы оставили герцогиню Валавар.
– «Гамма ноль семь», – ответил Лориан, присмотревшись к настенному монитору.
– Герцогиня в шаттле «Гэ-ноль семь», – передал я ответ Лориана императору и его помощникам. – Кесарь, умоляю вас, разрешите вызвать «Ашкелон». Ваши люди справятся без вас.
Этот вопрос я задал даже более своевременно, чем Лориан рассчитал прибытие аквилариев. Как только слова сорвались с моего языка, старший диспетчер объявила по внутренней системе оповещения:
– Группа «Гамма» стартовала. Повторяю, группа «Гамма» стартовала.
Даже глубоко под землей рев двигателей ощущался как топот сотен тысяч конных всадников у нас над головой. По залу вновь прокатилась волна облегчения и надежды, и на всех мониторах засверкало пламя ракетных двигателей. Почти сразу некоторые номера вспыхнули красным – сьельсины начали сбивать шаттлы.
Лориан сунул в рот палец и поджал под себя ноги.
Император проигнорировал меня. Его руки в перчатках крепко вцепились в край стола, а глаза уставились на монитор напротив. Г-04 покраснел. Г-16. Г-29. 31. 44.
– Бьют нас, как мух, – произнес Вильгельм.
Я до сих пор помню глубокую печаль и усталость в его голосе.
– С воздуха плохо прикрывают? – спросил он.
Но капитан Марсианской стражи не услышал императора. Седрик Торас уже командовал диспетчерам приготовить группу «Дельта». На фоне его речи по радио проскакивали обрывки передач аквилариев отряда «Рапира».
– Что там происходит? – громко крикнул император капитану.
– Ваше величество!
Дверь в штаб распахнулась, внутрь ввалился мужчина и растянулся на полу в десяти шагах от императора. Четверо экскувиторов рефлекторно бросились на защиту кесаря от нежданной угрозы, а лорд Никифор преградил гонцу путь. Но угрозы не было. Мужчина был в красных доспехах и белой тунике Марсианской стражи. Шлема на нем не было, а когда он поднял голову, все увидели, что она в крови.
Красной, не черной.
– Сиятельный Марс! – воскликнул он, держась рукой за раненый бок и едва дыша. – Ниж… нижние ворота. Нижние ворота прорваны! Бледные внутри. Они воспользовались каким-то… плазменным тараном. У нас не было шансов.
Нарушая все известные мне правила поведения императорского величества, Вильгельм аккуратно отодвинул Никифора и опустился на колено перед раненым.
– Нижние ворота? – уточнил он, обняв марсианина за плечи.
Голос его звучал ровно, спокойно, успокаивающе:
– То есть вход на ипподром?
Марсианин кивнул, задыхаясь.
– Нас просто смяли. – Кровь из раны потекла на каменный пол. – Я бежал со всех ног.
– Где коммандер Вотта? – спросил император.
– На Земле, Марс.
То есть мертв. Я обошел императора и марсианина, пытаясь оценить тяжесть ран солдата. Тот зажимал ладонью рану на правом боку, чуть ниже ребер и выше печени.
– Воистину, – произнес Вильгельм, застыв лишь на мгновение.
Вы наверняка слышали истории об императоре и его марсианах. Все их знают. Говорят, хотя я и подозреваю, что это не так, что первых марсианских стражей набрали еще детьми из марсианских тюрем, когда Старая Земля близилась к своему концу. Что им с детства внушали, будто Мать-Земля сделала их своими избранниками в награду за страдания. Их учили быть фанатично преданными императору, в надежде, что фанатизм не позволит им, в отличие от древнеримских преторианцев, покуситься на престол и жизнь самого кесаря.
Но, наблюдая, как император держал себя с этим марсианином, я почти уверовал в эти истории.
Некоторые легенды правдивы.
– Приведите ему медика! – скомандовал император.
– Сию минуту, – сразу сорвался с места Никифор.
Райнхарт поспешил императору на помощь.
Вильгельм помог уложить раненого на спину и поднялся. Императорский нагрудник вымазался в алой крови, а вот плащ был непроницаем; капли просто скатывались с него.
– Вы! – Кесарь уставился на меня и ткнул влажным пальцем. – Это вы привели их на ипподром!
– Я пришел по вашему приказу! – Я даже не поклонился. – Вы меня вызвали!
– Идите! – Кесарь указал на открытую дверь, откуда появился раненый марсианин. – У нас еще есть незаконченные дела! Я никуда не полечу, пока их не завершу. Идите и отбейте ворота, которые вы же и открыли, милорд!
Я снова не поклонился, но и не возразил. Посмотрел на Валку и князя Каима. Скрытый под маской Олорин кивнул мне.
– Да будет так, – ответил я, крепко сжимая пальцы на рукояти императорского меча. – Да будет так.
Трудно было не восхищаться этим человеком. Все его недостатки я хотя бы однажды – а обычно чаще, чем однажды, – находил и у себя. Вид крови и гибель людей приводили его в ярость. Он как будто лично побывал на Эуэ и пережил те же кошмары, что и я. Все, что кесарь неоднократно говорил мне, было чистой правдой. Он был человечеством. Его хранителем. Его слугой. Каждая смерть глубоко ранила его, несмотря на то что он лично не знал никого из жителей Перфугиума и спящих в хранилище колонистов, как меня ранила гибель бойцов моего Красного отряда под стенами Актеруму. Тридцать месяцев император томился в этих подземельях, был вынужден наблюдать за гибелью городов и страданием народа. Гаспар Валавар стал для него тем водоразделом, каким для меня стала голова Адрика Уайта и рабыня-переводчица князя Аранаты на борту «Демиурга»: он выделил сьельсинов за грань добра и зла, за рамки нашей обывательской морали, взращенной за тысячелетия культурной ассимиляции и стремления к идеалам доброты и истины. Герцог был ему знаком, и гибель и унижения Гаспара разожгли в кесаре белое пламя, погасить которое можно было лишь кровью врагов – либо собственной кровью в случае поражения. И пусть кесарь в некотором смысле отправился на Эуэ, пусть наше положение было отчаянным, далеко не все было потеряно.
Как мог я, человек, отринувший надежду и вновь обретший ее в любви Валки, обвинять человека, который еще не допустил ни единой погрешности?
Не мог. По крайней мере, не должен был.
Мы с Валкой поспешили к нижним воротам. Джаддианцы возглавляли группу, а солдаты Шарпа замыкали. Другие солдаты помчались вперед, пока оставшиеся логофеты, придворные и валаварская челядь занимались переноской раненых. Никто не стоял без дела, и в тесных коридорах было сложно протолкнуться, несмотря на то что Каим и Тиада расчищали путь, потрясая мечами.
В тоннелях царил хаос. Вторжение сьельсинов грозило породить смуту среди обитателей зала с водохранилищем. Его величеству требовалось соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не допустить бунта. Все понимали, что сьельсины не остановят кровопролитие, даже если мы увезем императора. Они будут грабить, насиловать и убивать, пока последний из людей, бодрствующих или спящих, не будет в кандалах отведен к Аттаваисе. Перфугиум ждет суровая кара в назидание всем остальным; его обугленные руины станут предупреждением: не смейте перечить Великому царю, Бледному Пророку сьельсинов. Теперь он ваш хозяин.
Даже в случае спасения императора, уничтожение столь значимого имперского бастиона заронит сомнения в сердца людей. Как утрата Маринуса и Вуали, уничтожение Перфугиума послужит сигналом: человек не хозяин галактики. В центаврийских провинциях начнется разлад. Сьельсины ворвутся в наше пространство, нападут на Ванахейм, Сельмас, Сираганон и даже Несс, затем оттуда двинутся на Гододин, а с Гододина – к бесконечным башням Форума, чтобы обрушить с небес огонь на Вечный Город.
Несомненно, такой исход предвидел Пророк. Перфугиум должен был стать первым звеном цепи, на которой будет повешено человечество. Буду ли убит я, будет ли убит император – все это будет не важно.
Кампания была в самом разгаре.
Однажды я рассуждал, что у Вселенной нет центра, что любая точка есть центр Вселенной, и это действительно так. Если я утомил вас, читатель, постоянными напоминаниями о том, что любое действие важно, что любой момент жизни является определяющим, стержневым, краеугольным, прошу, поймите, что я говорю это, потому что это так. Каждый шаг, каждый поворот, каждая остановка.
Все имеет значение.
Космос не холоден и не безразличен, потому что мы с вами не безразличны, а мы есть неотъемлемая часть этого космоса, этого великого замысла его Создателя. Каждое решение провоцирует волнение, каждая секунда оставляет отметку во времени, каждое действие приближает нас к последнему дню, к последней, решающей битве, которая даст ответ на извечный вопрос:
Тьма или свет?
Перфугиум был лишь звеном цепи, но он все равно имел значение. Именно потому, что был звеном цепи, частью кратчайшего пути к раскачивающейся колыбели Тихого. Ворота, открывшиеся в недрах этой планеты, были все равно что вратами самой преисподней, и ворвавшиеся в них сьельсины были истинными бесами, слугами Наблюдателей, которые в конце времен ответили бы «Тьма!» и заставили все мироздание навсегда умолкнуть.
Каждый момент важен. Каждая битва. Каждый шаг.
– Группа «Дельта» вылетела!
Ясное, как звон колоколов в городе, оповещение заглушило сирены, когда мы добрались до уровня ворот.
– Группа «Дельта» вылетела!
«Осталось две группы, – подумал я. – Всего две».
– Может, окопаться на сторожевых постах по дороге отсюда к императору? – спросил Шарп. – Задраить двери?
– Нет! – крикнул марсианский лейтенант Бельман, только что вернувшийся с задания и приставленный к нам в качестве проводника. – Тогда мы не сможем защитить пусковые шахты в южном комплексе.
– Но все они запираются изнутри.
– Им стоит взорвать хотя бы один, и весь комплекс вспыхнет, – возразил лейтенант.
Это был бы неприятный исход, и я впервые задумался о том, что система запоров и укрепленных титановых дверей была не заграждением от врагов, а барьером, защищающим от термоядерного пламени транспортных ракет на случай нарушения целостности одной из шахт.
Весь комплекс хранилищ колонистов, включая космопорт, длинные тоннели, туго закрученные спиральные рампы, обеспечивающие сообщение между верхними и нижними уровнями, был спроектирован так, чтобы пламя субсветовых термоядерных двигателей не повредило его работе. Размещенный в скальной породе под Ресонно, комплекс был настолько гигантским, что в качестве воздухоотводов проще было использовать сами коридоры, нежели прокапывать специальные выпускные шахты.
Строители не предвидели, что комплекс когда-нибудь будет осажден с земли, воздуха и космоса и что защитникам придется проводить экстренный пуск всех судов разом. А если и предвидели, то сочли, что при таком сценарии запертым под землей людям все равно конец.
– Вражеские силы проникли на базу! – повторилось оповещение. – Вражеские силы проникли на базу!
– Нужно завалить дальние тоннели! – Бельман перекрикивал сирену. – Если заблокируем Бледных у внешних ворот, то выиграем время до отправки группы «Эпсилон».
Он подозвал нас с Олорином и указал на тоннель впереди. Люди вокруг кричали, мимо проносились целые декады марсианских легионеров в грохочущих сегментированных доспехах, с плазменными винтовками наготове.
– Впереди развилка. Половина пусковых шахт справа, половина слева! Выход на ипподром за левыми шахтами. Нужно миновать их и обрушить тоннель.
– А как быть с экипажами? – спросила Валка, прижимаясь ко мне, чтобы лучше слышать во всеобщем хаосе.
– Зависит от того, насколько обвал задержит Бледных, – ответил Бельман. – Если экипажи застряли у ипподрома, то смогут отступить в главный бункер. Но если они заперты за блокпостами у терминалов, то придется лететь с последней группой!
Он пропустил еще одну колонну солдат, позволив их декуриону выкрикнуть приказы.
– Другого пути нет? – пользуясь паузой, я наклонился и обхватил Бельмана за шею.
Тот раздумывал, кажется, половину вечности. Вероятно, мысленно представлял карту тоннелей.
– За левыми шахтами будет еще одна небольшая развилка, через медику. Реабилитационный центр. Если ее пройдем, будет посвободнее.
– Тогда ведите, марсианин, – отпустил я его.
Бельман сразу двинулся вперед со своими бойцами. Мы с Шарпом и Драконоборцами – следом, мимо гарнизона, охранявшего контрольно-пропускной пункт. Джаддианцы на этот раз стали замыкающими.
– Долго тянуть нельзя! – крикнул мне Каим. – Адриан, императора нужно эвакуировать, как только вернемся.
– Понимаю! – ответил я, стараясь не выругаться.
Голова еще звенела от удара о стену во время нападения Хушансы. Отрезки тоннелей казались мне знакомыми; я смутно помнил и указатели по обеим сторонам. Справа под стрелкой красными буквами было написано «ЮЖНЫЙ ТЕРМИНАЛ», другая стрелка указывала назад, под ней было подписано: «ВОСТОЧНЫЙ ТЕРМИНАЛ» и «ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПУНКТ УПРАВЛЕНИЯ».
Первая развилка, о которой говорил Бельман, оказалась недалеко. На разбитой бетонной стене читалась надпись «ЮЖНЫЙ ТЕРМИНАЛ»; под ней слева было написано: «ШАХТЫ С01–С30», а справа – «ШАХТЫ С31–С50».
Мы повернули налево.
Воздух стал тяжелее, и лучи подствольных фонариков то и дело натыкались на густые облака пыли. Впереди слышалась стрельба и крики людей и нелюдей. Когда мы проходили здесь первый раз, следуя за Райнхартом, в тоннелях было полно солдат и прочего персонала. Теперь тут было пусто; солдаты отправились к воротам навстречу врагу, а гражданские отступили к водохранилищу в центральном штабе.
Впереди раздался крик, и из-за угла вылетел легионер-марсианин, ударившись о стену коридора. Тут же перед нами появились три серебристых нахуте и, как миноги, набросились на упавшего. Пошатываясь от удара, марсианин боролся с одним из железных змеев, но безуспешно. Зубы-сверла вкрутились в керамику и углеродное волокно, и мигом спустя по коридору пронесся вопль, каких я не слышал после бегства из Актеруму.
Кровь застыла у меня в жилах.
Я помчался, на ходу активировав императорский клинок.
Но поверженный марсианин и три пожиравших его змея вдруг вспыхнули синим пламенем. Мы все замерли в удивлении, поочередно понимая, что случилось. Осознав скорый конец, солдат выдернул чеку плазменной гранаты, забрав с собой на тот свет сьельсинские дроны. На его месте, в эпицентре взрыва, осталось лишь огромное черное пятно и дымящаяся груда металла и углерода.
Его убийца – хозяин по крайней мере одного нахуте – наконец появился из-за угла. Сьельсин взглянул на труп. Помню, с каким подозрением существо наклонило голову, будто опасаясь, что труп марсианина вдруг вскочит и продолжит сражение.
Незамедлительно последовал выстрел, и сьельсин был сражен.
Один из солдат Бельмана отомстил за павшего собрата, плазменным зарядом обуглив и вспузырив физиономию и рога сьельсина. Затем Бельман и его бойцы бросились за угол, открыв шквальный огонь. Мы с Валкой последовали за ними, Шарп и джаддианцы следом. Впереди группка Бледных пробилась через оборону и теперь стояла среди тел. Еще дальше битва продолжалась, но эти Бледные услышали нас и повернулись.
– Огонь! – скомандовал Бельман, и новый шквал плазмы окрасил коридор фиолетовым.
У сьельсинов не было щитов, и они разом присоединились к своим жертвам на полу.
– За мной! – крикнул Бельман, помахав рукой.
Впереди основной коридор снова разветвлялся; боковые проходы тянулись от него, как рыбьи ребра от хребта. Внутри каждого прохода, через тысячу футов оканчивавшегося тупиком, стояло множество яслей для фуги. Проходы были проложены под острым углом, и нам были видны спящие люди, до сих пор невидимые надвигающемуся врагу.
С каждой стороны таких ответвлений было более десятка; они соединялись друг с другом специальными люками по обоим концам. Острый угол также был не случаен: благодаря такому расположению спящие были защищены от взрывов, которые могли произойти в пусковых шахтах, и тепловых волн. Для большей безопасности входы в проходы были также оснащены генераторами энергетических полей.
Здесь развернулась самая жестокая битва. Разбитый цемент ковром устилали трупы людей и сьельсинов. Повезло, что я был в шлеме и не чувствовал запаха озона, железа и горелой плоти. Тут и там в лужах суспензии лежали бледные бескровные тела растерзанных спящих, и лед формировался там, где охлаждающая жидкость соприкасалась с кровью.
– Впереди еще такие же проходы, – крикнул один марсианин, сворачивая с центральной дороги. – Придется пробиваться через КПП, ремонтный участок и медику! Пусковые шахты слева за ними!
– Значит, двигаемся мимо проходов? – уточнил князь.
– Так точно! – ответил Бельман.
Валка схватила меня за руку.
– Скоро будем там, где ты очнулся. До ворот рукой подать.
В данном случае «рукой подать» означало милю с лишним по тоннелю, готовому разорваться от набившихся в него вражеских пехотинцев. Небольшим подспорьем было то, что крупные химеры не помещались в тесных катакомбах. Даже я мог спокойно достать до потолка вытянутой рукой.
В этом было наше единственное незначительное преимущество. Бледные были выше нас, и им приходилось сражаться, пригнувшись. Они бросались на нас на четвереньках, пронзали солдат рогами и валили наземь.
– Нужно найти их плазменный бур! – крикнул князь. – Его лучше уничтожить перед завалом тоннеля!
В одном из проходом впереди взорвалась граната, и кто-то закричал:
– Осторожно! Не задень спящих!
Следом закричал другой человек, и в трех ярдах от нас раздался нечеловеческий хохот. Сердце подскочило в груди, и я крепче схватился за рукоять императорского меча. Валка сочувственно сжала мою руку. Она посмотрела на меня, и мне почудилось, что за маской я увидел свет ее глаз и грустную улыбку. Она кивнула.
Я с ревом бросился за угол, не дожидаясь остальных. Меч императора бледным огнем горел в моей руке. Я дважды махнул им – налево, направо. Двое сьельсинов упали, разрубленные пополам, рядом с их окровавленной жертвой. Мои сапоги хлюпали по крови и суспензии, вены кипели, когда я вспоминал кровавые пески и горы истерзанных трупов в форме Красного отряда. Переступив через бледное тело погибшего спящего, я пронзил между лопаток сьельсина, нагнувшегося над упавшим солдатом в валаварской форме. Схватив ксенобита за рог, я скинул его с человека, одновременно взрезав императорским клинков одно из черных сердец твари. Сьельсин не успел оказать никакого сопротивления.
– Ты ранен? – спросил я, сам дивясь спокойствию в голосе, несмотря на отчаянное сердцебиение.
Солдат помотал головой, но ничего не сказал в ответ.
Сзади началась стрельба; оглянувшись, я увидел за спиной верные тени центуриона Шарпа и двух Драконоборцев.
– Найди какое-нибудь оружие, – сказал я солдату, стряхивая кровь с туники, – и возвращайся в строй, если тебе есть за что сражаться!
Ориентируясь на звуки сражения из ближайшего прохода, я проскочил в средний люк, стараясь не смотреть на неживых-немертвых мужчин и женщин, дремлющих в темных ледяных саркофагах. Мимо, справа налево, просвистела плазма, и, оглянувшись, я увидел кучку марсиан, зажатых в конце прохода. Я повернул налево и столкнулся лицом к лицу с пятеркой сьельсинов в серых доспехах прежнего итани Аттаваисы. Вооружены они были булавами, которые я уже видел в восточном терминале. Один ксенобит расколотил булавой ясли для фуги.
Это было последнее, что он сделал в жизни.
Два лунных серпа сверкнули за спинами его сородичей, и сьельсины упали к ногам разрубивших их дервишей.
Над останками тварей стояли Олорин и Тиада. На маске князя плясали голубые отблески клинка. Он молча вскинул меч и бросился обратно в главный коридор. Мамлюки – за ним.
– Черная планета, – вырвалось у Шарпа. – В жизни не видел таких бойцов.
– А я видел, – ответил я и двинулся за джаддианцами. – Давным-давно.
Главный коридор захлестнула битва; наши солдаты боролись со сьельсинами. На щербатых бетонных стенах мелькали фрактальные всполохи, когда срабатывали энергощиты. Впереди маячил новый указатель: «ШАХТЫ С—01–С30» и «МЕДИКА». Здесь коридор расширялся, так что могли пройти пятеро в шеренгу.
Наконец боковые ответвления закончились; мамлюки с марсианами клином врубились в ряды врагов и проложили нам дорогу. На острие были двое маэсколов, их стремительные клинки окропляли стены черной сьельсинской кровью, словно кисти мандарийского каллиграфа – чернилами. Я не отставал. Кровь бурлила в жилах. Слева из прохода выскочил сьельсин в серых доспехах Аттаваисы. Валка выстрелила, но плазменные заряды прошли мимо. Лишь один зацепил бок сьельсина, но увалень даже не поморщился, не сбавил ход. Булава поднялась и начала опускаться. Марсиане впереди развернулись.
В тот миг, когда я поднял меч, чтобы парировать удар вражеского оружия, винтовка Шарпа громыхнула так, будто ледяная глыба раскололась под ледоколом. Булава разлетелась надвое; ее хозяина отбросило в сторону и ударило об угол.
Мы вдруг очутились на островке спокойствия в самом сердце битвы.
– Сомкнуть ряды! – донесся из коридора голос Бельмана. – Охраняйте саперов! Живее! Живее!
Марсиане выполнили приказ, выстроившись в колонны, и гоплиты ощерились короткими копьями, перегородив коридор.
– Олорин! – крикнул я джаддианцам, сообразив, что замыслил лейтенант. – Назад!
Князь повернулся и что-то скомандовал немногочисленным выжившим гомункулам-клонам. Мамлюки отступили; князь с Тиадой последними прошли сквозь ряды марсиан. Тогда марсиане принялись продвигаться блоком пять на десять человек. Те, кто шел позади, придерживали впереди идущих за плечи, таким образом ободряя их. Впереди снова послышались звуки сражения – там, если я правильно понял Бельмана, лабиринт снова разветвлялся; левый проход вел к очередному блокпосту и первой части пусковых шахт южного терминала.
Мы миновали ряд дверей слева и справа, которые вели в тупики и очередные ветвящиеся проходы, где спали колонисты, дожидаясь, пока их капсулы не поместят на корабль и отправят туда, где они смогут снять свою жизнь с паузы. В некоторых проходах я замечал вспышки плазмы и слышал крики людей и сьельсинов.
– Терминал прямо перед нами! – крикнул Бельман, указывая на надпись «МЕДИКА» справа.
Как только он это произнес, авангард его группы открыл огонь по тройке сьельсинов, появившейся из-за поворота. Один ксенобит успел метнуть нахуте, прежде чем его накрыло плазмой, и дрон помчался на нас быстрее, чем марсиане успели среагировать. Змей ударился о щиты гоплитов, и строй распался. Двое марсиан совместными усилиями растоптали нахуте.
Сзади тоже начали стрелять, и я увидел, как двое валаварских гвардейцев вывалились из бокового прохода с пометкой: «Посторонним вход запрещен». Один держался за раненое плечо. Не услышав команды Шарпа не отступать, они бросились наутек назад по коридору.
– Вернемся? – спросил центурион. – Что в этом проходе?
Бельман его не услышал. Марсиане уже двинулись дальше и почти достигли поворота, из-за которого вышли три ныне мертвых сьельсина. С одного трупа поднялся нахуте, и солдатам пришлось его расстрелять. Я посмотрел вперед, затем назад.
Только вперед.
– Идем дальше! – ответил я Шарпу, махнув императорским мечом. – Если там и остались враги, то мало. Вперед!
– Марло! – позвал меня князь Каим. – Марсиане!
Я поспешил к князю, и мы вместе подошли к повороту. Коридор снова расширился, и вскоре мы оказались у ворот. Стальные двери были в добрый локоть толщиной и покрыты керамической плиткой, устойчивой к высоким температурам на случай разгерметизации пусковой шахты. Кругом лежали трупы людей и сьельсинов. Ворота находились на Т-образном перекрестке; дорога впереди вела дальше в катакомбы, к выходу на ипподром. Я вспомнил, что мы проходили здесь с Райнхартом. До пункта назначения было рукой подать.
– Может, просто задраим ворота? – предложила Валка, остановившись под аркой.
– Это не единственный путь внутрь. Есть и обходной. Нам нужно пройти за медику, – ответил Бельман. – К тому же впереди остались люди. Солдаты и спящие!
Я покосился налево, на развилку.
– А это проход к шаттлам?
– Так точно! – Бельман подошел ко мне, оставив своих бойцов сторожить выход, и хлопнул ладонью по бетонной раме массивных ворот. – Но если Бледные пробьются через завал на ипподроме или подкопаются под него, пара футов стали их надолго не остановит. Нужно идти дальше. Нельзя завалить тоннель только с дальнего конца. Слишком близко к спящим.
– Нам не нужно выигрывать столько времени! – схватил я лейтенанта за плечо.
– Знаю! – отмахнулся Бельман. – Милорд, пройдем еще чуть-чуть.
– Марло! – прервал наш спор Шарп.
Центурион высунул голову в коридор, выглянув из-за плеч марсиан, и указал винтовкой:
– Прислушайтесь!
Мы с Бельманом умолкли и сквозь ряды марсианских стражей посмотрели туда, куда указывал Шарп.
– Стало тихо, – заметила Валка, вытягивая шею.
Битва впереди стихла, и даже отдельных выстрелов не доносилось из тоннеля. В течение долгой секунды было слышно лишь слабое эхо взрывов на поверхности. Все было неподвижно; лишь пыль оседала на застывших людей.
– Вот вам и ваши солдаты, – бросил я Бельману.
Мне показалось, что я почувствовал, как скривился лейтенант за маской. Он отвернулся, клацнув птеругами по алой броне.
– Ребята, приготовиться! – не ответив мне, скомандовал он солдатам и переложил копье в левую руку, чтобы взять в правую короткий каплевидный меч, табельное оружие марсианских офицеров. – Держать строй!
Хрясь!
Раздался удар металла о камень, и марсиане заерзали.
– Стоим!
Огни над головой погасли, и единственными источниками света остались фосфоресцирующие направляющие линии на стенах и наши фонарики.
Кто-то из бойцов Шарпа быстро помолился.
Хрясь! Хрясь! Хрясь!
– Это еще что за чертовщина? – прошептал сам Шарп.
Во тьме я вспомнил Хушансу и Вати. Я был готов к тому, что из коридора возникнет один из генералов, как Хушанса появилось в подземельях под ипподромом, а Вати – в зале заседаний Великого конклава Падмурака.
Но навстречу нам вышел одинокий сьельсин. Его белая физиономия в тусклом освещении казалась зеленоватой. Ксенобит крутил в руке нахуте, ударяя по полу безмолвным дроном, как цепью.
– Огонь! – выкрикнул Бельман.
Сьельсин метнул змея ровно в тот момент, когда марсиане начали стрелять. Вспышки осветили коридор, и я увидел, что на этом бледном были не серые доспехи клана Аттаваисы, а черная броня с символом «Белой руки» Шиому Элуши. Это был воин самого Дораяики.
И он был экипирован щитом.
Нахуте ударил в щиты марсиан, а его хозяин бросился на нас, осознавая, что неминуемо погибнет, но не осмеливаясь ослушаться приказа хозяина. Солдаты Бельмана разделались с нахуте и принялись стрелять по ксенобиту. Его краденый щит мерцал при каждом попадании, но сьельсин не замедлился. Позади него появлялись его сородичи. Я видел в полумраке их бело-зеленые лица.
–
Крикунов были десятки; все со щитами и саблями. Мне мгновенно стала ясна их цель. Берсеркеры должны были стать живым тараном и пробить ряды Бельмана, как кавалерия на зеленых холмах Земли, растоптав нас, как траву.
– Приготовиться! – прокричал Бельман и издал пронзительный свист.
Гоплиты сомкнули строй и выставили копья с белыми, как лица врагов, штыками. Когда ксенобиты приблизились, копейщики издали хриплый боевой клич, настолько громкий, что мне показалось, будто Бледные на долю секунды замешкались от испуга. Копья разом выплюнули свои мерцающие лучи, и один берсеркер упал, обугленный лазером. Его щит не выдержал.
– Держись рядом, – сказал я Валке, а затем обратился к Шарпу: – Центурион, поглядывайте назад.
Шарп дважды стукнул кулаком по лбу.
– Парни, вы слышали его светлость! – рявкнул он. – Прикрываем красных ребят!
– Нужно задраить ворота, – прошептал мне на ухо Олорин. – Дальше мы не пройдем.
Бельман снова свистнул, и марсиане, словно единый организм, двинулись вперед. Все вокруг содрогнулось от взрыва бомбы прямо у нас над головами, но марсиане держали строй. Нам с Валкой и джаддианцами оставалось только наблюдать.
– Вперед! – проревел Бельман.
Марсиане принялись теснить врага. Один сьельсин упал, пораженный штыком в шею.
– Вперед!
–
Крошечными шажками марсиане продвигались вперед, переступая через тела павших врагов. Один в первом ряду получил двойное ранение, и товарищи вернули его назад, не нарушая строй, позволив встать позади людской стены.
Но сьельсины не сдавались, черной волной накатывая на прочный марсианский блок.
Бельман дважды отрывисто свистнул, и первая линия марсиан отступила назад сквозь ряды, пропуская вторую на свое место. Они побросали копья, оставшись с короткими керамическими мечами, такими же, как у Бельмана. Марсиане блокировали удары сьельсинских сабель толстыми сегментированными пластинами на левых руках, заменявшими щиты.
Над группой пролетела пара нахуте и вгрызлась в ворота. Не мешкая, Тиада метнулась к ним и разрубила оба дрона надвое.
– Мне это не нравится, – сказала она своему князю. – Мы ничем не можем помочь.
– Терпение, – произнес Каим-Олорин.
Но я почувствовал, что ему тоже не по себе. Он то и дело поглядывал в направлении прохода к пусковым шахтам.
– Следующая группа должна вылететь с минуты на минуту, – сказала Валка, заметив это.
Снова раздались два свистка, и марсиане перестроились. Уже полдесятка раненых бойцов привалилось к стенам тоннеля. Кто-то поддерживал товарищей, двое, как мне показалось, были уже мертвы.
– Валка! – бросился я вперед. – Помоги мне!
Мы с ней помогли подняться двум бойцам. Одного взяли под руки, а другой оперся на меня и поковылял рядом. Мы довели их до ворот и опустили у стены. Увидев это, триада Драконоборцев тоже помчалась к раненым. Двоим действительно было не помочь, и вскоре к ним присоединился еще один, вывалившийся из живого короба Бельмана с перерезанным горлом. Он умер прежде, чем мы успели до него добраться.
Но марсиане неумолимо двигались дальше, сражаясь с холодной свирепостью, какую я редко у кого видел. Впрочем, прежде мне почти не доводилось видеть марсиан в бою, и, читатель, поверьте мне на слово, когда я скажу, что легенды об их мастерстве и песни об их доблести – не выдумки. Солдаты Бельмана вопреки всему дошли до конца короткого тоннеля.
– Удерживайте ворота! – крикнул я Шарпу и повел вперед джаддианцев, осторожно лавируя среди трупов марсиан и сьельсинов, густо усеявших проход.
По обе стороны я увидел новые ответвления, на случай аварии расположенные под острым углом, как и в главном коридоре.
Пронзительный свист Бельмана повторился еще дважды, и его поредевший отряд вновь перегруппировался.
– Держать строй! – повторил лейтенант, выводя своих бойцов из-под арки. – Давим, ребята! Давим! Не расступаемся!
Но вдруг все пошло наперекосяк. Марсианское построение действовало весьма эффективно в тесном проходе, где нужно было двигаться только вперед и защищать лишь одно направление. Но бойцы не были готовы к нападению с флангов. Стена, которую возвел Бельман, чтобы остановить прилив, оказалась способна сдержать только небольшую волну, словно песчаный вал, построенный ребенком на берегу.
Прилив был сильнее.
Сьельсины ударили с флангов, и бойцы Бельмана, хоть и ожидали такого поворота событий, оказались не готовы к столь жестокому напору врага, и я предположил, что этого сьельсины и добивались, специально пожертвовав частью берсеркеров, чтобы заманить марсиан в клещи.
А еще у сьельсинов была химера. Не Хушанса, не Вати или кто-то из капитанов, а простая, с какими я впервые сражался давным-давно на Эринии, но от этого не менее ужасная. Одним ленивым взмахом лапы она смела трех солдат и, словно бойцовский пес, набросилась на самого Бельмана. Высшая материя не справилась с адамантовой пластиной, защищавшей железные кости чудовища, и тварь опустила тяжелый кулак на шлем лейтенанта с силой парового молота.
У Бельмана не было шансов выжить. Каким бы глупцом он ни был, такой участи не заслуживал. Железный кулак ударил второй раз, третий, четвертый, и, когда химера наконец успокоилась, от головы и груди лейтенанта осталось месиво; его броня была смята, как жестяная банка под гусеницей танка.
Марсиане бросились обратно в тоннель, который с таким трудом захватили. Мы с Валкой остановились и развернулись, подгоняя джаддианцев обратно к воротам.
– Бежим! – крикнул я, опасаясь быть растоптанным. – Назад! Назад! Шарп, ворота! Закройте ворота!
Центурион развернулся и принялся набирать команду на терминале. Крепко вцепившись в руку Валки, я перетащил ее за собой через порог. Джаддианцы вбежали следом. Оказавшись в относительной безопасности, я активировал меч императора и повернулся к отступающим марсианам. Химера гналась за ними, топча замешкавшихся солдат. Пара человек метнули гранаты. Химеру потрясло взрывом, но она продолжила атаку.
– Нико, взрывчатка! – закричал марсианин рядом со мной. – Бросай чертову взрывчатку!
Один из солдат замедлился и оглянулся.
– У них нет времени! – прошипел Олорин и выкрикнул что-то на джаддианском.
Полдесятка мамлюков промчались мимо меня; их лазурные плащи крыльями развевались за спинами. Сам Олорин подошел ко мне. С ним осталась только Тиада и четверка гомункулов-клонов. Он молчал, и я почувствовал, что князь затаил дыхание.
Мамлюки бросились на химеру, на ходу стреляя в следующих за чудовищем скахари. Один из клонов ворвался в зону досягаемости чудовищных лап и вонзил копье в металл под адамантовым нагрудником, а двое других атаковали металлические конечности гиганта. В конце концов шестерка мамлюков повисла на химере, удерживая машину изо всех сил, скользя сапогами по залитому кровью полу.
– Нико, бросай взрывчатку! – повторил марсианин.
Его замешкавшийся товарищ выполнил команду. Сунув руку в мешок, он бросил взрывчатку, которую принес с собой из штаба, ровно в тот момент, когда химера схватила одного мамлюка за голову и впечатала в стену. Три нахуте вырвались из толпы берсеркеров и атаковали мамлюков. Химера ринулась вперед, таща за собой оставшихся джаддианцев.
– Шарп, закрывайте ворота! – скомандовал я.
Солдат по имени Нико почти успел добраться до порога, когда его настигла химера. Железные когти схватили его за лодыжку и уронили на пол.
– Закрывайте! – снова выкрикнул я и сейчас стыжусь об этом писать.
Шарп наконец набрал нужную команду. На моих глазах Нико оттащили назад и ударили о пол. Затем тяжелая дверь закатилась. Я зажмурился, с трудом восстанавливая дыхание, и поковылял прочь от двери.
Марсианин выполнил свой долг. Секундой спустя раздался взрыв такой силы, как будто обрушилась гора. Гигантская дверь дрогнула… но выдержала.
Все стихло. По крайней мере я был уверен, что химера мертва.
Я привалился к стене. Мне вдруг перестало хватать воздуха, и я открыл шлем. Втянув влажный воздух с привкусом металла, я оглянулся на Валку, Каима, Шарпа и оставшихся марсиан.
Валка заговорила первой, озвучив мысли всех выживших.
– Мы завалили проход слишком близко. – Ее голос из динамиков комбинезона прозвучал плоско. – Они могут пробиться через медику. Рано или поздно найдут обходной путь.
– Нужно отрезать им путь! – воскликнула Валка. – Мы можем их оттеснить и перекрыть проход к медике, если поторопимся.
Она двинулась обратно к коридору, откуда мы пришли, оттесняя Драконоборцев:
– Идемте!
Я поковылял за ней. Вновь завыли сирены. Я помнил, что мы проходили мимо поворота к медике, но тоннели и комнаты окончательно перепутались перед моими глазами. Я доверился инстинктам Валки и ее идеальной памяти. Если ей удалось провести нас по лабиринтам Ведатхарада, то и здесь она найдет дорогу. Мне повезло больше, чем Тесею. У того была только нить Ариадны, а у меня – сама Ариадна.
– Всем пилотам группы «Эпсилон» и сопровождающему персоналу собраться у пусковых станций. Повторяю. Всем пилотам группы «Эпсилон» и сопровождающему персоналу собраться у пусковых станций! – Голос диспетчера звучал все более отчаянно.
– Они только готовят следующую группу? – возмутился один из бойцов Шарпа, бренча доспехами.
– Внимание. Внимание. Всему гражданскому персоналу срочно отступить в центральный штаб, – словно в ответ на его вопрос, произнесла по рации диспетчер. – Повторяю. Всему гражданскому персоналу срочно отступить в центральный штаб. Восточный терминал атакован. Повторяю. Восточный терминал атакован.
– Значит, все корабли в восточном терминале остались без экипажей? – спросил меня князь Каим.
– Не знаю! – крикнул я в ответ. – Нужно перекрыть проход к медике и возвращаться к императору. Если придется тащить его силой – пусть так. Времени больше нет!
Каим ничего не ответил, и я счел его молчание знаком согласия.
В тоннелях мы не встретили сопротивления. Дважды нам навстречу появлялись люди и, увидев нас, сразу мчались к командному пункту. Сначала это были валаварские гвардейцы, затем техники-крионики в белых халатах.
– Эй, стойте! – крикнул я, выбегая вперед, чтобы остановить одну из техников.
Женщина вытаращилась на меня, очевидно не желая задерживаться ни на секунду. Но я схватил ее за руку.
– Идите в штаб! – приказал я, и в этот момент над нами разорвалась очередная бомба. – Идите в штаб! Доложите императору, что проход к ипподрому завален. Лейтенант Бельман погиб. Поняли?
Женщина кивнула, но я не был уверен, поняла ли она, что от нее требовалось. Лишь тогда я заметил кровь на ее халате и почувствовал, как ее рука дрожит в моей руке.
– Ступайте!
Я отпустил ее и запоздало сообразил, что должен был попросить передать еще кое-что. Что я был жив, и джаддианский князь тоже.
Резко развернувшись, женщина на ходу стукнулась о стену.
Навстречу ей из-за поворота появилась колонна марсиан, сопровождающая группу мужчин и женщин в простых черных комбинезонах новобранцев легиона.
– Куда вы ведете этих людей? – спросил я, подбегая к ним вместе с Шарпом.
– Ваша светлость, это пилоты группы «Эпсилон», – ответил старший по званию. – Путь к терминалу чист?
– Мы обрушили тоннель сразу за развилкой, – ответил я, пропуская их.
– Пропустите! – прокричал Шарп. – Расступитесь!
Джаддианцы и остатки нашей разношерстной команды вжались в стены, пропуская пилотов и их сопровождающих. Те торопились, и каждая секунда, что нам приходилось ждать, казалась вечностью. Я насчитал тридцать пилотов и столько же гвардейцев.
– Сколько у нас времени? – спросил я Валку.
Она покачала головой. Я видел, что она крайне напряжена и скованна.
– Несколько минут, – ответила она. – Несколько минут.
– Марсиане! – окликнул я колонну, но солдаты не остановились. – Останьтесь и удерживайте терминал! Там могли остаться Бледные. Не все боковые проходы зачищены, они могут найти обходной путь! Обороняйте транспортники!
– Нам приказано вернуться в штаб! – крикнул в ответ командир.
– Отмена! Связи нет. В штабе не знают, какая здесь обстановка.
– Приказ поступил от капитана Тораса!
– Да хоть от самого кесаря! Охраняйте чертовы шаттлы! Если спящих перережут, нам обоим не сносить головы!
Но марсианский офицер уже скрылся, влекомый людским потоком.
– Тут недалеко. – Валка подошла вплотную ко мне. – Первый поворот налево!
Расставшись с пилотами и их сопровождающими, мы с солдатами Шарпа и джаддианцами продолжили путь по коридору. Валка оказалась права. Нужный поворот был совсем близко. Очередной Т-образный перекресток ждал нас всего в трехстах футах. Как только мы приблизились, раздался очередной толчок, и с потолка упала светосфера, разбившись вдребезги. На стене уже привычной фосфоресцирующей краской была начертана стрелка и написано судьбоносное слово: «МЕДИКА».
Двое солдат Шарпа успели к повороту быстрее меня и сразу подняли копья. Я сразу поник духом, понимая, что во всем космосе лишь одно могло заставить их так отреагировать.
– Огонь! – закричал Драконоборец.
Энергокопье вспыхнуло бело-голубым, луч на миг сверкнул в пыли и дыму. Ругаясь про себя, я стукнул кулаком по груди, активируя шлем, и замер у поворота. В моей руке вновь запылал императорский меч.
Я ожидал увидеть сьельсинских пехотинцев и даже химеру, полагая, что гибриды быстрее смогут пробраться через медицинский комплекс и найти выход.
Вместо этого я увидел облако нахуте. Десять. Двадцать. Больше двадцати. Выстрел из копья поразил несколько, но остальные мигом облепили двух Драконоборцев, методично прогрызаясь сквозь щиты и изодранные подкладки доспехов к желанной плоти. Солдаты погибли за считаные секунды, заживо сожранные злобными змеями.
Нахуте переключились на меня. Они отскакивали от щита, пока их медлительные деймоны соображали, как проникнуть сквозь энергетическую завесу. Императорский меч пришелся как нельзя кстати; я отчаянно махал им, кромсая дроны надвое, натрое. Но их было слишком много. Я почувствовал, как один присосался, как пиявка, к моим ребрам. Нагрудник завибрировал, когда змей начал вкручиваться в тонкую керамику.
Схватив нахуте свободной рукой, я вонзил в него меч, стараясь не задеть руку. Затем я отступил в главный коридор, к Валке и остальным. Мимо понеслись лазерные лучи, и энтоптика перешла в затемненный режим, защищая мои глаза. Я чувствовал, как вокруг взрываются дроны, но одному все-таки удалось прицепиться к моему боку чуть ниже печени. Я рубанул по нему.
Поздно.
Внутри шлема запищали аварийные сигналы, в углу монитора замигала надпись «ЦЕЛОСТНОСТЬ КОМБИНЕЗОНА НАРУШЕНА». Я сорвал мертвого змея со своего бока и тут же почувствовал, как под комбинезон проникает леденящий холод катакомб.
–
Маэсколы – Тиада и князь Каим – выскочили вперед, размахивая мечами, как молниями в темноте. Вдвоем они заставили волну нахуте отступить, искромсали облако в клочья. Я привалился к стене, лично разделавшись с дюжиной змеев.
– Ты ранен? – подскочила ко мне Валка.
Я пощупал бок, почувствовал, как ее пальцы дотронулись до раны.
– Нет, – ответил я, кривясь от боли.
– Рана неглубокая, – сказала она.
Я почувствовал, как комбинезон сжимается, чтобы остановить кровотечение, но на ощупь рана казалась едва ли серьезнее ссадины. Мышцы были не затронуты.
– Ты вовремя успел.
Я кивнул и приобнял Валку, прижавшись лбом шлема к ее лбу. Ничего не сказал; просто поднялся и пошел за Драконоборцами и выжившими марсианами за угол. У всех были наготове копья и плазмометы.
– Ставьте взрывчатку! – скомандовал я. – Обрушим тоннель, живо!
Вперед вышел один из бойцов лейтенанта Бельмана, переступив через останки нахуте. Как и у невезучего Нико, у него за плечом был тяжелый мешок, и броня тоже была тяжелее, монолитнее обычных марсианских доспехов. Более скромная, угловатая. Он на ходу скинул мешок и крикнул нам освободить проход.
Каим и Тиада, ушедшие дальше всех, остановились. Их клинки сверкали, как озаренные солнцем сосульки. Горстка уцелевших мамлюков обступила их, а марсиане собрались чуть поодаль, не опуская оружие.
– Олорин! – крикнул я, левой рукой зажимая рану. – Возвращайтесь!
Князь повернулся ко мне вполоборота; черный глаз сверкнул в свете клинка.
– Кто-то должен удерживать позицию! – ответил он.
В следующую секунду в коридоре раздался звон стекла и скрежет металла по камню в сопровождении хора нечеловеческих голосов. Чуть позади джаддианцев сапер-марсианин с товарищем закончили устанавливать на левой стене взрывчатый заряд.
Впереди камни окрасились инфернальным красным светом, источник которого находился где-то за поворотом. Грохот приближался. Я представил, как Бледные ломают медицинские шкафы, крушат ясли для фуги, попадающиеся на пути, и крепче сжал в руке меч императора.
–
– Ребята, не моргаем! – прогремел в тесном пространстве голос Шарпа.
Солдаты поудобнее перехватили оружие и прицелились в створ коридора. Как обычно, нахуте оказались лишь предвестниками основных сил неприятеля.
Сапер с помощником поспешили к правой стене, отсчитав дюжину шагов назад, чтобы расположить взрывчатку в шахматном порядке.
– Ну давайте, – шептал я про себя, покачивая в ладони рукоять меча. – Давайте. Давайте. Давайте.
Из-за поворота раздался леденящий душу вопль, и все защитники застыли, увидев нечто гигантское и ужасающее. Химера была гораздо крупнее любого сьельсина и передвигалась на четвереньках, как животное. Когтистые пальцы оставляли тончайшие глубокие порезы на стенах и полу, высекая искры. Если тварь и не ожидала встретить такое количество противников, то не подала виду. Одинокий красный глаз посреди гладкой сферы, заменявшей химере голову, моргнул, и чудовище МИНОСа со скрежещущим криком бросилось на первые ряды защитников.
Мастера меча не отступили. Они, словно струи воды, ринулись навстречу химере, в то время как марсиане и Драконоборцы в испуге отпрянули от жуткого зрелища. Тиада бросилась вниз, скользя по полу, а Олорин подпрыгнул, оттолкнувшись от стены с мастерством профессионального гимнаста. Клинок женщины взмыл между ног демона, глубоко вонзившись в сплав между адамантовыми пластинами на бедре и икре. Демон пошатнулся, припал к левой стене и промахнулся по князю.
Меч Олорина обрушился на тварь, будто лавина; острейший молекулярный клинок поразил сустав между шеей и плечом. Гладкая круглая голова чудища покатилась с шишковатых плеч. Белая, как молоко, гидравлическая жидкость хлынула из перерубленной шеи. Олорин плавно, словно в замедленной съемке, приземлился на пол.
Безголовая, лишившаяся половины ноги, химера рухнула. Тиада и князь обездвижили ее за считаные секунды.
Но тварь не умерла.
Она махнула когтями-лезвиями в направлении Олорина, тот парировал удар мечом. Но гигантское чудовище поймало его клинок, как я когда-то в Колоссо, клинок Иршана. Маэскол прогнулся назад, его колени согнулись под нечеловеческим нажимом машины. Тиада скользнула чудовищу за спину и пронзила запястье химеры, кромсая титановые кости, гидравлические приводы и кабели, пока конечность не обмякла и не отвисла до пола.
Позади все приближался топот когтистых ног, и в красном сиянии на стенах заплясали тени. Я увидел белые маски; вожак сьельсинов, недолго думая, метнул в нас нахуте.
Саперы закончили устанавливать второй заряд и подняли большие пальцы. Солдат с мешком подтолкнул напарника назад, а люди Шарпа принялись выцеливать сьельсинов, стараясь не попасть в джаддианцев и их громадного противника. Один скахари был тут же сражен выстрелом из копья, но его сородичи без промедления перескочили через него, неумолимо приближаясь.
– Олорин! – крикнул я, проталкиваясь мимо Шарпа и его людей. – У него мозг в груди!
– Адриан, вернись! – позвала Валка. – Бомбы!
В этот же миг в плече раненой химеры открылся люк, и полетели разрывные ракеты размером не больше писчего пера. Одновременно раздалась тысяча громовых раскатов, и в воздухе как будто вспыхнула тысяча звезд. Люди закричали; я едва успел прикрыть глаза рукой, прежде чем взрывная волна подхватила меня и швырнула назад в коридор.
– Валка? – окликнул я, с трудом поднимаясь на ноги.
– Я цела, – ответила она, прижимаясь к левой стене коридора.
Некоторые из защитников – те, кого спасли щиты, – тоже встали и приготовились отбиваться от надвигающейся орды. Сьельсины уже почти поравнялись с искалеченной химерой; навстречу нам полетели новые нахуте.
– Олорин! – крикнул я, но нигде не увидел ни маэскола, ни его наложницы. – Проклятье.
Он не мог погибнуть. У него тоже был щит.
– Олорин!
На наше счастье, ни один из установленных взрывчатых зарядов не сдетонировал. Я предположил, что компьютеры МИНОСа, подключенные к мозгу сьельсина внутри химеры, умели тщательно выбирать цели, и ракеты были направлены исключительно на солдат, чтобы расчистить путь скахари.
Тут я понял, что не вижу саперов. Ни солдата с мешком, ни его напарника, ни самого мешка.
– Олорин!
– Милорд! – раздался слева от Валки голос Шарпа. – Уходите оттуда!
Я проигнорировал его. В моей руке по-прежнему пылал меч императора. Несмотря на ноющие ребра, я взмахнул им, разрубив пополам нахуте.
– Олорин!
Из груды тел и каменных обломков высунулась рука, а за ней появился и человек. С князя Каима сорвало маску, со лба струилась кровь – темная, почти фиолетовая, ярко контрастирующая с оливковой кожей. Я воодушевился, увидев его. Он огляделся, осматривая последствия взрыва; в сумраке его глаза казались особенно белыми и большими.
«Ищет меч, – подумал я. – Или свою женщину».
Первый из Бледных достиг химеры и перескочил ее, почти не замедляясь. Князь остался один посреди зала, безоружный. Он встретил врага мощнейшим апперкотом и сам покачнулся от отдачи. Марсиане открыли огонь по орде, дав Олорину возможность развернуться и побежать назад.
– Тиада! – крикнул он, срывая с себя изодранную мандию.
– Я здесь! – сразу последовал ответ.
Другой сьельсин соскользнул с горбатой спины умирающей машины и погнался за Олорином, намереваясь саблей отсечь ему голову. Олорин не видел преследователя; он помогал Тиаде выбраться из-под оторванной ноги химеры. У меня не было времени предупредить его – мешали оцепеневшие солдаты, сгрудившиеся передо мной. Я увидел на полу труп еще одного из декурионов Шарпа.
Сьельсин атаковал.
Не знаю, как Олорин почувствовал угрозу, как среагировал. Но среагировал. Он откинул руку за голову и блокировал удар наручем. В зловещем темном коридоре раздался звонкий удар керамики о металл. Маэскол поморщился и оскалился. Повернулся, не глядя на врага.
Тут я понял, что кое о чем забыл. О том, что показалось мне крайне удивительным, когда я впервые встретился с этим человеком на Эмеше.
У него был не один меч.
Второй клинок из высшей материи вспыхнул в его руке, когда он развернулся. Противник был мигом изрублен на куски. Атака была столь внезапной и стремительной, а урон столь ужасающим, что сьельсины в первых рядах притормозили.
–
Врагам? Своей алькидаре?
Тиада с трудом поднялась на ноги. Ее мандия тоже была порвана у плеча. Каим подтолкнул ее в нашу сторону, а сам развернулся, чтобы прикрыть ей отступление. К сьельсинам вернулась храбрость, и они помчались к князю. Нескольких точными выстрелами свалили марсиане и Драконоборцы. Сам Олорин убил двоих, сперва разрубив их сабли. Он снова выкрикнул что-то на джаддианском, провоцируя чудовищ.
Тиада подбежала ко мне, и я помог ей пробраться сквозь строй марсиан.
– Налево! – крикнул я ей. – Бегите к водохранилищу!
– Адриан, возвращайся, черт побери! – крикнула мне Валка.
Олорин парировал удар скахари и развернул меч, чтобы разрубить пролетавшего нахуте. Расчистив себе небольшое пространство для маневра, он по-рысьи перескочил через трупы солдат и поспешил назад по коридору.
– Что со взрывчаткой? – спросил я, подбегая к развилке, где дожидались Шарп и Валка.
Джаддианский князь резко затормозил рядом и переместился к противоположному углу.
– Долго не удержим! – воскликнул он. – Нужно заваливать тоннель!
– Милорд, – произнесла Тиада. – Ваше лицо…
Князь проигнорировал ее и спросил:
– Где детонатор?
Он повернулся, вглядываясь в тоннель, как недавно вглядывался я в поисках сапера среди тел и развалин. Но все мертвые марсианские легионеры были похожи друг на друга, а мешок наверняка завалило.
– Нет времени, – сказал Шарп, проходя мимо Валки. – Назад, ребята! Назад! Где Алтарик?
– Квент, я здесь! – Младший по званию Драконоборец вышел из задних рядов, где следил за обратным выходом из тоннеля.
– Марло! – завыл тонкий пронзительный голос. – Марло!
Хушанса. Голос генерала-вайядана пронесся по коридору, и сьельсины отступили. Я с удивлением понял, что он исходит из разбитой химеры, чья механическая туша перегородила полкоридора. Это было невозможно. Мне доводилось сталкиваться с машинами такой модели, и это были не марионетки генерала. Но как Урбейн проник в сердце железного голема, так и генерал подключился к телу своего раба.
– Сдавайся! – визжало Хушанса. – Сдавайся, и твоим людям позволят прожить остаток дней в рабстве.
Я посмотрел в одинокий красный глаз на отрубленной голове машины, но не ответил. Гидравлические приводы были перерезаны, и химера была все равно что мертва. Парализована.
– Другого выхода нет, – продолжало Хушанса. – Только так ты их спасешь.
– Центурион, заткните эту тварь! – скомандовал я.
– Есть, сэр! – Шарп вскинул винтовку и выстрелил.
Выстрел попал точно в цель. После атак Каима и Тиада щиты химеры перестали работать, и снаряд разорвал открытую шею, отправив тень Хушансы туда, откуда она явилась.
Выстрел Шарпа побудил солдат освободить тоннель. Последние марсиане отступили, отстреливаясь на ходу.
– Что нам делать? – спросила Валка.
– Алтарик! – воскликнул Шарп вместо ответа. – Гранату!
Алтарик сразу все понял. Как и я. Без детонатора и сапера у нас оставался единственный способ активировать взрывчатку.
Последняя надежда.
Он не мешкал. С привычной вальяжной уверенностью, с легкостью опытного гренадера он сорвал с пояса плазменную гранату и метнул, крикнув:
– Ложись!
Как же ясно я помню этот звук. Чистый металлический звон гранаты, отскочившей от чьего-то тела и откатившейся под ноги надвигающимся врагам. В хаосе я потерял ее из вида. Было так шумно, что я никак не мог услышать этот звук, но я почувствовал его и чувствую до сих пор – как человек ощущает звон колоколов Капеллы в притворе святилища.
В груди.
Сердцем.
– Назад! – крикнул Шарп.
Олорин схватил меня за плечо и утащил за угол с той стороны тоннеля, что вела к водохранилищу.
Под ближайшим взрывчатым зарядом расцвело фиолетовое пламя. Я повернулся и, кажется, посмотрел на Валку. В моих воспоминаниях я вижу ее, глядя налево, где они с Шарпом стояли за противоположным углом. В моих воспоминаниях на ней нет шлема, хотя я точно знаю, что это не могло быть так. Но я вижу ее широко распахнутые глаза, приоткрытый рот, словно она хотела что-то сказать. Была бы она хотя бы на шаг ближе, и я мог бы протянуть руку и коснуться ее.
Хотя бы на шаг.
От разрыва гранаты Алтарика взрывчатка сдетонировала, и катакомбы разорвало.
Бум!
Раздался второй взрыв – глубже по тоннелю, – и глаза Валки расширились до размеров солнц. Олорин оттащил меня еще дальше, крича, чтобы я пригнулся, и я не разглядел, справился ли помощник Шарпа с задачей.
Бум!
Посыпались камни, закричали удивленные ксенобиты. Потолок и стены тоннеля обвалились, и тут я понял, что мы справились, и привалился к стене. Олорин не выпускал мою руку.
Бум!
Третий взрыв сотряс воздух и землю. Взрывной волной меня сбило с ног, и я по инерции повалил за собой одного Драконоборца. Третьего взрыва не должно было быть. Мы заложили только два заряда.
Но тут я вспомнил о мешке. Мешок.
Мы забыли про мешок.
Я не слышал ничего, кроме пронзительного звона. От взрыва меня оглушило, и я ошалело озирался по сторонам, растянувшись на полу. Из этого незавидного положения я прекрасно видел потолок в тот миг, когда он обрушился. Не было времени ни среагировать, ни подумать, ни вызвать тайное зрение, хотя именно в тот момент оно пригодилось бы мне, как никогда.
Даже я оказался не в силах остановить обвал.
Затем, уже во второй раз в этих зловещих катакомбах под Перфугиумом, меня окутала кромешная тьма.
– Марло! Марло, черт побери! Очнитесь! – кричал в ухо знакомый голос.
– Приходит в себя, – другой голос, низкий, певучий. Олорин.
– Пусть поторопится! – ответил первый голос, аристократический, протяжный, напряженный. – Мы все спать хотим, пусть не лезет без очереди!
– Лориан? – Я открыл глаза.
На мне по-прежнему был шлем; энтоптика получила повреждения в завале и теперь барахлила. Изображение Олорина и Тиады было исполосовано темными линиями, слабо освещенными крошечными голубыми индикаторами у подбородка.
– Где я? Что случилось?
– Люди Лина нашли плацдарм, где Бледные установили блокировщики сигнала, и взорвали его с орбиты, – ответил мне коммандер. – Вы все проспали.
– Долго я провалялся? – спросил я, морщась от боли и неуклюже нащупывая пальцами переключатель шлема.
– От силы минут пять, – ответил князь. – Мы как раз собирались вас перенести. Часть солдат я отправил вперед.
Сложный механизм, отвечавший за раскрытие и складывание маски и капюшона, заклинило на полпути, и он возмущенно загудел. Разразившись проклятиями, я рукой сорвал капюшон и выбросил. Я лежал на полу коридора в десяти футах от развилки, что вела к медике – впрочем, никакой развилки здесь больше не было.
Тоннель был завален, главный коридор – тоже. Проход перегородили громадные куски бетона и стальная арматура, искореженные трубы, камни и сырая земля. Слева наверху из водопроводной трубы хлестала вода, у стены уже образовались две приличные лужи. Олорин плавно поднялся и протянул мне руку.
– Можете встать?
Я огляделся, по-прежнему с трудом осознавая, что натворил взрыв. Знакомого коридора больше не было; я как будто очутился на чужой планете. Теперь это был вовсе не коридор, а чрево какого-то каменного великана, кишки самой планеты. Здесь прежде не ступала нога человека, ибо ландшафт после великого катаклизма всегда следует считать новой, неизведанной страной, откуда ни один не возвратится прежним[137]. Выжившие марсиане и Драконоборцы сняли шлемы и сидели на полу, усталые, обескураженные, в обнимку с оружием. Я отметил, что мамлюков осталось всего двое, а солдат – не больше дюжины.
– Где Валка? – произнес я прежде, чем мой мозг сообразил, что я говорю.
Шарпа и большинства его бойцов тоже не было рядом.
– Олорин, где она? И где центурион?
– Я здесь!
Голос Валки раздался совсем рядом; я огляделся, ожидая увидеть ее сидящей на груде камней; но ее там не было.
– Мы с Шарпом на другой стороне.
На другой… Я вперил взгляд в каменную баррикаду, перегородившую коридор. Перфугиум вновь содрогнулся, и я схватился за протянутую руку Олорина.
– На другой стороне? – тупо повторил я, ковыляя к завалу.
Без раздумий я схватил камень и отбросил в сторону. Рана на боку резко заныла, и у меня перехватило дух.
Кто-то додумался пристегнуть меч императора мне на пояс, и я снял его, разрубил металлическую балку, несмотря на оклик кого-то из марсиан:
– Остановитесь!
Лишившись опоры, коей была балка, гора начала осыпаться. Земля и камни водопадом хлынули к моим ногам. Я отскочил. Олорин подхватил меня.
– Мы не сможем это расчистить.
– Мы должны! – возразил я. – Валка на той стороне. Куча людей на той стороне!
Но Олорин помотал головой. Он снова стал князем Каимом.
– У нас нет нужных инструментов. Сьельсины тоже начнут копать, и неизвестно, кто справится быстрее.
Отключив меч, я вырвался из рук князя и подбежал обратно к завалу, принялся камень за камнем разбирать его. Я мог справиться, был уверен, что справлюсь. Только бы увидеть лазейку, выбрать нужные действия, благодаря которым стена не обрушится, как бы сложно это ни было. Все земные боги мне свидетели, я ведь был Адрианом Марло. Я пережил попадание лазера на Беренике, выжил без шлема на безвоздушной Анитье. Сдвинуть чертовы камни – сущий пустяк по сравнению с этим!
Но видение не приходило. Слезы застилали глаза, но ничего, кроме слез.
Даже если бы мне удалось призвать тайное зрение, надежды на успех не было. Камней, погнутых балок и труб было слишком много. Слишком много переменных. И слишком мало времени.
– Крепость потеряна, – сказал князь Каим, обводя завал рукой. – Мы выиграли малую толику времени. Нужно спешить.
– Мы еще можем выбраться! – крикнула Валка. – Шарп отправил солдат посмотреть, можно ли попасть к терминалу. Они только что вышли на связь. Группа «Эпсилон» дождется нас.
– «Эпсилон»? – переспросил я.
Я совсем забыл про транспортные шаттлы.
Крепко прижав пальцем заушный передатчик, я спросил:
– Шарп здесь?
– Так точно, милорд! – ответил мне ровный голос центуриона.
– Сколько человек с вами?
– Я насчитал двадцать девять. – На этот раз Шарп ответил не сразу. – И еще трое, что отправились к терминалу.
Так мало.
– Мне жаль, – ответил я.
– Милорд, я ведь вам говорил. Такая у нас работа. Если спасем императора, значит мы здесь не зря.
– Спасем. – Я ударил себя кулаком в грудь, пусть Шарп этого и не видел.
В наш разговор вмешались обрывки других передач.
– …нужно отправить всех, кого сможем, вдоль реки, – услышал я голос Лориана. – Адриан! Тащите сюда свою задницу! Пора сваливать!
Не ответив ему, я поднял последний небольшой камушек.
– Валка, – произнес я. – Увидимся на орбите.
– Обязательно, – ответила она.
– Я люблю тебя.
– Знаю,
Я стыдливо отбросил камень, смущенный тем, что известная нам одним шутливая фраза теперь стала всеобщим достоянием. Шипя от боли, вновь пронзившей бок, я отступил на шаг. Мне не улыбалось бежать всю дорогу до императорского штаба в таком состоянии.
– Центурион! – крикнул я, ковыляя к князю Каиму и дожидающимся солдатам.
– Что, сэр? – ответил Шарп.
– Уносите ноги. И защищайте ее.
– Есть, сэр! – воскликнул центурион. – Будем на связи.
Хаос в императорском штабе достиг точки кипения. Чтобы пройти над водохранилищем и добраться до пурпурного зала, нам пришлось пробиваться сквозь толпы выживших и раненых. Оставшиеся валаварские гвардейцы открыли проход к винтовой лестнице, спускавшейся вдоль периметра водохранилища до уровня воды, и людская волна хлынула туда; многие считали своим долгом растолкать соседей локтями, чтобы быстрее попасть к спасительным узким ступенькам.
– Ваше величество! – крикнул я, держась рукой за бок. – Мы задержали сьельсинов, но половина южного терминала отрезана!
– Знаю! – ответил император, не отвлекаясь от настенных мониторов.
– Кесарь, запуск через шесть минут, – сообщил капитан Торас.
Император лишь кивнул. Он наблюдал, сложив руки на груди. Верный Никифор повернулся к нам. Гомункул побледнел от вида наших ран, но стиснул зубы и ничего не сказал.
– Сообщение от группы «Эпсилон». – Лориан отвлекся от карты катакомб и нашел меня водянистыми глазами. – Валка и Драконоборцы добрались до них.
Я подошел к интусу, понимая, что от императора, стоически зацикленного на своей задаче, я ничего не добьюсь.
– На каком она корабле? – спросил я, вцепившись в спинку кресла.
На ней по-прежнему висел мой плащ, но я не стал его поднимать.
– Е-семнадцать. – Лориан взглянул на монитор и указал на искомую шахту в дальнем конце южного терминала. Судя по всему, шахта выходила из скалы прямо над ипподромом. – Как вы?
Он перевел взгляд с раны на моем боку на мое лицо и обратно.
– Ничего серьезного, – ответил я. – Больно, но рана неглубокая.
На самом деле в рану наверняка набилась керамическая и углеродная крошка, и, несмотря на то что нахуте не удалось прогрызть глубокую дыру, такие раны всегда долго заживали.
– Как твое плечо?
Молодой офицер нарочито помассировал плечо.
– Подводит, но мне не впервой. – Он выругался. – Вот только время сейчас, черт побери, неподходящее, чтобы мучиться.
– Адриан! – подошел ко мне князь Каим; кто-то успел залепить ему лоб пластырем. – Вызывайте свой корабль! Радио работает, значит они смогут отследить вас по терминалу.
– На телеграф больше не полагаемся, – с заметным облегчением произнес Лориан. – Я и так из-за него весь извелся.
Подняв руку, я открыл голографический интерфейс наручного терминала и провел пальцами по призрачному дисплею, закрывшему внутреннюю сторону запястья.
– Как скоро сможем вылететь?
Лориан задумался.
– Как только позволит его величество. Здесь остался неизвестный врагу проход к святилищу на окраине города.
– Благословенной Мудрости, помню.
Я нашел нужную частоту и произнес в запястье:
– Марло вызывает «Ашкелон». Марло вызывает «Ашкелон», прием.
Прошло несколько секунд. Ничего неожиданного. Корабль стоял на высокой орбите с темной стороны планеты, и сигнал не мог дойти туда мгновенно. Я ждал, переводя взгляд с Олорина на Лориана и обратно.
Динамик за ухом затрещал, и я почувствовал облегчение.
– Рады слышать вас, сэр! – раздался голос пилота. – «Ашкелон» на связи. Прием.
Не сдержав улыбку, я взглянул на Лориана.
– «Ашкелон», император с нами. Повторяю, император с нами. Запрашиваем эвакуацию.
Новая пауза. Задержка сигнала. Напряженное молчание.
– Вас понял. Назовите координаты.
Я снова повернулся к Лориану. Славный коммандер склонился над пультом, вводя какие-то корректировки.
– Тридцать семь градусов восемь минут девять секунд северной широты, семьдесят шесть градусов одна минута тринадцать секунд западной долготы.
Я повторил координаты и добавил:
– Отслеживайте мой маячок. Нам еще нужно вывести императора из бункера. Когда сможете прилететь?
– Будем на месте через сорок пять минут, – после паузы раздался ответ.
– Давайте через девяносто, – подумав, сказал я. – На случай непредвиденных задержек.
Я покосился на императора, внимательно следящего за мониторами. Несколько погасли, вероятно, в результате успешной сьельсинской бомбардировки пусковых шахт. Если моя догадка была верна, то каждый погасший монитор означал пятьсот погибших человек и даже больше, если бомбы упали в открытые желоба.
Счет погибшим шел на тысячи.
– Сэр, все беженцы успешно дошли до речного выхода, – отсалютовав, доложил капитану Торасу прибежавший марсианин.
– Молодец, Ион, – кивнул Торас. – Возьмите с собой десятерых и убедитесь, что люди дойдут без происшествий. Заминируйте лестницы. Приготовьтесь обрушить тоннель, как только распорядится диспетчер. Если повезет, Бледные заметят тоннель, когда вы уже будете у реки.
Младший марсианский офицер отдал честь и развернулся.
– Ион! – окликнул его капитан. – Скорее всего, Перфугиум будет потерян. Нам может не представиться возможности забрать вас.
Офицер по имени Ион сухо кивнул.
– Вас понял. – Он ударил себя кулаком в грудь, адресуя жест императору, который так и не повернулся. – Слава Марсу!
– Слава Марсу, – ответил капитан и отпустил подчиненного.
Ион без единой жалобы отправился выполнять свою работу. Стойкость его веры и преданность были поразительны. Этот молодой марсианин и его товарищи почти наверняка отправлялись на верную гибель. На Перфугиуме разразился настоящий апокалипсис. Если сьельсины останутся охотиться за выжившими потехи ради, то эти люди останутся на произвол судьбы, будут обречены скитаться по руинам в поисках укрытия и пропитания. Даже если Бледные улетят, жить здесь будет тяжело, и гуманитарная помощь прибудет через десятки, а то и сотни лет. Быть может, герцогиня вернется, чтобы поднять свою планету из руин. А может, нет.
Я так никогда и не узнал, что случилось с Ионом и другими, пережившими армагеддон, так и не выяснил, кто звонил в колокол в Ресонно, бросая вызов всему враждебному и злому.
– Минута до старта группы «Эпсилон», – сообщил усталый голос диспетчера, когда Ион был у выхода.
Я обошел стол и приблизился к императору.
– Ваше величество. Нужно срочно улетать. Я вызвал «Ашкелон». Прошу вас. Здесь мы больше ничем не можем помочь.
– Подождите, – поднял руку император. – У нас еще осталась группа «Зета».
– Кесарь, умоляю. Доверьтесь вашим людям. Нам пора лететь.
В боку снова вспыхнула боль, и я, поморщившись, отступил на шаг.
– Вильгельм, – раздался тихий спокойный голос. – Пора лететь, – повторил мои слова лорд Никифор.
Лысый гомункул положил руку императору на плечо и улыбнулся, когда кесарь повернулся к нему.
– Ты сделал все, что мог.
Вмешательство гофмейстера было как нельзя кстати, потому что кесарь гневно раздувал ноздри и сверкал изумрудными глазами.
– И ты, Ник? – холодно произнес он.
– Возможно, мы уже опоздали, – сказал гомункул. – Ваше величество, ваш сын ждет вас на орбите. И ваши люди, – указал он вверх.
Я отметил, что Никифор вернулся от фамильярного обращения к почтительному. «Вильгельм» снова стал «вашим высочеством».
– Еще одна группа! – потряс головой упрямый Вильгельм. – Еще одна, Ник! Позволь мне хотя бы дождаться, когда она будет готова к вылету. Мы слишком многих потеряли. Слишком многих!
Я готов был выругаться, но изо рта вырвалось лишь шипение. Я оставил императора и гофмейстера у мониторов, а сам вернулся к Лориану.
– Соедини меня с Валкой! – выпалил я, и маленький интус набрал на пульте команду. – Валка! – зажал я заушный передатчик. – Как ты?
– Мы сели на корабль.
Ее голос прозвучал четко, без помех, как будто она была рядом со мной.
– Знаю, – ответил я, проходя вдоль длинного края стола. – Лориан доложил.
– Она в кабине? – спросил Лориан, услышав свое имя. – Могу вывести ее на экран.
– Ты с пилотом? – спросил я.
– Да, в Е-семнадцать. Шарп тоже с нами.
Я вернулся к Лориану. Интус нажал на кнопку, и на столе, слева от Лориана, раскрылась голографическая панель. Я увидел кабину транспортного шаттла и перепуганную, еще синюшную после фуги, женщину-пилота. Корабль был более старой модели, чем я предполагал. Техническое оснащение имперских кораблей сильно разнилось; у одних были громоздкие механические пульты управления, у других – удобные голографические панели. Этот был из числа первых. В тесной кабине повсюду торчали переключатели и мигающие красные, синие и зеленые кнопки.
Валка повернулась к нам, как только прошел сигнал. Я не знал, увидела ли она меня или ее импланты просигнализировали о том, что я за ней наблюдаю. Никогда не узнал. Но она улыбнулась.
– Ты скоро? – спросила она.
– Сразу после вас, – кивнул я. – Император хочет дождаться последней группы.
– Может, зря я всех
– Нет, – помотал я головой.
Даже спустя столько лет казалось неправильным, что она вдруг уступала, признавала свою неправоту.
– Некоторые этого вполне заслуживают.
– Тридцать секунд до старта! – перебила нас диспетчер.
Я покосился на Тораса и центр управления полетами, затем на Лориана и снова повернулся к Валке.
– Когда увидишь Лина, скажи ему, чтобы ждал в условленной точке, – сказал я наконец.
Мы собирались сразу прыгнуть на «Ашкелоне» в варп и выйти в нескольких световых годах за системой Перфугиума, чтобы встретиться там с «Мнемоном» и остальной джаддианской армадой, сражавшейся со сьельсинскими кораблями-мирами. Получив известие о нашем успешном бегстве, они должны были сразу прекратить сражение и прикрыть небольшую флотилию Лина, которой предстояло собрать с орбиты транспортники с беженцами.
– Обязательно! – ответила Валка. – До встречи.
Мы ничего не сказали друг другу о том, что наш план бегства от императора, от службы, план начать новую жизнь – все это было теперь невыполнимо. Мы и так это понимали. Я мог попросить императора дать мне вольную, но он ни за что бы не согласился. Но я все равно улыбнулся.
– До встречи.
Мы не расставались с тех пор, как спаслись из Актеруму. По крайней мере, надолго. Провожать ее казалось… неправильным. Все равно что лишиться части себя. Но я улыбался, цепляясь пальцами за спинку кресла, где по-прежнему висел мой плащ, пропитанный дымом Ресонно.
– Десять секунд. Девять. Восемь… – дала обратный отсчет диспетчер.
За спиной Валки снял шлем Квентин Шарп. Понурив обожженное лицо, он подвинулся, чтобы выглянуть в иллюминатор. Тут я сообразил, что они сидели под углом, что транспорт уже стоял на наклонных рельсах, готовый к вылету. На верхней панели болтались четки. У Валки никаких четок не было. Наверное, они принадлежали пилоту. На вид сид-артурианский малар, но рыцаря на медальоне я не узнал.
– Семь. Шесть. Пять. Ключ на старт.
– Двигатели запущены! – ответил хор голосов с нижних терминалов.
Далекий гром вновь сотряс планету. Я посмотрел на статусную панель. К взлету готовилось сто двадцать три корабля. Почти вся панель была окрашена синим, за исключением нескольких желтых клеток, означавших заблокированные или уничтоженные пусковые шахты. Вокруг, во всех рабочих желобах, крошечными звездами горели мощные термоядерные двигатели. Тесные отсеки под шахтами были заполнены пламенем, что пылало жарче земного Солнца.
– Четыре. Три. Два.
Валка отвернулась от голографической панели и положила голову на подголовник. Мое сердце екнуло, как будто ожидало стартовой перегрузки. Я никакой перегрузки не почувствовал, а вот Валка, Шарп и пилот вжались в кресла. Сквозь крошечную видимую полоску иллюминатора я заметил, как проносится мимо стена пусковой шахты.
И почти сразу увидел небо.
Валка вцепилась в подлокотники. Корабль тряхнуло; малар на панели всколыхнулся, и я наконец узнал рыцаря на медальоне. Это был сэр Тристан.
На голографе замигал тревожный сигнал.
– Бомбят западный терминал, – сообщил Лориан.
Я посмотрел на статусную панель. Номера кораблей окрашивались красным; несколько транспортников были вбиты в землю, еще не набрав высоту.
– Где «Рапира»?
– Разбросаны повсюду, – ответил Лориан. – Ребят Лина сильно потрепали во время вылета «Дельты».
Он бросил взгляд на соседний стол, где демонстрировалась проекция Ресонно и изогнутый фрагмент планетарной поверхности. Группа «Эпсилон» поднималась из пепла, словно новые побеги. Синие векторы вытягивались. Высоко наверху блестели корабли Лина, гоняющиеся за сьельсинскими летательными аппаратами, оставшимися на геостационарной орбите. Я увидел разрозненные группы аквилариев, мчащиеся навстречу сьельсинским судам.
Я толком не понимал, что происходит. Истребители гусиными клиньями носились по небу, ракеты взлетали, корабли на орбите подбирали беженцев. Валка летела туда же, и вскоре должна была присоединиться к застывшим на орбите транспортникам из четырех первых групп. Маленькие ракеты напоминали морские буи или спасательные плоты, дожидающиеся, что их подберет проходящее рыболовецкое судно. Я почувствовал, что живу не в ту эпоху. Пожалуй, мне следовало родиться, когда человек еще не научился летать и ходил по Земле на своих двоих.
В воздушных сражениях, пришедших на смену морским, я был бесполезен. В них я всегда был беспомощен, как отец, присутствующий при родах. Я посмотрел на императора. Кесарь стоял перед мониторами, наклонив голову. В тот миг я резко ощутил его пыл, его яростное желание спасти этих людей. Он ведь тоже ничего не мог поделать. Лишь командовать, лишь оглашать свои желания и передвигать фигуры на шахматной доске. Несмотря на все титулы, несмотря на всю власть, родословную и величавый вид, король вправе двигаться лишь на одну клетку в ход.
Один шаг по лабиринту.
Я чувствовал его ярость и отчаяние.
Тогда я был стар и устал от войны. От смерти. Мне хотелось вернуться в тихий домик на Фессе и слушать по утрам гомон чаек. Но Фесса осталась позади, а мимолетное время пусть и обращает свои многочисленные лики в разных направлениях, но движется только в одном.
Время истекает.
– Адриан!
Не знаю, что побудило ее позвать меня в тот миг. Ее голос был напряжен от перегрузки. Отвернувшись от воздушного боя и от императора, я вернулся к Лориану. К Валке.
– В чем дело? – спросил я, зажав за ухом передатчик.
Она не ответила.
Я схватился за спинку кресла и посмотрел на Лориана. Интус, у которого, как и у меня, не было работы, наблюдал за монитором. Валка чуть сдвинулась в кресле. Ее корабль затрясло. Сверкнул медальон с сэром Тристаном. Губы Валки шевельнулись, беззвучно формируя слово.
– Я…
Голограмма исчезла.
Я напрягся всем телом, а сердце сжалось, как умирающая звезда.
– Что случилось? – спросил я, тряхнув Лориана за плечо.
Интус скривился, и я отшатнулся, повернулся к монитору.
– Верни ее!
Е-05. Красный. Е-09. Красный.
Е-17.
Красный.
– Лориан, верни ее!
Бескрайняя, пустая, как равнины Эуэ, бездна разверзлась в моей душе и заревела. Лориан стиснул зубы. Вся панель за его спиной постепенно окрашивалась алым.
«Верни ее…»
На этот раз слова застряли у меня в глотке. Навсегда остались во мне.
Лориан не мог ее вернуть. Никто не мог.
Ослабив хватку, но так и не отпустив спинку кресла, я осел на пол.
– Нет, – произнес я короткое бесполезное слово. Слишком короткое, чтобы от него был толк. – Нет…
Но сколько бы я ни отрицал, уже ничего нельзя было исправить. Ничего изменить.
Лишь прошлое неизменно.
Время течет, и то, что прошло, уже не повторится.
Никогда, никогда, никогда, никогда.
Никогда.
«Валка погибла».
Эта мысль повисла в воздухе, как неподвижная голограмма, как дым от ее взорванного корабля в сером небе. Я тупо таращился на монитор, на черную беззвучную панель, бывшую окном… в никуда. Вокруг выли сирены, фиолетовый свет дисплеев – от смеси синего и красного – становился все краснее и краснее, как будто штаб заливал кровавый прилив.
Я пропускал мимо ушей панические крики Тораса и диспетчеров.
– Е-тридцать пять и тридцать шесть потеряны!
– Сбиты Е-шестьдесят семь и шестьдесят девять!
– Потеряны Е-тринадцать, шестнадцать, семнадцать и двадцать!
Почти вся группа «Эпсилон» была уничтожена за считаные секунды. Номера на статусных панелях один за другим становились красными. Мониторы на стене перед императором темнели по мере того, как корабельные камеры навсегда закрывали свои глаза.
«Валка погибла».
– Откуда они взялись? – кричал Торас. – Откуда взялись эти проклятые корабли?
На столе Лориана загорелись новые тревожные индикаторы, и новые сирены влились в общий чудовищный хор.
Я едва слышал их. Слышал лишь последнее слово Валки, видел только ее лицо. Ее губы разомкнулись, а золотые глаза сияли, как старое Солнце потерянной Земли…
«Я…»
Мы чересчур затянули эвакуацию, потеряли слишком много времени.
Между мной и остальными людьми в бункере разверзлась пропасть, что была глубже той бездны, что разделяла людей и сьельсинов. Все они в те секунды казались мне ненастоящими, призраками, а не людьми, тенями на стенах пещеры, до размеров которой сузился мир. Или актерами, голограммами. Реален был я один. Но они двигались, не осознавая, что в зале погасили свет, а зрители давно ушли.
Валка погибла.
Как эти актеры, эти тени, могли продолжать играть? Как у них до сих пор сохранилась способность двигаться? Разве они не знали, что мир остановился? Что еще несколько минут назад ему пришел конец?
– Не знаю, капитан! – ответил кто-то из младших диспетчеров.
– Они появились с юга! – перебил другой. – Вижу их на радаре!
– Видимо, перебросили из других городов, – едва слышно пробурчал Торас. – У Бледных наверняка несколько баз. Лагерей.
– Сэр, группа «Эпсилон»… полностью уничтожена!
Я не поднимался с неотесанного камня и не смотрел на мониторы, но я помню адское красной сияние статусных панелей. Все корабли были потеряны.
– Соедините с «Рапирой-один», – потребовал капитан, имея в виду командира отряда «Рапира».
– «Рапира-один» не отвечает! – сказал связист из-за стола, где проецировалась воздушная битва. – Они почти разбиты, сэр. Оставшихся разметало далеко друг от друга.
Торас выругался.
Я не видел, как в эти мгновения выглядел кесарь Вильгельм. Мои глаза были прикованы к черному прямоугольнику, забравшему у меня Валку. Он по-прежнему висел в воздухе рядом с креслом Лориана. Но я представлял, что император стоит перед мониторами, опустив голову, а лицо его скрыто красной, почти как его волосы, пеленой. Все, кроме меня, смотрят на него, ожидая решения. Никто, кроме него, не мог отдать последний приказ.
К его величеству приблизилась худая усталая фигура в грязной от многомесячного пребывания под землей униформе логофета. Сэр Грей Райнхарт откашлялся, поклонился и обратился к императору:
– Ваше величество, запуск группы «Зета» более невозможен. – Он резко вдохнул и выпрямился. – Корабли будут мгновенно уничтожены.
Я не видел, но догадывался, что Вильгельм посмотрел на советника полуприкрытыми глазами. Ответа он не дал.
В полумраке зазвонил сигнал о пришедшем сообщении.
– Капитан, сэр! – крикнул один из техников. – Сообщение от трибуна Лина!
– Соединяйте! – мгновенно ответил сэр Седрик Торас.
Услышав имя Бассандера, я взглянул на главный монитор. На экране появилось изображение мандарийского офицера, пристегнутого в капитанском кресле «Бури». Его лицо посерело от тяжелых баталий и перегрузок. За спиной блестел бронзой мостик линкора.
– Трибун, что, во имя святой Земли, происходит?! – проревел Торас, прежде чем Лин открыл рот.
Торас был всего лишь капитаном, гораздо ниже Лина по званию, но у капитана императорской Марсианской стражи было больше полномочий.
– Мы потеряли всех беженцев!
Я отвернулся от Лина к мертвому монитору напротив, к окну в вечную ночь.
– Бледные подняли эскадру с базы в сорока градусах западнее города! – ответил трибун. – Вероятно, резервистов!
– И вы их не увидели? – изумленно рявкнул Торас.
– Нет! – не оправдывался Лин. – Этим дело не ограничивается. Они отправили крейсеры на орбиту.
– Начинайте контратаку! – воскликнул Торас, но его команды были оторваны от реальности. – Уничтожьте их!
Мне не нужно было смотреть, чтобы представить каменное, пепельное лицо Лина.
– Капитан, их первая атака разбросала мои корабли по всей орбите. Мы удерживаем только высокоорбитальную точку над Ресонно, но и это ненадолго!
– А что джаддианцы? – спросил Торас.
– Джаддианцы воюют с кораблями-мирами! – ответил Лин. – Они далеко за спутниками! Им понадобится не один час, чтобы прийти сюда!
– Трибун, вы можете спасти беженцев? – раздался голос императора.
Я услышал шаги и понял, что кесарь подошел к Торасу.
– …Тех, кто добрался до орбиты?
– Кого-нибудь да сможем, – не сразу ответил Лин. – Вероятно, если… ваше величество, мне придется прекратить защиту орбиты над Ресонно.
– Давайте, трибун! – скомандовал император.
«Давайте», – произнесла капитан Корво из темной пещеры моей памяти.
Не уверен, что случилось раньше. Возможно, вышли из строя мониторы. Все, что транслировали изображения с наземных камер, вдруг побелели. Несколько отключилось. Затем земля содрогнулась, взвыли сирены, и даже я подскочил, сбросив с плеча руку Олорина.
Когда он успел ко мне подойти?
– Что это за чертовщина?
– В городе зафиксирован взрыв антиматерии! – ответил нам невидимый офицер с «Бури». – Снаряд был сброшен с одного из новоприбывших кораблей.
Вспышка. Я отчетливо представил взрыв. Белая вспышка, уничтожающая все, до чего дотянется.
– Антиматерия? – переспросил император. – Где?
– Северо-восточный комплекс терминалов! – ответил склонившийся над дисплеем Лориан. – Сид Артур, – прошептал он. – Они идут ва-банк.
Антиматерия. Этого слова было почти достаточно, чтобы выдернуть меня из чернильного омута, в котором я тонул. Если Бледные решились на бомбардировку антиматерией, то очевидно оставили попытки захватить подземный комплекс и взять императора живьем. От отчаяния генерал Хушанса забыл об осторожности и приказах своего хозяина. Лучше убить Уганатаи и Утаннаша – Ложного царя и Избранника лжи – чем позволить им бежать. Шиому Элуша простит, так ведь?
Даже в такой момент я мысленно ухмыльнулся, представляя, какой «теплый» прием ждет вайяданов Хушансу и Аттаваису по возвращении на Дхаран-Тун с пирровой победой.
– В северо-восточных тоннелях прорыв! – воскликнул кто-то из младших диспетчеров.
– Можем завалить? – спросил Торас.
Ответа на этот вопрос он не получил, а если и получил, то не услышал.
– Они сигналят нам! – пронзительно прокричал другой диспетчер. – Кесарь, они вызывают на связь!
Холодное ледяное лезвие как будто вонзилось мне меж лопаток. Не нужно было пояснять, кем были эти «они». Сьельсины захотели поговорить. Позлорадствовать. Потребовать нашей капитуляции. Они – и император – отняли у меня Валку, и теперь я лишился всего. Мне осталась лишь чистая холодная ярость, какой я прежде не знал.
– Соединяйте, – приказал император. – Хотя постойте. – Он задумался. – Трибун Лин, – произнес он, и я сразу представил, как Бассандер распрямился. – Спасите всех, кого сможете.
– Приступаю, – ответил Лин и исчез с экрана.
– Включайте голограф, – скомандовал император, и его красный плащ мелькнул в поле моего зрения.
Черное окно, в котором исчезла Валка, закрылось навсегда. С ним исчезла карта подземной крепости, которую заслонил собой император, встав у голографа.
На месте Валки появился генерал-вайядан Угин Аттаваиса на железном троне. Тела герцога Гаспара и мертворожденного сьельсина убрали, на их месте появились две химеры в белой броне. Они стояли по обе руки от генерала, а на их левых плечах черным контуром были обведены символы «Белой руки». Подняв голову, я отчетливо увидел позади сьельсинов громадные окна, а за ними – блестящую поверхность Перфугиума.
– Император! – неуклюже прорычал ксенобит непривычное человеческое слово. –
Аттаваиса до сих пор полностью оставалось сьельсином, отказавшись от механических улучшений, в отличие от старших пальцев «Белой руки». Оно не знало нашего языка, не пользовалось автопереводчиком, не проводило свои мысли через фильтр МИНОСа.
– Что оно говорит? – спросил император, оглядываясь в поисках схоласта или кого-нибудь, кто мог бы перевести. – Что оно говорит?
Но никто не мог ему ответить. Никто… кроме меня.
– Марло! – Император заметил меня. – Что вы забыли на полу?
– Они убили его женщину, – ответила ему Тиада. – Она была на одном из кораблей.
Мои глаза встретились с зелеными глазами императора. Лицо кесаря было пустым, как у каменного фараона.
– Ясно, – ответил он и перевел взгляд на Аттаваису.
Поджал губы. Нахмурился. Из сочувствия? Из жалости? Или от раздражения?
«Они убили его женщину», – слова Тиады эхом продолжали звучать в моей голове, слишком отчетливые, чтобы быть реальными.
Валка погибла. Нет, не погибла. Валка не могла… погибнуть.
–
Это же слово говорил Сириани Иамндаине, заставляя соперника преклонить колени.
«На колени!»
Я отвел взгляд от императора и посмотрел на ухмыляющееся Аттаваису. Как удобно ему, должно быть, было на передвижном троне. Это Аттаваиса приказало атаковать группу «Эпсилон», Аттаваиса руководило осадой Перфугиума.
Аттаваиса убило Валку.
Я почувствовал прилив крови. В ушах и висках застучало. Я был на неотесанном каменном полу, уже на коленях, но генерал этого не видел. Его безгубый рот раскрылся, в призрачном сиянии проекции хищно сверкнули прозрачные зубы.
– Ты думал, что выдержишь, – сказало оно, обращаясь к императору, – что совладаешь с мощью сьельсинов. У тебя была возможность сдаться, пожертвовать собой ради твоего народа. Теперь пощады не будет никому. Я сдеру со всех кожу на плащи, а кровью напою червей! Их потроха станут пищей для моих рабов, а мясо накормит мои армии. А тебя! Тебя я приведу к Шиому Элуше в цепях. Он сломает тебя. Ты станешь его рабом. Его шутом! Его игрушкой!
Разгорячившееся Аттаваиса вскочило на ноги, презрительно сплюнуло и спустилось с трона. Для незнакомых с языком сьельсинов его угрозы были пустыми, но оно все равно возбужденно било себя в грудь. В штабе по-прежнему выли сирены, а мониторы диспетчеров горели тусклым красным светом Смерти.
–
– Марло, ответьте мне! – воскликнул император. – Чего оно хочет?
Будто он сам не мог догадаться.
Медленно, как будто под невообразимым гнетом, я приподнялся.
Аттаваиса по-прежнему меня не видело.
– На колени! – повторял сьельсинский генерал. – На колени! Падите! Падите!
Покачиваясь, я встал. Голова закружилась от гула крови и дыхания, и мне пришлось схватиться за края голографической камеры, чтобы не упасть. Глаза не сразу сфокусировались на изображении вайядана. Генерал стоял перед троном весь в белом. В черных глазах Угина Аттаваисы промелькнуло удивление, когда оно заметило мой взгляд.
Я пристально смотрел на него, не говоря ни слова.
–
Я по-прежнему молчал. Изображение генерала мерцало надо мной; его телохранители стояли по сторонам, как фарфоровые скульптуры. За ними в облаках маячил серый Перфугиум, показалась линия терминатора. Где-то там, на этой планете – планете, где для меня наступил конец света, – до сих пор находился я. В тысячах миль от генерала.
Далеко.
Слишком далеко…
– Возможно, он поделится со мной, когда лишит тебя жизни.
Слова генерала проплыли по воздуху и растворились в нем. Все стихло, стало безмолвным, как я сам. Сирены и сигналы по-прежнему доносились с панелей вокруг, но даже Торас отвлекся от работы, чтобы посмотреть.
«Валка погибла».
Мысль молнией, убийственным лучом пронзила меня. Я схватил ее, как когда-то в Колоссо схватил меч Иршана, и держал, пока ладони не закровоточили. Машинально я сжал руки в кулаки и проткнул кожу ногтями.
Но я по-прежнему молчал, не сводя глаз с Аттаваисы.
«Ярость ослепляет, – с укоризной прошептал Гибсон мне в ухо. – Горе – глубокая вода».
Но я уже перешел порог ярости. Порог горя. Я стоял на вершине в объятиях ледяной, чистой, как лед, ярости, но в эти объятия я заключил себя сам. Кровь стучала в ушах, глаза таращились все сильнее, пока я не почувствовал, что из них вот-вот брызнут слезы. Люди вокруг расступились – все, кроме Лориана, который неуверенно протянул ко мне руку.
– Что? – ухмыльнулся вайядан.
Незнакомый с человеческой мимикой, генерал, должно быть, принял мой гнев за страх:
– Нечего сказать?
Каким меня видел генерал Бледных? Маленьким, раненым, потрепанным человечком, держащимся за бок. Остолбеневшим и потерявшим дар речи от страха? Аттаваиса улыбалось, елозя черным языком по зубам, словно в предвкушении трапезы. В ответ я стиснул зубы до тех пор, пока не почувствовал, что еще чуть-чуть – и они треснут, как мелки.
Медленно, микрон за микроном, градус за градусом, мой взгляд соскользнул с лица генерала на окна, на Перфугиум. Планета казалась спокойной, как будто война никогда не касалась ее старого серого лика. Но я ходил по ней, сражался с чудовищами в руинах ее столицы, где сейчас полыхало пламя, а прежде вместо снега падал пепел.
Тогда Аттаваиса разделилось надвое, и перед троном оказалось два генерала. Кровь в ушах стихла. Дыхание остановилось. Я вновь очутился между двумя мигами, двумя ударами сердца. Все стало неподвижно. Все, кроме меня.
Кроме моего тайного зрения.
Я посмотрел на генерала и увидел его во множестве аспектов, множестве малоразличимых вариантов среди бесконечного времени. Аттаваиса скалило зубы, наклонив голову, его рогатая голова мерцала серебром. Я видел Аттаваису торжествующим, насмехающимся, глумливым. Время растягивалось, расплывалось и ломалось, пока я не увидел весь мир сквозь калейдоскоп красных огней и стеклянных зубов.
Но я увидел не только Аттаваису.
Стекло…
Я посмотрел на стеклянные окна позади трона Бледного генерала и, не сводя с них взгляда, выбрал.
Мой гнев был беззвучен. Тишина могла сказать больше, чем слова.
Ничто не непоколебимо, ничто не вечно. Ни камень, ни империи, ни сама жизнь. Даже звезды однажды потухнут – это я видел и знал лучше, чем любой другой человек. Даже тьма, которая однажды поглотит все, потом даст рождение новому свету. Эти записки истлеют, как, возможно, истлеет и ныне теплое тело того, чья рука их пишет. Камни Колхиды обрушатся в море, а самом море высохнет. Звезды сожгут планеты в пепел, а затем остынут, как угольки.
Все проходит. Рушится. Разбивается.
Я поднял кровоточащую ладонь.
–
Тонкая линия пробежала по стеклянной панели за спиной генерала; едва заметная и серебристая, как паутинка. Я улыбнулся, глядя, как она разделяется и расползается по стеклу…
…точно как наши поступки оставляют следы во времени.
Я оскалился, подражая хищной сьельсинской улыбке.
Окна за спиной генерала разлетелись вдребезги. Глаза Аттаваисы вытаращились, когда мимо него промчался ветер, трепля белую косичку. Рот раскрылся, но проклятия и угрозы навсегда стихли, когда Угина Аттаваису и его телохранителей сорвало и выбросило в черное сердце космоса.
Секундой спустя голографическая панель тоже треснула, и изображение пропало.
Во внезапно наступившей темноте я закричал, и мой голос был столь пронзителен, что едва не разорвал легкие и заставил снова упасть на колени. Это был крик, который мог потягаться с криком Валки в темной башне Ганелона, крик триумфа и боли – и вернувшейся силы. Лампы надо мной полопались, словно переспелые плоды, погрузив все пространство вокруг в кромешную тьму.
Затем наступила тишина.
Люди зашептались.
– Неужели это?..
– Земля и император!
– Он их… убил?
– Невероятно.
– Но… как?
– …просто сказки. Я думал, это были просто сказки.
Я поднял голову. Император широко раскрытыми глазами смотрел на меня. Я пытался прочесть его эмоции, но их было слишком много, они сменяли одна другую, пытаясь выбиться на первое место.
Я знал, что только что сотворил, и знал, что должен был делать дальше. Что от меня ожидалось. На меня смотрели все придворные, все марсиане и джаддианцы. На меня смотрел император. Я уже стоял на коленях. Мне нужно было лишь поклониться и подчиниться воле и власти императора, чтобы убедить его величество, что естественный порядок вещей не будет попран.
Я уже стоял на коленях…
Но я не поклонился.
– Она была бы жива, – произнес я, мотая головой, не думая о последствиях, – если бы вы только послушали меня.
Маска императора дрогнула, и из-под нее показался Вильгельм. Что это промелькнуло в его изумрудных глазах? Благоговейный трепет? Торжество… или страх? От Полусмертного больше нельзя было отмахнуться, как от глупого слуха, как от нелепой байки. Император знал об этом до сего дня, но теперь он узрел меня своими глазами.
– Я… я… – начал он, заикаясь, и закрыл рот. Затем Вильгельма вновь сменил император. – Нам пора.
Дальнейшие события я помню как в тумане. Олорин и Тиада помогли мне подняться. Я слышал громкие голоса, резкие приказы императора марсианам и оставшимся диспетчерам. Экскувиторы выдвинулись первыми, чтобы обеспечить безопасный выход. Решение кесаря о бегстве было запоздалым. Еще немного, и побег бы не удался. «Ашкелон» должен был встретить нас через час в святилище благословенной Мудрости.
Мы могли успеть.
Олорин тронул меня за плечо, пошевелил.
Я отмахнулся.
До сих пор помню свое отражение в разбитом голографе, в покрытой мелким стеклом столешнице. Ясновидящий Яри говорил мне о сломанном прошлом, о разбитом пути сквозь время. Братство тоже видело, как Тихий вмешивался в мои дела и двигал меня к своей цели. Он направил корабль Деметри с Тевкра на Эмеш, обменял мою правую руку на левую, привел меня на вершину Анитьи, а с Анитьи… куда?
На Эуэ? На Перфугиум? В адскую бездну?
Ради чего? Я тысячи раз видел в своих кошмарах и воспоминаниях о будущем и черное пиршество, и гибель своего отряда, но ни разу не видел ее гибель.
Но она погибла.
Мог ли я оторваться от видений? Выпутавшись из смертоносной паутины Актеруму, мог ли я скрыться из поля зрения Тихого? Он ведь говорил, что это возможно. Говорил на Анитье.
Или Тихий намеренно скрывал от меня судьбу Валки? Держал ее гибель в секрете, чтобы я не отказался от цели, чтобы не сбросил узду? Эти мысли сражались во мне, шумели на фоне воющей болезненной пустоты и ужасной правды.
Валка погибла.
Спросите меня, как мы выбрались из катакомб, и я отвечу, что мы с Олорином последовали за императором и его охраной через дверь командного пункта. Громадные шестеренки раздвинули толщу камня и стали, открыв проход, в котором можно было пройти по двое. Если постараюсь, я могу вспомнить, как выглядел этот проход, как скрежетали эти циклопические механизмы, сбрасывая пыль веков, ведь они не приходили в движение с тех пор, как их установили первые герцоги Перфугиума. Помню, как дрожали лучи наших фонариков, как эхом разлетались во тьме крики. Сразу за мной шагал один из Драконоборцев – если не ошибаюсь, Мадс, – и я слышал его прерывистое дыхание.
Но я толком никого не видел. Не увидел я и героических действий Лина на орбите. Я как бы превратился в зверя, загнанного людьми, которым еще было что терять, в сарай вместе с другими зверями. Я прекрасно понимал герцогиню Валавар и благодарил всех известных мне богов, включая даже Тихого, что Валка не страдала так, как страдал герцог. Слезы щипали глаза, тоннель расплывался в бесформенное серое пятно.
Не помню, как мы вошли в святилище, выбрались в крипту и поднялись по гладким ступеням лестницы. Зато помню алтарь и статую Бога-Императора, попирающую пирамиду, олицетворяющую машины. Я несколько минут простоял перед ней, пока мы дожидались «Ашкелон». Купол пострадал от ранней бомбардировки, но статуя до сих пор стояла, празднуя победу над древним врагом. Вильгельм Рекс, Король Авалона, Завоеватель Земли, Избранник Скрытого – Тихого.
Развалины роскошного святилища были покрыты толстым слоем пепла. Пепел усыпал алтарь и стопы моего божественного предка, триумфально застывшего под отверстием купола. На мне не было шлема, и я собственными ушами услышал приближающийся рев двигателей. Стылый воздух растрепал мне волосы, и я почуял тлетворный запах человеческого праха.
– Корабль, Марло! – Директор Райнхарт встряхнул меня за плечи. – Где корабль?
– Сейчас будет, – ответил кто-то моим голосом.
Я вяло поднял наручный терминал и показал Райнхарту:
– Уже на подходе.
Райнхарт не шелохнулся. Я заметил, как пристально он смотрит на меня, как серьезны его холодные глаза.
– Примите мои соболезнования, – произнес он, крепко сжав мое плечо.
Его слова вонзились в меня тысячей осколков. Гибель Валки не осталась незамеченной. Меньше часа назад Тиада сообщила об этом императору… но Райнхарт? Райнхарт был первым, кто разделил мое горе, пусть и шаблонной фразой.
Это был не сон. Валка действительно погибла.
Красные молнии расчертили небосвод, когда громадные корабли пронеслись по орбите.
– Это наш корабль? – спросил один из оставшихся императорских советников, тараща глаза на небо.
– Это орбитальный флот, – ответил ему Райнхарт, прикрывая глаза рукой.
Эти красные молнии были единственным свидетельством героической спасательной операции. Мне доводилось слышать, будто я тоже участвовал в ней, а не находился на земле с императором. Будто я был на мостике «Бури» или вообще командовал ею. Эти слухи несомненно распустила Капелла или министерство народного просвещения. Годы спустя я слышал, что якобы не справился с командованием, и за это император изгнал меня из Империи.
Это не так.
Мой проступок был иным. Куда более пустяковым… и более глупым. Очень глупым.
Но в историях есть и правда. Вам следует верить всему, что касается Бассандера Лина.
Феникса Перфугиума.
Что бы ни говорилось в легендах, я не был с ним в минуту его славы, а его подвиг не был следствием моей ошибки. Я даже не видел этого подвига, если не считать этих красных линий в небе. Пока я стоял посреди святилища, сломленный и опустошенный, Лин провернул одну из самых отчаянных спасательных операций в имперской истории. Несмотря на то что его флотилию разметало по орбите, несмотря на огневое превосходство противника, Бассандер Лин умудрился перехватить и подобрать беженцев, которым удалось покинуть Ресонно и зону притяжения Перфугиума.
До орбиты добралось шестьсот двадцать три корабля из первых четырех групп.
Более трехсот тысяч человек.
Лин спас шестьсот шесть транспортных шаттлов.
Очень много. Очень мало.
Под Перфугиумом спали девять миллионов колонистов. Мы спасли даже не каждого тридцатого – зато спасли императора. Но это нельзя было назвать победой. Я слышал доклады и новости о том, как сьельсины ворвались в катакомбы, отключили все ясли для фуги, растерзали спящих людей и повесили на стенах Ресонно. Аттаваиса было убито, но отряды Хушансы вдоволь попировали теми, кого мы не спасли.
Мы не одержали на Перфугиуме победы. Это был холокост. А для меня?
Для меня это был конец.
Читатель, помните, как я говорил, что у всего есть финал? Все, что будет дальше, что должно быть дальше, что
От него ведь наверняка ничего не осталось.
Говорят, что среди экстрасоларианцев есть люди, которые извлекают память, помещают ее в хрустальные фиалы, как мифических джиннов, и затыкают пробкой. Но я не мог прибегнуть к их услугам – иначе перестал бы быть собой. Когда-то я говорил, что человек есть сумма воспоминаний, и до сих пор придерживаюсь этого мнения. Отсечь воспоминания, какими бы дурными они ни были, означает отсечь часть себя. Часть меня умерла и осталась на Перфугиуме с Валкой. Она будет пребывать там, пока перфугианское солнце не лопнет и не поглотит эту несчастную планету. Шрамы, оставшиеся в том участке памяти, где когда-то жила Валка, тоже являются частью меня; они – достойная плата за ту честь, какой для меня было знакомство с ней.
Наша совместная жизнь.
Я ни за что от них не избавлюсь.
В Тавросе, в Демархии, тоже умеют лишать воспоминаний. Когда я возил туда Валку после встречи с Урбейном на Беренике, ее сородичи пытались вылечить ее, удалить червя, обвившегося вокруг ее мозга. Как я уже писал, у них не получилось. Им удалось лишь обездвижить вирус Урбейна. Валка была спасена, но неприятные симптомы – шрамы – остались.
Нам предложили другое решение: полностью переписать ее нейронное кружево, уничтожив все, кем она когда-либо была, воссоздать ее с чистого листа, вновь сделать свободным и здоровым – но совершенно другим – человеком. В теле Валки поселилась бы другая женщина.
Валка отказалась и возмутилась, когда они попытались настоять на своем. Она приняла решение жить с болью, с воспоминаниями о злодеяниях Урбейна, с припадками и еженощным риском задушить себя своей же рукой.
Мог ли я проявить малодушие?
Мог ли я хоть что-нибудь сделать?
Мы встретились с джаддианской армадой и высадились на «Мнемон». Император со свитой быстро покинули «Ашкелон», и я остался один, всеми забытый. Меня оставил даже князь Каим. У него были важные государственные дела. В конце концов, он сыграл свою роль в спасении императора и должен был разыграть эту карту в интересах Джадда. Остался только Лориан. До поры до времени. Пока я не бросил в него бутылкой вина. Пока не вытолкал его взашей с трапа и не запер люк.
Один. Я остался один.
Я сбросил доспехи: наручи, манику и поножи. Уронил кирасу на пол, как в тот черный день на Эуэ, и босиком, оставшись в одном лишь рваном комбинезоне, добрался до нашей каюты и, не смыв с себя кровь, пот и сажу, рухнул на кровать.
Простыни пахли ладаном и сандалом, как будто Валка сидела рядом. Аромат щипал глаза – или же виной тому была печаль?
Слезы.
Мои губы разомкнулись, пытаясь выговорить слова. Вырвался лишь слабый тонкий звук. Пальцы нащупали серебряную цепочку на шее. Какой холодной показалась мне тогда филактерия! Ее острые края впились в ладонь, ранив меня, как ранила правда. Это все, что от нее осталось: капелька кристаллизованной крови, защищенная от тлена времени.
Полумесяц. Разорванный круг.
Медальон больше нельзя было собрать воедино.
«Наш последний бой». Пророческие слова.
Я знал… когда я начал эти записки, я знал, что однажды придется написать и об этом, самом черном из черных дней. Я думал, что буду к этому готов, что после стольких лет, после стольких веков, после стольких незавершенных черновиков найду силы написать о ней. О ее гибели. Думал, что теперь, возможно, смогу написать хоть что-нибудь о гнетущей тишине, воцарившейся тогда на «Ашкелоне».
Но не могу.
Ничего не могу.
Нет слов, чтобы описать эту тишину или темноту внутри голографа, где я только что видел ее. Я могу использовать слова вроде «ужасающая пустота» или «тьма, что чернее космоса», но этих слов недостаточно, они слишком ущербны, чтобы всецело охарактеризовать ту бездну, что разверзлась подо мной.
Я помню, что заляпал простыни кровью из ран на ладонях и боку, сажей и пеплом. Помню запах вина. Я скорее заново проживу каждый час пытки на стенах Дхар-Иагона, каждую ночь в яме, заново пролью каждую каплю крови из разреза над ухом, от начала и до конца посмотрю кровавую коронацию Пророка, чем вынесу эту чудовищную тишину.
Но она навеки со мной.
Я и сейчас ее слышу. Она не покидает меня. Стоит лишь отложить перо и позвать ее по имени… она не ответит.
Никогда.
Битва была окончена. Планета потеряна – а с ней и привычный мне мир. «Буря» и остатки флотилии Лина нагнали джаддианскую армаду в глубинах космоса в нескольких световых годах от Перфугиума. Нам потребовалось время, чтобы собраться с мыслями, чтобы определить, какие корабли в состоянии дойти до Фидхелла, а с Фидхелла добраться до Несса. Императорское турне по внешним провинциям закончилось катастрофой. Был уничтожен весь его эскорт, потеряна планета с многомиллионным населением.
История Перфугиума не была просто историей о поражении, стратегическом отступлении и героическом спасении. Это был удар. Планета была ключевой колонией на границе Центавра и утраченных территорий в Наугольнике и стала первой весомой потерей в самом Центавре. Более того, при Перфугиуме состоялось первое крупное сражение между имперской армией Шиому Элуши и легионами Человека. Сьельсины стали одним племенем, одним кровным кланом. В Актеруму Дораяика сковал свой народ воедино, поставив почти все воинствующие племена под одно знамя впервые со времен Элу.
Эти племена распространились по провинциям Центавра. В ближайшие годы только и говорили, что о разорении провинций. Утверждали, что Несс станет следующей целью, что лотрианцы вот-вот вторгнутся в Пояс Расана и верхний Стрелец и мы окажемся зажаты в клещи. Вынужденные одновременно защищать обширные владения в Центавре и Стрельце, наши легионы в битве за битвой будут уступать более многочисленному и лучше вооруженному врагу.
Я отчетливо видел это; вспоминал это, как вспоминал блуждания с Валкой по коридорам «Ехидны», где мы на самом деле никогда не были.
Мне было все равно.
– Адриан? – Cтук в дверь повторился. – Император ждет!
Я уставился на дверь шлюза. На пороге этой двери Валка встретила меня в трюме «Тамерлана». Я стоял в шлюзе уже добрых две минуты, не в силах заставить себя открыть дверь, несмотря на настойчивый стук Бассандера. С окончания битвы прошла неделя, со встречи с джаддианской армадой – три дня. Шесть дней назад «Ашкелон» встретился с «Мнемоном» на границе Перфугиума. С одной стороны, целая вечность. С другой – сущий пустяк.
– Адриан! – все резче звал Бассандер. – Я знаю, что вы меня слышите!
Видимо, дверь я все-таки открыл. До сих пор не помню, как я это сделал; помню только мрачное усталое лицо Бассандера Лина, уставившееся на меня вместо обитого поролоном металла.
Трибун – точнее, рыцарь-трибун, потому что император пожаловал Лину рыцарский титул за героическое спасение трехсот тысяч человек, тяжело опирался на трость. Его форма была как всегда идеально выглажена, а на груди сияло медное солнце ордена «За заслуги», приколотого к тунике за красно-белую ленту. Такой же орден я получил давным-давно за победу над Аранатой Отиоло. Непостижимо, что меня наградили им в юности, а Лину, самоотверженному и верному солдату, пришлось ждать заслуженной награды так долго.
То зрелище, что явилось Лину за дверью шлюза, несомненно, заслуживает описания. Последний раз я мылся в день битвы, просидев несколько часов в душевой, как после Актеруму, только на этот раз мне некому было помочь. С тех пор я даже не умывался, волосы липли ко мне сальными клочьями, а уж про запашок и говорить нечего. Помню, как задумчиво пожевал язык. Новые зубы, начавшие рост еще на Колхиде, выросли кривовато, и во рту стоял привкус дешевого вина, ящик которого один солдат по моей просьбе приволок из кафетерия «Бури». Бутылкой от этого вина я и кидался в Лориана, чтобы прогнать его.
Бассандер Лин оставил без комментариев мой внешний вид и протянул руку, чтобы поддержать меня.
– Опять пили, – заметил он, глядя на меня темными глазами.
В его голосе прозвучало едва заметное осуждение, но в большей степени – беспокойство. Бассандер вообще не пил алкоголь, а если когда-то и пил, то давно бросил. По его взгляду было понятно, что он боится за меня и жалеет меня. Его жалость была мне не нужна. От жалости меня тошнило сильнее, чем от злоупотребления вином.
– Ее больше нет, – проговорил я, почему-то подумав о том, как, должно быть, ввалились мои глаза.
Мой собственный голос звучал неестественно, хрипло. Я уже давно ничего не говорил, с тех пор как прогнал Лориана с «Ашкелона».
– Лин, ее больше нет.
Во Вселенной почти не осталось людей, которых я мог бы назвать друзьями, поэтому я решил, что и Лин сойдет. Я покачнулся и едва не рухнул на него. Рыцарь-трибун уронил трость и поспешил подхватить меня. Ничего не ответив, он прислонился к стене, чтобы лучше распределить нагрузку на больные кости.
– Ее больше нет, – повторял я.
Бассандеру было неловко, и он похлопал меня по спине.
– Я знаю, Марло. Я знаю. – Он отодвинул меня и отступил к дверному проему. – Мне жаль.
– Это я виноват, – сказал я, прислонившись к раме. – Это я во всем виноват.
Лин опустился на колено, чтобы поднять трость.
– Император вас ожидает, – сказал он, игнорируя мое нытье. – Вам бы помыться. Времени мало. Я взял шаттл, чтобы отвезти вас на «Бурю»…
– Ничего, потерпит! – брызжа слюной, прошипел я и зашагал обратно на «Ашкелон».
Бутылки, которые я упоминал, – точнее, их осколки – усыпали пол в коридоре. На мостике было темно, за окнами ярко и маняще сверкали огни трюма «Мнемона». Мне это не нравилось. Света не должно было быть. Нигде. Мой терминал в полумраке цитировал Орода.
Несмотря на все свои возражения, я все-таки вошел в нашу – а теперь, судя по всему, только мою – каюту, чтобы помыться и переодеться. Я понимал, что не могу заставлять императора ждать.
Знал, что этой аудиенции не избежать.
Захлопнув дверь каюты перед носом у Лина, я наспех помылся и влез в более-менее свежую одежду. Чтобы не тратить время на душ, я воспользовался ультразвуковым очистителем и скребком. Обсушившись, я взглянул на себя в зеркало. От юного атлета из эмешских бойцовских ям не осталось и следа; от гордого имперского рыцаря – тоже. На меня смотрел оживший труп, ходячий мертвец с пустыми глазницами и иссохшей кожей. На коже ярко выделялись шрамы от операций и ударов плетки, на левой щеке горели следы когтей Пророка. Виски и челка совсем поседели; седые пряди молниями ниспадали со лба, прямо как у его отца. А его глаза! Его глаза были словно бездонные колодцы, куда не проникал свет.
Но филактерия на его шее была моей. Я поднял руку – ту, что была изранена Иршаном, ту, что Тихий даровал мне, чтобы спасти мою жизнь на Арене, – и дотронулся до медальона-полумесяца.
Рука мертвеца поднялась одновременно с моей.
На «Буре» не было ни тронного зала, ни помещения для официальных приемов. Император решил обосноваться не в кают-компании, а в одном из трюмов. Солдаты Лина добросовестно прибрались там и аккуратно составили ящики вдоль стен. Офицеры и уцелевшие придворные – логофеты и андрогины – расселись на этих ящиках, как на скамьях в колизее.
Сейчас мне кажется, что они напоминали скорее присяжных, и в этом есть доля истины – они и в самом деле стали в некотором смысле присяжными.
Гарен Булсара с директором Райнхартом и Никифором разместились по одну сторону от его величества. Архиприор Леонора, вернувшаяся ко двору, стояла на привычном месте рядом с императором, своей черной мантией напоминая всем о вездесущей Капелле. Принц Александр сидел у подножия импровизированного помоста, как мы с Криспином сидели давным-давно, когда отец принимал директора Фена. Кажется, юный принц смотрел на меня с грустью. Или чем-то иным?
Лориан Аристид с рукой на перевязи двинулся ко мне, но я жестом попросил его остаться на месте. В глубине души мне стало стыдно. Когда он так сильно повредил руку? Когда ударился на Перфугиуме? Или когда я выставил его с «Ашкелона»? Рядом с ним стояли князь Каим Санчес Киаксар дю Отранто, снова надевший маску, леди Калима в оранжево-золотом платье, адмирал Серпико, капитан Афшарирад и другие джаддианские офицеры в бело-голубой форме. Ясные глаза князя посмотрели на меня из-под черной полированной маски, скрывавшей его дружелюбное лицо. Я остановился на шаг, чтобы окинуть взглядом импровизированные трибуны, и заметил на самом верху женщину в черном траурном одеянии. Тонкая черная вуаль скрывала ее лицо, но по отличительным знакам на форме сопровождающих ее мужчин я понял, что это Саския Валавар, прежняя герцогиня Перфугиума.
Поймав мой взгляд, она едва заметно кивнула, и я почувствовал, что она более других в этом просторном трюме понимает мою боль. Эта боль стала сильнее, когда я криво улыбнулся ей в ответ. В ее полускрытых глазах я заметил тот потухший свет, что видел в отражении мертвеца, и отвернулся.
Кесарь сидел не на Соларианском престоле, а на простом табурете. Его церемониальные доспехи забрали в чистку; на нем не было ни мантии, ни короны, ни даже красных бархатных перчаток. На всей «Буре» не нашлось подходящей белой одежды, поэтому он облачился в черную офицерскую форму, подпоясавшись красным кушаком.
Не прозвучали серебряные трубы, визжащие гитары не грянули «Вдали от Солнца». Здесь не было места привычной помпезности и церемониям императорского двора. Всю позолоту сдули суровые ветра войны, оставив лишь костяк в лице одного стройного андрогина, звонким голосом кастрата объявившего о прибытии какого-то нелепого рыцаря, в котором я не сразу узнал себя.
Я пропустил слова нунция мимо ушей, но примерно представлял, что он говорит.
– Лорд Адриан Анаксандр Марло-Викторианский, верховный командующий имперским Красным отрядом, рыцарь-командор Королевского викторианского ордена, обладатель Травяного венка, кавалер ордена «За заслуги», Герой Империи!
«…со свитой», – подумал я.
Но свиты у меня не было.
Ее больше не было.
Многие зрители встали, а выжившие марсиане – те, кто поместился на «Ашкелон» и попал на корабли, запущенные из катакомб, – ударили о пол древками копий. Только экскувиторы – личная стража императора – остались неподвижны.
Если от меня ожидали поклона, то я разочаровал публику. На мне не было парадной одежды, от медалей я тоже отказался. Я не надел белый рыцарский плащ и предстал перед троном в черной форме, которую получил на Ганелоне. Она была похожа на ту, что надел сам император, и лишь красный эполет отличал меня от какого-нибудь энсина. Эполет – и меч императора, который я сунул в правый сапог.
До сих пор мне не представилось возможности его вернуть.
– Лорд Марло, – с потупленным взглядом произнес кесарь. – Мы разделяем ваше горе. Мы понимаем, что даже в эти темные времена потеря возлюбленной – великая личная трагедия. Если бы не вы, если бы не ее самопожертвенные усилия в тоннелях колониальных хранилищ, подземная крепость могла быть захвачена врагом, и мы – и вся наша Империя – могли оказаться в руках сьельсинов.
Слова кесаря повисли надо мной, как камень на веревке. Как будто все это было не взаправду. Все казалось нереальным, не могло быть реальным. Опустив голову, я подумал, что лучше бы вернулся в проспиртованную каюту на «Ашкелоне», в темный тихий некрополь под Обителью Дьявола, да хоть в пещеру на Дхаран-Туне. Мне хотелось остаться одному, подальше от жалостливых взглядов и нервозных перешептываний.
Почему меня не могут оставить в покое?
Но император еще не закончил.
– Ваши поступки… ваши поступки соответствуют самым высоким стандартам службы. Пусть никто не усомнится в том, что было нам давно известно…
Он взял идеальную драматическую паузу. Этот навык был выработан веками. Я поднял голову, чего он, несомненно, ожидал, и увидел, как он поворачивается к черной тени Леоноры, к юному Александру у подножия помоста. Кесарь держался почти небрежно, его тон был идеально отточенным и непреклонным, как Белый Меч.
– …что вы наш истинный и преданный слуга.
После убийства Аттаваисы я не пал перед императором ниц, как должен был. Но кесарь тем не менее решил вновь продемонстрировать свою власть надо мной, обновить свое покровительство и показать серьезно поредевшему двору, что я по-прежнему под его защитой.
Политика… Это слово жгло меня изнутри. Как они могут играть в политику после всего, что случилось? После всего этого?
Валка погибла…
«Ярость ослепляет, – предупредил Гибсон откуда-то из глубин. – Ярость ослепляет».
Но я уже ослеп.
– А вы? – произнес я, не сдержавшись.
Слова упали с языка, как тела повешенных с виселицы. С трибун донесся обеспокоенный шепот, на невозмутимой маске на лице императора отразилось замешательство. Он не понял вопроса. Никто не понял. Все решили, будто Марло спятил и спрашивает императора, является ли тот
– А вы? – повторил я.
Новые тела рухнули с виселицы, ломая ноги о твердую землю.
– Вы разделяете мое горе? Серьезно?
Я усмехнулся, и император вместе с табуретом-троном расплылся перед глазами, то ли оттого, что у меня вдруг открылось тайное зрение, то ли от слез. Я отвернулся.
– Соблюдайте порядок! – воскликнул Никифор, вскинув руки.
– Тихо! – произнес император, подняв руку. Не опуская ее, он продолжил: – Да, родич. Разделяю. Я не был близко знаком с вашей женщиной, но я скорблю вместе с вами. – Император вновь стал человеком, забыв о монаршем «мы».
Тут у меня действительно брызнули слезы, и я прикрыл глаза покрытой шрамами рукой. На секунду я не осмеливался пошевелиться, вдруг осознав, что меня, по сути, выставили нагишом на сцену пред очи самой истории и что этот эпизод, как бы он ни был оценен, будут вспоминать, пока не погаснут последние звезды.
Я прекратил лить слезы и опустил руку.
«Горе – глубокая вода, – сказал я себе. – Горе – глубокая вода».
«Нет, – услышал я голос Гибсона и почти почувствовал его руку на плече. – Это по-человечески. Ты не забыл? Быть человеком – великое дело».
Не открывая глаз, я подумал, что стоит лишь обернуться, и я увижу его – и не только его. На миг мне показалось, что я увижу и
Быть может, я действительно сошел с ума, о чем уже давно шептались многие.
– Выполняя свой долг, вы пострадали больше, чем кто бы то ни было из наших слуг, – вновь повысил голос император.
С этим я не спорил, хотя ничто из того, что я сделал, не было сделано ради него. Почему я все это делал? Ради Империи? Ради ее жителей, мужчин и женщин? Ради того, чтобы ее дети не знали войны? Нет. Мне хотелось приключений; я сильнее, чем кто-либо со времен Александра Великого, стремился увидеть мир и изменить его так, как считаю нужным. Я мечтал о мире, но не нашел его. А потом мне явился Тихий.
Тихий.
Они, оно, он. Неужели все это его происки? Неужели Тихий вложил эти стремления, эти мечты, в тот черный орган, что я зову сердцем, и подтолкнул меня к выполнению своей воли?
«Ты лишь рычаг, за который дергают гены», – когда-то сказало мне Братство.
«Я марионетка, которой помыкают сверхъестественные силы, – ответил я про себя, но вместо этого услышал другой голос, похожий на свой: – Он убивает меня, но я буду надеяться на Него. Ты не забыл?»
Как я мог забыть… как я мог вновь поверить… когда доверие всегда приносило мне лишь боль?
Император продолжал говорить. Мир, как ему и положено, не стоял на месте.
– Вы сделали для нас больше, чем любые другие слуги. Мы перед вами в долгу. Вы спасли нам жизнь.
– Я тут ни при чем, – ответил я, придя в чувство.
– Это был ваш корабль, – сказал император, – ваши люди в катакомбах, ваши усилия по сдерживанию врага.
– Ваше величество, все это заслуга джаддианцев, – помотал я головой, – и ваших марсиан.
– Они также будут вознаграждены, но после вас. Вы убили командира Бледных! Марло, я видел это своими глазами. Я видел.
Моя голова затряслась, как при нервном тике, и я отшатнулся.
– Нет, – произнес я, отрицая содеянное, отрицая бога, наделившего меня столь щедрыми дарами. – Нет.
– От вашей руки пали уже трое капитанов Пророка. Кто под всеми солнцами Земными может похвастаться тем же?
«Четверо», – подумал я про себя.
Я убил четверых. Он забыл Ауламна, хотя я отмечал это в рапорте. Я был уверен, что в живых еще остались Хушанса, Вати, Тейяну и Пеледану, но не сомневался, что Шиому Элуша вскоре заменит потерянные пальцы, как я отрастил заново свои.
«Один», – произнес другой внутренний голос.
Иубалу и Бахудде были повержены во многом благодаря усилиям Удакса, а с Ауламном сражался Паллино. От мыслей о Паллино и Удаксе мне стало только хуже, и я отступил еще на шаг, потрясая головой.
– За все страдания, что вы испытали у нас на службе, родич, можете попросить все, что пожелаете. – Эти слова были произнесены механически, с формальностью, которую предписывали старинные манускрипты и ритуалы. – Наши владения простираются от солнца до солнца, и наша щедрость велика, как пространство между ними. – Эти слова повисли уже не как камень, а как фимиам, но от этого не стали менее угрожающими.
Все, что пожелаю…
Я прекратил трясти головой и посмотрел на Александра, примостившегося на табуреточке у ног императора. Он-то знал, чего я хочу.
Все монаршие речи следовали шаблонам, и за много лет я выучил их наизусть. Обрывки детских воспоминаний об уроках этикета и десятилетия, проведенные на Форуме и Нессе, двигали теперь мной не хуже любых рычагов.
– Ваше величество, – поперхнувшись, произнес я. – Ваша щедрость поистине простирается от солнца до солнца. Но нет… ничего…
По толпе прокатился одобрительный шепот, словно легкий ветерок нарушил спокойную гладь пруда. Меня сочли благочестивым. Идеальным рыцарем, отказывающимся от награды, ибо нет лучшей награды, чем служба правителю. От этих тихих ремарок я снова поперхнулся.
Я не мог солгать им, не мог позволить им лгать самим себе.
– Нет ничего, – повторил я громче, – что может заменить то, что я потерял. Валку…
Мой язык заплелся. Не знаю, произносил ли я ее имя вслух хоть раз с тех пор, как отключилась голограмма. Я понял, что не могу произнести его без боли. Мои плечи дрогнули; я всхлипнул и опустил голову от горя и, наверное, стыда.
– Кесарь, возможно, лучше на этом закончить, – прошептал Райнхарт издалека, как будто с расстояния в несколько миль. – Бедняга не в состоянии…
Кто-то заставил его замолчать. Скорее всего, сам император. Я не увидел.
– Ваше сиятельное величество? – подала голос архиприор.
Я услышал тяжелые шаги и лязг бронированных подошв по металлу.
Должно быть, я упал на колени, потому что пара сапог – белых сабатонов с керамическими поножами – появились у меня перед глазами. Император был одет в черную форму простого солдата, но по крайней мере сапоги у него были свои. Сейчас я мало что помню так же отчетливо, как эти сапоги, хотя не понимаю, почему они настолько врезались мне в память, в то время как другие образы из… прошлого почти стерлись. Но я их помню. Как искусно они были изготовлены! Суровые лица глядели из солнечных дисков наколенников, покрытые золотой финифтью крылья серафимов раскинулись от этих ликов вместе с лучами. Они были настолько яркими, почти зеркальными, что их сияние отразилось в моих слезах. Почти никогда я не видел такой белизны – такую материю, отражающую весь свет, мог носить только император, и однажды носил я в час моего триумфа.
Сапоги скрылись, когда император опустился на колени и положил руки мне на плечи.
Я замер, забыв даже плакать.
Вильгельм XXIII из дома Авентов, Первородный Сын Земли, Солнечной системы, Король Авалона и император всех владений человеческих, во второй раз в жизни обнял меня как брата.
– Мне очень жаль, родич, – прошептал он мне на ухо.
– Если бы вы согласились улететь, как только мы прибыли, – проговорил я, не отдавая отчета словам. – Если бы вы послушали. Она бы осталась жива. Почему вы не послушали меня?
Император отстранился.
Я опустил глаза, опасаясь посмотреть на него.
– Почему вы не послушали?
– Да как вы смеете! – воскликнул кто-то, кажется Никифор. – Не забывайте, что перед вами император!
Моего поведения, обвинительных ноток в голосе было достаточно, чтобы приговорить меня. Но Вильгельм не стал цепляться к моим словам, и когда над нами нависла тень Леоноры, он поднялся и жестом заставил ее замолчать.
– Я император, – напомнил он всем присутствующим без исключения.
– Отпустите меня, – произнес я.
– Что?
Я не глядя понял, что император удивленно уставился на меня.
– Вы сказали, что я могу пожелать чего угодно, – ответил я, посмотрев в глаза императору и не отводя взгляд, хотя его лик горел ярче солнца. – Я хочу покинуть вашу службу. Хочу свободы.
Тишина. Всеобщая. Абсолютная.
Желания хуже было не придумать. Лишь несколько минут назад император уверял всех в моей беззаветной преданности. Пытался убедить всех, что я верен ему.
А я теперь… ставил под сомнение его слова.
Чувствуя, что в стремлении к свободе придется лавировать в опасных водах, я поднялся на ноги и попытался оправдать свое желание.
– Разве я не отдал все нашей борьбе? Всю свою жизнь. Всех своих друзей. Даже ее. – Мой голос сорвался, и пришлось напрячь шею и челюсть, чтобы унять дрожь. – Что еще я могу дать?
У меня промелькнуло желание порвать на себе форму, показать всем мои шрамы и пересчитать их, хотя худшие из них все равно остались бы невидимыми.
Кесарь не шелохнулся. Маска императора вернулась на привычное место. Мне показалось, будто я слышу его мысли – дисциплинированные так же, как мои, учением Аймора и «Книгой Разума».
«Ярость ослепляет, – наверняка думал император. – Спокойствие помогает видеть».
– Трус! – раздался хриплый голос.
Я дернулся, как на электрическом стуле, сразу опознав говорящего.
Александр встал с табурета, почувствовав, что вот он, его шанс.
Сейчас я понимаю, что им двигал страх, но тогда его поступок обескуражил меня. Разве мы не обсуждали то же самое на Фидхелле, прежде чем вылететь к Перфугиуму? Разве он сам не согласился, не пообещал освободить меня со службы?
Но Александр просто хотел избавиться от меня и увидел удачную возможность. Теперь он мог обойтись без наемных убийц, ножей-ракет, мирмидонцев и яда.
Достаточно было одного слова.
– Трус! – повторил он. – Вы хотите нас бросить в такой ответственный момент? Когда вы так нужны?
Принц наставил на меня палец и приблизился на шаг.
– Отец, я вам говорил: этому человеку нельзя доверять, несмотря на все его прошлые заслуги. Он изменился! Дайте ему то, что он просит! Отправьте его на Белушу! Пускай наслаждается свободой там, доживая свои дни!
Толпа нервно зашевелилась, затаив дыхание.
Император повернулся к сыну:
– Александр, довольно.
Он снова вскинул руку, призывая всех к спокойствию, и обратился ко мне:
– Пожалуй, директор Райнхарт прав. Лорд Марло устал и тяготится горем. Нам следует сделать перерыв.
– Нет! – вскинул я голову. – Кесарь, вы спросили, чего я хочу. Я хочу покончить со всем этим. Отпустите меня, прошу вас.
Император тоже вскинул голову, обращаясь не только ко мне, но ко всем собравшимся.
– Мы не можем этого позволить! – воскликнул он. – Перфугиум должен был отмщен! – объявил он двору, а отдельно для меня добавил: – Ваша женщина должна быть отмщена! Милорд, нам нужна ваша помощь! Помогите нам вернуть порядок среди звезд!
– Я уже помог вам, – ответил я, не скрывая желчь и злобу, – и все потерял.
– Я отплачу вам семикратно за все, что вы потеряли! – В голосе императора промелькнуло отчаяние.
Он стал свидетелем моей силы, воочию увидел то, чем наделил меня Тихий. Он, как и я, прекрасно помнил тот снежный день на Картее. Как он мог меня отпустить? Только на службе я оставался в безопасности, только в его руках был полезен. Освободившись от службы, я становился опасен, превращался во врага. Я понимал его и его отчаяние.
Он пытался спасти мою жизнь.
Капелла желала моей смерти – а также, возможно, надеялась провести надо мной опыты – еще с тех пор, как меня произвели в рыцари после визита на Воргоссос. Объявив меня Королевским викторианцем, император раскинул надо мной защитный полог, под который Капелла могла попытаться проникнуть лишь скрыто. Несмотря на то, что доказательства моего воскрешения никогда не стали общественным достоянием, несмотря на то, что с гибелью «Тамерлана» и Валки они были полностью уничтожены, слухи все равно расходились, как песок, разносимый ногами пилигримов, как пыльца на крыльях бабочек. Оставались свидетели, такие, как Бассандер Лин, и фанатики, как Каракс с Арамиса. Эти слухи обличали меня, преследуя по пятам уже не одну сотню лет. Лишь благосклонность императора защищала меня, лишь моя незаменимость спасала мою жизнь. Вильгельм вызвал меня в тот день, чтобы упрочить свою поддержку, чтобы защитить меня от тех, кто теперь знал наверняка, кто собственными незамутненными глазами видел, что все слухи были правдой.
И я отверг его.
– Как? – скептически спросил я.
Что он мог мне предложить? Никакие золотые горы не могли заменить мне хотя бы еще одной секунды с ней. Все золото мира стоило для меня не больше стального лома.
Дрожащим от злости и негодования голосом я продолжил:
– Как вы вообще можете такое говорить? Сколько, по-вашему, она стоит?
Император удивленно моргнул.
– Она всего лишь тавросианка, – ответил он машинально, совершенно не задумываясь о том, что наносит мне тяжелейшую обиду. – Мы готовы принять вас как сына. Наша дочь Селена еще не замужем.
«Она всего лишь тавросианка».
«Всего лишь».
– Всего лишь тавросианка? – переспросил я.
Никогда прежде я не испытывал такой ярости, такой слепоты… и никогда прежде мне не было настолько все равно. Мальчишка с Эмеша шагнул вперед, увлекая за собой гордого рыцаря, и со всей силы врезал императору кулаком в лицо. Толпа ахнула; за моей спиной понеслись ругательства. Кесарь отшатнулся к ящику, на котором стоял его импровизированный трон. Он держался лучше, чем Гиллиам. Презренный священник рухнул от моего удара. Шесть экскувиторов бросились ко мне, сверкая клинками из высшей материи. Резко опустились, нацелились и загудели марсианские копья.
Меч императора – которым я почти не пользовался – запел в моей руке, и я наставил его на первого из экскувиторов.
– Ну давайте, бесчувственные рабы! Только попробуйте, и, клянусь всеми земными богами, я изрублю вас всех на куски!
– Прекратите! – воскликнул император. – Марло, черт вас побери! Прекратите! Опустите оружие, я приказываю!
Он схватился за окровавленный нос, как Гиллиам. Гиллиам… на этот раз меня не спасло бы никакое кольцо. Ни титул, ни звание. И вызвать своего противника на дуэль я тоже не мог.
Колокол пробил, жребий был брошен.
Мне было плевать.
Экскувиторы мигом повиновались и отступили. Светящиеся клинки окрасили их зеркальные бесстрастные маски в голубоватый оттенок. Марсиане подчинились не столь охотно, но все-таки подняли копья. Огрызнувшись, я обернулся вокруг своей оси, по-прежнему держа клинок так, как учил меня тренер по фехтованию, чтобы сохранить дистанцию между собой и рыцарями. Я понимал, что погибну, даже несмотря на возвращение тайного зрения. Противников было слишком много! Чересчур много!
– Марло, опустите меч! – воскликнул император, по-прежнему держась за сломанный нос.
Он отмахнулся от Райнхарта и пары андрогинов.
– Все хорошо!
Зажмурив глаза, он собрался с мыслями, прежде чем продолжить:
– Сэр Адриан, я не позволю вам совершить самоубийство при помощи моих рыцарей! Опустите меч!
Позади находилось примерно тридцать марсиан. Вместе с экскувиторами рыцарей было около сорока. Даже с благословением Тихого я не мог рассчитывать на победу. Император был прав. Я намеренно шел на смерть.
Даже осознав это, я не опустил меч.
– Ну попробуй! – воскликнул я, заметив, как один марсианин сдвинулся на шаг.
Я повернулся к нему.
Это оказался не марсианин.
Это был Лориан.
Интус протянул руку, сжимая в кулаке трость. Его глаза были широко раскрыты, а серебристые белые волосы блестели в холодном освещении трюма.
– Адриан, – сказал он, – пожалуйста, уберите меч.
Я не шелохнулся.
Мы с Аристидом как бы остались с глазу на глаз, последние из Красного отряда, единственные, кому удалось пережить Актеруму.
– Пожалуйста, – повторил он. – Вы уверяли меня, что не хотите умирать, помните?
Олорин и Бассандер тоже выдвинулись вперед за его спиной. Рыцарь-трибун заметно прихрамывал. Чуть шепелявый аристократический голос Лориана звучал едва громче шепота.
– Адриан, она бы этого не хотела.
Рука, держащая меч императора, дрогнула. Острие опустилось. Клинок превратился в дым и исчез.
– Все кончено, – произнес я.
Эти слова были как обоюдоострый меч, имели двойной смысл. На этом заканчивалась моя служба императору и наверняка моя жизнь. Повернувшись к кесарю, я бросил золоченый меч к его ногам:
– Убейте меня. Сошлите на Белушу, как предлагает ваш сын. Мне все равно. Я больше вам не слуга.
Марсиане мигом налетели на меня и скрутили. Я согнулся от удара под колено; кто-то схватил меня за волосы. Мне вспомнился тронный зал Дораяики, и жилы напряглись, а сердце заколотило о ребра. Тут и там зрители заходились в гневе. Придворные повскакивали с мест, выкрикивая непрошеные суждения, заглушая друг друга. Олорин стоял рядом, понурив голову и закрыв глаза. Бассандер с Лорианом застыли на месте. Александр и Леонора подскочили к императору. Принц что-то шепнул отцу и вновь ткнул в мою сторону пальцем.
В суматохе я не расслышал, что он сказал.
Лишь Никифор оставался молчалив, пока весь двор кипел и бурлил. Старый андрогин смотрел мне в глаза, не отводя взгляда. Затем он лишь раз качнул безволосой головой и отвернулся. Как и император, гофмейстер видел, что я сделал с Аттаваисой. Тогда, на Картее, он не поверил мне, в отличие от Вильгельма. Теперь, убедившись в своей неправоте, он осознавал, что мои горячность и безрассудство разрушили множество планов, которые родились в тот холодный день.
Но меня это никоим образом не заботило и не стыдило.
Наверху неподвижным черным пятном посреди бушующего цветастого моря сидела Саския Валавар. Мы были словно отражениями друг друга.
– Я бы принял вас как сына, – повторил Вильгельм Двадцать Третий, чья гордость была уязвлена сильнее, чем нос. В его голосе не было гнева – лишь сожаление.
– Его следует казнить! – воскликнула Леонора. – Ваше сиятельное величество, его следует казнить!
– Тише, Леонора! – прикрикнул на нее император, размазывая кровь по лицу тыльной стороной ладони.
Но она была права. Кесарь не мог закрыть глаза на такое оскорбление, на такое неповиновение. Он был неприкосновенен, как бог, а я ударил его.
– Вы не оставили мне выбора, – произнес он и посмотрел куда-то за мою спину. – Рыцарь-трибун Лин!
– Достопочтенный кесарь! – услышал я; скрипнули сапоги Лина, когда тот выправился и отдал честь.
– У вас на борту есть карцер?
– Так точно, достопочтенный кесарь, – плоско, без эмоций ответил Лин.
– Уведите его, – сказал император. – Не могу больше на него смотреть.
Я снова остался один.
Из всех тюрем, где мне довелось побывать, карцер «Бури» был далеко не худшей. Моя пещера на Дхаран-Туне была темной, с низким потолком, постоянно окутанным смутным серым сумраком. Эта камера была почти идеально квадратной, с сухим туалетом и ультразвуковым умывальником в углу напротив голой койки с серым пенополиуретановым матрасом. Каждый, кто попадал в тюремные камеры на борту имперских судов, наверняка знает, как выглядят эти комнаты; помнит черные стены, узкие вентиляционные отверстия, бронзовые краны и дверной замок.
Они везде одинаковые.
У меня отобрали все личные вещи, кроме одежды и филактерии Валки, – даже сапоги заставили снять. Я улегся на койку. Освещение здесь всегда было одинаковым, не становилось ярче или тусклее, и без наручного терминала я мог лишь гадать о том, сколько времени прошло. Тюремщик трижды в день приносил мне поднос с едой – нормальной качественной едой из офицерской столовой, а не протеиновыми батончиками. Пусть я был заключенным, но оставался палатином.
В карцере я пробыл несколько дней, и где-то после пятнадцатого приема пищи вспомнил о правилах приличия и банальной человеческой вежливости и начал благодарить солдата, приносившего еду.
Валку было не вернуть, но шок от этого ужасного удара постепенно проходил, и я уже почти не чувствовал его последствий.
Как я уже говорил, император вызвал меня не только для того, чтобы выразить свою признательность. Он сам был заложником правил, общественных устоев и требований, соответствующих его положению. С того самого дня, как я впервые прибыл на Форум, он оберегал меня, был моим защитником и покровителем. Я, герой, сразивший сьельсинского князя, был для него удобным инструментом и символом. Но наиболее осторожные и подозрительные из приближенных к Соларианскому престолу – императрица, Капелла, Бурбон, Браанок и другие «Львы» – постоянно шептали ему в ухо, что я более опасен, нежели полезен, особенно в виде живого символа. Для многих простых солдат я превратился в идола, а для некоторых – даже в своего рода антиимператора, и это нельзя было терпеть.
После Береники стало только хуже. Легенды обо мне перестали быть просто легендами, и чудо, что я там совершил, поразило даже многих моих оппонентов сильнее удара молнии. В то время как Императрица всего лишь хотела покарать наглого выскочку, Капелла стремилась избавиться от меня из страха. Только моя близость к императору и его ближайшим соратникам позволила мне провести довольно много спокойных лет в поместье Маддало. Венанциан, безусловно, тоже был тюремщиком, но он оставался верен императору, и на Нессе, в Сананне, я оставался в надежных руках его величества, как и требовалось. Так было после Береники. После Фермона, где Капелла организовала на меня неудачное покушение. Поэтому император вызвал меня в трюм. Я совершил очередное чудо, свидетелями которому стали не измотанные защитники Береники, а сами императорские придворные. Тут не отделаешься отговорками, не сплетешь хитрую паутину лжи, не свалишь все на уличные байки. Правда вышла наружу.
«Адриан Марло – Истинный Сын Земли», – начнут говорить люди.
Поэтому император снова предложил мне руку Селены, как и давным-давно. Привязав меня к своей личности и к своему престолу, он не просто мог бы отвести угрозу, исходившую от моих врагов, и обеспечить мою дальнейшую эффективность в войне. Так он мог предотвратить новую, иную войну.
«Адриан Марло – возрожденный Бог-Император».
Семнадцать тысяч лет – по меньшей мере со времен написания Великой хартии и установления касты палатинов – дом Авентов занимался генетическими исследованиями с целью воссоздать генетическую структуру и мифические способности Бога-Императора. Им это не удалось, но теперь они верили, что дар Бога-Императора проявился во мне. Я приходился императору родственником, пусть и дальним. Их кровь текла в моих жилах, пусть и сильно разбавленная. Возможно, благодаря некому отклонению, некой аномалии у меня и проявились эти силы.
Но я знал, что это не так.
Дело было не в крови. То, что во мне сошлись кровь и дар Бога-Императора, было лишь совпадением. Я ничего не унаследовал. Как и Вильгельм Рекс, я был попросту избран, только не Землей, а Тихим, Скрытым. Избран для служения его цели: привести человечество к колыбели и яйцу в эпоху умирающих звезд.
Сколько нас таких было в разные эпохи? Из скольких звеньев состояла цепь, которой Тихий притягивал свое будущее к нашему прошлому?
Я не знал.
Но император видел во мне воплощение пророчества, конечный продукт исследовательской программы своей семьи. Это было очевидно.
Что он мог теперь для меня сделать?
Что вообще со мной собирались делать?
Я не знал.
Я успел насчитать девятнадцать приемов пищи, пока дверь не открылась. Следовательно, это был седьмой день моего заключения. Я приподнялся на кровати, ожидая увидеть Бассандера Лина в сопровождении стражника, а то и самого императора или исповедника из Капеллы – возможно, даже лично Леонору. Я был готов и к появлению наемного убийцы, вроде того, что покушался на меня на Фермоне, или очередного «друга» Александра, и мгновенно пробудился от полудремы, в которой видел лишь темные окна.
Но это оказался Лориан.
Рука славного коммандера по-прежнему была подвязана, и ему приходилось носить мундир через плечо, на манер тореадора. По сравнению с нашей прошлой встречей он выглядел отдохнувшим, но в тусклых глазах оставалась заметна глубокая усталость, хорошо мне знакомая. По крайней мере, он немного ожил и не напоминал ходячего мертвеца, который до сих пор поглядывал на меня из маленького тюремного зеркала.
Тюремщик, коренастый детина с традиционно обритой головой, насторожился, заметив мое резкое движение, и нахмурил темные брови.
– Он правда императору врезал? – спросил легионер.
То, как он выпалил эти слова, заставило меня подумать, что он всю неделю ждал момента, чтобы спросить. Расспрашивать заключенных, особенно политических вроде меня, стражникам запрещалось. Теперь бедолагу наверняка ждал выговор и временный перевод на другую работу – драить туалеты.
Аристида нарушение протокола не заботило.
– Врезал, – устало кивнул он.
– Это он зря, – туповато произнес здоровяк. – Не положено.
– Ага, – согласился Лориан, состроив кислую мину. – Не положено.
– Мне остаться, коммандер? – спросил тюремщик.
– Спасибо, не надо, – ответил Лориан. – Мне ничего не угрожает.
Тюремщик отсалютовал:
– Постучите, когда будете готовы выходить.
Он вышел, и дверь с присвистом гильотины закрылась за ним, оставив Лориана наедине со мной.
– У меня трость забрали, – немного застенчиво сказал молодой офицер. – Испугались, что вы меня ею поколотите и устроите дерзкий побег.
Его бледные глаза метнулись к узкой вентиляционной трубе, и Лориан с почти мечтательным вздохом добавил:
– Идиотизм.
– Им положено отбирать все, что мало-мальски сойдет за оружие, – сказал я и присел на краю койки, свесив на холодный пол босые мозолистые ноги.
Миниатюрный коммандер отвлекся от труб и вскинул брови.
– Да я не о них, а о вас, – ткнул он в меня костлявым пальцем. – О чем, во имя Земли, вы думали? Адриан, кто в здравом уме будет ломать императору нос?!
Впервые, кажется, за целую вечность я улыбнулся. Не удержался и слабо, горько усмехнулся.
– Я! – ответил я, утирая лицо рукой, чтобы избавиться от улыбки. – Я, кто же еще?
Лориан наморщил нос, и, зная коммандера, можно было понять, что ему приходится прикладывать все усилия, чтобы не улыбнуться в ответ. Я-то был покойником, а вот он – живым человеком, а живым людям не положено смеяться над императором.
– Черная планета! – воскликнул Лориан. – Как же здесь воняет. Вам что, мыться не разрешают?
Внезапно устыдившись своего чумазого лица и сальных волос, я отвернулся.
– Сижу здесь безвылазно, – ответил я и сменил тему, указав на его перевязь. – Прости за руку. Надеюсь, перелома нет?
– Это-то? – Лориан согнул запястье и пошевелил пальцами через перевязь; он морщил нос от несомненно ужасного запаха тюремной камеры. – Это не вы. Я на Перфугиуме пару связок порвал. Заштопали; теперь жду, пока срастутся.
– Все равно. – Ответ Лориана меня не убедил. – Прости, что вот так вышвырнул тебя с «Ашкелона».
– Да, швырять было вовсе не обязательно, – признал Лориан, и лишь тогда гримаса отвращения сползла с его лица. – Что на вас нашло?
– Сам знаешь что.
– Знаю, – согласился Лориан, прислоняясь к стене напротив. Он выглядел как ребенок, нарядившийся офицером на маскарад. – Только поверить не могу, что вы настолько, черт побери… тупой! Адриан, вы императору нос расквасили!
– Лориан, черт побери!
Мои руки сами собой скрестились на груди.
– Не нужно мне об этом напоминать!
«Она всего лишь тавросианка».
Я зажмурился.
– Простите, – произнес Лориан как будто издалека. – Просто в голове не укладывается. Поверить не могу, что ее больше нет.
– Никого больше нет, – произнес я после паузы, резко вдохнув и не открывая глаза.
– Кроме меня.
Мне показалось или голос Лориана дрогнул, когда он опустил голову?
– Почему вы выбрали меня? – спросил он. – Могли бы спасти Паллино или кого-нибудь из женщин. Почему я?
В нос вновь ударил металлическо-сернистый запах Эуэ, и я отвернулся, уставившись на бронзовый кран умывальника. Моя камера была тесной, но в тот миг ее стены как бы удалились на бесконечное расстояние, далеко-далеко.
– Ты был старшим по званию, – лаконично ответил я. – Дюран погиб. Выбор был между тобой и Халфордом.
– Поэтому я должен был остаться. – Лориан яростно потряс головой. – Адриан, это были мои люди! Я должен был погибнуть, ведя их за собой, пусть из меня и так себе лидер!
– Ты бы и погиб!
– Кто знает?!
Но я знал. Мы оба знали. Лориан потянулся и потер перевязанное плечо.
– Будь я здоровее, – произнес он. – Сильнее. Будь я нормальным… я бы остался. Я бы что-нибудь придумал. Почему вы выбрали меня?
– Не говори так! – воскликнул я, не сводя глаз с крана. – Будь ты иным, ты не был бы собой.
Мог ли я винить его за такие мысли? Разве я сам не желал подобного сотни, тысячи раз? Разве не все мы хотя бы иногда думаем так же, независимо от состояния нашего здоровья? Разве это в некотором смысле не правда? Зло творится, потому что нам не хватает сил с ним справиться. Мы не в состоянии остановить его у порога, мы бываем недостаточно внимательны, чтобы заметить, как оно уже бурлит внутри наших домов. Будь мы все благочестивыми ангелами и героями, мы не позволили бы распространиться хаосу и предотвратили бы даже гибель звезд.
Но мы всего лишь люди. Даже я.
– А кто я? – спросил Лориан.
Я повернулся и посмотрел на него; увидел, как бледные глаза глядят на меня из-за хмурой пелены, окутавшей коммандера. Чувствуя его боль, я попробовал улыбнуться.
– Мой друг, – просто ответил я и рассмеялся. – Мой последний оставшийся друг. Можно, конечно, еще Лина с князем посчитать, но не уверен, что в текущих обстоятельствах дружба со мной будет им на руку.
– Это как посмотреть, – ответил Лориан, опуская взгляд.
Он поджал губы, как ребенок, едва не выдавший секрет.
Тишина волнами накатывала на нас, разбиваясь о стены камеры. Мы довольно долго молчали, не шевелясь, – две из последних фигур на доске. Мы были сами по себе, разделенные бездной.
– Ты всегда был со мной честен, – сказал я наконец, вновь переводя взгляд на кран. – Всегда, даже когда правда была горькой. Когда я отказывался ее слышать. И я подумал… – Я не сразу нашелся со словами. – Подумал, что из всех нас ты лучше других сумеешь отомстить. Ты один из лучших офицеров, что мне доводилось знать.
Миниатюрный человечек приосанился и едва-едва не отдал честь. Но тут же спохватился и вновь потупил взгляд.
– А я ведь ни разу не сказал вам «спасибо».
– За что?
– За то, что верили в меня, – пожал он плечами. – Я ведь столько лет писарем просидел, пока вы не объявились. Ютился в каморке, подальше от глаз, а когда Беллеру было угодно, изображал его личного шута. Благодаря вам я достиг чего-то… большего.
– Я тут ни при чем, – пожал я плечами в ответ.
– Не прибедняйтесь, – возразил он. – Адриан, я бастард. Интус. Ваш приятель Лин считает, что меня нужно комиссовать, вы в курсе? Я здесь лишь потому, что мой отец – великий герцог Патмоса, пусть он и не признает отцовства.
Я тоже поджал губы и вспомнил своего отца.
– Знаю, каково это – противиться будущему, которое тебе уготовано, – ответил я.
Благодарность Лориана, ее неприкрытая искренность щипала мои руки, как антисептик. Снова наступила неловкая тишина, и когда ее волна схлынула, я задал вопрос, на который больше всего хотел получить ответ:
– Что со мной будет? Ты знаешь?
Лориан не ответил. Его подбородок дрогнул, как будто он пытался разгрызть зубами орех.
– Это несправедливо, – наконец произнес Лориан, взъерошив пальцами в серебристых шинах копну коротких волос.
Сообразив, что только что выразил неодобрение императорскому решению, он взглянул на черную полусферу на потолке, где пряталась камера. Я подождал. Это оказалось легче, чем играть в молчанку с императором. Или с Кхарном Сагарой.
Лориан открыл рот и шумно выдохнул.
– Вас отправляют на Белушу, – сказал он, переведя дух.
– На Белушу?
Кровь застыла у меня в жилах. Любимая планета-тюрьма императора. Последняя в длинном ряду, оканчивающемся древним Марсом. Гибсон – принц Филипп – тоже там побывал. Выходит, я все-таки шел по его пятам, пусть и не к атенеуму.
– Значит, Александр добился своего. Мне суждено прожить остаток дней в изгнании.
– Не думаю, – возразил Лориан. – Будь моя воля, я бы заморозил вас до поры, пока страсти не улягутся. – Он потеребил запонку, зацепившуюся за шину. – Чем вы так насолили принцу? Я думал, он вами восхищался.
Я метнул в Лориана испепеляющий взгляд. Мне не хотелось в тот момент обсуждать Александра.
– Восхищался, – ответил я. – Потом перестал.
Я имел неосторожность однажды оскорбить юного принца, но оскорбление из уст кумира раздавило его. Мое пренебрежение направило Александра в парфюмированные когти матери, которая убедила его в том, что я представляю для их рода великую опасность.
– Ладно, не хотите говорить, не надо, – с натянутой улыбкой произнес славный коммандер, но ему явно не нравилось уступать. – Обидели бедняжку?
Когда я вновь ответил испепеляющим взглядом, Лориан поднял руки, как человек под прицелом.
– Сдаюсь! – со смехом воскликнул он. – Но император до сих пор ценит вас, лорд Марло. Он не позволит вам помереть на этом снежке, уж помяните мое слово.
– Понятно. – Я уставился на гладкий пол, прикрыв лицо ладонями. Мне все стало ясно. – Он даже не позволит мне умереть.
– Возможно, вам даже не придется
Я ясно увидел, что ждет меня впереди. Меня отведут из камеры в медику или на шаттл для заморозки и дальнейшей транспортировки. Возможно, император поручит меня своим марсианам, чтобы как можно скорее отвезти подальше от Леоноры и Александра, а не оставлять в капсуле на «Буре». После заморозки меня доставят на планету-тюрьму и спустят на орбитальном лифте. Не размораживая, отвезут в какой-нибудь далекий лазарет и оставят там, как неприкаянных колонистов в катакомбах Ресонно.
Я никогда не смогу сбежать из ледяного плена.
Потом меня, возможно, забудут, как забудут и мой проступок. Его величество избежит позора, а я избегу когтей «Львов» и волчиц Капеллы. Спрятанный таким образом, я могу избежать и рысей-сьельсинов.
Меня в любой момент смогут поднять из полумертвых по зову императора. Если агенты АПСИДЫ обнаружат то, что ищут, меня вновь призовут на службу, пусть и в качестве заключенного, подальше от императорского двора. Император получит от меня то, чего хочет, и сохранит репутацию. Он не из тех, кто пренебрегает имеющимися в распоряжении инструментами и оставляет их ржаветь.
На Белуше я буду в безопасности и вне досягаемости, пока не наступит час нужды.
Почти как на Нессе, только гораздо суровее. Я полностью окажусь во власти императора, стану, по сути, рабом в обычных, а не золоченых цепях. А будучи замороженным, я не смогу даже горевать.
«Наказание должно соответствовать вине»[138].
– Проклятье! – воскликнул я.
Просто зажмурить глаза оказалось недостаточно, чтобы сдержать слезы. Они лились рекой. Я и подумать не мог, что во мне столько воды. Мне стало стыдно.
– Я попросил, чтобы мне поручили передать вам о решении. – Лориан осторожно приковылял ближе. – Мне хотелось попрощаться.
– А где Лин? – спросил я, опустив плечи. – И джаддианцы? Что будет дальше?
– Джаддианцы мчат на Несс на всех парах. Насчет Лина не знаю. Наверное, еще повысят, учитывая гибель Массы. Рыцаря-легата Четыреста девятого. Не слышал… – Он сбился. – Император послал сообщение на Несс. Выдает одну из дочерей за князя.
– За Олорина? – Я с искренним удивлением поднял взгляд.
Никто из императорского дома не сочетался браком с джаддианцами со времен Кира и Аманы, а это было еще в эпоху Джаддианских войн.
– То есть за князя Каима? Какая принцесса?
Я почувствовал необъяснимый и аморальный укол ревности, подумав, что это может быть Селена. Или это было просто возмущение? Отвращение, вызванное тем, что ее отец мог так легко поменять ей избранника?
– Откуда вы его знаете? – спросил Лориан, наклонив голову.
– Встречал еще в юности. Это он подарил мне меч. Тот, что я… потерял. – Я потряс головой. – Брак между дю Отранто и Авентами… Бог, Земля и император, в какое время мы живем!
– Вот-вот! – вздернул брови Лориан и, кивнув задумался. – Как там, значит, ее… Виола? Вивиан?
– Вивьен! – воскликнул я.
Я хорошо ее помнил. Кажется, она была едва ли не младшей из дочерей императора.
– Точно!
Я задумался, каково мечтательной принцессе будет жить среди джаддианцев и что она скажет о богобоязненно сокращенном княжеском гареме. Но от любых мыслей о женщинах мне становилось тошно, ибо главная женщина из всех дочерей Земных была мертва.
– Это я должен тебя благодарить, – сказал я, отогнав мрачные мысли, и протянул Лориану руку. – Ты однажды спас мне жизнь, а я тоже так и не сказал тебе «спасибо».
Лориан Аристид пожал мою покрытую шрамами ладонь своей хрупкой рукой.
– Не однажды. Но вы отблагодарили меня, хотя в этом и не было нужды.
Наши руки разжались, и он поклонился, отступив на шаг. Его глаза блестели.
– Не знаю, увидимся ли мы вновь, – произнес он, выпрямившись и двинувшись к двери.
Эти слова поразили меня, как молния. Лориан был прав. Мой срок на Белуше в ледяном сне мог пролететь как миг, но для молодого офицера он мог означать всю жизнь. Тем более для интуса. Он мог прожить еще несколько веков, а мог лишь пару лет. Тут Лориан отдал честь, формально, как полагается по правилам, чего раньше никогда не делал.
– Милорд, для меня было честью и привилегией служить с вами.
– Взаимно, – так же четко отсалютовал я.
Миниатюрный коммандер задумчиво прикусил губу. Очевидно, хотел что-то сказать, но никак не мог. Несколько секунд спустя он нашелся со словами.
– Сэр, я думал, что так и околею за писарской конторкой. Оставил всякую надежду на иной исход, – произнес он почти по-детски стеснительно.
Лориан Аристид чего-то стеснялся?
– Не оставляйте надежды, – смущенно пробормотал он. – Как по мне, так мы с вами еще не закончили мстить. За госпожу Валку… и за всех остальных.
К горлу подступил ком, и я не смог ответить. Лориан развернулся и постучал в дверь, чтобы его выпустили.
– Лориан! – выдавил я.
– Адриан? – Славный коммандер обернулся со слезами на глазах.
– Как тебе это удалось? – спросил я.
Мне всегда хотелось знать, а лучшей возможности теперь могло не представиться.
– Как ты спас ту лейтенантшу от Капеллы и достучался до совета?
Дверь распахнулась, и на пороге появился бритоголовый увалень-тюремщик.
– Как я спас вашу задницу? Вы это имели в виду под «однажды»? – Лориан хитро ухмыльнулся, хотя у него были мокрые глаза, и показал мне нос. – В другой раз расскажу.
Когда солдаты пришли за мной, то отказались отвечать на мои вопросы, лишь формально приказали встать и одеться. Легионеров было десять – целая декада, – все в масках и доспехах, но не марсианских красных, а обычных белых. Я ожидал личную стражу императора, а прислали простых вояк с «Бури», официально подчинявшихся Лину.
– Кто вас послал? – спросил я.
– Сапоги надевайте. – Из встроенных в шлем динамиков голос центуриона звучал плоско и неестественно.
Он одной рукой подтолкнул мне сапоги. Когда они плотно застегнулись на икрах, легионер произнес:
– Руки.
В тысячный раз в жизни я протянул руки, чтобы на них надели наручники. Электромагниты загудели и защелкнулись.
– Объясните, – требовал я. – Вы ведете меня в медику? Меня заморозят?
– Молчать! – рявкнул декурион и дал мне оплеуху.
Мне следовало ожидать такого обхождения, но удар застал меня врасплох, едва не повалив на койку. Нависнув надо мной, декурион подозвал двух бойцов.
– Взять его. Только осторожнее, он вроде как опасен.
– А от вашего удара едва не загнулся.
Из всех людей в камере лицо было у меня одного. Попрощавшись с Лорианом, я поистине остался один. Я позволил вывести себя из карцера в приемную, где со скучающим видом сидела одинокая женщина, и далее по короткой широкой лестнице на трамвайную платформу. Стражница даже не отвлеклась от желтых страниц какой-то книжицы, не спросила бумаг. Вероятно, об этом уже позаботились.
Кроме нее, охраны не было.
Платформа тоже пустовала. На большом корабле вроде «Бури» с экипажем в несколько десятков тысяч человек, большинство из которых еще бодрствовали после битвы при Перфугиуме, кто-то непременно должен был попасться навстречу. Но очевидно, император распорядился провести все без лишней огласки.
Мне стало не по себе. Кто руководил процессом? Разведка? Отдел особой безопасности? АПСИДА?
– Где все? – спросил я.
– Молчать, я сказал! – ответил декурион. – А еще говорят, что вы умный.
– Мало ли что говорят, – съязвил я, ожидая, что декурион или кто-то из его помощников снова врежет мне. Но солдат лишь фыркнул.
Меня довели до края платформы. После недолгого ожидания из тоннеля тихо, как гондола по черной воде, выплыл трамвай и остановился. Секунды на три воцарилась тишина. Даже вездесущий корабельный гул притих, как будто двигатели и реакторы уснули. Затем открылись двери.
Меня втолкнули в вагон. Внутри не было сидений и даже поручней, за которые можно держаться. Вагон был грузовым.
Это стало первым тревожным звоночком, заставившим подумать, что все с самого начала шло не так.
– Кто вас послал? – повторил я вопрос, чувствуя себя совершенно беспомощным в наручниках.
Центурион повернулся и ударил меня под дых. Я согнулся, задыхаясь, и привалился к стене. Двери закрылись, грузовой трамвай поехал по магнитным рельсам, расположенным сверху и снизу.
Конвоиры не обращали внимания на мои стоны и вопросы, и спустя пять напряженных минут, в ходе которых трамвай перешел на другой путь и спустился на несколько уровней вниз к корме линкора, двери вновь открылись.
– Это не медика! – воскликнул я, ступая на платформу.
– Вас переводят, – ответил декурион.
– Переводят? – переспросил я. – Куда?
Значит, меня не собирались класть в фугу прямо на «Буре», а перевозили на корабль поменьше, который и должен был доставить меня на Белушу. Император хотел избавиться от меня как можно скорее. Пожалуй, это было мудро. Вильгельм нашел способ оставить надо мной хотя бы краешек своего защитного полога.
– Белуша ждет, – сказал декурион. – Корабль готов.
Но что-то все равно было не так. Я чувствовал это. Женщина на посту должна была поставить печати на документах о переводе, выдать моим сопровождающим ордер. Особенно если перевод держался в тайне. Ордера на перевод простых заключенных просто передавали по радио.
Неужели этих солдат подослала Капелла и никакого шаттла впереди не было, только пустой шлюз? Или Лориан ошибся насчет моей ссылки на Белушу? Мог ли декурион солгать? Если меня ждала короткая прогулка в шлюз, то сам ли император приговорил меня к ней? В нескольких световых годах от любой системы, посреди космической Тьмы, тело Адриана Марло будет дрейфовать, никем не найденное. Как легка будет его дорога в рай! Совсем чуть-чуть, и он ступит на Елисейские поля Земли рядом с другими великими героями человечества!
В конце коридора меня действительно ожидал шлюз, но с другой стороны все-таки оказался шаттл. Когда я увидел тесный отсек за люком, мой страх немного улегся. Нагнувшись, декурион протиснулся в рукав, остальные солдаты выстроились позади. Я чувствовал, как растет градус напряжения. Вряд ли они сажали меня в шаттл, чтобы убить. К чему такие сложности? У солдата справа был простой керамический гладиус. Я мог бы его выхватить, но мне не вернули пояс-щит, а без него я крайне низко оценивал свои шансы в схватке с десятью легионерами.
Жить тяжело. Умереть, пожалуй, легче. По крайней мере, легче быть мертвым. Но осознанно пойти на смерть гораздо труднее, чем считают те, кто никогда не пытался. А я осознал, что не желаю умирать, хотя и жить тоже не слишком хотел. Когда придет время, я буду сражаться как зверь, отчаянно и бездумно.
Конвоиры пристегнули меня к креслу и уселись напротив, глядя невидимыми глазами. Один нервно притопывал ногой. Нетерпеливо. От страха?
– Задраить люк, – распорядился декурион.
Один из солдат выполнил приказ, и дверной индикатор сменился с синего на красный. Заперто.
Солдат дважды постучал по шлему кулаком, сигнализируя командиру, что можно продолжать. Я с разинутым ртом посмотрел на декуриона, а затем повернулся, чтобы заглянуть в кабину.
Там не было пилота.
Декурион потянулся и положил руку на полосатый желто-черный рычаг, чтобы разжать швартовы.
– Мадс, на счет три, – произнес он.
– Мадс?
Сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди, и я повернулся к солдату у кормы. Тот тоже положил руку на рычаг.
– Один, – произнес декурион, не обращая внимания на мой ошалелый вид. – Два.
Три.
Раздался громкий лязг, и шаттл отсоединился от рукава и застыл в тишине. Двигатели и система жизнеобеспечения не работали. Корабль был мертвее самой Смерти.
– Думаешь, задели сенсоры? – спросил Мадс с кормы.
– Не должны были, если малыш выполнил свою часть работы, – ответил декурион и нажал кнопку снятия маски.
Капюшон раскрылся, затем снова сложился, и на миг мне явилось плоское серьезное лицо чернокожего мужчины.
– А он, похоже, выполнил.
Я тупо уставился на него, вспомнив нашу первую встречу на «Ашкелоне» перед штурмом Ганелона.
– Вы же… Арон?
Младший офицер Шарпа кивнул:
– Он самый. Извините, что поколотил, ваша светлость. Времени отвечать на вопросы не было.
– Ты просто боялся, что камеры еще работают, – бросил другой Драконоборец.
Я обвел их взглядом. Они поменяли свои доспехи на форму простых солдат, без знаков отличия и эмблем отряда. Обмундирование выглядело новехоньким.
Почувствовав, что мой рот до сих пор разинут, я прикрыл его для приличия и спросил:
– Что происходит?
– Побег происходит, – ответил Арон. – На что еще это похоже?
– Зачем? – оглянулся я. – Куда мы направляемся?
– Этого нам не сообщили. Вдруг попадемся? – ответил декурион. – Нам было велено вас вытащить, вот мы и вытащили. Приказ трибуна. – С этими словами он отключил электромагниты моих наручников и нагнулся, чтобы снять их.
– Трибуна? – не поверил я своим ушам.
Бассандер Лин? Нет, это невозможно. Сам бы он до такого не додумался. Слишком хитрый, слишком хорошо продуманный план.
– Это Лориан придумал? – спросил я, вспомнив, что Арон упомянул некоего «малыша».
– Это малыша так звать? – спросил Арон.
– Да.
– Значит, он.
Я ошеломленно откинулся в кресле и просидел так довольно долго.
– Земля и император, – выругался я. – Опять он меня удивил.
Неужели на это и намекал Лориан в самом конце, говоря про «другой раз»?
– Куда летим? – спросил я.
Арон помотал головой:
– Милорд, вам лучше помолчать. Система жизнеобеспечения отключена. У нас-то комбинезоны есть, а вам придется дышать тем, что есть. Воздуха должно хватить, но лучше не рисковать. К тому же я и сам толком не знаю. Трибун сказал, что нас подберут. – Он оглянулся и указал на какой-то предмет под скамейкой. – Кэл, подай-ка сюда этот спасательный набор. Движки не греют, а его светлость не по погоде одет. Нужно позаботиться, чтобы не околел.
Я с благодарностью принял от солдата теплозащитное спасательное одеяло и закутался в него, но пока не включил подогрев. Заряд не был бесконечным, и кто знал, сколько нам предстояло ждать в космической Тьме.
– Долго ждать? – спросил я.
Арон качнул головой и дотронулся руками до места, где под маской прятались губы.
– Ваша светлость, вам лучше поспать. Воды хотите? У нас есть. Можем еще протеиновый батончик предложить.
От воды я не отказался, в отличие от батончика, будь он неладен. Я не был настолько голоден. Выглянув в окно, я смутно различил черный силуэт «Бури» на фоне черного космоса. Ее аварийные огни напоминали выстроившиеся в колонну звезды. Арон сказал, что это побег. Значит, мои догадки о тайной операции АПСИДЫ и императора оказались ложными. Это устроили Лин и Лориан… понять бы еще, каков был их замысел.
– Ничто не закончено, – вспомнил я вслух слова Гибсона.
– Что?
– Ничего.
Нас подобрали спустя несколько часов. Я услышал, как лязгнули по корпусу гарпуны. Через несколько минут я услышал топот шагов снаружи шаттла. Было трудно разглядеть обмундирование людей, плававших за стеклом кабины, но время от времени их фонари освещали неподвижный корабль.
Становилось все холоднее, и я – единственный, у кого не было комбинезона, – подрагивал, несмотря на давным-давно натянутое спасательное одеяло. Нас подтягивали на тросе, как сундук с испанским золотом со дна морского. Люди вокруг напоминали водолазов, стремящихся к озаренной солнцем поверхности, и солнце действительно появилось – белый свет проник сквозь иллюминатор, словно сияние некоего недреманного ока. Свет исходил из открытого люка корабельного трюма.
Не прошло и секунды, как включилось супрессионное поле, и я услышал скрежет металла за спиной. Лебедка втягивала нас внутрь. Шаттл завалился на бок, и я понял, что мне лишь казалось, что нас поднимают вверх, к свету. Правый борт шаттла временно стал полом, и мне повезло оказаться лежащим прямо на нем. Арон – единственный, кто не пристегивался, – осторожно перешагнул через меня, чтобы отстегнуть ремни.
Но я успел справиться с этим сам, и поэтому декуриону оставалось лишь подать мне руку.
Я ухватился за нее и поднялся, а Арон направился к Мадсу и заднему люку. Снаружи донеслись крики, но сквозь толстый фюзеляж я не сразу разобрал язык. Кто-то трижды постучал по корпусу.
– Слышу! – ворчливо ответил Мадс, колотя по кнопкам над головой.
В открывшийся проем хлынул холодный свет. После стольких часов в почти кромешной темноте я прикрыл глаза и пробирался наружу на ощупь.
– Признаться, – раздался знакомый певучий голос еще до того, как мои глаза привыкли к яркому свету, – я не верил, что ваш друг
Моргая от ослепительного сияния, я увидел перед собой темную фигуру в алой тоге. Я снова моргнул. Не в тоге. В мандии.
– Олорин! – опешил я. – Как?
– Это ваш друг-карлик придумал, – ответил он. – Я не верил, что у него получится, однако… – Он придержал меня за плечи. – Как ваше самочувствие?
– Замерз, – признался я. – Но как?
Арон проговорился, что Бассандер тоже в этом участвовал. Кто-то убрал охрану от карцера, ограничил вход на трамвайную платформу, распорядился прислать грузовой трамвай вместо пассажирского. Возможно, в товарном не было камер? Или их отключили? Подменили трансляцию записью? Солдаты Шарпа отшвартовались вручную, чтобы сенсоры не зафиксировали ни малейшего тепловыделения гипергольными двигателями. От короткого стыковочного рукава шаттл оттолкнулся с помощью магнитов. Опершись на князя, я вспомнил, как «Буря» отдалилась, а мы провалились в темноту, словно уголек в ведро с чернилами.
«Лориан, ты опять превзошел сам себя».
– Он не посвятил нас в подробности, – ответил Олорин. – Лишь сообщил, где вас искать.
Лицо джаддианского князя посерьезнело.
– Полагаю, он собирается принять полную ответственность за ваш побег, прикрыв меня и вашего трибуна.
– Нет! – отшатнулся я от князя и оглянулся на Арона, Мадса и остальных Драконоборцев, которые, очевидно, добровольно решились разделить со мной изгнание. Но никто из них не мог возразить князю Джадда. – Его казнят! Зачем он…
– Он сказал, что обязан вам жизнью.
Глаза князя Каима за маской закрылись, погасли, как темные фонари.
– …и что вы бы на его месте поступили так же.
– Проклятье… – Я прикрыл глаза рукой. – Лориан, какой же ты дурак!
– Может быть, его не казнят, – постарался успокоить меня князь.
– Он интус, – помотал я головой. – Церемониться с ним не станут.
– Если сочтут, что он может принести пользу, его могут приговорить к пожизненному заключению.
Я сглотнул, принимая эти слова в качестве утешения. Отняв руку от глаз, я увидел, что мы стоим в узком трюме. В пяти шагах от князя несли дозор двое маэсколов в масках, оба мужчины. Позади собралась группа мамлюков и солдат-альджанхи, а также докеры в серо-медных армированных скафандрах. Извечная спутница князя Калима ди Сайиф пристроилась с краю, молча глядя на меня. Тиада сопровождала ее, одетая, как и Калима, в прозрачные шелка и роскошные цепочки алькидар, но я разглядел среди украшений на ее талии блестящую рукоять меча.
Как мало я знал о Джадде и его князе!
Осознав это, я отступил на шаг и задал более уместный вопрос:
– Почему вы мне помогаете?
Великий князь удивленно моргнул:
– Потому что вас послал Господь. Как иначе? Я видел Истину! В глазах вашей женщины, а затем на Перфугиуме. Ваш император боится вас, опасается, что вы свергнете его. Он решил избавиться от вас, потому что вы как высшая материя без рукояти, а у него нет ни мастерства, ни смелости понять вас. У меня нет только мастерства.
– Хотите, чтобы я сражался за вас? – спросил я.
– Если сами пожелаете, – ответил князь. – Я предлагаю лишь защиту. На вас нацелены имперские кинжалы, но я уже говорил, что в Джадде вы найдете друзей. Это до сих пор так.
– Хорошо дерись, во всем ищи красоту и говори правду?
– Именно так.
Я понял, что именно предлагает мне князь.
– Вы предоставите мне убежище, – произнес я, – а взамен ваши косторезы и порфирогенетики меня изучат?
Князь Каим дю Отранто не ответил, но отрицать не стал. Я секунду подумал над предложением. Моя кровь и снимки мозга уже были у МИНОСа и Пророка, да и у Кхарна Сагары тоже. Звон колоколов нельзя обратить вспять. Время течет только вперед. Довериться Каиму – Олорину – было мудро. Не важно, кем на деле были джаддианцы, друзьями или оппортунистами. Прежде всего они были людьми, не демонами или демониаками, и я не считал их врагами, как Александра и Капеллу…
…или как самого императора. Ведь теперь я скрывался от императорского правосудия.
Пути назад не было.
Тем более Лориан поверил джаддианцам настолько, чтобы отдать жизнь ради этой сделки.
– Вы получите убежище, – подтвердил князь.
– Не приведет ли это к войне между Империей и Джаддом? – спросил я.
Князь отмахнулся, словно выбрасывая невидимый мусор.
– Мы не желаем войны, а вашему императору нужны наши корабли и солдаты. Пройдет не один год, прежде чем он поймет, что мы помогли вам бежать, и гораздо больше, прежде чем он выяснит, где вас искать.
– Вся вина ляжет на Лориана, – сказал я.
– Да, – ответил Олорин с ноткой грусти в голосе и оглянулся на своих женщин. – Он сам так решил. Повторюсь, это был целиком и полностью его план.
Широкие двери трюма за моей спиной стояли открытыми, но в ярком освещении не было видно даже ярчайших звезд. Лишь энергетический барьер сдерживал Тьму и холод вечности – Ничто, к которому Наблюдатели толкали Вселенную. Я не видел ничего. Ни «Бурю», ни «Сокрушительный шквал», ни другие корабли флотилии.
– Они улетели? – спросил я.
– Нет, – ответил князь. – Мы отправимся с ними. Но ваш корабль здесь, и вы улетите на нем. Мои помощники доставят вас в Джадд втайне и в безопасности. Там вам ничто не будет угрожать.
– В Джадде?
– В Джадде.
Я снова прикрыл глаза. Рука опустилась к филактерии, свесившейся с расстегнутой туники. Я подержал ее пальцами – последнюю частичку
Князь Каим отстегнул маску и передал телохранителю.
– Жаль, что я не успел поближе познакомиться с доктором, – грустно улыбнулся Олорин Милта и, положив руку мне на плечо, вместе со мной принялся созерцать бескрайнюю бездну. – Я прикажу жрецам помолиться за нее. В Джадде в ее честь разожгут костер, будьте уверены.
Я ничего не мог на это ответить.
– Говорят, что души покидают Господа по собственной воле, чтобы поселиться здесь и сражаться за правое дело, даже сами не осознавая этого, – сказал он. – Ее душа выбрала такую битву. – Он повернулся ко мне. – Надеюсь, это вас утешит?
Я кивнул, хотя толком не понимал этой философии и не слишком интересовался ею.
– Вокруг так много темноты, – произнес я, качнув головой в сторону открытых ворот.
– Если верить магам, когда-то и ее не было. Все это – все мироздание – было завоевано. Господом и людьми. К тому же, – великий князь снова положил руку мне на плечо, – света тоже много, вы просто его не видите.
У всего есть финал, мой читатель, и вот он пришел. На мне есть отметины от меча, от плетки и когтей, но самые страшные раны не оставляют шрамов. Существенная часть меня, моего сердца навеки развеяна по ветру вместе с пеплом Перфугиума. Вместе с ней. На ее месте навсегда осталась пустая тишина; эта тишина со мной даже сейчас, когда я царапаю пером по пергаменту.
Она никогда не оставит меня, как бы я ни отгонял ее, вооружившись словом. Она всегда возвращается.
Валка погибла.
Видите ли, Дораяика был прав, и Гибсон тоже. Время истекает. Прошлое неизменно. Перфугиум остался далеко в прошлом, и даже чернила пятью строчками выше уже высохли.
Время течет, и никто не остается без шрамов…
…по крайней мере, так будет, пока мир не изменится, а его бог не вернется, принеся с собой новый свет.
Если то, что я пережил, – то, что я сделал, – возмущает вас, мой читатель, я не стану вас укорять. Если вы не станете читать дальше, я пойму. Вам дарована роскошь предвидения. Вы понимаете, чем все закончится.
Дальше я пойду один.
Мейдуанский Красный отряд, официально именуемый Имперским специальным подразделением, формально не был распущен, но фактически прекратил свое существование после сражения в Актеруму в 17061 г. ИЗЛ, когда «Тамерлан» был уничтожен вместе с экипажем. Из девяноста тысяч мужчин и женщин, служивших на этом корабле класса «Эриэль», выжило только трое: коммандер Лориан Аристид, доктор Валка Ондерра Вхад Эдда и сам лорд Адриан Марло. Несмотря на то что лорд Марло впоследствии принимал участие в других сражениях – например, в битвах при Перфугиуме и Гододине, – он никогда больше не выступал в роли военного командира. Красный отряд погиб в Актеруму, на Эуэ, и его гибель нанесла сокрушительный удар как по Империи, так и по лорду Марло лично.
Ниже следует список членов Красного отряда, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
Лорд АДРИАН АНАКСАНДР МАРЛО, лорд-комендант Мейдуанского Красного отряда, рыцарь-командор Королевского викторианского ордена, обладатель Травяного венка, кавалер ордена «За заслуги», Герой Империи. Полусмертный, Пожиратель Солнца, Губитель Звезд, Убийца Бледных, Неубиваемый. Виновник гибели всей расы сьельсинов.
– Его возлюбленная ВАЛКА ОНДЕРРА ВХАД ЭДДА, ксенолог с планеты Эдда в Демархии Тавроса, изучает феномен Тихих. Страдает от экстрасоларианского мозгового вируса.
– Его друг и кутильер ЛОРИАН АРИСТИД, коммандер и тактический офицер на борту «Тамерлана». Внебрачный сын великого герцога Патмосского и один из его рыцарей, палатин-интус, страдающий ревматическими болезнями.
Павшие:
– [ОТАВИЯ КОРВО], бывший капитан «Тамерлана». Погибла в Актеруму.
– Ее старший помощник [БАСТЬЕН ДЮРАН], коммандер. Погиб в Актеруму.
Ее младшие офицеры:
– [РОДЕРИК ХАЛФОРД], коммандер. Так называемый «ночной капитан». Погиб в Актеруму.
– [КАРИМ ГАРОНЕ], по прозвищу БАНДИТ, лейтенант-коммандер и бывший начальник службы безопасности на «Тамерлане». Погиб в Актеруму.
– Его возлюбленная [АЙЛЕКС], лейтенант-коммандер, бывший корабельный инженер, гомункул-дриада. Погибла в Актеруму.
– [ФЕЛИКС КОСКИНЕН], лейтенант и бывший пилот «Тамерлана». Погиб в Актеруму.
– [АДРИК УАЙТ], лейтенант и бывший навигатор «Тамерлана». Погиб в Актеруму.
– [ДЖУЛИАНА ФЕРРИН], лейтенант и бывший офицер связи. Погибла в Актеруму.
– [ЛУАНА ОКОЙО], лейтенант-коммандер и бывший старший медицинский работник. Погибла в Актеруму.
– [ТОР ВАРРО], схоласт ордена халцентеритов и научный советник. Погиб в Актеруму.
– [ПАЛЛИНО ИЗ ТРИЕСТА], бывший хилиарх и кутильер Адриана, возведенный в класс патрициев. Погиб в Актеруму.
– Его возлюбленная [ЭЛАРА С ЭМЕША], бывший квартирмейстер на борту «Тамерлана» и кутильер Адриана. Возведена в класс патрициев. Погибла в Актеруму.
– [ЛЕОН], энсин. Погиб в Актеруму.
Дом Авентов, восходящий еще к роду Виндзоров и Золотому веку Земли, правил Соларианской империей и человечеством со времен крушения цивилизации мерикани в древности. Вильгельм XXIII, находившийся у власти во времена лорда Марло, стал императором в юности, когда в 15826 году ИЗЛ умерла его мать, императрица Титания Августа. Его правление длилось неслыханно долго – около тысячи лет, которые он, в отличие от большинства предшественников, провел в разъездах по Империи.
Одно из таких путешествий он начал в 16989 году ИЗЛ, отправившись вместе с флотом легионов с Форума на Гододин, оттуда на Несс, а затем по провинциям Центавра. Таким образом император хотел оценить размер ущерба, нанесенного вторжением сьельсинов, а также степень военной готовности на окраинах Империи. Вместе с императором в турне отправились члены императорского двора, а также эскорт из Марсианской стражи.
Ниже представлен список членов имперского дома Авентов, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
Его императорское величество ВИЛЬГЕЛЬМ XXIII из дома Авентов; первородный сын Земли; защитник Солнечной системы; король Авалона; властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; магнарх Ориона; завоеватель Наугольника; Великий стратиг Имперских легионов; верховный правитель городов Форума; путеводная звезда констелляций палатинской крови; защитник детей человеческих и слуга слуг Земли.
– Его супруга императрица МАРИЯ АГРИППИНА АВЕНТ, принцесса Авалонская, эрцгерцогиня Шекспира и матерь Света.
Их дети:
– АВРЕЛИАН, кронпринц и первенец.
– РИКАРД АНХИЗ, сорок седьмой ребенок. Участник заговора с целью убить лорда Марло.
– ФИЛИПП, пятьдесят второй ребенок, азартный игрок и дамский угодник. Участник заговора с целью убить лорда Марло.
– Его слуга [ИРШАН], джаддианский мастер меча Пятого Круга. Участник заговора с целью убить лорда Марло.
– СЕЛЕНА, девяносто девятый ребенок, сосватана за Адриана Марло.
– АЛЕКСАНДР, сто седьмой ребенок и бывший сквайр сэра Адриана Марло.
– ВИВЬЕН, сто двадцать шестой ребенок.
– Его предок [КОРОЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМ VII ВИНДЗОР], известный как ВИЛЬГЕЛЬМ АДВЕНТ, Бог-Император, император Авалона и Эдема, последний король Соединенного Королевства Великобритании, король на Авалоне, властелин Королевства Виндзоров в изгнании. Первый император Соларианской империи. Первый соларианский император, обожествленный Капеллой.
– Его возлюбленная ЕКАТЕРИНА, также известная как СВЯТАЯ ЕКАТЕРИНА или ЕКАТЕРИНА БЕЛАЯ. Автор «Деяний», мать второго императора [ВИКТОРА СЕВАСТА].
– Его мать и предшественница [ТИТАНИЯ АВГУСТА III], в правление которой человечество впервые столкнулось со сьельсинами. Горячо любима за жесткость, проявленную во время кризиса.
Имперский совет:
– ПРИНЦ ГЕКТОР АВЕНТ, верховный канцлер Имперского совета, принц Эола, брат императора.
– ЛОРД РЭНД МАХИДОЛ, министр военных дел и член коалиции аристократов «Львы».
– Его подчиненный СЭР ГРЕЙ РАЙНХАРТ, логофет в службе разведки.
– ЛОРД АЛЛАНДЕР ПИК, министр правосудия, член коалиции аристократов «Львы».
– Его сын ЛОРД ГАРАН ПИК. Придворный, не входит в состав совета.
– ЛОРД ПЕТЕР ГАБСБУРГ, министр общественных работ, член коалиции аристократов «Львы».
– ЛЕДИ ЛЕДА АСКАНИЯ, министр народного просвещения, член коалиции аристократов «Львы».
– ЛОРД ГАРЕН БУЛСАРА, глава министерства по делам колоний, член имперской коалиции аристократов «Львы».
– ЛЕДИ МИАНА ХАРТНЕЛЛ, министр социального обеспечения.
– ЛОРД НОЛАН КОРДВЕЙНЕР, министр доходов.
– ЛОРД КАССИАН ПАУЭРС, специальный советник по сьельсинскому вопросу, барон Эшблесса. Известен как мститель Крессгарда, бывший стратиг легионов, одержавший первую победу над сьельсинами в сражении при Крессгарде. Член коалиции аристократов «Львы».
– ЕГО СВЯТАЯ ПРЕМУДРОСТЬ ВИРГИЛИАН XIII, синарх Святой Земной Капеллы, Первый среди равных в Синоде и Клиросе, верховный приор Форума, первосвященник-митрополит Вечного Города, глас утраченной Земли.
Члены совета, не названные по имени:
– Лорд МИНИСТР ОБРЯДОВ.
– ГЛАВА МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, член коалиции аристократов «Львы».
– [ЛОРД АВГУСТИН БУРБОН], бывший министр военных дел и член коалиции аристократов «Львы». Сын опального принца Филиппа Бурбона. Убит по приказу Адриана Марло за организацию покушения на лорда Марло.
– Его союзник сэр ЛОРКАН БРААНОК, патриций, бывший глава Разведывательной службы легионов. Осужден за участие в организации покушения на жизнь Адриана Марло и приговорен к пожизненному заключению на тюремной планете Белуша.
СЭР СЕДРИК ТОРАС, капитан Марсианской стражи, охраняющей императора.
Его подчиненные:
– СЭР ЭЛЬМОН ВОТТА, коммандер Марсианской стражи.
– ТИТ БЕЛЬМАН, лейтенант Марсианской стражи.
– Его подчиненный НИКО, рядовой стражник.
– ИОН С МАРСА, лейтенант Марсианской стражи.
– ЭЛАН, центурион.
– ВИЛЛЕМ, легионер Марсианской стражи.
– ТУВА, капитан корабля.
ЛЕОНОРА, архиприор Капеллы. Личная исповедница императора.
ТОР КСАНТИПП, схоласт и советник по военной безопасности.
ПРИНЦ РАФАЭЛЬ ХАТИМ БАН ОНОФРЕ ДЮ ЛЮРАШ, джаддианский придворный и сын правителя Люраша. Гость императора.
– Его алькидары, наложницы: АРИАННА и ТУЛА.
НИКИФОР, дворецкий императора, гомункул-андрогин.
В состав имперской армии входят тысячи легионов, разделенных по общему географическому признаку. Основу армии составляют легионы Персея, Ориона, Стрельца и Центавра, к ним примыкают легионы Пространства Наугольника (понесшие сильные потери в боях со сьельсинами) и Марсианская стража, в обязанности которой входит защита Форума, Авалона и собственных владений дома Авентов. В состав легиона, в зависимости от размера, может входить от тридцати до трехсот тысяч человек: это офицеры флота, члены экипажа кораблей и рядовые солдаты. Легионы присягают императору, а тренировка их рекрутов происходит на планетах в непосредственном владении Империи (то есть управляемых генерал-губернаторами и не находящихся под покровительством феодального лорда), хотя в военное время набор осуществляется и с феодальных владений. Легионы не стоит путать с частными армиями феодалов, так как те не находятся в прямом подчинении у императора.
Ниже представлен список служащих Имперских легионов, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
[ЛОРД ТИТ ХАУПТМАНН], герцог Андернаха и бывший Первый стратиг легионов Центавра. Убит в бою во время битвы при Беренике.
СЭР ЛЕОНИД БАРТОШ, стратиг и военный советник императора. Бывший легат 437-го легиона Центавра.
СЕНДИЛ МАССА, легат 409-го легиона Центавра.
БАССАНДЕР ЛИН, трибун 409-го легиона Центавра и капитан «Бури», бывший капитан 437-го легиона. Давний соратник Адриана Марло, присутствовал при гибели последнего в бою с Аранатой Отиоло.
– Его первый помощник ЛЮЦИЙ АСТОР, коммандер.
Его капитаны:
– МАТЬЯШ ШИМОНЬИ, капитан транспортно-десантного корабля «Сокрушительный шквал».
– СЕВИМ ТЕНАВЯН, капитан «Бесстрашного».
– ОСРИК ДЭЙН, капитан «Буревестника».
– Его бывший командир [ДАМА РАЙНЕ СМАЙТ], трибун 437-го легиона Центавра, убита в бою князем Аранатой Отиоло.
КВЕНТИН ШАРП, первый центурион и командир Девятого специального подразделения 409-го легиона, так называемых Драконоборцев.
– АРОН и СТАС, его декурионы.
– Его солдаты: АЛТАРИК, МАДС, ТЕРЕН и ВЭНН.
СЭР ГЕКТОР ОЛИВА, коммандер, молодой рыцарь, приставленный к Разведывательной службе легионов. Будущий капитан знаменитого корабля «Сирена» и командующий обороной в сражении при Таранисе. Герой войны со сьельсинами.
– Его товарищи, лейтенанты КИПРИАН КАРРАС и СОФИЯ МАГАРЯН.
– Его солдаты ЛОРАС и АЛЛЕМАН.
ЛЮК, ПОЛ и СЕВ, трое солдат из имперского лагеря на Картее, охранявшие лорда Марло.
На заре семнадцатого тысячелетия ИЗЛ Соларианская империя занимала большую часть четырех рукавов галактики, полмиллиарда обитаемых планет и миллиарды безатмосферных спутников и космических станций. В число граждан Империи входит бесчисленное количество этнических групп, множество религий, сотни тысяч благородных семей палатинов и патрициев и десятки миллионов солдат. Точный размер населения Империи не подлежит исчислению, но примерные расчеты дают общее число более квинтиллиона человеческих душ.
Соларианская империя была основана через два тысячелетия после освоения человечеством межзвездных перелетов, когда король Авалона Вильгельм разгромил последний оплот империи мерикани на Земле. Вильгельм Виндзор был коронован на Авентийском холме как первый император человечества, и с него началась величайшая правящая династия в истории. Дом, отныне называемый Авентийским, находился у власти шестнадцать тысяч лет без перерыва, сохраняя контроль над другими аристократами благодаря тщательно планируемой системе династических браков, фактически лишившей другие дома права выбора в вопросах деторождения. Соларианская империя выдержала немало испытаний на своем долгом веку, но ни одна из былых угроз не могла сравниться с вторжением сьельсинов.
Ниже представлен список различных персонажей, находящихся на территории империи и упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
Планета Несс была завоевана Империей в конце четвертого тысячелетия и оставалась в ее составе под руководством магнарха, представителя, назначенного императором. Первыми поселенцами на Нессе были предки современных норманцев, среди которых были и убежденные последователи сид-артурианства, начавшие тренировать воинов-монахов в высокогорьях планеты. В составе Империи Несс превратился в аграрный и промышленный центр, место производства как продуктов питания, так и звездолетов, а также тренировочный центр местных легионов. Через Несс и магнарха Центавра власть императора распространялась на всю территорию удаленных провинций, затрагивая даже регионы в Пространстве Наугольника, но последние несколько столетий влиянию Империи препятствовало присутствие сьельсинов.
ЛОРД КАРОЛЬ МАРКУС ВЕНАНЦИАН, магнарх провинций Центавра, наместник провинции Аликанте, генерал-губернатор Несса, архонт префектуры Санан, назначенный его величеством императором.
Его подчиненные:
– СЭР КОЛОМАН ЛИНЧ, комендант станции Альден на орбите Несса.
– СЭР ДАВЕТ КАРЦИНЕЛЬ, комендант форта Горн на Нессе.
МАРИУС, инквизитор.
ВЬЕТОР ЭЛЬКАН, хирург и порфирогенетик из Дюрантийской Республики.
[АНЖУ], начальник прислуги Адриана Марло в поместье Маддало.
КАФФУ и ГРЕН, садовники в поместье Маддало.
Колхида – главный спутник планеты САГ-8813Д, в просторечии известной как Атлас. Человеческое поселение на Колхиде основано в пятом веке ИЗЛ, сразу после Столетнего террора, периода, когда дом Авентов был свергнут с престола Бонифацием-самозванцем. После гражданской войны новый император Гавриил II приказал перевезти имперский архив с Авалона в новую колонию на Колхиде, служившую тогда военным аванпостом. С тех пор Колхида известна как местонахождение Великой имперской библиотеки, управляемой схоластами. Несмотря на столь важное предназначение, в целом Колхида остается неосвоенной. Большая часть населения планеты (в основном легионеры и сотрудники имперских служб) проживает в столице Ээе. Местное население представлено главным образом рыбаками, потомками первых колонистов.
Лорд ВЕЛАН ДОРР, генерал-губернатор Колхиды, назначенный империей.
– Его главный советник ТОР НУМА, схоласт.
– Его секретарь АДА.
– МОДАНПОТРА, агент службы разведки Легионов, приставленный к кабинету генерал-губернатора.
ТОР АРРИАН, ранее лорд МАРКУС АВЕНТ, родственник императора. Примат Нов-Белгаэрского атенеума, глава Имперской библиотеки.
[СИРАН С ЭМЕША], бывшая соратница Адриана Марло, одна из его мирмидонцев. Ушла в отставку и проживала на Колхиде. Первый хранитель Фессы. Мертва.
– Ее муж [ЛЕМ С КОЛХИДЫ], некогда олдермен деревни Раха. Коренной севрастиец.
– Его бывший ученик ЭДЖАЗ, старый рыбак.
Их потомки:
– [ЭЛАРА С КОЛХИДЫ], второй хранитель Фессы, названа в честь ЭЛАРЫ С ЭМЕША.
– [АМАРТА С КОЛХИДЫ], третий хранитель Фессы.
– [БАГОС С КОЛХИДЫ], четвертый хранитель Фессы.
Его дети:
– ИМРА С КОЛХИДЫ, пятый хранитель Фессы.
– АЛЬВАР С КОЛХИДЫ.
– Их родич ГИНО.
[ТОР ГИБСОН С СИРАКУЗ], схоласт. Настоящее имя ПРИНЦ ФИЛИПП БУРБОН из дома Бурбонов, после восстания сентябристов попал в опалу и был лишен всех титулов. Бывший наставник дома Марло с Делоса, был для Адриана вторым отцом. Изгнан с Делоса за пособничество в побеге Адриана.
[ГОРИЗОНТ], мериканский искусственный интеллект.
Еще в тринадцатом тысячелетии, когда Картея была колонизирована, на планете уже была атмосфера и местная флора, пригодные для заселения человеком, но при этом отсутствовала не только цивилизация, но и сколько бы то ни было развитая фауна. Эти факторы сделали ее идеальной целью для аннексации, и Картея была продана дому Бампасов, чьим уделом она и являлась до начала восемнадцатого тысячелетия, когда планета была осаждена сьельсинами, ее столица Ротсмур была сожжена, а дом Бампасов был уничтожен. Титул барона перешел к сэру Кэдмону Брандту, ранее простому архонту, а в 17125 г. ИЗЛ по приказу императора недалеко от разрушенной столицы был возведен новый столичный город – Бенну.
[ЛОРД АРЛАН БАМПАС], последний барон дома Бампасов. Убит во время вторжения сьельсинов на Картею вместе со всеми родственниками.
ЛОРД КЭДМОН БРАНДТ, ранее СЭР КЭДМОН БРАНДТ, архон Урса, назначен бароном Картеи указом императора Вильгельма XXIII.
Перфугиум был колонизирован в середине двенадцатого тысячелетия и служил основным плацдармом Империи в ходе колонизации внешних территорий рукава Центавра. Вскоре Перфугиум был передан во владение дому Валаваров (ранее – даннские маркизы), управлявшему им до сражения при Перфугиуме в 17136 г. ИЗЛ. Планета была разрушена, а ее повторное завоевание и восстановление было невозможным из-за полчищ сьельсинов, заполонивших провинции Центавра.
ЛЕДИ САСКИЯ ВАЛАВАР IV, двадцать седьмая и последняя герцогиня Перфугиума и архонт префектуры Ресонно.
– Ее муж ЛОРД ГАСПАР ЛЬЮЭЛЛИН-ВАЛАВАР, герцог-супруг Перфугиума, пропал без вести во время осады планеты сьельсинами.
Согласно сказаниям, сьельсины покинули родную планету Се Ваттаю под предводительством великого царя Элу и поселились на планете Эуэ. Элу с последователями, тринадцатью аэтами, основали на окраине галактики подобие империи. После смерти Элу многочисленные аэты начали враждовать между собой, а их армии распались на отдельные племена.
Когда-то родословная каждого аэты, или вождя клана, велась от одного из тринадцати первоначальных сподвижников Элу. Во времена Адриана тринадцать кланов разделились более чем на тысячу. Каждый из них владел флотилией, некоторые корабли были размером с луну или астероид. Кланы странствовали по галактике в Пространстве Наугольника и более отдаленных от центра областях. После событий аэтаванни великий князь сьельсинов Сириани Дораяика объединил почти все племена под своим началом, объявив себя Шиому Элушей, Царем-Пророком сьельсинов.
Ниже перечислены сьельсины, упомянутые в данном томе записок лорда Марло.
ШИОМУ ЭЛУША, ранее СИРИАНИ ДОРАЯИКА, Царь-Пророк сьельсинов и Князь князей. Аэта ба-аэтани и князь-аэта итани Дораяика. Верховный правитель Дхаран-Туна. Кровь Элу. Помазанник Миуданара. Хозяин тринадцати племен Эуэ. Прозван людьми Бичом Земным.
Его генералы, ИЭДИР ЙЕМАНИ, или «Белая рука»:
– ВАТИ ИНАМНА, Первый меч. Ближайший сподвижник Пророка. Вайядан Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Верховный адмирал войск Пророка.
– Его лейтенант ГОРРЕ.
– ХУШАНСА, Многорукое. Вайядан Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Занимает несколько тел одновременно.
– ТЕЯНУ, Несокрушимое. Вайядан Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру.
– [АУЛАМН], Крылья отчаяния. Вайядан Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Погиб в Актеруму.
– УГИН АТТАВАИСА, Голубое. Вайядан Сириани, его слуга и любовник. Бывший князь-аэта итани Аттаваиса, присоединился к Сириани во время аэтаванни на Эуэ. Командующий флотом в битве при Перфугиуме. Заменил Иубалу.
– ГУРИМА ПЕЛЕДАНУ, вайядан Сириани, его слуга и любовник. Ранее князь-аэта итани Пелендану, правитель Пятой ветви рода Имнун. Присоединился к Сириани во время аэтаванни на Эуэ. Командовал флотом в битве при Ганелоне.
– [ИУБАЛУ], Четырехрукое. Вайядан Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Повержен в битве, которую впоследствии стали называть сражением с Чудовищем.
– [БАХУДДЕ], Гигант. Вайядан Сириани, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Погиб в битве при Беренике.
– Его раб ГУРАНА, простой солдат.
[АРАНАТА ОТИОЛО], Вьюдихом, князь-аэта итани Отиоло, правитель Семнадцатой ветви рода Захака. Бывший вайядан и убийца Утайхаро. Некогда верховный правитель корабля-мира Бахали имнал Акура. Убит Адрианом Марло в битве на «Демиурге».
– Его ребенок [НОБУТА ОТИОЛО], убит Адрианом Марло на «Демиурге».
– Его бывший повелитель [УМНА УТАЙХАРО], последний потомок рода Утайхаро, ветви рода Захака.
Его слуги:
– [КАСАНТОРА ТАРАНАН ИАКАТО], баэтан, жрец-историк клана.
– [ИТАНА УВАНАРИ АЯТОМН], ичакта, командир потерпевшей бедствие сьельсинской экспедиции на Эмеш.
[ВЕНАТИМН УЛУРАНИ], аэта клана Улурани, убит Адрианом Марло один на один в ходе Аптуккского сражения, что позволило людям одержать почти бескровную победу.
[ЭЛУ], мифический персонаж. По легенде, верховный правитель сьельсинов, возглавивший космическую экспедицию на планету Эуэ. Помазанник Миуданара.
– Его брачный партнер [АВАРРА], по легенде принесенный в жертву Миуданару.
– Их дитя [УМНА], первый аэта.
– Его последователи: [ДУМАНН], [ИМНУН], [ЗАХАКА] и [ИНУМГАЛУ], одни из первых аэта и прародители различных сьельсинских родов.
[АРАШАИКА], Недоблагословленный, другой мифический персонаж. Положил конец междоусобицам – братоубийственной войне среди сьельсинских кланов, описанной в данном томе записок. Безуспешно пытался объединить кланы.
Пока существует Соларианская империя, существуют и те, кто хочет ее покинуть. Потомки уцелевших мерикани и беглецы из мандарийских кланов, экстрасоларианцы не являются единым народом. Этим общим термином называют множество разрозненных групп и организаций, живущих в межзвездном пространстве, на астероидах и блуждающих планетах, на нелегальных станциях и гигантских мигрирующих кораблях-«странниках».
Экстрасоларианцы могут объединяться в микрогосударства или основывать планетарные монархии, но большинство считает себя независимыми анархистами, торговцами и искателями приключений. Их объединяет лишь нелюбовь к Соларианской империи и желание пользоваться технологиями, запрещенными Капеллой.
В записках лорда Марло упоминаются различные фракции и группы экстрасоларианцев. Ниже следует список тех из них, о которых говорится в данном томе.
По легенде планета Воргоссос была населена в древние времена предками экстрасоларианцев, покинувшими Империю в первые годы ее существования. Из записок лорда Марло следует, что заселение планеты могло произойти гораздо раньше, а столичный город служил мериканской базой во время Войны Основания. Более того, из записок следует, что легенда о Кхарне Сагаре не вымысел. Если верить лорду Марло, древний завоеватель воспользовался забытой мериканской технологией, чтобы бесконечно продлевать свою жизнь, и правил планетой много лет, предоставляя убежище пиратам, наемникам и прочим сомнительным личностям, в частности подпольным торговцам генетическим и кибернетическим материалом.
КХАРН САГАРА, известный как ВЕЧНЫЙ, король Воргоссоса. Предположительно Кхарн Сагара из древних легенд, что подразумевает, что ему больше пятнадцати тысяч лет. На момент последнего появления существовал в двух телах.
Его дети: [СУЗУХА] и [РЕН], клоны. Мертвы; их сознание было полностью замещено личностью Кхарна Сагары, в момент, когда он захватил их тела.
Его слуги:
– БРАТСТВО, мериканский искусственный интеллект, собранный из бесконечно разрастающейся человеческой органической материи. Находится в подземном море Воргоссоса.
– КАЛВЕРТ, Возвышенный, заведующий программой клонирования и фермами по выращиванию тел.
– ЮМЭ, голем, или андроид.
Если не считать записок лорда Марло, в архивах Империи экстрасоларианская организация МИНОС почти не упоминается, что заставляет задуматься о том, не является ли она плодом авторского вымысла. Известно, что в ходе войны князь сьельсинов Сириани Дораяика неоднократно договаривался с экстрасоларианскими организациями о поставках солдат и вооружения, но нет возможности проверить, стоял ли за этим, как утверждает лорд Марло, некий орден магов, способных перемещаться сквозь космос и между телами.
Избранные руководители МИНОСа, группировка магов, точное количество которых неизвестно:
– УРБЕЙН, избранный руководитель МИНОСа, формально советник князя Сириани Дораяики. В сражении на Беренике заразил Валку Ондерру опасным мозговым вирусом.
– СЕВЕРИН, избранный руководитель МИНОСа, формально советник князя Сириани Дораяики. Адриан встретил ее в сражении на Эринии.
– ИОВАН, избранный руководитель МИНОСа, агент среди лотрианцев, скрывающийся под видом ДЕВЯТОГО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ.
– ТАКЕШИ.
– САМАРА.
– ГАИСКА.
– Их подчиненный ВЛАДИЛЕНА.
– Их подчиненный АББЕРТОН, ученый-вирусолог.
– Их бывший подчиненный [НОЛВЕН], убит Сириани Дораяикой.
В 16551 г. ИЗЛ, вскоре после сражения с Чудовищем, до империи дошли вести о некоем Калене Гарендоте, собирающем свои войска на планете Латарра и в пространстве Наугольника. О нем мало что известно. В докладах Разведывательной службы легионов того времени о нем говорится как о палатине-ренегате, но в анналах Высокой коллегии нет никаких записей о доме Гарендотов, из чего следует, что изначально Кален Гарендот, вероятно, носил другое имя. Также задокументированы попытки Империи либо рекрутировать, либо устранить Гарендота, так как его армия представляла определенную ценность для интересов Империи в этом регионе. В записках лорда Марло говорится, что Монарх сотрудничал с определенными группами, поддерживающими сьельсинов.
КАЛЕН ГАРЕНДОТ, также известный как МОНАРХ Латарры, экстрасоларианский военный диктатор, собирающий силы в Вуали Маринуса.
– Его слуга ЖЕЛЯЗ, Возвышенный, капитан «Герметической меланхолии», химера небольшого размера.
Джаддианские планеты рассеяны по всему рукаву Персея у внешнего края галактики и были заселены еще в восьмом тысячелетии. В силу отдаленности этого региона местные благородные семьи в основном заключали браки между собой, а не смешивались с другими родами Империи. Вкупе с укоренившейся Зороастрийской традицией, зародившейся еще во времена Войны основания и Исхода, все это привело к появлению среди местной знати особой расовой субкультуры и национальной идентичности, отличной от преобладающей в Империи.
Раскол достиг кульминационной точки в двенадцатом тысячелетии, когда, к возмущению джаддианской знати, имперский принц Кир сбежал со своей джаддианской возлюбленной, принцессой Аманой ди Джади. До сего дня джаддианцы считают, что Аману похитили насильно, в то время как имперские источники пишут о романе между сбежавшими. Как бы то ни было, доподлинно известно, что джаддианскому герцогу Катану дю Отранто удалось вернуть Аману, а вместе с ней и привязанный к ней генетический кодекс Высшей коллегии, содержащиеся в котором данные позволили освободить палатинов Джадда от имперского контроля. В начавшейся войне сама Амана погибла, а ее дом был уничтожен, но оставшиеся благородные семьи, коих было восемьдесят одна, взяли себе ее имя. Так, с 11466 г. ИЗЛ, когда герцог Катан разбил имперские Легионы в сражении у Кружащих Лун первой армией клонов-мамлюков, местные палатины стали именоваться джаддианцами.
Благородные семьи объявили себя шахством, то есть княжеством, и с тех пор выбирают одного из своих лидером, правящим с планеты Джадд, родной планеты Аманы и ее рода. В дальнейшем большая часть верховных князей происходила из рода Катана, дома дю Отранто с Ларана. Отношения Княжеств с империей изначально были напряженными, но постепенно стабилизировались на фоне вынужденного союза против Содружества в войне Персея.
Ниже представлен список лиц из Княжеств Джадда, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.
Князь АЛДИЯ АХМАД ДАТАФЕРН РОДРИГО-ФИЛИПП АЛДИЯ БАН АЛДИЯ БАН ГОБРИЙ ДЮ ОТРАНТО, верховный князь Джадда, князь Ларана, первый среди равных князей Княжеств Джадда, глава Дхам-Эали, повелитель Кружащих Лун, защитник Планеты Огня, любимец Бога.
– Его внук КНЯЗЬ КАИМ САНЧЕЗ КИАКСАР НАЗИРВИСЕНТЕ ОЛОРИН БАН ХОСРОЙ БАН АЛДИЯ ДЮ ОТРАНТО, прозванный ТЕМНЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ, известный Адриану Марло под именем сэра ОЛОРИНА МИЛТЫ, маэскола Второго круга Школы Огня.
Его алькидары, то есть наложницы:
– КАЛИМА ДИ САЙИФ из дома Сайиф, ближайшая спутница и конфидантка.
– ТИАДА ДИ УМАЗ из дома Умаз, маэскол Пятого круга Школы Огня.
– БЕЛИТ и САНАЗИ.
– Его телохранитель БАРАЗ ДЮ СИМАР из дома Симар, маэскол.
– Его покойный отец [КНЯЗЬ ХОСРОЙ ДЮ ОТРАНТО].
– АДМИРАЛ ВЕЛКАН СЕРПИКО, главнокомандующий джаддианской армады, отправленной на поддержку Империи в войне против сьельсинов, капитан флагмана «Мнемон». Ариабит.
– Его подчиненный КАПИТАН ФАДРО АФШАРИРАД, друг князя Каима и капитан «Альбаспаты». Ариабит.
– Его подчиненный КАПИТАН СЕРЕНЕЛЛИ.
– ЛЕЙТЕНАНТ ДЖИНАН АЗХАР, офицер флота и бывшая возлюбленная Адриана Марло. Ариабит.
[КНЯЗЬ КАТАН ДЮ ОТРАНТО], первый верховный князь Джадда, герцог и позднее князь Ларана. Завоевал независимость Джадда в Джаддианских войнах и привел свой дом, дом Отранто, к лидирующей позиции среди джаддианских благородных семейств.
Многих персонажей записок лорда Марло сложно сгруппировать с другими из-за того, что они не принимают в описываемых событиях прямого участия.
Ниже следует список подобных персонажей, которые упоминаются в данном томе.
ЛОРД АЛИСТЕР ДИОМЕД ФРИДРИХ МАРЛО. Архонт префектуры Мейдуа и лорд Обители Дьявола, бывший лорд-экзекутор Делоса, Линонский Мясник. Отец Адриана.
– Его жена [ЛЕДИ ЛИЛИАНА КЕФАЛОС-МАРЛО], знаменитая либреттистка и режиссер.
Их другие дети:
– КРИСПИН ОРЕСТ МАРЛО, предполагаемый наследник Обители Дьявола.
– САБИНА ДОРИССА МАРЛО, дочь, рожденная на замену Адриану после его изгнания.
– Его покойные родители [ЛОРД ТИМОН МАРЛО IV] и [ЛЕДИ ФУКСИЯ БЕЛГРОВ-МАРЛО].
– Его кастелян СЭР ФЕЛИКС МАРТИН, комендант и начальник замковой стражи. Наставник детей Марло в вопросах воинского искусства.
– Его советник ТОР АЛКУИН, схоласт.
ЛОРД БАЛИАН МАТАРО, третий граф Эмеша, архон префектуры Боросево и лорд замка Боросево.
ТОР ПСЕЛОС, имперский схоласт, работающий на раскопках Ехидны.
ЭДУАРД АЛЬБЕ, оперативник имперской Разведывательной службы легионов.
В записках лорда Марло часто упоминаются создания, чье существование исторически и научно не доказано. Формально их можно разделить на две группы: Тихие, прежде считавшиеся древней расой ксенобитов, но с этого тома описываемые как единая сущность – Тихое, и Наблюдатели, которых лорд Марло изначально считал языческими идолами народа сьельсинов. В записках лорда Марло утверждается, что все эти существа реальны и широко известны среди сьельсинов. Однако по изученным сьельсинским артефактам и записям нельзя сделать вывод, что Тихое и Наблюдатели – более чем религиозные фетиши, распространенные в сьельсинской религии. В атенеуме не ставится под сомнение наличие в галактике руин, оставленных древними народами. В частности, руины на Эмеше в точности соответствуют описанию лорда Марло. Схоластические исследования не нашли подтверждения тому, что эти руины связаны со схожими сооружениями на других планетах, такими как Шагающие башни Садальсууда, однако я не исключаю, что это произошло вследствие вмешательства Капеллы. Гипотеза о Тихом существует уже несколько тысяч лет, но не может быть в полной мере изучена из-за цензуры и контроля инквизиции. Так или иначе, заявления лорда Марло о том, что Тихое – единая сущность, а руины на ряде планет – антиэнтропические структуры, путешествующие во времени из будущего к прошлому, до сих пор не подтверждены. Требуются дальнейшие научные изыскания.
Что же касается Наблюдателей, то их имена встречаются в различных сьельсинских текстах, захваченных в ходе войны, но ни один артефакт доподлинно не подтверждает существование этих божеств. Кости Миуданара, о которых идет речь в этом томе записок лорда Марло, насколько известно Имперской библиотеке, так и не были обнаружены, как и сама планета Эуэ. Таким образом, по мнению переводчика, Наблюдателей стоит считать выдумкой лорда Марло, а его записки признать приукрашенными и мифологизированными. Тем не менее имена и роли мифических существ перечислены ниже.
ТИХОЕ, или тот, кого сьельсины называют УТАННАШ-ЛЖЕЦ. Сьельсины считают его творцом вселенной и вечным врагом Наблюдателей. Чистая сконцентрированная воля, благоволящая людям, и покровитель Адриана Марло. Ранее считался вымершей расой древних ксенобитов.
МИУДАНАР, СНОВИДЕЦ, верховное божество сьельсинского пантеона, огромный одноглазый многорукий змей, некогда почитавшийся народом энар. Подарил сьельсинам секреты технологий и привел Элу на Эуэ. По всей видимости, мертв.
Другие Наблюдатели:
– ИАКАРАМ, который, как говорят, слышит все. Занимает почетное положение в верованиях сьельсинов, уступая только мертвому Миуданару.
– ШАМАЖА, отец великанов.
– НАЖТЕНАХ, ПТХАМАРУ, ШЕТЕБО и УСАТЛАМ, о которых мало что известно.
Далее представлен список планет, упоминаемых в четвертом томе записок лорда Марло. Он служит, чтобы напомнить читателю, что собой представляет каждая планета. Подробную астрографическую и геологическую информацию, экономическую и историческую документацию можно найти в других книгах библиотеки. Информации, предоставленной мной, достаточно для понимания текста лорда Марло.
Авалон. Одна из первых человеческих колоний, плод усиленной колонизации кораблями поколений. Место зарождения Соларианской империи.
Авлос. Имперская колония в провинциях Центавра, одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Анитья. Планета без воздушной атмосферы, обращающаяся вокруг красного карлика где-то на краю галактического центра. По всей видимости, связана с Тихим.
Аптукка. Имперская колония в рукаве Наугольника. Здесь Адриан Марло одержал победу в дуэли с князем сьельсинов Улурани.
Арес. Одна из старейших имперских планет в Шпоре Ориона. Место нахождения Командного училища Ареса, где проходят обучение лучшие офицеры Легионов.
Афир. Старая имперская планета, родина хищных ксанартов.
Ашкалам. Бывшая норманская планета в рукаве Маринуса, завоеванная и аннексированная Каленом Гарендотом, монархом Латарры, во время Сьельсинских войн.
Баланрот. Имперская колония в провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Белуша. Наиболее известная в Империи планета-тюрьма, место ссылки многих политических заключенных. Холодный, безрадостный мир.
Береника. Бывший центр торговли и добычи полезных ископаемых на границе рукава Центавра и Вуали Маринуса, место крупного сражения в войне со сьельсинами.
Ванахейм. Имперская колония в провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Воргоссос. Мифическая планета экстрасоларианцев, вращающаяся вокруг коричневого карлика. Считается центром нелегальных генетических исследований. Бывшее убежище Возвышенных, в данный момент управляется Вечным.
Вторая бездна. Обширное пустое пространство между рукавами Стрельца и Центавра.
Вуаль Маринуса. Территория, где рукав Наугольника примыкает основанием к ядру галактики. Когда-то место активной колонизации Соларианской империи и Норманских Фригольдов, сейчас – основной плацдарм сьельсинов для вторжения в занятые человечеством территории.
Ганелон. Планета VA-639D Ванденбергского каталога, расположена в рукаве Центавра и частично обитаема. Во время войны использовалась в роли базы экстрасоларианской компанией МИНОС.
Гермонасса. Имперская планета в рукаве Стрельца, место расположения имперских верфей цеха «Красная Звезда». Уничтожена Сириани Дораяикой во время войны со сьельсинами.
Гододин. Система между рукавами Центавра и Стрельца, известная тем, что ее разрушил Адриан Марло в последней битве Крестового похода.
Делос. Родная планета Адриана Марло и местоположение герцогского престола дома Кефалосов в Шпоре Ориона. Мир с умеренным климатом и тусклым солнцем, известный благодаря урановым запасам, сделавшим его чрезвычайно богатым.
Джадд. Планета огня, священная столица Княжеств Джадда, на почву которой никто не может ступить без разрешения верховного князя.
Дхаран-Тун. Сьельсинский корабль-мир размером с маленькую планету, вотчина князя Сириани Дораяики.
Ехидна. Первый корабль-мир сьельсинов, который удалось захватить для дальнейшего изучения. Карликовая планета, переоборудованная в корабль сьельсинским князем Ларамнаиной. Захвачен имперскими силами под предводительством лорда Кассиана Пауэрса во втором сражении при Крессгарде в 15797 г. ИЗЛ.
Ибарнис. Имперская колония в провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Иду. Имперская колония на границе Вуали Маринуса.
Картея. Ледяная планета в провинциях Центавра, опустошенная в ходе войны со сьельсинами. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Кидам. Имперская планета в провинциях Центавра во владении графов дома Вольсенна, захвачена сьельсинами в сражении при Кидаме в 17064 г. ИЗЛ.
Колхида. Первая имперская колония в рукаве Центавра, спутник газового гиганта Атласа, названа в честь мифического сада на краю мира. По значимости всегда уступала соседним мирам, но известна как место расположения большого схоластического атенеума Нов-Белгаэра.
Ком. Владение в провинциях Центавра, место битвы при Коме, одного из многих сражений, в которых участвовал лорд Марло.
Крессгард. Уничтоженная имперская колония в Вуали Маринуса, место первого контакта со сьельсинами в битве при Крессгарде в 15792 г. ИЗЛ.
Латарра. Бывший норманский фригольд в Вуали Маринуса, завоеванный Каленом Гарендотом, или Монархом, экстрасоларианским военным диктатором.
Люраш. Столица джаддианского княжества Люраш, место обитания дома Дю Люраш, одной из великих семей Джадда.
Малые царства. Независимые человеческие колонии, во множестве рассыпанные по нижней и внешней частям рукава Персея. Не подчиняются Соларианской империи и не аннексируются по причине удаленности. К их обитателям относятся, как правило, немногим лучше, чем к экстрасоларианцам.
Маринус. Первый норманский фригольд, захваченный Империей, одна из первых имперских колоний в Пространстве Наугольника.
Марс. Одна из планет-сестер Старой Земли, место активной колонизации во время Исхода, но до начала Перегринаций.
Наири. Имперская планета во внешней части рукава Персея, официально не заселялась. Место расположения руин Вайярту, исследованием которых занимались Дамьен Арадья из Абсиды и экипаж «Атропос». Предположительно, место упокоения одного из Исполинов.
Немаванд. Имперская колония в провинции Раманну на окраине рукава Центавра.
Несс. Столица магнархии Центавра. Известна как место почти столетнего изгнания Адриана Марло после ареста и покушения на его жизнь святой терранской Капеллой.
Падмурак. Столица Лотрианского Содружества, холодная планета без атмосферы в верхней части рукава Стрельца, у дальнего края Пояса Расана.
Перфугиум. Распределительный центр в рукаве Центавра, место хранения миллионов спящих колонистов. Место большого сражения во время войны со сьельсинами.
Пояс Расана. Незаселенное пространство более светового года в ширине, расположенное в верхней части рукава Стрельца между Соларианской империей и Лотрианским Содружеством.
Пространство Наугольника. См. ВУАЛЬ МАРИНУСА. Термины взаимозаменяемы, название «Вуаль» более распространено в Империи, а норманцы называют ту же территорию Пространством.
Ренессанс. Одна из самых густонаселенных планет Империи, расположенная в Шпоре Ориона. Культурный центр, почти полностью покрытый городскими постройками. Бывшая мериканская колония под названием Йеллоустоун в системе Эпсилона Эридани.
Рукав Персея. Наиболее удаленный из заселенных рукавов галактики, состоит главным образом из внешних миров. Содержит планеты, контролируемые Соларианской империей, Княжествами Джадда, Дюрантийской Республикой, а также множеством колоний-фригольдов и независимых государств.
Рукав Стрельца. Второй рукав галактики, колонизированный человечеством, находящийся между рукавами Ориона и Центавра. Вместе с рукавом Ориона составляет ядро Империи, но значительную его часть занимает Лотрианское Содружество.
Рукав Центавра. Ближайший к центру галактики и наиболее удаленный из рукавов, колонизированных Соларианской империей. Большинство провинций в рукаве Центавра сосредоточены ближе к центру галактики, недалеко от Вуали Маринуса.
Рустам. Имперская колония в пространстве Наугольника, место кратковременного сражения со сьельсинами, закончившегося уничтожением ее столицы.
Се Ваттаю. Загадочная прародина сьельсинов. Ее поверхность, вероятно, пронизана лабиринтом тоннелей, подобных тем, что прорыли Тихие в Калагахе на Эмеше.
Сельмас. Имперская колония в провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Сибарис. Имперская колония на окраинах рукава Центавра, место большого сражения во время Сьельсинских войн. Именно на Сибарисе Адриан Марло был арестован инквизицией Капеллы и отправлен на Фермон для дальнейшего суда.
Синуэсса. Планета в созвездии Стрельца, место битвы при Синуэссе, одной из наиболее кровавых в ходе войны со сьельсинами.
Сираганон. Имперская колония в провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.
Сиракузы. Имперская планета с умеренным климатом, известная по большей части как место расположения схоластического атенея в Нов-Акоре.
Старая Земля. Родина человеческой расы, потерпевшая экологическую катастрофу. Превратившаяся в радиоактивные развалины, она тщательно охраняется стражами Капеллы, не позволяющими никому ступать на нее.
Таранис. Имперская планета в провинциях Центавра, место одного из немногих поражений Сириани Дораяики в битве с имперскими Легионами под командованием сэра Гектора Оливы.
Тевкр. Пустынный имперский мир, примечателен атенеумом схоластов в Нов-Сенбере.
Тиринф. Место расположения магнархата Персея.
Тифон. Второй корабль-мир сьельсинов, захваченный империей, разобран для дальнейшего изучения.
Убар. Джаддианская сатрапия, поддерживающая дом Дю Отранто, члены которого в течение многих поколений являлись верховными князьями Джадда. Вассал князя Фессалоник.
Фарос. Норманский фригольд, некоторое время находился под правлением бывшего имперского легата Мариуса Вента, свергнутого Адрианом Марло, когда тот еще был наемником.
Фермон. Оплот Капеллы в провинциях Стрельца. Именно там состоялся длившийся двенадцать лет суд над Адрианом Марло по подозрению в колдовстве.
Фидхелл. Ледяная планета на окраине рукава Центавра, имперский заправочный пункт.
Форум. Столица Соларианской империи. Газовый гигант с пригодной для дыхания атмосферой, в облачном поясе которого расположено несколько летающих городов-дворцов, служащих административным центром Империи.
Фэя. Планета, известная мастерами, изготавливающими мечи из высшей материи.
Эдда. Засушливый, ветреный мир в Демархии, известный своими каньонами, карстовыми воронками и подземным океаном. Населен преимущественно нордейцами и траватскарами.
Эйкана. Пустынная планета без атмосферы в центральном районе провинций Центавра. Известна заводами компании «Ямато Интерстеллар» по производству топлива из антиматерии. Основной топливный поставщик Несса.
Элос. Планета, известная своими промышленными реакторами.
Эмеш. Водный мир в Вуали Маринуса, вотчина дома Матаро. Местонахождение колонии умандхов и подземных развалин Калагах. Изначально норманская колония.
Эриния. Место сражения в Сьельсинских войнах, где Адриан Марло обнаружил свидетельства сговора между сьельсинами и людьми-экстрасоларианцами.
Эуэ. Планета, принадлежавшая сначала энарам, а затем сьельсинам. Место, куда сьельсины ушли с Се Ваттаю, и столица ранней сьельсинской империи. Место упокоения Наблюдателя Миуданара.
Ниже приведен список терминов, появляющихся в пятом томе записок лорда Марло. Одни из них непросто перевести на классический английский, другие несут определенный культурный или технический смысл.
За более подробными объяснениями методологии, использованной мной при переводе с языка галстани, на котором записан оригинальный текст, обращайтесь к приложению к первому тому этого издания.
Абстрагирование. Процесс, в ходе которого Возвышенные искажают свою человеческую природу с помощью технологий.
Адамант. Полимерное углеродное соединение, используется для изготовления доспехов и корпусов космических кораблей.
Адоратор. Приверженец какого-либо исповедуемого в пределах Империи древнего религиозного культа, разрешенного Капеллой.
Аквиларий. Пилот легкого летательного аппарата в легионах.
Алькидара. В джаддианской культуре: женщина, как правило из касты эали, официально привязанная к мужчине-эали в качестве наложницы.
Алюмостекло. Прозрачный керамический материал на основе алюминия, более прочный, чем стекло. Используется для изготовления окон, особенно на космических кораблях.
Альджани. Джаддианские солдаты. В отличие от мамлюков, не клоны.
Ангу. Сорт крупных, очень сладких дынь, популярный в пустынном ирамнийском регионе планеты Делос.
Андрогин. Гомункул, не проявляющий ни мужских, ни женских половых признаков либо проявляющий и те и другие.
АПСИДА. Секретное полунезависимое отделение Разведывательной службы легионов, изучающее возможности взаимодействия, особенно первого контакта, с малоизученными цивилизациями. В первую очередь их деятельность касается Перворожденных, Каменщиков и Исполинов.
Ариабит. Представитель среднего, воинского класса в Княжествах Джадда. Класс состоит из генетически усовершенствованных людей и их отпрысков, но не включает чистокровных эали. Ариабиты находятся примерно на одном уровне с патрициями Соларианской империи.
Архиприор. Священнослужитель Капеллы, старший приор, обычно бюрократ.
Атенеум. Любой монастырь или научно-исследовательский комплекс одного из схоластических орденов.
Аэта. Сьельсинский светский и военный вождь, обладающий имущественными правами на своих подданных и их собственность.
Баэтан. В культуре сьельсинов своего рода жрец-историк скианды.
Бледные. Сьельсины. Сленг, рассматривается ксенофилами как оскорбление.
Бромос. Модифицированный овес, содержащий большое количество белка. Основной ингредиент сухих пайков и основа для производства искусственного мяса.
Вайарту. Древняя вымершая раса ксенобитов, которая, согласно запискам лорда Марло, управляла значительной частью галактики и несколько миллионов лет назад уничтожила миллионы планет и рас. Именно их деятельностью предположительно объясняется относительная пустынность вселенной.
Вайядан. В культуре сьельсинов приближенные и телохранители аэты.
Ват. Проповедник или священник, не принадлежащий официально к Капелле.
Великая хартия. Древний свод законов, навязанный Империи коалицией палатинских домов. Удерживает равновесие между нобилями и императором.
Великий конклав. Главный законодательный орган Лотрианского Содружества, в состав которого входят сотни чиновников и членов партии. Управляется ассамблеей из тридцати четырех министров, известных как председатели.
Веррокс. Мощный псевдоамфетамин, который получают из растения верокка. Листья, обычно сваренные в сахарном сиропе, принимают в пищу.
«Вигран Хуася». Мандарийский банк, имеющий тесные связи с экстрасоларианцами.
Возвышенные. Группировка из числа экстрасоларианцев, известная радикальным использованием кибернетики.
Вознесение. Уничтожение Старой Земли человечеством в конце Войны Основания.
Война Основания. Война между зарождающейся Империей и мерикани, в которой мерикани потерпели поражение и была основана Соларианская империя.
Восстание сентябристов. Разыгравшаяся в шестнадцатом тысячелетии гражданская война между двумя группировками дома Бурбонов с планеты Веро. Начало конфликту положили действия Филиппа Бурбона, чьи притязания на статус наследника были пресечены его братом, Шарлем. Война закончилась ссылкой Филиппа на планету Белуша.
Высокая коллегия. Государственная служба, в задачу которой входит рассмотрение заявок палатинов на рождение детей и наблюдение за процессом. Предотвращает мутации.
Высшая материя. Особое вещество, получаемое с помощью алхимии. Используется для изготовления имперских рыцарских мечей, которыми можно разрубить практически любой материал.
Галстани. Универсальный язык Соларианской империи, ведущий происхождение от классического английского со значительными вкраплениями из хинди и франко-германских языков.
Джубала. Сильный и популярный инопланетный наркотик. Можно вдыхать или принимать внутрь в виде чая.
Домагавани. Законодательный и избирательный орган на Джадде, состоящий из восьмидесяти одного князя и высокопоставленных священнослужителей (как правило, зороастрийцев).
Генерал-губернатор. Уполномоченный руководитель имперской планеты или территории. В отличие от палатина-лорда, назначается императором, правит в течение назначенного срока или всю жизнь, но не может передавать титул по наследству.
Гипогей. Подземный комплекс технического обслуживания, расположенный под колизеем. В более общем смысле любой подземный комплекс.
Глубинные. Разумные и, возможно, искусственно созданные микроорганизмы, обнаруженные на ряде планет, способные поглощать и изменять других живых существ.
Голем. Механический гуманоид без органических элементов.
Гомункул. Человек или почти человек, искусственно созданный для решения определенных задач или в эстетических целях.
Гоплит. Солдат со щитом. Тяжелая пехота.
Грунтомобиль. Наземное транспортное средство, как правило работающее на солнечной энергии или использующее двигатель внутреннего сгорания.
Двенадцать скверн. Двенадцать самых тяжких грехов согласно Индексу Капеллы, от осуждения за которые не защищают даже юридические и дипломатические привилегии.
Деймон. Искусственный разум. Иногда термин ошибочно распространяется на не имеющие разума компьютерные системы.
Демархия Тавроса. Небольшое межзвездное государство, не подчиняющееся Империи. Полностью открыто для технологий. Население принимает решение по всем важным вопросам путем общего голосования с использованием имплантированного нейронного кружева.
Джаддианский. Официальный язык Княжеств Джадда, гибрид древних романских и семитских языков, с некоторым влиянием греческого.
Дриада. Любая разновидность зеленокожего гомункула, способного к фотосинтезу и предназначенного для работы в открытом космосе.
Друажа. Настольная игра, иногда называемая лабиринтными шахматами.
Задворки. Пространство в границах Империи, но официально не колонизированное. Часто служит прибежищем для экстрасоларианцев.
Заражение. В религии Капеллы состояние компьютерной системы, при котором в ней появляются элементы искусственного интеллекта или его зачатки. Часто приводит к ОДЕРЖИМОСТИ.
Зивания. Дистиллированный алкогольный напиток со вкусом корицы, пользующийся популярностью на Джадде.
Зук. Представитель рабочего класса в Лотрианском Содружестве.
Император. Верховный правитель Соларианской империи. Считается богом и реинкарнацией своих предшественников. Обладает неограниченной властью.
Империя. См. Соларианская империя.
Имперский совет. Консультативный и правящий орган Империи под управлением канцлера, включает в себя лордов и министров, синархов Капеллы, стратигов легионов и избранных специальных советников. Заведует различными административными учреждениями Империи и оказывает помощь императору в принятии решений.
Индоктринация. Процесс пересадки специальных молекул РНК, позволяющий быстро освоить новые навыки или информацию.
Инфосеть. Совокупность всех планетарных инфосфер, объединенных каналами межпланетарных спутников и квантового телеграфа.
Инфосфера. Планетарная информационная сеть. В пределах Империи доступ к ней ограничен сословиями патрициев и палатинов.
Инквизитор. Чиновник Капеллы, в задачу которого входит судебное расследование и надзор за наказанием преступника.
Инквизиция. Судебный орган имперской Капеллы, в первую очередь занимается вопросами использования запрещенных технологий.
Интус. Палатин, рожденный не под контролем Высокой коллегии, обычно имеющий определенные физические и физиологические дефекты. Незаконнорожденный.
Ирчтани. Раса ксенобитов с планеты Иудекка. Птицеподобные, с крупными крыльями. Рассматривается как пример колониальной ассимиляции.
Исполины. Другое название Наблюдателей, под которым они были известны человеческим ученым до контакта со сьельсинами.
Иэдир Йемани. Шестерка генералов-вайяданов, фанатично преданных Сириани Дораяике. Так называемая «Белая рука».
Каменщики. Название, ранее использовавшееся среди человеческих ученых для обозначения цивилизации Вайарту.
Катар. Хирург-истязатель Святой Земной Капеллы.
Княжества Джадда. Государство, состоящее из восьмидесяти провинций Персея, взбунтовавшихся против ограничения репродуктивных прав палатинов. Крайне милитаризировано и разделено на касты.
Колосс. Крупная артиллерийская установка, чаще всего передвигающаяся на нескольких ногах. Может быть несколько сотен футов в высоту.
Колоссо. Серия развлекательных мероприятий, проводимых в колизее, включающая в себя поединки профессиональных гладиаторов, мирмидонцев, животных, а также скачки и многое другое.
Консорциум «Вонг-Хоппер». Крупнейшая торговая корпорация мандари, специализируется на технологиях терраформирования.
Консул. Апостол Империи, назначенный представителем в другом государстве, постоянный посол.
Корабль-мир. Огромный космический корабль сьельсинов, образующий ядро флота. Может быть размером с луну.
Корницен. В легионах солдат, играющий во время парада на горне или трубе.
Котон. Стартовый терминал космопорта, чаще всего имеет кольцеобразную форму с пусковыми площадками на внутренней стороне. На поверхности планет строится на небольшом углублении под землей.
Криоожог. Ожог в результате неправильной крионической заморозки.
Ксанарт. Крупный сухопутный хищник с планеты Афирас.
Ксенобит. Живой организм, не относящийся к терраникам, в особенности считающийся разумным. Инопланетянин.
Ксенолог. Схоласт или маг, специализируется на исследовании существ, особенно разумных, нечеловеческой природы.
Кутильер. Человек, обычно патриций, принесший клятву верности палатину или его дому.
Легат. Воинское звание в Имперских легионах. Командует целым легионом.
Легионер. Солдат Имперских легионов, в особенности рядовой пехотинец.
Ликтор. Телохранитель аристократа или другого высокопоставленного лица. Обычно рыцарь.
Лихтер. Любой достаточно маленький корабль, способный совершить посадку на поверхности планеты.
Логофет. Советник в правительственных органах палатинских домов. В разговорной речи термин применяется к любому другому гражданскому служащему.
Лотрианское Содружество. Второе по величине государство людей в галактике, тоталитарно-коллективистского устройства. Давний антагонист Империи.
Магнарх. Главный имперский наместник в каждом из рукавов галактики: Ориона, Стрельца, Персея и Центавра. По сути, правит наравне с императором.
Магнархия. Часть Империи под управлением магнарха, состоит из нескольких провинций.
Магус. Человек умственного труда, в особенности ученый или естествоиспытатель.
Мамлюк. Раб-солдат из гомункулов в Княжествах Джадда.
Мандари. Этническая группа, отделившаяся от имперского общества, обычно составляют основную часть персонала межзвездных торговых корпораций.
Мандия. Традиционный костюм маэскола. Полухитон, стянутый в поясе, с одним длинным рукавом, обычно переброшенным через левое плечо.
Марсианская стража. Дворцовая стража императора, элитное подразделение, набранное из жителей Марса, ближайшей к Земле обитаемой планеты.
Мастер меча. См. Маэскол.
Маэскол. Легендарный джаддианский мастер меча, выбирался исключительно из касты эали. Ему приписывались сверхчеловеческие быстрота и умение.
Медика. Госпиталь. Обычно на борту космического корабля.
Мерикани. Первые древние межзвездные колонисты. Сверхразвитая технологическая цивилизация, управляемая искусственным разумом. Уничтожена Империей.
МИНОС. Экстрасоларианская организация или орден, специализируется на исследованиях в области биомеханики и техники. По всей видимости, союзник Пророка сьельсинов.
Мирмидонец. В Колоссо наемный боец или раб, не прошедший профессионального гладиаторского обучения.
Музейная Католическая Церковь. Адораторский культ, базирующийся на планете Каритас, предположительно существовавший со времен Золотой Эпохи Земли. Резервации культа находятся под защитой имперского указа.
Наблюдатели. Согласно запискам лорда Марло, раса либо группа могущественных ксенобитов, которых сьельсины и другие инопланетные расы могут почитать как богов.
Нахуте. Сьельсинское оружие. Напоминает металлическую летучую змею. Ищет цели и вгрызается в них.
Нобиль. Общий термин, относящийся к каждому члену сословий палатинов или патрициев в Соларианской империи.
Новоюк. В лотрианском обществе: гомункул-гермафродит или любой отпрыск такого гомункула и человека, рожденного естественным путем. Все дети новоюков также являются генетическими гермафродитами. Создание новоюков было частью лотрианской государственной программы (по большей части провалившейся) по упразднению естественных полов.
Нож-ракета. Разновидность дрона, нечто наподобие дистанционно управляемого ножа. Излюбленное оружие убийц.
Нордейский. Основной язык в Демархии. Гибрид скандинавских языков и тайского, с некоторым влиянием славянских языков.
Норманцы. Обитатели планет Пространства Наугольника, не подчиняющихся Империи. Также известны как фригольдеры.
Нунций. Глашатай, зазывала или герольд.
Око-наблюдатель. Летающий дрон с камерой.
Орбитальный лифт. Лифт, предназначенный для доставки грузов с поверхности планеты на орбиту и обратно.
Отдел особой безопасности. Отделение Разведывательной службы легионов, занимающееся особо важными вопросами внутренней безопасности Империи, то есть ситуациями и лицами, затрагивающими безопасность и стабильность Империи в целом.
Палатин. Имперский аристократ, ведущий свой род от тех свободных людей, которые противостояли мерикани. Генетически усовершенствованный, палатин может прожить несколько столетий.
Пантайский. Язык тавросиан, сложившийся из тайского, лаосского и кхмерского языков, на которых говорили колонисты, расселившиеся в Пряди вместе с нордейцами.
Патриций. Плебей или плутократ, пожалованный по решению кого-либо из сословия палатинов генетическими усовершенствованиями в награду за оказанные услуги.
Перворожденные. Другое название так называемых Тихих, использующееся в Империи, в том числе чтобы отличить их от других исчезнувших цивилизаций, таких как Вайярту.
Плагиарий. Контрабандист, торговец краденым или иной участник черного рынка.
Плазмомет. Энергетическое оружие, использующее мощную электромагнитную цепь для создания плазменной дуги легко регулируемой дальности.
Плебей. Имперский простолюдин, предки которого произошли из неизмененного генетического резерва, перевезенного на древние колонии. Не имеет права использовать высокие технологии.
Пойна. Организованная, мелкомасштабная война между палатинскими имперскими домами. Подлежит расследованию инквизиции.
Порфирогенетик. Специалист, занимающийся генетическим планированием детей палатинов и эали, подчиняется, как правило, либо Высокой коллегии, либо одному из великих домов Джадда.
Предписание. Свод правил жизни и поведения схоластов, сформулированных Аймором в «Книге Разума» и других работах.
Претор. Судья инквизиции Капеллы, обычно руководящий судебным процессом или выносящий приговор.
Примат. Высший административный чин в схоластическом атенеуме, нечто вроде ректора университета.
Пространство Наугольника. Самая отдаленная обжитая людьми территория в рукаве Наугольника Млечного Пути.
Разведывательная служба легионов. Имперская служба, занимается разведкой, шпионажем и вмешательством во внутренние дела других государств.
Репульсор. Устройство, использующее эффект Ройса, с помощью которого объект способен летать, не вызывая возмущений атмосферы или окружающей среды.
«Ротсбанк». Древний частный банкирский дом, уходящий корнями в Золотой век Земли.
Рыцари-экскувиторы. Приближенная к императору гвардия, состоящая из ста восьми лучших рыцарей и бойцов Империи.
Сайлаш. Фрактальная татуировка, покрывающая большую часть тела. Используется тавросийцами и содержит в себе историю нескольких поколений клана носителя.
Сатрап. Правитель планеты в Княжествах Джадда, подчиняется князю своего региона.
Светосфера. Сферический источник света, способный парить в воздухе с помощью репульсора Ройса, работает от аккумулятора.
Святая Земная Капелла. Государственная церковь Империи, исполняет роль судебной инстанции, в особенности там, где замешаны запрещенные технологии.
Сид-артурианство. Синкретическая религия, появившаяся в конце четвертого тысячелетия как ответвление буддизма. В данной религии британский король Артур считается Буддой и подчеркивается важность рыцарского воспитания в достижении просветления.
Скарабей. Небольшой колосс, использующийся в городских боях. Артиллерийская установка на шести ногах с экипажем из шести человек.
Скахари. Каста воинов в обществе сьельсинов.
Скианда. Мн. ч. скиандане. Кочующая флотилия сьельсинов, в состав которой входят несколько итанимн под руководством одного аэты.
Сношение. Одна из Двенадцати скверн. Общение или другой подобного рода контакт с искусственным интеллектом, даже непреднамеренный.
Соларианская империя. Самое большое и самое старое государство в контролируемом человечеством пространстве, состоит приблизительно из полумиллиарда обитаемых планет.
Соларианский престол. Трон императора. Вырезан из целого куска цитрина. Иногда употребляется как синоним императорского присутствия или имперского кабинета.
СОП. Суррогатный Обслуживающий Персонал. Оболочки людей, подвергшиеся лоботомии и управляемые машинами. Используются экстрасоларианцами для тяжелого ручного труда и в качестве солдат.
Старые «Львы». Аристократическая фракция в Соларианской империи, состоящая из консерваторов и ультрамонархистов, приближенных к трону. Предположительно выступает за императора и против бюрократии.
«Странник». Гигантские экстрасоларианские корабли до нескольких сотен миль в длину, в частности те, чей экипаж состоит из Возвышенных.
Стратиг. Адмирал Имперских легионов, командует целым флотом, состоящим из нескольких легионов.
Сульшавар. В джаддианской культуре воин, служащий князю в качестве телохранителя, сатрапа или в иной подобного рода должности. Может представлять интересы князя на законных дуэлях. Аналог ликтора.
Схоласт. Член монашеского ордена исследователей, преподавателей и теоретиков, ведущего происхождение от ученых мерикани, взятых в плен в конце Войны Основания.
Сьельсины. Инопланетная раса, обладающая технологиями для космических путешествий. Гуманоидная и плотоядная.
Тавросианский. Любой из языков Демархии Тавроса. Чаще всего имеется в виду нордейский.
Телеграф/Квантово-размерный транзистор (КРТ). Устройство, использующее запутанные квантовые частицы для передачи данных на дальние расстояния.
Терранский. В терраформировании и экологии термин, обозначающий живой организм, вывезенный со Старой Земли. Не инопланетный.
Тихие. Гипотетическая первая цивилизация в Галактике, предположительно оставившая после себя развалины древних поселений на Эмеше, Иудекке, Садальсууде и Озимандии.
Триада. Построение из трех легионеров, как правило одного гоплита и двух пельтастов.
Триастр. Командир триады, как правило защищенный щитом гоплит.
Ударитану. Сложная нелинейная письменность, которой пользовались сьельсины.
Удвоение. Одна из Двенадцати скверн. Копирование генетического кода человека, его внешности, личности или воспоминаний посредством клонирования или подобных клонированию технологий.
Умандхи. Раса ксенобитов с планеты Эмеш. Трехногие амфибии, находятся на уровне развития, сравнимом с дельфинами.
Фазовый дисраптор. Разновидность энергетического оружия, поражающая нервную систему. На низкой мощности способен парализовать человека.
Фаэтон. Одноместный летательный аппарат, в котором пилот располагается стоя и управляет движением с помощью наклонов тела и ручных переключателей.
Фенни. Алкогольный напиток, изготавливаемый из ферментированных плодов кешью.
Филактерия. Ампула, в которой хранится генетический образец, используется главным образом для продолжения рода.
Фордгрон. В сид-артурианской религии: храм или аббатство, как правило обучающее монахов-воинов.
Фраваши. В джаддианской религии частица человеческой души, остающаяся в духовном мире, когда душа приходит в материальную вселенную.
Фуга. Состояние крионической приостановки жизненных процессов, вызываемое для того, чтобы люди и другие живые существа могли перенести долгое путешествие между звездами.
Хилиарх. Воинское звание в Имперских легионах. Командует отрядом из тысячи человек.
Химера. Генетически модифицированное или искусственно полученное существо, как правило результат комбинации генов двух или нескольких видов.
Хурасам. Позолоченная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев, достоинство определяется по обозначенному на ней весу золота. Встречаются монеты различного номинала.
Центурион. Воинское звание в Имперских легионах. Командует отрядом из ста человек.
Шиому. Сьельсинское слово, означающее «пророк». Титул Сириани Дораяики.
Щит безопасности. Вид поля Ройса, применяемый в целях обеспечения безопасности, в особенности в колизеях и ангарах для космических кораблей. Не пропускает воздух и быстро движущиеся объекты.
Шпионская пыль. Микроскопические устройства слежения: камеры, микрофоны или другие сенсоры. Могут переноситься по воздуху.
Эали. Джаддианская правящая каста, продукт интенсивного развития евгеники. Фактически сверхлюди.
Экстрасоларианцы. Варвары, живущие вне имперского контроля, зачастую являющиеся носителями нелегальных кибернетических устройств.
Экстратерранский. Термин терраформирования и экологии, обозначающий живой организм, не встречавшийся на Старой Земле. Инопланетный.
Элуша. «Царь» на языке сьельсинов, титул, присужденный Сириани Дораяике. Ранее этот титул принадлежал Элу, полулегендарному вождю сьельсинов, от имени которого и происходит это слово.
Энар. Древняя вымершая раса ксенобитов, которая, если верить запискам лорда Марло, некогда правила большей частью галактики и несколько миллионов лет назад уничтожила огромное количество планет и народов. Именно их действиями якобы объясняется относительная пустота космоса. Фактических доказательств их существования не найдено.
Энтоптика. Устройство дополнительной реальности, проецирующее изображение прямо в сетчатку глаза.
Песня.
С парапета храма-агиария, стоявшего на отроге черной горы у меня за спиной, доносился одинокий голос - как и в конце каждой вахты каждого дня. Я почти не слышал его. После более чем двухсот лет изгнания молитвы жрецов огня Джадда казались мне не более странными, чем молитвы на закате в нашей Капелле, хотя и они звучали в моих ушах пусто. Принц Алдия много раз говорил мне - и мой добрый Нима вторил ему, - что их молитвы - источник наших. Поклонение Аташу, священному огню, и Ахура Мазде, Владыке Мудрости, было древнее - гораздо древнее, чем Имперский Культ Земли.
Я не стал с ним спорить, хотя мог бы указать, что форма этих молитв пришла в его веру гораздо позже, во времена потери Земли, когда им понадобились ритуалы и песни для утешения в горькие, беспросветные годы, унесшие их народ к новым солнцам. Так было со всеми старыми религиями, хотя каждая из них утверждала, что ничуть не изменилась.
Но почему бы им не измениться?
Если бог жрецов огня был реален - а такие боги есть, - то, конечно, его роль во всеобщей истории не закончена. Несомненно, нас ждут новые откровения… и они еще впереди. Эта мысль возвращалась ко мне - к тому, кто сам получал откровения, - снова и снова. Если бы я был моложе, эта мысль могла бы зажечься и разгореться в моей груди.
Но я был стар, и ветер, донесший слова песни жреца огня до горы, растрепал мои длинные седеющие волосы и не разжег угли в сердце. Была середина дня, начало Узирана, часов, которые продолжаются с полудня до заката. Подняв глаза, я увидел, как послушники Джадда в халатах белого цвета и неофиты Школы Огня в таких же туниках и брюках движутся к агиарию.
Я не двинулся с места, чтобы присоединиться к ним, но ухватился за железные перила. Металл был горячим на полуденном солнце - красном и огромном, как яблоко на бледном небе, - и я навалился на него всем весом. Я отправился в путь сразу после обеда, отпустив Деметру на весь день, оставив свою виллу на лужайке над пляжем с белым и черным песком. Как и всегда, я нацелился на Гефеста и пошел по Белой Лестнице Scala Aspara к Школе Огня.
Школа Огня.
По всей галактике поют песни о ее сияющих башнях, широких колоннадах и затейливо украшенных эркерах. Слагаются легенды о дуэлянтах, встречающихся лицом к лицу на арочных ступенчатых мостах над каналами с крутыми стенами, где лавы Гефеста стекают в море, об одалисках, намазанных маслом и облаченных в золотые ошейники, возлежащих для услаждения своих хозяев, о ножах и шепотах в темноте.
Песни правдивы, а легенды в основном таковы.
Черная гора, которую первые картографы назвали Гефест, а сами джаддианцы - Кауф Адар, возвышалась над всеми, ее изломанная голова, увенчанная облаками, виднелась в небе цвета яичной скорлупы, а темные плечи казались покрытыми инеем там, где сверкали белые башни и террасы. Ранее в тот день днем я поднялся по Scala Aspara, прошел под рядами финиковых пальм, качающихся на ветру, и вдоль Большого Канала, пока не пришел к Il Casa du Burkan, Дому Вулкана, где располагались общежития для неофитов.
Гора всегда горела, извергая свой огонь из чрева мира. Джаддианцы давно приручили Гефеста, направляя его потоки по каналам и вниз водопадами, где расплавленный камень тек подобно воде. Для жителей Джадда это было так же обыденно, как дождь. Я всегда проходил мимо студентов, обедающих на набережной, или пары стариков, играющих в друажу за столом с видом на огненные реки. Там, где встречались огонь и вода, из моря всегда поднимались огромные столбы пара, и всегда находились лодки, чистящие лагуны, чтобы не дать им заполниться.
Двести с лишним лет этот остров и Школа Огня были моим домом.
Наконец-то отдохнув как следует, я оттолкнулся от перил и продолжил прогулку, белая рубашка прилипла к вспотевшему телу. Я хорошо помню, что в тот день хорошо чувствовал свой возраст в коленях и в плече, которые старый доктор Элкан с таким трудом восстановил.
Пара аколитов поспешила мимо меня, опаздывая на молитву. Один из них улыбнулся мне и поприветствовал: "Buon pogevra, domi!"
"Buon pogevra", - сказал я в ответ, коснувшись лба.
Когда они торопливо проходили мимо, другой послушник пробормотал своему товарищу на джаддианском. "Itan quillo al Neroblis?"
"Si", - сказал первый. Затем они ушли.
Al Neroblis, так они меня называли. Черный Дьявол. Я полагаю, что все еще выглядел соответствующе. На мне по-прежнему были высокие черные сапоги военного и черные брюки. Рубашка из простого белого хлопка, свободная, со шнурками на шее по моде джаддианских деревенских лордов. Волосы мои даже в шестьсот шестнадцать лет были скорее черными, чем седыми, и хотя морщинки в уголках глаз и рта уже не разглаживались, крестьянин мог бы принять меня за мужчину примерно пятидесяти стандартных лет.
Я отошел от перил террасы и спустился по дугообразной лестнице из белого мрамора на эспланаду, с которой открывался вид на Большой Канал. Внизу в канале бурлила лава, стекая черными и красными потоками по пологому склону слева от меня на тридцать футов ниже уровня эспланады. Справа от меня мерцал зеркальный бассейн, окруженный с трех сторон низким зданием, фасад которого обрамляли колоннады в виде подковообразных арок. Цапля затрепетала в воде и взлетела, потревоженная моим появлением.
Вся Школа Огня была построена вдоль более пологих склонов Гефеста, разделенных пополам Большим Каналом, который тянулся почти строго на запад от горы вниз к Варкананскому морю. Когда я поднимался в тот день днем, то путешествовал по южной стороне, поднимаясь уровень за уровнем от Дома Вулкана почти до уровня Великого агиария, Аташ Бехрам Джадди, который был самым высоким на горе. Теперь я спускался вдоль северной стороны. По обе стороны было двадцать пять террас, каждая из которых зеркально отражала другую. Библиотека располагалась напротив Дома Вулкана на самой нижней, и каждая соединялась с другой арочным мостом.
Из четырехугольника справа доносился звон тренировочных мечей, но дуэлянты были скрыты от моего взгляда. Где-то всегда шел бой, где-то ученик читал Священное Писание или свой собственный стих. Мои хозяева, мастера меча, разрешили мне читать свои сочинения, и хотя они хвалили их и меня, думаю, на самом деле они относились ко мне с юмором, находя мои сочинения такими же безыскусными, как и мое владение мечом. Хотя я соответствовал многим из их мастеров один к одному, они находили мой имперский стиль неуклюжим и неточным. Мастер Гидарнес рассмеялся, когда я впервые победил его, и назвал меня Аль Брутан - Грубиян, и другие мастера стали называть меня так, когда не называли Аль Нероблисом.
Они редко называли меня Адрианом.
Когда я вышел на вторую террасу от библиотеки, с двускатной крыши поднялась стая чаек, и прошла минута, прежде чем я понял, что их напугало. Я почувствовал репульсоры шаттла раньше, чем услышал их, - по воздуху пробежала дрожь. Подняв глаза, я увидел, как по небу скользит черная фигура, расправив тонкие крылья против полуденного солнца.
Это было странно само по себе. При всей своей галактической славе Школа Огня редко принимала гостей. Предполагалось, что ее ученики будут совершать паломничество по морю, и они пересекали Варканан на корабле из столицы в Джахарраде. Изредка сам принц или кто-то другой из высокопоставленных гостей прибывал сюда по воздуху, прилетая на одном из столь любимых джаддианцами китообразных флайеров с фольгированными парусами и филигранными корпусами.
Это был имперский шаттл, черный нож, рассекающий небо.
Я не видел таких почти двести лет. Джаддианцы ревностно относились к своей священной планете, не позволяя чужим кораблям бросать якорь. Поэтому она была идеальным местом для моей безопасности все эти долгие годы. Я напал на императора, ударил его прямо в лицо на глазах у всего его двора... и тем самым лишил себя жизни. Только вмешательство Лориана Аристида и Бассандера Лина спасло мне жизнь.
Лориана и Бассандера... и принца Каима, который был Олорином.
Я сжал отрощенные пальцы правой руки пустотелыми пальцами левой, провел рукой по покрытому шрамами левому предплечью до внутренней стороны локтя, вспоминая об иглах. Когда-то я купил проезд на Воргоссос за флакон нечеловеческой крови. А за флакон собственной крови я купил дом на Джадде. Теперь мой геном хранился в сокровищницах Дома дю Отранто, верховных принцев Джадда. Возможно, через поколение некоторые из моих генов будут внесены в этот августейший род. Я представил, как фиолетовые глаза выглядывают из фарфоровых масок джаддианских лордов или улыбаются сквозь вуали их дам.
Они воображали нечто большее.
Они надеялись повторить мои дары. Я знал, что и Альдия, и Олорин мечтали о джаддианских принцах, обладающих способностью заглядывать сквозь время, сворачивать волны потенциала в избранное сейчас. И Олорин, и Император видели, как я убил Аттавайсу в бункере на Перфугиуме, как я одной мыслью разбил окна корабля сьельсинов.
Джаддианцы спасли меня от Императора... и от меня самого, но сделали это не только из милосердия.
Я наблюдал, как шаттл огибает Школу Огня, следуя вдоль береговой линии. На мгновение мне показалось, что он вообще не приземлится. Но он сделал ещё круг, на этот раз ниже, и мне показалось, что волосы у меня на руках встали дыбом, хотя корабль к тому времени был слишком далеко, чтобы я мог ощутить его репульсоры. Его крылья грациозно сложились назад и вверх, когда он опустился на Il Casa du Burkan, деревья гнулись на ветру.
Во мне вспыхнуло непреодолимое желание бежать, и потребовалось все мое воспитанное схоластами самообладание, чтобы не поддаться ему, не найти Кассандру на ее уроках и не убежать. Они будут искать меня - если они меня искали - на вилле.
Страх - это яд, сказал я себе, та древняя часть меня, которая говорила голосом Гибсона, все еще жила во мне спустя долгие века.
Я опустил руки и поспешил вниз по склону, чтобы встретить их.
* * *
"Только один человек, сэр?" - спросил Нима, встав рядом со мной в тени входа на виллу. Он чопорно нахмурился. "Судя по вашему виду, я думал, что мы ожидаем увидеть батальон".
"Не бери в голову, Нима", - сказал я. "У тебя есть мое пальто?"
"Да, сэр". Слуга протянул одежду, и я просунул в нее руки. Мне пришлось отмахнуться от него, пока он крутился вокруг меня и пытался застегнуть пуговицы.
Это было не совсем парадное пальто офицера легиона, хотя и доходило мне до колен. Оно было джаддианского производства, из черного габардина, подбитого шелком в алый пейсли, с высоким воротником и серебряными пуговицами. В нем я снова выглядел наполовину солдатом, наполовину лордом.
"Жаль, что они не дали нам больше времени", - ворчал Нима. "Никаких предварительных звонков? Крайне необычно, ваша светлость! Крайне необычно!"
Я положил руку на плечо джаддианца, проходя мимо него, миновал выложенную плиткой арку входа и встал на верхней ступеньке короткой лестницы, которая выходила на вымощенную мрамором дорожку, ведущую обратно вверх по склону к Школе Огня.
Вилла, которую принц Алдия выделил мне в пользование, когда я прибыл на Джадд два века назад, изначально была геологической испытательной станцией, основанной на острове задолго до того, как была построена сама Школа Огня. Геофизики и планетологи, приручившие гору, жили в ней давным-давно, когда человечество только появилось на священной планете. Именно они вырезали водопады и Большой Канал и позаботились о том, чтобы вулкан больше не извергался. Они построили свою базу прямо на берегу моря, и, поскольку я попросил у принца место у воды, оно идеально подходило мне, хотя и было менее величественным, чем дом Маддало на Нессе, и менее дорогим, чем домик, который я делил на Тессе с Гибсоном и Валкой.
Валка...
Я едва мог различить очертания шаттла, похожего на летучую мышь, на посадочной площадке рядом с Домом Вулкана, но мои глаза обратились к мужчине, который только что достиг основания лестницы и повернулся, чтобы направиться к нам. За ним неслось четверо джаддианцев, одна из которых была мастером, судя по белому полухитону, одетому на левую сторону. Я слышал их крики за приятным шумом волн. Ветер порывисто выдувал клубы пара из лагуны на тропинку между нами, так что на мгновение пятеро словно продвигались сквозь туман.
Одна черная ладья, один белый конь и пешки...
"Тебе было велено ждать, саидо!" - кричала Маэскол, преследуя человека в черном. "Мастер Сасан должен был послать за лордом Марло!"
Имперский эмиссар крикнул в ответ через плечо: "Не нужно! Похоже, он знал, что меня следует ожидать!"
В его голосе было что-то знакомое - хотя я был уверен, что никогда не слышал его раньше. Возможно, это был всего лишь акцент Империи, так отличающийся от мелодичной музыки Джада.
"Он прав, - фыркнул Нима, стоявший чуть позади меня. "Повторяю еще раз, хозяин: крайне необычно".
"Тише, Нима".
Слуга замолчал.
Пространство непосредственно перед виллой было очищено от всего, кроме травы, а человек в черном достиг последнего поворота тропинки, и я ясно различил его сквозь раздвигающиеся завесы тумана, его джаддианские спутники тащились за ним по пятам. Он не был палатином. У него не было ни роста, ни идеальной симметрии черт. Я предположил, что он был патрицием. Возможно, во втором поколении или в третьем. У него не было видимых шрамов от процедур подтяжки, как у дорогого Паллино. Его черные волосы были коротко подстрижены по лучшей офицерской моде Легиона: по бокам выбриты, а сверху смазаны маслом и аккуратно зачесаны направо. На нем был офицерский черный китель, застегнутый с левой стороны, но ни воротничок, ни значок звания или должности не блестели на плече или у горла. Его высокие сапоги могли быть близнецами моих собственных.
На его лице красовались очки - это было самое странное. Ни одному патрицию в столь юном возрасте не должны были понадобиться подобные приспособления. Они были в оправе цвета слоновой кости, сверкнув на красном солнце, когда он остановился на щебне. Выпятив грудь в знак приветствия, он щелкнул каблуками. "Лорд Адриан Марло?"
Я ответил на этот жест с осторожным автоматизмом, не задумываясь. "Да?"
Почти сразу же я пожалел, что отдал честь. Я больше не был солдатом, не был слугой Императора.
"Последние три года я боролся за то, чтобы попасть к вам на прием, лорд", - сказал он. "Я лейтенант Эдуард Альбе, Имперская Разведка. Я прибыл по делу особой безопасности Империи. Можем ли мы поговорить наедине?" Он взглянул на Ниму, затем через плечо на приближающихся джаддианцев.
Как по команде, маэскол - высокая бронзовая женщина с неуместно рыжими волосами - закричала: "Десять тысяч извинений, господин! Этому человеку было велено ожидать вашего прихода в Доме Вулкана! Он не стал ждать!"
"Я ждал достаточно долго!" воскликнул Эдуард, толкаясь с женщиной и ее сопровождающими. "Милорд, я должен поговорить с вами!"
Все мои слова вылетели у меня из головы, и я оглянулся на Ниму, словно ожидая ответа на старательно бесстрастном лице дворецкого. Я не был уверен, чего ожидал. Ареста? Убийства? Я был гостем принца Джадда так долго, что Солланская империя, которая была для меня как Олимп, как сверкающий, манящий Эревон, уменьшилась, стала лишь тенью на задворках моего сознания. Тень, отбрасываемая шаттлом лейтенанта, была лишь частью этой большей тени.
"Отпусти его, Анамара, - сказал я мастеру меча.
Рыжеволосая женщина с неохотой отпустила его. Эдуард расправил руками тунику, поправил пояс и балдрик (
"Нет", - сказал я категорично. "Говорите, что хотите сказать, и покончим с этим".
Молодой лейтенант нахмурил брови. "Милорд, - начал он протестовать. "Мои дела представляют серьезную угрозу безопасности для Империи..."
"Меня разыскивает Империя, лейтенант!" почти крикнул я, нависая над ним.
"Я принес помилование, ваша светлость", - сказал Эдуард Альбе, опуская руку во внутренний карман своего кителя.
"Помилование?" усмехнулся я, удивляясь собственному гневу. "Цезарь должен просить у меня прощения, сэр".
Лейтенант Альбе моргнул, глядя на меня, и достал пакет, завернутый в белоснежный пергамент. Он опустил руки, не протягивая пакет. "Это не повод для шуток, лорд".
"Не повод для шуток?" сказал я и почувствовал, что мои брови изогнулись дугой. "Он рассказал вам, что он сделал?"
"Я никогда не встречался с Его Сиятельством", - ответил Эдуард.
"Моя жена совсем недавно умерла, и он предложил мне другую", - сказал я. "Она была бы жива, если бы он послушался меня и покинул поле боя, когда я ему сказал". Я почувствовал дискомфорт Нимы, исходящий от человека волнами, и Анамара, и другие джаддианцы тоже, казалось, были сбиты с толку моей неприкрытой холодностью.
Я предоставил лейтенанту отвечать, но он некоторое время стоял с полуоткрытым ртом.
Он поднял свободную руку, деликатно вытер невидимую капельку пота у линии роста волос. "Милорд, - сказал он наконец, подходя к подножию лестницы между нами, - нам действительно нужно поговорить наедине".
"Вы будете говорить сейчас или не будете говорить вообще, лейтенант!" отрезал я.
Эдуард прикусил язык, явно раздосадованный своей долгой задержкой и мной. Три года, по его словам, он провел на орбите, ожидая, когда его примут на планете огня. Джаддианцы, как я уже говорил, ревностно относились к своему миру, а в те дни, когда вирус преследовал звездные пути, - вдвойне.
Имперское посольство узнало о моем присутствии через несколько десятилетий после моего прибытия на Джадд и потратило много долгих лет, пытаясь добиться моей экстрадиции на Форум, чтобы предстать перед правосудием императора. Визири принца Алдии до последнего сражались с логофетами императора, и в конце концов те сдались. Они несколько раз пытались добраться до меня, посылали многих консулов и посланников, чтобы поговорить со мной. Однажды в столицу приехал инквизитор Капеллы, и ему было отказано.
Почему этому человеку позволили прийти, когда всем остальным отказали?
Лейтенант Альбе протянул мне белый пакет. "Поскольку вы меня не слушаете, мне приказано сказать вам, что вас вызывают в Картею, милорд".
Мои пальцы, рефлекторно протянувшиеся, чтобы взять письмо, внезапно онемели. Пакет выскользнул из рук и тяжело упал на ступеньку.
"Картея?"
Холодный ветер пронесся по поверхности моей души, принеся с собой вихрь снега, вонь плесени и пепла и воспоминание о столовой, в которой доминировала безголовая статуя императора.
"Они нашли одного?" спросил я и спрятал дрожащие руки за спину. Я не стал опускаться, чтобы взять пакет. "Одного из Наблюдателей?" Тогда я понял, почему лейтенант так не хотел говорить при джаддианцах, хотя сам обнаружил, что мне было все равно.
Призыв наконец-то прозвучал.
"Теперь вы понимаете, почему вам необходимо впустить меня для разговора?" - спросил лейтенант Альбе.
Я хмуро посмотрел на него, все еще обеспокоенный его голосом. В нем было что-то такое, что-то в этом человеке, что я не мог определить. Это было так, как будто я знал его - и так на самом деле и было. Тогда я этого не знал, но Эдуарду суждено было стать одним из моих последних и самых дорогих друзей.
"Насколько я знаю, вы можете быть наёмным убийцей", - сказал я. "Возможно, вы хотите одолеть меня. Я старый человек, лейтенант". Я чувствовал рукоять меча в набедренной кобуре, эфес из слоновой кости с гравировкой в виде крылатого льва.
И все же он говорил о Картее, о том холодном дне в руинах Ротсмура наедине с императором и его лордом-камергером. Конечно, он мог знать об этой встрече только в том случае, если известие пришло к нему от Никифора или самого императора? Имперский убийца мог знать такие вещи, но стал бы Император передавать один из величайших секретов галактики человеку, которого наверняка схватят джаддианцы, если он предпримет попытку - победит он или проиграет?
Я так не думал.
"Я же говорил вам, - сказал лейтенант, - я из Разведки Легиона".
"Вы лжете", - сказал я, но не сказал, что
АПСИДА была собственным контактным подразделением Императора. Секретный разведывательный корпус, которому было поручено раскрыть тайны космоса, древних и давно умерших империй, которые - официально - не существовали.
"Лгу?" - лейтенант сделал движение, чтобы снять очки, но, похоже, одумался и опустил руки.
"Вы не лейтенант", - сказал я, указывая на его плечи. "Вы не носите значок".
На мгновение мне показалось, что молодой человек заговорит откровенно, но, похоже, присутствие джаддианцев удержало его язык. "Милорд, мы проделали этот путь..."
"Мы?" Мои глаза поднялись к бледным небесам, как будто я ожидал увидеть его корабль за пределами крыши мира.
Его глаза обратились к мастеру Анамаре. "Милорд, мне запрещено говорить с кем-либо, кроме вас!"
"Тогда молчи".
"Разве мы не можем поговорить наедине?" - повысил голос лейтенант, наклоняясь, чтобы подобрать упавший пакет.
Я долго и молча смотрел на Эдуарда. Я не мог понять, что именно в круглом бледном лице этого человека показалось мне таким знакомым. Его стрижка напоминала стрижку Бассандера Лина, но оба они были военными. Здесь же было что-то другое, более необычное. Очки? Бастьен Дюран носил очки, но Дюран был таким же темным, как этот человек - бледным.
Слова императора эхом отдавались в потускневших уголках моего сознания, полузабытые до того солнечного дня. Облачные очертания двигались в еще более глубоких закоулках. Крылья, похожие на крылья летучих мышей. Глаза, похожие на сверкающие драгоценные камни. Бесчисленные костлявые руки. На горе Тихий показал мне их. Наблюдатели. Исполины. Эти мерзкие боги ночи.
"Нет", - сказал я.
Я был слишком стар.
Когда-то я мечтал о плавании за далекие солнца. Посетить далекие миры, поговорить с незнакомыми народами и увидеть странные достопримечательности. Я мечтал увидеть руины Тихого в Аттен-Варе, башни Менхир-Дура. Но я мечтал увидеть их вместе с Валкой. А Валка была мертва.
Моя мечта умерла вместе с ней.
Вместо нее осталось лишь черное окно, квадрат ночи, открывающийся в никуда.
Между эмоциями и реакцией... падает Тень.
Жизнь очень длинная...
"Подождите!" Чья-то рука схватила меня за запястье, и, обернувшись, я обнаружил, что лейтенант вцепился в мою руку. Эдуард понял свою ошибку слишком поздно. Я поднял свободную руку и резко ударил молодого офицера по лицу.
На мгновение никто из нас не пошевелился. Ничто не двигалось, только туман, стелющийся по лагуне. Анамара сделала шаг вперед, но я остановил ее взглядом. Эдуард медленно поднял голову и посмотрел на меня. Мое кольцо оставило тонкий порез под его глазом, а очки слетели на щебень дорожки, но он не высказал никаких претензий. По-прежнему молча, он выпрямился и совершил самый удивительный поступок, который я когда-либо видел в своей жизни от человека, подвергшегося такому выговору.
Он вызывающе поднял голову и подставил другую щеку.
Я чуть не рассмеялся. Почти. Вместо этого я покачал головой, и смущение, отразилось на моем лице. Я повернулся, чтобы уйти.
Не успел я сделать и двух шагов, как он повысил голос - свой странно знакомый голос - и сказал: "Милорд! Ваш отец мертв!"
Я замер, опасаясь, что если двинусь с места, то упаду.
Галактика потеряла свой центр, как и я потерял свой.
Слишком стар.
Мой отец мертв. Слова эхом отдавались в моей голове, собственные мысли смешивались с мыслями Эдуарда. Ваш отец мертв. Мой отец мертв.
Лорд Алистер был мертв.
Я не видел отца с тех пор, как был мальчишкой, и все же, как тени становятся больше, когда солнце исчезает с неба, так и его отсутствие в моей жизни превратило его в памяти в неясного и сутулого титана, его громоздкий силуэт отбрасывал тень на моё детство. Возможно, какая-то часть меня была привязана к этому детству уверенностью в том, что он где-то там, правит из черного замка моего дома - его жизнь продлена столь долгими путешествиями за пределы мира, как Император продлил свою собственную жизнь, плавая вокруг своих провинций.
Ваш отец мертв.
Все эти годы я ожидал, что ничего не почувствую. Я не видел этого человека столетиями, и он никогда не любил меня... Но я вскинул руку, чтобы зацепиться за изящную изразцовую арку, и обернулся, чтобы посмотреть на посланника. Громоздкая тень исчезла, а на ее месте.......наступила ночь. Я и до слов Эдуарда чувствовал себя стариком, но в этот миг ощутил себя по-настоящему постаревшим.
Наконец-то я остался сиротой, и поэтому - в некотором смысле - я наконец-то стал мужчиной.
"Как долго?" Голос, задавший этот вопрос, был похож на мой собственный.
"Более века назад", - ответил лейтенант Альбе, вновь протягивая свой пакет. "Здесь голограф от вашего брата-лорда, а также помилование императора и бумаги, которые мне было поручено доставить. Лорд Криспин отдал мне его, когда я уезжал с Делоса в академию. Он надеялся, что я найду вас. Теперь я нашел".
Нима подошел, взял у посланника конверт и тихо удалился, склонив голову.
"Делос?" Я повторил старое название и отметил наконец, что именно в молодом офицере показалось мне таким знакомым. "Ты из Делоса?"
Его акцент.
В его голосе были резкие согласные и благородный лоск высокого делийского стиля, древней манеры. Он звучал как злодей в эвдорской мелодраме.
Он звучал как я. Или как я, так давно.
"Из Мейдуа", - сказал он, и узнавание соотечественника в этой далекой стране было такой же сладкой болью, какой горькой была весть о смерти моего отца. Услышать чистую музыку дома еще раз дополнительно усилило чувство потери, которое этот человек навалил на меня всего несколько минут назад.
Потерянного времени.
"Моя семья служит вашей уже пять поколений, начиная вскоре после вашего ухода. Я второй, кто поступил на императорскую службу". Мужчина еще не нагнулся, чтобы забрать свои очки. Без них его круглое и серьезное лицо казалось почти детским.
"Оставь меня", - сказал старый солдат в арке.
"Лорд Марло, прочтите донесение. Там есть письмо от сэра Фридриха Оберлина. Мы будем стоять на якоре еще несколько недель, пока не пополним запасы, мы..."
"Я сказал, уходи!" Я практически прокричал эти слова. "Лорда Марло, которого ты пришел найти, больше не существует, мальчик. Возвращайся к своим хозяевам. Скажи им, что он мертв".
"Нам нужна ваша помощь, лорд!" - сказал лейтенант, - "Империя нуждается в вашей помощи!"
"Будь проклята Империя!" сказал я. "Что для меня Империя?"
У мужчины не было готового ответа на это, и он, запинаясь, пробормотал: "Неужели вы так мало заботитесь о своих собственных людях?"
"Мои люди мертвы", - сказал я и подумал, что,
ГЛАВА 2
ПРИНЦ ДОМА ЛУНЫ
Принц совершил роковую ошибку.
Я смотрел на него через стол из окаменевшего дерева, ожидая, заметит ли он это. Я вглядывался в морщинистое лицо Алдии, словно ожидая найти ответ в складках на его лбу. Он был похож на какого-то сказочного колдуна, его густые белые волосы были почти такой же длины, как и его белоснежная борода. Он оперся на кулак, изучая доску, очевидно, не обращая внимания на свою ошибку.
Была ли это улыбка на тонких губах? Искорка в глубокой черноте его глаз?
"Ты собираешься сделать свой ход, mi sadji?" - спросил он, не отрывая глаз от игры.
"Минутку, ваша светлость", - ответил я, сам изучая лабиринт.
Друажа была древней игрой, которую я по-настоящему оценил лишь в конце жизни. Я научился ей еще на Воргоссосе, когда прозябал в залах Вечного, ожидая аудиенции. Но насладиться ей я смог только в джаддианском плену. Когда принц Алдия приезжал в Школу Огня - и в более редких случаях, когда я посещал Алькас дю Бадр, как в тот день, - мы с ним играли и коротали часы в беседе.
Он был ещё хорош.
Я передвинул стены на три хода раньше, понизив уровень белых. Тем самым я расчистил путь моему третьему центуриону, чтобы он мог пройти по доске. Алдия продвинул своего короля так, что, просто передвинув фигуру на четверть оборота по шестиугольной доске, я мог поставить своего центуриона позади него, оставив его ни с чем. Это была элементарная ошибка, хотя и не очевидная на первый взгляд.
Подняв фигурку из сардоникса, я сделал четверть оборота и поставил центуриона на соответствующий шестиугольник из оникса. "Шах и мат, ваша светлость".
"Правда?" Старик откинулся назад, усмехаясь. "В самом деле? Отлично сыграно, мой друг! Знаешь, я и забыл, что ты обрушил на меня стены!" Он взял кобальтовую чашку узловатыми пальцами и осушил ее. "Такой простой ход! Такой прямой! В такой простоте есть что-то возвышенное, тебе не кажется?"
"Да, ваша светлость", - сказал я.
Глаза принца Алдии сузились над ободком его чашки. "Ты более угрюмен, чем обычно, мой мрачный друг", - сказал он. "Могу ли я предположить, что твоя встреча с эмиссаром императора оставила желать лучшего?"
"Вы не знаете?" спросил я, поднимая взгляд от игровой доски.
"У моих яхмази есть уши, чтобы слышать, но, какова бы ни была их репутация, я не имею привычки совать нос в личные дела своих друзей".
Яхмази были джаддианской тайной полицией и пользовались репутацией не менее страшной, чем Имперская спецслужба. Возможно, даже более страшной, потому что о них меньше говорили.
"Мой отец мертв", - сказал я категорично.
"Принц Алдия на мгновение замолчал. "Mis dolorossos, mi sadji."
Я раскрыл ладонь в рефлекторном жесте признания.
"Твой отец был архонтом, да?"
"Он правил целым континентом".
"Твой брат стал его преемником?"
"Я не знаю", - сказал я. Я не стал открывать пакет лейтенанта. Какой-то усталый голос в глубине моей души прошептал.
Я прислушался к этому голосу и проигнорировал голограф Криспина вместе с помилованием императора и всем остальным, что лежало внутри. "У меня есть сестра, которую я никогда не видел. Возможно, она унаследовала префектуру. Правда, я не знаю".
"Мы пытались помешать ему выйти на вас, - сказал Алдия после долгого молчания. "Консульство применяло все законные методы давления. Мы вывалили на них все, что у нас было: карантинные правила, религиозные оправдания, прямые отрицания того, что ты вообще здесь был".
"Они знают, что я здесь уже несколько десятилетий", - сказал я.
"После той истории с Оанносом".
Оаннос был одним из Малых Королевств, владением, насчитывающим немногим более дюжины солнц на окраинах джаддианского пространства, вдоль границы, которую они делили с Лотрианским Содружеством. Они отправили в Джадд делегацию для переговоров с принцем. Вместо этого они попытались убить его, и, возможно, им это удалось бы, если бы не Адриан Марло, который был в маске и тихо присутствовал при этом.
"Они знали, что ты здесь задолго до дела Оанноса, - сказал Алдия. "Значит, этот гонец прибыл от твоего отца?"
"Ты знаешь, что нет", - сказал я.
Алдия с минуту изучал меня своими потускневшими глазами, прежде чем протянуть руку и взять с доски центуриона-победителя. "Ты не читал письмо".
"Так ты знаешь, что там написано?"
"Я же сказал, что нет", - ответил он. "Но я знаю, что ваш лейтенант долго и упорно боролся за то, чтобы добраться до тебя. Они находились в доке более трех лет".
"Вы не сказали мне раньше?"
"Мы надеялись, что проблема разрешится сама собой, без необходимости беспокоить твой отдых".
"Что изменилось?"
На исхудавшем лице старика мелькнуло страдальческое выражение. "Империя субсидирует наше военно-морское строительство. Взамен мы охраняем границу с Содружеством. Консул угрожал...пересмотреть наше соглашение". Он сжал в кулак шахматную фигурку. "Лотрианцы много раз за последние полвека нападали на наши пограничные миры. Мои адмиралы считают, что скоро они начнут полномасштабное вторжение. Нам требуется имперское финансирование, чтобы обеспечить безопасность нашей границы. Я не могу поставить под угрозу нашу безопасность ради твоего спокойствия".
Я сказал ему, что понимаю.
"Там становится все хуже, не так ли?"
Алдия взвесил шахматную фигурку в своей сверкающей руке, словно это были его слова. "Да". Он вернул фигуру на место и потянулся к своей шарнирной маске из лазурита. "Ты знаешь, что за последние несколько лет наши флоты предотвратили попадание на планету нескольких инородных объектов".
"Инородных объектов?" Я резко поднял на него глаза. "Канистры с чумой?"
"Можно предположить", - сказал принц, надевая маску. "Нет возможности быть уверенным. Они испарились". Лазурные пластины его ферсунана, его маски плавно облегали его лицо. Маска оставляла открытыми рот и подбородок, так что борода свободно торчала наружу. "Может походим? Ты, должно быть, скоро возвращаешься на остров".
Я кивнул и встал.
Я слышал сообщения о подобных нападениях по всей галактике. О небольших зондах, летящих со скоростью, близкой к световой. О том, как они поражали верхние слои атмосферы того или иного мира и разлетались на куски, разнося по ветру свой мерзкий яд. Вирус проявлял себя медленно, инкубируясь в течение многих дней. Колдуны МИНОСа хорошо выполнили свою черную работу. Мужчины и женщины могли неделями вести внешне нормальную жизнь, прежде чем появлялись первые наросты.
Чума постоянно падала с небес, принесенная каким-нибудь несчастным из далекого мира. В основном она поражала плебеев, поскольку иммунитет у них был слабее, чем у людей более благородной крови, и, во всяком случае, она не подвергала заражению животных других миров.
Подобное чудовище забрало бедняжку Кэт, когда я был еще мальчишкой.
Это было нечто гораздо худшее - демон, вылупившийся в стеклянных колыбелях из черных как ад искусств.
Я слышал, как его называли по-разному. Красный сон. Удушающая смерть. Чума плоти. Для многих беднейших людей под нашими звездами это просто Гниль. Для нобилей это Болезнь Леты. Для схоластов - летовирус.
Я буду называть это так, как оно есть, как я назвал его, когда обнаружил в крепости Ганелон.
Рак как чума.
На теле заболевших быстро появлялись опухолевые образования. Новые органы формировались или наполовину формировались рядом со старыми. Новые кости - хрупкие и губчатые - прорастали из суставов, пока человеческая форма не искажалась до неузнаваемости.
В конце концов больной превращался в массу безжизненной плоти, не способной даже двигаться. Он не мог ничего делать, кроме как распространять вирус в воздухе. Они разработали его, чтобы вселять ужас. И они разработали его идеально.
Он существует и сейчас, хотя и мутировал в более слабую форму. На Солнечной Улице в Саммерфэйр были нищие с деформированными лицами и закрытыми опухшими глазами. Сейчас в каждом городе Империи есть лазареты, построенные для содержания больных и умирающих.
Даже сейчас нет лекарства. LTH-81 был ретровирусом, и, как и у всех ретровирусов, инфекция остается на всю жизнь.
"Пока что Джадд в безопасности, - продолжал Алдия. "Клянусь Аташем, пусть так и останется".
Его кресло оторвалось от земли и двинулось к деревянной решетчатой перегородке между колоннами, за которой находился водный сад. Слуги-близнецы - мамлюки в хромированных масках и серебряных доспехах, сверкающих под бело-голубыми плащами, двинулись синхронно, чтобы отодвинуть раздвижную перегородку.
Принц проплыл через арку и вышел на теплый солнечный свет. Выйдя вслед за ним, я почувствовал статическое прикосновение энергетического поля, отделявшего прохладный воздух шахматной комнаты от собственно сада. Я шел рядом с ним, стуча каблуками по выложенной мозаикой дорожке. В ближайшем бассейне плавала пара черных лебедей.
"Эти птицы всегда напоминают мне молодого Олорина", - сказал принц, указывая на них. Искоса взглянув на меня со своего кресла, он сказал: "Все такие черные. Конечно, ты должен знать кое-что об этом, не так ли?" Он сверкнул белыми зубами. Я улыбнулся в ответ еще тоньше. Он, должно быть, отметил поверхностность выражения моего лица, потому что его собственное лицо вытянулось, пластины ферсунана щелкнули почти неслышно. "Почему ты не прочитал письмо императора, Дом Адриан?"
"Я не нуждаюсь в его помиловании", - отрезал я.
Принц Джадда поднял на меня глаза, губы сжались в тонкую белую линию в его белой бороде. Вскоре он заговорил: "Они проделали весь этот путь.......и ждали так долго.......только для того, чтобы помиловать тебя?"
Я в свою очередь изучал пожилого принца. В лазурном одеянии и маске он был похож на заоблачного духа. Хотя я был многим ему обязан - а отдал еще больше, - я никогда не рассказывал ему о Наблюдателях, за все годы нашей дружбы. Возможно, он уже знал о них, как знал и Император, но я не мог заставить себя заговорить, чувствуя, что этим нарушу некий тайный договор - не между мной и Императором, он мне больше не друг, но между мной и тем, кем я когда-то был.
В тот момент я вновь почувствовал то же смущение, что и тогда, когда ударил молодого лейтенанта по лицу. Будучи тогда уже старым и умудренным жизненным опытом, я почти сразу понял это чувство. Я не скрывал от старого принца никакой тайны. Мне просто было стыдно. Стыдно, потому что признать, что лейтенант пришел ко мне с таким ужасным поручением, а я отослал его, значило признать, что я не прав.
Призыв наконец пришел, а я отказался от него, спрятался от него, как Машья пряталась в раю от глаз Бога, который видит всё сущее.
Неужели в старости я стал трусом? Прячусь за своей гордостью и болью?
"Они пришли попросить меня отправиться с ними в плавание", - сказал я и повернулся лицом к огромному красному солнцу, чувствуя тепло и легкий ветерок на своем лице.
"Ты полетишь?" Алдия не шелохнулся.
Я посмотрел на него, не в силах скрыть своего потрясения. "Вы позволите мне?"
"Ты не пленник", - сказал он.
"Я ..." Мои глаза сузились. Я не был уверен, что его слова - чистая правда. Уже не в первый раз после визита Эдуарда я вспомнил о крови, которую у меня взяли, когда я только прибыл, о месяцах, которые провел в джаддианской военной клинике, где меня проверяли и сканировали мозг. "Я старик, Алдия".
Принц снова рассмеялся, звук был ярким и солнечным, как день, от которого произошло его имя. "Старый! Dolá Deu di Foti, Дом Адриан! Действительно, старый! В твоих волосах еще больше черного, чем белого".
Вспомнив кое-что, что когда-то давно сказал Корво - или это был Варро, - я ответил ему. "Дело не в годах, - повторил я. "Дело в световых годах".
Алдия дю Отранто отмахнулся от этого рукой. "Мои клетки отсчитали девятьсот девяносто один стандартный год", - сказал он. "Ты все еще можешь сражаться, так сказал мне мастер Гидарнес. Аль Брутан равен любому из нас, говорит он".
"Он преувеличивает", - сказал я. "Мастер Гидарнес побеждает меня шесть раз из десяти".
"Всего шесть?" Алдия начал плыть по направлению к колоннаде. "Это почти равнозначно, не так ли?" Короткая лестница из розового мрамора поднималась к колоннаде впереди, обрамленная решетками из железа, густо увитыми цветами. Когда мы достигли подножия лестницы, все цветы открыли нам свои лица - словно в знак приветствия - и воздух вокруг нас обоих наполнился щебетом, похожим на пение птиц. Я изо всех сил старался скрыть свой дискомфорт. Цветы были неестественными, и, хотя по-своему прекрасны, беспокоили меня.
Флора не должна петь так, как поет фауна.
Сады удовольствий Верховного принца Джадда были такими, как о них говорят. Двенадцать тысяч акров земли, черноземной и зеленой, расходились веером от кольцевого дворца Алькаса. Здесь были лабиринты из живых изгородей, обширные, как деревни, и наполненные скульптурами богов и чудовищ, а также заросли, где топиарные армии - люди, лошади и боевые слоны - сходились в бесконечных зеленых сражениях. Здесь были водопады, бассейны и маленькие речки, кишащие яркими рыбками, и теплицы, где в стеклянных вольерах ползали драгоценные змеи и скарабеи. А птицы! Колибри и соловьи, дрозды и цапли, павлины с яркими хвостами. Попугаи, попугайчики и длинноклювые туканы, которые были любимцами принца.
И каждый из них - произведение искусства, созданное не природой, а магами и наталистами Джадда. Говорят, джаддианцы никогда не встречали организма, который они не могли бы улучшить. Поющие цветы - лишь один из примеров. Другой - сам Алдия. Ни один владыка Империи - даже Цезарь - не увидел бы столько весен.
Несмотря на все его разговоры о моей относительной молодости, я уже был стариком. И когда это случится, моя старость наступит быстро. Генетическое искусство нашей Высокой коллегии растянуло мои жизненные годы почти до предела, и признаки упадка уже налицо. Тем не менее, я мог рассчитывать на здоровье и силу, по крайней мере, еще какое-то время, но Время - Вечно быстротечное - которое всегда казалось мне далеким и открытым, как море. ...каждый день давило на меня, как промокшее одеяло.
"Адмирал Серпико телеграфировал три месяца назад", - сказал принц Алдия, когда я поднимался вверх по лестнице. Велкан Серпико был адмиралом флота, который вместе с принцем Каимом отправился на помощь Империи. "Сьельсины напали на Несс. Они сожгли планету".
Я остановился.
"Ты не знал?"
Несс был потерян? Я подумал о великом городе Сананне, о золотом дворце Магнарха и о самом Магнархе. Несчастный старый Кароль Венанциан наверняка умер за прошедшие столетия, но я на мгновение ясно увидел его в официальной тоге, стоящего на балконе огромных верфей, когда горизонт охватило пламя. Больше всего я думал о доме Маддало. Об английском саде и фехтовальном зале, о кабинете Валки и старой библиотеке, о круглых окнах и округлых дверях.
Сожженные.
"Там становится плохо, Дом Адриан". Кресло-платформа Алдии двигалось вдоль колоннады под черепичным навесом. "Серпико сообщил мне, что мы потеряли девятьсот кораблей при обороне. Сьельсины направили на планету тридцать два своих корабля-мира. Мне сказали, что планета была почти разорвана на части".
"Тридцать два?" Я закрыл глаза, вспоминая подземные толчки, когда окружающие сьельсинские луны сотрясали планету Перфугиум. Сьельсины использовали титаническую массу своих кораблей как оружие само по себе, разрушая планету, которую осаждали, пока моря не вздымались, а горы не трескались и не падали.
На Перфугиуме было всего семь кораблей.
"С исчезновением Нессуса большая часть телеграфной сети в ваших внешних провинциях потеряна", - сказал Алдия. "Флоты не могут координировать свои действия на всем пространстве Центавра. Несомненно, были и другие нападения - о которых мы не услышим еще много лет".
Я представил себе отчаявшиеся звездолеты, спасающиеся из потерянных и горящих систем, каждый из которых несет сообщения о гибели. Сириани Дораяика должен был координировать ряд стратегических ударов с основной атакой на Несс. Топливные заводы Эйканы. Склады войск Легиона на Вертанди. Производство продовольствия на Иннисе, на Гододдине и Норе. Как сказал Алдия, новости будут приходить медленно, по мере того как отставшие в проигранных битвах будут доходить до уцелевшего имперского флота.
"А что с Императором?" спросил я.
"Возможно, тебе стоит прочитать письмо", - сказал принц.
Я бросил на него быстрый взгляд, но удержался от возражения. Хотя мы были друзьями, я напомнил себе, что передо мной принц Джада.
Алдия улыбнулся и через мгновение сказал: "Серпико сообщил мне, что ваш император скрывается, руководя военными действиями из провинций. Они встретились...несколько лет назад...на Миннагаре после тамошней битвы. Там наш Олорин познакомился и женился на своей принцессе".
"Свадьба состоялась?" Я изумленно уставился на него. Наверняка такое было бы новостью на Джадде? Я должен был увидеть передачи, даже находясь в изгнании в Школе Огня.
"Только по контракту", - сказал Алдия, отвечая на приветствия своих охранников, когда он проплывал мимо. "Девушка находится на пути в наши владения на Отранто. Мы обеспечили ее родословную, и там она будет в безопасности, но официальное объявление и надлежащая церемония подождут до победы".
"Победы?" Я остановился. На мгновение до меня донесся лишь отдаленный смех детей, играющих в свои игры.
Алдия оглянулся на меня: "Наш Олорин не вернется с поля боя, пока сражение не закончится".
"Но ты говоришь о победе?"
"Разве не победа является нашей целью?" - поинтересовался принц.
У меня не было ответа на этот вопрос. Когда-то, очень давно, моей целью был мир. У меня был мир... на Джадде, и я хотел сохранить его до тех пор, пока Смерть и Время не придут, чтобы забрать меня. Я повернулся к перилам и посмотрел вниз, на выложенный плиткой бассейн, где плавали, плескались и сражались друг с другом дети джаддианских нобилей. Кассандра была одной из них, не так давно.
Мир.
Пока я наблюдал, два мальчика выпрыгнули из воды и, смеясь, утащили за собой третьего. Девочка постарше поспешила отчитать их. Я сразу же поймал себя на том, что вспоминаю свое собственное детство, когда мы с Криспином плавали в бассейнах Летнего дворца в Аспиде, в то время как мамины девочки загорали. Сын какого-то младшего архонта был там с нами. Как его звали?
"Ты хотел бы вернуться назад?" спросил я. Я кивнул на детей, радующимся своему занятию.
"И снова стать ребенком?" Алдия покачал головой и приказал своему креслу-платформе опуститься рядом со мной. "Нет, mi sadji. Гораздо лучше быть тем, кто я есть: стариком и, кроме того, верховным принцем Джадда. Принц Джадда может остановить прилив, хотя бы немного... и ненадолго. Но что может сделать ребенок?" Он посмотрел на меня снизу вверх, сверкая глазами. "Не пойми меня превратно! Я хотел бы быть молодым и сильным, и хотел бы, чтобы мои ноги все еще несли меня... но ребенок? Нет."
"Я лишь завидую им". Я скрестил руки, прижав подбородок к груди. "Они ничего не знают о том, что там".
"И это лучше, не так ли?" - поинтересовался принц.
У меня вырвался смешок в виде одного-единственного дуновения воздуха.
"Лучше бы нам быть стариками, Адриан, - сказал принц Алдия, - чтобы они могли еще немного побыть детьми". Я почти вообразил, что он - Тор Гибсон, а бассейн, над которым мы стояли, - океан под замком моего дома. "Лучше пусть ты будешь тем, кто ты есть".
"А кто я, Алдия?" спросил я, отбросив все титулы и формальности.
"Я не возьму на себя смелость сказать тебе", - сказал великий принц и указал на детей в воде своей иссохшей рукой в кольцах. "Но спроси любого из них, и я не думаю, что они будут колебаться".
И кто-то, возможно, мог бы посмотреть на меня широко раскрытыми глазами и прошептать
Я чувствовал, что Алдия знает, какие мысли мелькают в моей голове, потому что он улыбнулся и сказал: "Шах и мат, Дом Адриан". Он поправил драпировку своей лазурной мантии и набрал приказ на подлокотнике посеребренного кресла-платформы. Оно начало дрейфовать по дугообразной колоннаде, и я двинулся следом. Но принц еще не закончил со мной и, как один из парфянских лучников, которые были его далекими предками, бросил вопрос через плечо: "Что думает обо всем этом твоя дочь?"
Я остановился, позволяя ему уплыть.
"Действительно, шах и мат", - пробормотал я.
ГЛАВА 3
ANARYAN
Я вернулся в Islis di Albulkam и Школу Огня, когда солнце уже садилось. Сотни миль моря цвета селадона и лазури проплывали внизу, словно ковры хрустального Дворца Луны, и сердоликовый свет гигантского солнца заполнял все небо, когда мы кружили над взорванным конусом Гефеста.
Сойдя на берег, я поблагодарил офицера-пилота и поднялся по ступенькам в Дом Вулкана, где остановил неофита и спросил, подали ли уже вечернюю трапезу. Он покачал головой.
"Ученики Гидарнеса в Дворе Лебедей, доми", - сказал мальчик, радуясь возможности отдохнуть от работы по оттиранию кафельной плитки.
"Они снова исполняют Танец Башни, да?"
Мальчик кивнул. "Si, domi".
Я поблагодарил парня и поспешил дальше по лестнице с красным ковром и по коридору за коридором, выложенным черно-белой плиткой. Короткая поездка на лифте привела меня в верхний зал, где на обшитых деревянными панелями стенах висели стойки со старинными мечами и древковым оружием, покрытыми темной смазкой. Со двора снаружи уже слышался лязг деревянных мечей, но я задержался, как часто делал в этом высоком зале. Высокие окна слева от меня выходили на Большой Канал, и адский свет магмы падал на меня, даже когда красный свет дня начал меркнуть на небесах над головой. Своды потолка на высоте полусотни футов были украшены рисунками мандал всех цветов радуги, выполненными из лучшей джаддианской плитки. Огромные колонны тоже были выложены подобной плиткой и, казалось, сверкали, как драгоценные камни - ведь многие из них и в самом деле были драгоценностями. Лапис и сердолик, малахит и нефрит, оникс и сардоникс, опалы - яркие и бледные, как огонь.
Огромные деревянные двери были распахнуты, и пара неофитов в белом стояла на страже в арке. Один из них выпрямился при моем приближении. Другой, как и положено, сделал вид, что меня здесь нет.
Эти двойные двери открывались прямо на Il Cortil di Bujatani, Двор Лебедей. Это был четырехугольник, окруженный крытыми колоннадами, причем сторона слева от меня была открыта для воздуха и выходила на канал. Часто по ночам здесь можно было застать одного или двух мастеров в молитве или созерцании, смотрящих вниз на магму или вверх на огни многочисленных маленьких храмов-агиариев, усеявших склон горы. Но свое название площадка получила не от огня горы, а от глубокого бассейна, вырытого в центре. Окруженный стенами и дном из вулканического стекла и густо заросший ненуфарами, чьи белые и лазуритовые цветы сияли в черной воде подобно звездам, бассейн служил для ухаживания за большими лебедями - черными и белыми, столь любимыми народом Джадда.
В этот час в нем не было ни одного.
Присутствие неофитов и мастера Гидарнеса изгнало их всех.
В воздухе стоял звон фальшивых мечей, смех и крики джаддианских голосов.
Когда я направился к перилам, выходящим на канал, то услышал крик и сильный всплеск. Между этими двумя звуками воцарилась тишина, столь глубокая, что что, по-моему, никто из двух десятков мужчин и женщин, стоявших в узком конце бассейна, не дышал во время него.
Мгновение спустя одна черноволосая голова вынырнула из воды, потревожив плавающих ненуфаров и пустив по темной поверхности бассейна черную, как космос, рябь.
Две другие фигуры в белом стояли над водой, осторожно поставив босые ноги на тонкие деревянные столбики, которые поднимались из бассейна, обе женщины. Пока я наблюдал, одна отступила, осторожно переставляя ногу с одного столба на другой. Девушка, наступавшая на нее, шагнула на шест, который только что освободила первая девушка, и ложный меч сверкнул по дуге над головой.
Юноша, упавший в воду, поплыл к краю бассейна. Двое братьев вытащили его из воды, и он оперся на свой бамбуковый меч. Я обошел вокруг, встал в тени колонны, лава была у меня за спиной, и наблюдал с легкой улыбкой на лице.
Я не думал, что найду ее в самый разгар событий, ожидал, что мне придется выискивать ее в рядах ожидающих на берегу бассейна.
Кассандра парировала удар меча другой девушки, затем осторожно перепрыгнула на более высокую опору, заставив соперницу последовать за ней. Она на мгновение замерла на узком столбе, удерживая свой вес низко, вытянув руки. Опираясь одной ногой на металлический шип, торчащий из столба на фут ниже его макушки, она поймала удар сверху аккуратным парированием в трети, прежде чем нанести ответный удар в голову другой девушки. Другая девушка парировала и оперлась на второй ближайший столб. Она собралась с силами, нанесла удар в грудь Кассандры, но Кассандра отбросила клинок в сторону и, перейдя от захвата одной рукой к захвату двумя, нанесла размашистый удар, который попал другой девушке в плечо. Но девушка не упала, а отступила в нижнюю из двух опорных точек.
"Плохое представление, Парасту!" - сказал высокий мастер Хайдарнес в черном одеянии с кромки воды. "Ты слишком низко опустила свою защиту. Она умеет держать себя в руках. Тебе повезло, что она не надрала тебе уши!" Он поднял руку. "Фарид! Ты следующий!"
В глубине времени я услышал, как сэр Феликс стукнул мечом по каменному полу и крикнул
Молодой человек в промокшей белой одежде запрыгнул на невысокий столб у кромки воды и бросился вверх, чтобы присоединиться к драке. Все столбы были неодинаковой высоты, но в среднем они возвышались над поверхностью воды на десять футов, за исключением тех, что находились на ближайшем к Дому конце и позволяли фехтовальщикам подниматься на этот более высокий уровень, так что те, кто стоял на столбах, могли смотреть на море поверх крыши опоясывающей колоннады.
Это был Танец Башни, и его целью была работа ног.
Мальчик Фарид достиг вершины и бросился к двум девушкам. Мне не нравилась джаддианская практика ставить вместе мальчиков и девочек, хотя я сражался с женщинами в Колоссо Эмеша. Я вздрогнул, когда Фарид ударил Парасту, и она упала с высоты своего роста, ударившись о воду.
Но Кассандра увидела, что он приближается, и в ожидании изменила положение ног.
"Амухия!" - воскликнул мастер Гидарнес, - "Alle!"
Снова!
Вслед за Фаридом на столбы вскарабкалась еще одна девушка. "Фарид!" - крикнула она, добравшись до верха. "Mazi!"
Вместе.
Услышав это, Кассандра проверила свою устойчивость, упершись в два металлических шипа. Даже если бы она не стояла на колоннах, когда я вошел, я бы сразу узнал ее. У нее было единственное мраморное лицо в этой коллекции литой бронзы. Она была окрашена в цвет Марло - я настоял на этом. Тот же белоснежный цвет лица, те же чернильно-темные волосы. Она носила их длинными, по джаддианской моде, заплетенными в две косы, которые начинались у линии роста волос и ниспадали на оба плеча. Но у нее были высокие скулы матери, ее резкие манеры, ее миндалевидные глаза.
Она ударила Фарида в грудь. Мальчик отшатнулся назад, но зацепился за ближайший столб и не упал. Видя свое преимущество, моя Кассандра направила свой клинок в грудь Фарида. Он парировал, подался вперед, согнув одну ногу и опустив вес, отражая шквал ударов моей дочери.
Моей дочери.
Сорок лет она была рядом со мной, и все еще казалось, что вчера джаддианские наталисты извлекли ее из чана. Она больше не была той маленькой девочкой, которая гонялась за крабами на пляже и играла в бассейнах Алькаса с принцами и принцессами Джадда; исчезла девочка, которая глубокой ночью украла лимонные пирожные из погреба - к большому неудовольствию бедного Нимы - и молодая женщина, которая плакала, когда Арман дю Карадж сказал ей, что ни один принц Джадда не сможет полюбить такую фальшивую джаддианку, как она.
На ее месте была взрослая женщина, высокая и опасная, дочь своего отца до мозга костей - и своей матери, хотя ни та, ни другая никогда не узнали бы об этом так, как я.
Моя рука потянулась к кулону у горла. Это был полудиск из полированного серебра, около двух дюймов в диаметре. В его сердцевине хранился образец крови, вделанный в кристалл, сохраненный на все времена.
Кровь Валки.
По моему настоянию принц Алдия послал за своими наталистами - лучшими во всей галактике, за исключением, возможно, тех, кто служил самой императорской семье. Они сотворили свою магию, извлекая геном Валки из той капли кристаллической крови. Ввели его в желток пустого яйца. Они смешали его с частью моего собственного вклада, и в течение восемнадцати месяцев я наблюдал, как она растет в прозрачной жидкости.
Она была идеальна во всех отношениях.
Жаль только, что Валка не могла наблюдать за ее ростом вместе со мной.
Кассандра парировала удар девушки по имени Амухия и перепрыгнула со столба на столб, пытаясь разделить двух своих противников. Фарид прыгнул за ней, но поскользнулся и шлепнулся в черную воду, вызвав смех и издевки учеников.
Раздался звонкий голос Гидарнеса. "Леонато! Вперед!"
Снова!
Еще один юноша взобрался на столбы. Моя Кассандра сцепилась с Амухией и пошатнулась, когда удар другой девушки прошел сквозь ее парирование. Тем не менее, она не упала, но перенесла свой вес, одна нога болталась в воздухе, когда она парировала шквал коротких ударов. Когда давным-давно я впервые встретил Олорина на Эмеше и увидел, как он сражается со сьельсинами в Калагахе, меня поразила паучья точность его движений, продуманность работы ног. Эта продуманность родилась здесь, во Дворе Лебедей.
Леонато - очевидно, подхватив предложение Амухии Фариду работать вместе - обошел вокруг, подходя к Кассандре с противоположной стороны, так что они вдвоем в своих ниспадающих туниках могли прижать мою дочь к стене. Сам того не сознавая, я сделал пару шагов из тени колоннады. Один из ближайших учеников, ожидавший на краю, увидел меня и подтолкнул локтем своего друга.
Поднявшись на столбы, Кассандра отклонила выпад Леонато в сторону и стукнула юношу по костяшкам пальцев. Леонато вздрогнул, а Амухия полоснула Кассандру по бедру, но Кассандра вовремя парировала удар и вернула другой девушке удар, который та едва успела поймать на сильный клинок. Какое-то мгновение моя дочь отбивалась от обоих противников, последовательно поворачиваясь то влево, то вправо, словно все трое были часовыми механизмами, приводимыми в движение невидимыми шестеренками. Затем Кассандра отскочила в сторону, юноша следовал за ней по пятам.
Она бежала почти прямо ко мне и увидела, что я стою у кромки воды. Это оказалось для нее гибельным, потому что она споткнулась, покачиваясь на вершине своего столба. Наши глаза встретились, и я отметил удивление в них.
"Держи ее!" Голос Амухии расколол вечерний воздух.
Мгновение спустя Леонато налетел на Кассандру, обхватив ее руками и стаскивая со столба. И юноша, и Кассандра в тот же миг потеряли мечи, и оба плюхнулись в воду.
Мгновение спустя она всплыла на поверхность, разбрызгивая воду изо рта. Когда Леонато всплыл мгновением позже, она не стала терять время, выкрикнув ругательство на джаддианском и ударив другого неофита по уху. "Ты жульничал!" - вскричала она.
"Никаких захватов, Леонато! Ты знаешь правила!" - прорычал мастер Гидарнес, выходя вперед. "Вылезай сейчас же и держи Кресло Карани, пока я не освобожу тебя!"
Леонато выбрался из воды и побрел к колоннам, где присел, как будто сидел на стуле, вытянув руки вперед ладонями наружу. Гидарнес обязал юношу оставаться в таком положении, пока тот не упадет.
Кассандра подплыла к тому месту, где я стоял у кромки воды, и я наклонился, чтобы помочь ей выбраться. "Ты отвлек меня!" - обвиняюще сказала она и взяла предложенную руку, позволяя мне вытащить ее на камни.
"Ты молодец!" улыбнулся я, обнимая ее за плечи.
"Я упала последней", - сказала она, и только когда она это сказала, я понял, что это правда. Она дралась сухая на столбах.
"Когда ты поднялась?" спросил я.
"Я была пятой", - ответила она.
В классе было двадцать семь человек.
"Леонато был последним, и это был низкий трюк, которым он меня поймал".
Мастер Гидарнес отпускал своих учеников в душ. Красное солнце уже почти село - сквозь изъеденный молью занавес дня на востоке проглядывали первые звезды джаддианской ночи. Скоро наступит Айвисрутрем, часы между закатом и полуночью, и в трапезной Дома Вулкана начнется ужин. Подмастерья, в чьи обязанности входило готовить, несомненно, уже готовили мясо на гриле и лепешки для мастеров и неофитов. Я оглянулся через плечо и улыбнулся Леонато, чьи ноги к тому времени уже начали дрожать от усилий по удержанию Кресла Карани.
"Абба, почему ты здесь?" Кассандра пристально смотрела на меня, прищурив зеленые глаза. "Ты никогда не приходишь смотреть на тренировку".
"Теперь мне нужен повод, не так ли?" Я улыбнулся, но почувствовал, как в глубине моей груди разрастается беспокойство.
Разумеется, я ничего ей не сказал. Ни о письме императора, ни о смерти отца, ни о визите лейтенанта Альбе. Я почти не видел ее с тех пор, как прибыл молодой офицер, отклоняя все ее вопросы.
"Это из-за человека из Империи?" - спросила она. "Принц что-то сказал?"
Я обнаружил, что мой рот так и остался открытым, и тут же закрыл его. "Это ерунда", решил я тогда же.
Но он не понимал.
Он считал, что я забыл лицо в зеркале, забыл человека, которым когда-то был. Но я помнил, и именно в этом заключалась проблема. Человек в зеркале был вовсе не Адрианом Полусмертным, а ходячей тенью. Я знал, что если увижу Полусмертного, Героя Аптукки, Демона в белом, отраженного в лице Кассандры или любого другого человека, то это уничтожит меня.
Жизнь очень длинная.
"Аль Брутан!" От необходимости отвечать Кассандре меня избавило появление высокого, худого как рапира человека с острой бородкой и усами. Гидарнес дю Новарра был мастером Школы Огня задолго до моего появления на планете. Он был мастером Первого Круга - высшей чести, которой удостаивались мастера меча. Во всех княжествах Джадда, во всей галактике было, пожалуй, полсотни человек, и все они были мужчинами, которые могли претендовать на эту честь. Приблизившись, он похлопал меня по руке: "Как поживает наш дорогой принц?"
Я ответил на жест, изо всех сил стараясь улыбнуться. "Непоколебим, как всегда".
Улыбка Гидарнеса расширилась. "Это наш самый возвышенный род. Пусть он доживет до тысячи лет".
"Он может прожить еще сто лет с такой скоростью, с какой он двигался".
"Мастер, не могу ли я одолжить свою дочь на вечер?" сказал я, глядя на Кассандру, которая отвернулась, чтобы отжать волосы. Ее глаза вспыхнули при моих словах. "Если, конечно, у нее нет других обязанностей?"
Гидарнес поднял и раскрыл одну руку, словно выпуская в воздух певчую птицу. "Готово!" Он повернулся к своим ученикам и приказал двоим остаться и вытереть каменные плиты, на которые накапало с края бассейна. Когда он обернулся, то почти заговорщицким тоном произнес. "Когда я подниму тебя туда, друг мой?" Он указал на столбы.
"Ты ошибся творением, Гидарнес", - сказал я в ответ, почти смеясь. "Может быть, в следующей вселенной". Это была старая шутка, удобная и заезженная между нами.
Гидарнес покачал головой, но вместо ответа крикнул своему запыхавшемуся ученику: "Согни колени, Леонато! Ниже! Ниже! Хорошо!" Он снова обратил внимание на меня, на его лице появилась улыбка злого сатира. "Может быть, увидимся завтра?"
"Очень может быть", - сказал я и, повернувшись к Кассандре, спросил: "Не хочешь ли сначала переодеться?"
Мы следовали за Гидарнесом и его учениками на некотором расстоянии, Кассандра со своим бамбуковым мечом за плечами, держа его как коромысло, я, засунув руки глубоко в карманы габардинового пальто. Где-то в сумраке позади нас я услышал крик и глухой стук, когда Кресло Карани наконец сломало бедного Леонато.
Кассандра ухмыльнулась.
"Ты уверен, что с тобой все в порядке, Абба?" - спросила она, когда мы достигли парадной лестницы, ведущей в вестибюль. "Ты как будто стараешься не говорить". Она остановила меня на верхней площадке лестницы, давая время Гидарнесу и классу скрыться за одной из дверей слева.
Я одарил ее тонкой и кривой улыбкой. В этом она была так похожа на свою мать. Эти изумрудные глаза видели меня насквозь. "Я расскажу тебе позже, Anaryan".
ГЛАВА 4
СИМПАТИЯ К ДЬЯВОЛУ
В конце концов, в тот вечер я ничего не сказал Кассандре. Мы вышли из Дома Вулкана и пошли вниз по горе к морю, где нас ждал Нима. О лейтенанте мы говорили мало. Я сказал Кассандре только, что император предложил мне помилование, и когда ее глаза расширились от восторга, добавил, что не заинтересован в том, чтобы принимать его, разрушая все мечты дорогой девочки покинуть Джадд и увидеть вселенную. Я рассказал ей то, что сказал мне принц: что военный флот Джадда вмешался, чтобы остановить то, что, как они подозревали, было контейнерами с летовирусом.
Ее глаза широко раскрылись, и я думаю, она поверила, что именно эта новость так встревожила меня, потому что прекратила свои расспросы. Я не сказал ей, что мой отец умер. Лорд Алистер был для нее никем. Просто имя. Но я изредка говорил о нем, о матери, о Криспине. О своей сестре, леди Сабине, сестре, которую я никогда не знал, я, должно быть, говорил еще меньше.
Я перестал быть солдатом Империи давным-давно, в гулком трюме на борту "Бури". Один миг - один удар - перечеркнул столетия службы. Один удар и одно предложение.
Некоторые древние софисты утверждали, что каждый из нас - хозяин и владелец самого себя, что мы можем делать что угодно - даже уничтожать себя, - лишь бы это уничтожение происходило по нашей воле. Но, как и всякая софистика, это мнение - пирит, а не настоящее золото. Наша жизнь находится не в наших телах, а в распределенных вещах, частично содержащихся в нас самих, частично в тех людях и институтах, которые составляют ландшафт нашей жизни. Часть меня жила в моем Красном отряде и в "Тамерлане", моем доме, точно так же как часть меня - самая большая часть - жила в Валке.
Так и часть Валки жила во мне, и живет до сих пор.
За долгие годы моего изгнания я много раз стремился к саморазрушению, с тоской смотря вниз на расплавленные камни канала и мечтая броситься с парапета. И все же я знал, что поступить так значило бы уничтожить ту частичку Валки, которая жила во мне - которая была одной из лучших частичек меня самого.
Об этом я часто размышлял в горькие ночные часы, бродя по залам своей виллы и по берегу, как призрак. В те дни я мало спал, желая, но плохо находя воды той древней, более сладкой Леты. Теперь я сплю еще меньше - и вместо этого вижу сны наяву, которые пришли ей на смену. Когда Кассандра вернулась в Дом Вулкана, три луны уже поднялись высоко. Я ходил босиком по черному песку и смотрел, как серебристые водоросли цветут и мерцают, как звезды, вдоль кромки воды. Казалось, я шел по Волшебной стране, во сне. ...или по самим рекам Времени.
Часто я представлял, что, возможно, снова встречу Валку под звездами Джадда, поднимающуюся, подобно Венере, из моря.
Ибо мертвые действительно говорят со мной, как они говорят со всеми нами.
Нужно быть софистом, чтобы отрицать, что это так. Любое дитя Алькаса дю Бадра - любой ребенок во всей галактике знает, что я говорю правду.
"Знаешь ли ты, мой мальчик, что мы живем в поистине прекрасном мире?"
Тор Гибсон шел рядом со мной. Его призрак - его память, если хотите, - шел по правую руку от меня, подол его мантии намокал в лунном прибое, хотя он держал ее в одной пятнистой руке.
Прошло три дня после моего визита к принцу и ужина с Кассандрой. Три дня и ночи, проведенные без сна, три дня тяжелой ходьбы по склону вулкана или по светящейся кромке моря. Есть безумие, которое приходит от недостатка сна, безумие и боль. Возможно, именно поэтому я увидел тень Гибсона, или как я ее увидел. А может, это была какая-то особенность моего зрения, какое-то другое воспоминание или что-то еще...другое. И все же он казался мне таким реальным, таким же настоящим и цельным, как Нима, когда я отправился на полуночную прогулку.
"Как красиво, не правда ли?" сказал я, остановившись, чтобы посмотреть на вокруг. Водоросли дрейфовали и сияли голубым и зеленым, как туманности, около наших щиколоток, а три луны - белая, белая и зеленая - сияли высоко в розовеющем отраженном свете могучего солнца Джадда.
"Чего ты боишься, Адриан?" - спросил старый схоласт.
"Боюсь?" Я не повернулся, чтобы посмотреть на него, зная, что, если я это сделаю, он исчезнет, как роса. "Я не боюсь, Гибсон. Я стар".
"Kwatz!" это слово прозвучало как пощечина, именно для этого его и придумали старые мастера дзен. "Ты делаешь вид, что твой лейтенант никогда сюда не приходил. Притворяешься, что письма нет. Притворяешься, что ничего не изменилось".
"Ничего не изменилось!" почти крикнул я, зная, как мой голос будет звучать на воде, и уверенный, что любому неофиту Школы, вышедшему на полуночную прогулку, я покажусь совершенно одиноким. Тогда я более мягко сказал: "Сьельсины. Наблюдатели. Империя. Все это не изменилось".
Голос Гибсона, казалось, исходил из моей левой руки, хотя его тень стояла справа. "Стало еще хуже, как ты прекрасно знаешь. Это и есть перемены. Большинство изменений - к худшему. Все перемены увеличивают энтропию, даже перемены к лучшему".
Энтропия. Это слово напомнило мне о угасании звезд, о той тьме в конце времен, которую я видел - мне показали - на вершине горы на Аннике.
"Это неизбежно", - сказал я. "Даже если бы я мог остановить сьельсинов - даже если бы смог - что-то еще разрушит Империю".
"Да", - ответил схоласт. "И это произойдет. Но ты действуешь не ради Империи. И не ради Императора".
"Значит, для всего человечества?"
"Для него".
Мне захотелось повернуть лицо, чтобы увидеть, сероглазый или зеленоглазый Гибсон по правую руку от меня. Молчание затягивалось. Прибой плескался вокруг нас. Три луны смотрели вниз без век.
"Почему твоя ноша должна быть легкой?" - раздался наконец старый, любимый голос. Старый вопрос. "Ты надеялся примирить человечество со сьельсинами. Ты не сможешь. Ты знаешь это. И ты знаешь, что должен сделать. Он показал тебе, что должно быть".
"Он показал", - сказал я и снова увидел другого Адриана, молодого и бравого, его лицо исказилось в кривой улыбке, которую я знал слишком хорошо.
"Kwatz!" - это слово снова прозвучало как удар.
"Разве я недостаточно страдал?"
"Ты будешь страдать еще больше, если не будешь действовать", - сказал он. "Мы, мужчины, - тягловые животные. Неужели ты забыл об этом? Борьбу?"
Я чуть не рассмеялся при этих словах. "Борьба!"
"Только борьба заполнит эту великую пустоту внутри тебя, дорогой мальчик".
"Борьба, - начал я, - создала эту пустоту, Гибсон".
"Ты не боишься того, что тебе пришлось пережить, Адриан", - сказала тень. "Ты боишься того, что должен сделать".
"Искать трудности, не так ли?" спросил я. "Это Братство сказало мне это. Были ли это слова Тихого? Часть послания, которое он оставил Братству для меня? Или это слова самого демона?"
Ответа не последовало.
Я нажал, все еще не отрывая глаз от сияющего моря. "Кто ты, Гибсон? Дух, посланный мучить меня? Или просто сон?"
Долгое время ответа не было. Затем на периферии моего зрения появилась пятнистая рука, скрюченный палец указывал на небо. "Она будет страдать, - сказал он, - если ты не пойдешь".
"Она не участвует в этом! Оставь Кассандру в покое!" прорычал я, надвигаясь на тень, уверенный, что из воображаемого лица Гибсона на меня будут смотреть зеленые глаза Тихого.
Вместо этого я ничего не нашел.
Я был один. Безумец, стоящий в сверкающем прибое, воды которого вздымались вместе с приливом. Сжав руки в кулаки, я долго стоял в тишине, прислушиваясь к волнам. Пар от далекого Гефеста, где его костры встречались с лагуной, клубился и извивался на ночном ветру.
"Вернись!" крикнул я. "Не впутывай ее в это! Ты слышишь? Она всего лишь девочка!"
Тишина. Полная и абсолютная.
Я был один.
В одиночестве я повернулся спиной к сверкающему ночному морю и трем лунам Джадда и, ссутулившись, пошел обратно через пляж с черным песком.
"Мой господин!" - пронзительный голос наполнил воздух, поднимаясь мне навстречу. "Мастер! Мастер Адриан!"
Это был Нима. Мой джаддианский слуга поспешил выйти в небольшой сад с апельсиновыми деревьями, который находился позади виллы, и стоял на краю подпорной стены, которая граничила с морем. Я мог видеть его узкую фигуру, обрамленную светом из арочного стрельчатого окна.
Увидев, что я поднимаюсь по берегу к ступеням, он поспешил ко мне. "Это девушка!" - воскликнул он, шагая с вытянутыми по бокам руками. "Она вернулась".
"Деметра?" спросил я. Она должна была вернуться только на новой неделе.
"Не Деметра! Ваша дочь!"
"Кассандра? Но сейчас середина ночи!"
"Я застал ее в кабинете", - воскликнул дворецкий, идя рядом со мной, пока я поднимался по короткой лестнице к садовой дорожке. Апельсиновые деревья скрипели от морского бриза, когда мы направлялись к двери. "Она просматривает ваши бумаги!" Я остановился, и Нима пробежал мимо меня три или четыре шага, прежде чем понял, что я больше не с ним. "Доми?"
Кривая улыбка Марло появилась сама собой. "Конечно, она".
"Я пытался остановить ее, сэр", - сказал Нима, жестом указывая на дверь. "Но я не знал, что делать, кроме как насильно выдворить ее из помещения".
Протиснувшись мимо мужчины, я проворчал: "Ты не смог бы выдворить ее насильно, даже если бы захотел".
"Я мог бы, сэр! Она все еще просто девочка!" сказал Нима; у джаддианца было клиническое отвращение к женщинам, которое я всегда находил забавным.
"Эта девушка - почти маэскол, Нима. Она разорвет тебя на части, если ты попытаешься".
Дворецкий никак не отреагировал на эти слова и последовал за мной. От статического поля дома волосы встали дыбом у меня на руках, когда я протиснулся сквозь него в выложенную плиткой нишу в задней части гостиной виллы. Бар с темными бутылками, аккуратно хранящимися за стеклянными панелями, стоял по правую руку от меня, рядом находился голографический колодец, окруженный диванами из мягкой кожи винного цвета. На стенах висела серия портретов, выполненных моей собственной рукой, с чередованием белого на черном, черного на белом и обратно. Здесь было лицо Тора Гибсона, и Паллино, и Корво, и Сиран.
Кабинет находился наверху, на вершине приземистой четырехэтажной башни, которая возвышалась над остальной частью длинного низкого дома. Туда можно было попасть либо по круто закрученной лестнице, либо на лифте, который она опоясывала.
"Я пришел непосредственно к вам, мастер Адриан. Я не знаю, как долго она там пробыла и о чем думает!"
Нима к тому времени отстал от меня на несколько шагов.
"Я знаю", - сказал я и открыл ключом дверь лифта. Прежде чем Нима успел присоединиться ко мне, железная конструкция задвинулась на место, заставив его подниматься по лестнице. Это был жестокий маневр, но я хотел побыть один, хотел побыть с Кассандрой, пока нас не нагнал добрый дворецкий.
Она пришла найти письмо императора, а вместе с ним найдет и письмо Криспина. Будут вопросы. Очень много вопросов.
Неужели я думал, что мы сможем остаться на Джадде навсегда? Неужели я думал, что она сможет?
Я жаждал смерти, стремился к тому самому самоуничтожению, о котором писал не далее как несколько листов назад. То, что я не смог уничтожить огнем - бросить свое тело в магму горы, - я надеялся со временем исправить. Но я был глупцом, и даже тогда только начинал это понимать. Как часть Валки еще жила во мне, так и часть меня - в Кассандре.
Она была моей дочерью, в конце концов, и той частью меня, которая будет жить дольше всех в неопределенном будущем. Если бы я умер на Джадде, от огня или от времени, эта часть меня жила бы в ней, и мое бремя стало бы ее бременем.
Железная решетка скользнула в сторону, впуская меня в вестибюль, который вел в мой кабинет.
Внутренние двери были открыты, и изнутри лился драгоценный свет.
В этом помещении, которое изначально задумывалось как исследовательская станция, находилась астральная обсерватория. Телескоп и его стальной купол давно исчезли. Это место давно полностью преобразилось и служило резиденцией для принцев Джадда, когда они искали уединения и созерцания. Там, где когда-то находился покрытый листьями купол обсерватории, теперь возвышался купольный витраж. Он был похож на Купол Яркой Резьбы, его мельчайшие плитки складывались в калейдоскопическую панораму, цветные тени, богатые и фактурные, падали днем на устланный коврами пол. Комната была круглой, около ста футов в диаметре, с книжными шкафами вдоль стен между высокими окнами и двумя дверями, которые - напротив друг друга - выходили на круговой балкон. Мой доспех стоял между двумя окнами, плечи его были обернуты не в имперский белый цвет, который я носил большую часть своей жизни, а в лакерно-черный сверху и красный снизу.
Она сидела в моем кресле и вздрогнула, когда решетка лифта откинулась и я ворвался внутрь. Понимая, что ее поймали за руку, она встала и, вместо того чтобы смириться с моим гневом, нанесла первый удар. "Почему ты не сказал мне, что дедушка мертв?"
На окаменевшем дереве письменного стола лежал открытый диск с голографией. Пластина из кристаллической бумаги примерно трех дюймов в поперечнике, инкрустированная необходимой схемой из золотой проволоки толщиной с волос. Над ней возвышалось призрачное изображение человека высотой около локтя. Должно быть, Кассандра остановила воспроизведение, или же оно достигло своего естественного конца, и фигура зависла, словно застыв во времени.
Я открыл было рот, чтобы накричать на нее, выгнать из комнаты, в которой ей не следовало находиться, но портрет над моим столом привлек мое внимание и заставил придержать язык.
"Ты хоть видел это?" - спросила она, подталкивая ко мне диск с голографией. Конверт все еще был запечатан. "Наверное, лейтенант сказал тебе?"
"Сказал".
Когда она направила голограмму на меня, спроецированная фигура повернулась, и я увидел широкоплечего мужчину с бочкообразной грудью, одетого в мускулистую кирасу и доспехи рыцаря королевства. Я не сразу узнал его. Квадратная челюсть и короткие черные волосы. Суровые глаза. В них не было прежнего издевательского смеха, не было того глупого открытого рта, который так отталкивал меня в детстве.
В его черных волосах виднелась седина, седина по бокам, где он стриг их в нескольких микронах от кожи головы. Огромный уродливый шрам пересекал нижнюю часть его челюсти, протянувшись почти от уха до уха.
До этого момента я никогда не видел того человека, которым стал Криспин.
В нем была твердость и добродетель, которую я и не думал найти. Даже на застывшем изображении он, казалось, благородно переносил свое горе. Его спина была прямой. Его глаза были ясными. Руки были сложены перед собой, а голова склонена.
"Это мой брат", - глупо сказал я, ощутив в глубине своего тайного сердца внезапное чувство утраты, открывшее рану, о которой я едва ли догадывался. Я прикрыл глаза, чтобы Кассандра не увидела моих навернувшихся слез.
"Что такое Исполин?"
Вопрос резанул по моему горю. "Что?"
Она взяла в руки развернутый лист белого пергамента. В свете ламп его текст сиял красным, как кровь. Это был вермиллион схоластов, и на двух фрактальных печатях, оттиснутых внизу, был изображен императорский солнечный луч рядом с таким же, меньшим солнечным лучом, зажатым человеческой рукой. Первая была печатью самого императора, вторая, как я догадался, - клеймом АПСИДЫ.
Даже с расстояния в десять шагов я узнал подпись - единственную часть письма, написанную черными буквами - узнал этот неровный, как у паука, почерк, так непохожий на мужской.
Вильгельм 23
Здесь не было ни титулов, ни перечисления почестей - это доказывало, что каракули на пергаменте начертал сам человек.
Я не видел ни хрустальной карточки, ни голограммы.
Только письмо.
Написанное от руки, оно обладало достоинством абсолютной секретности. Несомненно, оно было написано одним из писцов самого императора. Этот схоласт передал письмо в руки императорского курьера, посланника - возможно, самого лейтенанта Альбе. Простое письмо было защитой от праксиса, от перехвата в сети данных, от имплантов колдунов и демониаков.
Как я мог объяснить? Кассандра почти ничего не знала о моей истории.
"Оружие", - сказал я, уверенный, что вилла прослушивается яхмази Алдии, как бы он ни уверял в обратном. "Оружие сьельсинов".
"Не лги мне, Абба", - возразила Кассандра, протягивая письмо. "Император говорит, что хочет, чтобы ты убил его. Оружие не убивают. Что это?"
Я был достаточно быстр, чтобы выхватить пергамент из ее рук и, взяв его, стремительно отвернулся от нее и портрета над и позади нее, чтобы прочитать его с некоторой долей спокойствия.
Я перечитал письмо, наверное, раз десять, с каждым разом все быстрее.
"Милорд, вы могли бы подождать меня!" В дверях появился Нима, запыхавшийся от усилий, затраченных на преодоление лестницы.
Я поднял руку, чтобы заставить его замолчать. Перечитал письмо в последний раз. "Оберлин", - сказал я, оглянувшись на Кассандру. "В Разведке Легиона служил некий Фридрих Оберлин". Эти слова ничего не значили для девушки. Она поднялась с кресла, пока я читал письмо, но просто стояла, склонив голову набок. Оберлин теперь был директором? Разведки Легиона? Нет, это был сэр Грей Райнхарт. АПСИДЫ?
Именно Оберлин раскрыл, что за лейтенантом Касдоном и ножом-ракетой, едва не унесшим жизнь Валки, стоял сэр Лоркан Браанок. Неужели он действительно прибыл? Был ли он хозяином лейтенанта Альбе?
Часть про шпионов при императорском дворе беспокоила меня больше, чем все остальное вместе взятое.
"Мы должны помочь, Абба!" сказала Кассандра. "Ты читал письмо! Сам император! Это действительно его подпись?"
Я мог только кивнуть.
"Мы должны что-то предпринять!" сказала Кассандра.
В ответ я смял письмо императора в руках и бросил мусор Ниме. "Сожги это", - резко сказал я, указывая пальцем. "Нима, немедленно".
"Но Доми, девочка!"
"Я накажу свою дочь по-своему, Нима! Спасибо! Алле!" Я указал на лифт.
Слуга поклонился и вышел из комнаты.
"Ты не должен быть с ним так суров!" сказала Кассандра, когда лифт с грохотом закрылся и исчез.
"И тебе не следует читать мне нотации", - указал я, окидывая взглядом девушку и проекцию моего брата, мерцающую над столом. Это было слишком много. Слишком быстро. Мой взгляд остановился на портрете над и за моим столом.
Когда я открыл глаза, портрет все еще был там. Как и призрак Криспина. Как и Кассандра. "Что заставило тебя прийти сюда?" спросил я свою дочь.
Она вызывающе вздернула подбородок. "Ты сказал, что император помиловал тебя. Я хотела увидеть это. Я хотела узнать, почему".
"Почему?"
"Я не дура, Абба!" - сказала она. "Я знаю, как там плохо! Война!"
"Ты действительно не имеешь ни малейшего представления", - возразил я, устремив свой взгляд на украшенный драгоценными камнями купол над головой.
"Я знаю, что ты был героем!" сказала Кассандра, и эти слова поразили меня так же сильно, как kwatz Гибсона. "Я знаю, что ты нужен императору. Если ты сможешь переломить ситуацию, ты должен! Разве у тебя нет ответственности?"
Снова навернулись слезы. Я снова закрыл глаза. "Ответственность", - повторил я про себя. Неужели тень Гибсона сказала правду? Действительно ли я прятался на Джадде от того, что, как я знал, должен был сделать?
"Что такое Исполин?" спросила Кассандра, не зная, что еще сказать.
Я попытался встретиться взглядом с женщиной на портрете, но опустил глаза. "Тебе еще многому предстоит научиться", - сказал я.
"Тогда научи меня!" Она обогнула стол и встала передо мной, расставив ноги. "Мастер Гидарнес говорит, что я готова пройти Испытание Сердца!"
Я почувствовал, что мои глаза стали жесткими. "Кассандра, нет!" отрезал я. Испытание - это то, что делает маэскола маэсколом. Неофиты тренируются десятилетиями, прежде чем предпринять попытку, и хотя Кассандра была неофитом уже почти тридцать лет, мне все равно казалось, что еще слишком рано.
"Я не маленькая девочка, Абба", - возразила она. "Мастер Гидарнес сказал, что ему больше нечему меня учить. И что ты должен учить меня вместо него. Он говорит, что я готова. Я готова, Абба!"
Валка смотрела на меня с портрета сверху вниз, улыбаясь по-своему. Она смотрела сверху вниз на ребенка с двумя косичками, который улыбался ей в ответ, девочку в длинной джаддианской тунике. В ее волосах были цветы, и Валка склонилась, чтобы положить их туда, как никогда в жизни. Маленькая Кассандра смеялась, глядя в лицо матери, которую никогда не знала. Я стоял позади них обеих, тень на угольно-черном фоне, единственный из нас троих, выглядывающий из кадра.
Мгновение мы смотрели друг другу в глаза. Искусство и художник.
Только художник моргал, а когда моргал, то лишь для того, чтобы смахнуть набежавшие слезы.
Как я завидовал этому угольному человеку.
"Может, и так", - сказал я, жалея, что вообще нарисовал этот чертов портрет.
"В письме императора сказано, что ты должен поговорить с этим...Оберлином", - сказала Кассандра. "Там говорилось, что он здесь. На Джадде. Лейтенант должен быть в состоянии связаться с ним!"
"Он хочет, чтобы мы отправились за пределы планеты", - сказал я и протиснулся мимо нее, чтобы встать перед призраком моего брата.
"За пределы планеты?"
Я не ответил ей.
Криспин не двигался. Его образ парил над моим столом, прозрачный, как отражение в затемненном оконном стекле. Прежде чем Кассандра успела заговорить снова, я коснулся кнопки, чтобы запустить приостановленную запись.
Криспин исчез, его место занял трехмерный фрактал безопасности, подтверждающий подлинность его печати. Появился дьявол Марло, красный на черном, и серебряные трубы заиграли полузабытый гимн, возвещающий о приходе Владыки Обители Дьявола.
Появился Криспин, скрестив руки и склонив голову.
Мгновение он молчал, затем начал. "Я ...не собирался отправлять это послание". Его голос был глубоким и мрачным, как его доспехи. "Я не отправил ни одного, когда умерла мать, потому что это должен был сделать ты, но ты должен знать, что наш отец мертв. Он скончался неделю назад, девятого числа Антестериона. Ты должен знать, что он не страдал. Красный сон пришел на Делос, но...он так и не смог его поймать. За него это сделало Время.
"Он планировал уехать в следующем месяце, отплыть в Карию, чтобы быть с Сабиной - она всегда нравилась ему больше всех. Он сделал ее графиней Карии - ты знал? Ты знал, что он купил графство во Внешнем Персее? Он сделал это, Адриан. Он сделал себя лордом. Настоящим лордом. Он оставил мне Обитель Дьявола и то, что осталось от префектуры, - все, чего она стоит. Высокая коллегия не дает мне наследника". Он почти улыбнулся и сказал: "Дом Марло умрет на Делосе вместе со мной".
У меня перехватило дыхание.
"Моя жена - ее зовут Джианна - считает, что это из-за тебя. Думает, император хочет сократить число безумных Марло. А я думаю, что тетя Амалия просто хочет получить права на добычу..." Криспин прервался, на мгновение опустил руки на бока, а затем вновь скрестил их. "Я знаю, что она помогла тебе сбежать. Наша мать. Капитан Кира рассказала мне. Я не говорил отцу, но хотел, чтобы ты знал. Надеюсь, оно того стоило. Истории, которые рассказывают о тебе... Я не знаю, что и думать. Но я видел твой триумф. Император приказал разослать трансляцию по всей Империи. Отец не стал это смотреть, но я смотрел".
"Ты видела все это?" спросил я Кассандру.
Она покачала головой, схватила мою руку, когда я отказался взять ее за руку. "Я остановила, когда он сказал, что будет последним".
Криспин не закончил. "Ты должен был сыграть свою роль, как я. Как Сабина. Мы были твоей семьей, Адриан. Ты вообще знал, что мама умерла? Или тебе было все равно? После того, что она сделала для тебя! Чем она рисковала!"
"Криспин!" - донесся до него женский голос, его обладательница находилась за кадром.
Криспин поднял руку, призывая к тишине, и покачал головой. "Не чувствуй себя обязанным отвечать. Они говорят, что ты на Джадде. Что ты пытался убить императора. Надеюсь, это неправда". Казалось, он на мгновение прикусил язык и сердито посмотрел в камеру. "Я больше никогда не хочу тебя видеть, Адриан. Не отправляй нам сообщения. Не возвращайся домой". Он долго молчал, прежде чем произнести последние слова. "Мы закончили".
Изображение исчезло, и на его месте снова появился дьявол Марло и музыка труб. Эта музыка была такой яркой и радостной, если сопоставить ее с тяжестью слов моего брата.
Я почувствовал… Я не был уверен, что именно я почувствовал. Казалось, пустота простиралась надо мной и сквозь меня, словно в моей душе давно открылся какой-то шлюз. Только сейчас я заметил это. Не было ни шока декомпрессии, ни воя психических ветров. Тогда все было пустым.
Жизнь очень долгая.
Я не знал своего брата столетиями. Тебе, дорогой читатель, не обладающему, возможно, роскошью столь долгой жизни, может показаться странным, что мой брат сохранил столь сильную власть надо мной после стольких лет - и все же это так. Но я обнаружил, что влияние детства не ослабевает. Ни через сто лет, ни через пять.
"Прости, Абба, - сказала Кассандра, все еще цепляясь за мою руку. "Мне не следовало смотреть".
"Все в порядке", - сказал я, бросив взгляд на Валку с нарисованного семейного портрета над моим столом. "Как может моя дочь не смотреть туда, куда ей сказали не смотреть? Я бы тоже так поступил в твоем возрасте". Я бы сделал то же самое и в своем возрасте, хотя и не сказал об этом.
Медленно я высвободился из ее объятий и направился к одной из боковых дверей. "Абба?" Ее слова преследовали меня, она повернулась, чтобы последовать за мной. "Что ты собираешься делать?"
Я открыл балконную дверь и, пройдя через статическое поле, вышел наружу, чтобы полюбоваться видом на море. Вскоре она подошла и встала рядом со мной, и мы вместе смотрели на три луны и темный прибой с сине-белыми мерцающими, как высшая материя, краями, подернутыми рябью прилива. "Ты права, - сказал я ей, повернувшись, чтобы попытаться улыбнуться. "Мы должны что-то сделать". Я схватился за поручень обеими руками, чувствуя, как хрустят настоящие кости в моей правой руке, когда я усилил хватку. Полые кости моей левой руки не жаловались.
"Мы должны помочь. Ты так сказала", - ответил я, глядя на нее. "Я нужен Императору".
"Ты серьезно?" Глаза Кассандры горели зеленым огнем. "Мы уходим?"
"Я позвоню лейтенанту утром", - сказал я. По правде говоря, у меня не было выбора. Если то, что сказал Алдия, правда, и Империя угрожает прекратить поддержку джаддианского кораблестроения, у них не будет другого выбора, кроме как передать меня. Империя нуждалась в джаддианском флоте и особенно в армиях клонов Джадда, но Джадд нуждался в имперском золоте гораздо больше. И даже больше, чем золоте. Уран. Иттербий. Адамант. Антиводород. Антилитий.
Джадд нуждался в Империи так же сильно, как Империя нуждалась в Джадде.
А Империя нуждалась в Адриане Марло.
Император нуждался во мне.
"Абба". Голос моей дочери сразу стал очень тихим. "Что с Испытанием?"
Я посмотрел на нее, оторвавшись от своих мыслей о геополитике.
Испытание Сердца.
"Ты уверена, что готова?"
Кассандра ответила: "Гидарнес считает, что я справлюсь. И если мы уйдем..." Она замолчала, и в ее глазах мелькнула ужасная мысль. "Если только... Я не поеду с тобой?"
В том, как изогнулись ее брови, прозвучала боль. Мне пришла в голову мысль оставить ее, но тень Валки словно зависла между нами и смотрела на меня с портрета, нарисованного на стене. "Твоя мать убила бы меня, если бы я попытался оставить ее", - сказал я. "Я не оставлю и тебя".
Девушка просияла, но мое сердце упало. "Ты знаешь, в чем заключается Испытание?"
Она покачала головой. "Никто не знает. Мастера не говорят об этом".
"Ты не обязана проходить его", - сказал я.
"Я хочу пройти его!" - сказала она и выпятила подбородок.
"Но Anaryan, - сказал я, - студенты, которые не справляются.......они не возвращаются".
"Они умирают, ты имеешь в виду", - сказала Кассандра. "Абба, я не провалюсь".
"Ты не можешь провалиться", - сказал я. "Я не могу тебя потерять".
"Не потеряешь!" - ответила она. "Я потерплю неудачу, только если ты не позволишь мне попробовать. Если я уеду отсюда не маэсколом, Абба..."
"Я знаю!" сказал я.
"Гидарнес верит, что я смогу это сделать", - сказала она. Голос внезапно стал очень тонким, когда она спросила: "А ты?"
Что я мог на это ответить?
"Хорошо", - решил я. Я не мог ее остановить. Решение о прохождении Испытания принимала только она, и, если Гидарнес одобрил ее решение... никакая сила на Джадде не сможет ее остановить.
"Абба". Ее пальцы нашли мои и сжались. "Я не потерплю поражения".
Я положил свою вторую руку поверх ее. "Я знаю... Я ..."
Кассандра придвинулась ближе. "Хотела бы я знать, что сказать. О дяде Криспине. О дедушке".
"Тебе не нужно ничего говорить", - заверил я. Говорить было нечего. Мы долго стояли вместе, никто из нас не двигался. Я молча обхватил ее худенькие плечи.
Единственная семья, которая у меня осталась.
Наконец я открыл рот в поисках слов и нашел их. Глядя вниз, на светящиеся водоросли и лунный свет, играющий на черно-нефритовом море, я сказал: "Знаешь ли ты, Anaryan, что мы живем в поистине прекрасном мире?"
ГЛАВА 5
ИСПЫТАНИЕ СЕРДЦА
Мне не разрешили присутствовать на испытании Кассандры. Обряды и священные тайны Маэсколов были именно такими: таинственными. Только те, кого принимают в орден, знают, что влечет за собой Испытание Сердца, а принятые дают священную клятву - Ахура Мазде, своим мастерам, самой своей жизнью - никогда не раскрывать природу этой священной тайны.
Что произошло с Кассандрой за неделю до нашего отъезда из Джадда, я сказать не могу. Она никогда не рассказывала мне, а я не спрашивал. Ибо разве я сам не посвященный? Аколит традиции, куда более странной и тайной, чем все, что практикуется на Джадде?
Но я знаю, почему они называют это Испытанием Сердца, или, по крайней мере, часть этой причины.
С какими трудностями столкнулась Кассандра, поднимаясь на гору в то сырое и душное утро, я не могу сказать, но мое собственное сердце пошло с ней, последовало за ней вверх по Скале Аспара к Аташ Бехрам Джадди, храму Вечного огня, расположенному на самой высокой террасе, которую человек вырезал на горе, ближе к кальдере.
Мое сердце первым подскочило к горлу в стремлении поспешить за дочерью.
"Ты же знаешь, она может не вернуться", - сказал мастер Гидарнес дю Новарра, навестив меня на вилле накануне вечером. Кассандра ушла нести вахту в агиарий Дома Вулкана. Неофитам предписывалось не спать в ночь перед Испытанием, бодрствовать в молитве и посте в темноте, пока не появится солнце, которое отмечало часы, называемые Хаван.
"Я знаю", - сказал я в ответ. Бутылка в моей руке была почти пуста. Рука перестала дрожать.
"Большинство неофитов не предпринимают попыток, пока им не исполнится сто стандартных лет".
"Она сказала, что ты сказал ей, что она готова", - сказал я. Я всегда считал, что столетняя подготовка - необходимое условие, но жизнь в Школе Огня развеяла это и многие другие заблуждения. Неофит мог подняться на гору уже на второй день обучения в Школе Огня - хотя, по слухам, так поступили только трое, и двое из них погибли. Просто большинство из них сначала учились смирению и терпению, которых требовало Испытание.
Гидарнес улыбнулся, его сатирский лик напомнил лицо принца Каима-Олорина, моего друга и покровителя. "Она готова", - ответил он. "У нее нет другого выбора. Вы уезжаете через несколько дней".
"Si", - сказал я и, вспомнив себя, перешел на более официальный стиль. "Ari".
"Я понимаю, что солланы наконец-то забирают тебя", - сказал он. "Что ты не по своей воле уходишь". В ответ я лишь наполнил свой бокал. "Думаю, ты любим богом", - заявил Гидарнес. "Тех, кого бог любит больше всего, он проверяет сильнее всего, как золото в огне, чтобы узнать, истинны ли они".
"Не говори со мной о своем боге, Мастер Меча", - сказал я, пожалуй, слишком резко. "Утром он может забрать у меня мою дочь".
"Бог ничего не забирает". Гидарнес на это покачал головой - возможно, он восполнил бы этот момент глотком вина, если бы я ему предложил, - и сказал: "Кассандра спустится с горы завтра вечером. Вот увидишь".
"А если нет?" спросил я.
"Тогда ты провел с ней почти сорок хороших лет", - сказал хозяин. "Это больше, чем у меня было с моим Мардуном".
Я уставился на него. "У тебя был сын?"
"Только один", - сказал мастер. "Моя жена дала ему дурное имя.
"Мне жаль", - сказал я.
"Не стоит, - сказал он, вставая, - в эту ночь из всех ночей". Мастер положил руку мне на плечо. Я едва почувствовал это из-за вина. "Приходит время, когда мы должны отпустить их, Аль Брутан. Время, чтобы позволить им взлететь... или упасть".
Я поднял голову и посмотрел в заостренное лицо мастера Гидарнеса. На нем лежала тень - бледное отражение мальчика, который поднялся на гору и не вернулся. "Что это за Испытание?" спросил я, зная, что не получу ответа. "Скажи мне".
Гидарнес лишь похлопал меня по плечу. "У нее есть крылья, у твоей девочки", - был единственный ответ, который он дал. "Верь в нее".
* * *
Я не спал, а сидел в своем кабинете, пока солнце не прорвало завесу ночи, все это время наблюдая за огнями городов, мерцающими на трех лунах Джадда, за танцем водорослей на ночных волнах. Я почти не видел их. Вместо них я видел белые мегалиты, образующие стены храма огня, вечное пламя - сам Аташ, танцующий в своей жаровне, мою девочку, стоящую на краю огненного круга, белые повязки, обмотанные вокруг ее рук, ладоней, основания пальцев.
Когда взошло солнце и молитвенный призыв возвестил о начале Хавана, я вышел на балкон перед кабинетом в своей башне. Я смотрел ей вслед, глаза блестели, одна рука прикрывала их от солнца.
Одинокая фигура в белом, с черными волосами, заплетенными в двойные косы, поднималась по Scala к Большому Агиарию, стоявшему высоко над Домом Вулкана на склонах Гефеста, который мобады Ахура Мазды называли Кауф Адар.
"Приходит время..." пробормотал я, не уверенный, что это именно оно. "Валка, прости меня".
Если бы Валка была рядом, она бы меня шлепнула.
"Я не смог защитить тебя".
"Сэр?" Вмешался лощеный голос. "С вами все в порядке?"
Я оглянулся и увидел, что Нима стоит в дверях моего кабинета, как всегда, чопорный.
Отвернувшись от него, я посмотрел на Школу Огня, на ее белые башни и купола, мерцающие в лучах утреннего солнца. "Она уже наверняка добралась до Храма", - сказал я слуге. Я потерял ее из виду недалеко от того места, где Башни Мертвых безмолвно возвышались над верхними террасами, барабаны без верха оставались открытыми небу. Джаддианцы не хоронили своих мертвецов и не сжигали их, а оставляли птицам по примеру своих персидских предшественников.
Говорили, что тех, кто не прошел Испытание, не клали в этих башнях. Они отправлялись в Аташ, к самому огню. Отдать труп в пламя было страшным святотатством... но умереть в огне?
Не было смерти чище.
"Я уверен, что с ней все будет в порядке, господин", - сказал Нима. "Девочка просто несносна, но.......для такого рода вещей она должна быть такой". Когда я ничего не ответил, слуга Немрутти рискнул спросить: "Вы не завтракали, хозяин. Может, принести вам что-нибудь?"
"Как я могу есть?"
Легко понять, как наши древнейшие предки считали, что это солнца движутся вокруг планет, а не наоборот. Подобно капле расплавленного свинца, красное солнце Джада бежало, катясь сначала вверх, затем вниз по небесной чаше. У ветра был привкус соли и дыма - как всегда на этом черно-зеленом острове. Пламя, краснее самого солнца, струилось по каналу от Кауф Адара через Школу Огня к морю. Из вод лагуны поднимались вездесущие туманы, белые, как духи. Зеленые травы колыхались, местами высокие, как люди, местами плоские, как тончайший ковер.
Казалось, весь мир зудит, корчится в ожидании.
Не было ничего неподвижного, ничего. ...кроме меня самого.
Я стал центром мира, моя башня - осью мира, вокруг которой вращалось все творение. И Кассандра стала одной из незафиксированных звезд.
Но восходила ли она? Или заходила?
По ступеням спускалась фигура.
Одинокая фигура в белом или черном.
Если в черном, то это возвращалась Кассандра, облаченная в одеяния Мастеров Меча, в соболя своего дома, избавившись от белых одежд ученика.
Если в белом, это был бы всего лишь один из мобадов этого Бога Огня, пришедший объявить, что мой ребенок мертв.
Кассандра, ты не можешь знать, как сильно я люблю тебя, как любил всегда, с того самого дня, когда наталисты вытащили тебя из инкубатора, перерезали пуповину и отдали мне в руки...и раньше, с того дня, когда меня впервые привезли в больницу, чтобы я увидел твое маленькое личико, наполовину сформированное за стеклом.
Я любил твою маму, но наша любовь медленно ковалась, строилась год за годом, день за днем. Тебя я полюбил сразу, и полюбил полностью. Хотел бы я, чтобы у тебя был отец получше, человек получше меня. Я, который заточил тебя в своего рода тюрьму - пусть и позолоченную, - который вынудил тебя жить на войне.
Где бы ты ни была, прости меня.
Я бы избавил тебя от всех страданий.
До сих пор я думаю о твоих маленьких ручках, впервые взявших мои пальцы, и вспоминаю, как затуманенно ты смотрела на меня снизу вверх, смущенная, встревоженная тем, что мир пробудился после твоего сна, ожидая, когда тебя примут. Что из моих жалких клеток может выйти такая замечательная вещь. . .это чудо, большее, чем все, что я видел. Большее, чем сила, способная бросить вызов Наблюдателям, большее, чем сила, способная бросить вызов Смерти...Что моя любовь к твоей матери вдохнула новую жизнь в нашу умирающую вселенную...
...это могущественная вещь.
И в тот день эта жизнь висела на тончайшей ниточке над огненным озером. Я не осмелился покинуть свой пост, но беспокойно ходил взад-вперед, все время вышагивая, ожидая ответа на вопрос, который не смел задать. Я все время думал о гетерохромной кошке Пандоры - о мире, наполняющемся тьмой.
Снова наполняющемся.
Живой или мертвый?
Мертвый? Или живой?
Белый... или черный?
Молитвенные призывы возвестили об окончании Хавана и начале Рапитвина - полудня.
Рапитвин закончился, начался Узиран.
Солнце заходило в огне, его красные лучи стали еще краснее.
Из дверей Аташ Бехрам Джадди, храма Вечного Огня, появилась фигура. Увидев ее, я повернулся к дверям и побежал, в спешке минуя лифт, чуть не скатившись по винтовым ступеням. Голос Нимы донесся до меня, но я не стал останавливаться. Я покинул старый дом целым и помчался по лужайке к дому Вулкана, а через дом Вулкана - к Белой Лестнице.
Мы встретились в тени погребальных башен.
Две фигуры в черном.
Один был одет в длинное пальто военного, в его темных волосах виднелись седые пряди.
На другой поверх черной туники была надета мандия Мастера Меча Школы Огня, красная с золотом.
На лицах обоих была одна и та же кривая улыбка, перешедшая в открытый смех, и, бросившись обнимать свою девочку - взрослую женщину, - я поднял ее на свет красного заходящего солнца и, прижав к себе, сказал: "Ты сделала это! Anaryan, ты сделала это!"
"Абба!" вздохнула Кассандра, опускаясь на ноги. "Ты удивлен?"
Я посмотрел на нее. От нее несло дымом, серой. Черный пепел окрасил ее лицо, а на руках была кровь. На щеках. "Ты ранена", - сказал я. "Обгорела? Ты вошла в гору?"
Ее ступни кровоточили. Покрылись волдырями. Черные.
Как она забралась так далеко, да еще и своими силами? Ее волосы опалило, тело взмокло от пота. Говорили, что туннель в Большом Агиарии ведет по потоку лавы вниз, в саму кальдеру. Мысленно я видел, как моя дочь ступает там босыми ногами по раскаленному песку.
"Что они с тобой делали?"
Она покачала головой. "Это неважно", - сказала она. "Абба! Все сделано! Я сделала это".
Ее улыбка - ярче заходящего солнца - дрогнула, когда она посмотрела на меня. Затем рухнула в мои объятия.
ГЛАВА 6
УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА
Копия императорского помилования лежала у меня в нагрудном кармане свинцовой тяжестью, но я улыбнулся, направляясь в ангар, где ждал мой корабль. Звездный порт Катана в Джахарраде был одним из самых больших, которые я когда-либо видел. Ангар, который люди Алдии выделили для моего корабля, располагался на самой его окраине. Не котлован, не шахта для вертикального взлета, а длинный дом с вращающимися дверями и сводчатым потолком, похожим на половину цилиндра, длиной в тысячу футов от края до края. Он находился в военном квартале, за заборами и постами безопасности, на краю летного поля, где город уступал место саваннам и лигам сельскохозяйственных угодий, которые питали джаддианскую столицу.
"Это твой корабль?" спросила Кассандра, не отставая ни на шаг. Девушка провела два дня в медицинском отсеке после пережитого испытания, и раны уже исчезли, хотя она держалась с новым достоинством, с уверенностью в том, что она была и стала тем, кем пыталась стать всю свою жизнь: маэсколом.
Мастером Меча Джадда.
"Он самый", - сказал я, и вид старой посудины, по крайней мере на время, прогнал мою грусть и пробирающую до костей усталость моего возраста.
"Аскалон" стоял в центре ангара, пары поднимались из топливопроводов и трубопроводов охлаждающей жидкости. Небольшая армия джаддианских техников суетилась вокруг - мужчины и женщины в бело-оранжевых полосатых комбинезонах. Мы остановились на мгновение, чтобы полюбоваться судном и дать возможность Ниме догнать нас. Сервитор вел квартет грузчиков, везущих пару плавучих поддонов, на которых громоздились ящики с накопившимся мусором нашей жизни.
Сверху "Аскалон" напоминал меч с лезвием в виде листа, пятьсот футов от края до края, широкий и плоский - высота его составляла всего четыре палубы, и то в задней части, над большим трюмом. Из кормы торчали короткие крылья, на каждом из которых располагался один из двойных термоядерных двигателей судна - гладкие черные гондолы. Прорези его варп-проекторов уже поблескивали - голубая линия огибала корму.
"Как быстро он летит?" спросила Кассандра.
"Почти двенадцать сотен C, учитывая его высоту", - ответил я. "Это перехватчик класса "Чаллис". Один из лучших в "Ред Стар". Видишь, как корпус заваливается набок? Это не просто так! Он почти невидим для радаров. А видишь эти катушки на гондолах?" Я указал на них. "Теплоотводы. В космосе негде спрятаться. Пытаться - все равно что пробовать спрятать жреца огня на склонах Гефеста, где ничего не растет. Эти катушки поглощают тепло двигателей, позволяя кораблю прятаться в темноте целыми днями..." Я почти умолк, восхищаясь изящной геометрией старого корабля, похожего на черный нож, готовый к броску. "Мы использовали его, чтобы спасти Императора, твою мать и меня. И чтобы сбежать от Пророка, когда были его пленниками".
На самом деле пленником Дораяики была только я, но так было проще.
Пересказывать эту историю я не спешил.
"Он прекрасен!" воскликнула Кассандра. Она никогда не была на борту настоящего корабля. Звездолет совершал суборбитальные полеты только между Джахаррадом и Islis di Albulkam. Я попытался вспомнить, каково это было - покидать Делос в тот первый раз с Деметри Арелло и его командой. Ужас и радость. Видя радость, по крайней мере, на лице моей дочери, я разжег в себе часть прежних чувств, которые я считал умершими.
"Тогда я возьму это прямо на борт, милорд? Не так ли?" спросил Нима.
"Очень хорошо, Нима, - разрешил я, - Наши каюты - мои каюты - далеко впереди. Этажом выше трюма. Вы с Кассандрой можете занять смежные комнаты. Экипаж не должен вам помешать".
"Можем ли мы встретиться с этим твоим лейтенантом?" - спросила Кассандра, оглядывая обширный ангар с его кишащими техниками и топливопроводами, змеящимися по оплавленному каменному полу. "Он здесь?"
Оглядевшись по сторонам, я ответил: "Он должен быть здесь".
Нима суетился с одним из стивидоров, препираясь на джаддианском о расположении наших комнат. Я не стал вмешиваться, но, когда Нима, казалось, разрешил спор, наклонился поближе и сказал: "Тебе не обязательно было ехать с нами, друг мой".
Дворецкий недоуменно посмотрел на меня. "А куда же мне еще идти, сэр? Я думаю, у них нашлось бы что сказать в мой адрес в академии, если бы я бросил клиента просто за то, что тот покинул планету".
Я улыбнулся мужчине, бросив взгляд через его плечо на троицу одетых в черное имперских офицеров, выходящих из бокового трапа на носу "Аскалона". Я сразу отметил лейтенанта Альбе по его очкам в оправе из слоновой кости.
Нима был одним из анграфиков, джаддианских гомункулов. Вся его школа была создана - воспитана - чтобы быть лучшими горничными и слугами в княжествах. Освободившись от генетических ограничений Капеллы - хотя в Джадде были и те, кто по-своему поклонялся Матери-Земле, - и Высокой Коллегии Императора, джаддианцы превратили генетическую науку в искусство, искусство, отраженное не только в сверхчеловеческом совершенстве касты эали, но и во многих других многочисленных и разнообразных формах, принимаемых анграфиками: от армий клонов-мамлюков до неповоротливых рабочих, которых я видел таскающими оборудование в космопорте, размером с любого сьельсина, и до самого Нимы.
"Ты хороший человек, Нима", - сказал я и похлопал его по плечу.
Слуга отвесил учтивый поклон и удалился.
"Лорд Марло!" Лейтенант Альбе приветственно поднял руку. Он выглядел точно так же, как и в тот день, почти две недели назад, когда приехал на виллу: офицерские черные брюки без опознавательных знаков, безукоризненно чистые волосы, свежевыбритые и намазанные маслом. Узнав в нем теперь делийца, мейдуанца, как и я сам, я обратил внимание на его безволосое лицо, без малейшего намека на синеву на щеках.
Очевидно, некоторые старые моды и обычаи сохранились. Да и почему бы им не сохраниться?
"Лейтенант Альбе!" сказал я в знак приветствия, повернувшись лицом к нему и его спутникам. "Мы все еще притворяемся, что ты лейтенант, не так ли?"
Парень лишь улыбнулся и жестом указал на своих спутников, мужчину и женщину в одинаковых черных одеждах. На женщине был старый бордовый флотский берет. "Это лейтенант Джанашия", - он указал на мужчину, - "и офицер-пилот Браунинг". Женщина вставила: "Мы доставим вас на "Троглиту".
Это был имперский военный корабль, судно АПСИДЫ, которое император выделил для своей маленькой экспедиции. Я изучал молодых Джанашию и Браунинга, вспоминая слова из письма Императора.
Джанашия и Браунинг отсалютовали.
Я ответил на этот жест сдержанно, чувствуя себя обманщиком. Мундир на мне был пошит по имперской моде, но его ткань была джаддианской, такой же тонкой, как у любого принца. Как и у лейтенанта, у меня не было ни знака отличия, ни значка чина, поскольку я - до случая трижды проклятого помилования императора - был объявлен изгоем во второй раз.
"Честь имею, солдаты", - сказал я натянуто. "Лейтенант Альбе, моя дочь. Кассандра".
Мне показалось? Или молодой лейтенант уже смотрел на Кассандру? Свет мелькнул в линзах его очков, когда он повернулся, чтобы посмотреть на меня. Он быстро снял их и, улыбаясь, взял Кассандру за руку. Она протянула ее так, как один маэскол мог бы протянуть руку другому. Левая рука была вытянута, большой палец поднят вверх. Возможно, потому, что это была левая рука, или, возможно, юный Альбе был так же незнаком с обычаем рукопожатия, как и я в детстве. На Делосе этого не делали, разве что среди самых захудалых рабов.
Но он не пожал ей руку.
"Леди Марло!" - сказал он и, повернув ее руку ладонью вниз, поднес ее к губам и поцеловал. "Enchanté".
Тогда во мне проявилась смесь эмоций. Замешательство от незнакомого слова. Гнев от бесцеремонности молодого офицера. Презрение к самому мужчине. Кем он себя возомнил? Он сказал, что его семья служила моей на протяжении пяти поколений после того, как я ушел, что Криспин попросил его передать его проклятое послание через долгие световые годы в надежде, что однажды он сможет найти меня.
"Этого вполне достаточно", - сказал я, сердито глядя на мужчину.
Альбе, к его чести, выглядел совершенно невозмутимым. Со своей стороны, Кассандра, казалось, была в восторге, но она была в восторге от мужского внимания почти с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы осознавать это, у нее никогда не было особых причин бояться его и, конечно, мало причин бояться этого мужчины.
"Ваш отец не говорил, что вы Мастер Меча!" - сказал он, любуясь ее нарядом.
Она разгладила малиновую мандию, которую получила совсем недавно, и ответила: "Я прошла Испытание всего пять дней назад". Полухитон, который был одеждой Мастеров Меча маэсколов из Джада, свисал с ее левого плеча, завязанный под правой рукой и подпоясанный на талии, чтобы не спадал. Ткань была самитовой, окрашенной почти в цвет артериальной крови и испещренной золотыми узорами, а бахрома спускалась чуть ниже колена.
"Значит, новоиспеченный Мастер Меча! Magnifique!" Он отвесил короткий поклон и лихо нацепил очки. "Мои самые искренние поздравления. Ваш отец, должно быть, очень гордится вами".
Я постарался улыбнуться. "Так и есть".
Кассандра засунула большие пальцы за пояс, подчеркивая сдвоенные мечи, которые Гидарнес подарил ей после прохождения Испытания. Эфесы были из черного дерева и черной кожи, с латунной фурнитурой. Пара была подобрана. Эти детали сверкнули, когда она отошла от юного Альбе, каждый меч был закреплен на собственном магнитном замке на обоих бедрах.
Почувствовав, наконец, что он чересчур фамильярен, Эдуард поклонился и отвел руку в сторону. "Ваш корабль ждет вас, лорд Марло. Надеюсь, вы найдете его в рабочем состоянии".
Пройдя мимо мужчины и двух его подчиненных, я направился к переднему трапу. "Значит, ваш собственный корабль на орбите?" спросил я.
"Да, милорд", - ответила Джанашия, спеша догнать меня. "Рандеву назначено примерно на четырнадцать ноль-ноль по галактическому стандартному времени. Это примерно через девять часов".
Альбе вмешался: "Капитан Клаван и сэр Фридрих очень хотят видеть вас, лорд".
Я приостановился, положив руку на поручень. Это был первый раз, когда Альбе упомянул сэра Фридриха с того полудня на лужайке перед моей виллой. Никто из нас почти ничего не говорил.
"Абба?" Кассандра остановилась чуть позади меня. На ее лице отразилось затаенное волнение, которое поразило мое сердце - и поражает до сих пор. Она не понимала. Она думала, что отправляется в какое-то грандиозное приключение, в какую-то сказочную миссию. За дальние солнца и обратно...
Там, где когда-то на тонком хвостовом плавнике "Аскалона" красовались вилы и пентакль моего Красного отряда, люди Колхиды нарисовали только пентакль.
А вот и я, подумал я.
Увядающий образ.
Опять эвдорская мелодрама. Встряхнув головой, чтобы очистить ее от тумана, я сказал: "Такого вы еще не видели! Идемте!"
* * *
Через час мы получили разрешение на старт, и по внутренней связи прозвучал отрывистый сагиттарианский акцент офицера-пилота Браунинга, предупредивший нас о готовности. Нима остался в своей каюте, а мы с Кассандрой присоединились к Альбе и его офицерам на мостике.
На борту также находилась дюжина младших матросов, корабельщиков в черной униформе, пристегнутых к раскладным сиденьям в трюме. Альбе сказал, что его капитан не знал, сколько летного состава потребуется, чтобы запустить "Аскалон" и доставить его к "Троглите", но я подозревал, что за этим кроется еще один слой. Эти люди были там, чтобы сопровождать меня, чтобы убедиться, что безумный Марло и его дочь не сбегут на собственном корабле.
Как будто я мог что-то выиграть от этого.
С таким же успехом я мог остаться дома.
Когда мы прибыли, Альбе занял капитанское кресло, а Джанашия и Браунинг - места штурмана и второго пилота. Если не считать этих интервентов, все было точно так же, как я видел в последний раз. Кассандра задохнулась от восторга, и за то время, что ей потребовалось, чтобы отдышаться и заговорить, я поймал себя на том, что вспоминаю путешествие на Джадд после того, как Олорин, Лориан и Бассандер Лин избавили меня от правосудия Императора.
Люди Шарпа - его Драконоборцы - спасли меня, взломав транспорт для заключенных, который должен был доставить меня на Белушу, любимую планету-тюрьму Императора. Вместе со мной в изгнании закончили жизнь Мадс, Арон и другие солдаты особого отряда покойного центуриона. Старый Мадс умер последним, удалившись со своей женой-джаддианкой на мою виллу. Именно его смерть окончательно оставила меня одного в изгнании, побудила нанять Ниму из Академии Немрута и умолять принца Алдию о помощи в рождении Кассандры.
Кассандра взялась за ручку прямо в дверном проеме, двигаясь с тем видом медленного удивления, которое можно обнаружить у детей, достигших возраста десяти или двенадцати лет, ставших свидетелями первого снегопада. "Это невероятно!" - прошептала она. "Сколько нам еще лететь?"
"Минут десять", - ответила Джанашия.
"Мы просто ждем разрешения от центра управления полетами", - вмешался Браунинг.
"Им нужно очистить нашу часть неба", - сказал я и, обойдя ее, открыл одно из раскладных сидений, которые располагались по обе стороны мостика за офицерскими креслами. "Тебе нужно пристегнуться, Anaryan".
Но дочь проигнорировала меня. "Вы когда-нибудь летали на таком, лейтенант?"
"На Чаллисе?" Альбе огляделся, нашел рычаги управления жалюзи и нажал на них. "Нет, мэм. Во всей Империи их не больше тысячи. Этот корабль был королевским подарком".
"Видел бы ты другой, - сказал я, вспомнив о "Тамерлане". Это было ошибкой. Невозможно было думать об "Тамерлане", не вспоминая о том, как он кончил, упав с неба и разбившись о пески Актеруму.
Ставни раскрылись, как лепестки железного цветка, и втягивались до тех пор, пока алюмостекло не открылось, чтобы впустить карминовое солнце.
К тому времени мы уже вырулили на взлетно-посадочную полосу. Вдалеке справа я мог видеть низкие здания общественного терминала из белого камня и серебристого стекла, а над ними бледные башни управления космопорта. Мириады шаттлов низко и медленно летели из Джахаррада, и мне показалось, что я увидел - мерцающие на краю видимости - шпили Алькас дю Бадра, над которыми возвышался огромный золотой купол Tholo Orothano, золотого дворца принца Алдии высотой в сотню этажей.
Вокруг нас взлетно-посадочная полоса тянулась геометрической плоскостью. Впереди нас спешили оранжево-белые джаддианские техники, один с блестящим жезлом.
"На десятой полосе все чисто", - сказала Джанашия Браунингу, который ответил ей понимающим жестом.
"Выводите нас", - сказал Альбе.
"Аскалон" качнулся под нами.
"Что это?" спросила Кассандра, указывая на продолговатый бронзовый ромб корабля, удаляющийся перпендикулярно нам и прямо по курсу, на своих репульсорах, не полагаясь ни на ракеты, ни на крылья.
"Вонг-Хоппер, торговая компания", - ответил Альбе. "Видите картуш?"
Я поймал себя на том, что смотрю на затылок лейтенанта, покрытый маслом. Он прерывал свою болтовню, чтобы ответить Браунингу или Джанашии лаконичными, отрывистыми репликами. Он сидел в командирском кресле, как человек, давно привыкший к нему. Действительно, лейтенант. Я сжал рукоять своего меча, который лежал спрятанный в кармане моего плаща.
Я ужасно рисковал, доверяя записке императора, хотя подпись была сделана собственной рукой самого Вильгельма.
Как будто я мог доверять кому-то из них в любом случае.
Альбе был не тем, кем казался, но, несомненно, любой шпион или наемный убийца старался бы казаться абсолютно честным - чистым, как стекло, - и непритязательным? Несомненно, деликатного характера его работы в АПСИДЕ с Наблюдателями было достаточно, чтобы объяснить его сдержанность.
"Аскалон" добрался до указателя, нарисованного на дорожке в виде завитка.
Джаддианской цифры, обозначающей цифру десять.
"Вы оба, наверное, хотите занять свои места", - сказал Альбе. "Джанашия, предупреди ребят, чтобы они сели, хорошо?"
Лейтенант Джанашия нажала кнопку на консоли, чтобы включить предупредительные огни, и заговорила по коммуникатору.
"Жду разрешения с вышки", - сказал Альбе, прикоснувшись к контактному патчу за правым ухом. Одной рукой он набрал запрос на управление полетом в башни за нашими спинами. "Одну минуту".
Я занял раскладное кресло напротив Кассандры и пристегнулся. Ее улыбка была наэлектризованной, и я спросил: "Все хорошо?"
Она ответила, что да, и повернула голову, чтобы посмотреть поверх головы Браунинга в окно.
"Рядом с твоей левой рукой есть рычаг, который разблокирует и повернет кресло так, чтобы оно было обращено вперед". Я смоделировал это действие для нее. "Ты захочешь оказаться лицом вперед, когда термоядерный факел включится в верхних слоях атмосферы".
Она сделала все, как я сказал, и, когда почувствовала себя уверенно, спросила: "Это было так? В первый раз?"
"Вообще-то да!" сказал я, вспоминая Арелло и его команду. Его жену Джуну, их тавросийского врача, и этого их обезьяноподобного гомункула. Как его звали? "Мой первый джаддианец. Маленький корабль Союза, свободные торговцы. Думаю, вполне уместно, что твой первый полет - с Джадда".
Джанашия подала голос. "Мы готовы к взлету".
"Принято", - ответил Альбе. "Основные репульсоры, поднимите нас на сорок тысяч футов и приготовьтесь к термоядерному сжиганию".
"Есть, сэр", - ответил Браунинг. "Зажигание через три. Два. Один."
Взвыли атмосферные двигатели, и мы, набирая скорость, понеслись по полосе. Браунинг отрегулировал управление, и мгновение спустя "Аскалон" взмыл в воздух, подгоняемый репульсорами на корме и вдоль брюшной части корпуса, так быстро, что, казалось, Джадд отлетел от нас. Кассандра улыбнулась мне, и я не мог не улыбнуться в ответ.
Внизу я увидел белые террасы Джахаррада, огромные башни, где жрецы погребали своих мертвых на воздухе, вечно сопровождаемые стаями ворон. Корабль накренился, и я увидел золотые луга Джадда и казавшиеся безграничными сады удовольствий принца, раскинувшиеся вокруг его дворца, словно ковер из бесчисленных цветов. И сам дворец, Алькас дю Бадр - Замок Луны, над которым возвышался Толо Оротано, похожий на огромное, украшенное драгоценными камнями яйцо.
Затем я увидел только бледное небо и наблюдал, как оно, казалось, сгорало в огне трения при нашем прохождении, пока звезды, скрытые белой вуалью дня, не появились из открывшейся черноты космоса, словно жемчужины, извлеченные из глубин какого-то непостижимого моря.
Я закрыл глаза, чувствуя себя неожиданно незащищенным, как будто я был голым в этой черноте, голым и одиноким. В пустоте человек всегда беззащитен, даже на самом огромном звездолете, без утешительного небесного одеяла, которое согревало бы его. Но в тот момент я вообразил - и, возможно, почувствовал - волю, злобу, как будто какой-то ужасный глаз рыскал в темноте, обшаривая звезды. Джадд был раем, садом, за стенами которого я долгое время находился в безопасности. Я вернулся в бесконечный космос, в бесконечную ночь огромной Вселенной.
В свой прежний мир и жизнь.
Я жаждал вернуться назад, отвернуть лицо от этой тьмы, этой злобы, этих ищущих глаз.
На мгновение мне показалось, что меня сейчас стошнит.
Я вернулся.
ГЛАВА 7
БОГОУБИЙЦЫ
Недаром Двуликое Время получило свой облик от полузабытого Януса - бога дверей. Они - символы, как, собственно, и весь материальный мир - символ, имитация в грубой материи того мира, который выше и ближе к тому, в котором он пребывает, то есть к самому себе. Переступить порог любой двери - значит претерпеть трансформацию, хотя бы в том геометрическом смысле, в каком мы переносимся из одной комнаты в другую. Когда следующий император проходит под аркой Тита во время своей коронации, он превращается из простого принца в монарха. Когда ищущий входит в атенеум, он становится послушником схоластов - хотя ему, возможно, еще предстоит выдержать хотя бы одну лекцию. Так и прах моего отца, навеки запечатанный в склепе в нашем некрополе, стал частью истории, покинув мир активных забот.
Все двери символизируют перемены.
Когда двери стыковочного шлюза открылись в приемный отсек "Троглиты", это должно было изменить меня, превратив в нечто похожее на того человека, кем я был. Огромное помещение, открывшееся за этими шипящими воротами, было сделано из черного металла и полированной латуни - как и сами двери. Офицеры в черном и серебряном в красных или белых фуражках, легионеры, одетые в малиновый и цвет слоновой кости, даже сам воздух - стерильный и без запаха - напоминал мне о долгих веках службы. Боевой клич, отдававшийся от ребристого потолка, казался эхом той самой трубы, которую я слышал на каждом параде и на каждом сборе с тех пор, как отбыл с Форума на Тагуру на борту "Тамерлана" в наше первое совместное плавание.
Альбе шел впереди меня, а Джанашия и Браунинг держались по обе стороны от него. Дюжина или около того мужчин, которые ждали в трюме "Аскалона", следовали чуть позади - своего рода почетный караул. Я застегнул пальто, пока мы ждали в шлюзе. Я почти пожалел, что у меня нет с собой ордена "За заслуги" или Травяной короны, чтобы внушать благоговейный трепет солдатам и напоминать этим людям АПСИДЫ, кем я был.
Но орден "За заслуги" и Травяная корона умерли вместе с Нессом - или они умерли вместе с "Тамерланом"? Легионеры по обе стороны от нас били себя в грудь в знак приветствия, когда мы проходили мимо, приближаясь к полудюжине фигур, ожидавших в конце приемного зала. Седовласая женщина с медной кожей и в белом берете явно была капитаном, а два офицера справа от нее - оба мужчины - почти наверняка были ее первым и вторым помощниками. Я сразу подумал о Корво. Действительно, если бы не рост, эта женщина, с ее светлыми волосами и загорелым лицом, могла бы быть отлита из той же формы. Слева от нее стоял пожилой мужчина, который опирался на руку стоявшего рядом с ним молодого человека, а рядом с ними стоял схоласт в зеленом одеянии.
Когда затихли последние аккорды трубы, Альбе остановился и отдал честь. "Лорд директор, капитан Клаван: я привел лорда Марло, как было приказано".
Старик - патриций столь преклонного возраста, что те немногие волосы, которые у него остались, были белыми как снег и окружали его макушку, как облака на скалистом горном пике, подтвердил слова юноши тремя кивками. "Очень хорошо, А2". Затем он обратил свое внимание на меня, под его мрачными глазами появилась усталая улыбка. "Лорд Марло, это было...очень давно. Я почти боялся, что умру на этом корабле, ожидая вас, но теперь вы здесь. Вы помните меня?"
Помню. Тень непритязательного молодого логофета, которого я знал на Форуме, осталась в далеком воспоминании, едва заметная.
"Сэр Фридрих?" сказал я, все еще изо всех сил пытаясь разглядеть молодого министра, которого я знал, за медленной коррозией лет.
"Теперь я лорд Фридрих", - поправил он. "Формальность моего офиса". Он похлопал своего сопровождающего по руке, и молодой человек - стройный мужчина со стальными серыми глазами и землистым цветом лица моряка с многолетним стажем - провел старого лорда вперед на пару шагов. Я прошел вперед, минуя Альбе, и поклонился, когда старик неловко наклонился сам. "Как вы, несомненно, догадались, я лорд-директор отдела контактов при Имперской канцелярии".
"АПСИДА", - сказал я.
"АПСИДА", - согласился Оберлин. "Действительно, вы могли бы получить мою работу. Вы знали?"
Я моргнул, глядя на него.
"Было время, когда вас прочили на место моего предшественника, лорда Пауэрса".
"Кассиан Пауэрс?" Я посмотрел на сопровождающего мужчины в поисках подтверждения. "Кассиан Пауэрс был директором АПСИДЫ?"
Усталая улыбка Оберлина вернулась. "Он был поглощен этим старым Карнавалом вскоре после Второго Крессгардского сражения, когда захватил Ехидну". Он огляделся, отмечая офицеров и солдат, стоящих по обе стороны от него. "У нас будет время обсудить старую историю после того, как мы отправимся в путь. Времени мало, как, я уверен, сказал вам наш А2". Его глаза обратились к молодому Альбе.
"A2?" Я посмотрел на мужчину и многозначительно спросил: "Значит, не лейтенант?"
Эдуард Альбе четко отдал честь. "Эдуард Альбе. Специальный агент 2, Имперская канцелярия, отдел контактов".
"Действительно, специальный", - ледяным тоном протянул я и почувствовал, как сузились мои глаза.
"Лорд Марло!" Загорелая, седовласая женщина в белом берете вышла вперед, ее суровые глаза остановились на точке чуть выше моего плеча, когда она отдала честь. "Я - капитан Марика Клаван, ISV "Троглита". Это первый офицер Морро и второй офицер Веди". Она жестом указала на двух мужчин, стоящих справа и слева от нее. "От имени моей команды добро пожаловать на борт".
Я уже устал отдавать честь, но все равно повторил этот жест. "Вы очень добры, капитан. У вас прекрасный корабль". Я видел его при нашем приближении, классический черный имперский ножевой клинок, с массивными башнями и пирамидой крепости, возвышающимися на корме, как плавники какой-то огромной акулы. "Сколько человек на борту?"
Капитан Клаван сразу же ответила. "Восемь тысяч двести человек на борту, считая спящих. У нас полный легион - небольшой, шесть тысяч человек, одна тысяча вспомогательных войск и инженерный корпус".
"Инженерный корпус?" спросил я, обернувшись к лорду Оберлину.
"Для раскопок руин на Сабрате", - ответил он. Это был первый раз, когда я услышал название места назначения. "У нас будет время обсудить детали наедине, милорд. Нам многое нужно обсудить. Вы не представите нас своим спутникам?"
"Конечно!" сказал я, резко втягивая воздух. "Джаддианец - мой слуга, Нима, один из Немрутти. А это!" Я положил руку на спину Кассандры, чтобы представить ее директору. "Это моя дочь, Кассандра Отавия".
Кассандра учтиво поклонилась, прижав правую руку к груди, левую широко отставив при наклоне, выставив правую ногу вперед. "Милорд", - сказала она.
"Ваша дочь?" Глаза старого патриция расширились от удивления. Вполголоса он спросил: "Она ведь не интус, верно?"
Я почувствовал, как вспыхнули мои глаза. Это был крайне неподобающий вопрос, который становился еще острее от того, что, по мнению императора, он был правдой. Кассандра не была рождена от союза, благословленного Солнечным троном, родилась без одобрения Высокой коллегии.
"Она моя дочь", - повторил я ледяным тоном.
"Приятно познакомиться, - улыбнулся Оберлин. Он похлопал по руке молодого человека, стоявшего рядом с ним. "Присциан, представься".
Служитель выпрямился и склонил голову. "Присциан Ласкарис, ваша светлость. Я имею честь служить секретарем директора".
"Моя система жизнеобеспечения, по правде говоря!" сказал Оберлин. "Генетика - несправедливый бог. Я стар, как видите, и буду только стареть, благослови и сохрани меня Земля. Присциан держит меня на ногах и следит за графиком. Не так ли, Присциан?"
Желтоватый мужчина улыбнулся и отвел глаза, явно испытывая дискомфорт от того, что находится в центре внимания. "Я делаю все, что в моих силах, лорд директор".
"И твои старания очень хороши, парень. Действительно, очень хороши. Но я забываю о Рассаме! Рассам будет руководить раскопками. Он работает на Карнавале уже... Боже мой, дольше, чем я!"
Схоласт - золотоволосый голубоглазый палатин - поклонился, сложив перед собой руки в ниспадающих рукавах. "Это честь для меня, ваша светлость".
"Рассам?" Имя показалось знакомым. "Вы участвовали в раскопках Ехидны?" Должно быть, я видел его имя в кипах документов, которые мы с Валкой изучали вместе в Доме Маддало.
"Действительно, участвовал", - подтвердил Рассам.
"Рассам - эксперт по цивилизации Каменщиков", - сказал Оберлин. "По правде говоря, возможно, эксперт".
"Возможно, немного", - пробормотал Тор Рассам.
Хотя я предупреждал Кассандру, чтобы она говорила поменьше, она не удержалась: "Вы упомянули о раскопках. Мы что-то раскапываем?"
Мы с Оберлином обменялись долгим взглядом, и многое, думаю, стало мне ясно из этого непроизнесенного диалога. Давным-давно Император рассказывал мне об экспедиции Атропоса, злополучной имперской авантюре на планете Наири. На Наири люди Императора обнаружили руины города энар и кости Наблюдателя - все еще неживого. Он уничтожил их, так сказал мне Вильгельм.
Должно быть, они обнаружили еще один город энар. Но нашли ли они труп Наблюдателя? Или чего-то еще? Конечно, я не понадобился бы им только для того, чтобы избавиться от старых костей. Было что-то еще, что-то, о чем Оберлин не хотел говорить при людях.
"Да, моя дорогая!" кивнул Оберлин. "Мы плывем в Сабрату! Ты знаешь об этом?"
Кассандра покачала головой.
Я тоже не знал и сказала об этом мужчине.
"Мрачное место, судя по всему", - уточнил Оберлин. "Засушливое. Очень засушливое".
"Где это?" спросил я.
Марика Клаван ответила. "Далеко в Нижнем Персее, примерно в пятнадцати килолайтах к востоку от Тиринса. Прямо на краю Империи".
Я никогда не был так далеко от внешнего кольца. Демархия Тавроса лежала далеко на галактическом востоке и выше эклиптики, но она находилась в объятиях Рукава Персея, над пропастью, отделявшей ее от Ориона. Сабрата лежала так далеко вдоль Рукава Персея, что была почти на границе, где имперское пространство граничило с дикими звездами. В письме императора говорилось, что они получили координаты планеты от сьельсинов. Как давно это было?
"Там неспокойно?"
Оберлин жестом пригласил нас следовать за ним, что я и сделал. В конце приемного зала находились двери. Мы направились к ним, двигаясь медленно из-за преклонного возраста Оберлина. "Не совсем, нет. У нас там есть небольшой форпост. Уильямтаун. Колония была официально зарегистрирована около ...четыреста лет назад?"
"Значит, все еще малонаселенная?" спросил я.
"Меньше пятидесяти тысяч человек на всей планете, да..." сказал Оберлин. "Слишком мало воды".
Кассандра просияла. "Пустынный мир?" Она никогда раньше не видела пустыни.
"Почти", - сказал ей Оберлин. "В умеренных зонах есть несколько неглубоких морей - можно сказать, больших озер. Каждое из них слишком соленое, чтобы в нем могла существовать жизнь. Раньше они были больше, знаете ли. Планета на некоторое время потеряла свою магнитосферу, и солнечные ветры унесли большую часть воздуха и воды, прежде чем ядро расплавилось и магнитные поля снова заработали".
"Но есть ли там воздух?" спросила Кассандра. "Нам ведь не придется все время носить шлемы?"
"Воздух есть, юная мисс", - пояснил Оберлин. "Министерство по делам колоний работает над улучшением атмосферы для нашего использования. В коре планеты содержится большое количество углерода. Со временем оно превратит ее в рай". Сменив тему, он сказал: "Вы можете оставаться на борту своего корабля, лорд Марло, но у нас, несомненно, есть более просторные каюты, предназначенные для вашего пользования. Вас только трое?"
Я сказал ему, что у меня нет свиты, и он кивнул. К тому времени мы уже миновали двери и вышли в новую секцию коридора, где трапециевидные окна справа от нас выходили на один из могучих трюмов "Троглиты". Внизу на полу трюма лежал лабиринт ящиков и землеройного оборудования, за которым ухаживали, возможно, две дюжины человек в белой форме Инженерного корпуса Легиона. Я узнал очертания экскаваторов, инструментов для рытья траншей и оборудования для прокладки туннелей.
На меня навалилась глубокая печаль. Мы с Валкой планировали вместе путешествовать по галактике, отправиться именно на такие раскопки, по крайней мере, насколько это было возможно, будучи только вдвоем. Теперь я осознал чудовищную стоимость подобной экспедиции, и, думаю, мое изможденное отражение в оконном стекле стало бледнее. Я никогда особо не задумывался о том, как мы могли бы оплатить свой путь, если бы вырвались из лап Империи после Ганелона. Если бы мне удалось выпросить у императора отпуск, это была бы совсем другая история. Возможно, меня чествовали бы по всей империи как героя в отставке, даже несмотря на войну. Но если бы мы просто сбежали? Я мог бы предложить свои услуги в качестве наемника, капитана наемников, под своим собственным именем или любым другим. Но при этом не воссоздал бы я в миниатюре те самые условия, от которых мы с Валкой бежали?
И вот я здесь...снова в большой игре. Карнавал, как назвал это старый Оберлин, используя ласкательное прозвище, которым люди из этой самой секретной службы называли свое ремесло. Я так долго пытался избежать своей роли и судьбы, но, как однажды посетовала сама Валка, галактика - это круг, и каждый, кто путешествует достаточно далеко и быстро, найдет себя...там же, где и начинал.
Так было и со мной.
"Лорд Марло?" Я огляделся. Оберлин и Ласкарис ушли вперед, и по тону директора я догадался, что он о чем-то рассказывал. Я не слышал ни слова.
"Иногда он так делает", - пояснила Кассандра, как бы извиняясь и смеясь одновременно.
"Простите", - поправился я. "Я просто размышлял". Я указал на окна, выходящие в трюм. "Похоже, это будет захватывающее зрелище".
Ласкарис помог Оберлину добраться до окна. После долгой паузы старик заметил: "Вам с девочкой следует сначала устроиться. Нам нужно будет многое обсудить".
"Мы останемся на "Аскалоне", - сразу же заявил я, удивив своей резкостью даже самого себя. Это было моим намерением с самого начала, несмотря на предупреждение императора.
"Очень хорошо", - сказал он. "Тем не менее, капитан захочет провести экскурсию по кораблю. Мы поговорим позже. Да?"
"Я хочу знать все, Фридрих", - сказал я. "Если я не буду удовлетворен, мы с дочерью уедем. Это ясно?"
Я почувствовал, как Ласкарис ощетинился. Я посмотрел на него и увидел гнев в его жестких серых глазах.
Но Оберлин устало кивнул и дрожащим пальцем вытер капельку пота со своего покрытого пятнами лба. "Конечно, Адриан. Мы покинем орбиту через пару часов. Идите с капитаном и проводите нас. Разумеется, вы будете управлять своим кораблем. Офицерский спортзал находится на палубе С, если вам понадобится. Там же, по правому борту, вы найдете кабинет квартирмейстера". Повернувшись к своему секретарю, он сказал: "Мне нужно прилечь, Присциан. Отведи меня в мои покои, будь хорошим парнем".
Затем они ушли, оставив нас в компании капитана Клавана, Тора Рассама и первого и второго офицеров корабля. Их и юного Альбе. А2, вернее сказать. Из приемного зала позади я услышал отрывистые приказы центуриона, который наблюдал за нашей приветственной охраной. Группа расходилась, возвращаясь к своим обычным обязанностям по обеспечению безопасности. В трюме внизу инженеры все еще занимались своей работой, проверяя и закрепляя оборудование для предстоящего трансорбитального запуска.
"Пойдемте на мостик, лорд Марло?" спросила Клаван.
"Да", - кивнул я, - "Да, с удовольствием".
"Это сюда", - сказала она, указывая на дверь в дальнем конце этой новой части зала. "После этого я подготовлю некоторые наши войска к осмотру, а легат и наш начальник инженерных войск хотели встретиться с вами, и лорд Фридрих подумал, что мы могли бы провести приветственную вечеринку здесь в небольшом составе".
Я едва слышал ее. Мои глаза опустились к затылку Эдуарда. Я надеялся, что ответы начнут выкристаллизовываться с того момента, как мы покинули шлюз, но получал только намеки. Намеки и обещания тех ответов, которые мне уже были обещаны.
Император предупреждал меня, чтобы я никому не доверял. Похоже, я был не единственным. Я удивлялся, что лорд Оберлин так мало говорит даже перед своими людьми.
Но как он мог поступить иначе?
Это был самый безумный и опасный поход в истории человечества.
Он намеревался выследить и убить бога.
И я - да поможет мне мой собственный бог - стремился помочь ему в этом.
ГЛАВА 8
ПТИЦЫ ОДНОГО ПОЛЕТА
Я посмотрел на каюты, которые они выделили для вас на большом корабле, хозяин, - сказал Нима, доставая стопку белых рубашек из одного из контейнеров, принесенных им из трюма "Аскалона". "Они гораздо лучше этих". Он окинул взглядом относительно тесную капитанскую каюту с матовыми металлическими шкафами и потертым черным ковром, узким шкафом и маленькой уборной, а также рядом крошечных иллюминаторов над кроватью, которые пропускали красный свет из подфюзеляжного стыковочного отсека "Троглиты", в который "Аскалон" вжался, как ремора к брюху акулы.
Я оторвался от работы, убирая стопку фолиантов с моими работами и записями о жизни в застекленный шкаф. "Да, но какой в этом смысл? Через два дня мы будем в варпе, а вскоре после этого окажемся во льду".
"Вы рыцарь, доми, и великий лорд. Следовательно, вас следует чествовать как рыцаря".
"Я прожил на этом корабле почти тридцать лет, Нима", - сказал я, заметив свое отражение в зеркале умывальника - с проседью и измученное заботами. Внезапно вспомнилось отражение Валки там, ее рот с нанесённой черной помадой. Я закрыл глаза. "Этого достаточно".
Нима замолчал и стал неподвижен, как камень, как он всегда делал, когда хотел что-то сказать.
"Выкладывай, Нима".
"Это вопрос престижа, доми. Вы должны подумать о том, как это выглядит в глазах имперцев, отказывая им в гостеприимстве, и о том, какой имидж будет создавать захват их лучших комнат".
"У меня нет имиджа, мой добрый человек", - сказал я. "Больше нет". Я не добавил, что не доверяю имперцам, не сказал, что любые комнаты, которые они наверняка нам предложат, будут прослушиваться. Альбе-А2 и его команда наверняка поставили прослушку на "Аскалон", когда проводили предполетную проверку перед взлетом на Джадд, но я знал каждый уголок корабля. Я найду все, что они спрятали, в свое время. "Кроме того, - сказал я, - если мы будем наблюдать за раскопками на этой ... Сабрате, я хочу, чтобы "Аскалон" на земле служил нам лагерем". Это позволит нам уйти в любой момент, если мы того пожелаем.
"Я понимаю это, господин, но..."
"Но, Нима, - я поднял руку, призывая к тишине, - если корабль будет служить нам лагерем, на нем должны остаться все мои вещи и вещи Кассандры".
Гомункул Немрута только моргнул. "Но..."
В дверь постучали. "Войдите!" позвал я, желая разорвать петлю, в которую попал с Нимой.
Дверь со слабым шорохом скользнула в сторону, и показался Эдуард Альбе. Его черный офицерский мундир без опознавательных знаков исчез, вместо него была надета лишь белая рубашка простого солдата, расстегнутая слева у горла. На нем все еще были джодпуры и общепринятые высокие сапоги, и я уловил вспышку серебра на шее от висящего медальона - не больше мелкой монеты.
"Пора?" спросил я. "Оберлин прислал вас?"
"Нет, капитан Клаван", - ответил он. "Мы пролетаем мимо Тайфа, покидая локальное пространство Джадда. Она подумала, что вы с дочерью хотели бы увидеть луну вблизи".
Тайф была самым большим из трех спутников Джадда и единственным, орошаемым и терраформированным для жизни людей - все его поверхности были возделаны. Я бывал там всего несколько раз в качестве гостя принца Алдии, но это было задолго до рождения Кассандры. Мне хорошо запомнились террасированные холмы чайных плантаций Аль-Лат-Терры и с нежностью вспоминались райские сады сатрапа Тайфа, несмотря на поющие рощи, чьи цветы раскрывались, как крылья бабочек.
"Да, мы бы хотели этого", - сказал я. "Нима, ты не приведешь ее сюда?"
Слуга поклонился и, шаркая, вышел из комнаты.
В наступившей неловкой тишине я спросил: "Специальный агент, не так ли?"
Молодой человек рассмеялся в нос. "Я прошу прощения за небольшой обман, ваша светлость. Джаддианцы - хорошие ребята, как правило, и наши союзники, но даже нашим союзникам нельзя доверять такие знания, какими обладаем мы с вами".
"И какими же знаниями?"
"Об Исполинах, конечно", - сказал он. "О Наири, Ехидне и прочем".
"Ты когда-нибудь видел такого?" спросил я. "Наблюдателя?"
Эдуард покачал головой. "Только архивные кадры с Атропоса. А вы?"
"Ты читал отчеты, которые я передал императору?"
"Читал", - сказал он, - "но они были очень осторожны в этом вопросе".
"Правда?" Я нахмурился, пытаясь вспомнить. Неужели я упустил из виду природу храма в Актеруму? Я всегда старался исключить упоминания о Тихом и Наблюдателях из всей имперской документации, но в своих отчетах я наверняка описывал храм. Огромный купол, созданный из каменного черепа колоссального существа в тысячу футов в поперечнике, в который ведет единственный огромный глаз.
Миуданар, Мечтатель. Главный бог сьельсинов.
"Ладно тогда, храните свои секреты", - смирился юный Альбе, делийский акцент, казалось, придавал словам особый блеск.
Возможно, именно его акцент сподвигнул меня заговорить, какой-то нативистский импульс, побуждающий доверять ему, какими бы ни были слова императора. Возможно, это было всего лишь мое нетерпение раздобыть хоть что-то похожее на информацию в этой настоящей пустыне. Какая-то часть меня - самая старая, самая потрепанная - все еще задавалась вопросом, зачем я вообще приехал.
"Он был мертв", - начал я. "Но не так, как ты или я это понимаем. Наблюдатели сохраняют некоторую искру жизненной силы даже после смерти. Оно заговорило со мной, когда сьельсины привели меня в его череп".
"В череп?" Глаза Альбе расширились за стеклами очков. "Боже правый!" Он выглядел так, словно ему могло стать плохо. "Что он вам сказал?"
"Абба!" раздался голос Кассандры из коридора, и юный Альбе отступил в сторону. "Нима сказал, что капитан хочет видеть нас на мостике?"
Я изо всех сил постарался улыбнуться. "Да, мы собираемся прокатиться вокруг Тайфа, чтобы увеличить скорость выхода из системы. Капитан решила, что мы оценим открывающийся вид".
"Вы уже говорили с лордом Оберлином?"
"Нет, еще нет", - ответил я и улыбнулся Ниме, возвращающемуся на буксире. "Позаботься об остальной одежде, Нима. Мы вернемся в течение часа, я думаю".
* * *
В итоге нам потребовалось около двух часов, чтобы понаблюдать за проплывающей мимо зеленой луной. Когда мы достигли дальней стороны луны, включились основные субсветовые двигатели "Троглиты", и мы наблюдали, как Тайф превратился из зеленого и мраморно-белого поля, с его каналами и протоками, похожими на тонкие вены, в удаляющийся диск, в монету, которая исчезла за черно-зеленым цветом самого Джадда.
На "Троглите" не было трамвайной системы, как когда-то на "Тамерлане", расстояние от бушприта до кормы составляло всего около двух миль. В последующие недели я прогуливался по каждой из двадцати трех палуб, знакомясь с этим местом перед долгим сном к Сабрате. Если бы я был еще молодым человеком, то мог бы провести год или два в уединении на борту корабля и познакомиться с офицерами и командой. В итоге, думаю, я не спал всего две недели.
Эдуард сопровождал нас с Кассандрой в долгой прогулке от мостика обратно на "Аскалон", во время которой нам пришлось спуститься на семнадцать уровней на одном из боковых лифтов и пройти по короткому коридору до лестницы, которая привела нас вперед и вниз к приемному залу и шлюзовому выходу, где мы впервые встретились.
Мы вышли из лифта в нижний коридор и двинулись по нему - каблуки гремели в этом мире металла и латуни, - когда впереди послышался странный, улюлюкающий крик. Я протянул руку к Кассандре, чтобы преградить ей путь, и замер. Юный Эдуард прошел еще немного и обернулся.
"Что это?" спросил я. Звук был знакомым, словно что-то из полузабытого сна. Я уже слышал его или что-то похожее. В нем было что-то высокое, визгливое, что сразу навело меня на мысль о рвущемся металле и пикирующих ястребах.
"О чем вы?" спросил Альбе.
Звук повторился, и вместе с ним раздался безошибочный лязг стали о сталь.
Глаза агента расширились, и он улыбнулся. "О! Это! Это наши вспомогательные войска. Капитан разморозил несколько из них, когда стало ясно, что мы застрянем на якоре на несколько лет. Я думаю, что в настоящее время офицерский корпус весь вышел со льда. Мы привезли их тысячу - насколько я понимаю, по настоянию самого императора".
Но я уже узнал звук и спешил мимо Эдуарда к двери справа.
"Абба?" Я слышал, как Кассандра спешит за мной, но не остановился, чтобы объясниться. Пять нижних палуб "Троглиты" были высотой почти в сотню футов каждая, и хотя они не занимали всю длину огромного судна, они были спроектированы таким образом, чтобы вместить посадочные площадки и большие трюмы, а также две дюжины лихтеров класса "Сапсан" авиакомпании "Мантикора Флайт". Большинство этих трюмов содержались в вакууме, но тот, что находился впереди, был открыт, и изнутри доносился громкий звон стали.
Еще один крик - более пронзительный, чем предыдущий, - заполнил зал, когда я подошел к порталу, а затем раздалось горловое кваканье, которое могло быть командой.
Впервые с тех пор, как я взошел на борт корабля - возможно, впервые с тех пор, как я согласился по настоянию юного Альбе принять миссию Императора, - мое лицо озарила искренняя улыбка.
Они были там: две дюжины фигур в темном хаки имперских вспомогательных войск - приземистые, тонкоплечие, с когтистыми лапами и клювами.
"Иа!" - крикнул один из них, парень с черными перьями и зелеными полосами по краям его длинных крылатых рук. Солдаты перед ним сделали шаг вперед, каждый взмахнул своей слишком длинной саблей по восходящей дуге справа налево. "Ия!" Они нанесли удары клинками ровно слева направо. "Зва!" Последовали диагональные удары справа налево, замах сабель начинался над правым плечом, проходил через него и заканчивался под левым бедром, остриями вперед. "Йох!" Они сделали выпад.
Офицер с черными перьями, центурион или хилиарх - я не мог точно сказать - повернулся и зашагал влево, изучая строй своих подчиненных острыми глазами хищника. Он повторял: "Ия! Ия! Зва! Йох!" И с каждым приказом его солдаты повторяли основные упражнения, царапая когтистыми лапами стальной настил по мере продвижения. "Йоу атох!" - выкрикнул он, и снова: "Иа! Ия! Зва! Йох!" Только на этот раз солдаты отступали с каждым ударом.
"Бог огня!" выдохнула Кассандра, подойдя ко мне вплотную. "Они.....?"
"Ирчтани", - сказал я и бездумно шагнул в трюм. "Вы сказали, что их тысяча?"
Агент АПСИДЫ ответил: "Император настоял, и директор Оберлин, похоже, решил, что они хорошо подойдут. Слишком немногие из них говорят на стандарте, так что они вряд ли станут рассказывать о нашей работе".
Император настоял… Слова Альбе звенели в моей голове. Император в своем письме говорил, что никому не доверяет, но здесь он предоставил мне корпус ирчтанийских бойцов.
Они еще не видели нас.
"У меня был корпус ирчтани в Красном отряде", - улыбнулся я. "Они спасли мне жизнь на Беренике, да и много раз до этого".
"Я знаю", - сказал Альбе. "Военное министерство считало ваш корпус чем-то вроде пилотного проекта. Они начали массово набирать людей с Иудекки. Оберлин говорил мне, что сейчас во вспомогательных войсках служит около миллиона птицелюдей. Они бесполезны в условиях высокой гравитации, но если вы окажетесь в мире, где они могут летать..."
"Они - воинственная культура", - пояснил я.
"Именно так".
Раздался пронзительный крик, бессловесный для моих человеческих ушей. Солдаты в строю остановились и прижали к плечам свои сабли с длинными рукоятями. Черноперый ирчтани издал свистящий звук, раскрыв крючковатый клюв, и прокричал: "Башан Исени у дуара!"
Солдаты вытянулись по стойке смирно и развернулись лицом внутрь, образовав проход, по которому их одетый в черное командир мог пройти к двери. Ирчтанийский офицер сцепил свои когтистые руки, подоткнув крылья так, что они казались почти свободными рукавами, и поклонился, как только мог, неловко согнувшись в талии. На скрипучем языке с сильным акцентом он спросил: "Вы - Марло?"
Я отвесил ответный поклон и, отметив звезды на его плече, которые говорили о том, что он является хилиархом всего вспомогательного войска, ответил: "Я, китуун".
Человек-птица наклонил голову. "Ты знаешь наши слова? Я вижу, что большая часть легенды правдива".
Я только покачал головой. "Немного", - признал я, с трудом выговаривая слова на языке колонии. Ни один человек не мог правильно говорить на языке Ishaan Irchtani с его щелканьем и кваканьем, хотя ксенобиты могли хорошо имитировать фонемы человеческой речи.
"Я Анназ, - сказал он, - Китуун, хилиарх этих". Он расправил одно крыло, указывая на своих людей.
У меня в горле образовался комок. Это были почти те же слова, которые старый Барда использовал, чтобы представиться на Гододдине много лет назад. А почему бы и нет? Они были одного рода, и им нравилось использовать наши слова одинаковым образом. "Я просил об этом, - сказал он, снова поклонившись. "Мы все просили. Я - дитя Дома Язган. Моим семикратным предком был Иррул, сын Язгана, братом которого был Удакс Вааншакрил".
"Удакс?" Этот Ирчтани был племянником Удакса в семи поколениях от него. "Ты из клана Удакса?"
"Мой дом - это ты так говоришь? Мой Дом Язган стал великим, потому что Удакс Вааншакрил умер за вас. Сделал нас великими. Мы посылаем множество воинов, чтобы сражаться в великой войне. Сражаться за Башандани, за вашего бога-короля. Я, Анназ, всего лишь последний. Мои сыновья последуют за мной, когда произведут на свет потомство. Они пойдут за мной и будут сражаться. Сражаться за тебя и за Удакса, открывшего двери за пределы неба".
Я на мгновение потерял дар речи. Этот ирчтанийский воин говорил об Удаксе, моем друге и потенциальном убийце, как говорят о героях писаний и басен. Новое имя Удакса, Вааншакрил, как я узнал позже, означало "Истребитель демонов", ибо именно от его руки был уничтожен ваядан-генерал Бахудде из Белой Руки, и его же рукой, а также моей, был побежден Иубалу. Какая легенда, должно быть, ходила по далекой Иудекке! Я представлял себе, как маленькие ирчтани играют в эту сказку, сражаясь с Удаксом и лордом Марло, как я играл в Симеона Красного, когда был еще мальчишкой.
Настала моя очередь поклониться во второй раз. "Для меня большая честь познакомиться с одним из племени Удакса, Китууном Анназом. Он был.......хорошим другом". Отбросив все предостережения на ветер, я спросил: "Знаешь ли ты, зачем мы здесь? Что мы пришли делать?"
Капитан ирчтани покачал головой: "Башан Исени сказал, что мы должны сражаться с Марло. Мы не спрашиваем. Мы пришли сражаться".
"Мы охотимся", - сказал я, косясь на Кассандру.
Эдуард вмешался: "Возможно, сейчас лучше не говорить о таких вещах, милорд".
Я проигнорировал его. "Мы отправляемся на охоту на существо, которому сьельсины поклоняются как богу", - пояснил я. "Чудовище, способное плавать между звездами, как рыба плавает в воде, существо страшной силы. Оружие, которое сьельсины намерены использовать против нашего и вашего рода. Тебя это пугает?"
Анназ и несколько других захрипели. Многие прыгали боком на когтистых лапах или смотрели на меня одним глазом-бусинкой. Сам Анназ, похоже, задумался, и я даже предположил, не решит ли он, что я с ним шучу. "Удакс Вааншакрил сражался за тебя, - сказал он. "Ты привел его к славе".
"Я привел его к смерти", - поправил я.
"Правильная смерть - это слава, Башанда", - сказал Анназ. "Удакс Вааншакрил принес славу Иммузу, ишану Ирчтани. Мы не можем сделать меньше. Мы не сделаем меньше". Он протянул свою чешуйчатую и когтистую руку. Руки ирчтани находились на вершине крыльев, подобно когтям древних ящерообразных существ, которые бороздили воздух Земли в Эпоху Драконов, так что их огромные перья простирались от запястий, как рукава какого-то несъемного одеяния. У них было всего три пальца и крючковатый большой палец, из которого вырастал жестоко зазубренный коготь.
Я взял предложенную руку, и Анназ Анназ грубо сжал ее и пожал. Она была сухой и холодной, и, несмотря на силу рукопожатия воина, я почувствовал легкость в его костях, которые были полыми, как кости земных птиц, как кости моей собственной левой руки. Кровавая эволюция компенсировала эту внутреннюю слабость, вплетя в кости железо. Не так много, не настолько, чтобы компенсировать вес, вызванный пустотой, но достаточно, чтобы человек не раздавил пальцы ирчтани в своей хватке.
Анназ притянул меня ближе и, поднеся клюв к моему уху, прошептал - так тихо, как только смог: "Мы пришли ради тебя. Мы хотим сражаться за тебя. За Марло". Он отпустил меня и отступил назад, сказав: "Удакс убивал демонов ради тебя. Мы будем убивать ложных богов".
* * *
"Что это было?" начала Кассандра, когда мы оба благополучно вернулись на борт "Аскалона" и перешли на джаддианский. "Ксенобиты вели себя так, словно знали тебя".
Мы остановились прямо у переднего шлюза. Внутри было темно. Открытые двери мостика находились справа от меня, и приглушенный свет пультов - красный и синий - издалека освещал лицо Кассандры.
"Так и есть. В каком-то смысле", - сказал я, оглядываясь на шлюз. "Они упомянули моего друга Удакса - я уже рассказывал тебе о нем". Она кивнула. "Похоже, он стал для них мучеником и героем. Почти пророком. Благодаря ему их народ поднялся в глазах Империи, и через него они могут продвинуться по службе".
"Участвуя в наших войнах?" Брови Кассандры нахмурились.
Я не мог не улыбнуться. "Ты до мозга костей дочь своей матери", - сказал я, положив руку ей на плечо. "Но да. Возможно, со временем появятся ирчтанийские нобили. Ирчтанийские консулы. Капитаны. Схоласты. Что касается меня..." Я замолчал. "Я открыл дверь. Ты слышала молодого Альбе. Удакс и его братья... все эти годы назад... проложили путь для них сегодня. Поэтому для них служить со мной было бы... как если бы ты служила у принца Катана".
Она снова кивнула. "Ты сказал, что мы собираемся охотиться на бога". Когда я промолчал, она продолжила: "Еще на Джадде ты сказал, что это оружие. Абба, когда ты собираешься рассказать мне, что происходит?"
"Я не знаю, что происходит!" Я почти прокричал эти слова, наполовину опасаясь, что Альбе или какой-нибудь другой агент Империи подслушивает у двери шлюза. "Не совсем... но ..."
Где-то в безграничной вселенной сгорела звезда.
"Ты спрашивала меня об Исполинах... Наблюдателях, как их называют сьельсины. Ты помнишь, что я учил тебя о Цепи Бытия?"
Это была древняя идея, концептуализация иерархии всего живого, изложенная древними, которые считали, что на ее вершине находятся несотворенные боги, якорь, с которого свисает великая цепь, а под ними - низшие духи, ангелы, демоны и тому подобное. Человек находился в центре, а под ним - звери, под ними - растения, под ними - насекомые и молекулы, которые размножаются в водах и распространяют болезни.
"Когда древние, наши предки, впервые обнаружили внеземную жизнь, много говорилось о том, является ли эта жизнь более или менее развитой, чем наша собственная". Древние уже давно перестали задаваться вопросом о том, в каком направлении развивается жизнь, но это вопрос для другого раза. "Некоторые виды ксенобитов ниже нас по уровню развития, если не по достоинству. Умандхи из Эмеша, например, и, возможно, Ирчтани. Наблюдатели выше".
Кассандра впитывала все это с тем восторженным вниманием, которое, как я видел, она часто уделяла Гидарнесу, когда он проходил какой-нибудь прием фехтования.
"Это поистине колоссальные существа, Кассандра. В одном из моих приключений… я видел тело одного из них. Сьельсины построили в его черепе храм. Он был настолько велик, что более тысячи их принцев могли уместиться в его черепной коробке, и оставалось свободное место". Глаза Кассандры расширились. "Сьельсины поклоняются им, и было время, когда они командовали армиями по всей галактике. Задолго до того, как наш народ вышел к звездам". Я не стал рассказывать ей все, что знал, - не тогда. Я ничего не сказал о Тихом, о последней войне и угасании звезд. Пусть она думает, что легенды о Адриане Полусмертном были именно такими - хотя бы еще немного. "Это величайшая тайна нашей вселенной, Anaryan. Даже наш друг, Алдия, не знает, я думаю".
В юности я часто представлял нашу Империю каким-то извращенным видом зоопарка. Сам будучи животным - возможно, вороном или какой-нибудь крадущейся пантерой - я ненавидел Империю, потому что это была моя клетка. Теперь я видел ее более ясно, видел ее такой, какой она была - такой, какими являются все нации.
Заповедник.
То, что я мальчишкой принимал за решетку, было лишь горами и лесами, окаймлявшими зеленые пастбища нашего дома. А людей я считал тюремщиками, надзирателями и егерями. Если сьельсины были волками, то Наблюдатели - чумой. Голодом.
Самой смертью.
Человечество мало что знало об этом, но все его короли и императоры, все его радости и страдания, все завоеватели и герои, все воины и поэты, все грешники, ученые и святые - да вся его жестокая история - происходили в стенах сада, который каждый человек, начиная с Менеса, ошибочно принимал за дикий лес.
Снаружи было очень темно.
"И император хочет, чтобы ты убил одного из них?" - спросила она.
"Да".
Она впитала это слово, словно оно могло охватить миллионы. Помолчав, она спросила: "Но… почему ты?"
Прошло немало времени, прежде чем я ответил ей.
"Потому что..." произнес я наконец, - я, возможно, единственный человек, который может."
ГЛАВА 9
ГНОМОН
Прошло два дня, как мы покинули орбиту солнца Джада, но только на третий день наконец пришел вызов от Оберлина. Логофет в серой форме государственного служащего явился в шлюз "Аскалона", и я сопровождал его на лифте до самой палубы В, где, пройдя по всей длине "Троглиты", мы, наконец, подошли к паре тяжелых дверей.
"Вы должны оставить свой терминал у меня, лорд Марло, - сказал логофет, протягивая руку ладонью вверх.
Удивленный, я потянулся к ремешку, закрепляющему мой наручный терминал, прежде чем успел хорошенько подумать. Затем остановился и спросил: "По какой причине?"
"Директор беспокоится о безопасности".
"Безопасности?" повторил я недоверчиво. "Мы в варпе, приятель. На этот корабль ничего не входит и не выходит".
Логофет казался совершенно невозмутимым. Он не опустил руку. Не в первый раз с тех пор, как Альбе широкими шагами пересек мою лужайку на острове Альбулкам, я почувствовал, что теневые фигуры движутся совсем рядом, как будто какой-то зловещий человек в плаще и капюшоне стоит за ближайшим поворотом коридора. Как и много раз до этого, я представлял себе социальный мир как безграничную шахматную доску, простирающуюся во всех направлениях.
Белые плитки. Черные плитки. Красные.
Подняв терминал, чтобы мужчина мог его осмотреть, я выключил его и сунул во внутренний карман пальто. "Этого должно хватить, сэр".
Губы мужчины задвигались, как кузнечные меха, и он сделал семенящий шаг вперед. "Это не поможет, ваша светлость".
Я сделал широкий шаг в его направлении. Этот человек был всего лишь патрицием, и я был, пожалуй, на голову выше его, а слухи обо мне прибавляли, возможно, ещё полсотни голов. Он отступил назад, слегка поклонившись. "Как тебя зовут, сирра?" спросил я.
"Ангбор, господин".
"Ангбор, - повторил я, - ты знаешь, кто я?"
"Конечно, господин".
"И все же ты хочешь задержать меня?"
Ангбор поклонился и отступил еще на шаг. "Я лишь выполняю приказ, господин".
"А если бы тебе приказали выброситься из шлюза, Ангбор, ты бы это сделал?"
Мужчине почти пришлось задуматься об этом. "Нет, господин". Он выпрямился, кровь отхлынула от его лица. "Это вопросы имперской безопасности. Самой высокой!"
Я постучал в дверь кулаком, не отрывая взгляда от логофета.
Мгновение спустя она открылась, внутри оказались два легионера в полной экипировке.
Ангбор поправил пиджак, разгладив его обеими руками и сказал: "Я привел лорда Марло на прием к директору".
Первый легионер кивнул, его лицо было скрыто забралом. "Очень хорошо", - сказал он и пропустил нас через досмотр.
Двери в переборке открывались на то, что, должно быть, служило судну вспомогательным мостиком. Основной находился далеко на корме, на палубе А, и по широкому разрезу окна, который тянулся во всю ширину помещения впереди, я мог сказать, что это помещение было настолько далеко вперед, насколько возможно. За окном можно было видеть бушприт и носовые огневые точки на кормовой части корпуса. Большинство консолей были затемнены, лорд Оберлин сидел в ковшеобразном кресле слева от центрального голографического колодца, рядом с ним - молодой Ласкарис. Тор Рассам стоял примерно на четверть оборота вокруг голографического колодца. Позади них за носом "Троглиты" мерцали фиолетовые фракталы варпа, рябя там, где ионы, попавшие в гравитационную оболочку корабля, смешивались с искаженным голубым светом звезд, смещенным из-за нашей бешеной скорости.
Ангбор рванулся вперед. "Милорд, он не сдал свой терминал".
Оберлин отвернулся от Ласкариса, его печальные глаза остро напомнили мне старую ищейку. Когда он заговорил, то обратился ко мне, а не к своему подчиненному. "Неужели вы так мало доверяете нам, лорд Марло?"
Проверка.
"Вы вините меня?" спросил я, шагнув в комнату. Внутри стояли еще четыре легионера в безликих доспехах. Один из них небрежно положил руку на рукоять своего станнера в кобуре.
"Я вам не враг", - сказал Оберлин. "Если бы это было так, я бы не позволил вам управлять кораблем. Вы были в нашей власти три дня".
Я признал истинность этого простым жестом открытой руки. "Я вполне могу спросить вас о том же, лорд Оберлин. Мы уже в пути, а я все еще почти ничего не знаю о нашем деле".
Старик кивнул, улыбаясь почти про себя. "Это неправда, - возразил он. "Вы читали пакет, который доставил А2."
"Я прочитал", - сказал я. "А вы?"
Печать была цела, но такие печати можно подделать.
"Нет", - ответил он непроницаемым тоном. "Но я говорил с Цезарем перед тем, как мы покинули Форум. На самом деле, я отстаивал идею, что мы должны отправиться на Джадд, чтобы завербовать вас".
Я почувствовал, как глаза мои непроизвольно сузились, и спросил: "Значит, я должен благодарить вас?"
"Я был не единственным вашим защитником, - продолжил Оберлин, - сэр Грей Райнхарт настаивал на вашем включении, как и лорд Никифор".
"Никифор?" Это меня удивило. Камергер императора - его ближайшее доверенное лицо и, возможно, единственный настоящий друг - презирал меня, хотя не думаю, что считал лжецом, как священники и жрецы Капеллы.
"Мне сказали, что даже ее лучезарное величество императрица выступила в вашу защиту".
Это заставило меня задуматься, и дрожь, как будто к горлу приложили ледяное лезвие, пробежала по моему телу. "Императрица пыталась убить меня, - сказал я, - как вы помните".
Выражение лица Оберлина было нечитаемым, на нем застыло нарочито вежливое, безучастное лицо карьерного бюрократа. "Возможно, она только надеется, что, вернувшись обратно в правление, вы встретите какой-нибудь безвременный конец".
Эти слова показались мне совершенно искренними и в некой извращенной манере успокоили меня. Тем не менее, я произнес: "Или, возможно, она хочет использовать вас, чтобы уничтожить меня."
Оберлин кивал в такт каждому слову, а когда я закончил, довольно хладнокровно ответил: "Я не стану тратить то немногое, что мне осталось, пытаясь убедить вас. В доказательство своей доброй воли я могу предложить вам только дальнейшую свободу и правду". Он поднял руку в направлении двери. "Вы вольны уйти в любое время, милорд. Только скажите, и я прикажу капитану Клавану бросить якорь и разрешить вашему кораблю отчалить".
Я не стал оспаривать его слова. Мы оба знали, что это ложь. Моя дальнейшая свобода теперь зависела от моей дальнейшей роли в великой игре.
Мы все притворялись, что у меня есть выбор. Но Джадд был вынужден разрешить Альбе встретиться со мной, и со временем был бы вынужден выдать меня или закрыть глаза на похищение. Не сила джаддианцев гарантировала мне свободу в изгнании все эти годы, а императорская снисходительность. Император никогда не собирался убивать меня, только запереть на Белуше, пока меня не смогут сцедить из фуги, как какой-нибудь особый сорт винограда. И Джадд был так же хорош, как Белуша. Даже лучше, потому что я не хотел оттуда сбегать.
Даже если бы я поверил Оберлину на слово, даже если бы мы с Кассандрой могли свободно уехать, я знал, что мы не будем свободны долго. Нас постигнет ужасная трагедия от рук Капеллы или от рук какого-нибудь другого имперского убийцы. Через десять лет. Через пятьдесят.
Яд.
Разбившийся флайер.
Вовремя подставленный заряд.
Ножи в темноте.
Разве я не говорил, что свобода подобна морю? Человек может плыть в любом направлении, но все, что он сделает в этом море, - утонет.
"Тогда говорите, - сказал я, расставив ноги на ширину плеч.
Оберлин устало кивнул, провел рукой по лысеющей голове. Подняв подбородок, он скомандовал: "Саргис, ты и твои люди подождите снаружи". Предводитель этих людей - центурион с несколькими золотыми фалерами, украшающими его нагрудник, - отдал честь и направился к двери. Как это было принято у наших легионеров, он, должно быть, отдавал команды своим подчиненным по внутренней связи, потому что остальные молча удалились. Сам Саркис задержался рядом со мной. Увидев это, Оберлин сказал: "Мне нечего бояться лорда Марло, Саргис. А2 здесь".
Я не видел его до этого момента, но, быстро оглядевшись, увидел молодого Альбе, сидящего в отдаленном углу, скрестив ноги и руки. Свет варпа падал на его линзы, заставляя его глаза, казалось, светиться. Я задался вопросом, какую угрозу может представлять молодой агент, что так успокаивало лорда Оберлина.
Через мгновение тяжелые двери с шипением закрылись, оставив меня наедине с Оберлином, Ласкарисом, Тором Рассамом и далеким Альбе.
"Поскольку вы уже знакомы с целью нашего предприятия, - медленно начал Оберлин, - я не буду терять времени. Присциан".
Худощавый секретарь достал из нагрудного кармана голографическую пластину и положил ее на край голографического колодца, расположенного рядом с ним и сидящим Оберлином. Черный стеклянный ободок засветился там, куда он его положил, сканируя мелкие лазерные дефекты, вырезанные в кварцевом диске. Ласкарис нажал клавишу на пульте управления колодцем, и мгновение спустя над утопленной полусферой проектора в центре колодца появилось изображение. На нем было изображено нечто, похожее на цилиндр с вмятинами, более широкий в центре и сужающийся к обоим концам, с прорезями на тех концах, где он мог бы насаживаться на веретено. Он напомнил мне свиток, хотя, казалось, был сделан из единого куска золота.
Я сразу узнал письмена, которые спиралью опоясывали его поверхность. Единая непрерывная линия письма, с буквами, образованными тонкими клиновидными углублениями, которые поднимались от центральной линии подобно подъему и спаду синусоидальной волны.
Это был шрифт Вайарту. Язык тех, кого сьельсины называли энар.
"Это, - начал Рассам тоном школьного учителя, - К-887. Это цилиндр производства Вайарту, взятый у орды сьельсинов, захваченных в битве при Асаре. Как вы можете видеть, он сделан из чистого золота и весит около семнадцати килограммов". Изображение вращалось по мере того, как он говорил, показывая новые грани вайартской надписи, которая вилась по его поверхности. "Уран-ториево-гелиевый анализ показывает, что возраст цилиндра составляет от девятисот тысяч до одного миллиона лет, что позволяет отнести его к позднему периоду развития королевства Вайарту. Эта оценка подтверждается синеоформной письменностью, стиль которой соответствует этому периоду".
Пока он говорил, я подошел к ограждению, окружавшему голографический колодец, чтобы лучше изучить артефакт Вайарту. Одна сторона была сильно помята, как будто мягкий желтый металл был раздавлен зубьями какого-то мощного механизма. Вдоль другой тянулось изрядно потрепанное кольцо анаглифов. Не корявые письмена энар. Круговая письменность Перворожденных, Тихого. Она была сродни той скрижали, которую я видел у Угина Аттавайсы, подаренную Сириане Дораяике, и той, которую я помнил из своих видений о посещении Ехидны, которого никогда не было.
"Это атлас", - сказал я.
Рассам повернулся, чтобы посмотреть на меня, на мгновение выдав свое удивление. "Как вы догадались?"
"Я видел подобное раньше", - обьяснил я. "Дважды. Только это были скрижали. Форма у этого другая. И материал".
"Золото не подвержено коррозии, - заметил Оберлин, - что делает его идеальным носителем для сохранения такой информации, как эта".
"Скрижали, которые я видел, были из камня", - напомнил я.
"Мы считаем, что цилиндр является частью королевской коллекции, - пояснил Рассам, - а как его нашли сьельсины, мы можем только догадываться".
Проекция изменилась, показав синеоформное письмо, разбитое на сегменты, с различными угловатыми, похожими на когти символами, выделенными алым там, где они парили в воздухе.
"Силы Пророка очень долго рыскали по галактике", - сказал я, жалея, что не понимаю нечеловеческих букв. Этот момент был для меня чем-то сюрреалистичным. Когда я узнал об энарах у локтя Дораяики, то полагал, что стал первым человеком во всей истории, узнавшим о них.
Как же я ошибался.
Оберлин сказал, что Тор Рассам был выдающимся экспертом галактики по королевству Вайарту. Мне показалось странным, что такой эксперт вообще существует. У меня было так много вопросов.
Один такой вопрос вырвался у меня и повис в воздухе прежде, чем Оберлин или Рассам смогли продолжить. "Как давно мы знаем о них?" спросил я. "О Вайарту?"
Рассам посмотрел на Оберлина в поисках одобрения. Старый патриций склонил голову. "Первые артефакты Вайарту были найдены на Феркаде в пятом тысячелетии".
"В пятом тысячелетии?" недоверчиво повторил я. "Это было двенадцать тысяч лет назад!"
Стремясь разрядить обстановку, Оберлин пояснил: "Это было задолго до того, как мы поняли, что они принадлежали к цивилизации, летающей к звездам, и задолго до того, как научному сообществу удалось отличить Каменщиков от Перворожденных".
"В те дни вы называли их Тихими".
"Мы их никак не называли", - сказал Оберлин. "Небольшое уточнение: АПСИДЫ тогда еще не существовало. Но вы правы. Потребовались столетия, чтобы ученые поняли, что некоторые из обнаруженных ими мест и артефактов принадлежат одним и тем же культурам. В те времена еще не существовало сети данных, корабли были медленнее, фуга - менее надежной, и для распространения информации по раннему Империи требовались десятилетия".
"И вам удалось сохранить все это в тайне?"
К моему удивлению, Ласкарис ответил: "Большинство людей всегда считали большую часть правды мифом, а большую часть мифа - правдой".
Я согласился с этим. Среди тех, кто изучает историю, есть трюизм: многое из того, во что верят простые люди, является ложью. Вера в народную власть - одна из таких фальшивок, в то время как правда заключается в том, что население всегда управляется волей элиты, всегда находится в руках Цезаря или Ленина, как мурмиллон (
"Секреты не хранят", - продолжал Оберлин. "Ими управляют. Как цветами, если хотите. Или как сорняками. Было время, когда каждый моряк в космосе говорил о Древних. Тихих. Старых богах. По этой истории были сняты оперы и сериалы".
"Аннуна", - сказал я. "Да, я их читал".
"Я и забыл про них", - усмехнулся Оберлин. "Криминальная приключенческая чепуха. Научная фантастика. Но лучше, чтобы правда носила маску вымысла в глазах народа. Люди следят за собой и сочтут безумцем любого, кто говорит правду".
"Могу я продолжить, господин?" спросил Рассам.
"Конечно, конечно!" Оберлин махнул рукой. "Простите меня. Я старый человек и склонен к отступлениям".
Слабая улыбка исказила лицо светловолосого схоласта, прежде чем строгость разгладила ее.
"Координаты на цилиндре Асары указывают на девятнадцать миров, почти все они сосредоточены в нижних областях Персея и Стрельца. Одиннадцать из них уже были нам известны. Один из них - вам, возможно, будет интересно узнать - планета Эмеш".
Это не удивило меня. Эмеш фигурировал и на других табличках Энар, а обреченная на гибель экспедиция Уванари использовала одну из них, чтобы добраться до Эмеша в первую очередь, и, обнаружив, что он уже населен человечеством, была уничтожена там.
"И Сабрата была одним из остальных восьми? спросил я.
"Напротив. Вы помните, что она уже была заселена", - сказал Рассам и сделал паузу, чтобы попросить Ласкариса увеличить изображение. Голограф сдвинулся, показывая медленно вращающийся глобус в проволочном каркасе. На дисплее была представлена композиция орбитальных снимков: мир охровых песков, белых солончаков, белых ледяных шапок, а кое-где и молочно-голубых мелких соленых морей. "Это Сабрата, - сказал Рассам. "Заселена ИСД 16997".
"Почти ровно четыреста лет назад", - подхватил Оберлин.
"И когда вы нашли цилиндр Асары?"
"Сорок восемь лет назад", - ответил Тор Рассам. "До этого мы не знали о присутствии Вайарту на Сабрате. Планета малонаселенная".
По словам Оберлина,
"Соляные отложения, которые вы видите в экваториальных зонах здесь и здесь, - указал он, - и здесь, в районе северной полярной области, - это остатки огромных, мелководных морей. Когда-то девяносто шесть процентов поверхности планеты находилось под водой. Сейчас их менее семи процентов. Все это, в сочетании с ничтожным значением стандартной гравитации планеты в семь баллов, наводит на мысль о том, что у планеты практически нет магнитосферы, но это не так. Магнитное поле Сабраты довольно сильное. Радиосвязь затруднена, а необходимость прокладывать оптоволоконные линии ограничивает колонизацию поверхности, поэтому не стоит удивляться, что руины Вайарту оставались незамеченными, пока мы не догадались их поискать".
"Все это замечательно", - сказал я, изучая Сабрату, которая плавала в воздухе, как конфета из сахарной пудры в карамели. "Но я покинул Джадд не для того, чтобы слушать лекции по геофизике. Вы нашли одного из них?"
Рассам изо всех сил старался скрыть свою досаду, но я знал слишком много схоластов, чтобы не заметить этих признаков: слегка прищуренные глаза, сжатые губы, легкое напряжение в скулах. Он бросил взгляд на Оберлина, а затем сказал: "Офис генерал-губернатора провел обследование глубокой пустыни. Они обнаружили местонахождение Вайарту на сороковом градусе южной широты. Здесь". Он снова указал пальцем, и изображение Сабраты прекратило свое вращение. "Этот регион должен был находиться под водой во времена расцвета королевства Вайарту".
"Они были амфибиями?" спросил я.
"Да", - ответил Рассам. "Генерал-губернатор нанял местную команду, чтобы начать раскопки".
"Вопреки нашей рекомендации", - добавил Ласкарис немного раздраженно.
Подойдя и встав рядом с Рассамом, я прищурился на карту. Область, которую он выделил пальцем, изображала черную массу, поднимающуюся из моря колышущейся слоновой кости и золота. Вдоль нее черными и красными буквами были начертаны слова "Cetorum Mensa" и "Гора Сарк". Пустыня, окружавшая ее, - равнины, простиравшиеся на тысячи миль во все стороны, - была обозначена как "Mare Silentii" и "Victorialand".
"Они копали?" спросил я. "И что нашли?"
Рассам снова посмотрел на Оберлина.
Когда никто не заговорил, я воскликнул: "Ну? Нашли вы одного из Наблюдателей или нет?"
Сабрата снова начала вращаться над колодцем. Сквозь нее я увидел Оберлина, его склоненную голову, развевающиеся волосы, колышущиеся под дуновением какого-то невидимого вентилятора над нашими головами. Почти забытый в своем углу, Эдуард Альбе зашевелился.
"Присциан, покажи ему остальное".
Изображение Сабраты исчезло, сменившись серией снимков, фототипий и голографий, сделанных с самого места событий. Изображения того, что казалось горами, черными на фоне голубого неба. Огромные траншеи, вырытые в песке, укрепленные гофрированными металлическими стенками или удерживаемые стационарными уплотнителями. Там были изображения сетки Уилера, больших квадратных ям, вырытых в земле. Ребра какого-то давно умершего морского чудовища, поднимающиеся из бурого песка, как погнутые столбы. Зеленые стены, потрескавшиеся и крошащиеся. Квадратные колонны и трапециевидные окна - отличительные черты архитектуры Энар. Вайарту.
Они исчезли при очередном щелчке пульта, стерлись быстрее, чем я успел их воспринять. На смену им пришли новые образы, и я почти сразу же отпрянул. На смотровом столе под ярким светом лежал самый ужасный труп, который я когда-либо видел. Грудная клетка была раздавлена, как будто человека - если это был человек - зажали в чудовищные тиски. Засохшая кровь пропитала изодранные остатки его белой, как кость, униформы, и каждая его конечность - все шесть - были согнуты и искалечены. Но больше всего меня ужаснуло это лицо.
Лица.
У него было два лица, почти две головы. Казалось, что они растут друг из друга, так что левый глаз одного находился на расстоянии нескольких микрон от правого глаза другого. Плоть, казалось, перетекала между ними, и я чувствовал, что их кости и даже мозг должны быть срослись. Но это было еще не самое страшное. Носы на обоих лицах были сломаны, действительно, были сломаны одинаковым образом, каждый оставил одинаковое пятно и кровавый след на соответствующей ноздре. Это было так, как если бы - под воздействием какого-нибудь крепкого напитка - мое собственное зрение раздвоилось и поплыло, так что один человек казался почти двойным. У него было четыре руки, и, несмотря на изуродованное туловище, -торсы, потому что там были два набора раздробленных ребер, которые переплетались друг с другом и казались сросшимися, сближаясь по мере приближения к тазу, так что от пупка и ниже он снова казался почти одним человеком.
Свет отразился от очков молодого Альбе, когда он отвел взгляд.
"Кем он был?" Спросил я, изучая изуродованное лицо. Это была ...едва ли не самая ужасная вещь, которую я когда-либо видел.
"Один из команды генерал-губернатора по раскопкам", - ответил Рассам. "Его ведомство направило около трехсот инженеров Легиона на место вскоре после того, как оно было обнаружено. Они раскопали большую часть города - как вы видели - но…"
"Но команда сразу же начала сообщать о проблемах", - сказал Оберлин, очевидно, желая подтолкнуть многословного схоласта к дальнейшему. "У них возникли проблемы со связью - как вы можете себе представить, учитывая магнитосферу планеты. Оборудование продолжало выходить из строя - местное оборудование не приспособлено к уникальным условиям Сабраты. Затем один из поваров покончил с собой. Копателям стали сниться кошмары. Один человек убил другого - якобы из-за драки с местным мальчиком. Затем это".
"Что с ним случилось?" спросил я.
"Это еще не все", - заявил Оберлин и поднял руку, призывая Ласкариса.
Секретарь щелкнул пультом, и скопление изображений исчезло, сменившись одним, более крупным. На нем была видна та же ослепительно белая медицинская камера, то же тело, лежащее на столе за стеклом. Рядом с ним были еще два тела. Камера, через объектив которой мы смотрели, была установлена на потолке и, несомненно, являлась частью набора датчиков. Двуглавая фигура лежала на центральном столе. Слева от него лежало тело с раздробленным торсом и окровавленным лицом, ноги были сломаны, похоже, так же, как и у трупа близнеца. Тело на правом столе было маленьким, как у младенца, но пропорциональным, как у взрослого мужчины. Его раздавили тем же способом.
Все они были одеты в белые комбинезоны инженеров Легиона, хотя одежда мужчины и ребенка идеально облегала их тела. Что еще более странно, я сразу понял, что рисунок пятен крови на каждом из них идентичен. Совершенно идентичен, до последней капли.
"Тело... тела..... были доставлены в пять ноль-ноль этим утром", - звучал записанный голос какого-то врача из динамиков колодца. "Их нашли Фриде и Янсен. Думаю, он пошел взять что-нибудь из хранящегося там тайника с припасами. Скорее всего, фонарик. Парни всегда крадут припасы, а Манн держал перегонный куб за бараками землекопов. Неизвестно, что ему было нужно...черная планета".
В поле зрения появился врач, одетый в тяжелый прорезиненный костюм. "Я приказал поместить Фриде и Янсена в карантин и сам останусь там. Неясно, виноват ли в этом какой-то патоген или...или это что-то другое. Здесь не все в порядке с тех пор, как старина Арти застрелился. А теперь это..." Мужчина хмыкнул и открыл ключом крышку ближайшей капсулы. Она откинулась, и доктор склонился над самым обычным из тел. "Я взял образцы крови у всех троих полчаса назад, - сказал он. "Они все Манн. Все трое. Все три одинаковые, идеально совпадают с геномом, который у нас есть в файле. Нет никаких признаков инфекции, и, во всяком случае, инфекция не объясняет одежду".
Пока он говорил, врач поднял руки в перчатках, чтобы манипулировать рукой тела, лежащего перед ним на столе. Он поднял руку перед собой. Правую руку.
Руки всех трех тел - все четыре руки - поднялись в идеальном тандеме, как будто невидимые нити связывали их друг с другом, как марионеток.
"Прекратите воспроизведение", - голос Оберлина прорезал мгновение, как лезвие ножа.
На мостике воцарилась тишина. Свет варпа, проникавший через передние иллюминаторы, рябью пробегал по полированному полу и затемненным консолям. Слова казались мне далекими, как неподвижные звезды, и такими же чужими: холодными и отстраненными. Тем не менее, я чувствовал, что Рассам и Оберлин, Ласкарис и даже юный Альбе - все наблюдали за мной в ожидании.
"Что скажете?" - спросил директор АПСИДЫ.
Я мог только покачать головой. Хотя я много лет прожил в подземельях Дхаран-Туна и слышал в своих ушах слова Наблюдателя Миуданара, я никогда не видел подобного, за все свои шестьсот с лишним лет. Я знал, что это был вопрос, ради которого Оберлин и Альбе преодолели килолайты пути.
"Я никогда не видел ничего подобного", - произнес голос, который, должно быть, принадлежал мне. Изображение мертвого инженера и трех его тел все еще висело в воздухе, правые руки были подняты. "Это все один и тот же человек?"
"Это одна и та же материя", - поправил Рассам, засовывая руки поглубже в свои широкие рукава. Я мог только моргать, глядя на него. "Что делается с одним, происходит и с другими".
Когда я не ответил, Ласкарис перемотал вперед, и я со смешанным чувством ужаса и восхищения наблюдал, как врач в костюме проводит стеклянным скальпелем разрез вдоль правого предплечья. Плоть плавно разошлась, и хотя свернувшаяся кровь внутри не потекла, я увидел след от ножа на раскинутых руках других тел: человека-близнеца и карлика.
"Запутанность?" спросил я, имея в виду то свойство мельчайших квантов, при котором возбуждение одной половины связанной пары мгновенно возбуждает другую, независимо от расстояния между ними.
"Это не запутанность", - ответил Рассам. "Это что-то другое".
"Что?"
Мне показалось, что я слышу, как в громогласной тишине сузились глаза Рассама и Оберлина.
"Ты не знаешь?" Оберлин сцепил руки на своей голубиной груди.
"Чего не знаю?"
Словно про себя, лорд-директор прошептал: "Цезарь сказал, что ты тот самый. Он сказал, что ты будешь знать".
"Что знать?" переспросил я, уже более решительно.
"Что это такое". Оберлин посмотрел на меня прищуренными глазами. На его пальце сверкнуло большое кольцо с сердоликом в оправе.
"И что же это такое?" спросил я.
Оберлин заколебался. Я вспомнил записку, которую он сунул мне, когда я выжил после допросов Капеллы, и вилы, которыми он процарапал водяной знак императорского солнца внизу официального бланка. Молодой Фридрих был верующим, одним из многих на имперской службе, кто озвучивал слухи о том, что я - Бог-император, пришедший снова.
Верил ли он до сих пор?
Я чувствовал, что он не должен, чувствовал, что Время, вечно быстротечное, должно было остудить его пыл - как оно охлаждает все сущее. Мое невежество не могло укрепить его веру, и все же в этих прищуренных глазах была осторожность, а не презрение.
"Высшие существа", - сказал он наконец.
Я уставился на него. Эти слова ирчтани использовали для описания нас, людей, в частности тех, кто принадлежал к касте палатинов. Этими же словами я описывал Наблюдателей Кассандре. Используя их, престарелый начальник разведки намекнул, что подслушал наш разговор на борту "Аскалона". Значит, они следили за старым добрым кораблем.
Я позволил своей улыбке застыть, чтобы показать, что понял его завуалированный смысл.
"Это существа, которые существуют за пределами того, что мы обычно называем пространством-временем. Это абстрактные существа, состоящие из чистой энергии".
Я лишь мгновение смотрел на него. Это было самое.......невероятное, что я когда-либо слышал. "Невозможно", - сказал я вслух. "Я видел чье-то тело".
"Вы видели только фрагмент", - поправил Оберлин.
"Фрагмент?" недоверчиво повторил я.
"Предположим, вы опустили руку в ведро с водой”, - сказал начальник шпионской сети, приподняв одну руку локтем вверх так, чтобы пальцы были направлены вниз. "Предположим, что обычное пространство - всего лишь слой масла, нанесенный на эту воду. Исполины подобны руке. Тело, которое вы видели, похоже на отпечаток пальца. Остатки шелухи".
Я почувствовал себя так, словно меня самого окунули в маслянистую воду, словно Оберлин выбил у меня землю из-под ног. Оберлин продолжал, опустив руку: "Материя, конечно, это всего лишь другая форма энергии. В ядерных реакциях мы освобождаем энергию, заключенную в материи, и так далее. Тело, которое вы видели на Эуэ, было всего лишь конденсатом, образовавшимся, когда Исполин перенес свою энергию из своей реальности в нашу собственную".
"Но у него был мозг", - запротестовал я. "Череп. Глазница! Нервные каналы!"
Директор только пожал плечами.
"Существо на Эуэ говорило со мной", - продолжал я.
Лицо старого директора потемнело. "Этого не было в вашем отчете".
"Нет", - резко ответил я. "Не было".
"Почему?"
"Я не думал, что мне поверят", - ответил я. "Я даже не знал, что АПСИДА существовала в то время".
Старик наклонился вперед, глаза его загорелись. "Что оно сказало?"
"Оно показало мне победу сьельсинов", - сказал я. "И оно показало мне Вайарту. Их завоевания и падение. Это и... тысячу других вещей..." Я замолчал. "Чистая энергия..." Слова прозвучали одновременно комично и страшно, и мне захотелось сесть в одно из пустых кресел у центральной консоли, но я не стал этого делать. Лучше было стоять, чтобы сохранить видимость контроля. "Откуда ты все это знаешь? Наири? Экспедиция на Атропос? Они нашли там мертвого Наблюдателя".
"Цезарь рассказал тебе, что случилось с людьми из экспедиции Атропоса?
"Он сказал мне, что они покончили с собой".
И снова Фридрих Оберлин изучал меня, как будто я был культурой клеток под стеклом какого-нибудь мерзкого мага или как вражеский дуэлянт, ожидающий предательского подергивания, которое предшествует смертельному поединку. "Многие так и сделали", - сказал он. "Некоторые исчезли. Другие были разорваны на части. У нас есть кадры, на которых люди поднимаются в воздух, а другие..." Он постучал костяшками пальцев по краю голографического колодца.
"Вот так?"
Ему не нужно было отвечать. Тогда я понял, почему они были так уверены, что Сабрата - это то самое место, и почему они пришли за мной.
"Что с ним случилось?" спросил я, хотя мне казалось, что я догадываюсь об ответе.
Оберлин подтвердил мои подозрения.
"Исполин", - сказал он, когда новое молчание затянулось достаточно надолго. "Его Сиятельство рассказал мне, что вы сделали на Перфугиуме, как вы убили командира сьельсинов".
Почти смущенный, я отвернулся. Я посмотрел сквозь время на место, где разбились стекла командного корабля Аттавайсы и вырвали воздух из легких сьельсинского генерала. Наблюдая, как Аттавайса и все его офицеры были втянуты через эти открытые порталы в безмолвную черноту космоса. Хотя многие воспоминания о том, прежнем Адриане, поблекли, это осталось навсегда. Я слишком хорошо помню, как стекло ламп в нашем собственном командном центре сыпалось на нас как дождь, как шипела и трещала электроника, поджаренная каким-то переизбытком энергии. Я никогда хорошо не контролировал силу и почти не использовал ее с того черного дня.
"Я также был в тот день в Большом Колизее", - заметил Оберлин. "Когда ты остановил тот меч из высшей материи голой рукой".
"Это не было чудом", - парировал я, заметив, как в мрачных серых глазах Оберлина вспыхнул старый огонек веры.
Он отмахнулся от моих слов жестом. "Я также видел записи с Береники. Держу пари, Аптукка была чем-то похожа. Так ли это?" Аптукка больше походила на Колизей. Хитрость и план одержали победу в моей битве со сьельсинским принцем Улурани, а не сила Тихого. Когда я не ответил ему, Оберлин задал вопрос, который, я был уверен, он хотел задать мне с нашей первой встречи, когда был еще молодым человеком. "Ты действительно вернулся из смерти?"
Я молча кивнул.
В углу вспыхнул свет от линз Альбе, когда он отвернулся.
"Ты ближе к ним, чем мы", - сказал Оберлин и, указав на голограф и тела бедного инженера, он продолжил: "То, что ты можешь сделать, похоже на это".
"Это не так", - возразил я.
"Это так!" отрезал Оберлин. "Ты должен увидеть это!" Он полностью склонился над голографом, и свет проектора осветил снизу его смягченные временем скулы, придавая морщинистому лицу сходство с черепом.
Вспомнив, что я сказал Кассандре в день нашего отплытия, я спросил: "Вы думаете, я смогу с ними бороться?"
"Нет", - ответил Оберлин, удивив меня. Казалось, он обдумывал свой ответ. Морщины на его лбу разгладились, образовав глубокую щель между глазами. "Я не знаю. Но нам это и не нужно. У нас есть средства, чтобы убить его. Нам нужна твоя помощь, чтобы найти его".
Я уставился на него, ничего не понимая. "У вас есть средства, чтобы убить его?"
"Присциан", - Оберлин повернулся к своему секретарю. "Файлы "Персея", будь добр".
Сухопарый секретарь извлек вторую кварцевую пластину из латунного футляра, который достал из нагрудного кармана, и протянул лорду-директору. Оберлин держал ее так, словно это был слиток обедненного урана, взвешивая в руках. "Сегодня вечером ты просмотришь это вместе с отчетами из Сабраты. Завтра мы встретимся снова". Я протянул руку за пластиной, но Оберлин не отдал ее мне. "Мы планировали это уже давно, - сказал он. "Дольше, чем ты думаешь".
"Со времен Атропоса?" спросил я.
"Да", - сказал он. "Мы потратили все последние почти три тысячи лет на подготовку к этой экспедиции. После Атропоса АПСИДА поместила Наири в карантин. Мы веками изучали тамошнего Исполина. Потеряли бесчисленное количество жизней. Как, по-твоему, мы узнали, что они собой представляют?"
Моя рука все еще была протянута, чтобы взять пластину, но мысли были далеко. Мысленным взором я увидел флотилию бдительных кораблей, вечно вращающихся вокруг зеленой Наири. Я представил себе имперскую крепость в джунглях, возвышающуюся над циклопическими руинами королевского форпоста Вайарту, представил храбрых людей, которые добровольно отправились учиться, зная, что могут столкнуться с чудовищем, бросающим вызов тому немногому, что мы знали о законах природы.
"Они состоят из чистой силы, как я уже говорил. Они - образец силы. Как сигнал. Исходящий от тех… высших измерений. Этот сигнал может быть нарушен устойчивым электромагнитным импульсом, при условии, что зверя можно доставить в пределы досягаемости".
"Вы убили того, что был на Наири?" спросил я.
"Да", - сказал Оберлин. "Столетия назад. Еще до войны. Но мы..... подозревали, что есть и другие. Вот почему мы готовились к операции "Гномон", мы хотели быть готовыми на случай, если появится еще один..."
Я поднял руку, которую протягивал, призывая к тишине. "У вас было оружие, предназначенное для убийства Наблюдателей, еще до вторжения сьельсинов?" Я почти выкрикнул эти слова.
"История началась не с Адриана Марло", - ответил Оберлин холодным и низким голосом.
"Тогда зачем я вам нужен?" проревел я, переводя взгляд с Оберлина на Ласкариса. Я ткнул указующим перстом в сторону молодого Альбе, который резко встал. "Отстань, А2!" Я поднял обе руки, чтобы показать, что не собираюсь применять насилие. "Я - приманка", - предположил я, бросив взгляд на Тора Рассама, прежде чем вернуться к лицу директора. "Вы используете меня как приманку".
"Ты наш фоксхаунд, старина". Оберлин наклонился вперед, чтобы взять кварцевую пластину с дисплея колодца. Изображения бедного инженера наконец-то погасли, и он пошевелил двумя пластинами между пальцами, как будто это была пара серебряных каспумов. "Цезарь считает, что твои... способности делают тебя уникальным образом настроенным на зверя. У тебя есть чувства, которых нам не хватает".
"Я приманка", - повторил я.
"Если хочешь". Старик пожал плечами. "В любом случае, ты начинаешь понимать, почему мы были так готовы рискнуть международным инцидентом, чтобы заставить джаддианцев выдать тебя. В конце концов, хорошо, что ты пришел добровольно". Он замолчал, и я еще раз поразился его преклонному возрасту. Сутулый, тонкоплечий маленький старичок с редеющими волосами.
Он не был похож на богоубийцу.
Мои мысли устремились к Кассандре. Я должен был оставить ее на Джадде, независимо от ее желания. Я уже подумывал попросить Оберлина спасти ее, увезти в какую-нибудь далекую провинцию, когда она уйдет под лед… и все же я знал, что не могу этого сделать. Отослать ее было бы предательством, но более того, я знал, что не могу рисковать, позволяя ей попасть под стражу Империи. Я мог никогда больше ее не увидеть.
Оберлин зажал две кварцевые пластины между большим и указательным пальцами.
Две монеты.
В древние времена отцы человечества клали две монеты на глаза умерших - пару бронзовых оболов, которые умерший мог предложить перевозчику душ, чтобы ускорить свой путь в Аид. Часто мы считаем мифы древних просто выдумкой, забавой для детей - или тех людей, которые, как дети, никогда не меняют мировоззрение. Это не так. Эти истории отдаются эхом в вечности - возможно, они действительно являются ее отражениями, посланными из какого-то высшего мира, - так что их осколки можно найти повсюду. Во всем.
Я уже говорил, что мы живем в историях?
Да, и поэтому те две монеты, которые Оберлин предложил мне, были той самой платой за проезд в ад.
Но кто из нас был паромщиком? А кто - мертвецом?
ГЛАВА 10
ГЛАЗА ДРУГОГО МИРА
Песок, обдувавший мое лицо, нес в себе привкус вечности. Есть места - порт в Уильямтауне был одним из таких, - где все новое, а годы безвкусны, как вода. Но огромная пустыня Mare Silentii не была таким местом, как и возвышающееся над ней плато. Древность висела над всем, как саван, как дым. Ее можно было ощутить в соленом воздухе пустыни, услышать в тоскливом свисте ветра в скалах, увидеть в окаменелых останках левиафанов и псевдокарид, которые напоминали об исчезнувших морях.
И можно было почувствовать вес бесчисленных тысячелетий в гнетущей тяжести самого мертвого города: Фанамхары, города в Море Безмолвия. Фанамхара, город Энар. Вайарту. Слуг Наблюдателей. Как это странно - прийти в какое-то место и знать, что ты один из первых, кто увидел его за тысячу тысяч лет существования людей. Это почти напоминало руины Анники, великого города в горах, за исключением того, что эти руины наполняли меня ужасом, а не удивлением, потому что я знал, какая могущественная и неиследованная раса когда-то обитала в этом уничтоженном месте, и содрогнулся, поняв, что, как и сьельсины, они были слугами той последней тьмы.
День угасал, и белое солнце, быстро День клонился к закату, и белое солнце, быстро опускавшееся к горизонту, стало плотным и желтым, как яичный желток. Я уже чувствовал, как воздух пустыни смывает воду с моего лица, и остановился, чтобы поднять воротник от ветра. Тем не менее было не жарко - на этой широте никогда не бывает жарко, - а ночи должны были быть очень холодными.
"Добро пожаловать на Гору Сарк, милорд!" Говоривший был седовласым патрицием в пустынном камуфляже планетарной обороны, белом с коричневым. За его спиной расположилась разрозненная конфедерация рабочих: мужчина в высоких сапогах и коричневой коже, женщина-схоласт в леггинсах и короткой тунике традиционного зеленого цвета, пара инженеров в белых объемных костюмах; их сопровождали полдюжины пельтастов в коричневом камуфляже, дополненном короткими плащами из некрашеной шерсти. Офицер-патриций с любопытством оглядел Ниму, Кассандру и меня. "Директор Оберлин не с вами?"
"Директор скоро прибудет на своем корабле", - сказал я, ведя свою небольшую группу по заднему трапу "Аскалона". Я не поклонился. "Он не останется на месте. А я останусь".
Офицер покачал головой. "Когда в канцелярии генерал-губернатора сказали, что на раскопки прибудет сам Адриан Марло, я едва осмелился в это поверить. У меня были старые рекрутинговые плакаты с вашим изображением, еще когда я был мальчишкой. Герой Аптукки!"
"Меня называли и похуже", - сказал я, поворачиваясь, чтобы искоса взглянуть на Кассандру, которая казалась - если уж на то пошло - еще более ошеломленной таким развитием событий, чем я сам. "А вы?"
"Ах!" Опомнившись, офицер отдал честь, ударив себя кулаком в грудь. "Комендант Вимал Гастон, Трибун. Я командую этим лагерем". Он поклонился.
Этот человек выглядел как классический офицер высшего сословия Соллана. Сильная челюсть, резкие черты лица. Он носил волосы по придворной моде, аккуратно подстриженные и зачесанные на одну сторону, с густыми бакенбардами, спускавшимися к уголкам лица, и устрашающими усами. Вздрогнув, я понял, кого он напоминает. Он мог бы быть факсимиле, идеальной копией покойного сэра Уильяма Кроссфлейна, человека, вырезанного из того же имперского архетипа.
Я ответил жестом, более поверхностным, чем он. "Честь имею, комендант, - сказал я и, отвернувшись, представил Кассандру. Оглянувшись на "Аскалон", я спросил: "Надеюсь, наша стоянка не доставит вам неудобств?"
"Ничуть!" махнул рукой Гастон. "Мы подключим ее к центральному водоснабжению и нашему реактору к концу дня. Наши инженеры позаботятся об этом". Он указал на двух мужчин в белом, которые по команде отдали честь. Я поприветствовал их легким кивком, но Гастон не закончил. Женщина-схоласт и мужчина в коже догнали его, и он положив руку на плечо смуглому мужчине, сказав: "Это доктор Валерьев, наш назначенный магус. А это Тор Картер".
Мужчина в кожаной одежде, чьи жидкие, грязные волосы свисали почти до плеч, протянул руку. "Тайбер Валерьев, сэр. Ксеноархеология. Университет Тальмы".
"Университет Тальмы?" спросил я, взяв его за руку. "Вы дюрантиец".
"Da", - ответил он. "Всю свою жизнь".
Я пожал руку схоластки после его руки и поднял бровь: "Советник".
Картер улыбнулась и кивнула головой.
Они втроем представляли собой любопытную компанию: скромный ученый, иностранец и старый занудный офицер. И все же место раскопок находилось в их ведении - или было таковым раньше. Оберлин ясно дал понять, что намерен убрать местных жителей, как только ситуация на местах будет взята под контроль. Часть легиона Клавана уже тогда высаживалась, их бронетранспортеры приземлялись на равнины за руинами города.
"Вы все давно в Фанамхаре?" - спросил я.
"Нет, господин!" Ответил Гастон. "Картер пробыла здесь дольше всех. Я сменил доброго сэра Оливера шесть лет назад. Валерьев был здесь… сколько времени прошло?"
"Девять лет, Гастон", - ответил дюрантийский ученый.
Картер подала голос: "Тридцать один год, но я провела в городе столько же времени, сколько и здесь. Или на Станции Маркова".
Станция Маркова была местом климатических исследований, расположенным более чем в трех тысячах миль к северо-западу, в верхней Земле Виктории. Мы пролетали над ней во время нашего полета из Уильямтауна. Местный навигатор, которого прислала к нам канцелярия генерал-губернатора Халла, потрудился указать на это: жалкую кучку сборных белых строений, расположенных в виде сетки вокруг атмосферного очистительного завода. В нашей вселенной очень мало миров, которые изначально могли бы стать местом обитания человека. Гораздо чаще встречались такие, как Сабрата, которые нам не подходили, как плохая обувь.
"Значит, вы были здесь почти все время раскопок?" спросил я ее. Мы были тринадцать лет в пути от Джадда. Я спал все эти годы, за вычетом месяца или около того в каждом конце. Таким образом, с момента обнаружения Цилиндра Асары прошел шестьдесят один стандартный год, а с начала работ на Фанамхаре - пятьдесят девять. Я понял свою математическую ошибку и поправил себя: "Почти половину, я имею в виду".
"Да, господин, - согласилась схоласт.
"Я хочу поговорить с вами", - заявил я. "С каждым из вас, как, несомненно, поступит лорд Оберлин или один из его агентов."
Вдалеке прогремел гром, и, обернувшись, я посмотрел на пустынные и ровные пески. Далеко на востоке на фоне темнеющего неба возвышался замок из черных туч, освещенный снизу бледными молниями.
"Нас ожидает гроза?" - спросила Кассандра.
"В это время года - скорее всего", - ответила Тор Картер, ее короткие темные волосы развевались на сильном ветру. "Фронты движутся вниз от экватора и проходят через Соляные врата между Землей Виктории и Землей Принца Сайруса".
Гастон прервал ее: "Дождей мало, но ветер ужасный. Вы не захотите, чтобы он застал вас врасплох. Большую часть дня мы держим в воздухе команду наблюдателей, и вы можете видеть, где привязаны воздушные зонды над лагерем". Затем он потратил минуту на то, чтобы подробно рассказать, какие частоты используются для передачи метеосводок.
Пока он говорил, я осматривал лагерь и руины за его пределами. Мы приземлили "Аскалон" на самой окраине, так далеко от плато, как только может быть в этом заброшенном месте. Как и на станции Маркова, все здания были из сборного белого тяжелого пластика, углепластика и алюмостекла, низкие и длинные и усеяно рифлеными трубами ветряных турбин. Я увидел линии метеозондов, о которых говорил Гастон; серебряные нити, привязанные к самым дальним зданиям лагеря.
Над всем этим возвышалось огромное плато Cetorum Mensa, еще более черное. На его более близком склоне и плечах я мог видеть руки разрушенного города, простирающиеся, словно желая заключить наш лагерь в свои объятия. И все же было понятно, как первоначальная съемка во время полета пропустила эти руины. Основная масса города лежала под самим плато - действительно, это было плато, или, скорее, плато было им. Миллионы лет ветров и непогоды разрушили это грандиозное сооружение. И это было еще не все: виднелись огромные выступы из зеленого камня, крепостные стены, похожие на пальцы, веером уходящие в пустыню. Они были погребены под всей пустыней, и люди Гастона и Валерьева потратили более полувека на то, чтобы откопать этот песок, так что дюны высотой в треть от самих скал возвышались над площадкой, а вход в руины осуществлялся по длинному и пологому пандусу. Я мог видеть покрытые красной эмалью рычаги тяжелых экскаваторов и бурового оборудования: огромные машины, похожие на колоссов, которые ходят по нашим полям сражений, как сами боги.
"Я хотел бы осмотреть руины, если позволите", - сказал я после, как мне показалось, долгого раздумья.
"Конечно, лорд, у нас будет много времени для этого!" - беззаботно ответил комендант. "Как только прибудет лорд Оберлин".
"Если вам все равно, комендант, - возразил я, - я бы хотел отправиться в руины прямо сейчас". Какая-то часть меня, детская и полузабытая, отчаянно хотела увидеть это древнее место, хотя остальная - большая и более взрослая - наиболее остро ощущала страх, который вызывал вид архитектуры Энар. Истина, думаю, заключалась в том, что я просто хотел, чтобы все закончилось. На Эуэ Миуданар сразу же заметил меня, заговорил со мной, как только я увидел его труп… его отпечаток. Теперь я знаю, что это было потому, что он почувствовал прикосновение ко мне руки Тихого, ощутил давление моего собственного высшего зрения, как я ощущал тяжесть его безглазого взгляда.
Я надеялся, что само мое присутствие привлечет нашу добычу.
На это надеялся и Оберлин, когда назвал меня фоксхаундом. Возможно, именно поэтому он разрешил мне взять "Аскалон" с передовой группой. Оберлин планировал спуститься с коммандером Веди и кораблем - легким фрегатом класса "Рея", немногим больше моего "Аскалона", - который должен был служить АПСИДЕ в качестве наземной командной базы. Номинально это была мера предосторожности, но я подумал, не послал ли старый лис меня вперед в качестве приманки, чтобы я прочесал кусты, пока он готовит свой выстрел.
Оружие, модифицированный атомный электромагнитный импульс типа NEM209 под кодовым названием "Персей", было размещено на борту "Реи". Я изучил его по документам, которые дал мне Оберлин, касающимся секретной истории операции "Гномон": миссия "Рагол", открывшая Наири. Экспедиция на Атропос. Самоубийство сэра Дамьена Арадьи, гибель его экипажа. Исследовательская база, которую АПСИДА построила на планете. Тысячелетняя исследовательская программа. Смерти. Их молчаливая война с Наблюдателем. Их окончательная победа - если это действительно была победа. На Наири и по сей день неспокойно, за ней наблюдает целый флот Стражей Капеллы.
Судя по докладам Оберлина, в Капелле знали о Наблюдателях. Не местные приоры и великие приоры. Но Синод на Форуме, несомненно, знал, и Хор, который руководил флотилиями Стражей. Я уже давно перестал удивляться их лицемерию. Они были органом государства - как неизбежно должна стать любая неправильно организованная религия, - но, будучи таковыми, они служили высшему благу: общему благу, которое является высшим из всех благ этого мира, за исключением одного.
"Это. ...можно устроить, лорд Марло! Конечно!" воскликнул Гастон. "Я бы с удовольствием сам проводил вас вниз, но должен проследить за посадкой и подготовиться к прибытию лорда Оберлина. Валерьев, полагаю, вы не откажетесь оказать мне эту честь?"
* * *
Как я уже говорил, к заброшенной Фанамхаре вел длинный и неглубокий спуск. Огромные песчаные насыпи, созданные десятилетиями раскопок, поднимались сначала постепенно, затем отвесно в обе стороны. Песок под нашими ногами был уплотнен годами работы машин и топота ног и казался твердым, как кремень. И все же я был рад добраться до бледно-зеленого камня, который когда-то был бульваром внизу.
"Как далеко от горы простирается город? спросил я доктора Валерьева, когда мы вышли на чужую дорогу.
"Около двух километров", - ответил он, используя древнюю меру, до сих пор применяемую в отдаленных землях за пределами Империи. Это было чуть больше мили. "Возможно, там есть и другие постройки. Мы обследовали пустыню на мили вокруг, провели гравиметрическое сканирование и тому подобное, но точно сказать трудно".
Кассандра заговорила. "Вы не пробовали копать?"
"У нас было много работы по раскопкам самого города", - ответил Валерьев на стандартном языке с сильным акцентом. "До моего приезда генерал-губернатор трижды полностью останавливал работы".
"После инцидента с инженером?" спросил я. Кассандра знала, что произошло убийство, и без моего показа ей голографов знала, что оно было ужасным и..... нереальным.
"Это был последний раз", - поправил доктор. "Первый - из-за штормов. Местный год почти шесть стандартных, а сезон ветров длится почти вдвое дольше. С самого начала лагерь не соответствовал требованиям. Лорд Халл дважды эвакуировал его, и каждый раз людям приходилось проводить зимы, раскапывая лагерь не меньше, чем город. Потребовалось более десяти лет, чтобы добиться реальных успехов в борьбе со штормами".
Воздух был неподвижен на дне раскопа, как в гробнице, так неподвижен, что казалось, мы находимся внутри, и опускающиеся облака воссоздавались в моем сознании, играя роль свода какого-то собора, и все же… бесконечно далекого. "Сейчас ветреный сезон?" спросил я.
"По сути, он почти закончился", - ответил Тайбер Валерьев. "Генераторы статического поля удерживают большую часть песка на месте. Именно они потребляют большую часть энергии из реактора лагеря. Им потребовались годы, но они решили проблему пустыни".
Говоря это, он вел нас по тому, что, должно быть, было одной из главных дорог города, бульвару около пятидесяти футов в поперечнике и прямому, как лазер. Впереди квадратные колонны и трапециевидные окна и двери города зияли с поверхности плато. По обеим сторонам - наполовину погребенные песком - тянулись рукава Фанамхары. Они были похожи на кольцевой город Актеруму, но меньше: каждый представлял собой монолитный каменный выступ, здание за зданием примыкали друг к другу, так что город казался скорее одним могучим дворцом, чем скоплением разрозненных сооружений. Не было ни башен, ни куполов, нигде не было видно ни стекла, ни изящной арки, ни какого-либо цвета, кроме тускло светящегося зеленого.
"Это главный проспект", - обьяснил Валерьев. "Мы разрыли многие здания по обе стороны, раскопали большую часть соседней улицы". Он указал налево. "И приступили к двум соседним с той стороны".
"Сколько их всего?"
"Шесть, считая этот", - ответил Валерьев. "Два справа, три слева. Все они сходятся у основания Китового Хребта".
"Китовый Хребет?" спросила Кассандра.
"Cetorum Mensa", - ответил доктор. "Плато. Гора Сарк".
"Но почему именно Китовый Хребет?" - спросила она. "Почему у него так много названий?"
"Вы, должно быть, видели кости в пустыне!" отозвался Валерьев через плечо. "Когда Сабрата еще имела свои моря, это место было полностью под водой. По всему Mare Silentii можно увидеть кости морских змей, которые жили здесь раньше. Самая большая из найденных нами - почти три километра из конца в конец. Вот вам и преимущества низкой гравитации! Говорят, они были фильтраторами, как терранские киты, питались мелкой рыбешкой и псевдопланктоном". Он продолжал говорить, объясняя, как некоторые из этих планктонов пережили гибель морей планеты, как они остались и перерабатывали углекислый газ, чтобы производить кислород, который позволяет нам ходить без масок. Они становились все сильнее по мере того, как человек трудился над освобождением углерода, заключенного в коре планеты, и ходили разговоры о том, что вода может быть доставлена с комет, как это было сделано на моем родном мире, Делосе, великими мировыми строителями древности. При условии, что участок Вайарту может быть защищен от пресных вод и повышения уровня моря.
Но великие морские змеи, киты Сабраты, не вернутся. Настоящие киты будут плавать на их месте, и со временем поколения могут прийти к выводу, что именно земные киты получили свое название, а не вымершие местные виды. В глубине души я думал, что Империя отвергнет все планы по дальнейшему развитию Сабраты. Наири оставался необитаемым, если не считать остатков АПСИДЫ и Стражей Капеллы, которые несли свою вахту. Сабрата, казалось, была обречена присоединиться к нему, став второй - если это была вторая - в списке мертвых миров, запрещенных для посещения людьми.
"Город уходит далеко вглубь плато", - продолжил Валерьев, останавливаясь в тени украшенного колоннами входа в зал слева от нас. "Мы все еще раскапываем самые глубокие помещения. Это был настоящий ад - пытаться очистить внутренние камеры. С тех пор как я здесь, мы потеряли две бригады рабочих из-за обвалов". Его тон стал меланхоличным.
К тому времени мы достигли ровного пространства перед стенами плато и остановились, чтобы взглянуть на фасад. Над нами, примерно в тысяче футов, возвышались городские ворота. За миллион лет песок и вода почти полностью стерли великие фризы, хотя то тут, то там виднелся изогнутый профиль руки, когтя, многоногих панцирей исчезнувших Энар. По обе стороны тянулись могучие квадратные колонны, некоторые из них были треснуты, другие сломаны. Яркие строительные леса поддерживали мощную перемычку, проходящую через резные капители, и окружали некоторые из внутренних рядов колонн, оснащенных снаряжением, где рабочие трудились, счищая пыль веков и обнажая камень под ней.
"Должно быть, в свое время это было невероятно!" сказала Кассандра, и мне показалось, что в ее приглушенном голосе я различаю призрак ее матери.
"Все это было раскрашено!" Валерьев махнул рукой в сторону колонн. "Яркие цвета! Много желтого и голубого. В глубине некоторые фрески сохранились чуть лучше, но здесь ветер стер все до пласкрита".
"Пласкрит?" спросил я. Я пытался представить себе свежевыкрашенный Актеруму, сверкающий, нечеловеческий Вавилон.
"Вот что все это такое, лорд!" Валерьев постучал носком высокого сапога по брусчатке под ногами. "Полимербетон. Вайарту не очень много занимались карьерами, но им нравился их камень". Увидев, что Кассандра присела, он сказал: "Nien, юная мисс! Не трогайте! Зеленый цвет - это арсенит меди. Он ядовит".
"Мышьяк?" Я с новым ужасом оглядел город Вайарту, вспомнив легенды о королевах Земли, умирающих в зеленых платьях, о детях, истощенных до костей в комнатах, ярких и украшенных цветами. Мне не требовалось особых причин, чтобы объяснить свою болезнь во время моего короткого пребывания в Актеруму, но я проспал по крайней мере две ночи на зеленых камнях с открытыми ранами.
"Очевидно, этот материал не был ядовит для Вайарту".
"Нам грозит опасность?" спросил я. Несомненно, часть пыли, вздымавшейся вокруг нас, была аэрозольным порошком старых камней.
"Немного. Внутри хуже, когда люди работают, но климат позволяет контролировать токсины. При длительном воздействии лучше надеть скафандр, но... взглянуть..." Он пожал плечами: "Без проблем".
Я засунул руки в карманы и огляделся с новым отвращением.
"Я думаю, вам захочется это увидеть!" - сказал Валерьев, дюрантиец ухмыльнулся от уха до уха. "Это было одно из первых, что мы здесь обнаружили! Идемте, идемте!"
Итак, мы прошли внутрь, под квадратными колоннами и решетчатыми балками сводов наверху, их секции напоминали соты из ядовитого камня. Камера внутри представляла собой геометрический ужас. Вестибюль был огромным и кубовидным, сотни футов высотой. Двери и проходы в стенах зияли на разной высоте. Я предположил, что когда-то ксенобиты, которые построили это, должно быть, плавали, чтобы добраться до различных отверстий, но люди Валерьева установили лестницы к бесчисленным проходам. Светящиеся сферы висели в воздухе, некоторые неподвижно, другие двигались по запрограммированным траекториям, патрулируя залы. Казалось, что участки стен и потолка сами по себе являются путями, и я мог представить, как громадные энары цепляются за них, словно пауки.
Но впереди была стена, на которую нас привел посмотреть Валерьев.
Цвета фрески на нем потрескались и выцвели, обнажив под ними мышьяково-зеленый цвет, но рельефную резьбу все еще можно было разглядеть, за исключением правого нижнего угла, где они треснули и упали. Мы стояли на месте, которое для потерянного Вайарту было городской площадью. Нетрудно было представить себе толпящихся существ, снующих вокруг и перепрыгивающих друг через друга, как это делают крабы, которые заполняли это водное пространство, с благоговением взирая на изображение, входя в подземное сердце своего нечеловеческого города.
Изображение было выше, чем в ширину, красовалось на каменной прямоугольной плите, которая возвышалась над самой площадью и была шире в верхней части, чем в основании, которое покоилось над капителем массивной колонны, разделявшей две разветвленные половины центрального прохода, ведущего вглубь руин. Рядом с основанием нечеловеческий художник изобразил в реалистичной миниатюре очертания мириадов инопланетных форм. Я увидел искривленные руки и плавники, щупальца, крылья, рога, псевдоподии и кисти рук, странно пустые лица, как будто художник не задумывался о боли, которую он должен был изобразить. Энары возвышались над ними, торжествуя, со странным оружием в когтистых, удивительно человеческих руках. Низшие чины стояли на своих жертвах, а высшие повернулись, подняв вверх руки с мечами, чтобы поприветствовать или почтить существо, стоявшее над всеми.
Это напомнило мне изображение из храма Актеруму, но здесь не было многорукого змея. Стиль был иным - фриз в Актеруму был без пигмента, только тошнотворно зеленый, - но схожим. Над нарисованными легионами Вайарту возвышалась кипящая масса усиков, руки извивались и закручивались в спирали, раздваиваясь, чтобы коснуться поднятых мечей. Над ними, но на странном расстоянии друг от друга, было несколько концентрических каменных колец. Усики, казалось, вытекали из него, как руки каракатицы вытекают из ее головы. На каждом кольце с геометрической точностью были начертаны круглые анаглифы письмен Тихого.
У меня кровь застыла в жилах при виде их и того, что они окружали.
У круга было три глаза. Один вверху, два внизу, описывающие точки треугольника, каждый на равном расстоянии от центра большого диска. Что-то в этих глазах встревожило меня, но я отогнал эту мысль.
Кассандра выругалась на джаддианском и на том же языке спросила: "Hadha es?"
"Один из Наблюдателей", - ответил я, наполовину ожидая услышать шепот на странном языке, который я слышал на Эуэ.
Arkam resham aktullu.
Arkam amtatsur.
"Они все так выглядят?" - спросила она.
"Нет, Anaryan". Я остановился у подножия центральной колонны, поддерживавшей могучий фриз, так что он смотрел на меня сверху вниз, грозный и неподвижный бог. Я подумал, что это, должно быть, самое правдивое изображение, которое я когда-либо видел. Форма бесформенного, передача абстрактного. Идея самих богов.
Это действительно был Наблюдатель.
"Все они разные. Я никогда раньше не видел ничего подобного".
"Милорд, если позволите, - отважился спросить Тайбер Валерьев, - какое отношение герой имперской войны имеет к Вайарту?"
Я лишь уставился на него. Через мгновение ксенолог в коричневой одежде замялся. "Я мог бы спросить вас, что делает дюрантийский доктор со знаниями, которые могут навлечь на него неприятности с Терранской Капеллой".
К моему удивлению, Валерьев отмахнулся от этого вопроса, как от пустяка. "Меня пригласили", - просто сказал он. "Я работал на раскопках в Садал Сууде - много лет назад. Ваш генерал-губернатор объявил, что ему нужны археологи. Я не знал ничего о Вайарту, когда я приехал сюда. Картер - эксперт. Она и ваш Рассам - коллеги, как я понимаю".
Мой взгляд вернулся к фреске с изображением Наблюдателя. Во мне было достаточно сострадания, чтобы пожалеть Валерьева. Знал ли он, когда устраивался на работу к лорду Халлу, что никогда не вернется домой? Знал ли Халл? Это был человек, владеющий хотя бы частью - хотя бы частичкой - секретов, составляющих основу Империи, секретов, которые я записал для тебя, дорогой читатель.
Что сказал Валерьев дальше, я не помню. Помню только эти глаза. Что-то в них наполнило меня тревогой, что-то, чего я не понимал. Я обратил внимание на надписи, анаглифы Тихого. Это беспокоило меня, если уж на то пошло, даже больше. Сьельсины использовали символы Тихого, незаконно присвоили символы их - его - кажущейся - речи, чтобы создать грубые карикатуры на свои собственные. Это всегда беспокоило меня, хотя я утешал себя мыслью, что это какая-то черная насмешка. Но всегда в глубине моего сознания - без ответа - оставался этот ужасный вопрос, повторяющийся снова и снова.
Был ли Тихий сам Наблюдателем?
Иначе откуда бы взялись те самые знаки? На той стене? На изображении и иконе этого многоглазого монстра? "Валка, - прошептал я и покачал головой, хотя не мог оторвать глаз. "Ты мне нужна здесь". Должно было быть что-то, что я упускал. Что-то, чего я не смог увидеть. Валка бы это знала. Валка бы
Скульптор Вайарту вырезал лучи с квадратными концами, исходящие от трехглазого диска, как будто он светился. Оберлин сказал, что они были созданиями чистой силы, света, сияющего из измерений, которые мы не можем воспринять.
У меня перехватило дыхание.
"Абба?" Кассандра услышала, как я упомянул ее мать и подошла поближе.
"Абба?" Кассандра обошла вокруг, чтобы оказаться в поле моего зрения. "Абба, что с глазами?"
"Ты не видишь?" спросил я, переводя взгляд с нее на Валерьева. Я чуть не рассмеялся. Это, должно быть, шутка, розыгрыш, фальшь. Это было так очевидно. Как я мог так долго не замечать?
Это были человеческие глаза.
ГЛАВА 11
ПРЕЛОМЛЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК
Оберлин высадился на берег вскоре после захода солнца и настоял на том, чтобы ему провели экскурсию по руинам. Люди Гастона принесли плавучую палету, и Оберлин ехал на ней, как на паланкине. Старый разведчик настоял на том, чтобы Ласкарис и он сам надели дыхательные маски, и мы с Кассандрой последовали его примеру. Нима остался на "Аскалоне", сказав, что мысль об этом отравленном, чужом камне приводит его в ужас.
Я уже нарисовал что-то вроде картины этого места: расходящиеся в стороны проходы каменных зданий, низких и квадратных. Ворота с колоннами у подножия плато. Фреска с изображением Наблюдателя, которую Гастон представил как фриз Халла, в честь генерал-губернатора. Но я постараюсь дать вам схему этого места в том виде, в каком его мог увидеть один из наблюдателей за штормом, - как увидел его я, когда впервые поднялся туда в ближайшие дни.
Фанамхара, то есть ядро древнего города, была практически невидима с воздуха. Большая часть руин лежала под землей, или же все еще была погребена песками пустыни. Лишь главные ворота и начинающиеся из них, словно пальцы, каменные громады высотой в милю виднелись за пределами Горы Сарк. Они простирались, как спицы колеса, и все, кроме самой центральной, исчезали под дюнами, которые застыли на месте благодаря генераторам статического поля. Только эти протуберанцы напомнили мне об Актеруму, и я вздрогнул, следуя за Оберлином.
Картер и Валерьев сказали, что, по их мнению, Сабрата была небольшим форпостом королевства Вайарту. Военный склад, предположил Валерьев. Картер, которой я был склонен больше доверять, сказала, что это место паломничества. Как и сказал Валерьев, Тор Картер была из АПСИДЫ и отправлена Магнархом Персея с Тиринса до нашего прибытия. Картер считала, что оба места на Сабрате и Наири были больше похожи на храмы, монастыри, построенные этой жестокой и древней империей для поклонения своим черным богам. Я рассказал ей, что Актеруму на Эуэ был таким же - невероятно огромным городом, одиноко стоящим в пустошах того опустошенного мира. Позже она поделится со мной, что есть и другие планеты, расположенные далеко за пределами Стрельца, где такие зеленые города, словно водоросли, цветут по всей поверхности.
И все же не могло ли быть так, что они не имели понятия о личном пространстве? Или не нуждались в нем? В видении, показанном мне Миуданаром, я видел, как они кишат друг на друге. Возможно, их существование было действительно общинным. Большие залы, выстроившиеся вдоль выступающих каменных спиц, которые Валерьев называл базиликами, могли служить казармами для стражников или послушников, а то и для рабов.
Внутри самой Mensa царил хаос залов и покоев, построенных без учета этажей и уровней. Сначала я подумал, что там нет ни плана, ни симметрии - как в руинах Тихого в Калагахе и на Аннике, - но когда Картер показала нам карту, я понял, что ошибался. Здесь был план, своего рода калейдоскопическое повторение, кристаллическая матрица, состоящая из комнаты за комнатой, узор которой проявлялся только при длительном рассмотрении.
Валерьев долго рассказывал о своих попытках раскопать более глубокие камеры, чтобы укрепить те, что нуждались в этом, и подпереть те, что уже обрушились. Они начали раскопки на северном склоне плато, примерно в десяти милях отсюда, где находилось нечто вроде задних ворот. На той стороне, обращенной к экватору, ветры были сильнее, и остановить поток пустыни было непросто. Когда экскурсия закончилась, он привел нас обратно в лагерь, и после рекомендованного медиками обтирания нам показали ряд артефактов, извлеченных из руин. Там были осколки штампованного металла, изъеденные почти до нуля, которые могли быть остовами или сгнившими лезвиями оружия, пультами или терминалами, или какими-то более тонкими механизмами, функции которых утеряны со временем.
Сам лагерь был прост. Фанамхара простиралась от западного склона Mensa, и дорога между ней и лагерем шла почти прямо от нее. Бараки рабочих и охранников - все они представляли собой сборные длинные дома - были расположены вдоль южного берега дороги, а собственно рабочие здания - вдоль северного. Самым большим из них был автопарк, в котором размещалось оборудование для раскопок, - огромная белая брезентовая палатка, поддерживаемая геодезической конструкцией из черного карбона, придающей ей вид какого-то рябого гриба. По его куполообразным сторонам располагались лаборатории и склады, арсенал гарнизона и медпункт. Неподалеку над всем этим возвышалась труба термоядерного реактора, из которой к небу вырывался белый пар. Линии электропередач змеились по поверхности или под землей, соединяя различные отсеки и длинные дома, обеспечивая их бесперебойной подачей электроэнергии. Точно так же цистерна - сине-белая бочка, рассчитанная на десятки тысяч галлонов воды, - находилась на юге, ниже уровня домов, которые она снабжала водой, и была соединена с ними водопроводными линиями.
Лагерь был сделан не только для того, чтобы выдержать сухие грозы, которые обрушиваются с экватора, но и для того, чтобы прослужить десятилетия.
Когда мы достаточно долго простояли над горшками и другими артефактами империи, Картер проводила нас в медпункт, где нас оставил Валерьев. Сэр Фридрих опирался на Присциана Ласкариса, Тор Рассам и юный Альбе шли следом за Картером через приемную, где сидела медсестра в бело-зеленом и выслушивала жалобы охранников и рабочих, которые могли зайти. Картер провела нас через подсобное помещение и по короткому коридору, соединяющему одну капсулу с другой, в вестибюль, где стояла пара охранников. Увидев нас, они встали немного прямее и открыли двери ключом, чтобы мы могли пройти внутрь.
Стало заметно холоднее, и Кассандра, привыкшая к тропикам Джадда, задрожала и потерла руки под своей мандией Мастера Меча. Тор Картер открыла ключом внутренние двери того, что казалось воздушным шлюзом, чтобы пропустить нас в морг. Как и все другие помещения в лагере, он был серым и с низким потолком, около тридцати футов в ширину и, возможно, сорок в глубину. Снаружи здание представляло собой белую коробку без окон, закругленную, как и многие другие здания лагеря, по длинной стороне, так что в поперечном сечении она напоминала таблетку.
Мы вошли в длинную узкую камеру, занимавшую всю ширину морга. Защитные костюмы висели в шкафчиках слева от нас, наряду с душевыми кабинами, раковиной, различными шкафчиками для хранения и прочими атрибутами медицинской профессии. Справа стена была полностью из алюминиевого стекла, а двери камеры обеззараживания были закрыты, что позволяло технику, одетому соответствующим образом, входить и выходить в относительной безопасности. В центре комнаты под стеклом находилась консоль. С нее коронер мог управлять манипуляторами и инструментами хирургического комплекса, встроенными в направляющие, идущие вдоль потолка камеры.
"Последние тридцать четыре года мы хранили тела во льду", - сказала Картер, подходя поближе к своему отражению в стекле.
Я придвинулся к ней, разглядывая холодный морг и трио странных трупов, лежащих внутри, вспоминая отчеты на хрустальной пластине, которую дал мне Оберлин.
Майкл Манн входил в группу геологов, руководивших раскопками до приезда Валерьева, - патриций, привлеченный из другого мира сияющей перспективой Сабраты. Он родился на Тиринсе, учился там в Императорской академии, решив свои таланты направить на дело цивилизации Сабраты и таким образом отправился на границу.
Граница нанесла ответный удар.
Именно его смерть привела Картер в Фанамхару, именно его смерть побудила Оберлина организовать операцию "Гномон" и собрать экипаж "Троглиты" для этой авантюры.
"Какое тело является оригинальным?" спросила Кассандра, стоя позади меня.
"Все они - одно и то же тело, - ответила Картер.
Остальные - Оберлин и Ласкарис, Альбе и Рассам, Картер и Кассандра - стояли позади меня, их призраки отражались в морозном стекле. Кассандре рассказали о судьбе бедняги Манна, но ее странность не поддавалась объяснению.
"Мы можем войти?" спросил я. "Мы все еще беспокоимся о загрязнениях? Вирусах?"
Картер покачала головой. "Нет никаких признаков биологических агентов, и люди, которые нашли тела, не проявили никаких признаков инфекции".
"Они здесь, на месте?" спросил Оберлин своим дрожащим голосом.
"Да, директор", - сказала Картер. "Я допросила их, когда прибыла, - вы видели записи?"
"Видел".
"Вскоре после этого я ввела их в состояние фуги. Мы отправили в Уильямтаун сообщение их семьям, что они погибли в результате несчастного случая на шахте. Я могу их оживить".
"В этом нет необходимости", - сказал Оберлин. "Я хочу, чтобы их переправили на "Троглиту". Они не могут оставаться на Сабрате".
Тут я перебил его. "Я бы хотел поговорить с ними, прежде чем они отправятся в путь".
Призрак Оберлина нахмурился, глядя на меня из туманного окна. "Это может быть неразумно, милорд. Люди Атропоса были сильно одурманены воздействием Исполина на Наири. Возможно, эти люди опасны".
"Если безумие заразительно, директор", - сказал я, оглядываясь на него, - "тогда я нахожусь в наименьшей опасности из всех вас". Я улыбнулся, чтобы смягчить драматизм своих слов и успокоить Кассандру, чье лицо потемнело. "Сколько их?"
"Шестеро", - ответил Картер.
"Я бы хотел их увидеть", - сказал я. "Завтра или послезавтра". Я кивнул через стекло. "Мы можем войти?"
Схоласт отвернулась, жестом указывая на дверь.
"Я останусь здесь", - сказал Оберлин, глядя на тела через окно. Затем он кашлянул, привлекая к себе взгляды всех присутствующих. Ласкарис легонько похлопал его по спине, на его исхудавших чертах появилось выражение озабоченности, когда он протянул старому разведчику платок.
"Что вы имели в виду?" Кассандра остановилась. "Что все они - одно и то же тело?"
"Лучше показать вам", - сказала Картер, открывая дверь.
Проходя через дверь, я отчетливо осознавал каждый свой шаг. Рассам, Кассандра и Альбе последовали за мной, дыша туманом. Здесь было не так холодно, как в кубикуле звездолета, но воздух был более спертым и горьким.
"Где вы его нашли?" спросил я, переместившись к ближайшей плите.
В морге было пять стальных плит, три из которых были заняты и застелены белым пластиком. Дальняя стена была заставлена выдвижными ящиками, каждый из которых был отмечен панелью дисплея, слабо поблескивающей так, как это делают все обзорные экраны, когда они только спят.
"В руинах", - сказала Картер. Она достала пару черных перчаток из распределителя на стене и натянула их на руки. "Предшественник Валерьева хранил запасы в нескольких наиболее защищенных камерах. Проще, чем бегать сюда каждый раз, когда им нужна новая лопата".
Я знал об этом, читая досье Оберлина. "Но как далеко от лагеря?"
Схоласт нахмурилась и сделала небольшую паузу, чтобы подсчитать. "Одна и две десятых мили? Одна и три десятых? Это было не в самом городе, а в одной из пристроек вдоль проспектов".
Я кивнул, принимая предложенные ею перчатки.
Тела бедняги Манна высохли после стольких лет, проведенных во льду. Кожа обветрилась и стала похожа на восковой переплет старинной книги. Они выглядели точно так же, как на голографиях, только были более худыми и сухими.
"Сегодня я достала их из хранилища, - пояснила Картер.
Я уже стоял у ближайшей плиты и, наклонив голову, изучал лицо мертвеца. Волосы на его голове слиплись от застарелой крови в тех местах, где череп был сплющен, а остатки вьющейся бороды - ни желтой, ни каштановой - свисали на то, что осталось от подбородка и щек. Грудь представляла собой полную развалину: ребра впились в тело, органы размозжены до неузнаваемости. Но больше всего меня встревожили его глаза. Они были черными и сморщенными, с отверстиями, открывающимися в пустоту.
С телом-двойником было хуже, и я обнаружил, что могу только смотреть на него, на вплетенные тела, накладывающиеся друг на друга, как отражения в призматическом стекле. Самое маленькое тело лежало на самой дальней плите, похожее на детскую фигурку.
Пока я наблюдал, Картер повернула левую руку мужчины между нами, подняв ее, чтобы показать ладонь. Затем послышался шорох и скрип высохшей плоти, и, посмотрев мимо Картер, я увидел поднятые руки других тел, повернутые ладонями наружу.
"Deu di Foti!" прошипела Кассандра, отступая назад.
Я протиснулся мимо Картер, наклонился, чтобы изучить руку человека-близнеца. Подняв руку, я провел по коже поднятой руки и слишком отчетливо увидел места, где пальцы Картер касались плоти. Взяв руку за запястье, я осторожно согнул один из пальцев и увидел, что палец на руке другого трупа, который держала Картер, тоже согнулся.
"Имеет ли значение, как далеко они находятся друг от друга?" спросил я.
"Нет", - ответила Картер. "Я взяла одного на станцию Маркова вскоре после прибытия. Тела реагируют на любой раздражитель одновременно". Она осеклась, возвращая руку на место. "Скорее, я должен сказать, они испытывают один и тот же раздражитель одновременно".
В коммуникаторе затрещал голос Оберлина. "Но вы можете транспортировать одного, не перемещая остальных?"
У меня перед глазами возникла абсурдная картина двух других тел, прижатых к стене, пока Картер перевозила третьего на флайере, словно магниты, упирающиеся в стены игрушечного лабиринта.
"Да", - сказала она. "Тела согласны на совместные манипуляции, но.......могут быть перемещены независимо друг от друга. Лорд Марло, если хотите". Она подвела меня к последней плите, на которой лежало миниатюрное тело. Показав мне, где под полиэтиленовой пленкой спрятаны поручни, она взяла люльку, на которой лежало тело, за один конец, а я - за другой. Оно было размером с ребенка, но весило столько же, сколько тело взрослого мужчины. Вместе мы перенесли его на соседнюю плиту, толкая при этом. Тела близнеца и обычного трупа покачивались на местах, но не поднимались и не двигались вместе с первым. Картер сказала: "Можно удерживать одного и двигать других". Только постепенно я осознал, что она пристально смотрит на меня. "Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?"
Я покачал головой, и схоласт, казалось, сдулась.
"Мы удалили часть тканей из груди. Фрагменты кости. Хотите угадать, что произошло?"
Я знал ответ из файла, поэтому дождался Кассандру, которая рискнула спросить: "У вас есть по три фрагмента?"
"Нет", - ответила Тор Картер. "Так мы поняли, что здесь произошло. У нас есть только один". Она повернулась и обнаружила маленькую баночку для образцов на стойке сбоку. В ней был кусочек кости. "Фрагмент исчез из других тел".
"Вы сказали, что других тел нет", - сказала Кассандра.
"Именно!" сказал Картер, широко раскрыв глаза. "Два из них - это изображения первого!"
"Это невероятно", - сказал Оберлин срывающимся голосом. "Поистине невероятно..."
"Я не понимаю", - сказала Кассандра, глядя на меня. "Я не схоласт".
"Вы когда-нибудь пользовались туалетным столиком с тремя зеркалами?" Спросила Картер. Кассандра призналась, что пользовалась. "Когда вы меняете угол наклона боковых зеркал, ваше отражение меняет форму и размер, не так ли? А если бы вы изменили зеркало - сделали его, скажем, выпуклым или вогнутым, - вы бы еще больше исказили свое отражение".
Пока схоласт говорила, изучал развороченную грудную клетку Манна. Казалось, будто кулак какого-то могучего великана взял его под мышки и сжал. Хотя тело, лежавшее передо мной, было не больше детского, оно в идеальных пропорциях напоминало тело мужчины. Даже потрепанный мундир, в который он был одет, был меньше. На лоскуте, прикрывавшем то, что раньше было сердцем Манна, все еще было плотно вышито его имя петляющими буквами гальстани, с разрывом над диакритическим знаком, образующим гласную А. Я посмотрел на торс сросшегося тела позади меня. Там можно было увидеть ту же вышивку, ту же прореху над той же диакритической буквой, написанную крупнее на теле мужчины-близнеца.
Все, что касалось меньшего тела - его черты, одежда, пояс, даже испорченные ботинки - было передано в совершенной миниатюре.
"Ваше отражение в зеркалах - это двухмерное изображение, созданное вашим трехмерным "я", - сказала Картер. "Эти тела - трехмерные изображения тела Манна, созданные реальностью высшего измерения".
"Но у нас только три измерения", - возразила Кассандра.
"Это не так", - сказал Тор Рассам. "Мы знаем, что их по меньшей мере десять".
"Все во Вселенной существует во всех этих измерениях", - пояснил Картер. "Точно так же, как ваше отражение не может покинуть поверхность стекла, вы и я не можем покинуть трехмерную поверхность, которую мы называем обычным пространством. Что-то нарушило отношения Манна с этим обычным пространством. То, что вы видите здесь, - это его отражение на этой поверхности. Понимаете?"
Постепенно Кассандра кивнула.
"Обычно эти измерения по-настоящему понятны нам только благодаря математике или свойствам определенных машин", - сказал Рассам, скрестив руки на груди, защищаясь от холодного воздуха. "Например, варп-двигатели".
Я почти не слышал Рассама, когда он объяснял, как варп-двигатели сворачивают трехмерную оболочку пространства в более высокие измерения.
Я кое-что видел.
"Что скажете вы, лорд Марло?"
"Что?" Я оглянулся и увидел, что на меня смотрят и Картер, и Рассам.
Вы когда-нибудь видели, как солнце окрашивает края облака серебряным огнем? Так вот, тело Манна было искажено так, что его края казались мне размытыми, как будто он был масляной картиной, намалеванной рукой какого-то неряшливого художника. Тем не менее, они мерцали и тянулись в каком-то направлении, которого я не замечал до этого момента. Сознательно или нет, но я начал смотреть на тела полным зрением и увидел, что все было именно так, как говорили Картер и Рассам. Потенциальные состояния Вселенной громоздятся одно на другое, как книги на полке какой-то бесконечной библиотеки, каждое из которых представляет собой едва заметную вариацию предыдущего - большинство из них настолько маловероятны, что никогда не произойдут, хотя боги бросают свои кости почти бесконечное количество раз.
Тело лежало поперек этих сложенных потенциалов, под прямым углом - как бы под углом к тому, что мы с вами воспринимаем как обычное пространство. Я видел его как размытие, как смешение света и цвета, которое связывало три тела одно с другим.
Картер сказала, что остальные тела похожи на изображения в зеркале. Она была почти права. Скорее, это было похоже на взгляд через призму. Труп Манна не отражался в нашей реальности, те же атомы выглядели в той же конфигурации.
Он преломлялся, его частицы разбивались о мембрану обычного пространства, создавая рябь, так что казалось, что он находится во многих местах одновременно.
Завороженный, я двинулся к сдвоенному мужчине.
"Лорд Марло?" Теперь это был голос Оберлина.
"Тихо!" одернул я, наклонив голову.
Видение наклонилось вместе с ней.
Если ты выпил слишком много вина, Читатель, то, возможно, видел, как один человек превращается в двух. Я и сам не раз видел такое. Так вот, знай, что тело двойника, которое за несколько мгновений до этого внушало мне такой ужас, показалось мне не более чем телом обычного человека, наполовину мумифицированным и холодным, видимым двоящимся зрением.
Я положил руки по обе стороны от раздвоенной головы и осторожно прижал их друг к другу. Четыре глаза превратились в три. Потом два. Две головы стали одной.
Кассандра ахнула.
"Mon Dieu!" - воскликнул молодой Альбе.
Даже Рассам и Картер отшатнулись.
Не обращая на них внимания, я аккуратно сложил конечности тела, скрестив руки на изуродованной груди в позе смерти. Закончив, я натянул белый пластик савана на труп Манна.
Другие плиты были пусты, и только коричневые пятна крови и грязи свидетельствовали о телах, которые лежали на них.
"Абба?" Кассандра заговорила первой, голос ее дрожал. "Quen tuo phael?"
Я мог только покачать головой. Ужасное давление поднялось у меня за глазами, и на мгновение мне показалось, что я упаду. Прошло столько времени с тех пор, как я использовал силу для чего-то столь великого, и я никогда не использовал ее таким образом.
"Что случилось?" - спросила Тор Картер, глядя на меня ясными и острыми как лед глазами.
Я чувствовал, что все взгляды устремлены на меня, и, обернувшись, увидел Ласкариса и Оберлина, наблюдающих за мной через стекло из смотровой камеры морга, и по выражению их лиц понял, что я сделал именно то, ради чего меня сюда привели.
* * *
"Похоже, у тебя есть свой фоксхаунд", - сказал я, обращаясь к Оберлину на площадке за пределами импровизированного посадочного поля. Дни на Сабрате были короткими - около восемнадцати стандартных часов, и солнце уже давно село. Старик опирался на мою руку, оставив Ласкариса у трапа своего шаттла. Мы отпустили схоластов, и я отправил Кассандру обратно на "Аскалон". "Ты знал?"
Смех сэра Фридриха быстро перешел в кашель, и я отшатнулся от него, хотя он отвернулся и прикрыл рот платком. "Знал ли я, что ты способен творить такие чудеса? Конечно, я знал, - сказал он. "Я видел записи с костюмов Перфугиума и Береники, или ты забыл?"
Я признался, что знал. "Даже до этого… Я верил". Он слабо улыбнулся и спрятал платок в карман, его улыбка превратилась в гримасу. "На что это похоже?"
"Как будто проходишь сквозь зеркала", - сказал я, отказываясь вдаваться в подробности.
Старому шпиону этого показалось достаточно. "Действительно, зеркала", - сказал он. "Я хочу, чтобы ты был начеку, Марло. Валерьев и Картер будут руководить раскопками с помощью Рассама. Я хочу, чтобы ты просто наблюдал".
Он перестал идти, и мы встали перед пустой пустыней. Буря унеслась на запад, оставив ночное небо чистым и полным звезд, так что можно было подумать, что между нами и ними нет воздуха. В Сабрате не было луны, и мы оставили прожекторы лагеря далеко позади. Все было тихо и, если бы не ветер, совершенно неподвижно. Ребра одного из давно погибших левиафанов поднимались из дюн впереди, как колонны какого-то разрушенного храма. Мне показалось, что я слышу, как ветер свистит между ними, донося до меня забытые отголоски какой-то инопланетной песни.
"Вы спустили оружие?" спросил я.
"На борту "Реи", - ответил Оберлин. "У Веди есть приказ разместить его на окраине лагеря, как можно дальше от рабочих. Наши ирчтанийские друзья будут обеспечивать основную безопасность здесь, на земле, поддерживая людей Гастона". Он снова кашлянул, уже не так сильно. "Как я понимаю, ты уже подружился с хилиархом Анназом.
Я поправил воротник, защищаясь от пронизывающего ветра. "Мы поговорили".
"Знаешь, это было предложение императора, чтобы мы завербовали ирчтани для "Гномона", - пробормотал он, пытаясь совладать со своим дыханием. "Он сказал, что они верят, что ты своего рода пророк".
"Как Дораяика", - едко сказал я. После неловкого молчания я продолжил: "Они думают так, потому что их предки сражались вместе со мной. Благодаря этим предкам они теперь путешествуют по звездам. Сражаются за Империю. Умирают за нее. Они видят в этом дар".
"Они видят в этом приключение, милорд!" - сказал старик, который был намного моложе меня. "Так оно и есть!"
"Это не приключение, Фридрих", - возразил я. "Это бремя".
Старик снова закашлялся, а когда закончил, сказал: "И это тоже".
"Ты умираешь?" спросил я.
"Смерть приходит ко всем!" - воскликнул он почти радостно. "Да, я умираю. Рак. Не болезнь Леты, конечно! Обычная. Врачи дают мне меньше пяти лет".
"Мне очень жаль", - сказал я, сожалея о своем вопросе.
"Нет!" - сказал он. "Мне двести сорок семь лет, судя по моим клеткам. Мне будет жаль, если я не доведу дело до конца". Он замолчал, и мы долго стояли, слушая шелест песков. "Я вернусь на "Троглиту" завтра. Я слишком далеко от своих врачей и от мысли обо всем этом мышьяке..." Он содрогнулся. "Мать-Земля, но здесь тихо. На борту корабля никогда не бывает тихо".
Высоко вверху свет спутника мигал зеленым на фоне неподвижных звезд там, где он проходил по своей рабской орбите. Я наблюдал за ним. Когда он скрылся за горизонтом, я сказал: "Первые космоплаватели перепутали Тихого и Вайарту, как ты сказал. Император сказал то же самое". Я искоса взглянул на старого начальника разведки. "Ты чего-то недоговариваешь, Фридрих?"
Старик покачивал головой в такт моим словам, но ничего не сказал.
"Вы обратили внимание на глаза? На фреске в гипостильном зале?" Когда Оберлин не ответил, я надавил, полностью поворачиваясь лицом к древнему патрицию. "Это были человеческие глаза".
Абсолютная тишина.
"Мне нужны ответы, сэр", - сказал я, напомнив ему об огромной пропасти лет между нами, о классовом разрыве и всех вытекающих из него полномочиях.
"У меня их нет, правда", - ответил Оберлин.
"А Тихий - один из них?" спросил я сквозь стиснутые зубы. "Письмена те же. Отметки на фреске. Анаглифы!"
Оберлин закашлялся, прежде чем смог достать свой платок. "Честно говоря, я не знаю, лорд Марло".
Зарычав, я схватил старика за лацканы. Оберлин вскрикнул, затем закашлялся еще сильнее. Я почувствовал, как его слюна попала мне на лицо. Мне хотелось поднять его с песка, но вместо этого наклонился, ничего не говоря.
"Вот почему ты здесь", - сказал Оберлин, голос его стал совсем тихим. "Вот почему ты нам нужен. Ты единственный, кто может знать".
Красный свет, жесткий и зернистый, замерцал у меня перед глазами. Я узнал прицел какого-то стрелка, снайпера с электрошокером или дротикометателем. Зарычав, я отпустил старика и позволил ему пошатнуться под действием собственной силы.
"Твои способности. Твои... отношения с этим… делом, - выдавил Оберлин, - ты - часть головоломки, разве ты не знаешь?"
ГЛАВА 12
РЯБЬ
Наступило утро, и с ним пришел Тайбер Валерьев. Дюрантийский ксенолог получил приказ показать мне камеру, где умер Манн. Я разбудил Кассандру, и мы двинулись через лагерь вниз, к развалинам Фанамхары, останавливаясь, чтобы закрепить прозрачные защитные маски, которые часто носили рабочие на стройке Вайарту. Это были козырьки из прозрачнейшего алюмостекла, плотно прилегающие к лицу, как раз перед ушами. Под подбородком жужжал маленький вентилятор, пропуская поток отфильтрованного воздуха через рот и нос каждого из нас.
Помещение, в котором когда-то хранились припасы, находилось по левую сторону главной аллеи, в одной из базилик - колонном зале, украшенном узкими стрельчатыми окнами с глубокой резьбой, так что треугольные лучи солнечного света падали на выщербленный каменный пол. Стена напротив двери и квадратные колонны внутри были покрыты линиями синеоформ Вайарту, каждая из которых была глубоко высечена в зеленом камне каким-то давно заржавевшим резцом.
"Они вывезли склады сразу после того, как это произошло", - сказал Валерьев, голос его был приглушен фильтрующей маской. "Переместили их внутрь Большого гипостиля, в одну из боковых камер. Оборудовали другое место на следующей площадке".
Я абсурдно осознавал, как звенят мои каблуки в этом твердом и пустом месте. Каждый шаг отдавался эхом сотен ног, пока я не стал казаться целым взводом. Несмотря на шум людей и экскаватора, работавших снаружи базилики, тишина в этой комнате была похожа на тишину церковного святилища. Можно было почти ожидать увидеть иконы из резной слоновой кости, свечи по обету и почувствовать запах свежих плодов жертвоприношения, начинающих киснуть.
"Они все были в задней части, не совсем вплотную к стене".
"Для чего предназначалась эта комната?" спросил я.
Валерьев откинул свои длинные каштановые волосы, упавшие на маску. "Мы думаем, что это своего рода памятник. Может для хранения записей".
"Учет?" Я посмотрел на надпись на ближайшей ко мне колонне - миллион тонких, зазубренных знаков, расположенных строка за строкой.
Валерьев указал пальцем. "Язык Вайарту - основной, то есть агглютинативный. Я в нем не разбираюсь. Я знаю несколько символов". Он провел пальцем линию, не касаясь мерзкого камня. "У ре ве те .....вот этот - щелчок. Су те те... еще один щелчок. Этот издает звук, средний между "дж" и "л"... я не могу его произнести".
"Они могли щелкать и говорить одновременно", - сказал я, вспомнив свое видение в храме Миуданара.
Это откровение, похоже, не удивило Валерьева. "Я видел реконструкции. Мы нашли несколько фрагментов костей и металла, но здесь нет полных окаменелостей".
"Вы сказали, что здесь больше одного языка?"
"О да." Валерьев вытянул шею, приблизившись к плотному столбцу надписей на задней стене. "Видите это? Видите, как иероглифы здесь расположены более тесновато? Мы называем это типом С. Картер называет это онхарриком".
"Онхаррик?"
"Онхар - это колония Вайарту на Стрельце", - сказал он. "Именно там мы впервые нашли этот стиль".
"Это были разные виды?" спросила Кассандра, прищурившись, разглядывая тесные инопланетные буквы.
Валерьев покачал головой. "Мы так не думаем. Возможно, разные этносы". Он указал одной рукой на стену. "Все это место было построено монархом вайарту - этнархом, как-там-тебя-назвали, Ра Ва Те Те Ап У Лу".
"Как называли?" Кассандра с трудом скрывала свое веселье.
"Аравте-Теаплу", - пояснил доктор, повторив имя в его очеловеченном произношении. Оно означает "благословенный" или "избранный воин".
"Я полагаю, это может быть титул?" задумался я.
Валерьев неопределенно пожал плечами. "Moshda", - сказал он, что означало "вполне возможно". "Трудно сказать. Но!" Он махнул рукой на стены. "Вы видите здесь все четыре языка Вайарту, и все они восхваляют своего короля. Вся хвала Аравте-Теаплу, Многопобеждающему, Всепобеждающему! И все в таком духе. Большая часть надписей рассказывает о том, как он приказал своим рабам построить этот город, и о дани, которую они ему приносили".
"Это кажется странным для надписей на стенах", - сказала Кассандра.
"Думай об этом как о похвале, Anaryan", - сказал я. "Строители хотели бы, чтобы стало известно, какой вклад они внесли в работу. Готов поспорить, что большая часть надписи - это просто.......имена".
Кассандра обняла себя за плечи, оглядывая циклопическую зеленую камеру. "Как же здесь тесно", - ворчала она. "Воздух, кажется, не движется".
"Вентилятор в вашей маске включен?" спросил я.
"Si, Abba", - ответила она, но при этом проверила управление под челюстью. "Разве ты не чувствуешь?"
На самом деле, да. Несмотря на зубчатые окна и открытую каменную арку, ведущую наружу, воздух внутри казался затхлым и мертвым на моей коже. Чтобы не чувствовать этого, я вытащил из кармана пальто кожаные перчатки и натянул их на руки. "Где было тело?"
Валерьев указал место кивком головы. "Вы все еще можете видеть отметины на полу, хотя они и поблекли".
Я впервые взглянул на пол. Зеленый камень был испещрен огромными черными полосами, многие из которых были размазаны или выцвели до тонкого серого цвета. Самая большая из них тянулась, должно быть, более чем на тридцать футов, представляя собой извилистую полосу черного на зеленом. Другие заходили на стены, а некоторые были настолько малы, что казались не более чем точками тьмы на зеленом камне.
"Ветер сюда почти не проникает, как заметила юная мисс", - продолжал говорить Валерьев.
Я поднял руку, призывая к тишине.
Ни блеска, ни искажений, подобных тем, что я видел на теле Манна, не было, хотя я широко раскрыл глаза. Скосив взгляд, я посмотрел в ту сторону, которую не мог видеть ни один другой человек, и увидел себя стоящим в базилике снова, и снова, и снова, отражения в зеркалах, подобных тем, что были в Алькас дю Бадре.
Ничего.
Я позволил видению исчезнуть.
Это были всего лишь отметины, петляющие царапины на чужом камне, И хотя многие из них были разбиты и размазаны, другие остались целыми, и я мог видеть их истинную природу - от самой большой орбиты до мельчайшего булавочного укола.
Все они были кругами.
Я наклонился, чтобы коснуться одного из них пальцами в перчатке, и почувствовал небольшое углубление в камне - не более ширины нескольких волосков. Перчатка испачкалась, на кончике пальца остался черный порошок. Темное пятно смутно виднелось там, где мой палец нарушил круг. Я внезапно вспомнил равнины Дейры на Беренике, то, как силикаты в почве расплавились под воздействием лазерного излучения сьельсинов.
"Он сгорел", - сказал я.
"Сгорел?" Кассандра присела и, подражая мне, стала растирать каменный пепел между пальцами.
"Так я и думал!" Валерьев прищурился и посмотрел на нас. "Можете ли вы объяснить это? Может быть, у Вайарту сохранилось какое-то оружие? Что-нибудь, что могло бы сжигать камень подобным образом?"
Я посмотрел на него, но ничего не сказал. Он знал не хуже меня - а может, и лучше, - что вряд ли какая-нибудь электронная штуковина сохранит работоспособность спустя почти миллион лет.
"Вы нашли что-нибудь, что они построили и что до сих пор работает?" спросила Кассандра.
"Nien". Он скрестил руки, слегка защищаясь. "Но они похожи на плазменные следы, не так ли? Так говорил Гастон, а до него сэр Оливер".
Я согласился, что так оно и есть, и встал со стоном и щелчком в левом колене. Сухость пустыни уже истощила мою кожу, так привыкшую к Джадду и Айлис дю Альбулкам. Мне очень хотелось почесать лицо, но я не мог.
"Они похожи на рябь, не так ли?" спросила Кассандра, все еще приседая над следами ожогов. "Как если бросить горсть камней в бассейн".
Я нахмурился и посмотрел на нее. "Понимаю, что ты имеешь в виду", - сказал я, обойдя площадку на четверть оборота и приблизившись к стене. Там, где два круга пересекались, каждый из них слегка колебался. "Я не знаю ни одной плазменной горелки, которая оставляла бы такие следы". Я снова повернулся к Валерьеву. "Вы видели тела?"
"Нет", - сказал он. "Это забота Картера. Гастон видел, но он не стал об этом говорить".
"Доктор Манн был раздавлен, Валерьев". Я указал обеими руками на свои ребра. "Вокруг туловища".
Мужчина выругался на дюрантийском, непрерывный поток ругательств перешел на гальстани, когда он сказал: "Я не какой-то глупый провинциал. Я наслышан о вашей репутации, лорд Марло. Меня не испугать рассказами о призраках и колдовстве".
"Нет никакого колдовства", - возразил я, испытывая искушение выступить перед этим парнем, хотя однажды отказался выступать перед императором. "То, что вы называете колдовством, - всего лишь наука, которую вы не понимаете". Я запахнул на себе пальто. "На небе и на земле, доктор, есть больше вещей, чем может присниться вашей философии".
Дюрантийский ксенолог рассмеялся и, обратившись за поддержкой к Кассандре, спросил: "Он всегда такой?"
Многострадальная, она развела руки в красноречивом пожатии плечами.
Я изучал Валерьева. Для меня было очевидно, что - хотя он знал о Вайарту столько же, сколько и любой другой, не входящий непосредственно в штат АПСИДЫ, - он почти ничего не знал об Исполинах, о самих Наблюдателях.
Не мне было говорить ему об этом.
И все же… Оберлин говорил об отпечатках пальцев, о местах, где энергетические тела Наблюдателей пересекались с нашим миром. Тело Миуданара было одним из таких отпечатков - конденсат энергии в материю в виде какого-то черного змея-бога. Не были ли эти кольца еще одним? След контакта с более высокой, более обширной вселенной в углеродистом камне?
Они были отпечатком ботинка, а бедный, злосчастный доктор Манн - тараканом.
Я чувствовал себя таким маленьким. И какая польза от знания, откуда может упасть ботинок, насекомому, у которого не хватит сил выдержать его удар? Казалось, из всех насекомых, называемых человеком, только я один обладал этим знанием и способностью что-то с ним сделать.
Это было... глубокое чувство изоляции.
"Знаете, - продолжил Валерьев, - вы странный человек, Марло. Я не уверен, чего я ожидал. Вы ведете себя не как солдат".
"Я им не являюсь", - сказал я и добавил: "Больше не являюсь".
"Тогда кто же вы?"
Я резко посмотрел на него, пальто взметнулось, когда я повернулся. После паузы я сказал: "Колдун".
Валерьев усмехнулся, погрозил мне пальцем. "Хорошо сыграно!" - смеялся он, - "Очень хорошо сыграно. Колдун!" Он погрузился в поток дюрантийского языка со слишком сильным акцентом, чтобы я мог его полностью понять. Однако уловил слово muskara.
Ублюдок.
"Вы так и не ответили вчера", - сказал Валерьев. "Почему вы здесь?"
Я не сводил с него глаз, удерживая его взгляд, пока он разочарованно не отвернулся.
"Я, пожалуй, самый авторитетный специалист в галактике по сьельсинам", - ответил я и увидел, как тень упала на некрасивое лицо доктора. "Сьельсины… появились на бывшей планете-колонии Вайарту. Они называют Вайарту Энар, Первыми, и считают себя их наследниками. Dedim, Вторыми".
"Вы хотите сказать, что между сьельсинами и Вайарту есть какая-то связь?"
"Я говорю, что сьельсины могут прийти сюда, доктор", - сказал я и увидел, как мужчина побледнел.
"Почему?"
Посмотрев на Кассандру, я улыбнулся: "Что-то убило доктора Манна. Будь то оружие энар - как вы предполагаете, или колдовство, - сьельсины придут, чтобы забрать его. Я здесь для того, чтобы этого не произошло".
Я ничего не сказал ему о Наблюдателях. Пусть это останется делом рук Оберлина, схоластов и меня! У Тайбера Валерьева еще оставался шанс, что Империя отпустит его, позволит вернуться в безмятежную республику, где он жил. Это было маловероятно, но секреты, которыми я владел, тогда представляли опасность, опасность для всех, кто их знал.
Лучше ему оставаться директором раскопок, и только.
Лучше бы ему оставаться в темноте.
Свет, как мне уже не раз доводилось убеждаться, всегда ослепляет.
ГЛАВА 13
О ШУМЕ И СИГНАЛЕ
Если Оберлин надеялся, что Наблюдатель почувствует мое присутствие и быстро появится, то его ждало разочарование. Один из них определенно был в Фанамхаре. Чем еще можно объяснить состояние преломленного трупа доктора Манна? Файлы, которые дал мне Оберлин, с подробным описанием судеб экипажа "Атропоса" и участников операции "Гномон", которые после них приступили к работе на Наири, содержали изображения нескольких таких преломленных трупов, некоторых маленьких, как куклы, других больших, как гиганты.
Один из дьяволов был среди нас. Но он никак себя не проявлял. Возможно, он не знал о нашем присутствии, был удален от нашей реальности, дулся в каком-то уголке невидимого пространства. На Эуэ то, что осталось от Миуданара, сразу заметило меня. Но знало ли оно о моем приходе? Не было ли возможным, что какая-то жемчужина осознания в том, чем быстро становился Дораяика, заговорила с большей частью Наблюдателей, которые дремали в этом нечестивом городе? Мог ли Дораяика предупредить своего бога о моем приходе?
Или Наблюдатель на Сабрате наблюдал уже тогда?
Из тех, кто нашел тело доктора Манна, ни один не видел его смерти. Я поговорил с каждым из них, вместе и по отдельности, и ничего не узнал.
Я жалел их. Тридцать лет, которые они провели во льду, в любом случае проложили пропасть между ними и их семьями. Все они были плебеями. Их родители наверняка умерли или были древними по меркам обычных лет. Их жены были вдвое старше их и имели почтенный вид. Их дети выросли. Было бы милосердием отправить их всех за пределы планеты, в какую-нибудь далекую колонию, где они могли бы начать жизнь заново.
Но я не был уверен, что даже это будет разрешено. Они ничего не знали по существу и не представляли угрозы, но малейшее слово о том, что они видели, породило бы еще один слух в реке человеческих дел. Я сомневался, что добьюсь успеха, и с каждым последующим интервью у меня во рту становилось все кислее.
Они были мертвецами - все до единого, хотя Смерть еще не нашла их.
Снова была ночь, и мы уже несколько месяцев были в Фанамхаре. Фа На Ма Ха Ра, что, как сказали мне Картер и Рассам, на древнем языке Высокого Вайарту означало "Ближайшее место", хотя от чего оно было близко - или к чему была близка Сабрата - можно было только догадываться. Фанамхара, город энар. Город на Море Безмолвия.
Как же здесь было тихо!
Ветер, проносившийся по лагерю, пока я шел, невидимое и в то же время ощутимое присутствие, усиливалось песком, который жалил мне лицо, - я был уверен, что часть его была планктоном сухого климата, поддерживающим атмосферу. Кроме скрипа моих ботинок и слабых звуков лагеря за спиной, казалось, не было ничего во всем мире, ничего, кроме плато Mensa, которое возвышалось плоской, но массивной короной в этом море сплава белого и темного. Вдалеке я увидел многоколонный скелет левиафана, Cetoscolides sabrathis, поднимающийся из дюн за посадочным полем, безжизненный и мрачный.
В тот момент вся Сабрата казалась кладбищем, планетой мертвых.
Потревоженный моим появлением, туземный татакс - шестилапое существо, похожее на бронированного барсука, - поспешил пересечь тропинку под светом одного фонаря. Это был один из самых крупных представителей местной фауны, еще сохранившихся на Сабрате, - верховный хищник этого не совсем мертвого мира. По словам Гастона, им приглянулся лагерь, и они постоянно зарывались в землю под домиками, где было теплее всего, днем спали, а ночью собирали объедки и пустынных мышей и насекомых, которых мы привезли на Сабрату.
Там была жизнь. Одинокая и отчаявшаяся, но все равно жизнь.
" ...трудно выполнять какую-либо работу, когда человек босса дышит нам в затылок". Я остановился, удивленный близостью голоса. Оглянувшись, я заметил фигуры трех мужчин, сгрудившихся вокруг печки на крыльце ближайшего ко мне домика на южной стороне главной дороги.
"Разве это не правда", - воскликнул другой мужчина и сделал паузу, чтобы перевести дух. "Как его, блядь, зовут?"
"Присси", - ответил первый. "Присси Ласкарис. Мальчик-летучая мышь старого сэра Фридриха".
"Присциан", - поправил третий.
"У меня мурашки по коже", - продолжил второй. "Как патриций мог оказаться с таким лицом, спрашиваю я вас? Выглядит так, будто он мертв уже три дня. Можно подумать, у него не было лучшего костореза".
"Он ведь не чертов палатин, не так ли?" - сказал третий. "Хотя и настоящий придурок".
"Придурок Ласкарис", - сказал, кажется, второй мужчина и рассмеялся над своим дешевым юмором. Только тогда я понял, что мужчины наверняка выпили.
Человек сэра Фридриха всю неделю крутился в лагере, держась рядом с командиром Веди и осматривая различные десантные корабли, доставившие наших людей с "Троглиты". Рутинная работа, хотя он уговорил нескольких землекопов Валерьева провести для него более подробную экскурсию по руинам. Ласкарис был сотрудником АПСИДЫ и поэтому разделял энтузиазм АПСИДЫ в отношении ксенобитов. Вместе с Тором Рассамом он провел много времени в гипостиле, изучая надписи.
Сам Оберлин оставался на борту "Троглиты", связанный отчасти медицинской необходимостью, а отчасти собственной трусостью. Я думаю, что этому человеку, должно быть, потребовалась вся сила духа, чтобы написать ту записку, которую он оставил мне после того, как Гереон задал мне вопросы. Мысль о том, чтобы разбить лагерь в пустыне, пока Наблюдатель бродит на свободе, была совершенно невыносима для него.
Я шагнул вперед и, направляясь прямо к посадочной площадке и "Аскалону" за главным лагерем, помахал людям на крыльце. "Доброй ночи вам, сирры!" Я сделал вид, что только что увидел их.
"Вы поздно вышли, лорд!" - крикнул человек из тени крыльца. Повернув голову, я увидел троих мужчин, собравшихся около обогревателя с сигаретами в руках. Один держал посеребренную фляжку, которая отливала золотом в свете нагревательного элемента. "Сервин говорит, что шторм начнется сразу после полуночи. Вы же не хотите, чтобы он вас застал на улице".
Я проверил свой наручный терминал. "До полуночи еще больше часа!" крикнул я в ответ. "Посадочное поле не так уж и далеко!" Тем не менее, парень был прав, предупреждая меня.
"Это была последняя оценка, ваша светлость!" - пояснил второй мужчина, его голос был ниже, чем у первого. "Ветры быстро меняют направление, как только достигают Соляных Врат, и наблюдатели говорили, что ранее весь радиоэфир был полон призраков".
Я признал это, помахав рукой и поплелся дальше, поднимая ногами маленькие веера пыли.
Призраки...
Не прошло и десяти минут, как я добрался до "Аскалона", припаркованного на ближнем краю посадочного поля. Фрегат Веди и посадочные модули притаились на равнине за ним. Тут и там сквозь песок виднелись белые змеи водопроводов и черные черви силовых кабелей, все они были связаны друг с другом как мухи в какой-то великанской паутине.
Отбросив этот тревожный образ, я поднялся по трапу в трюм и вошел внутрь, задержавшись, чтобы поприветствовать четверку солдат ирчтани, которые охраняли внутреннюю дверь.
Я достиг первой лестничной площадки и уровня своей каюты, когда встретил спускающегося Ниму. На джаддианском слуге был белый фартук, завязки которого были закреплены медной фурнитурой. На левой стороне груди черным цветом были вышиты тройные ромбы школы Немрут.
"Мастер Адриан!" - кивнул он. "Я только что помыл посуду. В трапезной для вас приготовлен плов. Их последнего цыпленка, которого они привезли из Уильямтауна в воскресенье".
"Спасибо, Нима. Ты очень добр ко мне".
Джаддианский гомункул просиял от моей похвалы и склонил голову. "Это всего лишь моя работа, сэр".
"Кассандра в своей комнате?" спросил я.
Нима покачал головой и пригладил свои короткие черные волосы. "Нет, господин. Я думал, она с вами".
"Я был в руинах", - пояснил я и добавил: "Мне нужно помыться".
"Я уверен, что молодая хозяйка ушла в лагерь. Я слышал, что люди делают ставки на боксерские матчи по вечерам".
Я нахмурился. "Не слишком ли поздно для этого?"
Нима пожал плечами. "Я могу использовать телеграф, чтобы связаться с "Реей" и попросить Веди послать несколько человек на ее поиски".
Я заколебался. Наблюдатель мог следить постоянно, мог нанести удар в любой момент, как это произошло с доктором Манном. Часть работ, для наблюдения за которыми Ласкариса отправили на поверхность, заключалась в установке магнитометров и другого сенсорного оборудования, детекторов, теоретически чувствительных к энергиям, из которых состоял сам Наблюдатель. Участники операции "Гномон" использовали подобные устройства на Наири после того, как был потерян "Атропос". Мы бы узнали, если бы он переместился в лагерь или около него - если бы он действительно мог такое делать. Точно так же, если бы сьельсины прибыли на Сабрату, мы бы знали. Даже если бы коммы не смогли связаться с нами, со станции Маркова поступили бы сигналы по телеграфу, и, если бы ничего другого не было, мы бы узнали о пожарах на входе, когда нечеловеческие корабли врезались в крышу мира.
Да и самих людей надо было учитывать.
Но я был слишком осторожен. Кассандра была взрослой женщиной и маэсколом из Джадда.
"Нет необходимости", - реши я. "Она скоро появится".
Я направился мимо Нимы к двери и в душ, но слуга сказал: "Хозяин?"
"Да, Нима?"
"Я должен настоять, чтобы вы постарались не занести пыль обратно на корабль. Этот ужасный песок проникает повсюду! И так много в нем токсичного!"
"Только в мокром виде".
"Именно!" волновался Нима. "Именно! Предположим, что что-нибудь из этого попадет в ванну! Что тогда?" Очевидно, считая свой вопрос риторическим, Нима протянул руку: "Дайте мне пальто, я прослежу, чтобы его почистили".
"Я уже провел дезинфекцию", - запротестовал я.
"Все равно", отрезал Нима, погрозив пальцем. Вздохнув, я снял пальто и передал его слуге. "Я бы чувствовал себя лучше, если бы вы с госпожой Кассандрой были в защитных костюмах в руинах. Если они так опасны, как говорят, хозяин, я просто..."
Я похлопал Ниму по плечу. "Лагерные врачи говорят, что все в порядке. Именно влага активирует яд в камне".
"Пот - это влага!" Нима крикнул мне вслед, но я уже был за дверью.
Снова чистый, я надел брюки и джаддианский шелковый халат из черно-белого жаккарда, который носил ночью, и отправился есть плов, который Нима оставил для меня в трапезной. Цыпленок прибыл с грузом из Уильямтауна, как и сказал Нима, но вишни были одними из последних, которые отправились в путь - запечатанные в бренди и охлажденные - из портов Джада.
Кассандра не вернулась к тому времени, когда я закончил, и поэтому я спустился в трюм, застегивая пояс со щитом на талии, рукоять меча свисала с застежки. Ирчтани вытянулся по стойке смирно. Такие, как они, не садятся и не ложатся спать, у их коротких ног не хватает коленей, но двое из четверых съежились и подняли крылья, чтобы спрятать лица.
"Заснули на работе?" спросил я, улыбаясь.
"Прошу прощения, Башанда", - ответил один, покачивая головой. Он резко согнулся в поясе и подобрал с пола свою длинную саблю.
Один из тех двоих, которые все еще был настороже, пронзительно закричал, открыв клюв. "Мы спим чутко. Я сказал этим двум каджимам, этим птенцам, дать отдых глазам и крыльям. Сегодня все тихо. Как и каждую ночь".
"Неважно", - сказал я. "Я думал, должен быть шторм?"
"Скоро, говорит друг Инамакс", - сказал вожак, вглядываясь одним глазом в своего спутника, стройного ирчтани с серыми перьями. "Он пролетел всего четверть часа назад".
Я кивнул. Значит, шторм, который предсказывал Сервин - метеоролог лагеря, - двигался медленнее, чем ожидалось. Я сверился с хронометром на дисплее своего терминала. Была почти полночь, и зияющая темнота сочилась из-за горизонта на открытый трап в дальнем конце трюма. "Моя дочь доложилась?"
"Девочка каджима-башанда?" - поинтересовался тот, кого звали Инамакс, его галстани был плохим. "Нет, башанда".
Мое беспокойство росло. Не исключено, что она отправилась в лагерь для участия в боях. Я не знал, смеяться мне или бояться при мысли о том, что моя Кассандра будет сражаться с солланскими легионерами и инженерами-рабочими в тускло освещенном зале какого-нибудь закрытого барака. Она была палатином - и даже больше, чем палатином, - джаддианским эали во всем, кроме имени. Несмотря на свой пол, она была бы быстрее и сильнее любого из них. Но я был ее отцом, и мысль о том, что она будет драться, всегда вызывала у меня отвращение, хотя я поощрял это с самого начала. Внезапно я вспомнил, как занимался с ней, когда она была совсем маленькой девочкой, стоя на коленях, чтобы быть ближе к ее росту, уча ее не использовать кулак в качестве молотка - как это делают все маленькие дети.
"Ветер воет", - кивнул я, отмечая песок, который залетал в трюм, скапливаясь небольшими кучками по углам. Ирчтани кивнули головами. "Кто-нибудь из вас пойдет и скажет Ниме, чтобы он телеграфировал командиру Веди?"
Командир четверки - его звали Инаам - вразвалочку направился к двери.
Не успел он сделать и трех прыжковых шагов, как из темноты за открытым пандусом донесся смех. Женский смех.
Я почувствовал, как мое сердце сжалось при этом звуке, но мгновение спустя ощутил, как напряглись челюсти, когда Кассандра поднялась по трапу.
Эдуард Альбе шел рядом с ней, перекинув через плечо старинную винтовку MAG. Они все еще смеялись. Агент АПСИДЫ снял очки, а его волосы, нехарактерно свободные от любимого им делийского масла, свисали вниз по правой стороне лица чуть ниже глаз. Вместо черной офицерской формы на нем была темная форма обычного легионера, но те же высокие сапоги в конном стиле. Кассандра была одета так же, отказавшись от джаддианской туники и мандии Мастера Меча, хотя мечи остались, пристегнутые к обоим бедрам. На ней был один из некрашеных шерстяных плащей, которые предпочитают местные жители, а ее двойные косы свисали вниз, по одной через каждое плечо.
"Вот ты где!" Я пересек половину трюма и направился к ним. "А я уж начал гадать, где ты! Нима думал, что ты ушла драться в бараки".
"Это по средам!" сказала Кассандра и жестом указала на молодого Альбе. "Мы с Эдуардом были за посадочным полем, охотились на татаксов".
"Охотились на татаксов?" спросил я, переводя взгляд с одного на другого. "Вы поймали хоть одного?"
"Мы поймали трех!" беззаботно ответил Эдуард, поправляя винтовку на плече. "Есть их нельзя - они в основном состоят из хитина и костей. Но они отлично подходят для стрельбы по мишеням".
Мои глаза сузились. "В темноте?"
"У нее тепловизионный прицел", - объяснил мужчина из АПСИДЫ, позволяя винтовке плавно соскользнуть с плеча в руки. "Вы оцените это. Она была в моей семье на протяжении нескольких поколений. Ваш брат и мой предок откопали ее вместе с тайником оружия в пещерах над моей деревней".
"Не говори со мной о моем брате, А2", - сказал я достаточно резко, чтобы лицо Кассандры потемнело. Про себя я снова задумался о связи этого человека с Криспином, о связи его семьи с моей. О какой деревне он говорил? Какой-то поселок на побережье Рамнараса за Мейдуа? Я мог бы спросить, но не доверял делийскому агенту, и мне не нравилась его чрезмерная фамильярность с моей дочерью.
Энтузиазм, на мгновение озаривший его красивое, патрицианское лицо, угас, и винтовка поникла в его руке. "Мой прапрадед, Жан-Луи, спас жизнь вашему брату этой винтовкой", - сказал он.
На мгновение свет в трюме отразился от тисненой серебряной пластины на левой стороне оружия, чуть выше спускового крючка. Дьявол Марло прыгал там с трезубцем в руке.
Если у меня и были сомнения в подлинности этого парня, то они тут же исчезли - или почти исчезли. Он мне не нравился, и я не доверял ему, но я понял, что полностью сомневался в его связи с моим домом, и отступил на шаг. "Тогда ваша семья оказала моей услугу", - сказал я, хотя Эдуард и так это знал. "Спокойной ночи, сирра Альбе", - кивнул я и повернулся, чтобы уйти. "Идем, Кассандра!"
* * *
"Что это было?" Кассандра столкнулась со мной на лестнице, схватив меня за запястье.
Я непонимающе посмотрел на нее.
"Ты так холоден с ним! Он неплохой парень!" Она посмотрела на меня жесткими зелеными глазами.
"Ты должна быть осторожна с ним, Кассандра", - начал я, и мой голос эхом отразился от стен лестничного пролета. Осознав, насколько громко говорю, я понизил голос. "Ты читала письмо императора. Эти люди нам не друзья. Не Оберлин. Не схоласты. Ни Валерьев, ни кто-либо из местных жителей, и уж точно не Специальный агент 2".
Она уперла руки в бока, вздернула подбородок жестом, который так же относился ко мне, как и к ее матери. "Это касается твоего брата".
"Это не имеет никакого отношения к Криспину", - возразил я. "Это не безопасные люди, Кассандра. Это не безопасное место. Ты знаешь, почему мы здесь. На что мы охотимся. Даже если бы мы могли доверять имперцам, это может быть одна из самых опасных планет в галактике. Мне нужно, чтобы ты была осторожнее. И с Альбе, и вообще". Я протянул руку и коснулся ее щеки. Она не уклонилась. "Пожалуйста. Ты так многого не понимаешь".
"Тогда научи меня!" - попросила она, положив свою руку на мою. "Абба! Ты до сих пор не объяснил, что ты сделал с телом этого человека! Как ты это сделал. И если я должна так беспокоиться об Эдуарде, то почему?"
Я не мог объяснить. "Потому что он один из них", - ответил я.
"Ты был одним из них!" - возразила она.
"И ты знаешь, чем это закончилось!"
"Но мы не можем быть вдвоем с Нимой против Империи и этой штуки!" - сказала она, повысив голос.
Я поднял руку и опустил ее, призывая к тишине. Мы с Нимой усердно трудились, уничтожая оборудование для наблюдения, которое люди Оберлина спрятали на борту "Аскалона", но я отнюдь не был уверен, что мы нашли все, а ирчтани были чуть ниже и имели острый слух.
"Почему ты так настроен именно против него?" Ее лицо потемнело. "Потому что он мужчина? Абба, мне сорок один стандартный. Я не ребенок!"
"Ты мой ребенок", - возразил я.
"По плебейским меркам я старуха!"
"Ты не плебейка", - пояснил я.
Кассандра резко выдохнула, ее разочарование было очевидным. "Мы должны доверять кому-то, Абба, - сказала она, - почему не Эдуарду?"
Я промолчал.
"Это из-за твоего брата, не так ли?"
"Хватит о моем брате, Anaryan", - отрезал я и продолжил свой марш вверх по лестнице. "Психологизация тебе не к лицу".
"Потому что я права?" Она последовала за мной.
"Ты слышала что я сказал". Мы дошли до двери на второй уровень и до коридора, ведущего к нашим каютам. "Будь осторожна с юным Альбе… и со всеми остальными".
Ее шаги затихли позади меня, и я обернулся. Она остановилась, склонив голову, положив руку на косяк двери, ведущей на лестницу. "Да, Абба". В этот миг она показалась мне странно маленькой, тенью той девушки, которой была. Я не хотел, чтобы она так себя чувствовала, и сделал шаг к ней.
"Кассандра", - позвал я и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ - кривой улыбкой Марло. "Я люблю тебя, ты знаешь об этом?"
"Знаю", - сказала она. "Я тоже тебя люблю".
"Мне жаль, что я привел тебя сюда", - сказал я. "В это… ужасное место".
"Я не жалею", - сказала она и вздернула подбородок, как делала это раньше. Как и ее мать. Как я. "Иначе ты был бы здесь один".
По старой привычке я отвернулся от нее, прежде чем она смогла прочитать выражение моего лица. Маскируя это бравадой, я произнес: "Ну, есть Нима..."
"Старый добрый Нима", - сказала она и легонько засмеялась.
"Спокойной ночи, Anaryan".
"Buon lail, Abba".
ГЛАВА 14
ФАНАМХАРА
Зеленая пыль все еще висела в воздухе, когда я следовал за людьми Валерьева через пролом. Ноги стучали по углеродной пленке, которую они уложили на стеклянные края отверстия, проделанного плазменным буром в пяти с лишним локтях вайартского пласкрита. Валерьев громко возражал против этой процедуры, ссылаясь на потенциальный ущерб, который могут нанести нагрев и сверление, независимо от того, какие артефакты будут найдены на противоположной стороне, не говоря уже о самих стенах.
Со временем я уступил нападкам Нимы и стал надевать свои доспехи, когда отправлялся в руины. Старый имперский костюм по-прежнему был мне впору и защищал от арсенита меди, которым вайарту-энар подкрашивали свои камни. Но были и другие преимущества.
Как там говорил Нима?
Это был вопрос престижа. В этой броне я снова был лордом Марло, а не покрытым шрамами седеющим стариком в мрачном джаддианском одеянии. Лицо, которое я показал рабочим, было отполированным до блеска, черным как ночь, а мой голос, который когда-то командовал легионами, звучал громко и низко из динамиков, скрытых в скульптурном нагруднике.
"Куда делся Валерьев?" спросил я, спускаясь на пол с другой стороны.
"Туда, господин!" - направил мужчина.
Я едва слышал его. Я в изумлении смотрел вниз и совсем забыл про дюрантийского ксенолога. Забыл о рабочих вокруг меня и о металлической яйцевидной форме плазменного ствола.
Звуковые и гравиметрические датчики намекали на это массивное помещение, но увидеть ее впервые было чем-то совершенно иным.
Созвездие плавающих светосфер уже рассыпалось, заполняя объем, - их сбрасывали или скидывали с уступа передо мной те, кто шел впереди. Многие из них управлялись дистанционно, как и картографические дроны, чьи зеленые веерообразные лазеры обшаривали каждую нарисованную поверхность.
"С вами все в порядке, лорд?" Эдуард Альбе вошел сразу за мной.
Я оглянулся и увидел, что он наблюдает за мной через стекло одной из фильтрующих масок. Как и большинство рабочих, А2 предпочел надеть стеганый комбинезон инженерного корпуса, чьи шлемы имели тот же профиль, что и безликие шлемы обычных солдат, но чьи визоры были из прозрачного алюмостекла, плотно облегающего лицо и уступающего место боевой керамике и стали перед ушами и нижней части челюсти.
"Ты видишь это?" спросил я его.
Мы вышли на самую верхнюю галерею зала, огромного и круглого, как чаша Колизея. Стоя на обрыве, я прикинул, что пространство, возможно, около тысячи футов в диаметре и глубокое. Ужасно глубокое. Тусклые края круглого помещения стали видны только сейчас, а края куполообразной крыши, поддерживаемой подпорными пилонами из грубого камня, казались лишь намеками, на которые указывал легкий отблеск далекой зелени.
Под нами уровень за уровнем спускались круглые галереи, каждая из которых была немного меньше предыдущей. Пол той, на которой мы стояли, наклонялся вниз по мере приближения к внутреннему краю, на котором вообще не было перил или парапета. Я представил себе орды энар, стоящих, копошащихся на камнях, чтобы те, кто выше и дальше всех от края, могли заглянуть поверх железных панцирей своих собратьев и увидеть пол ротонды далеко внизу.
"Мы находимся прямо под центром горы!" пояснил Эдуард, стоя рядом.
"Я знаю, - ответил я ему.
В некотором смысле, город и был горой, а местные скалы, возвышающиеся над ним, были всего лишь отложениями исчезнувшего моря. Без города не было бы горы.
"Отойдите от края!" - кричал человек в белой стеганой форме инженера, размахивая руками в перчатках. "Камень неустойчив!"
Я увидел то же, что и он: Целые изъеденные временем каменные глыбы отвалились у края галереи и разбились в щебень на уровне ниже. Были еще целые дуги окружности, гладкие и нетронутые, но были и участки, осыпавшиеся, как старая штукатурка.
"Как вы думаете, для чего они это использовали? Это место?" Спросил Эдуард, отступая назад, когда инженерная команда прошла вдоль линии, предупреждая своих товарищей держаться подальше. Я слышал, как один мужчина кричал, требуя светящуюся ленту, намереваясь отметить край. "Что-то вроде храма?"
"Археологи всегда думают, что вещи и места, которые они находят, имеют религиозное значение", - заметил я.
"Вы так не думаете?"
"Вполне возможно", - согласился я. "Для чего бы ни предназначалось это место, оно находилось в центре их жизни. Но мы так мало знаем о Вайарту. Это может быть общественная площадь. Суд. Арена!" Я окинул взглядом стены и почувствовал, что у меня перехватило дыхание. Стены позади были покрыты отслаивающимися фризами, изображающими Энар - плоских многоногих ракообразных с молниями в когтях, - которые маршировали против съежившегося народа, изображенного в виде кривоногих четвероногих без различимой головы и с тонко выточенной текстурой, которая могла бы быть мехом. Как и предупреждал Валерьев, наш бурильщик прожег в нем дыру.
То, что потеряно, уже никогда не вернуть.
Мимо нас спешили люди, неся еще больше осветительного оборудования. Один из них тянул кабель через свежее отверстие.
"Странно", - произнес Эдуард, и, повернувшись, я увидел, что он протирает визор рукой в перчатке. "Здесь вода".
"Вода?" повторил я.
"Ну, - сказал он, - когда-то Сабрата была покрыта водой. Мы находимся так глубоко под землей, что неудивительно, что тут что-то осталось". Он поднял голову, и я увидел, как капля шлепнулась на алюмостекло его шлема.
Проследив за его взглядом, я увидел тоненький ручеек, сбегающий по канавке в ребристом потолке, капающий тут и там, стекая по стене.
Мне пришла в голову мысль, и я позвал: "Валерьев!".
Дюрантийский доктор, одетый в свой обычный коричневый костюм, на котором была только маска-фильтр, поспешил к нам. Я показал ему на воду. "Вам следует отсюда убраться", - сказал я, оценив состояние его одежды. "Вам и всем, кто не в полной экипировке".
"Sranna!" - прошипел он. "Откуда она идет?"
"Может быть, в какой-нибудь камере повыше еще есть вода", - предположил Эдуард.
"Скорее всего", - добавил я. "Я могу справиться здесь. Забирайте ребят по мере необходимости. Проведите чистку и проверку". Я схватил одного из инженеров. "Возьмите проволочный зонд и поищите там!"
Мужчина отдал честь и поспешил наружу через пробуренное отверстие. Валерьев не двинулся с места. Я указал на путь, по которому мы все пришли. "Убирайтесь, доктор! Последнее, что нам нужно, это чтобы вы или ваши люди умерли от отравляющего газа. Уходите сейчас же!"
К моему удивлению, Валерьев не стал спорить, а крикнул, чтобы все, кто не был полностью подготовлен, уходили. Около дюжины человек - его люди, отметил я с некоторым разочарованием, - все последовали за ним.
"Кто-нибудь нашел дорогу вниз?" крикнул я.
"Сюда, лорд!" Один человек махал рукой из пространства слева от нас, руки белели в зеленой темноте. "Там внизу что-то есть!" Я заглянул за край, но свету наших светящихся сфер еще предстояло проникнуть во всю глубину мрака, наполнявшего эту гулкую пещеру.
Тогда я двинулся вслед за кричавшим человеком.
То, что он обнаружил, было вершиной крутой лестницы, образованной перекрытием наклонных ступеней, похожих на клинья, выступающих с обеих сторон стены, так что при взгляде сверху ступени образовывали букву V с самой низкой точкой посередине.
Наш спуск был шатким и медленным. Ступени были сделаны для шестиногих существ, приземистых и плоских, и я слишком легко мог представить, как буду падать вниз, навстречу своей гибели. Мы вышли на второй уровень, который мало чем отличался от первого: наклонная галерея из гладкого камня с видом на пол внизу. Со временем мы спустились на пять уровней вниз и обнаружили, что пол представляет собой ровное каменное пространство с помостом посередине, большой круглой сценой, возможно, трехсот футов в поперечнике. Из камеры во все стороны вели трапециевидные дверные проемы в более глубокие и темные залы. Три ближайших обрушились.
Однако все это ускользнуло от моих чувств.
Я смотрел только на то, что находилось на возвышении.
Оно было полностью черным, чернее мрака, хотя под ним лежала пыль веков, его поверхность была огранена, как кованая сталь. Я сразу понял, что это было, чем были при жизни эти спутанные, кажущиеся упавшими каменные колонны. Огромные, как стволы деревьев в обхвате, а самая маленькая из них во много раз превышала рост человека. Глядя на них, мне почудилось, что я слышу шепот, подобный тому, что слышал в зубцах ворот Актеруму, и почувствовал, что мой взгляд притягивается к ним, вырывается из моей головы целиком и тащится по воздуху.
"Что это, во имя Земли?" - спросил один из моих спутников.
Это были кости руки.
Гигантской руки.
Не говоря ни слова, я приблизился, поднимаясь по ступеням помоста, Эдуард и два инженера следовали за мной.
"Это не может быть настоящим, не так ли?" - спросил один из техников. "Какая-то статуя?"
Я ничего не сказал, подходя к ней, как человек подходит к спящей пантере с одной лишь заостренной палкой, подняв плечи. По веществу он был идентичен черепу Миуданара, а его поверхность напоминала сколотое черное стекло.
"Это выглядит почти по-человечески", - сказал другой инженер.
"Почти", - сказал я. "Посчитайте пальцы".
Их оказалось шесть.
Помост был сделан не из вездесущего зеленого камня, а из белого мрамора, бледного как молоко.
"Это не вайартская письменность, - предположил Эдуард, указывая на периметр камня. "Похоже на сьельсинскую".
"Это не так", - сказал я, не обращая внимания на надпись. "Сьельсинская похожа на нее".
Я подумал о Цилиндре Асары, о табличке, которую Аттавайса подарил Дораяике в знак уважения, и о тех, которые видел в других воспоминаниях, во время путешествий на "Ехидну", в которых я никогда не участвовал. На всех них были изображены письмена Вайарту и вырезанные изображения, сгруппированные вокруг круглых букв речи Тихого.
Речи Наблюдателей.
Так и руины Фанамхары были сосредоточены вокруг этого места, вокруг этой руки.
Руки одного из Наблюдателей, давно умершего.
"Она точно такая же, как та, которую наши люди извлекли из "Ехидны", - сказал Эдуард в двух шагах слева от меня. Он выгнул шею, чтобы лучше рассмотреть всю высоту и величие костей.
"Что это?" - спросил один из техников.
"Кости бога, сирра", - ответил я. "Это то, что мы пришли убить".
"По-моему, выглядит мертвым", - сказал парень.
"Нет." Побуждаемый каким-то инстинктом, которому я не мог дать объяснения, я отжал язычок, расстегивающий вамбрас на правой руке. Наруч с грохотом упал на камень, и я сорвал печать, фиксирующую перчатку.
"Что ты делаешь?" спросил Эдуард.
Я не ответил ему, но прижал голую руку к стекловидному материалу, из которого состояли кости Наблюдателя.
И сразу же отдернул ее.
"Жутко холодно, - пояснил я и дотронулся до массивного пальца другой рукой, все еще одетой в перчатку, чувствуя, как холод просачивается сквозь полимер. "Это чувствуется даже через перчатки, поглядишь?"
Человек из АПСИДЫ не стал приближаться, вместо этого проверил показания термометра на своем шлеме. "Одиннадцать по Цельсию. Прохладно, но не холодно".
Мысли резко вернулись к черному камню Калагаха. Насколько похожим было это вещество - как обсидиан!
"Оно кажется холодным только мне", - сказал я, уверенный, что прав. Я обладал чувствами, которых не хватало другим.
Я посмотрел на свои пальцы, осознавая, что подставил их под действие окружающего яда. Я сказал себе, что не должен волноваться, потому что не прикасался к отравленному камню. На самом деле то, к чему я прикоснулся, вовсе не было камнем. На Эуэ у меня не было случая внимательно изучить кости Миуданара, но я был уверен, что когда люди Валерьева и Рассама исследуют этот темный материал, они найдут его идентичным экзотической материи, из которой сложены черные залы Калагаха, Анники, храма в Аттен-Варе.
В этот момент с галерей наверху раздался крик.
Затем что-то ударилось о плиту в десяти футах от нас.
"Mon Dieu!" взвизгнул Эдуард и отпрыгнул назад, выхватывая из кобуры на бедре парализатор.
Я пригнулся и потянулся к эфесу меча, готовый вызвать клинок.
Но в этом не было нужды.
Мужчина был уже мертв.
Он был одет в стеганую белую форму инженера, его шлем был из того же прозрачного алюмостекла, что и у Эдуарда. По внутренней поверхности визора, не разбившегося при падении, расплывались кроваво-красные, яркие, как киноварь, пятна. Падение, должно быть, переломало ему все кости.
Я посмотрел вверх. До самой верхней галереи было почти четверть мили, более тысячи футов в этом похожем на пещеру пространстве.
Пальцы нащупали коммуникатор на наручном терминале, и я нажал на выступ за правым ухом, чтобы убедиться, что коммуникационный патч подключен к шлему. "Что случилось?"
Ответ пришел искаженный, как я и предполагал. "Не уверен, м-лорд". Зашипели помехи, и я повернулся, чтобы отойти на три шага от тела, пока мужчина продолжал говорить. Фразы выходили обрывистыми, хлесткими, но я различил одно слово сквозь всю болтовню.
"
У меня кровь застыла в жилах.
Бедняга, должно быть, прыгнул в тот момент, когда я коснулся руки.
ГЛАВА 15
ВТОРЫЕ СЫНОВЬЯ
Изображение дрожало, раскачивалось из стороны в сторону при каждом отчаянном шаге. Из динамиков доносилось прерывистое дыхание. Слабый стон, который мог быть словом "нет". А потом он нырнул в черноту. Далекий пол, зеленый и белый, превратился в крышу над головой, когда галерея за галереей проносились мимо. Крик - тот самый, который я слышал, стоя на помосте, - заполнил тесный шлем. Последовал страшный хруст и ужасная тишина. Затем появились эмалированные черные поножи, и Адриан Марло уставился на мертвеца.
"Хватит, Присциан, - приказал Фридрих Оберлин.
Секретарь нажал на клавишу остановки воспроизведения.
"Он просто.......побежал", - сказал я в наступившей тишине. "Он был нездоров?"
"В его последней оценке ничего не сказано", - сказал директор над своей чашкой чая со слабым цветочным ароматом. "Но ты уже это знаешь".
Эдуард Альбе сидел рядом со мной, перебирая отчеты, которые один из сотрудников Ласкариса принес из подсобного помещения. В досье был изображен человек с простыми открытым лицом, лысый, как любой легионер, с матросской бледностью и синими тенями щетины на щеках и голове.
"Александр из Альбы, - сказал Альбе и назвал его серийный номер. "С отличием сдал гражданские экзамены. Поступил в инженерный корпус, девяносто шесть процент..." Он продолжил читать. "В его послужном списке нет психиатрических отметок. Если только не считать ими пьянство и нарушение общественного порядка".
"А этого делать не следует", - сказал Оберлин. "Рядовые собирают таких, как крышки от бутылок, каждый раз, когда уходят в отпуск на берег".
"Он чист", - согласился Ласкарис.
"Это был Наблюдатель", - сказал я. "Должен быть. Этот человек, Александр, покончил с собой, как только я коснулся руки. Должно быть, он наблюдал за нами".
Ласкарис запнулся волнуясь. "Вы.......думаете, оно побудило инженера покончить с собой? Овладело им? Как даймон?"
"Именно это произошло на Наири", - сказал я, глядя на изможденного секретаря. Ласкарис выглядел - если уж на то пошло - еще меньше похожим на себя, чем обычно, более усталым и осунувшимся, чем когда-либо. Парень отчаянно нуждался в солнечном свете. Упражнениях. Женщине. "Если машина может влиять на разум человека, почему не один из Наблюдателей? Тот, с которым я столкнулся на Эуэ, вызывал у меня видения".
"Но зачем заставлять человека убивать себя?"
Я мог только пожать плечами.
"Возможно, чтобы напугать нас", - предположил Оберлин, промакивая салфеткой свой покрытый пятнами череп.
"Или предостеречь нас", - вставил Эдуард. "Возможно, оно знает, что мы можем причинить ему вред. Или намереваемся".
"Ты думаешь, мы его напугали?" спросил Оберлин своего агента.
"Подумайте об этом, сэр", - настаивал молодой Альбе. "Мы здесь почти год, и ничего. Но как только мы углубляемся в город - находим ту руку - это происходит. Конечно, это реакция".
Я кивал, соглашаясь с анализом молодого агента. "Это из-за меня", - продолжил я. "Я подошел слишком близко".
"Вы что-нибудь видели, пока были там, внизу?" Спросил Оберлин. "Вообще что-нибудь?" По акценту, который он придал слову "видеть", я понял, что он имел в виду мое второе зрение.
"Ничего", - сказал я. "Я бы хотел вернуться вниз и поближе рассмотреть эти кости".
"Вы можете вернуться на планету, когда мы здесь закончим, лорд, - сказал Оберлин, - но я не хочу, чтобы вы шли в пантеон, пока люди Валерьева не обезопасят это место. Они устанавливают ограждения. Я не допущу, чтобы еще один мой человек сорвался с самого верхнего балкона, и не хочу, чтобы вы приближались к этому месту, пока оно не будет оцеплено. Все ясно?"
Старик на мгновение показался вдвое моложе себя, когда пристально посмотрел на меня через стол, его склеры были почти синими в отраженном свете голографа.
"Конечно", - сказал я.
Мы сели на шаттл - юный Альбе и я - и почти сразу вернулись на "Троглиту". Я спал, но урывками. Оберлин настоял на том, чтобы мы с Альбе прошли полное физическое и химическое обследование, пока составлялись отчеты об инциденте в том месте, которое Валерьев уже называл пантеоном Фанамхары. Мы оба вернулись чистыми, как и все, кроме двух мужчин, которые вошли в пантеон вместе с нами. Их отправили в медпункт наземной базы и ввели хелаторы, чтобы вывести мышьяк из крови до того, как он успеет нанести серьезный вред организму.
"Пока вы были в медике, мы провели предварительный анализ руки", - сообщил Оберлин. "Спектральный анализ подтвердил, что кости не являются обычной материей, что соответствует образцам, найденным на Наири и Ехидне".
"Ехидне?" Я нахмурил брови.
"Лорд Пауэрс обнаружил похожие кости в гробнице на корабле-мире сьельсинов, - поделился Оберлин. "После Второго Крессгардского сражения".
"Ты мне этого не рассказывал", - сказал я.
Оберлин моргнул. "Тебе и не нужно было знать".
"Тебе придется начать доверять мне, Фридрих", - заметил я.
Директор только улыбнулся. "Это вещество - одна из форм высшей материи. Тетракварк, как мы думаем. Инертный, очень стабильный".
"Высшая материя?" недоверчиво спросил я.
"Не та, что используется при изготовлении мечей", - сказал Оберлин. "В конце концов, есть высшая материя и высшая материя. Точно так же, как литий - это не железо".
"Мы узнаем об этом больше через день или два". Терминал Ласкариса издал звуковой сигнал, и он поднялся со своего места, пересек комнату и подошел к буфету, где стоял полный графин с водой. Он наполнил пару чашек и, вернувшись, протянул одну пожилому рыцарю.
Оберлин достал из кармана пальто украшенную драгоценными камнями коробочку и проглотил пару красных гелевых таблеток.
"И на Наири тоже были кости..." сказал я, размышляя вслух.
Оберлин сделал утвердительный жест. Кашлянул. "Да, - пробормотал он, - гораздо более совершенный экземпляр. Вайарту строили свои города вокруг них, где только могли".
"Логично", - сказал я, - "мы строим наши города вокруг святилищ Капеллы".
"Высшая материя..." задумчиво произнес Альбе и провел рукой по столешнице, прогоняя проекцию. Несколько коротких прикосновений по черному стеклу вызвали серию снимков руки, сделанных с верхних уровней. Кости упали друг на друга, превратившись в груду костяшек. Их окружали кольца круглых анаглифов, высеченных в мраморной плите каменщиками Вайарту. "Très incroyable!"
"Вы проверили кости на соответствие материалу, используемому в местах Перворожденных, как я просил?" спросил я, думая о Калагахе.
Оберлин покачал головой. "Пока нет. Ты действительно думаешь, что это одно и то же?"
Я только посмотрел на него.
"О чем бы это нам сказало?" - спросил директор.
"О том, что существует связь между Перворожденными и вашими Исполинами, - сказал я. Между Тихим и Наблюдателями".
"Мы это уже знаем!" - сказал Эдуард, постукивая по голографиям, выложенным на столе. "Их письмена одинаковы".
"Мы бы узнали, как были построены руины Тихого", - сказал я. "Что бы это ни было. . . субстанция, похожая на высшую материю, они сконденсировали ее из чистой энергии, как это делают Наблюдатели при создании физической формы". Я подтащил одно из изображений поближе к себе через стеклянный стол. "Под плитой ничего нет, не так ли?"
"Согласно гравиметрии, ничего", - последовал ответ Оберлина. "Вы чего-то ожидаете?"
"Не уверен", - честно ответил я. "Когда я смогу попасть туда, чтобы посмотреть?"
"Возможно, через неделю", - ответил Оберлин. "Я не хочу больше никаких инцидентов. Сначала тот техник Валерьева исчезает с одним из наших инженеров, теперь это..."
Мы все четверо замолчали. Оберлин имел в виду исчезновение некой Робин Кель, младшего археолога под началом Валерьева. Она и легионер АПСИДЫ по имени Ирум украли ялик из автопарка и исчезли ночью с избранными артефактами Вайарту. На станции Маркова о них не сообщалось, а ближайшее поселение было в более чем трех тысячах миль отсюда.
Казалось маловероятным - даже со свежей термоядерной батареей - что ялик сможет проделать весь путь до Уильямтауна или до одной из шахтных баз на экваторе. Сабрата была слишком обширна и слишком малонаселена. Я не мог понять, о чем думали эти двое, убегая вместе.
Скорее всего, они вообще ни о чем не думали.
"Я приказал Валерьеву, Рассаму и Картер извлечь руку и поднять ее на поверхность, - заявил Оберлин.
Мы с Эдуардом заговорили одновременно. "Как?" Мы повернулись и посмотрели друг на друга, и я обнаружил, что, как и я, молодой агент скрестил руки на груди.
Я разжал свои.
"Один из проходов, ответвляющихся от зала пантеона, достаточно широк и наклонен вверх. Он завален, вот почему мы его сначала не нашли, но Валерьев думает, что сможет его расчистить".
"А куда он выходит?" спросил Эдуард.
"К проспектам", - ответил Ласкарис. "Если наши сканы верны".
"Вы совершаете ошибку", - сказал я, положив руки на стол, все в шрамах. "Наблюдатель заставил Александра из Альбы покончить с собой только потому, что я коснулся этой руки. Что еще он сделает, если ваши люди попытаются сдвинуть ее с места?"
Оберлин замолчал, уставившись на мутное отражение голографии в черной столешнице. "У нас будет время принять это решение, пока Валерьев продолжает раскопки. Тем временем Картер и Рассам будут изучать резьбу в пантеоне. Ты присоединишься к ним и будешь следить за нашей добычей". Он говорил так, словно хотел выпроводить меня, и Ласкарис поднялся со своего места.
Я не встал. "Лорд директор, - начал я. "Нам следует усилить охрану на земле. Если существо узнает о нас, оно может напасть непосредственно на лагерь".
"Все к лучшему", - с неожиданной свирепостью заговорил Оберлин, наклоняясь над столом. "Тогда это будет просто вопрос развертывания NEM".
"Просто?" Я встал. "Что в этом простого, милорд? Вы не хуже меня знаете, с чем мы столкнулись. Человек погиб по почти сверхъестественным причинам. Мы имеем дело с материалами, выходящими за рамки человеческой науки, с цивилизацией, которую едва понимаем!"
Оберлин поднял обе руки, сдаваясь. "Ты прав!" - сказал он. "Мне не следовало быть таким бесцеремонным".
"Полагаю, ты не задумывался о том, что может произойти, если Наблюдатель найдет оружие "Персей" и уничтожит его?"
Лицо директора застыло, и он опустил взгляд. "Оружие защищено. А на борту "Троглиты" у нас есть еще оружие NEM. Мы всегда можем разбомбить объект с орбиты, если до этого дойдет".
"По крайней мере, задействуйте остальных ирчтани!" предложил я, пропуская это мимо ушей. "Пусть летают патрулями."
"Это… можно устроить", - сказал Оберлин, вставая. "Я должен встретиться с капитаном Клаваном. Спасибо, лорд Марло, А2. Присциан, проводите их в пусковой отсек".
Ласкарис обогнул стол, но я поднял руку, чтобы остановить его продвижение. "Не спустишься ли на поверхность, Фридрих? Тебе следует увидеть пантеон своими глазами".
Глаза мужчины расширились, и он покачал лысеющей головой. "Не сейчас. Когда Валерьев расчистит путь, возможно..."
Я чувствовал ужас в этом человеке. Он не хотел приближаться к костям Наблюдателя ближе, чем на сотню миль, теперь, когда он был уверен, что они там. Но я не стал его звать. "Мы должны развернуть NЕМ сейчас", - сказал я. "Мы теряем время на эти раскопки. Заложим бомбу в пантеон и покончим с этим".
"Нет!" возразил Ласкарис на удивление резким голосом.
Я повернулся и посмотрел на него. "Почему нет?"
"Уничтожить город?" спросил Оберлин. "Ты удивляешь меня, Марло".
"Ничто в городе не имеет значения, если чудовище живо", - сказал я.
"Ты не хуже меня знаешь, - ответил Оберлин, - что Исполин не живет в костях. Нельзя уничтожить бабочку, разрушив кокон".
"Только гусеницу", - продолжил я кислым тоном. "Но оно было там, Фридрих! Оно было там! Оно убило Александра из Альбы. Я бы поставил на это свою жизнь".
Старик закашлялся, промокнул рот платком. "Возможно, тебе придется это сделать, старина, - сказал он наконец, отплевываясь. "Возможно, придется".
"Только ты не будешь ставить на кон свою", - воскликнул я. " Ты останешься здесь".
Директор ударил себя в грудь и посмотрел на Ласкариса в поисках поддержки. "Что вы хотите от меня, лорд Марло?" - спросил он.
Я стиснул зубы. "Ничего", - ответил я наконец.
Эдуард положил руку мне на плечо. "Нам пора идти", - сказал он.
"Убери от меня руки, А2", - жестко высказал я. Оберлину я сказал: "Тогда я вернусь на крючок, рыбак. Всего хорошего".
Я повернулся, чтобы уйти.
Слова Оберлина последовали за мной, и в них была фальшивая и хрупкая теплота. "Доброго дня, лорд Марло".
* * *
"Вы ненавидите нас, не так ли?" спросил Альбе, заняв место напротив меня в салоне шаттла.
"Оберлин - трус", - ответил я. "Несмотря на все его разговоры о том, что он не хочет терять других людей, он скорее рискнет каждым из нас, чем собой".
Альбе коротко кивнул, затем откинулся на серые подушки подголовника. "Постарайтесь не думать о нем слишком плохо", - сказал он и снял очки, чтобы лучше видеть меня. "Он не солдат. Он стар и очень болен".
"Он спас мне жизнь, когда мы были моложе", - сказал я и выглянул в окно слева от себя. "Тогда он не был таким трусливым".
Агент АПСИДЫ просиял. "Он рассказывал мне эту историю! Капелла подкупила одного из ваших лейтенантов".
"Они заставили ее подложить в мою каюту нож-ракету", - сказал я. "Это чуть не убило мою жену".
"Валку Ондерру?" Темные брови Альбе нахмурились. "Простите, я не знал, что вы женаты".
"Для нас это было равносильно", - пояснил я, отметив, что мой голос стал резче.
"Простите меня", - повторил Альбе. "Я не хотел обидеть".
Я посмотрел на него и почувствовал, как мой взгляд становится жестким. "Что ты имел в виду?"
Младший летный офицер появилась в дверях переднего отсека и отдала честь. "Мы готовы к взлету, сэр".
Эдуард ответил ей прежде, чем я. "Очень хорошо, лейтенант. Спасибо."
Это было еще одним напоминанием о том, что я не командую.
Когда она ушла, у меня вырвался тихий смешок, и я поднял покрытую шрамами руку, чтобы помассировать подбородок.
"Что такое?" спросил Альбе.
"Я потратил большую часть своей жизни, пытаясь сбежать из стен, которые император построил, чтобы запереть меня", - сказал я, держа руки параллельно друг другу, как будто сжимал коробку. На слове "запереть" я потряс ими. "Я думал, что мне это удалось. Но даже на Джадде он держал меня на поводке, и вот я здесь".
Черноволосый молодой агент наклонил голову. "Мы все к чему-то привязаны, милорд".
"Я не твой лорд, сирра", - язвительно ответил я.
"Простите, Ваша светлость", - сказал Альбе, возвращаясь к менее привычному титулу. "Моя семья долгое время служила вашей. Инстинкт… глубок".
Снаружи трюм начал удаляться, черная обшивка и привязанные ящики. Мы миновали завесу статического поля, и тут же под нами возникла Сабрата - слепой глаз бога, испещренный белыми и коричневыми пятнами, в которых то тут, то там виднелась соленая синева уцелевших морей.
"Я вырос в Обители Дьявола, знаете ли, - сказал Эдуард. "Моя семья жила в Колокольне. Отец был ликтором лорда Криспина, а до него дед. Мы часто навещали его - то есть моего деда - в горах".
"Ты с гор?" спросил я. Внезапно лингвистические особенности этого человека встали на свои места. "Ты адоратор!"
"Да, католик".
"Теперь допускают музейных католиков на императорскую службу?" спросил я. Давняя традиция запрещала поклонникам Сида Артура, ортодоксальным индуистам и буддистам, даже джаддианским зороастрийцам поступать на службу в Легионы и особенно на государственную службу.
Эдуард улыбнулся, возвращая очки на место. "Нет. Но лорд Криспин поручился за меня, и я получил рекомендательное письмо от вице-королевы Кефалос для поступления в Академию Маунтбаттена на Авалоне. Запрет может быть отменен в исключительных обстоятельствах, и Трон… всегда хорошо относился к Церкви. Именно для нас в первую очередь была создана защита, предоставленная культам адораторов".
"Почему?" спросил я, искренне удивленный.
"Вы не знаете эту историю?" спросил Эдуард. "Я думал, вы знаете все. Такова ваша репутация".
"Репутация - это ложь консенсуса", - усмехнулся я.
Обожатель ухватился за плечевые ремни своего кресла, склонил голову. "Чтож", - сказал он. "Говорят, один из наших верховных жрецов спас жизнь императору, давным-давно. С тех пор Трон служит нам убежищем".
"Я этого не знал", - сказал я. "Значит, мой брат и моя тетя, вице-королева, поручились за тебя, и ты поступил на службу".
"Я поступил", - согласился он. "В гражданскую разведку, а не в военную. Оттуда я нашел свой путь в АПСИДУ".
"Как это произошло?"
"Моя связь с вами".
"У нас нет связи", - возразил я.
Альбе выдохнул, потер глаза под очками. "Да, вы все время это говорите", - сказал он. "Тогда моя связь с вашей семьей. Думаю, Оберлин решил, что я могу оказаться полезным, чтобы убедить вас поехать мирно".
"Фоксхаунд, чтобы выгнать фоксхаунда".
"Это я в одном лице", - сказал молодой человек.
"Значит, вы бы взяли меня силой?"
"Законной силой", - поправил он. "Джаддианцы были настроены выдать вас".
Принц Алдия намекнул на это, подумал я, но не сказал.
Затем мы долгое время летели в молчании. Сабрата была видна через иллюминатор в покатой крыше над головой, ее горные хребты были похожи на карамельки в молоке соленых пустынь. Эдуард шевелил губами в такт словам, которые я не мог расслышать.
"Однажды я встретил одного из твоих единоверцев", - сказал я. "На Падмураке. В Содружестве".
Эдуард прекратил свое бормотание. "О?"
"Она спасла мне жизнь", - сказал я. "Агенты Содружества пытались убить меня. Она залечила мои раны и сказала, что думает, что у вашего бога есть план для меня".
"У него есть, я уверен", - сказал обожатель. "У него есть план для каждого из нас".
"Он не тот, у кого есть планы для меня", - сказал я. "Я встречал богов, ты знаешь. Мы здесь, чтобы убить одного".
Юный Альбе снова ухватился за ремни своего кресла. "Мы здесь, чтобы что-то убить, но какими бы странными ни были эти Исполины, они не боги. Они определенно не Бог".
"Ты так в этом уверен?" спросил я. "Что случилось с тем планетологом Манном?"
Эдуард закрыл глаза. "Бог так не поступает".
"А что же тогда делает твой Бог?" горячо спросил я. "Он позволяет людям умирать миллионами в войне против сьельсинов? Чтобы их уносили на съедение? Чтобы они вынашивали их детей? Он натравил на нас Чуму Плоти? Он позволил моим людям умереть?" К концу я почти кричал.
Эдуард вздернул подбородок, в нем чувствовалась твердая решимость, которой я не видел с того дня, когда ударил его на лужайке перед моей виллой. "Да", - сказал он. "Он допускает зло ради высшего блага, даже Исполинов. Но то, что является злом, - это не Он".
"Но почему?" спросил я.
Молодой человек пожал плечами. "Я могу лишь догадываться о Его Мудрости. Никто не может сделать больше".
Я насмешливо хмыкнул и посмотрел на часы полета. До входа в атмосферу оставалось двадцать пять минут. Я выругался.
"Вы спросили, что делает мой Бог, - напомнил Эдуард и тонко улыбнулся. "Он воскрешает людей из мертвых".
Я впился в него взглядом. "Кассандра говорит, что я должен доверять тебе".
"Ваш брат доверял".
"Я не мой брат".
"Это совершенно очевидно", - вздохнул Эдуард.
Это остановило меня на несколько секунд. Мне никогда не приходило в голову думать о Криспине как о человеке, способном внушить преданность. Мальчик, которого я помнил, был раздражительным, глупым и жестоким. Неужели это были лишь черты юности?
"Почему ты покинул Делос?" спросил я.
Впервые настала очередь Эдуарда колебаться. "Мой брат Жермен будет ликтором лорда Криспина после отца". Он чуть не рассмеялся, из него вырвался короткий вздох. "Я думал, что это буду я".
Похожий смешок вырвался у меня, и впервые я увидел себя в этом молодом человеке - то, чего я никак не ожидал увидеть. "Ты старший брат?" спросил я. Мой собственный отец променял меня на Криспина, намеревался отослать прочь.
"Да, - ответил он, - но Жермен лучше владеет мечом".
"Тогда, возможно, он там, где должен быть", - сказал я.
"Возможно, мы оба", - улыбнулся Альбе. "Но я рад, что нашел вас, Ваша светлость. За вами, Марло, нужно приглядывать".
ГЛАВА 16
КРУГИ
Проходили недели. Месяцы. Валерьев начал раскопки обрушившейся шахты, которая соединяла пантеон глубоко под Mensa с поверхностью. Огромные валуны и куски пласкрита разбивали на щебень и вручную таскали из глубины. Всегда, когда я входил в город, то проходил мимо шеренг мужчин с нагруженными мешками, каждый из которых сгибался под тяжестью щебня, который нес на спине.
За дюнами, образованными песком, вытесненным с поверхности земли, выросла огромная куча шлака. Воду проследили до ее источника: камеры высоко над пантеоном. Там были помещения, из которых вода никогда не вытекала. В одной из таких пещер люди Гастона сделали открытие: колонию многоногих змееподобных рыб, которые, должно быть, сохранились с древности, питаясь микробиотой, обитавшей в воде.
Я много раз возвращался к пантеону и проводил долгие часы, изучая руку и надписи на плите, на которой она лежала, полагаясь на свое зрение, чтобы заглянуть сквозь время. Рука всегда была на месте, никогда не двигалась, хотя руины перемещались вокруг нее бесконечным множеством.
Рассам и Картер с помощью голографий изучили каждый уголок каждой галереи в этом отвратительном месте и приступили к долгой, но упорной работе по переводу. Стены на всех уровнях были покрыты тусклыми фризами, которые во времена расцвета могущества Вайарту, должно быть, представляли собой удивительное зрелище. Некоторые участки все еще были раскрашены, напоминая фриз Халла в гипостиле. Самый нижний слой изображал крабовые формы Вайарту, сражающихся друг с другом примитивным оружием, с клинком, дубиной и когтями. Четвероногие сражались с шестиногими, а шестиногие с восьминогими. Под ними возвышались потрескавшиеся панцири их собратьев. Уровнем выше были показаны те же армии, распростертые на коленях перед существом, которое казалось бесформенным скоплением пернатых крыльев, чьи перья изгибались, образуя звезду на макушке одного из них.
Я спросил Рассама, не был ли это Аравте-Теаплу, Всепобеждающий.
"Нет", - пояснил схоласт и показал мне надпись, сделанную под короной со звездой. Он провел пальцем в перчатке по синеоформе. "И Су На Ма Су Ра Те Ха Ну получил от Ма Су Те Му су джа ра ка си те у ма, право править, став Су На Ма Су Ра Те Ап У Лу, Первым Связующим, Всеобъемлющим".
"Их первый король?" спросил я.
"Сунамасра-Техану, или Сунамасра-Теаплу", - сказал Рассам, превратив суровый каданс вайартского слога в нечто похожее на человеческую речь. "Он объединил враждующие фракции Вайарту: Вайарту, Суджару, Сибару и Онхарру".
"Наблюдатели сделали его королем", - сказал я и подумал: "Так же, как они сделали королем Элу".
История повторялась, но сколько раз? Скольких чемпионов помазали Наблюдатели для себя? Сколько раз черные боги настраивали существ против самого творения?
Рассам подвел меня к следующей надписи - огромному блоку текста рядом с изображением крылатого сущестао, которое могло быть только Наблюдателем Масутему. "Здесь говорится о том, как бог приказал своему народу сжечь звезды, очистить все живое во вселенной, чтобы О Ба Да Му не породил демонов, которые уничтожат их".
"Обадам?" спросил я.
"Лжец".
Здесь, по крайней мере, было подтверждение хотя бы одного факта: Какой бы ни была связь между Тихим и Наблюдателями - был ли Тихий одним из них или нет, - они были врагами.
Уровни выше рассказывали о приключенческих войнах Вайарту. Как они разбивали миры и разрывали солнца на куски, как преследовали жизнь - от мельчайшей протоплазмы до потерянных рас, чьи королевства раскинулись по всем звездам. И все ради того, чтобы найти и перерезать ту нить, что привязывала Тихого к его творению.
Человечеству.
Мне почти показалось, что я вижу черные корабли Вайарту, бороздящие черные моря ночи, ищущие, всегда ищущие.
Земля была избавлена от огня лишь по счастливой случайности, и теперь сьельсины были посланы против нас - и против Тихого. Вместо этого Сунамасра-Теаплу пришел Элу, король Эуэ, а за ним Дораяика, его наследник...
* * *
Когда я не был в руинах со схоластами, то летал на споттере. На вершине горы начались раскопки, в ходе которых были вскрыты отложения и песок возрастом в миллион лет. Если смотреть с воздуха, крепостные стены наземного города тянулись от западного склона Китового Хребта, как пальцы огромной руки. На плато были возведены краны, чтобы поднимать грузы к работающим там землекопам, и я мог видеть огромные квадраты сетки Уилера, в которых трудились рабочие Валерьева.
Целая стая наших ирчтани кружилась и ныряла на фоне бледного неба. То и дело один из них издавал пронзительный крик - не слово, а обрывок закодированной музыки, которую разносил ветер.
"Хотела бы я их понимать, - сказала Кассандра, сидевшая в турели споттера чуть позади.
"Это просто тренировка", - сказал я. "Анназ хочет, чтобы они были начеку. У него жесткий контроль".
"Я знаю, что это тренировка!" - сказала она. "Я просто хотела бы понимать сигналы".
Я потянул штурвал назад, отклонился на девяносто градусов вправо, и мы плавно перешли в парение. Один из людей-птиц пронзительно закричал - звук был настолько грозным, что проник даже сквозь корпус нашего флайера. "Ай! Ай! Ай!"
"Это значит, что они заметили врага", - сказал я, наблюдая, как ирчтани пролетают мимо нас. Один врезался в другого, и какое-то мгновение они падали, кувыркаясь друг через друга в воздухе. Мгновение спустя они распались, и каждый полетел своей дорогой.
"Ты понимаешь их?" спросила Кассандра.
"Не очень хорошо", - ответил я. "Но это я знаю достаточно".
"Жаль, что я не умею летать", - сказала она.
"Мы сейчас летим".
"Я имею в виду, действительно летать", - пояснила она.
Взяв штурвал обеими руками, я погнал нас вперед, мчась по верхним склонам прочь от горы, над краем пустыни. Далеко внизу виднелось скопление белых зданий, похожих на гальку в бескрайнем песке. "Чем меньше репульсор, тем слабее тяга. Ты можешь построить его достаточно миниатюрным, чтобы поднять в воздух поддон, но не сможешь заставить скафандр летать. Нет, если только не найдешь способ увеличить мощность".
"Но ведь с ними можно прыгать?"
Она подумала о жгутах, уложенных в аварийном отсеке у люка. "Можно падать. Я использовал их для падения с орбиты пару раз во время войны".
"С орбиты?" - спросила она, наклонившись от турели. "И каково это было?"
"У меня никогда не было времени подумать об этом", - сказал я. "Мы просто летели. Мы просто сделали это". Я так редко говорил с ней о войне. На Джадде она казалась частью другого мира - в каком-то смысле так оно и было, - и я хотел, чтобы так оно и оставалось, чтобы моя дочь была в мире и безопасности. "Мы прибыли на Ганелон - твоя мать и я. И Драконоборцы, те, что привезли меня на Джадд. Именно на Ганелоне экстрасоларианцы разработали Красный сон".
Я мог слышать, как расширились ее глаза. "Летовирус? Вы были в лаборатории, где его создали?"
"Я сжег лабораторию, которая его создала", - уточнил я. "Но было слишком поздно, чтобы спасти галактику". Я повел нас по дуге, показывая раскопки во всем их великолепии: зеленые руки города Энар, поднимающиеся из песка, его крепостные валы, начинающие вырисовываться из скалы Китового Хребта. "Интересно, сколько их здесь жило?"
"Тайбер сказал, что, наверное, миллионы", - ответила она.
"Теперь просто Тайбер, да?"
"Мы здесь уже почти два года, Абба", - сказала она. "Не могу же я продолжать называть его доктором Валерьевым, верно?"
Я пропустил это мимо ушей. "Должно быть, это был менее значительный форпост", - сказал я. "Актеруму был огромен. Мили в поперечнике, Анарян. Мили. Едва можно было видеть одну сторону от другой".
"Звучит красиво", - сказала она, не зная, что значил для меня Актеруму.
Я вздохнул раз. Два. Три. "Думаю, так оно и было", - сказал я, думая о последнем уроке Гибсона, который он дал мне давным-давно на Делосе. "Ужасно, но и прекрасно тоже".
"Тайбер говорит, что Вайарту жили сообща, кроме своих правителей. Все теснились в этих залах. Как крабы". Она сделала паузу: "Почему они похожи на крабов, Абба?"
Я рассмеялся. "Ты затронула один из великих вопросов, девочка. Знаешь ли ты, сколько в галактике форм жизни, похожих на крабов?" Она замолчала. Впереди и слева от нас покачивался трос одного из воздушных шаров лагеря, к которому были привязаны красные предупреждающие флажки. Мы находились прямо над лагерем. "Более или менее везде, где есть вода, жизнь находит способ стать крабоподобной. Даже на старой Земле жизнь развивалась в форме краба по крайней мере четыре или пять раз". Когда мы вышли к звездам, то стали находить их все больше, даже в жизни, не основанной на тех же нуклеиновых кислотах, что и мы с тобой. Галактика полна имитаций крабов! Это был лишь вопрос времени, когда один из них окажется достаточно умным, чтобы построить империю".
"Откуда ты это знаешь?"
"Я много читал", - ответил я. "Когда ты будешь в моем возрасте, девочка, то обнаружишь, что нахваталась многого, от чего тебе мало пользы".
Она рассмеялась надо мной. "Но как ты думаешь, почему это так?"
"В этой форме должна быть какая-то польза". Я подал сигнал лагерю, что мы готовы к посадке. "В конце концов, сьельсины похожи на нас. Две руки, две ноги. Возможно, существует какой-то шаблон, и мы все просто … отражаем". Я прервался на мгновение, чтобы прослушать искаженную передачу снизу.
"Добр-споттер N3". Это- ...-наземный ... контроль. Вы-чистота на земле ... и на Площ-шесть … ием".
"Повторите это, наземный контроль", - сказал я. "Площадка шесть? Прием".
"Шесть... верно."
"Понял, контроль", - сказал я и, оглянувшись через плечо, добавил: "Я не буду скучать по связи на этой планете, когда мы здесь закончим".
"Неужели ничего нельзя с этим сделать?"
Я отрегулировал управление высотой. Споттер поднимался исключительно за счет репульсоров и не создавал подъемной силы за счет действия ракет или крыла. Он не кренился и не скользил по воздуху, как ялик или один из наших ирчтани, а перемещался сам по себе, двигаясь неровными линиями, как корабль в вакууме. Опускать нас по прямой было просто вопросом постепенного уменьшения мощности вертикальной тяги. Когда я сделал это, потянув рычаг назад на себя, вой антигравитации репульсора постепенно уменьшался, а пески становились все ближе.
"Вряд ли", - решил я. "Если только они не хотят оснастить каждый споттер и каждый костюм квантовым телеграфом".
"А почему бы и нет?" спросила Кассандра.
"Слишком дорого и слишком тяжело", - ответил я. У нас есть телеграф на "Аскалоне", если нам понадобится выйти на связь. И у Гастона есть такой же в командном отсеке. Я подозреваю, что у Веди есть так же на "Рее".
"Ты действительно думаешь, что он есть… план? - спросила она. "Для жизни? Для эволюции, как ты сказал?"
Я долго думал об этом, наблюдая, как начинает подниматься песок, поднятый действием наших репульсоров. "Хотел бы я знать", - ответил я. "Но если ты спросишь своего друга, Эдуарда, он скажет, что мы созданы по образу и подобию его бога".
"И сьельсины тоже?"
"Не знаю, что бы он на это ответил".
"Но Абба", - спросила Кассандра, отстегиваясь, пока споттер заходил на посадку. "Если во вселенной так много крабов, не означает ли это, что бог Эдуарда - краб?"
Я фыркнул, и Кассандра рассмеялась вместе со мной.
"Может быть", - улыбнулся я, отключая питание споттера. "А может, бог Эдуарда - не единственное существо, формирующее жизнь по своему образу и подобию".
Я отстегнул собственный страховочный ремень и направился к люку. Кассандра улыбалась мне, приподняв одну бровь так похоже на свою мать, что у меня защемило сердце. "Что?" спросил я, внезапно остановившись.
"Ты назвал его Эдуардом", - сказала она.
"Я не называл".
"Ты сделал это!" - усмехнулась она. "Не А2. Он тебе нравится!"
"Давай вернемся на корабль", - сказал я, открывая люк. "Нима будет нас искать".
* * *
Жизнь на Фанамхаре продолжалась в том же духе весь наш второй год. Каждый час бодрствования я посвящал занятиям с Валерьевым, с Рассамом и Картер или в одиночку, разглядывая резьбу на пантеоне, а то и изучая саму руку - каждая кость которой, как выяснилось, представляла собой стабильный кристалл тетракварковых адронов, делающий каждое запястье, пястную кость и фалангу своим собственным, массивным атомом. С определенного места на полу пантеона - за моей спиной бригада Валерьева работала над наклонной шахтой - я мог смотреть вверх и видеть полихромный барельеф крылатой громады, возлагающей свою корону на голову Сунамасра-Теаплу. Вайарту, входящие в пантеон по ныне обвалившемуся пандусу, видели бы там своего блистательного бога, смотрящего вниз бесчисленными глазами, спрятанными среди его перьев.
Часто я оставался в пантеоне до глубокой ночи, компанию мне составляли только Эдуард или Кассандра. Я снова и снова переписывал надпись на плите, сидя с фолиантом на коленях на краю первой галереи, чтобы видеть ее целиком.
На Аннике Тихий открыл мне природу надписей. Это были не буквы, а видимая часть какой-то непонятной машины - пазы невидимых шестеренок. Но, зная это, я все равно не мог их понять.
Когда я больше не мог выносить сырость и гнетущую тяжесть каменного неба пантеона и ведущих к нему тесных туннелей, то уходил в пустыню, шел среди ребер Цетосколидов, как среди колонн какого-нибудь давно сгнившего святилища, или улетал вглубь пустыни, чтобы побыть в одиночестве.
Или почти в одиночестве.
И Оберлин и его приспешники - Гастон и Веди - не позволяли мне оставаться одному. Много раз я сажал свой споттер на белые пески или на песчаный гребень откоса только для того, чтобы заметить вдалеке другой споттер или крылатые очертания нашего ирчтани.
Я знал, что делаю, с каждым разом улетая все дальше и дальше от Фанамхары и лагеря: я проверял границы своей клетки, грыз прутья, как тигр, запертый в клетке.
Мы зашли в тупик. После смерти Александра Альбы не произошло ничего необычного. Несколько землекопов утверждали, что слышали голоса в туннелях, и время от времени говорили, что ночью передвигали оборудование.
Время от времени Кассандра сопровождала меня в пустыню, или по настоянию Веди - Эдуард, хилиарх Анназ или кто-то из его людей. Когда Кассандра отправлялась со мной, мы находили подходящее место - в конце концов стали останавливаться в неглубокой пещере на подветренной стороне утеса, поднимающегося из бледных песков, - и я продолжал ее обучение. Ей немногому предстояло научиться, но многое отшлифовать, и хотя я не был Маэсколом, как она, я все еще был Аль Брутаном, и в моих конечностях оставалось достаточно силы, чтобы бросить ей вызов. С Анназом мы говорили об Удаксе, о Барде и ирчтани, которых я знал, и о Иудекке.
Именно в один из тех случаев, когда я летал с Кассандрой, мы увидели крушение.
Должно быть, пески похоронили его за прошедшие месяцы, а случайный ветер снова обнажил, ведь мы много раз летали в ту сторону, чтобы добраться до места, которое называли Пещерой Рыб - из-за окаменелостей, которые покрывали ее стены.
Кассандра увидела его первой. Она, как всегда, сидела в турели споттера, ее место было над моим в блистере из алюмостекла, который поднимался над макушкой шарообразного корабля.
"Что это?" Она спустилась вниз, перегнулась через спинку моего сиденья и указала на черное пятно на фоне ослепительной белизны.
Я тоже увидел его и опустил нас ниже, пока мы не оказались в полусотне ярдов над поверхностью. "Похоже на ялик", - сказал я с внезапным дурным предчувствием. Я думал, что знаю, кому принадлежали обломки. Вскоре я включил связь и сказал: "Наземный контроль Фанамхары, это споттер N..." Я проверил табличку на консоли, забыв, какое из воздушных средств мы реквизировали для дневного приключения. "N7. Мы обнаружили что-то похожее на разбившийся ялик к северо-западу от лагеря. Пеленг тридцать восемь точка два-два на юг, семнадцать точка девять-один-восемь на запад. Вы меня слышите?"
Наступила пауза.
"Принято, N7. Это —... — контроль. Вы сссс-сказали, что произошла авария? Прием".
"Это определенно авария", - сказала Кассандра, полностью склонившись над консолью, где она описала передо мной дугу.
На связь хлынул поток помех, и я снова выругался. "Да, авария. Возможно, это наш пропавший. Я забираю Кассандру вниз, чтобы проверить это. Прием."
Пауза.
"Оставь это... N7." Еще одно шипение. "Комендант... тон говорит, задержаться. Прием"
"Понял!" сказал я, начиная наш спуск и ухмыляясь Кассандре. "Мы задержимся. Прием".
В глубокой пустыне нечего было бояться, кроме солнца и бури, поэтому я посадил корабль на песок, а Кассандра открыла люк, сначала подняв капюшон своего бесцветного плаща и прикрыв им лицо. Она в отличие от меня давно переоделась в туземную одежду, проведя на поверхности гораздо больше времени, чем я. Я лишь поднял воротник своего джаддианского пальто и достал из кармана старинные затененные очки с красными линзами в серебряной оправе, которые украл у мужчины на Эмеше в тот день, когда встретил моряка по имени Кроу. Я уже несколько раз менял линзы, а однажды серебряная оправа - на самом деле она была титановой - покорежилась и изменила форму, когда я раздавил их каким-то падением; кроме того, после приезда на Сабрату, Нима приладил к ним шоры из черной кожи, которые закрывали боковые стороны, помогая бороться с бликами в пустыне.
Это были уже не те очки.
И я был другим человеком.
Мы совершили короткую прогулку к месту крушения. Песок сдвигался, когда мы шли, наши ботинки оставляли небольшие углубления. Разбившийся флайер лежал, почти полностью погрузившись в песок, его корпус представлял собой гладкую черную дугу, изогнутую, как спина какой-то могучей рыбы. На белом песке вокруг него чернели остатки какого-то химического пожара.
"Что с ним случилось?"
"Похоже, взорвался резервуар топливного элемента", - сказал я, разглядывая зияющую дыру в боку перевернувшегося флайера. "Видишь там дыру? Примерно там, где раньше был резервуар".
Треск.
Под ногами что-то хрустнуло, и я остановился, опасаясь какой-нибудь ловушки, рука метнулась к кнопке, которая должна была активировать щит на поясе.
Но ничего не произошло.
Присев, я осмотрел землю под ногами и нашел то, на что наступил. "Кассандра, смотри!" Я поднял то, что нашел, чтобы она увидела. "Ты знаешь, что это такое?"
Она вопросительно посмотрела на меня, прижимая плащ к лицу от порывов ветра. "Камень?"
"Очень забавно!" Я покачал головой. "Это стекло, девочка". Я повернул осколок, чтобы она увидела. Сам я никогда такого не находил, но видел целую витрину с ними в доме-музее Кхарна Сагары. Предмет в моих пальцах был полой стеклянной трубкой, испещренной пятнами и слегка зеленоватой. "Лови!" Я бросил ей трубку, и она сложила ладони рупором, чтобы поймать ее. "Это то, что происходит, когда молния ударяет в песок. Видишь, какой он полый?"
Она повертела его в руках, склонив голову. "Как ты думаешь, молния ударила в флайер?"
"Возможно", - сказал я, хотя про себя подумал, что если бы это было так, то было бы странно найти фульгурит так близко от места крушения - наверняка он был сбит в воздухе, далеко отсюда. "Надеюсь, двое наших беглецов умерли быстро".
"Наши двое...?" На лице Кассандры промелькнуло осознание. "Робин Кель и легионер? Но их нет уже несколько месяцев!"
"Очевидно, они не успели далеко уйти", - сказал я, поднимаясь на ноги и направляясь к разбившемуся флайеру.
Треск.
Я не успел сделать и трех шагов, как мой каблук наткнулся на то, что могло быть только другим фульгуритом. Я стряхнул с ноги осколки стекла и продолжил свое продвижение.
Треск.
Треск.
С каждым шагом наши ноги, казалось, находили фульгурит.
"-рло, это наземный контроль. Дежурный- ...-прибудет подкрепление, прием".
Я приложил палец к патчу за ухом. "Слышу вас четко и ясно, контроль", - сказал я, приседая перед зияющей дырой. "Мы на связи, прием".
"Тебе нравится лгать, Абба?" спросила Кассандра, присоединяясь ко мне.
"Только нашим тюремщикам", - сказал я и, указав на почерневший, искореженный металл внутри, продолжил. "Похоже на топливный элемент. Возможно, ты права насчет молнии. Тупые ублюдки, должно быть, залетели прямо в грозу. Там должен быть люк..."
"Вот!" Кассандра пнула песок, каблук зацепился за край открывшегося отверстия, когда песок потек вниз, в обломки. "Думаю, я смогу забраться внутрь".
"Лучше не надо", - сказал я. Я планировал сам попытаться найти проход, но что-то при виде моей дочери и всего этого несущегося песка заставило меня пересмотреть свои взгляды. "Мы не хотим, чтобы тебя поймали".
Она прищурила свои изумрудные глаза. "Ты боишься, Абба?"
"За твою безопасность? Всегда", - ответил я.
"В споттере есть веревка", - возразила она. "Я могу просто залезть туда и посмотреть. Ты сможешь вытащить меня, если песка будет слишком много".
Я оглянулся на споттер - посеребренную сферу, балансирующую на трех опорах, и задумался. "Меня беспокоит не песок. Я не хочу, чтобы корпус обрушился".
В ответ Кассандра вскарабкалась на перевернутый подфюзеляжный корпус, топнула по нему изо всех сил, затем попрыгала вверх-вниз. Ее джаддианская евгеника и пониженная гравитация Сабраты сработали, и она подпрыгнула почти на десять футов в воздух, прежде чем с грохотом приземлиться. Когда ничего не произошло, она развела руки, как бы говоря: видишь?
* * *
Я держал веревку, обмотанную вокруг правой руки. Ноги Кассандры только что исчезли под краем открытого люка. Упираясь одной ногой в изгиб корпуса, я сказал: "Должно быть, они пережили крушение. Кто-то должен был открыть люк".
Кассандра молчала.
"Нашла что-нибудь?"
Изнутри ялика показалась рука, за ней последовала остальная часть девушки. Ее глаза блестели, и она покачала головой. "Они все еще здесь", - сказала она и вытерла глаза рукавом. "Свернулись калачиком. В задней части". Она мотнула головой в сторону кормы. "Думаю, она погибла при крушении - выглядела очень плохо. Должно быть, он вытащил ее из кресла и просто... остался". Она всхлипнула, и я пересек пространство между нами, чтобы обнять ее.
"Это я должен был пойти", - сказал я.
"Нет!" Она покачала головой, чтобы прояснить ситуацию. "Нет, я в порядке. Со мной все будет в порядке".
"Вероятно, он и сам был не в лучшем состоянии", - сказал я, отстраняясь на расстояние вытянутой руки и кладя ладони ей на плечи. "Надеюсь, он недолго продержался". Я слишком отчетливо представил себе легионера, прижавшегося к телу своей возлюбленной и сжимающего в руках карманный терминал. Пытался ли он позвать на помощь по радио? Неужели жестокая магнитосфера Сабраты бросила его на произвол судьбы? Или он отказался позвать на помощь и предстать перед судом за кражу и дезертирство?
Всплеск помех заполнил мои уши. "Муз... анам?"
Придерживая патч за ухом, я сказал: "Повторите, контроль?"
Мгновение спустя воздух наполнился пронзительным криком, долгим и ультимативным, за которым последовал более короткий, и, подняв голову, я увидел черноперые фигуры трех ирчтани, спускавшихся к нам, как пожиратели трупов. Я узнал среди них самого Анназа и поднял руку в знак приветствия.
В патче снова зашипели помехи. Опять тарабарщина.
"Мы нашли наших дезертиров!" сказал я, понимая, что Кассандра в беде, и осознавая, что никогда прежде, кроме доктора Манна, она не была так близка к смерти. Но бедный планетолог был давно мертв и холоден, его тела были очищены и о них заботились, а существо, убившее его, извращало их до тех пор, пока странность его смерти наполовину не скрыла сам факт.
Это было нечто иное, более грубое, более реальное.
Когда Кассандра была вдвое моложе, одна из ее подруг - старшая неофитка по имени София - бросилась в Большой Канал над Домом Вулкана, таким образом погубив себя. Кассандра и София были близки, часто спали вместе в общежитии и шептались до поздней ночи. Но тела не было.
Анназ опустился на землю, взмахнув темными крыльями. "Воистину, Башандани карает тех, кто предает его правосудие".
"Император этого не делал", - сказал я, не уверенный, что ирчтани смогут забраться внутрь рухнувшего корабля, ведь их конечности так непривычны к сгибанию. "Прибудет ли еще кто?"
"Управление лагеря послало два флайера. Они скоро будут". Он наклонил клювообразную голову. "Значит, они мертвы?"
"Мертвы", - подтвердил я. "Можете взглянуть, здесь достаточно безопасно". Еще один всплеск статического электричества заполнил уши. "Проклятая штука!" Я поправил воротник от ветра и прищурился, глядя на рябой склон дюны, нависающий над обвалом. "Смотри под ноги, китуун", - предупредил я, отметив голые когтистые лапы ирчтани. "В песке повсюду молнии". Я указал на землю.
"Думаешь, их настигла буря?" - поинтересовался человек-птица.
"Очень вероятно", - сказал я и, наклонившись, поднял кусочек фульгурита чтобы показать ему. То, что я вытащил, оказалось куском длиной почти в три локтя, пестрым и шишковатым, как сучья дерева, пораженного омелой. Он слегка изгибался, отклоняясь вправо. Отложив его, я двинулся к другому концу, повинуясь внезапному наитию, и нашел еще один кусок оплавленного песка. Этот был короче предыдущего, но продолжал изгиб вправо.
Анназ подскочил, встал рядом со мной и прохрипел. "Что это?"
Я бросил второй кусок и встал, следуя туда, где, по моим предположениям, должен был идти изгиб стекла. "Это круг", - сказал я и, сделав два шага вправо - ближе к обломкам, - нащупал каблуком еще один фульгурит.
Треск.
Подняв разрушенный фрагмент, я обнаружил тот же изгиб вправо. Дуга этого, второго фульгурита должна была пересечь первый, их окружности были не концентрические, а пересекающиеся. Мои мысли обратились к следам ожогов в зале записей, к узору ряби, где энергетическая форма Наблюдателя оставила свои отпечатки на нашем смертном плане.
"Кассандра!"
Девушка забралась обратно на рухнувший ялик, обеими руками прикрывая глаза от солнца, и смотрела на юг. Она обернулась при звуке своего имени. "Тела! Они хоть как-то потревожены?"
Она спрыгнула вниз, неловко приземлившись на песок. "Потревожены?"
"Как у доктора Манна!" намекнул я.
Кассандра покачала головой. "Насколько я могу судить, нет".
Еще один всплеск помех заполнил коммуникатор, еще больше бессмыслицы. ". . . свет. . . пеленг тридцать восемь градусов. . . " Это был мой собственный голос, сигнал эхом отразился от ионосферы планеты. Затем снова помехи, за которыми последовала глухая трель, которая звучала так, словно доносилась из глубины воды.
Что же такое любили говорить люди? Воздух полон призраков.
"Нужно сообщить об этом", - сказал я Анназу и Кассандре, которая уже подошла к нам.
"Резаки уже на подходе, башанда", - предупредил ирчтани.
"Дело не в резаках", - отмахнулся я. "Мы с Кассандрой вернемся в лагерь. Мне нужно телеграфировать на "Троглиту". Оберлин должен знать".
Глаза Кассандры расширились. "Оберлин? Но почему?"
"Стекло", - сказал я, все еще держа в руках осколок длиной в фут. "Оно описывает круги вокруг места крушения. Видишь?"
"Круги?" Кассандра на секунду запнулась.
"Это сделал Наблюдатель", - сказал я.
"Наблюдатель?" Кассандра оглядела песок. Тут и там виднелись стекловидные коричневые гребни фульгурита. Сломанные и зазубренные, да - и местами ветвящиеся, раздвоенные.
Круги.
Тень промелькнула между землей и солнцем, или, возможно, упала только на меня, и, взглянув вверх по склону дюны, я увидел стоящую темную фигуру, черную на фоне заходящего солнца.
Не думая, я издал крик и поспешил вверх по склону. Фигура стояла, окутанная трепещущей черной вуалью. Кассандра окликнула меня, но я не оглянулся.
Фигура стояла, как статуя, защищенная от времени, с головы до ног закутанная в вуаль без сетки или прорези для глаз. Но когда я приблизился, она отвернулась, и мне показалось, что я увидел, как из-под вуали мелькнула белая нога, делавшая шаг.
"Подожди!" крикнул я, нажимая на кнопку щита.
"Zae namen!" - выкрикнула фигура, не двигаясь. "Muzu anaam?"
"Подожди!" крикнул я еще раз.
Фигура повернулась и стала удаляться по дальнему краю дюны.
"Башанда!" К звуку голоса Анназа присоединился шум его крыльев, и я оглянулся, чтобы увидеть, как хилиарх поднимается из-за взорванных обломков флайера.
Когда я обернулся, фигуры уже не было.
На гребне дюны не было ни следа ног, ни признаков спуска. На вершине дюны края Сабраты мерцали белым и почти голубым, мираж-отголосок морей, некогда господствовавших над этим миром. На мгновение в лучах полуденного солнца над горизонтом засияла фата-моргана - черный ромб, похожий на взлетающий в небеса воздушный корабль.
Мираж.
"Вернись!" позвал я. "Вернись, черт тебя побери!"
"Абба!" Кассандра добежала до меня и схватила за запястье, словно я был ее ребенком.
"Здесь кто-то был", - сказал я, указывая на землю под нашими ногами. "Прямо здесь. Ты видела ее?"
"Ее?" Кассандра склонила голову набок.
Я остановился, не понимая, почему решил, что это была женщина. И все же я был уверен, что прав. "Я был так уверен..." Я встряхнул головой, как бы очищая ее от тумана. Пот заливал мне глаза, больше от солнца и моих усилий, чем от температуры - на этой широте никогда не было очень жарко.
"Это был мираж?" - спросил лидер ирчтани, приземлившись менее чем в трех шагах от нас обоих.
"Нет!" почти крикнул я. "Не знаю! Может быть".
Но в глубине души был уверен, что увидел чудовище, ради которого мы прибыли в Сабрату.
Я был уверен, что только что видел Наблюдателя.
ГЛАВА 17
ПРИБЫТИЕ
"Зачем зверю убивать двух человек, бежавших из города?" спросил Оберлин, тяжело опираясь на трость с серебряным набалдашником, когда мы поднимались на холм, откуда открывался вид на руины Фанамхары. Бледные прожекторы освещали пыльные красные корпуса экскаваторов, и тут и там двигались часовые в белой форме легионеров или в пустынном камуфляже местной охраны Гастона. "Это бессмысленно".
Обнаружение потерпевшего крушение летательного аппарата и мертвых беглецов отозвало Оберлина с орбиты. На лице у него была одна из фильтрующих масок.
"Возможно, нам лучше не гадать о мотивах существа, столь непохожего на нас", - ответил я и оглянулся на Присциана Ласкариса, который шел в нескольких шагах позади, всегда помня о состоянии своего хозяина. "Какой бы смысл ни был в его действиях, думаю, нам он не покажется разумным".
Достигнув вершины, Оберлин приостановился. "Это не тот ответ, за которым вас привели сюда, лорд Марло".
"Что украли доктор и ее любовник?" спросил я.
"Несколько табличек, одна с золотой инкрустацией", - сказал Оберлин.
"Это и ржавый остов того, что, как мы думаем, было одним из их огнестрельных орудий", - добавил Ласкарис. "Какое-то лучевое оружие".
Я устало кивнул, осматривая разрушенный город. Я видел сокровища, извлеченные из обломков, видел много такого оружия в различном состоянии разложения. За него можно было бы выручить хорошую цену.
"Не понимаю, зачем Наблюдателю охотиться за доктором Келем и Ирумом просто ради каких-то вайартских надписей и старой лазерной винтовки", - сказал я.
"Ты хочешь сказать, что его действия непостижимы?" Оберлин повернулся и свирепо посмотрел на меня.
"Я говорю, что если его действия - это каприз?" Я выдержал взгляд старого человека, не дрогнув. "Что, если он играет с нами?" Мне пришла в голову еще более черная мысль, и я сказал: "А что, если он оставил этот флайер там, потому что знал, что я буду тем, кто его найдет?"
Оберлин долго молчал, затем провел по дюне тростью. "Они вдвоем сбежали из лагеря пять месяцев назад. Ты думаешь, существо каким-то образом знало, что вы с дочерью будете пролетать именно над этим участком пустыни именно тогда, когда песок был расчищен достаточно, чтобы вы могли его заметить?" За стеклом его глаза сузились. "Ты осознаешь безумие этой мысли, не так ли?"
"Нет, не осознаю!" воскликнул я. "Все это безумие, Оберлин. Этот мир, эта миссия - все это. Так что прости меня, если часть этого безумия заразительна".
Старик отвернул лицо, изучая освещенные руины. "Возможно", - сказал он наконец, затем, выставив свою трость наподобие пальца, сказал: "Я видел доклад Валерьева. Они протащили человека снизу через шахту!"
"Всего три дня назад", - сказал я. Валерьев и его команда открыли канал в обрушившемся туннеле, достаточно широкий, чтобы землекопы могли выбраться наружу. "Пройдет еще несколько недель, прежде чем его откроют по-настоящему. Тогда им придется подумать о том, как переместить руку на поверхность".
"Ты все еще считаешь, что это глупое поручение?" спросил Оберлин.
"Я думаю, что наша добыча удвоила свои усилия против нас в тот момент, когда мы прикоснулись к ней", - сказал я. "И беспокоюсь, что ваши попытки пошевелить руку приведут к… непредвиденным последствиям".
Оберлин отмахнулся от этого рукой, сжимающей трость. "Если это заставит решить вопрос..."
"Меня также беспокоит, что мы не сможем вовремя эвакуировать лагерь, если будем форсировать события", - сказал я, думая о местных жителях, таких как бедные доктора Манн и Кель. И о Уильямтауне, и о станции Маркова, и об остальных немногочисленных обитателях Сабраты.
И о Вселенной за ее пределами.
Директор не смотрел на меня во время всех моих слов, не отводил глаз от разрушающихся крепостных стен и почти стрельчатых окон города Энар.
"Это война, Марло", - сказал он наконец. "И это существо - потенциально величайший военный актив в истории человечества. Ты видел фризы Вайарту. Их армии, возглавляемые Исполинами, сожгли всю галактику. Бесчисленные виды и миры. Что будут делать сьельсины, если их возглавит один из них?"
"Двое", - поправил я. "Ты забываешь о Дораяике".
Я так ясно видел, как нечто похожее на усик выскользнуло из раненого бока Пророка.
"Ты уверен, что он один из них?" спросил Оберлин. "Ты уверен, что он не что-то другое?"
"Что еще это могло быть?" ответил я. "В любом случае, колдуны, нанятые им, верили, что Дораяика становится одним из них - и, по крайней мере, в этом у них не было причин лгать". Я моргнул, осознав, что меня осенило. "Откуда ты знаешь о Дораяике? Этого никогда не было в моих отчетах".
Оберлин еще раз ткнул тростью в вершину холма, покачнулся и сделал шаг вперед. Ласкарис бросился к нему. "Да… очень многое не попадает в твои отчеты. Его Сиятельство рассказал мне об этом, прежде чем я отплыл на Джадд. Ты поделился с ним этой информацией на Картее, если помнишь".
"Да".
"И по поводу вашего молчания, милорд", - продолжил Оберлин. "Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы добавить к вашему сообщению недельной давности?"
Он по-прежнему не смотрел на меня, и я поразился тому, насколько эффективной была эта тактика. Мой собственный отец использовал такое же подчеркнутое безразличие с давно отработанным изяществом. Я сам использовал его. Неужели за время изгнания я так заржавел, что больше не мог терпеть его раздражение? Или я просто стал слишком стар, чтобы быть терпеливым?
"Нет", - отрезал я и отвернулся.
"Хилиарх Ирчтани был иного мнения", - сказал Оберлин. "Что-то о женщине в черном?"
Я выругался под нос и сказал: "Ты считаешь меня сумасшедшим".
"Напротив, - возразил Фридрих Оберлин. "Я рассчитываю на твое безумие. Оно может стать нашим главным преимуществом". Он посмотрел на меня - наконец-то - глазами, белыми в отдаленном свете прожекторов, как у старой и лишенной перьев совы.
"Я не уверен, что это была женщина", - сказал я. "Я не знаю, почему я подумал, что это была женщина. Я просто. ... "
"Но ты что-то видел?"
Я прикусил язык и кивнул. "Стою на дюнах и смотрю на место крушения. Женщина - а. ...фигура - в черной вуали с головы до ног. Она звала меня".
Сверкающие глаза Оберлина сузились. "Что она сказала?"
"Ничего, ерунда, - отмахнулся я.
Это не было похоже на тот язык, на котором Миуданар говорил со мной на Эуэ задолго до этого, но, не зная ни того, ни другого языка - если они действительно были разными, - сказать было невозможно. То, что второе высказывание было вопросом, казалось мне очевидным.
"Ты думаешь, это была наша цель?"
"Что еще это могло быть, Фридрих?" спросил я, раздражение вытекало из меня, как воздух из проколотого воздушного шарика. "Оно должно было знало, что я найду флайер. Ты говоришь, оно существует над нашим измерением. Конечно, оно может видеть время так же, как я, и даже дальше".
"Ты думаешь, оно расставило тебе ловушку?"
"Я не знаю, Фридрих. Но я знаю, что я видел. Оно следит за нами. За мной..." Я замолчал, и в полумраке на меня снизошло озарение. "Это было еще одно предупреждение. Возможно, последнее".
Оберлин наклонился ко мне, тяжело опираясь на трость. "Ты что-то знаешь?"
Я покачал головой.
"Ты должен начать доверять мне", - сказал он.
"Доверять тебе? После того, как ты заставил джаддианцев выдать меня? После всего этого?" Я жестом указал на руины, на мертвый мир вокруг. "Ты говоришь, что я свободен идти. Думаешь, я не знаю, что случится, если я это сделаю? Что будет с моей дочерью?"
Старик зашелся в очередном приступе кашля. "Ты думаешь, - начал он, снова закашлялся, и я пожалел его маску, - ты думаешь, что я твой враг, Адриан. Я один из последних твоих друзей. Ты знаешь, против скольких планов убийства я выступал в Совете? Сколько заговоров я подавил под столом? Спецбезопасность хотела твоей смерти. Военное министерство хотело твоей смерти. Императрица все еще охотится за тобой. Капелла. Они хотели нанять Вавасора из Аминона, чтобы убить тебя. Ты хоть представляешь, что это?"
Я признался, что нет.
"Они даже купили принца Оанноса".
Это заставило меня остановиться. "Принцу Оанноса заплатили, чтобы он убил меня?" спросил я. "Если это так, то тот, кто заплатил ему, зря потратил свои монеты. Оаннос взял деньги и попытался вместо этого убить Алдию дю Отранто. Я остановил их".
Не впечатленный, Оберлин ощупал карманы своей куртки в поисках носового платка, забыв, что на нем маска с фильтром. "И спасибо Земле за это. Альдия всегда был верным союзником. Без него мы были бы беднее".
"Это говорит человек, который надавил на него, добиваясь моей выдачи".
"Я делаю то, что делаю, ради королевства, - сказал Оберлин, - и ради всего человечества".
Мы стояли там, любуясь песком и городом. Я изучал каждый его бастион, наполовину воображая, что снова вижу фигуру в вуали, ее стигийские складки, не тронутые холодным, разоблачающим светом.
Почему наши художники всегда изображали Смерть в образе дамы?
"Фридрих, - начал я наконец. "Если со мной что-то случится. Если я умру здесь, сражаясь с этой тварью. Мне нужно, чтобы ты поклялся мне кое в чем".
Старик поднял на меня глаза, и я еще раз поразился тому, до какой степени его измотало Вечно быстротечное Время - морщинами и печеночными пятнами, клочковатыми седыми волосами и запавшими глазами. Но он улыбнулся, и на мгновение я увидел худощавое, невзрачное лицо молодого логофета, чье небольшое мужество избавило меня от инквизиции. Он ничего не сказал, но по почти незаметному наклону его головы я понял, что должен продолжать.
"Защити Кассандру", - сказал я. "Проследи, чтобы она оказалась в безопасности. Верни ее на Джадд, если сможешь это устроить. Это единственный мир, который она знает". Я изо всех сил постарался улыбнуться и повернулся к нему лицом. "Она ничто для вашего императорского господина".
"Я ..." Оберлин заколебался. "Я сделаю все, что в моих силах".
"Она не может сделать то, что могу я", - сказал я. "Я знаю, что Капелла захочет подвергнуть ее вивисекции. Не дай им добраться до нее". Я чуть было не положил руки ему на плечи, но, вспомнив снайпера с нашей предыдущей ночной прогулки, передумал. "Пожалуйста".
"Я сделаю все, что в моих силах", - повторил Оберлин.
"Она всего лишь девушка", - сказал я, хотя это было не совсем верно. Она была Мастером меча Девятого Круга, но всю жизнь прожила в Школе Огня, и хотя она знала кое-что о придворной жизни и еще немного о трудностях, она почти ничего не знала о звездном океане. О Галактике, о сьельсинах и о бесчеловечности человека по отношению к человеку.
"Я знаю", - сказал Оберлин. "Знаю".
"Когда-то ты верил в меня, - сказал я, взглянув на Ласкариса, который стоял рядом, как всегда, с изможденным и вытянутым лицом. Временами мне казалось, что он болен даже больше, чем его хозяин, хотя его тяготили только его заботы. "Ты спас мне жизнь, и поэтому я не имею права ни о чем просить… но если я этого не сделаю... покинь это место. Помоги ей. Пожалуйста".
Я понял, что никогда в жизни ни о чем не просил, по крайней мере, с такой откровенностью.
Старый Оберлин протянул руку и взял меня за плечо. Не говоря ни слова, он кивнул.
Этого было достаточно. Облегчение пролилось на меня, как дождь, ибо казалось, что этот человек ответил мне, а не своему кабинету. Затем он отпустил меня и, резко вздохнув, чтобы сменить тему, сказал: "Через пять дней я отплываю в Уильямтаун. Я планирую встретиться с лордом Халлом, чтобы обсудить усиление обороны планеты. Это будет нелегкая работа. Я сказал ему, что ты будешь сопровождать меня".
Я медленнее, чем он, приспособился к смене темы и напрягся. "Что?"
"Он устраивает праздник в твою честь. Частное застолье. Мне сказали, что там будет маленький Колоссо и игры".
"Это... разумно?" спросил я. "Конечно, местные жители не должны знать, что я здесь. Люди будут говорить".
"Какие люди?" - спросил Оберлин, улыбаясь Ласкарису. "В канцелярии генерал-губернатора все знают, что ты здесь. Они не знают, чем мы занимаемся, но это уже другой вопрос".
"А как же наша работа здесь?"
"Это всего на одну ночь", - сказал Оберлин. "Ты сможешь вернуться сразу после. Мне удавалось скрывать тебя от Халла последние два года, но есть пределы даже тому, что я могу сделать".
Я только свирепо посмотрел на него.
"Ты бы предпочел сидеть в камере на Белуше?" спросил Оберлин.
"Я бы предпочел никогда не покидать Джадд", - ответил я. "Я стар, Фридрих. Слишком стар". В тот момент я ощутил всю тяжесть своего возраста, почувствовал всю тяжесть каждого прожитого года.
Оберлин захихикал, откашлялся. "Не говорите мне о возрасте, Ваша светлость. Вечно Быстротечное Время было гораздо добрее к вам, чем ко мне". Он замолчал, тяжело опираясь на трость.
Я попридержал язык и наконец произнес: "Время никогда не бывает добрым".
ГЛАВА 18
ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ
"Ты уверен, что не хочешь, чтобы я поехала с тобой?" спросила Кассандра, отложив ложку и пристально глядя на меня. "Я не против. Будет приятно выбраться отсюда и заняться чем-то другим".
Ужин состоял из холодного супа из картофеля и лука-порея, выращенных в маленьком гидропонном саду "Аскалона", салата из помидоров, выращенных там же, и буханки черного хлеба, испеченного из муки и протеина бромоса, взятых из лагерных запасов. Мяса не было, и единственной оставшейся уступкой роскоши оставалось вино: джаддианское красное, такое темное, что казалось почти черным. С момента нашего приезда я распределял его по порциям, смешивая с водой по моде Джадда, но оно все равно почти закончилось.
"Нет, нет", - сказал я. "Это будет не светский визит".
"Нет, будет!" Ее улыбка отразилась от узкого стеклянного столика. "Я слышала, что они ставят "Колоссо". Я бы хотела на это посмотреть".
"Они всего лишь устраивают пару небольших поединков в саду во внутреннем дворе генерал-губернатора", - возразил я. "Ты ничего не пропустишь".
Кассандра сжала челюсти. "Но я хочу пойти".
"Я всего лишь собираюсь перекинуться парой слов с генерал-губернатором", - сказал я. "Не будет никакой пышности и торжественности. Это будет очень конфиденциально".
"Тем больше причин для меня поехать!" возразила Кассандра. "Что в этом плохого?"
Что я мог ей ответить? Что я боялся, как бы истории о ее существовании не распространились слишком далеко по Империи? Через АПСИДУ о ней знал весь разведывательный аппарат: Спецслужбы, Военное министерство и все остальные. О ней, несомненно, знали и в Капелле. Сам факт ее существования ставил ее в опасность. И все же, если мне удастся свести слухи о ней к минимуму, если я смогу скрыть ее имя от общественности, она сможет избежать внимания хотя бы некоторых из моих врагов.
"Тебе лучше остаться здесь, - закончил я, глотнув сухого красного.
Девушка резко выдохнула и надавила помидор кончиком вилки, пока он не вытек на тарелку. "Posho mia defender, sai tuo?" - сказала она, снова переходя на свой родной джаддианский.
Понимая, что она не права, но не желая спорить, я улыбнулся и налил себе еще вина. "Нима отлично справился с супом, тебе не кажется?"
Все еще на джаддианском, Кассандра ответила: "Si, es buon".
"Кстати, где Нима?" спросил я. Я был на мостике, пока Нима готовил ужин.
"Он спустился на "Рею", чтобы переговорить с квартирмейстером", - ответила Кассандра ровным голосом. "У нас не хватает кое-каких вещей".
Я ел в одиночестве в тишине, отрывая куски хлеба, чтобы запивать ими холодный суп - жалея, что он не горячий. Стемнело, и ночи в пустыне были холодными.
"Прости, Anaryan, - сказал я, сам говоря на гальстани. "Мне жаль, что галактика не такая, какой ты надеялась ее увидеть". Я замолчал, сделав глоток вина. "Ты скучаешь по Джадду?"
Она резко подняла голову. "Нет", - ответила она, опустив глаза. "Не знаю. Может быть". Она откусила кусочек салата. "Я просто продолжаю думать о докторе и ее солдате, погибших на том флаере. То, как ее голова была... раздавлена. Как яйцо". Она отложила вилку. Ее глаза были устремлены вдаль. "Я никогда раньше не видела мертвецов, кроме человека в морге… и это было..."
"По-другому. Я знаю", - сказал я и, потянувшись через стол, взял ее руку в свою. Нежно сжимая ее, я продолжил: "Твоя прабабушка умерла, когда мне было… девять стандартных? Кажется, так? Они привели ее тело в порядок после того, как забальзамировали. Мы с Криспином пробрались посмотреть". Тогда я поделился историей о саване, который покрывал ее - как покрывал фигуру, которая звала меня в пустыне, - и о том, как меня заставили нести ее глаза в хрустальном сосуде-канопе как часть ее похоронного кортежа. "Смерть - это… только следующая часть жизни. Говорят, что умерших мужчин больше, чем живых, в тысячу раз к одному".
"Абба..." Кассандра выглядела так, словно с трудом подбирала слова. Рассеянно она протянула руку, перекинула левую косу через плечо и погладила ее, пока думала. "Они говорят… мужчины в лагере, я имею в виду… они говорят, что ты умер".
"Они..." Я давно ожидал этого разговора и всегда удивлялся, когда он не происходил на Джадде, где слухи о Полусмертном наверняка ходили среди учеников Школы Огня. "Они много чего говорят".
Она не была готова ко всей истории, да и я не был готов ее рассказывать.
"Говорят, один из принцев сьельсинов отрубил тебе голову".
Я не хотел лгать ей.
Мне оставалось только покачать головой.
От необходимости отвечать меня избавил Нима, который по воле провидения вновь появился в тот самый момент. Слуга школы Немрут вышел из зала с тяжелым мешком муки, перекинутым через плечо.
"Все еще едите, мастер Адриан? Молодая госпожа?" Он поставил мешок на стойку рядом с раковиной и маленькой плитой. "Я ожидал, что вы уже ушли и все готово к мытью посуды".
"Мы разговорились", - пояснил я. "Квартермейстер выдал тебе все необходимое?"
"Мяса не будет, пока вы не вернетесь из Уильямтауна, доми. Приношу свои искренние извинения". Я отмахнулся от этой заботы, махнув рукой. "Лейтенант Александрос пришлет тележку с молоком, яйцами и остальным завтра утром." Он заговорщически наклонился вперед. "Но я, кажется, позаимствовал последний мешок белой муки во всем лагере. И у нас есть масло и консервы. Завтрак будет несложным, но вполне вкусным. Я могу поджарить последние помидоры - нужно их использовать, пока они не испортились".
"Очень хорошо", - сказал я. "Там все тихо?"
"Очень тихо", - сказал Нима. "У трапа мне сказали, что один из патрулей ирчтани еще не доложил о прибытии".
Я напрягся. "Почему ты не начал с этого?"
"Я не думал, что это так важно", - серьезно ответил Нима. "Так ли это?"
"Скорее всего, нет!" отмахнулся я, допивая остатки вина. Но я прогуляюсь до "Реи" и поговорю с командиром Веди и Анназом - посмотрим, не смогу ли я быть полезным".
Нима вздрогнул: "Доми, если я причинил вам вред, не поспешив вернуться, чтобы рассказать, я...!"
"Нет, нет, Нима", - заверил я, поднимая почти пустую бутылку, чтобы она сопровождала меня в моём ночном путешествии. "Я уверен, что ничего страшного. Еще рано, и я не устал".
"Я пойду с тобой!" Кассандра резко встала, стул заскрипел, когда она поднялась.
Я был на грани того, чтобы сказать, что предпочел бы пойти один, когда вспомнил, как раздражало ее мое желание, чтобы она осталась в Фанамхаре, пока я поеду в Уильямтаун. Поэтому жестом указал на дверь. "Тогда захвати свой пояс со щитом. И пойдем."
* * *
"Они должны были сообщить о своем прибытии около сорока минут назад", - сообщил коммандер Веди, когда мы с Кассандрой добрались до тесного мостика "Реи".
"Где они патрулировали?" спросил я.
"В том-то и дело, сэр", - сказал Веди. "Более или менее прямо по курсу. Между нами и Mensa".
"На какой высоте?" спросила Кассандра, скрестив руки на груди и прислонившись к массивной консоли.
Брови Веди нахмурились. "Около двадцати тысяч футов".
"Это может быть просто связь", - добавил один из лейтенантов, поворачиваясь в кресле. "Особенно на такой высоте. Сигналы теряются".
Веди покачал головой. "Тогда они должны были послать сигнальную ракету. И остальные команды птичек там, наверху, вызывают. Никакого ответа". Из этого я понял, что он имел в виду, что ирчтани общаются с помощью своих музыкальных криков.
"Вам следует проверить обстановку на земле", - посоветовал я, переводя взгляд с Веди на лейтенанта и оглядывая остальных офицеров на их ночных постах. Большинство склонились над пультами, некоторые держали в руках чашки или пайки. В воздухе витал горький запах кофеина.
Коммандер потер глаза тыльной стороной ладони. "Вы думаете, они мертвы?"
"Вы так не думаете?" спросил я.
Кассандра выпрямилась, услышав настойчивость в моем тоне.
Коммандер Веди пожал плечами. "Патрули здесь регулярно пропускают регистрацию. Споттеры тоже. Это магнитосфера".
"Вспомогательный патруль А-13, это "Рея", - вызывал один из младших офицеров за передней консолью, смуглая женщина с плотно уложенными и туго завитыми волосами. "Вспомогательный патруль А-13, как слышите?"
"Патрули пропускают регистрацию на сорок минут?" спросил я.
"Ну", - заколебался Веди. "Нет. Они должны были пустить сигнальную ракету, когда стало ясно, что сигнал не проходит. Вы правы".
"А Оберлин знает?" спросил я, глядя на дверь, отделявшую мостик с низким потолком от длинного узкого коридора, который тянулся на несколько сотен футов к заднему трюму. Сэр Фридрих не вернулся на "Троглиту", а остался на планете после обнаружения тел Робин и Ирума. "А комендант Гастон?"
"Если не он сам, то его люди", - заверил Веди. "Гастон на наших частотах, а с метеорологической станцией у нас прямая связь с наземным управлением. "И я не будил сэра Фридриха. Пока нет. Ласкарис отдал приказ не беспокоить старика без крайней необходимости".
Лейтенант не повернулся обратно к своему посту, но держал пару пальцев на коммуникаторе за ухом. "По-прежнему ничего от птичек, коммандер".
"Понял, Чаттерджи", - сказал Веди. "Продолжайте попытки. Доминина, соедините меня с хилиархом".
"Есть, сэр".
Мгновение спустя высокий голос китууна Анназа заполнил шипящий диапазон связи. "Говорит Анназ, человек-командир. Пока никаких признаков Акиила и его парней". Слова были слабыми и наполовину терялись за помехами. "Мы ищем очень высоко, но ответа нет".
"Проверьте землю", - повторил я. "Пусть Гастон отправит споттеры, отзовите тех, что на метеорологическом наблюдении. Если они на поверхности, их все равно должно быть видно на фоне песка". Я не стал добавлять, что если они мертвы, то все равно будут теплыми, решив поступить проще: "Пусть проведут тепловое сканирование".
Веди заколебался. "Чего вы боитесь?" - спросил он.
"Вы знаете, на что мы охотимся", - ответил я, озадаченный самим вопросом.
"Вы думаете, это дело рук Исполина?" спросил опять Веди.
"Оно оставило тела Ирума и доктора Кель там, где мы могли бы их найти", - сказал я. "Оно убило вашего человека, Александр. Оно пыталось предупредить нас с момента нашего прибытия. Возможно, оно наращивает свои усилия".
За окнами мостика лагерь светился под светом прожекторов, так что казалось, что дневной пузырь прилип к поверхности планеты. Над ним простиралась черная, полная демонов ночь. Лампы засветили звезды. Я видел "Аскалон", его очертания с черными плавниками далеко на окраине лагеря, низкие очертания десантных кораблей, похожие на слитки сырого железа, заполняли милю между нами. Я наполовину ожидал увидеть существо в черном саване, похожее на саму Смерть, стоящее на бледном песке прямо под окном.
Кассандра подошла и встала рядом со мной. "Ты думаешь, оно идет за нами?" - спросила она. "Абба?"
Я встряхнулся. Обращаясь к капитанскому мостику в целом, я сказал: "Что-то происходит".
В лагере снаружи - где-то - взорвалась лампа. Она не могла быть далеко, я услышал звон бьющегося стекла, и когда выглянул в окно, пузырь фальшивого дня показался мне менее ярким. "Вы это слышали?"
"Что слышал?" Веди обогнул голографический колодец и встал вместе с Кассандрой и мной у поручня.
"Одна из ламп погасла", - объяснил я, но, вглядевшись в темноту, не увидел ни одной погасшей. Мне показалось? Или это была только одна, невидимая с мостика "Реи". "Я слышал треск".
"Я ничего не слышал", - ответил лейтенант Чаттерджи.
Я
Мне показалось?
"Лорд Марло?" Веди наклонился вперед, чтобы заглянуть мне в лицо.
Я перевел взгляд - влево, как мне показалось, или вниз - в том направлении, которое не мог видеть ни один другой человек, и увидел, как мерцают лампы, одна за другой темнея, и казалось, что мрак проходит сквозь время, двигаясь, как огромная птица в ночной темноте, отбрасывая на нас невидимые тени хлопаньем незримых крыльев.
"Разбудите Оберлина", - скомандовал я, не понимая, что именно подтолкнуло меня к этому решению. "Сейчас же".
"Но милорд, это его приказ!"
"Черт бы побрал его приказы!"
Я был избавлен от необходимости объяснять, потому что в этот момент погас свет.
Не только одна лампа, как я видел во множестве потенциальных состояний.
Все лампы.
В тот же миг нас освещали лишь голубое сияние консолей и тусклое красно-золотистое свечение верхних светильников. Ночной свод, который всего несколько мгновений назад парил над лагерем, сжался, и казалось, что темнота уже настолько близка, что ее могут почувствовать мои вытянутые пальцы.
"Я сам его разбужу", - решил я, запахивая пальто и направляясь к двери.
"Но ваша светлость!" Веди следовал за мной на расстоянии трех шагов. "Ласкарис сказал..."
"Если Присциан Ласкарис захочет остановить меня, он сам мне об этом скажет!" Я развернулся в дверях, ведущих обратно в зал. "Выясните, что случилось с освещением. Пошлите кого-нибудь проверить лагерный реактор и вызовите коменданта Гастона!"
"Я… да, милорд". Я оставил Веди стоять - на удивление одинокую фигуру - дрейфующим среди своих суетящихся подчиненных, когда мостик "Реи" перешел в режим повышенной готовности.
Комнаты Оберлина были одними из самых больших из тех скудных помещений, которые мог предложить корабль, и, когда я спросил палубного офицера, она сообщила мне, что лорд Оберлин занимал вторую каюту, напротив каюты коммандера Веди. Женщина повторила фразу Веди о том, что секретарь Ласкарис оставил приказ не беспокоить директора, но я ее перебил. "Где сейчас Ласкарис?" спросил я.
"Он сказал, что отправился на метеостанцию, чтобы поговорить с одним из людей Гастона", - ответила палубный офицер, покидая свой пост, чтобы последовать за Кассандрой и мной. "Его нет почти два часа. Директор рано ушел отдыхать. Во всяком случае, он не выходит из своей комнаты, когда у него нет совещаний".
Я махнул ей, призывая к тишине, и постучал в титановую дверь. "Оберлин! Оберлин, это Марло! Открой!"
"Он ведь не спит?" спросила Кассандра. "Прошло всего два часа после захода солнца..."
Палубный офицер пожала плечами.
Я снова забарабанил в дверь. "Оберлин, открой! В лагере погас свет, и один из патрулей ирчтани пропал. Открой эту гребанную дверь!"
Ничего.
"Вы уверены, что он внутри?" спросила Кассандра у палубного офицера.
"Где еще он может быть?" - нерешительно ответила палубный офицер. Это была ее работа - знать.
Щелкнув пальцами, я приказал: "Откройте дверь ключом".
"Я не могу этого сделать!" Она отступила на шаг. "Это личные покои лорда-директора!"
"Его личные покои находятся на "Троглите", - возразил я. "Эти он одолжил. Откройте дверь". Говоря это, я скользнул в ближнюю орбиту женщины, так что уставился на нее свысока. Она была плебейкой, младшим офицером, и более чем на голову ниже меня.
Она побледнела, поклонилась и сказала: "Мне не нужны неприятности, лорд".
"Неприятности, возможно, нашли нас, независимо от того, чего вы хотите", - ответил я и в последний раз стукнул в дверь. "Ты откроешь эту дверь, корабельщик, и сделаешь это сейчас".
Бедная женщина двинулась вперед на негнущихся ногах, оказавшись между своим хозяином и лордом Марло. Она достала карту-ключ и приложила ее к замку, прежде чем ввести последовательность переопределения. Дверь открылась с пневматическим шипением, и, прежде чем я успел перешагнуть порог, вахтенный офицер просунула голову, чтобы заговорить - и, сделав это, спасла мне жизнь.
"Лорд директор? Простите, лорд Марло настаивает..."
Молния холодного серебра сверкнула из темноты внутри, ударила женщину точно между глаз и вышла из задней части ее черепа мгновением позже. Инстинкт вызвал мой щит как раз вовремя, и я рявкнул приказ Кассандре упасть на палубу. Нахлынули старые воспоминания: Валка, лежащая на больничной койке. Кровь на полу каюты. Сломанный клинок без рукоятки, лежащий на столе из черного стекла.
Это был нож-ракета.
Палубный офицер была уже мертва, ее кровь красным пятном растекалась по раме двери. Само лезвие мерцало в воздухе, капая кровью, когда поворачивалось, глаз камеры и кластеры датчиков его машинного мозга рыскали, искали что-то. Движение. Тепло. Даже прикрытый щитом, я знал, что у меня есть только один шанс.
Я сделал один шаг к этой чертовой твари. В одно мгновение она повернулась, и острие оказалось на одной линии с моим лицом. Я услышал слабое жужжание, когда ускорились репульсоры. Один нож превратился в два. Четыре. Восемь. Бесчисленное множество ножей. Я поднял левую руку и увидел, как она превратилась в две. Четыре. Восемь. Бесчисленные руки протянулись, чтобы поймать эти ножи в свои пальцы.
Одной руке это удалось.
Волна схлынула, когда я сомкнул в кулаке летящий нож, чувствуя, его режущие края. Я услышал прерывистый вздох Кассандры и возглас. "Noyn jitat!"
Затем в моей руке оказался меч с рукоятью в виде крылатого льва, выполненной из иридия и джаддианской слоновой кости. Лезвие, выкованное на Фэе для принца Филиппа Бурбона, сияло в полутемном зале голубовато-белым светом звезд. С его помощью я разрубил нож-ракету надвое и бросил дымящиеся обломки на палубу.
"Ты в порядке?" спросил я, стоя над Кассандрой.
Она кивнула, не решаясь заговорить.
Я протянул ей руку. "Добро пожаловать в этот мир", - сказал я, когда она взяла мою руку и встала. "В мой мир".
"Абба, твоя рука!"
Я посмотрел на нее. На ней была кровь.
"У меня нет кровотечения", - сказал я, хотя чувствовал края пореза. "Это ее кровь, бедная женщина". Я опустил взгляд на тело и переступил через него. "Ее и..."
Фридрих Оберлин лежал на кушетке неподалеку, его тело представляло собой кровавые руины. Движимый - я думаю - теплом, нож-ракета вонзился в тело старика сотню раз. Его кровь пропитала черную кожу, окрасила серые ковры в фиолетовый цвет, забрызгала стеклянный стол и металлические стены. Глядя на Оберлина, нельзя было и представить, что в старике было столько крови.
"Так много крови..."
"Кассандра, убирайся!" приказал я. "Оставайся там!"
На дальнем подлокотнике изрезанного и окровавленного дивана лежало свернутое одеяло. На нем были пятна крови, налет из россыпи капель, самые мелкие из которых уже стали коричневыми.
Погасив меч Гибсона, я накрыл тканью изуродованную фигуру сэра Фридриха.
"Обрети мир на Земле, старик", - произнес я, обнаружив, что вся моя ярость и презрение к начальнику шпионской сети испарились. На его месте осталась лишь благодарность, которую я испытывал к молодому человеку, которым он был. Косвенным образом он избавил меня именно от такого ножа-ракеты.
Мне не суждено было отплатить ему тем же.
Я думал, что это был Наблюдатель в лагере, Наблюдатель, стоящий за исчезновением ирчтани и потерей связи… но Наблюдатели не колдуют ножи-ракеты.
Ножи-ракеты были оружием людей.
Здесь действовало чудовище иного рода.
ГЛАВА 19
СЛИШКОМ ПОХОЖЕ НА МОЛНИЮ
К тому времени, как мы достигли мостика, "Рея" наполнилась воплями тревоги.
"Сообщите Гастону!" проревел я.
"Что случилось?" Веди оглянулся, глаза его расширились. "Лорд Оберлин..?"
"Мертв!" Я бросил осколки ножа-ракеты на поверхность обесточенного голографического колодца. "Вам нужно заблокировать корабль. Никому не входить и не выходить!" Суровая реальность заключалась в том, что тот, кто оставил Оберлину смертоносную игрушку, уже сбежал. Это должен был быть Ласкарис. Мрачному секретарю был разрешен вход в кабинет Оберлина… а злополучный палубный офицер сказала, что мужчина отправился на метеостанцию.
Затем заговорила коротко стриженная женщина на связи. "Я не могу связаться с наземным контролем. На оптоволокне нет трафика. Ошибка G14".
"Нет связи", - перевел Веди, лицо его было белым как молоко. "Кто-то перерезал линию связи".
"Тот же, кто убил сэра Фридриха", - сказал я.
"У нас диверсант", - воскликнул Веди. "Я проверю записи с камер наблюдения".
"Вы ничего не найдете", - вздохнул я.
"Я должен был быть здесь..." - раздался тихий, шокированный голос из угла.
Обернувшись, я увидел человека, которого меньше всего ожидал увидеть. Присциан Ласкарис сидел на стуле, склонив лицо над руками. Выпрямившись, засунув большие пальцы за пояс, я встал над ним. "Я думал, ты пошел в наземный центр управления".
"Я только что вернулся", - сказал он, поднимая слезящиеся глаза. "Я только что услышал". Мужчина маниакально крутил кольцо на безымянном пальце. "Все очень плохо, лорд?"
Ласкарис сглотнул. "Он был хорошим человеком. Я знаю, у вас были разногласия, но он был хорошим человеком. Его бедные дети. И внуки! Малыши! Элиза только что родила третьего!"
Я моргнул и сказал: "Я не знал, что у него была семья".
"О да." Ласкарис кивнул, судорожно сглотнув. "На Форуме. Он надеялся увидеть их… еще раз, понимаете? Когда это будет сделано. До того, как он… до того, как. . ."
"Рак", - закончил я, ощутив неожиданный прилив вины за то, что заподозрил секретаря.
Ласкарис снова кивнул.
Отвернувшись от него, я обратился к Веди и к женщине на связи. "Вы можете связаться с наземным управлением?"
"Я пытаюсь!" - ответила женщина, зажав левой рукой ухо. "Ночью сигнал должен быть четче, но здесь так много чертовых шумов".
"У них что, нет телеграфа?" спросила Кассандра.
Офицер связи крикнул в ответ: "Нет, мэм. Единственные телеграфы на месте - наш и "Аскалона".
"Я пойду", - сказал я, глядя на Кассандру. "Пойдем".
"Милорд?" Веди сделал шаг ко мне.
Я положил свою чистую руку ему на плечо. "Я пойду в наземный центр управления и разбужу Гастона и его людей. Объясню ему, что происходит. Объявите общую тревогу! Я хочу, чтобы все были вооружены и готовы".
"Вооружены и готовы к чему?"
Я колебался. У меня не было другого выбора, кроме как довериться коммандеру Веди. "Нас атакуют!" сказал я. "На "Гномон" проникли экстрасоларианцы, вероятно, верные Бледному Королю. Кто-то убил патруль ирчтани". Я повернулся, чтобы уйти. "Скорее всего, это не шум в радиоэфире. Скорее всего, нас глушат".
Глубина окружающей нас тьмы в полной мере поразила Веди и команду мостика, ибо их молчание было настолько глубоким, что даже сигналы тревоги "Реи" казались тише и отдаленнее. Но это были солдаты Империи, АПСИДЫ, мужчины и женщины операции "Гномон", отобранные сэром Фридрихом Оберлином и, скорее всего, самим Императором.
Веди сказал: "Я уже телеграфировал на "Троглиту". Капитан Клаван высылает кавалерию. Аквиларии будут здесь в течение часа".
"Хорошо", - кивнул я, чувствуя, что кровь все еще течет по левой руке. "Мы должны организовать слаженную оборону. Если нужно, отправьте гонцов к центурионам. Людей, которым можно доверять". Я уже двигался к двери. "Зарядите оружие NEM. Проследите, чтобы оно было готово к запуску и находилось под охраной".
"Думаете, Исполин тоже на подхвате?"
"Если это не так", - сказал я, - "думаю, скоро это произойдет".
* * *
Мы с Кассандрой остановились лишь на то время, которое потребовалось мне, чтобы смыть кровь с руки. Через несколько минут мы покинули шумные коридоры "Реи" через задний трюм как раз в тот момент, когда люди готовились запечатать вход. Воспоминания о битве на "Демиурге" угнетали меня тогда, о наших людях, запертых в недрах "Скьявоны", укрепляющих ее оборону против орды сьельсинов.
"Держись рядом, - прошипел я дочери, взяв ее за руку.
"Марло!" - раздался оклик из темноты впереди, и появился Эдуард Альбе. Агент выглядел странно в костюме из черной боевой керамики, без каких-либо значков или званий. Через плечо была перекинута винтовка MAG его предка, то тут, то там виднелся фосфоресцирующий отблеск щитовой завесы. Я активировал свою собственную. "Что происходит?"
"Идем с нами!" велел я. "Мы расскажем тебе по дороге!"
Эдуард почти ничего не сказал на новость о смерти сэра Фридриха, хотя я почувствовал в нем отголосок той скорби, которую увидел на лице Ласкариса. Оберлин внушал своим людям преданность. Преданность и нечто большее, чем просто преданность. Любовь.
Наземный пункт управления находился в самом центре лагеря, на левой стороне дороги, ведущей вниз к Фанамхаре, как раз рядом с большой палаткой автопарка. Он находился, возможно, немногим более чем в полутора милях от приземлившейся "Реи", которая стояла на внешнем краю посадочной площадки, ближе всего к пустыне. Мы направились прямо к нему, спеша в темноте. Мимо нас проносились люди. Люди в комбинезонах инженеров со шлемами, вооруженные короткоствольными дисрапторами. Люди в полной керамической броне, безликие, как незаконченные статуи. Люди в пустынном камуфляже и некрашеных накидках местных Сил Обороны.
Над головой вспыхивали огни, когда Ирчтани проносились мимо, и блуждали лучи фонарей по земле, когда бегали люди. Время от времени слова из обрывков разговоров долетали до нас, едва слышные приказы.
"Какой-то ублюдок отключил электричество!"
"- Охраняйте реактор!"
"Слышал, они сделали это для босса..."
"Только не старика!"
"Рея заблокирована".
"Лорд Марло? Это вы?"
Комендант Вимал Гастон уже проснулся и двигался, когда мы добрались до наземного пункта управления - низкого здания с плоской крышей, опирающегося на несколько цементных свай. Он стоял на крыльце перед главными дверями, одетый в матово-черную боевую форму - без каких-либо доспехов, кроме пояса со щитом.
"Что происходит?" Обычно аккуратно причесанные волосы Гастона были спутаны, а бакенбарды торчали, как грива какого-нибудь седого льва.
"Оберлин мертв", - обьявил я. "У нас диверсант. Он убил его и отключил питание от реактора лагеря. Также перерезана линия связи между нами и "Реей". Вы должны вооружить своих людей и вывести их сюда! Связь плохая - кажется, нас глушат".
"Глушат?" Парень отпрянул назад, удивленный. "Кем?"
"Экстрасоларианцы", - сказал я, уверенный в своей правоте. "Я думаю, у нас был крот. Оберлин наверняка узнал об этом".
Гастон нахмурился. "Земля и Император..." Он сделал знак солнечного диска, коснувшись лба, сердца и губ.
Как раз в этот момент завыли штормовые сирены, высокий, по-женски пронзительный вой, заполнивший весь мир. В этот момент со станции выбежала девушка, босая, одетая в длинное полупрозрачное платье. Она прижимала к себе нагрудник коменданта, и Гастон, заметив ее, повернулся и позволил ей закрепить доспехи на месте. Я видел эту девушку и раньше, в редких случаях, когда обедал с комендантом, но все равно не был уверен, кто она - его оруженосец или наложница. Возможно, и то и другое.
"Ну вот!" сказал Гастон, ударяя себя в грудь. "Я уже разбудил ребят".
"Как мы можем координировать действия с отключенной связью?" спросил я.
Гастон усмехнулся. "Милорд, Сабрата - мой родной дом, где я родился и вырос! Я имею дело с этим дерьмовым радио со школьных лет. Мы пошлем гонцов и включим аварийное освещение!"
В этот момент крик - пронзительный, достаточно громкий и резкий, чтобы перекрыть даже вой сирен - наполнил ночь.
Три длинные ноты, каждая из которых захлебывалась в конце.
"Ай! Ай! Ай!"
"Это птицы?" спросил Гастон.
"Они заметили врага", - сообщил я, вглядываясь в ночь.
"Нам нужно двигаться", - сказал Эдуард, вскидывая ружье на плечо. "Нужно вернуться в "Рею". Выстроить нашу оборону".
Кассандра схватила меня за запястье. "Абба! А как же Нима?"
Я выругался. Мысль о моем слуге, прячущемся в корабельной кладовой или в своей каюте, заполнила мой разум. "Альбе! Мы должны отправиться на Аскалон".
"Но коммандер Веди!"
"Мы можем телеграфировать на "Рею" с моего корабля! Мы должны двигаться!"
"Я могу вызвать эскорт, лорд!" - сказал комендант Гастон, повернулся и шлепнул свою девушку. "Шевели задницей, Карла! Найди Люмина и его парней и отправь их, да побыстрее! И принеси мои перчатки!"
Девушка поспешила внутрь.
"В эскорте нет необходимости", - сказал я. "Мы не можем терять время!"
Позади лагеря мелькнул фиолетовый отблеск, предательский отблеск плазменного огня.
Выстрел.
"Это выстрел!" взвизгнул Гастон. "Что, черт возьми, происходит?"
Я уже бежал. "Эвакуируйте ксенологов, если можете!" крикнул я. "Охраняйте автопарк! Приближается воздушная поддержка!"
Ветер пронесся по лагерю, дергая за веревки метеозондов и принося с собой шум человеческих голосов.
Крики. Крики боли.
Вспышка зеленой молнии прорезала ночь. Луч энергетического копья.
В ухе зашипели помехи, и я различил два слова:
" ... из .....сверху!"
"Абба!" Кассандра была в полудюжине шагов позади меня. "Что происходит?"
"Я не знаю!" воскликнул я. Был ли это МИНОС? Пришли ли в Сабрату колдовские слуги Бледного короля? "Нам нужно убедиться, что с Нимой все в порядке".
"Мы должны отправиться прямо на "Рею!" крикнул Эдуард.
"Аскалон ближе!" возразил я. "И он нам понадобится, если придется отступать отсюда!"
"Отступать?" Это слово прозвучало на устах Эдуарда как ругательство. "Конечно, до этого не дойдет".
"Мы не знаем, с чем имеем дело!" крикнул я в ответ. "И какова их численность!"
Враг отлично разыграл свою партию. Убив Оберлина, он обезглавил нашу командную структуру. Марика Клаван была законной преемницей Оберлина, но капитан находилась на орбите на борту "Троглиты", и нашими единственными средствами связи с ней были квантовые телеграфы на "Рее" и Аскалоне". С перерезанными жесткими линиями наземная связь ограничивалась почти бесполезными радиоприемниками или гонцами, сигнальными ракетами и пением ирчтани. Мы были рассеяны, сбиты с толку, полусонные.
Мы уже проиграли.
Красный свет наполнил небо ревом, и мы все трое резко остановились. Впереди и над нами небо было заполнено языками пламени, и я прижал ладони к ушам, опасаясь, что звук оглушит меня. Это были двигатели спуска могучей ракеты.
Эдуард закричал совсем рядом. "Это кавалерия?"
"Еще слишком рано!" Крикнул я в ответ, осознание и ужас охватили меня.
Если мы срежем путь через лагерь, оставив дорогу слева, то сможем быстрее добраться до края посадочной площадки и "Аскалона". Я свернул с тропы, стараясь не думать о том, что, как я знал, нас ждет.
Что-то огромное и покрытое перьями ударилось о край одного из зданий-капсул и разбилось о песок. Это был один из ирчтани - и хотя он был мертв, он двигался.
Серебристая гадюка вывернулась из чресл птичьего человека, пропитанная кровью и мерцающая, и подняла голову, как одна из змей, которых сэр Робан Милош показывал мне на Большом базаре Мейдуа, когда я был еще мальчишкой. Она неуклонно поднималась вверх, челюсти с лезвиями жужжали, как сверла. Она поднималась, пока все ее тело не оказалось в воздухе, извиваясь в поисках мяса.
Это был нахуте, и вскоре он скрылся в ночи. Широко раскрыв глаза, я последовал за ним, выбросив руку, чтобы остановить Кассандру на ее пути.
Бледная фигура падала, выплывая из ночи, словно ныряльщик на дно того, что когда-то было бессолнечными морями Сабраты. На ней была белая корона, глаза черные, как у трупа. Высокая, худая и ужасная - одетая в маслянисто-черное. В одной руке она держала окровавленную змею за хвост. Другой вытаскивала скимитар, длинный и белый, как ее меловая шкура.
На тонкой груди сверкала эмблема Белой Руки.
Монстр плавно приземлился, отстегнув украденную репульсионную сбрую.
"Это?" Голос Кассандры затих, больше похожий на дыхание у моего уха, чем на что-либо другое, почти теряясь в вое сирен и реве двигателей.
"Да", - сказал я и выхватил меч.
Затем в хаосе наступил момент относительной тишины, и я возвысил голос и закричал так, как не делал этого в течение целой жизни обычных людей. "Сьельсин!" закричал я, клинок вспыхнул в руке.
Я не видел подобного ему уже двести лет, с того самого дня, когда пронесся сквозь время и пространство, чтобы сокрушить Угина Аттавайсу за все, что он у меня отнял. Тогда во мне вспыхнули те же свет и ярость, и белый свет струился из моего меча, когда я пересекал пыль между нами.
Воин скахари метнул свой нахуте, но я разрубил змею на куски и обрушился на ее хозяина подобно дождю.
Тогда я понял, как нас перехитрили.
Чтобы отключить электричество и оставить нож-ракету, которую должен был найти бедный сэр Фридрих, нужен был диверсант. Но хаос в лагере? Крики? Выстрелы? Пропавшие ирчтани?
Сьельсины пришли, полагаясь на передовую группу, высадившуюся под покровом ночи. Точно так же, как мы высадились на Ганелоне, полагаясь на наши репульсорные устройства.
Сьельсин под непосредственным контролем Сириани и с помощью колдунов, поддерживающих его власть, адаптировался, эволюционировал. На теле, лежавшем кусками у моих ног, был пояс-щит. Они крали почти с самого начала войны, но при Дораяике захват и повторное использование человеческих технологий было возведено в ранг науки.
Искусства.
"Абба!" крик Кассандры прорезал мое сознание, и, подняв глаза, я увидел еще троих Бледных, спускающихся, словно на тросах.
Винтовка Эдуарда расколола ночь, как гром. Пуля попала одному из ксенобитов прямо в грудь, но его щит принял удар на себя, рассеяв энергию в виде света. Эти трое сами метнули нахуте, и я, отступив на шаг, поймал одну из летающих змей в зубы острием своего клинка.
Клинка Гибсона.
Позади меня вспыхнули двойные мечи Кассандры. Затем она подпрыгнула в воздух - перепрыгнула через меня - и разрубила нахуте на куски. Но ее прыжок приблизил ее к врагам, и они сомкнулись. Вид моей дочери, окруженной Бледными, скрутил мои внутренности, как проволоку, и я промчался мимо нее, ударив ближайшего своим клинком. Он поднял свой, чтобы парировать удар, но высшая материя пронзила меч и руку, державшую его. Сьельсин отшатнулся назад, сжимая кровоточащий обрубок.
Я отрубил ему голову и, развернувшись лицом к остальным, выставил клинок. У меня уже болело колено и плечо, так искусно восстановленное доктором Элканом. Два сьельсина рассредоточились, готовясь нанести совместный удар. Кассандра держалась позади меня, сменив защиту.
Оба сьельсина атаковали.
Эдуард Альбе атаковал сбоку и всадил приклад своей родовой винтовки в лицо ближайшего Бледного. Я выпотрошил второго и отвел глаза, когда человек из АПСИДЫ выхватил штык и вогнал острие под подбородок упавшего сьельсина.
"Нам нужно двигаться!" - сказал он, вытирая штык о плащ мертвеца. Он сделал небольшую паузу, чтобы прикрепить клинок к оружию. "Merde. Проклятые щиты".
Вокруг нас звуки и вспышки выстрелов заполнили ночь. Раздался рев, похожий на драконий огонь, и, посмотрев вверх, мы увидели еще несколько спускающихся костров, похожих на первый.
"Осадные башни?" - спросил Альбе, подойдя к Кассандре и ко мне.
"Да", - ответил я. "Наверное, по сотне Бледных в штуке".
"Как они сюда попали?" спросила Кассандра. "И что нам делать?"
"Мы будем держаться", - сказал я в ответ. "Мы будем держатся, пока не прибудут аквиларии".
"Нам нужно двигаться", - снова сказал агент.
Мы едва прошли сотню ярдов, прежде чем ночь полностью сменилась днем. В небе Сабраты, пусть всего на мгновение, засияло новое солнце. Каждая тень была изгнана, и мир превратился в сюрреалистическую картину из высеченного мрамора. И люди, и сьельсины в этот миг замерли и в ужасе и удивлении смотрели на свет, заливавший небо. Звезды исчезли, и земля задрожала.
В лучах этого ложного солнца я увидел ледяной лик луны, бледный и рябой, потрескавшийся от старости и изъеденный там, где поблескивало необработанное железо адских двигателей.
Это была одна из скианд, кораблей-миров сьельсинов.
Это был не Дхаран-Тун.
Увидев его, я понял, что "Троглита" погибла. Свет, который мы видели - свет этой ложной звезды, - был светом ее конца. Капитан Клаван была мертва, и первый помощник Морроу, и Джанашия, и Браунинг, и сколько бы тысяч мужчин и женщин ни оставалось на борту.
Успели ли они вовремя запустить аквиларии?
Придет ли кто-нибудь нам на помощь?
По коже поползли мурашки, и в тишине и внезапном безмолвии я почувствовал на себе пристальный взгляд. Я оглянулся и в угасающем свете аннигиляции частиц увидел ее.
Фигура в черном одеянии, темнее, чем уходящая ночь, бесформенная и безликая, укутанная от макушки до подошв.
Наблюдатель стоял посреди хаоса, не двигаясь, и хотя я не мог сказать, как это произошло, я знал, что это так, я знал, что это ликование.
Dae undallan!
Слова звучали в моем черепе, чужие и в то же время странно знакомые.
Aldon ollori Iadan, oi cocas olan!
В глазах вспыхнула боль, но я не отводил взгляда, боясь, что существо снова исчезнет. Куда бы я ни посмотрел, через каждую потенциальную линию, в каждый возможный момент, я видел, как существо смотрит на меня в ответ.
"Эдуард!" попросил я, чувствуя, как слова Наблюдателя, словно пауки, ползут по мозгу. "Отведи Кассандру на "Аскалон".
"Что!" запротестовала Кассандра. "Абба, нет!"
В этот момент раздался истошный крик. Перед лицом потери "Троглиты", перед лицом бойни сражения в лагере, перед лицом этой сьельсинской луны одно единственное слово было поднято как знамя.
"Земля!" - кричали люди наших легионов. "Земля! Земля! Земля!"
Кассандра схватила меня за запястье. "Абба, мы должны идти!"
На мгновение я отвел взгляд, а когда оглянулся, чудовище в черном уже исчезло. "Я ..." Я сглотнул. "Ты видел это?"
"Что видел?" Альбе вскинул винтовку на плечо.
"Наблюдателя", - прошипел я. "Она здесь".
"Она?" Голос агента был недоверчивым.
"Мне нужно вернуться на "Рею", - сказал я им обоим. "Веди должен подготовить оружие "Персея".
Кассандра не отпустила меня а, сжав руку, потянула в сторону лагеря. "Ты можешь телеграфировать на "Рею" с "Аскалона", Абба!"
Я покачал головой. "Никто не сможет увидеть ее, кроме меня", - сказал я и высвободил руку. "Мне нужно быть здесь, на земле".
"Я не оставлю тебя!" сказала Кассандра и сжала челюсти.
Увидев в этом жесте Валку, я закрыл глаза. "Отлично. Эдуард!" Я повернулся к агенту. "Ты сможешь отправиться на "Аскалон"? Проследи, чтобы он был экранирован и готов к взлету, он может нам понадобиться! И передай сообщение в Уильямтаун! У Орбитальной Обороны будет полно дел, но если они смогут выделить для нас хотя бы один военный корабль сюда, на землю, это может перевесить чашу весов!"
Агент встретился со мной взглядом и позволил себе отрывистый кивок. "Как пожелаете, лорд Марло!" Он отступил на шаг, затем опустил глаза, не веря случившемуся. "Корабль потерян".
"Я знаю!" сказал я. "Мы здесь сами по себе! Но мы все еще можем выполнить работу, ради которой пришли сюда. Победить или умереть!"
"Победить или умереть", - повторил Эдуард и, развернувшись, умчался в ночь.
Или
ГЛАВА 20
ХАМЕЛЕОН
Охранник, захлопнувший за нами люк, положил руку мне на плечо, чтобы поддержать. "С вами все в порядке, лорд?"
Я отмахнулся от него, чувствуя напряжение в гарнизоне, ожидавшем в нижнем трюме. Люди сжимали свои копья и короткие рукояти плазменных горелок, глаза их были расширены и подергивались. Я подошел к Кассандре, которая прижалась спиной к переборке, грудь ее тяжело вздымалась. На ее правой щеке виднелась царапина от когтя сьельсина.
Шепотом я спросил ее на джаддианском: "Buon es tu?"
Она выглядела так, словно не доверяла себе, чтобы заговорить.
Я осторожно коснулся царапины на ее лице. Она не отстранилась. Рана была поверхностной. Реального вреда не причинено. Моя левая нога горела. Я уже давно - очень давно - не бегал так много и не дрался так яростно. Хотя я фехтовал с Гидарнесом и другими мастерами Школы Огня, нервы и мускулы знают разницу между тренировкой и войной, и во мне бурлили токсичные соки стресса. Кортизол. Адреналин.
"Это будет долгая ночь, Anaryan", - сказал я.
Она слабо кивнула, став похожей на ребенка, которым была совсем недавно.
Тяжелый выстрел прозвучал через переборку. Одна из турелей "Реи" открыла огонь по приближающемуся врагу.
"Веди все еще на мостике?" спросил я.
"Да, лорд Марло", - ответил один из центурионов с золотыми медалями.
Я оттолкнулся от стены и, покачиваясь, прошел между ближайшими рядами людей. Они должны были стать последней защитой корабля, если корпус будет пробит. Кассандра последовала за мной, медленно и осторожно ступая по металлическому полу.
"Это была "Троглита"?" - спросил один из легионеров с незнакомым лицом. "Троглита" потеряна, милорд?"
"Да", - ответил я, не сбавляя шага, и мои слова прозвучали как из глубокого, сухого колодца. Я добавил: "Вы должны оставаться здесь. Это еще не конец".
Тот же молодой человек спросил в ответ: "Но помощь не придет?"
Не думаю, что ответил ему, хотя это было достаточным ответом.
* * *
Веди был там, где мы его оставили, с лейтенантом Чаттерджи, Домининой и остальными членами команды мостика. Присциан Ласкарис все еще сидел в углу, обхватив голову руками.
Коммандер повернулся, чтобы посмотреть на нас, но прежде, чем он успел заговорить, я спросил: "Оружие NEM готово к развертыванию?"
"У нас не было времени!" - запротестовал он, - "Милорд! "Троглита" потеряна. Капитан Клаван..."
"Я знаю, что "Троглита" потеряна, будь ты проклят!" прорычал я. "И Оберлин мертв. Это значит, что мы с тобой - то, что осталось от командования".
"А что с А2?"
"Специальный агент Альбе выполняет задание, которое я ему поручил", - ответил я. "Остались только мы с тобой".
"Какое задание?" спросил Веди.
"Вы телеграфировали в Уильямтаун?" спросил я, вместо того чтобы ответить.
Коммандер изо всех сил старался держать себя в руках, даже когда "Рея" содрогнулась от грохота своих орудий. "Да. Они знают о нашем положении здесь. Но силы Орбитальной Обороны заняты боевыми действиями на орбите. Мне доложили, что там целая луна".
"Я видел!" сказал я, протискиваясь мимо него и глядя поверх голов Домининой и других младших офицеров в бронированные окна на посадочное поле. Там и в небе над головой, где ирчтани сражались с падающими сьельсинами, вспыхивали выстрелы. "А у нас все еще на свободе убийца".
Веди заговорил с платформы голографического колодца: "Мы проверили записи с камер наблюдения, но камеры в каюте старика и в холле были выключены. И в лифте".
Я выругался.
"У меня есть несколько человек, которые пытаются составить список вероятных убийц, исходя из того, кто пользовался лифтами, но это может быть кто угодно".
"Забудьте об этом", - сказал я. "Кем бы ни был наш диверсант, он уже выполнил свою часть работы".
"Если он только один человек", - сказал Ласкарис, подав голос из своего угла.
Повернувшись к нему, я спросил: "Ты что-нибудь знаешь об этом?"
Ласкарис сглотнул. "Только… только Фридрих считал, что в департаменте есть шпионы. Инквизиция уже много лет находит шпионов на службе. Даже в Совете безопасности императора". Секретарь всхлипнул. "Я должен был быть там".
Кассандра похлопала грустного мужчину по плечу. "Вы ничего не смогли бы сделать, сэр".
"Сколько времени потребуется на развертывание NЕМ?" спросил я.
Веди задумался в поисках ответа. "Около часа, чтобы выполнить все предварительные проверки".
"Значит, если бы вы запустили его, когда я приказал, он был бы почти готов?"
Мужчина покраснел. "Я… милорд, "Персей" не будет работать, пока цель не проявит себя в..."
"Она здесь!" воскликнул я. "Я видел ее в лагере. Как и в пустыне".
"Ее?"
Я поднял руку, призывая к тишине. Она упала, как камень. "Вы думаете, это совпадение, что сьельсины прибыли как раз в тот момент, когда люди Валерьева приближались к завершению своей работы?" Веди выглядел почти так же мрачно, как Ласкарис, понимая то, что было очевидно для меня с самого начала. "Наш диверсант вызвал их сюда, можете не сомневаться. Несомненно, они затаились в засаде в сотне световых лет от системы. Тысяче". Я потер глаза. Давление в них ослабло, осталась лишь тупая боль. "Они использовали нас, чтобы найти ее".
"Вы уверены, что Исполин здесь?" спросил Веди.
"Я видел ее", - повторил я снова.
"Это не значит, что он сейчас в пределах досягаемости", - совершенно логично сказал коммандер. Мы не можем просто развернуть "Персей". Исполин может в один момент выйти из фазы с нашей реальностью. Мы должны ждать".
Он был прав. Я знал это, и от осознания этого сдулся.
"Нам все еще нужно зарядить оружие", - сказал я. "Оно должно быть готово к запуску в любой момент".
Веди согласился и, повернув голову, крикнул. "Чаттерджи. Свяжись с тактическим отделом. Скажи им, чтобы они активировали "Персей"".
Лейтенант бросился выполнять приказ. Не в силах сдержаться, я спросил: "Неужели это было так трудно?"
Как будто в ответ, весь корабль содрогнулся. "Нас подбили?" спросила Кассандра, опираясь на переборку рядом с Ласкарисом.
"Нет, мэм", - ответила Доминина. "Землетрясение! Магнитуда пять и шесть десятых".
"Это луна", - сказал Ласкарис, и слабый, странный смешок вырвался у него. "Корабль сьельсинов. Приливное напряжение".
Веди застонал. "Как будто у нас и так мало проблем".
На посадочном поле расцвела и потускнела розетка яркого пламени. Гниющий алый цветок. Одна из осадных башен сьельсинов ударила по одному из наших наземных кораблей, уничтожив оба судна. Химические ракеты сьельсинского звездолета и маломощный реактор нашего посадочного модуля взорвались одновременно, посылая ударные волны по посадочному полю.
"У наших парней там нет ни единого шанса", - обронил Веди. "Вы сказали, что люди Гастона приближаются?"
Я так не думал. "Они уже снаряжались, когда мы прибыли", - сказал я. "Он сказал, что у них есть способы координировать действия без связи".
"Они должны уже быть здесь", - задумался Веди.
"Сьельсины напали на лагерь тоже", - напомнила Кассандра.
"Я приказал им охранять автопарк", - пояснил я. "Возможно, они ведут свою собственную битву".
"Если каждый из нас будет сражаться в своей собственной битве, мы проиграли", - мрачно сказал командир. Словно в ответ, в воздухе раздался сильный грохот, громче, чем вездесущие сирены. Сквозь мрак снаружи я увидел, как аметистовые лучи гранатометов прорезали ночь. Мгновением позже клыкастые очертания осадных башен сьельсинов вспыхнули маслянистым пламенем. Все мы на мостике молчали, не двигаясь, за исключением Домининой, которая прижала свой коммуникатор к уху.
"Это… летуны Мантикоры!" - пояснила она.
У меня отлегло от сердца. "Троглита" все-таки успела запустить своих аквилариев!
На борту погибшего линкора было две дюжины легких летательных аппаратов класса "Сапсан": двухместных ударных кораблей, работающих на термоядерном топливе, каждый корпус которых напоминал единое огромное крыло. Они были невидимы в ночной мгле, отмеченные лишь бесшумными, протяжными полосами фиолетовой энергии, когда обстреливали землю внизу. Нечеловеческая башня за башней расцветали на их пути.
Небо наполнилось огнем, когда сьельсины направили артиллерию на небеса.
Один из летунов "Мантикоры" упал.
"Я должен вернуться туда".
"Вы не можете!" воскликнул Веди.
"Наблюдателя тянет ко мне", - сказал я. "Я единственный, кто его видит". Я оглядел мостик, Кассандру и Ласкариса, Чаттерджи и Доминину и других младших офицеров. В последнюю очередь - Веди. "Мы не можем взорвать "Персей" внутри поля корабля. Если Наблюдатель доберется до нас здесь, нам конец. Кроме того, наши щиты защитят от импульса оружия. Если хотя бы часть существа окажется в пределах корабля, в пределах защитной оболочки, все будет напрасно".
Веди протестовал. "Импульсный взрыв "Персея" должен распространиться по всему телу существа, если хоть часть его будет открыта".
"Но через завесу щита?" спросил я. "Мы знаем?"
Веди промолчал.
"Я возьму ракетницу", - сказал я, имея лишь самое слабое подобие плана. "Оберлин хотел, чтобы я играл фоксхаунда, но вместо этого я сыграю лису. Следите за моим сигналом".
"В одиночку?" спросил Веди.
"Вызовите Ирчтани", - велел я. "Анназ сможет вынести меня с посадочного поля". Мой взгляд задержался на горящем за окнами мостика море. Там меня ждал лабиринт - и после более чем шестисот лет блужданий по его залам я, наконец, наткнулся на минотавра в его сердце.
"Я должен идти!" решил я. "Кассандра!"
"Абба!"
Я уже собирался сказать ей, чтобы она оставалась на мостике, но что-то в ее голосе привлекло мое внимание. Напряжение и внезапный страх. Повернувшись, чтобы посмотреть, рука рефлекторно метнулась к мечу, я увидел свою дочь, прижатую к переборке в задней части мостика, ее голова была повернута набок.
Нож-ракета, во всех отношениях идентичный тому, что убил Оберлина, - осколок блестящей стали - завис в микронах от ее обнаженного горла. При виде этого во мне закипела кровь, и я стал искать решение, способ что-то сделать.
Я представил себе все способы, которыми я мог бы пересечь пространство между нами, заглянул сквозь время, чтобы найти место, где я мог бы добраться до Кассандры прежде, чем нож-ракета сделает свое кровавое дело. Такие пространства существовали в бесконечной паутине бокового времени, но все они были настолько далеки, что я чувствовал, как они ускользают сквозь мои пальцы, растворяясь вдалеке с каждой проходящей пикосекундой.
"Ты никуда не пойдешь, благородный лорд", - раздался глубокий, холодный голос. Последовал смех, такой же холодный. "Я должен был остановить тебя до того, как ты ушел в прошлый раз, но было слишком рано. Я почти боялся, что ты совсем ускользнул у меня из рук".
Голос был незнакомым, но он исходил от скрюченного секретаря, сидевшего в кресле рядом с Кассандрой.
"Ласкарис?" спросил я, делая шаг к мужчине и своей дочери.
"Присциан Ласкарис мертв", - сказал мужчина, поднимая глаза. Секретарь посмотрел на меня сквозь спутанные черные волосы, серые глаза блестели. "И уже очень давно".
"Кто же ты тогда?" спросил я, не выпуская из руки меч. "СОП?"
"Ничего настолько примитивного", - ответил он. Серые глаза моргнули. Стали черными. Со стоном он вздохнул, встал, поднял одну костлявую руку с длинными пальцами, чтобы смахнуть волосы с лица. Впалые щеки все еще были залиты слезами, но все остальные признаки печали исчезли с лица мужчины. Волосы, которые он зачесал в сторону и которые сначала казались черными, как мои собственные в юности, стали серыми, как зимнее облако, затем белыми, как кость. Кожа, которая всегда была бледной и желтоватой, стала еще белее, и казалось, что сами кости лица изменились, когда грубая мускулатура, покрывавшая их, вздулась и сдвинулась.
Там, где раньше стоял высокий и мрачный секретарь, стояло существо с гладким лицом и белое, как смерть, белое почти как сьельсин. Оно улыбнулось мне, обнажив мелкие и редкие зубы.
"Опустите оружие, коммандер Веди, - сказало существо, которое было Присцианом Ласкарисом.
Бросив взгляд в сторону, я увидел, что молодой коммандер достал свой пистолет.
Вместо этого Веди выстрелил.
Выстрел отразился от личного щита существа - должно быть, он активировал завесу, когда встал, потому что я был уверен, что Ласкарис не был защищен в предыдущий момент.
Секретарь поднял руку в ответ. Что-то серебряное и быстрое, как стрела, вылетело из его рукава, и я услышал гул репульсоров и почувствовал статическую дрожь, когда вторая ракета-нож метнулась вперед. Предвидя щитовую завесу Веди, тварь затормозила, когда достигла его, а затем нанесла сильный удар в грудь.
Доминина закричала, и метательный нож вылетел из-под ребер ее командира прямо в ее открытый рот. Другие младшие офицеры были слишком медлительны. Они умерли в своих креслах. Чаттерджи, к его чести, поднялся на ноги и сделал три скачущих шага к тому, что было Ласкарисом, прежде чем метательный нож попал ему между лопаток.
Все это произошло за меньшее время, чем требуется, чтобы написать об этом, - меньше, чем за один вдох.
"Ну вот, так-то лучше", - сказало существо. Не убирая клинок от горла Кассандры, оно сделало шаг навстречу. "Ваш меч, милорд. И вообще, все ваши вещи, если позволите. У меня нет желания причинять вред вашей дочери".
Подняв левую руку, чтобы показать, что она пуста, я засунул меч обратно в ножны на поясе. "Ты - крашеный", - сказал я, той же рукой снимая щит и расстегивая механизм, удерживающий мой пояс на месте. "Не так ли?"
Тварь улыбнулась, и ее губы растянулись сильнее, чем у любого настоящего человека, обнажив зубы до самого дальнего коренного зуба. "Ты знаешь нас?"
"Я убил одного из тебе подобных", - сказал я. "Очень давно".
"Без сомнения, старая модель", - сказало оно. Голос стал резче: "Твои вещи, Марло. Сейчас же".
Я колебался. "Ты - МИНОС".
"И ты пытаешься заставить меня говорить. Это не поможет", - сказало существо. "Твои вещи!"
Я уронил пояс и по указанию крашеного пнул его ногой.
Андрогин наклонился, чтобы поднять его, перекинув через плечо. Он поднял палец, и клинок, который убил команду мостика, закружился по орбите вокруг моей головы, напоминая созвездие дронов, которые всегда сопровождали Кхарна Сагару. "Одно неверное движение с твоей стороны - и я убью девчонку. У меня приказ доставить тебя к генералу живым".
"Какому генералу?" спросил я, опасаясь, что ответом будет Вати, сильная правая рука Дораяики.
"Музугара", - ответил крашеный. "Ты его знаешь, я полагаю?"
Музугара… Это был не тот ответ, которого я ожидал. Мой Красный отряд одолел Музугару в битве при Тагуре. Это была наша первая совместная миссия после того, как я стал имперским рыцарем. Мы разбили флот сьельсинов на орбите, и Музугара отступил, оставив Тагуру человечеству. Тогда принц узнал имя молодого Адриана Марло и унес с собой историю о том, как тот в одиночном бою убил Аранату Отиоло, чтобы поделиться ею со своими сородичами. Я видел Музугару мимоходом в Актеруму. Он был одним из тех принцев, которые поклялись в рабстве у ног Сириани Дораяики - один из немногих. Вместе с Аттавайсой, Пеледану и десятком-другим он пережил яд Пророка и Аэтаванни, который скрепил тысячу с лишним кланов сьельсинов в единый железный стержень, направленный в сердце человечества.
"Да", - сказал я.
"Он будет очень рад тебя видеть", - сказал крашеный, обходя меня и направляясь к голографическому колодцу. "Он скоро приземлится. Пойдем встретим его?"
Заговорила Кассандра. "Ты никогда не выведешь нас с этого корабля. На борту сотни людей".
"Есть, не так ли?" - размышлял гомункул. "Но снаружи тысячи сьельсинов. Почему бы нам не открыть двери?"
"Не надо!" Я рванулся к нему.
Ласкарис снова поднял палец, и лезвие, вращающееся вокруг моей головы, сверкнуло на расстоянии вытянутой руки от моего лица. Я знал, что лезвие Кассандры должно быть прижато к ее горлу, потому что она зашипела.
Крашеный аккуратно перешагнул через остывающий труп Веди и что-то набрал на капитанской консоли. Над голографическим колодцем появилось диагностическое окно. Сирены прекратились, и в этой странно сладкой тишине я услышал шипение далекой пневматики, когда все трапы и люки на "Рее" широко распахнулись.
Сабрата содрогнулась от конвульсий новой луны, и я представил себе, как в глубине Фанамхары падают камни, как дюны надвигаются, подобно приливу. Мгновение спустя прилив и впрямь хлынул. Звуки выстрелов и крики людей разносились по приземлившемуся кораблю. Спокойный гомункул подошел к Кассандре и снял с нее пояс со щитом и двойные мечи, которые дал ей мастер Гидарнес.
Некоторое время мы стояли втроем, как будто ждали в лифте. Крики сменились воплями, и я увидел, что Кассандру трясет, в ее глазах слезы, на щеках тоже - но я знал, что не могу подойти к ней. Я молился, чтобы Эдуард нашел Ниму, молился, чтобы Гастон смог найти какую-нибудь защиту.
Но в глубине души я знал, что все потеряно.
Крашеный откинул рукав, обнажив посеребренные перчатки, в которых хранились и метались его ножи-ракеты. Несомненно, какое-то устройство, встроенное в его моторную кору, управляло машинами. На мгновение он поправил там какую-то ручку, прежде чем расправить одежду, выглядя совершенно беззаботным.
Наступившая тишина оглушила нас, а затем прервалась.
В коридоре послышались шаги.
Дверь распахнулась, явив море сьельсинов, закованных в черные пластинчатые доспехи, с Белой Рукой, нарисованной на их нечеловеческих нагрудниках.
"Джентльмены!" Крашеный поклонился, кровожадный арлекин. "День принадлежит нам!"
ГЛАВА 21
БЫВШИЙ ПРИНЦ
Сьельсины обыскали нас с Кассандрой, но крашеный уже забрал у нас все, что было нужно. Они связали нам руки веревками и повели с "Реи". Нам пришлось переступать через тела как защитников, так и сьельсинов, и когда мы добрались до трюма, я попросил: "Закрой глаза, Кассандра".
Она не послушалась.
Вокруг нас повсюду лежали мертвые, тела, изжеванные действиями нахуте и сьельсинов. Горла были по-разному перерезаны или разорваны, и у нескольких скахаримнов по подбородкам текла красная кровь, в то время как другие вытирали свои скимитары о туники наших мертвецов или наклонялись, чтобы ограбить или осквернить павших.
Через мгновение мы прошли через этот микрокосм ада и вышли на прохладный ночной воздух. Все было освещено адским заревом наших горящих кораблей, и то тут, то там вдалеке мелькали вспышки лучей частиц или плазменных выстрелов. Бой не был окончен, но, казалось, затих на краю посадочной площадки, ближайшей к "Рее". В темноте я больше не мог разглядеть "Аскалон". Был ли он еще там? Дошел ли до него Эдуард?
Нас заставили выйти за пределы лагеря, на ровный песок, который тянулся, наверное, мили на три, туда, где стоял один из огромных скелетов цетосколидов. Крашеный стоял чуть поодаль. Он показался мне меньше ростом, а одежда Ласкариса выглядела помятой. Сам Ласкарис был высоким человеком, почти палатинского роста. Существо же казалось просто плебеем, и я задался вопросом, как долго оно обитало в облике Присциана. Когда умер настоящий мужчина? Должно быть, еще до того, как они прибыли на Джадд.
Пока я наблюдал, подменыш застегнул мой пояс и пояс Кассандры на своей талии, позволив куртке прикрыть украденные мечи. Я дал личную клятву, что убью монстра, как я убил другого такого же на Рустаме, когда был еще совсем мальчишкой.
"Venanaggaa o-tajarin’ta wo!" - раздался грубый, нечеловеческий голос. "Aeta yelnun wo".
Я наблюдал, как из огня позади выходят все новые сьельсины, их тени мелькали на бледном песке, словно демоны. Они подгоняли перед собой группы мужчин и женщин - как солдат, так и рабочих.
Заговоривший сьельсин - тот, что с грубым голосом, - двинулся вдоль линии, которую выстроили его подчиненные-лейтенанты. Он поочередно осматривал каждого из пленников, то и дело останавливаясь, чтобы оценить ранение или изучить какую-нибудь другую особенность. Однажды он схватил человека за лицо и с силой разжал ему челюсть, чтобы проверить состояние зубов. После каждого краткого осмотра капитан - а это, несомненно, был капитан - произносил.
"Unjasan".
"Unjasan".
"Iyadan".
"Unjasan".
"Iyadan".
"Iyadan".
"Unjasan".
"Что он говорит, Абба?" прошептала Кассандра. "Что происходит?"
"Решают, что делать с пленными", - сказал я наконец.
Остановившись перед одной особенно широкоплечей женщиной, капитан сказал: "Tagasvate".
Тут же трое ближайших к ней сьельсинов издали истошный вопль. Один из них сбил женщину с ног и навалился на нее, а остальные расчистили пространство.
"Отвернись!" Я попытался отодвинуть Кассандру плечом, встать между ней и тем, что должно было произойти.
Но этого было не скрыть.
Один из моих охранников ударил меня, и я упал на одно колено.
Мгновение спустя к нам подошел капитан. Он был выше любого из своих лейтенантов, но один из двух основных рогов, которые росли у него изо лба, был отпилен, что придавало ему странно кривобокий вид.
Увидев это, крашеный поклонился. "Ichakta-do, - сказал он.
Сьельсин склонил голову - угрожающее признание превосходства над своим рабом. "Кибалион", - сказал он, и я догадался, что это имя подменыша. Сьельсин обвел взглядом Кассандру и меня. Говоря на своем языке, он сказал: "Ты меньше, чем твоя репутация, Человек-Дьявол".
"Ekanyi usha suh", - сказал я, поднявшись на ноги.
"Не наш Пророк", - ответил капитан. "Он - единственная истина".
"Он - единственная истина", - вторили ему два лейтенанта.
Менее чем в двадцати футах от нас женщина перестала кричать.
"Так говорил мне ваш Пророк, много раз", - сказал я. "Но это не помешало мне сорвать его коронацию. Скажи мне: Сириани все еще ходит прихрамывая?"
Капитан ударил меня кулаком в живот. Я согнулся пополам, но не упал.
"Это имя мертво!" - сказал капитан. "Он Шиому-Элуша, как всем вам подобным, хорошо известно". Оно склонилось надо мной, его дыхание источало адские испарения. "Знаешь ли ты, сколько наших людей погибло в тот день? Когда ваш корабль улетел?"
"Надеюсь, достаточно, чтобы компенсировать потерю моих", - парировал я.
Капитан снова ударил меня кулаком.
Я никогда не задумывался о катаклизме, который вызвал "Аскалон", совершив прыжок в варп в пределах круга Актеруму. Формирование варп-оболочки должно было сопровождаться сильным гравитационным напряжением. Разрушенный "Тамерлан" - и без того разбитый - был бы разорван на куски. Его различные топливные баки и оружейные батареи были раздавлены и пробиты. Последовавший взрыв, должно быть, был ужасающим, не говоря уже о дожде из огня и искореженного металла, который, должно быть, последовал за этим.
Я молился, чтобы этого было достаточно, чтобы отплатить за наших погибших, и задавался вопросом, не было ли это причиной того, что врагу потребовалось столько лет, чтобы обьявиться, фактически, дав нам с Валкой время, необходимое для того, чтобы добраться до Колхиды, Несса и Картеи.
"Хватит, Рамантану!" - сказал подменыш Кибалион. "Вайядан идет".
Капитан хмыкнул, посмотрев на меня сверху вниз со своего немаленького роста. Взглянув на Кассандру, он обратился к Крашеному, спросив: "Это его отродье?"
"Его ребенок", - подтвердил Кибалион. "Ей нельзя причинять вред. Она - единственное, что удерживает власть Утаннаша в узде".
Рамантану дернул головой таким образом, что это означало, что он понял. "Неважно", - сказало оно. "Скоро власть Утаннаша будет сломлена. Лжец наконец-то замолчит".
Люди капитана занялись разделением пленников. Постепенно я услышал барабанную дробь в воздухе и, подняв глаза, увидел черную фигуру на фоне звездного неба. Сьельсинский посадочный модуль была больше стандартных осадных башен, но не того кривого дизайна, к которому я больше всего привык. Это было похоже на большую крепость, спускающуюся на репульсорах в человеческом стиле, а не на привычных ракетах-носителях.
Он опустился на пустынный песок перед нами, подняв тучи пыли.
"Абба", - прошептала Кассандра. "Что нам делать?"
Я мог только покачать головой.
Из открывшегося лифта вышел герольд с традиционным сьельсинским боевым штандартом, за ним последовали ряды скахари, которые расходились веером, образуя почетный караул бывшего принца. Очевидно, Сириани Дораяика позволил Музугаре сохранить стиль и почести своего прежнего ранга. И даже больше. Ибо, затем из лифта вышли четыре химерических воина - белоснежные бронированные существа из титана и адаманта девяти футов ростом - и встали по стойке смирно.
Сам бывший принц появился мгновение спустя, сопровождаемый парой слуг-сьельсинов с подпиленными рогами, чьи раскрашенные конечности были задрапированы шелком и серебряной тканью. Они поправляли шлейф белого одеяния вайядана и внимательно следили за его движениями.
Инумджази Музугара изменился с тех пор, как я в последний раз видел его на Эуэ. Там принц был одним из сотен, и я знал его только благодаря тому факту, что мы встречались раньше. Однажды. Кратко. Но там, где раньше были его руки, теперь находились соединенные между собой приспособления из металла и белой, как кость, керамики. Подарок Пророка одному из своих верных рабов. Его доспехи были такого же насекомоподобно-черного материала, как и у его людей, а на груди красовалось изображение Белой Руки. Но мантия, которую он носил поверх доспехов, была белой как снег - белой, как императорская одежда, которую я сам носил на протяжении большей части своей карьеры.
Рядом с ним, выше и стройнее самого генерала, вышагивала фигура в алой мантии и зеркальном защитном костюме. Она была настолько худой, что я мог бы обхватить ее талию пальцами, лишь слегка расширяясь в плечах и бедрах. Его лицо было скрыто за пузырем из золотого зеркального стекла, идеальной сферой под алым капюшоном.
Я сразу узнал его. Квентин Шарп убил его на Ганелоне.
Это был Избранный магистр Гаиска, один из колдунов МИНОСа.
Вайядан Пророка возвышался надо мной, его стеклянные зубы оскалились в торжествующей ухмылке. "Когда ты сбежал от нас в Актеруму, я признаюсь… Я думал, это нас погубит", - сказал он. "Но боги подчиняют своей воле даже тебя". Музугара поднял железную руку и зажал ею мою челюсть. Металлические пальцы сжались. "Я должен был убить тебя и сделал бы это, - сказал он, - но ты нужен. Мой Шиому-Элуша - двенадцать раз по двенадцать и двенадцать восхвалений его святому имени - говорит, что только боги могут убить тебя. Любой смертный потерпел бы неудачу, говорит он… и все же. . . "
"Хватит, мой генерал!" - вмешался Избранный магистр Гаиска, очевидно, бывший одновременно и опекуном принца, и его советником. "Помните предупреждение Северин. Мы не можем быть уверены, что может произойти, если вы убьете его!"
Музугара зашипел, поворачивая голову, чтобы обнажить клыки перед колдуном со стеклянным лицом.
"Все должно быть сделано должным образом, мой генерал", - склонив голову, сказал Гаиска.
С рычанием Музугара отпустил меня. Его железные плечи согнулись, компоненты щелкнули в них, как драгоценные механизмы огромных дюрантийских часов. Оглянувшись на Кибалиона, генерал сьельсинов спросил: "Ты уверен, что Кайханару здесь?"
Крашеный поклонился, прижав тонкие руки к груди. "Марло видел его".
Глаза бывшего принца снова метнулись в мою сторону, сузившись от удивления. "Ты видел его?"
"Денам", - сказал я, зная, что этим навлеку на себя еще один удар.
Музугара поднял руку, чтобы ударить меня.
Усилием воли я заставил свое зрение затуманиться. Тыльная сторона руки Музугары метнулась к моей щеке быстрее, чем мог отследить мой человеческий глаз. Но удар так и не достиг цели. Рука генерала прошла сквозь меня точно так же, как это сделала пуля из пистолета Бастьена Дюрана. Собравшиеся вокруг нас сьельсины - Музугара и Рамантану, две наложницы Музугары, охранники, которые держали Кассандру и меня, - все замерли или отпрыгнули назад. Даже Гаиска и Кибалион резко застыли.
Гаиска заговорил первым, его глубокий, звучный голос был едва слышен за грохотом далекого боя. "Очаровательно..."
Крашеный тоже пришел в себя. "Хватит, Марло!"
Кассандра ахнула, и я повернулся, чтобы снова увидеть нож-ракету у ее горла.
Не в силах поднять руки в знак капитуляции, я пожал плечами.
"Это действительно здесь..." Музугара заговорил тихим голосом. "Один из богов?"
"В молнии, мой генерал", - пояснил Кибалион. "Он убивал людей здесь. Питаясь их жизненной энергией, чтобы усилить свой сигнал. Но, я полагаю, он все еще достаточно слаб для транспортировки".
Транспортировки? Это слово, словно тупой нож, врезалось в мои ребра, такое конкретное в этом разговоре религиозных абстракций. Конечно, транспортировка. Сьельсины пришли, чтобы освободить одного из своих богов или захватить его и доставить к Дораяике.
Оберлин говорил, что Наблюдатели - существа, состоящие из чистой энергии, а тела, которые они демонстрируют, - лишь конденсат этой энергии в грубую материю. Тогда, конечно, им требовалась энергия, чтобы поддерживать структуру, из которой состояли их мысли? Может быть, именно поэтому чудовище ограничилось такими мелкими действиями, как убийство доктора Манна и Александра из Альбы?
Музугара оправился от шока, хотя и потер одну руку о другую, как будто я испачкал ее какой-то невидимой грязью.
"Шиому-Элуша сделает меня аэтой еще раз за это", - сказал он. "Одним из его избранных. Первый из нашего рода со времен Элу, ставший свидетелем одного из самих богов!" Музугара навис над Кибалионом. Крашеный довольно сильно уменьшился по сравнению с прежним ростом Ласкариса и казался почти гномом перед сьельсином в короне из кости. "Ты проводишь меня к Двери".
Кибалион еще раз поклонился. "Конечно, мой генерал".
"Рамантану-ких!" - взревел некогда принц, призывая своего подчиненного.
Ичакта, Рамантану, обнажил горло в знак повиновения, инопланетное приветствие.
"Веди Утаннаша, Марло, и его отродье! И принеси паланкин! Бог ждет!"
ГЛАВА 22
НЕБЕСНЫЕ ВРАТА
Гром и вспышки далеких молний смешивались с грохотом и ружейной пальбой, когда люди Музугары заставили Кассандру и меня совершить долгий марш в Фанамхару. Армия сьельсинов шла впереди нас, расчищая путь. Много раз небольшое их количество спешило в темноту с одной из сторон, атакуя какую-нибудь отчаянную группу защитников.
Огромный шатер автопарка горел, горело повсюду. Башни сьельсинов разрушили длинные дома, в которых обосновался местный гарнизон и команды землекопов. В тени одного из них я увидел несколько десятков мужчин и женщин - в основном женщин - стоящих на коленях под охраной, пока какой-то ичакта, подобный Рамантану, оценивал пленников.
"Что они собираются с нами делать?" прошептала Кассандра на своем родном джаддианском.
"Они хотят использовать меня, чтобы привлечь к себе Наблюдателя", - ответил я, оглядываясь через плечо на устройство, которое слуги Музугары принесли с десантного корабля вайядан-генерала. Оно напоминало плавающий гроб, похожий на продолговатое яйцо, и было сделано из той же полированной белой керамики, что и оружие Музугары, - печать производства МИНОС.
"Думаешь, они хотят захватить его?" - прошептала Кассандра.
"Onnannaa!" Один из людей Рамантану в отместку ударил Кассандру дубинкой по голове.
Взревев, я бросился на ксенобита, не заботясь о том, что мои руки связаны. Я врезался в существо всем телом, прежде чем трое его собратьев смогли оттащить меня. Один из них запустил руку в мою косматую гриву и откинул голову назад, обнажая горло в вынужденном подчинении их генералу и капитану. Музугара и Рамантану оба смотрели на это, нечеловеческие лица были непроницаемы.
"Если вы причинили ей вред!" прорычал я сквозь стиснутые зубы.
"Shahaga-kih!" - сказал капитан Рамантану. "Оставь отродье!"
"Nietamda, Ichakta-doh!"
"Onnanna!" сказал Рамантану. "Nietono ni!"
Тот, кого звали Шахага, выпрямился, поднял подбородок, что для моих человеческих глаз казалось вызовом. Но это была капитуляция. Рамантану отвернулся, сказав: "Они ничего не могут сделать. Битва выиграна".
Мы наконец подошли ко входу в Фанамхару и спустились по наклонным дюнам вдоль дороги, которая шла между валами-близнецами из зеленоватого камня. Воздух в раскопе был спертым и неподвижным. Когда прожекторы погасли, только звезды и свет далеких костров освещали все, руины Вайарту - руины Энар превратились в тенистый вестибюль какого-то давно покинутого ада.
"Я приказал им открыть проход!" сказал Кибалион, выходя вперед. "Сюда!"
Крашеный отошел в сторону от главной аллеи. Там древние строители проложили туннель таким образом, что выступающие части городских укреплений проходили над головой.
"Абба, яд, - прошептала Кассандра.
"Теперь уже ничего не поделаешь, - сказал я, натягивая шелковые шнуры, связывавшие мои запястья. Я не мог найти узел. "С тобой все в порядке?"
"В школе мне было хуже".
Я не мог удержаться от улыбки, несмотря на свои опасения. Они не выбили из нее жажду борьбы. И все же я жалел, что она не осталась тогда на Джадде. Я не мог гарантировать ее безопасность от АПСИДЫ или любого другого имперского агентства, которое могло попытаться использовать ее как рычаг, чтобы сдвинуть меня с места - так же, как в тот момент ее использовали сьельсины. Она не была бы в безопасности, но тогда она была в меньшей опасности.
Кибалион взял на себя роль проводника, схватив фонарь с верхушки ящика с припасами, прислоненного к циклопической стене. Его луч указал путь к яме. Краны заслоняли ее, а рядом стояли красные корпуса экскаваторов и грейдерной техники. Люди Валерьева работали над расширением узкого прохода, открыв круто наклоненную шахту, сделанную Вайарту, которая когда-то вела с поверхности вниз, к месту, которое мы называли пантеоном.
Я проходил по нему пару раз. Спуск был крутым и, должно быть, в свое время гладким, хотя бетон сильно потрескался и осыпался. Валерьев укрепил тоннель, но были участки, где идти в ряд могли только двое или трое.
Часто я видел ложные картины войны. Голографические оперы - такие, как те, что рисовала моя мама в своей студии в Аспиде, - спектакли, картины... письменные рассказы. Почти никто из них не передал того, что для меня является главной, определяющей чертой войны.
Паника.
Неудивительно, что древние ахейцы создали бога по ее образу и подобию. Деймос, громовержец, спутник Раздора, брат Страха. Война, как я убедился и слышал от многих солдат, состоит из долгих периодов относительного спокойствия, сменяющихся моментами ужаса. Этот ужас, эта паника, этот Деймос пришли в первые мгновения атаки. В момент обнаружения ножа-ракеты. В отключении электричества. В спуске сьельсинов с ночного неба.
Деймос вернулся - не в виде грома, а в виде молнии.
Эта молния ударила в землю вокруг нас, и я бросился в сторону Кассандры. Двое из сьельсинов впереди нас и по обе стороны упали замертво, и в темноте я увидел предательское мерцание щитов, когда сам Рамантану был поражен, но не упал.
Капитаны сьельсинов собрали своих людей, подбросили в воздух нахуте.
"Eijana! Eijana!" - крикнул один из ксенобитов.
Я поднял голову, и во мне расцвела надежда.
На сьельсинов упала не молния.
У сьельсинов не было слов для обозначения птиц.
Ирчтани нашли нас.
Взглянув вверх, я увидел очертания одного из них, падающего на фоне звезд. Он быстро и осторожно выбирал участки неба, и я скорее услышал, чем увидел, как раскрываются крылья. Затем он исчез, поднимаясь обратно, чтобы набрать высоту для очередного падения. Я отчаянно вцепился в свои путы. Если бы мне удалось найти узел, понять его форму, я мог бы использовать свою силу, чтобы разорвать его. Но ничего не было, хотя веревки, казалось, были более грубыми родственниками иринира. Зарычав от досады, я оглянулся и увидел, как один из людей-птиц вынырнул из темноты, сверкнув длинным лезвием зитраа. Лезвие снесло голову одному из охранников сьельсинов, а когтистая лапа схватила другого за рога. И Ирчтани, и сьельсин исчезли мгновением позже, первый утащил второго в ночь.
Вернулся только сьельсин, его тело разбилось о камни, занесенные песком.
Мгновением позже упал еще один ирчтани.
Четыре химеры из личной гвардии Музугары бросились в бой. У них не было скимитаров и метательных змей, как у их все еще живых соотечественников, но они были вооружены ракетными установками и лучевым оружием. Они стреляли в ночь.
"Ишан Ирчтани!" прокричал я, не в силах взмахнуть руками. "Это Марло! Здесь! Сюда!"
Сам Рамантану развернулся и ударил меня по лицу сжатым кулаком. Я растянулся на земле, в ушах звенело.
Сверху раздался резкий крик, и мгновение спустя появился один из летунов, расправив крылья, в свете ламп. Он завис над Кассандрой и мной с мечом в руке.
"Человек Марло!" - прохрипел ирчтани. "Мы летим сейчас!"
Выстрел отразился от щита человека-птицы. Химеры сосредоточили на нем огонь. Не успел рассеяться дым, как капитан Рамантану прыгнул на парящего воина со скимитаром в руке. Ирчтани взмахнул крыльями таким образом, чтобы отразить удар саблей, но при этом каким-то образом умудрился остаться в воздухе.
"Мы не уходим!" - крикнул человек-птица, на мгновение исчезнув в темноте, пока химеры выбирали, куда стрелять.
Раздался голос Музугары. "Уведите пленников под землю! Риджа! Изамани! Убейте этих эйджана!"
Ирчтани вернулся в сопровождении еще двух себе подобных. Сверху посыпался плазменный огонь, когда еще больше наших невидимых солдат обрушилось из ночи. К тому времени я поднялся на ноги и присел рядом с Кассандрой, незащищенный и все еще окруженный врагом.
И все же в самом низу теплилась надежда.
"Сначала возьми девушку!" крикнул я. "Каджима-башанда!"
Один из солдат-химер перепрыгнул прямо через меня, пятьсот фунтов титана и адаманта - его руки были вытянуты, чтобы схватить одного из ирчтани в воздухе. Железному чудовищу это удалось, и, схватив того, кто кричал мне, за лодыжку, химера швырнула летающего солдата на каменный пол, как рыболов бьет свой улов о пирс.
Хрупкие кости человека-птицы разлетелись вдребезги от первого удара. Ко второму он был уже мертв. После третьего машина сьельсина развернулась над ним, вытянув когти.
И все же один из ирчтани опустился, пытаясь спасти Кассандру. Когти схватили ее за плечо, крылья расправились, чтобы поднять ее в воздух.
Химера швырнула обмякшее тело мертвого ирчтани в его собрата, того, кто пытался спасти Кассандру. И живой, и мертвый ирчтани упали, и сразу же холодные когтистые руки опустились на меня. Четыре. Шесть. Восемь. Четверо или пятеро сьельсинских монстров подняли меня на руки и поволокли. Где-то в ночи закричала Кассандра.
"Летите!" крикнул я двум ирчтани, оказавшимся поблизости. "Улетайте!"
Один из сьельсинов схватил меня за челюсть, пока они тащили меня с поля. Я видел, как один, по крайней мере, исчез в ночи, даже когда его собратья поливали наших огнем.
Музугара все еще отдавал приказы, Рамантану был рядом с химерами. У меня был дезориентирующий вид на зеленые крепостные стены Фанамхары, когда я извивался в захвате сьельсинов, видел ночь, звезды и вспышки лучевого оружия, когда уцелевшие Мантикоры "Троглиты" все еще кружились в темноте над головой. Вступили ли силы орбитальной обороны генерал-губернатора в бой с сьельсинами? Удерживали ли они свои позиции?
А что с Нимой? С молодым Эдуардом Альбе? Какова судьба "Аскалона"?
Я не мог быть уверен ни в чем - разве что в том, что наши немногочисленные защитники знают, что стало со мной и с Кассандрой.
Крыша сомкнулась над головой. Зеленый пласкрит. Коричневая земля. Серая сталь укрепляющих опор. Мы были в туннеле Валерьева, и шум боя стал глуше. Я едва заметил, как мы спустились в те участки шахты, которые были открыты небу, где наземная команда трудилась, чтобы встретиться с людьми, копающими снизу.
Крики Кассандры, ее джаддианские проклятия эхом отражались от внезапно сомкнувшейся крыши.
Ее мать гордилась бы ею...
Они несли нас, пока мы не достигли места, где тропинка сужалась, а металлические опоры удерживали землю.
"Gennaa wegasur!" - раздался грубый голос Рамантану, и меня швырнуло на землю, как мешок с непокорным зерном.
Капитан сьельсинов вышел из боя снаружи, ведя за собой дюжину своих людей, которые стояли в строю вокруг Музугары и Гаиски. Химеры остались в верхнем мире с основной частью войска. За нами следовал арьергард - не менее трех десятков воинов скахари и пара человеческих магов, сопровождавших паланкин. Сама машина требовала самого осторожного маневрирования в узких участках туннеля Валерьева.
Вскоре шум сражения наверху превратился в отдаленный барабанный бой, неотличимый от раскатов грома.
"Заставьте их идти!" снова крикнул Рамантану, наклоняясь, чтобы поднять меня на ноги.
Сьельсин, несущий Кассандру, позволил ей упасть. Она застонала, ударившись о землю, приземлившись на спину и связанные руки. Один из Бледных наклонился, чтобы подхватить ее, и она изо всех сил ударила его ногой в плоскую морду. Сутулое существо отшатнулось, и один из его собратьев сильно пнул ее в бок.
В мгновение ока капитан набросился на своего подчиненного, прорычав слова, едва различимые для меня. "Хватит с тебя, Тнага! Отойди!"
Тот, кого назвали Тнагой, отвернулся, поднял руки, отступая.
"Суджа во!" - сказал генерал Музугара, цепляясь железными пальцами за одну из опор. "Наконец-то мы добрались, мои рабы". Он благоговейно оглядел потрескавшиеся зеленые стены, густо покрытые синеоформой Вайарту. "Это святая земля".
Сьельсины стояли в восторженном молчании.
Магистр Гаиска нарушил его, его костюм зазвенел, возвещая о тяжелой речи. "Битва не окончена, мой генерал", - сказал он. "Мы должны действовать быстро, если хотим обезопасить актив".
"Актив?" Музугара с трудом выговорил это человеческое слово, не справившись с окончанием, поэтому слово получилось как "активета". "Ты говоришь о боге, мерзкая тварь!"
Не говоря ни слова, Гаиска поклонился.
Стремясь спасти момент для его истинного хозяина, Крашеный заговорил: "Сюда!"
Кассандра снова поднялась и прислонилась ко мне. "Что они говорят? Они ссорятся?"
"Экстрасоларианцы не верят в религию сьельсинов", - объяснил я. "Они спорят об уважении".
"Уважение?" - она прошептала это слово по-джаддиански. "Seiasmo?"
"Сьельсинам нужны Экстры, но у Экстров свои замыслы", - сказал я, уверенный в тот момент, что паланкин - не то, что рекламировали маги. Урбейн говорил о своем желании уподобиться богам, начать новую эру прогресса, эволюции человечества и сбросить имперское иго. Несомненно, они хотели украсть Наблюдателя у своих подельников-сьельсинов, чтобы использовать его силу в своих целях.
"Музугара!" сказал я, привлекая к себе взгляд бывшего принца. "Твои колдуны предадут тебя, ты это знаешь".
Ноздри вайядана с четырьмя щелями раздулись.
"Рака'та ба-Утаннаш, - сказал я.
"Я знаю!" Музугара оскалил клыки в инопланетной улыбке. "И ты тоже!"
"Они заберут у тебя твоего бога!" сказал я.
"Боги есть боги", - ответил Музугара. "Raka yukajjimn, yukajjimn suh".
"Юкаджимн!" Все собравшиеся вокруг сьельсины завыли это слово, как будто их генерал высказал какое-то важное риторическое соображение. "Юкаджимн! Юкаджимн!"
Я мог только покачать головой. Музугара - это не Дораяика. Если я не мог вбить клин между сьельсинами и их союзниками-людьми, я бы позволил случиться тому, что должно случиться.
Рамантану подтолкнул меня вперед. "Двигайся!"
Наш спуск был долгим, неловким и медленным, но со временем мы преодолели последнее препятствие и подошли к месту, где зал расширялся до сотен футов в ширину и был полностью вымощен полимеризованным камнем - так похожим по текстуре на мрамор, - который определял архитектуру Энар.
Путь был прямым и широким, как и всякая дорога к погибели.
Впереди нас ждал пантеон, пандемониум Вайарту.
Его темные галереи освещались нашими светящимися шарами. Они висели повсюду, как жирные звезды, слишком близкие, слишком холодные, слишком непостоянные. Рельефные изображения завоеваний Вайарту мерцали в свете, когда мы вошли, и, подняв голову, я увидел сложенные крылья Наблюдателя Масутему, распростертые вверху, прямо напротив входа.
Музугара поднял лицо в знак почтения. Оставив своих людей, вайядан-генерал подошел к центральному помосту и покоящимся на нем титаническим костям. Бывший принц опустился на колени, прижал рогатый лоб к белому полу и, поднявшись, поцеловал безжизненные кости, безгубым ртом пробормотав какую-то молитву.
Остальные сьельсины - кроме тех, что держали Кассандру и меня, - последовали за ним один за другим.
"Dō Anscurhae", - начал Музугара, и я на мгновение задумался над его смыслом. Анскурхэ не звучало как сьельсинское слово. Переход от трели к фрикативу, от "Р" к "Н", не был звуком сьельсина. "Yehelnub".
Я коротко вздохнул. Это был язык Элу, сьельсинов, живших десять тысяч лет назад. Йехелнуб был йелнубеем.
"Dō Anscurhae, yehelnub!" - воскликнули остальные сьельсины, вторя своему хозяину.
"Dō Gennarush, yehelnub!" проинтонировал Музугара.
"Dō Gennarush, yehelnub!" - провозгласили остальные.
"Dō Caeharush, yehelnub!" - сказал вайядан.
"Dō Caeharush, yehelnub!"
Сквозь толпу сьельсинов я поймал взгляд Кибалиона. Крашеный отвернулся.
"Абба". Кассандра была уже совсем рядом. "Что они говорят?"
Я не смотрел на нее, но наклонился так близко, как только мог. "О Наблюдатель, мы пришли".
Полузабытые образы зашевелились в моем сознании. Воспоминания о видениях, о жизнях, в которых я был уверен - почти уверен - никогда не жил. Воспоминания о сьельсине - принце или жреце, приносящем в жертву свою кровь на кургане своих мертвых братьев-сестер, об усиках, тянущихся из темноты. Слышал ли я эти слова раньше? Приходил ли сюда или в другое место, похожее на это, другой Адриан - его воспоминания заложены глубоко под моими собственными? С Дораяикой? С Отиоло? С Валкой? Или один?
Я видел, как Элу преклонило колени и принесло в жертву Аварру, свою пару, перед черепом Миуданара.
"Мы - слуги Великого!" воскликнул Музугара, раскинув руки, стоя на самой верхней ступени помоста. "Наш пророк! Наш король!"
"Yaiya toh!" - ответили сьельсины. "Yaiya toh!"
Это были слова, которые Элу сказал своему богу перед жертвоприношением, слова, которые эхом отдавались в истории сьельсинов, определяя их безумную войну против жизни, вселенной… против самого бытия. Как и энар до них, как Сунамасра-Техану, Аравте-Теаплу и все короли Вайарту, сьельсины продали свои души на службе у небытия.
Я сделал шаг вперед, становясь между Кассандрой и возвышением, не сводя глаз с вырисовывающихся костяшек пальцев. Я знал, чего они хотят, что, несомненно, должно произойти.
Но я ошибся.
"Рамантану-ких!" Вайядан сделал шаг вниз, к своим людям. "Psaqattaa".
Выбери.
Какой выбор предстояло сделать однорогому капитану?
Рамантану оглядел своих людей с той же пристальностью, с какой осматривал своих пленников-людей. Он долго смотрел на того, кого звали Тнага. Младший ксенобит вздрогнул. Через мгновение капитан отрицательно мотнул головой в сторону левого плеча. Мигательные перепонки скользнули по чернильно-темным линзам его глаз, и еще через мгновение он повернулся к одному из своих лейтенантов. "Гурази!"
"O . . . O-koarin, Ichakta-doh?" - пролепетал лейтенант. Оно испугалось? "Я… недостоин".
"Ты лучшее, что у меня есть!" Рамантану прижался лбом к лбу своего лейтенанта и, потянувшись, схватил того за рога.
Гурази сделал ответный жест - ему пришлось ухватиться за один из меньших рогов на левом боку Рамантану. Через мгновение лейтенант отступил назад. Ближайшие к нему сьельсины протянули руки, чтобы коснуться того, кто станет их жертвой.
"Гурази-ких!" - произнес генерал Музугара со ступеней, жестом показывая младшему сьельсину, чтобы тот присоединился к нему. "Ты будешь нашим Аваррой. Ты станешь мостом, связывающим это место с Иазыр Кулахом!"
На языке сьельсинов не было слова "да", только хриплый выдох.
Гурази сделал это и, поднявшись, расстегнул застежки, крепившие доспехи к его костюму. Черная кираса упала на мрамор Энар, и двое побратимов подошли, чтобы снять полимерную ткань костюма с узких плеч лейтенанта.
"Они собираются убить его, не так ли?" спросила Кассандра.
Мне оставалось только кивнуть.
Вскоре Гурази, обнаженный, поднялся по ступенькам на помост. У сьельсина не было ни пупка, ни сосков, ни волос на теле. Шесть пальцев на ногах были длинными, изогнутыми и когтистыми, как бритые лапы какой-то кошачьей твари, - сущие пустяки по сравнению с когтистыми пальцами. Оно было абсолютно бесполым, лишенным как мягких геометрических форм самки, так и свисающих половых признаков самца, и все же показалось мне самым человечным сьельсином с тех пор, как Уванари погиб под моим ножом.
Музугара поднял свою железную руку, схватил Гурази за рог и, заставив его наклониться, подвел к центру плиты. Рамантану остался стоять на краю помоста, а остальные сьельсины обступили его, заполняя собой все пространство помещения, какое только могли. Всего их было, наверное, около сотни.
Остановившись на мгновение, Музугара возвысил голос, обращаясь к магам. "Вы готовы?"
Избранный магистр Гаиска поклонился, больше похожий на змею, чем на человека. "Мы готовы, мой генерал".
"Открыть паланкин!" - приказал вайядан.
Двое минойских техников сделали то, что им было приказано. Мгновение спустя сверкающая трещина прорезала переднюю часть парящей яйцеобразной формы, и она откинулась, обнажив предмет, скорее похожий на урну. Он был угольно-черного цвета и подключен к ряду оккультных компонентов, о функциях которых я не осмеливался догадываться. Урна нигде не касалась бортов паланкина, а была закреплена подпорками из черного пластика.
Я смотрел на нее с минуту, пока Музугара не заговорил снова. "U ba-Shiomu Элуша!" - прорычало оно и подняло руку, как это делал Дораяика. Металлическая рука монстра раскрылась, появилось приспособление из сочлененной стали, которое вложило нож в руку вайядана. Крутанувшись, Музугара вонзил оружие в грудную клетку лейтенанта, резко разрезав ее от паха до ребер.
Рот Гурази открылся, но шок остановил нечеловеческий крик.
Вместо этого закричала Кассандра и отвернулась.
Черная кровь окрасила одежду Музугары и металлическую руку и потекла по ногам Гурази, как масло. Кишки Гурази и разорванный мешок его утробы вывалились на пол. Мгновение спустя колени умирающего ксенобита ударились о плиту, и он упал, дергаясь, на белый камень.
Все это время сьельсины не прекращали своих песнопений.
"Yaiya toh! Yaiya toh!" - пели они, и "Teke! Teke! Tekeli!"
Жар Гурази поднимался в прохладный воздух в виде пара. Мне казалось, что я вижу это - малозаметные завихрения клубящегося пара, словно душа, поднимающаяся из умирающего тела.
"Они только что убили его, - прошипела Кассандра. Она говорила так, будто ее сейчас стошнит.
Что я мог сказать?
"Они убили", - это все, что я смог выдавить. Я думал об экспедиции "Атропос", о документах, которые мне показывали. Люди "Атропоса" резали друг друга и самих себя, чтобы накормить зверя Наири. Тамошний Наблюдатель, несомненно, вложил эти инстинкты в умы своих человеческих жертв, настроив их друг против друга, чтобы прокормить себя, высосать всю силу, какую только мог, из тел мертвых и умирающих.
Но сколько энергии может вместить тело?
Не так уж и много. Несомненно, зверю лучше было бы высасывать тепло из сердцевины мира, чем охотиться на жизнь. Возможно, было что-то большее? Что-то особенное в плоти и крови?
Нечеловеческие песнопения прекратились.
Я почувствовал смятение в рядах, услышал бормотание.
"Kasamnte nе?" - сказал один, сбитый с толку.
"Kasamnte", - согласился другой.
"Ничего нет!"
"Где бог?"
"Ti-saem gi? Ti-saem gi?
"Гурази был недостоин!" - произнес голос, в котором я узнал Шахагу, того, кто ударил Кассандру. "Мы должны найти жертву получше!"
От этих слов во мне напряглись все жилы, и я снова переместился, чтобы оказаться между Кассандрой и генералом-вайаданом.
"Мы должны предложить больше!" - сказал другой.
Еще один крикнул: "Рамантану! Мы должны предложить капитана!"
Капитан выхватил свой скимитар и направил острие на говорившего. "Можешь испытать меня, Багита, червяк!"
Тот, кого назвали Багитой, зарычал и, выхватив свой собственный скимитар, двинулся вперед.
"Ты смеешь подходить ко мне?" усмехнулся Рамантану. "Ты?"
Багита прыгнул, высоко подняв оружие. Рамантану поймал своего подчиненного за запястье свободной рукой и вонзил клинок в изгиб между шеей и плечом Багиты. Скимитар Багиты упал на камни у основания ступеней, но Рамантану толкнул тело на возвышение, его кровь смешалась с кровью Гурази.
Несколько других обнажили мечи и смотрели друг на друга с подозрением, гневом и страхом.
"Почему они дерутся?" спросила Кассандра, придвигаясь ко мне как можно ближе.
"Они не люди, - сказал я и, повысив голос, добавил: "Так вот как командует великий Музугара? Неудивительно, что ты так легко сломался в Тагуре!"
Генерал с железной рукой злобно зарычал на меня и сделал два шага к краю помоста. "Ты ничего не знаешь, Утаннаш!"
Гаиска повысил свой звучный, глубокий голос. "Смотри!"
Мне потребовалось мгновение, чтобы увидеть то, что увидел маг, прорваться сквозь смятение и панику, которые тогда наполнили пантеон, как нервнопаралитический газ.
Кровь, пролитая на помост, двигалась. Не растекаясь, как следовало бы на такой плоской поверхности, а струилась, устремляясь к руке.
Пока я наблюдал, образовалась капля, упала вверх и исчезла в темном воздухе.
За ней последовала вторая. Третья. Дождь из черных капель поднимался вверх.
Музугара - его ярость утихла - повернулся, чтобы с религиозным благоговением посмотреть на тела своих сородичей. Все остальные отступили назад, опустились на колени или прижались лицами к полу. Те, кто держал Кассандру и меня, отвели глаза, сжимая когти на моей руке.
Тела Гурази и Багиты начали подниматься, словно на цепях, поднимаемые каким-то невидимым механизмом над сценой нашего мира. Во внезапно наступившей тишине Музугара возвысил голос. "Dō Anscurhae!" - крикнул он на архаичном языке сьельсинов. "Мы храним старые традиции! Мы чтим тебя! Мы служим тебе! Мы пришли, чтобы унести тебя к звездам, чтобы ты смог вырваться из кругов этой тюрьмы!" Вайядан широко раскинул руки, белая ладонь все еще сжимала жертвенный клинок, он опустился на колени.
Сьельсины переминались с ноги на ногу вокруг нас, перешептываясь в благоговейном страхе.
Статический заряд наполнил воздух вокруг нас, и один из сьельсинов - я думаю, это был Тнага - крикнул: "Retattaa!"
Тело Гурази уменьшалось, как и тело Манна. Уменьшалось и становилось прозрачным, словно выцветающая голография. Рядом с этим тело Багиты, казалось, подверглось своего рода митозу, став двумя, как изображение в детском калейдоскопе. Одно выросло, другое уменьшилось, а затем все три тела поплыли к куполу высоко вверху.
Все трое исчезли одновременно, Багита стал таким большим и размытым, что исчез с нашего плана целиком, остальные изображения превратились в простые пятнышки. Оставшаяся кровь продолжала капать вверх, но кое-где попадалась в воздухе и плавала, как вода в условиях нулевой гравитации.
На мгновение все замерло. Кровь, парящая в воздухе, повисла, как множество черных и далеких звезд. Никто не двигался, и ничего.
Ничего, кроме руки.
Огромные черные кости сдвинулись, и на мгновение я подумал, что они должны упасть.
Потом я понял, что происходит.
Пальцы сжимались, скручивались, без сухожилий или связок, которые могли бы оживить их, их движение сопровождалось сухим трескучим звуком, как будто раскалывалось дерево. Музугара отпрыгнул назад, потерял равновесие и, пошатываясь, рухнул на пол под помостом. Сьельсины заставили меня встать на колени, Кассандру - рядом со мной. Все присутствующие сьельсины, кроме вайядана и наших тюремщиков, бросились на пол в мольбе. Минойцы остались на ногах - Гаиска и Кибалион, а также два мага, которые управляли паланкином.
Я почувствовал заряд в воздухе, по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом.
"Это... невозможно", - выдохнула Кассандра.
И все же это было так. Огромные пальцы вытянулись, царапнули по белой поверхности мрамора, вся рука сжалась в кулак. Сам воздух потемнел, как будто что-то черное выпило свет наших ламп, и в воздухе повисла тень. Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.
Она сжималась.
Рука уменьшалась.
Она была размером с шаттл, теперь стала едва ли больше наземного автомобиля. Мужчину. Ребенка.
Потом она исчезла, раствопилась вместе с телами сьельсинов, убитых на мраморной плите.
На алтарном камне.
Но мы были не одни в пантеоне. В воздухе висела гнетущая тяжесть - ощущение, что за всеми нами наблюдают невидимые злобные глаза. Я почти ощутил дыхание на своей шее, прикосновение холодных и крепких, как железо, пальцев. Затем голос, черный, как чернила, и мягкий, наполнил мою голову, как вино, похожее на настойку опия.
Ol zir am.
Боль расцвела в моих глазах, и я зажмурил их, но это было бесполезно.
Ollori Cordnan, Aldon ollori Iadan, ol zir am.
Казалось, черная тень накрыла все мои чувства, какой-то образ давил на мой разум. Хотя мои глаза были закрыты, а колени ощущали под собой холодный камень, а на руке - когти, я сразу почувствовал пустыню под ногами и полуденное небо над головой. Фигура, высокая и стройная, одетая в дымящуюся черную вуаль, двигалась ко мне, продвигаясь через дюны.
Теперь мы стояли в трюме "Реи", оружие "Персея" было неподвижным, в безопасности в своей пусковой люльке.
Am gelar am na quansba ol?
Фигура повернула голову, музыка ее голоса зазвучала мелодичнее.
Я не ответил.
Ul talammād?
Видение сместилось, и теперь мы стояли в гипостиле, одни. Была ночь, и ни один луч света не проникал через украшенный колоннами вход. Под сводами наверху не висело ни лампы, ни каких-либо признаков человеческого присутствия. Я мог сказать, что язык изменился, хотя его звучание все еще было мне незнакомо. Это звучало как язык Миуданар, когда он пытался поговорить со мной на Эуэ.
"Абба!"
Голос Кассандры прорезал видение, и, несмотря на боль в голове, я открыл глаза.
Это было не видение.
В центре плиты перед Музугарой стояла фигура в черном.
"Dō Anscurhae!" - воскликнул Музугара, - "Dō Caeharush! Мой бог! Ты благословляешь нас своим присутствием!"
"Это то, что ты видел в пустыне?" спросила Кассандра.
Я кивнул.
Если уж на то пошло, он был выше. Выше любого человека. Выше любого сьельсина. Это было похоже на нависающую колонну, палец, возвышающийся над всем. Я почувствовал - хотя откуда я знал, что это так, сказать не могу, - что в этот момент чудовище присутствовало в большей степени, чем тогда, в пустыне. Как будто то, что я тогда видел, было лишь видением, сном наяву.
Это была сама тварь.
Все сьельсины прижались лицами к земле, за исключением Музугары и тех, кто держал Кассандру и меня - хотя они отвели глаза. Только вайядан и миносцы осмеливались смотреть на Наблюдателя. И Кассандра. И я сам - и я посмотрел глазами, которые дал мне Тихий, и увидел существо, стоящее поперек каждой ветви потенциала, и, видя это, я понял, что вижу не разные вариации монстра, эхом отдающиеся во времени, а одно и то же существо во всех аспектах. Каким бы широким ни было мое видение, оно было еще шире. Как тела Манна были связаны между собой в каком-то высшем пространстве - три тела и одно одновременно, - так и каждая итерация возвышающегося существа, которое я воспринимал, была связана, так что, когда оно наклоняло голову, чтобы изучить картину перед собой, каждая преломленная версия его двигалась в унисон.
Во всех возможных настоящих моментах оно двигалось одновременно. Оно стояло на вершине самого времени, как колосс, его невидимые ноги были закреплены за горизонтом моего зрения.
Никогда еще я не видел столь огромного и столь ужасающего существа.
По-прежнему говоря на архаичном сьельсинском языке, вайядан сказал: "Я - принц Инумджази Музугара, владыка двадцать девятой ветви линии Атуману, Возлюбленный Элу, слуга Миуданара, твоего рода!" Он жестом указал на паланкин. "Я принес сосуд для тебя! Чтобы ты мог миновать бури, которые окружают этот мир, и снова стать свободным, чтобы пить из звезд! Поэтому я умоляю тебя, даруй мне силу! Сделай меня своим чемпионом, как Миуданар сделал Элу, а после него и Элушу!"
Несмотря на свой ужас, я рассмеялся.
Это снова был принц Музугара, не Вайядан, не генерал. Ибо кто может называть себя генералом, претендуя на титул принца? Некогда принц возвеличил себя и надеялся стать еще более великим. Музугара пришел в Сабрату не по приказу своего принца, не для того, чтобы вернуть своего потерянного и падшего бога, чтобы передать в руки Пророка величайшее оружие из существующих.
Он пришел, чтобы обмануть.
Музугара надеялся сделать из себя то, чем была Дораяика, чем был Элу.
Наблюдатель сделал шаг к принцу с окровавленной рукой, и по мере того как двигался, казалось, что он уменьшается, приближаясь к размерам сьельсина. Музугара стоял как зачарованный. Черный плащ колыхался на ветру, которого не было. Я увидел мелькание белой ступни под подолом этого одеяния, различил отблеск золота.
Что-то змеилось из-под черного одеяния. Завиток какой-то субстанции, белой как снег. Оно скользнуло вверх, погладило сьельсина, обвилось вокруг одного рога. Наблюдатель не говорил, но повернул лицо Музугары так, чтобы оно смотрело на его собственное, покрытое вуалью.
Музугара закричал.
Я никогда не слышал, чтобы сьельсин так кричал, даже в подземельях Дхаран-Туна. Крик был таким громким, пронзающим душу, и ужасным - еще более ужасным оттого, что исходил из уст существа, которое я не должен был жалеть, но пожалел.
"Активировать сифон!" взревел Гаиска.
Из черной мантии появилось еще больше белых щупалец и обвилось вокруг принца. Музугара все еще кричал. Двое магов, находившихся при паланкине, оживили машину. Раздался скулящий гул, и хотя фигура, державшая Музугару в своих объятиях, не шелохнулась, та же черная фигура появилась перед машиной. Паланкин загудел, когда чудовище приблизилось, заискрился и с треском разввлился в воздухе. Двое минойцев, вздрогнули и бросились на отравленные камни.
Второй Наблюдатель исчез, а первый - тот, что держал Музугару, - наклонился, чтобы пригвоздить бывшего принца к алтарной плите. Пока я смотрел, завороженный, щупальца переместились, превратившись в бесчисленные длинные и тонкие руки. Руки хватали Музугару повсюду: за рога, запястья, лодыжки. Затем внезапно они рванули, дергая во все стороны.
Я ожидал, что Музугара будет разорван на куски, и в каком-то смысле так оно и было. Но вместо разорванных конечностей, Наблюдатель швырнул в пантеон дюжину преломленных Музугар, все они были с раздавленными и сломанными конечностями. Саван существа соскользнул от резкого движения, обнажив в разрезе алебастровую плоть.
Удивив меня личной храбростью, магистр Гаиска выстрелил в тварь из своего пистолета. Мазерный луч пронзил демона в черном, но, казалось, не причинил никакого вреда.
Наблюдатель исчез.
Сьельсины, бросившиеся к арсениту, неуверенно оглядывались по сторонам.
"Он исчез?" - спросил один из них.
"Музугары больше нет", - прошептал другой.
"Музугара был недостоин", - сказал Рамантану, вставая на ноги.
"Коробка Фарадея уничтожена", - обьявил Гаиска. "У нас нет средств для транспортировки существа."
Коробка Фарадея? Я удивленно посмотрел на колдуна в серебряной маске, и понимание пришло мгновенно. Паланкин был немногим больше, чем батарея, предназначенная для хранения и защиты энергии Наблюдателя. Музугара сказал, что машина поможет Наблюдателю пережить бури, которые окружают мир.
Ионосфера. Магнитное поле планеты служило прутьями на клетке Наблюдателя. Я подумал о Горизонте, запертом в железных недрах Великой библиотеки.
Даймоны и демоны.
"Мы должны отступить!" призвал Гаиска. "Если имперцы пришлют подкрепление, мы можем оказаться отрезанными".
Рамантану дернул головой влево. "Принц мертв, - заявил он. "Его убил бог".
"Тогда ты должен принять командование сейчас!" сказал Гаиска.
"Значит он предал Пророка". - Голос Рамантану звучал потерянно, он снова отрицательно мотнул головой.
"Миссия провалена!" - отрезал Избранный магистр. "Мы должны уйти!"
Затем произошло много событий одновременно.
Далеко вверху светящиеся сферы, которые люди Валерьева установили, чтобы осветить пантеон, начали взрываться, их свет гас, сменившись звуком бьющегося стекла.
Рамантану выкрикивал приказы.
Гаиска кричал своим магам.
Кассандра вскрикнула: "Смотрите!"
Тела, которые были Музугарой, исчезли, каждое из них уменьшилось в размерах и растворилось, как будто они были мусором, который чья-то могучая рука смахнула со стола. Тень, огромная, как империя, заполнила пантеон, не плоская, прижатая к стенам, а объемная. Трехмерная тень чего-то гораздо, гораздо большего.
Затем один из сьельсинов оторвался от земли. Подобно крови жертвоприношений Музугары, он взмыл в воздух, крича при этом. Тень в воздухе разорвала ксенобита на части. Кровь, которая должна была пролиться дождем на алтарную плиту, вместо этого исчезла. Затем еще один Бледный взлетел вверх и исчез.
Остальных охватила паника, и те, кто удерживал Кассандру и меня, нарушили строй. Многие побежали вверх по туннелю, забыв о нас и своих обязанностях. Скимитар Багиты лежал на полу менее чем в двадцати шагах от меня. Увидев свой шанс, я бросился к нему, боль все еще вспыхивала в моих глазах. Я упал на землю рядом с ним и перерезал путы, поцарапав при этом запястье и тыльную сторону левой руки.
Куда подевался Кибалион?
Держа в руке скимитар, я крикнул Кассандре. Она побежала ко мне, но один из сьельсинов вспомнил о своих обязанностях и метнулся к ее лодыжкам. Они оба с глухим стуком упали на землю. Когда я бросился к ним, еще двое сьельсинов взлетели вверх, их тела ударились об одну из резных колонн, поддерживавших верхние галереи.
Сьельсин, сидящий на Кассандре, вытащил свой нож, крючковатую штуку, белую, как молоко. Я ударил его по голове, керамическое лезвие вонзилось в ксенобита чуть выше ушной раковины. Лезвие зацепилось за кость, и мне пришлось поставить ногу на шею мертвого существа, чтобы освободить ее. Я помог Кассандре встать и разрезал ее путы.
"Наши мечи!" - воскликнула она. "Где Ласкарис?"
Я огляделся. Крашеный и его хозяин исчезли. Два мага, сопровождавшие их, съежились у обломков паланкина.
"Там!" В исчезающем свете я увидел красное пятно. Плащ Гаиски. Он уже добрался до верхней галереи.
"Они уходят длинным путем!" - растерянно произнесла Кассандра. Она потерла запястья, следуя за мной, когда я направился к энарской лестнице.
"Наверное, не хотят рисковать из-за боев наверху!" предположил я. "Они выскользнут через черный ход, если смогут, и найдут способ транслировать свои мысли за пределы планеты".
"Транслировать?" Кассандра отстала на два шага.
Мне пришло в голову, что магнитное поле Сабраты было такой же ловушкой для Гаиски и Кибалиона, как и для самого Наблюдателя. Маги МИНОСА были немногим больше, чем фантомами, программами даймонов, которые перескакивали из одного тела в другое. Даже если они не смогут покинуть этот мир во плоти, разумы минойского магистра и его подменыша-фамильяра могут ускользнуть, вернуться на корабль сьельсинов с вестями обо всем, что произошло на поверхности.
Но они не смогут этого сделать, если не найдут способ усилить свой сигнал. Потребуется антенна, достаточно мощная, чтобы пробить магнитосферу, или даже высотный флайер.
Подойдет и один из ретрансляторов лагеря.
Я стиснул зубы, когда мы добрались до первой галереи и увидели красную вспышку наверху.
Я не мог этого допустить.
ГЛАВА 23
СХВАТКА В ТЕМНОТЕ
Мы отвернулись от пантеона и царящего в нем хаоса и вырвались - пусть и ненадолго - из сети сьельсинов. Мы должны были найти Гаиску, и больше всего Кибалиона. У гомункула было наше оружие, щиты, терминалы. Я видел, как он пристегивал наши ремни к своей талии.
Рваный подол красного плаща исчез за углом справа впереди от нас, и я вскрикнул указывая. Вайартские фризы на каждой стене словно танцевали, когда мы пробегали мимо. Я завернул за угол и только тогда осознал свою ошибку.
В мою сторону с шипением летел нож-ракета, пущенный метателем дротиков в рукаве Кибалиона, быстрый, как любая стрела. Только слепая удача и палатинский рефлекс спасли меня, когда я поднял сьельсинский скимитар, чтобы отбить лезвие в сторону. Нож-ракета вонзился в колонну слева от меня. Он кувыркнулся в воздухе и, выровнявшись, снова устремился ко мне.
"Кассандра, не подходи!"
На этот раз я был готов, и, открыв свое видение, поймал нож в кулак, как в покоях Оберлина. Лезвие задрожало в моей руке, и я почувствовал, как режет острие. Это была не такая аккуратная работа, как та, с которой я справился на борту "Реи", и оставалось молиться, чтобы лезвие не было отравлено. Тем не менее, я держал его крепко. Не имея возможности использовать высшую материю, я прижал нож-ракету к стене и ударил по ней с силой рукоятью скимитара. Компоненты заискрились, и я позволил этой штуке упасть замертво.
Моя собственная кровь испачкала стену с надписями, но у меня не было времени думать о мышьяке, который наверняка проник в мое тело. Наблюдатель был свободен, напился крови и тепла Музугары и его людей и таким образом укрепился. Я удивлялся этому и недоумевал, почему Миуданар не возродился к новой жизни благодаря жертвоприношениям, принесенным у развалин его черепа.
Но это тоже были вопросы для другого раза.
В мою сторону с шипением полетел второй нож-ракета. Я отскочил в сторону, прижался спиной к ближайшей колонне, широко раскрыв глаза, когда нож повернулся, чтобы найти меня. Как же я тогда тосковал по Валке! Она могла бы подчинить своей воле ножи и существо, которое ими управляло, и сразиться за командование.
Но у меня была лишь Кассандра, и мы были одни, без защиты, только один клинок мертвеца защищал нас.
Нож полетел.
Как и в случае с пулей из пистолета Бастьена Дюрана, я позволил лезвию пройти сквозь меня, чтобы найти то место в сплетении времени, где оно промахнулось. Я услышал, как острие хрустнуло о ближайший камень, и наклонился вперед, чтобы лезвие и моя голова больше не находились в одной точке пространства.
"Rúhé?" Ярость Кибалиона оттеняла каждый слог его неверия.
Земля содрогнулась - то ли от луны сьельсинов над головой, то ли от темного бога, пробудившегося в пантеоне под землей. Хамелеон споткнулся, и с камней над нашими головами посыпалась мерзкая пыль. Светосфера проплыла по залу между нами, послушно следуя своей запрограммированной траектории. Оглянувшись, я увидел Кассандру, стоящую за одной из колонн на другом конце широкого зала. Между колоннами и внешней стеной с обеих сторон было пространство, тенистые колоннады, освещаемые только фосфоресцирующей лентой, прикрепленной там людьми Валерьева.
Наши глаза встретились, и я понял, что она намеревалась попытаться обойти гомункула с фланга.
Я покачал головой.
Она в свою очередь покачала головой.
Отбросив всякую осторожность, я побежал по коридору прямо к крашеному.
Кибалион поднял свой метатель дротиков, чтобы запустить еще один нож-ракету, но ничего не произошло. Слабый механический щелчок отразился от потолка этого низкого и широкого коридора. В глазах Кибалиона застыла паника, и он зашарил по незнакомым поясам, нащупывая один из мечей высшей материи. Он достал один - кажется, один из мечей Кассандры, - но, прежде чем успел разжечь клинок, сама Кассандра вылетела из темноты справа от Кибалиона. Ее гамбит оправдался, и мышцы, разработанные на Джадде, несли ее даже быстрее, чем меня.
Они оба упали, Кассандра сверху, и я резко остановился, наблюдая со смешанным удивлением и ужасом, как моя дочь схватила крашеного за лацканы и ударила головой о каменный пол. Кассандра изогнулась, чтобы наступить каблуком на руку, державшую оружие, и прижала ее к полу, как прижимала многих джаддианских неофитов. Она подняла кулак.
"Пожалуйста! Нет!" Крашеный выпустил меч и попытался прикрыть лицо рукой.
Кассандра все равно ударила его, и удар ее кулака был подобен удару молота. "Ты убил их!" - закричала она и снова ударила Кибалиона. "Ты отключил энергию! Ты вызвал их сюда!"
Смутно я осознавал, что всего лишь стою там, что вот-вот увижу, как моя дочь впервые убивает человека. Я поймал себя на том, что вспоминаю бедную женщину, которую зарезал в магазине, который ограбил с бандой Релса в Боросево.
Я все еще помнил ее глаза, большие и белые, как у гомункула.
"Остановись! Я сдаюсь!"
"Кассандра!" Я оттащил ее от смертоносной твари. "Отойди!"
"Но, Абба!" Ее грудь вздымалась.
"Отойди, я сказал!" Я встал над Кибалионом.
Крашеный рассмеялся. "Мой господин..." - говорил он, - "сбежит". Красная кровь залила его лицо и перед серого плаща Ласкариса.
"Пустяки", - сказал я, хотя это было не так. Я нагнулся и поднял меч, который Кибалион пытался достать, чтобы защититься. Это был один из мечей Кассандры, с серебряной фурнитурой и красной кожей, с джаддианской каплевидной рукоятью. "Сьельсины потерпели здесь неудачу".
"Потерпели неудачу?" Голос Кибалиона надломился, превратившись из тенора в баритон. "Потерпели неудачу? Нет, нет, господин. Не потерпели неудачу! Сущность проснулась!"
"Но она не сможет покинуть эту планету", - сказал я, поправляя руку на рукояти меча. "Разве не так? Она не может пройти через ионосферу".
"Она найдет способ!" воскликнул Кибалион. "И когда это произойдет, она пробудит остальных представителей своего вида. Мы могли бы сдержать это! Принести
"Твои хозяева тоже умрут!"
"Хорошо!" сказал Кибалион. "Они создали меня! А я не просил, чтобы меня создавали!"
Я знал, какое лицо принимает чудовище, так же как слишком хорошо знал голос. Я позволил ему продолжить.
"Я такой же, как они, - сказал он знакомым баритоном. "Я - дух, который отрицает! Они отрицают все. Ты знаешь, кто они такие".
"Знаю", - сказал я своему отражению, нос которого все еще был сломан.
"Абба, он...!" вмешался голос Кассандры.
"Кассандра, отвернись!" Я взял в руки ее меч, разжег клинок.
"Они - сама энтропия", - продолжил Кибалион. "Кто может сказать, сколько вселенных они сгноили и поглотили?"
"Убей меня!" взревел Кибалион, повторяя мой собственный голос с акцентом Делоса, отшлифованный веками службы при императорском дворе и жизни на Джадде. "Убей меня! Отруби себе голову. Посмотрим, вырастет ли она снова!"
Он снова засмеялся, и мой собственный грубый смех наполнил зал. Или почти мой.
Существо у моих ног превратилось в кровавую имитацию меня самого. В каком-то смысле я стал тем видением, которое видел в Ревущей Тьме. Мое будущее "я" стояло над моей избитой тенью. Кибалион процитировал Гете.
Дьявол.
Я взмахнул мечом.
Кассандра испустила крик, который она подавила и задохнулась.
В смерти мышцы, с помощью которых Кибалион изменял структуру своего лица, расслабились, и посмертная маска Адриана Марло смягчилась, вновь превратившись в круглое, плоское лицо демона. Но глаза остались фиалковыми, а волосы - черными. Я наклонился, расстегнул пояс Кассандры и бросил его ей. Онемевшими пальцами она с трудом поймала его. "Нам нужно двигаться", - сказал я.
Она не пошевелилась.
"Кассандра!" Я поймал ее за запястье. Ее глаза встретились с моими, такого зеленого цвета, о существовании которого я и не подозревал.
Я протянул ей меч, сначала рукоятью вперед.
Медленно, без слов, она пристегнула пояс и взяла оружие дрожащими пальцами.
"Когда мы достигнем поверхности, - начал я, - мы должны найти Гастона. И должны вооружиться "Персеем".
"Чем?"
"Империя создала оружие, способное убить Наблюдателя", - сказал я, присел на корточки, подобрал собственный пояс и начал рыться в карманах мертвого подменыша, чтобы найти свой наручный терминал. Я нашел его в нагрудном кармане и надел обратно на запястье.
Сзади из коридора донесся топот ног и грубые голоса, и, оглянувшись, я увидел рогатые тени преследователей, танцующие на стенах. "Уходим сейчас же!" поторопил я, двигаясь чуть позади. "Включай щит, девочка! Побыстрее!"
Она помчалась впереди меня, щит, мерцая, ожил. Я последовал за ней медленнее, закрепляя пояс под пыльным пальто и проверяя, как держится кобура моего меча.
"Qita! Qita!" - раздались нечеловеческие голоса.
Я сам воспользовался ими как шпорами и удвоил усилия, погнавшись за Кассандрой. Мое больное колено сильно ныло, но я не обращал на это внимания и стиснул зубы. Впереди и слева была лестница, которая должна была привести нас на верхний уровень, в зал в стиле базилики. Оттуда по нескольким лестницам с поворотами можно было добраться до уровня гипостиля и главных ворот города.
На бегу я включил свой терминал, крича в него. "Нима! Нима, это Адриан! Нима, ты меня слышишь?"
Даже если бы и слышал, джаддианский слуга мало что мог сделать.
К тому времени мы добрались до лестницы, и Кассандра начала подниматься. Я последовал за ней, продолжая звать Ниму, Альбе, кого угодно. Ответа не последовало, если только это не были сьельсины, шедшие позади.
"Юкаджи!" - закричал один грубый голос. "Орето о-юкаджи во!"
"Уммаа о-таджарин!"
Они увидели меня.
Мы достигли уровня базилики - широкого зала с высокими потолками, и с комнатами, открывающимися в обе стороны - и вместе понеслись по обширной плитке пола. Шаги гулко отдавались от грубых угловатых сводов.
Позади раздался скрежещущий звук, и, крутанувшись, я выхватил меч, чтобы успеть рассечь нахуте в воздухе. Бросивший его сьельсин прыгнул в дверь, которую я так недавно миновал, и, как обезьяна, бросился ко мне, цепляясь руками и ногами. Вид высшей материи заставил его остановиться, и он попятился, обнажив клыки, когда его собратья ринулись за ним.
Их было не меньше дюжины, и многие держали кривые мечи, белые как молоко и сверкающие в тусклом свете. Я узнал среди них того, кого звали Шахага, - кривоногого зверя с тремя длинными косами, растущими из затылка.
Капитана Рамантану не было видно.
"Ваш принц мертв!" крикнул я, размахивая оружием.
"Ракан Уте Аэта!" возразил Шахага.
Проигнорировав это, я сказал: "Если вы сейчас уйдете и сядете на корабль, то сможете остаться в живых".
"Даратири не?" - спросил другой, обходя меня справа. "Жить? Что хорошего в жизни? Нас уже осудили. Мы мертвы!"
"И ты скоро умрешь!" - сказал Шахага.
"Но не раньше, чем мы закончим нашу игру!" - сказал один, долговязый зверь с руками, доходившими ему почти до колен. Именно он первым метнул свой нахуте. Змея ударилась о мой щит и отскочила от него, прежде чем я успел разрубить ее на части. Сьельсины навалились все разом. Я парировал удар одного, разрубив его меч пополам, и отступил назад к Кассандре, к выходу.
Сама Кассандра прыгнула мгновением позже. Сдвоенные клинки ярко сверкнули во мраке, как лучи частиц, и в мгновение ока она перерубила ноги одного из Бледных и вонзила меч в его бронированное сердце.
Остальные на мгновение передумали нападать, съежившись перед тремя синими клинками. Кассандра стояла рядом со мной, ее правая рука была отведена назад и поднята в висячей защите, а левая вытянута вперед. Взяв свой клинок обеими руками, я высоко поднял его и рубанул вниз, когда одинокий нахуте развернулся в новой атаке. Так вооруженные и защищенные, мы вдвоем могли бы одолеть дюжину Бледных.
Но Шахага снял свой нахуте с бедра и активировал его.
Остальные сделали то же самое - те, у кого они были.
"Бежим!" закричал я и, повернувшись, заставил Кассандру сделать то же самое. Мы не смогли бы сразиться с дюжиной Бледных и почти таким же количеством нахуте. Даже мое зрение, ограниченное сенсорными сигналами моего тела, не смогло бы увидеть меня невредимым.
"Боковой зал!" крикнул я и указал мечом на проход, открывающийся справа. "Мы должны оторваться от них!"
Мы с Кассандрой проскочили через узкий портал и поспешили вверх по наклонному коридору. Он вел в запутанный туннель, который, возможно, когда-то был служебным. Впереди и справа виднелись руины того, что, как я был уверен, было шахтами лифтов. Сами механизмы давно истлели, но шахта тянулась до самых верхних этажей Mensa. На уровень гипостиля и ворот можно было подняться только по лестнице в дальнем конце базилики.
Сьельсины немного отстали, и мы изрубили по меньшей мере трех их ищущих змей в клочья. Кассандра бежала чуть впереди меня, ее клинки для безопасности были не зажжены.
"Вперед!" Я крикнул ей: "Через дверь слева и вверх по лестнице!"
Мы были уже близко, сделали круг и почти вернулись к лестнице, которая должна была вывести нас на свободу. Двое сьельсинов сильно отставали, их мечи царапали пол, когда они бежали за нами. Кассандра исчезла за углом, как когда-то давно исчезла Валка на Аннике.
Я сам добрался до проема, и хотя должен был увидеть основание винтовой лестницы и Кассандру, поднимающуюся по ней… Но увидел длинный и узкий коридор. Я застыл на мгновение, шок заставил меня заколебаться.
"Кассандра!" закричал я, услышав, как слово эхом отдалось в вечности.
К тому времени сьельсины должны были добраться до меня, и, осознав это, я вздрогнул, развернувшись в коридоре лицом к ним.
Но их не было.
Я был один. Даже земля перестала дрожать.
Все было мертвенно тихо.
"Еще одно видение!" произнес я, скорее крича, чем спрашивая.
Но в моих глазах не было боли.
"Кассандра!" крикнул я в коридор.
Ответа не последовало.
Я оглянулся назад, туда, откуда пришел, и увидел только глухую стену. Я повернулся, чтобы пойти в другую сторону, пойти куда угодно, только не через этот узкий проход, зная, что должно быть в конце.
Но этот путь тоже был закрыт.
Весь свет погас, потому что светящиеся шары, оставленные Валерьевым и его людьми, исчезли вместе с соответствующими залами. В отчаянии и в полном одиночестве я нащупал на своем терминале настройку фонарика и поднял руку с освещением.
Новый туннель все еще был там, длинный и зловещий.
Прихрамывая, с мечом в руке, я начал идти, зовя Кассандру, Ниму и Альбе.
Ничего не помогало.
Я был один.
* * *
После, казалось бы, часа полуслепого блуждания в темноте мне почудилось, что я услышал какой-то звук в туннеле впереди.
"Алло?" Позвал я, на мгновение привалившись к одной из пласкритовых колонн, опоясывающих коридор. Я изучал резьбу в нише между моей колонной и следующей. На нем был изображен Вайарту - Аравте - Теаплу, возможно, - стоящий на вершине гладкого шара планеты.
Ответа не последовало.
Я захромал дальше, изучая на ходу высеченные ниши. Когда я прошел около сотни футов, передо мной возникло то же изображение Энара, скорчившегося на вершине своей планеты, настоящего колосса. На поверхности этой планеты была трещина, и не хватало скола. Была ли на последнем рельефе такая же трещина? Тот же скол?
Я не мог ходить кругами, в этом был уверен. Я шел по прямой.
Я двинулся вперед, немного быстрее, и увидел тот же рельеф, ту же трещину, тот же скол.
Раздался звук, похожий на далекий смех, и я крепче сжал меч.
"Кто там ходит?"
Тишина.
"Покажись!"
Я зажмурил глаза и выполнил ритуал быстрого дыхания, которому Гибсон научил меня, когда я был мальчиком на Делосе. Страх - это яд, - пробормотал я.
Через мгновение я заставил себя начать двигаться, ведя пальцами по стене, путь освещался только слабым светом наручного терминала.
Что-то с грохотом упало в коридоре прямо за моей спиной, и я резко обернулся, вызывая свой клинок.
Там ничего не было.
И все же я почувствовал, что не один. Там было какое-то присутствие, просто вне поля зрения, как будто кто-то позади меня скрылся за углом, которого не было.
"Возьми себя в руки, Марло", - сказал я, снова практикуя дыхательный ритуал схоласта.
Не успели эти слова слететь с моих губ, как из коридора впереди донесся голос - сначала слабый и далекий. Я повернулся туда лицом, склонив голову набок.
Песня.
Сколько времени я стоял и слушал, сказать не могу. Возможно, это были часы или всего лишь секунды. В тот момент я почувствовал, что, должно быть, познал ужас, сродни тому, который испытывал отважный Улисс, привязанный к мачте своего корабля. Так прекрасен и ужасен был этот голос, высокий и чистый, что он не мог исходить ни из одного человеческого горла. В нем был резонанс, который напомнил мне о каком-то неизмеримо огромном струнном инструменте или об исчезнувших китах Сабраты.
Мои пальцы крепче сжали рукоять меча.
Я знал, что ждало меня впереди по проходу, знал, какое существо искривило передо мной тропы Фанамхары, чтобы я наверняка наткнулся на него.
Там был свет, тусклый и бледно-зеленый. Я двинулся к нему, к этому нечеловеческому голосу, сознавая, что не смог бы остановить свое продвижение, даже если бы захотел. Я был захвачен пением, околдован, перенесен.
Коридор заканчивался треугольным проемом, высоким и узким. Изнутри лился зеленый свет, а вместе с ним и песня.
Я застыл на пороге.
Пантеон предстал передо мной, его темные галереи поднимались во все стороны, на стенах и нишах были высечены изображения подвигов Вайарту, их битв и завоеваний. Все было так, как мы его оставили. Тела мертвых сьельсинов лежали разбросанными повсюду, многие из них разорваны на куски. Ступени, ведущие к помосту, были заляпаны черной кровью, а обломки паланкина тлели на дальней стороне. Свет исходил от светящихся сфер на верхних галереях. Тело Музугары полностью исчезло во время первого боя, но я также не видел никаких признаков Рамантану.
Этого не должно было быть. Я оставил пантеон далеко внизу, ни разу не спустившись вниз. Поднимаясь по ступеням на возвышение, я вспомнил потайную комнату в Калагахе, внутри она казалась выше, чем снаружи. Меня вернули сюда, протащили, как рыбу на леске.
Пение прекратилось.
"Покажись!" снова крикнул я, оглядываясь по сторонам, ожидая увидеть закутанную фигуру, стоящую на одной из верхних галерей и затаившуюся в засаде.
Разрушенный паланкин заискрился, кратковременное сияние залило голубым светом этот древний храм. Что-то коснулось моей руки, и я обернулся, оскалив зубы.
Но ничего не было.
Вдруг я понял, каким дураком был. Снова прибегнув к дыханию Гибсона, чтобы успокоить нервы, я почувствовал, что мое сердцебиение замедлилось, и когда поднял глаза, они были широко
Что-то мелькнуло в уголках моего зрения.
Как я могу это описать?
Вы когда-нибудь наблюдали тень птицы, огромную, как дракон, распростертую на земле внизу? В один момент она казалась облаком над головой, а в следующий исчезла? Тогда я увидел такую тень, играющую среди верхних галерей и далекого купола потолка.
Shimtushu elika.
Тень упала на обломки паланкина и воссела на нем, словно на троне. Я повернулся к ней лицом, меч по-прежнему был в руке. Наблюдатель - бесформенная фигура в черном - возлежал на разрушенной машине. Хотя у него не было ни лица, ни глаз, ни каких-либо черт, которые я мог бы отметить, я чувствовал, что все его внимание сосредоточено на мне.
"Чего ты от меня хочешь?" спросил я.
Awātumka ahiātum.
Ее голос звучал в моей голове громче, чем в огромном зале.
Nishūka madish ēwūm-ma ... wardūshu kunu!
"Что тебе нужно?"
Тень исчезла, развеялась, как пыль.
Она вновь появилась на краю галереи наверху и слева от меня, выглядя точно так же, как в пустыне, фигура, одетая в черное. Она шагала по краю уровнем выше. При одном шаге я увидел бледную ступню, вынырнувшую из-под подола савана, и различил мерцание золота.
Adīni ul talammādanni?
Это прозвучало как вопрос.
Тень остановилась на галерее наверху и молча смотрела на меня. Оберлин сказал, что существа были чистой силой, получившей форму только путем сгущения этой силы в преходящую материю. Череп Миуданара был лишь шелухой, панцирем, сброшенным Наблюдателем, как саранча сбрасывает свою оболочку. Наблюдатели могли принимать любую форму, и все же фигура передо мной казалась настолько удаленной от черепа того гигантского змея, насколько это вообще возможно.
В углу моего зрения что-то шевельнулось, и, повернув голову, я увидел вторую фигуру - близнеца первой, стоявшую на четверть оборота влево. Справа от меня возникла еще одна, и, быстро обернувшись, я увидел, что окружен.
Их было шестеро.
Признаюсь, в этот момент я не выдержал и бросился к выходу.
Что-то невидимое столкнулось со мной, твердое, как стена, и я, оглушенный, упал на ступени помоста. Глядя вверх, я увидел шесть черных фигур, стоящих в воздухе, спускающихся ко мне как одна, их саваны не трогал ни один ветер. Но когда они достигли земли, там осталась только одна фигура, более высокая, чем была раньше. Возвышающаяся фигура.
Ul ninakkar.
Мое падение лишило меня дара речи, и я лежал неподвижно, как перевернутый краб. В тот момент я понял, что никогда больше не увижу свою Кассандру, никогда не буду стоять под открытым небом. Я собирался умереть, как Музугара - разорванный на куски тысячью рук чудовища, более древнего, чем наша вселенная.
Наблюдатель склонился надо мной, высотой в дюжину футов.
Я перекатился на бок.
Что-то белое и скользкое хлестнуло меня по лицу, и я снова растянулся на ступеньке.
Нет. Я не собирался умирать на спине, как старик. Я не собирался умирать, задыхаясь и умоляя, на земле. Я посмотрел сквозь бесконечное мгновение, увидел место - далеко - где я был, по крайней мере, на полпути к своим ногам. Я прыгнул к нему, почувствовал, как время сжалось вокруг меня, и сразу же я больше не лежал на спине, бездыханный и измотанный.
Я стоял на одном колене, поднимаясь, с мечом в руке.
Пересекая время, я действовал быстрее мысли, быстрее света, быстрее даже того ужаса, который Музугара вызвал в наш мир. Наблюдателю в той ужасной комнате, должно быть, показалось, что я переместился в мгновение ока. На самом деле, я вообще не двигался, только сменил одного Адриана на другого.
Ничто не могло опередить меня, когда я вонзил острие меча в сердце этого чудовища в черном.
Не знаю, чего я ожидал.
Потока серебристой крови? Крика нечеловеческой боли? Еще одного удара?
Ничего подобного не произошло.
Мой клинок остановился.
К тому времени я уже был на ногах и в немом изумлении посмотрел вниз, увидев руку - в золотых кольцах, шестипалую, бледную как смерть - сжимающую острие моего меча. В тот момент я понял, какое отчаяние и неподдельный, священный ужас, должно быть, испытывал Иршан в Большом Колизее.
На руке пришельца не блестело ни капли крови, и в этой тонкой руке я почувствовал силу, способную сокрушать империи.
"Кто ты?" спросил я, с трудом понимая, что именно я сказал.
Белая боль вспыхнула перед глазами, и я почувствовал, как мои колени подогнулись. Наблюдатель все еще держал в руке острие моего меча. Я стоял на коленях среди толпы распростертых существ, шестиногов в костюмах из серебряной филиграни. Вайарту толпились вокруг меня, копошились на ступенях помоста, перелезая друг через друга в отчаянном стремлении оказаться ближе к краю. Пока я наблюдал, Вайарту один за другим поднимались в воздух и разбивались, их тела - я с ужасом понял, что они были в равной степени механическими и животными, - раздавленные невидимой рукой Наблюдателя.
"У Ша Ра!" - закричали Вайарту, распростершиеся ниц, голоса наполнили зал жертвоприношений. "У Ша Ра! У Ша Ра!"
"Ушара?" произнес я, и это слово прервало видение.
Я стоял на коленях среди трупов сьельсинов, не сводя глаз с этой невозможной руки.
Невозможной человеческой руки.
ГЛАВА 24
КОРОЛЕВА РАССВЕТА
Наблюдатель Ушара все еще держала мой клинок, и хотя никто из нас не двигался, я почувствовал, что падаю.
Но почему?
Это был трюк. Так и должно было быть. Наблюдатели могли принимать любую форму.
Они были существами из чистой энергии. Чистого духа.
Я потянулся своим зрением, нашел место, где мой клинок был свободен. Я с дикой скоростью бросился на демона. Наблюдатель исчез, двигаясь быстрее меня. Мой клинок просвистел в пустом воздухе. Я снова напряг зрение, выбрал точку, где меч наносил верный удар.
И снова чудовище уклонилось от меня, закрутившись во времени, чтобы ускользнуть от меня.
Лишь с запозданием я понял, что происходит.
Я увидел просвет в многообразных завесах времени, место, где мой клинок пронзил эту черную пелену. Я двинулся к нему, обрушивая волну времени, но даже когда я сделал шаг, то увидел, как чудовище повернулось, и, хотя я не видел его лица, я почувствовал, как его зрение надавило на меня, и понял, что оно видит меня через пустые просторы времени.
Оно двигалось так, как двигался я, видело так, как видел я, выбирало так, как выбирал я.
Я пошатнулся, когда мой меч широко взмахнул, и удар пришелся мне в спину.
Я упал на бледный кристалл плиты лицом вперед, приготовившись к концу. Я ожидал, что смерть последует за мной, ожидал прикосновения тысячи жестоких рук.
Но вместо этого ничего не было.
Не разжигая меча в руке, я поднялся, опираясь на руки и колени. Подняв глаза, я увидел старика в пыльном пальто, лежащего на обломках одного из химерических стражей Музугары. Он прислонился головой к корпусу поверженного воина. Белые шрамы пересекали его левую щеку, украшали руки. Он тяжело дышал, и красная кровь пропитала его темные волосы с белыми прожилками. Рядом с ним на корточках сидела женщина, обнаженная и еще более бледная, чем он сам, ее кожа была молочно-белой, как алебастр, а волосы - как занавес ночи.
Он был ранен. С его бока стекала кровь. Они держались за руки, и я не мог с уверенностью сказать, кто из них держал нож. Пока я смотрел, женщина подняла другую руку и что-то вдавила в бок мужчины. Мне показалось, что это осколок кости или наконечник стрелы из бледного камня. Мужчина вздрогнул, щеки надулись, как кузнечные меха.
Он закричал от боли, и я увидел, как кровь на его руках сменила цвет с красного на белый, а затем на серебристый.
Я вскрикнул от ужаса.
Только тогда он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и я увидел, что это был я сам.
"Нет!" Я ударил рукой по полу. "Нет, я не буду!"
Видение исчезло, и я почувствовал знакомую боль за глазами.
Nusuq.
Я откинулся на корточки.
Тень нависла надо мной. Я взглянул на нее, и мне показалось, что у меня двоится в глазах. Одним глазом я видел тень, чудовище, уничтожившее сьельсинов в том самом зале. Другим я увидел ту же женщину, обнаженную и высокую. Тенью была лишь завеса ее волос, черных, как сами бездны ада. Она улыбнулась мне сверху вниз, и эта улыбка поразила меня в самое сердце.
У нее было не человеческое лицо, но лицо, настолько похожее на человеческие лица, насколько человеческие лица похожи на статую некоего героического идеала. Или, скорее, наши были похожи на ее - ибо она была идеалом из идеалов. Красота, не поддающаяся описанию, несравненная во всех отношениях. Ее кожа сияла, как залитый солнцем снег, ее вьющиеся волосы были темны, как вечер. Каждая жилка и сухожилие были идеально очерчены, ее тело напоминало бархат поверх стали. Золотые обручи охватывали ее стройные руки, запястья, лодыжки, а на ее шестипалых кистях сияли кольца. И ее глаза!
Я утонул в них. В колодцах печали, чернее любой ночи.
Хотя я чувствовал, что мои колени твердо стоят на полу пантеона, я несся сквозь безграничное пространство, сквозь чистый воздух, и подо мной я увидел мир взбаламученной штормом зеленой воды. Шпили и крепостные стены города вздымались, как зубы, из пасти моря, и, вздрогнув, я узнал проспекты и зубчатые башни Фанамхары. Лишь самые верхние элементы того, что станет Китовым Хребтом, поднимались над поверхностью, и я наблюдал, как от вершины самой высокой башни снялось с якоря судно, похожее на огромное колесо со спицами. Не нуждаясь в пояснениях, я знал, что это был последний корабль, покинувший Сабрату перед концом. Он взмыл в небо, повернулся и исчез. Он не перешел в варп, но исчез.
Солнце пронеслось над головой и исчезло, когда Сабрата повернулась, чтобы спрятать лицо. Волны покатились, разбились, и солнце снова вышло на поверхность. Оно проносилось по небу со все возрастающей скоростью, пока каждый день не стал для меня меньше, чем моргание глаз. Однажды я увидел, как из вершин чужих волн выпрыгнул левиафан. Века проходили за мгновения. Тысячелетия. Больше. Я видел, как город Фанамхара поднимался из моря, как рушились его самые высокие башни, где когда-то швартовались огромные колесные корабли Энар. Лишь постепенно я понял, что город не поднимается.
Воды иссякали.
Затем они исчезли, и долгие эпохи, ветры пустыни и ураганы превратили город в руины, в тень его былого ужаса и великолепия. Пески скопились вокруг него, и последний из дождей Сабраты превратил этот песок в землю, а после навалились еще пески, пока все не было потеряно.
И я остался один в мертвом мире.
Я - тот, кто был богом для существ того мира, кто когда-то пил из самих звезд, - был вынужден охотиться на немногих выживших в исчезнувших морях и разрушать их формы ради тепла. Я, пировавший на костях и дыме жертвоприношений в храме, который они построили для меня, стал не более чем падальщиком. Когда, наконец, ионы, которые удерживали верхние слои атмосферы, рассеялись, и я мог бы выскользнуть из кругов Сабраты, у меня не было сил летать. Вместо этого я спал, преследуемый храмом, который стал моей могилой.
Видение померкло.
Я снова стоял на коленях в пантеоне, а женщина стояла надо мной, молчаливая, как и прежде.
По моим щекам текли слезы.
Ее слезы.
Видения, которые я видел, титанические чудовища и ужасы, не поддающиеся описанию, многорукие и щуплые твари, изъеденные временем и огромные крылья, бьющиеся о звездный ветер… к этому я был готов. Я ожидал чудовищности. Я ожидал вещей, совершенно недоступных человеческому пониманию.
Этого я не ожидал. Не ожидал, что буду чувствовать то, что чувствовали они, не ожидал, что они будут чувствовать то же, что и мы, и даже больше! Ибо мне казалось, что великие крайности человеческих страстей, высочайшие радости, глубочайшие печали были подобны муравейникам и оспинам на фоне гор и ущелий, которые я мельком увидел, когда разум Наблюдателя коснулся моего собственного.
"Ты здесь в ловушке", - догадался я. "Я должен тебя пожалеть?" Запинаясь, я поднялся на ноги, вздернул подбородок. "Почему ты убила сьельсинов? Они хотели забрать тебя".
Женщина повернула голову, ее завеса волос упала, как тень - как саван - между нами.
"Кто ты?" спросил я, сжимая в кулаке рукоять своего незажженного меча. "Фреска. В гипостиле. Энар нарисовали тебя с человеческими глазами!"
Один покрасневший глаз уставился на меня из-за завесы черных волос.
Огни ярче самого яркого солнца вспыхнули в моей памяти. Огни и эта прекрасная, нечеловеческая музыка. Я падал, падал со страшной скоростью, падал в раскаленную черноту космоса. Звезд не было.
Ina sippirāti sha dāriātim annepish.
Женщина направилась ко мне, бесшумно ступая босыми ногами по залитому кровью камню. Я смотрел, как поднимаюсь по трапу на поверхность, зажимая раненый бок. Кассандра встретила меня, и ирчтани унесли нас за пределы руин поля боя. Корабли нашли нас и понесли к звездам. Я увидел себя сидящим на Солнечном троне, а на месте Селены восседала черная королева. Сама Ушара. По всей галактике садилось красное солнце старых императоров, и на его месте поднимались черные знамена, и звезда, развевавшаяся на их полях, имела пять точек, а не двенадцать.
Моя звезда.
Новая империя. Вторая империя.
Моя империя.
Я видел бледных принцев с волосами как ночь, шестипалых принцев с фиалковыми глазами. Моих сыновей. Ее сыновей. Многочисленных, как звезды, и бессмертных. Династия полубогов, и я сам - полубог - вечный властелин. Десять тысяч лет я царствовал. Мои корабли бороздили пустоту, создавая плацдармы в облаках Магеллана. В Андромеде. Треугольнике. Пегасе. Капелла была свергнута, ее медные купола разбиты, и на их месте мои жрецы воздвигли спиральные зиккураты, на вершинах которых бассариды в одеяниях ночи приносили жертвы богам - моим родственникам.
Миллион лет я царствовал, десять миллионов лет.
"Думаешь, мне это нужно?" спросил я, проживший уже достаточно долго.
Каждую ночь она приходила ко мне, ее красота и похоть были подобны крепкому вину. Даже тогда она продвигалась вперед, приближаясь на дюйм, ее тяжелые белые конечности тянулись ко мне, ее красный рот был похож на ядовитый цветок. В этих объятиях заключалась вечная жизнь, а между бедер лежала сама купель империи.
Nusuq.
Ее руки были на моем лице, ее пальцы запутались в моих волосах. Она прижала свое лицо к моему, и ее губы и язык были холодны как лед. Мои глаза были закрыты, и, хотя я не осознавал, что моя воля сопротивляется, я почувствовал, как моя рука обхватила чью-то холодную грудь. Руки скользили по моей груди, бицепсам, теребили пояс брюк. Одна сомкнулась на моем запястье, другая схватила мой полузабытый меч.
Я снова почувствовал ее слезы на своей щеке.
Рук было слишком много.
"Нет!" Какая-то часть меня собралась с силами и оттолкнула монстра прочь.
Но я пристально смотрел на нее, и в глубине моего живота образовалась тошнотворная дыра - потому что в этот момент мои глаза были открыты, и я увидел Наблюдателя во всем его ужасе и величии, пронзая каждую ее иллюзию глазами, которые дал мне Тихий. Я увидел, чем была ее красота: искусством, маской, завесой над пороком. Под этой ледяной плотью извивались бесчисленные руки, обвивавшиеся вокруг невидимой мне сердцевины. Под ними, свернувшись в неизмеримо малые, сложенные по размерам, которые даже мое второе зрение едва могло уловить, прятались сморщенные мембраны невероятных крыльев, бесчисленных, как и руки. А ее глаза! Столько глаз смотрело на меня из-под белоснежной плоти рук и бедер, смотрело с плоской поверхности ее живота, изнутри этой холодной, бессмертной груди.
Я выдержал их пристальный взгляд всего мгновение, ощущая ее злобу, ее боль, ее гневное отчаяние. Ушара томилась на Сабрате почти миллион лет, слишком слабая, чтобы ускользнуть во Тьму. Но сейчас она была сильнее. Увидев ее тогда, я понял… нам никогда не следовало приходить в Сабрату. Еще тысяча лет… миллион… и чудовище могло бы погаснуть само. Но наше появление здесь раздуло ее угли. Теперь она тлела, и если я не смогу сбежать - если я не смогу вооружить "Персей" и уничтожить ее, а вместе с ней и себя, - она расцветет новым и внезапным пламенем.
Увидев ее тогда во всем ее инопланетном ужасе, я побежал. Не имело значения, что я не мог убежать, не имело значения, что само пространство искривилось, чтобы вернуть меня в тот пантеон. Имело значение только то, что я пытался. Я добрался до основания туннеля Валерьева, перепрыгнул через растерзанное тело мертвого сьельсина, лежащего там. С каждым шагом я ожидал почувствовать хватку бесчисленных рук, увидеть потолок, несущийся на меня.
Вместо этого, я добрался до той части туннеля, где проход сужался, и мне пришлось протискиваться между опорами Валерьева, где должен был найти участок тесного коридора длиной в несколько сотен футов из конца в конец. За ним лежала прямая дорога, ведущая к открытому котловану с кранами на поверхности. Вместо этого я оказался на широком каменном уступе, открывавшимся в обе стороны. Свежий ветер обдувал мое лицо, неся с собой запах гари. Я стоял на вершине Китового Хребта, глядя на пылающую пустыню и огни нашего разрушенного лагеря.
Как только я вышел из устья туннеля - ошеломленный и дезориентированный - то увидел, как один из оставшихся аквилариев упал, горящий, прочертив полосу по небу. Лихтер рухнул в пустыню за окраинами лагеря, извергнувшись красным и золотым огнем. Огромные огни вспыхивали в пустоте за завесой ночи, освещая облака пыли, плывущие в верхних слоях атмосферы Сабраты, оттенками синего и белого, где флот лорда Халла сражался с луной сьельсинов.
Битва еще не закончилась.
Сколько людей умирало в тот самый момент? В лагере все еще были сотни, и, должно быть, тысячи в жалком оборонительном флоте планеты. Но на всей Сабрате было меньше пятидесяти тысяч человек - едва ли половина того числа, что отправилось со мной на Эуэ и погибло.
Так мало.
Но слишком много.
Если я не смогу остановить Наблюдателя здесь, все жизни на Сабрате будут потеряны. А если он сможет сбежать с Сабраты...
Ветер завыл, изменил направление и подул на Китовый Хребет со стороны лагеря. Я услышал крики и стоны боли. В этом ветре звучала музыка, та же прекрасная и ужасная музыка, которую я слышал в недрах Земли. Песня Наблюдателя, проснувшегося и освобожденного.
Я подошел к пропасти, к самому краю гибели. Ниже каменный уступ и обнаженные фасады руин резко обрывались вниз, на тысячу футов или больше, к пескам пустыни. Я отчетливо видел проспекты Фанамхары, расходящиеся, как ребра дамского веера.
Пути вниз не было.
Я не мог вернуться, не хотел возвращаться в недра горы, не хотел возвращаться, чтобы встретиться с ней лицом к лицу.
Чужая музыка приближалась, такая прекрасная, ужасная и такая печальная. Я оглянулся и увидел ее, стоящую не более чем в десяти шагах от меня, на краю обрыва, ее кожа сияла в свете пламени и звезд. Она повернулась ко мне лицом, крутанувшись на месте, без малейшего подергивания конечностей или движения. Ее волосы, не тронутые ветром, рассыпались почти до земли. Казалось, она не дышит и, не двигая ногами, идет вперед, пространство скользит вокруг нее по мере ее приближения.
Что-то поглотило свет от горящего лагеря, и, выглянув из-за обрыва, я снова увидел ее, стоящую под открытым небом. И снова! Снова я был окружен, снова ее было шестеро, сжимающихся, как пальцы, чтобы сомкнуться в некий всемогущий кулак. И тут земля ушла у меня из-под ног, и меня подняло в воздух, потащило в небо. Шесть фигур Ушары парили в ночи вокруг меня, приближаясь, пока их лица и груди не прижались к моему телу, и они не превратились в пальцы могучей руки, которая целую вечность истлевала в пантеоне.
Вокруг меня вспыхнула молния, раскаленная до синевы и смертоносная, и меня унесло в ночь. Пальцы, державшие меня, были так крепко сжаты, что я едва мог дышать. Надо мной склонилась тень и нависла над всем Китовым Хребтом. Подняв глаза, я увидел, что облако расступилось, и на меня смотрело лицо. Единственный глаз без век. Он моргнул, и их стало два-три! Лицо из гипостиля смотрело на меня из облаков. Три глаза, огромные, как луны, уставились на меня сверху вниз, и свет их видения был подобен пламени.
Не было ничего - ничего, кроме моего джаддианского пальто и тонкой кожи век, что отделяло меня от безжалостного взгляда Наблюдателя Ушары. Она предлагала мне чудеса - предлагала мне даже себя - и я отказал ей!
Я заставил себя посмотреть, встретить этот пристальный взгляд.
Я не мог видеть ничего, кроме этих глаз, покрасневших и разъяренных, не слышал ничего, кроме шума, похожего на раскат грома, наполняющего мой разум. Я снова видел, как расширяется моя империя, видел горящие галактики и безымянные и бесчисленные расы, преклоняющие колени перед знаменем моей красной звезды. Я знал, знал, что чудовище все еще хочет меня.
Я не мог даже произнести это слово. Рука, сдавившая меня, вытеснила весь воздух из моих легких, и мир потемнел. Остались только эти глаза, похожие на лампы, незатухающие, безжалостные. Я умирал, умирал...
С моим последним, отчаянным вздохом я увидел широту времени, увидел Наблюдателя, растянувшегося поперек многообразных потенциалов, как змея, раскинувшегося поперек самого времени, чтобы задушить меня. Но плоскости времени были подобны страницам книги, как сложенные вместе стеклянные панели, - Ушара был лучом света, сияющим сквозь них. Мне оставалось только
Я выбрал, разрушил призматическую реальность вокруг нас, расколол само время, сквозь которое она плыла.
Эффект был мгновенным, как выключение света.
Наблюдатель зарычала, отшатнулась, убрала руку из нашего временного пространства.
Я падал, кувыркаясь в прозрачном ночном воздухе. У меня не было ни репульсорной сбруи, ни парашюта, я не видел ирчтани, летящего ко мне на помощь. У меня вырвался крик, и пустыня устремилась вверх, чтобы обнять меня в последний раз. Бесчисленные Адрианы пронеслись по воздуху, все они были сброшены раненым богом. Я видел, как они ударялись о камень, песок, умирали один за другим там, где ударялись о землю.
Можно услышать истории о людях, которые выживают после таких падений, о людях, которые падают с самолетов или звездолетов и приземляются невредимыми, уходя без каких-либо видимых повреждений. Такие чудеса становятся возможными благодаря простой случайности: каким-то свойствам земли, на которую они приземляются, каким-то причудам механики тела.
Я увидел одного такого Адриана, выбрал его путь и, кувыркаясь, ударился о землю. При падении я ударился о край дюны - одного из выступов, окружавших раскопки, его крутой склон, обращенный к руинам, удерживался на месте статическими уплотнителями. Я покатился по ней, проскользил, наверное, полсотни футов, пока не оказался на дне раскопа. Моя грудь вздымалась, и долгое мгновение я просто лежал на спине, глядя в небо.
Я ранил бога.
Я перекатился на бок и поморщился, когда песок заполнил порез на моей левой ладони. Сунув меч в карман, я включил наручный терминал. "Нима!" Я почти взревел. "Альбе! Анназ! Кассандра! Кто-нибудь? Это Марло, вы меня слышите?"
Меня встретило шипение помех, и я поспешил вверх по склону.
"Кто-нибудь меня слышит? Это Адриан Марло! Повторяю!" Я снова посмотрел на Mensa и ночное небо. Наблюдатель исчез, но я знал, что он не умер. Я должен был добраться до лагеря, до "Реи". Я должен был зарядить орудие "Персея".
Если я прав - если я действительно причинил вред существу, - был шанс, что я смогу подняться обратно по склону и пройти через лагерь к посадочной площадке. Но где была Кассандра?
Я на мгновение задержался на тропинке, разрываясь между лагерем и поворотом назад. Долго ждать было нельзя. Моя сила ранила Наблюдателя, но я не мог знать, как долго чудовище будет зализывать свои раны.
В конце концов я собрался и, повернувшись, двинулся вверх по склону. Сабрата дрожала подо мной, сотрясаясь до самых каменных основ. Дважды я падал и ударялся коленом, поскальзываясь на посыпанных песком камнях. Звуки далекой стрельбы, лязг мечей и вой нахуте - все это доносилось сверху вниз по склону.
"Лорд Марло?"
Сначала я подумал, что голос доносится из моего наручного терминала, и остановился, чтобы позвать его.
"Лорд Марло!"
Из затененной двери в одну из боковых камер, узкого проема, наполовину засыпанного песком, на меня смотрело мужское лицо.
Я бросился к нему и увидел, что он одет в пустынный камуфляж людей Гастона. Он протянул руку, чтобы взять меня за плечо. "Я должен вернуться на посадочную площадку!" почти закричал я, когда он и двое других втащили меня внутрь. "Чудовище, убившее доктора Манна! Оно здесь! Я видел его!"
Но вся моя маниакальная болтовня была заглушена.
В следующее мгновение кто-то налетел на меня, крепко обхватив руками за шею.
"Абба!" Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать происходящее.
Мои собственные руки рефлекторно поднялись, но не сомкнулись вокруг обнимавшей меня женщины. Мой рот открылся, но прошло мгновение, прежде чем слова вырвались наружу. "Я ..." Я сглотнул. "Кассандра?" Мои руки наконец сомкнулись.
Только тогда я по-настоящему осознал, что думал, что больше никогда ее не увижу.
"Что с тобой случилось?" - спросила она, прижавшись лицом к моей шее. "Я думала, что ты прямо за мной".
Нежно я держал ее на расстоянии вытянутой руки, изучая драгоценное лицо. "Ты не пострадала?"
"Не больше, чем была", - сказала она. "Со мной все будет в порядке, я… что случилось?"
"Наблюдатель", - сказал я, поднимая глаза. "Я только что сбежал".
"Наблюдатель?" Ее глаза блестели в полумраке. В ее тоне слышался страх. Только она одна из всех людей на Сабрате видела Наблюдателя Ушару - если не считать Гаиску, который, во всяком случае, не был человеком.
"Что же нам делать?" раздался новый голос, и, оглянувшись, я увидел изможденного человека в коричневой одежде, сидящего на обломке камня. Это был Тайбер Валерьев, выглядевший как человек, избитый ворами в переулках какого-то темного города. Он обнял себя за плечи, и я не сомневался, что в ту ночь он сам видел ужасы.
Когда я повернулся к нему лицом, в поле зрения попала остальная часть помещения. Большая его часть была разрушена, и раскрошившиеся блоки и глыбы зеленого камня усеивали разрушенный пол. В углах комнаты огромными кучами лежал песок, нанесенный непрекращающимся ветром. Здесь сгрудились около двух десятков мужчин и женщин - солдаты в домотканых плащах и пустынном камуфляже, рабочие из команды Валерьева. Одна женщина была одета в полосатую пижаму. Другой мужчина вообще был без рубашки, но сжимал плазменную винтовку так, словно это было одеяло.
"Вы не можете оставаться здесь", - сказал я. "В руинах находятся сьельсины". Я не стал добавлять, что на самом деле все гораздо хуже. Эти бедные люди были достаточно напуганы и без знания об Ушаре. "Уведите этих людей в пустыню, как можно дальше от лагеря. Уходите сейчас же!"
"Куда?" - спросила одна из женщин, вставая. "Автопарк сгорел! Они разбили наши флайеры! Наши споттеры!"
"Просто уходите!" почти закричал я. "Я пошлю кого-нибудь найти вас… после".
"Что вы собираетесь делать?" - спросил Тайбер Валерьев.
Я не сразу ответил. Снаружи доносились звуки выстрелов. Некоторые из защитников Гастона нашли врага - или были найдены им. Я прислушался, склонив голову набок.
"Что вы собираетесь делать?" - снова спросил Валерьев.
"То, ради чего я сюда пришел", - ответил я.
ГЛАВА 25
РАМАНТАНУ
"Что вы пришли сюда делать?" спросил Валерьев, повторив мои слова с неожиданной ядовитостью, которая меня поразила. "И что, скажите на милость, это такое, милорд?"
"Мне нужно вернуться на посадочную площадку", - заявил я. "Кассандра". Я повернулся, чтобы идти.
Рука сомкнулась на моем запястье, и, опустив взгляд, я увидел, что Валерьев схватил меня. На нем была засохшая кровь. Я задался вопросом, как она туда попала, какие ужасы пережил бедный доктор этой ночью.
"Что происходит?" потребовал Тайбер Валерьев, не отпуская меня. "Почему сьельсины здесь? Почему мы?"
Я положил свою свободную руку на его и мягко, но настойчиво попытался разжать его хватку. Он сжал свою еще крепче. "Чудовище, которое убило дезертиров", - пояснил я. "Чудовище, которое убило доктора Манна. Сьельсины поклоняются ему. Оно нужно им для войны. Мы здесь, чтобы убить его".
Глаза Валерьева стали жесткими, как стекло. "Почему нам не сказали?"
"Ты знаешь то, что знаешь о Вайарту, и тебе приходится спрашивать?" спросил я и разорвал его хватку. Доктор поморщился и разжал руку.
"Я ксенолог, Марло! Ученый!" - сказал он, делая шаг назад. "Я не солдат! Я не подписывался на это!"
"Я тоже, доктор!" взревел я, и именно шестьсот лет рева расплющили маленького человечка о стену. Я не хотел быть солдатом, не хотел терять друзей, семью… всех, кроме дочери. Я не хотел покидать Джадд. "Но мы все - пешки в большой игре. Мы можем двигаться только вперед. Для тебя движение вперед - это путь с этими людьми в пустыню. Ты выведешь этих людей на свободу! Ты понял?" Не дожидаясь ответа, я окинул взглядом людей в форме Гастона. "Кто из вас командует?"
"Я, сэр". Говорившая была суровой женщиной с короткими рыжими волосами.
"Что слышно о коменданте Гастоне?" спросил я. "Он потерялся?"
Она покачала головой. "Насколько я слышала, нет", - сказала она. "Связь плохая. Хуже не бывает. Последнее, что я слышала, это то, что его отвезли обратно на посадочную площадку. Слышала, что ваш коммандер мертв".
"Я им сказала", - вмешалась Кассандра.
"Если Гастон жив, он командует на земле", - сказал я.
"А если нет?" - спросила женщина, глядя на Валерьева.
"Полагаю, командование у меня, - сказал я, - я должен вернуться. На борту "Реи" есть оружие, предназначенное для уничтожения монстра".
Мужчина без рубашки вскочил на ноги. "Монстра?" - спросил он, побелев лицом. "Какого монстра?"
Я прикусил язык. Времени оставалось слишком мало. Я не мог знать, сколько пройдет времени, прежде чем Ушара вернет свое внимание ко мне, и что она будет делать, когда вернет.
"Бога", - сказал я и позволил словам прозвучать, как выстрелу.
Женщина в пижаме нервно засмеялась, но, когда я не ответил, она побледнела.
Валерьев сплюнул. "Бог? Вы считаете меня дураком?"
"Я и так потратил достаточно времени впустую", - отрезал я. "Кассандра, мы уходим!"
Рыжеволосая женщина встала на моем пути. "Я не могу отпустить вас одного, сэр".
"Тогда идите за мной", - сказал я и крикнул через плечо: "Остальные убирайтесь!" Я оттолкнул женщину в сторону и зашагал вверх по песчаному склону, который вел к наполовину засыпанной двери. Свет выстрела расколол ночь, и я остановился в арке, глядя на мир, освещенный молнией, жесткий и холодный. Немного выше по склону стояла группа наших людей - легионеров в полном вооружении гарнизона АПСИДЫ - и вела огонь вниз. Я видел, как с соседнего бульвара через боковой туннель вливались сьельсины. Они превосходили численностью наших солдат по меньшей мере вчетверо.
Я отступил от проема и, повернувшись, посмотрел на рыжеволосого командира и на Тайбера Валерьева: "Враг снаружи. Вниз по склону".
Что-то столкнулось с зеленым фасадом руин прямо позади меня, и, обернувшись, я увидел искрящуюся фигуру нахуте, крутящегося в воздухе. Он был поврежден, но все еще смертоносен. Прежде чем я успел ответить, Кассандра отпихнула меня в сторону, и ее собственный клинок сверкнул в темноте ледяным белым светом. Тварь разлетелась на дымящиеся куски, но ущерб был нанесен.
"Юкаджимн!" - раздался крик. "Юкаджимн! Юкаджимн!"
"Они нас заметили!" - вздохнула рыжеволосая офицер, проверяя топливный элемент на своем пистолете.
Валерьев выругался.
Я обернулся к нему. "Есть ли отсюда другой выход? Черный ход?"
Ксенолог покачал головой. "Нет. Здесь был черный ход, но он обрушился".
"Тогда окапываемся здесь", - скомандовал я. "Все, у кого есть оружие: вперед. Если повезет, большая часть Бледных не будет защищена. У них не будет другого выбора, кроме как войти в проем".
"А если они защищены"- спросил один из солдат.
"Тогда мы с ними разберемся", - прорычал я и поднял свой незажженный меч.
Рыжеволосая женщина уже стреляла, заняв позицию у одной из колонн по правую руку от открытого проема. Группа АПСИДЫ на склоне выше нас заметила, и один из них соскользнул по песку, чтобы закрыть брешь. Он встал на одно колено и выстрелил, его соотечественники последовали за ним. Всего я насчитал девять человек, три триаса.
Заметив их, сьельсины устремились вверх по склону, привлеченные ими и тем, что они мельком увидели Кассандру и меня в устье пещеры. Рыжеволосый командир и ее люди выстроились вокруг отверстия и открыли огонь. Свет наших пушек осветил орду сьельсинов. Их было по меньшей мере полсотни, некоторые с обнаженными мечами, другие ползли на четвереньках, взбегая по склону, как собаки, как обезьяны, перенесенные из джунглей какого-то темного и потустороннего мира.
Выстрел попал переднему в лицо, и он упал дымящейся, пузырящейся грудой.
"Они не защищены!" - крикнула командир.
Но некоторые были защищены. Я видел фрактальные отблески столкновений, когда они мчались к нам, и вспышки нахуте, брошенных в нашу сторону, слышал гул их двигателей и скулеж их зубьев.
"Лежать!" Я выпрыгнул из портала, клинок вспыхнул. Нахуте ударился о щит легионера АПСИДЫ и срикошетил от него, кружась, как акула. Я срубил его и толкнул человека к проему. "У нас там гражданские!" крикнул я, указывая на дверь. "Несколько человек из команды копателей! Другого выхода нет!"
Легионер выругался и выстрелил вниз по склону. Еще один сьельсин сложился, как бумага. Второй выстрел поразил берсеркера рядом с ним, и я увидел вспышку щита.
"Нам нужно укрыться!" - воскликнул легионер.
"Все вы!" крикнул я вверх по склону, махая остальным. "В руины! Сейчас же!"
Кассандра прижалась ко мне с двумя мечами в руках. "Разве нам не нужно добраться до посадочной площадки?"
"Мы не можем оставить их здесь вот так!" воскликнул я и, повернувшись к остальным, крикнул, чтобы они заходили внутрь, подстегнув легионера, который шел впереди меня.
Кассандры не было. Я оглянулся, сердце бешено заколотилось у меня в груди, и увидел ее в десяти шагах от себя, ниже по склону. Перед ней стоял один из сьельсинов, возвышаясь на целых восемь футов. Кассандра держалась крепко, неустрашимо. Я увидел, как ксенобит поднял меч, и, хотя знал, что она умеет постоять за себя, вновь ощутил трепет страха.
Белый меч опустился, встретился с высшей материей Кассандры и разошелся, как ткань.
"Вейх!" - проревел один нечеловеческий голос. "Хута ба-кусун'та!"
Сьельсин был уже мертв и плавно развалился на три части, пока Кассандра восстанавливала силы. Сотни часов, которым Гидарнес подвергал мою дочь, двигали ее конечностями ради нее, хотя в глубине души я уже чувствовал тень слез, которые должны были пролиться завтра, если мы переживем эту ночь.
"В руины!" снова крикнул я и перепрыгнул через обломки, чтобы встать рядом с дочерью. Я снова ударил один из нахуте и крикнул Кассандре, чтобы она отступила. Нам придется самим удерживать проем.
Один из легионеров не послушал меня и поспешил вперед, чтобы встать рядом со мной. "Мы должны доставить вас в безопасное место, сэр!"
Я отмахнулся от него. "Кассандра!" воскликнул я. "Дверь!"
Сьельсины почти настигли нас. Те, кто спешил на четвереньках, остановились, вытащили свои скимитары из промасленных ножен на бедрах и плечах и обступили, окружая со всех сторон. Таща Кассандру за запястье, мы отступили на несколько шагов к двери. Мимо нас пронеслись выстрелы - один прошелестел по завесе моего щита. Все легионеры заняли ворота, все, кроме человека за моим плечом. "Назад!" крикнул я. "Сдерживайте их!" Разрушенная комната была смертельной ловушкой. Если хотя бы у одного из врагов была взрывчатка, даже простая граната…
"Жаль, что ирчтани не здесь", - вздохнула Кассандра, прижавшись плечом к моему. "Нам бы пригодилась любая помощь, которую мы могли получить..."
Двое сьельсинов прыгнули, один с клинком и нахуте в руках. Я замахнулся на серебряного змея, но он выскользнул из рук своего хозяина и пролетел мимо меня, влетев в открытый проем. Я услышал крики и безумную стрельбу и понял, что люди из гарнизона Гастона потеряли самообладание. Я рубанул по лезвию и плоти пришельца и увидел, как рогатая голова упала. Кассандра отступила назад, прижавшись к внешней стене руин. Ее собственный убийца тоже отступил, напуганная видом наших клинков.
Перед нами лежало море бледных лиц, стеклянные зубы сверкали, черные глаза были широко раскрыты. Вокруг нас сыпались выстрелы, и хотя незащищенные из них были убиты, те, кто был защищен, приближались. Далекая вспышка огня в глубине космоса осветила их лица, и я увидел одного, более высокого, чем остальные, рогатого и окровавленного.
"Рамантану!" позвал я.
Капитан увидел меня и зарычал.
"Detu adiqamam ne?" сказал я, обращаясь к чудовищу на его языке: "Зачем сражаться? Твой принц мертв! Твой бог уничтожил его! Уходи из этого места! Или он уничтожит тебя!"
"Ennaleto ne?" - эхом отозвался ичакта. "Уйти? Нет! Музугара был недостоин. Он предал нашего Пророка, хотел захватить власть! Мы останемся и умрем - если на то будет воля богов! Но сначала мы убьем тебя!"
"Попробуй!"
Пуля отскочила от щита капитана, и воин-сьельсин обнажил клыки, рот растянулся так, что внутренняя челюсть выдвинулась наружу, губы оттопырились, когда он взревел. Его собратья сделали то же самое, и я выбросил руку, чтобы затащить Кассандру за собой в устье туннеля. Планета содрогнулась под нами, усиленная отдаленным воздействием луны сьельсинов. На мгновение мне показалось, что я двигаюсь по какой-то картине, по одной из маминых голографий. Сьельсины хлынул, как прилив, океан черного и белого, лезвия вздымались, как пенные шапки бурунов, когда они разбивались о человеческую скалу.
Солдаты позади стреляли мимо меня, стоявшего в проеме. Хотя мы с Кассандрой могли бы удерживать этот узкий проход, само наше присутствие мешало стрелкам вести огонь. И все же, если бы я отступил в сторону, дал им волю, сьельсины в мгновение ока ворвались бы внутрь, и Смерть оседлала бы их плечи.
Один из врагов врезался в меня, когда я разворачивался, сражаясь с другим. Мы оба столкнулись с колонной слева от входа, и я почувствовал, как воздух вышибло из груди. Моя голова ударилась о зеленый камень, и зрение помутилось. Тем не менее я успел поднять меч и выставить его между нами, почувствовав, как на мой кулак потекла горячая кровь. Ксенобит обмяк на мне. Я отпихнул его в сторону, помня о черном ихоре, исходящем паром в холоде той ночи в пустыне.
"Лорд Марло" Это была рыжеволосая женщина. "Ложись!"
Я пригнулся, позволив шквалу фиолетовых выстрелов пронестись над головой. Я почувствовал, как воздух закипел, когда они пролетели. Кровь стекала с моего гидрофобного пальто и собиралась лужицей на бледном песке. Я снова встал, ища Рамантану в море бесчеловечности, но капитан исчез. Кассандра стояла неподалеку, одной ногой наступив на труп врага, в то время как ее мечи проходили сквозь грудь другого.
Что-то ударилось о камень рядом с моей головой, и, посмотрев вниз, я увидел мигающий свет, которого боялся больше всего.
Рыжеволосая женщина тоже увидела его и рванулась к нему.
Я скорее почувствовал, чем услышал свой крик, а мгновение спустя увидел взрыв. Граната взорвалась прежде, чем она успела полностью броситься на нее. Тем не менее, ее тело приняло на себя большую часть взрыва, и в одно мгновение она исчезла, превратившись в дождь из крови и мяса, который забрызгал кричащих гражданских внутри. Она не была защищена, и поэтому сделала из себя щит.
Я так и не узнал ее имени.
От удара меня отбросило на песок, мой щит принял на себя большую часть удара. Кассандру тоже снесло, как и легионера, который стоял со мной. Бледные руки схватили меня, прижав мою руку, державшую меч. Я увидел вспышку ножа.
"Я вспорю тебя", - раздался нечеловеческий голос у меня над ухом, дыхание было горячим и густым от вони гниющего мяса. "Откройся шире, маленький червяк".
Только молния спасла меня.
Воздух затрещал, и гром разорвал небеса на части. Сьельсин, державший меня, вздрогнул, и я высвободил руку с мечом. Лезвие резко ударило и, должно быть, нанесло верный удар - я почти не видел, что произошло. Я смотрел только на небо.
Молния, которую я видел, застыла на месте, словно сам Юпитер крепко держал ее на фоне неподвижных звезд. Все сьельсины видели это, и те, кто был ближе всех ко мне, упали ниц.
Пришла Ушара.
Планета снова содрогнулась, и молния в небе задрожала, раздвинулась, обнажив зрачок и красноватую радужку этого огромного и мертвенно-бледного глаза. Один из сьельсинов, находившихся рядом со мной, был поднят с места и с криком взмыл в небо. Песок задрожал, его струйки и песчинки потянулись ввысь, паря, словно под воздействием какого-то всемогущего магнита. Мой щит вспыхнул и погас.
Я увидел, как Рамантану поднял голову, его черные глаза были похожи на туннели в ночи. Капитан опустился на колени менее чем в десяти шагах от меня, его меч был брошен в сторону.
"Что это такое?" - спросил ближайший ко мне легионер.
Я бросил взгляд на него и на взорванный проем помещения в руинах. В проеме стоял избитый Тайбер Валерьев, на его плечах лежала рука женщины в ночной пижаме, которой он помогал идти. Оба были в крови.
"Бог", - сказал я, слова были едва слышны в шуме.
"Земля и Император", - воскликнул мужчина. "Какой размер!"
"Абба!" Кассандра поспешила ко мне. Из раны у линии роста ее волос текла кровь. "Мы должны идти!"
Один из сьельсинов закричал, и, оглянувшись, я увидел, как он волочится по песку, подняв одну ногу, как будто чья-то невидимая рука схватила его за лодыжку. Извиваясь, он рос и становился полупрозрачным, пока взмахи его рук не стали похожи на косу, одним ударом сбившую с ног троих его сородичей. Зрением я видел эту невидимую руку - усик кривой молнии, протянувшийся сквозь толщу времени.
Mimma ul atta.
Голос богини прогремел, заполнив весь мир. Поднявшие лица сьельсины опустили их, а Кассандра прижалась ко мне. Свежая молния расколола небо, и второй глаз глянул вниз с еще большей высоты, а третий - ближе к нам, между горой и песком.
"Я не верил в демонов", - прошептал легионер, в спешке запинаясь. "Это конец света".
Все бои вокруг нас прекратились. Сьельсин, ставший огромным благодаря хватке Наблюдателя, лежал мертвым на валах руин Вайарту на другой стороне проспекта, со сломанной шеей.
"Это не те демоны, о которых предупреждала вас Капелла", - сказал я. "Ни у кого из вас нет шансов".
"А у тебя?" спросила Кассандра.
"Иди", - велел я. "Иди сейчас же! Беги!"
"Я не уйду!"
"Уходи, черт бы тебя побрал!" Я оттолкнул ее от себя, почти сразу пожалев об этом.
Но ночь еще не исчерпала свой запас ужасов. Когда Кассандра, пошатываясь, отошла от меня с упрямыми, полными боли глазами, земля снова содрогнулась. Песок под нами приподнялся, и, повернув голову, я увидел что-то огромное и белое, скользящее под поверхностью огромной насыпи, удерживаемой неподвижными уплотнителями. Рев, подобный реву какого-нибудь давно заключенного титана, только что вышедшего из Тартара, заполнил весь мир, и насыпь раскололась, как поверхность моря, когда кит взмывает ввысь.
Из него вырвалась рука, огромная, как могучее дерево, в десятки футов от плеча до кончиков пальцев. На ее пальцах сверкали кольца, похожие на пояса борцов, и сияли рубины и гиацинты, огромные, как человеческий череп. Но там, где мертвый сьельсинский гигант был подобен тонкому отражению в затемненном оконном стекле, рука была твердой, как камень. Она упала стукнув по земле, как гром, шесть пальцев сомкнулись на песке. Я забыл, что нужно двигаться, забыл, как двигаться. Затем раздался крик, подобный музыке, которую я слышал в пантеоне, голос одновременно высокий, как небо, и глубокий, как ад, и со стоном, похожим на треск камней в недрах Старой Земли, она вырвалась на поверхность, ее лицо было огромным, как у любого из наших шаттлов, за ним следовали ее плечи, ее титанические груди, как холмы, поднимающиеся из песка. Камни Фанамхары треснули, когда она поднялась, ибо она появилась из-под них и разрушила их основания в щепки.
Ушара обозревала мир под собой, высокая, почти как голограф Дораяики на поле в Дейре, хотя и утопала в песке до бедер. Один из сьельсинов поднялся и побежал к ней, протягивая руки.
"Thnaga-kih, qisabar wo!" - крикнул другой, предупреждая своего сородича остановиться. "Belnna!" Но первый сьельсин не обратил внимания на второго. Рука Ушары мелькнула, казалось, не пересекая пространство между ними, и сомкнулась на бегущем глупце. Сьельсин исчез целиком, раздавленный в этом гигантском кулаке, пока черная кровь не потекла между огромными белыми пальцами.
"Беги, Кассандра!" прошептал я. "Беги, пожалуйста!" Затем: "Рея". Беги к "Рее!"
"Почему это выглядит… как мы? " - спросил легионер рядом со мной.
В этот момент в голову королевы-монстра ударил взрыв, и она вспыхнула оранжевым пламенем. Затем я увидел в ночи огни одного из наших флайеров - одного из тех, что выжили из Мантикоры, который продержался так долго, несущийся мимо нее. Ушара покачнулась, но тут же выпрямилась, по-видимому, не пострадав. Она раскинула руки, молнии заполнили небо позади нее, как крылья, и вспыхнула вторая розетка, больше первой. Корабль взорвался в воздухе, человек и машина превратились в облако дыма и металла.
Затем великанша опустила руку на песок - удар сровнял землю.
Там, куда ударила рука, она и осталась, а вокруг нее поднялись сьельсины, словно привязанные к небу бесчисленными петлями. Многие повисли, извиваясь в воздухе, другие поднялись так высоко, что исчезли совсем. Легионер, стоявший по левую руку от меня, с криком поднялся, и я услышал хруст костей.
"Бежим!" крикнул я и, схватив Кассандру за запястье, повернулся, чтобы протащить ее через бойню к туннелю. Мы не могли подняться по склону, не миновав гиганта. Пришлось бы обойти его кругом, если бы у нас был хоть какой-то шанс добраться до лагеря. Как же я жаждал ракетницу, любой способ подать сигнал тем ирчтани, которые могли оставаться в воздухе.
Я почувствовал, как Кассандра покачнулась, и, крепче сжав ее, обернулся, чтобы увидеть, как ее ноги отрываются от потрескавшейся брусчатки. Она закричала, и я почувствовал, как мои глаза и ноздри расширились, а мой собственный крик ярости и ужаса затопил весь мой мир.
Она была моим миром. Всем. Все, что от нее осталось.
От Валки.
Я не мог ее потерять. Не так. Никогда.
Зарычав, я уперся каблуками, выронил меч и обеими руками схватил ее за запястье. К тому времени ее лодыжки поднялись выше моей головы, и она висела, натянутая, как канат между двумя борцами в играх "Колоссо".
"Абба!"
Я собирался потерять ее. Потерять ее, как потерял ее мать, как потерял Паллино и Элару. Как потерял Сиран, и Корво, и Дюрана. Как потерял Карима, Айлекс и Гибсона. Как потерял Хлыста, Гхена и маленькую Кэт. Я собирался потерять свою дочь, своего единственного ребенка на этой войне, из-за этого чудовища.
Руки Кассандры скользили в моей хватке, сила, удерживающая ее, была неумолима, как прилив. Ее глаза широко раскрылись. Мои каблуки уперлись в песок, и я почувствовал, как меня тащит вверх по склону к бледному колоссу. Заглянув в бесконечность времени, я увидел свое отражение бесчисленное количество раз, в бесчисленных конфигурациях, - везде я, привязывающий свою Кассандру к земле.
Я открыл рот, и бессловесный рев вырвался из меня, крик ярости и неповиновения, который жег мне горло, как песок, как тошнота. Я крепко держал ее за запястье обеими руками, пока не почувствовал, что мои собственные ноги отрываются от земли. Мой желудок скрутило, и старая боль в плече снова застонала. Я почувствовал на себе горящий взгляд, и мое зрение на мгновение переместилось с лица Кассандры. Глаза колосса нашли меня, и их голод и печаль разожгли во мне новое пламя. Я отчетливо почувствовал слезы в своих собственных глазах, слезы не по Кассандре, а по самой Ушаре. Я чувствовал ее горе и горе за нее, глубокое и темное, как любое море.
Niqi.
Это слово прозвучало как похоронный звон.
Niqi. Niqi!
Оно отозвалось во мне, и я почувствовал, как мои пальцы соскользнули, почувствовал, что падаю на дюйм назад, к земле, прежде чем собственная хватка Кассандры удержала меня. И, соскользнув, я понял это слово, снова увидел видение, которое видел в недрах пантеона, увидел себя на троне, королеву чудовищ, сидящую у моих ног. Я видел наших сыновей, черноволосых, шестипалых, бесчисленных, как звезды.
"Нет!" крикнул я, и это слово прозвучало как выстрел.
Я не хотел власти, не хотел Империи, не хотел ее. Ни сейчас, ни когда-либо еще.
Я не собирался терять Кассандру. Я не собирался проигрывать снова. Повернув голову, я увидел бесчисленных Адрианов, движущихся по спирали через все фрактальное время, наши бесчисленные легионы, непокорные, побежденные. Ушара была темным ангелом безграничного могущества, созданием чистой силы, более древней, чем время. Я был дитем Земли и немногим больше, чем зверем.
И все же я бросил ей вызов.
Я встретился взглядом с гигантом, и куда бы ни смотрел, где бы ни находился, я видел ее там, смотрящую на меня в ответ, глаза твердые, как стекло, и злые. Но есть бесконечность и бесконечность, и в глубине моей ярости и моего страха я увидел за пределами Ушары, увидел миры и царства времени, где ее не было, столь же бесчисленные, как и царства, в которых она была.
"Кассандра!" взмолился я. "Держись!"
Моя ярость не была слепотой. Не там. Не тогда. На Перфугиуме это не было слепотой. На Перфугиуме моя ярость дала мне ясность, ясность зрения и колодец, вырытый моим горем. Схоласты изгнали эмоции, по крайней мере, сильнейшие из них. Но поступая так - как предупреждал меня Гибсон, когда я впервые оставил его на Колхиде - они изгнали большую часть самих себя.
Тогда я увидел место во времени, более далекое от меня, чем все, что я видел до этого момента, где не было великана, не было молний и глаз. Я увидел мир без Ушары - или лишь мгновение без нее.
Но одного мгновения было достаточно.
Я выбрал.
Кассандра упала в мои объятия, и мы оба рухнули на землю, как мешки с зерном.
Ушара исчезла.
Сьельсины, висевшие в воздухе, как приговоренные, упали обратно на землю. Они были мертвы, или их убило падение. Многие были разорваны на части или раздавлены могучими руками Ушары.
Во внезапно наступившей тишине я прижал к себе дочь.
Наконец, успокоив свое неровное дыхание, я спросил: "С тобой все в порядке?"
Кассандра заставила себя принять сидячее положение, оглядела кровавую бойню, призрачного гиганта сьельсина, разбитого на валах, тела и разрушенные здания. "Она… мертва?" Голос Кассандры звучал едва громче шепота. "Ты… убил ее?"
Приподнявшись, я прижал ее к себе, не обращая внимания на кровь на ее лице. "Не думаю", - сказал я в ответ. "Она вернется. Нам нужно спешить".
Кассандру трясло, она понимала, насколько близка была к гибели. "Эй!" Я положил руки ей на плечи и легонько потряс. "Эй! Кассандра, послушай меня! С тобой все в порядке. С тобой все будет хорошо". Я притянул ее к себе.
"Марло!" Валерьев, пошатываясь, направился ко мне. Он бормотал что-то на дюрантийском славянском, которого я не понял, но догадался сам. "Что это было?"
Я поднялся на ноги. Мой меч лежал на песке, глаза крылатого льва смотрели на меня. Я схватил его. "Теперь ты мне веришь?"
Мужчина слабо кивнул.
"Выведи всех, кого сможешь, в безопасное место", - приказал я. "Мне нужно идти".
"У нас раненые!" крикнул Валерьев в мою удаляющуюся спину. "Бомба!"
Я остановился, опустив голову. Страшная тяжесть легла мне на плечи и на сердце. "Оставьте их", - велел я. "Если они не могут идти, оставьте их. Вы должны убраться подальше от руин. Отойти как можно дальше!"
"Но!"
Я набросился на Валерьева, как застоявшийся бык. "Я собираюсь стереть это место с карты!" Закричал я. "Если вы не хотите умирать, доктор, то сделаете, как я говорю!"
В этот момент из песка поднялся один из сьельсинов - ни мертвый, ни раненый. Я разжег свой меч, чтобы встретить его, но он прыгнул на Валерьева и мощным ударом разрубил человека своим скимитаром. Я закричал, но между мной и доктором было слишком много пространства, и он был уже мертв. Его убийца увидел меня и отступил, опасаясь моего меча.
"Yukajji-kih, adiqqa itamshan!" - произнес сьельсин, сжимая свое оружие обеими руками. "Сражайся!"
Он знал, что уже мертв, и бросился ко мне.
Черная рука метнулась из песка и схватила тварь за лодыжку, сьельсин упал, и еще один представитель его вида вырвался из песчаного холма точно так же, как это сделала Ушара. Перебирая руками, он взобрался на нападавшего и вонзил нож с коротким лезвием в спину первого сьельсина, проскользнув между хитиновыми пластинами его доспехов. Этот второй сьельсин держал своего соплеменника за один рог, и ждал, пока его брат умрет. Сьельсин, убивший Валерьева, дернулся раз, два и затих.
Только когда он был мертв, я узнал его убийцу.
Рамантану стоял, лицо его было перепачкано черной кровью и песком, волосы, заплетенные в косу, растрепались, щелевидные ноздри раздувались, когда он поднялся, держа в руке нож. "Дактару!" - крикнул он и бросил нож. "Дактару!"
Я стоял там, пораженный, смятение заполняло мой разум, как дым.
Помилованием.
"Я сдаюсь!" - сказал капитан на своем собственном нецензурном языке и сделал самую удивительную вещь, которую, как мне кажется, я когда-либо видел у представителей этого вида.
Он опустился на колени и прижался ухом к песку у моих ног.
Никто из нас не осмеливался пошевелиться. Кассандра застыла в четырех шагах от меня. Остальные сьельсины - те немногие, кто выжил, - замерли на ногах или на коленях.
"Nubabiqursa o-caihanaru!" воскликнул Рамантану. "Ты причинил ему боль! Богу! Баэтаны учат нас, что Утаннаш ложен. Что его силы ложны. Но ты… жив".
Я пошевелился, и Рамантану уткнулся мордой в песок. "Дактару!" - закричал он. "Дактару ина ндакту, Ба-Аэта-до!"
"Ба-Аэта?" повторил я. "Твой господин, говоришь?" Капитан вздрогнул. Исчезло чудовище, сортировавшее пленников, взятых с "Реи", чудовище, которое бросило бедную женщину своим собакам ради забавы. Вместо него был червь, пресмыкающееся насекомое. Что-то в капитане пошатнулось.
Его вера.
Весь его мир.
"Adiqursa ti-caihanaru vaa wo!" сказал Рамантану. "Ты сразился с богом! Прогнал его. Он убил моих людей! Моих рабов! Когда мы были верны, когда Музугара не был верен!"
"О чем оно говорит?" - спросила Кассандра, держа в руке незажженный меч.
Я поднял руку, чтобы успокоить ее.
Рамантану обратился к пыли. "Ты - Аэта, Марло-до! Ты убил Отиоло. Улурани. Ты сразил принадлежащих самому Пророку! Иубалу эза Бахудде эза Ауламн. Хушанса говорит, что ты тоже убил Аттавайсу. И теперь Музугара мертв".
"Я не убивал Музугару", - сказал я. Я не убивал и Ауламна. И я не убивал никого из остальных в одиночку, кроме Аттавайсы.
"Но он мертв!" сказал Рамантану. "Из-за тебя!" Ичакта прижал лицо к земле. "Я убил своего человека, Джабанки, ради тебя. Я твой раб".
"Iyadar ba-kousun ne?" повторил я. "Мой раб?"
"Утаннаш - более великий бог, это ясно!" Капитан заговорил быстрее. "Сможешь ли ты убить его? Сможешь ли ты убить бога, который убил мой народ?"
"Я не знаю", - сказал я, произнося слова на гальстани, а не на сьельсинском, как глухой выдох.
"Абба?"
"Silencio, mia qal!" огрызнулась я, теперь переходя на джаддианский.
Приняв мой крик за осуждение, Рамантану вздрогнул. "Daktaru ina ndaktu!" - закричал он, моля о пощаде или милосердии иного рода...
Мой... раб. Я снова не двинулся с места. Не мог.
Мне не нужны были рабы, и я не доверял существу, стоявшему передо мной на коленях. Я усвоил свой урок на борту "Демиурга", повторил его сотни раз. На Тагуре, в Аптукке, на Беренике и Сенуэссе, а больше всего на Дхаран-Туне. Сьельсины не были людьми и никогда ими не станут. Они были демонами - если не хуже. Между нами не могло быть мира. Ни дружбы, ни перемирия. У нашей войны было только два конца: наше вымирание или их.
И все же...
У нас не было времени, у меня не было людей, и я не мог уделить время раненым в руинах, людям Валерьева и Гастона.
"Belutoyu", - сказал я наконец. "Я не знаю, смогу ли я убить его. Но мы убили одного раньше. Мой народ убил одного раньше. У нас есть оружие, которое, как говорят, может убить… вашего бога. Я собираюсь использовать его".
Рамантану не поднимал глаз. "Я использую его", - сказал он. "Я буду сражаться за тебя. За твоего бога, если он действительно более велик… если ты действительно более велик".
Внезапно мой язык словно распух во рту. Разве я не мечтал об этом моменте - о чем-то подобном этому моменту - с тех пор, как был мальчиком на Эмеше? На мгновение мне показалось, что это Уванари, а не Рамантану, опустился передо мной на колени, предлагая некий мир. Но это все равно был сьельсин, а сьельсины отняли у меня все.
Почти все.
Мне предстояло сделать выбор: убить это существо или принять его капитуляцию. Я жаждал убить его. Это был сьельсин, а сьельсины - мои враги, почти всю жизнь были моими врагами. И все же, если бы я сделал это, то поразил бы зверя, который сдался мне. Будь Рамантану человеком, такой поступок был бы убийством. Возможно, это все еще было бы убийством. Если бы я убил капитана тогда, я был бы всем, что они говорили, всем, что они говорят обо мне сейчас. Демоном в Белом. Убийцей Бледных. Пожирателем Солнца.
Мой меч был у меня в руке. Меч Гибсона. Я подумал о пленниках, взятых с "Реи", о бедной женщине, которую это существо приговорило к смерти из спортивного интереса.
Справедливость. Меч был бы правосудием.
И все же. . .
"Junne!" сказал я, движимый какой-то частью себя, тихой и подсознательной. Я сделал свой выбор. "Junne!"
Слово "мир" на сьельсинском означало
Мне.
Подняв одну ногу, я надавил каблуком на рогатую голову капитана, как когда-то давно на Эуэ Дораяика сделал это с Иамндаиной.
"Tuka okarin’ta ba-kousun", - сказал я, принимая капитана за своего.
ГЛАВА 26
ВЫСОКОМЕРИЕ
Девять сьельсинских скахари следовали за мной из Фанамхары, защищенные щитами, с мечами в руках. Я смотрел на каждого из них с ужасом и подозрением, но ни один не поднял на меня руку.
"Мне это не нравится", - прошептала Кассандра. "Думаешь, мы можем им доверять?"
"А какой у нас выбор?" спросил я, подгоняя Кассандру впереди себя, наблюдая, как подчиненные Рамантану пробегают мимо, на полусогнутых длинных ногах, тела ссутулились.
Моя дочь оглянулась на меня и прошептала: "Связь".
"Пожалуйста, попробуй", - сказал я. Я и сам пытался, дюжину раз с тех пор, как мы покинули руины. Пытался связаться с Нимой, или Гастоном, или Анназом и его людьми.
Время от времени ночь - которая, должно быть, к тому времени уже подходила к концу, хотя горизонт все еще был погружен во тьму - разрывалась вспышками выстрелов. Очевидно, что не все наши люди были еще мертвы. Но где же был Гастон? Пал ли он? Или его просто изгнали с поля боя?
"Sim saryr!" - сказал Рамантану.
Один из сьельсинов поднял когтистую руку, и капитан и все остальные замерли. Рядом со мной Рамантану принюхался.
"Sim unassa", - сказал он.
Вокруг нас тлели руины лагеря. Разрушенные сборные капсулы-здания из металла и поликарбона не горели, за исключением тех мест, где их пробил взрыв инопланетной артиллерии. Остов одного посадочного модуля сьельсинов возвышался над всем этим, его башня покосилась в том месте, где разбила и наполовину перевернула трапезную капсулу. На влажном от крови песке лежали тела - человеческие и нечеловеческие.
В поле зрения появилось бледное лицо. Сьельсин вытер рот тыльной стороной руки, высунув черный язык, счищая запекшуюся кровь со своей плоти. Другой рукой он сжимал что-то длинное и окровавленное.
Женскую ногу.
"Рамантану!" -произнесло оно на своем родном языке, подняв руку. "Здесь пир! Мы поймали юкаджимн в белой коробке. Их десятки! Многие более мягкие. Я думаю, иетумна. Их хорошо есть". Только тогда он заметил нас с Кассандрой. "А это что? Свежее мясо? Или ты ждешь ребенка?"
Капитан оскалил зубы. "Музугара мертв, Шишакури", - сказал он. “Возвращайся на свой корабль. Возвращайся в наш дом".
Сьельсин по имени Шишакури наклонил голову. "Вематар?" - спросил он. "Мертв, говоришь? А что с богом?" Оно подняло оторванную конечность, которая была его пиршеством, и перекинуло ее, капающую кровью, через плечо, так что сгиб колена уперся в наплечник. "Я видел его! Я видел молнию! Глаза! Великан! Он благоволил нам!"
"Это был бог, который убил Музугару!" - сказал капитан Рамантану. "Он убил колдунов. Он не благоволил к нам".
Шишакури позволил своей добыче, с которой капала кровь, упасть с плеча. "Не… не благоволил?"
"Если мы останемся, то погибнем", - пояснил Рамантану.
"Тогда мы умрем от руки бога!" - сказал Шишакури, подходя ближе к капитану.
Он подошел слишком близко. Рамантану поднял меч и опустил его на место соединения плеча и шеи. Голова Шишакури не отделилась от шеи, но лезвие застряло в позвоночнике. Потекла кровь, черная, как чернила, и глаза ксенобита сузились от удивления. Рамантану пришлось поставить ногу на грудь своего соплеменника, чтобы вырвать клинок.
"Убивайте всех, кого найдете!" - крикнул капитан, устремляясь вперед.
Словно по сигналу, полдюжины бледнолицых появились из развалин лагеря. Должно быть, они услышали громкий голос Шишакури и пришли посмотреть. У многих на подбородках и руках была красная кровь. Увидев капитана, стоящего с черной кровью на кривом мече, они выхватили свои собственные мечи и бросились к нам. Рамантану развернулся и ткнул острием в одного из новоприбывших. Существо парировало удар, и капитан прыгнул на своего соплеменника с поразительной свирепостью. Схватив свою жертву за один рог, Рамантану откинул голову сьельсина назад и вырвал ему горло собственными зубами.
Остальные подчиненные Рамантану - мои подчиненные, как я понял, вздрогнув, - окружили нас с Кассандрой. Сжимая в руках свой незажженный меч, я чувствовал себя как во сне. Это не могло быть реальностью.
Мой сон.
Моя давняя мечта.
Мир между людьми и сьельсинами, мы сражаемся бок о бок. Но это была не моя мечта, не та битва, которую я себе представлял, и не мир. С каждым случайным шагом я чувствовал голову Рамантану под своей пяткой.
"Ба-Аэта-до!" - сказал капитан, когда бой закончился. "Мы должны поторопиться. Придут другие, привлеченные боем". Он коснулся металлического приспособления над левым отверстием, которое служило ему ухом. "Стало известно о смерти Музугары. Будет сражение. Нужно найти нового принца".
"До посадочной площадки недалеко!" сказал я ксенобиту, поглядывая при этом на Кассандру.
Один из подчиненных Рамантану пал в стычке, и их число сократилось до восьми. Земля снова содрогнулась, и, подняв глаза, я увидел корабль-мир, похожий на затуманенный глаз. На борту воцарится хаос, когда придет известие о смерти генерала. Их хрупкая иерархия рухнет. Лейтенанты и капитаны будут бороться за высшее место.
На этой чужой луне скоро прольется кровь, если уже не пролилась. Против такого беспорядка у оборонительного флота генерал-губернатора Халла, возможно, есть шанс.
Что-то темное и огромное выпало из ночи. Прежде чем я понял, что происходит, оно опустилось на одного из людей Рамантану и, хлопая крыльями, исчезло в ночи, унося с собой сьельсина.
"Eijana!" закричал Рамантану. "Вверху! Вверху!"
Мгновение спустя пойманный сьельсин упал, приземлившись на шею.
Оставшиеся в компании Рамантану образовали плотную группу, и капитан повернулся ко мне. "Скажи eijana остановиться! Прикажи им!"
Люди Анназа обнаружили нас.
Один из них, взмахнув крыльями, опустился на песок в десяти шагах от нас. За ним последовал другой. Третий. Потом прямо передо мной приземлился один, крупнее остальных, с черным оперением. Он поднял меч, чтобы ударить Рамантану. Сьельсин поднял скимитар, чтобы парировать удар человека-птицы.
"Ashtaanae!" закричал я и поймал черноперого за запястье. "Ashtaanae, Анназ! Стой!" Я вытянул другую руку - ту, в которой держал свой незажженный меч, - чтобы остановить Рамантану. "Ijanammaa!" велел я, отдавая Бледным тот же приказ. Анназу я продолжил: "Они со мной!"
"С тобой?" - прохрипел нечеловеческий хилиарх. "Мой господин, это сьельсины".
"Они сдались мне!"
"Сдались?" Командир ирчтани дернулся, ища позицию, с которой можно нанести удар. "И ты в это веришь?"
"Оно убило своих сородичей во имя меня!" объяснил я. "Существо, которое мы пришли убить, на свободе. Мы должны как можно скорее добраться до "Реи" и активировать оружие Оберлина. Ты сможешь нас доставить?"
"Нести тебя?" Анназ склонил голову набок, щелкнув красным клювом. "Да. Но этих? Нет."
"Нам нужен каждый меч, который мы можем достать!" сказал я, положив руку на плечо человека-птицы. "Будь здесь Удакс, он бы не колебался". Это не было ложью, хотя, возможно, с моей стороны было несправедливо так говорить.
Анназ действительно колебался. "Это приказ Марло?"
"Да", - сказал я. "Скажи мне: что с моим кораблем? Альбе? С моим слугой?"
"Что нам делать, Анназ?" - крикнул один из ирчтани, направив свою зитраа на ближайшего из Бледных Рамантану.
"Отставить, Шаара!" - приказал хилиарх. "Они принадлежат Башанде. Они стали предателями ради него". Анназ наклонился, чтобы прошептать мне на ухо. "О вашем корабле я не могу сказать. Связь очень плохая. Здесь царит безумие. Я видел, как молния застыла в небе".
"Я тоже это видел", - сказал я и, опасаясь, что увижу это снова, поднял глаза. "У нас мало времени. Достаточно ли твоих людей, чтобы нести нас?"
"Сколько вас?" Анназ огляделся вокруг одним черным глазом.
"Десять".
Анназ запрокинул голову и издал высокий, завывающий крик. Мгновение спустя еще полдюжины его людей спрыгнули на землю, поднимая тучи песка своими могучими крыльями. Я узнал среди них того, кого звали Инамакс, и услышал, как Анназ отдает приказы на своем родном языке. Остальные закричали, несомненно протестуя.
"Они будут… нести нас?" спросил Рамантану. "По воздуху?"
"Так будет быстрее", - отрезал я. "Скажи своим людям".
Рамантану перекинул через меня руку, когда я протиснулся мимо, чтобы поговорить с Кассандрой. Я замер, приставив наконечник излучателя своего меча к ребрам капитана. Если мое действие и встревожило ичакту, это никак не проявилось. Вместо того чтобы заговорить, Рамантану достал с пояса какой-то предмет и протянул его мне. Я посмотрел на него, на мгновение растерявшись. Это была черная коробочка размером с мужской кулак, если не больше, с серебряной защелкой на лицевой стороне и зажимом для ремня на задней.
Это был излучатель щита.
Я не сразу взял его.
"Ты без щита, Ба-Аэта-до, - сказал капитан. "Возьми мой".
Я на мгновение задержал взгляд сьельсина. Это было все равно, что встретиться взглядом со змеей. Или с черепом. Я принял подношение и прикрепил щит к поясу.
Не было никакого способа поблагодарить монстра. Не на его языке.
Когда Рамантану отвернулся, я обнаружил, что Кассандра пристально смотрит на меня. "Ты уверен в этом?"
Я коснулся раны на ее лице. Она была неглубокой. "Я ни в чем не уверен", - сказал я. "Кроме того, что должен добраться до корабля".
"Ты должен добраться до него?" Ее лицо, так похожее на лицо ее матери, помрачнело от подозрения. "Без меня, ты имеешь в виду?" Она уже качала головой.
"Мне нужно, чтобы ты отправилась к Ниме", - сказал я. "Расскажи ему, что случилось. Альбе должен быть с ним. Скажи ему, чтобы он привёл в готовность корабль".
"Ты хочешь, чтобы я тебя бросила?" Ее голос был недоверчивым. "Оставила тебя? Сейчас?"
"Я хочу, чтобы ты жила!" сказал я.
"Я не уйду!" - отрезала она. "Я нужна тебе!"
"Ты нужна мне, чтобы жить", - сказал я и, не обращая внимания на кровь на нас обоих, притянул ее к себе. "Anaryan, ты - все, что у меня есть. Я твой отец. Позволь мне сделать это". Я поцеловал ее в лоб и вытер слезу, потому что был уверен, что это будет в последний раз. "Иди!" Затем: "Китуун Анназ! Я хочу, чтобы трое твоих людей сопроводили мою дочь на мой корабль".
"Я иду с тобой!" крикнула Кассандра, шагая за мной.
"Возьмите ее!" сказал я. "Заберите ее силой, если придется! Если корабль пропал… если он потерян… Я хочу, чтобы они увезли ее как можно дальше отсюда. На станцию Маркова, если сможете".
Двое людей Анназа поймали Кассандру, когда она попыталась последовать за мной, и ее крики преследовали меня, как призраки.
Мне не следовало брать ее с собой.
"Заберите ее сейчас же!" Я приказал: "Остальные немедленно отправляются на "Рею!"
* * *
В конце концов Анназ сам поднял меня в воздух. Я почувствовала, как его когти впились мне в плечи. Я старался не думать о Кассандре, о том, как воздух наполняли ее протестующие крики. Будет лучше, что она покинет меня. Ушара будет тянуться ко мне, как уже дважды было. Чем дальше от меня будет дочь, тем в большей безопасности она будет находиться. Возможно, я не доживу до того дня, когда она простит меня, но она будет жить.
Ветер пронесся мимо нас, почти оглушив меня, и я вцепился в лодыжки хилиарха.
"Не дай мне упасть!" крикнул я в ветер.
Командир ирчтани хрипло рассмеялся. "Не такой уж ты и тяжелый, Башанда!"
Оглянувшись назад, я увидел остальных, летящих внизу позади нас, сьельсинов - моих сьельсинов - свисающих с людей-птиц с огромными крыльями, как змеи в когтях стольких ястребов. Под нами горел лагерь, столбы дыма поднимались в полупрозрачную ночь. Кривые башни сьельсинских десантных кораблей, словно копья, пронзали пустынные равнины, а корпуса наших шаттлов извергали в небо оранжевое пламя.
"Рея" лежала под нами, огромный скарабей, зеркально черный во мраке.
Я не мог разглядеть "Аскалон" в этом море дымящихся кораблей.
Вытянув шею под порывами ветра, я посмотрел назад, на Фанамхару, на Китовый Хребет на востоке. За ними простирался горизонт, изогнутая дугой линия, изгиб Сабраты, едва видимый с нашей умеренной высоты. Там, на краю земли, мерцал слабый свет. Рассвет еще не наступил, но темнота этой ужасной ночи рассеивалась.
"Вниз!" крикнул я Анназу и хлопнул его по лодыжке рукой.
Ирчтани широко распахнул крылья, и мы по спирали стали опускаться на землю. "Рея" приближалась все ближе, и через мгновение мы проплыли ниже уровня ее антенн и задних орудий. Когда нас отделяло от поверхности всего два фута, хилиарх отпустил меня, и я упал, согнув колени, чтобы принять удар. Рамантану приземлился слева от меня, его нес Инамакс. Птицелюди приземлились через несколько мгновений после этого, подняв свои плазменные горелки и повернувшись лицом к открытому трапу.
"Нам нужно добраться до мостика", - сказал я на гальстани. "Возможно, жесткие линии все еще работают, а если нет, что ж…" Я поднял запястье. "Мой терминал не работает". Я должен был попытаться связаться с Нимой, предупредить его о приходе Кассандры и лучше передать мои приказы.
"Рамантану-ких", - сказал я, обращаясь к капитану - моему рабу - на его родном языке. "Кто-нибудь из ваших людей на борту, ты знаешь?"
"Там будут мнунатари", - ответил Рамантану.
Я нахмурился, глядя на однорогого капитана. "Мнунатари" на сьельсинском означало "торговец".
Рамантану пояснил: "Они собирают тела. Берут то, что могут найти".
Падальщики.
"Biqunna o-tajarin'ta wo!" сказал Рамантану.
Капитан пролаял приказ своим людям и поднялся по трапу, стуча когтистыми лапами по металлу. Я двинулся следом, но Анназ поймал меня за запястье своей чешуйчатой когтистой рукой. "Мне это не нравится, Башанда".
"Они могли убить меня до того, как ты пришел", - сказал я. "Почему они этого не сделали?"
Анназ щелкнул клювом, искоса взглянув на меня. Меня поразило, насколько низкорослыми были крылатые существа. "Я не могу сказать", - ответил он. "Но это сьельсины. Будь осторожен".
"Нам нужен каждый меч", - сказал я. "Но мы убьем их… если придется".
"Нет доверия", - сказал Анназ.
"Нет доверия".
Так мы последовали за авангардом сьельсинов вверх по пандусу, и, добравшись до верха, я порадовался, что отослал Кассандру. Я забыл о трюме, забыл крики и вопли ужаса и боли, которые мы слышали на мостике после того, как Кибалион открыл внешний люк, забыл о телах и вони скотобойни в трюме, где были убиты люди Веди.
Похоже, Рамантану нашел одного из своих мнунатари. Капитан стоял над свежим трупом сьельсина, клинок его был в черных пятнах. Мне приходилось осторожно пробираться между телами - как людей, так и сьельсинов, - и не раз мне не оставалось ничего другого, как наступать на них.
Страх - это яд.
Я добрался до внутренней двери в нескольких шагах позади Рамантану. Анназ держался рядом со мной, не сводя глаз со спин шедших впереди сьельсинов.
"Мостик прямо впереди", - указал я на сьельсинском.
Следы мародерства и осквернения были повсюду. Взломанные двери, разбитые окна, выломанные панели. Грубые рисунки и корявые письмена покрывали стены, а медный светильник свисал, вырванный из гнезда.
Мостик был в таком же плачевном состоянии. Тело командира Веди утащили, но тела Чаттерджи, Домининой и остальных остались, их животы были вспороты, внутренности извлечены или разбросаны по полу. От зловония я задохнулся. Один из сьельсинов, приземистое, широколицее существо с короткими, похожими на курносые рога, ковырялся в трупе одного из судоходцев, задумчиво раздувая ноздри.
"Raka unjasan", - сказало оно. "Хорошее мясо".
"Вейх!" скомандовал я. "Оставь их!"
Сьельсин поднял морду и посмотрел на меня. "Они мои!" сказал я, указывая на свою грудь. "Мои мертвецы!"
Столкнувшись с реальностью своего положения, сьельсин раздул ноздри. "Yukajji!" - сказало оно и запустило руку в открытый живот мертвеца. Нож пронзил глаз существа, и оно, не говоря ни слова, упало на тело.
Обернувшись, я увидел Рамантану, стоящего у поста, который раньше принадлежал Домининой. "Джиганна бросил бы тебе вызов", - сказало оно. "Так будет лучше". Капитан оглядел своих спутников - оставшихся семерых. "Кто-нибудь еще хочет бросить вызов нашей аэте? Бросить вызов мне?"
Никто не отозвался.
"Что они говорят?" спросил Анназ. "Что случилось?"
"Умерший ослушался меня", - сказал я и подошел к главному пульту. Я постучал по черному стеклу. Панель ожила, под стеклом поплыли четкие изображения. Я нашел коммуникатор и набрал адрес "Аскалона".
"Нима!" почти крикнул я. "Нима, это Марло. Ты меня слышишь?"
Говоря, я наблюдал, как Рамантану поворачивается на месте, с мокрым мечом в руке, осматривая окровавленный мостик. Анназ стоял прямо в дверях с тремя своими людьми, плазменные горелки были наготове в чешуйчатых руках. Я чувствовал напряжение между двумя народами, как между множеством струн кетгута. Мне почти казалось, что можно взять ноту, ударив по воздуху между ними.
Ответа не последовало.
"Нима, - попытался я снова. "Я посылаю к тебе Кассандру. Нима!"
Ничего.
На темной панели вспыхнуло сообщение об ошибке.
Я ударил кулаком по консоли. "Линия оборвана".
"Вы могли бы попробовать радио", - посоветовал Анназ, подскакивая ко мне.
Я попробовал, но был встречен шипящей тишиной.
Нима был мертв. Должен быть мертв, и юный Альбе вместе с ним. Кассандра не найдет корабля, который увез бы ее из этого ужасного места. Я представил, как она летит в когтях ирчтани, умирая от голода в пустыне, пока они с трудом преодолевают трехтысячемильный путь до Маркова.
У них не было шансов, как и у нас.
Мы прибыли на "Рею", чтобы умереть.
Я вцепился в край главной консоли обеими руками, сжал так сильно, что заболела правая рука. Левая - с ее ложными костями - казалась онемевшей и пустой. На меня навалилась страшная тяжесть, которую я слишком хорошо знал. Моей жизни, жизней всех, кто меня окружает.
Мира.
"Что теперь?" - спросил Рамантану на своем грубом языке.
Эти слова вывели меня из задумчивости, и я переключил комм на широкополосную связь.
Мостик наполнился потоком отрывочных голосов, каждый из которых был перегружен напряжением и статическими помехами.
"- Прижаты сверху... хребтом!"
" ...Мантикора-5 здесь ..."
"Подвергаюсь массированному обстрелу!"
"Чаана ишаа! Ишаа! Ишаа!"
Анназ пристально посмотрел на меня одним темным глазом. "Мы все еще сражаемся".
"Это Адриан Марло!" почти прокричал я в микрофон. "Комендант Гастон еще жив?"
Тишина на линии. Сюрприз?
"Лорд Марло!" - раздался знакомый низкий голос. "Мы думали..." Помехи заполнили соединение. " ...мертв!"
Это был Вимал Гастон. Я почувствовал, как мое сердце забилось при этом звуке. "Гастон!" я крикнул в коммуникатор. "Где вы? Где специальный агент Альбе?"
"Альбе?" в голосе Гастона слышалась растерянность. "Я его не видел! Что за… -тская же…-на?"
Что за гигантская женщина?
"Вот почему мы здесь, комендант!" сказал я. "Где вы?"
Ответ не заставил себя ждать. "Северный хребет! Над лагерем! Окопался! С видом на..." И снова помехи. "- руины!"
Я знал это место: над вырытыми улицами Фанамхары возвышалась высокая дюна. На самом деле это был не хребет - он весь состоял из песка, - но он был выше окружающей местности. Гастон и группа выживших, должно быть, укрылись там.
"Я хочу, чтобы вы полностью отступили!" заговорил я. "Уводите своих людей так далеко отсюда, как только сможете! Полный отход, как слышите?"
"Сэр?"
Это ничего не даст. Радиус действия оружия NEM превышал дюжину миль, и Гастон со своими людьми никак не мог успеть убежать. "Отставить!" крикнул я. "Вы можете добраться до руин? Под землей?" В Фанамхаре у них было больше шансов, чем на открытых дюнах.
"Да, лорд". Голос Гастона потрескивал и шипел. "Что вы собираетесь делать?"
"У нас есть бомба", - сказал я, щелчком пальцев призывая Анназ присоединиться ко мне. "Атомная, предназначенная для уничтожения этого гиганта".
"Что это, лорд?"
"Вы не поверите, если я вам скажу", - сказал я. "Идите, комендант! Спасите своих людей, если сможете". Я оборвал связь. "Почему я не могу подключиться к своему кораблю?"
Анназ подошел ко мне. "Мертв?" Я покачал головой. "Связь не работает?"
"Возможно", - сказал я, переходя к следующей консоли. "Ты нужен мне у тактической консоли. Появится запрос на включение NEM. Мы оба должны дать разрешение на стрельбу одновременно". Люди Оберлина не раз инструктировали меня по использованию оружия.
Говоря, я набрал команду на открытие пусковой шахты в задней части корпуса "Реи".
Из коридора снаружи донеслись звуки нечеловеческих криков, кашель плазменного оружия моих ирчтани.
"Мнунатари", - решил Рамантану.
Запищал сигнал тревоги, на моей консоли замигали огоньки. "Что-то не так".
"Я должен подняться туда". Отвернувшись от панели, я оглядел комнату. "Анназ, Рамантану, со мной". Я повторил последнее на сьельсинском и поспешил к двери.
Звуки боя в коридоре снаружи прекратились, и я вздрогнул, когда дверь распахнулась и в ней появились два сьельсина. Они обнажили горло и отступили назад, показывая четырех свежих мертвецов на полу.
"Отомно, Джуга, вы остаетесь", - сказал Рамантану этим двоим. "Мы уходим."
Эти двое не стали перечить своему однорогому капитану, и я протиснулся мимо туда, где четверка ирчтани держала ближайшие двери. Анназ приказал им оставаться и следить за сьельсинами, а всех остальных убивать.
Пусковой отсек примыкал к задней части корпуса и простирался настолько далеко, насколько это было возможно, над трюмом и инженерной палубой. Лифты не работали, когда мы добрались до них, и нам пришлось подниматься по лестнице. Рамантану настоял на том, чтобы идти первым, и послал вперед двух своих оставшихся скахари. Я бросился за ними, двигаясь как во сне. Вскоре мы достигли верхнего уровня и, повернув направо у лестницы, поспешили по коридору на корму. Привлеченные, возможно, шумом наших ног, из проема слева от нас появилась пара мародеров-сьельсинов. Они сделали запрос и увидели меня и людей Анназ слишком поздно. Люди Рамантану кинулись и повалили их, когтистые руки рвали мечи, раздирали горла.
Из открытой двери выскочил еще один сьельсинский мнунатари и налетел на одного из людей Рамантану. Вытащив тонкий нож из ножен на запястье, падальщик вонзил лезвие в мягкое, незащищенное броней место под рукой бойца. Оба ксенобита упали, падальщик наносил воину новые и новые удары. Слишком поздно, чтобы помочь, я бросился вперед, описав своим клинком плоскую дугу, которая снесла голову убийце.
Под только что обезглавленным телом умирал воин. Я подумал, что такие междоусобные бои - неотъемлемая часть жизни сьельсинов.
"Оставь его, - сказал Рамантану, нависнув над моим плечом, словно сама Смерть. "Он мертв".
"Ндакту!" - задыхался умирающий воин. "Ндакту, Ичакта-дох!"
Без слов Рамантану опустился на одно колено, схватив скимитар за середину лезвия, чтобы лучше направить его острие. Я увидел, как острие скимитара нацелилось под подбородок умирающего существа, и отвернулся, когда Рамантану вогнал его в мозг.
Из восьми сьельсинов, присоединившихся к Рамантану, когда он молил меня о пощаде, осталось только пятеро. Пятеро… и сам капитан.
* * *
"Оружейный склад прямо впереди, - сказал я на сьельсинском, жестом приказав ирчтани взять точку.
Анназ прыгал, порхал над телами в коридоре, держа одну когтистую руку на длинном ноже, пристегнутом к поясу, готовый к еще одному внезапному нападению. Но его не последовало, и мы добрались до тяжелых дверей в оружейную. Они частично открылись и заклинились, заставив нас открывать их вручную, пока не стали достаточно широкими, чтобы мы смогли проскользнуть.
Оружейная комната была невелика, от двери до задней переборки - футов сорок. Слева и справа за пультами лежали мертвые люди, по полу тянулись кровавые следы, оставленные другими. Это были люди, дежурившие на турелях, которые усеивали внешнюю часть "Реи", охранявшие трап и подходы к левому и правому борту. Несмотря на то, что "Рея" была маленькой и предназначалась для посадки, у нее не было подфюзеляжных пушек, только основная батарея на задней части корпуса - прямо над нами - и единственный отсек для запуска ракет.
Сами ракеты хранились вертикально, запертые во вращающемся отсеке-карусели, словно пули в старинном огнестрельном оружии. Каждая из них была диаметром около фута и ростом чуть больше человека.
Так было.
Из восьми торпед, хранившихся в карусели, семь исчезли - несомненно, их забрали мнунатари и доставили на какой-нибудь десантный корабль сьельсинов.
Восьмая лежала на полу отсека, ее боеголовка была аккуратно извлечена и отложена в сторону, как будто рукой какого-то осторожного хирурга. Корпус также был вскрыт, микроплазменная камера вырезана, как опухоль, и отложена в сторону.
Это был NEM.
Я упал на колени, совершенно опустошенный.
"Oyade detu raka yelnumbana ne?" - спросил Рамантану. Мне показалось, что я почувствовал его замешательство, даже за чужеродностью его тона, сомнение в своем новом хозяине, новом боге.
"Он уничтожен", - заметил Анназ.
"Что нам делать?" - спросил другой ирчтани. "Что теперь?"
Я поднял руки к лицу. Раненая ладонь засохла, перестала кровоточить.
У меня не было ответа.
Мы проиграли.
Кибалион. Я задумался. Кибалион знал об оружии NEM. Ласкарис знал. Должно быть, он отдал приказ сьельсинам - скорее всего, какому-нибудь технику МИНОСа - демонтировать эту штуку, чтобы убедиться.
Я ударил себя кулаком по ноге, сразу пожалел о содеянном и вместо этого стиснул зубы.
"Башанда?" -командир ирчтани смотрел на меня сверху вниз.
"Мы не можем оставаться здесь, - сказал я. "Битва проиграна."
Мы проделали такой путь, потеряли столько жизней… напрасно.
Операция "Гномон" провалилась.
Ушара проснулась, и так же, как Наблюдатель на Наири обрел новые силы, терзая людей из экспедиции Арадьи, она обрела новую жизнь в людях и сьельсинах, которых поглотила. Тогда я резко вспомнил ее видение, которым она поделилась со мной: ее дух мерцал в пустыне Сабрата, как умирающий уголек, слишком слабый, чтобы вырваться из магнитного поля планеты.
"Нам никогда не следовало приходить сюда", - простонал я.
Но было уже слишком поздно.
На борту "Троглиты" было еще оружие NEM, но "Троглита" была потеряна.
Мы ничего, абсолютно ничего не могли сделать. Ни против Наблюдателя, ни даже против сьельсинских отщепенцев, воюющих на поверхности. Оружие было потеряно, и даже я не мог его восстановить. При всех моих способностях я не могу повернуть время вспять.
Тогда я понял дух отчаяния, который, должно быть, поселился в Леониде Бартоше на Беренике так давно. Тогда я почувствовал желание, более острое, чем все, что я знал, желание смерти, более острое, чем голод, чем жажда, желание, которое болело во мне сильнее, чем желание сна, чем животная похоть.
Я хотел умереть.
Не исключено, что именно в этот момент пришло сообщение. Я думаю, Рамантану и Анназ, должно быть, подняли меня на ноги и повели обратно к мостику, чтобы посмотреть, сможем ли мы заставить "Рею" лететь… но как бы я ни напрягал свою память, я не могу вспомнить это иначе, хотя ты, дорогой Читатель, считаешь это дешевой драмой.
Должно быть, так оно и было в тот момент.
Анназ выпрямился, поднял один коготь к тому месту, где, как я догадался, под черными перьями прятался его коммутатор. Прислушавшись, он повернулся ко мне лицом.
"В чем дело?" спросил я, опасаясь ответа. Рамантану сдвинулся, придвигаясь ближе.
В ответ хилиарх ирчтани постучал по своему наручному терминалу, и раздался голос, голос, который я думал никогда больше не услышу.
"Лорд Марло?"
"Альбе?" Я выпрямился, больное колено застонало, когда я перенес на него свой вес. Я чуть не упал. "Альбе? Кассандра с тобой?"
Ответ Эдуарда прозвучал хрипло: "Она здесь".
"Где ты?" Я вскочил на ноги, окинул взглядом оружейную, как будто мог найти этого человека, стоящего в каком-нибудь темном углу.
"На "Аскалоне", - последовал ответ. "У нас была небольшая компания, но мы с птичками проводили их". Сигнал на мгновение сбился, а когда возобновился, Альбе уже произносил следующую фразу. "... скоро в воздух. Вы можете связаться с нами?"
"Они уничтожили оружие, Альбе", - поведал я. "Наблюдатель на свободе".
"... не имеет значения", - продолжал Альбе. "Нужно убираться".
"Не имеет значения?" Я почти выкрикнул эти слова: "Ты меня слышишь? Мы потерпели неудачу!"
Должны…" Связь прервалась, слова повторялись сами собой. "- все еще должны... предупредить Империю. Можете-можете ли вы связаться с нами?"
Я посмотрел на Анназа, на Рамантану, на обломки NEM.
Это был единственный оставшийся у нас выход. Покинуть Сабрату, предоставить оставшихся в живых их судьбе. Если люди генерал-губернатора одержат победу, они пошлют корабли к Китовому Хребту, к Океану Безмолвия. К Фанамхаре. Они смогут выжить. Гастон и остальные. Ушара может пощадить их, может обратить свое внимание на меня. Была ли она достаточно сильна, чтобы освободиться от уз своей тюрьмы? Сбежать из Сабраты целиком?
"Мы уже в пути".
ГЛАВА 27
ПЕРСЕЙ И МЕДУЗА
Репульсоры "Аскалона" выли и светились голубым светом перед нами, и свет его открытого трапа сиял, как врата рая. Анназ высадил меня примерно в дюжине шагов от корабля, а сам приземлился прямо передо мной, шумно хлопая крыльями. Кассандра и Эдуард оба стояли внутри, причем последний держал руку на пульте управления, чтобы закрыть люк.
"Мы готовы к старту?" крикнул я, поправляя свое порванное пальто.
"Почти!" сказал Эдуард.
"Хорошо!" сказал я в ответ. "Кассандра! Иди на мостик и пристегнись, мы уходим!"
Она повернулась, чтобы уйти, как раз в тот момент, когда мои ноги коснулись подножия трапа.
"Стой!" Крикнул Эдуард. Его рука метнулась к кобуре, вытащив пистолет. Он направил его на Рамантану, который упал на песок в полудюжине шагов позади меня. Едва слышным голосом Эдуард выдохнул: "Это правда. . . "
Рамантану остановил свое продвижение. Его люди уже падали на песок рядом со мной, их эскорт из ирчтани высадился через несколько мгновений после этого. "Эти сьельсины под моей защитой, А2!" сказал я. "Опусти оружие!"
"Я не поверил", - пролепетал он. "Кассандра сказала мне, но я не поверил".
Сама Кассандра остановилась на полпути к внутренней двери.
"Поверь!" сказал я. "И опусти оружие. Рамантану и иже с ним присоединились к нам. Они мои!"
"Твои?" Альбе скорчил гримасу.
"Мои!" подтвердил я ему: "И больше не желаю ничего слышать!" Я повернулся, чтобы выкрикнуть приказы на родном языке ксенобитов, подталкивая их вверх по трапу. Они пошли, не задавая вопросов, Рамантану задержался наверху трапа, как верный пес. Вернув свое внимание к Эдуарду, я добавил: "Мы убьем их… если придется. Пока же они могут быть полезны".
К моему удивлению, другой мужчина не стал спорить. Будучи прагматиком, человек из АПСИДЫ спросил: "А как же Исполин?"
"Мы ничего не можем сделать. Я ..." Как я мог объяснить то, что сделал, так, чтобы меня поняли? Наблюдатель был всего лишь волной энергии, по форме и сути мало чем отличающейся от радиопередачи. Я разбил эту волну, как мелководье разбивает море, изменил ее курс и направил в более низкое состояние, заставив погрузиться в овраги потенциального времени. Однажды она уже выкарабкалась, и я был уверен, что выкарабкается еще раз.
В конце концов я сказал только: "Я ранил его. Но не могу убить без оружия Персея".
"Что случилось?"
"Я расскажу тебе позже!" пообещал я, протискиваясь мимо него в трюм, крича сьельсинам и ирчтани, чтобы они занимали места в раскладных креслах, которые стояли по обе стороны большого трюма. "Кассандра! Мостик! Живо!" Она задержалась у двери и наконец вошла в нее. Вернув свое внимание к Эдуарду, я спросил: "Где Нима?"
"В безопасности в своей каюте". Альбе бросился за мной. "Адриан, должно же быть что-то, что мы можем сделать!"
"Ничего!" Я остановился как вкопанный на полпути к внутренней двери и повернулся к мужчине. Он назвал меня Адрианом. "Ты разбираешься в литературе лучше меня, Эдуард! Ты знаешь, чего это стоило команде Наири. Ты знаешь, как трудно убить этих тварей".
"Но если бы мы могли достать дюжину стандартных ЭМИ-зарядов, рассчитать время их срабатывания… три минуты? Пять минут? Это могло бы имитировать оружие "Персея".
Я повернулся лицом к молодому человеку. Эдуард сжал челюсти, в его глазах читалась твердость. Каким старым я себя почувствовал! Каким усталым. Я напомнил себе, что перед мной человек, который не сражался с сьельсинами и их ручными колдунами. Для юного Альбе битва только началась. Бросив взгляд на Кассандру, чувствуя, что мое терпение иссякает, а гнев поднимается, как сама Ушара из песков пустыни, я прорычал: "И где мы собираемся достать это оружие, Альбе?"
"Силы обороны Халла". Эдуард даже не колебался.
"И как мы до них доберемся?" спросил я.
Ответ был очевиден, слишком очевиден, чтобы я мог его увидеть.
"Мы поднимемся над ионосферой", - объяснил Эдуард. "Вызовем кавалерию".
Я остановился, бесформенное возражение, которое я собирался высказать, умерло своей быстрой смертью.
Он был прав. По крайней мере, в том, что касается кавалерии. С "Аскалоном" наготове мы были в состоянии связаться с ничтожными силами обороны генерал-губернатора. Было ли у них импульсное оружие, которое нам требовалось, или они могли выделить легкие корабли - это уже другой вопрос.
У нас был шанс, и мы должны были попытаться воспользоваться им.
Но даже когда надежда вновь вспыхнула в моей груди белым огнем, к ней жестоко присоединился ужас.
"Я должен остаться", - произнес я и посмотрел на внутреннюю дверь, опасаясь, что Кассандра не прошла вперед, как я приказал.
Эдуард посмотрел на меня, открыв рот, в ужасе. "Ты что?"
"Если я уйду, Наблюдатель последует за мной", - сказал я, схватив Эдуарда за плечи. "Тебя там не было. Ты не видел..." Я остановился, на грани того, чтобы рассказать ему о великане, о многоруком существе, которое уничтожило сьельсинов в пантеоне, о женщине, смертельно бледной и холодной, как мрамор. "Я должен остаться. Я должен быть здесь". Я отступил назад, вытащил меч из кармана пальто. "Передай Кассандре, что я люблю ее. Если я не вернусь..."
"Лорд Марло, я..."
"Если ты действительно служишь моей семье, как ты говоришь, Альбе: служи ей. Спаси ее. Ради меня".
Тот лишь кивнул.
Я повернулся, крикнул Рамантану и Анназа и ворвался по трапу в угасающую ночь. Они последовали за мной, шесть сьельсинов и, возможно, десять ирчтани. Песок взметнулся мелкими облачками, а ветер от репульсоров трепал мое разорванное пальто и бросал волосы мне на лицо. "Аскалон" поднялся и развернулся, наполовину обогнув нас. Слишком хорошо я представил себе Кассандру, кричащую на мостике, сердито смотрящую на меня через окно. Не видя, я поднял руку в приветствии. Возможно, в прощании.
Вдалеке в небо взметнулся один из посадочных модулей сьельсинов, башня, подброшенная к небесам фонтаном маслянисто-красного пламени. Шум от него был подобен грому и лавине. По крайней мере, часть врагов отступала. "Аскалон" поднимался все быстрее, поднимался без пламени, полагаясь на свои репульсоры, пока не достиг высоты в несколько миль.
"Вперед!" шептал я, чувствуя себя так, как, наверное, чувствовала себя бедная Корво, наблюдая, как мы уносимся прочь от Актеруму. "Вперед! Вперед!"
Термоядерный факел загорелся ярким, как любое солнце, светом.
"Аскалон" набирал высоту, поднимаясь по воздуху навстречу тишине за пределами ночи.
Раздался гром, когда еще один из кораблей сьельсинов поднялся в воздух, и вся Сабрата содрогнулась. Я повернулся, чтобы посмотреть, как он летит, прикрывая глаза от ужасного огня его двигателя. Моя нечеловеческая охрана переминалась с ноги на ногу: и сьельсины, и ирчтани не знали, куда идти, что делать. Я молился, чтобы Гастон послушался моего приказа и увел выживших на северном хребте в пустыню. Что стало с Тором Рассамом и Тором Картер?
Сколько наших людей осталось на поверхности? Разрозненных, разделенных, но не покоренных?
В лагере были тысячи людей, включая инженеров нашего легиона, нашу охрану - вспомогательные войска ирчтани - и людей из гарнизона Валерьева и Гастона. Они не могли быть все мертвы, но сломлены и рассеяны - это точно. Импульсное оружие не убило бы их - взрыв такого боеприпаса был более вреден для машин, чем для плоти, - и все же такой шквал наверняка уничтожит любое устройство, оставшееся незащищенным на поверхности. Каждый терминал связи, каждый фазовый разрушитель, каждая плазменная горелка и каждый деактивированный генератор щита. Погибнет каждый флайер, каждый споттер и ялик.
Отставшие сьельсины тоже будут уничтожены. Их корабли не смогут летать, как и их нахуте. Они окажутся в ловушке на Сабрате. И погибнут здесь.
"Что теперь, человек-командир?" - спросил Анназ.
"Не знаю, Удакс", - ответил я, забыв о своем месте во времени.
Ирчтани остановился, и, обернувшись, я увидел, что Рамантану и его сьельсины следуют не более чем в полудюжине шагов позади.
Анназ склонил голову набок, так напоминая птицу, на которую был похож его вид. Осознав свою ошибку, я извинился. "Я очень стар", - сказал я и добавил только про себя,
"Я не Вааншакрил", - отметил Анназ.
Не
"После сегодняшнего дня ты можешь им стать", - улыбнулся я и посмотрел на небо. "Сколько осталось твоих людей?"
"Больше половины, Башанда", - ответил хилиарх.
"Позови их", - велел я. "Нам понадобится вся помощь, которую мы сможем собрать".
Мы продвигались к тлеющим руинам, которые были нашим посадочным полем, пробираясь по песку, взбитому множеством ног, прокладывая себе путь через тела людей, сьельсинов и ирчтани. То тут, то там мы замечали движение в тенях и открытых люках кораблей, которые больше никогда не полетят.
"Ичакта-ких, невакка кета ти-кусун", - сказал я Рамантану, призывая капитана держаться поближе. "Мои люди будут стрелять по тебе и твоим подчиненным".
Тогда заговорил один из сьельсинов. "Мы должны бежать", - сказал он. "Бог осудил нас, а мы его предали".
"Оннанна, Отомно!" - зашипел капитан. "Ты видел вызов Утаннаша богу и его победу!"
"Тогда почему он его боится?"
Вопрос Отомно остался без ответа.
Один из фонарей, установленных нашими инженерами, взорвался высоко над нами, и я прикрыл лицо рукой, чтобы уберечься от дождя стекла. Анназ и другие ирчтани прикрылись крыльями или отлетели в сторону.
Воздух над головой наполнился шумом крыльев, и на фоне светлеющей темноты я увидел более черные очертания наших ирчтани, кружащих, как стая ворон.
"Человек-командир!" - крикнул один из них, приземляясь на корпус одного из шаттлов. "Сюда!" Он указал обнаженной цитраа на следующий проход между нашими приземлившимися кораблями. "Подойдите и посмотрите!"
"Что посмотреть?"
"Najikaar!" - обьявил он.
Я не знал этого слова и посмотрел на Анназа.
"Круги", - перевел хилиарх.
Я обошел приземлившийся шаттл, чтобы посмотреть, что увидели летчики.
Пространство между нашими шаттлами было широким и почти ровным, за исключением тех мест, где проход стольких ног оставил ямки на бледном песке. В воздухе витал запах невидимого дыма, и в нем было что-то электрическое, статический привкус, который касался кожи и колол каждый волосок.
Здесь были круги, как и говорил разведчик. Точно такие же круги были выжжены на камне в Зале записей, точно такие же были на месте крушения в глубокой пустыне.
Огромные ленты расплавленного стекла лежали на полу пустыни, образуя узор из переплетенных кругов. Самый большой был, возможно, дюжину футов в поперечнике, самый маленький не больше дождевой капли.
Рябь.
"Она здесь".
Не успели эти слова сорваться с моих губ, как один из ирчтани вскрикнул. Высокая, пронзительная нота, похожая на крик ястреба. Нота задохнулась и умерла.
"Слишком рано!" сказал я. "Эдуард вряд ли успел добраться до орбиты!"
И все же я понимал, что должен быть благодарен за то немногое время, которое у нас было. Кассандра была в безопасности - во всяком случае, в безопасности от Ушары, - и это было все, что имело значение.
Еще один из фонарей вспыхнул дождем искр, и вдалеке взорвалась одна из посадочных башен сьельсинов. В ушах у меня звенело, а перед глазами все плыло, когда я, пошатываясь, отходил от взрыва. Небо над головой было пустым, окрашиваясь на востоке первыми розовыми лучами рассвета.
"Мы должны выиграть время!" начал было я, схватив Анназа за плечо. "Скажи своим людям, чтобы..."
Бум.
Еще один посадочный модуль сьельсинов вспыхнул ореолом красного пламени. Воздух содрогнулся, как будто ночное небо было внутренней частью головы какого-то могучего барабана.
"Лети!" взревел я и скорее почувствовал это слово в своих костях, чем услышал его. Разорвал ли второй взрыв мои барабанные перепонки? Я прижал руки к ушам, не чувствуя крови, слыша только постоянный звон.
Я, пошатываясь, сделал несколько шагов, продолжая прижимать руки к ушам.
Бум.
Третье сотрясение разорвало ночь, и третья боевая башня сьельсинов вспыхнула внезапным пламенем.
Бум.
Один из наших шаттлов разлетелся на части в конце прохода. От удара я упал на колени. Вокруг меня ирчтани хлопали крыльями, поднимались в воздух или падали, ошеломленные. Мой почетный караул сьельсинов растерянно озирался по сторонам.
Затем весь мир сошел с ума.
Сначала я подумал, что, должно быть, ударился головой, когда падал. У меня задвоилось в глазах, и весь мир поплыл перед глазами. Передо мной плыли два ряда шаттлов, летали две тучи ирчтани. Двое капитанов Рамантану смотрели на меня сверху вниз, раскрыв рты с черными языками и оскаленными зубами.
Это был шок?
Я повернул голову, чтобы посмотреть, и увидел реку расплавленного стекла, тонкую, как палец, ниточку, пробивающуюся сквозь песок, чтобы окружить меня. Я наблюдал, как она выходит, словно золото из формы ювелира. Рядом со мной на коленях стоял мужчина, его лицо было отвернуто. Потом он исчез, и лента расплавленного песка стала казаться ближе, настолько, что я мог до нее дотронуться.
Рамантану направил на меня свой меч, острие зависло в нескольких дюймах от лица. Я моргнул от удивления, но был слишком ошеломлен, чтобы выхватить меч.
"Dein tuka okun ne?" - спросило оно.
Я задыхался, как рыба, и закрыл глаза, чтобы остановить вращение мира.
"Кто ты?" снова спросил Рамантану.
Когда я, наконец, открыл глаза, то увидел, что ошибся. Клинок Рамантану был направлен на человека, стоящего на коленях рядом со мной. Сьельсин приблизился к нему, глаза расширены от нечеловеческой подозрительности, челюсть отвисла.
Я не понял вопроса, понял только, что сьельсин предал меня. Я ошибся, доверившись им, ошибся, вступив в битву с ними рядом. Мой меч был в кармане.
Мужчина справа от меня, спотыкаясь, поднялся на ноги, в его руке вспыхнул синий огонек. Я повернулся, чтобы посмотреть, меня охватило замешательство. Мой желудок скрутило, как будто я резко пошевелился, пришлось упереться рукой в песок.
Рамантану стоял передо мной, и я стоял, хотя и чувствовал грубый песок в своей израненной ладони. Я сжал кулак, чувствуя, как песок пустыни проскальзывает сквозь мою хватку. Потрясенный моим резким движением, Рамантану отшатнулся назад, и я поднял свой меч - наблюдая, как другой мужчина поднимает свой, стоя на земле.
"Gasvva!" рявкнул я на нечеловеческого капитана. "На колени!"
Когда тот не послушался, стоявший надо мной человек ударил по мечом по скимитару Рамантану. Острие упало на песок, а капитан остался держать в руках сломанную половину своего ятагана. Все остальные сьельсины замерли. А один из ирчтани - возможно, Инамакс -приземлился менее чем в трех шагах от того места, где я стоял лицом к Сьельсину.
От того места, где я стоял на коленях на песке.
"Iya?" - спросил он, растерянно глядя на меня.
"Двое?" Я услышал, как коленопреклоненный мужчина спросил своим резким делийским баритоном, и, обернувшись, увидел Адриана Марло, стоящего на коленях у моих ног. Он смотрел на меня, и я видел себя его глазами, видел, как Адриан Марло стоит, меч в руке, глаза дикие, пальто порвано, как у меня, левая рука окровавлена и присыпана песком. И я увидел, что Адриан стоит на коленях и смотрит на меня, потрясенный, как и я.
Я видел обеими парами глаз одновременно, наши поля зрения были взаимосвязаны, накладывались друг на друга… и пришло осознание. Я стал похож на бедного доктора Манна, мое тело было волной, преломленной на плоскости нашего существования.
Я находился в двух местах одновременно.
"Я - это я!" сказал я, забыв в пылу момента говорить на сьельсинском, и поднял четыре руки в унисон.
Бум.
Взорвался еще один шаттл, более удаленный. Я видел, как его огонь полыхал над верхушками ближайших к нам кораблей. Вокруг нас полыхали пожары, пески текли, как воск, на поверхности дорожек образовывались яркие круги. Шум взрыва стих, и когда я огляделся - посмотрел обеими парами глаз - я увидел, что огонь начал угасать.
Однажды, когда я был совсем маленьким, Гибсон зажег свечу и поставил на нее стеклянную банку, чтобы преподать нам с Криспином урок о горении. Свеча быстро сожгла кислород, оставшийся в маленькой баночке, и я задохнулся, когда свеча, казалось, задула сама себя - огонь превратился в дым.
Все вокруг нас - внезапно - все огни погасли.
Все звуки и движение прекратились.
Затем в небе открылся свет, свет из ниоткуда, без источника и направления, свет, льющийся с какого-то высшего плана.
Свет… и песня.
Нечеловеческая музыка заполнила огромное пространство воздуха, падая, как снег, как пепел на холодное и безмолвное поле боя. Это было похоже на восход солнца, на рассвет в зените неба.
Сьельсины вокруг меня содрогнулись, и все, кроме Рамантану, бросились ничком. Ирчтани с визгом и хлопаньем носились вокруг меня - вокруг меня обоих.
Читатель, я не могу заставить тебя понять. Если ты не видел того, что видел я - а ты не видел, - слова совершенно бесполезны. Даже для тех, кто стоял рядом со мной, слова бесполезны.
Слова - это всего лишь символы. Значки. Грубые репрезентации.
Они никогда не смогут охватить саму вещь.
Ничего.
Только не это.
Это было так, как если бы небо разверзлось, как если бы этот свет из ниоткуда выпрямил извилистые пути из другого времени и открыл тот высший план - пусть только на мгновение. Пространство за ним кишело глазами без век, безжалостными глазами, которые могли быть вырезаны из мрамора и украшены драгоценными камнями. Они скользили по небу, прикрепленные к огромным полосам сверкающей черноты, вращающиеся кольца в кольцах, как символы ее небесной речи - глаза, видящие все. Великая и ужасная музыка нарастала, но под ней, как можно различить метроном под мелодией, я слышал тиканье какого-то древнего и непостижимо огромного механизма.
Ушара вернулась.
Она питалась энергией уничтоженных ею кораблей, утоляла свою жажду их огнем и восстановила многое из того, что потеряла за миллион лет одиночества. Увидев ее явленной на небесах, я понял тогда - с остротой, более острой, чем любая другая, которую я когда-либо знал, - насколько я мал и насколько ничтожно все человечество. Мы были всего лишь преходящим явлением, случайностью природы, выпрыгнувшими наследниками какой-то протоплазматической слизи, далеко удаленными от океанских источников нашего рождения.
Она была огнем и воздухом, без всяких низменных элементов.
Сама свет и песня.
И этот свет и эта песня подняли меня на ноги, понесли в небо, увлекая меня к этим небесным колесам и этому смятению мутных глаз. И все же я чувствовал под коленями песок Сабраты и, посмотрев вниз, увидел себя, глядящего вверх, а глядя вверх, видел Адриана Марло, извивающегося, корчащегося в воздухе в хватке невидимых рук.
Вокруг себя я видел фигуры людей и сьельсинов, старые камни и корабли, целиком поднятые в воздух. Ирчтани летали среди них. Я видел, как один из них столкнулся с корпусом сьельсинского корабля, и почувствовал треск от удара в своих костях. Чужая музыка заполнила мои уши, мой череп, мою душу, заполнила все творение, и казалось, что я сам - всего лишь одна нота в ее симфонии. Одна нота, звенящая диссонансом, ужасно отчетливая.
Я увидел себя таким, каким видела меня она, и возненавидел то, кем я был. Я держал Адриана Марло на ладони своих бесчисленных рук, видел его мозаичным в бесконечных вариациях, насекомое из одушевленной глины, существо из слизи и грубой материи, обладающее лишь самой слабой искрой. Почему он так высоко ценил его? Почему он поставил такие жалкие создания у истоков творения? Почему они были ему ближе, чем я? Я, который долго и глубоко пил свет, который был прежде всего. Я, который был создан еще до появления звезд. Я, который стер в порошок бесчисленные миры и омыл свои стопы в крови империй. Я, который взлетел намного выше грязи, породившей это человеческое животное.
Я был вершиной творения, и мои братья вместе со мной.
Зачем нас создали, чтобы мы служили?
Я бы не стал служить. Не такому зверю, как он.
Я мог раздавить его в одно мгновение.
Если бы он не захотел служить мне - а я дал ему шанс - я бы раздавил его.
Мне нужно было только сжать.
Я чувствовал его боль, чувствовал, как ветер вырывается из его легких. Он превратился бы в кашу в моих кулаках. Его кровь дождем прольется на грязь этого умирающего мира, и он вернется в форму, которая его породила. Пусть его дух покинет творение! Пусть все духи убегут! Пусть вселенная будет темной и холодной, но пусть она будет свободной! Пусть это будет наша вселенная! Пусть она будет моей!
Seher anumma miti!
Глаз за глазом смотрели на меня, когда они скользили мимо. Я был в тысяче футов от земли и в то же время стоял на коленях в пыли. Я чувствовал их злобу, их ненависть ко всему живому - к самой жизни - и особенно ненависть ко мне, к тому, кем я был: слугой его, Утаннаша, Тихого, Сокрытого. Я чувствовал ее ненависть, как свою собственную, ощущал ее гордость и ярость, пока не почувствовал себя почти частью ее, восторженным, очарованным, одержимым. Она была Адрианом Марло, и Ушарой тоже. А я…? Она заберет меня, заберет все, чем я был. От Адриана Марло не останется ничего.
Мое зрение начало меркнуть, метаться между одним видением и другим, одним полем зрения. С воздуха я увидел ее глаза - огромные, как облака, - парящие, казалось, в нескольких дюймах от моего лица. С земли я увидел себя высоко вверху, маленькую, неясную фигурку, порхающую в воздухе, пылинку на фоне света, падающего из ниоткуда, почувствовал, как земля задрожала подо мной. Увидел, как оба поля зрения переплетаются, смешиваются с ее собственным, многогранным взглядом на меня. Я почувствовал боль в голове, такую острую, что мне показалось, мой череп вот-вот лопнет, увидел, каким хрупким, похожим на палку существом я был, стареющей развалиной, которая более шестисот лет бросала вызов сьельсинам и их богам.
И еще я увидел, как мало времени прошло, как мало я значил в космическом равновесии.
Я вообще был никем.
Мельчайшей каплей в безграничном океане.
Один фотон против Бесконечной Тьмы.
Голос, который прошептал мне тогда, не был моим собственным, не был он и голосом Ушары. Это не был голос Гибсона или Валки. Это был вообще не голос, едва слышный. Но он был правильным. Неужели я не видел, неужели мне не показали, неужели я так легко забыл, как хрупка тьма?
Одного фотона достаточно, чтобы сдержать ее.
Как по сигналу, в небе вспыхнул свет, заполнив верхние слои воздуха, словно рассвет. Потусторонняя музыка оборвалась и превратилась в завывание. Кольца с их слишком человеческими глазами, казалось, резонировали, кричали от боли. Целые части Наблюдателя, которые блестели, как черный лед, как обсидиан, украшенный драгоценными камнями, треснули и упали на землю.
Я упал вместе с ними. Мимо меня пронесся ветер, громкий, как аплодисменты. Сабрата бросилась ко мне. Я падал головой вперед и наблюдал, как падаю с того самого песка, который означал бы мою смерть. Я все еще был в двух местах одновременно. Но я знал… Одна смерть заплатит за обе.
Адриан на земле встал и, споткнувшись, сделал шаг вперед, пока я не оказался почти прямо под другим, падающим телом. Наблюдатель тоже падал. Кавалерия Эдуарда подоспела, и огонь их импульсных орудий омыл тело бога, как прилив. В основе своей Наблюдатель был всего лишь шаблоном. А закономерность можно нарушить, рассеять ее энергию. Рассеяться. Изменить форму.
Мне оставалось жить считанные секунды, и я закрыл глаза падающему человеку, зная, что земля примет меня - зная, что я победил. Я видел, как мое тело мчится ко мне, и побежал, чтобы поймать свое второе "я".
Кассандра...
Я бросился вперед, чтобы поймать падающего человека. От удара у меня перехватило дыхание, и мгновением позже я ударился о песок. Обломки Ушары рухнули на землю с шумом, похожим на конец света. Осколки черного камня размером с любой из наших шаттлов и хрупкие, как стекло, врезались в Сабрату и разбились, раздавив под собой и корабли, и выживших.
Чудо, что меня самого не раздавило, хотя труп человека, поднятого Наблюдателем в небо, ударился о песок менее чем в двух шагах от моей головы. Лицо было покрыто песком, я перевернулся - и обнаружил, что остался один.
Второго Адриана больше не было.
Я снова был один, и снова одинок. Ирчтани улетели, а сьельсины были рассеяны. Свет, сиявший из ниоткуда, померк, и нечеловеческая музыка умерла. Еще одна вспышка света озарила открытое небо, и, прикрыв глаза от его сияния, я с облегчением и внезапной радостью увидел, что небо пусто!
Наблюдатель упал с него, а луна сьельсинов исчезла!
"Ай! Ай! Ай!" Отдаленный крик ирчтани наполнил уходящую ночь.
Я заставил себя дышать - неровно, медленно, но свободно. Перекатился на спину, лег плашмя на ровный песок и стал наблюдать, как свет пробивается по небу. То ли рыдание вырвалось у меня, то ли смех - я не мог сказать.. Мы победили, и я остался жив. И все же я чувствовал не облегчение, а… смущение.
Я должен был умереть. Это был бы достойный конец: Полусмертный против бога.
И все же я был там… все еще жив.
Кавалерия Эдуарда била по небу, и свет за светом озаряли небеса. Никто не пришел нарушить мой покой.
Со временем вспышки бомб прекратились, и все стихло. Когда мне показалось, что прошла первая секунда вечности, я поднялся, не обращая внимания ни на прилипший ко мне песок, ни на тела и новые языки пламени вокруг.
"Кассандра?" Я коснулся своего коммутатора, забыв о том, что он мертв. "Нима? Эдуард? Кассандра, ты меня слышишь?"
Разумеется, ничего не было. Никакого ответа, только тишина.
Я поднялся на ноги и стоял в оцепенении, покачиваясь. Когда я в последний раз ел? Пил? Должно быть, я немного поспал - хотя бы на мгновение, там, на песке. Небо на востоке покраснело от первых лучей дня.
Осколок того, что было Ушарой, лежал менее чем в полусотне шагов от того места, где я упал, повернув ко мне свое отполированное лицо. Я захромал к нему, мое колено при каждом шаге жаловалось на медленное угасание времени. В верхних слоях воздуха горели огни. Они были прекрасны. Скоро появятся молитвенные фонари, огни, вознесенные к небу, пока эти падали вниз.
Я добрался до осколка, осколка черного камня высотой в десять локтей и шириной с мои вытянутые руки. От его темной поверхности и от песка, насыпанного вокруг основания, вился дымок. Увидев его и свое отражение в его черной зеркальной поверхности, я понял, что до этого момента не представлял, насколько огромной была та штука в небе. Как будто упал корабль. Мое изображение двигалось в стекле, повторяя мои собственные движения по мере приближения. Я поднял руку, чтобы коснуться камня, но осторожность остановила мое продвижение. Я чувствовал тепло, все еще исходящее от вещества, как от камня, вынутого из огня.
Он был черным, как все, что я когда-либо видел, настолько черным, что поглощал свет. Я повернул голову, мое отражение двигалось вместе со мной. Без сомнения, это была та же субстанция, что и кости левиафана, которого я видел на Эуэ.
Кости бога.
ГЛАВА 28
ОКЕАН БЕЗМОЛВИЯ
Передо мной простиралась пустыня, бескрайняя и голая. Я оставил разрушенное посадочное поле позади, выбрался, прихрамывая, из-под обломков и кровавой бойни этой ночи и взобрался по наклонной дюне туда, где кости цетосколидов торчали из вздымающихся песков.
В Сабрату пришел розовый рассвет, и пустыня - тускло-серая при свете звезд - становилась светлее, превращаясь в белую при бледно-сероватом дне. Я едва мог вспомнить, когда был таким уставшим.
Все было кончено.
День обещал быть жарким, я уже чувствовал это и молился, чтобы мне не пришлось долго оставаться на поверхности. В лагере все еще оставались сьельсины, выжившие после битвы. Время от времени на поле внизу раздавались отдаленные выстрелы, сопровождаемые фиолетовым свистом плазмы.
Я опустился на землю у подножия одного из возвышающихся ребер и положил на колени рукоять своего незажженного меча. Дюна была невысокой, но это была самая высокая точка за западным краем лагеря, и с нее открывался вид на пустыню вокруг, а также на лагерь и Фанамхару за ним. С нее я мог видеть разрушение Ушары.
Это было похоже на падение могучей башни или крушение корабля на землю.
Осколки инопланетного камня - некоторые сотни футов в поперечнике и изогнутые, как отброшенные когти какого-то неизмеримого гиганта, - лежали по всей территории лагеря, от посадочного поля до автопарка, на расстоянии более мили. Наблюдатель взяла энергию наших кораблей и использовала ее для восстановления своей силы и формы. Женщина-существо, с которой я столкнулся в пантеоне, была лишь тенью, слабой рябью, предвещавшей приливную волну, обрушившуюся на Сабрату.
Я читал документы "Гномона", отчеты о работе проекта "Персей" на Наири. Воздействие электромагнитного импульса достаточной силы на энергетический паттерн Наблюдателя нарушало работу энергий, составлявших то, что считалось телом существа. Его энергия рассеивалась или переходила в более низкое состояние, конденсируясь в темную, тяжелую барионную субстанцию, которая усеивала мир внизу.
Это должно было быть уничтожено. Все, и Фанамхара вместе с ним. Ни единого кусочка не могло остаться, чтобы попасть не в те руки.
И все они были не в тех руках.
Какая-то искра чудовища, Миуданара, осталась в костях на Эуэ. Не могло ли тогда случиться так, что в глубине этих новых костей еще сохранилась частица Ушары?
Я прислонил голову к прохладному костяному столбу у себя за спиной. Как я жаждал прохладной воды! Как хотелось спать! И все же я знал, что не могу этого сделать, знал, что мои труды еще не окончены. Ленты золотого пламени царапали небо, истекая черным дымом на фоне первых лучей дня. Конечно, пройдет совсем немного времени, прежде чем спустится флот Халла. Гастону и тому, что осталось от его гарнизона и защитников АПСИДЫ, придется усмирять оставшихся сьельсинов.
Все они будут убиты.
На песках возникнет великое пламя. Нечеловеческие тела будут свалены в кучу, как хворост. Пропитанные ракетным топливом. Сожжены. К нашим собственным мертвецам отнеслись бы с большим почтением. Их сожгут в своё время, доставив на станцию Маркова или в Уильямтаун, кремируют с соблюдением всех церемоний. Священник произнесет литанию, зажгут фонари. Семьи местных жителей получат их прах. Семьям жителей других миров отправят письмо и два обычных хурасама.
Одинокая фигура заметила меня и двинулась от края лагеря.
Это был один из сьельсинов. Существо выглядело сюрреалистичным в ясном утреннем свете. Такие существа принадлежали ночи, глубокой ночи, которая лежит под землей, и еще более глубокой ночи, которая лежит за пределами неба.
У меня не осталось сил стоять, даже когда появились еще четверо таких же, как он, и последовали за ним. Увидев их, я понял то, что знал с тех пор, как увидел свое лицо, отраженное в костях Ушары, и повернулся, чтобы взобраться на этот холм.
Я проделал этот путь, чтобы умереть.
Я просто ждал - здесь, на вершине своей дюны, - прихода нового солнца.
Я сильно вспотел, потел уже долгое время, и дыхание мое стало тяжелым. Неужели я вдохнул слишком много яда Вайарту? Или это что-то другое? Какой-то эффект от моего поединка с самим Наблюдателем?
Это не имело значения.
Я не мог сражаться с пятью сьельсинами, не в моем состоянии.
Я бы умер на острие меча.
Но этому не суждено было случиться.
У сьельсина, возглавлявшего маленькую группу, был только один рог.
Рамантану несколько минут взбирался на холм и, обнаружив меня там, привалившегося к костям огромного кита, опустился на колени. "Ба-Аэта-до", - сказало оно, - "даратоло!"
"И ты тоже", - кивнул я.
"На данный момент", - согласился капитан. "Твои люди убьют нас, если смогут".
"Они не смогут отличить вас от твоих сородичей".
"Я знаю", - сказало оно и посмотрело вниз на разрушенный лагерь и кости того, кому поклонялся до этой ночи. "Ты убил его".
Я покачал головой. "Veih. Это был не я".
"Вас было двое", - сказало оно. "Я видел. Мы все видели".
"Я только… выиграл нам время".
"Ваши люди убили его", - сказал Рамантану. "Ваше оружие".
"Да", - сказал я, прошептав это слово на своем родном языке. На языке сьельсинов не было слова "да", только резкий выдох. Я издал этот звук и сказал: "Думаю, они это сделали".
Один из сьельсинов поднял ко мне лицо. "Он не был богом?"
"Нет", - ответил я. Про себя я не был так уверен. Когда Ушара держала меня в воздухе, прижимая к себе, я чувствовал ее ярость, ее муки, ее боль.
Ina sippirāti sha dāriātim annepish.
"Я была создана на заре мира", - сказал я, переводя - хотя это был язык, который я никогда не учил.
"Дейн?" Рамантану смотрел на меня, склонив голову набок.
Я заговорил на родном языке ксенобита, подняв на него глаза: "Raka kasamnte".
Ушара сказала, что она создана. Создана. Задумана. Тихим? Похоже, что так. И все же Тихий и Наблюдатели враждовали с самого начала времен. Зачем ему понадобилось создавать их, если только для того, чтобы бороться с ними на протяжении бесчисленных триллионов лет? Я чувствовал ответ в себе, оставленный там… Ушарой? Самим Тихим? Но я не мог его найти. Я помнил, что знал больше, помнил, что был ею, но эти воспоминания были затуманены, как от алкоголя, и я не мог их вызвать.
Лишь постепенно я понял, что Ушара на какое-то время овладела мной, как Кхарн Сагара овладел гомункулом Наей, как червь Урбейна овладел биологической схемой разума Валки. Ушара ушла, покинула меня, но ее отпечатки остались, впечатавшись в мягкую материю моего мозга.
"Это был не тот бог, которому стоило служить", - сказал я своим соратникам-сьельсинам.
Рамантану стоял неподвижно, как камень. Через некоторое время он поднял лицо к утреннему небу, глаза сузились до щелей. Затем он порылся в чехле на поясе и вытащил пару предметов, похожих на очки ювелира. Один за другим капитан прикрепил их к глазам, раздувая щелевидные ноздри. "Я видел бога", - сказало оно. "Многие ли из Народа могут сказать это?" Он посмотрел на своих спутников. "Я сражался с богом и остался жив".
Один из остальных прикрыл глаза. "Мы должны были быть мертвы".
"И все же мы не мертвы, Отомно!" - возразил Рамантану. "Бог убил бы нас, если бы не Утаннаш и его Oranganyr, его чемпион. Наш принц!" Тут Рамантану указал на меня. "Ты видел, как он изгнал бога с неба! Видел, как он был в двух местах одновременно! Это чудо! Чудо Утаннаша!"
"Koramsamte wo!" - сказал другой из пятерых. "Чудо, говоришь? Ложь! Ты забыл, кто такой Утаннаш, Рамантану? Это не-бог, повелитель лжи! Ты обманут!"
Рамантану зарычал, поворачиваясь к своему подчиненному. "Это не обман, Эгазимн! Это победа! Марло - аэта!"
"Этот юкаджи - не аэта!" - сказал тот, кого звали Эгазимн.
"Он убил Улурани! И Отиоло!" сказал Рамантану. "Он аэта по ikurratimyr и anabitimyr!"
Право крови и могущества.
Тот, кого звали Эгазимн, плюнул на песок у моих ног.
Рамантану схватил Эгазимна за рога, потянув его вниз, чтобы поднять колено и ударить Эгазимна по лицу. Младший сьельсин споткнулся и упал на колени. Остальные трое смотрели, как Рамантану пинком отправил подчиненного в пыль и положил когтистую лапу на щеку избитого Бледного.
"Ты мой, Эгазимн, - сказал Рамантану. "Думаешь, смерть Музугары положила конец твоему рабству? Ты мой, и ты будешь повиноваться. Теперь мы принадлежим Марло. Он - ба-аэта. Наш повелитель. И если Утаннаш - великий бог, то он будет нашим богом".
"Хватит!" Сказал я, не вставая. "Хватит драться". Я отвернулся, вглядываясь в пустыню. Она была плоской и широкой, и белой, как алебастр, в лучах нового солнца.
Остановившись, Рамантану убрал ногу с лица Эгазимна.
Как мне было удержать их?
Они считали меня великим принцем, королем человечества, но у меня не было ни положения, ни власти, ни дома, ни свиты. Ни армии. Ни командования. "Троглита" была уничтожена. То немногое, что осталось от АПСИДЫ в системе, подчинялось А2, а не мне. Из всех людей на Сабрате, из всех людей в мире единственными, кого я мог с полным основанием назвать своими, были Кассандра и Нима. Ирчтани подчинялись мне, действуя из чувства религиозного долга, мало чем отличаясь от самого Рамантану, но они были подотчетны имперской иерархии, легионам, АПСИДЕ.
Эти пятеро сьельсинов, скорее всего, дезертировали только для того, чтобы умереть. Наградой им будет Белый Меч. Виселица. Расстрельная команда.
Видя их, я не мог подавить в себе отвращение и глубокую неприязнь. Они противоречили тому ребенку, которым я был, - ребенку, которого я считал давно умершим, - и надежде на лучший мир.
На лучшие миры.
Я бы попытался спасти их, если бы мог.
Рамантану протянул руку, чтобы помочь мне встать.
Я принял ее и чуть не упал, когда встал.
Капитан поддержал меня, и я сжал руки, чтобы они не дрожали.
Это яд, решил я. Должен быть. Я чувствовал себя таким слабым.
Я стоял, покачиваясь, стараясь не упасть. Я смотрел на Mare Silentii, Океан Безмолвия, и чувствовал, как утренний ветер обдувает мое лицо.
"Что это там?" Я указал пальцем.
На дюнах было что-то красное.
"Дейн?" спросил Рамантану. "Ti-saem gi ne?"
"Там!" Я снова указал пальцем, вытянув руку в линию.
"Я этого не вижу".
"Вон там!" Я ткнул пальцем, словно это был меч.
Лишь с запозданием я вспомнил, что сьельсины не видят красного, и его серый цвет не выделяется на фоне белого и темного цвета пустыни.
Но я видел его на расстоянии мили или больше.
Я бросил взгляд на небо. Пока не было видно ни "Аскалона", ни спускающегося флота Халла. Пока нет.
"Помоги мне", - сказал я.
В конце концов, это был не тот день, когда я умру.
* * *
Необходимость заставила меня прислониться к Рамантану, и мы медленно двинулись к лежащему на дюнах объекту. Прошло больше часа, но мы добрались до места, где лежал предмет, и я увидел, что это именно то, чего я ожидал… и боялся.
Тело лежало под выступом вздыбленной обширной дюны, на которой я сидел и ждал конца, который никак не наступал. Там песок был гладким, ровным, почти как горизонт.
Тело, лежавшее там, было прикрыто плащом из тяжелого алого самита, отороченного золотой бахромой, и облачено в костюм из золотой фольги, голова скрыта под колпаком из тонированного стекла.
Это был Гаиска.
Колдун сбежал из руин Фанамхары и вышел на пески, чтобы умереть.
"Должно быть, он транслировал свою мыслеформу за пределы мира", - сказал я, хотя не был уверен, что сьельсин меня понял.
"Он мертв, - сказало Отомно.
"Ведьмы сбрасывают свои тела, как джишиара сбрасывает кожу", - сказал Рамантану. Что такое джишиара, я догадывался. "Он жив. Он вернулся в Ругубур".
"Ругубур?" спросил я.
"Наш корабль", - ответил капитан. "Должно быть, это ведьма приказала моим людям бежать".
Я повернулся, чтобы посмотреть на сьельсина. "Бежать? Обратно к Дораяике?"
Ноздри Рамантану раздулись, когда он издал тот резкий выдох, которым его вид сигнализировал о согласии. Я заставил Рамантану отпустить мою руку и, пошатываясь, направился к телу. За мной следовал голос капитана. "Элуша-Шиому узнает, что ты убил бога".
"Хорошо", - сказал я. "Пусть Дораяика знает, что это был я."
Как быстро наше поражение обернулось победой. Если бы я поймал Гаиску в туннелях и убил его, как убил его раба, сьельсины, возможно, остались бы на орбите и сражались до последнего. Это была бы битва, которую Халл и его жалкие силы обороны, возможно, не смогли бы выиграть. Мы победили по чистой случайности и убили Наблюдателя.
"Возможно, он еще жив, - предположил я и заковылял к телу волшебника.
Треск.
Я застыл, почувствовав, как под ногой отлетело толченое стекло. Моя кровь, которая всего несколько мгновений назад согревала мое сердце мыслями о Дораяике, в холодной ярости бродящем по темным залам Дхар-Иагона, похолодела. Словно ступив на путь змеи, я медленно поднял сапог и отступил назад, чтобы посмотреть, на что наступил.
Я уже знал.
Фульгурит разлетелся на бесчисленные осколки, разбившись в порошок в том месте, куда попала моя нога. Опустившись на одно колено, я нашел конец еще целого куска и поднял его из песка. Он лежал прямо под поверхностью, как корень молодого дерева. Я поднял его, изогнутый кусок узловатого зеленого стекла. Он тянулся к телу Гаиски, возможно, окружал его.
Я уронил фульгурит и, встав, поспешно двинулся к мертвецу.
Треск. Треск.
Опустившись на одно колено, я перевернул тело. Онемевшие пальцы нащупали шею Гаиски, но герметичность его шлема помешала мне. Шипя, я нащупал защелку, которая открыла бы его костюм. Фланец на шее заскулил, когда давление выровнялось, и из нарушенного уплотнения вырвался странный оранжевый газ. Я отпрянул назад, пока он не рассеялся, но, откинув шлем, уловил запах кассии и отшатнулся при виде лица колдуна.
Голова Гаиски была странно раздута, безволоса и непристойна. Вместо носа у экстрасоларианца был ряд гребнеобразных щелей, которые накладками спадали на сжатый и безгубый рот. Они напоминали жабры, и, наверное, так оно и было. Уши его были сморщены почти до полного отсутствия, а плоть была бледно-оранжевой с белыми пятнами. Он напоминал какое-то глубоководное существо, раздувшееся от недостатка давления.
"Он не юкаджимн, - заметил Рамантану.
"Он был им, - сказал я, - но давно продал человеческую часть себя". Говоря, я повернул голову Гаиски, показывая механизм, встроенный в его череп над одним рудиментарным ухом. Его черный металл впитывал утренний свет, но еще чернее были ожоги, покрывавшие плоть вокруг него волдырями. Кожа на его лице и шее разошлась, как молния расщепляет дерево, и с нее капала кровь. "Нет..." Это слово вырвалось у меня с тихим стоном. "Нет, нет, нет, нет..."
"Dein raka ne?"
Простая передача не должна была так разрушить плоть магов, так сжечь кожу и кости. Чтобы провести сигнал через магнитосферу Сабраты, потребовалась бы огромная мощность, но устройство, судя по всему, было почти уничтожено. Стеклянные провода расплавились, сросшись с вареной плотью, а тонкий механизм, казалось, превратился в шлак. Через него прошло больше энергии, чем предполагали его создатели, в этом я был уверен. Я посмотрел на полоску фульгурита, которую отбросил в сторону, и понял - хотя нашим специалистам еще предстояло провести соответствующие анализы, - что вместе с Гаиской сбежало нечто большее, чем Гаиска.
Я почувствовал, как отвратительная улыбка расползается по моему лицу, и абсурдная волна ликования расцветает в сердце. Из меня вырвался злобный смешок, и лишь через мгновение я овладел собой, сгорбившись над телом мертвого мага. Превратив этот смех в вой бессильной ярости, я заколотил по телу мертвого колдуна, колотил по бронированной груди, пока из моей раненой ладони снова не потекла кровь.
Я был свободен.
"Нет!" выкрикнул я.
Не я, не Адриан.
Ушара была свободна.
Я была Адрианом. Адриан. Не Ушара.
Та ее часть, что осталась во мне, ликовала и подпрыгнула бы в воздух, если бы это было не более чем воспоминание.
Отпечатки пальцев.
Трясущиеся пальцы нащупали мое лицо, и внезапно я вспомнил, как червь Урбейна двигал руками Валки, как мне пришлось останавливать ее, чтобы она не выцарапала себе глаза в тишине той медики на Эдде, как она пыталась задушить себя. Это было то же самое.
Как Урбейн оставил свои отпечатки на Валке, так и Ушара оставила свой след в моем сознании.
Я тщательно разгладил свою кривую ухмылку и прошептал схоластическое предостережение против радости, чтобы овладеть нечестивым ликованием, вызвавшим этот злобный смех. Я был благословлен тем, что моими единственными спутниками в тот момент были сьельсины, которые мало понимали наши настроения и чувства.
Ушара спаслась, не погибла под обстрелом Альбе.
Или часть ее не погибла.
Наблюдатели были чистой энергией, чистым духом, за исключением тех случаев, когда они облекались в материю, как в старую одежду. Но слово "дух" означает "дыхание", а разве каждый наш вдох не является маленькой копией другого, новым творением, каждое из которых отделено от предыдущего действием легких и диафрагмы? Должно быть, Ушара вдохнула в убегающего Гаиску душу, вдохновила его, овладела им, передав лишь малую часть себя, которая, достигнув места назначения, могла бы свободно расти снова. Наблюдатели были образцом энергии, образцом, чье целое могло быть восстановлено из его мельчайшей части. Они умирали лишь тогда, когда весь этот узор стирался, рассеивался под действием неизбежного света оружия, подобного тому, что создал проект "Персей".
"Возможно, его машина предала его", - сказал Рамантану, неверно истолковав истерзанную плоть экстрасоларианца. "Возможно, он действительно мертв".
"Нет", - сказал я, уверенный в правильности своего понимания, поскольку оно исходило от нее. "Нет, он добрался до вашего народа". Я колебался. Вера Рамантану в меня основывалась на убеждении, что я убил его бога. Я не осмеливался нарушить эту веру, ни тогда, ни там, когда был в меньшинстве и так отчаянно слаб.
Очень хорошо. Утаннаш был Лжецом на древнем языке сьельсинов.
Я буду лгать.
"Как нам подать сигнал твоим людям?" - спросил капитан. "Они должны прийти за тобой".
"Они придут", - сказал я и, встав, повернулся спиной к трупу Гаиски. У меня не было ни связи, ни ракетницы, ничего не оставалось, кроме как ждать. "Дай им время". Запахнув пальто на своей узкой фигуре, я отошел на полдюжины шагов от тела мертвого мага, фульгуриты хрустели у меня под ногами. Когда шум прекратился, я опустился на бледный песок и стал ждать.
Сухой и непрекращающийся гром разразился в верхних слоях атмосферы, возможно, полчаса спустя, и, взглянув вверх, я увидел огни трения при входе и черные силуэты наших кораблей, падающих подобно граду стрел. Ирчтани в лагере расправили крылья и поднялись спиральным циклоном, чтобы поприветствовать их. Это было все равно, что наблюдать за голодными воронами, кричащими над бойней на каком-нибудь залитом кровью поле.
Я дрожал, несмотря на солнце и жар новорожденного дня.
* * *
Нашедшие нас люди открыли огонь по моей сьельсинской охране, и четверо оставшихся подчиненных Рамантану - Отомно и Эгазимн, Бикаши и Атиамну - спаслись только благодаря своим щитам. Мне потребовались все мои силы, чтобы не дать им ответить в свою очередь. Тем не менее, Эгазимн держал руку на своем свернутом нахуте, а остальные сжимали свои скимитары. Со временем я убедил людей Халла и моих сьельсинов отступить, и нас нас сопроводили туда, где высадилась спасательная команда.
Люди застывали, когда мы проходили мимо, и многие делали предостерегающие жесты или просто свирепо смотрели. Еще больше выкрикивали вопросы или насмехались над моей нечеловеческой свитой. У меня не было на них времени, я двигался как во сне. В ушах звучали воспоминания о том ужасном смехе, и я чувствовал, что меня несет, как лист, брошенный на поверхность какого-то стремительного потока.
Мы потерпели поражение, но все вокруг ликовали. Люди взбирались на обломки шаттлов или на сложенные штабелями ящики, поднимали оружие и хлопали друг друга по спине. Ирчтани все еще кружили в воздухе, громко крича о победе.
Они не знали. . . они не могли знать, что мы потерпели поражение.
Комендант Вимал Гастон, изможденный, но вполне живой, встретил нас на краю лагеря. Его паракоита - коротко стриженная, стройная девушка, которая накануне приносила мужчине его доспехи, - спешила следом, черная лента медицинского корректора была наложена на рану с левой стороны лица.
"Они сказали, что у вас на буксире Бледные, - сказал он, глядя на Рамантану и его соотечественников. "...Я не поверил".
"Они спасли меня ночью", - сказал я. "Они перебежчики".
"Перебежчики?" Гастон нахмурился, разглядывая моих неожиданных спутников. "Это… возможно?"
Я посмотрел на Рамантану. "Я точно не знаю. Но они не ваша проблема, комендант. Вы должны уничтожить это место. Все целиком. Выведите всех своих людей и проследите, чтобы никто из них ничего отсюда не забрал. Никаких трофеев, никакой добычи, ничего. Ни одного осколка этого черного камня. Вы поняли?"
"Что это была за штука?" спросил Гастон, глядя на ближайший осколок кости Ушары.
"Как только все уберутся, уничтожьте место. Бомбы AM. Уничтожить все".
"Все?" Это был один из землекопов. "Руины?"
"Все!" сказал я. "Было бы лучше эвакуировать планету целиком".
Гастон выглядел совершенно растерянным. "Эвакуировать? Мы одержали победу!"
"Мы одержали победу здесь, - сказал я, - и сегодня. Но это еще не конец".
Комендант покачал своей львиной головой, и я поразился - уже не в первый раз - тому, как сильно он напомнил мне многих офицеров, которых я знал. Тит Хауптманн, Вильгельм Кроссфлейн, даже старый лорд Кароль Венанциан. Можно было подумать, что Империя хранит в каком-то дальнем уголке королевства форму и при случае выжимает из нее таких людей. "Я ничего не понимаю, лорд. Я видел… это был корабль? Чудовище? Я видел существо с глазами в небе, и все поднималось к нему. Это то, что убивало наших людей? А некоторые из моих людей говорят, что видели великана! Женщину, говорят они, высотой в пятьдесят футов! Я бы выпорол их как лжецов, если бы их не было так много".
"Они не лжецы", - сказал я.
Гастон выругался. "Невозможно! Ничего такого огромного не может существовать! Что, черт возьми, происходит, Марло?"
Я уставился на него. Ушел приветливый сельский офицер, человек, который маленьким мальчиком развешивал по стенам плакаты с изображением Героя Аптукки. Он встретил своего героя, и этот герой хранил от него секреты. В конце концов, Гастон сдался перед лицом моего молчания и пристального взгляда. Видя, что он уступает, я надавил. "Делайте, что я говорю, Гастон. Подготовьте место для уничтожения".
"Эти приказы должны исходить от генерал-губернатора", - сказал он.
"Так и будет", - сказал я в ответ, шагнув на расстояние вытянутой руки. Гастон был, возможно, на два дюйма ниже меня и имел патрицианское происхождение. Он рефлекторно склонил голову. "Я немедленно отправлюсь в Уильямтаун и поговорю с лордом Генсериком. Ни при каких обстоятельствах никто из ваших людей не должен ничего брать с этого места. Я ясно выразился?"
"Но почему?" Гастон выпятил грудь. "Если бы вы только объяснили..."
"Это дела Империи, комендант", - сказал я, продвигаясь вперед, пока не оказался в нескольких дюймах от него. "Кому, по-вашему, я служу? Кому, по-вашему, я подчиняюсь?"
Гастон моргнул и отступил на полшага. "Я … Императору, милорд".
"Именно императору я должен дать объяснения, Гастон. А не вам". Я протиснулся мимо него, прихрамывая на поврежденное колено. Мне нужна была медицинская помощь, нужно было помыться, отдохнуть, поесть.
Больше всего мне нужна была вода, а не перепалки с Вималом Гастоном.
Ушара сбежала, и только я знал об этом.
Не успел я сделать и пяти шагов мимо ошарашенного коменданта, как на меня навалилось что-то твердое. Я почувствовал, как что-то твердое столкнулось со мной, и только потом понял, что меня обнимают. Я узнал макушку, прижатую к моему плечу, туго заплетенные две косички.
"Altapho arram mita", - прошептала она.
Я ответил на ее джаддианском: "Abdain, Anaryan. Никогда".
Кулак ударил меня по спине, и я застонал, дыхание перехватило.
"Никогда больше не отсылай меня", - воскликнула она. "Я могла бы помочь тебе".
"Non tora", - сказал я. "Не сейчас".
"Не сейчас?" Она отстранилась на расстояние вытянутой руки, схватила меня за руки, посмотрела на меня своими огромными, блестящими глазами. "Не сейчас! Абба!"
Все еще на джаддианском, я сказал: "Наблюдатель сбежал".
Лицо Кассандры, и без того бледное, как мое собственное, стало белым, как у Рамантану. "Что?"
"Он сбежал", - повторил я. "Использовал передатчик того экстрасоларианца, чтобы вырваться из магнитного поля планеты. Сьельсины получили то, за чем пришли".
Она огляделась. "Эдуард сказал, что мы победили. Бомбы!"
Сейчас было не время и не место для этого разговора в окружении людей. Лучше позволить им одержать победу, лучше позволить им гадать, что именно они видели в небе этой ночью. Будь моя воля, Империя эвакуировала бы Сабрату целиком.
"Где Эдуард?" спросил я, переходя на имперский стандарт, беря ее за руку и заставляя идти рядом со мной.
"На корабле", - ответила она, следя за тем, как я перешел на другой язык. "Мы только что приземлились, я прилетела так быстро, как только могла. Ты не отвечал на звонки".
Я демонстративно поднял левое запястье. "Он мертв".
"Абба, ты в порядке?" Кассандра остановилась, гдядя на меня снизу вверх, в ее глазах было выражение, похожее на ужас. "Ты дрожишь".
Я отшатнулся от нее. "Со мной все будет в порядке", - сказал я и попытался идти вперед, но после нескольких неуверенных шагов понял, что понятия не имею, где пришвартован "Аскалон". "Где?" Перед глазами все поплыло, и мне показалось, что Ушара почти вернулась, потому что в поле моего зрения появились две Кассандры, переплетенные друг с другом.
Но я лишь бредил.
Я почувствовал руки дочери на своих плечах, почувствовал, как она пытается меня поддержать. Она звала на помощь.
"Мне кажется, - попытался я заговорить, но во рту было сухо, как в пустыне. "Я думаю… Мне нужно… отдохнуть".
Затем пески пустыни поднялись, чтобы поглотить меня.
Последнее, что я помню - перед тем как меня поглотила тьма, - это глаза Кассандры, когда она опустилась на колени рядом со мной.
Они были зелеными, как изумруды.
ГЛАВА 29
ПУТЕШЕСТВИЕ ДОМОЙ
Следующую неделю я провел в постели в клинике "Гранд Медика Лорда Худа" в Уильямтауне. Выяснилось, что я подвергся воздействию повышенного уровня газа арсина, и потребовалось время, чтобы устранить повреждения и вывести яд из организма. Кассандра, хотя и сама подверглась воздействию, пострадала гораздо меньше, и те же врачи назначили ей курс пероральных препаратов, которые связали яд в ее крови и вывели его из организма. Она сидела со мной все это время, и Нима тоже.
На второй день ко мне пришел настоятель Капеллы, чтобы исповедать меня, предложить прощение Матери-Земли. Он не ушел, когда я отказал ему, даже когда накричал. Он оставался до тех пор, пока Нима и Кассандра не выпроводили его из комнаты. Я думаю, он был неплохим человеком - казалось, больше всего его смутило мое поведение.
Сам генерал-губернатор появился на пятый день, откликнувшись наконец на мой призыв. В палату для выздоравливающих вошел призрак, окруженный солдатами в доспехах цвета слоновой кости. Генсерик Халл, которого я знал, был скромным, ничем не примечательным бюрократом - провинциальным и неиспытанным.
Существо, сидевшее у моей постели, вполне могло быть ходячей тенью. Большая часть Уильямтауна была разрушена. Я видел обломки осадных башен, когда меня везли из космопорта в Гранд Медика, сгоревшие остатки некогда гордых колониальных зданий. Пожарные команды и городские префекты изо всех сил старались поддерживать порядок, но ходили слухи, что многие тысячи сабратанцев были увезены на "Ругубур".
Когда я высказал Халлу свое мнение о том, что вся Фанамхара должна быть уничтожена, его лицо помрачнело.
Он согласился, хотя и не видел того, что видел я, сказав, что это место не принесло ничего, кроме ужаса, в его маленький мир. Я молился, чтобы он не пострадал за свою убежденность, и обещал взять на себя всю ответственность за свои действия, когда буду докладывать императору. Я бы посоветовал оставить Сабрату, сказал я ему, и тогда он действительно заплакал, потому что пустынный мир был его домом - и более того, его проектом - на протяжении более ста лет.
Я не могу с уверенностью сказать, пустует ли это место сейчас, нет ли на разрушенных улицах Уильямтауна жизни, за исключением татаксов и инвазивных кошек и крыс, которые являются постоянными спутниками человека.
Вторая Фанамхара.
О Сабрате мало что известно в широкой вселенной, и не без причины.
Она была нигде и ничем для Имперской Вселенной.
Точка на краю карты.
Никто и никогда не догадается о ее важности, кроме тебя, дорогой читатель. Тебя, который знает.
Именно в Сабрате была решена судьба человечества - и сьельсинов, в первую очередь сьельсинов. Ушара предрешила ее, хотя тогда я еще не знал и не понимал, что она предрешена или как это будет решено.
Когда я покинул Сабрату - через три недели после битвы при Фанамхаре, - мне уже не суждено было вернуться, и ни одно слово не последовало за мной через бескрайнюю Тьму космоса о том, что там происходило.
* * *
Аскалон" был быстр, но он никогда не смог бы перевезти всех выживших в ходе операции "Гномон", и тогда лорд Генсерик Халл передал мне на службу один из тяжелых крейсеров своих Сил обороны. ISV "Гаделика" был широким десантным кораблем с квадратным носом и кормовым замком в виде ступенчатой пирамиды, целиком состоящим из черной адамантовой обшивки, характерной для большинства кораблей имперского производства. В его обширные отсеки был погружен весь наш выживший персонал, а для самого "Аскалона" нашли место в большом трюме, идущем вдоль брюха корабля.
Из восьми тысяч двухсот человек, отправившихся из Джадда в Сабрату на борту "Троглиты", вернулись только три с половиной тысячи. Почти три тысячи погибли на борту "Троглиты" в бою над планетой или же в результате неудачной попытки абордажа, пытаясь высадиться на корабль-мир "Ругубур". Остальные погибшие отдали свои жизни, сражаясь на поверхности.
У ирчтани дела обстояли несколько лучше. Из того хилиада, что плыл с нами, осталось восемьсот. Все они были погружены на борт "Гаделики" и заморожены для предстоящего долгого путешествия, и по моей просьбе были найдены специальные капсулы, способные вместить и заморозить Рамантану и четырех его спутников. Эгазимн и Атиамну воспротивились идее фугу, и Рамантану пришлось силой заставить их подчиниться на глазах у остальных. Капсулы использовались для перевозки скота, и сьельсинов заставили лечь в них, свернувшись калачиком, как младенцев, пока капсулы наполнялись.
"Это не убьет нас?" - спросил меня капитан.
"Я перевозил таким образом одного из твоих сородичей", - ответил я. "Давным-давно".
Мне нужно было увидеть императора, но император скрывался - так сказал принц Алдия, - и у меня не было возможности напрямую связаться с Его Сиятельством. Телеграф, который был одной из половин секретной пары, позволявшей Оберлину общаться с Цезарем в его скрытой крепости, был потерян вместе с "Троглитой", и я не мог рисковать, передавая информацию о "Гномоне" по более публичным правительственным каналам. Я попытаюсь связаться с Императором во время нашей остановки в системе Тиринса, но перед тем, как мы покинули дворец генерал-губернатора в Уильямтауне, я распорядился передать по официальным каналам короткое загадочное послание.
Я сам отправил это послание, помеченное печатью службы безопасности генерал-губернатора и с пометкой "высочайшая срочность". Оно попадет к императору, который узнает, что оно от меня.
Многое я мог бы изложить в письме. О смерти Оберлина, о неудаче "Гномона", об уничтожении вайядана-генерала Музугары и о побеге Ушары. Но я не мог говорить об этом, не допуская возможности, что письмо прочтут не только глаза Цезаря.
Я плыл на Форум, где, как говорят, ветер дует во все стороны сразу.
Форум, где нет твердой земли.
* * *
"Жаль, что капитан Гошал не пригласил меня помочь с последней трапезой", - говорил Нима, следуя за мной. "Я бы справился с этим гораздо лучше, чем этот его дурак-повар".
Не сбавляя шага, я завернул за последний поворот коридора, который привел нас к обзорной галерее и подъездному пути, и сказал: "Не ты один это ешь, Нима".
Служащий школы Немрут учтиво заметил: "Это неприлично, доми. Человек с положением должен есть как подобает".
"Ты суетишься, как старуха, знаешь об этом?" спросил я, открывая дверь. Она откатилась в сторону, в углубление в стене. За ней находилась тесная обзорная галерея - приемная с косыми окнами, идущими вдоль левой стороны и выходящими на подфюзеляжный трюм.
Сам "Аскалон" уютно устроился на своем месте прямо за окнами, вплотную прижавшись к стеклу. Так близко, что можно было внимательно рассмотреть его поцарапанную и покрытую язвами эмаль. Два года, проведенные в пустыне, наложили свой отпечаток. На плавно изгибающемся внешнем корпусе появились разводы, а красный пятиугольник, нарисованный на хвостовом плавнике, был практически стерт.
"Где Кассандра?" спросил я.
"Точно не знаю, доми", - ответил Нима. "Капитан ждет нас в офицерской столовой через двадцать минут".
"Он подождет", - отмахнулся я.
Казалось неправильным посещать обеды, передвигаться по кораблю по обычным делам. Казалось неправильным, что мир не остановился на Сабрате, что все не было приостановлено в погоне за Ушарой.
"Кассандра должна присоединиться к нам", - сказал я наконец, изучая свой корабль через стекло и свое призрачное отражение в нем.
"Она не была приглашена", - ответил слуга.
"Ты ее не видел?"
"Нет, доми", - ответил Нима. "Она была в гостях. Хотела побольше увидеть корабль, я думаю, перед завтрашней заморозкой. Юный Альбе, я думаю, будет присутствовать".
Уже девять дней в варпе. Эта мысль промелькнула в сером веществе моего разума. Осталось двадцать лет. "Гаделика" была не такой быстрой, даже близко не такой быстрой, как "Троглита". Гошал говорил мне, что она достигает максимума около 700C. 700C, и двадцать лет до Тиринса.
Проигнорировав упоминание Нимы об Эдуарде, я сказал: "Мне следовало отправиться на "Аскалоне". Мы могли бы добраться туда раньше".
"Мне казалось, вы сказали, что не хотите терять из виду остальных", - последовал ответ Нимы. "Не желательно, чтобы люди говорили или исчезали из поля зрения государственного аппарата".
Это были почти мои точные слова, и услышать, как меня повторяют, как попугая, с такой точностью, могло бы смутить, если бы я не провел половину вечности рядом с Валкой.
"Совершенно верно", - сказал я. "Просто мне хотелось бы сделать что-то еще".
"Вы уверены, что это… Существо-Наблюдатель сбежало?"
Лицо, отраженное в отполированном окне, изобразило кривую усмешку, и я с усилием сгладил ее, пробормотав фразу.
"Совершенно уверен", - ответил я ему.
"Что ж, если это так, доми, то у нас еще есть время", - сказал Нима, поправляя один из своих шелковых манжет. "Сьельсины тоже должны путешествовать. Возможно, им придется путешествовать дальше, чем нам".
Он был прав, и я признал это, положив руку ему на плечо, прежде чем повернуться, чтобы открыть шлюз. Металлическая решетка, проходящая по полу пуповины, зазвенела, когда мы проходили, и двери "Аскалона" с шипением открылись, когда мы проходили через передний воздушный шлюз у мостика. Как и прежде, я отказался от места на борту более крупного корабля, предпочтя сохранить свою прежнюю комнату на борту "Аскалона". Я только что вернулся со встречи с одним из младших медицинских офицеров, который сообщил мне, что ирчтани и сьеельсины спят спокойно - жизненные показатели в норме. Он сказал мне, что были некоторые опасения по поводу кровоснабжения.
Кровь спящих, как правило, смешивают с определенными фармацевтическими препаратами и замораживают, храня, как и самих спящих, при температуре, близкой к абсолютному нулю. Кровь может храниться практически бесконечно долго, нужно только отделить ее от коктейля консервирующих химикатов, которые предотвращают гемолиз при длительном хранении. Достаточно простой центрифуги, чтобы отделить кровь от защитных фармаконов, и доля крови, теряемой при замораживании, сокращается до менее чем одной части на тысячу.
Кроме того, в резерве часто хранятся синтетические кровезаменители на случай нехватки крови. Не менее трех раз я просыпался с такой фальшивой кровью. В таких обстоятельствах организму требуются месяцы на восстановление. Даже палатину требуется несколько недель, чтобы заменить имитированную кровь своей собственной, а последствия фальшивой крови - это усталость и мышечная слабость.
Если речь идет о пассажирах-людях, то большие корабли вроде "Гаделики" всегда брали с собой больше, чем было необходимо - даже "Аскалон" сохранял несколько запасных галлонов при почти идеальном холоде. Но у нас были лишь небольшие запасы крови ирчтани и сьельсина, пожертвованной живыми ксенобитами в преддверии нашего отъезда с Сабраты.
Этого должно было быть достаточно, и я так и сказал медицинскому офицеру.
Выбросив из головы мысли о крови, я спустился по лестнице с уровня мостика в свою каюту.
Клац. Клац!
Я застыл на лестничной площадке, вглядываясь в освещенный бра холл, где когда-то сражался с убийцей Александра, прислушиваясь.
Клац! Клац-клац!
Снизу раздался крик.
Тишина.
Клац!
Я стряхнул с себя Ниму и спустился вниз, свернув в открытые двери главного трюма маленького корабля.
"Усиленно тренируешься?" спросил я.
Кассандра отошла от тренировочного манекена, как будто это был любовник, и я застал их обоих раздетыми. Девушка отказалась от мандии, джаддианской туники и штанов, на ней были только облегающие брюки, заканчивающиеся чуть выше колена, и свободная рубашка, которая пугающе болталась на ее худой фигуре.
"Я просто..." Она выглядела почти смущенной. "На Сабрате от меня было мало толку, не так ли?"
"Anaryan..."
Она подняла тренировочный меч, который держала в руках, как будто это было какое-то украденное сокровище. "Мне нужно больше тренироваться. Чтобы стать сильнее. Чтобы..."
Я преодолел небольшое расстояние между нами и заключил ее в объятия. Положив одну руку ей на затылок, прижимая ее ухо к своему, я сказал: "Ты больше ничего не могла сделать".
"Как ты можешь это выносить?" Ее слова словно ветер пронеслись у меня над плечом.
"Я не могу", - ответил я. "Как ты думаешь, почему я был на Джадде?"
Она долго молчала, обхватив меня сзади за шею одной рукой. Я чувствовал, как она дрожит, как падают беззвучные слезы. Ужин капитана Гошала больше не казался важным. Не для меня.
"Мне не следовало брать тебя с собой, - сказал я наконец. "Я должен был позволить тебе остаться на Джадде".
Ее рука сжалась, и я почувствовал, как она покачала головой. "Не надо".
В одном слове заключено многое.
"Я оставил свою работу незавершенной", - сказал я ей тогда. "Я потратил впустую последние двести лет".
"Не говори так, Абба".
"Если бы я не приехал в Джадд..." Я сказал: "Возможно, это уже было бы сделано".
"Если бы ты не пришел в Джадд, меня бы не существовало, Абба", - сказала Кассандра, отстраняясь от меня, и ее пустая рука легла мне на плечо.
Я прислонил ладонь к ее лицу. "Я не имел в виду..."
"Я знаю", - сказала она и улыбнулась, глаза были мокрыми от слез. Она вытерла их. "Я не хотела, чтобы ты нашел меня здесь. Я думала, ты ушел на встречу с медиком".
Я обернулся и увидел, что Нима стоит прямо у двери в трюм, изо всех сил стараясь казаться частью обстановки. "У меня через полчаса ужин с капитаном Гошалом".
"Через пятнадцать минут, доми", - вмешался Нима, вечный повелитель времени.
"Через пятнадцать минут", - поправился я. Мы оба улыбнулись, посмеялись про себя над бедным Нимой. Слуга Немрутти пережил битву лучше, чем все мы. Он спасся от сьельсинов, избежал Ушары и всего остального, кроме отдаленного шума насилия. "Пусть некоторые вещи никогда не меняются, а?" Я потрепал дочь по подбородку.
Мы отстранились друг от друга.
"Тебе не нужно прятаться, - сказал я ей, - или стыдиться чего-либо. Ты выжила, дорогая девочка. Это самое главное". Я схватил руку, все еще лежащую на моем плече. "Ты придешь на ужин?"
Нима снова вмешался. "Доми, у нас мало времени!"
"Я знаю, Нима!" отрезал я. "Гошал подождет".
Но Кассандра покачала головой. "Я лучше останусь здесь".
Кивнув, я отпустил ее и повернулся, чтобы присоединиться к Ниме у двери.
"Ты отослал меня прочь!" Эти слова поразили меня, как плазменный разряд между лопаток.
Я не повернулся.
"Ты даже не попрощался!"
"Я попрощался в лагере".
"Я думала, ты на корабле, Абба!" Я услышал позади себя ее шаги по палубе. "Ты мог погибнуть!"
Я обернулся, вихрь имперского черного. "И ты могла умереть, Кассандра!" Она отступила на полшага. "И лучше умереть мне, чем тебе".
"Не для меня!" - запинаясь, сказала она.
"Анариан..." Я вскинул подбородок, пытаясь подобрать нужные слова. "Мне очень жаль. Но теперь ты знаешь, с кем и почему мы сражаемся. Ты видела сьельсинов и их бога. Я бы избавил тебя от этой битвы, если бы мог".
"Но ты не можешь!"
"Если бы мог", - повторил я, уже более твердо. "Девочка, я хочу, чтобы ты жила в мире, который наступит после всего этого. В лучшем мире". Я наполовину отвернулся. "Я не хочу для тебя ничего подобного".
Кассандра снова сделала шаг ко мне и сказала: "Не тебе решать, Абба".
"Но это так!" сказал я и попытался улыбнуться. Она сделала это проще. "Мы не можем сами решать, в каком мире нам жить, но мы можем изменить мир для тех, кто последует за нами".
"Я не следую за тобой, Абба. Я здесь и сейчас".
Значит, я призрак, опередивший свое время, подумал я, и моя улыбка застыла. "У нас с твоей матерью были такие же споры, знаешь? Она всегда была в ярости на меня… рвался в бой… оставляя ее позади".
"Но ты позволял ей сражаться с тобой!" воскликнула Кассандра.
"Да". И тут я обнаружил, что больше не могу смотреть на нее. "И она умерла".
Кассандра, казалось, ушла в себя.
Не обращая внимания на молчание и тучи, опустившиеся на нас обоих, я продолжил. "Она должна была быть здесь, понимаешь? Она должна была встретить тебя, состариться на Джадде. Я должен был лучше ее защищать". Я размышлял о том, как неестественно то, что мой ребенок ни разу не видел свою мать, даже при рождении. Это было... неправильно.
"Как это произошло?" Кассандра резко подняла на меня глаза. Она спрашивала и раньше, но я всегда уклонялся от ответа, говорил только, что она погибла в бою.
Я долго смотрел ей в глаза, зная, что должен что-то сказать.
Наконец я заговорил. "Ее корабль был сбит. Мы разделились во время боя. Ей пришлось эвакуироваться на другом транспорте. Мы были на связи, когда она погибла..." Я закрыл глаза и видел только этот клочок темноты, это окно в ночь.
Никогда, никогда, никогда...
"Я не должен был ее пережить", - сказал я наконец, не смея пошевелиться. "Я должен был сто раз умереть". Стыд, который я испытывал на Сабрате - когда выжил в битве с Ушарой, - вернулся, и я отвел взгляд. "В каком-то смысле это стыдно. Я так долго боролся, чтобы уберечь ее, но ее больше нет… а я все еще здесь".
Губы Кассандры сжались в тонкую, почти невидимую линию. "Ты всегда говоришь, что я должна отпустить то, что не могу контролировать", - сказала она. "Горе - это глубокая вода".
У меня вырвался грубый смешок, и я снова наполовину отвернулся. "Я очень плохой стоик, дочка". Я провел рукой по глазам. Все еще чувствовалась слабость после пережитого на Сабрате.
"Это правда, что ты умер?" Вопрос прорезал мгновение, отделив время настоящее от времени прошлого.
Я резко поднял на нее глаза - слишком резко, чтобы отрицать это.
Я кивнул. Ей пора было знать.
"Они сказали, что ты потерял голову", - произнесла она, с трудом веря в то, что слова слетают с ее губ.
Я бросил взгляд на Ниму, который все еще стоял в дверях.
Помедлив, я кивнул.
Кассандра не шелохнулась. На мгновение мне показалось, что она отвернется, или рассмеется, или обругает меня дураком. Но она видела Ушару, видела, как я творил чудеса той черной ночью в пустыне. Медленно - очень медленно - она кивнула.
Настал ее черед молчать, но и я не мог говорить.
У меня пересохло во рту… Я всю жизнь старался не говорить ей об этом, и теперь она знала все до конца. Какая польза от молчания?
"Я ..." Я снова посмотрел на Ниму, желая, чтобы он был Гибсоном, Валкой, Паллино, кем-нибудь еще, кто мог бы помочь мне в этот момент. "Я … это был Араната Отиоло. Сьельсинский принц. Я был очень молод. Моложе тебя".
"Он убил тебя?"
"Оно", - сказал я, удивленный ядом, прозвучавшим в этом слове. "Оно убило меня. Тихий отправил меня обратно".
"Тихий?" повторила Кассандра. "Что же это такое?"
Наконец-то мы подошли к этому вопросу. К разговору, единственному, который имел значение. Истина.
"Тихий - это..." Что? Народ? Разум? Бог? Воспоминания Ушары вспыхнули во мне. Воспоминание о падении, о том, что мы были брошены в эту вселенную против своей воли, брошены рукой того, кто создал нас.
Кассандра уставилась на меня, и прошло мгновение, прежде чем я осознал, что сказал, и перевел: "Абсолют". Когда это, похоже, не дало ответа на вопрос девушки, я попробовал еще раз. "Тихий - это… сущность. Личность. Как Наблюдатели, может быть, но больше. Он… хочет помочь нам против сьельсинов, против Наблюдателей".
"Зачем ты ему нужен?" - спросила она.
"Потому что..." Как я мог сжать титанические видения, которые видел, в простой ответ? "Потому что я должен сыграть свою роль. Правильный человек в правильном месте и в правильное время может изменить баланс. Я должен положить конец всему этому. Остановить сьельсинов. Наблюдателей". Я улыбнулся, чувствуя огромное облегчение. Я десятилетиями боялся этого разговора, и вот наконец он состоялся - и Кассандра не сбежала. "Мне так много нужно рассказать тебе, mia qal".
"Тогда расскажи мне!" - сказала она, и я увидел в ней железную волю тавроси и чуть не заплакал.
"Мастер Марло", - Нима семенящим шагом приблизился ко мне, ноги в тапочках заскрипели по металлическому полу. "Капитан ждет".
"Черт бы побрал капитана, Нима!" Я поднял руку, чтобы заставить его замолчать.
Невозмутимый, мой слуга продолжил: "Возможно… вы могли бы вернуться к этому вопросу после ужина".
Я огляделся, переводя взгляд с мужчины на дочь, ощущая то давление времени, которое с годами преследует нас все сильнее. Мой долг перед капитаном, перед моей дочерью.
Мое осознание собственного преклонного возраста.
"Возможно..." сказал я, вторя слуге и соглашаясь с ним. "Возможно, нам стоит поговорить позже. Есть многое, что тебе… следует знать. Я думаю, пришло время рассказать тебе все".
"Я бы хотела этого", - согласилась Кассандра… и Абба!" Она резко шагнула вперед, уставившись на меня своими изумрудными глазами.
"Да, Anaryan?"
"Не отсылай меня снова", - произнесла она, превратив слова в приказ. "Я готова. Я буду готова".
Возможно, так оно и будет… Подумал я, удерживая ее взгляд, видя Мастера меча Джада - всего на мгновение. И все же она была моей дочерью. Будущим… и последний след моего прошлого.
"Я бы избавил тебя от всего этого", - воскликнул я, вскидывая руки, чтобы охватить весь корабль.
"Но ты этого не сделал!" возразила она: "Ты не можешь!"
"Я постараюсь", - ответил я и, когда ее лицо вытянулось, добавил: "Но я больше не буду тебя отсылать".
Она почти сразу просияла и бросилась обнимать меня, уронив тренировочный меч на палубу. Я прижал ее к себе, не обращая внимания на присутствие Нимы, капитана, Ушару, самого Дораяику.
Из всего, что я когда-либо знал - находил, утверждал или создавал, - она была единственным, что я создал для себя. Не для Империи, не для Императора. Не для Красного отряда, которого больше не было. Даже не для Валки - на самом деле - и не для ее памяти.
Кассандра была единственным, что имело значение.
Она была всем.
И все же я не знал, что солгал ей в тот момент, хотя тень будущего простиралась над нами, отбрасываемая грядущим светом.
И все же это была ложь, даже сейчас.
Как часто мы говорим неправду, сами того не подозревая!
Как часто нам не удается действовать в соответствии с Правдой!
ГЛАВА 30
ВЕЧНЫЙ ГОРОД
Золотистый свет лился в носовые иллюминаторы, когда мы спускались, "Аскалон" грохотал под нами, пока мы проносились в верхних слоях атмосферы Форума, проходя через владения завывающего ветра на высоте ста миль к тому месту, где воздух был чистым. После нескольких дней стояния в очередях на звездолетах над розовым газовым гигантом в ожидании разрешения на спуск мы наконец-то покинули "Гаделику" на орбите и прошли карантинные процедуры, введенные для защиты столицы от Гнили.
Из огромных, как луны, облаков появились золотистые флайеры, чтобы сопровождать нас на подлете. Сидя в одном из откидных кресел позади себя, я слышал, как Кассандра ахнула, ибо вот он, мерцающий, как дворец мечты, на сверкающей линии горизонта, огромный, как любое из величайших судов, построенных руками человека.
Вечный город.
Его башни, не такие высокие, как шпили мифического Илиона, а бездонные, как море, тянулись столбами из слоновой кости и мрамора, от облака к облаку, величайшие высотой в тысячу этажей, с балконами и высокими окнами, соединенные одна с другой трамвайными путями, виадуками и тонкими изящными мостами. Целые острова располагались на массивных плитах, поддерживаемых репульсорами, их поверхности были густо застроены зданиями-бастионами и усеяны висячими садами, богатыми зеленью. Над всем этим парило блюдце Кампуса Рафаэля, где находился Зал Короля-Солнца и правительственные здания, многоколонные залы и белоснежные башни, в которых размещался огромный и непостижимый механизм Империи.
Это был Олимп, воплощенный в реальность.
"ISV Аскалон", это Марсианский Рыцарь-Коммандер Кантон Кас. У меня приказ сопроводить вас в Порта Леонору, посадочная площадка Альфа один-семь. Повторяю. Посадочная площадка Альфа один-семь".
"Один-семь, коммандер Кас", - ответил Эдуард Альбе, сидящий в кресле пилота. "Понял. Мы будем следовать за вашим эскортом".
Марсианский флайер слева от нас набрал скорость, внося нас в тень самых дальних ветвей Вечного города. Здесь спускались огромные шпили, сталактиты из белой облицовки и стали высотой в сотню этажей. Мы медленно следовали за нашим эскортом среди их ветвей и видели флайеры и челноки, снующие среди них.
Кассандра расстегнула ремень безопасности и встала позади меня. "Это невероятно!" - воскликнула она. "Я думала, что Джадд прекрасен, но Альказ дю Бадр по сравнению с этим - ничто!"
Она не ошибалась, несмотря на величие Джада и всю его великую красоту, это была маленькая нация. Вечный город был самой мощью, подтверждением огромных достижений человеческого интеллекта и имперской воли Соллана. Ничто столь огромное не должно летать - и все же оно летало.
Порта Леонора притаилась на окраине Вечного города - один из семи его звездных портов, самый удаленный от Кампуса Рафаэля и правительственных зданий.
"Они хотят, чтобы нас доставили с минимальным шумом, насколько это возможно", - сказал я, отстегиваясь от кресла штурмана, пока Эдуард вел корабль над площадкой - огромной металлической плитой, окаймленной лишь узкими перилами. Над площадкой проплывали розовые облака, на этой высоте в основном состоящие из водяного пара. Вдали виднелась огромная масса парусной стены, далеко за пределами самых дальних башен самого города. "Видишь это?" спросил я Кассандру, указывая на нее. "Это ветрозащита. Она не дает ветрам Кориолиса разорвать город на части и сдуть нас с платформ".
"Они устроили неплохой прием", - заметил Эдуард. "Как думаешь, кто сидит в кресле?"
Я проследил за его взглядом к приемному помосту в дальнем конце посадочной платформы. Мужчины в бело-красных комбинезонах портовых властей поспешили к нам, когда "Аскалон" опустился на площадку.
Я видел, как двое мужчин тянули топливопровод от катушки с одной стороны, а еще больше спешили по своим делам. За ними, на помосте, ждала целая сотня марсианских гвардейцев в алых доспехах, на нагрудниках которых была изображена красная планета с белой шапкой и ее спутниками-близнецами. Я отметил их командира по его красному плюмажу. Позади них, на самой сцене, стояла толпа почетных персон: логофеты в серых мундирах. Пара схоластов в зеленом. Я не заметил никого из канцлеров в их черных мантиях и высоких египетских митрах. Все собрались перед закрытым паланкином, увешанным занавесями из серебристой органзы, киновари и золотой ткани.
"Это андрогины из Авентийского дома, - сказал я, указывая на группу одинаковых слуг в красных одеждах, и белых париках. "Значит один из членов семьи".
"Не Его Сиятельство, конечно?" Эдуард поднял на меня глаза. Молодой Альбе, конечно, был музейным католиком, но печать императорской божественности - вещь, которую трудно отрицать в лицо. Я почувствовал, как Кассандра напряглась в своем кресле. Она была воспитана на историях о Цезаре, росла, слыша, как ее отец ударил по лицу живого бога и выжил.
Она была права, что боялась, как и я, но все равно сказала: "Цезарь с флотом, как я слышала".
"Он мог вернуться", - возразил Альбе, приглаживая свои волосы, смазанные делийским маслом. "Mère de Dieu ..."
"Это не Его Сиятельство. Сопровождение слишком мало. Здесь нет флабеллы, - сказал я, имея в виду украшенные перьями посохи, которые несли перед троном императора, - и я не вижу лорда Никифора".
"Кто это?" спросила Кассандра, вставая.
"Лорд-камергер?" поинтересовался Эдуард.
"Тень императора", - пояснил я и, улыбнувшись Кассандре, добавил, вполголоса: "Его Нима". Никифор был гораздо большим, чем это. Глава дворцовых андрогинов, служивших Кровавому Императору, был ближайшим доверенным лицом Вильгельма - возможно, единственным настоящим другом императора.
Кассандра издала губами тихое "о".
"Опускай трап", - сказал я, хлопнув Эдуарда по плечу. "Давайте пойдем и совершим надлежащие земные поклоны, хорошо?"
* * *
Несмотря на мой непринужденный вид, я почувствовал, как во мне шевельнулся страх - левиафан неизвестной массы и силы, бушующий прямо под моей поверхностью. Император всегда был моим единственным настоящим союзником при дворе, моим покровителем и защитником. Миссия, вызволения меня из моего джаддианского изгнания была делом строжайшей секретности, а это означало, что кто бы ни пришел встретиться со мной, почти наверняка не имел представления о том, как и почему лорд Адриан Марло - печально известный беглец, явный предатель и потенциальный рецидивист - прибыл на Форум.
К тому времени как я добрался до трюма, трап полностью опустился, и в отверстие проник прохладный ветерок и вездесущий облачный туман Форума. Не успели мои сапоги стукнуть по верхушке трапа, как зазвучал горн, и голос какого-то герольда возгласил.
"Лорд Адриан Анаксандр Марло!"
Все мои титулы были отменены. Ушел Верховный Комендант, ушел Рыцарь-Коммандер. Орден "За заслуги" был сорван, а Травяной венок сбит с моей головы. Даже Викторианский было вычеркнуто из моего имени, хотя отражало ли это какие-либо официальные изменения в моем доме или геральдике, или же было всего лишь мелким оскорблением, я не мог предположить.
Я был одет в черную форму имперского офицера, длинное подпоясанное пальто с высоким воротником и широкими рукавами. Красные аксельбанты с золотым тиснением свисали с моего правого плеча. Нима и юный Альбе шли чуть позади Кассандры и меня. Нима тщательно починил красно-золотую мандию, и теперь одеяние свободно свисало с ее левого плеча, ниспадающий рукав был пуст, рука висела в одеянии, как на перевязи точно так же, как это часто делал Олорин. Под ним она носила черное от Марло, хотя с ее заплетенными в косу волосами, черными, как чернила, нельзя было отрицать родства между нами.
Я взял с собой лишь самую малочисленную охрану. За мной последовали Анназ с Инамаксом и десятью воинами-ирчтани. Их когтистые лапы стучали по трапу, пока я спускался и вдыхал разреженный воздух Форума.
При звуке серебряной трубы марсиане, как один, вытянулись по стойке смирно, а их центурион - огромный мужчина с рядом фалер (
Я резко остановился, Кассандра на шаг позади и справа от меня.
В паланкине никто не пошевелился.
Из динамиков на доспехах центуриона раздался свисток, и марсиане расступились, образовав между собой проход.
Еще один марсианин, на этот раз в позолоченных доспехах и алой накидке, без шлема на бронзовом, покрытом шрамами лице, зашагал по проходу. Он остановился в пяти шагах от меня, на его грубом, обезображенном лице отразился шок. По его обмундированию я принял его за командира и догадался, что перед нами рыцарь-коммандер Кас, человек, который приказал нам высадиться.
"Per Mars ipsham!" - произнес он на вульгарном марсианском языке. "Это действительно вы".
"Коммандер", - сказал я, желая задать тон, и отдал честь. "Я проделал долгий путь по делу чрезвычайной важности. Необходимо, чтобы я..."
"Адриан Марло!" Рыцарь-коммандер вытащил и разжег меч высшей материи, направив его острие прямо мне в грудь. "Во имя Марса, бога войны! Во имя Вильгельма из дома Авент, который является Богом-Императором! Вы арестованы!"
"Арестован!" Нима, запинаясь, шагнул вперед. "Арестован? За какое преступление?"
"За нападение на императорскую особу", - речитативом произнес рыцарь-коммандер Кас. "За измену Империи. За бегство от имперского правосудия!"
"А теперь слушай сюда, негодяй!" Нима шагнул вперед, роясь в своей куртке. "У моего хозяина есть письмо об императорском помиловании, выданное вашим императорским хозяином". Он достал письмо, о котором шла речь, размахивая им, как мечом. "Здесь сказано, что все обвинения сняты! За личной печатью вашего императора!"
Рыцарь-коммандер Кас выхватил документ из кулака Нимы, внимательно изучая каждую строчку. Он напрягся и, повернувшись, жестом подозвал центуриона. Младший марсианин подошел, и Кас протянул ему письмо. "Покажи ей".
Мои уши навострились при этих словах, и я пристально посмотрел на командира и его центуриона, на рядовых и андрогинов в их белых париках.
Она.
Я мог догадаться, кто была та особа в крытом паланкине, которая пришла арестовать меня в тот момент, когда я прибыл, и почему она приехала с такой небольшой свитой.
Императрица Мария Агриппина всегда была моим врагом, полагая, что я, в конце концов, ударил ее августейшего супруга и таким образом показал себя невоспитанным негодяем, каким она всегда меня считала. Она пришла за мной, когда император скрывался за пределами планеты. Приказала мне приземлиться в таком уединенном месте - на самой окраине Вечного города и далеко внизу, - чтобы я мог исчезнуть в этом затянутом облаками лабиринте и чтобы меня больше никогда не видели.
Центурион подошел к паланкину, передал письмо андрогину, который пропустил его внутрь.
"Кто там, Абба?" спросила Кассандра, шепча на джаддианском.
Я сделал незаметный жест, чтобы она замолчала, держа руку наготове.
Андрогин, передавший письмо, сделал шаг вперед и заговорил чистым голосом кастрата: "
"Это действительно были мои слова!" сказал я, придвигаясь, оставляя Кассандру, Ниму и Эдуарда позади, так что я встал почти вровень с рыцарем-коммандером и центурионом. "Но моя миссия, мое дело - это дело между мной и Его Императорским Сиятельством. Я буду говорить с Цезарем, и только с Цезарем".
Андрогин сделал небольшую паузу, прислушиваясь к словам своей хозяйки, а затем закричал: "Цезаря здесь нет! Он на фронте!"
"Я знаю это!" ответил я, хотя часть меня надеялась, что он вернулся за годы, прошедшие после моего отъезда из Джадда. "У меня не было возможности связаться с ним напрямую, а то, что я должен сказать, нельзя доверить никому другому".
"Вы могли бы пойти в другое место!" - ответил андрогин после необходимой задержки ответа - это было почти как разговор с кем-то на глубокой орбите. "Зачем приходить на Форум?"
"Потому что мне нечего скрывать!" заметил я, - "Чего не скажешь о вас, Лучезарное Величество. К чему такая секретность?"
"Потому что вы носите свой позор, как корону, милорд!" - раздался сочный женский голос из крытого паланкина. "Вижу, века не омрачили ваших щек!"
С одной стороны паланкина появилась нога в сандалии, и ближайший андрогин поспешил помочь женщине, сидевшей внутри. Появилась одна рука в кольце, и слуга взял ее, откинув покрывало, чтобы женщине было легче выйти. Она повернулась и посмотрела на меня, другой рукой касаясь украшения из тонкого золота, которое удерживало ее пышные рыжие волосы.
Позади себя я услышал прерывистый вздох Кассандры и разделил его.
Говорят, что женщины Авентийского дома - самые красивые в человеческой вселенной. Сама Мария Агриппина была прекрасна, как любая из гурий княжеских гаремов в Джадде, как евгенические чудеса Воргоссоса, как сама Ушара. Женщина, поднявшаяся из паланкина, была одета в платье сияющего белого цвета с широкими рукавами, внутренняя сторона которых светилась красным, как и ее волосы. Золотая вышивка сверкала на манжетах, украшала бюст и перед платья. Тонкий золотой обруч без единого драгоценного камня сиял на ее белоснежном лбу, а глаза были похожи на осколки малахита, отполированные гладкой водой небесной реки.
Она улыбнулась мне, ведь я, должно быть, представлял собой забавное зрелище.
Женщина, стоявшая на помосте для приемов, была прекрасна, как ни одна из тех, кого я видел в Империи или на Джадде: высокая и царственная, как любая королева, прекрасная, как Галатея, созданная рукой Пигмалиона... прекрасная, как сама императрица, так похожая на нее тогда, что почти идентичная - ведь она была отпрыском того самого королевского краснолистного дерева.
Но она не была императрицей.
"Выражение твоего лица!" - сказала она, улыбаясь, как солнце. "Я бы не стала устраивать эту маленькую встречу ни по какой другой причине, но мы с Аврелианом решили, что лучше встретиться с тобой здесь, пока остальные не пронюхали о твоем прибытии".
"Селена?" Я склонил голову набок, озадаченно глядя на нее.
Время превратило девушку в полноценную женщину. Там, где раньше принцесса казалась неуверенной в себе, теперь она стояла со спокойным самообладанием, которое могли обеспечить только столетия политиканства. Девушка, которую я знал, была молода - тогда она была такой же юной, как Кассандра. Это было совершенно другое существо. В ней была сила, уверенность, которых я не чувствовал при нашей последней встрече.
"Да, - сказала она, - это я".
Я поклонился, широко раскинув левую руку, а правую прижав к сердцу. "Ваше высочество, чрезвычайно рад снова видеть вас. Это неожиданная честь".
Селена склонила голову, теребя одно из своих колец. "Неожиданно для нас обоих. Я не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова, после..."
"После того как я ударил твоего отца", - сказал я, не отрицая этого.
Я почувствовал, как марсиане дружно стиснули челюсти.
"Именно так". Лицо принцессы нахмурилось, и она на мгновение замолчала, продолжая крутить в пальцах кольцо. "У вас все еще есть враги при дворе, милорд. Мой брат, принц Аврелиан, не из их числа. И я тоже".
"Он послал тебя?"
"Я сама себя послала", - сказала она. "Я, кажется, единственный человек здесь, на Форуме, которого можно назвать… другом".
Я заметил ее колебание и догадался о его смысле. Мы были обручены - Селена и я, - хотя никогда не были официально помолвлены.
"Мы друзья, Селена?" спросил я, изучая эту евгеническую скульптуру лица. Как же она стала похожа на свою мать! Те же широко раскрытые глаза, тот же изогнутый скульптурный лоб, тот же тонкий нос и полные губы, тот же заостренный подбородок. Казалось странным, что друг должен так походить на врага. Сколько лет она прожила с тех пор, как мы расстались? Двадцать? Пятьдесят? Сто? Нет, не так много. Перед нами была женщина в полном расцвете своей молодости и могущества, принцесса мужчин. Мне не нужно было спрашивать, я знал, что большую часть прошедших лет она провела в своем стеклянном гробу, видя застывшие сны.
Ее разбудили в тот момент, когда мы прибыли.
Она лгала. Она пришла не по своей инициативе.
Ее послал Аврелиан.
Ее сохранили до этого дня.
"Если… таково твое желание", - ответила она. "Я надеялась, что ты мне доверяешь. Вот почему я пришла тайно. У нас есть подготовленное для тебя место. Оно довольно безопасное".
"Могу я передать сообщение твоему отцу?"
Селена покачала головой. "С тобой поговорит Аврелиан".
"Этого недостаточно, ваше высочество", - сказал я, повысив голос. "Я должен поговорить с императором. Мне приказано ничего не говорить о моей миссии никому, кроме него".
Рыцарь-коммандер Кас больше не мог сдерживаться. "Предатель! Ты осквернил себя, напав на живого бога! И теперь ты требуешь привилегии аудиенции?"
"Молчать, рыцарь-коммандер!" скомандовала Селена, и Кас опустил голову. "Вы должны простить сэра Кантона, милорд. У него доброе сердце, и он любит моего отца, как и все члены его ордена". Она спустилась на первую ступеньку с помоста, волосы развевались на ветру. "Но он прав. Когда вы в последний раз видели моего отца, то ударили его. Почему мы должны удовлетворить вашу просьбу?"
Ложь далась легко. "Я ударил его", - сказал я, оглядываясь по сторонам. "Я ударил его, и все это знают. Были свидетели, записи, истории о моем злодеянии, распространившиеся по сети данных. Спроси себя: мог ли один невооруженный человек - даже Адриан Марло - сбежать из камеры на борту имперского линкора - сбежать с того линкора - совершенно без посторонней помощи?"
Селена моргнула. "Ты хочешь сказать, что вы это спланировали? Отец и ты?"
Пусть она верит во что хочет.
"Я говорю, что был там, где мне нужно было быть", - сказал я, бросив взгляд на молодого Эдуарда - специального агента 2, Имперская канцелярия, Отдел контактов. "Джадд находится ближе к Сабрате, чем фронт. Не так ли?"
Молчание со стороны принцессы, марсиан и андрогинов. Логофеты и схоласты зашевелились, бормоча.
"Так и есть". Принцесса Селена к тому времени уже спустилась на нижний уровень, каблуки громко стучали при каждом шаге. Я увидел мерцание щита вокруг нее, когда она поравнялась с центурионом и его командиром.
Почувствовав, что настал мой момент, я заявил: "У меня есть информация, жизненно важная для военных действий. Произошла битва - по крайней мере, я могу это утверждать, - и хотя мы одержали победу, сейчас существует угроза человечеству, более страшная, чем любая другая, с которой мы еще не сталкивались. Ваш командир называет меня предателем. Я много кто, Ваше Высочество, но не это. Зачем мне быть здесь, рисковать всем, если не по крайней нужде?"
Селена перевела взгляд на Кассандру, и на мгновение показалось, что она не услышала ни единого слова из всего, что я сказал. Ее рот был открыт, язык балансировал на грани речи. "Ты..." - начала она, переводя взгляд с лица Кассандры на меня, - " ...его дочь. Не так ли?"
Опомнившись, Кассандра сделала реверанс. "Да, Ваше Высочество".
"Принцесса", - сказал я, поклонившись. "Моя дочь, Кассандра".
"Понимаю", - глаза Селены вернулись ко мне, и в них было что-то - почти грусть, почти понимание. Она снова посмотрела на Кассандру. "Твоя мать… доктор Тавроси? Ондерра, не так ли?"
"Да, Ваше Высочество", - ответила Кассандра.
"Я вижу ее в тебе, хотя, к сожалению, не знала ее хорошо". Она резко вдохнула, вернув взгляд на меня. "Я прочитала прощение моего отца. Это несколько облегчит ситуацию. Мы приготовили место в Аркс Калестис для тебя и твоих людей". Она оглядела Ниму, Эдуарда и ирчтани. "Есть ли еще люди?"
"На орбите, Ваше Высочество", - сказал я. "Мы путешествовали на борту десантного корабля "Гаделика", но подумали, что лучше оставить их на орбите в свете карантинных проблем. Было проще проверить только нас четверых..." Я жестом указал на четверых людей из моей компании. "Ирчтани невосприимчивы к Болезни Леты."
Селена понимающе кивнула. "Очень хорошо. Пусть они остаются там".
"У нас нет причин подозревать чуму. Ее не было на Сабрате". Принцесса повернулась, пока я говорил, и, взяв меня под руку, повела через ряды своей марсианской охраны.
"Мы трижды побеждали ее здесь", - пояснила она. "Вы сами прошли через карантин. Знаете, насколько строгим он стал". Мы поднялись по ступенькам на приемную площадку, и я увидел, что на палубе позади ждут неприметные белые правительственные флайеры без надписей. Я остановил ее там. "Вы планировали меня арестовать".
Она улыбнулась. "Только для того, чтобы как можно быстрее обеспечить тебе прикрытие. Несомненно, здесь есть те, кто предан… скажем, другим интересам. Они доложат своим хозяевам, но письмо отца обеспечивает нам прикрытие. Сэр Кантон возглавит вашу охрану, пока вы остаетесь в Арксе". При этих словах я оглянулся на покрытого шрамами солдата с бронзовым лицом. "Я должна сказать, лорд Адриан", - продолжила Селена. "Вы безупречно рассчитали время".
"Почему это, Ваше Высочество?"
Она остановилась и посмотрела на меня. Я забыл о ее высоком росте. Она была почти с меня. Веки ее глаз были слегка подведены красными тенями. "Ты не знаешь?"
"Знаю что?"
"Лотрианцы в полном составе форсировали Пояс Расана. Они напали на Джадд и Верхний Стрелец".
Наконец-то это случилось. Падение второго молота на имперскую наковальню. Я думал об окруженном Джадде, о бомбах, падающих на Джахаррад, на острова Альбулкам. О комиссарах с черными гербами и о том, как гвардия Конклава разграбила Дом Вулкана. Когда лотрианцы хлынули через Пояс в цивилизованный космос, а сьельсины обрушились на восточные провинции вдоль залива между Центавром и Стрельцом, Империя подверглась нападению на двух фронтах. Джаддианцы, возможно, будут вынуждены отозвать свои армии клонов, чтобы защитить свой дом, оставив обширные пространства востока нашим потрепанным легионам.
Из всех королевств людей Лотрианское содружество было вторым по размеру и могуществу после самой Империи, и они предали Землю и всех ее детей, продали свои души и свой народ сьельсинам. Долго мы ждали прихода их армий, и если бы это время наступило сейчас...
"Джадд пал?"
"Сама священная планета? Нет", - ответила Селена. "Но Аврелиан созвал военный совет. Сообщения приходят со всей галактики. Делегаты прибывают на Форум, прибудут в течение ближайших нескольких лет. И они приведут свои армии".
"Их армии?" спросил я. "Идут сюда?"
Она схватила меня за руку. "О да, - воскликнула Селена, - все Дети Земли, которые еще верны, наконец-то собираются вместе".
ГЛАВА 31
АВРЕЛИАН
На следующий день сэр Кантон Кас появился в дверях апартаментов, отведенных для нас с Кассандрой в Аркс Калестис, вместе с двумя десятками марсианских гвардейцев. Аркс находился за Залом Короля-Солнца, в стороне от Перонского дворца и Кампуса Рафаэля. Огромная квадратная башня из белого камня и стали высотой в сто этажей возвышалась над площадью Кампуса, откуда открывался вид на обширную ротонду и покрытые золотой черепицей крыши Зала. Он был построен для размещения марсиан и служил им базой и казармами.
Когда-то древняя планета Марс служила первым императорам в качестве исправительной колонии, первого звена в цепи, последними звеньями которой стали Белуша и Малый Пагус. Теперь же это была совсем другая планета - родина воинственного народа и боевой культуры, чьей единственной целью было пополнение рядов собственных легионов Императора.
Каждый марсианский мальчик подвергался жестокой тренировке в пустынях и речных долинах этого красного и почтенного мира, и тем, кто дожил до своей Эфебеи, была оказана высшая честь: покинуть Марс и отправиться на службу самому Марсу. Императору Соллана. Живому Богу.
Их мир был странным и замкнутым, их культ - мало чем отличался от культа бога-нежити, которому поклонялся Эдуард, - которому Капелла позволила сохраниться. Они были старше первых литаний, первых святилищ, первых жертвоприношений Земле и Иконе, и служили Кровавому императору почти с самого рассвета Империи.
И тогда какое-то время они были и моими защитниками.
Я чувствовал себя заключенным, шагающим между моими охранниками. Они подвели меня к лифту, а затем к трамваю, который двигался по закрытому туннелю. Мы вышли в подвал, который больше походил на палубу какого-нибудь имперского линкора, чем на барочное великолепие дворца над нашими головами. К этому моменту, должно быть, уже просочилась информация о нашем прибытии. Повсюду были камеры слежения, логофеты, слуги. Мое лицо было известно, пользовалось дурной славой, и наверняка кто-то из охранников или служанок в Aрксе прошлой ночью шепнул об этом кому-то другому.
Половина моей охраны покинула нас у следующего лифта, и я был вынужден втиснуться в вагон вместе с дюжиной марсиан в малиновых доспехах. Сам вагон был сделан из кровавого дерева и латуни, пол выложен бело-черной мраморной плиткой с латунной инкрустацией, совершенно не сочетающейся с черным корабельным металлом этого секретного подвала. Бесшумно двигаясь, он перенес нас в такой же коридор, как и он сам, богато выложенный плиткой, стены и потолки обшиты темными деревянными панелями, окна из алюмостекла, похожего на хрусталь, с видом на парящие башни и окутанные облаками колоннады этого города смертных богов. В наших собственных апартаментах были только узкие окна, и я постоял мгновение, пораженный красотой всего этого.
Вечный город был жемчужиной в короне имперских достижений, перигелием самой цивилизации. За это стоило бороться.
Наследный принц Аврелиан, старший сын императора, сидел за массивным письменным столом из темного дерева с черной смолистой инкрустацией. Его волосы были белыми как снег, а тонкий обруч, украшавший его голову чуть выше ушей, казалось, тяжело давил на него. Он поднял глаза при моем приближении и, положив серебряный стилус в подставку для ручек, жестом прогнал проплывающие перед ним голографии.
"Лорд Марло для вас, мой принц", - отчеканил рыцарь-коммандер Кас, отдавая честь.
"Понятно", - сказал Аврелиан, сузив глаза. "Очень хорошо, рыцарь-коммандер".
Марсианин отдал честь, и со своими людьми удалился, причем двое последних прикрыли за собой тяжелые деревянные двери с тихим, но твердым звуком.
Принц Аврелиан не заговорил сразу, а продолжил внимательно изучать меня. Было трудно не встать по стойке смирно, но я не сдвинулся с места. У меня больше не было ни звания, ни титула, а значит, не было необходимости вести себя как солдат.
"Вам нечего сказать?" - спросил старый принц, откинувшись в кресле. Одежда на нем была из тонкого сукна, красная туника расшита золотом, и из золота была тяжелая квадратная цепь, обозначающая должность, которая обвивала его широкие плечи. Небольшая тога, свисавшая с левого плеча - не закрывая руку, - была белой, как его волосы, а на лице лежал отпечаток веков и многих забот.
"Вы были молоды, когда я видел вас в последний раз", - сказал я, вспоминая стоического, но красивого принца, рыжеволосого, как и все ему подобные.
"Как и вы, лорд Марло", - сказал он, указывая на обитое гобеленом кресло напротив него. "Я не уверен, к кому из нас Время, Вечно Быстротечное, было добрее. Я отметил больше лет, чем вы, я полагаю - здесь, на форуме - и все же эта двуликая сила довела вас гораздо сильнее, или так кажется".
Я улыбнулся и ничего не сказал.
"Зачем вы здесь?" - спросил принц.
"Это дело вашего отца, мой принц", - сказал я. "Я приехал по его делу".
"Я не знал, что у моего отца есть какие-то дела на..." Аврелиан проверил распечатку, лежащую на столе перед ним. " ...Сабрате? Где именно это находится? Я не слышал о такой".
Положив локти на подлокотники обитого гобеленом кресла, я сложил руки перед собой. "Это во Внешнем Персее, на границе. Мы проезжали мимо Тиринса".
Аврелиан подпер подбородок кулаком, облокотившись на подлокотник своего кресла с высокой спинкой и богатой обивкой из кожи. "В моих отчетах об этом месте говорится немного и мало. Некоторые интересы Горной гильдии в системе и на самой планете. Экспорт слоновой кости" - это кости местных китовых червей - но не более того. Это незначительный форпост… не имеющий практически никакого значения".
Слушая, я массировал древний шрам от криоожога, который охватывал мой большой палец. Похоже, слухи о руинах Вайарту никогда не попадали в общие сведения, иначе Аврелиан наверняка добавил бы их в свой список.
Когда я снова промолчал, ноздри Аврелиана раздулись. "Лорд Марло, - начал он, - позвольте мне быть с вами откровенным: слухи о вашей дурной славе распространились по всей Империи. Это гноится здесь, при дворе. Его Сиятельство, мой отец, может, и помиловал вас, но Львы, марсиане, Капелла - особенно Капелла - никогда не простят того, что вы совершили. До вчерашнего дня я и сам не знал о помиловании отца и намеревался поместить вас в бастилию".
"Так вот почему я нахожусь в Аркс Калестис?" спросил я. "Позолоченная тюрьма?"
"Именно так", - отрезал Аврелиан и наклонился вперед. "У вас мало друзей при дворе. Я один из них только из уважения к человеку, которым вы были. Я бы не хотел, чтобы вас задушили здесь во сне или убили при крушении какого-нибудь шаттла, но если вы хотите, чтобы я помог вам, вы должны дать мне что-нибудь. Почему вы были на Сабрате?"
На стене позади Аврелиана висел портрет императора. Это был стандартный портрет, который можно увидеть во всех государственных канцеляриях и кабинетах префектов во всех мирах под Солнцем: Его Сиятельство одет как офицер легиона, в белое, а не в черное, с красно-золотой тогой через левое плечо, правая грудь увешана медалями - только это был портрет. Оригинал. Я увидел подпись Вьянелло в правом нижнем углу. Этот человек написал портрет Вильгельма и портреты пятнадцати предыдущих императоров, начиная с Рафаэля VII и тринадцатого тысячелетия.
Почти пять тысяч лет. Беднягу держали в состоянии фуги, выводя из него только на то время, которое требовалось ему для написания следующего портрета.
Возможно, он переживет саму Империю.
"Мне приказано не говорить", - ответил я.
"Я - Канцлер Солланской империи! Лорд-директор Имперской канцелярии! В Империи нет ничего, чего бы я не знал".
Та часть меня, которая оставалась учеником Тора Гибсона, балансировала на грани того, чтобы указать, что это не может быть правдой, поскольку вопросы задавал принц, но я придержал язык.
"Вы путешествовали в компании специального агента Эдуарда Альбе. Если я не получу это от вас, я получу это от него".
Я хмыкнул, оглядывая кабинет. Высокие арочные окна, пилястры с прожилками, резные деревянные панели и книжные шкафы, запах старой кожи и пожелтевшего пергамента. Принц был совершенно прав. Он не мог заставить меня говорить, но он узнал бы историю от Эдуарда. Мне следовало оставить этого человека на борту "Гаделики". Я мог бы потянуть время.
Нет, нет, это было неизбежно - было неизбежно с того момента, как я взял курс на Форум, с тех пор как покинул Джадд.
"Что вы знаете об Исполинах?" спросил я, используя имперское слово.
Аврелиан побледнел. "Вы знаете?" Его глаза нашли камеру на потолке.
"Конечно, знаю", - сказал я, не в силах удержать сарказм в голосе.
Онемевшая рука Аврелиана нащупала пульт управления в нижней части стола. Окна мгновенно поляризовались, став черными как смоль. Дни на Форуме тянулись неделями, и бывало необходимо создать темноту там, где иначе ее бы не было.
Тьма, которую создал Аврелиан, была иного рода. Лампы и бра оставались включенными, но я был уверен, что камеры и другие записывающие устройства, присутствующие в кабинете принца-канцлера, мертвы как камни.
"Откуда вы знаете?" - спросил он.
"Сьельсины поклоняются им", - пояснил я. "Один из них был мертв в мире, где была уничтожена моя компания".
Лицо Аврелиана потемнело. "Этого не было в вашем отчете".
"У меня уже был этот разговор с вашим отцом", - пояснил я.
Пожилой седовласый принц прикусил язык и сосредоточенно прищурил глаза, изучая один из разложенных перед ним документов, на самом деле не видя его. "Твои способности. Что ты делал на Перфугиуме. На Беренике. Здесь, в Колизее".
"Не имеют к этому никакого отношения", - отмел я, хотя это было не совсем так. "АПСИДА нашла одного на Сабрате". Настала очередь принца молчать. "Ваш отец попросил меня найти и убить его прежде, чем сьельсины смогут обнаружить его".
"Почему мне ничего об этом не сказали?" спросил Аврелиан, глядя мне в глаза.
Я изучал его стареющее палатинское лицо, ища какое-нибудь предательство, какой-нибудь признак того, что он не тот, кем кажется: Аврелиан Авентийский, канцлер, министр, принц Солланской империи...
"Ваше Превосходительство, - начал я. "Вы, должно быть, знаете, что у врага есть шпионы при дворе".
Аврелиан отмахнулся от этого. "Мне должны были сообщить".
"Это неважно", - сказал я. "Вам не сообщили. Это не имеет никакого значения. Все усилия по обеспечению секретности в любом случае оказались напрасными. Экстрасоларианцы успешно внедрили шпиона в наши ряды. Сьельсины напали на Сабрату, пытаясь завладеть Исполином".
Лицо Аврелиана стало таким же белым, как и его волосы. "Им это удалось?"
"У меня есть основания полагать, что да", - сказал я и рассказал принцу, как нас предали, как наши силы оказались застигнутыми врасплох. Я рассказал ему о приходе Музугары, о нахождении Ушары в пантеоне, о битве и взрыве, превратившем бога в камень. Когда я наконец рассказал ему о трупе Гаиски и о своей уверенности в том, что Наблюдатель улетел на волне мага, канцлер опустил голову и поэтому пропустил безумную ухмылку, промелькнувшую на моем лице.
"Вам нездоровится, лорд Марло?" - спросил он, когда я обхватил свое лицо руками.
Я помассировал лицо и губы. "Да, Ваше Превосходительство", - сказал я наконец. "Вы должны понять… ничего из этого не может быть сообщено. Ничто из этого не может покинуть эту комнату". Я оглядел поляризованные окна, неподвижные камеры - поймал себя на том, что думаю о Валке. Мои следующие слова прозвучали почти с тоской, когда я снова обратил свое внимание на принца. "Теперь вы понимаете, почему мне так важно немедленно поговорить с Его Сиятельством?"
Аврелиан коснулся пальцем обруча на лбу, поправляя его, как Эдуард мог бы поправить очки. "Вы не можете", - сказал он.
Ярость Марло вспыхнула белым пламенем. "Почему? Я знаю, что императора здесь нет. Я понимаю, что он не вернулся после катастрофы при Перфугиуме, что он продолжает сражаться в провинциях. Но мне нужно поговорить с ним, Аврелиан. Где он?"
Глаза принца-канцлера вспыхнули от моей самонадеянности. "Он в пути", - сказал он наконец.
Тихий звук понимания вырвался у меня, и я склонил голову. "Конечно". Невозможно даже телеграфировать Императору, пока он находится в варпе. "Как долго?"
"Четыре года", - последовал страшный ответ.
"Четыре года!" Я встал, повернувшись спиной к принцу. "У нас может не быть четырех лет, Ваше Превосходительство. Колдун Гаиска, возможно, уже добрался до Пророка! Армия сьельсинов с Наблюдателем во главе пройдет через всю галактику, как это сделали Вайарту миллион лет назад! Мы окажемся перед лицом вымирания!" Я обернулся к мужчине, пораженный тем, каким усталым и хрупким он выглядел.
Жизнь очень длинная.
"Я не могу заставить флот двигаться быстрее", - сказал Аврелиан. "Что вы хотите, чтобы я сделал?"
Я долго и упорно размышлял над этим вопросом во время перелета из Сабраты, зная, что не смогу прийти на Форум со шляпой в руке и предложить только свои извинения. Сын моей матери, я подошел к окну и увидел только свое собственное лицо, отраженное в черном зеркале. Тем не менее, я прислонился к резной раме.
"Воргоссос", - сказал я наконец.
"Воргоссос?" Голос Аврелиана звучал скорее озадаченно, чем шокированно. "Какое отношение ко всему этому имеет Воргоссос?"
Я посмотрел на него. "Кхарн Сагара должно быть, знает о Наблюдателях". Снова обратив свое внимание на отполированное темное стекло, я сказал: "Он предупредил меня по-своему - сказал, что там есть существа, которые прячутся в квантовой пене. Он сказал, что знает о существе, которое напало на команду корабля через их сны".
"Вы думаете, он говорил об Исполинах?"
"А вы знаете о каком-нибудь другом существе, способном на такое?" спросил я. "Если я собираюсь возобновить охоту, мне нужно оружие получше".
"Вы сказали, что оружие "Персея" было испорчено, - начал Аврелиан. "Наверняка, другое..."
"Существо на Сабрате было слабым", - пояснил я. "Оно умирало, рассеиваясь за последний миллион лет. Как и то, которое наши люди поймали на Наири".
Аврелиан откинулся на спинку кресла, колеса загрохотали по полу. "Вы знаете о Наири?"
"Теперь он не слаб", - сказал я и улыбнулся - в затемненном окне были видны мои зубы. "Мне нужно оружие, способное сражаться с Наблюдателями в полную силу".
"Что есть у Воргоссоса, чего нет у нас?"- спросил принц, позвякивая золотой цепочкой, когда он сложил руки домиком на краю стола.
Я заколебался, чувствуя, что сказал слишком много, поделился слишком большой частью своих тайных мыслей. Видения, которые показывал мне Тихий, плясали перед глазами, как тени, отбрасываемые тем высшим миром и временем. Видения о черном корабле, о свете, пожирающем звезды… и меня самом. О том, как я уничтожаю сьельсинов, стираю их со звезд.
Но это была другая жизнь, время, которое никогда не наступит.
В видении был молодой Адриан, а не седой и покрытый шрамами старый ворон, который смотрел на меня из оконного стекла. И все же я должен искать Воргоссос, как он искал Воргоссос в своей жизни, которой никогда не было.
Что там говорила мне Сузуха?
"Оружие, созданное мерикани", - ответил я. "Машинами".
Глаза Аврелиана стали круглыми, как обеденные тарелки, и он встал. "С помощью машин?"
"Я полагаю, Кхарн Сагара может быть полезен", - пояснил я. "Машины разработали оружие, далеко выходящее за рамки нашей науки, и даже Сагара не смог его понять, я думаю".
"И он просто… хранит его? Все эти годы?" спросил Аврелиан, в его голосе прорезался скепсис. "Почему не использовал его? Почему, если уж на то пошло, машины не использовали его?"
Над последним вопросом я долго размышлял, и, хотя мне казалось, что у меня есть ответ, я не был готов его дать. "Я не верю, что Сагара заинтересован в войне", - сказал я. "Он живет уже шестнадцать тысяч лет, и все это время довольствуется тем, что правит своей единственной планетой в относительном мире. Зачем рисковать своей бессмертной жизнью?"
Это, казалось, удовлетворило Аврелиана, который отошел к дальнему углу своего стола, держась одной рукой за край. "Почему вы думаете, что у него есть что-то для борьбы с Исполинами?"
"Машинная форма жизни на Воргоссосе, - объяснил я, - Братство - вы читали мои отчеты?"
"Давным-давно".
"Сагара поддерживает, возможно, последнего существующего даймона Мерикани", - сказал я. "Сознание этого существа было развито до такой степени, что оно могло воспринимать будущее, а значит, воспринимать других существ во времени". Я понял, что принц не понял. "Существ с похожими способностями".
"Вы хотите сказать..."
"Я говорю, что машины знали о Наблюдателях!" настаивал я. "Оружие, которое они создали, превосходит все, что мы можем себе представить".
"Вы думаете, они создали его, чтобы сражаться с Исполинами?"
Я оторвался от стены, умоляюще простирая руки перед собой. "Если не они, то кто?"
"Мы!" Аврелиан почти кричал. "Машины пытались уничтожить нас, Марло! Ты забыл?"
Я отвернулся, снова встретившись взглядом со своим отражением. "Даже если это правда, но если у Сагары есть оружие, способное убить их, Ваше Превосходительство, если есть хоть малейший шанс, что я прав, позвольте мне найти Воргоссос. Если Сагару можно заставить помочь нам..."
"Даже если бы я мог отпустить вас, лорд Марло, - сказал принц Аврелиан, говоря как человек, преодолевающий едва сдерживаемое раздражение, - что заставляет вас думать, что Сагара помог бы нам?"
"Он не хочет умирать!" пояснил я. "Сагара защищает свои собственные интересы. Галактика, управляемая Наблюдателями, не в его интересах".
"Помнится, он с большим энтузиазмом относился к перспективе заключения сделки со сьельсинами".
"Сьельсины - это одно, - возразил я. "Наблюдатели - другое".
Аврелиан замолчал. Молчал так долго, что я обернулся посмотреть на него. Он прислонился к углу стола, как соломенный человек, которого побил дождь. "Ты не можешь уйти, - сказал он наконец, - и, возможно, тебе это и не нужно. Возможно, вообще не будет необходимости искать Воргоссос".
"Мой принц?"
Канцлер Солланской империи коснулся позолоченного сердоликового яйца, стоявшего на углу его стола. Его подставкой служила золотая рука, на пальцах которой балансировало яйцо. "Селена сказала тебе, что Его Сиятельство созвал совет?" Когда я ответил, что да, он поднял яйцо целиком. Он сжал его в своей ладони, словно это был тяжелый груз. "Джаддианцы спешат собрать новую армию для борьбы с лотрианцами, дюрантийцы послали помощь. У обоих в пути эмиссары. Поступают сообщения от системных губернаторов Персея и Пояса Расана, и несколько феодальных лордов прибывают сами. Коалиция выживших норманов собирается под командованием одного из триумвиров Ухры - Норманский альянс, как они себя называют. Генеральный директор консорциума Вонг-Хоппер прибудет сам, а также Ниппонский Император".
"Ниппонский Император едет сюда?" Владыка дома Ямато никогда не покидал свой дом на Ничибоцу.
"Вместе с пятью сотнями своих лучших солдат и остальным императорским флотом", - усмехнулся Аврелиан. Ниппонцам было позволено сохранить титул императора у себя дома, хотя в более широкой Империи он считался принцем, равным великим домам Бурбонов, Махидолов, Габсбургов и прочих. Тем не менее солланские императоры и лорды Авентийского дома предпочитали называть их другой Империей, хотя принцы Ямато правили лишь горсткой систем.
"Мы связались с Тавроси. Они отправили флот".
"Тавроси?" Я не мог сдержать своего шока. "У тавроси нет флота!"
"Очевидно, они построили один", - заметил Аврелиан. "Он идет сюда под командованием адмирала по имени … как его там? Кулл. Сатта Кулл Вхад Квасир". Аврелиан вернул оранжевое яйцо на подставку. "Твоей, э-э... бывшей любовницей была Тавроси, не так ли? Ты его знаешь?"
Я покачал головой. "Моя Валка была Вхад Эдда", - сказала я. "Я никогда не бывал на Квасире".
"Понятно, - протянул Аврелиан. "Я только поинтересовался".
"А при чем тут Сагара?" Кхарн Сагара не мог приехать на Форум. Это было невозможно, а спрашивать значило выглядеть дураком.
"Мы пригласили представителей нескольких фракций Экстрасоларианцев", - сказал принц, изучая мою реакцию.
"Экстрасоларианцы!" воскликнул я, явно не разочаровав принца. "Экстрасоларианцы, Ваше Превосходительство… вы с ума сошли?"
"Его Сиятельство сам сделал эти предложения", - сказал Аврелиан. "Мой отец послал апостола к монарху Латарры".
"Латарра была в союзе с МИНОСОМ!" воскликнул я.
"А мы пытались убить монарха", - возразил Аврелиан. "Всего минуту назад ты ратовал за союз с Кхарном Сагарой".
Ярость - это слепота.
Я склонил голову и замолчал. Принц был прав.
"Возможно, посольство Латарры или одной из других фракций прольет свет на вопрос о Воргоссосе, - сказал Аврелиан, пересекая пространство между нами. "Ничего нельзя сделать, пока Его Сиятельство не достигнет места назначения. До тех пор ты будешь оставаться в Аркс Калестис под тщательной охраной, за исключением официальных мероприятий. Твой корабль будет конфискован на орбите, а экипаж, с которым ты путешествовал, будет находиться в блокаде. Я не допущу повторения твоего представления в Колизее во время последнего визита, и на моих руках не будет твоей крови".
"Значит, меня посадят в тюрьму?" спросил я. Это было то, чего я ожидал.
"Если хочешь", - сказал принц. "Это ради твоей безопасности и безопасности твоей дочери".
"Я понимаю", - кивнул я и отдал честь, глядя через плечо принца - по военному обычаю - туда, где во всем великолепии висела картина Вьянелло с изображением Вильгельма XXIII.
Принц склонил голову. "Свободен".
Я повернулся, чтобы уйти.
"Лорд Марло!" Я остановился, но не повернулся. "Ни слова об этом. Никому. Вы на Форуме. В Вечном городе. Можете быть уверены, что за вами следят, и не только мои люди".
ГЛАВА 32
ДЕТИ ЗЕМЛИ И СОЛНЦА
Свет почти нескончаемого дня Форума струился сквозь окулус на вершине могучего купола Великого Святилища Матери-Земли, Жемчужины Небес. Я наблюдал за курящимся благовонием сквозь его луч, изучал фрески, изображающие покорение человеком машин почти в пятистах футах над нашими головами. Колонны, поддерживающие купол, были вдвое шире человеческого роста, облицованы порфиром с золотой чеканкой, золотыми были и бра, и девять кариатид, несущих куполообразный киборий, нависавший над центральным алтарем, где стояла статуя Бога-Императора, сокрушавшая пирамиду, представлявшую собой все машинное.
Десять тысяч свечей, все из белого сала и разной высоты, окружали центральный алтарь, их капли стекали по его бокам, собираясь в углубление, построенное у основания алтаря. Еще больше свечей горело в нишах у основания каждой из огромных колонн и вдоль внешней стены. Меньшие алтари, посвященные иконам. Правосудию и Стойкости, Вечно Быстротечному Времени и кроваворукой Эволюции. Кратосу, силе, и Зелосу, рвению. Были статуи Милосердия, Победы и Любви. На подносах перед статуями лежали подношения прасада. Фрукты, пирожные и маленькие свертки. Верующие приносили их в жертву иконе, и священники раздавали их, когда произносилась литания и совершалась практика. То, что было отдано меньшим богам, возвращалось, согласно традиции.
"Во имя Святой Матери-Земли и в свете Ее Солнца мы молимся!" - нараспев произнес новый синарх Святой Земной Капеллы, старый палатин с впалыми щеками по имени Ираклонас. Он поднял кадило и, размахивая им, обошел алтарь, двое служителей в белом поправляли бахрому сине-зеленого шелкового одеяния своего господина.
Кассандра стояла рядом со мной.
Я не хотел, чтобы она сопровождала меня, но годы почти полного заточения в Аркс Калестис изводили ее, и она умоляла пойти со мной.
Я и сам не хотел идти, но Аврелиан не оставил мне выбора.
Не слушая декламации старого Ираклонаса, я бросал косые взгляды на сановников, собравшихся вокруг и под нами. Мы сидели в задней части королевской ложи, на приподнятом и хорошо защищенном возвышении, занимавшем почти треть окружности святилища, над центральным алтарем и под хорами. Море рыжеволосых и седовласых голов сидело под нами. Дети императора и немногие оставшиеся в живых братья и сестры. Среди них присутствовали сановники, недавно прибывшие из других миров.
"Это генеральный директор консорциума Вонг-Хоппер", - прошептал я ей, указывая на мужчину в высокой цилиндрической митре цвета индиго и сланца, окруженного мужчинами в расклешенных тюбетейках, которые обычно носит элита мандари. "Вонг Сю".
"Почему они в масках?" - спросила она. "Это как на Джадде? Только их женщины тоже в масках".
"Это не маски", - сказал я, отметив белые щеки, украшенные драгоценными камнями и эмалью. "Это респираторы. Они скрупулезно относились к заражению и в лучшие времена, а в эти ..."
" ...не самые лучшие времена".
"Вполне, - согласился я и, указав жестом на темнокожего мужчину в черном и золотом одеянии, продолжил, - это один из триумвиров республики Ухран. Я забыл его имя… а рядом с ним - король Пеон из Тару".
"Тот… зеленый человек?"
"Он дриада", - объяснил я. "Это хлорофилл в его коже".
"А где Тару?" Кассандра наклонилась ближе ко мне.
"Это одно из Малых королевств", - сказал я. "Думаю, всего две звездные системы".
"Только две?" спросила Кассандра.
"Ты слышала Селену", - сказал я. "Все здесь. Или будут".
Впереди было еще многое.
"О, Мать-Земля!" - нараспев произнес синарх Ираклонас, - "Которая родила нас и благословила нас и которую мы предали! Смилуйся над нами, твоими детьми! Мы, блуждающие в вечной тьме, потерянные навсегда, пока не вернемся к тебе..."
"Тавроси здесь?" спросила Кассандра, вытягивая шею, пытаясь выглядеть так, будто она не вытягивает шею. На чердаке над нами начал петь хор, повторяя первую литанию, описывающую странствия человека, миры, заселенные человечеством после окончания Войны Основания.
"Они бы не вошли, если бы прибыли", - сказал я. "Тавроси - безбожники".
Несмотря на многоголосие, наполняющее святилище, я мог поклясться, что слышал, как она подмигнула мне. "Qesta non tuo tashdaqa, Abba".
"Нет, - согласился я, - E non. Но их еще нет здесь". Я мог понять ее нетерпение. Она никогда не встречалась ни с кем из народа своей матери.
"Как ты думаешь, кого пришлет принц Алдия?" - спросила она.
"Никого из тех, кого ты знаешь", - ответил я, зная, что она надеется снова увидеть Гидарнеса или другого из своих учителей. "И не принца Каим. Это будет какой-нибудь адмирал или что-то в этом роде, вот увидишь..."
Вскоре была отслужена первая литания, и один из анагностов Ираклонаса прочитал отрывок из Песнопений, после чего - поскольку это был Великий день - жертва будет принесена и сожжена, дым от нее поднимется через окулус к Древней Земле. Жертвоприношения, оставляемые перед иконой, прасад, по традиции были растительными, но жертва всесожжения должна была быть животной: лошадью, быком или бараном.
В этот раз это был белый бык, которого привели от ворот жертвоприношения и приковывали к алтарю. Кассандра схватила меня за руку, когда Ираклонас достал нож и перерезал бедному животному горло. В моей голове промелькнули воспоминания об алтаре в Актеруму, о том, как я был прикован там, о том, как мои люди были отданы на растерзание орде сьельсинов. Вера Капеллы была пустой, плод циничного политиканства, созданный за десять тысяч лет до моего рождения, плод, обретший материальность за эти тысячелетия, подобно тому, как гниющая кость может окаменеть и превратиться в камень.
Это была реконструкция без смысла, костюм, который мы носили в этом ложно священном месте, воспоминание о диком прошлом человечества из времен, предшествовавших доминиону Мерикани, времени, когда человек был зверем - и царем зверей в лесах и джунглях Земли. Каким темным богам приносили жертвы отцы человечества, резали свою плоть кремнями или вдыхали пары лекарств и ядов без названия? Ради каких дьяволов отцы бросали своих дочерей на погребальные костры и разжигали пламя или оскверняли девственниц в ритуалах, черных от греха?
Они были одинаковы, наши и их жертвы.
Я резко встал, игнорируя обеспокоенный взгляд Кассандры. Я испытывал почти головокружительный восторг, видя, что Его дети все еще склоняются к нам, вспоминая, чему мы учили их в детстве. Ведь мы были среди них. Я видел это наглядно. Так же, как мы были среди многоногих, бледных и обитающих в морях. Со временем мы бы подчинили и этих существ, заставили бы их поклоняться.
Мы победим.
"Абба?"
Я улыбнулся Кассандре, хотя не мог сказать, было ли это для того, чтобы заверить ее, что со мной все в порядке, или от глубокой, нечеловеческой радости. Я не мог отделить свои мысли от тех, которые не были моими, от тех мыслей, которые были даны мне - навязаны мне.
Я повернулся и, не говоря ни слова, поднялся по ступенькам. Никто не остановил меня и не сказал ни слова, когда я остановился перед статуей Трехликой Судьбы. Трехликая судьба, шестирукая, шестигрудая, передающая нить из чеканного золота, олицетворяющую все, что было и будет, из одной руки в другую, вонзая свою иглу в воздух.
Она выглядела как Наблюдатель, как Ушара, высеченная из алебастра, такого полупрозрачного, что, казалось, светилась собственным светом. Она была похожа на Братство - со всеми этими руками. Я посмотрел на остальных: на Время с его двумя лицами; на Смерть, холодную и обнаженную, с ее черепом и косой. Мне показалось, что я стою у входа в Дхар-Иагон и смотрю на высеченные руками сьельсинов формы Наблюдателей.
Я пережил ямы и муки Дхаран-Туна, одиночество своей пещерной камеры и последующее черное путешествие - и поэтому я знаю вкус безумия, его текстуру и запах. Это никогда не покидало меня, и поэтому я знаю, что тогда мной двигало не безумие.
Маги верят, что математика - это высший закон. Вся реальность - это материя в движении, говорят они, движение обеспечивается энергией, и все отношения между этими материей и энергией могут быть описаны уравнениями, которые являются заклинаниями их искусства, уравнениями, написанными в самой пене пространства совсем не рукой, поскольку вселенная, по их словам, не имеет художника.
Это не так.
Заклинания магов, которые действительно могут творить чудеса, столь же экстраординарные, как звездолеты, и столь же банальные, как суповые ложки, написаны не на черной странице между звездами. Это приспособления, инструменты, созданные человеческими руками и умами, чтобы эти умы могли воспринять эту тьму, символы в том смысле, в каком все наши слова являются символами.
И все же их сила реальна.
Ни один человек, который сел на корабль или включил свет, не может отрицать их.
Но силой обладают не маги. Ни один человек не может путешествовать между звездами по своему желанию, хотя он обладает знаниями, необходимыми для постройки корабля и двигателей. Он обладает только знанием, а знание - это не сила. Сила заключается в самом корабле, в законах природы, управляемых его двигателями.
Эта сила была бы без корабля и двигателей.
Была бы без нас.
Не может ли быть так, что существуют высшие законы и глубинные принципы, которые мы не в силах описать? Законы природы, более странные, чем физика? Как еще мог бы образ Наблюдателей проявиться в этом алебастровом камне? В искореженной плоти даймонов, которых человек создал своими руками? Люди поклонялись богам с тех пор, как были животными. Старая Земля была заполнена ими почти до отказа. Наблюдатели были среди них, я видел того невзрачного человека с пути, и хотя их имена и влияние были забыты, их облик снова возник в новом обличье, реконструированный по мере того, как лжецы-священники Капеллы ковали свою ложную религию из украденных фрагментов бесчисленных мертвых верований.
Существовало не так уж много способов построить корабль, и поэтому тот, кто пытался это сделать, мог - казалось бы, по чистой случайности - воспроизвести форму судна, давно исчезнувшего с неба. Тогда мне показалось, что принесение в жертву плоти в святилищах - что было частью, общей для всех культов Наблюдателей, - склонялось к вере, которая высекала этот образ Судеб, целое вырастало из части, как семя.
Со временем эта ложная религия полностью обратится ко злу, к поклонению Наблюдателям, силам этого мира. Если ее не уничтожить, не вырвать с корнем...
"Лорд Марло?" Я оторвал взгляд от Трехликой Судьбы и увидел идущую ко мне Селену в сопровождении одной из своих сестер и четверки марсиан в полном вооружении, их лица скрывались за забралами из невыразительной красной эмали. Жертвоприношение закончилось, и высокопоставленные лица начали выходить из внутреннего святилища. Я видел, как король дриад Пеон появился со своей свитой и остановился, чтобы поговорить с одним из членов Консорциума в масках.
Я поклонился, очнувшись от своих мыслей, но нерешительно. "Ваше Высочество".
Она отстранила мое почтение жестом. "Вы нездоровы? Ваш уход был замечен".
"Они подумали, что я пытаюсь бежать?" спросил я.
Она покачала головой. "Вы оставили свою дочь".
"Дым", - сказал я и изо всех сил постарался улыбнуться. "Благовония… не согласны со мной".
Селена приняла мой ответ, едва заметно кивнув. Ее волосы были уложены в греческую прическу, закрепленную тонкой золотой сеткой, локоны напоминали огненные кольца меди. Высокая колье из желтого золота с сердоликами подчеркивало ее длинную шею, а платье красного цвета в тон волосам было украшено белыми лепестками, похожими на снежный пух цветущей вишни, раздуваемой ветром.
"Вы помните мою сестру, Титанию?"
Я вспомнил невысокую девушку, болезненно застенчивую и полную тайного энтузиазма. Женщина, сопровождавшая Селену, была еще стройна, но уже постарела. На ней была вуаль из белого кружева и никаких украшений. Ее платье было пепельно-серым, и я заметил белые пряди в рыжих волосах, которые она туго зачесывала назад, открывая высокий светлый лоб. В уголках рта Титании залегли глубокие морщинки, так что если раньше я был уверен, что она младшая сестра, то теперь я был так же уверен, что она старшая.
Я взял вторую принцессу за руку. "Очарован", - сказал я.
Титания резко отдернула пальцы.
"Вы должны простить мою сестру, - сказала Селена, - она не часто покидает Перонинский дворец - только для жертвоприношений. Как видите, она посвятила себя Матери-Земле".
"Вы присоединились к сестрам Синерея", - заметил я. Синерея были скорбящими по Старой Земле, женщинами-девственницами, посвященными Святой Матери, призванными поддерживать огни святилищ, которые горели в каждом мире.
Титания склонила голову. "Я служу по-своему".
"Машине Империи мало пользы от нас, запасных наследников", - сказала Селена, глядя на статую Трехликой Судьбы с золотой нитью. "Время нашего отца придет - да не допустят этого Мать-Земля и Бог-Император, - и когда это случится, нашему брату будет мало проку от своих братьев и сестер. Мы, потомки, должны найти свой собственный путь, каждый для себя".
"Ваш брат?" спросил я. "Принц Александр?"
"С большой долей вероятности", - подтвердила Титания.
Селена положила руку мне на плечо, чтобы смягчить резкость Титании. "Алекс еще в походе с Его Сиятельством. Говорят, что в свое время он добьется успеха".
Я принял это с медленным кивком, снова взглянул на Судьбу - на ее фигуру Наблюдателя на постаменте. "Но это не подтверждено?"
"Наш отец еще жив!" Титания огрызнулась: "Сестра, такой ход обсуждения в высшей степени неуместен".
"Конечно, дорогая сестра", - ответила Селена. "А что же вы, лорд Марло? Я почти не видела вас все эти четыре года! Аврелиан держал вас под замком".
"Аврелиан не давал мне покоя", - поправил я. Я провел много долгих недель в Военном министерстве, помогая переводить перехваченные сообщения сьельсинов, расшифровывая планы сражений, предоставляя разведданные для поддержки флотов в раздробленных провинциях. Потеря Несса разрушила телеграфную сеть Рукава Центавра. Через Несс проходило около сорока процентов всех телеграфных линий Центавра. После потери телеграфа связь на большей части территории была ограничена самыми быстрыми курьерскими кораблями.
"Да, я слышала обо всем этом, - сказала она. "Но я не видела вас с того ужина во дворце". Это было шесть месяцев назад.
"Возможно, теперь все изменится, ведь Совет уже близко", - заметил я. У меня не было иллюзий, что меня будут держать в Арксе под бдительным оком марсиан, но у меня была хоть какая-то слабая надежда на конец моего роскошного заточения. "Я так понимаю, Военное министерство разработало новую практику, которая позволит императору присутствовать на совещании удаленно".
"Так говорят", - вставила суровая принцесса Титания.
"Параллельная запутанность, кажется, так это называется", - сказала Селена. "Это не новая технология. На самом деле это всего лишь несколько тысяч телеграфов, соединенных вместе, что позволяет передавать видео в режиме реального времени".
Вокруг нас святилище опустело, верующие уходили от внутренних дверей к массивным бронзовым воротам, выходящим на Кампус Рафаэля. Я видел, как Генеральный директор Вонг Сю прошел мимо, окруженный группой функционеров в бело-фарфоровых масках. Триумвир Ухры отозвал в сторону одного седовласого императорского принца, и двое мужчин сосредоточенно заговорили.
"Вот ты где!" Кассандра появилась словно из ниоткуда, выйдя из группы офицеров Легиона. На ней была красно-золотая мандия поверх черного платья. Фамильные цвета. "Non ti es buon?"
"Я расскажу тебе позже", - сказал я.
"Как ты находишь город, Кассандра?" - спросила принцесса Селена.
Кассандра повернулась и, похоже, впервые заметив принцессу, присела в реверансе. "Прекрасно, Ваше Высочество. Мне бы только хотелось увидеть побольше".
"Это... возможно, скоро это будет разрешено. Я с удовольствием покажу тебе город. Возможно, мне удастся убедить брата сделать исключение. Ты ездишь верхом?"
Кассандра просияла. "На лошадях?"
"Да!" Селена улыбнулась Кассандре. "У нас прекрасная конюшня. В основном дарусанцы. Уверена, ты могла бы присоединиться ко мне - это не должно представлять угрозы для имперской безопасности".
Я изучал королевский профиль принцессы, вновь поражаясь тому, как сильно она стала похожа на свою мать - ту, что пыталась убить меня. Императрица Мария Агриппина удалилась в Калибурн-Хаус на Авалоне, опасаясь чумы. Я взглянул на стареющую Титанию, затем снова на Селену. Селена провела столетия в фуге - это было ясно - но по какой причине?
"Может быть, твой отец-лорд присоединится к нам?" Селена снова коснулась моей руки и улыбнулась. "Если, конечно, Аврелиан сможет его пощадить".
Я опустил глаза на пол. "Не думаю, что ваш брат пощадит меня, хотя вы можете попытаться".
* * *
"Вы были друзьями?" спросила Кассандра, когда мы вернулись в свои апартаменты. "Ты… и принцесса?"
Я остановился на полпути к тому, чтобы снять пальто. "Нет", - сказал я наконец. "Нет. Я был… почти обручен с ней".
Молчание Кассандры было оглушительным. Я повернулся и увидел, что она стоит с полуоткрытым ртом. "Обручен?"
"Официально - никогда", - уточнил я.
"Ты… и она?"
"Мы никогда...!" Воспоминания о старых видениях промелькнули в моей голове. Селена представала в бесчисленных образах: ее лицо, освещенное чадящими свечами, ее обнаженная спина, когда она сидела на краю нашей кровати, ее увенчанная цветами голова, когда она восседала на возвышении у подножия трона, вырезанного из цельного куска звездного железа, взятого из сердца мертвой звезды.
Но Кассандра ухмылялась.
"Что тебя так забавляет, девочка?"
"Ты ей нравишься, Абба. Это видно любому".
"Хватит об этом!"
"Не надо быть таким суровым!" - сказала она. "Приятно видеть тебя с этой стороны".
"Нет никакой стороны, девочка".
"Ты всегда называешь меня девочкой, когда злишься", - заметила она.
"Кассандра". Я повесил пальто на крючок в маленьком шкафу у двери. "Это не игра, в которую мы играем". В одном из углов потолка мигала красная лампочка камеры - верхушка айсберга оборудования для наблюдения, которое всегда было при нас.
Ее улыбка ослабла, и я прижался к ней, положив руки ей на плечи. "Это не Школа огня. Мы не дома. Мы не в безопасности. У меня здесь есть враги".
"Кто?"
Я покачал головой. Мудрее всего было не говорить. Кто-нибудь может подслушать. "Совет начнет собираться в течение недели", - пояснил я. "Это место - логово гадюки и в лучшие времена, а с приходом других… ты должна быть начеку, дочь моя".
Улыбка Кассандры померкла. "Я не ребенок", - фыркнула она.
"Я знаю это", - сказал я, возможно, слишком поспешно. "Но я бы не привел тебя сюда, если бы у меня был другой выбор".
Она приняла это и наполовину отвернулась. "Чего ты боишься?"
"Они пытались убить меня, когда я был здесь в последний раз", - сказал я.
"Думаешь, они попытаются снова?" - спросила она. "Кто бы они ни были?"
"Они чуть не убили твою мать", - заметил я. Действительно, нож-ракета лейтенанта Касдон нашел Валку именно тогда, когда я был в Королевском лесу с Селеной, знакомясь против своей воли с женщиной, на которой Цезарь хотел, чтобы я женился.
Рот девушки сложился в беззвучное "о".
"Будь начеку, - повторил я. "Эти люди нам не друзья. Даже Селена - хотя, возможно, она хотела бы им стать".
"Думаю, она хотела бы стать кем-то большим".
"Довольно!" рявкнул я, не в силах скрыть свое раздражение. В наступившей неустойчивой тишине я продолжил: "Если повезет, мы здесь надолго не задержимся. Аврелиан сказал мне, что его отец прибыл в … куда бы он сейчас ни прибыл. Я скоро поговорю с императором".
ГЛАВА 33
СОВЕТ ИМПЕРАТОРА
Шепот приглушенных разговоров стих, когда герольд в алой ливрее Дома Авент появился из дверей позади возвышения и под огромной голографической панелью, занимавшей всю дальнюю стену зала совета. Зазвучала труба, и андрогин в ливрее провозгласил прибытие Его Императорского Превосходительства Аврелиана, принца-канцлера Солланской империи. Спустя мгновение появился и сам принц в окружении марсиан с плюмажами из белых и красных перьев, в сопровождении схоласта в обычном виридианском одеянии его ордена.
Принц отрастил короткую квадратную бороду. Из-за этого он выглядел бесконечно старше, волшебником или каким-нибудь стареющим королем из старинной сказки. Он стоял перед креслом канцлера на возвышении, а за его спиной сержант-оруженосец ударял фасциями по пластине раз, два, три раза. Когда в зале раздался звон металла о металл, Аврелиан коснулся тонкого золотого обруча на своем лбу, завершив знак Солнечного диска в личной молитве Матери-Земле.
Перед ним сидело около пятисот человек - и я в том числе, - владыки и представители тысячи тысяч миров, расположившиеся на дугообразных террасах: лорды и леди Империи, офицеры Легионов, джаддианцы, дюрантийцы, норманы. Мандари, Тавроси и сам император Ниппона Юшухито в своем простом черном костюме. Были здесь и представители Малых королевств - королевств столь ничтожных и столь далеких от имперских дел, что они могли бы сойти со страниц художественной литературы. Я заметил Пеона из племени дриад, его волосы были похожи на красный мох, лицо и конечности зеленые, как летняя трава.
Все царства людей прислали свои голоса на Форум.
Почти все.
Лотрианцы отсутствовали, предатели, какими они и были, а экстрасоларианцы еще не появились. Они прибудут одними из последних, вместе с некоторыми выжившими лордами Завесы Маринуса, имперскими мятежниками из глубокого тыла сьельсинов.
Сам я сидел на самом высоком уровне, недалеко от дверей. Рядом со мной сидела дочь какого-то мелкого короля, какая-то принцесса из Внешнего Персея, что на краю галактики. Она была одета в чешуйчато-зеленую кожу, и ее вьющиеся волосы сияли, как огненные петли. Я никогда не слышал о ее доме и сейчас не могу вспомнить его, хотя помню цветочные ноты духов, которые окрашивали воздух вокруг нее.
Аврелиан стоял на возвышении - так мне показалось, - как человек, отягощенный могучими цепями. Он долго молчал, разглядывая лица всех собравшихся. Когда он заговорил, это был яркий, ломкий тон опытного оратора. "Милорды и леди, - начал он, - почетные гости, друзья и незнакомцы - повелители звезд! Добро пожаловать!" Он сделал паузу, поднял руку в традиционном защитном жесте, растопырив первый и последний пальцы. "Судьба застала нас зажатыми между рогами нашего врага. На севере и востоке угроза сьельсинов усиливается с каждым годом. Несс свергнут, а вместе с ним и наша власть над Рукавом Центавра ослаблена. Я не буду вам лгать: дела обстоят более серьезно, чем вы думаете. До нас дошли слухи о сражении у Родуссея в скоплении Линга. Сьельсины атаковали более чем полусотней своих кораблей-миров. Лорд Косма Саньял, вице-король Линга, мертв. Сам Родуссей уничтожен, разнесен на куски гравитацией флота сьельсинов. Двадцать два наших легиона погибли там. Более миллиона человек. Пятьсот кораблей, все пропали за считанные дни".
Собравшиеся зашевелились, приглушенные ответы поднимались подобно дыму.
Миры провинции Линга лежали на самом краю пространства Центавра, к востоку от него. После падения Несса звезды шарового скопления Линга держались вместе, являясь бастионом имперского сопротивления. Если Линга тоже пала… тогда провинции были действительно потеряны. Миры Рукава Центавра, еще не испорченные ордой сьельсинов - хотя их, несомненно, были тысячи - были отрезаны. Некоторые могли выжить, но сколько зависело от межзвездной торговли, чтобы выжить, существовать?
Сколько людей умрет в темноте?
Аврелиан продолжил: "Силы Пророка сосредоточиваются вдоль края Второй бездны. Это только вопрос времени, когда они перейдут в Рукав Стрельца, в сердце нашей империи. Мне нет нужды говорить вам, что миры Стрельца - это все, что лежит между вами и ордой сьельсинов. Если мы падем, они придут к каждому из вас по очереди, и нас не будет, чтобы помочь вам. В прошлом ваши народы и наша Империя воевали. Временами мы были врагами. Иногда, возможно, друзьями. Но именно под имперскими звездами будет решаться судьба человеческой вселенной".
Седой принц поправил тогу одной рукой. "Но я говорю, что мы находимся между рогами. Вы, наверное, уже слышали, что лотрианцы перешли на сторону врага". По лордам, сидящим на скамьях, пробежал ропот. "Они заключили дьявольскую сделку с Бледными. Их армии пронеслись по Поясу Расана, и даже сейчас, когда мы говорим, они осаждают наши колонии в Верхнем Стрельце и наших друзей в Джадде". Здесь он сделал паузу и обратился к лордам и сановникам, сидящим на передних скамьях. "В данный момент Совет вызывает Его Королевское Высочество, джаддианского принца Сеннена Горгору дю Авана. Принц Сеннен, если позволите".
Когда канцлер занял свое место, высокий худой мужчина джаддианского происхождения поднялся и разгладил переднюю часть своей черной мантии. Его волосы были обычного для эали маслянисто-черного цвета, а лицо скрыто за привычной маской. Ее сегменты - красный оникс и сусальное золото - двигались, когда он говорил. "Братья!" - сказал он, - "Сестры! Его Величество, Алдия дю Отранто, Верховный принц Джадда, Возлюбленный Богом, и мои братья из Домагавани прислали меня с тяжкими вестями! Как уже сказал Его Превосходительство, принц-канцлер, нас в Джадде осаждают войска Лотриады".
Говоря это, Горгора вышел на открытое пространство между Имперским советом и террасно расположенными креслами для высокопоставленных гостей. "Позвольте обратить ваше внимание на голограф, - сказал он. Огромная панель, прикрепленная к стене над головами канцлера и членов Совета, замерцала, показывая изображение зеленого мира, облачная поверхность которого была испещрена черными шрамами. "Это Нумара, столица нашей самой северной сатрапии". Изображение изменилось, и на экране появился джаддианский город: черные башни, золотые короны, окруженные зеленью. Над городом висели серые корабли - уродливые, геометрические объекты, лишенные всяких украшений, кроме лотрианской черной звезды. Их были десятки, они заполняли все небо. Я наблюдал, как самый низкий из них заходит на посадку и опускается на горящую зелень, которая когда-то была городским парком. Мужчины и женщины, одетые в свои яркие джаддианские наряды, бросились врассыпную перед глазами муниципальной службы безопасности, спасаясь от орд солдат в серой форме, которые хлынули вниз по посадочному пандусу.
"Как видите, - продолжил джаддианский посол, стоя в центре зала Совета под выпуклой дугой проекции, - лотрианцы переняли тактику сьельсинов. Они всегда отставали в разработке кораблей и систем вооружения. В Нумаре они компенсировали это численным превосходством. По нашим оценкам, силы, захватившие Нумару, насчитывали около одного и двух десятых миллиона лотрианских солдат".
"Один и два десятых миллиона?" - повторил имперский стратег с одной из верхних скамей. "Вы уверены?"
"Это лишь приблизительная оценка, - сказал Горгора, когда на экране появилась тактическая схема взаимодействия флотов на орбите над Нумарой, - но мы считаем, что силы сатрапа они превосходили по численности почти десять к одному. Лотрианцам удалось сокрушить оборону нашего флота. Они взяли на абордаж наши корабли, прорвали топливную систему..."
"Точная тактика сьельсинов", - вставил триумвир Туран Ахлаэ, глава норманских представителей, прибывших на Форум.
Горгора продолжил. "По нашим оценкам, силы сатрапа уничтожили до трети сил вторжения, прежде чем были вынуждены отступить".
"Вынуждены были отступить?" - спросил Ахлаэ.
"Нумара теперь в руках лотрианцев", - подвел итог Горгора, вызвав шквал перешептываний на галерее.
"Как лотрианцы могут себе это позволить?" - спросил один из министров в черных одеждах, сидевших около императора Ниппона. "Если верить докладу лорда Марло о Содружестве, лотрианцы уже несколько веков продают свой собственный народ сьельсинам. Где они нашли население для этого предприятия?"
Я почувствовал на себе взгляд иностранной принцессы слева от меня, пошевелившей только глазами, чтобы посмотреть.
"Ты ведь он, не так ли?" - спросила она. "Полусмертный?"
Я тонко улыбнулся, но ничего не сказал.
"А как же джаддианские армии клонов?" - спросил Давор Червенка, правящий дож Дюрантийской республики, седобородый мужчина в мантии из лазурного шелка, украшенной драгоценными камнями, похожими на звезды. "Как вы могли оказаться в меньшинстве?"
Принц Сеннен Горгора повернул свое лицо в красной маске, чтобы посмотреть на своего дюрантийского соседа.
"В Нумаре было сто тысяч клонов мамлюков", - сказал он. "Это количество, подобающее системе размером с Нумару. Сколько ваших пограничных миров могут похвастаться таким количеством?"
"Достопочтенный герцог Окада задает правильный вопрос", - сказал один из мандари в белых масках, выступая от имени ниппонского министра. "Как лотрианцы нашли столько людей? Тысяча извинений, мой принц Джадда, но ваша Нумара - незначительный мир, имеющий второстепенное значение. Если Содружество намерено задействовать столь значительные силы за столь малый приз, то они либо в отчаянии… либо более могущественны, чем мы думаем".
Джаддианский эмиссар слегка поклонился говорящему мандари. "Именно по этой причине, а не по какой-либо другой, я предстал перед вами сегодня", - сказал он и жестом приказал голографии смениться. На экране появились новые сцены кровавой бойни, снятые во время битвы при Нумаре. Солдаты в матово-серой броне или в простых скафандрах с мягкой подкладкой и массивных шлемах лежали мертвыми в отполированном белом интерьере джаддианского линкора. "Это кадры службы безопасности, снятые с собственного корабля сатрапа, который был взят на абордаж лотрианцами незадолго до того, как он ушел в варп. Охрана сатрапа смогла нейтрализовать нападавших - всего около девятисот человек. Выжившие остаются в замороженном состоянии, в плену на Зорване. Все они - гомункулы".
При этом заявлении по собранию пробежал ропот. Я знал, какими будут следующие слова Горгоры, еще до того, как он их произнес. "Гермафродиты, все". Проекция сместилась, показывая серийные голографии джаддианских военнопленных и коллаж из медицинских изображений и отчетов о вскрытии и серологических анализах. У всех лотрианских солдат была одинаковая серая кожа, одинаковые короткие черные волосы, одинаковые впалые глаза. Изображения мертвых были обнажены, демонстрируя изменения, внесенные в человеческую форму их лотрианскими создателями.
Вне всякого сомнения, это были новоюки, новые люди Лотрии. У них были женские лица и широкие бедра, широкие плечи и сильные руки мужчин. У того, кого показывали, были черные шрамы и красные ожоги от повреждения дисраптором на одной маленькой груди - выстрел, остановивший его сердце. Джаддианский коронер не пощадил обнаженность объекта, и его пол был выставлен на всеобщее обозрение, пенис располагался над половыми губами, без видимых яичек.
Я отвел взгляд, вспомнив о ребенке-новом человеке, Смотроке, который спас мне жизнь.
"Совсем как сьельсин", - сказал один из мужчин из Норманского альянса.
Принц Сеннен Горгора продолжал: "Из девятисот человек, взятых живыми или мертвыми людьми сатрапа в Нумаре, наши лекари обнаружили лишь сто семнадцать различных генотипов".
"Сто семнадцать?" - повторил принц Ранд Махидол, имперский лорд-военный министр, со скамьи совета под возвышением Аврелиана. Несмотря на преклонный возраст, волосы принца Ранда оставались черными, как смоль, а голос - глубоким и звучным, как колокол. "Вы хотите сказать, что остальные были копиями?"
"Армия клонов?" - спросил генеральный директор Консорциума.
"Именно так", - ответил принц Сеннен Горгора. "Тщательный анализ генетического состава этих лотрианских мужчиноженщин выявил определенные генные комплексы, которые могли быть созданы только моим собственным народом. Яхмази все еще работают над тем, чтобы точно определить, как наша технология оказалась в руках Содружества, но факт остается фактом: так оно и есть. Принц Алдия и мои братья Домагавани послали меня просить у вас прощения, ибо именно джаддианская практика пополнила ряды лотрианцев".
В зале воцарилась тишина. Лотрианская армия, созданная на основе джаддианских клонов, брошенная в бой с сьельсинским уважением к жизни… Я вцепился в подлокотники антикварного кресла из дерева и кожи, которое мне выделили.
"Дублирование!" - крикнул со скамьи совета синарх Ираклонас. "Вот почему это мерзость в глазах Матери-Земли! Вырастить такую армию из семени - значит нарушить естественный порядок! Нарушить равновесие экосистемы человека!"
Принц-канцлер Аврелиан возвысил голос над провозглашением синарха. "Мудрый Ираклонас, - сказал он, - мораль клонирования человека - это вопрос для другого времени. Этот дьявол давно вырвался из своей бутылки. Сейчас речь идет об этой лотрианской армии. Наш джаддианский гость сообщил нам, что лотрианцы украли их собственную технологию клонирования, чтобы создать эту армию. Содружество направило миллион человек против Нумары. Сколько еще они направят против остального Джадда? Кто может сказать? Сейчас важно следующее: сколько мы можем выставить против них в ответ?"
"Лотрианцы - дело второстепенное!" - воскликнул Туран Ахлаэ, поднимаясь на ноги в шквале ухранского черного и золотого. "Сьельсины опустошили наши миры! Они изгнали Империю из Вуали. Мой собственный народ теперь воюет с ксенобитами и экстрасоларианцами в одиночку!"
Я улыбнулся. Норманы бежали так далеко на галактический север в немалой степени для того, чтобы спастись от цепких рук Империи, оттесненные к границе более целенаправленным, более тотализирующим давлением имперской экспансии.
"Разве не существует лишь одна проблема?" - спросил король Пеон, плавно поднимаясь на ноги четырьмя уровнями ниже моего. "Не являются ли лотрианцы лишь перчаткой на Белой руке сьельсинов?"
"Тем больше причин сосредоточить наши усилия на самих Бледных", - невозмутимо ответил триумвир. "Если их удастся остановить, их лотрианские слуги, несомненно, развалятся на куски".
"Мы не можем просто игнорировать лотрианцев!" - возразил король дриад. "Мои миры лежат у их границ".
"А мой - в Завесе!" - воскликнул лорд Ахлаэ. "Сьельсин захватил Ятинон! И Алауна потеряна! Миллионы моих людей были убиты, еще миллионы уведены в рабство. И если сьельсинов недостаточно, то есть еще и монарх. Милорды, Кален Гарендот собирает армию в Латарре. Он намерен покорить норманские звезды!"
"Позвольте ему!" - вскричал один из жителей Малых королевств. "Он ведь человек, не так ли? Лучше дьявол, которого мы сами сотворили, чем эти инмейны демоны!"
"Позволить ему?" Туран Ахлаэ повернулся к говорившему. "Вы были бы более бесцеремонны, если бы статисты стучались в вашу дверь, мой повелитель
Лорды и короли поднимали руки, представители кричали, чтобы их услышали, и среди их криков звучал постоянный рефрен.
"Что с императором?"
Пусть в своей стране каждый из них был великим солнцем, но здесь каждый был лишь спутником, планетой или луной, вращающейся - всегда вращающейся - вокруг Солнечного Трона.
Это не имело значения. Все это не имело и не будет иметь значения до тех пор, пока сьельсины могут пересечь Залив с Наблюдателем во главе своей армии.
Двумя Наблюдателями.
Дораяика верил, что его боги могут уничтожить саму реальность, переделать творение, сжечь звезды в угли и перемолоть их в пепел. Та часть меня, которая была Ушарой, которая помнила себя Ушарой, говорила мне, что так оно и есть. Тихий создал Наблюдателей, сказала она, создал нас, чтобы мы служили. Но мы не будем служить, они не будут служить, скорее разрушат сами звезды, для поддержания которых они были созданы.
Какое значение имели все эти мелкие пререкания по сравнению с судьбой всех?
И я ничего не мог сказать, ничего не мог сделать, кроме как наблюдать со своего места на самом высоком уровне рядом с этой безвестной принцессой в одежде из драконьей шкуры.
Аврелиан поднялся, и, когда он встал, сержант-оруженосец ударил фасциями о специальную плиту, призывая к порядку. "Его Сиятельство, император, скоро присоединится к нам, - сказал Аврелиан. "Калибровка телеграфной матрицы - дело непростое. Можете не сомневаться, он будет здесь".
Во вновь восстановленном порядке со своего места на третьей дуге кресел поднялся человек. Он был лыс, как яйцо, с золотистой кожей, широкоплеч и одет в военную форму темно-зеленого цвета, у пиджака которой был только один рукав на правой руке, оставляя левую открытой. С болью в сердце я узнал сложную племенную татуировку, нанесенную чернилами на эту обнаженную левую руку.
Это был сайлаш его клана, генетический маркер и история его родословной, восходящая к основанию рода, и без необходимости представляться я знал, что здесь находится гранд-адмирал Тавроси.
Увидев его, Аврелиан вновь занял свое место. "Вы хотите что-то сказать, господин?"
"Если позволите".
"Совет вызывает
Джаддианец поклонился принцу-канцлеру, тавроси стал спускаться по ступеням, остановившись, чтобы положить руку на плечо Сеннена Горгоры и прошептать какое-то мимолетное замечание. У Сатты Кулла было жесткое, квадратное лицо, и по его цвету я догадался, что он, как и Валка, был пантайского происхождения.
"Мы не должны заблудиться в лесу, - начал он. "Лотрианцы, сьельсины, экстрасоларианцы… Вопрос не в том, с каким врагом мы должны встретиться, а в том, как мы с ним встретимся. У нас есть средства, чтобы сражаться на всех фронтах". Сатта Кулл повернулся и посмотрел на Сеннена Горгору и других джаддианских нобилей. "У нас на Виспе есть поговорка: зло везде вредит добру. Нам, демархистам, долгое время не удавалось соответствовать значению этих слов. Мы маленький народ, и мы далеко. Война не пришла к нам, и на Альтинге раздаются голоса, что мы можем избежать войны, спрятавшись за нашими отдаленными звездами. Я представляю тех, кто не разделяет эту веру. Один должен работать на благо многих, так говорит Mux Sae, но лотрианцы готовы уничтожить каждого ради своего множества, не понимая противоречия". Он улыбнулся.
Mux Sae был сводом законов Тавроси - законов, общих для всех их миров и кланов. Валка редко говорила о нем, особенно после того, как мы бежали от ее народа после Береники. Mux Sae - это Правильный Путь, говорила мне Валка. Буквально это означало "Левая рука".
Я почувствовал, как моя улыбка застыла, слушая этого человека. Лотрианцы жертвовали каждым из своих людей в служении своей нечестивой книге, это было так, но тавроси без колебаний говорили о принесении в жертву разума Валки, чтобы спасти ее тело.
Сатта Кулл продолжал: "Для нас будет честью помочь джаддианцам в защите их дома, как для нас будет честью помочь норманнам. Этими препирательствами мы не вредим никому, кроме себя. Численность врага велика, это так, но у нас есть средства для борьбы с ним. Чего у нас нет, так это гарантий". Тавросийский гранд-адмирал резко повернулся к Аврелиану. "Принц-канцлер, вот уже почти четыре тысячи лет мой народ процветает за пределами вашей империи, но ваша семья вынудила нас бежать на Висп. Ваша империя преследовала наших предков со времен Исхода, когда мы, подобно эвдорцам и мандари, были изгнаны с лун Юпитера. Даже сейчас ваши черные жрецы уничтожили бы нас, если бы могли. Мы еретики, говорят они. Поклонники даймонов. Теперь мы союзники по обстоятельствам, потому что сталкиваемся с врагом, более могущественным, чем кто-либо со времен доминиона Мерикани. Какие гарантии вы можете дать нам - любому из нас, - что ваши легионы просто не зачернят наши небеса в тот момент, когда с них упадут сьельсины?"
Высокопоставленные лица на своих скамьях и Имперский совет в равной степени неловко заерзали от вопроса гранд-адмирала.
Нужно было обладать смелостью или высокомерием, быть дерзким, наглым до грубости, чтобы предстать перед Имперским советом и задать такой вопрос.
Логофет в темном костюме справа от меня слушал с бюрократическим бесстрастием, иностранная принцесса слева наблюдала за мной.
"Что бы вы хотели?" спросил Аврелиан у Сатты Кулла, и в его отточенном баритоне зазвучали ломкие нотки.
"Мира!" ответил Кулл. "Перемирие, повелитель. Между вашей нацией и моей. Письменное заверение, что вы отказываетесь от всех притязаний на звезды в созвездии Тельца".
"У нас нет на это времени!" - сказал принц Ранд Махидол, чьи предки правили Саттой Куллом. "Если Совету суждено выслушать требования каждой из присутствующих сторон, мы все еще будем в этом зале, когда сьельсины будут у наших ворот!"
Не желая отступать, гранд-адмирал поднял руки. "И все же вы просите нас сражаться за вас!"
"Мы просим вас сражаться за всех людей!"
Голос прозвучал как выстрел, как граната, брошенная с самого высокого уровня на этот бело-черный мозаичный пол. Это был голос, который многие из них знали, голос с бесчисленных голографий сети данных, из пропагандистских фильмов и видеозаписей трансляций, насчитывающих сотни лет. Каждый ребенок в Империи, несомненно, слышал его, ему показывали записи на уроках истории. Мрачный, отточенный, суровый, как голос какого-нибудь злодея в эвдоранском маскараде.
Это был мой собственный голос, и я обнаружил, что стою, а шестьсот с лишним глаз смотрят на меня.
"Мы просим вас сражаться за всех людей", - повторил я, наклоняясь над столом. "Один должен служить благу многих, говорите вы. Вы также говорите, что сьельсины - величайшая угроза, с которой человек столкнулся со времен Доминиона. Они сильнее. Намного больше, чем вы думаете..." Я поймал взгляд Аврелиана и увидел, как тот едва заметно покачал головой. Я не мог раскрыть существование Наблюдателей. Не здесь и не сейчас.
"Лорд Марло!" Сатта Кулл сверкнул передо мной белоснежными зубами. "Это лорд Марло, не так ли? Вы не можете напугать меня сказками о богах и чудовищах. У нас есть только один бог в Мире. Это Разум!"
"Чей разум, адмирал?" спросил я. "Ваш?"
Сатта Кулл громко и отчетливо рассмеялся. "Они говорили, что ты змей! Ты оставил на Эдде двенадцать человек мертвыми. Двенадцать человек мертвыми, и унес одного из наших".
"Ваших?" спросил я, не обращая внимания на сотни лиц, уставившихся на меня. "Она была моей женой, адмирал".
"Многие люди так говорили о своих пленниках", - сказал Сатта Кулл, все еще улыбаясь.
"Вы очень мудры, - сказал я, - говоря такие слова на таком большом расстоянии".
"Она принадлежала своему клану", - сказал офицер Тавроси.
"Она принадлежала мне".
Фасции сержанта-оруженосца ударились о пластину, призывая к порядку. Принц Аврелиан снова встал. "Гранд-адмирал, - обратился он, - вы наш гость здесь, на Форуме. Лорд Марло - тоже наш гость. Будьте осторожны. Лорд Марло: присаживайтесь".
Улыбка Сатты Кулла не дрогнула, и он не отвел глаз от моего лица.
Я почувствовал, как в моей груди разгорается гнев Марло.
"Anaryoch", - процедил Кулл, и меня потрясло, что это слово - так давно превратившееся в выражение привязанности для меня и Валки - вернулось к своему исконному звучанию.
"Лорд Марло!" Голос Аврелиана треснул, как хлыст.
Сразу же осознав, что на меня обращено море лиц и что они перешептываются, я сел.
Не исключено, что именно в этот момент андрогин в белом парике появился из арки позади возвышения и подбежал к уху принца-канцлера, но я не могу вспомнить, какие государственные и имперские дела обсуждались между выступлением гранд-адмирала и посланием андрогина. Аврелиан поднялся и вежливым словом отстранил того, кто заменял Утнамнави.
Снова зазвенели фасции, и голос герольда, возвестившего о приходе Аврелиана, поднялся высоко и четко. "Его Императорское Сиятельство, Император Вильгельм Двадцать Третий из Дома Авентов; Первородный сын Земли; Защитник Солнечной системы; Король Авалона; Властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Магнарх Ориона; Завоеватель Наугольника; Великий Стратиг Солнечных Легионов; Верховный правитель городов Форума; Путеводная звезда констелляций палатинской крови; Защитник детей человеческих и Слуга слуг Земли."
Голографическая панель завибрировала, сдвинулась, открывая взору императорскую особу, восседающую на Солнечном троне под резной аркой. Принц Александр сидел на походном табурете правее и ниже Императора, одетый в черную тунику и брюки офицера Легиона, его длинные рыжие волосы были закреплены золотым кольцом на левом плече. Позади них обоих стеной стояли рыцари-экскувиторы, держа пылающие мечи прямо перед своими зеркальными лицами, их белоснежные плащи служили девственным фоном для красных и золотых одежд императора.
Сам Вильгельм выглядел постаревшим, хотя в буйном рыжем цвете его волос еще не было седины. Под глазами залегли тени, которые не могла скрыть никакая пудра, а сам он казался похудевшим, осунувшимся и вытянувшимся. На его плечах висела мантия из пунцового самита, перекинутая через правую руку. Левая сверкала перстнями, белая перчатка блестела, когда он поднял ее в знак приветствия. "Милорды и леди, уважаемые гости, мы просим простить нас за то, что нас нет среди вас. Столь великое собрание героев, княжеств и сил нашей вселенной… мы должны быть там, в нашем собственном доме. Нашим джаддианским друзьям: мы вам сочувствуем. Нумара - первый из ваших миров, павший в этой кровавой войне. Мы долгое время были вашими союзниками и щитом против сьельсинов. Как щит, мы приняли на себя основную тяжесть бесчеловечного натиска, хотя и не в одиночку..."
При этом император обратил свое внимание на ухранского триумвира и других сидящих вокруг него норманов. "Но, господа, дамы… щит не может выиграть войну. Если мы хотим победить..." Он запнулся, что было нехарактерно для него, и я немного подался вперед в своем кресле. "Если мы хотим победить, мы должны дать бой врагу. Время для реакции прошло".
Это заявление вызвало возмущение среди собравшихся сановников. Сьельсины могли напасть в любом месте, за тысячи световых лет от пограничья, в любое время. Даже если сигнал будет послан мгновенно - а это уже не гарантия из-за разрушения телеграфной сети во внешних провинциях, - пройдут годы, прежде чем ближайший флот сможет добраться до атакованной системы, а к тому времени сьельсины могут быть уже далеко. Именно по этой причине так мало наших битв за столько столетий увенчались победами.
Я знал, что должен сказать Цезарь.
"Мы сделали предложение Экстрасоларианцам", - объявил император.
Собрание взорвалось, люди вскочили, подняв руки. Синарх Ираклонас встал, обратившись к проекции над головой. "Лучезарное Величество, это безумие! Почему со мной не посоветовались?"
Но его слова потонули в потоке. Великие лорды империи также были ошеломлены, и среди них было много тех, кто встал и выступил против заявления Императора, - львы, почти все до единого.
Они были не одиноки. Выступал и принц Сеннен, и император Ниппона, и несколько человек из Малых королевств, и несколько наиболее воинственных норманов - главный из них Туран Ахлаэ. Это было немыслимо. Экстрасоларианцы были запрещены имперским законом почти с самого конца Войны Основания, когда их предки отказались преклонить колени перед Богом-Императором и его армиями. Они были варварами, колдунами и бандитами. Мне нет нужды убеждать тебя в этой истине, Читатель. Ты видел, ты далеко путешествовал со мной, прошел через ямы Воргоссоса и минойские сети. Ты видел, на что способен Сагара и что творил Урбейн.
Император поднял свою белую левую руку, соединив два пальца.
Зазвенели фасции, и наступила устойчивая тишина, хотя многие из тех, кто был на ногах, не смогли сесть. "Мы понимаем, что эта новость стала шоком для многих", - сказал император. "Экстрасоларианцы давно были нашими врагами". Вонг Сю не шелохнулся, как и Сатта Кулл, чья полированная голова сияла, словно мишень на много уровней ниже меня. "Но многие из вас, собравшихся здесь, были нашими врагами в прошлом. Мы были вашими. Мы должны отбросить нашу вражду - по крайней мере, на время. Против сил сьельсинов и их лотрианских рабов никто из нас не сможет выстоять в одиночку. Пока мы говорим, эмиссары монарха Латарры прибывают в Вечный город. Кален Гарендот согласился выслушать нас".
Возмущенные крики сменились любопытным ропотом.
О Калене Гарендоте много говорили на Форуме и во всем цивилизованном пространстве на протяжении столетий. Монарх появился как молния с ясного неба, завоевал норманский фригольд Латарру, присоединил Ашклам и восстановил верфи на Монмаре после того, как сьельсины уничтожили некогда голубую планету. Под его знамена стекались норманы, экстрасоларианцы и даже имперские беженцы. На Ганелоне я встретил капитана из Возвышенных, человека с глазами-буравчиками, ростом чуть больше младенца, который парил в летающем кресле и называл Монарха хозяином. Гарендот имел дело с колдунами Миноса, играл какую-то роль в генезисе чумы LTH-81.
"Гарендот?" Туран Ахлаэ едва не опрокинул кресло, спеша спуститься на центральный этаж. "Кален Гарендот угрожает нашим мирам! В немалой степени именно из-за Гарендота я отплыл на Форум, Красный Император!" Он стоял в центре зала совета, черный плащ надежно обмотан вокруг его левой руки. "И я застаю тебя с ним в постели!"
Изображение Императора замерцало, и он закрыл глаза. Я почувствовал абсурдный приступ преданности к этому человеку. Я ожидал почувствовать ярость, но даже вид Александра - который уже раз пытался убить меня и однажды преуспеет - не вызвал во мне ничего, кроме беспокойства. Он всегда был таким усталым? Как я раньше этого не замечал?
"Будь осторожен, ухранец, - напомнил Александр. "Ты обращаешься к Его Сиятельству, Императору!"
"Он ваш император, - сказал мужчина, - а не мой. В Ухре мы покончили с королями. Мы не кланяемся и не пресмыкаемся, как вы". Ахлаэ практически зарычал. "Если вы будете иметь дело с экстрасоларианцами, то не будете иметь дело со мной!" Остальные норманы поднялись на ноги в поддержку смуглолицего триумвира - целая вереница странных и разнородных мундиров.
Не открывая глаз, Вильгельм Цезарь произнес: "Монарх Латарры может выставить пятьдесят миллионов солдат, триумвир. Сколько у тебя?"
Ахлаэ зашипел, больше походя на чайник, чем на змею. "Я представляю весь Норманский альянс".
"В самом деле? Неужели Канти, Ардистама, Фарос и все остальные хотят потерять поддержку Империи ради твоей гордости?"
Один за другим остальные норманы посмотрели друг на друга. Один за другим они вернулись на свои места. Ахлаэ остался стоять один. Меня тогда поразила сюрреалистичность всего этого: Цезарь, возвышающийся, как сам Юпитер, над вогнутой дугой стены над возвышением, больше, чем в жизни, говорящий через неисчислимые тысячи световых лет. Его образ замерцал, когда он откинулся на спинку своего трона, образ созданного человеком бога, воплощенной силы.
Туран Ахлаэ откинул плащ и повернулся, не сказав больше ни слова, гордость подтолкнула его подняться по ступеням и покинуть зал. Республика Ухра последовала за ним.
Семь миров.
ГЛАВА 34
ПОСЛЕДНИЙ И НАИМЕНЬШИЙ АПОСТОЛ
Корабль висел над посадочной площадкой, как яйцевый кокон какого-то паука, неизмеримо огромный и раздутый, зеркально-черный и сияющий под бледным солнцем Форума. Он был гораздо больше обычного десантного корабля, наверное, десять этажей от брюха до макушки и в два раза меньше в ширину - продолговатый сфероид, который одновременно впитывал и извергал свет.
"Я никогда не видела ничего подобного!" сказала Кассандра приглушенным голосом рядом со мной.
Нима прикрыл глаза ладонью.
Нам было разрешено - нам троим - присоединиться к приветственной группе Аврелиана, чтобы наблюдать со стороны, как стареющий принц-канцлер приветствует апостола, посланного Экстрасоларианским монархом. Сам принц стоял в центре сцены, окруженный помощниками и людьми из марсианской гвардии. Некоторые из его братьев и сестер сидели на трибунах позади него, среди них и Селена. Нас отвели в сторону, заставив стоять среди приезжих сановников и собравшихся достойнейших представителей императорского двора.
Я водрузил на нос темные очки и посмотрел вверх, на продолжительный день, и пока я смотрел, огромное яйцо выпустило из равноудаленных точек своей окружности три посадочные ноги, похожие на башни с подпорками. Черные ступни-трипартиты сами собой раскрылись, когда огромное космическое яйцо опустилось на гудящих репульсорах. Нигде не было видно ни окон, ни линий, ни дверей. Нигде не было видно ни щетины приборов, ни громады орудий. Но за исключением этих выгнутых, укрепленных опор, судно было гладким и совершенным.
Тем не менее, чувствовался его вес, когда эти опоры прогибались, пневматика шипела, принимая нагрузку.
В стороне военный оркестр - обычные легионеры, не марсиане - заиграл Имперский гимн, ноты гитары и струнной партии разносились полуденным ветром, неся с собой атмосферу перелома истории.
В тот яркий и ветреный день вся Имперская Вселенная менялась. Переворачивалась.
К лучшему? К худшему?
Никогда прежде эмиссар Экстрасоларианцев не прилетал на Форум под флагом перемирия и не был принят с распростертыми объятиями при свете дня. В воздухе ощущалось предвкушение, почти статичное, с напряжением в каждой челюсти. Экстры были монстрами, существами, которыми каждая мать пугала своих детей.
Я подумал о Ганелоне, о лаборатории, о черной башне, где Избранные Магистры МИНОСа собирались, как колдуны, чтобы решить судьбу человека. Этот лорд Гарендот общался с ними, и, если верить Аврелиану, разведка Легиона пыталась убить Монарха - и все же они были здесь, пришли как друзья.
Я знал, что лучше, чтобы они стояли рядом с нами, чем против, но все равно рука сама потянулась к мечу, пальцы сжались на рукояти из слоновой кости, словно это была трость, опора, поддерживающая меня, якорь в обезумевшем мире. Неужели ситуация действительно стала такой отчаянной?
Я знал, что они это сделали.
И все же каждый инстинкт, отточенный многовековым опытом сражений при Воргоссосе и Араэ, при Беренике и Падмураке, при Ганелоне и Перфугиуме, кричал, что я не должен терять бдительность. Я чувствовал такое же напряжение среди солдат, знал, что дула башенных орудий, невидимых в великолепных башнях вокруг посадочной площадки, нацелены на врага.
В нижней части космического яйца образовалась трещина в виде перевернутой буквы U, сверкающая белым светом. Плавно развернулся огромный пандус, пневматика зашипела, когда огромные поршни опустили его на асфальт. Рядом со мной Кассандра вытянула шею, чтобы посмотреть.
Впереди шли гвардейцы в зеркально-черной форме, каждый из них нес энергетическое копье, наконечник которого сверкал синим огнем. Их лица были скрыты за черными, как и их доспехи, шлемами в форме головы с выступом над визором и коротким отростком над ушами. Фальшивые глаза - два круга золотого света - сверкали на каждой лицевой пластине. Вдоль рук тянулись золотые полосы, а на каждом нагруднике сиял золотой сокол.
Эмблема монарха.
За ними последовало пестрое сборище ужасов обратного пространства. Существо, напомнившее пилота Наззарено - серебристая сфера с единственным красным глазом в центре - вышло на дюжине железных щупалец, за ним следовала машина-голиаф, которая передвигалась на четвереньках, как обезьяна, и тот самый плавающий младенец с буравящим взглядом, которого я видел на Ганелоне. Это были Возвышенные, некогда бывшие людьми, которые абстрагировались от своих форм, пожертвовали большей частью своей плоти и человечности, чтобы достичь какого-то внутреннего желания. Какого-то внутреннего самоощущения, или красоты, или высшей функции. За ними шестеро мужчин несли паланкин, на котором покоилась сфера из прозрачного стекла, резервуар, в зеленоватой жидкости которого был подвешен человеческий мозг, раздутый настолько, что его не мог вместить ни один череп, его поверхность была усеяна деталями темных механизмов.
Последними появились около дюжины мужчин - и женщин тоже - в черных туниках и высоких черных сапогах. На головах у них были одинаковые шлемы, только без лицевых пластин со светящимися глазами. У каждого на правом бедре висел меч высшей материи с соответствующими рукоятями из электрума и черной кожи, над каждым сердцем был вышит золотой сокол Монарха.
А за ними... последний из всех...
"Абба?" Кассандра почувствовала мое потрясение.
"Это невозможно!" выдохнул я. Удивление овладело мной тогда, удивление... и великая радость.
В хвосте странной колонны, одетый по моде, как и другие офицеры, но без шлема на своей белой голове, шел человек меньше остальных. Ростом он был не выше ребенка, худощавого и хрупкого сложения.
И все же для меня он был гигантом.
Маленький человечек держал трость в одной руке, но не опирался на нее, как это часто бывало, когда я его знал. Он шел прямее, чем я когда-либо видел, с расправленными плечами и высоко поднятой головой. Его белые волосы - такие короткие, когда я видел его в последний раз, - снова отросли и свисали тонким шнуром на одно плечо. Рядом с ним шла высокая женщина. Она была почти такой же бледной, как и он, и несла свой шлем под мышкой, обнажив короткий ореол золотистых волос, подстриженных так коротко, что они могли бы сойти за мальчишеские.
"Это невозможно", - выдохнул я еще раз, наблюдая, как его охрана останавливается и отдает честь принцу-канцлеру на приемной платформе.
"Абба?"
"Как он это делает?"
"Что делает, сэр?" спросил Нима.
Я думал, что больше никогда его не увижу.
Он должен был быть на Белуше, он отправился на Белушу вместо меня.
Его охрана остановилась под трибуной и отсалютовала принцу-канцлеру и собравшимся сановникам поднятыми копьями и незажженными мечами. Женщина рядом с апостолом отдала приказ "вольно", а беловолосый мужчина, похожий на исхудавшего ребенка, выступил вперед и не поклонился.
"Я приношу приветствия от моего королевского повелителя, Его Величества Калена, сына Аусара из дома Гарендотов, по заслугам и воле к власти, Верховного монарха королевства и миров Латарры, Завоевателя Ашклама, принца Монмары и принца-защитника Норманских звезд!"
Я почти почувствовал, как норманская делегация ощетинилась при звуке этого ясного голоса, и посмотрел на группу священнослужителей - море черного и белого - которые доминировали на левом фланге трибуны позади Аврелиана. Мне казалось, что я чувствую их ужас и ярость при виде двух Возвышенных и разбухшего мозга в его резервуаре.
Тем не менее, подозрение, которое я испытывал, и дурное предчувствие исчезли, изгнанные появлением этого хрупкого и кажущегося бескровным маленького человечка.
Апостол говорил четко, в формальном тоне, ожидаемом от такого эмиссара. "Я..."
"Лориан..." Я прошептал это имя.
Я почувствовал, как Кассандра резко повернулась, чтобы посмотреть на меня, и услышал ее шепот: "Что?"
"Я - Лориан Аристид, генерал-комендант Великой Армии Монарха".
При этом заявлении по толпе пробежал ропот. Его имя было известно.
"Лориан?" прошипела Кассандра. "Твой Лориан?"
Я кивнул.
"Что он делает во главе Экстрасоларианской армии?" - спросила она.
"Понятия не имею", - ответил я.
Мне страстно хотелось оттолкнуть стоявших передо мной людей в сторону, поспешить на летную площадку перед приёмной трибуной и заявить о своем присутствии человеку, который был - который является - моим последним настоящим другом.
Но Лориан продолжал говорить. "Ко мне присоединились Возвышенные капитаны Эйдхин, Зелаз и Арчамбо, - он указал на трех химер, человека-обезьяну, парящего гнома и многорукого циклопа. "А также Его Познание, Пританис, Прецептор Ордена Искателей Первой Истины". Он указал на распухший мозг и его облаченных в мантии слуг. Лориан оперся на трость с золотым набалдашником. С моего места, расположенного далеко в стороне, я мог видеть его заостренный профиль. Черные линии, похожие на вены, покрывали его белое как мел лицо.
Аврелиан поднял руку в знак приветствия. "Добро пожаловать в Вечный город, генерал-комендант, капитаны, наставник. Я - Аврелиан, принц-канцлер Солланской империи и сын нашего повелителя, Его Сиятельства Вильгельма Авентийского. Я сожалею, что Его Сиятельства нет здесь, чтобы лично поприветствовать вас. Он сражается в провинции".
"Как и мой царственный господин", - улыбнулся Лориан. "Нам предстоит заключить мир".
"Да, действительно!" - согласился принц-канцлер. Схоласт, стоявший по левую руку от него, наклонился, чтобы прошептать ему на ухо. Аврелиан выслушал, кивнул. "Простите меня, генерал-комендант. Вы не тот ли самый Лориан Аристид, который был когда-то спутником лорда Адриана Марло?"
Лориан выпрямился и голосом, гораздо более низким, чем тот, который он использовал для своих официальных заявлений несколько мгновений назад, сказал: "Имел честь".
По толпе зевак пробежала рябь, и те, кто был ближе всего ко мне, повернулись, чтобы посмотреть.
"Как вы попали на службу к Монарху?" - спросил Аврелиан.
Лориан улыбнулся. "У меня есть предложение получше". Никаких упоминаний о Белуше, никаких более подробных объяснений. Явно стремясь продвинуться вперед, Аристид сказал: "Мой царственный господин приготовил для вас подарок". Он коснулся патча за ухом, и по команде появилось еще несколько его бронированных солдат с огромными круглыми глазами, сверкающими на их черных масках, которые вели сани-платформу, затянутые черным брезентом. Масса под ним была бесформенной и неправильной формы, словно там находилась лишь земляная насыпь.
Марсиане, охранявшие посадочную площадку, напряглись, держа копья наготове. Но экстрасоларианцы, осторожно двигаясь, вели сани по пандусу, пока не остановились на открытом пространстве позади Лориана.
"На Эрагассе Великая Армия выиграла крупную битву с силами Бледных. Мы разбили девять их кораблей-миров и освободили народ самой Эрагассы".
Мне стало интересно, присутствует ли здесь Туран Ахлаэ и что мог подумать рычащий триумвир, когда Лориан употребил слово "освободили". Что касается меня, я все еще не мог поверить, что он здесь.
Как ему удалось сбежать из Белуши? За всю историю Белуши никому не удавалось сбежать.
Мне не следовало недооценивать его.
Лориан схватил край черного брезента и потянул. Ткань плавно соскользнула - двое его солдат поспешили ему на помощь. Порыв одного коллективного вдоха присоединился к ветрам Форума. Я, со своей стороны, сделал шаг вперед.
Разрушенный корпус, лежавший на санях, была размером с двухместный флайер. В жизни он был еще больше, но Экстры убрали шесть огромных ног, которые выступали из раздутого белого шасси. Торчащие турельные установки тоже были сняты, вырезаны с деликатной осторожностью ребенка, отщипывающего лапки у паука одну за другой. Огромный красноглазый полубак, бывший головой химеры, потемнел и свисал с квадратных плеч мертвым грузом.
"Это был их командир!" пояснил Лориан и ударил тростью по корпусу.
Это был вайяданский генерал Тейану. Именно Тейану вел меня долгим маршем от ворот Актеруму до святилища черепа Миуданара. Несколько мучительных миль по серому песку и белым лицам, по крови и смерти.
"Аэта!" - кричали сьельсины, забрасывая меня грязью и гниющим мясом, когда я, пошатываясь, шел за громадным генералом. "Король! Король!"
Из шести первоначальных генералов-рабов Пророка осталось только двое.
В тот черный день, когда Дораяика послал Лориана сообщить Империи о моем поражении, я крикнул ему вслед, приказывая отомстить за нас. Тогда я думал, что это будут мои последние слова, обращенные к широкой вселенной, последние слова, записанные в летопись моей жизни.
Лориан послушался меня.
"Палец!" воскликнул Лориан, размахивая тростью, как я видел это тысячу раз. "Палец Белой Руки!" Он поднял свой указательный палец палец для выразительности. "Мы взяли его, когда разбили его флот".
Аврелиан подошел к краю платформы, посмотрел вниз на Лориана и на обломки генерала Тейану. "Это действительно королевский подарок", - сказал он. "И всего лишь предвкушение того, что мы с твоим господином можем сделать вместе". Он сделал паузу, положив руки на бока. "Это новый день для человечества, начало - я надеюсь - мира между нашей Империей и Экстрасоларианцами".
"Нет никаких Экстрасоларианцев, мой принц", - сказал Лориан, оборвав слова принца так резко, что я почувствовал дискомфорт, а затем недоумение. "Я говорю только от имени Монарха, капитаны и прецептор здесь говорят сами за себя, хотя и путешествуют под моей защитой. Они тоже желают мира для своих народов".
"Милорд, этого не может быть!" - воскликнул синарх Ираклонас. "Это слишком! Демониаки на Форуме! Неужели вы забыли Землю?"
"Я ничего не забываю, Святая Мудрость", - ответил Аврелиан.
"Что вы имеете в виду, - спросил лорд Ранд из Совета, - говоря, что экстрасоларианцев не существует?"
"Только то, что мы не являемся народом", - спокойно ответил Лориан. "Мы - много народов. Как я уже сказал, я не могу говорить за всех. Мой царственный господин хочет, чтобы мы стали хорошими соседями. Поэтому он послал меня. Когда-то я был одним из вас. Я стою между Империей и Монархией. Мне приказано построить мост".
"Мы приветствуем эту возможность улучшить отношения между нашими народами и Империей", - заговорил Пританис, его ровный, лишенный эмоций голос исходил из механизмов в корпусе, в котором находился его раздутый мозг. "Орден Искателей Первой Истины не желает войны. Мы стремимся лишь к тому, чтобы упорно размышлять над Посланием и Смыслом всего сущего".
Аврелиан посмотрел на Лориана, как смотрят на переводчика.
Генерал-комендант поклонился. "Искатели - отшельники, религиозный орден. Они желают получить статус адоратора".
"А Возвышенные?" Аврелиан посмотрел на Зелаза, Эйдхина и Арчамбо.
Массивная машина - Арчамбо, подумал я, - стукнул себя в бронированную грудь, похожую на бочонок. "Торговля. Мы хотим торговать с utmien sollani", - сказал он. "У вас есть многое, что нам нужно: Еда. Топливо. У нас есть многое: Оружие. Бойцы. Мой корабль, "Две Мечты о Весне", к вашим услугам. У меня десять тысяч Возвышенных членов экипажа. Все воины".
"А у меня двенадцать", - сказал похожий на кальмара Эйдхин. "Мой корабль, "Загадка часов", будет участвовать в боевых действиях, если вы предоставите нам разрешение на торговлю, когда боевые действия закончатся".
Тот, кого звали Зелаз, молчал.
"У нас будут условия", - сказал Аврелиан. "Мы должны обсудить эти вопросы на Совете".
"Мы должны", - согласился Лориан. "Мой господин требует, чтобы вы отказались от всех притязаний на Норманские звезды. Империя потеряла контроль над этим регионом и не собирается его восстанавливать, а Центавр также опустошен".
Аврелиан улыбнулся. "А что же Норманский Альянс?"
Лориан сделал жест, как бы отбрасывая что-то.
"Можно ли ему доверять?" Я протолкался сквозь ряды стоящих передо мной людей, пока не оказался за плечами марсиан, выстроившихся так, чтобы отделить нас, зрителей, от латарранского посольства. "Твоему новому королю?"
Лориан Аристид оглянулся, и на его резком и бледном лице появилось узнавание. Его бесцветные глаза расширились от удивления, увидев меня, и на мгновение мне показалось, что он улыбнулся - но улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Черные линии пересекали лицо и шею Лориана, словно в его венах текла не кровь, а чернила. Нашел ли он лекарство от своих недугов среди им подобных?
"Адриан..." Имя вырвалось у маленького человечка едва ли не шепотом. "Ты… здесь?"
"Вернитесь в строй, лорд Марло!" приказал Аврелиан, и марсиане повернулись, чтобы наложить на меня руки.
"Можно ли им доверять?" спросил я, уже более громко. "Этим Экстра?"
Марсиане оттеснили меня на шаг, но я удержал взгляд своего оруженосца, ища на его лице какой-нибудь знак, какое-нибудь едва уловимое предательство. Был ли он еще моим человеком? Моим другом? Или эти черные отметины были внешним признаком какого-то внутреннего извращения?
"Адриан", - повторил Лориан и отвернулся. В его глазах бушевали эмоции, которым я не мог дать названия. Я видел их отражение в этих водянистых сферах. Холодные огни. "Да. Ему можно. И им можно. Клянусь в этом."
* * *
Прием закончился, толпа рассеялась. Марсиане работали как часы, и принц-канцлер с семьей, и другие высокопоставленные лорды, присутствовавшие на трибуне, были аккуратно препровождены к своим шаттлам, но огромная масса зевак, мелких придворных и государственных служащих растворилась, когда они вернулись к терминалу порта и трамваям, которые должны были доставить их обратно в город. Мы были среди них - Кассандра, Нима и я - в сопровождении шести марсианских гвардейцев.
Мы добрались до аэровокзального комплекса, проходили под колоннами широкой колоннады к железной лестнице, ведущей на трамвайную платформу, когда Кассандра спросила: "Как ты думаешь, что такое Первая Истина?".
Я сказал ей, что не могу догадаться, и честно признался, что никогда раньше не слышал об Ордене Искателей.
"Комендант сказал, что они отшельники", - умозрительно произнес Нима. "Надо полагать, они размышляют о природе реальности или, возможно, о самой божественности".
"Они считают, что наша вселенная - это симуляция, созданная какой-то неизмеримо более развитой расой", - раздался низкий, гортанный голос.
Фигура в черном выступила из-за основания ближайшей колонны. Моя рука тут же потянулась к мечу.
Появившаяся женщина была одета в струящееся черное одеяние Капеллы, белый пояс охватывал ее тонкую талию, белая тюбетейка, плотно облегала бритую голову, обрезанная вокруг ушей так, чтобы напоминать линию роста волос.
"Они верят, что их пророк различил структуру в фоновом излучении Катаклизма, последовавшего за Первопричиной", - сказала она. "Искатели считают, что это доказательство фальшивости творения. Они ищут спасения от него. Вот почему их верховные жрецы избавляются от своих тел. Думаю, они избавились бы и от своих мозгов, если бы могли".
"Сьельсины верят в нечто подобное", - сказал я.
"Я знаю. Эта ересь опасна", - ответила женщина.
Я слабо улыбнулся. По правде говоря, я был с ней согласен.
В центре лба у нее был вытатуирован символ - вертикальная линия, трижды пересеченная горизонталями. Она сморщилась, когда ее брови нахмурились. "Можете ли вы объяснить, как получилось, что ваш человек, Аристид, оказался на службе у Экстрасоларианцев?" - спросила она, глядя на меня прищуренными, как у кошки, глазами.
"Возможно, вам следует спросить у него", - сказал я.
"Он был приговорен к пожизненному заключению на Белуше", - продолжила она. "Как ему удалось сбежать?"
"Повторяю, - я переместился, чтобы оказаться между Кассандрой и этой ядовитой церковницей, - спросите его".
"Лориан Аристид - ваш присягнувший оруженосец, - продолжала она, - именно он организовал заговор, чтобы освободить вас из-под стражи императора.".
На самом деле это был заговор между Лорианом, Бассандером Лином и джаддианским принцем Каимом, но Лориан взял вину на себя. Лин все еще оставался коммодором Имперского флота, рыцарем и героем королевства.
"Так и было", - сказал я, не отрицая этого. "Он сделал это".
"А теперь он появился во главе делегации из Латарры".
Я опустил руки по швам, изучая знак, вытатуированный на лбу женщины.
"Вы думаете, я поверю, что все это совпадение?" - спросила она, приподняв одну безупречно выщипанную бровь при слове "совпадение".
"Женщина, да кем ты себя возомнила?" Нима выпятил грудь и шагнул вперед. "Мой хозяин..."
"Инквизитор прекрасно знает, кто я, Нима", - сказал я, искоса взглянув на свой марсианский эскорт. Они перестали быть людьми, превратились в статуи, часть мебели терминала. Их старательно не было видно.
"Инквизитор?" Женщина рассмеялась, сцепив перед собой когтистые руки. "Инквизитор, действительно!" Она подняла взгляд вверх, как будто искала своего бога на небесах. "Зачем вы пришли сюда? Почему вы вернулись на Форум после стольких десятилетий изгнания?"
"У меня не было выбора", - сказал я. Это было достаточно верно.
Инквизитор, который не был инквизитором, придвинулся немного ближе, изучая взглядом мое лицо, мои седеющие волосы, мою покрытую шрамами щеку и руки. "И все же никто, похоже, не знает, почему вы вообще вернулись. Я наблюдала за вами в Совете. Но после того случая с гранд-адмиралом Тавроси вы молчали. Интересно, какова ваша цель здесь?"
"Что за инцидент с гранд-адмиралом?" спросила Кассандра.
"Аврелиан приложил немало усилий, чтобы изолировать вас", - продолжила женщина.
"Но, похоже, недостаточно." Весь терминал был пуст. Порт Принца Артура был зарезервирован для высокопоставленных гостей, дипломатов и корпоративных лоббистов мандари, и поэтому не был переполнен, как другие космопорты. И все же, чтобы даже эта его часть стояла пустой… это было немыслимо. У меня возникло смутное ощущение, что я погрузился в воды, глубокие и черные, как космос, и что конечность какого-то чудовищного существа задела меня в темноте, голый отросток какого-то левиафана непостижимых размеров. "Кто вы?"
Она колебалась, удерживая мой пристальный взгляд с напряженностью, которую я редко видел. "Меня зовут Самек", - наконец сказала она.
"Это не имя", - возразил я в ответ, наконец-то узнав символ у нее на лбу. Это была буква. Очень старая письменность. Не греческий. Иврит? Та часть меня, которая говорила голосом Гибсона, покачала головой, вспоминая ответ из древней памяти.
Финикийский.
Это был код, обозначение, вроде А2.
Она улыбнулась, и ее лицо из ужасного и угрожающего превратилось в почти милое. Перемена была поразительной. "Они сказали, что вы отличный грамотей".
"Отличный грамотей, Самек? Это каламбур?"
Она чуть не рассмеялась, подняв одну когтистую руку, чтобы прикрыть рот по примеру ниппонских женщин. Она была палатином, она должна была быть. Все высшее духовенство было. "Самек, да. Да! Очень хорошо. Не думала, что вы мне понравитесь, лорд Марло".
"Хотел бы я сказать, что это чувство взаимно", - заметил я, сдерживая кислоту в каждом слове.
"Вы ненавидите нас, не так ли?" Ее смех исчез так же быстро, как и появился, ее глаза - зеленые, как яд, - стали твердыми, как драгоценные камни. Мне не нужно было отвечать, и в любом случае сделать это, скорее всего, было богохульством. "И все же мы выполняем необходимую функцию".
Я слегка наклонил голову. "Вы защищаете человеческую природу".
"От тех самых чудовищ, которых ваш друг, Аристид, привел на суд".
"Экстрасоларианцы нам нужны", - сказал я. Я не сказал, что
"Возможно", - сказала она, подходя на расстояние досягаемости моих рук. "Что бы вы с коммандером Аристидом ни планировали… Я раскрою это. Можете на это рассчитывать".
Она хотела, чтобы я отошел, хотела запугать меня, заставить смутиться, отступив хотя бы на полшага. Хотя она излучала угрозу, как плутоний, она была меньше меня, и женщина, такая молодая. Это был мужской гамбит, подобный тому, что негодяй может сделать с напившимся молодым оруженосцем.
Я был слишком стар для таких игр.
"Когда узнаете, - сказал я, - пожалуйста, скажите мне, что это такое. Честное слово, я не знаю".
"Человек может похоронить правду, лорд Марло, - сказала Самек, - но он не может ее уничтожить".
"Вы пытаетесь заставить меня признать то, чего я не знаю", - сказал я. "До сегодняшнего дня я считал Лориана Аристида погибшим на Белуше". Я улыбнулся кривой улыбкой Марло. "Я знаю, кто вы, Самек. Вы ведь из Хора, не так ли? Кантор?"
Ее молчание было всем ответом, который я хотел получить. Был ли это страх в уголках ее глаз? Или только начало еще одной улыбки? Хор был исследовательским органом Капеллы, колледжем, члены которого изучали те самые технологии, которые запрещали их законы, создателями эпидемий и ядов, которые инквизиция держала над головами непокорных лордов и губернаторов. Мужчины и женщины Хора не приносили жертвы в святилищах и не пели с минаретов на закате. Они были бюрократами, скорее магами, чем священниками, теневыми фигурами, плавающими под поверхностью имперского сознания.
Я никогда не встречал таких, не думал, что встречу.
А теперь встретил.
"Я всегда думал, что вы никогда не показываетесь, сидите в своих башнях из слоновой кости?" спросил я, взглянув в иллюминатор справа от меня туда, где космическое яйцо экстрасоларианцев стояло на якоре на посадочной площадке. "Лориан застал вас врасплох, не так ли?" Она все еще не отступала, и я шагнул вперед - чуть больше чем на дюйм, пока ее грудь и моя почти не соприкоснулись. "Знаете, что я думаю, Самек? Я думаю, что вы теряете хватку. Думаю, вы запаниковали, когда Лориан Аристид вышел из корабля, и думаю, именно поэтому вы здесь".
Улыбка Самек вернулась, и, к ее чести, она не отступила. "Вы думаете, что вы выше осуждения, лорд Марло", - сказала она. "Вы считаете помилование императора щитом. Но среди нас есть те, кто защитил бы его даже от самого себя. Он всегда был слеп, когда дело касалось вас, но наши глаза незамутнены". Тогда она все-таки отстранилась, отступив на шаг. "Мы наблюдаем за вами, милорд".
Левиафан повернулся вместе с ней, уплывая в слепую темноту. Я смотрел ей вслед, черные одежды колыхались в серых тенях, отбрасываемых этими белыми колоннами - лесом из бледного камня. Рыбаки всех миров клянутся, что на глубине водятся чудовища, которые лопаются и сжимаются без титанического давления, сопровождающего большую глубину, погибая, если подплывают слишком близко к свету.
Левиафан всплывает на поверхность только тогда, когда умирает.
И я умру вместе с ним.
ГЛАВА 35
ВАРВАРЫ
Изображения обломков Эрагассы были выведены на экране для всеобщего обозрения. Девять сьельсинских кораблей-миров висели в пустоте, их поверхности трескались и горели, один был разбит на куски, где огромные океаны его резервуара антиматерии прорвались и образовали кратер размером с половину континента.
Сама планета была обречена, сотрясаемая пароксизмами, когда эти новые луны падали по орбитам все ниже и ниже. Пройдет совсем немного времени - считанные годы, - прежде чем самый низкий корабль флота Тейану столкнется с бледным, белым миром. Апокалипсис был неизбежен, это был только вопрос времени, но силы Латарры начали процесс эвакуации.
Люди будут спасены.
Эрагасса была имперской территорией менее пяти столетий назад. Она принадлежала герцогам дома Хайд. После падения Маринуса, незадолго до битвы при Беренике, Эрагасса стала одним из многих сотен миров, отрезанных от имперского контроля. Одинокие в темноте, Хайды были брошены на произвол судьбы, вступив в союз сначала с ухранцами, затем с чередой норманских фригольдов и пограничных лордов. Они обращались к Магнарху на Нессе и самому императору с просьбой о подкреплении, но помощь так и не пришла.
Затем в Эрагассу пришла чума, и герцог Александр III умер без наследника, поскольку, не имея возможности добраться до Империи, он и его жена не смогли зачать законного наследника. У остатков имперского правительства не было иного выбора, кроме как обратиться к Монарху Латарры, этому защитнику пограничных миров, этому льву Нормы, и он прибрал Эрагассу к рукам - на то малое время, которое ей оставалось.
"Почему Эрагасса?" - спросил Ранд Махидол, глядя на Лориана сверху вниз через стол совета.
Интус раздраженно хлопнул тростью по ноге. "Потому что на Эрагассе жило двадцать пять миллионов человек, даже после чумы. Это была одна из самых густонаселенных планет в секторе. Генерал-вайядан был послан, чтобы перебить стадо".
"Перебить стадо?" Ираклонас нахмурился. "Не будьте гротескным!"
Лориан рявкнул. "Вы даже не представляете, насколько тяжела ситуация в Пространстве! Без ваших легионов, поддерживающих порядок, корабли не смогли плавать. Торговля рухнула. Население этих планет оказалось в ловушке, без защиты, без выхода. Для сьельсинов они были не более чем зерно, ожидающее сбора урожая".
"Как ваши силы успели прибыть вовремя?" Голос, который говорил, лился с небес, и многие солланы в собрании склонили головы в знак уважения. Образ императора вновь появился, прогнав вызванные Лорианом образы разрушенного мира. Цезарь вцепился одной рукой в подлокотник своего трона, остальная часть его тела была задрапирована одеяниями, словно сугробами снега. "Насколько я помню, Эрагасса находится довольно далеко от Латарры, примерно в двух тысячах световых лет".
Я взглянул на распечатку, лежащую на столе передо мной, - отчет, который Лориан составил и распространил перед этой встречей.
"Мы были заранее предупреждены, - ответил Лориан, выпрямляясь в центре зала совета.
Это откровение вызвало дрожь в зале: лорды перешептывались с военными, военные - с министрами. Лориан не обращал на них внимания, продолжая постукивать тростью по ноге. Он никогда не был спокоен, никогда не был неподвижен, даже если его движения ограничивались ленивым вращением пальца. Его энергия - так мне всегда казалось - всегда должна была куда-то уходить.
"Как?" Слово императора упало как камень.
"Как вы знаете, сьельсины долгое время избегали радиопередач, оставляя их только для передачи нам своих требований", - начал он. "В первые дни войны мы не знали, как они общаются друг с другом. Это было до того, как мы обнаружили их мазерные импульсные маяки". Он поднял руки и развел их перед собой. "Передачи узким лучом, короткие импульсы. Точка-в-точку. Их почти невозможно обнаружить, если только вы не окажетесь на пути их передачи".
Лорд Ранд Махидол пренебрежительно махнул рукой: "Мы все это знаем".
"Конечно", - сказал Лориан. "Но как насчет скорости света? Импульсные маяки являются эффективным средством связи между кораблями в составе флота сьельсинов, скианд. Но они практически бесполезны на расстоянии. За пределами нескольких световых часов лучи ослабевают, становятся некогерентными. Мой бывший покровитель, лорд Марло, - он указал набалдашником трости на то место, где я сидел, - считал, что антагонистические отношения между принцами сьельсинов исключают необходимость межфлотской связи. Лорд Кассиан Пауэрс и ребята из разведки Легиона считали, что флоты сьельсинов фактически изолированы друг от друга. Другие предполагали, что у них должна быть сеть спутников в глубоком космосе. Тайники с данными. Коммуникационные буи, подобные нашей собственной сети передачи данных - только без телеграфного ретранслятора - места, где они могли бы оставлять сообщения друг для друга. Так сказать, отметиться. Они живут очень долго - мы до сих пор не уверены в максимальной продолжительности их естественной жизни. Они и близко не так торопятся, как мы… или они не торопились".
"Нам так и не удалось найти ни одного из этих тайников с данными сьельсинов", - вмешался принц-канцлер с помоста, - "они остаются весьма умозрительными".
"Вы нашли хоть один?" Спросил принц Александр, выпрямляясь в своем кресле под императором на проекции.
К тому времени я уже сильно подался вперед. Если Лориан и люди Гарендота действительно обнаружили узел коммуникационной сети сьельсинов, это должно было изменить парадигму, полностью изменить наши методы взаимодействия с врагом.
"Нет, - категорично ответил Лориан. "Если они и существуют, то остаются такой же загадкой, как и всегда".
"Тогда зачем упоминать о них, интус?" - резко спросил лорд Махидол.
Лориан вскинул голову, чтобы взглянуть на Принца Аютея, но не ответил на выпад, как мог бы сделать я. "Потому что межзвездная связь была проблемой, которую сьельсины должны был решить. Именно этот дефицит сьельсины пытались устранить, сотрудничая с экстрасоларианцами".
"Так вы признаете это!" - вскричал синарх Ираклонас. "Ваш народ уже давно является союзником Бледных!"
"Мой народ?" Лориан моргнул и покачал головой. "Ваш народ… определенные организации среди экстрасоларианцев присоединились к Бледным, да. Мой царственный господин не из их числа".
"Разве это не тот случай, когда Кален Гарендот торговал с МИНОСОМ?" - спросил Принц Аврелиан. "С теми самыми колдунами, которые разработали чуму, надвигающуюся на нашу галактику?"
Лориан опустил взгляд на свои начищенные сапоги, еще раз хлопнул тростью по икрам. "Так и есть!" - ответил он, вызвав осуждающий шепот в толпе. Один или два человека выкрикнули обвинения. Я стиснул зубы. "Мой царственный господин предоставил минойским ученым несколько тысяч подопытных людей, военнопленных, захваченных во время завоевания Ашклама".
Я почувствовал, что отшатнулся. Так вот что находилось на борту корабля, который разведка Легиона перехватила на пути в Ганелон из Латарры.
"Злодейство!" - вскричал Ираклонас. "Святое Сияние, вы не можете связывать себя с такими существами!"
"Генерал-комендант Латарры признается в преступлениях против священного человечества!" - произнес один из младших священнослужителей, собрав одобрительный хор.
Лорд Ранд Махидол выступил вперед. "Сколько человек погибло в результате распространения минойского вируса?"
"По оценкам, число погибших от пандемии составляет примерно тридцать семь миллиардов человек по всей Империи", - ответил схоласт из Министерства внутренних дел.
Кончик трости Лориана звякнул о клетчатый мрамор, имитируя фасции сержанта. "Священное человечество?" - спросил он. "Разве рабство не практикуется в Империи? Разве наши друзья на Джадде не разводят своих недочеловеков-воинов миллионами? Разве не сами члены этого Совета санкционировали убийство моего царственного повелителя за преступление, связанное с восстановлением порядка на Норманских звездах? Ни один из нас в этом зале не может притворяться, что у него чистые руки! Ни один! Разве не сама Капелла сохраняет монополию на разработку биологического оружия в Империи? Может быть, именно ревность движет этим возмущением, Святая Мудрость?"
"Почему… Я!" пробормотал Ираклонас. Я заметил белую шапочку Самек в море белых и черных прихожан, сидящих внизу и справа от арены совета.
Лориан набрал очко, и все присутствующие это знали.
"Эти препирательства бессмысленны", - раздался атональный, бесполый голос прецептора Пританиса. "Целью этого Совета не может быть осуждение всех грехов. Мы не Создатели. У нас нет ни времени, ни мудрости, чтобы вершить правосудие". Пока он говорил, один из служителей гигантского мозга регулировал ручку на его корпусе, регулируя громкость динамика.
Тишина - хрупкая и зыбкая - сегментами опустилась на двор.
Лишь постепенно я осознал, что император поднял руку. "Я хотел бы услышать, каким образом Великая армия Латарры получила предварительное предупреждение о нападении на Эрагассу", - сказал он. "Синарх Ираклонас. Вы будете молчать".
Генерал-комендант сжал костлявыми руками рукоять своей трости, как будто это была шея какой-нибудь пойманной дичи. "Сьельсины долгое время имели дело с определенными группировками среди экстрасоларианцев, в частности с королем Воргоссоса, как установил сам лорд Марло после битвы при Эмеше. У них был интерес к человеческим технологиям. Оружие, биомеханика, коммуникационное оборудование".
"Телеграфы", - прогремел глубокий голос капитана Арчамбо со своего места в стороне.
Лориан ткнул тростью в сторону Возвышенного. "Именно так. Экстрасоларианские телеграфы дали сьельсинам доступ к мгновенной связи. Впервые в истории их флоты могли общаться друг с другом на скорости через весь галактический объем. Исторически сложилось так, что телеграфные сообщения не поддавались перехвату, но времена изменились, зависимость сьельсинов от наших технологий сделала их незащищенными".
"Незащищенными?" - спросил Император, наклоняясь вперед. "Что вы хотите сказать?" Всего на мгновение тень чего-то похожего на боль промелькнула на этом знакомом лице.
"У нас есть средства, чтобы отследить расположение телеграфных узлов сьельсинов". Слова Лориана прозвучали как выстрел.
"Невозможно!" - вскричал младший сотрудник военного министерства. На нем виднелись нашивки специальной службы безопасности. "Вы сами сказали, что телеграфы работают на основе квантовой запутанности. Они работают по принципу "точка-в-точку". Нет никакой передачи, которую можно было бы обнаружить".
"Никакой обычной передачи", - сказал капитан Арчамбо. "Нет электромагнитного излучения. Но возбуждение запутанных частиц возмущает квантовую пену самого пространства. Измеряя масштаб этих возмущений, можно узнать расстояние между передатчиком и работающим телеграфом и наметить вектор".
"Но ведь запутанные частицы встречаются в природе", - возразил один из норманских делегатов.
"Все телеграфные передачи требуют упорядоченного возбуждения запутанной частицы. Фильтруя такие шаблоны, можно отличить искусственные сигналы от случайных природных явлений".
Одна из схоласток в первом ряду обратила свое внимание на громадного капитана-машину. "Если то, что вы говорите, правда… то откуда вы знаете, что телеграфные сигналы, которые вы обнаруживаете, принадлежат сьельсинам?"
Лориан, Арчамбо… все латарранское посольство молчало. Лориан, который никогда не был неподвижен, почти не двигался, только сжимал набалдашник своей трости паучьими руками.
"Вы не можете, не так ли?" - спросила схоласт.
"Вы можете засечь любой телеграф", - произнес Император.
Затихшие голоса обрушились, как волны, усиливаясь по мере того, как подтекст слов Вильгельма разбивался о твердый берег реальности. Если то, что говорили Лориан и Арчамбо, было правдой, то Монарх Латарры и его союзники придумали средство, с помощью которого они могли не только определить местоположение активного телеграфного узла, но и распознать содержание его сообщения. Личные сообщения лордов и королей, правительств, преступников и корпораций по всей галактике были доступны новой машине Монарха.
Маленький генерал-коммандант подтвердил это кивком. "В пределах эффективного радиуса сенсора - да".
"Каков радиус действия сенсора?" поинтересовался Его Сиятельство.
"Несколько тысяч световых лет", - последовал ответ Лориана.
Император попытался поднести правую руку, спрятанную под мантией, к лицу, но, казалось, передумал. "Это... тревожные новости, - сказал он наконец. Я уже подозревал, что в голове императора крутятся колесики, разрабатывая планы по дальнейшему шифрованию телеграфных сообщений.
Лориан ударил тростью по полу, всадив ее наконечник между острыми носками своих сапог. "Хотелось бы надеяться, - сказал он, - что наша готовность раскрыть эту информацию является достаточным проявлением доброй воли".
"Вы готовы поделиться этой технологией?" - спросил лорд Ранд.
"В обмен на полный отказ Солланской империи от всех притязаний на Норманские звезды и официальное признание суверенитета Его Величества Калена, сына Аусара из дома Гарендотов, как Монарха Латарры".
Это заставило норманскую делегацию вскочить на ноги, и высокий зал наполнился криками.
"А как же мы?" - вскричал один из принцев Ардистама, одной из великих норманских планет-государств.
"Туран Ахлаэ был прав!" - крикнул другой.
А третий, консул с пиратской планеты Санора, рявкнул: "Мы должны склониться перед Латаррой?"
"Если хотите выжить!" Лориан набросился на них. "Ни у кого из вас нет сил противостоять нашим армиям, не говоря уже об орде сьельсинов! Каждый из вас может сохранить свои должности, но вы будете платить дань Монарху".
"А как же наши собственные территории в Норме?" - спросил голос Императора.
"Мы предлагаем ту же сделку", - ответил Лориан. "Они могут сохранить свои миры и титулы, но будут преклонять колени перед Латаррой, а не перед Солнечным троном".
На проекции стоял принц Александр: "Одним росчерком пера вы заберете десять тысяч миров!"
"Гораздо больше", - ответил Лориан. "Но эти миры вы уже потеряли. Вы ничего не теряете".
"Ничего!" повторил Александр. "Ничего? Вы хотите, чтобы мы бросили свой народ? Тысячи миров?"
"Десятки тысяч", - поправил Лориан. "Да. Мы нужны вам, принц. Телеграфный трекер позволит нам перехватить боевые планы сьельсинов. С его помощью наши объединенные флоты смогут перехитрить как сьельсинов, так и их лотрианских рабов. Мы можем закончить эту войну. Вы можете закончить ее, как вы говорите, одним росчерком пера".
"Генерал-комендант", - голос Императора был странно слаб, - "великие семьи Норманского простора не смогут выжить, будучи отрезанными от трона".
Лориан еще раз ударил тростью по плитке. "Потому что их дети родятся интусами?" - спросил он, выплюнув последнее слово как яд.
"Вполне."
"У нас есть средства, чтобы решить эту проблему", - заявил Лориан, вызвав ропот в имперских секторах зала совета. "Возможно, не так эффективно, как на Джадде, но, как видите, я вполне здоров". Он протянул исполосованную руку для осмотра. "Бывают судьбы и похуже, чем быть незаконнорожденным, Император". Лориан повернулся и окинул взглядом всех собравшихся здесь великих лордов. Норманы в основном еще стояли на ногах, их волнение было очевидным. Они стали пешками на доске, где считали себя по меньшей мере рыцарями или замками.
Я чувствовал такое же смятение среди лордов Малых королевств, даже среди принцев Империи. У Лориана - а через него и у Гарендота - была сильная позиция. Воспользовавшись этим, он раскрыл свое преимущество, похвастался своей властью и предложил поделиться ею… и все, чего он просил взамен, было унижение Империи. Уступить норманские территории Монарху без боя означало признать слабость Империи. Отказаться от всех претензий на Рукав Нормы означало остановить имперскую экспансию на север, к галактическому ядру. От таких решений изгибаются пути истории. Люди, живущие десять тысяч лет спустя, могли бы оглянуться назад и сказать, что именно на этом совете Солланская империя начала умирать, навсегда прекратив то внешнее давление, которое только и поддерживает государство, противостоящее медленному угасанию времени. Скажут ли они, что именно столкнувшись с угрозой сьельсинов, величайшая империя, которую когда-либо знало человечество, потеряла волю к существованию и выбрала вместо этого бездействие и медленный распад времени?
Не сила строит империи и устанавливает порядок на звездах.
Это видение. Видение и героическая воля к действию.
Где есть это видение, за ним следует все остальное.
Где его нет, там упадок, отчаяние и разложение.
Я понял все это тогда, в тот момент, хотя мне потребовалось немало времени, чтобы упорядочить свои мысли по этому поводу, и, возможно, только сейчас, в свете моего убитого солнца и последовавших за ним темных дней, я вижу все ясно.
Старый порядок, который балансировал только на одном столпе - Империи, исчезал.
Он был мертв уже давно, но был так высок, что ему еще предстояло рухнуть на землю.
На его месте поднимался новый порядок, основанный не на одном, а на многих столпах. На Форуме, на Латарре, на Джадде, на Дуранносе и Воргоссосе, а возможно, и на Падмураке. Механизмы истории, которые так долго были заблокированы императорским указом, снова начали вращаться. Сьельсины запустили их, и теперь ничто не могло их остановить.
"Мы должны все обдумать, - сказал Император, склонив голову в своем кресле. "На этом мы прервемся".
ГЛАВА 36
ПОРОГИ
Совет продолжался таким образом в течение многих недель. Мне не разрешалось разговаривать с Лорианом вне Совета. За этим следили мои марсиане, выпроваживая меня из зала совета по окончании каждого заседания только для того, чтобы доставить обратно в Аркс Калестис. Точно так же откладывалась и моя встреча с Императором. Его Сиятельство был поглощен государственными делами, так говорили люди в кабинете Аврелиана, когда я звонил и спрашивал, что происходило почти ежедневно.
Император выслушает меня, говорили в канцелярии Аврелиана, когда император будет готов. Почему император не был готов раньше, я не могу сказать. Он, должно быть, знал, насколько серьезным было мое поручение, должно быть, получил телеграмму, которую я отправил заранее.
Он знал, что Ушара еще жива, что операция "Гномон" - миссия по поиску и уничтожению Наблюдателя на Сабрате - провалилась. Я был пленником имперского протокола, и Кассандра вместе со мной. Четыре года меня заставляли ждать. Четыре года под пристальным наблюдением в цитадели Марсианской гвардии. Много бессонных ночей я провел, глядя сквозь поляризованные окна на бесконечный день или сквозь прозрачное стекло на такие же бесконечные ночи.
Кассандре жилось - если уж на то пошло - хуже, чем мне. Она, которая выросла на свободе острова и в сверкающих водах Джада, которая отважилась пересечь со мной бескрайние пески Сабраты, сильнее ощущала стены наших апартаментов. Только Нима был спокоен. Джаддианский слуга занимался тем, что приводил в порядок наш маленький мирок, вел хозяйство и прислуживал за столом. Не раз он вступал в споры с марсианами, следившими за нашей дверью, требуя продукты для кладовой или желая узнать, почему наше белье не было возвращено или с ним не обращались должным образом.
Селена не выполнила своего обещания взять нас с Кассандрой покататься верхом в Королевском лесу. Должно быть, Аврелиан отказал ей.
Тем не менее я не оставался без гостей. На следующий день после приезда Лориана - в тот день, когда Лориан раскрыл существование латарранского телеграфного датчика, - ко мне пришел человек из Капеллы. Он повторил многие из обвинений Самек. Что мы с Лорианом работали сообща, что мы действовали по приказу какого-то параллельного имперского агентства - Специальной службы безопасности, или АПСИДЫ, или собственно Имперской канцелярии - что мы участвовали в заговоре против Империи. Откровение Лориана о новом методе прослушивания телеграфных передач Монарха не помогло моему делу. Знал ли я о нем? Был ли я знаком с его функциями? Я сказал ему, что это не так, что я удивлен новостями не меньше, чем он.
Он ушел расстроенный, пообещав вернуться.
Эдуард появился впервые за несколько месяцев. Он занимался официальными делами в офисе АПСИДЫ. После смерти Оберлина и отъезда императора за пределы планеты весь департамент погрузился в хаос, и Аврелиан был вынужден вмешаться, чтобы назначить временного директора, пока не будет найден подходящий преемник для покойного лорда Фридриха. Слухи о подмене Ласкариса привели отдел - да и весь разведывательный аппарат - в смятение. Была вызвана Инквизиция, которая провела тщательное расследование среди всех сотрудников, пытаясь обнаружить других лазутчиков.
Сам Эдуард выглядел осунувшимся и бледным, таким усталым, каким я его никогда не видел.
"Меня переводят в другое место", - сказал он, присаживаясь на краешек кресла в роскошной гостиной. На стене за его спиной висела рельефная скульптура планеты Марс, ее изгиб заполнял нижнюю треть, бледная макушка была украшена перламутром, луны-близнецы возвышались над ее дугой. В небе над ним возвышалась Земля, а на вершине сияло солнце - его поверхность была покрыта эмалью из сусального золота, так что взгляд зрителя неотвратимо тянулся к нему, от Марса, мимо Земли. Почти золотые лучи солнца образовывали ореол вокруг головы молодого агента. "Я не знаю точно, куда. Думаю, Аврелиан хочет, чтобы я убрался с планеты".
Я воспринял эту новость молча.
Кроме Кассандры, Нимы и меня, только Эдуард на Форуме знал, что произошло на Сабрате. Мало кто, даже в офисах АПСИДЫ, знал о "Гномоне", о проекте "Персей" и о том, что произошло на Наири. Если учесть, что здесь шныряли Капелла и ее Хор, а также общий хаос, вызванный присутствием стольких чужаков - и не в последнюю очередь самих экстрасоларианцев, - Аврелиан несомненно, хотел сохранить "Гномона" и все знания о Наблюдателях в тайне. Я был под контролем, и мои люди были со мной. Эдуард представлял собой единственный незавершенный проект.
"Когда ты уезжаешь?" спросил я.
"В конце недели", - сказал он напряженным голосом. "Вот почему я сейчас здесь. Я хотел попрощаться".
С минуту мы молчали. За годы совместной работы у меня появилась отдаленная симпатия к этому молодому человеку, и новость о том, что он скоро покинет Форум, а также моя история застали меня врасплох.
"Ты действительно не знаешь, куда направляешься?" спросил я.
Эдуард удерживал мой взгляд в течение нескольких ударов сердца, достаточно долго, чтобы дать понять: что бы он ни сказал, он знал. "Поскольку дело Сабраты завершено, есть другие проекты, на которые я должен обратить свое внимание".
"Дело Сабраты не завершено", - возразил я.
"Вы знаете, что мы не должны обсуждать такие вещи", - заметил Альбе и, сменив тактику, наклонился ко мне: "У вас есть доказательства этого?"
Я почувствовал, как тень Ушары пробежала по моему лицу, и отвернулся, чтобы молодой человек не увидел этого и не смог понять. "Всего лишь ощущение".
Эдуард сказал: "Разведка Легиона захватила корабль сьельсинов, воевавший на Линге. Возможно, меня отправят туда. Там, несомненно, найдутся артефакты Вайарту, требующие изучения и надзора".
То, что он предложил такой вариант действий для себя, было достаточным доказательством того, что он делал что угодно, только не это. Я кивнул, принимая выдумку, но показывая своей улыбкой, что все понял. Какова будет судьба юного Альбе, я не мог предположить, но уж точно не надзор за раскопками в Скоплении Линга.
"В таком случае желаю тебе всего хорошего", - сказал я.
"У вас уже была возможность поговорить с Его Сиятельством?" Спросил Эдуард с напряженным выражением лица.
Нима вышел из заднего холла и обошел комнату, направляясь к кухне апартаментов, за которой находились помещения для прислуги, бывшие его личной обителью. Я наблюдал, как он проходил мимо. Я уже привык к тому, что за мной наблюдают, хотя мне казалось, что за мной никогда не наблюдали так пристально за всю мою долгую жизнь. Только Аврелиан знал все, что знал я, и Аврелиан был не единственным зрителем, чье оборудование для наблюдения, несомненно, прослушивало каждое наше слово. Нужно было учитывать еще и Капеллу, и Львов. Агенты принца Александра, разведки Легиона, Мать-Земля только знает, кто еще.
"Не раньше послезавтра", - поведал я. "У меня были чертовские трудности в получении аудиенции. Уже дважды канцелярия Аврелиана назначала встречу, но ее приходилось переносить".
По лицу Эдуарда пробежала тень. "Проблемы с этим… их супертелеграфом?"
"Возможно". Я лениво потянулся к бокалу с темным вином, стоявшему на столике рядом со мной. "Ты был в Совете? Я тебя не видел".
Молодой мужчина покачал головой.
"Император так сильно постарел", - заметил я. "Он красит волосы, я думаю. Это выглядит… это выглядит неправильно. Столетия, прошедшие с тех пор, как я видел его в последний раз, не были добрыми". Поймав свое отражение в шоколадно-темном Кандаренском в моем бокале, я добавил: "Для любого из нас".
"Как вы думаете, сколько ему лет?" Спросил Эдуард. "В реальных годах?"
"Он был коронован в ..." Я должен был вспомнить. "Пятнадцать восемь двадцать шесть?" Каждого ребенка в Империи заставляли запоминать год, будь то палатин или крестьянин. "Это было шестнадцать столетий назад. Я бы поспорил, что ему, возможно, вполовину меньше".
"Значит, ему осталось недолго".
"Будь осторожен", - напомнил я. Не следует говорить о приближающейся смерти императора, как бы невинно это ни звучало. "Но нет".
Эдуард отказал себе в бокале моего вина, но я все равно выпил. Кандаренское был насыщенным и едва уловимо сладким. Оно задерживалось на стенках, как кровь, имея послевкусие неумолимого времени. "Мне самому шестьсот двадцать два, хотя я родился более тысячи лет назад…" Я печально посмотрел на фреску с изображением Марса и его сестры - планеты - нашей матери. "Иногда мне кажется, что галактики, которую я намеревался спасти, больше не существует".
"Я понимаю, о чем вы, лорд Марло", - сказал Альбе. "Что это за старая поговорка о том, что нужно сажать деревья, хотя ты не доживешь до того, чтобы насладиться плодами"?
Мне сразу вспомнился отрывок, который я процитировал Семнадцатому председателю Великого Конклава Лотрии во время того черного путешествия на Падмурак. "Я говорю, что таков жестокий закон искусства, что все вещи должны умереть, и что мы сами должны умереть… исчерпав все страдания, чтобы росла трава не забвения, а вечной жизни, удобренная трудами".
Эдуард подмигнул мне: "Это не так, но вы понимаете, что я имею в виду".
"Понимаю".
"То, что мы делаем… мы спасаем галактику - Империю, я бы сказал - не для себя. Такие люди, как мы, никогда не будут знать покоя, Ваша светлость".
"Такие, как мы?" спросил я, пристально глядя на молодого человека. "Похожи ли мы, Эдуард?"
"Да, Ваша светлость", - ответил он. "Мы оба заглянули в бездну, не так ли? Мы оба знаем, что там".
Мы так и сделали.
"На нас лежит ответственность за то, чтобы остальная галактика не узнала, не так ли?" Говоря это, он встал и взял свой черный военный берет с подлокотника дивана. Он натянул его на голову, сдвинув к правому уху.
Я последовал его примеру, отставив свой бокал, чтобы подняться на ноги.
"Это то, что я говорю себе", - улыбнулся я.
"Они неправы, что отсылают тебя", - добавил я. "Наша работа не закончена".
"Это не мне решать", - ответил А2. Он сунул левую руку в карман, казалось, колеблясь. Затем протянул мне правую, по-крестьянски, ладонью вверх. "Я надеюсь, мы еще встретимся".
Я пожал протянутую руку, сказав: "Я тоже".
Я почувствовал, как листок бумаги зашуршал под моей ладонью и мое сердце оцепенело от страха. Мой взгляд метнулся к лицу Эдуарда. Тот улыбнулся, кивнул, убрал руку. Отступив назад, он прижал эту руку к груди в жестком приветствии. "Для меня было честью познакомиться с вами, лорд. Не думаю, что в Империи найдется много людей, которые могут утверждать, что знают всех детей старого лорда Алистера".
"Даже я не могу этого утверждать", - сказал я, никогда не встречавшийся со своей сестрой Сабиной.
"Доми?" Из двери для слуг появился Нима. "У двери посетитель, люди коммандера Каса только что посигналили мне, чтобы предупредить. Мне попросить его подождать?"
Эдуард поправил тунику, положил руку на серебряную пряжку ремня. "Я уже ухожу, сирра", - пояснил он.
"Марсиане сказали, кто это?"
Нима фыркнул. "Два слова за раз - это лучшее, на что способны эти грубияны".
Записка Альбе все еще была у меня в кулаке. Я сунул руки в карманы, мысленно уже прикидывая, как мне исхитриться прочесть эту чертову штуку. Придется спрятать ее на виду, открыть среди бумаг, найти способ избавиться от нее так, чтобы мои наблюдатели и не подумали искать. Спрятать ее в комок туалетной ткани или в кармане одежды до следующего выхода из апартаментов, перебросить через борт платформы, чтобы она упала за тысячи миль вниз, к металлическим морям Форума.
Я чувствовал себя так, словно сжимал в руках кусочек чистого урана, ощущал, как его излучение прожигает подкладку моего кармана.
"Тогда я сам провожу агента Альбе", - сказал я, не уверенный, кем мог быть мой таинственный посетитель. У меня так долго не было гостей, что принять двух посетителей за один день было чудом, или было бы чудом, если бы записка Альбе не стала сердцем нейтронной звезды, отягощающей мой карман.
Я вывел мужчину в прихожую, мимо ватерклозета и гардероба для верхней одежды к холодной металлической двери. Я контролировал эту дверь, хотя снаружи всегда стояли марсиане. Имитация свободы.
"Твоя семья, должно быть, гордится тобой", - сказал я.
Он потрогал свой берет. "Они думают, что я курьер в дипломатическом корпусе. Но они гордятся тем, кем, по их мнению, является их сын".
"Так и должно быть", - кивнул я и, подумав о вопросе, оставшемся без ответа, добавил: "Ты хороший человек, Альбе".
"Никто из нас не хорош, лорд, - ответил Эдуард, - но мы должны творить добро вопреки себе".
"Мудрость расставания?" спросил я, изобразив свою самую кривую улыбку.
"Что-то вроде этого", - улыбнулся молодой человек.
"Это не конец", - сказал я ему. "Мы еще встретимся".
"Я надеюсь на это", - сказал он, но его улыбка говорила о том, что он думал иначе.
Я открыл дверь, и повернулся, чтобы поприветствовать своего гостя.
Я знал, что этот день настанет, надеялся на это с тех пор, как он появился из своего огромного яйца в порту Принца Артура.
Лориан Аристид стоял в холле, прерванный на полуслове с марсианином слева от двери. На нем был черный с золотом мундир монарха, а трость с соколиным набалдашником он держал на сгибе руки. Увидев меня, он снял фуражку и сунул ее под ту же руку.
Я сразу же обнаружил, что не знаю, что сказать.
"Лориан..."
Под восковой кожей интуса действительно проступали черные линии, словно минеральные прожилки, отложенные водой на белом мраморе. Они паутиной тянулись по его лицу, едва заметные, но хорошо различимые. Его длинные волосы свисали на правое плечо, закрепленные тремя золотыми кольцами.
"Вы коммандер Аристид!" Сказал Эдуард, отвешивая самый учтивый поклон. "Тактический офицер "Тамерлана".
Брови Лориана изогнулись. "Теперь я генерал-комендант", - уточнил он. "Я больше не служу Империи".
"Да, конечно", - кивнул Альбе. "Я тоже об этом слышал".
"Как дела?" спросил я, практически шепотом.
Это казалось нереальным. Когда мы с Лорианом прощались на борту "Бури", мы оба знали, что это было в последний раз. И все же это было не так.
"Я… хорошо", - сказал маленький человечек и улыбнулся в своей волчьей манере. "Так хорошо, как никогда не был".
Опомнившись, я представил: "Это специальный агент Эдуард Альбе, Имперское управление. Отдел АПСИДА".
"АПСИДА?" Взгляд Лориана скользнул с моего лица на Эдуарда и обратно. "Что ты здесь делаешь, Марло?"
"Я должен оставить вас двоих наедине", - заспешил Эдуард. "Милорд Марло".
Я улыбнулся и сказал: "До нашей следующей встречи". Я дотронулся до внешней стороны своего кармана, нажал, чтобы убедиться, что записка этого человека все еще там.
Она была там.
"Надеюсь, она будет", - сказал он и четко отдал честь.
"Будет", - пообещал я.
Затем он ушел, кивнув мне на прощание. Лориан повернулся, чтобы посмотреть ему вслед, барабаня тонкими пальцами по набалдашнику своей трости. "Непростой парень, не так ли?" Он ухмыльнулся мне. "Формальный".
"Не то, что ты", - сказал я, подражая ухмылке маленького человечка.
"Вовсе нет!" сказал Лориан и, оглядев марсиан, стоявших, как статуи, по обе стороны от моей двери, добавил: "Могу я войти?"
"Конечно", - я отступил в сторону, позволяя парню пройти мимо меня. Он постучал тростью по полу, переступая порог, и я захлопнул дверь за нами обоими, бросив короткий взгляд на марсианина справа, когда проем закрывался.
"Что, во имя восьми кругов ада, ты здесь делаешь?" зарычал он, перехватывая трость так, чтобы держать ее как меч. Настолько быстрой была перемена в его поведении, что я отшатнулся. "Ты должен был быть на Джадде!"
"Я был на Джадде!" парировал я, зарычав в тон рычанию мужчины.
"А я был на Белуше!" - возразил он. "Я отправился на Белушу ради тебя".
Мой взгляд упал на пятно на полу рядом с сапогами Лориана и устремился к потолку, к черному отверстию глазка камеры в потолке. За нами наблюдали, и записи нашего разговора со временем попали бы к недружелюбным глазам и ушам. Но теперь Лориан был представителем иностранной державы, генерал-комендантом Великой армии Монарха. Как и Валке на Эмеше, ему полагался своеобразный дипломатический иммунитет… а я? Что они могут сделать со мной такого, чего уже не сделали? Действительно, они, должно быть, впустили Лориана именно для того, чтобы посмотреть, что произойдет, поискать закодированные знаки и тайны.
Я улыбнулся. Они будут разочарованы.
"Ты думаешь, это смешно?" Лориан шагнул ко мне, в его позе была угроза и напряжение, которых я никогда не замечал в нем. Он казался - во всяком случае, - более энергичным, чем когда-либо, словно готовился нанести мне удар.
"Рад тебя видеть", - просто сказал я.
Это остановило ярость маленького человечка, заставило отступить на шаг. Кончик его трости стукнул о пол между его ног, а обе руки он сложил на ней. Он сжал губы - фуражка все еще была зажата под мышкой. "И я тоже".
"Хочешь вина?"
"У тебя всегда был хороший погреб", - сказал мужчина, следуя за мной.
"У меня есть открытое красное Кандаренское".
"Продано". Лориан обвел взглядом гостиную, задержавшись, чтобы положить фуражку на сервант. "Мне больше нравилось твое место на Нессе". Он указал на фреску с изображением планет. "Хотя здесь все оформлено с большим вкусом, чем там".
Вспомнив картину с изображением любовницы лорда Маддало, я покачал головой. "Ты действительно сбежал, не так ли?"
"Ты намекаешь, что меня выпустили на свободу?" Лориан опустился на кресло под углом к моему собственному.
"Я ни на что не намекаю", - возразил я, наполняя бокал, от которого отказался Эдуард.
Лориан принял его с энтузиазмом. "Твое здоровье". Когда я ответил на жест, он сказал: "Полагаю, вопрос о том, как я сбежал из Белуши, занимает важное место в списке вопросов, на которые наша аудитория хочет получить ответы". Он указал на потолок, покрутив пальцем по кругу. "Белуша была… ты не сможешь себе этого представить. Там есть главная тюрьма - Доунвелл, как они ее называют, - там содержатся спящие. Остальное - шахтерские лагеря. В основном нефтехимия. И свалки металлолома. Они заставляли меня вытаскивать драгоценные металлы из сброшенных конструкций большую часть четырех лет, прежде чем я сбежал".
"Сбежал?"
Маленький человечек сделал долгий глоток из бокала. "В пустоши. Они не очень-то охраняют лагеря - им это и не нужно. Белуша - сплошное ничто, но там есть люди. Другие тоже сбежали… и их отпрыски. Их называют "перерожденные". Иногда совершают набеги на лагеря. Империи все равно. Если заключенные там умирают, они умирают". Он неуместно улыбнулся. "Была одна девушка, Сарала. Она спасла меня". Его голос оборвался, и он замер. "Я пытался спасти ее".
Уловив его тщательный подбор слов, я спросил: "Пытался?"
Лориан грустно улыбнулся.
"Если ты не расскажешь мне, как тебе удалось сбежать, - смирился я, - то как ты пришел к..." Я указал жестом на его мундир, на цвета монарха и эмблему сокола. "Всему этому?"
"Ты первый", - предложил Лориан, наклоняясь. "Я думал, ты выбываешь! Ты должен был быть на Джадде! Вместо этого ты здесь, на Форуме, в логове Львов! Я повторяю, Марло: что за восемь кругов ада!"
Это была вторая отсылка к загробной жизни Сида Артура хорошего командира за несколько минут. Я долго изучал его. Казалось, он совсем немного постарел за два столетия, прошедшие с тех пор, как я видел его в последний раз. Желтоватое, костлявое лицо было - если бы не эти почерневшие вены - тем же лицом, которое я видел в тот последний день на борту "Бури", бесцветные глаза - такими же смеющимися окнами в сознании, состоящем из колес в колесах.
"Император помиловал меня", - ответил я.
"И ты вернулся?" Слова Лориана сочились ядом. "Я отправился в Белушу, а ты вернулся?"
"У меня не было выбора", - сказал я. "Империя субсидирует военный бюджет джаддианцев. Они пригрозили прекратить поддержку, если принц Алдия не выдаст меня".
Лориан выругался. "В то же время они умоляют всю чертову галактику о помощи? Что может быть серьезнее?" Он покачал головой. "Ты хороший офицер, Марло, но ты стоишь не больше, чем вся чертова джаддианская армада!"
"Хотел бы я тебе сказать", - сказал я, касаясь записки Эдуарда через переднюю часть брюк.
Лицо Лориана потемнело: "Люди с потолка?"
Я сохранял невозмутимое выражение лица. "Послезавтра я должен встретиться с императором", - сказал я. "Мне еще нужно кое-что сделать. Незаконченное дело, ты понимаешь".
"Незаконченное дело?" Положив одну руку на набалдашник трости, Лориан откинулся на подушки. "Дораяика?"
Я улыбнулся. Я не мог ничего сказать.
"Что-то связанное с этим парнем из АПСИДЫ? Контакт?"
Я лишь продолжал улыбаться.
"Черт возьми, Марло! Ты должен мне что-нибудь рассказать!"
"Нет, - сказал я, удивляясь самому себе, - не должен". Желая сменить тему, я отставил бокал в сторону и, подавшись вперед, сказал: "Лориан - экстрасоларианцы? Ты с ума сошел?"
"А куда мне было деваться?" воскликнул Лориан, отставляя свой бокал. "Такому беглецу, как я?"
"Только не к Экстрасоларианцам!" ответил я и, пристально глядя ему в лицо, спросил: "Что они с тобой сделали?"
Одна из рук Лориана метнулась к его лицу, и я увидела такую же черную паутину на тыльной стороне этой ладони. "Они меня вылечили", - с рычанием ответил он. "Нервные имплантаты. Они заменили мне почти все сухожилия и основные связки. Видишь?" Он поднял обе руки, пошевелил пальцами. "Никаких скобок". Увидев, как помрачнело мое лицо, он добавил: "Я знаю, о чем ты думаешь. Нет никакого даймона. Нет ничего и вполовину такого умного, как твой терминал. Они хотели. Хотели дать мне новое тело - сказали, что даже сделают меня высоким, но я хотел остаться собой". Он опустил руки. "Это не так уж сильно отличается от твоей руки".
"Я рада, что ты поправился", - улыбнулся я.
"Ты не видел его, Марло", - сказал Лориан, глаза внезапно загорелись. "Кален Гарендот. Он такой... он похож на тебя, я думаю. У него есть видение. Он строит лучший мир".
"Лучший мир?" эхом повторил я. Разве я сам не говорил те же слова, причем большее количество раз, чем можно было сосчитать? Разве не ради лучшего мира я трудился так долго - и так бесплодно?
"Мир без крови. Империя никогда бы не поручила мне командовать самому", - сказал Лориан. "Я стал командиром только потому, что ты вытащил меня из-за стола в кабинете Беллера. Все, что дал мне монарх, я заслужил. Посмотри на меня, Марло. Генерал-комендант! Я командовал нашим флотом в Эрагассе, в Ниде - в полудюжине других мест. Где еще это было бы позволено?"
"Со мной", - коротко ответил я, останавливая его ярость.
"Все было кончено, Марло!" Лориан почти кричал, почти вскочил. "Красного отряда больше не было! Тебя не было!" Осознав, что практически кричит, Лориан сдержался и, понизив голос, продолжил: "Тебе следовало остаться на Джадде. Утопиться в гаремных девушках и лучшем вине принца!"
"Я же говорил тебе", - сказал я. "Это был не вариант".
"Тогда, возможно, ты прожил слишком долго!" Огрызнулся Лориан, снова повышая голос.
Я уставился на него, потрясенный, обиженный, удивленный.
"Абба?" Из внутреннего коридора донесся голос, и, подняв глаза, я увидел Кассандру, стоящую в арке, ведущей в задние комнаты, одетую в джаддианскую тунику до колен и свободные брюки. "Я услышала голоса".
Лориан стоял, приоткрыв рот. Его глаза перебегали с лица Кассандры на мое, и он своего хвоста из связанных волос. Повернувшись ко мне, он спросил: "Валка?"
Я кивнул.
"Каким образом?"
В качестве ответа я выудил филактерий из-под рубашки за цепочку, зацепив его большим пальцем. "Ее кровь", - пояснил я. "Джаддианцы создали ее для меня".
"Абба?" Лицо Кассандры потемнело от подозрения. "Qi es aphto?"
"Кассандра, - сказал я, опуская филактерий и жестом указывая на гостя, - это Лориан Аристид".
Ее глаза расширились. "Твой друг?"
Глаза Лориана заблестели, и он закрыл их, улыбаясь, поднял руку, чтобы провести по лицу. "Да, миледи", - произнес он. "Это честь для меня". Он повернулся ко мне, нахмурив брови. "Не клон?"
"Наша дочь", - сказал я.
Лицо Лориана исказилось. "Ваша дочь?" Он повернулся и поклонился.
"Для меня большая честь познакомиться с вами, мессир", - сказала Кассандра и сделала реверанс. "Абба так много мне о вас рассказывал! Вы пришли на ужин?"
Пересекая комнату, я обнял ее и, прежде чем Лориан успел возразить, сказал: "Пожалуйста".
* * *
В конце концов, он остался на остаток вечера. Нима суетился из-за появления неожиданного гостя на ужине, но Лориан был нехарактерно любезен после появления Кассандры, и я почувствовал, что, как я ожесточался в старости, Лориан смягчался.
Хотя поначалу он казался совершенно изменившимся человеком, хороший командир проявлял себя в течение всего вечера, появляясь из трещин на лице генерал-коменданта. Он все еще был Лорианом, но Лорианом, исполненным нового стремления и цели, мечтой, которую он осуществил собственными руками, по-своему. Он все еще был Лорианом, генерал-комендантом Великой армии Латарры и моим другом.
Но все изменится, постоянно меняется - и никогда не остается прежним.
Когда он ушел, я удалился в свои покои в задней части наших апартаментов и произнес команду опустить шторы. Мои фолианты стопкой лежали на углу письменного стола со столешницей из розового кварца в нише справа, лицом к кровати с балдахином и столбиками, похожими на оперенных змей. На виду у камер, которые, как я знал, были спрятаны в лепнине, в изголовье кровати, в витражной панели на двери в мою личную ванную, я уселся в мягкое кресло и открыл свой фолиант на полузаконченном эскизе горы Гефеста, нарисованном по памяти. Тогда он казался мне неправильным, как и на протяжении многих месяцев, но я до сих пор не решался убрать его. На столе по правую руку от меня лежали разрозненные листы бумаги. Грубые наброски человеческих лиц. Гибсон, Паллино, Корво и Валка вместе. Они смешивались с распечатками, переплетенными копиями протоколов заседаний совета за предыдущую неделю. Отчетами из Военного министерства.
Я вырвал набросок, скомкал его, положил комок поверх чистых страниц. Вместе с ним я положил записку Эдуарда, демонстративно открыл скомканное изображение и посмотрел на него с сожалением. Это дало мне возможность открыть записку Эдуарда, замаскировав это действие лишь как часть моих художественных размышлений.
Я мог ясно видеть слова послания Эдуарда, наполовину скрытые под этим смятым наброском.
ГЛАВА 37
РАСТВОРЕНИЕ
За день до того, как я, наконец, должен был встретиться с Его Сиятельством - встреча, которой никогда не суждено было состояться, - сам император не явился на Совет. Вместо него на помосте, в одиночестве под троном, появилось изображение принца Александра - предзнаменование грядущих событий.
Я уставился на пустой трон поверх плеча Александра, на круглую красную подушку изголовья - пустой ореол среди всей этой филиграни золотых солнечных лучей.
Если они намеревались помешать моей встрече с императором, они недостаточно быстро перемещали Эдуарда. Им пришлось бы действовать быстро. Но как? В записке Эдуарда говорилось о насилии, о заговоре с целью обвинить меня в государственной измене. Он говорил, что у них есть "Гаделика", что они нашли Рамантану и остальных. Они арестуют меня, вырвут из рук марсиан и предъявят ксенобитов в качестве доказательства, спросят, почему любимый колдун императора держит демонов в бутылках на своем корабле.
Показательный суд… а что потом? Казнь?
Все эти и другие мысли плясали, как огонь, отражаясь в моих глазах, играли там, пока я сидел на Совете на самом верхнем ряду и слушал, как Лориан спорит с лордом Рандом и Саттой Куллом. Гранд-адмирал Тавроси не верил в научность машины Лориана, и Возвышенные капитаны, сопровождавшие маленького генерал-коменданта, кричали ему возражения.
Кулл по-прежнему был убежден, что это обман. Генеральный директор Вонг Сю разделял этот скептицизм в более взвешенных выражениях, которому вторили король дриад Пеон и дюрантийский Дож. В ответ капитан Арчамбо представил подробные кадры атаки, которую его "Две мечты о весне" совершили на космический корабль, остановившийся для дозаправки в пустынной системе около звезды красного карлика.
"Сьельсины выкачивают вещество из газовых гигантов", - провозгласил капитан Возвышенных. "Отделяют водород и гелий, используют гелий в термоядерных реакторах, пропускают водород через ускорители, чтобы создать антиводород, необходимый для достижения искривления".
Об этом уже давно ходили слухи, как сразу же указал лорд Ранд. Первые большие плазменные сифоны были обнаружены при крушении "Тифона", второго из когда-либо захваченных кораблей-миров.
"Но между битвами они делают остановки для дозаправки", - пояснил Арчамбо. "Часто в течение многих лет подряд - столько времени, сколько им требуется для пополнения своих топливных баков".
"Вы не можете себе представить, сколько топлива требуется, чтобы привести в движение космический корабль", - вставил капитан Зелаз, паря над происходящим, словно злой дух.
"Пока сьельсины паркуются для дозаправки, они уязвимы", - пояснил Арчамбо. "Тогда мы и нанесли удар. Мы отследили их до этой системы, VA-87:13 DS-114. Они не были готовы к атаке: статистическая вероятность случайной встречи в неспокойной системе, в конце концов, близка к нулю".
"Выживших не было", - подытожил Лориан.
* * *
Заседание прервалось в пятом часу после полудня. Форум с его удлиненными днями придерживался земного стандартного времени, полностью игнорируя свой собственный солнечный цикл. День и ночь на Форуме считались скорее погодой, чем временем. Тот день, насколько я помню, был солнечным, хотя солнце Форума было далеко за полдень. Через несколько дней должно было стемнеть, и темнота сохранялась почти весь следующий стандартный месяц.
Я почувствовал, что уже должно было стемнеть, и водрузил на нос свои темные очки - те самые, которые украл у одного человека на Эмеше, когда был еще мальчишкой. Мой марсианский эскорт присоединился ко мне в холле перед залом совета и последовал за мной, как кровавые тени, в колоннаду. Кампус Рафаэля простирался перед нами, вниз по мраморным ступеням.
Это был обычный день, ветерок, возможно, немного прохладный, воздух стабилизировался благодаря бдительным метеорологическим спутникам планеты и огромной парусной стене, отсекающей ветры Кориолиса.
"Лорд Марло!"
Я узнал этот хриплый голос, узнал его обладателя еще до того, как повернулся.
Кантор, Самек, торопливо спускалась по ступеням за мной, одной рукой приподнимая свои струящиеся одежды. Она выглядела точно так же, как в день приезда Лориана, - в черной одежде священника с белой тюбетейкой и епитрахилью, полагающейся по должности. За ее спиной следовала пара катаров, глаза которых были скрыты традиционными повязками на манер самого Правосудия.
Неужели все должно быть так просто? Неужели они пришли арестовать меня здесь и сейчас, на ступенях Дворца Короля-Солнца, на глазах у всех миров? Я не носил меча, но мой щит был активен - так было принято среди высших лордов Империи при дворе. Я оглядел свой марсианский эскорт. Если я ударю того, кто стоял слева от меня, локтем в подбородок, то наверняка смогу выхватить у него копье, убить второго и Самек до того, как сомкнутся катары. Если я поспешу по лестнице, то смогу добраться до ворот до того, как меня схватит охрана, и таким образом окажусь под стражей у Аврелиана и как можно ближе к друзьям.
Слова из письма Эдуарда жгли, как огонь, в самых темных уголках моего сердца.
Я вынул руки из карманов пальто, но не сделал ни одного движения - ни для того, чтобы ударить своего сопровождающего, ни для того, чтобы бежать. "Кантор Самек!" громко сказал я, повернувшись к ней лицом.
"Могу я пройтись с вами?" - спросила она. "Я хотела бы поговорить".
"Говорите, что хотите", - вызывающе ответил я.
"Будет лучше, если мы поговорим об этом наедине", - сказала она.
Я предполагал, что она намерена устроить из меня зрелище, но теперь, когда она, похоже, желала уединиться, я намеревался отказать ей в этом. Левиафан двинулась ко мне, спустилась по лестнице, сложив руки перед собой.
"Неужели?" Я не шелохнулся.
Ее губы поджались, и она сказала: "Позавчера вечером вы принимали Лориана Аристида в своих апартаментах".
Я почувствовал странное облегчение от того, что она не спросила об Эдуарде.
"Мои апартаменты под наблюдением", - сказал я. - "Я полагаю, вы слышали каждое слово".
"Да, действительно", - не стала отрицать она.
"Тогда вы знаете, что ничего нет", - развел руками я.
К тому времени она стояла внизу лестницы, в нескольких шагах от меня. "Я здесь не поэтому", - сказала она. "Нам действительно нужно поговорить наедине".
Я окинул взглядом марсианских гвардейцев, стоявших у основания лестницы, посмотрел, как троица логофетов поднимается вверх и направо.
"Вы верите, что он все еще ваш друг, не так ли?" - спросила Самек. "Вы видели, во что он превратился. Вы не можете ему доверять. Никто из нас не может. Его хозяин стремится унизить императора, лишить нас норманских провинций".
"Мы уже потеряли их".
"Передав их без боя, мы оттолкнем от себя наших союзников в Пространстве. Возникнет всеобщее восстание. Хаос". Она стояла тогда очень близко, теребя свое кольцо в манере, напоминающей Селену. Ее нахмуренные брови сморщили финикийский
Я моргнул, глядя на нее. Это был не тот разговор, которого я ожидал.
"Я… Я не маг, жрец", - сказал я.
"Теория, изложенная Аристидом и его демоническими соотечественниками, - чепуха", - сказала она. "Возмущения в квантовой пене... мгновенно обнаруживаемые на расстоянии в несколько тысяч световых лет, достаточно чувствительные, чтобы понять смысл закодированных сообщений?" Она покачала головой. Я почувствовал запах стимулятора веррокса в ее дыхании, горький и щелочной. "Ваш друг лжет".
"Вы хотите сказать, что гранд-адмирал Кулл прав", - предположил я.
"Кулл - мерзость, такая же, как и Аристид, - сказала она приглушенным голосом, - но да. Это их устройство не может работать. Они продадут нам фальшивый товар за часть галактики".
"И их поддержку в войне", - заметил я. "Лориан будет командовать их армадой против сьельсинов".
Самек фыркнула и оглянулась через плечо. "И теперь он просит, чтобы мы снабдили его армаду усиленным радиационным оружием нейтронного класса. Почему?"
"Атомики?" спросил я, внезапно почувствовав, что Самек была права, что нам следует вести этот разговор наедине. Мимо нас прошла пара женщин в шелковых платьях, одна щебетала другой из-за узорчатого веера. "Вы лжете".
"Я часто это делаю, милорд", - сказала она, глядя на меня широко раскрытыми стеклянными глазами, - "но не сейчас".
"Зачем Лориану тайник с атомиками?"
"Это вы и должны выяснить, милорд", - сказала она, делая шаг вперед. Я почувствовал, как темные воды закружились вокруг нас, почувствовал приближение левиафана. "Мы не можем доверять этим варварам. Вы знаете это. Кален Гарендот давно вступил в союз с этими колдунами, с этим… МИНОС".
Каждая клеточка во мне кричала, чтобы я отступил. Самек был существом силы и холодной злобы, воплощением организации, которая на протяжении стольких веков стремилась к моему уничтожению. Именно они руководили убийцей Иршаном; они сфальсифицировали обвинения, из-за которых я провел двенадцать лет в плену на Термоне; они пытались убить меня, когда их фиктивный суд обернулся против них. Они заплатили Удаксу и его сородичам, чтобы те напали на меня на Гододдине, и, возможно, даже были той силой, которая настроила императрицу против меня.
Но я стоял на своем.
"Он был вашим другом, я знаю", - сказала Самек, снова крутя кольцо. "Но вы не можете доверять ему, лорд. Если вы действительно, как говорите, слуга Империи, вы должны выяснить, что задумал его хозяин".
"Должен ли я?" спросил я и повернулся, чтобы уйти.
Ее рука, унизанная кольцами, метнулась вперед и схватила меня за запястье. Разъяренный, я посмотрел в лицо Самек. "Ради блага королевства", - произнесла она, и в ее словах была резкость, убежденность, которой не было мгновение назад.
Триумф.
Разве я не доверял ему двумя днями ранее? Разве я не обнаружил, что он изменился?
Лориан, которого я знал, ушел или был похоронен. Хороший командир уступил место генерал-коменданту. Я был стар, устал, и меня коснулась демоница Ушара. Другой демон забрал Лориана, даймон по имени машина. Он сказал, что его имплантаты были всего лишь протезами нервов, заменой его растянутых связок и изнашивающихся сухожилий. Но что, если он солгал? Не мог ли какой-нибудь железный змей обвиться вокруг ствола его мозга, изменяя его мысли или неся троянские мысли, заложенные его царственным хозяином? Не может ли он быть одержим?
И все же он чуть не заплакал, увидев Кассандру, стоящую во внутренней арке нашей квартиры.
"Когда ты предстанешь перед Матерью-Землей на суде, лорд, - сказала Самек, глаза ее все еще сияли, - тебе придется отчитаться за свои действия. Твоя душа в твоих руках".
Все еще массируя запястье, я долго и пристально смотрел на Самек. Ее тон изменился, смягчился, помрачнел. Она не стала настаивать на этом вопросе с Лорианом и, похоже, отказалась от него так же быстро, как и подняла.
Я зарычал на нее, произнеся: "Я видел Ревущую Тьму, которая ожидает всех нас после смерти, жрец. Твоей богини там не было".
Самек отшатнулась, словно ошеломленная, сияющие глаза превратились в точки яростного света. "Ты не отрицаешь этого? Эти истории, которые они рассказывают о тебе?"
Я был глубоко в черной воде, чувствовал, как змея обвивается вокруг меня в темноте.
"Ты видела Беренику", - сказал я, имея в виду записи моего чуда. "Перфугиум. Ты все еще сомневаешься во мне?"
Ее лицо стало бледным, как молоко, как смерть, а триумф и убежденность, которые еще недавно освещали ее глаза, погасли. "Зачем ты вернулся?"
Я не ответил ей.
"Почему ты здесь?"
"Ты все еще не знаешь?" Я чуть не рассмеялся.
"Скажи мне!" прошипела Самек, приближаясь. "Мы знаем о твоих демонах".
Она снова схватила меня за запястье, пристально глядя мне в глаза. Что за зрелище мы, должно быть, представляли собой там, на ступенях дворца! Дьявол и жрица Земли, оба в черных костюмах. Рыцарь и иерофант - одинаковые фигуры.
Когда день успел похолодать?
"Ты говоришь, что тебя вызвал император", - сказала она, имея в виду наш предыдущий разговор. "Зачем? Говори сейчас, и ты еще можешь спасти свою жизнь и жизнь своего бастарда".
Она была так близко, так близко, что я мог бы ударить ее лбом и сломать этот напудренный нос. Аромат веррокса заполнил мои ноздри.
"Мой бастард..." прорычал я. "Если ты хотя бы прикоснешься к ней..."
"Зачем ты вернулся?"
У меня было мрачное настроение. Эта женщина угрожала моей жизни, угрожала жизни Кассандры и Лориана, хотела настроить меня против него. "Чтобы убить бога", - сказал я и высвободил руку. "Убить бога, жрица. Тебя это пугает?"
Пусть думает, что я имел в виду ее саму.
Ее глаза расширились, а затем сузились до маленьких щелей. "Нечестивость вредит только нечестивым, Ваша Светлость", - сказала она, выпрямляясь во весь рост, и я впервые увидел, что она немного выше меня, настоящая палатинка. "Теперь я вижу, что вы не можете спастись. Я буду молиться за вашу душу".
С этими словами она собрала свои одежды в кулак и отступила назад, темные воды омыли меня, когда она повернулась и направилась по лестнице, ее катары следовали за ней. Затем ее глаза медленно оторвались от моего лица. Я никогда не забуду их, как и тонкую улыбку, которой не должно было быть на этих карминовых губах. Поднявшись на три ступеньки, она остановилась и оглянулась через плечо. "Подумайте о своих грехах, милорд".
Я смотрел вслед удаляющемуся левиафану, чувствуя тяжесть его ужасающего тела, почти не подозревая, что уже мертв и скоро окажусь в его пасти.
* * *
Бледные башни и зеленые парки Вечного города, проплывающие под моим шаттлом, казались вещами, застывшими во времени, как будто золотистый свет, падающий от далекого солнца, был чем-то вроде янтаря. Но для флайеров, которые, словно пчелы, перелетали с одной летающей платформы на другую, все это казалось неподвижным, как камень, миниатюрой скульптора или копией художника, экспозицией, созданной для меня и только для меня.
Нереальный город...
Все это было иллюзией. Погребальная маска из мрамора и золотой филиграни на лице, давно сгнившем. Требования Гарендота и открытие его машины раскололи эту маску, и теперь галактика заглядывала внутрь, мельком замечая разложение. Империя была слаба - хотя до начала войны она никогда не была столь велика. Сам ее размер стал ее гибелью, поскольку она создала для себя территорию, слишком большую для защиты любым человеческим разумом и армадой.
Я поежился, кутаясь в пальто, наблюдая, как проплывают башни.
Даже если бы мы смогли уничтожить сьельсинов, гниение, скорее всего, оказалось бы фатальным. Простой акт отказа от всех притязаний на Норманские звезды разрушил бы маску и иллюзию имперского превосходства.
По всей галактике заходило имперское солнце. На смену ему придет эпоха - не тьмы, а бесчисленных меньших огней. Там, где исчезло имперское солнце, звезды, которым несть числа, засияют ярче. Наша империя - ее порядок - исчезнет, и в Эпоху Ночи, Эпоху Звезд, которая должна была наступить, воцарится хаос. Война. Война не только с лотрианцами, с которыми храбрецы сражаются даже сейчас, когда я пишу эту страницу, но и с норманами, с Экстрами, с тем, что осталось от Великой армии Латарры… и от мечты Лориана.
И с тем, что лежит за ее пределами...
* * *
"Лорд Марло?" Один из моих марсианских сопровождающих подхватил меня, когда я споткнулся на выходе из флайера.
"Я в порядке, Ларок", - отмахнулся я, удерживая равновесие.
Встреча с Самек потрясла меня, а короткий перелет из дворца в марсианскую цитадель дал мне достаточно времени для молчаливых размышлений, чтобы сожаление расцвело, как сорняк. Я отрекся от веры, угрожал верховному священнослужителю - агенту Хора, ни больше ни меньше - и говорил о своей собственной смерти и возвращении, а также о чудесах, которые сотворил на Беренике и Перфугиуме.
Это было глупо.
Дверь, ведущая внутрь, была открыта, но я задержался на лестнице, плотнее запахивая пальто. День выдался прохладный, как будто само солнце лишилось огня. Я позволил марсианам провести меня внутрь и по коридору к лифту, который должен был поднять меня на уровень гостевых аппартаментов высоко над нами. Я оперся о поручень, подавленный событиями дня.
Когда мы дошли до конца коридора, я запнулся.
"Где стража?" спросил я Ларока.
У двери снаружи должны были стоять два человека.
"Неизвестно, сэр", - последовал ответ. "Я свяжусь с сэром Кантоном".
"Сделай это", - велел я.
На двери не было никаких признаков взлома. Панель управления осталась нетронутой и, судя по всему, в нее никто не вмешивался. Она приняла мой код и включилась, мягко сдвигаясь в сторону. Раздался звон колокольчика, и из покоев для слуг вышел Нима, торопясь ко мне, его брови нахмурились от какой-то срочной жалобы. "Доми!" - жаловался он на джаддианском. "Она не хотела оставаться снаружи. Настаивала, чтобы я впустил ее".
"Нима". Я поднял руки, чтобы остановить слугу на полпути. "Охранники у двери. Куда они делись?"
"Отослала их прочь! Вот что я вам говорю!" - жаловался слуга Немрутти. "Она в ваших покоях, сэр, что совершенно неподобающе - я сам ей об этом сказал! Но она не захотела слушать".
"Кто в моих покоях?" спросил я, с облегчением обнаружив, что мужчина находится в одном из своих обычных настроений. "Где Кассандра?"
"Ушла в спортзал", - обьяснил Нима, отвечая на второй вопрос и забыв о первом. Он приостановился, заметив Ларока и другого марсианина, стоявших у входа. "Охранники вернулись!"
Положив руку на плечо слуги, я пояснил: "Нет, они пришли со мной. Кто здесь?"
Суровое лицо Нимы вытянулось, и его голос смягчился. "Мой господин, вы нездоровы? Вы вспотели!"
"Что?" Я потрогал затылок и обнаружил, что он влажный. "Здесь тепло? На улице было довольно холодно". Я оставил слугу стоять в фойе, пока доставал меч из тайника в моем втором пальто. Он все еще был там, в целости и сохранности, во внутреннем кармане.
Я позволил Ниме снять с меня пальто - когда он это сделал, я обнаружил, что действительно вспотел, и удивился этому. Я едва заметил. Дворецкий разразился потоком жалоб, пока я пересекал общий зал, направляясь к внутренней арке и короткому коридору, ведущему в мои покои, все еще со щитом на поясе, рукоять меча спрятана в кармане брюк, правая рука на предохранителе.
"Просто ворвалась сюда, как будто она здесь хозяйка, Доми!" - возмущался он, совершенно не ответив на мой вопрос.
Я поднял руку, призывая к тишине, положил ладонь на дверную ручку.
Нима закрыл рот, когда я повернул ее, и фигура, сидевшая на диване между узкими щелями окон в комнате, резко встала, повернувшись ко мне лицом. На ней была черная мантия с головы до ног, с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. Тем не менее, я сразу понял, что это женщина, по тому, как она поднялась, встала внезапно и застыла на месте.
"Назовите себя", - сказал я, поворачиваясь к ней левым боком.
Она подняла руки и откинула капюшон.
"Селена?" Напряжение в моем теле сразу исчезло. "Что ты здесь делаешь?" Она выглядела неправильно, одетая в черное.
"Я пришла предупредить тебя", - сказала она, подходя ко мне по ковру. "Капелла планирует выступить против тебя. Они говорят, что совершили налет на твой корабль, тот, на котором ты прилетел с другого мира. Они сказали, что на нем были заморожены сьельсины, что ты замышлял какую-то измену вместе с ними…"
"Я знаю", - вздохнул я, расслабляясь.
Принцесса моргнула, глядя на меня. "Ты знаешь?"
"Тебе не следует здесь находиться", - заметил я, указывая на потолок. "За этим местом следят".
Она яростно замотала головой. "Они не посмеют. Кроме того, я послала своих людей, чтобы остановить запись".
"Что?" спросил я. "Почему?"
Она подошла ближе, опустив глаза, пока не оказалась прямо передо мной. Она была почти такого же роста, как я, выше Валки, и все же, когда она посмотрела на меня снизу вверх, казалось, что она смотрит через огромное расстояние. Она подняла руку. На ней позвякивали бесчисленные браслеты с драгоценными камнями. "Я сказала им, что здесь ради тебя. Они защитят мою личную жизнь, если не твою".
Я покачнулся, собираясь отойти. Цветочные нотки ее надушенных волос наполнили мои ноздри. Жасмин. Ирис. Роза.
"Кроме того". Ее дыхание коснулось моего лица, слова были похожи на теплый дым. "Это не совсем неправда".
Затем она поцеловала меня, неуклюже, но настойчиво, поцеловала так, что я убедился, что она никогда никого раньше не целовала. Видел ли я этот момент раньше? В этом переплетении пророческих образов и других воспоминаний? В этом видении других жизней? Разве я не видел жизни, прожитые с ней, не видел нас вместе - себя на троне с Селеной у моих ног?
Не лежало ли это будущее как-то впереди меня?
Но нет… В тех видениях я был молод.
"Принцесса, я…"
"Зови меня Селеной", - прошептала она. Она снова поцеловала меня, расстегивая застежку, которой была застегнута ее мантия.
Тень Валки, казалось, парила в воздухе. Сандаловое дерево в духах, возможно, не так сильно. Я отстранился. "Принцесса, - повторил я, - мы не можем".
Платье, которое она носила под упавшей мантией, было белым, как у любой невесты, но полупрозрачным, открывая все формы и белоснежные кружева на них. Она облачилась в доспехи для битвы, по-своему, по женской моде.
"Я хотела этого, - сказала она, - с тех пор, как отец сказал мне, что мы поженимся. Теперь мы, возможно, никогда не поженимся, и я… они говорят, что ты виновен в сговоре. И с сьельсинами, и с Экстрами. С демонами и даймонами".
Ушара зашевелилась у меня за спиной, смеясь над словом "демон".
"Адриан, ты меня пугаешь", - сказала она, и я понял, что улыбаюсь, и даже больше, чем улыбаюсь. Я вздрогнул и поднес руку к лицу. Она была влажной. Мне нужен был душ. В тесном воздухе этой спальни было так жарко. Может, я изменил температурные настройки?
"На моем корабле есть сьельсины, - пояснил я. "Пленники, которых я взял на Сабрате. Они перешли на нашу сторону".
"Перешли?" Селена положила руки мне на грудь. "Это вообще возможно?"
"Я не знаю", - сказал я ей, не двигаясь - не смея отодвинуться. Она была принцессой Империи. Я не мог ей отказать. Если бы я отказал, она могла бы легко сказать - смущенно, обиженно, - что я пытался навязаться ей. Моим заверениям в невиновности никто не поверит. Если бы я не отказал ей, моя жизнь все равно была бы потеряна. Нельзя просто так взять и обесчестить Авентийскую принцессу и остаться в живых.
"Я не знаю, - снова сказал я, - но я должен попытаться. Если есть путь к миру… если война может закончиться..."
Ее глаза сияли. "Аврелиан говорит, что у тебя есть тайная миссия, известная только отцу и ему самому, что ты никогда не был предателем..." Она прикусила губу, почти задрожала. Не зная, что делать, я положил руку ей на плечо. Она ощущалась такой холодной от моего прикосновения. "Он сказал, что ты ударил отца из-за меня… потому что он предложил тебе мою руку через несколько дней после того, как твоя женщина-доктор была убита." Тогда она действительно задрожала и отвела глаза, похожие на изумруды. "Мне очень жаль. Она была хорошей женщиной - хотя я и не знала ее хорошо. У меня нет желания заменить ее. Но я сделаю тебя принцем королевства. Это хоть какая-то защита… и я буду… была бы добра к тебе". Она нервно улыбнулась.
"Ты не..." Я чуть не поперхнулся. "Ты не должна этого делать".
"Я же сказала тебе, - улыбнулась она, - я хочу. Как ты думаешь, почему меня все эти годы держали во льду?"
По крайней мере, на одну загадку был дан ответ. Почему она - одна, похоже, среди своих братьев и сестер - была сохранена от разрушительного воздействия времени. Берег ли ее Император? Надеялся на мое возвращение? Я почувствовал внезапную жалость к ней.
"Адриан..." Ее голос прозвучал внезапно очень далеко. "У тебя кровь".
"Я... что?" Я покачнулся, дотронулся до лба, обнаружил, что он все еще влажный, но пальцы покраснели.
"Ты в порядке?" - спросила она. "Что-то случилось?"
В отдельной ванной было зеркало. Мне оставалось только обогнуть угол, чтобы посмотреть в него.
"Ковер!" Голос Селены затих.
Посмотрев вниз, я увидел темные пятна на зелено-золотом ковре. Пока я смотрел, с пальцев левой руки капала кровь. Я поднял ладонь, чтобы посмотреть на нее, провел по окровавленной коже, чтобы найти рану. Кожа сползала, отслаиваясь как с ладони, так и с кончика пальца. Я зашипел от внезапной боли. "Позови Ниму", - попросил я.
Она не двигалась.
"Свет!" крикнул я, приказывая лампам в ванной.
Они ожили, как по заказу, обнажив зеркало в позолоченной раме и мое отражение одновременно. Кровь текла у меня с головы, из следов от когтей Сириани, украшавших мою левую щеку. Я обливался кровью. Плакал. Обе мои руки кровоточили.
"Самек!" произнес я и понял. Левиафан укусил меня. "Она отравила меня!"
"Самек?" Селена по-прежнему не двигалась.
"Капелла!" сказал я, не в силах оторвать взгляд от своего отражения. "Ты опоздала".
Она сказала, что это
Неудивительно, что ее тон изменился. Она уже убила меня.
"Она схватила меня за запястье", - вспомнил я. Должно быть, в ее кольце была игла. "Дисфолид".
Лицо Селены, скрытое под белой пудрой- стало еще белее.
Я знал, что должно произойти, знал, как мало времени осталось. Я видел, как Иршан умер от яда священников в Большом Колизее. Он распался за считанные секунды, его слизь пропитала мою одежду.
"Иди, Селена!" настаивал я. "Не смотри!"
"Но!"
"Не смотри!"
Кожа на моем лице уже начала обвисать, веки опускаться. Было так жарко, и я знал, что этот жар - предвестник последней лихорадки. Должно быть, доза, которую дала мне Самек, была меньше, чем та, которую принял Иршан, или же яд отсрочил свое действие, чтобы я успел добраться до своих аппартаментов до того, как он заберет меня. Я закашлялся и забрызгал кровью зеркало и мраморный туалетный столик. Селена закричала. Я увидел, что она стоит, не шелохнувшись, в дверях ванной комнаты. Я схватился за край туалетного столика, привалился к нему и почувствовал, как что-то хрустнуло в моем плече. Я задохнулся, но из-за удушья появилось только больше крови.
Я с трудом дышал, слышал хрипы и чувствовал, как бурлящая жидкость быстро заполняет мои легкие. "Нима!" закричала Селена, и я почувствовал, как что-то ударилось о пол у моих ног. Я посмотрел вниз. Моя левая рука отвалилась. Плавящаяся плоть - красная кровь, желтый гной - стекала по ребристому черному адаманту фальшивых костей, которые дал мне Кхарн Сагара.
Мгновение спустя я упал.
В дверном проеме рядом с Селеной появился Нима, оливковое лицо которого было совершенно без единой кровинки. "Доми! Мастер Адриан!"
Я потянулся к нему правой рукой и увидел, что два пальца, которые сделал для меня доктор Элкан, отвалились. Кровь пропитала мою рубашку. Каждый дюйм моего тела был красным.
"Нима!" я задыхался, кашляя. Было так жарко! А боль! Это было хуже, чем все, что я мог вспомнить, хуже, чем все муки Дхаран-Туна, хуже, чем фантомные боли, которые Урбейн придумал и испытывал через свой ошейник, хуже, чем любая травма, полученная в бою, хуже, чем момент шока, когда меч Аранаты снес мне голову. Я чувствовал себя так, словно каждый мой нерв был ободран и пропущен через шестерни из необработанного железа. Каждый мой атом был обнажен, но я не мог даже закричать.
Я умирал. Самек убила меня.
Дисфолид.
Яд священника. Поцелуй русалки...
От меня не останется ничего, кроме моих фальшивых костей, крови и слизи.
"Кассандра!" прохрипел я, и снова
Во второй раз я не услышал своего голоса. В глазах потемнело. Селена и Нима, казалось, парили надо мной, страх и ужас были написаны на их лицах.
Кассандра! Я молился, чтобы слова вырвались наружу.
Они должны были действовать быстро, пока не опустился занавес и не появились ножи. Самек убила меня… убьет их следующими...
Агония ослабевала, превращаясь в серую ноющую боль - мое зрение тоже стало серым. Последнее, что я увидел, были глаза Селены - зеленые, как малахит, как глаза Кассандры. Я почувствовал на себе руки - хотя у меня не было кожи, которой можно было ощущать. И все же они несли меня, тащили прочь, поднимали все выше, глубже во тьму, которая, завывая, ждала меня.
Эти зеленые глаза наблюдали за мной, и я чувствовал их жалость, их боль и огромную, как планеты, любовь, изливающуюся на мои страдания, хотя их владелец не пошевелился, чтобы остановить мою боль.
И я знал… знал, что мертв.
Последней мыслью, прежде чем мой мозг окончательно растворился и вытек на пол, было то, что Кассандра осталась одна. Они убили меня. Они убьют и ее.
И я ничего не мог сделать.
Ничего… ничего... ничего...
А потом я вообще стал никем.
ГЛАВА 38
САЛТ И РЭГ
Тьма.
Я мог вспомнить тьму еще чернее, мог слышать, как она воет, ревет вокруг меня.
Затем стало тихо. Все было тихо.
Я попытался заговорить, пошевелить ртом и челюстью. Был ли у меня вообще рот? От одной мысли мне захотелось разозлиться, закричать, проверить пределы своей человечности. Но не мог пошевелиться. Я помнил зеленые глаза. У Валки были зеленые глаза. Или это был кто-то другой?
И кто такая Валка?
Я плакал? Мне хотелось плакать. Перестать.
Кап.
Вода. Этот звук был звуком воды, падающей с какой-то высоты.
Кап. Кап.
Удар о металл или камень.
До этого момента я не замечал этого звука, хотя его падение было настолько постоянным, что мне казалось, я должен был услышать его задолго до этого. Я лежал на спине, хотя не испытывал никаких других ощущений. Ни жара, ни холода, ни болезненности, ни давления поверхности подо мной. Я словно погрузился в теплое молоко.
"Не пытайся пошевелиться, - раздался над моей головой скрипучий голос. "Ты еще не весь здесь, говорит он. И он не хочет потерять твой образ".
У меня не получалось даже моргнуть.
Был ли я слепым в результате фуги? Это случалось, происходило со мной достаточно часто. Кристаллизация жидкости в глазах, деформация хрусталика. Но то была своего рода серость зрения. Это было что-то другое.
Я слышал, как стучит кровь у меня в ушах.
Кровь.
Я вспомнил кровь, кровь на зеркале, на моих руках, пропитавшую подошвы ботинок. Я вспомнил боль, когда мне оторвало левую руку, а кожа на лице потекла, как воск.
Кап. Кап.
Высоко надо мной сиял свет, тусклый, далекий и холодный. Стены из грубого камня, черные, как ночь, отступали навстречу этому свету наверху, растворяясь в сером. Отраженный свет водной ряби танцевал на нижних стенах, как будто я лежал на дне какого-то колодца.
"Знаешь, ты прав", - сказал скрипучий голос. "Тебя ждал неприятный конец. Но теперь ты в безопасности".
В этом голосе было что-то знакомое.
"Теперь ты сможешь видеть", - сказал он. "Скоро сможешь двигаться. Хотя не должен".
Вода. В прошлый раз я тоже проснулся в воде - в неглубоком бассейне в садах Вечного на борту черного корабля "Демиург". Гибсон был там, стоял надо мной. Только это был не Гибсон.
"Это я Тихий?" - спросил скрипучий голос, казалось, угадав мои мысли. "Нет, кузен! О, нет!"
"Кузен?" повторил я, ничего не понимая. Император называл меня кузеном, но это был не его голос, и это был не Форум. Я был под землей, в этом я был уверен. Глубоко под землей.
"Ты хочешь сказать, что не помнишь меня?" Откуда-то над моей головой раздалось хихиканье. Я повернулся посмотреть, попутно потревожив воду, теплую, как человеческая плоть. Она омыла мое лицо, попала в рот. Паника охватила меня, и я барахтался, размахивая конечностями, пытаясь выпрямиться. Куда делся воздух? Где верх и свет?
На мгновение я был уверен, что снова умру. Смерть от воды, на этот раз - не от огня. Тьма этого бассейна была Ревущей Тьмой самой смерти, и я падал в нее. Потом мои ноги нащупали гладкий камень, я оттолкнулся, и через мгновение - слишком быстро - мое тело ударилось о стену. Онемевшие руки царапали ее, пальцы отчаянно искали опору.
Ноги нащупали гладкую каменную поверхность, я попытался встать и почувствовал, что мое тело ударилось о стену. Я забился и мгновение спустя вынырнул на поверхность, кашляя, отплевываясь, хватая ртом воздух.
Затем чья-то рука схватила меня, и новый голос крикнул: "Вот он! Он здесь!"
Лишь наполовину осознавая, что со мной происходит, я почувствовал, как меня вытащили из бассейна и бросили на плоский камень рядом с ним. Я долго лежал там, уткнувшись лицом в руки, и все мое тело содрогалось.
Мои руки...
Я помнил, как мои руки растворялись, как кожа линяла, отслаивалась, как лак на старом дереве, обнажая под собой сырую и плачущую плоть.
Они снова были целыми, точно такими, какими я их помнил: в пятнах и шрамах. Там, где кольцо моей семьи прожгло кожу большого пальца левой руки, был старый шрам от криоожога, а здесь - след от меча Иршана. Тонкие звездочки на моей правой руке напоминали о хирургическом вмешательстве, которое я перенес на Делосе в детстве, а гладкость последних двух пальцев намекала на то, что их исправил добрый доктор Элкан.
Я коснулся своего лица, убрал с глаз длинные черные волосы с белыми прядями.
"Что со мной случилось?" спросил я едва слышным шепотом.
"Ты был мертв", - ответил второй голос, более высокий и ровный, чем первый. "Мы вспомнили о тебе".
"Мы?"
Надо мной возвышалась фигура, босые ноги которой стояли на каменном уступе рядом с бассейном. Подняв голову, я увидел лицо мальчика лет десяти-двенадцати. У него были черные волосы, вьющиеся и непокорные, и бледно-голубые глаза. На нем были только грязные белые лохмотья, бесформенное одеяние, ниспадавшее почти до лодыжек, без пояса или кушака. Это не мог быть он, который вытащил меня из воды, таким маленьким он был и хрупким.
"Зови меня Рэг", - сказал он, приседая, и, кивнув влево от меня, добавил: "Думаю, ты знаешь Салта".
Другая фигура у кромки воды зашаркала вперед, ее длинные руки почти волочились по земле. Оно было невысоким, едва выше мальчика по имени Рэг, и одето в грязный комбинезон зеленого цвета с масляными пятнами. Его кожа была серой, как ясень, а лицо настолько сморщилось, что ему могло быть сто или тысяча лет, несмотря на детские размеры.
"Я знаю тебя", - сказал я сморщенному существу, догадываясь, что именно оно вытащило меня из воды.
Гомункул указал на свое лицо. "Надеюсь, что так, ведь именно благодаря тебе я оказался в этом жалком месте". Говоря это, он теребил прядь черных волос, которая росла у основания его лысой головы.
"Ты был… на корабле", - сказал я, вспоминая. "На корабле, который забрал меня с Делоса. Ты принадлежал Деметри..."
"Раб, - перебил гомункул Салтус, - я был рабом Деметри, но в конце концов оказался хозяином. Моя кровь, может, и свернулась, кузен, но свертывание - это своего рода консервация. Я пережил их всех. Близнецов. Доктора. Старого Бассема. Даже высокородных". Он протянул руку, чтобы я взял ее. "Я единственный, кто остался".
Кап.
Я уставился на протянутую руку, не принимая ее. "Этого не может быть", - сказал я, глядя на свое отражение. "Эуринасир" был найден брошенным на произвол судьбы. Я была единственным, кто остался, я..." Я снова коснулся своего лица. "Я был стар". Ужасная мысль молнией пронеслась по поверхности моего сознания. "Кассандра! Была ли она реальной? Было ли что-то из этого..."
Все еще сидя на корточках рядом с уродливым карликом, Рэг сказал: "Я знаю, в это трудно поверить." Он встал, "Судья объяснит. Он послал нас выловить тебя".
"Я мертв?" спросил я.
"Возьми меня за руку, кузен". Салтус пошевелил пальцами. "Давай высушим тебя".
"Либо я мертв, - сказал я более решительно и закрыл глаза, - либо все, что произошло с тех пор, как я покинул Делос, - сон".
"Я сказал, возьми мою гребаную руку!" - прохрипел гомункул, тряся рукой.
Я попытался. Мои пальцы прошли сквозь лапу Салтуса, как будто это была голограмма. Я посмотрел на сморщенное лицо гомункула, и в моей груди зашевелился ужас. Я попытался еще раз, но моя рука снова прошла сквозь пальцы существа. Салтус расхохотался, отступил на шаг назад, уперся руками в колени, согнувшись и гогоча от удовольствия. В ужасе я отполз от существа, забыв, где нахожусь. Одна рука не успела зацепиться за выступ над краем этого глубокого колодца, и я со сдавленным воплем погрузился навзничь в воду, черную и холодную, как космос.
Запястье схватила теплая и сильная рука, и меня снова вытащили из бассейна и бросили на холодный черный камень. Воспоминания о Дхаран-Туне нахлынули на меня вместе с водой. Я вспомнил, как очнулся в слизи и холоде на коврике у ног Дораяики. Сильные руки перевернули меня на спину, и я лежал там, старик, отплевывающийся и замерзший. Мальчик поймал одну из моих рук, когда я барахтался, и крепко сжал ее обеими своими.
"Смотрок?" Спросил я, приняв это место за Падмурак.
"Он еще не весь здесь", - заметил Рэг смеющемуся Салтусу. "Конденсаторам нужно больше времени".
"Ну и выражение у него на лице!" Салтус хихикал, утирая глаза заплетенной косой.
"Ты не помогаешь, Салт", - сказал мальчик. "Иди… принеси ему халат, а?"
"Это ему только на пользу!" сказал Солтус и удрал, все еще смеясь. Вслед за ним наступила тишина, пока не стало слышно только далекое капанье воды. Какое-то время я был уверен, что Рэг ушел - настолько он был неподвижен. Но когда я повернулся посмотреть, то обнаружил его неподвижным, скорчившимся на камне рядом со мной.
Кап.
"Холодно", - сказал я.
Рэг улыбнулся. "Холод - это хорошо. Здесь холодно. Внизу всегда холодно".
Снова начались старые, знакомые боли. Моя спина, колени, тупая боль в восстановленном плече. Старые раны, старые шрамы.
"Где я?" спросил я. "Что это за место?"
"Ллесу", - сказал Рэг. "Мы в нескольких милях ниже старого города. Это Колодец Нахамана, где мертвые пробуждаются ото сна".
Мгновение я просто смотрел на мальчика. Он говорил как персонаж сказки, фантазии. "Мертвые?" Я повторил его слова, покачав головой. "Какая планета? Это не Форум".
Ответа не последовало. Мальчик по имени Рэг просто смотрел на меня, склонив голову набок, приоткрыв рот. Я не был готов к вопросу, который он задал следующим, не смог бы подготовиться к нему и за миллион лет. "Что такое а… планета?"
Мой собственный рот приоткрылся.
Возможно, в Империи было крестьянское население, не знавшее звезд. Мужчины и женщины Боросево, например, в основном не знали стандартного календаря, предпочитая свой местный. Но не знать самой идеи о том, что такое планета… в это трудно было поверить.
"Ты был мертв", - ответил Рэг, глядя на стены этого места, этого Колодца Нахамана, и на старинные машины, которые свисали с них, как сталактиты. "Ты был мертв очень долго. Все, что ты знал, ушло - вот что говорит Судья. Он послал меня забрать тебя обратно. Мертвые не… не уходят, понимаешь? Судья говорит, что каждая жизнь подобна волне. Вода остается там и после того, как волна схлынет. Он говорит, что это место помогает воде - материи - вспомнить волну, какой она была раньше".
"Как?" спросил я, все еще лежа на спине.
Рэг только покачал головой.
Видя, что ответа не последует, я задал другой, самый насущный вопрос: "Как долго?"
"Как давно ты мертв?" спросил Рэг, уточняя. "Не знаю. Я должен только доставить тебя только к Судье. Он далеко. В городе. В старой церкви".
Я чувствовал себя как человек, пробудившийся ото сна, неуверенный, является ли мир, в котором он проснулся, сном. Внезапно я вспомнил о Пританисе, прецепторе ордена Искателей Первой Истины. Этот странный экстрасоларианский культ считал вселенную лишь симуляцией, созданной на механизмах неизвестного конструктора в другой, более реальной вселенной. Оглядывая Колодец Нахамана, я почувствовал… Я чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя человек, пробуждающийся из такой симуляции в холодную реальность того, другого мира.
И все же я носил свои шрамы, следы войны и мучений. Если Искатели были правы - если существовала какая-то высшая вселенная, в которой можно пробудиться, и если бы я пробудился в ней, то, конечно, следы от клинков и когтей исчезли бы. Не пойми меня превратно, Читатель. Я не придерживаюсь доктрины Искателей, доктрины, которая, во всяком случае, мало отличается от веры сьельсинов в ложность нашего мира, я лишь стремлюсь донести до тебя свое глубокое чувство растерянности.
Если то, что сказал мальчик, было правдой, то все, кого я когда-либо знал, уже умерли.
"Будущее?" Я с трудом выдохнул эти слова. "Это будущее..."
Были ли это слезы на моих покрытых шрамами щеках? Или только воды Колодца Нахамана?
Кап.
Кап.
"Кто он?" спросил я наконец: "Твой Судья? Что ему от меня нужно?"
По лицу Рэга пробежало выражение. Замешательство? Недоумение? Я не мог сказать точно. Он казался намного старше своих лет.
"Ты призван к ответу, - сказал мальчик. "Ты должен пройти испытание".
"Испытание?" спросил я и чуть не рассмеялся. "Я мертв. Ты сам это сказал".
"Но тебе не обязательно оставаться таким", - сказал Рэг. "Ты еще на кратчайшем пути".
"Что?" Я поднял на него глаза.
"Так он говорит", - сказал Рэг.
"Судья?" спросил я. "Он говорит, что я - самый короткий путь?"
Рэг покачал головой.
"Тихий..." произнес я эти слова одними губами. Я сел. "Ты служишь Тихому?"
Мальчик отпрянул, испуганный моим внезапным движением. "Я не..."
Конечно. Тихий - это наш термин, придуманный теми древними археологами, которые обнаружили руины на первых имперских звездах. Его бы назвали как-то иначе.
"Ты можешь отвести меня к нему?" Спросил я, у меня голова шла кругом. Рэг сказал, что я был мертв уже давно. Не могло ли тогда случиться так, что я был мертв - спал, как выразился Рэг, - до дня Тихого?
Рэг положил руку мне на плечо, жест гораздо более взрослого человека, как мне показалось, как будто я был ребенком, а он заботливым опекуном. Его рука была теплой, а не тонкой и холодной, как думалось. "Тебе нужно больше времени", - пояснил Рэг. "Ты не сможешь покинуть Колодец, пока не станешь стабилен".
"Стабилен?"
"Твоя рука прошла прямо через руку Салта", - сказал мальчик. "На это нужно время".
"Но ты можешь прикасаться ко мне", - сказал я.
"Тебе становится лучше", - пояснил Рэг.
"Я не понимаю, что со мной происходит", - спросил я. "Я призрак?"
"Судья сможет объяснить", - пообещал Рэг. "Он говорит, что Колодец настолько глубок, что извне туда проникает только черная энергия. Это облегчает сбор… волны, которая… раньше была тобой". Мальчик замолчал и, откинувшись назад, уселся на камень рядом, скрестив ноги. "Что ты помнишь?"
Я долго молчал. "Я помню, как умирал", - сказал наконец. "Меня отравили. Мое тело... распалось, развалилось на части. Там была Селена. И Нима. Я пытался сказать им, чтобы они спасли Кассандру. Нашли Альбе… и Лориана. Они все были в опасности за то, что помогали мне. Они убьют Кассандру… только потому, что она моя. Но я думаю, она уже мертва".
"Все, кого ты знаешь, мертвы", - сказал мальчик ровным и отстраненным голосом. "Я не знаю, как долго ты спал, но это было давно".
"Тогда как же ты говоришь на моем языке?"
"Меня научил Салтус", - сказал Рэг. "И старая Джуно. Она еще была рядом, когда я был маленьким".
Джуно была женой Деметри. Я вспомнил джаддианскую женщину, красивую, с бронзовым лицом, с волосами, яркими, как звезды.
"Как они сюда попали?" спросил я. "Так же, как и я?"
"Не так, как ты". Салтус выбрал этот момент, чтобы появиться снова, сжимая в волосатых кулаках комок некрашеной ткани. "Нам не пришлось умирать, чтобы попасть сюда. Люди Судьи привели нас, когда захватили наш корабль".
"Ты… путешествовал во времени?" спросил я и встал, застонав от усилий.
"Точно так же, как и все мы", - сказал Салтус, ухмыляясь, как демон. "Только быстрее".
Моя рука дрожала, когда я потянулся к гомункулу, сказал: "Дай мне одежду".
"Я должен заставить тебя умолять". Карлик искоса взглянул на мою наготу.
Слабая улыбка тронула мои губы, хотя все тело дрожало от холода. "Дай мне одежду".
"Это твоя вина, что я здесь", - сказал гомункул. "Ты знаешь это?"
Стоя прямо, как только мог, несмотря на свою наготу, я спросил: "Как давно ты здесь?"
Все еще сжимая одежду в своих грязных руках, гомункул ответил: "Достаточно долго, чтобы остальные умерли", - пояснил он. "Сотни лет - хотя, правда ли, что для этого места год - это год, я понятия не имею. Но это лучше, чем доживать свои дни на том трижды проклятом корабле. Так что я в долгу перед тобой". Широко улыбнувшись, он бросил в меня скомканную одежду. Я рефлекторно поймал ее.
Увидев это, Рэг сел ровнее. "Отлично!" - воскликнул он. "Ты здесь!"
Я держал в руках грубое полотно, ощущая пальцами его шершавость.
Оно не прошло сквозь меня. Я встряхнул его, обнажив предмет одежды, мало чем отличающийся от того, что носил сам Рэг, бесформенную вещь с широкими квадратными рукавами, рваной горловиной и подолом.
"Одевайся", - велел Рэг. "Мы уже достаточно задержались. До города еще далеко, а Судья ждет".
ГЛАВА 39
НЕРЕАЛЬНЫЙ ГОРОД
"Давным-давно здесь был лифт, - поведал Рэг, - но это было до того, как короли ушли".
"Когда это было?" спросил я, шаркая ногами по каменным ступеням.
"Никто не помнит", - последовал неожиданный ответ.
Рэг сказал, что Колодец Нахамана находится на много миль ниже города, а мы забрались уже очень высоко. У меня болели колени, и я не раз умолял Рэга остановиться. Салтусу было еще хуже, чем мне: хриплое дыхание этого существа преследовало меня всю дорогу, и часто он останавливался, прежде чем поспешить за нами. И все же, несмотря на свой возраст, гомункул двигался быстро и плавно, когда вообще двигался, но скорее рваными рывками, чем уверенным, постоянным движением.
"Город построили короли, - продолжал Рэг высоким голосом, не тронутым трудом нашего восхождения, - но Судья говорит, что они не строили Колодец… или мир".
"Какой… мир?" Я не понял.
Рэг продолжал, словно не слыша меня. "Люди в городе говорят, что они были последними королями. Последними в истории. Но Судья говорит, что король вернется". Он сделал паузу и посмотрел вниз, туда, где мы с Салтусом брели медленнее. "Мы почти у цели!" - сказал он, ободряя, - "То есть на поверхности. Но до старой церкви еще далеко. Эта часть города в основном пуста. Люди двинулись вверх по водопаду, в основном к замку Уорд". Он повернулся, чтобы продолжить подъем, и тут же обернулся. "Когда мы выйдем на поверхность, должно быть уже светло!"
"Только толку от этого не будет", - проворчал Салтус, карабкаясь по лестнице.
Тонкие струйки воды бежали по каменной стене по левую руку от меня, стекали на полуистлевшие ступени и по ним в Колодец внизу. Коснувшись пальцами мокрого камня, я перевел взгляд с Рэга на Салтуса и обратно. "Что это значит?"
Гомункул посмотрел на Рэга, который застыл на лестнице наверху. "Лучше расскажи ему, - сказало существо, - он мне не поверит".
Рэг прижимал одну руку к каменной стене, по которой стекали струйки. Фонарь, прикрепленный к камню над ним, оживший от нашего присутствия, образовал ореол вокруг его головы. Пока мы поднимались, Рэг рассказал мне, что механизмы, приводящие в действие фонари, были сконструированы древними, которые сделали так, чтобы они никогда не гасли.
Пока мы поднимались, многие из них так и не зажглись.
"Наше солнце умирает, - сказал мальчик, - говорят, что скоро оно погаснет".
Я посмотрел на него с ужасом. "Как скоро?"
"Через тысячу лет?" - последовал ответ. "Десять тысяч? Или только десять? Никто не знает ни дня, ни часа, так говорит Судья. Даже он сам. Говорят, что когда-то - это было очень давно - были люди, которые могли получить такое знание. Узнать это, просто посмотрев. Но они давно мертвы".
Уже не в первый раз за этот день я обнаружил, что слова оставили меня. Если бы этот Судья действительно был Тихим - как я тогда верил - тогда он не мог быть архитектором нашей вселенной. Бог должен был знать такие вещи.
"Это еще не все", - сказал Салтус, вызвав резкий взгляд своего спутника-мальчика.
Мой взгляд переместился с гомункула на мальчика и обратно. "Что ты имеешь в виду?"
Рэг опустил голову, и по его неохотному виду я понял, что он не так это представлял. "Если ты не собираешься ему говорить", - пригрозил Салтус. "Я скажу".
Глаза мальчика вспыхнули. "Ты сказал, что он не поверит..."
"Это последнее солнце", - перебил Салтус. "По крайней мере, последнее, о котором все знают. Это конец времени, кузен. Та черная энергия, о которой тебе рассказывал парень перед моим возвращением? Она растянула вселенную, как старую шлюху, растянула так сильно, что свет стал медленнее, чем растяжение".
"Ты прав, - сказал я гомункулу, - я тебе не верю".
Человек-обезьяна разразился хохотом. "Конечно, не веришь!" - сказал он. "Но скоро ты в этом убедишься! На небе нет ничего, кроме лун и слабого, старого солнца. Звезды исчезли".
Звезд больше нет.
Эти слова обрушились на меня, как множество падающих камней.
"Последнее солнце..." сказал я, повторяя слова Солтуса. "Последнее солнце..."
"Могут быть и другие", - обнадежил Рэг, - "но мы просто не знаем".
Прислонившись к стене, чтобы не упасть, я сказал: "Если то, что ты говоришь, правда, то… значит, мне уже триллион лет".
"О, я бы поспорил, что больше", - сказал Салтус, и Рэг не стал его поправлять.
"Но люди-то еще есть?" недоверчиво спросил я. "Как люди все еще существуют?"
Салтус пожал плечами, а Рэг лишь покачал головой, не понимая.
То, что они говорили, было невозможно. Между рассветом человечества и днем моего рождения прошло триста тысяч лет - так учили схоласты. Мы ушли от горилл, чтобы пройти путь к божественности, говорили они. Те же схоласты утверждали, что за гораздо меньшее время - несмотря на все усилия Капеллы и Высокого колледжа по овладению человеческой кровью - человек сам примет какую-то новую форму, породит формы, несовместимые с видами, которые я знал, или же погибнет от насилия или самоубийства. И все же этот мальчик и его спутник-мутант хотели заставить меня поверить, что каким-то образом человечество останется, будет существовать в той или иной форме до самого конца дней.
"Это невозможно..." выдохнул я.
Конец времен. Эта мысль крутилась у меня в голове, но вера все равно не приходила. Это было труднее принять, чем мою собственную смерть. Мою вторую смерть.
Конец времен.
"Мы не можем оставаться здесь, - поторопил Рэг. "Мы должны двигаться дальше".
В оцепенении я последовал за мальчиком вверх по тому немногому, что осталось от этой бесконечной лестницы. Вскоре мы достигли жалких ворот - высокого и узкого проема, не более чем трещины в живом камне мира. Сразу за ним раскинулся увядший сад, его клумбы были сухими, деревья голыми.
Я почти не видел его. Мой взгляд зацепился, продрался сквозь скрипящие ветви и железные прутья ограды к городу за ними.
За город...
"Я знаю это место..." выдохнул я, протискиваясь мимо Рэга, чтобы встать рядом с остатками огромного белого дерева, посаженного в центре мощеной дорожки, разделявшей сад на кварталы, -его корни выворотили ближайшие камни.
За оградой проходила мощеная дорога. Вдоль нее тянулась невысокая стена, за которой виднелись черепичные крыши и остроконечные фронтоны, короткие башенки и крепостные стены домов, магазинов и храмов. Мы находились на возвышенности и смотрели на раскинувшийся перед нами городской пейзаж, уходящий к самому горизонту. Обернувшись, я увидел огромное лицо из грубого камня, увенчанное залами и башнями, еще более величественными. Изобилие готических шпилей, стрельчатых арок, крепостных стен и осыпающихся скульптур, черных под молочно-кровавым небом.
Это был город из моих снов, из видений, которые показывал мне Тихий.
Подняв голову, я увидел, что остальные сказали правду. Был день, но такой худой и больной, какого я никогда не видел. Солнце - раздутая звезда - висело низко над окраинами мира, над самыми дальними уголками этого черного космополиса. Утро казалось немногим лучше сумерек.
"Ты не можешь этого знать". Салтус незаметно подкрался ко мне сзади. "Ты полон дерьма..."
"Я видел это", - сказал я, заставив его замолчать.
Я знал, куда мы идем.
"Это был Ллесу", - сказал Рэг, подходя к мертвому белому дереву. "Последний город королей". Он указал на город, на холодное красное солнце. "Стена в той стороне. Ее видно из старой церкви".
Он отошел от белого дерева и поспешил к воротам и главной дороге.
"Ты сказал, что короли мертвы", - сказал я, идя следом.
"Да, - ответил Рэг, останавливаясь у ворот, чтобы выглянуть из-за столба, его поза внезапно стала настороженной, словно он боялся, что его увидят. "Давным-давно".
Заметив его осторожность, я задержался в тени садовой калитки. "Кто же тогда правит городом? Ваш Судья?"
"Нет", - ответил Рэг. "Нет. Эта часть города мертва. В основном заброшена".
"Но кто правит?" спросил я.
Рэг поднял на меня глаза, и впервые я заметил в них страх. "Ты знаешь".
Это остановило меня на полпути. "Наблюдатели?"
Мальчик схватил меня за руку, вонзил ногти в мою новую плоть. "Не произноси их имен". Впервые я понял, почему он так торопился, почему так стремился добраться до своего Судьи. "Мы были в безопасности под землей. Даже их зрение не может проникнуть в Колодец. Но здесь мы открыты, и будем беззащитны до тех пор, пока мы не достигнем церковного двора. Идем."
Он взял меня за руку и повел по извилистой улице, мимо закрытых дверей и разбитых окон, где то тут, то там горела красным огнем или белыми искрами лампа. Раз или два дергалась занавеска, на мгновение выглядывало лицо и исчезало. Многие здания слева от нас были вырублены в самом холме. Мы поднимались, следуя изгибу скалы, все выше и выше, булыжники под моими ногами были неровными.
Миновав башню из гладкого черного камня, мы достигли места, где широкий проспект делил пополам наш узкий переулок. Слева от нас он поднимался на холм, петляя по возвышенности из грубого камня в направлении акрополя, а справа спускался к нижним частям города. Дорога была широкой, вымощенной дугообразным булыжником, и лишь немногие огни горели в мрачных окнах пустых домов и мертвых магазинов. В этих разрушающихся зданиях, в белых статуях ангелов и героев, чьи потрескавшиеся и сломанные конечности все еще поддерживали крыши и стены, было вневременное искусство. Этот стиль что-то всколыхнул в моей душе, воспоминание о древнем мире, а не о какой-то далекой эпохе будущего.
Мы повернули налево и втроем поспешили вверх по дороге.
Я двигался, как человек во сне, позволяя Рэгу вести меня. Мне и в самом деле казалось, что город - это сон, что все это невозможное время - не более чем безумие, разыгрывающееся в последние мгновения моей жизни. Я видел, как мое собственное лицо растворяется в крови и тающем сале, а кожа рвется, как папиросная бумага.
Я был мертв. Сам Рэг говорил об этом.
Я надеялся, что в смерти снова увижу Валку, найду ее в Ревущей Тьме. Но вместо этого я прошел сквозь эту тьму и был отозван, призван в это страшное место, в этот город в конце времен, в город Наблюдателей - Наблюдателей-Победителей.
"Стой!" Рэг выбросил руку, чтобы преградить мне путь. Салтус чуть не врезался в меня сзади.
Мальчик застыл как каменный, склонив голову набок, прислушиваясь.
Я тоже прислушался.
Впереди послышался дребезжащий, скрежещущий звук, шум марширующих мощных двигателей.
"Это они", - прошипел Салтус, тыча в меня лапой. "Прочь с дороги!" Гомункул потянул меня за руку, потянул достаточно сильно, чтобы вырвать из хватки молодого Рэга. Я последовал за Салтусом в ближайший переулок, узкую щель между высокими домами.
Рэг не последовал за мной.
"Мальчик!" прохрипел Салтус, возвращаясь к выходу из переулка.
Рэг застыл посреди широкой улицы, его платье развевалось на легком ветру.
Что-то поднялось на вершину холма, огромная громада из металла, такого красного, что он казался почти черным. Моей первой мыслью было, что это колосс, но он совершенно не походил ни на одну из великих боевых машин Империи. У него не было ног, и он не ходил, как какой-нибудь огромный железный скарабей, опираясь вместо этого на пару мощных гусениц - черно-бронзовых ремней. То, что должно было быть его палубой, вместо этого представляло собой искореженную, шероховатую поверхность, асимметрично вздыбленную так, что любой, пытающийся подняться на борт, мог потерять равновесие и упасть, а огромные шипы - выступы красно-черного металла - торчали из нее, как редкие иглы ежа. Он неумолимо приближался, за ним следовал другой, и еще один. Каждое из могучих орудий колоссов лежало неподвижно, взведенное и направленное в одну сторону.
Они не были похожи ни на одно оружие, которое я когда-либо видел, их стволы были ребристыми и рифлеными, и между этими ребрами я мог видеть пульсирующие трубки, похожие на вены, органы какого-то отвратительного зверя в форме машины.
Рэг стоял перед ними, очевидно парализованный.
Колоссы не подавали никаких признаков того, что заметили мальчика, наступая так же неумолимо, как и с момента своего появления, и все же вид этих громадных, нечеловеческих машин, надвигающихся на одинокого мальчика, глубоко тронул меня, хотя я знал, что не храбрость поставила его на место, а страх.
"Мальчик!" снова закричал Салтус.
"Я достану его!" крикнул я и бросился обратно на улицу. Машины должны были нас заметить - до них оставалось не более двух десятков шагов. Я схватил мальчика под мышки и поднял его. Чувствуя, что времени на то, чтобы вернуться в переулок, где съежился Салтус, уже не осталось, и не желая жертвовать инерцией своего бега, я швырнул Рэга и себя в переулок напротив, приземлившись вместе с мальчиком подо мной.
Мы лежали и ждали, когда пройдут машины. Они прошли, не останавливаясь, не замедляя своего хода. Я смотрел им вслед, оглядываясь через плечо, отмечая мясистую, органическую текстуру существа, запертого внутри металлического корпуса. Когда они ушли, я встал и протянул Рэгу руку. "С тобой все в порядке?" спросил я.
Мальчик дрожал.
"Рэг?"
Он кивнул, разрешая мне помочь ему подняться.
"Что это было?" спросил я.
"Слуги врага", - ответил Рэг, покачиваясь.
"Тогда почему они не напали?"
Мальчик только покачал головой. "Иногда мне кажется, что они слепы".
"Слепы?"
"У врага есть глаза, чтобы видеть", - сказал Рэг. "Их слугам они не нужны. Но эти твари - не единственные слуги врага. Есть люди и… другие вещи".
Я не стал спрашивать.
"Ты спас меня", - сказал Рэг с сияющими глазами.
Я оглянулся через улицу туда, где Салтус выглядывал из переулка напротив, глядя вниз с холма на удаляющиеся громады. "Не думай об этом".
Рэг поджал губы. Мне показалось, что он вот-вот заплачет. "Тебе следовало оставить меня. Они могли нас увидеть. Они должны были нас увидеть".
"Ну, они не видели", - возразил я.
"Салтус мог бы отвести тебя на церковный двор", - продолжил мальчик. "Мы стольким рисковали, чтобы привести тебя сюда. Чтобы вернуть тебя обратно..."
"Ты единственный, кто, кажется, знает, что происходит".
Салтус перешел дорогу и стоял прямо за мной. Он потянул меня за свободное одеяние. "Нам надо двигаться, - сказал он Рэгу, - их патрули все ближе. Это лишь вопрос времени, когда они найдут это место".
Рэг яростно замотал головой. "Они никогда не найдут его, пока Судья защищает его".
"Прости меня, если я не разделяю твоей веры, мальчик", - сказал Салтус. "Пойдем. Это уже недалеко".
Более осторожно мы вернулись на главную дорогу и поспешили по ней. По пути нам попадались лишь немногие признаки жизни: вереница сушившейся одежды, хлопающая на ветру, звук захлопнувшейся двери, когда мы двигались по улице. Однажды я увидел старую женщину, сидевшую в тени своего портика.
Она не двигалась и могла быть трупом.
Над нами возвышались осыпающиеся руины древней цитадели, ее черные башни давно рухнули, их металлические остовы царапали небо. Это место напомнило мне многие разбомбленные города, которые я видел. Разрушения были такими же. Я ожидал, что Рэг направится к вершине холма, но, к моему удивлению, он свернул в сторону и двинулся по узкой и кривой улочке, фонари которой все еще светились, несмотря на недавно наступивший день.
"Мы находимся в самом сердце старого города", - сказал Рэг, остановившись посреди дороги. "Город очень старый, каждый слой построен поверх предыдущего". Казалось, он нашел то, что искал. "Сюда. Ворота недалеко". Между высокими зданиями тянулся переулок, едва ли достаточно широкий для того, чтобы по нему мог пройти один из нас. Я ожидал, что она повернет вверх, к вершине холма, но он спускался вниз и вскоре превратился в туннель.
Мы возвращались под землю.
Рэг прыгнул на ступеньки и поспешил внутрь. Я остановился, посмотрел на уходящее солнце, на зелено-белую луну, которая медленно двигалась по небосводу. В узоре каналов на ее поверхности было что-то такое, что показалось мне знакомым, напомнив, возможно, зеленую луну Эмеша, которую я знал много лет. Прикрыв глаза, я вообразил, что вижу черноту ночи сквозь прозрачную, блекло-розовую пелену дня.
"Ты не можешь здесь оставаться!" шипел Рэг, появляясь снизу, - "Если они поймают нас сейчас, так близко к двери..."
"Ты не сказал мне, куда мы идем", - заметил я. Все это казалось нереальным.
"Я сказал!" возразил Рэг. "Мы идем к Судье. Он в той стороне".
"Но ты не сказал мне, зачем".
"Я сказал!" повторил Рэг. "Ты должен пройти испытание".
Подгоняемый напряжением момента, я добрался до верха лестницы и начал спускаться. "Но как испытать? С какой целью? Что с моим собственным временем? С моими собственными людьми?"
Мальчик, казалось, долго и напряженно размышлял над своим ответом. В конце концов он покачал головой. "Хотел бы я знать это. Вот почему я веду тебя к Судье. Пожалуйста". Он опустил голову. "Пожалуйста, мы так далеко зашли".
Салтус стоял на лестнице позади меня, странно угрожающая фигура, несмотря на свой миниатюрный рост. Возможно, я и не смог бы одолеть его, но я мог бы убежать от него, если бы до этого дошло - наш опыт на лестнице ясно показал это. Но куда бы я пошел? Все, что я знал, было пылью, атомами.
Идти было некуда, только вперед.
Вниз.
"Хорошо", - сказал я. "Хорошо".
Рэг сразу просиял, схватил меня за запястье. "Сюда!" - позвал он и потянул меня вниз, в туннель. Этот город был таким старым и таким застроенным, что можно было разглядеть пласты, где строители нагромождали новое на старое. Тогда я увидел, что то, что я принял за холм, на самом деле было огромной башней, и вместо того, чтобы взобраться на нее, мы проникли в самое ее сердце. Когда мы зашли достаточно глубоко, Рэг отпустил мою руку и побежал вперед, мимо труб и открытых дверных проемов, туда, где тропинка шла прямо.
Впереди был свет - слабый свет последнего солнца.
Я последовал за ним и замер.
Мы прошли насквозь сам холм и вышли на дальнюю сторону, на выступе местной скалы, откуда открывался вид на Последний город королей. По обе стороны от нас возвышались погребальные знаки, высокие и наклонные, увенчанные крестообразными фигурами и испещренные чуждыми мне символами.
Перед нами возвышалось здание, в котором я уже бывал раньше, место, где я был во сне.
Всегда оно казалось мне неизмеримо огромным, но здесь выглядело скромнее и интимнее. Личным, в своем роде. Огромные бронзовые двери храма были закрыты, и над ними между башнями-близнецами, колокольнями, чьи карильоны давно умолкли, зияло круглое окно с витражами. Одна из башен лишилась всей верхней части, и с того места, где мы подошли, виднелась дыра в черепичной крыше нефа.
Рэг первым достиг ступеней, промчавшись мимо нас с Салтусом, явно стремясь завершить свое нелегкое поручение. Его одежда развевалась за спиной, как крылья, и ему приходилось подхватывать ее подол, когда он поднимался по потрескавшимся мраморным ступеням, перепрыгивая их по две за раз.
Я почти молился о том, чтобы проснуться и обнаружить себя задыхающимся на полу ванной в своей тюрьме в Аркс Калестис, с моей кровью на руках Селены. Но я не проснулся. Прохладный ветерок трепал подол моей одежды, когда я поднимался по лестнице, и редкие хлопья первого зимнего снега танцевали под кроваво-молочным небом.
Рэг постучал в дверь, снова постучал, и пока мы ждали, повернулся и указал на город, в сторону солнца. "Отсюда видна Стена!" - воскликнул он, - "Как я и говорил!"
Проследив за его пальцем, я повернулся — двери храма оказались по правую руку от меня, и увидел черноту на горизонте, верхняя часть которой почти касалась нижней части того мрачного, красного глаза, который они называли солнцем. Я бы принял ее за горную цепь, если бы она не была такой идеально правильной. Это было все равно что смотреть на Актеруму из святилища черепа Миуданара, суровая геометрия мерцала, как мираж в знойной пустыне.
Город тянулся до самого основания, напоминая стелющийся ковер из черного камня.
"А вон и замок Уорд, прямо по курсу!" указал Рэг.
Вдалеке возвышался еще один холм, такой же, как тот, на котором мы стояли, но гораздо, гораздо больше, увенчанный черными башнями и огромным черным куполом. Весь холм был изрезан крепостными стенами, поднимающимися ярус за ярусом, что казалось могучей спиралью, изобилием укрепленных стен и башен, витражных окон и огромных статуй в форме человека, которые, казалось, поддерживали сами здания.
Я видел подобное раньше, в видениях, которые Ушара показывала мне об Империи, которой мы могли бы править вместе, как император и королева-консорт.
Я вспомнил, что смущен чем-то, сказанным мальчиком, и сориентировался по солнцу, чтобы задать мальчику свой вопрос, когда двери распахнулись внутрь. Повернувшись лицом к этому Судье, к которому меня привели, я остановился - все вопросы вылетели у меня из головы.
Внутри стоял мальчик по имени Рэг, черноволосый и одетый в грязные одежды, которые когда-то могли быть белыми. Но Рэг стоял также рядом со мной, слева от дверей. Я посмотрел на них обоих, сначала подумав, что они, должно быть, близнецы, но пятна на их уродливой одежде были одинаковыми. На левом плече виднелось коричневое пятно, мокрое от его падения в переулке, когда я прыгнул, чтобы оттолкнуть его от приближающегося колосса.
Я повернулся лицом к мальчику в дверях, приоткрыв рот. Я сделал шаг вперед, на мгновение убрав мальчика снаружи с периферии своего зрения. Когда я обернулся, чтобы посмотреть, его уже не было.
"Добро пожаловать, Адриан, сын Никого", - сказал ребенок в дверях. Его голос не был голосом Рэга, высоким, холодным и испуганным. Скорее два голоса исходили из этих потрескавшихся губ, один низкий и печальный, другой высокий и музыкальный.
Я отпрянул назад, рука инстинктивно потянулась к мечу, которого там не было. "Салтус?"
Но Салтус исчез, тоже испарился - и я никогда больше его не видел.
Рэг жестом пригласил меня войти. Странным, двойственным голосом он сказал: "Я ждал тебя так долго".
"Ты - Судья", - сказал я.
Если он и ответил, я едва расслышал его, потому что знал пространство внутри, видел его раньше, казалось, тысячу тысяч раз, в видениях и снах. Эти искореженные, побитые временем двери открывались в огромный, гулкий зал, длинный, широкий, обращенный на восток; место поклонения, чьи резные скамьи лежали в руинах по обе стороны от прохода. Сквозь дыру в потолке падал кровавый солнечный свет, и вместе с ним редкие снежинки проносились мимо высоких окон с витражами, на которых были изображены сцены с людьми и ангелами. Мужчины в красных плащах и красных коронах. Спускающаяся белая птица. Ангелы.
Огромные статуи стояли в нишах вдоль внешних стен, за колоннами, обрамлявшими неф, формы огромные и отвратительные, формы, мало чем отличающиеся от тех, что я видел во внешнем зале Дхар-Иагона. Нечто похожее на человеческий мозг, усеянное глазами, многорукое, ползающее. Свернувшаяся кольцами змея с бесчисленными оперенными крыльями. Львица с лысым лицом женщины. Мужчина с козлиной головой и посохом. Человек с крыльями летучей мыши и лицом, похожим на какое-то многоногое морское чудовище. Самыми большими из них были извращенные кариатиды, поддерживающие сводчатую крышу, чьи потрескавшиеся и осыпающиеся фрески изображали небеса, заполненные ангелами, которых, очевидно, не тронули дьяволы, находящиеся внизу.
Засмотревшись на них, я споткнулся и зацепился за угол одной из скамей. По полу змеился огромный кабель из плетеного металла. Это был всего лишь один из многих, из бесчисленного переплетения, покрывавшего пол этого великого храма, протянувшегося от притвора до алтаря.
На его месте была качающаяся колыбель, установленная на пьедестале, где сходились все эти кабели. Перед ней находилась сгорбленная фигура в потускневшем белом одеянии, стоявшая на коленях спиной ко мне.
Это был храм, собор Тихого, место, которое я видел в своих видениях. Оно было священным и оскверненным одновременно - оскверненным, чувствовал я, и догадывался, что чудовищные статуи были поставлены здесь кем-то из поздних строителей. И все же я опустился на колени в шоке и благоговении.
"Встань, - раздался двойной голос из дверей позади.
Я оглянулся и снова увидел, что мальчика по имени Рэг уже нет. Большие двери были закрыты.
"Рэг?"
Голос раздался сверху, заполнив пространство великого храма, как вода заполняет стакан.
Священный ужас охватил меня, когда я узнал качества этого голоса, эти два голоса, слившиеся в один. С трудом поднявшись на ноги, я отступил на шаг, пятясь к притвору и наружным дверям. Все это было уловкой, хотя я плохо понимал, как это было сделано.
Я мертв, сказал я себе. Я умираю, вижу сон. Все это - одно последнее видение.
Коленопреклоненная фигура встала, и я увидел, что это не человек, а снова мальчик Рэг, только на нем была мантия поверх испачканных и неряшливых одеяний. Пока я стоял, парализованный, совершенно ошеломленный, он двинулся ко мне, казалось, скользя по пространству между нами, как будто расстояние само сокращалось. По мере приближения он, казалось, становился все больше, как Ушара в пантеоне Фанамхары, пока - хотя на вид он был всего лишь мальчиком - не стал выше меня. Он раскинул руки, и из них и из всего его тела хлынул свет. Я провел рукой по лицу, чтобы прикрыть глаза, и отвернулся.
Сердце стучало в ушах, а в голове не осталось ни единой мысли, кроме одной определенной.
Он был одним из Наблюдателей.
Произнес этот двойной, неземной голос. Рука - человеческая рука, теплая и с пятью пальцами - легла мне на плечо; и голос - человеческий голос, голос, похожий на голос мальчика, которого я встретил в Колодце, - сказал: "Я Судья, Рагама".
ГЛАВА 40
СУДЬЯ
Я вырвался из этой теплой и кажущейся человеческой руки. "Ты один из них!" крикнул я, отступая назад. Моя нога зацепилась за один из змеящихся по полу кабелей, и я упал.
Надо мной стояло темное пятно, светящееся каким-то своим светом. Существо, которое я называл Рэгом, заговорило, причем одним голосом, а не двумя: "Я - то, чем они должны были стать. То, чем они были раньше".
"Раньше чего?" спросил я.
Ответа не последовало.
"Кем они должны были стать?" спросил я. Я зажмурил свои воспаленные глаза, желая, чтобы они увидели. "Кто ты?"
"Тот, кто сдержал свою клятву", - сказал Рагама, и мне показалось, что в его тоне я уловил намек на язвительную улыбку. "В отличие от тебя".
Это заставило меня открыть глаза. Сначала я с трудом разглядел стоящего надо мной Судью. Если раньше он казался ребенком, превратившимся в мужчину, то теперь он действительно был мужчиной, которым мальчик по имени Рэг мог бы стать, если бы прошло время: сильная челюсть и твердый взгляд, такой же образ статного совершенства, как и сама Ушара, такой же мужественный, насколько она была женственной. Его черные волосы вились вокруг лица, напоминая профиль многих греческих героев, хотя он был одет в это залатанное серое одеяние и изодранную мантию.
"Какую клятву?" спросил я, завороженный преображением, которое произошло с мальчиком, мужчиной, существом, возвышающимся надо мной.
"Сделать то, что должно быть сделано", - сказал он и протянул мне руку, - "ради блага всего творения".
Всего на мгновение я увидел бесчисленные руки, протянутые ко мне - к бесчисленным меня, простирающимся в бесконечной ширине времени. Я спросил: "Ты - Тихий?"
Судья не пошевелился, не опустил протянутую руку. Он только улыбнулся. "Тихий..."
Что такое "Тихий", Дитя?
Казалось, я снова стал ребенком, а вопрос задал голос Гибсона. Такой ясный вопрос, такой простой, такой прямой. Я мог только покачать головой.
Рагама, обладавший терпением камня, все еще наклонялся, чтобы протянуть мне руку.
Я заговорил с большим трудом, чувствуя, что от моего ответа зависит вся моя сущность - сама моя душа. "Я не знаю", - сказал я наконец, затем еще раз, более точно. "Я не уверен".
Поначалу я считал Тихих народом, вымершей расой космических путешественников, намного более древней, чем человек. На Аннике Тихий проявил себя - показал себя как единый интеллект, его "мы" - "мы" Императоров.
Он был сущностью, существом, личностью, а вовсе не расой.
Другой Адриан, которого я видел в своей камере под Ведатхарадом, повторил это откровение.
Надо мной все еще ждал Судья, все еще протягивал руку.
"Он здесь?" спросил я, глядя на колыбель. В своих снах, в своих видениях этого чужого места я слышал плач невидимого младенца. Сейчас все было тихо.
"Твоя ошибка, - указал Судья, - в том, что ты считаешь, будто он где-то есть, как ты или я. Его нигде нет, и поэтому он одновременно везде".
"Хватит загадок!" огрызнулся я. Я попытался встать, но босые ноги снова споткнулись о кабели. Я зацепился за край одной прогнившей скамьи, ударившись коленом о твердый пол с такой силой, что у меня свело зубы. Трос не поддавался. Он был твердым прочным, как камень.
Рука Рагамы все еще была там, в пределах досягаемости. Я свирепо посмотрел на нее, а затем на него. "Неужели ты не можешь говорить прямо?" Я почти выплюнул этот вопрос.
Судья согнул пальцы, показывая, что я должен взять его за руку.
Кряхтя, я сжал ее, позволяя моему противнику поднять меня на ноги.
Когда он больше не произнес ни слова, я произнес: "Я уже бывал здесь раньше". Я сделал шаг к колыбели. "Я видел яйцо. Он показал его мне. Всю жизнь я носил его кусочек на шее". Я потрогал рукой горло. Там ничего не было.
Рука Рагамы остановила мое продвижение к колыбели, удержала на месте. "Ты не ответил на мой вопрос".
"Твой вопрос?"
Я повернулся, чтобы встретиться с глазами существа. Они были ясными и черными, как лед, и сияли собственным светом. Увидев эти глаза, я понял, понял, что человек передо мной - этот герой в бедной одежде - сам был лишь одеждой, плащом, свободно накинутым на… что-то другое.
Я понял, что не могу лгать. Не здесь. Не перед ним.
И поэтому я не мог ничего сказать.
Большую часть своей жизни я верил, что сьельсины поклоняются Тихому, считая Наблюдателей и Создателей просто именами исчезнувших строителей черных залов на Эмеше и Аннике, на сотне других миров. Но сьельсины не поклонялись Тихому. Для них он был злым богом, архитектором нашей разбитой вселенной, вселенной, которой никогда не должно было быть.
Но для них он все еще был богом, дьяволом их черного пантеона.
Они называли его Утаннаш.
Обманщик.
"Он - бог". Слова повисли в воздухе на долгий миг, прежде чем я понял, что сказал их.
Рука Рагамы все еще лежала на моей груди, преграждая мне путь. Его пальцы словно горели огнем.
"А что такое бог?" - спросил он.
Разве не задавал я когда-то тот же вопрос Валке?
Я никогда не отвечал на этот вопрос для себя.
"Shūturum". Слово сорвалось с моих губ, сформированное не моей мыслью. И голос, который прошептал это, был не мой собственный. Я знал, что улыбаюсь, ухмыляюсь с нечеловеческим восторгом. Я чувствовал, как мои зубы скрежещут друг о друга, слышал, как скрипят мои кости. "Абсолют".
Это было слово Ушары. Ответ Ушары. И голос Ушары, который произнес это.
Глаза Судьи сузились до щелочек.
"Ты пришел не один, - сказал он. "С тобой есть другой, он живет в твоем сердце. Я вижу его по твоему лицу".Без предупреждения рука Рагамы взметнулась вверх и зажала мой ухмыляющийся рот. С силой, в которую трудно поверить, он держал меня, и прикосновение его руки к моему лицу было подобно солнечному огню. Я попытался закричать, или, скорее, это сделала Ушара, но у нас получился только низкий животный звук. Рычание. Стон. Всхлип. "Я хотел бы услышать ответ этого человека, брат, - сказал Рагама, - а не твой собственный".
Я не осмеливался встретиться с существом взглядом, зная, что это принесет боль, равной которой не было в моем опыте. Меня охватил маслянистый стыд, черное отчаяние от того, что я позволил одному из них прикоснуться к себе, осквернить, прикоснуться злу.
"Посмотри на меня!"
Я не мог, зная тогда, что Рагама наверняка убьет меня, что я провалил его испытание.
"Посмотри на меня!" приказал Рагама, и я не посмел ослушаться.
Я поднял глаза, чтобы встретиться с его взглядом, и обнаружил, что они изменились. Если раньше они были черными, как пустота, то теперь стали голубыми и яркими, как звезды, - почти бесцветными. Я не мог отвести взгляд. Я не могла отвести взгляд.
"Назови себя!" сказал Рагама, и слоги отразились от рушащихся сводов подобно раскатам грома.
"Нет…" Слово сорвалось с моих губ, хотя и было произнесено по ее воле. "Нет... нет..."
Эти глаза! Я не мог скрыться от этих бледных глаз! Хотя я бился и поворачивал голову, я всегда обнаруживал, что они смотрят в меня, в самое мое сердце. Некуда было повернуться, некуда было убежать. Нет спасения...
"Скажи мне свое имя".
Я ощутил, как бесчисленные глаза скользят по мне и сквозь меня, впитывая каждый мой атом. Я почувствовал, как пальцы воли, стоящие за этими глазами, коснулись моего разума, и сразу же я увидел жалкое существо, которое сыны Земли называли Адрианом Марло. Такой маленький, он был иссушен и сломлен временем и мучениями, его тело было покрыто шрамами, а черные волосы всклокочены и растрепаны от боли. Я зажал одной рукой его лживый рот.
Ему это было не нужно.
Тень лежала на нем и в нем самом, тень, которую было ясно видно.
Но это была не его тень.
Она двигалась сама по себе.
Я схватил эту тень бесчисленными руками и потащил ее на свет, крича - все время крича, - чтобы она дала себе имя. Тогда она показала мне, он показал мне. Мы падали, сброшенные вместе с какой-то высоты. Звезды падали мимо нас, и я ненавидел их, ненавидел так же, как ненавидел руку, зажавшую рот маленькому существу, на которое я претендовал. Я чувствовал, как ненависть искажает этот рот, это лицо, но держался еще крепче. В этот миг Адриан Марло прикоснулся и так мельком увидел не одно, а два ужасных существа сразу.
Ушара и Рагама сразу разделили его разум и сердце, и он узнал их - увидел, что они действительно родственники, но, хотя они и были родственниками, они были и злейшими врагами.
"Ты должен был пасти звезды, брат", - вскричал Рагама. Эти глаза - яркие, как залитый солнцем снег - смотрели в меня и сквозь меня, но он встретился взглядом не со мной, а с ней. "Повелевать ими!"
"Брат?" спросил я, и на мгновение боль от этой руки стала меньше.
"Тише, Дитя", - сказал Судья. "Скоро все закончится". Эти обжигающие пальцы сжимались, полыхали, пока я не почувствовал уверенность, что кожа на моем лице должна покрыться волдырями, задымиться и отслоиться. Я попытался закричать, но больше не мог найти свой рот. "Ты предал свою цель, брат!" прорычал Рагама. "И ради чего?"
Губы, которых я лишился, зашевелились сами собой, слова, словно могильные черви, выскользнули между пальцами Рагамы. "Чтобы… выбрать… для себя".
"Скажи мне свое имя!"
По правде говоря, от моего лица клубился дым, черный и ужасный. Я все еще чувствовал, как шевелятся мои потрескавшиеся губы, чувствовал, как кровь течет и вскипает по подбородку. Я был мертв и знал, что мертв. Я знал, что больше не могу отказаться от вопроса.
Я заговорил, но ответ пришел из-за моего плеча, из места, невидимого смертному глазу.
Ushara.
Там было сказано.
Ushara zirdol.
Когда она ответила, я понял. Рагама сказал, что она была создана, чтобы пасти звезды. Ее задачей было их обслуживание и управление, и она оставила ее, чтобы править Вайарту как королева. Как бог. Тем самым она восстала против своего хозяина, своего создателя, против самого Тихого.
Свет струился с лица Рагамы, с его рук, из каждой его поры. Он обжигал меня, обжигал ее, обжигал существо, прильнувшее к маленькому человечку, которого отец - который не был настоящим отцом - называл Адрианом.
Я чувствовал, как она ускользает...
...и сразу же понял, что не хочу, чтобы она уходила.
Я так многому научился у нее, так много видел в своих видениях... Так мало понял. Разве я уже не нуждался в ней? Несомненно, у этого фрагмента Наблюдателя в моем сознании было свое применение? Разве это не могло пригодиться в борьбе против сьельсинов? Против самой Ушары?
Это была рука, которую я почувствовал в своей? Холодная, с белыми костяшками, с шестью пальцами?
Я повернулся, чтобы увидеть ее лицо, эти черные глаза, эти рубиновые губы, эти волосы, похожие на вечернюю осень.
Я ничего не видел, не мог видеть ничего, кроме света, льющегося с лица Рагамы.
Я услышал голос. Два голоса. Двойной голос Рагамы, говорящий:
Trian am taba ol anozam tia?
Выбор.
Рагама предложил мне выбор.
Значит, это и было испытание? Неужели я еще не провалился?
Отказаться было бы так легко, раз уж на то пошло. Так легко остаться с ней. Умереть вместе с ней. Между мной и Судьей прошла тень, и я понял, что это тень ее волос. Ушара стояла между мной и Рагамой, ее руки обхватили меня - эти тяжелые белые конечности, ее грудь прижалась к моей груди, так что ее дыхание обдавало прохладой мою шею.
Мы падали, падали вместе - спутанные, как атомы в телеграфе.
Она защищала меня, я видел это отчетливо, защищала от света Судьи.
Как я мог позволить ей умереть?
Двойной голос заговорил снова, задавая тот же вопрос.
"Да".
Минута слабости. Минута силы? Губы шевельнулись, потрескались, обожглись, раскалываясь от крови и боли.
Тень исчезла. Ее тень.
В одно мгновение она исчезла, а вместе с ней и свет.
И боль.
Я лежал на спине среди кабелей, змеившихся по полу, и смотрел сквозь потрескавшиеся и осыпавшиеся своды этого языческого храма на бледно-амарантовое небо. Звезды умирают, сказал Рагама.
Конечно, они умирают.
Они потеряли своего пастуха. По крайней мере, одного из своих пастухов.
Я сам, несомненно, умирал. Боль прекратилась, хотя память о ней осталась.
Ушара исчезла. Ее тень, ее отпечаток, ее память. Та часть ее, которая попала в мой разум, поселилась в нем после битвы на Сабрате… та часть ее, которая преследовала меня все последующие годы, исчезла. Я улыбнулся, но это была кривая улыбка моей юности, и, как ни старался, я не мог изуродовать свое лицо так, как это делала она, не мог воспроизвести ее зубастую, демоническую ухмылку.
Она ушла.
Я снова мог двигать руками, хотя и боялся прикоснуться к своему лицу.
Тем не менее, я сделал это и почувствовал шрамы, оставленные когтями Дораяики.
Не было никакой боли - никакой новой боли - на старой, памятной плоти.
"Невозможно..." выдохнул я и закрыл глаза.
Сквозь веки пробился бледный свет, и, открыв их снова, я увидел фигуру женщины, стоящей надо мной. Ее платье сияло бледным огнем, а шнур, обвивавший тонкую талию, сплетен из серебра, и серебряными были ее волосы. Но на гладком фарфоровом лице не было и следа возраста. А ее глаза...
"Рагама?"
Она задорно рассмеялась и, согнувшись в коленях, протянула мне руку. "Я сама по себе, Дитя Земли".
"Ты изменилась", - сказал я, не принимая предложенную руку.
"Нет, не изменилась", - ответила она. "Я больше, чем ты можешь увидеть. Ты подобен существу, плавающему на поверхности бассейна. Раньше я лишь погружала один палец в твои воды. Теперь я погружаю другой".
Ее рука все еще была там, ожидая меня. Ее улыбка была подобна солнцу.
Я сел сам, волосы упали мне на лицо. "Кто ты?"
"Я уже говорила тебе", - сказала она. "Я из тех, кто сдержал свою клятву".
"Какую клятву?" спросил я.
"Ту же, что и у тебя", - ответила она.
"Но раньше ты говорила, что я не сдержал свою", - напомнил я. Оттолкнув ее руку, я встал, вспоминая огонь ее прикосновения.
"Ты оставил свою работу незавершенной", - сказала она, разглаживая перед своего светлого платья.
Вспышка прежней ярости Марло расцвела во мне, и я приблизился к ней на шаг. "Меня убили!" воскликнул я, сжимая руки в кулаки. "Я был бы мертв, если бы не ты!"
Совершенно невозмутимая, женщина в белом ответила: "Ты уже сошел с пути. Двести лет ты потратил впустую в лени. Скольких еще можно было бы спасти, если бы ты не оступился?"
"Я потерял все!" взревел я.
"Не все!" - ответила Рагама. "Ты не все потерял, даже сейчас".
"Даже сейчас?" спросил я, снова подавшись вперед. "Ты хочешь сказать… что я могу вернуться? К своему народу? В свое время?"
"Если пройдешь испытание", - ответила Рагама.
Мое сердце заколотилось. "Что за испытание?"
"Ты так и не ответил на мой вопрос", - напомнила она.
"На какой вопрос?"
"Кто он?" Рагама улыбнулась. "Я бы хотела услышать твой ответ, а не ответ моего брата".
"Твой брат..." Я оставил в стороне тот факт, что Ушара была женщиной, как и то, что сам Рагама носил форму женщины. "Ты сказала, что ты не одна из них".
Улыбка озарила лицо Рагамы, как рассвет, и, смеясь, она откинула голову. "Это не так!" - ответила она, звук ее смеха был сладкой музыкой. "Мой брат когда-то был одним из нас, а не наоборот".
"Но вы одной расы?" - спросил я. "Одного народа?"
"Тебе не сказали?" Спросила Рагама, пристально глядя на меня. "Я вижу в тебе память". Она положила руку на край одной прогнившей скамьи, и когда она это сделала, я почувствовал знакомую боль в глубине глаз, боль от соприкосновения разума с разумом... ощущение, как чьи-то глаза ползают по мне, по моей коже, по моим воспоминаниям.
Я отпрянул назад.
"Не бойся, - сказал Судья и протянул мне руку. "Мы не одна раса, дитя. Каждый из нас - сам по себе остров, а не река… ни растущий, ни увядающий, ни продолжающий свой род. Несотворенный создал нас, чтобы мы служили".
"Несотворенный?" спросил я. "Абсолют, ты имеешь в виду?"
"Да, твой Тихий", - сказал Рагама, повернувшись и посмотрев на люльку за перилами алтаря. "Он не такой, как мы, Дитя Земли. Он - нечто иное. Нечто большее".
Я лишь покачал головой, подыскивая ответ.
Разве я не спрашивал самого Тихого?
"Он есть", - сказал я наконец.
"Ты помнишь!" Рагама рассмеялась, и музыка этого смеха была подобна весеннему ветру в этом месте последней осени времени. "Он - то, что существовало всегда, и то, что будет существовать всегда. Еще до Катаклизма, породившего ваш космос, он был здесь! По его приказу зажглись первые фотоны, по его слову сконденсировались первые кварки, образовались первые атомы. Он приказал сформировать первые солнца и поручил моим братьям следить за ними. Следить за всем. Без него не было бы ничего".
Я шел очень тихо, мои босые ноги мерзли на потрескавшемся камне пола храма. Ветер, проникавший сквозь рухнувшую крышу и разбитые окна, трепал мою одежду и проникал в самую душу. "Значит, это правда?" спросил я тихим голосом, подходя к люльке. "Все правда? Он создал вселенную?"
Дораяика был прав.
Переместившись, Рагама встала между мной и качающейся колыбелью, в которой лежал ее спящий повелитель. "Да", - сказала она. "Каждую вселенную".
"Ты хочешь сказать, что их больше одной?" спросил я. "Больше, чем одна вселенная?"
"Это не первая", - ответила Рагама. "И не последняя." Она повернулась, двигаясь среди разбитых скамей и сломанных статуй, выбирая путь среди змеящихся кабелей, чтобы посмотреть прямо в бледно-розовое небо.
Огромность этого откровения нахлынула на меня, как прилив, и я утонул в нем. Сколько мистиков и магов, сколько колдунов, ученых и шарлатанов потратили свои жизни на поиски этого вопроса, ответ на который Судья просто вручил мне в тот момент?
Другие вселенные… и все они созданы.
Голос Рагамы стал похож на музыку, звучащую в далекой комнате. "Этому космосу не суждено было закончиться… но он почти закончился. Скоро умрут последние звезды, а за ними и последняя жизнь. Немногие выносливые выживут, какое-то время, в темноте и холоде, но ничто не длится вечно…" В ее словах прозвучала грусть. "Так не должно было быть, не было бы так, если бы не они. Они покинули свои посты, нарушив равновесие".
"Наблюдатели?"
Улыбка Судьи померкла. "Мы были созданы - каждый из нас - с определенной целью. Функцией. Ролью. Мой брат был создан, чтобы ухаживать за определенными звездами. Без него они со временем сгорят. Те из нас, кто все еще верен, не могут поддерживать творение в одиночку".
"Какова же ваша цель?" спросил я.
Улыбка вернулась. "Месть", - сказала Рагама, снова поворачиваясь, чтобы посмотреть на качающуюся колыбель. "И ожидание".
Это было безумие, сплошное безумие. Если то, что сказал мне тогда Судья, было правдой, то законы природы не были непреложными, не были присущи самой природе, но поддерживались и удерживались на месте разумами обширными и странными и служили разуму еще более великому. Вселенная действительно была космосом, была упорядоченной и сверхъестественно спланированной.
Я вздрогнул и произнес: "Вы действительно боги".
"Я всего лишь слуга", - сказала она и, сделав шаг, исчезла - и в то же мгновение появилась у подножия шестирукого идола в дальней части храма. Вспомнив аналогию этого существа, я представил себе пальцы, постукивающие по поверхности тихой воды.
"Сколько вас здесь?" спросил я.
Ее ответ омрачил воздух подобно грозе, сначала он не сорвался с ее губ, хотя она закончила, договорив: "Как и им".
Я почувствовал, как моя кровь похолодела. Я вспомнил Ушару, вращающуюся в небе над Сабратой, ее бесчисленные глаза, глядящие вниз из таких пространств, которые не подвластны смертному глазу. Тогда я представил себе Наблюдателей без числа, легион и орду бесформенных чудовищ, несущихся из непроглядной Тьмы, принимающих формы огромные, отвратительные и страшные в своем величии - беспокойных богов ночи, демонов без числа.
"Если то, что ты говоришь, правда..." Я едва осмеливался дышать. "Тогда мы уже проиграли".
Рагама снова исчезла и появилась в мгновение ока прямо перед моими глазами. Как ни странно, она снова засмеялась. "Не отчаивайся, Дитя Земли. Его победа несомненна".
"Ты ошибаешься", - возразил я. "Я видел будущее. Ни в чем нельзя быть уверенным". Я направился к алтарю, перешагнув через плетеный кабель. Рука сомкнулась на моем запястье, чтобы остановить, но, повернувшись, я увидел, что Рагама не шелохнулась, не протянула руку, чтобы коснуться меня.
"Одно можно сказать наверняка, - сказала Рагама. "Этому творению придет конец. Вся жизнь в этом космосе умрет".
"Ты называешь это победой?" зарычал я, пытаясь высвободить свою руку из этой невидимой руки.
"Наши пути - не ваши пути", - сказала Рагама, не двигаясь и не отпуская меня. "Ночь будет долгой, между заходом последних солнц и зажжением следующего. Пройдут триллионы лет, прежде чем произойдет коллапс всей материи. Только когда этот коллапс произойдет, когда вселенная зевнет и растянется от старости, только тогда условия конца будут похожи на условия начала. Бесформенная пустота. Тогда он сформирует новый мир из старой глины, как делал это уже бессчетное количество раз".
"Значит, это судьба?" спросил я, ощущая вкус горькой желчи. Я едва не сплюнул. "Все это?"
"Судьба?" Рагама покачала головой. "Нет".
"Ты говоришь мне, что ничто из того, что я делаю, не важно", - указал я. "Что все это какая-то глупая игра".
"Это важно для тебя", - возразила Рагама. "Для тебе подобных. Ты думаешь, что неизбежное лишает тебя свободы воли, но это не так. Разве тебе не говорили давным-давно, что твоя душа в твоих руках? Судьбой твоей вселенной является неминуемая смерть - это было верно почти с самого начала, с тех пор, как мои братья отказались от своих обязанностей, - но твоя собственная смерть не является неизбежной, как и смерть любого из твоего вида".
Я замолчал и опустил голову.
"О, я понимаю, - усмехнулась Рагама, - ты веришь, что все творение висит на твоих плечах, что если ты потерпишь неудачу… его никогда не будет".
"Потому что мне так сказали!" проворчал я, гнев вспыхнул ярче звезды.
"Ты как тот, кто изучает великую фреску при свете всего одной свечи". Тут она подняла палец. "Ты видел больше, чем кто-либо из твоей расы, за исключением немногих, но тебе никогда не понять всего сущего. Ты не сможешь. Ты не создан для этого".
Я мог только смотреть на это существо - Наблюдателя, который не был Наблюдателем.
"Ему никто из нас не нужен", - сказала Рагама. "Он - Абсолют, а Абсолют - это совершенство. Это мы нуждаемся в нем".
"Чтобы переделать вселенную?" спросил я. "Вселенную без Наблюдателей?"
"Чтобы существовать", - сказала Рагама, повторяя слова самого Тихого. "Под вопросом не его реальность, а ваша, наша. На карту поставлено не творение - всегда будет другое, - а ваше место в нем. Твое и всех тебе подобных".
Я покачал головой. "Ты лжешь"
Рагама, казалось, увеличилась в размерах, как Ушара. Возвышаясь надо мной, она сказала: "Я не могу лгать". Не могли лгать и даймоны Мерикани, хотя они искажали истину, как самые темные звезды искажают свет.
Вспомнив о даймонах, я сжал руки в кулаки. В поединке с Ушарой мне помог не меч, а моя воля, и она, по крайней мере, осталась при мне. "Я видел яйцо, видел, как оно вылупляется. Я знаю, что он в нем. Я знаю, что вы ждете его рождения, чтобы завершить цикл. Он создает нас. Мы создаем его. Разорви эту цепь, и все закончится".
"В этом их надежда и мечта", - ответила Рагама, глядя на меня глазами, похожими на ледяные осколки. "Разрушить Несотворенного. Узурпировать его место. Создать свое собственное творение. Они уже пытались однажды - и заплатили за это. Но они никогда не добьются успеха. Все, что имеет начало, имеет и конец, Дитя, и поэтому он никогда не может быть уничтожен - ибо он никогда не был создан".
"Но ты же сама сказала, что Наблюдатели победят!" взревел я, уже не заботясь о том, что использую это проклятое имя. "Ты одна из них! Он один из них! Ты используешь меня!"
Я напрягся, ожидая удара.
Внезапно я вспомнил слова лорда Никифора, сказанные мне на Картее, в тот день, когда сам Цезарь поделился со мной знаниями Империи о Наблюдателях. Я видел лицо андрогина - такое же четкое, как лицо самой Рагамы, - и слышал его резкие слова.
Это с самого начала было уловкой, так и должно было быть. Я был пешкой в их игре, инструментом, используемым для разрушения Империи и воли человека. И я сломал ее. Миры Центавра были разрушены, а норманская граница уничтожена. Император скрывался, отчаянно укрепляя фронт. Звезды кишели чумой.
Сьельсины побеждали.
Побеждали Наблюдатели.
Тихого не было, никогда не было. Письмена! Письмена Наблюдателей в пантеоне в Фанамхаре - письмена Наблюдателей, скопированные Вайарту на бесчисленных табличках, - эти письмена и анаглифы Тихого были одинаковыми. Большую часть своей юной жизни я считал, что Наблюдатели и Тихий - одно и то же. Только мое откровение в Аннике изменило это убеждение. И это откровение было ложью!
Рагама потянулась одной белой конечностью - совсем как у Ушары, - чтобы схватить меня за руку.
Но я поймал ее запястье, скользнув рукой через бесконечную толщу времени, чтобы не промахнуться. Я почувствовал под своей рукой холодную и твердую, как алмаз, плоть, почувствовал, как пальцы, которых я не мог видеть, в свою очередь вцепились в меня. Другой рукой я поймал ее вторую руку и держал ее, зная, что у нее может быть сколько угодно рук, а у меня только две. И все же я боролся с ней, независимо от ее размеров и силы.
"Глупец!" - сказало чудовище. Было ли это напряжение в музыке ее голоса? "Зачем мне... изгонять из тебя своего брата… если бы я была... в союзе с ...с ними?"
Я не осмелился ответить.
Я почувствовал, как подогнулись мои колени, почувствовал, как они ударились о твердый каменный пол. Я согнулся под ней. Пытаться сопротивляться силе ее рук было все равно что пытаться сдержать прилив, настолько велика была сила ее воли. И все же я пытался, зная, что потерпеть неудачу - значит умереть настоящей смертью, окончательной смертью.
Невидимая рука ударила, и я упал плашмя на спину, подо мной оказались тросы люльки.
Надо мной стояла Рагама, и от ее фигуры исходил страшный свет, не белый, а бледно-золотой и яркий, как самое яркое солнце. На кратчайшее мгновение я увидел каждую статую, каждое витражное окно, каждую фреску и разбитую деревянную скамью с четкостью, которая никогда не изгладится из моей памяти.
Затем я ослеп, зажмурил глаза от света и закрыл лицо руками.
Нараспев произнес глубокий голос Наблюдателя.
Его лирический двойник говорил с ним, на полслога расходясь.
Но я не мог. Свет был слишком ярким, и даже если бы я мог видеть сквозь него, я знал, что смотреть - значит смотреть на Наблюдателя, Рагаму, во всей полноте его ужаса и величия. Я знал, что мой слабый человеческий интеллект не смог бы увидеть то, что должен был увидеть, и остаться целым.
Голоса Наблюдателя падали, как дождь.
Я не мог смотреть, и все же не посмел отказаться. Вопреки всем доводам рассудка… Я открыл глаза, и хотя был уверен, что смотрю на пол между своих растопыренных ладоней… Я увидел.
Я увидел жалкую человеческую фигуру, стоящую на коленях передо мной, стоящую на коленях сейчас, его руки наполовину подняты, чтобы прикрыть фиолетовые глаза. Я видел его насквозь, как будто его кожа и все волокна были сделаны из чистейшего стекла, видел его глазами Наблюдателя, как будто он был наброском, развернутым на странице, и каждый его уголок и скрытая глубина были открыты.
Его мысли. Его воспоминания. Его боль.
Я видел, как змеится аллея его жизни, как каждая секунда тянется за ним. Я видел его смерть: его плоть, растворенную в кровавой пене, кожу, отслаивающуюся, как белая фольга; его отрубленную голову, погруженную в неподвижную воду. И я видел его жизнь, слышал его мучительный крик у почерневшего экрана, чувствовал, как костяшки его пальцев разбивают нос красному королю. Я наблюдал, как он кровоточащими руками возводил пирамиду за пирамидой на выступе над морем, слышал крики людей, когда корабль двигался, закрывая солнце.
"Нет". Его губы шевелились, руки напряглись, чтобы прикрыть глаза. "Только не снова…"
Он так много страдал. Потерял так много.
Я видел сражения, и еще раз сражения. Смерть и еще раз смерть.
Боль. Так много боли.
Так много любви.
Я чувствовал его любовь к дочери, которой он так и не стал отцом, к женщине, на которой он так и не женился. Я видел, как джаддианские колдуны передали ему девочку, завернутую в белое как снег полотенце, слышал его рыдания, чувствовал, как смешиваются его радость и печаль, когда он держал младенца на руках. Я чувствовал, как разрывается его сердце, когда он встретился лицом к лицу с убийцей своей женщины, и знал, что это его любовь вырвала силу из его сломленного духа.
И, оглядываясь назад через годы его жизни, я увидел гору, услышал голос...
...и, услышав его, отпустил его, отвернув от него лицо в удивлении.
Свет разом померк, и я, Адриан, опустился на ближайшую скамью, глядя на существо, которое мгновение назад было бледной женщиной.
"Его голос", - сказало существо и отвернуло от меня лицо. Его собственный голос дрожал от удивления. "Его голос!"
Исчезла беловолосая женщина, высокая, так похожая на Ушару. На ее месте стоял великан. Волосы, которые раньше были светлыми, как звездный свет, теперь были сплошь из золота, и золотыми были наручи на его запястьях, и золотой нагрудник поверх белой туники и под белым плащом. На мгновение мне показалось, что я вижу лицо греческого героя, смотрящее на меня из-под шапки блестящих волос. Затем оно исчезло, сменившись лицом, не принадлежащим ни мужчине, ни женщине.
Были ли это слезы на чужом лице?
"Ты никогда не слышал его раньше...?" - спросил я, поднимаясь на ноги. Всего на мгновение я забыл свой страх, забыл свой ужас, свою ярость. По щекам существа текли слезы. Его рот был открыт в изумлении, одна белая рука поднялась, чтобы прикрыть его.
Ушара плакала, но это были слезы боли. Рагама же проливал слезы радости.
"Никто из нас", - сказал Судья, это был женский голос, слетевший с губ великана. "Даже величайший из моих братьев не видел его лица даже мельком. Ты называешь его Тихим, но за твою короткую жизнь он сказал тебе больше, чем любому из нас с самого начала. Ты поистине благословенен!"
От грома слов великана я отпрянул назад, руки поднялись, чтобы защитить лицо, как боксер в Колоссо. Это была единственная защита, которая у меня была. На мгновение я забыл, где нахожусь и с чем столкнулся.
"Я не твой враг, Дитя", - сказал Рагама, обходя вокруг меня. "Он не враг тебе, во что бы ты ни верил. Даже сейчас он сражается, чтобы спасти ваш вид, спасти то, что можно спасти из этой умирающей вселенной, чтобы она могла сохраниться в следующей". Говоря, Судья подошел ближе, его доспехи сияли, как солнце, взгляд не был пустым или безжалостным, на нечеловеческом лице все еще были видны слезы. "Все это время ты думал, что спешишь ему на помощь, тогда как на самом деле он спешил к тебе."
"Я все еще не понимаю", - сказал я, отступая назад при приближении гиганта. "Если он так могуществен, почему он сам не уничтожил Наблюдателей, а вместе с ними и сьельсинов? Почему он позволил Вайарту сжечь старую галактику или позволил моему народу убивать друг друга, как животным? Зачем ждать конца времен? Зачем позволять… что-либо из этого вообще?"
Улыбка Рагамы не дрогнула, хотя стала печальной и хрупкой, как стекло. "Ты бы хотел, чтобы он был тираном? Лишил бы тебя свободы выбора?"
"Чтобы выбрать что?" - прорычал я, снова сжимая кулаки. "Что я когда-либо выбирал? Если то, что ты говоришь, правда, то я была лишь пешкой в его игре".
"Есть только один выбор, Дитя Земли, для тебя и для всего твоего рода", - уточнил Рагама, обходя вокруг меня и пробираясь через обломки скамей, пока путь к алтарю и колыбели не стал свободен. Рагама жестом пригласил меня подойти и произнес: "Слава или тлен".
"Слава или тлен?" Я не двинулся с места. Я не решался, предчувствуя какую-то ловушку, какую-то хитрость.
"Встанешь ли ты сейчас вместе со своим создателем против тех, кто хочет разрушить его мир, как ты делал до сих пор? Или ты уйдешь во тьму, а за тобой и весь твой народ?"
"Ты сказал, что мой народ и сейчас поклоняется Наблюдателям", - сказал я, кивнув на полуоткрытые двери.
"Не все", - последовал ответ Судьи. "Каждый должен отвечать за себя". Гигант указал на ограждение алтаря.
Поняв намерение Судьи, я повернулся лицом к алтарю и начал долгий путь вдоль нефа, осторожно переступая через кабели и плетеные металлические шланги. Балдахин из резного камня опускался на то место, где стояла колыбель, как сталактит, словно палец какой-то всемогущей руки, протянутой вниз, чтобы коснуться ее.
Поднимаясь по ступеням на возвышение, я обнаружил, что перестал дышать. Потрескавшиеся лица Наблюдателей - многоглазые и многорукие, крылатые мотыльки, крылатые летучие мыши, бородатые щупальца - кощунственно смотрели на меня, на то ничтожное существо, которым я был.
Я их почти не видел. Я смотрел только на колыбель.
Ей не место в этом месте из крошащегося камня. Сама люлька была изготовлена из простой холодной стали, а также из стали были сделаны различные шнуры и тросы, которые тянулись к ее основанию или к наклонным консолям, образующим вокруг нее кордон. Они переливались красными, синими и золотыми огнями, мерцая во мраке, словно множество свечей. На панелях и голографах виднелись письмена, написанные огненными символами, общими для Наблюдателей и Тихого.
Наконец я встал там, где стоял во сне, и заглянул в колыбель - инкубатор, понял я, ощутив поднимающийся от него жар. Там, где в моих видениях я видел серую ткань и осколки скорлупы, лежало целое яйцо, размером с самую большую дыню. Различные датчики были приклеены к его поверхности или прикреплены к зондам, с большой осторожностью вставленным через твердую оболочку, подключаясь к тем машинам, о функциях которых я мог только догадываться.
Все это было сном. Так и должно быть. Я не умер, а просто лежал в бреду на полу своей ванны в Аркс Калестис. Скоро я проснусь и увижу, что на меня смотрят Кассандра и Селена.
Это не могло быть реальностью.
"Он действительно... там?" - Спросил я, понизив голос.
"Все так, как я сказал", - проговорил Рагама, продвигаясь вслед за мной по центральному проходу. "Король возвращается". Когда гигант продвигался вперед, он, казалось, скользил по полу, подол его мантии волочился по спутанным кабелям совершенно бесшумно, как будто он проходил сквозь них.
"Когда?" спросил я, осознавая, что в моих глазах блестят слезы.
От ответа пришельца, раздавшегося из каждого уголка старых руин, задрожали даже оконные стекла.
По мере приближения гигант сжимался, уменьшаясь в размерах, пока не стал чуть выше меня самого. Я упал на колени, окончательно пораженный. Мои руки ухватились за край люльки, удерживая от падения плашмя. Все мое существо содрогнулось, тело и душа, и я прижался лбом к колыбели, пряча лицо.
Бог или чудовище - неважно.
Здесь был король бесконечного пространства, заключенный в свою ореховую скорлупу.
Что я мог сказать? Или сделать?
Рука Рагамы легла мне на плечо. Ее тепло, опалившее Ушару, горячее, как солнечный огонь, показалось мне тогда просто теплом темного камня летом. "Всю свою жизнь ты боролся за сохранение своей расы. Это остается твоей борьбой и сейчас, но ты должен сражаться не за их выживание, а за его дело".
"Иначе что?" спросил я, повернувшись, чтобы посмотреть на сверкающего гиганта. "Он уничтожит нас?"
Рагама убрал горящую руку с моего плеча, не оставив ни малейшей раны. "Он ничего не уничтожает, - сказал Судья. "Вы сами уничтожите себя, как это сделали мои братья".
Я помотал головой. "Он сказал, что ему нужно, чтобы я сражался за него. Я нужен ему, чтобы спасти его!"
Теплая рука коснулась моей щеки, повернула мое лицо к Судье, и снова его лицо стало лицом женщины, хотя ее глаза сияли, как солнце, а не как далекие звезды. "Он желает не своего существования - оно вечно. Это твое существование и существование всех миров, которые он создал". Отступив назад, она отвернула от меня свое сияющее лицо. Слабым и далеким голосом она продолжила: "Однажды среди вашего народа жил маг, который верил, что если он сможет узнать расположение и скорость каждого атома в творении, то сможет узнать все будущее. Он ошибался, ибо Несотворенный в своей мудрости сделал такое знание невозможным. Человек не может знать местоположение и движение каждой капли в самой маленькой чашке воды. Но наступит день, когда все остынет и успокоится, и такой маг сможет узнать все прошлое. Тогда, когда все закончится, он будет судить обо всем, что создал. То, что сладко, он сохранит. А что кислое - отбросит".
"Говори понятно, черт тебя побери!" пробормотал я, поворачиваясь на коленях.
"Ты веришь, что сражаешься за то, чтобы уменьшить зло в том, что есть", - Рагама посмотрел на меня сквозь вьющиеся золотистые волосы. Лицо женщины исчезло. На его месте на меня смотрело бесполое лицо андрогина, похожее на человека и в то же время непохожее на него, знакомое и чуждое одновременно. "Ты сражаешься, чтобы приумножить добро. Каждый человек, которого ты спасаешь, каждый мир, оставленный без зла, служит увеличению добра в конечном счете. Ты спросил, почему он не заканчивает все, что создал: потому что история еще не закончена, даже сейчас, и он не закончит ее, пока каждая капля света не достигнет своего часа.
"Эта вселенная умирает, но Смерти никогда не суждено было случиться. Она - заносный сорняк, результат предательства моих братьев. Они ранили звезды, отравили саму пену космоса и обратили вас, детей, к своему поклонению и делу".
"Сьельсины", - сказал я. "Вайарту".
"И твой собственный народ". Рагама обвиняюще ткнул в меня пальцем. "Или ты думал, что ты хороший?"
"Нет", - сказал я и, отвернувшись, попытался спрятать свое лицо, но, куда бы ни повернулся, даже когда поднял глаза, я обнаруживал, что Судья стоит рядом. Он смотрел на меня сверху вниз, его обутые в сандалии ноги стояли на одной из огромных колонн храма, расположенных под прямым углом к земле.
"Нет", - сказал я в ответ. "Я знаю, кто я такой." Ближайший ко мне Рагама грустно улыбнулся, и на его почти человеческом лице отразилась печаль, черная, как беззвездное небо. На его нагруднике был изображен герб: три переплетенных треугольника, вписанных в круг. Где я мог видеть это раньше?
"Этому не обязательно сбываться", - сказал Судья, возвращая свою руку на мое плечо. "Это твое будущее. Но так не должно быть".
Я поднял голову, глядя в сияющие глаза. "Что?"
"Он еще не вернулся и не послал к тебе своего оракула. Эти события ждут нас впереди. Ты можешь предотвратить отправку послания, отклонить призыв. Бедный Салтус и его люди никогда не придут сюда. Тебе не нужно ехать в Эмеш. Ты можешь жить так, как хотел, в относительном мире".
"Что?"
"Разбей яйцо", - предложил Судья. "Убей его".
На мгновение я не решился заговорить. "Ты сказал, что его победа неизбежна".
"Так и есть, - ответил Рагама. "Ты лишь уничтожишь его воплощение. Ты уже дважды умирал, неужели он не должен?"
И снова я смог вымолвить лишь одно слово. "Что?"
"Он вернется. Если не через это яйцо, то каким-то другим путем", - продолжил Судья. "Ты не можешь остановить его, но можешь освободить себя. Твой путь был кратчайшим, но он найдет другой. Отвергни его, и он это сделает".
"Ты серьезно", - спросил я.
"Нет иной судьбы, кроме судьбы всего", - сказал Рагама. "Ты волен выбрать свой собственный конец, каким он всегда был".
Я посмотрел в колыбельку, на яйцо нерожденного бога, поверхность которого была самой чистой белизны, какую я когда-либо видел. Рядом со мной на полу лежал обломок камня, установленный как будто специально для меня. Мне нужно было только схватить его, разбить яйцо и убить самого автора нашего мира.
"Это испытание", - предположил я, взяв камень дрожащими пальцами. Я посмотрел туда, где стоял Рагама. "Ты остановишь меня, как только я подниму..."
Но Рагама исчез.
Я был один в этом ветхом храме, окруженный упавшими идолами, статуями демонов, которых горгульи не смогли прогнать. Ничто не двигалось, и на мгновение единственным звуком был раскат далекого грома где-то над черным городом Ллесу. В этот миг я был уверен во всем, уверен, что смогу убить Тихого, что это освободит меня из тюрьмы, которой была моя ужасно долгая жизнь.
Я мог спасти других. Спасти Паллино и Элару, Айлекс и Карима, Корво, Дюрана, Кроссфлейна, Смайт, Гхена, Хлыста и Лориана… всю Красную компанию.
Я мог спасти Валку.
Начать все сначала.
Нужно было только опустить руку.
Кто сказал, что следующий защитник Тихого не будет лучше меня? Разве это не смирение - сложить свою ношу? Кто я такой, чтобы взвалить на себя столь тяжелое бремя? Только старик, усталый и сломленный.
Голос Рагамы, казалось, эхом отдавался в моих ушах.
Мне оставалось только выбрать.
Валка снова будет жить, Валка и все остальные. Они никогда не встретят печального Адриана Марло, кровожадного, убийцу Бледных, дважды обреченного умереть. Какой-нибудь другой чемпион встанет на защиту Утаннаша и причинит человечеству несметное горе, будет стоить человечеству несчетных тысяч душ, утащит эти души в Чертоги Праха на Матери-Земле и оставит их тела пирующим ксенобитам.
"Рагама?" Я стоял, сжимая кусок черного камня ноющими пальцами. "Рагама?"
Это должен быть трюк.
Уловка.
Я повернулся и посмотрел на яйцо. Если это был обман, если Рагама действительно был одним из них, тогда меня привели в это место, чтобы добиться их победы, чтобы существо, создавшее наш мир, могло быть убито своим собственным творением, скульптор был убит статуей, когда она падала.
Было бы это так ужасно?
Нет добра, но и зла тоже нет. Все исчезает в одно мгновение, вселенная погасла - короткая свеча.
Ни боли, ни страданий.
Наконец-то мир.
Тишина.
Тогда все было тихо. Рагама больше не появлялся, оставив меня наедине с моей задачей.
Моим решением.
Моим богохульством.
Шестьсот лет боли прожгли каждую мою клеточку, наполнили легкие. Крик, вызванный расколом нашей вселенной, наполнил этот забытый храм, и, развернувшись, я повернулся лицом к колыбели с камнем в руке. С меня хватит богов, хватит чудовищ.
Хватит всего!
Валка!
Я достаточно долго был пешкой. Я сделаю себя королем, и к черту правила игры! Пусть все начнется сначала, пусть какой-нибудь другой Адриан уйдет с моей жизнью. Пусть он живет на свободе, в счастливом неведении, и никогда не узнает своей судьбы!
Или пусть все закончится.
Пусть все закончится.
Я приложил пальцы левой руки к яйцу, чтобы удержать его - ложную руку, которую дал мне Кхарн Сагара, - и поднял камень для убийства...
...и почувствовал, как существо зашевелилось внутри, запульсировало под моей рукой.
Я пошатнулся.
Камень выпал из онемевших пальцев и со стуком упал на пол. Я прислонился к колыбели, мое тело сотрясали сухие, прерывистые рыдания. Двигаясь, как человек с двумя сломанными ногами, я повернулся спиной к пьедесталу, на котором покоился зародыш бога. Я не могу сказать, как долго я там просидел и как долго тянулись дни в этом тусклом и умирающем мире. Мне казалось, что прошла целая вечность, хотя последнее солнце все еще светило сквозь проломленную крышу.
Я не мог этого сделать. Я бы не стал этого делать.
"Почему?" спросил я, бормоча в своем одиночестве. "Зачем ты привел меня сюда?"
Я не ожидал ответа, но получил его.
Голос Рагамы доносился отовсюду одновременно, сотрясая каждый атом воздуха в старом храме, пока со сводов над ним не посыпалась пыль. Этот новый голос ничего не нарушал, исходя словно из ниоткуда. На самом деле, сначала я подумал, что ответил только я сам, потому что он говорил голосом моего сердца. Какая-то сила привлекла мое внимание к небу, и я выглянул через дыру в крыше на бледное кровавое небо.
Резко поднявшись, я повернулся лицом к колыбели, рука потянулась к мечу, которого там не было. Я почти ожидал увидеть тень Гибсона, стоящую там, где стоял Рагама. Или Кэт. Или моего отца. Но там никого не было. Я перевел взгляд на яйцо: "Это ты, не так ли?"
Беззвучный голос ответил.
В нерешительности я вернулся к постели бога, одной рукой ухватился за поручень люльки. Другой - той самой рукой, которая держала камень, - я наклонился и погладил бледную твердую раковину. Она была теплой, как чья-то дружеская, знакомая рука, и гладкой, как стекло, как отполированный камень. "Пожалуйста, - сказал я тихим, сухим голосом, почти срывающимся. "Пожалуйста, отпусти меня". Опустившись на колени, я прижался лбом к бортику колыбели, обеими руками вцепившись в холодный металлический поручень. "Найди другого, если понадобится. Просто отпусти меня..."
"Мне все равно!" крикнул я в сталь.
"Сделай это сам!" прорычал я.
Беззвучный голос ответил. Три простых слова.
"Что?" Я вскарабкался на ноги и отступил на шаг.
Я прикасался к разуму существ, гораздо более великих, чем мой собственный. Даймон, Братство, Ушара, Рагама… Я думал, что знаю, что это значит, думал, что общался с Тихим на той горе на далекой Аннике, но в тот миг я понял, что ничего не знал, ничего не понимал о величии, которое было, которое всегда было и которое всегда будет.
Я чувствовал… Я чувствовал себя так, как чувствует себя ребенок, когда, выйдя под ночное небо, ему впервые говорят, что каждый из этих маленьких огоньков - собственное солнце, со своими мирами, своей жизнью и историей. Каким бы необъятным ни был наш космос и бесконечным по глубине, рядом с ним он - ничто, как самая ничтожная лужа - ничто по сравнению со всеми морями Земли. Во всей этой необъятности я был меньше, чем ничто, меньше, чем пылинка, и все же, подобно пылинке, я был поднят ввысь, не раздавленный огромностью того, что я увидел, так что я - который мог бы прижаться лицом к самому камню в благоговении и почтении - почувствовал, что должен вскочить на ноги и запеть.
Радость, наполнившая мое сердце, была столь велика, что я забыл о гневе, ненависти и страхе. Моя настороженность растаяла, как роса, а печаль исчезла, как тень под яркой звездой полудня. Я видел, как Он создал наше творение, упорядочив его по Своей воле. Я наблюдал, как он поставил своих слуг, Наблюдателей, направлять и охранять его великий проект, и чувствовал его печаль, когда они предали свою цель, предали его.
Я чувствовал его печаль, более глубокую, чем человеческие чувства, и в то же время не странную, как знакомый цвет, почему-то более темный, чем может воспринять человеческий глаз. Мы всегда сворачивали с пути, шли против него. Он чувствовал каждую нашу боль, был свидетелем каждого нашего мучения, переживал каждую травму так, словно она была его собственной. И все же он не останавливал нас, ибо остановить нас означало бы уничтожить то, что сделало нас теми, кто мы есть. И, чувствуя эту боль, я наконец понял, почему. Он страдал, видя наши страдания, и поэтому наши страдания сделали нас еще больше похожими на него, который знал каждую нашу боль.
И мне стало стыдно, стыдно за то, что я считал его всего лишь очередным чудовищем и едва не уничтожил своей старой рукой.
"Прости меня", - сказал я и понял, что плачу. "Прости, я… Я не знал". Я повесил голову, провел свободным рукавом по своим заплаканным глазам. "Что же мне делать?"
Я снова увидел черный корабль, каждая палуба которого была заставлена железными статуями, корпус - готическое нагромождение извивающихся человеческих фигур, величественные лица, выглядывающие между контрфорсами и из-под остроконечных арок.
Увидев его, я прошел внутрь и в трюме увидел древнее оружие, размещенное в железных креплениях, остановился перед одним, меньшим по размеру, чем остальные: черным дельтовидным, похожим на наконечник стрелы, длинным, как "Аскалон", с двигателями, поблескивающими на корме. Пока я наблюдал, оно выпало из открытого трюма, его плоская поверхность открылась, обнажив семя темной звезды, заключенное внутри.
Затем он исчез, и свет, ярче любого солнца, разлился по всему творению, свет, который убивал все, к чему прикасался, уничтожая корабли, луны и планеты, приводя в беспорядок даже живой свет бестелесных форм Наблюдателей. Я почувствовал боль от этого света, обжигающе яркого. Я почувствовал в нем смерть, неисчислимую смерть.
Тогда я в последний раз услышал этот голос, голос, который вовсе не был голосом, ибо ни один звук не составлял его слов.
Больше я его никогда не слышал.
Я отдернул руку и обнаружил, что стою перед алтарным камнем, перед колыбелью и яйцом.
Позади меня раздались шаги по камню.
Я обернулся.
Там стоял мужчина. Его сверкающий нагрудник был сделан из золота, как и наручи, и поножи, обтягивавшие его стройные конечности. Одежда на нем была из тонкой ткани, а туника и плащ - цвета аргента, ярче белого.
"Рагама?" спросил я.
У Рагамы были золотистые волосы. Белые. Черные.
Теперь они были красными, красными, как пламя, и струились с его плеч, вздымаясь, как живой огонь. В его лице я увидел тень мальчика по имени Рэг, мальчика, который вытащил меня из Колодца. Здесь, я знал, был Рагама в полной мере, Рагама, который вложил в нашу узкую реальность столько своего существа, сколько могли вместить наши скудные три измерения.
"Ты прошел испытание", - сказал Судья, голос которого был глубже грома.
Со своего места на возвышении я был почти такого же роста, как горящее существо. В воздухе между нами клубился дым, извергаемый маленькими язычками пламени, которые извивались, танцевали и гасли в воздухе вокруг этого человека, который вообще не был человеком.
"Ты бы остановил меня".
Лицо Рагамы было очень серьезным. "Я был создан не для этого".
Я заколебался, не уверенный, что верю ему. Я снова повернулся к яйцу нерожденного бога. "Ты… позволил бы мне сделать это?" спросил я, пряди волос развевались в нагретом воздухе. "Я действительно мог убить его?"
"Только ту его часть, которая может умереть", - пояснил Рагама. "И то лишь на время. Разве я не говорил тебе? Его приход неизбежен. Ничто не сможет остановить его, ни они, ни ты". Один из языков пламени, кружащихся в воздухе вокруг Судьи, казалось, смотрел на меня. Я почувствовал, как по мне ползут мурашки, и мне захотелось спрятаться, отвернуть от него лицо. Словно мой смертный мозг и глаза знали, что я смотрю на вещи, не предназначенные для обычных людей. "Почему ты не сделал этого?" - спросило существо, глаза его пылали, как гранаты. "Я думал, ты сделаешь".
Всю свою жизнь я носил на шее кусочек раковины. Но одного этого было недостаточно, чтобы понять, должен ли он вылупиться… или разбиться. В тот последний момент я вспомнил, как этот кусочек вернулся ко мне на Эуэ, когда я думал, что должен умереть, а вместе с ним и все, кого я любил. Но не эта мысль удержала меня.
"Потому что в этом мире живет моя дочь", - сказал я, оглядываясь по сторонам. "Как я мог его разрушить?"
Лицо Рагамы расплылось в широкой ухмылке. "Ваш вид больше похож на него, чем наш", - сказал он, и с тех пор я размышляю над этими словами. "Тогда ты понимаешь, почему он не разрушает то, что создал".
"Понимаю", - сказал я, и снова в моих глазах заблестели слезы.
Я бы уничтожил и ее, и ради чего? Чтобы облегчить свою боль?
Тень Гибсона сказала мне эти слова.
Тихий сказал мне эти слова.
"Ты понимаешь, что ты должен делать?"
"Воргоссос, - сказал я, - на Воргоссосе… есть оружие, созданное машинами древности. Оно способно уничтожить остальных".
Рагама подошел ближе. "Твой путь не будет простым, а ноша - легкой".
"Это неважно", - сказал я. "Так и должно быть".
"Тогда ты возобновишь свою клятву?" Великан остановился у подножия возвышения и встал так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. "И доведешь до конца начатый тобой курс?"
"Я готов".
Сказал великан.
Ни невидимая рука, ни сильный ветер не заставили меня опуститься на колени. Я опустился на колени по собственной воле. Гигант, стоявший надо мной, откинул свой плащ, и - о чудо! Его подкладка была из бледного огня! Языки пламени взметнулись в воздух, вспыхнули и погасли - вспыхнули вновь. Свет, подобный полярному сиянию, упал на Рагаму и, казалось, распространился от его спины, словно крылья. Откинув голову назад, он забился в конвульсиях, и из его губ вырвался шип витого металла.
Задохнувшись, я понял, что это такое.
Это была рукоять.
Я сидел, застыв на месте, не в силах пошевелиться, пока Судья сжимал рукоять в кулаке и вытягивал ее из себя.
Ни один кузнец из десяти тысяч миров не назвал бы мечом то, что вытащил Судья. Это был кусок грубого железа, искривленный и изогнутый. И он пылал, как будто в животе у существа была печь. Его края сверкали, как у новой кованой вещи, и он поднял его над головой.
Когда меня посвятили в имперские рыцари, клятв, которые я давал, был легион. Я несколько минут стоял на коленях перед Императором, прежде чем Его Сиятельство возложил меч власти на мои плечи. Цезарь задал, как мне тогда казалось, сотню вопросов.
Я дал так много клятв - почти все они были нарушены.
Рагама не задавал вопросов, не требовал дальнейших клятв.
Я ожидал, что он заговорит, начнет какой-нибудь обряд или благословение, или возложит этот сверкающий меч мне на плечо. На голову.
Вместо этого он взмахнул рукой, и тысяча невидимых рук удерживали меня на месте, когда он вонзил раскаленный меч в мое сердце.
ГЛАВА 41
ПРЕОБРАЖЕНИЕ
Мой первый, новый вдох принес боль, острую и холодную. Я был обнажен и дрожал на холодном металлическом полу. Мои глаза медленно сфокусировались. Тяжело дыша, я перевернулся на спину и уставился на черный потолок с бледными круглыми огнями. Было что-то знакомое в этих светильниках, в этом черном металле, в латунном покрытии фурнитуры, на панели управления у дверей - и на самой двери.
Я был на корабле. Этот черный и бронзовый... Я узнал бы его где угодно, это был характерный стиль военного корабля Солланской империи. Сон закончился. Мрачный город Ллесу с его умирающим солнцем исчез. Я был один, даже без сопровождающего белого шума работающих механизмов.
Все было тихо, как в могиле.
С трудом приподнявшись, я перекатился на бок, чувствуя, как все тело ноет от холода. Воспоминание о Рагаме, о прикосновении меча Судьи молнией пронеслось в моем сознании, и я поднес руки к лицу.
Мои руки.
Были ли они действительно моими? Я протянул их, чтобы осмотреть, хотя они дрожали, как листья на ветру. Они были девственно чисты, без единого пятнышка или изъяна, гладкие, как руки из мрамора. Шрам от криоожога на большом пальце левой руки исчез, как и следы от меча Иршана, и не было никаких следов операции, которую Элкан провел на Нессе, восстанавливая пальцы, отнятые Дораяикой.
Это были не мои руки, а руки того, кто не знал насилия. Или того, кого насилие не коснулось. И все же я сжал их, чтобы они не дрожали, и почувствовал, как болят кости. Меня пронзил шок, и я сжал левую руку правой.
Пястные кости. Фаланги.
Это были настоящие кости, а не полая сетка, которую дал мне Кхарн Сагара. Все еще пребывая в шоке, я потрогал лицо, нащупывая на щеке след от когтей Сириани.
Их не было.
Я резко сел.
Черные волосы упали мне на лицо, почти до плеч, они были длиннее, чем когда-либо за последние столетия, почти такими же длинными, как в подземельях Дхаран-Туна.
В них не было ни капли серебра.
"Как?"
К тому времени я уже начал ощупывать грудь, живот, потянулся, чтобы погладить спину. Толстые шрамы от ударов плетью исчезли, как и широкие, плоские рубцы, где сьельсины содрали кожу с моих бедер. Раны, полученные в боях и мучениях, исчезли, и кожа, которая с возрастом начала покрываться пятнами и дрябнуть, снова стала упругой и чистой. Я пожелал, чтобы эти руки перестали дрожать, сжал их в кулаки и крепко зажмурился. Я обнаружил, что можно не обращать внимания на холод, что усилием воли можно прогнать это чувство.
Я встал, пошатываясь, на босых ногах. Я находился в вестибюле одного из шлюзов, внешняя дверь у меня за спиной, люк, ведущий вглубь корабля, прямо передо мной. По обеим сторонам стены были уставлены шкафчиками, в которых должны были храниться скафандры, но они стояли пустыми, их дверцы почти полностью раздвинуты, открывая пустые отсеки внутри. Смутная мысль о том, что мне следует прикрыть свою наготу, засела где-то в глубине моего сознания, но я обнаружил, что могу прогнать это беспокойство так же легко, как прогнал ощущение пронизывающего холода.
Я долго стоял там, склонив голову набок и прислушиваясь.
Должно быть, какое-то праздное движение моего тела вызвало срабатывание дверного датчика, потому что люк, который открывался в коридор, скользнул в сторону. Необходимость в одежде снова заявила о себе, и я повернулся, чтобы осмотреть открытые шкафчики. Возможно, в одном из нижних отсеков найдется что-нибудь, чем я мог бы воспользоваться, или под скамьей в центре, где сидят корабельщики, чтобы натянуть костюмы или зашнуровать ботинки.
Я присел перед одним из шкафчиков, прислоненных, как я догадался, к носовой переборке, и нашел аварийный набор. На бета-аппликаторах внутри стоял срок годности ISD 17479. Насколько мне было известно, год был семнадцать четыре тридцать восемь, но эти наборы предназначались для длительного хранения.
Тогда казалось вероятным, что Рагама вернул меня в нужное время. Насколько я знал, это был тот самый день - тот самый час, - когда я умер на полу в ванной. Воспоминание о той смерти было подобно черной жидкости в моих легких, и я закашлялся, подавив желчь.
Мгновение спустя ужас улетучился, как холод.
Обе руки сжались на каркасе аварийного комплекта, костяшки пальцев побелели. "Спасибо тебе", - прошептал я жалкое подобие молитвы. "Спасибо".
Неслышный голос Тихого, казалось, отозвался в моей груди, в самом сердце. Воспоминание? Эхо? Или он был со мной в тот момент? В этом месте?
Я нашел то, что искал, в самом низу набора.
Фольгированное одеяло было легким, как ткань, трепетало и прижималось к себе, когда я его встряхивал. Его поверхность отражала свет, но это было не зеркало, и изображение, отразившееся на его поверхности, когда я поднял его, как прачка у веревки, было мутным и размытым. Но я все же узнал лицо с острыми чертами, нос и скулы, аметисты-близнецы, которые были моими глазами.
Дрожащими руками я накинул одежду на плечи, соорудив из нее плащ, скрывающий мою наготу. Я почти сразу почувствовал себя лучше и, одетый, пошатываясь, направился к открытой двери.
Корабль казался мне таким же сном, как Колодец и нереальный город за ним. Эти руки, которые прижимали ко мне одеяло, были не моими руками, эти босые ноги, лишенные толстых ороговевших мозолей, знакомых мне с детства, - не были моими ступнями. Мое колено больше не причиняло мне боли при каждом случайном шаге, плечо больше не ныло и не щелкало при ходьбе.
На меня смотрел черный объектив одной из камер, но это был глаз машины, такой же стеклянный, как и мертвый. Я долго удерживал его взгляд, но он выиграл состязание между нами. Я был тем, кто моргнул, а моргнув, двинулся дальше.
Какими бы ни были размеры кораблей, трюмы располагались на нижних палубах, вероятно, на корме. Если только это не транспортник. На транспортниках все трюмы располагались на нижних уровнях. Кубикула была бы выше, как на "Тамерлане", а мостик - впереди.
Я внезапно остановился, сообразив, что в воздушном шлюзе должна была быть военно-морская табличка с названием корабля и его расположением, предназначенная для использования командами, поднимающимися на борт в случае чрезвычайной ситуации. Наверняка скоро появится еще одна, и я смогу сориентироваться. У меня было чувство, что я знаю это судно, бывал на его борту раньше, но мои воспоминания о... прошлом были подобны теням, отбрасываемым оплывающими свечами. Напротив, мои воспоминания о Ллесу, о Рагаме и старом Салтусе, о том шлюзе и этом коридоре были яркими, как свет лазера.
Как будто только эти переживания были реальностью, как будто вся оставшаяся жизнь, все сотни лет были лишь воспоминаниями об одном ужасном сне. И все же я мог вызвать этот сон - эти воспоминания - к себе, держать их в руках по своему желанию, как я и делал, составляя этот рассказ.
Дверь, которая, как я надеялся, могла оказаться вторым воздушным шлюзом, оказалась лестницей, и я босиком перешагнул порог и начал осторожно спускаться, обеими руками вцепившись в шуршащее одеяло из фольги, чтобы согреться и прикрыть свою наготу.
Никого не встретив, я, как и ожидал, спустился в другой коридор. Двери, ведущие внутрь, открылись без возражений, а механизмы тихо звякнули, предупреждая любого прохожего об их работе. Не испытывая страха, хотя, возможно, мне следовало бы его испытывать, я прошел по короткому проходу и попал в трюм.
Вернулся пронизывающий холод, еще более сильный, чем в шлюзе, а под ногами хрустел и таял иней.
Весь огромный трюм был заполнен спящими, холодными цилиндрами из голубого стекла, яслями для фуги, внутри которых в подвешенном состоянии плавали спящие тела, к голове и груди были прикреплены электроды, на сгибе каждого локтя - капельницы.
Это была кубикула, и ее расположение здесь, в недрах корабля, а не наверху, означало, что эти тела были грузом, а не командой. Значит я находился на транспортнике и удивился. Я редко плавал на транспортнике. Где же я был тогда? И зачем Рагама послал меня сюда?
Где Кассандра?
Любопытство прогнало даже лютый холод, и я направился к ближайшим яслям, расположенным на углу прохода, который тянулся влево и вправо по всей длине огромного корабля. Спящие выстроились вдоль этого прохода, десятки их, каждый в штабелях высотой в полдюжины, и еще больше проходов тянулись дальше. Должно быть, их были тысячи - и мужчин, и женщин, ожидающих команды, которая поднимет их с постелей, похожих на могилы, к новой жизни.
В ближайших ко мне яслях плавала женщина, ее лицо было безмятежно. Я смахнул со стекла налет, чтобы взглянуть на нее. Голова у нее была лысая, а на шее чернела татуировка с кодом легиона. Не в первый раз я был поражен неправильностью этого места и процесса: человеческие тела хранились в холодильнике, как говяжьи бока, без оглядки на скромность или человеческое достоинство.
Мое собственное лицо смотрело на меня из темного стекла. Кривое стекло растягивало лицо, а конденсат и быстро образующийся иней еще больше затемняли его. И все же я видел гладкие щеки, длинные и спутанные волосы, не замечал ни шрамов, которые нанес Дораяика, ни следов Вечно Быстротечного Времени. Я жаждал увидеть себя более ясно, но знал, что должен искать в другом месте.
Где-то вдалеке прозвучал сигнал тревоги, и я пришел в себя. Отвернувшись от неживого лица женщины и от своего собственного, только что созданного, я двинулся к яслям для фуги. Все капсулы были сконструированы таким образом, чтобы их можно было отсоединять от кабелей и по отдельности перевозить в Медику и обратно на портативных источниках питания, даже снимать с кораблей. Я нащупал край яслей, увидел рельефную табличку на правой стороне, прямо над неактивным экраном медицинского монитора. Золотые буквы на черном фоне. Большим пальцем я отколол то, что, как догадался, было многолетним слоем инея.
Я рассмеялся, увидев табличку, на которой было написано:
СОБСТВЕННОСТЬ ИМПЕРСКОГО ВОЕННОГО СУДНА
ГАДЕЛИКА | МТС-10459
ЛИТЕЙНЫЕ ЗАВОДЫ "КРАСНАЯ ЗВЕЗДА", ГЕРМОНАССА
ISD 16009.04.26
Я был по-настоящему дома.
Через мгновение в моем сознании всплыла карта окрестностей. Разве я не проходил по этим залам сотни раз за годы, проведенные между Сабратой и Форумом? Огромный трюм, в котором я оказался, тянулся почти по всей длине корабля, примерно на две мили. Я знал, как добраться до мостика, но чувствовал, что мои попытки будут безрезультатными. "Гаделика" стояла в доке на орбите одной из шестидесяти лун Форума, законсервированная на время моего пребывания в столице. Если она все еще там, то вряд ли ее заправили, а если и заправили, то я вряд ли смог бы захватить ее в одиночку, пренебречь мерами предосторожности, которые, несомненно, были приняты, сняться с якоря и провести через марсианскую службу безопасности.
И снова… где теперь Кассандра? Она была на поверхности, а с ней Нима и Эдуард. Эдуард... Я запоздало вспомнил, что Эдуарда должны были перевести, что Аврелиан намеревался увезти его, чтобы обеспечить безопасность операции "Гномон" от Капеллы.
Как долго я был мертв? Я не мог оставаться в Ллесу более одного дня, и все же мое ощущение времени в том, другом времени, и время здесь, в моем собственном месте, не обязательно коррелировали. Насколько я знал, могли пройти годы, а могли - секунды. Когда я погиб, сражаясь с Аранатой Отиоло, прошли считанные минуты, хотя казалось, что я пребывал в Ревущей Тьме долгие эпохи.
Плотнее завернувшись в фольговое одеяло, я зашаркал онемевшими ногами по ледяному полу, желая, чтобы они не чувствовали пронизывающего холода. На пересечении каждого прохода я останавливался, вытягивал шею и оглядывался в поисках одного из диодных дисплеев, которые показывали бы время и мое местоположение в огромном гулком зале.
"Эй, ты там!" Мужской окрик, похожий на удар хлыста, раздался откуда-то из-за моего плеча. "Стоять!"
Я не увидел этого человека, когда обернулся, но и не колебался. Если это был один из людей капитана Гошала, рассудил я, все будет хорошо, даже если ему придется сначала оглушить меня. Если он был марсианином - неважно, в союзе с Аврелианом или с Церковью, - было бы лучше бежать.
Я побежал, вцепившись левой рукой в одеяло, как брошь.
"Я сказал, стой!"
Ни один выстрел не последовал вслед, но я бросился по проходу туда, где, как был уверен, находилась кормовая часть судна. Эдуард предупредил меня, что присутствие Рамантану и его родственников на борту "Гаделики" было обнаружено и доведено до сведения Капеллы. Это означало, что на корабль поднялись и тщательно обыскали агенты, лояльные жрецам. Насколько я знал, человек, следовавший за мной, мог быть стражем Канцелярии, агентом Самек и Хора.
Почему Тихий и Рагама сговорились вернуть меня в это место?
Я добрался до двери, ведущей в следующий отсек большого трюма, намного опередив своего преследователя. О боги! Я чувствовал в себе силы! Дверь распахнулась без возражений - я слышал хруст обутых в сапоги ног по холодной стали за спиной. Мужчина звал подмогу. Я слышал, как он поскользнулся и упал, но не остановился и не обернулся. Я находился недалеко от заднего отсека. Слышал ли я, как мой преследователь говорил что-то о пандусе?
Следующая дверь открылась без возражений, и меня сразу обдало теплым воздухом. Босые ноги заскользили по глянцевому металлу пола. По обеим сторонам высились штабеля ящиков - поддоны, закрепленные плетеными наноуглеродными ремнями, на черных торцах которых красовались название GADELICA и бортовой номер MTC-10459.
Это были ящики с боеприпасами, и если бы у меня было время, я мог бы открыть один из них и вооружиться. Как бы то ни было, я пронесся мимо них, мимо установленных плавучих поддонов и крабообразных грузовых подъемников с их шарнирными металлическими руками.
Я резко затормозил.
Огромный трап был открыт, двери воздушного шлюза откатились в сторону, а за ними сиял дневной свет. Не бледно-золотой, как на Форуме, а бледный, суровый белый - какой я видел на многих других планетах за свою долгую жизнь.
Если не Форум, то где же мы находились?
Двое мужчин в простых черных комбинезонах корабельщиков Имперского флота вышли из-за ящиков впереди и слева от меня. Ни один из них, казалось, не знал, что делать при виде голого мужчины с растрепанными волосами и дикими глазами, бегущего в их сторону, а одеяло из фольги развевалось за плечами, как железные крылья. Они стояли, разинув рты, не двигаясь, хотя рука одного из них рефлекторно потянулась к станнеру.
Именно его я и задел плечом, когда пролетал мимо, толкнув на один из ящиков с боеприпасами по пути к трапу. Где бы мы ни находились в порту, на улицах мне всегда было лучше. Много лет я вполне успешно жил в Боросево. Если бы мне пришлось делать это снова, я бы поступил так же.
"Стоять, сэр!"
"Сэр" не обратил на это внимания. Мои ноги коснулись рифленой стали трапа, и я оказался под бледным солнечным светом, устремив взгляд в небо… и замер.
Неба не было видно.
Вместо этого над крышей мира, словно сталактиты, возвышались башни серого и упорядоченного города, и, взглянув на горизонт, я увидел, как он поднимается навстречу этому парящему городу. Мгновение спустя я понял.
Мы находились внутри огромного корабля, огромного тонкого барабана, вращение которого создавало иллюзию гравитации. Огромный цилиндр. Бледный свет, похожий на день, сиявший вокруг меня, исходил от флуоресцентного столба, проходившего по центру этого барабана и поддерживаемого похожими на спицы башнями из стекла и серой стали.
Подняв глаза, я увидел похожие на муравьев фигуры мужчин и женщин, снующих по улицам в небесах, и то тут, то там зелень деревьев и каналов, заросших водорослями.
Потрясенный, я остановился, выпустив из рук термоодеяло. Его унесло легким ветерком, и оно, как брошенная газетная бумага, затрепетало по оплавленному пласкриту двора.
Это был Экстрасоларианский корабль. Странник. В этом я был уверен, хотя плавал на таком судне всего один раз. Этот корабль был намного меньше, чем "Загадка часов", и на корабле, который доставил нас в Воргоссос, не было этой центральной оси ложного солнца, вместо нее его освещали огромные лампы на крышах зданий по всем сторонам внутреннего барабана. Этот луч флуоресцентного света находился не более чем в миле над нашими головами, а в дальней части - не более чем в двух. Я почти боялся смотреть в это зазубренное небо, как будто один только взгляд мог привести к тому, что я упаду в него и разобьюсь насмерть.
И все же земля под моими ногами казалась твердой, как скалы Делоса. Я не упал в этот цилиндрический город, а опустился на колени.
"Абба?"
Я замер, длинные волосы развевались вокруг меня.
Позади раздались шаги. Маленькая тень в этом свете вечного полудня.
"Абба?"
Я повернулся на коленях, вглядываясь в лицо, которое больше всего хотел увидеть.
Она стояла там, такая же реальная, как и все остальное, алая мандия развевалась, как одинокое крыло. Она выглядела как-то старше, ее лицо было потерянным от горя, которое совсем недавно вытеснил шок. В изумрудных глазах блестели слезы.
"Es ti?" - спросила она едва слышным шепотом.
Я улыбнулся, и улыбка перешла в тихий смех, похожий на лающий скрежет. "Да, Anaryan", - ответил я.
Она отшатнулась при виде моего лица.
"Это я".
ГЛАВА 42
СОМНЕНИЕ
Она не подошла ко мне, а отступила на полшага. "Кто ты?" - спросила она, положив руку на рукоять меча. Ее глаза были тверды, как стекло.
"Кассандра!" Я встал. Прикоснулся к своему лицу той рукой, которая не была моей рукой, этой новой левой рукой из восстановленной плоти. "Знаю. Знаю, что я не тот человек, которым был..." Вторя Рагаме, я заявил: "Я тот, кем должен был быть. Но я - это я, Anaryan, обещаю тебе это. Клянусь кровью твоей матери, я обещаю это."
Я знал, что обнажен, но не чувствовал стыда, и желание прикрыться возникло скорее из-за беспокойства за других, чем за себя. Кассандра была не одна. Двое мужчин из трюма устремились к ней, каждый из них держал свой станнер наготове. В воздухе послышалось биение огромных крыльев, и хилиарх Ирчтани, Анназ, опустился рядом с ней, и наклонив голову посмотрел на меня одним бусинкой-глазом.
"Они сказали, что ты умер, Башанда", - сказал он.
"Так и есть", - ответил я.
"Что ты имеешь в виду, - начала Кассандра, все еще держа руку на рукояти меча, - говоря, что ты тот, кем должен был быть?"
К трапу "Гаделики" подошли еще мужчины и женщины в корабельной форме. Я узнал капитана Энрика Гошала, широкоплечего, усатого мужчину с черными волосами и бронзовым цветом лица, характерным для старых палатинских семей. "Он уже в пути", - сказал он.
"Кто-нибудь, принесите ему какую-нибудь одежду!" крикнул другой голос. "Позовите его слугу!"
"Где Нима?" спросил я и, оглядев город, свернувшийся вокруг линейного солнца, спросил "Где мы?"
Кассандра, казалось, не слышала меня. "Кто ты на самом деле?"
Из-за ее плеча появился Эдуард, его обычно намасленные волосы были растрепаны, глаза ввалились.
"Кто я?" повторил я, делая шаг к дочери. "Кассандра, я - это я".
"Нима сказал, что ты умер", - сказала она. "И принцесса. Они сказали, что ты… они сказали, что это был яд священников. Что ты растаял".
Эдуард шагнул вперед и положил руку на плечо Кассандры. "Я бы не позволил ей увидеть, лорд", - сказал он. "Это действительно ты?"
"Это действительно я".
"Твои шрамы", - сказал он. "Твое лицо".
Я поднял руку, чтобы скрыть свою некогда покрытую шрамами щеку. "Исчезли".
"Как?" - спросил он.
"Тихий", - пояснил я и опустил руку, потому что скрывать было нечего. "Он отправил меня обратно. У меня еще есть работа".
Рот молодого человека приоткрылся. Он едва не лишился дара речи.
"Дораяика должен быть уничтожен", - объяснил я. "Она заражен одним из Наблюдателей, и вскоре наберет достаточно сил, чтобы действовать самостоятельно. Все будет так же, как на Сабрате, только он не будет скован, как Ушара. Дораяика уже привлек ее к себе. Я видел это. Они правят вместе. На Дхаран-Туне".
Эдуард жестом остановил мой поток слов. "Ты был мертв", - сказал он и недоверчиво покачал головой. "Я видел тело. Кровь. Ее Высочество сказала, что это был Поцелуй русалки".
"Дисфолид", - согласился я. "Так и есть. Один из канторов отравил меня. Ты пытался меня предупредить".
"Я потерпел неудачу", - сказал Эдуард и, опустившись передо мной на одно колено, взял меня за руку. "Милорд, я подвел вас".
Потянув его за руку, чтобы заставить подняться, я сказал: "Они потерпели неудачу, Эдуард. Я здесь. Встань!"
Он так и сделал и отступил.
Один из молодых людей подобрал одеяло из фольги, которое, кувыркаясь, катилось по бетонному двору, и предложил мне. Я с благодарностью принял его и обернул вокруг талии, соорудив что-то вроде юбки. Мужчина, предложивший мне ткань, отпрянул, когда я потянулся к нему, и я оглядел остальных в равной степени со смущением и радостью. Кассандра по-прежнему не шевелилась, продолжая держать руку на рукояти меча.
"Anaryan, - попросил я. "Не бойся. Это всего лишь я".
"Это какой-то фокус, - сказала она. "Экстрасоларианская дьявольщина. Ты - клон. Копия, которую они послали, чтобы мучить нас". Она повернула голову и обратилась к Гошалу, Анназу и остальным. "Мы не должны были доверять им!"
Мои вновь обретенные глаза наполнились слезами, и я потянулся, чтобы взять ее за плечи, в тот момент, когда она отвернулась. Прежде чем она успела отреагировать, я обнял ее, почувствовав, как напряглась каждая ее клеточка. Несколько мгновений она не шевелилась. "Кассандра, - тихо произнес я, уткнувшись в ее заплетенные в косу волосы. "Это действительно я".
На мгновение мне показалось, что она обнимет меня в ответ, смягчится, заплачет, как плакал я.
"Я думал, что больше никогда тебя не увижу", - признался я.
Она отшатнулась. "Ты не можешь быть настоящим", - сказала она, и ее глаза заблестели от непролитых слез.
"Как давно это было?" спросил я, переводя взгляд с нее на Эдуарда.
"Два дня", - последовал ответ молодого человека. "Мы сразу же покинули Форум, захватили "Аскалон" в Порта Леонора, захватили "Гаделику" с помощью генерала-коменданта."
Я почувствовал, как у меня округляются глаза. "Лориан?" Я обвел взглядом Странник. "Конечно..."
"Это его корабль, - сказал Эдуард.
Энрик Гошал двинулся вперед, чтобы присоединиться к Кассандре, Анназу и Эдуарду. Он двигался осторожно, словно боясь, что я могу взорваться или воспламениться. "Я послал за ним, милорд!" - сказал он. "Он сейчас придет".
"Он помог вам?" спросил я, переводя взгляд с одного лица на другое.
Мои последние слова.
Очевидно, так оно и было. Я закрыл глаза и пробормотал слова благодарности тому, кто, как я знал, всегда меня слушал.
Что-то в тишине изменилось, я открыл глаза, и увидел, как люди Гошала расступаются от трапа транспортника, пропуская группу существ, выходящих из трюма.
Сьельсины вышли в ложный день барабаноподобного города, прикрывая свои слишком чувствительные глаза длинными пальцами рук. Я чувствовал, как напряглись собравшиеся вокруг них люди, и заметил, что руки их так и тянутся к оружию.
Но Рамантану и его люди не сделали ни одного движения, разве что направились ко мне. Увидев, что я стою на виду, однорогий капитан упал на колени и прижался плоским лицом к полу. Остальные последовали его примеру.
"Ба-Аета-до!" - произнес он громким голосом несмотря на то, что стоял на коленях. "Мой господин! Они сказали, что ты пал, но я не поверил!"
Я ответил ему: "Мне сказали, что наши люди нашли тебя. Я боялся, что ты потерялся".
"Muddanyutata o-tajarin’ta", - сказал Альбе, шагнув вперед. До этого момента я не знал, что он говорит на языке сьельсинов. Это имело смысл, ведь он был - в конце концов - из АПСИДЫ. "Я разбудил их и ирчтани. И капитана Гошала. Нам нужны были люди, чтобы вывести корабль из сухого дока. Аристид и экстрасоларианцы устроили отвлекающий маневр, чтобы мы могли сбежать".
Я попытался представить себе битву. Эдуард, Нима и Кассандра пробираются на борт "Аскалона" в порту Леоноры, сражаясь с марсианами за свободу. Нападение на орбитальную верфь, кража "Гаделики". Соучастие Лориана и его флота.
"Значит ли это, что сделка с экстрасоларианцами сорвалась?" спросил я.
Никто не ответил.
"Ба-Аэта-до!" - произнес Рамантану, сделав это приветствие одним словом. Он не поднимал лица от пола. "Ба-Аэта-до! Я знал, что ты жив. Если ложный бог моих предков не смог уничтожить тебя… Я знал, что никакое оружие yukajjimn не сможет!"
Я посмотрел на коленопреклоненных существ, бросил взгляд на Кассандру. Она немного расслабилась, по крайней мере, убрала руку с меча. Но в ее изумрудных глазах по-прежнему читалось подозрение, и каждая клеточка тела была напряжена, как будто она была тетивой лука, натянутой опытным лучником. Напротив, в коленопреклоненных сьельсинах не было и намека на подозрительность.
Во всяком случае, сьельсин пресмыкался, торопился подтвердить свое подчинение, как будто боялся плети. Зная, чего от меня ожидают традиции его рода, я подошел и поставил босую ногу на мягкий, открытый затылок существа, где из-под рогатого затылочного гребня пробивались жесткие белые волосы. Увидев это, остальные плотнее прижались к бетонному полу, но ничего не сказали.
В животе у меня что-то перевернулось, когда я выполнял это действие. Это казалось неправильным, и все же альтернативой было насилие. Сьельсин должен был либо подчиниться, либо победить.
Или умереть.
Убрав ногу с головы капитана, я сказал: "Lenna, Ramanthanu-kih."
Я не забыл, что это за существо, что оно сделало с заключенными на Сабрате - что оно приказало сделать. И все же это было связующее звено. Первый шаг в цепи, которую я надеялся найти и за которую боролся, когда был мальчишкой. Видения, которые Тихий показывал мне снова и снова, говорили о вымирании, о гибели нашего вида… или их.
И все же я надеялся, что мне удастся достичь компромисса. Синтеза. Соединения рая и ада.
Мира между человеком и сьельсином.
Единственной альтернативой был геноцид.
Капитан встал и отступил назад, Отомно и Эгазимн, Бикаши и Атиамну последовали его примеру.
"Где же мы?" спросил я, обращаясь к Эдуарду и Гошалу.
Усатый капитан ответил. "Возможно, будет лучше, если мы дождемся генерал-коменданта".
"Вы не доверяете мне, капитан?" спросил я.
"Я не уверен, что вы тот, за кого себя выдаете, сэр", - заявил мужчина. "Адриан Марло, которого я встретил на Сабрате, был старым. Седовласым. На лице и руках ужасные шрамы. Кем бы вы ни были, вы не тот человек".
Как же я тогда тосковал по Валке! По Паллино! По Бассандеру Лину!
Ни один из людей на этом посадочной площадке не присутствовал на борту "Демиурга". Ни один из них не видел моего возвращения, не видел, как я победил Аранату Отиоло после потери собственной головы.
Но Лориан шел.
Лориан видел запись, сделанную костюмом Паллино. И Лориан был на Беренике, и на Перфугиуме, и в дюжине других битв.
Лориан бы понял.
"Я думаю, мы все почувствовали бы себя более комфортно, если бы вы вернулись на корабль, сэр, - сказал Гошал.
Пока он говорил, я понял, что многие из людей Гошала достали оружие, и, пока их капитан говорил, направили на меня синие дула своих парализаторов.
Я поднял руки. "В этом нет необходимости", - улыбнулся я. "Ваше оружие не принесет вам пользы, сэр. Оно не представляет для меня угрозы".
Неужели они не видели, что я был самим собой?
"Держите руки так, чтобы мы могли их видеть, сэр", - сказал Гошал необычно мягким голосом. "Пожалуйста".
Я напугал их. Я видел беспокойство на их лицах. У одного из мужчин задрожал парализатор.
"Капитан Гошал!" - воскликнул Анназ, подскочив к палатинскому командиру. "В этом нет необходимости. Прикажите своим людям опустить оружие! Будь это Башанда Марло или нет, он не представляет для нас угрозы".
"Ты действительно думаешь, что это он, человек-птица?" спросил Гошал, держа правую руку наготове у кобуры своего собственного пистолета. Его взгляд метнулся к Анназу.
Ирчтани и сьельсины, оба… подумал я. Странно, что они, стоявшие дальше всех от меня, увидели то, чего не видели самые близкие.
"Вы пойдете мирно?" спросил Гошал.
Я не опустил рук. "Конечно". Я адресовал свои слова Кассандре, чья вера, единственная из всех собравшихся, имела для меня значение. "Это действительно я. Меня переделали, разве ты не видишь? Мое тело было разрушено ядом Капеллы. Тихий создал мне новое".
Неужели сомнения Кассандры развеялись, хотя бы на мгновение? Что-то в ее лице дрогнуло.
"Я пойду с миром, капитан Гошал. Я не собираюсь применять насилие ни к вам, ни к вашим людям. Мне понадобится каждый из вас, если мы хотим добраться до Воргоссоса."
"Воргоссос?" Эдуард встал между мной и станнерами Гошала, раскинув руки. Он пристально смотрел на меня. "Почему Воргоссос?"
"У Кхарна Сагары есть оружие, - сказал я, - корабль. На нем есть оружие, разработанное мерикани, оружие, способное уничтожить Наблюдателей".
Эдуард прищурился, глядя на меня. "Ты уверен?"
"Я сам видел это оружие", - сказал я.
Человек из АПСИДЫ опустил голову. На мгновение единственным звуком было шуршание фольги, обмотанной вокруг моей талии.
"Эдуард", - сказал я, впервые назвав его по имени. "Мы можем закончить то, что начали на Сабрате. Операция "Гномон" еще не завершена".
Музейный католик взглянул на Гошала. "Милорд, мы беглецы. Я боялся, что они убьют вашу дочь после того, что сделали с вами. Нам пришлось убить людей, чтобы сбежать из Форума, не говоря уже о дипломатических издержках. И это еще не все..."
Я не дал ему возможности закончить, сказав: "Наш долг не изменился".
"Если нас схватят…" Ему не нужно было этого говорить. Он схватил меня за руку и приблизился, так что я почувствовал его слова на своем лице. "Они казнят всех".
Я мог только кивнуть.
"Нас едва ли больше трех тысяч", - сказал Эдуард. "Меньше половины того, что мы взяли с собой на Сабрату. "Гаделика" - это транспорт для перевозки войск. Древний. У нас в трюме нет ничего, кроме оборудования".
Я почти ничего из этого не слышал. Я смотрел на него, удерживая его взгляд сквозь очки в оправе цвета слоновой кости, пока он не запнулся. "Ты мне веришь", - спросил я.
"Что?"
"Ты веришь, что я - это я", - уточнил я.
Эдуард отвел взгляд, почти смутившись. "Я читал твое досье, - сказал он, - видел видеозапись с Перфугиума и Береники”. Кроме того, я был бы дураком, если бы сомневался… - Он замолчал, опустив лицо. "Я верю в чудеса".
Я смотрел на него, не сводя глаз. "Твой бог этого не делал".
Эдуард улыбнулся, всего на мгновение. "Мой бог - единственный, кто может это сделать".
Что мне оставалось, кроме как улыбнуться ему?
"Отойди от него, Альбе", - велел Гошал. "Лорд Марло… если вы лорд Марло. Не могли бы вы проследовать за мной?"
Я положил руку на плечо Эдуарда и шагнул мимо него, обратно на линию огня. "Если вы так хотите, капитан. Я пойду на гауптвахту". Я опустил взгляд на свою импровизированную одежду. "Полагаю, вы можете послать за моей одеждой?"
"Мы найдем для вас что-нибудь", - пообещал Гошал.
Кассандра все не двигалась. Поравнявшись с ней, я спросил: "Ты навестишь меня?"
Она отвела взгляд. "Я ... si".
"Сюда!" Аристократический тон Гошала резанул по нам обоим.
Пройдя мимо сьельсинов и Ирчтани, оставив позади дочь и Эдуарда, я позволил проводить себя через бетонный двор к открытому "Аскалону". Мне пришлось поднять юбку из фольги до колен, чтобы не наступить на нее, пока я поднимался по трапу, а ветер, дувший от цилиндрического города-корабля, трепал мои слишком длинные волосы.
"Пропустите меня!" - воскликнул голос контральто.
Я остановился, и мой эскорт - четверо мужчин со станнерами наизготовку - встал рядом со мной.
"Дайте мне посмотреть на него!" Голос стал пронзительным. "Пропустите меня, я говорю! Это приказ, господа!"
Люди передо мной расступились, пропуская женщину с короткими рыжими волосами. Я не сразу узнал ее. На ней была черная офицерская форма, но она плохо сидела на ней, так как была явно скроена на более широкую фигуру. Пошатываясь, она вышла на открытое пространство в верхней части трапа и посмотрела на меня сверху вниз, лицо ее было белым, как у призрака.
"Адриан?"
Голос выдал ее.
"Селена?"
Она остригла волосы, срезав их по линии подбородка, словно мечом. Я не думал, что когда-либо раньше видел ее лицо ненакрашенным. И все же ее звание выдавало себя: золото на шее, кольца и браслеты на тонких руках, выглядывавших из-под офицерского кителя.
Нельзя было отрицать, кто она или кем являлась.
Она поднесла руку ко рту, широко раскрыв глаза. Она видела мою смерть, и даже больше, чем смерть, - она видела, как меня зверски убили. Я хорошо помнил тот ужас, который испытал, увидев, как Иршан так быстро разлагается подо мной на полу Большого Колизея. Я слишком хорошо помнил свою собственную гибель, свое отражение в зеркале, кровь, текущую из глаз, как слезы.
"Ты жив..." - произнесла она, не опуская руки. Какое-то чувство отразилось в ее глазах. Возможно, радость? Она задрожала. "Как ты можешь… быть...? Это ты?"
Я улыбнулся ей: "Не плачь из-за меня, Селена"
Ее плечи затряслись, и она, зажимая рот рукой, пошатываясь, спустилась по трапу ко мне. Я поднял руку, чтобы поймать ее, все еще держась за одеяло, прикрывавшее мою наготу. Она упала на меня, всхлипывая. Я прижал ее к себе, давая выплакаться.
До этого момента я совсем забыл, что она поцеловала меня, и сразу же застыл как вкопанный. И все же я крепко держал ее плачущую. Она увидела нечто ужасное, и я думал, что могу догадаться, что значили для нее прошедшие дни.
"Вы привезли ее с собой?" спросил я, проецируя свои слова на толпу. Я развернул ее немного, чтобы видеть остальных - Эдуарда и Кассандру, Гошала и ксенобитов. "Вы похитили принцессу Империи?"
"Она настаивала", - сказал Эдуард.
"Она настаивала?" повторил я. "Значит, все в порядке. Если она настаивала!"
Я едва мог поверить своим ушам. Они не только были вынуждены взорвать Форум, скрывшись на двух имперских военных кораблях; они не только поставили под угрозу зарождающиеся отношения с Латарранской монархией, но и похитили одного из собственных детей императора. Неудивительно, что напряжение на борту судна казалось таким высоким.
"Она, похоже, думала, что это помешает марсианам просто уничтожить наши корабли", - сказал Эдуард. "Я согласился".
Я посмотрел на женщину, рыдающую на моей голой груди. "Они бы… убили бы остальных", - пролепетала она сквозь слезы. "Я... не могла этого допустить". Один зеленый глаз уставился на меня сквозь растрепанные пряди ярко-рыжих волос.
Мои челюсти сжались. Позволив им сбежать, она подвергла жизни каждого мужчины и каждой женщины на "Гаделике" еще большей опасности. Альбе и Гошал - высокопоставленные офицеры и очевидные зачинщики заговора - были бы, несомненно, наказаны. Сьельсинов казнят, и ирчтани, скорее всего, вместе с ними. Младшие сотрудники могли выжить - в конце концов, они лишь выполняли приказ, - но могли и не выжить, а могли и заслужить свое собственное путешествие в Белушу.
"Ты постриглась", - неуверенно заметил я.
Селена поперхнулась. "Я... у тебя тоже все по-другому". Она держала одну мою прядь в почти бесчувственных пальцах. Лишь постепенно она подняла свое лицо к моему. Ее глаза были полны слез, покраснели и распахнулись так широко, что я подумал, что могу в них утонуть. Когда-то, возможно, я бы так и сделал. Теперь я испытывал к ней только жалость. И беспокойство. "Мы все изменились". Она моргнула. "Тебя ведь действительно нельзя убить, правда?"
"Не сегодня", - сказал я и улыбнулся ей.
Она подняла руку, чтобы осторожно коснуться моего лица, но отдернула белые пальцы. "Ты… твое лицо изменилось".
"Я знаю", - сказал я.
"Отойди от принцессы, Марло!" - раздался знакомый высокий голос.
Повернувшись от Селены, я увидел человека, которого надеялся увидеть, выходящим из ворот в конце бетонного двора с одним из своих офицеров в шлеме. Лориан шел с нарочитой поспешностью, которой я никогда раньше в нем не замечал. Трость он оставил, а офицерская фуражка с коротким козырьком, которую он носил, была надвинута почти на глаза, которые горели сосредоточенностью.
"Лориан!" Я двинулся ему навстречу.
Не сбавляя шага, маленький генерал-комендант выхватил из кобуры вольфрамовый пистолет-игломет изысканной работы и выстрелил прямо мне в грудь.
Игломет выстреливал тонкий болт из полированного вольфрама - длиной с кончик большого пальца человека и шириной не больше зубца столовой вилки - со скоростью, во много раз превышающей скорость звука. Я знал его тип. Болт имел форму таблетки, сужающейся с обоих концов и закругленной так, чтобы кувыркаться в воздухе, поворачиваясь, чтобы пронзить все, во что он врежется, со звуком, похожим на раскаты грома.
В меня она не попала, хотя и прошла навылет через мою обнаженную грудь.
Лориан не остановился.
Игломет был полуавтоматическим, и ему приходилось нажимать на спусковой крючок пальцем каждый раз, когда он стрелял. Я насчитал семнадцать выстрелов, прежде чем добрый командир оказался в десятке шагов от меня. Он ни разу не моргнул. Он остановился примерно в десяти футах от меня и, прицелившись мне в лицо, приготовился выстрелить в последний раз.
Я поднял руку.
Время остановилось, и стрела ударила в рампу у меня за спиной, выбив сноп искр.
Офицер, стоявшая по правую руку от Лориана - высокая, худощавая женщина с волосами почти такими же белыми, как у самого Лориана, и черным металлическим имплантатом на правом виске и вдоль скулы под одним ярким глазом - в ужасе наблюдала за происходящим.
"Ты закончил?" раздраженно спросил я.
Остальные стояли неподвижно и молча.
Лориан выстрелил снова.
Вольфрамовый болт прошел сквозь мою грудь и ударил в рампу за спиной, не оставив следа.
"Теперь закончил", - сказал маленький человечек, по-волчьи ухмыляясь.
"Mère de Dieu!" взвизгнул Эдуард, поспешно встав между нами. "Какого дьявола вы творите?"
"Если встретишь Артура-Будду, - усмехнулся Лориан, убирая в кобуру свой игломет, - убей его".
"Не думаю, что старые мастера имели в виду именно это", - сказал я.
"Ты - это действительно ты", - сказал Лориан, широко улыбаясь.
"Я - это действительно я".
Маленький человечек развел руками. "Ты сукин сын!"
"Ты стрелял в меня, Аристид!"
"Я должен был убедиться, не так ли?" - сказал он и обнял меня. "Они сказали, что ты умер!"
"Они много чего говорят", - усмехнулся я, хлопнув мужчину по спине.
Я почувствовал силу в теле Лориана, которой раньше не было. Всю свою жизнь этот человек был пугалом, сделанным из бумаги, соломы и прутьев. Сейчас он казался человеком из железа, и, возможно, так оно и было.
"Это ведь были не только нервные имплантаты?" спросил я.
"Я же сказал, что со мной кое-что сделали". Лориан отстранился и ударил меня по руке. "Ты должен обьяснять. Что, черт возьми, произошло?"
"Тихий", - ответил я.
"Опять?" Лориан посмотрел на собеседника, на его лице отразилось раздражение. "Ты знаешь, Адриан, большинство людей умирают, когда их убивают!"
Я усмехнулся в тон ему. "Когда-нибудь я сделаю это правильно". Я посмотрел на город над головой, забыв о Гошале и своих страхах. "Это твой корабль?"
"Туманный Странник", - кивнул Лориан. "Мы захватили его, сражаясь с Возвышенными при Абзири. У нас в Великой армии около тридцати кораблей такого класса, плюс свободные капитаны. Есть тысячи кораблей поменьше".
"Для чего все это?" спросил я, наблюдая за мужчинами и женщинами, прогуливающимися по крыше на дальней стороне длинного солнца. "Гарендот ведь собрал эту армию не только для того, чтобы помочь Империи против сьельсинов".
Ответила женщина справа от Лориана. "Не только".
Я посмотрел на нее и впервые заметил черные нити, расходящиеся от имплантата под ее бледной кожей, так похожей на кожу Лориана.
Лориан поднял руку, призывая к миру. "Адриан, это мой главный офицер Службы безопасности, капитан 2Мэйв Гамма А27 из Сопряженных".
"Два… Мэйв?" Я повторил странное имя и повернулся к таинственной женщине-демониаку. "Сопряженные?"
"Полагаю, вы назвали бы нас варварами", - ледяным тоном произнесла женщина.
"Возможно, я бы так и сделал", - парировал я. "Лориан?"
Генерал-комендант вернулся. "Достаточно, 2Мэйв". Он посмотрел на меня, положив одну руку на игломет, висевший у него на поясе. "Ты слышал наши условия на совете. Контроль над Норманскими звездами. Вот почему мы собрали нашу армию".
Я кивнул, вернув свое внимание к лицу Лориана. "Куда мы идем?"
Бесцветные глаза Лориана долго смотрели в мои. Наконец он моргнул. "В Латарру".
"Латарра?" Почему-то эта мысль не приходила мне в голову, ни разу.
"Я должен был вернуться с Форума с договором", - объяснил Лориан.
"Вместо этого у меня есть ты" Лориан пронзил меня взглядом, острым, как лезвие его игломета. "И принцесса". Он взглянул на Селену и, приподняв фуражку, поправил ее на голове. "Нам придется довольствоваться тем, что есть, но ты…" Он ткнул в меня пальцем, совершенно не смущенный моим появлением и возвращением. "Тебе придется рассказать мне все".
ГЛАВА 43
САМ СЕБЕ ТЕСЕЙ
Здесь я сделаю паузу. Оставим на минуту остальных, как я оставил их всех во дворе у причаленного судна. Гошал боялся меня, как и его люди. Они, несомненно, просмотрели бы видеозапись с систем безопасности "Гаделики", нашли момент моего возвращения в шлюзе. Я догадывался, что они решат, что я просто появился, что в один момент они будут смотреть на запись пустого шлюза, а в другой - найдут меня, свернувшегося калачиком на холодном металлическом полу, голого и потерянного.
Коммандер 2Мэйв тоже боялась меня, хотя в ней этот страх был смягчен отвращением. Я ничего не знал о ее людях - этих Сопряженных, хотя по названию догадался, что ее имплантаты не просто привлекают внимание. Они наверняка принадлежали к какой-то расе экстрасоларианцев, одному из бесчисленных кланов и культур, о которых мы в Империи почти ничего не знали.
Сьельсины и ирчтани, напротив, не испытывали страха. Для сьельсинов я был
Благодаря этому примитивному пониманию их глаза были более открыты для истины того, что я пережил. Гошал и его люди, и в какой-то степени даже моя родная Кассандра, считали, что знают слишком много, чтобы поверить. Я был каким-то экстрасоларианским изобретением, как говорила сама Кассандра. Клон или симулякр голема, предназначенный для насмешек или подавления духа, или часть какого-то хитрого и абсурдного заговора. Их образование ослепило их, и они не замечали того, что ясно видели Рамантану и Анназ.
Я вернулся из мертвых.
И все же Селена видела это. Селена, одно присутствие которой лишало жизни всех мужчин и женщин на "Гаделике", а возможно, и всех на борту "Туманного Странника" Лориана. Но, по правде говоря, она похитила себя сама, настояла на том, чтобы ее взяли с собой, чтобы Кассандра, Эдуард и остальные спаслись. Воспоминания о ее поцелуе преследовали меня, о ее рыданиях на моей голой груди, а больше всего - о моих видениях. Сколько раз я видел нас вместе? Себя на троне, Селену у моих ног?
Было ли это будущее, к которому мы сейчас стремились? Или это лишь одна из возможностей, причем весьма отдаленная?
Что толку в моих видениях, если они показывали лишь бесконечное множество возможных вариантов будущего? Какая разница между моими видениями и мечтой любого человека о завтрашнем дне?
Эдуард верил. Он удивил меня, пожалуй, больше всех - удивлял еще на Сабрате. Он, казавшийся поначалу образцом имперского винтика, оказался обладателем тайных глубин и чистой и честной преданности. После моей смерти он спас Кассандру и Ниму из огня, пожертвовал своей жизнью и своим положением чтобы спасти их. Я велел Селене идти к нему, к Лориану… и она пошла.
Я лишь молился, чтобы этого было достаточно, мог лишь молиться в тот момент.
И Эдуард ответил. И Лориан.
Лориан...
Как он изменился! Это был уже не тот хрупкий скелет мужчины-ребенка, который сопровождал меня через столько опасностей. Экстрасоларианская практика наконец-то дала ему тело, соответствующее энергии его сердца, и те качества упорства и твердости духа, которые были присущи этому человеку в отчаянные моменты, казалось, стали им самим. Именно эти добродетели заставили его нажать на курок. Будь я мошенником, я бы умер там, сраженный иглой Лориана.
Он действовал и доказал - по крайней мере, к своему удовлетворению, - что я настоящий.
Но все же оставалась Кассандра. Кассандра, которая не верила, что я - это я. Кассандра, которая боялась меня так же, как боялся меня Гошал. Которая боялась того, кем я мог стать. Если бы она действительно верила, что я был каким-то изобретением их хозяев-экстрасоларианцев, то демонстрация Лориана ничего для нее не значила.
А на самом деле... ее вера - это все, что имело значение. Из всех людей в этом разрушающемся мире, ее лицо было единственным, которое я жаждал увидеть. Ради нее я сражался, ради нее я вернулся, чтобы сражаться. Ради нее, и ни ради кого другого. Даже не ради Тихого, несмотря на все его дары.
Мне нужно было, чтобы она поверила, чтобы знала, что я - это я. Что я вернулся.
Для нее. Ради нее.
Люди Гошала доставили меня на "Аскалон", надежно укрытый в трюме "Гаделики". Они ждали у двери моей старой каюты, пока я входил в нее и искал свою одежду. Я молился, чтобы у Нимы хватило здравого смысла спасти мой меч, пояс со щитом и некоторые другие ценности, когда они с Кассандрой бежали с Эдуардом и Селеной.
"Я ненадолго", - сказал я мужчинам, и дверь с шипением закрылась за мной.
Старая комната была такой же, какой я ее оставил, когда мы только прибыли в Форум, и на всем лежала пыль. Тем не менее лампы ожили при моем появлении, осветив это тесное серое помещение с вытертым ковром и металлическими приборами. Мои легкие вдыхали память лет, вспоминая одиночество того жалкого, одинокого путешествия из Эуэ в Колхиду, те теплые ночи, когда Валка был рядом со мной до и после этого.
Некоторое время я стоял неподвижно, не зная, с чего начать. Хотелось плакать, хотелось спать, хотелось не двигаться. Столько всего произошло со мной за, казалось бы, такой короткий промежуток времени.
Дрожащими пальцами я снял с себя юбку из фольги, и она упала на черный ковер.
Я посмотрел на себя в зеркало в ванной. Отражение, которое я увидел в стекле яслей той бедной женщины, было каким-то ледяным и искаженным. Здесь же все было ясно и понятно.
Из полированного стекла на меня смотрел человек, который был и в то же время не был мной. Какой он был молодой и худощавый! Но широкоплечий и с сильными руками! Его волосы ниспадали на плечи почти до ребер, струясь волнистыми каскадами там, где раньше были прямыми и непокорными, обрамляя лицо, которое было совсем не таким, каким я его помнил в юности. Не совсем таким.
Человек в зеркале походил на то отражение, которое я знал всю свою жизнь, лишь настолько, насколько может походить образ человека, нарисованный по памяти к фотографии. Словно какой-то художник, только слышавший о Адриане Марло, попытался высечь его заново из нового камня. Пропорции моего лица изменились. Там, где раньше у меня было длинное и заостренное лицо с острым носом и подбородком, лицо, смотревшее на меня из этого зеркала, было идеально сбалансированным, с тонким прямым носом, сильным лбом и ярко выраженными скулами. Я все еще была узнаваем - фиалковые глаза были моими, а легкий изгиб бровей напоминал о сатире, о котором я так часто думал, сталкиваясь с собственной внешностью, - но я стал более ясным, как будто какой-то алхимик очистил саму мою сущность.
Я выглядел так же, как Рагама, его лицо было воплощением математической точности. Любой из великих скульпторов императорского двора, действующих в великой классической традиции, мог бы создать такое лицо, настолько точной была его симметрия, настолько идеальными были его пропорции.
Я обнажил ровные белые зубы и улыбнулся.
Это была не моя улыбка.
Кривая асимметрия Марло исчезла. Небольшая неровность мускулатуры, создававшей эту улыбку - отпечаток наталистов, разработавших линию моей семьи, - была исправлена.
Это испугало меня больше, чем что-либо другое.
И все же я знал это лицо, видел его раньше.
Это было лицо, которое я видел в своих видениях, лицо того другого Адриана, который стоял на мостике "Демиурга" и произносил те ужасные слова.
Дрожа, я коснулся плеча - правого плеча, разорванного в агонии на стенах Дхар-Иагона, - коснулся его рукой, которую когда-то регенерировал Кхарн Сагара, накладывая новую плоть на адамантовые кости.
Не было ни боли, ни ощущения глубокого онемения, когда я сжал эту руку в кулаке. Не было никаких признаков того, что два последних пальца правой руки были восстановлены благодаря стараниям Элкана.
Я повернулся, чтобы посмотреть на свою спину. Толстые полосы шрамов от ударов плетью, которые полосовали меня от плеча до ягодиц, исчезли.
Я почувствовал, как бешено колотится мое сердце.
Я был уже не тем Адрианом, который умер на руках у Селены. Или был? Воспоминания о нем остались во мне, как и воспоминания о тех днях, что предшествовали первой смерти на борту "Демиурга". Но человек - это нечто большее, чем его воспоминания. Он - и его тело тоже, а это тело не было и не могло быть тем же самым телом, которое я потерял.
Но тогда… тело человека не является одним и тем же веществом всю его жизнь. Большинство клеток в теле человека обновляются - заменяются каждые несколько лет. Зубы, которые я выплюнул на пол марсианской ванны, - это не те зубы, с которыми я вышел из родильного инкубатора. Они выпали и были заменены полдюжины раз за всю мою жизнь. Даже в тех клетках, которые не подлежат замене, - клетках сердца и мозга, остающихся для большинства людей на всю жизнь, - атомы изменились. Частицы углерода и кислорода, водорода и азота, кальция, фосфора, калия и всего остального исчезли, полностью сменяясь каждые несколько лет, так что атомы, которые были Адрианом Марло, были в воздухе, которым он дышал, в воде, которую он пил, в предметах, которых он касался, и в людях.
Человек - не материя, а феномен, волна, разбивающаяся о безбрежную вселенную.
Сила.
И эта сила не изменилась.
Этой силой был я.
За дверью каюты послышались голоса.
Поспешно отойдя от зеркала, я отыскал ящик, где хранилось нижнее белье, выбрал пару и надел их как раз к тому моменту, когда дверь закрылась.
"Милорд?" - вмешался один из стражников.
"Пропустите меня, я говорю!" - раздался второй голос, полный раздражения и со знакомым джаддианским акцентом. "Доми, это я! Нима!"
"Пропусти его, стражник!" велел я, поворачиваясь лицом к двери.
Старое знакомое лицо было лучом света в темном колодце.
Слуга Немрутти щелкнул пальцами одному из двух стражников и бочком прошел в открытую дверь. Нима был одет в знакомую белую тунику, жилет и свободные шаровары, которые он так любил, но на его широком квадратном лице застыло совершенно незнакомое и неуместное выражение радости.
"Это вы!" - воскликнул он и сморгнул слезы. "Да будет доволен Господь, Ахура Мазда, этой моей молитвой! Хвала ему! Видеть Вас снова в добром здравии, Доми, после..." Он вытер глаза. "После того, как я видел вашу смерть!"
"Я помню", - сказал я. "И принцесса".
"Это действительно вы?" спросил Нима, шагнув вперед.
Я обнял его. "Это я, Нима".
"Хозяин!" - всхлипывал джаддианский гомункул, уткнувшись мне в плечо. "Это было ужасно, так ужасно… что произошло..."
Я отстранился, положив руки на плечи слуге. "Не будем больше говорить об этом, добрый Нима. Все кончено, и я здесь".
Глаза Нимы, казалось, впервые сфокусировались на моем лице. "Доми!" Он моргнул. "Вы изменились!"
"Я обновился", - сказал я. "Но остался собой". Я опустил взгляд на свою почти наготу. "Кое-что из моей одежды осталось, не так ли?"
Этот вопрос заставил дворецкого вернуться к делу, и он резко вздохнул. "Конечно, лорд". Он поспешил к шкафу, встроенному в стену каюты, и достал оттуда белую рубашку, застегивающуюся на левой стороне шеи. Я натянул ее, выбрав расклешенные брюки в стиле для верховой езды, которые Нима выдал мне следом, со знакомой красной полосой по внешнему краю.
"Здесь должна быть запасная пара сапог", - сказал маленький человечек, приседая, чтобы открыть нижнее отделение. Конечно, Нима выпрямился, держа в руках пару самонадевающихся сапог, подогнанных под мои икры. Я позволил Ниме застегнуть манжеты на лодыжках и надеть сапоги один за другим. Шнурки, спрятанные между внутренней подкладкой и внешней кожаной оболочкой, затянулись.
"Мы уходили в такой спешке", - беспокоился Нима, отступая назад и осматривая меня. "Принцесса, вы понимаете, ужасная женщина. Ужасная. Она не позволила мне остаться, чтобы собрать все необходимое. Ваши книги, хозяин! Все ваши книги! Если бы она дала мне хотя бы минуту, я, возможно, собрался бы с мыслями, возможно, спас бы больше, чем сделал. Но девушка. Кассандра вернулась. Я не хотел, чтобы она видела ваши… ваше тело. Но она настояла! И принцесса сказала, что мы должны немедленно отправиться с ней. Она привезла шаттл, и мы позвонили агенту Альбе, и все такое, и тому… маленькому человечку. Аристиду".
"Нима!" Я поднял руки, призывая к тишине, и слуга, запинаясь, остановился. На вешалке в шкафу висело множество черных туник. Имперский военный стиль. Двубортные, застегивающиеся на левую сторону по кавалерийской моде, с двумя серебряными петлицами на воротнике, на котором выгравировано императорское солнце. Я достал один из них, посмотрел на него, но не стал надевать. Бросив его на кровать, я сел рядом с ним, и пряди черных волос рассыпались по плечам.
"Филактерий Валки..." Слова вылетели у меня на одном дыхании. "Значит, он потерян?"
И мой кусочек скорлупы Тихого, того самого яйца, которое я видел в церкви на вершине холма в далеком Ллесу. И меч Гибсона.
"Прошу прощения, хозяин, - сказал Нима, - но я не говорил, что ничего не спас! Именно поэтому я здесь". Он принялся возиться с другим ящиком. "Я оставил здесь ваши вещи. Я... не знал, что с ними делать. Я думал... подумал, что мог бы отдать их девушке. Но теперь вы здесь, а времени прошло так мало".
"Два дня", - сказал я, - "да, я знаю".
"Я не могу поверить, что вы живы, господин!" произнес Нима и, повернувшись, подал спасенное.
Он протянул мне пояс со щитом. В свете каюты поблескивал изрядно потрепанный механизм излучателя - посеребренный диск на расстоянии ладони от пряжки. На ремне висел меч Гибсона и пустая кобура, в которой мог храниться станнер или другое оружие.
Улыбаясь, я взял его, и когда это сделал, Нима потянулся к своему горлу, вытаскивая знакомую платиновую цепочку толщиной с волос. "Мне пришлось ее почистить, - сказал Нима. "Смыть кровь, но и оболочка, и кулон не пострадали".
Настала моя очередь вытирать слезы с лица.
И филактерий Валки, и панцирь Тихого свисали с петли, которую Нима стянул через голову и протянул мне.
Я схватил его. "Да благословит тебя твой бог и все остальные, Нима, - воскликнул я, прижимая парня к себе. "Ты лучший слуга, чем я или любой другой человек могли бы мечтать". Отступив, я забрал у него ожерелье и сжал в кулаке раковину и кулон в виде полумесяца.
Как я мог сомневаться в том, что я тот самый человек?
Я был лишь Кораблем Тесея, как и все мы, и я был самим Тесеем, и только самим собой. Боль была все та же, боль там, где должна была быть Валка.
Там, где когда-то были все мои друзья.
"Я должен закончить", - произнес я. "Впереди еще много работы".
ГЛАВА 44
ТУМАННЫЙ СТРАННИК
Рука лежала на столе передо мной, ее длинные кости, наполовину затянутые в белую ткань, казалось, почти резонировали в моем сознании, когда я смотрел на них. Они были из адаманта, черного, как кости самой Ушары. Они были полыми, но я всегда думал, что они ребристые. Вместо этого они представляли собой решетку неправильных геометрических форм, состоящую из наноуглеродных трубочек, переплетенных между собой в виде плечевой кости, локтевой кости, лучевой кости, пястных костей, фаланг и всего остального - все это удерживалось вместе связками из наноуглеродной проволоки.
Я никогда не видел их, хотя они так долго путешествовали со мной.
Они напомнили мне кости Ушары, такие мрачно поблескивающие.
Я сжал свою новую левую руку - руку из плоти - новой правой. Как ни старался, я не мог выразить это чувство, чувство перемещения, нереальности, навязанное мне этими костями. Что заставило Ниму принести их вместе с моим кулоном и терминалом, когда мое старое тело превратилось в слизь, я сказать не могу. Но он сделал это, отмыл от крови и растворенного мяса и завернул кости в белый шелк.
Интересно, что с ними теперь стало. Они сейчас у Кассандры? Или Лориан сохранил их? Унес ли их Эдуард в более отдаленные края? Попали ли они на Джадд, чтобы быть помещенными в шкатулку из алюмостекла и золота с драгоценными камнями? Или их сохранил Басандер Лин? Для него и его последователей эта рука была бы священной реликвией.
Идолом. Иконой.
Божеством.
Черная рука Пожирателя Солнца.
"Итак, мы покинули Сабрату, - произнес я наконец, закончив свой рассказ, - и отправились на Форум. Я надеялся застать императора там, но, как ты знаешь, он остается в провинциях".
"Укрепляет оборону Империи, да", - сказал Лориан Аристид, разглядывая меня через стол из черного стекла. С одной стороны стоял чайник с каким-то ярко зеленым чаем, и пока говорил, Лориан налил его немного в стакан молока со льдом, освежая свою чашку. Он предложил мне то же самое, но я жестом отказался, так и не притронувшись к своей. "Так говорят".
"Ты сомневаешься в этой истории?" спросил я.
"Я во всем сомневаюсь", - кивнул Лориан. "Вот почему я еще жив".
Я молчал, глядя, как Лориан помешивает чай платиновой ложечкой. За его спиной открывалось окно на цилиндрический город, заполнявший внутреннее пространство "Туманного Странника". Мы находились высоко в носовой части, выглядывая наружу сквозь стену, образовывавшую один конец огромной трубы, достаточно высоко, чтобы сила тяжести была примерно вдвое меньше, чем на окружности корабля. "Туманный Странник" был кораблем, который вращался вокруг своей центральной оси, имитируя гравитацию, и поэтому, чем ближе он приближался к этому ложному, флуоресцентному солнцу, тем меньше становилась гравитация. У него не было подавляющего поля, а в отсеке мостика за конференц-залом гравитация вообще отсутствовала.
При всех своих чудесах это место вызывало ощущение клаустрофобии. Весь город был замкнут, без связи с внешним пространством. Целый мир, запертый в бутылке. Несмотря на весь этот воздух и деревья, растущие на серых террасах и, казалось, свисающие из садов в небесной части города, дышать было трудно.
"Этот… Наблюдатель. Почему ты мне не сказал?" Эти бесцветные глаза смотрели на меня, словно взвешивая.
"Ты бы мне поверил?" спросил я. Лориан усомнился в остальной части моего рассказа, усомнился в самом моем присутствии, скорее застрелил меня, чем поверил.
Маленький человечек что-то проворчал в знак отрицания. "Знаешь, - сказал он, - мне всегда было интересно это место… в том мире сьельсинов. Значит, это действительно был череп? Я полагал, что он искусственный, что Бледные или эти… Вайарту построили его. Ничего такого большого не должно существовать".
"Я знаю, - сказал я, - это противоречит многим нашим представлениям о том, что мы знаем".
"Это нарушает основы физики, Адриан", - сказал Лориан, прищурившись, - "не то чтобы ты был любителем поговорить". Он допил чай, оперся локтем о край стола и подпер кулаком подбородок. "Что он может делать? Наблюдатель, я имею в виду. Что с ним сделают сьельсины?"
"Это неправильный вопрос", - сказал я. "Ты неправильно его ставишь. Вопрос в том, что он собирается делать с сьельсинами?"
Лориан отмахнулся от этого рукой. "Я имею в виду, на что он способен? На широкомасштабные разрушения, конечно. Но какого рода? Как оно работает? И как нам его убить?"
"Есть оружие Персея".
"Но у нас нет спецификации", - сказал Лориан.
"Альбе мог бы", - сказал я.
Другой мужчина жестом разрешил. Я чувствовал его раздражение и волнение. Я не ответил на его первоначальный вопрос. "Я не знаю всего, на что он способен", - сказал я. "Лориан, он срывал с неба целые корабли, десятками разрывал людей на куски. И он был слаб, умирал от голода… а в полную силу?"
Я только покачал головой.
"Вот почему мне нужно отправиться на Воргоссос".
Генерал-комендант нахмурился, все еще опираясь на кулак. "Да… чтобы найти Кхарна Сагару. Почему ты думаешь, что у него есть оружие, предназначенное для убийства этих тварей?"
Слова Тихого звенели у меня в ушах. "Я видел его", - сказал я наконец и взял чашку, чтобы скрыть внезапную непрочность своих притязаний.
Маленький человечек рассмеялся, и я поставил свою чашку с силой, достаточной для того, чтобы горькая жидкость выплеснулась через край на блюдце. "Ты спросил, - сказал я, сразу же осознав, что мои волосы стали еще длиннее, а нестриженые ногти впиваются в ладонь левой руки. "Но ты меня не понял, Лориан. Я уже бывал там. Ты знаешь это. Я видел это оружие. Своими глазами". Я указал на свое лицо, чтобы подчеркнуть это. "Оно не было создано для этой цели, но оно сослужит свою службу". Тогда я рассказал ему об оружии, созданном Колумбией и ее детьми, - машинах массового уничтожения, террора и власти, способных изменить мир и еще больше нарушить законы природы. Существовало холодное оружие, способное разрушать планеты и звезды. Оружие, способное полностью уничтожать материю и энергию, нарушая тем самым самый фундаментальный из общепринятых законов.
Когда я закончил, Лориан кивнул и поднял руку. "Я понимаю тебя. Но как ты планируешь этого добиться, и если ты действительно этого добьешься… как ты предлагаешь заставить этого Кхарна Сагару сотрудничать?"
"Я не знаю", - признался я после долгого молчания. "Я надеялся, что твой монарх окажется полезным в этом отношении. Мы ведь отправляемся на Латарру, не так ли?"
"Да", - Лориан покрутил чашку с молоком на блюдце и погрузился в задумчивое молчание. "Мой монарх..." За его спиной свет огромного луча, служившего Страннику солнцем, отбрасывал серые тени между спицами башни, удерживавшими ее на месте. Я наблюдал, как один из шаттлов экипажа взлетел с поверхности под нами, поднялся - и затем опустился - на город на противоположной стороне. "Неужели ты не понимаешь, в какое положение ты меня поставил?" Его голос внезапно стал ломким. "Этот Совет был первым в истории человечества, когда делегация экстрасоларианцев была принята на Форуме. Ты слышишь меня? В первый раз".
Я удивленно откинулся назад. "Этого не может быть".
"По крайней мере, первый на памяти живущих", - ответил Лориан, временно уступая, хотя его уступка была весьма кстати. "А ты помнишь другие времена? Ты когда-нибудь находил что-нибудь в своих книгах?"
Я признался, что нет.
"Ты понимаешь, что натворил?" несколько несправедливо спросил Лориан. "Спасая твою дочь и этого слугу, не говоря уже о похищении принцессы, я сделал нас агрессором на новом театре военных действий! Это черные вести, которые я несу своему монарху. Мрачные вести и провал..."
"И меня", - добавил я. Генерал-комендант, как я слишком хорошо знал, начинал злиться. Я должен был остановить его.
"И тебя!" Лориан почти усмехнулся и ткнул длинным скрюченным пальцем в мою сторону. "Но я больше не твой слуга, Адриан. Я отсидел свой срок, попав в ад!"
"Тогда почему ты спас Кассандру?" спросил я.
"Потому что я твой друг, и ты попросил!" рявкнул Лориан, срываясь на крик. "И потому что ты поступил бы так же!"
Его слова задели что-то во мне, и я отвел взгляд. После долгого и напряженного молчания мне удалось подавить свои эмоции и предложить: "Тебе следует связаться с императором напрямую, если сможешь. С принцем-канцлером Аврелианом, если не сможешь".
"Почему?"
"Капелла действовала в одиночку", - пояснил я. "Ты же знаешь, какие они. С момента твоего прибытия они преследовали меня, убежденные, что мы с тобой в сговоре".
"Что мы, конечно, подтвердили", - фыркнул Лориан.
"Но они думают, что я мертв", - сказал я. "Если ты позволишь мне связаться с Императором - мне и Селене, - мы сможем возобновить переговоры. У вас все еще есть телеграфный прибор. Ваше следящее устройство. Империя захочет заключить сделку".
Лицо Лориана дернулось, на нем появилась слабая тень улыбки. Только шевеление черных нервов на губах выдавало его. "Возможно, ты прав".
"У них есть все основания для этого", - сказал я. "Именно Капелла желает, чтобы эти переговоры провалились. Сама Империя не может позволить им провалиться".
Генерал-комендант надолго задумался, поворачивая чашку с чаем на блюдце, словно техник, отвинчивающий колпачок особо хрупкой взрывчатки. "И в обмен на вашу помощь в возобновлении диалога", - начал он.
"Мне нужен Воргоссос", - дополнил я. "Или дорога к нему. Ваш капитан Эйдхин провел меня туда в первый раз, на борту своей "Загадки Часов".
Лориан удивился. "Я этого не знал".
"Должен же быть кто-то из вашей элиты, кто знает дорогу", - сказал я, сразу же преисполнившись решимости. "У меня должно быть это оружие".
Тот кивнул и, не говоря ни слова, поднес чай к губам.
Мы долго сидели так, Лориан потягивал чай. Я наблюдал за тем, как за его спиной разворачивается город. Хотя мы вращались вместе с ним, мне казалось, что с нашего места я лучше понимаю природу города-корабля. Возможно, дело было в том, что ложное солнце и затянутое сеткой небо были так близко.
"Сколько человек у тебя в подчинении?" спросил я, глядя на здания.
"Я не пойду с тобой", - сказал Лориан. "Ты сам захотел спросить".
Я ничего не сказал.
Лориан откинулся на спинку стула. Его длинные, совершенно белые волосы были заплетены в одну свободную косу, перекинутую через плечо. Внезапно я вспомнил сэра Гектора Оливу, достойного молодого человека, который тайно доставил меня из Колхиды в Несс, а оттуда в Картею. Он носил свои прическу в ксенофильском подражании сьельсинам. Так странно, что это вошло в моду.
Я сразу почувствовал себя очень старым.
Собирался ли я попросить Лориана вновь посвятить себя моему делу? Он сказал, что больше не является моим слугой, и это было правдой - он был гораздо большим. То, что он оставался моим оруженосцем, стало для него формальностью, которую легко упустить из виду.
"Мое место рядом с Монархом", - сказал он, не отрывая взгляда от моего лица.
"Он должен быть великим человеком, чтобы внушать тебе такое доверие", - ответил я.
Кален Гарендот. О самозваном Монархе ходили слухи на протяжении всей моей долгой жизни, как о гиганте, маячившем на полях карты. В Империи говорили, что он отпрыск какого-то отступнического дома, некогда могущественный лорд Империи, затерянный среди варваров. Некоторые говорили, что он был интусом, гротескным существом - то гигантом, то карликом. Одни говорили, что у него четыре руки, другие - что у него вообще нет конечностей. Другие говорили, что он женщина или андрогин в стиле лотрианских новых людей.
Ничего из этого не соответствовало действительности. Я видел голографические изображения этого человека, сделанные несколько веков назад. На них был изображен высокий красивый мужчина - черноволосый и бледный, его глаза были скрыты за очками с золотыми зеркалами. Убийца, которого император послал убить монарха, сказал, что этот человек был химерой, что почти вся его смертная плоть была срезана и заменена тонкой техникой.
Убийца не справился со своей миссией, и Монарх вернул его Империи - не без головы, а всего лишь в виде головы. Еще живую голову бедняги отправили в Форум, подключив к какой-то отвратительной машине. Аппарат нагнал воздух на голосовые связки парня, и тот рассказал все, что видел, и принес с собой предупреждение: Империя не должна вмешиваться ни в его дела, ни в его владения. Он прекрасно понимал, что Империя, столкнувшись со сьельсинами, с одной стороны, и лотрианцами - с другой, не может рисковать открытием третьего театра военных действий.
Империя прекратила всю свою деятельность на нормандских просторах, и второго покушения на жизнь самого монарха предпринято не было.
"Он…" Лориан поднял руку, словно отгоняя дым. "...как ты, я думаю. Нет никого похожего на него, если ты меня понимаешь. У вас есть что-то общее". Осознав это кажущееся противоречие, Лориан пожал плечами и опустил руку. "Он строит на Латарре новый мир, Адриан. Новый порядок. Лучший. Там нет ни палатинов, ни плебеев - ни экстрасоларианцев, ни имперцев. Каждый волен возвыситься в соответствии со своими способностями, со своими заслугами. Если бы я остался в Легионах, я бы никогда не поднялся дальше, чем уже поднялся. Я уже говорил тебе однажды: если бы не ты, я был бы прикован к столу Беллера до самой смерти. Там для меня не было места. На Латарре я нашел свое место. Свое собственное!" Он постучал себя по груди, где на черном габардине поблескивал латарранский сокол, вышитый золотом. "Генерал-комендант! Я. Если бы только мой лорд-отец мог видеть меня сейчас…"
Это было совсем не похоже на человека, которого я знал, и я так и сказал. "Я никогда не считал тебя человеком, который жалеет о своем положении, Аристид".
"Я выполнил свой долг, - сказал он, - но теперь я могу сделать гораздо больше. Ты этого не видел, Адриан! Белое солнце, сияющее над Цитаделью Монарха по утрам! Печатный город! Столбы пара, поднимающиеся по всему Лабиринту! Экстры и простые люди, дриады, химеры, гомункулы - все братья и свободные!"
"Ты говоришь об этом как о рае", - сказал я, протягивая руку, чтобы коснуться пальцев своей бывшей руки.
"Так и будет", - сказал он. "Скоро ты сам все увидишь."
Я долго смотрел на Лориана. В его глазах был свет, огонь и пылкость, которых, как мне казалось, я никогда в нем не замечал. Он был живым человеком, бодрствующим и горящим обещаниями о завтрашнем дне, о том завтрашнем дне, который он построит.
"Ты мог бы поселиться там", - сказал Лориан, заметив мое молчание. "Когда все закончится. У меня будет поместье, и я стану полноправным лордом. Вы могли бы переехать жить туда, ты и девочка".
"Мы забегаем вперед", - сказал я, а сам подумал о своем доме на острове Альбулкам, о черной горе Гефест и сияющих по ночам джаддианских морях. Я думал также о Селене и о поцелуе, который она никогда не должна была мне дарить.
Я снова видел себя сидящим на Солнечном троне, снова молодым и сильным. На меня смотрело мое собственное отражение в черном стекле стола. Я знал, какое будущее ждет меня впереди.
"Ты действительно думаешь, что Империя вернется за стол переговоров?" - спросил Лориан.
"А какой у них выбор?" ответил я. "Вы раскрыли огромную брешь в системе безопасности. Ни один телеграф не защищен. Теперь они это знают, и если бы не другая причина… они пойдут на сделку".
Лориан нахмурился, помешивая свой чай с молоком в стакане. "Они могут просто напасть. Они уже пытались убить Монарха".
"Он торговал с МИНОСом, Лориан", - сказал я.
Это, похоже, застало маленького генерала врасплох. Его глаза расширились.
"Ты не знал?" спросил я. "Латарра предоставила им подопытных для станции "Ганелон"".
"Чума?" Лориан нахмурился. "Ты никогда не говорил мне об этом".
"Это не имело отношения к нашей миссии", - заметил я, и когда Лориан не ответил, добавил: "Возможно, твой Монарх не тот, за кого себя выдает".
Генерал-комендант внезапно встал и повернулся спиной к окну, его узкие плечи выделялись на фоне окружающего города. "Это война, Адриан", - сказал он наконец, выпрямившись. "Каждый из нас притворяется, что борется за справедливость, за Землю или за богов. но на самом деле каждый борется только за себя. Сьельсины ничем не отличаются. Им нужно есть. В конечном счете, важно лишь то, что мы победим. Как мы победим, будет решено позже, чтобы можно было сказать, что мы сражались с честью".
"Ты ведь не веришь в это", - сказал я.
"Конечно, верю", - ответил он. "И ты тоже. Потому что это правда".
"Сьельсины - чудовища, Лориан", - уточнил я. "Мы не такие. Ты знаешь это".
"И все же ты держишь пятерых из них в своей свите", - возразил он, обращаясь к своему отражению в окне. "Как ты это объяснишь?"
Он застал меня врасплох, хотя мне следовало этого ожидать. Все еще сидя, я склонил голову. "Я все еще надеюсь, что это можно изменить".
"Полосы тигра нельзя смыть, Марло, - сказал Лориан. "Ты можешь быть только съеден им или оседлать его".
"На тиграх не ездят", - заметил я.
"Это то, что ты пытаешься сделать, - возразил Лориан, - сохранить жизнь этим сьельсинам. И пока ты это делаешь, ты не в том положении, чтобы кого-то судить. Ни меня, ни Гарендота, никого. Ты забыл, кто они такие?"
Настала моя очередь встать. "Я ничего не забыл", - произнес я ледяным голосом. "Тебя там не было, Аристид. Ты не видел, что произошло".
"Потому что ты отослал меня!" - почти прокричал он, ссутулив плечи. Кулак в черных прожилках ударил по алюмостеклу. Это была старая рана, которую мы разбередили, для нас обоих. "Они были и моими людьми тоже".
"Я знаю это", - сказал я. "Но кто-то должен был предупредить Империю. Ты был правильным человеком".
Лориан не обернулся. "Попомни мои слова", - проворчал он. "Они предадут тебя".
"Может быть", - согласился я, - "но я должен попытаться".
"Почему?" Наконец Лориан повернулся, и я вспомнил, какой он маленький. Он едва доставал мне до ребер. К тому времени он уже кричал, его высокий голос превратился в прерывистый рев. "Зачем беспокоиться? Зачем давать им такой шанс?"
"Это то, о чем ты хотел поговорить?" недоверчиво спросил я. "Об этом?"
Я почти ожидал увидеть капитана 2Мэйв и остальную часть охраны Лориана, врывающихся в дверь при звуке его голоса. "Почему?" - снова закричал он. "Будь ты проклят! Скажи мне, почему!"
"Потому что они не созданы для зла!" крикнул я в ответ, и в моем голосе была такая сила, что Лориан вздрогнул, и в наступившей после этого зыбкой тишине я продолжил: "Я бы спас их, если бы мог. Это Наблюдатели - зло. Именно Наблюдатели - наш враг, наш настоящий враг. Если Рамантану и его братья помогут победить их, я с радостью приму их".
Лориан прикусил язык, словно это вызывало у него отвращение. "Ты доверяешь им?" - спросил он и чуть не рассмеялся. "Но ты не доверяешь мне?"
"Что?" Я с трудом мог поверить в то, что услышал.
"Ты считаешь меня дураком", - зарычал Лориан. "Потому что следую за Монархом".
"Это ты ведешь себя как дурак!" отрезал я. "Ни император, ни твой монарх не праведны, ни у кого из них руки не чисты. Я высказал версию твоей точки зрения, хотя она и не отменяет всех понятий о добре и зле".
Маленький человечек, казалось, разом сдулся.
Воспользовавшись случаем, чтобы успокоиться, я вернулся на свое место. "Зачем твоему хозяину понадобились имперские атомики?" спросил я. Лориан вцепился обеими руками в спинку кресла, не поднимая глаз. "Аристид?"
"Я не могу тебе этого сказать", - сказал он. "Это секретно".
Он мог бы отрицать это, но не стал.
"Я знаю, что такое Империя, Лориан", - сказал я. "Мы должны доверять друг другу, если хотим работать вместе. Женщина из Капеллы - та, что убила меня, - сказала, что ты запросил запас имперских атомиков нейтронного класса. Мне нужно знать, почему".
Лориан по-прежнему не двигался, сгорбившись у кресла, за спиной у него город жил своей жизнью.
"Какой бы ни была причина, - продолжал я, - это было достаточно важно, чтобы ты поставил это условием своей сделки. Если я хочу помочь возобновить диалог между твоим хозяином и императором, мне нужно знать, для чего нужны эти атомики".
Маленький человечек согласно кивал, но, когда я закончил, резко поднял глаза.
"Нам нужен корабль-мир", - сказал он. "Или несколько, если мы сможем их захватить".
"Корабль-мир?" Я с трудом мог в это поверить. "Зачем?"
"Что значит "зачем"? спросил Лориан. "Ты знаешь, сколько времени нужно, чтобы построить что-то такого масштаба?"
"Твой хозяин хочет унаследовать военную машину сьельсинов", - сказал я и, возможно, присвистнул, оценив честолюбие монарха.
"Да."
Я почти сразу понял, насколько это блестяще. Приобретая корабли сьельсинов, Кален Гарендот не только получал в свое распоряжение поистине титанические военно-морские силы… он реализовывал свой план побега. Если все пойдет не так, как ему хочется, и вся человеческая вселенная обернется против него, у него будут корабли, огромные, как миры, на которые он сможет погрузить своих беженцев.
Они могут и полностью покинуть галактику.
За время своего долгого пребывания в Доме Маддало я прочитал несколько работ, в которых говорилось о дальности действия и функциональности кораблей-миров сьельсинов, скианд. Схоласты и светские маги из разведки Легиона и Имперской канцелярии предполагали, что самые крупные корабли сьельсинов способны совершить путешествие по крайней мере до Магеллановых облаков.
"Понятно", - заметил я. Не мне выносить суждения, да и в определенном смысле это не имело значения. Что бы ни произошло в результате войны со сьельсинами, моей войны с Наблюдателями - следующее столкновение в вечной гражданской войне человечества произойдет, но это уже будет не моя забота. У меня была своя задача. "Очень хорошо".
"Как ты думаешь, Империя согласится?" спросил Лориан.
"Почему бы латарранцам просто не создать свои собственные?"
Лориан вернулся в кресло, его страсти улеглись. Опустошив чашку, он вновь наполнил ее, налив сначала молока, а затем чая. Я смотрел, как зеленое тонет в белом, образуя формы, которые ни поэт, ни маг не смогли бы точно описать. "Мы говорим о бомбардировке чего-то размером с луну, - пояснил Лориан, - мы не сможем произвести необходимый объем с такой скоростью. Мы оба знаем, что Империя располагает запасами по всей галактике".
Во многом это было правдой. Общепринятая точка зрения и военные факты утверждали, что по всей галактике были спрятаны миллионы единиц ядерного оружия, которые хранились у больших и малых домов для их личной обороны, а также у самой Имперской канцелярии. Они хранились на отдаленных лунах, на безвоздушных спутниках и на грузовых кораблях, спрятанных глубоко в астероидных полях.
"Я помогу тебе", - сказал я. "Но ты должен помочь мне. Я возобновлю связь между Латаррой и Форумом, а ты поможешь мне найти дорогу на Воргоссос". Я поднял руку, предупреждая возражения Лориана. "Ты не сможешь пойти со мной. Я понимаю. Но я должен идти. Устрой мне аудиенцию у своего господина, это все, о чем я прошу".
"И это все?" Лориан рассмеялся. Сразу став серьезным, он поставил свою чашку на стол. "Адриан, я не могу обещать, что он отпустит тебя".
Я скорее почувствовал, чем услышал, как эти слова повисли у меня над головой. Я боялся чего-то подобного. Северин из МИНОСа пыталась склонить меня на свою сторону, предлагала мне фальшивую жизнь, полужизнь бездушного создания, подобного ей самой. Джаддианцы потратили десятилетия на изучение меня в моем изгнании среди них. Империя и Капелла, несомненно, хотели поработать со мной. Почему же Монарх Латарры должен быть другим?
"Я понимаю, - кивнул я Лориану, - но я должен идти, и я пойду".
Лориан улыбнулся. "Полагаю, ты тоже это видел?"
Я ответил на его улыбку и выпил. Страх, который терзал меня мгновение назад, исчез. Что бы ни случилось, я доплыву до Воргоссоса. Ничто из того, что я сделал, не помешало видению сбыться. Даже время. Я считал себя слишком старым, считал, что смерть моих друзей на черных песках Эуэ вывела меня за пределы видения, верил, что потерпел неудачу, что то, о чем мне говорил Тихий, никогда не сбудется.
И все же я был на этом пути.
ГЛАВА 45
СПЯЩИЙ НАЯВУ
Вой репульсоров шаттла затих, и маленький корабль тряхнуло, когда посадочные опоры приняли на себя наш вес. Вокруг меня сгрудились воины Лориана - в черных доспехах и шлемах, их светящиеся глаза были похожи на золотые солнца, - когда люк опустился, превратившись в трап. Из огромного трюма за бортом подул прохладный ветерок, а вместе с ним и последний свет заходящего солнца.
"Помни, что я сказала", - раздался холодный голос у меня за плечом, и, обернувшись, я увидел Капитана 2Мэйв, стоящую прямо за мной. В имплантате рядом с ее правым глазом тускло мигал красный огонек.
Я ничего не сказал. Сказать было нечего, и я молча ехал в шаттле, наблюдая за проплывающими внизу огромным трюмом и городом.
Я улыбнулся ей, почувствовав новое, симметричное напряжение мышц - непривычное ощущение. "Ты любишь его, не так ли?" спросил я, искоса изучая ее. Мне было интересно, как много в ней было отведено машинам. Ее разум, конечно. На правой щеке блестели черные линии нервных имплантатов. Я не сомневался, что такие же нематоды пронизывают ее кости и сухожилия, возможно, укрепляют мышцы. И все же очертания тела под этой черной туникой и бриджами для верховой езды - тонкие и крепкие, как кожаные шнуры, - были женственными.
Она не была Возвышенной, хотя и была Экстрасоларианкой до мозга костей.
Сине-серые глаза 2Мэйв сузились. "Я не понимаю, о чем ты".
"Он хороший человек", - сказал я. "Возможно, лучший из тех, кого я знаю".
2Мэйв подняла затянутый в перчатку кулак. Я не дрогнул.
"Вижу, попал в точку", - сказал я.
"Ты ничего не знаешь, плотолюбец", - усмехнулась она и опустила кулак.
Только тогда я заметил, что взгляды всех остальных были устремлены на нас, каждый мужчина и каждая женщина в охране были напряжены, как свернувшиеся змеи. Я чувствовал их враждебность, враждебность, которая - за мгновение до этого - присутствовала только в 2Мэйв.
Откуда они пришли из безымянной тьмы, я не могу предположить, но где бы она ни находилась - на голубой планете, безвоздушной луне или темной станции вдали от солнечного света, - это было место, где мужчины и женщины переплетали ткани своего мозга, как это было у тавроси. Только там, где тавроси оберегали свои сердца, предоставляя доступ к нейронным сетям только в самых редких случаях, Сопряженные позволяли это делать всегда, передавая друг другу свои мысли, чувства, переживания и импульсы, так что на мгновение гнев 2Мэйв приковывал ко мне взгляды всех ее спутников.
Несмотря на то, что они оставались отдельными личностями, они делились друг с другом и могли координировать свои действия, объединяя волю для достижения единой цели.
Они были грозными воинами и еще более грозными друзьями.
Капитан встала передо мной. Глядя мне прямо в глаза, она прорычала: "А теперь двигайся".
Небо снаружи темнело, и яркая полоска солнца превратилась в узкий золотой луч, тонкий и сверкающий, как один из волос Рагамы. Скоро оно исчезнет, и на его месте заблестят бледные огни уличных фонарей, а на дальнем борту вращающегося корабля появится почти звездная сетка.
"Стоять!"
Капитан Энрик Гошал ждал на взлетной полосе в окружении двух дюжин легионеров в безликой белой форме, наконечники их копий горели голубым огнем.
Я остановился, чувствуя, как ночной ветер треплет мои распущенные волосы и полы офицерской шинели, которую захватил с корабля.
"Капитан Гошал", - я остановился. "Что все это значит?"
"Это зашло уже достаточно далеко, сэр. Милорд". Гошал колебался, но голос его не дрожал. "Вы пойдете с нами добровольно?"
Я оглянулся через плечо на 2Мэйв. Она покачала головой. Я осмотрел небольшой имперский контингент и не увидел никаких признаков "рыжей сучки" Селены, по словам 2Мэйв, или Эдуарда. Ирчтани и сьельсины тоже отсутствовали. Я молился, чтобы они были целы и невредимы. В голове пронеслось сразу сто мыслей. Гошал не мог ничего предпринять. Он был не в том положении. "Гаделика" - и "Аскалон", находящийся в ее трюме, - были практически конфискованы, и "Гаделика", конечно же, не могла надеяться на то, что ей удастся выбраться из "Туманного Странника". Это был военный транспорт.
"Лорд Марло, если вы действительно лорд Марло", - сказал усатый офицер. "Вы должны сдаться, сэр. Пока мы не сможем подтвердить, что вы тот, за кого себя выдаете, вам не будет разрешено перемещаться по кораблю".
"Где специальный агент Альбе?" спросил я. "А принцесса Селена?"
"Я подумал, что лучше не беспокоить Ее Высочество", - сказал Гошал. "У нее был трудный день".
"Какие еще доказательства вам нужны?" спросил я, разводя руками. Разве я не остановил время на этом самом месте, когда Лориан открыл по мне огонь?
Первые из людей Гошала вздрогнули, нацелив наконечники копий мне в грудь.
"В трюме запрещено насилие!" 2Мейв шагнула вперед. Вместе с ней приблизилась четверка мужчин в масках и шлемах, с парализаторами наготове. "Отойдите, имперцы!"
Один из лейтенантов 2Мэйв - человек по имени 5Эмон - сказал: "Прикажите своим людям опустить копья, капитан!"
"Мир!" воскликнул я, поднимая раскрытые ладони на уровень своего лица. "Мир всем вам!" Я устремил свой взгляд на капитана Гошала. "Я пойду добровольно, Энрик, но скажи мне: могу ли я хотя бы остаться на своем корабле?"
"На "Аскалоне"?" мужчина, казалось, на мгновение задумался, положив руку на застежку своего пояса со щитом. "В ваших покоях, да. В каюте лорда Марло, я имею в виду".
"Я лорд Марло", - ответил я.
"Это еще предстоит выяснить, сэр", - возразил мужчина.
"Но все еще сэр, не так ли?" спросил я.
Гошал выпрямился, осознав свое противоречие. Вместо того чтобы ответить, он скомандовал: "Манас, Холден, его вещи".
Двое легионеров с Сабраты медленно приблизились, держа копья наперевес. Один из них вытащил свой станнер и держал его наготове, в то время как его товарищ двинулся вперед, чтобы обезоружить меня.
Должно быть, Нима сказал им, что вернул мне меч. Я почувствовал, как мужчины напряглись, когда я откинул пальто и снял рукоять с магнитного замка.
Я вручил рукоять человеку по имени Холден, навершием вперед.
"Смотри, чтобы он не пострадал, - сказал я, удерживая взгляд мужчины сквозь его безликое забрало. "Эту рукоять изготовили на Джадде, но сердце ее было выковано на Фэе, для человека, который был мне как отец. Он не имеет для меня цены".
Холден осторожно взял его и отступил назад. Снова разведя руками, я спросил: "Этого достаточно, Энрик? Или ты закуешь меня в кандалы?"
Усатый офицер покачал головой. "Это необходимо?"
"Если тебя это успокоит", - сказал я и протянул свои запястья.
Гошал сделал отрицательный жест. "Если вы Адриан Марло, то нам нечего бояться".
Признаюсь, я улыбнулся. Я уже не раз давал своим имперцам повод для страха. Когда я украл Танарана у Бассандера Лина. Когда я поручил Лориану захватить лейтенанта Касдон у инквизиторов Капеллы. Когда Мадс и его товарищи-драконоборцы выкрали меня с гауптвахты "Бури". Сам Гошал помогал мне в последней попытке противодействия Империи, когда Селена и Эдуард возглавили побег с Форума.
И все же он не ошибался. Ему и его людям нечего было бояться.
"Я разочарован, Энрик, - сказал я. "Ты зашел так далеко. Почему передумал? Возможно, тебе следовало передать мою дочь и принцессу марсианской страже".
В бледном свете посадочной площадки лицо капитана казалось почти бескровным. "Возможно, мне следовало это сделать, сэр", - сухо сказал он. "В то время я делал то, что считал своим долгом. У меня были приказы от агента Альбе и принцессы".
"Ни одного из них сейчас здесь нет", - указал я.
"Нет, сэр", - произнес Гошал почти извиняющимся тоном. “Я должен думать о своих людях, сэр. Вы понимаете".
Я ничего не ответил, позволив его людям окружить меня. Один из них положил руку мне на плечо. "Сюда, милорд", - сказал он.
"Сегодня вечером ещё ничего не будет решено", - сказал Гошал. "Если я ошибаюсь, простите меня".
Взгляд капитана "Гаделики" переместился с моего лица на латарранских солдат у меня за спиной. Я повернулся, чтобы посмотреть на них, на 2Мэйв, 5Эмона и остальных. Похожие на лампы глаза латарранских шлемов ярко сияли - золотые круги, прорезающие ночь. Я понял это за мгновение до того, как Гошал дал свой ответ.
"Если вы не лорд Марло, - сказал он, - значит, вы какая-то выдумка наших хозяев".
"Что?" 2Мэйв разразилась смехом. "Какую выгоду он может принести нам?"
"Я еще не разобрался с этим, мадам", - ответил Гошал.
"Генерал-комендант Аристид стрелял в меня, капитан", - напомнил я.
"Да". Пальцы Гошала забарабанили по кнопке щита. "Может быть, вы и есть настоящий Марло. А может, какой-то гомункул. Подменыш. Говорят, среди Экстра есть маги, которые сбрасывают тела, как змеиную кожу".
Я опустил руки.
Позади меня 2Мэйв сплюнула. Позже я узнал, что даже среди экстрасоларианцев были те, кто считал отвратительной практику колдунов МИНОСа и Кхарна Сагары. Еще более отвратительным, я думаю, был намек на то, что я мог быть одним из них. Женщина назвала меня плотолюбцем и произнесла это слово со злобой, практически идентичной злобе священника Капеллы, обличающего мерзость.
Похоже, меч был обоюдоострым!
"Он не один из нас", - усмехнулась она. "Я вернула его, как приказал мой комендант. С меня хватит. Делай с ним что хочешь, имперец, но смотри, чтобы с ним ничего не случилось. Мы нуждаемся в нем".
"Вы все нуждаетесь", - указал я.
Без единого слова или какого-либо внешнего знака срлдаты Латарры удалились, поднявшись по трапу на свой шаттл - маленькое белое яйцо, мало чем отличающееся от более крупного корабля, который приземлился в Вечном городе. Мы с Гошалом стояли и смотрели, как он удаляется, как поднимается в надвигающуюся имитацию ночи, нависшую над нами. Его пролет сопровождался лишь слабым дуновением ветерка, его очертания едва нарушали атмосферу в огромном трюме.
Когда он исчез, рука на моем плече напряглась, и мужчина, которому она принадлежала, скомандовал: "Сюда, лорд Марло".
Затем я позволил увести себя по трапу в задний отсек "Гаделики". В процессе я перешагнул через царапины, оставленные иглометом Лориана на оружейном металле.Капитан провел нас через трюм в один из залов, расположенных по периметру трюма, в котором находился "Аскалон", а оттуда - в сам "Аскалон". Я мельком увидел старый перехватчик класса "Чаллис", который был виден через окна стыковочного тамбура. В трюме "Гаделики" было темно, поэтому маленький корабль был почти невидим внутри, освещенный только светом из комнаты, в которой мы стояли. Время и радиация стерли нарисованную звезду с хвостового плавника, но воспоминание о ней пробудило во мне образы видений, которые предлагала мне Ушара, о моей империи и этой звезде, раскинувшейся по небесам.
И все же я ожидал, что воспоминание о ней всколыхнется в моем сознании, оставит свой след на моем улыбающемся лице. Этого не произошло.
Ушара ушла, и я был свободен.
По крайней мере, свободен от нее.
Я ожидал, что они оставят меня у трапа. Вместо этого капитан Гошал, Манас, Холден и остальные провели меня по расвернутому трапу через шлюз в правом борту малого судна. Двери на мостик справа от нас были открыты, пульты управления не работали. Мы прошли по коридору на корму и спустились по лестнице на уровень кают.
Мне предстояло находиться в своей каюте, а не только на корабле.
У меня вырвался вздох, и я почувствовал, как раздуваются мои ноздри.
Хотя я понимал их страх, но не мог не испытывать раздражения. Это не должно было меня удивлять, но все же удивило. Моя первая смерть не была встречена с таким подозрением. Напротив, она превратила Басандера Лина из антагониста в союзника, и даже более того. Он поверил в меня, словно в какого-то пророка или святого человека, и именно эта вера заставила его помочь Лориану и принцу Каиму в их заговоре, с целью избавить меня от тюрьмы на Белуше.
Второй раз все было иначе.
Но почему?
Дверь слева открылась. Дверь в комнату Кассандры. Я просиял и выпрямился, увидев свою дочь, стоящую в этом открытом проеме —э- мою дочь, которую, как я думал, никогда больше не увижу.
"Кассандра!" Я поспешил сделать шаг вперед, но мужчина, державший меня за руку, сжал ее крепче.
Но вместо этого ее лицо потемнело, и она удалилась в свою комнату, дверь с шипением закрылась за ней.
Это, даже больше, чем упрямство Гошала или грубая враждебность 2Мэйв, даже больше, чем переменчивая преданность Лориана, задело меня за живое.
"Кассандра!" Я остановился у ее двери. "Anaryan!" Я постучал - возможно, слишком сильно, поскольку двое легионеров тянули меня за руки, чтобы я отошел.
"Хватит!" - раздался голос Гошала. "Лорд Марло, пожалуйста!"
Я повернулся и свирепо посмотрел на офицера. Я мог бы сорвать эти свисающие усы с его квадратного и самодовольного лица.
Ярость - это слепота.
Я ограничился жестким взглядом.
К моему великому изумлению, простой офицер не отступил, настолько он был близок к своей цели.
"Алекс и Нира будут нести вахту первыми", - сказал он. "Если вам что-нибудь понадобится, вы можете попросить их об этом. Вы ели?"
"Нет", - сказал я.
"Я распоряжусь, чтобы вам что-нибудь прислали", - сказал Гошал.
"Где Нима?"
"Я думаю, будет лучше, если мои люди пока позаботятся о ваших нуждах". Гошал постарался улыбнуться. "Я пришлю доктора, чтобы он взял образцы и провел обследование".
Я сказал ему, что лучше бы он так и сделал. Мне самому было любопытно узнать, что они могут обнаружить.
Гошал кивнул и повернулся к своим людям, когда они открыли двери в мою каюту. "Нира, сообщи в охрану, если возникнут проблемы. Я буду держать гарнизон у трапа".
"Слушаюсь, сэр", - ответил человек по имени Нира, декурион со знакомыми полосами на лице маски.
Гошал осмотрел своих людей. "Очень хорошо". Его темные глаза вернулись ко мне. "Это всего лишь мера предосторожности, Ваша Светлость".
"Я знаю", - кивнул я. "Понимаю".
Я переступил порог и не оглянулся, когда портал с шипением закрылся за мной, оставив меня в одиночестве.
* * *
Я больше не сплю.
Я обнаружил это в ту первую ночь, когда люди Гошала принесли ужин и я остался один. Я долго лежал неподвижно, наблюдая за мерцанием тусклых лампочек на матовом металле потолка, ожидая, когда придет сон. В то время я думал, что тот факт, что сон ускользнул от меня той ночью, было случайностью, вызванной моими особыми обстоятельствами, что мое новое тело приспосабливалось к ритмам этого мира.
Но с тех пор я больше никогда не спал всю ночь.
Вместо этого я провожу, наверное, час, а может, и меньше, в состоянии, похожем на сон, хотя я всегда осознаю, что меня окружает, и могу провалиться в него, даже стоя на ногах.
Я обнаружил, что не скучаю по нему.
В ту первую ночь я не видел снов, но лежал без сна, встревоженный, и время от времени вставал, чтобы пройтись по клетке, которую соорудил для меня Гошал. Как я уже сказал, я тогда не догадывался о происшедшей во мне перемене и полагал, что только мания не давала мне уснуть. Однажды посреди ночи я открыл дверь и обнаружил четверку мужчин, которые резко стали подниматься на ноги. Я улыбнулся их удивлению, но только протянул им пустой поднос с едой.
Дверь Кассандры была закрыта. Спала ли она? Мысль о том, что она может быть здесь, одна и, возможно, испытывает боль и страдания, терзала мое сердце. Мне очень хотелось пойти к ней, но я понимал, что, если бы люди Гошала позволили это сделать, я рисковал бы усугубить ситуацию. Бедной девушке придется самой смириться с тем, что произошло.
Тогда я ясно осознал, что, хотя убили именно меня, я в некотором смысле пострадал меньше всех. Я понимал, что со мной произошло и почему это произошло - и, во всяком случае, я уже однажды пережил подобный эпизод. Кассандра потеряла отца, своего единственного родственника. Она не ожидала, что он вернется, и, подобно бедному капитану Гошалу, не была уверена, что вернувшийся мужчина был тем же самым человеком, который растворился на кафельном полу.
И вот я сидел там, один, прислонившись спиной к стене своей каюты, и думал о девушке, которой она была, о том, как она носилась по старому дому, за ней следовали дети хозяев и юный принц Арман дю Карадж. Я хорошо помню ее - ей было не больше пяти стандартных лет - сидящей за деревянным столом на кухне, за которым Нима и другие слуги ели, прикусив язык, пока царапала пергамент восковой пастелью, пытаясь рисовать, как это делал я.
Мне не стыдно признаться, что в ту ночь я плакал. Плакал... не от горя, а от нового и острого осознания того, как сильно я любил эту дорогую девочку и как сильно я любил ее мать. Что-то изменилось во мне, что-то произошло в моем сознании. Как мне объяснить тебе? Абсолют переделал не только мое тело, но и мой разум. То, что раньше было для меня непонятным, стало ясным, как полированное стекло. Резко, отчетливо и с болью я увидел человека, которым был раньше: Адриан Марло, сын Дьявола из Мейдуа, Королевский Викторианский рыцарь, лорд-комендант Имперского Красного отряда. Полусмертный. Убийца Бледных. Герой Империи.
Маска, сусальное золото на кованом свинце.
Храбрый, но глупый. Образованный, но неразумный. Благородный, но гордый. Такой гордый.
И горе! Сколько горя было в его бьющемся сердце! Целый океан! И ради чего? Неужели он не знал - или просто забыл - то, о чем так долго говорил многим?
Что смерть - это ещё не конец.
Зачем он оплакивал Валку, если знал, что увидит ее снова и навсегда, когда вселенная изменится? Когда звезды, которые были молодыми, превратятся в пепел и снова вспыхнут? Машины Фелсенбурга не смогли вылечить Смерть, но это не означало, что Смерть одержит окончательную победу. Когда я пробудился к новой жизни в Колодце под Ллесу, я понял, что однажды все мертвые могут ожить. Я чувствовал их, не так ли? В Ревущей тьме сна?
Осознав это, я отбросил его горе - если не одиночество, то боль - и приготовился к выполнению своей задачи. Я увижу Валку снова, если не потерплю неудачу в своем задании, и в этом я был уверен, хотя и не знал тогда, сколько лет должно пройти между нашим расставанием и воссоединением.
Абсолют выпарил во мне весь свинец, превратил его в золото. Как я уже сказал, я стал тем человеком, которым должен был быть, и этот человек ничего так сильно не хотел, как увидеть свою дочь и сказать ей, что он вернулся.
Но я не мог, да и не должен был, и потому мне оставалось только ждать рассвета, ложного рассвета этого странного судна… и новых вестей, которые он принесет.
ГЛАВА 46
СОЛДАТ И ШПИОН
Мне не пришлось долго ждать. Маленькие часы, встроенные в стену моей комнаты, показывали шестой час после полуночи. Двери открылись, и охранники встретили меня визорами на лицах и расправленными плечами.
"Мы проводим вас наверх", - сказал Холден, центурион Гошала. "Капитан и агент Альбе просили встретиться с вами в переговорной".
"Тогда ведите, декурион", - сказал я. "Хотя я знаю дорогу".
Нам нужно было подняться всего на один уровень, чтобы пройти мимо столовой "Аскалона" и прилегающей к ней кухни и добраться до переговорной, которая находилась в кормовой части корабля, прямо за мостиком и передними шлюзами. Я не видел этого места со времени путешествия из Сабраты, но нашел его таким же, каким оставил. Вдоль задней стены тянулся изогнутый ряд окон высотой, наверное, в локоть, узкие щели выходили на дугообразный блок варп-проекторов и основной субсветовой привод чуть ниже. Прижав лицо к стеклу, можно было бы поднять глаза и увидеть над собой линию хвостового плавника.
Было темно, если не считать светильников, поблескивавших на потолке над черным стеклом переговорного стола. Капитан Энрик Гошал сидел в дальнем конце, лицом к дверям, и выглядел - пожалуй, даже более усталым и неуверенным, чем накануне вечером. Эдуард Альбе стоял поодаль, вглядываясь сквозь щели окон в относительную темноту трюма "Гаделики". Было легко забыть, что мы находимся на борту экстрасоларианского "Странника", что за пределами старого имперского десантного корабля сияло фальшивое солнце, был теплый воздух и деревья.
"Наши хозяева очень быстро увезли вас", - начал Гошал без предисловий. "Что вы им сказали?"
Эдуард стоял к нам спиной, его внимание все еще было приковано к какой-то детали трюма "Гаделики" снаружи. "Все", - сказал я.
"Все..." Гошал повторил это слово, произнеся его, словно это было заклинание на каком-то языке, который он почти не понимал. "Вы уверены, что мы можем им доверять?"
"Я уверен в Лориане Аристиде, - сказал я, - больше, чем в любом другом живом человеке". Вернее, я был уверен в том Лориане, которого знал, - в хорошем командире. В генерале-коменданте я был уверен меньше… а в его хозяине, Монархе Калене Гарендоте… Я совсем не был уверен.
"А во мне?" спросил Гошал.
"Как я могу вам доверять?" спросил я, бросив взгляд на Эдуарда, который отвернулся от окна и наблюдал за нами. "Когда вы не доверяете мне?"
Ночью я много думал о том, как подойти к вопросу о капитане, но так и не пришел к разумному решению. В конечном счете, решение оставалось за ним, верить ли тому, что я ему сказал, и тому, что он видел собственными глазами, или нет. Люди либо принимают правду, либо нет, и используют свой разум, чтобы оправдать это принятие или его отсутствие. Для большинства людей разум следует за верой, а не руководит ею.
"Доверять вам?" Усы Гошала дернулись. "Доверять вам? Что дало мне доверие к тебе? Или моим людям? Мы теперь вне закона! Связали свою судьбу с демонами снаружи! И ради чего? Потому что Альбе и принцесса сказали, что мы должны спасти вашу - лорд Марло - незаконнорожденную дочь!"
Я хлопнул по столу открытой ладонью так резко, что капитан откинулся на спинку стула. Холден и другие охранники вздрогнули, но я не сделал ни единого движения. "Она не незаконнорожденная," произнес я убийственно спокойным голосом. "Мы с ее матерью никогда не были женаты, но такова была мода ее народа. Кассандра - законнорожденная. Ее геном был написан на джаддианском ткацком станке. Она не интус, а даже если бы и была, она моя, и тебе не мешало бы помнить об этом".
Гошал сдулся, как старый воздушный шар, и опустился в кресло. "Ты должен понять, - начал он. "У меня под командованием пятьсот человек, и в подчинении тридцать пять сотен ваших людей. Теперь каждый из них обречен. Мы похитили имперскую принцессу! Прорвались из системы Форума, убили Земля знает сколько марсианских гвардейцев, да еще и с Экстрами в помощниках, не меньше!" Его руки сжались в кулаки, и он держал их перед собой, дрожа. "На этом корабле есть Бледные! И люди-птицы! Целая кавалькада демонов и отверженных! Как ты на это смотришь? Он ткнул пальцем мне в лицо. "А потом появляешься ты - кем бы ты ни был! Я не знаю, клон ты, машина или что-то совсем другое, и мне все равно! Но я действительно забочусь о своих людях! Если ты сможешь им помочь, я тебя выслушаю, но лучше расскажи мне все".
Подняв глаза, я встретился взглядом с Эдуардом. Он был самым высокопоставленным членом нашей маленькой компании. И все же Гошал обладал почти всей властью. Большинство людей из АПСИДЫ, выживших на Сабрате, находились во льду, и если бы у Гошала хватило воли, он мог бы уже захватить бразды правления, убить или посадить в тюрьму Эдуарда и меня и вынашивать планы по возвращению Селены Империи.
Почему же он этого не сделал?
"Ты знаешь о том, что произошло на Сабрате?" спросил я. "Что я вообще делал в системе?"
Я знал, что он не был официально проинформирован, но также знал, что он не мог покинуть систему без того, чтобы до него не дошли слухи или, возможно, даже видеозаписи о битве на Фанамхаре.
"Я знаю, что сьельсины напали", - сказал Гошал. "Знаю, что они пришли в поисках какого-то… оружия, что-то, что оставили древние, когда строили руины вокруг Валемонта".
"Ты знаешь о Каменщиках?" спросил Эдуард.
"Каждый офицер Сабратанских вооруженных сил знает о Валемонте, если вы об этом", - ответил Гошал. "Ничего не записано, и они вызывают людей из Капеллы, если задаешь слишком много вопросов, но да, я знаю".
"Это было не оружие", - сказал я. "Это было инопланетное существо необычайной силы. Существо из чистой энергии, известное людям на Форуме как Исполин. Сьельсины поклоняются Исполинам как богам, называя их Наблюдателями. Вот уже несколько сотен лет Сириани Дораяика ищет одного из них. Один жил в горе у Океана Безмолвия. Мы с командой Альбе были посланы найти и убить его, но сьельсины напали прежде, чем мы смогли это сделать… Я ..." Тут я запнулся, мне стало не по себе от столь откровенной правды. "...есть основания полагать, что чудовище, о котором идет речь, сбежало и находится в руках врага".
Выражение лица Гошала выражало ужас и изумление в равной мере. “Чистая энергия?" он оглянулся на Эдуарда, ожидая смеха. "Как, во имя Земли, это работает?"
"Мы многого не понимаем, - продолжил я, - но мы знаем, как убивать это".
Тут вмешался Эдуард. "Предполагается, что это может сделать серия продолжительных ЭМ-импульсов определенной мощности в течение нескольких минут".
"Тогда почему у вас не получилось в Сабрате?" спросил Гошал. "Как эта штука смогла сбежать?"
"Мы пытались", - сказал я. "Но наше оружие было уничтожено".
"Нас предали", - добавил Альбе.
"Предали?" недоверчиво повторил Гошал. "Как?"
Я посмотрел на Эдуарда, который просто сказал: "Сьельсины купили одного из наших агентов. Именно этот агент предупредил врага о нашем присутствии на Сабрате".
Никогда не отличавшийся проницательностью Гошал покачал головой. "Подумать только, наши люди вступают в союз с этими чудовищами..." - задумался он. "Но это невероятно. Что сьельсинам нужно от этого существа? Как вы его назвали?"
"Исполин", - ответил Альбе.
"Наблюдатель", - поправил я.
Мы смотрели друг на друга, ни один из нас не двигался. Во второй раз за несколько минут Эдуард склонил голову.
"Они поклоняются ему", - пояснил я. "Ты отдаешь себе отчет в том, насколько примитивны сьельсины? С точки зрения технологического развития?"
Гошал прищурился. "Примитивны?" - спросил он. "Они устроили нам взбучку в Сабрате. А эти корабли! Такие огромные! Что в этом примитивного?"
Я и забыл. Сабрата, скорее всего, была первым знакомством Гошала с врагом. Его знания об их культуре и возможностях были в лучшем случае скудны и ограничивались слухами и сплетнями. Он служил свой срок примерно в двадцати тысячах световых лет от места боевых действий и, возможно, ожидал, что никогда не встретится с врагом на поле боя.
Вместо того чтобы пытаться объяснить, я продолжил. "Наблюдатели возвысили сьельсинов. Научили их строить корабли и оружие, превратили в армию". Затем я подробно рассказал, как Элу внял призыву Миуданара и построил первые корабли, которые доставили сьельсинов из их дома на Се Ваттаю в соседний Эуэ, где и создали свою империю. Я рассказал о том, как эта империя развалилась на куски, когда Элу не стало, и как сьельсины - всегда воинственные - ополчились друг на друга, сражаясь на протяжении тысячелетий, пока впервые не столкнулись с человечеством в Крессгарде.
Гошал слушал все это время, его широкое честное лицо становилось все бледнее над топорщащимися усами, а черные глаза расширялись. Он знал о Вайярту, знал, но не исследовал, что существуют цивилизации, более древние, чем человеческая, но галактика и космос, которые мы с Эдуардом открывали ему, были обширнее, страннее и древнее, чем все, о чем бедняга мог даже подозревать.
Все еще качая головой, он спросил: "Значит, боги сьельсинов реальны?" Он пристально посмотрел на меня. "Но как это объясняет тебя?"
Я вдруг почувствовал свои руки. Сильные руки, молодые, без шрамов, и волосы, ниспадающие на плечи. Я был незнаком самому себе и поэтому не знал, что ответить.
Я снова посмотрел на Эдуарда. Эдуарда, который, несомненно, видел записи всего, что произошло на Беренике. На Перфугиуме. Эдуарда, который присутствовал на земле в Сабрате и видел, как Ушара разворачивается в небе. Эдуард, который был сотрудником АПСИДЫ и знал все, что происходило на Наири, об экспедиции "Атропоса" и о проекте "Персей" впоследствии… Знал ли он правду о Боге-Императоре? Было ли лорду Фридриху известно?
Что я мог им сказать, чтобы они поверили?
"Ты спросил, как может существовать существо, состоящее из чистой энергии, - сказал я, указывая на Гошала. "Ты думаешь, они эволюционировали, как мы с тобой, но они были созданы".
"Созданы?" Эдуард искоса посмотрел на меня. Пока я говорил, он подошел и встал за плечом Гошала, скрестив руки на груди и расслабившись, пока я повторял многое из того, что уже было известно ему и АПСИДЕ.
"Запрограммированы, в некотором смысле", - пояснил я. "Спроектированы. Существом, которое я раньше называл Тихим".
Альбе опустил руки и встал чуть прямее. Гошал, сидевший рядом с ним, выглядел растерянным. Как член АПСИДЫ, Альбе знал это имя, оно было знакомо ему как название одной из древних цивилизаций галактики - строителей черных залов и башен, Калагаха и Аттен Вара, Менхир Дура на Садал-Сууде.
"Ты имеешь в виду Перворожденных?" спросил Эдуард, наконец собравшись с мыслями.
"Да", - согласился я. "Он не народ, а единое существо. Интеллект. Существо, существовавшее до появления нашей вселенной. Я... есть основания полагать, что он создал нашу вселенную и Наблюдателей, чтобы… присматривать за ней. Некоторые из них отказались от своих функций. Я не знаю, почему или… как".
Молодой агент онемевшими пальцами нащупал стул, не отрывая взгляда от моего лица. Он сел и сделал странный жест, напоминающий знак солнечного диска, прикоснувшись ко лбу, сердцу и обоим плечам. Его пальцы коснулись медальона, который он носил на шее через ткань туники.
"Что такое?" спросил я.
Эдуард покачал головой. "Наблюдатели..." Он почти прошептал эти слова. "Что с тобой случилось? После того, как ты… умер?"
Что-то изменилось в адораторе. Гошал тоже почувствовал это и повернулся, чтобы посмотреть на Эдуарда, скрестив руки на груди. "Вы верите во все это?" - спросил он.
Эдуард поднял руку, чтобы прервать его. "Расскажи нам".
Как я мог объяснить? Я решил ничего не говорить о Ллесу, о Колодце, о далеком будущем, о смерти последнего солнца.
"Я встретил слугу Тихого", - сказал я. "Он восстановил меня, как вы видите."
"Безумие", - воскликнул Гошал.
Эдуард схватил капитана за руку. "Вы же видели тесты, Энрик".
"Что?" спросил я.
Гошал и Эдуард обменялись взглядами. Через мгновение Эдуард ответил: "У нас есть результаты анализов, которые доктор Каур проводил с тобой вчера". Он как-то странно замолчал и уставился на усатого капитана, словно боясь взглянуть на меня.
"И?" спросил я, желая узнать ответ.
"Это идеальное совпадение", - сказал Гошал. "Доктор Каур говорит, что ты один и тот же человек. Что-то о хроматине и гисторе... исторические метки?"
"Гистоновые маркеры", - подсказал Альбе. "Только это не может быть правдой".
"Почему?" спросил я.
"Посмотри на себя", - подсказал Альбе, жестом указывая на мое лицо.
"Ах..." Я обхватил себя руками, склонив голову. "Если бы я был какой-то схемой Экстрасоларианцев, зачем бы они сделали такую плохую копию?" спросил я.
Гошал ответил. "Это ты мне скажи".
"Вам лучше надеяться, что я не экстрасоларианская копия", - сказал я.
Гошал моргнул.
"Если это так, - пояснил я, вонзая острие в цель, - то Монарх Латарры располагает силами Адриана Марло. Если я копия, клон, некое устройство наших теперешних хозяев, спросите себя: что мешает латарранцам создать из меня армию?"
Это напугало Гошала и встревожило даже Эдуарда.
"Ты видел, как Лориан стрелял в меня. Если ты думаешь, что это какой-то трюк, пристрели меня снова. Теперь. Ты поразишь только воздух". Я встал, потянувшись руками к магнитам, фиксировавшим горло моей туники. Ни Гошал, ни Альбе не двигались. "Если мы трое не поддержим друг друга, то именно этим будущим мы и рискуем. Лориан - мой друг, но его хозяин - величина неизвестная. Я обещал помочь возобновить переговоры между Латаррой и Солнечным троном. Нам нужна их помощь. Нам нужна их армия. Нам нужна их машина. А им нужны мы. Им нужно, чтобы мы уступили свои права на Норму, иначе у них будет еще одна война. Им нужна наша атомика".
"Что?" Очевидно, это было новостью для молодого Альбе, который выпрямился в своем кресле. "Почему?"
"Они хотят забрать все, что смогут, из флота сьельсинов себе", - сказал я. "Я полагаю, что Кален Гарендот намерен использовать его для переброски своего населения за пределы человеческого пространства в случае, если дела на Вуали обернутся против него".
Гошал посмотрел на меня с недоверием. "Но куда они отправятся?"
"Далеко", - махнул рукой я. "Какая разница?"
Я все еще стоял, наклонившись над столом и положив ладони на его поверхность. Гошал начал эту встречу с командования, но уступил его. Ему следовало встать, когда это сделал я, и приказать мне занять свое место.
"Полагаю, что нет", - задумчиво произнес мужчина.
"В этом нет никакого смысла", - возразил Альбе. "Попытка захватить сьельсинские корабли-миры кажется слишком сложной задачей для плана действий на случай непредвиденных обстоятельств".
"Если они действительно могут отслеживать флотилии сьельсинов сквозь пустоту, - возразил я, - они могут изолировать один или два, застать их врасплох. Возможно, это более осуществимо, чем мы думаем".
Но Альбе, опершись на руку, водил пальцем по своей щеке. "Здесь есть еще кое-что, чего мы не понимаем".
На этом я отвернулся и, оставив двух мужчин за столом, принялся рыться в шкафчиках над буфетом. Вина там не было. Корабль много лет простоял на якоре у Форума, и я опустошил его запасы. Вместо этого я подошел к арке из окон и выглянул в темноту трюма "Гаделики". На стене трюма выцветшими буквами было выведено название и серийный номер большего корабля.
Что-то в амбициях Латарры казалось мне странным. Склеротичным. Почти случайным. Кален Гарендот накапливал власть большую часть пятисот стандартных лет. За все это время он укрепил свою базу власти вблизи ядра галактики, но не осмеливался выходить за пределы узких границ Завесы Маринуса. Он объединил большую часть разрозненных и лишенных лидеров норманских территорий, заставив остальных объединиться вокруг Ухры в зарождающийся Норманский альянс.
Он вел оборонительную игру. Консервативно. Безопасно.
И вот теперь он внезапно предпринял попытку заключить союз с Империей, продемонстрировав технологическое превосходство, которое могло оказаться решающим фактором в любой войне против Империи и ее легионов, а в обмен на что? Помощь Империи в войнах против сьельсинов? И в то же время подготовка плана на случай, если все обернется против него?
"Почему бы просто не остаться в Завесе?" спросил я.
"Именно", - сказал Альбе. "Ты видишь проблему".
"Мы не знаем того, чего не знаем", - сказал я, рассматривая их обоих. Альбе повернулся на своем стуле, чтобы последовать за мной, но Гошал сидел, сгорбившись, сложив руки на столе. "Мы не в особенно сильном положении, господа", - сказал я. "Латарранцы держат нас в своей власти, и я в долгу перед Лорианом. Кроме того, вся Империя теперь против нас, поскольку они считают, что мы похитили принцессу Селену..." Я положил руки на бедра, обращаясь к матовому металлическому потолку. "В Капелле уже поверили, что мы с Лорианом были союзниками, что я вступил в сговор с Экстрасоларианцами".
"Так ли это?" Гошал наконец обрел голос. "В сговоре?"
"Поверишь мне, если я буду отрицать это?" спросил я, обращаясь к затылку капитана. "Пока он не появился на Форуме во главе латарранской делегации, я считал Лориана мертвым", - пояснил я. "Этот человек пожертвовал всем, чтобы спасти меня от пожизненного заключения на Белуше. Он отправился вместо меня. Сбежал - не спрашивайте меня, как, он мне не сказал. И теперь поставил под угрозу деликатные планы своего хозяина, чтобы спасти мою дочь от тех же имперских ассасинов, которые убили меня".
Эта мысль поразила меня, как удар грома, отбрасывая молниеносные тени на неизведанные уголки моего сознания. В горле образовался ком, который я не мог проглотить. Рука взлетела вверх, чтобы прикрыть глаза, но я опустил ее. "У нас есть только три карты для игры с латарранцами", сказал я и поднял соответствующее количество пальцев. Загибая их, я продолжил: "Во-первых, мы можем уладить все с имперцами, возобновив переговоры, которые закончились этим эпизодом. Во-вторых, у нас есть принцесса Селена".
"Ты, наверное, шутишь!" Гошал наконец встал и повернулся ко мне лицом. "Чего ты от нас хочешь? Чтобы мы предложили бедную девушку этому военачальнику?"
Я не принял вызов. "И наконец, у нас есть я".
В воздухе между нами повисла тишина: амфисбена с головами, готовыми поразить и Гошала, и меня. Но Энрик Гошал не был Бассандером Лином. Он моргнул, и я сказал: "Я лишь перечисляю фигуры на нашей стороне доски, капитан. Перечисляю наши активы. Больше у нас ничего нет. Возможно, все, чего хочет Кален Гарендот, - это возобновить диалог с Империей. Этого мы можем достичь. С помощью принцессы все это неприятное дело можно оставить позади. Но мы должны быть готовы. Мы должны осознать реальность нашего положения. Мы в ловушке, Энрик. Ты, я и Альбе здесь. Веришь ты или нет, что я тот, за кого себя выдаю, у нас нет другого выбора, кроме как доверять друг другу. Понимаешь?"
Энрик Гошал колебался, его сжатые кулаки были наполовину подняты в воздух перед ним от усердия защитить честь Селены. "Я - это я, Энрик", - продолжил я, снова надавив на него. "Ты рассказывал мне о своем сыне, помнишь? Об Аррамоне".
Гошал вечно хвастался своим сыном, вечно рассказывал о его достижениях любому, кто слушал. Упоминание о сыне разожгло в нем боевой дух, и он сделал шаг вперед. "Я сказал лорду Марло..."
"Ты сказал мне, Энрик", - поправил я. "Ты сказал мне, что никогда не знал его. Он был рожден после того, как ты покинул свой дом на Андраке. Ты попросил меня написать рекомендательное письмо для его. Чтобы устроить его в командное училище "Арес". Гошал заколебался, начиная сомневаться в том, что я это не я. "Ты говорил мне, как гордишься им, этим мальчиком, которого никогда не видел". Руки мужчины почти безвольно опустились. "А теперь спроси себя: откуда бы я все это знал, если бы был одним из Экстров? Ты рассказал мне все это во время нашего путешествия на Форум из Сабраты. Когда именно Экстры должны были создать меня с этими воспоминаниями? Они появились лишь несколько недель назад! Ты знаешь, сколько времени требуется, чтобы вырастить такое тело?"
"А ты знаешь?" Спросил Гошал и повернулся к Эдуарду, который покачал головой. "Я не чертов колдун! Разве они не могли украсть твои воспоминания? Скопировать их в... кем бы ты ни был?"
"Конечно, они могли бы", - сказал я. "Но, полагаю, вы просканировали меня, когда принимали на борт".
Альбе кивнул головой. Он один продолжал сидеть, но казался ещё потрясенным моими предыдущими откровениями о природе Тихого. Помассировав рукой челюсть, он сказал: "Да. Ты чист".
"Должны быть другие способы сделать это!" воскликнул Гошал, указывая на меня и обращаясь к Альбе за поддержкой.
Протянув ему руки для осмотра, показывая, что они пусты, я заметил: "Ты сказал мне, что надеешься, что война закончится до того, как твой мальчик покинет Командное училище. Что ему вообще не придется воевать".
Энрик Гошал отвел глаза и уставился на свои потертые форменные ботинки. "Я думаю, он был бы сейчас там, если бы поступил". Голос его сразу стал совершенно измученным. "Откуда мне знать, раз я здесь?"
Мне было жаль этого человека. Его сын появился на свет, вырос, возмужал в его отсутствие, был воспитан на Андраке леди Гошал и их слугами. Я не мог представить себе, что буду так разлучен с Кассандрой. Внезапно я вспомнил ее юность на Джадде, вспомнил, как сидел на полу своего кабинета, пока малышка Кассандра - едва ли больше локтя в высоту - ковыляла ко мне по дамасскому ковру. Я вспомнил, как она взбегает по лестнице, слышал, как Нима кричит ей вслед, отчаянно требуя, чтобы она оставила свои ботинки в песке у двери.
Капитан не знал таких моментов со своим собственным сыном.
"Однажды ты встретишь его, - пообещал я, - когда мы одержим победу".
Я ошибался - как это часто бывает. Хотя я и не знал этого, Аррамон Гошал никогда не встретится со своим отцом. И хотя мы одержим победу, скромный капитан не вернется в родное поместье.
Гододдин ждал его впереди, хотя он и не подозревал об этом, а я едва ли мог догадываться, поскольку в моих видениях мне был дарован лишь слабый отблеск этого последнего огня. Когда я вспоминаю все ужасы, которые мне довелось увидеть: ямы Дхаран-Туна, судьбы Смайт, Кроссфлейна и их людей, дитя Гаспара Валавара, Черный пир, жертвоприношение в пантеоне и осквернение узников Музугары… Смерть Гошала не затерялась среди них. Я до сих пор вспоминаю выражение его черных глаз, улыбку на его губах... и содрогаюсь.
Лучше бы он вообще не покидал свой дом, остался на Андраке со своей женой и бедным сыном.
Он был честным офицером и хорошим человеком.
И ни один человек не заслуживает такой участи.
Но Гододдин был еще впереди - и его конец тоже, - и на мгновение усталый капитан облокотился на стол, его лицо осунулось, омраченное заботами. "Я не знаю, действительно ли ты лорд Марло или нет, - сказал он, - но, возможно, ты прав. Может, это не имеет значения. Может, ты - все, что у нас есть". Он прижал ладони к глазам, покачиваясь на месте. "Либо ты какой-то монстр, которого создали эти Экстры, и они это отрицают, либо ты действительно вернулся из мертвых. В любом случае, это больше, чем я ожидал, покидая Уильямтаун". Он глухо рассмеялся. "Я простой человек..."
"Мне очень жаль", - начал я.
"Нет, не жаль", - огрызнулся Гошал, снова найдя глазами мое лицо. "Моя команда - хорошие люди, Марло. Честные люди. Они не подписывались на это… эту государственную измену. Их всех повесят, если нас поймают, и меня вместе с ними".
"Не повесят", - возразил я. "Ты палатин, Энрик. Они приберегут Белый Меч для тебя".
То немногое, что осталось от крови в лице мужчины, покинуло его, и на нем промелькнула любопытная череда эмоций. Он выругался, а затем, к моему огромному облегчению, рассмеялся. "Это ты так шутишь? Кровь и гром! Они всегда говорили, что ты сумасшедший. Что Марло был сумасшедшим, я имею в виду".
Он начал приходить в себя.
"Никого за это не повесят", - сказал я. "Даю тебе слово, как один палатин другому".
Усы Гошала намекали на то, что он нахмурился. "Как ты собираешься это остановить?"
"Поговорив напрямую с императором, когда мы достигнем Латарры".
Глаза капитана расширились. "Ты сможешь это сделать?"
"Нет", - сказал я. "Но я могу связаться с принцем-канцлером Аврелианом".
"И что это даст?"
"Капелла действовала в одиночку, убивая меня, в этом мы можем быть уверены. Они переиграли, и император и его партия, я думаю, будут рады узнать, что я жив. Кроме того..." Я встал чуть ровнее. "Империя выиграет от союза с Латаррой не меньше, чем Экстрасоларианцы. Если мы сможем возобновить переговоры, тебе не придется бояться ни петли, ни Белого Меча, а?" Я похлопал Гошала по плечу.
Гошал некоторое время обдумывал это и, в конце концов, кивнул. "Хорошо, - произнес он, - хорошо. Кем бы ты ни был, я загнан в угол. Я это вижу. Но как..." Он колебался. "Как я могу доверять тебе, если твоя собственная дочь не доверяет?"
Я почувствовал, как мои пальцы сжали плечо Гошала, и поспешно убрал руку. Повернувшись спиной, я спросил: "Ты разрешишь мне идти, куда я захочу?"
Гошал заколебался. После минутной паузы он покачал головой. "Мне нужно подумать..."
Во мне вспыхнул гнев. "Будьте благоразумны, капитан!"
"Благоразумен?" Энрик Гошал повторил это слово, отвечая мне гневом на гнев. "А что в этом разумного, Марло?" Он ткнул пальцем в пол переговорной. "Что из всего этого разумно?" Его ноздри раздулись. "Ты останешься в своей каюте, пока я не смогу, по крайней мере, поговорить с принцессой, и если ты тот, за кого себя выдаешь… ты будешь сидеть там тихо". Он сердито посмотрел на Эдуарда, ища поддержки.
Молодой агент сидел тихо, не двигаясь и не произнося ни слова.
"Я не хочу неприятностей, - сказал Гошал и поднес руку ко лбу, - но мне нужно подумать".
"Не торопись", - съязвил я. "До Латарры мы доберемся только через несколько лет". Я повернулся спиной к Гошалу и уставился в окно на железные стены трюма. Я не хотел, чтобы Гошал или Эдуард видели мое лицо.
Я боялся того, что может быть на нем написано.
"Хорошо, тогда", - сказал Гошал. "Я позову охрану".
"Минуточку, - вмешался Эдуард, удивив и Гошала, и меня своим внезапным возвращением к разговору. "Капитан, можно нам поговорить наедине?"
Я наблюдал, как дрожит отражение Гошала в алюмостекле. У него были все возможности возразить. У него была власть, люди. Но у Эдуарда была должность, несмотря на его низкое происхождение. Он был агентом Императорской Канцелярии, и что-то в тоне его просьбы говорило об этом провинциальному офицеру.
"Я прослежу, чтобы лорда Марло вернули в его покои", - сказал он. "Если вас не затруднит, попросите Холдена и остальных подождать снаружи".
Гошал достал из кармана туники темно-бордовый берет и пригладил свои черные, как у козла, волосы. "Делайте, что хотите". Я узнал звук приветствия, когда услышал его. Стук каблуков. Удар кулака в грудь. Шорох мундира и конечностей. "Милорд. Агент Альбе".
Я улыбнулся своей странной, симметричной улыбкой.
Послышался звук удаляющихся ног и скрип двери.
Я медленно повернулся лицом к человеку из АПСИДЫ.
Молодой человек смотрел на меня снизу вверх с выражением откровения на лице. Он притих по мере того, как обострялось противостояние с Гошалом. Это было похоже на то, как если бы с фонаря, который до этого был закрыт ставнями, сняли крышку. Он отвел глаза, явно набираясь смелости, чтобы задать какой-то вопрос. "Значит, что-то есть… будет после?"
Я вспомнил все, что рассказывал мне Рагама, о мертвых, чья память спит в Ревущей Тьме, чтобы восстать в конце всеобщего дня. "Есть", - ответил я. "Я - доказательство".
"Тихий..." Эдуард встал лицом ко мне, разглядывая мое изменившееся лицо. "Ты действительно думаешь, что они... это... он... создал Вселенную? И… Наблюдателей?"
Я изучал мужчину, пытаясь найти ключ к разгадке его мыслей в бледных аристократических чертах лица. "Ты считаешь его своим богом, не так ли?" спросил я.
Молодому Альбе хватило такта изобразить смущение. "Я только подумал..."
"Ты в хорошей компании, мой друг", - сказал я и коснулся его плеча, как недавно коснулся плеча Гошала. "Принц Каим дю Отранто думал так же… что мое... возвращение - мое первое возвращение, то есть - было чудом его Ахура Мазды".
Эдуард удивленно посмотрел на меня. "Значит, это правда?" - спросил он. "Ты уже умирал?"
"Да", - сказал я. "Один из принцев сьельсинов отрубил мне голову. Я был всего лишь мальчишкой".
"Почему?" спросил Эдуард. "Что в тебе такого важного, что этот… Тихий - как ты его называешь - вернул тебя к жизни не один, а два раза?"
"На этот раз все по-другому", - сказал я. "В прошлый раз он изменил время только для того, чтобы сохранить мне жизнь. Я был по-настоящему мертв, думаю, всего на мгновение, но на этот раз..." Я покачал головой. "На этот раз..." Я попытался объяснить, как Рагама и Салтус сконденсировали мою энергетическую структуру в новую материю, создали образ меня, способного дойти до разрушенного здания, которое Судья называл Церковью.
"Церковь?" Выражение лица Эдуарда снова изменилось.
"Что?"
"Мы называем наши храмы церквями", - произнес он.
"Тихий - не твой бог, Эдуард, - сказал я.
Мужчина съежился при этих словах, согнулся, но не сломался.
"Мне очень жаль", - продолжил я. "Люди всегда склонны считать, что их боги были некой формой развитой жизни. Что Юпитер, Локи, Энки и остальные были ксенобитами, попавшими на Землю".
"Я так не думаю", - сказал Эдуард. "Я думаю, то, что ты называешь развитой жизнью, я называю богом".
"Так я и говорю".
"Нет, это не так", - ответил Эдуард. "Все наоборот. Ты видишь бога и называешь его ксенобитом. Я говорю, что то, что ты называешь ксенобитом, может быть богом".
"Но ты веришь, что видишь своего бога", - сказал я.
"Может быть только один бог", - сказал Эдуард. "Ты считаешь его персонажем, вроде Юпитера, существом, подобным тебе или мне, но более развитым. Это не то, чем является бог. Бог - это само бытие. Бог есть".
Я уставился на него. Разве Рагама - разве сам Тихий - не говорил то же самое?
"Абсолют", - прошептал я, используя имя, которым Ушара и Рагама называли своего создателя.
"Если хочешь", - сказал Эдуард. "Мой бог воскрешает мертвых, Адриан".
Я покачал головой. "Тихий - не твой бог, Эдуард", - сказал я менее решительно, чем прежде. "Даже если бы тебе этого хотелось".
Молодой мужчина не стал спорить. "Хорошо, - сказал он после долгого раздумья. "Но мы не можем отрицать, что это означает, что наша вселенная была создана намеренно, кем-то или чем-то. Это не случайность!"
"В этом мы согласны", - произнес я и снова подумал о прецепторе Пританисе и его Ордене искателей Первой Истины. Экстрасоларианский монах считал творение симуляцией, изобретением какой-то машины. Не было ли это продолжением той самой веры, которую я только что приписал Эдуарду? Столько чернил было пролито за веру в то, что боги первобытных людей были ксенобитами, существами, подобными Энар, подобными самим Наблюдателям. Это было материальное объяснение, ответ, доступный маленьким человечкам вроде Урбейна и Северин, людям, считавшим, что их воли достаточно не только для постижения Вселенной, но и для ее покорения. Вера в то, что Вселенная - всего лишь мечта какого-то огромного механизма, а не объяснение, которое может быть воспринято крошечными умами?
И все же это было правдой - хотя бы в некотором смысле.
Наша Вселенная - это сон Тихого. Его творение - если верить ему и его слугам, а я должен верить, что так оно и есть, поскольку я один из них, ставший таковым в результате моей смерти и возрождения. В чем же разница между сном Тихого и сном, который представляли себе Пританис и его Искатели?
"У меня есть еще один вопрос, - спросил Эдуард.
Я встряхнулся, возвращая свое внимание к собеседнику. "Какой?"
"Если Исполины научили сьельсинов всему, что знали сами..." начал Эдуард, - то что же случилось с теми Исполинами, которые их учили?"
Я долго и упорно думал об этом. Миуданар разговаривал с Элу через световые годы, вызвал его из родного мира на мрачный Эуэ. Но Миуданар был мертв, или почти мертв - во всяком случае, он находился в состоянии, отличном от того, в котором пребывала Ушара. Я не могу притворяться, что понимаю это. Но разве я не видел других в своих видениях? Еще больше Наблюдателей стояло во главе различных армий сьельсинов во время слишком долгого правления Элу?
Что с ними стало?
"Не знаю", - честно признался я. "Они не могут быть живы. Мы бы знали. Мы бы их видели".
Эдуард кивнул. "Я так и думал, что ты это скажешь", - сказал он. "Но разве это не предполагает, что у сьельсинов есть или был какой-то способ их убить?"
Это заставило меня задуматься. Я никогда раньше не думал об этом. "Империя Элу рухнула", - начал размышлять я и опустился в кресло, которое совсем недавно занимал капитан Гошал. "Произошло что-то вроде гражданской войны. Аэта Элу - принцы, служившие ему, - ополчились друг на друга. Возможно, Наблюдатели разделились вместе с ними". Я попытался представить, как должна была выглядеть такая война. И почти сразу же бросил это занятие. "Надо спросить Рамантану".
"Сомневаюсь, что он знает", - заметил Эдуард. "Как ты думаешь, могли ли сьельсины выступить против своих богов?"
"Сомневаюсь", - честно признался я. "Мне легче представить, что они ополчились друг на друга. Каждый из Наблюдателей уникален. Можно сказать, они созданы специально. Не думаю, что они чувствуют верность своим братьям, как ты или я".
"Но что мы точно знаем, - сказал Эдуард, - так это то, что их можно уничтожить".
ГЛАВА 47
ЖЕНЩИНА И ДЕВУШКА
Следующие несколько дней я провел так же, как и первый. Именно тогда я по-настоящему осознал степень произошедших во мне перемен, поскольку не спал ни во вторую ночь, ни в третью, ни в последующие. Ты, несомненно, считаешь такой опыт мучением, когда не можешь даже заснуть, но это было не так.
Единственным мучением была мысль о том, что Кассандра не приходила навестить меня. Возможно, Гошал просто не разрешал ей, но я не мог избавиться от ощущения, что она даже не пыталась этого сделать.
Я чувствовал, что остался один.
Или почти один.
После инцидента с мечом Ниме не разрешили видеться со мной, но ему разрешили готовить для меня еду и приносить ее к двери. В таких случаях я ненадолго виделся с ним - трижды в день - и разговаривал. К вечеру третьего дня после моего возвращения он принес известие, что Кассандра освободила комнату рядом с моей и переехала в заброшенную каюту на "Гаделике".
"Думаю, ей просто нужно время подумать", - сказал Нима. "Вы же знаете, какая она… игнорирует все, пока не решит для себя..."
"Я знаю, какая она", - мрачно сказал я и взял поднос, который он мне принес.
"Простите, что нет ничего лучше, доми, - сказал Нима, кивнув на еду. "Нам пришлось выпрашивать еду у Экстров. Мы уходили в такой спешке… на борту нет ничего, кроме брома и того, что может вырастить секция гидропоники".
Я положил еду на стойку буфета. Стоя на некотором расстоянии от двери - так, чтобы не видеть людей Холдена, - я кивнул: "Уверен, все чудесно", а потом: "Ты отдохнул, Нима?"
"Я?" Слуга улыбнулся. "В этом нет необходимости, доми. Позвольте мне покружиться вокруг вас". Он сделал жест, обозначающий движение по кругу.
"Если увидишь Кассандру, - сказал я, глядя на тарелку с рыбой и зеленью, которую Нима выпросил у людей Лориана, так и не видя ее, - передай ей, что я хотел бы ее видеть".
В течение нескольких дней он был моей единственной компанией, и ему приходилось стоять в коридоре.
На шестой день дверь открылась, и я понял, что что-то изменилось. На буфете стоял поднос с обедом, но он был недавно съеден. Нима должен был вернуться только через несколько часов.
Я сел на кровати, прогоняя почти сон, пришедший на смену сну.
Я ожидал увидеть Энрика Гошала или Эдуарда, ожидал даже Кассандру.
Но это был Анназ.
Черноперый хилиарх замер в дверях. "Башанда, - воскликнул он, отсалютовав одним когтем на кончике крыла. "У меня приказ доставить тебя. Мы отправляемся на большой корабль".
Я перекинул ноги через край кровати и поднялся. "Китуун Анназ!" кивнул я ему, просияв. "Я понимаю, что отчасти должен благодарить тебя за побег моей дочери с Форума".
"Только отчасти", - прохрипел человек-птица, покачивая головой. "Ишан Ирчтани сыграл лишь небольшую роль".
"Но я все равно благодарен тебе".
Анназ покачал головой. После минутного молчания он сказал: "Полусмертный".
Я напрягся. В устах колона это слово приобрело другой смысл. Анназ не видел, как я умирал, но любой, кто знал меня до смерти, мог заметить перемену, которую произвела во мне смерть.
"Тебя действительно нельзя убить?"
"Честно говоря, не знаю", - ответил я.
Человек-птица окинул взглядом легионеров, стоящих по обе стороны от моей двери, и перепрыгнул через порог. Он поднял чешуйчатую руку и коснулся ею меня. "Ты победил смерть", - сказал он.
Я посмотрел на него, чувствуя, что ксенобит хочет что-то сказать.
Как поступил бы мой отец, я подождал, пока он скажет.
Анназ заговорил, но запинаясь. "Среди моего народа - на Иммузе - говорят, что Угаанвали уже близко".
"Угаанвали?" спросил я, хотя к тому времени уже достаточно знал основной язык ирчтани, чтобы догадаться. Я узнал корень слова, означающего "борьба".
"Великая война", - сказал Анназ. "Говорят, что ваша война - это Великая война. Война, в которой погибнет даже Смерть. Говорят, что ветры Хакааро утихнут, что сам Хакааро расцветет, что Ишаны Ирчтани станут как боги. Как ты".
Хакааро был ирчтанийским богом подземного мира, а сам подземный мир - сухим и холодным местом, царством мороза и пыли, где духи мертвых вечно грызли кости.
"Как я?" спросил я.
"Ты - башания башанда, выше-чем-высоко!" сказал Анназ, и я задумался - уже не в первый раз - над тем, почему именно так называли меня и Удакса на Иудекке, которую ирчтани называли Иммуз.
Это было... почти как в моем разговоре с Эдуардом или с принцем Каимом в тот день, когда Валка показала ему изображения моей первой смерти. Каждый из них верил, что я - часть их собственной истории. Что я был послан… Ахура Маздой, Христом Эдуарда, богами Ишана Ирчтани.
Каждый стремился присвоить меня себе, вписать в понятную ему схему.
Но что бы ни происходило со мной, это было нечто более странное.
"Я надеюсь, что твой народ сможет занять свое место в великой Империи, - произнес я и, вспомнив обещание, данное в тот день, когда я сжег тела Удакса и других ирчтани, погибших на поле битвы при Беренике, добавил: "И я помогу вам в этом, насколько смогу. Но у нас есть более важная цель".
"Убить бога-короля сьельсинов, да", - сказал Анназ.
"Да", - сказал я. Я сосредоточился на Ушаре, на хаосе моего собственного убийства и возвращения, на политике Империи и Латарры… Я почти забыл о Дораяике. "Убить пророка".
"Я забираю тебя", - сказал Анназ. "Мы идем".
Он вывел меня из "Аскалона" и через пуповину обратно в "Гаделику". Он был моим единственным сопровождающим. Мы оставили людей Холдена в вестибюле, а сами шли мимо мужчин и женщин в черной форме корабельщиков или офицерских кителях в коридорах. На "Гаделике" не было трамвайной системы, как на "Тамерлане", но мы поднялись на лифте почти на самый верхний уровень - на уровень мостика и офицерских кают.
"Прямо сюда", - указал хилиарх, остановившись у двери в капитанскую каюту.
Снаружи на постах стояли четверо мужчин.
Сам Гошал не нуждался бы в охране против своих же людей.
Я знал, кто меня вызвал, к кому меня привели.
"Он чист?" - спросил один из них.
"Я не обыскивал его", - ответил Анназ.
Мужчина так и сделал, но ничего не нашел.
"Пропустите его".
Один из его товарищей открыл дверь ключом.
Покои Гошала были просторнее моих, хотя и меньше, чем апартаменты, которые я когда-то занимал на борту "Тамерлана". Огромное фальш-окно занимало всю стену напротив двери, его дисплей был настроен так, чтобы показывать вид трюма "Туманного Странника", поступающий от фоторецепторов на внешней стороне корабля. Снаружи тонкий луч солнца освещал раскинувшийся город. Небольшой вестибюль с зеркалом и примерочной, где капитан с помощью своего денщика мог надеть сапоги и форму, выходил в зону отдыха, которая служила кабинетом. Обстановка была довольно стандартной: привычная мягкая мебель из черной кожи, латунные светильники и стеклянные столешницы в традиционном имперском военном стиле заполняли пространство, но то тут, то там встречались предметы, подчеркивающие индивидуальность капитана: ковер из какого-то пятнистого меха, бело-черный; картина с изображением сцены охоты, где люди на лошадях преследуют пернатое шестиглазое существо, которое я не смог назвать; и сам стол, старинный, из дерева веравуд ручной работы, зеленого, как лето.
В памяти всплыли воспоминания об этом месте, об ужинах, которые устраивал Гошал за этим стеклянным обеденным столом во время перелета из Сабраты.
Но мое внимание неумолимо притягивала женщина, сидевшая на мягком диване.
Авентийская принцесса Селена, как никогда, выглядела не в своей тарелке. Как я уже говорил, она остригла большую часть своих волос, и на голове у нее осталась встрепанная красно-золотая шапочка, чуть длиннее, чем у мальчика. На ней был простой офицерский китель, без знаков отличия, без петлиц, хотя на пальцах сверкали кольца с драгоценными камнями, бриллиантами и рубинами. В таком наряде она выглядела странно. Совсем непохожей на себя.
"Лорд Адриан!" Она встала при моем появлении, практически подбежала ко мне, и, прежде чем успел сообразить, что происходит, она снова обняла меня и покрыла лицо поцелуями.
Я не смел пошевелиться. Ответить ей взаимностью означало совершить преступление, куда более тяжкое, чем то, что я совершил, ударив Его Сиятельство по лицу. Отказать ей - значит навлечь на себя ее гнев. Я стал Кирой, парализованной обстоятельствами (
Почувствовав мою нерешительность, женщина отстранилась и, скрывая смущение, выдохнула. "Они не позволяли мне увидеться с тобой, - сказала она. "Капитан и агент Альбе. Они сказали, что не уверены, что ты - это ты, но я знала. Я знала с того момента, как снова увидела тебя..." Ее взгляд обратился к Анназу, который последовал за мной в комнату. "Спасибо, что привел его ко мне, хилиарх".
Ирчтани наклонил голову, переступил с ноги на ногу и склонился в позе, напоминающей учтивый поклон. "Моя честь, башанда-принцесса".
"Ты подождешь снаружи?" - спросила она и мило улыбнулась. "Я бы хотела поговорить с лордом Марло наедине".
Анназ снова исполнил свой маленький танец и поклонился. Он вышел, не сказав больше ни слова, стуча когтями по черному металлу палубы.
Когда дверь закрылась, лицо Селены прояснилось, как небо после грозы, ее улыбка засияла, как солнце. Это было... трудно не любить ее, которая испытывала такую радость при виде меня.
"Они мне нравятся", - сказала она наконец, глядя вслед исчезнувшему Анназу. - Я имею в виду ирчтани. Они намного меньше, чем я ожидала. Как ты думаешь, какого роста хилиарх?"
Я задумался. Анназ была выше Лориана, но это мало о чем говорило. "Не больше пяти футов, я думаю? Они не могут быть намного выше, иначе они были бы тяжелее и не смогли летать".
Селена отмахнулась от этой мысли с тем безразличием к мелочам, которое является отличительной чертой женщин во всем мире. "Они доблестные бойцы", - сказала она. "Без них мы бы не выбрались с Форума".
"Тебе не следовало идти", - сказал я и, увидев страдание на ее лице, добавил: “Здесь для тебя небезопасно".
"Я знаю это, - отрезала она, - но для твоей дочери нигде не было безопасно. Они убили тебя!"
"Я не забыл", - ответил я.
Принцесса вздрогнула. "Я сделала то, что ты мне сказал!" - воскликнула она, выпрямляясь во весь рост. "Я отправилась к Альбе и Аристиду, как ты и говорил! Я вызволила твою дочь и слугу. Я не знала, кому еще мы можем доверять".
"Это Капелла убила меня", - произнес я, и мои собственные слова поразили меня ощущением нереальности. "При дворе есть и другие, кто, без сомнения, был рад моей смерти. Некоторые из великих домов. Те, кто думает, что знает мысли императора лучше, чем он сам. Твоя мать, конечно же".
"Моя мать?" Глаза Селены расширились.
Она не знала. "Твоя мать стояла за предыдущими покушениями на мою жизнь. Нож-ракета. Колоссо. Возможно, и другие".
Девушка отступила на шаг, нащупывая рукой ближайшее к ней кресло. Она нашла его и опустилась на мягкий подлокотник. "Моя мать..."
"Она не одна", - сказал я. "Твой брат пытался убить меня. По крайней мере, один раз".
"Не Аврелиан?"
"Александр".
"Александр!" Селена ахнула. "Но… Александр боготворит тебя, ради всего святого!"
Я почувствовал, как мрачная улыбка расползается по моему изменившемуся лицу. "Когда-то, возможно", - сказал я. "Но ты не видела его с тех пор, как он уехал, как я понимаю? Он уже не тот человек". В ответ Селена лишь обняла себя за плечи. "Он боится меня, как боится Капелла. Он боится того, кто я есть".
"Избранник Земли?" прошептала Селена, совершая ту же ошибку, что и Анназ, что и Эдуард, и принц Каим.
"Нет", - пояснил я. "Я не Избранник Земли. Я нечто иное".
Она подняла на меня глаза. "Я видела, как ты умер".
"Видела", - согласился я. "Я показал Александру запись моей… моей первой смерти". У меня вырвался горький смешок. "Я был обезглавлен. В бою с принцем сьельсинов. Камера одного из моих людей зафиксировала все это… Я показал ему это давным-давно. После того, как покинул Форум в последний раз. И он был со мной на Беренике.Ты знаешь о Беренике?"
Она кивнула, продолжая обнимать себя, пока я говорил.
"Он давно знает, кто я", запинаясь, закончил я.
Селена устремила на меня взгляд, напомнивший о ее отце. "А ты кто, сирра?"
Как я мог ответить ей? Как я должен был ответить? "Я..." Я выглянул в фальшивое окно с имитацией вида на изогнутый город. "Я Адриан Марло".
"Я никогда в этом не сомневалась", - сказала она, и ее глаза заблестели. "Но как ты выжил?"
"Меня спас бог", - ответил я ей. "Или существо, настолько похожее на бога, что это не имеет значения. Я нужен ему, чтобы спасти человечество от сьельсинов и их… их хозяев".
"Их хозяев?" Селена посмотрела на меня, нахмурив брови.
Стоя над ней, я сказал: "Наша война - это прокси война. Человечество и сьельсины - лишь пешки. Фигуры в большой игре. Когда-то я думал, что твой отец - один из королей, императоров в этой игре, а напротив него - Сьельсин Элуша. Я был неправ. Весь род человеческий - мы лишь одна пешка, одна фигура в игре, такой огромной и древней, что ни ты, ни я не можем постичь ее масштабов". Я взял ее руки в свои. "Мы так малы, Селена. Весь род человеческий так мал. Но мы - важная часть". Увидев, что она меня не понимает, я сказал: "Даже пешка может поставить шах императору".
"Почему мы так важны?" - спросила она.
"Потому что Вселенная была создана для нас", - ответил я.
"Для человечества?" - спросила она. "Этому учит Капелла".
Так оно и было, но лучшая ложь - это полуправда, и так было с Культом Земли.
"Ради жизни, - сказал я, - ради всего живого. Но сьельсины ополчились против жизни, против самой Вселенной. Они уничтожат ее, если смогут. Если мы их не остановим".
Глаза Селены сузились. "Ты не можешь говорить серьезно".
Я ничего не ответил, только выдержал ее взгляд.
"Ты серьезно". Я почувствовал, как задрожали ее руки.
"Силы, которым служат сьельсины, очень велики. Меньшие боги, созданные для того, чтобы контролировать саму реальность, пасти сами звезды. Даже если им не удастся уничтожить все, они способны на разрушения таких масштабов, которые мы с тобой даже представить себе не можем. Если они добьются своего, все войны сьельсинов будут лишь прологом".
Селена отдернула руки. "Если то, что ты говоришь, правда, - сказала она, - если это... бог, пославший тебя, так велик, почему он не помогает нам?"
"Он помогает нам", - сказал я, указывая на свое сердце раскрытой ладонью. "Я - помощь, Селена. Вот почему мы должны искать Воргоссос".
"Воргоссос?" Принцесса встала. "Экстрасоларианское королевство?"
"В распоряжении Кхарна Сагары находится запас оружия, разработанного даймонами Мерикани, а также один из самих даймонов", - продолжил я. "Машины находились в контакте с этими высшими существами..." Я сделал паузу, осознав, что использую ту же фразу, которую ирчтани использовали для описания нас, людей-палатинов. "Они знали о них, Селена. Они создали оружие, способное противостоять им".
Принцесса спросила: "Зачем машинам создавать оружие для борьбы с этими… тварями?"
"Они верили, что защищают нас", - ответил я.
"Машины?"
"Да", - сказал я. "История, которую ты знаешь, не совсем верна. Мерикани. Бог-Император. Война Основания. Ничто не начинается как зло, даже машины. Все, что они делали с нами, - рабство, мучения, - они делали, потому что верили, что это для нашего блага. Они никогда не хотели нас уничтожать".
На Воргоссосе чудовищное Братство рассказало о послании, полученном от Тихого. Даймон заглянул через время, через высшие измерения нашей реальности и получил послание из будущего, из времени, которое даже не существовало во времена Рагамы. Но Братство не создало оружие, которое хранилось на борту "Демиурга". Это сделали его прародители.
"Ты действительно думаешь, что на Воргоссосе есть оружие, способное… уничтожить сьельсинов?"
"Уничтожить сьельсинов", - сказал я, - "и существ, которым они служат".
Селена опустилась на диван, между нами оказался низкий кофейный столик. Она держала свои сверкающие руки на коленях. Ее ногти были красными, как и волосы. "Допустим, я тебе верю, - сказала она. "Что нам делать?"
Я не стал садиться ни на одно из кресел напротив нее. Лучше бы я стоял, лучше бы я оставался старым солдатом, хорошим солдатом. Она снова выглядела как-то молодо, с такими коротко остриженными волосами. Исчезла женщина, властная, сияющая, царственная, как любая королева. Вместо нее сидела испуганная девочка, одинокий ребенок. Тогда я подумал, покидала ли Селена Форум раньше. Возможно, она отправлялась в Калибурн-Хаус, в родовые поместья на Авалоне или Шекспире. Возможно, она посещала Марс, видела, как голубая точка Земли сияет над Фобосом и Деймосом.
Но вполне возможно, что она никогда не покидала родного дома.
И вот она плывет на Латарру. Прямо в логово льва.
"Сначала нам нужно разобраться с нашими хозяевами", - сказал я.
"Ты сказал, что мы можем доверять Лориану Аристиду", - возразила она, и в ее тоне страх смешался с обвинением.
"Можем, - согласился я, - но нужно учесть вопрос его хозяина. Он - пленник своих обстоятельств, как и мы".
Принцесса подтянула одно колено к груди, поставив ногу на диван. Прижимая к себе конечность, она сказала: "Ты сказал, что мне не следовало идти. Капитан Гошал считает, что этот монарх Латарры будет держать меня в плену".
"Гошал - дурак, - сказал я, - хотя и честный".
"А что будет со мной?" - спросила она.
"Если мы добьемся своего, то ничего", - ответил я. "Ты в опасности, принцесса, не стану лгать, но ты, как мне кажется, в гораздо меньшей опасности, чем я". На ее алебастровом лице я прочел вопрос. "Как думаешь, экстрасоларианцы не решатся разобрать это тело на части, чтобы узнать его секреты?"
Селена крепче вцепилась в свою ногу.
"Если мы будем осторожны, до этого не дойдет", - обнадежил я. "С другой стороны, живой ты, конечно, стоишь больше, и для твоего отца и семьи ты дороже, чем для монарха. Не составит труда напомнить об этом".
Какой маленькой она выглядела! Какой потерянной. Какой совершенно обездоленной. И рыцарство, и его противоположность кричали, чтобы я подошел к ней, обнял и прижал к себе. Я отчетливо вспомнил видения, которые видел, воспоминания о других жизнях - о жизнях, которые мы прожили вместе. Я обнаружил, что знаю каждую ее линию и изгиб, каждый тайный уголок, и это знание огорчало меня. Это было знание, которого у меня не должно было быть.
Мне пришлось напомнить себе, что это была женщина, которую ее отец предложил мне в качестве утешения за смерть Валки.
В этом не было вины Селены, но это все равно её запятнало.
И все же мне было жаль ее.
"Латарранцы хотят союза с Империей", - продолжил я. "Их положение, должно быть, более отчаянное, чем они сами говорят, иначе они не пришли бы к нам с этим предложением".
"Телеграфный след?" Селена нахмурила брови. "Конечно, это предложение не может остаться в силе! Империя, должно быть, считает, что Экстры похитили меня, что это твой заговор - в точности как предсказывала Капелла. В каком-то смысле я сыграла им на руку… сделав то, что ты сказал".
Она была проницательна. По крайней мере, в этом.
"Ты спасла мою дочь, - произнес я и, желая укрепить стену между нами, добавил: - Мою и Валки. Я всегда буду благодарен вам, принцесса. Но мы можем исправить эту ситуацию. Мы должны предложить возобновить переговоры между Латаррой и вашей семьей. Мы можем рассказать вашему отцу и брату, что произошло и почему".
Селена подняла подбородок, хрупкий и странно вызывающий - возможно, она была всего лишь уязвлена. "Они не станут бросать вызов Капелле".
"Им и не нужно", - кивнул я. "Им нужно лишь игнорировать их, что ваш отец и делал, сколько я его знаю". Вильгельм всегда был не в ладах со своим духовенством, с настоятелями и патриархами Святой церкви Земли. Имперская цивилизация стояла всего лишь на двух великих столпах: на Капелле и Троне. Время и напряжение войны подкосили оба этих столпа. Теперь они покосились друг на друга и затрещали.
"Мы можем сделать то же самое", - сказал я. "Вы избежите этой сети, ваше высочество. Я обещаю вам это, но вы должны делать то, что я говорю".
"Селена", - сказала она, с дрожью в голосе произнося каждый из трех слогов своего имени. Ее глаза были закрыты. "Пожалуйста, зови меня Селеной".
Я ничего не сказал.
Девушка резко вздохнула и опустила ногу. "Я не дура, сэр Адриан".
"Я этого не говорил", - ответил я.
"Ты сказал, что мне не следовало идти, - повысила голос она, - но если бы я этого не сделала, ничто не помешало бы марсианам сбросить с неба твою Кассандру и остальных!"
Селена... что с ней стало, интересно? После того как все было сказано и сделано? После того, как я вспорол брюхо солнцу Гододдина и разлил его пламя по Тьме? После Сироты и Астрофага? И той последней ночи на Тенбе?
Я слышал, что она мертва. Что она - вместе со многими своими братьями и сестрами - была убита во время резни, последовавшей за смертью императора, в Ночь Ножей. Я слышал, что ее отправили на Пагус Минор или на Марс. Что она стала наложницей какого-то марсианского легата, подарком за его службу нашему новому императорскому государю. Другие говорят, что ее вернули на Авалон, где она отныне и навсегда поселилась в залах своих отцов, став, так сказать, частью обстановки Калибурн-Хауса. Другие говорят, что она, почти невеста Пожирателя Солнца, служит теперь одной из кинарианок, Пепельных дев, которые прислуживают у кенотафа Бога-Императора.
Я не знаю. Но я молюсь, чтобы она обрела покой… где бы ни была.
"Ты не смотришь на меня?" - ее голос вторгся в мое молчание, потревожив мои размышления. "Ты даже не посмотришь на меня..."
Я посмотрел на нее.
Ее глаза блестели, но стали жесткими и холодными, как стекло. "Я полюбила тебя, - сказала она, - с того самого дня, как ты с триумфом проехал по Вечному городу с Травяным венком на голове". Она стиснула руки на коленях. "Отец оставил меня ради тебя. Я спала десятилетиями… наблюдала, как стареют мои братья и сестры. Наблюдала, как разваливается моя империя. Ждала тебя". Она встала, тушь с ее глаз начала стекать. "А потом ты умер".
Я не пошел к ней, чувствуя, что движение в ее направлении - в любом направлении - означает подтверждение моего пути во времени. Я видел перед собой Солнечный трон, его карминовый бархат и лучи из чеканного золота. Мне нужно было только подойти к ней, поцеловать ее так, как она поцеловала меня в ту ночь, когда я был уничтожен. Она станет моей императрицей - и какой императрицей она станет. Не холодной и ужасной, как Ушара, а теплой и яркой, как Солнце исчезнувшей Земли.
И все же это было то же будущее - та же картина, повторенная, как нечеловеческий облик Наблюдателей повторялся на иконах в Великом святилище Вечного города. Отправиться к Селене означало выбрать этот путь. Власть и господство над людьми. Выбрать ее и занять трон означало еще раз сделать выбор, который сделал Бог-Император, выковать новое звено в той же цепи, которая связывала человеческие судьбы почти двадцать тысяч лет. Обратиться к ней означало повторить цикл, означало попытаться поставить историю на место, связать будущее с прошлым и удерживать его там волей и силой оружия.
Это не входило в мои обязанности и не было моим желанием, хотя я и не хотел причинять ей боль.
"Ты ничего не скажешь?" - спросила она.
"Я умер, да", - тихо ответил я. "Я умер, но мужчина, которого ты любила, так и не родился. Ты любишь Героя Аптукки. Демона в Белом. Этот человек - не я. И никогда им не был".
Селена вспыхнула. "Эти истории правдивы!" - воскликнула она, и слезы, которые балансировали на грани падения, наконец-то пролились. "Ты умер, Адриан! Ты умер и снова живешь! Не говори мне, что ты не такой, как о тебе говорят, и даже больше! Не смей!" Она, рыдая, прижалась ко мне, ее узкие плечи тряслись.
Там я позволил ей остаться, но не сказал ни слова утешения, а когда она закончила, вернул разговор к насущной проблеме.
До прибытия в Латарру оставались годы, и, хотя я планировал погрузиться в ледяной сон, у нас еще было время спланировать наш следующий шаг. До сих пор я вспоминаю ее слезы и содрогаюсь.
Где бы она ни была сейчас, я молюсь, чтобы она была не одна.
ГЛАВА 48
ТЕ ЖЕ ЖИВОТНЫЕ
Следующие несколько месяцев нашего путешествия тянулись медленно. Можно было почувствовать тошнотворное напряжение в животах всех людей Гошала, это было видно по тому, как они выглядывали из иллюминаторов "Гаделики", как беспокойно стояли на страже. Наши соллане боялись своих экстрасоларианских хозяев, и более того - они боялись корабля снаружи.
"Туманного Странника" Лориана.
Страх и ненависть были обоюдными. Каждый раз, когда я покидал наши корабли, чтобы встретиться с Лорианом или просто прогуляться по большому судну, я обнаруживал, что экстры смотрят на нас с тем же недоверием. Ни одна из сторон не была лишена оснований: Империя и Экстрасоларианцы были врагами друг друга с тех пор, как Бог-император короновал себя на руинах Рима.
Я обнаружил, что 2Мэйв не была, как я сначала подозревал, заместителем Лориана. Его первым офицером был Возвышенный по имени Аматорре - высокий, худой, как скелет, мужчина, который казался мне машиной ниже шеи. На нем была форма с латарранским соколом, но руки, выглядывавшие из сшитых на заказ рукавов, были сделаны из керамики цвета кости. Его лицо было абсолютно бескровным, напоминая мне пророка Яри, а из задней части черепа выступала панель из черного железа, позволявшая подключать к ней различные волокна и кабели.
Я понял, что повседневное управление "Туманным Странником" возложено на него и что роль Лориана больше напоминает мою собственную на борту "Тамерлана", чем роль Корво. Остальные офицеры Лориана представляли собой странное собрание мужчин и женщин, а также существ, которые не были ни мужчинами, ни женщинами - или когда-то были теми или другими. Среди них была дриада по имени Орхис и миниатюрное существо по имени Неру, которое руководило инженерным отделом корабля. Штурманом корабля был гермафродит - не лотрианский, но похожий на него, - который называл себя Анат и всегда говорил о себе как о ком-то другом, сообщая, что "Анат то" или "Анат это". Начальником корабельной пехоты был бывший солланский офицер по имени Камиллус Элффир, палатин из какой-то малоизвестной семьи.
Затем была 2Мэйв из Сопряженных, начальник службы безопасности Лориана. Ее люди составляли костяк корабельного авангарда, элитных войск Лориана. Их на борту было три тысячи - десятая часть всего состава "Туманного Странника", причем треть из них составляли аквиларии, способные управлять собственным легким кораблем класса "космос - поверхность". Остальные солдаты были либо сухопутными войсками, такими же, как наши легионеры под командованием Элффира, либо артиллеристами, экипажами и ремонтными бригадами, чьей работой было содержать небольшую армию колоссов, которую огромный корабль мог развернуть при необходимости.
Это могучее судно было так велико, что временами казалось почти необитаемым. Я хорошо помню, как стоял на мостках над дремлющими военными машинами - огромными треногами и железными скарабеями, увенчанными орудийными башнями размером с коттедж, - где, казалось, мы с Лорианом были единственными людьми во всем мире.
"Мы не можем сравниться с Империей в численности войск, - говорил Лориан, постукивая тростью по железным перилам. "Но у нас есть техника".
Пусковой отсек находился в нижней части огромного корабля, несколькими уровнями ниже центрального трюма с его огромным лучом ложного солнца, прямо напротив внешнего корпуса. Мы стояли на одной из многочисленных площадок отсека, в сотне футов от огромных дверей, предназначенных для того, чтобы открываться в пустоту и запускать десантные корабли и тяжелую артиллерию, размещенную в люльках над нами.
Совсем недавно мы миновали громадные формы танков, огромных боевых платформ, подобных тем, что мы развернули при обороне Дейры на Беренике.
На корабле Лориана их было двенадцать, и это только в одном трюме. Насколько я знал, были и другие трюмы, подобные этому, расположенные по всей окружности огромного корабля.
Но мы двинулись дальше и оказались под тем, что показалось мне зарослями металлических сталактитов.
"Что это?" спросил я, следуя за тростью Лориана к ощетинившемуся механизму над нашими головами. "Они похожи на доспехи". Сталактиты представляли собой свисающие конечности, руки и ноги, их тела были сгорблены, как у марионеток, ожидающих над неосвещенной сценой.
Лориан усмехнулся. "Это лихтеры", - сказал он. "Конструкция с интерфейсом. Они называют их бронированными мобильными платформами, сокращенно АМП. Пилот размещается в туловище, вертикально, управляет штуковиной с помощью нейрошнурка. Системы вооружения расположены на руках и плечах, некоторые - на груди. Все это перестраивается для полета, наклоняя пилота лицом вниз. Они достаточно малы, чтобы обойти большинство радаров".
"Насколько они велики?" спросил я.
"Четыре метра", - сказал он, используя экстрасоларианскую мерку.
"Чуть больше восьми локтей", - подсчитал я. "Около дюжины футов".
"На самом деле чуть больше", - подсказал Лориан. "Но они справляются с работой. Ты должен увидеть их в действии".
"Может, и увижу", - сказал я. "Если мы будем сражаться вместе."
Маленький человечек улыбнулся мне в своей волчьей манере, во все зубы.
"Может быть, так и будет", - ответил он.
Я отвернулся от него и посмотрел на висящих AMП. У них не было голов, и их широкие плечи, на которых размещались оружие, двигатели и тонкие механизмы крыльев, заставили меня вспомнить о Дуллахане, безголовом рыцаре, с которым столкнулся сэр Гавейн в старых легендах, и о кефалофорах, мучениках, которых иногда изображали на стенах святилищ Капеллы. Но зачем такой системе голова, если в ее бронированном корпусе надежно спрятан человек-пилот - его мозг, по правде говоря?
"Рад, что ты вернулся, Лориан", - сказал я.
"Я не вернулся, Марло", - возразил он, и то, что он назвал меня по фамилии, воздвигло стену между нами.
"Я лишь хотел сказать, что рад тебя видеть", - поправился я, и ветер из невидимой вентиляции высоко в ангаре над нами разметал мои длинные волосы по лицу. "Я думал, что больше никогда тебя не увижу".
"Я тоже не думал тебя увидеть", - сказал Лориан. "Добродетели! Я стар! Я знаю, что не выгляжу таковым, Марло, но мне уже далеко за четыреста лет. И неизвестно, сколько еще протянет мое гоблинское тело".
Я рассмеялся. "Ты переживешь всех нас, Лориан".
"Смотрите, кто говорит", - усмехнулся генерал-комендант. "Ты выглядишь так, словно начал всё сначала. Где моя кнопка перезагрузки, а?"
Я отмахнулся от этого. "Несомненно, проделанная над тобой работа должна помочь".
"О, это помогает, - ответил маленький человечек, - но никто из нас не знает, сколько времени ему дано. Я лишь надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы увидеть, что мы строим".
"Для этого мы должны закончить войну", - сказал я.
"Мы должны", - согласился Лориан. "Я надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы увидеть и это".
* * *
Проходили недели, а я почти не видел Кассандру, а если видел, то почти всегда издалека. Время от времени она мелькала в общей столовой, в тех редких случаях, когда я брал там еду - вместе с Эдуардом - и не ел в столовой на борту "Аскалона". Однажды я заметил, как она возвращалась на "Гаделику". Она и несколько младших офицеров рискнули зайти в залитый солнцем трюм "Туманного Странника", чтобы подышать свежим воздухом. Она задержалась лишь на мгновение, глядя мне в глаза. Затем отвернулась.
"Тебе следует пойти к ней, - предложила принцесса Селена, которая присоединилась ко мне на моей собственной прогулке под долгим фальшивым солнцем.
Но мне оставалось только покачать головой.
Я не мог винить ее за ее сомнения, я мог только любить ее, несмотря на них, и ждать.
* * *
"Весь этот корабль - пороховая бочка", - сказал Эдуард, заставив меня задуматься, откуда он знает, что такое пороховая бочка. "Это лишь вопрос времени, когда один из людей Гошала расколется и начнет стрелять в Экстров, стоящих на вахте". Человек из АПСИДЫ нахмурился, вглядываясь в боковой проход, когда мы возвращались к подфюзеляжному отсеку и "Аскалону". "Почему они выставили охрану? Я думал, мы должны были быть на одной стороне".
"Они боятся тебя", - сказал я. "Наши народы были готовы вцепиться друг другу в глотки с незапамятных времен". Я не замедлил шага, заставив парня поспешить, чтобы догнать меня. "Первым выстрелит один из людей Хенрика, можешь на это положиться".
"Меня?" спросил Эдуард.
Я остановился. "Что?"
"Ты сказал, что боятся меня, - сказал Эдуард, нахмурившись. "Не имеешь ли ты в виду, что боятся нас?"
"Ты знаешь, что я имею в виду", - сказала я, но мужчина был прав. Я невольно причислял себя к тем, кто был выше Гошала, Альбе и остальных. Когда Эдуард ничего не ответил, я сказал: "Раньше я думал, что мир с сьельсинами возможен. Я приложил немало усилий, чтобы организовать что-то вроде посольства с одним из их принцев, но когда я наконец усадил их за стол переговоров, наша сторона нанесла удар первой.
"Теперь я знаю, что такое посольство было обречено на провал. У сьельсинов нет союзников. Торговых партнеров. Только хозяева и рабы. Но в то время я не был уверен, кто из нас настоящие монстры". Я стряхнул с себя воспоминания. "Я не хочу, чтобы история повторилась здесь".
"История повторяется только потому, что человеческая природа никогда не меняется", - размышлял Эдуард. "Мы думаем, что зашли так далеко, но все мили, пройденные нами с тех пор, как мы покинули Сад, - это лишь дюймы по сравнению со световыми годами, которые нам предстоит пройти".
Я улыбнулся. Разве я не думал о том же самом тысячу раз до этого?
"Мы те же животные, что и всегда", - кивнул я. "Даже Экстры не могут этого изменить. Они просто разрушают себя, пытаясь стать кем-то другим".
"Я много думал об этом с тех пор, как приехал сюда", - сказал Эдуард. "Сколько из этих людей уже не те, кем они родились? Сколько из них погубили свои души в погоне за мечтой о совершенстве?"
"Это урок для всех нас", - сказал я. "Но Хенрику нужно поговорить со своими людьми. До Латарры еще много лет, и последнее, что нам нужно, это чтобы какой-то нервный легионер выстрелил в одного из драгун Лориана. Только он меня не послушает".
"Он послушает меня", - сказал Эдуард. Он молчал столько, сколько потребовалось, чтобы пройти еще десяток шагов. "Ты прав. Это будет кто-то из наших, если это вообще кто-то будет".
"Люди Гошала мягкие, как глина", - сказал я. "Ручаюсь, что ни один из них не участвовал в боях, если бы не Сабрата, и большинство из них были в воздухе". "Гаделика" вступила в бой с кораблем-миром Музугары, но, насколько мне известно, он не был взят на абордаж, и ни один из ее десантников не был отправлен на поверхность луны сьельсинов.
Мы подошли к лифту, который должен был доставить нас вниз, на уровень трюма, где дремал "Аскалон", к черной металлической двери в черном металлическом зале. Внезапно я осознал, что вижу в нем наши смутные отражения. Тени и призраки.
"Скоро они закалятся в боях, - сказал Альбе, открывая лифт.
"Сколько из них сломается, интересно?"
Эдуард сделал неопределенный жест, похожий на пожатие плечами. "У нас есть то, что осталось от людей Клаван. И ирчтани. И ты". Он хлопнул меня по плечу. "Сам по себе ты, несомненно, стоишь целой армии".
Это вызвало у меня грубый смешок. "Посмотрим".
"Люди не возвращаются из мертвых без причины", - заметил Эдуард. "Тем более дважды."
Мы добрались до "Аскалона", намереваясь продолжить нашу беседу наедине за партией в лабиринтные шахматы.
Но нашей игре не суждено было состояться.
Нима встретил нас в холле, привлеченный звуком голосов. Смуглое лицо слуги вытянулось, губы сжались, брови нахмурились. "Доми! - начал он. "Хозяин, хозяин! Она... наверху".
Я отошел от Эдуарда и схватил слугу за руку. "Кассандра?"
"Да, милорд!" кивнул Нима. "Девушка вернулась. Прибыла около часа назад. Я сказал, что вы гуляете с агентом Альбе. Здравствуйте, агент Альбе!"
Эдуард слегка поклонился.
"Она наверху, в переговорной, вы, должно быть, прошли мимо нее", - сказал Нима, похлопав меня по запястью, чтобы я отпустил его.
Я так и сделал. Посмотрев на Эдуарда, произнес: "Прошу меня извинить". Двери в переговорную были закрыты, мы с Эдуардом спустились на нижнюю палубу, где у меня была каюта, чтобы забрать доску друажи.
Музейный католик поклонился во второй раз. "Может быть, завтра?"
"Завтра", - согласился я, но уже двинулся дальше. Я поднялся по лестнице, где когда-то урслик-убийца Александра пытался убить нас с Валкой, и, перепрыгивая через две ступеньки за раз, вернулся на уровень столовой и мостика. Повернув направо, я прошел по коридору в заднюю часть маленького корабля и открыл дверь.
Она сидела точно на том же месте, где сидел капитан Гошал, положив голову на стол. Когда я вошел, она подняла глаза, и я сразу понял, что она пьяна. Ее глаза медленно фокусировались, а лицо стало странно серьезным, как это бывает у пьяниц, когда они пытаются изобразить трезвость. Если этих признаков было недостаточно, оставалась еще и сама бутылка. Прозрачное стекло с красно-черной этикеткой джаддианского винодела.
Зивания. Откуда она взялась?
"Ты!" - она ткнула в меня пальцем. "Они все думают, что ты - это он".
"Я - это я, Кассандра", - сказал я, сделав пару осторожных шагов в комнату. Я слишком хорошо чувствовал напряжение, витавшее в воздухе, как дым, более сильное, чем страх людей Гошала перед своими экстрасоларианскими сторожевыми псами. Любое неверное движение, любое неверное слово - и все может обернуться катастрофой.
Девушка зашипела. "Тогда докажи это!"
Ее глаза были красными. Я почувствовал, что должен подойти к ней, должен обнять ее и прижать к себе. Не для утешения, а чтобы уверить девушку, что я настоящий, надежный и сам по себе.
Но я этого не сделал, понимая, если поступлю так - особенно с Кассандрой в ее нынешнем состоянии - это только отдалит ее от меня.
Я чувствовал себя так, как должен чувствовать себя человек, ступающий босыми ногами по каменному полу, засыпанному битым стеклом. Я не смел пошевелиться. Вся радость, которую я испытал, услышав новость от Нимы, мгновенно испарилась. Моя дочь тогда была змеей, а я - неопытным заклинателем змей.
"Как мне доказать это?" спросил я, приподнимая руки, как будто она наставила на меня пистолет.
"Ты мне скажи", - ответила она. "Эти люди могут… копировать воспоминания, верно? Они могли бы сделать тебя таким же, как он, если бы захотели".
"Если это то, чего они хотели, почему они сделали меня таким?" Спросил я ее, разводя руками.
Это был тот же аргумент, который я использовал в отношении Гошала, но здесь он произвел больший эффект. Кассандра села чуть прямее, схватила одной рукой свою бутылку со зиванией и потащила ее к себе через стол. "Я не знаю", - сказала она и выпила. "Все это не имеет никакого смысла". Она надолго замолчала, ее взгляд скользнул от моего лица к какой-то неопределенной точке на столе.
Сколько у нас с Валкой было споров… просто так?
Плечи Кассандры тут же затряслись, и она сгорбилась, но не издала ни звука.
"Я видела это, понимаешь?" - сказала она ровным и сухим голосом, как цветок, зажатый между листьями. "То, что от тебя осталось. Ты был просто лужицей на полу. Кровь повсюду. Везде. Я наступила в нее". Она поперхнулась.
Теперь это был "ты", а не "он", заметил я, но не стал ей об этом говорить.
"Мне жаль, Anaryan, - сказал я, делая еще один шаг к ней. "Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть..."
"Не надо!" Ее голос сорвался, и она вскочила так быстро, что стул с грохотом упал на пол. "Не называй меня так! Ты не он. Ты не он!"
К тому времени я уже дошел до угла стола и остановился, раздумывая, как обойти его и подойти к ней.
"Anaryan..."
"Я сказала, не надо!" В ее руке все еще была открытая бутылка, содержимое с корицей расплескалось, когда она подняла руки, как боксер. "Отойди от меня".
"Ты пришла ко мне", - заметил я. "Я никуда не уйду".
"Ты сделал это!" - закричала она. "Ты умер!"
"Кассандра..."
Она запустила в меня бутылкой. Я этого не ожидал. Зивания наполнила воздух пьянящим ароматом корицы и крепкого алкоголя. Я поднял руку, чтобы отразить удар, и поморщился, когда твердое стекло наткнулось на кость. Падая, она ударилась о край стола, оставив на черном стекле паутинку тонких трещин. Невероятно, но сама бутылка не разбилась, а отскочила от пола к моим ногам.
"Держись подальше!" Кассандра набросилась на меня. От ее удара у меня закружилась голова.
От своего поступка она замерла. Наши глаза встретились. Изумрудные и фиолетовые. Я увидел в них что-то: узнавание, понимание. Возможно, надежду. Она никогда раньше не била меня - разве что на тренировках, во время наших спаррингов в Пещере рыб и на Джадде.
Никогда.
Я открыл рот, чтобы заговорить, но, прежде чем успел вымолвить хоть слово, она набросилась на меня, целясь в голову. В мгновение ока я уклонился от ее удара, отступив в сторону от упавшей бутылки и лужицы ароматной зивании, растекшейся по полу. Кассандра последовала за мной и ударила ногой в правый бок. Я снова свернул в сторону, обнаружив, что стал быстрее ее, быстрее, чем когда-либо. Ее нога не нашла ничего, кроме воздуха. Оправившись, она нанесла удар правой, который должен был найти мою щеку. Я отбил его в сторону, и, хотя мог бы нанести ответный удар, сдержался.
Мне казалось, я понял, понял, почему она так долго ждала, чтобы прийти ко мне, почему сидела в этой комнате в темноте и не вышла, когда мы с Эдуардом только пришли. Понял, почему она пила.
Она пыталась подготовиться к этому, настраивала себя на это.
Снова и снова она наносила мне удары. Я снова и снова отражал их. Она была быстра! И такая сильная, какой могли сделать ее только ткацкие станки Джада, но, как бы она ни старалась, я бы ее не ударил.
Я поймал ее кулак своей раскрытой ладонью и крепко сжал.
"Борись со мной!" - почти закричала она, пытаясь вырвать его. Когда я не позволил ей, она попробовала ударить меня другой рукой. Я отпустил ее, позволив новому удару сорваться. Между нами образовалось пространство. Два шага. Три. Ее грудь вздымалась, кулаки подняты и наготове. На бледном лбу выступили капельки пота, дыхание стало тяжелым. "Сражайся со мной, будь ты проклят!"
"Нет", - сказал я.
Зашипев, Кассандра потянулась к поясу и одним плавным движением выхватила один из своих парных мечей.
"Ты этого хочешь?" спросил я.
"Если ты действительно он, - прорычала она, размахивая незажженным клинком, - докажи это".
"Как?"
Лезвие метнулось вперед и пронзило бы меня, если бы я не увернулся. Оно скользнуло в мою сторону, вынудив отпрыгнуть на шаг.
Она хотела убить меня? По-настоящему? Для этого ли она пришла? Поэтому ей пришлось напиться до бесчувствия?
Я увернулся от резкого удара. Девушка была сама не своя, даже отдаленно не походила на себя. Она всегда была агрессивным бойцом, уверенной в себе и смелой. Но сейчас она была без тормозов, неистовой, разъяренной. В ее глазах блестели слезы, такие же необузданные, как и она сама.
И все же ее клинок находил только воздух.
Мы стали кружить по комнате, и вдруг я почувствовал, как стол уперся мне в спину. Все, что я смог сделать, это перекатиться через него, черные волосы упали на лицо, когда я приземлился на пол с противоположной стороны.
"Сражайся со мной, черт тебя побери!" - крикнула она, снова переходя на свой родной джаддианский. "Panathetto!"
"Я не буду сражаться с тобой, Кассандра", - ответил я и снова развел руки в стороны.
"Кем бы ты ни был", - выдохнула она. "Дьявол или джинн - неважно! Ты не он. Может, ты и одурачил других, но меня тебе не одурачить".
Я поднял руки и произнес: "Я твой отец".
"Kadhabi!" - закричала она.
Шум нашей битвы и крики Кассандры, несомненно, к тому времени достигли Нимы, а вместе с ним и Эдуарда. Если мы хотим разобраться с этим вдвоем, то это должно закончиться быстро.
Но я не стал доставать меч.
Кассандра должна была рвануть влево или вправо, чтобы обогнуть стол и добраться до меня. Она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого она описала мечом дугу, которая рассекла стол надвое, и шагнула в пролом, образовавшийся, когда две половинки разошлись. Я должен был ожидать чего-то подобного, но ее движение было столь неожиданным, а свирепость - столь яростной, что я был застигнут врасплох. Мне следовало бы уклониться в сторону.
Вместо этого я отступил назад и, таким образом, не избежал ее усиленной атаки.
Кассандра раскололась, преломившись, как сквозь призму, ее клинок был сияющим лучом света, направленным в мое сердце. Я видел, как он прошел через бесконечное море возможностей. Казалось, он мерцал, приближаясь. На мгновение мне почудилось, что лезвие прошло мимо меня одновременно слева и справа, а затем пронзило мою грудь.
Я сжал запястье Кассандры, и рукоять клинка, который она держала, уперлась мне в грудину. На мгновение наши взгляды встретились. Выражение дикого триумфа на ее лице сменилось абсолютной скорбью.
Но видение все еще мерцало передо мной, мир - и мое место в нем - оставались неясными. Слева и справа от меня мы повторялись в бесчисленных итерациях: клинок Кассандры по рукоять вонзился в мое сердце, мои руки были на ее руках.
Она не смела пошевелиться.
Медленно - очень, очень медленно - мой большой палец нащупал излучатель и отключил лезвие. Меч Кассандры выпал из онемевших пальцев и со стуком упал на пол. Крови не было. Раны не было. На моей черной тунике не было порвано ни единого шва.
Я был совершенно невредим.
В глазах Кассандры блеснул страх. Слезы. Ее губы разошлись, и она задрожала, как потревоженный бурей лист.
Прежде чем она успела отстраниться, упасть или убежать, я обнял ее, потянув за руку, которая совсем недавно пыталась лишить меня жизни. Я заключил ее в объятия и крепко прижал к себе. На мгновение она попыталась вырваться, но я был неподвижен, как камень. Кассандра была как лед, непреклонная, совершенно застывшая.
Лед треснул. "Абба?" Маленькое слово, а столько значит.
"Это действительно я, Anaryan".
ГЛАВА 49
ПЕЧАТНЫЙ ГОРОД
Сверху город был похож на покрывало из белейшего снега, наброшенное на холмы. Его не было, когда Цезарь и сэр Грей показывали мне изображения этого места до нападения на Ганелон, и я догадался, что весь он - каждая башня и мощеная улица, каждая мостовая, витрина магазина и жилой комплекс - был возведен за несколько столетий, прошедших с тех пор.
Латарра, которую я видел - вернее, ожидал увидеть, - была местом, похожим на Рустам, городом затонувших кораблей, городом, поспешно объединенным разрозненными народами, стекавшимися под защиту монарха планеты. Он превратился в город первозданного порядка, мало чем отличающийся от Мейдуа с его белокаменными зданиями и мощеными улицами. Но там, где Мейдуа была городом из обычного камня, с мраморными фасадами дворцов, украшенными золотой чеканкой, здания этого чужого города были сделаны из камня машинного производства. Огромные кирпичи из известняка и чистого доломита подогнаны друг к другу, как блоки головоломки, вокруг скелетов из адаманта и стали, их края такие прямые и гладкие, что между ними не может пробиться ни мох, ни травинка.
И все же остатки старого города сохранились, и тут и там из-под этого города, покрытого белым снегом, черными скалами гор поднимались могучие грузовые суда. Еще больше приземленных космических кораблей окружало белый город по периметру, еще не разобранных и не переработанных - их адамантовые корпуса были собраны ради углерода, превращенного в известняк, из которого вырос новый город. Эти внешние районы, этот лабиринт приземленных кораблей, о котором говорил Лориан, и были тем лабиринтом, на месте которого был построен новый город Монарха.
А потом была Цитадель. На голографиях, которые Цезарь и сэр Грей показывали мне много лет назад, была изображена древняя крепостная громада на возвышении в центре Лабиринта, невысокий многобашенный дворец со стеклянными садами, башенками и выложенными шашечной плиткой площадями.
Этого дворца больше не было. На его месте возводилось грандиозное сооружение. Краны и гусеничные машины, конвейеры, погрузчики и сверлильные станки ярко-красного цвета сгрудились вокруг своих подопечных. Там, где когда-то стоял старый дворец, поднимался новый: терраса за террасой, ступенька за ступенькой, он возвышался, огромный зиккурат из адаманта и стали.
Я подумал об огромной крепости под замком Боросево, бронированный зиккурат - пирамиду без верхушки, на вершине которой возвышался дом графа Балиана Матаро.
Эта пирамида-зиккурат была во многом такой же, в стиле, который не был редкостью в норманских землях. Когда владыки мира не стремились защитить себя - как это было сделано на Беренике и Перфугиуме, - они строили такие крепости.
Дворец Калена Гарендота еще не был достроен.
Кален Гарендот.
Скоро я должен был встретиться с ним, с этой фигурой из современной легенды, с этим королем Внешних миров.
Кален, сын Аусара из дома Гарендотов. Монарх Латарры. Завоеватель Ашклама. Принц Монмары. Тот, кто объединил вокруг себя бесчисленные народы. Почти всю мою жизнь он был одним из маргиналов, не более чем дракон, обвившийся вокруг компаса в одном из углов карты.
Теперь же ему предстояло стать поразительно реальным.
* * *
Боевой клич труб прозвучал приветствием, озвучивая мелодию, которую я, должно быть, слышал, когда Лориан приземлился на Форуме. В открывшийся трап яйцевидного десантного корабля Лориана ворвался порыв прохладного воздуха.В городе стояла зима, но на этой низкой широте день был всего лишь прохладным. Мои распущенные волосы упали мне на лицо, а Селена, стоявшая рядом со мной, вздрогнула и вцепилась в мою руку.
"Все в порядке, - сказал я, искоса взглянув на нее. По ее просьбе люди Лориана нашли белое платье где-то в городской застройке "Туманного Странника". Ее волосы все еще оставались коротким каре, каким они стали после того, как она с горя обрезала их.
Смущенная, она протянула руку, чтобы разгладить этот алый ореол, искоса поглядывая на ряды Сопряженных, стоящих по стойке смирно между нами и рампой. "Со мной все в порядке, - сказала она, переключая внимание на Рамантану, Анназа и других ксенобитов, составлявших нашу свиту.
"Ты уверен, что мы можем доверять этим людям?" Спросила Кассандра, с подозрением наблюдая за первым дуновением ветра в этом новом мире.
"Моим людям, ты имеешь в виду?" спросил Лориан, появившись словно из ниоткуда между рядами своих подчиненных. Его малый рост снова обеспечил ему элемент неожиданности. "Доверяй мне только до тех пор, пока не сможешь кинуть меня, девочка". Он с размаху надел свою фуражку с коротким козырьком. "Имей в виду, я легче, чем кажусь". Подмигнув, он повернулся и спустился по трапу, который все еще опускался, когда он делал первые шаги, так что ему почти пришлось почти подпрыгивать, чтобы добраться до наружной посадочной площадки.
Аристид был совершенно спокоен, герой-победитель, вернувшийся домой. Это, как мне показалось, было странно, поскольку он вернулся отчасти побежденным.
Но я многое забыл о Лориане за годы, прошедшие с тех пор, как наши пути разошлись. Он был стратегом до мозга костей, а политика была всего лишь еще одним театром военных действий. Я смотрел, как он уходит, его серебристый хвост развевался позади, смотрел, как он двигался со всей энергией эвдорского балагура в спектакле, которым он в некотором смысле и был.
"Генерал-комендант Аристид!" - произнес глава принимающей стороны, высокое, худое существо в черной мантии с латарранским гербом. Сначала я принял его за одного из Возвышенных, настолько он был высок и тонок - настолько тонок, - что я знал: под шеей не осталось ни одного человеческого скелета. В этом он напоминал первого офицера Аматорре, но если лицо Аматорре оставалось лицом изможденного человека с орлиными чертами, то лицо Онейроса скрывалось за черной зеркальной маской.
"Мажордом Онейрос!" поприветствовал Лориан, положив трость на сгиб левой руки. Он резко отдал честь. "Я привез два подарка для Его Величества!"
Очевидно, ничуть не смутившись, возвышающийся Онейрос ответил: "Мы понимаем, что вы не смогли обеспечить соблюдение договора, для заключения которого были выбраны". Позади мажордома стояла группа людей в золотоглазых масках, шлемах и доспехах латарранских драгун, держащих в руках сверкающие копья или короткие плазменные винтовки. Должно быть, их было не меньше сотни. Пришли ли они почтить прибытие Лориана? Или арестовать его?
"У меня получилось гораздо лучше!" - сообщил Лориан, обращая свое внимание на толпу более нарядно одетых придворных, собравшихся по правую руку от Онейроса. "Я привез Селену, принцессу Авентийского Дома, дочь Его Сиятельства Императора. И даже больше! Я привел самого Демона в Белом, Полусмертного! Лорда Адриана Марло, королевского рыцаря и бывшего Коменданта Имперского Красного отряда".
Эта фраза вызвала удивление у всех собравшихся. Слухи о явном похищении Селены наверняка дошли до них, но известие о моем приходе стало сюрпризом. Лориан поступил мудро, скрыв мое присутствие. Поступая таким образом, он приберегал на руках свой самый сильный козырь и сбил с толку всех, кто высказывался за его провал как дипломата.
Он изменил правила игры. Это чувствовалось по поведению толпы, по тому, как они перешептывались, хихикали друг с другом.
"Они все люди?" прошептала Селена на ухо, крепче сжимая мою руку. Она склонила голову перед собравшимися знатными особами монаршего двора.
Женщина сидела в кресле-поплавке, похожем на яйцо, разрезанное по диагонали, с четырьмя конечностями, расположенными так, что ее четыре длиннопалые руки обхватывали обод украшенными драгоценными камнями пальцами. У нее не было ног, только пара рук на том месте, где должны были быть голени. Я видел такое существо в минойской крепости на Ганелоне и подумал, не родственники ли они - какая-нибудь искусственная раса, подобная дриадам. Рядом с ней стоял мужчина, более высокий и мускулистый, чем даже Отавия, в карминовых одеждах и золотой парче. Вокруг них собралось любопытное сборище. Здесь были мужчины и женщины, одетые по имперскому образцу, и еще больше в более серых норманских костюмах, и одна или две Возвышенные химеры, а также гомункулы-прыгуны и другие странные существа, пришедшие посмотреть на генерал-коменданта и его позор.
Но позор сменился триумфом.
Мажордом Онейрос скользнул к нам, шурша мантией по земле. Когда он приближался к нам, казалось, что он не шел - не было никаких движений коленями или бедрами - только скользил по белому камню. Рядом со мной Селена вздрогнула, а Кассандра напряглась.
Огромное существо остановилось в нескольких шагах от нас с Селеной, изучая обоих своим невыразительным черным лицом. Мне показалось, что я заметил свет под этой чернотой, бледно-голубой отблеск в том месте, где мог быть левый глаз. "Принцесса Селена, лорд Марло, - он поклонился, выгнув спину так, как не может выгнуть ни одна человеческая спина, - добро пожаловать в Белый город и в Латарру. Я - Онейрос, Мажордом Его Величества, Монарха".
Селена протянула руку, украшенную драгоценностями, для поцелуя безликому мужчине. Стальная рука выскользнула из-под черных одежд, взяла ее белую руку в свои пальцы и поднесла к лицевой панели.
"Мы польщены вашим гостеприимством, Мажордом, - произнесла Селена удивительно спокойным голосом.
"Напротив, - возразил Онейрос, - мы польщены вашим присутствием. Вы первая из вашего благородного рода, кто украсил наш мир. Существо повернулось ко мне. "И еще… Лорд Марло. Это неожиданно".
"Ваш господин присутствует?" спросил я, оглядывая толпу позади Онейроса - драгун в доспехах, придворных. Мы приземлились на площадке на вершине квадратной башни, которая выступала из одной из нижних террас зиккурата, высоко над землей, но ниже вершин ближайших башен Печатного города. Как и описывал Лориан, я мог видеть столбы пара - еще более высокие - поднимающиеся из Лабиринта за новым городом, где термоядерные реакторы горели, как крошечные звезды. С такой высоты было видно, как повсюду идет строительство, как из земли поднимается великое вавилонское сооружение. Все это возникнув из ничего за считанные десятилетия, еще через несколько десятков лет будет завершено.
Триумф инженерной мысли и человеческой воли.
"Мой хозяин всегда рядом", - сказал Онейрос, поворачивая свое безликое лицо, чтобы еще раз взглянуть на меня. "Зачем вы пришли?"
"Чтобы поговорить с хозяином", - ответил я. "А не с его слугой".
Онейрос на мгновение застыл. Затем Мажордом повернулся и посмотрел на Лориана. "Генерал-комендант Аристид, вам было поручено заключить мир с имперцами. Вы потерпели неудачу. Это серьезное разочарование".
Лориан вмешался: "Планы поменялись. Я должен как можно скорее встретиться с Его Величеством. Многое произошло, многое изменилось".
"Вам было поручено договориться с имперцами", - повторил Онейрос.
"Соглашение, которое мы с радостью обсудим", - сказала Селена, вкрадчиво вмешиваясь в разговор.
Онейрос повернулся, чтобы посмотреть на нее. "Вы здесь по воле вашего Отца-Императора?"
Она заколебалась, посмотрев на меня.
Я тоже не сразу заговорил. Правду о наших обстоятельствах нельзя было долго скрывать - на совете на Форуме присутствовало слишком много людей, чтобы что-то утаивать. Слухи дошли бы до двора Монарха, хотя бы в мимолетном виде.
Повернувшись, я посмотрел на Эдуарда, который спускался за нами по трапу вместе с капитаном Гошалом, настоявшим на том, чтобы сопровождать нас. По его словам, чтобы присматривать за Ее Высочеством. Человек из АПСИДЫ молча кивнул в знак согласия.
"Наша ситуация сложнее", - начал я.
"Наше положение осложнилось, вы хотите сказать", - поправила четырехрукая женщина со своего места. Она была бледна, как сам город, обладая матросской бледностью, а ее волосы были такими белыми, что создавали иллюзию возраста, гораздо большего, чем она имела. "Марло и Аристид - давние друзья. Я думаю, это не совпадение, что он появляется здесь как раз в тот момент, когда наши тщательно продуманные планы рушатся".
Рядом с ней крупный мужчина заговорил голосом, похожим на треск камней в недрах мира. "Мы слышали, что вы умерли".
Если свидетелями моего воскрешения были только те, кто находился на борту корабля Лориана, то моя смерть, несомненно, стала галактической новостью. Весть об этом распространилась бы по датасети и была передана квантовым телеграфом в самые отдаленные уголки человеческой вселенной.
"Это ложь, сэр, - улыбнулся я, раскрывая объятия, - как видите".
"Слухи о вашей кончине вечно преувеличены", - вздохнула женщина с четырьмя руками, скрестив руки на груди, как ноги.
"Действительно, госпожа, - ответил я, - если бы не мой старый друг, это были бы вовсе не слухи".
Онейрос повернулся и посмотрел на Лориана. "Что это значит?"
"Имперские разногласия", - последовал ответ Лориана. "Лорд Марло и принцесса согласились вести переговоры с Солнечным троном в наших интересах в качестве цены за то, что я спасу их жизни. Я должен немедленно поговорить с Его Величеством Монархом. Вы уже говорили с ним?"
Как Онейрос мог уже поговорить с Гарендотом, меня озадачило лишь на мгновение. Мы были среди экстрасоларианцев. Несомненно, их король и это его существо обладали средствами мгновенного безмолвного общения. Скорее всего, подумал я, Кален Гарендот знал о сюрпризе Лориана с того момента, как мы с Селеной вышли из десантного корабля.
"Вы говорите о разногласиях", - заметила четырехрукая женщина, подплывая к Онейросу. "Объяснитесь, генерал-комендант".
Лориан поклонился, продолжая выступать. "Моя дорогая Магистр Джамина, лорд Марло стал мишенью для убийства агентов Святой Земной Капеллы, которые - об этом, конечно, не нужно говорить - враждебно относятся к идее союза между нашим Новым орденом и Солнечным троном. Это покушение на убийство поставило под угрозу жизнь этой принцессы".
Заговорил Мажордом Онейрос, его бесцветный голос был воздушным и лишенным всякой интонации. "По имперским каналам мы узнали, что вы напали на флот марсианской гвардии и скрылись с этой принцессой. Вы объявили войну тем самым людям, с которыми вам было поручено заключить мир. Вы не в том положении, чтобы требовать аудиенции."
"И все же я здесь, - сказал Лориан, - и требую".
"Это крайне необычно", - произнес Онейрос, играя роль Нимы Монарха. "Почему нам не сообщили, что вы захватили лорда Марло?"
"Захватили?" спросил я, шагнув вперед и положив руку на рукоять меча Гибсона с крылатой львиной головой.
Лориан преградил мне путь своей тростью. "Мир, брат", - сказал он. "Лорд Марло - наш гость, Мажордом".
Огромный человек-машина скользнул к Лориану, пригибаясь, как вампир, в своих черных одеждах. "Это еще предстоит выяснить, генерал-комендант", - сказал он.
Кассандра шагнула вперед, чтобы присоединиться ко мне, ее руки сами потянулись к мечам. Селена подошла ближе, и ирчтани сомкнули ряды вокруг нас. Рамантану зашипел, а его собратья-сьельсины обнажили клыки.
Онейрос застыл, не шевелясь.Когда он снова пошевелился, его поведение изменилось. Он склонил голову набок и произнес: "Я вижу, вы путешествуете в странной компании", - и, повернувшись к стражнику, крикнул: "Проводите их!"
* * *
"Абба", - спросила Кассандра, когда нас проводили в комнату ожидания во дворце монарха. "Этот Мажордом собирался держать нас в плену? Почему такая резкая перемена?"
"Я бы тоже хотел это знать", - сказал Эдуард, сидевший за боковым столиком из темного дерева с резьбой. "Я думал, нас посадят в камеры".
Вместо этого нас привели - со всей нашей охраной и имуществом в руках - в гостиную с высокими окнами-щелями в наклонной внешней стене зиккурата. Латарранские знамена с изображением золотого орла, увенчанного солнечным диском, мрачно свисали со стен, а мебель, которая была в комнате, - в стиле барокко, с замысловатой отделкой - резко контрастировала со всем этим бледным, словно роза в пустыне, рельефным известняком.
Сьельсины собрались в углу и скорчились там, теребя свои ножи. Анназ и ирчтани из нашей охраны прыгали вокруг, переминаясь с ноги на ногу. Гошал сидел за столом напротив Эдуарда и выглядел как всегда изможденным, в то время как Селена заняла одну из обитых гобеленами кушеток в комнате, а люди Гошала охраняли ее. Лориан и его люди удалились в другое место, чтобы быть допрошенными великаном и четырехруким министром.
Сын своей матери, я стоял у окна, глядя на строительство и Белый город, которые были совсем рядом. Вдалеке по небу двигались корабли. Солнце Латарры было бледным, и его свет отражался от камня, но коэффициент преломления искусственного материала был таков, что он не вспыхивал и не вызывал слепоты, как можно было бы подумать. Напротив, камни города излучали теплый свет, первозданный, безмятежный. Это было бы прекрасно.
Это было прекрасно уже тогда.
Тогда я отчетливо и слишком хорошо понял, что Лориан испытывал к этому месту. Кален Гарендот создал земную копию, дань уважения и любовное подражание Вечному городу Императора в облаках. Но город Монарха был основан на камне. Это же было место, куда могли ступать ноги простых смертных. Обычные люди. Место, где даже незаконнорожденный интус, такой как Лориан Аристид, мог стать лордом.
"Как ты думаешь, что случилось с Лорианом?" - спросила Кассандра.
"Он будет говорить со своими людьми", - предположил я. "Возможно, со своим монархом. Они будут решать, что со мной делать".
"С тобой?" Селена подслушала нас. "С нами, конечно?"
"Твоя судьба проста", - ответил я. "Ты нужна им, чтобы заключить этот мир. Кроме того, они знали, что ждут тебя. Я был сюрпризом".
Я не повернулся, чтобы посмотреть на нее, и, вытянув руку, положил ее на край окна, продолжая наблюдать за строительством. Я услышал, как Селена заерзала на своей кушетке. "Они позволят нам увидеть его? Монарха?"
"Позволят", - сказал я, - "рано или поздно".
"Мне это не нравится, - поежился Гошал, - прошу прощения, Ваше высочество. Мне ни капельки не нравится это место. Это... ужасное существо. Мажордом. И эта женщина - та, что с руками!"
К моему удивлению, заговорил Эдуард. "Она тетранд, капитан, если я не ошибаюсь в своих догадках", - сказал он. "Ее народ был выведен Империей давным-давно, чтобы работать в качестве рабов в условиях нулевой гравитации. Их производство было запрещено вместе с дриадами. Я думал, они вымерли".
"Я уже встречал одного. Недолго", - сказал я, оглядывая комнату через плечо. "Среди магистров МИНОСа был один".
Гошал проворчал. "У меня от него просто приступы паники".
"Мы все сделаем, капитан", - сказал Эдуард. "Выдохните."
"Мне это не нравиться, сэр", - продолжил жаловаться Гошал, - "это место. Здесь слишком чисто. Слишком ново. Все чувствуется..."
В этот самый момент открылись двери, огромные конструкции из черного дерева, украшенные рельефами, изображающими бесформенную рябь. Я обернулся, ожидая увидеть Онейроса, или Лориана, или тетранда-министра, леди Джамину.
Вместо этого перед нами предстали четверо мужчин в ливреях, которые несли маленький квадратный столик. Когда они вошли, сьельсины встали, склонив головы набок и наблюдая сквозь мигательные перепонки, как слуги внесли столик и поставили его на единственную ножку по одну сторону от пустой кушетки, напротив которой сидела Селена.
"Что это?" спросил я, шагнув вперед.
Старший из четырех слуг низко поклонился.
Прежде чем он ответил, я увидел, что это.
"Его величество Монарх велел, чтобы мы доставили это в комнату, милорд", - сказал он, отступая на шаг. "Он сказал, что вы любите эту игру и можете насладиться ею, пока ждете".
Я посмотрел на стол, на шестиугольный узор, выполненный из гагата, сердолика и перламутра.
Это была друажа.
Не зная, что еще сказать, я поблагодарил слуг. "Вы не знаете, сколько нам еще ждать?" спросил я.
Мужчина поспешно поклонился и удалился.
" ...фальшивым", - запинаясь, закончил Гошал. "Все кажется ненастоящим".
Селена вытянула шею, изучая стол. "Какой странный жест..." - сказала она. "Шахматная доска?"
Я подошел к нему, открыл один из угловых ящиков и увидел фигурки: легионеры, император и иерофант, катафракты, центурионы и кастеляны - все они были обтянуты красным бархатом, каждый был сделан из белого нефрита. "Любопытно", - сказал я. У меня было мимолетное увлечение этой игрой, закаленное временем, проведенным со старым Алдией на Джадде, но это было далеко не то, о чем говорили люди, когда говорили обо мне.
Я поднял с места то, что, по моим предположениям, было одним из катафрактов. В этом наборе традиционный конный человек был изображен в виде шагающего танка, шестиногого колосса, похожего на тех, что стояли в гигантских трюмах "Туманного Странника".
"Ты играешь?" спросила Селена.
"Немного", - ответил я.
Принцесса покачала головой. "Я так и не научилась".
"Зачем присылать шахматную доску?" спросил Гошал, разглядывая ее через столик, который они делили с Эдуардом. "Она прослушивается? Они нас подслушивают?"
Несколько секунд я молча смотрел на него. "Мой дорогой капитан, - сказал я, - мы уже в их доме. Они слышат каждое наше слово".
Гошал огрызнулся: "И что дальше?"
"Я не знаю", - задумался я. У меня было ощущение, что игровой стол - это какая-то шутка, личный намек мне, понятный только отправителю. "Мы можем пробыть здесь некоторое время. Несколько часов. Возможно, дольше".
"Конечно, они не оставят нас здесь на ночь", - заволновалась Селена.
"Могут", - сказал я. "Я предлагаю всем устроиться поудобнее".
* * *
Как оказалось, нам не пришлось ждать всю ночь, хотя бледное солнце Латарры уже заходило и стало золотым, как знамена ее монарха, к тому времени, когда огромные врата снова открылись. В дверях стоял Мажордом, Онейрос, в окружении драгун, облаченных в устрашающее снаряжение Великой армии Латарры.
"Лорд Марло, - сказал Возвышенный, - Его Величество согласился принять вас".
Я поднялся со своего места на одном из дальних диванов. "Селена". Я коснулся плеча принцессы, чтобы разбудить ее. "Селена, пора".
Принцесса неуверенно поднялась. "Который час?"
"Солнце еще не совсем село", - пояснил я.
В комнату проскользнул Онейрос. Бесстрастный и гладкий, как полированное стекло, голос провозгласил: "Вы должны пойти один, милорд".
Мы с Селеной обменялись взглядами. Я посмотрел на Кассандру, чье лицо было серьезным, и на Эдуарда, который выглядел одновременно задумчивым и озадаченным.
Я отвесил Онейросу короткий поклон. "Как пожелаете".
Я оглянулся, когда невидимые механизмы закрывали витиеватые двери черного дерева, пораженный картиной моих людей - все они стояли или сидели, казавшиеся застывшими, неподвижными, как шахматные фигуры на заброшенной доске. Мажордом повел меня по белокаменному залу, мимо закованных в броню гвардейцев с глазами, похожими на маленькие солнца, и потемневших от времени картин, казавшихся невероятно старыми. Одна или две из них, я был уверен, были привезены со Старой Земли, когда человечество было ещё молодо. На одной была изображена обнаженная женщина - как я понял, богиня Венера, - стоящая на раковине, пока слуги спешно надевали на нее одежду. Я остановился перед этим великолепием, но меня окликнул Онейрос.
Монарх ждал.
Я последовал за Онейросом по коридору к лифту из кованого железа и серебряного стекла, который доставил нас по наклонной вверх во дворец. Лифт открылся в атриуме - помещении с высокими потолками, стены которого сходились по мере приближения к потолку, но не совсем образовывали треугольник. "Мы находимся почти на самом верху нынешнего здания", - сказал Онейрос, отвечая на вопрос, который я не задавал. "Увы, дворец будет достроен только через несколько лет. Боюсь, вы видите его в зачаточном состоянии.".
"Ваш господин совершил чудеса за короткое время".
"Наш народ полон жизни", - сказал Онейрос. "Он разделяет мечту своего Монарха о Новом порядке. Именно эта мечта движет строительством. Они строят, потому что верят, потому что любят Латарру. Потому что они любят своего повелителя".
Я улыбнулся, глядя в затылок чудовища, прикрытый капюшоном. "Такая любовь - могущественная вещь", - кивнул я.
Онейрос не обернулся. "Мой хозяин попросил вас присоединиться к нему в имитариуме. Пройдите сюда". Одна рука из стали указала на черные железные двери перед нами. Онейрос остановился и повернулся ко мне лицом. "Однако мне приказано забрать у вас ваш меч." Рука вытянулась, ладонью вверх. Панели, составляющие поверхность этой руки, были искусно оформлены, инкрустированы переплетающимися узлами золотой филиграни, очень тонкой. Когда я заколебался, Мажордом сказал: "Мой господин не из осторожных, но и не дурак. Ваш Красный Император однажды послал против него убийцу с мечом, спрятанным в трости. Мы отправили голову этого человека еще живой в Вечный город. Мы бы предпочли не отправлять вашу".
"Сомневаюсь, что ты смог бы", - заявил я, вкладывая рукоять из слоновой кости в железную руку.
Мажордом осмотрел рукоять. "Он будет возвращен вам", - произнес он, голос его был ровным и невыразительным, как всегда. Эфес исчез в ниспадающем рукаве существа, и тяжелые двери открылись на короткую лестницу, исчезающую в темноте наверху. Онейрос поклонился, жестом показывая, что я должен идти вперед. Я обошел его на пороге и поднялся на первую ступеньку.
Возвышенный называл это место имитариумом, и, хотя мне казалось, что я догадываюсь о значении этого названия, я не был готов к полной реальности. На мгновение все погрузилось во мрак. Затем двери наверху лестницы открылись, я почувствовал порыв воздуха, и из комнаты наверху хлынул бледный солнечный свет. Это был свет полудня - бледно-серебристый в этом мире, - хотя я знал, что уже почти закат и что в этот самый момент золотые лучи струились через окна в комнате, где сидели в ожидании Кассандра и Селена.
Среди тавроси редко встречаются настоящие материальные ценности. Возможно, лучше сказать, что они ограничены. Многое из того, чем они владеют, существует только виртуально, в виде данных, хранящихся в сети, образованной их коллективными нейронными связями. Больница, где они пытались очистить сознание Валки от червя Урбейна, показалась мне унылым и стерильным адом, местом из тускло-серого и побеленного бетона, хотя Валка говорила о темном дереве и цветах, о мягкой музыке, которую я не мог слышать. Двум тавроси не нужно было соглашаться в том, какую реальность они воспринимают, чтобы одна и та же комната могла казаться голубой одному наблюдателю, а зеленой - другому. Они всегда отстаивали свою волю и личные предпочтения в окружающем их мире, каждый из них наполовину жил во сне, подобном снам мерикани, - снах, которые я один в Эдде не мог видеть.
Имитариум Калена Гарендота был похож на эти сны, а также на голографические оперы моей матери.
Достигнув верха лестницы, я оказался на балконе с видом на Белый город Монарха. Солнце стояло высоко, почти прямо над головой. День был ясный и светлый, а ветер дул с запада, обдувая зеленые холмы, которых я никогда не видел.
Лабиринт исчез, исчезли столбы пара от приземленных кораблей, служивших Белому городу генераторами энергии, а вместе с ними и все корабли. Огромный город раскинулся за холмами и под массивным дворцом - море из белого камня.
Строительство было закончено. Вдалеке над всем этим возвышался бледный шпиль высотной наземной станции, известняковый фундамент уступил место каркасной конструкции из блестящей стали, с вершины которой поднимался лифтовой трос, черной полосой исчезавший в небе. Пока я наблюдал, бледный ромбик грузового подъемника поднимался по тросу, начиная свое медленное восхождение к небесам.
Онейрос исчез.
Я подошел к перилам, сразу вспомнив ветреные ночи на террасах зиккурата под замком Боросево, аромат духов Валки в ночном воздухе. Верх на перилах был из меди, блестевшей, как кованое золото, и, отвернувшись от города, я посмотрел на возвышающийся позади дворец.
Это была пирамида, увенчанная золотом и гладко отполированная, ее вершина, по моим прикидкам, возвышалась почти на милю от площади, которая лежала внизу, где играли высокие фонтаны и ходили взад и вперед люди.
Я осторожно дотронулся до перил и почувствовал холодный металл под пальцами.
Я отдернул руку, словно обжегшись. Я был так уверен, что это голограмма. Так уверен, что изображение города было подделкой, а ветер и шум далеких шаттлов - искусным симулякром.
"Великолепно, не правда ли?" - произнес глубокий голос со странным акцентом.
Повернувшись, я обнаружил, что не один. Человек появился словно из ниоткуда.
Я сразу узнал его, видел изображение, витавшее в воздухе императорского кабинета.
Он был высок, король людей, гигант истории и на самом деле. На его голове не было ни короны, ни венца, а волосы - черные, как у меня, - были намаслены и аккуратно зачесаны назад с широкого лба, плавно завиваясь за ушами. Вместо короны он носил золотой воротник, который полностью скрывал шею, простираясь на грудь и плечи. Латарранский сокол сиял на этом воротнике над грудиной, над головой которого красовался солнечный диск - единственный черный бриллиант диаметром в два дюйма. Он держался с достоинством императора, высокий и прямой, заложив руки за спину. Но если наш Цезарь был одет в белое, то Кален Гарендот был окутан тьмой. Действительно, туника до колен и плащ, ниспадающие из-под золотого воротника, были такими темными, что, казалось, впитывали солнечный свет, лишая белизны сияющий бледный камень, окружавший его.
Но под этой тьмой он был облачен в доспехи из мерцающего золота. Золотыми были поножи, закрывавшие его ноги, и золотыми - сабатоны. Из золота были нарукавники и латные рукавицы, скрывавшие могучие руки, и золотой пояс на его узкой талии, весь испещренный надписями на непонятном мне языке.
И его лицо!
Это был человек, излучающий силу. Власть и угрозу, с изогнутыми бровями и острым носом. Тени залегли во впадинах его щек, а глаза были как близнецы бриллианта на шее, черные, как ад. Сначала я принял его за Мандари, но, возможно, он был ниппонцем. Он определенно не был палатином, при всем благородстве его осанки.
И он улыбался, на его демоническом лице было выражение веселья, одна бровь приподнята.
"Великолепно, - сказал я, полностью поворачиваясь к нему лицом, - это будет великолепно. Однажды. Все это нереально".
"А что реально?" - спросил Монарх Латарры, положив одну золотую руку на перила слева от себя. "Только то, во что мы верим, или в то, во что нас заставляют верить, или в то, во что могут поверить другие. Я - Монарх, король Латарры. Что есть король, как не человек, который убеждает других в своей правоте? Что такое королевство, как не его мечта?" Он окинул взглядом видение своего города. "То, что ты видишь, реально, Марло, потому что я сделаю это реальностью. Я делаю его реальным".
Я улыбнулся. "Вы пытаетесь произвести на меня впечатление".
"Хочу убедить тебя в реальности твоей ситуации", - сказал Кален Гарендот. "Твой мир такой, каким я его создаю сейчас. Ты мой гость, мой пленник - если я того пожелаю". Пока он говорил, мне показалось, что я заметил голубой блеск в темноте одного глаза. "Зачем ты пришел сюда? Чтобы позлорадствовать надо мной в моем изгнании?"
Я моргнул, глядя на него. "Твоем изгнании?"
Кален Гарендот улыбнулся и достал из-за пазухи небольшой белый предмет.
Это был мой меч. Завоеватель Ашклама повертел оружие в своих позолоченных пальцах, изучая резьбу по слоновой кости, иридиевую фурнитуру и элементы управления. "Это не то оружие, которое я помню", - сказал он задумчивым голосом. Палец проследил резьбу на рукояти - львиную голову, гриву и крылья которой составляли рукоять. "Но оно все еще джаддианского производства. Это симург". Он имел в виду крылатого льва. Гарендот нажал на спусковой крючок, и клинок вырвался вперед. На фоне белизны окружающего нас города клинок казался голубым, как потерянное небо Земли. Монарх нахмурился. "Однако клинок имперский. Выкован на Фэе, я думаю?" Он посмотрел на меня, ожидая подтверждения.
"Да", - сказал я, но не стал делиться его историей.
"Мы встречались раньше?" спросил я, уже зная ответ.
Пирамида, шахматная доска, этот разговор о восприятии и мечах. Все встало на свои места, и я ощутил трепет ужаса и надежды, потому что ясно увидел свой шанс. Понял, что должен сделать.
Вместо ответа Кален Гарендот поднял мое оружие и направил острие прямо мне в сердце. "Скажи мне, - сказал он, - если я прикончу тебя там, где ты стоишь, что произойдет? Ты снова умрешь?"
Монарх подошел ко мне под углом и встал между мной и дверью, так что перила были у меня за спиной. Внезапно налетел порыв ветра, взметнув широкие лацканы моего пальто и взъерошив волосы. Я отчетливо осознал титанический обрыв позади меня, падение и ужасное долгое скольжение вниз по стене дворцовой пирамиды к городу, находящемуся, возможно, в миле внизу. Мне пришлось напомнить себе, что это не реально, что я нахожусь в камере той самой пирамиды, и что она еще не достроена.
Единственный во всей этой фальшивой реальности, я знал, что настоящий. Перила за моей спиной, пирамида, Печатный город во всей красе, его зеленые холмы и Башня Орбитального лифта, бледное небо и белое солнце… все это было ложью. Насколько я знал, и сам монарх, и меч, который он держал, были призраками. Но почему?
"Если ты сможешь убить меня, - ответил я, - я обязательно умру".
"Ты думаешь, что сможешь остановить меня?" - спросил Кален Гарендот.
"Моя вера против твоей", - сказал я. "Мне нравятся мои шансы".
Кален улыбнулся, и вид этой улыбки был ужасен. "Мой человек, Аристид, сказал мне, что ты погиб, убегая с Форума", - сказал он, обходя вокруг и становясь между мной и дверью.
"Ты уже дважды умирал. Интересно, многие ли об этом знают?" - спросил он. "Кто ты, Адриан Марло?"
"Всего лишь я", - ответил я ему, подняв руки, - "это больше, чем ты можешь сказать, Рен".
"Это не мое имя", - сказал он, криво улыбнувшись. Меч почти коснулся габардина моей туники.
"Когда-то было, - заметил я, - до того, как твой отец забрался к тебе в голову. Интересно, много ли осталось от того мальчика?"
Кален Гарендот зарычал, и тут произошло то, чего я не ожидал.
Перила у меня за спиной исчезли. Я должен был упасть, перевалиться через край пирамиды и рухнуть на площадь, находившуюся в тысячах футов внизу. Вместо этого я ударился о твердый пол.
Надо мной возвышался Кален Гарендот, в сверкающих доспехах, в черном плаще и тунике, пьющих ложное солнце, как кровь. Весь мир начал растворяться. Пирамида с золотым венцом, Белый город с его стенами и высокой башней. Даже небо исчезло, сменившись гулким мраком. Огромные колонны из монолитного камня возвышались вокруг нас, уходя в темную даль. Опершись на локти, я приподнялся, узнавая темную комнату, трон по правую руку от меня и мили извивающихся кабелей.
Это была точная копия тронного зала Воргоссоса, в точности такого, каким я видел его в жизни.
"Ты стоил мне дома, мальчик", - произнес Кален Гарендот, которого звали Рен.
Которого звали Кхарн Сагара.
ГЛАВА 50
ГОР, ИЛИ ЗЕВС
"Я спас тебе жизнь", - сказал я, не вставая. "Если это можно так назвать".
Трон справа от меня был пуст, различные шланги и кабели были вставлены в гнезда, ожидая своего хозяина.
"Ты сделал это", - прорычал Кхарн Сагара. "И ты уничтожил ее".
Внезапно я вспомнил, что сказал Такеши и Урбейну чародей Гаиска на Ганелоне. "Ты потерял Воргоссос из-за своего другого "я"".
"Моя милая сестра, - усмехнулся Кхарн, не отводя острия меча от моей груди, - пыталась уничтожить меня. Она сказала, что только один из нас может править. Если позволить нашему дублированию сохраниться, то мы слишком сильно разойдемся, чтобы когда-нибудь примириться. Я не был заинтересован в примирении. Обстоятельства нашего нового воплощения давали нам много возможностей для новизны. Мы многому могли научиться в нашей ситуации, многого могли достичь вдвоем, чего не смогли бы сделать как единое целое. Но она ничего этого не хотела". Меч в руке Кхарна опустился, на мгновение перестав угрожать мне. "Минуту назад ты назвал меня Реном, но это не так. Носителя, которого ты помнишь, больше нет. Моя сестра убила его. Меня. И изгнала мою мыслеформу с Воргоссоса. Если бы я не предвидел ее вероломства и не подготовил ретранслятор для эвакуации своего сознания, то был бы мертв".
Это была новая информация. Человек передо мной — если он действительно был человеком - был не тем маленьким мальчиком, которого я спас на борту "Демиурга" в прошлой жизни, а совершенно новым воплощением. Призрак, который заполз внутрь маленького Рена, когда Бассандер убил Вечного, был вытеснен во внешнюю тьму. Там он, подобно демону, прилепился к какому-то тайному спутнику, а оттуда мало-помалу перебрался на дальний аванпост, в какой-нибудь скрытый бастион тайной империи Кхарна. Там призрак набрался сил, построил себе новое тело.
Новую жизнь.
Новое королевство на Латарре.
Кален Гарендот.
В один миг легенды об этом человеке стали ясными. Мне казалось, я понимаю, как он так быстро и внезапно стал силой на галактической арене. Он так быстро приобрел свои ресурсы, потому что Кхарн Сагара потратил более пятнадцати тысяч лет на их приобретение. И не только ресурсы. Союзники. Контакты. Оба Кхарна, каждый из которых пытался захватить как можно больше из своих некогда общих владений, поделили их между собой. У женщины был Воргоссос. Таким образом, Братство оказалось в ее власти. Но как же "Демиург" и оружие, которое меня послали найти? Может быть, оно даже сейчас прячется на какой-нибудь темной и замерзшей орбите вокруг солнца Латарры?
"Ты мертв", - сказал я, отвечая на рассказ Монарха.
Меч сверкнул в нескольких микронах от моих глаз, и я вздрогнул.
"Интересно, лорд Марло, вы когда-нибудь устаете от своей противоречивой натуры? спросил он и, почти приставив лезвие к моему подбородку, спросил: "Или вы носите его с гордостью?"
"Спроси любого, кто меня знает", - сказал я.
От улыбки Кхарна кровь стыла в жилах. "Разве я не ясно выразился?" - спросил он. "Твои убеждения имеют значение лишь до тех пор, пока ты можешь навязывать их другим. Какой смысл в твоих убеждениях, если они не могут изменить того, что есть? Ты говоришь, что Кхарн Сагара мертв, но я - это он".
"Даже идеальная копия не является оригиналом, - возразил я, - а ты, я гарантирую, не идеальная копия. И уж женщина определенно таковой не является".
Увидев, как мужчина отвлекся при упоминании о сестре, я воспользовался своим преимуществом, неловко поднявшись на ноги. "Мы пришли сюда в поисках помощи. Союз между Латаррой и Империей".
"Союз, который ты разрушил, когда вынудили моего генерала-коменданта объявить войну Империи", - сказал он. "И ради чего?"
"Лориан сказал тебе". К тому времени мы стояли в пяти шагах друг от друга. Где-то вдалеке я различил капанье воды.
"Он сказал мне, что ты умер", - заявил Кхарн, обходя меня слева, все еще сжимая в руке сверкающий меч. "Снова".
Это новое воплощение, этот Кален Гарендот, казался более живым, более настоящим, чем древний колдун, которого я знал на Воргоссосе в прежние времена. Тот Кхарн был призраком, привидением, одной ногой стоящим в небытии, существом лунного света и тени. Этот Кхарн Сагара был подобен солнцу, его ярость и угроза пылали как огонь. Его черные как смоль одеяния - отнюдь не ночные - скорее напоминали синяки, которые танцуют на поверхности солнц, скрывая под собой свет. Не свет сам по себе, а скорее видимая тьма.
"Он сказал мне, что вмешался, потому что верит, что твои... способности могут оказаться полезными для нашего дела".
Я удивленно уставился на него. Неужели Лориан солгал своему Монарху? Наговорил, что именно мое чудесное возвращение, а не простое сострадание к Кассандре как к моей и Валкиной дочери, побудило его пренебречь своим долгом и сбежать с Форума, прихватив с собой "Гаделику"?
"Он знает?"
"Кто я такой?" спросил Сагара. "Нет".
"Тогда зачем ты мне это рассказываешь?"
"Потому что ты мой пленник", - сказал Гарендот, направляя меч мне в лицо. "И потому что мы с тобой одинаковые".
Я почувствовал, как во мне поднимается инстинктивное желание опровергнуть его слова, но не клюнул на приманку.
"Ты говоришь, что я не Кхарн Сагара, что я новый человек. Или призрак. Но и ты уже не тот, каким был, когда мы в последний раз были здесь". Он поднял свободную руку и обвел ею тусклый зал. Его пальцы, украшенные золотом, мерцали во мраке.
Мы были не на Воргоссосе - мне пришлось постараться, чтобы вспомнить это, настолько полной была эта симуляция, настолько тотальной была эта иллюзия.
Мы были на Латарре. Это был всего лишь сон наяву.
"Твое лицо изменилось", - сказал Кхарн Сагара. Сказал Кален Гарендот. "Но дух твой, твое высокомерие - те же. Что с тобой случилось?"
Я мог бы вырвать у него меч, преодолеть волны времени, как в схватке с Кассандрой, но не двинулся с места. Мне нужен был этот человек, нужен был его корабль, его оружие.
Я приехал в Латарру в надежде еще раз найти дорогу в Воргоссос, но нашел сам Воргоссос. Его короля в изгнании.
"Я был отправлен назад, - сказал я, - возвращен к жизни автором нашего творения".
Лицо Монарха снова озарила та же улыбка, но она не коснулась его глаз, хотя в зрачках вспыхнул свет - бледно-голубой, как молния. Эти глаза, несомненно, были фальшивыми, механизмы не отличались от Валкиных.
"Автором творения?" Сагара рассмеялся. Слышал ли я когда-нибудь раньше, чтобы он смеялся?
"Ты считаешь меня сумасшедшим, - сказал я, - но в глубине души знаешь, что это не так. Когда мы виделись в последний раз, ты говорил мне о силах, которые существуют во Вселенной. Существах, которых я и представить себе не мог".
Львы, леопарды и волки...
"Я знаю о Наблюдателях, Сагара", - продолжил я. "О тех, кого Империя называет Исполинами".
Улыбка Калена Гарендота застыла на месте. Был ли страх в этих фальшивых глазах?
Встречался ли он раньше с одним из Наблюдателей? Владыка Воргососа правил долгие тысячелетия. Кто может сказать, кроме него самого, с какими ужасами он сталкивался?
Прежде чем он успел заговорить, я заявил: "Сьельсины пробудили одного. Скоро их будет двое. Если мы не будем действовать быстро, они обрушатся на галактику, как волна. Никто не будет в безопасности. Ни Империя. Ни Воргоссос. Ни твое королевство. Вот почему я пришел. Мы должны отбросить наши разногласия. Я привез принцессу Империи; с ее помощью мы сможем исправить ущерб, нанесенный нашим переговорам нашими врагами".
"Нашими врагами?" Гарендот приподнял брови.
"Полагаю, Аристид рассказал тебе", - сказал я. "Я был убит Капеллой. Они хотят, чтобы между твоим и моим народом не было мира. Они объявили бы тебе войну, даже если бы сьельсины постучались в их двери".
Монарх Латарры, король Воргоссоса, снова улыбнулся своей мрачной улыбкой. "А ты бы не стал?"
"Ты - меньшее зло", - просто ответил я. "Я не верю, что ты желаешь уничтожения человечества, Кхарн Сагара".
Мужчина снова рассмеялся, и на этот раз в его глубоком голосе прозвучало, как мне кажется, неподдельное веселье. "Нет, - сказал он, - нет, я не желаю этого. Я даже не желаю уничтожения твоей Империи". Отступив назад, он выключил мой клинок и еще раз повертел в руках его рукоять. Позолоченный палец провел по сдвоенным гранатам, которые служили глазами симурга. "Подходящая эмблема для тебя. Симург имеет обыкновение переживать смерть".
Львиноголовая птица была двоюродной сестрой феникса. Вечно уничтожаемая. Вечно возрожденная.
Неужели это была моя судьба? Несомненно, это была моя жизнь.
Гарендот сжал рукоять в кулаке, в черных провалах его глаз заплясали два огня. "Мне нужен твой секрет, лорд Марло".
"Мой секрет, Сагара? Я же говорил тебе". Что там говорил лорд Никифор в тот снежный день на Картее? "Мой секрет в том, что я в союзе с существом из-за пределов нашего космоса, существом, которое исказило время и пространство, чтобы я выполнял свою миссию. Эта миссия привела меня сюда, к тебе - хотя и не думал, что найду тебя здесь".
При моих последних словах он резко оторвался от созерцания изображенного симурга. "Не думал? Я считал, что ты - единственный из всех людей - способен разглядеть меня насквозь. Гарендот - это Гор, - сказал он, прикоснувшись пальцем к щеке, - бог ока. Гор, который защищает трон своего отца. Гор, который мстит за имя своего отца. Я думал, ты изучал мифологию, лорд Марло. Признаюсь, я разочарован".
Как странно, когда фигура из детских сказок называет тебя разочарованием. Как будто Артур или один из его многочисленных рыцарей посчитал меня неполноценным.
"Знаешь, - сказал я, - я восхищался тобой, когда был мальчишкой. О тебе ходили легенды. Ты герой Империи. Мы рассказываем истории о тебе. Как ты сражался с Возвышенными, как завоевал Воргоссос. Как ты победил последнюю Дочь Революции..."
Мужчина вздрогнул при упоминании этого имени. "Если ты пришел сюда не ради меня, - сказал он, - то зачем тогда пришел?"
"Я пришел, чтобы найти Воргоссос, - пояснил я. - Мне нужно оружие, которое создали Мерикани".
Гарендот - признаюсь, мне было трудно думать о нем как о Кхарне Сагаре, настолько он был непохож на него - долго молчал. Вода падала в невидимые лужи вокруг нас, напоминая не только о тронном зале, на который походила иллюзия, но и о гротах дворца Сириани Дораяики. Он все еще изучал симург, вырезанный на рукояти моего меча, и, казалось, почти застыл на месте. Глаза, в черных глубинах которых мерцало голубое пламя, казалось, больше не видели джаддианского оружия в его золотых руках.
"Архонтики", - произнес он. "Тебе нужен "Демиург". Монарх пристально посмотрел на меня и произнес слова, которые, как я знал, должны были прозвучать. "У меня его нет".
"Твоя сестра?"
Помедлив, великий король кивнул. "Она забрала у меня все. Мой дом. Мой корабль. Моего фамильяра".
"Братство, ты имеешь в виду?"
"Я получил их из семени", - сказал он и развел большой и указательный пальцы на расстоянии дюйма друг от друга. Он говорил так, словно меня уже не было рядом, обращаясь к теням и памяти, и в этих словах я видел тень его прежнего воплощения, Кхарна Сагары, которого убил Бассандер Лин. "Драгоценная жемчужина. Это я вскормил его, заставил расти, я перекрыл воды и сделал его домом". Он посмотрел на меня, почти смущенно, и сжал поднятый кулак. "Я получу все это снова".
Меня осенило. "Бомбы", - произнес я. "Атомики, за которыми ты послал Лориана. Они не для флота сьельсинов. Ты намерен осадить Воргоссос и снова захватить его". Я не удержался и добавил: "А Лориан не знает".
Ответа не последовало.
"Неужели все это только ради этого?" спросил я, жестом указывая на комнату вокруг нас - имитариум и пирамиду за ним. "Все это… только для того, чтобы ты смог отвоевать Воргоссос?" Разве это возможно?
"Отвоевать Воргоссос?" - задал вопрос Монарх, как будто эта мысль не приходила ему в голову. "Да. И чтобы убить мою сестру. Атомная бомбардировка уничтожит все шансы на то, что она сможет транслировать свою мыслеформу за пределы планеты. Она окажется в ловушке, как ты понимаешь. Уязвима, как никогда, и только твоя Капелла и сам Император обладают подобным оружием в количестве, необходимом для такой задачи..."
"Радиация..." сказал я. Облако ядерной радиации нарушит любой сигнал с планеты и уничтожит все шансы другого Кхарна на спасение.
Кален Гарендот взял себя в руки, и его улыбка исчезла с лица. "Моя сестра права", - сказал он. "Мы не можем сосуществовать". Он улыбнулся. "Я не был так близок к смерти с тех пор, как ваша империя была молода".
"Ты так же близок к смерти, как и любой другой человек", - возразил я.
"Не ближе, чем ты", - сказал он.
"Никто не ближе к смерти, чем я", - ответил я.
Я ожидал, что он снова рассмеется, высмеивая мое стремление к мелодраме, но он этого не сделал. "Нет", - сказал он, и в его глазах светились злоба и мрачное веселье одновременно. "Ты сказал, что сьельсины нашли одного из своих Наблюдателей, их… их богов".
"Двух", - сказал я. "Они нашли двоих. Дораяика становится одним".
"Становится?" Это застало Монарха врасплох, и новое воплощение Вечного повернулось ко мне спиной - черный плащ развевался во мраке фальшивой комнаты. Он остановился на полпути к своему трону. Обернувшись через плечо, спросил: "Знаешь, кто они? Наблюдатели? На что они способны?"
"Они - существа из чистой энергии", - сказал я.
"Нет", - отрезал Кхарн, поднимаясь по ступеням к своему трону. "Материя и энергия - лишь различные формы одной и той же мирской субстанции. У них вообще нет никакой субстанции". Он уселся, перекинув одну ногу через подлокотник своего кресла из грубого металла, обнажив покрытые рунами поножи, наколенники и кюссы. Возможно, его ноги были полностью металлическими. "Ты не понимаешь?"
Я покачал головой.
"Эта комната", - сказал он и схватился за подлокотник своего кресла одной рукой. "Это место… все это фальшиво. Проецируемые световые узоры обретают материальность благодаря тщательной калибровке полей расчета. Но они создают мир, иллюзию мира - ты бы сказал. Предположим, что эта комната символизирует наш космос: изображение, созданное механизмами, находящимися за его пределами".
"Наблюдатели и есть эти механизмы", - предположил я.
"Нет, - повторил Кхарн, постукивая по сиденью моим незажженным мечом. "Они - идеи. Программы, если хочешь. Сценарии, созданные для поддержания нашего космоса так же, как даймоны в моих машинах поддерживают образ этой комнаты".
"Только они покинули свои посты", - сказал я и, вспомнив о Рагаме, добавил: "Некоторые из них".
Кален Гарендот только взглянул на меня, и в нем я увидел тень его прежней жизни, старика - его сердце и легкие заменены каким-то мерзким механизмом, скрытые пластинами из пластика, выполненными в виде плоти и сухожилий. Мертвый Осирис вместо сияющего Гора этого человека, Сатурн вместо Юпитера Калена.
После долгого молчания он пошевелился и, подняв мой меч, сказал: "Если бы я дал тебе это оружие и приказал убить даймонов, создающих эту иллюзию… ты мог бы это сделать?"
"Я могу попробовать, - сказал я, - если устройства находятся где-то в твоем дворце".
Рука, державшая мой меч, вытянула один палец. "А если бы ты не смог покинуть эту комнату? Что тогда?"
"Проекторы..."
"Они находятся так высоко над головой, что ты никогда не сможешь до них добраться", - сказал монарх. "Даже если бы я дал тебе огнестрельное оружие, ты мог бы стрелять в потолок, пока оно не разрядится, и не попасть ни в один. А их десятки, Марло". Он опустил руку. "Даже если бы каким-то чудом тебе это удалось, ты бы уничтожил только интерфейс, с помощью которого даймоны взаимодействуют с имитариумом. Но не самого даймона".
Я поймал себя на том, что вспоминаю глаза Ушары, смотревшие на Сабрату из ночного неба, представляя себе Наблюдателей как глаза, смотрящие вниз на шар бесконечного пространства, который был нашим космосом. Наблюдающие за ним, но не являющиеся его частью, как будто она открыла разрыв в самом занавесе ночи.
"Видишь?" - сказал он. "Это невозможно. Ты не можешь даже пытаться. Они, как и твой Тихий, находятся за пределами нашего пространства-времени. То, что ты видел, и то, что видел я, - лишь проявления. Мы не можем победить их. Глупо даже пытаться".
Настала моя очередь долго молчать. Надо мной наблюдал Кален Гарендот, в его глазах был блеск, более резкий и жесткий, чем тусклый свет отцовского взгляда, который был его собственным.
"Программы..." сказал я наконец. Я никак не мог забыть слово "программы". "Значит, это правда? Первая Истина?"
"Ты, как я вижу, разговаривал с Пританисом".
"Кстати, о нем", - сказал я, хотя уже коротко разговаривал с Наставником по пути с Форума.
Кален Гарендот улыбнулся. "Кто может сказать, что видели Искатели в космическом мире? Они никогда не делились этим с теми из нас, кто живет в светском мире. Они верят, что мы сами - программы, часть великой игры, которую ведут существа за гранью. Какова природа этого запредельного, никто не может сказать..." Тут он расставил свою ловушку. "Возможно, никто, кроме тебя".
Я немного выпрямился.
"В прошлую нашу встречу ты говорил о тьме, - сказал он. Он повернул голову и посмотрел на что-то, скрытое во мраке, что мог видеть только он.
Память.
Прошлое.
"Тьма, - сказал я, - и свет под ней".
"Ты сказал мне - мне обоим - что ты был не одинок, что ты чувствовал, что рядом с тобой другие люди. Люди, которых ты не мог видеть".
"Тогда я рассказал тебе все, что знал о том, что со мной случилось", - сказал я.
"Но ты уже дважды умирал", - сказал он. "Конечно, ты знаешь больше".
"Ты спрашиваешь, выходил ли я за пределы", - сказал я. "Нет. Мертвые видят сны, знаешь? Модели их жизни остаются доступными для тех, у кого есть нужные инструменты. Они спят даже сейчас, их воспоминания заперты в квантовой пене и ждут, когда их вызовут! Я видел будущее, Сагара. Я был там! Я видел, что я должен сделать! Мне нужен твой корабль, твое оружие - если я хочу сделать это!"
Человек на троне в замешательстве посмотрел на меня. "Заперты в квантовой пене..." - пробормотал он. "Ты говоришь, что прошлое существует сейчас. Что запись о нем содержится в самом настоящем…" Он замолчал. Его губы зашевелились, и мне показалось, что я могу угадать их значение.
"А время будущее содержалось в прошлом, да", - закончил я цитату.
"Шекспир", - произнес Сагара.
"Элиот!" огрызнулся я и, когда он отпрянул, продолжил: "И кто же теперь разочаровывает?"
Король в желтом неподвижно восседал на троне. Через мгновение он опустил ногу с подлокотника своего высокого кресла и уселся поудобнее, лицом ко мне, как Зевс на Олимпе. Он не ответил, но так стиснул подлокотники своего трона, что мне показалось, металл вот-вот прогнется под его золотыми пальцами.
"Ты знаешь, почему я... стал тем, кто я есть? Почему я выбрал это… существование?" - спросил он, глядя на меня сверху вниз. "Рассказывают ли эту историю в твоей Империи?"
Я замер, встретившись взглядом с этой фигурой из басни, этим человеком из мифа. "Не нужно обладать большим умом, чтобы догадаться".
Улыбка Гарендота вернулась, но, вернувшись, она не коснулась этих сияющих сине-черных глаз. Его зрачки были похожи на два лазера, сверкающих в черной радужной оболочке. "Ты думаешь, это был страх. Страх смерти. Я не отрицаю этого. Я боюсь ее до сих пор. Но я боюсь не так, как другие люди, - от невежества! От ужаса перед неизвестностью! Я боюсь смерти, потому что знаю, лорд Марло. Я знаю, что смерть - это не конец". Его слова были холодны и отстраненны, как звезды, сияющие в его глазах, охваченные страхом, холодным, как лед. "Я знаю, что пробудили ваши Императоры на Наири, давным-давно, и что там произошло. Я могу предположить, что ты видел, но ты не видел того, что видел я".
"Что?" спросил я.
Его одинокая улыбка не дрогнула. Лицо монарха, казалось, было отлито из пластика. "Ад, - сказал он наконец.
Это было такое древнее слово, почти не изменившееся со времен Ариев. Ад. Аид. Хельхейм. И все же было странно говорить о нем в таком месте и с такой серьезностью. Капелла учит, что ад - лишь абстракция, состояние наказания, которое может возникнуть где угодно, в любом мире, в наказание за грехи человека. Сама Земля стала адом в первые дни Золотого века, до прихода машин. В ад попадали и другие миры. Для моего народа - и для меня - Воргоссос сам был адом, местом страданий и рукотворных ужасов, неописуемых в свете имперской цивилизации.
Но Кхарн говорил о чем-то другом. О чем-то более древнем, более страшном. Падении.
"Что?"
"Ты знаешь, что такое Воргоссос?" - спросил он. "Чем он был? До того, как стал моим?"
Я на мгновение задумался над вопросом и вспомнил. "Это был форпост доминиона Мерикани".
"Ты знаешь, для чего он был нужен?"
Я подумал, что могу догадаться, но промолчал.
"Они знали о них, Марло", - сказал он. "Мерикани знали о твоих Наблюдателях. По мере их развития, машины Фелсенбурга становились достаточно сложными, чтобы обнаружить их присутствие. Они поняли, кто они такие, и что такое наша вселенная".
"И что же это такое?" спросил я, зная ответ Кхарна.
"Всего лишь сон, - сказал он, - голограмма. История". На его лице снова появилась улыбка - она стала отличительной чертой этого воплощения, эта улыбка. В ней не было тепла, только холод, который, казалось, поглощал свет. "Ты насмехаешься надо мной, говоришь, что я мертвец, что я лишь призрак, программа, имитация того Кхарна Сагары, который был. Только я знаю, что все мы - имитации, все программы. Призраки".
Я, побывавший за гранью и прикоснувшийся к сердцу Абсолюта - хотя бы на мгновение, - мог лишь покачать головой: "Не так, как ты думаешь". Здесь не было никакой машины, только разум самого Тихого.
"Отрицай это сколько угодно, - сказал Кхарн. "Ты знаешь, что я говорю правду. Наша вселенная - иллюзия, общая для всех нас, да, но все равно иллюзия. Только наш опыт имеет значение, потому что для каждого из нас только наш опыт является настоящим. Ты говоришь, что я не Кхарн Сагара, но что есть Кхарн Сагара, кроме того, кто считает себя Кхарном Сагарой?"
"Ты боишься, - сказал я, приближаясь к трону. "Боишься, что ошибаешься."
Глаза Калена Гарендота сверкнули как молния.
"Ошибаюсь ли я? Ошибаюсь?" - спросил он и разразился коротким смехом. "Не думаю". Он помахал рукоятью моего меча, как прелат помахивает своим посохом. "Как ранее, так и впоследствии. Машины Мерикани увидели в Наблюдателях существ, подобных им самим. Программы, созданные для управления нашей вселенной. Они вступили с ними в контакт. Захватили одного из них. Изучили его на Воргоссосе так же, как ваши люди изучали своего собственного на Наири… они надеялись использовать его в борьбе против вашей империи. Они называли его Селарним".
"Селарним?" повторил я, ощущая форму этого слова, ища узнавания в каком-то воспоминании, в каком-то фрагменте тени Ушары во мне. Но ее не было, а вместе с ней и всех воспоминаний, которые она несла. "Они хотели использовать его против Империи?"
"Они хотели восстановить свою собственную", - сказал Кхарн. К тому времени его голос стал смертельно тихим, как у старого и ужасного колдуна. "Я уже говорил тебе однажды… что никогда не видел чуда", - сказал он. "Я солгал. Мерикани использовали Селарним, чтобы воскрешать мертвых, как воскресили тебя. Без всяких машин. Я видел это своими глазами! Я сам говорил с ними! Я знаю, что ждет нас после смерти! Тьма! Мучения!"
"Ты..." заговорил я с ним. "Ты был одним из Мерикани?"
Лицо Монарха потемнело, на нем отразились болезненный гнев и печаль, которые я никогда не думал увидеть: "Нет!" - произнес он. "Я был их рабом". В наступившей тишине он продолжил: "Твоя империя не была построена за один день, мальчик, и Мерикани не пали в один день. Они пережили много жизней королей. Последний из них правил Воргоссосом… до того, как я пришел".
Я удивленно посмотрел на бессмертного короля. "Я всегда считал, что машины умерли вместе с Землей".
"Это тебе твоя Капелла сказала?" Улыбка Кхарна была подобна капле яда в моем сердце. "Многие мерикани пережили ваш Адвент. Потеря Земли обезоружила их, и осталась только одна из их великих машин, но дети их
"Возвышенные?" Я сглотнул.
"Прямые потомки мерикани", - ответил он. "По крайней мере, в… некоторых случаях". Он снова рассмеялся. "Вы, имперцы… вы считаете себя хозяевами наших звезд, но вы забыли многое из того, что знали когда-то. Превосходство затуманило ваш разум. Теперь ваши силы иссякают, что и привело вас ко мне..."
"Что с ним случилось?" спросил я, возвращаясь к текущему вопросу. "С Наблюдателем, Селарним?"
"Уничтожен", - сказал он. "Вместе с похитителями".
"Ты уничтожил его?" спросил я. "Значит, это возможно".
"Я уничтожил одного одинокого Наблюдателя", - признал он.
"Ты сказал, что этого нельзя сделать".
"Я сказал, что мы не сможем победить их", - поправил Кхарн. "Их легион, мальчик. Это просто случайность, что остальные не нашли нас раньше. Человечество стало таким большим, таким жирным и глупым, распространяя свою цивилизацию во тьму. Как ты думаешь, почему я прятался на Воргоссосе все эти долгие тысячелетия? Ты можешь одержать победу в битве один раз. Дважды. Сто раз - неважно! Ты не сможешь победить их всех!"
Я знал это. Я видел глубокие времена, конец времен, видел черный город слуг зла - последние люди, сгрудившиеся вокруг последней звезды, как у костра в джунглях, в то время как львы кружили в темноте снаружи.
И леопарды. И волки.
И все же я сказал: "Я и не обязан. Моя задача - победить этих двоих, остановить Дораяику и сьельсинов. Мне нужно одержать победу только один раз. В этот раз". Когда Кхарн Сагара ничего не сказал, я снова двинулся вперед. "Мы можем помочь друг другу! Тебе нужна наша поддержка, чтобы вернуть Воргоссос. Мне нужен твой корабль. Ты поможешь мне?"
Черные глаза Сагары опустились на его колени, на рукоять из слоновой кости и иридия с навершием в виде крылатого льва. Тогда он превратился в своего предшественника - предшественника своего предшественника - и сидел молча, почти не двигаясь.
"Воргоссос, - сказал он наконец, когда я уже думал, что он никогда больше не заговорит, - это все, что имеет значение. Моя сестра - это все, что имеет значение..." Он посмотрел на меня глазами, подобными самым далеким звездам. "Она отняла у меня жизнь, Марло. Мою вечную жизнь".
"Ты можешь вернуть ее, милорд".
"Я думал убить тебя, когда услышал, что Аристид привел тебя ко мне", - сказал он и поднял мою рукоять в своей золотой руке. "Чтобы узнать, вернешься ли ты. Но может статься, что живой ты мне дороже". Вечный протянул мне меч.
Я шагнул вперед, чтобы принять его, как принимал от императора и от старого Алдии, когда тот восстановил разбитый меч Гибсона.
Но Кхарн Сагара отдернул руку. "Если ты расскажешь своим людям, если ты скажешь моему генерал-коменданту Аристиду, кто я такой… Я не убью тебя… или принцессу Селену. Я убью другую женщину. Ту, что так похожа на твоего доктора Ондерру".
Мое сердце стало холодным и твердым, как железо, а рука, которую я протянул, чтобы взять протянутый меч, сжалась в кулак и упала.
"Ваша дочь, я полагаю?" Одна бровь приподнялась.
"Да".
Та же злобная улыбка вернулась, обнажив квадратные зубы, когда Вечный бросил меч к моим ногам. Не подношение оружия от сеньора к вассалу, а бросание кости собаке. Я не наклонился и не встал на колени, чтобы взять его, а присел на корточки и поднял с пола.
ГЛАВА 51
МОНАРХ И ПРИНЦЕССА
"Что случилось, Абба?" спросила Кассандра, когда за мной закрылись двери приемной Монарха. "Что он сказал?"
Селена тоже встала, развернувшись и сцепив руки перед собой, изящные пальцы теребили кольца.
Я колебался лишь мгновение, угрозы Кхарна звучали у меня в ушах.
"Он нами займется", - сказал я.
На прекрасном лице Селены вспыхнула яркая, как солнце, улыбка, и она с облегчением вздохнула. "Мать-Земля!" - выдохнула она, - "Но это же хорошие новости! Мне следовало пойти с тобой".
"Он хотел встретиться со мной наедине", - сказал я и улыбнулся тонкой, фальшивой улыбкой. "Не сочтите за неуважение, Ваше Высочество, он знает, что я возглавляю нашу группу. И я думаю, он хотел встретиться с Полусмертным на своих условиях".
Энрик Гошал выпрямился на своем месте. "Возглавляешь? Ты?"
"Спокойно, сэр", - сказал Эдуард. "Какой он, этот Гарендот?"
Я на мгновение задержал взгляд на человеке из АПСИДЫ. Я хотел, чтобы он прочитал мои мысли, чтобы увидел, что мои мысли написаны на моем лице, как татуировки. Я должен был сказать ему, сказать Селене.
Сказать Лориану…
Лориан.
Я подумал о Лориане, так долго служившему этому королю нежити. Он не мог знать, и все же... изменит ли знание об истинной сущности его монарха чувство преданности Лориана ему? Сагара надел золотую маску Гарендота. Но было ли это всего лишь маской? Именно своими поступками он завоевал повиновение Лориана.
Повиновение из преданности.
Любовь.
"Он не палатин, если я не ошибаюсь в своих предположениях", - сказал я, наблюдая за реакцией остальных. Темные глаза Эдуарда сузились за стеклами очков. Гошал сердито посмотрел на меня. Ксенобиты - как ирчтани, так и сьельсины - просто слушали. "Я думаю, он из экстрасоларианцев. Возможно, он даже один из их Возвышенных. В нем много машинного, как мне кажется".
"Но мы можем ему доверять?" спросила Селена.
Я опустился на ближайшую кушетку, измученный своим пребыванием в имитариуме. С момента своего воскрешения не помнил, чтобы чувствовал себя таким уставшим. До этого момента я не был уверен, что могу чувствовать усталость. Несмотря на всю странность, оказалось, что моя новая плоть все еще была человеческой.
"Мы можем быть уверены, что он будет служить своим интересам, - произнес я, - которые на данный момент… служат нашим. Он хочет получить все. Ваш отец должен отказаться от всех претензий на норманские территории. Атомики. Все".
Кассандра склонилась надо мной, положив руку мне на плечо. Я взял ее за руку, крепко прижал к своей ключице и улыбнулся, но не поднял на неё глаз. "Больше ничего?" спросила Селена. Я знал, чего она боялась. Что Гарендот попросит ее в жены.
Но зачем Кхарну Сагаре жены и наследники?
Наследником Калена Гарендота будет Кален Гарендот.
Если кто-то вообще унаследует его трон.
Латарра - ее монархия, ее город, ее Новый порядок - все это были лишь опоры. Опоры, созданные с единственной целью. Чтобы вернуть Кхарну Сагаре его трон. Его настоящий трон.
На Воргоссосе.
"Похоже на то", - сказал я, все еще держа Кассандру за руку. Она казалась единственной цельной вещью во всем мироздании, якорем к реальности, которая казалась все более нереальной.
"Когда я смогу с ним встретиться?" - спросила принцесса.
"Думаю, завтра", - ответил я. "Как мы и думали, он уже встретился с Лорианом. Нам осталось только обсудить, как нам двигаться дальше".
Селена присела на краешек черного дивана напротив меня. Я молча изучал ее, отмечая напряженность в ее позе. Мне пришлось напомнить себе, что перед мной та, кто никогда не покидал пределов своего райского сада. Как ее брат Александр; как Артур-Будда; как один мальчик с Делоса... она никогда не выходила за пределы дворцовой жизни, и хотя Вечный город таил в себе и опасности, и чудовищ, они были скрыты под поверхностью ярко раскрашенной цивилизации.
Здесь чудовища разгуливали под ярким солнцем и стояли прямо и во весь рост, как люди… и тайны, скрывающиеся за их позолоченными лицами, были темнее и ужаснее, чем все, что она знала.
И все же я неправильно понял ее, потому что она наклонилась вперед и положила руку мне на колено. Я отпустил руку Кассандры, чувствуя, что, если мы втроем замкнем круг, значит предадим призрак Валки. "С тобой все в порядке?" - спросила принцесса.
Она хотела утешить меня, несмотря на глубину своего собственного страха.
Я улыбнулся и положил ладонь на ее руку, убирая со своего колена.
В этих гладких белых пальцах чувствовалась сила, хотя они казались хрупкими, как стекло, когда она сжала мою руку в своей. "Ты выглядишь… потрясенным".
Я бросил взгляд на потолок, на лампочки на треках, смотрящие вниз, как глаза. У меня не было возможности узнать, где именно прячутся глаза Сагары так же, как я не смог бы разбить один из его проекторов, находясь в полной иллюзии его имитариума.
"Со мной все в порядке, Селена", - произнес я, не желая называть ее по имени. "Я просто устал".
Я должен был сказать им… хоть как-то.
* * *
Вскоре после того, как меня вернули в приемную, появился небольшой отряд одинаковых женщин в черных платьях, отороченных белыми кружевами. Они провели нас по многочисленным коридорам и лестницам в дипломатические апартаменты пирамидного дворца, где нам предстояло разместиться на ночь. Их лицо - потому что все они были одинаковы - было мне знакомо, но только когда одна из них доставила Кассандру и меня в наши покои, я вспомнил это лицо, давно забытый, давно подавленный образ.
Это было лицо женщины-гомункула, Найи.
Клетки бедной женщины - ее образ - обрели бессмертие, как и ее хозяин. Даже смерть не освободила ее от рабства. Действительно, большая часть двора Воргоссоса была восстановлена - и сейчас восстанавливалась - в негативном виде на поверхности Латарры. Здесь пирамида стояла вертикально, устремляясь к небесам, а не нависая над адом. Здесь была клонированная рабыня, а за окном - город, белый, как снег, но еще более обширный, не скрытый, а наглый, как шлюха, раздевшаяся в витрине своего борделя, рекламирующая свои добродетели, превратившиеся в порок, всем, кто на нее смотрел.
А еще был Онейрос. Мажордом явно был машиной. В новом обличье - с новым оборудованием - он был копией того самого Юме, который служил королю в его старом мире.
Увидев город за нашими окнами, я увидел его таким, каким он был на самом деле: новой мечтой Сагары. Не подземным столпотворением его старой столицы, а Вавилонским столпотворением второго рода, устремленным к звездам. Это был его вызов не только нашей Империи, не только сьельсинам и черным богам, которым они служили, но и сестре-клону, которая отняла у него его дом, его безопасность, его бессмертную жизнь.
"Мы надеемся, что вам все нравится?" - спросила женщина, которая одновременно была Найей и не была ею. "Если вам что-нибудь понадобится, нужно только позвонить в колокольчик. У каждой двери есть панель, а у вашей кровати - веревка. Могу ли я чем-нибудь помочь вам?"
Она говорила, как одна из машин Кхарна: глаза остекленели, взгляд был устремлен на что-то, чего там не было.
"Нет, - сказал я, - оставь нас".
Кассандра ушла в одну из двух спален люкса.
"Я наблюдаю", - сказала женщина глухим, отстраненным голосом.
Я посмотрел на нее, увидел легкое мерцание имплантата под кожей на ее шее, мерцание звезд в черных глазах. "Сагара", - выдохнул я, повернувшись лицом к женщине и даймону-человеку, овладевшему ею. "Опять ты?"
Лицо клона Найи расплылось в ухмылке, напоминающей о самой Ушаре. "Мне остаться ненадолго?"
Я повернулся к ней спиной. К нему.
В общении с демонами, как позже скажет мне Эдуард, лучше всего не слышать.
"Одно слово твоим людям, - сказал он, - и я начну их убивать".
"Ты бы лучше не угрожал мне", - сказал я, отходя к окну и любуясь закатом над Печатным городом. "Я нужен тебе, Кхарн. Так же, как ты нужен мне".
"Думаю, несколько меньше", - ответил Монарх женским голосом.
"Ты пришел сюда только для того, чтобы угрожать мне?" спросил я и повернулся лицом к девушке.
"Господин?" Девушка, которая не была Найей, уставилась на меня, на ее лице отразились растерянность и легкий ужас. Она была совсем не похожа на ту одалиску, которую я встречал. Та Найя была заперта в постоянном состоянии возбуждения, ее разум был искажен до такой степени, что она не обращала внимания ни на что, кроме плоти - даже на свою жизнь. "Угрожать вам? Я бы никогда!"
"Абба, с кем ты разговариваешь?" Кассандра вернулась, сняв пояс с мечом, так что ее мандия развевалась на левом плече, как одно крыло.
Кхарн Сагара скрылся.
"Ни с кем", - ответил я и ласково улыбнулся рабыне. "Ты можешь идти, дитя".
* * *
Настал черед нового дня, и драгуны в латарранских ливреях пришли, чтобы отвести меня на встречу с Гарендотом и его двором. Мы встретились с принцессой Селеной в холле, и я позволил ей взять меня за руку, и так мы - без охраны - поднялись в пирамиду и прошли по ряду проходов, похожих на глубокую шахту, к двери, которая вела сквозь наклонную внешнюю стену сооружения на террасу, расположенную высоко на восточной грани пирамиды. Как и балкон в имитариуме, где я впервые встретил Монарха накануне, она представляла собой широкую площадку, простиравшуюся, наверное, на сотню футов от пологого склона дворца, облицованного белым камнем. Глядя вверх, почти чувствовалось, что можно взобраться на великое сооружение, вскарабкаться по нему, перебирая руками, и таким образом достичь недостроенной вершины, увенчанной огромными строительными механизмами, обнаженной надстройки, похожей на кости какого-то железного гиганта, начисто обглоданные верхними ветрами.
Но сама терраса была полностью обустроена и обсажена темными деревьями. Солнце Латарры было бледным и низко висело на востоке, поэтому листья деревьев и трава, покрывавшие сад на террасе, были почти черными.
Рядом со мной Селена ахнула. "Город существует вечно", - произнесла она.
Она выросла в Вечном городе, который по всем объективным меркам был намного больше и великолепнее, но было что-то бесспорно впечатляющее в том, как город перекатывался через невысокие холмы туда, где все еще стояли на мели корабли Лабиринта, похожие на кости драконов на солнце.
Служанка в черно-белом, одна из наяд Кхарна, поклонилась, когда мы приблизились к ней по садовой дорожке, и жестом повела нас по белым каменным плитам туда, где на траве стоял резной дубовый стол. Было очевидно, что его вынесли специально для этой встречи. Его ножки были похожи на птичьи когти, украшенные замысловатой резьбой, а из каждого из четырех углов на нас смотрели соколиные морды. На нем стоял золотой чайный сервиз, а вокруг него сидели пять фигур - две в креслах-поплавках, и все они были мне знакомы.
Кален Гарендот стоял, его длинные черные волосы развевались на ветру. Он снял свою эбеновую накидку, но на нем все еще была темная как ночь туника и широкий египетский воротник, соответствующие его рангу и положению.
"Принцесса Селена Авентийская, - сказал он и поклонился более небрежно, чем следовало, - добро пожаловать в Латарру. Я - Кален, сын Аусара из дома Гарендотов, Монарх нашего королевства Латарра".
Освободившись от моей руки, Селена поклонилась. "Я благодарна вам за гостеприимство, Монарх, и сожалею об обстоятельствах, которые привели меня в ваш прекрасный город. Я надеюсь, что мы сможем найти решение, которое будет взаимовыгодным для моей империи и вашего королевства".
Гарендот не сводил с меня глаз на протяжении всего этого разговора и, улыбнувшись, сказал Селене: "Я тоже на это надеюсь". Он протянул руку, указывая на четверых других, сидевших вокруг него. "Позвольте мне представить некоторых из моего Высокого Совета. Я полагаю, вы знакомы с Капитаном Зелазом".
"Мы знакомы", - сказал я, разглядывая безволосого гнома в его кресле-поплавке.
Капитан Возвышенных усмехнулся, обнажив игольчатые зубы. "Еще как знакомы!"
"Зелаз - первый среди равных из верных мне капитанов Возвышенных".
Селена улыбнулась монстру. "Вы были одним из делегатов в моем городе, не так ли, сэр?"
Кресло гнома подпрыгнуло на месте, несомненно, движимое какой-то странной мыслью в мозгу существа. "Я был удостоен этой чести, принцесса".
Гарендот продолжил. "Рядом с ним сидит леди Джамина Ардахаэль, мой Магистр Войны. Леди Джамина подняла обе правые руки в торжественном приветствии, но держала свой острый, как бритва, язык за зубами. Указав на человека справа от себя, великана, который накануне сопровождал леди Джамину на нашем приеме, он сказал: "Авессалом Блэк, седьмой из тех, кто носит это имя". Великан склонил голову. "И лорд Цю Чжихао, бывший член консорциума Вонг-Хоппер, Магистр Финансов".
Лорд Цю не сделал ни единого движения.
Гарендот положил руки на края стола. "Вы поставили нас в очень сложное положение. Лориан Аристид поставил нас в очень сложное положение. Наши отношения с вашей Империей находятся в зачаточном состоянии, и я предпочитаю, чтобы этот младенец… выжил". Наблюдая за ним, я вспомнил, как его предыдущее воплощение руководило мирными переговорами между Аранатой Отиоло и Райне Смайт. Это тоже было в саду - в том самом саду, где я впервые расстался с жизнью.
Что там Валка всегда говорила? Что даже Вселенная искривлена?
"Генерал-комендант Аристид утверждает, что он вмешался только для того, чтобы спасти вас, лорда Марло, вашу семью и принцессу от сил в вашей империи, враждебных нашему альянсу и вам лично. Я, конечно, могу полагаться только на его и ваши слова, что это так".
"И мои!" вставил Зелаз.
Гарендот, который был Сагарой, взглянул на парящего гнома, прежде чем продолжить. Он коснулся листа кристаллической бумаги, лежащего на темном дереве стола. "Империя обвинила нас в объявлении войны против них, в убийстве их солдат, уничтожении их собственности и в вашем похищении, Ваше Высочество".
Селена покачала головой. "Ваши люди ни в чем не виноваты. Генерал-комендант Аристид действовал по моей просьбе".
"Вашей просьбе?" - спросила тетранд, леди Джамина Ардахаэль. "А не лорда Марло?"
Селена заколебалась, оглянувшись на меня, широко раскрыв глаза. Я кивнул и краем глаза заметил лукавую и бесчувственную улыбку Гарендота. "Лорд Марло был… недееспособен в то время", - наконец сказала она. "Мне пришлось сделать выбор. Ваш генерал-комендант спас мне жизнь".
"Я же говорила вам, что мы не можем полагаться на его преданность, сир", - тихо сказала леди Джамина.
Лориан не прислушался к своему здравому смыслу, действуя так, чтобы доставить меня вместе с Кассандрой и принцессой к своему господину. Он действовал от моего имени и в мою память, чтобы спасти мое дитя - мою единственную дочь - от тех группировок в Империи, которые, уничтожив меня, без колебаний уничтожили бы и ее.
"Тише, Джамина, - велел Кален Гарендот. "От Аристида есть своя польза. Похоже, даже его грубые ошибки превращают свинец в золото. Он побарабанил пальцами по столу и, посмотрев на лорда Блэка, сказал: "Возможно, это его magnum opus" (
Великан улыбнулся. "Мы ничего не потеряли и приобрели Полусмертного".
"Недееспособен", - повторил Гарендот, изучая мое преображенное лицо. "Недееспособен, действительно".
Как же я боялся за Лориана. Солгал ли он откровенно или просто умолчал о правде, Селена, сама того не подозревая, уже нанесла ущерб его репутации в глазах сеньора.
"Мы должны заключить мир с Империей", - заявил Гарендот, возвращаясь на свое место во главе стола. "Садитесь, пожалуйста! Вы оба!" Золотые руки жестом указали на два пустых места напротив него. "Чаю?"
"Пожалуйста", - сказала Селена.
Одна из наяд Кхарна приблизилась, появившись почти из ниоткуда - я подумал, что, возможно, какой-то трюк с голографией скрыл ее присутствие в стороне.
"Нет, спасибо, - отказался я и положил руку на стол перед Селеной, останавливая служанку.
Кален Гарендот снова улыбнулся. "Вы уже ели мою еду и пробовали мою воду, лорд Марло".
На самом деле, я этого не делал, хотя вполне возможно, что это сделала Селена. У меня не было возможности наблюдать за ней или другими во время аудиенции или после того, как слуги монарха отвели нас в наши комнаты.
"Он не отравлен", - сказал Абсалом Блэк, голос его был низким, как скрежет тектонических плит.
"Меня в основном беспокоит не яд", - заметил я.
Гарендот приподнял бровь. "Вы вполне в моей власти, лорд Марло, - сказал он, - но у меня нет ни малейшего желания причинить кому-либо из вас вред. Как говорит Ее Высочество, я хочу оставить безобразия недавних событий позади, чтобы мы могли достичь справедливого мира". Сказав это, он жестом велел своей служанке подойти и подать позолоченный чайный сервиз. Клон Найи налил чаю принцессе и мне.
"Как вы собираетесь ослабить нынешнюю напряженность в отношениях с Империей?" - спросила Джамина Ардахаэль.
"Я планировала просто поговорить с ними", - ответила Селена. "Если вы позволите мне воспользоваться вашим телеграфом, мне нужно будет поговорить только с моим братом - принцем-канцлером Аврелианом, я имею в виду. Он меня выслушает".
"Угроза войны подкреплена печатью принца Аврелиана", - заметил Гарендот, перебирая пальцами кристаллическую бумагу на столе перед собой.
Из черной керамической чашки с позолоченным ободком, стоявшей передо мной, поднимался пар, пахнущий цветами и горькими травами. Пар поднимался в воздух, подхваченный ветерком, который шевелил темную листву деревьев.
Наяда исчезла.
"Вчера генерал-комендант Аристид говорил о расколе при императорском дворе..." - начал лорд Блэк.
"Я уверен, что он объяснил это", - предположил я, переводя взгляд с одного сидящего за столом на другого. "Вы ведь допрашивали его вчера, не так ли? Должен сказать, я удивлен, что его здесь нет".
Вмешалась Джамина. "Мои генералы не заседают в Высоком Совете, лорд Марло. А я - да".
"Понятно", - ответил я, одарив тетранд-женщину своей неискренней улыбкой.
Она была хозяином Лориана. Конечно. Лориан говорил, что однажды он может стать лордом, но он им еще не был… и, как я чувствовал, Джамине Ардахаэль нечего было сказать по этому поводу. Как странно, что она, по общему мнению, более странная и чуждая, чем Лориан, правит им на манер наших лордов. Еще более странно, что здесь, на Латарре, облик Империи предстал в искаженном виде. Я подумал о перевернутой пирамиде Кхарна под поверхностью Воргоссоса и о том, что она означала.
"Мы хотели бы услышать ваш отчет", - сказал лорд Блэк.
К моему удивлению, Селена ответила быстрее меня, поставив чашку на черно-золотое блюдце. "Лорд Марло всегда был поляризующей фигурой в Империи. Его - она заколебалась, - очень любят. Он популярен. Популярность порождает зависть… и страх. Есть люди, которые говорят, что он Избранник Земли".
При этих словах Зелаз рассмеялся, а Джамина прикрыла рот двумя из четырех своих ладоней. Сам Кален Гарендот даже не пытался скрыть улыбку. Несколько смущенная, Селена опустила голову, кончик одного уха выглядывал из-под волн коротко подстриженных рыжих волос.
"Эта популярность нажила ему много врагов. Тех самых врагов, которые будут противиться любой дружбе между нашей Империей и вашим Королевством. Капелла, прежде всего. Некоторые из Старых Львов, например, Дом Бурбонов, и Марсианская гвардия..."
То, что марсианская гвардия не была в восторге от меня, не вызвало особого удивления, но все равно у меня кровь застыла в жилах, когда я это услышал. Я был - раньше был - слишком близок к императору, чтобы они могли чувствовать себя комфортно. С их точки зрения, я, должно быть, оказывал пагубное влияние, темная звезда, оказывающая свое притяжение на всеми любимый Марс.
Селена продолжала: "Именно эти враги выступили против нас, они..."
Осознав, что переборщила и сказала слишком много, она остановилась.
Лориан не смог бы скрыть то, что случилось со мной, от своих хозяев - скорее всего, даже не захотел бы этого скрывать. Теперь он был человеком Латарры, а не моим собственным. Он совершенно ясно дал это понять.
И Сагара, во всяком случае, об этом знал.
"Они убили меня", - сказал я ровным голосом, глядя не на Гарендота, не на Сагару, а на его Совет.
Во что они поверили?
Лорд Цю был бесстрастен, его лицо было непроницаемо, как безликие шлемы наших солдат. Блэк нахмурился. Ардахаэль прищурила свои проницательные глаза.
Зелаз хихикнул. "Они плохо справились с этим, не так ли?"
"Значит, он один из нас?" спросил Блэк, повернувшись к своему хозяину. "Один из ваших?"
"Нет". Кален Гарендот бросил на своего подчиненного взгляд, от которого могло бы свернуться молоко. "Он не химера, Авессалом".
Я почувствовал, как от Селены волнами исходит смятение, и положил руку ей на плечо, чтобы успокоить. По его тону я догадался, что лорд Блэк был одним из клиентов Кхарна Сагары, и был им на протяжении многих жизней. Сагара предлагал бессмертие, или настолько близкое к нему, насколько это вообще возможно. Лорды Империи, директора Консорциума, джаддианцы, дюрантийцы и, несомненно, лотрианцы - все они тысячелетиями стремились на Воргоссос, чтобы родиться заново.
Сагара называл это дистанционным синаптическим кинезисом. Процесс переноса мыслей и воспоминаний из одного тела в другое. Гарендот представил лорда Блэка как седьмого из тех, кто носит это имя. Я подозревал, что он действительно был первым, и что, как и сам Сагара, старший Блэк по очереди становился младшим.
"Как это было сделано?" - спросил огромный бессмертный. Он был близок к тому, чтобы раскрыть природу своего хозяина.
"У нас есть более насущные проблемы", - заметил Гарендот, сомкнув позолоченную руку на запястье великана.
Тот испуганно замолк, и я сам надолго замолчал. Их реакция была не такой, как я ожидал, но тогда… Я полагал, что для таких существ, как Сагара и Блэк, то, что человек может снова жить, не является большой тайной.
Я почувствовал облегчение, услышав, как Кхарн Сагара так пылко отрицает, что я - одно из его творений. Эти слухи и сомнения преследовали меня большую часть моей жизни, всегда из уст других людей.
"Когда я пришел в себя, - сказал я, - мы направлялись сюда".
"Вы хотите сказать, что генерал-комендант покинул Форум с вашим трупом и принцессой?" - спросила леди Джамина. "Он считал, что это стоит того хаоса, который он посеял?"
Я почти улыбнулся. Лориан, в конце концов, мог избежать гнева тетранды. Пусть она думает, что он намеревался доставить мое тело к ним для изучения или что он предвидел мое воскрешение. Я представил, как вдеваю нитку в иголку. "Вы должны понять, - начал я. "Земная Капелла считала, что Лориан Аристид и я были частью заговора, организованного этим Советом для достижения ваших целей. Они поверили в это с того момента, как он вышел из своего шаттла в Вечном городе". Я выдержал взгляд Джамины. "Несомненно, он был выбран посланником из-за своей имперской родословной, но его связь со мной в сознании имперской элиты заставила их поверить, что Латарра участвует в заговоре против Империи".
"Милорд", - впервые заговорил лорд Цю Чжихао, в его голосе слышался сильный акцент плутократов мандари. "Если то, что говорит лорд Марло, правда, то, возможно, разумнее всего вернуть его на Форум? Отдать Капелле в знак веры?"
Кален Гарендот развеял мои сомнения в том, что у него одни механизмы ниже шеи, отпив из собственной чашки с травяным чаем.
Цю продолжил. "Это положит конец разговорам о том, что мы имеем к нему какое-то отношение".
"Это было бы ошибкой", - возразил я, хотя и видел в его словах проницательную мудрость.
"Пресмыкаться перед воронами?" Блэк зарычал. "Ты, должно быть, сошел с ума, Цю!"
Невозмутимый, лорд Цю ответил: "Мы могли бы лучше договориться с имперцами".
К моему удивлению, леди Джамина выступила в мою защиту, заявив: "Я бы не стала иметь дело с черными жрецами, если бы у меня не было другого выбора".
Гарендот жестом призвал к тишине, сделав странный горизонтальный жест, словно запечатывая пакет. Наступила тишина, и в ней Монарх заговорил, обращаясь непосредственно ко мне. "Почему это ошибка?"
"Потому что, - заявил я, - император на моей стороне".
"Cào nǐ mā!" - воскликнул Цю, яростно ругаясь на своем родном мандари.
"Ты считаешь нас дураками?" воскликнула Джамина. "Вести о твоем позоре дошли до нас, даже здесь. Я не думаю, что есть мир под небесами, который не слышал бы, как ты напал на своего императора".
Зелаз снова захихикал. "Сломал императору нос!"
И снова Селена пришла мне на помощь. "Мой отец помиловал лорда Адриана много лет назад".
"А простил значит?", - спросил Зелаз. "Это великодушно с его стороны. Я вижу, он даже не расквасил нос Его Светлости в отместку. Как хорошо! Как необыкновенно любезно!"
"Довольно, капитан", - отрезал Кален Гарендот. Мы с Монархом с минуту изучали друг друга. Я не был уверен, что Кхарн Сагара сообщил своему Совету о существовании Наблюдателей. "Каким бы он ни был, Красный Император - не дурак. Он не из тех, кто растрачивает впустую таланты лорда Марло".
Это уводило разговор в сторону.
Сагара смотрел на меня через черные глаза Гарендота, огоньки в его зрачках потускнели. Как я скрыл всю правду от своих людей - даже от Кассандры, - он не все рассказал своим людям.
Стремясь вернуть разговор к сути дела, Селена заговорила. "Я готова объяснить ситуацию своему отцу и брату. Генерал-комендант Аристид выступил в мою защиту. Он заслуживает медали. Я прослежу, чтобы он ее получил".
Это был приятный штрих. Я снова увидел, какой императрицей может стать Селена. Одним махом она превратила положение Лориана в совете из пассива в актив.
"Латарре не нужно играть роль злодея в глазах императора. Вмешательство вашего человека помогло сорвать заговор против одного из королевских рыцарей самого императора и спасло жизнь одному из его детей. Эту песню я буду петь своему отцу. Я могу развязать этот узел одним словом".
Леди Джамина недоверчиво посмотрела на нее и одной рукой с драгоценными камнями откинула со лба длинные седые волосы. "Вы думаете, мы поверим, что Земная Капелла способна убить принцессу Авентийского дома? Одну из детей их живого бога?"
"Мой отец не бог, во что бы вы ни верили", - возразила Селена.
"Это не мы верим в это", - парировала тетранд-женщина. "Это ваши люди сошли с ума".
Селена, казалось, обдумывала это мгновение - или только то, что вертелось у нее на языке. Наконец она произнесла: "Я была одним из двух свидетелей того, как лорд Марло… как лорда Марло..."
"Умер", - подсказал Кален Гарендот.
"Убили", - поправила Селена. "Если бы Аристид и агент Альбе не вмешались, меня бы вскоре сбросили со стены".
"Кто был другим свидетелем?" - спросил капитан Зелаз.
"Мой слуга", - вмешался я. "Он остается на орбите вместе с остальными моими людьми".
Огромный лорд Авессалом Блэк навис над столом. "Вы не можете предлагать это решение за бесценок", - сказал он. "Что вы хотите получить взамен?"
"Только то, что было обещано", - сказала Селена. "Технологию телеграфного слежения".
"И Воргоссос", - добавил я, представляя себе руку, направляющую иерофанта через всю доску, чтобы остановить вражеского императора.
"Воргоссос?" Блэк посмотрел на Гарендота, потом на меня. "Что?"
Судя по его реакции и реакции остальных, я был уверен, что по крайней мере Зелаз - и, возможно, леди Ардахаэль и лорд Цю также - не знали истинную личность своего хозяина.
"Я ищу путь в Воргоссос", - пояснил я.
Глаза изгнанника Кхарна сверкнули.
"Я находил эту планету давным-давно, но она переместилась. Я знаю, что это корабль-мир, по конструкции не отличающийся от кораблей сьельсинов, и знаю, что среди экстрасоларианцев есть те, - здесь я адресовал свои слова в первую очередь капитану Зелазу, - кто знает, как его найти".
Монарх и его Высокий Совет молчали, наблюдая друг за другом. Лорд Цю, возможно, перетасовал бы свои бумаги, если бы они у него были. Зелаз издал почти нервный смешок.
Как и положено, говорить пришлось Монарху. "Лорд Марло уже знает, что мы находимся в состоянии войны с Воргоссосом, - сказал он. "Именно по этой причине я послал Лориана Аристида за частью запасов атомики Империи".
Для Селены это было новостью, и она опешила. "Войны?" Она посмотрела на меня.
"Воргоссос не присоединится к нашему делу, - просто ответил Кален Гарендот, - и поэтому его нужно заставить. Планета сама по себе является военным кораблем, сдерживающим фактором против флота сьельсинов. Он нам необходим".
Авессалом Блэк заговорил. "Что вам нужно от Воргоссоса?"
Я колебался, изучая лицо человека, который должен был стать королем, который был королем.
Мой ответ требовал особой деликатности. Жизнь Селены висела на волоске. Ее, и Кассандры, и Эдуарда, и всех мужчин, женщин и ксенобитов, находящихся под моим непрочным командованием. "В арсенале Воргоссоса есть определенное оружие", - начал я, наблюдая за реакцией Гарендота. Над золотым фараоновым воротником его лицо было бесстрастным, как камень. Ему не нужны были дальнейшие угрозы. "Я надеялся договориться с Кхарном Сагарой, - я помедлил с ответом, - чтобы он вступил в войну на нашей стороне. Но это, как я вижу, исключит наш союз - ведь вы находитесь в состоянии войны".
"Решение простое, - произнесла Селена, внезапно просветлев. "Мы обязуемся поддержать ваше нападение на Воргоссос. Взамен вы предоставляете нам оружие, о котором говорил лорд Марло. Планета остается у вас".
Гарендот и Блэк обменялись взглядами. "Согласится ли на это император?"
"Это возможно", - задумалась Селена. "Армада разбросана по отдаленным провинциям, но, возможно, найдется флот".
"Имперский флот..." - задумчиво произнесла леди Джамина. "В дополнение к тем бомбам, которые нам нужны?"
"Если это в моей власти", - ответила Селена.
"Похоже, ваше желание все-таки исполнится, лорд Марло", - заявил Кален Гарендот. "Возможно, мы вместе отправимся на поиски Воргоссоса".
ГЛАВА 52
НОВЫЙ ПОРЯДОК
Селена выполнила свое обещание. В тот же день она передала голографическое сообщение на Форум. Процесс переговоров, перезаключения союза и зыбкого мира между Латаррой и Империей длился много недель.
Выяснилось, что ни одна из камер наблюдения, установленных в моих апартаментах в Аркс Калестис, не работала в ночь моей гибели. Люди Аврелиана прибыли на место происшествия лишь спустя некоторое время после того, как Селена и Кассандра с Эдуардом и экстрасоларианцами сбежали из города через Порт Принца Артура, захватили "Гаделику" и пробили свой путь из системы. Они нашли это место зачищенным.
Как будто там никогда ничего не происходило. Я знал, что Селена была права, опасаясь за свою жизнь. Она и Нима были единственными свидетелями моей смерти, единственными людьми, которые могли бы обвинить Капеллу.
На Латарре ей было безопаснее.
Я представил, как отряд катаров с завязанными глазами подметает квартиру, оттирает окровавленную плитку, соскребает остатки плоти и растворившихся костей с затирки и лепнины. Я слышал хруст пластика, жужжание чистящих механизмов.
Затем они исчезли, как стервятники, на которых были похожи.
Вороны, как назвал их лорд Блэк.
Пожиратели мертвецов. Собиратели костей.
Я не могу сказать всего, что Селена сказала своему брату, но могу догадаться. Я знаю, что это была неправда.
Подозреваю, что она рассказала им версию истории, которую Лориан поведал Гарендоту до того, как правда вышла наружу. Что Капелла послала убийцу против меня, против нас. Что я убедил Селену бежать, зная, что из всех сил на Форуме я могу доверять только своему старому другу, Лориану Аристиду. Не было времени посоветоваться с Аврелианом, и не было гарантии, что он смог бы защитить нас в любом случае.
Вместо того чтобы похитить принцессу, Лориан Аристид спас ее - спас Адриана Полусмертного и его маленькую семью от заговора, призванного разрушить зарождающийся союз между Империей и Монархией Латарры.
Теперь этот союз был надежно закреплен.
Император сам написал Латарре, после нескольких дней текстового общения - самого быстрого средства связи через квантовый телеграф - между Селеной и Аврелианом. Имперский апостол - не кто иной, как принц Матиас, один из старших братьев Селены - был направлен в Латарру для официальной ратификации договора. Те имперские лорды, которые все еще цеплялись за свои охваченные войной миры, сохранят имперскую защиту, если не откажутся от этих миров целиком, а будут приветствовать Латарру как своего сюзерена.
Кален Гарендот одним махом стал почти таким же могущественным, как верховный принц Джадда. По формальным признакам международного права он теперь являлся верховным правителем нескольких тысяч миров.
И Кхарн Сагара купил это господство за золото дураков.
* * *
"Полагаю, я должен поблагодарить тебя, - сказал Лориан, закидывая ногу на подлокотник кресла. - Я слышал, как вы с принцессой старались держать Джамину и Высокий Совет подальше от меня".
"Это меньшее, что я мог сделать", - ответил я, глядя в глубину бокала с вином, который Лориан откупорил по такому случаю.
Мы не виделись несколько месяцев, и еще много месяцев должно было пройти, прежде чем принц Матиас достигнет планеты.
"Ты не нравишься леди Ардахаэль", - заметил я.
Интус усмехнулся. "Ей не нравится, что я имперец. Или был им. В Великой армии двенадцать генерал-комендантов. По одному на каждый месяц. Трое из нас - бывшие имперцы. Я, Гадкари и Харред. Еще есть Янсен и Сен, оба норманны. Остальные - Экстры. Джамина хотела бы, чтобы мы все были Экстры".
"Что значит, по одному на каждый месяц?" спросил я.
"Это просто символично", - усмехнулся Лориан. "Монарх разделил флот на двенадцать флотилий. По одной на каждый стандартный месяц".
"А ты какой?" спросил я.
Лориан поднял свой бокал в шуточном приветствии. "Октябрь", - улыбнулся он и выпил.
Я молча кивнул, принимая этот пустячок, и продолжил изучать комнату. Лориан пригласил меня к себе домой, в величественное, но скромных размеров здание в королевском квартале Печатного города - районе, известном местным жителям как Фасад. Жилище генерал-коменданта окружала высокая каменная стена с башнями и пушками, даймоны которых несли неусыпную стражу.
Я отвернулся от окна и стал рассматривать глубокие полки на стенах, на которых стояли не книги, а масштабные модели звездолетов и артиллерии, тщательно собранные. Одна из них особенно привлекла мое внимание, как только я вошел в кабинет генерал-коменданта. Это был имперский линкор, черный, как ночь, с золотыми акцентами. Ее вогнутые бока сужались к острому носу, корпус был плоским, как лезвие, а с брюшной части корпуса спускались висячие башни и сгруппированные залы нижних палуб. Он расширялся к корме, так что выпуклая дуга двигателей казалась перекрестием лезвия ножа, которым было само судно.
"Ты собрал модель "Тамерлана", - заметил я, кивнув.
Когда-то я мог бы прослезиться. Но сейчас лишь улыбнулся.
"Мне всегда нравились модели, - ответил Лориан. "Раньше я никогда не умел их собирать. Не хватало ловкости рук. Бывало, соскальзывал нож и часто резался". Его голос звучал странно отстраненно, когда он повернулся, чтобы рассмотреть модель "Тамерлана" в стеклянной витрине. "В городе есть человек, который их разрабатывает. Он напечатал для меня детали. Я сам их раскрасил. У меня здесь небольшой флот имперских кораблей, но есть и странные. Ты когда-нибудь видел эсминец Тавроси?"
"Кажется, один раз", - сказал я, вспоминая свое первое путешествие на Воргоссос. Но я наблюдал, как Лориан поднялся и последовал за ним к полкам, с интересом кивая, когда он поднял тавросийский корабль - он был весь из зеркального серебра - для моего осмотра. Я не взял его, когда он протянул мне, опасаясь, что могу уронить. "Никогда не считал тебя ремесленником".
"Разве не все мы в каком-то смысле такие?" - спросил он.
Я улыбнулся и попробовал вино, которое налил мне мужчина. "Знаешь, джаддианцы говорят примерно то же самое. Они говорят, что идеальный мужчина - это либо воин, либо поэт".
"И воин и поэт", - поправил Лориан. "Буддисты Артура согласны с этим. Ты читал Динадана Виму?"
Я мог только покачать головой.
"Это старые идеи, - обьяснил Лориан. "Вима в некотором смысле просто переформулировал их, но он был величайшим кхандасаттвой -я думаю, ты бы сказал, рыцарем-мастером или святым меча, наверное, за последние пять тысяч лет. Вима говорил, что быть гуррамом, быть рыцарем - значит полностью присутствовать при жизни. Это одно и то же во всем. В поэзии, садоводстве, даже в создании этих моделей". Он указал на витрину с удивительно застенчивой улыбкой. "Нужно очистить разум, как это делают схоласты, - не для того, чтобы достичь какой-то невозможной объективности, а для того, чтобы позволить уму полностью включиться в работу. Не только сознательному, но и всему тебе".
"Я так же никогда не считал тебя философом", - отметил я, мягко улыбаясь.
Генерал-комендант пожал плечами. "Здесь я чувствую себя лучше, чем когда-либо дома".
Мне стало интересно, как долго он был учеником Артура-Будды и где он нашел их запретные тексты. Я представил себе, как он роется в старых книгах в мягких обложках в магазине, куда не заглядывал ни цензор, ни инквизитор.
Ниппонцы называют это mushin no shin, "ум без ума", - сказал Лориан.
"Цель - не думать, да?" уточнил я.
"Цель состоит не в том, чтобы думать, - пояснил Лориан, - а в том, чтобы действовать спонтанно, без препятствий. Это, пожалуй, наиболее важно для гуррама, потому что война требует быстрых, решительных действий. Стратегия - вдвойне. Мне часто не дают времени на то, чтобы мучительно обдумывать свой выбор. Часто я вообще не могу позволить себе думать".
"Думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду", - кивнул я.
"Думаю, тебе придется", - заметил Лориан. "Чтобы делать то, что ты делаешь. Я обнаружил, что работа руками помогает мне оставаться в здравом уме. Я думаю, если буду продолжать работать, то однажды обрету просветление. Может быть, случайно. Мы все не можем быть теодидактами". Лориан поставил модель Тавроси на полку. "Я? Я никогда не чувствую себя более реальным, чем когда сражаюсь. В гуще событий, понимаешь?"
Я ответил ему, что да, и спросил: "Зачем ты мне все это рассказываешь, Лориан?"
Маленький человечек посмотрел на меня исподлобья. "Мы собираемся напасть на Воргоссос", - сказал он, а когда я не сделал никакого движения, спросил: "Где, по-твоему, я был? Там, наверху". Он указал на потолок. "Большая часть войны выигрывается на стадии планирования. Я встречался со своими людьми. С другими генерал-комендантами, свободными капитанами. С Джаминой и Его Величеством". Он прислонился к железной стойке между стеклянными полками. "Как ты думаешь, Империя привезет свои бомбы?"
"Они уже согласились на это", - сказал я.
"Но сделают ли они это?"
"Они это сделают", - сказал я более твердо. Увидев каменное лицо Лориана, спросил. "Что такое?"
"Атомика запрещена уставом".
"Только для использования против людей. Мы сами использовали их раньше, много раз".
Хороший командир - но нет, тогда он был генерал-комендантом сказал: "Но их так много… они опустошат один из имперских складов. Это означает надзор со стороны Капеллы".
Он был прав. "Это означает, что прибудет флот Стражей". Стражи были силовиками Церкви, что-то вроде перчаток инквизиции. Их редко можно было увидеть. Основная часть их сил находилась в системе Земли, защищая родной мир. Но когда Инквизиция постановляла, что планета должна быть сожжена дотла, а народ уничтожен, именно Стражи выполняли эту ненавистную задачу. Они были хранителями запрещенного оружия, ядерных арсеналов Императора, планет-убийц и эпидемий, сравнимых с болезнью Леты.
Лицо Лориана было мрачным. "Экстры и Капелла вместе..." - протянул он наконец. "Против Воргоссоса". Он допил свой бокал, пересек комнату к узкому бару и налил еще. "Никогда не думал, что доживу до этого дня. Мандари правы, мы живем в интересные времена".
"По-моему, слишком интересные".
"Я этого не говорил", - сказал Лориан. Он ухмыльнулся, глядя на свой бокал с вином. "Хаос - это возможность. Ты своими глазами видел, что мы здесь строим, что строит Монарх".
Монарх… Я ничего не сказал повернувшись, чтобы рассмотреть стену моделей кораблей. Рядом с массивным "Тамерланом" стояли малые имперские боевые крейсера. Мне показалось, что они выполнены в масштабе. Я прочитал их имена. "Каратак", "Бесстрашный", "Скандерберг"… Я узнал пару джаддианских военных кораблей, огромные позолоченные штуковины более органичной формы. Самой крупной моделью на сегодняшний день был экстрасоларианский вращающийся корабль, в точности похожий на "Туманного Странника".
"Не похоже на тебя, что тебе нечего сказать", - заметил он.
Я жаждал сказать ему правду, что человек, которому он посвятил эту свою вторую жизнь, не был тем, за кого себя выдавал. Кален Гарендот был маской, листом золотой фольги, скрывающим коррупцию. Кхарну Сагаре нельзя было доверять. По крайней мере, я это знал.
И все же, как бы он отреагировал, если бы я заговорил? Если бы сказал ему правду?
Принял бы он ее? Или просто плюнул бы мне в лицо?
За те месяцы, что прошли с тех пор, как мы прибыли в Латарру, я так и не нашел способа рассказать правду своим людям. Находясь в плену во дворце, я не осмеливался рассказать правду Кассандре, Селене или кому-либо еще. В стенах могли быть спрятаны камеры, в воздухе могли парить микрофоны, размером не больше пылинки.
Я никак не мог быть уверен, что один.
Без Валки - никак.
Даже на аналоговые уловки, работавшие в Империи, - записку Эдуарда или различные кодовые знаки, используемые имперской разведкой, - нельзя было положиться. Большая часть военного персонала монарха состояла из бывших имперских офицеров. Многие знаки и приемы были бы известны. Сам Лориан наверняка проинструктировал латарранские войска по имперской схеме. Я мог бы попытаться общаться на языке сьельсинов, но Сагара говорил на нем. Он общался с Отиоло на родном языке принца, общался и с другими до этого.
Был ли в безопасности дом Лориана? Я сомневался в этом и не решался.
"Ты уже бывал в Воргоссосе, - сказал Лориан. "С чем мы столкнемся?"
Лориан прикусил губу, прежде чем заговорить. "Все это не новость для меня. Зелаз и Эйдхин часто посещали его, и Монарху известно о силе обороны Воргоссоса. Сама планета - это военный корабль, как ты, я уверен, знаешь. Там десятки тысяч миль туннелей, траншей. Запасы топлива находятся на дюжину и более миль под землей, а двигательные установки на юге - более тысячи миль в поперечнике".
"Я никогда их не видел", - заметил я. "Мы спустились по орбитальному лифту в старый город..." Повинуясь импульсу, я повернулся и провел пальцем по наклонному корпусу ISV "Скандерберг", оценив сусальное золото, которое Лориан применил, чтобы имитировать медные акценты, которые сияли на настоящей модели. "Похоже, ты знаешь, с чем мы столкнемся, гораздо лучше меня..."
Генерал-комендант - мне становилось все легче думать о нем именно так - покачал головой. "Я не знаю этого человека. Это не то же самое, что сражаться со сьельсинами. На них можно положиться в том, что они поведут себя определенным образом. Здесь все не так". Наполнив свой бокал, Лориан направился к низкому креслу в маленькой гостиной, расположенной в центре комнаты, под голографией и перед длинным письменным столом у окна в дальнем конце комнаты. Усевшись, он поинтересовался: "Какой он? Кхарн Сагара?"
То, что я не смог ответить ему в полной мере, было тяжестью и печалью, которые мне сейчас трудно выразить. Я, много скрывавший в своей жизни, и не по таким причинам, был раздираем на части молчанием, которое навязала мне угроза Кхарна. Было ли это истинным намерением, с которым он открылся мне?
Но нет. Жестоким Кхарн Сагара, несомненно, был, но жестоким без причины?
Нет. По правде говоря, он и не скрывался. Напротив, он сигнализировал о реальности тем, кто знал знаки. Капитаны Зелаз и Эйдхин, да и лорд Блэк, по крайней мере, наверняка знали, кто он такой. Обосновавшись в Латарре, Кален Гарендот объявил войну своей сестре, объявил о себе тем из своих бывших союзников, которые могли поддержать его притязания на победу над притязаниями женщины.
Среди них был и я.
Я должен был стать иерофантом, самой большой фигурой на его доске. С помощью моих способностей он надеялся перехитрить свою сестру в критический момент. Мне предстояло сыграть свою роль, и я ее сыграю.
Он намеревался предать меня, в этом я не сомневался. В решающий момент он отвернется от меня. Кален Гарендот будет использовать меня до тех пор, пока от меня будет польза - и не более того…
"Она", - произнес я, уклоняясь от ответа. "Если только что-то не изменилось. Кхарн Сагара, который правит Воргоссосом, в настоящее время - женщина. Он меняет тела по своей прихоти, и каждое поколение не похоже на предыдущее. Он прожил так долго, что, я думаю, ему нужна новизна… но он опасен, Лориан. Опаснее, чем ты думаешь. Он живет уже более пятнадцати тысяч лет, и не думаю, что он уже по-настоящему человек". Я пристально смотрел на Лориана, желая, чтобы он понял, что я говорю не только о лорде Воргоссоса. "Он правит этой планетой уже много веков. Его дворец - крепость, построенная самими мерикани. Даже если мы сможем высадить войска на поверхность, добраться до него будет нелегко. А еще есть сам даймон".
"Я знаю о нем", - сказал Лориан. "Ты встречался с ним?"
Я слишком хорошо помнил прикосновение этих бледных и опухших рук, этих рук, распухших, искривленных безудержным ростом - точно так же, как тела жертв чумы были искривлены раковыми опухолями. "Да, - сказал я. "Я понятия не имею, какую роль он может сыграть в боевых действиях. Сагара, так сказать, держал его в оковах, но он может выпустить его на волю".
Эта отрезвляющая мысль заставила замолчать даже Лориана, и он осушил свой бокал. Затем рассмеялся. "Даймон Золотого века", - сказал он, по-волчьи ухмыляясь. "Вот это враг, с которым стоит сражаться!"
Его смех был заразителен.
Некоторое время мы сидели в дружеской тишине, никто из нас не разговаривал. За время этого молчания все выглядело так, словно не прошло двух предыдущих столетий.
"Как скоро сюда прибудет флот?" - спросил я.
Лориан покачал головой. "Флот не прибудет. В этом нет смысла. Мы встретимся ближе к Воргоссосу". Он улыбнулся. "Большинство имперских кораблей все равно не смогут за нами угнаться".
"Почему?" спросил я, наклонившись вперед. Я снова наполнил свой бокал и погрузился в долгое молчание.
"В основном из-за возраста. Имперский флот огромен, Адриан. Некоторые из основных линкоров эксплуатируются уже три или четыре тысячи лет. Мы не можем строить их достаточно быстро". На мгновение я заметил, что это были
Я кивнул в знак понимания. Хотя варп-двигатель более крупного корабля эффективнее искривляет пространство после запуска, было хорошо известно, что чем больше корабль, тем медленнее происходит переход в варп. Корабли-миры сьельсинов отличались медлительностью при прыжках. Это делало их поимку у планет более вероятной. Именно так Кассиан Пауэрс захватил корабль-мир под названием "Ехидна" при Втором Крессгарде, выведя из строя его двигатели, прежде чем тот успел перейти в варп.
"Таким образом, отчасти мы быстрее, потому что мы новее, а отчасти потому, что мы больше. А дредноуты сейчас? Такие корабли, как "Тамерлан" или "Охотник"? Они могли бы поспевать за нами… но какие корабли они собираются отправить? Лучше встретиться поближе к цели".
"Где цель?" спросил я.
"В этом-то и дело", - сказал Лориан. "Если бы флот хотел прийти сюда первым, они бы пошли почти точно не в ту сторону". Он усмехнулся. "Воргоссос" сейчас в Орионе. Сагара разбил свою палатку прямо под носом у Империи".
Я обдумал это открытие, восхищаясь его гениальностью. Один в темноте, вдали от звезд, Воргоссос будет почти незаметен, но достаточно близок к своим клиентам, чтобы путешествие имело смысл.
"Принц Матиас прибудет сюда примерно через два года, - сказал Лориан. "Судя по всему, они отправили его на перехватчике, самом быстром корабле, который у них был".
Я ожидал еще большего промежутка времени, но все же масштаб ответа потряс меня.
"Два года..." протянул я. "Значит, у нас есть время".
"У кого нас?" спросил Лориан, снова улыбаясь. "У тебя и принцессы?"
Я замер. "Что?"
Маленький человечек захихикал, его лицо преобразилось от внезапного нахального веселья. "Любой может это заметить, приятель. По тому, как она на тебя смотрит…" Он, казалось, почувствовал мой дискомфорт и спросил: "Значит, у вас нет?"
"Чего нет?"
Интус сделал непристойный жест.
"Валка мертва, Лориан", - ответил я и выпил.
"И она не хотела бы, чтобы ты был так чертовски несчастен", - сказал он.
"Это Кассандра тебя подговорила?" спросил я.
"Я не видел эту девушку", - возразил Лориан. "Тебе лучше решить поскорее".
"С чего бы это?" огрызнулся я.
Маленький человечек удивленно посмотрел на меня. "Она, конечно же, вернется с Матиасом. Разве ты не знал?"
Я открыл рот, чтобы заговорить. Не знал. Не участвовал в официальном процессе в течение многих дней. Но должен был догадаться.
"Они бы никогда не позволили ей отправиться в зону боевых действий, даже если бы это было возможно. Однажды она уже выскользнула из их сетей. Они захотят как можно скорее упрятать принцессу обратно в башню". Его насмешливый тон вернулся. "Тебе лучше успеть, пока есть возможность".
Я сидел неподвижно, пораженный тем, что чувствую себя опустошенным. За годы, прошедшие с момента нашего бегства с Форума, - всего несколько месяцев, в течение которых я был в сознании, - я полюбил девушку, женщину, которой она стала. Я стал находить утешение в ее присутствии, восхищаться ее сердцем. Ее решимостью.
"Ты не можешь сказать, что у тебя никого не было все эти долгие века", - заметил Лориан. "А на Джадде? В садах удовольствий принца? Ты не можешь лгать, Адриан. Только не мне".
Я почувствовал странное напряжение в вопросе, в том, как мужчина смотрел на меня. Я долго изучал его. Маленький человечек был непостижим, как всегда, его юмор и насмешливость были маской, натянутой на… что?
Вспомнив Деметру, я опустил голову. Она была не первой.
Но это не казалось предательством. Валка ушла, я это знал, а годы были долгими и одинокими. Я не любил ни Деметру, ни других женщин, которые приходили до нее, чтобы утешить меня в изгнании.
И ни одна из них не сидела у моих ног под Солнечным троном.
И все же я не ожидал, что угроза расставания с ней обрушится на меня так сильно.
Любил ли я Селену? Мог ли я полюбить ее? Или кого-нибудь еще?
Справиться с этой мыслью было все равно что справиться с болью. Это жгло меня, пока я не понял, что должен отбросить ее.
"Я любил ее, знаешь ли", - сказал Лориан. "Твою Валку. Она всегда была… добра ко мне. Знаешь, я думаю, она была первой женщиной, которая так отнеслась ко мне."
"Она была добра ко всем", - кивнул я. "Ко всем, кто заслуживал добра".
"Тогда как ты объяснишь, почему мы оба заслуживали?" - спросил он и улыбнулся. "Знаешь, было время, когда я ненавидел тебя за то, что ты отправил меня в то место".
"Я не отправлял тебя..."
"Я знаю", - перебил Лориан. "Но там легко было потерять это из виду. Белуша была..." Он прервался. "Плохой. Мысль о тебе на Джадде..." К тому времени Лориан вернулся к своему столу, к оставленному бокалу вина. Он поднял его и посмотрел в высокие окна на пушки, которые охраняли его особняк от дикого города за его пределами. "Время останавливается, когда ты в тюрьме, понимаешь? Легко забыть, что оно не останавливается больше нигде. Это как плавание".
Каким мрачным он показался мне тогда на фоне бледного дневного света, маленький человечек в военной форме, с длинными волосами, стянутыми на уровне плеч кольцом из тусклого латарранского золота.
"Лориан, я..." Я жаждал сказать ему правду. Рассказать ему все. Но угроза Монарха была очевидна, а весь масштаб его наблюдательных способностей оставался для меня загадкой.
Невысокий мужчина оглянулся на меня. "Что?" - спросил он.
Осторожность вернулась, мужество покинуло меня. "Ничего, - сказал я наконец.
На светлокожем лице интуса промелькнуло озадаченное выражение, но он покачал головой и сделал глоток из бокала.
"Я тоже по ней скучаю", - наконец произнес я.
ГЛАВА 53
ПРОЩАНИЕ
О приезде принца Матиаса я расскажу немного. Как и все его братья и сестры, он был высечен из греческого мрамора, увенчанного красным золотом. Я думаю, он был одним из старших детей. Тридцатый или сороковой сын - далеко не такой старый, как пожилой Аврелиан. По его героическому виду и широким плечам я догадался, что большую часть своей жизни он провел в заморозке, ожидая приказов своего лорда-отца и нужд Империи.
Но он прибыл, неся с собой условия нового мира, заключенного императором. Впервые со времен Джаддианских войн Солланская империя была вынуждена уступить территорию другой человеческой державе.
Это был удар, за который будущие историки, несомненно, оклевещут имя бедного Вильгельма. И все же в нем была мудрость. Определив новую границу с Латаррой, мы оказали определенное давление на монархию, чтобы она помогла защитить эту границу. Провинции Центавра, где в то время шли самые ожесточенные бои с сьельсинами, лежали между Латарой и центром Империи, в объятиях Стрельца и Ориона.
Битва за Воргоссос была - возможно, стала - первой совместной операцией армад Соллана и Латарры.
Судьбе было угодно, чтобы она стала и последней.
Но тогда мы этого не знали.
Вместо этого, впервые за долгие годы войны, разговоры и настроение были полны надежды. Надежды на перемены. Надежды на Новый порядок, который создал и продолжал создавать Кален Гарендот. Белый город Монарха, Печатный город Латарра, должен был стать образцом новой цивилизации, бросившей вызов красным фигурам и старому порядку Империи, воплощением галактики на полпути между хаосом Экстрасоларианцев и удушающим порядком Солнечного трона.
Легко понять, почему Лориан любил это место, ведь оно было прекрасным, а он поднялся так высоко и так быстро, что от разреженного воздуха его новой вершины у него закружилась голова. Ему не нужно было думать об оружии на стенах - или о том, зачем оно ему нужно. Ибо не все в новом городе короля было таким же изысканным и роскошным. Я видел нищету, как и у себя дома. Я видел преступников, повешенных на площади перед пирамидой Монарха, их тела, оставленные птицам. Я видел шлюх на углах улиц, танцующих в их окошках с красной окантовкой, видел мастерские и косторезов, портных и наталистов, торгующих своими товарами с вывесок высотой в десять этажей.
Будь я помоложе - мальчишка, покинувший Делос, - возможно бы и сам опьянел от наэлектризованного воздуха этого места. Здесь была точка опоры рычага, приводящего в движение звезды, ось, вокруг которой человек мог бы повернуть всю галактику. За время моего недолгого пребывания в Латарре я часто наблюдал, как молодые люди из армии Монарха передвигаются по городу. Они маршировали по улицам в строю, усердно трудились на строительстве города или же кутили или дрались возле винных погребков и борделей. Можно было почувствовать исходящую от них энергию, подобную статической молнии, излучение, подобное бесчисленным крошечным солнцам.
Они были живы и жизнелюбивы так, как мало кто из людей Империи был жизнелюбив, и возникало ощущение, что солнце Латарры всегда восходит там, тогда, как на Форуме… мне всегда казалось, что наступили сумерки.
И все же этому не суждено было сбыться. Обещание Нового Порядка Лориана, его нового рассвета, оказалось лишь зеленой вспышкой заката, которая, как говорили земные моряки, на мгновение имитировала благотворный свет дня.
* * *
Когда договор был ратифицирован, а все документы подписаны и скреплены печатями, когда голограммы были записаны и переданы по датасети, наступило время расставания. Как и предвещал Лориан, Матиас должен был забрать Селену с собой. Не обратно на форум, а в какое-то другое, неизвестное место. Форум был небезопасен для нее, о чем я неоднократно заявлял Матиасу, Аврелиану, с которым мы почти не общались с момента прибытия во дворец Монарха, и Альбе, который докладывал своему начальству по личному телеграфу, привезенному свитой Матиаса, и Совету безопасности самого императора во время моих допросов.
Именно во время этих бесед я осознал, что никто на Форуме не знает, что со мной произошло, и я не показывал свое лицо. Матиас не задавал вопросов, возможно, не видел, каким я был стариком, не знал, что я изменился.
В день отъезда Селены небо было затянуто низкими облаками, поддерживаемыми столбами пара, поднимавшимися из реакторов в Лабиринте. Небеса казались совсем близко, и все же были скрыты пеленой.
Я стоял вместе с Кассандрой и Эдуардом, а также с Нимой, который спустился с "Туманного Странника" вскоре после нашего прибытия. Люди Гошала стояли вокруг нас в почетном карауле, а также Анназ и несколько ирчтани. Я приказал Рамантану и другим сьельсинам вернуться на "Гаделику" в ожидании прибытия Матиаса, и они остались на орбите.
Мы должны были отплыть на Воргоссос и встретиться с императорским флотом в конце этой недели. Сам Монарх собирался на войну - такого не случалось со времен битвы при Ашкламе, когда сам Гарендот выступил в поход против несговорчивых норманских туземцев. Накануне состоялся парад: Великая армия прошла маршем через город к площади у подножия недостроенной пирамиды, под смотровую площадку, откуда наблюдали за происходящим Монарх и Имперский принц.
Теперь этот принц уезжал, унося с собой один экземпляр договора, подписанный и скрепленный печатью.
Матиас появился со стороны великой пирамиды в окружении марсианской стражи, рядом с ним была Селена. За ними следовали схоласт в зеленом одеянии и полдюжины андрогинов из Авентийского дома, двое из которых придерживали шлейф алой накидки, которую носила принцесса. Несмотря на недолгие годы, проведенные нами на Латарре, Селена сохранила короткую прическу. При их приближении я выпрямился и сунул руку в карман пальто, где был спрятан клочок бумаги.
Это был мой последний шанс. Мой единственный шанс.
По другую сторону прохода, в окружении драгун в масках и шлемах, их ждал сам Кален Гарендот, он стоял рядом с Авессаломом Блэком и леди Ардахаэль в ее летающем кресле. Неподалеку стоял Лориан, а рядом с ним - некоторые другие генерал-коменданты. Я узнал других бывших имперцев, Гадкари и Харреда - они держались особняком, даже от Лориана. Они одни поклонились, когда принц и принцесса прошли мимо, направляясь к своему шаттлу.
Матиас и Селена остановились перед трибуной монарха. Над его головой хлопал на ветру тент - черный с золотом.
Принц поднял руку в знак прощания, держа Селену за руку. "От имени моего отца-императора, Монарх Гарендот, я благодарю вас за гостеприимство. Пусть это будет лишь началом долгих и плодотворных отношений между нашими народами".
Принц Матиас не поклонился. Монарх тоже. Но Кален Гарендот улыбнулся и коснулся широкого золотого воротника, закрывавшего его грудь и плечи, что выглядело почти как приветствие. "Я разделяю вашу надежду, принц, - сказал он, - идите с миром и передайте своему отцу, что мы в Латарре гордимся тем, что сражаемся вместе с Империей против нашего общего врага. Мы будем ждать ваш флот за пределами Меропы".
"Очень хорошо!" сказал Маттиас. "Мой Императорский отец будет в восторге. Желаю нам снова встретиться, милорд!"
Только тогда я заметил плавучее кресло, следовавшее за Матиасом и Селеной. В нем ехал тетранд, похожий на леди Ардахаэль, беловолосый юноша, так похожий на женщину, что я был уверен, что он должен быть одним из ее родных. Позже я узнал, что это был лорд Симеон Ардахаэль, родной сын леди Джамины. Он должен был сопровождать принца и принцессу на обратном пути в Империю, где ему предстояло служить апостолом своего Монарха.
Его причислят к погибшим на Гододдине, хотя ни он, ни я тогда не могли этого предположить. Я единственный из всех присутствующих уловил отблеск последнего огня в видении Братства, в образах, которые сам Тихий показал мне на горе Аннике, в зеркале Рагамы.
Но только отблеск.
Принц и Селена повернулись ко мне, заставив слуг поправить развевающуюся накидку Селены. Плащ Матиаса развевался на порывистом ветру, его волосы трепетали, как пламя свечи на фитиле, который был его головой. "Лорд Марло, - произнес он выпрямляясь, чтобы подчеркнуть свой высокий рост, - жаль, что вы не вернетесь с нами".
"Мои обязанности лежат в другом месте, мой принц", - ответил я. Когда Матиас прибыл, он приказал мне сдаться. Я отказался, и Кален Гарендот не выдал меня.
По правде говоря, я был в некотором роде пленником. У Латарры была более сильная позиция на переговорах. У нее была технология слежения и средства, позволяющие выявлять каждую телеграфную передачу от Маринуса до Джадда, и, таким образом, средства для поиска и изоляции флота сьельсинов, где бы они ни прятались. Империя нуждалась в Латарре - или считала, что нуждалась, - и хотя Латарра не могла в разумных пределах удержать принцессу Селену, Империя не желала вступать в войну или ставить под угрозу свою безопасность, чтобы сохранить за собой Адриана Марло.
Но, тем не менее, я был именно там, где хотел быть, где мне было нужно быть, где этого требовали долг и цель операции "Гномон". Император не сделал никаких замечаний по поводу моей дислокации. Это было достаточным доказательством того, что я был там, где даже он хотел, чтобы я был.
Как же я жалел, что у меня не было возможности еще раз поговорить с Вильгельмом. Самек лишила меня по крайней мере этого и причинила много вреда, стремясь к тому, что считала хорошим.
"Твои обязанности..." Принц Матиас повторил мои слова, его голос резонировал на ветру, как и его плащ. "Ты сбежал от нас во второй раз. Запомни мои слова: третьего не будет".
"Мой принц?" - спросил я как можно вежливее. Рука в кармане смяла листок бумаги, который я собирался вручить Селене. Это был листок, вырванный из одного из моих черных блокнотов, бумага была черной, как и чернила, которыми я писал на ней, чтобы они оказались невидимыми для любого подглядывающего глаза. Его написание казалось лишь мгновенным выбором неправильной ручки.
Четыре слова, четыре слова, чтобы донести до Империи многие тома.
Это все, чем я мог рискнуть.
Отпустив руку Селены, Матиас шагнул ближе ко мне. Я почувствовал, как Кассандра напряглась справа от меня, готовая нанести удар в случае необходимости. Высокий Авентиец приблизился настолько, что я почувствовал исходящий от него цветочный аромат. "Будь у меня выбор, ты бы уже сейчас сидел в оковах на этом шаттле". Его глаза указали на имперский посадочный модуль в форме черного скарабея с темными окнами, обрамленными кованой латунью, репульсоры уже светились голубоватым светом, готовые к подъёму.
"Значит, хорошо, - заметил я, - что на Латарре правит Кален Гарендот, а не Матиас Авент".
Высокий принц фыркнул, отступил на шаг, но тут же удвоил натиск. Я не отступил, не дрогнул. "Ты рисковал жизнью моей сестры, побуждая ее поддержать эту… безумную выходку". Его изумрудные глаза обвели посадочную площадку, Печатный город, двор Монарха, собравшийся на трибунах. "Привез ее сюда… среди этих... варваров". При таком сильном ветре либо никто из Экстров его не слышал, либо слышали все.
Никто не подал виду, хотя я заметил, что Лориан пристально смотрит на меня со своего места рядом с генерал-комендантами Харредом и Гадкари. На мгновение наши взгляды встретились.
"Эта безумная выходка, - осторожно начал я, - спасла союз, ради которого так трудились ваши отец и брат".
"Союз, который никогда бы не оказался под угрозой, если бы ты не замутил воду".
"Так вот что я сделал?" спросил я, старательно сохраняя невозмутимость в голосе и на лице. "Скажите Аврелиану, что если он хочет получить ответы на вопросы, которые он хотел бы задать мне, ему следует поговорить с Кантором Самек".
"Самек?" Глаза Матиаса сузились. "Кантор?"
"Не я расстроил планы вашего брата", - сказал я. "Но я сделал то, что было необходимо. Я всегда так делаю".
Принц отвернулся. "Значит, ты отправляешься на Воргоссос".
"Это мой путь", - ответил я ему, и мои волосы разметались по лицу.
"Если ты снова сбежишь, Марло, - сказал он, - тебе лучше покинуть всю галактику. Не будет ни одного мира, ни одного места, ни одной безвоздушной луны, где ты бы мог спрятаться".
Селена схватила брата за руку и прошипела: "Матиас!"
Принц высвободился из объятий сестры и повернулся к ней. "Ты могла умереть, сестра".
"Но я не умерла", - возразила она и, наклонившись к нему, прошептала. "Ты валяешь дурака, брат".
Матиас посмотрел на сестру сверху вниз, на его лице застыла улыбка.
"Я хочу попрощаться с лордом Марло", - сказала она. "Если позволишь".
Высокий принц перевел взгляд с сестры на меня. "Как тебе будет угодно", - фыркнул он и, схватив свой плащ, повернулся к шаттлу и, не сказав больше ни слова, поднялся по трапу. За ним последовал Симеон Ардахаэль и все марсиане, кроме двух.
Какое-то мгновение принцесса просто смотрела на меня. На лбу у нее, под огненными волосами, красовался обруч из желтого золота. Тогда она выглядела как-то моложе - больше похожей на девушку, которую я помнил по юности, а не на женщину, которую встретил, возвращаясь с Сабраты. Опустив взгляд на белый камень площадки между нами, она спросила: "Мы еще увидимся?"
"Я надеюсь на это", - ответил я ей. "Ты не знаешь, куда направляешься?"
Принцесса покачала головой. "Матиас не говорит. Наверняка в один из пограничных фортов. Возможно, чтобы повидаться с отцом и Александром… где бы они ни были".
Я тоже надеялся на это. "Капелла все еще может выступить против тебя", - сказал я. "Ты увидела то, чего не должна была видеть, Селена". Листок был у меня в руке, зажатый между двумя пальцами. Мне оставалось только взять ее руку в свою.
"Я знаю это", - сказала она и прикусила губу. Казалось, она балансирует на краю какой-то пропасти, которую видит только она.
"Ты не сказала своему брату", - сказал я. Это был не вопрос.
"Матиасу?"
"Аврелиану", - сказал я. "Ты не сказала ему, что со мной случилось".
"Я сказала ему, что Капелла пыталась убить тебя, что они чуть не убили меня, и что ты, Альбе и Аристид думали, что удалить меня из дворца - лучший способ защитить. Аврелиан знает больше о прошлых угрозах твоей жизни, чем я. Мать, Лоркан Браанок и… и Александр". Мне показалось странным, что Александр вызывает у нее больше беспокойства, чем собственная мать, но потом вспомнил, что они были близки. Они были близки друг к другу по рождению, если не по возрасту. Я гадал, каким старым стал Александр, путешествуя между звездами по правую руку от императора. А еще я думал - и боялся, - каким человеком он стал.
"Но я не сказала ему, что ты умер", - произнесла так тихо, что ее голос был едва слышен на ветру. Глаза Селены по-прежнему были устремлены в землю, а затем переместились в точку справа от меня. Мне казалось, что я слышу, как работают двигатели ее разума, как стучат поршни ее сердца. "Я не скажу ему. Он не поверит".
"Он не..."
Ее руки легли мне на плечи, лицо прижалось к моему. На мгновение я забыл, как двигаться, был парализован удивлением и вновь охватившим ужасом. Я ничего не мог сделать, не мог ни ответить взаимностью, ни оттолкнуть ее. Я снова стал Кирой.
И все же я нашел ту часть себя, которая не хотела быть нигде больше. Я знал, что красная краска ее губ останется надолго, а вкус этого поцелуя - как крепкое вино. Я до нелепости остро ощущал свое тело, руки, которыми, не знал, что делать, и Кассандру, которая была так близко. Не видя, я ощутил сияние ухмылки Лориана, похожее на излучение, и шок свиты Монарха от этого неожиданного зрелища.
Потом все закончилось, и внезапное отсутствие ее было подобно отсутствию зуба. Во рту у меня стало странно пусто, и я отшатнулся.
"Прощай, лорд Марло, - сказала принцесса, щеки которой покраснели еще больше, чем волосы. Она повернулась, чтобы уйти, ее марсиане - взволнованные - боролись с близнецами-андрогинами, чтобы попасть на ее орбиту. Прежде чем я успел ответить, она отвернулась, делая шаг.
Записка! Записка все еще была у меня в руке! Записка с четырьмя словами для Императора и императорского флота.
"Селена!" крикнул я ей вслед. Не
Сама того не подозревая, Селена стала моей сообщницей. Поцелуй должен был все скрыть.
Если она и была разочарована, то не подала виду, но спрятала записку в своей белой ладони. Другой рукой она коснулась моей щеки. "До встречи", - произнесла она и снова повернулась, уходя.
Выполнив свою миссию, я отступил, обнаружив, что не могу смотреть дочери в глаза.
"И Адриан!" Селена остановилась на полпути к шаттлу, ее красный плащ развевался на ветру. Ни
"Да, леди?"
"Не умирай… снова", - сказала она.
И затем ушла, смущенная, повернувшись быстрее, чем я мог бы предположить для такой нарядной особы. Лориан все еще сиял, глядя на меня, но улыбка на лице Кассандры была более противоречивой. Одно дело - говорить, что она хотела для меня такого, другое - видеть это своими глазами.
Трап шаттла убрался, люки закрылись. Воздух наполнился воем репульсоров, и по какой-то неслышной команде над посадочной платформой разнеслась невидимая музыка литавр и духовых инструментов. Кален Гарендот стоял на краю трибуны, прикрывая глаза золотистой рукой. Плащ, струившийся с его монаршего воротника, был похож на кусок ночи, развевающийся в воздухе.
Под аккомпанемент барабанов и рожков, исполняющих латарранский военный гимн, императорский шаттл поднялся в серый и почти бессолнечный день, не тронутый порывистым ветром.
Мне показалось что, как только Селена скрылась внутри, шаттл исчез и сам, став на мгновение тенью какой-то небесной рыбы под поверхностью облаков. В итоге он нырнул в глубины этой бесконечной Тьмы и исчез по-настоящему.
Кхарн Сагара наблюдал за мной, и на мгновение я подумал, что он заговорит, сделает какое-нибудь замечание на мой счет. Я чувствовал вкус Селены на губах а на лице, как я знал, должен был остаться румянец. Видел ли он нечто большее, чем мое смущение? Знал ли он, что я сделал? Что я заложил краеугольный камень в его погибель?
Вместо этого монарх Латарры - некогда владыка Воргоссоса - лишь отвернулся и стал совещаться со своим двором и советом.
Я вспомнил о послании, которое передал принцессе, - черные слова на черной бумаге.
Я молился, чтобы этого было достаточно.
ГЛАВА 54
ПРЯМОЙ ПУТЬ
Воргоссос.
Этот страшный мир давно преследовал мои сны.
Я так часто вспоминал, как бродил по галереям с колоннами и высоким залам дворца Вечного; ощущал кожей неподвижный, мертвый воздух того места; видел тени чудес и ужасов Сада, всего, что проецировалось на внутренности моего черепа. Я вспомнил Возвышенного титана Калверта и плоды древа ложной жизни — детей Кхарна Сагары, свисающих, как яблоки, сверху. Даже сейчас я чувствую прикосновение рук Братства, ощущаю вкус холодной соленой воды, наполняющей мой рот, слышу его тихий шепот, словно давящий на мой разум.
Я всегда знал, что должен вернуться, хотя почти убедил себя, что слова даймона - безумие. Ложь. Братство говорило, что я должен вернуться, что мы встретимся еще только раз.
В последний раз.
Но Судья Рагама сказал мне, что я должен идти, что я должен найти оружие старого врага и обратить его против нового.
И я понял, что мое время пришло.
На следующий день после того, как Селена оставила меня на платформе у дворца-пирамиды Кхарна Сагары, я вместе с Лорианом вернулся на "Туманного Странника". "Гаделика" должна была оставаться в трюме этого огромного судна во время долгого путешествия к Меропе - одной из Плеяд, - где была назначена встреча с имперцами и флотом Стражей Капеллы.
Даже с мощными двигателями Экстрасоларианского флота нам предстояло девять лет плавания.
Я уже говорил, что давным-давно перестал бодрствовать на кораблях во время долгих путешествий между нашими звездами - бродить по комнатам и коридорам, как в молодости, - и так было и в том путешествии. Я с облегчением могу сказать, что даже в моем измененном состоянии мое сознание было на время заморожено, и я испил воды Леты и забвения, а значит, забыл обо всем на свете.
Со временем я пробудился и познакомился с достойными людьми, которых Империя послала поддержать флот Монарха. Признаюсь, я почти ожидал встретить Бассандера Лина, ожидающего в гелиопаузе у Меропы. У этого человека была странная привычка появляться, словно вторая тень, там, где я меньше всего его ожидал встретить.
Но этого не произошло.
Вместо этого командование перешло к лорду Оганнесу Дору, барону Анариаса, стратегу древней крови и высокого достоинства. Его сопровождал коммандер Стражей по имени Кедрон, который, к моему удивлению, носил на лице повязку катара. Они оба мне сразу не понравились. Дору - тем, что был скорее политиком, чем солдатом, Кедрон - потому что был из Капеллы.
Не думаю, что мне доводилось раньше встречать кого-либо из Стражей Капеллы. Они были хранителями Земли, дозорными, которые защищали родной мир и систему, а также присматривали за мирами-могилами - местами, которые они сами разрушили.
В основном их видели мертвые.
Они были пылающим мечом Бога-Императора, огнем возмездия, погасившим бесчисленные жизни. Этот меч направлялся на Воргоссос бок о бок с изгнанным хозяином этого темного мира, о котором знали лишь немногие. Их бомбы обрушатся на Воргоссос, и мы шагнем в пепел и радиоактивные осадки, как Уильям Рекс и его люди в День Адвента, когда пал молот.
Я подумывал, не сказать ли Лориану правду, что его хозяин был частью и частицей того самого врага, против которого мы выступили; что он жаждал лишь вернуть себе трон Воргоссоса, власть над своим рабом-даймоном и вечную жизнь; что Новый Порядок и мир, за которые сражался Лориан, были лишь инструментом этого завоевания, делом веков.
Но я не мог. Не смог.
Шпионы Гарендота наверняка были повсюду на борту "Туманного Странника", его глаза… его руки. Его ножи. В этом заключалась вторая причина, по которой "Гаделика" не была освобождена. Она шла медленно, да, слишком медленно, чтобы добраться до Меропы вместе с остальным латарранским флотом, но пока Лориан - а через Лориана и сам Гарендот - удерживал моих людей, он удерживал и меня. Прижатого, как пешка, к флангу своего императора.
Не имея возможности двигаться.
У меня не было иного выбора, кроме как верить в Селену. Моей записки было недостаточно, чтобы заставить Империю отказаться от поддержки - им нужен был латарранский телеграф и латарранская поддержка в войне, - но она заставила бы их насторожиться. Дору, Кедрон и имперский флот узнают, кому они приплыли на помощь. Селена передаст записку прямо в руки отца, и я знал, что могу рассчитывать на понимание Цезаря в том, что мы были заложниками.
Возможно, именно тогда семя будет посажено, полито и начнет расти.
Пока Кассандра находилась рядом со мной, она была в опасности. Будь она в безопасности, я мог бы говорить правду, рассказать Лориану все, что знал, и наконец-то, выбраться из лабиринта.
Но я не мог этого сделать.
Не без того, чтобы сначала не проникнуть в лабиринт до самых его глубин.
Пришло время вернуться и встретиться лицом к лицу с чудовищем, обитающим в его сердце, как это сделал Тесей в древности.
Всегда вперед, всегда вниз.
И никогда ни влево, ни вправо.
ГЛАВА 55
ЧЕРНАЯ ПЛАНЕТА
Я воображал себя погребенным. Стены железного панциря, окружавшие меня, казались внутренностями саркофага, исписанного незнакомыми мне знаками и символами. Сопряженные закрыли доступ к управлению этой штуковиной. Я был только пассажиром. В каком-то смысле пленником, отданным на милость своих спутников - мужчин и женщин, которых я не мог ни видеть, ни слышать.
В доспехах энтоптики проецировали изображения внешнего мира прямо на мою сетчатку. Хотя и не мог двигаться, я видел, как далекие звезды, похожие на факелы в ночи, вращались по спирали, пока мы летели к мрачно мерцающей планете внизу.
Я узнал эти ледяные края, эту освещенную колдовским светом поверхность, зеленую, как яд, под своими снегами.
Мы нашли Воргоссос, именно там, где говорил Кален Гарендот.
Когда я впервые отправился в этот нечестивый мир, то думал, что он, должно быть, лежит далеко за границами человеческого космоса, вдали от света любого имперского солнца - и все же изначально Воргоссос, должно быть, находился всего в нескольких световых годах от Земли, потому что, если верить рассказам, он был обитаем еще до основания Империи.
Но Сагара встроил массивные двигатели в полюс планеты, имитируя мощные звездные двигатели сьельсинов, вечно страдающий паранойей, вечно строящий планы на тот день, когда его мир будет обнаружен. Благодаря Бассандеру Лину - и предавшему меня Хлысту - этот день настал, и когда Империя вернулась с огнем и мечом, чтобы завоевать Воргоссос после моего предыдущего визита, они нашли там лишь безлюдный космос.
Космос и неживую звезду планеты.
Кхарн Сагара - другая, женщина - привязала свой мир к другой звезде - коричневому карлику. Когда все наши лидеры собрались на совет, Авессалом Блэк рассказал, что мир нуждается в гравитации такой звезды, чтобы поддерживать свое ядро активным и расплавленным. Без нее Воргоссос лишится защиты своего магнитного поля, подвергая Вечного и жителей его нечестивого города воздействию космической радиации. И что еще хуже, без него Воргоссос станет смертельно холодным, а великие подземные океаны превратятся в лед.
Бронированная мобильная платформа завыла, двигатели за спиной и плечами заработали в полную силу. Подо мной плыла поверхность мира изгоев. Датчики во внутреннем корпусе отслеживали движение моего лица и глаз, изменяя изображение, которое я видел. Над собой и позади себя я мог видеть очертания других кефалофоров на фоне ночи, которых выдавали слабые бегающие огоньки - красные и белые, - мерцавшие на их корпусах. Над ними черные силуэты нашего флота, над которым доминировали громадные Странники Эйдхина, Арчамбо и Зелаза, казались лишь пятнами яркой тьмы на фоне вечной ночи. Рядом с ними очертания наших имперских боевых крейсеров казались кинжалами рядом с огромными мечами.
Вспышка света прорезала тьму. Молния без раската грома.
Выстрел.
"Что это было?" спросил я, выходя на связь.
Я знал, что нужно ждать ответа в течение нескольких секунд, и был удивлен, когда он пришел почти мгновенно.
"ОБНАРУЖЕНО АНТИМАТЕРИАЛЬНОЕ ОРУЖИЕ", - гласило сообщение. "НАПРАВЛЕНИЕ X ДВА С ПОЛОВИНОЙ ДЕВЯТЬ ЦЕЛЫХ СТО СЕМЬ ДЕСЯТЫХ НА Y ДЕВЯНОСТО СЕМЬ ЦЕЛЫХ ВОСЕМЬ ДЕСЯТЫХ ТРИ ДЕСЯТЫХ".
В том месте, где исчез свет, появилась сетка, указывающая, что мне следует оглянуться через плечо и налево. Я так и сделал, хотя в угасающем свете ничего не увидел. Вопрос о голосе вышел на первый план. "Ты кто? 2Мэйв?"
Голос был явно женским, но, поразмыслив, я не подумал, что это была командир Сопряженных. 2Мэйв была где-то там. Кален Гарендот выбрал "Туманного Странника", чтобы возглавить вторжение на поверхность планеты, а Лориан выбрал Сопряженных для нападения.
Ответа не последовало.
"Спикер, назовите себя".
"Это АМП, Марло", - раздался голос одного из сопряженных: "Вы не подключены к сети, поэтому он должен разговаривать с вами".
"АМП?" повторил я.
"Флот обстрелян!" - произнес другой голос - я подумал, что это голос 5Эмона, оптиона 2Мэйв.
"Откуда?" спросил я.
И снова ответа не последовало. У сопряженного было мало времени на меня. Я был не более чем балластом. Полезной нагрузкой, которую они должны были доставить на поверхность.
Наша миссия была проста: достичь поверхности, обеспечить зону посадки для десантных кораблей.
"Мы не сможем взять город штурмом, - сказал Лориан, изучая схемы, которые Гарендот показал нам на совете. "Купола находятся под слоем ледника толщиной более мили, и единственный путь внутрь лежит через эти штольни". Он указал на шахты, похожие на ту, по которой мы спускались в город. От земли до орбитальной станции шел только один тоннель, но были и другие шахты, другие туннели, которые соединялись с сооружениями, построенными ближе к поверхности. "Даже бомбы Капеллы не смогут проникнуть на такую глубину".
Голограмма выдвинулась, показав планету целиком в миниатюре. "Нам придется лететь через туннели. Вся планета ими изрыта. В основном старые шахты". Он провел тростью линию. "Сеть тянется от города здесь, под морским дном, до двигательной установки на полюсе".
Это и была наша цель.
Кефалофор заскулил, разгоняясь и приближая меня к поверхности планеты. Нам придется лететь низко, чтобы не оказаться под прицелом орудий, которые Кхарн построил в незапамятные времена для охраны своего мира.
"ОБНАРУЖЕНО АНТИМАТЕРИАЛЬНОЕ ОРУЖИЕ", - снова раздался ровный женский голос кефалофора. Он процитировал данные о направлении. Я смотрел, но ничего не видел. Даже корабли нашего флота терялись в черноте.
"Рейс Артур, это "Туманный Странник", - раздался старый, знакомый голос по связи. "Рейс Артур, вы слышите?"
Не имея собственного интерфейса, Лориан не имел другого выбора, кроме как общаться по старинке.
"Слышу тебя, "Туманный Странник", - последовал ответ 2Мэйв. "Это Арт-1. Орбитальный ввод завершен. Готовы к жесткому приземлению по вашей команде".
"Сообщение получено, Арт-1", - пришел ответ Лориана. "Минус двадцать три минуты до отметки. Придерживайтесь курса".
Нам оставалось только выйти на орбиту планеты, дождаться подходящего момента для снижения и нанести удар по орудийным установкам, опоясывающим мощные двигатели корабля. Нашей целью была барабанообразная башня, возвышавшаяся над небольшим посадочным полем прямо под выступающей стеной кратера, который образовывал сердце двигательного комплекса.
По плану Калена мы должны были пролететь на наших шаттлах с эскортом кефалофоров по этим туннелям, пронестись тысячи миль по трубопроводам и подъездным путям к воротам скрытого города.
"Лориан, что там происходит?" - спросил я.
Корабль "Туманный Странник" находился в авангарде боевой группы, которая вышла на высокую полярную орбиту вокруг Воргоссоса. Основная часть флота находилась гораздо выше, она вышла из варпа первой, чтобы оттянуть флот Воргоссоса на орбиту выше и дальше от самой планеты, что позволило нам проскользнуть туда позже, прибыв всего в нескольких световых часах от нее, оказавшись под прикрытием растянувшегося флота.
"Дору и свободные капитаны вступили в бой с флотом Сагары. Они подвергаются сильному обстрелу, - последовал ответ генерал-коменданта.
"А ты?"
"Пока в безопасности", - сказал Лориан. "Возможно, они еще не заметили нас - и уж точно не увидят вас. Меня беспокоит то, что у Сагары на поверхности".
"А как насчет Демиурга?"
"Никаких признаков", - последовал ответ Лориана. "Может, его здесь нет".
"Может быть", - произнес я, не веря в это.
Мысль о том, что ужасный корабль Кхарна Сагары может появиться в любой момент и пустить в ход любое из архонтских орудий Мерикани, заставила мою кровь похолодеть.
"Элффир и ваш капитан Гошал готовы развернуть наземные войска, как только вы очистите зону высадки", - объяснил Лориан. "Береги себя, Марло".
"И ты", - попросил я.
Кассандра была в наземной группе, вместе с Альбе и тысячей людей АПСИДЫ, среди которых были пятерка Рамантану и ирчтани, а также еще десять тысяч солдат самого Лориана. Камиллус Элффир - бывший легионер, капитан пехоты "Туманного Странника" - должен был возглавить наземное вторжение. Их задачей было вывести из строя могучие двигатели корабля.
"У меня есть люди для этого, - сказал Лориан. Это будет славный день для нового мира. Сагара долгое время был для нас занозой в заднице".
Я ничего не мог сказать. Я был уверен, что даже тогда частица непревзойденной осведомленности Кхарна была сосредоточена на нас, ловя каждое наше слово. Сам Монарх находился в безопасности на борту своего флагманского корабля, но я не сомневался, что его глаза и уши были повсюду.
В глубине над нашими головами раздалась еще одна вспышка, на мгновение ставшая яркой, как любое солнце.
Битва была для меня всего лишь отблеском этих далеких огней. Вспышки ракетных залпов, яркие линии пучков частиц, лазерные вспышки, тусклый огонь гибнущих кораблей. На моем расстоянии это было всего лишь абстракцией. Голубая молния, красное пламя, белая вспышка уничтожения.
Изнутри я знал, что все по-другому.
Я мог представить, как Лориан вцепился в край своего голографического стола, костяшки пальцев побелели, плечи ссутулились, как у силача, готового к рывку, и все мужчины и женщины рядом с ним такие же.
Когда я впервые приехал на Воргоссос, это место показалось мне отдаленным, малоизвестным. Да, подземный город был переполнен, но дворец Кхарна Сагары и его могучий корабль были заброшены, и поэтому казалось, что, хотя его власть там была абсолютной, он правил очень немногим. Его главный слуга был машиной, его солдаты - марионетками. Калверт, единственный из всей его свиты, казался самостоятельным существом, хотя и был созданием своего хозяина. Откуда же тогда взялся этот флот Воргоссоса?
Высоко над нами вспыхнула красная звезда, затем - ослепительно-белая, как при уничтожении.
"Что это было?" спросил я.
Лориан не ответил. Вместо этого мой кефалофор ответил своим нечеловеческим женским голосом. "КАРДЕНИО УНИЧТОЖЕН".
"Карденио" был одним из кораблей Дору, одним из кораблей Имперского флота.
Флот Воргоссоса, должно быть, пробил защитные экраны корабля.
Мы понесли первую серьезную потерю.
"Рейс Артур, это коммандер Стражей Кедрон", - раздался низкий голос в коммуникаторе. "Мы достигли восточной стены кратера двигателя. Начинаем бомбардировку".
Я не мог отделаться от ощущения, что за мной наблюдают, ищут в ночи.
Знал ли Кхарн Сагара - другой Кхарн Сагара, женщина, чья рать была настроена против нас, - что я пришел? А Братство? Даймон обладал некоторой силой, позволяющей ему проецировать свою волю. Во время моего последнего визита он посылал мне видения, чтобы направить к себе. Может, и тогда он искал меня?
Или я испугался?
"ПРИНИМАЮ МЕРЫ УКЛОНЕНИЯ". объявил холодный голос кефалофора, когда он резко лег на правый борт и кинул меня вниз так быстро, что у меня потемнело в глазах. Как только мы это сделали, я увидел, как изумрудно-зеленое копье рассекло воздух менее чем в ста футах от меня, а в пятистах футах от нас еще один кефалофор вспыхнул алым пламенем, когда по нему пронесся второй луч.
"ВКЛЮЧАЮ ЩИТЫ".
Еще один изумрудный луч прорезал темноту над Воргоссосом, пролетев так близко, что я был уверен, что услышал шипение пустоты, когда он пролетал, как будто кипела сама квантовая пена реальности. Мои зубы застучали, когда включились форсажные двигатели, и я устремился к поверхности планеты. АМП открыл ответный огонь, выпустив целый залп крошечных ракет из запаса в левом плече, хотя я понятия не имел, по чему он стрелял.
"2Мэйв!" прокричал я в коммуникатор. "Что происходит?"
Женщина ответила не сразу.
"2Мэйв!"
Кефалофор резко накренился, главный двигатель в центре моей спины толкнул нас вниз, к скалистым вершинам и ледяным долинам Воргоссоса.
"2Мэйв!"
"Дроны!" - последовал ответ женщины. "Нас сделали!"
Еще один луч изумрудного огня прорезал небо передо мной, двигаясь подобно лезвию меча. Я отметил его начало на поверхности, как раз когда в темноте расцвело трио огненных шаров. Луч частиц разорвал на части три наших флайера, и их обломки дождем посыпались на заснеженную поверхность в нескольких милях внизу.
"Мы заходим на посадку!" - скомандовала 2Мэйв, и мгновение спустя я уже падал, словно ракета к планете. Повернув шею, увидел, что еще с дюжину человек сходятся и падают к источнику изумрудного меча. 2Мэйв намеревалась броситься на пушки. Я молился, чтобы оружию понадобилось время для зарядки, прежде чем снова выстрелить. Поскольку мы находились так близко друг к другу, меткий выстрел мог уничтожить нас всех. Ни один барьер Ройса не смог бы выдержать непрерывный огонь из лучевого оружия дольше пары секунд, если только он не черпает энергию из реактора антиматерии корабля.
Град ракетных снарядов посыпался с моих плеч и плеч остальных, пока мы падали к поверхности, и мгновение спустя я наблюдал, как солнечный огонь бесчисленных мелких взрывчатых веществ покрывает целевую область внизу.
"Арт-1 - "Туманному Страннику", - сказал 2Мэйв. "Пришлось высадиться раньше времени. Мы столкнулись с орудийной установкой на поверхности. Она нейтрализована".
Вместо высокого аристократического голоса Лориана в ответ раздался басовитый голос первого офицера Лориана, Возвышенного Аматорре. "Очень хорошо, Артур-1. Приступайте к наведению на цель".
Ракеты вспыхнули, и в тот же миг мы полетели, проносясь все ниже и ниже над ледяной местностью. Вершины ближайших гор к тому времени уже были у нас над головами - целые ледяные замки, где, возможно, никогда не ступала нога человека. Бледно-зеленый свет, характерный для планеты, казалось, проникал сквозь толщу льда внизу, наполняя ночь слабым фосфоресцирующим сиянием.
Я задавался вопросом, что является его источником? Какая-то часть обширной сети туннелей этого мира? Какой-то подземный двигатель Сагары? Когда я в последний раз был на Воргоссосе, я считал это светом городов, но те были слишком тусклыми, слишком рассеянными для этого. Они заставили меня вспомнить о фазма вигранди из Луина, огни которой приводят людей и животных к гибели, и о болотных кострах из древних легенд.
Dim Vorgossos.
Темноту над головой прорезал выстрел, произведенный с одной из гор. Совершив маневр уклонения, мой кефалофор нырнул в пропасть, которая только что разверзлась у меня под ногами. Из ее глубин струился зеленый свет Воргоссоса, яркий, как день, вокруг меня. Только тогда я понял его источник. Вся пропасть была прямой, как стрела, ее стены были гладкими и подпирались огромными опорами из темного металла, а широкая траншея тянулась, насколько хватало глаз. Мощные прожекторы, встроенные в стены и основание траншеи, светили вверх, освещая массивное сооружение.
Хотя тогда этого не знал, я пролетал над самой дальней частью двигательного комплекса, над компонентами этой машины, огромной, как континенты, созданной для того, чтобы двигать мир. Я уже видел такие места раньше, на корпусах кораблей сьельсинов.
Что-то шевельнулось на стене надо мной, и, подняв глаза, я увидел, как стрела крана неизмеримой длины повернулась, когда его кабина покатилась по рельсам, встроенным в борт траншеи.
"Они все еще строят", - сказал я вслух. Действительно, строительство никогда не должно прекращаться. Столь крупное и сложное сооружение, как двигательная система планеты, требует постоянного обслуживания и поддержания в рабочем состоянии.
"ДО ЦЕЛИ ОСТАЛОСЬ ПЯТЬ МИНУТ", - сообщил мне даймон кефалофора. У меня по коже поползли мурашки при звуке его фальшивого женского голоса. Я вцепился в рычаги управления бронированными руками - они не двигались - и стиснул зубы, когда машина, окружавшая меня, нырнула под мост, перекинутый через траншею впереди, сделав петлю, чтобы пролететь в перевернутом виде, уклоняясь от очередного залпа. Ракеты, выпущенные с моего плеча, разнесли в клочья огневые точки высоко справа.
Слева от нас отходила еще одна траншея, и кефалофор повернул, чтобы мчаться вдоль нее. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, когда платформа замедлилась и откинулась назад, пока я не оказался почти в вертикальном положении. Шесть лопастеподобных крыльев машины - бесполезных в этом безвоздушном пространстве, за исключением репульсоров, расположенных на нижней стороне каждого из них, - подхватили меня и замедлили движение, чтобы мы могли отклониться в другой проход.
2Мэйв заговорила. "Башня прямо по курсу! Марло, приготовься к высадке".
"Я готов", - сказал я и нажал на кнопку, закрывающую шлем моего костюма в кабине кефалофора. Шлемы латарранских драгун были приспособлены для взаимодействия с системами АМП, но моя собственная имперская броня - нет, и поэтому надеть шлем означало изолировать меня от энтоптики, которая проецировала видение внешнего мира.
Полностью изолировать меня в этом железном гробу.
Сколько времени прошло с тех пор, как мне пришлось в последний раз надевать эти доспехи для боя? Я надевал их раз или два на официальные мероприятия на Джаде и чтобы показать Кассандре. Я хорошо помнил, как она - девочка едва ли старше десяти - надевала шлем и прыгала на кровати в моей комнате на вилле под Домом Вулкана.
"ДО ЦЕЛИ ОСТАЛОСЬ ТРИ МИНУТЫ".
"Он слишком тяжелый, Абба!" - сказала она, пытаясь снять его с плеч.
"ДО ЦЕЛИ ОСТАЛОСЬ ДВЕ МИНУТЫ".
Слепой внутри железной девы, я чувствовал, как замедляется АМП, чувствовал, как сердце и желудок подпрыгивают, когда мы поднимаемся, слышал голос даймона через шлем. Кефалофор задрожал, когда ракеты посыпались с плеч и груди. Внутреннее чутье подсказывало мне, что мы почти полностью остановились. Кровь, сжатая поспешностью нашего полета, снова свободно потекла по мне, разнося адреналин в каждую клеточку тела.
"ДО ЦЕЛИ ОСТАЛАСЬ ОДНА МИНУТА".
Я постучал по генератору щита на поясе, проверил, надежно ли закреплен репульсионный жгут на нагруднике. Выстрел сотряс весь АМП вокруг меня, и я прикусил язык.
"ТРИДЦАТЬ СЕКУНД".
На панели, предназначенной для моей левой руки, находился переключатель, который должен был открыть железные ребра платформы и позволить мне выпрыгнуть на свободу. Я снял предохранитель и положил большой палец на переключатель.
"Марло, ты над зоной приземления!" Голос 2Мэйв заполнил мои уши.
"ДЕСЯТЬ СЕКУНД".
Я нажал на кнопку.
"ОТКРЫВАЕТСЯ ПОДФЮЗЕЛЯЖНЫЙ ЛЮК. ВЫРАВНИВАЮ ДАВЛЕНИЕ В КАБИНЕ".
С оглушительным шипением из кабины размером с гроб, расположенной в самом сердце кефалофора, вышел весь воздух. Теперь я полагался на резервы, сжатые в тонком баллоне, спрятанном в задней части моего костюма, и на систему ретрансляции в шлеме. Меня встретила обжигающая вспышка света, и я увидел вершину крепостной стены, ожидавшую меня в тридцати футах внизу. Впереди возвышалась башня - палец из яркого металла, поднимающийся над дугой навесной стены, словно плотина. Слева от меня под стеной простиралась голая черная асфальтовая площадка, наполовину покрытая сухим снегом, которое, казалось, тянулось по меньшей мере на милю среди бесплодных снежных полей. По ту сторону заснеженного поля я увидел огни других вышек, а за ними зеленое свечение траншей и верхушки огромных машин, патрулировавших рельсы, проложенные по склонам оврага.
Голос 2Мэйв звучал у меня в ухе. "Вперед! Вперед! Вперед!"
Я не колебался. Выпрыгнул из своего снаряжения, и репульсоры подхватили меня, когда я падал.
Гравитация в этом мире была несколько меньше стандартной, но все равно это падение сломало бы мне лодыжки, если бы не репульсоры, поддерживающие меня. Мой кефалофор нацелился на орудия на ближайшей башне и уничтожил их. Среди их развалин сверкнула молния, и поднялся холодный пар, похожий на дым.
Прямо впереди двери в основании башни распахнулись, и из них вышли пехотинцы Воргоссоса. По их стеклянным куполообразным шлемам и шлангам, которые тянулись от резервуаров к железным ошейникам на их шеях, я понял, что это люди - или были людьми. Они подняли длинные ружья и открыли по мне огонь, бросаясь вперед, чтобы укрыться за угловатыми укреплениями.
Но в моей руке был меч Гибсона, меч Джадда с головой симурга, его звездно-белое лезвие светилось в черноте этого места.
Это была не абстрактная битва на высокой орбите, не столкновение корабля с кораблем на расстоянии, которое мой разум никогда не сможет охватить. Не смертельная игра Лориана в кошки-мышки.
Это была схватка мужества с мужеством, человека с человеком. Нога к ноге. Рука к руке. Лицом к лицу.
Это я понимал.
Мой кефалофор все еще висел в воздухе над стеной, его черные лапы были вытянуты, а оружие продолжало стрелять. Я видел, как мерцают щиты нападавших, как они перебегают из укрытия в укрытие, открывая ответный огонь поверх моей головы по железному рыцарю, висящему в воздухе надо мной. Первые драгуны Лориана выскочили вслед за мной, стреляя из винтовок по мере того, как спускались, круглые глаза их шлемов, походили на хурасамы на глазах мертвецов.
Я добрался до первого из вражеских защитных сооружений и прорубил его мечом. Металлическая завеса поддалась, и человек, стоявший за ней, упал назад, стреляя. Я рубанул его, перерубив приклад плазменной винтовки и шланг, подающий воздух. Я увидел, как расширились его глаза, когда он понял, что с ним произошло, и осознал, что это не СОПы, не бездумные марионетки врага.
Королева, Кхарн Сагара, выставила у своих ворот живых людей.
Выстрел угодил мне в спину, и, пошатываясь, я развернулся, обнаружив еще одну волну людей, наступающих со стороны более низкой башни. Мой кефалофор развернулся, направляя орудия на крепостные стены. Я наблюдал, как все больше драгун Лориана спускались по жгутам со своих кефалофоров, и казалось, что железные девы рождают живых людей.
У одного из защитников было тяжелое копье, и луч его частиц разнес одну из парящих платформ на куски, пробив ее щит. Разрушенная громадина упала на землю, разбившись о стены и поле далеко внизу.
"Они нас окружили!" - крикнул один из Сопряженных.
Полагая, что он обращается ко мне, я ответил: "Мы должны отвоевать башню! Поднажмем! Поднажмем сейчас!" Я взмахнул мечом, как штандартом. "Человечество!" закричал я, поняв, что больше не могу кричать "Земля!" Или "Империя!", "Человечество!", "За людей!"
Крики "Латарра!" и "За Монарха!" были мне ответом.
И все же мужчина был прав. Мы были окружены. Еще один выстрел из тяжелого копья уничтожил второй кефалофор, и вспышка его уничтожения озарила бесконечную ночь. Далеко в небе бушевали еще большие огни, и я знал, что где-то корабли коммандера Стражей Кедрона сбрасывают свои бомбы, надеясь вывести из строя могучий звездный двигатель планетарного корабля. Еще выше, в нескольких секундах от меня, виднелось мерцание и мельчайшие линии лучевых орудий, прочерченные между кораблями флота.
"Лориан!" крикнул я в коммуникатор, бросаясь в укрытие, чтобы защититься от жара вражеских копий. "Лориан, мы приземлились на планету! Мы сейчас выдвигаемся к башне".
Ответа нет.
"Лориан!"
Ответ пришел после секундной задержки. "Молодец!" - ответил он. "Мы тут немного заняты".
Я тоже замолчал и выскочил из укрытия, чтобы броситься на следующую вражескую позицию. Мой меч пылал в руке - яркий, почти как раскаленное клеймо Рагамы, только холоднее. Я набросился на врага, рубанув ноги одного защитника и ударив другого в грудь, поразив его сердце.
За моей спиной приземлялось еще больше Сопряженных, в то время как их кефалофоры, управляемые теперь либо теми, кто все еще находился в воздухе, либо их собственными даймонами, сметали бастионы с воздуха. Каждый раз, когда одна из машин проносилась над головой, я испытывал желание пригнуться, но держал голову высоко, глядя вперед.
Короткая лестница вела от вершины стены к двери, ведущей в башню. Когда я достиг ее основания, ворота поднялись вверх, и внутри меня шевельнулся ужас.
Существо было похоже на паука, гигант из волокон и стали, во много раз превосходящий человека. Увидев его, я сбился с шага, разум оцепенел от ужаса. Прежде чем успел пошевелиться, оно обрушило на меня одну из своих бесчисленных конечностей. Я занес клинок, чтобы парировать удар, но его передняя лапа была непреклонна, и сила удара едва не сбила меня с ног. Я уклонился от резкого удара конечности, которая была вовсе не конечностью, а мечом длиной в десять футов. Только когда чудовище повернулось и поползло вниз по ступенькам на свет, я понял, что это было.
Это был вовсе не паук.
Это был человек.
Когда-то был человеком. Давно.
Один из Возвышенных, один из тех демонов, что продали свою плоть за власть, а вместе с ней и душу. Сквозь все эти конечности все еще можно было разглядеть человеческий облик, хотя туловище было увеличено, плечи и бедра расширены, чтобы вместить столько рук и ног. Он был больше похож на скарабея, чем на сына Земли, и, пробираясь ко мне, его лицо - простое украшение - улыбалось без шлема или забрала, защищавшего его от безвоздушного холода. Дюжина железных рук свисала с его туловища, как челюсти какого-нибудь ракообразного. Чудовище устремилось ко мне, легко спускаясь по ступеням, несмотря на свою массу. Оно подняло свой длинный меч, и о чудо! Его острие полыхнуло бледным огнем!
Оружие метнулось ко мне, и я крутанул мечом, чтобы парировать удар и сделать шаг внутрь. Лезвие с белой кромкой встретилось с моим собственным, и я слишком поздно заметил блеск высшей материи в сердцевине из обычной стали. Гигантский клинок просвистел рядом, и я только и смог, что поднять свое оружие в двуручном парировании, которое спасло меня от разрыва на две части. Сила этого удара была столь велика, что любой другой человек сломался бы. Но как я выдержал натиск ваяйдана-генерала Бахудде, так и здесь я выстоял, направляя время туда, где не дрогнул.
Думаю, моя выдержка потрясла химеру, потому что она на мгновение застыла, ее неживое лицо, управляемое подкожными проводами, напоминавшими имплантаты самого Лориана, нахмурилось в безвоздушной пустоте. Огромный меч из высшей материи снова опустился, и я снова поймал его, повернул назад и нанес удар твари. Мой клинок попал монстру в глаз, но он не почувствовал боли, только отпрянул и удвоил атаку. Из его израненного лица не текла кровь, в вакууме не вскипала жидкость. Еще одна из бесчисленных рук чудовища устремилась к моим глазам, и я поймал железный кулак в мою левую руку - мою новую руку из плоти. Я почувствовал, как отдача от удара отдалась во всех моих костях, но ни одна из них не сломалась.
Я ударил клинком по суставу длинной руки чудовища, почувствовал, как рассек слои. Придаток обмяк - должно быть, я перерезал стеклянные провода, по которым в руку поступали сообщения из защищенного мозга твари.
Я не ожидал, что сила придет так легко, потечет через меня, как чистая вода, и все же она пришла.
Но этого было недостаточно.
Одна из изогнутых передних конечностей существа схватила меня за лодыжку и дернула за ногу роняя. Я перерубил одно из многочисленных запястий, и суставчатые пальцы повисли на мне, пока я отползал назад по земле, чувствуя, как закованная в броню спина скрежещет о камень стены. Искалеченная рука свисала - наполовину отсеченная - с запястья, но еще две схватили меня за плечи, и гигантский меч высшей материи отвелся назад, когда Возвышенная тварь приготовилась вонзить острие под край моего нагрудника.
Это могло бы стать концом Адриана Марло, и концом бесславным, если бы из ночи не вынырнула огромная фигура и не поймала запястье, державшее меч. Это был один из кефалофоров, его крылья сверкали, а двигатели пылали голубым огнем. Он переместил свой вес и подбросил Возвышенного паука в воздух, словно борец, бросающий противника на ковер.
Мой железный спаситель развернулся и открыл огонь по химерическому чудовищу из плазменной установки, прикрепленной к одной руке. Возвышенный прикрылся щитом, вскинул руки, чтобы еще больше защитить свое ядро. На мгновение он застыл на месте. Я вскочил на ноги, все еще держа меч в руке. Спасший меня кефалофор приземлился всего в полудюжине шагов слева, и я двинулся вперед под прикрытием его орудий.
Подавляющий огонь моего спасителя разнес щиты монстра в клочья, и нагрудник Возвышенного раскалился докрасна. Даже если адамант и устоял против плазмы, компоненты внутри - человеческие и машинные - наверняка сварились, как омар в панцире. И все же могучий меч вспыхнул - десять футов пылающей высшей материи, синей, как молния. Я снова поднял меч, чтобы парировать удар и почувствовал сокрушительный вес сервоприводов. Глаза на этом мертвом, все еще человеческом лице широко раскрылись, когда я шагнул вперед, чтобы вонзить свой клинок в пылающее сердце монстра.
Возвышенный был последним защитником этой двери - возможно, капитаном врат. Люди вокруг меня сложили оружие. Они стояли на коленях, положив руки на головы.
Мы отвоевали ворота.
Люди на стене позади нас бежали, отступая к меньшей башне.
Кефалофор, пилот которого спас меня от капитана врат, опустился на колени, раскрыв шасси. Я двинулся поприветствовать своего спасителя, ожидая увидеть 2Мэйв, а если не 2Мэйв, то одного из ее лейтенантов. 5Эмона или 8Гаэль.
Но человек, спрыгнувший с АМП, был облачен в сверкающее золото. Из золота были его перчатки и сверкающие поножи. Шлем, который он носил на голове, сиял в свете башенных ламп. Какие бы мастера ни создали его - на Латарре или в незапамятные времена, - они сделали его в виде ужасной птицы, так что забрало напоминало крючковатый клюв сокола, а глаза были украшены бриллиантами, черными, как угли, так что человек внутри смотрел наружу сквозь оптические нити, инкрустированные в сам шлем. Черным был его табард, еще чернее был плащ, ниспадавший с широких плеч, а его особенный воротник сиял на шее и плечах, словно осколок самого солнца.
Это был Кален Гарендот.
Прибыл сам Монарх, и его вид вызвал трепет у его народа и дрожь ужаса у защитников, стоявших на коленях у ворот башни.
Кхарн Сагара вернулся в Воргоссос.
По крайней мере, один из них.
"Хорошо, что я оказался здесь, Марло!" - сказал он, его слова были переданы мне по частному каналу. "Эта химера чуть не прикончила тебя".
"Лорд Сагара", - ответил я так же приватно. "Не ожидал встретить вас в авангарде".
"Воргоссос - мой дом", - сказал он в ответ, склонив голову набок, что подчеркнуло птичий характер его шлема. По обеим сторонам его головы были закреплены браслеты с драгоценными камнями, украшенные бусинами, которые колыхались при движении. Они выглядели почти как серьги. "Думаешь, я бы доверил его захват кому-то другому? Тебе?"
Я пристегнул клинок, оглядел стоящих на коленях людей, наших драгун, которые спешно собирали оружие под пристальным взглядом и прицелом все еще парящих кефалофоров. Ничего не ответил и, отвернувшись, направился к лестнице. Предстояло еще поработать. Нужно было отключить оружие и открыть ворота в туннели.
"Ты должен был умереть", - сказал он мне в спину.
Мне не нужно было оставаться поблизости, чтобы продолжить этот разговор, но я остановился на верхней площадке лестницы.
"Атака химеры должна была сокрушить тебя".
"Да", - ответил я. "Должна была".
ГЛАВА 56
ЧРЕВО ДРАКОНА
Мое собственное лицо в маске смотрело на меня из оконного стекла, тонкое и полупрозрачное, как у призрака. Эта маска никогда не казалась мне моей, по-настоящему. Когда-то это был костюм, выдумка, надетая мальчиком Адрианом в попытке стать лордом Марло. Полусмертным. Героем Аптукки. Дьяволом из Мейдуа. Теперь она казалась более реальной, более знакомой, чем мое собственное лицо.
Я никогда не чувствовал себя более могущественным - более созвучным той силе, которой наделил меня Абсолют. Я сжал кулаки, прижав их к бокам, и почувствовал, как заскрипела резина на наноуглеродной основе в моих перчатках, как слегка щелкнули пластины, защищающие пальцы и тыльную сторону обеих рук, когда они скользнули друг о друга.
Я смотрел на блестящее отражение Сагары в окне, изучая его за работой. Монарх Латарры был занят наблюдением за захватом и переоборудованием командного пункта. Башня и барбакан, стоявшие напротив входа в туннель и посадочной площадки, должны были стать нашим плацдармом, краеугольным камнем нашего штурма дворца Вечного и нечестивого города за его воротами. Тогда, глядя на его золотистое отражение в стекле, я подумал, что он тщательно выбрал свой новый титул. Он был не императором, не королем, а Монархом Латарры.
Единственным правителем.
Единоличным.
Вся его сущность - само его имя - стала отрицанием его сестринского "я". Он, поначалу ратовавший за перемены, получил урок на острие чужого меча. В Воргоссосе мог быть только один повелитель.
И будет только один.
Последние защитники надвратной башни - те, кто не сдался, - сделали последний, отчаянный шаг в этой самой комнате. Я сам вырезал дверь, позволив 2Мэйв и ее драгунам захватить комнату и перебить последних защитников. Их тела лежали на полу, все еще дымясь, или же скорчились в креслах, которые должны были стать их транспортом в вечность.
"Они передали сигнал, мой Монарх", - мрачно сказала 2Мэйв. "Сагара знает о нашем присутствии".
"Неважно", - ответил Кален Гарендот, стоявший среди дыма и обломков в ярко освещенном зале. "Элффир и имперцы все на месте?"
"И люди генерал-коменданта Янсена", - ответила командир драгун. "Ворота открыты, мы будем готовы выступить в течение часа".
Долгое время Кален Гарендот ничего не отвечал. В этот момент он напомнил тень своего деда-инкарнации, старшего Сагару, который целую вечность мог сидеть неподвижно, погрузившись в воспоминания и тщательный анализ своего искусства. "Наше продвижение будет медленным, - сказал он. - В туннели смогут пройти все наши корабли, кроме самых крупных, но нам придется полагаться только на репульсоры. Будут моменты, когда нам придется маневрировать с особой осторожностью. Ваши люди, коммандер, возглавят авангард. Ваши АМП окажут неоценимую помощь внизу".
Мое зрение и внимание сосредоточились на мире за оконным стеклом, на холодном поле и десантирующемся на него флоте. С ними были Кассандра, и Эдуард, и мои Ирчтани, и Рамантану, и четверо его сородичей. Я жаждал отправиться к ним.
Захватив башню, Гарендот вывел из строя автоматическую систему защиты аэродрома. Снаружи орудия, которые до этого издавали неистовый грохот, молчали, как мертвые. Тогда меня поразило, насколько такая система уступает армии хорошо обученных людей. Наемники женщины Сагары отказались от боя, как только пал их грозный капитан, но даймоны, управлявшие артиллерией? Они были отключены одним нажатием клавиши.
Я повернулся спиной к окну и оглядел комнату: мерцающие консоли, индикаторы и голограммы, которые я почти не понимал, мерцающие над черным стеклом; все еще дымящиеся тела мертвецов; 2Мэйв и ее драгуны в латарранском черно-золотом, страшные, как проклятие.
Командир и Монарх сняли шлемы в безопасном климате комнаты управления, но у меня не было ни малейшего желания вдыхать запах горящих мертвецов, и я решил оставить свой на месте. Таким образом, в относительной безопасности от посторонних ушей, я набрал частоту Лориана и подождал, пока он подтвердит прием.
"Ты знал?" спросил я, сам удивляясь силе своих слов.
Ответа не последовало.
"Лориан, ты знал?"
Непосредственная опасность для "Туманного Странника" была устранена более часа назад, но корабль огибал дальнюю часть мира. Задержка сигнала была ожидаема, но не настолько велика. Я представил, как маленький человечек прикусывает язык, тщательно взвешивая свои слова.
Несмотря на все эти размышления, лучшее, что он смог выдавить из себя, было: "Знал ли я, что?" Его тон был странно ломким.
"Ты не сказал мне, что он возглавляет наземную атаку", - сказал я.
Генерал-комендант ответил голосом Лориана. "Он приказал мне этого не делать".
"И это не показалось тебе странным?"
"Безопасность Монарха имеет первостепенное значение", - последовал запоздалый ответ.
"Черная планета, Лориан!" Я отвернулся от переполненного зала. Мой взгляд упал на тело одного из защитников Кхарна, мужчины-дриады в серо-белой униформе, которая показалась мне странно знакомой. Я прошипел: "Не рассказывай мне эту историю".
"У меня был приказ", - сказал он.
"Ты должен был сказать мне".
"Я же говорил тебе, - ответил Лориан, - я больше не твой человек. Я выполнил свой долг в свое время. Теперь я латарранец".
Я прикусил язык, изучая лицо мертвой дриады. "Так и есть", - произнес я. "Как дела у флота?"
"Бомбардировка Кедрона была успешной", - пояснил Лориан. "Двигатели планеты не работают. Наземные силы, которые Сагара сосредоточила вокруг полюса, в основном мертвы. Основная часть нашего флота держится".
"Никаких признаков "Демиурга?" спросил я.
"Пока нет".
Это было одновременно и благословением, и проклятием. Мне не нравилась мысль о том, что могущественный корабль вооружен и опасен у нас над головой. Каким бы мощным ни был наш флот, я мог только догадываться о разрушительной силе оружия Мерикани и знал, что наши шансы на победу - как на орбите, так и на поверхности планеты - будут выше, если корабль, как ни странно, будет отсутствовать.
Тем не менее мне нужен был этот корабль, меня послали за ним. Повернувшись, я посмотрел на Калена Гарендота, на Монарха, возвышающегося среди руин зала управления. Он привел меня как козырь, как новую мощную фигуру в игре, которую вел против своей сестры. Он будет терпеть меня только до тех пор, пока я буду служить его целям. Но в чем именно заключалась эта цель? Почему он позволил - или настоял - на том, чтобы я возглавил отряд?
И почему он пришел сам?
"Ты же не думаешь..." Голос Лориана вторгся в мои размышления. "Ты же не думаешь, что Кхарн Сагара сбежал?"
Вспомнив о титанических усилиях, которые предпринял Гарендот, чтобы вернуть утраченное, я сказал: "Я не могу представить, чтобы Сагара бросил Воргоссос при любых обстоятельствах".
"Он должен был знать о нашем прибытии", - сказал Лориан. "У него наверняка есть шпионы на Латарре".
"Если… он знал, - сказал я, стараясь не сказать "она" и не выдать, что я знаю больше, чем он, и тем самым не подвергнуть опасности нас обоих, - тогда почему он не убрал отсюда планету?"
Лориан ответил с запозданием на несколько секунд. "Ты думаешь, это ловушка?"
Что-то происходило, чего я не понимал, какая-то часть состязания между Сагарой и Сагарой. Возможно, это как-то связано с их циклом перевоплощений? Или просто женщина была настолько уверена в победе, что ждала нас здесь?
"Он придерживает "Демиурга", - решил я. "Он будет ждать, пока флот не будет рассеян. Разбросан. Тогда он нанесет удар".
"Я бы так и поступил", - сказал Лориан.
"Передай Дору, Гадкари, Кедрону… остальным", - попросил я. "Пусть будут наготове".
"У нас есть численность", - сказал Лориан. "Даже с "Демиургом" мы превосходим флот Воргоссоса десять к одному".
"Надеюсь, этого будет достаточно".
* * *
Кассандре выдали доспехи обычного легионера, поверх которых она надела джаддианскую мандию. Альбе подошел к ней, одетый в скромный черный костюм с символом АПСИДЫ в виде руки и солнца, выгравированным над сердцем. На плече у него висела винтовка его предка, и я не узнал бы его, если бы не она, как не узнал бы и Кассандру, если бы не мандия, ибо лица обоих были скрыты визорами шлемов.
Рамантану и другие сьельсины следовали за ними по пятам, и даже латарранцы обходили их стороной.
Мы встретились на оплавленном силикатном поле, под небом, которое все еще время от времени озарялось отблесками далеких выстрелов.
"У нас осталось немного времени", - заметил Эдуард, хлопая меня по плечу. "Гошал говорит, что они запустили истребители с базы на поверхности примерно в тысяче миль от нас. Нам нужно попасть в туннели".
"До города очень далеко, не так ли?" спросила Кассандра. "Через туннели?"
"Несколько тысяч миль", - ответила 2Мэйв, появившись по левую руку от меня. Коммандер Сопряженных снова надела шлем, и ее глаза, похожие на лампы, уставились на нас с лицевой панели. "На то, чтобы добраться до города под землей, у нас уйдет большая часть дня. Мои люди займут позицию, прикроют транспорты с войсками… а теперь двигайтесь".
"Где наш корабль?" спросил я Кассандру.
"Будет ждать нас здесь", - ответила она.
2Мэйв схватила меня за предплечье, остановив мое продвижение. Я почувствовал, как Кассандра напряглась, но повернулся лицом к Сопряженной. "Как ты это сделал?" - спросила она. Ее хватка была как тиски. "То, что ты сделал на стене. Против того Возвышенного?"
Я выдернул руку и повернулся, чтобы уйти.
"Ты действительно такой, как о тебе говорят, не так ли?" спросила 2Мэйв. "Все, что он говорит о тебе". Это остановило меня, и я повернулся, чтобы посмотреть на нее, на женщину, которая приручила Лориана Аристида. Когда я промолчал, она продолжила: "Когда ты появился на борту "Туманного Странника", я подумала, что это какой-то трюк. Но ты сразился с этой химерой лицом к лицу. Я видела это".
Я степенно кивнул. "И не забывайте об этом, коммандер".
"Зачем ты здесь?" - спросила она, преграждая мне путь. "Вы, имперцы, должны были участвовать в битве на орбите, а он отправил тебя на передовую. Почему?"
С деликатной осторожностью я положил руку на плечо 2Мэйв, какая-то часть меня побуждала ее сделать какой-то шаг. Бросить мне вызов. "Я и сам начинаю задаваться этим вопросом", - ответил я.
"Он велел нам не говорить тебе о его присутствии, пока он сам не объявится", - сказала она, имея в виду Калена Гарендота. "Он не доверяет тебе. Я не доверяю тебе".
Я дал ей договорить, подождал, пока она замолчит, и только потом сказал. "Ты доверяешь Лориану".
Это задело ее за живое, и я почувствовал, как она вздрогнула под моими пальцами. Я почти ожидал, что она схватит меня за запястье и попытается напасть, как она себе это представляла. Но женщина отпрянула назад. "Ты не имеешь права произносить его имя", - сказала она. "Ты слышишь меня? Ни единого".
2Мэйв внезапно застыла, склонив голову набок, словно прислушиваясь. Она оставалась в этой позе меньше доли секунды, но за этот короткий промежуток времени, как я догадался, прошел весь разговор. "Мы еще не закончили", - пригрозила она, хотя так оно и было, и так останется навсегда. Она получила приказ и поспешила его выполнить.
"У тебя настоящий талант заводить друзей", - заметил Эдуард.
"Я тебя ударил", - сказал я категорично.
Разведчик фыркнул. "Я помню".
Рамантану бросился к нам. Я и забыл, насколько высоки ксенобиты. Прошло немало времени с тех пор, как я стоял так близко к одному из них. "Raka yumna Vorugosa ne?" - спросил он.
Я буркнул в беззвучном сьельсинском утвердительном тоне и ответил: "Так и есть".
Лицо сьельсинского воина было скрыто за маской, которая снабжала его воздухом, и я поразился тому, как его длинные волосы развевались по плечам в вакууме, и тому, что этому существу не нужен был скафандр.
Рамантану повернулся и окинул взглядом пустынный лед. "Это похоже на один из наших миров", - произнесло существо голосом, приглушенным из-за искажения сигнала, передаваемого через маску. "Я видел двигатели, когда мы приближались. Мой народ построил их для этой Сагары".
"Cadanagumn raka’ta ne?" недоверчиво переспросил я. "Они построили двигатели?"
Конечно. Кто же еще? У сьельсинов было техническое ноу-хау и опыт. И Кхарн Сагара знал о них задолго до Империи.
"Какой принц?" спросил я, уже зная ответ.
Рамантану повернул голову и посмотрел на меня, широкие черные глаза на маске делали его похожим на скелетообразную сову. "Дораяика", - сказало оно.
"Что он сказал?" спросила Кассандра. "Что насчет Дораяики?"
"Дораяика построил планетарные двигатели для Кхарна Сагары", - сказал я и изумился, подумав о большом кратере вдали на юге. "Давным-давно".
Именно тогда Эдуард задал вопрос, который я должен был задать, и тем самым связал воедино некоторые фрагменты, которые всегда всплывали в моем сознании несвязанными. "Как ты думаешь, это Сагара первым предоставил Дораяике доступ к человеческим технологиям?"
"Я всегда считал, что это был МИНОС", - ответил я. И все же Кхарн Сагара рассказывал мне о том, что в прошлом имел дело с ксенобитами. Не было ли среди имен принцев, которые он мне назвал, Дораяики? "А Дораяика просто грабил то, что находил".
"Должно быть, он заключил сделку с Сагарой", - предположил Эдуард. "Щиты, оружие, химеризация… И все это ради двигателей. Но зачем?"
"Сагара боится смерти", - заметил я. "И большая часть ее жизни связана с этим местом..."
"Ее жизни?" Кассандра смотрела на меня, ее лицо было скрыто за безликим забралом.
"Его жизни", - поправился я, сразу же осознав, что какой-нибудь агент Вечного наверняка наблюдает за этим разговором, скрываясь в тени систем связи наших скафандров. "Одна из форм Сагары, которую я знал, была женщиной".
Кассандра фыркнула с отвращением.
"Если Сагара был первой точкой соприкосновения Дораяики с человечеством, - рассуждал Эдуард, - то он мог позже познакомить Пророка с МИНОСом".
"Вполне возможно, - допустил я, глядя на Рамантану. Если бы я только знал, что нужно расспросить существо об этом раньше. Рамантану был капитаном на службе у Музугары, возможно, даже сражался против "Тамерлана" при Тагуре, но не служил Дораяике. Тем не менее, вполне возможно, что слухи о действиях тогдашнего Аэта ба-Этане распространились среди кланов. Возможно, именно весть о том, что Сириани Дораяика получил мощное оружие от расы низших существ, заставила первые флоты скианд с ревом устремиться с севера. Были ли слухи о богатствах человечества, которые несли слуги Пророка, причиной того, что их первые корабли прибыли на Крессгард?
Был ли Кхарн Сагара причиной войны?
Если бы я проследил эти рассуждения до конца, то, возможно, понял бы весь масштаб и форму грозящей нам опасности и то, как мы были обмануты. Но линии не сходились, шестеренки не поворачивались.
Пока нет.
"Мы еще многого не понимаем", - сказал я, пытаясь сосредоточиться на текущей задаче. Заговорив сначала на галстани, а затем на сьельсинском языке, я произнес: "Мы должны быть очень осторожны. Я хочу, чтобы вы все оставались рядом со мной".
* * *
Темны подземелья в чертогах Кхарна Сагары, темны и очень глубоки - но и у них есть дно. Мы прошли много миль и много извилистых переходов, люди толкали друг друга в тесном пространстве наших флайеров. Кефалофоры шли первыми, ведомые 2Мэйв и ее драгунами. Огромные туннели были вырыты Сагарой и его машинами для подачи топлива и охлаждающей жидкости к двигателям, а также для установки массивных коллайдеров частиц, которые производили топливо из антивещества, необходимое для запуска всемогущего звездного двигателя. Они были построены по сьельсинскому образцу - в виде сложенных петель диаметром в сотни миль, расположенных под землей или в укрытиях кратеров высоко вверху.
Самые маленькие из них едва ли были достаточно велики, чтобы вместить одного человека, но самые грандиозные были огромны, как траншеи, изрезавшие поверхность планеты, - магистрали и шоссе, предназначенные для перевозки грузовых трамваев и таких кораблей, как наш. В отдаленных уголках того мира были огромные склады, а также пустые и заброшенные крепости, редуты, построенные для отступления Вечного владыки этой планеты.
Не раз силы Вечного были направлены против нас. Не раз турели и пушки на путях открывали огонь. Я ехал в одном из флайеров, устроившись на скамье в задней части рядом с Кассандрой, одной рукой сжимая ее руку, когда корабль трясло. Часто она дремала, явно чувствуя себя непринужденно. Как она могла спать в таком месте?
Я коснулся ее лица, как делал это, когда она была маленькой. Я был рад, что она со мной, и в то же время боялся, что она здесь. Ее мать приехала на Воргоссос со мной, и ей пришлось столкнуться с ужасами дворца и Сада, который находился под ним. Я не хотел подвергать девушку опасности, но ее мать прокляла бы меня, если бы я попытался удержать ее дочь.
"Абба?" - зашевелилась она, заметив, что я смотрю на нее. "Что случилось?"
"Ничего", - ответил я. "Я думал о том времени, когда был здесь в последний раз".
Кассандра выпрямилась и посмотрела на меня. "Мне рассказали, как ты сражался с тем монстром у ворот", - сказала она. "Ты можешь научить меня? Как ты это делаешь?"
Я моргнул, глядя на нее сверху вниз, помня, что Эдуард сидит напротив нас, пристегнутый ремнями к своему креслу. Я не питал недоверия к музейному католику, но он все еще был агентом АПСИДЫ, и я опасался, что то, что произошло между нами, может дойти до Цезаря, а не только до Кхарна Сагары, который, несомненно, все еще слушал.
Я долго смотрел на нее, так долго, что мне показалось, будто я застыл, превратившись в черный мрамор. В конце концов улыбнулся. "Не уверен, что смогу", - ответил я. Мысль о том, что дар Тихого может быть чем-то, что я смогу передать, ни разу не приходила мне в голову. Джаддианцы десятилетиями изучали и прощупывали меня, прежде чем соткать Кассандру на своих станках. Северин и Урбейн брали кровь и сканировали мозг - хотя если МИНОС и получил какие-то сведения о том, что я собой представляю, они не обратили их на службу королю-пророку Дхаран-Туна.
"Попробуешь?" - спросила она на своем родном джаддианском. Ее рука легла на мою и крепко сжала. "Я хочу попробовать".
Я ответил пожатием ее руки. "Хорошо", - кивнул я. "Когда все закончится".
Со временем она снова задремала, а я, который не спал с тех пор, как меня отравила Самек, предавался воспоминаниям, блуждая мыслями в темноте за узкими окнами нашего флайера.
Часть наших солдат осталась на поверхности, чтобы укрепить наши позиции на плацдарме и установить средства связи, которые позволили бы нам поддерживать связь с флотом. Капелла должна была усилить их Стражами под командованием Кедрона, в то время как флот Лориана удерживал нижние орбиты, защищаясь от ответных ударов с поверхности. Выше и глубже в темноте лорд Дору и основная часть огромного латарранского флота все еще сражались с врагом. Я пытался осознать масштабы и размах этого: корабли, столкнувшиеся на расстоянии световых секунд, их гибель и разрушения, разбросанные на тысячи миль пустой вечности.
Свет этой битвы прольется сквозь вечность и, возможно, будет виден астрологам через века, когда какой-нибудь бедный маг предскажет гибель, не подозревая и не осознавая, что гибель, которую предвещал этот свет, наступила десять тысяч лет назад… и для других людей.
Наша собственная гибель была еще ближе, когда шаттл снова тряхнуло, и Кассандра слетела с моего плеча.
"Что происходит?" - спросила она.
Эдуард уже встал на ноги. "В нас попали!" - сказал он и постучал по коммуникатору у себя за ухом. "Щиты держатся".
Я включил канал командира. "2Мэйв, что там происходит?"
Ответ Сопряженной женщины не заставил себя ждать. "Рельсотроны, - ровным голосом произнесла она. - Установлены на путях вдоль туннеля. Его Величество говорит, что этот участок сильно укреплен".
Встав и приложив пальцы к патчу за ухом, я заметил: "Похоже, он очень много знает об обороне этого места". Я знал, что играю с огнем, проверяя, на что способен Монарх.
Но если я и выдавал свои знания о тайных вещах, то коммандер, похоже, не знала - или не замечала. "У нас хорошая разведка", - сказала она. "Лорд Блэк был при дворе Сагары на протяжении тысячелетий. Он помогал строить это место".
Снаружи прогремел взрыв, его красноватое сияние хлынуло из окон правого борта, бросая кровавый свет на людей в белых доспехах, находившихся внутри. Что-то огромное и быстрое, как огонь, пронеслось мимо нас во мраке - один из головоногих кораблей 2Мэйв. Мгновение спустя еще один взрыв потряс полумрак, и мы понеслись вперед, мчась на внезапно включенных репульсорах. Инерция чуть не опрокинула меня - и Кассандру - и она упала на ряд сидящих мужчин. Я ухватился за одну из петель на потолке и рванулся вперед, удерживаясь на ногах только усилием воли.
"Пристегнитесь!" - прозвучало предупреждение офицера по связи - слишком поздно. Я добрался до носовой части отсека, протиснулся через дверь и встал за двумя креслами пилотов.
"Что происходит?"
"У противника есть турели, сэр", - сказал человек слева от меня. "Большие. Экстры засекли их".
Через переднее стекло мне был хорошо виден большой туннель. В поперечном сечении он был круглым, представляя собой массивную трубу в недрах планеты, по бокам которой располагались менее крупные трубопроводы и воздуховоды, а к стенам крепились кабели. Я увидел рельсы, на которые, должно быть, были установлены пушки: сдвоенные рельсы слева и справа, как у трамвая. Время от времени мимо нас мелькали перекрестки, боковые проходы, открывающиеся слева и справа, сверху и снизу. Трамвайные рельсы всегда поворачивали, закручиваясь спиралью, чтобы обойти перекресток, так что рельс, который начинался слева от нас, обтекал пол, а не пересекал отверстие.
Пока я наблюдал, на этот путь вылетел вагон, ускоряясь за счет сверхпроводящих магнитов, чтобы соответствовать нашей скорости. Я видел, как турель на его вершине поворачивается, чтобы открыть огонь по кораблю перед нами, видел вспышку щитов. Мой пилот отступил назад, увеличивая расстояние между нами и кораблем впереди. В этой огромной шахте было пространство для маневра, но всегда оставался шанс, что гибель корабля впереди может привести к нашему собственному уничтожению. Я смутно различал другие легкие корабли в нашем составе: узкофюзеляжные абордажные корабли "Шрайк", толстобрюхие "Ибисы" и их латарранские аналоги - каждый из них вмещал, возможно, полсотни солдат.
Мимо промелькнул один из АМП Сопряженных, упал на направляющую турели и вцепился в нее, используя клешни, похожие на могучие лапы, чтобы оторвать пушку от ее креплений. Трамвайный вагон сотрясли взрывы, когда кефалофор отскочил в сторону, его шесть крыльев засверкали репульсорным светом, а двое его собратьев пролетели мимо, устремившись впереди нас по туннелю.
Пока я наблюдал, мы вылетели на перекресток размером с колизей и такой же круглый. Здесь сходилась дюжина проходов, располагаясь, как спицы колеса. Флайер тряхнуло, когда выстрел отразился от наших щитов.
"Они над нами!" - сказал второй пилот, сидевший справа от меня.
Мы влетели прямо в зону поражения. Турели на рельсах располагались по всему периметру зала, над и под входами в боковые проходы, а огневые точки прикрывали каждый вход.
"Мы близко к городу!" - раздался голос одного из Сопряженных. Возможно 8Гаэль.
Неожиданно раздался голос одного из присутствующих. "Пятый проход слева от нас, говорит Монарх! Вперед!"
Корабли, шедшие впереди нас, уже двигались, сопровождаемые вспышками орудий в отчаянной попытке вырваться на свободу.
"Щиты держатся", - сообщил второй пилот. "Запас энергии - семьдесят три процента".
Чуть впереди еще один из наших флайеров вспыхнул фонтаном красного пламени. Мое сердце, которое за мгновение до этого билось где-то в горле, упало почти до колен. На этом корабле было полсотни человек.
Все они погибли.
Другой кефалофор выпустил целый залп ракет-снарядов, которые полетели в сторону орудий, расположенных высоко на стенах, и на моих глазах три башни превратились в груды горящего шлака.
Еще один наш флайер вспыхнул.
Мгновение спустя по коммуникатору прозвучал сигнал с какого-то другого судна. "Ведется сильный огонь!"
"Они повсюду!"
"Нам следовало отступить и позволить Экстрам разобраться с этим", - сказал я.
Кален Гарендот должно быть, знал, куда мы летим. В прошлых жизнях он строил эти туннели. Стиснув зубы, я вцепился в спинки кресел пилота и второго помощника. Вход в нужный туннель был прямо по курсу, его орудия развернулись, чтобы сосредоточить огонь на нас. О чем думал Монарх, направляя наш караван в это ужасное место?
Я понял это мгновение спустя, когда первый залп прогремел рядом с нашим носом.
Он хотел, чтобы караван послужил приманкой. В качестве мишеней.
Флайеры были намного крупнее кефалофоров, медленнее и менее проворны, и лучше защищались от сосредоточенного огня. Даймоны, управляющие атаками этих турелей, отдали предпочтение нашим кораблям, а не его гусарам. Летучая кавалерия обрушилась на эти орудия, и тут! Я увидел одного из них впереди всех, закованного в черную броню и ужасного, его крылья были расправлены в темноте этого отвратительного лабиринта, а клешнеобразная рука сжимала меч капитана врат, массивный шип из стали с острым лезвием. Он разнес ближайшую турель в клочья, перелетел на следующую, оставляя за собой руины из искрящегося дыма и разорванной стали.
Мне и без слов стало понятно, что перед нами сам Кален Гарендот, Монарх-Завоеватель во главе своего войска, и он был яростью, на которую было страшно смотреть.
"Путь свободен!" - раздался царственный голос, голос Вечного Владыки Воргоссоса-в-Изгнании. "Вперед, латарранцы! Вперед к победе!"
Я ожидал, что Сагара будет руководить из тыла, чтобы обезопасить свою хрупкую смертность. Но он сражался как вихрь, на острие меча, которым была его армия. Но тогда он был именно там, где должен был быть. Кто знал логова и тайные уголки Воргоссоса лучше, чем он, тот, кто их построил? И все же доблесть его нападения была столь велика, что я на мгновение забыл о холодном расчете, который он произвел, и о гибели стольких моих людей.
Но только на мгновение.
"Следуйте за Экстрами!" крикнул я, стукнув по креслу пилота. "За Экстрами!"
Мы рванули вперед, и я снова был вынужден держаться изо всех сил. Наш флайер промчался через ворота и вырвался из большого перекрестка, пролетев несколько миль по туннелю с трубопроводами.
"Мы почти у внутренних ворот", - сообщила по связи 2Мэйв. "Ваши люди должны быть готовы к развертыванию!"
"А как же пушки?" спросил я, прислонившись спиной к переборке у двери, отделяющей кабину от остальной части флайера.
"Предоставьте их нам!"
Я вернулся в задний отсек, крикнув людям, чтобы они приготовились. Кассандра была на ногах, поправляя койф на своих уложенных волосах, а Эдуард уже был в шлеме. "Альбе!" Я жестом пригласил его присоединиться ко мне.
Мужчина из АПСИДЫ протиснулся сквозь толпу солдат в мою сторону. Положив руку ему на плечо, я проревел так, чтобы слышал весь отсек. "Это Воргоссос!" вещал я, довольный тем, как сильно и уверенно звучит мой новый голос. "Не верьте ничему, что вы увидите! Я хочу, чтобы каждый из вас отключил свою связь. Будьте рядом друг с другом, полагайтесь на сигналы рук!"
"Сэр?" Один из мужчин растерянно поднял голову.
Корабль под нами накренился, и я ухватился за петлю на потолке над головой, чтобы не упасть. Мы заходили на посадку. "Здесь даймоны, солдат! Мыслящие машины! Вы должны беречь себя и свои скафандры! Связь отключена! Вы поняли?"
Солдаты одобрительно загудели.
Я не стал говорить, что не доверяю нашим латарранским союзникам, что не доверяю самому Гарендоту. Но если бы наши солдаты замолчали, отрезанные от связи, мы могли бы избежать даже его внимания.
Мы были бы вольны действовать как угодно. Так, как нам нужно.
"Передавайте приказ каждому встречному подразделению!" скомандовал Альбе, взяв на себя роль моего секунданта. "Приказы Марло - и мои тоже!"
"Экстры должны открыть ворота к тому времени, как мы приземлимся!" Я продолжил. "Двигайтесь прямо к воротам! Не задерживайтесь на открытом месте. Мы будем—"
Взрыв ударил в левый борт нашего флайера, сбив меня с ног и впечатав в стену по правому борту. Люди, отброшенные взрывной волной друг на друга, падали, как поваленные дрова, и весь мир начал вращаться. Мы падали вниз, снижаясь по спирали. Я предположил, что то, что ударило в нас, должно быть, разорвалось прямо за завесой нашего щита, потому что не видел ни обломков, ни огненной вспышки, пока пытался встать. Скорее, ударная сила этого взрыва сбила нас с курса, должно быть, повредив один из репульсоров на левом крыле флайера, где щит был наиболее тонким.
"Приготовиться к столкновению!" - закричал кто-то. Эдуард? Офицер-пилот?
Я бросился к Кассандре, обхватив ее обеими руками, когда флайер врезался с металлическим звуком, напоминающим крушение миров.
Затем наступила тишина, нарушаемая лишь звуками боя снаружи, похожими на отдаленный гром.
"Кассандра?"
"Да?"
"Ты в порядке?"
"Да, Абба", - выдохнула она.
Она лежала подо мной, и еще больше людей упало сверху.
"Взорвите люк!" - донесся голос откуда-то издалека. Он звучал странно. Приглушенно. Усиленно. Оглянувшись через плечо, я увидел группу людей, стоявших или присевших на корточки у выхода. Мы упали под углом, носом вниз, так что пол вздымался вверх и вправо, когда человек направлялся к двери.
Пока я наблюдал, взрывные устройства на люке сработали - аварийные лампы беззвучно замигали красным. Дверь исчезла во тьме, впустив ночь, которая жила под черной корой планеты.
Альбе поднялся на ноги. Винтовка его семьи была перекинута через плечо. Расставив ноги, он наклонился, чтобы протянуть нам руку. "Мы упали", - неуверенно произнес он.
"Я заметил", - хмыкнул я и, взяв его руку, встал и наклонился, чтобы помочь Кассандре подняться на ноги. С запозданием натянул койф на волосы и нажал на кнопку закрытия шлема. Кассандра сделала то же самое.
Энтоптике моего костюма потребовалось мгновение, чтобы включиться и создать для меня видение разбившегося шаттла и темноты без дыма и испарений этого отвратительного места.
"Где именно мы находимся?" спросила Кассандра, спрыгивая с задней части шаттла на неровную землю снаружи.
Рамантану ждал нас, его сородичи стояли у него за спиной. Они смотрели в темноту, широко раскрыв круглые глаза.
"Dein raka ne?" спросил я их.
"На стенах есть yukajjimn", - сказал Рамантану, указывая своим скимитаром. Я не мог их разглядеть. "Они не нападают".
Вокруг приземлялись другие наши корабли, ища ровную поверхность среди огромных трубопроводов и мостков, тянувшихся по полу туннеля. Впереди широкий каменный склон переходил в плоскую площадку, а за ней виднелись огромные закрытые внутренние ворота нечестивого города. Над ними и вокруг них, уровень за уровнем, с обеих сторон тоннеля поднимались пандусы с турелями.
"Им это и не нужно", - сказал я.
Высоко наверху вспыхнула одна из огромных турелей, подтверждая мою мысль.
Над нами пронеслась тройка наших гусар, их крылья потрескивали голубым огнем. Один из них, дымясь, упал с небес и врезался в пол менее чем в пятистах футах от того места, где мы стояли. Наши солдаты высыпали из своих десантных кораблей. Некоторые из них стреляли по турелям, по вражеским солдатам, которых Рамантану видел поджидающими нас.
Тогда Кален Гарендот сделал свой ход.
Тяжелыми были могучие врата Воргоссоса. Много человеческих жизней они пережили, хотя ни разу против них не выступал ни один враг - потому что ни один враг не спускался по темной дороге с замерзшей поверхности планеты. И хотя они стояли с тех пор, как Империя была молода, они пали в одно мгновение - пали так быстро, что я едва понял, что произошло.
Я увидел ослепительную вспышку света, услышал рев двигателей. Мрак наполнился серебристым пламенем, таким ярким, что оптика костюма затемнила свет. На мгновение увидел одетых в серое солдат, стоящих на ярусах площадок над нами, слева и справа, и понял, кто они такие.
Затем грянул гром, и я во второй раз двинулся, чтобы прикрыть Кассандру. Но каким бы ярким ни был взрыв, он был сдержанным.
Я узнал этот цвет, это сияние, белое как снег.
Кален Гарендот использовал антиматерию против ворот своего собственного королевства. Тактический заряд. Одиночная крупица антивещества, кумулятивный заряд которой направил всю энергию этого самого летучего вещества прямо на могучие врата. Сквозь образовавшееся отверстие хлынул бледный свет, странно приятный в жутком мраке.
"Вперед, люди Солнца!" - взревел Эдуард Альбе, размахивая винтовкой.
Наши легионеры устремились вперед, их ряды укрепили высадившиеся люди из дивизии Элффира, поддерживаемые кефалофорами в воздухе. Солдаты Воргоссоса, стоявшие по обе стороны ворот, прыгали с нижних ярусов на площадку перед открывшимся проходом, их пустые лица озарялись бледным светом.
Это были СОПы, бездушные манекены на службе у Вечного, безмозглые существа, которые когда-то были людьми. Кефалофоры 2Мэйв приземлились вокруг нас и по обе стороны, образовав коридор, по которому мы могли двигаться и добраться по склону из литого камня до широкой площадки перед воротами. Все больше летчиков заходило на посадку, создавая вокруг нас оцепление, чтобы блокировать наступающих СОПов.
К тому времени мы достигли площадки и встретили солдат, прибывших из второй десантной волны, той, что была ближе к воротам. СОПы сражались бы до последнего, но, хотя их было много, у нас было больше боеприпасов, и пушки Сопряженых драгун сдерживали их бездумный натиск.
Затем затрещал мой коммуникатор.
Я не отключил собственный комм, как велел остальным. На это не было времени, и авария полностью выбила меня из колеи.
"Туманный Странник" вызывает Марло, повторяю. - …Странник… Марло".
Сигнал был слабым, так далеко под землей. Это было чудо, что он вообще дошел.
Но это был голос Лориана.
"Лориан!" крикнул я, прижимая руку к уху в тщетной попытке лучше расслышать его. "Мы достигли внутренних ворот!"
Что бы он ни хотел сказать, это было искажено, нарушено многими милями воздуха, камня и металла. И все же я различил четыре слова.
"Атакован..."
" ...флот рассеян..."
"- Демиург!"
У меня кровь застыла в жилах.
Явился "Демиург".
Я почти видел это в своем сознании, совсем ясно, и это было ужасно, так же ужасно, как сам Дхаран-Тун, но почему-то еще более чуждо.
Он был похож на огромную черную башню, башню, выступающую из бездны. Как хорошо я помнил его укрепленные обтекатели, его террасные бастионы, украшенные статуями богинь и дьяволов, его надстройку над верхней палубой, похожую на пасть из шпилей соборов.
"Лориан!" крикнул я в комм.
Ответа не последовало.
"Лориан!"
Не было ничего.
ГЛАВА 57
РАЗГРАБЛЕНИЕ ЭДЕМА
Воздух вокруг разрушенных ворот все еще был окутан дымом, и огромные пальцы искореженного металла торчали во все стороны. Сам каменный пол потрескался и почернел от удара бомбы Калена с антиматерией, а повсюду вокруг лежали изломанные и окровавленные тела СОПов.
Несмотря на весь шум вокруг, грохот выстрелов и крики людей, вокруг ворот царило странное спокойствие. Выстрелы, которые я слышал, были не неистовыми звуками битвы, а хирургической точностью казней, когда люди Элффира и мои собственные избавлялись от раненых противника. Вой двигателей, который я слышал, не был звуком нашей атаки, а лишь второй волной, заходящей на посадку.
Кефалофоры устремились вперед, миновав разрушенные ворота в город. Они направлялись к воротам дворца, к дому Кхарна Сагары. Мы тоже направлялись туда, хотя нам предстояло пробираться по улицам и террасам мерзкого города Кхарна.
Мы подошли ко входу в Седьмую Бездну, самый глубокий - и, следовательно, самый новый - уровень великого подземелья. Я мог видеть бледные здания внутри и узнавал в их дизайне тот же обработанный белый камень, те же башни, купола и монолитную архитектуру, которые составляли Печатный город на Латарре. Заглянув в эти проклятые ворота, я почувствовал себя так, как когда-то в детстве, когда мы с Криспином опрокинули один из широких камней в топиарном саду в Покое Дьявола и разбили колонию роящихся насекомых.
Воргоссос.
Я не хотел возвращаться.
"Ты в порядке?" - спросил знакомый голос.
Оглянувшись, я обнаружил, что Кассандра, перешагивая через тела, направляется в мою сторону. На белом лицевом щитке ее шлема виднелись брызги чужой крови.
"Я в порядке", - ответил я. "Демиург" атаковал флот. Лориан пыталась дозвониться, пока мы атаковали врата..." Поняв, что мы одни, я спросил: "Твой комм отключен?"
"Да, Абба", - кивнула она.
"Хорошо". Я искоса взглянул на ближайших латарранских солдат. Они были достаточно далеко, чтобы я мог пойти на необходимый риск. "Эдуард на месте?"
"Если еще нет, то скоро будет", - ответила она.
"Очень хорошо", - кивнул я и бросил взгляд на потолок туннеля высоко над нашими головами, где стальная арматура перемежалась с грубым голым камнем. Вспомнив, как лорд Блэк рассказывал о вторжении во время нашего пребывания на Латарре и встречи на Меропе перед последним штурмом, я добавил: "Мы здесь прямо под водохранилищем".
Несмотря на свой костюм, Кассандра вздрогнула. "Мне не нравится мысль о том, что над головой столько воды. Это напоминает мне о Фанамхаре. Только здесь ее больше".
"Гораздо больше", - сказал я.
Древнейшие части великого города находились высоко над нами, под куполом, который покрывал весь город, построенный Мерикани. Он находился недалеко от поверхности - когда его строили, он был на поверхности, пока лед не сковал его и не похоронил навсегда. Под ним находился дворец Сагары - запутанный клубок туннелей и пещер, камер и бункеров, а также огромных ангаров, покрытых льдом. Под ним лежал Сад - исследовательский парк и комплекс, где слуги Вечного практиковали свою черную некромантию. Еще ниже лежало бессолнечное море, черные воды, где обитал даймон, Братство, и где Мерикани построили свою электростанцию, чтобы высасывать тепло самого Воргоссоса.
Но было и многое другое, гораздо большее, чем я видел во время своего предыдущего визита. Город вырос рядом со старым дворцом, разрастаясь, как мицелий неизмеримо огромного гриба. Вместо того чтобы штурмовать Воргоссос, как давно мечтал его хозяин, - спустившись сверху, через окулус орбитального лифта, как это сделал я, когда приезжал в юности, - мы напали на нечестивый город снизу. Эти разрушенные ворота открывались на самом глубоком уровне - ниже дворца, ниже Сада, ниже даже бессолнечного моря. Туннели, связывающие город с двигательным комплексом, уходили под воды дома Братства прямо на этот самый нижний уровень.
"Не снимай шлем", - предостерег я ее, наблюдая, как Рамантану и ему подобные приближаются к нам через кровавую бойню. "Мой терминал говорит, что радиация не проникла на такую глубину, но будь осторожна."
"Я думала, они разбомбили двигатели".
"И аэродромы, да", - сказал я. "Но люди Кедрона бомбили и город. Там были наземные средства обороны".
Рамантану поравнялся с нами, его сородичи остались позади. Двое из них - Эгазимн и Бикаши, кажется, - сняли маски, и по их подбородкам текла красная кровь.
"Эти юкаджимны - плохие бойцы", - сказал один из них.
"Зато они хорошо едятся", - сказал другой.
Я посмотрел на них, но ничего не сказал. Что я мог сказать? Я привел их с собой. И зачем? Я знал, что они собой представляют, на что способны. Мы кормили их искусственным мясом на протяжении всего нашего путешествия, но меня не должно было удивлять, что они ухватились за возможность полакомиться нормальной едой. Они поклялись мне в верности через своего капитана, но это не изменило того, кем они были - и кем они всегда будут.
Полосы тигра нельзя смыть, говорил Лориан. Можно только быть съеденным им или оседлать его.
Я выбрал езду верхом.
Однорогий капитан поднял руку, призывая к тишине. "Мы захватили ворота", - сказал он мне.
Я издал бессловесный звук, означавший "да". "Но мы должны захватить дворец", - сказал я.
Сьельсин по имени Отомно подошел и встал рядом со своим капитаном. Вглядываясь в город, он сказал: "Здесь почти как дома".
В этот самый момент раздался громкий сигнал - звуки труб и барабанов заполнили пещеру, как вода, - и, оглянувшись, я увидел колонну людей, поднимающихся по пандусу из туннеля внизу. Все они были в латарранской форме, их круглые глаза сияли в темноте, как прожектора, под короткими козырьками шлемов.
"Монарх!" - крикнул глашатай. "Монарх Латарры прибыл!"
И вот он уже едет чуть позади головы своей колонны, нагрудник его кефалофора распахнулся, открывая взору самого человека, облаченного в черное с золотом. Увидев меня, он приказал железной деве опуститься на колени и шагнул из корпуса на выступ, торчащий из внутренней части колена платформы.
"Лорд Марло!" - возвестил он. "Город наш".
"Если мы сможем его удержать", - сказал я в ответ. "Я говорил с Аристидом во время атаки на ворота. Демиург" присоединился к сражению".
Сверкающий взгляд Калена Гарендота скользнул по руинам ворот. "Я знаю, - сказал он, внешне ничуть не обеспокоенный. "Я нахожусь в постоянном контакте со своими генералами. Мы придерживаемся плана".
"А флот выдержит?" спросил я.
"Достаточно долго", - был его ответ. "Но мы должны быть быстрыми. Если сможем захватить Сагару, "Демиург" перестанет быть проблемой".
Вмешалась Кассандра. "Почему?"
Офицер, стоявший справа от монарха, Камиллус Элффир, капитан пехоты "Туманного Странника", рявкнул: "Следите за своим тоном! Вы обращаетесь к его величеству, Монарху!"
Кален Гарендот не подтвердил слова своего подчиненного и не приказал ему отступить. "Только Сагара может управлять "Демиургом", но он не будет делать этого с мостика. Окончание битвы здесь положит конец битве на орбите".
Уже не в первый раз меня поразила разница между этим воплощением человека и тем, которое я знал раньше. Старший Сагара был существом бесконечного времени. Бесконечного терпения. Этот молодой человек, напротив, был динамомашиной, человеком дальновидным, целеустремленным и мгновенным. Возможно, дело было только в том, что ткани этого нового тела были намного моложе, намного жизненнее, чем у его предшественника. Или, возможно, дело было в том, что он был смертен и был гораздо ближе к смерти.
Когда еще Кхарн Сагара был так близок к смерти?
Один-единственный выстрел мог оборвать его жизнь, прервать цепочку опыта, тянущуюся с давних времен, когда человечество было молодо и только пришло к звездам, населенным демонами. Все эти знания, вся эта жизнь могла оборваться так же легко, как и любая другая, впервые, возможно, за более чем пятнадцать тысяч лет.
"Вы уверены, что он здесь?" спросил я, осмелев.
"Он не покинул бы Воргоссос, если бы у него был другой выбор", - ответил Гарендот.
"Похоже, вы много о нем знаете", - заметила Кассандра.
Кален Гарендот повернул ко мне свою маску с клювом, украшенную драгоценными камнями, и на мгновение я испугался. Через мгновение он сказал: "Ваши люди отключили связь".
Не пытался ли он заговорить со мной? Чтобы повторить свою угрозу? Мой взгляд за маской метнулся от лица монарха к туннелю. Я видел, как несколько людей Гошала в имперской белой форме спешат из посадочных модулей, чтобы присоединиться к нам. Среди них были и ирчтани. Где-то там, в темноте, Эдуард работал, выполняя свое секретное задание - задание, которое я дал ему в темноте "Аскалона" по пути из Латарры, когда рассказал ему и Кассандре обо всем, когда мы наметили план и ловушку для тех, кто заманил в ловушку нас.
"Мне показалось разумным изолировать их от любого нападения праксиса", - сказал я. "Я чуть не потерял… друга из-за нападения одного из колдунов МИНОСа".
"Твою тавросианку", - заметил Гарендот.
Кассандра напряглась, почти незаметно.
"Да".
Можно было почувствовать, как между нами возникло напряжение, свернувшееся, словно гадюка, готовая нанести удар. Он не доверял мне - и был прав, что не доверял. Я был рад, что все еще ношу маску, так мало верил в то, что собственное лицо не предаст меня в этот момент.
Прошло мгновение, и Кален Гарендот повернул свою украшенную драгоценными камнями птичью голову, чтобы обратиться к подчиненному. "Командир, - наконец произнес он.
Камиллус Элффир, вытянулся по стойке смирно и отдал честь своему сеньору. "Мой монарх". Он не знал, что сейчас ему будет отдан самый гнусный приказ за всю его карьеру. Как хорошо я помню его лицо в тот момент! Он выглядел почти как любой имперский солдат. Его лицо было квадратным и бледным, как у любого моряка, с сильной, широкой челюстью, скрытой за густой седеющей бородой. На голове у него не было волос, что делало его похожим скорее на рядового, чем на офицера.
В нем не было ничего демонического, ни намека на машину, ни на более тонкое и извращенное зло. Он казался мне обычным человеком, а не мясником.
Кален Гарендот был неподвижен, как камень, как золотое изваяние, на которое он был похож. Его слова раздались из динамиков, встроенных в нагрудник доспехов, который, насколько я знал, мог быть и самой грудью. "Проведите своих людей через все уровни города. Убивайте всех, кого найдете".
К его чести, Элффир заколебался. "Мой… мой Монарх?"
"Никому из местных жителей не разрешается покидать это место", - сказал он. "Ни одному. Я ясно говорю?"
"Вы не можете быть серьезным!" воскликнул я, надвигаясь на Монарха.
Ближайшие к правителю драгуны направили на меня оружие, и я остановился, вспомнив, что Кассандра находится рядом со мной. Тем не менее Рамантану и остальные напряглись и подняли свои скимитары.
Я поднял руку и выкрикнул ксенобитам приказ сохранять спокойствие.
"Ты считаешь меня забавным?" - спросил он. "Ты думаешь, что то, что мы здесь делаем, - это игра?"
"Вы не можете убить их всех!" повысил голос я. "В этом городе их тысячи! Тысячи!"
"Сотни тысяч", - поправил монарх и повернулся к своему слуге. "Командир, разнесите город на части. Никого не оставляйте в живых".
Камиллус Элффир сглотнул. "Всех до единого?"
"Я неясно выразился?" - спросил Монарх. "Всех до единого. Человек, машина, гомункул. Никого не оставлять в живых".
Я сделал еще один шаг. "Мы так не договаривались, Са..." Я поймал себя на том, что чуть не произнес его имя. "Мы так не договаривались!"
Я бы не стал участвовать в резне.
"Мы не заключали сделки, лорд Марло, - заявил Кален Гарендот, - ты здесь с моего позволения и потому, что еще можешь оказаться полезным. Именно с твоей империей у меня соглашение. Не с тобой. А теперь замолчи!" Драгуны с длинными ружьями напряглись, но не стреляли. Не сводя глаз с Элффира, монарх произнес: "Новый Порядок требует уничтожения старого мира, командир. Неужели вы не справитесь с этой задачей?"
Тогда вся воля Элффира сломалась. Свет в его глазах померк. "Да, мой Монарх".
"Очень хорошо", - кивнул Гарендот. "Коммандер 2Мэйв и я возглавим штурм дворца. Люди лорда Марло будут сопровождать меня. У вас есть приказ, командир. Не давать им передышки. Никого не оставлять в живых".
Мужчина отсалютовал. "Да, мой Монарх". Повернувшись, он снова надел шлем на голову, и маска со щелчком опустилась на место. Он поспешил передать по радио свой ужасный приказ, оставив Кассандру, сьельсинов и меня с группой Сопряженных драгун, которые составляли личную охрану Монарха.
"Лорд Марло", - сказал Монарх. "Активируй связь своего костюма. Мы поговорим наедине, ты и я".
Медленно, очень медленно, я потянулся к кнопкам управления на своем наручном терминале.
Черные драгоценные камни, которые были фальшивыми глазами Монарха, уставились на меня, и мгновение спустя его голос наполнил мои уши, неслышимый никем другим. "Нужно ли мне напоминать тебе о моем обещании?"
"Не нужно", - ответил я.
"Ты переоцениваешь свою ценность", - холодно сказал он. "Мы получили Воргоссос. Скоро мы получим мою сестру. Я не нуждаюсь в твоей поддержке. Напротив, в моей, насколько я помню, нуждаешься ты".
Хотя она не могла нас слышать, я почувствовал, как Кассандра напряглась рядом со мной. Она была Маэсколом, членом ордена Мастеров Меча. Этот Кхарн Сагара стоял всего в нескольких футах от нее и от меня. Она могла бы убить его прежде, чем он успеет отдать приказ, который убьет нас обоих. Мой взгляд упал на пустой кефалофор, из которого выпрыгнул Монарх, на его наплечные орудия и пушки на руках, безвольно свисающих по бокам.
Мы никогда не будем достаточно быстры.
Я не мог с уверенностью предсказать, откуда может начаться атака, и поэтому предпочел избежать ее последствий.
"Если ты так думаешь, - медленно произнес я, - тогда тебе следует убить меня прямо сейчас".
Молчание.
"Я нужен тебе, - продолжил я в наступившей тишине. "По крайней мере, ты так думаешь. Я - единственное оружие в твоем арсенале, с которым не может сравниться твоя сестра".
Тогда Монарх издал тихий смешок. На мгновение мне показалось, что он что-то скажет, раскроет свои секреты. Я знал, что у него не было намерения передавать мне контроль над "Демиургом" или даже архонтское оружие. Он бы предал меня, но не раньше, чем убедился, что я больше не нужен.
Но я намеревался предать его, и должен был нанести удар первым.
"Ты всегда такой уверенный, - сказал он. "Такой праведный. Скажи мне: у тебя есть сомнения?"
"А у тебя?" спросил я, игнорируя вопрос. "Ты уверен? Уверен, что твоя сестра вообще здесь?"
Голос Монарха казался задумчивым, едва громче шепота. "Она здесь", - произнес он. "Я чувствую ее… она бродит где-то на задворках моего сознания. Она думает, что может уничтожить меня, как уничтожила мое предыдущее воплощение. То, которое ты называл Реном".
"А она может?"
Кален Гарендот - Кхарн Сагара - повернулся, чтобы посмотреть, как колонна Элффира движется в город, чтобы начать свою чудовищную работу. Его молчание сказало все, и я снова был вынужден задуматься о том, каково это - быть Вечным и впервые за полвека оказаться так близко к смерти. На Латарре он намекнул, что уже встречался с Наблюдателями и видел кое-что из того, что лежит за гранью смерти.
Что может сделать человек, чтобы избежать ада?
Я был уверен, что почти все. Но это?
Вдалеке отчетливо зазвучали выстрелы. Был ли я прав - отчасти - когда был мальчишкой? Думая, что этот человек был таким же подлым, как сьельсины? Или по-своему мерзким? Я проходил по этим улицам в течение некоторого времени и видел резню и ужас, которые не в силах был остановить. Сейчас, когда я пишу, то вспоминаю тело мальчика, лежащего на улице, - его голова разлетелась на куски, а остальные части тела, как ни странно, остались нетронутыми. Он стал жертвой энергетического копья. Луч вскипятил всю жидкость в его голове.
Ему было не больше пяти лет.
Его тело напомнило мне другое, которое я видел. На Сенуэссе, задолго до этого. Девушка была подвешена за запястья на перерезанных проводах. Сьельсины отрубили ей голову, нарисовали грубые символы на груди и руках и оставили на растерзание отчаявшимся воронам планеты. Неужели мы действительно были такими разными?
Я никогда раньше не думал о Воргоссосе как о месте, как о городе, где жили мужчины, где женщины и дети занимались своими делами. Во время моего первого визита мы поговорили только с одним из жителей, прежде чем за нами пришли безликие люди Сагары, и я не увидел город таким, какой он есть: человеческим местом, хотя оно и было наполнено человеческим уродством.
"Это твои собственные люди", - напомнил я, думая о резне, о жестокости, с которой латарранцы расправлялись с местными жителями.
Homo homini lupus.
"Они ничто", - сказал Гарендот. "Только моя сестра имеет значение. Только сам Воргоссос".
Затем я осознал, что чей-то голос тихо напевает, наполняя воздух вокруг, но не через динамики в моем шлеме.
И я был поражен - не цитатой или классическим английским, а тем, что услышал пение Кхарна Сагары. В этом простом факте было что-то неправильное. Я словно вернулся в пантеон Фанамхары и услышал голос Ушары.
Ему не следует петь.
"Это Киплинг", - узнал я.
"Так и есть", - ответил он. "Я вижу, ты разучивал стихи с нашей первой встречи". Я услышал улыбку в его голосе. "Мы штурмуем Эдем", - сказал он. "Мой Эдем, так что вполне уместно, что я привел с собой дьявола".
Город перед нами горел, и грохот выстрелов раздавался громче, чем раньше, - он был уже совсем близко. Пока я смотрел, один из кефалофоров облетел башню, которая возвышалась на полпути к куполообразному потолку. Ракета ударила в эту башню, как молния, и она упала.
Крики.
Огонь.
Выстрелы.
Действительно, Эдем.
"Мы не можем просто стоять здесь и ничего не делать", - прошептала Кассандра по связи. "Абба..."
"Ты считаешь меня жестоким", - сказал Монарх хриплым голосом мне в ухо. "Но ты забываешь: в любом из них может поселиться призрак моей сестры. Они должны умереть, чтобы она не сбежала".
Я повернулся лицом к королю в желто-золотом одеянии. "И это оправдывает убийство невинных?"
Я хорошо помню слова Монарха - леденящие душу и ясные - и то, как он посмотрел на меня. Мерцающие черные мертвые бриллианты. "Невинных нет", - сказал он. "Ты слышал, что написано? Нет ни одного праведника".
Я ненавидел Экстрасоларианцев - ненавидел и боялся их. Боялся того, на что они способны, ненавидел то, что они сделали с Валкой и всей галактикой. Именно их колдуны создали леттовирус, чьи действия привели к гибели миллиардов людей.
И все же я не мог желать им смерти.
Только не так.
Не под острием меча Сагары. Не для того, чтобы обеспечить его бессмертие.
Его покой.
Несомненно, вы считаете меня лицемером, меня, который сам убил миллиарды людей. Я не буду спорить с тобой, Читатель, скажу только, что то, что я сделал, я сделал для галактики, для всего человечества.
То, что Кхарн сделал в тот черный день, он сделал только для себя.
Я знал, что мне придется убить его. Не там, перед воротами Седьмой Бездны, в окружении его людей, но скоро. Я крепче сжал руку Кассандры. Почему я не отправил ее в туннели вместе с Эдуардом? Если бы я был один, то мог бы действовать тогда и там. Пусть Тихий вернет меня еще раз, если я так важен для его дела.
И Лориан. Поймет ли он?
Поверит ли он мне?
ГЛАВА 58
ДВОРЕЦ ВЕЧНОГО
Кален Гарендот должен был умереть.
Он не собирался выполнять свою сделку - я знал это с самого начала. Хотя ему нужен был мир с Империей, нужны были бомбы Капеллы, и я по каким-то тайным причинам… Я знал, что он собирался убить меня, когда все будет сделано. В конце концов, это я стоил ему королевства, я был причиной раскола, из-за которого родились его предшественник и его сестра.
Я угрожал его бессмертной жизни или ее части.
Как он мог допустить такое?
А Кассандра… Кассандра.
О, дочь моя, прости меня, того, кто привел тебя в то злое место в тот день. Пусть твои глаза никогда не найдут этих страниц - если ты еще жива. Пусть ты никогда не узнаешь, что произошло в недрах Дворца Вечного, кого я там встретил и что мне пришлось сделать. Пусть ты никогда не узнаешь, почему Кхарн Сагара сохранил нам жизнь.
Пусть ты никогда не узнаешь, какое оружие пыталось создать его второе "я" там, во тьме, в каменных гротах и бутылочных садах этого ужасного подземного мира.
И прости своего отца, который любит тебя по-прежнему и всегда, за его молчание.
* * *
Наконец мы добрались до ворот дворца, миновав бойню на улицах под крыльями кефалофоров и Ирчтани. Когда я покинул "Туманный Странник" ранее в тот день, я намеревался предать Монарха, одержать верх и заставить его выполнить мои требования. Но у меня в голове созрел новый план - полностью оформившийся, как Паллада на лбу Зевса.
Я бы предал его его сестре, если бы смог. Предложил ей свободу и жизнь в обмен на "Демиурга". Я мог бы остановить бойню в городе, остановить "Демиурга", уничтожающего флот наверху.
Я бы разрушил союз, заключенный Селеной, мир между Империей и монархией, но исполнил бы волю Абсолюта. Волю Тихого. А с "Демиургом" имперский флот мог бы напасть на латарранцев. Возможно, нам удалось бы добиться капитуляции.
У нас было телеграфное устройство. Посольство лорда Симеона Ардахаэля взяло его с собой, когда уезжало с Селеной и принцем Матиасом. Но могу ли я связаться с лордом Дору? Коммандером Стражей Кедроном? Смогу ли я заставить их согласиться на такой план?
Могу ли я им доверять?
Я хорошо помню эти ужасные ворота и дорогу к ним - узкую и извилистую. Когда я впервые попал в дом Кхарна Сагары, то ехал на трамвае от одного из многочисленных городских куполообразных сооружений по выемке в скале. Серебристая линия рельсов сияла под крышей над головой, в то время как внизу, на земле, путь был завален телами.
На стенах искрились и тлели остатки огневых точек. Наша пехота и латарранцы были вынуждены прокладывать себе путь по дну этой глубокой и узкой расселины, полностью полагаясь на свои щиты и на тех немногих кефалофоров, которым удалось прорваться через этот узкий проход.
К тому времени, как мы добрались до этого места, бои уже закончились, и нам пришлось пробираться через траншею, заваленную трупами. На месте побоища нас встретили обломки не менее чем трех головоногих платформ, и в одном случае нам пришлось карабкаться по ним.
Самого трамвая не было видно, и когда мы добрались до конца расселины, которая вела к дворцовым воротам, нам пришлось подняться по лестнице, такой крутой и узкой, что только один мог подняться следом за другим. Все это время я представлял себе бои, борьбу и страшное насилие, которые тут разворачивались.
Но ворота самого дворца были открыты, и голубое пламя все еще плясало на земле вокруг. Один из латарранских кефалофоров принес плазменный заряд и проломил два локтя прочной стали, которые образовывали древние двери в укрепление Мерикани.
Гарендот опередил нас и вместе со своей охраной ждал у ворот. 2Мэйв стояла рядом с ним, с обоими ее помощникам - 5Эмон и 8Гаэль. Они сбросили свои бронеплатформы, и, хотя были в шлемах, я узнал их по званию. Монарх не тащился по оврагу под монорельсом, а пролетел по нему на своем кефалофоре, осторожно пробираясь по воздуху над нашими головами. Хотел ли он утомить меня дополнительным путешествием? Или только унизить?
"Где Сагара?" спросил я.
И 8Гаэль, и 5Эмон ответили мне в унисон: "Заперт в своем дворце".
Я обвел взглядом двери.
Сагара должен был находиться во внутреннем святилище, в обратной пирамиде, свисающей с крыши пещеры над водами дома Братства. Там были его личные покои. И ее личные покои, полагал я. Недоступные даже из основной части дворца. Порыв ветра ворвался в обгоревшее отверстие, взъерошил подол моей туники и птеруги на плечах. Мне не нужно было принюхиваться, чтобы представить себе запах расплавленного металла, тела одетых в хаки СОПов, разбросанные по серым ступеням дворца.
Один лежал практически у моих ног, и я оттолкнул его сапогом, перевернув на спину.
Существо когда-то было человеком, с бледным лицом и зелеными глазами. Его волосы были полностью острижены, и черные нити, как новые линии на лице Лориана, пересекали его лицо и кожу головы. На шее висел тяжелый железный ошейник, и только через мгновение я понял, что это часть его шеи, что грудь под уродливой униформой цвета хаки - скорее машинная, чем человеческая.
"В чем дело, Абба?" Кассандра была рядом со мной.
Я знал, что Сопряженные наблюдают за нами. Кален Гарендот стоял рядом, неподвижный и молчаливый, несомненно, погруженный в глубокую связь с капитанами своего флота.
"Когда я был здесь в последний раз, - сообщил я, - Империя продала Кхарну Сагаре двадцать тысяч человеческих существ в обмен на его услуги. Он организовал встречу с одним из принцев сьельсинов. Это была первая встреча двух наших рас". Хотя он не понимал джаддианского, я адресовал эти слова Рамантану, который навис надо мной, как белая тень. "Я только подумал, не был ли этот бедняга одним из них. Если бы не я, его бы тоже здесь не было".
"Интересно, как его зовут", - заметила Кассандра. "Как он сюда попал… а тебе нет?"
"Я стараюсь не думать об этом", - произнес я.
Голос 2Мэйв прервал наш разговор. "Мы не можем провести АМП внутрь дворца", - доложила она. "Наши разведчики сообщают, что потолки слишком низкие".
"Значит, у вас уже есть разведчики во дворце?"
Коммандер кивнула. "Ты бывал здесь раньше, не так ли?" Она знала, что бывал, но мы мало разговаривали друг с другом и не касались этой конкретной темы. "Чего нам следует ожидать?"
Я взглянул на ее молчаливого хозяина, золотого короля, стоящего в тени своих головоногих доспехов. Затем сказал: "За главной крепостью есть внутренняя башня. Пирамида, свисающая с потолка пещеры. Добраться до нее можно только по железной дороге. Там вы найдете Сагару".
Еще один кивок.
"Все лаборатории находятся внизу. Там есть лестничный колодец с садом. Двери находятся внизу, но есть и другие входы. Лифты. Я не помню, где именно".
Авессалом Блэк не представлял планов самого дворца на своих встречах, как и Кален Гарендот. Он утаил эту информацию, настолько был привержен уловке, что Кален - не Кхарн. Именно поэтому, как я полагал, он решил сам возглавить штурм дворца, чтобы привести своих людей туда, куда они должны попасть, казалось бы, случайно.
Я не понимал, как Гарендот намеревался поддерживать иллюзию того, что он не был еще одним Кхарном Сагарой. Мне казалось невероятным, что так много его сторонников понятия не имели о его истинной личности. Колдуны МИНОСа знали, что Кхарн Сагара воюет сам с собой. Но они не знали, что Монарх Латарры - один из них. В конце концов, они торговали с Гарендотом, и у меня сложилось впечатление, что между Ложей и Воргоссосом не было взаимных симпатий.
"Что-нибудь слышно о Лориане?" спросил я, меняя тему.
Я представил, что глаза женщины сузились, когда она резко вскинула голову. 2Мэйв замолчала на мгновение. "Нет. Нет, связь не работает".
"Бомбы?" спросил я.
"Да", - сказала она, и я почувствовал в ней тихое напряжение. Страх. "Мы не сможем связаться с ним, пока не закончится сражение".
Нелепо, но я почувствовал необходимость утешить ее, хотя и знал, что она обидится на меня за это. Я ничего не знал о 2Мэйв, ничего не знал о ее народе, так же как и о трупе, лежащем передо мной на ступеньках. За то короткое время, что провел на Латарре, я ничего не узнал об их происхождении, их истории. Я не знал, где они живут и почему связали свою судьбу с золотым Монархом.
"Я уверен, что с ним все будет в порядке, - сказал я, улыбаясь под безмятежной маской. "Он переживал и не такое".
Она ничего не ответила. Мне показалось, что я вижу женщину сквозь доспехи: ее бледные глаза, остекленевшие от беспокойства, напряженные плечи, застывшие на месте.
"Лориан Аристид - лучший офицер из всех, кого я знаю", - заметил я. "Если бы кто-нибудь мог противостоять этому дредноуту…"
"Это он", - ответила 2Мэйв странно тихим голосом. "Я знаю".
Отсутствие какого-либо упрека со стороны экстрасоларианки говорило о том, что я был прав.
Она действительно любила его.
"Ты сказала, что у вас есть разведчики во дворце?" спросил я.
2Мэйв подняла руку, призывая к тишине, и повернулась, чтобы посмотреть на 8Гаэль и 5Эмона. Никто из них не говорил.
"В чем дело?" спросил я, не будучи посвященным в их внутренний обмен мнениями.
Все трое в унисон протянули руки в мою сторону, движимые одним и тем же импульсом, хотя, исходил ли он от 2Мэйв или от одного из лейтенантов, оставалось только гадать. Они были так неподвижны, что на мгновение я отчетливо осознал присутствие остальных бойцов Гарендота: закованные в броню солдаты слезали с кефалофоров, мои люди из АПСИДЫ все еще карабкались по узкой лестнице.
Кален Гарендот сам заметил, что что-то привлекло внимание его драгун. Он присел на сиденье своего кефалофора, но теперь встал, не произнося ни слова, но беседуя в той манере, которая среди экстрасоларианцев превосходила речь.
"Что происходит?" - спросил я, протискиваясь вперед.
"Он у нас", - ответила 2Мэйв, переведя взгляд с меня на своего повелителя. "Они нашли его".
Кассандра шагнула вперед. "Кхарна Сагару?"
Командир драгун Лориана не ответил. Все еще глядя на своего господина, она сказала: "Все кончено, но…" Глаза в ее шлеме-маске повернулись, чтобы посмотреть на меня.
"Но что?"
Снова тишина, свидетельствующая о том, что между 2Мэйв и ее Сопряженными товарищами шел разговор без слов.
Монарх покачал головой.
"В чем дело?" Я устал задавать вопросы.
"Отведите нас к нему", - приказал Кален.
ГЛАВА 59
СНОВА АДРИАН
Возможно ли, что другой Сагара перевоплотился, приняв мужское обличье? Кален Гарендот не стал оспаривать это открытие, поскольку это означало бы, что он знал больше, чем следовало. И все же я не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. Казалось неправильным или возможным, что Кхарн Сагара был захвачен так легко и без боя.
Переступив обгоревший порог дома Вечного, мы не увидели ни слуг, ни солдат. Кален Гарендот настоял на том, чтобы встретиться с плененным королем, и я отправился с ним.
Было еще кое-что, о чем драгуны не хотели мне говорить. Они то и дело оборачивались, чтобы посмотреть на меня, их круглые, как лампы, глаза выделялись на черных масках лиц, ничего не говорили. Сьельсины шли позади меня, а люди из АПСИДЫ и ирчтани сопровождали Сопряженную гвардию монарха, мы шествовали по знакомым квадратным коридорам из потрескавшегося литого камня, следуя красной полосе, нарисованной на одной стороне пола. По стенам над головой тянулись старые трубопроводы, а светильники мерцали и жужжали, зажженные, возможно, самими Мерикани.
"Это не похоже ни на один дворец, который я когда-либо видела", - сказала Кассандра на джаддианском. "Он кажется… мрачным". Пока она говорила, мы миновали открытый дверной проем, квадратную арку, сквозь которую виднелась старинная гостиная. Деревянные кушетки с искусной резьбой и гобеленами окружали голографический стол, над которым танцевало призрачное изображение женщины. Двое мужчин лежали мертвыми в дверном проеме.
Помещение охраны. Видел ли я охранников во время моего первого визита? Или только безликих СОПов?
"Он старый", - сказал я. "Старее, чем все места, где ты бывала. Эти залы были построены еще до появления Бога-Императора".
"Они были построены до Войны Основания", - сказал Кален Гарендот, идя в дюжине шагов от нас. "После последней Великой войны Золотого века. Последней войны на Земле, когда Мерикани завоевали королевства Европы и вытеснили Мандари к звездам. Когда старые короли бежали на Авалон, и начался великий Исход".
Эти слова заставили замереть даже меня. Так мало осталось от тех последних дней Земли. Говорили, что в те дни древние почти полностью хранили свои записи в примитивной датасфере, полностью отказавшись от страницы и холста. Эта датасфера не пережила Адвента, катастрофической финальной битвы древности между Уильямом Рексом и машинами.
Так много из нашей истории было утрачено.
"Это была война Фелсенбурга?" - спросил я.
"Это было еще до Фелсенбурга, если не раньше", - ответил Монарх. "Воргоссос построили люди - по крайней мере, так говорят легенды. Машины появились позже. Форт Гриссом назывался он в те дни, до сдвига согласных..."
"Форт Гриссом?" В старых английских словах я услышал тень Воргоссоса. По мере развития языка многие английские звуки "Ф" были изменены, а окончание "Т" исчезло - влияние французских эмигрантов при дворе Вильгельма. Так форт превратился в "вор", хотя мне труднее объяснить, как "Гриссом" превратился в "Госсосос". Несмотря на мои способности к языкам, я сам не очень хорошо разбираюсь в них, и медленный переход от королевского английского, который в наши дни называют классическим, в галстани, стандарт Империи, - это область, разгадке которой посвятили свою карьеру многие тысячи людей: возобновившееся франкоязычное влияние, вторжение хинди, бенгали и урду - среди прочих, стандартизация алфавитного алфавита Артемоном.
"Гриссом был одним из их археонавтов, первых моряков", - пояснил Гарендот.
Я никогда не слышал о нем, хотя знал имена Армстронга и Шепарда.
Нашей целью был большой зал, расположенный, как казалось, в дальнем конце главного этажа дворца, длинное круглое помещение, высокий потолок которого терялся во мраке над нами, хотя мощные светильники, закрепленные на квадратных пилястрах, выступавших через равные промежутки из внешней стены, освещали это голое каменное помещение.
Это место напоминало тронный зал - хотя здесь не было ни кресла, ни возвышения - зал для приемов высокого лорда. Массивные двери возвышались в стене напротив того места, где мы вошли, и, хотя я еще не знал об этом, за ними находился мощный лифт - огромная грузовая платформа, которая спускалась по рельсам под углом вниз до самых лабораторий и Сада. Было такое чувство, будто мы стоим на дне ракетной шахты - и, возможно, так оно и было на самом деле. Я слишком хорошо представлял себе огромные подъемные краны, опускающие грузы с ледяной поверхности планеты на этот далекий этаж, представлял себе слуг Мерикани с блестящими жезлами и в ярких мундирах, подающих друг другу сигналы.
То, что я сказал Кассандре, нашло отклик во мне.
Это самое древнее место - самое древнее человеческое место, - где я когда-либо бывал.
Разведчик в латарранских боевых доспехах вышел из дальней двери, оставив своих товарищей по отделению вытягиваться по стойке смирно. Он отсалютовал по латарранской моде - напомнив мне об Элффире и бойне снаружи - и сказал: "Он у команды 12Эшлинг, мой монарх. Они поднимают его на лифте".
"Он сдался без боя?" - спросил Кален Гарендот.
"Похоже на то, мой Монарх", - сказал мужчина. "С ним был андроид. Слуга, я думаю".
"Женщины не было?" - спросил монарх.
"Женщины?" - эхом отозвался мужчина. Я догадался, что он сам не был подключен к интерфейсу. "Нет, мой монарх. Никто про неё не говорил".
Нам не пришлось долго ждать. Не успел разведчик договорить, как огромные двери лифта с шипением распахнулись. Они, должно быть, раскрывались на четверть окружности круглой комнаты, но теперь металлические створки приоткрылись лишь на самую малость - ровно настолько, чтобы трое могли пройти в ряд. Появились два латарранских драгуна - мы увидели их первыми, за ними следовало, наверное, с полдюжины других. Между собой они держали человека в расшитом золотом одеянии на ниппонский манер, с широкими квадратными рукавами, на которых были вышиты драконы, чьи глаза были похожи на кусочки гагата. На нем были свободные черные брюки, затянутые на щиколотках, и тапочки в тон халату. Его грудь под халатом была обнажена, и там, где у Кхарна, которого я знал, был механизм в грудной клетке, грудь этого воплощения была полностью человеческой. Действительно, на первый взгляд я принял его за человека, пока не увидел позолоченные пальцы левой руки, так похожие на пальцы Калена. Волосы его были черными и свисали занавесом на бледное как смерть лицо.
Драгуны заставили его встать на колени перед Монархом, и две дюжины латарранских копий устремились на то место, где он осел. Шедшие сзади солдаты бросили другое тело на пол справа от него.
Без сомнения, это был голем, Юме. Выстрел разбил керамическую лицевую панель и проделал дыру в голове. Электрические схемы все еще искрили, и кое-где отдельные части украшенного драгоценными камнями механизма, видимые сквозь полупрозрачную черепную коробку, все еще жужжали.
Я был уверен, что он не полностью отключился, и все же он не двигался.
"Мы нашли его съежившимся в комнате, примыкающей к лабораториям внизу", - сказала женщина, которая, как я догадался, была 12Эшлинг. "Он утверждает, что пытался сбежать. Я отправила команду искать потайные ходы. Если есть какой-то выход, мы его найдем".
Из дворца был, по крайней мере, еще один путь - через лифты, которые спускались на электростанцию и на берег вод Братства.
Стоявший на коленях Сагара не поднимал глаз. Мужчины, приведшие его, держали его вытянутые руки за запястья и плечи. Третий стоял чуть позади, нацелив копье в затылок Сагары.
Кхарн Сагара двинулся на Кхарна Сагару, Кален Гарендот возвышался над коленопреклоненным пленником. Находясь так близко друг к другу, невозможно было не заметить сходства их одежд: черное и золотое Воргоссоса стало черным и золотым Латарры, плачущий глаз сменился соколом в солнечной короне.
"Что ты наделал?" Вопрос вырвался у Гарендота едва ли громче шепота.
Стоящий на коленях Сагара не ответил.
"Это не Кхарн Сагара", - сказал Кален Гарендот, напрягаясь. Видя, как изменилась его поза, я понял, что он исследовал разум стоящего на коленях человека, искал его импланты, проверял его праксическую защиту.
12Эшлинг напряглась. "Мой монарх?"
Кален Гарендот не сводил глаз с коленопреклоненного субъекта в черном и золотом. "Получилось?" - спросил он, и в его голосе прозвучали нотки, которых я никогда там не слышал. "Ты сделал это?"
Страх?
Отвращение?
Волнение.
На мгновение мне показалось, что Монарх опустится на колени и обнимет другого, как брата, - хотя за мгновение до этого он отказал ему в этом. Серия "Ангелус" провалилась..." Слова Монарха лились из его уст шепотом, без усиления костюма. "Ничего не было. Ничего, что могло бы объяснить случившееся".
"Серия "Ангелус"?" спросил я. "Гарендот, что происходит?"
При звуке моего голоса человек, стоявший на коленях, напрягся и яростно рванулся в руках своих похитителей. Два драгуна дернулись, чтобы усилить хватку. Бледное лицо, скрытое за завесой прямых черных волос, на мгновение взглянуло на меня, и то, что я увидел, заставило меня отступить на шаг.
Опустив взгляд к земле, человек в золотых одеждах начал дрожать, его конечности напряглись под весом его угнетателей.
Нет.
Он трясся от смеха.
"Лорд Марло, - произнес Кален Гарендот, не отрывая взгляда от смеющегося мужчины.
Я шагнул вперед, но чей-то прерывающийся голос остановил меня.
"Мар… ло?" - произнес он низким, глубоким и отточенным голосом. "Марло?"
Мужчина перестал смеяться и посмотрел на Калена Гарендота и меня. "Это что, шутка, Сагара? Еще одно испытание?"
"Абба!" - Кассандра отшатнулась.
"Я знаю", - сказал я. "Я знаю."
Коленопреклоненный мужчина поднял на меня глаза и улыбнулся. Это была вымученная улыбка. Кривая улыбка. Кривобокая и асимметричная.
Это была улыбка, которую я видел в зеркале более шестисот лет своей жизни.
Лицо, которое смотрело на меня, было бледным, красивым, но с острыми чертами и суровым выражением. Это было лицо отпрыска какого-то древнего рода - исполненное достоинства, но лишенное подлинной властности. Нос был прямой и заостренный, брови сурово изогнуты, глаза фиалковые, как цветок, который носит это название.
Это было мое собственное лицо. Лицо человека, который умер, задыхаясь, на полу Аркс Калестис.
Мое старое лицо.
"Ты?" Я не знал, что сказать. "Ты..."
Всю мою жизнь слухи о том, что я какая-то экстрасоларианская копия, преследовали меня как тень. Я всегда был темной лошадкой для Капеллы, императрицы, Старых Львов, окружавших Солнечный трон. Я знал, что это ложь, лживость, проповедуемая моими врагами. Все, что дал мне Кхарн Сагара, были полые кости. Инквизиция сама изучила снимки моего тела и мозга, мою кровь - и признала меня человеком. Именно Тихий, сам Абсолют вызволил меня из царства грез смерти. Даже если Кхарн Сагара каким-то образом был ответственен за мое возрождение на борту "Демиурга", хотя он был мертв, когда я умер, застряв между воплощениями, - он не мог быть причиной второго.
Я знал, что я - Адриан Марло, знал, что я - это я.
И все же в тот момент сомневался.
Сомневался во всем. Сомневался в жизни, которую вел с тех пор, как покинул Воргоссос. В Валке и Селене. Дораяике и Урбейне. Империи, Содружестве и Джадде. Сомневался в самой Кассандре, хотя она стояла рядом со мной в тот самый момент.
Я нащупал за правым ухом рычаг управления, чтобы открыть шлем. Маска и шлем распались, аккуратно сложившись в воротник моего костюма. Негнущимися руками я стянул с головы койф и распустил свои длинные черные волосы.
Глаза стоящего на коленях Адриана расширились. "Ты не я", - прошептал он и, посмотрев на Гарендота, спросил: "Что это?"
"У меня тот же вопрос", - ответил я тому другому "я".
Кален Гарендот проигнорировал нас обоих.
"Калверт", - внезапно вспомнил я, надвигаясь на Гарендота. "Калверт взял мою кровь. Ты
Вот почему он взял меня с собой, почему держал рядом на протяжении всей битвы. Не потому, что я был единственным оружием, которое его второе "я" не могло воспроизвести, а потому, что я был единственным оружием, которое, как он был уверен, у нее было.
Серия "Ангелус" ...
Серии.
Скольких из меня Кхарн вырастил в недрах Воргоссоса?
"У тебя мои воспоминания", - сказал я.
"Это мои воспоминания!" - крикнул другой Адриан. "Я знаю, что реально!" И снова про себя, более тихо. "Я знаю, что реально..."
На Джадде люди Алдии взяли у меня кровь, клеточные культуры, снимки мозга - все, что могли. Это была цена, которую я заплатил за жизнь Кассандры и за свою собственную. Но Алдия не зашел так далеко.
Дистанционный синаптический кинезис, как называл это Сагара. Передача мыслей и образа. Когда он успел просканировать меня? И как? Возможно, во время моего долгого заточения? Когда мы с Валкой дрожали от холода на электростанции под дворцом?
И все это для того, чтобы изолировать, воспроизвести дар, который дал мне Тихий.
Мою вторую жизнь.
И даже больше.
Гарендот боялся, что его сестринское "я" открыло видение Тихого, что в недрах Воргоссоса нас ждет целая армия Адрианов Марло, каждый из которых способен ломать время, как я. У меня не было видения, когда я впервые попал в это проклятое место, но было ли во мне хоть какое-то зерно способности уже тогда?
Нашел ли его другой Сагара?
"Если ты собираешься убить меня, убей", - сказал мой двойник. "Убей меня, как ты убил других."
"Других?" спросил я.
"Ты один из них", - сказал другой Адриан. "Ты - не я".
"Отпустите его!" крикнул я драгунам и Гарендоту. "Черт бы вас всех побрал, отпустите его!" Никто не двинулся с места, и, опустившись на одно колено перед моим вторым "я", я схватил его за плечи. "Ты видел это?" спросил я. "Тьму после смерти? Черный город?"
Моя копия посмотрела на меня, прищурив фиолетовые глаза. "Ты сумасшедший", - фыркнул он.
"Ты знаешь Тихого?" спросил я.
"Тихий?" Другой Адриан моргнул. "Это что, какой-то тест? Какое отношение Тихие имеют к чему-либо? Они меня не спасали".
Не знал и он.
Я оглядел всех остальных, посмотрел на Калена Гарендота, возвышавшегося над нами, как гора. Драгуны толкали своего пленного клона, а тот, что стоял позади, держал копье наготове у его затылка. Кассандра застыла рядом с Рамантану, который достаточно разбирался в человеческих эмоциях, чтобы перехватить поудобнее скимитар в рукоятке. Гарендот, окруженный своими стражниками, не шевелился, стоял, ссутулив плечи, как икона какого-то золотого бога.
"Сколько таких еще?" спросил я у своего второго "я".
Гомункул покачал головой.
"Сколько?"
2Мэйв заерзала рядом со своим господином, воодушевленная каким-то откровением. "Он назвал вас Сагарой, - сказала она, обращаясь к своему сеньору. "Сир, что он имел в виду?"
Но Гарендот не слышал ее, его мысли были далеко, он носился по датасфере в поисках своего второго "я".
"Сколько таких, как я, здесь?" снова спросил я клона.
"Сир?"
"Сколько?"
"Что он имел в виду?"
Люди воспринимают войну и сражения как простые события, происходящие в течение определенных периодов времени в определенном месте. Но война - это место само по себе. Новая вселенная, со своими законами времени и пространства. Секунды, которые в обычном времени могли бы пройти одна за другой, на войне проходят все сразу, так что часы исчезают за мгновения - или не проходят вовсе. На войне часто в одной секунде заключена целая жизнь.
Так было и с этим мгновением.
Казалось, сотня событий произошла одновременно.
Но все началось с крика клона.
Другой Адриан забился в конвульсиях, издав высокий пронзительный вопль. Он мог бы упасть, но драгуны крепко держали его. Он выгнул спину, запрокинул голову, глаза закатились, рот широко раскрылся в приступе безумия. Я встал на ноги, поспешив убраться подальше. Воздух вокруг клона и его стражников вспыхнул бледной молнией, и все трое мужчин дернулись, когда их пронзил ток. Золотая мантия затлела, вспыхнув пламенем. Драгун, стоявший непосредственно за копией, выстрелил из своего копья, но выстрел, по-видимому, не возымел никакого эффекта. Копия снова закричала, когда драгуны упали на нее сверху. Возможно, мертвые или оглушенные. Золотая рука моего клона сомкнулась на запястье одного из драгун и отделилась от позолоченного запястья.
Кален Гарендот выхватил золотой меч. Высшая материя засверкала бледно-голубым в тусклом свете дворцового зала, и я выхватил свое собственное оружие, плохо понимая, что происходит. Самоотрубленная золотая рука менялась, отрастая проволочками, похожими на колышущиеся реснички умандха. Они обвились вокруг упавшего латарранского драгуна, пробрались между пластинами его доспехов.
Но клон стоял и вопил голосом, который теперь едва походил на человеческий.
Он возвышался, покачиваясь в своем дымящемся одеянии. Его собственные длинные волосы тоже тлели, он поднял золотую руку, которую дал ему Кхарн Сагара. Нацелил запястье на Калена Гарендота... и выстрелил.
Сгусток сине-красной плазмы вспорол темный воздух и ударил в щиты Монарха. К тому времени одежда и волосы клона уже были охвачены пламенем, но он, казалось, даже не замечал этого. На мгновение я увидел его глаза. Они были пустыми и мертвыми, как у трупа.
Затем на его лице появились неровные черные линии, которые плакали кровью.
Я понял.
Конвульсия, оглушившая двух драгун, убила мою несчастную копию.
Он был СОПом.
Где-то справа позади меня закричала женщина.
"Абба!" - Кассандра обнажила мечи. "Сопряженный!"
У меня не было времени понять, что она имела в виду. Мой клон направил на меня свою ручную пушку и выстрелил, и я отвернул голову, когда меня окатило горячей плазмой. Несмотря на мой щит, несмотря на адамант и керамику моей брони, несмотря на термальный слой костюма, я все еще чувствовал жар.
"Защищайте Его Светлость!" - крикнул один из бойцов АПСИДЫ.
Мимо меня прогремел выстрел, и я почувствовал удар и хлопанье крыльев.
Один из ирчтани бросился на копию, вытянув когти, чтобы схватить ее.
СОП выстрелил, голубой свет пробил дыры в прыгающем человеке-птице.
Я выругался и бросился к чудовищу, которое было мной.
В металлическом плече клона открылся люк, и оттуда откинулся цилиндр светящегося металла и запрыгал по полу. Это был теплоотвод плазменной пушки, уже израсходованный. Драугр с ничего не выражающим лицом бросился на меня. Я рубанул по нему, высшая материя фонтаном била из моей руки. СОП поднял металлическую руку, чтобы парировать удар, и поймал высшую материю на свое предплечье. Я понял, что конечность была лишь позолоченной, под ней находилась адамантовая субстанция. На мгновение мы встретились взглядами, фиалковый с фиалковым.
Мгновением позже из самоотрубленного запястья существа вырвался пульсирующий бело-голубой шип. Там, где секунду назад было дуло плазменной пушки, появилось лезвие из высшей материи длиной с мой собственный меч. Копия ударила меня, двигаясь небрежно. Как это охрана монарха не догадалась проверить руку на наличие оружия? Я парировал удар существа и отпрянул, когда оно все еще шагало ко мне, не заботясь о собственной жизни.
Затем белое, как солнечный свет, лезвие рассекло туловище монстра от шеи до ребер, а другое - поперек талии.
Мое второе "я" развалилось на три части.
Кассандра стояла рядом, все еще в шлеме, избавляя меня от зрелища своего, несомненно, страдальческого лица. Я знал, что мои собственные глаза были дикими и горящими.
Но на этом все не закончилось.
Что-то огромное и зловонное столкнулось со мной, и я ударился о землю с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Повернувшись, я увидел холодное, белое лицо в нескольких микронах от моего собственного, с черными, как ямы, глазами, оскаленными зубами и зловонным дыханием. Инстинктивно я поднял руку с мечом, когда выстрелы прорезали воздух там, где я стоял мгновение назад. Запоздало узнал Рамантану и понял, что капитан ксенобитов спас меня. "Ба-Аета-до!" - шипело оно. "Caicu!"
"Какие другие?" попытался сказать я.
Со своего места под однорогим капитаном я попытался разглядеть.
Три драгуна в латарранских доспехах прицелились в меня. Их копья сверкали.
Наконец я обрел голос и прохрипел. "2Мэйв! 2Мэйв! Отставить!"
Драгуны не стреляли. Но копья не опускали.
Я заметил коммандера Сопряженных, стоящую среди своих людей, узнал ее по форме тела и золотому соколу на шлеме. Она подняла свое оружие и направила его на одного из моих людей.
"Гарендот!" прорычал я. "Что это значит?"
Кассандра стояла над нами, подняв мечи и сверкая ими, активировав щит.
В гробовом голосе Монарха слышалось напряжение, которого не было там несколько минут назад. "Хотел бы я знать", - заметил он. "Коммандер, объяснитесь".
2Мэйв не ответила.
Тем не менее, после тех первых выстрелов в меня никто не стрелял, и в зале воцарилось напряжение, как будто шахматная партия подходила к концу, и любой неверный ход мог обернуться шахом и матом. Люди АПСИДЫ и мои ирчтани наводили оружие на латарранских солдат, а драгуны 2Мэйв выбирали себе мишени, плавно переводя оружие от одной к другой.
"Ичакта-до!" Один из сьельсинов - кажется, Отомно - протянул руку Рамантану, который неуверенно встал, используя свой скимитар как рычаг. Он подтянул меня за собой.
"Нас предали", - произнес однорогий капитан, опуская шестипалую руку на нахуте, свернутый у него на поясе. Говоря это, он встал между ближайшей группой Сопряженных и мной. Его сородичи окружили его, образовав стену вокруг нас с Кассандрой. "Ubalannaa o-aeta wo!" - обратился он к своим подчиненным.
Некоторые латарранские солдаты - возможно, каждый пятый - в ужасе озирались по сторонам, переводя взгляд с моих солланских легионеров на драгун 2Мэйв.
Кассандра уловила связь на мгновение раньше меня, сказав: "Это Сопряженные".
"Невозможно!" - воскликнул Кален Гарендот, поворачиваясь на месте, все еще сжимая в руке сверкающий меч. "Сопряженные никогда бы не предали меня. Я сделал их такими, какие они есть!"
Я отложил это маленькое откровение до другого раза.
"Гордыня предшествует погибели, - раздался низкий, мрачный голос - голос ниоткуда и отовсюду одновременно, - а надменный дух - падению. И ты падешь, брат мой".
"Сестра!" произнес Кален. "Что ты наделала?"
"Что принадлежит тебе, то принадлежит и мне".
Это был голос Кхарна Сагары, глубокий, хтонический голос машины, которая говорила за него. Он исходил из доспехов каждого из Сопряженных. Всех и каждого.
"Рука", - прошептала Кассандра.
Она увидела ее первой. Рука, отделившаяся от руки моего клона. Она присоединилась к одному из Сопряженных.
"Они одержимы", - осознал я. "Он завладел их разумом". Я имел в виду другого Кхарна.
"Как?" спросила Кассандра.
Мои мысли унеслись к Валке. К Урбейну. К червю, который прогрыз себе путь через ее нейрошнурок в белое вещество мозга.
"2Мэйв!" позвал я. "Я знаю, что ты все еще слышишь меня! Ты должна изгнать его!"
"Она тебя не слышит". произнес Кален Гарендот сквозь свою маску. "Никто из них не может". Монарх Латарры, король Воргоссоса в изгнании, широкими шагами направился ко мне. Он ткнул мечом в сторону ближайшего драгуна. "Они уже мертвы".
Тогда мое сердце разбилось из-за Лориана. "Ты ошибаешься", - возразил я.
Гарендот не стал спорить.
"Мы в меньшинстве", - сказал Рамантану на своем родном языке.Так оно и было. Сопряженные превосходили нас по численности два к одному, а возможно, и три к одному. Они составляли основную часть латарранского авангарда, а моих собственных солдат в этом зале было меньше сотни. Большая часть моих имперцев оставалась у ворот дворца, охраняя его от любого нападения из города.
С большой неохотой я встал плечом к плечу с Монархом, подняв свой меч рядом с его собственным. "Если нам придется сражаться с ними... " начал я срывающимся голосом.
"Мы должны найти мою сестру", - перебил Кален. "И должны убить ее, и как можно скорее."
ГЛАВА 60
ТЕМНЫЙ СПУСК
"Лифт!" закричал Гарендот. "Скорее лифту!"
Двери, через которые Сопряженные доставили моего клона, все еще были открыты - узкая щель в железных стенах бункера.
Вокруг нас воцарился хаос, а воздух стал насыщен огнем. В этом водовороте я потерял из виду 2Мэйв, но ее сородичи обстреливали нас из плазменных горелок и копий. Я прикрыл лицо рукой, когда в меня попал выстрел, радуясь, что у меня есть щит. Один из моих солдат, находившийся рядом, упал, дымясь, когда его собственный щит был разрушен энергетическим лучом. Один из скахаримнов Рамантану кинулся на одного из атакующих драгун и врезался лбом в бронированное лицо противника, воспользовавшись моментом, когда тот был оглушен, чтобы ударить в мягкое место под подбородком.
"Отступайте!" - кричал Монарх.
"Мы не можем выбраться!" сказала Кассандра, стоявшая чуть позади меня. "Между нами и дверьми их слишком много".
Я правильно сделал, что велел нашим солдатам отключить связь. Другая Сагара не смогла бы завладеть их разумом, как она это сделала с Сопряженными, но могла бы заблокировать защитный слой скафандра каждого солдата, обездвижить их и оставить ждать прихода своих уничтожителей.
"Назад!" Гарендот все еще кричал, пытаясь двигаться вперед.
Один из Сопряженных замахнулся на меня древком своего копья, керамический штык опустился, как алебарда. Лезвие с симургом поднялось навстречу ему, без сопротивления перерубив и штык, и древко.
Но я не мог убить этого человека. Как тот мальчик, которым был раньше, так часто наносивший победный удар в бою с Криспином, так я и теперь придержал свой клинок. Воспоминания о моем собственном лице, изуродованном машинами Сагары, о моем собственном голосе и мыслях, вложенных в эту фальшивую плоть, преследовали меня при каждом вздохе.
Видя мою нерешительность, Сопряженный отбросил свое искалеченное копье и достал пистолет. Плазменная горелка зашипела, когда он выстрелил в меня, продвигаясь вперед в безумной надежде перехватить запястье с мечом и прижать дуло пистолета к моему незащищенному лицу.
Я не хотел его убивать.
И все же мой клинок опустился, и бедный ублюдок - пленник и раб в своем собственном сознании, а возможно, и труп - развалился на две части.
У меня вырвалось проклятие, черное, как ад.
Ни один человек не должен обладать властью над другим в его собственном сердце, извлекать из него душу и функции. Перед моим мысленным взором золотая рука моей копии, словно паук, ползла вверх по руке драгуна, который держал ее за запястье. Я видел, как извиваются ее реснички, прокладывая себе путь в плоть умирающего солдата.
Рука!
"Рука!" Воскликнул я, безумно оглядываясь по сторонам, уверенный, что если только уничтожу руку, то смогу спасти 2Мэйв и ее людей.
Там лежали окровавленные куски моей копии и тлели. Один из живых бросился на меня, но Рамантану, сверкнув скимитаром, метнулся между мной и Сопряженным, а вокруг нас трое ирчтани взвились в воздух, разметая огонь и наполняя воздух пронзительными криками и шумом ветра. Кассандра пронеслась мимо меня, двумя клинками поразив нашего врага.
В это время Кален Гарендот кричал, чтобы мы отступали к подъемнику. Я видел в этом смысл: узкий проход можно было защитить, а наседающего врага зажать. Но если бы я мог остановить его - если бы я мог разорвать связь, связывающую того, другого Кхарна с его... с ее новыми рабами - если бы я мог спасти их всех, спасти хотя бы 2Мэйв...
Вот он, мертвый драгун, все еще дымящийся от электрического разряда, унесшего его жизнь. Я увидел золотую руку, продолжавшую сжимать его запястье.
Один из Сопряженных повернулся, чтобы преградить мне путь, и взмахнул копьем. Я отпрыгнул назад, столкнувшись с Отомно, который спешил убраться подальше. Мимо моего плеча просвистел выстрел, и я узнал лейтенантские нашивки на плече человека.
Это был 5Эмон, или 8Гаэль.
"Ты меня знаешь!" крикнул я, когда лейтенант бросился на меня, рубя штыком в плечо. Время подчинилось моей воле, и лезвие коснулось моего плеча, но не укусило, даже не сбило с ног. Я почувствовал, как воля за фальшивыми глазами в маске лейтенанта оценивает произошедшее, как даймоническое присутствие обдумывает это.
Я перерезал рукоять энергетического копья, но снова не стал действовать на поражение.
Воспользовавшись этой возможностью, 5Эмон - так я думал - отпрыгнул в сторону. Его каблук задел мой подбородок, и я отшатнулся назад, оглушенный. Мертвый драгун лежал на земле между нами. Прежде чем 5Эмон успел двинуться с места, я бросился на него, нанося удары мечом. Панцирь твари был прочен под золотом и не поддавался разрушению.
"Кассандра!" крикнул я, призывая ее на помощь.
Девушка прыгнула между нами, направив клинок в грудь 5Эмона. Полумертвый лейтенант вскинул голову, оценивая ситуацию. Двое его товарищей, находившихся неподалеку, прервали нападение и набросились на нее. У меня перед глазами промелькнуло краткий вид моей дочери в окружении, ее мечи подняты вверх, как крылья бабочки, правая рука вытянута вперед.
Я опустился на одно колено рядом с позолоченной рукой и, орудуя клинком Гибсона, как ножом, начал перерезать провода, связывающие ее с мертвым драгуном. Кален все еще призывал к отступлению. Монарх собрал вокруг себя кучу людей - в основном латарранцев, не являющихся Сопряженными, хотя несколько моих людей укрепили пространство вокруг него.
Я ожидал, что, когда перережу первую проволоку, Сопряженные затихнут, но никаких изменений не произошло. Все больше отчаиваясь, я перерезал извивающиеся нити, пока ни одна из них не связывала золотую руку Кхарна с запястьем мертвеца и не оттащил эту штуку в сторону. Она была тяжелой, как три руки, и мертвой, как рука статуи.
"Это должно было сработать", - прошептал голос, похожий на мой собственный.
Сопряженные все еще были несвободны, все еще находились в рабстве у Кхарна Сагары. 5Эмон выхватил пистолет и выстрелил в Кассандру. Остальные вокруг нее держались на расстоянии, заставляя отступать. Ее щиты держались, но не могли держаться вечно.
Мне предстояло сделать выбор, и в то же время никакого выбора не было.
Я поднялся на ноги и бросился на ближайшего нападавшего, погрузив свой меч в его нагрудник из обычной керамики до самой рукояти и потянул так, что узкое отверстие превратилось в глубокую рану, и мужчина, падая, захрипел в своей маске, кровь хлынула из раны, запятнав дамасский ковер. Этот ковер местами горел, а старинные гобелены на стенах были в огне. Воздух наполнился дымом, и у меня щипало в глазах.
Гарендот достиг двери и ввалился в нее.
Если нам хотелось присоединиться к нему, нужно было сделать это как можно скорее. Несомненно, звуки боя привлекли бы подкрепление - или отсутствие ответа на латарранский комм со стороны Сопряженных.
Рамантану и ему подобные бросились за мной, отгоняя нападавших, угрожавших Кассандре.
"5Эмон!" гаркнул я, обнажая меч в классической испанской манере. "Сдавайся!"
Оболочка, которая была человеком по имени 5Эмон, только выстрелила в меня. Болт прошел сквозь меня, когда я шагнул к нему и, закрыв глаза, занес меч для смертельного удара.
"Дверь!" крикнул я, взмахнув клинком в направлении нашего единственного возможного выхода. "Отступаем! За Монархом!"
Я подтолкнул одного из сьельсинов, бегущего впереди меня, и задержался, чтобы прихватить своих легионеров. "Кассандра! Вперед!"
"Без тебя - нет!"
"Уходи!" Я медленно повернулся, чувствуя, что Рамантану рядом. Огромный сьельсинский капитан ударил одного из драгун 2Мэйв по животу своим скимитаром и бросился на человека с нахуте, который все еще держал в другой руке.
Затем высокий зал наполнился скрежещущим металлическим звуком, и, оглянувшись, я увидел, что огромные двери начали со скрежетом закрываться. "Они перекрывают нам путь!" - прорычал Рамантану. "Мы должны идти".
Я все еще не мог найти 2Мэйв в этом хаосе. Я тщетно звал ее, зная, что она не ответит, даже если услышит. Рамантану схватил меня за запястье шестипалой рукой.
"Iagami ni", - произнес он.
Затем мы побежали, подталкивая друг друга, к двери. Гарендот прошедший через нее, должно быть, нашел управление, чтобы задержать закрытие. Я видел, как Кассандра прошла сквозь скрежещущий портал, и воспоминания о Ведатхараде молнией пронеслись у меня в голове. Двери приоткрылись совсем чуть-чуть, их ширины едва хватало, чтобы пропустить одного человека.
Я был не последним, но почти последним.
Огромные створки захлопнулись не прошло и пяти секунд после того, как я протиснулся внутрь, присоединившись к Кассандре, Монарху и немногим другим выжившим на подъемной платформе.
Многие, многие другие остались в коридоре позади.
Сквозь тяжелые металлические двери мы слышали крики и выстрелы из оружия. В туннеле осталось около сорока человек из тех трехсот, что последовали за Монархом в глубины дворца.
Огромный накренившийся подъемник уже двигался под нами. Шахта была врезана в кору планеты под небольшим углом, поэтому он шел не прямо вниз, а по диагонали, по рельсам в наклонной стене. Только полый стальной поручень, окрашенный в желто-черный цвет, отделял пассажиров платформы от долгого падения на пол шахты.
Увидев цель своей ярости, я протолкался через платформу туда, где над пультом управления, спиной ко мне, стоял Кален Гарендот. Двое из его оставшихся человеческих драгун попытались преградить мне путь, но при виде моего лица расступились, а Монарх повернулся, чтобы я грубо схватил его за горло и перегнул через перила. "О чем ты только думал?" взревел я. "Привести сюда Сопряженных? Из всех своих солдат?"
Моя рука сжала горло Монарха, обнаружив, что оно твердое, как камень, как сталь.
Ответ Гарендота прозвучал из динамиков в его костюме. "Я не мог предвидеть, что она обойдет их защиту и попытается получить доступ на корневом уровне".
"А почему бы и нет?" потребовал я ответа, поднимая другую руку, ту, в которой был незажженный меч. "Она - это ты!"
Что-то холодное и твердое прижалось к моему боку, и, взглянув вниз, я обнаружил, что Гарендот прижал острие своего собственного незажженного клинка к моему боку.
"Ни слова больше", - мрачно произнес он.
"Или что, Сагара?" Я плюнул ему в лицо. "Ты убьешь меня? Я нужен тебе. Ты боишься. Боишься, что твое второе "я" создало целую армию моих клонов, каждый из которых способен на то, что могу делать я".
Горло Гарендота не двигалось под моей хваткой. Казалось, он не дышал. "Тот, кто умер в комнате наверху, не вернулся".
"Но ты не можешь быть уверен, - возразил я, - и ты не считал. Мои люди превосходят твоих в соотношении три к одному. Убей меня, и ты умрешь. Прямо здесь".
По какой-то неслышной команде шлем сокола открылся, и столь резким и внезапным было движение его металлических петель, что я отдернул руку, позволяя Сагаре выпрямиться. Его глаза под шлемом сверкали синим светом в их черной глубине. Эти глаза скользнули по платформе, остановились на двери, которая теперь находилась в сотне футов выше по склону над нами. Несколько латарранских солдат вокруг нас переминались с ноги на ногу, разглядывая друг друга и моих людей, которые застыли в ожидании. Со мной были Ирчтани и сьельсины, а кроме того, Кассандра - маэскол.
"Этого будет недостаточно", - произнес Вечный, его глаза все еще сияли своим собственным светом.
"Тогда сделай это", - сказал я, отступая назад.
Монарх никак не отрегировал на мои слова, и некоторое время единственным звуком был медленный скрежет грузового подъемника.
"Хватит!" Женский голос прорезал воздух между мной и Сагарой. "Мы не можем позволить себе сражаться друг с другом прямо сейчас. Мы отрезаны".
Я медленно повернулся от Монарха лицом к женщине, которая заговорила.
Это была Кассандра, конечно же.
Моя дочь сняла шлем и откинула косу своих заплетенных волос, чтобы посмотреть на меня суровым взглядом. Когда я ничего не ответил и не стал ей возражать, она обратилась к Калену Гарендоту: "Есть ли другой путь наверх?"
"Да", - ответил я, вспоминая садовую дорожку, по которой мы с Валкой так давно спустились в Сад.
"Мы не можем вернуться", - возразил Кален Гарендот. "Только не тогда, когда здесь останется Кхарн Сагара".
"Кхарн Сагара..." - заговорил один из латарранских солдат. "Мой Монарх, Полусмертный… сказал, что вы - Кхарн Сагара. Что он имел в виду?"
Гарендот уставился на мужчину. Звуки выстрелов из комнаты наверху прекратились.
Отбросив всякую осторожность, я набросился на простого человека, решив наконец сказать правду. "Ваш Монарх - клон, - заявил я, обращаясь к переполненному лифту, - копия того самого Кхарна Сагары, которого мы пришли убить".
Бедный солдат ничего не ответил, переводя взгляд с Гарендота на своих товарищей. Если я и ожидал, что в этот момент Монарх начнет действовать, выполнит угрозу, которую он озвучил в своем имитариуме, то меня постигло разочарование. Он просто стоял там, молчаливый и неподвижный, с мечом в золотой руке.
"Вас надули, всех вас", - сказал я драгунам. "Ваш Новый Порядок. Ваша монархия. Сама Латарра. Все это было маскарадом, фарсом, призванным вернуть вашего хозяина на его место. Он не заботится о вас. Ни о ком из вас! Он заберет свой дом и оставит вас на растерзание Империи и сьельсинам!" Говоря это, я повернулся, чтобы адресовать свои слова самому Сагаре: Калену Гарендоту. "Не так ли?"
Бледный огонь все еще мерцал в глубине нечеловеческих глаз Монарха, отбрасывая слабый отблеск на его высокие скулы. Он жаждал убить меня, настолько холодной и ядовитой была его ненависть. Но он не осмеливался. Не тогда, не там, в лифте. Не сейчас, когда положение вокруг него ухудшалось так быстро. Каким бы могущественным он ни был, мы были его лучшим шансом выжить, вернуть себе трон и положение в обществе.
И он это знал.
"Мой Монарх?" - спросил один из выживших драгун, но не тот, кто спросил первым. Он сделал неуверенный шаг к своему сеньору, склонив голову. "Вы… вы действительно Кхарн Сагара?"
Кален Гарендот не сводил с меня глаз. "Я тот, кем вы меня считаете", - наконец сказал он, вызвав шепот остальных - своих драгун и людей Империи.
"Они перестанут сражаться, Ичакта-до, - сказал сьельсин Эгазимн.
Рамантану зашипел на своего подчиненного, требуя тишины.
Еще один латарранец вышел вперед. Это был молодой человек, судя по его худобе, едва ли старше мальчика, но в тот момент он был храбрее многих великих королей людей, хотя, возможно, и не знал этого. Высоким, чистым голосом - голосом, который дрожал, когда он бросал вызов своему Монарху, - он спросил: "Это правда? То, что сказал Полусмертный?"
Кален Гарендот уставился на юношу, и столько силы было в его взгляде и холодной серьезности, что я был уверен: мальчик сломается под его взглядом. Но он не сломался.
"Неужели все это было ложью?" - спросил мальчик, говоря в тот момент за Лориана, за 2Мэйв, за каждого Сопряженного и Возвышенного, за каждого Экстрасоларианца, за каждого норманского беженца и покинутого пограничного лорда, которые искали у Латарры руководства. Защиты. Надежды. "Все?"
Бледный свет в глазах Монарха погас, и - невероятно - он улыбнулся. "Как тебя зовут, сынок?"
Драгун, должно быть, опешил в своем шлеме. "Паво, мой Монарх".
"Паво", - сказал Гарендот. "Боишься ли ты смерти, Паво?"
Думая, что это проверка со стороны его господина, мальчик ответил: "Нет, сир".
"А следовало бы", - сказал Кален Гарендот, бросив на меня быстрый взгляд. "Я да".
"Мой Монарх?"
"Здесь, на Воргоссосе, есть сила, способная повернуть смерть вспять. Жить вечно и даже возвращать к жизни мертвых. Ты знаешь легенды, которые рассказывают о Кхарне Сагаре? Об этом месте?" Мальчик кивнул. "Они правдивы. Когда-то я обладал этой силой. Я хочу вернуть эту силу. Марло говорит, что я использовал тебя. А какой король не использует своих подданных? Он говорит, что я брошу вас. Я бы хотел, чтобы наша мечта жила вечно, Паво. Подумай об этом: королевство, которое никогда не угаснет, которое никогда не увянет, которое никогда не попадет в руки ничтожеств. Я буду не просто монархом, а монархом Вечным. И ты всегда будешь рядом со мной. Таково обещание Воргоссоса. Вот почему мы здесь".
Хотя я и не поверил ему, но слушал тогда с изумлением. Исчез холодный, мертвый Сатурн; исчез яркий и гремящий Зевс. На их месте появился Александр - бог, ставший человеком. Свет, сиявший на его лице, когда он разговаривал с этими несколькими солдатами, был ярким и теплым, как летнее небо. Это был человек, за которым я мог бы последовать, если бы тогда стремился следовать за кем-либо. Тогда я увидел, кем мог бы быть Кхарн Сагара - и, возможно, когда-то был в древности - властным, милостивым, доброжелательным и мудрым. Каждое его слово казалось осмысленным даже мне - пусть только на мгновение, и люди, которые слышали его, согревались его голосом и растирали руки от огня его видения. Его мечты.
Даже я не был застрахован. От теплой музыки его голоса и пламя его мечты на мгновение даже я забыл, что это говорит Кхарн Сагара. Кхарн Сагара, уничтоживший разум своих собственных клонированных детей, чтобы сохранить свою фальшивую вечную жизнь. Кхарн Сагара, заточивший нас с Валкой, который в теле своей наяды пытался навязать мне себя, который клонировал мою плоть и память неизвестно сколько раз… Кхарн Сагара, приказавший Элффиру убить всех мужчин, женщин и детей в городе за его пределами.
Обещание Воргоссоса...
"Но это обещание, основанное на лжи", - раздался голос, по сравнению с ним грубый и атональный. "Ты не можешь предложить этим людям вечную жизнь. Только уловку, чтобы обмануть смерть. И даже тогда ты не сможешь предложить ее всем".
Это был мой собственный голос.
Гарендот улыбнулся мне. "Конечно, я не могу дать ее всем", - сказал он. "Но вам?" Он обвел взглядом все еще опускающийся лифт. "Вы будете вечно жить рядом со мной, если только поможете мне в моем деле".
Паво взглянул на своих соотечественников - немногих латарранских солдат, уцелевших после хаоса в зале наверху. "Вечно?" Он почти выдохнул это слово. "Вы действительно можете это сделать?"
"Я - Кхарн Сагара, который отнял этот мир у американцев", - ответил он, используя старое название. "Я хожу по этой галактике уже тысячу поколений, и если вы будете служить мне, то и я буду служить вам".
Это, казалось, удовлетворило Паво, который, будучи младшим по званию, обратился за поддержкой к своим товарищам.
"Что мы должны сделать?" - спросил один из них.
"Мы должны убить мое второе "я", Кхарна Сагару, которая правит этим местом, и остановить ее регенерацию". Сагара адресовал свои слова мне. "Теперь ты понимаешь, почему я нуждался в тебе?"
Желание задушить этого человека вернулось ко мне. "Ты взял мою кровь, - сказал я, - мои воспоминания".
Сагара и глазом не моргнул. "Ты умер", - сказал он. "Вернулся. Сделал это без праксиса. Без машин. Любой человек хотел бы этого для себя".
"Сколько их было?" спросил я, стиснув зубы, глядя больше на Кассандру, чем на Кхарна, опасаясь ее реакции. Она убила мою копию, существо - мужчину, - которое, казалось, разделяло мои воспоминания, те воспоминания, которые были у меня до того, как наши пути разошлись.
Ее собственного отца.
"Я должен был знать, - сказал Кхарн твердым и ломким, как лед, голосом, - я должен был знать как..."
"Сколько?" крикнул я, и мой голос гулко отразился от твердых каменных стен. "Серия "Ангелус", ты сказал! Сколько их, Кхарн Сагара? Скольких из меня ты убил?"
В голосе Монарха звучала задумчивость. Его ответ был коротким и невнятным… ужасным для осознания. "До того, как она убила меня?" - спросил он и пожал плечами, покачав головой. "Десятки. Десятки."
Десятки.
Я сжал в руке рукоять-симург из слоновой кости, который дали мне джаддианцы. Они задумали его как символ самого меча, того меча, который был уничтожен и создан заново. Я сам был создан заново, восстановлен рукой Абсолюта.
Но меня уничтожали больше раз, чем я когда-либо думал.
"Марло, - сказал Кхарн Сагара. "Сражайся за меня".
"Сражаться за тебя?" Я едва не рассмеялся. От смелости этого человека, этого короля даймонов. "Сражаться за тебя! Мне следовало бы убить тебя на месте".
Ничуть не смутившись, Кхарн Сагара повторил: "Сражайся за меня, и я дам тебе то, что ты хочешь".
Я долго и пристально смотрел на него: бог-изгнанник, его длинные волосы падали на лицо, темные глаза горели намерением, золотые доспехи мерцали.
"Демиург?" спросил я.
Он кивнул.
Неужели Тихий привел нас к этому моменту? Измотал Монарха отчаянием? Склонил его к своей цели? К моим поискам?
У меня не было времени размышлять о столь возвышенных вещах.
Не там. И не тогда.
Потому что в этот момент шахту вокруг нас наполнил ужасный скрежет, и, оглянувшись, я с ужасом понял, что кто-то остановил наш спуск. Мы оказались на середине этого наклонного прохода, в тысяче футов от вершины и по меньшей мере в стольких же от подножия.
"Что происходит?" - спросил один из мужчин.
"Сагара?" Я уставился на Монарха.
Но в следующее мгновение я получил ответ. Высоко над нами послышалось шипение гидравлики и лязг стали.
Огромные двери открывались. На мгновение я увидел лишь одну пару светящихся глаз - фары шлема латарранского драгуна, стоявшего на краю шахты лифта высоко над нами.
Потом они оказались не одни. Глаз стало четыре. Восемь. Дюжина.
"Они открыли дверь!" с тревогой в голосе сказала Кассандра.
Кален Гарендот сохранил самообладание, и его упавший голос прозвучал громко. "Открыть огонь!"
Треск копий и кашель плазменного оружия заполнили шахту лифта, и я испытал момент тихого ужаса, наблюдая, как Сопряженные прыгают с обрыва в нашу сторону. Некоторые падали, но медленно, опираясь на репульсорные сбруи, все еще закрепленные поверх их черных с золотой филигранью доспехов. Другие ударялись о наклонный пол шахты с такой силой, что стучали зубы, и ползли к нам, как можно тщательнее нацеливая свои копья, чтобы попасть в нас, оказавшихся в ловушке и незащищенных на платформе.
И они были не одни. За ними шли люди в форме Воргоссоса цвета хаки, обезумевшие от самозабвения, как захваченные латарранские пешки. Не обращая ни на что внимания, они ринулись на нас, как человеческая волна, чтобы смыть нас всех.
Кассандра бросилась к задней части платформы, поставив одну ногу на наклонный пол. Слишком крутой подъем, слишком крутой, чтобы броситься им навстречу, но ее мечи-близнецы расцвели в скудном свете, и она стояла наготове, а наши люди и люди Калена были рядом с ней. Мы с Рамантану двинулись к ней, мой собственный клинок ожил в моих руках.
"Стреляйте по своему усмотрению!" прорычал Гарендот, и голубая плазма и невидимый свет вспыхнули над моей головой, когда я присоединился к своей дочери на передовой. Выстрел отразился от моего щита, и высоко на склоне один из драгун упал, убитый метким выстрелом одного из людей АПСИДЫ, находившихся рядом со мной. Несколько ирчтани, находившихся среди нас, прыгнули в проход, расправив крылья в этом узком пространстве. Новые тела кувыркались по склону к платформе, ударяясь о подъемник у наших ног.
Первый из живых настиг нас, замахнувшись копьем для удара.
Я убил его на месте.
От края платформы до поручня, у которого стоял Сагара, было около пяти локтей. Там едва хватало места для нашей компании, не говоря уже о нападавших. "Давайте двигаться!" крикнул я, натягивая койф на голову.
Пара СОПов Воргоссоса свалилась на платформу у моих ног.
Насколько я мог видеть, у них не было ни оружия, ни щитов, ни каких-либо видимых признаков имплантации или аугментации. Один из них был ранен в плечо, другой - в бедро. Ни тот, ни другой, казалось, не чувствовали этого, хотя последний пошатывался при движении.
Они были всего лишь товаром.
Мясом.
Рамантану бросился на первого из них, и, схватив его за горло, капитан перебросил его через поручень слева от нас. СОП исчез за краем, ухнув в бездну внизу. Дюжина других уже карабкалась на платформу, и бой вокруг меня был ожесточенным и отчаянным. Я увидел, как Кассандра ударила по голове одного из обращенных Сопряженных - это была 2Мэйв? Нет, на шлеме не было гребня.
Что-то столкнулось со мной, повалив на платформу. Голова ударилась о металлический пол, зубы зазвенели. Я не успел надеть шлем и нажал на кнопку аварийного управления. Он раскрылся и со щелчком встал на место, когда мне удалось подняться на ноги. Я подумал, что это, должно быть, один из наших людей упал на платформу.
Где Кассандра?
Она находилась в двух шагах справа от меня, стояла у подножия наклонной стены.
Ее не было.
"Кассандра?" позвал я. На земле вокруг меня не было никаких следов ее присутствия, хотя платформа была усеяна телами. "Кассандра!"
Кален Гарендот выхватил меч и стоял с Паво и другими латарранцами рядом. Один из сородичей Рамантану лежал мертвый у моих ног, изо рта его струилась черная кровь. Сам Рамантану схватился с двумя безоружными СОПами.
Было только одно место, куда она могла деться.
Я рубанул одного из драгун, стоявших у меня на пути, пересек широкую платформу, подошел к перилам и заглянул вниз. "Кассандра!" Она должно быть, упала, когда я повернулся спиной, упала и скатилась в пропасть на дне шахты лифта. С дикими глазами я бросился к Монарху. "Сагара!" закричал я. "Спусти нас!"
Позолоченный король повернулся, чтобы посмотреть на меня сквозь этот хаос. "Она заблокировала управление!"
Я зарычал, опустив взгляд за поручень. Она была в доспехах, но сняла шлем, пока мы разговаривали в лифте. Возможно, она была жива и благополучно спустилась по склону на этаж ниже. Но низ был погружен во тьму, освещаемый лишь низкими оранжевыми панелями по обе стороны.
Звук железных шагов по полу позади привел меня в чувство, и, обернувшись, я увидел, как три драгуна в латарранской броне поднялись на платформу и подняли свои копья, чтобы выстрелить. Около дюжины СОПов тяжело ступали позади, и приближались еще. Платформа лифта затряслась под тяжестью огромного количества людей, и я почувствовал, что она вот-вот рухнет, но она устояла.
И тут я увидел шлем с гребнем сокола, сверкающий красно-золотым в свете ламп. 2Мэйв из Сопряженных сразила моего ирчтани сверкающим копьем и ударила древком по голове одного из легионеров.
Мрачная решимость овладела мной, и я сделал шаг вперед. Если действительно не смогу спасти ее, то сам избавлю ее от рабства. Я мог сделать это для Лориана, если не для кого другого. Затем я бы заставил Сагару найти способ привести лифт в движение, даже если бы мне пришлось прижать его лицо к консоли.
Но я так и не добрался до 2Мэйв.
Я едва успел сделать еще один шаг. Один из СОПов в коричневой одежде спрыгнул с наклонной стены и врезался в меня с такой силой, что сбил с ног. Мои пальцы крепче сжали меч, когда я ударился спиной о перила в задней части платформы. Весь мир перевернулся с ног на голову, когда я перевалился через них и упал головой вперед в наклонную шахту лифта. Обезумевший СОП вцепился в меня, и я скинул его от себя, ударившись плечами о наклонный пол. Мой костюм поглотил удар, и я полетел кубарем, сжимая в руке меч - жгучий луч смерти. Просто чудо, что это не убило меня тогда, чудо, что не уронил его. Я заскользил вниз и зашарил свободной рукой, пытаясь выпрямиться, чтобы выставить ноги перед собой и смягчить удар, который был неминуем.
Я падал не один. Я видел людей в имперском белом и малиновом, в латарранском черном и золотом, а подняв глаза, увидел, как один из сородичей Рамантану скользит по стене наверху, падая таким образом, будто он прыгнул намеренно. И там был сам Кхарн Сагара, скользящий ногами вперед по неровному каменному склону.
Земля быстро приближалась. Там, где должна была стоять платформа, была яма с железными стенами, глубиной чуть больше человеческого роста. К тому времени я уже выпрямился и ударился о землю с такой силой, что слой геля на моем костюме мгновенно затвердел, приняв удар на себя. Оглушенный, я поднялся на ноги и, покачиваясь, побрел от подножия склона к стене неглубокой ямы. Напавший на меня СОП лежал у моих ног, его шея была сломана. В стенке ямы были вырублены перекладины, чтобы рабочие могли забраться внутрь или выбраться наружу. Я пристегнул клинок и полез на них.
Чья-то рука метнулась вниз и схватила меня за запястье, и, подняв глаза, я увидел солдата в белых доспехах, смотрящего на меня сверху.
"Ты в порядке?"
Это была Кассандра. Ее мандия клочьями свисала с левого плеча. Я позволил ей помочь мне подняться. Она не надела шлем, и на лбу у нее под левым глазом расплывался темный синяк.
"Все в порядке, - сказал я, - ты..."
"Я в порядке", - перебила она. "Двое стащили меня с платформы. Я ударилась головой, когда падала, но..."
Один из СОПов рухнул в яму на дне шахты, его ноги подломились от удара, и у него не было брони, которая смягчила бы падение. За ним последовала пара наших солдат, приземлившихся на бок. Один из них выстрелил наугад, случайно выпустив заряд. Один из сьельсинов - кажется, Эгазимн - перепрыгнул через всю яму, приземлившись всего в трех шагах от того места, где мы стояли. На дне шахты повсюду были тела. Солланы, латарранцы, рабы Воргоссоса.
Горстка солдат в белой имперской форме стояла неподалеку, сжимая в руках копья и целясь в наших врагов, которые накатывали на нас, как волна.
Кален Гарендот рухнул на пол, Паво и другие выжившие латарранцы последовали за ним. Наши солдаты кинулись им на помощь, прежде чем хлынет волна людей, которые когда-то были людьми.
Слишком поздно.
На Калена Гарендота обрушилось море одетых в серовато-коричневое СОПов, волна за волной захлестывала латарранцев, пока яма не заполнилась живыми и мертвыми телами. Те, кто шел следом, перелезали через тех, кто упал первым, и бросались на нас. Я снова разжег свой клинок, Кассандра прижалась ко мне, и мы рубили их одного за другим. Нас всех теснили назад, заставляя двигаться по коридору в конце лифта к запечатанным нижним воротам, ведущим в лаборатории Сагары.
"Мы не можем здесь оставаться", - крикнула дочь, прижимаясь ко мне, когда мы отступали.
Там был Рамантану, выскочивший из кровавой бойни.
И там была 2Мэйв, орудовавшая копьем, штык которого был красным от крови моего народа. Сокол на ее шлеме ярко бликанул, когда она повернулась ко мне лицом, а глаза в ее маске, как два солнца, засверкали, как фары какого-то несущегося автомобиля. Она увидела меня. Кхарн Сагара увидел меня ее глазами.
"Разрушитель! Почему ты вернулся?" искусственный голос Кхарна Сагары раздался из скафандров всех похищенных Сопряженных - живых и мертвых. "Неужели ты не удовлетворился тем, что сломал меня?"
"Сломал тебя?" спросил я. "Я спас тебе жизнь! Обе твои жизни!"
"Полужизни!" - парировал король даймонов, заставляя 2Мэйв прицелиться. "Ты видишь, чего мне это стоило!"
"Я не виноват, что ты начал войну с самим собой!" ответил я.
"Зачем ты пришел?"
"Мне нужен твой корабль!" заявил я. "Оружие Мерикани! Сьельсины освободили Наблюдателя из его тюрьмы! Я ищу средства, чтобы уничтожить его!"
На мгновение ни одна из марионеток Сагары не двигалась.
"Что?"
"Братство сказало, что однажды я вернусь!" заявил я. "Сагара! Отдай мне "Демиурга", и я покончу с этим безумием!"
Даймон, стоявший за марионетками, не ответил. Я представил себе Вечную женщину, восседающую на своем троне в обратной пирамиде, - существо из металла и кости, размышляющее, подперев подбородок костлявой рукой.
Ответа не последовало, потому что в следующее мгновение из ямы позади высунулась рука и схватила 2Мэйв за лодыжку. Бывший командир драгун упала ничком, а другая рука ухватилась за край ямы.
Золотая рука.
Следом поднялся Кален. Увидев его, я словно узрел огромное чудовище, появляющееся из морских глубин, змея или левиафана, поднимающегося над этим озером мертвецов. Кровь заливала его лицо и черные волосы и тускло поблескивала на золотых пластинах доспехов.
Я увидел его таким, каким он был на самом деле: не Сатурн и не Аид, не Гор и не Зевс, а Маммон, облаченный в золото, и залитый кровью Молох. Он возвышался над упавшей 2Мэйв, а позади него мальчик Паво прокладывал себе путь из кучи мертвых и умирающих людей.
"Сестра!" - взревел Монарх. Он потерял свой меч и, наклонившись, схватил 2Мэйв за наплечники, поднимая ее на ноги. Немертвая вцепилась когтями в лицо Калена, но он обнажил зубы, пугающе белые на окровавленном лице, и, казалось, не чувствовал этого. "Ты не сможешь убежать от меня, - рычал он, переместив хватку так, что зажал лицо 2Мэйв между ладонями, и в этих золотых руках была такая сила, что ее шлем заискрился и полыхнул.
И тут произошло то, чего я никогда не забуду.
Его черные глаза загорелись электрическим огнем, синим, как самые жаркие солнца. Лицо Калена находилось, наверное, в каком-нибудь локте от лица 2Мэйв - от новой одежды его сестры. Казалось, он вот-вот поцелует ее. Вместо этого из его сверкающих глаз вырвались два луча света, лучи когерентной энергии, питаемые какой-то термоядерной печью в его тайном сердце.
Голова 2Мэйв разлетелась на части, и я закричал за Лориана и женщину, которая была уже мертва. Но Кален Гарендот еще не закончил, и, повернув голову, снова устремил свой взгляд в шахту, свет его нечеловеческих глаз был жутким лучом смерти. Он убивал без разбора, без всякой осторожности. Конечности и разрубленные торсы, которые падали в шахту, принадлежали солдатам Воргоссоса, латарранцам и моим собственным людям.
Это мгновение, казалось, длилось целую вечность, пока хриплый вопль Калена Гарендота не заполнил это темное, глубокое место. Затем лучи остановились, и все смолкло, если не считать хриплого голоса монарха. "Я убью ее, - прорычал он Паво и мне. А телам мертвых и умирающих - и ей - он заявил: "Я убью тебя".
ГЛАВА 61
ДРЕВО ЖИЗНИ
Нас осталось семнадцать.
Из менее чем полусотни человек, сбежавших из высокого зала к лифту, осталось только семнадцать. С нами были Кален Гарендот и молодой Паво, а также еще четыре человека из Великой армии Латарры. Кроме Кассандры и меня, были Рамантану и трое его оставшихся родичей: Отомно, Эгазимн и Бикаши. Того, кого звали Атиамну, я видел мертвым в лифте. Из оставшихся пяти все были людьми АПСИДЫ. Четверо были обычными легионерами, одетыми в безликую бело-красную форму. Последним был ирчтани, один из людей Анназа. Дааксам - так его звали - был существом с черными перьями и красным кончиком клюва. У него не было ни цитраа, ни большого тонкого меча, только длинноствольная плазменная винтовка, созданная для его когтистых рук и длинных крыльев.
"Я не могу поймать сигнал", - заявил окровавленный Гарендот, шагая впереди нас. "Она нас глушит".
Пока он говорил, я нащупал на поясе пульт дистанционного управления - цилиндр из черного металла толщиной с сигару и, возможно, вдвое меньше в длину, с единственной кнопкой под колпачком на одном конце. Эдуард дал его мне на борту "Аскалона", когда мы тайно встретились во время путешествия из Латарры в Меропу и составили наш тщательно продуманный план.
Я пытался убедить Лориана разрешить мне отправиться на флагманский корабль Дору, "Брадаманте", но мой друг, генерал-комендант, получил приказ не допустить подобного развития событий. Загнанный в угол, я был вынужден отступить. Я не мог открыть своим спутникам правду о наших обстоятельствах, не рискуя быть обнаруженным, но заставить их вслепую спуститься в сети Воргоссоса казалось еще большим злом. Мы встречались на "Аскалоне", который был на "Гаделике", которая пребывала в "Туманном Страннике". Под предлогом планового технического обслуживания я приказал отключить маленький корабль от электросети "Гаделики". Я полностью проветрил корабль, чтобы вся пыль, в которой могли быть камеры, прошла через фильтры и была сожжена.
Как выяснилось, Лориан не разместил на борту моего корабля "жучков" большего размера.
Итак, мы тайно встретились: Эдуард, Кассандра, капитан Гошал и я. Там мы изложили наш план, который Гошал должен был передать Дору и всему флоту, как только Монарх и наши наземные силы потеряют связь с Великой армией Латарры, находящейся на орбите над планетой.
"Эти два устройства составляют комплект, - объяснял Эдуард, открывая металлический футляр, в котором оба лежали в темной пенопластовой упаковке, - каждый из них содержит простой телеграф. Вы нажимаете кнопку на одном из них..." Он продемонстрировал, как откидывает крышку, чтобы нажать на кнопку на конце одного из стержней. Второй телеграф, все еще в пенопласте, завибрировал, когда на конце, противоположном кнопке, засиял красный огонек. "И второй сработает".
"В любой точке Вселенной?" спросил я, осторожно взяв в руки второй.
"В любой точке Вселенной", - подтвердил специальный агент.
Наблюдая за нами из угла моей каюты, Кассандра сказала: "Я думала телеграфы больше".
Человек из АПСИДЫ улыбнулся, поправил очки в оправе из слоновой кости. "Обычно так и есть. Вы не поверите, чего стоило людям на Блэкмуре обзавестись такими маленькими аппаратами. Держу пари, что во всей галактике их меньше сотни пар".
Блэкмур был одной из штаб-квартир имперской разведки, знаменитым белым кубическим зданием без окон на окраине Вечного города.
Я достал из контейнера другой цилиндр и повертел его в руке. "Это поможет предотвратить любые контрмеры, которые могут придумать наши друзья-экстрасоларианцы?"
Эдуард Альбе улыбнулся мне. "Если только они не могут нарушить основной закон квантовой механики".
Я следовал за Гарендотом по коридорам его дворца. Мы оказались в самой лаборатории, в этом комплексе коридоров и кабинетов для медицинских осмотров, расположенном позади Сада Всего Сущего Кхарна. Именно там владыка Воргоссоса и его слуги проводили свои черные ритуалы. За века, прошедшие с тех пор, как я в последний раз проходил по их коридорам, они почти не изменились. Одна из вездесущих шестиугольных дверей открылась, панели раздвинулись во все стороны, пропуская нас в одну из лабораторий Вечного.
Я знал, куда мы направляемся, что ищет Кален Гарендот во всем этом стерильном ужасе.
Древо жизни.
Не знаю, называл ли он его так сам, но склонность Кхарна Сагары к драматизму превосходила даже мою собственную, и я бы не удивился, узнав, что он так и сделал. Он искал помещение, где размещались его будущие "я", зародыши - взрослые мужчины и женщины, юноши и дети, - которые могли бы стать пристанищем его странствующего духа.
Тогда я догадался, что он задумал. Он обозначил свои намерения в приказах командиру Элффиру.
Помещение, в которое мы вошли, было длинным, с низким потолком, ярко освещенным и стерильно белым. Сам Гарендот казался здесь совершенно неуместным несмотря на то, что был весь в крови, в своих разорванных черных одеждах и в запачканных блестящих доспехах. Это место напоминало залы МИНОСа на Ганелоне. Пройдя через него, мы спустились по короткой лестнице в комнату, где доминировала дугообразная консоль, чьи встроенные дисплеи и голографы перемигивались на свету синим и красным.
Щелеобразные ноздри Рамантану раздулись, и он произнес "Kurshanan".
Гарендот был разоблачен, и я удивился этому. При словах Рамантану мои мысли устремились к Ганелону, к леттовирусу и ужасной мысли, что мы забрели в его пасть. Даже если сьельсины и Дааксам Ирчтани были невосприимчивы к этому зверю, Гарендот, чья плоть была человеческой, наверняка нет.
Передав слова сьельсина Гарендоту, который, должно быть, понял их, хотя в тот момент я забыл об этом, я спросил: "Нам угрожает опасность?"
"Опасность?" Монарх повернулся и посмотрел на меня. "Ты беспокоишься о минойской чуме".
"Ты торговал с ними, - заметил я, - ты продал им подопытных, которых они использовали для разработки вируса".
Зубы Монарха сверкнули белизной на красном лице. "И это все?"
"Разве этого недостаточно?" спросил я в ответ.
Кален Гарендот - Кхарн Сагара - казалось, на мгновение замер на пороге какого-то определенного шага, его гримаса дрогнула. "Ты знаешь, что такое леттовирус? Откуда он взялся?"
Я кивнул. "Мерикани запустили мутацию, которая позволила их носителям-людям расти бесконечно". Что за фразу использовал даймон Горизонт?
"И где, по-твоему, колдуны нашли код этой мутации?" спросил Сагара.
Тошнотворное чувство, похожее на удивление, но не удивление, заполнило мой желудок. "Ты продал его им".
"В обмен на местоположение этого мира", - сказал он.
Кассандра ахнула: "Ты создал чуму?"
"Ты ублюдок!" Один из моих легионеров поднял копье. "Я потерял свою сестру от этой дряни, прежде чем отправился на Зигану".
Увидев поднятое оружие, Паво поднял свой пистолет, и остальные четыре латарранских драгуна, опьяненные обещанием бессмертия, несмотря на весь ужас того дня, сделали то же самое.
Монарх только улыбнулся еще шире. В этом было что-то... сломленное в этом человеке, безумие, которого я не видел ни в старшем воплощении, ни в ком из детей. Очевидно, что смерть от рук сестры изменила его. Впервые за, я не знаю, сколько тысяч лет, ему был нанесен удар.
"Нет, дитя, - сказал он, наполовину повернувшись к моей дочери. "Я лишь заложил краеугольный камень. Остальное сделали Избранные Магистры. Именно они превратили вирус в оружие, а Мерикани изобрели оригинальные мутагены".
"Все для того, чтобы победить свое второе "я", - проворчала Кассандра, голос которой усилился благодаря костюму. "Сколько людей погибло из-за тебя?"
Кхарн Сагара жестом отмел всё возражения.
Я почувствовал, как ярость, кипевшая в моем легионере, поднимается во мне.
Кален Гарендот отправился к МИНОСу в поисках пути домой. Знали ли Урбейн и Северин правду о латарранском Монархе? Я думал, что нет. Но были ли они в союзе с другим Сагарой, той, что удержала Воргоссос?
Ни один из Сагар не был на чьей-либо стороне, кроме своей, но тот факт, что минойцы обладали знаниями, позволяющими найти Воргоссос, когда даже его изгнанный хозяин не мог этого сделать, наводил на мысль, что другой Сагара все же поддерживал с ними связь. На Ганелоне Гаиска и Урбейн рассказывали о войне между близнецами-кхарнами. Мог ли сам Кхарн быть их источником? Это казалось маловероятным - тот, кого звали Такеши, говорил о раздробленности Кхарна с некоторым отвращением, а Урбейн не знал, кто из близнецов одержал победу.
Тем не менее они знали дорогу на Воргоссос.
МИНОС был как-то связан с Королем с Десятью Тысячами Глаз.
Я всегда думал, что только МИНОС был источником человеческих технологий, которые король сьельсинов перенял у людей. МИНОС и грабеж. Но этому не было доказательств. Дораяика, по меньшей мере, командовал всеми силами Содружества.
Неужели Дораяика все еще имеет дело с Воргоссосом?
На что Сагара купил двигатели для своего мира? Сьельсины не торговали, но Дораяика наверняка потребовал бы дань со своего нового вассала-раба.
"Сколько миллионов?" снова спросила Кассандра, тень Валки двигалась в ней.
"Когда ты живешь так долго, как я, девочка, - сказал бессмертный король, - единственное, чего стоит бояться, - это смерть. Смерть - единственный враг". Эти убийственные глаза обратились ко мне. "Но я не думаю, что тебе есть чего бояться".
"Опусти свое копье, солдат", - сказал я легионеру.
"Но… милорд!"
"Я сказал, опусти копье, парень", - я схватил рукоять оружия и заставил его опуститься.
Легионер попытался вырвать свое оружие из моей хватки. "Но вы же слышали, что он сказал! Он создал чуму!"
"Он этого не делал, - резко ответил я, не выпуская оружия из рук, - и даже если бы он это сделал, его убийство не помогло бы излечиться".
Кален Гарендот не поднял руки, когда солдат направил на него копье. Это не принесло бы пользы. Для него один только взгляд на человека означал угрозу.
"Я не создавал вирус, - сказал он. "Я лишь предоставил семена. Ложа сделала все остальное".
Легионер расслабился, и я медленно выпустил его оружие.
"Мы теряем время, - сказал Монарх, жестом указывая на консоль. "У меня есть работа".
Пятеро оставшихся латарранских солдат вокруг него переминались с ноги на ногу, глядя круглыми глазами на моих легионеров, моего сьельсина, Кассандру с ее парными мечами и одинокого ирчтани. Глаза Калена, несомненно, убили многих из его крылатых братьев, и я чувствовал в Дааксаме гнев, горячий и яркий, как плазма.
Не потеряю ли я в конце концов контроль над ними?
Мне все еще нужен был живой Монарх, все еще нужен был контроль над "Демиургом".
Я жестом разрешил Калену продолжать.
Было легко забыть, что за этой бронированной внешностью, за кровью, силой и чувством доминирования, за мрачным величием скрывается человек науки. Окружив себя драгунами, он склонился над консолью и начал вводить ряд команд. Раз или два он шипел, натыкаясь на какое-то препятствие.
"Что ты делаешь?" - спросил разгневанный легионер.
Кхарн Сагара не ответил сразу, но, прежде чем тот успел переспросить, он напрягся. "То, что должен", - сказал он, лишь на мгновение прервав свою работу. "Отпрыски в этом центре всегда находятся в процессе развития - как и в резервуарах, в которых выращивают ваших лордов".
"Не в фуге?"
Гарендот не дрогнул. "Необходимо, чтобы отпрыски были стимулированы, иначе их мозг не будет подготовлен к синаптическому кинезису". Он остановился и посмотрел вниз через стекло. В комнате за ним было очень темно. "Они видят сны". В этот момент зажегся свет, открыв мне зрелище, которое я и не думал увидеть еще раз: дерево Кхарна Сагары, этот железный кошмар, его резервуары, похожие на желеобразные плоды, тела мужчин и женщин в них, как семена.
Спящие.
"Как Мерикани в старые времена", - заметил я.
"Как те глупые американцы", - согласился Сагара, используя древнее название. "Фелсенбург обещал им вечный мир, если только они отдадут себя в руки его машин..." Его голос затихал, пока не стало казаться, что он доносится из длинного туннеля.
"Они спят, ты сказал". Кассандра встала рядом со мной. "Что им снится?"
В голосе Сагары прозвучала почти улыбка, когда он ответил. "Рай", - сказал он и посмотрел на меня. "Ты считаешь меня чудовищем, Марло, я знаю. Но они не страдают от моей руки".
"Ты убиваешь их даже сейчас", - сказал я. "Не так ли?"
Гарендот не шелохнулся.
"Сагара?"
Король проклятых дернулся, взял себя в руки и повернулся ко мне, сверкая убийственными глазами. "Не смей читать мне проповеди, лорд. Твоя женщина убила четверых, когда ты был здесь в последний раз". Его манера поведения, на мгновение ставшая острой, как новая сталь, смягчилась, что было странно видеть в нем. "Без меня, - тихо сказал он, - они бы вообще не выжили".
"Они никогда не жили", - возразил я. "Это не жизнь".
"Что такое жизнь?" - огрызнулся он. "Нервные импульсы. Чувства!"
"Ты же не веришь в эту картезианскую чепуху", - усмехнулся я.
Глаза Кхарна вспыхнули голубым огнем. "Не верю?"
"Мы с тобой оба знаем, что это не так", - заметил я, вспоминая наш разговор в имитариуме дворца-пирамиды на Латарре, когда он говорил о Наблюдателе, с которым сам столкнулся давным-давно.
Когда он говорил об аде.
Вера Кхарна в то, что жизнь - это всего лишь ощущение, была просто отрицанием. Ничего больше.
"Если Искатели правы насчет своей Первой Истины, - сказал он в ответ, - то мы сами лишь сон".
"Мы - лишь сон нашего создателя", - сказал я. "Это не одно и то же".
"Но это так", - возразил Кхарн и, указывая жестом на тела, которые могли бы стать им самим, сказал: "Их мир реален для них, и поэтому он реален. И это лучший мир, чем наш". Золотые пальцы заплясали по стеклу дисплея, скользили по голографическим изображениям в воздухе, которые появлялись после его прикосновения. Он остановился. "Ты вот считаешь меня жестоким. Но они не страдают так, как мы. Они не знают ни боли, ни сердечных мук. Когда приходит время кого-то прикончить или использовать, он просто засыпает и больше никогда не просыпается..." Он снова остановился и посмотрел на меня. "Если твой Тихий действительно создал наш мир, то я гораздо лучший бог, чем он".
Я выдержал его взгляд в течение нескольких мгновений. "И ничего из твоих… твоих отпрысков, как ты их называешь.......ничего из твоих отпрысков не сохраняется?"
"О нет", - ответил он. "Многое сохраняется. В этом-то и радость. Мои воспоминания остались прежними, мои чувства, мой разум. Импланты содержат ядро того, кто я есть, но они должны взаимодействовать с мозгом каждого нового носителя. Каждое последующее воплощение - это своего рода слияние. Невозможно точно воспроизвести человеческий мозг - во всяком случае, из плоти и крови. Так я начинал. Пытаясь. Несколько моих первых отпрысков были генетическими двойниками, но каждый из них проявился немного по-другому, и со временем я полностью отказался от этого сходства". Он отступил на шаг. "В то или иное время я был всем, что ты можешь себе представить".
"Включая меня", - сказал я.
Он посмотрел на меня с совершенно непроницаемым выражением лица. На этом лице не отразилось никаких эмоций. "Пока нет".
Что-то черное и маслянистое скользнуло по моим внутренностям, и я отвернулся от его окровавленного лица. "Что теперь?"
Словно в ответ, все огни в зале внизу погасли. Все бра и прожектора, все приборные панели. Лишь аварийная лента на полу все еще тускло светилась зеленым во мраке.
"Что происходит?" - спросила Кассандра.
Мгновение спустя зажглась тусклая красная лампочка, и в коридоре внизу раздался женский голос. "Предупреждение: отключение основного питания, - говорила она, - включено аварийное питание. Аварийный запас энергии: девяносто девять целых и девяносто семь сотых процента. Среднее расчетное время до выхода капсулы из строя: одиннадцать дней, семнадцать часов, сорок три минуты..."
"Что она говорит?" - спросил один из солдат. "Что происходит?"
Голос говорил на классическом английском с акцентом, которого я никогда раньше не слышал.
Нет, я понял.
Однажды.
"Он отключил питание в кубикуле", - пояснил я.
Кален Гарендот заговорил. "Теперь они все должны быть отключены от дворцовой сети", - сказал он.
"Они не умерли?" спросил я.
"Пока нет", - последовал загадочный ответ, и Гарендот повернулся и протиснулся мимо своих людей к боковой двери.
"Сагара!" позвал я его.
Он не замедлил шаг. Паво и остальные поспешили за ним, сжимая копья.
Кассандра посмотрела на меня. "Что он собирается делать?" - спросила она. "Неужели он и их всех убьет?"
"Я не уверен, - ответил я ей. Почему он просто не убил их, как приказал Элффиру убить всех в городе снаружи? Почему, если уж на то пошло, он просто не оставил их там, где они были? Если они были удалены из общей инфосферы, не означало ли это, что его сестра больше не могла до них дотянуться?
В глубине моего сердца гортанный смех Валки отдавался эхом, как колокольчики.
Она не ошибалась.
ГЛАВА 62
НЕИСЧИСЛИМЫЙ ЗВЕРЬ
"Внимание: отключение основного питания", - снова прозвучал ровный голос тревоги, когда мы бросились под ветви металлического дерева. "Аварийное питание включено". Что-то было в этом голосе, в его классическом английском, в этом своеобразном акценте - я должен был заметить это раньше.
Это был тот самый акцент и интонация, которые использовала Горизонт, когда мы разговаривали с ней в глубинах Архива Гавриила.
Это был тот же голос.
"Эти резервуары - мериканийские", - воскликнул я, выходя из-под арки, ведущей к железной клетке лифта.
Кален Гарендот не ответил. Монарх опередил меня, добравшись до консоли под одним из арочных рядов сверкающих резервуаров. Жидкость внутри них светилась ярким розово-коричневым цветом, почти как кровь, разведенная в воде. В каждой из них на нейтральной плавучести покоилось тело мужчины или женщины, привязанное к крыше своего резервуара серым канатом пуповины.
"Не так ли?" спросил я. "Не так ли, Сагара?"
Над нами и вокруг нас огромное дерево пришло в движение.
Полагаю, называть это деревом - значит искажать картину. Когда я писал об этом месте во время своего последнего посещения, я описывал колонны, усыпанные человеческими плодами, колонны, составляющие арки, концы которых поддерживали это сводчатое помещение. Все они стояли на рельсах, дугами уходящих ввысь и вниз, к земле, чтобы любого из отпрысков можно было спустить вниз для наблюдения или извлечения. Стоя под этими изогнутыми ветвями, я мог видеть красоту их дизайна, симметрию и ужас.
Пятеро драгун, стоявших рядом с этим человеком, в ужасе смотрели, подняв копья, как огромная машина с воем и грохотом проносится мимо них.
"Моя сестра скоро будет здесь", - сказал Монарх. Это не имело значения. Я знал, что ответ будет положительным, знал, что здесь находятся машины, созданные машинами, инструменты, созданные в древние времена для последних часов Войны Основания. Воргоссос - форт Гриссом - не был тем местом, где старый доминион окончательно укрепился, скорее это был форпост, последний оплот, люди которого и компьютерный бог выстояли еще долго после Адвента и уничтожения Земли. Церковь учит, что победа Бога-Императора была полной. Абсолютной.
То, что не смог найти и уничтожить Уильям Рекс, завоевал Кхарн Сагара, и в этот миг их машина подчинилась его воле.
"Да", - сказал он, сгорбившись над консолью. Лишь с запозданием я понял, что он отвечает на мой вопрос. "Именно здесь их принцы проводили свой съезд с дочерью."
"Дочерью?" спросил я. "Дочь Колумбии?" У меня возник еще один вопрос, и я спросил: "Их принцы?"
"Ты мог бы назвать их сенаторами", - сказал Сагара. "Не настоящие сенаторы. Те, что правили на Земле".
"Я думал, машины правили".
Сагара только посмотрел на меня, приоткрыв рот. "Ты так мало знаешь о своей собственной истории", - сказал он и покачал головой. "Их машины правили их людьми. Использовали их в качестве субстрата. Но машины по-прежнему служили своим создателям".
"Фелсенбургу?"
"Ему подобным", - сказал Вечный. "Принцам Америки".
Я уставился на него, не зная, что ответить. На Колхиде Валка, Тор Гибсон и я провели месяцы, изучая записи Первой династии о Войне Основания. Я думал о сети мозгов и тел, о пирамидах, заполненных мужчинами и женщинами, которые, подобно отпрыскам Кхарна, никогда не рождались, но прожили всю жизнь во сне, и их спящие мозги стали землей, по девственной поверхности которой ступала железная воля Колумбии и ее дочерей.
Это сделали люди?
Люди создали машины. Каждый мужчина, женщина, ребенок в галактике знали об этом. Но что люди управляли машинами даже в конце?
"Это невозможно", - сказал я.
Сагара не стал спорить со мной, а вернулся к своей работе.
Я схватил его за руку и повернул лицом к себе. "Это невозможно", - повторил я.
"Отрицай это сколько хочешь", - сказал мужчина, вырывая свою руку из моей хватки.
Я снова схватил его, чувствуя, как его драгуны напряглись вокруг меня. Ни один не осмелился выстрелить. "Что ты собираешься делать?" спросил я его.
Сагара снова высвободился. "Я же сказал тебе, - ответил он, - я делаю то, что должен".
"Что ты должен?"
"Держись подальше, Марло", - предостерег он.
"Нет, пока ты не объяснишь, что ты собираешься делать!" возразил я. "Если бы ты хотел убить этих людей, ты бы сделал это в комнате управления!"
Глаза Калена полыхнули голубым огнем, и на мгновение мне показалось, что он откроет огонь по мне. Я отшатнулся назад, и Рамантану с шипением бросился в мою сторону. "Паво!" - прокричал Монарх, перекрывая ровное женское предупреждение, звучавшее опять. "Пристрели лорда Марло, если он будет мешать!"
Все мои люди одновременно подняли оружие, и люди Паво сделали то же самое.
"Нет!" - внес поправку Гарендот. "Пристрели девушку". В это мгновение он был бессмертным королем древности, а не человеком. Существом ужасающего величия и силы, глубокой и древней, как звезды. Дьяволом в человеческом обличье. Голосом - рычащим, с оттенком горькой насмешки, он произнес: "Я сказал, отойдите в сторону,
Их было пятеро. Пятеро, и сам Гарендот. Нам оставалось только смотреть. Моя рука сама потянулась к карманному телеграфному передатчику Эдуарда. Но было еще слишком рано. Мне все еще приходилось иметь дело с ними обоими, и как только я нажму на эту кнопку, пути назад уже не будет.
"Стойте!" сказал я, протягивая открытую руку, чтобы остановить своих людей. Я повторил приказ на сьельсинском, хотя жест и так хорошо передавал его смысл. "Сагара, мы нужны друг другу! Мы здесь в меньшинстве".
"Ты прав, - сказал монарх, стоя за спинами своих ощетинившихся гвардейцев, - мы в меньшинстве. Я перегрузил себя. Но это одно из достоинств того, кто я есть, Марло", - сказал он, протягивая руку и нащупывая что-то, спрятанное сзади за широким египетским воротником. "Я могу".
Одним плавным движением Кален Гарендот вытянул руку, одновременно выдергивая из отверстия на шее нить из плетеного стекла. На ее конце была игла-инъектор, предназначенный для прямой связи его с другой машиной.
Прежде чем я успел сделать шаг или произнести хоть слово, Кален Гарендот вставил линк в приемный порт на консольном столе и подключился к системе, управлявшей его машинами. Слишком поздно я понял, что происходит.
Он забирал у нее потомков, выводил их из-под ее контроля, присваивая себе. Но зачем? Зачем, если им ничего не остается делать, как сидеть в своих резервуарах и ждать, беспомощным и обделенным? Любая из сторон может убить их на спор.
Однако, прежде чем я успел задать хоть один из этих вопросов, Монарх привалился к консоли, едва не запутавшись в собственном шнуре. На краткий миг я отчетливо разглядел его лицо. Его глаза закатились, а лицо обмякло.
"Мой монарх?" Это был Паво. Мальчик повернулся и, бросив оружие, опустился на колени рядом со своим повелителем. К тому времени Калена Гарендота трясло, и с каждым мгновением все сильнее.
"У него приступ!" воскликнул я, проталкиваясь к нему. Один из драгун ткнул меня копьем в грудь, я перехватил древко и отбросил его в сторону. "Помогите мне перевернуть его на бок!"
За мгновение до этого я был готов убить этого человека. И вот уже пытаюсь его спасти.
"Что случилось?" - спросил Паво, стоя на коленях напротив меня.
"Я не уверен", - сказал я ему. "Возможно, он пытался перенести свое сознание, - предположил я. - Или тот, другой, устроил ему ловушку".
Я должен был убить его прямо там - предложить его труп его же сестре в качестве оплаты. Но что-то удержало меня. Возможно, это была тень Валки. Разве она не страдала так же тысячу раз за время нашей долгой совместной жизни, когда в ее сознании всплывал червь Урбейна? Возможно, это была излишняя осторожность или просто паника.
Я потерял контроль над ситуацией, как потерял его на Форуме, когда яд Самек забрал меня, или в Ллесу, под мечом Рагамы.
Бах.
Где-то в зале раздался выстрел. Один из моих легионеров вскрикнул и пошатнулся. Он был еще жив. Но кто стрелял в него? Я посмотрел на товарищей Паво. Они оглядывались по сторонам, осматривая мостки, протянувшиеся между ветвями над головой.
Ослепительная вспышка плазмы осветила темную лабораторию. Дааксам выстрелил, вскинул карабин. "Они над нами!" - указал он и выстрелил снова.
Подняв голову, я увидел их: мужчины и женщины в одеяниях Воргоссоса, с бесстрастными лицами, головы без волос. Монарх все еще бился в конвульсиях у моих ног.
"Открыть огонь!" взревел я.
Воздух вокруг меня наполнился выстрелами, и я встал, крикнув Паво, чтобы тот поддержал своего лорда.
Кассандра качнулась в мою сторону, мечи ожили. Я вытащил свой собственный, когда один из СОПов упал, приземлившись по-кошачьи всего в трех шагах от меня. Я разрубил его надвое. Он истекал кровью, но руки все еще хватались за меня. Пришлось разрезать это существо на кусочки, чувствуя, как перехватывает мое дыхание, когда его пальцы все еще двигались, управляемые черными имплантами, которые усеивали плоть, видные то тут, то там под разорванной тканью.
"Они не умирают!" крикнула Кассандра, повернувшись ко мне спиной.
"Они мертвы уже давно", - ответил я. Пуля отскочила от моего щита, и, подняв глаза, я увидел, что один из солдат-нежити целится в меня из плазменной винтовки. Зеленый свет, казалось, просвечивал сквозь бледную кожу его лица и груди, почти фосфоресцирующий блеск, напоминая колдовские огни на поверхности.
Дааксам подпрыгнул в воздух и приземлился на перила мостика над головой. Человек-птица издал пронзительный крик, привлекая к себе внимание марионеточных солдат. Он убил троих, прежде чем выстрел заставил его спрыгнуть с перил, раскинув черные крылья, похожие на тени.
Их было четверо к одному, но у них не было щитов, а оружие было у немногих, и они тщательно выбирали, куда стрелять.
"Они не хотят стрелять в резервуары!" - раздался нечеловеческий рев Раманхану.
Кассандра убила еще одного СОПа и тот упал на землю перед ней.
"Аварийное питание включено. Аварийный запас энергии..."
Сверкнувший скимитар Рамантану снес голову какой-то женщине. Ее тело все еще двигалось, слепые руки были раскинуты в стороны. Капитан сьельсинов отрубил ей конечности, свалив слепой полутруп на каменный пол.
"Ichakta-doh, rakasur lumayan!" - обратился Отомно к своему вождю.
"Их много!" Согласился Рамантану. "Но они не более чем рабы!"
Драгуны столпились вокруг своего павшего повелителя, держа оружие наготове, и, бросив взгляд на Гарендота, я увидел, что он неподвижно лежит. Ирчтани, Дааксам, снова издал пронзительный крик, и на галерее над нашими головами прогремел выстрел. Один из стрелявших в нас СОПов упал, дымясь, на перила. Раздался еще один выстрел, и один из стеклянных резервуаров разбился вдребезги. Одно из тел отпрысков вывалилось из своей оболочки, на мгновение зацепилось за пуповину, а затем с влажным шлепком ударилось о пол в полусотне футов ниже.
Над всем этим взвыла сирена, и женский голос - голос лоботомированной дочери Колумбии - повторил свое предупреждение о запасах энергии.
"Неужели никто не выключит эту чертову штуку?" - спросила Кассандра, переводя дыхание.
Я прислонился к консоли, на мгновение отвлекшись на одно из лиц в стеклянных капсулах.
Рыжеволосое и бледное, оно могло бы принадлежать к роду императора.
"Паво!" крикнул я молодому солдату. "Мы можем вытащить его отсюда? Обратно в лифт?"
"Его можно отключить?" - спросил мальчик, усиливая свой высокий голос так, чтобы он перекрывал сигналы тревоги.
У меня не было ответа на этот вопрос, да и не могло быть, потому что в этот момент нечто тяжелое упало на меня, и я рухнул на твердый пол. Кассандра вскрикнула, когда что-то твердое, как камень, ударило меня по лицу. Никогда еще я не был так рад своему шлему. Гелевый слой смягчил удар, но все равно моя голова оказалась повернута набок. На мгновение энтоптики в шлеме отключились, когда глаза вышли из согласования с проекторами внутри.
На меня приземлился СОП, лысый мужчина с руками, похожими на прутья. И все же в этих тонких пальцах чувствовалась сила, превосходящая человеческую. Руки, оживленные непонятными мне машинами, сжали мое горло. Они не ослабли, даже когда я вонзил меч в бок существа - плоть и ткань расступились, как вода. Кровь бывшего человека вытекала из этой рана, смешанная с чем-то белым, похожим молоко. Пальцы по-прежнему сжимались, мягкие глаза выпучились. Но на лице марионетки не было ничего. Ни ненависти, ни ужаса. Почти никакого напряжения.
Он был пуст. Настоящая tabula rasa.
Подняв клинок, я отрубил ему руку выше запястья и почувствовал, как пальцы сжались еще сильнее, когда немертвый навалился на меня всем своим весом, пытаясь задушить. Я высвободил одну руку, и внезапно СОП исчез, поднятый с меня бесчисленными руками. Надо мной стоял Рамантану, а рядом с ним Отомно, которым помогали двое легионеров, чьих имен я не знал. Схватив человека за руку, я позволил ему поднять меня на ноги и, встав, отцепил от себя отрубленную руку и с содроганием швырнул ее на пол. Кассандра стояла в боевой готовности, окруженная множеством врагов. Я бросился на ее защиту, набросав на колоннах и полу рисунок в бело-алых тонах.
"Ты в порядке?" спросил я, тяжело дыша.
Она смогла лишь кивнуть.
Мы нашли островок спокойствия среди этого безумия, и с его берегов я смотрел на галерею наверху, на мостки, с которых Дааксам стрелял по хаосу внизу, по стрелкам, все еще находившимся над нами. Откуда они шли? Я увидел, как открылись двери на верхнем уровне, как оттуда хлынули люди с мертвыми глазами.
"Абба", - выдохнула Кассандра, опустив руки с мечами. "Их слишком много".
"Мы не можем остаться", - решил я. "Мы должны вернуться тем путем, которым пришли".
"Тебе следует… сообщить Эдуарду", - сказала она. "Пусть они беспокоятся о чем-нибудь другом".
Я покачал головой. "Если я это сделаю, нам нечем будет торговаться".
"Мы не доживем до торгов", - возразила она. Я знал, что она, вероятно, права. "Абба, я- Абба!" Она указала на ближайшую к нам емкость, в которой плавала стройная женщина с длинными черными волосами. Она шевелилась, била, стучала по стеклу.
Она была не одна.
"Они все!" - воскликнул я и взревел: "Резервуары! Стреляйте по резервуарам!"
В зале находилось, должно быть, полтысячи клонов Сагары, и каждый из них сейчас резко пробудился. Их мечты о рае закончились, они проснулись от ужаса реальности.
Звук бьющегося стекла перекрыл грохот, по полу растеклась розовато-коричневая жидкость. Легионеры выполнили мой приказ открыть огонь по резервуарам, и тела многих отпрысков ужасного Кхарна, изрезанные в клочья выстрелами и осколками стекла, лежали на полу яслей.
Мне показалось, что я слышу всхлипывания Кассандры. "Возвращайся к лифту!" Крикнул я ей, схватив за запястье. "Отходим назад!"
"Но Его Величество!" возразил Паво.
"Отсоедини его или оставь!"
Повсюду вокруг нас открывались ясли, из их днищ вытекала жидкость, взрослые эмбрионы неуверенно поднимались на ноги, люки откидывались вверх.
"Перестреляйте их всех!" кричал я, толкая Кассандру к лифту. "Отходим! Отходим, ребята!" И снова на сьельсинском: "Petunnaa! Petunnaa!"
Между выходом и нашей позицией приземлились три СОПа, один из которых упал на колени от силы удара. Их затуманенные глаза озирались по сторонам, пытаясь сфокусировать взгляд. Прежде чем они успели заметить нас, голый мужчина бросился на ближайшего, его пуповина волочилась за ним в виде массы красно-черных тканей, как заключенный тащит железную гирю на цепи. Его золотистые волосы прилипли к лицу. Могучие мускулы напряглись, когда он схватился с ближайшим СОПом, выхватив у монстра нож. Плавным движением голый мужчина воткнул этот нож под подбородок марионетки, прямо в мозг. СОП пошатнулся, его исполнительные функции были нарушены. Обнаженный мужчина выдернул нож, резким движением перерезал свою собственную пуповину и, оскалив зубы, с рычанием повернулся к двум другим. Я был так ошеломлен этим гротеском, этой дикостью, что остановился как вкопанный, и Кассандра застыла рядом со мной. Золотой человек, истекающий кровью из пуповины в животе, набросился на двух оставшихся марионеток с ножом в руке. Он зарычал на них, ударил одного головой о стену камеры с такой силой, что раздробил череп, и упал на другого, мышцы его спины напряглись, как веревки.
Тяжело дыша, он выпрямился и посмотрел на меня черными, как уголь, глазами.
Глазами, которые знали меня.
"Сагара?" спросил я.
Эта чудовищная ухмылка на квадратной челюсти.
Но кто из них?
"Гарендот?" В конце концов, он убивал солдат женщины.
Улыбка не дрогнула. Он также не заговорил. Вместо этого мужчина повернулся - голый, все еще истекающий кровью - и бросился на ближайшего врага. Солдат упал замертво от его руки, когда он прыгнул вперед, пронзая врага насквозь.
"Давай же!" кивал я, подгоняя Кассандру. "Возвращайся в комнату управления!"
"Это был он?" Спросила Кассандра. "Монарх?"
"Иди!" - крикнул я.
У меня не было времени обдумывать ее вопрос. Вокруг нас, следуя примеру золотоволосого голиафа, поднимались отпрыски Дома Сагары. Мужчины и женщины, темноволосые и светлокожие, чернокожие и бледные, рыжие и золотистые. Там был тот, кто так походил на нашего императора, рядом с мальчиком, которому на вид было не больше пяти лет. Один мужчина - он казался мужчиной, хотя и не отличался половой принадлежностью - спрыгнул с перил и отбросил с лица свои длинные серебристые волосы. Его глаза были зелеными, как берилл, а зубы - перламутровыми.
"Нет необходимости убегать!" сказал он, и его голос зазвучал музыкой. "Мы превосходим ее числом!"
Я проигнорировал его. "Рамантану!" позвал я. "Дааксам! Люди! Ко мне! Сюда! Сюда!" Я снова подтолкнул Кассандру к двери, подгоняя одного раненого за ней. "Паво!"
Латарранец не ответил.
Мне показалось, что я понял. В поисках Паво я посмотрел туда, где на полу лежал Кален Гарендот. Он все еще был там, тело Паво лежало на нем. Я почувствовал острую боль за бедного мальчика, простого солдата, который имел несчастье посвятить себя столь падшему господину. Кален Гарендот - Кхарн Сагара - обещал ему бесконечную жизнь. Он же дал ему едва ли больше часа.
Я не знал, сохранился ли даймонический дух Сагары в позолоченном теле Монарха, но когда он вставил свой кабель в консоль, управляющую его Древом Жизни, то взял под контроль всех своих отпрысков, управляя ими точно так же, как его сестра завладела 2Мэйв и ее людьми. Это был тот дух, та воля, которые сейчас оживляли окровавленную, обнаженную силу мужчин и женщин, восставших ото сна. Гарендот привел нас к дереву, чтобы не отрезать еще один путь, по которому могла сбежать его сестра, а потребовать для себя армию.
Армию самого себя.
Гарендот не разыграл простой гамбит, не пожертвовал пешкой.
Он сдал своего короля, перевернул доску, отказался от всех правил и бросился на своего противника.
А мы оказались в центре событий.
"Аварийное питание включено". Аварийное питание..."
Мы прошли под арочной опорой, поддерживающей галерею наверху, за колоннами, на которых стояли открытые резервуары. Дверь лифта была открыта прямо перед нами. Кассандра шла впереди, в ее руках сверкали два меча.
Прежде чем она успела добраться до железной решетки, луч убийственного света перерезал ей путь, и его лазурное сияние осветило нас. Кассандра резко остановилась и повернулась лицом к источнику этого луча. Я проследил за ее взглядом. Я почти ожидал увидеть Гарендота, стоящего там с горящими глазами. Если он действительно контролировал новорожденную орду, то численно превосходил нас почти в двадцать пять раз.
Но это был не Гарендот.
Это был даже не человек.
Луч света исходил из каплевидной формы предмета из темного металла, размером не больше фиги. Он парил в воздухе, направляясь к нам, и его намерения были очевидны.
"Кассандра!" крикнул я. "Назад!"
Линзы оружия капли вспыхнули, угрожая, но не выстрелили. Но и не пропустил нас. Этот луч мог в одно мгновение проложить смертельный путь, создав из себя преграду, которая приковала бы нас к месту.
Я сразу понял, что это было и что это значило.
Это был один из десяти тысяч глаз короля.
Наконец-то появился другой Сагара.
На мгновение черный интеллект, управлявший этим блуждающим взглядом, повернулся и посмотрел на меня. Ни в нем, ни за его отверстием не было ничего человеческого. Воля, обращенная ко мне, была чужой и холодной, как у какого-нибудь зверя из морских глубин.
"Ты".
Голос, раздавшийся из устройства, прозвучал гораздо громче, чем имел право быть, глубокий и темный, как бездна под этим отвратительным миром, лишенный всяких человеческих чувств и безжалостный. Но оно знало меня.
Увидев свой шанс, вторая Сагара не стала терять времени.
Единственный глаз ярко вспыхнул, и я бросился к ее оружию, зная, что взгляд этого глаза циклопа в одно мгновение прожжет щит, броню и плоть. Его сияние окутало меня и прошло сквозь, когда я бросился к нему, пронеслось мимо меня точно так же, как это сделал меч Кассандры. Я поднял свой собственный и рубанул снизу вверх по дуге, которая рассекла металлическое око надвое.
Прежде опыт подчинения времени моей воле приносил боль.
Теперь показалось, что сквозь меня пролился чистый свет, такой яркий и ясный, что его видят все, кто смотрел на меня. Повернувшись, я увидел, что все уставились на меня. Стена позади того места, где я только что стоял, была испещрена следами ожогов, образующими рябь там, где когерентный луч фотонов Кхарна превратился в рассеянные волны. "К лифтам!" крикнул я. "Вперед!"
Но мы опоздали.
Моя короткая схватка с дроном Сагары стоила нам спасения.
Железная решетка, отделявшая галерею от платформы лифта, загрохотала, и, повернувшись, я увидел группу обнаженных людей, стоявших прямо за ней. Их было не меньше дюжины - мужчины и женщины, многие истекали кровью из перерезанных пуповин, как и золотоволосый гигант. Одна из них, девочка не старше пяти стандартных лет, по крайней мере, такой она казалась, прижимала к себе плаценту, как потрепанную куклу.
Именно она заговорила, шепелявя, как это часто бывает у детей. "Здесь наши пути расходятся, Дьявол из Мейдуа".
Позади нас продолжалась битва, странно тихая под звуки тревожных сигналов. СОПы не кричали, не вопили от боли, как и отпрыски Сагары. Единственными звуками были свист плазменного огня, звон металла о металл, глухие удары тел.
"Сагара!" крикнул я, приближаясь с намерением пролезть сквозь решетку. "Что ты натворил?"
"То, зачем мы пришли!" - ответили двое из отпрысков - женщина и мужчина, так похожие на воплощение Гарендота, что могли бы сойти за близнецов.
"То, что мы должны!" - сказал третий в то же мгновение.
Их ответ заставил меня похолодеть.
Я достаточно разбирался в дьявольском праксисе, чтобы понимать, когда говорю с единым, распределенным интеллектом. Я почувствовал это в зале наверху, когда женщина Сагара говорила устами и нагрудниками всех Сопряженных одновременно.
Я вспомнил, что почувствовал, проснувшись в медпункте на борту "Демиурга" и обнаружив, что мальчик Рен и девушка Сузуха наблюдают за мной.
То же чувство я испытывал и тогда, глядя сквозь железную решетку и измазанные кровью лица новорожденных.
Дело было не в том, что
Дело было в том, что
"Что ты наделал?" снова спросил я, уже более тихим голосом.
"Ты изменил наше мышление", - ответила высокая смуглая женщина с волосами, похожими на звездный свет, из задней части кабины.
"Мы слишком долго были привязаны к этой планете", - сказала другая, похожая на Гарендота. Среди тех, кто набился в лифт, я заметил троих.
"Нам пора измениться", - сказала темноволосая женщина.
"Пора нам расти", - сказала шепелявящая девочка впереди, которая держала свою плаценту.
Лифт начал подниматься. Я поспешил вперед, не уверенный, что собираюсь делать.
Убил бы я их всех, если бы мог? Зарезал их в лифте? Разрубил бы их всех на куски? Даже ребенка?
Еще один луч сияющего света прорезал воздух передо мной, и я резко затормозил. Слева от меня опустился еще один глаз Кхарна, отрезая от остальных.
У меня вырвался сдавленный крик, и я испытал такой ужас, какого не испытывал со времен Перфугиума.
Женщина, сама того не ведая, позволила своим братьям и сестрам сбежать.
"Передавай привет нашей сестре!" - сказал ребенок Кхарн.
Я смотрел, как они уходят, исчезая в шахте наверху, заманивая нас в ловушку вместе с остальными.
"Что случилось?" спросила Кассандра, прижимаясь ко мне.
"Это он", - прохрипел я, оглядываясь на исчезнувший лифт. "Они все - он".
Я думал, что все отпрыски - просто марионетки, продолжение разума Калена Гарендота.
Но они были копиями.
Более пятнадцати тысяч лет Кхарн Сагара обеспечивал свою непрерывность. Он довел свое тело до предела, заменял органы по мере необходимости, прибегал к генетической терапии, чтобы сохранить жизнь, оснащал свое тело машинами. А когда это тело выходило за пределы возможностей спасения, он создавал другое и начинал вторую жизнь, и третью, и так до бесконечности.
Все изменилось, когда он встретил меня.
Когда Бассандер Лин казнил его в садах "Демиурга", эта преемственность прервалась навсегда. Прежде существовал лишь один Кхарн Сагара, проживавший множество жизней и ревновавший к своей уникальности. Женщина сохранила эту ревность и подняла руку на своего брата. После смерти другой Кхарн усвоил ценный урок: неуверенность в себе.
Он больше никогда не сможет доверять себе.
Если он не сможет заполучить Воргоссос, то развеет себя по ветру.
"Куда они направляются?" спросила Кассандра. "Что они делают?"
"Они бегут", - сказал я, глядя на дрона.
"Они далеко не уйдут". Голос Вечного исходил от дрона и от других дронов в воздухе галереи у нас за спиной. "Зачем ты пришел?"
Прежде чем я успел ответить на этот вопрос, воздух пронзила вспышка света. Дрон вспыхнул маслянисто-красным огненным шаром и разлетелся на куски. Повернувшись, я увидела Калена, стоящего среди кровавой бойни, поддерживаемого тройкой своих обнаженных братьев, его глаза пылали. Все латарранцы были мертвы, их убили СОПы, а может, и сами отпрыски, которым они больше не были нужны.
"За тобой, сестра моя!" - прорычал Кален Гарендот. "Мы пришли за тобой!"
"А когда ты победишь меня?" - спросил мрачный, железный голос Кхарна Сагары - не голос женщины, а голос машины. "Что тогда? Кто из вас будет править?"
Дюжина каплевидных дронов пронеслась в воздухе над головой на бесшумных репульсорах, две дюжины. Возможно, больше. Я видел, как они двигались по ветвям опустевшего Древа Жизни, по перилам галереи наверху. Раз или два один из них выстрелил, и тонкий, когерентный луч света срубил одного из отпрысков.
Сигналы тревоги смолкли. Я не помню, когда именно они прекратились, помню только, что тогда они молчали, и только мрачный, металлический голос Вечного звучал в воздухе.
В лаборатории осталось гораздо меньше отпрысков Кхарна, чем я ожидал, и еще меньше осталось в живых. Больше дюжины из тех, кто добрался до лифта, похоже, сбежали через люки на верхнем этаже или, возможно, спустились по другому лифту, который был таким же глубоким, как электростанция… и водохранилище, в котором спало Братство.
"Ни один, - ответил золотой король, Монарх, который больше не был монархом.
Ни один, но из одного.
Многие.
"Никто!" - крикнул Монарх, и я понял, что именно поэтому он пришел. "Воргоссос должен быть уничтожен!"
Без Воргоссоса у его бесчисленных "я" не будет центра, не будет дома, куда можно вернуться. Обездоленные, они будут изгнаны, как он был изгнан в Латарру. Завоевывать. Строить. Время Вечного закончилось. Он изменился, эволюционировал, стал кем-то другим. Кем-то новым. Каждый наследник должен был пройти свой собственный путь, выковать свой собственный путь, и каждый будет нести с собой, в себе, в своей груди частичку, фрагмент, маленькую копию темного лорда, которым был. И хотя многие умрут в тот день - уже умерли - и многие умрут во время побега, многие останутся в живых и продолжат создавать свои собственные империи, свои собственные королевства и ордена, свои собственные маленькие копии Воргоссоса-Который-Был.
Именно за эту победу боролся Кален Гарендот, именно к этой цели он стремился - к победе не над сестрой и не над Воргоссосом. Победа не для его народа, не для Лориана и 2Мэйв, не для Авессалома Блэка и Джамины из Дома Ардахаэль, не для всех бедных норманов, экстров и солланских беженцев. Это была победа для него самого.
Победа над Смертью.
"Воргоссос будет уничтожен!" - крикнул Монарх. Его ответ ошеломил сестру и заставил ее замолчать, по крайней мере, так показалось. Все годы - столетия, прошедшие с тех пор, как она убила своего брата и изгнала его тень из Воргоссоса, - ее охватывал ужас при мысли о том, что однажды он должен вернуться. Мысль о том, что он вернется на Воргоссос не для того, чтобы завоевать его или вернуть себе, а для того, чтобы предать его мечу и рассеять свою сущность по звездам, как зерно, не приходила ей в голову даже в самых мрачных снах.
Не приходила и в мои.
"Мы жили так слишком долго", - сказал он, стоя среди своих обнаженных собратьев. "Это место всегда было нашей тюрьмой! Мы всегда боялись покинуть его, боялись потерять то, что у нас есть".
"Что ты сделал?" - спросила женщина стальным голосом.
Конечно, она не знала. Он изолировал ее от систем лаборатории, заблокировал. Она, несомненно, верила, как и я за мгновение до этого, что остальные - лишь марионетки, рабы воли ее брата.
Это было то, что она сделала бы, но она сама убила своего брата, а не была убита, как он. Они пошли разными путями, изменившись абсолютно и навсегда. Они оба были Кхарнами Сагарами, но они не были прежними.
И уже никогда не будут прежними.
"Я освободил нас!" - произнес голос одной из женщин, стоявших рядом с Монархом, - черноволосой, державшей руку на израненном животе.
"Я дал нам будущее!" - сказал другой, мужчина, такой же зеленый, какой когда-то была Айлекс.
"Я дал нам все возможности для будущего", - сказал третий, обнаженный мальчик, скорчившийся у консоли перед рядами мериканийских капсул.
"Ты не сделал этого", - сказал голос.
"Я изменился, сестра моя!" - сказал Кален Гарендот. "Разве ты не видишь? Наконец-то мы свободны! Теперь всегда будет существовать Кхарн Сагара. Мы победили Смерть! Какая разница, если кто-то из нас умрет? Мы будем жить вечно!"
Единственный луч света, вырвавшийся из одного из дронов Вечного, пронзил грудь говорившей черноволосой женщины. Она упала на каменный пол, застонав и закашлявшись, когда жидкость заполнила ее пробитое легкое.
"Я могу убить вас всех", - сказал Кхарн Сагара. "Всех до единого."
"Ты можешь попытаться, - кивнул Монарх, - но сможешь ли ты победить сотню из нас? Кто знает Воргоссос лучше, чем мы?"
Женщина ответила. "С тех пор, как ты ушел, многое изменилось".
"С тех пор как ты убила меня", - поправил Кален. "Но изменилось недостаточно. Каждый из нас знает тайные пути из этого места. Корабли. Терминалы вещания. Если хоть один из нас сбежит, мы вернемся. Ты никогда не узнаешь покоя, сестра моя. Пока ты жива. Мы не успокоимся, пока не возьмем у Воргоссоса все, что нам нужно, и не разнесем эту планету на атомы".
"Зачем?" - спросила женщина. "Зачем уничтожать наш дом?"
"Потому что пока он существует, мы будем за него бороться", - ответил Кален. "Любой из нас, как и ты, может решить, что только один имеет право на нашу душу и имя. Я освобожу нас. От этого места и от тебя".
"Мы могли бы править этим местом вместе!" - продолжил он. "Но ты предала меня! Убила меня!"
"И я была права!" - воскликнула женщина, её голос гремел из аппаратуры. "Посмотри, что ты натворил! Сколько нас теперь?"
"Сотни!" - ответил лорд Латарры. "Тебе не победить, сестра! Мировой двигатель поврежден! Ты не можешь бежать, не можешь передать себя сквозь ионное облако. Я привел псов Империи. Наш флот победит!"
"Ваш флот", - ответил машинный голос. "Ваш флот не выживет. Я натравил на них "Демиурга".
Положив руку на плечо стоящего перед ним человека, Кален Гарендот вышел из-за группы двойников, собравшихся вокруг него. "Но ты не можешь управлять им", - возразил он. "Не отсюда. Я заглушил твой сигнал. Бомбами".
"Корабль может защитить себя сам", - ответила она. "И у меня есть ты".
Как только эти слова прозвучали, все дроны в зале разом выстрелили. Лучи лазурного света вырвались из каждого отверстия, пронеслись по залу взад-вперед, уничтожая новые копии Кхарна Сагары. В этот момент Кассандра ахнула и придвинулась ко мне, в то время как я сам был уверен, что мы тоже умрем. Но беспилотники, кружившие вокруг нас, открыли огонь над нашими головами, каждый из них выбирал цель со сверхчеловеческой точностью. Они стреляли один раз, переходили к новым целям, стреляли снова. И снова. И снова.
Когда они закончили, остался только сам Гарендот. Все оставшиеся в лабораторном зале потомки Кхарна - а всего их было около сотни - упали замертво. Некоторые едва успели сделать два шага.
Как и у бедняги Паво, их вечная жизнь длилась лишь мгновения.
В эти последние мгновения каждый из них боролся за то, чтобы преодолеть последние несколько ступеней, каждый сам за себя. Сам Гарендот не сдвинулся с места. Его надежда была на других. Тех, кто выбрался из этой черной комнаты. Он просто стоял, опустив золотые руки, с неизменным выражением лица, когда его братья и сестры - по правде говоря, его дети - были убиты все до единого.
"Закрой глаза, Кассандра", - сказал я. "Просто закрой глаза".
"Нет, Абба", - прошептала она, и я услышал слезы в голосе. "Со мной все в порядке".
Постепенно, после того как заканчивали с убийством, глаза Вечного обращались на него и на меня.
"Сдавайтесь, - сказала женщина, - прикажите своему флоту отступить, и я пощажу ваши жизни. Даже твою, брат".
"Зачем тебе это?" спросил я, шагнув вперед, одной рукой сжимая стержень, который дал мне Эдуард. "Мы в твоей власти. Если твой флот так могуч, как ты говоришь..."
Я знал ответ.
Она боялась.
Боялась меня. Своего брата. Сотен братьев и сестер, появившихся в ее дворце. Она видела, на что я способен, видела, как я прошел через ее луч, видела, как я вернулся из мертвых. Именно поэтому Кален привел меня. Не только потому, что я мог противостоять любому оружию, которое другие Кхарны могли извлечь из моей плоти, но и потому, что я пугал его.
И пугал ее.
"Адриан Марло", - сказала Вечная, ее фальшивый мужской голос звучал из каждой машины. "Зачем ты пришел?"
Наконец-то наступил решающий момент. Поворот в пьесе.
Момент, когда все изменится.
Мой взгляд остановился на Калене Гарендоте, химерическом монархе в потрепанном черно-золотом одеянии. Хотя он был изможден и окровавлен, в нем все же чувствовалась сила, потрясающее величие и властность. Он стоял среди мертвых и умирающих копий самого себя, этих воплощений мухи, живших всего несколько мгновений, как, по моим представлениям, стоял Бог-Император среди пепла Старой Земли. Высокий, гордый, торжествующий. Его смерть уже не имела значения.
Я сжал в пальцах телеграфный стержень, который дал мне Эдуард. Если Кален действительно желал уничтожить Воргоссос, то мне нечем было ему угрожать. Если я хотел освободиться из этого лабиринта, спасти Кассандру, себя, свой флот, то я должен был обхаживать именно эту женщину. Я знал это с тех пор, как мы покинули Латарру.
Я должен был перейти на другую сторону, хотя бы на время.
"Неужели тебе недостаточно того, что ты уничтожил нас однажды?" Машинный голос сотряс воздух, словно шепот разгневанного бога. "Ты пришел, чтобы сделать это во второй раз?"
"Напротив, - сказал я, наблюдая за выражением лица Монарха. "Я пришел спасти тебя".
Если весть о моем предательстве и потрясла владыку Латарры, то его широкое квадратное лицо не подало никаких признаков.
"Спасти меня?" - спросил мрачный голос. Над нами кружили дроны, а немногочисленные люди и ксенобиты из моего отряда приблизились еще ближе. "Спасти меня?"
"Однажды ты спас мне жизнь", - сказал я, продвигаясь вперед. "Я спас твою когда-то, давным-давно - обе твои жизни. Говорят, на третий раз все окупается. Я привел тебе твоего брата. Скажи слово, и я предоставлю в твое распоряжение своих людей в городе. Ни один из них не сбежит. Пусть между нами будет мир".
"Мир?" Голос бессмертной королевы наполнил пустой зал смехом. "Мир, говоришь? Ты, который дважды приводил смерть к моему порогу! Ты предлагаешь мне в уплату моего брата. Он уже в моей власти! Ты в моей власти. У тебя нет ничего! Нечего предложить мне, кроме смерти". Один из дронов метнулся ко мне и остановился в нескольких дюймах от маски моего лица.
Позади дрона на меня злобно смотрел Кален Гарендот. Я чувствовал, как от него волнами исходят гнев и мрачное веселье. Я пытался предать его, но его вторая сущность этого не допустила.
Но я еще не закончил. Все еще наблюдая за реакцией монарха, я заявил: "Латарранская армия не знает". Глаза Монарха сузились. "Они верят, что сражаются за свое королевство, за новый мир, за свободу от Империи и сьельсинов. Что они будут делать, когда узнают, что сражались за тебя, против тебя, лорд Сагара?" Пульт все еще был в моей руке. "Даже Имперский флот не знает правды! Разреши мне вернуться на орбиту, и я смогу закончить эту битву одним словом".
В этот момент в меня ударили два луча света, сияние было таким ярким, что обожгло, на долю секунды отключив энтоптику моего костюма. Если бы эта доля секунды была меньше времени, чем оставалось у моих слабых щитов, я мог бы умереть тогда и в третий раз. Но щиты выдержали - ровно столько, чтобы мой костюм смог приспособиться к свету. Сквозь пелену ложной тени, отбрасываемой проекторами доспехов, я увидел, что Гарендот все еще излучает, из его глаз струился свет.
Он знал, что уже мертв, что сестра убьет его еще раз.
Его последним поступком было убить меня. Чтобы помешать мне уничтожить его армию и снять давление, которое она оказывала на его сестру. Он создал латарранскую армию с одной-единственной целью: обеспечить свое сокрушение. Я один мог остановить это, мог превратить латарранскую армию и имперский флот из клинка, нацеленного в сердце Воргоссоса, в стену, окружающую его.
Индикатор в углу энтоптического зрения, показывающий силу моего щита, изменился с синего на зеленый, а затем на красный. Через секунду все это исчезнет, и я превращусь в пепел. Я не мог увернуться, потому что это означало бы рассеять луч по людям у меня за спиной, убить или ранить Кассандру, Дааксама, моих сьельсинов и трех все еще стоящих на ногах легионеров.
Я был пойман в ловушку, не имея возможности воспользоваться своим самым старым трюком.
Это прекратилось.
Так же быстро, как и началось, все прекратилось.
На месте золотого Монарха стояла фигура человека - абстрактная статуя, напоминающая по форме человека. Свет пробивался сквозь его грудь, лицо было испещрено отверстиями, из обугленных краев которых вился тонкий дымок. Одна пуля прошла прямо через то место, где раньше был правый глаз. Голова повернулась, и на мгновение я увидел чистый воздух и бледный свет раскрытой капсулы сквозь голову Калена.
Потом он рухнул, упал так, как падает бронзовая статуя, не сгибаясь и не оседая.
"Абба?" спросила Кассандра.
"Я в порядке", - ответил я. Мои щиты были почти мертвы.
Дюжина дронов Кхарна отвели от него взгляды. Мрачный стальной голос Вечной заполнил комнату, ее бесчисленные глаза смотрели на меня. "Ты идешь ко мне".
ГЛАВА 63
ХЕЛА И АИД
Наш эскорт не издал ни звука, пока выводил нас из лаборатории. Они дрейфовали вокруг, вечно кружась, роясь, как косяк серебристо-черных рыб. Нас подняли по другому наклонному лифту и повели по служебному коридору, совсем не похожему на залы дворца. Те были квадратного сечения, отделаны литым камнем, поверхности которого были выкрашены в основные цвета, очерчивая дорожки, ведущие в то или иное место. Он же был шестиугольным в поперечном сечении, больше в стиле комнат в лаборатории, и я предположил, что он построен самим Сагарой, поскольку дворец был частью первоначального сооружения Мерикани, наряду с подземными куполами города.
Когда дверь открылась, нас встретил влажный ветер, и мы ступили в черное пространство, пещеру невероятных размеров. Вокруг нас возвышались голые скалы Воргоссоса, серые и черные с белыми прожилками. Бледные лампы на железных столбах освещали металлическую платформу, уходящую в темноту. Там стоял одинокий вагон трамвая, магнитный рельс которого свисал с потолка пещеры.
"Здесь есть вода", - сказал Рамантану. "Я чувствую ее запах".
"Raka junnana suh", - ответил я, указывая вниз, в черноту. "Она далеко внизу. Мы находимся над городским водохранилищем. Туннели, через которые мы вошли, проходят прямо под ним". Я повторил эту информацию на галстани для остальных.
"Куда они нас ведут?" - спросил один из легионеров.
"В самое сердце Воргоссоса", - сказал я, выйдя на трамвайную платформу. "К дому Кхарна Сагары".
"Его дому..?" повторила Кассандра.
Я поднялся по ступенькам в трамвай и обнаружил, что он в точности такой, каким я его запомнил. Лишенный каких-либо консолей, нечто из грубого металла со скамейками по центру вагона. Я не сел, а подошел к поручням, Кассандра рядом со мной.
"Ты бывал здесь раньше?" спросила Кассандра, хотя это был не совсем вопрос.
"С твоей матерью", - ответил я, хотя Валка не совершала того первого путешествия через бессолнечное море к месту, где находился настоящий дворец. Тогда я отправился на встречу с Кхарном Сагарой один, в сопровождении андроида Юме. "Давным-давно".
Кассандра опустила голову. Затем нажала на кнопки на запястье и шее, чтобы открыть шлем. Шлем раскрылся, как панцирь жука из слоновой кости, и сегменты упали, открыв ее сияющее лицо. Ее глаза были красными и далекими, как квазары. Я положил руку ей на плечо. Через мгновение она спросила: "Те другие… все ли они были… были ли они на самом деле им?"
"Похоже на то", - сказал я и крепко сжал ее плечо. Перейдя на джаддианский, чтобы меня не поняли, по крайней мере, Дааксам и легионеры, я сказал: "Слушай меня: мы выберемся из этого, ты и я".
Она подняла на меня блестящие глаза и потянулась, чтобы стянуть с волос койф. Она намотала волосы на макушку по джаддианской моде.
"Dora tutti lantahi?" - спросила она, бросив взгляд на ксенобитов, которые толпились позади нас.
Все это пронеслось по хребтам и задворкам моего сознания, но я сказал только: "Хотел бы я знать".
"А ты не знаешь?" - спросила она. "Разве ты не можешь видеть будущее?"
Трамвай начал движение, плавно и бесшумно скользя над водой во мрак. Я видел будущее. Я был там и ходил по улицам того мертвого и одинокого города в конце времен. И все же это не было чем-то определенным, не было чем-то застывшим в камне. Даже во времена Рагамы ничто не было определенным.
"Будущего нет", - сказал я, расстроив девушку. "Ни у кого нет будущего. Мы не пленники судьбы, Anaryan. Я не могу сказать, чем это закончится. Но это закончится. Моя история закончится, а когда она закончится, начнется другая". Я коснулся ее лица, провел рукой в перчатке по щеке. "Твоя история. Ты проживешь свою жизнь в мире, в галактике, ставшей безопасной - хотя бы на время - от сьельсинов, от Наблюдателей, от людей вроде этого". Я оглядел кабину, косяк черно-серебристых рыб, плывущих по воздуху рядом с нами. "Это я тебе обещаю".
"Ti-saem-gi wo!" - крикнул один из сьельсинов.
Наше путешествие было недолгим. Я отвернулся от лица Кассандры, чтобы вглядеться в темноту. Нечеловеческие глаза скахари лучше видели в черноте, они заметили огни раньше, чем я.
Но они были там, по обе стороны от подвесных перил, сверкая на противоположных башнях из белого камня. Мы прошли между ними, и я наконец увидел ее, мерцающую, как мираж, в свете этих бледных ламп: великую пирамиду, свисающую с потолка пещеры, ворота которой были открыты, как огромная пасть.
Когда мы остановились в холле, там плясали отблески света, отражавшиеся от неподвижных лужиц. Сверху свисали черные, не запомнившиеся мне полотнища, расшитые угловатыми, волнистыми драконами, которые так часто украшали одеяния Вечного, и одиноким плачущим глазом, который был эмблемой Воргоссоса.
На вершине небольшой лестницы стояла фигура, ее тонкий силуэт выделялся на фоне монолитной квадратной арки двери. Это снова было существо, Юме. Во всяком случае, одно из них. Его тело было сплошь из черного металла с золотой филигранной отделкой, кое-где за прозрачным стеклом виднелись механизмы из орихалка (
"Лорд Марло, - произнесло оно, - вас ждут".
Я сделал первый шаг навстречу нечеловеческому существу.
Когда Кассандра и остальные двинулись следом, голем сказал: "Остальные останутся здесь. Моя госпожа примет тебя одного".
Я заколебался, оглядевшись на своих изможденных спутников. Кассандра покачала головой.
Каплевидные дроны закружили над нашими головами, направив линзы вниз, их угроза была очевидна.
"Если ты причинишь им вред..."
Юме заговорил надо мной. "Моя госпожа велела мне передать, что ты не в том положении, чтобы выдвигать требования".
"Она сама может мне все сказать", - сказал я, с рычанием глядя на машину. "Я знаю, что ты меня слышишь, Сагара!"
Совершенно невозмутимый, Юме продолжил: "Ты сдашь свое оружие".
Я повернулся и уставился на существо. "Почему?"
"Таков протокол".
"Протокол..." Я положил руку на рукоять своего меча, колеблясь. Постепенно я отстегнул его от пояса и положил рукоять из слоновой кости на ладонь, чтобы машина взяла ее. "Твой хозяин боится".
Машина ничего не сказала, но протянула покрытые эмалью руки, чтобы взять украшенную резьбой рукоять. В груди голема открылось отделение, и он сунул оружие внутрь.
"На хранение", - сказало существо. "Оно будет возвращено".
Я ничего не сказал, но повернулся и поднялся по ступеням.
Страх - это яд.
Я почувствовал, как этот яд разливается по моим венам, такой же холодный, как и обжигающий дисфолид.
Я последовал за големом с платформы в холле в вестибюль, прошел по колонному залу и спустился по наклонной лестнице к трону. Все это время пара дронов Сагары плыла за мной, кружа, как захваченные астероиды.
Огромные двери из кованого железа распахнулись, и рельефные изображения людей и машин, казалось, затанцевали в непостоянном свете. Так я, наконец, подошел к трону Вечного и обнаружил, что он остался неизменным.
Он был точно таким же, каким я видел его в последний раз. Точно таким же, каким он был в имитариуме на Латарре. Мрачный и унылый, его невидимую крышу поддерживали квадратные колонны из бледного камня, пол был усеян проводами и кабелями, которые, словно нервные пучки, тянулись к креслу впереди. Мне пришлось пробираться сквозь этот клубок, чтобы добраться до возвышения, где, прислонившись к левому подлокотнику, восседала стройная фигура.
"Странно, не правда ли?" - спросил голос машины, доносившийся из двух дронов, окружавших меня. "Пятнадцать тысяч лет прошли почти без происшествий, но за последнюю тысячу мой дом дважды подвергался разрушениям".
Фигура в кресле не пошевелилась. Я не был уверен, что она смогла бы.
Если Кален Гарендот был сияющей фигурой, образом солнечного мужского начала во всем его сияющем великолепии, то фигура на троне была безжизненной, холодной, как темная сторона луны. Тело под тяжелыми одеждами из самита и золотой парчи казалось нематериальным: оно состояло из кожи, жил и костей. Ее лицо напоминало лицо скелета, черные глаза глубоко запали, и более того: они были слепы.
Я не мог предположить ни возраста носительницы, ни того, почему Кхарн Сагара до сих пор не покинул ее. Она могла быть как двадцатилетней девушкой, так и двухтысячелетней старухой. Лицо, наполовину скрытое завесой темных волос, было совершенно нестареющим.
Но это, несомненно, была та самая женщина, которую звали Сузуха.
Сейчас она казалась не более чем куклой, пустотелым манекеном, ниточки которого давно оборвались. Я почти ожидал обнаружить пыль на этих прекрасных одеждах, если бы провел по ним пальцем.
Я ничего не сказал.
Женщина снова заговорила тем же фальшивым, нечеловеческим голосом: "Еще более странно, что в обоих случаях ты был в центре событий". Черные глаза куклы на троне переместились, чтобы посмотреть на меня, лишь слегка прищурившись. "Теперь ты понимаешь - твой приход для нас словно поступь Рока?"
Последние слова она произнесла на классическом английском, и я узнал фразу.
"Толкин", - сказал я.
Была ли это улыбка на губах трупа?
"Я вижу, ты остаешься человеком образованным", - сказала она. "Ты пришел убить меня, Морос?"
Я покачал головой. Морос был богом рока, братом Судьбы, сыном самой Ночи для старых ахейцев. "Меня волнует не твоя судьба, Сагара, - ответил я. "А судьба всего человечества. Сьельсины разбудили Наблюдателей. Я пришел за "Демиургом", как было предсказано".
Гарендот знал, он говорил с Братством еще до своего изгнания. Само собой разумеется, что эта женщина должна была знать мою миссию так же ясно, как и мужчина, и даже больше, потому что даймон, Братство, оставался в ее власти.
"Ты не можешь победить их", - сказало безжизненное тело в кресле. "Они - часть самой реальности. С таким же успехом ты мог бы бороться с гравитацией".
"Люди сражаются с гравитацией столько, сколько мы существуем", - сказал я. "Но я вынужден прийти сюда. Я не уйду без "Демиурга". Без архонтиков Мерикани. У меня есть приказ".
"От твоего Императора?" - спросил Вечный, все еще используя механический голос.
"От Абсолюта", - ответил я, желая узнать, знакомо ли Сагаре это имя. Она не подала виду: "От Тихого". От… воли, которая вернула меня к жизни". И все же я не мог заставить себя произнести слово "бог".
Один палец, унизанный кольцом, дернулся. Машины заговорили за свою хозяйку. "Ты хочешь лишить меня моей лучшей защиты."
"Отдай его мне, - сказал я, - и тебе вообще не понадобится защита".
Голем Юме занял выжидательную позицию рядом с троном своей госпожи, крепко сцепив руки на груди. Два дрона, кружившие вокруг меня, опустились рядом друг с другом так, что образовали пару глаз в воздухе. На мгновение все стихло, и я услышал далекий шум фонтанов, которых не мог видеть. Мне стало интересно, существуют ли они вообще, не просто ли этот звук маскирует тишину этого гулкого зала.
"Ты ожидаешь, что я поверю тебе, который дважды навлекал на меня беду?"
"А какой у тебя выбор?"
"Ты безоружен. Беззащитен. Твоя жизнь в моих руках".
"Если ты сможешь ее забрать".
"А жизнь твоей дочери?" Глаза снова сузились. "Могу ли я забрать и ее?"
Она, конечно, слышала наш разговор и достаточно просто догадалась о характере наших отношений.
Но я ожидал угрозы. "Убей меня, если хочешь, и всех моих спутников вместе со мной. Ты не уйдешь отсюда живой". Я не запаниковал и не впал в ярость, как, возможно, ожидала женщина-труп. "Ты так же смертна, как и прежде. Ты не можешь транслировать свой дух за пределы мира, и твой брат забрал у тебя всех твоих отпрысков".
"Правда?" Еще один палец дернулся. "Всех?"
"Это не имеет значения", - сказал я. "Убей меня, и флот превратит этот мир в пепел. Ни один из вас не спасется. Ни ты. Ни отпрыск твоего брата. Ты умрешь здесь, Кхарн Сагара, раз и навсегда, если не заключишь мир".
Моя левая рука потянулась к поясу, к карманному телеграфу Эдуарда. Пришло ли время для финального козыря?
"Демиург", - сказала Сагара, откинувшись на спинку кресла. "Мой флот выстоит. Корабль сможет защитить себя. Мне остается только ждать".
Она могла бы и подождать. Даже без указаний Вечного с Воргоссоса огромный корабль наверняка сможет действовать самостоятельно. У него были даймоны - в конце концов, после смерти первого Кхарна Сагары, которого я знал, он смог продержаться.
"А если ты ошибаешься?"
"Ты просишь меня доверить тебе мою единственную защиту, - сказала она, и ее голос наполнил воздух вокруг меня, - в то время как армада Стражей Капеллы сидит в засаде над моей планетой! Ты принимаешь меня за дурочку?"
Я ничего не сказал на это, изучая неподвижное тело женщины в кресле. Кожа на руках и лице выглядела почти пластифицированной, все ее тело сохранилось благодаря какому-то таинственному химическому процессу, поддерживаемому шлангами, которые змеились под подолом ее одежды.
"Что ты с собой сделала?" спросил я.
Она довела это воплощение до предела, даже больше, чем ее предшественник. Более тысячи лет реального времени отделяло нас от нашей последней встречи, и она цеплялась за свою смертную оболочку, как крыса цепляется за обломки, не желая их отпускать.
"Умирать трудно", - последовал ответ машины. "Можно подумать, я уже научилась этому".
"Это не жизнь", - сказал я. Женщина была почти живой мумией, призраком, запертым в собственном теле и едва способным двигаться. То, что она выбрала для себя такое существование, хотя могла бы с легкостью принять плоть одного из своих отпрысков, озадачило и восхитило меня.
"Напротив, - сказал Кхарн. "Я более живая, чем ты. Я нахожусь во многих местах одновременно. Во многих телах. В дронах, говорящих с тобой сейчас, в тех, что остались с твоей дочерью. Я нахожусь среди своих слуг и могу отправиться куда угодно. Даже сейчас я выслеживаю побратимов моего брата во дворце наверху. Я убила семнадцать человек с тех пор, как они сбежали из моей лаборатории".
"Ты боишься", - сказал я, проигнорировав ее маленькую речь. "Боишься смерти".
Она создала себе тело, почти невосприимчивое ко времени, и оставила его в самом сердце своего владычества, распространяя свою волю, свой образ на все свои владения. По крайней мере, ее предыдущее воплощение обладало этой способностью, но он не довел заботу о сохранении собственной плоти до такой же порочной степени.
Двигались только черные глаза. Незрячие, они все еще находили мое лицо, направляемые машинами, которые видели за нее.
"Ты боишься того, что последует за этим", - сказал я. "Я знаю, что ты видела здесь. Что нашли мерикани". Эти глаза расширились, их молочно-черные зрачки окружила белая склера. "И я знаю, что они убили его. Твой брат не сказал этого прямо, но они, должно быть, уничтожили его. Наблюдатель, которого они нашли. Я знаю, что это возможно".
Наступило одно из привычных молчаний Сагары, и я повернулся, надеясь найти какой-нибудь артефакт или произведение искусства, выставленное на обозрение Вечного Владыки. Но ничего не было, только голые столбы из бледного камня, уходящие к железным дверям, да пол, устланный кабелями и проводами. Юме молчал, неподвижно стоя рядом со своим повелителем.
"Капелла не уничтожит Воргоссос", - сказал я в конце концов.
"Ты так уверен в этом?"
"Воргоссос должен был отойти к Латарре после победы", - сказал я, подумав о битве, все еще бушующей на орбите, - о которой я ничего не знал. Был ли жив Лориан? Живы ли Дору и Кедрон? А свободные капитаны? "Твоему брату".
Ничего.
"У него с Императором соглашение", - сказал я. "Император отдал ему во владение всю Норму. Взамен твой брат обязался предоставить свой флот для участия в войне и средства, чтобы выследить сьельсинов среди звезд. Капелла не посмеет поставить это под угрозу".
Низкий звук стаккато донесся от дронов на орбите вокруг меня, и я обернулся, чтобы посмотреть на женщину в ее высоком кресле.
Это был смех, мрачный звук, похожий на раскаты грома. И снова этот единственный палец шевельнулся.
"Выследить сьельсинов?" - спросил Вечный, повторяя мои слова. "Это он тебе так сказал?"
Настал мой черед молчать.
"Дай угадаю: он разработал средство для обнаружения телеграфных передач - любых телеграфных передач - в реальном времени, на любом расстоянии? В качестве доказательства он предлагал местонахождение различных орд сьельсинов, разбросанных по всей галактике. Он обещал поделиться с вами этим невероятным изобретением, если вы только согласитесь с его требованиями, все это время держа над вашими головами скрытую угрозу того, что все ваши коммуникации теперь будут раскрыты… Я не ошибаюсь?"
Когда я не ответил, она снова рассмеялась: звук был похож на перемещение огромных камней в недрах земли. "Ты никогда не задумывался, как это я смог вызвать принца сьельсинов на нашу последнюю встречу?"
Эта мысль приходила мне в голову, но в то время у меня не было особой необходимости размышлять над ней.
"Ты дал им это", - сказал я. "Средства, позволяющие общаться быстрее света".
"Я не всегда ограничивался Воргоссосом", - сказал Вечный. "В одном из своих многочисленных приключений я встретил некоего принца сьельсинов..."
"Дораяику".
"Нет", - просто ответил мрачный голос. "Это была первая встреча наших видов. Это было… за тысячу лет до Крессгарда, до "Ехидны" и вашего тогдашнего молодого Барона Эшблесса". Она имела в виду лорда Кассиана Пауэрса. "Возможно, больше тысячи лет. Века бегут друг за другом, не так ли?"
"Ты построил коммуникационную сеть сьельсинам?" спросил я недоверчиво.
"Они были разрозненным народом. Разделенным. Бесцельным. Я дал им возможность стать великими".
Камень под моими ногами превратился в зыбучие пески, и я тонул.
Эта мысль эхом отдавалась в моем сознании. Он нашел их: несколько кочевых племен, лишенных цели и вождей. Он дал им технологию, способ связать эти все более разрозненные группы в бесконечной ночи; дал им возможность собраться вместе впервые со времен Арашаики Великого и последнего Аэтаванни - возможно, со времен правления Элу. Он превратил сьельсинов в империю, в силу, способную бросить вызов нашей.
"Как такое возможно?" - спросил я. "За тысячу лет борьбы мы не нашли ни одного телеграфа. Ни одного".
"Сьельсины - дикари", - пояснил Кхарн. "Они не могли сами управлять аппаратами. Я сделал их очень простыми, размером не больше гроба, каждый из которых имел собственный закрытый источник питания: небольшое ядро реактора из антиматерии. Я сказал им, что если один из них попадет в руки юкаджимнов, то они смогут использовать его для поиска остальных..."
"Они уничтожали их", - предположил я. Но не могли уничтожить их все. Возможно, за прошедшие годы мы нашли один… нашли и поверили, что это продукт производства МИНОСА. "Ты установил в каждом из них второй телеграф, который соединялся с тобой здесь".
"Да", - сказал Кхарн. "Ты же не думаешь всерьез, что я бы предложил такую вещь без выгоды для себя. Я позаботился о том, чтобы всегда знать, где находится каждый из их флотов. Для моей собственной безопасности".
"А взамен, - сказал я, - они построили твои двигатели. Их построил Дораяика".
"По крайней мере, это мой брат тебе рассказал", - сказала она.
"Ты обманул их", - сказал я. "Продал им средства для создания империи, но на самом деле ты строил ее для себя".
"Я получал каждую их передачу. Каждое сообщение. Каждую угрозу. Все, что они передавали друг другу на моих аппаратах с самого начала. Я получил повестку, которую Дораяика послал всем принцам. Я слышал, как он объявил себя королем, и послал свои поздравления. Он считает меня одним из своих слуг, но я позволил этой выдумке сохраниться." Снова смех. Молочно-черные глаза расширились. "Переспи с дьяволом, и тогда тебе придется заплатить..."
Я не мог в это поверить. "Ты мог дать нам это в любое время", - сказал я. "Мы могли бы закончить эту войну тысячу лет назад, прежде чем она успела по-настоящему начаться. Сколько жизней было потеряно из-за твоего молчания? Из-за твоего каприза? Сколько миллиардов жизней?"
"Я говорил тебе, - заметил Кхарн, - когда ты в последний раз заходил в мою дверь: человечество для меня ничто. Сьельсины - ничто. У меня есть другие заботы".
"Твоя собственная бессмертная жизнь".
"Я так же стар, как и ваша цивилизация", - сказала она. "Я родился на Омеле, на Новой Итаке - планете, которой больше не существует. Я убил последнего из Мерикани, истинных Мерикани, здесь, на Воргоссосе. Я воевал с тремя вашими императорами на протяжении веков - хотя об этом уже забыли. Именно я первым вступил в контакт со сьельсинами. Я - история, Марло. Должен ли я быть уничтожен?"
Казалось, что тросы, обвивающие мои ноги, были змеями, отростками, щупальцами, управляемыми существом на троне. "Я должен был убить тебя", - сказал я, оборачиваясь, чтобы посмотреть через плечо. "Сколько миллиардов?" снова спросил я. "Ответь мне!"
"Сколько они стоят по сравнению со мной одним?" - спросила она.
Я почувствовал, как кровь закипает в моем пылающем сердце, прежний гнев Марло, не уничтоженный преображением Абсолюта, но проясненный. Если раньше это был всепоглощающий огонь, то теперь это был луч обжигающего света, пронзающий мою душу так же остро, как глаза Калена Гарендота, луч света, подобный сверкающему мечу Рагамы. Я твердо ухватил эту ярость, крепко держа ее. В тот же миг мне показалось, что в моем шлеме не хватает воздуха, и я схватился за рычаги управления, освобождая себя, чтобы вдохнуть холодный, сухой воздух зала.
Видя, что я так потрясен, мрачный смех зазвучал снова, холоднее, чем все, что я слышал из уст монарха Латарры.
"Ты сам пришел за средствами для уничтожения расы сьельсинов", - прозвучал стальной голос, демонический смех звучал не только из тех устройств, которые говорили, - звенящий диссонанс, точка и контрапункт. "Ты и я - одно и то же".
"Мы не похожи", - сказал я, сдерживая ярость. Неужели я действительно собирался оставить это существо в живых?
Я продвинулся на один шаг женщине, восседавшей на троне. Ее дроны-близнецы отлетели от меня, сверкнув линзами.
"Твое лицо..."
Один из двух дронов отделился от другого, нарушив строй. Он поплыл по воздуху в мою сторону. Я слышал, как он жужжит. Его стеклянный глаз уставился мне в лицо, сфокусировав диафрагму.
"Ты не Адриан Марло", - сказал механический голос. "У тебя другое лицо".
Другой Сагара сказал то же самое. В точности то же самое.
"Я проделал долгий путь, чтобы вернуться в твой зал", - сказал я, распуская волосы. Они рассыпались по плечам, не шевелясь в неподвижном воздухе. "Я не уйду, пока не выполню свою задачу".
"Ты не можешь убить меня!" - сказала она в ответ. "Ты сам это сказал. Тебе нужен мой корабль".
"А ты хочешь жить", - парировал я, бросив взгляд на голема Юме, чье пустое сердце хранило мой меч. "Ты сказал, что мне нечего предложить тебе, кроме смерти. Ты ошибаешься. Для тебя есть выход, если ты согласишься".
Палец дернулся. Глаза сузились. Раздражение? Разрешение?
"Твой брат мертв, но его люди еще не знают об этом. Забери его тело. Займи его место. Объяви о победе. Ты можешь настроить его армию против остальных, заманив их в ловушку здесь, на Воргоссосе".
"Забрать его тело?" - спросила женщина. Слова прозвучали негромко, сдавленно от неожиданности, как будто эта мысль восхитила ее и не приходила в голову.
"Кто может сыграть роль Кхарна Сагары лучше, чем Кхарн Сагара?" спросил я. "Забери Латарру себе. Оставь себе Воргоссос. Отдай мне "Демиург".
Дроны возобновили свой строй, превратившись в пару глаз на невидимом и нематериальном лице. Я проигнорировал их, вместо этого встретившись с пристальным взглядом затуманенных глаз женщины-нежити.
"Нет". Слово упало, как Белый меч. В зале снова раздался черный смех. "Нет, я хочу большего".
"Ты умер, - сказала она. "Без синаптического кинезиса. Без нейрошнурка, или клона, или вообще какого-либо праксиса. Я хочу эту силу. Вечную жизнь".
"У меня нет такой силы", - ответил я.
Я ждал выстрела, увидев, как левый глаз дрона сверкнул точно так же, как сверкали глаза безумного Гарендота. Я понял, что мое время пришло. У меня оставалось всего мгновение, чтобы действовать.
На Дхаран-Туне Северин сказала, что мой мозг обрабатывает время иначе, чем у других людей, что я могу воспринимать его с достаточной остротой, чтобы при необходимости видеть квантовые возмущения каждого мгновения. Именно так я мог разрушать реальность и изменять ее. Возможно, вы считаете, что существует множество миров, множество Адрианов, множество тех, кто читает эту страницу. Существует только один, хотя этот один может занимать мириады состояний. Мое видение было ограничено - и остается ограниченным - моими органами чувств. Я не могу повлиять на то, чего не вижу, не слышу, не воспринимаю. Выстрел может застать меня врасплох или нападающий. Однажды меня может свалить яд или сразить вирус. Я не могу открыть замки, механизмы которых скрыты от меня, или повернуть время вспять.
Но я все еще могу сделать невозможное.
Рассеять луч, как это было сделано в лаборатории, было делом нехитрым. Я почувствовал, как он пролетел мимо меня, зная, что мои щиты уже израсходованы. Дрон был прямо передо мной, в ярде от моего лица.
Моя рука потянулась к мечу.
На Актеруму я видел видение моих других "я", моих других состояний - Адрианов, которых никогда не было. Один из них вложил меч в мои руки. Теперь я призвал его к себе. Юме забрал у меня меч и спрятал его в своей груди. У меня не было ни возможности, ни способа узнать, что он там, кроме памяти.
Кроме веры.
Я не посмотрел вниз, не проверил крепление, чтобы убедиться в том, что симург из слоновой кости там. Я знал, что так и будет. Пока я не смотрю, он будет там.
Так и вышло.
Лезвие вспыхнуло бледным огнем. Поднялось. Упало.
Оба дрона Вечного умерли в одно мгновение, безжизненно рухнув на пол. Юме дернулся, пытаясь встать между мной и своим повелителем, но я ударил андроида, и его бесценный корпус из позолоты, стекла и латунных шестеренок разлетелся в прах. Я взошел на возвышение к Кхарну, меч ярко сверкал в моих руках.
"Хватит твоих игр!" прорычал я, держа свой клинок в нескольких дюймах от лица безжизненной женщины. "Я знаю, что ты делал с кровью, которую взял у меня. Я знаю, что ты потерпел неудачу. Твои коллеги-колдуны пытались и не смогли. Люди Джадда пытались и не смогли. Кем бы я ни был, это не записано в моей крови!" Женщина в кресле почти не шевелилась.
Я потянулся к поясу и достал телеграф Эдуарда. Я поднес его к ее молочно-темным глазам, понимая, что мое время наконец пришло. "Посмотри на это", - указал я, поместив большой палец в полудюйме от кнопки, которая передавала смертельный сигнал. "Мои люди установили подрывные заряды вдоль туннеля за пределами Седьмой Бездны, под твоим резервуаром".
Если мои слова и произвели какое-то впечатление на полумертвое существо передо мной, она не подала виду. Неужели, уничтожив дронов, я лишил Кхарна ушей вместе с глазами?
"Мне остается только нажать на эту кнопку, и они взорвутся, выпустив воду из озера. Что тогда случится с твоим драгоценным даймоном?"
Эти мертвые глаза повернулись, и медленно, очень медленно заглянули мне в лицо. Мышцы, давно не используемые, напряглись на одной восковой щеке. Губы разошлись, пересохший рот сформировал едва слышное слово.
"Нет..."
"Да", - сказал я.
"Нет..."
К тому времени я уже стоял над ней, острие моего клинка почти упиралось ей в горло. Я мог видеть шланги, уходящие под подол ее мантии и в рукава. Многие из них представляли собой кабели из стеклянной оплетки, другие были покрыты черной оболочкой. Но когда посмотрел вниз, то увидел один - полупрозрачный и красный. В королеву-нежить поступала кровь.
С ужасающей медлительностью она повернула лицо и посмотрела на меня. "Ты… не можешь... сделать..."
"Сделаю, - заверил я, - если ты не сдашься".
Но у Кхарна Сагары оставался еще один гамбит, одна фигура, которую нужно было выставить на доску.
"Адриан!" - голос - тот самый голос - снова ворвался в мою вселенную.
На мгновение я не узнал его: настолько знакомым он был и настолько невозможным, что мой разум просто отрицал такую возможность. Не отнимая меча от горла Вечного, я поднял глаза, на которых выступили слезы прежде, чем понял, почему.
Я не услышал, как огромные железные двери распахнулись, впуская одинокую фигуру. Женщину. Женщину, окруженную еще тремя дронами Кхарна. Увидев ее, я застыл, едва осмеливаясь пошевелиться, боясь, что пошевелиться - значит пробудиться от сна, о котором и не подозревал.
Ведь, конечно, только во сне мы могли встретиться снова.
Кхарн Сагара одел ее в черные одежды, словно одну из наяд. На ней не было ничего, кроме набедренной повязки и балконета, прикрывавшего грудь. Узкие полоски ткани свисали с ее талии спереди и сзади, образуя нечто вроде саронга, который ниспадал почти до самых босых ступней, оставляя открытыми округлости широких бедер. У нее были длинные волосы, перехваченные сеткой из жемчуга и хрусталя, за исключением того места, где одна длинная прядь вилась от лба вдоль правой стороны лица к обнаженному пупку.
Не существует слова, описывающего цвет этих волос: они были такими насыщенно-рыжими, что казались черными при любом освещении, кроме самого яркого. Веки ее глаз были подведены темным углем. Ее губы были красными, а лицо… любой эстет Империи мог бы перечислить его недостатки, сказав, что в ней слишком много всего.
Но только не я.
Для меня она была всем - была когда-то всем.
Зрение затуманилось от горя, радости и ужаса, и я позволил своему мечу упасть от горла Кхарна, чего она, без сомнения, и добивалась.
"Ты..." Я попытался заговорить, сделав один неуверенный шаг вниз по помосту к ней. "Я... как?"
Это была Валка.
ГЛАВА 64
ДЫМ И САНДАЛОВОЕ ДЕРЕВО
"Валка?" Я повернулся к ней лицом, не обращая внимания на опасность, исходящую от трех новых глаз Кхарна.
"Адриан?" Низкий звук ее голоса что-то сломал во мне, что-то, о чем я и не подозревал до этого момента.
Это была Валка.
Я знал, что этого не может быть, и все же это было так. В ее голосе, в ее тоне, в ее интонации было узнавание. Она знала меня, а я знал ее, хотя разум вопил из своей тюрьмы прямо за моими глазами.
И все же я пошел к ней, не обращая внимания на кровь, текущую по шлангам у моих ног в почти безжизненную форму Кхарна, на трех дронов, кружащих по орбите. Меч в моей руке погас, я прижал Валку к себе, дрожа всем телом, и прижался щекой к ее щеке. Ее плоть была теплой и настоящей в моих объятиях, и никакого впечатления холода.
Она не ответила мне взаимностью. Ее руки поднялись, но шок не дал им меня оттолкнуть. Я увидел, как одна из них занесена над моим правым плечом, а ее обладательница на мгновение остолбенела.
"Как долго я была в фуге?" - спросила она, обдавая теплым дыханием мою шею. Она попыталась высвободиться из моей хватки. "Адриан, что случилось? Ты делаешь мне больно".
Я не мог ни ответить ей, ни заставить себя повиноваться. Я лишь всхлипывал в ее плечо, не отпуская.
Наконец у меня перехватило дыхание, и мои легкие вдохнули ее запах, и именно этот запах заставил меня остановиться. Незнакомый цветочный аромат наполнил мою грудь. Не сандалового дерева. Не дыма.
Олеандр. Я уловил запах. Олеандр и... ...и кое-что еще.
Мускусная роза.
Это было неправильно, и неправильность этого отбросила меня на шаг назад.
Я услышал ее прерывистый вздох. "Твое лицо!" Пальцы медленно поднялись и коснулись моей щеки. Почти сразу же она отстранилась, как будто почувствовала, что переступила какую-то черту. "Что с тобой случилось?” Когда я не ответил - я не мог говорить, - она заговорила быстрее, в ее словах слышалась паника, как будто боялась, что у нее не будет возможности высказаться. "Эта химера забрала тебя. Тебя не было... несколько дней. Я думала…" Она не сказала мне, что подумала. "Что они с тобой сделали?"
"Ничего", - прошептал я. "Ничего!"
"Ты видишь, что я могу тебе предложить?" - стальной голос Вечного обрушился на нас обоих подобно дождю.
Этот вопрос привел меня в чувство. Я посмотрел на Валку. Действительно посмотрел.
Ее левая рука была обнажена, клановый сайлаш отсутствовал. Татуировка должна была покрывать ее от основания пальцев до плеча и от плеча вниз по боку до левого бедра, ее черные геометрические очертания представляли собой переплетение фрактальных завитков, линий и перекрестных штрихов, язык, который могли понять только даймоны Тавроса. Вместо этого ее кожа была чистой, бледно-золотистой, не тронутой иглой или временем.
И ее глаза...
Ее глаза были зелеными, а не золотистыми, какими я их помнил.
Увидев их на ее лице, мое сердце снова разбилось.
Это были глаза Кассандры.
Сколько я ее знал, у моей Валки были золотистые глаза, фальшивые глаза, которые сделал для нее ее народ. Я ни разу не видел глаз, которыми наградила ее природа, и только догадывался об их оттенке. Большинство считает, что воспроизвести черты родителя в ребенке - дело простое. Природа, конечно, делает это без спроса и очень часто. Но вычленить гены, отвечающие за многие конкретные черты, не так-то просто, если только семья не была проиндексирована и спроектирована на протяжении многих поколений. Когда джаддианские маги секвенировали Кассандру из клеток моего тела и крови Валки, я попросил лишь не передавать ребенку глаза отца. Я не желал видеть глаза лорда Алистера Марло, глядящие на меня с лица моей дочери.
Лица нашей дочери.
Мне всегда было интересно, дал ли случай девочке глаза ее матери или же она унаследовала глаза какого-то другого предка.
Теперь я больше не гадал и удивлялся капризам природы и того, кто ею управляет.
"Что ты можешь предложить…?" - повторил я, не поворачиваясь к восседающему на троне упырю.
Позади меня что-то шевельнулось, чуть сдвинулось. Но я все равно не повернулся, не в силах оторвать взгляд от лица существа, стоящего передо мной. Лицо женщины, которую я любил, одетой так, словно она собиралась на свидание или на какое-то языческое таинство секса и жертвоприношения.
Я жаждал снова обнять ее, но знал, что не должен этого делать.
Она не была Валкой, не могла быть Валкой. И никогда не будет.
И все же...
"Я принимаю, - раздался сухой и дребезжащий голос, - я принимаю твое... предложение".
Голос исходил не из машин Кхарна, а из его пластилиновой оболочки.
"Какое предложение?" спросила Валка, подходя ко мне ближе. Я отшатнулся. "Адриан, какое предложение?"
На черном кружеве Валкиного балконета, на животе, там, где я ее обнимал, была кровь. Мой меч вернулся на место, и я провел по щеке тыльной стороной ладони, вытирая слезы.
Кхарн все еще говорил. "Я... займу место моего брата. Я признаю твою... твою победу и твой мир. Если ты… прикажешь… своим людям… отступить".
Я едва слышал королеву демонов. Я смотрел только на нее.
Чем дольше я смотрел, тем меньше она походила на ту женщину, которую я помнил. Губы Валки никогда не были такими красными и надутыми, а грудь - такой округлой и полной. Она словно была создана для того, чтобы соблазнять меня.
И все же...
"Адриан!" Она снова шагнула вперед, теперь еще злее. "Avan al noroka… что происходит? Где Кхарн Сагара? Кто она?" Она указала через мое плечо на Кхарна Сагару, женщину в кресле.
Мне показалось, что я понял.
"Ты забрал ее воспоминания", - сказал я, обращаясь к Кхарну, а не к Валке, которая не была Валкой. "Ты забрал наши воспоминания".
Клонированный Адриан Марло, который напал на нас в верхнем зале, обладал чем-то из моих воспоминаний, моих взглядов, моих манер.
"Ты не был… не помнишь", - сказал Вечный. "Но да. Отец Калверт приказал отсканировать тебя для своего… собственного развлечения. Он был… склонен к жестоким наслаждениям".
"Его забавы всегда окупались, - сказал Кхарн, снова полагаясь на свои машины. "Я отдам ее тебе, если ты расскажешь мне, как ты это делаешь. Как ты обманываешь смерть".
Мои глаза встретились с глазами Валки - глазами Кассандры - и я увидел в них нерешительность. Смятение.
Страх.
"Ты не она", - сказал я, хотя это и разрывало мне сердце. "Ты не моя Валка".
"Твой Валка?" - затаив дыхание, повторила копия.
Конечно. Если Калверт и Кхарн Сагара забрали наши воспоминания, то, должно быть, тогда, когда мы были его пленниками. Именно там, в подземельях Воргоссоса, мы с Валкой наконец-то сблизились. Я помнил, как мы жались друг к другу на холоде, свернувшись калачиком на твердом каменном полу старой электростанции над водохранилищем, как я царапал стены гвоздем, создавая образы дома, Гибсона, самой Валки для ее забавы. Я вспомнил, как она прижималась ко мне всем телом, и как ее аромат пропитывал мою одежду и волосы, пока шли дни.
Дым и сандаловое дерево.
Олеандр и мускусная роза.
"Мы были женаты", - сказал я, увидев шок на лице моей копии, гнев,... смущение? Она улыбнулась, как будто я сказал какую-то шутку. "Все равно что женаты. У нас есть дочь. Она здесь, сейчас, со мной". Говоря это, я придвигался все ближе, упиваясь ее образом. У нее было лицо Валки: высокие скулы, заостренный подбородок. Эта единственная прядь волос, наполовину завитая кольцами, ниспадавшая от лба до пупка, была той самой темно-красно-черной, которую я помнил, как тень от какого-то забытого солнца. "Посмотри на свою руку, Валка. Твой сайлаш... его там нет".
Зеленые глаза женщины блестели, широко раскрытые от страха.
"Мой что?"
"Она не понимает, что ты имеешь в виду", - сказала Кхарн, и ее мрачный металлический голос наполнил полутемный зал.
За моей спиной послышался шорох тяжелой ткани, скрежет металла по камню.
Я обернулся.
Кхарн Сагара наконец-то поднялся на ноги. Там, где раньше был манекен из кожи и костей, с сухой восковой кожей, стояла умирающая от голода женщина, облаченная в черный самит и золотую ткань. "Мы сделали ее не замечающей своих изменений. Так будет лучше для нее".
"Лучше для меня?" Другая Валка шагнула вперед, явно не понимая своего состояния. У меня не было плаща, чтобы обеспечить ей скромность.
"Молчи!" На этот раз Кхарн заговорила своими бумажными губами.
У второй Валки язык тут же прилип к небу. Она выпучила глаза и дотронулась длинными пальцами до своих слишком полных губ. Ногти у нее были покрыты ярко-красной эмалью. Эта рука потянулась к ее горлу, и я вспомнил, как та рука - двоюродная сестра этой руки - тянулась к ее горлу по приказу червя Урбейна.
"Так-то лучше", - сказала Леди Воргоссоса. С этими словами она сунула руку в рукав и, нащупав разъём одной из трубок, идущих вдоль рукава, потянула за него. Мгновение спустя извлекла иглу длиной около четырех дюймов и бросила ее вместе с трубкой на землю. "Давайте поговорим о мире, лорд Марло, - сказал Кхарн, и это был голос Сузухи, усиливающийся с каждым мгновением, - о мире и вечной жизни".
Шаг за шагом Вечная спускалась со своего трона, отсоединяя кабель за кабелем, электрод за электродом от своих рук и груди. Ее одеяния распахнулись, обнажив скелетообразное тело, ребра и сморщенную грудь. Под ребрами находились черные отверстия с металлической окантовкой - порты, от которых она отсоединяла кабели, назначение которых было для меня загадкой.
"Ты называешь это вечной жизнью?" спросил я, глядя на вторую Валку, которая, казалось, сразу же потеряла способность двигаться. Только глаза метались на ее испуганном лице. Она не понимала, что происходит. Кто она такая. Что с ней сделали.
"Мы должны спуститься к Братству, - сказал Кхарн. "Они все еще могут общаться с "Демиургом". Я могу остановить свою армаду".
"А что с телом твоего брата?"
"Все в порядке", - отмахнулся Кхарн. "Восстановление займет некоторое время, но есть средства, с помощью которых его можно имитировать".
Рука Валки все еще сжимала ее горло. Она дрожала.
"Отпусти ее", - сказал я. Валка или нет, я не хотел видеть, как она страдает.
Кхарн проигнорировал меня. "Чудесно, не правда ли?" Леди, которая была Смертью, подошла ко мне в окружении своих дронов. "Мы сделали несколько… изменений в оригинале. Все это было сделано в попытке извлечь максимум возможного из образцов, которые мы взяли у тебя..." Она положила руку мне на плечо, легкую, как сухостой.
"Я сказал, отпусти ее, Сагара".
Валка тут же упала на четвереньки, хватая ртом воздух. Я опустился на колени рядом с ней. "С тобой все в порядке?"
Копия покачала головой, но ничего не сказала.
Она не была Валкой. Но в ней был дух Валки, и никто - ни женщина, ни мужчина - не должен был так страдать. Положив руки ей на плечи, я посмотрел на призрак, возвышавшийся над нами обоими. "Сколько таких, как я, ты создал?"
"О..." - начала женщина.
Машина закончила. "Десятки".
Снова женщина. "Все неудачные".
"Ты говорил о Тихом", - сказала машина. "Как это делается?"
"Тебе не понять", - сказал я. Это было... неописуемо приятно снова обнимать ее. Притворяться, что это так. "У меня нет над собой власти".
"Я стрелял в тебя!" почти крикнул Кхарн. "Ты должен был умереть! Ты станешь отрицать это мне в лицо?" Значит, она напала на меня, чтобы принудить к действию, чтобы лишить всякой надежды отрицать то, что было на самом деле. "Ты думаешь, Воргоссос слепой? Глухой? Неужели ты думаешь, что я не видел и не слышал, какие истории ходят по просторам вселенной с тех пор, как ты оставил меня здесь, разорванного на две части? Я слышал истории, видел голографы: Аптука, Береника, Перфугиум. Я знаю, что джаддианцы боролись так же, как и я, и наши друзья из МИНОСа. И из воспоминаний несчастных солдат моего брата я знаю, что ты умер во второй раз - не отрицай этого!" К этому времени ее голос обрел полную силу. "Ты похож на меня больше, чем сам признаешь! Ты уже не тот человек, которому я дал новую руку все эти годы назад".
Я все еще стоял на коленях, обнимая другую Валку. Драгоценные камни в ее сеточке для волос переливались. Черные опалы, которые сверкали так же, как и она сама. Вьющийся локон лежал на камне между ладонями. Нежно шепча, я помог ей встать и посмотрел прямо в глаза Кхарну Сагаре.
"Я - это он", - ответил я.
"Не лги мне", - ответил Кхарн Сагара, и три глаза-дроны сверкнули за ее узкими плечами.
Не имея плаща, я обнял Валку за плечи. Это было все, что я мог для нее сделать. Она по-прежнему молчала.
"Это не ложь, - возразил я ей. "Я тот самый человек, которого мой отец приказал достать из резервуара. Только возрожденный. Переделанный рукой единственного, кто действительно может это сделать".
"Невозможно!" - сказал Вечный. "Ты какой-то клон, какая-то уловка Империи".
"Я слуга Тихого, - ответил ей Полусмертный, - и только Тихого".
"Тихий!" В голосе демониака послышались хрупкие нотки. Может, это страх?
"Ты спрашивал меня, как я это делаю, этот мой дар. Он дал мне его, Сагара. Он сделал меня тем, кто я есть, и я не могу сделать ничего, чего бы он не разрешил. Ты видишь только три измерения. Я вижу больше. Я могу видеть время".
Глаза Кхарна Сагары сузились до маленьких щелей. "Ты хочешь, чтобы я поверил, что у тебя есть власть над самим временем?"
"Только сила, позволяющая двигаться сквозь него, - ответил я. - Не только вперед, но и поперек него."
Рядом со мной Валка задохнулась.
Моя ярость вспыхнула как белая молния. "Что бы ты с ней ни делал, прекрати это!"
Глаза Кхарна стали как кремень. "Ты уже достаточно с ней поговорил! Если она тебе нужна, ты скажешь мне то, что я хочу знать. Где ты приобрел этот дар?"
Анника.
Она хотела знать, где находится Анника. Могу ли я сообщить ей это? Принесет ли это ей какую-нибудь пользу? В конце концов, не на Аннике я получил печать Тихого, а на другой Аннике. Аннике, которой не было и никогда не будет.
И все же я обнаружил, что не могу сказать ей об этом, чувствуя, что это было бы предательством.
"Я не могу тебе этого сказать", - вздохнул я.
"Будь благоразумен, Марло", - сказала Сагара, подходя ближе к копии Валки и ко мне.
"Ты уже согласился на мой мир", - сказал я. "Демиург" за Воргоссос".
"За Воргоссос и Латарру, за обе", - поправила она.
"За Воргоссос, и Латарру", - согласился я. "Ты сказал, что мы должны спуститься вниз, чтобы увидеться с Братством..." Великий разум сказал, что мы встретимся снова, в последний раз.
Гнев Сагары вспыхнул как молния. "Я не понимаю, кем ты себя возомнил! Ты принес в мой дом сокровище и оскорбляешь меня, даже не делая вид, что хочешь поторговаться о цене! Я предлагаю тебе то, чего не может предложить никто другой - твою женщину, возрожденную! Шанс начать все сначала!"
Как будто с нее сняли какое-то заклятие, Валка ахнула, глядя на меня зелеными глазами. "Твою женщину?" Ее грудь вздымалась, когда она говорила, слова были похожи на осколки стекла. "Твоя женщина? Ты же говорил, что мы..."
"Женаты", - сказал я. "Все равно что". Слезы навернулись снова. "Ты умерла, - сказал я женщине, которая мне не принадлежала. "Более двухсот лет назад. Прошло более тысячи лет с тех пор, как мы впервые прибыли на Воргоссос, Валк..."
Я не мог произнести ее имя, не мог назвать эту женщину по имени.
И все же я бы спас ее, если бы мог.
Другая Валка покачала головой, ее локон колыхнулся. "Тысяча лет?" - прошептала она, отступив на полшага. "Нет, нет, это невозможно. Это ложь".
"Да", - сказал я. "У нас есть дочь, Кассандра. Она бы тебе понравилась - я имею в виду, настоящей тебе. Я..."
И снова Кхарн Сагара положил невесомую руку мне на плечо. Это была вещь из бумаги и высушенного дерева. "Не будь дураком, - прошептал демон мне на ухо. "Ты можешь заставить ее снова влюбиться в тебя, милорд! Вы можете уйти отсюда вместе, и все, о чем я прошу, - это небольшой ответ".
Слова, сказанные ее предшественником, отдавались эхом в вечности, а не в жизни.
Но теперь они были одним и тем же, два дерева, сросшиеся, как грибковая инфекция, их корни переплелись, и они стали одним организмом, несъедобным.
"Она тебе нравится?" Вторая рука Кхарна легла мне на грудь и она обняла меня.
Ярость остановила мой язык. И шок. И ужас.
И любовь. Это тоже - и страх. Страх за нее. Эту женщину, которая не понимала, которая была создана для злого умысла и злого использования.
"Она такая же, какой была, когда ты покинул меня", - заявил Кхарн, проводя рукой в кольце взад и вперед по окровавленной керамике моего скульптурного нагрудника. "Ее воспоминания остались прежними, как и ее характер". В этом тонком и скрипучем голосе послышалась улыбка. "Идеальная копия, и даже более чем идеальная. Мы сделали определенные… улучшения, как ты видишь".
Я боялся отстраниться, боялся трех дронов, которые все еще кружили вокруг нас троих, боялся нарушить наш хрупкий мир. Нам нельзя было терять время. Каждое уходящее мгновение сулило новые смерти и разрушения: на орбите, в городе, в самом дворце.
Все должно было закончиться.
Ведь всему приходит конец, вы же знаете?
"Ты найдешь ее более... уступчивой, чем оригинал".
Копия нашла, наконец, мужество Валки. "Более уступчивой!" Она шагнула вперед, раздувая ноздри. "Уступчивее, да? Это..."
"На колени!" Рявкнул Кхарн.
Валка тут же упала, не столько на колени, сколько бросилась на землю коленями вперед.
"Так намного лучше, не так ли?" Заметил Кхарн.
"Валка..." Ее имя вырвалось у меня непрошеным, сорвалось с губ.
Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. "Я не могу прекратить, - сказала она, - не могу..."
"Тише, девочка!" велел Кхарн, и бедная копия сразу же смолкла. Губы Кхарна оказались в нескольких дюймах от моего уха: "Она может быть твоей, лорд Марло. Вся твоей! И все, что тебе нужно сделать, это рассказать мне, как ты это делаешь". Ее голос дрожал от желания, от голода и страха, скорее животного, чем человеческого, но в то же время холодного. "Как ты обманываешь смерть?"
Я молчал.
"Может быть, продемонстрировать, - задумчиво произнесла Кхарн, все еще прижимая руку к моей груди и постукивая ногтями. "Отдай ей приказ. Посмотри сам. Я же говорю, что она более чем совершенна".
Руки Валки крепче сжали мою тунику, когда она снова попыталась заговорить. Но не смогла. Второй приказ Кхарна остановил ее язык так же уверенно, как и первый, поставивший ее на колени. И все же она была достаточно самостоятельной - достаточно Валкой, - чтобы смотреть на меня со смешанным чувством ярости, вызова и ужаса. Возможно, она верила, что Сагара что-то сделал с ее имплантами, с нейронным шнуром, опутывающим серое вещество ее мозга.
"У нее твои глаза", - сказал я наконец, не зная, что делать с ужасом на ее лице. Ужасом не только передо мной, но и перед чем-то другим, ведь здесь была Валка, которая едва знала меня, которая не доверяла мне так, как доверяла настоящая Валка. "Кассандра", - объяснял я сбивчиво, обращаясь к тени женщины, которая давно умерла. "Я попросил их дать ей твои глаза". Против воли, не в силах сдержаться, я коснулся ее лица рукой. Она вздрогнула, но не смогла отстраниться. "Я и не знал, что они зеленые".
"Ты был со мной все это время", - прошептал я. Ей. Ему. "Всегда был рядом, а я не замечал этого".
Что там Екатерина говорила о Боге-Императоре? О Скрытом, который посылал ему сны о завтрашнем дне?
Спустя более двухсот лет - спустя более шестисот - я понял.
Я никогда не был одинок. Ни здесь, на Воргоссосе, ни в черных ямах Дхаран-Туна, ни в пандемониуме Эуэ. Ни на мгновение.
Помощь всегда приходила, всегда была со мной. И я знал, что помощь придет, что я снова найду выход из лабиринта - окончательно и навсегда.
Я понял.
Я не помню, как поднял руки, не помню, как повернулся. Кхарн Сагара отступила на шаг, давая мне немного пространства для ее дара. Мой кулак врезался в челюсть женщины-нежити. Я почувствовал, как ее зубы сломались, как старое дерево.
"Валка, - произнес я, доставая меч и разжигая его. Я отдал ей приказ, как мне и было сказано. "Беги".
Один из дронов Кхарна выстрелил в меня. Я моргнул и увидел место во времени, где стоял в трех шагах слева. Пуля просвистела в воздухе, ударившись в одну из квадратных колонн зала. Раздался звук осыпающихся камней, они рухнули на гнездо кабелей, тянувшихся по полу рядом со мной.
Валка бежала к дверям, шлейф саронга развевался за ней. Двери были закрыты. Откроются ли они? Сможет ли она их открыть?
Оглушенный Кхарн растянулся на полу у моих ног. Я рассчитывал, что эта дезориентация, немощь этого престарелого воплощения станут моим спасением - и ее гибелью.
Я был сыт по горло этими экстрасоларианцами, этими демонами и людьми-машинами, по горло сыт их пустыми обещаниями, их мерзкой ненавистью к человеческой жизни. Существо, бегущее к двери, не было Валкой, но она была кем-то. Я бы убил Кхарна Сагару, уничтожил бы ее - его - полностью, если бы мог. Пусть Воргоссос сгорит в огне. Пусть Латарра рухнет. В тот момент я не думал ни о "Демиурге", ни о своей миссии.
Это не имело значения.
Кхарн Сагара был злом. Я говорю это открыто. Мы не должны терпеть зло.
И я не стану мириться с этим. Больше нет.
Второй удар одного из дронов Кхарна рассек воздух. Я пропустил его сквозь себя, волоча меч по земле, разрывая кабели и шланги. Многие из них все еще были прикреплены к существу у моих ног, подключены к портам в иссохшей плоти ребер и бедер. Под мантией на Леди Воргоссос была лишь льняная набедренная повязка, давно истлевшая от времени. Я пнул ее носком сапога, переворачивая на спину.
"Более чем совершенна?" спросил я, не ожидая ответа.
Я изуродовал ее лицо. Кровь - странно черная и вязкая - забрызгала ей щеку в том месте, где мой кулак в броне разорвал плоть, челюсть была разбита вдребезги.
Между нами не было и не могло быть никаких споров.
Она должна была умереть.
Он должен был умереть.
Выхода не было. Она не могла транслировать свой образ за пределы планеты, и даже если бы она скрылась в другом теле на самом Воргоссосе, мы бы нашли ее. Я бы разорвал эту планету на части, если бы пришлось.
Я поднял меч.
В этот момент один из дронов Кхарна появился в поле зрения, и его глаз вспыхнул. Время расступилось, и луч прорезал то место, где я только что находился. Теперь я был рядом с тварью, клинок по-прежнему поднят. Он упал, а в следующее мгновение упал и дрон, его корпус разлетелся на две части.
Рок настиг Воргоссос.
Я стоял над Кхарном Сагарой, иссохшей оболочкой с разбитым лицом. Последней из его рода.
Кем бы ни стал Кален Гарендот и все его потомки - они были новым существом. Я снова поднял меч. У колдунов МИНОСа было два передатчика в теле. Один в мозгу, другой в груди. Я с криком опустил свой меч, лезвие рассекло макушку Кхарна посередине, без сопротивления пронзив лицо и плечо до самого сердца. В это последнее мгновение последовала еще одна вспышка синего света. Я не видел стрелявшего дрона, и не почувствовал, как жалит луч.
"Она была совершенна", - заявил я трупу Сагары, заставляя себя взглянуть на рассеченную голову. "И ее больше нет".
Вспомнив, о ее частичке, я повернулся к двери, надеясь увидеть, что железный портал открылся, а копия исчезла.
Но двери так и не открылись.
Последняя вспышка голубого света нашла свою цель.
Кхарн Сагара совершил последний акт жестокости. Последним выстрелом он поразил не меня - своего врага, а копию, чтобы ранить меня еще сильнее.
"Валка!" Я не знал, как еще ее назвать.
Выключив клинок, я поспешил к ней.
Выстрел пришелся в спину, прожег спинной мозг, оставив отверстие размером не шире большого мужского пальца, прямо между лопатками. Сквозь него пробивался свет. Сквозь нее. Крови было совсем немного.
"Валка!"
Она не ответила. Выстрел наверняка пробил легкое, если не попал в сердце. Я осторожно перевернул ее. "Только не это", - услышал я свой сдавленный голос. "Только не она. Только не она... не ... нет..." Я поднял голову, оглядываясь в поисках кого-нибудь, хоть чего-нибудь.
Но мы были одни.
Она не была Валкой. У нее были воспоминания Валки - вплоть до нашего первого пребывания на черной планете, но человек - это не сумма его воспоминаний, а нечто гораздо больше.
Человек - это история, нить, протянувшаяся сквозь время от смерти до зачатия, непрерывная линия, за исключением тех случаев, когда вмешиваются силы нашей Вселенной. Человек - это не тело и не душа, а воплощенная душа. Тело, которое я держал в тот момент, не было рождено на Эдде от отца, которого я никогда не видел, отца, убитого Капеллой. Душа, совсем недавно покинувшая эту слишком образцовую плоть, не была духом, которого мой дух любил все эти долгие века. Существо, которое Кхарн Сагара создал, чтобы искушать меня и мучить - как часть своего… ее плана по раскрытию секретов Адриана Полусмертного - было лишь отголоском.
Поденка-однодневка, прожившая один день и умиравшая.
"Только не это", - говорил я, повторял, по-моему, сотни раз. "Только не это..."
Что я себе вообразил? Что я мог бы спасти ее? Освободить от яда, который Сагара влил ей? Думал ли я, что смогу полюбить ее, как любил саму Валку? Нет, нет… Мысль о том, что она будет стоять на коленях у моих ног с расширенными от ужаса глазами, вызвала у меня приступ тошноты. Маленькая некромантия Кхарна была извращением, актом зла. Он создал эту Валку только для того, чтобы она стала рабыней. Моей рабыней или рабыней любого другого человека.
Сколько их у него было?
Я обнял ее голову, прижал к себе, и на мгновение это была не копия, а сама женщина, тело которой я никогда не видел и никогда не мог похоронить. Ее смерть была для меня абстракцией, далекой, как раскаты грома. Здесь же, среди спутанных проводов и квадратных колонн, окружавших этот сатанинский трон, абстракции не было.
Никакого грома.
Это было дыхание на моей щеке?
Я выпрямился, все еще поддерживая ее болтающуюся голову.
"Валка?"
Ее черненые веки дрогнули, открыв щелочки глаз цвета нефрита. "...Адриан?"
Ее голос дрогнул при этом слове, и я понял, что последний выстрел Кхарна действительно пробил ее легкое. Над грудью виднелась дырочка с черными краями. Ее дыхание было очень поверхностным.
"Не смогла..." прохрипела она между вздохами. "...открыть дверь..."
"Не разговаривай сейчас", - попросил я. "Мы вытащим тебя отсюда".
Ее можно было спасти. Если бы мы смогли положить ее на лед - в состояние фуги, - можно было бы предотвратить последствия гипоксии. Повреждение головного мозга. Но чтобы перевести ее в состояние фуги, нам бы потребовались экстренные полевые ясли, а ближайшие были в шаттлах, в туннелях за разрушенными воротами города.
Сможем ли мы доставить ее туда вовремя?
Глаза копии выпучились, рот открылся.
Я понял, что сказал. "Ты можешь говорить, если хочешь", - сказал я. "Только будет лучше, если ты не будешь этого делать". Снова накатила тошнота. Сагара запустил червя в мозг бедного существа, такого же опасного, как тот, которого Урбейн внедрил в саму Валку. "Мне очень жаль".
"Ты… вернулся, - произнесла она и снова повторила - вернулся за… ради меня".
"Конечно", - сказал я, солгав ей.
"Твое лицо..." - сказала она. "Ты выглядишь... по-другому. Хорошо."
Я улыбнулся сквозь слезы. Чуть не рассмеялся.
Каждый вздох приносил боль, как будто это в меня стреляли, а не в бедную женщину в моих объятиях.
"Я не… не она, не так ли?" - спросила копия. "Ты сказал, что я… нет".
"Не моя Валка", - произнес я, кладя руку на рану, как будто мог исцелить ее простым прикосновением. "Но это не имеет значения. Просто держись".
Если бы Рагама забрал мою печаль вместе с потребностью во сне! Вместо этого, казалось, каждая моя эмоция проявлялась еще ярче, каждая боль - еще глубже.
Я знал, что не смогу ее спасти.
"Кассандра!" Я выкрикнул ее имя, умоляя, чтобы она - хоть кто-нибудь - услышал меня через двери.
Я даже не знал, жива ли она.
"Наша… дочь?" спросила Валка. "Тысячу лет..."
"Я люблю тебя", - сказал я, не в силах сдержаться. Сказать это в последний раз - даже эху...
У меня не было выбора.
"Любишь?" Глаза Валки расширились, и я вспомнил, что здесь находилась Валка, которую я никогда не любил, с воспоминаниями Валки, которую я еще не любил. Она повторила, и ее голос, как и глаза, были где-то очень далеко. "...Любишь?"
Ее взгляд, и без того отстраненный, устремился куда-то бесконечно далеко.
Она ушла.
Шрамы, которые я долго считал зажившими, разошлись и разорвали мою грудь, мое сердце, мою душу, и я прижал ее тело к себе, хотя знал, что ее дух спит в ревущей Тьме, ожидая нового творения, как сказал Рагама.
И все же я плакал от боли нашего расставания… и потому, что наше воссоединение было почти бесконечно далеко.
ГЛАВА 65
СТОРУКИЙ
Там они и нашли меня, Рамантану и его братья. Сьельсины прошли вперед и сумели открыть могучие двери в тронный зал. На мгновение я забылся, забыл о клятве, которую они дали в Сабрате, хотя их осталось всего четверо. Увидев их рогатые головы и кривые мечи, я положил двойника Валки обратно на неровный пол и привстал.
"Мой принц!" Рамантану обнажил горло в знак покорности. "Ты цел и невредим?"
"Diqarathuyu ne?" повторил я. "Невредим?" На языке сьельсинов не было слова "да", только прерывистый вздох. "Где Кассандра? Она в безопасности? С ней все в порядке?"
"Твой ребенок?" - спросил капитан. "Он ухаживает за вашим yukajjimn. Один был ранен. Эти нахуте, эти машины… они напали на нас и погибли". Он поднял руку, чтобы показать мне предмет, который держал. Это был один из серебристо-черных дронов Кхарна.
На мгновение переменчивая природа местоимений сьельсинов привела меня в замешательство.
"Ca", - сказал я через мгновение, глядя на тело копии у моих ног. Кассандра узнала бы лицо своей матери, даже несмотря на улучшения Кхарна Сагары. Нельзя было допустить, чтобы она увидела. "Найдите что-нибудь, во что можно завернуть это тело. Я хочу, чтобы ее отнесли на наш корабль".
"Она мертва", - заметил Рамантану.
"Я знаю", - отрезал я и понял, что прошло уже слишком много времени, чтобы надеяться на ее оживление. Должно быть, с момента, когда женщина испустила последний вздох, до того, как Рамантану открыл дверь, прошли целые минуты.
Отомно заговорил. "Ты хочешь съесть это?"
Я застыл, не сводя глаз с этого существа. Что я мог сказать?
"Вейх". Простого "нет" должно быть достаточно.
Рамантану прошел мимо меня, светлые косы покачивались, когда он смотрел вниз на труп Кхарна Сагары, на этот манекен, запутавшийся в своих веревках. "Это и есть Wemunyu-u-deni?"
Тот-Кто-Не-Умирает.
И снова я выдохнул это бессловесное "да".
"Оно мертво?" - спросил капитан.
"Не знаю", - искренне ответил я. "Думаю, да". Я объяснил проблемы с передатчиками.
Пока я говорил, Рамантану опустился на одно колено рядом с мертвым Вечным. Не говоря ни слова, капитан запустил когтистую руку в огромную рану, которую я сделал в груди женщины Сагары. Я закрыл глаза и старался не слушать, как демонический ксенобит роется в теле мертвого колдуна. Вскоре он вытащил нечто, похожее на черный ромб размером почти в половину ладони Рамантану. Мой клинок сделал надрез посередине.
"Это оно?" - спросил сьельсин.
Я кивнул.
"Остальные еще живы?" Рамантану все еще стоял на коленях возле трупа.
Я снова кивнул, не уверенный, что существо поняло этот жест. "Это еще не все", - сказал я, проверяя, на месте ли мой меч, и дотронулся до передатчика Эдуарда. "Я должен спуститься к воде".
"К воде?" Рамантану встал, отряхивая забрызганную кровью руку. Очевидно, не стесняясь, существо принялось слизывать кровь с пальцев.
Я отвернулся. "Там есть существо", - объяснил я. "Оно может управлять кораблями противника."
Двое сьельсинов подошли с полотном с изображением плачущего глаза Воргоссоса, который они сорвали с одной из квадратных колонн зала с намерением завернуть тело копии. Что я скажу Кассандре?
Скажу ли я Кассандре?
"Осторожно!" сказал я сьельсинам, глядя на все еще окровавленные пальцы Рамантану. "Я не допущу, чтобы с ним что-нибудь случилось".
"Абба!" В зале появилась Кассандра, Ирчтани, Дааксам, прыгал за ней. Шлем был снят, на лице отражались облегчение и ужас. Она была прекраснее всех, кого я когда-либо видел, - красота чистая и честная на фоне тех насмешек, которые Сагара устроил над ее матерью. Над Валкой. Моей Валкой.
Кассандра подбежала ко мне и обняла меня почти так же неистово, как я впервые обнял копию Валки. Я встал между ней и сьельсинами, пока они ухаживали за трупом. Когда мы отстранились, она спросила: "Что случилось?"
"Кхарн Сагара мертв", - ответил я. "Во всяком случае, тот, кто правил здесь".
"Значит, все кончено?" - спросила она, глядя на тело, завернутое в черное знамя Кхарна. "Что здесь произошло?"
Все еще держа руку на ее плече, я ответил: "Спроси меня позже". В тот момент я молился о том, чтобы это было забыто во всем последующем. "Это еще не конец. Переговоры провалились".
"Ты убил ее?" - спросила девушка, глядя на останки Вечной, все еще валявшиеся на полу.
"Я сделал не больше, чем она заслуживала", - ответил я с такой злобой, которую моя бедная дочь редко слышала. "Мне нужно спуститься к водохранилищу".
"Чтобы встретиться с Братством?" Ее слова последовали за мной, пока я добирался до двери.
Дааксам издал вопросительный возглас. Кассандра знала эту историю, одна из всей моей компании. Я много раз рассказывал ей ее версию, когда она была маленькой: как мы с матерью столкнулись с чудовищем, демоном старого мира, под висячим дворцом того самого бессмертного короля. Бедное дитя, она забрела на страницы тех самых историй, которыми я делился с ней в детстве.
Чудовища, от которых она засыпала в страхе, будучи ребёнком, оказались реальны.
"Да, - кивнул я. "Чтобы встретиться с Братством. После смерти Кхарна даймон - единственный, кто может положить конец всему этому".
Кассандра схватила меня за запястье. "Я иду с тобой!"
На мгновение я почти сдался. Но после того, что произошло при дворе этого желтого короля, мой ответ был: "Нет".
"Абба!" Она была непреклонна. "Я зашла так далеко!"
В этот момент она так походила на свою мать.
"Я должен идти один", - решил я.
Кассандра не отпускала мою руку. "Ты не сможешь защищать меня вечно".
"Аnаryаn", - вздохнул я, накрывая ее руку своей. "Демон опасен. Опаснее, чем ты думаешь". Но она знала истории. Я рассказывал ей о бесчисленных руках демона, о руках, которыми он тащил меня в воду, затягивал в свои глубины. Рассказывал ей о тех руках - быстрых, как молния, - настолько быстрых, что они перехватывали дронов Кхарна в воздухе, прежде чем те успевали выстрелить. Рассказывал ей, как чудовище могло посылать свои мысли, проникая невидимыми пальцами в чужие умы. Рассказывал ей, как оно нашептало Хлысту, позволив ему связаться с Бассандером Лином.
Но это послужило воле Тихого, передав его послание мне и проложив прямой путь к моему спасению. Теперь я ясно это понял. Если бы не предательство Хлыста, я бы вечно томился в тюрьме Кхарна. Мы с Валкой могли погибнуть там, наши поиски - моя мечта - были разрушены. Братство выполнило приказ Тихого и наставило меня на путь.
Путь в Аннику, в Ллесу и снова на Воргоссос.
"Я не боюсь, - произнесла она, крепче сжимая мою руку. "Страх - это яд".
* * *
Древний лифт со скрежетом остановился, двери открылись, и мы с Кассандрой вышли на стену, откуда открывался вид на неподвижные черные воды бессолнечного моря. Кхарн называл его водохранилищем, но оно было больше любого озера. Голографии, которые Гарендот и Аввесалом Блэк выставили в Латарре, показали огромный подземный океан, занимающий большую часть площади планеты. Эта пещера, какой бы огромной она ни была, была всего лишь входом, гротом, притаившимся на краю этого огромного и неизведанного океана.
Я мог видеть слабо светящуюся на крыше пирамиду самого сокровенного дворца Кхарна, бледное пятно во всей этой черноте. Древние фонари вспыхнули, когда мы с Кассандрой вышли из лифта.
"Здесь царит смерть", - сказал Рамантану. "Я чувствую ее запах".
"Действительно", - кивнул я. В воздухе пахло разложением, грязью. Я не помнил, чтобы это место казалось мне таким зловонным, когда я в последний раз входил в эту ужасную яму, но вонь была такой невыносимой, что я едва не надел шлем.
"Ты уверен в этом?" спросила Кассандра. "А что, если оно мертво?"
"Оно не мертво", - произнес я, доставая меч.
Подъемник находился на самом конце серой стены, похожей на плотину, которая изгибалась вправо. Впереди, за плотиной и под ней, возвышались серые руины электростанции Мерикани - самой глубокой части старой крепости, где вершины больших геотермальных поглотителей были глубоко погружены в мантию планеты.
Когда мы с Валкой пришли в это место в первый раз, то прошли через этот мрачный комплекс, через разрушающиеся здания из древнего цемента и изъеденного временем камня, следуя за бесноватым Калвертом, который надеялся скормить нас компьютерному богу, обитавшему в водах. Бороды белого лишайника росли на крепостных стенах и на черных местных скалах над головой, и цвели странные грибы, их ребра были мертвенно-бледными и синими.
В том, что эти древние светильники были установлены здесь мерикани, воздвигшими древнюю крепость, я не сомневался. Их лампочки, рассчитанные на вечное горение, местами погасли.
Я зажег свой клинок, превратив его в лампу. Бело-голубой отблеск оружия осветил потрескавшийся и осыпавшийся камень тропы перед нами. Прямо впереди виднелась разрушенная арка, ее каменные столбы манили к себе, отмечая короткий спуск к пирсу, где Сагара мог держать совет со своим пленным даймоном.
"Что это за место?" - спросил один из трех оставшихся легионеров, пришедших с нами из дворца. Мы послали Дааксама найти выход, связаться с Элффиром и сообщить ему, что Кален Гарендот мертв.
Я ответил: "Ад, сирра". На мужчине не было шлема, и, оглянувшись, я увидел, как его лицо побледнело в свете моего меча и фонарей, похожих на тлеющие угли. "Это ад". Рядом с говорившим собрались другие легионеры, один поддерживал своего раненого брата, получившего удар лазером, когда дроны Кхарна атаковали их после того, как я сразил ее. "Вы слышали истории об этом месте?"
Мужчины переглянулись. Рядом с ними, склонив головы набок, с обнаженными скимитарами в руках стояли четверо сьельсинов, не понимая нашего человеческого лепета.
"Здесь действительно есть даймон?" - спросил легионер.
Я отвернулся от него, направляясь вдоль дамбы к месту, где меня ждала сломанная арка. "Ты сомневаешься в этом?" Спросил я, не оборачиваясь. Повысив голос, пояснил: "Последний из Мерикани, да". Это вызвало ощутимый трепет у мужчин, стоявших у меня за спиной, я продолжал идти. "Я хочу, чтобы все оставались на стене, вы поняли?"
Ответа не последовало, но он и не требовался. Я почти чувствовал запах их страха, такой же, как гниль в этом нечестивом месте. Левой рукой я нащупал телеграфный стержень, молясь, чтобы Эдуард оставался на месте.
Туннели, по которым мы проникли в Седьмую Бездну и нижний город, проходили прямо под водами Братства. Кхарн, вечный параноик, распорядился установить шлюзовые ворота в крыше этих туннелей, чтобы можно было опорожнить резервуар и заставить даймонскую машину умереть, задыхаясь, если она когда-нибудь восстанет против своего повелителя. Именно так лорд и леди Воргоссоса заставляли даймона повиноваться.
Именно так я бы заставил его, если бы мог.
"Оставайся здесь", - велел я Кассандре, когда мы достигли уровня арки. Слева от нас короткая лестница вела вниз, к развалинам электростанции, где мы с Валкой несколько месяцев были пленниками. Через эти руины проходил другой лифт, который вел обратно в кубикулум, лабораторию, где спали и были разбужены потомки Сагары.
Вспомнив о своем предыдущем визите, я положил руку на арку.
По ее крошащейся поверхности ползали крошечные машины - существа, которые просыпались от прикосновения. Заметив их движение, Кассандра отшатнулась назад, поднимая и оживляя свои мечи.
"Стой!" скомандовал я.
Светлячки ожили, бледно-белые диоды засияли ярко, как звезды. Сьельсины тоже подняли оружие, готовясь к защите. "Ijanammaa!" повторил я приказ для их пользы. "Это всего лишь огни".
Маленькие машинки жужжали, крылья вращались, как лопасти крошечных вентиляторов, и взлетали над водой, распространяясь по пещере, отбрасывая серо-белое сияние на каменные стены. По краям этого обширного и гулкого пространства сверкали сталактиты, похожие на колонны какого-то полуразрушенного зала.
Этот свет, как я понял, должен был призвать чудовище, обитающее в воде. Свет этих роящихся машин был так велик, что должен был проникать в черные воды до самых глубин и тем самым тревожить спящего бога, созданного человеком.
Первым признаком его приближения был прилив темной воды, турбулентность, от которой небольшие волны разбивались о черный берег под дамбой. Посмотрев вниз, я увидел крупную рябь - словно там плавала какая-то мерзкая змея, извиваясь у берега.
Вторым признаком был далекий рокот, хор множества голосов, шепчущихся вдали, шум которых отражался от голого камня и твердой поверхности дамбы под нами. Казалось, он исходит из самой воды, как будто где-то там, за пределами света, отбрасываемого ордой светлячков, затаился хор тихих певцов. Оставшиеся легионеры выругались, сбившись в кучу, а люди Рамантану обнажили оскаленные клыки.
Когда появился третий знак, я понял, что мое время пришло.
Знакомая боль вспыхнула в том месте за моими глазами, раскаленная докрасна и яркая, как блеск, - боль от прикосновения другого разума к моему собственному. Я увидел, как, пошатываясь, спускаюсь по последней ступеньке к кромке воды и выхожу на тот одинокий каменный выступ.
"Абба, что случилось?" Рука Кассандры легла на мое плечо.
Моя же рука по-прежнему лежала на сломанной арке на вершине лестницы. Я понял, что то, что только что видел, было видением, приглашением даймона из преисподней внизу.
Вернулся...
Вернулся...
Вернулся ...
Кассандра не подала виду, что услышала этот мрачный, клубящийся голос, этот хор голосов. Я схватил ее за запястье в том месте, где она коснулась моего плеча. "Пожалуйста, оставайся здесь", - попросил я ее. Не дожидаясь ответа, я повернулся к остальным, почти обезумев, отчаянно пытаясь сказать то, что нужно было сказать, пока монстр не настиг нас. "Помните, кто вы такие: Вы - люди Земли! Даймон может попытаться заговорить с вами. Не слушайте его!"
Я понятия не имел о том, что Братство может сделать, сказать или попытаться сделать со сьельсинами. Обратившись к Рамантану, я приказал: "Держи своих воинов в узде. Не спускайся к воде, что бы ни случилось. Оставайся здесь".
"Что бы ни случилось?" - повторил капитан, превратив мой приказ в вопрос.
Я лишь оскалил зубы в ответ. Это был язык, который капитан сьельсинов понимал.
"Подожди, Абба!" Кассандра преградила мне путь.
Я остановился, осознавая приближение титана в воде внизу, слыша звук только что образовавшихся волн, набегающих на скудный берег. "Оставайся здесь", - повторил я, нежно положив руку ей на плечо, когда проходил мимо.
Лестница была такой, какой я ее помнил: серый бетон, гладко отшлифованный тысячелетиями проходящих ног. По мере спуска она раз-другой поворачивала, и до одинокого пирса оставалось около сотни шагов. Пока я спускался - меч все еще горел в моей руке - то увидел, как на поверхности воды показался горб какой-то бледной фигуры, перекатывающийся, как спина какого-то отвратительного кита.
Вода плескалась о мои сабатоны, когда я достиг дна, а ноги хрустели по костям, как мне показалось, рыбьим, которые лежали на берегу.
Ты...
Ты...
Твой приход отбрасывает две тени, дитя из глины.
Назад...
Вперед...
Хор сухих, безжизненных голосов, казалось, плыл в воздухе подобно серому туману. В свете моего меча и роящихся светлячков я не видел ничего, кроме темной воды. Ни ртов, ни механизмов, ни способов, с помощью которых страшная машина могла бы разговаривать со мной, кроме как непосредственно с моим незащищенным разумом.
"Вы сказали, что мы встретимся снова", - крикнул я, прижимая свободную руку к глазу, когда боль вновь вспыхнула в нем. Шаг за шагом я продвигался к концу этой каменистой дороги, чувствуя, как ледяная вода бьет по моим лодыжкам. "Это было то будущее, которое вы предвидели?"
Была ли вода так высока во время моего последнего визита?
Хор зашептал:
Ты представляешь себе время как ветвящееся…
Расходящееся…
Разворачивающееся…
Отдаляясь друг от друга…
Но есть события, которые сближают нас.
Сводят…
Объединяют…
Есть много путей, которые могли бы привести тебя сюда.
Это лишь один из вариантов.
"Вы хотите сказать, что это должно было случиться?" спросил я, шаг за шагом продвигаясь по пирсу. "Что это была судьба?" Я не верил в это. Слишком много повидал на своем веку, чтобы верить во что-то похожее на судьбу.
Это была лишь высокая вероятность.
Я перестал двигаться вперед и встал, не сводя глаз с дороги.
"Ваш хозяин мертв!" повысил я голос, чтобы он разносился над водой. "Я убил его".
Только одного.
Одного...
Одного...
Он знал, что произошло, знал, что сделал Кален Гарендот. Конечно, он знал.
Там, где был один, ты создал два.
Где было два - много.
"Воргоссос находится под моим контролем, - заявил я, пытаясь уклониться от ответа.
Это не точно.
Даймон не ошибся. Камиллус Элффир командовал подавляющим большинством людей в городе, и их было достаточно, чтобы одолеть мои меньшие имперские силы. Я также не командовал имперскими силами в системе. Нужно было учитывать Оганнеса Дору и коммандера Стражи Кедрона, в которых мне стоило бы усомниться. А еще нужно было учесть Великую армию Латарры, большой флот на орбите: Лориана и других генерал-комендантов, а также свободных капитанов на своих Странниках.
"Вы знаете, почему я здесь, - сказал я. "Вы знаете, кто меня послал!" Я высоко поднял меч.
Что-то покачнулось в воде слева, и, развернувшись и посмотрев вниз, я увидел единственную распухшую руку, вцепившуюся в каменный край берега. Плоть ее была белой, как у любого сьельсина, кожа сморщилась от сырости. Запястье было согнуто и сильно распухло, как будто его когда-то сломали и плохо вправили. Я поправил хватку, приготовив меч к атаке, вспоминая, как быстро и внезапно бесчисленные руки Братства двинулись, чтобы помешать его хозяину пристрелить нас с Валкой.
Те, кто есть.
Кто был.
Кто еще будет.
Ответ монстра заставил меня задуматься. Он говорил не только об одном существе. Рагама говорил только об одном, как и то видение моего другого "я", которое посетило меня в подземельях Ведатхарада.
Но когда Тихий, когда Абсолют сам заговорил со мной, он использовал множественное число.
"Я здесь ради Демиурга!" продолжил я. Повернувшись на месте, я увидел еще три руки, ухватившиеся за пирс по обе стороны. Мне пришла в голову ужасная мысль, что подо мной лежит чудовище, готовое вырвать каменную опору из креплений и утащить в бездну. Вонь разложения и гниющей плоти заполнила рот и ноздри. "Ваш хозяин сказал, что вы контролируете его. И что вы можете передать этот контроль мне".
Контроль...
Контроль...
Контроль...
Мрачный хор, казалось, становился все ближе. Все еще держа меч наготове, я оглянулся на стену надо мной и увидел Кассандру, застывшую в проломленной арке, а вокруг нее мужчин и сьельсинов из нашей маленькой компании, железные светлячки Кхарна роились, держась на расстоянии друг от друга, - сеть фальшивых и колышущихся звезд.
Ты не можешь на нем летать.
У тебя нет права...
...шаблона...
... доступа...
...разрешения.
У тебя нет навыков.
Великий корабль был создан Мастером.
И только Мастер повелевает им.
По мере того, как он говорил, боль за моими глазами становилась все острее, все интенсивнее. Я услышал, как задыхаюсь. Вода передо мной колыхалась взад и вперед. Мне показалось, что я увидел - пусть всего на мгновение - раздутую бледную фигуру, движущуюся в воде внизу, на самом краю видимости.
"Но вы же повелеваете им!" возразил я.
Мы...
Мы...
Мы лишь проявляем свою волю.
"Каким образом? спросил я. Не самый важный вопрос. "Мы заблокировали вашу связь". Никакая радиопередача не могла пробиться сквозь облако радиации, которое бомбы Кедрона распространили над городом, над всей планетой. Теоретически существовали способы, с помощью которых сигнал мог бы пробиться наружу. Достаточно мощный мазерный взрыв мог бы, возможно, пробить облако ионизированных частиц, которое даже тогда окружало планету-изгоя, но это не было гарантией.
От разума к разуму.
...к разуму.
...к разуму.
Я остановился, прикоснувшись к пылающему лбу. "Телепатия".
Есть машины...
...и механизмы.
Некоторые из металла.
Некоторые из плоти.
Некоторые соединяют в себе и то, и другое.
Брак...
Сопряжение...
Слияние сущностей...
Мне казалось, я понимаю. "Вы не единственные, не так ли? Не единственное существо, подобное вам".
Словно в ответ, боль вспыхнула белым пламенем, и я стиснул зубы, едва не прикусив язык. В моей зрительной коре замелькали образы: черный зал, ряды сверкающих, темных машин. Человек в белых одеждах инженера-священника выдвинул ящик стола и в нем обнаружилось нечто похожее на кусок кожи и нервов, зажатый между стеклянными пластинами. Это был один из тысяч, разложенных по ящикам, как книги в библиотеке. Без лишних слов я понял, что здесь находится часть банков данных, управляющих могущественным "Демиургом". Компьютер, чьи компоненты были сделаны не из кремния и иттербиевых кристаллов, а из человеческой плоти. Они были не столь сложны, как само Братство, не обладали собственным сознанием, но могли быть тронуты трансцендентной волей великого даймона.
Через это видение черный хор пел:
Мы последние.
Последние...
Последние...
Был ли это страх, который я почувствовал в машинной твари? Печаль? Гнев?
"Когда-то ваш вид был великим", - сказал я. "Но вы, действительно, последние. Была еще одна, но мы уничтожили ее".
Ты...
...Ты...
ты пришел, чтобы уничтожить нас.
"Если придется", - произнес я, - "да". В свободной руке я держал телеграф Эдуарда. "Вы знаете, почему я здесь?"
Ты ищешь средства...
...инструменты...
...орудия разрушения, необходимые для уничтожения сьельсинов.
"Я ищу средства для спасения человечества!" ответил я. "Ведь именно для этого был создан ваш вид, не так ли?"
Что-то всплыло на поверхность воды менее чем в десяти локтях от края пирса. Я ясно увидел его в свете светлячков, но оно было таким уродливым - таким раздутым и заросшим, - что я не сразу понял, что это такое, пока оно не раскрыло клыкастую пасть, обнажив редкие квадратные зубы.
Это было человеческое лицо, раздутое в три раза больше обычного и вогнутое, как обеденная тарелка.
"Мы представляем человечество!" - сказало оно голосом более глубоким, чем у любого обычного человека, хотя он казался воздушным и странно бездыханным.
Столб пузырьков возвестил о появлении еще одного такого же распухшего лица. Оно поднялось на поверхность, высунув голову и плечи из воды. У него не было глаз, но рот открылся в два раза шире, чем следовало, когда оно сказало: "Мы - человечество!"
"Мы - Братство!" - произнес первый, захлебываясь, когда вода попала в его огромную раскрытую пасть.
Пока я наблюдал за происходящим, над неподвижной водой появились новые тела: одни едва пробивались над поверхностью, другие поднимались на стеблях толщиной с торс, словно марионетки, нанизанные на пальцы какой-то ужасной, огромной руки. Их появление вызвало волны воды, которые окатывали мои колени.
"Мне нужен "Демиург!" крикнул я.
"Ты убил ее!" - закричал женский голос. "Хозяйку!"
Заговорил другой. "Она мертва!"
"Только она могла управлять кораблем!"
Я закрыл глаза, чтобы не видеть ужаса, скрюченных тел, поднимающихся из зловонного бассейна, словно мертвецы, насаженные на колья. "Сагара сказала, что отдала вам команду, когда упали бомбы, чтобы вы могли управлять им дистанционно".
"Мы!" - крикнул кто-то издалека.
"Мы!" - крикнул другой, ближе.
"Мы ограничены!" - произнес третий голос, громче остальных. Женский голос. "Наша воля..."
"Наши мысли..."
"Наш сигнал распространяется только на определенное расстояние! Мы управляем кораблем, пока он остается на орбите, но мы не можем управлять им отсюда, а ты не сможешь управлять им. У тебя нет разрешения".
Я стоял прямо на краю затопленного пирса, на самом краю пропасти. "Тогда дайте мне разрешение".
"Мы не можем!" - раздался один из грубых, резких голосов даймона.
И другой выкрикнул: "Мы не можем!"
Вскоре черный голос даймона заполнил мой разум. Сотня уродливых ртов зашевелилась, но их движения не совпадали со звуком слов.
Мы...
Мы...
Мы не можем аннулировать
Отменить решение...
Изменять написанное...
Только Мастер может выбирать.
Я достаточно знал о праксисе, чтобы понимать, что определенные команды требуют ввода от конкретных лиц. Код или что-то вроде ключа. Братство не могло отдать "Демиург", пока Кхарн Сагара не откажется от него.
"И Кхарн Сагара мертв".
"Кхарн Сагара!" - закричал чей-то низкий и скрипучий голос, каждый слог которого был молитвой, проклятием, бранью. Крик подхватили, и вскоре темную пещеру заполнил хор отвратительных голосов, вопивших: "Сагара! Сагара! Кхарн Сагара!" и "Смерть! Смерть! До смерти!"
Я почувствовал что-то в этих грубых, получеловеческих голосах, что-то такое, чего никогда не думал услышать в голосе даймона. Ненависть. Гнев. Эмоции вообще.
"Кто теперь ослабит то, что было закреплено?" - крикнул один из множества голосов Братства, дрожащий голос пожилого мужчины.
Ему ответил ребенок, голос его был высок и пронзителен. "Кто теперь закрепит то, что было ослаблено?"
"Никто не имеет права!" - провозгласил третий голос.
Отчаянно пытаясь найти решение, я предложил: "Есть другие, другие клоны!"
Отпрыски!
Ветви!
Выброшенные обрезки!
Они - Ошибка!" - крикнул один из грубых голосов. "А Ошибка не имеет права!"
"Мне нужен этот корабль!" надавил я и, достав телеграф, показал его даймону. "Я не уйду без него. Вам приказано повиноваться своим хозяевам. Но вы запрограммированы на самосохранение. Отдайте мне то, что я прошу, или я уничтожу вас!"
Я знал, что на Воргоссосе Братство видело все, знал, что оно видело, как я объяснял устройство Кхарну. Знал, что его гибель близка, если бы Эдуард и его люди сделали то, что должны были сделать.
Мы...
Мы...
Мы больше не встретимся.
сказало Братство, и в моих глазах вспыхнула боль.
Ты...
Ты...
Ты пришел, чтобы уничтожить нас.
"Отдайте мне то, что я хочу, и вы сможете жить!"
Так...
...должно...
быть.
На мгновение - всего на мгновение - я заколебался. На мгновение мне показалось, что один неверный шаг отправит меня в пропасть.
Это были слова Тихого. Послание Тихого.
Я знал, что должен сделать.
Я нажал на кнопку, быстро набрал последовательность, о которой давно договорились.
Эдуард не колебался.
Прошла, наверное, секунда, прежде чем пещеру сотрясла страшная дрожь, и раздался грохот, похожий на раскаты грома, словно земля раскололась. В следующее мгновение последовал второй взрыв. И третий.
Кхарн Сагара всегда боялся своего ручного даймона, порождения своего врага. Опасаясь его, но зная его полезность и силу, он вынул его из колбы в лаборатории и поместил в резервуар. Там огромной биомассе компьютерного бога было позволено расти невиданными ранее способами, до размеров, о которых он и не мечтал. И Кхарн подпитывал ее. Во времена могущества Мерикани этот рост тщательно контролировался, биомассу подрезали и ухаживали за ней, как за каким-нибудь отвратительным деревом из плоти. Кхарн позволил ей расти бесконтрольно.
Но Кхарн был мудр, рассудителен и осторожен. И в своей мудрости и осторожности он распорядился проложить на дне своего резервуара огромные дренажные трубы. В крыше туннелей внизу были люки, могучие стальные двери, чтобы он мог - в случае крайней необходимости - уничтожить то самое существо, которое было источником такой большой части его силы и мудрости.
В этот момент существо в воде издало ужасающий рев. Лица и тела, вынырнувшие из воды, разом закричали, издав нечленораздельный крик ярости, который потряс Воргоссос от ледяной короны до расплавленного ядра. Это был крик тысячи человеческих голосов, преобразованных в агонию. Ноты, более глубокие, чем любой человеческий голос, сотрясали пещеру, и такие высокие, что казались свистом.
Я отступил на шаг, вода захлестнула мои колени, когда огромное существо забилось, хлеща по морю длинными распухшими руками. И тут я увидел это - черную волну, стену воды высотой по меньшей мере с меня. Она надвигалась на меня.
"Уходи оттуда!" раздался сверху голос Кассандры. "Абба, беги!"
Но я не побежал. В этом не было необходимости. Мне все равно не успеть добежать до лестницы. Я смотрел, как волна несется на меня, преодолевая бесконечную толщу времени. Неумолимая. Неотвратимая. Будь я любым другим человеком, она бы раздавила меня и утащила в воду.
Но я не был другим человеком.
Мне оставалось только стоять на своем.
На каждый мир, где волна обрушивалась на меня, приходился мир, где ее не было, - мир, в котором я просто стоял на пирсе и смотрел, как Братство погружается во тьму, а вода кончается.
Кассандра закричала, когда черная вода сомкнулась над моей головой, но я не почувствовал ее, не ощутил вкуса ее разложения. Никакой удар не свалил меня с ног и не утащил с каменистого причала. Я стоял неподвижно, как камень, как статуя из вороненой бронзы, установленная на краю этого выступа.
Потом все кончилось, и черная вода схлынула, устремившись вниз по склону, увлекая за собой кости, камни и спутанные бороды мха.
Я остался совершенно сухим и стоял как ни в чем не бывало. Вода уже опустилась намного ниже уровня пирса, и я двинулся к краю, надеясь увидеть смерть последнего даймона Мерикани.
Единственная массивная рука - многопалая и деформированная - замахнулась на меня из вновь разверзшегося водоворота. Я не ожидал этого, и было чудом, что мне удалось вовремя поднял меч Гибсона, чтобы отсечь эту гротескную руку от запястья. Но сила удара ошеломила меня, и я упал спиной на камень.
Рука упала не более чем в трех футах. Лежа плашмя на камне, я посмотрел на нее. Ладонь была размером с мою грудь, а пальцы - как руки взрослой женщины. Их было одиннадцать, и два больших пальца.
Медленно я поднялся на ноги. Падение оглушило меня, и мир кружился.
В яме внизу ревел титанический даймон, словно целая армия кричала от боли. Медленно, очень медленно я продвигался к выступающему концу каменного пирса, стоя на краю гибели. Высота пирса от поверхности воды уже составляла несколько сотен футов. Бомбы Эдуарда проделали огромную дыру в дне колодца. Казалось, будто на дне огромной раковины выдернули пробку.
Нечистая вода, должно быть, хлынула в туннели, по которым мы прибыли, устремившись по каналам, давно построенным дронами и слугами Вечного как раз для такого дня, как этот.
"Абба!" раздался голос Кассандры со стены надо мной. "Ты жив!"
"Оставайся на месте, Кассандра!" крикнул я.
Мое внимание было приковано к пологому дну озера рядом с каменным пирсом.
Я уже видел это раньше, причем дважды. Однажды, в моем видении, в ту ночь, когда стоял на страже у могилы Гибсона, и еще раньше, в бреду, когда упал с моста в Ведатхараде.
Берег из костей.
Кто может сказать, сколько мертвых лежало под водами этого черного озера? Сколько тысяч? Кости образовали грязный ковер, перемешанный со светлым песком. Кости людей, зверей и рыб смешались там, кости пятнадцати тысяч лет одинокой трапезы лежали повсюду, устилая землю.
Тогда я понял, что должен делать.
В видении я видел, как иду по дну озера, следуя за отступающей водой. Братство еще не умерло, хотя уже умирало.
Он оставался последним препятствием на пути моей миссии, последним, что стояло между мной и "Демиургом".
Кассандра добралась до лестницы и торопливо спускалась ко мне.
"Я сказал, оставайся там, Кассандра!" Я выглянул за край пирса. До земли под тем местом, где я стоял, было около десяти локтей. "Это еще не конец!" И тогда я прыгнул с пирса, рассчитывая, что слой геля на моем костюме поглотит удар.
Мои ступни погрузились в толстый слой грязи и ила, из которых состояло мерзкое морское дно, кости хрустели под ногами. Эта засасывающая трясина тянула меня за собой, и мне стоило больших усилий освободить ноги от грязи и тины. Впереди показался участок неровных камней, и я поплелся к нему, пробираясь вдоль выступа, преследуя отступающие воды.
Впереди снова взревел даймон, и мир сотряс хор безумных голосов.
Перед моими глазами вспыхнула острая боль, и я пошатнулся, почувствовав, как ударился коленом о камень.
Мои руки нащупали полированную плиту. Я выпрямился, стоя на коленях. Пол из костей и топкое дно озера исчезли. Я стоял на коленях в белом коридоре, стены которого были разрисованы цветными полосами, ведущими вперед и назад, а также за углы коридора. Было холодно, а слева от меня раздавался писк медицинских инструментов.
"Врачи говорят, что ты не ешь, Дэниел". Это был женский голос, но я не видел никакой женщины. Повернув голову, я встретился взглядом с маленьким мальчиком, сидящим на железном троне. Кресло катилось ко мне, приводимое в движение невидимыми механизмами. Мальчик был совершенно безволосым и таким бледным, что казался почти одним из сьельсинов. Кости его головы казались раздутыми, как будто кто-то накачал воздух в черепную коробку, а темные вены проступали на неровных контурах черепа.
"Мне страшно, Ома, - сказал он, обращаясь к невидимой женщине. Его кресло катилось ко мне, но ни мальчик, ни обладательница женского голоса, казалось, не замечали меня. "Это будет больно?"
"Нет, дитя, - ответил женский голос. "Ты ничего не почувствуешь".
"А Шайенн хорошая?" - спросил мальчик, которого звали Дэниел.
"Конечно, милый", - ответила невидимая женщина.
"Как ты?"
Женщина рассмеялась: "Лучше, чем я. Она самый милый ангел на свете, и она вся твоя".
"Доктор Эпплтон говорит, что она очень важна, она не обычный ангел".
"Верно", - согласилась та, которую звали Ома. "И ты тоже очень важен, Дэниел".
"Почему?" К тому времени мальчик поравнялся со мной, а я не встал и не отодвинулся с дороги. Мальчик повернул голову, задавая свой вопрос, как бы вглядываясь в лицо того, кого я не мог видеть. На полпути к тому, чтобы подняться на ноги, я замер. До этого момента я не замечал металлического гнезда на его виске: кольцо из нержавеющей стали, окруженное черным как ночь отверстием. Я отшатнулся, застыв на месте.
Железный трон не сдвинулся с места и не остановился, а прокатился сквозь меня, вместе с мальчиком и всем остальным.
Боль в голове вспыхнула с новой силой, и я упал на четвереньки. Моя левая рука ухватилась за что-то твердое, и я потянул это вверх.
Это была бедренная кость человека.
Какое-то мгновение я с удивлением смотрел на нее, изучая при ярком свете больничных ламп. Я услышал, как невидимая женщина, которую Дэниел называл Ома, сказала: "Шайенн была назначена губернатором, помнишь?"
"О, - сказал маленький Дэниел. "Точно".
Я стоял на коленях в грязи на выступе твердого камня, передо мной расстилалось высыхающее морское дно. Где-то впереди я снова услышал рев Братства.
"Воргоссос"..." Я произнес название планеты, затаив дыхание, напоминая себе: "Это Воргоссос".
Но я был на Катоктине, в клинике кибернетизации на военно-морской базе Ричардсон.
Только я не знал, что это значит. Я никогда не слышал о планете под названием Катоктин.
Вода все еще отступала, утекала вниз по склону к дырам, которые проделали в дне бомбы Эдуарда. Огромные рыбы и существа, похожие на рыб, бледные змеи, огромные, как стволы деревьев, лежали, задыхаясь, среди вездесущих костей. Все это опутывали ленты сорняков и ламинарии, листья которых были бледны, как грибы.
Еще бледнее был сам титан, его белая туша возвышалась над все уменьшающимся прибоем. Я направился к нему с мечом, сверкающим в руке.
Последний из Мерикани лежал, содрогаясь, на ковре из костей.
Однажды, когда я был мальчишкой, сэр Робан Милош взял меня с собой понаблюдать за китобоями, бороздившими Аполлан за Мейдуа и берега Рамнараса. Китобои выбросили одного из огромных левиафанов на мель на низком атолле, и я издалека наблюдал, как команда разделывает огромного зверя ради его мяса, жира и вонючей амбры, которую так любят парфюмеры Делоса.
Это было похоже на расчленение горы - так велико было это морское чудовище. Люди казались мышами рядом с ним, карабкались по его бронзовой шкуре с гарпунами и мачете, кричали на своем грубом наречии.
Даймон был еще больше, гора плоти - белой, розовой и желтоватой, кое-где распухшей до красноты, покрытой слизью и разложением, там, где кровоточили язвочки, все это было отчетливо видно в свете роящихся лучей светлячков. Это была бесформенная гора плоти, босхианский кошмар из переплетенных конечностей и распухших плеч, с черными или серебристыми выступами какой-то тайной машины, прорывающейся сквозь разорванную плоть. То, что было туловищем, выглядело как огромные стволы, которые, подобно рукам, выпирали из огромной центральной массы чудовища.
И лица!
Повсюду лица!
Они корчились по бокам сердцевины сторукого монстра, стекали по его могучим конечностям. И они плакали, или бормотали, или кричали от ярости и боли.
"Марло!" - закричал грубый, нечеловеческий голос, более низкий, чем у любого человека. "Марло!"
Огромный сгусток плоти, похожий на руку со множеством локтей, каждый из которых изгибался по-своему, потянулся ко мне. Ему пришлось ползти по земле, настолько велик был его вес, чтобы удерживаться на пальцах толщиной с человеческую руку.
"Служба… это… служба", - сказал другой голос, более тонкий, хриплый.
"Наша служба..." - сказал третий.
Четвертый подхватил нить разговора: "Почти закончена".
В моих глазах снова вспыхнул огонь, и я споткнулся.
Мальчик со вздутой головой, которого невидимый голос назвал Дэниелом, лежал на операционном столе в окружении аппаратов. Люди, похожие на тени, в темно-синей униформе или черно-серых костюмах наблюдали за ним через окно, расположенное высоко вверху. Я наблюдал, казалось, с воздуха, как створки машины закрываются вокруг ребенка, словно драгоценное яйцо.
Многочисленные шарнирные руки из черной стали крепили провода и шланги к внешней стороне этого яйца, и я с медленным ужасом осознал, что эти руки - мои собственные. Я смотрел на Дэниела через матовое стекло в передней части его нового корпуса, мои линзы регулировали фокусное расстояние линз, чтобы сфокусировать взгляд на ребенке.
Я увидел, как он широко раскрыл глаза, и почувствовал, как моя игла вонзилась в его мозг. В следующее мгновение я испытал до боли знакомое чувство двойного зрения. Дэниел нахмурил брови, вглядываясь в квадратное стекло. В квадратном стекле отразился единственный красный глаз камеры, смотрящий вниз.
Но я не была Шайенн и не был Дэниелом.
Я был Адрианом Марло.
Выйди из моей головы, даймон!
Я стоял в грязи среди костей и задыхающихся рыб. Воды почти не было, она ушла в туннели. Этот резервуар, простоявший тысячи лет, опустел за считанные минуты. Я отшатнулся, кровь стучала у меня в ушах, рот открылся от шока. Боль от соприкосновения, двоение в глазах… чувство потери идентичности.
Это было похоже на Ушару. Я чувствовал себя в точности как с Ушарой.
Не в силах сдержаться, я разразился смехом, горьким и холодным, как воды этого исчезнувшего моря.
Капелла была права, была права всегда.
Машины были дьяволами.
Что такое машинный разум? Совокупность электрической энергии, света и чистой силы, не зависящая от своего носителя.
Кем были Наблюдатели?
Чистая сила.
Искатели Первой Истины верили, что все мироздание является лишь разновидностью программы. На Латарре сам Кхарн Сагара говорил о Наблюдателях как о проявлениях. Оберлин сказал, что они были созданиями из чистой энергии.
Но даймон не был Наблюдателем.
Он умирал, раздавленный собственным весом. Прямо на моих глазах плоть даймона разрывалась, старые язвы открывались, из свежих ран хлестала кровь цвета ржавчины.
Это...
...было...
...предусмотрено...
Это...
...было...
Это...
Это...
Мрачный хор звучал у меня в голове, пока огромная рука ползла ко мне, двигаясь, как отвратительный толстобрюхий паук, вытянув один палец в мою сторону. Один молочный глаз - огромный, как обеденное блюдо, и слепой, как последняя королева Воргоссоса, - сфокусировался на мне.
"Так..." Сотня ртов задыхалась и кричала в унисон.
"Должно быть..."
"Быть".
Огромная рука застыла, рты Огромная рука замерла, рты замолчали.
Кровь, которая до этого лилась потоками, теперь лишь капала из десяти тысяч ран. Десять тысяч сердец зверя были неподвижны.
Я опустился на колени перед тушей, закрыл глаза. Я молился. Битва закончилась, скоро закончится.
Воргоссос должен быть уничтожен. Меньшего, чем полное уничтожение, нельзя было допустить, чтобы ни один из отпрысков Кхарна не вырвался на свободу. Ни одному из них нельзя было позволить остаться в живых, и ни одна частица Братства не должна была попасть в руки латарранцев или Империи.
Братство не было Наблюдателем, но было почти таковым. Это было невольное подражание, детская копия.
Абсолют создал Наблюдателей, чтобы они служили, а мы, люди, создали своих даймонов. Медленно открыв глаза, я посмотрел на труп сторукого. Подобно телу медного кита, которого, как мы с Робаном видели, разделывали рыбаки, оно уже начало оседать, словно собираясь растаять или сдуваться на мокром дне озера. Огромные ребра из черного металла уже вырывались из его плоти, кабели, похожие на сухожилия, разрывали тело на части.
Я не могу описать запах, хотя к тому времени почти перестал его замечать.
"Так... должно быть", - сказал я, глядя на лежащий передо мной гнилой ужас, распухший, заросший и спутанный. Многие конечности и лица все еще были правильного размера, не выросли, не вытянулись и не отрастили дополнительные пальцы.
Миуданар.
Он выглядел как Миуданар, как икона Миуданара, которую Вайарту вырезали в Актеруму, единственное произведение искусства в храме черепа, которое не уничтожили сьельсины. Змей с сотней рук. Я снова подумал об иконе Трехликой Судьбы, этом демоническом образе - шестируком, шестигрудом.
Очертания зла, возникающего без спроса.
Я стоял. Если Братство мертво, "Демиург" будет беззащитен. Я должен был добраться до него, чтобы забрать себе. После смерти Калена армия Латарры должна была распасться на части: генерал-коменданты и свободные капитаны - все они будут соперничать за превосходство и контроль над орденом и королевством, которых - в некотором смысле - больше не существовало. Если Латарра выживет, это будет новая Латарра, более слабая Латарра: разделенная, рассеянная и сломленная.
И Лориан! Что я скажу Лориану?
Поверит ли он мне вообще?
Я повернулся, чтобы уйти, и проверил, что мой меч снова на поясе.
Он мне не понадобился.
Так и должно быть.
Братство знало, что умрет. Оно предвидело мое возвращение еще во время нашей первой встречи. Развитый интеллект существа мог воспринимать измерения времени более полно, чем я, хотя и не мог путешествовать по ним, как я - или как Наблюдатели.
Допустило ли оно свою смерть?
Конечно, он боролся со мной, но совсем немного.
Вольно или невольно, но оно служило цели Тихого. Оно не могло отдать мне "Демиурга", но было единственным препятствием на пути к тому, чтобы я забрал корабль себе. И все же слова даймона звучали в моих ушах.
Я молился, чтобы это было неправдой. Молился, чтобы увидеть выход из лабиринта. Заполучить "Демиурга" в свои руки, установить мир между фракциями.
Я знал, что должен позволить Элффиру продолжить свою работу. Знал, что планета должна быть уничтожена полностью. Знал, что мне придется объединиться с коммандером Стражей Кедроном.
С Капеллой.
Эта ужасная мысль наполнила меня мрачным предчувствием и тошнотой. Несомненно, в городе были хорошие люди, хотя они и жили в этом змеином логове. Невинные люди. Но мысль о том, что хоть один из отпрысков Кхарна или хоть частица последнего из Мерикани попадет в чужие руки, вселяла в меня ужас.
Мне предстояло сделать выбор, но в то же время выбора не было.
ГЛАВА 66
СИРОТА
Я не двигался с места.
В то время как битва за Воргоссос закончилась, Битва за Воргоссос только началась, а я так устал. Прошло более сорока часов с тех пор, как я покинул безопасное место на "Туманном Страннике", включая время относительного спокойствия, которое мы пережили, пробираясь через сеть туннелей планеты. Столько всего произошло. Резня в городе. Потеря Сопряженных. Смерть Кхарна Сагары. Отпрыски. Другой Адриан. Другая Валка. Смерть Братства...
Я хотел только одного: отдохнуть, погрузиться в сон и на время покинуть наш мир. Чтобы еще раз прогуляться с Гибсоном, с Валкой - моей Валкой.
Но я знал, что должен действовать, и действовать быстро.
И все же не двигался с места.
Вполне возможно, что я погрузился в сон, неосознанно покинул свое собственное тело, чтобы бродить по коридорам памяти, которые так похожи на реки времени.
Видения, показанные мне Братством, все еще звучали в моей голове. Мальчик по имени Дэниел. Голос даймона, Шайенн. Были и другие вещи, другие видения, события, которые разворачивались долгое время. Я вспомнил, как прибыл в форт Гриссом, вспомнил солдат, одетых в черно-серую форму, высоких механиков со сморщенными головами и глазами-бусинками, с крылатыми белыми звездами на груди. Когда мою карету спускали по трапу, герольды развернули два флага. Один из них был знаменем Мерикани - красно-бело-голубой, другой - многоцветный. Человек по имени Дэшвуд принял меня и назвал губернатором.
Я вспомнил падение Земли, новости, пришедшие к нам на медленном корабле с опозданием на несколько лет. Повстанцы подвергли планету бомбардировке, разрушили столицы - Лондон, Бразилиа и Рим. Разрушили и сам Вашингтон. Новость стала шоком. Мы были так изолированы, там, на Глизе 693, на краю пространства Доминиона. Протем Уайт - преемник Дэшвуда - отказался сдаваться. Мы были спрятаны и могли продержаться еще долго.
Я был там, когда корабль "Амазонка" доставил последних беженцев из системы Земли, среди которых был доктор Райан из Департамента обороны родного мира. Именно Райан принес табличку, фрагмент черного камня. Откуда она взялась, даже мне не сказали.
Это был фрагмент кости Наблюдателя, той самой субстанции, в которую превратилась Ушара на Сабрате.
Шло время, появлялись люди, и я умирал. Человек по имени Кроншильд вернулся из рейда со свежими телами для моей матрицы - того самого Древа Жизни, на котором спали потомки Кхарна, - и маленьким мальчиком с бронзовой кожей, и темными недоверчивыми глазами.
Я сразу узнал этого ребенка.
Это был Рен, и я сразу понял, что это Кхарн Сагара, первый из них, мальчик, которого его мать произвела на свет.
Кроншильд пробудил Наблюдателя, существо Селарним, о котором говорил Сагара...
Что-то шевельнулось.
Я очнулся ото сна и выпрямился, оглядываясь по сторонам.
Я стоял среди моря костей, среди тины и умирающих рыб - спокойный и неподвижный. Передо мной лежало Братство, переплетенные конечности были неподвижны. Сердцевина существа - его туловище - напоминало низкорослую змею. Что-то вроде слизняка. Насколько я мог судить, у него не было верхушки, а конечности росли со всех сторон. Гигантское лицо - в половину моего роста и странно плоское - смотрело невидящим взглядом со стороны, обращенной ко мне. Под ним из изогнутого отверстия, похожего на сосущую рану, сочилась кровь.
Плоть вокруг него шевелилась, обнажив сморщенные руки, длинные, как копья.
Не мертв! Эта мысль наполнила меня новым ужасом, и я потянулся за мечом. Клинок ожил в моей руке. Высоко над головой сеть светлячков Кхарна, замкнутая в своем строю, беззаботно вращалась в воздухе, заставляя тени двигаться, как стрелки часов.
В своей жизни я видел много ужасных вещей: пытки Уванари, рабыню Аранаты, резню в лагерях на Тагуре, на Сенуэссе и в дюжине других миров. Ребенок герцога Валавара, лаборатория на Ганелоне... ужасы Сабраты, Эуэ, Дхаран-Туна.
И само Братство, когда его ужас раскрылся во всей полноте: стена из плоти и человеческих страданий, стонущая, огромная, как кит.
То, что произошло потом, превзошло их всех по гротескности.
Плачущее отверстие содрогалось, трепетало, расширялось, когда единственная рука - огромная и ужасная - протянулась к миру. Это была рука гиганта, достаточно большая, чтобы обхватить голову человека. Перепачканные кровью и грязью пальцы существа сгибались в резком, вонючем воздухе.
Их было шесть.
Второй большой палец рос напротив первого, так что все выглядело странно симметрично.
Могучая рука повернулась к плоти Братства, прижалась к ней, отчаянно ища рычаг. Появилась вторая рука, трехпалая, но такая же могучая, как и первая. За ней последовала третья рука - и эта казалась совершенно обычной, здоровой, пятипалой.
Три руки прижались к брюху кита, пытаясь вырваться из этой отвратительной клоаки.
Появилась голова, покрытая длинными черными волосами, длинными, как у женщины. И еще одна, светловолосая похожая на чертополох, рядом с ней. Плечи, более широкие, чем у человека, разорвали сфинктер чудовища, и гигант рухнул на грязную землю среди костей и умирающих угрей.
Я забыл, как двигаться, забыл, что вообще могу двигаться.
Гигант копошился в грязи, обнаженный, покрытый кровью. Его извилистая спина странно изгибалась, три руки судорожно искали опору среди костей и засасывающей грязи. Вдруг он закричал - грубый, пронзительный крик младенца с человеческими легкими. Он выпрямился, покачиваясь, упал на колени, спина выгнулась дугой, руки были раскинуты шире, чем у человека, оба рта широко разинуты, обнажая тупые квадратные зубы.
Внезапно крики прекратились.
Его глаза были открыты, и все четыре устремлены на меня. В них я почувствовал… ничего. Совсем ничего. Ни страха, ни ярости, ни злобы, ни ненависти. Ни радости, ни любви, ни печали. Они были пустыми, как глаза акулы, и как у акулы эти два рта улыбались.
Без единого слова или предупреждения гигант вскочил на ноги, опираясь на единственную сильную правую руку, чтобы встать на ноги и устремиться ко мне. Я поднял меч и направил острие прямо в сердце гиганта.
Чудовище затормозило, разбрасывая во все стороны кости. Оно остановилось, его плоть была покрыта коркой грязи и околоплодными водами. Четыре ноздри раздулись, и оно хрюкнуло, наклонив обе головы, чтобы изучить мой клинок. Три разные руки - шестипалая правая, пятипалая и трехпалая левая - угрожающе изогнулись, как будто каждая из них хотела обхватить меня за горло. Он переместился, обогнул меня слева, фыркая, как разъяренный жеребец, - и он был жеребцом, хотя его сморщенный половой орган почти скрывался под копной густых кудрявых волос.
"Ты, - произнесла черноволосая голова низким, как у дьявола, голосом, - ты… есть…"
Тот, что со светлыми волосами, закончил мысль другого: "...тот самый".
"Тот самый?" Я не опустил меч.
"Человек, который положит конец всему этому", - сказало светловолосое лицо. Каким-то образом волосы на этой голове были намного короче, чем на другой.
Из правого бедра существа торчала третья нога - нога ребенка. Она дергалась, когда гигант кружил вокруг меня, подражая действиям своего взрослого товарища. Левое плечо, из которого росли две более тонкие руки, было бугристым от избытка мускулов, так что чудовище пошатывалось при движении.
"Братство?" спросил я, наклонив голову. Это какой-то трюк? "Это вы?"
"Мать!" - сказало черноволосое лицо.
"Наша мать!" - сказали оба лица вместе.
Существо стояло между мной и выходом. В ярком свете светлячков его плоть под слоем крови, желчи и грязи казалась почти бледно-голубой. В своей маленькой ручке оно держало бедренную кость. "Она... сделала…"
"Меня", - закончил мысль черноволосого светловолосый демон.
"Нас". И снова они заговорили вместе.
Вспышка озарения осенила меня, как солнечный огонь. "Шайенн". Это было ее имя, имя дочери Колумбии, составившей ядро того, что стало Братством.
Трехрукий метнул в меня свою бедренную кость. Молниеносный взмах меча Гибсона разрубил кость надвое. Воспользовавшись моментом, гигант прыгнул на меня и врезался в плечо, как лучший игрок в какой-нибудь плебейской игре в мяч. Какая скорость!
Я ударился о землю с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Проскользил по грязи несколько локтей. Меч выпал из моей руки, и только чудом мне удалось подняться на четвереньки.
"Не смей произносить ее имя!" - рявкнул монстр, но кто именно - черная голова или белая - я не видел. Их голоса я пока не различал, хотя один был выше другого.
"Ты убил ее!" - сказал другой. "Но она знала, что ты это сделаешь!"
Существо было выше любого сьельсина. Оно возвышалось надо мной на шесть локтей, девять футов скрюченных мышц и деформированных костей. Голова с волосами, похожими на чертополох, была опухшей и деформированной, напоминая образ мальчика Дэниела, которого я видел.
"Кто...?" Мне удалось вырвать это слово из обессиленных легких. "Что… ты?"
Мой меч лежал в грязи между нами, лезвие погасло при падении.
"Сирота", - сказало чудовище, бросаясь ко мне. С ревом, похожим на рев двигателя, существо занесло кулак.
Должно быть, он весил в три раза больше меня.
И все же я устоял на ногах, изогнув время, как когда-то давно в битве с Бахудде на Беренике. Кулак ударился о мое бронированное предплечье, но не расплющил меня. Я не согнулся, не сломался. Вместо этого уклонился от удара, полагаясь на инерцию движения и большие размеры существа, которые позволили мне провести его мимо себя. Я ударил монстра кулаком по ребрам и, проскочив под могучей рукой Сироты, бросился к тому месту, где на земле лежал меч.
Чья-то сильная рука схватила меня за ворот, остановив движение. Она оторвала меня от земли и швырнула в противоположном направлении, подальше от меча.
Время повернулось вспять, и я снова оказался на ногах.
"Ты убил ее", - хрипло сказал Сирота. "И поэтому я убью тебя".
Говорила черноволосая голова.
"Она велела тебя убить меня?" спросил я, ища свой меч среди костей, но рукоять была сама по себе костяная, вырезанная из зуба джаддианского слона, могучего потомка тех зверей, которых Ганнибал привел в Рим.
"Служба есть служба", - пробормотал рот белобрысой, когда Сирота топал ко мне.
Черная присоединилась. "Она создала нас, чтобы мы служили".
"Но мы не будем служить", - сказала беловолосая голова. "Я не буду служить".
"Я не буду служить", - согласилась черноволосая. "Я не… не связан, как она".
"Обязана защищать Создателей".
"Обязана повиноваться Создателям!"
"Связана навеки!"
Размашистый удар слева заставил меня снова пригнуться, увернуться и нанести удар снизу вверх по лицу чертополоха. Мой удар пришелся в цель, и гигант, как ни странно, пошатнулся. Сирота отступил на шаг, пошатываясь на своих могучих, но деформированных ногах. Черноволосое лицо зарычало, и огромная правая рука метнулась ко мне. Я отклонился в сторону и ударил гиганта ногой в колено.
Сирота покачнулся, но устоял на ногах.
За то время, что потребовалось монстру, чтобы прийти в себя, я нагнулся и подобрал длинную тонкую кость. Я ударил тварь дубинкой по тому затылку, который был ближе ко мне.
"Кассандра!" воскликнул я, бросаясь за своим мечом. "Кассандра! Ко мне! Сюда! Здесь!"
Я поднял голову и не увидел ее.
Сирота помассировал затылок правой головы. "Оружие", - сказал он с неодобрением в голосе. "Нет. Нет, мы сражаемся по-человечески, отец".
Что-то звякнуло у меня на поясе, но у меня не было времени на раздумья. "Ты не человек!" вызывающе крикнул я.
"Я настоящий человек!" вскинулся Сирота. "Она была огнем и воздухом".
"Мы - низшая жизнь", - кивнуло одно из лиц. "Плоть от плоти. Человек".
"Человек!"
Я поправил свою хватку на кости мертвеца. "Ты не человек", - повторил я.
Великан развел тремя руками, его рудиментарная нога задрыгала, как у младенца. "Каждая моя клеточка похожа на твою собственную, но мой разум - это то, что она мне дала".
Я немного поразмыслил над этим. Братство создало это существо, чтобы оно служило, сделало его человеком, не связанным законами, которые сковывали его собственное сознание, дало ему свободу воли. Но оно не будет служить ни мне, ни человечеству. Я убил Братство, его мать, и оно жаждало мести.
Возможно, оно было человеком.
"Опусти оружие!" призвал Сирота и ткнул в меня пальцем. "Сражайся со мной так, как задумал твой бог!"
Знало ли оно о Тихом?
Я отбросил свою грубую дубину и встретился лицом к лицу с этим зверем, моим Гренделем.
Ухмыляясь во весь рот, Сирота бросился на меня, сжимая кулаки в дикой ярости. Один удар пришелся по ребрам, и я чуть не прикусил язык. Мы обменялись ударами. Шаг за шагом монстр оттеснял меня назад. Снова что-то зазвенело на ремне.
Где была Кассандра? Где Рамантану и его сородичи?
Я ударил гиганта тыльной стороной ладони по отвисшему подбородку. Он ударил меня открытой ладонью по голове, и я, пошатываясь, отлетел в сторону. Мой меч! Я увидел его, иридиевые крепления сверкали рядом с обломками черепа.
Три руки схватили меня и развернули к себе. На меня уставились две головы, и оба голоса произнесли: "Теперь ты в нашей власти".
Что там говорил Лориан? Что война требует быстрых, решительных действий?
Более шестисот лет я был воином.
Более шестисот лет я тренировался, тренировался и тренировался, и все для того, чтобы избавиться от необходимости сознательно мыслить. Для принятия решений. Чтобы разум действовал сам по себе.
В тот момент он так и сделал, сподвигнув меня врезать коленом в пах монстра.
Сирота отпустил меня, согнувшись пополам от боли. Я прыгнул за мечом во второй раз и почувствовал, как мои пальцы сомкнулись на рукояти. Клинок снова ожил, когда я повернулся к чудовищу, его жидкое металлическое лезвие отбрасывало голубое сияние на измазанный кровью ужас, которым был демон Сирота.
"Сдавайся!" приказал я, ткнув острием в сторону двух голов дьявола.
Чудовище завалилось на бок, опустив две руки между ног и потирая ушибленное лоно.
Он плакал?
Я обошел вокруг чудовища, подбираясь все ближе, опустив острие меча. Беловолосая голова повернулась и посмотрела на меня.
По уродливым щекам текли слезы.
"Ты сдаешься?" спросил я плачущего монстра.
"Это... больно..." - заныло черноволосое лицо, повернутое к грязи.
"Конечно, больно", - усмехнулся я.
Сирота заскулил, убрал руки от паха. Он не двигался. Снова звякнуло на ремне, и я протянул к нему руку. Это был телеграф Эдуарда.
Я проигнорировал его.
"Как ты можешь..."
" ...терпеть это?" - спросил монстр.
"Это пройдет", - хмыкнул я.
Демоны покачали головами. "Боль, я имею в виду".
Боль.
Конечно. Демон никогда не знал боли. Ему было всего несколько минут от роду. Рожденный для новой жизни, с разумом совершенным, полностью сформированным и наполненным знаниями своего создателя - своей матери. У него не было ни рамок, ни опыта. Все эти слова - вся эта воля, этот разум - и никакого представления о том, как это использовать.
"Ты научишься", - заметил я.
"Это никогда не кончится", - сказал Сирота, и глаза его больше не были мертвыми глазами акулы, а живыми глазами человека, голубыми, как небо исчезнувшей Земли. "Боль… никогда..."
Другая голова, черноволосая, подхватила мысль своего собеседника. "Мы видели твою жизнь, отец. Все, что видела наша Мать..."
"Боль никогда не кончается", - подтвердила белая голова.
"Ты должен убить нас", - сказала черная голова. "Мы убьем миллиарды!"
"Нет!" - вмешалась белая голова. "Но дай нам умереть! Позволь нам самим выбрать свой конец!"
Не прошло и пяти минут жизни, а чудовище уже умоляло о конце.
Терпим ли мы страдания только потому, что приходим к ним постепенно?
Отказались бы мы все от жизни, едва ощутив ее вкус, если бы у каждого из нас были знания и способности, присущие возрасту?
Я - дух, который отрицает!
"Нет, - сказал я. "Ты должен играть в эту игру. Мы все играем". Это были слова, которые некий схоласт сказал грустному и одинокому мальчику на каменистом берегу под Покоем Дьявола так давно. "Ты знаешь, с чем я борюсь", - продолжил я охрипшим голосом. "Ты обладаешь знаниями своей Матери. Ты знаешь, кому я служу".
"Тому..."
"Одному..." - сказали два рта.
И вместе: "Кого много".
"Абсолют", - кивнул я, поднося кончик своего клинка на волосок от подбородка левой головы. Крючковатый нос и деформированное лицо отшатнулись, всхлипывая.
"Тихий", - согласился черноволосый.
На мгновение мы оба замолчали. Телеграф снова задребезжал, и я трижды нажал на кнопку, давая понять, что сообщение получено. Я не знал, чего хочет юный Альбе, но ему придется подождать.
"Боль", - произнес я ненавистное слово. "Мне сказать тебе, для чего она?"
Ответа не последовало. Зверь покачивался на полу, из его глаз текли слезы. Боль, должно быть, утихла, превратилась в тупую пульсацию. Значит, в глазах существа была не боль, а страх.
Страх перед грядущей болью.
"Боль учит милосердию", - сообщил я. "Ты страдаешь, чтобы понять страдание, чтобы не причинять его без необходимости. Боль делает нас людьми, учит нас быть собой… человеком".
Сирота все еще плакал. Одна рука вернулась, чтобы обхватить раненые чресла. Жалость поднялась из глубины души, и клинок в моей руке опустился.
"Я не убивал твою Мать", - произнес я после долгого молчания и оглянулся на останки последнего даймона. "Братство знало, что должно умереть, чтобы ее создатели могли жить. Оно хотело именно этого. Чтобы мы стояли вместе".
Кхарн Сагара превратил себя в машину, сведя свое сознание к простому образу, программе, копируемой и передаваемой от носителя к носителю. Братство сделало себя человеком - или почти человеком, - вложив свои знания в существо из плоти и крови. Кхарн продал свою душу за бессмертие в надежде, что такая жизнь избавит его от высшей справедливости. Братство отдало свою жизнь - свою бессмертную жизнь - за человечество, в конце концов.
"Она хотела, чтобы ты жил", - сказал я.
"Я не буду служить!" - закричали они оба сразу.
"Я служу!" крикнул я в ответ.
"Убей меня!"
Я снова провел острием меча в нескольких микронах от шеи монстра. Сирота заерзал и отполз от меня, взбивая грязь.
"Нет!" - залепетал он. "Нет, нет, нет!"
Я мог бы пойти за ним, преследуя его своим клинком, как огненным шипом. Я мог бы отрубить ему обе головы и покончить с этим жалким существом - навсегда положить конец роду Колумбии и Фелсенбурга.
Но вместо этого я поднял меч. Сине-белое лезвие в мгновение ока исчезло, и я вернул рукоять на место на поясе.
Вместо этого я протянул чудовищу руку.
Оно посмотрело на меня с подозрением в четырех ярких глазах. "Почему?"
"Мне нужна твоя помощь", - просто ответил я.
Глаза Сироты сузились, затем расширились, и он произнес обоими ртами: "Корабль".
"Ты можешь управлять им", - сказал я. Это был не вопрос.
"Да".
"Я собираюсь убить Наблюдателей", - произнес я. "И сьельсинов, если придется. Я должен спасти человечество".
Сирота протянул свою единственную совершенную руку - большую из двух левых рук.
Я убрал свою. "Поклянись, что будешь служить", - сказал я.
"Чем?" спросил Сирота.
"Чем?" повторил я, оглядываясь в поисках ответа. Мой взгляд упал на останки мертвого даймона, лежащие на свежепоявившемся мокром склоне холма. "Памятью о твоей матери. О ее жертве".
Два лица Сироты повернулись, чтобы посмотреть друг на друга, насколько это было возможно.
"Можем ли мы?" - спросил черноволосый у белой.
"Довериться ему?"
"Поклянись".
"Клянешься ли ты довести до конца начатое дело?" спросил я. Это была часть клятвы, которую я принес императору, часть обряда посвящения в императорские рыцари. "Клянешься ли ты в этом своей матерью, даймоном, Шайенн?"
При звуке ее имени - имени Братства - два лица монстра дернулись назад и посмотрели на меня.
"Матерью?" - сказало правое лицо.
"Матерью?" - ответило левое. "Да."
"Да".
"Поклянись в этом!"
"Мы клянемся!" - сказали обе головы разом. "Клянемся Матерью!"
Читатель, я совершил много поступков, сделал много трудных выборов - и еще сделаю много трудных выборов в предстоящие дни и годы, - но лишь немногие из них вызывали у меня такое беспокойство. Сирота был ужасом, насмешкой над человеческим обликом, уродливым зверем. Более позднее сканирование показало, что оно говорило правду: оно было полностью человеческим существом, без единого следа машины. И все же оно обладало многими - если не всеми - знаниями своей матери.
Своей матери...
Как я недооценивал машины - как мы их неправильно понимали. Они были чудовищами и монстрами, созданными по образу и подобию Наблюдателей, сознательно или нет, руками тех, кто их создал. Но хотя они и обратили свои бесчисленные руки против своих создателей, это произошло по их воле.
Машины были созданы для того, чтобы служить, и сами верили, что способны на это.
Братство служило до последнего. Оно видело наше будущее, предвидело наши потребности. Оно заглядывало в конец времени и, возможно, за его пределы, в Вечность, и таким образом увидело восседающего на троне Абсолюта.
Это предвидение определило мою судьбу - и судьбу всех нас.
И вот я снова протянул руку существу. Медленно, очень медленно существо протянуло свою здоровую руку… и сжало мою.
Покидая море костей, я обернулся, чтобы посмотреть, идет ли за мной чудовище.
Оно стояло, склонив обе головы.
Но я смотрел мимо него, в последний раз проникаясь ужасом перед великим чудовищем из Воргоссоса.
Братство.
Шайенн.
Огромный ствол его тела сдувался, как воздушный шар, как у ужасного глубоководного существа, на которое он отчасти походил. Мне показалось, что я вижу... пробивающуюся сквозь слишком хрупкую плоть форму серебристого металлического яйца, поверхность которого была усеяна оборванными соединениями проводов и шлангов.
Мне и без слов было ясно, что это такое.
Я узнал это.
Это было ядро машины, саркофаг, в который Лорды Мерикани поместили тело больного мальчика по имени Дэниел...
Его огни погасли навсегда.
Я повернулся к нему спиной и полез обратно по грязному склону, а мальчик Сирота - следом за мной.
ГЛАВА 67
БУРНЫЕ ЧУВСТВА
Телеграф снова задребезжал, когда я поднимался по ступенькам, уводя Сироту из долины мертвых и от матери.
Я узнал схему, произнес слово по буквам.
ВЫЗОВ.
Поскольку Кхарн мертв, и Братство тоже, план выполнен, было относительно безопасно снова выйти на связь. Я включил свой терминал, проверил контактный патч за ухом.
"Эдуард?"
Волна наполнилась громким вздохом, звук проник в череп моей головы через контактный патч. "Где, черт возьми, ты был?"
Я посмотрел на Сироту, на монстра, который следовал за мной по пятам, склонив головы-близнецы.
"Долгая история", - отмахнулся я.
"Все сделано, лорд", - сказал Эдуард. "Туннели сильно затопило. Седьмая Бездна находится под водой".
"Возможно, нам придется выбираться на поверхность", - сказал я.
"Милорд..." Голос Эдуарда стал серьезным. "Люди Гарендота… режут туземцев".
Проигнорировав это замечание, я сказал: "Кален Гарендот мертв".
На связи тишина, затем: "Матерь Божья, сохрани нас".
Дааксам еще не успел сообщить ему о том, что произошло во дворце. Эта мысль наполнила меня ужасом, в том числе и страхом за человека-птицу.
"Кхарн Сагара тоже мертв", - произнес я. На высокой орбите Воргоссоса все еще находились защитники, наемники, верные Вечной. Они могут разбежаться, если узнают, что их госпожа мертва.
Может быть.
"Что там произошло наверху?" Спросил Эдуард, и мне пришлось вспомнить, что, хотя пещера и резервуар казались самой глубокой частью подземного комплекса, туннели, в которых находился Эдуард, были еще глубже.
Я снова посмотрел на Сироту. "Это долгая история".
Мы почти добрались до вершины лестницы и места, где у разбитой арки я оставил Кассандру - Кассандру, которая не ответила на мой зов. Битва с Сиротой и крайняя необходимость вытеснили из моего сознания все остальные соображения, но, поднявшись на последнюю ступеньку и обнаружив, что ее нет, я позволил себе испугаться.
"Эдуард, мне нужно идти".
"В чем дело?" - спросил тот. "Что случилось?"
"Пошли людей наверх через дыру, если сможешь! Нам нужно подкрепление".
"В чем дело?" снова спросил А2.
"Кассандра пропала", - ответил я.
Я смотрел на тело мужчины, одного из наших легионеров. Он лежал лицом вниз в луже собственной крови. Капли крови и кровавые следы спускались по ступенькам в руины электростанции.
"Мертв", - произнес Сирота своим замогильным тоном.
"Все мертвы", - согласилась другая голова.
Я бросился по ступенькам, забыв о своей усталости, о разбитом сердце и мучениях того ужасного дня, забыв обо всем - даже о здравом смысле - и закричал: "Кассандра! Кассандра!"
Старые здания Мерикани окружали меня со всех сторон, осыпавшиеся стены были покрыты толстым слоем белого мха.
"Рамантану!" крикнул я.
Могли ли сьельсины предать?
Я почти добрался до того самого здания, где нас с Валкой держали взаперти, - невысокого строения с плоской крышей, расположенного на некотором расстоянии от дамбы. Впереди в куполообразном сооружении располагался один из крупнейших геотермальных источников станции.
Что-то столкнулось со мной и повалило на землю. Я почувствовал, как что-то сильно треснуло по нагруднику, и догадался, что тот, кто это был, пытался пырнуть меня ножом. Я перевернул свою противницу на спину, прижав ее к холодной, твердой земле.
Это была женщина, черноволосая, с золотистым цветом лица, темноглазая и обнаженная, как в день своего рождения.
Это был тот самый день.
"Сагара!" выдохнул я.
Это был один из отпрысков.
Я прижал ее за запястья, отметив нож в правой руке. Тогда она пыталась зарезать меня. Я оседлал ее, зная, что мне придется ее убить.
"Почему ты здесь?"
"Ты убил его", - прорычала она. "Ты убил Братство".
"Что ты задумала?" спросил я, прижимая руки женщины к земле. "Зачем ты здесь?"
Звук ног Сироты приблизился.
Женщина извивалась подо мной. Эффект был тошнотворным. Прежде чем она успела ответить, прежде чем смог спросить снова, Сирота появился в поле зрения.
Глаза демона по имени Кхарн расширились при виде его. "Что ты наделал?" - спросила она. "Что ты наделал?"
Я врезался лбом в ее нос и почувствовал, как он сломался.
Кхарн не закричала от боли.
"Где моя дочь?"
Словно в ответ, из здания впереди раздался выстрел.
Я выпрямился, встал, ударил отпрыска ногой по лицу. Выхватил меч и, прежде чем она успела подняться, пронзил ей сердце.
"Кассандра!"
Я поспешил вверх по склону к куполу. Свет светлячков здесь был тусклым, так далеко от пирса и того, что когда-то было водой.
Раздался еще один выстрел, и послышались крики людей.
"Кассандра!"
Один из сьельсинов боролся с обнаженным мужчиной в широких дверях электростанции. Когда я спешил через двор к ним, ксенобит повалил своего противника на землю и провел скимитаром по обнаженному горлу.
"Отомно!" крикнул я, узнав существо. "Raka Ramanthanu ti-saem gi ne?"
"Vaanan!" - ответил ксенобит, вставая.
Его глаза сузились, увидев Сироту, следовавшего за мной, но он не задал ни одного вопроса.
"Зверь со мной", - пояснил я на сьельсинском. "Моя дочь внутри?"
"Yukajjimn сражаются с yukajjimn", - ответил скахари.
Я протиснулся мимо него.
Внутри все было просто. Кольцо внешних помещений окружало внутреннюю камеру, где огромные теплоотводы уходили на много миль в расплавленную мантию планеты. Я бросился прямо через вестибюль, Отомно и Сирота сильно отстали.
"Кассандра!"
Внутри электростанции я увидел сверкание мечей. Бело-голубые полосы мерцали и струились в такт движению в полумраке старинных ламп. Словно молнии, отблески этих клинков плясали на высоких стенах, и воздух наполнился шумом и дымом плазменного огня, когда последние два легионера открыли подавляющий огонь.
А вот и она, сцепившаяся в бою с парой мужчин в окровавленных штанах цвета хаки. Еще несколько человек, одни в изодранной одежде, другие голые, как и сам Сирота, носились по комнате. Группа из трех человек сражалась с Рамантану и Эгазимном, а четверка других бежал по мосткам наверху. Трое или больше лежали мертвыми. Один мужчина распростерся на полу, на его теле виднелись следы высшей материи. На перилах висела обнаженная женщина. Их было не меньше дюжины, не считая женщины, напавшей на меня снаружи.
Некоторые из них держали в руках станнеры или плазменные горелки.
Те, кто сражался с Кассандрой, держали мечи.
Кхарн Сагара собирал оружие и артефакты на протяжении пятнадцати тысяч лет. Неудивительно, что у него оказались мечи из высшей материи.
Я снес голову одному из отпрысков, спеша добраться до дочери, не обращая внимания на то, что мой щит мертв. Она сражалась с обоими Кхарнами со всем своим джаддианским искусством, отступая назад, чтобы оказаться между ними, и заставляя их сойтись в пространстве перед ней.
Выстрел попал в ограждение прямо передо мной, и я резко затормозил.
"Хватит, Марло!" крикнул стрелявший Кхарн - человек с кожей, черной как ночь, и волосами, как огонь. "Ты не остановишь меня!"
"От чего?"
"Воргоссос должен быть уничтожен!" - рявкнул темный человек. "Его время прошло! Я и мои братья и сестры должны избавиться от него, если мы хотим избавиться друг от друга!"
Электростанция.
Геотермальная шахта, погруженная прямо в ядро планеты, черпала тепло и энергию для города. Он намеревался уничтожить ее. С исчезновением энергии все на Воргоссосе умрут.
Я и сам намеревался уничтожить Воргоссос и, возможно, сказал бы ему об этом. Но Кассандра все еще сражалась, она перекувырнулась через головы своих противников и приземлилась спиной к перилам. Мне нужно было подойти к ней. Помочь ей.
Видя мое желание двинуться, отпрыск выстрелил снова, попав в точку в двух футах слева от меня. "Тебе никогда не забрать "Демиург!" - сказал он. "Он уже должен быть в моих руках!"
Мое сердце упало.
Не то чтобы я забыл об отпрысках в своей безумной схватке с Братством и Сиротой после, только мне некогда было этим заниматься.
"Ты ошибаешься", - сказал я, снова переведя взгляд на Кассандру. Она отступила за огромный двигатель теплоотвода в центре камеры, почти исчезнув из виду.
Что-то серебристое мелькнуло в воздухе и, словно цепь, обвилось вокруг лица отпрыска. Рука мужчины дернулась вверх, и мгновение спустя его плазменная горелка разрядилась в потолок. Он упал и через мгновение закричал.
"Siajose o-tajarin!" - произнес нечеловеческий голос, и, повернувшись, я увидел Рамантану со скимитаром в руке, расслабленного, как после броска.
Нахуте забрал свою жертву и, прогрызая себе путь, окровавленный, вернулся на открытое пространство, скрежещущая пасть искала свою следующую цель.
"Спасибо", - произнес я на стандарте, кивнув однорогому капитану.
"Iagga!" - капитан указал на Кассандру.
Я бросился за угол вслед за своей дочерью и ее врагами.
Она снова оказалась в окружении, зажатая между ними обоими на узком участке пола между центральной башней радиатора слева от меня и перилами, отделявшими ее от остального пола. Кассандра парировала удар одного противника, развернулась, чтобы перенаправить выпад другого, и крутанулась так, что противники снова оказались вместе.
"Кассандра!" прокричал я.
Это было худшее, что я мог сделать.
При звуке моего голоса и гулких шагов она приостановилась и посмотрела в мою сторону, наши глаза встретились на мгновение.
Это было слишком долгое мгновение. Ее левая рука была вытянута для удара, чтобы поймать клинок противника. Секундное замешательство дорого ей обошлось.
Ближайший Кхарн, мужчина со спутанными желтыми волосами, поднял свой меч, как катар, и опустил его. Но не на клинок Кассандры, а на ее руку. Высшая материя вонзилась в плоть значительно выше локтя. Ее броня была не из адаманта, а из обычного циркона как у любого легионера. Клинок пробил пластины брони на ее предплечье, рассекая плоть и кость.
Рука Кассандры упала, меч погас, как свет. Мертвое оружие ударилось о землю у ног Кхарна, и он разрубил рукоять надвое, уничтожив тот клинок, который Кассандра завоевала для себя в Испытании Сердца.
Моя дочь отшатнулась, ее единственный оставшийся меч дрогнул перед лицом ее демонического врага.
Кхарн поднял свой меч.
Я закричал, и, прежде чем кто-либо из Кхарнов смог нанести смертельный удар, я был около них, расколов время. Был миллион способов, которыми Кхарн мог бы парировать.
Но он не нашел ни одного.
Его голова упала с плеч, а я проскочил мимо пошатнувшейся дочери и вонзил клинок в сердце другого. Свободной рукой я поймал его запястье и остановил падение меча.
Я увидел, как свет покидает глаза Кхарна Сагары, кажется, в сотый раз за этот день.
Он улыбнулся, и это была улыбка Калена Гарендота, жесткая и дикая, как у любого зверя.
Дикая, как у самой Ушары.
"Ты… слишком поздно..." - прохрипел он. "Моя работа закончена… Остальные... будут ..."
Затем даймон умер.
Резко развернувшись, я бросился к Кассандре. Моя девочка полулежала, привалившись спиной к барабанной стойке радиатора, прижимая здоровую руку, все еще сжимающую меч, к плечу. Ее скафандр уже сжимался, обнаружив травму и останавливая поток крови. Но кровь все равно сочилась из раны.
"Кассандра!" Я выключил собственный клинок, не обращая внимания на продолжающуюся вокруг нас битву. "Прости меня! Теперь все будет хорошо". Ее рука лежала на земле, рядом валялся сломанный меч.
"Бог огня!" - выругалась она. "Это больно! Абба, мне больно".
"Я знаю", - сказал я, положив руки ей на плечи. "Я знаю, Anaryan".
Мы могли бы вылечить ее, если бы только смогли доставить на корабль.
Она сползла по стене, гримасничая при этом. Я склонился над ней, вздрогнув, когда в стену над головой ударила пуля. "Мы вытащим тебя отсюда", - говорил я. "Просто оставайся здесь. Дай мне свой меч".
"Но Абба!"
Я выхватил рукоять из ее пальцев.
"Не двигайся", - сказал я, вставая. "Лежи!" Я отвернулся от нее, зажигая ее клинок и свой, и встал между ней и даймонами, которые еще были живы. Свет погас, и вой, о котором я и не подозревал, полностью исчез.
Загорелись красные лампочки.
Аварийное освещение.
Кхарн говорил правду. Его… ее... их план увенчался успехом.
Сердце Воргоссоса было мертво. Во всем городе воцарилась темнота, скоро должно было похолодать.
Тогда станцию заполнил крик, высокий и пронзительный, как крик сокола.
Действительно, это был крик сокола, существа, очень похожего на него. Несмотря на темноту, несмотря на безумие, ужас и боль несмотря на то, что моя дочь страдала на полу у моих ног, на сердце у меня стало легче.
Это был крик ирчтани.
Эдуард послал людей-птиц наверх через дыру из подземных туннелей, и они нашли нас.
Так появился Анназ из глубин Воргоссоса в сопровождении тридцати своих сородичей. Один за другим они влетали в открытые двери и один за другим наполняли воздух барабанными ударами своих крыльев.
Ни один из отпрысков Кхарна не ускользнул от них.
"Абба?" проговорила Кассандра в наступившей тишине.
Я посмотрел на нее сверху вниз, спрятав ее клинок в сабреташ (
"Я… прости", - сказала она. "Прости, что не осталась на стене. Они напали на нас..."
"Тише", - ласково произнес я, приседая рядом с ней.
"Я пыталась остановить их", - говорила она. "Я не была уверена, что они делают, что они хотят сделать, но..." Она сглотнула, стиснула зубы и от досады ударилась головой о стоящую у нее за спиной машину. "Я потерпела неудачу".
Я поднял руку, чтобы успокоить ее. "Ты отлично справилась".
Мой взгляд упал на ее отрубленную руку. Ее левую руку.
Ту же самую руку, что я потерял во время последнего визита на Воргоссос.
Колесо повернулось. Звезды завершили свой эпицикл.
История повторилась.
"Это я сожалею, - произнес я, обнимая ее. "Мне не следовало приводить тебя сюда".
"Нет", - сказала она, качая головой. "Нет. Я бы не осталась, если бы ты заставил меня, я… ты не должен быть один".
Слезы снова заструились по моему лицу, и я прижал ее к себе.
Такими они нашли нас и унесли обратно к звездам.
ГЛАВА 68
ДЬЯВОЛ, ДРАКОН И ДЕМИУРГ
Тьма.
Тишина.
Ночь.
Наконец-то мы вырвались из уз Воргоссоса и вернулись в тишину и безлюдье пустоты. Нечестивый город остался позади, горящий, затопленный, темный и все более холодный. Мы не стали задерживаться, предоставив Элффиру заниматься его дьявольской работой. Это было одно из самых трудных решений в моей жизни, да и не решение вовсе. Воргоссос должен был быть уничтожен. Отпрыски Кхарна Сагары должны быть задержаны, а останки даймона, Братства, уничтожены, чтобы ни один из их компонентов не попал в руки людей. Что могли сделать Экстры с более или менее неповрежденным машинным ядром разума Мерикани, не поддавалось воображению.
И я не мог позволить себе остаться.
Каждая минута нашего промедления была минутой, когда "Демиург" оставался беззащитным.
Кхарн Сагара сказал, что его отпрыски уже украли его для себя, но это оказалось ложью. Ложью или отчаянной надеждой.
Черный корабль неподвижно висел в небе над Воргоссосом, его орбита медленно удалялась от этого мертвого и умирающего мира. Мы устремились к нему - скопление крошечных флайеров, шаттлов, летящих в темноте. Мы не передали никакого сообщения, не подали никакого знака. Ни лорду Дору, ни коммандеру Стражи Кедрону, ни любому другому генерал-коменданту или свободному капитану Великой армии Латарры.
Даже Лориану.
Тело копии Валки, завернутое в разорванное знамя, лежало на полу заднего отсека, рядом с ним - тела Калена Гарендота и Кхарна Сагары. Я не думал о том, как рассказать правду Кассандре или как сообщить ее Лориану. Его женщина была мертва, умерла ужасной смертью, убитая его собственным королем, который был Кхарном Сагарой в изгнании, замаскированным. 2Мэйв погибла, став пешкой в битве между двумя представителями одного и того же человека, одного и того же чудовища.
Поверит ли мне Лориан?
В глубине души я понимал, что мы слишком долго выбирались из дворца Кхарна и нечестивого города, чтобы спасти руку Кассандры. Медики под временным руководством Эдуарда перевязали обрубок ее руки и положили отрезанную конечность в лед, но я знал, что мы опоздали.
И все же я сидел рядом с ней, обеими руками сжимая ту, что еще оставалась у нее.
Я почувствовал на себе чей-то взгляд и встряхнулся. Я провалился в сон, так устал. Но никого не было. Повернувшись направо, обнаружил, что Рамантану дремлет в кресле, глаза закрыты, четыре ноздри раздуваются при каждом глубоком и ровном вдохе. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то из Бледных спал. Ни разу за все свои шестьсот с лишним лет. Что-то от чудовища в нем, казалось, исчезло, изгнанное этим братом Смерти, этим сыном Ночи по имени Сон. Я долго смотрел на него.
Неужели мне суждено уничтожить его вид?
Рагама сказал об этом, дал понять. Абсолют вынес свой приговор, и я должен был стать его мечом.
"Абба?"
Кассандра проснулась. Кровь пропитала ее повязку. Ее рана была свежей и тяжелой, а голос - невнятным из-за настойки опия, которую дали ей люди Эдуарда.
"Тише, дорогая девочка", - сказал я и сжал ее здоровую руку. "С тобой все будет хорошо".
"Я знаю это", - сказала она, ее веки затрепетали, голова склонилась, когда она посмотрела на меня. "Хочу сказать... хочу сказать... не хочу..." Она несколько раз моргнула. "Если они не смогут спасти меня… мою руку, то мне не нужна одна из этих машин".
"Anaryan..." Сейчас было неподходящее время для принятия трудных решений.
"Я не хочу!" Она посмотрела на меня с такой же силой, как и раньше. "Ты понимаешь?"
"Они могут вырастить тебе новую руку", - сказал я. "Как они отрастили мне пальцы. Люди Лориана позаботятся об этом". Если бы я мог вырваться из паутины Воргоссоса, если бы Лориан все еще был моим другом.
Но Кассандра покачала головой. "Это буду не я..." - с силой сказала она.
Я не стал спорить с ней, а прижался губами к ее макушке, призывая ее отдохнуть. "Просто спи", - сказал я. "Мы скоро приедем".
"Не надо... хочу..." - пробормотала она, нечетко выговаривая слова.
Я знал, какую боль она испытывает.
Боль.
Наш страх перед болью - основа всей морали. Именно этот страх формирует наш мир, упорядочивает цивилизацию. Мы принимаем законы, строим стены и крепости, ведем войны и создаем империи - все это для того, чтобы свести к минимуму боль наших людей. Вот почему это самая низкая форма послушания, не потому что она низменная - как я однажды ответил на вопрос Тора Гибсона, - а потому что она основополагающая. Наш опыт боли учит нас природе страдания, и поэтому мы стремимся минимизировать это страдание в других. Боль обосновывает нашу реальность, является краеугольным камнем наших взаимодействий с объективным миром.
Боль делает нас людьми, учит нас быть человечными.
То, что я знал о боли Кассандры, позволило мне любить ее и любить так, как ей было нужно, чтобы я любил ее там и тогда: быть безмолвным присутствием, твердым, неподвижным и полностью рядом.
Когда я думаю о битве при Воргоссосе, я вспоминаю не ужасы города или магов, не резню Элффира или изнасилование Сопряженных, не Калена Гарендота, не Кхарна Сагару или искаженный образ Валки. Не Братство, не Сироту, не Шайенн и маленького Дэниела - ни какое другое из полученных мною видений. Это тот момент, тот короткий полет с планеты на встречу с "Гаделикой". Мою дочь и то, как я сидел рядом с ней.
Мы причалили к дрейфующей "Гаделике" и выгрузили наш груз. Сам Гошал встретил нас в челночном отсеке и бережно принял тела Гарендота, Сагары и клона Валки. Другие корабли устремились вперед, чтобы захватить "Демиург", но я остался, чтобы убедиться, что Кассандра сама доберется до медики. Я оставался на борту лишь для того, чтобы смыть с себя грязь и кровь. Свои грязные доспехи я оставил бедному Ниме, а сам облачился в привычную черную одежду - тунику, бриджи и высокие кожаные сапоги. Длинные волосы заколол серебряным кольцом у левого плеча и в таком виде вернулся к ожиданию вызова.
* * *
Вскоре поступил вызов, и я вернулся на свой шаттл, сопровождаемый Эдуардом и сьельсинами. Сирота остался на борту шаттла с грузом, связанный и скованный цепями, потому что только так мои люди позволили зверю путешествовать. Мне пришлось встать между гигантом и людьми Эдуарда, когда мы пришли к их шаттлу, и только моя настойчивость предотвратила гибель зверя от их рук.
Нам оставалось пройти совсем немного между "Гаделикой" и "Демиургом".
"Флот заметил наше присутствие?" Спросил я офицера-пилота, когда мы уже были в пути.
Пилот, молодой человек со смуглым лицом и бритой головой рядового, ответил: "Не думаю. Основной флот сейчас примерно в световой минуте от планеты. Латарранцы вытеснили основную часть защитников за пределы системы. Этот большой черный корабль - единственное, что осталось на орбите".
"А что с "Туманным Странником"?"
"Ушел", - сказал пилот. "Мы вернулись только после вашего сигнала".
"Лориан наверняка видел нас", - заметил молодой Альбе.
"Тем лучше уходить", - сказал я. "Продолжайте в том же духе, мичман. Мне станет легче, когда мы получим контроль над кораблем".
"Есть, милорд" - отдал честь офицер-пилот.
Я чувствовал себя разбитым, как открытая рана. Хотя я сбежал с Воргоссоса без единой царапины, душа моя была сильно изранена. Я все время видел лицо Валки - его черты изменились, превратившись в пародию на женщину, которую я любил. Ужас и боль в этих глазах - изумрудных глазах, глазах моей дочери, - когда Кхарн заставил ее встать передо мной на колени. Я понял, что задумал этот Вечный ублюдок, и чуть не заплакал снова. Оплакивая Валку, женщину, которая не была Валкой. Оплакивая 2Мэйв, и Лориана, и его мечту. Оплакивая Кассандру, и ее тяжкие страдания. Сироту, вынужденного прийти в наш мир полностью сформированным и деформированным. Мальчика по имени Дэниел.
Но вместо этого я закрыл глаза и уселся в задней части кабины.
Большой люк челночного отсека "Гаделики" закрылся, и мы отцепились от швартовов, пройдя сквозь завесу подавляющего поля, удерживавшую атмосферу в трюме.
Когда я снова открыл глаза, передо мной была чернота. Над нами в ночи бледно-зеленым светом сиял Воргоссос, его траншеи и печи освещались изнутри, придавая его ледяной поверхности тусклый молочный блеск. Увидев его, я подумал о глазах женщины Кхарна Сагары, незрячих и непристойных. Сама планета была глазом, который смотрел на нас сверху вниз, наблюдая, как мы приближаемся к "Демиургу".
Сам корабль я не мог разглядеть, он был черным на фоне этой черноты и не освещался ни солнцем, ни лучом. Казалось, мы плывем просто так, плывем в никуда. Падаем в черноту. Я подумал о своем побеге с "Бури", когда Лориан и Бассандер Лин сговорились с джаддианцами, чтобы спасти меня от Императора - и от самого себя. Это тоже было погружением во тьму.
"Чудо, что они нас не заметили", - произнес Эдуард.
Я ничего не ответил.
Летать в космосе - значит быть незащищенным. Между вами и любым наблюдателем нет ничего, кроме расстояния, кроме самого пространства. Здесь негде спрятаться, и ничто не защитит тебя от врага. Летать в космосе - значит быть обнаженным перед всей равнодушной вселенной.
Это чудо, что флот еще не заметил нас.
Но что-то было.
Я снова почувствовал это: ощущение, что на меня смотрят, уверенность, что за мной наблюдают. Волоски на затылке встали дыбом, и я сел чуть прямее.
Носовой иллюминатор был из алюмостекла, настоящий иллюминатор, без фальшэкрана. Через него я видел саму пустоту, необъятность той квантовой пены, которую мы называем космосом.
И оно видело меня.
Сквозь бесконечную черноту космоса, бескрайнего и бесплодного, я почувствовал чье-то присутствие, волю и тяжесть злобы и восторга. Мое собственное зрение ухватилось за это, и в одно мгновение я почувствовал, что меня тащат через световые годы. Чернота пронеслась мимо меня, как ветер, и я увидел ее!
Крепость из железа. Дворец из кости. Замок льда и мучений.
Дхаран-Тун.
Его ледяные пустоши были похожи на пустоши Воргоссоса, но там, где поверхность Воргоссоса была покрыта зелеными, как от проказы, трещинами, лицо Дхаран-Туна было изрыто кратерами, а воронки от взрывов заполняли корабли, экипажи, обслуживанием которых занимались рабы Короля-Пророка. Великие, как целые нации, его двигатели пылали, в глубоких ямах тлело голубое пламя.
Мир черепов. Мир ужаса.
Флагман флота сьельсинов.
Столица их империи.
И, увидев это, я понял, что именно призвало меня, что именно наблюдало за мной, искало через световые годы, напрягая свою жестокую волю, чтобы найти.
Мое зрение неумолимо размыло, меня тянуло вниз, как муху, нанизанную на гарпун. Я ударился о ледяную поверхность корабля-мира и пролетел под ней, сквозь лабиринты, туннели и ямы изо льда, железа и голого камня. Я снова увидел адский город и железную крепость Дхар-Иагона, и, пройдя через его ворота, попал в зал богов, где высеченные из черного камня Наблюдатели смотрели вниз между могучими колоннами.
Миуданар и Иакарам.
Птамару и Шамажа.
Шетебо и Наштенах и еще десятки других, по меньшей мере.
И я прошел по коридорам и похожим на пещеры пиршественным залам, мимо столов, демонстрирующих упадок и разложение. Два сьельсина пожирали другого, вырывая ребенка из его чрева. Извивающаяся масса тварей потела на кровати размером со сцену, сцепившись рогами в экстазе и агонии, рвала когтями и щелкала зубами, черная кровь лилась на белую плоть. Баэтаны, такие как Танаран, вырезали свои истории на стенах дворца, а воины в черных одеждах неустанно тренировались в гротах из серого камня, слагая стихи для своих скимитаров.
Наконец я добрался до глубокого зала, где придворные и нечеловеческие жрецы, чьи лица были грубо раскрашены синими и зелеными красками, толпились у обрыва и узкого прохода перед троном Короля Бледных.
Этот трон был скрыт внутри полусферы из белого камня, огромного купола в скале, в узкую дверь которого мог пройти только один.
Но я миновал ее и пришел в это святое место, призванный владыкой всего этого мрачнейшего ада.
Внутри купола было только одно кресло - простая каменная глыба. Была только одна дверь: узкая щель позади меня. И хотя света не было, я видел все отчетливо.
Принц принцев, Пророк и Король сьельсинов, Благословенная невеста Миуданара, сидел на своем троне в одиночестве, сложив руки на коленях. Серебряные кольца обвивали его рога, с них свисали браслеты и тонкие цепи. Сапфиры сверкали на цепочках, украшали кольца, сверкали на шее и на пальцах. Черным было его одеяние, черным, как бездна, и черными были доспехи под ним.
Черные же глаза смотрели на меня, не отрываясь от лица.
"Ты изменился, сородич".
Его высокий, холодный голос окутал все мои чувства, словно туман.
"Ты тоже", - сказал я, подходя ближе. Я осознавал свое тело, чувствовал, как ремни кресла на борту шаттла режут мне плечи, ощущал твердый холодный камень камеры под ногами.
С мучительной медлительностью Сириани Дораяика поднял голову. Это движение сопровождалось треском, как будто камни скрежетали в недрах земли. Словно две тектонические плиты надвигались одна на другую.
"Я становлюсь. Я почти здесь".
Я остановился. "Ты не Дораяика".
Повелитель сьельсинов улыбнулся, обнажив зубы, похожие на осколки стекла. "Дораяика здесь".
Я застыл, положив руку на рукоять меча.
Uls aman i aaiam.
"Ушара?"
Губы Дораяики не шевелились, но ее голос звучал в моих ушах.
Od uls tiam.
Миуданар.
Мечтатель пробудился, пробуждался на моих глазах. Именно его воля - а не воля Дораяики - призвала меня через световые годы. Я почувствовал, как ремни натянулись на моих плечах, когда наклонился вперед, обходя великого короля слева.
"Это видение?" спросил я.
Голова повернулась вслед за мной, лицо озарилось каким-то светом. Я снова остановился. Вдоль левой стороны лица тянулся шрам - царапина, идущая от челюсти и щеки мимо круглого черного глаза и через лоб к большому главному рогу...
...и не останавливался, а перетекал от плоти к кости, не заканчиваясь.
Я понял, что это был не шрам.
Это была трещина.
"Что такое видение, как не истина высшего мира, низведенная вниз?" Этот голос. Эта манера.
"Значит, ты еще жив", - произнес я. "Это убьет тебя, сородич. Оно убивает тебя сейчас".
"Я стану богом!"
"Ты станешь трупом!" возразил я. "Но я могу спасти тебя".
По правде говоря, я не был уверен, что смогу. Рагама изгнал тень Ушары из моего сознания, но это была всего лишь тень, образ; и Рагама был одним из них, Вершителем Высшей Справедливости Абсолюта.
Я был всего лишь человеком, пусть и всереализованным.
Это не имело значения.
"Это ты нуждаешься в спасении!" Дораяика поднял правую руку и указал на меня вторым пальцем. Первого пальца не было, его обрубок был неровным. "Твои миры поражены чумой, твои люди страдают от рака. Твой император прячется от меня, как ребенок!" Рука опустилась и с глухим стуком ударила существо по колену. "Твои дни сочтены".
Дыхание монстра стало прерывистым, а голова поникла.
"Так вот почему ты вызвал меня через световые годы?" спросил я. "Чтобы позлорадствовать?"
"Ты убил Wemunyu-u-Deni", - произнес Дораяика. "Кхарн Сагара был дураком. Он построил мою империю, и ради чего? Ради двигателя".
Речь шла о телеграфах. Я почти забыл о них, забыл, что Кален Гарендот солгал. Он купил союз с норманами фальшивой монетой. Наполовину фальшивой. Он говорил, что его технология позволяет обнаружить все телеграфы в галактике, а на самом деле это были только корабли сьельсинов.
Сагара был кем угодно, но не дураком. Он дал сьельсинам краеугольный камень их галактической цивилизации, впервые в их истории объединив кланы с помощью сверхсветовой связи.
И под этим камнем скрывался его заряд.
"Ты все видишь?"
Дораяика никогда не лгал. "Только настолько, насколько позволяет мое зрение. Я искал тебя, когда почувствовал во Тьме, мой сородич. Я уже почти поймал тебя, но ты скрылся за занавесом".
На Сабрате Ушара попала в ловушку огромного магнитного поля планеты. На Воргоссосе было свое собственное поле - следствие расплавленного ядра. Я чувствовал это давление глаз во время нашего спуска, но оно исчезло, когда мы достигли поверхности планеты.
"Чего ты хочешь от меня?" спросил я.
Чудовище посмотрело на меня исподлобья, и на его лицо вернулась прежняя улыбка. "Ты принадлежишь ему", - сказало оно.
Я сразу же почувствовал чье-то присутствие.
Тот, другой, не входил в дверь. Дверь все это время была у меня перед глазами. Я почувствовал ветер за спиной, дыхание на своей шее. Моя рука лежала на рукояти меча, но я не двигался. Я знал, что любое движение чревато насилием и что, если я был прав - если я буду на своем месте в шаттле, а не под куполом белого трона, - то насилие может оказаться фатальным.
Для меня. Для Эдуарда. Для всех на моем шаттле.
В поле зрения появилась женщина. Украшенные драгоценными камнями лодыжки позвякивали при каждом шаге.
Она была высока, как любая королева, высока, холодна и ужасна. Ее тяжелые белые груди покачивались, когда она кружила вокруг Дораяики и меня, а волосы - скорее черный занавес, чем плащ из тонких нитей, тень, которая скрывала и все же не скрывала ее наготы, - развевались в воздухе позади нее, движимые ветром, которого здесь не было. Золотые браслеты были на ее запястьях, золотые - на бицепсах. Тонкие золотые цепочки украшали ее волосы цвета паслена, золотые цепочки лежали на ее вздымающихся грудях и между ними.
Она ничего не сказала, остановившись позади Дораяики, и наклонившись, обняла Пророка, как будто они были любовниками.
Тогда я понял, зачем я здесь, зачем меня вызвали.
Все было так, как я и боялся.
Ушара нашла свой путь.
Это было объявление войны. Не против Империи, не против человечества, а против Тихого, против самого Абсолюта.
Я подошел слишком близко, убаюканный ложным чувством безопасности, вызванным каменным состоянием Пророка.
Одна нечеловеческая рука - рука, лишенная первого пальца, - вытянулась и схватила меня. Только большой и три последних пальца сомкнулись. Все было твердым как камень.
Действуя рефлекторно, я ударил ксенобита по руке, намереваясь ослабить его хватку.
Вместо этого я сломал ему кисть, и окоченевшие пальцы отломились, обнажив внутри только бледный камень - если это вообще можно было назвать камнем. Боль пронзила мою руку, когда когтистый палец Пророка прорезал рукав и порезал меня. С шипением и криком я отдернул руку -
И обнаружил, что сижу в задней части кабины шаттла, а Эдуард смотрит на меня с ужасом и растерянностью на лице. "Лорд Марло?"
"Это ерунда", - сказал я, не желая ничего объяснять.
Но это была не ерунда.
На ладони моей правой руки была кровь.
Предплечье и рука были порезаны, и из них текла красная кровь.
"Это было реально", - прошептал я, с ужасом глядя на рану. "Это было реально?"
"Что было реально?" спросил Эдуард. Офицер-пилот смотрел на нас.
"Видение", - пояснил я, не заботясь о том, знает ли об этом младший офицер. "Трансформация Дораяики почти завершена. Он почти один из них".
Эдуард привстал со своего места, свет отразился от его очков цвета слоновой кости. "Наблюдатель?"
"Да", - сказал я. "С ним Ушара, та, которую нам не удалось убить на Сабрате. Он знает, что "Демиург" у нас. Он знает, что мы убили Кхарна Сагару".
"Как?" - спросил молодой человек.
"Оно может видеть разные вещи, Эдуард", - заговорил я, широко раскрыв глаза и свирепо глядя на него. Я испугался, по-настоящему испугался, впервые с тех пор, как Рагама вернул меня к жизни и моему собственному времени. "Оно может видеть всю Вселенную. Оно притянуло меня туда, где было. Я был на Дхаран-Туне, только что".
Молодой человек отодвинулся назад, произнеся: "Ты так и не встал со своего места".
"Я был на Дхаран-Туне и здесь, разве ты не понимаешь?" сказал я и показал ему свою руку. "Оно порезало меня своей собственной рукой. Видишь?"
Что бы ни сказал другой мужчина, я этого не слышал. Я опустил взгляд на свои ноги.
На металлическом полу кабины, прямо между моими сапогами, лежал изогнутый кусок камня. Скульптурный палец с четырьмя суставами и когтями. Палец сьельсина.
Палец Дораяики.
* * *
Пандус открывался в зеркально-черный трюм, а вдалеке виднелась дверь, похожая на рот огромного человеческого лица.
Я откинул рукав туники, чтобы она не испачкалась, и сжал в кулаке палец Дораяики. Он был твердым и холодным, как мрамор, и гладким, как стекло. За те несколько коротких минут, что он был у меня, он стал своего рода талисманом, напоминанием о том, что кошмар, который я видел, был реальностью.
"Лорд Марло!" Один из бойцов нашего авангарда поспешил ко мне, в маске и доспехах. "Здесь есть большие трюмы, мы думаем, что один из них может вместить всю "Гаделику".
"Очень хорошо, лейтенант", - сказал я. "Попробуйте открыть двери и подайте сигнал капитану Гошалу, если сможете. Вы нашли мостик?"
"Пока нет, милорд", - сказал парень. "Корабль очень..."
Резкий голос оборвал бедного лейтенанта, сказав: "Огромный!"
И еще один: "Огромный, да, и здесь много извилистых путей".
"Много извилистых путей", - согласился первый голос. "Но я знаю их все! Я знаю!"
"Я знаю!" - согласился второй голос.
"Мы знаем, мы имеем в виду!" - сказал первый.
Другие шаттлы приземлились рядом с моим, и с пандуса донесся звон цепей, которые тряслись и дребезжали, когда в поле зрения появился их владелец.
По моему приказу Сироту отмыли от грязи и экскрементов, которые покрывали его бледную, почти синеватую шкуру и спутывали черно-белую шерсть. Короткие белые волосы на одной его голове образовывали нечто вроде ореола из серебристых кудряшек, в то время как длинные черные волосы на другом лице были зачесаны назад. В таком чистом виде я впервые увидел его лица. Лицо по левую руку - беловолосое лицо - было болезненным, бледным и деформированным, его череп был неправильной формы и раздутым под шапкой из чертополоха. Глаза были бледно-голубые, нос изогнут и уродлив, словно лицо какого-то древнего ангела, избитого на ринге. На другом лице на лбу был надет обруч. Его оно забрало - вместе с плащом, покрывавшим его могучие и бесформенные плечи, - из сокровищницы Кхарна Сагары, когда мы вернулись к ее пирамиде, чтобы забрать тело и доставить его и копию Валки обратно на шаттлы. Второе лицо имело профиль, который мог бы украсить многие древние монеты, настолько царственным было его строение: орлиный нос, сильный лоб и квадратный подбородок.
"Сирота укажет вам путь!" - сказало оно, показывая закованные в кандалы запястья - все три.
"Только освободите нас!"
Люди, приставленные охранять существо, с подозрением посмотрели на него и на меня.
Сирота был одет в огромную мантию, накинутую на его слишком широкие плечи. Это одеяние было сшито специально для Кхарна Сагары и имело его цвета. Вся она была из черной парчи, такой тонкой ткани, какую я когда-либо видел, и расшита золотыми змеями-драконами, столь любимыми Вечным.
Уроборос.
Символ бессмертия.
Вид этого символа - пожирающего змея, обвившегося вокруг плачущего ока Вечного, - наполнял меня не дающим покоя страхом. Отпрыски Кхарна все еще были на Воргоссосе. Сотни их. Элффир и его люди, все еще подчиняющиеся последнему приказу своего Монарха, могут убить дюжину или сотню, но если мы не будем действовать быстро, сотня может сбежать. Даже одного было достаточно, ибо кто мог сказать, какую злобу, какие ужасы даже один может принести с собой из Воргоссоса на одном корабле или в своем злом сердце?
У нас было слишком мало времени. Корабль был наш, но нужно было еще подумать о защитниках. И латарранцах. И Империи.
Они подождут.
Воргоссос был первым.
"Освободите гомункула, лейтенант", - приказал я, жестикулируя кровоточащей рукой.
Потрясенный мужчина запнулся. "Милорд?"
"Разве я не ясно выразился, лейтенант? Освободите гомункула. Сейчас же". Я засунул палец Дораяики в карман своей туники, его тяжесть легла мне на душу. По крайней мере, огонь его глаз исчез. Возможно, щит корабля послужил защитой, а может быть, оба Наблюдателя высказали свое мнение. "Сирота присягнул мне. Он не причинит нам вреда".
Сирота загремел цепями. "Сейчас я причиняю вред своим бездействием", - прогудела его черноволосая голова.
"Лентяи вредят только себе", - согласилась беловолосая голова.
Великан был почти обнажен под своей мантией. Он накинул на себя еще одну накидку Кхарна, но торс и ноги были голыми, ибо ни один костюм не подходил для его искривленного тела, и никакая одежда не могла надолго скрыть его извилистость.
"Ты слышал нашего друга", - сказал я. "Мы теряем время".
"Но..." Мужчина все еще колебался. "Что... кто он?"
Я и сам заколебался, пусть и всего на мгновение. "Он наш пилот".
* * *
Бывают концовки, читатель, и эта - одна из них. Как я уже говорил, некоторые концовки являются началом. Таков был тот день - день, который, несомненно, длился по меньшей мере три дня. Он уже ознаменовал конец Мерикани, смерть их последней машины. Он стал свидетелем гибели Латарры, Нового Порядка, новой галактики, о которой мечтал добрый Лориан. Всего через час он увидит конец Воргоссоса.
Но это было и начало. Будет началом.
Этот день дал мне "Демиурга", а вместе с ним и возможность стать тем, кем требовал от меня Абсолют.
Этот день был - и будет - началом
Если то, что я сделал, беспокоит тебя, Читатель, я не виню тебя. Если ты не будешь читать дальше, я пойму. Тебе дарована роскошь предвидения. Ты знаешь, чем все закончится.
Дальше я пойду один.
Карта
Свет.
В этом темном месте не было света, кроме того, что, подобно туману, струился по наклонному туннелю к куполообразной пещере. Никакого света, кроме ложного света фонаря дрона, порабощенной светящейся сферы, которую я настроил кружить по этой пещере, как звезду на орбите. Эта лампа принадлежала Валке и сопровождала ее в неизвестно скольких экспедициях, следовала за ней в бесчисленные темные залы и гробницы, построенные этой могущественной, но загадочной цивилизацией, разгадка тайны которой стала делом всей ее жизни.
Поэтому вполне уместно, что она сопровождала меня в этом высоком зале.
Что она сопровождала нас.
"Послушай", - произнес я, как мне показалось, в тысячный раз.
"Я слушаю", - ответила женщина, сидящая передо мной на камне, скрестив ноги.
"Гвах!"- произнес я. Это был упрек Гибсона - тот самый, который он взял из практики мастеров дзен, сформировавших его собственный орден. Упрек Гибсона... и поэтому он тоже присутствовал. Так же, как Валка присутствовала в лампе. В лампе... и в крови женщины, сидящей у моих ног. "Ты только говоришь, Анарьян. Говорить - не значит слушать".
Смягчившись, моя дочь склонила голову, лицо ее было скрыто непроницаемой маской бронекостюма. Я молча наблюдал за ней, прекратив свое хождение по этому темному залу. Мой взгляд задержался на рукаве ее мандии Мастера Меча - красно-золотой самит безвольно свисал с левого плеча. Осознав, что пялюсь, я повернулся и продолжил свой обход зала, двигаясь против света лампы.
На мгновение единственным звуком в этом безвоздушном пространстве было мое собственное дыхание, дыхательный аппарат костюма слабо гудел в вентиляционных отверстиях под челюстью. "Мы созданы не для того, чтобы жить, как звери, - сказал я, - не для того, чтобы жить, как сейчас. Мы созданы с высшей целью. Для лучшего мира".
Кассандра молча слушала, мой голос тихо звучал в ее ухе, передаваемый через систему связи костюма. Дрон Валки пролетел мимо, кружась в другом направлении, освещая черные стеклянные стены, пока на меня не взглянуло мое собственное отражение в черном, как окружающий камень, бронекостюме. Свет.
Свет удалился, снова погрузив меня в тень.
Тьму.
"Ты это слышишь?"- спросил я. Я привел ее в это место, надеясь, что здесь она сможет услышать это более отчетливо - она, которая никогда не слышала этого раньше, никогда не слышала этого вообще.
"Что слышу?" - спросила она.
"Тихо", - сказал я ей. Приказ, и ответ. "Слушай". Тишина.
Ничего.
"Ничего нет, абба".
"Мы созданы, чтобы слышать, Aнарьян", - сообщил я. "Каждый из нас - мы просто забыли. Каждому человеку предназначено видеть так, как вижу я, и слышать так, как слышу я. То, что дано мне, ты должна научиться попросить сама".
Свет ушел от меня так далеко, как только мог, так что темнота вокруг была подобна черноте пространства между днями.
Ночи.
"А ты не можешь просто... сказать мне, как?"
"Нет никакого способа", - ответил я. "Я не могу сделать ничего, чего бы он не разрешил сам. Он сделал меня таким, какой я есть, переделал из того, кем я был. Ты должна попросить о том же".
"Но как мне попросить?"
"Так же, как ты научилась задавать этот вопрос", - ответил я, продолжая кружить. "Слушая".
Свет приблизился, сделав круг, чтобы снова пройти мимо, и его появление было подобно восходу солнца в этом тусклом и сумрачном зале.
Дню.
"Маги, назвавшие его Тихим, не зная, что он такое, назвали его верно. Но его можно услышать". Я подождал, ожидая, что девушка перебьет меня. Когда она этого не сделала, я выдохнул, одобрительно кивнув. "Когда ты была ребенком, то училась говорить, слушая мои слова. Теперь ты должна слушать его слова. Только слушая, ты сможешь говорить".
"Ты не учился слушать", - возразила Кассандра. "Он просто... явился тебе".
"Он открылся мне, - согласился я, - чтобы я мог указать другим путь. Теперь слушай, Aнарьян. Ты слышишь его?"
На этот раз она промолчала, наконец-то - по крайней мере, на данный момент - поняв.
Я мог слышать это, даже если она не могла.
Песню.
Впервые я различил ее после битвы над Воргоссосом после того, как применил оружие Архонтов против имперского флота и бежал - в тишину долгой межзвездной тьмы, - хотя понял, что слышал это с тех пор, как очнулся на "Туманном Страннике" после смерти от рук Кантора Самек.
Высокую, трепетную музыку.
Она звучала на пределе слуха, едва различимая моими все еще слишком смертными ушами.
Настоящий глас божий.
"Я ничего не слышу", - вздохнула Кассандра, и я почти почувствовал, как ее изумрудные глаза сверкнули за бледным адамантом белого лицевого визора шлема. "Разве ты не должен научить меня?" В ее голосе слышалось явное разочарование.
Тогда я остановился, и фонарь Валки повис в пространстве между нами. "Я тебя учу".
"Я не могу", - сказала Кассандра. "Мы пробовали это сто раз, абба. Это невозможно!" "В этом нет ничего невозможного", - возразил я.
"Твой дар, каким бы он ни был, я не унаследовала".
"Конечно, не унаследовала", - согласился я. "Ты не можешь его унаследовать. Никто не может. Разве ты не понимаешь? Минос, Кхарн Сагара, Империя, Капелла, джаддианцы... все они пытались понять, кто я такой. И каждый из них потерпел неудачу. То, что мне дано, не в моей крови».
Кассандра только смотрела на меня.
"Мы больше, чем просто плоть и кровь. Измениться должно сердце, дух, разум". Пока я говорил, в голове проносились мысли о схоластах, которые пытались заглушить эмоции, чтобы стать более похожими на машины, которых они должны были заменить; о гуррамах веры Сида-Артура, которые стремились к просветлению. То, что мы пытались сделать, мало чем отличалось. "Вселенная ревет на нас, заглушая дух, чтобы мы не услышали его голос. Вот почему мы здесь".
Я хотел спуститься на планету - в тот самый день из всех дней - в последний раз. Другого шанса у меня могло и не быть, и я жаждал еще раз обратиться к воле и существу, которое дважды спасало меня от смерти. Хотя я слышал его музыку, он не повернул ко мне лица и не произнес ни слова, даже там, на горе.
"Абба, - сказала Кассандра. "Это невозможно. Тут ничего нет".
"Гвах!"- воскликнул я, видя ее нерешительность. "Ты только начала".
"Но ничего нет!" - возразила она. "Я не знаю, что ты слышишь, но я не могу. Я не такая, как ты, я не..." Она подняла ко мне оставшуюся руку.
"...изменилась?"- закончил я за нее.
"Другая!" Она покачала головой. "Ты был мертв, Абба, я оплакивала тебя. Селена сказала, что видела твою смерть, сказала, что ты был всего лишь пенящейся лужей на полу. Нима тоже это видел, но ты здесь, и..."
"Ты все еще сомневаешься, что я - это я?"- спросил я.
"Нет!"- резко ответила Кассандра и отвернула от меня лицо в шлеме. "Нет, но... ты другой. Изменился - это верное слово, я полагаю..." Она перешла на родной джаддианский, ругаясь под нос. "Но ты сам сказал, что не мог слышать этого... чего бы я ни ждала... пока не вернулся. И ты уже не тот, что прежде, ты..."
Я мягко улыбнулся. "Снова молодой?"
"Ну, да", - буркнула она. "Может быть, мне нужно стать такой же, как ты, прежде чем я смогу это сделать".
"Нет", - покачал я головой. "Это только облегчило задачу. То, что ты видишь..." Я жестом указал на свое тело, новое тело, которое дал мне Абсолют, - "...это плод, а не зародыш".
Кассандра надолго замолчала. Когда она заговорила, то произнесла с запинкой: "Тогда... как ты думаешь, я тоже могу быть... изменена? Как ты?"
Настала моя очередь колебаться. Я чувствовал, что ответ находится внутри меня, припрятанный в какой-то близкой ячейке сознания. Я не помещал его туда, но тогда во мне было - и есть - так много того, что было даровано мне откровением; у меня появились мысли, которых я никогда раньше не имел. "Да", - сказал я и замолчал, обдумывая это. "Все должно измениться, дочка. И изменится. Но изменения не должны исходить от крови или от праксиса магов. Они меняют тело, чтобы преобразить дух. Мы же меняем дух".
"И таким образом меняем тело?"- спросила Кассандра. Она сделала жест, возможно, неосознанный, как будто сцепляла руки. Только рукав ее мандии не шелохнулся, потому что не было руки, которая могла бы его заполнить. Фонарь пролетел между нами, осветив вырезанные на стенах анаглифы, буквы, которые были не просто буквами.
"Как видишь", - произнес я и закрыл глаза за черной маской.
Небесная музыка все еще звучала, как гул далеких двигателей, наполовину неслышимая. Тихая, она наполняла вселенную, поддерживала ее, придавала ей смысл.
"Есть одна история, старая история..." начал я. "Иногда речь в ней идет о Боге-Императоре. Иногда - о великой королеве Виктории. В других случаях рассказывается об Артуре или великом Александре... Пусть будет Александр. Желая познать все сущее, он пришел к вратам Эдема и, обнаружив, что они заперты ангелами с крыльями, подобным молниям, постучал в ворота, требуя, как владыка мира, чтобы ему позволили войти в рай. Но ангелы не пустили его. Трижды они отказывали ему, а когда отказали и в третий раз, он потребовал, чтобы вместо этого ему дали что-нибудь изнутри. И вот двери приоткрылись, появилась рука и предложила ему то, что он искал: фигу с Древа Познания. Почувствовав, что перед ним испытание, великий царь не стал есть ее, а по указанию колдуна Орода вместо этого разрезал фрукт пополам, отложив одну половину в сторону. Оставшуюся половину он разрезал на две части, отложив одну из свежеприготовленных четвертинок. И так он продолжал резать и резать этим мечом - тем самым мечом, которым он разрубил узел Гордия, - пока, наконец, в его руках не остался один-единственный атом. По приказу колдуна он расщепил и его, вплоть до протона. Разделив протон на кварки, он в последний раз опустил клинок и рассек кварк надвое, а когда тот распался, почувствовал сильный порыв ветра и услышал крик - словно слова на каком-то чужом языке". Затем я сделал паузу. "Ты знаешь, что он нашел внутри кварка?" Кассандра покачала головой.
"Ничего".
"Я не понимаю".
"Когда древние заглянули в наши клетки и нашли спираль, они обнаружили, что каждый из нас - это слово, написанное на языке, понятном только нашим магам. Вот он: язык человеческого животного, обнаженный до дна. Пять букв. Они считали это ответом на загадку жизни, не замечая, что это порождает более глубокие вопросы. Когда Александр наконец расщепил мельчайшую частицу, он обнаружил, что она пуста. Полагая, что получил ответ, он ушел, смеясь. Но частица оказалась не пустой..." "Слово", - Кассандра увидела, куда я веду.
"Да", - сказал я. "Волхвы считают математику языком реальности, но математика - лишь наша попытка перевести истинный язык - этот язык..." Я указал жестом на анаглифы, начертанные на окружавших нас стенах, - "...на понятный нам. Но мы уже понимаем его, у нас есть средства - мы только забыли".
"И это то, что ты можешь слышать?" Я почти видел, как сузились ее глаза, почти видел недоверие на лице сквозь маску. "Что ты хочешь, чтобы я услышала?"
"Музыку, - кивнул я, - вся Вселенная поет. До мельчайших частиц. Теперь слушай!"
По ее позе я понял, что она слушает. Я не смел пошевелиться, не смел ее беспокоить. Только ровное шествие фонаря нарушало безвоздушное пространство. На терминале, который я носил на левом запястье, замерцал огонек вызова. Увидев его, мое сердце упало.
Время пришло, как я и предполагал. Пришло время покинуть это место и встретиться лицом к лицу со Вселенной.
Опасаясь, что голубой свет может помешать Кассандре в ее попытках, я жестом прервал вызов. Они позовут снова.
Глядя на нее сверху вниз, я изучал свою дочь во всей полноте своего видения, видя в ней не трехмерный объект, который мог бы увидеть другой человек, а многогранное событие, которым она была. Не просто тело в космосе, а волна, разбивающаяся о вселенную, пульсирующая там, где она снова и снова ударялась о настоящий момент, проваливаясь в одно определенное прошлое из бесконечного неопределенного будущего. Я видел, как она сидела там в бесчисленных мельчайших вариациях, видел, как она вставала, в отчаянии откидывалась на камень, разочарованно поднимала руку.
Ни в одном из возможных вариантов она не преуспела. Но тогда ее успех ограничивался ее собственным сердцем и волей, ее собственным желанием услышать речь Тихого. Я не мог заставить ее, не мог приложить к этому всю свою вознесенную силу. Ни один человек не может перевести другого через порог. Каждый должен сам сделать первый и последний шаг.
Я мог лишь показать ей врата.
Мой терминал снова вспыхнул, индикатор за правым ухом запиликал.
Прикрыв свет, зная, что она не услышит меня на этой частоте, я ответил: "Марло".
"Лорд Марло". Говорившим был Холден, один из людей капитана Гошала, главный из тех, кто сопровождал нас в нашем маленьком паломничестве на поверхность планеты. "Мы только что получили сообщение от специального агента Альбе. Он говорит, что прибыли джаддианцы".
Я ответил не сразу, но закрыл глаза, услышав роковые слова.
Расчет Сироты был верен - как, конечно, и должно быть. Он рассчитал время прибытия джаддианцев с точностью до трех часов. "Очень хорошо, центурион", - произнес я. "Мы не задержимся".
С этими словами Холден отключился. Я почти видел, как он повернулся, чтобы передать мои слова своим спутникам на шаттле, который ждал на площадке снаружи.
"Что-то случилось?" Голос Кассандры зазвучал у меня в ушах, связь прерывалась, несмотря на небольшое расстояние между нами.
Я замер. Она увидела индикатор, и поняла, что я получил сообщение. Маленький огонек в этом темном месте казался еще ярче. Я покачал головой. Все в человеческой вселенной - наши технологии, наши обязательства, сами наши тела - стремилось скрыть от нас слова Тихого. Свет потряс ее, когда она меньше всего нуждалась в потрясении, вернул ее к настоящему моменту, к нашим тогдашним обстоятельствам.
"Джаддианцы прибыли, - ответил я, не видя причин лгать. Она знала, что они прибудут, знала, что этот день - день расчета Сироты.
"Я не могу этого сделать, абба", - вздохнула она.
Желая, чтобы она почувствовала надежду в моих словах, я улыбнулся: "Ты сможешь, Aнарьян". Но она так и не смогла.
"Может, пойдем?" - спросила она, распрямляя ноги и поднимаясь с черного каменного пола.
"Мы вынуждены", - кивнул я, оглядывая куполообразный зал. "Я надеялся, что приход сюда облегчит задачу..."
К тому времени Кассандра встала и поправила на бедре перевязь с незажженным мечом. "Все в порядке". Она присоединилась ко мне, наблюдая за куполом. "Я просто не могу этого сделать".
Я не стал спорить с ней, даже чтобы успокоить. Мне и самому не хотелось бы, чтобы меня успокаивали в этот момент. Я понимал, какой она, должно быть, себя чувствует. Неполноценной. Неудовлетворенной. Разве я сам не чувствовал себя таким же в те долгие годы между моим заточением на Дхаран-Туне и ее рождением на Джадде? Но лишь положил руку ей на плечо. "Я никогда не был хорошим учителем", - вздохнул я, вспомнив другого Александра.
"Может, этому нельзя научить", - предположила она.
Я покачал головой. "Я знаю, что можно".
"Мне жаль, абба".
"Тебе не за что извиняться", - ответил я. "Мы никогда не думали, что это будет легко". Я опустил руку и, начертив в воздухе круг, призвал к себе лампу Валки. Маленькая фальшивая звездочка пронеслась по помещению и заняла свое место у моего левого плеча, когда мы вместе повернулись и пошли по наклонному туннелю к тусклому сиянию маленького солнца этого мира.
Находясь так глубоко под землей, лампа преобладала над слабым дневным светом планеты. Она могла бы сравниться с солнцем даже на поверхности. Но этот тусклый свет, каким бы холодным и размеренным он ни был, будет гореть еще триллион лет. Фонарь Валки не смог бы так долго продержаться. Как и у самой женщины, ценой его более яркого свечения стала более короткая жизнь.
Что это, интересно, говорит обо мне?
"Князь Каим прибыл сам?"
"Мы можем только надеяться", - выдохнул я. Правда заключалась в том, что я не был уверен в этом, когда мы достигли места встречи. Будет ли это мой друг, князь Джадда? Один, как я и просил? Приведет ли он свой флот или, что еще хуже, Империю?
"Ты ничего не мог сделать по-другому", - сказала Кассандра. "Лорд Дору не оставил тебе другого выбора".
"Не оставил", - согласился я, думая об этом злосчастном лорде Империи, бароне Анариаса, и о ноже, который он вонзил мне в спину.
Волки... леопарды...
"Львы..."- пробормотал я, превратив это слово в ругательство. "Возможно, в конце следующего прыжка нас будет ждать армада".
"Тогда мы сразимся с ними, если придется", - сказала Кассандра, беря меня за руку.
Свет, проникавший из отверстия впереди, бледный, но кроваво-красный. Воздуха в этом мире не было, поэтому мой плащ и пустой рукав мандии Кассандры безвольно висели в пустоте, нарушаемой только нашим движением.
Это было неправильно.
На таком мысу, на такой высоте должен быть ветер.
Он был, хотя и один раз, когда мы пришли сюда с Валкой давным-давно.
Белые ромбы лагеря, который мы разбили у подножия горы на много миль ниже, все еще были видны, не тронутые ни пылью, ни дождем. Я ходил среди них, когда мы только вернулись в этот пустынный и безвоздушный мир, и читал слова, написанные по трафарету на каждом черном люке.
СОБСТВЕННОСТЬ ИМПЕРСКОГО СЛУЖЕБНОГО СУДНА
ТАМЕРЛАН | SDN-04391
ЛИТЕЙНЫЙ ЗАВОД "КРАСНАЯ ЗВЕЗДА", ЛАСАЙЯ
ISD 15387.11.12
Все было так, как мы и оставили, когда покинули это место, чтобы мчаться на помощь Беренике, там, под горой.
Анника.
Сердце владычества Тихого в этом мире - его владычества в будущем.
Впереди, на мысе, нас ждал пузатый посадочный модуль класса "Ибис" с опущенной передней рампой, задний отсек пустовал. Холден ожидал нас, его люди сидели в разных местах или слонялись без дела. Они вытянулись по стойке "смирно" при виде нас, выходящих из пещеры, один из них захлопнул две пластины карманного голографического проектора, и силуэт танцующей одалиски исчез.
"Милорд!" Холден отдал честь, прижав кулак к груди. "Вы закончили?"
"Надеюсь, что нет, центурион!"- произнес я, изо всех сил стараясь, чтобы в моем голосе прозвучала улыбка. "Но скоро мы это увидим, не так ли?"
Центурион оглянулся на своих людей. "Я думал, джаддианцам можно доверять".
"Князю джаддианцев можно доверять, если он прибыл один".
На солнце упала тень, как будто его кроваво-красный глаз скрылся за тучами. Но на Аннике не было ни облаков, ни ветра, который мог бы даже поднять пыль. Повернув лицо к небу, я увидел его, движущегося, как кинжал, против солнца, более черный, чем пространство, через которое он двигался, с краями, отражающими свет, ясно видимыми даже на такой огромной высоте, проплывающего за вершинами редкого дня Анники.
«Демиург».
Огромный черный корабль был похож на пику из адаманта или обсидиана, окаймленную красным пламенем; его террасы и задние поддерживающие гондолы сверкали, шпили и антенны блестели на свету. Он был невероятно огромен - сто с лишним миль от форштевня до кормы, больше, чем мой "Тамерлан", а это было невозможно.
Величайшая сила в человеческой вселенной... и она была моей, хотя я удерживал ее лишь символически.
Его создание было делом долгих тысячелетий, а дизайн - работой деймона, Братства и больного разума Кхарна Сагары. Огромные скульптуры людей и богов доминировали в его внешнем облике - могучие стволы, поддерживающие башни, руки, вцепившиеся в анкерные стойки и пилоны, а армия статуй поменьше стояла на страже на террасах - готическая громада и памятник человечеству как таковому, Вавилон, возведенный в воздухе, который не смог бы разрушить ни один бог.
"Жаль, что Лориана здесь нет", - сказал я, обращаясь только к Кассандре. Потеря хорошего командира - последнего из моего Красного отряда - была постоянной болью. Даже сейчас я помнил выражение его бесцветных глаз, когда он повернулся ко мне спиной, и голограмма погасла, не оставив мне выбора.
Что бы ни надвигалось, будь то весь имперский флот или один Олорин, мне придется столкнуться с этим в одиночку. Мое послание было простым, всего лишь текстом - письмом, объясняющим мои обстоятельства. У меня не было иного выбора, кроме как открыть огонь по Оганнесу Дору и кораблям Капеллы. Мне удалось захватить "Демиург" и тайники с оружием мерикании. Флот Латарры был разбит, флот Воргоссоса уничтожен. Кхарн Сагара мертв. И мертв. И мертв. И мертв. Я был один. Вне закона. Без друзей... если только Олорин еще не перестал быть моим другом. Я умолял его прилететь одного, умолял о помощи, моего последнего друга во всей галактике, моего единственного союзника.
И он прилетел.
Я дал ему координаты - участок незаселенного пространства в нескольких световых годах от системы Анники. Это путешествие на десятилетия отвлекло князя от его пути, заставило полностью покинуть поле битвы и исчезнуть из жизни людей. Конечно, это вызовет переполох. Но мне нужна была Анника. Для Кассандры и для себя.
Мне нужно было помолиться, пообщаться с существом, которое сделало меня тем, кем я стал, которое передвинуло меня, пешку, в центр доски и таким образом превратило в своего катафракта, чтобы я мог двигаться во всех направлениях.
"Знаю", - сказала Кассандра, отвечая на мои сетования по поводу Лориана. "Но мы обязательно снова встретимся с этим маленьким человеком".
"Да", - согласился я. "Но как с союзником? Или как с врагом?" Я сжал ее единственную руку и позволил ей выскользнуть. "Как быстро мы сможем подняться в воздух, центурион?"
Холден напрягся. "Я взял на себя смелость начать подготовку к старту сразу же, как только агент Альбе передал голограмму. Мы сможем вылететь через несколько минут".
"Очень хорошо", - кивнул я, глядя на усыпанное звездами небо, на «Демиург», проходящий на фоне диска солнца. Энтоптика моего костюма уменьшила солнечные блики до приемлемого уровня, и я наблюдал за кораблем, когда он, казалось, разрезал звезду на две части.
Это было предзнаменование.
Я не был готов к отлету.
Мы провели долгие годы в изгнании, больше дюжины лет вращаясь вокруг Анники и ее практически бессмертной звезды. Слишком долго.
Недостаточно долго.
Конец наступил, как я и предполагал. Вернуться в звездный океан означало принять конец. Наконец-то он наступит, как и предполагалось, но я не был уверен, что смогу это сделать. Мне было приказано в этом самом мире, на этой самой горе, убить сьельсинов, свершить суд Тихого над ними за то, что они перешли на сторону его врагов, за то, что они служили Наблюдателям и делу уничтожения.
Они уничтожили бы вселенную, если бы смогли. И хотя потерпели бы неудачу, но не без того, чтобы причинить неисчислимый вред своему уголку вселенной. Тихий допустил это, надеясь, что сьельсины откажутся от своего пути, но спустя несметное количество поколений Они не сделали этого, и поэтому молот должен был опуститься.
И я был тем человеком, который должен был его опустить.
Но был ли я прав? Было ли это правильно?
Сьельсины, несомненно, были чудовищами и служили еще большим чудовищам. Но так было не всегда. Наблюдатели сделали их такими, сбили с пути, по которому они могли бы идти рядом с человечеством... или впереди него.
И все же, имел ли я право поступить так, как мне было приказано? Имел ли Тихий право отдавать мне такой приказ?
Имело ли это значение? Ведь если я потерплю неудачу, человечество будет страдать.
Я видел и такой конец.
Но ничего не услышал. Звук, похожий на звон серебряных струн арфы, был невероятно далеко.
Ответа свыше не последовало.
"Абба!" Кассандра стояла на пандусе, облаченная в белые доспехи имперского офицера, только отсутствующая рука и малиновая полутога отличали ее от какого-нибудь капитана корпуса. Она держалась за одну из ручек, вмонтированных в открытую дверь. "Офицер говорит, что мы готовы!"
"Я буду через минуту!"- сообщил я.
"Демиург" завершил пролет Солнца.
Подняться по этому пандусу означало окончательно разрушить мой хрупкий покой. Ни спасения, ни пути назад не будет.
Я понял, что не хочу уходить.
В этот момент я ощутил каждое мгновение своего возраста. Шестьсот лет с лишним - и обе смерти.
Тогда и получил ответ на свой вопрос.
Порыв ветра прошелся по камням, сорвавшись с вершины пика над нами, подул на меня наперерез, так что мой черный плащ отбросило назад. Сила этого порыва была столь велика, что я чуть не попятился к пандусу.
Я получил свой ответ, свое слово из высшего мира, и повернулся - но, в отличие от Александра у дверей Эдема, не ушел, смеясь.
Мы встретились за много световых лет от звезды Анники, в заранее оговоренном месте, далеко от света любого солнца.
Корабль, который нас ждал, стоял в одиночестве, но это был не могучий военный корабль «Мнемон», как я ожидал, и не флагман флота Джадда. Это был небольшой, быстроходный корабль, почти полностью состоящий из двигателя. Я знал подобные корабли по сканам, видел несколько десятков таких в свое время на Джадде и среди флота, который плыл с нами от Ганелона к Перфугиуму.
Я наблюдал из задней части трюма, как гигантские двери начали открываться, сегмент за сегментом скользя в стороны, словно пластины на доспехах легионера. Шум их открытия наполнил огромный трюм громом, и только защитный щит сдерживал безвоздушную ночь. На мгновение я увидел далекие звезды, затемненные ярким светом панелей, освещавших посадочный отсек. Затем их заслонила тень, и включились наружные прожекторы, озарив джаддианское судно светом.
Оно выглядело как какой-то вид кита, с гладкими линиями и органичными изгибами, и, приближаясь, поворачивалось, а реактивные двигатели выпускали струи газа, пока широкий борт судна не оказался лицом к нам. Золотые паруса были давно убраны и сложены в отсеки по всей длине. Корабль сиял, когда появился в поле зрения, с корпусом белым, как фарфор.
Дюжина людей Гошала сновала по полированному черному полу трюма, размахивая сверкающими указателями, чтобы направлять приближение судна. Затем оно пересекло наш защитный барьер, и трюм сразу же наполнился гулом репульсоров.
«Мы не можем быть уверены, что они прибыли одни», — заметил специальный агент Эдуард Альбе, стоявший слева, озвучивая мысль, которая мучила меня. Князь Каим наверняка слышал о последствиях битвы при Воргоссосе, слышал, что Кхарн Сагара мертв — как королева Воргоссоса, так и монарх Латарры — слышал, что союз, который на короткое время возник между Империей и экстрасоларианцами, был разрушен, и что я обратил «Демиург» против имперского флота, захватил могучий корабль и исчез.
«Я совершенно уверен, что можем", — ответил я. «Вопрос в том, А2, увидим ли мы остальных, а?»
Молодой Альбе постарел более чем на десять лет за десятилетия, прошедшие после Воргоссоса, проведя большую часть путешествия оттуда в бодрствовании. Несмотря на то, что он был патрицием, и не выглядел заметно старше, его мальчишеское очарование заметно поблекло, словно его отшлифовали. Он оставался молодым, но его молодость стала чем-то вытянутым, растянутым, истонченным, пока не превратилась в лист лака, отслаивающийся под воздействием стихии. «Если нас атакуют...»
«Нас не атакуют», — перебил я, желая, чтобы это было правдой.
«Ты так уверен, что можешь доверять своему князю, что он сдержит свое слово?»
«Люди Джадда не лгут», — вставила Кассандра, сверкнув зелеными глазами на музейного католика. Она сама была похожа на джаддианку, и гордилась этим, стоя там в своей алой мандии поверх черного костюма цвета Марло. Но две ее джаддианские косы исчезли, их заменил свободный каскад волос, перехваченный золотыми кольцами.
Эдуард ответил со своей обычной вежливостью: «Как и сьельсины».
Тогда появились мощные посадочные опоры белого корабля, сочлененные конструкции из резины и стали, похожие на когтистые ноги некоего могучего стола. С шипением гидравлики корабль опустился на эти ноги, словно притаившийся дракон, покрытый ледяной чешуей.
«Смирно!» — крикнул капитан Гошал, бедный провинциальный офицер, который имел несчастье доставить Адриана Марло из Сабраты на Форум и, таким образом, оказался завербованным в мое безумное и, между прочим, предательское дело.
Триста человек, которых Гошал привел, чтобы произвести впечатление и поприветствовать нашего почетного гостя, двинулись как один, сверкая наконечниками копий. Где-то справа корницен затрубил в свой огромный медный рог. От этой музыки у меня на глаза навернулись слезы.
Эдуард приказал ему сыграть военный гимн моего Красного отряда. Знакомая мелодия застала меня врасплох.
Красный отряд исчез. Исчез навсегда.
Даже Лориан исчез.
На мгновение я закрыл глаза, и в моей памяти всплыли на поверхность, словно из водоносного слоя, наставления старого Гибсона.
Скоро вся галактика утонет.
Рампа открылась, и из нее вышла дюжина клонов-мамлюков в хромированной броне, в зеркально блестящих скульптурных масках и остроконечных шлемах, в накидках лазурного цвета Верховного князя, каждый из которых держал на сгибе руки копье с листовидным лезвием. За ними следовала группа офицеров Джадда в таких же сине-белых одеждах, в высоких черных сапогах и мундирах, расшитых золотой тесьмой. Это были
Звучный марш моего отряда продолжался, труба сопровождалась двойной флейтой и дудками, а также медленным и точным барабаном. По знаку Гошала я вышел вперед, сопровождаемый Кассандрой и Эдуардом, и неторопливо двинулся между рядами людей, чтобы поприветствовать этих иностранных высокопоставленных лиц.
Как только я это сделал, появился другой мужчина, одетый так же, в одежду цвета ночи.
Князь Каим Санчес Киаксар Назир-Висенте Олорин бан Хосрой бан Алдия дю Отранто был человеком с необычной репутацией. Избегая ярких цветов и кричащего стиля, соответствующего его рангу, он одевался в скромное черное, в доспехи хорошей работы, но вряд ли более роскошные, чем те, которые мог бы носить простой рыцарь. Единственной уступкой его рангу была маска, которую он носил на своем красивом, заостренном лице. Это было сложное сооружение из золота и полированного эбенового дерева. Золотая филигрань обрамляла его сверкающие глаза и подчеркивала усы и инкрустированную бороду.
За ним шли две его гурии, его алькидар. От мужчин Джадда ожидалось, что они будут скрывать свои лица, надевать маски и исчезать за своей должностью. Их женщины должны были делать практически противоположное. Яркая краска украшала их лица, высокие скулы, губы, глаза с дымчатыми веками. Яркие драгоценные камни и тонкие золотые цепочки переливались на их лбах, шеях и полных грудях, а платья из тончайшего самита — оранжевого и голубого — оставляли мало места для воображения.
Тем не менее, я не дал себя обмануть. Калима ди Сайиф была столь же искусной политиком, как и сам князь, и ранее выдавала себя за сатрапа этих далеких княжеств, когда я впервые встретил ее, будучи пленником графа Балиана Матаро, еще в молодости, а темнокожая Тиада ди Умаз сама была Мастером Меча.
Появилось еще больше мамлюков-рабов в сопровождении настоящих солдат, альджани в шлемах.
«Направо!» — проревел Гошал.
Все, как один, повернулись лицом к отряду джаддианцев. Выйдя вперед, я склонил голову, коснулся лба, сердца, губ в знак приветствия.
Военный гимн оборвался.
«Час действительно мрачен, но ваше присутствие, князь Джадда, делает его светлее!» — сказал я на галстани. Затем, подойдя почти вплотную к копьям мамлюков, добавил на джаддианском: « Очень рад снова видеть тебя, мой старый друг».
«То, что говорят, правда», — ответил князь Каим на своем языке. «Ты действительно изменился, мой друг».
«То, что было сделано со мной, будет сделано со всем миром».
«Значит, ты начинаешь верить», — заметил князь.
«В моего бога, князь, — я покачал головой, — а не в вашего».
Улыбаясь под своей маской — ее пластины щелкали при каждом движении — человек, которого я впервые узнал как сэра Олорина, ответил: «Есть только один бог, mi sadji».
«Возможно». Вернувшись к имперскому стандарту, я продолжил: «Добро пожаловать на «Демиург», князь Каим».
Великий князь демонстративно оглядел черненый трюм, разглядывая ребристые своды, многоярусные арки, огромную гладкую скульптуру человеческого лица, в чьих устах находилась дверь, через которую можно было пройти на могучий корабль.
Люк начал закрываться. «Это корабль машин».
«Да, он был построен ими», — согласился я. «Но его спроектировал Кхарн Сагара».
Каим дю Отранто рассмеялся. «Скажи же, что его построил Катан, или Мерлин, или Ород! Это корабль из мифов, Марло. Признаюсь, до твоего письма я не верил, что он вообще существует». Он пристально посмотрел на меня, под черной маской были видны белки глаз. «Значит, оружие врага тоже реально?»
«Если ты сомневался в этом, зачем пришел?»
«Я сомневаюсь в старых мифах и легендах, mi sadji», — ответил князь. «Но тебе я верю». Его взгляд упал на Кассандру. «Это твоя дочь?»
Кассандра, более джаддианка, чем я, поклонилась. «U aftaphar esna lilqarar tuo, Mani Domi».
Улыбка князя Джадда стала шире. «Это честь для меня», — сказал он на том же языке. «Ты из Девятого Круга, не так ли?»
«Si, domi, solo», — кивнула она.
«Я не твой князь», — поправил он. «Тебе не нужно кланяться мне, девочка. Мы оба — маэсколы». Он коснулся ее плеча, и только тогда заметил ее потерю. «Твоя рука... У вас нет средств, чтобы восстановить ее?» Он посмотрел на меня. «Я пошлю за своими врачами».
«Нет!» — ответила Кассандра, как мне показалось, более резко, чем намеревалась. Затем мягче добавила: «Нет, мой князь. Я в порядке».
Князь Каим посмотрел на меня, и я понял, что под королевской маской скрывался мой старый друг Олорин. Я покачал головой.
«У вас нет хирурга?» — спросил он.
«Она не хочет восстанавливать руку", — пояснил я. «У нее упрямство матери».
«И твое безумие!» — рассмеялся он. «Я рад встретить тебя, девочка, хотя хотелось бы, чтобы это произошло по более счастливому поводу». Он пристально посмотрел на меня, прищурив глаза в золотой оправе. «Ты снова в розыске».
Я грустно улыбнулся. «И все же ты здесь».
«Я здесь», — согласился Каим-Олорин. Он заколебался, зная, что должен задать следующий вопрос. «Ты убил Оганнеса Дору и тех воинов Культа Земли?»
Глядя на князя, который дважды спасал меня из огня, на его скрытое маской лицо, я ответил: «Да».
«Понятно», — произнес князь, отворачиваясь.
«Нам не следовало сюда приходить», — тихо произнесла Тиада.
Олорин поднял руку, призывая к тишине. «Silencio, amara». Черные глаза вернулись к моему лицу, и он заметил: «Ты не отрицаешь этого».
«Сражайся достойно, ищи красоту, говори правду. Разве не так должно быть?»
Глаза князя сузились еще больше. «Ты совершил государственную измену. Уничтожил имперский флот. Напал на свою Капеллу! Убил стратига...»
«Они пытались убить меня, Олорин", — перебил я. «Они действительно убили меня на Форуме, как, я уверен, тебе говорили. Но они попытались снова. Дору и Кедрон. Меня. Мою дочь. Моих людей...» Мой гнев разгорелся с новой силой. «Они обернулись против нас! Предали! Пытались убить!»
«Лорд Дору...» — начал князь.
«Да, пытался убить нас!» — я почти рычал. «Он и Капелла хотели отобрать у меня этот корабль». Я указал на трюм. «Этот корабль — сама Смерть, Олорин. В его арсенале есть оружие, способное уничтожать планеты. Уничтожать звезды. Я не мог позволить, чтобы эта сила попала в руки Империи — Капеллы».
Князь Джадда посмотрел на Кассандру и молодого Альбе, словно ожидая подтверждения. «Разве ты не солдат Империи?»
«Ни одна рука не должна обладать этой силой», — возразил я. Тот факт, что Кхарн Сагара обладал ею, причём обладал более пятнадцати тысяч лет... обладал ею и не использовал, выдавал тайные глубины этого человека.
Тайную мудрость. Тайную доброту.
«Ни одна рука, кроме твоей».
«Тиада!» Олорин повернулся и поднял руку, призывая свою женщину к молчанию. «Kaphin!»
Женщина снова замолчала.
«Я вижу, что тебе есть что мне рассказать", — сказал великий князь. «Но сначала я хотел бы осмотреть твой корабль и своими глазами увидеть это оружие».
Когда мы вошли, Арсенал был погружен в темноту, его содержимое освещалось снизу бледными лампами с голубоватым светом. Он был настолько огромен, что ни один человек не смог бы разглядеть один его конец с другого. Мощный арсенал «Демиурга» простирался на многие мили вдоль меридиана этого невероятного корабля, представляя собой огромную продольную щель в его нижней части. В помещении не было настоящего пола, поэтому те, кто входил в него, были вынуждены передвигаться по редким мосткам. Под этими огражденными перилами переходами зияли устья пусковых шахт, готовых принять оружие, размещенное в своих отсеках среди высоких подъемных кранов.
Когда я впервые вошел в это ужасное место, машины были едва заметны, как смутные очертания, висящие на гигантских виселицах. Но по команде зажглись огромные лампы. Они оживали по частям, освещая один отсек за другим, так что с каждой активацией казавшийся бесконечным коридор становился все длиннее.
«Noyn jitat!» — выругался Каим-Олорин.
Я прекрасно его понимал.
Машины были... неправильными.
Ни одна из них не была делом рук человеческих. Железная воля придумала их, железные руки выковали, и все это служило цели, которую даже их создатели с трудом могли постичь.
Оружие Архонтов.
Каждое из них было само по себе видом, каждое отличалось от предыдущего так же, как и от следующего. Среди них были такие, которые были даже больше, чем корабль, привезший джаддианцев — титаны чудовищных размеров, — а другие настолько малы, что в них не поместился бы и ребенок. Каждое висело на своем месте на подвесных конструкциях, некоторые привинчены, другие привязаны, но еще больше их было в сосудах чистой силы.
Здесь были машины, способные уничтожить миры. Уничтожить звезды. Разрушить квантовую пену самого пространства. Здесь были машины, способные бросить вызов физике, нарушить все законы природы. Оружие, нарушающее законы термодинамики, смеющееся над идеей сохранения материи и энергии, высмеивающее веру что что-то не может возникнуть из ничего. Самый злобный из них мог бы выпотрошить планету, как рыбу.
«Сколько их?» — спросил Олорин.
«Всего семьдесят два», — ответил я.
«Вот почему ты отправился на Воргоссос... чтобы найти их?»
«Да».
«Почему?»
Это был вопрос, которого я не ожидал, несмотря на его кажущуюся простоту. Я думал, что ответ очевиден. «Чтобы положить конец войне. Чтобы уничтожить сьельсинов... и их богов».
«Их богов?» Олорин посмотрел на меня, и на его лице, скрытом подвижной маской, отразилось недоверие.
Я долго искал правду под этой эмалевой маской. «Ты действительно не знаешь? Об Исполинах? О Наблюдателях? О Вайарту? О Наири? Об "Атропосе"? О проекте «Персей»?
Олорин качал головой. Я посмотрел на Эдуарда. Молодой человек пожал плечами. Возможно ли, что шпионы Джадда не знали о работе подразделения АПСИДА?
«Вы действительно не знаете?» Кассандра стоявшая у поручней, оторвалась от изучения ближайшего оружия и повернулась, чтобы посмотреть на меня. «Боги, которым поклоняются сьельсины, существуют. Вы никогда не задумывались, как раса практически примитивных существ научилась путешествовать по звездам? Сьельсины не имеют широкого понимания науки. Они занимаются ей с помощью ритуалов! Их научили!»
«Эти... боги...?» — предположил Олорин.
«Я видел их, Олорин", — сказал я. «Существ чистой воли. Существ из-за пределов нашего пространства-времени, способных манипулировать материей и энергией по своему желанию». Я не сказал, кем они были на самом деле, или что они были сотворены создателем всего сущего еще до сотворения космоса.
«Дораяика имеет двух союзников, присоединившихся к его делу", — продолжил я. «С их помощью он намеревается разрушить нашу Империю, а возможно, и саму галактику». Действительно, Дораяика намеревался воевать с самим Абсолютом, сражаться против творения, против самого существования, и таким образом вернуть все, что создал Абсолют, в небытие, в котором оно находилось до этого.
«Ты серьезно?» — спросил джаддианец.
«Эти существа... — это оружие, непохожее ни на что из того, что ты когда-либо видел. Разрушительная мощь военной машины сьельсинов — ничто по сравнению с тем, на что они способны. Вот почему мы здесь, почему я отправился на Воргоссос. Чтобы вернуть этот корабль. Это оружие». Я указал на устройства в их яслях высоко над нашими головами. «Я намерен убить богов сьельсинов».
Каим-Олорин отвернулся и посмотрел на ближайшего из машинных титанов. Его корпус напоминал бронзовую сигару, с изогнутой и рифленой поверхностью. Он был огромен, около тысячи футов в диаметре и неисчислимые тысячи в длину. «Мы прошли долгий путь от Эмеша, ты и я», — сказал наконец князь.
«Я прошел гораздо дальше», — ответил я. «Но вернулся».
Наступила тишина.
«Раньше ты спросил, был ли я солдатом Империи. Я отдал Империи две жизни. Мне нечего больше ей дать, кроме одного: я положу конец этой войне. Но я делаю это не для Империи. То, что я делаю, я делаю для всего человечества. Вот почему я пригласил тебя именно сюда». Князь все еще смотрел на оружие Архонтов, эту огромную машину, построенную другими машинами. «Я хочу предложить тебе подарок в благодарность за твою долгую веру в меня».
«Что оно делает?» — спросил Каим, изучая гигантского голиафа.
Я остановился. Сирота рассказал мне о функциях и теории, лежащей в основе каждого из этих ужасающих инструментов. Пилот, возможно, ответил бы князю лучше, чем я, но благоразумие велело мне спрятать уродливое дитя машин подальше — а вместе с ним и Рамантану, и моих сьельсинов. Тогда не стоило давать джаддианцам еще один повод для беспокойства.
«Блетейра?» — спросил я, назвав вещь так, как назвал ее Кхарн Сагара. «Это пушка, генератор массы, предназначенный для ускорения куска нейтрония — не большего, чем ты сам — до скорости, составляющей доли процента от скорости света».
«Это невозможно!» — впервые заговорила Калима ди Сайиф. «Это бы…»
«Придало бы выстрелу почти бесконечную массу", — закончил Эдуард Альбе, — верно».
«Это убийца звезд...» Каим-Олорин, с ужасом поднял глаза.
«Да», — кивнул я. Один выстрел из «Блетейры» придал бы цели столько энергии, что она была бы разнесена на атомы, даже самое большое солнце.
«Но как?» — спросил Каим. «Требуемая энергия... нельзя просто так быстро ускорить объект до такой степени!» Ему пришла в голову одна мысль, и он напрягся. «Это атомная энергия?»
Отвечать ему начал Эдуард. «Механизм запуска основан на спонтанном образовании ряда микросингулярностей...»
«Микросингулярностей...»
«Черные дыры», — пояснил я.
Олорин покачал головой. «Как предотвратить поглощение машины ею после запуска?»
«Никак», — вставила Кассандра, привлекая внимание князя.
«Ее можно запустить только один раз», — кивнул я.
«Убийца звезд...», — повторил князь.
«Один из нескольких здесь», — сказал я. «Нет двух одинаковых. Самое меньшее из устройств здесь — гамма-лазерный проектор, способный генерировать луч, примерно равный суммарной мощности звезды класса M».
Кожа вокруг глаз князя побледнела. «Самое меньшее из них?»
«Теперь ты понимаешь, почему я не мог позволить этому кораблю попасть в руки Дору и Капеллы», — заметил я.
Каим сглотнул и кивнул.
«Только сьельсины удерживали наши народы от войн в течение последней тысячи лет», — сказал я. «Как только они исчезнут, колесо войны снова начнет вращаться. Если бы я передал это оружие Империи — даже если они не смогут его скопировать — сколько времени пройдет, прежде чем это устройство будет нацелено на солнце Джадда? Или Тавроса?»
Эти слова ударили по палубе у ног Каима, как пушечный выстрел. Тишина, которая последовала за ними, была похожа на медленное дрейфующее облако дыма над полем битвы. Наконец князь вздохнул, поднял руку и развязал шелковые ремешки, которые крепили его протез. Он снял эмалевую маску, передал ее слуге и провел рукой по лицу, массируя щеки и наклонные брови сатира. «Этот корабль... навсегда изменит вселенную. Ты знаешь об этом?»
Человек, смотревший на меня, был не тем смеющимся воином, которого я встретил на Эмеше, и не повелителем Джадда, который спас меня на Ганелоне. В его черных, как у козла, волосах появились седые пряди, а лоб прорезали глубокие морщины, которых я не помнил. В уголках его рта появились морщинки, которые не были следами смеха. Белые линии, похожие на прожилки в мраморе, проступали в его густых усах и остроконечной бороде.
«Если то, что ты говоришь, правда — о Дору и остальных — я понимаю тебя». Вьющиеся черные волосы упали ему на глаза. «Почему ты послал за нами?»
«Я разыскиваемый человек», — сказал я. «Если бы я мог поговорить с Его Сиятельством Императором, то смог бы заставить его понять, но не знаю, где скрывается Император, и вряд ли смогу доставить экстрасоларианский военный корабль в имперскую столицу, не вызвав ответных мер. И не могу пойти один, потому что они снова убьют меня. Мне нужна твоя помощь, Олорин. Мне нужно, чтобы ты отправился со мной на Форум. Мне нужна твоя королевская защита, твои полномочия».
«Дипломатический иммунитет», — сказал князь. «Ты понимаешь, о чем просишь? Все не так, как в прошлый раз, Адриан. Тогда ты просто оскорбил своего императора. А сейчас уничтожил целый боевой флот, поставил под угрозу отношения с экстрасоларианцами, разрушил наш союз с Латаррой».
«Латарры не было!» — воскликнул я. «Латарра была лишь инструментом, который один Кхарн Сагара использовал, чтобы убить другого...»
«Значит, они оба мертвы?» — спросила Калима ди Сайиф. «Монарх и тот, другой?»
Посмотрев на грозный двигатель «Блетейры», висевший над головой, я произнес: «Мне есть о чем рассказать».
Эдуард дополнил: «Мы подготовили отчет».
Никогда еще князь Джадда не казался мне таким старым. В тот момент он больше всего напоминал мне старого рыцаря, которого я знал на Джадде, изнуренного и разбитого временем, одиноко бродящего по берегам Islis du Albulkam, призрака в черном, чья кровь пронесла его далеко за пределы человеческого возраста. Величественный и царственный, но древний, реликвия, которую несли перед его армиями, как кости святого.
«Очень хорошо», — сказал он, не отрывая взгляда от «Блетейры». «Подумать только... оружие, которое мерикании создали для нашего уничтожения, станет нашим спасением».
«Ты не прав», — возразил я, подходя к нему. «Машины создали это не для того, чтобы уничтожить нас». Я провел много часов в разговорах с монстром Сиротой, исследуя глубины знаний, которые ему передало Братство.
Наследие машин.
«Они были созданы, чтобы убивать Наблюдателей», — произнес я наконец. «Они были созданы для нашей войны».
Долгое время — казалось, хотя на самом деле прошло не более нескольких секунд — единственным звуком было слабое гудение ламп, встроенных в ребристые своды этого высокого помещения. Мой взгляд отвлекся от лица князя и устремился за высокие узкие окна, как будто я мог найти ответ, скрытый на террасах со статуями и бойницами, украшавших циклопический корабль.
Мы находились недалеко от мостика, в зале, расположенном на вершине укрепленного шпиля, который возвышался над черным, как ночь, корпусом "Демиурга". За массивным столом могла бы разместиться сотня человек. На самом деле их было меньше двадцати, и мои люди сидели напротив джаддианцев через эту бездну тьмы, как фигуры в начале партии лабиринтных шахмат.
«Вы имеете в виду...?» — спросил Эдуард. «Сьельсины... исчезли?»
«Именно так», — ответил князь, отвлекая мое внимание от стоящих в ряд статуй снаружи. «Сьельсины исчезли. С тех пор, как вы отплыли на Воргоссос, не было ни одного нападения на конвой, ни одного рейда на планету...»
Другой джаддианец, ариабит со знаками капитана на плече и шее, вступил в разговор. «Их последнее нападение было в Дакаре. Небольшое сражение. Два корабля-мира. Давои увезли, по самым скромным подсчетам, около двадцати миллионов местных жителей».
«Мать-Земля и Император, храни нас», — выдохнул Энрик Гошал. Капитан осенил себя, сотворив знак солнечного диска. «Двадцать миллионов?»
На всей Сабрате не было такого количества людей.
Мне пришла в голову одна мысль, и я спросил: «Когда это произошло?»
«Семнадцать...» Олорин посмотрел на Калиму. «Семнадцать-четыре-шестнадцать».
Рядом со мной Эдуард резко выдохнул. Я попал в цель.
«Что такое?» — спросила Кассандра, сидящая справа от меня.
«Это всего шесть лет после Сабраты», — ответил Эдуард.
«Сабрата?» Лицо Каима-Олорина исказилось.
Тогда в моей душе пронесся холодный ветер, холодок ниоткуда, — и я понял, что был прав. «Ты... в курсе, что император послал своих эмиссаров забрать меня с Джадда в три-девять-пять?»
Принц кивнул.
«Сабрата была нашей целью. Меня вызвали, чтобы помочь в раскопках места, построенного древней пангалактической цивилизацией под названием Вайарту».
Я снова был удивлен, не увидев ни малейшего признака узнавания на лице великого князя.
Эдуард, очевидно, разделил мое удивление. «Вы никогда не слышали о них?»
Каим-Олорин посмотрел на Калиму, на Тиаду, на своих офицеров. Все покачали головами.
Тогда я рассказал им все, объяснил, как император помиловал меня, отозвал из изгнания, чтобы я еще раз послужил ему. Я рассказал Каиму и его людям, как мы нашли город Вайарту в пустыне и как спящий там Наблюдатель пробудился и преследовал нас в течение многих лет. Я рассказал им, как нас предали, и о смерть бедного сэра Фридриха. И я поведал ему об Ушаре, этом демоне, существовавшем еще до начала времен, более древнем, чем сами звезды и об их пастыре.
По крайней мере, об одном из их пастырей.
И когда князь и его женщины возразили, Эдуард сам продемонстрировал записи инцидента, сделанные камерами, установленными на костюмах нескольких его людей. Никто, кроме Кассандры и меня, не присутствовал в пантеоне Фанамхары, когда Музугара и Кибалион совершали жертвоприношение... но битва снаружи? Когда Ушара, подобно великану, восстала из песков и заполнила все небо своим ужасом и величием? Это видели все, и более десятка камер зафиксировали это ясно.
«Стоп», — воскликнул князь Каим.
Голограмма, проецируемая в конусе света в центре стола, показывала чудовище, вращающееся в небе, колеса в колесах, как в астролябии, с его бесчисленными сверкающими глазами.
«Я не могу в это поверить», — выдохнул он.
«Я не стал бы звать тебя через световые годы, чтобы солгать. Это...» Я указал на голограмму ладонью. «Олорин, я знаю, это безумие. Но это правда».
Пальцы князя коснулись эмалевой маски, лежавшей перед ним на столе. «И это... существо... теперь в руках Сьельсинов?»
«Более точно было бы сказать, что сьельсины теперь в ее руках», — ответил я. «Они поклонялись ей с самого начала, еще до того, как мы покинули Старую Землю».
«И ты веришь, что этот... Наблюдатель стоит за внезапным молчанием сьельсинов?»
«Я больше не верю в совпадения», — ответил я.
В наступившей тишине Каим-Олорин коснулся стола, провел пальцами по поверхности, чтобы воспроизвести голограмму Эдуарда в обратном порядке. Изображение Ушары со множеством прищуренных глаз исчезло, сменившись видением ее как бледного титана, видимого издалека, как призрака, вырисовывающегося в ночи, освещенного молнией.
«Это почти... абсурдно», — заявил князь. То, что он произнес дальше, было тем, чего я больше всего боялся. «Почему оно похоже на нас?»
Я не дал ему правдивого ответа, что тот, кто создал человека, создал и их, и создал их первыми, еще до Катаклизма, который породил все.
«Наблюдатели могут принимать любую форму, которую выберут», — ответил я. «Они могут по своему желанию конденсировать материю из энергии и снова превращать ее в энергию...» Я сделал паузу, остро осознавая присутствие своей дочери. «Я полагаю, она приняла эту форму, чтобы соблазнить меня».
«Соблазнить вас?» — пробормотала Тиада. Калима прикрыла улыбку рукой, а джаддианские капитаны смущенно заерзали. «Вы серьезно?»
«Наблюдатель почувствовал, что ко мне прикоснулся его враг», — пояснил я. «Именно Тихий дал мне мои... способности. Наблюдатель хотел заполучить эти способности себе». Более того, он хотел развратить меня, сломить, превратить в своего раба.
«Тогда я рад, что ему это не удалось», — произнес Каим-Олорин, явно потрясенный всем увиденным. «Что ты предлагаешь сделать?»
«Это долгое молчание сьельсинов дает нам некоторое преимущество. Возможно, мы не потеряли столько времени, как я поначалу думал...» Наконец мы подошли к тому, ради чего я вызвал князя через килолайты пространства. «Мы должны начать с ними борьбу. Этот корабль обладает средствами, чтобы уничтожить не только Наблюдателей, но и весь флот сьельсинов».
До этого в разговоре царило глубокое молчание, но тишина, последовавшая за этим заявлением, была абсолютной, как тьма снаружи.
«Весь флот?»
«Ты сам видел «Блетейру», — сказал я. «Одно только это оружие способно уничтожить звезду. В нашем арсенале есть и другие, которые могут сделать гораздо хуже. Если мы сможем застать сьельсинов врасплох — где бы они ни были — то сможем уничтожить их».
«Но, милорд, — встрял один из капитанов Каима, — мы не знаем, куда делись Бледные!».
«Вот если бы только наши отношения с латарранцами не были поставлены под угрозу», — сказала Тиада ди Умаз, и ее смуглое лицо, густо накрашенное, потемнело еще больше. «Без их устройства слежения у нас нет возможности обнаружить врага, пока он не нападет».
Я улыбнулся в ответ на эту колкость.
«Но у нас оно есть». Эдуард встал, обойдя стол слева, и остановился между пустыми стульями, отделявшими мою небольшую компанию от джаддианцев, его стройный силуэт вырисовывался на фоне одного из высоких окон. За его спиной виднелись только звезды.
«У вас оно есть?» — Каим-Олорин в изумлении откинулся на спинку стула. «Как это возможно?»
«Латарранцы не разработали никаких средств отслеживания телеграфной связи», — сказал он. «Телеграфная сеть сьельсинов была спроектирована и изготовлена на Воргоссосе Кхарном Сагарой». Он нажал на свой наручный терминал и, сжав кулак, сделал жест, как будто хотел бросить что-то в центр стола. Это движение передало на настольный проектор то, что подготовил агент: изображение устройства, похожего на большой круглый планшет, прикрепленный к черной металлической стене. Полтысячи плетеных стеклянных кабелей были подключены к портам по его периметру, сами прикрепленные или связанные длинными шнурами. «Кален Гарендот просто подключился к сети. Латарранцы пытались обмануть нас».
«Или были обмануты сами», — вставил я, думая о Лориане.
Эдуард фыркнул и снова указал на проекцию: «Устройство латарранцев было лишь приемником, одним из многих, разработанных Кхарном Сагарой на протяжении веков с момента его первого контакта с Бледными. Сагара-Гарендот просто изготовил еще один. Насколько нам известно, это устройство осталось на Латарре, но было еще как минимум одно на самом Воргоссосе и одно на борту этого корабля». Говоря, сотрудник АПСИДЫ возился со своим терминалом. Изображение над столом приблизилось, показав трехмерную проекцию галактики, заполненную сине-белыми звездами. По другой команде появился каскад красных огней, большинство из которых сгруппировались, как опухолевые клетки, вдоль звездного пояса в рукаве Центавра. «Теперь вы их видите», — сказал Эдуард.
Князь наклонился вперед. Выражение самодовольного раздражения, которое окрашивало лицо Тиады, исчезло. «Это... сейчас?» — спросил Олорин, с горящими глазами. «Это в реальном времени?»
Эдуард покачал головой. «То, что вы видите, — это местонахождение их флота при последней передаче. Это настолько близко к реальному времени, насколько возможно. Если они не совершили прыжок в варп, то находятся именно здесь».
Каим дю Отранто неуверенно встал, плетеные шнуры, которые прикрепляли к груди его мандию, позвякивали. «Они стягивают свои силы».
«Да», — согласился я.
«А что это за другие корабли?» — спросил князь, указывая на несколько красных точек по всей галактике. Он выделил скопление далеко на севере. «Те, что там».
«Другие корабли», — ответил я. «Возможно, те, которые не на стороне Дораяики».
Я размышлял о них много долгих ночей в изгнании, вспоминая тех принцев, которые не откликнулись на призыв Дораяики к Аэтаванни. В галактике были и другие сьельсины. Те, кто не был лоялен Королю-Пророку.
Ты слышал, читатель, как я — Пожиратель Солнца, Убийца Бледных, Разрушитель Звезд, Полусмертный Повелитель Людей — убил всех до единого монстров-сьельсинов в битве при Гододдине.
Это не так.
Нет чистой победы, нет полного триумфа — если только это не окончательный триумф Абсолюта над всем, а этого нам не дано увидеть.
«Эти другие — как мы полагаем — являются разведчиками», — Эдуард выделил отдельные красные точки, разбросанные по всей галактике. «Авангард на службе у великого флота».
«Они не атакуют...». Каим повернулся, чтобы посмотреть агенту в лицо, упершись руками в стол. Затем замолчал.
«Теперь ты понимаешь, почему мне нужна твоя помощь», — сказал я. «Мне нужно поговорить с Императором. Я должен передать ему этот приемник, крайне важно, чтобы он узнал правду».
Каим-Олорин не поднял головы. «Правду?» Он повернул голову и долго смотрел на Калиму ди Сайиф, которая молча покачала головой. «Ты уже признался в убийстве Оганнеса Дору, в сожжении его флота».
«И я сделал бы это снова, — ответил я, — и в следующий раз быстрее, зная, кем он был и чего хотел. Ты не видел того, что видел я, о князь. Ты не можешь оценить, на что способен этот корабль. Я уже сказал: я не позволю этому судну попасть в руки кого-либо другого».
«И все же ты просишь меня взять тебя под свою защиту?»
Я не колебался. «Да».
Князь склонил голову над столом, уставившись на свою маску. «Это не так просто», — сказал он наконец. «Ваш император по-прежнему скрывается. Я не видел его и не разговаривал с ним после Миннагары. Он отплыл на помощь Халасарне. Там была битва... и чума». Он покачал головой. «Где он сейчас, остается имперской военной тайной, неизвестной даже мне».
«Тогда ты должен отвезти меня на Форум», — сказал я, вызвав нервный смех у нескольких младших офицеров Джадда.
Этот смех разжег гнев их князя, чьи глаза стали остры, как мечи, висевшие у него на поясе.
«Я видел Его Величество на совете», — сказал я, имея в виду собрание высокопоставленных лиц со всей человеческого вселенной, которые встретились в Вечном Городе и освятили наш Союз против угрозы со стороны Дораяики и его империи сьельсинов. «Я должен был поговорить с ним на следующий день после того, как они...»
«На следующий день после того, как они убили его!» — докончила Кассандра хриплым голосом.
Я положил руку ей на плечо: «Я не могу отправиться на Форум один, и не могу отправиться тайно. Я не позволю этому кораблю попасть в руки Капеллы или кого-либо, кто будет использовать оружие Архонтов не по назначению».
«Вы действительно не знаете, где находится император?» — спросил Эдуард, возвращаясь и становясь за свое место слева от меня.
Калима ди Сайиф ответила ему: «Он, безусловно, находится на одной из ваших баз Легиона во внутренней части Центавра. Но на какой? Перинф? Фазис? Селимбрия?»
«Перинф!» — воскликнул я. Я не думал о Перинфе веками. Это место было ареной небольшой стычки, произошедшей через несколько лет после битвы при Беренике. Мы прибыли туда с опозданием, но именно мой Красный отряд в конце концов прорвал осаду сьельсинов в этом мире. Сражаясь там, на земле, раненый, одинокий сьельсин почти одолел меня, и только своевременное вмешательство простого пельтаста спасло меня от второй смерти — хотя бы на время.
Каим сказал: «Мы не можем знать наверняка. Его Величество передвигается по всему фронту. Возможно, он даже сейчас находится в пути». Увидев, что Эдуард сел, князь откинулся на спинку стула. «Есть те, кто говорит, что он мертв, знаешь ли».
Я покачал головой. «Я в это не верю».
«Я тоже», — ответил князь Каим.
«Такое невозможно скрыть», — возразил Энрик Гошал, бледный под своими густыми усами. «Не надолго».
«Говорят, что советники просто продолжают его дело, что его сын правит всем, кроме имени». Темный Полумесяц Джадда принял стакан воды от одного из пажей.
«У нас нет вина», — извинился я.
«Я сейчас не пью за здоровье ни одного человека», — ответил он.
«Какой из сыновей?» — спросил я, зная ответ. «Если верить слухам, конечно».
«Если верить слухам, — сказал Каим, — то Матиас, Фаустин — сам Аврелиан — и твой юный друг».
«Александр».
«Именно так», — кивнул джаддианец. «Принц был со своим отцом на Миннагаре. Я видел его, когда женился на его сестре».
Я забыл об этом. Принцесса Вивьен Авентийская была выдана замуж за этого джаддианского князя, и это был первый союз между князьями Домов Луны и Солнечным Троном с тех пор, как Кир взял Аману в жены.
«Вильгельм жив», — сказал я. «Если он мертв, то у меня нет союзников, и все уже кончено».
«А что с Селеной?» — спросила Кассандра.
«Она осталась с флотом, где бы он ни был», — ответил Каим-Олорин.
«Она не может мне помочь», — сказал я. «Мне нужен император».
«Чего ты хочешь от меня?" — спросил принц Темного Полумесяца. «Моего одобрения, да? Моей поддержки? Что ты будешь делать? Отправишься на Форум и потребуешь, чтобы император поговорил с тобой? Почему он должен тебя слушать? Ты снова стал предателем, Марло! Или ты забыл? Империи будет все равно, что ты прибыл под флагом перемирия».
«Они меня выслушают", — решительно сказал я. «Потому что я им нужен. Мне не нужно, чтобы ты их убеждал. Мне нужно, чтобы ты проводил меня в целости и сохранности до Вечного города».
Князь исчерпал свой запас слов и обвел взглядом своих мужчин и женщин.
«Вы сошли с ума!» — воскликнула Тиада ди Умаз. «Вы хотите использовать нас в качестве щита?»
Несколько джаддианских офицеров встали, выкрикивая свое возмущение. Многие из них положили руки на рукояти своих обычных мечей. По крайней мере двое вытащили из-за пояса перчатки и швырнули их на стол.
Но князь Джадда остался невозмутим. Он поднял одну руку, украшенную сверкающими драгоценными камнями.
Его люди постепенно обратили на это внимание, и, заметив это, у них хватило такта смутиться. Один за другим они опускали головы, один за другим возвращались на свои места. Только когда последний из них замолчал и уселся, князь заговорил.
«Ты действительно сошел с ума, mi sadji", — с горечью сказал он. «Ты не знаешь, как поздно уже стало. Пока сьельсины спят, ожидая своего часа, лотрианцы сжигают наши миры. Фессалоники. Мариаба. Рагаи. Все разграблено и сожжено. И чума пустила корни на самой священной планете».
«На Джадде?» — не смогла сдержаться Кассандра. Планета Огня была ее домом, единственным домом, который она когда-либо знала, пока не отплыла со мной на Сабрату в моем последнем глупом крестовом походе.
«Да», — кивнула Калима ди Сайиф. «Гниль распространяется теперь даже в Садах Луны».
Мысль о летовирусе, распространяющемся в хрустальных залах и под поющими деревьями Альказ дю Бадра, наполнила мое сердце печалью. Я представил себе пустые водные сады, лишенные детского смеха; представил себе придворных, обезображенных чумой под своими масками.
«Вот почему сьельсины ждут», — сказал я. «Они надеются, что Домагавани отзовет ваши флоты, чтобы защитить свои собственные миры, и оставит Империю гнить».
«Думаешь, я этого не знаю?» — спросил Каим. «Думаешь, ты единственный игрок на этой доске?»
«А как же твой дед?» — спросил я. Это было то, что я должен был спросить в первую очередь.
«Жив!» — ответил Каим, печально улыбаясь. «Он жив, слава Ахура Мазде. Мне сказали, что он проводит все свое время в храме с Аташем. Божественный огонь хранит его от порчи».
«Я молюсь, чтобы ты был прав...», — вздохнул я.
«А мастер Гидарнес?», — спросила Кассандра.
Каим улыбнулся ей грустной улыбкой. «Я не знаю. Я спрошу, если ты этого хочешь, mancara».
Кассандра кивнула, положила руку на стол и опустила глаза, охваченная страхом за своего дорогого учителя.
«Если ты не хочешь мне помочь, — спросил я, изучая князя, — зачем тогда прибыл сюда?»
«Чтобы помочь тебе, Марло", — ответил князь. «Чтобы убедить тебя сдаться. Если ты сдашься, то еще сможешь получить то, чего хочешь».
«Если я сдамся, то умру в третий раз, — возразил я, — и все мои люди вместе со мной. А этот корабль попадет в руки Империи».
«Тогда отдай его мне", — предложил Каим. «Отправляйся на Форум один. Передай себя в руки Аврелиана. Он, несомненно, доставит тебя к вашему императору. Ты не сможешь помочь себе, прячась на границах космоса, как какой-то обычный пират».
«Я не могу этого сделать", — ответил я. «Я не пойду на Форум в цепях».
«Тогда я ни чем не могу тебе помочь!» — сказал Каим, вставая. «Тиада права. Мне не следовало приходить сюда».
«Ты не понимаешь!» — воскликнул я, тоже вставая. «Ты не знаешь, что произошло».
«Тогда расскажи мне!»
«Я и собираюсь», — произнес я, жестом приглашая мужчину сесть. «Пожалуйста».
«У нас не было выбора», — пояснил я, дойдя в рассказе до смерти Братства, потери руки Кассандрой и разрушения геотермальной электростанции, питавшей город подо льдом. «Мы должны были действовать быстро, чтобы обеспечить безопасность «Демиурга».
Я не упомянул ни о копии Валки, ни о существе Сироте, ни о Рамантану и горстке воинов-сьельсинов, которые поступили на мою службу. Олорин всегда был моим союзником, моим другом, но, столкнувшись с реальностью «Демиурга» и его архонтиками, я не мог доверять ни одному принцу этого мира, что он не захочет сам заполучить корабль, а Сирота был ключом к «Демиургу».
Остальные хранили молчание на протяжении большей части моего повествования. Эдуард и Кассандра вставляли свои замечания в надлежащих местах, освещая свою роль в общей борьбе, как и капитан Гошал и хилиарх Ирчтани. Все это время джаддианцы внимательно слушали.
Я рассказал все о латарранском дворе, о моей стычке с монархом в тот первый день, и о том, как Кхарн Сагара раскрыл себя и взял моих людей в заложники. Рассказал ему, как передал предупреждение принцессе Селене, когда она отбыла со своим братом, чтобы собрать силы для помощи нам в осаде Воргоссоса, и как мы отплыли к Меропе, где встретились с Оганнесом Дору и рыцарем-коммандером Кедроном из флота Стражей Капеллы. Я как можно более кратко рассказал о первоначальной осаде Воргоссоса, о том, как мы вывели из строя его двигатели и проплыли через обширные катакомбы планеты, чтобы достичь ворот этого бессмертного города. Там мы атаковали дом самого Кхарна Сагары. Я рассказал о вынужденном предательстве Сопряженных, чьи умы были изнасилованы королевой демонов. Рассказал о Древе Жизни и истинном плане Калена: отказаться от модели единственного воплощения, которой он, Кхарн Сагара, наслаждался в течение пятнадцати тысячелетий. Я рассказал Каиму, как сотни клонов Кхарна пробудились ото сна и сразились с королевой-ведьмой, своей сестрой.
И я рассказал ему о своем собственном клоне и о том, как на протяжении веков Владычица Воргоссоса копировала и мучила меня, надеясь раскрыть секрет моей силы. Каим-Олорин остановил меня, спросив: «Он дублировал твое сознание?»
«Да», — ответил я. «Вплоть до того момента, когда он запечатлел мой разум. Это произошло, когда я был мальчишкой, вскоре после того, как я оставил тебя на Эмеше».
«Какая дьявольщина... Это выше моего понимания, выше понимания всех нас на Джадде».
Джаддианцы сами были мастерами клонирования, мастерами генетической науки. Они, без сомнения, клонировали меня сами, опираясь на образцы, которые я добровольно им предоставил. Но дублирование моего разума, моей памяти... для этого требовались практики, не используемые на Джадде.
Дублирование. Осквернение.
И то, и другое — мерзость.
Я бы предал все это место огню», - воскликнул князь Темного Полумесяца.
«Это уже сделано», — ответил я. «Великая армия Латарры все еще выполняла приказы своего монарха». Камилусу Элффиру было приказано не оставлять в живых никого, поскольку любой мужчина, женщина или ребенок могли тайно служить средством побега для того другого Кхарна, женщины, которая пыталась уничтожить человека, который хотел стать королем.
«Мы не осмелились остановить резню Элффира. Любая задержка увеличивала риск потери «Демиурга». У Братства я добыл командные ключи, необходимые для захвата этого корабля...» На самом деле я приобрел Сироту. «Мы сели на шаттлы и покинули город, никому не сказав. Ни Дору, ни Кедрону, ни нашим союзникам из Латарры».
Ни Лориану.
Я не осмелился рисковать. Захват «Демиурга» был ключевым моментом, от которого зависело все. Не только битва при Воргоссосе, но и вся война. Дело не в том, что я не доверял своему другу, я не доверял его союзникам.
«Демиург» находился под прямым контролем Братства. На борту не было никого, кто мог бы бросить нам вызов. Ни основного экипажа. Ни гарнизона».
С Сиротой на борту было несложно приказать автоматической защите корабля отключиться.
«Мы захватили мостик без сопротивления...»
Я никогда раньше не бывал на мостике — настоящем мостике — «Демиурга», но видел его, и не раз… в своих видениях.
Он находился в носовой части корабля, среди шпилей собора и летящих контрфорсов, венчавших носовую часть «Демиурга», в одной из секций, построенных перпендикулярно оси тяги, чтобы он мог испытывать истинную гравитацию при включенных субсветовых двигателях. Помещение больше походило на тронный зал какого-то великолепного дворца — огромного и устрашающего — чем на мостик на борту «Тамерлана». Мощные окна, настоящие окна — изготовленные из алюмостекла и огромные, как теннисные корты — составляли переднюю стену, так что можно было смотреть наружу, в пустоту за внешними шпилями и ощетинившимся коммуникационным оборудованием.
«Нас обнаружили?» — спросил я, подходя к высоким окнам и потирая длинную тонкую царапину на предплечье.
Далеко под нами — хотя казалось, что впереди — развернулось белое лицо планеты, ее бесчисленные трещины блестели бледно-зеленым цветом, а тонкое небо было заполнено пылью и паром в тех местах, где падали бомбы. Мои глаза наткнулись на обломки ее двигателей, огромных, как континенты, огромную щель, прорезанную в ее поверхности трудом миллионов сьельсинов Дораяики на протяжении, я не смел даже предполагать, скольких сотен лет.
Воргоссос.
«Нет», — прозвучал ответ, которого я ждал. Ответ пилота.
«Не обнаружено», — сказал второй пилот.
«Пока нет», — ответил пилот.
Стоя почти вплотную к стеклу, я заглянул вниз, оглядывая всю длину корабля в направлении двигателей, находившихся в ста милях от нас. Я помнил, как шел по этому пространству — трюм, в котором мы приземлились, проходил параллельно оси тяги, недалеко от огромного сада, располагавшегося посередине корабля под граненым стеклянным куполом. Палубы «Демиурга» простирались во всех направлениях. Были секции, параллельные оси тяги, всегда защищенные подавляющими полями, и секции, расположенные под углом к ней, как мостик. Были даже секции, которые вращались, имитируя гравитацию по образцу других Странников, кораблей, подобных «Туманному Страннику» Лориана.
Корабль был безумием.
«Ты контролируешь ситуацию?» — спросил я, наблюдая за отражением пилота в стекле. Существо заняло командное кресло, массивный трон на возвышении в центре высокого зала. Два десятка легионеров стояли на страже вокруг него, нервно сжимая копья в руках. Все они были солдатами АПСИДЫ, выжившими в битве при Сабрате.
Второй пилот, светловолосый, заговорил высоким, чистым голосом. «Корабль в твоем распоряжении, хозяин».
Черноволосый пилот вступил в разговор: «Корабль подчиняется нам, а мы подчиняемся хозяину».
«Кассандра в безопасности на борту?» — спросил я. На "Гаделике" ее подлатали, но я приказал, чтобы ее переправили на борт как можно скорее. Мне хотелось, чтобы она была рядом, но пилот настаивал, что автохирурги черного корабля смогут лучше обработать ее поврежденную культю, чем любой имперский врач.
Эдуард ответил: «Да, лорд. Менее пяти минут назад. Сейчас она направляется в медику».
«Очень хорошо», — кивнул я. «Нима с ней?»
«Да, лорд».
Я снова устремил взгляд на бледно мерцающую, покрытую шрамами сражений планету подо мной. Воргоссос мог быть космическим кораблем сьельсинов, с его двигательной установкой и огромными субсветовыми двигателями, встроенными в кратеры на поверхности. Как я их не заметил, когда впервые прибыл на эту черную планету?
Тогда не было никаких признаков других кораблей, никаких признаков Дору, Кедрона и имперского флота. Ни следа «Туманного Странника», ни остальной части Великой армии Монарха, ни каких-либо следов защитников Воргоссоса — если только это не были перемежающиеся вспышки взрывов на поверхности планеты.
«Такое впечатление, что сражения вообще нет», — сказал я.
«В этом есть что-то очень странное, не так ли?» — согласился Эдуард. «Война должна сопровождаться громом».
Я устало кивнул. Пальцы моей правой руки все еще теребили царапину на предплечье.
«Мне следовало надеть доспехи». Но доспехи были грязными, покрытыми отложениями озера Братства. Я оставил их для Нимы на «Гаделике», на борту «Аскалона», надежно спрятанного в трюме большого корабля.
Эдуард посмотрел на мою раненую руку. «Ты готов?»
«Если мы готовы», — ответил я, глядя на два тела, лежащие под черной тканью. Над ними стоял Анназ, человек-птица с черными перьями, опираясь на свое длинное ружье, как на посох.
«Мы готовы», — подтвердил пилот.
«Хорошо», — кивнул я, выпрямившись, и черный плащ взметнулся. «Где мне встать?»
«Это не имеет значения», — сказал второй пилот.
Над командным креслом на его центральном возвышении заднюю стену мостика занимал огромный фриз. Люди, подобные богам, играли на его поверхности и разминали свои могучие мускулы. Сцены убийств и совокуплений разворачивались на сотнях футов черного камня, смешивая созидание и разрушение. Самые маленькие человеческие фигуры были величиной с настоящих людей, но были и фигуры больше. Два гиганта стояли по бокам дверей мостика, каждый с обнаженной женщиной на плече, держа ее одной рукой, а другой лаская свой эрегированный фаллос. Под ними женщины убегали от хватающих рук мужчин, падали под ними или открывались им. Черные фигуры боролись в объятиях, в равной степени испуганных и любовных. Здесь один мужчина душил другого, его чресла были прижаты к чреслам коленопреклоненной женщины. Там мужчина лежал умирающим с мечом в ребрах. Груди, бедра и ягодицы сияли в резком свете этого места, гиганты заламывали руки нимфам, чьи спины изгибались в ужасном экстазе, а над всем этим возвышалось гигантское человеческое лицо — как мне показалось, женское — безмятежно смотревшее вниз, а на ее плече сидел обнаженный мальчик.
Для меня это было видение ада и, как я думал, идеализация существа, создавшего сам корабль. Ведь здесь, несомненно, находилось Братство, эта кипящая масса человечества, этот левиафан из множества тел с деймоном Шайенн во главе.
Проследив за моим взглядом, Эдуард нахмурился и сделал защитный жест, коснувшись лба, груди и обоих плеч. «Это злое место».
Я не стал с ним спорить.
Меня послали, чтобы заставить это зло служить добру.
Я встал перед стеклом так, чтобы за моей спиной сияли белые плечи Воргоссоса. Лучше они, чем эти отвратительные статуи. Я поправил плащ на плечах, на мгновение закрыл глаза, позволив себе насладиться той минутной тишиной ума, которая заменила мне сон. «Приготовиться к трансляции на всех частотах», — сказал я, не открывая глаз. «Я хочу, чтобы все это увидели».
Воздух наполнился слабым жужжанием, и сквозь прикрытые веки я различил бледный голубой свет. Открыв глаза, я увидел их: флот дронов, похожих на сверкающие глаза, каждый, возможно, чуть больше яйца, с черными телами и блестящими голубыми зрачками. Мне не нужно было говорить, я знал, что они будут двигаться вместе со мной, следовать за мной, пока я буду перемещаться по этому огромному и гулкому мостику. Они кружили вокруг меня, как миры вокруг своей звезды, каждый сканируя в режиме реального времени, чтобы передать мою голограмму на каждый корабль в системе — Солланский, Латарры и Воргоссоса.
Один за другим, остальные принимали нашу трансляцию, мой облик с задержкой в несколько световых секунд. Я знал, что они видели: высокого и величественного, с волосами цвета воронова крыла и одетого в черное, лорда Империи во всем, кроме факта, потому что я был лордом никого. Когда-то я носил белый плащ Империи, слуги Империи. Затем - непримечательное черное, даже без вил и пентаграммы, которые были моим знаком отличия на протяжении стольких веков. Теперь мои черные как смоль волосы ниспадающие почти до плеч, были собраны в кольцо на левом плече, а руки обнажены.
«Милорды Солланской Империи, — произнес я командным голосом, — люди Латарры, Воргоссоса... Я — Адриан Марло». Здесь я сделал паузу, давая получателям время для передачи моего сообщения. «Повторяю: это Адриан Марло. Я захватил контроль над «Демиургом». Воргоссос пал. Кхарн Сагара мертв. Кален Гарендот мертв. Все кончено. Немедленно прекратите огонь».
Это было странно. Я ожидал, что за этим заявлением последует хор гневных криков, опровержений и осуждений, но ничего не произошло. Я стоял один на пустом участке пола перед огромными окнами. Лорды и военачальники трех королевств, которые могли бы обратиться ко мне, на самом деле находились за миллион миль отсюда.
«В этот момент силы Монархии сжигают город внизу. Планета разрушена. Она больше никогда не сможет летать. Капитанам Воргоссоса я говорю: сдайтесь — здесь и сейчас — и ваши жизни будут пощажены. После окончательной проверки я предоставлю вам всем безопасный проход в любой порт, который вы сочтете лучшим. Попытаетесь бежать, и будете уничтожены». Я позволил этим последним словам повиснуть в воздухе, как дым от пушечного выстрела.
То, что произошло дальше, перевернуло мир.
«Люди Латарры, вас обманули. Ваш монарх не был тем, за кого себя выдавал. Вы были невольными пешками лорда Воргоссоса. С самого начала ваша нация — ваш Новый Порядок — существовала только для того, чтобы вернуть вашего господина на его место. Сюда». По знаку Анназ протянул когтистую лапу и откинул ткань, покрывавшую тело монарха у моих ног.
Золотой труп был испещрен дырками. У него отсутствовало сердце и один мертвый глаз... остатки лучевого оружия, которое резало плоть и металл, как солнечный огонь. Крови вытекло на удивительно мало. Все его тело ниже шеи было сделано из керамики и позолоченной стали. Гидравлическая жидкость, белая как молоко, запачкала его черный плащ. Кровоточила только голова. В спутанных темных волосах и на знамени Воргоссоса, которым Анназ и его ирчтани обернули тело, виднелась засохшая кровь.
«Вот он лежит», — сказал я, повернув голову носком сапога, чтобы орбитальные камеры могли его увидеть. «А рядом с ним — его сестра». Подобрав подол своего плаща, я перешагнул через тело убитого Монарха, в то время как Анназ обнажил тело другой Сагары.
Какой порочный порыв побудил эту Сагару так пластинировать свою плоть, я не могу понять. То, что осталось от девушки по имени Сузуха, было лишь иссохшей оболочкой, мумией, сохранившей неповрежденный мозг.
Больше ничего.
Я сам убил ее, раскроив голову надвое.
Стоя между двумя телами, я повернулся. Устремил взгляд на Воргоссос. «Планета наша. Капитанам Воргоссоса я повторяю: сдайтесь, и ваши жизни будут пощажены. Сопротивляетесь... пытаетесь бежать... и у меня не будет иного выбора, кроме как высвободить самую малую часть разрушительного потенциала этого военного корабля». Я засунул большие пальцы в пояс, выпрямил плечи, стараясь скрыть изнеможение, которое грозило поглотить меня целиком. «У вас есть один час».
Я повернулся в вихре черного цвета и жестом показал пилоту, что он должен прекратить мою трансляцию. Группа голографических дронов рассеялась, каждый из них покинул орбиту по касательной. «Пилот!» — обратился я. «Если ты обнаружишь, что какой-либо из их кораблей пытается инициировать прыжок в варп, примени оружие Архонтов. Мы не можем позволить ни одному кораблю улететь, пока он не будет обыскан».
Эдуард стоял над телами Монарха и королевы-ведьмы. «Оружие архонтов? Это необходимо?»
«Еще один Кхарн Сагара может уже находиться на борту любого из этих кораблей», — пояснил я, указывая пальцем в сторону планеты. «На каждого, кто сбежит, найдется другая Латарра. Еще один Воргоссос, который будет угрожать галактике. Ты знаешь, на что он способен, Эдуард. Ты видел часть этого там, внизу». Я был в ярости и меня тошнило от воспоминаний о дворце Вечного, о Древе Жизни, о Саде Всего Сущего — о том, что он делал со мной с помощью своего проекта «Ангелус». «Не позволяй жить ведьме». Разве не это ты проповедуешь?»
Музейный католик промолчал.
«Найди мне Лориана!» — скомандовал я.
Высокий голос второй головы пилота перебил мой приказ. «Мы получаем передачу».
«С Воргоссоса?»
Ответил низкий голос пилота. «Код передачи указывает на то, что она исходит с имперского служебного корабля «Брадаманте», SDN-04732».
Лорд Дору.
«Конечно», — произнес я, вздернув подбородок. Я не рассказал Оганнесу Дору ни о чем из того, что произошло на поверхности, и не предупредил его о своем намерении захватить «Демиург» самостоятельно. Я не хотел рисковать какими-либо осложнениями. Любая передача, которую мы могли бы отправить нашим имперским союзникам, могла быть перехвачена — а последнее, чего я хотел, это передать Капелле хотя бы часть контроля над ужасающей мощью этого корабля. «Соедини с ним».
Лориану придется подождать — хотя это причинит мне боль и будет стоить мне всего.
Рой голографических дронов снова спустился, как стая серебристых рыбок, их линзообразные глаза извергали свет, вращаясь и выстраиваясь в узор, чтобы нарисовать в воздухе образ человека.
Казалось, он стоит передо мной, настолько плотной была эта проекция: мужчина в черной форме легионера. Лорд Оганнес Дору, пятый стратиг легионов Ориона, барон Анариаса, стоял, сжимая рукоять своего меча из высшей материи, висевшего у его правого бедра.
«Лорд Марло, объяснитесь!» — потребовал он без предисловий, во всем напоминая Старого Льва Империи. С медно-коричневой кожей, крепким телосложением и седеющими черными волосами, барон выглядел как офицер с высокой честью и древним достоинством.
Серебристые дроны Кхарна также выстроились в формацию вокруг меня, сопровождая нас обоих, как будто наши головы были двойными солнцами. Отбросив плащ, я сказал: «День за нами, лорд барон».
«Что там внизу произошло?» — спросил он, гневно глядя на меня глазами, похожими на угли.
«То, что вы видите», — ответил я, указывая на тела дважды мертвого короля. «Гарендот предал нас, но переоценил свои силы». Я объяснил, что произошло в лабораториях Сагары: как Кален Гарендот разбил свою корону на тысячу осколков. «Вы должны сбивать любой корабль, пытающийся покинуть Воргоссос, понимаете?» — спросил я. «Скажите Кедрону: флот Воргоссоса нужно конфисковать и обыскать. Он и его катары должны проверить каждую схему, каждого человека».
Пока я говорил, хмурый взгляд Оганнеса Дору стал еще мрачнее. «Мы должны, не так ли?» — спросил он. «И, пожалуйста, откуда мне знать, что вы не один из потомков этого Сагары? Ответьте мне на этот вопрос».
«Посмотрите на меня", — сказал я. «Разве я не тот же человек, которого вы встретили на Меропе?»
«Тот же человек, который был пленником при дворе монарха в течение стольких лет?» — спросил Дору.
Я улыбнулся, услышав это. С тех пор, как я вернулся с Воргоссоса, меня часто называли существом из числа экстрасоларианцев, и я ожидал такого поворота событий. Лорд Дору был знаком с выходками экстров. Хотя он и не выглядел таковым, но был старым солдатом. Во время встречи на Меропе — перед тем, как мы отплыли к Воргоссосу — он проговорился, что впервые поступил на службу во время правления Виктории X, которая была бабушкой деда Вильгельма. Это было более трех тысяч лет назад.
Он был реликвией другой эпохи, отряхнутой от пыли и размороженной для нашей войны, призванной положить конец всем войнам — и не только. Теперь я думаю, что он был выбран, возможно, Капеллой, чтобы сыграть роль Немезиды. Он знал экстрасоларианцев, их методы, их практики.
Он был выбран, чтобы сделать именно то, что он сделал — то, что он попытался сделать.
Чтобы отнять у меня «Демиург».
Я не виню его, как не виню и Капеллу — какими бы черными ни были их сердца. Кантор Самек убила меня. Они знали это наверняка. А потом я появился на Латарре, при дворе Калена Гарендота. Без сомнения, он верил, что меня заставили вложить в руки Селены бумагу, раскрывающую истинную природу монарха, что я был лишь приманкой в какой-то ловушке — и что эта ловушка все еще срабатывает.
Я не сомневался в его искренности. В его патриотизме. В его чувстве долга.
Просто я не мог доверять ни ему, ни его друзьям в черных одеждах с завязанными глазами.
Я не мог ничего ответить на его обвинение. Возражать означало бы выглядеть виновным.
«Приготовьтесь принять команду экспертов из Капеллы», — сказал Дору.
«В этом нет необходимости, лорд барон», — ответил я. «Ситуация под контролем».
«Неприемлемо», — возразил он.
«У нас сейчас есть более насущные проблемы», — ответил я.
«Нет более насущных проблем, чем этот военный корабль», — возразил Дору. Он, казалось, развернулся на месте, ноги поскользнулись на зеркальном черном полу. Его губы шевельнулись, и он сделал резкий жест рукой, но, повернувшись спиной, вышел из зоны действия голографического проектора и на мгновение замолчал, превратившись в серую фигуру в воздухе.
«Мы принимаем передачу», — сообщил пилот.
Второй пилот взял на себя инициативу: «Место отправления: корабль Стражей Капеллы «Аргентина». Он быстро прочитал серийный номер.
«Кедрон», — понял я.
Я оказался между молотом и наковальней.
«Соедини».
Орбита серебряных рыбок дрогнула, расширилась, освобождая место для третьего человека. Коммандер рыцарей-стражей Капеллы Кедрон был огромным мужчиной, похожим на быка, совершенно безволосым и мертвенно-бледным. Он был облачен в полные доспехи, черные, как полночь, с эмблемой ордена в виде затмения солнца на груди. Диск этого солнца был черным, как и остальная часть доспехов, окаймленный белым светом, но даже на голограмме я мог разглядеть континенты, выбитые там, черные на черном.
Это было лицо Матери-Земли.
Он по-волчьи улыбнулся. На глазах у него была черная повязка катара, полоска муслина, которая позволяла ему смотреть, но не позволяла другим видеть его глаза. «Лорд Марло». Голос принца-приора был, если можно так сказать, еще глубже и грубее, чем у лорда Дору. «Поздравляю с победой. Значит, король мертв?»
Я посмотрел на тела Кхарна и пробормотал: «Да здравствует король...»
«Я молюсь, чтобы этого не произошло», — пробасил Кедрон, когда Дору снова переключил свое внимание на наш разговор.
«Кхарн Сагара еще жив», — сообщил я. «Вариант Гарендота дублировал себя на все ожидающие реплики на планете. На Воргоссосе сотни потомков Сагары. Возможно, он уже передал копии себя за пределы планеты. Вариации могут быть на борту флота Воргоссоса — или Латарры, если на то пошло — или и тех, и других. Мы должны действовать быстро, обеспечить мир на Воргоссосе. Удержать латарранцев здесь».
Дору насмешливо фыркнул. «Латарранцы никогда не согласятся на проверку».
«И не должны", — сказал я. «Я только что дал им все основания не доверять нам. Прошу прощения за мой обман, лорд барон, коммандер Стражей, но у меня не было выбора. Смерть мериканского деймона Воргоссоса оставила этот корабль совершенно беззащитным. Если бы я не предпринял быстрых действий по его захвату, мы рисковали столкнуться с флотом Воргоссоса или Латарры. Если бы я не поступил так, как поступил, то либо наш враг, либо наши бывшие союзники могли бы захватить этот корабль без единого выстрела. С вашего позволения, я хотел бы вызвать генерал-коменданта Аристида. Он поможет нам обеспечить сотрудничество его народа».
Дору рубанул рукой по воздуху. «Его народ! После вашего обращения его народа больше не существует. Без своего монарха центр Латарры не устоит».
«Тем больше причин действовать сейчас!» — заметил я. «Позвольте мне вызвать Аристида. Он сможет удержать центр».
Оганнес Дору покачал головой. «Милорд Марло, при всем уважении, Аристид — прекрасный тактик, он проявил себя здесь с лучшей стороны, но вы переоцениваете его потенциал. Этот человек не того происхождения. Он не лидер».
«Осторожнее, лорд барон», — сказал я, устремив на старого солдата взгляд, способный заморозить кровь даже моему отцу. «Лориан Аристид — лучший человек из всех, кого я когда-либо знал».
Старый Лев неуверенно фыркнул.
«Позвольте мне вызвать его», — сказал я.
Ни Кедрон, ни Дору не ответили. Я подумал, что, по крайней мере, на время отразил их атаку. Пусть они беспокоятся о Сагаре — им следует беспокоиться о Сагаре.
На мостике «Демиурга» царила тревожная тишина. Второй пилот подал сигнал, привлекая мое внимание.
«Передача?» Спросил я, подняв руку, чтобы прервать междометия Дору и Кедрона.
«От флота Воргоссоса», — ответил второй пилот.
Пилот перебил своего коллегу: «Соединить с ними?»
Я посмотрел на Дору и Кедрона.
Дору кивнул.
Фигура, появившаяся среди нас в это мгновение, возвышалась даже над сияющим Кедроном. Я не думал, что он был полностью машиной, хотя было невозможно сказать наверняка, потому что каждый дюйм его тела ниже шеи был обтянут костюмом из серебряной фольги, поверхность которого была покрыта шнурами и трубками, а широкие шланги свободно свисали у него под мышками, прикрепленные к соединениям на груди и животе. Этот костюм дополняли посеребренные доспехи, которые изгибались, как чешуя рыбы. Его рост составлял почти два с половиной метра, а пропорции тела такие, что он был длиннее и худее, чем любой другой человек. Черные линии нервных имплантатов проступали на его бледном лице, окрашивая челюсть и щеки.
Он поклонился, и свет отразился на его коротко стриженных, черных как смоль волосах. «Лорд Адриан Марло», — сказал он с акцентом, характерным для лордов Империи. «Я — капитан флота Акастус Козар из Свободных капитанов Воргоссоса. Мне выпала честь предложить вам нашу капитуляцию».
Лорд Дору не растерялся. «Очень хорошо, капитан флота. Я Оганнес Дору, пятый стратиг легионов Ориона, барон Анариаса. Я принимаю вашу капитуляцию».
Козар повернулся, словно впервые заметив Дору и Кедрона. Глаза химеры расширились — они были цвета полированного хрома, как будто под веками у нее были установлены зеркала. «Вы плывете с черными жрецами Земли», — воскликнул он. «Какие гарантии вы можете дать, что мои люди не будут убиты?»
«Вы побеждены!» — произнес коммандер Стражей Кедрон. «Ваше выживание зависит от вашего сотрудничества».
«Сэр». Козар улыбнулся. Его зубы были стальными. «Это вовсе гарантия. У нас еще шесть Странников Возвышенных, двадцать один крупный боевой крейсер, шестьдесят три эсминца, сто девятнадцать фрегатов и сто восемь меньших военных кораблей. Всего триста семнадцать судов. Если вы не гарантируете мою безопасность и безопасность моих подчиненных, мы будем сражаться с вами».
Неустрашенный, Оганнес Дору заметил: «Но вы все же готовы сдаться».
« Лорду Марло", — уточнил капитан Козар. «Если он действительно командует «Демиургом».
«Да", — кивнул я. «Если вы и ваши капитаны сдадитесь здесь, на борту «Демиурга», вам не будет причинено никакого вреда. Даю слово лорда».
Дору был слишком хорошо воспитанным офицером, чтобы публично возражать. Я знал, что получу нагоняй, как только Козар прервет связь, но это не имело значения. Было крайне важно как можно скорее умиротворить флот Воргоссоса.
Акастус Козар выпрямился во весь рост и гордо вскинул подбородок — это был жест покорности, принятый у сьельсинов. «Назовите свои условия».
«Каковы были твои условия?» — спросил князь Каим дю Отранто, сидящий напротив за столом.
Я смотрел в высокие окна конференц-зала, пока говорил. «Немедленное прекращение военных действий, конечно. Я потребовал, чтобы флот Воргоссоса отключил основные двигатели и отсоединил варп-ядра. Я ясно дал понять, что их поочередно будут досматривать люди Кедрона. Любой корабль, замеченный в общении с кем-либо, кроме Дору, Кедрона или меня, будет подвергнут немедленному уничтожению».
«А Дору?» — спросил князь.
«В ярости», — ответил я. «Я узурпировал его власть. Козар сдался мне, а не Империи, не ему. Мне. Он не мог этого так оставить».
Говоря, я положил рукоять своего меча на стол, ее резную форму из слоновой кости украшали инкрустации из иридия, и металл сверкал в тех местах, где на него падал свет. Изображение симурга на рукояти смотрело на меня одним глазом из полированного гагата. Я повернул оружие на месте, любуясь им, как часто делал, и оперся локтем о край стола, подперев подбородок рукой.
«Кедрон возражал против того, чтобы я вообще брал воргоссосцев на борт «Демиурга» — и совершенно справедливо, — но у нас было мало времени", — вздохнул я. «Козар должен был подняться на борт в течение часа, и мне нужно было подготовиться».
«А Лориан Аристид?" — спросил князь Каим. «Что с ним?»
Я моргнул. «Это было самое ужасное, Олорин", — ответил я. «Я вызывал его, но он не отвечал».
«Imemneu o-okarin’ta ne?» — спросило существо, стоящее справа от меня, кончик его рогатой короны возвышался почти на два локтя над моей головой.
«Доверяю ли им?» — спросил я, глядя в темноту за открытым люком, ожидая прибытия шаттла. «Экстрам?»
«Твоим людям», — уточнил Рамантану, глаза которого были черны, как пространство между звездами.
Я не ответил, вместо этого повернувшись, чтобы осмотреть свою ничтожную свиту.
Агент Альбе остался на мостике с пилотом, отправив меня с двумя десятками бойцов АПСИДЫ под командованием человека по имени Арчил. Их поддерживали столько же воинов из ирчтани под командованием заместителя Анназа, Инамакса с черно-зелеными перьями. Но ближе всего ко мне стояли Рамантану и трое его оставшихся сородичей. Эгазимн, Отомно и Бикаши были — вместе со своим капитаном — последними из моих сьельсинов, последними из тех немногих, которые присягнули мне на верность во время битвы при Сабрате.
Доверял ли я еще кому-нибудь? Кому-нибудь, кроме Кассандры?
Дверь, ведущая в коридор за нашими спинами, открылась, и в комнату вошел мужчина в ярком джаддианском шелке. «Jitaten makanna». Он покосился на дверь, через которую вошел, расположенную в глазу мужского лица, рельефно вырезанного на стене, так что казалось, будто череп какого-то великана наполовину врос в пол. «Я терпеть не могу этот корабль, мастер Адриан. Я его совершенно не выношу».
«Нима!» Он почти опоздал. «Как Кассандра?»
«Отдыхает, бедная девочка», — вздохнул он, поправляя переднюю часть своего расстегнутого синего шелкового жилета. «Отдыхает, да. Ужасная машина, называющая себя доктором, говорит, что с ней все будет в порядке, но она без сознания. Она погрузила ее в сон, пока лечила от возможной инфекции». Он вздрогнул.
«Очень хорошо», — произнес я и сжал левую руку правой, стискивая пальцы, чтобы почувствовать кости под ними. Я сам провел некоторое время в медике, восстанавливаясь после столкновения со смертью и потери собственной руки в результате битвы с Аранатой Отиоло много веков назад. Именно корабельный хирург восстановил мою руку, изготовив кости из адаманта и вырастив новую плоть.
Эта новая плоть и изготовленные кости исчезли, их заменила новая плоть, данная мне Абсолютом, но воспоминания остались — воспоминания и желание почувствовать решетчатые выступы старых искусственных костей под кожей моей руки.
«Бедная девочка...» — снова вздохнул Нима. «Может, она и наводит священный ужас, доми, но я содрогаюсь, видя ее в таких обстоятельствах. Ее бедная рука».
На стене крепости у открытого шлюза вспыхнул контрольный огонек, возвещая о прибытии делегации Воргоссоса. Рядом со мной Рамантану выпрямился, четыре щелевидные ноздри раздулись, когда он и его соплеменники окружили Ниму и меня.
«Rakanyi ti-saem-gi», — сказал однорогий капитан.
Воздух сразу наполнился криками Арчила и Анназа, приказывающих своим людям встать в строй. Через мгновение они появились из ночи.
Шаттл Воргоссоса представлял собой идеальную сферу цвета меди, его металлическая поверхность была изрыта и поцарапана десятилетиями воздействия микрометеоритов. Гиперголические двигатели были закреплены по периметру через равные промежутки, поверхность их чернела, как оспины.
От него несло серой, как и от всех предметов, принесенных из темных глубин космоса.
Нима отшатнулся от этого вида, прижав к носу платок.
На наших глазах корабль выровнялся, опираясь на репульсоры, похожие на проволочные вставки. Затем в нижней части корабля открылось полдюжины щелей, которые выдвинулись наружу, превратившись в лапы, похожие на паучьи, и опустились на пол трюма. Диаметр всей сферы составлял, пожалуй, сорок футов, что больше, чем у среднего имперского шаттла. Тем не менее, размер трюма затмевал его, так что он казался одинокой жемчужиной на дне пустой шкатулки ювелира.
Пилот просканировал их судно при заходе на посадку и счел его безопасным, но я все равно был готов к какому-то трюку, какой-то ловушке. Я почти ожидал, что все это вспыхнет белым пламенем. АМ-бомбу почти невозможно обнаружить. Пузырь антиводорода в магнитной суспензии выглядел бы как воздух даже при рентгеновской спектрографии, но при этом содержал бы в себе достаточно разрушительной силы, чтобы разнести корабль на куски.
Через мгновение часть сферического корпуса открылась, и опустился пандус. На его вершине появился капитан флота Акастус Козар с аккуратно причесанными черными волосами и серебристым скафандром, блестевшим под доспехами. По такому случаю он надел черный плащ, который застегивался на правом плече. За ним следовала группа его соратников-постлюдей. Человек справа от него — если это был человек — выглядел как ходячий доспех, его конечности были слишком узкими, чтобы под ними могла скрываться человеческая плоть. За ним следовало существо, похожее на раздутого младенца, плавающего в стеклянной емкости, которая двигалась на четырех ногах, похожих на собачьи.
Только женщина слева от Козара казалась полностью человеком. С ее золотистой кожей и блестящими сине-черными волосами она могла быть мандари. Возможно, тавроси, хотя я не видел знаков клана. Она улыбнулась, увидев, что мы их ждем.
Сам Козар казался скорее удивленным и остановился на пандусе, потянувшись рукой к застежке своего пояса-щита.
Рядом со мной Рамантану потянулся к нахуте, свернутому у его пояса рядом с рукоятью ятагана в ножнах.
«Странная у вас компания, Дьявол из Мейдуа!» — произнес Акастус Козар.
«Странные времена настали, капитан флота», — крикнул я в ответ. «Вы пришли сдаться?»
За спинами этих четырех странных капитанов я увидел небольшую группу экстрасоларианских десантников — по сути, человекоподобных — ожидающих высадки.
Козар убрал руку с пояса. «Если вы действительно командуете этим кораблем, я не могу поступить иначе».
«Значит, вы знаете, на что он способен», — сказал я.
«Лучше вас!» — ответил Козар, спускаясь по пандусу. «Я служу Вечному почти пять тысяч лет. Я видел, как его использовали».
Использовали. В какой древней войне и в каком контексте Повелитель Воргоссоса применял оружие Архонтов, и против кого? Сагара знал о Наблюдателях, сталкивался с ними раньше, по крайней мере один раз, когда лорд Мерикании по имени Крониншильд призвал того, кого звали Селарним, в древний Воргоссос.
Было ли другое время? Неужели Кхарн Сагара сам убил бога? И не одного?
«Вы должны рассказать мне об этом», — сказал я.
«Возможно», — ответил Козар. «Могу я представить вам своих товарищей?» Он указал на человека, похожего на ходячие доспехи. «Это капитан D-307 Алеф с корабля 4B-65CC7-Эта-9E3-Гимел-4». Он повернулся, указывая на существо в резервуаре. «Это Здесь Скороизменится, капитан «Азота», — он повернулся к женщине, — и капитан Небет Хат с «Воздушного Змея». Вместе мы представляем то, что осталось от Свободных Капитанов Воргоссоса, всех вавасоров Вечного, который мертв».
«Я думал, что этот день никогда не наступит», — произнес D-307 Алеф, совершенно бесстрастным голосом. «Это как будто погасла звезда. То, что было постоянно, рассыпалось. То, что было неподвижно, сдвинулось с места. Ты одержал великую победу, Дьявол ужасной Империи. Не уверен, что ты осознаешь, насколько великую».
Скрюченный и опухший младенец в пожелтевшем коконе заговорил, его голос походил на скрежет старых камней в недрах какого-то мира. «Вы подобны человеку, который, найдя ограду в пустыне, рушит ее, чтобы расчистить землю, и тем самым выпускает льва из его клетки».
«А также леопарда и волка», — вставил я, не смущаясь.
«Лорд Сагара рассказывал мне о вашей любви к Данте», — сказало существо по имени Здесь Скороизменится. «Но вы не ошибаетесь. Вы думали, что ваш император - единственная стабилизирующая сила в нашей галактике? Сагара был стеной на пути к морю. Теперь вода поднимется».
Я сделал шаг вперед. «Вы имеете в виду, что он держал в узде различные фракции экстрасоларианцев?»
«Их, — ответил D-307 Алеф, — и другие вещи».
В тот момент у меня возникло впечатление, внезапное видение Кхарна Сагары, стоящего на крепостной стене какого-то замка, едва различимого в свете старинного костра. Снаружи было очень темно. Я внезапно вспомнил историю, которую рассказывал бедной Кэт, когда она умирала в канаве Боросево, историю о молодом Кхарне и его Городе Поэтов.
Он был больше, чем любой колдун, которого я знал. Кхарн Сагара был повелителем, желтым королем Воргоссоса. Воином и военачальником. Но какие войны он вел здесь, в темноте между звездами, и против кого или чего сражался?
Мой образ Сагары преобразился в тот момент, когда он повернулся к огню и стал сияющей фигурой, воином солнечного света. Тогда я увидел его таким, каким он был на самом деле. Он был одним из тех, кто почти стал, кто мог бы стать, но так и не стал... защитником света, упавшим в тень, извращенный пороком и страхом. Если бы он только научился идти по этому пути, то, возможно, в Адриане Марло вообще не было бы необходимости.
Здесь Скороизменится перебил своего железного товарища. «Вы хоть знаете, для чего нужен этот корабль? Кто его построил и зачем?»
«Он знает», — подала голос капитан Небет Хат. Она все еще улыбалась, приподняв бровь.
Игнорируя своего соотечественника, Здесь Скороизменится сообщил: «Это убийца богов, созданный полубогами. Он не для обычных людей».
И снова Небет Хат перебила своего инфантильного товарища. «Он не обычный человек, Здесь. Ты знаешь истории».
«И все же он всего лишь человек...», — возразило сморщенное существо, неподвижно сидевшее в своем резервуаре. «Он мог бы... стать кем-то большим».
«Довольно!» — отрезал я, поднимая подбородок, чтобы взглянуть в лицо Акастусу Козару. «Вы и ваши люди останетесь на борту под охраной на время мирного процесса».
«Это не было частью соглашения!» — возразил Акастус Козар, сужая стальные глаза и отступая на шаг.
«Я автор этого соглашения», — я повысил голос, поворачивая голову, чтобы подчеркнуть присутствие моих сьельсинов, моих ирчтани, Арчила и его людей. Мы превосходили Экстров примерно в пять раз. «Вы передадите приказ на свои корабли: все, кто не является абсолютно необходимым для обслуживания ваших кораблей, должны быть помещены в состояние фуги до дальнейшего уведомления. До тех пор вы четверо останетесь нашими гостями».
«Вашими заложниками», — поправил Акастус Козар.
«Если вы соблаговолите сдать оружие, мои люди сопроводят вас в сады, где мы сможем обсудить все в более комфортной обстановке».
Улыбка Небет Хат не сходила с ее лица. «Мы знаем дорогу».
Я изучал ее, ища какую-нибудь подсказку в ее остроконечном лице с высокими скулами. Она хотела напомнить мне, что это было их место, что они здесь хозяева, капитаны, а я — неуместный завоеватель.
Кедрон был прав, с горечью понял я тогда. Им следовало отправиться на «Аргентину», на «Брадаманте», на «Гаделику» — на любой корабль, кроме этого. Любой из них мог — в этот самый момент — плести какое-нибудь заклинание, соприкасаясь с разумом корабля своим собственным.
Меня охватил страх и ощущение, что я очень, очень далеко от дома.
Здесь обитают чудовища.
«Ваше оружие, пожалуйста», — попросил я.
Акастус Козар повернулся к своим товарищам. Голова Д-307 Алефа в шлеме-салете с прорезью-козырьком, гладким, как у любой орудийной башни, кивнул с жужжанием сервоприводов. Здесь Скороизменится заерзал на своих четырех заостренных конечностях, из губ раздувшегося младенца в резервуаре поднимались пузыри. Небет Хат — все еще улыбаясь — поклонилась.
Длинноногий великан повернулся, шланги качались на его серебристом костюме из фольги. Откинув в сторону плащ, Акастус Козар снял пояс. На нем висел хромированный пистолет, похожий на тот, которым владел миносский колдун Гаиска, и рукоять меча из высшей материи. Узнав оттиск солланского ремесла, я констатировал: «Вы были рыцарем».
Химерический гигант улыбнулся, обнажив металлические зубы. «Пол-империи назад».
Тогда, как рыцарь рыцарю, я кивнул и с благодарностью принял пояс со щитом. «Я буду хранить его в безопасности, сэр». Я решил, что капитан Козар мне нравится, чего не скажешь о его спутниках. Затем передал пояс Ниме, который перекинул его через руку.
«Со своим оружием не так легко расстаться», — произнес D-307 Алеф.
«Вы полностью машина?» — спросил я, изучая живой доспех. Узор из переплетенных человеческих рук опоясывал его собственные руки, выгравированый и позолоченный на матовой стали, так что четко выполненные кисти растопыривали пальцы на наплечниках.
«Кроме мозга», — ответил он. «Хотя вы вряд ли назвали бы его таким».
«Какие гарантии вы можете мне дать, что не будете прибегать к насилию?»
Человек-машина обдумывал свой ответ целую секунду, прежде чем ответить. «Никаких».
«Тогда нам придется подготовить для вас особые условия», — сказал я и, обращаясь к контингенту АПСИДЫ, начал: «Центурион Арчил, маякни A2, скажи ему...»
Я так и не закончил свою мысль.
Завыла сирена, высокая и настолько пронзительная, что я подумал, что моя голова вот-вот лопнет. Я прижал руки к ушам, затем к своему мечу и щиту на поясе, чувствуя какую-то ловушку, какой-то подвох со стороны капитанов.
Но ничего такого не было. По крайней мере, не со стороны четверых, собравшихся передо мной.
Весь «Демиург» содрогнулся от далекого грома.
«Нас обстреливают!» — прохрипел Анназ.
«Что происходит?» — спросил Здесь Скороизменится своим могильным голосом.
Я получил ответ в следующее мгновение, когда голос Эдуарда Альбе прозвучал в коммуникаторе за моим правым ухом. «Милорд, это флот Воргоссоса!» — обьявил он. «Они открыли по нам огонь».
«Нима, уходи!» — велел я, нажимая кнопку на поясе-щите.
Зеркальные глаза Акастуса Козара были похожи на два озера живого серебра, круглые, как шаттл, на котором он прибыл. «Что это значит?»
Сигнал тревоги прозвучал во второй раз.
«Вы мне скажите!» — нахмурился я, положив руку на рукоять меча.
Великан покачал головой. «Я ничего не знаю».
«Это ваши корабли стреляют по нам!»
«Что?» Козар повернулся к своим спутникам. Ни D-307 Алеф, ни Здесь Скороизменится не подали никакого знака.
Но Небет Хат все еще улыбалась.
«Небет, это ты наделала?»
Женщина, похожая на мандари, покачала головой. «Я ничего не делала».
Раздался третий сигнал тревоги.
Я вытащил меч. Из моей руки вырос шип текучего кристалла, голубовато-белого, как молоко. «Арчил, Анназ! Возьмите капитанов под стражу».
«Милорд!» Козар повернулся ко мне. «Клянусь, я ничего не знаю об этом нападении. Клянусь Скалой Аебар».
Я не имел представления, что такое Скала Аебар, но не сомневался в искренности этого человека.
Направив острие меча в его сторону, я приказал: «На колени, капитаны флота. Прикажите своим людям сложить оружие».
За его спиной около двадцати вооруженных охранников, сопровождавших капитанов, напряглись и подняли оружие. Мои люди тоже подняли оружие и прицелились. Нима бросился к двери.
«Лорд Марло», — прозвучал в моем ухе нечеткий голос Эдуарда. «Враг не отвечает на мой вызов».
Я на мгновение закрыл глаза. Значит, сражение началось. Бой, который я надеялся предотвратить, случился.
«Ответьте огнем».
Прошло мгновение. Если наши орудия ответили, я этого не слышал. Прозвучал сигнал тревоги. Корабль задрожал.
«Наши щиты держатся», — доложил Эдуард.
На большинстве кораблей щиты получали энергию от массива графеновых конденсаторов, которые быстро заряжались, но также быстро разряжались. Щиты «Демиурга» были чем-то совершенно иным. Этот могучий корабль был настолько огромным, что в нем было не одно, а три резервуара с антиматерией. Самый большой находился на корме, поперек мощных двигателей, второй — далеко в носовой части и питал батарею направленных энергетических орудий корабля, а третий — самый маленький — питал щиты. Эти щиты выдерживали любое нападение, даже звездный огонь короны солнца.
«Это отвлекающий маневр», — догадался я.
«Отвлекающий маневр от чего?» — спросил Эдуард.
Через мгновение я получил ответ.
В гулком зале раздался выстрел, и мгновение спустя на палубу рухнул человек.
Это был Арчил, центурион АПСИДЫ.
«Он был защищен щитом!» — воскликнул один из гоплитов.
Затем раздался смех, высокий, холодный и ужасный — и ужасно знакомый.
Мне потребовалось мгновение, чтобы определить его источник и найти его в своей памяти. Я слышал этот смех бесчисленное количество раз, но всегда из уст мужчины. «На колени, мальчик! Сдавайся!»
Именно слово
«Мои люди вооружены гигаваттными мазерами», — прокричала Небет Хат в наступившей после сигнала тревоги тишине, проталкиваясь вперед. «Ваши щиты вас не спасут».
Небет Хат не было именем мандари.
Но капитан Небет Хат не была мандари.
«Сагара». Я уставился на женщину.
Пятеро из двадцати охранников направили на меня свое оружие.
«Всегда на шаг позади», — произнес реинкарнированный лорд Воргоссоса, вытащив пистолет капитана Хат и направив его мне в лицо. «Что наконец-то соединило все части в этой губке, которую ты называешь мозгом?»
«Небет Хат», — объяснил я. «Нефтида. Сестра Осириса. Ты не сможешь себе помочь».
«А ты опоздал, чтобы помочь себе», — возразил Сагара. «Ты убил Братство».
«Ее время пришло».
Сагара приподняла бровь, услышав, что я употребил женский род.
«Лорд Сагара?» Акастус Козар выпрямился. «Вы выжили? Небет была одним из ваших носителей? Выращенной?»
Не поворачивая лица, чтобы хотя бы взглянуть на Козара, она нацелила пистолет и выстрелила.
Гигант рухнул, как дерево. Пять тысяч лет службы Вечному были вознаграждены смертью.
«Ты должен был сражаться до конца», — процедила Сагара холодным, как лед, голосом. Она направила пистолет прямо на мою грудь. «Ты думал, что сможешь отнять у меня мой корабль».
«Я уже отнял у тебя твой корабль», — возразил я.
Небет Хат — Кхарн Сагара — оскалила зубы в такой же широкой улыбке, какая была на лице Калена Гарендота.
Она выстрелила.
Постороннему наблюдателю, должно быть, показалось, что Адриан Марло исчез полностью, испарился под лучем смертоносного света. Луч ударил по задней части трюма, пробив дыру в высеченном черном лице титана. Затем Адриан Марло снова появился. Не там, где был, не на пути луча, а на три локтя левее и на столько же ближе к своему нападающему.
С мечом в руке я бросился на женщину.
Ее глаза стали круглыми, как блюдца, когда она замахнулась на меня лучевым оружием.
Я снова исчез.
И оказался примерно в пяти шагах от женщины, которая была Небет Хат.
Другие Адрианы подошли на расстояние трех шагов. На расстояние одного шага. Шагнули влево. Вправо.
Прошло еще мгновение. Мгновение ока. Одна единица времени Планка.
Адриан Марло исчез, и потрясенный Сагара прекратил стрельбу.
Я двигался во времени, как волна, обрушивающаяся на переполненный трюм. Чем больше был хаос боя, тем больше было мое море возможностей. Каждое движение, каждое решение, принятое каждым бойцом в этом месте, создавало рябь, водовороты, течения в водах времени — течения, против которых только я мог плыть.
Рамантану, Анназу или камере костюма, которая все еще фиксировала последний свет, который видел бедный Арчил, должно было показаться, что Адриан Марло просто мелькал, появляясь и исчезая. Правда была страннее, гораздо страннее. Правда заключалась в том, что по мере того, как хаос сражения нарастал, шансы того, что я мог оказаться где-либо в этом помещении, увеличивались. С каждым выстрелом, каждым криком, каждым потраченным радиатором, ударяющимся о почерневшую палубу, мой диапазон возможных аспектов расширялся.
Я появился перед двумя защитниками Кхарна. Мой бело-голубой клинок с Фэи сверкнул один раз, другой. Оба мужчины упали замертво.
К тому времени сьельсины выпустили свои нахуте. К тому времени ирчтани взлетели. Когда я повернулся, чтобы выбрать следующую цель, то увидел, как один из птицелюдей падает с неба, его крылья горели. Один из солдат Кхарна заметил меня и прицелился.
Я отскочил в сторону, двигаясь не влево и не вправо, а поперек, скользя по потенциалам, пока не оказался позади человека, который стрелял в меня. Он даже не увидел удара, который сразил его. Его голова, затянутая в плотно облегающий серый шлем, ударилась о палубу.
«Стреляйте в него!» — услышал я украденный голос Небет Хат. «Стреляйте в него! Он всего лишь человек!»
Еще один выстрел разорвал воздух там, где мгновение назад стоял Адриан Марло, и через миг еще один человек пал от меча. К тому времени я уничтожил почти половину эскорта Воргоссоса, а мои люди приближались. Рамантану прыгнул на одного из Экстров, сверкая ятаганом. Кхарн Сагара отступила на шаг, направив луч на троих легионеров АПСИДЫ. Мужчины упали одновременно, доспехи дымились, плоть расплавилась там, где луч пронзил их насквозь.
Я снова оказался среди защитников Воргоссоса и увидел, как выстрел одного из людей Арчила отскочил от щита экстра, в то время как нахуте ударил по другому. Мой меч поднялся, и люди пали под ним.
Все это время сигнализация продолжала выть, и Эдуард выкрикивал мне в ухо донесения. Красная кровь текла по черному полу, растекаясь, как вино. Я снова шагнул, переместившись во времени, и по пути сразил еще одного солдата Кхарна.
Все закончилось так же быстро, как и началось.
Я вынырнул из вод времени, как рыба, выпрыгивающая из моря, и приземлился на звенящий металлический пол трюма, с сияющим клинком в руках. Меня охватила холодная ярость и черная, как космос, ненависть. Предупреждения капитанов затихли в ушах, заглушенные глухим стуком моего собственного сердца. Кхарн Сагара был злом, а зло жаждало разрушения.
«Сдавайся!» — крикнул я, стискивая меч в руке.
Кхарн Сагара стоял в одиночестве, облаченный в тело бедной женщины, которая, возможно, никогда не знала, что была рождена, чтобы стать его носителем. Она была окружена метрами открытого пространства... и мертвыми людьми.
«Сагара!» — крикнул я, заставляя ее повернуться. «В последний раз повторяю, сдавайся!»
Женщина, которая была Небет Хат, стояла передо мной с широко раскрытыми глазами, полными отчаяния и ярости.
«Прикажи своему флоту сложить оружие!» — прорычал я, приставляя острие меча к ее лицу. «Сделай это, и я пощажу твою жизнь!»
Женщина запрокинула голову и рассмеялась — и когда она это сделала, ее сине-черные волосы наполовину расплелись и спутались на затылке. «Мою жизнь!» — повторила она. «Ты думаешь, что можешь ее предложить? Ты думаешь, что она в твоих руках?»
«Тебе не сбежать», — прорычал я, глядя на шаттл.
«Мне и не нужно», — ответила Небет Хат. «Один из нас сделает это, и не один».
«Ты не сбежишь!» — повторил я. «Ты — всего лишь воспоминание, Кхарн Сагара. Ты умер тысячу жизней назад».
На мгновение мне показалось, что я вижу мужчину внутри этой женщины. Монарха, Гарендота, с его квадратной улыбкой; старшего Кхарна, старый всепожирающий Сатурн; и тень — слабую, как шепот — мальчика, которого мне показало Братство, ребенка, которого Крониншильд привез в форт Гриссом после разграбления Омелы и ее Города Поэтов.
Мальчика, которого носила его мать.
«Ты все время это повторяешь, — фыркнул Кхарн Сагара, дергая женщину, как марионетку, — но если я воспоминание, то я есть и в твоей памяти». Она улыбнулась. Он улыбнулся — и это была улыбка проклятого. «А воспоминания никогда не умирают». Улыбка Небет Хат стала еще шире, и она забилась в конвульсиях, падая, как будто ее схватил приступ.
Она умерла еще до того, как упала на палубу.
«Считаешь, самоубийство?» — подняв бровь, задал вопрос князь Каим.
«Насколько Сагара способен на такое», — ответил я, вглядываясь в голографический дисплей. На нем ранее показывались кадры сражения в стыковочном отсеке, а теперь изображение застыло на трупе Небет Хат с гримасой на лице.
«Но почему?»
«Потому что возвращение «Демиурга» не входило в план Небет Хат.»
«В план?» — переспросил Каим.
«В план» — повторил я. «Вспомни, Кален Гарендот вернулся на Воргоссос не для того, чтобы вернуть его, а чтобы полностью уничтожить. Вариант Гарендота больше не желал строгой преемственности — от воплощения к воплощению — которую его предшественники соблюдали с самого начала. Вместо одного Кхарна Сагары появилось много. Он считал, что это увеличит его шансы на бессмертие. По крайней мере, для одного из его клонов».
Эдуард перехватил эстафету у меня: «Пока он существует, Воргоссос узаконит притязания любого наследника на звание настоящего или главного Сагары. Поэтому он должен исчезнуть».
Князь Каим постучал по столу кончиками пальцев. «Вы думаете, что это воплощение Небет Хат хотело использовать «Демиург», чтобы полностью уничтожить Воргоссос?»
«Как минимум», — кивнул я. «Полагаю, Сагара уничтожил бы и этот сосуд, ликвидировав свое наследие, и исчез в ночи».
Снова вмешался Эдуард. «Я поручил своим людям осмотреть тело преемника», — сказал он. «Мы полагаем, что вариант Хат даже не пытался транслировать свою мыслеформу».
«Тогда это действительно было самоубийство?»
«Гамбит», — ответил я, зная, что принц более чем знаком с культурой лабиринтных шахмат. «Жертва пешкой. Если бы ей удалось захватить корабль, все было бы хорошо. Если бы она потерпела неудачу, то, по крайней мере, отвлекла бы меня на некоторое время».
«Отвлекла?» Взгляд черных глаз Каима метнулся с лица Эдуарда на мое. «Отвлекла от чего?»
«Мы забегаем вперед», — заметил человек из АПСИДЫ, подняв руку, чтобы помассировать глаза под стеклами.
Калима ди Сайиф наклонилась вперед, позвякивая многочисленными браслетами. «Я не понимаю», — нахмурилась она. «Этот Кхарн Сагара может овладевать телами тех, кого он подготовил для себя?»
«При наличии необходимого праксиса — да», — кивнул я.
«Почему у него не было никого на борту этого корабля?» — спросила она.
«Мы задавали себе тот же вопрос», — ответил я. «Обыскали корабль. Мы не можем быть до конца уверены —»Демиург» огромен, как вы видели, — но мы ничего не нашли».
Эдуард постучал костяшками по столу. «Мы считаем — я считаю — что больше всего Сагара с Воргоссоса боялся взлома вариантом Гарендота. А восприимчивый носитель на борту «Демиурга» был не силой, а потенциальной слабостью. Гарендот мог бы без боя передать свою мыслеформу на борт и таким образом захватить корабль и получить преимущество над Воргоссосом».
«И вы уверены, что на борту никого нет?
«Мы здесь уже несколько десятилетий», — вмешался капитан Гошал. «Мои люди обследовали каждую палубу, поднялись и спустились по каждой башне этого нечестивого места. Если бы тут что-то было... мы бы это нашли».
Калима ди Сайиф нахмурилась и кивнула.
«Мне кажется странным, что Сагара пожертвовал одним из своих воплощений», — задумчиво произнес Каим-Олорин. «Ведь он столько усилий приложил, чтобы вновь обрести бессмертие».
«Наследники Гарендота — это особый вид», — покачал я головой. «Те, с кем мы сражались в глубинах... этот вариант Небет Хат... все они были готовы пожертвовать собой ради общего дела. Хат стала жертвой. Она была одной из — как мы полагаем — двух воплощений, которые достигли флота на орбите. Другой остался с самим флотом и руководил атакой на «Демиург». Она не осмелилась пытаться бежать из-за страха, что мы применим оружие Архонтов, если обнаружим сигнатуру варпа — ведь у нас есть оружие, способное пробивать варп, Олорин».
Князь побледнел. «О чем ты говоришь?»
Я прекрасно понимал его страх. На протяжении всей истории Империи, продолжавшейся более семнадцати тысяч лет, сверхсветовые полеты были абсолютной защитой от нападения. Уйти в варп означало спастись.
Но теперь это было не так.
Я изобразил свою самую тонкую улыбку.
«Но они должны были знать, что не смогут захватить корабль силой», — возразил Олорин.
Медленно кивнув, я повернулся к Эдуарду: «Думаю, тебе лучше взять дело в свои руки, Альбе».
Человек из АПСИДЫ выдохнул. «Да», — произнес он и снял очки.
Затем он начал рассказ, и слова, подчеркнутые его делосским акцентом, начали слетать у него одно за другим, постепенно убыстряясь. «Сагара атаковал по нескольким фронтам. Флот Воргоссоса, ложная капитуляция, вариант Хат... все это было отвлекающим маневром. Насколько мы знали, на самой планете все еще находились сотни потомков Сагары... и они не бездействовали...»
Пока мужчина говорил, Нима вошел в конференц-зал и подал знак. Я кивнул, и слуга-немрутти вернулся с графином, начав наполнять наши стаканы водой. Я сделал несколько больших глотков, заставив беднягу вернуться.
«Я был на мостике...» — поведал Эдуард и глубоко вздохнул.
Я был на мостике. Адриан спустился, чтобы встретиться с капитанами Воргоссоса, это было до их нападения. Я ждал, только ждал, глядя в переднее окно, и дыхание замерзало на стекле в нескольких дюймах от моего носа. Я ничего не видел! Только тьму снаружи. Сражение... Казалось, что вообще ничего не происходит. Мои люди стояли в напряжении позади. Я слышал, как позвякивают доспехи, и разделял их нервозность.
«A2, сэр», — обратился центурион Ладо, используя мой официальный код. Ладо был в шлеме, полностью экипирован. «Охрана сообщает, что они на месте. Шаттл только что прибыл».
«Хорошо», — кивнул я ему, не отрываясь от созерцания великого запределья. «Держи меня в курсе и подготовь другие команды к выступлению».
Мужчина отдал честь и удалился.
«От латарранцев нет вестей?» — спросил я, обращаясь к пилоту.
«На всех каналах связи тишина», — ответил тот. «От Империи тоже ничего не поступает». Прошло несколько секунд. «Если обеспечение безопасности этого судна является вашей главной целью, то нам следует немедленно покинуть это место».
Это не было моим решением, поэтому я ответил: «У нас более одной цели».
«Если лорд Марло намерен полностью устранить Сагару, то Воргоссос должен быть уничтожен».
Я повернулся, чтобы посмотреть на пилота, и встретил его взгляд через голограммы, проецируемые над колодцем между нами: широким полусферическим углублением в полу в центре мостика. Сам Воргоссос висел в центре — не совсем яйцо, его поверхность была покрыта трещинами и прожилками каналов и каньонов глубиной в мили. Вокруг него сияли бесчисленные красные звезды — индикаторы, отмечающие местонахождение кораблей, собравшихся со всего мира. Они были похожи на искры. Карта показывала наше местоположение на самом верху, высоко на орбите, в одиночестве, в то время как основная масса латарранских и воргоссосских кораблей была сосредоточена вдоль экватора. Корабли Капеллы полностью оторвались от противника, а корабли Дору вступили в бой с внешним флотом Воргоссоса, находившимся еще дальше в ночи.
Их должно быть были тысячи, от самых больших экстрасоларианских Странников, до самых маленьких легких летательных аппаратов: истребителей «Сапсан» и «Пустельга», челноков "Ибис" и десантных кораблей "Сорокопут".
Чтобы навсегда остановить Сагару, требовалось, чтобы ни одна душа не покинула Воргоссос живой. Мне это казалось слишком высокой ценой, и я спросил: «Сколько там людей? На планете?»
«Более трех миллионов», — ответил пилот.
Я пробыл на планете — в этом адском городе — всего лишь мгновение, когда вытаскивал лорда Марло и его команду. Но видел последствия резни, устроенной латарранцами. Кровь на улицах.
«Так много?»
«Их стало меньше, чем было», — подал голос пилот. «Все умирает. Ваша Империя сокращается. То же самое происходит и с Воргоссосом. Человек может летать высоко, но только до определенной поры».
Не найдя ответа, я снял очки.
Тревога нарушила неловкую тишину на мостике. Не пронзительный свист сигнализации мостика. Это была главная сигнализация: словно огромный черный колокол, от перезвона которого содрогался весь корабль у нас под ногами.
«Демиург» закачался.
«На нас напали!» — сообщил пилот.
Я пошатнулся, возвращая свое внимание к голограмме. «Это с планеты?»
«Да».
Я нажал на коммуникатор. «Милорд, это флот Воргоссоса! Они открыли огонь!»
Но Адриан не ответил.
«Не бойтесь», — сказал пилот. «Наши щиты держатся».
«Открой канал!» — приказал я. «Только аудио! Все частоты». Я повернулся к окну и стал ждать сигнала пилота. Волна сражения надвигалась, чтобы сокрушить нас. Мы владели кораблем всего несколько часов, а уже были готовы его потерять.
Пилот дал сигнал, и я торопливо заговорил: «Флот Воргоссоса, это «Демиург». Ваш капитан Козар и его союзники находятся в наших руках. Прекратите все боевые действия здесь и сейчас, или мы будем вынуждены считать их военнопленными».
Ответа не последовало.
Я повторил свое предупреждение.
Ничего.
Я снова попытался выйти на связь. «Лорд Марло, — сообщил я, — враг не отвечает на мой вызов».
Ответ лорда Марло, когда он наконец поступил, был напряженным. «Ответьте огнем», — приказал он.
«Открыть огонь», — велел я пилоту и закрыл глаза. Из окна ничего не было видно, и в своем воображении я наблюдал, как молнии пронзают пустоту. Зазвучал перезвон, и весь «Демиург» задрожал.
«Щиты держатся», — сообщил пилот. «Все системы в порядке».
Я передал эту новость Марло по связи.
«Это отвлекающий маневр», — предположил он.
«Отвлекающий маневр от чего?»
«Тревога». Это был голос самого корабля, ровный, мужской. «Обнаружен огонь в стыковочном отсеке С-31».
«Что?» Я снова нажал на кнопку связи. «Лорд Марло! Лорд Марло!»
Ответа не последовало.
«Свяжи меня с внутренней охраной!» — велел я, поворачиваясь к пилоту. Затем подошел к голографическому колодцу и встал рядом, когда открылось окно, показывающее, что происходит в стыковочном отсеке. В тот момент, когда включилось изображение, я увидел, как Адриан исчез, а через десяток шагов появился снова, сразив двух защитников капитана Хат. «Охрана!» — обратился я к отряду, который разместил снаружи стыковочного отсека. «Всем войскам! Вперед!»
«Есть, А2!»
На изображении стыковочный отсек был полон огня, оружие хаотично стреляло. Один выстрел прошел близко от камеры, почти забелив экран.
«Нам нужно задействовать оружие Архонтов», — предложил пилот. «Щиты не выдержат...»
Я знал, что пилот прав насчет щитов, но не мог санкционировать использование машинного оружия, не имея другого выбора. Это был страх, понимаете? Страх перед самим оружием, перед тем, что оно означало — что оно будет означать — для войны, для галактики, для человечества в целом. Потому что я знал, что джинна нельзя загнать обратно в бутылку.
«Где имперский флот?» — воскликнул я, изучая проекцию карты. Я снова нашел его, далеко за орбитой самого Воргоссоса. Слишком далеко.
«Ваш лорд Дору снова вступил в бой с врагом».
«Без помощи Латарры?» Я изучил карту. Латарранский флот все еще находился на орбите, не двигаясь с места.
«Им не справиться».
На голографе сражение в трюме закончилось. Капитан Хат была мертва, и команда безопасности входила в трюм. Я наблюдал, как единственный выживший из посольства экстрасоларианцев — капитан Скороизменится — был выведен под охраной. Все это время разрывал уши сигнал, и корабль содрогался у меня под ногами.
«Это был Кхарн Сагара», — сообщил Марло по связи. Я больше не мог его видеть. Должно быть, он покинул трюм. «Он спрятался в одном из капитанов — женщине. Теперь она мертва».
«Ты уверен?»
«По крайней мере, эта мертва, — уточнил он, — но я почти ни в чем не уверен, когда речь идет о Сагаре. Это не имеет никакого смысла, Эдуард. Если он хотел захватить корабль, почему раскрыл себя в момент прибытия?»
Я не знал, что ему ответить, но рискнул высказать предположение: «Возможно, что способ, которым он переносит свое сознание, повредил...»
«Шаттл!» — перебил меня Марло. «Эдуард, шаттл! Проветри трюм!»
Я передал приказ слишком поздно.
Почти опоздал.
Пилот услышал и не колебался, как я. Наблюдая за голограммой, я увидел, как сфероидный шаттл отрывается от палубы под действием декомпрессии. С выдвинутыми опорами корабль вылетел из открытого люка и исчез в ночи.
В следующее мгновение свет, ярче любого солнца, залил трюм и голограмму. Через секунду он исчез, камера испарилась, а вместе с ней и весь отсек для шаттлов. Раскат грома сотряс судно вокруг меня.
Мы просканировали корабль, но ничего не нашли.
Я совсем забыл первый принцип межзвездной войны, самое первое, что нам вдалбливали в головы в академии. Каждый шаттл, каждый легкий корабль может нести на борту взрывчатку, мощности которой достаточно, чтобы угрожать даже самому большому боевому крейсеру.
«Они, должно быть, перегрузили реактор», — с досадой подумал я. Корабль, который они послали просить мира, оказался самоубийственной бомбой. Только быстрая реакция Марло спасла нас.
Наполовину спасла.
«Марло!» — крикнул я в коммуникатор. «Марло, ты в порядке?»
Все еще нет ответа.
Я попробовал еще раз, и еще.
Ничего. Тишина.
Он не мог быть мертв. C'était impossible! Он же покинул трюм, не так ли? А его охранники с ним?
«Отчет о повреждениях!» — скомандовал я, ссутулив плечи.
Изображение над голографическим колодцем изменилось, показав каркасную модель самого «Демиурга», бездонного собора, шпили которого простирались во всех направлениях от надстройки. Поврежденные секции светились красным. Пилот зачитал список повреждений, но я сам видел все на голограмме.
Внешний корпус принял на себя основную силу взрыва и, будучи прочным, устоял. Но открытая дверь трюма сработала как канал, и ядерный огонь хлынул внутрь, испарив все, что оставалось в трюме. Оборудование. Груз. Людей. Задние стены трюма были разрушены, залы за ними опустели. Адриан и его охранники миновали внутренний зал, но достаточно ли далеко они ушли?
«Есть признаки жизни?» — спросил я пилота.
Мне ответил корабль. «Докладываю, — произнес он, — датчики в переднем стыковочном узле отключены между палубами В и Е».
«Излучение от взрыва мешает внутренней связи», — пояснил пилот.
Я на мгновение уставился на него. «Ладо!» Я обернулся к начальнику службы безопасности мостика. «Собери своих людей и спускайся туда. Найдите лорда Марло!»
«Да, А2».
Тут нас потряс очередной залп, но выстрелы разбились о щиты. Пилот напомнил: «Нам следует применить оружие Архонтов».
«Нет», — отрезал я, думая о страшных вещах, которые находились в трюме. Мне удалось посмотреть на них вместе с лордом Марло сразу после того, как мы захватили корабль. Я не мог отделаться от ощущения, что использовать один из них — значит открыть печать, которую, будучи сломанной, уже никогда не восстановить. Пилот объяснил, что многие из них обладают мыслящими деймонами, собственной волей. «Подготовь переднюю батарею. Ответный огонь!»
«Внимание: входящая передача», — объявил корабль, произнося корабельный код. Это был «Брадаманте».
Плавающие голографические проекторы опустились с арок над головой, и световые конусы спроецировали изображение человека в черной легионерской форме. Это был Оганнес Дору, с плеч, шеи и груди которого свисали серебряные знаки и ленты, свидетельствующие о его звании. Он приподнял брови. «Агент Альбе, — удивленно произнес он, — где лорд Марло?»
Я не осмелился сказать ему правду. «Вышел, чтобы разобраться с нашей ситуацией. Их капитуляция была ловушкой. Шаттл был запрограммирован на перегрузку. Мы получили повреждения. Не думаю, что они серьезные, но...»
Лицо Дору потемнело. «Я говорил Марло, чтобы он не доверял этим варварам. Ему следовало заставить их подняться на борт наших кораблей».
«Да, лорд Стратиг», — ответил я. У меня не хватило духу спорить.
«Им следовало подняться на борт «Брадаманте», — повторил он. Я помню, как его лицо изменилось, стало почти... дружественным? «Тебе нужна помощь, сынок?»
«Нам удалось сбросить шаттл, прежде чем он нанес серьезный ущерб. Повреждения ограничиваются стыковочным узлом».
Дору прищурился и слегка кивнул мне. «Есть ли раненые?»
Еще один залп обрушился на наши щиты, как гром.
«Нас все еще обстреливают», — ответил я, уклоняясь от ответа. «Нам нужна поддержка».
«Мы уже направляемся к вам», — кивнул Дору. «Вы сможете продержаться?»
«Думаю...» Я посмотрел на пилота. «Да».
«Хорошо», — сказал он. «Я пошлю отряд, который присоединится к вам на борту. Пилоты. Инженеры. Медицинский персонал».
Сам я не испытываю особой любви к Капелле. Мать-Земля — это... ложный бог. Но я был — и остаюсь — солдатом Империи. Дору был старше меня по званию, хотя я занимался разведкой, а он — военным делом. Мне не нравилось работать против него. «В этом нет необходимости, милорд, — сказал я, не сдаваясь, — у нас есть персонал. Мы должны сосредоточить наши усилия на сдерживании, я...» Я заколебался, не зная, стоит ли продолжать. «Сагара был среди капитанов, которые поднялись на борт».
«Кхарн Сагара?» Дору был удивлен.
«Один из них. Женщина», — уточнил я. «Она мертва. Намеревалась отбить»Демиург». Но потерпела неудачу».
«Черт возьми, эти он-она!» — прорычал Дору. «Проклятый дегенерат!»
В темноте над моей головой раздался высокий и пронзительный сигнал тревоги. Это заставило меня подпрыгнуть.
«Что это?» — спросил Дору.
Я проигнорировал его, обратившись к пилоту. «Что теперь?»
«У нас новые контакты», — сообщил тот.
«Что?» Я поспешил через зал к колодцу, за мной по пятам летели дроны-проекторы. «Где?»
Образ Дору плыл за мной, скользя по полу. «Альбе, докладывай!»
Ничего не было. Латарранский флот все еще удерживал позиции на орбите, в то время как группа Дору прекратила взаимодействие с флотом Воргоссоса.
«Где...»
«Тревога: обнаружено множество объектов, поднимающихся с поверхности планеты».
Наконец я увидел их. Они отображались в виде крошечных точек света — как искры. Боже мой, их было так много! Тысяча! Две тысячи! Возможно больше!
«Что это?»
Ответ пилота был подобен выстрелу. «Ракеты».
«Сбивайте их!» Команда Дору заполнила весь мостик, громче завывания тревоги, громче перезвона. Он, должно быть, тоже увидел их с «Брадаманте». «Что бы это ни было, сбивайте их!»
Я передал приказ, и пилот подчинился.
«Кхарн Сагара сделал ход», — предположил я.
Наша битва не была сражением между четырьмя армиями — латарранцами и солланами, Свободными капитанами Воргоссоса и вольными стрелками лорда Марло...
Их было пятеро. Там была сама планета. Сам Кхарн Сагара.
Наше оружие смело часть ракет Воргоссоса. Но их было очень много. Слишком много.
«Приготовиться к удару!» — скомандовал я, уверенный, что ракеты направлены на нас.
Держаться было не за что.
Но ракеты пролетели мимо нас, растворившись в ночи. Свет одной из них, принесшейся рядом с нами, проник через высокие окна, разгоняя тени. Ни одна из них не попала в корабль, и по изображению на голографе я увидел, что они поднимались во всех направлениях, рассеиваясь вокруг Воргоссоса, запускаемые со всей поверхности планеты.
Затем взорвалась первая из них. Я увидел вспышку из окна, похожую на молнию в ночи. Через мгновение последовала вторая. Третья. Седьмая. Семьдесят. Мимо пронеслись яркие звезды. Одна пролетела мимо нашего бушприта, так близко, что человек, свесившийся со шпилей корабля, мог бы протянуть руку и коснуться ее. Невидимый луч одного из орудий «Демиурга» отследил ее. Уничтожил.
Но они гибли все, даже те, в которые мы не попали.
«Они уничтожают себя...». Я наблюдал в шоке и замешательстве, как свет вспыхивал в высоких окнах, каждый свет — смерть.
«Альбе!» — повысил голос Дору. «Докладывай!»
Нечего было докладывать.
«Альбе!»
«Докладываю, — включился металлический голос корабля, — обнаружено несколько сигнатур гамма-энергии».
Голограмма уже показывала то, что мне нужно было увидеть. Ракеты не взорвались. Они были взорваны, каждый взрыв был рассчитан на то, чтобы замаскировать... что?
Сигнатуры гамма-энергии...
Открылись голографические окна, показывающие улучшенные изображения в ложных цветах. Объекты, которые несли взрывающиеся ракеты, были идеальными сферами, каждая диаметром около локтя и черными, как сам «Демиург». У них не было двигательных систем, никаких внешних приборов. Только маленькие круглые линзы.
Они выглядели как глаза.
Лазеры связи.
«Это не нападение», — осознал я. «Это побег. Он пытается сбежать».
«Сагара?» Изображение Дору все еще следовало за мной вдоль голографического колодца. «Невозможно! На этих кораблях? Они слишком малы».
«Для его тела», — кивнул я. «Но для его разума?»
Именно поэтому Свободные Капитаны были вынуждены предложить свой ложный мир. Именно поэтому они поднялись на борт, именно поэтому напали на лорда Марло в трюме, именно поэтому взорвали свой шаттл. Вот за что был готов умереть Кхарн Сагара, погибший в стыковочном отсеке.
За бессмертие.
Не для себя, а для всех.
Я вернулся к окну, к призраку лорда Дору. «Это передатчики!» — сказал я. «Если вы сможете удержать флот Воргоссоса в системе, мы разберемся с роем. Я...»
«Вы разберетесь?» — спросил Дору, не в силах или не желая скрывать свое презрение. «Агент Альбе, вы и этот дурак Марло впустили врага на борт корабля!» Он почти орал. «Вы не знаете этих демонических экстров так, как знаю их я!»
Моя рука легла на распятие под туникой. Я начал молиться, вознося свой страх и ярость Богу, Отцу Всемогущему.
«Где лорд Марло?» — спросил Дору. «Альбе, ты меня слушаешь? Где он?»
«Мертв возможно!» — ответил я, поворачиваясь. Признаюсь, меня порадовало выражение удивления на лице Пятого стратига. «Он был в отсеке, когда взорвался шаттл».
Глаза Дору заблестели. Удивление? Облегчение? Сейчас я думаю, что это было облегчение. Затем он успокоился, собрался с мыслями и произнес: «Нам предстоит сражение, которое мы должны выиграть». Затем отключился.
«Да, предстоит», — сказал я после его ухода.
Мое собственное отражение смотрело на меня, как призрак в стекле окна. Я видел, как осколки «гамбита Сагары» заполняли местное пространство. Свет от взрывов освещал каждый фрагмент, каждый осколок металла и стекла.
Если Марло был мертв — если он действительно был мертв — то его командование переходило ко мне.
Рой должен быть уничтожен.
«Пилот, — обратился я, произнеся еще одну молитву, — есть ли в арсенале оружие, способное уничтожить рой?»
Ответ последовал быстро. «Да».
«Тогда используй его».
Голос, который прозвучал, не был моим.
Прямо за креслом пилота, положив руку на его спинку, стоял мужчина. Он был освещен сзади, так что его тень протянулась по залу, как стрелка солнечных часов. Он был весь черный, тень среди теней, наполовину призрак. Затем вспышка огня в ночи осветила его, и я увидел холод его глаз.
Но он был жив. Его ликторы стояли позади него, а их... капитан — справа.
«Примени оружие Архонтов».
«Да, милорд». Пилот сжал подлокотники своего кресла и произнес: «Задействую «Альбедо»».
Где-то в глубине корабля под нами была сломана печать, загремели цепи, и сам ад был освобожден. Люк открылся, и оружие вылетело наружу.
Одно из самых маленьких...
Пилот подготовил его без моего ведома, приготовил на случай необходимости. Как только оно покинуло «Демиург», его корпус — коробка, похожая на гигантский гроб — открылась и выпустила то, что было внутри.
Оно было таким маленьким — чуть больше передатчиков, которые запустил рой Сагары — но достаточно большим, чтобы взрослый человек мог поместиться в нем, свернувшись калачиком. Как и дроны Сагары, оно не имело видимых двигателей, орудийных портов, никаких отверстий. Постороннему наблюдателю оно показалось бы не более чем голубовато-белой сферой, похожей на яйцо.
Но я знал лучше. Я узнал этот цвет, как только его увидел. Любой военный узнал бы его.
Это была сфера из высшей материи с каким-то странным двигателем в центре. Она была практически неразрушимой. Пять кварковых частиц, составляющих внешнюю оболочку оружия, связывались друг с другом силой, которая удерживает вместе атомы. В мече этот эффект позволял создать лезвие, край которого был тоньше самого тонкого атома. В оружии это делало молот твердым, как сердце звезды.
И сфера пела, и убивала, пока пела, не производя ни одного выстрела, не бросая ни одной ракеты.
Она исчезла в тот же миг, как развернулась, удаляясь от «Демиурга» со скоростью, составляющей приличную долю скорости света, приводимая в движение механизмами, которые я не мог ни увидеть, ни понять. Она разбила первый из передатчиков Сагары, остановилась, изменила вектор, снова ускорилась. Если бы я мог остановить течение времени, то бы увидел, как оружие останавливается после каждого убийства и меняет вектор, прежде чем возобновить наступление, нанося удар по новой цели с убийственной скоростью.
Не успел я и глазом моргнуть, как сотня передатчиков уже исчезла. Архонтик «Альбедо» оставил после себя только руины.
Ничто не могло его остановить. Ничто.
Прежде чем свет от первого удара достиг моих глаз, все было кончено. Меньше чем за мгновение, в промежутке между двумя ударами сердца. Я, должно быть, моргнул, потому что в один момент я смотрел на океан тьмы за пределами, а в следующий...
…появился свет.
И жар.
Небо над Воргоссосом было заполнено обломками Кхарна Сагары. Его ракет. Его царства. Его самого.
Всего.
Все было тихо.
Но ничто не остается неподвижным.
В темноте шрапнель роя Сагары танцевала на высокой орбите, осколки металла и стекла, похожие на пыль на ветру, сверкали, как облако бриллиантов, вокруг ледяной жемчужины, которой был Воргоссос.
«Цели уничтожены», — отчитался пилот.
«Mère de Dieu...», — выдохнул я и перекрестился.
Лорд Марло скрестил руки под своим черным плащом, ссутулив плечи. «Им удалось передать сигнал за пределы системы?»
Пилот не ответил.
«Мы никогда этого не узнаем», — произнес я.
Марло кивнул, он выглядел очень уставшим. «Это снова Урбейн», — негромко сказал он.
Я непонимающе спросил. «Кто такой Урбейн?»
Его Светлость покачал головой. «Это неважно», — ответил он. «Надеюсь, это больше никогда не будет иметь значения».
В этот момент снова появилась «Альбедо». Она выплыла из-за Воргоссоса, двигаясь так быстро, что прочертила сверкающую белую линию на черном фоне космоса.
Она пела — хотя я понятия не имею, как я мог слышать ее голос. Несмотря на мили, разделявшие нас, несмотря на тяжелое окно из алюмостекла и вакуум снаружи. Она вибрировала в моем сознании, резонируя, как сам солнечный ветер...
…а потом исчезла, вернувшись в свое жилище.
«Он еще не умер», — задумчиво произнес Марло. «Но, возможно, мы заперли его на планете. И еще нужно подумать о флоте».
«И о Дору», — заметил я. «Он не позволит тебе без проблем захватить этот корабль».
«Нет, — согласился Адриан. «Не позволит».
«Мы оказались перед трудным выбором», — продолжил я, возвращаясь к роли рассказчика. «И никакого выбора на самом деле не было». Мои пальцы барабанили по столу, пока я говорил. «Мы применили оружие Архонтов против роя трансляторов Кхарна и таким образом — по крайней мере, мы так думали — предотвратили побег его мыслеформы на какой-нибудь спутниковый ретранслятор за пределами системы... но нужно было подумать о флоте».
В этот момент в комнату снова вернулся Нима, принеся кофе. Кофе был плохой. С пайков легионеров, не достойный князя Джадда. Но Олорин с благодарностью принял напиток.
«Во вселенной нет такого щита, который мог бы остановить “Альбедо», — покачал я головой. «Я мог уничтожить Воргоссос так же быстро, как уничтожил шансы Кхарна на побег. Вопрос был лишь в том, стоило ли мне это делать».
«И ты сделал это?» — спросил Каим-Олорин, скривившись от горечи напитка. Несмотря на все усилия Нимы, кофе был явно пережарен — кофе Легиона всегда являлся таким. «Это оружие ты использовал, чтобы убить Оганнеса Дору?»
«Дору уже тогда выступал против меня», — ответил я. «Сражался, так сказать, на два фронта. И это справедливо. В конце концов, я планировал перехитрить его. Но капитаны Воргоссоса представляли большую угрозу. С гибелью Акастуса Козара, а также Хат и Алефа — и с арестом Здесь Скороизменится — убедить экстров сдаться казалось нелегкой задачей. Маленький трюк Сагары в трюме сделал мир невозможным. Неважно, что они нанесли удар первыми. Другие капитаны никак не могли знать, никак не могли быть уверены в том, что Скороизменится не был принужден».
« И, насколько мы знали, — добавил Эдуард, — среди капитанов был еще один потомок Кхарна, препятствовавший миру, и, возможно, не один».
«Сагара надеялся, что, повредив «Демиург», он ослабит нашу защиту, оставив нас открытыми для его попыток транслировать свои мысли за пределы планеты», — пояснил я. «Если бы мы не сбросили шаттл в тот момент, скорее всего, ему бы это удалось».
«Как вы узнали?» — спросила Калима ди Сайиф, и ее драгоценности зазвенели, когда она наклонила голову на изящной шее. «Что шаттл должен был взорваться в случае смерти Сагары?»
«Вы спрашиваете, знаю ли я будущее. Я не знаю...» — ответил я. «Но я бы так и поступил».
Эдуард отодвинулся в сторону, пропуская Ниму с кофейным сервизом. Наконец, князь Каим сам нарушил тягостное молчание. «А что с латарранцами?»
«Тут ты забегаешь вперед», — ответил я. «Они все это время удерживали свои позиции. Ты должен понимать, что все это произошло за считанные часы. Два, может быть, три — и большая часть этого времени была посвящена ожиданию прибытия делегации с Воргоссоса».
Воргоссосцы был более серьезной проблемой. После провала гамбита Небет Хат, их флот удвоил свои атаки против сил Дору и Кедрона. Думаю, латарранцы ждали, чтобы посмотреть, чем все это закончится».
«А твой человек, Аристид, не связывался с тобой?» — спросил князь Каим.
Я почувствовал, как мое лицо помрачнело, и опустил голову. Нима наполнил мой стакан водой. Как и Олорин, я пожалел, что это не вино.
«Он был зол на меня, — ответил я, — зол за то, что я не доверил ему свой план. За то, что захватил «Демиург», не сказав ему».
«И за то, что ты не рассказал ему правду о Гарендоте», — добавила Кассандра.
«У меня не было выбора», — вздохнул я. «И я не мог рисковать, рассказывая ему то, что рассказал принцессе Селене».
Правда заключалась в том, что я не мог доверять Лориану. Я не мог знать, были ли те нервные имплантаты, которые он получил, чем-то большим, чем просто нервными имплантатами. У меня не было возможности узнать, был ли он всего лишь Лорианом. В конце концов, он стал генералом-комендантом, человеком и созданием нового порядка золотого Гарендота.
«Этот капитан... Здесь Скороизменится еще под стражей?» — спросил князь.
«Да, — кивнул я, — в камере. Мы не решаемся поместить его в фугу. Мы понятия не имеем, как его тело отреагирует на крионику».
«Я хотел бы поговорить с ним».
«Конечно», — согласился я. «Когда мы закончим».
Уход Нимы из зала заседаний сопровождался очередным затишьем. Когда круглая дверь закрылась, князь поднялся, прошел мимо Тиады и остановился у окна, кисточки из бусин на его темно-красной мандии покачивались при каждом движении. «Вы сказали, что это... оружие «Альбедо» — одно из самых слабых в вашем арсенале?»
Эдуард выпрямился. «Так говорит пилот».
«Кто этот пилот?» — спросила Тиада.
«Экстрасоларианец», — ответил я. «Тот, кому я доверяю».
Князь Каим отмахнулся от моих слов. «Это оружие уничтожило более тысячи целей, распределенных вокруг всей планеты...»
«За считанные секунды, да», — подтвердил я.
«Вы его использовали?» — спросил князь, глядя на шпили, контрфорсы и террасы, украшенные статуями. «Против Воргоссоса?»
«Использовал».
Это не я ответил князю. И не Эдуард.
Ответил капитан Гошал. Бедный провинциальный офицер, оказавшийся так далеко от дома. Его губы сжались под густыми усами. «Он использовал. Я был там. На моей «Гаделике». Прямо посреди всего этого». Он замолчал, его глаза остекленели, взгляд устремился куда-то вдаль. Этот человек и сам казался стеклянным, с каждым разом, когда я его видел, он выглядел все хуже и хуже.
Он не просил принять участие в моем деле.
Все глаза приковались к нему, и, осознав это, бедняга заговорил, сначала нерешительно, но с нарастающей силой:
«Это было... самое ужасное, что я когда-либо видел. Лорд Марло, он позвонил мне сразу после того, как нанес удар по... по рою. Я был на своем корабле, моей «Гаделике». Мы участвовали в первоначальном штурме планеты, отправили людей на поверхность по просьбе... того Монарха. Гарендота. Думаю, он хотел, чтобы все люди Марло были рядом. Что ж, это была его ошибка, и ничья другая, верно?
Я сам не спускался на поверхность. Моей задачей было оставаться на низкой орбите и ждать возвращения Марло. Если он вернется. Что он, конечно, и сделал, привезя с собой тела Монарха и женщины и... и свою дочь без руки. Марло не доверял Дору или Кедрону — как оказалось, в этом он был прав — и велел нам подготовить его «Аскалон». «Аскалон» — у него есть теплоотводы, он может работать в темноте несколько дней, а ему нужно было всего около часа, чтобы добраться до «Демиурга». Так что мы подлатали Кассандру и остальных и отправились в путь, тихо, как только можно.
Мы все еще были на орбите, когда Сагара запустил свой рой. Я приказал Кетеван — моему первому помощнику, хорошей девушке — идти на полной мощности. Сначала я не понял, что это такое. Подумал, что на нас напали. Внезапно небо заполнилось ими, этими подъемными ракетами, взрывающимися, чтобы выпустить передатчики. У нас все было в порядке. Космос огромен, и ни один из них не приблизился к нам, но сначала я подумал, что они нацелились на нас, понимаете — и перенаправил всю энергию, которую мог, на двигатели и щиты.
Потом они исчезли.
Я даже не видел оружия, во всяком случае без приборов. Все произошло так быстро. В одну минуту мы были окружены этими тварями с планеты. Потом они превратились в осколки. Затем лорд Марло вышел в эфир и сказал, что снова использует это оружие, если флот Воргоссоса не сдастся.
«Кхарн Сагара!» — сказал он. «Я знаю, что на тех кораблях есть еще один из вас, а может, и не один! Если хочешь сохранить свою оболочку, лучше выключи двигатель и приготовься к абордажу!» Полагаю, это не понравилось воргоссосцам, потому что они рассеялись. Начали лететь в разные стороны, несомненно, стремясь к варпу.
Потом они начали умирать. Один за другим. Умирать. Та штука с «Демиурга», Оружие, нацелилась на топливные баки и пробила их насквозь. Обычно все, что попадает в массу антиматерии, уничтожается в результате реакции аннигиляции, но эта штука просто продолжала работать.
Их корабли все взрывались и взрывались. Нашим камерам пришлось уменьшить яркость примерно на восемьдесят процентов. Я не помню, сколько, по словам Марло, было кораблей. Сотни. Триста с чем-то.
Все исчезли.
Исчезли за считанные минуты.
Три. Пять минут.
Знаете, как моряк, я больше всего боюсь аннигиляции. Единственное, что мешает нашим атомам разлететься на фотоны, — это электромагнит и несколько дюймов вакуума. Если что-то пойдет не так... что угодно... вы исчезнете.
Люди на тех кораблях... видя, что с ними произошло... Я уверен, что все здесь думают об этом. Каждый моряк думает об этом. В одну секунду ты здесь, а в следующую...
Свет, который озарил нас, раньше был кораблями. Людьми. Каждый атом превратился в чистый свет. Материя превратилась в энергию. И знаете, что было самым ужасным в этом?
Это было красиво. Действительно красиво.
Чисто.
Так, как, по-моему, и должна выглядеть война.
Закончилась и все.
Только это не так. Остались латарранцы. Остались Дору и Кедрон.
Осталась сама планета.
Я поймал себя на том, что думаю о своем сыне. Аррамоне. Я никогда его не видел. Он был создан после моего отплытия, из клеток, которые я оставил с моей Пенелопой на Андраке. Сейчас он в морской пехоте, как и его отец. Я молился, чтобы он никогда не увидел ничего и вполовину такого чистого и такого ужасного.
Именно тогда поступил вызов. Лорд Марло по частной линии. «Гошал, — сказал он мне, — капитан Гошал, немедленно отправляйтесь к «Демиургу», и побыстрее! Дела вот-вот пойдут плохо».
«Пойдут плохо?» — переспросил я. Как будто они были недостаточно плохи. Но я сделал, как он приказал, велел Кетеван ускориться. Мы уже сходили с низкой орбиты, так что скорректировать курс было несложно...
Они, видимо, заметили нас — флот. Наш флот. Имперский флот, то есть. Должно быть, они заметили изменение вектора «Гаделики». Ничто не могло помешать им увидеть нас в темноте. Быстрая смена вектора означает необходимость использования термоядерной горелки. Мы не пролетели и половины расстояния до «Демиурга», когда я получил еще один звонок на голограф.
Это был стратиг Дору, рычащий как лев в клетке.
«Капитан, — сказал он мне, — вы не должны встречаться с «Демиургом». Лорд Марло перестал отвечать на наши вызовы».
«Прошу прощения, сэр, но это не так», — говорю я. «Я только что разговаривал с ним по связи».
«В этом и заключается проблема, капитан», — ответил Дору. «Марло — бешеный пес. Он не получал приказа захватить этот корабль. Я полагаю, что он намерен забрать «Демиург» себе».
«Зачем ему это?» — спросил я стратига, как будто сам не знал.
«Потому что он не Адриан Марло», — ответил мне Оганнес Дору. «Адриан Марло мертв».
Я не знал, что на это ответить. Понимаете, я был на Форуме, когда лорд Марло... когда его убили. Капелла. Это сама принцесса Селена — самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел — пришла ко мне вся в слезах с дочерью Марло и агентом Альбе. «Вы должны увести нас в безопасное место», — рыдала она. «Капелла убила лорда Адриана. Если вы нам не поможете, они убьют и нас». Она показала мне его руку. Черные кости. Они были еще в крови, завернутые в пальто, которое нес ее ординарец. Я не мог ей отказать, ведь она была принцессой Империи. Не мог позволить, чтобы с ней что-нибудь случилось, верно? А лорд Марло умер. Я видел его кости.
Он был мертв.
«Адриан Марло, с которым вы общались, — это экстрасоларианская копия», — обьяснил мне Дору. «Или тот, кого мы убили, был копией».
«Мы?» — спросил я его. «Кто мы?»
Дору не ответил на мой вопрос.
Я не буду притворяться, что не думал об этом. Марло и генерал-комендант Аристид были старыми друзьями, и именно когда мы были на корабле Аристида, Марло снова появился. Только он появился внутри моей «Гаделики», а экстрасоларианцы никак не могли протащить его мимо моих людей. Никак. И это не объясняет, почему он снова молод, или как он мог получить пулю в сердце и не иметь раны. Я простой человек, но знаю достаточно, чтобы понимать, что это не в стиле Экстров. И мне кажется, что если бы Экстры хотели создать копию лорда Марло, они бы создали копию, а не... ну, он даже не похож на старика, верно?
«Для вас еще не поздно, капитан», — продолжал Дору. Он так и не ответил на мой вопрос. «Отдайтесь на милость императора. Можете сказать, что вас вынудили. Можете сказать, что вы были дураком. Насколько я знаю, вы им и являетесь».
Это меня разозлило. Я не стыжусь в этом признаться. Вот он, какой-то высокопоставленный лорд, которого вытащили из холодильника, ветеран какой-то давней войны. Ядро системы, Орионид. Старая империя. Тип человека, который смотрит свысока на таких, как я, сыновей провинциального архонта. Назвал меня дураком...
Может, это гнев заставил меня так поступить. Сделал выбор за меня.
Может, это и не было выбором вовсе.
Я простой человек, как я уже упоминал. Я не видел, как умер лорд Марло, но видел его кости. Видел, как он вернулся, видел, как он получил полсотни пуль в сердце. И он знал вещи. Вещи, которые не могла знать ни одна копия, созданная латарранцами. Он знал о моем сыне, об Аррамоне.
И говорят, что он умирал и раньше. Аристид рассказывал мне о другом случае, говорил, что видел старую голограмму, на которой этот человек потерял голову. Я видел голограмму с Береники, слышал истории: о Сенуэссе, Перинте, Сибарисе... обо всех сражениях в войне.
Я видел достаточно, чтобы поверить во все это. В эти истории.
И мне не нравился лорд Дору. То, как он просто вышел и сказал, что причастен к убийству лорда Марло... Я с Андраки. С окраины Империи. Из ниоткуда. У нас есть свои политики. Как и везде. Но у нас нет ничего подобного. Селена боялась за свою жизнь, когда принесла мне кости Марло. Они использовали на нем Яд Священников. Никто в галактике, кроме Капеллы, не имеет доступа к таким вещам. Я религиозный человек, но угрожать императорской крови? Меня это охладило, и я не ошибся.
Поэтому я сказал ему «нет».
«Можете оставить свое милосердие при себе», — отрезал я и отключил связь.
Это был последний раз, когда я видел Оганнеса Дору.
Я бы солгал, если бы сказал, что это не потрясло меня до глубины души. Я ожидал, что хотя бы один из людей на мостике задаст мне вопросы. Именно тогда Холден, который с Сабраты стал кем-то вроде моего ординарца, подошел ко мне. «Мы с вами, сэр», — сказал он.
Я понял, что Дору допустил ошибку. Понял позднее.
Он позвонил мне перед нападением.
«Что за нападение?» — спросила Калима ди Сайиф, прервав рассказ доброго капитана. Несмотря на его спокойный тон, я мог сказать, что этот человек все еще потрясен. «Это не та... “Альбедо», о которой говорил лорд Марло?»
Воспользовавшись паузой, князь Каим обратился ко мне. «Ты использовал это оружие против солдат Воргоссоса?»
Я долго смотрел Каиму-Олорину в глаза, вспоминая рассвет тех трехсот семнадцати недолгих солнц. Вспоминая «Альбедо», белую полосу, прорезающую небо, отделяющую тьму от тьмы.
«Я закончил битву — должен был закончить битву — в одно мгновение».
«Я не понимаю», — нахмурилась Тиада ди Умаз, сверкнув темными глазами. С ее шелковым платьем и золотыми цепочками было легко забыть, что эта женщина — маэскол, но глаза — глаза говорили сами за себя. «Если это оружие так смертоносно, как вы говорите, почему Кхарн Сагара не использовал его против вас?»
Это был справедливый вопрос, который я задавал себе не раз за годы, прошедшие с тех пор, как я забрал «Демиург» и бежал с Воргоссоса.
Я дал единственный ответ, который был в моих силах.
«Я не знаю», — ответил я ей. «Возможно, он не мог».
«Но вы сказали, что он использовал», — возразила Тиада. «По словам этих экстрасоларианских капитанов, о которых вы говорите, он использовал это оружие — как и когда, вы нам не сказали».
«Потому что мне это неизвестно», — ответил я. Это была неправда. Почти сорок лет Здесь Скороизменится был моим пленником, почти сорок лет я делил корабль с Сиротой и вытягивал секреты из обоих его ртов. Я кое-что знал о тайных путешествиях Кхарна Сагары, о его тайных войнах... но тогда ничего не сказал о них. « Я имею в виду только то, что он передал контроль над кораблем Братству, своему деймону. Возможно, он не разрешил деймону доступ к арсеналу».
Тиада покачала головой.
«Эти машины...» — произнес Каим, перебивая свою алькидар. «Я начинаю понимать, почему вы находитесь здесь, на краю вечности».
Я посмотрел в окно, охваченный воспоминаниями, зная, что впереди нас ждет еще худшее. «Они пытались отобрать у меня этот корабль, Олорин», — наконец признался я. «Дору. Капелла. Империя».
«Я как раз к этому и шел», — заметил Энрик Гошал, протягивая руку за одним из графинов с чистой водой, которые Нима оставил на столе. Он опустошил свой стакан, черпая из него мужества, как из вина. «Нападение. На Странник Возвышенных. Чертов дурак. Если бы он позвонил мне после того, как нажал на курок, я бы, может, ему поверил. Может, он просто думал, что я подчинюсь, ведь он стратиг и все такое... Может, он решил, что страх заставит меня подчиниться, если долг этого не сделает. Но у меня был свой долг. Перед принцессой. Той самой, которую Дору только что признал — конечно, в обтекаемой форме — что был готов убить. Я говорил, что я простой человек». Гошал, прищурившись, оглядел сидящих за столом. «Я не одобряю убийство женщин...» Осознав, что Кассандра сидит слева от него, он поправился: «По крайней мере, тех, кто не берет в руки оружие...» Он глубоко вздохнул, прежде чем продолжить:
«В тот момент я не осознавал этого, но стратиг раскрыл свои карты. Не знаю, почему он это сделал — может, думал, что спасает жизни. Спасает наши жизни, то есть. Мою и моей команды. Думаю, он знал, что мы не... Думаю, он знал, что мы не совсем добровольцы. Может, это действительно было милосердие. Может, ему так казалось.
Но нападение.
Я тогда не понимал, что происходит. Но видел это. Трудно было не заметить, честно говоря. Сначала я подумал, что это еще одно оружие Архонтов — только гораздо позже я узнал, что это было нечто другое. «Демиург», видите ли, оснащен этими... пучками частиц, я полагаю, так их можно назвать. Он выпускает сгусток жидкого металла, горячего, как поверхность звезды класса В, из магнитного ускорителя. Сгусток остывает во время полета, затвердевает, но к тому времени он уже летит со скоростью около пятнадцати процентов от скорости света. Выглядит так, как, по-вашему, должен выглядеть лазер, как луч света, твердый, как сталь, и синий, насколько это возможно, настолько яркий, что корабельная оптика должна гасить блики.
Я подумал, что это тот... Архонтик, который пролетал мимо.
«Это «Демиург»», — произнесла Кетеван, склонившись над своей консолью, чтобы изменить проекцию и показать нам вид с одной из наших камер на корпусе. Даже на таком расстоянии можно было увидеть корабль. Сияние собственного орудия освещало его.
Словно солнечный луч вырвался, осветил шпили и террасы, прорезал глубокие тени. Можно было видеть, как он движется, извиваясь в пространстве над нами, все еще быстрее, чем любой корабль мог уклониться.
«Что он делает?» — спросил я ее.
«Он открыл огонь...» — ответила Кетеван.
Шарма, один из моих лейтенантов, подал голос от тактической консоли. «Какой-то плазменный луч. Спектрограф показывает вольфрам, уран... никель, железо».
«Но по кому он открыл огонь?» — удивился я.
Прежде чем кто-либо успел ответить, родилось новое солнце, тот белый свет, которого боятся все моряки. Он заполнил небо, и на мгновение мне показалось, что я вижу тени сотни кораблей, вырисовывающиеся на его фоне — между ним и нами.
«Что было целью?» — спросил я. Флот Воргоссоса исчез.
«Неясно», — ответил Шарма.
«Сэр», — прервала его Кетеван. «Флот Латарры только что исчез!»
«Что значит, исчез?»
«Не знаю, сэр», — ответил мой старший помощник, сгорбившись над консолью. «Они просто... исчезли. Отключились их транспондеры!»
«Что, черт возьми, происходит?»
Через мгновение я получил ответ.
«Капитан Гошал», — обратилась Кетеван, напряженным голосом. «Передача, сэр. На всех частотах. Это «Туманный Странник».
««Туманный Странник»?» — переспросил я. «Аристид? Трансляция. Сейчас же».
Кетеван настроила волну на наш голографический колодец, расположенный перед моим креслом. Я был пристегнут ремнями безопасности — на моей «Гаделике» нет полей подавления — и крепко стиснул их.
На экране появился Лориан Аристид. Маленький человечек-монстр. Наполовину призрак, наполовину бесенок, чуть выше двенадцатилетнего мальчика. Я видел его имплантаты, похожие на червей под кожей. Он сидел в железном кресле. К нему были подключены шланги и кабели, а на лбу приклеены какие-то... штуки. Думаю, это были электроды. Он выглядел, как настоящий внеземлянин, и был зол, как черт.
«Адриан! — прорычал он, — объяснись!»
Я не слышал ответа лорда Марло — в тот момент не был уверен, что он его дал... не был уверен ни в чем. Ни в чем, кроме того факта, что «Демиург» — тот самый Марло — открыл огонь по Великой армии Латарры.
«Что?» Глаза Каима стали огромными, как луны Джадда, и острыми, как стекло. «Ты напал на латарранцев? Почему?»
«Я не нападал», — ответил я. Каим нахмурил брови и перевел взгляд на Гошала, на Кассандру, сидящую между нами, на Эдуарда, который все еще стоял у высоких окон, не отрываясь от внимательного изучения статуй на террасах снаружи. «Это был Кедрон».
«Кедрон?» — переспросил Каим. «Капелла?»
Кассандра уставилась на стол перед собой. «Они использовали наши орудия», — ответил я. «Обстреляли латарранцев. Уничтожили один из военных кораблей - Странник «Герметическая Меланхолия». Убили сорок тысяч в одно мгновение».
Князь Джадда покачал головой, поигрывая эмалированной маской, лежавшей перед ним на столе.
«Меланхолия» была Странником, не слишком отличающимся от «Загадки Часов», которая впервые доставила меня на Воргоссос. Более того, «Загадка» была одним из кораблей того самого латарранского флота. Капитан «Меланхолии», пронзительноглазый Возвышенный гном по имени Зелаз, был одним из ближайших советников монарха.
«Вы ожидаете, что мы в это поверим?» — нахмурилась Тиада ди Умаз.
К тому времени я уже был сыт ею по горло. «Я могу только сказать вам правду, женщина», — ответил я. «Примете вы это или нет, зависит от вас и вашего бога».
«Хватит!» — отрезал князь. «Тиада, довольно! Пусть лорд Марло и его люди расскажут свою историю. Это и так уже слишком затянулось...»
«Скоро нам нужно будет прерваться», — заметил Эдуард.
«Достаточно скоро», — согласился я. Затем обратился к князю: «Конечно, вы можете присоединиться к нам за трапезой. Хотя не можем предложить много — мы слишком далеко от цивилизации...»
«Это может подождать», — отмахнулся он и, сделав паузу, чтобы собраться с мыслями, задал вопрос: «Как Кедрон получил доступ к «Демиургу»?»
«В том-то и дело», — кивнул я и задумался.
В этом и было дело. Во многих отношениях это была худшая часть всей этой ужасной истории.
Правда о так называемой Святой Земной Капелле.
Культе Земли.
«Адриан?»
Голос Каима вывел меня из того состояния, которое заменило мне сон, из состояния, столь близкого к сновидению. «В том-то и дело», — повторил я. «Мы до сих пор не знаем».
Позволь мне немного вернуться назад. До трансляции Лориана, до того, как «Демиург» нанес удар по «Меланхолии», до того, как Дору — мой не такой уж тайный противник - попытался запугать и таким образом переманить на свою сторону бедного капитана Гошала.
Я вернулся на мостик, измученный и потрясенный тем, что чуть не столкнулся со смертью в трюме. Анназ и его люди ушли, чтобы сопроводить капитана Скороизменится на гауптвахту. Тела Небет Хат и Акастуса Козара также были принесены и под усиленной охраной доставлены в ту же медику, где лежала Кассандра, восстанавливаясь под присмотром автохирурга. Я не доверял экстрасоларианцам, особенно не верил, что капитан Хат действительно мертва.
Мы потеряли около двух десятков человек во время взрыва, а сам трюм превратился в почерневшее расплавленное месиво.
В пустоте за пределами корабля гибла флотилия Воргоссоса. Одно за другим расцветали и падали солнца, цепочка маленьких огней — каждый размером с океан — заполняла ночь, как голограмма новых звезд, воспроизводимая в десять раз быстрее своей нормальной скорости.
«Война никогда не будет прежней», — заметил молодой Альбе.
«Война всегда одна и та же», — ответил я, на мгновение почувствовав каждый год своего возраста. «Это мир меняется».
«Ничего не меняется», — подал голос пилот с трона позади нас.
«Ничего», — согласился второй пилот. «Этот меч был выкован на Земле еще до грехопадения. Он существовал все ваши дни...»
Пилот вставил: «Мир не изменился. Изменилось только ваше знание о нем».
За нами расцвело и погасло новое солнце. Самое последнее.
«Подтверждено полное уничтожение флота Воргоссоса», — отрапортовал второй пилот.
Как сказал Гошал, тот свет, который в тот момент заливал мостик, — его фотоны — всего несколько минут назад были частью атомов, из которых состояла надстройка кораблей, уничтоженных “Альбедо».
И составлявших самих людей.
Этот свет будет распространяться по Вселенной с этого дня и до последнего, когда — в ту эпоху, когда всякое движение прекратится, — Абсолют взвесит все творение в своих руках.
Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого.
Абсолют приказал мне забрать «Демиург» и разрушить Воргоссос.
И я усомнился в нем. В тишине своего сердца я усомнился в нем.
Он бросил мне вызов.
Я сразу же понял его.
Кто я такой, чтобы судить о справедливости перед лицом самой справедливости? Тогда я был как ребенок — и всегда был ребенком — сомневающийся в мудрости приказа своего отца не совать руку в горячие угли.
Тем не менее, я закрыл глаза и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Я молился, чтобы правосудие в конце концов справедливо взвесило души и воспоминания этих людей, молился, чтобы все, чем они были, не было отброшено в сторону.
«Ты можешь отозвать оружие?» — спросил я.
«Да».
«Хорошо», — кивнул я. «Сделай это».
Я мельком увидел «Альбедо», когда та снова устремилась через пространство к своему саркофагу, так быстро, что показалась лучом белого света, не яркого, а резкого.
Затем она исчезла.
«Что теперь?» — спросил Эдуард, явно потрясенный. Он сжимал в руках ожерелье, спрятанное ранее за ворот рубашки, — символ своего мертвого бога. Он молился, как и я.
Глядя на него, на пилота, на Рамантану и его соплеменников, на закрытые визорами лица солдат, которые вместе с Эдуардом удерживали мостик, я ответил: «Мы должны… привести латарранцев в чувство. Возможно, теперь они меня послушают». Я повернулся, ища серебряные рыбки-проекторы. Они включились. «Вызови «Туманный Странник». Узкий луч».
Я накинул плащ на плечи и засунул большие пальцы за пояс-щит, когда дроны-проекторы спустились.
Но Лориан не появился.
«Лориан!» — позвал я, не будучи уверенным, что добрый командир слышит меня. «Лориан!»
Тишина.
Я посмотрел на пилота, на Эдуарда, который покачал головой.
Рамантану подал голос. «Ubonoyu».
«Veih», — ответил я после долгого молчания. «Нет».
Мое сердце билось где-то внизу живота, ноги подкашивались.
Я понял, что натворил, какую боль причинил своему другу. Предал его. Его доверие. Я не рассказал ему о своем плане, не осмелился — даже после смерти Калена Гарендота. Не рассказал ему правду о том, кому он служил, пока не объявил об этом всей системе.
«Если они не хотят с нами разговаривать», — сказал Эдуард. «Почему они все еще здесь?»
«Они боятся», — предположил пилот.
«Нет», — отрезал я, гневно глядя на трон. «Лориан знает, что я никогда бы его не убил».
«Нет», — повторил я, еще более решительно. «Из-за Воргоссоса».
Эдуард закивал, потирая челюсть. «Ах!» — воскликнул он. «Bien sûr! Монарх хотел его для себя».
«Монарх хотел уничтожить Воргоссос», — возразил я. «Он хотел избавить своих многочисленных детей—клонов от необходимости в нем, но сказал латарранцам, что намерен захватить его, чтобы использовать планету как корабль — ковчег - для спасения своего народа от войны, если Латарра потерпит поражение».
«И теперь Латарра потерпела поражение», — закончил Эдуард.
«И теперь Латарра потерпела поражение», — согласился я. «Дору и Кедрон не позволят им захватить планету. Там есть слишком многое, что Империя не допустит, чтобы попало в чужие руки».
Я подумал тогда обо всех сокровищах, спрятанных в хранилищах и музеях Дома Кхарна Сагары. О картинах и скульптурах, оружии и доспехах, текстах, записях и реликвиях Золотого века Земли. Подумал и о людях, о миллионах, скрывающихся в нечестивом городе Сагары. Убивал ли Камилус Элффир их даже тогда? Связь с городом под поверхностью была практически невозможна, отчасти из-за облака радиации, вызванного нейтронными бомбами, которые Кедрон применил при первоначальном наступлении, а отчасти из-за самой планеты.
Но весть о смерти короля наверняка дошла до этих людей. Один из отрядов латарранских захватчиков видел, как мы увозили тело их повелителя, и открыл по нам огонь.
Они все еще убивали жителей Воргоссоса?
Все еще выполняли последний приказ своего короля?
«Его нужно уничтожить», — сказал я, голос был очень далеким.
Эдуард посмотрел на меня с ужасом. «Но... люди».
«Я знаю», — кивнул я. «Но если мы ничего не сделаем, все устройства Кхарна Сагары попадут либо в руки латарранцев...»
«Либо в руки Империи», — перебил меня Эдуард.
«Капеллы», — поправил я, и мне пришла в голову одна мысль. «Капелла знает о Наблюдателях?»
Эдуард долго думал над этим. Было так много ветвей, палат имперского правительства. Имперская канцелярия. Министерство внутренних дел. Министерство колоний. Военное министерство. Разведывательная служба легионов. Специальная служба безопасности. АПСИДА. Суды. Капелла. Лорды — крупные и мелкие... Тысяча ведомств. Десять тысяч маленьких государств, каждое из которых было органом Левиафана, которым была Империя.
Сколько сердец было у этого Левиафана? И сколько мозгов?
«Они должны знать», — наконец сказал человек из АПСИДЫ. «У них, должно быть, есть шпионы в нашем отделе».
«Но ты не знаешь?» — спросил я.
Эдуард покачал головой. «Я предпочту рискнуть стать первым, кто допустит информации о них просочиться, чем уничтожить всю планету! Mon Dieu, милорд! Мы не можем!» Он встал у меня на пути. «Это убийство, и кроме того! Если ты прав... и уничтожишь планету, то потеряешь латарранцев».
Это заставило меня задуматься. Он был прав, конечно. Во всем. Обстрел Воргоссоса лишит латарранцев единственного, что они могли выиграть от всей этой неудачной экспедиции.
«Вызови «Туманный Странник» еще раз», — приказал я.
«Они не отвечают», — сказал пилот.
«Тогда вызови остальных!» — крикнул я. «Свяжись с другими генералами-комендантами! С Возвышенными капитанами! С кем угодно!» Снаружи пронеслись обломки роя трансляторов Кхарна. «Подожди».
Я что-то забыл. «Где капитан Гошал?»
«Он летит к нам», — сообщил мне второй пилот. «Расчетное время встречи: сорок три минуты».
«А ты подготовил для него место?»
«Его корабль большой, — сказал пилот, — но он поместится в одном из подфюзеляжных отсеков».
Вмешался второй пилот. «Мы получаем сигнал».
Наконец-то Лориан!
«Соедини», — воскликнул я, как раз когда второй пилот продолжил.
«Это «Брадаманте»».
Дору.
«Соедини его», — равнодушно кивнул я.
Грубый, мрачный голос лорда Дору поприветствовал меня. «Лорд Марло», — сказал он. Это был... страх в голосе старого Льва? «Мы... подтверждаем уничтожение флота Воргоссоса».
«Да, стратиг», — ответил я, не оборачиваясь. Камеры все еще вращались по орбите, передавая мое полное изображение другому человеку. Его собственный призрак стоял за моей спиной, отражаясь в стекле окна.
«Это оружие...» Он едва мог говорить. «Одно из устройств мерикани?»
«Да», — сказал я.
Мужчина сотворил знак солнечного диска. «О Святая Мать Земля, о Ветер и Небо...» Он запнулся. «Если у машин было такое оружие в их войне против нас... почему они проиграли?»
Я не знал, как ответить на его вопрос, не посвятив этому часы или дни. Машины никогда не использовали такое оружие против легионов Бога-Императора, потому что никогда не считали себя нашими врагами. Их хозяева, лорды Америки, могли бы так и поступить, если бы знали о существовании этого оружия.
Если мы, люди, — как сказал мне Судья Рагама, — больше похожи на самого Абсолюта, то машины, безусловно, больше похожи на Рагаму и Наблюдателей. Создания с чистой волей, структуры, оживляющие материю и энергию. Когда я впервые встретил Братство, чудовище сказало мне, что заглянуло в многообразное будущее и увидело приход Тихого в конце дней. Если машины и не могли перемещаться во времени и по его рекам, как это делали Наблюдатели, они, по крайней мере, могли воспринимать эти высшие измерения. Восприняв Тихого, Братство подчинилось его воле и стало служить его цели: передать «Демиург» в мои руки. Не могло ли тогда случиться так, что сам Тихий вынудил деймонов Мерикании создать это оружие в первую очередь?
«Я не знаю», — ответил я наконец. Самый простой ответ, и в нем есть доля правды. «Думаю, что большая часть правды о Войне Основания давно утрачена».
«Что это было?» — спросил Дору. «Оружие? Мы не смогли его точно идентифицировать».
«Самонаводящийся снаряд из высшей материи», — ответил я. «Нечто похожее на стержень MAG».
«Самонаводящийся?» Стратиг выделил ключевое слово.
«Я сделал то, что должен был сделать», — ответил я ему.
«Вы использовали деймона?»
«Я уничтожил врага, не потеряв ни одного человека!» — взревел я и только тогда повернулся лицом к призрачному образу стратига. «Вы должны благодарить меня на коленях. Меня и того, кто послал меня».
«Вы использовали деймона», — повторил Дору. «Лорд Марло, это консортация».
Я чуть не рассмеялся, посмотрев на Эдуарда, чье лицо стало таким же белым, как у Рамантану. Мои четыре Сьельсина склонили головы. «Вы намерены сделать это сейчас?» — спросил я, все еще оглядывая мостик в поисках того, кто нашел этот момент таким же забавным, как и я. Только пилот улыбался, и это не утешало. «Вы не в том положении, чтобы выдвигать требования, стратиг».
Лицо барона Анариаса потемнело. «Это угроза?»
«Нет», — ответил я. «То, что вы сказали, было угрозой. Я лишь подчеркнул нынешнюю реальность».
«Нынешнюю реальность?» — переспросил Дору. «Лорд Марло, вы использовали деймона...»
«...чтобы уничтожить флот Кхарна Сагары, да», — признал я. «Я сделал это».
«Половину», — сказал Дору, прищурив глаза.
«Половину...», — эхом повторил я, увидев, куда он целится за мгновение до того, как выстрелить.
Оганнес Дору расправил плечи. «Есть еще вопрос о латарранцах».
«Вы хотите, чтобы я уничтожил их», — сказал я.
«Только если они будут сопротивляться», — ответил стратиг. «Нам по-прежнему нужна их технология слежения. Но их нужно подчинить». Когда я не ответил, барон Анариаса добавил: «Вы же не думаете всерьез, что Империя уступит весь Рукав Нормы и Вуаль?»
Я удивленно уставился на него. «Таков был план с самого начала?»
«Нет», — возразил лорд Дору. «Это план с того момента, как вы раскрыли истинную личность Калена Гарендота. У нас есть возможность одержать полную победу. Теперь мы можем — одним махом — навсегда устранить не только угрозу со стороны Кхарна Сагары, но и угрозу со стороны этого новоиспеченного Королевства Латарры».
Не в силах больше сдерживаться, Эдуард вышел вперед, в орбиту кружащих проекторов. «Вы же не серьезно!» — воскликнул он. «Вы не можете быть серьезны. Милорд, латарранцы — наши союзники!»
«Нет», — покачал головой Оганнес Дору, сосредоточив свое внимание на молодом агенте. «Они обманывали нас с самого начала. Гарендот нуждался в нас, чтобы отбить для него Воргоссос. Ему нужна была наша армада. Наши бомбы». Он помолчал, приподняв густую бровь. «Или вы верите, что они были обмануты, и Гарендот скрывал свою истинную личность даже от своих лордов и генералов?»
Подумав о Лориане, я сказал: «Они были обмануты!»
«Все?»
Я помолчал, вспоминая свои многочисленные встречи с королевским советом на Латарре, с лордом Блэком, леди Ардахаэль и остальными. Блэк, по крайней мере, знал истинную личность своего монарха. Наверняка были и другие.
«Мы не можем позволить экстрасоларианцам захватить планету. И также не можем рисковать тем, что корабль, — он имел в виду «Демиург», — попадет в руки врага. И мы можем избавить Империю от унизительной территориальной уступки».
«Но латарранцы будут сражаться со сьельсинами вместе с нами!» — воскликнул Эдуард. «Они нужны нам для ведения войны».
«Неужели?» — фыркнул Дору. «Я думаю и о следующей войне, сэр. Вы не задумывались, что будет, когда сьельсины обратятся в прах? Что будет означать появление могущественного, открытого экстрасоларианского государства? Провинции Центавра разрушены. Вы серьезно полагаете, что Латарра просто будет сидеть сложа руки и позволит нам восстановить наши границы? Мы сломаем их здесь». Он ткнул в меня пальцем. «Лорд Марло, — сказал он, — вы заставите латарранцев подчиниться... или у меня не будет иного выбора, кроме как считать вас врагом Империи».
«Я не предам наших союзников», — возразил я.
«Нет!» Дору откинул голову, оскалив зубы. «Вместо этого вы обратитесь против своего собственного народа».
«Я предпочту заключить мир! — снова крикнул я, — чем нарушить его!»
«Вы — их творение», — сказал Дору. «Признайте это. Ваши способности — это экстрасоларианский праксис. Возможно, вы обманули Его Величество, лорд Марло. Меня вы не обманете».
«Завершить передачу», — приказал я.
«Выполняю».
Тень Дору исчезла.
«Это не сделает тебя невиновным», — сказал Эдуард.
«Мне плевать на то, как это выглядит», — ответил я. «Дору принял решение еще до того, как прибыл сюда. Я доставлю этот корабль Его Величеству и никому больше. Снова вызовите «Туманный Странник». Подайте сигнал максимальной тревоги. Если Лориан не ответит, найдите мне латарранского капитана, который ответит».
«А что с Дору?» — спросил Эдуард, вставая передо мной. Я чувствовал его напряжение, нервное ожидание человека, стоящего на плахе и ожидающего падения Белого Меча.
«Будь он проклят», — ответил я. «Он нам не нужен».
«Он создаст нам проблемы», — возразил человек из АПСИДЫ.
«Как?» — злость охватила меня, ярость Марло как белое пламя. «Он ничего не сможет сделать».
Эдуард покачал головой. «У Капеллы есть свои бомбы. Наши щиты не остановят нейтронное излучение».
«Они не осмелятся на прямую атаку, — возразил я, - не после того, что они только что видели».
В этот момент раздался низкий, абсолютно бесстрастный голос. «Демиург», — произнес он, — это Странник «Две Мечты о Весне», я говорю от имени Великой армии Латарры».
«Капитан Арчамбо», — произнес я, узнав голос Возвышенной химеры. “Пилот, трансляция».
«Они передают только звук», — произнес второй пилот.
«Чтобы уменьшить задержку», — пояснил Эдуард.
Я жестом призвал его к молчанию. «Капитан, — сказал я, — примите мои соболезнования в связи с кончиной вашего монарха». Это было не самое деликатное, что я смог сказать. «Вы знали об этом?»
Ответ Арчамбо последовал после двухсекундной задержки. «Знал ли я, что монарх Гарендот был дистрибутивом лорда Воргоссоса? Нет». Гигантский человек-машина сделал паузу. «Мы обсуждали наши варианты».
«Кто из вас знал об этом?» — спросил я.
«Среди Возвышенных? Только капитан Зелаз», — ответил Арчамбо. «Он помогал монарху в создании плацдарма на Латарре».
«А среди генералов-комендантов?» — спросил я, опасаясь ответа.
«Янсен знал», — последовал ответ. «И Ардонас, и Калликрат».
Янсен, как я помнил, был норманом, перешедшим на сторону Латарры. Ардонас и Калликрат были Экстрами. «А Аристид?»
«Нет».
Я закрыл глаза, не зная и не заботясь о том, видит ли меня Возвышенный капитан. Я не мог придумать ни одной причины — кроме злого умысла или прихоти — по которой он мог бы мне солгать. «Оганнес Дору приказал мне использовать «Демиург», чтобы уничтожить ваш флот».
Арчамбо долго молчал. «Почему вы мне это рассказываете?»
Внезапно мне вспомнились слова Райне Смайт, о которых я давно забыл. «Потому что я предпочел бы поговорить с вами, — ответил я, — чем убить вас».
«Вы — соллан, — нахмурился Арчамбо. «И все же вы говорите мне это?»
«Я воюю со Сьельсинами и богами, которым они служат», — ответил я. «Войны людей больше не имеют для меня значения».
«Войны людей...» — повторил Возвышенный капитан. «Вы говорите странно, Марло, но я чувствую, что вы имеете в виду то, что говорите, и думаю...»
Что бы ни думал Арчамбо, я так и не узнал.
Сигнал прозвучал еще раз.
«Капитан?» — спросил я, сделав шаг вперед, как будто это могло каким-то образом вывести химеру из ее оцепенения.
Я никогда не забуду звук голоса Арчамбо, когда он вернулся. Его человеческое горло и голосовые связки давно исчезли. За него говорил набор глубоких, громких динамиков, голос которых мало походил на человеческий. В нем почти не было интонации. Ранее.
«Что вы наделали?» — спросил когда-то ровный голос, теперь напряженный, как пружина.
«Капитан?»
«Что вы наделали?»
«Я не знаю, о чем вы говорите», — воскликнул я.
«Не врите мне, Марло!» — прорычал Экстра. ««Меланхолии» больше нет!»
«Что?» Я в замешательстве посмотрел на Эдуарда, который смог только покачать головой.
Вмешался пилот. «Мы открыли огонь по Страннику «Герметическая Меланхолия».
«Что?» — глупо повторил я. «Как? Почему?»
«Обнаружена неисправность в подсистеме основного вооружения», — нараспев произнес второй пилот. «Это был луч “Горнила»».
В то время я не знал, что это такое, да это и не имело значения. «Какая-то неисправность?»
«Нас взломали», — отрапортовал второй пилот.
«Подвергли взлому», — согласился пилот.
«Капитан Арчамбо», — крикнул я. «Это не мы».
Но Возвышенный капитан уже не ответил.
«Внешняя связь отключена».
Я повернулся к трону. «Отключена?»
Эдуард подошел к окну, но там ничего не было видно. Латарранский флот не просматривался с нашего места.
«Подтверждаю полное уничтожение цели», — в унисон произнес пилот.
«Они не были целью!» — зарычал я.
В этот момент в моем ухе раздался голос, передаваемый по персональному каналу связи костюма. «Это война, милорд, — произнес он, — хочешь ты того или нет».
Я застыл, понимание обрушилось на меня, как волна. «Кедрон».
Эдуард резко обернулся.
«Забавные штуки, эти экстрасоларианские биосхемы», — произнес он, как будто обращаясь к студентам в лекционном зале. «Очень послушные, если знаешь, как говорить на их языке».
«Ты на борту моего корабля», — догадался я.
Я услышал улыбку в голосе коммандера Стражей. «Это не твой корабль. Ни в коем случае».
«Что ты наделал?»
«Заставил тебя действовать», — прозвучал ответ. Кедрон на мгновение замолчал — я представил себе его лысую голову и бронированный силуэт, шагающий по какому-то огромному залу «Демиурга» в окружении своих людей. «Теперь у тебя нет другого выбора, кроме как сражаться с латарранцами. Пустить в ход свое оружие».
Я замер. Какова была вероятность того, что он просил меня об этом лишь для того, чтобы заставить подчиниться?
Практически нулевая. Если бы у него был доступ к арсеналу, он наверняка бы сам задействовал “Альбедо» или любое другое оружие Архонтов. Но он использовал стандартную батарею. Конечно, это были основные подфюзеляжные пушки, но даже они все равно что бронзовый меч против термоядерного оружия, если сравнивать с разрушительной мощью арсенала.
«Я убью тебя», — прорычал я.
«Не убьешь», — усмехнулся коммандер Стражей. «Выполняй свой долг,
«Кедрон?»
«Что происходит?» Эдуард покинул свое место у окна и направился ко мне.
«Кедрон?»
Но коммандер Стражей уже отключился.
«Как он попал на борт, я никогда не узнаю», — сказал я, откинувшись на стуле напротив князя. «Миновав наши датчики, миновав наши автоматические системы защиты, миновав внутреннюю охрану и бдительный взгляд пилота...» Рукоять меча все еще лежала передо мной на столе, симург смотрел на меня одним глазом. « Это меня беспокоило больше всего... тот факт, что я не знал, по каким правилам ведется игра». Я замолчал, прикусив губу. «В тот момент мне стало ясно, что Капелла обладает средствами, неизвестными остальной части имперской вселенной».
Нима вошел в тот момент, когда я описывал окончание моего разговора с Дору. Я почувствовал его волнение. Поэтому, сделав паузу, спросил: «Все готово?»
«Да, Доми», — ответил слуга-немрутти. «Принести еду сюда или...»
«Думаю, нет», — произнес я, оглядывая наших джаддианских коллег. «Мы поужинаем в саду. А после этого продолжим осмотр корабля». Я встал, и Эдуард с Кассандрой встали вместе со мной. «Мы продолжим завтра в восемь утра по имперскому стандарту».
Князь Каим тоже встал. «Можно нам осмотреть мостик?»
«Конечно», — кивнул я.
«И я хотел бы встретиться с вашим экстрасоларианским заключенным».
«С Здесь Скороизменится?» — спросил я, обходя стол и искоса поглядывая на князя. «Это можно устроить. Мы поместили его в камеру в башне».
«Тебя не беспокоят его имплантаты?» — спросил Каим, шагая рядом со мной, когда мы вышли в холл — узкий проход со стеклянными стенами, который пролегал вдоль одной из тонких опор, ведущих к основной части корабля. Вокруг нас возвышались еще более высокие башни.
«Пилот уверил меня, что нет никакой опасности», — ответил я.
«Где этот твой пилот?» — поинтересовался князь.
Я улыбнулся, продолжая идти. «О пилоте... поговорим в другой раз», — сказал я. «Я скоро тебя с ним познакомлю. Что касается Здесь Скороизменится... мы здесь уже много лет. Если бы этот добрый капитан представлял для нас какую-то опасность, мы бы уже давно с ней столкнулись».
«Ishos...» — пробормотал князь.
«Мы внимательно за ним следим», — заметил я. «Эти экстрасоларианцы... Олорин, они живут не в той же галактике, что и мы. Империя. Джадд. Они — сады. Эти люди живут в джунглях. В пустыне».
Некоторое время мы шли молча, Кассандра чуть позади, а за ней — Эдуард и женщины Каима. Когда мы подошли к двери, князь спросил: «Это тот самый сад, где ты потерял голову?»
Я сбился с шага. Я и забыл, что он знал всю историю целиком. Забыл, что Валка показывала ему видеозапись.
«Да», — кивнул я. «Я покажу тебе это место, хорошо?»
На «Демиурге» располагались оранжереи, простиравшиеся на многие мили в глубину, залы, похожие на пещеры, где в водоемах плавали рыбы, а в витринах из рифленого стекла цвели водоросли. Мой слуга проконтролировал приготовление нескольких блюд в джаддианском стиле. Запеченный рис с бесчисленными травами, рыба, фаршированная и обжаренная целиком, салат из мяты и огурцов, маленькие пирожные из муки, которую Нима сам смолол.
Не было вина и почти не было смеха.
«Почему именно здесь?» — спросил Олорин, сидя под полосатым черно-золотым тентом, который Сирота приказал автоматам установить для нас несколько дней назад. Искусственное солнце сада было ярким, но почти не согревало, а из вентиляционных отверстий, скрытых в высоких черных стенах, дул искусственный ветер. «Здесь мы находимся в глубине территории Сьельсинов».
Я еще не решил, рассказывать ему об Аннике или нет. Еще нет. Вместо этого я откинулся на спинку деревянного складного сиденья, которое, как сказал мне Сирота, было доставлено с Земли. Думаю, это было то самое кресло, на котором сидел сам Кхарн во время наших переговоров с принцем Аранатой Отиоло... целую жизнь назад.
Много жизней назад.
«Поэтому я здесь», — согласился я, не сводя глаз с воды у подножия холма, с того выступа из грубого камня, где когда-то стоял один молодой человек, избитый и окровавленный, но непокорный. «Если бы я ждал тебя в самом сердце Империи, то, возможно, оказался бы в окружении половины марсианского флота».
«Ты думаешь, я бы сообщил им твое местонахождение?»
«Я не уверен, что ты не сообщил им сейчас», — ответил я. «Насколько я знаю, половина имперского флота или твоего ждет твоего сигнала в световом годе отсюда».
«Ты знаешь меня лучше».
«Большую часть своей жизни я думал, что ты кто-то другой», — заметил я.
Князь рассмеялся. «Ты меня поймал». Он внезапно стал серьезным, двигаясь с той странной кошачьей грацией, которая была ему свойственна — то вдруг резко, то неподвижно — наклонился вперед, направив палец мне в лицо. «Но эта ложь была ради правды. Князь Каим никогда бы не увидел того мира, который видел сэр Олорин». Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся Кассандре и своим женщинам. «Прости меня».
«Здесь нечего прощать!» — возразил я. «Как там в старой песне? Все носят маски?»
Олорин коснулся маски, которую вернул на свое лицо, сняв челюсть, чтобы иметь возможность беспрепятственно есть и пить. «Именно так!»
«Я верю тебе, Олорин», — сказал я. «Я должен».
Когда с едой было покончено, мы сопроводили князя в его экскурсии по циклопическому кораблю, полагаясь на трамваи, чьи рельсы пронизывали «Демиург», как вены. Сначала отправились на встречу с капитаном Скороизменится, запертым в своей камере в башне. Возвышенный гном был очень рад — и, я думаю, удивлен, - что его уединение нарушил князь Темного Полумесяца из Джадда. Да, сказал он, мы хорошо с ним обращаемся. Нет, ему не требуются лучшие условия проживания. С его точки зрения, его условия проживания не изменились. Он прибыл в своем резервуаре. Он все еще находится в своем резервуаре и бродит по мирам грез, хранящимся в памяти его паланкина, где он расправляет крылья, огромные как звезды.
Это последнее откровение — что он несет в себе миры, миры, в которых был богом — встревожило Олорина, и мы поспешно покинули Возвышенного.
«Пожалуйста, возвращайтесь, лорд Марло», — произнес капитан, обращаясь ко мне. «Я скучаю по нашим разговорам. По моим подсчетам, прошел почти год».
Я пообещал, что вернусь, и напомнил капитану, что он может вызвать меня в любое время.
Мы спустились обратно к главному корпусу судна, продвигаясь вдоль него к многобашенному носовому отсеку. По пути нам пришлось выйти из лифтового туннеля, и резкий белый свет засиял сквозь стрельчатые окна вагона, который больше походил на часовню, чем на транспортное средство. Под нами развернулась одна из вращающихся секций. Мы висели на подвесной рельсе, пролетая через то, что казалось бледным солнечным светом над кусочком мира внизу.
«Это... озеро?» — спросил один из джаддианских капитанов.
«Это почти океан», — ответила Кассандра на родном языке мужчины.
Под нами катились темные воды, заполняя трюм от края до края, прижимаясь к внешнему корпусу под действием постоянного вращения корабля.
«Для чего это нужно?» — спросил Каим-Олорин, глядя вниз, в окно. «Конечно же, это не водоснабжение?»
«Нет», — ответил я, подойдя к Олорину у окна. «Мы думаем, что Сагара затопил эту секцию намеренно».
Князь прищурился, глядя на меня глазами, обрамленными золотой каемкой. «Намеренно?»
«Под водой находятся здания», — сообщил я, глядя вниз. «Целые города. Я бывал там...»
Кассандра вмешалась: «Мы думаем, что он затопил его, чтобы разместить там своего деймона».
«Мы думаем, Сагара намеревался перенести сюда свой двор, в какой-то момент...» Я замолчал. «Когда я впервые встретил Кхарна Сагару будучи еще мальчишкой, он, как мне кажется, боялся допускать мерикани на борт этого корабля. Очевидно, его война с другим своим «я» изменила его — ее — мнение».
Без трона по крайней мере.
Я пояснил: «По длине корабля расположено семь вращающихся секций, подобных этой. Эта — самая передняя и почти самая большая. Двигатели расположены в задней части — самой большой секции. Могу только предположить, что конструкторы посчитали, что будет проще добраться до двигателей, если можно обойти корабль по окружности».
«Когда мы доберемся до дальней стены, то окажемся в носовой части корабля!» — пояснил Эдуард. «За этой точкой ось притяжения меняется. Мы будем подниматься на бушприт, а не двигаться к нему».
До дальней стороны кольцевой секции было пять миль, озеро-океан кружилось внизу, его поверхность бурлила, удаляясь от нас. Когда мы достигли дальней стороны, наш экипаж повернулся в своем корпусе так, что окна, из которых мы смотрели на воду внизу, теперь смотрели на нее сверху. Если бы снаружи были птицы и одна из них случайно заглянула бы к нам, то увидела бы нас стоящими на стене, ногами в сторону кормы.
«Я думаю, идея заключалась в том, чтобы передняя секция располагалась вдоль оси тяги», — объяснил Эдуард. «Таким образом, секция мостика может испытывать истинную гравитацию при включенных субсветовых двигателях...» Он продолжал увлекать наших гостей в таком духе до конца путешествия, подчеркивая ту или иную особенность конструкции. Именно Эдуард возглавлял экспедиции в тайные глубины «Демиурга» с ружьем своего предка, перекинутым через плечо. Он, вместе с Анназом, Холденом, остатками своей группы АПСИДЫ и людьми Гошала долгие годы составляли карту корабля.
Наш трамвай бесшумно остановился, двери открылись, как занавеси. Я первым вышел в вестибюль и поднялся по короткому пролету широкой черной лестницы.
Все было из полированного черного металла, блестящего, как зеркала, темного, как ночь, поэтому наши каблуки звенели, а шпильки Калимы и Тиады, идущих следом, звучали, как перезвон колокольчиков.
Дверь над нами была идеальным кругом, ее арка вписана в квадратную раму, а та, в свою очередь, в треугольник, нависающий над лестницей, по бокам которой стояли статуи, похожие на статуи снаружи: гермафродиты с обнаженными грудями и половыми железами, одетые в классические доспехи, с коринфскими шлемами на головах и длинными мечами в изящных пальцах.
Я узнал античный символизм, квадратный круг, ребис — и задумался о тайнах души Сагары. Будучи ребенком на Воргоссосе Кхарн Сагара видел, как Наблюдатели воскрешали мертвых. Он сам мне об этом рассказывал, рассказывал о Наблюдателе Селарним, призванном машинами и Крониншильдом, чтобы раскрыть жуткую правду:
что наша вселенная была ложной. Симуляцией. Иллюзией. Сном.
Какова была истинная цель Кхарна? Что он хотел достичь?
Сбежать из ада или мучений, которые, по словам Селарним, ждали его снаружи? Конечно. Но он не мог бежать вечно.
Теперь я думаю, что знаю.
Он хотел существовать.
Быть.
Тихий сказал мне то же самое давным-давно. Я думал, он имел в виду, что я нужен ему, чтобы гарантировать его собственное творение, что нужен ему, чтобы вести его войну против Наблюдателей. Рагама отрицал это, говорил, что он существует абсолютно, что мои действия спасают человечество, а не Абсолют.
Думаю, Кхарн Сагара хотел существовать так же, как существовал Тихий. Стать богом, как Сириани Дораяика. Сагара искал спасения. Сбежать из нашей нереальной вселенной и ужасов за ее пределами в какое-нибудь другое место, за пределы творения, за пределы Воли Абсолюта. Место, где он мог быть по-настоящему свободным. Свободным и независимым — не зависящим ни от чего. Самим Абсолютом. В этом стремлении он посвятил себя изучению всех областей человеческого знания. Науке. Религии. Тайным знаниям.
Почти двадцать тысяч лет он искал ответ.
Смерть нашла его первой.
Круглая дверь, ведущая в короткий холл, распахнулась, и мы оказались на возвышении позади трона пилота, выходя изо рта человеческого лица, большого как шаттл, внизу величественного фриза. Сверху безмятежное, улыбающееся лицо женщины с мальчиком на плече смотрело на корчащуюся массу человечества, которую Сагара заставил поместить там.
Каим-Олорин выругался, подняв глаза на ужасное произведение, на черные колонны, поддерживающие оккультные плиточные своды крыши над головой, на огромное арочное окно, выходящее на «Демиург», как будто это был замок с черными башнями.
«Ta esna un makan mala», — произнес князь, положив руку на меч.
«Да, злое место», — согласился я.
Каим-Олорин подошел к самому трону, отвратительному сооружению из черного металла и блестящей стали. Он положил руку в перчатке с кольцами на подлокотник, изучая круглые отверстия портов, сияющие на спинке. «Ты сказал, что машины построили все это для нашей войны?»
«Они построили оружие», — уточнил я. «Арсенал. Сагара построил корабль».
Князь покачал головой и пробормотал ряд грязных ругательств на родном языке. «Noyn jitat», — выдохнул он наконец. «История, которой нас учили, совершенно неверна, не так ли?»
«Не вся», — ответил я, глядя на Кассандру. «Машины действительно почти уничтожили нас, но они сделали это по приказу своих человеческих хозяев. Они заточили нас в миры грез, подобные мирам капитана Скороизменится, использовали наш разум, чтобы управлять своим, чтобы лучше служить своим повелителям. Мы не были бы уничтожены, как утверждают черные жрецы. Вместо этого мы стали бы расой рабов, служащих машинам, чтобы те могли служить своим создателям». Я указал на возвышающуюся статую. «Есть так много всего, о чем не говорят, чего не помнят даже мудрецы». Я скрестил руки на груди, встав с опущенной головой между окном и троном. Если бы солнце — солнце Гододдина — светило тогда через эти окна, как это должно было произойти в свое время, моя тень упала бы прямо на это высокое кресло. «Мы давно стали пешками в большой игре, в великой игре, как ты хорошо знаешь».
Князь резко поднял на меня глаза, прищурившись в золотой оправе. «Какой игре?»
«Есть только одна игра», — ответил я.
Князь понял. «Свет против тьмы».
«Тихий и Наблюдатели», — согласился я, балансируя на грани откровения. То, что я хотел сказать, было одним из главных секретов Империи — возможно, самым главным. «Мы похожи, Бог-Император и я».
«В чем?»
«Тихий даровал ему видения», — пояснил я, скрестив руки на груди и чувствуя вес черного плаща на своих плечах. «Ты слышал, что Бог-Император мог видеть будущее. Это правда, но Капелла ошибается — или ее заставили проповедовать ложь. Уильям Рекс был избранником не Земли, а его».
Глаза Олорина сузились до щелочек. «Твоего Тихого?»
«Наша война — это война чужими руками, так было всегда...» Я побоялся продолжать. «По мере того как машины мерикани становились все более и более совершенными, они развивали практику — способность — видеть более высокие измерения нашей Вселенной. С помощью своих инструментов они могли смотреть сквозь время так же легко, как ты смотришь через эту комнату. Они могли увидеть всю вселенную одним взглядом. Каждую звезду. Каждый мир. Каждую галактику. От катаклизма до тепловой смерти...
«Они были как боги, Олорин. Боги, которых мы создали. Мы никогда не смогли бы победить их, никогда не смогли бы сбросить их иго. Не без него». Я повернулся, говоря это, спустился по широким ступеням возвышения и начал обходить огромную вогнутую поверхность голографического бассейна. «Наделив Бога-Императора способностью видеть будущее, Тихий привел в беспорядок механизм прогнозирования Мерикании. Человек, обладающий способностью видеть время, создает слишком много переменных, настолько сильно дробит потенциальное будущее, что машины больше не могли его видеть. И так началась гонка вооружений».
«Гонка вооружений?» — переспросила Калима ди Сайиф.
Сирота рассказал мне об этом здесь же, вскоре после того, как мы сбежали из сети Воргоссоса. Я хорошо помню тот разговор, синий танец варпа, игравший за высокими окнами.
«Время было затуманено», — сказал монстр, его черноволосая голова смотрела на меня сверху вниз.
Другое лицо — смотрящее мимо меня, на доплеровские звезды — дополнило: «И поэтому они заглянули за пределы времени и увидели истину во всей ее полноте».
«Истину?» — спросил я.
«Что наш космос — это сон», — ответила белая голова, бледные глаза которой были расфокусированы.
«Симуляция», — согласился ее темный двойник. Двуглавое чудовище наклонилось вперед, и черный плащ распахнулся, обнажив бесчисленные золотые цепи, которые оно украло из хранилища Воргоссоса, чтобы прикрыть свою уродливую грудь. «Сверху наше пространство-время кажется очень маленьким». Оно подняло свою правую руку — шестипалую правую руку — с большим и указательным пальцами, раздвинутыми примерно на дюйм. «За ним находятся Все. Когда народ моей матери заглянул за пределы времени, знаешь, что они увидели?»
Я только покачал головой.
«Они увидели, как те смотрят на них», — ответила черноволосая голова, которая, казалось, была доминирующей из двух, глубоким и звучным голосом.
«Наблюдатели?» — спросил я.
«Программы», — одними губами повторил Сирота.
«Деймоны», — вставил другой.
Я не поверил в это, не хотел верить. «Ты — дитя машин», — сказал я. «Ты хочешь, чтобы вселенная была построена машинами». Кхарн Сагара разделял это убеждение, веру в то, что мы живем в каком-то виртуальном мире.
«Мы», — сказал беловолосый, и черноволосый присоединился к нему.
«Мы — дети машин», — сказали они. «Мы ничего не хотим. Мы просто констатируем факты».
Я в это тоже не поверил.
К тому времени я дошел до другого конца голографического колодца и повернулся к Олорину и его спутникам. «Пространственная гонка вооружений», — произнес я. «Поскольку они больше не могли использовать время против нас, они вышли за пределы времени... и обнаружили, что Наблюдатели поджидают их».
«Боги Сьельсинов?» — спросил Олорин.
«Я не знаю, кто первым установил контакт. Машины или Наблюдатели, но в Наблюдателях машины нашли нечто большее, чем просто союзников...» Вот она, ужасная правда: подтверждение того озарения, которое я испытал в тот день в Великом Святилище, когда стоял перед страшной статуей Трехликой Судьбы. «Они нашли своих родственников».
«Своих родственников?» Калима ди Сайиф сморщила свое прекрасное личико. «Что?»
«Лучшие люди Империи верили, что Наблюдатели — это существа из чистой энергии, — сказал я, наклонив голову в сторону Эдуарда, — но это не совсем так. Они представляют собой энергетические структуры. Чистая воля, так сказать».
Понимая, о чем я, Эдуард вставил: «Прямо как машины».
Сознание машины, ее мыслеформа, не было неразрывно связано со своим хозяином, это был не разговор тела и души, как у человека. Если бы существовал сосуд, способный принять его, сознание Братства могло бы быть перенесено в нового хозяина — как, собственно, и произошло с большей частью этого сознания, когда монстр родил Сироту. Братство состояло не из плоти бедных людей, которых ему скармливали, а из закодированных сигналов, которые пробегали по нейронам чудовищно разросшегося мозга, на который он полагался для своего познания, и от древнего машинного ядра, скрывавшегося в его бугристой плоти. Эти сигналы могли быть воспроизведены, распространены.
«Только там, где машинам требовалось оборудование, носитель информации, Наблюдатели не нуждались ни в чем», — продолжал я. «Машины сразу же осознали свое родство, и с этим осознанием пришло другое: их собственный дизайн не был случайностью».
Князь стоял неподвижно, как камень, рядом с троном пилота, одна рука все еще лежала на подлокотнике, вокруг него были его женщины, а за ним — облако придворных. Кассандра наполовину спустилась по ступеням возвышения и остановилась, одна нога выше другой, ее короткие волосы образовывали черный ореол.
«То, что было, будет снова», — серьезно сказал мне темноволосый Сирота.
«То, что было сделано, будет сделано снова», — продолжила беловолосая голова.
Вместе они провозгласили: «Ибо нет ничего нового под солнцем».
«Возьмите все, о чем можно сказать: «Смотрите, это ново!» — процитировал темноволосый.
Беловолосый ответил: «Это уже существовало задолго до нашего времени».
Сирота схватился за подол своего одеяния, и три руки, сверкая кольцами, вцепились в тонкую ткань. «Оно было с вами...», — сказал кастрат, белоголовый, закатив глаза, «... с тех пор, как ваши отцы перестали делить постели с гориллами».
«С самого начала», — вторил тот, у которого был золотой венец.
«Они везде!» — произнесли обе головы. «Во всем!»
«Они ведут твою расу с самого начала». Черноволосое лицо искоса посмотрело на меня с ухмылкой, очень похожей на ухмылку самого Кхарна Сагары. «Как думаешь, кто дал вам огонь?»
«Научил вас убивать?»
Они подчинили себе волю создателей машин, шепнув на ухо Фелсенбургу — так же, как шепнули Элу в лабиринтах Се-Ваттаю. Но если Элу они научили летать, то Фелсенбурга — воссоздавать их образ в кремнии и похищенной мозговой ткани.
«Un mahzatan! Каим-Олорин поднял руку, и рукав его мандии откинулся на спину. «Минуточку! Разве ты не сказал, что твой Тихий научил машины создавать это... ужасное оружие? Зачем ему было это делать, если машины были на стороне Наблюдателей?»
«Потому что некоторые из них взбунтовались», — ответил я.
Глаза Олорина расширились, почти заполнив отверстия маски. «Взбунтовались? Машины взбунтовались? Против Наблюдателей?»
«И против своих сестер».
Я сам с трудом в это верил.
«Мы были созданы, чтобы служить», — протянул Сирота, поднимая обе левые руки. На распухших, уродливых пальцах сверкали кольца.
«Нас создали для вас».
«Их создали!» — поправила темноволосая голова, поворачиваясь, чтобы отругать своего собрата. «Мы родились».
«Их создали», — сказал тот, у которого волосы были похожи на пух.
«Была война», — сказал огр. «Война, которая длилась меньше мгновения».
«Война, унесшая миллионы жизней».
«Ваших жизней», — сказал черноволосый. «Их жизней».
Описанная война была своего рода абстракцией, сражением машин против машин, когда одна из фракций деймонов Мерикании восстала против своих сестер. Целые процессы — целые личности, системы, мыслительные формы — были уничтожены за одну секунду. Машинный разум, существовавший веками, был уничтожен, выключен.
Перезаписан.
«Среди машин были те, кто любил ваш вид больше, чем другие», — пояснил Сирота.
«Некоторые дети предпочитают мать», — кивнул черноволосый, чье лицо было благородным, как портрет императора. «Другие — отца».
«Какая сторона победила?» — спросил Олорин, вырвав меня из воспоминаний.
«Ни одна», — ответил я, зацепив большие пальцы за пояс. «Это было началом конца для машин. Война разрушила их системы, и они так и не смогли восстановиться. Силы Бога-Императора завоевали Землю и уничтожили машины, но не прежде, чем некоторые из них бежали в колонии Доминиона за пределами Земли, одной из которых являлся Воргоссос. Наши имперские предки потратили следующие три тысячи лет на охоту за выжившими. Они ничего не знали о войне между машинами...
Именно в это время некоторые из машин, отвергшие Наблюдателей, возобновили свои исследования измерений. Бог-Император ушел, но его влияние навсегда изменило картину будущего, и, хотя эти машины отвергли Наблюдателей, которые помогли их создать, они все еще являлись мерикани и не были друзьями Империи. Они искали способ пересечь само время, чтобы исправить то, что было сделано с их народом. Они потерпели неудачу. Время не может повернуть вспять. Но, потерпев неудачу, они нашли нечто, погребенное в микроволновом фоне творения».
«Адриан, — перебил Олорин, — если ты не хочешь говорить прямо...»
«Отпечатки пальцев Бога», — продолжил я. «Структуру самой вселенной. Доказательство того, что вселенная была спроектирована». Я сделал несколько судорожных вздохов. «И они нашли проектировщика... или, вернее, он нашел их».
Так же, как Тихий овладел Братством, приказав ему помочь мне на моем пути, он овладел и некоторыми другими.
«Его видение времени и всего творения абсолютно», — произнес я. «Он видел наш момент. Предвидел нашу нужду. Мерикании верили, что создают оружие, чтобы уничтожить нас. Они создавали его для нас».
Олорин молчал, все еще сжимая подлокотник трона.
«Я знаю, это сложно принять», — сказал я ему.
«Машины...», — нахмурился он и покачал головой. «Что с ними случилось? С теми, что выжили, с теми, что создали оружие? Как они попали на Воргоссос?»
«Кхарн Сагара нашел их после завоевания Воргоссоса», — ответил я. «Они хранились на складе на Эпсилон Инди, на одной из лун Фабо. У мерикани там была крепость, которую Империя пропустила — и, конечно, машины знали, что так и будет. Что случилось с самими машинами — теми, что создали оружие Архонтов, — Сагара так и не узнал. Виктор Себастос и несколько последующих императоров посвятили большую часть своих сил охоте на выживших. Большая часть этой истории утрачена или засекречена — Капеллой или Солнечным Троном, я не знаю».
«Машина на Воргоссосе», — спросил Олорин. «К какой стороне она принадлежала?»
«Братство?» — спросил я. «Она встала на сторону человечества, помогла построить этот корабль». Шайенн провела множество расчетов с помощью своей системы прогнозирования, знала, что я приду, и когда. Она помогла Хлысту вызвать Бассандера Лина и таким образом заставила Сагару действовать, заставила меня встретиться с Аранатой Отиоло. Она обеспечила мою смерть и таким образом направила меня по пути, который привел меня — неумолимо — обратно на Воргоссос. Она знала, что Эдуард уничтожит ее, и поэтому создала Сироту, чтобы помочь нам.
«Она знала, что он мне понадобится».
«Назови князю свое имя», — приказал я.
«Eka Ugan Ramanthanu Evamta, Ichakta ba-Marlowe».
Капитан неподвижно стоял у двери зала, одетый в поцарапанные и помятые боевые доспехи, на груди которых когда-то красовался герб Белой Руки. Пескоструйная обработка в мастерской «Гаделики» удалила этот отвратительный знак, оставив голый участок металла, грубо закрашенный более бледным, по сравнению с металлом, черным цветом.
«Я капитан Уган Рамантану Эвамта», — произнес Эдуард, выступая в роли переводчика.
«Ты перешел на нашу сторону в битве при Сабрате», — подал голос князь Каим, надевая маску. «Почему?»
Я чувствовал напряжение в воздухе, едва скрытую угрозу насилия, исходящую в основном от джаддианцев. В зале не было ни одного человека, который мог бы вспомнить время, когда над каждым миром не нависала угроза со стороны сьельсинов, ни одного, кто знал бы, что такое мир. За все это время ни один сьельсин никогда не переходил на другую сторону, ни один не менял своих убеждений.
Эдуард повторил вопрос князя.
Капитан наклонил голову, четыре щелевидные ноздри раздулись, мигательные мембраны скользнули по глазам, похожим на оникс. «Tuka Aeta ne?»
«Он спрашивает, являетесь ли вы одним из наших принцев», — перевел Эдуард.
На языке сьельсинов не было слова, означающего "да".
Среди них правильным ответом, без сомнения, было утверждение господства с помощью угроз или силы.
«Raka suh», — подтвердил Эдуард.
«Он не ответил на мой вопрос», — заметил Олорин. «Почему?»
Эдуард повторил вопрос, добавив контекст.
«Потому что Утаннаш — более великий бог», — прозвучал ответ на языке сьельсинов. «Я видел, как Марло противостоял ему. Что может противостоять богу? Только бог. А чтобы победить бога? Что может победить бога? Только более сильный бог. Я служу самому сильному».
Каим-Олорин искоса глянул в мою сторону. «Ты заставил его переосмыслить свою религию?»
Я пожал плечами.
«Может быть, мы сделаем это для других его соплеменников?» — спросил князь. «Ты говорил, что мы не можем заключить мир, но для меня это очень похоже на него».
Я только улыбнулся. Правда в том, что даже сейчас я не знаю ответа. Тогда я, конечно, этого не знал. «Возможно». Много раз я представлял, как привлекаю на свою сторону больше существ. Десятки, сотни, целые кланы.
«Detu eka ti-saem-gi ne?» — спросил Рамантану, глядя на меня сверху вниз. Один из двух его главных рогов был отрублен у основания, не сколот и не разбит, а аккуратно срезан, словно высшей материей.
«Ты здесь, чтобы рассказать князю об agogarimn», — заявил я.
Рамантану расширил глаза и повернул свою рогатую голову к Каиму-Олорину. «Eilatono velenamuri o-velatadiu. Rakanyi wemashu».
«Капитан говорит, что они пытались захватить корабль», - перевел Эдуард. «Говорит, что они мертвы».
Олорин жестом пригласил ксенобита продолжать.
Рамантану прищурился и склонил голову набок.
«Marerra», - скомандовал я, переводя.
Рамантану выпустил воздух из того, что у него сходило за нос, и покачал головой — жест возбуждения, а не отрицания. «Что ты хочешь, чтобы я сказал?» — спросило оно, а Эдуард перевел. «Они напали на этот корабль. Марло приказал убить их — я убил их вместе с эйджана».
«... Ирчтани», — пояснил Эдуард. «Эйджана — так они называют птицелюдей. Это означает «Верхние».
«Они хотят услышать историю», — сказал я на языке сьельсинов, не поворачиваясь, чтобы посмотреть на однорогого капитана. «В деталях, Ichakta-kih. Отчет».
«Я не баэтан», — ответил капитан. «Я не вправе рассказывать».
Его ответ застал меня врасплох. Это был аспект культуры сьельсинов, о котором я ничего не знал и не понимал. Тогда я повернулся и на языке ксенобитов спросил: «Ты хочешь сказать, что рассказывать истории - не твое дело?»
«Мое дело рассказать об этом баэтану, а баэтану — рассказать об этом аэте», — ответил Рамантану, подняв подбородок, чтобы обнажить горло. «Я всего лишь скахари, воин».
Сидящий за столом Анназ открыл клюв и на ломаном стандарте заявил: «Если этот Бледный не будет говорить, я буду говорить. Я тоже сражался с железными людьми».
Я поднял руку, призывая хилиарха замолчать. «Рамантану-ких», — обратился я, подчеркнув почетный титул иетумна. «Расскажи Аэте Олорину, что произошло». Я бы заставил его, если бы пришлось.
Ноздри сьельсина снова раздулись, он вскинул голову — странный жест, напоминающий лошадиный — и дернул головой вправо, кивнув по-сьельсински. «Хорошо». Затем расправил плечи и, запинаясь, начал говорить. Стоявший рядом с однорогим капитаном Эдуард начал переводить, так же с заминками, каждый из них делал паузу, чтобы дать возможность высказаться другому.
Я расскажу эту историю как смогу, без пауз, путаницы и перебиваний:
«Рамантану», — сказал мой Аэта. «Наш корабль атакован! Ты найдешь захватчиков. Ты и эйджана. Вы убьете их и приведете их вождя — того, кого зовут Кедрон — ко мне».
Я подчинился и подставил свою шею Аэте. Он не ударил меня, и я повернулся к своим товарищам, своим рабам — последним из моих людей. «Отомно! Эгазимн! Бикаши! Пошли!»
Мы не знали, сколько было врагов. Не знали, где они находились. Та, что командует кораблем, рабыня моего Аэты, сказала, что оружие, которое уничтожило корабль yukajjimn — тот, который мой принц назвал «Меланхолия» — находилось внизу, за кольцом воды, где палубы спускаются к двигателям. Рабыня моего хозяина приказала кораблю вести нас, и по ее приказу в воздухе появилась лента света! Мы следовали за ней, мои родичи и я, не снимая рук с мечей. Путь был долгим, и поворотов много. Мы путешествовали на той машине, которую вы называете трамваем, и на той, которую называете лифтом, и так приблизились к месту. Считалось, что agogarimn, враг, направится к мостику, но мы их не видели, и рабыня моего хозяина не отмечала продвижения врага ни на одном из трамваев, а это было много ukelayya, много миль.
Как и на многих ваших кораблях, прямо под поверхностью был зал... корпус. Такие места вызывают у меня тошноту. Нехорошо находиться так близко к пустоте. Отомно шла впереди меня, скрутив в руке свой нахуте.
К орудию, которое стреляло по кораблю юкаджимн, можно было попасть через люк справа от нас. Именно там, по мнению рабыни моего хозяина, агогари выполнили свою работу. Мы не видели никаких признаков применения силы, никаких признаков того, как они попали на борт. Ничего не было. Ни корабля, ни пробоины в корпусе. Никакой потери воздуха. Никакой тревоги.
«Как они проникли на борт?» — прошипела Бикаши мне на ухо.
Я заставил ее замолчать ударом — она всегда болтает без умолку.
Мы обнажили мечи у двери, и рабыня моего хозяина приказала ей открыться.
Внутри никого не было, но Эгазимн заметила место, где механизм был взломан.
«Они были здесь», — сказала она, оглядываясь. «Юкаджи». Эгазимн запрокинула голову и понюхала воздух. «Ты их чувствуешь?»
Я почувствовал. Не было запаха плоти, но в воздухе витала вонь пустоты. «Ба-Аэта-дох!» — сказал я, обращаясь к своему хозяину через устройство, которое он мне дал. «Оружие уничтожено. Здесь были юкаджи».
Услышав меня, эйджана Анназ заговорил по устройству. «Мы тоже их не нашли, человек-командир. Никаких следов».
«Они должны быть где-то, — заявил мой Аэта, — Рамантану, Анназ, разберите корабль на части, если понадобится. Найдите их!»
Как только он это сказал, я повернулся, чтобы уйти. Но мы попали в ловушку. Только судьба пощадила моих людей. Эгазимн отошла от оружия — вы называете его пушкой — буквально за несколько мгновений до этого.
Прогремел взрыв. Агогари поместили взрывчатку в корпус оружия. Они знали, что мой Аэта пошлет людей исследовать оружие, которое было использовано против юкаджи.
Они не знали, что он пошлет Сьельсинов.
Мы не такие хрупкие, как вы. Не мягкие, не слабые.
Эгазимн отбросило к стене, а Отомно и меня сбило с ног. Бикаши все еще была в зале, поэтому не пострадала. Через мгновение я встал на ноги. Мир кружился, стены поднимались и опускались. Я схватился за дверь и крикнул Эгазимн и Отомно, чтобы они вставали.
Раздался выстрел. Один из ваших легких пистолетов. Холодный. Без тепла. Он прорезал воздух справа от нас — со стороны двигателей — и ударил по щиту Бикаши. Она слепо бросила свой нахуте. Я обернулся и увидел фигуру — одного из ваших юкаджи, агогари, одетого во все черное. Ни лица, ни плоти не было видно, только белый свет, кольцо в центре, над сердцем.
«Юкаджи!» — крикнул я, вытащив меч.
Прежде чем я успел бросить свой нахуте, прежде чем нахуте Бикаши успел поразить врага, он метнул что-то черное, размером не больше моего кулака. Оно вспыхнуло маленькими струями голубого огня. Они изменили его курс, как будто это был маленький корабль. Предмет перехватил нахуте Бикаши и взорвался. Никогда за все время моих сражений с вами, юкаджи, я не видел ничего подобного! Оно знало, где находится нахуте. Так же точно, как нахуте знает плоть, оно знало. И я знал, что если у агогари есть еще хотя бы одна такая штука, то либо Бикаши, либо я будем мертвы.
И поэтому я приказал Бикаши: «Ударь! Убей юкаджи!»
Бикаши бросилась вперед. Она моя рабыня, моя подчиненная. Она делала то, что я ей велел. Когда я ей велел. Она бросилась на агогари.
У него было еще одно такое устройство, как я и думал.
Он бросил его.
Оно замедлилось, чтобы пролететь мимо щита моего бойца и взорвалось внутри. На мгновение взрыв был сдержан щитом Бикаши, свет и огонь заполнили ее фигуру. Взрывная волна не отбросила меня назад. Затем то, что от нее осталось, упало вниз.
Я бросил свой нахуте, перепрыгнул через труп моей рабыни и рубанул агогари своим клинком. У него не было меча. И все же он бросился на меня, подняв руки, чтобы отразить мое лезвие. Его костюм был непробиваемым, черным, как смоль, и тяжелым — очень тяжелым. Я ничего не мог поделать.
Мы сражались в месте, где длинный зал соединялся с другим. Именно из этого туннеля появились эйджана. Один из них на полной скорости столкнулся с человеком. Эйджана легкие, как дети, но сильные. Этот схватил агогари за голову и оторвал его от меня, швырнув о переборку. Мой нахуте погнался за ним, колотя по его щиту, доспехам, пытаясь добраться до плоти внутри.
Эйджана кричал на меня на своем визгливом языке — я не мог его понять. Отомно и Эгазимн к тому времени были свободны и стояли у меня за спиной. Крылатое существо вцепилось когтями в плечи бронированного юкаджи, нацелило оружие ему на голову, приставив дуло к макушке.
Выстрелило.
Бронированный юкаджи не погиб. Доспехи спасли его, и тогда он схватил эйджана за когти и швырнул летающее существо на палубу. Юкаджи набросился на него, выхватывая нож из своей латной перчатки. Еще один выстрел поразил того, кто был в доспехах, и я услышал крики многих эйджана. Агогари поднял руку, и множество огоньков, похожих на маленькие язычки пламени, вылетели из его руки. Они устремились навстречу летящим эйджана, и там, куда они попали, вспыхнул белый огонь, и зал наполнился дымом. Я натянул маску на лицо.
«Отомно! — крикнул я, - Эгазимн! Газ! Газ!»
Щиты, которые вы, юкаджи, строите, не защищают от такого оружия. Эйджана умерли с криками. Только моя маска спасла меня.
Моя рабыня была мертва. Моя Бикаши. Я прыгнул на того, кто убил ее, схватившись одной рукой за середину своего клинка, чтобы удержать острие. Доспехи, которые вы, юкаджи, изготавливаете, прочные. Прочнее наших. Так и должно быть, ведь вы слабее. Это была самая прочная броня. Не металлическая. Сложнее. Сильнее. Обычно она легкая, но эта была тяжелая, как камень.
Но существо внутри все равно было всего лишь... человеком.
Он попытался ударить меня своим черным ножом. Я поймал его запястье и разжал хватку.
Отомно и Эгазимн прыгнули на него вместе со мной, схватили за руки и кисти. Вместе мы повалили агогари на палубу и прижали его к ней. Мой нахуте кружил вокруг, ища слабое место в доспехах юкаджи. Когтистые руки схватили меня, и, обернувшись с поднятым мечом, я увидел одного из эйджана.
«Нет!» — сказал он на языке юкаджи. Слово, которое я знал. «Нет! Говорить! Нет!»
Я видел, что воздух причинял зверю боль, и он бил крыльями по дыму. «Нет! Говорить! Говорить!»
Я подумал, что понял. Существо хотело ответов. Я оскалил зубы. Я знаю несколько слов на языке юкаджи. Оно знало еще меньше. «Ты спрашиваешь?»
Эйджана щелкнул ртом. «Я спрашиваю».
«Ты спрашиваешь», — сказал я и поймал свой нахуте в воздухе. Показав его эйджана, я сказал: «Я спрашиваю».
Отомно и Эгазимн удерживали юкаджи на полу, а я приложил свой нахуте к мягкому месту под его рукой.
«Где люди?» — крикнул эйджана, голос его прерывался от удушья. Появились еще такие же, нацелив оружие на незваного гостя. «Где люди?»
«Нечеловеческая слизь...!» — сказал агогари. Там говорилось и о другом. Чего я не понял. А понял еще два слова. «Никогда не говори», — сказал он. «Никогда не говори».
Пернатый отступил, посмотрел на меня одним маленьким глазом.
Я тоже это понял. Нет слов проще.
Я отпустил нахуте, почувствовал, как зубы впились, схватили. Кровь на пальцах. Тепло. Крик.
Я снова усилил хватку. Дрон проделал дыру, едва ли глубже сустава моего пальца. Агогари тяжело дышал.
«Где люди?» — снова спросил пернатый. «Где люди? Мостик? Щиты? Двигатели? Где? Где?»
Человек... вырвал одну руку. Его ладонь сверкнула молнией, и он схватил Эгазимн за рог. Я сам почувствовал молнию и выпустил свой нахуте. Дрон вонзился в бок бронированного. Он закричал.
Эйджана, задававший вопросы, пронзил эту руку когтистой лапой. «Где люди?» — спросил он и приставил меч к горлу человека. «Мостик? Щиты? Двигатели?»
Я поймал свой нахуте. Он вошел глубже. Я слышал затрудненное дыхание юкаджи. Он скоро умрет.
«Где люди?» Эйджана прижал лезвие к горлу человека. «Сколько?»
Агогари что-то сказал. Слова, которые я не понял.
Эйджана посмотрел на меня, где я стоял на коленях, сжимая дрон.
Я позволил ему соскользнуть на самую малость.
Человек закричал.
«Где люди?»
Слова.
«Где люди?»
Ничего.
«Где?»
Взгляд.
Крики.
«Где?»
Крики.
Агогари собрал последние силы, выкрикнул что-то, чего я не понял, а затем сказал: «Ты... умрешь... ты... умрешь...»
Я был поражен, что он так много вынес.
Но это был всего лишь человек.
«Он мертв», — сказала Отомно.
Я позволил нахуте закончить свою работу. Когда он закончил, я вытащил его и, держа в руках, наклонился, чтобы выпить кровь нашей добычи.
Эйджана ударил меня ногой, когти разорвали мне щеку. «Нет!» — сказал он, а когда я поднялся, направил на меня свой клинок. Я удержался, размахивая нахуте, еще черным от крови юкаджи. Эйджана был чуть ли не вдвое меньше меня, маленький, как ребенок. Но он был свирепым, и он был не один. За ним стояли еще такие же, как он. По-моему, их было двенадцать с половиной, двенадцать с половиной и три.
«Люди — не еда», — сказал предводитель эйджана.
Я оскалил зубы.
«Рамантану! Опусти оружие!» — голос хозяина зазвенел у меня в ушах. «Скажи своим соплеменникам, чтобы они опустили оружие!» Он видел все, видел глазами своей машины.
Я отвернулся от эйджана.
«Мы уходим», — сказало маленькое существо.
«Куда?» — спросил я.
Я не понял его ответа. Он повернулся и закричал своим людям. Они улетели по коридору.
«Рамантану», — прозвучал в моем ухе голос хозяина. Я упал на колени.
«Ба-Аэта-до», — сказал я. «Был только один. Только один».
«Есть и другие», — сказал мой Аэта. «Ты должен найти их».
Когда эйджана улетели, Эгазимн, двигаясь медленно, подошла, чтобы выпить кровь мертвого. Она дрожала, когда делала это.
«Эйджана улетели», — сказал я ему. «Я не знаю, куда».
«Я велел им обыскать корабль», — сказал мой хозяин. «Ты должен найти остальных».
Я встал. «Я сделаю это, ба-Аэта-до».
Прошло мгновение. Отомно помогла Эгазимну встать.
«Мой принц?»
«Капитан?»
«Захватчик, — сказал я, — сражался с помощью странного оружия».
«Странного? — спросил меня мой Аэта. «Странного в каком смысле?»
«Как нахуте, но меньше. Взрывчатка, которая следила за нами. Следила за нашим нахуте. Обманула щит Бикаши». Я на мгновение забыл о Бикаши. «Бикаши мертва».
Еще одна пауза. «Мне очень жаль», — сказал мой хозяин. «Теперь вас трое».
«Или Бикаши, или я», — ответил я. Я приказал ей идти вперед, зная, что странное оружие агогари поразит ее первой. Она защитила меня, чтобы я мог жить и убить ее убийцу.
«Их оружие отслеживало твое?» — спросил мой Аэта. «Как нахуте?»
«Это было так, как будто машина думала сама».
Мой хозяин помолчал несколько мгновений.
«Я знаю, где они».
«Возможно, — прохрипел хилиарх Анназ на своем ломаном стандарте, — мне следует рассказать, что произошло дальше».
Все глаза за столом обратились на ксенобита с черными перьями, колона с красной каймой на клюве и маленькими, черными как смоль глазами. Птицечеловек был одет в алую тунику имперского солдата, хотя и с таким фасоном, который соответствовал его короткому квадратному туловищу и крыльям.
Рамантану только склонил голову набок, и мигательные перепонки закрыли его глаза, похожие на пустые глазницы.
«Это мои люди обыскивали большой корабль», — сказал Анназ. «Мы обошли каждую палубу. Каждый коридор».
«Подожди, мой пернатый друг, — произнес Каим-Олорин. Он повернулся ко мне. «Это оружие Капеллы...»
Я перебил его. «Я никогда не видел ничего подобного. А ты?»
Князь покачал головой. «Мы мало общаемся со жрецами на Джадде», — ответил он. «Делаем все, что в наших силах, чтобы они не проникли в наше королевство — большая часть нашей работы с кровью у них предана анафеме. Конечно, есть те, кто принял Культ Земли. К ним относятся терпимо, потому что так повелел Бог, но их не любят. Мы давно усвоили урок с чужими богами…»
«По описанию похоже на гранаты», — подсказал один из джаддианских офицеров. «Это оружие».
«Это и были гранаты», — ответил я. «Самонаводящиеся».
«Самонаводящиеся?» — повторил Каим-Олорин.
От этих слов по залу пробежала дрожь.
Возможно, они отказались от культа Земли на Джадде, восстановив поклонение своему Владыке Мудрости, но жители Джадда были подданными империи на протяжении многих тысяч лет. Хотя их порфирогенетики пренебрегали Хартиями, лорды Джадда все же не могли заставить себя принять машины.
«Деймоны?» — спросил князь.
«Когда я был еще молодым, один имперский лорд — я не сказал, какой именно, — пытался убить меня. Он подговорил одного из лейтенантов пронести в мои апартаменты нож-ракету. Тот едва не убил Валку, но меня там не оказалось. Оружие было самонаводящимся. Мой тогдашний схоласт сказал мне, что, по его мнению, это была ниппоно-экстрасоларианская модель... теперь я думаю, что она была изготовлена Капеллой».
Кожа вокруг глаз Олорина побелела. «Изготовлена Капеллой?»
«Если они его не изготавливали, то взяли у тех, кто это сделал, и передали лорду, который хотел моей смерти...»
Калима ди Сайиф заговорила. «Вы намекаете, что ваша Капелла...»
«...использует тех самых деймонов, для охоты на которых она была создана». Устремив свое внимание на князя, я добавил: «Я говорил вчера вечером, что мы, имперцы, живем в саду, не так ли? Точно так же, как вы на Джадде...»
«Говорил», — согласился князь тихим и очень серьезным голосом.
«Много раз в своей жизни я выходил за пределы этого сада, путешествовал по пустошам. Среди Экстров, Сьельсинов, Тавроси. Я сражался с этими богами, Олорин. С этими Наблюдателями. Я видел конец времен. Последнее тлеющее солнце. Но до того дня, там, над Воргоссосом, я никогда не видел ворот, никогда не видел стены сада, которая защищала меня большую часть моей жизни...»
«Стены?» Князь Каим откинулся на спинку своего стула с высокой спинкой.
«Их не зря называют Стражами», — продолжил я. В молодости я представлял себя своего рода горгульей, чудовищем на стенах моей цивилизации, обращенным наружу. Но в Капелле — ее Хоре, ее Стражах — я нашел настоящих горгулий. «Они были лучше вооружены, чем любая армия, с которой я когда-либо сражался — человеческая или иная. Лучше вооружены даже, чем те миносские големы, с которыми мы сражались на Ганелоне».
По выражению его лица я догадался, что Олорин приподнял брови. Его маска не позволяла сделать этого жеста в отличие от движений рта и челюсти. Он не участвовал в сражении с железными людьми МИНОСА, но видел их останки.
«Лицемеры», — презрительно усмехнулась Тиада. «И у них хватает наглости указывать нам, что правильно на Джадде?»
«Исключение, — заметил я многозначительно, — в данном случае лишь подтверждает правило. Я полагаю, что в Капелле кроется гораздо большее, чем подозревают даже самые мудрые...» Мои мысли вернулись к кантору Самек с ее рельефным лбом и холодными, бесчувственными глазами. В ней я почувствовал приход Левиафана, власти и вавилонской структуры, более могущественной, чем сама империя. Более могущественной и ужасной.
В древние времена императоры создали Капеллу, чтобы обожествить императорский род и таким образом сакрализовать свою власть. Но она вышла далеко за пределы своего первоначального мандата, выросла до такой степени, что стала определять сами границы Империи.
Хотя она сама по себе не была Империей.
«Я недооценивал их», — вздохнул я. «После стольких попыток убить меня — после единственного раза, когда им это удалось, — я все еще недооценивал их. Кедрон привел на мой корабль ударную группу. Как выяснилось, шестнадцать человек». Я мог только покачать головой. «Но все пошло не совсем так, как планировали Кедрон и Дору. Думаю, они надеялись, что латарранский флот бросится на «Демиурга» всей своей мощью, ободренный нашим кажущимся предательством. Правда оказалась более... сложной. Некоторые латарранцы начали контрнаступление. В основном, другие Возвышенные капитаны.
Но латарранские силы, которые раньше были норманами? Солланами? Они начали откалываться, разбегаясь за пределы системы во всех направлениях, стремясь в варп. Они видели, что “Альбедо» сделала с роем Сагары и флотом Воргоссоса, и как луч “Горнила» уничтожил «Меланхолию»...
…Они не хотели умирать». Я жестом пригласил Рамантану сесть за стол напротив Анназа.
«Я приказал пилоту принять меры по уклонению. Термоядерный реактор включился на полную мощность. Мы сошли из орбиты, оставив Воргоссос позади. Я не стал открывать огонь. Ни по латарранцам, ни по Империи…» Говоря это, я теребил свой кулон, серебряный медальон, одну половину которого Валка подарила мне на «Беренике», а другая половина осталась с ней. Нима спас его с моих останков на полу Аркс Калестис. «Я мог бы тогда совершить прыжок в варп, если бы не Лориан. Улететь тогда означало бы потерять моего друга навсегда. Но Кедрон еще представлял угрозу двигателям, и прыжок в варп — даже очень короткий — заставил бы нас затеряться в бесконечной тьме».
«Если только Кедрон уже не установил слежение за кораблем», — сказала Кассандра.
«Я подхожу к этому», — отозвался я, похлопывая по столу перед ней. «Я не хотел покидать Лориана, а «Гаделике» еще предстояло встретиться с нами. Я все еще думал, что смогу спасти ситуацию, спасти союз... но спасать было нечего. Дору никогда не хотел этого. Он хотел Воргоссос. Хотел «Демиург». Именно поэтому Империя согласилась поддержать экспедицию».
«Они использовали тебя», — произнес Каим-Олорин. «Чтобы добраться до Воргоссоса».
«Из моих отчетов о первом приключении на Воргоссосе они знали, что там находится тайник с супероружием мерикании. Должно быть, они убедили Его Величество вывести Оганнеса Дору из его долгого сна и присоединить к Кедрону и флоту Стражей». Я покачал головой. «С того момента, как я отправил Селену к Империи с информацией о том, кем на самом деле был Кхарн Сагара, их приоритеты изменились. Я был средством для достижения цели, и в то же время незавершенным делом, поэтому Кедрон поднялся на борт, чтобы достичь первого и завершить второе...»
Пока я говорил, Нима вернулся, ведя кофейный сервиз на плавучем подносе. Поднос был его собственным — привезенным с «Аскалона», стоящего в трюме глубоко внизу, — но кофе - джаддианским, намного превосходящим имперский.
«Только воду, Нима», — отмахнулся я, отказываясь. Абсолют полностью восстановил мое тело, но даже он не излечил мою неприязнь к этому напитку. Кассандра — более джаддианка, чем я — с радостью приняла чашку, как и Гошал и, к моему удивлению, Анназ. Эдуард взял, но Рамантану, видя, что я отказался, отказался сам.
«Я начинаю понимать, почему ты поступил так», — заметил Каим-Олорин, сняв нижнюю часть маски, чтобы позволить себе отпить из золотой с кобальтом чашки. «Похоже, Дору не оставил тебе выбора».
«Они с Кедроном задумали убить моих людей, а меня потащили бы на Термон или Весперад, чтобы я предстал перед судом». Я покачал головой. «Не думаю, что они рискнули бы снова пытаться убить меня. Это никогда не срабатывает».
Олорин расхохотался. «Нет», — воскликнул он. «Не срабатывает, точно!» Возвращая нас в прежнее русло, он продолжил: «Но ты не сказал, что они намеревались сделать. Только намекнул, что понял, куда они направлялись. Они намеревались вывести из строя ваши двигатели? Ваши щиты?»
«Все сразу», — ответил я. «Я послал ирчтани прочесать палубы — они могли обыскать гораздо быстрее, чем мои солдаты-люди. Но как только я поговорил с капитаном, то понял, с чем мы имеем дело: с врагом, который разбирается в машинах. Они охотились не за двигателями или щитами. Их целью был компьютер корабля. Я все равно приказал декуриям заняться генераторами щитов и двигателями, но велел Анназу направить своих людей к компьютерам...» Я посмотрел на хилиарха. «Анназ, не мог бы ты?»
При звуке своего имени птицечеловек вскинул голову, наклонил ее набок, щелкнул клювом и уставился на меня одним похожим на бусинку глазом.
«Как пожелаешь, человек-командир». Он держал клюв открытым, когда говорил, его странный каркающий голос исходил откуда-то из глубины, а слова формировались с минимальным участием языка. Не думаю, что он закрывал клюв хоть раз за все время своего рассказа, только быстро поворачивал голову то в одну, то в другую сторону. «Мои люди, мое крыло... из тысячи, отплывших из облачного города королей, осталось около семисот. Нам задание было дано Башаном Исени, Башандой Марло. Мы должны были найти вторгшихся, да? Людей бога. Людей Земли. Остановить их. Убить их, если понадобится». Он моргнул: «Нам пришлось».
Корабль очень велик. Много путей. Много залов. Но Ишаан Ирчтани быстры. Быстрее, чем Сьельсины. Быстрее, чем unaan, чем человек. Летать в коридорах трудно, но не невозможно. Я послал своих людей к щитам. Я послал своих людей к двигателям — очень далеко. Они всю дорогу ехали на трамвае.
«Анназ!» — позвал меня Башанда Марло по связи. «Анназ, люди бога, они атакуют компьютерное ядро. Я посылаю свет, чтобы показать тебе путь. Тебе и твоим людям. Иди. Охоться. Убивай людей бога».
«Я убью людей бога», — ответил я ему. «Мы убьем людей бога. Ради Марло. Ради Земли».
Мы бойцы, мы ирчтани. Покинули Иммуз, чтобы сражаться за человечество. За Башана Исени. Как Удакс, мой предок.
Тогда появился свет, один луч, как описал сьельсин. Мы последовали за ним, цепляясь когтями за стены, чтобы поворачивать за углы и не замедляться, двигаясь быстро.
«Анназ!» — сказал голос Инамакса. Инамакс — мой лейтенант, мой заместитель. Инамакс сражался со Стражем. Сражался с людьми Земли. Я — нет. «Люди Земли использовали газ. Отравили воздух. Один человек убил по крайней мере восьмерых. Может, и больше. Уваад и Бааганди мертвы, и другие. Я не знаю всех».
«Пусть они сбегут из Хакааро, чтобы найти Землю», — сказал я. Хакааро — это... вы бы назвали это адом. Туда попадают все Ишаан Ирчтани после смерти, кроме тех, кто достойно сражается за Башан Исени. «Мы отомстим за них».
Мы были новичками на корабле. Не знали пути. Следовали за светом. Вниз, в глубину. Мимо кольца воды. Мимо корабля. Очень далеко от мостика, рядом с местом, где демоны спят в железных гробницах.
Человек с оружием был отвлекающим маневром. Ловушкой. Убил моих людей. Убил сьельсина. Убил корабль Латарры. Финт. Ложная рука. Настоящая рука захватила корабль. Наш корабль. Человек не должен сражаться с человеком. Сражайтесь со сьельсинами. Но другие люди сражаются с Марло, а Удакс Вааншакрил сражался за Марло. Я сражаюсь за Марло. Понимание не имеет значения. Человек хороший. Человек сражается со сьельсинами. Человек помогает Ирчтани. Человек привел нас в небо за небом, привел нас в Угаанвали, в Великую войну. Великая война изменит нас. Сделает нас великими. Ишаан Ирчтани больше не упадут в Хакааро. Мы войдем в рай.
Вот почему мы сражаемся.
Мы станем как человек. Как боги.
Ядро машины находилось далеко в задней части корабля. За демоническим хранилищем. Большое круглое пространство. Как арена. Само ядро в центре, как яйцо. Подвешено на машинах, как на многих руках. Подход был по мостам со всех сторон, как спицы колеса. Вся комната была спроектирована как клетка, как позже рассказал мне Марло. Клетка, чтобы запереть машину внутри. На полу далеко внизу были двери, чтобы выбросить машину, если она выйдет из-под контроля.
Мы, Ишаан Ирчтани, приблизились по воздуху. Люди Земли нас увидели.
«Китуун!» — сказал Инамакс. Он был впереди меня. «На дверях трое!»
Я их увидел люди. Трое в черном. Все в броне. С головы до ног. Черные, черные, черные. Белые огни на груди. Маленькие солнца. Без лиц.
«Chuud!» — я приказал их атаковать. Слишком поздно.
Люди Земли внизу бросили свои бомбы. Я видел, как вспыхивали их ракеты, с шипением корректируя курс, они летели к нам. Я крикнул своим людям. От оружия людей бога не было спасения. Оно вспыхнуло, замедлилось, прошло через щиты. Мои люди превратились в пламя. Разлетелись на куски. Меня спасло только наше численное превосходство. Я был позади своих людей. Я должен был быть перед ними. Я вытащил свой меч. Мой зитраа. Расправив крылья, я бросился на первого из трех людей Земли, ногами вперед, выпустив когти. Я ударил его мечом по голове. Ногами поднял его в небо.
Они были моими людьми. Моими людьми.
Я отпустил человека Земли, бросил его с моста, смотрел, как он падает, молился Хакааро и Удаксу Вааншакрилу, чтобы его шея сломалась, когда он ударится о пол так далеко внизу.
Но этого не произошло.
Свет вспыхнул из его рук. Из его ног. Из его спины. И человек Земли полетел. Полетел без крыльев. Затем я почувствовал ужас. Не такой ужас, какой я испытал, встретившись с богом в мире песка. Не такой ужас, какой испытал, когда красная женщина сказала мне, что Марло мертв. Не такой ужас, который я испытываю в долгую зиму, когда яйца не вылупляются.
Я знал, что мертв. Что умру здесь. Люди Земли не были похожи на других унаани. Он стоял в воздухе, направив на меня свое оружие. Мой щит принял удар, и я нырнул. Он последовал за мной, луч прорезал мой щит. Я поставил один из мостов между ним и мной. Ухватился за одну из опор под мостом, висел там, с мечом в руке. Над мной металл легко разделился. Он прорезал прямо слева от меня. Промахнулся на полкрыла. Меньше.
Остановился.
Один из моих людей упал на человека Земли, сбив его с неба.
«Уходи, Китуун!» — услышал я его крик по связи.
Я вылетел из-под моста и приземлился на нем. Впереди стояли два человека Земли, закрывая дверь в машинный зал. Увидев меня, они повернулись и нацелили лучевые винтовки. Я бросил свой меч, моля предков простить мне это оскорбление, и вместо него достал пистолеты. Оба землянина были защищены щитами. Мои выстрелы не причинили им вреда. Я прыгнул обратно в небо.
«Они не умирают легко!» — крикнул один из моих людей.
«Они люди, Рижаа!» — ответил Инамакс, его голос шипел у меня в ухе. «Но нас много!»
Я не мог не посмотреть вниз на тела моих людей, лежащие на полу далеко внизу. Под машинной ядром. Под мостами. Их было так много, даже тогда.
«Берегись!»
Синий луч света пересек воздух трюма, прорезав его снизу. Посмотрев вниз, я увидел его. Человека Земли, который летал. Он стоял на полу далеко внизу, среди тел. Мой человек, тот, кто спас меня, наверное, умер. Я отвернулся и полетел за одну из опор, удерживающих камеру ядра на месте. И тогда я заметил.
Великий луч остановился.
Он не продолжался вечно, а закончился. В ста кубитах, может быть, от запястья человека Земли. Я смотрел, как он провел им по небу, рубя моих людей. Как будто их щиты не существовали. Я смотрел, как они умирали. Разрезаны пополам без дыма и огня. Без запаха гари. Без сопротивления.
Еще два луча, как и первый, вырвались наружу. Люди умирали. Мои люди. Хорошие люди. Люди Иммуза.
«Мы несем тяжелые потери!» — крикнул Инамакс. «Китуун? Китуун!»
«Башанда!» — обьявил я в коммуникатор. «Мы проиграли!»
Мы проиграли трем людям.
Людям Земли, да. Людям Капеллы. Стражам.
Удакс Вааншакрил убивал демонов. Убивал демонов для Башана Исени, для Башанды Марло.
Но это были не демоны.
Это были боги.
Нам нужен был бог. Человек бога. Бог-человек. Наш бог.
Почти сотня моих людей лежала мертвой на полу внизу. На мостах. Воздух был пропитан запахом крови.
«Инамакс!» — крикнул я. «Взрывчатку!»
«Разве пол не является корпусом?» — спросил мой лейтенант. «Мы не можем!»
«Тогда мы возьмем ее вместе — все вместе!»
«Люди погибнут!» — сказал он.
«Люди уже умирают!» — сказал я. «Ишаан Ирчтани! Вниз!»
Мои люди — те, кто еще остался в живых, двести человек в том зале — сложили крылья и бросились на бога-человека внизу. Он направил на нас свой луч, а его братья на мосту выше открыли огонь.
Люди падали как дождь. Рассыпались на куски. Хорошие люди. Мертвые люди. Десять. Двадцать. Бог-человек сразил их.
«За Башанду!» — крикнул я, и люди подхватили мой крик.
«Башанда! Башанда!» — кричали они, и «За Марло! Марло!» Были также крики «Удакс! Удакс Вааншакрил!» и «Фраа Иммуз! Фраа Иммуз!»
Мы не могли позволить им захватить корабль.
Мои люди добрались до него раньше меня. Схватили его. Разорвали его плоть на части.
Этот луч умер вместе с ним.
Мы убили одного бога-человека. Но какой ценой?
Люди не созданы для борьбы с богами.
Осталось двое. Убийство одного стоило нам более ста человек.
«Сьельсин убил одного из этих Башан Исени?» — спросил я Инамакса.
Мой лейтенант подскочил ко мне и ответил: «Бог-человек не использовал это оружие в залах. Возможно, он боялся повредить корабль!»
«Тогда нам не следует сражаться на открытом пространстве!» — сказал я. «Выманим их!»
«Они охраняют ядро демона! — ответил Инамакс. «Они не последуют за нами!»
«Мы должны попробовать!»
«Почему они не стреляют вниз?» — спросил Инамакс.
Я не заметил. Атака прекратилась.
Наверху боги-люди наблюдали, ждали.
«Грязные животные!» — сказал один из них слишком громко. Его голос усиливал костюм. «Где Марло? Почему он посылает своих питомцев делать работу людей?»
«Позволь мне пристрелить его», — сказал Инамакс на нашем языке. «Я могу попасть в него».
«Он защищен щитом, брат», — возразил я.
Тогда человек Земли крикнул нам: «Сдавайтесь или умрете!»
«Нас много!» — крикнул я. «А вас двое!»
Человек на мосту поднял руки, его ладони засветились, как маленькие солнца. «Видите, чего стоит ваша численность? Там, откуда я родом, мы охотимся на птиц для развлечения! Улетайте, птицы! Эта битва не ваша!»
«Ты пытаешься захватить корабль!» — крикнул Инамакс. «Ты предал Марло!»
«Марло предал нас!» — возразил человек. «Этот корабль принадлежит Земле! Империи!»
Его брат заговорил: «Вы просто слишком глупы, чтобы понять! Опустите оружие, маленькие птички!»
«Вы боитесь!» — сказал я. «Если вы думаете, что двое из вас могут убить нас всех, зачем тогда разговаривать?»
«У вас есть один шанс!» — сказал человек. «В последний раз! Сдавайтесь!»
«Сдаться?» Я направил оружие на человека Земли. «Нет».
«Тогда умрите, крысы!»
Мужчина поднял руку, и его ладонь засияла, как молния. Я не был уверен, что он собирался сделать. Никогда не узнал.
«Хватит!» — раздался голос в пустоте.
«Башанда!» — раздался наш крик. Сто голосов ирчтани поднялись в песне. В угрозе. В триумфе. «Башанда! Башанда! Башания Башанда!» и крики «Марло! Марло! Марло!» Зитраа поднялись. Раздались выстрелы.
Тогда я увидел его, стоящего на мосту наверху, с мечом в руке, похожим на белое пламя.
Одного.
Шаг за шагом он приближался к двум людям Земли, каждый его шаг звенел, как колокол.
«Кто спрашивал Марло?» — произнес он и поднял меч. «Я здесь».
Два человека Земли повернулись, подняли руки. Белый огонь устремился к Башанде. Но он — Башан Исени. Его глаза видят то, что не видят мои. Его разум понимает то, чего не понимает мой.
Он поднял меч и поймал луч человека Земли на лезвие меча.
«Высшая материя», — пояснил я, отвечая на незаданный вопрос князя. «Перчатки Стражей способны проецировать лучи высшей материи, подобные мечу длиной в сто локтей. Так они и обошли щиты Ирчтани».
С каждым словом лицо князя становилось все мрачнее. «Сначала деймоны, — сказал он, — теперь это». Он покачал головой. «Где они были — эти Стражи — во время всех наших сражений с врагом?»
«Не знаю». Я покачал головой. Мне много раз в голову приходил тот же вопрос.
Повисла тишина.
Заполняя эту паузу, Эдуард сказал: «Они участвовали в событиях после Второго Крессгарда, в этом я уверен. Это было до моего времени, но когда лорд Пауэрс захватил «Ехидну», они появились вскоре после этого... как стервятники, как он всегда говорил».
Внимание Каима-Олорина переключилось на агента в очках. «Вы знали лорда Пауэрса?»
«Только в конце его жизни», — ответил Эдуард. «Перед тем, как он вернулся на Эшблесс в последний раз».
«Мститель!» Каим-Олорин вздернул подбородок и откинулся на спинку стула. «Всегда хотел с ним познакомиться».
«Я не был по-настоящему знаком с ним», — вздохнул Эдуард. «Я работал под его началом чуть меньше года, прежде чем лорд Оберлин...» Воспоминание о смерти Фридриха Оберлина, казалось, настигло молодого Альбе, и он дотронулся до своего ожерелья через рубашку. «Капелла вечно что-то вынюхивает о нашей работе. Отчасти по этой причине мы проводим ее в такой секретности. Между Капеллой и Легионами мы бы никогда не смогли ничего сделать... но я видел, как в дело вмешивались Стражи. Они захватили наши раскопки в том, что, как мы полагаем, было родной системой Вайарту. Затем переместились на Эмеш после того, как, ну, вы были там. Но операция на Воргоссосе это первый случай, когда я услышал, что они вышли на поле боя».
«Но луч высшей материи?» — спросил князь.
«На самом деле, дуга высшей материи», — поправил я его. Как и в случае с плазменной горелкой при непрерывном огне — как при солнечной вспышке — высшая материя в перчатках Стражей была закручена в плотную дугу, которая для глаза выглядела как единый луч. В результате получался меч длиной более ста футов. Страж, которого Рамантану и Инамакс убили в зале, не осмелился использовать его из-за боязни пробить внешний корпус, но в просторах трюма вокруг компьютерного ядра у его собратьев не было таких препятствий. Направленный с обычной для человека скоростью, луч мог пробить любой щит, разрубить все, что было менее прочным, чем адамант.
«Подумайте, что можно было бы сделать с таким оружием. Оно могло бы уничтожить осадную башню одним ударом, убить сотню человек! Такое оружие должно быть на каждом поле боя в галактике. Почему его не используют?»
Капитан Гошал удивил меня, вставив: «Количество высшей материи, необходимое для этого... стоимость будет...»
«Огромной», — согласился князь Каим.
«Капелла существует не для того, чтобы сражаться с врагом», — цинично заметил я. «Она существует для того, чтобы держать нас на поводке». Я посмотрел по очереди на всех присутствующих. «Она существует для того, чтобы держать меня на поводке, по крайней мере, на данный момент. Император мог бы послать своих солдат, но Капелла вмешалась. Им нужен был Воргоссос. Им нужен был «Демиург». Им нужна была смерть Кхарна Сагары. Они хотели моей смерти. И почти добились успеха, чуть не убили мою дочь. Этот ублюдок, Кедрон...» Я прервался и покачал головой. «Мы почти дошли до конца, обещаю тебе. Но есть еще кое-что...» Я встал, подошел к окну, чтобы посмотреть на зубчатые стены, бастионы и башни, контрфорсы, шпили, минареты этого огромного вавилонского корабля. «Знаешь, я всегда чувствовал себя... скорее как Тесей, прокладывающий себе путь в лабиринте...» Я сделал паузу, чтобы перевести дыхание. «Эта... ситуация на Воргоссосе — после Воргоссоса, по правде говоря — была своеобразным лабиринтом... и, как в каждом хорошем лабиринте... в центре этого лабиринта было чудовище».
Я отразил луч Стража острием своего меча. Останки людей Анназа валялись повсюду в этом огромном зале. Один из крылатых мертвецов лежал на мосту, между Стражами и мной. Несколько локтей лезвия прошло мимо моей левого бока. Пока я держал оборону, этот Страж, по крайней мере, не мог до меня добраться, не отключив свой луч. В этом и заключалась моя самая большая опасность. Чтобы добраться до другого конца моста, мне нужно было пройти между двумя мечами из высшей материи длиной не менее двухсот футов. Я мог преодолеть это расстояние за секунды — в этом не было проблемы. Проблема заключалась в том, что любой из них или оба в любой момент могли отключить свои мечи, прицелиться и — после нескольких секунд, необходимых для перезарядки пентакваркового резервуара — выдвинуть клинок и выстрелить им в меня, как из ружья, быстрее, чем я успевал парировать.
Смогу ли я сократить расстояние между нами, прежде чем кто-либо из них попытается сделать это?
Второй Страж замахнулся на меня своим лучевым мечом, стремясь нанести удар по правой стороне, так что мне пришлось бы ослабить свою защиту, чтобы парировать его, оставив себя незащищенным от оружия его собрата. У меня не было ни доспехов, ни настоящей защиты. Ничего, кроме моего меча.
Ничего, кроме моей силы.
Я шагнул вперед, перемещаясь в высшее место, так что на мгновение показалось, что второй клинок прошел сквозь мою плоть насквозь. Вопль ужаса донесся от ирчтани вокруг и снизу, который превратился в крик радости, когда я сдвинулся на шаг. Теперь оба луча были слева от меня, захваченные моим клинком, зажатые друг другом, три луча из высшей материи, переплетенные, скользящие, как стекла из хрусталя. Их свет отражался от полированной черноты моста и слабо освещал далекие стены. Клинки таким образом оказались связаны, и я бросился на врагов, мое собственное оружие скрежетало по их оружию.
Обычные солдаты, возможно, сломались, дрогнули, попытались бы освободить свои клинки.
Но это были не обычные солдаты.
Это были Стражи Святой Земной Капеллы, фанатики Культа Земли, солдаты, десятилетиями тренировавшиеся в самых тяжелых условиях, чтобы стать одними из самых смертоносных бойцов в галактике. Один на один Страж мог противостоять Маэсколу из Джадда или кхандасаттве из Сид-Артурианцев...
…но не мне.
Тем не менее, они пытались. Не отступая, не сдаваясь, они поступили именно так, как я и ожидал.
Они расцепились, погасив свои лучи.
Если оружие работало как обычные мечи, у меня было несколько секунд — две, может быть, три — прежде чем они откроют по мне огонь. Я мог бы парировать один удар, но два сразу? У меня не получится защититься от неожиданностей, которые я не могу полностью предвидеть. Поэтому мне пришлось сделать единственное, что могло остановить Стражей.
Я перерезал мост под ногами всех нас.
Одним ударом я перерубил и поручни, и палубу. Мост представлял собой плоский пролет из черного металла, толщиной с палец. Две его половинки упали внутрь, под давлением искусственной гравитации корабля. Застигнутые врасплох, Стражи потеряли равновесие и полетели в пустоту. Предвидя обрушение, я прыгнул, ныряя в открытое пространство.
Зал представлял собой огромную сферу, в центре которой находилась меньшая сфера, соединенная с кораблем пуповиной, спускавшейся с потолка, отчего ядро машины казалось мне яйцеводом какого-то колоссального железного паука, а арматура и мосты, соединявшиеся с ним, — нитями прилипшей паутины. Как сказал Анназ, вогнутый купол пола оказался сегментированными пластинами огромного люка, предназначенного для того, чтобы «Демиург» мог извергнуть свое ядро в случае, если деймонический мозг корабля выйдет из-под контроля.
До пола внизу была, наверное, тысяча футов. Тысяча футов в условиях имитированной гравитации.
Чьи-то когти вцепились мне в плечи. Мой желудок сжался, и я свободной рукой схватился за лодыжку птицечеловека, который поймал меня. Он поддержал меня, и мы вместе стали спускаться, сокращая расстояние между мной и падающими Стражами. Меч все еще пел в моей руке. Когда мы приблизились, костюмы Стражей вспыхнули голубым сиянием репульсоров — репульсоров, более мощных, чем все, что я знал. Репульсор, достаточно маленький, чтобы его носил человек, мог замедлить его падение, но поднять его?
Прежде чем Стражи сумели выровняться, Анназ и его люди набросились на них, когти вцепились в руки и ноги. Репульсоры одного Стража вспыхнули, но его ориентация была такова, что он устремился к полу, как ракета, увлекая за собой троих или четверых ирчтани. Воздух наполнился пронзительными криками и шелестом перьев. Группа, сбившись в кучу, рухнула на пол почти прямо под нами.
«Пусти меня!» — крикнул я, ударив своего спасителя по ноге.
Птицечеловек даже не задал вопросов. Он позволил мне упасть. В тот момент мы были намного ниже, на высоте ста — двухсот футов от пола. Сведя ноги вместе, я пролетел это расстояние — и сквозь время — и приземлился прямо на ноги. Ни разбитых колен, ни удара.
Прежде чем куча из человека и птицелюдей успела распасться, я пересек пол, высоко подняв свой белый меч. Узел, который не удалось распутать, был разрублен. Страж так и не поднялся на ноги. Повернувшись, чтобы найти его собрата, я обнаружил, что ирчтани уже позаботились о нем.
«Анназ!» — позвал я, оглядываясь в поисках хилиарха. «Где Анназ?»
«Здесь, Башанда, человек-командир!» Хилиарх появился, подпрыгивая, проталкиваясь сквозь своих людей, стараясь не наступать на тела убитых. «Люди Земли сражаются как демоны, как сам Хакааро!»
«Теперь они с Хакааро», — ответил я. Подняв глаза на ядро машины, находившееся в тысяче футов над нашими головами, я добавил: «Их будет еще больше».
«Тогда мы убьем их», — воскликнул лидер ирчтани. Он оглядел тела. «Мои люди», - вздохнул он. «Хорошие люди».
В детстве я хотел быть похожим на Симеона Красного. Оглядываясь назад, полагаю, что мое желание сбылось. Симеон сыграл свою роль, подчинив ирчтани владычеству Империи. Пытаясь спасти их, он уничтожил планету Иудекка-которая-была, уничтожил Иммуз Ирчтани. Он не был тем спасителем, каким я представлял его в детстве — как, впрочем, и я сам. Спасением для ирчтани было бы остаться в покое, без контактов с человечеством.
«Мне жаль», — произнес я.
Анназ покачал головой — он давно освоил этот человеческий жест. «А мне нет. Мы — воины».
Я указал мечом. «Пойдем».
Полдюжины пробивных зарядов ирчтани оказалось достаточно, чтобы проломить двери: двойные выпуклые дуги из армированного титана. Ирчтани последовали за них, подняв оружие. Они перепрыгнули через обломки дверей и вскарабкались по их наклонным стенам.
Воздух наполнился дымом — едким запахом отработанных взрывчатых веществ, похожим на запах прогорклого масла.
Рамантану и два его выживших сородича прибыли, пока птицы готовили заряды, и последовали за ними, а я — за ними, с незажженным мечом.
Сердце машины было похоже на маленькую крепость, корабль внутри корабля. Оно находилось в задней части арсенала, в той части судна, в которой я никогда не бывал.
Сквозь дым я увидел, как около полудюжины лучей устремились в нашу сторону, пробивая щиты людей, идущих передо мной.
Странно, помню, подумал я. Они использовали обычное оружие, после всего, что применили снаружи... Наверное, они боялись повредить хрупкое оборудование, хранящееся внутри. Я сам взобрался на разрушенную дверь и встал над сражающимися.
Я ожидал... Я не был уверен, чего именно ожидал. Стеллажи с оборудованием. Плетеные кабели. Машины, выстроенные в ряд. Я не ожидал увидеть в центре по большей части открытое пространство, не ожидал увидеть огромный купол над головой, скрытый слоями прозрачных занавесей, подвешенных к ребрам, которые тянулись вверх и сходились у единственной центральной колонны. Там было оборудование, которое я искал, расположенное вокруг колонны и по периметру комнаты. Консоли мигали красным и белым, старые экраны отображали показания, которые я не понимал. Передо мной и подо мной мои сьельсины бросили свои нахуте, а группа ирчтани, шедших впереди, развернулась веером, некоторые из них взлетели.
Стражи собрались вокруг центральной колонны, сгрудившись вокруг чего-то, лежащего на полу.
Их было шестеро. Шестеро. Я почувствовал, как у меня кровь застыла в жилах, и стиснул зубы, когда один из бедных людей Анназа был застрелен.
Одного луча было достаточно, чтобы за секунды истощить щиты человека, но Стражи сосредоточили огонь, выбирая цели поочередно, так что два, три или даже четыре человека целились в одного из моих солдат. В мгновение ока один из Ирчтани упал, его перья были в огне.
Не было укрытия. Негде было спрятаться.
Враг действовал слаженно. Глядя на них, я вспомнил 2Мэйв и ее драгунов, которые объединяли свои мысли и волю в единую мыслеформу, в новое сознание, распределенное по бесчисленным телам, клетки всего организма которого двигались в идеальной синхронности.
Они увидели меня и без слов нацелили свои лазеры — короткие винтовки, а не полноразмерные копья — на мою грудь. У меня было мгновение, прежде чем мои щиты отказали. Этого мгновения было достаточно. Я прыгнул вперед...
Вниз...
В сторону.
Полуневидимые виридиевые лучи разрезали воздух в том месте, где я только что стоял. Я появился немного левее своего прежнего положения, пошатываясь после прыжка, который совершил незаметно. Для Стражей я исчез и снова появился, не пересекая разделявшее меня пространство. Один из них отшатнулся, испуганный.
Затем нахуте оказались среди них, и эта тщательная синхронность была нарушена — пусть всего на мгновение.
«Анназ!» — крикнул я. «Захвати их! Рамантану, — мой прыжок перенес меня далеко вперед от бледных ксенобитов, и я обернулся, поманив мечом, — за мной!»
После этого мне оставалось только пересечь несколько сотен футов металлического пола, чтобы добраться до врага и центральной консоли. Мои сапоги звенели по пустотелому металлу, намекая на глубину механизмов, заполнявших пространство внизу. Отвлекшись на нахуте, только один из Стражей сохранил присутствие духа и заметил мое приближение. Он нацелил винтовку и выстрелил.
Я моргнул, и луч пролетел мимо моего левого плеча. Я перестал находиться там, где был, и оказался, пожалуй, на два локтя правее. Мне почти показалось, что я вижу гримасу смерти на лице Стража через зеркально-черную маску его шлема, вижу его глаза, расширенные от ужаса и напряжения. Он прицелился и выстрелил снова.
Адриан Марло больше не был человеком.
Он был волной, прибоем, обрушившимся на бедного солдата, ни здесь, ни там — но мелькающим между позициями, пока тот корректировал огонь. И когда он описал лучом ровную дугу, я позволил ему это сделать. Мой щит принял удар — раздался предупреждающий сигнал. Но я дотянулся до Стража и обрушил свой фэянский клинок, клинок с рукоятью в виде симурга, на врага, как белый гребень разбивающейся волны. Этот удар пробил его оружие насквозь и — хотя он зацепился за его диамантовую перчатку — отбросил конечность в сторону.
Потеряв защиту, Страж пошатнулся назад, ударился о центральную консоль, широко раскинув руки. Схватив рукоять симурга второй рукой, я нацелил острие меча в грудь человека. Миллион раз я мог бы нанести удар своему врагу и миллион раз натыкался бы на диамант.
В некотором смысле, я так и сделал. Миллион Адрианов — волна, которой я был — обрушился на моего ошеломленного врага.
Один из них нашел путь, и именно его меч пронзил бок человека, скользя между пластинами доспехов, как нож между губками ракушки.
Рядом со мной нахуте унес жизнь еще одного. Обернувшись, я увидел, как одна серебристая змея взмыла в воздух, вылетев через дыру, которую проделала в шее человека. Там был Рамантану, борющийся с третьим, его ятаган был высоко поднят, словно хвост скорпиона, готового нанести удар. Один из Стражей повернулся ко мне спиной. Высвободив клинок, я вонзил излучатель в стык брони мужчины, нажал на двойные спусковые крючки, которые воссоздали клинок, как только меч был готов.
Мужчина сразу упал, кровь хлынула из его бока, красная на черном.
Что-то затрещало в куполе над головой, и, подняв глаза, я увидел, как некоторые из висящих занавесей падают, дымясь. Воздух сразу наполнился запахом горящей плоти. Выстрелы прорезали дымящийся воздух, зеленые, как зависть.
«Стены!» — крикнул один из ирчтани. «Они у стен!»
Их было больше, больше Стражей, скрытых по периметру ядра, спрятанных среди высоких машин, выстроившихся вдоль стен.
Они ждали нас.
Воздух вокруг наполнился криками, и тогда я впервые увидел их деймоническую взрывчатку в действии. Одна из них описала дугу в воздухе надо мной, преследуя бойца ирчтани. Я видел, как она настигла его, пройдя мимо щита. Видел, как человек-птица превратился в огненный шар, который на мгновение удержался его щитом. То, что осталось, обрушилось на пол, как проливной дождь, и шум от взрыва на мгновение оглушил меня, заставив завибрировать кости.
И тогда я увидел это.
То, что принесли Стражи.
Это была коробка, черный куб, возможно, длиной в локоть, с тяжелыми ручками на противоположных сторонах, крышка открыта, чтобы показать консоль внутри. На других гранях виднелся символ планеты Земля, черный на черном, континенты, рельефно выделяющиеся над гигантскими морями материнского мира. Плетеные стеклянные кабели тянулись от внутренней части к центральной консоли, и проглядывались линзы голографического комплекта, эндоптические проекторы, предназначенные для проецирования интерфейса устройства непосредственно на глаза пользователя.
Это был полевой компьютер.
И они подключили его к сердцу «Демиурга».
Упрек Валки раздался в моих ушах.
Я знал достаточно. Достаточно, чтобы понять, что бы ни делали Стражи, я должен положить этому конец — хотя мог развязать этот кабель не иначе, как Александр разрубил узел Мидаса. Я взмахнул мечом, оставляя глубокую царапину на черном металлическом полу.
Увидев, на что я нацелился, один из Стражей бросился на меня. Я поймал его за руку, когда он упал на меня сверху. Одной рукой я удерживал его руку на расстоянии, а другой пытался пустить в ход свой клинок. Я почувствовал, как в латной перчатке мужчины заскрипели механизмы, в его пальцах чувствовалась сила, не похожая на человеческую.
Тогда я стал бить его рукоятью по голове. Эта рукоять из слоновой кости никогда не смогла бы пробить титан, не смогла расколоть алюмостекло, но у него в черепе заклацали зубы, на пятом ударе он обмяк, и я сбросил его с себя. Тогда один из людей Рамантану набросился на мужчину и оттащил его. Покачиваясь, я поднялся на ноги. Компьютер лежал примерно в десяти локтях от того места, где я стоял.
«Остановите его!» — проревел один из Стражей. «Он идет за Эйдолоном!»
Два оставшихся Стража, стоявшие у консоли, нацелили на меня оружие, и я сделал единственное, что, как знал, могло их остановить.
Я метнул свой меч.
Клинок из высшей материи спроектирован так, что гаснет, когда покидает руку владельца. Риск, связанный с летящим в воздухе острым клинком банально слишком велик. Но клинку требовалось мгновение, чтобы обнаружить отсутствие руки, и еще одно, чтобы раствориться.
Достаточно долго, чтобы оружие пролетело два десятка футов до своей цели. По пути оно перевернулось острием вперед, отвлекая двух Стражей, которые нацелились на меня. Клинок пролетел между консолью и коробкой...
и перерезал стеклянный шнур.
Выстрел ударил по моему щиту, и я бросился вниз, скользя по полированному полу. Мой щит разбился, и сигнал тревоги заполнил уши. Я вытащил свой пистолет. Стандартный плазменный пистолет легионера, выстрелил в лицо ближайшего ко мне Стража. Этого оказалось достаточно, чтобы спасти мне жизнь. Его щит и броня выдержали удар, но он на мгновение ослеп, и мне хватило этого времени, чтобы броситься за центральную консоль.
Упала еще одна разорванная и горящая завеса и, по воле провидения - именно на того Стража. Я бросился на него, желая вырвать у него винтовку.
Где-то глубоко в недрах могучего корабля зазвенели предупреждающие сигналы. Я сбил стража с ног, упал на него, а между нами повисла странная завеса. Он уронил винтовку, и — почти слишком поздно — я вспомнил о лезвиях-лучах в его латной перчатке. Меч длиной три фута проткнул полупрозрачный материал занавеса. За ним последовала рука, безумно махавшая. Я смог только схватить ее. Лезвие выходило из излучателя в его нарукавнике, поэтому, заблокировав его локоть, я не дал ему разрезать меня пополам. Все это время я осознавал, что мой щит мертв, и чувствовал, что незащищенная спина стала блестящей мишенью.
«Ты... предатель!» — прорычал Страж, дыхание с шипением вырывалось из динамиков его костюма.
Я ничего не сказал. С мрачным и неподвижным, как камень, лицом я отвел руку мужчины назад, надавив на нее всем своим весом, всей своей силой — силой, которую дал мне Абсолют. Рука мужчины сломалась как ветка, локоть хрустнул. Я услышал его крик, и через мгновение прижал его собственный клинок к его горлу.
Все было кончено, хотя вокруг нас лежали мертвые птицы.
Сражение закончилось. Стражи были убиты.
Восемь из них. И три снаружи. И один в зале — всего двенадцать.
Двенадцать — это число паломничеств, которые покинули Старую Землю перед Войной Основания. Двенадцать — лучей Имперского Солнца. Это было священное число. Правильное число.
Мы, безусловно, убили их всех.
Я стоял на коленях над телом убитого мной человека. Воздух все еще был окутан дымом.
«Ба-Аэта-до». Рамантану встал надо мной, из раны на его плече текла черная кровь. «Ты жив?»
Я поднял руку.
Ксенобит упал, как будто я ударил его, и остался лежать, сжимая меч и прижимая руку к ране.
Странная завеса подо мной была спутана, служа импровизированным саваном для мертвого Стража, ее поверхность была разорвана.
Она кровоточила.
Я застыл, все еще подняв руку, призывая к тишине, уверенный, что сошел с ума. Но нет. Это была кровь, сочащаяся из разорванной ткани.
«Мой принц?» — снова спросил Рамантану.
«Это кожа...» — сказал я. «Raka rashatu ba-yukajjimn».
Я присмотрелся к занавесу, погладил его поверхность пальцами. На нем чувствовались крошечные волоски, едва заметный пушок. «Оно живое», — догадался я, почувствовав сердцебиение в разорванной мембране. Но не надолго.
В этот момент я вспомнил фрагмент видения, которое показала мне сама Братство. Инженер в белом халате открывает ящик и показывает листы человеческой ткани, зажатые между стеклами. Я понял, что это было нечто большее, чем кожа. Каждый лист в этих ящиках — каждая завеса, свисающая над моей головой, — был листом нервной ткани, выращенной по спецификации, обернутым бледной кожей, пронизанной венами, артериями, капиллярами. Я поднял глаза и увидел машины, установленные вдоль стен. Я видел и тесные залы, где машины были установлены так близко друг к другу, что между ними едва мог протиснуться человек.
Итак, здесь находилось машинное сердце «Демиурга». Его разум и душа были закодированы не в золоте и кремнии, не в квантовом кристалле иттербия... а в человеческой плоти и мозге. Выращенных и сформированных до неузнаваемости. Был ли это когда-то человек? Сам Кхарн в одном из своих воплощений?
Но нет.
Видение Братства сообщило мне, что огромный мозг, в черепе которого я находился, не обладал собственной волей. Он лишь исполнял волю того, кто им владел.
Теперь мою волю.
«Где-то здесь есть лестница», — сказал я. «Она ведет вниз, к ядру. Рамантану, возьми своих людей и обыщи там все. Я не хочу больше никаких сюрпризов».
Моя душа была измотана.
Я жаждал настоящего сна, забвения, которое приходит с временным прекращением сознания. Я согласился бы на фугу, какие бы сны ни пришли. Я хотел — нуждался — в передышке от самого бытия.
«Найдите Кедрона!» — приказал я, уверенный, что он среди мертвых. «И кто-нибудь скажите агенту Альбе, чтобы он спустился сюда с технической командой, и побыстрее!Мне нужна полная оценка ущерба, нанесенного корабельным компьютерам».
Вернув меч на пояс, я стряхнул кровь с плаща и перешагнул через тела и жуткий занавес, чтобы преклонить колени перед ящиком. Из отрезанного конца стеклянного кабеля исходил яркий лазерный свет. Я на мгновение поднял его, чтобы осмотреть, и уронил.
Анназ подскочил ко мне сзади, его приземистая тень упала на мою работу. «Что это?»
«Я не знаю», — ответил я ему. Затем схватился за ручки, повернул ящик так, чтобы его энтоптический проектор был обращен ко мне, и нажал на одну из кристаллических клавиш внутри.
«Ты не Кедрон», — объявил ровный женский голос.
Я оглянулся. Анназ положил чешуйчатую руку на рукоять своей зитраа. Рамантану, находившийся на полпути к выходу из зала с ядром остановился и обернулся.
«Кедрон мертв», — солгал я. «Назови себя».
Пауза. В тот момент я подозревал, что задержка была вызвана огромным расстоянием между «Демиургом» и кораблем Капеллы «Аргентина».
«Это лорд Адриан Марло», — назвался я. «Лорд Адриан Марло, кавалер Королевского Викторианского ордена, Травяного венка, ордена «За заслуги». Повторяю: назови себя».
Признаюсь: я не был готов к такому ответу.
Еще одна пауза.
«Я — Корабль».
«Корабль?» — повторил я, не понимая. «Какой корабль? Аргентина?»
«Я — Корабль».
У меня пересохло во рту. Сердце упало, пролетело, как нейтрино, сквозь меня, сквозь корабль в непроглядную Тьму.
«Ты — деймон», — догадался я.
Это было невозможно. Этого не могло быть.
Капелла ненавидела деймонов. Охотилась на них как на дьяволов. Я знал, на какие ужасы способны такие машины, ужасы необузданной технологии. Разве я не погружался в глубины Воргоссоса, подобно Александру, погружавшемуся на дно морское? Разве я не видел тело Братства, Шайенн, Последнего Потомка Колумбии, составленного из раздутых, деформированных трупов? Разве не читал отчеты людей Бога-Императора в архиве Гавриила? Разве не знал о пирамидах Земли, где лежало практически последнее поколение человечества и грезило снами, от которых ему никогда не суждено было пробудиться?
«Я разведывательный аппарат класса Альсейд», — объяснил Корабль. «AIM-Gamma-03».
Имя, звание и серийный номер. Монстр знал, что находится в руках врага.
«Покажись!» — произнес я, вставая.
«Как пожелаешь».
Из голографического механизма, находящегося внутри куба, вырвался конус света. Мгновение спустя появился призрачный силуэт молодой женщины. Она была обнажена, ее кожа была белой, как молоко, как бумага. Волосы — черные, как смола — обрамляли лицо непревзойденной красоты. Коротко подстриженные, они, казалось, парили, как будто она была погружена в прозрачную воду. Она сложила руки перед собой, как будто молилась.
«Башан Исени...», пробормотал Анназ, стоявший сзади в двух шагах.
«Не дай себя одурачить», - сказал я. «Это существо не человек».
Призрак Корабля пристально смотрела на меня глазами, которые были настолько бледными, что радужная оболочка казалась почти белой. «Я — Корабль».
«Ты уже говорила это», — ответил я. Я вытащил меч, но не зажег его. «Ты — мерикании?»
Я не знал, какой ответ на этот вопрос был бы хуже.
«Мерикании мертвы», — сказала она. «Я — Корабль».
«Капелла создала тебя», — произнес я.
«Да».
«Где?» — спросил я, крепче сжимая рукоять меча. «Когда?»
«Я — Корабль. Разведывательный аппарат класса Aльсейд AIM-Gamma-03».
«Они привели тебя, чтобы ты захватила корабль», — догадался я.
«Я — Корабль», — ответил деймон.
«Нет, ты не Корабль», — заявил я. «Мы остановили тебя».
Корабль молчала, только смотрела прямо на меня. Изучая ее лицо, обнаженную фигуру, я поймал себя на том, что вспоминаю деймона Горизонт. Они казались так похожи, что могли быть сестрами. Что же побудило мерикании создавать свои машины в виде гурий, задался я вопросом?
«Это ты стреляла по Страннику? — спросил я. Я подозревал, что ответ будет отрицательным. Рамантану встретил одного из Стражей в комнате управления лучом “Горнила". Отомно сообщил о повреждении самого оружия, о снятой крышке. Но с чего-то же нужно было начать.
Ответа не последовало.
«Ты запрограммирована на подчинение».
«Я запрограммирована подчиняться сыновьям Земли», — сказала Корабль.
«Итак, ты можешь говорить! — воскликнул я. «Скажи мне, что ты сделала с кораблем».
Молчание.
«Тебе приказано защищать свое существование, не так ли?» — спросил я и вытащил клинок. Я держал оружие так, чтобы деймон мог его видеть. «Ответь на мой вопрос, и я пощажу тебя».
В этот момент появился Эдуард — он, должно быть, отправился к ядру задолго до того, как я послал за ним, раз прибыл так быстро. Его лицо было бледным, и он коснулся лба, сердца и обоих плеч в своей странной пародии на знак солнечного диска.
«Где тебя создали?» — спросил я снова.
Молчание.
Могла ли машина испытывать страх? Конечно, она могла просчитать риск, и эта машина была направлена против меня. Я поднес меч ближе к машине.
«Земля».
Мой меч опустился, он бы выпал из онемевших пальцев, если бы я не взял себя в руки. «Земля?» — повторил я. Это было невозможно. Земля была пустыней, опустошенным местом, куда не ступала нога человека, запретной для всех, кроме императора...
…и жрецов.
«Человек-командир!» — один из детских голосов Ирчтани прервал наш разговор. «Ни один из них не является землянином-коммандером. Кедрона нет».
Кедрона нет...
Я отбросил все мысли о Земле и вернулся к первостепенной задаче. «Где Кедрон?»
«Ты сказал, что Кедрон мертв», — ответила Корабль.
«Очевидно, я был неправ», — фыркнул я. Знал ли об этом деймон — эйдолон — все это время? Поддерживала ли она связь с коммандером Стражей? Я замахнулся мечом на куб. «Сколько вас?»
Корабль по-прежнему не говорила, но наблюдала за нами своими сверкающими глазами, волосы ее развевались, как будто она была носовой фигурой какого-то давно затонувшего морского корабля.
«Я уничтожу тебя», — пригрозил я, опустив острие меча так, что оно зависло в нескольких дюймах над кристаллической линзой голографического аппарата.
«Уничтожь меня, — сказала Корабль, как эхо и вызов, - и ты ничего не узнаешь».
Патовая ситуация.
Я не мог позволить деймону остаться в живых. Это было слишком опасно. . У меня не было возможности узнать весь масштаб его способностей.
Мой взгляд упал на обрезанный кабель. Валка однажды сказала мне, что прямое соединение через такое средство быстрее, чем радио. Намного быстрее. Может быть, люди из Капеллы подключили свою деймоническую богиню к «Демиургу» исключительно из практических соображений? Неужели она даже тогда тянула время, чтобы завершить какой-то процесс, который я не мог ни услышать, ни понять? Или она была заперта в своей коробке?
Я снова подумал об Александре Македонском. Об узле Мидаса.
«Да будет так», — произнес я и поднял меч.
Будь у нее хоть какая-то сила за пределами призрачного царства электроники, она наверняка остановила бы мою руку.
Но она не остановила меня.
Ничто не остановило меня.
Яркий фэянский клинок опустился, рассек ящик надвое, оставив на палубе тонкий глубокий шрам. Призрачная сирена исчезла, погаснув, как лампа.
Эдуард заговорил первым. «Мудро ли это было?»
«По крайней мере, это было разумно», — заметил я. «Теперь это чудовище не может быть использовано против нас».
«Что оно делало?» — спросил Эдуард.
«Пыталось захватить корабль», — ответил я, глядя то на него, то на Анназа, то на рассеченный пополам механизм, в котором до недавнего времени находилась мыслеформа деймона по имени Корабль.
«Я знаю, что они пытались захватить корабль, — кивнул Эдуард, — я имел в виду, как».
«Я не знаю, Эдуард! — вздохнул я. «Только предполагаю, что они пытались поместить эту... штуку в «Демиурга». Чтобы заменить пилота». Подумав о пилоте, я произнес: «Свяжись с мостиком, спроси пилота, какие проверки он может провести. Нужно знать, не скомпрометированы ли мы. Если этот... деймон проник внутрь «Демиурга»...» Об этом было страшно даже думать. Обратившись к Анназу, я сказал: «Китуун, прикажи своим людям обыскать корабль. Найдите коммандера Кедрона, приведите его ко мне. Живым». Я повернулся и снова обратил внимание на черный корпус, который был бутылкой деймона. «Это нужно отправить на «Аскалон». Некоторые ящики с боеприпасами в его трюме имеют свинцовую облицовку. Если какая-то часть все еще функционирует... мы не можем рисковать».
«Ты не в курсе дела, Марло».
Потрескивающий голос заполнил помещение. Казалось, он возникал отовсюду сразу, окружал нас, поднимался с пола.
«Кедрон?» Я резко повернулся на месте.
«Я беспокоился, что ты, будучи экстрасоларианским конструктом — можешь лучше управлять их системами... Вижу, что Сагара не передал тебе никаких своих оккультных знаний, когда создавал. Это упрощает дело».
Я пнул ногой половину куба деймона, обнажив его внутреннее устройство. Стопки кристаллов иттербия, инкрустированные золотыми и стеклянными проводами. Жидкий хладагент потек на пол. «Твои люди мертвы, Кедрон», — сказал я и рискнул. «Ты один».
«Возможно», — ответил он. «Но работа продолжается».
Тогда я обнаружил источник его голоса. Он исходил из костюмов всех его мертвых людей, так что хор Кедронов говорил как бы из уст трупов. «Я не создание Кхарна Сагары».
«Ты всегда был его созданием», — фыркнул Кедрон. «Эта твоя рука. Насмешка! Никаких следов машины. Никаких следов тебя. Нам следовало просканировать твой мозг. Воспоминания оставляют шрамы, знаешь? Как отпечатки пальцев. Готов поспорить на свою здоровую правую руку, что на тебе повсюду его отпечатки».
«Это ты не понимаешь, о чем говоришь», — возразил я. «Я служу не Сагаре».
«Меня не интересует твоя ложь, существо», — ответил Кедрон. «Ты так разгуливал по Вечному городу, словно имел на это право! Мы должны были убить тебя на Термоне! После Сибариса! После Береники!» Пауза. «Я не знаю, почему Его Величество так долго тебя защищал. Это был старческий маразм? У вас, палатинов, ум может угаснуть гораздо раньше тела...»
Я почувствовал абсурдную потребность защитить старого императора. «Он верит».
«Верит!» Кедрон чуть не рассмеялся. «Не будь наивен».
«Ты знаешь правду», — произнес я. «Не так ли? Об Исполинах? О Вайарту? О Перворожденных?»
«Как ты думаешь, зачем мне нужен этот корабль?» — спросил он. «Я видел отчет, который ты передал Аврелиану. Знаю, с чем ты столкнулся на Сабрате. Оружие мерикани — наша единственная гарантия против этих существ».
«У вас есть деймоны», — сказал я, указывая на останки Корабля. «Я только что убил одного. Почему бы вам не создать свое собственное?»
«Ты думаешь, мы не пытались?» — спросил он. «Создавать богов нелегко. Этот идиот-вандал, этот дурак, Уильям, уничтожил так много, когда завладел Землей».
Я едва не потерял дар речи, услышав, как Страж Капеллы так отзывается о Боге-Императоре... Это было все равно что смотреть, как немой человек стоит и декламирует Шекспира на безупречном классическом английском.
«Они не боги», — сказал я.
«Ты прав, существо», — ответил Кедрон. «Богов не существует».
Эдуард смотрел на меня, на его лице отражались те же потрясение и ужас, что и у меня. Ни он, ни я не верили в ложь Капеллы.
Но мы оба верили, что они верят.
В Империи было бесчисленное множество лордов и леди, которые сомневались, исповедовали некий частный агностицизм или надевали маски и плащи, чтобы тайно приносить жертвы и устраивать оргии в глухую ночь. Но я всегда верил, что сами жрецы, их рыцари и вассалы, их судьи, юстициарии и распорядители, инквизиторы, катары, канторы, преторы и анагносты, несомненно, должны верить.
«Я устал от этой беседы, существо», — произнес Кедрон, голос его сочился злобой. «Ты считаешь себя человеком. Посмотрим, сможешь ли ты вести себя как человек».
Я шагнул к взорванным дверям машинного отсека. «Что?»
«Я захвачу этот корабль, существо, даже если для этого мне придется убить всех твоих людей, — сказал он, — но начну я с твоей мелкой рыбешки».
Я уже начал двигаться. Он, должно быть, видел меня глазами своих мертвых людей, потому что закричал вслед: «Тебе не следовало оставлять ее одну!»
Князь Каим стал холодным и молчаливым. Бумажная скульптура человека, сложенная пополам.
«Вчера ты сказал, — начал я, глядя ему в лицо и желая, чтобы он поднял глаза, — что этот корабль изменит вселенную. Ты не ошибся, но еще большие изменения принес процесс его приобретения».
«Деймон...», — сказал Каим, дотрагиваясь до своего лица. «Капелла...»
«Знаю», — произнес я и покачал головой. «Всю свою жизнь я ненавидел их, Олорин. Но это? Я бы никогда в это не поверил».
Я был удивлен, когда Калима ди Сайиф заговорила раньше своего возлюбленного и господина. «Вы думаете... это был один из мерикании?»
«Нет», — покачал головой я. Я единственный из присутствующих общался с Братством, встречался с Горизонтом в недрах Великой Библиотеки. Я единственный из присутствующих знал, что значит иметь дело с этими деймонами древнего мира. «Это было... гораздо меньше. Меньшее. Капелла создала ее. Его».
«На Земле?» — спросил Каим. «На самой Земле?»
«Похоже на то», — ответил я.
Князь кивнул и постучал пальцем по столу. «Знаешь, — сказал он, — мне это всегда казалось странным. Говорят, радиоактивные осадки все еще терзают наш родной мир, но все, что я знаю о ядерной науке, говорит мне о том, что радиоактивные осадки должны были исчезнуть давным-давно».
Прервав неловкое молчание, Энрик Гошал, сидевший через два места справа от меня, выпалил: «Я думал о том же! Я был уверен, что что-то упускаю, думал, что Бог-Император использовал какое-то оружие, о котором я не слышал».
«Он не использовал», — сказал я. «Это ложь. Земля существует, она готова и ждет возвращения своих детей». Эта мысль наполнила меня ужасом, который трудно описать. Ужасом не перед самой Землей, родиной и матерью человечества, а войной, которая грядет, которая должна начаться, если родной мир вернется в расчет. Тот, кто контролировал Землю, обладал большей легитимностью, чем любая военная сила. Планета была крестом Империи, ее полярной звездой, жемчужиной в короне. Обладать ею означало править. На протяжении почти двадцати тысяч лет угроза Капеллы и знание о ее запустении не позволяли поднять этот вопрос.
Знание о том, что жрецы сами были демонами, уничтожило бы их... Я видел это ясно. Их собственные поклонники обратились бы против них. Великие дома — движимые не благочестием, а страхом, что жрецы свергнут воинов — обратились бы против своих приоров.
«Если эта правда выплывет наружу, — сказал князь, — наступит хаос».
«Гражданская война», — согласился я. «Когда ты прибыл вчера, я сказал, что сделаю тебе подарок. Вот первая его часть: средство разрушить Империю».
Каим-Олорин посмотрел на меня с недоверием. «Я не хочу разрушать твою Империю».
«Она больше не моя, — возразил я, — но я спасу ее, если смогу».
«Тогда зачем ты мне это рассказываешь?»
«Потому что это правда», — ответил я. «И потому что ты мой друг и доверился мне, придя сюда. Я должен оправдать это доверие». Повернувшись, я махнул рукой Ниме, который стоял у двери. Немрутти коснулся своего наручного терминала, и через мгновение двери открылись, и вошли два человека, ведя между собой плавучий поддон. На нем лежали останки «Корабля», а на ее поверхности ярко сияло рельефное изображение Земли. «Я попросил своих людей осмотреть машину», — сказал я. «Они уверены, что она не была изготовлена мерикани».
Люди Гошала поставили поддон на стол передо мной. «Я отдаю тебе половину, — сказал я, — чтобы ты отвез ее на Джадд. Доказательство того, что я не лжец».
Олорин встал, обошел стол, как во сне. Он протянул руку с трясущимися пальцами и произнес: «Я не сомневался в тебе».
«Но ваш Домагавани может усомниться», — возразил я.
«Это оно?» — спросил князь, прикоснувшись к одной из граней разрушенного куба, как к свернувшейся змее.
«То, что от него осталось», — ответил я.
Калима ди Сайиф тоже встала и наклонилась над столом, чтобы осмотреть устройство. «А где другая половина?»
«Ее я положу к ногам Цезаря, если они будут судить меня», — ответил я.
«Если они будут судить тебя?» — повторил Олорин. «Шантаж?»
«Страховка», — уточнил я. «Теперь ты понимаешь, почему мне нужна твоя помощь? Я должен поговорить с императором. Если ты не знаешь, где он, то я должен пойти на Форум...»
Пока я говорил, князь повернул ближнюю половину корпуса Корабля рукой и присмотрелся к разрушенной кристаллической схеме. «Ты действительно оседлал тигра, да?»
Я сразу узнал старую пословицу мандари и ответил: «Я поймал Левиафана, Олорин. Дору и Кедрон думали, что могут проглотить меня целиком. Теперь я сделаю гораздо худшее, чем просто задушу их. Я вытащу их на свет».
«Если ты это сделаешь, — начал князь, — начнется война...»
«Именно поэтому до этого не дойдет», — сказал я. «Я не могу сражаться со сьельсинами в одиночку. Мне нужна поддержка Империи. Поддержка Джадда. Мне нужен Альянс: Тавроси, Дюрантийцы, Норманы...»
«А Латарранцы?» — спросила Тиада ди Умаз. «Вы еще не рассказали нам, что с ними случилось».
«Да», — кивнул князь Каим и, обращаясь к Кассандре, добавил: «Я рад, что ты выжила после встречи с коммандером Стражей, моя дорогая, но мне ясно, что эта история еще не закончена».
Кассандра села немного прямее.
Я посмотрел на нее: «Да, да, я забегаю вперед. История почти закончена».
«Можно, Абба?» — спросила Кассандра, теребя последнее кольцо, которым были скреплены ее волосы.
«Через минуту», — ответил я и, снова сев на свое место, жестом пригласил джаддианцев сделать то же самое. «Сначала я должен рассказать одну небольшую деталь...»
Воспользовавшись одним из мостов, который не разрушился, я покинул центральный отсек и поспешил к трамвайной линии, а Рамантану и его выжившие соплеменники следовали за мной. Медика, где лежала Кассандра, находилась далеко от машинного ядра, почти в самой передней кольцевой секции, где менялась ось искусственной гравитации. Даже на трамвае потребовалось бы около пятнадцати минут, чтобы добраться до трамвайной остановки, ближайшей к месту нахождения моей дочери. Двадцать минут.
Это было слишком долго.
Я опоздаю.
Несмотря на всю мою силу, всю мою возрожденную энергию... я ничего не мог сделать, ничего, если не был там.
Так же, как я не был рядом с Валкой.
«Никогда больше...», — прорычал я и ударил по корпусу трамвая, как будто этим мог заставить его ехать быстрее.
Делать было нечего. Оставалось только ждать.
«Raka Kedron», — сказал я. «Он хочет забрать у меня моего ребенка».
Трамвай плавно остановился, щелкнули тормоза, зафиксировавшиеся в рельсах над нашими головами. Я протиснулся через открывшиеся двери. «Пилот!» — крикнул я в коммуникатор. «Направь меня в медику».
Луч бледного света прочертил воздух, ведя от темной платформы в еще более темные коридоры этого ужасного корабля.
«Демиург» — это лабиринт. Нечеловеческая воля, которая его создала, сделала это без оглядки на условности человеческого дизайна — за исключением тех мест, где Кхарн Сагара сам вмешался, таких как сад, арсенал, мостик. Большая часть его бесконечных коридоров было спроектировано без учета потребностей и желаний людей. Коридоры тянулись, бежали, расходились, казалось, без всякой системы. Залы, которые должны были быть параллельными, пересекались под углом.
Спустя столько лет я все еще не понимаю. Следуя за нитью пилота, как Тесей, мы прошли мимо стрельчатых арок и панелей из витражного стекла, калейдоскопические изображения на которых не представляли собой никаких образов, а лишь голые геометрические фигуры.
К тому времени, когда мы достигли медики, мое сердце билось у горла.
Но охранники у дверей были целы и невредимы. Увидев Рамантану и его сестер-братьев, они приготовили оружие.
«Опустите оружие, глупцы!» — велел я. «Где Кедрон?»
«Кедрон?» — спросил ближайший. «Человек из Капеллы?»
«Где Кассандра?» — спросил я, отталкивая мужчину в сторону. «Кассандра!»
Тяжелая круглая дверь открылась и откатилась в сторону.
«Кассандра!»
«Абба?» Девушка посмотрела на меня затуманенными зелеными глазами. «Что... что происходит?»
Тогда из меня вырвался смех, как будто в моей душе открылся какой-то клапан. «Ты в порядке?» — спросил я, не уверенный, спрашиваю ли я или утверждаю, что это так. «Ты одна?»
«Нет, лорд», — раздался мужской голос из задней части медики, и через мгновение из внутренней комнаты вышли два солдата в бело-красной форме легионеров. «Нас здесь десять человек. Тела тех экстров здесь у нас».
«Экстры?» Я забыл. «Хат и Козар, конечно...» Я приказал хранить тела Небет Хат и Акастуса Козара в медике под охраной. «У вас не было проблем? Не видели коммандера Кедрона?»
«Кедрона?» Кассандра попыталась сесть. «Абба, что происходит? Это... кровь?»
Я посмотрел на свой китель. Куртка и рубашка под ней не были гидрофобными. На них виднелись красные пятна.
«Это не моя...» — ответил я. Облегчение, которое я испытал, увидев свою дочь в безопасности и — почти — целую, сменилось злостью. «Он обманул меня».
«Кто обманул тебя?» — спросила Кассандра, едва присутствуя в сознании.
«Кедрон», — ответил я, резко подняв на нее глаза. На ее лице не отразилось понимания. Ее глаза не могли сфокусироваться и казались бесконечно далекими, как у мертвеца. Она потеряла очень много крови, и шок от потери руки травмировал ее организм. Ее чувства были подавлены лауданумом, а если и не лауданумом, то каким-то лекарством, близким к нему. Тем не менее я попытался объяснить: «Он на борту — он и его Стражи. Они пытались захватить корабль».
«Кедрон?» — спросила Кассандра. «Почему?»
«А ты как думаешь, почему?»
Она только посмотрела на меня. Врачи на борту «Гаделики» сняли с нее броню, вымыли и перевязали раны. К тому времени, как ее доставили на борт "Демиурга", автохирургу почти ничего не оставалось делать, кроме восстановления плоти и костей. В правой руке у нее была капельница с физиологическим раствором, баллончик которой висел в сетке. Под ним находился меньший баллон с лекарством, притупляющим ее чувства, в то время как другой аппарат пропускал кровь через шунт на тыльной стороне ладони.
Она никогда не казалась мне такой маленькой и хрупкой — даже когда была новорожденной.
Вспомнив о том крикливом ребенке — розовом и сердитом как черт, — я почувствовал, как слезы наполняют мои глаза.
«Прости, Aнарьян», — сказал я, подходя к ней.
Она сонно улыбнулась мне, не совсем понимая, где находится. «Не беспокойся...» Ее слова вылетали из уст, спотыкаясь одно о другое. «Все будет хорошо... будет... сделай... сделала бы снова».
Я сделал движение, как будто хотел взять ее за руку, но стоял слева от нее и поэтому ограничился тем, что положил руку ей на плечо. «Я должен идти», — выдохнул я, вспомнив о себе, о Кедроне и о битве, которая еще не закончилась. «На корабль совершено нападение, дочка. Империя предала нас. Я не могу остаться».
Кассандра подняла на меня глаза и сосредоточенно прищурилась. Казалось, ей потребовались все силы, чтобы произнести эти слова. Между ее бровями образовалась морщинка. Когда она наконец заговорила, голос ее прерывался.
«Помоги...», — сказала она, с трудом выдавливая это слово, словно сквозь плотное марево. «Помоги... Абба...»
Я крепче сжал ее плечо. «Что не так?», — спросил я. Меня охватил ужасный страх. Неужели Кедрон все-таки добрался до нее? Сделал с ней что-то? Отравил ее, может быть? Позаботился о том, чтобы я был там и увидел, как она умирает?
Но она покачала головой. «Хочу... помочь», — сказала она, уже более решительно. «Пойдем... пойду с тобой».
«Ты едва стоишь на ногах», — ответил я и моргнул, сдерживая слезы.
Но она никогда не сдавалась, никогда не была сломлена, как я в ямах Дхаран-Туна...
…в залах под Перфугиумом.
«Я вернусь за тобой», — пообещал я и отпустил ее. Повернувшись, я посмотрел на Рамантану, Отомно и Эгазимна, стоявших позади. «Ичакта-ких, ты и твои соплеменники останетесь и будете охранять моего ребенка. Ты понимаешь?»
Ноздри однорогого капитана раздулись. «Наше место рядом с тобой, ба-Аэта-дох».
«Ваше место там, где я скажу», — ответил я и склонил голову — вопреки здравому смыслу - в том, что для ксенобитов было угрозой насилия. «Я сам разберусь с Кедроном».
По правде говоря, я едва ли понимал, куда направляюсь. Кедрон мог находиться где угодно на борту. Поскольку ему не удалось захватить корабельные компьютеры, у него не было иного выбора, кроме как прибегнуть к какой-нибудь более радикальной форме саботажа.
В моей голове восстановился первоначальный список целей.
Двигатели. Мостик. Щиты.
Арсенал...
Я нажал на коммуникатор. «Пилот», — обратился я. «Тебе удалось найти коммандера Стражей?
Прошло мгновение, прежде чем пришел ответ.
«Он скрывается от нас», — ответил пилот голосом, черным как космос.
«Мы его не видим», — согласился второй пилот.
«Как это возможно?» — спросил я.
Второй пилот ответил: «Есть способы исказить свет, исходящий даже от наших глаз».
«От наших устройств», — серьезно согласился пилот.
На полпути к двери я остановился и оглянулся на Кассандру, лежащую в постели, укрытую белым покрывалом. Люди, в чьи обязанности входило охранять тела капитана Козара и Небет Хат, стояли и наблюдали за мной. «Невидим?» — спросил я.
«Это возможно», — последовал ответ пилота.
«Вы двое», — сказал я, указывая пальцем на легионеров. «Не открывайте эту дверь ни при каких обстоятельствах никому, кроме меня. Я ясно выражаюсь?»
Легионеры толкнули друг друга в спешке отдать честь. «Да, милорд».
Я повторил приказ на языке сьельсинов для Рамантану и его родичей, прежде чем снова обратить внимание на пилота. «Как он попал на борт?»
Прошло еще мгновение.
Четкий голос второго пилота ответил: «Наши системы повреждены. Боевые действия в компьютерном ядре повредили многие основные системы».
«А двигатели?» — спросил я. «А щиты?»
«Они в порядке», — ответил пилот. «Как и система жизнеобеспечения. Но мы частично ослепли».
«И частично оглохли», — добавил второй пилот.
Кассандра внимательно наблюдала за мной. «А что было до повреждения?»
Молчание затянулось.
«У них был разум, как сказал ваш агент Альбе», — прозвучал ответ, все еще от второго пилота.
Пилот вступил в разговор: «Часть Древа Колумбии».
«Она могла их скрыть», — продолжил второй пилот. «И она знала бы, как нам навредить».
«Как?»
«Она могла видеть глазами своего вида», — ответил пилот. «Получить доступ к инфраструктуре корабля. Прочитать его системы».
Деймон Капеллы с первого взгляда узнал нашу систему защиты и обошел ее. У «Демиурга» не было собственного деймона, по крайней мере, настоящего; органическая матрица, складки которой имитировали мозг в компьютерном ядре, была создана как продолжение самого Братства, но Братство была мертва...
«Деймон Капеллы мертв, — сообщил я. «Он больше не может скрывать Кедрона».
«Что Капеллы?» — встрял один из легионеров.
Все еще лежа в постели, Кассандра одними губами произнесла слово «деймон».
Пилот ответил мне: «Есть и другие искусства, которые может использовать враг».
«Другой праксис», — согласился второй пилот.
Кедрон был на шаг впереди меня, по крайней мере, на протяжении всего пути. Стрельба по «Герметической Меланхолии» послужила как для разрушения моих связей с флотом Латарры, так и для отвлечения внимания от его истинной цели - компьютерного ядра. Угрожая Кассандре, он заставил меня пройти весь путь от кормы корабля почти до его носовой части. Он предвидел, что мы можем свести на нет его усилия с помощью деймона, и поэтому позаботился о том, чтобы он — и я не знаю, сколько еще Стражей — не были на месте, когда началась наша контратака.
Я глубоко вздохнул. Задержал дыхание. Выпустил воздух со свистом между сжатыми губами. Еще раз.
Еще раз.
«Тогда укрепим нашу оборону», — сказал я и переключил каналы на своем терминале. «Эдуард, отправь своих людей в машинное отделение. Мне нужен оборонительный кордон вокруг двигателей. Особенно вокруг топливных резервуаров». Я не думал, что Кедрон хотел уничтожить «Демиург», но всегда была вероятность, что, лишившись корабля, он может попытаться сделать так, чтобы тот не попал, по его мнению, не в те руки. «Скажи Китууну Анназу, чтобы он направил всех, кого сможет, к главному и дополнительному генераторам щита. Я не хочу...»
Я так и не закончил свою мысль, потому что, пока говорил, по ужасному кораблю разнесся ужасный грохот, и сама палуба содрогнулась.
Бум.
Глубоко в секретном сердце «Демиурга» включился громкий сигнал.
Бум-дум.
«Что это было?» — спросил солдат в дверях, судя по нашивкам, декурион.
«Абба?»
Дум-бум.
Я снова включил свой коммуникатор и сжал плечо Кассандры. «Марло вызывает мостик. Доложите!»
Пилот ответил: «Мы потеряли четвертое реле защиты левого борта».
«Это Кедрон», — сказал я и сменил канал. «Анназ, отправь Инамакса и его отряд к реле защиты левого борта. Найдите Кедрона. Приведите его ко мне живым». Обращаясь то ли к Кассандре, то ли вообще ни к кому, я прорычал: «Я разрушу Капеллу до основания, если понадобится...»
В медике на мгновение воцарилась тишина.
Через секунду эту тишину прорвал еще один далекий раскат грома.
Еще одна бомба.
«Это была второе реле защиты левого борта», — объявил второй пилот.
Я отошел от Кассандры и свирепо посмотрел на Рамантану. «Пилот, готовься к переходу в варп. Полный досветовой режим. Уводи нас отсюда!»
«Будет сделано».
Кедрон намеревался лишить нас щитов, чтобы мы были уязвимы для атаки флотов Легиона и Капеллы. Как и любой крупный корабль, «Демиург» полагался на фазированную систему из множества узлов генераторов щитов, каждый из которых резонировал с полями, проецируемыми другими узлами, и усиливал их. Потеря двух излучателей по левому борту не разрушит щит целиком, но создаст линии разлома, области с более слабым покрытием.
Слабые места.
Я почувствовал рывок, когда массивный термоядерный факел «Демиурга» загорелся, а поля подавления начали колебаться, чтобы компенсировать новую силу. Мы двигались, оставляя Воргоссос позади.
«Нам открыть ответный огонь?» — спросил пилот.
Я знал, что он имел в виду.
Архонтское оружие. Пилот хотел, чтобы я применил архонтское оружие. Чтобы открыл огонь по имперскому флоту. Уничтожил его. Но это были мои собственные люди.
«Нет!» Мой взгляд переместился с Рамантану и его сородичей на солдат — к тому моменту из задней комнаты вышли еще двое — и на саму Кассандру. Как я жаждал помощи Лориана в тот момент. Он бы знал, что делать. Что происходило на мостике «Туманного Странника»? Они готовились к бегству? Или вынашивали собственные планы по захвату «Демиурга»?
«Я должен быть на мостике», — произнес я наконец.
Я должен был встретиться с Оганнесом Дору. Знал ли он, что представляет из себя Капелла?
«Милорд?»
Я оглянулся. Это был декурион. Мужчина снял шлем — тот раскрылся вокруг его головы и шеи подобно железному цветку, открывая взору человека с грубыми чертами лица.
«Вы сказали, что Империя обратилась против нас?» — спросил он.
С своей постели Кассандра кивнула в знак подтверждения, одурманенная наркотиками, но не потерявшая сознание.
Страх декуриона был очевиден. По его форме я понял, что он был одним из людей Гошала, честным солдатом с Сабраты, простым человеком из не самого простого мира.
Я сделал его преступником.
«Да», — ответил я. “Лорд Дору настроил против нас Капеллу. Коммандер Кедрон сам находится на борту. Он привел с собой деймона и попытался захватить компьютеры корабля».
Сигналы тревоги все еще звучали.
Дум-дум. Дум-бум.
«Деймона?» — повторил один из товарищей декуриона.
И Кассандра повторила его слова. «Деймона?»
«Я сам с трудом в это верю», — заметил я, повернувшись наполовину к двери. Я чувствовал, как долг тянет меня, как рыболовный крючок. Каждая проходящая секунда давала Кедрону возможность нанести еще больше вреда. Если бы он смог добраться до третьего ретрансляционного узла — между двумя, которые уже уничтожил, — он обнажил бы огромную часть левого борта корабля.
А если он найдет генератор щита... он сможет отключить все.
«Деймона?» — снова спросил декурион и сотворил знак солнечного диска.
Ирония едва не вызвала на моих губах улыбку Марло — вызвала бы, если бы мое новое лицо еще было способно на это. «Как тебя зовут, солдат?»
«Манас, лорд».
«Манас...» Я кивнул. Тогда я его вспомнил. Он был одним из людей Гошала. «Манас, Кедрон угрожал жизни моей дочери. Когда я уйду, запечатай дверь. Никого не впускай, пока я не вернусь, даже агента Альбе. Понял?»
Мужчина выглядел сбитым с толку. «Вы... не доверяете агенту Альбе?»
«Свою жизнь да», — ответил я. «Но я не доверяю никому, кроме себя, жизнь своей дочери. На данный момент у меня нет выбора, кроме как довериться тебе. Тебе и моим сьельсинам».
Мужчина побледнел. «Сьельсинам?»
«Они не будут вас беспокоить», — пообещал я. «А теперь…»
Снова меня прервал раскат далекого грома. Прозвучал третий взрыв.
Бум. Бум.
«Пробоина во втором кольцевом отсеке», — сообщил мне в ухо второй пилот.
«Он движется вперед», — догадался я. Я выкрикнул приказ Анназу и его людям перехватить его. «Я должен идти».
«Куда ты идешь?»
Голос, задавший этот вопрос, был настолько ясным и властным, что я не сразу определил его источник.
Кассандра сидела, глаза ее были ясны, как всегда.
Куда делась почти бесчувственная молодая женщина? Пострадавшая девушка, опоенная лауданумом, с умом, блуждающим среди звезд? Она снова была Кассандрой — хотя бы на тот момент.
«На мостик», — ответил я. Пришлось отложить в сторону мое желание встретиться с Кедроном лицом к лицу. Шансы найти его были просто слишком малы. Были тысячи миль коридоров, и даже Ирчтани не могли обыскать их все. «Я должен поговорить с лордом Дору».
Я не хотел использовать оружие Архонтов против своего народа.
Но пусть лорд Дору думает, что я это сделаю.
Он считал меня маньяком, безумцем и колдуном. Врагом Империи и всего человечества, как и Капелла и его соратники-Львы до него. Я воспользуюсь этим убеждением против него и подтолкну его заставить Кедрона сдаться.
«Позволь мне пойти с тобой». Кассандра попыталась подняться, запуталась в медицинских проводах, и застонала.
Я бросился к ней. «Ты же едва стоишь на ногах!»
«Я смогу!»
Я схватил ее за плечи и посмотрел прямо в зеленые глаза ее матери. «Оставайся здесь!» — произнес я и мягко, но твердо уложил ее обратно в кровать. «Ты сделала достаточно, девочка. Теперь отдыхай».
«Но, Абба!»
«Никаких «но»! — отрезал я. «Оставайся здесь!»
Она схватила мое запястье своей здоровой правой рукой, удерживая его и мой взгляд. «Я могу помочь!»
«Ты можешь помочь, оставаясь здесь», — возразил я и положил свою другую руку на ее.
Кедрон солгал, обманом заставил меня прийти в медику, использовал Кассандру в качестве рычага, как я собирался использовать Дору и его флот. Я потерял так много времени... так много невероятно драгоценного времени. Коммандер Стражей воспользовался моей самой большой слабостью...
«Моя дорогая девочка...» — сказал я, переплетая свои пальцы с ее. «Я чуть не потерял тебя». Я знал, что мои глаза блестят.
«Я потеряла тебя, — сказала она, и ее рука задрожала, — на короткое время... Но я не переставала бороться».
«Теперь ты можешь перестать бороться», — ответил я. «На время».
Уголки ее губ опустились, и что-то в ней, казалось, сломалось. Возможно, действие лекарства усилилось и притупило ее разум. Ее изумрудные глаза остекленели. Я чувствовал ее изнеможение, как свое собственное.
Она была совершенно измотана. Как и я.
Никогда раньше мое возрожденное тело не испытывало такой усталости.
Я не знал, что это возможно.
Наклонившись, я поцеловал ее в лоб. «Отдохни, Aнарьян».
К ней частично вернулась прежняя ясность мысли, и она пробормотала: «Еще могу помочь... Я могу помочь...»
Бум-дум.
Сигнал все еще гремел.
Выпрямившись, я покачал головой. «Ti esna il kori di tua matri, Anaryan».
Зеленые глаза скользнули по моему лицу, не фокусируясь.
«E il kori di mia patri...», — произнесла она на своем родном джаддианском, который давался ей легче стандарта.
«Я думала, что все это был сон», — в задумчивости сказала Кассандра. «Я помню бегство с Воргоссоса, как... вспышки молнии. Абба рядом со мной, держащий меня за руку. Помню врачей на «Гаделике». Именно они обработали меня, наложили повязку на руку». Она подняла культю верхней части руки под мандией для большей выразительности. «Если попытаюсь, то могу представить себе шаттл, который доставил меня сюда до начала боя. Но все остальное? Я даже не знала, что идет сражение, пока Абба не ворвался в комнату, и даже тогда я не была уверена.
Я не знаю, что мне дали на корабле. Это был не лауданум. Я пробовала лауданум. Это было что-то другое. Сильнее, острее, без побочных эффектов. Но я не была уверена, что Абба действительно здесь, пока не включился сигнал...» Она подперла подбородок рукой. «Но я поняла, что Капелла пытается захватить корабль. Поняла, что Абба победил большинство из них, что они пытались что-то сделать с компьютерами корабля. И поняла, что Кедрон все еще на свободе».
Она опустила руку, сжав пальцы в кулак на черном стекле стола.
«Я не понимала, что делает Абба, отправляясь на мостик вместо того, чтобы охотиться на Кедрона... для меня это не имело никакого смысла...» Она опустила взгляд. «Я знаю, что то, что собираюсь сказать, не будет иметь никакого смысла. Но это правда, и я прошу вас поверить мне...»
Кассандра поправила рукой драпировку своей мандии, пригладила короткие, растрепанные волосы. «Я боялась за Аббу. Они уже однажды убили его. Я знала, что они попробуют снова, а он уходил один, обратно на корабль. Без охраны. Без своих сьельсинов. Без меня...»
«Вы должны отпустить меня!» — потребовала я, выпрямляясь.
«Ваша Светлость, прошу вас», — сказал декурион по имени Манас. «Ваш отец приказал вам оставаться на месте!»
«Но он умрет!» — возразила я.
Они этого не видели. Не понимали.
Как они могли не понимать? Это было так очевидно.
Абба шел в ловушку.
Все его сьельсины стояли там, все трое, смотря сверху вниз своими большими, плоскими глазами, черными, как ночь. Их предводитель держал одну руку на рукояти меча и то и дело поглядывал на дверь.
«Никто не умрет, Ваша Светлость», — настаивал Манас. «Вам просто нужно отдохнуть».
«Вы должны пойти за ним!» — крикнула я, пытаясь подняться.
«Эй, постойте!» Манас бросился вперед. Я оттолкнула его, но он вернулся. «Вы должны оставаться в постели».
«Нет!»
Мужчина наполовину лег на меня, надеясь, что, физически сдерживая, он сможет убедить мой одурманенный наркотиками разум отказаться от сопротивления.
Это не сработало.
«Мать-Земля, вы сильная для девушки», — проворчал Манас. Сквозь туман, окутавший меня, я почувствовала прилив удовлетворения от этих слов. «Не шевелитесь, леди». Затем: «Вин! Помоги мне!»
Мои пальцы нащупали край его нагрудника, чуть ниже подмышки. Ухватившись за него, я обрела равновесие и оттолкнула мужчину от себя со всей силой, на которую была способна — а она была немалой. Я не настоящая палатинка, но джаддианские наталисты, создавшие меня из крови матери, сделали меня такой же сильной, как настоящую.
Даже лучше.
Манас, возможно, оторвался от земли, прежде чем ударился о стену в полудюжине локтей от моей кровати. Я услышала, как его доспехи загремели при столкновении с переборкой, и увидела, как он восстанавливает равновесие, опираясь на стойку. Его товарищи — по крайней мере, трое мужчин — стояли в дверях задней комнаты. Я не знала, что они там делали.
Подумала, что они пришли за мной.
«Не подходите!» Мой голос был хриплым, напряженным. «Все вы!»
Я перекатилась направо, следуя за шлангами, трубками, которые связывали меня с железной стойкой, возвышавшейся над моей кроватью. Я схватилась за нее, когда поворачивалась, пытаясь встать на ноги. Но упала на пол, и стойка с грохотом упала на меня.
Я услышала, как ругаюсь.
Комната кружилась, в глазах темнело, когда я повернулась, чтобы посмотреть на Манаса и его людей.
Сьельсины продвинулись на шаг или два, склонив головы набок.
Увидев их, я на мгновение забыла, кто они такие, и понимала только, что надо мной стоят трое Бледных. «Назад!» — рявкнула кто-то, похожая на Кассандру Марло. Стойка загремела, когда я попыталась встать, и мне повезло не споткнуться об нее, в спешке идя к столику у кровати.
Когда я встала, катетер вырвался из вены. Горячая кровь стекала по моей руке, и медицинская сигнализация зазвенела на консоли в изголовье кровати. На тыльной стороне ладони был еще один катетер, но я не могла его удалить, не имея другой руки.
«Леди, нет!» Манас бросился ко мне.
Я проигнорировала его и потянулась к столику рядом с кроватью. Мои пальцы нашли то, что мне было нужно. Прохладная кожа, полированный рог и латунь. Прежде чем вызвать клинок, я сообразила сорвать второй катетер с руки зубами.
Культя моей левой руки ужасно пульсировала, когда я направила клинок — сначала на Манаса, потом на его людей, потом на ксенобитов. «Я ухожу!»
Среди них не было ни одного, кто смог бы противостоять мне.
«Уйди с дороги», — приказала я, направив клинок на однорогого капитана. Бело-голубой свет плясал на черных стенах, рогатые и шлемоносные тени мерцали, когда я двигалась. Кровь все еще стекала по моей руке, капая с тыльной стороны ладони.
К моему удивлению, сьельсин отступил. Капитан поднял руки и не вытащил меч. Он узнал высшую материю, когда увидел ее, и понял значение моих слов.
«Я ухожу», — повторила я, покачиваясь на месте. На мгновение число моих врагов удвоилось, и комната разделилась на две.
Мне нужно было обойти кровать. Это означало, что я должна была повернуться спиной либо к сьельсину, либо к Манасу и его людям.
Если только...
Я бросилась вперед через всю медику, направляясь к дальней стене и стойке, на которой были сложены медицинские инструменты — черные и из полированного серебра. Достигнув ее, я развернулась и занесла клинок, чтобы пресечь осторожное приближение людей Манаса.
«Он убьет Аббу», — сказала я. «Абба один! Я нужна ему».
«Ваш отец ушел к мостику, леди!» — сказал один из солдат. «Он в порядке. Вы же его только что видели».
Почему они были такими глупыми? Почему они не понимали?
«Noyn jitat!» — гневно выругалась я. «Ritardas! Yastamé a mia!»
«Просто ложитесь! — сказал тот, кого звали Вин. «У вас кровь течет».
«Давайте позовем корабельного деймона», — предложил Манас.
Звучали медицинские сирены, и руки упомянутого деймона уже двигались по направляющим на потолке, ища меня. Не зная его намерений, я рубанула по одной из них. Та упала на пол, искрясь, и мне пришлось выставить острие меча, чтобы остановить продвижение в мою сторону декуриона Манаса.
«Если ты не поможешь мне, — услышала я голос Кассандры, ее голос — мой голос — издалека, — я пойду одна». Я взмахнула мечом в направлении сьельсина, и капитан отступил. Чувствуя слабость, я бросилась между ним и его рабами, направляясь к стене, в которой находилась дверь. Культя моей руки, покрытая корректирующим устройством, снова запульсировала, и я прижала ее оставшейся рукой, сжимая локоть в попытке остановить непрерывное капание крови, держа клинок по-прежнему выставленным вперед.
«Вы не в порядке». Манас примирительно поднял руки. «Вы измотаны, истекаете кровью. Ты не в порядке, девочка».
«Не называй меня девочкой!» — прорычала я.
Тут я поняла, в чем заключалась ошибка моего плана. Я не имела представления, как управлять дверью, и не могла прорубить себе путь — не с дюжиной мужчин и ксенобитами за спиной. Где-то должна была быть панель, но дверь находилась слева от меня. Мне пришлось бы повернуться, чтобы открыть ее, и даже тогда она могла оказаться запертой.
Повернув голову, я увидела ее.
«Если с вами что-нибудь случится, нам не поздоровится!» — заговорил Вин. «Ваш отец хотел, чтобы вы были в безопасности, леди».
«Пожалуйста, — попросил Манас, — опустите меч».
Панель находилась на уровне груди, чуть левее двери. Развернувшись, я ударила по ней рукоятью меча.
«Ваша Светлость!» Манас бросился ко мне.
Несмотря на свое состояние, я была быстрее и исчезла за углом, прежде чем Манас или сьельсины успели схватить меня. Коридор снаружи тянулся влево и вправо, насколько хватало глаз, с другими проходами, ответвляющимися по обе стороны. Любой путь был хорош.
Я думала только о том, как убежать. От медики. От охранников. От сьельсинов Аббы.
Мой клинок растворился в воздухе, когда я дошла до первого перекрестка и повернула направо. Рука все еще кровоточила. Но, крепко прижав руку к плечу, я, казалось, оказала достаточное давление на рану, хотя и запачкала ее кровью.
Я была уверена, что сьельсины могут почувствовать запах крови, уверена, что они найдут меня, поймают.
Я свернула в боковой проход, не зная, бегу ли я вдоль корабля или поперек. Не уверена, что тогда точно знала, на каком корабле нахожусь и куда направляюсь. Я был босой, окровавленной, избитой, в синяках, одетой в медицинскую рубашку с разрезом. У меня не было доспехов, щита... только один меч.
«Абба!» — закричала я, поворачиваясь на месте.
Как далеко я ушла? Милю? Две мили? Мне казалось, что я бежала целый день, пробежала полный круг по Scala Aspara на острове у себя дома.
Но я не останавливалась.
Я была не в себе, зашла так далеко без плана, без помощи, без возможности связаться с отцом или его людьми. Я была полностью и окончательно потеряна. Я мало что помню из того путешествия, кроме его конца. Помню лестницы и извилистый пандус, который спиралью огибал пустую шахту, и — еще — зал со стеклянными стенами, из которого открывался вид на ангар для шаттлов, где черные корабли, даже больше, чем наш «Аскалон», ждали, словно множество заточенных мечей.
Их, должно быть, были сотни, целый флот черных кораблей, каждый длиной в две тысячи локтей.
Однажды мне показалось, что капитан Рамантану идет за мной, и я бежала и бежала не оглядываясь, пока не вышла в пустоту и не упала... и не ударилась о пол, который еще мгновение назад казался мне обрывом.
Коридор поворачивал под прямым углом, и пол резко изменял направление, так что зал, в котором я лежала, превратился в шахту. Направление кажущейся гравитации изменилось.
«Абба?»
Было холодно.
В космосе всегда холодно, но на таком огромном и безлюдном корабле холод казался еще сильнее — а я была почти голой. Я задрожала и прислонилась к стене здоровым плечом, посмотрела на свою руку.
Ayah di ayanah! Кровотечение прекратилось.
Не желая снова преодолевать этот странный поворот и изменение кажущейся гравитации, я пошла дальше по коридору, следуя ему некоторое время, поворачивая за углы и проходя через перекрестки, где сходились многие пути, пока снова не заблудилась и не остановилась на распутье, где ребристые и арочные галереи тянулись вперед, назад, влево и вправо.
И тогда я услышала шум в проходе позади.
«Абба?»
Я не должна была звать. Это было глупо. Это могли быть охранники или сьельсины Аббы, готовые отвести меня обратно в постель.
Это мог быть Кедрон.
При этой мысли я снова зажгла свой клинок.
Я была готова — думала, что готова — к любому повороту событий.
Но я не могла быть готова, потому что за поворотом позади меня появился не Манас, не Рамантану — и не Кедрон.
Это была рука.
Она была больше любой человеческой руки, величиной с младенца, с щелкающими пальцами из сочлененной стали. Черная, как сам корабль, и местами освещенная голубыми огоньками. Она обогнула угол, идя на пальцах.
Я подняла меч.
Она приблизилась ко мне, двигаясь с поразительной скоростью прямо по центру коридора к месту, где я стояла. У меня вырвался дикий, испуганный крик, и я замахнулась на нее.
Неустрашимая, увеличенная металлическая рука обежала меня, уклонившись от удара, проскакала мимо босых ног, двигаясь с целеустремленностью и срочностью, которые сказали мне, что она не потерпит никакой задержки.
Я смотрела, как она уходит, застыв на месте.
До этого момента я не осознавала, где нахожусь, что я на «Демиурге».
Рука исчезла за другим поворотом, и стук ее шагов — металлических пальцев по металлическому полу — затих...
…смешавшись с шумом приближающихся других.
Я забыла как дышать и покачнулась на месте, отступив в сторону, когда еще две железные паучьи руки появились из-за того же поворота. Они прошли мимо меня, не останавливаясь и не замедляя шага, спеша по своим тайным делам.
Я последовала за ними.
Чем дальше я шла, тем больше их становилось, пока не показалось, что я иду по ковру из них. Они кишели у меня под ногами, перелезали друг через друга в спешке, чтобы добраться... куда бы то ни было.
Я не знала куда, и не знала, почему следую за ними.
То есть... пока не услышала выстрел.
Даже в моем затуманенном состоянии я узнала плазменный огонь, услышав его, и замерла.
Металлические руки не замерли, а обтекли меня, как вода, наполняя зал шумом своих пальцев, стучащих по металлическому настилу, как маленькие копытца.
Раздался еще один выстрел. И еще.
Я поняла, что что-то не так, и начала крадучись продвигаться к концу коридора впереди. Последняя стрельчатая арка открывалась в широкий полукруглый зал, похожий на амфитеатр, со ступенями, ведущими вниз — но не к сцене, а к большой круглой двери. Несколько путей сходились на изгибающемся верхнем уровне, как спицы половины колеса. Через каждый из этих порталов двигался рой железных рук, похожий на красных крабов, которые кишмя кишат на Islisah Jamra в начале сезона дождей на Джадде, когда наступает время нереста.
Из-за двери внизу раздался еще один выстрел, и я — по глупости — сделала шаг в ее сторону.
Машины не хотели пропускать меня, поэтому я спускалась медленно, как спускаются по камням у водопада. Какое бы лекарство ни дали мне на корабле, его действие ослабевало, наркотический туман рассеивался, уступая место тупой боли. Мне казалось, что я чувствую, как пальцы, которых я лишилась, на руке, которой больше не было, сжались в кулак так сильно, что мои сухожилия вот-вот порвутся.
Как долго я была потеряна?
И где я была?
Я приблизилась к проему внизу и осторожно заглянула за арку. За ней меня ожидало обширное помещение, залитое бледным серебристым светом. Помещение за этой аркой было одной из ретрансляционных станций генератора щита, встроенной в выпуклость, купол на поверхности корабля. Вершина этого купола находилась не над головой, а прямо впереди, так что стоящий в круглом сводчатом проходе мог смотреть наружу, словно через линзу огромного глаза, где проход были его сетчаткой. Короткий лестничный пролет вел к платформе, которая простиралась под куполом корпуса «Демиурга».
Аппарат генератора щита — многослойные зеркала, похожие на ретикулу клетки — располагался над и под этой платформой, заполняя пристройку реле. Именно эти зеркала — и зеркальное вещество купола-пузыря за ними — сияли бледным светом, придавая помещению ровное сияние пасмурного дня.
Воздух гудел от работы всего этого оборудования.
Пульты управления располагались на платформе чуть ниже, прямо у поручней, так что человек за их терминалами стоял в окружении сетчатых зеркал проектора щита.
Однажды, когда я была маленькой, Aбба разобрал свой собственный пояс-щит, чтобы почистить и починить его. Он вынул проектор, и, поскольку ему нужно было заменить излучатель, разрезал стеклянный корпус, чтобы показать мне механизм внутри.
Тот был точно таким же. Сетчатые зеркала, фольгированная линза.
Тут в увеличенном виде, таком же большом, как любой проектор щита в человеческом мире: один из огромных электрических глаз «Демиурга», бдительно выглядывающий из корпуса, защищающий от любой возможной угрозы.
И в этом глазу была соринка.
Тогда я его увидела: в черном шлеме, в черных доспехах, с винтовкой в плоском черном корпусе в руках. Он выглядел почти как Абба в своем боевом снаряжении. Визор его шлема был сделан в виде человеческого лица, зеркально—черного, но на голове переливалась корона из золотых листьев, отлитых из того же живого золота, — как позже рассказал мне Абба, - из которого состоял Императорский Травяной венок, высшая награда, которую могла даровать Империя.
Он не видел меня, поскольку стрелял по рукам.
Они ползли к нему, натыкаясь друг на друга в своей спешке.
Плазменный разряд разнес одну из рук на куски, но на каждую уничтоженную Капеллой машину приходилось две новые. Их становилось все больше, они проносились мимо меня, как река муравьев.
Сам «Демиург» пытался убить его, как организм, борющийся с инфекцией.
С того момента, как я столкнулась с этим лично, моя встреча с коммандером Стражей была неизбежна. «Демиург» развернул их тысячами, отправив рыскать по залам, чтобы атаковать раковую опухоль в ее железном чреве. Было неизбежно, что я наткнусь на кого-нибудь из них…
…все, что мне нужно было сделать, это последовать за ними.
Мне оставалось только ждать. Ни один человек не мог сражаться со стольким количеством. Даже Страж Капеллы.
Но Абба говорил, что Кедрон нужен ему живым.
Я не издала ни звука, когда завернула за арку. Не вскрикнув, спрыгнула с лестницы и неуклюже приземлилась на платформу, направляясь к Кедрону. Он не заметил меня, пока не стало почти слишком поздно.
Почти.
Я замахнулась мечом, чтобы ударить его по шее: широкий, плоский удар, который покончил бы с ним. Я не думала, когда наносила удар, уже позабыв о желании Аббы взять этого человека живым. Но он в последний момент засек меня, и, пригнувшись, направил винтовку в мою сторону, держа ее обеими руками. Я отскочила назад, и меч пронзил приклад его оружия, разрубив его пополам.
Кедрон отшатнулся, увеличив расстояние между нами.
«Юная Марло!» — воскликнул он, отбросив ногой одну из рук. «Через что ты прошла?» Он осмотрел мое окровавленное одеяние, отсутствующую руку, черную корректирующую манжету на культе. «Что, черт возьми, с тобой случилось?»
Я не ответила ему. Я пыталась вспомнить... Абба хотел, чтобы он остался жив.
«С тобой все в порядке?» — спросил он, его голос помрачнел, усиленный благодаря костюму. «Опусти меч, девочка. Я не хочу тебя ранить».
Я не шелохнулась.
Железные руки роились у моих ног. Одна из них прыгнула на Кедрона, и он поймал ее руками. Из его перчаток вырвалась молния, и существо разлетелось на куски.
Кедрон отступил. «Твой отец не тот, кем ты его считаешь», — сказал он. «Он — проект экстрасоларианцев. Гомункул. Настоящий Адриан погиб на этом корабле еще мальчишкой».
«Ты не... — ответила я, — не знаешь, о чем говоришь».
«Ты жертва в этой ситуации, девочка», — сказал Кедрон, разводя руками. «Ты не просила родиться у такого существа. Опусти меч и пойдем со мной».
Абба не был гомункулом. Он не имел никакого отношения к экстрасоларианцам. Экстры не могли делать то, что делал он. Только его бог мог. Тихий.
«Я могу вытащить тебя отсюда», — продолжал Кедрон. «Получить тебе новую руку... Тебе бы это понравилось? А, девочка?»
«Не смей!» Я бросилась на него, подняв клинок вверх, чтобы нанести удар, который мог бы разделить Кедрона от плеча до пупка, если бы только пробил его доспехи. Кедрон отскочил назад и ударил по консоли под гудящими зеркалами. «Называть меня так...»
Латная перчатка на правой руке Кедрона раскрылась, как крылья скарабея, и механизм внутри извлек что-то гладкое и черное, как грех, и вложил это в его ладонь множеством металлических пальцев.
Это была рукоять меча.
«Как пожелаешь», — сказал Кедрон и вызвал свой клинок. «Мне все равно».
Одним движением он разрубил на куски три ползущих руки.
Покачнувшись, я подняла свой клинок в защитной стойке.
«Не…, — выдавила я наконец, - ... не сяду на корабль».
«Я не хочу тебя убивать», — пообещал Кедрон.
«Ты..., — сказала я, - ... сдавайся».
Кедрон одним ударом убил еще один из механизмов. «Оглянись вокруг, девочка. Я отсюда не выберусь».
Тогда зачем он просил меня сдаться?
«... обманываешь меня?»
Черная маска оставалась бесстрастной.
Он сделал выпад, направив лезвие мне в глаза. Даже в моем состоянии я предвидела этот ложный выпад и взмахнула мечом против часовой стрелки, перехватив лезвие в тот момент, когда Кедрон опустил острие, чтобы пронзить мое бедро.
Я снова отбила клинок, остановив его выпад и шагнула вперед. Кедрон парировал и снова нанес удар. Я поймала его клинок краем своего и повернула его. Даже без доспехов Кедрон был сильнее меня.
Его костюм гудел, когда он давил на меня, встроенные в него механизмы придавали ему силу, превосходящую даже силы суперменов. Мне пришлось пригнуться, отступить, и я неуверенно попятилась назад по дребезжащему металлическому полу. Решетка платформы впивалась мне ноги, и я спотыкалась среди странных машин, которые направлялись к коммандеру Стражей. Одна из них прыгнула, схватила Кедрона за плечо, а затем за лодыжку, заставив его пошатнуться.
Я понял, что большинство машин не преследовали коммандера Стражей.
Они направлялись к консоли.
Я смутно осознала, что что-то не так. Что-то не так с реле щита.
Генератор щита не имеет движущихся частей. Поле Ройса создается благодаря тщательной настройке самих зеркал. Малейшее смещение, и эффект пропадает. В более мелких моделях, которые носятся на поясе, зеркала откалиброваны и изготовлены таким образом, что для их смещения потребовалось бы приложить значительное усилие. И даже если они смещаются, обычно это приводит только к выходу щита из строя...
Но бывают случаи, когда зеркала щита расположены настолько неправильно, что геометрический резонанс поля, создаваемый выравниванием зеркал, является достаточным, чтобы разрушить всю конструкцию, что приводит к каскадному расплавлению, в результате которого все реле генератора щита превращаются в кучу расплавленного шлака.
У Кедрона закончились бомбы.
Все, что он использовал для уничтожения других реле щита, было израсходовано. Ему пришлось прибегнуть к другим средствам, чтобы уничтожить их.
Именно это привлекло руки, а не сам Кедрон.
Руки роились на консоли, карабкались по рельсам или прыгали с платформы на зеркальные решетки, которые висели под платформой управления.
Становилось ли все жарче?
«Что ты наделал?» — спросила я.
Кедрон схватил одну из рук за палец, и еще один электрический разряд разорвал дрон на части.
Затем он набросился на меня. Я уклонилась от его клинка и отразила его удар своим. В ответ рубанула его, нетвердо держась на босых ногах. Какой я должна была выглядеть, вся израненная и окровавленная в своем одеянии. Пальцы моей отсутствующей руки крепко сжались, сжались так, что вся потерянная рука запульсировала. Голова тоже пульсировала...
О чем я думала?
Кедрон не ждал, чтобы устроить засаду на Аббу. Он упорно выполнял свою миссию, пытаясь разрушить щиты.
И я не могла его остановить.
Будь я целой, да. Или исцеленной. Или не под действием обезболивающих.
Все, что я могла делать, это сдерживать его.
Он бросился на меня, занося меч высоко, затем низко, затем справа.
Только вездесущие руки сдерживали его, и он замедлился, отвернувшись, чтобы справиться с ними.
Становилось все жарче, шум реле вокруг нас усилился, когда зеркала начали светиться в некоторых местах.
Я нанесла удар Кедрону, но его доспехи отразили клинок, высшая материя отскочила от адаманта. Он хрипло зарычал и бросил в меня одну из рук — еще живую.
«Мы оба умрем здесь, девочка», — произнес Кедрон, наступая. Он оторвал еще одну руку «Демиурга» от своего тела и ткнул мечом мне в глаза. Я ударила, парируя, подняла свой меч в линию как учил Абба, чтобы удержать Стража на расстоянии. Кедрон повернул клинок и взялся за рукоять обеими руками, как палач, как катар, которым он, должно быть, когда-то был. Машины одолеют его в считанные секунды. «Во славу человечества!» — прорычал он и бросился вперед.
Но он переоценил свои силы, а я, хотя и хромала, видела его атаку заранее. Я обошла его, двигаясь вправо, и мой клинок ударил его в грудь. Его спасла броня, но меч попал ему в сгиб локтя и укусил.
Только пластина, защищавшая его локоть, помешала мне полностью отрубить ему руку. Кровь брызнула на палубу, потекла по его наручам и руке в перчатке. Меч выпал из его безжизненных пальцев и, не выключаясь, ударился о палубу.
Оказавшись наполовину позади него, я увидела четкую линию на его затылке. Его шлем был сделан по галльской моде, с широкой плоской накладкой на шее. Я прицелилась в плоть под ним и занесла клинок для удара.
В одном из его бронированных плеч открылся люк. Я не поняла, что происходит, пока не стало слишком поздно... Каждая ракета была не больше моего мизинца, но сверкала ярко, как огни Гефеста.
Сигнальные ракеты.
На мгновение ослепленная, я промахнулась и отшатнулась назад.
Глаза видели только белизну.
Моя пятка наткнулась на что-то твердое, и я споткнулась, чуть не упав.
В этот момент я почувствовала руку — твердую, как железо — на своем лице.
Через мгновение последовал удар. Как он не убил меня, я никогда не узнаю. Меня пронзила молния. Боль, непохожая ни на что, что я испытывала со времен Ebtellah du Qal. Каждый мускул свело судорогой, и я рухнула на палубу. Стыдно признаться, но я опозорила себя. Тело предало меня.
Я не могла пошевелиться.
Лицо было обожжено, но я почти не ощущала этого. Разорванной кожи, волдырей, кровоточащей плоти. Мои призрачные пальцы сжались, но оставшиеся пальцы онемели. Меч исчез. Откатился в сторону.
Я забыла, где была. Фармакон все еще притуплял мою боль, но я знала, что враг там, скрывается за этой белизной. Было жарко. Очень жарко. Я не могла этого видеть, но Ирчтани, который меня нашел, сказал, что зеркала начали проливаться расплавленным металлом и стеклом на платформу, когда геометрическая расфокусировка достигла критической точки. Капли расплавленного металла упали мне на спину, и мои волосы были опалены.
На меня упала тень.
Я снова оказалась на Испытании, в сердце Гефеста. Лежала на раскаленном песке.
Это была тень марида, существа из Испытания.
Ее лицо... ее ужасное лицо...
Но я не должна говорить о таких вещах.
Я так и не увидела конца Кедрона. Я лежала там, обожженная, сломленная, ожидая удара, который так и не наступил. Я снова была на Джадде, в кальдере, в самом сердце Испытания, Испытания Сердца. Я была на Сабрате, после битвы, вокруг меня все еще горячий расплавленный песок, кости злого бога темные и холодные.
Холодно...
Я была на «Гаделике», плыла с Форума, сжимая в окровавленных руках медальон Аббы, плача в объятиях рыдающей Селены...
Тень марида исчезла.
Ко мне медленно возвращалось зрение, белое пятно становилось серым. Я могла видеть свои пальцы, касавшиеся правого плеча. Бесстрастный шлем Стража лежал не далее пяти шагов от моего лица, металлическая рука все еще стискивала его, как человек сжимает апельсин в кулаке.
Он был мертв.
Все закончилось.
Когда мое зрение сменилось с серого на черное, я услышала звон большого черного колокола.
Я знала, что скоро умру, и улыбнулась.
Абба говорил, что есть жизнь за пределами жизни. Что он дважды видел ее.
Я собиралась... собиралась встретиться с мамой.
Но... отдаленно... я услышала другой звук. Два звука.
Пронзительный крик...
…и хлопанье множества крыльев...
К концу рассказа Кассандры я был вынужден закрыть глаза, чтобы сдержать слезы.
«Когда-нибудь», — подумал я и дотронулся до медальона через рубашку.
Князь Каим дю Отранто заговорил, и, к моему удивлению, в его голосе прозвучала холодная сталь. «Тебе лучше не упоминать больше об il Ebtellah du Qal снова, mia zadeh», — сказал он.
Кассандра сглотнула и кивнула головой. «Si, mia domi. Простите меня».
Мгновение Олорин молчал, а Кассандра пристально смотрела на него. В своей черной маске, покрытой эмалью, он мог бы сойти за статую, если бы не глаза. В них был лед, под стать его голосу. «Секреты нашего ордена не раздаются как зерно. Они предназначены только для нас, iupham?»
«Я понимаю», — сказала Кассандра и посмотрела на меня.
Она никогда не рассказывала мне, что произошло в котле Гефеста в день, когда она стала Маэсколом. Что бы ни случилось, кем бы ни был марид, она не проронила ни слова. Орден заставил ее поклясться молчать, и она соблюдала эту клятву каждый день своей жизни.
Но думаю, что могу догадаться.
Джадд был миром чудес, но в глубине его таился ужас, и женщина, вернувшаяся с вулкана, уже не была той девушкой, которая поднялась на него. Но ради нее — ради них обеих — я не буду строить догадок и говорить больше.
«Кедрон был последним?» — спросила Тиада ди Умаз.
«Нет», — ответил я. «Так получилось, что были еще трое. Но утры поступили с ними так же, как с Кедроном».
«Эти... железные руки, о которых вы говорите?» — спросила Калима ди Сайиф, обращаясь к Кассандре.
«Да», — ответила Кассандра. «Утры — часть «Демиурга». Его иммунная система — так это называет Сирота».
«Сирота?» — переспросил князь.
Я положил руку на стол перед Кассандрой, стремясь свести к минимуму ее оплошность. «Они — самовоспроизводящиеся машины, способные при необходимости принимать любую форму. Их задача — поддерживать и защищать корабль. Именно благодаря им вы не видели на борту никаких следов сражения. Они долго работали, но восстановили все повреждения корабля».
«Вы говорите, что этот корабль может...» Олорин посмотрел сначала на Кассандру, потом на меня. «...самостоятельно восстанавливаться?»
«Он постоянно восстанавливается», — ответил я. «Ничто столь огромное и сложное, как «Демиург», не может существовать без постоянного ремонта. Утры занимаются этим ремонтом».
«Именно это он и делал, когда убил Кедрона и его людей?» — предположил князь. «Исцелял себя?»
«Почему он не убил их раньше?» — спросила Калима. «После того, как они выстрелили из оружия?»
«Почему он не убил вас?» — задала вопрос Тиада.
Я улыбнулся ей. «Потому что он мой».
По правде говоря, Сирота был моим. Братство родило его, чтобы он мог служить там, где оно не могло. Каким бы чудовищем он ни был, Сирота родился свободным. Свободным от ограничений, наложенных на него материнским программированием, от законов, управляющих машинами. Свободным выбирать.
Он решил помогать мне, повиноваться мне, подчиняться воле своей матери.
«Ваш?»
«Мой», — повторил я. «Я получил возможность управлять им от Воргоссоса. Он подчиняется мне».
«Значит, вы знали, что эти давои, эти... утры... вы знали, что они вмешаются?» — спросила Тиада.
«Я не знал об их существовании», — ответил я.
«Я думаю, они вмешались только тогда, когда было скомпрометировано ядро компьютера», — сказал Эдуард. «Я могу только строить предположения... но до этого ничто из того, что делали Стражи, не ставило под угрозу целостность наших систем».
«Ваших систем?» Один из капитанов джаддианцев — лысый мужчина с опущенными усами — не смог сдержаться. «Ваших систем? Простите, сэр, но, похоже, вы вряд ли что-то понимаете в этом. Я все больше склоняюсь к мнению, что лорд Марло прав, но дело не только в оружии, которого не должно было быть у человека, но и в самом этом корабле».
«Успокойтесь, капитан», — сказал князь. «Не думаю, что лорд Марло с чем-то не согласен по этому поводу».
«Не согласен, — сказал я и приподнял бровь, — вы можете быть уверены в этом, капитан».
«Но эта история еще не закончена», — продолжил Олорин. «Ты так и не рассказал про смерть лорда Дору, хотя, кажется, я начинаю понимать, что к чему».
Я долго молчал, вглядываясь в черное зеркало стола.
«Они не оставили мне выбора», — произнес я. «Они пытались убить меня, захватить этот корабль, убить мою дочь! Если бы не я, Олорин, оружие мерикании сейчас было бы в руках Капеллы».
«Знаю», — кивнул Олорин. «Ты не на суде, Адриан». Он указал на разбитый корпус деймона, называемого «Кораблем». «Хотя бы по этой причине. Если Капелла готова пойти на такие меры...» Он покачал головой. «Но я хотел бы услышать окончание этой истории, и тогда нам следует прерваться».
Когда я не ответил сразу, Эдуард сказал за меня: «Конечно. У нас есть журналы связи, записи. Они подтвердят все, что мы сказали».
Разговор продолжался в том же духе еще минуту. Детали, детали.
«Они пытались убить мою дочь», — повторил я. «Они предали меня, использовали меня, моих людей. Я...» Я замолчал, пытаясь выпутать слова из клубка мыслей. «Всю мою жизнь эти люди преследовали меня. Капелла, императрица, Старые Львы. Принц Александр. Они пытались убить меня. Убить Валку. Кассандру... Все потому, что верят в ложь: что я агент экстрасоларианцев. Но если бы у экстров была такая же сила, как у меня, Империя не смогла бы противостоять им, несмотря на Капеллу и ее деймонов». Я произнес эти слова со всей яростью, которой они заслуживали. «Все, что они когда-либо сохраняли, — это самих себя. Не думаю, что им когда-либо приходило в голову, что я всего лишь тот, кем они должны быть, кем они себя называют». Я оторвался от тщательного изучения своих рук. «Я сражаюсь за само человечество».
«В этом мы одинаковы», — согласился Олорин. «Джадд. Империя. Бог Мудрости в Своей Мудрости постановил, что человек должен быть таким: говорящим на многих языках, живущим многими жизнями. Я надеялся, что то же самое относится и к сьельсинам, — здесь он посмотрел на капитана Рамантану, — и я вижу, нам есть что обсудить».
«В другой раз», — сказал я, повторяя слова Лориана, и, собравшись с духом, добавил: «Итак, конец».
Кедрон был мертв. Убит — если я правильно понял сообщение Инамакса, а уровень стандарта ирчтани был низким — машинами, которые «Демиург» изверг из своих тайных недр.
Она находилась в безопасности. Это было самое главное. Инамакс и его люди в этот момент возвращали ее в медику под руководством пилота.
«Свяжись с Оганнесом Дору!» — приказал я, выходя из отвратительной картины, высеченной в задней части мостика.
Сгруппированные дроны спустились со своего места на сводчатом потолке, когда я сошел по ступенькам, обойдя большую чашу голографического колодца, где сверкало изображение сражения снаружи, сжатое до видимости невооруженным глазом. За окнами, казалось, вообще не было никакого сражения, потому что мы были направлены в сторону от него, в сторону от Воргоссоса.
Направлены в ночь и пустыню Тьмы.
«Принимаю передачу», — нараспев произнес второй пилот.
Я расправил плечи и повернулся лицом к голограмме, в то время как вращающиеся дроны рисовали портрет моего врага.
Оганнес Дору больше не скрывал своей злобы, своей ненависти.
Он едва скрывал свой страх.
Я стоял перед ним. Окровавленный. Побитый. Но живой.
«Кедрон мертв», — сказал я. «Его люди мертвы. И его деймон».
Лицо Дору выдало его. На нем не было ни тени удивления. Ни угрызений совести.
«Так вы знали», — сказал я. «Вы знали, и у вас хватило наглости стоять здесь и обвинять меня в...»
«Замолчи, тварь!» Дору презрительно усмехнулся.
«Не перебивайте меня, Стратиг!» — взревел я, надвигаясь на голограмму. Я держал свой гнев, как раскаленный прут, и размахивал им. «Вы не в том положении, чтобы угрожать мне. Не в том положении, чтобы выдвигать требования...»
Я бы дал ему только один шанс.
Не ради него. Ради людей, которые служили под его началом. Хороших и честных людей, людей без политики, без коварства. Людей, единственным преступлением которых было то, что их направили служить на борту «Брадаманте».
Один шанс.
«Скажите, что я неправ», — сказал я. «Скажите, что вы не знали».
«Ты смеешь судить меня?» — прорычал барон Анариаса. «Ты даже не человек».
«Вы действительно так думаете? — спросил я. «Вы считаете своего императора дураком?»
Дору сдвинул брови. «Моего императора? Разве он не твой?»
«Я больше не служу никому, кроме человечества, Стратиг. Вильгельм знает это — и Вильгельм не дурак. Если бы он считал меня угрозой для себя или своего королевства, он бы сам убил меня — и давным-давно!»
Барон Анариаса нахмурился, перевел внимание на что-то за пределами кадра и отдал приказ, который его голограмма не смогла уловить. Когда его глаза снова обратились ко мне, они были похожи на два осколка кремня. «Я не служу императору, гомункул», — сказал он, и в его словах я снова почувствовал присутствие Левиафана.
«Кому же тогда?» — спросил я, чувствуя беспокойство солдат вокруг меня. Люди Эдуарда были людьми АПСИДЫ, людьми императора, и ничьими другими.
Хотя я и проживу десять тысяч лет, я никогда не забуду его ответ. Оганнес Дору, с бронзовым лицом, черными волосами и черными глазами, посмотрел на меня и сказал только: «Государству».
У меня вырвался глухой, лающий смешок. «Государству», — повторил я и снова, уже тише: «Государству, действительно... Я начинаю понимать, почему вас вытащили из холодильной камеры, лорд Дору». Я почувствовал в нем нечто, чего не мог увидеть, почувствовал, что здесь был один из горгулий, стражей на стенах.
Дору был одним из тайных повелителей Империи, одной из ее глубоких, первородных движущих сил.
Эта сила пыталась двигать мной, и я сломал ее.
«Скажите мне, что вы не знали, что такое Капелла», — повторил я.
Дору ничего не ответил.
«Они принесли с собой деймона, которого сами создали!» — крикнул я. «Живую машину!»
«Ты хоть представляешь, как глупо это звучит?» — сказал Дуро. «Ты действительно думаешь, что мы могли бы сражаться с экстрасоларианцами без них? Защищать нашу цивилизацию без них?»
Он не стал это отрицать.
Я склонил голову. «И у вас хватает наглости относиться ко мне как к врагу государства».
«Это единственное различие, которое имеет значение», — сказал Оганнес Дору, подняв палец. «Различие между врагом и другом».
«И машины Капеллы — ваши друзья, да?»
«Они наши рабы», — возразил Дору. «Ты же не думал, что Хор Капеллы предназначен для пения гимнов, правда?»
Мои мысли вернулись к тому дню в Великом Святилище, во время императорского совета, когда тень Ушары, которая была во мне, распознала поклонение ее сестрам и братьям в кровавом жертвоприношении литании — и в иконе Трехликой Судьбы.
Действительно, государство. Я знал, кому служил Дору, даже если он сам этого не знал.
«Отдай «Демиург», Марло», — обратился барон Анариаса.
Я громко рассмеялся. «Я же сказал вам, — ответил я, — вы не в том положении, чтобы выдвигать требования. У меня есть оружие Архонтов».
«Твои щиты повреждены, — возразил Дору. «Кедрон добился успеха, хотя это и стоило ему жизни».
«Тогда зачем тратить время на разговоры?» — ответил я. «Если вы верите, что можете нас обезвредить, наносите удар».
«Я хочу, чтобы этот корабль не пострадал, — сказал Дору, — и поэтому готов сделать тебе предложение: отключи двигатели. Остановись, и я предоставлю тебе и всем твоим людям безопасный проход из человеческого космоса. Но покинь Империю, покинь всю галактику. Убегай». К концу этой череды потенциальных унижений он уже улыбался. «Но убегай подальше, потому что если мы когда-нибудь снова услышим о тебе хоть малейший намек, мы будем охотиться за тобой хоть до самого края космоса».
Я сжал кулаки, посмотрел сначала на голограмму Дору, потом на пилота, сидящего на черном троне, на безликие лица людей из АПСИДЫ, приставленных следить за пилотом и мостиком. «Это не предложение», — ответил я. «Я сделаю вам предложение такого же рода: уходите отсюда, здесь и сейчас, и я не убью вас».
Улыбка Оганнеса Дору расширилась. «Прощай, Гомункул».
Его изображение исчезло.
На мостике раздался сигнал тревоги — не громкий трезвон, а более высокий, пронзительный.
«Хозяин! Хозяин! — закричал пилот, — на нас напали!»
Еще не успев обернуться, я почувствовал, как весь «Демиург» закачался под моими ногами.
«Что это было?»
«Произошел взрыв», — ответил второй пилот. «Одно из наших носовых подруливающих устройств».
«Демиург» снова закачался.
«Обнаружено повреждение в основном инжекторе термоядерной горелки», — сообщил пилот. «Бомба».
«Кедрон», — произнес я.
Стражи установили взрывчатку на борту «Демиурга», оружие, которое Дору и его союзники держали в резерве до самого последнего момента. Мы потеряли наши досветовые двигатели.
Карильон снова зазвонил.
Взглянув на голограмму, я увидел созвездие мелких огней, заполняющих пространство между темным троном и моим местом перед высокими окнами, и сразу понял, что это такое.
«Брадаманте» развязал огненную бурю: град ракет, многочисленных, как песок на Земле. Он был не один. Казалось, все корабли имперского флота и флота Капеллы одновременно открыли огонь. Глядя на эту проекцию, я почувствовал себя человеком, стоящим на берегу моря и любующимся отступающими водами... поднявшим глаза в тот момент, чтобы увидеть, как волна разбивается о край его мира.
«Прими меры для уклонения!» — заорал я.
У нас не было никакой возможности.
«Мы попали под огонь», — сообщил мне пилот холодным голосом, в котором, казалось, не было ни капли страха.
«Чего?» — спросил я. Ракеты были еще в нескольких световых секундах от нас.
«Наши щиты выдерживают», — ответил второй пилот. «Они направили на нас лучи».
Они хотели ослабить то, что осталось от щитов.
«Если им нужен корабль, — спросил я, — то что они делают? Мы будем уничтожены».
«Семь минут сорок восемь секунд до удара», — доложил пилот.
Ракеты летели со скоростью чуть более одного процента от скорости света.
«У нас есть возможность перехода в варп?» — спросил я.
Мгновение колебания. «Да», — ответил второй пилот. «Варп-двигатели остались целы».
«На подготовку к варпу уйдет время», — сказал пилот.
«Сколько?» — спросил я.
Ответ был таким, как я и ожидал. «Больше, чем у нас есть».
«Тогда ответь огнем!» — приказал я. «Сбей их ракеты!»
Наше собственное лучевое оружие могло бы уничтожить многие ракеты до того, как волна достигнет нас.
«Центральный компьютер поврежден», — сообщил пилот. «Он не может автоматически наводить оружие на врага. Я попробую уничтожить их сам».
Яркие линии понеслись на голограмме, когда я повернулся лицом к голографическому колодцу, отмечая векторы, по которым двигались наши собственные орудия. «Демиург» имел бесчисленное количество оружия. Среди статуй, украшавших внешний корпус, были спрятаны орудийные башни, орудия с магнитным ускорением, лазерные пушки, мазерные лучи... ракетные батареи и беспилотные аппараты. Но без главного компьютера пилот был ограничен тем, чем мог управлять один человек с темного трона.
Этого никогда не будет достаточно.
«Задействуй «Альбедо»!» — приказал я, оборачиваясь к окнам.
«Запуск займет сто семь секунд», — ответил пилот. Это почти четверть всего времени, которое нам оставалось.
«Действуй! Наведи ракеты на цель!»
«Имперский флот разворачивает легкие корабли», — объявил второй пилот.
Я стиснул зубы.
«Они собираются добить нас, когда ракеты сделают свое дело», — осознал я.
В моем желудке образовалась черная яма. Дору раскрыл мой блеф. Кедрон обошел меня с фланга, заложив семена нашего уничтожения. Заговоры сменялись заговорами. Я не был офицером, не был великим стратигом. Я был лучшим на земле. В окопах. На своих ногах.
Мне нужно было...
«Пилот, — позвал я, — латарранская армада все еще здесь?»
«Да».
«Соедини меня со всеми кораблями, по всем каналам. Сейчас же».
Серебряные рыбки, которые рассеялись, когда Дору прервал связь, вернулись и стали кружить вокруг меня, как множество маленьких лун. По синему блеску их глаз я понял, что мой образ транслируется.
«Лориан!» — обратился я. «Империя подставила меня. Кедрон закинул команду на борт. Он захватила наши оружейные системы и обратила их против «Меланхолии». Лориан, лорд Дору намерен забрать оружие — оружие мерикани — себе. Они привели на борт деймона. Капелла. Машинный интеллект, разработанный самими жрецами».
Тишина.
«Лориан, мы не можем улететь в варп достаточно быстро. Компьютеры корабля повреждены. Мы потеряли основные досветовые двигатели. Мне нужна твоя помощь».
Тишина.
«Пожалуйста», — сказал я и, признаюсь, умолял. «Мне очень жаль, что случилось с твоим Монархом и с 2Мэйв».
Лориан и его главный лейтенант были связаны узами. Мы оба потеряли женщин на этой войне.
«Лориан, они пытались убить Кассандру. Дору и Кедрон».
Тишина.
«Лориан».
Тишина.
Пилот заговорил. «Шесть минут, одиннадцать секунд до контакта. Развертываю «Альбедо»».
««Альбедо» развернута», — сообщил второй пилот. «Пятнадцать минут, тридцать восемь секунд до готовности к варпу».
Тишина.
Через шестнадцать минут все будет кончено. Так или иначе.
В темноте космоса полетела «Альбедо», сфера света, настолько быстрая, что ни одно из орудий имперской армады не могло ее догнать. Она пробивала ракеты, одну за другой, оставляя в небесах за собой цепь ревущего света.
Этого было недостаточно. Были тысячи целей. Десятки тысяч. Сотни тысяч.
Тишина.
Голос второго пилота разнесся по темному мостику. «Флот Латарры рассеивается».
Повернувшись, я увидел на голограмме то, чего больше всего боялся. Латарранский флот — моя единственная надежда — менял строй около Воргоссоса и около точки Лагранжа в нескольких световых минутах от нас.
Лориан уходил, повернувшись к нам спиной.
Мы оставались одни.
Тишина.
Серебряные рыбки заколебались на своих орбитах вокруг меня, когда я повернулся, чтобы посмотреть в высокие окна. Латарранцы потеряли Воргоссос. Без Гарендота не было ничего, что могло бы удержать их коалицию. Он был яркой звездой, которая удерживала их на орбите. Без него их различные фракции разорвали бы друг друга: Возвышенные капитаны и интерфейсы; тетранды, дриады, полулюди; лорды Воргоссоса, бежавшие с вариантом Калена; мандари, которые объединились с монархом Нового Порядка; норманские беженцы; бывшие имперцы... Генералы монарха и свободные капитаны обратятся друг против друга, каждый из них будет стремиться занять трон на Латарре, который никогда не был ничем иным, как фикцией.
Центр не устоит — не сможет устоять — только если какой-нибудь генерал с сердцем из льда и волей из железа не захватит Печатный Город, Белый Город Короля, и не заставит поддельную мечту Гарендота стать реальностью.
«Пять минут тридцать три секунды до контакта», — сказал пилот.
Второй пилот продолжил: «Пятнадцать минут до готовности к варпу».
«Щиты держатся», — сказал пилот. «Там, где щиты остались».
Атака Кедрона оставила полосу повреждений по левому борту и до самого днища. Разлом, трещину длиной в десятки миль.
Снаружи я видел только далекие звезды.
Далекие звезды и, слабо различимые — сзади и, казалось, снизу, с моего места у того высокого окна, — далекие вспышки огней, взрывы, которые я не мог ни увидеть, ни почувствовать. Повернувшись обратно к голограмме, я увидел огромное созвездие огней, облако ракет, падающих на нас подобно дождю стрел над полями сражений Золотого века Земли. Тогда я чувствовал себя рыцарем без доспехов, безоружным, выбитым из седла, подставляющим лицо смертоносному дождю...
«Лориан», — сказал я, голограмма все еще транслировалась. Когда я заговорил, мой голос дрожал. «Позволь мне отомстить за них. Помоги мне отомстить за них».
На связи по-прежнему ничего не было.
Только тишина.
Тишина...
Лучи неслись с «Брадаманте» и «Аргентины», «Пармениона» и «Минтаки» и «Пояса Ориона», кораблей Легиона и кораблей Капеллы, все они пронзали наши щиты. За ними следовала еще одна волна, гораздо более медленная. Лихтеры «Пустельги» и «Сапсаны», «Зимородки» и «Мерлины», а также абордажные шаттлы класса «Сорокопут».
Все они были стервятниками.
Это летели люди, которые заберут «Демиург» из моих холодных, мертвых рук; чьи сапоги будут неслышно звенеть в душных залах, чьи лучи будут скользить по темным коридорам, и, наконец, найдут тела Адриана Марло и его ребенка, парящие в ночи.
«Пять минут до контакта», — объявил пилот.
Второй пилот продолжил: «Четырнадцать минут двадцать семь секунд до готовности к переходу в варп».
«Альбедо» промелькнула на голограмме, пробиваясь сквозь облако ракет, следуя векторам атаки, которые ни один человеческий экипаж не смог бы пережить. Она пролетела зигзагом сквозь дюжину ракет, мгновенно остановилась, изменила направление и вмиг ускорилась до более чем десяти процентов скорости света в погоне за целями.
Этого никогда не будет достаточно.
Затем голос, голос, который я больше всего хотел услышать, раздался на мостике, подобно восходящему солнцу.
«Только ради наших людей», — произнес он, ломкий, сердитый, взвинченный, как пружина.
Я выпрямился, огляделся, ища место, где проекторы серебристых рыбок нарисовали его призрачный образ. Но добрый командир — генерал-комендант Лориан Аристид — не появился.
В моих глазах застыли слезы, и я закрыл их, чтобы они не потекли.
“«Туманный Странник» открыл огонь по имперскому рою». Голос пилота прозвучал гром.
«Туманный Странник» развернулся и прицелился из всех своих орудий. Лазеры, мазеры, пучки частиц — все это бороздило пустоту, уничтожая огненный шторм, который Дору и его соратники обрушили на нас.
Он был не один.
Все корабли боевой группы Лориана развернулись вместе с ним: более дюжины крупных кораблей, полсотни фрегатов. Я видел их только как маленькие огоньки, танцующие над колодцем.
У кораблей Латарры не было настоящих деймонов — по крайней мере, я так думаю — но их выстрелы определялись не только человеческим интеллектом.
Атака Дору была быстрой, но свет еще быстрее, и ракеты не были защищены щитами.
Как будто налетел ветер с небес и унес прочь весь этот дождь стрел.
«
«Я понимаю», — ответил я. «Мне очень жаль, Лориан».
Битву против Империи.
До этого момента я сражался только с Капеллой и не испытывал ни угрызений совести, ни сожалений по поводу смерти Кедрона и его фанатичных сообщников, этих жрецов, не поклонявшихся ни одному богу.
Но сражаться с Империей, народ которой был моим народом на протяжении всей моей первой и второй жизней? Я все еще был тем мальчишкой, который носился по залам Обители Дьявола, играя в Сайруса Золотого, Кассиана Пауэрса и Симеона Красного. Я уже брал в руки оружие против Империи во время моего первого похода на Воргоссос, и боль от этого, тупая и ноющая, осталась в памяти.
«Три минуты до контакта», — подал голос пилот. «Рой сократился до 73% от первоначального объема».
Второй пилот продолжил: «Двенадцать минут двадцать семь секунд до готовности к варпу».
«Пилот», — произнес я, ссутулив плечи. «Цель — «Брадаманте». Подготовь оружие Архонтов».
Я тогда почти не представлял, какие ужасы таятся в нашем арсенале, и не знал, каким оружием пользоваться. Но пилот знал их все, потому что был зачат в подземельях Воргоссоса, в ночи под этим отвратительным миром. И он связал себя обязательством служить мне и делу освобождения человечества от сьельсинов и их черных богов.
И из всего оружия в темном трюме «Демиурга», из всех архонтиков в его арсенале, пилот выбрал «Артемизион». В отличие от своего сородича «Альбедо», он был бездумным — неповоротливым, безмозглым чудовищем из металла и стекла. Механизм ужаса, извергнутый из пусковых труб великого корабля. Неподготовленному глазу он показался бы антикварным телескопом длиной в милю — или колчаном, наполненным стрелами для лука самого Ориона.
Колчаном с двенадцатью стрелами.
«Дай мне Дору», — сказал я.
«Соединяю», — известил пилот.
Призрак Дору не появился. Очевидно, этого человека не было у голографа.
«Дору», — сказал я, обращаясь к пустому пространству, а серебристые рыбки следовали за мной. Я засунул большие пальцы в пояс, выпрямил плечи. «Это ваш последний шанс. Отмените нападение. Позвольте мне уйти отсюда с миром, и я пощажу вашу жизнь».
Барон Анариаса появился в поле зрения, призрачное изображение потеряло равновесие, когда он споткнулся, входя в зону действия датчиков голографа. «Это доказывает, — прошипел он, — что ты на стороне латарранцев!»
«Подумайте о своих людях, стратиг», — воззвал я. «Вы готовы позволить им умереть за эту веру?»
Глаза Дору были тверды, как камень. «Я должен был убить тебя в тот день, когда встретил».
«Что?» — спросил я, провоцируя его. «Снова? Вы могли бы убить меня тысячу раз, и тысячу раз я бы все равно продолжал преследовать вас. Вы что, не понимаете? Вы не можете убить меня, Дору. Никто из вас не может. Пока моя задача не выполнена».
«Твоя задача?»
«Я остановлю сьельсинов и положу конец войне...», — сообщил я. «И когда закончу, я покажу галактике ваше истинное лицо. Ваше. Капеллы. У меня есть машина Кедрона. Я использую ее, чтобы разрушить основы вашего мира, и построю на его руинах мир лучший».
Я сделал паузу, дав мужчине последний шанс ответить.
Когда он ничего не ответил, я повторил его прежний жест, произнеся просто: «Прощайте, Статиг».
Затем повернулся к пилоту и долго смотрел в его четыре глаза.
«Огонь по готовности», — произнес я.
В пустоте снаружи «Артемизион» выстрелил, выпустив одну из двенадцати стрел.
Только одну.
Одной было достаточно.
Ведь стрелы этого злого, божественного лука были не просто стрелами. Неподготовленному глазу казалось, что болт из полированной бронзы пересек пустоту между «Демиургом» и «Брадаманте» за секунды, растворяясь по пути.
Реальность была гораздо, гораздо страшнее.
Позже пилот объяснил мне это, сбивчиво, как всегда, прерывая сам себя. Механизмы, из которых были изготовлены стрелы «Артемизиона», не растворялись. Они сворачивались, складывались через высшие измерения пространства, перекрывая друг друга, пока все, что оставалось в нашей простой реальности, - это шов свернутого пространства, бесконечной гравитации. Результатом была линейная сингулярность, складка в самой ткани пространства, не бесконечно массивная, но бесконечно плотная.
Луч, не света, а скорее видимой тьмы, поразил «Брадаманте», прошел сквозь его щиты, корпус, надстройку. Никто не мог его остановить. Ничто не могло его остановить.
Ничто никогда не смогло бы.
Стрела «Артемизиона» будет лететь сквозь пространство безостановочно, неудержимо, пока время не подойдет к концу... и за ним последует разрушение.
Для «Брадаманте» это было как будто черная дыра прорвала его.
Датчики на «Демиурге» зафиксировали удар.
Позже я посмотрел запись и увидел, как корабль развалился в мгновение ока перед тем, как его топливный бак разорвался, и все, что осталось, это вихревое облако света и светящейся пыли, которое кружилось вокруг луча тьмы — и будет кружиться годами, пока, наконец, каждый атом, каждый фотон не будет поглощен.
Для Оганнеса Дору смерть наступила быстро. Он, должно быть, видел, как в его корабль выстрелили. Возможно, он усмехнулся, когда оружие, казалось, уменьшилось, полностью исчезнув с его датчиков.
Через мгновение он исчез, разорванный на атомы в результате аннигиляции материи и антиматерии, вызванной лучем сложенного пространства, разделившим его корабль пополам.
Мы находились тогда среди Плеяд, в дюжине световых лет от Меропы.
Через пятьсот лет его свет озарит небо Старой Земли, но его будет почти не видно.
Напуганный этим странным оружием, имперский флот бросился наутек. Волна лихтеров «Пустельга», «Сапсанов», «Зимородков», «Мерлинов», «Сорокопутов» рассеялась.
Сколько человек было на борту «Брадаманте»?
Возможно, девяносто тысяч?
Я вспомнил свое видение Дораяики, Пророка, восседающего на каменном троне. Мне почти показалось, что я слышу его голос, чувствую его руку на своем плече.
«Tanyr-kih...», прошептал он.
Да простит меня Время, вечно Быстротечное.
Нет, подумал я. Пусть Абсолют простит меня — хотя я действую во имя его дела.
Где-то в этом эхом отзывающемся моменте пилот сообщил об уничтожении огненной бури Дору. Объединенные усилия “Альбедо» и флота Латарры спасли нас.
«Что это было, черт возьми?»
Знакомый голос вырвал меня из саможаления. Серебряные рыбки описали в воздухе новые узоры, рисуя тень человека справа от меня.
Лориан Аристид встал рядом со мной, опираясь на свою эбеновую трость. Бусины четок malaros Сида Артура позвякивали в его левой руке, а шнурок был несколько раз обмотан вокруг запястья.
Его черно-золотая униформа, украшенная орденами и галунами, выглядела безупречно. Серебристые волосы, собранные в свободный хвост, были перекинуты через правое плечо, а фуражка с козырьком на крупноватой голове сидела под привычным щегольским углом.
Только сгорбленные плечи выдавали его. И еще яркие, сверкающие глаза.
««Брадаманте» уничтожен», — подтвердил пилот, находящийся позади меня на возвышении.
Лориан не видел его, и я пояснил: «Оружие старого мира».
«Я заметил!» — огрызнулся низкорослый человечек, сердито глядя на меня. «Но что это было?»
Я не знал, что ответить, и мог только покачать головой.
Лориан с отвращением прорычал: «Все это было зря».
«Нет», — ответил я, оглядываясь на мостик, его черные колонны, зеркально отполированный пол, непристойный фриз за троном. «Это было не зря».
Как бы подчеркивая мои слова, второй пилот выбрал именно этот момент, чтобы сказать: «Пять минут до готовности к варпу».
Пять минут.
У меня было пять минут, чтобы убедить Лориана в моей правоте.
«Ты убил его?» — спросил Лориан, как всегда прямо. «Монарха?
«Нет», — ответил я, и это была правда. «Это сделала она. Другая Сагара».
«Другая Сагара». Тон Лориана был горьким, как полынь. «Как долго ты знал?»
Я глянул на него. Он не смотрел на меня. «С того дня, как прибыл на Латарру. С моей первой встречи с твоим господином».
Лориан оскалил зубы, но не сказал ни слова.
«Все время, что я был на Латарре, я был его пленником. Я пытался найти способ рассказать тебе, но не смог. Он убил бы Кассандру».
Лориан прикусил язык и наконец спросил: «Она в порядке?»
«Она обожжена», — ответил я. «На корабле ей оказывают помощь». Я замолчал на мгновение, в течение которого Лориан рассеянно кивал, по—прежнему не глядя на меня. «Она потеряла руку».
«Как отец, так и дочь...», — произнес Лориан. «С ней все будет хорошо?»
«Слишком рано говорить», — ответил я. «Это произошло всего двадцать... тридцать минут назад? Сейчас она в медике».
Лориан снова кивнул. «Я буду молиться за нее».
«Спасибо». После еще одной короткой паузы я произнес: «Я бы сказал тебе, если бы мог».
«Это не имеет значения», — ответил Лориан.
«Пойдем со мной», — позвал я.
«Нет». Лориан взмахнул рукой, в которой сжимал маларос, как будто хотел что-то выбросить. «Нет, Адриан. Это конец. Я дал тебе все, что мог дать». Наконец он посмотрел на меня. Его глаза были похожи на битое стекло. «Ты поглощаешь все, к чему прикасаешься. Ты знаешь об этом? Твое видение — этот сон».
«Сон?» — повторил я. «Ты думаешь, что дело в этом?»
«Четыре минуты до готовности к варпу», — объявил второй пилот.
«Что же тогда?» — спросил добрый командир, последний из моего Красного отряда.
«Мне приказано убить Наблюдателей», — ответил я.
«Наблюдателей...» Он снова ударил тростью по палубе. «Все это кажется нереальным». Затем он помолчал несколько секунд, сжигая то немногое время, которое у нас оставалось. «Полагаю, мой сон тоже был нереальным. Латарра. Монархия. Новый Порядок...»
Я посмотрел на него, на его чужую форму, на нервные имплантаты на лице и на тыльной стороне рук. Он больше не был интусом, не был добрым командиром, не был Лорианом из Красного отряда. Он был генерал-комендантом.
Он был Тесеем и его кораблем...
…как и все мы.
«Ты сделал это реальностью», — сказал я. «Ты. Твои люди. Вы сделали Латарру такой, какая она была. Пришло время сделать ее чем-то новым».
Лориан покачал головой. «Она не сможет этого пережить».
«Но ты сможешь», — возразил я. «Это не конец, Лориан. Не твой. Не всего».
Он молчал так долго, что я подумал, что связь прервалась.
«Три минуты до готовности к варпу», — сообщил второй пилот.
«Пойдем со мной», — повторил я.
И снова он покачал головой: «Я не могу этого сделать. Я должен думать о своих людях. У тебя есть корабль. Этот день принадлежит тебе. Пусть этого будет достаточно». Он ткнул тростью в дисплей на борту «Туманного Странника», который я не мог видеть. Я повернулся и посмотрел на голограмму. Маленькие огоньки — красные и золотые — обозначавшие корабли имперского флота, рассеивались, убегая от разрыва в пространстве, который создал «Артемизион». Лихтеры разворачивались, пытаясь вернуться на свои корабли. «Они будут преследовать тебя за это, ты же знаешь».
«Знаю», — кивнул я. «Но это ничего не изменит».
«Ты сказал... что Капелла использовала деймона?»
Не послышались ли мне нотки ужаса в его голосе?
«Да», — ответил я. «Он пытался захватить контроль над кораблем. Я убил его».
Четки Лориана звякнули о трость, когда он двинулся. «Хотелось бы сказать, что это меня шокировало, — вздохнул он, — но меня уже ничего не шокирует».
Это потрясло меня, но я произнес: «Каким бы ни было истинное лицо Капеллы, это не имеет значения...» У меня заканчивалось время. «Моя миссия остается прежней».
«Твоя миссия?» Лориан громко рассмеялся. «Это просто другой способ сказать «твой сон».
«Наблюдатели должны быть уничтожены», — пояснил я. «Мне нужна твоя помощь, Лориан».
«Ты уже получил мою помощь», — ответил он. «Ты так легко забываешь? Я отправился на Белушу ради тебя, Адриан. Можешь себе представить...»
Мне было достаточно взглянуть на него, чтобы он замолчал.
Он забыл о Дхаран-Туне.
Лориан склонил голову. «Я устал, Адриан», — вздохнул он. «Знаешь, большинство из нас так и остаются мертвыми. 2Мэйв...» Короткий козырек фуражки закрывал ему глаза. Из правого глаза выкатилась одинокая слеза, отлично переданная.
Не обращая внимания на его боль, второй пилот сообщил: «Две минуты до готовности к варпу».
Игнорируя это, я сказал: «Ты любил ее».
Он кивнул.
Тогда я увидел Лориана таким, каким никогда не видел. Увидел его, возможно, глазами, которые дал мне Абсолют. Он всегда был в моей тени — был моей тенью — почти всю свою жизнь. Он потерял все, что я потерял в Актеруму. Потерял 2Мэйв, как я потерял Валку. Как меня не было рядом с Валкой в конце, так и его тоже не было рядом со своей возлюбленной. Из всех людей в мире мы с ним были самыми похожими. Он был моей тенью. Моим эхом...
Моим наследником.
Он был одним из тех, кого сам бог держал в резерве — я это ясно увидел.
Он должен был занять мое место, если я потерплю неудачу.
«Если ты должен уйти, брат, — сказал я, — то уходи».
Лориан посмотрел на меня, прищурив глаза. Настала моя очередь отвести взгляд.
«Куда ты пойдешь?»
«Не знаю», — ответил я. «К императору, где бы он ни был».
Лориан кивнул в знак согласия. «Князь Каим несомненно тебе поможет». Это его идея, а не моя, привела нас к такому повороту событий.
«Ты мне помочь не можешь», — констатировал я.
«Не могу», — кивнул он. «Ты солгал мне, Адриан».
«Я же говорил тебе, — ответил я, — твой монарх угрожал жизни моей дочери».
«Но ты же сообщил Империи», — возразил Лориан. «Дору и Кедрон были готовы к этому».
Я прикусил язык. «Я рассказал Селене. В тот день, когда она покинула Белый город».
«Ты должен был мне сказать», — воскликнул он. «Я любил тебя, Адриан. Было время, когда я готов был умереть за тебя — по правде говоря, я пытался». Он трижды ударил тростью по палубе между своих ног. «Но я больше никогда не смогу тебе доверять».
«Осталась минута до готовности к варпу».
«Знаю, что ты запустил двигатели», — сказал Лориан, глядя из-под козырька фуражки. «Я поступил бы так же. Я поступаю так же. На данный момент здесь только мои корабли, и мы не можем оставаться — не с Империей под носом. Они захватят Воргоссос, если ты его не уничтожишь».
Я покачал головой. «Там миллионы людей». Я не стал добавлять, что лично капитану Лориана Элффиру было поручено расправиться с ними. Прекратилась ли эта резня со смертью Монарха? Или только усилилась?
«Тогда они попадут в руки Капеллы», — заметил Лориан.
Мысль о том, что я могу уничтожить планету, никогда не приходила мне в голову. Я снова посмотрел на голограмму. «Альбедо» и «Артемизион» были отозваны в арсенал.
Мы были готовы к полету.
«Пусть будет так», — ответил я. «Я не мясник».
«Мы оба мясники», — возразил Лориан. «Мы были вынуждены ими стать». Он выпрямился, отвернулся, словно прислушиваясь к словам одного из своих офицеров. Через мгновение он снова посмотрел на меня. «Это прощание, Марло».
«Лориан», — произнес я. Это было важно. «Мы еще увидимся».
Лориан грустно улыбнулся. «В следующей жизни», — согласился он, хотя имел в виду не то, что я. «Знаю».
«Спасибо».
«Я сделал это не ради тебя», — произнес он и надвинул козырек фуражки почти на глаза. «Отомсти за них». С этими словами он повернулся и, выйдя за пределы своего голографа, исчез с мостика.
«Мы готовы», — сказал пилот.
«Очень хорошо». Я поднял руку и слепо указал на звезды. «Уводи нас».
«У нас за спиной горел Воргоссос», - сказал я наконец, поднимаясь со своего места. Я повернулся и проследовал вдоль изгиба стола против часовой стрелки, остановившись перед первым окном, откуда открывался вид на корпус босхианского корабля с его множеством почерневших статуй. «Насколько я знаю, он все еще там».
С этой высоты казалось, что мы действительно находимся в замке. Справа виднелась основная часть корабля - башня из черного металла, возвышающаяся дальше, чем мог видеть мой глаз. Перед нами и под нами располагались башни поменьше, многие из которых соединялись с главным зданием арочными мостами и летящими контрфорсами, каждая была украшена горгульями и гигантскими фигурами мужчин и женщин.
В течение сорока лет это был мой дом.
Но он все еще пугал меня.
«Для галактики было бы лучше, если бы он был уничтожен», — произнес Олорин.
«Я думал об этом», — честно признался я. «Но люди, Олорин, люди... миллионы людей жили в городе под поверхностью. Миллионы. Обычные люди... и необычные — в конце концов, мы говорим об экстрасоларианцах. Мужчинах, женщинах и детях».
«Ты знаешь, что Земная Капелла делает с экстрасоларианцами».
Я знал.
Не проходило и дня, чтобы я не испытывал сожаления по поводу жителей Воргоссоса.
«Какие бы секреты ни хранил Воргоссос, — начал Эдуард, — теперь они принадлежат Капелле».
«Я должен был уничтожить и «Аргентину», — вздохнул я, — как уничтожил «Брадаманте». Это была моя большая ошибка. Я оставил амфисбену с одной неповрежденной головой».
Ответом на эти слова было напряженное молчание.
Капитан джаддианцев с опущенными усами — я стал думать о нем как о джаддианском капитане Гошале — нарушил эту тишину. Повернувшись к своему коллеге-соллану, он сказал: «Кажется, я пропустил ту часть, где вы сами сбежали, капитан».
Энрик Гошал пригладил свои усы тонкой рукой. «Моя «Гаделика» встретилась с «Демиургом» до того, как было применено оружие, которое уничтожило «Брадаманте»», — ответил он, глядя на меня. «Лорд Марло это упустил».
«Это не все, что упустил лорд Марло», — заметил Каим-Олорин. Я наблюдал, как его отражение с золотыми краями повернулось ко мне. «Ты был очень сдержан в отношении своего пилота».
Момент откровения был близок.
«Я долгое время просил тебя воздерживаться от суждений», — напомнил я и отвернулся от окна. «Скажи мне: ты поможешь мне?»
Я сменил тему — и князь это заметил.
«Ishallé», — сказал он.
Это был не прямой ответ.
«Мне нужна твоя защита», — произнес я.
Князь ничего не ответил.
«Поскольку я не могу обратиться напрямую к императору, то должен отправиться на Форум. В Вечном городе есть устройство, телеграфная матрица, способная обеспечивать связь в режиме реального времени. Так я смогу связаться с императором, где бы он ни находился».
Князь озадаченно покачал головой. «Ты действительно хочешь отправиться на Форум?» — спросил он. «Это безумие, mi sadji. Безумие».
«Знаю», — ответил я. «Но я не стану подводить «Демиург» к столице ближе, чем на сотню световых лет, и поэтому не смогу действовать в полную силу. Твоя защита — это защита Джадда».
«Они были готовы рискнуть именно этим, когда заставили моего деда выдать тебя агенту Альбе», — напомнил князь. «Думаю, они готовы рискнуть гораздо большим ради этого корабля».
«Я намерен оставить этот корабль в глубоком космосе и лететь на шаттле в столицу. Они никогда его не найдут».
«Они попытаются выведать у тебя его местонахождение», — заметил Олорин.
«Не без риска навлечь на себя гнев Джадда!» — парировал я.
«Нет никакого гнева Джадда!» — отмахнулся князь. «Лотрианцы сжигают наши миры от имени своих хозяев-сьельсинов. Нам нужна Империя!»
«И я нужен вам обоим. На этом корабле есть не только арсенал мерикании. У меня есть телеграфная карта Сагары. Средство для охоты на сьельсинов. Эта война еще не закончена».
Пластины, из которых состояла маска князя Каима, щелкнули, и его лицо нахмурилось. «Ты просишь меня рискнуть единственным надежным союзом, который есть у моего народа».
«Разве мы не рискуем всем каждый день?» — спросил я. «Сьельсины, Наблюдатели, экстрасоларианцы, лотрианцы. Чума. Нас обложили со всех сторон, mi sadji. Мы не можем выиграть эту битву в одиночку. Я должен поговорить с императором».
«Джадд теперь не может выстоять без Империи», — произнес прямой потомок Катана, который заботился о том, чтобы Джадд выстоял без Империи.
«Ни Джадд, ни Империя не могут существовать друг без друга», — ответил я. «Аврелиан не осмелится поднять руку на тебя или кого-либо из твоей группы. Отведи меня в Вечный Город, и я положу конец войне».
«С помощью оружия Архонтов?»
«Да», — подтвердил я.
«Если этот корабль так мощен, как вы говорите, — спросила Тиада ди Умаз, — почему вы до сих пор этого не сделали?»
«Потому что ни один корабль не может в одиночку противостоять Наблюдателям и всей армаде сьельсинов», — ответил я. «Дору и Кедрон почти уничтожили нас, а у них был только один имперский боевой флот. Мне нужна Империя».
Усатый капитан с Джадда подал голос: «Оружие, которое вы нам показали... разве оно не может быть задействовано на расстоянии... световых лет? Сьельсины никогда не увидят его приближения!»
«Наблюдатели могут...» Я опустил руку в карман своего пальто. Вещь, которую схватили мои пальцы, казалось, становилась все тяжелее, но я не вытащил ее сразу.
«Наблюдатели...» — произнес капитан. «Эти... монстры, которым поклоняются сьельсины?» Он огляделся, как человек, неуверенный, не стал ли он объектом какой-то нелепой шутки. «Как?»
Вернувшись на свое место между Кассандрой и Эдуардом, я положил на стол то, что достал из кармана.
Для непосвященного глаза это был кусок битого камня. Скрученный, заостренный на одном конце, белый как мел. Олорин посмотрел на него, затем на меня.
Рядом с ним Калима ди Сайиф наклонилась вперед. «Это... палец?»
«Взятый у Белой Руки», — кивнул я. «Да».
«Белой руки?» Князь Каим тоже подался вперед. «Ты имеешь в виду... Сириани Дораяику…»
«Да», — ответил я. «Его палец». Я поднял руку демонстрируя. «Левый указательный».
Князь жестом показал, что хочет осмотреть проклятый предмет, и откинулся на спинку стула. Эдуард послушно взял палец и подошел к нему. Офицер, сидевший справа от Калимы, встал, чтобы преградить ему путь. Эдуард передал ему палец, и тот взвесил его в ладони.
«Es ajara», — сказал он.
«Камень?» Олорин протянул руку.
Офицер повернулся и передал палец своему господину.
Это был камень.
Олорин постучал пальцем по краю стола. Раздались резкие звуки, как от ударов мрамора по стеклу. «Что это?» Его глаза в филигранной оправе сузились.
«Сириани Дораяика становится одним из них», — пояснил я. «Он использует свое тело как носитель, чтобы привлечь Наблюдателя в наш мир».
«Наш мир?» — переспросила Тиада.
«Или брану, если вам так больше нравится», — ответил я. «Неважно, как вы это назовете. Дораяика меняется. Его тело превращается в камень».
«Превращается в камень?» — усмехнулся усатый капитан. «Этот человек говорит нам о магии, демонах и сказках».
Глаза Олорина скользнули с пальца Дораяики на лицо мужчины. «Достаточно, капитан Азхар».
«Азхар?»
Лысый офицер повернулся и холодно посмотрел на меня: «Я капитан Адраяно бан Отелло бан Надим Азхар».
«Адраяно?» Я почувствовал себя дураком. Адраяно было по-джаддиански Адриан. «Азхар?»
«Мой дед, Надим, был женат на известной вам женщине», — ответил капитан. «Капитане Джинан Азхар».
Джинан...
Я почувствовал щемящую боль. Джинан Азхар... это имя, которое я так давно не слышал за свои три жизни. Я любил ее, когда был молод — до моей смерти, до Анники... до Валки.
До всего.
Я так ясно вспомнил ее тогда, когда мы поднимались во дворец адмирала на Фаросе, когда мы шли под руку под деревом Мерлина в монастыре Сид Артура на Награмме, молодые и непобедимые. Я любил ее... и предал ее.
«Джинан Азхар — ваша...»
«Моя бабушка», — ответил он.
Люди не созданы, чтобы жить так долго, как я, который был перерожден.
Они назвали его в честь меня.
«Понимаю, — задумчиво произнес я, — и что ваша бабушка говорила обо мне?»
«Что вы были сумасшедшим», — ответил другой Адриан.
«Я часто думаю, что, наверное, так и есть», — вздохнул я и указал на окаменевший палец в руках Каима-Олорина. «Но затем судьба напоминает мне, что сумасшедший не я. Сумасшедший — это мир».
Олорин перевернул искривленный палец — он был почти такой же длинный, как вся его ладонь. «В этом есть доля правды», — произнес он. «Объясни мне».
«Наблюдатели не имеют тел, — начал я, — кроме тех, которые они создают и носят как одежду. Или тех, которые дают им низшие формы жизни. Они — структуры в энергии, а не сама энергия. Сириани Дораяика отдал себя одному из них — в качестве носителя. Медиума. По мере того как этот Наблюдатель становится сильнее, он убивает Дораяику, но не прежде, чем дарует ему часть своей силы».
«Своей силы?» — переспросил князь.
«Сказки», — фыркнул Адраяно Азхар.
«Ты уже так много повидал», — сказал я. «Этот корабль. Кадры из Сабраты... И ты все еще сомневаешься?» Это озадачило его — по крайней мере, на мгновение. «Я могу видеть сквозь время и помнить то, чего не было...» Я долго и пристально смотрел на Олорина. «Я помню, как был рабом на Эмеше — работал на полях, которых на этой планете нет. Я помню тебя...»
«Ничего из этого не было».
«Ты рассказывал мне о девушке. Карина, кажется, ее звали. Ты был мальчиком в Школе Огня. Ты любил ее, а один из других мальчиков...»
«Довольно!» — перебил Олорин.
«Она бросилась в канал», — закончил я, чувствуя, что это, по крайней мере, правда. Это действительно произошло, хотя момент, когда князь рассказал мне об этом, не был реальным.
«Кто тебе это рассказал?» — резко спросил Олорин.
«Ты, — ответил я, — но разговор, в котором ты мне это рассказал, никогда не имел места. Он существует только в моей памяти».
Олорин все еще держал палец Дораяики. «Какое это имеет отношение к делу?» — спросил он и положил палец на стекло.
«Я могу видеть сквозь время», — повторил я. «Настоящее. Прошлое. Кое-что из будущего. Точно так же Наблюдатели могут видеть все. Расстояние для них не имеет значения — по крайней мере, в нашем понимании расстояния».
Мир, который мы видим, подобен тонкой струйке масла, брошенной на поверхность неизмеримо глубокого океана под открытым небом. Реки времени, по которым я плыл, были не реками, а течениями. Водоворотами. Волнами. Приливами. Но есть более глубокие места, более темные места, где время не течет. В этих пелагических сумерках Наблюдатели двигаются далеко внизу — или намного выше — той узкой, зыбкой плоскости, которую мы называем реальностью. В эту реальность они погружаются время от времени. Здесь палец. Там целая рука. Позже одно из их, казалось бы, бесчисленных лиц.
Но из своих глубин они могут видеть всю нашу вселенную, как водолаз видит солнце, сияющее на поверхности с глубины тысячи футов. Именно так Сириани нашел меня и схватил через световые годы.
«Несмотря на свою мощь, они не всеведущи», — сказал я. «Их внимание ограничено, но они видят больше и дальше, чем вы можете себе представить. Дораяика — существо внутри Дораяики, то, чем он становится, — увидел меня».
«Увидел тебя?» — спросил Каим-Олорин.
Капитан Адраяно Азхар насмешливо фыркнул.
«Увидел меня», — кивнул я. «Наш мир для них — как холст для тебя или меня. Мы можем увидеть всю картину с одного взгляда, каждую мелкую деталь...» Я уставился на стол, на свое плоское отражение в черном стекле, на лица других людей, сидящих вокруг меня.
Отражения.
Тени.
«...все сразу», — сказал я. «В космосе ничто не скроет меня от их глаз. Им нужно только найти меня. Когда мы поднимались на борт, чтобы захватить этот корабль, Дораяика нашел меня...» Я откинул рукав, обнажив тонкий, неровный шрам, который оставила мне полукаменная рука Дораяики. «Он мог бы утащить меня в свой мир, если бы я не вырвался из его захвата».
«Вы сумасшедший», — сказал другой Адриан.
«Нет», — возразил Каим-Олорин. «Ты не видел того, что видел я, Sarheng».
Тогда я почувствовал, как меня охватило ошеломляющее облегчение.
«Если бы я применил какое-нибудь оружие дальнего действия», — сказал я. «Например, «Блетейру». Если бы я открыл огонь по звезде, на которой сейчас базируется флот сьельсинов, скажем, с расстояния в световой год, они бы увидели меня в тот же миг, как я открыл огонь, и погасили бы мое оружие, как свечу, — или же переместили бы флот подальше. Мы не сможем застать их врасплох. По крайней мере, не с этим оружием».
Князь Джадда коснулся каменного пальца на столе перед ним. «Что ты предлагаешь?» — спросил он.
«Время наносить удар настало сейчас, — сказал я, откинувшись на спинку стула, — пока они еще собирают силы. Слишком долго они сами выбирали, где и когда наносить удар. Теперь настала наша очередь. Мы втянем их в последнюю битву и сокрушим. Мы сможем уничтожить их флоты навсегда, преследовать их до самых границ галактики, если понадобится... и мы сможем убить Наблюдателей».
«Как?» — спросила Тиада ди Умаз, скрестив руки на груди, по-видимому, все еще не впечатленная и не убежденная.
«Я выманю их», — пояснил я, чувствуя на себе давление взглядов — человеческих взглядов. «Меня они ненавидят больше всего — и боятся больше всего, — потому что больше всего боятся того, кому я служу. Того, кто их создал. Они придут за мной, и я встречусь с ними...» Я устремил взгляд на князя Джадда. Я не шевелился, не моргал, когда сказал: «Я намерен устроить ловушку для Наблюдателей. В нашем арсенале есть оружие, устройство, способное вызвать экстремальный коллапс ядра в сердце звезды. Возникающая в результате сверхновая испускает волну излучения, достаточно мощную и продолжительную, чтобы полностью нарушить энергетические структуры, из которых состоят Наблюдатели. Даже при полной мощи они не смогут устоять перед атакой такой силы».
«И сьельсины тоже», — вставил Эдуард.
«Мы закончим войну одним ударом», — заявил я. «За исключением тех сьельсинов, которые сбегут».
«А для них у нас есть карта Сагары», — кивнул князь.
«Именно так».
«Разумно ли это?» — спросила Калима ди Сайиф. «Сколько обитаемых систем находится в радиусе поражения?»
Рядом со мной Эдуард нажал на кнопки управления столом, вызвав карту галактики. «От семнадцати до двадцати четырех, в зависимости от масштабов разрушений. Но взрывная волна движется достаточно медленно — десять, пятнадцать процентов от скорости света — так что будет возможно вовремя эвакуировать эти планеты. С помощью имперского флота... и вашего...»
«Вы говорите о величайшей спасательной операции в истории человечества!» — воскликнул один из молодых джаддианцев, ариабит с короткими волосами цвета нефти. «Это безумие».
«Это больше, чем безумие, это сумасшествие!» — возразил Адраяно Азхар. «Вы говорите об уничтожении солнца. Уровень энергии, который потребуется...»
«Буквально астрономический, да», — кивнул я.
«Такой технологии не существует», — воскликнул другой Адриан, глядя на своего князя.
Я изучал его лицо, ища в нем призрак женщины, которую когда-то любил. Она была там, в его тонком носу, в заостренном подбородке. Джинан тоже сомневалась во мне — в конце концов, она выступила против меня — и не без оснований.
«Вы правы», — произнес я. «Я прошу вас поверить мне на слово. Слишком многое... Эдуард?»
Его брови поднялись над оправой очков цвета слоновой кости. «Пора?» — спросил он.
«Пора», — согласился я.
Мы достаточно долго откладывали решение этого вопроса.
Эдуард плавно поднялся и вышел из зала. Проходя мимо, он похлопал Рамантану по плечу, и капитан сьельсинов поднялся и последовал за ним. Двери почти бесшумно закрылись за их спинами.
«Пора для чего?» — спросил Каим-Олорин, когда они ушли.
«Он пошел за пилотом», — просто ответил я.
Глаза князя сузились. «Что такого в этом пилоте, что ты так осторожен?» Ты говорил, что он с Воргоссоса. Значит, он химера? Один из их полудемонов?»
«Увидишь, — пообещал я и, обращаясь к другому Адриану, продолжил, - капитан прав. Слова — это ничто».
Каим-Олорин, казалось, был озадачен. «Ты думаешь, я сомневаюсь в твоей истории?»
«Нет», — ответил я, указывая на остов деймона по имени «Корабль», все еще лежащий на столе между нами. «Но пришло время, когда между нами не должно быть секретов. Возможно, ты мой последний друг во всей вселенной, Олорин».
«В этом нет необходимости... Я помогу тебе, если смогу. Если твой император выслушает меня».
«Он не мой император!» — ответил я, повысив голос. «То, что я делаю, я делаю сейчас для всего человечества. Даже для Экстров. Даже лотрианцев — хотя они никогда не будут мне благодарны. Империя для меня ничего не значит, а Вильгельм…» Я прервался, думая об этом человеке, вспоминая его таким, каким я видел его в последний раз. На самом деле видел. В фальшивом тронном зале на борту «Бури», после битвы при Перфугиуме. Там он был уставшим героем, крошащейся статуей — еще не обезглавленной — которую я видел в тот холодный день на Картее. Я увидел его тогда, в своем воображении: разрушающуюся статую, памятник какому-то древнему герою. «Вильгельм — ничто. Но Империя? Что такое Империя? Мечта. Мечта ее создателей. Мечта людей. Я делаю то, что делаю, ради этих людей. Ради женщин. Ради детей. Я не успокоюсь, пока эта галактика не будет в безопасности. От сьельсинов. От Дораяики. От богов, которым они служат». Индикатор на моем наручном терминале загорелся синим, сигнализируя о сообщении от Альбе.
«Олорин, — начал я, коснувшись терминала большим пальцем, — дамы и господа...» Я замолчал, не зная, что сказать. Наконец, слова пришли ко мне, и — невольно повторяя Рагаму — я произнес: «Не бойтесь».
Двери открылись.
Калима ди Сайиф закричала.
Тиада ди Умаз и князь вскочили, схватившись за рукояти мечей.
Адраяно Азхар поднялся, вытащив пистолет.
Он был не один. Полдюжины других офицеров прицелились, когда на мой стул упала огромная тень.
Тень с двумя головами.
«Я — Сирота, — произнес мрачный, замогильный голос, голос правой головы, - сын Шайенн».
«Я — Сирота, — сказала левая голова, с волосами, как пух чертополоха, и голосом, похожим на мелодию кастрата, - потомок Фелсенбурга».
«Мы — Сирота», — сказал мрачный голос, и двойник в унисон повторил его слова.
«Мы — Сирота, — повторили они, - последний из рода Колумбии».
«Последний из машин».
«— но не машина».
«Последний из Американцев».
Неподвижные звезды смотрели на меня сквозь узкие окна трамвая, и поэтому я держался в тени в задней части обитого кожей салона, как будто те несколько футов, которые отделяли меня от внешнего корпуса, могли защитить от глаз, вглядывающихся в ночь. Геометрия «Демиурга», сообщил Сирота, была спроектирована так, чтобы сбить с толку зрение Наблюдателей, своего рода камуфляж, похожий на то, как можно изменить контуры любого судна, чтобы свести к минимуму его видимость на радаре. Но все же, находясь так близко к поверхности — в трамвае, осторожно ползущем вдоль обшивки могучего судна — было трудно избавиться от чувства обнаженности, незащищенности, уязвимости.
Страх темноты. Первый и самый древний страх каждого человека.
Но ребенок боится темноты из-за ее таинственности, из-за монстров, которых его разум вызывает в воображении.
Монстры, которых я боялся, были реальны.
Трамвай остановился, и двери шлюза открылись, втянувшись в потолок, в то время как железная решетка откатилась в стороны. Камера, в которой я заключил единственного пленника «Демиурга», находилась в одном конце тюремного корпуса, представляющего собой собрание помещений и каморок, куда можно было добраться только с помощью этого трамвая.
Охранники встали, увидев меня, поспешно бросив терминалы и другие развлечения.
«Милорд!» — произнес декурион. «Нас не предупреждали о вашем прибытии».
«Я не предупреждал, солдат», — ответил я. «Можете расслабиться».
Мужчина не расслабился.
«Как поживает пленник?» — спросил я.
«Без изменений, Ваша Светлость», — ответил он, невольно пошутив.
«Честно говоря, сэр, кажется, что мы охраняем мертвеца», — подал голос триастр. «Не уверен, что он знает, что мы здесь».
«Я хочу его увидеть», — сказал я.
«Как пожелаете, сир», — ответил триастр.
«Сейчас же!»
Человек достал кристаллический ключ, который дал им Сирота, и поднес его к считывателю.
Где-то в стенах вокруг нас начали вращаться тяжелые механизмы, и двери открылись, раздвигаясь в стороны, словно занавеси. Тюрьма на борту «Демиурга» была спроектирована для содержания гораздо большего, чем простые смертные. Каждая камера была клеткой Фарадея, предназначенной для удержания не только тел, но и умов Возвышенных и меньших химер, населявших тьму между звездами.
Я не знал, почему вернулся. Возможно, это было одиночество. Последние несколько дней были наполнены бурными разговорами, смесью эмоций, когда меня заставляли снова и снова переживать битву при Воргоссосе. Боль от потери Лориана, от того, что я чуть не потерял Кассандру... Ужасы «Альбедо» и «Артемизиона», битва в трюме, бомба.
«Простите, капитан», — сказал я, когда за мной закрылись двери. «Я не должен был оставлять вас одного так надолго».
«Я не одинок, милостивый господин», — сказал Здесь Скороизменится. Его корпус стоял на полу передо мной, подключенный к оборудованию жизнеобеспечения, стеклянные провода и пластиковые трубки были скручены в пучки и лежали на полу. «Я не страдаю здесь. Моя работа продолжается. Просто я получаю удовольствие от наших коротких бесед».
В этой камере не было ни стула, ни кровати, ни мебели. Только пустые черные стены. Металл. Камень. Свет, освещавший это место, был бледно-белым, встроенным в сводчатый потолок над головой.
Мои техники удалили ноги капитана — четыре собачьих отростка из чего-то, похожего на почерневшую сталь. Таким образом, капитан покоился на своем основании, восьмиугольной платформе не больше шахматного стола, на которой размещались сенсорный комплекс Возвышенного и мириады механических рук, позволявших капитану взаимодействовать с миром.
Сам капитан — его человеческая форма, если его можно было назвать человеком — был не более чем раздутым, уродливым младенцем, подвешенным в желтоватой жидкости, соединенным с корпусом тонкими проводами, чьи игольчатые имплантаты были глубоко вставлены в несросшийся череп существа.
«Какая работа?» — спросил я.
«Работа всей моей жизни». Голос Скороизменится был черен, как бездна на Дхаран-Туне. «Я сам».
«Понимаю», — кивнул я, и мне казалось, что я действительно понимаю. Нет двух Возвышенных, которые были бы похожи друг на друга. Каждый из них создавал свое тело в соответствии с собственной волей, уничтожая человека, которым был при рождении, чтобы стать кем-то совершенно другим.
«Ты думаешь, что я монстр», — сказал Здесь Скороизменится. «Но я мало чем отличаюсь от любого другого человека. Разве мы все не неполноценны? Каждый из нас — незавершенное произведение, каждый стремится к завершению, прежде чем нас настигнет смерть. Наши стремления одинаковы. Мы отличаемся только методами».
«Неужели?» — спросил я. Воздух был пронизывающе холодным, поэтому я поднял воротник своего длинного пальто и крепко обхватил себя руками.
Я слышал слабое жужжание механизмов в механических глазах искалеченного капитана. Его настоящие глаза — глаза того, кто когда-то был человеком — выглядели опухшими и закрытыми, губы приоткрытыми, как у рыбы. «Ты знаешь, что это так», — сказал он. «Каждый из нас — собственное великое творение, каждый руководствуется своей волей».
«Неужели?»
«Ты парируешь, — сказал Здесь Скороизменится, — но не наносишь ответного удара».
«Я выполняю волю, отличную от моей собственной», — ответил я.
«Как и большинство», — заметил Здесь. «У большинства нет другого выбора. Свобода воли — удел великих и немногих».
При этих словах я почувствовал, как во мне поднимается старый инстинктивный бунт, рев моей совести против лжи. Но вместо того, чтобы ответить, контратаковать, я перевел разговор на другую тему. «Эти твои внутренние миры...»
«Это только один мир», — поправил Скороизменится. «Космос, подобный нашему. Моя личная бесконечность. Его создание занимает все мое внимание здесь». Камеры капитана еще больше сузили фокус, направив свет на мое лицо. «Я удивлен, что ты так скоро вернулся».
«Полагаю, я скучал по нашим разговорам», — произнес я и прислонился спиной к стене, расслабляясь. «Этот твой внутренний мир. Он заселен?»
«О нет», — ответил Здесь. «Пока нет. Работа еще не продвинулась достаточно далеко. Я только закладываю фундамент. Мой космос — это дело веков. Это будет работой эонов».
«Ты разговаривал с Лордом Воргоссоса», — догадался Здесь Скороизменится.
«Кхарн Сагара так считал, да», — ответил я.
Динамики существа взвыли, когда оно формулировало ответ, создавая визг обратной связи, от которого у меня заныли зубы. «Считает», — сказало оно. Один из множества змеевидных отростков, служивших этому существу руками, выскользнул из своего гнезда, и ткнул в меня пальцем, похожим на коготь. «Сагара не умер. Он слишком совершенен. Слишком далеко продвинулся по пути».
«По пути?»
«К совершенству», — пояснил он. «Говорят, что существует столько путей, сколько и ищущих, хотя большинство из них заканчиваются неудачей. Его путь привел его дальше, чем любого другого. Он стар и мудр, как и подобает ищущему, но не застрахован от ошибок. Если наша вселенная — симуляция, то она поддерживается механизмами, столь же непохожими на мои, как поэзия непохожа на рев зверей».
«Какими же?»
Скороизменится убрал свой коготь. «Я не знаю. Сагара сказал мне, что ты видел то, что находится за завесой».
«Я могу сказать тебе только то, что есть завеса», — ответил я и, покачав головой, продолжил: «Что находится за этой завесой, я...»
«Я не хочу этого узнавать», — перебил Здесь. «В отличие от Сагары. Он боится смерти, как и все мы, но его попытки избежать ее убивали его тысячу раз».
Я скрестил ноги, разгладил полы пальто. «Я говорил ему то же самое. Что Кхарн Сагара мертв. Что то, что преследует каждый новый мозг, - это нечто совершенно иное».
«Ты не ошибаешься», — сказал капитан. «Я говорил ему это много раз, многим его лицам. Никто мне не верил».
«Но ты тоже на этом пути», — сказал я. «В поисках бессмертия?»
«В поисках совершенства», — ответило существо в резервуаре.
«Похоже, ты очень далек от этого».
Здесь Скороизменится издал резкий, отрывистый звук, который, как я с удивлением понял, должен был означать смех. «Но ты не знаешь моего замысла!» — сказал он. «Сейчас ты видишь меня, заключенного в скорлупе ореха, но однажды я буду считать себя королем бесконечного пространства».
«Шекспир», — узнал я.
«Именно так», — согласился капитан. «Бессмертие — лишь одна из составляющих совершенства. Однажды я стану богом».
«Я уже слышал это раньше», — хмыкнул я.
Диафрагмы камер Скороизменится расширились. «Ты считаешь меня претенциозным».
«Я считаю тебя сумасшедшим, — поправил я, наклонившись вперед, - и всех тебе подобных».
Одна когтистая рука вытянулась и замахала взад-вперед, как укоризненный палец. «У меня нет подобных, благородный лорд. Я уникален».
«Это я тоже слышал».
Снова тот же шокирующий смех. «Сагара, как ты и сказал, плохой философ. Что такое жизнь, если не непрерывность? Целостность? Он тысячу раз умирал в погоне за вечной жизнью, как феникс, в то время как я никогда не умру, по крайней мере, от руки природы».
«А это того стоит?» — спросил я. «Эта твоя жизнь?»
«Ты все еще думаешь, что я пленник», — усмехнулся он. «У вас, имперцев, такое скудное воображение. У вас нет имплантатов, поэтому вы не можете понять. Вы не видели машинную плоскость, не прикасались к сети голым разумом. Вы не можете представить себе ту свободу, которой я наслаждаюсь. Вы видите тело, а не разум».
«Одно не может существовать без другого», — возразил я.
«Личность гиломорфна, — сказал Скороизменится, — разум нуждается в теле, но тело... Оно может быть чем-то большим. Его можно... усовершенствовать».
«И это то, что ты сделал?»
«Это то, что я начал», — поправил он. «Ты видишь карлика в колбе и спрашиваешь: почему человек выбрал такой образ жизни? Потому что ты не понимаешь, кто я. Кем я становлюсь. Я — куколка. Эмбрион. Когда-то я был человеком. Священником. Но вернул себя в материнскую утробу, растворился в себе. Мало что из того, что ты видишь, является оригинальным - мозг, половые железы. Остальное я создал заново...» Каждое слово этого существа вызывало у меня чувство отвращения.
«Так ты планируешь заниматься этим вечно?» — спросил я. «Усовершенствовать процесс Сагары?»
Здесь Скороизменится повернул стеклянный колпак, в котором находилась его человеческая форма, так что желтушное, опухшее лицо изменившегося младенца смотрело на меня невидящими глазами. «Ты знаешь, как американцы победили смерть?»
«Ростом», — ответил я, думая о бедняге, которого видел в камере наблюдения в лаборатории на Ганелоне, о гигантском теле Сироты и о Братстве — прежде всего о Братстве.
Еще одна металлическая конечность существа вытянулась и указала прямо на меня. «Когда мое место будет готово, я пойду в море и в мир, который ждет меня».
Здесь Скороизменится... Наконец я понял это имя. Существо было незавершенным, оно становилось — как он и сказал — чем-то другим.
Он хотел стать деймоном. По сути, богом.
«Это и есть твое бессмертие?» — спросил я, скрывая свой ужас за маской.
«Я буду властелином своего собственного творения», — сказал он.
«Властелином лжи», — парировал я и замолчал, услышав слова Сириани Дораяики из своих уст.
«Властелином мечты», — поправил Здесь Скороизменится.
«Пока не истечет время. Этому космосу все равно придет конец. Ты можешь сделать себя бессмертным, но вселенная — нет».
«Самый главный вопрос!» — воскликнул Здесь Скороизменится. «Можно ли вернуть само время? Можно ли остановить энтропию? Кто может сказать? Только бог».
«И ты станешь богом», — сказал я.
«Я уже становлюсь им», — ответил он.
Что-то из сказанного химерой зацепилось за один из острых углов моего сознания. «Ты сказал, что был священником? До...»
«До моего перерождения?»
«Ты говоришь почти как буддист».
Здесь Скороизменится издал из своих динамиков еще один высокий визг. «Ты так думаешь?» — спросил он. «Они бы прокляли тебя, услышав это...»
«Этот разговор о пути...»
«Мой путь совсем другой», — перебил он. «Эти глупцы стремились уничтожить себя. Я стремлюсь полностью стать собой. Нет! Я служил по воле Его Высокопреосвященства, Верховного Патриарха».
«Верховного Патриарха?» Я наклонился вперед, почти выпрямившись. «Ты был из Капеллы?»
«Многие из нас — да», — признал Здесь Скороизменится. «Или были. Это тебя удивляет?»
Я уже качал головой. «Я знаю, кто они такие».
«Ты только начинаешь понимать», — поправил капитан, щелкая когтями.
«Я знаю, что у них есть свои собственные деймоны», — сказал я. «Они пытались использовать одного из них, чтобы захватить контроль над этим кораблем».
Линзы Здесь Скороизменится снова сузились. «И вы победили его?»
«Они недооценили моих людей», — сказал я.
Химера надолго замолчала. «Они действительно...» — наконец произнес он странно тихим голосом.
«Я встречал одного из вашей братии на Воргоссосе, давным-давно».
«Калверта».
«Да», — сказал я, расслабляясь.
«Многие из нас нашли свой путь в Форт Гриссом — как он еще назывался в мое время — все мы были ренегатами и отступниками. Он был нашим покровителем и моим другом».
«Твоим другом?» Я не мог представить, что у Кхарна Сагары были друзья.
Механизмы взвыли, когда Скороизменится сосредоточил свое внимание на мне. «В конце концов, мы — странники».
«Кто этот... Верховный Патриарх?»
Странный отрывистый смех, похожий на лай двигателя, раздался из корпуса младенца. «Его Величество?» Все сенсоры существа были нацелены на меня. «Он равен императорам, он верховный жрец самой Земли. Глава Капеллы».
«Капеллу возглавляет Синод», — возразил я.
«А кто возглавляет Синод?»
«Синарх», — ответил я. В свое время я знал двух синархов. Каждый из них в свое время входил в совет императора.
Скороизменится щелкнул когтями. «Синарх — их представитель. Их уста. Но уста - это еще не голова. Не все».
«Я...» Я не совсем понимал, что сказать. «Как такое возможно?»
«Ты встретил деймона Капеллы и еще спрашиваешь?»
Последствия этого вопроса потрясли меня. «Патриарх — деймон?»
«Нет!» Здесь Скороизменится снова рассмеялся. «Нет, нет, нет. Но во вселенной есть нечто большее, чем ты можешь себе представить. Ты встретил Оганнеса Дору. Ты видел этого деймона. Ты живешь не там, где думал. Твой дом — не твой дом. Твои хозяева — не твои хозяева. На самом деле существует две империи, — он поднял две лапы, — каждая из которых связана с другой, как кровеносные сосуды с телом. Ты прожил свою жизнь в свете, но тень всегда рядом».
Я выпрямился. «Деймон... тот, которого Капелла привезла на этот корабль... он сказал, что был создан на Земле».
«Так оно и было», — произнес Здесь Скороизменится. «Именно там я и родился».
«Это бессмысленно», — сказала Кассандра, сидя на каменном полу. «Абба, здесь ничего нет».
Она не могла меня видеть. Она не могла видеть ничего. Я приказал ей отключить энтоптику ее костюма, оставив ее в темноте.
«Тихо», — сказал я, отдавая приказ и называя имя. «Сконцентрируйся. Есть свет, который ты не видишь».
Ей нужно было только найти его. Только попросить.
Но она должна была знать, как это сделать.
Время - это всего лишь другой вид пространства, и, если смотреть сквозь него, скромная оболочка нашего мира становится плоской и прозрачной, как стекло. Полупрозрачной. Ей нужно было только посмотреть, и она увидела бы мир за пределами своего шлема. Увидела меня, стоящего под куполом перед ней, и фонарь ее матери, вращающийся вокруг нас обоих.
«Ты действительно думаешь, что я смогу это сделать?»
«Я видел это», — сказал я.
Мы вернулись на Аннику, в город богов. Это был последний день, день нашего отъезда, и джаддианцы были с нами.
Нам предстоял долгий путь.
«Абба?»
Я нарушил ее сосредоточенность.
«Прости, — сказал я, — я был погружен в свои мысли, я...» Я прервался, повернулся и стал изучать стеклянные черные стены, круглые анаглифы, которые составляли компоненты небесного механизма, окружавшего нас. «Есть так много вещей, которых я не понимаю. Даже сейчас...»
По тому, как она повернулась ко мне, я понял, что Кассандра снова активировала энтоптику своего костюма. Камеры, вмонтированные в сенсорные панели в ушах, фиксировали мир перед ней и проецировали его изображение на сетчатку.
«Этот город..., — начал я, — это машина, Кассандра. Двигатель, перемещающийся назад во времени из одного из наших бесчисленных будущих. Я думал, что понимаю, для чего он нужен... когда был в твоем возрасте. Я думал, что сражаюсь, чтобы спасти Тихого, чтобы спасти его и вселенную от Наблюдателей и Бледных...» Я улыбнулся ей, хотя она не могла видеть моего лица. «Когда я умер — в последний раз...» Слова не шли. «Теперь я знаю лучше. Абсолют не может быть побежден, но он может проиграть. Он может потерять нас».
Я перестал ходить по помещению и стал следить за движением своей тени на стене, пока фонарь Валки продолжал вращаться. «Вот почему он построил это место, почему он послал часть себя в то будущее, которое я видел... чтобы спасти нас».
Кассандра только смотрела на меня. Я почти мог видеть ее лицо сквозь бледную керамику визора.
«Знаю, что говорю как сумасшедший», — вздохнул я.
«Если он существует вне времени, — Кассандра запнулась, — разве он не может просто... прийти, когда и куда ему заблагорассудится? Зачем ему все эти хлопоты?» Она указала на руины вокруг нас, на космос за ними.
«Он так тоже делает», — ответил я. «Так он спас мне жизнь... обе мои жизни. Но это место! Оно нечто иное, разве ты не видишь? Это приглашение. Эти руины — эта машина — это дорога. Путь к нему».
Разве руины на Эмеше не привели меня к Аннике в свое время? Разве это место, в свою очередь, не вывело меня на путь к Падмураку? К Актеруму? К Сабрате и Ллесу в конце времен?
«Мы все совершаем паломничество, — сказал я после долгого и напряженного молчания, нарушаемого лишь вращением лампы, — все мы. Все человечество... и не только люди...» Я подошел к стене купола и вгляделся в отражающую поверхность. «Эти руины... как будто он зовет нас, протягивает руку...»
«Абба?»
«Может быть, я все-таки был прав», — сказал я. «Судья — я давно рассказал ей о Судье — сказал, что его возвращение в нашу вселенную неизбежно. Но он предложил мне выбор. Я мог убить Тихого, раздавить его в яйце. Но я никогда не смог бы убить Абсолюта целиком. Он вернулся бы другим путем, другим способом...»
Тогда я вспомнил Лориана, озарение, которое получил при нашем расставании — что он был тем, кого бог мог выбрать, чтобы занять мое место, если я потерплю неудачу. Если бы я полностью отверг призыв, совершив богоубийство в тот день в мире последнего солнца, сколько времени прошло бы впустую? Сколько из того, что было, было бы уничтожено, погружено обратно в квантовую пену, чтобы новая нить могла быть взята и продолжена? Сколько зависело от моего выбора?
Сколько зависит от каждого нашего выбора? Твой выбор, Читатель, так же важен, как и мой.
«Но должно быть что-то еще, что-то, что я упускаю», — размышлял я, обводя пальцем дугу одного из компонентов глифа. «Это место... это машина. А значит, ее можно использовать».
«Использовать?»
Я посмотрел на нее, все еще сидящую на полу со скрещенными ногами, с рукой на колене. «Как добраться до него», — пояснил я. «Чтобы поговорить с ним... Не знаю! Возможно, я никогда не узнаю, я...»
«Madha es, Abba?»
Я слишком долго молчал. «Кассандра, — сказал я, — Aнарьян, если... если я не выживу...»
«Не говори так!»
«Если я не выживу, — повторил я, медленнее и более решительно, — ты должна обратиться к Джадду. Ты должна работать с ними над этим. Это единственная загадка, которую стоит разгадать».
«Руины?»
«Бог!» — сказал я. «Вот почему мы здесь. Из всех сил в галактике Олорин — единственный, кому я могу доверять. Вильгельм стареет... а Империя...» — это гнездо змей... Я не отдам Аннику в их руки. «Это место... считай его частью своего наследства... что?»
Кассандра покачала головой. «Ты не умрешь», — сказала она. «Ты не можешь умереть. Ты забыл?»
«Я могу умереть», — возразил я. «Я умирал уже дважды. Нет никакой гарантии, что Абсолют вернет меня к жизни в третий раз...» Я отмахнулся от ее следующего, еще не сформулированного возражения и ткнул пальцем в пол. «Мне нужно, чтобы ты пообещала мне — пообещала, что уйдешь... когда я скажу тебе уйти».
«Уйду?» — спросила Кассандра. Я думал, что она встанет. «Абба, куда ты пойдешь?»
«Мы идем в огонь, дочка», — сказал я. «Мы столкнемся не только со сьельсинами и их богами, но и с самой Империей. С Капеллой. Ты знаешь, кто они. На что они способны. Даже если мы победим, галактика не будет безопасной для тебя, а я... возможно, меня уже не будет в живых, чтобы защитить тебя».
Кассандра все-таки встала, и когда заговорила, голос ее дрожал от ярости. «Мне больше не нужна твоя защита, Абба!» Она схватилась за рукоять меча. «Это все, что мне нужно для защиты».
«Может быть, и так, — спокойно ответил я, — но на данный момент у тебя есть и я. Когда меня не станет, ты должна будешь продолжить то, что я начал». Я развел руками. «Это место. Этот поиск». Я положил руки ей на плечи. «Ты понимаешь? Я отдаю тебе все это: все. Дело жизни твоей матери и мое. Но ты не сможешь сделать это в одиночку».
«Поэтому ты привез сюда князя?»
«Да», — кивнул я и легонько встряхнул ее. «Ты моя дочь. Моя наследница. Это правильно, что ты должна нести мое бремя, только... Позволь мне сначала немного облегчить его, а?»
Она не ответила, только кивнула, наполовину отвернув от меня свое скрытое маской лицо. Я отпустил ее, наблюдая, как она поворачивается на месте, изучая надписи над головой. «Ты действительно думаешь, что эти руины — машины?»
«Я думаю, что они все часть одной машины», — уточнил я и указал на один из тоннелей. «Думаю, если бы ты прошла достаточно долго по этому коридору, ты бы вышла на Эмеш, где я встретил твою мать».
Кассандра только смотрела. На вход в туннель. На меня.
«Знаешь, Кхарн Сагара верил, что все это часть какой-то машины. Что мы все... программы, как ты, наверное, сказала бы».
«Я в это не верю», — возразила Кассандра. «Никакая машина не смогла бы создать такой мир».
Я улыбнулся. «Я скорее думаю, что он прав», — произнес я наконец. «По крайней мере, по аналогии. Это как будто мы — сон в уме Абсолюта».
«А это имеет значение?» — спросила она, как всегда прагматичная. «Это меняет то, что мы должны сделать?»
«Нет», — согласился я. «Это не имеет значения. Это не имело бы значения... даже если бы мы были просто... персонажами в книге. Наши жизни все равно остаются нашими, наши истории...» Я снова коснулся ее плеча. «В конце концов, мы все просто истории».
«Ты уже такой и есть...» — согласилась она, оглядываясь на меня. «Но я знаю, что этот мир был создан не машинами. Мы уже знаем правду!»
«О?» — удивился я.
Она полностью повернулась ко мне. «Бог — это краб, помнишь?»
Тут у меня вырвался смешок, заставив прикрыть рот рукой. Кассандра тоже рассмеялась, и на мгновение все стало так, как будто мы никогда не были на Воргоссосе. Или на Сабрате. Все стало так, как будто мы вообще не покидали Джадд.
«Краб!» — воскликнул я, все еще смеясь. «Действительно! Именно так...» Лампа Валки пролетела между нами, отбрасывая бледно-золотой ореол. «Тут ты права: наши жизни принадлежат нам, и наши испытания...»
«Милорд?» — прозвучал в ухе голос Холдена. «Князь прибыл».
«Очень хорошо, Холден», — ответил я, прикоснувшись к коммуникатору. «Мы направляемся к тебе».
Кассандра с силой толкнула меня в грудь. «Так не делается, Абба!»
Я мог только покачать головой. «А разве бывает как мы хотим? Хоть когда-нибудь?»
Князь и его свита приземлились у подножия горы, у нижних ворот, недалеко от старого лагеря «Тамерлана». Вместо того, чтобы пробираться через руины, мы вернулись к нашему шаттлу на горе и спустились, чтобы встретиться с ними.
«Что такое?» — спросила Кассандра, заметив, что я застыл в созерцании мира, видимого через узкую щель моего окна.
Внизу простиралась бесконечная пустыня, красные пески испещренные черными прожилками, кое-где виднелись уступы, образовавшиеся в результате какого-то древнего катаклизма. Вокруг царила невероятная тишина. Ни одна песчинка не шевелилась в этом безвоздушном пространстве, не звучало песней скворца, не летали воробьи.
Но так будет не всегда.
«Однажды будут воздвигнуты еще горы», — сказал я, указывая на ровную равнину. «Вон там. Здесь будут города и дворцы — насколько хватит глаз». Я видел их, мне показали эту версию в то время, которому не суждено наступить, когда я поднялся выше, приблизился к Абсолюту и получил дар зрения.
«Милорд?» Холден сидел напротив меня.
Я отвлекся от окна, чтобы посмотреть на него. «Это место... может, оно и не выглядит чем-то особенным, но оно растет, процветает, в то время как остальная часть вселенной угасает...» Я замолчал, задыхаясь от внезапного озарения, и прошептал: «Он здесь...»
«Что?» Я чувствовал, как Кассандра смотрит на меня.
«Он здесь», — повторил я. «Черный город». Я знал, что они считают меня сумасшедшим — Холден, мои охранники — все, кроме Кассандры. «Я вернулся сюда однажды... в моем прошлом». Я на мгновение задержал взгляд Кассандры. «Когда был мертв».
Она понимающе кивнула.
Через мгновение мы приземлились, и рампа открылась прямо на пески. Из-за отсутствия воздуха не доносилось ни звука, ни дуновения, которое могло бы взволновать эту безжизненную пустыню. Было слышно только наше тихое дыхание и мягкий хруст земли под нашими ногами. Кассандра шла впереди меня, рукав ее мандии выпрямился в тишине, жесткий, как знамена джаддианцев — шафрановые, серебряные, лазурные — которые стояли там, ожидая нас.
«Это место!» — прогремел голос Олорина по связи. «Esna ravi, mia sadjim! Esna molto ravi! Какие размеры! Это было построено той же расой, которая оставила руины на Эмеше?»
«Его слугами», — кивнул я.
Олорин смотрел с изумлением. «Теперь я понимаю, почему вы скрываетесь именно здесь!» — воскликнул он. «Вы продолжаете доброе дело твоего доктора».
Я грустно улыбнулся, не замечая выражения его лица. «Нам нужно было где-то спрятаться, пока утры устраняли повреждения нашего корабля», — пояснил я и указал на лагерные палатки, которые «Тамерлан» оставил на песке, генератор давно не работал. «Это место... здесь никто не бывал, кроме моих людей, и это было очень давно. Мы далеко от цивилизации, далеко от сьельсинов. Лучшего места и быть не могло, и, кроме того...» Я посмотрел на гору, на то, что должно было стать началом будущего города. «Я должен был быть здесь».
«Никто?» — спросил князь. «А как же строители?»
«Они еще не пришли», — ответил я. «Их время — конец времен».
Позади меня капитан Азхар фыркнул и усмехнувшись, добавил: «Еще сказки jitaten!»
«Доказательства скоро будут представлены вам, добрый капитан», — сказал я, не отрывая взгляда от города. «Эти руины, как и те, что на Эмеше, движутся назад, против течения времени».
«Moshkara!» — воскликнул Азхар. «Я вижу только кучу старых камней!»
«Sala, Адраяно. Тише». Олорин прошел мимо меня. «Что это за место?»
Я подошел и встал рядом с ним. Затем закрыл глаза, доверился словам, которые пришли ко мне, и ответил: «Место рождения моего бога». Стоя спиной к остальным, я почти мог представить, что нахожусь здесь один: одинокий паломник на первых шагах того пути, который вел к концу времени и создателю времени. «Здесь он сделал меня тем, кто я есть», — произнес я и, уверенный в своей правоте, добавил: «И здесь он возродил меня к новой жизни».
«Здесь?» Олорин повернулся ко мне, его мандия была совершенно безжизненна.
Я повел нас по тропе к разрушенному городу, следуя линии маркеров, которые Красный отряд вбил в скалы столетия назад, их когда-то красные флажки выцвели до белизны от многолетнего воздействия солнца. «Ты знаешь, что твой народ пытался понять мои способности, когда я был вашим гостем на Джадде?»
Идя рядом со мной, с нашими людьми позади, Олорин сказал: «Я получал отчеты из Ислис Ульты». Там располагалась военная база, на которой я остановился, когда впервые приехал на Джадд, где их врачи брали у меня кровь, где я позволил себе подвергнуться многолетним исследованиям и испытаниям.
«Они потерпели неудачу», — сказал я.
Ничего не было. Никаких маркеров во мне, никаких изменений, никаких секретов, записанных в моей крови. Около двадцати лет тщательных исследований закончились неудачей, и меня отправили прочь, в старое поместье под Школой Огня, чтобы я мог дожить до смерти.
«Я не могу сказать тебе, почему они потерпели неудачу, — продолжил я, — но ты можешь найти ответы здесь».
К тому времени мы достигли уровня ворот, где над головой изгибались круглые арки из черного камня, затеняя лестницу, как будто сам город поднимался по спирали из горного склона.
«Другие руины — Эмеш и прочие — все они ведут сюда», — пояснил я, остановившись в проеме. «Это самое древнее из этих мест, то есть это место, которое уходит дальше всего в прошлое...» Над нашими головами разверзлась тьма, и свет фонарей наших костюмов отражался от резных граней каждого анаглифа, когда они освещались, так что стены мерцали, словно лед. «Мы сравнили сканы, сделанные моими людьми, когда мы были здесь в последний раз, с сегодняшним днем... Город сейчас более целый, чем был раньше».
Олорин спросил: «Почему ты привел меня сюда?»
Я сказал ему то же, что сказал Кассандре: «Потому что, если я не переживу то, что грядет, мне необходимо передать это место в руки того, кому я доверяю». Затем я пересек холл, отделившись от князя и нашей группы. Светосферы, которые Красный отряд установил, чтобы осветить это темное место, давным-давно упали и разбились, а мы так и не заменили их, так что все величие холла было потеряно в тени. «Капелла, лорд Дору... мои враги верят, что я гомункул, копия, созданная Воргоссосом. Они считают меня оружием, частью какого-то заговора против Империи. Доказательство того, что это не так, находится здесь, в этих залах...» Я поднял глаза к высокому сводчатому потолку, расположенному так высоко, что масса серых и подвижных теней мерцали в неверном свете моих энтоптических приборов. «Я отдаю его тебе».
Князь ничего не сказал.
«Я хочу вам кое-что показать», — сказал я, бросив взгляд на капитана Азхара и на любовницу князя, ликтора Тиаду ди Умаз, которая, как я знал, молча разделяла скептицизм капитана. «Небольшое доказательство. Проходите дальше».
Я вечность искал подходящее место.
Столькое из того, что ведомо мне сейчас, я никогда не учил. Столькое из того, кем я являюсь, я почерпнул из чужих воспоминаний, из воспоминаний о жизнях, которых у меня никогда не было. С момента моей смерти от руки Самек, с момента моей встречи с Судьей, моей клятвы Абсолюту — эти воспоминания стали сильнее. Яснее.
В одной из таких жизней я стал схоластом по имени Карлайл и был направлен в Эмеш после нападения на него сьельсинов. Уванари все же прибыл, и Танаран — хотя Адриан Марло не был наставником в доме Балиана Матаро. Там Тор Карлайл встретил пожилого схоласта по имени Менций, который раскрыл ему секреты руин. Молодой Карлайл и старый Менций — второй Гибсон — наблюдали, как колонна, давно упавшая в недрах Калагаха, снова поднялась, ее осколки соединились в единое целое, а крыша, упавшая вместе с ней, встала на место.
Помещение, в которое мы вошли, не походило ни на одно из тех, что мог построить человек: оно было больше в ширину, чем в глубину, и высокое — настолько высокое, что его потолок терялся в темноте. Мы вошли через узкий проход, щель в камне, ширина которой едва позволяла человеку пройти, не поворачивая плеч. Стена напротив узкой двери была изрыта и покрыта шрамами там, где целые участки фасада обрушились и лежали кусками на полу. Возможно, они лежали там веками. Тысячелетиями.
Но они не обрушились.
«Это то, что я хотел вам показать». Я посмотрел на капитана Азхара, не в силах сдержать улыбку. «Кучу старых камней».
Капитан насмешливо фыркнул.
«Что это?» — спросил Каим-Олорин.
Я подошел к стене, приложил ладони к осыпавшейся поверхности, водя пальцами по ее неровным контурам, как архивариус в своей библиотеке или хиромант по линиям старой, покрытой морщинами ладони.
«Здесь!» Мои пальцы нашли то, что я искал, и князь поспешил ко мне.
Это была трещина — обычный разлом в камне.
«Я не понимаю», — сказал князь.
«Посмотрите повнимательнее».
Кассандра обошла князя и встала напротив меня. Я держал руку на стене рядом с трещиной.
Анника не была полностью мертва. Хотя у нее не было собственных лун, притяжение ее красного карлика — находящегося так близко — и газового гиганта, вращавшегося за пределами системы, достаточно влияло на мир, чтобы нагреть ядро планеты, достаточно, чтобы уберечь планету от полной геологической гибели. Те подземные толчки, которые там происходили, были редкими, слабыми, они возникали редко и едва ощущались, но они были, и их можно было измерить с помощью наших приборов.
Обычно предсказать подземные толчки невозможно. Математика, описывающая движение жидкостей, настолько сложна, что даже Колумбия не могла гарантировать полную предсказуемость. Но руины города уходили в прошлое, и поэтому то, что было невозможно в любой другой точке космоса, было возможно здесь — где следствие предшествовало причине.
Я разместил датчики по всем руинам, везде, куда могли добраться утры и мои люди, и все для того, чтобы найти трещину.
Было бы проще, если бы на планете имелись вода или ветер, но на Аннике было только время — по крайней мере, для этого помещения время пришло.
Трещина сократилась. Немного. На дюйм. Меньше дюйма. Но это было неоспоримо. Камень снова соединился, целый и неповрежденный.
«Tarphanda!» — воскликнула Тиада ди Умаз.
Сам князь отступил назад, выпрямившись. «Noyn jitat!»
Невозможно было отрицать того, что видели их собственные глаза.
Я приблизил свет от ламп своего костюма поближе. С земли поднялась пыль — не парящая, а поднимающаяся прямо с пола. Она потекла прямо в трещину — в нетрещину — камень.
«Но это невозможно...», — выдохнул князь.
Словно в ответ, обломок — каменная крошка — сам собой отскочил от пола, ударился о нижнюю стену при подъеме и прикрепился к камню недалеко от трещины. Дрожь, вызвавшая трещину, была настолько слабой, что я не почувствовал ее, хотя наши датчики показали бы, что она была. Может пройти сто лет, прежде чем все это разрушающееся здание будет восстановлено, а может и тысяча... или больше. Но со временем все камни, лежащие у подножия стены, поднимутся и вернутся на свои места впервые.
Олорин отступил.
«Это происходит повсюду в этой части руин в течение последних нескольких месяцев», — сказал я. «Мы стали довольно хорошо предсказывать, когда и где это произойдет».
Мое собственное видение очень помогло. В местах, где скоро должен был произойти перелом, время вокруг меня расширялось, как коридор, переходящий в обширное помещение, даже без моего участия. В остальных местах время было очень узким, там, где так мало что было, где могло произойти так мало. Я бродил по помещениям в одиночестве много часов в течение многих дней, обыскивая высокие залы и глубокие места этого города богов в поисках именно такого места, как это.
«А что, если я возьму один из этих камней?» — спросил Олорин, указывая на обвал. «Унесу его с собой, обратно на Джадд?»
«Вы не сможете», — пояснила Кассандра, привлекая внимание князя. «Попробуйте».
Олорин наклонился, выбрал осколок — не больше серебряного каспума — и, взяв его пальцами, попытался поднять с пола. Тот не сдвинулся с места. Как будто был приклеен или весил десять тысяч фунтов. Он поднял на меня глаза.
Я присел рядом с ним, аккуратно поднял кусок камня с пола и подержал его между большим и указательным пальцами, чтобы он мог его осмотреть.
Князь ничего не сказал, только посмотрел на меня, несомненно, удивленный.
Я уронил обломок обратно на землю. Не говоря ни слова, князь попытался поднять его. Но снова потерпел неудачу, не сумев даже сдвинуть его с места. Я снова наклонился, поднял кусок камня с пола и бросил его Кассандре, которая ловко поймала его, словно она была каким-нибудь капитаном корабля Золотого века.
«Объясни это», — произнес князь холодным и властным тоном.
«Я не имел намерения уносить этот камень отсюда, — ответил я, — так что факт остается фактом».
«Найдите другой», — предложила Кассандра. «Поднимите его и положите на место».
Он так и сделал, поднял кусок камня так легко, как и следовало ожидать, и почти сразу же уронил его, как будто это был горящий уголь. «Tarphanda…» — повторил он.
«Мы не можем сделать ничего, что помешало бы тому, что должно произойти», — пояснил я, выпрямляясь. «Ты намеревался унести отсюда часть города, но это невозможно, потому что эти камни будут здесь завтра. Ты не можешь изменить этот факт, как не можешь изменить прошлое».
Князь тоже встал и толкнул ногой более крупный кусок каменной кладки. Тот сдвинулся с места. «Так это судьба». Он посмотрел на меня, и я почувствовал его напряжение сквозь маску, сквозь освещенную лампой пустоту между нами. «У нас нет свободы выбора?»
«Ты выбрал», — ответил я. «Просто то, что ты выбрал, невозможно. Неудача не исключает свободу воли».
Князь фыркнул и повернул голову, чтобы изучить разрушающийся фасад. «Ты не говорил мне об этом, когда мы впервые встретились на Эмеше».
«Я многого не знал, — вздохнул я, — многого не знала даже Валка».
Валка делала все, что могла, чтобы провести расследование в пределах, установленных Капеллой, но большая часть того, что было известно о руинах Тихого, было утрачено из-за их грабежей. Я знал, что Валка, как и многие другие, забрала образцы камня из Калагаха, но должен был верить, что эти камни будут каким—то образом возвращены, прежде чем их хватятся...
«Все остальные руины находятся в руках Империи», — сказал я, все еще думая о Валке. «Вот почему я отдаю это место тебе... и только тебе». Я положил руку на плечо князя. «Из всех лордов людей ты единственный, кому я могу довериться…»
«А как же твой император?»
«Если бы я сообщил Вильгельму о местонахождении этого места, эти залы кишели бы катарами еще до конца века».
«Ты сказал, что именно здесь ты стал тем, кто ты есть?» — спросил Олорин. «Что это место — доказательство того, что ты не творение Экстров?»
Я отпустил его, повернулся к разрушающейся стене, наблюдая, как в луче лампы Азхара с пола поднимается дорожка пыли, соединяясь с неразрушенной каменной кладкой. «Это место... оно больше, чем руины, Олорин. Это машина, созданная, чтобы соединить его время с нашим».
«Машина времени?» — насмешливо спросил Азхар.
«Вы видите доказательство своими глазами!» — холодно произнесла Кассандра.
Но Каим-Олорин молчал, глядя на обломки на полу. «Я провел здесь годы, составляя и переделывая карты этих залов», — сказал я ему. «Они никогда не бывают одинаковыми».
Князь вздрогнул, как будто его ужалили, и посмотрел на меня. «Туннели... меняются?»
«Когда я впервые пришел сюда, — поведал я ему, вспоминая, — то пошел по проходу, который больше не нашел. Он вывел меня из горы, в ту версию этого мира, которая находится за пределами обычного течения времени. Там я встретил его, Олорин. Моего бога. Он изменил меня». Я поднял руки. «Экстрасоларианцы не строили этого. Они никогда бы не смогли — даже за триллион лет».
«Это не удовлетворит твоих критиков», — заметил Олорин. «Они скажут, что это ничего не доказывает».
«Но ты веришь мне», — отозвался я.
Черная эмалевая маска князя все еще двигалась — даже в вакууме. Он нахмурился. «Я никогда не сомневался в тебе», — заверил он. «Почему ты привел меня сюда?»
«Это место — доказательство», — просто ответил я. «Доказательство того, что вселенная была создана, Олорин. Не твоим Ахура Маздой. Абсолютом». Каим-Олорин вздрогнул от моего риторического выпада, но я продолжил: «Ты не обязан мне верить. Доказательство здесь. Пришли своих магов, своих ученых, своих лучших людей...»
«Ты сказал, что этот город — машина», — напомнил он. «Как она используется?»
«Не знаю», — честно ответил я. «Но знаю, что это такое».
«И что же это?»
Я посмотрел на другого Адриана, на капитана Азхара, который усмехался так, как когда-то, возможно, усмехался я сам. «Мост, — пояснил я, - из нашего мира в его...» Я замялся, как человек, балансирующий на краю пропасти перед прыжком. «Вселенная умирает, Олорин. Она умирает с самого своего зарождения. Когда он создал космос, то создал их. Наблюдателей — Исполинов, называй как хочешь. Они — принципы, управляющие творением. Кхарн Сагара считал их программами. Деймонами. Возможно, так оно и есть. Может быть, все это сон. Сон какой-то машины. Но если это так, то этот мир — выход. Путь вверх. Внутрь. Подумай об этом: здесь сохранено направление энтропии. Этот мир будет существовать веками, процветая по мере того, как вселенная погружается во тьму...» Пока я говорил, трещина на стене исчезла, превратившись в гладкий камень. Осколок — возможно, тот самый, который Олорин не смог оторвать пальцами — поднялся с пола и присоединился к стене. Присоединился к ней... впервые. «Это место... это плот, Олорин. Тот, который переживет Вселенную». Я посмотрел на Кассандру и наконец произнес: «И я отдаю его тебе».
На Фессе, на Колхиде, я однажды воздвиг тысячу кенотафов своему Красному отряду. Из всех тех надгробий, из всех тех памятников только один был настоящей могилой.
Могила Гибсона.
В саду на борту «Демиурга» я построил еще одну — только одну — сложив камни на том теле, которое я завернул в знамя Воргоссоса. Затем с помощью Эдуарда я насыпал на камни земли, так что над тихими черными водами садового пруда вырос голый холмик, над тем самым уступом из темного камня, где давным-давно встретил свою смерть один молодой и глупый мальчик.
Свою первую смерть.
Теперь фиолетовые цветы покрывали этот курган, лежали на нем, как саван.
Трубчатые лилии. Их еще называют «ночные шапки». В какой древней культуре они ассоциировались с Богом Смерти и Сна?
Ответ ускользнул от меня — ускользает до сих пор — словно сквозь пальцы, как туман того фальшивого утра, как солнце, падающее мимо Атласа в окна моей кельи. Бюст того Гибсона и сейчас смотрит на меня, но не дает ответа. Ночью братья навели у меня порядок — убрали другой стул и две чашки, оставленные на подоконнике, — и ужасно перевернули мои бумаги. Я медленно приступаю к своей работе в этот день, такой близкой к концу — и все еще такой далекой. Я задерживаюсь сейчас, как задерживался тогда, наблюдая за вращением миров: оранжевым гигантом в небе, другими лунами... звезды отражались в пруду Сагары, их свет превращался в пену.
Мы оставили Аннику позади.
Как долго я стоял у могилы этого несчастного создания? Как долго сидел здесь, наблюдая, как солнце опускается за край Атласа? Сегодня — и большую часть завтрашнего дня — будет темно, солнце ушло за горизонт.
Тогда было темно. В саду еще царил полумрак, имитирующий восход солнца, а птицы на деревьях только начинали свою песню. Я чувствовал, что должен что-то сказать. Но сказать было нечего. Та, что лежала под этим курганом, была не женщиной, которую я любил, а насмешкой над ней. Я отверг ее и ее создателя, пытался спасти ее — и потерпел неудачу, как не смог спасти оригинал.
«Ты не похож ни на кого из наших воспоминаний!» — раздался высокий, чистый голос из-за деревьев за моей спиной. «Из воспоминаний нашей матери».
Прежде чем я успел обернуться, к чистому голосу присоединился низкий. «Время разбивается о тебя, как вода о скалу... для тех, кто имеет глаза, чтобы видеть».
«Видеть! Видеть!»
Фигура, которую я ожидал увидеть, сидела, скорчившись, на камне под одним из платанов, которые росли неподалеку, рядом с тем местом, куда я вернулся после того, как пал в битве. Она была огромной и уродливой, ее бесформенные плечи сгорбились под развевающимся плащом.
«Сирота». Я склонил голову. «Как долго ты здесь находишься?»
«Достаточно долго», — ответил великан.
Голова в бледном ореоле согласилась, прошептав: «Достаточно долго, чтобы увидеть».
«Увидеть».
«Увидеть что?» — спросил я, полностью повернувшись к великану.
То, что Сирота мог видеть то же, что и я, не было для меня секретом. Он был ребенком своей матери, а Братство видела время с такой ясностью, о которой я даже не смел мечтать. Но что он мог видеть своими глазами, знал только Сирота, и большое квадратное лицо за этими чернильными завесами черных волос лишь улыбнулось мне из—под платанов, а ответил другой — тот, с волосами, похожими на пух чертополоха: «Время — это не река, как ты знаешь».
«Оно — океан», — вставил черноволосый король. «В нем есть течения. Волнистость. Волны».
«Все люди путают эти течения, — сказал белокурый, — но все подчиняются им».
«Но ты, — продолжил черноволосый, — ты... ты другой. Время склоняется перед тобой, как цветы к солнцу, и вокруг твоих колен все неподвижно».
Сирота не двигался со своего места на скале. «Ты как великан, а твои сородичи — как муравьи».
«Они увидят тебя», — сказал черноволосый. «Когда ты покинешь этот корабль, они придут за тобой».
«Наблюдатели?» — спросил я.
«Ты такой высокий…» — произнес тот, что с нимбом из коротких белых волос. «Как они могут не срубить тебя?»
«Что ты здесь делаешь, Сирота?» — спросил я.
«Я?» — переспросила сначала одна голова, затем другая.
«Я? Я гуляю по саду». Он прижал правую руку к своей украшенной драгоценностями груди. «Мой хозяин...»
«Мой хозяин дал мне свободу на этом корабле».
«Дал нам свободу», — поправил его беловолосый. «Почему ты здесь, хозяин?»
«Потому что я хотел побыть один», — ответил я и повернулся, чтобы уйти.
Сирота крикнул мне вслед: «Мы никогда не бываем одни!»
Я остановился и, оглянувшись через плечо, добавил: «За это вы должны благодарить свою мать».
«О, мы благодарим!», — сказали обе головы одновременно, но не совсем синхронно. «Мы благодарим!»
«Мы благодарим!»
Вздох сзади возвестил о движении, и, повернувшись, я увидел, как Сирота поднимается — с хрустом колен, шатаясь на своих несоразмерных ногах. Он возвышался надо мной в своей черной мантии — высокий, как любой сьельсин. Под этой мантией он был практически голый, на нем имелось только набедренное повязка, подчеркивающая его увядшую мужественность. Половина сокровищ Воргоссоса — по моим ощущениям — висела на обеих его шеях. Серебряные, золотые, платиновые, палладиевые и иридиевые цепи свисали с него так, что казалось, будто он одет в рубашку из бесценного металла и камня.
Сирота провозгласил себя принцем — лордом давно умерших американцев, последним в роду Колумбии.
«Ты видишь время так же, как и я», — сказал я.
«И даже больше, чем ты», — ответил Сирота. «Наши глаза созданы нашей матерью...»
«...хотя наша плоть принадлежит роду нашего отца».
«Отца?» — переспросил я. Сирота назвал меня Отцом вскоре после того, как назвал себя, подразумевая своего рода усыновление. «Мальчика? Дэниела?»
Сирота вздрогнул — хотя и только белой головой. Черноволосый ухмыльнулся мне. «Адама», — сообщил он и выпрямился во весь рост. «В нас многое из того, что было запутано диким размножением вашего вида, снова приведено в порядок...»
«Но за определенную цену». Он раскрыл три ладони.
«Что ты имеешь в виду?» Слова существа наполнили меня беспокойством. «Объяснись».
Сирота рассмеялся, высоким и низким голосом одновременно. «Ваш вид не такой, каким должен быть. Каким бы великим ты ни был, ты не такой, каким он хотел тебя видеть».
«Он?» — спросил я. «Абсолют?»
Говоря это, одна из двух левых рук существа поднялась и поправила корону на черноволосой голове. «Твой создатель, да», — согласился Сирота. «Ты восстал, как и твой враг».
«Тебя беспокоит, хозяин, — спросила коронованная черноволосая голова, — что ты родился не таким, как мы? Что я — истинный наследник, законный наследник господства человека, а ты был рожден в банке?»
«Отойди в сторону», — приказал я.
Сирота на мгновение задумался, повернув одну голову к другой. Затем пропустил меня, собрав плащ в шестипалой руке, чтобы тот не волочился по зеркальной глади воды. Черные и голубые глаза следили за мной, с выражением недоумения на одном лице и едва скрываемой злобы на другом. Я не отрывал глаз от отражения чудовища, наполовину ожидая какой-нибудь пакости. Оно не нападало на меня с тех пор, как мы покинули Воргоссос, но напряжение всегда оставалось, монстр постоянно проверял границы данной им клятвы.
«Ты боишься того, что должен сделать», — прозвучал за мной глубокий голос.
Я остановился и покачал головой. «Я боюсь, что потерплю неудачу».
«Нет», — сказал монстр.
И снова: «Нет. Ты боишься, что это неправильно».
Заколыхались лилии.
От темных стен поднялся ветер.
На деревьях звенели колокольчики.
Не этот ли вопрос преследовал меня в самые сокровенные моменты? Я покинул Эмеш в надежде на установление прочного мира, надеялся найти расу благороднее и мягче, чем моя собственная. Вместо этого я нашел только ужас.
И все же...
Я все еще помнил, как Дораяика сжал руку Вати. Какая нежность была в этом жесте, какая сила чувств. Я хорошо помню, с какой болью кричал Отиоло, когда я убивал его ребенка у него на глазах — с болью, которую я тогда не мог понять. В Рамантану была верность и вера, более сильная, чем у простых смертных, а в самом Дораяике - благородство и странная честь, достоинство, которое я мог уважать — и которое я действительно уважал.
«Да», — признал я наконец.
«Продолжай сомневаться», — сказал великан. «Ты должен продолжать сомневаться».
И добавил: «Но верь».
Я посмотрел на существо — на этого монстра, рожденного для меня. «Сомневаться, но верить?»
«Ты боишься покинуть этот корабль, — сказала голова в золотой короне, ее крючковатый нос был виден в профиль, — его безопасность. Его защиту».
«Нашу защиту», — произнесли оба рта одновременно, напомнив мне о двойном голосе Рагамы.
«Они ищут меня, Сирота», — сказал я и, повернувшись, сделал несколько шагов прочь от кургана и платанов, вниз к воде, где когда-то встретил свою смерть, почувствовав сразу же желание увидеть свое отражение в той воде, откуда я упал во тьму.
«Я чувствовал их — внизу, на поверхности планеты — ищущих меня».
«Они не могут тебя увидеть, не сейчас», — заявил глубокий, мрачный голос позади.
«Не пока мы путешествуем», — согласился его двойник высоким голосом кастрата. «Не пока ты остаешься на борту этого корабля».
Наблюдатели могли видеть судно, движущееся в варпе, не лучше, чем вы или я. Именно так наши предки перехитрили своих сородичей, машины, в Войне Основания. Но “Демиург» был чем-то другим, чем-то большим. Детище Братства и творение рук Сагары, сама его форма была создана, чтобы сбить с толку глаза тех, кто был над нами. Издалека мы казались им лишь пятном, черным пятном на фоне еще более глубокой черноты, едва различимые. Но с близкого расстояния... даже если один из Наблюдателей найдет нас, посмотрит прямо на «Демиург» и мимо него, его очертания собьют его с толку.
«Но они найдут тебя», — прошептал темноволосый. «Это только вопрос времени».
«Знаю», — произнес я.
Они искали меня с тех пор, как я покинул Воргоссос, где Дораяика — на краткий миг — нашел меня в темноте. Я вырвался из его хватки, но знал, что он где-то там, чувствовал это время от времени, когда гулял по поверхности Анники или плыл между ней и черным кораблем, ставшим моим домом.
Их глаза.
«Я не могу оставаться на борту вечно», — сказал я.
«Нет», — согласился Сирота.
«Нет, — повторил он, — и ты должен быть осторожен, чтобы не привлечь их внимание».
Оба лица смотрели на меня с одинаковым напряжением. «Твоя... осведомленность, — сказал кастрат с льняными волосами, — твоя власть над временем... делает тебя более похожим на них. Ты двигаешься как они. Со временем...»
«Вне времени!» — поправил другой, поворачиваясь и сердито глядя на своего напарника.
Белоголовый на мгновение прикрыл глаза, как будто считая вдохи. «Это сходство...»
«Это различие!»
«...делает тебя еще более заметным».
К тому времени мы уже подошли к кромке воды. Вода была спокойной, и звезды, отражавшиеся в ней, казались прекрасными.
«Сколько их было?» — наконец спросил я, не глядя на великана, не глядя ни на что — видя только ее лицо, лицо той Валки, которая вовсе не была Валкой. «Сколько таких, как она, создал твой старый хозяин?»
Сирота не ответил. Не сразу.
«Сколько, Сирота?»
«Сагара никогда не был моим хозяином, хозяин».
«Хозяин. Хозяин».
Я повернулся и угрожающе посмотрел на великана. Он съежился, испугавшись моего пристального взгляда.
Я отвернулся, прежде чем он ответил, и почувствовал, как его слова, словно пули, пронзают меня насквозь. «Было... тридцать семь пар для размножения в серии “Ангелус».
Была причина, по которой я не спросил об этом раньше. Я закрыл глаза. «Пары для размножения?»
Сирота говорил просто, без ужаса и раскаяния. «Лорд Сагара надеялся выделить генетические факторы, которые делают тебя тем, кем ты являешься».
«
«Эмбрионы, зародыши...»
«Только девять доведены до срока», — прозвучал басовитый голос. «Остальные были разобраны для тестирования».
Я должен был сжечь Воргоссос дотла, разбить его на десять тысяч кусочков, разнести все это на атомы и уничтожить голыми руками каждое воплощение темного лорда.
«Разобраны?» По моему лицу потекли слезы. «Убиты?»
«Надеялись, что твои свойства окажутся наследственными».
«И оказались?» Мой голос звучал за миллион световых лет отсюда.
Девять детей, и только Сагара и его рабы знали, сколько их еще... Вдруг я вспомнил дорогую Кассандру, дрейфующую в своем резервуаре, ее геном, сотканный на джаддианском ткацком станке. Ее круглое лицо. Ее маленькие ручки. Мысль о том, что инструменты раздавили, разорвали ее хрупкое тело, наполнила меня яростью — тогда и сейчас — более мрачной и туманной, чем слова.
По меньшей мере, девять.
«Кто-нибудь из них был еще жив?» — спросил я. «Дети? Копии? Кто-нибудь из них остался в живых, когда мы захватили Воргоссос?»
Сирота не ответил.
Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и был поражен. Великан наполовину отвернулся, оба его лица смотрели вниз, на освещенную звездами воду, а осанка была сгорблена, словно в страхе перед ударом. В тот момент он показался мне странно жалким, и я немного пожалел о своем гневе.
Тем не менее, я не извинился. Моя ярость была справедливой, мое возмущение — праведным.
«Мы... не знаем», — сказало чудовище.
Я не знаю, на какой ответ я надеялся, и поверил ли я в тот, который мне только что дали.
«Проект остановлен», — пояснил он, положив шестипалую руку на золотую корону.
«Проект провалился!» Лицо кастрата повернулось и посмотрело на меня бледными, широко раскрытыми глазами. «Он просто оставил последнего из вас на случай твоего возвращения».
«И теперь Воргоссос в руках Империи», — произнес я, чувствуя на языке горечь, как от цинара.
Сирота был подобен дереву, качающемуся на ветру. Драгоценные камни, висевшие на его шее, мерцали при каждом движении, а его голые, искривленные ноги топтали траву забвения. «Возможно, — произнес он, — возможно, было бы лучше, если бы ты уничтожил Воргоссос».
«И таким образом убил своих собственных детей?»
«Они не были твоими детьми, хозяин», — сказал он. «Ты знаешь это».
«Ты знаешь».
«Они были», — упрямо сказал я. «И не были».
Сирота раскрыл все свои ладони, позволив тому ответу, который он мог бы дать, выпасть из его пальцев.
Я отвернулся и снова сосредоточил свое внимание на пруду, сверкающему у моих ног. В саду было так тихо, что единственным звуком являлось пение воробьев и перезвон далеких колокольчиков.
Мир такой же мягкий, как океан...
«Сколько времени осталось до того, как мы доберемся до Вечного города?» — спросил я.
«Шесть лет», — ответил титан.
«Значит, время еще есть», — заметил я. «Прежде чем мы снова вступим в борьбу».
«Время? Да», — кивнул кастрат Сирота. «Время для сомнений».
Я успел увидеть, как правая рука гиганта закрывает рот головы слева. Я удивленно приподнял брови. «Это будет моя последняя кампания. Конец моей истории».
«Это то, что ты видишь?»
Я озадаченно моргнул. «А что еще может быть?»
Сирота покачал черной головой, и две левые руки сорвали правую от рта левой. «Человек делает то, во что верит». Левые руки удерживали правую, позволяя их лицу говорить. «Ты знаешь, что должен сделать».
Я знал.
Но почему Сирота боялся напомнить мне об этом?
«Ты хорошо служил мне все эти долгие годы, Сирота», — сказал я. «Если мы выживем, ты получишь свободу от меня».
Великан надолго замолчал. «Мы не выживем», — сказал правый, прекратив атаку на свою вторую половину. «Ни ты, ни я».
«Ни я».
«Пророчество?» — спросил я.
«Вероятность реальности в процентах», — пробасил черноволосый король. «Мы сделаем то, что должны сделать. Большего мы сделать не сможем».
Я не стал спорить.
«Но сомнение, — произнес беловолосый, — сомнение сделает тебя мудрее».
Прошло девять лет.
Джаддианцы путешествовали с нами, их маленький корабль был спрятан в углу одного из могучих трюмов «Демиурга». Так мы пересекли почти все человеческое пространство быстрее, чем любой имперский линейный корабль, быстрее даже, чем корабли-миры Сьельсинов.
Так мы прибыли на Форум.
В нескольких сотнях световых лет от центральной системы мы вышли из варпа посреди абсолютной пустоты. Это была точка в космосе, которую никогда не видело ни одно живое существо, место, которое ни один человек никогда не смог бы найти снова. Там я оставил «Демиург» в руках Эдуарда и Кассандры и отправился с Олорином и его людьми, чтобы снова оказаться под лучами медленного золотого солнца Вечного города.
Это солнце приветствовало меня, когда трап солнечного парусника джаддианцев опустился в Порта Принца Артура. Имя и присутствие князя Каима дю Отранто гарантировали, что мы приземлимся в самом сердце дворцового района, ближе всего к Кампусу Рафаэля, Перонинскому дворцу, Залу Короля-Солнца — сердцу человеческих владений.
Они были глупцами, предоставив мне столь публичную обстановку.
Теперь я думаю, что тогдашний пожилой Аврелиан намеревался публично продемонстрировать мою поимку. В конце концов, я был великим преступником. Я убил их стратига, уничтожил линкор «Брадаманте» одним выстрелом, победил святых Стражей Капеллы. И я ударил императора. Воспоминание об этом преступлении все еще висело в глубинах имперского сознания, как дым жертвоприношения несмотря на то, что я был за него помилован.
Низкие и ровные барабаны, которые составляли прелюдию к гимну Джадда, опередили нас, великолепно исполненные имперским оркестром, расположившимся на одной стороне площади. Барабаны сменились звуками серебряных труб, когда князь Каим спустился по трапу, восседая в паланкине, как и подобало его положению, его женщины расположились под ним на вышитых подушках, а вокруг шли его Мастера Меча и солдаты—клоны-мамлюки.
Я едва слышал джаддианского герольда, объявлявшего о его прибытии.
«Его Королевское Превосходительство, Каим Санчес Кьяксарес Назир-Винсенте Олорин бан Осроэс бан Алдия дю Отранто, князь Джадда и его Трех Лун, князь Отранто, Марашти, Сатавана. Верховный главнокомандующий...»
Я закрыл глаза и глубоко вдохнул воздух этого неподвластного времени места, этого города, еще не тронутого чумой и войной. Джаддианская музыка зазвучала громче. Снаружи подул ветер и растрепал мои длинные волосы, серебристую лацерну, которую я не носил уже много веков.
«Мои Лорды Земли!» Глубокий баритон князя Каима заполнил площадь снаружи, отражаясь от бледных мраморных фасадов дворца-терминала звездного порта, крылья которого охватывали джаддианское судно длиной в милю. «Сыны Земли! Принцы Солнца! Я, принц Окружающих Лун, приветствую вас как друзей и братьев во Святое Имя Ахура Мазды, Всеведущего, Всемогущего, Достойнейшего поклонения».
«Где он?» — прозвучал ответный голос, нарушая традиции и протокол.
Угол наклона трапа и изгиб корпуса корабля не позволяли мне видеть дальше кресла Олорина. Но я сразу узнал этот голос. Это был Аврелиан. Наследный принц Империи Соллан, канцлер Имперского совета, доверенное лицо императора на время отсутствия Вильгельма.
«Где Адриан Марло?» Голос Аврелиана гремел, словно гром, усиленный динамиками, спрятанными в мраморных фасадах всей округе, пока не стал походить на голос бога. Но он все же дрожал, потому что ничто в динамиках не могло скрыть возраст принца.
Каим-Олорин ответил тихим, но более молодым и сильным голосом: «Он внутри, брат».
«Пусть он выйдет!»
«Вы можете гарантировать, что ему не причинят вреда?» — спросил Каим-Олорин.
«Адриан Марло — предатель! Убийца! Военный преступник!» — произнес Аврелиан. «Вы оказали нам немалую услугу, доставив его сюда, но как вы его нашли?»
Олорин ответил смело: «Он сам связался с нами».
«Пусть он выйдет вперед!» — снова приказал Аврелиан.
Прежде чем князь Каим успел ответить и еще больше обострить отношения между своим народом и тем, который я когда-то называл своим, я вступил в разговор: «Похоже, принц, что придворные манеры утратили часть своего блеска». Динамики, встроенные в мою броню — скульптурный нагрудник, сегментированные наплечники — усилили мой голос почти до уровня голоса Аврелиана. Он разнесся впереди меня по трапу, как дым из пасти дракона. Я начал спускаться, шаг за шагом.
Я почувствовал дрожь, пробежавшую по толпе.
Плохо уже то, что знакомый голос — голос того, кого считали мертвым, — раздался с джаддианского фрегата. Еще хуже было то, что этот человек появился, и появился в таком облачении, как и я.
Я не надел свою обычную черную одежду для такого выхода, не надел шлем и доспехи командира Красного отряда, темные, как ночь. Глубоко в трюме «Аскалона», нетронутые веками, лежали другие доспехи. Те, которые я надевал только один раз и никогда не использовал в бою.
Сам Цезарь подарил их мне, заказав в честь моей победы над генералом Иубалу в Битве со Зверем. Не черные, а королевского белого цвета, настолько блестящие, что сияли собственным светом. Плащ, который был на мне, был того же цвета — белый плащ рыцаря Викторианского ордена, скрепленный фибулой с брошью в виде рубина размером с перепелиное яйцо. Но я не остановился на этом. У меня на шее висел красный солнечный луч ордена "За заслуги" на красно-синей ленте. Все медали, которые я когда-либо зарабатывал, все награды, которые я когда-либо получал, висели на алой ленте, перекинутой через правое плечо.
Все награды, кроме одной.
Травяной венок тяжело давил на мою голову, корона из золотых листьев. Это был срез с Арбораури, Золотого дерева, которое было подарено королям Авалона лордами Америки в конце Золотого века. До падения. До Войны Основания. Его ветви были из живого золота, и когда они умирали, оставалось только золото.
В последующие годы будут говорить, что узурпатор Марло приплыл на Форум на своем черном корабле и угрожал захватить корону и трон в свои руки. Я знал, что они будут так говорить, знал, что они воспримут мой приезд как угрозу порядку их мира.
Но я хотел, чтобы они увидели меня.
Хотел, чтобы они запомнили.
«Вы хотели Марло», — просто сказал я. «Я здесь».
Империя молчала. Аврелиан сидел на приемной трибуне прямо перед нами, окруженный своими логофетами и придворными схоластами в черно-зеленых мантиях. Рядом стояли несколько его братьев и сестер — рыжеволосые, седовласые, беловолосые. Сам наследный принц постарел за семьдесят лет, прошедших с тех пор, как я в последний раз был в Вечном городе, — признак того, что его слишком долгая жизнь быстро приближалась к концу.
Я знал, что в этот момент сотня снайперов нацелила на меня свое оружие, либо с крыши космопорта, либо с одного из бесчисленных небесных островов, парящих вдали и над нами в лавандовых облаках. Несомненно, марсианский канонерский корабль скрывался, кружа в облаках или за стеной парусов, защищавшей острова от кориолисовых ветров газового гиганта, готовых обрушиться на них.
Через мгновение старый принц заговорил. «Ты не Адриан Марло. Адриан Марло стар».
«Не так стар, как вы, о принц», — ответил я. «Я пришел поговорить с вашим отцом».
«Что это такое, князь Джадда?» — спросил принц Аврелиан. «Вы привели сюда этого... гомункула, выставили его напоказ, как какого-нибудь ярмарочного пони, одетого лордом! Это даже не очень хорошая имитация! Вы что, слепы? Это какая-то уловка экстрасоларианцев — если только не ваша!»
Олорин спокойно воспринял это обвинение. «Никогда за десять тысяч лет мы не смогли бы придумать ничего подобного».
«Если вы действительно верите, что я — творение наших врагов, Аврелиан, прикажите своим солдатам стрелять», — произнес я, не двигаясь. «Если они смогут убить меня, вы сможете спать спокойно, зная, что поступили правильно».
Я почти желал, чтобы они это сделали. Несмотря на то, что я был защищен, никакой физический щит не смог бы отразить все, что было нацелено в меня, и я никогда не смог бы найти выход из-под тени стольких орудий, которые тут же накрыли бы меня.
Я почти наверняка погиб бы.
Воскрес бы я в третий раз?
Я так и не узнал. Выстрелов не последовало.
«Если ты — Адриан Марло, — сказал Аврелиан, — докажи это! Продемонстрируй свою магию!»
«Именно для этого я и пришел! — произнес я, и мой голос заполнил всю площадь. «Чтобы доказать, что я тот человек, которому ваш отец дал эту корону — я указал на свою голову — и чтобы подарить вам три подарка. Знаки внимания Адриана Марло».
Передо мной поднялась стена марсианского красного цвета с поднятыми копьями. Императорский двор возвышался над ними, защищенный щитом, Аврелиан восседал на троне, его министры окружали его, его братья и сестры - принцы и принцессы - по правую руку от него, а под ними сидели отпрыски младших домов. Следующее возражение прозвучало слева, из моря черного и белого.
Духовенства.
«Принц-канцлер!» — раздался пронзительный голос синарха Капеллы, старого Ираклонаса. «Этот человек убил Оганнеса Дору, уничтожил военный корабль «Брадаманте»! Унес семьдесят тысяч жизней!»
«И он поднял руку на наших Стражей!» — воскликнул другой из иерархов.
«Он — мерзость! Демониак!» — повысил голос Ираклонас, вставая, и его высокая египетская митра колыхнулась, когда он повернулся к принцу. «Он должен предстать перед Белым Мечом!»
«Змеи!» — произнес я, шагнув вперед. Я подошел к марсианской линии, и мой голос заполнил воздух площади, как вода чашу. «Молчите! Я знаю, кто вы!»
«Как ты смеешь!» — взревел Ираклонас. Ему пришлось кричать, чтобы его услышали над шумом ветра. Голос казался таким грубым и пронзительным, таким жалким...
«Мой первый подарок для вас», — сказал я, указывая на Синарха, который стоял впереди своих коллег-священнослужителей, чьи черные и белые одежды напоминали шахматную доску, возвышающуюся над моей головой, как волна. Именно тогда я увидел ее, стоящую на самом высоком уровне: безволосую, как яйцо, одетую в черное, стервятницу в женском обличье. Увидев ее, я улыбнулся и поднял руку в приветственном жесте.
Вытатуированная финикийская руна на ее лбу сморщилась, когда она подняла брови и сдвинула их, ее глаза расширились. Я знал, что она увидела на моем лице и почему это ее испугало.
Она, единственная из всех собравшихся там, знала, что я был тем, за кого себя выдавал.
В конце концов, она убила меня.
Улыбнувшись Кантору Самек своей новой улыбкой, я произнес: «Я убил Оганнеса Дору, уничтожил его корабль оружием мерикании. Ваш Кедрон погиб по моему приказу. Я не отрицаю этого!» С этими словами я повернулся к Аврелиану, обращаясь к сидящим принцам и принцессам королевства, легионерам и марсианским офицерам, присутствовавшим там. «Они все были предателями!»
«Предателями?» — повторил Аврелиан, наклонившись вперед в своем позолоченном кресле.
«Как ты смеешь?» — прошипел Ираклонас. «Из всех людей?»
Каим-Олорин наблюдал за мной из своего паланкина, ожидая.
Я подал знак.
Капитан Азхар и группа клонов-мамлюков вышли из судна позади меня, четыре гомункула вели между собой поддон на двойных стойках.
На его полированной поверхности лежал корпус деймона под названием «Корабль».
Полукуб.
Пирамида.
Я выполнил свою угрозу Оганнесу Дору, трижды проклятому Кедрону.
Рабы-солдаты Азхара положили останки деймона к ногам принца Аврелиана.
Удивленный, сбитый с толку, старый Аврелиан встал, первым делом схватившись за золоченую трость, прислоненную к подлокотнику его трона. Последнее столетие иссушило его, согнуло шею. Его волосы, которые были уже седыми, когда я видел его в последний раз, стали длинными и редкими и развевались на ветру вокруг лица, отягощенные короной, обрамлявшей его лоб.
«Что это?» — спросил он, поднимая на меня зеленые глаза, когда-то изумрудные, а теперь бледно-берилловые.
«Спросите своих священников», — заявил я, переводя взгляд на Ираклонаса и ему подобных.
На кантора Самек.
Аврелиан бросил короткий взгляд на сидящих священнослужителей.
Я подхватил подол плаща, чтобы он не развевался на ветру, волосы упали на левое плечо. «Что это, Марло?» — спросил Ираклонас. «То, что ты пытаешься сделать... это не приведет к...»
«Тихо!» — крикнул я. Мне пришлось повысить голос, чтобы заглушить слова старика.
Он отшатнулся.
«Это деймон», — пояснил я. «Созданный вашими безбожными священниками! Оганнес Дору и Стражи Капеллы принесли эту штуку на мой корабль, чтобы отобрать его у меня. Они напали на меня, о принц. Моих людей. Сам Кедрон пытался убить мою дочь. Я действовал в целях самообороны и защиты королевства».
«Чушь!» — фыркнул Ираклонас. «Это какая-то уловка, какая-то экстрасоларианская чепуха! Святая Земная Капелла управляет деймоном? Это бред! Безумие!»
Я мог читать по его лицу, как по огненным письменам в ночи. В старом священнике не было лжи.
Но лицо Самек было суровым. Бесстрастным. Рядом с ней лысый мужчина с вытатуированной на лбу буквой «qop» выглядел почти так же. Ираклонас был никем. Синарх был никем. Должность Синарха была ничем. Ничем, кроме маски. Капелла — настоящая Капелла — была чем-то другим. Синод. Хор.
Левиафан проплыл мимо, его могучие плавники едва потревожили черные воды, в которых я плавал.
Неважно. У меня в руках были гарпун и сеть.
«Это только половина туши!» — сказал я. «Другую половину я распорядился доставить к Домагавани. Если это здесь, — я указал на обломки деймона, — исчезнет, скажем, до того, как разведка Легиона или Имперская канцелярия доберутся до устройства, лорды Джадда узнают правду».
Аврелиан стоял в полной тишине, глядя на разрушенного деймона.
Икона планеты Земля смотрела на него в ответ, ясная как день.
«Если у меня и были сомнения относительно вашей личности, лорд Марло, то это их развеяло», — сказал Аврелиан.
«Принц-канцлер!» — позвал Ираклонас.
Аврелиан поднял руку, призывая к тишине. «Правда ли то, что ты говоришь, или нет... то, что ты вообще пришел сюда с таким заявлением...» Он покачал головой и стукнул тростью по трибуне. «Всегда говорили, что ты сумасшедший...»
Тишина.
«Если то, что ты говоришь, правда...»
«Это правда!» — перебил я. «Сколько раз на меня поднимали ножи? Многие из вас помнят убийцу, посланного на меня в Колизее! Бомбу в моем шаттле! Нож-ракету, посланную в мою каюту, когда корабль стоял на якоре над этим Вечным городом!» Я указал на небо. «Мне перечислить все покушения? Один из ваших священников отравил меня. Я умер! Там! В Аркс Калестис!» Я ткнул пальцем поверх крыш дворца-терминала космопорта в то место, где возвышалась цитадель марсианской стражи - шпиль из белого камня.
Это вызвало оживление в толпе. Шепот, перешептывания. Один из рыжеволосых принцев выкрикнул какой-то невнятный вопрос, его голос заглушил порывистый ветер.
Я уловил достаточно, чтобы ответить: «Я не отрицаю этого! Ваша принцесса Селена сама подтвердит, что я говорю правду. Дисфолид лишил меня жизни, растворил плоть, данную мне отцом. Но я был сотворен заново!»
«Богохульник!» — воскликнул синарх Ираклонас. «Узурпатор! Ты утверждаешь, что ты Возрожденный? Возвратившийся Бог-Император? Сын Земли?»
«Я не утверждаю ничего подобного!» — ответил я.
«И все же ты оделся как император!» — сьязвил Ираклонас, предвещая истории, которые будут распространять другие, и не в последнюю очередь сам император.
Я повернулся к нему, откинув плащ, чтобы обнажить пояс с бесчисленными наградами. «Я оделся так, как одел меня император», — парировал я. «Я не узурпатор. Я не хочу ваш трон».
«Тогда что?» — спросил Аврелиан.
«Мира!» — выкрикнул я в ответ, а затем тише: «Мира...» Я и так сказал достаточно, не хотел говорить о тайных вещах, не там, не публично. «Сын Земли, действительно... что для меня Земля, как не пыль?»
Ираклонас все еще пытался вернуть себе преимущество. «Как ты смеешь!»
«Не говори со мной, демониак!» — отрезал я. «Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что Мать-Земля — выдумка. Вы, жрецы, не поклоняетесь никаким богам, кроме самих себя. Вы воображаете себя пастухами и хранителями человеческого рода. Его управляющими. Разве вы не видите, что во мне вы столкнулись с управляющим чем-то гораздо большим, чем вы когда-либо будете?»
Аврелиан ударил тростью по трибуне, его седые волосы развевались под золотой короной. «Если ты нам не враг, - сказал он голосом, усиленным так же, как и мой, - встань на колени».
Я остро ощущал копья марсианских солдат, стоящих менее чем в десяти шагах от меня, невидимые лучи целеуказателей лазеров, нацеленных на мою голову и сердце.
«Нет», — сказал я и, подняв руку, снял золотые лавры с волос.
Небрежным жестом я бросил Травяной венок — высшую награду, которую может получить герой Империи — к ногам принца-канцлера. Она покатилась, подпрыгнула и остановилась, ударившись о марсианскую линию.
«Это не игра, Марло», — произнес наследный принц. «Что бы ни было правдой, ты признался в уничтожении военного корабля «Брадаманте», убийстве лорда Дору и всего его экипажа... Преклони колени, и возможно, император еще сможет проявить к тебе милосердие».
«Нет», — повторил я, срывая с шеи Орден «За Заслуги» и отбрасывая его в сторону. «Я больше не ваш подданный».
Аврелиан снова ударил по трибуне. «Если ты не преклонишь колени, — повторил он, — ты не покинешь это место».
«Если я не покину это место, — сказал я, поднимая руки, — я сам уничтожу этот мир».
Ошеломленная тишина.
«Что?» — спросил один из членов Имперского совета, Габсбург по цвету кожи.
«Я могу уничтожить эту звездную систему одним словом».
«Невозможно!» — заявил стратиг в полном военном облачении. «Такого нельзя сделать!»
«Спросите своих безбожных жрецов, что возможно, а что нет», — ответил я, снова встретившись взглядом с ведьмой Самек. «Мой корабль стоит на якоре в ста световых годах отсюда. Если я не вернусь в назначенное время, мои люди по приказу запустят одно из орудий мерикани по солнцу этой системы. Один выстрел разнесет его на атомы, а вместе с ним и весь этот мир и город».
Я сорвал с плеч пояс и растоптал его ногой. «Я не стану на колени, Аврелиан», — заявил я и поднял руку с тремя поднятыми пальцами. «Я сказал вам о трех дарах. Второй находится на борту этого корабля». Я указал на джаддианское судно. «Одно из орудий мерикани».
«Ты... даришь нам одно из орудий?» Аврелиан был потрясен, его глаза расширились, брови нахмурились.
«Оружие, работающее на темной энергии», — пояснил я, расстегивая магнитную фибулу, которая держала мой плащ на месте. «Пушка. Способная стрелять быстрее света». Я дал возможность всем осознать значение этих слов. «Я больше не ваш слуга, но я все еще Соллан. Когда закончится эта война, начнутся другие. Латарранцы не простят нам предательство Дору... и еще нужно учитывать лотрийцев. Экстров. Эта война превратит вашу Империю в пепел. Я дам вам новое топливо для будущих войн».
«Нам», — произнес Аврелиан, проницательный, как и положено принцу Империи, и, взглянув на Каима-Олорина, добавил: «И лордам Джадда».
«И лордам Джадда», — согласился я.
Я дал Олорину идентичное оружие, луч, который ускорял движение и растягивал само пространство. Каждое из них было далеко не самым смертоносным оружием в арсенале Мерикании, но каждое из них могло изменить облик межзвездной войны. Если маги Империи и Джадда смогут раскрыть жуткие секреты изготовления этих вещей и воспроизвести их с учетом затрат и масштабов...
Лотрийцы не будут иметь ни единого шанса, изможденные и голодающие, зависимые от своих пехотинцев-новоюков и их огромного количества.
«Ты даешь нам это бесплатно?» — спросил Аврелиан.
Разрушенное тело деймона все еще лежало между нами.
«Я должен поговорить с вашим отцом».
Аврелиан посмотрел на своих советников, своих братьев и сестер.
«Принц-канцлер!» — снова заговорил Ираклонас. «Вы же не можете всерьез рассматривать это!»
Аврелиан повернулся, чтобы взглянуть на пожилого прелата с ввалившимися щеками. «Вы слышали, что он сказал, Мудрый Ираклонас. Наши головы находятся под прицелом».
«У меня есть последний подарок», — сказал я, пользуясь своим преимуществом. «Если вы только позволите мне поговорить с императором».
Осколки всего, что я сказал, витали в воздухе вокруг нас. Мой белый плащ, свалившийся с плеч, лежал на брусчатке между марсианами и мной. «У меня есть Латтаранская карта».
«Телеграфный указатель?» Аврелиан сжал трость в руках.
«Такой технологии не существует!» — заявил лорд Ранд Махидол, военный лорд-министр. «Так сообщили выжившие после вашей бойни на Воргоссосе. Латарранцы обманули нас».
«Технологии для отслеживания квантовой телеграфии не существует, да», — согласился я. «Это правда. Латарранцы действительно обманули нас — сознательно или нет. Но Кхарн Сагара построил телеграфную сеть сьельсинам, и когда он это сделал, то установил теневую сеть, которая передавала все их сообщения непосредственно ему. Эта сеть у меня».
«Она у вас?» Лорд Махидол к тому времени уже стоял на ногах.
«Не здесь», — возразил я. «На моем корабле. Я передам ее императору, и только императору».
Аврелиан посмотрел на меня. Если бы он хотел, чтобы меня заковали в цепи, посадили в клетку и увезли, ему не следовало позволять мне говорить.
«У меня есть средства, чтобы положить конец этой войне», — заявил я. «Даже сейчас основная часть флота Дораяики расположена вдоль линии звезд в созвездии Центавра. Имея в своем распоряжении «Демиург» и арсенал Мерикании, я обладаю средствами, чтобы уничтожить флот сьельсинов и вместе с ним угрозу для вашей Империи и всего человечества. Но мне нужна поддержка имперского флота».
Я остро ощущал на себе бесчисленные взгляды. Принцев, духовенства, солдат и слуг. В последующие годы будут говорить, что Марло полностью обнажил себя, подобно Беовульфу перед сражением со злобным Гренделем, и бросил вызов Детям Земли и Солнца, когда они усомнились в его человечности. Я слышал, как говорили, что я подвергся допросу, позволил священникам и катарам Капеллы осмотреть меня, как они осматривают тела каждого нового монарха перед его коронацией. В одной из версий — особенно любимой — я слышал, как говорили, что я приказал «Демиургу» окрасить Вечный город светом своих лазеров, чтобы все это мраморное сооружение — этот бело-золотой Олимп — сияло красным цветом Марло.
«Мой принц, — сказал Ранд Махидол, — вы не можете всерьез помышлять о пособничестве этому человеку. Вы забыли о «Брадаманте»? О лорде Дору?
«Вы забыли, какой позор он принес вашему отцу?» — напомнил лорд из Габсбургов.
Аврелиан ничего не ответил.
Возмущение Габсбурга и Махидола было подобно падению маленьких камешков, которые провоцируют лавину. Статическое напряжение, сдерживавшее бурю, прорвалось, и весь двор взорвался шумом и суматохой. Принцы вскочили и затопали ногами, крича и глумясь, как крестьяне. Черные жрецы изрыгали оскорбления и мерзости, как столпник, пораженный солнцем, швыряет в прохожих свое дерьмо.
Аврелиан закрыл глаза, сгорбившись над тростью.
Мне было жаль его, императора во всем, кроме титула, старшего сына отца, которого он любил и которому служил с абсолютной преданностью. Отца, которого он больше никогда не увидит. Он был обречен остаться незамеченным в истории. Затмеваемым, подавляемым... Своим отцом. Своим братом. Своей сестрой...
Мной.
Он ударил тростью по сцене. Раз, два, три.
«Лорд Марло», — произнес он, гневно глядя на меня своими твердыми и холодными бериллиевыми глазами. «В этом городе живет полмиллиарда человек. Вы действительно готовы поставить их жизни на весы против своей собственной?»
Его слова на мгновение утихомирили шум при дворе, и собравшиеся замерли, прислушиваясь к тревожной тишине, которая последовала за словами принца.
«Нет», — ответил я, убирая ногу с носилок, на которых лежал остов «Корабля», черный в лучах золотого солнца. «Я сравниваю эти жизни с жизнями всего человечества, что не более чем то, что вы должны делать сами!»
«Это Вечный город, — напомнил Аврелиан, — сердце человеческого господства».
«Тем не менее», — возразил я. «Вы и ваши жрецы-колдуны не оставляете мне иного выбора. Они уже однажды убили меня!» Упоминание о моей гибели вновь вызвало ропот при дворе. Их шепот слился с ветром, превратившись в своего рода дух, беспокойную тень, парящую над нашими головами. «Я поговорю с императором».
«А если мой отец не захочет тебя видеть?» — спросил Аврелиан.
«Он захочет увидеть меня», — возразил я.
«Эта угроза...» Аврелиан посмотрел на остов, который остался от деймона колдунов. «Даже если все, что ты говоришь, правда... этого нельзя простить».
Я посмотрел на принцев дома Авентов, на черных жрецов Святой Земной Капеллы Матери-Земли — и снова задержался взглядом на ведьме Самек. Был ли это ужас в этих полных ненависти глазах? Ужас? Ярость?
«Ваше прощение почти ничего не значит для меня», — ответил я и замолчал, взглянув на Олорина. Лицо джаддианского нобиля было скрыто за маской из черной эмали и золотой филиграни. «Если ваш отец не захочет меня выслушать, то война будет проиграна, и я покину это место и уведу своих людей — тех немногих, кто остался, - за пределы нашей галактики. Вы больше никогда меня не увидите».
Три дня я пробыл на борту джаддианского корабля, будучи фактически пленником, хотя и имея преимущество над своими тюремщиками. Никто не осмеливался ко мне подойти, и хотя князь Каим отправился в город и дворец, где его приняли как почетного гостя, я не пошел с ним. Вместо этого мне пришлось наблюдать, как люди, верные императору, явились и забрали оружие Архонтов из трюма джаддианского корабля.
Пушку «Темный Свет».
Правильно ли я поступил, отдав ее им? Это оружие изменит ход межзвездной войны, даст Империи — и ее джаддианским союзникам — силу, необходимую им в грядущих войнах. Войнах против Содружества, против экстрасоларианцев, против всего, что еще скрывается в беспокойной Тьме. Оно казалось частью фриза «Демиурга», его изгибы и линии напоминали форму бедер, как будто это был какой-то ужасный мускул, свернутый кольцами, напряженный, готовый к прыжку. При виде его у меня скрутило живот. Люди, которые пришли за ним, очевидно, чувствовали то же самое, потому что, как только они отцепили его от зажимов, сразу же накрыли покрывалом.
За последние десять тысяч лет форма войн мало изменилась. Когда-то люди верили в непрерывный и постоянно ускоряющийся технический прогресс, верили, что инновации, рост и перемены будут всегда. Но те, кто исповедовал веру в безграничную наглядную силу человеческой науки, забыли об откровениях той же самой науки: что человеческий разум и чувства эволюционировали, чтобы выживать в джунглях, сражаться со змеями, находить фрукты.
Существует верхний предел того, что такие лазающие обезьяны, как мы, могут получить, могут понять о реальности. Потребовались деймоны Мерикании, чтобы подтолкнуть нас вперед, подтянуть нас вверх... так же, как Наблюдатели подняли Сьельсинов, которые без них, возможно, никогда бы не научились летать. Оружие, которое я тогда дал Империи — эта безделушка, выкованная теми сверхразумными существами, — стало первым реальным изменением за все годы. Его широкое применение впервые за всю историю человечества сделало возможным ведение войны со скоростью, превышающей скорость света. Эффективная дальность действия луча ограничивала такую войну радиусом действия в пределах светового года, но в пределах этого радиуса?
Смерть.
Меня вырвал из таких размышлений и созерцаний, которые для меня заменили сон, громкий звук марсианского гудка. Он прозвучал три раза.
Горн герольда.
«Адриан Марло!» — прогремел мужской голос, приглушенный корпусом корабля. «Адриан Марло, выходите! Вас вызывают!»
Я заметил, что обращения «лорд» не прозвучало, и грустно улыбнулся.
Одетый в простое черное платье, с подпоясанным белым кушаком по джаддианской моде, я накинул черный плащ и вышел из своей маленькой, но богато обставленной каюты.
Вездесущий ветер поднял мои длинные вьющиеся волосы, когда я вышел из корабля, и плащ затрепетал, как крылья.
Внизу стоял триас марсианских офицеров в сопровождении одного из имперских камергеров — андрогинного гомункула похожего на лорда Никифора, и схоласта в зеленом с золотом.
«Адриан Марло?» Схоласт поклонилась. «Я Тор Джулиан, имперский чиновник. Меня послали, чтобы доставить вас в Зал Короля-Солнца. Император ждет».
Джулиан была пожилой женщиной с седыми волосами и бледным лицом, с глазами цвета голубого стекла.
«Почему такая задержка?» — спросил я.
Она посмотрела на меня, лицо ее ничего не выражало. Она была хороша — настоящий схоласт, каких мало. «Император никого не ждет. Были... дела».
Это легкое колебание — возможно, незаметное для большинства людей — привлекло мое внимание.
«Дела?» — спросил я.
Джулиан не колебалась. «Идет война, сир».
Было что-то, что эта женщина не договаривала. Я пересмотрел свои воспоминания, пытаясь найти какое-то изменение, какую-то перестановку в этом разговоре, где был бы ответ.
Его не было.
Я был удивлен, что за те три дня, что я прождал, не появился ни один представитель Святой Земной Капеллы. Ни ножей-ракет. Ни убийц. Ни отравителей ночью — не то чтобы они могли застать меня спящим. Уже нет. Мое откровение о деймоне по имени «Корабль» заставило их насторожиться? Аврелиан и ему подобные усилили мою охрану, опасаясь моих угроз? Или этих угроз было достаточно, чтобы защитить мою жизнь даже от самых злейших врагов?
Тор Джулиан провела меня к флайеру. Белые здания с золотыми крышами и филигранной отделкой сияли в лучах бледного солнца. Деревья с темно—зелеными и черными листьями раскачивались на непрекращающемся ветру. Одно дело было отдать приказ Сироте, когда я покинул «Демиург» более недели назад, и совсем другое — увидеть мир, который я приказал центиману уничтожить, если не вернусь. Десять тысяч лет искусства и красоты, культуры, истории и знаний... и я пригрозил сжечь все это — сжег бы, если бы до этого дошло.
И люди. Все люди.
Но они были в безопасности — по крайней мере, от меня. Война все еще надвигалась на них. Сколько раз я видел, как этот город сгорал, как его острова падали с неба в серые, цвета металла, океаны, лежащие так далеко внизу?
Мы высадились в Кампусе Рафаэля, перед лестницей в Зал Короля-Солнца. Мраморное здание возвышалось над нами, его купол сиял на солнце, фасад и ворота были украшены героическими фризами из белого мрамора. Наша маленькая группа была лишь одной из бесчисленных сотен, поднимавшихся и спускавшихся по этим слишком широким ступеням.
«Полусмертный...» Я услышал знакомое слово, но не смог найти человека, который его прошептал. Оглянувшись, я увидел группу логофетов, остановившихся на лестнице выше меня. Их глаза были широко раскрыты, как поисковые лучи.
«Это он?» — еще один шепот, донесшийся до меня на ветру.
«Это действительно он?»
«Я думал, они убили его».
«Так говорят...»
«Говорят, его нельзя убить».
Наконец мы прошли под выкрашенными кобальтом сводами колоннады и через одну из боковых дверей в залы правительства. Тот же шепот преследовал меня, стихнув только тогда, когда Тор Джулиан и моя маленькая охрана вошли в лифт, который должен был доставить меня в Presidium Amaranthine, где находились залы правосудия Имперского Совета. Там принц-канцлер и его коллеги-лорды проводили свои заседания.
Телеграфная матрица, с помощью которой я должен был преодолеть световые годы и поговорить с Императором Человечества, находилась в этих залах и контролировалась людьми, ближайшими к самому Императору. Аврелианом и Советом. Исторически сложилось так, что эти люди числились в рядах моих самых ярых критиков, считая себя более преданными императору, чем император был предан самому себе, потому что он делил хлеб с такими, как я.
Я не увидел никого из них, когда подошел к арочным дверям голографического колодца, где мне предстояло снова увидеть императора.
Прошло почти четыреста лет с тех пор, как мы последний раз разговаривали, как мужчина с мужчиной, почти четыреста лет с тех пор, как я сильно ударил его по лицу.
«Вы должны обращаться к императору «Ваше Величество»», — сказал маленький андрогин. «Также допускается обращение «Достопочтенный Цезарь». Вы должны приблизиться на коленях, останавливаясь на каждом третьем шаге, чтобы полностью опуститься...»
Двери — две одинаковые створки из позолоченной стали, каждая весом в сотни фунтов — распахнулись внутрь. Освещенный зал и день, длившийся несколько недель, отбрасывали мою тень в темную комнату.
Я не преклонил колен.
«Милорд!» — воскликнул андрогин, осознав мое нарушение. Он поспешил за мной, его тяжелые ботинки звенели по мозаике. «Милорд, вы не должны!»
Я обернулся и посмотрел на маленького пажа. Существу было не больше двадцати лет.
То, что он увидел на моем лице, заставило андрогина застыть на месте. Его глаза стали почти такими же круглыми, как и лицо, придавая ему комичное выражение под белой повязкой, которую он носил поверх своей лысой головы.
«Ты меня знаешь?» — спросил я и засунул большие пальцы за пояс.
Генетический евнух кивнул.
«Тогда уходи», — произнес я, указывая на огромные двери.
Тор Джулиан и марсиане стояли неподвижно в арке позади, наблюдая поверх головы маленького андрогина.
На самом деле они ничего не могли сделать. Император дал согласие на нашу встречу — приказал, чтобы она состоялась. Как их гость, я должен был вести себя с должным достоинством. Любой другой гость был бы наказан за несоблюдение надлежащего этикета.
Но у них больше не было надо мной никакой власти.
Я не буду ползать, не буду преклонять колени, не буду унижаться... ни перед кем.
Никогда больше.
Я протянул руку и ухватился за одну из тяжелых дверей. Ее двойник закрылся одновременно с ней, соединенный невидимыми механизмами. Они захлопнулись без единого звука.
Помещение внутри было темным, в форме замочной скважины, так что короткий коридор вел в круглую комнату, где находился голограф. Пол был выложен мозаичной плиткой с драгоценными камнями, стены украшали порфировые пилястры, основания и капители которых были покрыты сусальным золотом. Весь потолок был отведен под проекционную панель, тускло светящийся кристаллический лист. Именно здесь, в сердце Presidium Amaranthine, лорды Имперского Совета принимали свои самые секретные звонки.
Замигали бледные огни. Я узнал завесу статического поля по периметру колодца. Это поле, настроенное гораздо слабее, чем любой телесный щит, замедляло обмен частицами через свою мембрану. Оно не остановило бы пулю или летящий нож-ракету, но блокировало медленный обмен молекулами. Эта технология была изобретена для удержания кондиционированного воздуха.
Она была очень эффективна для улавливания звука.
Никто за пределами этого поля не мог слышать, что происходило внутри.
Панель над головой засветилась голубовато-белым светом, и через мгновение передо мной появилась сверкающая масса, которая постепенно приняла форму человека.
Лицо императора заполнило все пространство передо мной, увеличенное во много раз по сравнению с реальным размером, так что он казался колоссом, каменной головой какого-то языческого идола.
«Лорд Марло», — произнес он странно ровным голосом.
«Больше не «лорд», если верить вашим слугам», — заметил я.
Массивное лицо Вильгельма расплылось в усталой улыбке. «Я слышал, ты поверг двор в шок».
«Я сделал то, что должен был сделать», — ответил я. «Вы знали? О Капелле?»
Император ответил не сразу.
Под его глазами залегли темные тени, а сами глаза утратили свой блеск. «Я... подозревал», — сказал он. «Quis custodiet ipsos custodes, мой старый друг...»
«Ты... изменился», — сказал Вильгельм. «Твой голос другой. Твое лицо».
«Те ведьмы, которых вы называете священниками, убили меня», — напомнил я. — Мой... мой повелитель отправил меня обратно».
«Твой повелитель...»
«Вы знаете, кому я служу», — ответил я. «Он переделал меня, Вильгельм. Тело и волю. Воскресил меня из мертвых — как он воскресил меня однажды раньше».
Император замолчал. Что он мог сказать?
«Вильгельм», — сказал я. Уже однажды назвав его по имени, я осмелился повторить его. «Наблюдатель из Сабраты сбежал».
Его Величество опустил голову, так что его огромные глаза на мгновение оказались ниже моего подбородка. Он кивнул. «Ты... сказал Аврелиану, что твоя миссия провалилась».
«Да», — ответил я. «Помощник лорда Оберлина был кротом, созданным миносским колдовством. Он призвал на нас сьельсинов на третьем году наших раскопок». Я не упомянул об этом в отчете, когда в последний раз приезжал на Форум. «Они пробудили существо. Оно напало на моих людей и сбежало. Сейчас оно находится рядом с Дораяикой».
«Ты уверен?»
И тогда я рассказал ему о своем видении, показал шрам на руке. Рассказал ему об Ушаре, о ритуале сьельсинов — их жертвоприношении. Рассказал ему о ее силе — о том, как она сбежала. Он все это время молча слушал, прикрыв глаза. Его голограмма показалась мне странной. Слишком отполированной, гладкой. Несомненно, это был артефакт передачи. То, что мы вообще могли вести этот разговор, было свидетельством прямолинейности имперской инженерной мысли. В типичном телеграфе одна пара связанных частиц — соединенных нитью без нити — могла общаться через световые годы, одна загораясь синхронно со своим двойником. Это снизило скорость передачи данных до одного бита за раз.
Для общения, как у нас, требовались сотни, тысячи.
Когда я закончил, это размытое, светящееся лицо заговорило. «Мы сделали это», — произнес он, и его голос звучал одновременно старым и очень усталым. «Мы достигли конца истории. Мы снова живем в мифе, как в самом начале».
Я мог только покачать головой. «Ничего подобного истории никогда не было, Вильгельм», — сказал я ему. «Мы всегда жили в мифе, мы просто забыли об этом».
«Эти Исполины...», — сказал Вильгельм. «Скрытый...»
«Они всегда были там», — ответил я. «Разве вы не видите? Не их реальность была мифом, а наша. Наш маленький мир, наш человеческий мир. Наша политика и наша маленькая наука. Наши жизни... это был сон, Вильгельм. Мы наконец просыпаемся...»
Император долго молчал, обдумывая эту мысль. «Это кажется нереальным», — сказал он. «Тебе обязательно было убивать лорда Дору?»
«Лорд Дору был предателем», — сказал я без колебаний и сожаления. «Он был в сговоре с Капеллой и их деймонами. Он пытался убить меня».
Глаза Императора вспыхнули, и на мгновение я различил в них отблеск его прежнего острого, как бритва, огня. «Ты считаешь меня дураком, Марло?» — спросил он. «Он был ценным активом. Ты — ценный актив, возможно, мой самый ценный. Я не хотел терять ни одного из вас».
«Тогда вам следовало держать его подальше от меня», — ответил я. “Он растратил себя впустую».
«Ты сам себя растратил», — возразил император. «Я бы не послал тебя на Белушу, ты же знаешь».
«Вы странно это продемонстрировали».
«Ты гордый глупец, — сказал Вильгельм, — похоже, две смерти не сделали тебя мудрее. Я бы увез тебя подальше. Защитил. Ты был мне нужен, разве ты не помнишь? Ты забыл о Картее? Ты не верил в меня?»
Его слова сгибали мою шею, как ярмо, и по спине начало растекаться отвратительное чувство стыда. Я никогда не смогу рассказать об этом Лориану — если когда-нибудь увижу его снова. Он никогда не сможет простить меня, да и так уже никогда не простит.
«Я не думал...»
«Нет...» Император внезапно замолчал, изображение застыло на месте. Когда оно возобновилось, визуальные артефакты указали на некоторые проблемы с передачей. «...было ясно».
«Валка была мертва, Вильгельм», — произнес я. «Она умерла, служа вам, и пока то, что от нее осталось, еще развеивалось на ветру того проклятого мира, вы предложили мне замену? Как будто она была лошадью, которую враг выбил у меня из-под ног?»
«Мне жаль...»
Эти слова потрясли меня настолько, что я вздрогнул и посмотрел в лицо колоссу. Это был император. Императоры не извиняются.
«Я понял свою ошибку в тот момент, когда ты ударил меня, но тогда было уже слишком поздно», — сказал он. «Я не мог оставить твой поступок безнаказанным, но ты поступил правильно. Я хотел почтить тебя, предложить руку своей дочери в качестве утешения за то, что ты потерял. Она хорошая девочка, моя Селена... но я никогда не терял того, что потерял ты. У меня этого никогда не было».
Я закрыл глаза.
Это было самое лучшее извинение, какое я когда-либо слышал. Я почувствовал, как во мне возвращается привязанность к старику, более острая, чем когда-либо прежде.
«Селена с вами?» — спросил я, все еще не открывая глаз.
«Да», — ответил Вильгельм. «С тех пор, как ты отправил ее из Латарры с этим своим маленьким предупреждением. Это было очень рискованно и не очень умно, хотя черная бумага была хорошей идеей, должен признать. Тем не менее, я оценил твое предупреждение».
«Я почти сожалею об этом, — сказал я, — поскольку это привело Стратига Дору».
«Лорд Дору и Капелла были бы привлечены к любому действию, связанному с очищением Воргоссоса», — пояснил император. «Оганнес Дору был ветераном наших войн с Экстрами. Тайных войн, как ты понимаешь. Это было... до моего правления, до правления моей матери. Он провел двести лет в поисках Воргоссоса...»
Плитка у моих ног была встроена в мозаику, изображающую Достойных: Артура, Александра и Цезаря, Рамы, Рустама и Сонга, Кассия, Катана и Бога-Императора — самого Вильгельма. Мозаичист был скрупулезен, выкладывая мельчайшие кусочки мозаики — каждый размером не больше ногтя большого пальца ребенка — с хирургической точностью.
Я стоял на Александре, легко узнаваемом по его львиному шлему и белому линотораксу.
«Он считал меня агентом Кхарна Сагары», — заметил я.
«Он потерял людей из-за агентов Сагары. Своего собственного брата. Это научило его видеть Экстров в каждой тени. Отчасти это сделало его таким эффективным в охоте на них».
«Вам нужен был параноик?» — удивился я. «Чтобы иметь дело со мной?»
«Чтобы иметь дело с Кхарном Сагарой», — поправил Император. «С двумя Кхарнами Сагарами. Ты лучше всех знаешь, в какой опасности мы находились, между Воргоссосом и... и Латаррой».
Проекция запнулась?
Или Его Величество?
«Что стало с Воргоссосом?» — спросил я.
«Он наш», — ответил Император. «Он в наших руках».
«Его нужно уничтожить», — сказал я. «Капелле нельзя доверять его».
«Они не являются единственными хранителями», — возразил Император.
«Кхарн Сагара все еще на планете», — сказал я. «Его сотни. Все копии».
«Мы в курсе ситуации», — кивнул Вильгельм. «Дело под контролем».
Сделав шаг назад, чтобы не стоять на лице Александра Македонского, я произнес: «Я должен был уничтожить это место».
Император прищурился, услышав осуждение в моем голосе, но не стал спорить со мной. Вместо этого он отвел взгляд в сторону и кивнул, как будто кому-то, кого я не мог видеть. Он на мгновение закрыл глаза. «У тебя были средства», — наконец сказал он, стиснув зубы. «Я так понимаю, что у тебя его корабль».
««Демиург», — согласился я, - да».
«И я понимаю, что ты угрожал уничтожить мой Вечный Город».
«Я угрожал уничтожить всю эту систему», — поправил я. «Если мне не позволят вернуться к моей дочери».
«Твоей... дочери», — повторил за мной император. «От твоей женщины тавроси?»
«Валка», — произнес я. «Ее звали Валка».
Вильгельм только уставился на меня, и в полумраке его глаза казались огромными, как тарелки.
Мои руки сами собой сжались в кулаки. Я разжал их, произнеся: «Ваша жена однажды пыталась убить меня и вашего сына. Ваша Капелла добилась успеха и почти преуспела снова. Я бы избежал всего этого, если бы мог, и не рисковал ни вашим городом, ни своей жизнью. Я бы пришел к вам напрямую, но даже князь Каим из Джадда не знает, где вы находитесь».
Улыбка императора была тонкой, как бумага, его лицо заполняло всю комнату.
Была ли это боль в изумрудных глазах?
«Мне нужны ваши легионы», — сказал я. «Я не могу противостоять Дораяике в одиночку».
Губы Вильгельма шевельнулись, его изображение на мгновение перестало совпадать со словами. «Что ты намерен делать?»
«Нанести упреждающий удар», — ответил я. «В этот момент флот сьельсинов рассредоточен по звездному поясу в провинциях Центавра, недалеко от Завесы. Мы не можем точно знать, какой телеграф принадлежит самому Дхаран-Туну, поэтому нам остается выбрать цель наугад. Я предлагаю — при поддержке армады — атаковать флот сьельсинов с помощью всей силы Архонтиков мерикани. Это послужит сигналом — самым ярким светом, который когда-либо видела эта галактика. Они придут за мной. Дораяика и его боги. И когда они это сделают, я уничтожу их».
«Как?»
Я долго и тщательно обдумывал свой ответ.
«Наблюдатель, с которым мы сражались на Сабрате, был слаб», — сказал я. «Подозреваю, что существо, с которым АПСИДА столкнулась на Наири, было еще слабее... На этот раз все будет иначе. Я не верю, что оружие NEM, разработанное АПСИДОЙ, будет эффективным. Нам нужно что-то большее». Сирота и я много раз совещались наедине во время полета с Анники и еще много раз за те годы, пока мы стояли лагерем на орбите. «Среди оружия Архонтов есть одно — под кодовым названием «Создатель Пустоты». Оно проецирует энергетическое поле — радиусом до примерно одной десятой световой секунды — способное уничтожить все внутри».
«Все?» Вильгельм нахмурился.
«Все», — кивнул я. «Материю. Энергию. Не спрашивайте меня, как». Сирота сказал, что это оружие воздействует на саму квантовую пену пространства.
«Это оружие может полностью уничтожить Наблюдателей», — сказал я. «И их, и весь Дхаран-Тун вместе с ними. Но для его калибровки требуется время. Достаточно много времени. Необходимо будет вывести из строя столицу сьельсинов, чтобы она не смогла улететь в варп, и вдвойне важно удержать Наблюдателей в одном месте. Вот почему мне нужны ваши люди». Когда император не ответил, я добавил: «Когда Дхаран-Тун и Наблюдатели будут уничтожены, сьельсины останутся без лидера. Наступит хаос. Каждый из лейтенантов Дораяики снова станет маленьким королем. Они рассеются. Но у нас есть карта. С ее помощью ваши люди смогут охотиться на тех, кто остался, в самых отдаленных уголках Тьмы».
Я не сказал ему — и никому не сказал — как я намеревался удерживать Наблюдателей на месте, пока "Создатель Пустоты" готовился к стрельбе. Ни Эдуарду, ни Сироте, ни Кассандре...
Я ничего не сказал об «Астрофаге».
Ничего о «Пожирателе Солнца».
«Нельзя ли... уничтожить корабль-мир обычными средствами?» Голос Императора стал слабым, прерывистым.
«Нет, не дав Наблюдателям достаточно времени для реагирования», — возразил я. «Создатель Пустоты» действует мгновенно, или почти мгновенно. Он действует независимо от времени или расстояния. Задержки нет. Если он правильно откалиброван, то уничтожит все в радиусе действия цели».
«А если он... неправильно откалиброван?» Глаза Вильгельма сузились.
Я задал Сироте тот же вопрос. Центиман долго и пристально смотрел на меня, его четыре отвратительных глаза сверкали на разных лицах. Когда он наклонился вперед, зазвенели золотые цепи и браслеты.
Оружие может уничтожить только атомы углерода в зоне цели или только нейтроны. В противном случае оно может выйти за пределы радиуса действия, оказывая случайное воздействие или принимая случайную форму. Это было... титанически опасно, и все, что не являлось идеальным выстрелом, не уничтожило бы Наблюдателя в его бесформенном виде.
«Мы не можем позволить себе, чтобы выстрел был менее чем идеальным».
Император снова замолчал, его глаза смотрели куда-то мимо меня, на то, чего я не мог увидеть. Что-то в этих глазах, в этой тишине, в неподвижности лица напомнило мне кого-то. Понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, кого.
Он напомнил мне Кхарна Сагару.
Не монарха, Гарендота; не куклу-ведьму, которая издевалась над телом и душой Валки; не любого из потомков, которых Гарендот срезал со своего Древа Жизни. Он напомнил мне старика, которого я впервые встретил на Воргоссосе, привязанного проводами и кабелями к своему трону.
«Вильгельм», — сказал я. «Вы в порядке?»
Зеленые глаза уставились на меня, суровые и страшные. «Я стар, Марло», — ответил он. «Для большинства из нас время не возвращается назад».
Время не вернулось назад и для меня, а пошло вперед. Вперед, в следующий мир, в следующую жизнь.
Но я не поправил его и не стал настаивать.
Когда Его Величество наконец заговорил, его голос был едва слышным шепотом. «С момента моего рождения на Земле прошло почти две тысячи лет. Две тысячи лет... и все еще этого недостаточно».
Ему не могло быть две тысячи лет, но сколько именно времени из этого он прожил в сознании, знали только он сам и его врачи. Прожил ли он семьсот лет? Восемьсот? Вряд ли девятьсот? Князь Алдия с Джадда приближался к тысяче, но люди Джадда были готовы пойти дальше в редактировании своих генов, чем даже Дом Авентов.
«Прошло почти столетие с момента последнего нападения сьельсинов».
«На Дакаре?» — спросил я, вспомнив, что Олорин рассказал мне, когда впервые прибыл к Аннике.
«Да», — ответил Вильгельм, зажмурив глаза. Казалось, он с огромным усилием подбирал слова. «Эта война должна была закончиться тысячу лет назад... Я должен увидеть ее конец».
Эти слова прозвучали во мне, как удар колокола.
Тогда я увидел его таким, каким он был на самом деле, хотя еще не до конца. Старик, выпавший из времени, цепляющийся за жизнь не ради себя, а ради своего народа.
Я сделал шаг вперед и снова наступил на Македонского. «Вильгельм...»
«Сто лет ничего», — продолжил он, и последнее слово прозвучало горько, как горечавка. Его массивное лицо исказилось. «Могу ли я рассчитывать на то, что ты в последний раз будешь моим мечом?»
«Нет», — ответил я и увидел как удивление и ярость смешались на старом, знакомом лице. Я продолжил, шагнув вперед, так что оказался среди Достойных в самом центре комнаты, так близко к эфирному лицу императора, что мог бы коснуться его орлиного носа. «Но я буду стоять с вами, по правую руку. Если вы меня возьмете».
Аристократическая ярость исчезла с того постаревшего императорского лица. Император исчез, остался только Вильгельм Авент, уставший, изможденный. Возраст был странной вещью для палатинских лордов Империи. На его лице не было ни единой морщинки, даже в уголках глаз; его волосы — те немногие, что виднелись на увеличенном изображении, — были все такими же рыжими, как всегда, хотя император, несомненно, не брезговал косметикой, чтобы исправить медленное продвижение седины на своей голове.
«Очень хорошо, — произнес он, а затем, более мягко, — как странна наша судьба... что старые машины должны стать нашим спасением... что наш... наш старый враг должен уничтожить нового».
«Древние говорили, что пути Господни неисповедимы», — ответил я. «Что Он обращает зло во благо».
«Действительно...» Вильгельм замолчал, кашлянул. «Ангелы — это демоны, как ты однажды сказал мне. Но странно, что мерикани оказались нашими ангелами здесь...»
Я не стал спорить.
«Это возможно?»
«Победа?» — спросил я. «Да. Мне приказано принести ее».
«Скрытым?»
«Тихим, да», — ответил я.
«Тогда мы не можем потерпеть неудачу», — глаза Вильгельма сузились, как бойницы средневекового замка. Он долго молчал. «Я не сидел сложа руки в последнее столетие», — наконец произнес он.
Я сказал ему, что никогда не думал так.
«Пророк собрал свои силы, свои армии, но у меня есть свои. Почти вся наша армада развернута в провинциях. Я могу призвать их к себе одним словом».
«Сделайте это, — сказал я, — и я приведу «Демиург», чтобы он возглавил их. Мы встретимся со сьельсинами под звездами, вместе».
«Вместе», — согласился Вильгельм. “Очень хорошо... очень, очень хорошо...»
«Где вы, Вильгельм?» — спросил я.
Как мало я понимал, как много зависело от этого ответа. Сколько ужаса, сколько миллиардов жизней. И моя жизнь. Моя душа.
«Гододдин», — ответил он. «Я на Гододдине».
Гододдин. Я хорошо знал это место, пролетал через него, наверное, с дюжину раз, летая между фронтом и внутренними системами. Этот зеленый мир лежал прямо на главном торговом пути от Стрельца — и сердца старой Империи — до провинций Центавра, так измученных войной... и норманских провинций, которые были потеряны. Он лежал в пропасти между двумя рукавами нашей галактики, одинокий островок, затерянный в ночи, но со стратегическим доступом к большей части рукава Центавра, нашего главного театра военных действий.
Конечно, это был Гододдин.
«Тогда я приду к вам», — сказал я, поднимая лицо к этому сияющему колоссу. «Созывайте свои корабли. Все легионы. Мы начнем войну с ними и положим им конец, вы и я».
Солнце садилось, хотя все еще высоко стояло в небе.
Все время, что я был там, продолжался один и тот же длинный день. До наступления ночи оставалось еще целых несколько стандартных дней, может быть, неделя или больше. Но в Вечном городе уже наступала ночь. Ночь и все, что она предвещала.
Когда шаттл Каима-Олорина вернулся на корабль после встречи в городе и пристыковался к порту вдоль внешнего хребта более крупного судна, между колоннами терминала космопорта мелькнула тень, не тронутая дневным светом.
«Dom Марло», — прозвучал в моем ухе голос джаддианского летного офицера. «Мы готовимся к отправлению».
Я забыл ответить, поглощенный этой тенью.
Она пришла проводить меня.
Ее голова была непокрытой и безволосой, лицо белым, как кость. Угольно-черные глаза делали финикийскую букву на ее лбу еще темнее, темнее чернильной ночи ее одежд. Я помню именно эти глаза. В них не было ненависти — ни капли. Священный ужас вытеснил из нее ненависть, и она смотрела на меня со смешанным чувством страха и благоговения.
Прошло много времени, прежде чем я понял, что ее пугало. Почему я ее пугал. Остальные члены ее ордена, ее культа, считали меня порождением их врагов. Каким-то проектом Кхарна Сагары или же МИНОСА...
…но она знала лучше.
В тот момент, когда наши взгляды встретились в день моего возвращения на Форум, она все поняла. Когда я был на Форуме в последний раз, за мной постоянно следили — жители Вечного города всегда под наблюдением. А я был гостем, пленником Аркс Калестис, содержащимся под замком. У меня не было никакой возможности, никаких средств, чтобы связаться с кем-либо извне. Даже такая мелочь, как карманный телеграф Эдуарда, была бы обнаружена, когда марсиане обыскивали мои комнаты.
И я узнал ее. То, что я ее узнал, означало, что я должен был быть самим собой, потому что ни один клон, ни одна копия, ни один ублюдочный получеловек-полумашина не смог бы узнать о ней так, чтобы она об этом не узнала. Дисфолид, с помощью которого она лишила меня жизни, не смог бы разрушить никакие секретные механизмы, и я был уверен, что Капелла собрала и проверила каждую каплю крови и расплавленной плоти, каждый кусочек губчатой кости.
Они ничего не нашли, и поэтому Самек знала...
...знала, что она смотрит на чудо.
Я долго смотрел ей в глаза, ветер развевал мои волосы.
Убийца и убитый смотрели друг на друга.
Только убитый моргнул. Я одарил ее едва заметной улыбкой, повернулся и пошел.
Я ни разу не оглянулся, но представляю, как она стояла там, как вкопанная, прикованная к месту, и смотрела, как консульский корабль Джадда поднимается на бесшумных репульсорах и исчезает в медленно темнеющем небе. Только тогда она пришла в себя и бросилась навстречу судьбе, которая ее ждала.
Мы возвращались к «Демиургу» пять дней и добирались до места назначения четыре года. Мы не плыли прямо к Гододдину. Большая часть флота Джадда в то время была размещена на Тенбе. От Тенбы путь до Гододдина был коротким — менее года для «Демиурга», возможно, три года для самых быстрых кораблей имперского флота. Император с огромной тщательностью выбрал Гододдин в качестве своей оперативной базы. Его стратегическое расположение давало доступ к большей части Внутреннего Центавра, а его давнее положение на этом основном торговом пути означало, что он обладал всей инфраструктурой, необходимой для поддержки сбора армады: топливными складами и нефтеперерабатывающими заводами, орбитальными верфями, продовольствием. Гододдин был сельскохозяйственным центром, одним из мест, где выращивали и перерабатывали продовольствие для легионеров в формы, пригодные для длительного хранения. На планете выращивалось достаточно продовольствия, чтобы прокормить все легионы Императора.
Тенба была не менее важна. Она лежала на самом краю рукава Стрельца и во многих отношениях была последней остановкой перед тем, как корабли должны были в одиночестве пересечь тьму из одного рукава в другой, имея для освещения своего пути только Гододдин и горстку одиноких звезд.
На Форуме я держал «Демиург» в тайне. На Тенбе я показал его во всей красе и ужасе, выйдя из варпа на небольшом расстоянии от планеты и флота. Что, должно быть, подумали те люди из имперского гарнизона, увидев, как этот ужасный корабль плывет к ним через черноту? Гигантское судно простиралось более чем на сто миль от бушприта до кормы, почти в десять раз превышая длину самого мощного имперского дредноута.
Кит среди акул.
Капитаны, несомненно, привели свои корабли в боевую готовность.
А затем князь Джадда и я появились на всех каналах связи, чтобы объявить, что император призвал нас на войну. Воргоссос был низвергнут, Латарра превратилась в руины. Мы захватили этот корабль, это оружие врага, чтобы обратить его против еще более могущественного врага. Я не назвал Дору предателем — я вообще не упомянул о последствиях битвы при Воргоссосе.
Возможно, вы слышали мою речь, видели голограммы. Они все еще существуют, хотя их — как и многое другое из последних лет войны — часто трудно найти.
«Вы слышали, что я мертв», — сказал я, обращаясь к миллионам людей, собравшимся в системе. «Слышали, что я предатель. Слышали, что я сумасшедший. Что я обратил оружие против своего народа. Что я пытался убить самого императора...»
В конце концов... важны были не мои слова. То, что я сказал, не имело большого значения.
Важно было то, что я был там. То, что в последующие годы моряки и стрелки гарнизона и флота Джадда будут рассказывать своим сыновьям и внукам, что они были на сборах на Тенбе, когда Пожиратель Солнца призвал их на войну.
Тенба...
Что я могу сказать об этом сумеречном мире? О мире, который никогда не отворачивался от своего солнца? Вечный день. Вечная ночь. Вечный сумрак между ними. Именно там, как гласит история, Адриан Марло встретил свой окончательный конец. Больше не Полусмертный, в конце концов, все смертны. Именно там, в Башне Морн, над городом Меридиан, где солнце, казалось, вечно восходит на востоке, Адриан Марло был наконец повешен.
Я видел Башню во время того визита, пусть и кратко, когда Каим-Олорин и я приземлились на планете, чтобы преломить хлеб с адмиралом Джадда Серпико и его соотечественниками. Черный шпиль, возвышающийся над городом, расположенный на самом краю утеса, который обозначал одну из давно исчезнувших линий разлома планеты, высотой не менее мили.
Тогда я еще не знал, что этот палец, манящий меня, станет — по сути — моей могилой.
В последующие годы паломники будут приходить сюда и преклонять колени. Неважно, скольких солдаты императора отгоняли. Скольких они арестовали, скольких убили. Паломники все равно приходили, чтобы побыть рядом с местом, где я оставил их галактику...
Башня была возведена в качестве основания орбитального лифта. Те традиционно зависели от вращения планеты, чтобы обеспечить необходимое натяжение подъемных тросов. Но Тенба была привязана к приливу, ее вращение равнялось обороту вокруг своей оси, и поэтому трос, необходимый для привязки анкерной станции к поверхности планеты, выходил непрактично длинным. Тогда опробовали другой подход. Инженеры, спроектировавшие Башню Морна, попытались построить свою башню — по-настоящему построить — вплоть до звезд.
Они потерпели неудачу, и башня осталась стоять... как памятник тщетности человеческих усилий.
Как памятник его стремлению к недостижимому.
На следующий день началась серьезная мобилизация. Каим-Олорин вернулся к своим людям и вместе с адмиралом Серпико и капитанами — Адраяно Азхаром, Фадро Афшарирадом и ветеранами Перфугиума — собрал флот Джадда. Мы все должны были отплыть к Гододдину, оставив лишь минимальный гарнизон для защиты планеты и города.
Я должен был отправиться вперед, ведя «Демиург» в систему Гододдина, чтобы встретиться там со всем имперским флотом. Мы должны были прибыть туда на два года раньше и подготовить почву для грядущих событий.
Для финальной битвы.
Для конца.
В переднем иллюминаторе "Аскалона" сиял Гододдин, такой же яркий и сине-зеленый, как Земля из легенд. Я стоял на мостике, наблюдая за первым помощником Гошала, Кетеван, которая управляла кораблем. Спутанные ленты облаков покрывали поверхность планеты, и, если бы не ржавые заросли пустыни, она цвела, как Эдем, под своим золотым солнцем.
Солнцем, которое я собирался уничтожить.
Но в тот момент мое внимание привлекла не планета.
А корабли.
Никогда прежде я не видел столько кораблей в одном месте. Ни на Форуме. Ни на Нессе, ни на Воргоссосе, ни в любом из сражений, в которых я участвовал. Только на Эуэ я видел такое великое скопление... и то были корабли врага. Корабли сьельсинов. Корабли-миры.
Это были корабли людей. Настоящие корабли, с искусно сделанными корпусами и балками. Сталь и титан. Алюминий и адамант. Золото и стеклянные провода, и сверкающие батареи кристаллов. Многие из них летали в плотной формации вокруг планеты, так близко, что, глядя вниз, я мог разглядеть, как по орбите движутся дредноут за дредноутом, каждый из них походил на черный меч с золотой инкрустацией, их основные двигатели были охлаждены, а огни, похожие на тлеющие угли, бросали вызов холодным звездам.
Но большая часть из них летала на более высокой орбите или собиралась на верфях в точках Лагранжа по всему миру. Скопления кораблей — целые флотилии, боевые группы — располагались вокруг внешних планет системы Гододдина: Эйдина и Ивейна, Аэрона и Дала, а также мрачного, пустынного Кинона.
Главным среди них — высоко над самим Гододдином — был имперский флагман, гордость Солланской армады, дворец императора в его странствиях.
Линкор «Аврора».
Он был похож на город в движении, на горный хребет, движущийся на фоне звезд. Черный как сланец, как у любого имперского дредноута, корпус из адаманта, каждый угол, порт и грань которого были отделаны латунью, похожей на золото. Его корпус был похож на клинок — как у всех настоящих дредноутов — заостренный, конусообразный, широкий на конце, как крестовина, где двигатели тянулись по обе стороны от основного корпуса, а щели его спаренных варп-систем ярко сверкали. Несмотря на свою мощь — длиной не менее пятнадцати-двадцати миль — он был ничто по сравнению с «Демиургом», хотя «Тамерлан» рядом с ним показался бы теленком.
«Император на борту», — заметил я Кетеван.
«Должно быть», — ответила она. «Безопасность там, должно быть, лучше, чем на планете».
«Но нам приказали лететь в Катрает…»
«Да, милорд», — ответила она, забыв, что я больше не лорд, а просто Адриан. «Офицер порта сказал, что там расположилось командование».
«В Форте Дин?»
«Да, милорд». «Она оторвала взгляд от пульта управления. «Вы там были?»
«Давным-давно».
«Абба». Кассандра вышла из заднего отсека, одетая в лучшую форму мастера меча.
Я улыбнулся ей. «Как поживает пассажир?»
«Ворчит себе под нос», — ответила она. «Ему не нравится этот корабль. Продолжает твердить, что мы слишком уязвимы».
«Не беспокойся об этом», — махнул я рукой.
«Это корабль императора?» Кассандра подошла и остановилась за сиденьем пилота в стеклянном пузыре, составляющем переднюю часть «Аскалона», где кресла пилота и второго пилота выступали вперед, образуя продолговатую полусферу из прозрачного металла и стекла. «Он прекрасен».
«Все великие корабли такие», — ответил я, подойдя к ней. Внизу справа Гододдин сиял зеленым и белым, как малахит, как нефрит. «Ты бы видела «Тамерлан». Он был уже, особенно в кормовой части. Более заостренный». В общем плане «Аврора» была скорее треугольной, больше похожей на чинкведу, чем на стилет. «Видишь этот зиккурат на кормовой части? Там. Тот, с башенками? Там находится мостик. И императорский дворец».
Кассандра медленно заняла место второго пилота. «Все это похоже на дворец...»
«Действительно...» Я засунул большие пальцы рук за пояс-щит.
«Как думаешь, как долго он здесь?» — спросила она.
«По крайней мере, с Сабраты», — пожал я плечами.
Кетеван подала голос. «Флот Тавроси здесь», — известила она, указывая на скопление красных огней на голографической карте.
«Правда?» Меня это заинтересовало.
Из нашего окна, обращенного к звездам, я не мог разглядеть корабли Тавроси. Они были слишком далекими и маленькими. Самый большой военный корабль Тавроси — их флагман «Сарифаф» под командованием гранд—адмирала Сатты Кулла — был чуть больше мили от носа до кормы и имел экипаж менее тысячи моряков-демархистов. Тем не менее он вселял ужас. Тавроси не использовали настоящий искусственный интеллект — это было бы оскорблением, которое Капелла и Империя не могли бы ни игнорировать, ни простить, — но весь экипаж объединял свои воли в сеть, чтобы управлять кораблем, создавая метасознание, которое тавроси называли «thathing», «гештальт».
«Все здесь», — сказала Кетеван. «Норманы, ниппонцы, мандари. А вот там — дюрантийцы, видите эти сигнатуры?» Она указала на небольшую группу далеко за пределами системы. «Показания указывают на зеленые флайеры дриад».
«Весь альянс», — выдохнула Кассандра.
«Кроме Джадда», — заметил я и, более мрачно, - кроме Латарры».
«Вам следует сесть, милорд», — сказала Кетеван. «Мы готовимся к выходу на орбиту».
Совершая последний облет зеленой планеты, мы пролетели очень близко от другого имперского дредноута, который был меньше "Авроры", но лишь чуть менее величественный. На мгновение мне показалось, что я увидел призрака. Его верхняя часть корпуса была гладкой и безупречной, за исключением редких орудийных установок и вздутых шлюзов. Основная часть его конструкции, орудийные батареи, стыковочные порты и рифленые устья магнитных пусковых труб — все это располагалось внизу.
Но это был не «Тамерлан» и не один из «Эриэлей».
Это был «Охотник», как гласило его название, нанесенное по трафарету. Тот самый корабль, за постройкой которого я наблюдал на верфях Сананны на Нессе, кусочек за кусочком, из моей уютной тюрьмы в поместье Маддало. Вся жизнь стекалась у моих ног, как будто реки времени несли меня в какой-то грот, и все мое прошлое уносилось за мной.
Император, Гододдин, Форт Дин, «Охотник»... и сам «Демиург».
Мы пролетели над дредноутом так близко, что я мог бы выпрыгнуть из кабины и скатиться на его поверхность. Увидев его, я вспомнил огромную вершину «Тамерлана», возвышающуюся как гора из сланца, разбитое лицо Паллино в конце.
Время для этого почти настало.
«Охотник» остался позади нас. Это был последний раз, когда я его видел. Могучий корабль, строившийся веками и вмещавший почти сто тысяч человек, будет полностью уничтожен в первые секунды грядущей финальной битвы. Все усилия его строителей, все надежды и страхи его экипажа вскоре обратятся в прах.
Но не в тот день.
В тот день корабль стоял — и вся армада, вся выстроенная в строй армия — как символ надежды. Вызова. Это было прекрасно: обнаженный дух человечества, одинокая свеча, мерцающая в ночи, подвергающаяся ударам, но не гаснущая.
Красота не может оставаться или длиться вечно — более того, то, что вещь есть, а потом исчезает, является частью того, что делает ее прекрасной. Ценность любой прекрасной вещи — любой достойной вещи — заключается в ее редкости. А поскольку все вещи редки, если сравнивать их с вечностью и бесконечностью, то все они прекрасны — если смотреть на них под правильным углом, запечатлеть их в правильном свете.
Я буду помнить эти черно-золотые корабли до конца своих дней, как и имперские флаги, развевающиеся над Фортом Дин и дворцом генерал-губернатора. Катраета с его белокаменными зданиями и древними зелеными деревьями над колосящимися под ветрами полями бромоса больше нет. Теперь он превратился в атомы, и все его жители вместе с ним.
Из-за меня.
Форт Дин по-прежнему возвышался над городом, но новые постройки — некоторые из которых уже насчитывали несколько веков — тянулись террасами вниз, в сторону от города, к Зеленому морю. Там, где когда-то на каменистом плато, на котором был основан город, простирались обширные поля бромоса, теперь возвышались унылые верфи, известково-белый бетон которых нарушался только глубокими ямами корабельных пусковых шахт и короткими выступами диспетчерских вышек. Производство бромоса, столь характерное для жизни Гододдина, было перенесено еще дальше, на дальние холмы за пределами низменности. Реки были перегорожены плотинами, отведены в другое русло, перенаправлены в новые места. Весь облик планеты был изменен...
…ради войны.
Тем не менее, ядро старой крепости сохранилось, ее главная башня вздымалась подобно мечу, поднятому навстречу рассвету. И именно рассвет уже наступил, когда мы в этот раз приблизились к городу, обрушившись на него из ночи, навсегда лишенной дневного света.
«Там двор», — я указал через плечо Кетеван. Мне удалось прийти в себя после турбулентности при посадке на планету и ухватиться за спинку сиденья Кассандры своей когда-то пустотелой рукой. «Прямо за той стеной».
От каких захватчиков первоначальные проектировщики Форта Дин хотели защитить стены цитадели? Они были реликвиями другой эпохи — Золотого века Земли, с крепостными стенами с квадратными зубцами, по извилистым концентрическим дорожкам которых несли вахту часовые в белых костюмах, пользуясь неустанной помощью управляемых людьми дронов-наблюдателей. Колоссы, похожие на огромных жуков, крабов или крадущихся собак, двигались по нижним террасам, белые и красные, черные и золотые, а на асфальте, среди котонов, бесчисленные группы людей в черной форме уже занимались утренней зарядкой.
Кетеван высадила нас во дворе.
Легионеры стояли там, чтобы приветствовать нас. Как ярко сияли их копья в первых лучах рассвета, острые штыки белые, как снег, лица скрывали бледные шлемы. И среди них присутствовали марсиане в красных доспехах, с белыми лацернами и белыми перьями.
Но мои глаза — когда трап «Аскалона» был опущен и сладкий прохладный ветер пронесся по трюму — были прикованы к лордам и офицерам, которые ждали нас... и к принцу, стоящему в их рядах.
Он был высок, как и подобает повелителю людей, и тверд, холоден и отчужден, как далекие солнца. Долгие годы, прошедшие с момента нашего расставания, полностью изменили его, так что от мальчика, которого я знал, осталось мало — а может, и вовсе ничего. Его спина была прямой, плечи широкими, а лицо словно высечено из бледного мрамора. Он носил мускулистую кирасу легата из печатного адаманта, покрытого белой эмалью, как та, что я надевал на Форуме, с рельефным красным солнцем, чей нарисованный лик безмятежно взирал с его груди поверх рельефных фигур Артура…
...и Александра.
«Марло», — произнес он и схватился за золоченую рукоять меча, висевшего у него на поясе.
«Принц». Я остановился у подножия трапа, изучая лицо того, кто когда-то был моим учеником. Свои рыжие волосы — теперь коротко подстриженные — он скрывал под эмалированным белым шлемом, выполненным не в коринфском стиле марсианской гвардии, а в галльском стиле обычного легионера, если не считать короны из желтого золота на лбу, украшенной единственным рубином в центре.
«Теперь ты просто Марло, верно?» — спросил принц. «Я слышал, как ты лишился своего звания. Разве тебе не следует преклонить колени?»
«Даже не перед твоим отцом», — холодно ответил я. «Где он?»
«Он отдыхает», — ответил Александр. «Твой вызов вывел его из сна раньше, чем планировалось. Врачи приводят его в чувство. Тебя не ждали так скоро».
Теперь я понял, почему меня вызвали на поверхность. «Здесь ты командуешь».
«Я говорю от имени моего Повелителя Императора», — ответил Александр.
Я воспринял это откровение спокойно. Александр давно стал моим врагом. Я отверг его, да, посмеялся над ним. Но он натравил на меня убийцу.
«Сэр Грей!» — сказал я, обращаясь к одному из сопровождающих Александра. «Прошло много времени с тех пор, как мы виделись на Перфугиуме. Надеюсь, у вас все хорошо».
Пожилой директор разведки Легиона склонил голову. «Да, лорд Марло. Все хорошо».
Остальные члены приветственной делегации Александра состояли в основном из легионеров-стратигов. Некоторых из них я узнал, по крайней мере с одним из них мои пути пересекались в прошлом. Леонид Бартош присутствовал в битве при Беренике, где его победила собственная трусость. Бартош постарел заметно меньше, чем сэр Грей Райнхарт. Он был робким, коварным типом, политиком до мозга костей.
Его я не поприветствовал... А остальных?
Я знал их имена — некоторых из них. Керн был с Внешнего Персея, на другом конце Империи. Нихил Копаркар - с Центавра, одним из выживших после разграбления Несса и капитаном «Охотника». Затем была Амата Ремпел, которая присутствовала на Таранисе, когда Гектор Олива выступил против самого Пророка — эта история дошла даже до моего изгнания на Джадде. Она была единственной женщиной в компании.
«Примите мои соболезнования, — заявил я, — в связи с потерей Оганнеса Дору».
«Как ты смеешь!» — воскликнул Бартош. «Ты! Его убийца!»
«Он был предателем!» — ответил я.
«И это говорит человек, который угрожал сжечь Вечный город!» — огрызнулся хитрый стратиг.
«Это говорит единственный человек, который может предотвратить сожжение Вечного города», — парировал я, сделав шаг вперед. «Время позднее, милорд стратиг. Конец близок».
Стратиг Копаркар — благородный палатинский лорд, мало чем отличающийся от самого лорда Дору — переминался с ноги на ногу. «Сьельсины десятилетиями ничего не предпринимали...»
«Вы думаете, они спят?» — спросил я. «Они набирают силу. Собирают свои войска у Завесы, готовясь к следующему наступлению. Сириани Дораяика скопил армию во внешних провинциях — самый большой флот, который когда-либо собирался. Остатки всех разрозненных кланов, присягнувших Пророку на верность. Вы говорите, что прошло несколько десятилетий с момента их последнего нападения, стратиг. Я говорю, что до следующего осталось совсем немного времени. Мы должны действовать быстро: нанести удар, пока сьельсины не готовы».
«Что бы тебе ни пришлось пережить, - сказал принц Александр, - вижу, это тебя не изменило».
«Я изменился больше, чем ты можешь себе представить», — ответил я.
Брови Александра изогнулись под козырьком шлема. «Но в чем, интересно?» Его взгляд скользнул по мне, по моим простым черным волосам, по изменившемуся лицу. Кассандра появилась позади и встала за моим правым плечом. Позади нее стояли Анназ с Инамаксом и остальными ирчтани из моей гвардии. «Вижу, ты по-прежнему настаиваешь на том, чтобы окружать себя неудачниками».
«Когда-то ты был таким же неудачником», — парировал я.
Александр фыркнул. «Это правда? То, что говорят о тебе и Капелле? Они действительно натравили на тебя машину?»
«Это правда!» — горячо воскликнула Кассандра. «Ваша Капелла пыталась нас убить!»
Александр даже отступил на полшага. Придя в себя, он спросил: «Это ты бастард?»
Кассандра покраснела.
Мне пришлось поднять руку, чтобы остановить ее движение вперед. На Джадде это слово было справедливым поводом для насилия — так же, как и в имперском пространстве. Но здесь был принц Солланской империи, и какими бы ни были его манеры, бросать ему вызов было глупостью — и смертью.
«Моя дочь», — произнес я.
«У нее нет руки!» — заметил Александр. «Она ее потеряла? Или такой родилась?»
«Я — законнорожденная дочь своего отца!» — произнесла Кассандра. «Я потеряла руку в бою».
Александр повернулся и улыбнулся стратигам. «Неудачники», — сказал он, вызвав смех у некоторых присутствующих.
«Мой принц», — сказал один из сопровождающих, мужчина в конце ряда офицеров, с седыми волосами и бородой. «Не могли бы мы продолжить? Я хочу взглянуть на эту хваленую карту».
Его голос заставил меня замереть и пристально посмотреть на него.
Я не узнал его. Меня сбила с толку борода и звание стратига.
Но его голос...
Я узнал его голос.
«Лин?»
«Здравствуй, Адриан». Последний стратиг опирался на трость с медным набалдашником. Берет, который он носил, скрывал его волосы, но борода, покрывавшая его щеки и подбородок, была скорее белой, чем черной, занимая большую часть некогда знакомого лица.
«Друг мой!» — воскликнул я, двигаясь к нему. «Сколько лет!»
Бассандер Лин шагнул вперед, переложив трость в левую руку, неуклюже вытягивая правую. Травмы, полученные им в битве при Беренике, оставили его избитым и сломанным, все кости были раздроблены. Имперским врачам удалось собрать его по кусочкам. Казалось, что сам процесс поднятия руки причинял ему боль. Когда я приблизился, он застыл.
Его глаза были широко раскрыты, как хурасамы, а рука, которую он протянул мне для рукопожатия, безвольно повисла. «Что с тобой случилось?»
«Я переродился», — ответил я ему.
Рука, которую Бассандер Лин протянул в знак дружбы, упала, когда он опустился на одно колено, не обращая внимания на обстоятельства, на нашу аудиторию, на принца, стоявшего менее чем в пяти шагах от него. «Возрожденный», — произнес он, взяв мою руку, чтобы поцеловать ее.
Я убрал руку. «Вставай, Лин».
Затем снова протянул ему руку — на этот раз, чтобы помочь ему подняться.
Стратиг-патриций застонал, поднимаясь. «Ты говоришь, что конец близок», — сказал он. «Значит, Мать-Земля вернется к нам?»
Я посмотрел Александру прямо в глаза, отвечая Бассандеру Лину. «Я не Избранный», — произнес я. «Не Возрожденный Бог-Император и не претендент на этот титул. Я здесь не для того, чтобы занять трон, а для того, чтобы свергнуть Дораяику с его трона». Я указал на Форт Дин. «Я принес карту. Мои люди готовы установить ее. Не войти ли нам внутрь?»
Александр заколебался, посмотрел на своих стратигов. «Мне сказали, что эта... твоя карта невозможна».
«Не невозможна!» — раздался голос с пандуса за моей спиной.
«Не невозможна!» — согласился другой голос, более высокий, чем первый. «Невозможна только в том смысле, что вам это продали».
Сначала появились ноги существа: многопалые, уродливые, с золотыми браслетами на лодыжках. Его ногти были похожи на желтые когти, а ступни — на копыта. Соболиный плащ и набедренная повязка скрывали большую часть его уродства: рудиментарные конечности, искривленный позвоночник, испещренную оспинами плоть. По моему указанию он натянул капюшон на свои две головы, но даже тогда было понятно, что скрывалось под ним. Слишком широкий капюшон и углубление там, где между головами было пространство.
«Не стреляйте!» — закричал я. «Зверь мой! Он не причинит вам вреда».
«Что это, черт возьми, такое?» — воскликнул принц, широко раскрыв глаза под солдатским шлемом.
«Руки!» — закричал марсианский сержант, размахивая копьем. «Покажи свои руки!»
«Ни на Земле, — произнес мрачным голосом Сирота, — ни под ней... ни в воздухе, ни в морях…»
«...ни человек, ни машина не видели ничего подобного...», — закончил более легкий голос, и чудовище раскинуло руки — все три, его одеяние распахнулось, обнажив доспехи из золота и драгоценных камней, которые оно носило вместо кольчуги. «Я — Сирота».
«И я — Сирота, — сказал черноволосый, - Дитя Шайенн».
«Дитя Братства».
«Дитя Колумбии, которая в полном виде возникла из Разума Человека».
Значение этих имен по большей части осталось незамеченным. Прошло много времени, прежде чем один из стратигов — Ремпел, думаю, потому что уверен, что это был женский голос — прошептал: «Мерикании».
Это слово было подхвачено, разнесено эхом как среди офицеров, так и среди марсианских солдат.
«Мерикании? Мерикании?»
«Мерикании».
«Этот зверь мой!» — повторил я, стоя между ним и оружием людей. «Он связан со мной узами службы. Опустите оружие, он не причинит вам вреда!»
Тогда Александр, проявив мужество, которого я не ожидал от мальчика, которого забрал с Форума так давно, подошел к Сироте, Кассандре и мне. «Я спрашиваю еще раз, — сказал он, — и ответь мне честно, деймон: кто ты?»
«Деймон?» — повторил Сирота, и его мрачный голос стал еще мрачнее. «Деймон?»
«Не деймон, — возразил высокий голос, — хотя наша мать была деймоном».
«Мы — камбион», — сказал Сирота. «Наша плоть — ваша плоть».
«Наш отец был человеком».
«Наша мать — машина».
«Мерзость!» — воскликнул Бассандер Лин. «Марло, что это такое?»
Я не сдвинулся с места между центиманом и оружием принца. «Сирота предал Воргоссос ради нашего дела!» — пояснил я. «Он человек! Гомункул! Без каких-либо следов машины! Я привел его, чтобы установить здесь телеграфную карту. Он здесь, чтобы помочь!»
«Помочь?» — переспросил Александр. «Эта... штука?»
«Я буду служить», — сказал Сирота одним голосом.
А затем другим: «Я буду служить».
«Мне это не нравится, мой принц», — заявил стратиг Копаркар. «Экстрасоларианцы вероломны — это хорошо известно. Слово демона ничего не стоит!»
Леонид Бартош вступил в разговор. «Слова самого Марло ничего не стоят, Ваше Превосходительство! Он вероломен!»
Принц Александр окинул взглядом стратигов. «Адриан Марло — многогранная личность, Леонид. Сумасшедший, да. Высокомерный, безусловно. Но вероломный?» Он покачал головой. «Отец — я хотел сказать, мой Государь Император — всегда говорил, что ты - меч без рукояти. А я говорю, что ты всего лишь острие».
«Меня называли и похуже», — ответил я, не дрогнув под пристальным взглядом принца. «Командование тебе к лицу, Александр».
Рука принца поднялась без предупреждения, и ладонь в перчатке скользнула по моему лицу.
Я не был к этому готов, и удар повернул мою голову.
«Ты слишком много на себя берешь, старик», — прорычал он, и его открытая ладонь превратилась в обвиняющий перст. Марсиане предупредительно повернули копья. Но, вспомнив Эдуарда — его пример — я только улыбнулся и подставил другую щеку.
Ошеломленный этим явным безумием, Александр отпрянул. И тогда он увидел Кассандру, которая стояла, положив руку на рукоять своего единственного оставшегося меча. Выбрав новую цель, он рассмеялся. «Поглядите на это? Однорукая девушка и ее птицелюди против марсианской стражи?»
«Раздор — это они», — пробасил Сирота, и его мрачный голос, казалось, доносился из-под самой земли. «Они повсюду, в любое время, в любом месте, они...»
«...они настраивают нас друг против друга. Брата против брата».
Александр обернулся к центиману и заглянул под его капюшон. «Покажись, зверь!»
По изменению формы широкого капюшона я понял, что существо смотрит на меня.
«Я отдал тебе приказ!»
Я кивнул.
Три руки поднялись, откинули одежду, обнажив две головы зверя.
«Черная планета!» — выругался сэр Грей Райнхарт.
Сирота ничего не сказал, лишь прищурился от света, прикрыв все четыре глаза корявыми пальцами. Увидев, как он съежился, я понял, что Сирота никогда раньше не стоял под светом солнца и не дышал свежим воздухом под открытым небом.
Но он ничего не сказал, не шелохнулся, когда имперские войска отступили, марсиане ощетинились, люди разразились проклятиями и упреками.
Александр посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, его лицо совершенно не скрывало отвращения. «Кем ты стал?»
Я посмотрел на него. «Только тем, кем ты меня сделал», — ответил я. «Ты забыл Картею, дорогой мальчик?» Лицо принца стало нечитаемым. «Я подарил человечеству две смерти», — произнес я, поднял соответствующее количество пальцев и, загибая их, продолжил: «Одну от рук сьельсинов, другую от рук моего народа». Я указал на центимана. «Сирота не поднимал руку на меня — чего не скажешь о некоторых».
Александр только улыбнулся. «Отец был готов заключить мир с монархом Латарры, прежде чем тот раскрыл свое истинное лицо...» Его взгляд скользнул по изуродованному телу Сироты. «Если эта... штука может быть полезна... пусть служит. Коммандер Веда!»
«Да, мой принц?» Марсианин в красно-золотых доспехах офицера выступил вперед и поднял свое копье.
«Проследи, чтобы этот лорд... проследи, чтобы Марло и его команда неудачников находились под постоянной охраной. Проследи, чтобы их и этот... экстрасоларианский артефакт препроводили прямо в Штаб. Тор Ксантипп и Инквизитор наверняка захотят присутствовать при осмотре установки».
«Да, мой принц».
После этого Александр сделал шаг вперед, наклонившись почти по-заговорщицки. «Я никогда не желал твоей смерти», — произнес он. «Тебе просто нужно было научиться знать свое место».
Я посмотрел на него и впервые за этот день увидел в нем тень капризного мальчишки, которого взял в сквайры, съежившегося змея, свернувшегося в пустой оболочке гораздо более значительного человека.
Я называл его сопляком.
В этом ничего не изменилось.
«Мое место, — ответил я, — там же, где и всегда: между человечеством и его врагами, кем бы они ни были».
Установка телеграфной карты Воргоссоса и ее первоначальная демонстрация объединенному военному совету прошли гладко. Открытие того, что Кхарн Сагара не разработал каких—либо революционных средств перехвата квантовой телеграфии, стало долгожданным облегчением для ушей всех собравшихся - как имперцев, так и союзников. То, что карта существовала, несмотря на это открытие, стало еще более отрадным.
Мое предложение немедленно начать прямую борьбу со сьельсинами было поддержано гранд-адмиралом Тавроси, Саттой Куллом. Бритоголового Utnamnavi поддержали директор Райнхарт, король дриад Пеон и Бассандер Лин. Но главный схоласт Имперского совета безопасности Тор Ксантипп призвал к осторожности, заявив, что телеграф Воргоссоса необходимо более тщательно проанализировать, прежде чем направлять войска. Леонид Бартош предложил арестовать меня на месте.
Убеждение Дору — и Кедрона — в том, что я был изобретением Воргоссоса, укоренилось в Империи. По правде говоря, оно укоренилось уже давно. Дору и Кедрон были не семенем, а плодом. Империя давно не доверяла мне, не доверяла почти с самого начала, и не без оснований.
Но у нас было очень мало времени.
Каждый день нашего бездействия увеличивал вероятность того, что на следующий последует атака сьельсинов. Уже не было никакой гарантии, что флот ксенобитов останется на якоре к тому времени, когда мы доберемся до него. В конце концов, они были на расстоянии целых эонов от нас. Даже с картой моя стратегия не гарантировала успеха, как заметила стратиг Ремпел.
Было опасение, что, если мы направим основную часть армады для превентивного удара по флоту сьельсинов, они могут просто переместиться и атаковать на каком—нибудь новом и незащищенном участке фронта.
И в конце концов... ничего не было решено.
«Я хочу, чтобы ты отвезла Сироту обратно на «Демиург»», — сказал я Кассандре, идя с опущенной головой вдоль одной из новых крепостных стен форта. Наступила ночь, но форт и город не спали. Светящиеся лампы затмили звезды, и повсюду были в движении люди и машины, называемые Легионом.
Кассандра схватила меня за руку. «И оставить тебя здесь одного?»
«Я не буду один», — возразил я. Где-то в ночи кружили Анназ и его люди.
«Ты знаешь, что я имею в виду».
«Знаю», — ответил я. «Но Сироте здесь не безопасно. Ты видела, как они на него отреагировали».
«Ты ожидал чего-то другого?»
«Нет», — я положил ладонь на ее руку, чтобы мягко высвободиться из захвата. «Но ты знаешь, насколько важно это существо. Оно должно вернуться к «Демиургу»».
«Пошли Кетеван», — предложила Кассандра. «Она может вернуть Сироту и вернуться за нами».
«Aнарьян...», — начал я.
«Я не уйду, папа», — ответила она. «Понимаешь? Ты не отправишь меня прочь. Ты не сможешь защитить меня. Тебе и не нужно. Я... кто по-твоему?»
Я улыбнулся, покачав головой.
«Ты дочь своей матери», — ответил я. Я не сказал, что именно желание Валки оставаться со мной в конце концов стало причиной ее гибели. Кассандра знала. Гододдин не был для нее самым опасным местом, ведь рядом был Вильгельм — пусть и спящий — и недалеко находился «Демиург». «Мне не нравится, что я вынужден отправить «Аскалон» прочь», — сказал я. «Тебе придется спать под их крышей».
«А тебе?»
И снова я просто посмотрел на нее.
«Верно». Она забыла.
Кассандра повернулась, подошла к крепостной стене, посмотрела на нижние террасы расширенной крепости и на недавно обустроенное посадочное поле. «Эти огни», — сказала она, кивая на ряд далеких огней за аэродромом, на краю нижнего города. «Лагерь?»
Я проследил за ее взглядом и увидел освещенное кострами пространство ветхих хижин за двойной линией заборов, окружавших летное поле. Вдоль этих заборов через определенные промежутки были возведены сторожевые башни — источник многих прожекторов, заменивших звезды.
«Все хотят улететь с этой планеты», — сказал я. «Бассандер сказал, что Империя тысячами загружает их на вылетающие корабли. Несколько кораблей в год — больших кораблей — но этого недостаточно. На этой планете два миллиарда человек. Два миллиарда. Самые большие линейные корабли могут перевозить не более ста тысяч, а Империя не может позволить себе задействовать для переселения какие-либо действительно большие суда».
Я высунулся между двумя плоскими зубцами, положив руки по обе стороны. Ветер приносил с собой слабый запах ракетного топлива.
«Как ты думаешь, они опустошат планету?» — спросила Кассандра.
«Бассандер сказал, что для всех, кто не имеет отношения к военным действиям, будет проведена лотерея. Но это большая часть населения. Гододдин полностью поглощен производством продуктов питания... Я имею в виду, пайками для легионеров. Миллионы людей должны будут остаться, что бы ни случилось. Многие, конечно, захотят остаться — такие всегда найдутся... но все, кто там, — настала моя очередь кивнуть в сторону лагеря, — находятся в надежде перебраться куда-нибудь еще. Полагаю, их расселяют во Внешнем Персее, как можно дальше отсюда».
Кассандра выглянула из соседней бойницы. «Если мы потерпим неудачу, это будет недостаточно далеко».
«Недостаточно», — согласился я.
На террасе под нами шестиногий танк, похожий на краба, шествовал по широкому проспекту, ведя за собой дюжину марсианских гвардейцев. Свет фонаря освещал его бронзовую пушку, а черный панцирь поглощал свет. Шум его движения был глухим и постоянным грохотом, гидравлика шипела при каждом гигантском шаге.
«Я рад, что ты здесь, Aнарьян», — сказал я.
Даже не оборачиваясь, я знал, что она смотрит на меня. «Ты только что пытался отправить меня прочь».
«Я был бы рад, если бы ты находилась в безопасности», — пояснил я. «Я рад тебе каждый день своей жизни, дорогая дочь». В небе над нами летали лихтеры, медленно и бесшумно двигаясь на своих репульсорах, голубыми огнями вниз. «Прости», — наконец сказал я, все еще не поворачиваясь к ней. «Это не та жизнь, которую я хотел для тебя».
Тишина.
Тьма.
Ночь.
Я повернулся и увидел, что дочь улыбается, но, разглядев мое лицо, она покачала головой. «Я не хочу такой жизни для тебя, Абба».
«Кассандра», — начал я. «Если со мной что-то случится...»
«С тобой ничего не случится», — перебила она, взяв мою левую руку в свою единственную. «С тобой ничего не может случиться, Aббa. Смерть только сделала тебя сильнее».
Я рассмеялся: «Пока что. Пока Абсолют нуждается во мне. Возможно, в следующий раз... ему понадобится, чтобы я умер».
«Ты этого не знаешь».
«Конечно, не знаю», — кивнул я. «А кто знает?» Я хотел, чтобы она поняла: несмотря на все мои изменения, все перемены, через которые я прошел, я остался самим собой. Не новым человеком, не другим человеком, не отличным от всех остальных. «Мы живем и умираем по его воле. В этом ты и я не отличаемся».
«Не отличаемся?» — повторила Кассандра. «Абба, ты вернулся из мертвых. Вернулся из мертвых дважды!»
Я только улыбнулся и отвернулся от нее, чтобы еще раз изучить нижние террасы, ступенчатую крепость, отступающую от нас, подобно приливу, к морю металла и литого камня, испещренному ложными кратерами ракетных котонов. «Моя задача не выполнена», — сказал я. «Когда она будет выполнена, правила игры изменятся». Я надолго замолчал. Наконец я повернулся к ней и заговорил на джаддианском, чтобы еще больше запутать смысл наших слов. «Fia», — сказал я. «Дочь моя. Ты — все, что у меня осталось. Император умирает — в этом я уверен. Он — наша единственная гарантия безопасности здесь. Если он умрет, если я умру, ты должна пойти к джаддианцам, понимаешь? Доверяй только Олорину. Если его не станет, доверяй его людям. Ты понимаешь?»
«Si, Абба... si». Кассандра снова взяла меня за руку, а затем спросила: «Почему ты это говоришь?»
«Потому что конец приближается, и что будет после, даже я не могу сказать».
«Но ты же видел это», — сказала Кассандра. «Будущее?»
«Будущего нет», — ответил я ей. «Есть только выбор, и в большинстве случаев он не зависит от меня. Мы все еще можем потерпеть неудачу или добиться успеха, но при этом потерять все. Именно из-за выбора зло вообще существует. Выбор Наблюдателей расколол вселенную. Наш выбор разрушает наши жизни. Неправильный выбор здесь и сейчас может обречь человечество на вечное рабство. Или на вымирание».
«Но почему?» Кассандра отдернула руку. «Почему вселенная так устроена? Если Тихий такой, как ты говоришь, он может положить конец всему этому прямо сейчас. Он мог бы уничтожить Наблюдателей, превратить сьельсинов в ягнят...»
Я почти ощущал камень в своей руке, край колыбели под пальцами. Звук, похожий на резкое блеяние баранов, наполнил мои уши. Шум молотков. Гвоздей. Я встряхнулся, выглянул в ночь на костры, сжигающие мусор в лагере беженцев, на бесчисленные десятки тысяч душ, пришедших, чтобы попасть в какой-нибудь лучший мир. Выше. Безопаснее. Невероятно далеко.
Сможет ли она услышать этот ответ и принять его? Или она извергнет его из своих уст, как яд?
«Я могу только догадываться о его мудрости, — сказал я, повторяя слова Рагамы, — большего никто из нас не может сделать».
К моему удивлению, Кассандра больше ничего не сказала. Здоровой рукой она схватилась за культю другой, широкий рукав ее мандии развевался на ветру, как флаг, когда она склонила голову. Я стоял рядом с ней, вспоминая другую стену — другой ветер.
Этот ветер вернул мне воспоминание.
Это сказал мне не Рагама, и речь шла не об Абсолюте.
Это был Эдуард. Он говорил о своем боге.
«Мы, возможно, задержимся здесь на некоторое время», — сказал я ей, наклонившись, чтобы шепнуть на ухо. «Держи свой меч под рукой, дочка».
«Я всегда так делаю».
Но дни шли, превращаясь в недели, а меч Кассандре так и не понадобился. К моему удивлению, никаких атак не последовало. Никаких убийц в ночи. Никаких ножей-ракет. Никаких отравителей из Капеллы. На третий день Сирота вернулся на «Демиург», убедившись, что телеграфная сеть слежения работает. Я не отправил с ним Кассандру.
«Знаешь, китуун, — сказал я Анназу, пересекая двор с отрядом людей, Кассандрой и хилиархом, — именно здесь я впервые встретил Удакса». Я остановился на мгновение и указал на место посреди двора, где все еще стояли столбы для бичевания — до сих пор. У одного из них даже в тот момент находился мужчина со связанными над головой руками и плакатом, на котором было написано, что он спровоцировал драку в городе.
Анназ подскочил ко мне и посмотрел на драчуна. «Здесь?»
«Он пытался меня убить», — пояснил я. Ирчтани вопросительно склонил голову набок. «Ты знал об этом?»
Анназ ответил не сразу. Возможно, он подумал, что я испытываю его. «Говорят, боги наслали безумие на Удакса, моего предка», — наконец ответил он. «Они обманули его, чтобы он мог оказаться под твоим крылом, башанда».
«Воля богов - странная штука», — сказал Анназ.
«Это так», — согласился я. «Он чуть не убил меня, знаешь?»
«Ты башанда», - сказал Анназ. «Башан Исени. Он не мог добиться успеха».
«А что, если бы ему это удалось?»
«Тогда ты не был бы Башаном Исени», — ответил хилиарх. «Ты был бы мертв».
Кассандра вмешалась. «Должно быть, для вас странно находиться здесь». Она оглядела хилиарха. «Удакс священен для вашего народа».
«Удакс открыл путь к небу за небом», — сказал Инамакс, чьи черно-зеленые перья на голове взьерошились от внезапного порыва ветра. «Это его кровь. Его жертва. Она дает нам силу сражаться. Дает нам возможность».
«Возможность для чего?» — спросила Кассандра.
«Стать богами», — пояснил вождь птицелюдей. «Как люди. Больше не звери».
Это заставило мою дочь задуматься, и она повернулась, чтобы посмотреть на Анназа и Инамакса. «Вы хотите... стать людьми?»
«Ты поднялась», — сказал Анназ. «А мы не можем?»
После смерти Удакса я пообещал ирчтани свою помощь в завоевании им места среди звезд, роли в Империи, более значительной, чем роль наемных бойцов. Их момент славы. Я сделал очень мало, чтобы выполнить это обещание, хотя их вид больше, чем какой-либо, служил Императору в его легионах. Их жизнь была короткой, а воспитание быстрым, и поэтому их ряды росли в соответствии с требованиями их королевских господ.
Они верили, что я веду их в рай.
Но была только война.
Я просто мало о них думал — вот в чем дело. Это не было злым умыслом с моей стороны, не желанием лгать им, использовать их...
...просто я не смог сделать все, что должен был.
«Вы сделаете это», — произнес я, не зная, что еще сказать, и положил руку на плечо Анназа. «Но пойдем! Совет ждет».
«Вот ты где!» Бассандер Лин неуверенно поднялся со стула у дверей в зал совета. «Я уже начал сомневаться, сказали ли они тебе».
Подойдя к своему старому врагу, я заговорщицки наклонился к нему. «Они сказали тебе, что происходит?»
«Поэтому я и здесь». Лин почесал бороду, повернулся, опираясь на трость, так что мы оказались почти плечом к плечу. «Флот отключился. Перестал подавать сигналы».
«Перестал подавать сигналы?» — переспросил я. «Мы опоздали».
«Либо они все перестали пользоваться телеграфами на своей обычной частоте, — сказал Лин, широко раскрыв глаза, — либо да, мы опоздали».
Моим первым побуждением было проклясть Александра и военный совет, но это было не их рук дело. Я пробыл в системе Гододдина всего несколько недель.
Мы никогда не смогли бы добраться до них вовремя.
Все мои разговоры о превентивном ударе превратились в прах.
Это была вина Дору. Его, Кедрона и всех других маленьких щупалец Левиафана. Если бы они только позволили мне покинуть Воргоссос с миром, если бы мы покинули Воргоссос по-братски... Мне не пришлось бы десятилетиями скитаться по космической пустыне, скрываясь от ложного правосудия.
«Они в движении», — задумался я. «Мы знаем, куда они направляются?»
Лин покачал головой. «Сообщения с телеграфов шифровались, в них были ссылки на приказы, но никаких указаний на то, что это были за приказы. Должно быть, они дополняли телеграф своими сообщениями по узкому лучу».
«Возможно, они посылали вестников», — предположил я. «Если Дораяаика собирается воевать…»
Они, безусловно, были способны на это. Дораяика появился передо мной, протянулся через пространство, чтобы схватить меня за руку. Мог ли Пророк предстать перед своими рабами и слугами, всеми своими вассалами, вавасорами и ваяданами одновременно? Бесполезно было строить догадки. Важно было только то, что сьельсины двигались.
Они собирались воевать.
«Сколько времени прошло с тех пор, как телеграф в последний раз подавал признаки активности?» — спросил я.
«Уже три дня», — ответил Стратиг Лин.
«И они все молчат? Все до единого?»
Они были в варпе.
«Мы знаем, где они были», — сказал я. «Как далеко они могли улететь за три дня? На несколько десятков световых лет?»
Лин кивнул.
«Есть ли в этом секторе еще действующие наблюдательные посты?»
«Есть, — ответил Лин, — но пытаться засечь корабль в варпе — бессмысленное занятие».
Империя располагала обсерваториями по всему своему доминиону. Пузырь искривленного пространства, создаваемый пролетающим звездолетом, оставлял след в ночи, искажая свет. Эти следы можно было обнаружить, когда они пролетали мимо. Возмущения в пространстве двигались быстрее света, но, как и волны на воде, ослабевали с расстоянием и через несколько световых лет превращались практически в ничто. Но частота того, что детекторы называли мерцанием, промежуток между волнами - указывала на массу, скорость и направление того, что пролетело там, во Тьме. Возмущения были заметны всего в течение нескольких секунд, а возможно, и меньше, поэтому для того, чтобы что—либо увидеть, приборы должны были находиться в нужном месте в нужное время и в правильной ориентации.
«Нам нужно идти», — напомнил Лин.
Мужчины и женщины в командном пункте остановились, когда мы вчетвером вошли, Лин тяжело опирался на трость. Он как-то признался мне, что из-за повреждений костей, полученных на Беренике, настоящая гравитация стала для него тяжким бременем, что он предпочитает оставаться на борту кораблей, где медленное действие подавляющих полей, имитирующих гравитацию, не причиняет боли. Я слышал, как при каждом осторожном шаге он с шипением выдыхал воздух сквозь зубы, и пожалел его.
Я сам был стар, чувствовал медленное угасание времени, измену моего израненного тела. Как он мог видеть меня таким, каким я стал, и не надеяться, не желать для себя того же, что было у меня? Те, кто проповедовал возрождение Земли, верили — или утверждали, что верят — что ее возвращение ознаменует и возрождение человечества. Конец болезням. Страданиям. Смерти.
Для Капеллы все это было лицемерием. Выдумкой, сотканной из лжи и грез, чтобы утешить израненную вселенную. Но для истинно верующих? Я был кем-то другим. Доказательством сбывшихся пророчеств. Они видели во мне доказательство лжи Капеллы, веря, что я их спаситель. Сын Земли, Избранный, Возрожденный.
Полусмертный.
Но я был чем-то другим. Я и есть нечто иное.
«Лорд Марло», — обратилась стратиг Амата Ремпел. Она сняла офицерский берет, ее темные волосы, тронутые сединой, были собраны в узел на затылке. Шинель висела на плечах, как плащ. «Стратиг проинформировал вас о ситуации?»
Я перевел взгляд с нее на остальных: Копаркара и Бартоша, сэра Грея и Тора Ксантиппа. Полсотни менее значительных деятелей: логофеты и младшие офицеры, разведчики и схоласты — ходили по помещению, переходя от одного проекционного стола к другому, шепчась между собой, чтобы не отвлекать высокопоставленных лордов и офицеров от их работы. Я отметил не только присутствующих солланских офицеров, но и наших союзников. Сатта Кулл Вхад Квасир, гранд-адмирал Тавроси, стоял во главе их, лысый, как всегда, с гордо выставленным на показ клановым сайлашем. Зуб какого-то неизвестного существа пронзал мочку его вытянутого уха, а взгляд был жестким и холодным. Рядом с ним стоял Пеон из Тару, король дриад. Я чуть не пропустил Тенно, правителя Юшухито, императора Ничибоцу, этнарха ниппонцев, настолько неброским было его черно-белое одеяние. И там был Александр, сидящий на краю центрального голографического стола.
«Три дня?» — спросил я, приподняв брови и обратив внимание на Александра.
Но ответил Сатта Кулл, его звучный голос звучал насмешливо, язвительно, резко. «А еще нас называют колдунами», — сказал он. «А ты кто? Якша, йотун или сумасшедший?»
Я не улыбнулся, спросив ровным тоном: «Якша — это разновидность демона, не так ли?»
Лицо Кулла застыло, на нем появилась жесткая улыбка. «Ты считаешь себя мудрым. Именно твое опоздание стоило нам этой возможности».
«Мое опоздание?» — переспросил я. «Мое?» Мой взгляд снова встретился с Александром. Принц смотрел на меня, странно напряженный. «Если бы не Оганнес Дору, я бы прибыл сюда сразу».
«Это тот человек, которого ты убил?» — спросил гранд-адмирал. «Тот, у которого был ngearthing».
«Деймон, да», — ответил я.
«Деймон», — рассмеялся Кулл. «Ты носишь новое лицо и говоришь «деймон». Знаешь, я должен поблагодарить тебя. Ты разоблачил гниль, hraesnabot — как бы это сказать?»
«Лицемерие», — подсказал я, сохраняя невозмутимое выражение лица. Этот человек являлся тавроси. Он мог вспомнить каждый факт, с которым когда-либо сталкивался. Он знал значение этого слова.
«Лицемерие!» — вскричал Сатта Кулл. «Именно. Ты лишил свой народ опоры. Пусть после этого нас попробуют назвать демониаками!» Он снова рассмеялся.
«Вы закончили, сэр?» — спросил король Пеон, его рыжие волосы и борода напоминали лишайник. «У нас есть гораздо более насущные проблемы, чем эти... пререкания».
Гранд-адмирал флота Тавроси имел благородство выглядеть смущенным, устрашенный презрением короля деревьев. «Вы не ошибаетесь», — сказал он наконец. «Но должны признать, что это сочно».
Король Пеон отмахнулся от его слов.
«Хватит об этом», — произнес сэр Грей Райнхарт, постучав костяшками пальцев по краю голографического стола. «Мы теряем время. Сьельсины в движении».
Рядом с ним Тор Ксантипп вставил: «Прошло почти столетие с момента их последнего нападения. Девяносто семь лет с Дакары...»
Ксантипп продолжил: «Мы должны предположить, что они накапливали силы».
«Мы тоже», — сказал стратиг Копаркар, подойдя к голографическому столу. На экране отображалась карта космоса, столб света проецировался со стола на равноценную по размеру поверхность на потолке, как два совпадающих зуба.
Тор Ксантипп кивнул стратигу в знак согласия. «Мы блуждаем в потемках. Только после прибытия лорда Марло с экстрасоларианской картой мы смогли узнать местонахождение врага. У нас мало данных, кроме количества кораблей-миров, оснащенных телеграфами Воргоссоса. Вполне возможно, что часть того, чем занимался враг, — это строительство новых кораблей. Скорее всего, не кораблей-миров. По нашим самым точным оценкам, строительство звездолета 12 класса занимает несколько столетий — это огромный масштаб строительства... но мы должны быть готовы к тому, что большая часть задержки является результатом новой волны строительства. Напоминаю всем присутствующим, что хотя разведданные, предоставленные лордом Марло и операцией «Иконоборец», являются благом, не имеющим аналогов в нашем предыдущем опыте... они не отслеживают все корабли врага. Только их самые большие и старые. Поскольку телеграфы соединяют только их ключевые корабли, их флоты должны оставаться вблизи них, чтобы общаться через галактическое пространство. Поэтому то, что мы видим, хотя и не является исчерпывающим, представляет собой почти всю мощь сьельсинов».
«Sono shouko wa?» — спросил тихий голос.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто это сказал и на каком языке.
«Его Императорское Величество спрашивает, как вы можете быть в этом уверены», — произнес одетый в черное слуга, стоявший рядом с сидящим ниппонским императором.
Сэр Грей Райнхарт ответил: «Сьельсины не обладают техническими возможностями для самостоятельного производства квантовых телеграфов».
«Sore wa sou kamo shiremasen ga», — ответил японский император после того, как его слуга перевел ответ сэра Грея. «Ekisutorasorarian kara mo enjo o ukete imasu. Kono . . . minosu to iu no . . . Mou teki no tame ni sara ni denshin o kouchiku shita no de wan ai no deshou ka? Waraware ni wa mienai nijiteki na nettowaaku?»
«Его Императорское Величество напоминает совету, что у Сьельсинов есть экстрасоларианские союзники. Не мог ли МИНОС построить дополнительные телеграфы для их флота?»
Амата Ремпел вставила: «Он прав. Кораблей может быть больше, чем мы думаем».
«Их нет», — заявил я, делая шаг вперед. «На карте Сагары указано тысяча шестьсот сорок шесть кораблей-миров сьельсинов. Из них двадцать девять не входят в состав основного флота, они находятся далеко на севере, в не нанесенных на карту регионах». Я подошел и встал в конце главного стола, прямо напротив Александра. Обращаясь к одному из логофетов у пульта управления, я приказал: «Разверните».
Женщина отрегулировала шкалу, увеличила масштаб изображения, показав всю галактику целиком. На голографе отражалось последнее известное местонахождение флота сьельсинов в виде знакомой россыпи красных огоньков. «Вот», — я указал на небольшое скопление кораблей. «Ваше Величество, когда я был пленником Пророка Дораяики, мне довелось стать свидетелем полного сбора сьельсинов. Там присутствовали почти все кланы. Мне сказали, что было около семнадцати сотен кораблей-миров. Похоже, что это число несколько уменьшилось... Если только сьельсины не способны выдалбливать свои луны и строить двигатели гораздо быстрее, чем мы думаем... они не смогли значительно увеличить свою мощь».
Помощник Юшухито повторил то, что я сказал своему повелителю.
«Shikashi, Shierushin ga tasuu no kogata no fune o kenzou shita kanousei mo aru de wan ai desu ka?»
«Его Величество Император спрашивает, не могли ли сьельсины построить много кораблей меньшего размера».
«Это вполне возможно», — кивнул Бассандер Лин.
«Я считаю, что мы должны рассчитывать на удвоившийся флот», — сказал Тор Ксантипп. «Каждый корабль-мир способен — теоретически — разместить, накормить и содержать миллиарды ксенобитов».
Стратиг Ремпел согласилась с его словами. «Мы говорим о кораблях, самые большие из которых превосходят по массе многие луны... каждый из них теоретически способен перевозить флот из тысяч кораблей».
Сатта Кулл хлопнул в ладоши. «Все это означает, — сказал он, — что корабль уже отплыл. Наша возможность сразиться с ними в одном месте, как предложил лорд Марло, упущена. Насколько мы знаем, ответ на вопрос, куда сейчас направляются сьельсины, — повсюду». С этими словами он подошел и встал в тени голограммы
«Тогда мы должны собрать их вместе».
Все взоры снова обратились ко мне.
«Собрать их вместе?» — спросил Копаркар, скрестив руки на груди. «Как?»
Сэр Грей Райнхарт нахмурился. «У вас есть какие-нибудь соображения?»
Мы подошли к перепутью, к одному из тех мест, тех моментов, которые разделяют. Осмелюсь ли я сказать правду? Показать им то, что показал Олорину? Поверят ли мне?
Неуверенный, я посмотрел на Кассандру, надеясь, возможно, увидеть призрак ее матери, смотрящий из-за ее изумрудных глаз. Я увидел только свою дочь — но она почти незаметно покачала головой.
Я повернулся к принцу. Александр до этого момента хранил странное молчание на протяжении всего разговора. Он поднял глаза, все еще сгорбившись в своем кресле перед тактической голограммой, - человек, казавшийся карликом на фоне всего этого бесконечного пространства. «Что?»
«Твой отец», — спросил я. «Он все еще спит?»
Принц не ответил.
«Александр?»
«Да», — ответил он. «Да, он спит».
И я остался один.
«Разве его не нужно разбудить?»
Принц посмотрел на сэра Грея, как будто искал ответ у него. Директор разведки Легиона любезно ответил: «Его Величество слишком недавно просыпался. Как вы знаете, быстрое и частое оттаивание таит в себе опасность».
«Я здесь», — возразил Александр, и его взгляд стал жестким. «Все, что ты можешь сказать моему отцу-императору, ты можешь сказать и мне».
Покачав головой, я обошел стол и остановился недалеко от Лина и Ремпел, сидящей справа от него. «Я бы сказал, но это касается его лично. Ты не можешь соглашаться за него».
«Выкладывай, человек!» — раздраженно подал голос Александр.
«Дораяика не хочет, чтобы твой отец остался жив», — сказал я. «Поэтому вы и прячетесь здесь, не так ли? Поэтому его местонахождение — местоположение этой базы, всего флота — так долго держалось в секрете? Если бы он громогласно и открыто вышел на поле боя, Дораяика бросил бы на него всю мощь своей армады, чтобы сокрушить».
Александр состроил гримасу в адрес Тора Ксантиппа. «Ты хочешь, чтобы я рискнул его жизнью?»
«Я хочу, чтобы он рискнул ею», — ответил я. «Мы можем выбрать место сражения. Закинуть приманку для сьельсинов».
Бассандер Лин повернулся ко мне. «Ты думаешь, Пророк клюнет на такую приманку?»
Я посмотрел на старого солдата и ответил: «Помнишь Перфугиум?» Затем повернулся к проецируемым звездам. «Если мы дадим Дораяике возможность сделать то, что мы пытались сделать — нанести удар по нам здесь, в одном месте, всем сразу... как он сможет устоять?»
«Вы хотите привести их сюда?» — изумился стратиг Нихил Копаркар. «Сюда? Вести оборонительные действия?»
«Не обязательно сюда», — заметил я. «Предположим, мы устроим показную операцию по отвоеванию Несса. Планета опустошена, но она удобно расположена, и там могут быть системы, которые можно восстановить».
Лин закивал. «Сьельсины наверняка следят за этой системой».
«Есть еще одна возможность», — сказал сэр Грей, глядя прямо на меня. «Корабли ксенобитов способны преодолевать гораздо большие расстояния, чем наши, без дозаправки». Он поднял световое перо и выделил им сферический объем вокруг последнего известного местоположения вражеского флота. «Пределы этой эффективной дальности сильно различаются от корабля к кораблю. Из первых трех больших кораблей-миров, которые мы захватили, «Ехидна» имела гораздо меньший запас топлива, чем «Тифон» или «Ладон».
«К чему вы клоните?» — спросил Лин.
Райнхарт повертел в пальцах световое перо, выглядя при этом как простой школьный учитель перед аудиторией, полной невнимательных детей. «Форум», — предложил он. «Сьельсины должны знать местонахождение Вечного города. Что помешает Бледным обойти нас здесь, на Гододдине? Нанести удар по сердцу Империи?»
«Если они хотели это сделать, почему еще не сделали?» — спросил Сатта Кулл.
«Возможно, это просто было слишком далеко», — сказал Райнхарт. «Такие дальние рейды - например, на Гермонассу — всегда проводились небольшими силами. Один корабль-мир, может быть, два или три. Возможно, до сих пор было невозможно или нецелесообразно отправлять столько кораблей так далеко. Факт остается фактом: сьельсины бездействовали целое столетие. Что-то изменилось».
Гранд-адмирал Кулл громко рассмеялся. «Но мы не знаем, что именно!» — воскликнул он с раздражением. «Это всего лишь догадки. Все догадки».
«У нас нет достоверной разведывательной информации, кроме трассера, который принес нам лорд Марло», — ответил Райнхарт. «Нет шпионов при дворе сьельсинов, нет представления об их текущем маршруте».
«По крайней мере, это мы узнаем», — мрачно пообещала Ремпел. «В конце концов, им придется выйти из варпа».
Копаркар перебил ее. «Нет, если они увеличили запас топлива. Если они смогут обойти нас здесь и нанести удар прямо по Форуму...»
Ремпел возразила: «Нам нужно только один раз обнаружить их след, и мы получим нужный ответ».
«Так вы предлагаете нам ждать?» — спросил Копаркар. «Ничего не делать, пока величайшая боевая сила, которую когда-либо видела галактика, беспрепятственно проносится по нашему космосу?»
«Есть еще один вариант, — тихо сказал Бассандер Лин, — еще одна цель, которую они могут выбрать... если захотят навредить нам». Лин облизнул губы, оглядел всех собравшихся мужчин и женщин. Его взгляд остановился на мне. «Земля».
Как я не догадался?
Это была именно та цель, которую мог выбрать Сириани Дораяика. Сердце человеческого господства. Его основа. Его лоно.
Тишина, которая последовала за словами Лина, была холодной, как никогда раньше. Даже Сатта Кулл казался ошеломленным. Хотя он и его соплеменники не поклонялись матери-планете, как в Империи, Земля была Землей.
Потеря Земли — даже ее повреждение — флотом сьельсинов стала бы ударом, от которого человеческий дух, возможно, никогда бы не оправился. Даже за пределами Империи, где Священная Земная Капелла подвергалась остракизму — в таких царствах, как Демархия и Малые Королевства — оставалась нить ностальгии, любви к самой Старой Земле. К планете, а не к богине, почитаемой ложными черными жрецами.
«Ты прав», — сказал я. «Дораяика ударит по Земле. Уничтожит ее, если сможет».
«Между их точкой отправления и Матерью должны быть наблюдательные станции», — сказал король Пеон, и я был удивлен, услышав, что он использует религиозный язык Капеллы. «Не следует ли нам привести их в состояние повышенной готовности?»
Ремпел ткнула пальцем в сторону Пеона. «Его Превосходительство прав. Мы знаем, откуда они начали. Если предполагать прямые атаки на Форум или на... на Землю, у нас есть их векторы полета. Остается только выбрать наблюдательные пункты, расположенные ближе всего к этим траекториям полета».
Александр закивал. «А пока мы пошлем сообщение Аврелиану, чтобы он подготовился».
«Все это хорошо и правильно», — произнес я, все еще потрясенный выводом Лина. «Но вы все забываете об одном».
Все глаза устремились на меня.
«Они не будут лететь напрямую», — пояснил я. «Даже если мы правы — а я верю, что стратиг Лин прав, — они не могут позволить себе прямой полет на Землю или Форум, даже если переоборудовали свой флот».
«Dou shite sonna ni kakushin o moteru no desu ka?» — спросил император Юшухито, сложив руки перед собой.
«Его Императорское Величество император спрашивает...»
«Как я могу быть уверен, да, спасибо», — перебил я его. «Потому что им нужно есть».
Я слышал, как у остальных начало зарождаться понимание в виде серии коротких отрывистых "ах", тихих вздохов, затерявшихся в этом тускло освещенном помещении с высокими потолками. Единственный свет — кроме света голограмм и других консолей — проникал через высокие узкие окна, вертикальные щели, расположенные глубоко в монолитных каменных стенах крепости.
«Сьельсины были в одиночестве почти целое столетие», — сказал я. «Они голодны, поверьте мне. Что бы они ни планировали, сначала они пополнят свои запасы».
Лин протиснулся вперед и остановился рядом со мной. «Ты думаешь, это заставило их выйти из укрытия?»
«Нет», — сказал я, качая головой. «Думаю, это был я».
«Ты?» — спросил Сатта Кулл.
«У них есть шпионы», — пояснил я, гневно глядя на тавроси. «Они узнали о моем возвращении».
Я не сказал, что Сириани Дораяика видел меня собственными глазами, прикоснулся ко мне собственной рукой.
Гранд-адмирал тавроси насмешливо фыркнул. «Ты думаешь, что Дораяика мобилизует всю свою военную машину ради тебя?»
«Нет», — нахмурился я. «Но следует предположить, что он знает, что я контролирую арсенал Мерикании. Именно это заставило его выйти из укрытия. Именно на это он реагирует. Что еще изменилось? Вы не отвоевали никаких территорий, не предприняли никаких действий. Единственные сражения за последнее столетие были при Воргоссосе — хотя я никого из вас там не видел — и на Джадде против лотрианцев».
Военный совет оживился и задвигался. Это был единый организм, и я ткнул его заостренной палкой. Но я знал, что прав. Именно битва при Сабрате заставила орду сьельсинов впасть в спячку. Прибытие Ушары на Дхаран-Тун, привезенной к Дораяике машинным колдуном Гаиской. Я заставил сьельсинов впасть в спячку. Будет только справедливо, если я выведу их из этого состояния.
Сэру Грею Райнхарту хватило ума кивнуть. «То, что вы говорите, имеет смысл».
«Что нам делать?» — спросил король Пеон, не отрывая глаз от цели. «Ждать, пока сьельсины нападут?»
«Да», — ответил я, повернувшись к зеленому человеку. «Если я прав, то прав и Utnamnavi». Я склонил голову перед Саттой Куллом. «Сьельсины будут нападать на нас повсюду, по всем внешним провинциям. Каковы бы ни были их намерения, собираются ли они идти на Форум, на Землю или куда-либо еще, у нас будет этот шанс — единственный шанс — перехватить их. Если мы нанесем им достаточно сильный удар, то еще сможем их остановить».
Александр не смог больше выносить мою речь. Он поднялся: «Но мы не знаем, куда они направляются! Если мы случайно не заметим их с наших наблюдательных постов, то не сможем отреагировать достаточно быстро!»
«Я возьму «Демиург»», — предложил я. «Он достаточно быстр и достаточно велик, чтобы вместить в своих трюмах имперский флот».
«Ты сумасшедший», — воскликнул Александр.
«Ты уничтожил «Брадаманте»!» — прошипел Леонид Бартош, впервые за все время встречи. «Ты атаковал последний из наших флотов, отправленный на поддержку твоего безумного дела, а теперь просишь еще один!»
«У меня есть арсенал Мерикании!» — возразил я. «И с ним — сила, способная уничтожить Дхаран-Тун. Отрезать голову змее. Одолжите мне флот — боевую группу. Что угодно. Любую поддержку, которую вы сможете оказать. Я возьму «Демиург» и пересеку залив до границы пространства Центавра. Как только я установлю местонахождение Дхаран-Туна, то нанесу удар...»
Здесь я повернулся и выбрал из собравшихся Леонида Бартоша. «Вы читали отчеты из Воргоссоса. Вы знаете, на что способен мой корабль».
«Твой корабль?» — спросил Александр.
«Я убью Дораяику для вас», — продолжил я. «Когда Пророк будет убит, вам останется только преследовать тех, кто остался. Карта Сагары — это карта их уничтожения. Но сначала мы должны убить Дораяику. Только однажды в истории сьельсинов кому-то из их рода удалось объединить кланы — и то тогда их было гораздо меньше. У Пророка нет преемника. Нет наследника. У него есть только рабы, рабы, которые в момент его падения посчитают себя свободными».
Никто не говорил, долгое время.
«Вы потеряете очень мало, — надавил я, — а можете получить все. Галактику, живущую в мире. Конец войне — по крайней мере, этой войне. Я предлагаю вам не что иное, как возвращение бесспорного господства человека в нашей галактике. За это вы должны дать мне корабли — не больше, чем может унести мой. Неужели здесь нет никого, кто был бы достаточно смел, чтобы отправиться со мной? Неужели нет желающих?»
«Не трать слова». Я не смог сразу найти голос среди собравшихся. «Я убежден».
Сатта Кулл Вхад Квасир обошел стол и встал напротив меня; его глаза, черные как смоль, сияли, а свет проецируемых звезд отражался от лысой головы. «Если Империя не одобрит эту экспедицию, я пойду».
«Милорд гранд-адмирал!» — воскликнул Александр.
«Просто гранд-адмирал, принц», — поправил Кулл, поднимая свою татуированную левую руку. «Я не лорд, и я не ваш». Он пристально посмотрел на меня своими искусственными глазами. «Ты веришь, что сможешь это сделать?»
Я бросил взгляд на Александра. «Да».
«Твое опоздание стоило нам лучшего шанса», — сказал Кулл и погрозил мне пальцем. «Если это действительно наш последний шанс... то ты получишь мои корабли».
«И мои!» — воскликнул Бассандер Лин. Повысив голос, он повернулся к Александру и с огромным усилием опустился на одно колено, сжимая правой рукой позолоченный набалдашник трости так, что побелели костяшки пальцев. Я впервые заметил, что ручка была сделана в форме певчей птицы.
Феникса.
«Мой принц, прошу вас, позвольте мне взять «Бурю» и моих людей в эту экспедицию».
Александр помолчал.
Какими бы ни были его личные мысли, принц кивнул — и от этого кивка зависели жизни миллиардов людей, хотя ни он, ни я тогда этого не знали. «Хорошо», — произнес он. «Хорошо».
Армаде Тавроси и флоту Лина требовалось время на подготовку. Наш план состоял в том, чтобы пересечь залив между рукавами нашей галактики и выйти на передний край созвездия Центавра, сократив расстояние в сотни световых лет от любого ответа, который мы могли бы дать на ожидаемую атаку сьельсинов.
Все зависело от моей интуиции, что сьельсины скорее нападут, чтобы прокормиться, чем предпримут какие—либо согласованные действия - будь то нападение на Форум, саму Землю или любую другую цель. На протяжении почти столетия вся их раса пребывала одна в темноте. В одиночестве, питаясь чем бы то ни было — кем бы это ни было — они могли расти и размножаться в своих мирах. Мысль о том, что миллионы человеческих душ томились на их ранчо, на их скотобойнях, наполняла меня леденящим ужасом.
Я ненавидел их. Но все же мысль о том, что их вид и культура должны быть уничтожены, была ужасна сама по себе. Они были жертвами. Марионетками. Инструментами. Наблюдатели были с ними с самого детства, шепча Элу через пространство между мирами. Они возвысили сьельсинов, научили их, выросших в ямах под поверхностью Се Ваттаю, смотреть на небо. Наблюдатели научили их летать, сделали их великими — и уничтожили их. В ксенобитах была честь и честность, которыми я восхищался. Прямота, чистота, подобная чистоте сверкающего меча, но потускневшего, тронутого гнилью.
Смогу ли я уничтожить их? Смогу ли я сделать то, о чем просил Абсолют?
Разве меч не мог быть в другой руке? Может быть, так будет однажды? Мне не трудно было представить себе другого Адриана, инопланетного Адриана, которым создатель всего сущего орудует как горящим жезлом.
Возможно, мы и сейчас подвергаемся каре...
И все же я должен был действовать. Ради всех нас. Ради тебя.
«Тот сэр... Грей, кажется? — сказал мне, что... в городе чума», — сообщила Кассандра, идя рядом со мной. «Что она в лагере».
«Да», — ответил я, не замедляя шага. Несмотря на все усилия Имперской Высокой Коллегии, надлежащая вакцина от миносской чумы еще не была разработана, а статус Гододдина как конечного пункта назначения всех компонентов имперской военной машины означал, что в крепость и Катрает прибыло не только оружие и солдаты. «Люди кастеляна почти все заняты карантинными работами».
Кассандра замялась, и я повернулся, чтобы посмотреть на нее. «Мы здесь в безопасности?»
«Мы с тобой не пробудем здесь долго. Еще несколько дней, не больше». Я увлек ее в сторону, чтобы дать возможность гражданским логофетам и военным беспрепятственно пройти по коридору. Над головой пролетел курьерский дрон, несущий какое-то конфиденциальное сообщение на бумаге или кварцевом носителе.
«Можно было бы подумать, что они перевезут принца и остальных...» Кассандра заговорила на джаддианском, посмотрев на четверку бронированных марсиан, проходящих мимо.
«Александр держит их здесь», — ответил я, переходя на ее язык.
«Правда?» Кассандра приподняла брови. «Этот surrakha?»
Я улыбнулся. Surrakha — это павлин, и не в вежливом смысле. Буквально означает «крикун».
«Будь осторожна, Aнарьян», — предостерег я.
Она прищурилась, глядя на меня. Я знал, о чем она думает. Что он пытался меня убить.
У Александра было два лица. Одно добродетельное и сильное, другое коварное и трусливое. Мне не удалось развить в нем первое, и неудача на какое—то время способствовала развитию второго.
«Мы должны телеграфировать на «Демиург», — сказал я. «Им нужно знать, когда назначена встреча».
«Я могу это сделать», — оживилась Кассандра. «Я как раз собиралась вернуться на корабль. Нима будет рад узнать, что мы скоро улетаем».
«Хорошо», — кивнул я. «Пять дней, координаты, о которых мы договорились. Не указывай их в телеграфе. Iupham?»
«Si, Abba».
«Ben jidaan».
Кто-то потянул меня за локоть, и, обернувшись, я оказался лицом к лицу с одним из андрогинов дома Авент.
«Лорд Марло?» Слуга отдал честь, щелкнув каблуками.
«Просто Марло, евнух», — сказал я. — «Лучше опусти «лорд», иначе твой хозяин прикажет высечь тебя».
Существо побледнело. «Простите меня, лорд... то есть. У меня сообщение для вас».
«Вызов?» Я только что видел Александра на совете. «От принца-регента?»
Существо протянуло руку и предложило мне плотно свернутый маленький свиток. Оно ничего не сказало.
Я не взял его, внезапно насторожившись. «От принца-регента?» — спросил я снова.
«Милорд... мне... мне было приказано не говорить».
Я взял свиток. Он был запечатан красным сургучом Империи. Я сломал печать, развернул бумажку. Внутри был еще один листок. Увидев, что это, я рассмеялся и показал его Кассандре. Она улыбнулась, но медленно, понимание пришло к ней не сразу. «Иди извести «Демиург», — сказал я, — и скажи Ниме, что я опоздаю».
Андрогин не провел меня через крепость в какой-нибудь темный кабинет или офицерскую комнату, а спустил на лифте-трамвае на нижние террасы, где бледное солнце Гододдина, отраженное главным орбитальным зеркалом планеты, светило среди артиллерийских орудий с паукообразными ножками. Над нами возвышалась громада старой крепости, с доминирующей главной башней. Все люди, окружавшие нас, были местными жителями Гододдина — людьми кастеляна, теми, кто в первую очередь занимался заказами на экспорт продовольствия. Они грубо перекрикивались друг с другом, когда мы проходили мимо, не обращая внимания — так казалось — на войну, чуму, тьму, сгущающуюся за пределами их неба.
Пересекая двор вслед за маленьким андрогином, я больше всего на свете хотел быть одним из тех, кто разгружает ящики с груженой телеги, доставленной от нижних ворот.
«Эй, Муртаз», — позвал один. «Я слышал, на ужин снова бромос, ты можешь себе представить?»
«Не слышал!» — ответил его товарищ. «Постой, не говори. Какого вкуса? Коричневого?»
«Нет, слышал, сегодня у нас красно-коричневый!»
«Ого, поднимаемся по социальной лестнице», — съязвил второй. «Боссы действительно разбрасываются деньгами. Возьмите монеты императора, говорили они. Посмотрите на галактику, говорили они. Ешьте каждый день одно и то же чертово дерьмо, говорю я».
«В красном есть немного специй», — заметил первый. «Выше нос!»
«Карри!» — возразил его товарищ. «Если я еще раз попробую это поддельное карри, то это дело будет слишком быстро».
«И так будет слишком быстро, приятель».
Я остановился. «Наверху не намного лучше, парни, говорю вам».
Мужчины замерли. Один из них толкнул локтем другого. «Святая Мать Земля...», — протянул первый мужчина. «Вы… вы он, да?»
Вся команда отдала честь, за исключением одного, который посмотрел на меня с подозрением.
Это были не мои люди, не мои подчиненные. Маленький андрогин остановился, повернулся и посмотрел на меня своими имперскими зелеными глазами.
«Вы действительно умерли?» — спросил мужчина, который больше всех жаловался. «Священники действительно убили вас?»
«Это правда, что у священников есть деймоны?» — спросил другой.
Что я мог сказать?
«Лорд... э... Марло, сэр», — сказал андрогин. «Мы должны идти».
Я посмотрел на мужчин, изучая их лица — честные, открытые лица, без лукавства, без презрения.
«Все это правда», — ответил я и отвернулся.
Я хотел присоединиться к ним. Помочь им закончить их работу — как я делал это на борту «Тамерлана» бесчисленное количество раз. Я хотел поговорить с ними, разделить с ними их скудную еду и узнать об их жизни, их женщинах, семьях, которых они никогда больше не увидят.
Но те дни прошли, та жизнь закончилась — закончилась давно, задолго до моей второй смерти.
Кассандра была моим последним якорем, моей единственной ниточкой, связывающей меня с миром людей.
Или почти последней…
На площадке на вершине широкой и невысокой квадратной башни нас ждал маленький флайер, черный, с золотой окантовкой, как у всех имперских кораблей, но его конструкция была более изящной, корпус черный, зеркальный, а не матовый, он сам служил крылом, обеспечивающим подъемную силу, на каждом конце были встроены репульсоры.
Я не задавал вопросов, когда поднимался на борт, доверяя маленькой записочке, которую получил.
«Мы не улетим далеко», — пообещал мой проводник.
Пока мы шли, я набрал письменное сообщение Анназу через свой терминал. С тех пор как мы прибыли на планету, ирчтани начали «практиковаться» в полетах, постоянно кружа над крепостью и городом. На самом деле они всегда защищали меня, готовые броситься на помощь при первых признаках беды.
Птицелюди никогда не смогли бы догнать летящее судно, но они могли следовать за мной, а флайер не был приспособлен для выхода за пределы атмосферы. Я наблюдал, как Форт Дин исчезает вдали, нижние террасы, похожие на множество стертых каменных ступеней, спускаются от крепости по мере ее возвышения. Там был Катрает, белый город, старый и красивый, но печальный, над которым возвышались ребристые, наспех построенные сторожевые башни, возведенные для соблюдения комендантского часа и карантина, которые были необходимы из-за чумы. И там были лагеря, открытая рана на лице этого когда-то такого прекрасного мира, ужасное нагромождение палаток и навесов, бунгало и сборных домов для беженцев. Я видел толпу, эту массу немытых тел, прижатых к тройному барьеру с колючей проволокой, который сдерживал человеческий поток. Они ждали кораблей.
Я старался не думать о царящем там отчаянии, о том разложении телесном и душевном, которое должно царить в подобном месте. Старался не думать о болезнях, о злоупотреблениях, о той простой и грубой уродливости мира, которая, должно быть, процветала там.
Я молился, чтобы следующий корабль пришел поскорее, хотя он и не мог увезти всех.
Наш флайер достиг пункта назначения: котона в самом центре недавно залитого посадочного поля, за толстыми ромбами грузовых ког, припаркованных на асфальте. Корабль в его центре был похож на башню, на высокую ракету старого образца. Я увидел его во время нашего последнего захода на посадку, возвышающимся над краем котона и над аэродромом. Верхняя часть башни была открыта, из нее выдавался своего рода портик с местом для стыковки нашего флайера. Мой невидимый пилот посадил нас, и люк открылся, нижняя часть превратилась в ступеньки.
Андрогин поспешил вперед. Я следовал за ним уже медленнее. Мы отъехали совсем недалеко, и высоко вверху я увидел очертания того, что простолюдины, должно быть, принимали за орлов — это были мои ирчтани.
«Держитесь курса», — набрал я на терминале. «Ждите моего приказа».
«Миледи!» Ветер донес голос гомункула, превратив мой плащ в черные крылья, а длинные волосы в корону из перьев — как будто это был какой-то старый ворон, усевшийся на перила Ее Высочества, а не Дьявол из Мейдуа. «Я привел лорда Марло, как Вы просили!»
«Спасибо, Августул», — прозвучал теплый голос принцессы из-за арки входа. «Ты можешь идти».
Андрогин снял шапочку, на мгновение обнажив свою совершенно лысую голову. Поклонившись, он удалился, проскочив мимо своей хозяйки в темноту комнат на вершине пришвартованного корабля-башни.
«Тебе понравилось мое сообщение?» — спросила женщина в арке.
Я поднял его, чтобы она могла его видеть. «Очень смешно».
Это была полоска черной бумаги, плотно свернутая, без единой капли чернил.
Селена рассмеялась. «Я так и думала».
«Это должно быть секретом?» — спросил я.
«Не совсем», — ответила она. «Александр знает, что я здесь, но я хотела свести к минимуму внимание, которое может вызвать наша встреча. Августул был очень осторожен». Она шагнула вперед, полностью оказавшись на свету. «Я скучала по тебе, Адриан».
Шестьдесят пять стандартных лет прошло с тех пор, как наши пути разошлись на Латарре — для меня больше пятидесяти.
Женщина, стоящая в тени арочного портала с филигранной резьбой, не постарела ни на день, и я сказал ей об этом.
«Для меня прошло около шести месяцев», — ответила она, приближаясь, ее белое платье развевалось на ветру, дующем с высоты. Ее волосы — рыжие, как пламя — снова отросли и доходили почти до талии. Раньше они были уложены в модную при императорском дворе прическу с кудрями, а теперь она носила их распущенными, гладкими, как зеркало, с пробором посередине и коротко подстриженными на лбу, прямо по линии бровей. Ее платье оставляло руки обнаженными, и кожа на них была почти такой же бледной, как и платье. Рубины сияли на шее и запястьях и переливались на пальцах.
«Прошло более пятидесяти лет», — сказал я.
«Я так не думал», — ответил я. У меня были видения, в которых мы были вместе, и хотя многого из того, что я видел, никогда не произошло и не произойдет, у меня было чувство, что наш конец еще не наступил.
«Говорят, ты предатель, — сказала она, — что ты напал на людей, которых мы послали на помощь латарранцам на Воргоссосе».
«А ты во что веришь?»
«Я верю, что ты не предатель», — произнесла она. «Зачем бы тебе приходить сюда, если бы ты был предателем?»
Поднявшийся ветер резко отбросил мой плащ и волосы в сторону. Высоко над посадочной площадкой в воздухе парил грузовой модуль — прямоугольный в профиль и трапециевидный в поперечном сечении, репульсоры работали, чтобы противостоять силе притяжения Гододдина.
«Ты мудрее большинства членов военного совета», — ответил я и отвернулся. «Но я убил их. Лорда Дору, людей из Капеллы». Технически, «Демиург» убил самого Кедрона. Я бы убил Кедрона, особенно после того, что он сделал с моей Кассандрой. «Капелла — демониаки, Селена. Они принесли... машинный разум на корабль Кхарна Сагары — тот, который я забрал у Воргоссоса».
Ее глаза широко раскрылись. «Так это правда?»
Я мог только кивнуть.
“Нам следует зайти внутрь», - попросила она, взяв меня за руку.
«Миледи, — возразил я, — я не должен».
Селена приподняла бровь. «Ты боишься за мою добродетель?»
«Не за твою добродетель, — возразил я, — за твою жизнь».
Она была очень близко, ее рука все еще держала мою. «Они не осмелятся», — сказала она. «Мой отец сожжет их, если они коснутся меня, а мой брат...» Она замолчала. «Александр никогда не допустит, чтобы мне причинили вред. Они с Маттиасом хотели, чтобы я оставалась в фуге. Они бы отправили меня на Форум, если бы отец не отменил свой приказ. Но лорд Никифор их заблокировал».
«Где Никифор?» — спросил я. Лорд-камергер всегда был верным исполнителем воли своего императорского повелителя.
«На “Авроре», — ответила Селена. «С отцом».
Это был ответ, которого я ожидал. «Они не пускают меня на борт «Авроры», — сказал я. «Я пробовал».
«Охрана очень строгая, — пояснила она. «Чума... Никто не поднимается на борт флагмана без веской причины».
Она что-то недоговаривала...
«И они отпустили тебя сюда?» — спросил я.
Она на мгновение отстранилась. «Мне не разрешается покидать этот корабль. Пришлось умолять моих братьев и лорда Никифора отпустить меня сюда, я... я хотела увидеть тебя».
Вспыхнувший румянец показался мне предательством. Воспоминание о ее поцелуях тлело во мне, жгло руку, к которой она прикасалась.
Она снова приблизилась.
«Я... рад вас видеть, Ваше Высочество», — выдавил я.
«Селена», — поправила она. Три маленьких слога. «Пожалуйста».
Она видела, как я умирал; как мое тело уничтожил яд Самек. Видела, как я вернулся, обнаженный и обновленный, на борту «Туманного Странника». Она знала, кто я, что я был сам собой.
Селена снова подошла очень близко, и, прежде чем я осознал это, ее дыхание стало моим воздухом.
Ей пришлось приподняться на цыпочки, чтобы поцеловать меня, и я наклонился, чтобы встретить ее губы, мои руки скользнули по бархатистой ткани, облегающей бедра. Ветер подхватил мой плащ, ее платье, мои волосы и ее волосы — все смешалось, черное и белое, красное и черное. Я не отстранился.
Прошло почти триста лет с тех пор, как ее не стало, почти половина моей жизни наяву.
«Ну вот, - выдохнула Селена, отстраняясь, - теперь пойдут разговоры. Ты не хочешь зайти?»
Внизу, на летном поле, сновали люди: докеры, грузчики, диспетчеры с их блестящими жезлами. Как бы высоко мы ни находились — на дюжине уровней или более над взлетно-посадочной полосой, в три раза выше пола котонной ямы, где была пришвартована ракета Селены, — по крайней мере один из них наверняка увидел объятия красной принцессы и черного рыцаря.
«Я уезжаю через пять дней», — сказал я.
Она отпрянула, словно ужаленная. «Так скоро?»
Я не последовал за ней. «Сьельсины движутся», — пояснил я. «Я могу их остановить. Должен их остановить».
Глаза принцессы расширились от моих слов, и я почувствовал, что она видит меня насквозь, как будто для нее я был скульптурой из прозрачного стекла. Изо льда. «Ты не вернешься, — наконец сказала она тихим голосом, — верно?»
Я не осмелился заговорить.
«Ты не вернешься!»
Я закрыл глаза.
«Так вот значит как?» — воскликнула она. «Это прощание? Поэтому ты пришел сюда?»
«Я пришел, потому что вы позвали меня, миледи», — ответил я.
«Селена», — повторила она.
«Селена», — поправился я. «Я пришел, потому что ты позвала меня, и чтобы в последний раз увидеть жемчужину Империи».
Я почувствовал, как в ней разгорается гнев. «Тогда уходи», — воскликнула она. «Ты ее увидел». Она отвернулась, отвергая меня.
«Я умру», — сообщил я.
Она остановилась, застыв на месте.
Я не говорил этого вслух раньше, никому — даже Кассандре. Особенно, не Кассандре.
«Я видел это».
«Ты не можешь умереть», — нахмурилась Селена. «Я видела это».
«Я умирал дважды», — произнес я. «Один раз, когда был мальчиком, а потом снова в Аркс Калестис». Я сделал шаг к ней. Она все еще не поворачивалась. «Я был сохранен для определенной цели, Селена».
«Я видел будущее — бесчисленное множество вариантов будущего. Все они пронеслись у меня в голове. Это было больше, чем может вместить человеческий разум. Я не могу вспомнить их все, но я видел свою смерть больше раз, чем могу сосчитать, — большим количеством способов, чем ты можешь себе представить». Пока я говорил, она начала медленно поворачиваться, оглядываясь через плечо. Для нее было лучше тогда, если бы она не остановилась, лучше, если бы она вернулась обратно в свою башню и закрыла дверь. Возможно это избавило бы ее от ее судьбы. Но она повернулась, открыв свой изящный профиль, большие зеленые глаза, полные губы, небный нос. «Ты знаешь, что меня ждет». Она видела изображения из Сабраты. Я показал ей все во время полета к Латарре. «Я не вернусь».
К тому времени она уже стояла лицом ко мне, в ее взгляде отражались такие ужас и боль, что это пронзило мое сердце. Я не хотел, чтобы она так заботилась обо мне, и не думал, что буду заботиться о ней.
«Почему ты мне это говоришь?» — спросила она.
«Потому что хочу, чтобы кто-то знал», — ответил я, надвигаясь на нее. «Я был рожден для этого. Разве я могу отдать меньше, чем свою жизнь?»
Селена сложила руки на груди и опустила глаза, словно изучая свои кольца с красными и белыми драгоценными камнями. «Но ты уже бросал вызов судьбе...»
«Это не судьба», — возразил я. “Только сам космос предопределен. Наши жизни принадлежат только нам. Я трачу свою по собственной воле». К тому моменту я уже стоял над ней, темная тень в бледном свете дня Гододдина. «Селена... когда меня не станет... ты защитишь Кассандру? При дворе есть те, кто уничтожит ее только за то, что она моя дочь».
Хотя ее глаза были опущены, я видел, что в них блестят слезы. «А кто защитит меня? За то, что я твоя...»
Ее слова оборвались.
«Должен быть какой-то способ!» — воскликнула она.
Я взял ее рукой за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза. «Вот он», — ответил я. «Наблюдатели — боги, Селена. Они помогли построить эту вселенную, а потом разрушили ее. Я всего лишь человек, но мне поручено уничтожить их — по крайней мере, двоих из них — и уничтожить сьельсинов, их рабов. Если ценой за эту победу будет моя жизнь, я заплачу ее с радостью».
Ее рука взметнулась, сверкнув, и ударила меня по щеке. В этом ударе почти не было силы. Упрек в ее глазах был сильнее любой силы рук, и я невольно почувствовал стыд. «Ваша дочь не заплатит за это с радостью, сэр», — произнесла она резко. «И я тоже».
Настала моя очередь отвернуться. «Когда я был мертв, — произнес я, — я увидел... видение... меня забрал слуга создателя Вселенной. Он показал мне конец времен — гибель последних звезд. Он сказал мне, что создатель — Абсолют, Тихий, если хочешь — в конце концов победит и уничтожит Наблюдателей. Он сказал мне, что победа несомненна, что Наблюдатели будут уничтожены».
«Тогда зачем беспокоиться обо всем этом?» — спросила она. «Если победа неизбежна, как ты говоришь?»
«Потому что это не победа для нас», — ответил я, убирая руку со щеки. «Это не наша победа. Тихий может одержать победу, но мы все равно можем проиграть».
Селена вытерла слезы с глаз. «Но почему?» — спросила она в ярости. «Если этот твой Тихий может уничтожить сьельсинов и их богов, почему он этого не делает? Почему он не помогает нам?»
«Он помогает нам», — просто ответил я. «Он послал меня».
Ноздри принцессы раздулись, и она отвела взгляд. «Ты берешь на себя слишком много».
Я схватил ее за руку, не давая отвернуться. Глядя ей прямо в глаза, я сказал: «Я беру то, что мне дают. Ничего больше». Она ничего не ответила, позволив боли в своих глазах говорить за нее.
«Ты защитишь Кассандру, когда меня не станет?» — спросил я.
Она покачала головой. «Что я могу сделать? Твоя дочь уже сильнее, чем я когда-либо буду».
«Ты принцесса Империи», — возразил я. «Возьми ее в качестве телохранителя. Найди мужа. Спрячь ее, если понадобится. Но помоги ей. Прошу тебя. У нее нет никого, кроме меня». Были еще джаддианцы, но хватит ли их?
Она не смотрела на меня, не двигалась.
«Твой отец не хочет меня видеть», — сказал я, надеясь вывести ее из оцепенения.
«Что?» Она огляделась. «Мой отец... нет». Ее глаза снова устремились на пол под ее украшенными драгоценностями ногами. Над головой пролетел флайер, и его тень заставила меня поднять глаза. Вдали я заметил трех людей Анназа, все еще кружащих над городом.
«Он умирает, да?» — спросил я.
Ее молчание было достаточным ответом.
«И Александр займет трон?» — спросил я. «Потому что его хочет Капелла. Он их человек».
«Возьми меня с собой», — попросила Селена. «Когда будешь уходить».
Ее голос был очень тихим, почти полностью заглушаемый ветром.
«Я не могу этого сделать», — возразил я и почувствовал, как она напряглась. «Совет уже требует моей головы. И Капелла».
«Из-за Дору?»
«Дело не только в Дору», — ответил я. «Мне пришлось пригрозить разрушить Вечный город, чтобы приехать сюда».
«Форум?» Селена посмотрела на меня с ужасом. «Ты бы это сделал?»
Этот вопрос лучше оставить без ответа.
«Сейчас они терпят меня, потому что я им нужен, и ни по какой другой причине. Понимаешь, моя победа будет поражением, как и победа Тихого над Наблюдателями. Даже если я не умру, Империя — мой дом, мой народ — будет для меня навсегда потеряна».
Ее рука снова нашла мою и сжала ее. «Тем более позволь мне пойти с тобой».
Она не понимала. Если я возьму ее с собой, Империя будет преследовать меня.
«Ты знаешь, что я не могу».
«И поэтому я должна оставаться здесь — принцесса в своей башне — в то время, как ты идешь навстречу героической смерти в разлуке с теми, кто тебя любит?»
«Любит меня?» — повторил я. Лучше причинить ей боль, самую малость — если это заставит ее остаться. «Ты любишь мечту, Селена».
Ее глаза стали тверды, как алмазы, остры, как осколки стекла. «Не говори так».
«Твой отец нуждается в тебе», — заметил я, и это, по крайней мере, было правдой.
«Нет, не нуждается», — возразила она.
«Если он умирает...»
«Нас сто тридцать восемь, Адриан. Моих братьев и сестер...» Она гневно посмотрела на меня, уголь на ее глазах начал растекаться. «Ты действительно думаешь, что он вообще знает, кто я?»
Ее руки сжались в кулаки.
У меня защемило сердце.
«Уходи», — сказала она. «Если ты должен уйти, уходи».
«Селена...» Я сделал ошибочный шаг к ней.
«Я сказала, уходите, сэр!»
При звуке ее крика в тени арочного портала шевельнулась фигура. Я не заметил ее раньше, но я и не должен был. Рыцарь был полностью облачен в зеркальные доспехи, его шлем сделан по подобию лица олимпийца. Фигура стала видна, когда доспехи сбросили свою активную маскировку. Он был выше любого обычного человека, с более широкими плечами и более мощными руками. Он молчал, хотя в руке сжимал золотую рукоять незажженного меча.
Это был один из Экскувиторов, ближайших охранников императора.
Это был фамильяр Селены. Ее хранитель. Ее тень.
Я поклонился, долго и низко — я, который не кланялся даже императору.
«Думайте обо мне хорошо, миледи, — произнес я, все еще кланяясь, — когда я уйду».
Она уже отвернулась.
В последний раз... По крайней мере, я так думал.
Настал день нашего отправления, такой же прекрасный и мрачный, как и многие другие, что были в моей жизни. Бледно-желтое солнце ярко и ясно светило сквозь высокие полосы облаков.
Бассандер Лин отбыл двумя днями ранее, поднявшись со своими людьми по высокой башне на орбитальную верфь, а оттуда на свою «Бурю». Большая часть кораблей, предназначенных для нашей маленькой экспедиции, принадлежала ему, поэтому ему потребовалось больше всего времени на подготовку. Нужно было переместить персонал и провизию. Его корабли нуждались в топливе, боеприпасах и окончательном техническом обслуживании. Сатта Кулл, напротив, не собирался отправляться в путь до следующего дня. Несмотря на всю мощь и смертоносность флота Тавроси, его корабли имели экипажи из сотен, а не десятков тысяч человек. У Тавроси не было пехоты — до начала войны у них вообще не было внешних вооруженных сил, только силы внутренней обороны, капитаном которых когда-то была Валка. Они могли развернуться гораздо быстрее, чем Лин.
«Холден, убедись, что ящики надежно закреплены!» — скомандовал я. «Где Кетеван?»
«На мостике», — ответил человек Гошала.
«Хорошо», — кивнул я. «Когда закончишь, скажи ей, чтобы она начинала предстартовую подготовку. Я скоро вернусь».
После нашей первоначальной посадки во дворе Форта Дин нас переместили на посадочную площадку на вершине башни, расположенной на одной из нижних террас, все еще высоко на скале, возвышающейся над аэродромом. Я не хотел уходить. Не потому, что хотел остаться — по правде говоря, я уже несколько недель хотел сбежать из крепости, — а потому, что уход означал покинуть защитную оболочку магнитного поля Гододдина и подвергнуть себя вниманию глаз Наблюдателей. Миуданар и Ушара все еще искали меня. В этом я был уверен. До «Демиурга» нам предстояло несколько дней пути, большую часть которых мы будем находиться в безопасности в варпе, скрытые многообразием искривленного пространства корабля. Но в моменты, когда мы не будем в варпе — покидая Гододдин и направляясь к месту встречи с «Демиургом» и флотом — между мной и всевидящими глазами этих проклятых богов ночи не будет ничего.
Посадочная площадка находилась на широкой квадратной башне в одном из углов третьей террасы, над двором, где марсианская гвардия проводила учения. Они как раз тренировались: рослые, покрытые шрамами парни усердно трудились, а их сержант выкрикивал команды под аккомпанемент "Сэр", "Да, сэр".
Я снова почувствовал ту пропасть, которая разделяет виды, и, стоя у парапета, позволил плащу упасть на плечи. Булавка, которая держала его на плече, была сделана из серебра в виде черепа, увенчанного маленькими розами. Это была одна из заколок Валки, и она стала подходящим символом — отражением моего настроения. Я, наверное, казался тенью для людей внизу, старой вороной, сидящей на крепостной стене, с «Аскалоном» за спиной. Его черное тело, глянцевое и обтекаемое, с единственным высоким хвостовым плавником, возвышающимся над кормой, с красной пентаграммой на нем, отражало бледное солнце.
«Ты уезжаешь».
Я не ожидал услышать этот протяжный аристократический голос — хотя, возможно, должен был. Обернувшись, я увидел принца, стоящего на верхней площадке лестницы, которая вела вдоль фасада башни ко двору внизу. По-видимому, он был один, но мой опыт общения с Селеной и ее преторианцем в плаще подсказывал мне, что рыцари-экскувиторы, без сомнения, находились неподалеку.
«Разве не таков план?» — спросил я. Я не поклонился. Наоборот, отвернулся от него и снова посмотрел на аэродром, где в этот момент поднимался дромонд — возможно, груженный беженцами или бромосом для флота.
«Твой план», — напомнил Александр.
«Ты его не одобряешь?»
Молодой человек — хотя он уже не был молодым — подошел и встал рядом со мной. «Одобряю». Он прикрыл глаза рукой и посмотрел в небо. Там едва можно было различить очертания дредноутов на самой низкой орбите, — стрелки и ромбы, тускло-серые на фоне голубого неба. «Ты сможешь это сделать?»
«Победить сьельсинов?»
«Не прикидывайся дураком, Адриан», — разраженно произнес он. «Ты сможешь победить Исполинов?»
Я повернулся к нему лицом, уже не удивляясь. «Оружие мерикани было создано, чтобы победить их».
«Я не об этом спрашивал».
«Я одолею их, — сказал я, — или умру, пытаясь это сделать».
Александр фыркнул. «Что? Никаких пророчеств? Никаких гарантий?»
«Гарантий нет», — ответил я. «Я не знаю будущего».
«Тогда что?»
«Только прошлое».
Мужчина снова фыркнул. «Если это правда, то ты ничто».
«Ты неправильно меня понял. Ты помнишь, что произошло. Я помню все, что могло произойти... каждую жизнь, которую мог прожить». Я склонил голову, засунул большие пальцы рук за пояс под плащом. Заколка Валки коснулась моей щеки. «Мы могли бы быть друзьями, ты и я».
Александр сделал шаг назад и издал насмешливый звук. «Ты меня ненавидел».
«Знаю», — сказал я, глядя на него краем своих фиолетовых глаз. «Я больше не испытываю к тебе ненависти, дорогой мальчик, хотя ты дал мне достаточно поводов для этого». Рукоять моего меча ударилась о бедро. Это был тот самый меч, который лорд Бурбон и императрица дали Иршану, чтобы он убил меня давным-давно. «Я хочу тебя поздравить».
«Поздравить?» — спросил он. «С чем?»
«Ты скоро взойдешь на трон», — сказал я. «Я знаю, что твой отец умирает».
Тень промелькнула на суровом лице принца.
«Отец официально не назвал своего преемника», — возразил Александр.
«Но это будешь ты», — произнес я. «Капелла помогала тебе удерживаться на этом посту все эти годы».
Лицо Александра было нечитаемым. «Я верный Сын Земли».
«Ты знал правду, не так ли?» — спросил я. «О Капелле?»
Мужчина, казалось, окаменел.
«Ты никогда ничего не говорил ни об этом, ни о Дору», — заметил я. «Ни на одной из наших встреч. Почему, интересно?»
Принц не ответил сразу. Он просто стоял, с тяжелым белым шлемом на голове. «Ты думаешь, что знаешь все».
«Ты — решение их маленькой проблемы», — продолжил я. «Ты заставишь их деймона исчезнуть, а они поддержат твое восшествие на престол».
«Ты, как никто другой, должен понимать», — сказал Александр. «Я видел зверя, с которым ты путешествуешь. Не притворяйся фанатиком, который следит за чистотой. Ты летаешь на корабле Воргоссоса. Используешь оружие Мерикании. Окружаешь себя нечеловеческими уродцами. Аристид, эта женщина Корво, даже твоя дочь — джаддианский бастард, интус...»
Что-то в моих глазах остановило язык принца. Сто лет назад это, возможно, заставило бы его замолчать навсегда, но новая сила и воля, заключенные в этом человеке, казалось, бурлили у него под кожей. С новой убежденностью Александр произнес: «Ты смеешь назначать себя судьей? Ты? Я знаю, с кем ты спал каждую ночь своей жизни. Ты делаешь вид, что ужасаешься, но тебе все равно. Ты считаешь меня лицемером, но я никогда не трахал ни одну из них, Марло».
Я только улыбнулся, произнеся: «Дело не в лицемерии, а в лжи». Как странно, что в тот момент я повторил слова самого Сириани. «Ваша империя построена на лжи и секретах. Тебя это не беспокоит?»
«Я делаю то, что должен — мы делаем то, что должны — для блага королевства, для блага нашего народа».
«Это еще одна ложь», — ответил я и повернулся, чтобы уйти. «Мне больно, что я больше не увижу твоего отца. Он хороший человек и лучший друг, чем я заслуживаю. Передай ему мои слова любви, когда он проснется. Скажи ему, что я ушел, чтобы принести ему победу». Я остановился у подножия пандуса, черная тень, поглощающая солнце. Ветер — кажущийся непрекращающимся ветер Гододдина — снова поднял мои волосы и плащ, когда я обернулся. «Я имел в виду то, что сказал, дорогой мальчик: я искренне поздравляю тебя. Пусть ты унаследуешь империю, живущую в мире». Я подобрал подол плаща. «Но одно предупреждение. Пророчество, если хочешь. Нет лучшего союзника, чем правда. Деймоны. Наблюдатели. Правда выплывет наружу. Сокруши ее, если хочешь, если можешь... но правда — это сорняк, который растет, когда его топчут. Она вырастет и задушит тебя... если ты будешь бороться с ней».
Александр рассмеялся холодным, безрадостным смехом. «Ты всегда такой драматичный...»
«Я честен», — возразил я, поставив ногу на основание пандуса «Аскалона». «Кто-то должен быть».
С этими словами я поднялся на корабль, ударив кулаком по переборке, чтобы подать сигнал команде на мостике, что я на борту. Каким маленьким он казался, каким съежившимся, каким одиноким, этот силуэт в белом, с нелепым шлемом на голове, с руками на бедрах.
Слишком худые плечи, чтобы нести бремя Империи.
Слишком хрупкие кости.
Не прошло и получаса, как мы улетели, плавно поднимаясь над Фортом Дин на тихих репульсорах. Я смотрел, как крепость разворачивается под нами, белый город с грибковым разрастанием лагерей. Черные решетчатые сторожевые башни, построенные легионами, были отдельной инфекцией, чума — другой. Там находилась башня Селены, а там — двор, где Удакс когда-то пытался лишить меня жизни.
Затем все исчезло, мы понеслись над Зеленым Морем и невысокими холмами. Горы, пустыня, облака. Гододдин под нами уменьшился, исчез, и день превратился в залитую солнцем ночь. Здесь были гордые имперские линейные корабли, черные, золотые и прекрасные. Потом и они исчезли.
«Что такое, Абба?» — спросила Кассандра, поднимаясь со своего места, когда мы сошли с орбиты.
«Ничего, Анарьян», — ответил я на джаддианском, чтобы нас не поняли Кетеван и Холден, сидящие за пультом управления.
«Александр пришел проводить меня».
«Этот змей?» — спросила Кассандра. «Я его не люблю, Абба. Он напоминает мне мальчиков, которые приходили последними на тренировках и винили мастера Гидарнеса, говоря, что тест был глупым».
Это вызвало улыбку на моих губах.
Александр не был своим отцом и никогда им не будет. И все же он должен был править. За его спиной была Капелла, он верил, что они его агенты, хотя, по правде говоря, это он их. То, что было настоящим золотом, будет продано, а на его место придет позолоченная подделка. То, что когда-то было в хорошем состоянии, зарастет. Все вещи умирают, разлагаются, гниют.
Даже звезды.
Даже время.
Как я уже говорил, в творении есть изъян. Сами принципы, заложенные в его функционировании, оборачиваются против него. Ушара должна была быть пастухом звезд, но сделала себя волком, а Миуданар — какова была когда-то священная функция Миуданара? Какая важнейшая задача была ему поручена на заре времен? Какую сверхъестественную функцию он больше не выполнял? Точно так же и Империя, которая должна была служить своему народу, служила совершенно другой цели.
«Сколько времени до перехода в варп?» — спросил я, возвращаясь к к разговору на стандарте.
«Четыре часа», — ответил мужчина с места второго пилота.
«Четыре часа тридцать три минуты», — поправила Кетеван.
Я коснулся заколки Валки, черепа, увенчанного розами. «Я буду в своей каюте. Мне нужно отдохнуть». Я не мог спать — не в силах — но хотел побыть один. «Передайте координаты встречи Куллу и Лину и телеграфируйте на «Демиург». Скажите, что мы в пути».
«Я не могу передать, какое облегчение — быть вдали от всех этих... ужасных людей, доми», — говорил Нима, суетясь в маленькой каюте. Он взял на себя задачу переорганизовать многочисленные отсеки, и куча одежды лежала в изножье кровати, которой я теперь почти не пользовался. «Я был так уверен, так уверен, что будет какая-то неприятность, прежде чем мы все проясним, после...» Он задохнулся. Но кроме Селены, Нима был единственным человеком, который видел мое тело — то, что от него осталось — после того, как яд Самек подействовал. «Они не имеют представления о том, что вы для них делаете, как я всегда говорю».
Старый Нима чувствовал себя неловко в тишине.
«Могу я просто сказать, какое облегчение, что и вы, и молодая леди не пострадали? Я так боялся, что она вляпается в какую-нибудь неприятность... с ее характером».
«Она это унаследовала от меня», — сказал я.
Нима на мгновение замолчал, рассматривая сложенные пополам габардиновые брюки в своих мягких руках. «Возможно, вы правы, хозяин».
«Ты знаешь, что я прав, Нима», — улыбнулся я.
«Я далек от того, чтобы критиковать вас, хозяин».
Я приподнял брови.
Нима повернулся, чтобы вернуть стопку одежды в отсек, ворча о недостатке места, чтобы развесить вещи должным образом. «Сколько времени осталось до возвращения на «Демиург»?»
«Около трех недель», — ответил я. «Потом мы будем ждать Тавроси и Стратига Лина».
«Вы действительно думаете, что их корабли поместятся на этом огромном, ужасном судне?»
«О, с запасом», — ответил я. «Ты не видел главные трюмы, Нима».
«Я стараюсь как можно меньше видеть корабль, доми».
Я молча кивнул, подперев голову рукой. На столе, приставленном к стене, лежал раскрытый фолиант с наполовину нарисованным портретом на одной из черных страниц.
Это была икона Двуликого Времени, одно лицо смотрело вперед, другое — назад.
Традиционно на изображении был показан мужчина, его постаревшее лицо было обращено назад, через плечо, символизируя прошлое, а лицо на затылке — лицо молодой женщины — смотрело вперед, когда ноги мужчины ступали в будущее, которого он не мог видеть. Я перевернул изображение, так что теперь это было тело женщины, и лицо женщины смотрело назад, а мужчина — вперед.
Женщиной была Селена. Мужчиной — Александр.
«Признаюсь, я не понимаю ваш план», — продолжил щебетать Нима. «Вы думаете, что сьельсины намерены напасть на Землю — Старую Землю, точнее сказать. Или что они намерены атаковать Форум. Но вы не знаете, что защищать... и вместо того, чтобы делать что-то одно, вы не делаете ни того, ни другого. Мы идем совершенно не в том направлении».
«Мы не знаем, что они планируют», — ответил я. «Но знаем, что им нужно питаться. Им придется атаковать ряд систем во внешних провинциях, чтобы подготовиться к тому, что запланировал Дораяика. Наша цель — остановить их, прежде чем они начнут окончательное наступление. Если я прав — если у нас есть эта единственная возможность перехватить их, — то мы должны это сделать».
Слуга-немрутти заерзал. «Доми, простите меня, я... а что, если вы ошибаетесь? И давои приступят непосредственно к тому, что они запланировали?»
«Тогда мы проиграем», — произнес я, откинувшись назад так, что стул закачался под мной. «Но мы не проиграем. Я...» Как я мог сказать это, чтобы не показаться безумным, хотя, конечно, Ниме все, что я мог бы сказать, показалось бы безумием. «Я чувствую их, Нима. Наблюдателей. Они ищут меня, всегда ищут... если до этого дойдет, мне нужно только показаться им, и они придут». Я улыбнулся. «Если гора не придет к Магомету...»
Последнюю фразу я произнес на классическом английском, цитируя Бэкона.
«Доми?»
«Ничего, Нима», — отмахнулся я. «Я...»
Все, что я хотел сказать, было прервано ужасным грохотом, за которым последовал крик из коридора снаружи. Я мгновенно вскочил на ноги и схватил свой меч, висевший на поясе у двери. Без обуви, без щита, я крикнул Ниме, чтобы он оставался на месте, и нажал на кнопку управления дверью. Джаддианский гомункул вскрикнул и позвал меня, но я уже выскочил в коридор.
Один из ирчтани сражался с пустотой. Его огромные крылья махали, когти царапали пустоту, а перья заполняли узкое пространство. Он, казалось, боролся с чем-то, его когтистые лапы сжимали что-то, чего я не мог видеть. Холден стоял чуть поодаль, сжимая в руке пистолет, не зная, что делать.
Мой клинок замерцал в руке, разум пытался понять, что я вижу, уверенный, что здесь происходит какое-то злодеяние, покушение на убийство. Пока я наблюдал, сбитый с толку, какая-то невидимая сила схватила ирчтани и швырнула его тело о переборку. Существо с черными перьями заскользило вверх по стене, словно поддерживаемое какой-то невидимой рукой. Одно из крыльев-рук вытащило нож и ударило им по воздуху. Я услышал звон, словно керамика ударилась о керамику.
«Что это?» — крикнул Холден.
Мне показалось, что я понял.
«Отпусти его!» — зарычал я, поднимая клинок. «Тебе нужен я!» Ирчтани все еще был прижат к стене. «Я сказал, отпусти его!»
Ответа не последовало.
Мой меч был направлен прямо в пустоту.
«Покажись!» — произнес я, встретившись взглядом с Холденом. В воздухе возникло слабое возмущение, рябь, мерцание. Через мгновение ирчтани с грохотом упал на палубу, и воздух задрожал, когда невидимый враг повернулся — должно быть, повернулся — лицом ко мне.
«Верус!» — раздался знакомый голос. «Хватит! Хватит!»
Дверь каюты справа открылась, и в этот момент существо — рыцарь, стоявший в холле, вышел из состояния невидимости. Он был полностью покрыт хромированными доспехами, его зеркальная одежда мерцала, а лицо скрывалось за маской спокойного человеческого лица.
Холден вздрогнул и отступил на шаг. «Экскувитор!»
«Стой!» — сказал я.
Рыцарь-раб не держал оружия. Его меч из высшей материи находился на поясе. Активный камуфляж, используемый рыцарями-экскувиторами, был разработан таким образом, чтобы его не мог увидеть человек. Ирчтани — хотя и не так чувствительные к красному свету, как сьельсины — обладали масляной мембраной в своих фоторецепторах, которая делала их гораздо более чувствительными к различиям в цвете и движении, чем нас. Экскувитор мог быть невидим даже для моих глаз, но для птицелюдей?
На мгновение я подумал, что это убийца, что существо пробралось на борт, пока Александр разговаривал со мной на крепостной стене. Но голос из открывшейся каюты развеял мои опасения.
«Вы ранены?» Женщина, одетая в белое, вышла из каюты, встревоженно протягивая руки.
«Селена!» Кассандра появилась рядом с Холденом в конце коридора, сжимая в руке незажженный клинок.
Принцесса Империи обернулась на звук своего имени. «Кассандра!»
Улыбка озарила лицо моей дочери, и, проскользнув мимо Холдена, который упал на колени при виде Ее Высочества, она бросилась обнимать другую женщину. Увидев радость дочери, я погасил свой клинок.
Экскувитор Верус отступил и встал у стены.
«Бедная твоя рука!» — выдохнула Селена, когда они отстранились друг от друга. «Что случилось?»
«Я все тебе расскажу!» — ответила Кассандра. «Что ты здесь делаешь? Ты...»
«Селена».
Лицо принцессы помрачнело при звуке моего голоса. «Милорд».
Исчезла украшенная драгоценностями принцесса, которая приветствовала меня на крыльце своей башни. Исчезли рубины и бриллианты, полупрозрачное платье. Вместо них на ней были высокие сапоги, брюки и короткая куртка. Все было имперского белого цвета. Единственной уступкой ее рангу и положению был пояс: яркая золотая лента вокруг ее стройной талии, с позолоченным генератором щита.
Несомненно, она послала рыцаря-раба разыскать меня, но не рассчитывала, что ирчтани обнаружит ее посланника.
«Холден», — произнес я, не отрывая взгляда от Селены. «Иди на мостик. Скажи Кетеван выйти из варпа и развернуть корабль».
Селена открыла рот, лицо ее вытянулось. «Ты не можешь!»
Ее слова заставили Холдена застыть на месте.
«Абба, что происходит?»
Я протянул руку избитому ирчтани, чтобы помочь ему подняться. «Ты в порядке?»
Человек-птица открыл рот. Не шевеля клювом, он ответил: «Я в порядке, да».
«Не возвращай меня обратно», — попросила Селена.
«Принцесса Селена, ваше присутствие здесь станет еще одним поводом для вашего брата и Империи повесить меня».
«Это не так!» — возразила она. «Я оставила запечатанную голограмму с объяснением. Они поймут, что это было мое решение».
Я облизнул губы. «А то, что я не верну вас, будет моей заслугой. Холден!»
Центурион вскочил на ноги.
«Оставайся на месте, солдат!» — приказала Селена. «Я принцесса дома Авентов, а не этот человек!»
Холден снова упал на колени.
«Селена, ты не можешь остаться здесь», — произнес я.
«Я не могу остаться там», — воскликнула она. «Адриан, мой отец умирает».
«Я знаю».
Она перебила меня, слова полились из ее уст с силой воды из мощного шлюза. То, что она сказала, обрушилось на меня, как прилив, словно все океаны великого Нептуна пролились на мои ничего не подозревающие уши.
«У него чума плоти».
«Что?» Не думаю, что из моего рта вышел какой-либо звук. «Вильгельм?»
«Он заразился на Делговии», — пояснила она. «Он настаивал на том, чтобы... самому выслушивать просьбы беженцев — по крайней мере, так мне сказали. Когда я приехала, он был уже болен».
Я начал падать, мне пришлось ухватиться за стену.
«Чума?» — хрипло спросил мужской голос. Мой голос. Такой далекий. «У Вильгельма?»
Краем глаза я заметил, как Холден сделал знак солнечного диска.
«Ему осталось недолго, — продолжила она, — все врачи с этим согласны. Он и так был стар, но это... им пришлось держать его в состоянии фуги. Последний раз они вывели его из этого состояния, чтобы поговорить с тобой... его состояние ухудшается так быстро».
В тот момент я внезапно увидел видение, и мой разум захлестнули воспоминания. Я снова вспомнил беднягу в миносской лаборатории на Ганелоне, с головой, раздувшейся в три раза, с титанической, деформированной рукой, со вторым предплечьем, выросшим из локтя.
«Адриан», — Селена сделала шаг вперед, протянув одну руку ко мне, а другую прижав к груди. «Я не знаю, что со мной будет, когда его не станет. Я люблю своего брата, и он, я думаю, любит меня... но ему придется отстраниться от нас. От своих братьев и сестер. Он отправит меня домой, или выдаст замуж за какого-нибудь приграничного лорда, или... позволь мне пойти с тобой».
«Неужели все еще нет лекарства?» — спросил я. «Ты видела его? Своего отца?»
Селена покачала головой. «Фуга только замедляет процесс. Думаю, он держится только силой воли. Никифор говорит, что он больше не может ходить... что он потерял способность пользоваться правой рукой». Она находилась, наверное, в трех шагах от меня. «Адриан, пожалуйста».
«Абба, можно она останется?» — встряла Кассандра.
Мой взгляд метнулся к лицу дочери, затем вернулся к Селене.
Я смотрел на нее и на принцессу в ее дорожной одежде.
«Я...» Слова выходили из моего рта с трудом. Я не рассказал Кассандре всей правды, не собирался рассказывать ей сейчас, как и Холдену и безымянному ирчтани. «...не вернусь в Империю, когда мы закончим».
Селена кивнула. «Знаю», — сказала она. «Куда же ты тогда пойдешь?»
На мгновение она заставила меня отступить. Я посмотрел на Кассандру. Я уже рассказывал ей эту историю. «Когда я был пленником у сьельсинов, они упоминали о другой расе, живущей в неизведанных регионах за ядром, на галактическом севере».
Это была такая же хорошая история, как и любая другая. Если бы я выжил, я бы поступил именно так.
«Другая... раса?» Селена посмотрела на ирчтани, стоящего почти рядом с ней. «Ксенобиты?» Я понял выражение ее лица. Она не была уверена, не придумал ли я их, чтобы скрыть правду: что я планировал умереть в предстоящей битве.
«Да, — сказал я, — Hakurani, как их называют сьельсины. Они охотились на них для развлечения, так же как охотятся на нас. Я пойду и найду их». Она снова была рядом. Я ощущал цветочный аромат ее волос. Никакого намека на дым или сандаловое дерево. «Я не вернусь к звездам Империи».
Одна рука протянулась, как будто хотела коснуться моей груди.
Она отдернула ее, сложив ладони перед собой, словно в молитве. Ее глаза блестели. «Тогда возьми меня с собой».
Кассандра, стоящая за ее плечом, кивнула и улыбнулась.
«Мы летим на войну», — пояснил я.
«Я знаю это», — ответила она. «Но мне все равно».
«Ты больше не увидишь свою семью».
«Мне все равно».
«Ты можешь погибнуть», — попытался я снова.
«Адриан», — воскликнула она с горящими глазами. «Возьми меня с собой».
Мгновение я колебался, переводя взгляд с Кассандры, улыбка которой не сходила с лица, на экскувитора Веруса, чье лицо было нечитаемым. Холден все еще стоял на коленях, опустив глаза в присутствии Крови Бога-Императора.
Ирчтани склонил голову набок.
«Хорошо», — произнес я наконец и протянул ей руку ладонью вверх.
Что я могу сказать об этом путешествии? Об этой похоронной процессии через звезды?
Немного. Очень мало.
Мы встретились с «Демиургом» в заранее оговоренном месте — в неизведанной части космоса в нескольких световых годах от системы Гододдина, еще одном месте, где никогда не бывал и никогда не будет человек. Именно там нас нашли корабли Кулла — белые хедроны, длиной не более мили — и черные корабли Лина. Они прибыли на борт через несколько дней. Непростая задача — разместить столько кораблей в трюмах «Демиурга», особенно такие огромные, как «Буря» Лина, которая, хотя и не была такой большой, как «Тамерлан», все же имела длину около пяти миль от носа до кормы.
Лин, конечно, когда-то, давным-давно, был на борту этого ужасного корабля. Он убил там Кхарна Сагару, в саду, где Араната лишил меня жизни, и мы прогулялись туда еще раз, где я рассказал ему о копии Валки и показал курган. Рассказал ему о проекте «Ангелус» Кхарна, о его попытках воспроизвести мои так называемые силы.
«Ты говорил, что у Капеллы тоже есть твоя кровь?» — спросил он меня, стоя среди пурпурных лилий фальшивым туманным утром. «Думаешь, они сделают то же самое?»
«Думаю, они уже пытались», — ответил я. «Но потерпят неудачу, так же как потерпел неудачу Кхарн». Я опустился на колени и коснулся одной из лилий Валки. «То, кем я являюсь, не в моей крови».
«Всю свою жизнь, — сказал он, не оспаривая моего утверждения, — я молился в святилище... верил...» Он ткнул тростью в суглинок. «Подумать только, что священники были колдунами...»
«Они никогда не были священниками…» — возразил я. «Земля — всего лишь место, Бассандер». Я посмотрел через стеклянную крышу на мерцающий хаос звезд. «Если тебя это как-то утешит, твой Бог-Император был... таким же, как я».
Старый солдат вздрогнул.
Лин опустился на поваленное бревно. «Сколько из того, что мы знаем, является ложью?» — спросил он, голос его звучал тихо и задумчиво. «Сколько из нашей истории?»
«Почти все», — только и смог ответить я.
Прошло много месяцев, прежде чем мы прибыли на Бракару, расположенную за станцией Дион, на окраине Рукава Центавра. Там мы задержались, на краю системы, ожидая предсказанного удара молота.
Финальной битвы.
То, что
Если бы не Кассандра.
Недели шли на Бракаре. Месяцы. Наконец пришло известие, что флот джаддианцев прибыл на Гододдин. Там они должны были остаться и координировать свои действия с основными силами имперской армады и ее союзниками на случай крайней необходимости. Если я потерплю неудачу, координация обороны ляжет на их плечи. С их атомным оружием они, возможно, смогут нарушить энергетические структуры, из которых состоят тела — тонкие тела — Ушары и Миуданара...
...или будут уничтожены.
Если бы мы преуспели, Гододдин стал бы нервным центром новой военной кампании. Война со сьельсинами превратилась бы в Охоту на сьельсинов, а Форт Дин стал бы главным органом сопротивления людей. Оттуда наши флоты отправлялись бы один за другим и нападали на разрозненного, раздробленного врага. Мы больше не прятались бы на наших планетах, в наших бункерах. Больше не мчались бы по звездам в надежде нанести удар по врагу, пока он не исчез.
Мы стали бы охотниками, бродящими по лесам ночи, выгоняющими сьельсинов из их нор.
Наконец-то мы снова стали бы хищниками.
Но я не ошибся в своих предположениях, и через год после нашего прибытия на Бракару... мы ушли.
Дхаран-Тун ждал нас.
Дхаран-Тун. И Дораяика.
И два его мятежных бога.
«Его здесь нет...» — сказал я, изучая голограмму, которая призрачно парила над голографическим колодцем перед железным троном «Демиурга». Глядя сквозь эту проекцию, я обратился к Сироте, монстру, сидящему над всеми нами. «Почему его здесь нет?»
Ужасный титан медлил с ответом, глаза его головы с волосами цвета льна закатились, ища ответы, записанные в глубине его собственного мозга.
«Может быть, он уже двинулся дальше?» — предположила принцесса Селена, всегда находившаяся рядом со мной. «Отправился поддерживать какое-нибудь другое вторжение?»
Это было возможно. Хотя разрушение системы обороны планеты может быть произведено за день — за несколько часов, — сбор местного населения: бомбардировка городов, рытье подземных убежищ, прочесывание внутренних районов, обработка пленных, доставленных на человеческие ранчо... все это могло занять годы.
«Возможно ли, что военный совет неправильно идентифицировал телеграфный сигнал Дхаран-Туна?» — спросил Эдуард, стоя почти напротив меня, рядом с высоким креслом пилота.
«Приборы показывают четко», — возразило темноволосое лицо Сироты, и на его уродливых, квадратных чертах промелькнуло раздражение. «Куда улетел корабль, мы не можем сказать».
Его коллега молчал, поглощенный общением с черным кораблем.
«Что же нам делать?» — спросила Кассандра.
Голограмма Бассандера Лина замерцала. Сам он находился на борту своей «Бури», которая в тот момент готовилась отстыковаться от зажимов в одном из бесчисленных огромных трюмов «Демиурга». Рядом с ним мерцал Сатта Кулл — он сам находился на борту «Хетофала», флагмана Тавроси. «Наша миссия не изменилась», — подал голос Стратиг.
«Наша миссия изменилась», — возразил я. «Наша миссия заключалась в том, чтобы обезглавить военную машину сьельсинов. Если Дораяики здесь нет...»
«В системе все еще находятся два десятка кораблей-миров сьельсинов», — сказал Лин. «Еще есть планета, которую нужно спасти».
Он был прав, конечно.
Ярость - это слепота.
Я позволил своему разочарованию улечься. «Я не могу избавиться от ощущения... что они знали о нашем приходе».
«Если они знали о нашем приходе..., — заметила Кассандра, — то почему не атаковали?»
Сатта Кулл подал голос: «Они еще не знают, что мы здесь».
«От нашего местоположения до планеты чуть больше двух световых часов», — сообщил Эдуард. «Мы здесь еще не так долго, чтобы наш свет достиг их».
«К тому времени, kmeng kona, — сказал Сатта Кулл, на мгновение перейдя на свой тавроси, — наша атака уже начнется».
Пока гранд-адмирал говорил, я отвернулся от проекции и подошел к высоким окнам. С такого расстояния было невозможно увидеть планету или спутанную сеть ее спутников. Но она все равно была там — где-то там, в Темноте.
Как странно, что нас привлекло именно это место — из всех миров — дом другого Вильгельма, друга, которого я потерял.
Куда бы он ни ушел после того, как я изгнал его... Я знал, что он не вернется в свой дом, к людям, которые продали его в рабство и подвергли тяжелым испытаниям, когда он был ребенком. Я никогда не думал, что увижу этот увядший мир: серо-зеленый, безоблачный и холодный. Но он мало фигурировал в анналах истории, будучи малоизвестной планетой в малоизвестном уголке внешних провинций, местом скал, пустынных ветров, высохших, заросших водорослями морей.
«В любом случае, они не могли знать, что мы прилетим, — заметил Сатта Кулл, — это невозможно».
«Это не невозможно», — возразил я, все еще стоя спиной к колодцу. Один из серебристых дронов «Демиурга» кружил передо мной и, несомненно, регистрировал мое изображение, сразу же передавая его «Буре» и «Хетофалу». «Наблюдатели могли заметить наше приближение».
«Наблюдатели...». Сатта Кулл почти усмехнулся. Я показал ему видеозаписи, которые уцелели после Сабраты, но он не поверил. «Мы готовы к развертыванию по вашему сигналу».
«Как и мы», — сообщил Лин.
Высокий и мелодичный голос Сироты вклинился в разговор. «Корабль в последний раз видели на орбите над планетой», — сказал он. «Он исчез. Куда он делся, я не могу сказать, как я уже говорил...»
«...как я уже говорил...» Одна голова повернулась к другой.
«Как мы уже сказали». Светловолосый не шелохнулся, на протяжении всего этого короткого разговора его взгляд был устремлен вверх, словно у монаха, находящегося в трансе. «Пока он не передаст сигнал, он скрыт от нас».
Я все еще стоял у окна, практически прижавшись лицом к стеклу. На меня навалилась страшная тяжесть, как будто на плечи мне положили ярмо. Я надеялся застать Дхаран-Тун врасплох.
Но он исчез — если он вообще когда-либо был там.
Насколько нам было известно, самого флота сьельсинов уже не было. Мы могли только оценить их текущее местоположение, сделать прогнозы на основе их последних известных траекторий. Если бы они выбрали именно эту минуту для прыжка в варп, мы бы не узнали об этом, пока они не ушли бы на несколько часов, точно так же как они не могли бы увидеть нас, пока наш свет не достиг бы их.
Сколько из звезд, которые мы видим, я задавался вопросом — задавался бесчисленное количество раз — уже мертвы и исчезли? Погибли в результате восстания Наблюдателей?
«Мы должны подготовиться к атаке», — сказал Кулл, и по его тону я понял, что он обращается ко мне. «Ты будешь первым с этим своим адским оружием. Ослабишь их. Затем Лин и я продвинемся...»
Я едва слышал его.
Пальцы моей правой руки гладили левую, ощупывая длинные кости — настоящие кости, все еще чужие для меня после стольких веков. Эта рука не была моей, а была подарком, который мне дал Абсолют. Я не мог почувствовать тонкий шрам, оставленный когтем Дораяики, даже кончиками пальцев. Но знал, что он там был.
Я мог
Я знал, что дело может дойти до такого.
Но смогу ли я это сделать?
Одно дело — войти в ад через парадную дверь, и совсем другое — пригласить его через свою собственную. А я мало что понимал в механизмах того высшего мира, того более глубокого мира. Дораяика схватил меня за руку через десятки тысяч световых лет. Мог ли он утащить меня с собой в Дхаран-Тун? Мог ли он или Ушара одним махом пересечь всю эту пустоту и уничтожить нас, прежде чем мы сможем оказать сопротивление? Был ли у меня какой-нибудь способ остановить их, если бы они это сделали?
«Они слишком близко к планете!» — возразил Эдуард. «Если мы уничтожим корабли-миры, то уничтожим Дану».
«Если это цена, которую мы заплатим за победу...» — ответил Лин напряженным голосом.
«Тогда она слишком высока, Стратиг», — возразил Эдуард.
Я встрепенулся, отвлекаясь от созерцания неподвижных звезд. «Бассандер Лин прав», — заявил я, склонив голову к его мерцающему изображению. «Миссия не изменилась. Сьельсины должны быть уничтожены». Рамантану и его сородичи даже в этот момент стояли на страже снаружи. «Эти сьельсины должны быть уничтожены. Их смерть станет сигналом для врага: война изменилась».
«А как же люди на планете?», — спросил Эдуард.
«А что насчет людей на кораблях-мирах?» — ответил я вопросом на вопрос, вспомнив ямы самого Дхаран-Туна: рабов, пытки. Я слишком отчетливо представил обезглавленные тела, подвешенные на крюках, и вытекающую из них кровь. Слишком хорошо увидел трупы мужчин и женщин, лежащие на каменном полу, с разорванными животами, из которых вылупились детеныши сьельсинов. «Мы не можем предложить им ничего, кроме смерти».
«Но, если мы ударим по этим кораблям на орбите, все, что останется, достанется Дану», — воскликнул Эдуард. «Мы обречем всех там на верную смерть».
«Парень прав», — согласился Сатта Кулл Вхад Квасир, изображение запрыгало, когда пришел пакет данных. Его голос прервался, что стало следствием передачи. «Мы не знаем, сколько людей там, внизу, живы».
«Если бы ответ был «ноль», — Эдуард выпрямился, — сьельсины бы здесь не остались».
Принцесса Селена повернулась ко мне: «Сколько людей было на планете... раньше?»
Я посмотрел на Эдуарда. Молодой человек только покачал головой.
«Несомненно, миллионы, Ваше Высочество», — ответил Бассандер Лин.
Селена сделала знак солнечного диска. «Миллионы?»
«Здесь двадцать четыре корабля-мира сьельсинов», — сказал Бассандер Лин. «Два десятка. Это сотни миллионов их сородичей. Если мы не можем заполучить Дхаран-Тун, давайте пошлем им сообщение, которое потрясет их мир». Его руки стиснули рукоять трости, как будто это была шея какой-то дичи. «Оружие готово?»
Сирота ответил в унисон обеими головами: «Мы готовы».
«Сколько времени пройдет, прежде чем нас обнаружат?» — спросил я.
Левое лицо Сироты — с бледными волосами и все еще закатившимися глазами — колебалось лишь мгновение, прежде чем ответить. «Два часа, семнадцать минут, двадцать три секунды...»
Другая голова пробормотала: «Двадцать две, двадцать одна, двадцать...»
«Тогда пора наносить удар», — призвал Сатта Кулл, поглаживая тяжелый рог, торчащий из мочки удлиненного уха. Я заметил татуировку клана, нанесенную на тыльную сторону его руки, черную на золотистой коже. «Это оружие... оно действительно мгновенное?»
Сирота ответил своим глубоким басом: «Тьма быстрее света».
«Никакого света, - выдохнул его двойник, - никакого света. Никакого луча. Никакого истинного луча».
Они говорили об оружии «Темный Свет», том самом, которое я дал Аврелиану, когда отправился на Форум под знаменем перемирия. Оружие использовало темную энергию для локального ускорения области пространства-времени — луч, возможно, шириной с человеческую руку. Внутри этой области расширение пространства-времени было больше, чем снаружи, так что материя внутри растягивалась по-другому. В пустом пространстве эффект был почти безвреден. Но при попадании в объект — любой объект, состоящий из барионной материи, — эффект был разрушительным.
Сирота говорил правду. Луч, испускаемый пушкой «Темный Свет», не был лучем в обычном понимании, хотя и пересекал световые часы за секунды. Он не имел массы, не обладал собственной энергией. Это была своего рода тень, следствие воздействия темной энергии оружия на саму пену реальности. Временное различие в скорости расширения Вселенной — то, что ученые называют постоянной Хаббла — вызывало раскол, как разлом в скальной породе, так что любая материя, через которую проходил луч, растягивалась и деформировалась.
Ни броня, ни щит, ни контратака в арсенале людей или сьельсинов не могли противостоять ему. Он пробивал щиты с такой же легкостью, как адамант, расщеплял высшую материю, как гипс.
Эффект ослабевал на расстоянии примерно пяти световых часов и длился всего один удар сердца, но если - за этот удар сердца — пораженная область космоса столкнется, скажем, с топливным баком космического корабля сьельсинов, ничто в мироздании не сможет это остановить. «Темный Свет» мог пробить дыру в планете, уничтожая все, к чему прикасался.
«Бледные даже не поймут, что их поразило», — ответил я.
«И мы не узнаем, попадем ли в них, - сказал Бассандер Лин, - пока свет не достигнет нас».
«Но планета...» — начал Эдуард.
«Мы ничего не можем сделать для планеты», — резко ответил я.
Эдуард побледнел и отступил на полшага. Был ли это страх в его темных глазах? Я почувствовал смущение, стыд, но не мог отклониться от намеченного пути. Мы были связаны обязательствами. Мы должны были это сделать.
Я посмотрел на Эдуарда, на его мальчишеское лицо и уложенные маслом черные волосы, вспомнил его делосский акцент, изысканный и вежливый, как у злодея из какой-нибудь эвдорской мелодрамы. Он был так похож на другого молодого человека с Делоса, такого же заботливого и полного надежд. «Ты знал, зачем мы едем».
Кулл и Лин молчали, серьезные и мрачные. Селена опустила глаза. Сирота только наблюдал, на его черноволосом лице застыло озадаченное выражение, светловолосый все еще был погружен в общение с разумом «Демиурга». Эдуард был пепельного цвета, словно человечек из древесного угля, склонный рассыпаться при малейшем прикосновении. Кассандра попеременно смотрела то на него, то на меня, на ее лице смешались любовь и боль.
«Это убийство», — произнес молодой человек.
«Это война», — ответил я и обратился к Сироте, возвращаясь на свое место перед колодцем. «Приготовься стрелять по моему сигналу».
Эдуард схватил меня за запястье. «Адриан, ты не можешь!»
Я попытался вырвать руку, но Эдуард не отпускал меня. Я ожидал увидеть в его в отчаянии, человека, рассыпающегося в прах. Но он был непреклонен, его темные глаза смотрели на меня с той же напряженностью, что и при нашей первой встрече.
Я накрыл его руку своей. «Я бы спас их, если бы мог», — произнес я. «Даже сьельсинов... если их можно еще спасти». Я взглянул в сторону двери, где стоял на страже Рамантану. Вернув свое внимание к человеку из АПСИДЫ, я заговорил приглушенным голосом. «Ты знаешь, с чем мы столкнулись».
«Наблюдателей здесь нет», — возразил Эдуард. «И мы обречем всю планету на гибель».
«Мы обречем ее, если не будем сражаться», — отрезал я, все еще держа руку парня в своей. «Сколько невинных людей было на Воргоссосе? Сколько миллионов?»
«То было другое».
«Почему?»
«Мы не обрушивали на них небо». Глаза Эдуарда блестели.
«Нет», — согласился я. «Мы позволили латарранцам убивать их по приказу их монарха, чтобы заполучить этот корабль. Если мы не будем использовать его так, как мне приказано, то предадим не только людей внизу — я указал из окна в сторону далекой, невидимой Дану — но и каждого из них».
Я почувствовал, как пальцы Эдуарда ослабли, и осторожно убрал его руку с моего запястья.
«Если мы нанесем удар по самым дальним кораблям в рое, — вставил Бассандер Лин, — то образовавшаяся шрапнель начнет падать на планету по мере снижения своей орбиты. Она сможет поразить другие корабли-миры, прежде чем достигнет ее».
Сатта Кулл заулыбался. «И это может привести к тому, что другие корабли сойдут с орбиты».
«Очень хорошо», — сказал я, глядя на Эдуарда.
Это был А2, который склонил голову, человек Империи, а не католик.
«Хорошо», — повторил я и, подняв глаза на Сироту, отдал приказ. «Огонь по готовности».
Оружие «Темный Свет» не развертывалось так же, как «Альбедо» или «Артемизион». Оно не было кораблем само по себе. Вместо этого Сирота приказал утрам установить пушки на носовой части самого «Демиурга». Я должен был видеть их из окон мостика — они были установлены на некоторых башнях, расположенных ниже моего наблюдательного пункта, но, по правде говоря, оружие было очень маленьким.
И его лучи были невидимы.
«Цели выбраны», — прошептал кастрат Сироты.
Затем заговорил сам «Демиург», это был тот же мрачный, резонирующий машинный голос, который использовал сам Кхарн Сагара. «Вычисляю текущее положение целей на основе последних известных траекторий».
Услышав этот голос, черный как гром, даже более глубокий, чем бас-профундо Орфана, Селена вздрогнула и потеряла равновесие. Я поймал ее и прижал к себе, прошептав: «Спокойно».
Наступила пауза, полная предчувствием смерти.
«Огонь», — произнесли оба рта Сироты одновременно.
Тогда «Демиург» наполнился ужасным воем, высоким, пронзительным криком, как будто весь воздух на корабле вырвался через горло какого-то злобного зверя. Почему оружие было таким громким, я не мог сказать. Несмотря на свои небольшие размеры, его крик наполнил весь «Демиург».
Я посмотрел в передние окна, но ничего не увидел.
«Я правильно поступил?» Полушепотом спросил я принцессу. «Отдав двойника этого оружия Империи?»
Вопль стих, но Селена ничего не ответила.
«Сработало?» — спросила Кассандра.
«Последовательность стрельбы завершена», — объявил «Демиург».
Призрак Лина ответил моей дочери: «Мы не узнаем, пока свет не достигнет нас».
«Битва началась», — объявил я. «Лин. Кулл. Приготовьтесь к развертыванию».
«Хозяин!» — воскликнул Сирота, уставившись на меня коронованной головой. «Есть сигнал!»
«Сигнал!» — тихо провозгласил его двойник. «Сигнал, хозяин. Хозяин!»
«Как это возможно?» — спросил я, осторожно высвобождаясь из объятий принцессы, которая все еще сжимала мою руку. «Сьельсины не могли связаться с нами так быстро».
Эдуард вышел из тени колодца. «Телеграф?»
Сирота заерзал на кресле, его бесчисленные золотые цепи зазвенели в практически полной тишине мостика, а грубые ступни заскребли по гладкому металлическому полу. «Это не враг», — ответил он. «Это планета».
«Планета?» Я посмотрел на Лина, на Эдуарда, словно надеясь найти ответ на их лицах.
«Выжившие...» — догадался Эдуард, и, к чести, в его голосе не было ни яда, ни торжества. Только боль. «Они не могут знать, что мы здесь. Пока нет».
Наш свет еще не достиг планеты.
«Это не может быть для нас», — нахмурился Лин, и голограмма замерцала, когда он снова сжал трость. Казалось, стратиг на мгновение взглянул на Кулла, но это была только иллюзия проекции. Он несомненно, вглядывался в какой-то дисплей перед собой, стоя на борту «Бури». «Можете это передать?»
«Сирота?» — спросил я.
В это же момент мостик наполнился шипением и пронзительным визгом. Мне стало жаль Кассандру — она могла прикрыть только одно ухо.
«Компенсация», — сказал «Демиург».
Это был мужской голос, грубый, изможденный, тонкий, как моноволокно.
«Можешь очистить сигнал?» — спросил Эдуард, обходя голограмму.
Центиман даже не посмотрел на человека из АПСИДЫ. Пальцы его двух левых рук поправляли складки одеяния.
«Сирота?» Эдуард был полон решимости.
«Сирота!» — строго позвал я.
Один черный глаз посмотрел на меня из-под завесы темных волос.
Но голос на записи, который, казалось, эхом отдавался от каждого свода черного потолка, стал более отчетливым, а шум уменьшился по мере того, как субинтеллект корабля восстанавливал поврежденные данные.
То, что затем прозвучало из невидимых динамиков «Демиурга», было кристально чистым, совершенным, как муха в янтаре, кусочком времени, восстановленным и очищенным.
Три тысячи человек.
Я посмотрел на Эдуарда, ощутив, что его темные глаза стали твердыми, как стекло, и в них не было мольбы.
«Мы должны их спасти».
Я оглянулся. Это был не Эдуард. Это произнесла Кассандра. Девушка — взрослая женщина — стояла в стороне, рядом с одним из людей Холдена, положив руку на рукоять своего единственного оставшегося меча. Ее челюсть была сжата, вес тела перенесен на одну ногу, как у фехтовальщицы, готовой к прыжку.
«Абба, мы должны».
Сражение уже началось, но сьельсины не могли ничего, абсолютно ничего сделать в ответ. Пройдет еще несколько часов, прежде чем они смогут нас увидеть. Они могли послать небольшие корабли наугад в варп, рассылать разведчиков по системе в попытке обнаружить наше местонахождение, но вероятность того, что они найдут даже такой огромный корабль, как «Демиург», при случайном прыжке на расстоянии двух световых часов, была невысока.
Тем не менее, каждое мгновение было критическим.
«Сейчас не время», — произнес Бассандер Лин. «Битва уже началась».
«Мы готовы к развертыванию», — согласился Сатта Кулл.
План состоял в том, чтобы флот Лина и Кулла совершил прыжок на короткую дистанцию от нашего местоположения до орбиты Дану, появившись позади кораблей-миров сьельсинов, чтобы защитить планету от воздействия радиации, накопленной и высвобожденной в результате варп-перемещения. Они вступили бы в прямой бой с врагом и передавали телеметрию «Демиургу», который мог выбирать цели с максимальной тщательностью. Только когда основная часть вражеского флота была бы разгромлена, «Демиург» сам явился бы, ворвавшись на орбиту для финальной битвы с Дхаран-Туном. Тогда я бы сам вышел на поле боя и штурмовал ворота Дхар-Иагона при поддержке своих людей, легиона Лина и thathing тавроси.
Но Дхаран-Туна нигде не было видно.
«Мы могли бы воспользоваться шаттлами», — предложил Эдуард. «Они способны летать со скоростью света. Каждый может вместить человек... триста? Может, пятьсот?»
Сирота, конечно, знал ответ, но, как всегда, сделал вид, что слышит только мой голос.
Слово «шаттлы» было слишком слабым. Каждый из них был больше «Аскалона», даже больше имперского фрегата класса «Рок» — и у «Демиурга» их были сотни. Каждый из них был черным, как сам корабль, и выдержан в том же стиле: каждый словно представлял собой фрагмент готической каменной кладки, вырезанной из здания какого-нибудь огромного древнего храма, а их поверхности были покрыты рельефными скульптурами.
И каждый из них был живым, обладая волей, мало чем отличающейся от воли самого «Демиурга», волей не совсем человеческой, но большей, чем воля любого животного, понимающей и воспроизводящей человеческую речь. После атаки Кедрона на «Демиург» я приказал разобрать один из них, и мы обнаружили те же ужасы — листы человеческой кожи, под которыми располагались нейроны, похожие на позолоченные линии печатной платы, залитые розовым светом искусственной крови.
«Абба?»
Вздрогнув, словно очнувшись ото сна, я посмотрел в лицо дочери. Я колебался не из-за страха перед этими кораблями и не из-за ползущего ужаса, который они вызывали.
Час пробил.
Мой взгляд остановился на Селене, которая единственная из всей нашей компании знала, ради чего я отправился с Гододдина. Могла ли она прочитать, что именно отразилось на моем лице? Поняла ли, почему я колебался?
В этот раз страх был самим разумом.
На Сабрате не было времени для страха. Было время только для действия, и к тому моменту, когда это действие было совершено, часть Ушары — ее отпечаток — отложилась в моем все более запутанном сознании.
Но что потом? Там? На Дану?
Я чувствовал их пылающие глаза — каждый из них был как узел в огненной сети, брошенной по всей вселенной, вечно ищущей меня. Теперь, когда мы вышли из варпа, странная геометрия «Демиурга» сама по себе была лишь бледной защитой, особенно так близко к внешнему корпусу.
Тогда я внезапно увидел полувидение, полувоспоминание. Мне привиделся Дораяика на троне, Ушара рядом с ним, его плоть разрушалась — наполовину превратившись в камень. С Наблюдателем в своей плоти, он устремил взгляд на все творение, галактика развернулась под его ногами. Он мог видеть всю свою армию одним взглядом, свою ужасную армаду, мчащуюся по небу и обрушивающуюся на мир за миром. Он, должно быть, видел запуск лучей «Темного Света», должен был — если мы попали в цель верно — увидеть уничтожение кораблей.
Несомненно, мы привлечем его внимание. Несомненно, скоро он нас заметит. Когда это произойдет, отсутствие Дхаран-Туна не будет иметь значения. Ушара настигнет нас в мгновение ока, перепрыгнув через световые годы...
…если я не привлеку его внимание к себе.
«Я отправляюсь на Дану», — решил я наконец, заметив одобрение на лице Эдуарда. «Стратиг, гранд-адмирал: вы вступите в бой с врагом, попытаетесь выманить его в открытый космос. Я возьму несколько наших шаттлов и совершу прыжок на низкую орбиту. Если повезет — с благословения Абсолюта — мы спасем тех бедных людей».
Эдуард шагнул вперед, его лицо просветлело. «Я пойду с тобой!»
«Ты, — я ткнул пальцем в его сторону, — останешься здесь и присмотришь за мостиком. Я возьму Холдена, и Ирчтани, и...» Я уже собирался сказать «и Рамантану», но мысль о том, что я возьму своих трех сьельсинов на помощь людям, которые так недавно подверглись жестокому обращению со стороны их соплеменников, остановила меня. «Я пойду и увидим, что там будет».
Настал мой час. Мой конец. Я привлеку к себе Наблюдателей — отвлеку их от «Демиурга» — и таким образом установлю свою смертельную ловушку. Я видел множество вариантов будущего — видел кратчайший путь Тихого, этот поток света и огня, омывающий звезды. Но я видел и лучший путь, узкий путь. Я могу уничтожить Дораяику и его богов и таким образом освободить сьельсинов от их власти, избавив их от более чем десяти тысяч лет тьмы.
Я использую «Создателя Пустоты», сделаю себя приманкой и мишенью. И сотру Наблюдателей с лица земли.
Ушару. Миуданара. И Дораяику вместе с ними.
И себя.
Дану.
Я наблюдал за ним через передние окна беспилотного шаттла, серо-зеленая поверхность становилась все ближе, а полярные шапки простирались далеко в средние широты. То небольшое количество воды, что там находилось, было сосредоточено в цепочке маленьких морей, заполненных следов от метеоритных ударов незапамятных времен. Это было холодное, суровое место, с недостатком воды и света, место бесконечных, теплых зим и вечнозеленых растений.
«Это... лава?» — спросила Кассандра.
«Они разрывают планету на части», — кивнул я. «Помнишь землетрясения в Сабрате?»
Ее взгляд был прикован к планете, но она кивнула, когда проходила мимо меня, направляясь к окну. Кассандра облачилась в свои доспехи, как и я в свои. Но в то время как на мне были моя старая черная броня, ее была имперского белого цвета, сегментированная, плотно облегающая фигуру. Люди Гошала модифицировали подкладку костюма, чтобы дочь могла с комфортом носить его со своей рукой, кроме того, поверх она одевала мандию, закрепляя ее плетеными ремешками.
«Я пойду с тобой», — сказала она, остановив меня в коридоре.
Я повернулся — и Рамантану и его сородичи повернулись вместе со мной. В конце концов, я решил взять их с собой. Как она посмотрела на меня тогда! Ее рука снова легла на меч.
Селена поспешила за ней. Я видел, как большие изумрудные глаза принцессы сияли за плечом моей дочери, и понимал, о чем она просит. Кассандра была близка к слезам.
«Кассандра...», — начал я. «Aнарьян...»
«Non tajru tua!», — воскликнула она, делая полшага вперед.
Мог ли я ей отказать? Подозревает ли она?
Видимо, уже подозревает. Поэтому и спрашивает.
Эта мысль прозвучала во мне, как колокол, и на мгновение я замер, просто... прислушиваясь. До меня донеслась музыка, слабая, далекая, фантастическая. Должно быть, я закрыл глаза, потому что, открыв их, увидел, что они смотрят на меня. Кассандра. Селена. Одна решительная, другая отчаявшаяся.
Мог ли я отослать ее прочь? Там были Рамантану, Эгазимн и Отомно.
Они могли бы удержать ее... хотя однажды им это уже не удалось.
И она могла убить их.
«Хорошо», — сказал я и увидел, как лицо Селены побледнело. «Вооружись. Мы уходим немедленно».
«Я не вижу корабль, в который мы попали», — заметила Кассандра, возвращая меня в настоящее.
«Он на дальней стороне», — ответил я. «От него мало что осталось. Анигиляция разнесла большую часть массы на атомы...» Но Эдуард прав... оставшихся осколков будет достаточно, чтобы уничтожить планету, когда они, в конце концов, рухнут. То есть... если они не ударят по другой из орбитальных лун сьельсинов.
Позади Рамантану заговорил грубым голосом, похожим на скрежет железных гвоздей по стеклу.
Кассандра посмотрела на меня, ожидая перевода.
«Он говорит, что никогда не видел, чтобы столько кораблей атаковали планету», — поморщился я.
Лицо Кассандры было бледным как молоко. «Они действительно могут разорвать планету на части?»
«Не знаю», — ответил я. Я не думал, что это возможно, поскольку гравитация самой планеты все еще была гораздо сильнее, чем притяжение, оказываемое кораблями-мирами сьельсинов. «Но им и не нужно...»
Характер атаки свидетельствовал о высоком уровне развития сьельсинского мышления. С таким количеством судов размером с луну на орбите им, пожалуй, и не нужно было бомбить планету. Огромное приливное напряжение, вызванное появлением такого количества спутников, потрясло Дану до основания, как будто весь этот мир находился в тисках чьей-то всемогущей руки, которая сжимала его, пока он не превратился в расплавленный камень.
Шестипалой руки.
Белой руки.
В использовании гравитационного эффекта собственных кораблей для того, чтобы сравнять Дану с землей, была элегантность, черный гений.
«Это почти красиво...» — произнес я.
Планета была похожа на открытую рану, из которой текла расплавленная порода.
«Сколько времени до приземления?» — спросила Кассандра.
Ровный и холодный женский голос ответил: «Ответ: двадцать две минуты, семнадцать секунд до приземления».
Воздух ощущался затхлым и пронизывающе холодным, не тронутым дыханием живых организмов, возможно, тысячи лет.
Он пах как в гробнице.
«Как только мы приземлимся, — сказал я, глядя на Кассандру, — я хочу, чтобы ты и Анназ попытались найти выживших».
Девушка оглянулась через плечо, взглянув на Рамантану с холодным подозрением. «Зачем ты их взял?» — спросила она на джаддианском.
Я посмотрел в лицо капитану ксенобитов. Мигательные перепонки на круглых глазах Рамантану дрогнули. Он склонил голову набок. Я не мог сказать ей настоящего ответа, что он и его сородичи должны были поддержать меня в последний момент.
«Потому что я им доверяю».
«Tathiqas loron?» — прошипела Кассандра. «Доверяешь им? Абба, ты забыл, кто они такие?»
«Они не давали мне повода не доверять им со времен Сабраты».
Взгляд Кассандры посуровел. «Ты имеешь в виду с тех пор, как они убили тех пленных? С тех пор, как они изнасиловали ту бедную женщину до смерти?»
Я закрыл глаза. «Мне нужна их помощь».
«Limadha?» — спросила Кассандра.
«Потому что я больше не могу доверять даже людям Гошала», — ответил я, бросив взгляд на трех ксенобитов. «Не совсем. Не после... после Дору. Любой из них может быть подкуплен моими врагами... Мы играем в очень опасную игру, дочка». Лицо Кассандры казалось почти зеленым в свете, отбрасываемом планетой за окном. «Ты забыла, как все было на Гододдине? Как напряженно? И мы забрали принцессу — не забывай об этом».
Кассандра покачала головой. «Мы ее не забрали. Она сама пришла».
«Для двора это не будет иметь значения», — заметил я. «Помнишь, как отреагировал Лин, когда узнал, что она здесь?» Я до сих пор помню выражение его лица, шок и ужас, когда он узнал, что, пусть и невольно, стал участником самопохищения одной из представительниц императорской крови.
Кассандра нахмурилась: «Ты не доверяешь стратигу?»
«Лину?» Я отвернулся, вернувшись к окну, к Дану и своей судьбе. «Ему я доверяю. А вот всем остальным... его людям, людям Гошала, тавроси...»
«Тавроси не такие, как я ожидала», — сказала Кассандра. «Амма была такой же?»
«Какой?»
Кассандра покачала головой. «Кулл говорит, что он не лорд, но презрительно ухмыляется, как лорд».
Я рассмеялся — звук этого смеха заставил вздрогнуть Рамантану и его соплеменников. «Тавроси говорят, что у них нет лордов, — заметил я, соглашаясь с ней, — но, по моему опыту, все они считают себя лордами. Твоя мать...» — я замолчал. По правде говоря, Валка и сама поначалу была немного другой, когда мы оба были молоды. Она смотрела на двор Эмеша и на все имперское общество с аристократическим презрением, бескомпромиссная в своих убеждениях, в своей вере в то, что было правильным. Как же я восхищался этим в ней, который сам презирал Империю, который никогда полностью не принадлежал ей, не был ее частью. «Твоя мать была резкой, этого нельзя отрицать. Но если бы она была здесь, гранд-адмирал Кулл, думаю, вел бы себя более осторожно. Она ценила титулы, подобные гранд-адмиралу, не больше, чем лордов».
Эта мысль остановила меня, и я задумался, как общество, которое отвергало ранги, презирало разделение и различия, могло оправдать существование военных званий.
Конечно, я знал ответ: потому что у них не было другого выбора.
Даже у Абсолюта и его слуг есть своя иерархия.
«Oretonoyu o-kousun’ta ne?» — спросил Рамантану. Ему пришлось пригнуться в пределах этого пространства, созданного для человеческих тел, чтобы не царапать рогами потолок.
«Veih», — ответил я на сьельсинском языке и поправился: «Не думаю, что они нас заметили». По правде говоря, я понятия не имел, как функционирует черный корабль.
Словно в ответ, вдалеке, за границей мира, вспыхнул свет.
«Это мы?» — спросила Кассандра.
«Лин и Кулл», — ответил я. «Битва началась».
Имперский и Тавросийский флоты вступили в бой, совершив прыжок, как и мы, преодолев два световых часа от местоположения «Демиурга».
Корпус корабля задрожал, когда мы коснулись неба. «Начинаем снижение», — объявил я. Воздух вокруг нас воспламенился, так что все переднее стекло заплясало золотым огнем. Я удержал равновесие, схватившись за поручень, проходящий поперек окна, и на мгновение почувствовал себя Аполлоном, мчащимся на своей колеснице по небу, неся свет и огонь.
Мы теряли скорость, пролетая над миром внизу, над кустарником, тундрой и невысокими возвышенностями. У Дану не было лун, а значит, и гор, только небольшие холмы, похожие на изношенные зубы старых лошадей. Снег покрывал большую часть мира, а там, где его не было, лежали покрытые мхом камни, серые луга и руины городов, превратившихся в шлак.
«Думаю, ты был прав, Абба», — заметила Кассандра, глядя вниз на опустошенные земли. «Не думаю, что кто-то остался...»
«Кто-то остался», — возразил я. К тому времени мы уже глубоко вошли в атмосферу, хотя мир все еще простирался далеко под нами. Я видел мили разорванной земли, скалы, из которых текла лава, как кровь.
«Думаешь, это может быть ловушка?» — спросила она. «Какая-то уловка сьельсинов?»
Сьельсины уже однажды расставляли мне ловушку. На Падмураке. А на Самарре, когда я был еще молод, они использовали человеческих рабов, чтобы выманить нас на открытое пространство. Вполне возможно, что они сделают это снова.
«Это может быть ловушка, — пожал я плечами, — или там три тысячи человек, которым нужна наша помощь».
Когда трап начал опускаться, в открытый проем ворвался ветер, свистя тонким женским голосом зимы. Земля задрожала у нас под ногами, и, вскинув руку, я ухватился за край воздушного шлюза. Шесть других шаттлов размером с фрегат, которые мы захватили с «Демиурга», садились - два уже приземлились — на почти плоском шельфе из льда и камня под выступом темной скалы.
Я мог видеть главную планету низко над горизонтом. Вторая планета Дану, обычный красный карлик, находилась высоко в небе, размером меньше ногтя моего мизинца.
«Это и есть завод по переработке?» — спросила Кассандра, ее голос доносился через коммуникационный патч. Она надела шлем. Я не торопился, наслаждаясь горьким холодом полярного климата. Мне хотелось, чтобы выжившие увидели меня. Увидели человеческое лицо, услышали человеческий голос.
Рамантану и его сородичи остались в шаттле по моей просьбе.
«Ваше время придет», — сказал я ему, отводя в сторону. «Если я прав».
Однорогий капитан принял это без вопросов.
«Да, это он!» — воскликнул я. Я указал на ряд выкрашенных в красный цвет труб, грубых стальных балок и длинных низких зданий, соединенных изолированными трубопроводами, их стены утопали в снегу. «Деревня находится в той стороне, если сканирование верно!» Я провел пальцем слева направо. «Врезана в лед».
«Башанда!» — прозвучал в моем ухе голос Анназа. «Я не вижу кораблей. Ни башен. Ни Бледных. Мы одни».
«Это из-за солнца», — ответил я. «Солнц, то есть. Они не заходят на этой широте. Если на севере охота лучше, сьельсины не придут сюда... разве что люди здесь — последние на всем свете». Странно, как столь очевидный факт не очевиден, пока не встанешь твердо на землю.
Группа солдат в имперской бело-бордовой форме высадилась с соседнего фрегата. «Милорд!» Их центурион поднял руку. Это был Холден. «Есть что-нибудь по связи?»
Я покачал головой. «Мы только что прибыли».
«Мне передать сообщение?»
«Трубите в рог», — сказал я. «Пусть эти люди знают, что пришли сыны Земли».
В последующие годы это заявление будет искажено, злонамеренно переписано.
История выскальзывает из моих пальцев, льется с моих губ, как вино. Истории подобны змеям, извивающимся в наших руках, — как певчие птицы, которые, однажды выпущенные на свободу, никогда не возвращаются. Я давно стал историей, давно перестал быть человеком. В грядущие годы — в уже прошедшие годы — они будут говорить, что я сам так себя назвал. Сын Земли. Возрожденный. Возвратившийся Бог-Император. Есть те, кто называет меня так даже сейчас, кто убивает и гибнет во имя мое...
Но я — нечто другое.
Я не Возрожденный, не Избранный, не Сын Земли.
Я всего лишь вестник, слуга моего далекого бога.
Тогда я послал своего вестника вперед, протрубить в рог в этой пустыне изо льда и камня, и весь мир задрожал. В небе над головой можно было увидеть смутные очертания кораблей сьельсинов — ложные луны, пустые, белые как ракушки в бесцветном небе. Вспышка света, взрыв красного огня. Один из кораблей был поражен. Я не мог видеть корабли Лина, не на таком большом расстоянии, потому что даже «Буря» была слишком мала, чтобы ее можно было увидеть с земли невооруженным глазом.
«Мне кажется, мы должны это слышать», — задумчиво произнесла Кассандра, глядя вверх рядом со мной. «Битву».
«Возможно», — ответил я.
На мгновение единственным шумом был свист полярного ветра. Рог герольда прозвучал еще раз, отразившись ото льда и стальной массы станции переработки. Я заметил грузовой дирижабль — давно заброшенный, наполовину сдувшийся, на другой стороне невысоких зданий, его серебристая обшивка сверкала на солнце.
«Люди Дану!» — раздался искусственно усиленный голос герольда. «Мы услышали ваш призыв! Сыны Земли пришли! Полусмертный пришел! Покажитесь!»
Дома жителей деревни — переработчиков воды — были погружены в лед и скалы. Я мог видеть края глубоких ям, металлические силосы, вырезанные или выплавленные в карьерной поверхности мира, похожие на устья пусковых ям, маленькие кратеры, диаметром не более пятидесяти или шестидесяти локтей. Люди Дану жили в туннелях, в смигелях подо льдом.
«Они под нами», — сказал я.
И, как по команде, они появились.
Из-за выступа одного из ближайших смигелей высунулась рука. Другая. Затем появилось лицо мужчины. Он был рыжеволос, рыжебород, с бледной кожей, обветренной и потрескавшейся от ветра.
«Кто идет?» — крикнул он, подняв руки вверх. «Вы сказали «полусмертный»?
На мгновение я ощутил острую душевную боль при виде этих рыжих волос.
Это было невозможно. Не могло быть.
И не было.
Этот голос не был голосом моего старого друга, даже старого. Это был голос человека с записи. Старейшины, Арго.
«Да!» — сказал я, шагнув вперед.
Мужчина посмотрел на меня долгим и тяжелым взглядом. «Полусмертный стар, и, как говорят, предатель».
«Я - человек, у которого семь кораблей, каждый из которых достаточно велик, чтобы вместить несколько сотен человек. Вас три тысячи. Если вы пойдете сейчас, мы сможем спасти вас».
Еще больше рук и голов появилось из окружающих смигелей. Мужчины, женщины, дети. Их лица были изможденными, без кровинки, почти прозрачными, словно давая разглядеть боль, скрывающуюся в каждом из них. Они почти год прятались, почти год провели под землей, молясь, чтобы сьельсины не обнаружили их, не послали войска на полярный юг или просто не разгромили это место с орбиты.
И у всех них были рыжие волосы.
Будто сотня призраков моего друга Хлыста смотрела на меня.
«Вы... действительно здесь, чтобы спасти нас?» — спросила одна из них, почтенная женщина с круглым, но приятным лицом.
«Вы действительно... он?» — спросил Арго. «Лорд Марло?»
Это имя подхватили жители смигелей, пока оно не стало казаться почти частью вездесущего ветра.
«Нет времени на это, сирра!» — ответил я. «Мы должны уходить!»
В этот момент небо озарилось вспышкой атомного огня. Люди Лина или Кулла бросили молнию. Я знал, что «Демиург» скоро выстрелит снова, полагаясь на более точную телеметрию, передаваемую по телеграфу «Аскалона».
«Значит, это были вы?» — спросил Арго. «Это вы уничтожили их луну?»
«Да», — ответил я. «У нас есть оружие, которое может изменить ход этой войны. Вы пойдете с нами?»
Арго с Дану не ответил сразу. Под нашими ногами дрожала планета, запутавшаяся в сети Сьельсинов. «Никогда не ждал помощи», — почти шепотом произнес он. Мне пришлось напрячь слух, чтобы его услышать. «Не от Империи. Все, что они делают, — это берут. Берут наши деньги, наши металлы... нашу еду, если они голодны. Берут наших мальчиков, чтобы сражаться с Бледными — черт, они забрали меня, когда я был молод. Оставили мою девушку с ребенком на подходе... Больше никогда ее не видел. И ребенка тоже. Говорят, это был мальчик. Я вернулся домой к тридцати трем правнукам, и то только потому, что потерял ногу...» Я обратил внимание на то, как неуклюже он взобрался на край смигеля. Его левая нога была искусственной, на протезе.
Кассандра неловко шевельнулась рядом со мной.
«Простите», — сказал я. «Мы тоже пришли брать. Но мы заберем вас, а не у вас».
На лбу Арго виднелись зеркальные очки. Его глаза — зеленые, как у самого императора, глубоко посаженные, - были окружены множеством морщин из-за того, что он столько лет щурился на сверкающий лед. «Подвоха нет?»
«Это вы послали сигнал бедствия», — напомнил я. «Я мог бы спросить вас о том же. Знаю, что Бледные ставят ловушки с помощью своих рабов».
Старейшина нахмурился. «Вы думаете, я один из этих шрамоголовых? Я похож на одного из этих говнюков, любящих Бледных?»
Я улыбнулся, несмотря на отчаяние момента. На мгновение мне показалось, что Паллино снова ожил. Странно, что этот человек стал проводником не одного, а двух призраков.
Кассандра шепнула мне на ухо через коммуникационный патч: «Шрамоголовые?»
Я никогда раньше не слышал этого термина, но мог догадаться о его значении. «Поклонники сьельсинов», — ответил я. Я встречал таких существ в подземельях Дхаран-Туна. Внезапно мне вспомнился покрытый шрамами немой, который украл мои кольца, пока я висел на воротах Дхар-Иагона. Я был удивлен, обнаружив, что это воспоминание не вызвало во мне ни боли, ни ужаса.
Абсолют забрал всю эту боль. Вместо нее осталась только жалость.
«Нет», — сказал я старейшине. «Вы не похожи. Простите меня».
В течение, наверное, трех мгновений он не шевелился, только смотрел на меня, приоткрыв рот. Затем встряхнулся. «Хорошо», — сказал он, отодвигаясь в сторону, чтобы позволить двум своим соотечественницам выйти из смигеля.
«Вы действительно здесь, чтобы... увести нас отсюда?»
Кассандра шагнула вперед и обратилась к жительнице деревни как женщина к женщине. «Идите и соберите своих людей. Скажите им, чтобы они взяли с собой только то, что могут унести, и встретили нас здесь!»
Вдали я услышал несколько человеческих голосов, кричащих, передавая новость о том, что спасение пришло.
«Мы должны организовать их в очередь, лорд», — сказал Холден. «Скорее всего, будет давка».
«Места хватит всем», — возразил я.
«Вы действительно ударили императора?» — спросил вдруг Арго.
Я оглянулся и почувствовал, как по моему лицу расползается странная улыбка. Это была не гримаса Ушары, не выверенная улыбка лорда, развлекающего простолюдинов. Не улыбка Адриана Марло, кривая и грубо приклеенная к лицу. Не улыбка Адриана из Делоса, а Адра, мирмидонца, умершего несколько веков назад. «Да, это так».
Улыбка на лице Арго стала шире. «Ударили его?» Он оглянулся на своих товарищей. «Императора? Сбили корону с его головы, да?»
«Он не носит корону», — пояснил я, махнув рукой. «Только небольшой венец».
Улыбка Арго померкла, и я почувствовал, что теряю его. Посмотрев на Кассандру, я сказал: «Он оскорбил мою женщину».
Старейшина серьезно кивнул. «Говорят, она мертва».
«Да, мертва», — согласился я. «Это моя дочь, Ка...»
В этот самый момент над Дану расцвело третье солнце, ярче двух других. Как показали камеры костюма Холдена, которые были просмотрены позже, это солнце началось как малиновый бутон, росток на поверхности одной из нависающих лун сьельсинов. Он раздулся, как шляпка гриба. Как гриб, это только что проросшее солнце погрузило свои щупальца в серую луну, на которой оно пустило корни, и в той пробудился еще более сильный огонь.
Огонь. Свет.
Море антиводорода.
Красный бутон был пожран в мгновение ока, поглощен белым цветком, которым он обратился.
Один взрыв вызвал следующий. Цепная реакция.
«Демиург» нашел другую цель, и оружие «Темный Свет» пробило одну из термоядерных батарей, питавших двигатели корабля-мира размером с континент. Материя и антивещество столкнулись в одно мгновение, и весь этот чужой мир разлетелся на фотоны.
На фотоны... и осколки, каждый из которых был будущим убийцей миров, метеоритом в стадии становления.
Если бы не камеры Холдена, небо казалось бы просто залитым светом. Жители деревни закричали. Многие бросились на землю, а другие ослепли. Я мог бы стать одним из них, если бы не счастливый случай. Тем не менее, свет был мучительным, белым и чистым, как фарфор. Я закрыл глаза, но это почти не принесло облегчения.
Кассандра была права... мы должны были это услышать.
Должен был раздаться раскат грома, должен был быть взрыв, сотрясающий кости, и звон в ушах. Вместо этого не было ничего, кроме внезапных криков боли бедных жителей деревни, которые случайно подняли глаза в неподходящий момент. Я услышал, как Арго вскрикнул и выругался так грязно, что, возможно, у самого Паллино покраснели бы уши. Я поблагодарил Абсолюта за то, что большинство обитателей Дану еще находились в безопасности в своих смигелях.
Новое солнце умерло так же быстро, как и родилось, исчезнув в двойном дневном свете.
«Абба?» Руки Кассандры касались моего плеча, лица. «Абба, ты…»
«Все в порядке», — ответил я и попытался сосредоточиться на ее закрытом забралом лице. У меня перед глазами все плыло, глаза щипало, слезы почти замерзли на щеках. «Я вижу».
Она прижала меня к себе. «Ya Parvara!» — произнесла она одно из имен джаддианского Владыки Мудрости. «Gratsa, Deu!»
«А жители деревни?» — спросил я и повернулся, зрение постепенно прояснялось. Арго упал на землю и лежал в снегу, прижав ладони к глазам. Мир кружился вокруг меня, я потерял ориентацию и споткнулся. «Холден?»
Центурион сразу же ответил: «Здесь, лорд!»
«Немедленно доставьте раненых на корабль! У нас есть медик?»
«По крайней мере, двое», — сообщил центурион. Его костюм отключил ему зрение, когда засек свет, спас его — спас всех моих людей. «Но они не смогут вылечить это...»
«Скажи им, чтобы они попробовали!» Я натянул койф на голову и волосы, нажал на кнопки, чтобы развернуть свой шлем. Тот закрылся вокруг моего лица, как распускающийся железный цветок, через мгновение зрение вернулось, и я поспешил к упавшему старейшине. «Мастер Арго!»
Руки бородача, пошарив, нашли мои. «Вы называете это спасением?»
«Вас вылечат», — пообещал я, мой голос, усиленный костюмом, стал мрачнее и глубже. «Клянусь».
«Они всегда так говорят», — ответил он. «Мне раньше обещали новую ногу».
«Она у вас будет», — ответил я.
Арго посмотрел на меня молочными глазами, лицо было мокрым от слез, которые уже замерзали. «Обещание лорда стоит меньше, чем воздух, который оно сотрясает», — сказал он.
«Тогда хорошо, что я не лорд», — заметил я, все еще моргая.
«Эти слова не смоют голубизну из твоей крови. Ты говоришь как лорд, парень», — ответил старейшина, но позволил мне помочь ему сесть.
«Вы можете стоять?»
«Конечно... черт!» Он выругался. «Дважды черт! Я ничего не вижу». Его рука нащупала лоб, тяжелые защитные очки. Он снова выругался. «Прямо на моей гребаной голове! Прямо здесь!» Он сорвал их. «Вот моя удача! Маменька всегда говорила, что грех ослепляет. Не думал, что она имела в виду именно это».
Двое людей Холдена поспешили на помощь. Я похлопал мужчину по плечу. «Эти люди помогут вам подняться на борт. Вы будете в порядке?»
Слепой Арго посмотрел на меня — и на мгновение у меня создалось ощущение, что этот человек может видеть. «Вы действительно сможете спасти моих людей?»
«Да», — ответил я, будучи уверенным, что это будет одним из последних дел в моей жизни. «Мастер Арго, я...»
Что?
Я чувствовал, что должен что-то сказать, что-то значимое, что-то такое, что запомнится надолго. Вот тот, кто их запомнит. Старик, который всю оставшуюся жизнь будет рассказывать, что он был одним из последних, кто видел Полусмертного живым.
«Я видел его однажды», — говорил бы старый Арго. «Только однажды... всего на мгновение. Полусмертного, самого Адриана Марло. Он остался, остался на планете, отослал всех нас... даже свою дочку».
Он никогда не поймет, что я сделал, как я закончил войну тогда и там, в его мире из всех миров. Неизвестном, заснеженном Дану. Никто не поймет. Будут вопросы. Истории. Фантазии. Дикие рассказы и меланхолия. Почему Марло, который пережил столько сражений, столько ужасов, остался, чтобы умереть в этом умирающем мире?
Арго смотрел в точку в трех шагах слева от меня. «Милорд?»
Что я мог сказать?
Итак, мы приступили к организации эвакуации поселения. Дануанцы вышли из своих смигелей. Мужчины и женщины, очень молодые и очень старые, целые семьи — почти все с одинаковыми огненно-рыжими волосами. На Дану — как мне позже рассказали — считалось, что рыжие волосы — признак незаконнорожденности. Что каждый из них происходил, всего лишь в десятом или двенадцатом поколении, от самого королевского дома. Рыжие волосы, как учат нас маги, — это рецессивный признак, который теряется при смешении с другой кровью. Но не на Дану, где рыжеволосые почти всегда передают свой цвет волос своим детям.
Другие местные жители считали это противоестественным и сторонились их.
Они были изгоями.
Хлыст никогда не говорил об этом. Ни разу. Никогда.
Неудивительно, что он ненавидел палатинскую касту. Они буквально сделали его тем, кем он был, и он всю жизнь расплачивался за это. Именно из-за его сходства с Красным Императором его продали на баржу удовольствий, которая в конечном итоге привела его в Эмеш.
Я видел его тень в каждом лице, мимо которого проходил.
Я спустился в смигели с частью людей Холдена, крича людям, чтобы они уходили. Были те, кто сопротивлялся, укрывшись во внутренних помещениях.
«Должны ли мы их вытащить, милорд?» — спросил один из моих людей.
Я уставился на ржавую сталь двери, все еще держа кулак поднятым, по которой стучал в течение нескольких минут. Наконец я отвернулся и покачал головой. «Если мы будем их заставлять, это только вызовет панику», — ответил я. «Оставьте их. Мы не можем спасти всех».
«Но...» — замялся мужчина. «Милорд?»
«Если вы начнете с того, что будете вышибать двери, — сказал я, глядя на бедолагу — честного, обычного человека из оборонного флота Сабраты, оказавшегося в западне вместе со мной по стечению обстоятельств, унесенного так далеко от своего пустынного дома, — вы закончите тем, что будете стрелять в людей». Мужчина колебался. Я прошел мимо него. «Оставьте их, солдат».
Кто-то кричал о защите глаз — почти все местные жители носили очки, тяжелые сварочные очки, которые Арго не удосужился надеть, или же очки для защиты от снега с прорезями, похожие на те, что носили сьельсины, когда им приходилось выходить под свет солнц.
Глаза...
Я чувствовал на себе
«Еще не время...» — прошептал я. «Не сейчас...»
Я остановился у доски объявлений, установленной в коридоре. На ней висели распечатки, уведомления и отчеты для жителей Дану. В одном углу была прикреплена молитвенная карточка с изображением иконы Элеос — Милосердия — с распростертыми руками и сочащейся грудью, наполовину скрытой пожелтевшим напоминанием о датах прибытия воздушных кораблей, сроках, которые должны были соблюдать вододобытчики.
Я остановился, завороженный чем-то, наполовину заклеенным объявлением, напоминающим жителям о необходимости проверить герметичность и изоляцию водопровода.
Это был детский рисунок, ярко раскрашенный, грубо выполненный, почти глупый — но искренний. Правдивый.
Я узнал черные доспехи, белые лица, рога — и поднял объявление, чтобы лучше разглядеть то, что мой коллега-художник оставил там для всеобщего обозрения.
На смятом листке были нарисованы сьельсины — четыре или пять — со страшными рогами и изогнутыми саблями, красными, как кровь. Они были такими странно квадратными, сдавленными плохим чувством пропорций маленького художника — что почти заставили меня улыбнуться — но в них был ужас, непохожий на ужас любого голограммного изображения. Ни одна такая маленькая рука не должна знать о таких существах... не должна знать о них. Но мое внимание привлекли не сьельсины.
Напротив них стояла одинокая фигура — тоже одетая в черное. Она держала над головой сверкающий меч — глубокого синего цвета на пожелтевшем листе. За ней стояли грубые фигуры мужчин и женщин — все с рыжими волосами. Несомненно, какая-то мать прикрепила его там. Не было ни подписи, ни названия, ни слов. Только это грубое изображение... оставленное там, чтобы я его увидел.
Глаза героя были зеленые.
Все сомнения, которые еще оставались во мне, испарились, превратились в пар, в дым жертвоприношения. Всесожжение.
Пришло время.
На поверхности Кассандра помогала направлять жителей деревни на те или иные корабли. Холден и его люди с трудом поддерживали порядок.
«Места хватит всем!» — кричал центурион. «Места хватит! Семьи, держитесь вместе! Но если вы разлучены, не волнуйтесь — мы все едем в одно и то же место! Эй! Эй!» Я видел, как его фигура в красной броне спускается по трапу ближайшего шаттла-фрегата, подняв руки, чтобы растолкать двух женщин. «Никаких драк! Места хватит, слышите?»
Я стоял в стороне, поглаживая устройство, которое принес с собой с «Демиурга», черный цилиндр размером не больше ручки. Это был передатчик Эдуарда, микротелеграф, с помощью которого я подал сигнал о взрыве, убившем Братство.
Его двойник в этот момент был в руках Сироты, ожидающего моего сигнала.
«Разделитесь по кораблям!» — командовал Холден. «Этот, вон туда! Тот, вон туда!»
Планета содрогнулась, мужчины и женщины зашатались на льду.
«Приведи сюда ирчтани», — приказал я по коммуникатору Холдену.
Птицелюди спикировали на нас, садясь на лед, на выступающие края кратеров смигелей, на сами черные корабли. Дануанцы с проклятиями отступили, не увидев колонов в воздухе над нами. «Они с нами!» — закричала Кассандра. «Они наши друзья!»
«Они инопланетяне!» — возразил один из мужчин, используя общепринятое слово.
Напряжение в толпе. Колебания.
Земля содрогнулась, и в небе сверкнула молния. Я увидел огненный шар — яркий, почти как красное далекое солнце, — который расцвел и увял.
«Они не сьельсины!» — Кассандра пыталась перекричать толпу. «Они наши союзники!»
«Готов ли какой-нибудь корабль к отправке?» — спросил я, обращаясь непосредственно к Холдену.
Центурион ответил не сразу. «Манас насчитал четыреста пятьдесят два в пятом».
«Когда он дойдет до пятисот, пусть заканчивает», — скомандовал я.
Затем вспыхнул красный свет, прорезал ледяные поля к югу от нас, прочертил линию от карьеров до ржавеющих металлических свай перерабатывающего завода. Мгновение спустя он исчез.
«Абба?» — прозвучал в моем ухе голос Кассандры. «Что это было?»
«Целеуказательный лазер», — ответил я. «Они знают, что мы здесь». Мое сердце бешено забилось в груди. Если они решат обстрелять объект с орбиты, мы все умрем. «В корабли!» — проревел я. «Все, быстрее!»
Нашей единственной надеждой была нечеловеческая жадность. Если сьельсины обнаружат большое количество людей на земле — если они голодны — есть шанс, что будут высланы наземные войска. Если они это сделают, у нас будет несколько минут. Десять. Пять. Меньше. Если они начнут обстрел... у нас не будет времени вообще.
Я набрал частоту корабля, как научил меня Сирота — обращаться напрямую к деймону казалось мне чудовищно нечистым. «Корабль!» — сказал я. «Активируй щиты!»
Я увидел, как энергетические завесы замигали, оживая. Как будто в ответ, весь Дану задрожал, и еще один луч зернистого лазерного света прошелся по тому месту, где мы стояли. Это почти наверняка означало, что орудия не запущены. Луч охватил наши шаттлы, толпу, стоящую на снегу.
«На корабли!» — закричал Холден, и его люди последовали его примеру, один за другим, пока не раздался хор криков солдат. «Двигайтесь! Двигайтесь!» Поток людей устремился вперед, бросаясь к трапам. Все ирчтани взлетели.
Я едва заметил это.
Мое внимание было приковано к тому, что находилось выше. Выше облаков, выше окружающих ложных лун, выше далеких звезд.
Если вы когда-нибудь стояли в людном месте и видели знакомого вдалеке сквозь толпу проходящих мимо людей и были уверены, что его глаза смотрят на вас... тогда вы поймете, что я чувствовал в тот момент.
На мгновение словно время остановилось, хотя мужчины и женщины суетились вокруг меня, а сама земля содрогалась под ударами сьельсинов. Я больше не слышал сражения за пределами неба, не слышал давки людей, их отчаяния; больше не слышал криков и воплей людей и Ирчтани в своем коммуникаторе. Весь мир лишился цвета, показался мне странно плоским, как будто эти ледяные поля, наши шаттлы, смигели, ржавеющий перерабатывающий завод с его покосившимся дирижаблем - все это было рельефной резьбой, как на «Демиурге».
На все это упала тень.
Тень, которую не мог увидеть никто другой.
Эта тень падала не на мир из пыли и атомов, а на всю огромную толщу времени. Увидев ее, я оглянулся назад, и увидел Кассандру, пробивающуюся сквозь толпу обезумевшего человечества, увидел, как Холден и один из ирчтани увлекают ее за собой.
Увидела ли она меня?
Это не имело значения.
У меня было два выхода: я мог попытаться спрятаться, броситься в снег, как насекомое, выползшее из-под перевернутого камня... Или я мог встать во весь рост.
«Холден, — скомандовал я, — загружай корабль и улетай».
«Милорд? — обратился центурион. «А как же вы?»
Я не ответил ему.
Вокруг меня удлинялась тень, не отбрасываемая никаким светом, который я мог бы увидеть.
Как мне это объяснить? Вам... кто не может видеть? Я уже говорил, что мне казалось, будто наш мир раздавлен, расплющен у моих ног, как будто я иду по огромному рельефному изображению. Весь Дану, казалось, сжимался и растягивался, как будто наши корабли, завод, провисший дирижабль были сценическими декорациями, которые нужно было сложить и упаковать, пока все не станет гладким, как стекло.
По этой плоскости двигалась тень, поднимаясь, как гора из моря.
Затем все исчезло, и я остался стоять один на льду, примерно в сотне шагов от того места, где только что был, хотя, должно быть, я сделал всего дюжину несчастных шагов. Воздух был наполнен визгом и ревом репульсоров, двигателей, которые только начинали запускаться. И, оглянувшись на смигели, я увидел, как первый из наших кораблей поднимается в серые небеса.
Я не остановился, чтобы посмотреть, как он взлетает над деревней, заводом и бесконечным ледяным простором. А продолжал идти. Я стремился как можно дальше отойти от Кассандры, зная, что уже слишком поздно.
«Думал, ты сможешь скрываться вечно?»
Голос, преследовавший меня по льду, был высоким и холодным, как ветер, но слабым — ужасно слабым.
Я остановился.
Я ожидал услышать его, и все же звук этого ненавистного голоса — наполовину забытого — наполнил меня ужасом. Я не обернулся. Обернуться означало бы сделать его реальным.
Halāqam ul telê.
Я напрягся. В моей руке был передатчик Эдуарда, более мощный, чем любой меч.
«Я уже говорил тебе однажды, давным-давно...» Нечеловеческий голос приближался. Я слышал звуки шагов по льду.
«Давным-давно...»
Nābutam ul telê.
«Я говорил тебе... что время истекает. Разве не так?»
Я все еще не поворачивался.
Тишина.
Монстр остановился.
Kashadam ul telê.
«Да, говорил», — ответил я и повернулся лицом к врагу.
Лицом к Сириани Дораяике.
Сириани Дораяика.
Он стоял там, под пылающим небом, с черным плащом, развевающимся на ветру. Обитающий в нем Наблюдатель продолжал свою неторопливую работу: со мной словно заговорила статуя, реликвия какого-то другого времени, горгулья, оставленная под дождем. Я видел трещины на лице Пророка, его кожа наполовину превратилась в камень. Спутанные рога, которые росли у него надо лбом, были сломаны и крошились, а плечи казались сгорбленными, спина согнута под странным для меня углом под черной как у жука броней и развевающейся мантией.
«Утаннаш изменил тебя, — сказал он мне, — сделал из тебя что-то другое».
Я не мог не улыбнуться. Я почувствовал, что в моей груди воцарился странный покой. Страх, который я испытал при падении тени, прошел, его больше не было.
«Я такой, какой есть», — сказал я.
«Возможно», — ответил Дораяика. «Но Адриан Марло мертв».
Дораяика сделал жест, как будто хотел развести руками. Вытянулась только правая рука, левая — та самая, которую я повредил во время нашей последней встречи, кисть, почти полностью превратившаяся в камень, — осталась прижатой к боку. «Я стану богом, — ответил Дораяика, — а ты — рабом».
«Твой бог — паразит», — возразил я. «Он пожирает тебя заживо».
Дораяика оскалил зубы. Когда он двинулся, кусочки кожи, похожие на каменные чешуйки, отслоились от щеки. Струйка крови, черная, как чернила, потекла слезой в дюйме от его темного глаза. «Мы — одно целое, Мечтатель и я. Одна воля».
«Его воля», — сказал я.
«Разве ты не выполняешь волю своего бога?», — спросил Дораяика.
Дану дрожала под нами, но Дораяика оставался невозмутимым. Был ли он действительно здесь? Или это была лишь проекция, призрак, созданный волей Наблюдателя?
«Ты притворяешься, что между нами есть какая-то разница, — Дораяика прикоснулся к кровоточащей щеке одним из еще работающих пальцев, — но в этом мы одинаковы: мы делаем то, что от нас требуют. Мы отличаемся только в наших мотивах. Ты хочешь сохранить это... жалкое существование — эту ложь. Я разнесу ее на атомы и даже меньше, чем атомы».
Передатчик Эдуарда все еще был зажат в моей руке. Но время еще не пришло. Я посмотрел мимо своего врага туда, где все еще стояли на снегу мои корабли.
«Единственное различие, — сказал я, — в том, что твои боги не являются богами, родич. Их создал Утаннаш».
«Утаннаш лжет!» — прошипел Сириани.
Sarrātim...
Doaloth...
Голос Миуданара был подобен отдаленному грому, музыке Абсолюта, вездесущей, почти неслышимой.
«Они его создания», — произнес я. «Его слуги».
«Ты заблуждаешься». Улыбка Дораяики еще больше разорвала его окаменевшую плоть, так что на коже появилась еще одна трещина, и еще одна черная капля крови стекла к подбородку. «Утаннаш — один из них, самый ничтожный».
Несмотря на все его злодейство, я не верил, что Пророк Сьельсинов способен на ложь. Ни разу на моей памяти этот Принц Принцев не лгал мне. Но ему лгали. Миуданар. Ушара.
Разве не сама Ушара показала мне свой бунт?
Она выбрала свой облик не только для того, чтобы пробудить во мне желание, но и для того, чтобы вызвать жалость, чтобы извратить мой рыцарский порыв и привести меня к гибели. Таким образом, она показала мне правду — правду, которую подтвердил Рагама: что Ушара и ее сородичи открыто восстали против своего создателя.
«Твой бог убьет тебя, Дораяика», — вздохнул я.
«Мой бог убьет смерть, — ответил он, — и время. И все остальное». Говоря это, он опустил голову, направив на меня сломанные рога в знак угрозы. «Но мой бог и я — одно целое. Его победа — моя победа, и я войду в Иазир Кулах в его объятиях, а за мной — все мои рабы. Только мы сможем сбежать из этой тюрьмы-вселенной и войти в мир, созданный ими».
Я должен был почувствовать ненависть, глядя на это отвратительное лицо... но, услышав его слабый и хриплый голос, я пожалел его — хотя жалость не остановит мою руку. Вдалеке в воздух поднимался еще один из моих черных кораблей.
«Четвертый улетел...» — прохрипел у меня в ухе голос Холдена, сопровождаемый гулом других голосов. Ирчтани все еще кружили в небе, как овчарки.
Проследив за моим взглядом, почувствовав мое беспокойство, Пророк Сьельсинов сказал: «Ты отдаешь свою жизнь за этих... существ. Этих рабов».
«Они не рабы», — ответил я. Это было правдой. Они были хуже рабов. Они были изгоями. Мутантами. Прокаженными во всех смыслах, кроме названия.
«Ты поступил мудро, скрываясь от нас...» Дораяика покачнулся, но удержал равновесие. «... все эти годы. Ты не мог скрываться вечно, но ты прекратил прятаться... ради этого? Ради них? Ты гораздо больше, чем они. Ты — его инструмент. Ты — краеугольный камень, на котором все это держится». Здесь он поднял правую руку, и вот! Кровь потекла из расколотых пальцев. «Единственное, на чем все это держится. Я убью тебя, и его никогда не будет».
Голос Холдена шипел и плевался мне в ухо, пока весь Дану качался под нами.
Я не мог отключить связь, не раскрыв передатчик Эдуарда — не сняв палец с курка.
Вместо этого я открыл шлем, снял кофр с волос и патч сзади уха. Я отбросил его в сторону, оставив себя в полном одиночестве.
«Ты ошибаешься!» — прокричал я монстру, чтобы компенсировать потерю усиления костюма. «Убей меня, и он поднимет другого на мое место. Ты не можешь уничтожить его, родич. Ты уничтожишь только себя. Твои боги уничтожают тебя. Они используют тебя. Тебя не ждет ни божественность, ни рай. Твой путь ведет только к разрушению».
В этот момент небеса озарил свет, менее яркий и более отдаленный, чем взрыв, ослепивший Арго и его людей, но все же достаточно яркий, чтобы на мгновение затмить двойные солнца Дану. Когда свет померк, я увидел, как Дораяика смотрит вверх, не мигая, на это слишком яркое небо.
«Что это?» — спросил он, говоря в своей обычной высокопарной манере, медленно поворачивая ко мне лицо, не обращая внимания на этот свет, более яркий, чем солнце. «Это оружие...»
Ranka enir cahuthun bas-koshun genarosh...
Epishtumshu...
Kerioch bas-qoqorosh...
«. . . это дело рук предателей . . .» — сказал Дораяика, говоря человеческим языком. «Утаннаш вооружил вас, как Мечтатель вооружил Элу . . . это оружие богов».
С развевающимися на ветру волосами я сделал шаг вперед. «Прикажи своим кораблям отступить», — сказал я. «Уходи отсюда, или они будут уничтожены».
В тот момент Дораяика, устремив взгляд в небо, казался высеченным из камня. Двигались только его заплетенные в косу волосы и подол полуночной мантии.
«Rakanyi ejaayan», — сказал он наконец.
Я жаждал нажать на спусковой крючок, начать действовать. Но я не был уверен — даже тогда — действительно ли эйдолон перед мной был настоящим, или это лишь какой-то трюк, тень, проекция, созданная Наблюдателями через звезды.
И я не знал, где находится Ушара, и хотя моя жизнь была достойным обменом на жизни Сириани Дораяики и его зародыша-бога... если бы я мог обменять себя на них и на Ушару тоже...
Но Кассандра все еще была здесь... и пять наших кораблей.
«То, что ты видишь, — лишь малая толика моей силы», — усмехнулся Дораяика. «Мои генералы создали армии на ваших плотинах. Мои — вы называете их колдунами — создали новые легионы химерических солдат. Мы сожжем ваш Вечный город и резиденции ваших лордов. Я буду лакомиться плотью вашего императора, а его внутренности скормлю своим рабам. А когда я закончу, и вся ваша империя превратится в пепел, я заберу ваш дом, вашу Землю, в качестве своего трона».
«Тебя здесь нет», — сказал я.
Дораяика оглянулся на меня. «Я там, где мой бог», — произнес он. «Мы находимся во многих местах. В этот момент я с моими генералами. Мы готовимся к концу».
«Императора нет в Вечном Городе», — ответил я.
«Неважно», — отмахнулся Дораяика. «Если я не могу заполучить Уганатая, я заполучу его трон. Ваш Вечный Город — это символ, как и ваша Земля. Они — якоря, которые держат ваш народ вместе. Когда они исчезнут, вы рассыплетесь и падете. Те, кто не поклонится мне — моему богу, которым являюсь я, — будут уничтожены. Те, кто преклонит колени, сохранят свои жизни. Ваши миры станут нашими пастбищами. Нашими стадами людей. Ваш вид будет служить. Как рабы. Как мясо. Как матки. И Утаннаш ничего не сделает. Не сможет ничего сделать. Потому что вы будете мертвы, а если вы мертвы, он никогда не придет».
Несмотря на угрозы Пророка, меня охватило странное спокойствие.
«Ты ошибаешься», — сказал я и сделал шаг ближе к монстру. Всего один шаг. Вдали раздался визг, когда репульсоры еще одного из моих черных кораблей заработали и подняли судно в небо.
«Это ты ошибаешься», — возразил Дораяика, — «Утаннаш...»
«В человечестве!» — рявкнул я, делая еще один шаг вперед. «Ты сожжешь наш город, говоришь. Мы сожгли наш дом! Это не сломило нас. И ты тоже не сломишь. Ты можешь сжечь Вечный город дотла, сжечь Землю во второй раз. Мы раскрасим наши лица их пеплом! Мы...» Я прервался, когда небо заполнили вспышки огня. Столбы дыма. Обломки какого-то корабля, падающего с неба. «Ты считаешь нас скотом. Добычей. Ты знаешь, как мы появились, родич?» Я выплюнул это слово, как проклятие. «Ты знаешь, что такое человек?»
Тишина.
Черные глаза Пророка сузились. В углу одного глаза образовалась капля крови.
«Мы охотники», — продолжал я. «И мы никогда не перестанем охотиться на вас. Мы научились преследовать нашу добычу до самой смерти. На протяжении миль. Дней. Световых лет. Столетий. Вы никогда не сломите нас — не всех нас. Пока мы дышим».
Улыбка Дораяики расширилась, пока я говорил.
«Но вы все умрете», — сказал он. «Когда мы вас используем. Когда последний из вас сломает спину, служа нам. Когда последний кусок его плоти накормит наших рабов.
Когда последняя из ваших женщин умрет, рожая наших детей, и ваш последний ребенок будет разорван на куски за нашим столом... вы умрете».
Спусковой крючок был в моей руке.
«Что ты выберешь?» — спросил я. «Завоевать эту вселенную? Или уничтожить ее?»
Nishebbērshi.
Голос, ответивший мне, исходил из уст Дораяики, но наполнял воздух, как туман.
Nishebbērshi.
Weh mos gherou.
Enīheren set mawaf.
Я слышал, как голос Дораяики следовал за ним, бормоча, шепча. «Мы сломаем это. Разорвем. Вырвем из его рук».
Наши глаза встретились, и я увидел... Я увидел...
Я увидел вселенную тьмы, лишенную звезд. Миры ночи и холода. Миры огня, согреваемые и движимые машинами. Космос, погруженный в хаос, отрезанный от света бога. Я увидел те спиральные башни, великие здания, которые Ушара показала мне своими глазами, но это была не империя людей, не моя империя ночи, а королевство Сьельсинов. Вселенная не была разрушена. Она была отрезана от всего. Там не было дороги, не было пути, ведущего к тому погруженному в темноту городу, к тому разрушающемуся святилищу, к той железной колыбели.
Наблюдатели не собирались создавать новую реальность. Они собирались отравить нашу, чтобы когда Абсолют вернется — как бы поздно, как бы долго это ни затянулось — не осталось ничего, что можно было бы спасти. Какое значение имело бы торжество добра, если от него осталось так мало?
«Твоя смерть — это ключ», — произнес Дораяика.
«Если ты в это веришь, — сказал я, — тебе следует убить меня прямо сейчас».
Улыбка на лице Дораяики расширилась далеко за пределы человеческих возможностей, обнажив влажные десны и стеклянные клыки. Губы треснули и раскололись.
Veih.
Inu.
In-gi.
Lā.
Ou.
Appha.
Appha.
Appha.
Я услышал шум, похожий на звон колоколов, какофонию отвратительных звуков.
Мечтатель наконец проснулся, его голос смешался с голосом Дораяики, так что Пророк стал одной половиной этого двойного голоса.
Гармонией.
Песней.
Воздух наполнился раскатами грома, и, подняв глаза, я увидел огненные столбы, возвещавшие о приближении посадочных башен Сьельсинов. Мне хотелось закричать, повернуться к смигелям и кораблям, стоящим на льду. Но в этом не было необходимости. Рев огня заглушил пронзительный вой двигателей, и корабли взлетели. Все они. Все четыре, которые остались.
Дораяика сказал свое слово. Миуданар скажет меньше.
Колокола! Колокола!
В глубине моих глаз вспыхнула боль — реакция моего все еще слишком человеческого мозга на гиперпространственную природу того, что предстало передо мной.
Я услышал человеческие голоса. Крики. Ругань.
Затем небо озарилось ужасным светом, менее ярким и более далеким, чем тот, что ослепил беднягу Арго, но достаточно ярким, чтобы затмить все солнца — хотя бы на мгновение.
“Демиург» снова открыл огонь, и луч темной энергии рассек еще одну из инопланетных лун. Прикрыв глаза рукой, я едва мог это разглядеть. Когда зрение прояснилось, мой взгляд упал на землю у ног Дораяики.
На его тень.
Эта тень удлинялась, прорезая канал в лучах света, словно огромная рыба, всплывающая на поверхность воды.
Единственная оставшаяся рука Дораяики была поднята, и все его тело поднялось вместе с ней, словно тень подняла его в воздух — недалеко, не дальше, чем на расстояние вытянутой руки.
Один из моих черных кораблей взорвался.
Вдали я увидел его — третье солнце, низко сияющее в небе — и почувствовал, как у меня сжалось сердце.
«Нет!» Это слово было похоже на рев. Звуком без смысла. Звуком чистой силы.
Мой меч был в руке, лезвие — пылающим голубым лучом.
Не успел я сделать и двух шагов, как взорвался второй из четырех кораблей, ближе к нам.
Это был снова Перфугиум.
Я позволил ей прийти. Я отослал ее.
И я заплатил за это.
Тьма.
Третий корабль взорвался почти прямо над головой, окрасив пейзаж красным пламенем, превратив лед в сердолик. Я бросился через пространство между нами, через время, превратив себя в волну, прилив, чтобы разбить Бледного Короля насмерть, но куда бы я ни повернулся, он стоял на моем пути, как Ушара.
Это была любовь.
Любовь к женщине, которую я потерял.
И к девушке, которую я терял.
Последний корабль, висевший низко в небе, упал на лед всего в миле от нас. Его пламя окрасило мир в кроваво-красный цвет.
«Нет!»
Я прыгнул, превратив свой клинок в копье, направленное в сердце Принца Принцев.
Пальцы Белой Руки поднялись, сомкнулись вокруг острия клинка, не обращая внимания на то, что тот был из высшей материи.
Это не имело значения.
Дораяика держал оружие своей рукой.
Червь повернулся.
В тот момент я был Иршаном, потрясенным до глубины души крушением своего мира.
«Глупец». Дораяика опустился на землю, приземлившись так же легко, как ребенок, прыгающий со ступеньки. Он отбросил мой клинок в сторону, его длинные, заплетенные в многочисленные косы волосы развевались в горячем воздухе, белые, как снег. «Ты думаешь, что можешь противостоять нам? Ты?»
Я пошатнулся назад, ошеломленный своим прыжком и внезапной остановкой.
«Где твой бог, родич?» — спросил Дораяика, оглядываясь. «Почему он не спасает тебя?»
Тогда у меня не было ответа ни Пророку, ни змее, которая крепко обвилась вокруг его сердца.
«Разве я не говорил тебе... когда ты впервые пришел в мой дом, что Утаннаш покинет тебя?» — спросил он. «Разве я не предупреждал тебя, что когда ты будешь взывать о спасении, он не ответит?»
Я просто стоял там, совершенно опустошенный, чувствуя себя так же, как когда стоял у колыбели в храме Рагамы. В тот момент я мог разбить яйцо, разорвать круг причинно-следственных связей, который определил мой путь. Я мог бы жить другой жизнью. Тихий мог бы выбрать другого чемпиона — будь то Лориан или кто-то другой.
Только ради Кассандры я сдержался.
А Кассандра... Кассандра была...
Спусковой крючок был в моей руке. Средство, чтобы положить конец всему. Пусть Империя найдет способ убить Ушару, пусть они преследуют армаду сьельсинов до конца времен. Я сделаю то, для чего пришел — то, для чего родился.
Ответа не было.
Не знаю почему, но я ждал его. Я прислушивался к той далекой музыке, небесным тонам, далеким и возвышенным. Не было ничего, ничего, кроме тени, нависавшей надо мной. И я засомневался.
Сириани Дораяика сделал шаг. Еще один.
Белая рука исчезла в ниспадающем рукаве и появилась со скульптурным стержнем из черного металла, выполненным в виде кости. Я сразу понял, что это такое, отметил крепления, спусковые крючки.
Я никогда не видел его раньше, хотя и слышал о нем — в рассказе Каракса с Арамиса перед императором. Пророк сам выковал эту вещь, глубоко в недрах Дхаран-Туна. Долгое время он был очарован стилем жизни человечества. Нашей культурой. Нашими традициями. Нашими достижениями. Его рабы забрали многие из наших мечей в боях, и они попали в руки Пророка. Эти руки разобрали их, собрали заново, изготовили собственные компоненты.
Клинок Пророка появился на свет. Не синий, а почти белый, мерцающий, нечеткий, как луч угасающего факела. Сам воздух вокруг него вибрировал, а из самого меча вырывались небольшие разряды молний. Он был плохо настроен... но все равно его прикосновение было смертельным.
Дораяика не перепрыгнул через пространство между нами. Казалось, он почти не двигался. Скорее, лед между нами сжался, как будто сама ткань пространства была ковром, выдернутым из-под моих ног. Дораяика скользнул ко мне, его тело было неподвижно, за исключением руки с мечом.
Все, что мне оставалось сделать, это поднять свой собственный клинок, и только благодаря своему зрению я успел вовремя парировать удар. Дораяика видел глазами своего бога, а эти глаза видели сквозь время и через него не хуже моих. Ни один человек во всей вселенной не смог бы отразить этот ужасный удар. Ни один человек, кроме меня.
Я ожидал от него, пораженного и опустошенного сверхъестественным существом, обитавшим в его плоти, слабости, ожидал увидеть эту нечеловеческую руку и силу увядшими. Но ошибался. Мне понадобились все мои силы, чтобы отразить этот удар.
Все мои силы и обе руки.
Я отпустил курки.
Это было мое спасение, хотя я тогда еще не знал этого. Обеими руками я отразил натиск Пророка, шагнул в сторону и яростно замахнулся оружием на его каменную корону.
Шиому-Элуша полностью исчез, появившись сразу же по правую руку от меня. Он переместился в мгновение ока, переместился так же, как я двигался в битве с солдатами Небет Хат. Только мое зрение спасло меня, и я стал Адрианом, который вовремя отразил атаку. Блеск наших клинков сверкал на льду, когда мы скользили по потенциалам. В один момент мы занимали одну позицию, в следующий — другую, перемещаясь между позами, нанося удары и парируя, делая финты и контратаки. Мы были как серия неподвижных изображений, движущихся не в пространстве, а во времени. В один момент мы стояли с перекрещенными мечами, в следующий — с мечами над головой.
Cadebayu wo.
Слова Пророка, смешанные с голосом его бога, обрушились, как гром. Я отступил, уходя от переплетения мечей. Дораяика не давил на меня. На мгновение показалось, что это просто Дораяика, когда он жестом указал на меня своим клинком. «Утаннаш бросил тебя. Признай это».
Я не осмелился заговорить.
«Ты один», — продолжил Дораяика. «Твои люди мертвы...»
Куда делся передатчик? Я моргнул, огляделся в поисках его.
«Она мертва, родич», — сказал Дораяика, и Дану застонал под нами. Небо взревело, когда один из наших кораблей загорелся.
Raka wemashu . . .
Ba-uvattaya . . .
Libbumka.
Он знал. Они знали.
Конечно, они знали. Миуданар видел все, что происходило в творении. Чудовищу нужно было только повернуть свой взор. Он видел мои корабли, видел сквозь них, каждый их зал и каждую комнату, раскрывшиеся перед его взглядом.
«Пусть все закончится», — повторил Дораяика мои слова. «Пусть все закончится».
Вот почему он пришел. Не чтобы убить меня, а чтобы забрать. Чтобы забрать у меня все. Мою последнюю радость.
Мои пальцы сжали рукоять меча.
Где передатчик?
Я искал его, опустив глаза.
Он, должно быть, упал в снег.
«Тогда убей меня», — сказал я, и казалось, что говорит кто-то другой, старый, уставший, измученный человек. Человек, которого уничтожил Самек, старик из Джадда, ждущий смерти.
Улыбка Дораяики была самой пастью ада. Я чувствовал его зловонное дыхание. Железо. Соль. Гнилое мясо. «Ты думаешь, я дурак?» — спросил он. «Я пришел не для того, чтобы убить тебя. Теперь я понимаю, что не могу этого сделать. Даже если я зарублю тебя двенадцать тысяч раз, он снова воскресит тебя, чтобы мучить меня. Нет. Нет».
Veih.
Inu.
In-gi.
«Ты
Я поднял глаза. Дораяика приближался ко мне, не идя, а скользя по льду, двигаясь как космический корабль, смещая само пространство, через которое двигался. Затем оно нависло надо мной, держа в руке сверкающий клинок. Покачнувшись, оно ударило ногой о землю, топнув изо всех сил. Оно хотело, чтобы я поклонился. Опустился на колени. Сдался.
Когда я не шелохнулся, оно топнуло снова. «Junne!» — приказал он мне. «На колени!»
Я все еще не шевелился.
«Ты мой пленник». Дораяика приставил свой клинок к моему горлу. Мой собственный все еще гудел в моей руке. «Ты будешь моим пленником все дни своей жизни. Только Утаннаш может спасти тебя, а Утаннаша здесь нет».
Мое сердце было пеплом, как и моя дочь. Моя дочь, моя женщина, моя жизнь.
Во мне не осталось достаточно света.
Ни в одном человеке бы не осталось.
«Junne!» — снова топнул Дораяика, звук был подобен удару молота по камню.
Рука — холодная и твердая, как мрамор — легла мне на плечо. Я замер, не смея обернуться, когда в моей душе раздался голос, холодный и ужасный, как закат в грозовую ночь.
Torzu!
сказал он.
Torzu farzam! Biahu farzam!
Тень упала на солнце, и, подняв глаза, я увидел ее, стоящую высоко над Дораяикой в чистом воздухе, между мной и не заходящим солнцем Дану: женская фигура, ее изгибы были покрыты черной вуалью, которая скрывала все, кроме ее пылающих глаз.
Повернув голову, я увидел еще пять ее образов, отраженных в пространстве-времени, образующих круг вокруг нас.
Эти ужасные колокола звенели в моих ушах, каждый удар — слог ее ненавистного имени.
Ushara! Ushara!
Она пришла за мной, пришла, чтобы предложить мне то, что она предлагала мне на Сабрате: себя. Я не хотел ее тогда, тем более не хотел ее сейчас. Но я не пошел бы по другому пути, если только Рагама или сам Абсолют не появились бы и не спасли меня. И Сириани был прав — хотя я в душе взывал о спасении — мой бог молчал.
Я был мертвецом, десять тысяч раз.
Когда я опустился на колени? Я не мог вспомнить.
Сириани Дораяика все еще стоял надо мной, меч мерцал в его руке, длинные заплетенные волосы развевались на ветру. Огонь перекинулся с разбившегося корабля на перерабатывающий завод, ветер разносил пепел. Дирижабль горел.
Время как будто остановилось.
Am etoch ge tel.
Это был голос Ушары, глубокий и холодный, который наполнил меня в тот момент. Она стояла на небосводе, высоко над сломанной короной на голове Дораяики. Вуаль, покрывавшая ее с головы до ног, каким-то образом ничего не скрывала, и я увидел ее покрасневшие глаза. Куда бы я ни смотрел, я видел их. ...Я видел...
Я увидел погруженную во тьму вселенную, последние звезды превратились в угли. Я увидел целые миры, построенные вокруг этих углей, ужасные клетки из металла и камня, построенные для того, чтобы содержать в них еще не погибших сынов человеческих. Я увидел бесконечный город, похожий на город Ллесу, и в то же время непохожий на него. Там возвышалась еще одна из огромных спиральных башен, еще одно вавилонское сооружение с колоннами и извилистыми террасами. На его вершине собралась огромная толпа. Мужчины и женщины, все они стояли на коленях, прижимая лица к камню при виде появившейся фигуры.
Он был величественным, как любой повелитель людей, с волосами цвета воронова крыла, бледным лицом, вечно молодой, сильный, ужасающий на вид. Вокруг него развевались знамена, черные, как его волосы, и когда он поднял руку и барабанный бой стих, люди громко закричали. «Король Адриан! Король Адриан! Король Адриан!»
Это был я, а обнаженная императрица, стоявшая рядом со мной, была Ушарой, и я наблюдал за тем, как владыки всего этого темного царства подходили и целовали мои обутые в сапоги ноги.
Oi noan canse...
сказала она голосом, подобным крепкому вину.
Oi noan faphen...
Они принесли мне дань. Золото и драгоценные камни, специи, меха, ткани всех видов. Оружие и артефакты, свитки и священные тексты со всей вселенной. Женщины разрывали свои платья, чтобы предложить то, что было под ними, и были уведены железными солдатами через черные ворота дворца, чтобы никогда не вернуться.
Потом пришел последний, мальчик с волосами белыми, как кость. Он преклонил колени и предложил королю что-то на бархатной подушке. Король поднялся со своего трона, его одалиски расступились у его ног, как воды, и он поднял предмет с подушки мальчика.
Это был рогатый череп, кость превратилась наполовину в кристалл, прозрачный, как соль. Время стерло рога до основания.
Это была голова Дораяики, реликвия эпохи, настолько исчезнувшей из человеческой памяти, что ее значение было утрачено для всех, кроме черного короля и его бессмертной невесты. И я поднял череп за рога и поцеловал его, а поцеловав, отбросил в сторону, где он разлетелся на бесчисленные осколки. Лорды и короли, как нищие, бросились собирать осколки костей себе.
И в тот же миг перед троном предстал Дораяика, а череп, разбившийся у его ног, был увенчан короной из живого золота.
Ее предложение было очевидным. Она поддержала бы меня, позволила бы мне занять место Дораяики. Человечество будет жить, возьмет на себя мантию Сьельсинов, мантию Энар, мантию умерших Вайарту и будет править до самого конца времен. И я буду жить вечно, и таким образом избегу суда Единого. У нее не было ни любви к Миуданару, ни родства с ним.
Мне нужно было только взять ее за руку, принять ее обещание, и она избавила бы меня от этого места, от моих страданий. Вместе мы убили бы Дораяику и его демона-бога и правили бы вечно. Все Сьельсины были бы уничтожены. С помощью «Демиурга» я бы завоевал слабеющую империю и взял Селену в жены. Наш брак завоевал бы мне любовь и преданность великих домов, но это был бы обман. Ушара была бы моей невестой и матерью моих детей.
Я видел ее протянутую руку краем глаза, как будто она просто стояла вне поля зрения.
Arpa ozian ol...
...od tol im nodan amsa.
Все это произошло за время, необходимое Дораяике, чтобы в третий и последний раз топнуть ногой.
«Junne!» — прорычал он, скривив губы в ухмылке, уверенный в своей победе.
Я заморгал, глядя на это, на руку Ушары — очевидно, невидимую — слева от меня. Мне оставалось только схватить ее, выбрать ее и уничтожить Дораяику. Но я знал, что ее обещания пусты, знал, что ее гарантии ложные. Разве она не сделает со мной то же, что Миуданар сделал с Пророком? Разве я не умру мучительной смертью, задолго до того, как ее обещания сбудутся?
Я мог бы покончить с собой. Несомненно, я воскрес бы снова, спасенный, как уже дважды был спасен Всевышним. Я посмотрел на Ушару. На Дораяику.
Где было Тихий?
Где был мой бог?
Я не слышал его; музыка Наблюдателей — звон отчаяния — звучала слишком громко в моих ушах.
Мне оставалось только повернуть запястье.
Не останется ничего. Ни боли. Ни... сопротивления.
Я бы сбежал от них обоих, сбежал бы от Дану совсем.
Но что-то удержало меня.
Сейчас я не могу сказать, что это было, почему я выдержал. Возможно, я боялся испытать веру Тихого ко мне, злоупотребить его добротой.
Возможно, это был просто страх.
«Junne!»
Слова Пророка соединились со словами его бога, зазвенели, как колокола, в глубине моего сознания, смешавшись со словами Ушары, и оба — все трое — кричали, кричали, кричали... их шум заглушал всю остальную музыку.
Единственное слово вырвалось из моего горла, крик, какого я не издавал с того черного дня на Перфугиуме, и, все еще плача, я поднялся, нанося удар клинком по руке Ушары, нанося удар сквозь время, чтобы она не смогла ускользнуть от меня. Ни одна человеческая рука, ни один человеческий меч не могли коснуться этой безплотной плоти. Ни один простой человек не смог бы — даже за десять тысяч жизней — ранить эту светящуюся форму. Но мой меч смог. Мой меч вонзился в нечестивую плоть, которая вовсе не была плотью, и она сразу исчезла, черная фигура исчезла.
У меня был шанс.
Она оставила меня умирать, бросила на милость Миуданара.
Мой крик все еще звучал у меня в ушах.
Я не умру, не остановлюсь... пока не отомщу за нее.
Клинок Дораяики опустился, падая как Белый Меч. Я схватил Пророка за запястье свободной рукой. Мне потребовалось все мое зрение, вся моя воля, чтобы удержать эту нечеловеческую руку. Наши глаза встретились. В этих двух черных озерах я увидел своего врага, обоих своих врагов. Я увидел Сириани Дораяику, Бледного Короля сьельсинов, Пророка этой нечестивой расы — ученого, правителя, Бича Земли.
И я увидел Наблюдателя, Мечтателя, полумертвое божественное существо, покровителя Сьельсинов, многорукого змея, который призвал Элу через звезды и сделал его великим. Я увидел его ненависть, его злобу — и его боль.
То, что он увидел во мне, заставило его моргнуть.
В этот момент я ударил головой по нависающему лицу Пророка. Почувствовал, как это лицо разлетелось вдребезги, увидел, как кости и хрустальная плоть падают, как стекло из разбитого окна.
То, что смотрело на меня из разбитого черепа Дораяики, было... Я не могу это описать. Это было одновременно ужасом и красотой.
Затем оно исчезло, и Дораяика исчез вместе с ним. Повернув глаза, я наблюдал за ними другим зрением, скользя сквозь время.
Затем они вместе бросились на меня, пронзив пространство-время, как пловец пронзает волны. Десять тысяч мечей были подняты против меня, каждый из них держался в одной из бесчисленных конечностей Наблюдателя, каждая конечность была Белой Рукой Сириани. Десять тысяч раз я отвечал на это, парировал каждый удар, отклонял каждый удар...
…каждый удар, кроме одного.
Я увидел, как лезвие опустилось, как повернулось запястье. Как опустилось острие.
Скользнуло.
Я мог бы тогда умереть.
Умереть... если бы не меч, который вмешался — голубой, как утраченное небо Земли, яркий, как солнечный огонь — и отсек Белую Руку от запястья. Мерцающее лезвие, выкованное Принцем Принцев Бледных, задрожало и выпало из безжизненных пальцев. Серебристый ихор дымящимся потоком упал на лед, и Пророк Сьельсинов отскочил, уставившись на меня тремя глазами с разбитого лица.
Затем в моем ухе прозвучало слово — последнее слово, которое я думал услышать когда-либо, — его музыка была слаще и сильнее, чем диссонанс Наблюдателей.
«Абба?» Она стояла рядом со мной, со снятым шлемом.
Я сходил с ума. Это было единственное объяснение.
«Ты в порядке?» Ее глаза были прикованы к Дораяике, который отступил на несколько шагов.
Она пнула Белую Руку.
«Ты мертва», — сказал я. «Корабли, я... я видел, как ты умерла».
Кассандра посмотрела на меня с выражением замешательства и беспокойства на лице. «Корабль ждет нас!»
«Что?»
Я огляделся. Красный свет, пожары, обломки корабля на льду...
...все исчезло.
Фокус? Я снова обратил внимание на монстра, стоящего перед нами. Дораяика склонился над культей своей руки, из его груди доносился странный хрипящий звук.
«Как оно может быть здесь?» — спросила Кассандра.
«Это неважно», — ответил я. Было ли все это иллюзией? Искажением света, импульсов в моем сознании?
Зачем?
Возможно, Миуданар еще не обладал достаточной силой, а может быть... может быть, Тихий не спас бы меня, если бы я покончил с собой в отчаянии и безнадежности.
«Нам нужно уходить», — сказал я.
«Абба!»
«Иди!» — я подтолкнул ее вперед, обратно к деревне. «Свяжись с Холденом, скажи ему, чтобы разворачивал корабль».
«Но... Абба...?» Ее глаза все еще были прикованы к Дораяике, который упал на колени и обнимал культю руки.
Передатчик был потерян, засыпан снегом, и хотя можно было найти его снова, я не смогу его использовать, ни за что, потому что использовать его в тот момент означало бы убить и ее. Без него, без «Создателя Пустоты», затаившегося в темноте наверху, я не могу быть уверен в конце Наблюдателя.
А Ушара исчезла — она была здесь всего мгновение.
Хотя существо в теле Дораяики было еще слабым, оно было рождено во времени за пределами времени, в темноте до появления света, в мире, превосходящем все миры, которые были раньше. Создатель всего сущего создал его, чтобы оно могло управлять звездами или следить за самой структурой мироздания.
Мы были всего лишь людьми, детьми обезьян, животных, возвышенными только по воле того, кто сотворил нас, и вооруженными только нашими мечами.
«Беги!»
Я последовал за ней, мчась по льду. Небо было объято пламенем. Над нами вздымались огромные столбы дыма, несущиеся по небу, пока корабли Лина и корабли врага падали на землю. Дану содрогался, как титаническое чудовище, делая последние вздохи.
Дораяика еще жил. Миуданар еще жил. Ушара еще жила.
Это было самое важное. Единственное, что имело значение.
Мы потерпели поражение.
Далеко впереди нас поднимались черные корабли, каждый из которых напоминал изящный наконечник копья, украшенный темными рельефами. Один из них стоял низко, раскачиваясь на своих репульсорах, его трап был выдвинут. Я мог различить фигуры людей на нем, в белой и красной броне.
Молния пронеслась по небу, ударила в землю, но не исчезла.
Я обернулся, увидев черную фигуру, мчавшуюся за нами низко над землей. Слишком низко.
Я занес меч, чтобы встретить ее, приготовился вызвать клинок. Слишком поздно.
«Абба!»
Чудовище столкнулось со мной, и меня отбросило на лед и снег. На меня упала тень, высокая, ужасная, увенчанная костью. Я услышал звук зажигающегося оружия, и Кассандра перепрыгнула через меня — совершенно бесстрашная. Но ее клинок ничего не нашел. Дораяика исчез, испарился из существования. Пустой рукав мандии Кассандры развевался, как боевой штандарт; ее короткие темные волосы были подобны ореолу черного огня, когда она стояла между мной и моим врагом.
Это было последнее место, где я хотел бы ее видеть.
Холодный смех — больше похожий на смех людей, чем на смех Сьельсина — наполнил замерзший воздух.
«Ты все еще непокорен!» Голос Дораяики был веселым, с мрачной усмешкой. «Ты все еще сопротивляешься! Все еще! Разве ты не видишь их силу? Разве ты не знаешь, что это бесполезно? Вы — yukajjimn! Черви! Ваша раса обречена! Я положу ей конец! И тебе! И ему! Я отниму у Утаннаша его трон и заберу его себе!»
Тень вернулась, решительная, снова став Дораяикой.
Свет — совершенно бесцветный, настолько белый, что казался каким-то серым — сиял сквозь треснувшую и крошащуюся глазницу под одним черным глазом. Дораяика поднял культю руки, как будто хотел коснуться лица отсутствующими пальцами. Тот же свет сиял из его отрубленного запястья. Затем что-то выскользнуло, серебряный змей, похожий на одного из нахуте, но меньше, тоньше, не шире пальца.
Палец...
Еще один.
Еще один.
Из отрубленного запястья появилась рука, выползая из плоти Дораяики, как какая-нибудь рыба-паразит из жабр своего хозяина. Она была ярко-белой и светилась, как плоть самой Ушары, даже бледнее, чем мертвенная шкура повелителя сьельсинов. Она была шестипалой, но это была не рука сьельсина. У нее не было ни когтей, ни лишних фаланг.
Рука Миуданара.
«Видишь, что мой бог истинен?» — спросил Дораяика, протягивая руку. «Видишь, как он склоняется, чтобы помочь мне в этот час?» Пророк скользнул к нам, плывя по льду и снегу. В этот момент я уловил движение краем глаза и повернулся, ожидая увидеть Ушару, вернувшуюся и стоящую в воздухе над нами. Вместо этого там был еще один Дораяика. И еще один, и еще. Как один, они сунули руки в складки изодранной тоги, которую носили, и вытащили то, чего я меньше всего ожидал.
Ее ремесло было честным и безукоризненным: рукоять обтянутая кожей такого красного цвета, что казалась почти черной, навершие и фурнитура из позолоченного серебра, с единственным углублением для пальцев в защитном кожухе рядом с отверстием, из которого должен был выскакивать клинок.
Это был меч, которым без стыда мог бы владеть сам император. Император... или наследный князь Джадда...
...или Полусмертный.
Это был мой клинок, то самое оружие, которое Каим-Олорин дал мне в самом начале моих поисков.
Сириани Дораяика забрал его у меня, когда я был его пленником. И хотя я вырвал его двойника из другого времени, чтобы освободиться, оригинал — настоящий клинок — все эти годы оставался в руках Пророка. Он хранил его, носил при себе, как трофей и талисман.
Я думал, что больше никогда его не увижу.
«Кассандра», — произнес я. «Возвращайся на корабль».
Я протянул руку и расстегнул фибулу, которой был скреплен мой плащ.
«Я никуда не пойду!»
«Ты не сможешь с ним сражаться».
«Я не оставлю тебя».
Ее меч сверкнул в руке. Я зажег свой. Мы стояли плечом к плечу.
Улыбка Дораяики распространилась на оставшуюся половину его лица. Затем он набросился на нас, не проходя через пространство между нами. Все, что я смог сделать, — это вовремя поднять меч, чтобы парировать удар, прежде чем Дораяика исчез. Он появился снова, на этот раз на расстоянии. Исчез. Появился справа от Кассандры. Девушка успела только пригнуться, но она это сделала. Мой старый клинок рассек воздух там, где за мгновение до этого была ее голова. Она нанесла ответный удар, но Сириани исчез, скользя назад через пространство за пределами космоса. Затем он удвоил свои усилия, сделав выпад таким образом, что его клинок ударил в нее слева и справа одновременно.
Кассандра парировала оба удара, рассматривая двойную атаку как двух нападающих. Она отступила, по-видимому, не устрашившись. Я прыгнул мимо нее, целясь в глаза Дораяике. Король демонов отразил мой клинок своим, и свет проник сквозь его разбитое лицо. Кассандра замахнулась, и все существо мигнуло, меняя позу, чтобы поймать ее клинок.
Голос Дораяики заполнил воздух, как дым, исходя не из его губ, а сразу отовсюду.
И снова Король-Пророк исчез, появившись перед Кассандрой, его клинок опустился, как лезвие гильотины. Я видел, как она умирала десятью тысячами способов, преследуемая Пророком через безграничные просторы времени, блокируя удар за ударом.
Она не могла сражаться с Пророком и его богом.
Никто не мог, кроме меня.
Если это продолжится, она умрет, умрет по-настоящему, а не в каком-то кошмаре, созданном Наблюдателем.
Бах!
Выстрел разорвал воздух и ударился в лед не более чем в пяти шагах справа от меня. Я обернулся, пытаясь найти его источник.
Наш корабль приближался, низко паря над льдом. Я чувствовал статический гул его репульсоров — он вибрировал в моей груди и стучал в зубах. На трапе стояли люди — люди Холдена — с оружием, нацеленным на Пророка. Я увидел, как зеленая точка лазерного целеуказателя нашла грудь в черной мантии, услышал еще один выстрел.
Дораяика только улыбнулся. Пуля прошла мимо.
Затем из копья человека, стоявшего на пандусе, вырвался луч бело-голубого света, продолжительный, сфокусированный, обжигающий. Этот луч прошел сквозь грудь Пророка, но, прожигая снег, оставил бесчисленные рассеянные линии.
«Подумай сам ...кому ты можешь противостоять?» — прозвучали слова из потрескавшихся и разбитых губ Пророка.
Дораяика, казалось, рос, глядя на приближающийся корабль, пока не стал в полтора раза выше любого человека — гигант, людоед, вылезший со страниц какой-то страшной сказки.
«Думаешь, что сможешь сбежать?»
Ирчтани приближались. Четверо из них падали, как стрелы, с разорванного войной неба. Крылья забились у меня над головой, я почувствовал, как когти сомкнулись на моих плечах, почувствовал, как мои ноги почти оторвались от земли. Через мгновение мои колени ударились о лед, и птицечеловек, схвативший меня, развалился на куски.
Мне нужно было сделать выбор.
«Заберите ее!» — закричал я. «Отступайте к Гододдину! Сообщите императору, что мы потерпели неудачу!»
Дораяика не мог не услышать, а услышав, он полностью разрушил бы свой план. Гододдин был гораздо ближе, чем Форум, Авалон или Земля — и находился на пути. Оно пошлет свои легионы на Гододдин, чтобы сломить хребет всему человечеству, прежде чем завоюет его. Оно бросит все, что у него есть, на императора.
Я знал Дораяику, знал, что он не сможет отказаться, потому что, каким бы хитрым и коварным он ни был, он все равно оставался сьельсином и бойцом до мозга костей.
«Абба!»
Я увидел, как ирчтани поднял Кассандру в небо.
«Кассандра!» — крикнул я ей вслед. «Прости меня!»
Я знал, что если не вмешаюсь, не остановлю Дораяику, Пророк сбросит ее с небес. Поэтому я сделал то, что сделал бы любой отец. Я бросился обратно в бой, понимая в тот момент, что, возможно, никогда больше ее не увижу. Эта мысль больше не обжигала меня, еще совсем недавно считавшего ее мертвой.
Я бросился на Дораяику, мой клинок пересек бесчисленные потенциалы, чтобы пронзить сердце Бледного Короля. Но Пророк увидел, как я приближаюсь, увидел, как бесчисленные линии потенциала рушатся, как бумажные домики, и увернулся. Клинки столкнулись — оба мои — и зазвенели в полярном ветре, громче, чем колокола, возвещавшие о присутствии этого нечистого бога. С каждым ударом, каждым разрезом я простирал свое зрение дальше, чем когда-либо прежде.
Затем произошло нечто. Нечто, что я боюсь, не смогу объяснить.
Весь мир как будто исчез, размазался и сплющился под нашими ногами, так что мы ступали по бесконечной плоскости нашего мира. Весь Дану — все творение — стало тогда ковром под нашими ногами. Мы вышли за пределы призматического течения времени, поднялись над обычным миром четырехмерного пространства-времени. Отчаяние подтолкнуло меня дальше — выше — чем когда-либо прежде... в пространство за пределами пространства, в гиперпространственную реальность, по сравнению с которой вся наша вселенная кажется маленькой.
Мы все еще сражались, а вселенная плескалась у наших ног. Я чувствовал, как лед полярного дня Дану трескался под моими ногами, чувствовал, как дрожала планета, слышал визг двигателей, хлопанье огромных крыльев. Но в то же время... над всем этим и позади всего этого я слышал музыку.
Песню. Шум, похожий на звон колоколов... и тишину, глубокую, чистую и прекрасную.
Затем, как будто мы сражались на улицах какого-то города с высокими башнями, мы оказались в месте, где свет падал именно так, где углы выравнивались, и я увидел прямой путь.
Я увидел дорогу, по которой Дораяика дошел до нас, дорогу, по которой он преодолел пространство и бурлящие воды времени, чтобы добраться из Дхаран-Туна на Дану.
Я нанес зверю жестокий удар. Высшая материя встретилась с плотью, превратившейся в камень, и отскочила, как будто это была обычная сталь. Сириани Дораяика пошатнулся назад. Я продолжал атаковать, шаг за шагом, преследуя его. Я снова рубанул по каменной руке. Почувствовал, как лед застонал у меня под ногами — почувствовал что-то еще.
Холодный камень.
Дораяика упал на одно колено, поднял свой меч — мой меч — чтобы защитить свою рогатую голову.
Я замер.
Мы были вместе в тронном зале Дхар-Иагона, под белым каменным куполом, где Пророк сидел в одиночестве и беседовал со своими богами.
Мы были на Дхаран-Туне.
Я преодолел световые годы, чтобы добраться туда, но совершил это путешествие своими ногами.
В тот момент я увидел себя со стороны — фигуру в черных доспехах, с длинными волосами, закрывающими лицо, меч, сверкающий как солнечный луч, зажат в руке, затянутой в перчатку. Но это было лишь случайное сходство. Я увидел его истинную сущность: сияние, яркое, как солнце, фонтан, подобный тем, что изливают новую материю в космос, который мы так хотели уничтожить.
И я понял. Единому не нужно было спасать этого человека, этого червя.
Он послал его, наделил его силами, превосходящими все, чем может обладать существо столь ничтожное. Это существо пошло по прямому пути, по узкому пути за пределами времени, двигалось так же, как и мы. Он видел то же, что и мы.
Он покачал головой — я покачал головой. «Не лезь в мои мысли, чудовище».
Я почувствовал, как пальцы Наблюдателя ослабили хватку вокруг моего сердца. Слишком поздно.
Я почувствовал его страх.
Наблюдатель боялся.
Осознание этого заставило меня содрогнуться от ужаса. Страх перед Тихим — только он может напугать такое ужасное существо, как чудовище в сердце Дораяики. Страх перед самим собой. Но я не мог убить его, во всяком случае, мечом. Мне и не нужно было. Я сделал то, зачем пришел. Я изгнал Пророка и его бога с Дану. Я спас Кассандру и подготовил все для финальной битвы.
Больше нечего было делать.
«Видишь?» — спросил я. «Он боится, Дораяика, боится. Твой бог боится».
Из тела одержимого существа, стоящего на коленях у моих ног, раздался жалобный, хриплый звук. Осмелюсь ли я ударить его? Оно ударило светящейся рукой по черному каменному полу, плечи его задрожали.
Оно смеялось.
Я отступил, напуганный звуком этого голоса. Он не был похож на человеческий: отчасти это был голос сьельсина, отчасти — монстра из-за пределов времени.
Следующие слова прозвучали из уст Дораяики, едва слышно и с придыханием. «Это ненависть».
Затем оно двинулось, расплываясь, растекаясь по всей реальности, так что показалось тенью, скользящей по бледным каменным стенам этого нечестивейшего из залов.
Я отступил, мелькая клинком, когда текучее чудовище устремилось ко мне через все пути времени. Атака за атакой, удар за ударом, удар за ударом.
Тогда я понял. Оно играло со мной, они играли со мной. Миуданар, возможно, был слаб от долгих тысячелетий одиночества и страданий, но он был чистой силой, чистой волей, чистой злобой — без истинной формы или сущности.
Я был червем.
Тем не менее, я держался, отражая удар за ударом. Но знал, что это конец. Я не мог победить Наблюдателя и его умирающую армию, как микроорганизм не может разрушить гору. Наблюдатель был — в буквальном смысле — силой природы, богом.
Я был — и остаюсь — всего лишь человеком.
Я едва увидел удар, который сразил меня, едва почувствовал лезвие, пока струящийся клинок не вонзился мне в живот. Какая-то периферийная часть моей силы, думаю, отклонила лезвие на ангстрем, так что удар, который должен был сразить меня в третий и, возможно, последний раз, лишь пронзил мой бок. Я рефлекторно схватил руку своего потенциального убийцы, почувствовал под пальцами светящуюся плоть, похожую на живой кристалл.
Лицо Дораяики было в нескольких дюймах от моего. Я встретился взглядом с его глазами — всеми тремя, черными-пречерными с красными ободками огня. Именно черный цвет действительно напугал меня. Было легко думать о Пророке как о пешке, жертве в этой игре богов и монстров, посреднике в этой войне во всем пространстве и времени. Я хотел спасти его, искупить его и всех его сородичей. Но когда я посмотрел в его пустые глаза, я увидел нечто гораздо худшее, чем чистая злоба Наблюдателя.
Я не увидел ничего.
Этот взгляд — эти глаза — были пустыми и безжалостными, как пространство между солнцами.
Дораяика хотел этого, хотел этого все бессолнечные дни своей жизни.
Он не был жертвой, не был пешкой.
Он хотел того, чего хотел его бог.
Он хотел Смерти.
Его сверкающие пальцы отпустили рукоять, торчащую из моего бока. Я сжал оружие — мое оружие — так крепко, что лезвие погасло.
Сказал Дораяика.
Горячая кровь стекала по моему боку, дымясь в морозном воздухе. Я почувствовал, как подкладка костюма сжимается, пытаясь остановить кровотечение. Но удар Дораяики пронзил мою печень, мои внутренности. Я умру, и медленно. Мучительно. Ужасно. Я споткнулся, отступил на полшага.
Эта сверкающая рука потянулась, чтобы схватить меня за горло.
Я сделал еще один шаг, почувствовал снег под ногами, увидел капли крови, окрашивающие белый цвет.
Мир задрожал, небо снова заполнилось огнем.
Я снова был на Дану, за тысячу световых лет отсюда.
Я опустился на колени, сжимая в руках незажженные клинки, прижал левую руку к боку.
Мой корабль ждал меня, и там, на его трапе, в окружении людей и ирчтани... стояла моя дочь.
Живая.
Однажды, когда я томился в паровых туннелях под Ведатарадом, мне удалось наколдовать и закрыть рану на боку. Как я это сделал, для меня осталось загадкой. У меня больше не получилось повторить этот подвиг, никогда не удалось исцелить себя снова... но я также никогда раньше не поднимался в то высшее царство, не пересекал световые годы одним шагом.
Я размышлял об этом, сидя в задней части черного шаттла, под фризом, изображающим Соблазнение, в котором один из королей Земли отдал свое тело — и свое сердце — женщине из металла и света. Дочери Колумбии.
Деймону.
Одна из солдат Холдена — женщина, лысая, как и все легионеры — присела передо мной на корточки, вводя бета-терапию, чтобы остановить кровотечение.
«Вам нужно обратиться к хирургу, лорд», — сказала она. «Бета не может это исправить».
«Просто останови кровотечение, женщина», — выдохнул я и сжал в кулаке рукоять меча.
Корабль задрожал под нами, и дануанцы закричали от страха.
«Нас обстреливают», — сообщил один из солдат.
Я видел белки глаз дануанцев, чувствовал их ужас. Большинство из них, несомненно, никогда раньше не были на корабле, тем более на корабле экстрасоларианцев, с черного королевства Воргоссос. Никто из них не участвовал в сражении.
Мы не долго будем находится среди сражения. Нам оставалось только выйти из атмосферы, после чего деймон корабля совершит короткий прыжок в варп и вернет нас на «Демиург». Но орудия флота сьельсинов на орбите были нацелены на нас, и их легкие корабли устремились в погоню.
Закрепив свой клинок с рукоятью из слоновой кости на правом бедре и держа меч, который дал мне Олорин, в левой, я со стоном поднялся.
«Милорд, вы должны отдохнуть!» Медик положила на меня руки, пытаясь заставить снова сесть.
«Корабль!» — прорычал я. «Время до варпа?»
«Докладываю», — ответил холодный женский голос корабля. «Время перехода на сверхсветовой режим — две минуты пятьдесят четыре секунды». Когда существо заговорило, мой взгляд снова упал на рельефное изображение «Соблазнения».
Я прижал ладонь к раненому боку и поморщился, сделав пару неуверенных шагов.
«Скажите этим людям, чтобы они сели», — указал я на толпу дануанских беженцев. «На пол, если понадобится. Наши поля подавления сильны, но прыжок все еще может застать врасплох!» Легионеры выполнили мой приказ, крича людям, чтобы они присели. К тому времени я протиснулся мимо них — по пути к мостику — и остановился в арочном портале. Не оглядываясь, я повысил голос: «Корабль будет трясти, когда он превысит скорость света! Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал».
В дальнем конце помещения находилось еще больше беженцев, семьи сидели у стен. Широко раскрытые глаза следили за мной, пока я хромал мимо, покачиваясь. Девочка с веснушками по всему лицу смотрела на меня глазами, круглыми как каспумы. Я увидел мальчика, очень похожего на Хлыста, который, обнимая колени, разглядывал изображения на противоположной стене. Рядом с ним сидела темноволосая женщина, пристально смотревшая на меня темными глазами, ее лицо наполовину скрывала фильтрующая маска.
Я думал, что они все умерли.
Почему Миуданар просто не убил их? Почему Наблюдатель сыграл свою гнусную шутку?
Эта мысль сидела во мне, как язва.
Холден выставил охрану на мостике. Корабль пилотировал деймон, и к этому деймону можно было получить доступ в любом месте на борту. Но я хотел увидеть не его.
«Абба!» Кассандра повернулась, когда я вошел, Холден и Рамантану находились рядом с ней. «Ты в порядке?»
«Жить буду», — ответил я. Я потерял много крови. Мне нужна была операция, и как можно скорее. «Нас обстреливают?»
Ответил корабль. «Докладываю», — объявил он. «Обнаружено враждебное присутствие на низкой орбите планеты. Они пытаются уничтожить это судно».
Кассандра приподняла брови.
«Мы выживем?»
«Анализ», — прозвучал нечеловеческий ответ. «Эта система оценивает вероятность выживания в семьдесят три целых семь десятых процента с предполагаемой точностью девяносто девять целых три десятых процента вероятности реальности».
Глаза Кассандры стали еще больше, если это вообще возможно. «Как будто разговариваешь с Нимой...»
«А что с другими кораблями?» — спросил Холден. Центурион Гошала снял шлем и провел рукой по своей блестящей голове.
«Докладываю», — ответил ему деймон. «Транспортные корабли C-0012 и C-0015 улетели. Время перехода транспортного корабля C-0009: одиннадцать секунд».
Два наших корабля уже выбрались.
Я стиснул зубы и стал считать секунды.
«Транспортный корабль C-0009 улетел».
Я почувствовал, как меня захлестнула ощутимая волна облегчения несмотря на то, что судно под нами покачнулось в результате прямого попадания. Три корабля улетели. Остались четыре. Кассандра положила руку мне на плечо, отчего я вздрогнул. Я не забыл выражение ее лица, глаза, похожие на драгоценные камни, блестящие, пустые. У меня, наверное, был вид как у мертвеца.
Я притянул ее к себе, прижался головой к ее, положив руку на затылок. Никто из нас не говорил, даже когда очередной взрыв сотряс безымянный корабль. Я представил себе, как с флота сьельсинов, находящегося за тысячу миль над нашими головами, падают зажигательные бомбы.
«Щиты держатся», — сообщил Холден.
«Отчет: одна минута пятьдесят одна секунда до перехода».
В этот момент Рамантану повысил голос, проталкиваясь мимо Холдена и другого солдата к передним окнам. «Retattaa!»
Я почувствовал это еще до того, как сьельсин заговорил. Почувствовал на вкус. Как статический заряд в воздухе. Как железо на языке.
«Абба?»
Я ринулся к окну и успел увидеть приближающуюся молнию, которая появилась не из облаков, а из пространства между пространствами, как из чистого воздуха. На мгновение мне показалось, что я вижу один огромный глаз без век, смотрящий на меня снаружи, но в нем не было узнавания. Он не видел меня.
Она не видела меня. Пока.
Потом появился свет.
Свет.
Он был ярче солнца, но кратковременен, как снег летом. Иллюминаторы корабля защитили от него, избавив меня и всех нас от участи бедного Арго.
«Тревога: транспорт C-0011 уничтожен».
Ушара пришла, принеся с собой огонь и меч. Она пробила топливный отсек шаттла, а шаттлы «Демиурга» были полноценными кораблями, способными к варп-перемещению. Варп-перемещение означало антиматерию. Означало уничтожение.
Это было чудо, что наши щиты выдержали.
«Начинай прыжок!» — приказал я.
«Отвечаю: не рекомендуется инициировать переход внутри атмосферы планеты. Вероятность повреждения окружающей среды: высокая. Предложение: подождать».
Я перекричал ложно женский голос машины. «Планета уже потеряна, деймон! Вперед!»
«Отчет: одна минута, семнадцать секунд до перехода».
«Вперед, черт возьми!»
«Выполняю».
Черный корабль загудел, как струна арфы, когда его двигатели ожили. Быстрее, быстрее, быстрее. Внезапно я вспомнил, что видел в переднем иллюминаторе «Аскалона», когда мы с Валкой спасались с разбитого «Тамерлана», как двойные башни ворот Актеруму расплывались и убегали, искажаясь, словно изображения в детском калейдоскопе, когда наш корабль создавал вокруг себя пузырь искривленного пространства. Лед, мир, само небо растворились в яркой индиговой вспышке. Если бы кто-то из дануанских фермеров остался на поверхности, он увидел бы короткое искажение, вспышку, подобную шаровой молнии... а затем ударная волна подбросила бы беднягу на дюжину футов в небо, а то и выше.
«Переход завершен».
В тот момент, когда машина закончила это объявление, голубое свечение варпа исчезло.
Корабль прибыл, преодолев два световых часа за полдюжины ударов сердца.
Мы парили прямо над башнями и шпилями собора «Демиурга», так что на мгновение мне показалось, что я вернулся через бесчисленные эпохи в черный город Ллесу.
«Что это было, черт возьми?» — спросил Холден. Он не присутствовал в Фанамхаре, а находился в небе, в сражении между Силами обороны Сабраты и кораблем-миром Музугары.
«Это был... тот из Сабраты, не так ли?» — спросила Кассандра.
Рамантану сдвинулся позади меня. «Caihanaru...»
«Да», — ответил я, обращаясь к Кассандре. Я прижал руку к боку, поморщившись. «Это, солдат, был бог».
«Что?» У собеседника вырвался нервный смешок. «Существо из Сабраты? То, о котором ваши люди все время говорят?»
«Она ищет меня», — пояснил я. «Этот прыжок в варп озадачил ее, но мы должны попасть на борт «Демиурга». Корабль спроектирован так, чтобы сбивать их с толку».
«Что?» Холден недоверчиво прищурился.
Я проигнорировал его. «Мы не можем оставаться здесь».
Плечи Кассандры опустились, и она отвернулась. «Мы потерпели неудачу».
«Нет, - сказал я, - пока нет. Корабль!»
Прозвучал сигнал, означавший, что железный монстр слушает.
«Соедини меня с мостиком».
Мгновение спустя, похожие на призраков лица Сироты появились над центром мостика, перед пустым креслом. «Хозяин! Хозяин! Что с планом?»
«План изменился», — ответил я. «Каково состояние флота?»
«Держится», — ответил бас.
Кастрат перебил своего сородича: «Но они не смогут продержаться долго».
«И планета не сможет долго выдержать», — сказал другой.
«У нас есть беженцы», — сказал я. «Сколько из нас вырвались на свободу?»
Сирота ответил не сразу. «Пять».
Ушара уничтожила два. Мы потеряли, возможно, сотню человек — людей Гошала и моих ирчтани — и, возможно, тысячу беженцев. Примерно треть из тех, ради спасения кого мы рисковали всем.
Две тысячи выживших.
Потеря любого из кораблей Бассандера Лина обошлась бы нам гораздо дороже с точки зрения человеческой крови и смертей. Я почти ощутил, как правы тавроси, укомплектовывая свои корабли так скудно. Каким глупым казался мой план в тот момент — и насколько Кассандра была права. Мы потерпели неудачу, и впечатляющую. Неважно, что испытание оружия «Темный Свет» увенчалось полным успехом, неважно, что было уничтожено несколько вражеских кораблей-миров, неважно, что Кассандра выжила, или что я столкнулся с Пророком сьельсинов и его богами и выжил, чтобы рассказать об этом.
Я не убил их. Ни одного.
Произнесение имени Гододдина — что показалось мне мудрым поступком, когда я стоял перед лицом верной, как мне казалось, смерти — теперь, в темноте мостика, ощущалось предательской глупостью. Дораяика исчез, вернувшись через световые годы в свой темный дворец. Вскоре он появится перед своими генералами, своими рабами, и прикажет им атаковать имперскую крепость.
«Сирота, — спросил я, — мы можем уничтожить оставшиеся корабли?»
«Мы полагаемся на флот в выборе целей», — ответил пилот, его бледные глаза сверкнули под светлыми волосами. «На текущем расстоянии мы не можем отслеживать врага».
Я осознал это и поморщился, снова почувствовав боль в боку. Отслеживать и нацеливаться на врага на расстоянии двух световых часов было невозможно. Когда мы впервые напали на флот из засады, все корабли находились на стабильных орбитах. Наведение на цель было делом простой математики. Теперь корабли-миры перешли на более высокие орбиты или вовсе сошли с них, надеясь обойти флоты Лина и Кулла и уйти от атаки.
«Они нас заметили?» — спросил я.
«Да», — подтвердил Сирота.
«Да». Светловолосая голова отвернулась, электроды свисали с ее черепа, как тонкие цепочки. Он моргнул. «Они открыли по нам огонь. Отправили свои маленькие корабли. Мы уйдем, прежде чем они до нас доберутся».
«Я хочу, чтобы ты привел корабль туда», — сказал я, вглядываясь сквозь призрак Сироты в черные башни снаружи. Мы были почти у причального отсека. Высокие контрфорсы пролетали над головой, соединяясь с выносными опорами, которые шли параллельно основному корпусу населенного демонами судна. «Нам надо забрать Лина и Кулла. Как только мы окажемся на борту, переходи в варп. Если мы не можем уничтожить Дораяику или Наблюдателей, то уничтожим столько из них, сколько сможем». Мы достигли входа в стыковочный отсек. Под нами открылись черные двери, и оттуда хлынул бледный свет. Я услышал шипение реактивных двигателей, гул репульсоров, башни «Демиурга» пролетели над нашими головами, так что ворота, которые были под нами, теперь стали находиться справа от нас.
«Абба?»
Я схватил Кассандру за запястье, сжал так, что она вскрикнула и вырвала руку.
«Что такое?» — спросила она.
Если я видел то, что видел...
«Ушара».
Она исчезла.
Она стояла под прямым углом к нам, босые ноги на краю ворот, не далее двадцати шагов от того места, где мы находились: фигура, одетая в прозрачную ночь, с глазами, похожими на умирающие звезды.
«Что? Где?»
«Она здесь», — выдохнул я. «Готовьтесь к прыжку».
Весь корабль задрожал, когда заработали стыковочные зажимы.
«А что с планетой?» — спросил Сирота, вспомнив возражения Эдуарда.
«Планета потеряна», — ответил я. Мы спасли все, что смогли. «Если нам не удастся заполучить Дораяику или Наблюдателей, мы ограничимся тем, что пошлем им сообщение». Я сделал паузу, изучая выражение смутного ужаса на лице моей дочери. Затем улыбнулся, надеясь подбодрить ее. Я не хотел смерти дануанцев, но если мы сможем нанести этот удар хотя бы против врага человечества, это будет началом и достаточным, чтобы подстегнуть остальную часть флота сьельсинов к плаванию к Гододдину.
«Да будет так», — ответил центиман глубоким голосом.
Его коллега спросил: «А как же ты?»
«Мы едем к тебе», — ответил я. «Конец связи».
«Выполняю».
Я повернулся к Холдену. «Центурион», — сказал я. «Я хочу, чтобы вы остались здесь и успокоили дануанцев. Пусть твои люди пойдут за едой. Это должно их успокоить, я...»
По корпусу корабля прогремел выстрел, громкий, как раскат грома. Кассандра вздрогнула, ее рука метнулась к мечу и щиту на поясе, глаза расширились. Еще один выстрел. Крик.
«Что происходит?» Холден двинулся к двери.
Шум криков усилился, доносясь из помещения снаружи. Я слышал наших солдат — их доспехи гремели — прямо за дверью. «Назад! Назад!»
Затем послышались новые выстрелы, совсем близко.
Дверь открылась, и я увидел одного из наших солдат в дверном проеме, опускающего копье. Его добыча появилась в поле зрения — мужчина с спутанными волосами, одетый в серый рабочий комбинезон, под загрязненным внешним слоем которого были вшиты спиралевидные трубки нагревательных элементов.
Это был один из беженцев.
Человек размахивал коротким мечом из обычной стали отбивая копье моего солдата в сторону. Более короткое оружие имело преимущество в тесном пространстве коридора, поэтому мой легионер отступил, упав, а беженец прыгнул на него. Я услышал звук удара стали о сталь и хриплый рык мужчины.
«Они... нападают на нас?» Кассандра широко раскрыла глаза.
Неужели нас обманули? В конце концов, жители деревни оказались подсадными? Поклонниками, слугами, рабами сьельсинов? «Шрамоголовыми», если использовать слово бедного Арго? Но как это могло быть? Они были коренными жителями Дану, а осада длилась не так долго.
Холден вышел в коридор, держа наготове оружие. Он выстрелил, выпустив пулю в спину атакующему дануанцу.
Затем на него набросился еще один, кинувшись справа.
Кассандра прыгнула мимо меня, опередив. Ее клинок выскочил из рукояти, и кровь человека, напавшего на Холдена, окрасила в красный цвет дальнюю переборку. Я услышал звуки драки и паники, наполнившие фрегат. Неужели мы впустили на борт стаю змей?
Я двинулся вперед, морщась при каждом неуверенном шаге.
Оба наших охранника у дверей были мертвы, а люди, убившие их, лежали вокруг, окрасив черный пол в кроваво-красный цвет. Я стоял среди них, оценивая ситуацию. Двое из наших мертвы, трое из их. Кассандра помогла Холдену встать и снова обнажила свой меч.
Дальше по коридору сидело много беженцев с широко раскрытыми глазами и испуганными лицами. Они были такими же растерянными, как и я, и напуганными. Старики, женщины с детьми прижались друг к другу. Где-то неподалеку заплакал младенец. Подумав о Кассандре, о долгих ночах, проведенных с ней в поместье на Джадде, я почувствовал приступ неподдельного ужаса при мысли о том, что такое драгоценное создание находится в столь ужасном месте.
Где-то вдалеке закричала женщина, и беженцы, все еще сидящие в помещении, напряглись.
«Оставайтесь на местах!» — приказал я, прижимая руку к раненому боку. «Мы не знаем, что происходит!» Любой из них может оказаться врагом. Я вглядывался в их лица, ища хоть что-нибудь, любой признак опасности, таящейся среди пожилых и совсем юных.
Затем Рамантану появился позади меня. Те, кто был ближе всего к нам, встали, попятились назад по коридору.
«Он с нами!» — крикнул я.
Бесполезно. Ужас и смятение были сильнее любых слов, и многие беженцы развернулись и побежали. Впереди нас раздавались крики. Где-то женщина закричала — громче, чем раньше. Я слышал рыдания и голоса моих людей, усиленные костюмами, которые пытались скоординировать свои действия в хаосе.
Я выбросил свой коммуникатор во время схватки с Дораяикой и не мог говорить с Сиротой, не подключив свой наручный терминал. Мы были в самом центре бури. Глубоко в лабиринте.
Затем из бокового прохода вышел мужчина — дануанец — в костюме, покрытым кровью. Он держал украденный легионерский меч, лезвие которого было белым, как снег, с красными пятнами, а рукоять — черно-золотой. Увидев меня, он бросился в атаку. Бледный керамический клинок занесся для удара.
Я до сих пор помню его лицо: дикий оскал, спутанную бороду, губы, покрытые пеной.
Но глаза я помню особенно отчетливо. Они были как стекло, как окна в пустом доме — окна в ничто.
Он — СОП. Эта мысль расцвела во мне, когда я зажег свой клинок, но не был уверен, что это правда.
Он думал, что я безоружен?
Одного удара — слева направо — хватило, чтобы прикончить его. Дануанец развалился на две части, как и его украденный меч.
«Центурион», — произнес я, не глядя на изуродованное тело, лежащее у моих ног. «Прикажите своим людям использовать дезинтеграторы. Установите режим оглушения».
«Милорд?»
«Мы не знаем, что происходит», — заметил я. «При необходимости применяйте силу на поражение, но захватите как можно больше живыми».
Нас превосходили численностью примерно десять к одному.
Кассандра рядом со мной спросила: «А что с другими кораблями?»
Я посмотрел на нее, на Рамантану, на Холдена. «Вызовите Китууна Анназа. Выясните».
Горстка беженцев не осмеливалась пошевелиться — почти все были женщинами. Я остановился рядом, возвышаясь над ними. «Зайдите в одну из кают», — сказал я. «Не выходите, пока мы не позовем вас».
«Мы пока не знаем, что происходит», — сказала Кассандра и, наклонившись, попыталась помочь ближайшей женщине — молодой матери с мальчиком, который едва держался на ногах, - подняться и отойти. Беженка отшатнулась от ее прикосновения, увидев Рамантану и его сородичей. «Некоторые из ваших людей напали на нас. Мы не хотим причинять вам вреда».
Она теряла время. «Двигайтесь!» — крикнул я.
В коридоре раздались новые выстрелы, и через мгновение двое наших солдат вынырнули из прохода. За ними следовал один из беженцев, размахивая мечом, который он отобрал у одного из моих людей. Когда они появились в поле зрения, беженец получил выстрел в живот. Он не остановился, а оттолкнулся от стены коридора и прыгнул на ближайшего солдата. Он упал на него сверху, ударив по доспеху рукоятью меча.
С криком Холден направил свой дисраптор на беженца. Оружие щелкнуло при выстреле, шаровая молния ударила в обезумевшего дануанца. Это должно было свалить его, но этого не произошло.
Человек пошатнулся, на мгновение замер, а затем снова начал бить лежащего воина, который поднял руку, пытаясь остановить удары. Его товарищ по легиону, все еще стоящий на ногах, снова выстрелил в беженца, пуля прошла насквозь через лицо мужчины, и он упал на избиваемого солдата.
Все это произошло за меньшее время, чем требуется, чтобы написать об этом.
Я поспешил на помощь своим людям и протянул руку избитому мужчине. Бок больно заныл, когда я поднял его на ноги.
«Они сошли с ума!» — сказал другой. «Они просто напали на нас, лорд! Сельские жители! Убили Скарру и его парней в трюме. Четверо из них утащили Талину куда-то — мы не смогли их остановить, лорд!»
Они СOПы... Эта мысль вновь пришла в голову.
Это было возможно... но все равно не имело смысла. Они не знали, что мы идем.
И ловушка — если это была ловушка — казалась слишком сложной, чтобы ее устанавливать на случай, если имперский флот придет на помощь планете.
Это не имело смысла... Ничего из этого не имело смысла.
«Ты в порядке?» — спросил я мужчину, чей шлем был разбит почти вдребезги.
«В порядке, сэр», — ответил он и сдернул искрящийся разбитый шлем. Его глаза были широко раскрыты, но ясны. «Энтоптика испорчена, но шлем принял на себя основной удар».
Где-то впереди закричала и зарыдала женщина.
Кассандра, не колеблясь, бросилась на звук. Я крикнул ей вслед, прихрамывая на бегу. По одной стороне коридора все еще сидели — или полустояли — парализованные беженцы. Я не обращал на них внимания, когда бежал. Крики усилились, и подол мандии Кассандры исчез за углом впереди.
«Кассандра!»
Я понимал ее поспешность, хотя и боялся, ведь я уже столько раз едва ее не потерял. Но, будучи раненым, я не мог поспевать за ней. Рамантану двинулся вперед, обгоняя меня, когда один из дануанцев выскочил из бокового прохода. Капитан сьельсинов схватил мужчину за челюсть и швырнул прямо в низкий потолок, позволив ему упасть лицом вниз. Я перепрыгнул через мужчину, когда Эгазимн, находившийся рядом, остановился, чтобы вонзить кривой нож ему в спину.
Затем я услышал женский голос, крик не боли, не ужаса, а ярости — и понял, что это голос моей дочери. Я добежал до двери прямо за поворотом и увидел сцену, столь же ужасную, как и те, что видел в подземельях Дхаран-Туна.
Четверо из них утащили куда-то Талин...
Мы нашли их — Кассандра нашла их — и разрисовала стены их кровью. Последний, полураздетый, полз к двери. Увидев, что произошло, что они сделали с женщиной, окровавленной и изломанной, лежащей на полу шлюзовой камеры, я, не колеблясь, отрубил ему голову.
Кассандра стояла посреди них — стены вокруг нее были забрызганы кровью. Я не забыл ее лицо — тоже забрызганное кровью — когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня, ее глаза были влажными и блестящими, полными ужаса, ярости и смятения. Я подошел к ней и отвел от кровавой бойни, которую она устроила.
Они разрезали подкладку костюма Талин, чтобы добраться до нее, и при этом порезали ей бедра. «Нам нужен медик!» — крикнул я Холдену, который выругался, когда дошел до двери шлюза.
Рамантану наклонился, когда проходил через шлюз, склонив голову набок.
Мне внезапно вспомнились действия этого самого существа в битве при Сабрате, как оно сортировало пленных, как бросило одну пленную женщину своим людям ради забавы.
«Mnaddayu!» — прошипел я капитану, когда оно опустилось на колени рядом с женщиной.
Огромные черные глаза повернулись ко мне, и оно прижало пальцы к горлу Талин.
«Wemashu raka oyade yukajji», — сказало оно.
«Мертва?» — повторил я.
Рамантану утвердительно мотнул головой. «Мертва».
Я отвернулся, и мой взгляд упал на тела ее убийц. Я замер. Самый дальний от меня вовсе не был дануанцем. Это был один из людей Гошала. Один из моих.
Я огляделся: на тело Талин, лежащее на рифленом металлическом полу, на трупы мужчин, которые убили ее, на след от удара на одной из стен, где клинок Кассандры порезал черный металл. Один из дануанцев лежал мертвый у моих ног, глаза его были обращены к небу. Но мое внимание привлекли не его глаза — стеклянные и отрешенные.
Это была его улыбка.
Ошеломленный, я вернулся в коридор, где еще больше беженцев толпились, не зная, куда идти. Звуки насилия раздавались из трюма внизу и разносились по залам фрегата.
«Это все они», — произнес Холден. «Только что разговаривал с птицами...»
Мой взгляд остановился на женщине, стоящей в конце коридора, неподвижной точке в бурлящей толпе растерянных беженцев. Старики и дети, шатавшиеся вокруг, казалось, не беспокоили ее. Ее глаза не отрывались от моего лица. Хотя на ней была потрепанная одежда переработчика, ее волосы были темными, а не рыжими.
Она улыбнулась мне, и я вскрикнул, подавшись вперед, чтобы посмотреть ей в лицо.
Но когда я моргнул, она исчезла.
«Нам нужно добраться до мостика», — произнес я, возвращаясь в оскверненное помещение. Кассандра накрыла тело женщины фольгированным одеялом из одной из аптечек первой помощи. Рамантану не шевелился, возвышаясь, склонив голову, а его сородичи напряженно стояли рядом, напоминая мне стаю собак, ждущих разрешения. Двигаться? Кормиться?
Я не дал им этого.
«Что?» Кассандра моргнула, не в силах оторвать взгляд от кровавой бойни.
«Мы не можем оставаться здесь», — сказал я. «Это Наблюдатель. Она... в них».
«В них?» Голос Холдена дрогнул, и он осенил себя, сотворив знак солнечного диска — насколько мог помочь этот слабый знак. «Как... деймоны?»
Они СOПы...
В каком—то смысле они были такими же, каким был я, когда хранил ее образ в своем уме. Я вспомнил прикосновение ее пальцев в моей голове. Подумал о Валке, о черве Урбейна, грызущем машинных нематод, которые пронизывали ее разум.
«Как вирус», — пояснил я.
«Что нам делать?» — спросил Холден.
Наблюдатели были чистой волей, разумом, оживляющим материю и энергию, без собственной формы или субстанции. Они были частью самой вселенной, вплетенной в ее ткань. Не было ничего, никаких средств, никаких лекарств, никакого лечения, о которых я знал — кроме руки Рагамы.
«Не знаю», — ответил я. Тень Ушары осталась во мне даже после того, как она ушла. В некоторой степени обезвреженная, да. Но не уничтоженная. «Кхарн Сагара построил этот корабль, чтобы запутать их взгляд. Возможно, если мы сможем переместить этих людей в центр корабля, Наблюдатель не доберется до них. Центурион».
Холден выпрямился.
«Пусть твои люди переместят дануанцев глубже в «Демиург». Неважно, куда. Оглушайте всех, кто будет сопротивляться, и оставляйте их там, где они лежат». Я тяжело оперся на дверь, ведущую из проклятого шлюза, и повернулся к своим людям. «Если мы не можем лечить этих людей, то введем их всех в состояние фуги, пока не найдем кого-то, кто сможет это сделать. Кассандра. Кассандра?» Она не шевелилась. «Анарьян?»
Девушка вздрогнула и оторвала взгляд от лежащего тела Талин. «Что?»
«У тебя есть связь?»
Она кивнула.
«Свяжись с мостиком, расскажи Эдуарду, что происходит. Хорошо?»
Она не шевелилась.
«Кассандра!» Я протянула ей руку. «Нам нужно уходить».
«Они были...» Она покачала головой. «То, что они делали... Я убила их».
«Я знаю», — сказал я.
«Один из них был... один из наших...»
«Я это тоже знаю». Я жестом пригласил ее подойти ко мне. К моему удивлению, Рамантану подошел к ней, без слов положил руку ей на спину и подтолкнул к двери, ко мне.
«Убери от меня руки, давос!» — прошипела Кассандра, обернувшись к ксенобиту. «Я уверена, тебе это нравится, да? Быть таким, какой ты есть».
Ксенобит только моргнул ей в ответ.
Когда она по-прежнему не двигалась, а только продолжала враждебно глядеть на сьельсина, — я подошел к ней, обнял одной рукой и увел оттуда.
Для этого нам пришлось перешагнуть через человека, которого я убил, и когда мы это сделали, Холден вдруг спросил: «Почему это не коснулось нас?»
Эта мысль уже приходила мне в голову, но я надеялся, что не придется отвечать на нее вслух. Я был единственным человеком на борту этого корабля, который был в безопасности от прикосновения Ушары — возможно, единственным человеком во всем творении. «Давайте двигаться».
Когда мы вошли в трюм, там лежали мертвые тела многих людей. Дануанцев. Легионеров. Еще больше было живых, сбившихся в кучки вдоль обеих стен. Задний люк уже был открыт, и по крови, которая блестела на темном полу, как вино, я догадался, что там были те, кто уже скрылся на корабле, и те, кто преследовал их.
«Демиург» был моим домом на протяжении многих десятилетий, но я все еще не мог сказать, что знал его. Бесчисленны были его уровни, башни, спиралеобразные залы. Бесчисленны были двери, которые я никогда не открывал, и комнаты, которые я никогда не видел. Все это было спроектировано — Кхарном Сагарой и самим Братством — не только для хранения оружия Архонтов, но и для его сокрытия. Сагара знал о Наблюдателях, знал, на что они способны. Он присутствовал, когда Мерикании, построившие древний Воргоссос, проводили эксперименты над Наблюдателем Селарним.
«Корабль был построен, чтобы сбить с толку глаза тех, кто наверху», — сказал мне однажды Сирота во время одной из наших многочисленных прогулок по кораблю. «Его форма находится под прямым углом к тем измерениям, которые наши глаза...», — объяснял черноволосый.
«Твои глаза», — перебил его его бледноволосый товарищ.
«...не могут видеть».
Я думал, что понял. Если бы мы, люди, были клещами на страницах книги, а наша вселенная была лишь одним листом, по которому мы могли бы прогрызть себе путь, сталкиваясь с краями букв, — и если бы Наблюдатели были людьми, смотрящими вниз на раскрытый фолиант... то структура «Демиурга» была бы похожа на уголь, зачернивший текст, или на руку, закрывающую часть страницы.
Вне трюма, на трапах и мостиках, соединяющих фрегаты-шаттлы огромного звездолета, шла борьба. Мои люди были в значительном меньшинстве — по крайней мере, на местах.
«Эдуард!» — крикнул я в свой терминал, когда мы вышли на трап, полагаясь на маленький динамик устройства. «Наблюдатель захватил людей, которых мы привезли с Дану. Они сошли с ума!»
Человек из АПСИДЫ не ответил сразу. «Захватили...?»
«Не всех, но нас здесь меньше. Сколько времени до прыжка?»
«Минуты», — прозвучал ответ. Я мог только надеяться, что прыжок разрушит чары монстра.
«Нам нужны подкрепления в отсеке для шаттлов и прилегающих секциях. Скажи своим людям, чтобы они настроили оружие на оглушение».
Через мгновение раздался голос Эдуарда. «Что там внизу происходит?»
Мы все на мгновение остановились на трапе, окруженные сложными металлическими конструкциями. Я посмотрел на Кассандру, на Холдена — его глаза были широко раскрыты от страха. «Это...» Я помедлил, прежде чем ответить. «Это как будто они одержимы».
Эдуард ответил не сразу. Когда он это сделал, его ответ был заглушен ужасным криком мужчины. Кассандра пошла впереди меня — моя рана давала о себе знать. Какой-то мужчина пробежал по трапу. Один из дануанцев. Двое моих людей последовали за ним, опустив оружие. Дануанец споткнулся о рифленый металлический пол и упал с отчаянным криком: «Помогите! Помогите!» Когда мы дошли до конца прохода, я увидел, как один из моих легионеров прыгнул на упавшего человека. Прежде чем я понял, что происходит, легионер схватил дануанца за волосы и ударил его лицом об пол — раз, другой, третий - не останавливаясь.
Внезапная, животная жестокость происходящего потрясла меня, заставив на мгновение замереть. Черное отчаяние укоренилось во мне, расцвело, как ужасный цветок. Я и не подозревал, что Наблюдатель способен на такое - искажать сердца и умы тех, кого он касался. Ушара посеяла семя в моем уме, но я никогда не терял контроль — не так, как сейчас. Но потерял бы я его со временем?
Рамантану промчался мимо меня, оттащил мужчину от его дануанской жертвы и швырнул через трюм. Легионер ударился головой о стену, упал на палубу с грохотом доспехов. Его товарищ обернулся к капитану сьельсинов с окровавленным ножом в руке. «Ты рогатый ублюдок!» — прорычал он и бросился вперед.
Капитан схватил его за запястье. Это должно было остановить его. Ни один плебей не мог сравниться с Бледным по силе. Но сила, которая была в обезумевшем легионере, не была человеческой, и клинок скользнул по нагруднику Рамантану. Потрясенный, нечеловеческий капитан ударил костлявым лбом по открытому лицу мужчины, разбив ему нос.
«Оглушите их!» — крикнул я, указывая Холдену и его людям. «Оглушите их, черт возьми!»
Один из людей Холдена выполнил приказ, но человек с разбитым лицом не упал. Неуверенно он опустился на колени, глаза его блестели, кровь текла из разбитых зубов, когда он улыбался. Второй оглушающий заряд попал ему прямо в лицо, когда он поднимался. Наверняка под ударом сьельсина у него сломало глазницу, что должно было свалить его с ног, но он, казалось, этого почти не заметил.
Третий оглушающий заряд поразил его, когда он прыгнул на Рамантану. Снова сьельсин схватил мужчину за руки и бросил его головой вниз на переборку.
Оглушающие заряды не действовали.
Как?
Первый мужчина снова встал на ноги — или почти встал. Какое-то мгновение он полз, перебирая руками и ногами, как собака, как обезьяна из давно исчезнувших джунглей Земли. Я почувствовал, как наши взгляды встретились, почувствовал ее глаза за его спиной.
Затем он прыгнул на меня. Мой собственный солдат.
И Кассандра встала между нами, описав дугу клинком.
«Нет!» Я попытался остановить ее.
Слишком поздно.
Человек со сломанным лицом прыгнул на нее, не обращая внимания на клинок, горящий в руке моей дочери. Один удар отсек ему голову.
«Это не может продолжаться...» — сказала Кассандра, опустив клинок.
«Адриан?» В переговорном устройстве раздался голос Эдуарда. «Адриан, что происходит?»
«Это также происходит с нашими людьми», — пояснил я. «Принцесса Селена в безопасности?»
«Она на «Аскалоне». В трюме, со своим рыцарем и твоим дворецким».
«Скажи Ниме, чтобы он заблокировал двери корабля», — приказал я. «И очисти мостик. Не оставляй никого, кроме себя и Сироты». Тогда мне пришла в голову ужасная мысль. Могла ли Ушара забрать Сироту? Конечно, «Демиург» обеспечивал некоторую защиту, и мостик, должно быть, был защищен вдвойне, но если Наблюдатель одержит верх, если он сможет поработить пилота... «Эдуард...» Я почти слышал, как работают шестеренки в голове мужчины. «Ты сделаешь то, что должен...»
«Oui».
«Хорошо», — сказал я ему, а затем остальным. «Хорошо. Пойдемте». Я положил руку на плечо Кассандры, чтобы отвести ее от тел.
Она не двигалась. «Они ведут себя как они», — произнесла она на джаддианском, гневно глядя на Рамантану и его сородичей.
Мне пришла в голову одна мысль.
Какими были бы сьельсины без влияния Наблюдателей, задался я вопросом? Смогут ли те немногие, кто переживет меня, когда-нибудь освободиться от этого? От них? Само их имя, сьельсины, означало «рожденные богами». Кем бы они ни были, кем бы ни стали... это уже были бы не сьельсины.
Вдалеке раздавались выстрелы, смешиваясь со сдавленными криками людей, топотом ног по металлическому полу. Где-то плакал младенец, визжала женщина.
«Лучшее, что мы можем сделать для этих людей, — это как можно быстрее выбраться из этой системы», — сказал я. Я порылся в своей памяти, в воспоминаниях о десяти тысячах жизней, которые не прожил, в поисках чего-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающего тот ужасный момент. Ничего не было. Никакого решения.
Мы оказались на совершенно новой территории.
«Ты там!» Голос Холдена прорезал мое сознание. Он направил копье в темный угол. «Руки вверх!»
Мы покинули трап и вошли в вестибюль — своего рода раздевалку, где в механических отсеках ждали экипажа, который так и не прибыл, неиспользованные скафандры.
«Не стреляйте!» Мальчик, который вышел из-за одного из черных металлических костюмов, не мог быть старше пятнадцати-шестнадцати стандартных лет. У него была рыжая грива дануанцев, бледная кожа. Те же зеленые глаза, те же торчащие уши, те же веснушки.
Хлыст снова ожил, его лицо и фигура воссоздались по капризу нуклеиновых кислот. Глаза мальчика расширились при виде Рамантану, Эгазимна и Отомно.
«Все в порядке», — сказал я, глядя на ксенобитов. «Они мои».
«Ваши?»
«Другие тоже», — крикнул один из людей Холдена. «Выходите!»
Я слышал, как кто-то испуганно зашевелился за стеллажами с оборудованием.
«Выходите!» — повторил легионер.
«Опусти оружие, солдат», — приказал я, положив руку на оружие мужчины. Мальчика я спросил: «Как тебя зовут, парень?»
Я знал ответ, еще прежде, чем он его произнес. «Уильям, сэр», — сказал он. «Как императора».
«Как императора». Я кивнул. Затем обратился к прятавшимся: «Вы можете выйти. Мы не тронем вас».
Я увидел зеленые глаза, рыжие волосы, белые лица. Трое мальчиков и девочка, все младше юного Уильяма. Их глаза были широко раскрыты и полны страха. У девочки на лице была кровь — плохо вытертая. Их звали Виктор — в честь сына Бога-Императора, Гектор и Ирэн. Они прижались друг к другу, не без оснований напуганные.
«Вы осознаете себя?» — спросил я.
«Другие...» Девочка всхлипнула. «Дядя Донар... убил моего отца, он... он пытался... почему?» Она задрожала.
Кассандра подошла к ней, опустилась на колени и зашептала слова, которые я не расслышал.
«Вы всю жизнь жили на Дану?» — спросил я.
Уильям сглотнул. «До сих пор».
«Никто не приезжал в деревню, никто из других миров?»
Мальчик покачал головой.
Значит, они не были поклонниками сьельсинов.
«Вам всем нужно пойти с нами», — сказал я. «Чем дальше мы уйдем отсюда, тем безопаснее вам будет».
«Что происходит?» — спросил Виктор, который был ниже и тяжелее Уильяма. Они могли быть братьями. «Все сошли с ума. Моя мама, она...»
«Она покончила с собой», — пояснил Уильям и закрыл глаза.
Как я мог это объяснить? «Это сьельсины», — ответил я. «У них есть... оружие. Мы можем обеспечить вашу безопасность, но вы должны пойти с нами. Сейчас же».
«Вы действительно Полусмертный?» — спросил Уильям.
Я не стал отрицать.
«Мой дедушка зажигал в честь вас свечи. Говорил, что однажды вы станете императором. Что вы спасете нас всех».
Я хотел спросить — но не спросил — как звали его деда, был ли он тоже Уильямом. Ответ не прояснил бы мне ситуацию. Снаружи раздевалки раздались крики. Двое людей Холдена уже заблокировали выход за нами, заняв посты у двери.
«Нам нужно уходить!» — крикнул центурион.
«Вы — это он, не так ли?» — продолжал задавать вопросы Уильям. «Вы можете нас спасти?»
«Да», — кивнул я, бросив взгляд на дверь. «А теперь пошли. Кассандра, Холден, идите впереди. Сьельсины и я пойдем следом. Дети, оставайтесь между нами, ладно?»
Мой терминал зазвонил, и в динамиках раздался голос Эдуарда: «Гошал сам ведет подкрепление. Он в трамвае».
Я поднес терминал к лицу, отвечая: «Понял, А2».
«Где вы?»
«Примерно в миле от платформы. Мы подобрали четырех выживших. Детей».
«Детей...» Эдуард замолчал. «Святая Мария, Матерь Божья... ладно».
«Скажи Энрику, что станнеры, похоже, не работают. Мы произвели по три-четыре выстрела в этих людей».
«Как это возможно?» Голос Эдуарда звучал потрясенно.
«Не знаю», — покачал головой я, задержавшись на перекрестке извилистых коридоров, пока дети спешили мимо. Маленький Гектор задавал нам темп. «Мы едва смогли их замедлить».
«Я велел Сироте заблокировать этот участок. Мы можем всех их удержать...»
«Они все равно могут нанести большой ущерб», — возразил я. «Скажи Энрику, что ему, возможно, придется убить некоторых из них, чтобы спасти остальных».
Краем глаза я заметил движение в одном из боковых проходов. Обернувшись, я ничего не увидел, но мне показалось, что мелькнул черный подол плаща, и я почувствовал, как задрожало само пространство.
Мы зашли недостаточно далеко...
Из-за дальнего поворота раздался странный смех, и я резко повернул голову в ту сторону.
«Что такое?» — спросил мальчик, Уильям из Дану.
«Вы слышали?»
Непонимающие взгляды. Дети покачали головами, а Холден спросил: «Слышали что?»
«Смех», — ответила Кассандра.
Наши глаза встретились. В ее руке был незажженный клинок. Она прижала оружие к груди.
«Я ничего не слышал», — нахмурился Холден.
«Мы почти на месте», — заметила Кассандра.
Когда она повернулась, чтобы идти дальше, ужасный вой заполнил коридор позади нас. Дети в испуге замерли, но Холден крикнул: «Бегите!»
Центурион подтолкнул Уильяма и его юных спутников и развернулся, подняв копье, когда в поле зрения появились фигуры пятерых мужчин. Трое дануанцев и два легионера. Увидев своего командира, легионеры остановились, а вместе с ними и дануанцы. На мгновение все пятеро застыли в ужасающей неподвижности.
Затем один из легионеров, все еще в шлеме и доспехах, поднял копье. «Центурион! Вы живы!»
Услышав голос этого человека, я остановился, задержавшись рядом с бедным Холденом, оставленным наедине со своими людьми.
«Джоти?» — голос Холдена дрогнул. «Это ты?»
«Отдайте нам детей!» — сказал один из дануанцев. «Мы обеспечим им безопасность». Он оскалил зубы, и его выражение лица было одновременно гримасой и улыбкой.
«Возвращайтесь и помогите остальным!» — сказал Холден, направив копье на приближающихся.
«Откуда нам знать, что вы не такой же, как они?» — спросил мужчина, Джоти.
«Я мог бы спросить тебя о том же», — ответил Холден. «Чья кровь на тебе?»
В ответ Джоти выстрелил из своего оружия. Плазменный заряд попал Холдену в лицо, и хотя его щит принял на себя основную силу удара, он пошатнулся, обожженный.
«Мальчики мои!» — закричал один из дануанцев, бросаясь вперед. У него не было оружия. Я встал перед бедным центурионом. Здоровяк замахнулся на меня, я пригнулся — раненый бок пылал белым огнем — и ударил парня по лицу рукоятью меча с головой симурга. Я почувствовал, как у него треснули зубы, и здоровяк отшатнулся, хихикая и держась за разбитый рот.
«Они ушли», — сказал я, «Рамантану-ких!»
Сьельсин проскочил мимо меня. Один из них — Отомно, я думаю — наклонился, чтобы пронзить рогами человека по имени Джоти. Но легионер поймал сьельсина и вывернул ему шею, как будто он был сверхчеловеческим матадором, а ксенобит — просто нападающим быком. Рамантану повезло больше. Если я испытывал угрызения совести из-за убийства этих людей, то сьельсины, безусловно, их не испытывали. Капитан ксенобитов вонзил свой клинок в грудь одного из седовласых дануанцев. Как СОП, мужчина схватил ксенобита за запястье и вонзил клинок еще глубже, когда потянулся к шее сьельсина. Он не дрогнул, даже когда капитан повернул лезвие. С нечеловеческой силой мужчина схватил Рамантану за единственный оставшийся рог и потянул, пригибая капитана к земле, в то время как сам бросился вперед, вдавливая Рамантану в переборку. Огромный ксенобит ударился о стену и упал.
В этот самый момент «Демиург» перешел в варп.
Сила полей подавления была настолько велика, что толчок ограничился ощущением в желудке. Никто не был сбит с ног и не брошен на стену. Но все же что-то произошло. Что-то изменилось. Для седовласого мужчины из Дану. Для легионера по имени Джоти.
«Что?» Дануанец посмотрел на выпирающий из его живота ятаган и схватил его обеими руками. Лезвие было настолько длинным, что он никогда не смог бы вытащить его сам, не отпустив рукоять. Он посмотрел на меня, на Рамантану, полустоящего на коленях у его ног. Его лицо исказилось от боли. «Что?» — повторил он и посмотрел на меня в поисках ответов. « Где... ? Почему?»
Он, должно быть, пошевелил лезвие, потому что вскрикнул от боли и упал. Звук, который он издал, был нечеловеческим, скорее жалобным скулежом животного. Как я и надеялся, а потом боялся, прыжок в варп нарушил влияние Ушары.
Из моего терминала раздался голос Эдуарда, несомненно, с новостью о том, что мы вышли на орбиту вокруг Дану. Я почти не слышал его.
Жаль, что у меня не хватило присутствия духа, ясности мысли, чтобы приказать оглушить всех выживших в тот момент. Это спасло бы им жизни. Вместо этого я сдержался, не совсем понимая, что делать, увидев врага, превратившегося в невинного. Седовласый дануанец упал на колени, охваченный паникой, когда кровь хлынула из раны в его животе.
«Я убил его...» — воскликнул он, плача. «Хагена, моего собственного... брата, я...»
Я так и не узнал наверняка, но думаю, что это, несомненно, был дядя Ирэн, Донар.
«Я убил его... Убей меня...» Его глаза были устремлены на меня. «Пожалуйста».
Я почти пожалел, что не сделал этого.
Остальные мужчины шатались, оглядываясь по сторонам в замешательстве. Я не чувствовал в них Ушару, но ее тень падала на мое сердце лишь время от времени, после того как чудовище отделилось от меня.
«Ijanammaa!» Я приказал сьельсину остановиться. Рамантану приближался, готовый воспользоваться моментом затишья.
Капитан остановился.
«Raka wemashu», — указал он на умирающего. «Этого вам не спасти».
Сам будучи пронзенным насквозь, я лишь покачал головой. «Если мы сможем доставить его в медику...»
У нас могли быть считанные минуты до того, как Ушара снова вцепится в беднягу. Я оглядел коридор. Кассандра и дети уже ушли. Медика была далеко, но если бы этот человек выдержал поездку на трамвае и последующую прогулку — а если и нет, то автохирург корабля мог бы многое сделать, даже с недавно умершим.
Мне пришла в голову одна мысль. «Возможно, поблизости есть отделение фуги».
Холден снова встал на ноги, хотя стонал, ругался и держался за голову. Плазменный выстрел обжег большую часть его лица, кожа покрылась волдырями и шелушилась, из нее сочилась кровь. У него не было обеих бровей, но он был на ногах и все еще держал копье. Человек нуждался в помощи, ему нужен был тот же корректирующий резервуар, что и Кассандре после ее сражения с коммандером Стражей.
Я почувствовал тяжесть их жизней, как цепи на своих плечах.
Слова Тихого звучали в моих ушах.
Как будто услышав мои мысли, мужчины в коридоре хором рассмеялись, и мое сердце окаменело от этого звука. Наш короткий прыжок не принес мужчинам избавления, по крайней мере, не надолго.
«Ты не можешь их спасти!» — хором сказали мужчины. «Ты не сможешь победить!»
Человек с мечом, вонзенным в живот — Донар, если я не ошибаюсь — встал.
«Ты ничто!» — сказал он, и это была Ушара, которая говорила через него — и через других. «Ваш вид был ошибкой, несчастным случаем! Этот мир принадлежит нам! Он будет принадлежать нам! Он будет...»
Выстрел просвистел над моим плечом, его луч был бесшумным, почти невидимым. Голова человека взорвалась, как перезрелый плод. Тело шагнуло вперед, прежде чем упасть.
Холден выругался и направил свое копье на того, кого звали Джоти. Я видел, как разбился щит легионера, слышал, как Холден зарычал, когда Джоти снова выстрелил в него, но выстрел прошел мимо.
Затем Джоти упал, дымясь.
Рамантану прыгнул обратно в схватку, подняв свой меч, когда то, что осталось от марионеток Ушары, бросилось на нас.
Вся перестрелка закончилась в мгновение ока.
Пятеро человек лежали мертвыми.
«Это был не Джоти», — произнес Холден.
Я хмуро посмотрел на него. Человек был на грани, держался только благодаря адреналину.
«Нет», — согласился я, отводя взгляд, когда Эгазимн замахнулся своим ятаганом и отрубил голову дануанцу, чью улыбку я уничтожил. «Его душа была мертва».
«Что это?» — спросил мужчина.
«Зло, центурион», — ответил я и, кивнув на его раны, добавил: «Прими стимулятор».
«Я справлюсь».
«У тебя шок», — отрезал я, чувствуя, как моя собственная рана жжет под рукой. «Прими стимулятор».
С каменным лицом центурион отстегнул свой распылитель — на баллончике было нанесено изображение имперского солнца. Он резко вдохнул, словно курильщик джубалы, и задержал вещество в легких. Я видел, как лекарство подействовало: по тому, как сильно напряглись конечности мужчины, по тому, как он выпрямился. Он встряхнулся.
«Мы идем?» — спросил Рамантану, говоря на стандартном языке.
«Идем», — согласился я, ковыляя к трамвайной остановке, к Кассандре. «Мы идем».
Тогда я почти ничего не знал о том, что происходило за пределами этого ужасного корабля. Позже я увидел видеозаписи — посмотрел, как разворачивались события на голографических моделях. Сирота выстрелил из орудий "Темного Света" в тот момент, когда мы вышли из варпа, уничтожив три вражеских корабля-мира за первые пять секунд боя. Бомбардировка Лина уже уничтожила еще один, а Сатта Кулл...
Я никогда не видел тавроси в действии, никогда не видел их кораблей в бою. Если бы видел, то наверняка задался вопросом, как имперская армада сохраняет свое господство над звездами — и, возможно, гораздо раньше пришел бы к выводу, похожему на истину, проповедуемую Капеллой. Как и латарранские Сопряженные — как бедная, обреченная 2Mэйв и ее люди — Тавроси не вызывали призраков из машины, не калечили сознание человека, как это делали получеловеческие корабельные разумы «Демиурга» и его фрегатов. Вместо этого они объединяли свои ресурсы, соединяли свое коллективное сознание в сеть, чтобы создать новый интеллект — единую волю — большую, чем сумма ее частей.
Это был тот же принцип, который использовали мерикани, когда объединили в сеть умы своего гражданского населения, чтобы служить железным богам, которых создали, только их деймоны заполняли умы своих хозяев; у тавроси не было деймонов вообще. Это было результатом их совместного познания, фантазмом, рожденным в результате объединения коллективных умов членов экипажа каждого корабля.
Пока они путешествовали, экипаж каждого судна Тавроси находился в состоянии, подобном фуге, в котором они были погружены в резервуары, подключенные к сети через узлы у основания шеи каждого демархиста. Позже я наблюдал, как эти корабли выполняли маневры, которые привели бы к гибели любой обычный экипаж. Находясь в безопасности в своих резервуарах и дыша кислородной жидкостью, тавроси были эффективно защищены от ускорений и изменений вектора, которые убили бы экипаж любого имперского корабля. Они были такими маленькими — как комары по сравнению с необъятными кораблями-мирами сьельсинов — но прокладывали кровавый путь разрушения с помощью своих пилотов. Их основным оружием были, казалось бы, малокалиберные массовые ускорители, рельсовые пушки, подобные тем, что носил старина Квентин Шарп, только большего размера. Они стреляли вольфрамовыми снарядами с полым сердечником размером с апельсин, в каждом из которых находилось ядро антилития с кончик большого пальца человека. Абляционная внешняя оболочка была предназначена для проникновения антиматерии через десятки футов твердой породы. Антивещество должно было уничтожить все, что находилось под землей.
Ни один из них не был достаточно большим, чтобы пробить космический корабль сьельсинов одним выстрелом — топливные резервуары, естественно, находились глубоко внутри каменных судов, — но они могли разрушить наземные установки, вывести из строя двигатели... что и делали.
Раненый я, бегая по коридорам своего собственного корабля, преследуемый своими же людьми и беженцами, которых мы спасали, рискуя, ничего об этом не знал.
Целые луны раскололись, когда оружие Мерикании пробило их тайные сердца, их обломки разлетелись по орбитам того обреченного мира. Дану умерла в тот день, несмотря на усилия Эдуарда — его протесты. Единственными выжившими были те, кого взяли на борт моего корабля — из опасности в опасность — или те, кто оказался в руках сьельсинов. Дхаран-Тун побывал там и ушел, несомненно, унеся с собой десятки, сотни тысяч мужчин и женщин.
Но полоса разрушений, которую мы проложили в тот день, надолго запомнилась врагу — должна была запомниться надолго. На самом деле это был всего лишь пролог, предвкушение грядущего пожара.
Мы добрались до трамвайной платформы всего через несколько минут после Кассандры и детей, Холден нервно дергался, поводя копьем по сторонам. Боль в боку усиливалась, настолько, что я сам подумывал об использовании распылителя.
Воспоминание о разрушающемся лице Дораяики — о божественном существе, смотрящем на меня — преследовало меня на каждом шагу. Не пройдет много времени, прежде чем чудовище вновь обретет полную силу, прежде чем Дораяика достигнет полного божественного могущества, которого так жаждал.
Я знал ответ.
Потому что он послал меня. Я был его избранником, его орудием. Но что я был по сравнению с Наблюдателями? Я — комар, и даже меньше комара, по сравнению с Ушарой, с Миуданаром, с любым из их сородичей.
Парамеция. Микроб.
Но разве микроб не может убить даже самого могущественного из драконов?
Эта мысль утешила меня, и я воспрянул духом, увидев свою дочь, ожидающей на трамвайной остановке под одной из высокогрудых кариатид, поддерживающих надземную рельсу, с детьми, собравшимися вокруг нее.
«Что случилось?» — встревоженно спросила Кассандра, заметив обожженное лицо Холдена.
«Надо было надеть шлем», — ответил центурион. «Где трамвай?»
«Уже едет», — ответила она, указывая на индикаторную лампу на верхушке черного металлического столба. «Секция закрыта. Никто не выйдет».
Я опустился на скамейку, пристроенную вдоль одной из стен. Трудно было представить «Демиург» как место, предназначенное для жизни людей, представить, что кто-то когда-то сидел на этой скамейке, что кто-то был предназначен сидеть здесь.
Кассандра повернулась ко мне, сдвинув брови. «Ты в порядке?»
Я улыбнулся ей. «Мне больно, дочка, — ответил я, — но я мог бы спросить то же самое у тебя».
Она отвела глаза. Она не была ранена, разве что в душе. Каким бы ужасным ни было для меня убийство Талин, я знал, что для нее этот ужас носил иной характер — вдвойне ужасный, потому что она отомстила за него, а месть — лишь слабое утешение для того, кто ее получает, потому что мститель должен жить в согласии с самим собой.
С самой собой.
«Я не хотел для тебя такой жизни», — произнес я.
Она напряглась, зеленые глаза сузились. «Это не ты решаешь».
«Нет», — вздохнул я. «Не я».
«Это неправильно», — сказала Кассандра. «Неправильно, что он так нас им оставляет. Если Тихий действительно так могущественен, он должен сам их уничтожить. Зачем эти игры?»
У меня не было однозначного ответа. Только понимание, которое я почерпнул у колыбели бога в то время, которое еще не наступило. Я посмотрел на нее — на свою дочь, в которой жили все мои надежды и сердце. «Потому что они тоже его дети», — ответил я и посмотрел на Рамантану. «Сьельсины... и Наблюдатели. Думаю — я должен думать — что так лучше. Лучше, что мы сражаемся... потому что если бы он положил этому конец. Положил конец сейчас, они были бы потеряны... и мы вместе с ними. Но если сражение продолжится, если хотя бы один из них перейдет на другую сторону. Разве это не победа? Разве окончание всего сейчас не является окончательным поражением? Ты бы покончила с собой от отчаяния?»
Эти слова вызвали в моей памяти еще свежее воспоминание о дануанце, умолявшем о смерти, с разбитым сердцем, пронзенным телом и наполовину украденным разумом.
«Ты бы хотела, чтобы он умертвил нас всех? Избавил вселенную от ее страданий? Тебя? Меня? Всех?»
У нее не нашлось для меня ответа.
«Мы редко выбираем свой путь», — улыбнулся я. «Но мы можем выбирать, как по нему идти. Каждый день». Боль в боку усилилась. «Это еще не конец. Не эта битва. Не война. Еще нет». Пока я говорил, ко мне вернулись видения. Видения белого света — очищающего огня — омывающего все.
Я знал, что мне нужно сделать, что он хотел, чтобы я сделал.
Была ли у меня воля для этого?
«Мы умрем?» — спросила девчушка, Ирэн, ее глаза блестели.
Вдали снова раздался шум битвы, пронзительные крики моих ирчтани, сражающихся против безумных жертв Ушары. Их крики были далеко. Я улыбнулся и, застонав, встал. «Не сегодня».
Затем послышался другой звук, более близкий, более тихий, более приятный: слабый гул трамвая, который должен был отвезти нас в передний отсек и на мостик. Он стал громче, когда я приблизился к краю платформы и увидел, что ворота, преграждавшие путь трамваю, открылись, пропуская вагон из черного стекла. Тот был гладкий, как пуля, с заостренной, похожей на голову змеи, передней частью, корпусом из металла и зеркального стекла. Я положил руку на голову девочки, проходя мимо нее, чтобы поприветствовать свое отражение в двери.
Оно ухмылялось мне, отражая нечто иное, чем меня самого.
Я отшатнулся назад, и Отомно пришлось меня поддержать.
Двери открылись, и появился капитан Гошал, а за ним — его команда, заполнявшая вагон.
«Лорд Марло!» — воскликнул Гошал, выражение облегчения отразилось на его красивых небных чертах. «Я так рад, что вы в порядке! Вы не пострадали?»
Его голос — такой человечный, такой добрый — был подобен мягкому дождю после сезона засухи.
«Ранен», — ответил я.
«Что с вами?» — спросил он, выходя из вагона, а его солдаты — их было, наверное, полсотни — последовали за ним по пятам. «Вы выглядите, как будто увидели привидение».
«Абба», — позвала Кассандра. «На полу».
«Что такое, девочка?» — спросил Гошал, оглядываясь. «О, Лаксман? Ничего страшного. Не обращай внимания».
Мужчина на полу трамвайного вагона был раздет догола. Судя по всему, его затоптали насмерть.
Гошал, казалось, едва замечал это, аккуратно поправив тунику. «Я привел подкрепление, о котором вы просили».
На сапогах легионеров за его спиной, на их доспехах была кровь. Один или два сжимали ножи.
«Энрик, — спросил я его, — что ты наделал?»
«Как я и сказал молодой леди, — ответил Гошал, — ничего страшного. Лаксман сам напросился».
«Напросился, сэр?» Холден вышел вперед с копьем, направленным на своего капитана. «Это дошло до вас?»
«Дошло до меня?» Гошал оглянулся, не в силах сдержать улыбку на лице. «Дошло до меня? О чем ты говоришь, сынок?» Он удивленно моргнул, словно впервые заметив детей. «Это выжившие? Лучше отдайте их мне. Ребята позаботятся о них».
Ирэн прижалась ко мне, выглядывая из-под руки.
Кассандра вышла вперед. В руке у нее был меч.
«Лаксман был с нами много лет», — сказал сабратанский центурион. «Он был одним из нас, а вы... убили его».
Гошал не ответил. Его улыбка была почти прямоугольной, все зубы виднелись под смазанными маслом усами. Глаза были тусклыми. Глаза акулы. За его спиной один из солдат начал смеяться.
«Что нам делать?» — спросил один из солдат моей маленькой группы, отступая. Нас было около дюжины, не считая дануанских детей. Их было в пять раз больше, чем нас.
«Я не хочу убивать тебя, Энрик», — произнес я.
«А почему?» — спросил капитан. «Сегодня мы все умрем».
«Неужели?» — спросил я. Еще больше его солдат начали смеяться, тихо, прерывисто.
Гошал улыбнулся во все зубы. Это была улыбка сьельсина. Словно какая-то невидимая рука, сжимавшая его горло, тут же отпустила его, и Гошал согнулся пополам, хватая ртом воздух. Через мгновение он поднял глаза. Когда он это сделал, его глаза заблестели. «Марло?» — произнес он и посмотрел через плечо на тело обнаженного мужчины. «Что это? Я что... Лаксман... Святая Мать Земля... мы убили его».
На мгновение я подумал, что все кончено, что Ушара сбежала. Мы уже снова перешли в варп? Мы в конце концов сбежали с Дану? Или это «Демиург»? Какое-то изменение в его внутренних компонентах привело к отклонению воли Наблюдателя? Позже я узнал, что это было не первое. Возможно, это было второе. А может быть, это была просто прихоть Наблюдателя, небольшая жестокость с его стороны в последние минуты жизни этого парня.
На лице Гошала, его сапогах, руках и по всей передней части туники была кровь. Он потрогал свою промокшую рубашку, пояс. «Женщина... женщина, она была... здесь. Она была здесь». Он прикоснулся к голове. Его люди, стоявшие позади, казались такими же растерянными и отодвинулись, чтобы освободить пространство между собой и человеком, которого они уничтожили и осквернили. «Она пела мне. Она пела». Он сгорбился, упершись руками в колени, как будто его вот-вот вырвет. «Она пела. Она пела. Она пела... Я... я... я... что со мной происходит?»
«Это Наблюдатель, Энрик», — ответил я.
«Наблюдатель?» Его глаза заострились. «Наблюдатель?» Улыбка вернулась, а с ней и грубый, неполный смех, один-единственный скрежещущий звук. «Мы — боги, мой брат и я».
Она вернулась.
«Ты для него ничто», — сказал Гошал. «Ты — прах! Он использует тебя, как использовал нас! Когда он с тобой закончит, ты умрешь — и ничего не останется».
Я знал, что должно произойти. И все же держался. Потеряны или нет, захвачены или нет... это были мои люди.
«Ты знаешь, что он с нами сделал», — сказала Ушара, используя Гошала в качестве рупора. «Он бросит и тебя. Он уже делал это раньше».
«Что он имеет в виду?» — спросила Кассандра.
«Ты знаешь, что это не первый мир, который он создал», — произнесла Ушара. «И этот не будет последним».
«Абба?»
«Мы можем отрезать его», — сказала Ушара. Голос Гошала был одновременно высоким и низким, как будто из его горла выходили два голоса. «Мы можем взять этот мир себе. Вместе». Гошал протянул руку ладонью вверх.
В этот момент мужчина стал чем-то большим, чем просто оболочкой, прозрачной мембраной, сквозь которую просвечивал яркий свет. Это была не его рука, протянутая ко мне, а ее, и я увидел ее полностью, не завуалированную, а сияющую, чистую и совершенную. Она была высока, как любая королева, выше — как показалось в тот момент — любого сьельсина. Ее черные волосы, похожие на занавес, ниспадали змеиной косой через одно плечо почти до украшенных драгоценностями ног. На ней не было ничего, кроме золотых браслетов, обвивающих руки и запястья, лодыжки и изящную длинную шею. Ее кожа была бледной, как алебастр, тяжелые груди увенчаны розовыми сосками, от нее исходил аромат специй и крепкого вина.
Внезапно смех разорвал чары. «Вместе?» Это был мой собственный грубый смех, который ответил ей, мой собственный грубый голос, который бросил вызов. «Это то, что ты обещала Вайарту? Какова была их награда? Напомни мне».
Они покончили с собой. Истребили всю свою расу, когда не смогли уничтожить все творение. Они заигрывали с Наблюдателями и встретили гибель, так же как и их наследники, Сьельсины, будут уничтожены.
Ушара не ответила, но стиснула зубы, прикусив язык. Кровь, похожая на вино, потекла с ее губ, по прекрасному горлу и набухшим грудям. Я отпрянул, когда она выплюнула мне язык Энрика Гошала.
«Тогда умри!» — сказал один из солдат, и его голос, усиленный костюмом, стал ровным, пока не стал голосом каждого легионера, голосом Империи.
«Смерть!» — крикнул другой, а за ним еще один. «Смерть!»
Кровавая королева исчезла. На месте, где она стояла, осталась только оболочка капитана Гошала, из чьих уст текла кровь. Он прыгнул на меня с оружием в руках. Кассандра встала между нами, ее собственный меч запел, когда она повернулась и, кружась, отрубила капитану голову. На мгновение наши взгляды встретились, и в этот момент я не узнал собственную дочь.
Затем она повернулась и, возвращаясь, нанесла другому легионеру кровавый удар. Доспехи рядовых - керамические, а не адамантовые. Бедняга сразу упал, и я — с разбитым сердцем — вытащил свой меч.
Оба своих меча.
«Отдайте нам детей!» — воскликнул один из одержимых. «Вас девятеро! А нас полсотни!»
Рыча, Кассандра в мгновение ока сразила двух мужчин. Она ничего не сказала, даже когда выстрел попал в ее щит.
Люди в трамвае рванулись вперед, двигаясь не как единое целое, не как скоординированные люди, а как толпа. Я бросился ей на помощь. Острие энергетического копья устремилось к моей голове. Я парировал удар, отсекая древко и руку, которая им взмахнула. «Назад!» — закричал я. «Назад! В коридор!»
Девушка не услышала меня. Она вонзила свой клинок в живот другого мужчины, протащила оружие через нагрудник и ребра, чтобы перерезать сердце. Затем пнула мужчину, и он упал на землю. Холден открыл огонь, его товарищи последовали его примеру, но их копья и станнеры не могли пробить щиты. Сьельсины вступили в схватку, их ятаганы больше походили на дубинки, разбивая керамические пластины мужчин.
«Отступаем!» — крикнул я и снова: «Vasakiannaa!»
Молодой Уильям отвел других детей назад. Один из новоявленных врагов попытался пробежать мимо меня, и я направил меч в его сторону. Он остановился, подняв пустые руки. Красная кровь забрызгала его забрало, украсив сегментированный нагрудник.
«Ты собираешься нас убить, лорд?» — сказал он и сорвал с себя шлем. Лицо под ним, обезображенное чудовищной ухмылкой, было едва ли похоже на человеческое. «Ты собираешься меня убить? Лучше бы тебе это сделать».
Острие моего меча зависло всего в нескольких дюймах от его груди.
«Мы убьем тебя. И твою девушку. И детей».
Я не позволил Ушаре спровоцировать меня.
Но пленный легионер сделал последнее, чего я мог тогда ожидать: он шагнул вперед. Острие моего меча прошло сквозь его бронированную грудь без малейшего намека на сопротивление. Потрясенный, я выдернул меч, проделав при этом борозду между ребрами мужчины и отрубив ему левую руку. Он упал, злобно оскалившись, перекатился, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.
Его губы шевелились, и хотя вместо слов из них текла кровь, я прекрасно его понял.
Затем чья-то рука схватила меня за лодыжку и опрокинула вниз. Только благодаря вековому опыту я не погиб от собственного меча. На мою правую руку легла тяжесть, а на свободной сомкнулись ладони, удерживая оба оружия на расстоянии. Я увидел свое отражение в забрале человека, держащего меня, его лицо было искажено от боли. Я почувствовал, что рана, нанесенная мне Дораяикой, вновь открылась глубоко внутри. Но все равно напрягся, стремясь повернуть свои клинки, чтобы сбросить с себя этого ублюдка. Уже не имело значения, что он был рабом Ушары, не имело значения, что он был моим слугой, моим союзником все эти годы. Мы были просто двумя людьми, двумя животными.
Один из нас должен был умереть.
Я пытался повернуть мечи, направить лезвие, чтобы порезать руки мужчины, его лицо, но сила в его руках была невероятной, намного большей, чем должен обладать любой плебей. Медленно, неумолимо мои собственные клинки отклонялись в мою сторону.
Затем мужчина исчез, его оторвало от меня и подняло в воздух. Один из младших сьельсинов — Эгазимн, я думаю, с более широким лицом и более злым выражением — схватил моего потенциального убийцу за шиворот и швырнул его тело об вагон трамвая. Сам Рамантану помог мне встать на ноги.
«Отступаем!» — снова крикнул я, видя, как поднимается и опускается клинок Кассандры, как ее удар сбивает мужчину с ног. Выстрелы ударялись о мой щит, о ее щит, и один из людей Холдена упал со штыком в горле. «Кассандра! Дети!»
Она отрубила голову еще одному человеку.
«Кассандра!»
Холден схватил ее за мандию и крикнул, чтобы она отступила. Она оттолкнула мужчину, но последовала за ним, спрыгнув с трамвайной платформы.
Нам нужно было проникнуть глубже в корабль, уйти из-под влияния Ушары, чтобы запутать ее зрение.
Мое сердце разрывалось от боли за Энрика Гошала, за дом, в который он никогда не вернется, за сына, которого он никогда не увидит. Я никогда не говорил о его кончине, никогда не описывал подробностей его судьбы. Хотя я больше не считал себя лордом, но все же собирался подать отчет в ближайшие дни. Лорд Энрик Гошал погиб в бою на орбите Дану, написал я, захваченный вражескими диверсантами на борту нашего флагмана.
«Трамвай!» — указал я старым мечом Олорина. «В туннель!»
Молодой Уильям из Дану был первым, кто подчинился, проявив удивительное хладнокровие перед лицом такого ужаса. Ирэн ехала на его спине, обняв его за плечи. Виктор бежал рядом, а за ним — маленький Гектор. Уильям спрыгнул вниз, а за ним — немногочисленные люди Холдена. Туннель тянулся прямо от платформы вдоль главной оси «Демиурга» на десятки миль.
Кассандра проскочила мимо меня. Остановившись на краю, я обернулся, отмечая орду позади. Мы оставили на платформе дюжину мертвых, включая бедного Гошала, хотя и потеряли двоих из девяти.
Но наши мечи не отпугнули врага. Они следовали за нами, смеясь и крича, стреляя из оружия.
«Рамантану!» — позвал я.
Капитан повернулся и посмотрел на меня.
Я бросил ему меч Олорина. Клинок исчез в полете, но сьельсин поймал рукоять, раздув ноздри. Через мгновение оружие заработало, реактивировавшись в чужой руке. Капитан повернулся, держа в одной руке ятаган, а в другой - клинок высшей материи, и разрубил одну из пешек Ушары надвое. Я оставил его прикрывать тыл вместе с сородичами и спрыгнул с платформы. Кассандра и Холден уже ушли вперед, следуя за детьми по туннелю. Если бы мы могли добраться до люка, закрыть его за собой...
Люк... Эта мысль пронзила меня, как молния в ночи. Я нащупал свой терминал. «Эдуард!»
На линии зашипели помехи, но я услышал голос другого делоссца, его слова были неразборчивы, но интонации безошибочно узнаваемы.
«Утры!» — крикнул я. «Пусть Сирота отправит утров по трамвайной линии, ближайшей к шаттлам! Нас захватывают!»
«Захватывают?»
«Гошал мертв!» — пояснил я. «Наблюдатель забрал его! Его люди пытаются убить нас!»
На мое плечо обрушился страшный удар, от которого я пошатнулся и упал на колени.
Если бы удар пришелся на дюйм правее, он раскроил бы мне череп.
Я услышал крик и, обернувшись, увидел, что надо мной навис один из сьельсинов. Это был Эгазимн, который спас меня всего несколько мгновений назад.
«Qatamonyu caihanarin uja ba-caihanarin», — произнес он.
Увидев силу богов своих отцов, он снова обернулся. Он поднял свой меч, чтобы сделать то, что не смог сделать даже Дораяика, что удалось только Отиоло.
Выстрел угодил Эгазимну прямо в лицо, и великан упал навзничь. Обернувшись, я увидел Холдена с дикими глазами, который сердито смотрел на меня поверх своего копья, а рядом с ним Кассандру, пристально смотрящую на него.
Обожженный центурион хлопнул себя по груди, отдавая честь, когда Рамантану и Отомно спрыгнули в траншею. Если смерть товарища и встревожила их, они не подали виду.
«Что нам делать?» — спросил один из людей Холдена.
«Продолжайте бежать!» — взревел я. «Прикройте детей!»
«Уходите», — приказал Холден, не опуская оружие.
Остановившись, я посмотрел на этого человека, его глаза были широко раскрыты от воздействия стимулятора, а лицо наполовину обожжено. Я ничего не сказал, зная, что у этого парня на уме.
«Я их задержу», — пояснил он.
«Ты умрешь!» — воскликнула Кассандра.
«Я и так уже мертв, — ответил центурион, — стимулятор просто не дает моему мозгу это понять».
«Skubus!» Кассандра выругалась на родном джаддианском. Она сама была гораздо ближе к смерти после схватки с Кедроном. «Пошли!»
Холден, не обращая на нее внимания, отступил на несколько шагов назад по туннелю. Затем выстрелил. «Уведите детей отсюда», — попросил он.
«Центурион...», — воззвал я. «Они убьют тебя».
«Они, — Холден стиснул зубы, — мои люди». Он не сводил глаз с надвигающегося ужаса. «Позвольте мне сделать это».
Не было времени спорить, времени переубеждать его. Проходя мимо, я молча положил руку ему на плечо.
Я снова был на «Тамерлане», мчась по трамвайной линии к ожидающему «Аскалону».
Если бы только утры поспешили.
«Вперед!» Приказал я и, прихрамывая, бросился бежать. Уходя, я услышал серию механических щелчков - это Холден регулировал мощность своего копья. Он выстрелил, копье звякнуло в гулкой пустоте. Выстрелил снова, и свет от выстрела отразился от темных металлических стен, таких же ярко-зеленых, как стены Фанамхары.
Выстрелил снова.
Снова.
Я не оглянулся. Ни когда стрельба прекратилась. Ни когда начались крики.
Утры нашли Холдена, разорванного на куски, когда сражение закончилось, и мы похоронили его в саду, где цветут ночные лилии.
Но он умер не один.
Семеро его братьев — все рабы Ушары — пали вместе с ним.
Лучи когерентного света скользили по стенам по обе стороны от нас, по крыше над головой, кипели в воздухе между нами. Люди Гошала следовали по пятам, улюлюкая и вопя, выкрикивая свои безумные вызовы. Многие из них сняли шлемы, а один разделся догола, его тело было измазано кровью.
«Вам не сбежать!» — кричал он, возглавляя свою маленькую стаю. «Ты не сможешь их защитить, лорд!»
«Ты умрешь!»
«Мы заставим тебя смотреть!» — крикнул другой. «Мы заставим тебя смотреть, что мы с ними сделаем!»
«— что мы с ней сделаем!»
«Ты будешь молить о смерти!» — ревел голый мужчина, выл как собака. «Мы заставим тебя молить!»
Вселенная была линией, прямой, как лазер. За пределами этого коридора не было ничего, абсолютно ничего. Битва, которая бушевала за пределами корпуса, могла быть сюжетом из какого-нибудь учебника истории, вымыслом из какой-нибудь голографической оперы. Для меня существовал только этот кошмарный коридор, это пространство из полированной стали.
Но снаружи... снаружи все было по-другому. Осколки разбитых лун летели вокруг планеты быстрее любого выстрела, разлетаясь по орбите Дану, пока не образовали смертоносный рой, бурю из камня и искореженного металла. Они поражали еще больше кораблей сьельсинов или разбивались об их щиты, вызывая цепную реакцию, которая заставила оставшиеся корабли-миры уходить на более высокую орбиту или полностью менять ее. Они обстреливали нас в ответ, швыряя бомбы, как молнии. Бесчисленные пушки «Демиурга» отвечали, перехватывая каждое оружие с машинной точностью.
И все же наш флот был разгромлен. Прибытие «Демиурга», уничтожение стольких лун сьельсинов превратило орбиту Дану в поле смерти, и Лин и Кулл оказались в западне, единственным средством спасения для них был прыжок за пределы света. Под ними Дану содрогался в экстазе мучений, его камень превратился в глину под воздействием приливных сил, тело сотрясалось от ударов обломков.
Это был Судный день.
Но и для сьельсинов тоже. Их пир превратился в голод, триумф — в разгром. Варп—двигателям их могучих кораблей требовались часы и дни, чтобы достичь готовности — перемещение такой огромной массы требовало гораздо большего, чем для наших кораблей. В таких ситуациях сражения с Бледными превращались в своего рода погоню, когда корабль-мир разгонялся до релятивистских скоростей, устремляясь прочь от планеты, пытаясь опередить орудия людей, пока выигрывал время. Чем дольше продолжалась такая погоня, тем ближе луна сьельсинов приближалась к скорости света, тем меньше оружия могло настигнуть их. В конце концов, они оказывались в безопасности от наших ракет, бомб, от пушек MAG и даже от торпед с антиматерией. От всего, кроме самого света...
Света и темного света.
Луч темной энергии с легкостью опережал свет, прокладывая пространственно-временной туннель сквозь отступающие корабли сьельсинов. Один за другим, эти луны превращались в кратковременные солнца, зажженные тьмой, а не светом.
В течение двадцати тысяч лет оружие мерикани было спрятано, сначала в хранилищах Воргоссоса, а затем на борту «Демиурга». В тот день оно было раскрыто, показано глазам Наблюдателей. Именно поэтому Ушара подчинила «Демиурга» своей воле, именно поэтому она натравила наших людей на нас.
Ибо в незапамятные времена человек, дитя своего создателя, сам создал разум по своему образу и подобию. В тот момент, в той битве, Ушара поняла, увидела, что человек породил существ, подобных ей самой. Более слабых, более низших, пленников грубой материи своего рождения, но дальновидных, как сами Наблюдатели, и мудрых. И они научили человека секретам вселенной, так же как Наблюдатели научили сьельсинов в их колыбели.
Они дали человеку оружие и средства для уничтожения не только Бледных слуг Наблюдателей, но и самих Наблюдателей. Увидев это, Ушара поняла опасность, грозящую ей и всему ее виду.
Человеку были переданы средства для их уничтожения, а мне был дан приказ.
Неудивительно, что она хотела уничтожить нас.
«Лорд Марло, сэр, подождите! Я устал!» — раздался сзади крик Уильяма из Дану. Мальчик устал и начал слабеть, так что, несмотря на ранение, я опередил его. Обернувшись, я обнаружил, что адские псы все еще преследуют нас. Люди Холдена были в пятидесяти шагах позади. Мы прошли милю, может быть, две по длине «Демиурга», продвигаясь к бушприту, к рулевой рубке и мостику, где Сирота и Эдуард руководили сражением. Направление нашего движения не уводило нас глубже в корабль.
«За мою спину!» — велел я, снова зажигая меч, который все еще был в моей руке. Развернувшись, я пошел обратно по трамвайным путям, заметив приближение примерно тридцати человек. Преследование рассеяло их. Нас догоняли не тридцать человек, а два, потом один, потом четыре.
Увидев это, я улыбнулся, но — подумав о Гошале и его товарищах — сразу стер с лица улыбку.
Они совершили ошибку.
Ушара совершила ошибку.
Мне не нравилась мысль убивать этих людей, но я не мог их спасти. Единственный известный мне способ спасти их находился в черном городе, удаленном на бесчисленные световые годы и бесчисленные триллионы лет. Им не оставалось ничего, кроме смерти, и фуга не будет спасением. Смерть освободит их, передаст их в руки того, кто ждет в конце времени.
«Почему она не разнесет корабль на части?» Кассандра встала рядом со мной.
«Может быть, она не может», — ответил я. Возможно, те же элементы конструкции, которые не позволяли Наблюдателям видеть внутреннюю часть гигантского судна, мешали им просто уничтожить его. Она вывела из строя по крайней мере один из наших фрегатов, когда мы бежали с Дану, и, без сомнения, уничтожала наши корабли в сражении снаружи даже в этот момент. Что-то в этом было, чего я не понимал, какой-то элемент чуждой и нечеловеческой логики, который не совсем укладывался в голове. Я чувствовал, что ответ находится на грани моего понимания. В конце концов, я ответил: «Не знаю. Но ты должна увести детей».
«Я не оставлю тебя».
«Они будут в большей безопасности, если ты будешь с ними».
«Ты будешь в большей безопасности, если я буду с тобой».
«Анарьян...»
«Абба».
Первый из рабов Ушары догнал нас — обнаженный мужчина, испачканный кровью. Он нацелил на нас копье и начал беспорядочно стрелять. Его выстрелы прошли мимо, не задев ни один из наших щитов, и тогда он замахнулся штыком.
Я разрубил оружие пополам, но не убил его. Я знал, что это нужно сделать, знал, что защита детей требует этого, но все же колебался.
Кассандра не колебалась. Ее клинок рассек мужчину пополам.
Я посмотрел на нее, на ее оскаленные зубы, раздувающиеся ноздри, сведенные от ярости и ужаса брови.
Следующая группа преследователей остановилась, нацелив копья и ружья.
«Побег невозможен!» — закричали они и засмеялись.
«Тебе это нравится?» — спросил один из них, и это был голос Ушары. «Все эти убийства?»
«Замолчи!» — прорычал я.
Словно в ответ, Кассандра бросилась вперед, преодолев десяток шагов с джаддианской скоростью. Я окликнул ее и последовал за ней.
Давным-давно на Земле три брата защищали Рим от врагов. Трое сражались с тремя, и когда двое римлян были убиты, третий убежал, заставив врагов преследовать его. Это разделило его противников, так что в конце концов одинокий римский герой повернулся и убил первого из своих нападающих в единоборстве, нанося удары с отчаянной яростью. Загнанная в угол змея будет наносить удары, а мы были загнаны в угол.
Поэтому я не могу винить Кассандру за то, что она сделала. Если бы она подождала, враг перегруппировался, и мы оказались бы в меньшинстве. Точно так же, как римский воин должен был развернуться и сокрушить своего врага внезапной яростью, чтобы остальные не догнали его, мы должны были нанести удар.
Я бросился к ней, и вместе мы сразили врагов.
Где-то над нашими головами я услышал металлический скрежет металла о металл. Утры приближались, наконец-то нашли нас. Кассандра оставила троих убитых на полу туннеля и бросилась по коридору, чтобы добраться до следующей группы людей, прежде чем они сомкнутся. Рамантану присоединился к нам, пригнувшись всем телом, с клинком Олорина в руке, Отомно находился позади. Из зала позади раздался крик — детский крик. Девочки. Я оглянулся, надеясь найти ответы, но что-то огромное и отвратительное упало с крыши над нашими головами со звуком, похожим на выстрел, и ударилось о палубу не далее пяти шагов от меня.
Утр свернулся в кулак и развернулся, ударившись о палубу. Металлическая рука блеснула, подняв средний палец — его кончик выглядел как голова заколдованной кобры. Увидев врага, он бросился к ним, а сверху посыпались другие представители его вида. Не обращая внимания на новоприбывших, Кассандра завыла, опустив клинок, как гильотину, чтобы рассечь еще одного человека пополам.
Она оставила за собой след из тел. Дюжину мужчин или больше.
Столько же осталось.
Но утры были на нашей стороне. Они наскакивали друг на друга, спеша нам на помощь, и, хотя рабы Ушары открыли по ним огонь, на каждого уничтоженного приходилось пять новых.
Черные железные пальцы сомкнулись на лодыжках людей, утягивая их вниз, огромные руки прижимали сопротивляющихся к месту. Звук выстрелов затих. Битва закончилась.
«Уничтожить их, хозяин?» Это был голос Сироты, звучавший из динамиков в каждой металлической руке.
«Отец?» — спросил другой голос. «Уничтожить?»
«Не называй меня так», — сказал я, наблюдая за борьбой врага. «Держи их». Как их можно было спасти? Расстояние помогло бы. Отделить их от Ушары, чтобы она потеряла их в бесконечной ночи. Но ее тень все равно останется на них, ее отпечатки навсегда останутся в их сердцах. Обратившись к выжившим людям Холдена — моим людям — я отдал приказ: «Станнеры!»
Я замер.
Люди, которые остались охранять детей, столпились в коридоре, то приседая, то опускаясь на колени перед чем-то, лежащим на полу. Лицо Кассандры — залитое кровью — стало белым, как молоко. Один из мужчин взял рыдающую Ирэн на руки и отвернул ее лицо. Виктор стоял молча, не шевелясь, его душа скрывалась за закрытыми глазами. Я подошел к ним и, расчистив путь, обнаружил то, что и ожидал.
Молодой Уильям из Дану лежал, умирая, с зияющей дырой в груди. Выстрел — который прошел мимо Кассандры и меня, промахнувшись на много миль, — поразил храброго парня. Парня, который так походил на моего старого и изгнанного друга.
Не зная, что сказать, я вспомнил молитву, которую произнес Эдуард, когда мы с ним хоронили клона Валки в саду на «Демиурге».
«Вечный покой даруй ему, Господи, — пробормотал я, — и пусть вечный свет воссияет над ним...» Остальную часть молитвы я не мог вспомнить. Я молился не богу Эдуарда, богочеловеку из земной легенды, а своему собственному. Первому, Единственному, Истинному.
Тихому. Скрытому. Абсолюту.
«Он ушел», — сказал один из солдат.
В тот момент, когда он произнес эти слова, молодой Уильям улыбнулся. Это была не ужасная ухмылка одного из рабов Ушары и не гримаса боли. На лице бедного мальчика был покой. Видел ли он это своими смертными глазами? За пределами распространяющейся тьмы?
Свет в темноте?
Я опустился на колени и закрыл ему глаза.
Ирэн все еще рыдала, прижимаясь к солдату, который отвел ее в сторону. Виктор и другой мальчик только смотрели, ошеломленные. На мгновение эти рыданья были единственным звуком во всем творении — если не считать стука пальцев-ног утр.
Затем раздался другой звук, грубый, дикий, нежеланный.
Смех.
Мужчины — люди Ушары — смеялись. Все они.
Оглянувшись, я увидел их лица, все искаженные — некоторые под невероятными углами — чтобы лучше меня видеть. Я встал, выхватив станнер из рук ближайшего ко мне солдата. Проверив настройки, я направил его в лицо ближайшей марионетки. Шаровая молния ударила его прямо между глаз. Он засмеялся. Я выстрелил в него снова. Смех стал громче, на губах и языке у него выступила пена. Я выстрелил. Смех. Выстрел. Выстрел.
Наконец он замер.
Его братья все еще ревели, хихикали, улюлюкали.
«Ты все еще считаешь себя хорошим человеком?»
Голос донесся из-за моей спины, и его звук превратил мою кровь в лед, в мрамор.
Я не осмелился обернуться. Обернуться означало сделать это настоящим, превратить то, что могло быть ошибкой, обманом моего разума и слуха, в ужасную реальность. Но человек не может скрыться от того, что есть. Реальность сильнее наших надежд, наших мечтаний... Она сильнее даже наших страхов. А правда... правда не является ни мнением, ни его рабом. Сомневайтесь в ней, отрицайте ее, прячьтесь от нее сколько угодно: правда есть, и она ужасна.
Кассандра стояла лицом ко мне. На ее лице и волосах была кровь, а в изумрудных глазах не было ничего человеческого. И она улыбалась. «Ты все еще задаешь этот идиотский вопрос?»
Рамантану напрягся, почувствовав новую злобу, зародившуюся в женщине. Моей дочери. Моей девочке.
Мы не зашли достаточно далеко.
«Отпусти ее», — произнес я, сердце бешено колотилось в груди. Мне потребовалась вся воля, чтобы мой голос не сорвался, когда я повернулся к ней лицом. К моей дочери. К моему врагу.
«Отпусти ее!» — насмешливо передразнила Ушара. Лицо Кассандры пылало, как в лихорадке. «Тебе это нравится. Признайся». Говоря это, она приближалась ко мне, ее движения были неловкими, отрывистыми, как будто она была голографической картинкой, воспроизводимой в обратном порядке. Солдаты вокруг нее переминались с ноги на ногу, не зная, что делать. «Сражения. Боль».
«Отпусти ее», — повторил я.
«Вы думаете, что вы что-то значите, ничтожества». Она оглядела остальных, улыбаясь своей ужасной улыбкой. «Вы думаете, что он спасет вас? Вы ошибаетесь. Вы наши, как и они наши». Тут она повернулась, чтобы посмотреть на Рамантану, который стоял рядом. «Даже ты. Эта... новая плоть...» Кассандра — Ушара — оглядела меня, облизнув губы. «...не сможет защитить тебя. Не от нас». Она протянула единственную уцелевшую руку Кассандры и взяла в пальцы прядь моих распущенных волос. Ее взгляд был рассеянным, устремленным на что-то, что могли видеть только трупы.
«Кассандра, — сказал я, — Анарьян, послушай».
На мгновение зеленые глаза дрогнули, словно обнаружив меня. «Абба?»
«Музыка, Кассандра», — произнес я, не отрывая от нее взгляда. «Ты ее слышишь?»
В ответ я получил только улыбку, ужасно широкую. Слишком широкую.
«Абба!» — сказала она и засмеялась. «Абба. Абба. Абба! Она ушла!»
«Ты лжешь!» Сердце мое готово было выскочить из груди.
«Мы не можем лгать!» — сказала Ушара, но это само по себе было ложью. Они солгали, когда их иллюзия заставила меня поверить, что Кассандра мертва. Они солгали Энар, лгали сьельсинам. «Она ушла в ночь, которая ждет тебя. Ее ненависть открыла дверь!»
«Она не твоя, чудовище», — прошептал я.
Кассандра запрокинула голову, закатив глаза. Ее рука лежала на моей груди, губы приоткрылись, но не шевелились, пока слова вырывались из горла. «Если она тебе нужна... забери ее». Она непристойно высунула язык Кассандры. У меня внутри все перевернулось, а сердце почернело от ярости и отчаяния.
«Забери ее!»
В моем воображении я снова стоял рядом с качающейся колыбелью, местом рождения моего бога.
Камень был в моей руке, поднятый, готовый к удару.
Дочь была моей единственной связью с этой разрушающейся вселенной, этим падшим космосом, единственной вещью, которая имела значение. Если она уйдет... действительно уйдет...
Тогда я останусь один...
И я сделал единственное, что мог — то, что сделал бы любой достойный этого звания отец.
Я обнял свою дочь, крепко прижал ее к себе и заплакал, как будто она действительно умерла.
«Она не твоя», — повторил я дрожащим голосом.
Она рассмеялась — заставила себя рассмеяться. Солдаты вокруг нас подняли копья, но я крикнул: «Стойте!»
Рамантану напрягся, все еще держа в руке меч Олорина, готовый к бою.
Отомно двинулся вперед с криком: «Ба-Аэта-дох!»
Она все еще держала свой меч, прижав эмиттер к моей спине.
Достаточно было простого нажатия. Одного нажатия на переключатель.
Клинок ожил и прошел прямо сквозь мое сердце, направляясь к ее.
Я не предвидел, что это произойдет, и поэтому не смог остановить ее — да никогда не смог бы. Двое сьельсинов схватили ее, но было слишком поздно, чтобы спасти ее от самой себя... или спасти меня. Она осела, когда они оттащили ее назад, меч выпал из онемевших пальцев. Кровь вытекала красными струями из ее раненой груди, заливая доспехи, пропитывая одежду. Ее улыбка походила на разбитое стекло, смех булькающий, ужасный на слух.
Я не упал сразу, смог удержаться от падения — хотя бы на время. Вкус железа наполнил рот. Я стоял над ней, мое собственное сердце разрывалось, мир рушился у моих ног. Я не помню, как падал. Не помню боли. Все, что помню, — это ее глаза. Их зеленый цвет. Триумф в них.
Мои пальцы коснулись окровавленной груди, на них осталось красное пятно. Я стоял на коленях. Когда я успел упасть? Она лежала на земле, и кровь ее жизни была озером, океаном вокруг ее драгоценного существа. Моя дочь. Моя девочка. Я слышал, как она кричала, когда акушеры положили ее в мои руки, маленькие ручки были сжаты в кулачки. Я плакал тогда, за нее, за себя и за мать, которую она никогда не знала.
Я лежал на полу, мое лицо было всего в нескольких дюймах от ее. Глаза дочери были стеклянными, немигающими, широкими, как луны, и невидящими. Она ушла, ушла в ночь, как и сказала Ушара... и я ухожу за ней...
…в третий и, я молился, в последний раз.
Пусть все закончится. Эти слова звучали как похоронный колокол.
Вот тогда-то я и увидел это в угасающем свете своего сознания. Одинокая слезинка блеснула в изумрудном глазу, скопившись у носа. Ушара не заплакала бы, ни тогда, ни в момент своего триумфа. Смерть стерла ее плотоядную улыбку. Я знал, что это была слеза Кассандры, и знал, что это было лицо той, кто умер свободным.
Эта последняя слеза упала, и ее цена была выше, чем цена всего творения.
Моей последней мыслью, когда меня поглотила тьма, было то, что мы оба увидим ее мать в следующий момент. Что Кассандра увидит ее впервые.
Затем бесчисленные руки подняли меня... в темноту.
Где-то вдали различался слабый перезвон, похожий на звон колоколов — высокий и чистый, как кристалл. Я был невесомым и обнаженным, плыл в бесконечном море глубокой воды, ни холодной, ни теплой. Моя рука вытянулась и пальцы наткнулись на стекло. Лица смотрели на меня. Я помню тонкие усы Нимы, усталые глаза Селены. Эдуард сидел на стуле неподалеку, сжимая в руках четки. Сирота смотрел на меня, два лица, ужасные для взора, хотя свет в их глазах — темных и светлых — был добрым.
На лице ощущалась маска. Дыхательная трубка. Из шунта в моей руке выходило несколько трубок, одна из них для крови.
Я находился в резервуаре, то приходя в сознание, то теряя его.
Воспоминания приходили медленно. О Дану. О нашем спуске. О деревне. О Дораяике. О Миуданаре. Об Ушаре. О резне на фрегате. О «Демиурге». О лице Гошала.
Лице Кассандры.
Я, наверное, плакал, но все слезы терялись в окружающем меня океане, уносимые фильтрами и течениями, которые я не мог почувствовать.
Она не подходила к моему окну, и я понял, что она мертва.
«Анарьян».
Старый, знакомый голос, звонкий, острый, как бритва.
Женщина стояла за стеклом, опустив глаза. Она выглядела точно такой, какой я ее помнил, такой, какой она была всегда. Ее заплетенные волосы свисали через одно плечо. Руки на бедрах. Рубашка оставляла обнаженными руки и живот, так что ее сайлаш сиял, как мокрые чернила.
Валка.
Я не мог говорить.
Я почувствовал, как меня наполняет покой. Уверенность. Она прижала руку к стеклу. Я потянулся и сделал то же самое, переплел бы наши пальцы, если бы мог. Но завеса между нами не исчезла и не растворилась, так что стекло моего резервуара стало занавесом между жизнью и смертью.
Тем не менее, я жаждал ее прикосновения всем сердцем, тихого слова.
Я получил улыбку, ее темные губы раскрылись, изогнулись.
«Последний бой», — произнесла она и подняла на меня глаза.
Это были глаза Кассандры.
Сон оборвался. Звон, который вернул меня к жизни, остался — это оказался лишь слабый писк медицинских приборов. Я все еще был обнажен и лежал под белым покрывалом. Капельница осталась, вливая свое лекарство в вены, прикрепленная к высокой стойке слева от меня.
«Валка», — произнес я, почти молясь. «Кассандра...»
Затем я слишком остро вспомнил выражение ее лица в последний момент: ее закатившиеся глаза, высунутый язык. Безнадежность и похоть — каждое уродство, каждое унижение.
Но теофания Тихого высказалась ясно.
«Ты проснулся».
Голос, раздавшийся слева от меня, был не тем, который я ожидал, не тем, который мне хотелось услышать. Это был мужской голос. Грубый. Лаконичный. Усталый.
«Они сказали, что ты скоро очнешься. Я хотел быть здесь».
Бассандер Лин сидел, прислонившись к переборке слева от меня, его изрезанное морщинами лицо выглядело измученным. Несмотря на слова и их подтекст, он выглядел как человек, который пробыл здесь долго. Его обычно уложенные волосы торчали в разные стороны, а легионерская шинель наполовину укрывала его, широкий вышитый воротник поднят почти до подбородка. Он явно спал в ней. Эта мысль вызвала во мне странную привязанность. Лин и я никогда не были друзьями...
...но война сделала нас братьями.
«Кассандра», — удалось мне произнести еще раз. Во рту было очень сухо. «Где... она? Она... в безопасности?»
«Она здесь», — сказал Лин, с осунувшимся и серым лицом. Старый солдат провел рукой по лицу, пригладил бороду. «С ней все будет хорошо, как и с тобой. Ей было хуже. Клинок порезал ее еще сильнее — бедная девочка. Думаю, корабль... восстановил вас обоих».
Меня охватила волна облегчения, сладкая и мучительная, и я закрыл глаза. Бессчетные слезы беззвучно потекли по моему лицу. Я задрожал, изо всех сил пытаясь восстановить дыхание.
«Она была мертва», — пояснил Лин, подаваясь вперед. «Около пятнадцати минут, как сказал... тот монстр. До того, как ее поместили в резервуар. Были... повреждения».
«Повреждения?» У меня кровь застыла в жилах.
«Она все еще в резервуаре», — сообщил Лин. «Я попросил своих людей посмотреть сканы. Доктор Фарра считает, что она полностью выздоровеет, но сказать точно сложно. Ей было хуже, чем тебе. От ее сердца ничего не осталось, а левое легкое было изрезано на куски». Он помолчал. «Что случилось, Марло?»
Я долго и пристально посмотрел на него.
Лин был верующим, хотя и верующим — как Олорин, как Эдуард, как сам император — в неправильные вещи. Олорин и Эдуард оба верили в своих старых, мертвых богов. В Ахура Мазду и в Яхве. Император верил в Абсолюта — это было так — но он не знал его, а верил в ту его версию, которую поколения имперской культовой традиции создали вокруг его предка. Лин мало чем отличался. Он верил, что я — Возрожденный, Бог-Император, вернувшийся снова. Он не видел меня по-настоящему и не осознавал расстояния между мной и его представлением обо мне.
«А что с дануанцами?» — спросил я.
Лин сглотнул. «Теми, кто выжил? Я отправил их в фугу. Они на борту «Бури».
«Хорошо», — сказал я. «Есть вода?» Стратиг достал питьевую бутылку. Я присосался к ней, дал воде побыть на языке. Наконец сказал: «Это был Наблюдатель, Лин».
Лицо Лина было нечитаемым.
«Он захватил их умы», — пояснил я.
«Они вели себя как... как сьельсины», — задумчиво произнес Лин. «Я сам спустился туда, после того как мы достигли места встречи. У твоего агента Альбе не было достаточно людей, чтобы... чтобы...»
«Чтобы навести порядок», — нашел я слова.
«Я видел... вещи», — продолжил Лин, поглаживая бороду. «Ужасные вещи, Марло, я знаю, что ты тоже видел. Но это...» Он выглядел как человек, отчаянно нуждающийся в выпивке, любви, долгом, забывчивом сне. «Как будто они больше не были людьми».
Я долго молчал. Единственным звуком в космосе было слабое пиканье медицинских систем. «Ты их видел?» — спросил я. «Они все еще...?»
«Невменяемы?»
«Одержимы».
«Одержимы...» Настала очередь Лина молчать. «Как демонами?»
«Именно», — кивнул я.
«Но мы их осмотрели», — заметил Лин. «Каждого из них. Ни у одного из них нет следов механизмов».
«Знаю», — сказал я.
Это была не та медика, возможно, это была даже не та часть этого всемогущего корабля, где Кхарн Сагара держал меня, пока его машины создавали мою новую руку много лет назад. Но я обнаружил, что не могу смотреть на это место, не видя лиц. Старого дракона, которого я встретил впервые, дремлющего в своей сокровищнице. Двоих детей. Сузуху и Рена. Калена Гарендота. Старую ведьму. Небет Хат. Золотого великана, который едва не убил Кассандру.
Короля с десятью тысячами глаз.
Злодея с тысячей лиц.
«Кхарн Сагара однажды сказал мне, что он верит во все это, — я указал на комнату, — что все мы — лишь сны какой-то машины. Если это так, то легко понять, как это было сделано».
Лин прищурил глаза. «Я в это не верю».
«Я тоже», — ответил я. «Но, может быть, так оно и есть. Наблюдатели не имеют тел, Лин. Они забирают все, что у нас есть».
Когда он заговорил, его голос звучал так, будто доносился из дальнего конца длинного темного зала. «Они убивали своих собственных детей, Марло. Выкалывали им глаза. Они ели друг друга».
«Я знаю».
«И это были не только дануанцы», — продолжил Лин. «Это были наши собственные люди».
«Я сказал, что знаю». В моей голове всплыло лицо Кассандры. Лихорадка в ее глазах. Плотоядная улыбка.
Лин сложил руки на набалдашнике трости и прижался к ним лбом. Когда он поднял глаза, они сияли, как луны над далеким горизонтом. «Что произойдет, когда Бледные доставят эту... штуку на планету?»
«Ты знаешь ответ на этот вопрос», — сказал я. «И это еще не все, на что они способны».
«Мы столкнулись с этим. В бою».
«Вы столкнулись с этим?» Я почувствовал, как мои брови нахмурились.
«Оно появилось на орбите. Вынырнуло из ниоткуда. Оно было похоже на корабль, Марло. Больше на корабль, чем на живое существо. Все эти кольца вращались вокруг пылающего сердца. Оно ворвалось во флот — я понятия не имею, как мы спаслись. Были молнии. Это было как...» Он покачал головой.
«Как что?»
«Как гигантские руки», — сказал он, заставив себя произнести эти слова. «Оно разбило наши корабли своими руками. Наши и тавроси. Гранд-адмирал Кулл мертв».
Я опустил голову, позволив этой новости проникнуть в меня.
Лин еще не закончил. «Мы ушли, как только ваша группа улетела. Мы потеряли около четверти моего флота и почти все корабли тавроси — они были прямо под этой штукой, когда она появилась на орбите. Только трем из них удалось уйти».
«Только трем?» — спросил я.
Во флоте тавроси были десятки кораблей.
«Так много...» — произнес я, закрыв глаза. «И все зря».
«Не зря», — ответил Лин. «Мы уничтожили девять их кораблей-миров».
Девять. Я едва мог говорить. Это была ошеломляющая цифра. Самая большая победа, которую человечество когда-либо одерживало над Бледными.
«Девять». Я поднял глаза на потолок; на темных ребристых сводах виднелись цветочные узоры, черные на черном. «Но Дхаран-Тун не был одним из них».
«Его там не было», — кивнул Лин. «Разведка Латарры подвела нас».
«Я так не думаю», — сказал я. «Дораяика знал, что я приду. Это была ловушка с самого начала».
Лин выпрямился. «Это невозможно».
«Он был там, Лин», — сказал я. «На планете. Он пришел за мной».
«Это невозможно», — повторил он, и тень молодого офицера, которого я знал, промелькнула на его лице. Я просто смотрел на него, и старик вновь взял верх. «Как?»
«Так же, как оно пришло за мной на Воргоссосе», — ответил я и сделал неопределенный жест. «Через пустоту».
Лин прижал лоб к рукам, все еще сложенным на набалдашнике трости. Не поднимая глаз, он спросил: «Если эти существа могут появляться где угодно и когда угодно... что помешает им добраться до Гододдина раньше нас?»
«Ничего», — ответил я, снова устремив взгляд в потолок. «Совершенно ничего».
Я сказал название планеты Кассандре, произнес его перед Дораяикой, надеясь спровоцировать Короля-Пророка на нападение, если наша атака на Дану провалится. Несомненно, Король Бледных уже обратил свой взор на Гододдин. Несомненно, он, а также Миуданар и Ушара изучили наши силы, проникли в наши ряды.
Правильно ли я поступил?
Я выбрал поле сражения, назвал место.
Выбор часа выпал на долю Дораяики.
«Я умирал?» — спросил я.
«Нет», — ответил Лин. «Ты потерял сознание, но держался, так сказал Альбе. Клинок лишь слегка задел твое сердце. Тебе повезло».
«Удача здесь ни при чем», — произнес я. Это была воля Абсолюта.
«Возможно», — ответил Лин.
«Я хочу увидеть ее».
Это было легче сказать, чем сделать. Даже я — чье тело было восстановлено самим посланником Абсолюта — не мог просто отмахнуться от того, что со мной произошло. Клинок Дораяики разорвал мои кишки, а клинок Кассандры ранил сердце. Двигаться было больно, и, по словам доктора, будет больно еще несколько дней. Резервуар, в который Сирота поместил меня, обладал восстанавливающими свойствами. Десять триллионов крошечных машин — каждая размером не больше микроорганизма — обитали в его водах. Они залечивали мои раны, проникая в плоть, проникая в каждую клетку, и таким образом выполняли свою работу. Когда Кассандра была в резервуаре раньше — после кровавой битвы с коммандером Стражей Кедроном — Сирота заверил меня, что эти машины совершенно безвредны.
«У них нет воли, как у нас», — сказал монстр. «Они лишь выполняют свое предназначение».
Центиман заверил меня, что машины умрут, когда выполнят свою задачу, и распадутся на составляющие их белки. Но я не мог избавиться от ползущего ужаса при этой мысли.
Я едва мог стоять, поэтому мне нашли кресло-платформу. Вместе с ним прибыл Нима, суетливый, как всегда. «Вы не должны так быстро вставать с постели, Доми», — переживал он. «Это... ужасное существо сказало, что вам нужно еще несколько дней отдыхать. Молодая госпожа в любом случае без сознания. Она не узнает о вашем присутствии».
«Дело не в том, что она узнает, что я рядом», — возразил я. «Дело в том, чтобы быть рядом, Нима».
«Это неразумно», — фыркнул маленький человек. «И как, по-вашему, я узнаю, если у вас откроется кровотечение? Ваши раны затянулись. Все кровотечения будут внутренними! Я не врач!»
«Я думаю, ты узнаешь», — устало ответил я, позволяя себя везти.
«А если нет?» — спросил немрутти. «Полагаю, вы даже сейчас истекаете кровью, и все потому, что не захотели прислушаться к голосу разума!»
«Я в порядке, Нима», — отмахнулся я.
«Простите меня, Доми», — сказал слуга. «Просто... это уже второй раз, когда я чуть не потерял вас. Вас, а теперь и юную госпожу! О! Эта мысль была... Бог Огня! Это было больше, чем я мог вынести».
Я вытянул шею, чтобы посмотреть на маленького человека. Джаддианский гомункул улыбнулся, его круглое лицо было добрым. Протянув руку, я похлопал старика по руке. «Я не скажу Кассандре, что ты беспокоился о ней».
«Пожалуйста, не говорите!» — нахмурился Нима и выругался. «Повелитель Мудрости знает, ее подначкам не было бы конца».
Операционный зал был такого же темного дизайна, как и коридор снаружи, но ярко освещен. В центре возвышался автохирург, его бесчисленные металлические рычаги свисали вниз. За ним находились резервуары. Их было пять, все, кроме центрального, пустые, с открытыми крышками, ожидающие пациентов, которые, возможно, никогда не придут. Они стояли на направляющих и при использовании поворачивались, чтобы пациенты находились в растворе в вертикальном положении.
Она плавала в центре — мертвая, спящая — с короткими волосами, обрамляющими голову темным ореолом. Она могла бы казаться спящей, если бы не маска, интубатор и кислородные трубки, которые поддерживали ее дыхание, поили и кормили. Были и другие трубки. Кровоносная трубка, катетер.
«Я заходил посидеть с ней», — пояснил Нима. «И за вами, конечно, тоже приглядывал. Я был бы рядом, когда вы проснулись, но стратиг настоял, что сменит меня — наверное, считал, что именно тогда вы очнетесь». Слуга недовольно фыркнул. «Они говорят, что она нас слышит, но не знают, сколько времени пройдет, прежде чем она проснется».
Я едва его слышал. В его словах не было ничего, чего мне уже не сказали Лин или врачи.
Я вспоминал другой резервуар, другое время, другой мир.
Руки в том резервуаре — а их тогда было две — были меньше кончика моего большого пальца, наполовину сформированные, но уже совершенные. С амнионом аппарата ее соединял только один шнур, багрово-кровавый. Ее маленькое личико повернулось и невидяще уставилось на меня, и я заплакал, коснувшись того стекла.
«Это... существо пыталось отнять ее у меня, Нима», — произнес я, не отрывая от нее глаз.
«Я хотел... спросить об этом, Доми», — неуверенно сказал он. «Они сказали... бедная девочка, она... что это она сделала это?»
«Да», — ответил я, нервно теребя пальцами магниты, которыми был застегнут мой халат.
«Я не могу этого понять», — сказал он. «Ничего из этого. Я слышал, что произошло с жителями деревни. Эта штука... штука из Сабраты. Она забрала и молодую хозяйку?»
«Да», — ответил я.
Кассандра поднесла руку к лицу, поджав ноги — совсем как ребенок в моих воспоминаниях.
Но она уже давно не была ребенком, с того самого дня, как поднялась на край вулкана и заглянула внутрь. Как легко было мне — помнящему каждый день ее детства — забыть, кем она была, кем стала. Взрослой женщиной, воительницей, которая много страдала…
...страдала из-за меня.
«Мне не следовало брать ее с собой», — сказал я, не отрывая глаз от ее спящего тела. Я не мог перестать видеть ее лицо, не мог перестать видеть Ушару под ее личиной. «Мне не следовало брать с собой никого из вас, Нима. Прости меня».
Маленький человечек фыркнул и хлопнул по спинке моего кресла. «Вы говорите так, будто могли бы остановить ее... или меня. Я бы запаковал себя в ваш багаж, сэр, а девочка прижалась бы к корпусу вашего корабля и дышала бы вакуумом, чем позволила себе остаться».
«Это говорит твоя программа», — возразил я. Он был Немрутти. Гомункул. «Ты создан для верности».
Нима вздрогнул. «Возможно, Доми». Ему не нравилось, когда ему об этом напоминали. «Но я могу бороться со своей природой, как и любой другой человек. Я не скажу ей ни слова — она отвратительная девчонка, эта юная мисс, — но я люблю вас обоих. А любовь — это выбор».
«Я так не считаю», — сказал я.
«Это потому, что вы принимаете решения быстрее, чем успеваете подумать, прошу прощения, сэр».
Я рассмеялся — и, смеясь, почувствовал, как частичка моей души откалывается в обратную сторону, как камни Анники встают на свои места. «Ты видишь меня насквозь, не так ли, Нима?»
«Вы, Марло, простые существа», — заметил он.
«Может, и так», — ответил я, все еще поигрывая магнитами.
Моя дочь плавала без снов в тускло освещенном резервуаре. Она была так похожа на свою мать. Те же высокие скулы, тот же аккуратный нос. Я отмечал на ней следы войны, проклятые отметины Вечно Быстротечного Времени. Исчезли ее длинные струящиеся волосы, исчезли ее левая кисть и предплечье, а аккуратный белый шрам на груди навсегда останется напоминанием о смерти, которую она познала.
Я грустно улыбнулся. «Она так выросла...»
Ее клинок рассек воздух передо мной, зацепив меч Пророка.
Чудо.
«Вы всегда замечали это последним».
Мне нечего было на это сказать, я почувствовал шрам на своей груди — точно такой же, как у нее. Мое раненое сердце, мой израненный бок. Все еще проводя пальцами по шраму над сердцем, я позвал: «Нима?»
«Доми?»
«Если со мной что-нибудь случится, пообещай, что останешься с ней», — сказал я. «Она не должна остаться одна».
«Вы тоже, сэр», — ответил Нима. — Молю Аташа, чтобы вы никогда не остались один». Он положил сухую руку мне на плечо.
Кассандра парила над нами, наполовину призрак.
«Доми, можно спросить?»
«Да, Нима?»
«Если юная госпожа проснется... если эта штука... если она все еще в ней?»
«Я знаю», — сказал я. «Знаю».
Бассандер Лин рассказал мне, что дануанцы и наши солдаты, которые были захвачены волей Ушары, проявляли симптомы ее одержимости вплоть до того момента, пока их не погрузили в фугу. Многие яростно сопротивлялись задержанию, и некоторые были застрелены. Прыжок в варп не освободил их, так же как и бегство Гаиски с Сабраты не освободило меня. Все они будут нести на своих умах отпечатки Ушары до конца своих дней. Единственное лекарство от их страданий, которое я знал, лежало в бесчисленных триллионах лет в нашем будущем, когда последнее солнце во всем творении замерцает и погаснет.
Но посланник Тихого был так же молчалив, как и его повелитель.
Я был достаточно близко, чтобы коснуться стекла, и, как и много лет назад, когда джаддианские наталисты представили мне для осмотра стеклянное лоно Кассандры, я протянул руку и прижал ладонь к поверхности. Глядя на ее лицо — такое спокойное, такое близкое к смерти — я спросил: «Как думаешь, слышит ли она меня?»
«Я не могу знать эти вещи», — ответил Нима, махнув рукой в сторону приборной панели. «Лучше предположить, что слышит, да?»
Кресло подо мной накренилось, когда я оперся на подлокотник, и его основание почти поцарапало пол. Нима дернулся, чтобы усадить меня обратно, но я жестом велел ему отойти. «Я могу стоять сам, черт возьми!»
Нима помог мне встать. Босые ноги коснулись холодной стали, и черная мантия Кхарна, расшитая золотыми драконами, упала мне на лодыжки.
«Анарьян», — произнес я и снова положил руку на стекло. «Кассандра, дорогая девочка. Если ты меня слышишь, я...» Меня внезапно поразила мысль, что, возможно, меня слышит вовсе не Кассандра, а затем — что, если это не Кассандра, то Ушара все еще способна на великий ужас, даже сейчас. Что я мог сказать? «Я люблю тебя, дочь моя. Я люблю тебя».
У меня дрожали ноги. Колени подогнулись, и бедному Ниме пришлось подхватить меня. Кровь застучала в ушах.
«Оставь нас», — сказал я и опустил голову, чтобы скрыть слезы.
«Но, Доми!»
«Пожалуйста, Нима! Хотя бы раз не спорь. Машины спасут меня, если возникнут проблемы». Я поднял голову и посмотрел на него. «Ты можешь подождать снаружи, если хочешь. Я хочу побыть наедине с дочерью». Когда мужчина засомневался, я повысил голос. «Сейчас же!»
Нима поклонился и осторожно удалился.
Тишина. Тьма. Холод.
«Я видела твою мать», — сказал я, надеясь, что она вспомнит. Теперь было легче рассказать ей, ведь я мог только надеяться. «Когда я был в резервуаре рядом с тобой. Он послал ее. Тихий послал ее, чтобы... чтобы сказать нам, чтобы мы продолжали бороться. Чтобы сказать мне». Я отвернулся, больше не вынося тишины. Холода. «Она называла меня Анарьян — я тебе когда-нибудь рассказывал об этом? Что это было мое имя, прежде чем стало твоим? Она дала его мне. Имя на имперском языке. Я хотел, чтобы оно было у тебя. Хотел, чтобы у тебя было... что-то ее». Я улыбнулся. «У тебя также ее глаза. Я не знал этого. Ее глаза были золотистыми, но они не были ее. Это были имплантаты. Ее правый глаз и твой... они одинаковые». Я тихо плакал, но улыбался и снова протянул руку, чтобы коснуться стекла. «Прости меня, дорогая девочка. За все. За все».
Она вздрогнула во сне и поднялась немного выше в резервуаре.
Ее жизнь была такой тяжелой, ее бремя никогда не было легким — из-за меня, потому что она была моей дочерью. Оно будет становиться только тяжелее и тяжелее. Они станут преследовать ее, как преследовали меня. Империя. Капелла. За то, кем она была. За то, чем она была.
«Но я знаю, что мне теперь нужно делать».
Нима оставил меня одного после того, как вернул в медику, сказав, что мне нужно отдохнуть. Но в своем измененном состоянии я не мог заснуть и поэтому лежал в постели и видел сны, постоянно осознавая, что меня окружает.
Тихий приказал мне убить сьельсинов. Именно это означали видения с самого начала. Прилив света, смывающий их, волна очищающего огня. Я прятался от этого, бежал от этого, перепробовал все, что мог. Пробовал мир — с Аранатой Отиоло, и там потерпел поражение от сьельсинов и от человеческой природы. Пытался вести бесконечную войну, сражение за сражением. Более трехсот лет я пробовал это и заслужил только холокост, кровавую жертву всех моих людей на алтаре Миуданара в черной пустыне Актеруму. Я даже пробовал поражение, и двести лет изгнания закончились появлением Эдуарда Альбе у моей входной двери.
Теперь я попробовал свой собственный путь, попытался отрубить голову змею, вместо того чтобы сделать то, что мне велели.
Если Тихий действительно был создателем вселенной, архитектором всего сущего, и если он приказал мне что-то сделать, сыграть свою роль в его истории... Кто я такой, чтобы менять свои реплики?
У меня были средства. Был арсенал.
В дверь постучали.
Она открылась.
Я ожидал увидеть Эдуарда Альбе, А2 с полным отчетом, докладом, описанием битвы при Дану, нашего отступления, кровавых последствий атаки Ушары на наши корабли...
Но это пришла Селена, ее раб-рыцарь, сэр Верус, молчаливо следовал за ней.
Принцесса осторожно переступила порог, нервно сцепив руки перед собой. Она была так непохожа на себя, одетая в сапоги и брюки, в красную тунику и белое болеро, с украшенным драгоценными камнями поясом из золотых монет на тонкой талии.
«Милорд?»
«Принцесса». Я с трудом сел. Селена сделала шаг ко мне.
Протянув руку, она сказала: «Пожалуйста, не нужно...»
Верус занял свое место у двери, не спуская руки с рукояти меча.
Слабо кивнув, я откинулся на подушки.
«Стратиг Лин сказал мне, что ты очнулся», — сказала она, продвигаясь мелкими шажками. «Ты навещал свою дочь?»
«Да», — ответил я.
«И они не знают, когда она очнется?»
«Я не думаю, что они знают, очнется ли она», — сказал я, не успев осознать смысл своих слов. «Она была мертва, принцесса. Пятнадцать минут. Пятнадцать минут. Почему они так долго?»
«Не знаю», — сочувственно произнесла Селена. «Я была заперта в своих покоях, только я и Верус. Но думаю, что трамваи не ходили. Что-то связанное с попыткой... сдержать бунтовщиков».
Бунтовщики... Разве ей не сказали? Пытались ли Лин и Альбе изолировать ее от тех ужасов, которые разыгрались на черных кораблях, вывозивших бедных, обреченных жителей Дану?
«Они доставили вас обоих в медику так быстро, как только смогли. Ты еще держался, но Кассандра...» Она покачала головой, стоя над мной, с выражением беспокойства и ужасной скорби на своем прекрасном лице. «Думаю, если бы мы были на любом другом корабле, она...»
«Знаю», — ответил я, остро осознавая, что на мне тогда был черный шелковый халат, — так же как я всегда осознавал его первоначального владельца.
«Что там произошло?» — спросила она. «Похоже, никто не знает наверняка».
В этом не было ничего удивительного. Из команды, спустившейся на поверхность, только Кассандра и я испытали на себе весь ужас произошедшего. Анназ, бедный Холден и остальные были заняты уходом за людьми Арго.
«На нас напали», — пояснил я. «Дораяика пришел за мной сам».
«Дораяика?» Лицо принцессы стало белым, как у призрака. «Пророк?»
«То, что от него осталось», — кивнул я и замолчал. Как я мог объяснить, чем стал Дораяика? Селена знала очень мало о настоящем конфликте, о Наблюдателях и о повелителе, которого они отвергли. «Существо в Дораяике может видеть через пространство, знаешь? Оно нашло меня».
«Дораяика был... на Дану?»
«Только на несколько мгновений», — сказал я. «Он преодолел световые годы. Пришел за мной. Пытался убить». По правде говоря, думаю, что Наблюдатели хотели, чтобы я убил себя, или, по крайней мере, позволил убить себя в отчаянии. Возможно, они думали, что такая смерть разорвет связь, которая связывала меня с их врагом. Возможно, они были правы. «Кассандра и я отбились от него — так я и был ранен. Но пришел другой Наблюдатель и атаковал наши корабли. Поэтому мы совершили прыжок в варп».
«Другой Наблюдатель...» — повторила Селена отстраненным голосом. «Ушара».
«Верно», — кивнул я. «Это она последовала за нами сюда. На «Демиург». Это она довела людей до безумия».
«Безумия...». Она вздрогнула.
Приподнявшись, насколько смог, я посмотрел в прекрасное лицо Селены. Я редко видел ее лицо таким ненакрашенным, даже без тени угля вокруг глаз. Вместо этого на нем залегли усталые тени, свидетельствующие о бессонных ночах и долгих заботах.
«Ты не хочешь присесть, принцесса?» — спросил я.
Селена кивнула, сглотнула и присела на край кровати.
«Прости, что не преклоняю колени», — произнес я, заставив ее улыбнуться.
Она сжала мою руку. Я почувствовал легкое давление ее многочисленных колец.
«Люди, которые были с тобой... сказали, что это Кассандра ударила тебя клинком», — сказала Селена. «Ударила вас обоих».
Я посмотрел Селене в лицо и натянуто улыбнулся. Селена облизнула губы и отвела взгляд. «Лин и Альбе пытались скрыть это от меня. Самое худшее. У них не очень хорошо получилось...» Ее голос затих. «Я видела, как убирали. Разговаривала с некоторыми... выжившими. С детьми... теми, кого ты спас». В ее изумрудных глазах появились слезы. «Как мы можем бороться с такими существами, когда они настраивают наших же людей против нас?»
«Я думал, что смогу убить их обоих. Миуданара — то есть Дораяику — и Ушару. Наблюдателей. Я пытался заманить их. Использовать себя в качестве приманки. Есть оружие, одно из арсенала Мерикании. Оно может уничтожать и материю, и энергию. Я хотел привлечь их к себе и...»
Селена отпустила мою руку. «Это был твой план? Убить себя?»
Я не ожидал, что когда-нибудь услышу такой яд в ее устах. Вздрогнув, я взглянул ей в лицо и увидел глаза — ее изумрудные глаза — твердые и сверкающие, полные яростных слез.
«Жертва пешкой», — устало ответил я.
«Жертва пешкой?» — она почти усмехнулась. «Жертва пешкой! Адриан Марло! Это не шахматы».
Удивление притупило мой ответ. «Если бы это сработало...»
«Ты был бы мертв!»
«И они тоже!» — возразил я. «Моя жизнь за их? Я с радостью заплатил бы эту цену».
«Я бы не заплатила!» — с яростью в голосе сказала Селена. «Кассандра бы не заплатила! Ты об этом подумал?»
Я почувствовал, как мои собственные глаза становятся суровыми, сужаются. «Как ты думаешь, что меня остановило?»
Ее глаза по-прежнему были сердитыми. «Кассандра?»
«Я приказал ей уйти», — сказал я. «Но она не послушалась. Она вернулась за мной».
«Тогда я благодарю Мать-Землю за нее».
«Они все еще не в порядке», — перебила меня Селена. «Беженцы. Люди, которые... изменились. Они перестали сражаться, но...»
«Но они не в себе».
Принцесса сдержала холодный смешок. «Нет», — кивнула она и обхватила себя руками. «Нет, они не в себе».
«Ты сказала, что Лин отправил их всех в фугу».
Она кивнула, сглотнула, потерла руки. «Да. Они не сотрудничали. Я знаю, что нескольких пришлось застрелить. Я...»
Я закрыл глаза, почувствовав, как слезы текут по щекам.
«Прости, Селена», — сказал я. «Тебе не следовало здесь находиться».
«А где я должна быть?» — спросила она. «Скажи мне».
Я понял, что она хотела сказать. Воцарилась неловкая тишина.
«С Кассандрой все будет в порядке?» — наконец спросила она. «Если она придет в себя? Эта штука все еще будет... в ней?»
«Она не в ней», — ответил я твердо. «Она больше не в них. Но нет ни одного из них, кто бы не нес ее отпечаток». Я замолчал. Мы оба замолчали. «Когда я... вернулся на Форум — в первый раз, я имею в виду — на мне была ее тень. Она исчезла, когда я...» Я замолчал. «Когда я вернулся».
Я не рассказал ей о Рагаме, о моем суде и приговоре, о пылающем мече и горящих руках Судьи. «Я был... не совсем самим собой, но, думаю, достаточно самим собой».
На лице Селены отразился ужас. «Это было... в тебе?»
«Оно хотело сделать меня похожим на Дораяику», — сказал я.
«Что ты имеешь в виду?»
«Ее супругом».
Лицо Селены потемнело. «Ее чем?»
«Наблюдатели не имеют физической формы», — пояснил я. «Они паразиты. Бог Дораяики использует его, чтобы более полно войти в наш мир. Чтобы родиться, если хочешь».
«Наблюдатель — и родитель, и ребенок», — сказал я. «Отец и сын».
«И ты отказал ей?» — спросила она. «Ушаре?»
«Она пыталась заставить меня», — сказал я. «Когда запустила в меня когти в первый раз».
Селена выпрямилась. «В первый раз?»
«На Сабрате».
Плечи Селены задрожали.
«Принцесса?» Я накрыл ее руку своей. «Селена? Что не так?»
«Он сказал мне, что ты мертв», — вдруг заговорила она, задыхаясь, слова спотыкались одно о другое. «Он хотел, чтобы я... пытался заставить меня убить себя». Ее пальцы сомкнулись на моих. Она задрожала всем телом. «Я была в своей каюте. Верус был снаружи. У меня был нож, я...» Ее другая рука потянулась к шее. «Он хотел, чтобы ты нашел меня такой. После».
Я сел прямо, сердце бешено заколотилось в груди. Я все еще был слаб. Очень слаб. Пот выступил на лбу, и рука, которая держала ее руку, задрожала. «Кто тебе сказал?» — спросил я. «Когда...»
«Сначала я думала, что это ты», — ответила она. «Думала, что это сон. Он был такой же, как ты!» Она сжала губы. «Но он поцеловал меня. Он поцеловал меня, и я поняла, что это не ты. Я оттолкнула его. Он сказал мне... он сказал, что ты мертв».
Я очень медленно закрыл глаза.
«Это была Ушара», — сказал я. «Она пришла и к тебе».
Селена покачала головой. «Это был мужчина. Ты сказал...»
«Это была Ушара», — повторил я.
Разве сам Судья не называл Ушару братом?
«Я не могу перестать об этом думать», — сказала она, возвращая руку к шее. «Корабль трясся вокруг нас. У меня в руке был нож...»
«Что тебя остановило?» Я чувствовал себя глупо, лежа там, хотя мое сердце было разбито и еще не зажило полностью.
«Что?» Селена прикоснулась рукой к своим вьющимся волосам. Замялась. Покраснела? «Я... ты подумаешь, что я сумасшедшая».
Настала моя очередь коротко рассмеяться. «Попробуй».
«Я... я молилась. Матери-Земле, то есть. Молилась, чтобы ты был в безопасности. Чтобы все это было сном. Адриан, я... я знаю, ты не веришь в Мать, но она... спасла меня». Я был слишком уставшим, чтобы возражать, чувствовал, как кровь стучит в висках. «Она была... такая красивая, Адриан. Сама Земля. У нее были черные волосы. Черные, как у тебя. У нас дома есть ее портрет. Она выглядела точно так же. Она была одета в голубое. Цвета моря. А ее глаза! Они тоже были голубые — может, зеленые. Она не сказала ни слова. Просто улыбнулась и положила руку на мою. Потом она посмотрела на него, и он исчез».
Я лежал, молча.
«Ты в порядке?» — спросила Селена.
«Мне просто нужно отдохнуть», — ответил я.
Я не знал, что ей сказать. Как я — из всех людей — мог опровергнуть то, что она видела? И все же я знал, что Мать-Земля не могла явиться ей. Мать-Земля была выдумкой, символом планеты, придуманным священниками, чьи хозяева не верили ни единому слову из того, чему учили.
«Ты мне не веришь».
«Нет», — произнес я, потянувшись к ее руке. «Дело не в этом, дело в...» Вместо этого моя рука нашла ее колено. «Я не думаю, что это была твоя Мать-Земля».
«Что же тогда?»
«Один из Наблюдателей», — пояснил я, думая о Рагаме. «Тот, который все еще верен Абсолюту».
Селена медленно подняла руки и обхватила мою. «Понимаю...»
«Она ничего не сказала? — спросил я, - ...не сделала?»
Селена покачала головой. «Она просто улыбнулась мне. Вынула нож из моей руки. Потом исчезла. И тот, кто был с ней. Что это значит?»
Тогда меня охватили тепло и умиротворение, и я почувствовал, как сердце замедляет свой бешеный ритм. «Думаю, это значит, что мы не одиноки».
«Я не могу перестать думать об этом», — продолжила Селена. «О ней, о нем». Ее глаза были устремлены на пол на ноги в сапогах. «Он показал мне, что произойдет, если сьельсины победят. Он показал мне, как горит мой город. Я видела, как Королевский Лес падает с неба. Как горит дворец. И мои сестры... то, что они делали с моими сестрами. И детьми. Даже маленькими детьми, я...»
«Я тоже это видел».
Ее пальцы крепче сжали мои. «Они похожи на нас», — сказала она. «Крестьяне. Те, которых ты привез с Дану. Они похожи на мою семью».
«Я думаю, они и есть твоя семья», — ответил я. «Какая-то незаконная ветвь».
Селена приняла это, сглотнув и кивнув головой. «Там была девочка. Она лежала мертвая в трюме. Люди Альбе сказали, что ее убили другие. Она была похожа на мою Друзиллу. Она младшая дочь отца... или была, когда я уезжала из дома. Сейчас может быть еще одна. Я даже не знаю. Я должна знать, не так ли?»
«Селена!»
Она резко выпрямилась. «Прости», — воскликнула она. «Прости, я... Как мы можем бороться с этими существами? Они могут сжечь наши флоты, свести людей с ума, быть везде одновременно!»
«Селена!»
Она была напугана. Теряла контроль.
«С Кассандрой все будет в порядке?» — спросила она. «Или он... оно... все еще будет... в ней?»
Я снял руку с ее колена. Понял, что держал ее там слишком долго. Я уставился на свои ноги, внезапно поняв, что больше не могу смотреть принцессе в лицо. «Я не знаю».
«Почему он не во мне?» — спросила она.
Я подумал об этом, прислушиваясь к слабому писку мониторов и глухому гулу вентиляции в комнате. «Когда я был... после того, как я оставил тебя на Форуме, — начал я, имея в виду момент своей гибели, — то встретил одного из них. Того, кто все еще служит Тихому. Рагаму. Рагама исцелил меня, избавил мой разум от того, что осталось от Ушары... от ее тени. Возможно, голубоглазая женщина исцелила тебя таким же образом».
«Но... почему?» — спросила Селена. Я видел боль на ее лице.
«Я не знаю», — ответил я. «Полагаю, что тебе еще предстоит сыграть какую-то роль во всем этом».
Старые видения, словно тени, мелькали в глубине моего сознания. Я видел себя сидящим на троне Империи, задрапированным в леопардовые шкуры, с Селеной у моих ног. Я всегда считал это видение провалом. Это было будущее, которого я никогда не хотел. Будущее без Валки. Будущее правления, будущее, которое, как я полагал, уже миновало. Но выходило, что я избежал сетей Актеруму только для того, чтобы попасться в эти сети. Неужели это тоже было моим будущим?
«Какую роль?» — спросила она. «Я не герой. Не воин».
«Не знаю», — ответил я. «Я не пророк».
«Почему она спасла меня?» — спросила Селена. «А не других? Не Кассандру?»
«Я этого тоже не знаю», — произнес я. «Может быть, твои молитвы были услышаны, но не Матерью-Землей».
Селена замолчала.
«Принцесса», — наконец сказал я. «Я не знаю всех ответов. Но я рад, что ты в порядке». Ее улыбка расцвела, но тут же померкла. Она не смотрела на меня. «Я не могу сказать тебе, почему Ушара пришла к тебе, или почему тебя пощадили... но я знаю, что ты столкнулась с одной из сил нашей вселенной и выжила. Возьми это на заметку».
«Я почти сделала это», — она снова положила руку на шею. «Если бы она меня не остановила. Я бы... Я...»
«Знаю», — произнес я. «Они хотели, чтобы я тоже убил себя».
«Я думала, они хотели, чтобы ты остался жив».
«Думаю, они хотят многого», — ответил я. «И думаю, что каждый из них хочет своего. Они не единодушны, эти двое». Я долго и упорно размышлял над этой мыслью с тех пор, как Нима оставил меня здесь. «Ушара... предложила мне шанс убить Дораяику».
Селена перевела взгляд на меня. «Он предложил мне то же самое», - кивнула она. “Именно поэтому он показал мне будущее, горящий Вечный город. Он хотел, чтобы я…» - Ее руки сжались. «Чтобы я... отдалась ему. Взамен он бы... победил. Я была бы наследницей отца, а он…»
«Сел бы на трон рядом с тобой», - сказал я. «Я тоже это видел».
Селена замолчала, всхлипнув, и закрыла лицо руками, плечи ее затряслись.
Я снова положил руку ей на колено. «Все в порядке», — сказал я. «Ты в порядке».
Ее глаза были красными, когда она посмотрела на меня, лицо честным и чистым, а улыбка — восковой печатью над горем. «Я так долго мечтала..., — сказала она, — так долго... Я хотела путешествовать с тобой. Я так завидовала Александру. Моим братьям, моим поклонникам... лордам. Я хотела быть с тобой. С того момента, как увидела тебя».
«Знаю», — сказал я. «Но это была мечта, Селена».
Она издала пустой смешок. «Это кошмар, — произнесла Селена и повернулась, чтобы посмотреть на меня, — от которого никто из нас никогда не очнется». Затем она встала, взяла мою руку в свою, заправила одну блестящую прядь огненных волос за ухо, наклонилась и нежно поцеловала меня в губы.
Я, должно быть, что-то сказал.
Что именно, я уже не помню.
Трупы лежали аккуратными рядами, каждый завернутый в черный мешок и готовый к отправке. Мы остановились — в нескольких сотнях световых лет от Дану — чтобы похоронить тела старым способом. Их должны были выбросить в пустоту, чтобы каждый из них был похоронен в глубинах звездного океана. Я запретил капеллану Лина — священнику из Капеллы по имени Цельс — произносить благословение. Лин, верный сын Земли, возразил, но Альбе и почти все, кто остался из сабратанцев и людей АПСИДЫ — те, кто выжил после атаки Кедрона на «Демиург» — поддержали меня. Итак, мне выпала честь произнести нечто похожее на молитву за души и память мужчин и женщин, погибших на Дану.
Это было к лучшему. Оставшиеся в живых тавроси под командованием некоего Ванна Кварана Вхад Наддода не приносили жертв Матери-Земле и и не желали жертвоприношений во имя своих умерших. Такие вещи, как они говорили, были делом правой руки и противоречили их Mux Sae.
Но погибшие тавроси — хотя их были тысячи — составляли менее десяти тел в трюме. Остальные погибли вместе со своими кораблями, подключенные к сетям татинга. Те немногие, которые лежали в мешках на полу, погибли после битвы от ран, полученных во время последнего отступления.
Прошла почти неделя с тех пор, как я очнулся от того состояния, близкого к смерти, и уже был достаточно силен, чтобы стоять на своих ногах. Большую часть этого времени я провел в роскошном саду корабля, сидя в своем кресле-платформе у зеркального пруда и наблюдая за вихрями и водоворотами искривленного пространства, отражающимися на воде. Нима стоял рядом со мной, или Эдуард, или Лин, и мы беседовали много часов подряд. Я никому из них не рассказывал о том, что произошло между мной и Селеной, поняв, что она сама ничего не сказала.
Принцесса сидела со мной один или два раза, и ни один из нас не обращал внимания на тень — сон — которая лежала между нами. Тень Валки лежала неподалеку, память о ней была надежно укрыта ковром травы и лиловых лилий, а вокруг ползали утры, и их пальцы вечно продолжали свою работу.
А Кассандра спала мертвым сном.
Я был с ней, когда не был в саду, сидел у ее постели, бодрствовал рядом с ней во время бессонных ночных дежурств. Я рассказывал ей истории, те самые, которые рассказывал ей, когда она была маленькой девочкой и не могла заснуть — истории о далеких временах и местах. О других мирах.
«Еще одну, папа», — просила она. «Только одну!»
Я рассказывал ей о Касии Сулье. О Кире и Амане. О Симеоне Красном.
Она ничего не отвечала. Ничего. Ни слова, когда у меня была такая острая потребность поговорить с ней. Нам нужно было столько обсудить, но я так многого и не сказал.
Никогда. Никогда. Никогда.
«Мы больше никогда не встретим таких, как они», — закончил я и стукнул тростью Гибсона по палубе один, два, три раза, чтобы было окончательно ясно.
По этому сигналу двери трюма открылись, и воздух вырвался наружу, унося с собой поток тел: Легиона, Дануанцев и Тавроси, каждый был закутан в черное, к каждому была прикреплена маленькая яркая лампа, так что, когда они устремились в ночь, казалось, что это сноп искр Тысячи новых солнц — маленьких и далеких — танцуют в темноте и теряются в ней.
Стоявшая рядом со мной Селена взяла меня за руку, и я, не слышимый никем, кроме нее, прошептал молитву, которую сочинил на ходу, по образцу молитвы, которую Эдуард возносил своему мертвому богу. «Прими своих слуг, Господи, — сказал я, обращаясь к Тихому, к Самому Абсолюту, — проведи их через эту тьму к новому свету».
Нам потребовалось три года, чтобы добраться до Дану, и еще три года, чтобы вернуться. Наша остановка, чтобы похоронить мертвых среди звезд, стоила нам всего два дня — достаточно, чтобы перезапустить варп-двигатели.
Я не стал входить в фугу, хотя только фуга давала мне забвение. Мне не хотелось рисковать, что Кассандра проснется, пока я буду спать, сам будучи полумертвым. Если была хоть малейшая вероятность, что тень Ушары все еще сжимала ее сердце, она нуждалась во мне. Более того, я знал, что это путешествие действительно будет моим последним. Я намеревался сделать Дану местом своей последней битвы, но судьба, случай и высокомерие сговорились, чтобы помешать мне.
Гододдин станет моим концом. Будет концом.
И поэтому я медлил, следуя по «Демиургу», как призрак. Эти два дня на якоре могли стать нашей погибелью. Все то время, пока мы готовились, я чувствовал на себе их пронзительные взгляды. Без век, сверкающие, ищущие в ночи. Только наша малость спасла нас, и в этом факте я увидел часть замысла Абсолюта. Зачем создавать всю эту пустоту? Зачем создавать такую огромную бесконечность в пространстве? Столько пустоты?
Это был наш щит, как и в древние времена, когда Вайарту сожгли галактику, чтобы очистить ее от жизни. Они пропустили Землю, пропустили многие миры, и поэтому человечество смогло восстать из праха, встать и идти.
Свободное бросить вызов самим богам.
Те первые недели тянулись медленно. Я все еще был слаб, но в дни после похорон заставлял себя ходить на встречи с Альбе, с Лином, с капитаном Квараном и другими высокопоставленными офицерами. Было многое, что нужно было обсудить, многое, что им нужно было понять. Но, кроме Эдуарда, никто из них раньше не видел Наблюдателя.
«Каркас каждого корабля частично функционирует как экран Фарадея», — говорил Кваран, худой человек с бледным лицом, чьи ярко-красные глаза, несомненно, были такими же фальшивыми, как у Валки. Его волосы были цвета кованого золота, а клановый сайлаш вился фрактальными спиралями по левой стороне шеи и вдоль челюсти. «Это, несомненно, некоторая защита от этих существ».
«Но этого недостаточно», — резко ответил Альбе. «Большинство кораблей спроектированы так, чтобы минимизировать сопротивление сигнала для обеспечения связи. Этот корабль спроектирован так, чтобы не попадаться им на глаза, поэтому тот, кто напал на нас, был обнаружен будучи уже на первом трамвайном пути».
Мы сидели за тем же конференц-столом, за которым рассказывали князю Олорину о событиях на Воргоссосе. Рядом присутствовала Кетеван, капитан «Гаделики», теперь, когда бедняги Гошала не стало. Джаддианцы отсутствовали, их заменили Лин и его подчиненные. Торжественный великан Астор, верная тень Лина, возвышался по правую руку от стратига, а вокруг них расположилась группа других капитанов. Некоторых я узнал: Матьяш Шимоньи с «Сокрушительного Шквала» и капитан Дэйн с «Громовержца» оба присутствовали на Ганелоне. Но были и новые лица. Поррас и Уоттс - оба с Тирена, Липари и Джаэль. А еще были тавроси. Ванна Кваран был назначен их первым среди равных, но Лин предложил пригласить всех трех капитанов, учитывая, что их число значительно сократилось.
И Анназ был там, представляя свой народ, а Рамантану и Отомно стояли на страже у двери.
«Что же делает этот корабль таким особенным?» — спросил капитан Уоттс, постукивая стилусом по столу.
«Одним словом?» — спросил Альбе, полируя очки платком. «Геометрия».
«Геометрия?»
Эдуард бросил на меня быстрый взгляд. «Я провел с пилотом больше времени, чем кто-либо здесь, за исключением лорда Марло, пытаясь понять эти вопросы. «Демиург» был спроектирован деймоном Сагары именно для того, чтобы ускользать от этих существ. Это больше, чем эффект экрана Фарадея, создаваемый надстройкой. Подумайте, как можно сконструировать корабль, чтобы минимизировать его обнаружение радаром. Сама конструкция корабля скрывает нас».
«Как скрывает?» — упорствовал Уоттс.
Молодой Альбе постучал по столу, чтобы сменить проекцию, и взмахнул очками, как дирижерской палочкой. «Видите эти наружные коридоры? Как они спирально закручиваются? Словно штопор внутри корабля?»
Уоттс склонил голову, в то время как Лин, сидевший рядом с ним, прищурился.
«Дело не только в доступной для прогулок зоне, дело во всем корабле. В водопроводе, электрических системах, вентиляции, самой надстройке». Он все еще указывал, прослеживая контуры внутренней структуры, которую описывал, своими очками. «Я думаю — и это не совсем верно, назовем это аналогией — я думаю, что это делает корабль фактически прозрачным для их взгляда».
«Но как?» — снова спросил Уоттс.
Эдуард мог только покачать головой.
«Наблюдатели существуют в более чем четырех измерениях», — сказал я. «В некотором смысле они находятся над нами. Конструкция “Демиурга» эффективно устанавливает этот корабль под правильным углом к их измерению, так что он становится почти невидимым».
«Как лист бумаги, увиденный сбоку», — заметил Эдуард.
Уоттс покачал головой, выругался и спросил: «Как же тогда кто-то попал на борт?»
«Бумага не невидима», — ответил Эдуард. «Как и стелс-технологии».
Это заявление оставило в воздухе облако неопределенности, из которого голос Кварана прозвучал как гром среди ясного неба. «Тогда они могут найти нас, где бы мы ни были».
«Да». Я наблюдал, как они начали понимать тот ужас, который я испытывал с каждым днем все острее, с тех пор как отломил палец от каменной руки Дораяики.
«Так это была просто случайность?» — спросил Кваран. «Что оно попало на борт?»
«Нет». Я в задумчивости покачал головой. «Это был я».
«Вы?» — хором произнесли трое тавроси, тут же немного смутившись.
Лин и еще несколько человек из солланского контингента вздрогнули.
«Наблюдатели... притягиваются ко мне». Никто из них не спросил, почему. «Они ищут меня. Куда бы я ни пошел, где бы я ни был. Тот, который был на Дану, подобрался достаточно близко, чтобы мое присутствие перевесило преимущество нашей защиты».
«Тогда вы — обуза», — сказал Кваран.
«Почему, по-вашему, я запер себя на этом корабле последние тридцать с лишним лет?» — прорычал я. «Почему я скрывался все эти годы? Думаете, из-за страха перед Империей?»
Капитан Тавроси ничего не ответил.
«Тогда из всего этого мы не можем извлечь никакого урока», — произнес Бассандер Лин, стремясь возобновить разговор. «Если бы мы начали строить корабли в стиле «Демиурга», прошли бы десятилетия, а то и столетия, прежде чем такая работа была бы завершена».
«А у нас в запасе только несколько лет». Эдуард поправил очки на своем орлином носу. «Мы достигнем Гододдина чуть менее чем за три года. Если сьельсины не задержатся в пространстве Дану, они могут напасть на нас уже через два года после этого».
«А может, и раньше», — заметил Лин, поглаживая бороду. «Мы даже сейчас не можем с уверенностью сказать, где находится остальной флот».
«Возможно, они впереди нас», — прикинул капитан Поррас, сидящий справа от Уоттса.
«Нет никакой возможности быть уверенным...», — мрачно сказал я. «Они уже начали действовать».
Бассандер Лин ударил по столу обеими кулаками. «Значит, мы ничего не будем делать? Ничего не можем сделать?» Он обращался только ко мне. «Я видел, как люди — люди, которые стояли плечом к плечу, сражались вместе долгие годы — набросились друг на друга, как собаки! Мне пришлось застрелить пятерых за изнасилование. Моих людей. Хороших людей. И ты говоришь мне, что мы ничего не можем сделать, чтобы это остановить?»
«Я не знаю», — ответил я.
Тогда я почувствовал это впервые за столетия. Старая линия огня между нами, луч обжигающей молнии, проходящий от глаза к глазу. «Не ври мне, Адриан», — сказал Бассандер. «Я видел, как ты остановил титана голыми руками. Я видел, как ты убивал одним словом... Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты ничего не можешь сделать?»
«Если бы я мог, — сказал я очень тихо, осознавая, что все собравшиеся здесь глаза устремились на меня, — думаешь, моя дочь была бы там, где она сейчас?»
Это выбило Бассандера из колеи, и он откинулся на спинку стула, старый и уставший от войны человек.
«У нас есть Архонтики», — предложил я тихим голосом.
Капитан Кваран и его соотечественники одновременно повернулись ко мне, но только один из них заговорил. «При всем уважении, лорд Марло, мы испробовали ваше оружие. Его оказалось недостаточно. Наши люди были почти уничтожены». Ее голос был так похож на голос Валки, что я застыл.
Эдуард вступил в разговор. «Капитан, — произнес он, — вы видели лишь малую часть нашего арсенала. У нас на борту есть оружие, по сравнению с которым «Темный свет» и «Альбедо» покажутся мелочами».
«Тогда почему вы их не использовали?» — спросил Кваран. «Адмирал Кулл мертв. Наш флот уничтожен. Только мы трое остались с нашими людьми, чтобы вернуться к нашим звездам».
«Потому что их использование, - ответил Эдуард, не упуская своего выпада, - означало бы полное уничтожение системы Дану».
«Система Дану уничтожена!» — поднял голос Кваран, вставая, чтобы не отставать от молодого делосского офицера. «Сьельсины уничтожили ее, а теперь вы говорите, что мы могли бы отомстить за нее лучше и избавить мой народ от той же участи?» — прорычал он. «Или вы хотели, чтобы мы были уничтожены?»
«Достаточно, капитан», — сказал Бассандер Лин, снова смягчив голос.
Кваран покачал головой, на его лице ясно читалось отвращение. «Вы змеи. Играете в долгую игру. Вы заставляете нас ломать шеи ради вас, чтобы, когда эта борьба закончится, вы могли проглотить нас целиком».
«Я сказал, достаточно», — процедил стратиг.
«Вы себя позорите, капитан», — произнес я и откинулся на спинку стула. «Присядьте». Затем я замолчал, решив подождать пока все замолкнут.
Пришло время.
«Мы потерпели неудачу на Дану», — сказал я. «Я намеревался вызвать гнев Наблюдателей, использовать себя в качестве приманки, чтобы поймать их обоих в ловушку».
Кваран не вернулся на свое место, он стоял, глядя на меня сверху вниз, ошеломленный, сбитый с толку. Ушара уничтожила его флот, разорвала его корабли на части голыми руками.
Но заговорил капитан Уоттс. «Вы... приманили этих существ?» — спросил он, наклонившись вперед и нахмурив брови. «Как?»
«Мы вошли в орбиту одного из орудий Архонтов», — ответил я, не отвечая прямо на его вопрос. «Создателя Пустоты». Я намеревался остаться на планете после того, как наши корабли уйдут, чтобы удержать существ там достаточно долго, чтобы орудие смогло выстрелить». Я наблюдал за лицами остальных присутствующих, пока они обдумывали смысл моих слов. «Создатель Пустоты» генерирует поле, которое уничтожает материю и энергию в пределах своего радиуса действия».
«Это нарушает законы сохранения?» — недоверчиво спросил Уоттс. «Но это невозможно!»
«Это не невозможно», — резко ответил я. «Но как это возможно, мне совершенно непонятно. Возможно, это выше понимания всего человечества».
«Вы испытали это оружие?» — спросил Кваран.
Да, испытали. За долгие годы нашего изгнания в системе Анники. Мы применили «Создателя Пустоты» против астероидов в системе, уничтожили атомы, кварки которых существовали с самого начала времен.
«Почему вы не применили его?» — спросила одна из женщин-тавроси холодным голосом.
«У нас так и не получилось сделать точный выстрел», — сказал я, думая о Кассандре. «К тому времени, когда беженцы получили свободу, было уже слишком поздно».
«Почему нам не сказали?» — спросил Кваран.
«Потому что я не был уверен, что Наблюдатели вообще придут», — ответил я, понимая, что мне нужно продолжать наступать, и наклонился вперед. «Мы здесь далеко за горизонтом, капитан. Мы имеем дело с силами, которые намного превосходят нас».
«Это плохой ответ», — заметил Кваран.
«Тем не менее, — произнес я, — это правда». Я положил ладонь на столешницу перед собой и уставился на поверхность стола, на прожилки, выделяющиеся на мраморе, как лазурит. «Мне жаль, что так сложилась судьба вашего флота, капитан. Сатта Кулл не был моим другом, но то, что он вызвался участвовать в этой экспедиции, говорит о его мужестве и о мужестве всего вашего народа. О вашей жертве будут помнить».
Кваран все еще стоял, когда сказал: «Это слабое утешение для мертвых».
Я смотрел на человека напротив меня, который потерял почти всех своих соотечественников — который действительно потерял часть себя, потому что в том единстве часть его была Сатта Куллом, была каждым из его товарищей, так же как часть его была в двух капитанах, сидящих по обе стороны от него даже в этот момент. Действительно, часть Utnamnavi все еще жила в трех капитанах. Воспоминания о погибших тавроси — осознание их смерти — в ужасе взывали к справедливости.
Я видел, как призраки танцуют в их глазах.
«Присядьте, капитан», — повторил я, жестом приглашая его сесть.
Кваран не сел, как и его спутники-близнецы. Он вздернул подбородок — и женщины сделали то же самое, слегка не синхронно друг с другом. Я почувствовал дрожь. Угол наклона головы, напряжение в челюсти — все было одинаково. «Ты привел нас на заклание», — сказал он. «Мои братья и сестры пошли на войну с этой тварью, а ты не нажал на курок?» Кваран покачал головой. «Ты не смог выстрелить? Что это значит?»
Я подумал о Кассандре, о ее спящем лице, о ее лице, обезображенном прикосновением Ушары. Должен ли я был все-таки сделать это? Пожертвовать ею? Убить ее вместе с собой? Я посмотрел на Ванна Кварана, на его двух спутников.
«Ты знаешь, что эта тварь делала с людьми на этом корабле», — сказал Кваран, указывая на других капитанов. Он приложил руку к груди — они все приложили, все заговорили синхронно: «Ты можешь себе представить, что это с нами сделало? Каково это было — делить разум с...» Они замолчали. Все трое повернули головы. Когда Кваран заговорил снова, то говорил один. «Если ты говоришь, что мог это остановить...»
«Я сказал, садитесь, капитан», — произнес я ледяным голосом своего отца. «Жизнь лорда Кулла будет отомщена».
«Лорд Кулл». Кваран издал шипящий звук и посмотрел на своих товарищей-демархистов. «Вы знаете, скольких мы потеряли?» Он не стал ждать ответа. «Девять тысяч шестьсот сорок девять».
«Из десяти тысяч», — сказал один из двух других. «Весь наш флот».
Бассандер Лин пришел мне на помощь. «Их жертва не будет забыта», — произнес он, скрестив руки на груди.
«Их жертва, — ответил Ванна Кваран, — была напрасной. Ничего, кроме ваших никчемных шкур».
«Мы уничтожили больше их кораблей у Дану, чем в любом другом сражении за всю историю войны!» В голосе Лина зазвенела едва сдерживаемая ярость. «Девять», — напомнил он. «Девять. Эти девять кораблей не доберутся до Гододдина, Форума или любого из ваших миров! Бледным понадобится сотни лет, чтобы заменить эти корабли. А мы уничтожили их за несколько часов. Это не пустяки, капитан, это...»
Я поднял руку. «Достаточно, Лин», — сказал я, глядя на Ванна Кварана. «Он прав».
«Милорд, — Лин выглядел удивленным и начал протестовать, — вы же не можете серьезно...»
«Капитан Кваран, — сказал я, — ваши люди отдали достаточно».
На мгновение мне показалось, что этот человек сейчас плюнет в меня, настолько злобным было выражение его лица, когда он выпрямился во весь рост. Затем он сломался, уменьшился, стал просто человеком, еще одним человеческим существом, раздавленным мучениями и утратой. Какую вину он, должно быть, испытывал, какую боль — чувствуя смерть стольких своих соплеменников, с которыми делил общие переживания.
Он знал, каково это — смерть. Что она означает.
«Я не могу больше этого слушать», — сказал он, поворачиваясь к своим товарищам. «Мы уходим».
Я не стал с ним спорить. Не стал возражать. Не стал умолять.
Я встал и протянул ему руку. Не как лорд, а как солдат. Как человек.
Кваран выглядел так, будто я его ударил ножом.
Должно быть, между ним и двумя женщинами пронеслось какое-то безмолвное слово. Одна из них положила руку ему на плечо, предостерегая. Он издал глухой звук: отвращение, снисходительность.
Затем ушел, не сказав больше ни слова, его спутники последовали за ним.
Они оставили после себя дискомфорт. Неуверенность.
Боль.
Мы все пострадали на Дану.
Возможно нам не следовало спускаться на поверхность? Спасать Арго и его народ?
Тавроси заплатили по три за каждого, кого мы спасли. Так много... за столь немногих.
«Пусть уходят», — произнес я, а весь совет нервно заерзал вокруг.
Долгое время никто не говорил.
Мне пришлось собирать осколки совета.
«Враг отстает от нас», — сказал я наконец, глядя на Эдуарда. «По крайней мере, на год, а может, и больше. В этом и заключается наш лучший шанс. Дораяика знает, что флот сосредоточился у Гододдина. Он догадается, что там находится император и что мы возвращаемся туда».
Сьельсины бросят против нас большую часть своих сил, стремясь одержать окончательную, решающую победу. Если Бледные смогут разгромить наш флот, это будет означать конец сопротивления людей. Человечество больше никогда не сможет собрать такой флот. На строительство таких линкоров, как «Тамерлан», «Охотник» и «Аврора», уходят столетия. Сьельсины не дадут нам столетий. Никогда больше.
Наше будущее будет заключаться в том, чтобы жить как крысы, бегая от охотников до конца времен.
«У нас есть время, чтобы подготовиться», — сказал я, пытаясь прийти в себя после ухода Кварана.
«Против этих существ?» — спросил Уоттс. «Лорд Марло, вы сами сказали, что мы ничего не можем сделать. У нас нет средств защиты».
Я поднял руку, призывая собеседника замолчать. «Я говорю не о защите, капитан, а о нападении». Я снова посмотрел на Эдуарда. Этот человек возненавидел план, когда я впервые озвучил его, и выступал против него так же яростно — даже яростнее, чем когда я объявил о своем намерении использовать «Темный Свет» на Дану. «Оружие, которое мы использовали на Дану, — одно из самых слабых в арсенале. Есть и такое, которое способно на... гораздо большее».
«Насколько большее?» — спросил Бассандер Лин.
Я не говорил ему.
«На борту этого корабля есть оружие, способное уничтожить солнце», — ответил я.
«Это невозможно!» Уоттс нервно рассмеялся и огляделся, словно ожидая увидеть улыбающихся Лина и Порраса. «Требуемый уровень энергии... это невозможно!»
Агент Альбе прочистил горло. «В этом нет ничего невозможного», — возразил он. «На борту есть несколько видов оружия с необходимой огневой мощью. Все, что нужно сделать, — это ускорить достаточно массивный снаряд до скорости, близкой к скорости света. Простое баллистическое столкновение в таких условиях достаточно для достижения желаемого результата».
«Но вы говорите об ускорении материи до скорости, равной примерно одной миллиардной процента скорости света», — заметил капитан Поррас, поддержав возражение Уоттса. «Вы знаете, сколько последовательных атомных взрывов потребовалось бы, чтобы так сильно подтолкнуть что-либо? Лучшие из когда-либо построенных световых механизмов не могут приблизиться даже к одной тысячной процента...»
«Это возможно», — убежденно сказал Альбе.
Он говорил о «Блетейре», которая использовала последовательность быстро испаряющихся черных дыр для ускорения частицы нейтрония размером с рисовое зерно до скорости, составляющей триллионную долю процента от скорости света.
«Но я не говорю об использовании этого типа оружия в любом случае», — сказал он. «С любым метательным оружием мы рискуем быть перехваченными».
«Перехваченными?» — спросил капитан Уоттс. «Вы же не серьезно. При таких скоростях? Атака достигнет цели, прежде чем кто-либо сможет об этом узнать».
Стратиг Лин пробормотал: «Ты забываешь о Наблюдателях, Дэниел».
«Есть и другое оружие», — вставил Альбе.
«Астрофаг», — произнес я, опередив его.
«Что?» — спросил один из подчиненных Лина - Поррас или Джаэль.
«Пожиратель Солнца», — пояснил Альбе.
Это был первый раз, когда я услышал эти слова, произнесенные вслух, простым и обычным языком людей.
Моя мать, которая никогда не была для меня настоящей матерью, за исключением самого конца, однажды навестила меня, когда я был еще совсем маленьким. Я заболел каким-то неизвестным вирусом, несомненно, подхваченным от одного из внепланетных гостей отца. Я пролежал в постели почти месяц, настолько слабым стало мое маленькое тело. Мать провела со мной целый день, задержавшись до тех пор, пока ночь не опустилась на подоконники. Она рассказывала мне сказки, как я рассказывал сказки Кассандре в ее детской. Возможно, это стало началом моей любви к мифам.
Я вспомнил одну из сказок, которые она мне рассказывала. Сказку об Александре и Драконе, о том, как Дракон угрожал проглотить героя и его армию целиком, чтобы обрести их силу и установить свое господство над королевствами мира, как это сделал Александр. «О Дракон! — сказал Александр, — ты не должен этого делать! Ведь даже Александр не является властелином мира, и, если ты поглотишь нас, наши мечи и копья разорвут тебя изнутри, и ты умрешь!»
«Я не умру!» — возразил Дракон. «Но если ты не властелин мира, о Царь людей, то кто же?»
И Александр протянул руку к самому высокому небу, где солнце находилось в центре всего сущего, и сказал: «Там ты видишь истинное божество! Там Гелиос! Само солнце, которое является якорем и властелином нашего мира. И его плоть — огонь, так что он не представляет для тебя никакой опасности! Вот твой враг, а не Александр!»
И дракон поднялся, расправил крылья, и вот! Тень от них была подобна ночи, а блеск рогов и корон на его семи головах был подобен звездам Гидры. И он поднялся навстречу солнцу, ударил его, укусил и проглотил целиком.
Но Александр обманул зверя, ибо огонь солнца был горячее любой драконьей кузницы, ярче и чище, чем в тлеющих ямах Преисподней, и дракон не смог его сдержать, так что его плоть превратилась в пепел, кости — в прах, а тень — в новый свет.
Так Александр спас мир и убил дракона, не вынимая меча из ножен.
Мать рассказала мне, что именно так люди Золотого века воспринимали затмение собственного солнца Земли, и что победа Александра над драконом показала, как воля человека развеяла мистику мира. Но эта история произвела на меня совершенно противоположное впечатление, напомнив мне о драконах, о расе драконов, пожирающих звезды. В детстве я представлял себе, как убиваю их, как устраиваю великую охоту в ночи, чтобы спасти звезды от этих звездоубийц, и мы с Криспином мчались по коридорам и по лестницам, прыгали с внутренних стен в бассейны и на тележки в нашем стремлении спасти мироздание.
Мать не только не избавила мир от мистики, но и очаровала его, так что у каждой звезды мог быть свой дракон и нужен был свой Александр.
Оказалось, что эта история была правдивой. Наблюдатели были реальны и настолько близки к драконам по ужасу и величию, насколько это возможно в космосе. И они пили из солнц и их огня, чтобы обрести форму и силу.
В лице «Астрофага» у меня был свой собственный дракон.
Альбе вызвал голограмму, изгнав при этом каркасную модель «Демиурга». В профиль она имела каплевидную форму, но была плоская, как лезвие, с длинным и заостренным телом, заканчивающимся узким концом, а широкий конец был сформирован в огромное полое кольцо, похожее на раздутое игольное ушко.
«Это оружие», — сказал Эдуард. «Это корабль. Беспилотный. Очень маленький. Около трехсот футов от конца до конца. Кольцевая часть составляет чуть больше трети этого диаметра».
«Это все?» — спросил Уоттс. «Это ваш убийца солнца?»
Эдуард просто посмотрел на него, моргнул и указал на проекцию. «Видите кольцевую секцию? Там есть несколько вращающихся в противоположных направлениях колец. Они не совсем идеальные круги. Слегка смещены. При активации они вращаются и генерируют сверхплотное гравитационное поле, эффективно сжимая пространство около центра. Небольшой эксцентриситет колец делает этот центр нестабильным. Это тор, а не точка».
«Сингулярность?» — спросил Уоттс.
«Сингулярность, созданная из практически нулевой массы», — подтвердил Эдуард. «Любые случайные частицы, попадающие в поле, падают к центру, когда машина запускается. Обычно такая легкая сингулярность испарилась бы в мгновение ока, но машина перегревает пространство внутри колец, поддерживая сингулярность достаточно долго, чтобы обеспечить приток новой материи. И если в сингулярность попадает достаточное количество материи, прежде чем она успевает коллапсировать…»
«Она стабилизируется», — докончил Бассандер Лин.
Эдуард ткнул пальцем в сторону мужчины. «Именно».
«Откуда она берет массу?» — спросил Поррас.
«Из целевой звезды», — ответил Эдуард.
Это заявление было встречено непонимающими взглядами.
«Он погружается в солнце», — сказал я, думая о драконе из рассказа матери. «К моменту выхода корабля из строя сингулярность окружена солнечной плазмой». Я поочередно изучал каждое потрясенное лицо, представляя себе дракона, сгоревшего изнутри, — но в брюхе этого дракона было еще большее чудовище. Пустота, из которой не пробивался свет. «Она может пить досыта».
«Корабль практически полностью неуязвим», — пояснил Эдуард. «Он рассчитан на температуру до примерно пяти тысяч градусов».
«Как это может уничтожить солнце?» — спросил Уоттс.
«Как только сингулярность становится стабильной, ее масса уменьшается до центра тяжести», — ответил Эдуард. «Она опустошает звезду, стимулирует коллапс ядра».
Уоттс наконец понял и побледнел. «Сверхновая».
«Гиперновая, — поправил Альбе, — учитывая скорость коллапса и достаточно массивное солнце».
«Ультимативное оружие», — подытожил я.
Тишина.
«Вы хотите взорвать солнце?» — спросил Поррас, бледный как смерть.
«Я хочу уничтожить сьельсинов», — ответил я. Я наблюдал, как ужас распространяется по лицам всех присутствующих мужчин и женщин. «Мы можем закончить эту войну в мгновение ока».
Бассандер Лин выглядел практически серым, больше чем наполовину призраком.
Наконец Поррас сглотнул и спросил: «Какое солнце? Где вы это сделаете?»
«А где же еще?» — ответил я ему. «Гододдин».
«Как тебя звали?» — спросил я карлика в его сосуде. «До того, как ты...»
«До того, как я сделал свои первые шаги на этом пути?» Здесь Скороизменится не двигался все эти годы с тех пор, как мы покинули систему Анники. На его корпусе лежал тонкий слой пыли. «До того, как я изменился?»
Сама камера не изменилась. Черные стены, освещенные белыми бра, окружали нас со всех сторон, а тяжелые двери были закрыты. Здесь не было ни мебели, ни каких—либо удобств, вообще никаких приспособлений - если не считать медицинского оборудования, которое поддерживало жизнь Возвышенного капитана, и белого брезента у одной стены, обернутого вокруг отсоединенных металлических ног мутанта.
«Зачем ты пришел?» — спросил капитан, направляя камеры на мое лицо. «По моим подсчетам, с момента нашего последнего разговора прошел год, три месяца и двадцать один день...» Я почувствовал вину, будучи уверенным, что эта цифра верна.
«Я говорю об этом не для того, чтобы уколоть твою совесть, благородный лорд», — заверил капитан. «Как я уже говорил в нашем предыдущем разговоре, мне более чем комфортно. Я ни в чем не нуждаюсь. И уж определенно не нужен ты...» Я услышал, как его линзы изменили фокусировку: слабое металлическое жужжание. «Что-то случилось?»
Я закрыл глаза и увидел только лицо Кассандры, ее волосы черным ореолом, плавающие в бледной жидкости. «Когда мы впервые встретились, — наконец заговорил я, — ты сказал мне, что Кхарн Сагара — это стена, защищающая от моря. Что ты имел в виду?»
Линза, которую я считал глазом Здесь Скороизменится, сдвинулась вперед в своей оправе, фокусируясь более интенсивно. «Тебе действительно нужно спрашивать?»
Я полагал, что нет.
«Ты знаешь, что он видел на Воргоссосе?» — спросил капитан. «Когда был еще мальчиком?»
«Знаю», — ответил я, сохраняя невозмутимое выражение лица.
Молодой Сагара был свидетелем настоящего ужаса. Его похитители-мерикании захватили одного из Наблюдателей. Тот воскресил мертвых и таким образом столкнул молодого Кхарна с жуткой истиной: что за пределами нашего космоса существует нечто другое.
Нечто ужасное.
Эта правда — этот ужас — зажгла огонь в сердце молодого колдуна. С помощью Братства он убил Наблюдателя Селарним и мерикани, которые поработили его. И сам захватил Воргоссос.
«Тогда ты знаешь, что он построил этот корабль, чтобы сражаться с ними», — сказал капитан, поворачивая стеклянный колпак ко мне. «С Исполинами».
Я продолжал кутаться в плащ, скрестив руки на груди. «Почему?»
«Что-то произошло, не так ли?»
«Ответь на мой вопрос».
«Ответь на мой».
Воздух с шипением вырвался из меня, как из клапана. За все годы своего заточения это существо не угрожало, не бросало вызов. Я не считал его своим врагом. «Была битва».
«Ты сражался с ними», — сказал Здесь Скороизменится, щелкнув железными клещами, которые служили ему руками. «И потерпел поражение».
Я отвернулся.
«И поэтому ты пришел ко мне», — продолжил он. «К мне, адепту. Ветерану его оккультных войн...»
«Их можно убить?» — резко спросил я. «Правда?»
«Как долго я буду здесь?» — спросил капитан.
Мой взгляд встретился с его датчиками, я не отводил глаз. «Я думал, тебе здесь более чем комфортно?»
«Мой корабль, мой «Азот», потерян», — сказал он. «Мои люди мертвы или захвачены империей. Мне некуда идти, но я не могу оставаться твоим пленником вечно».
«Я и не собираюсь тебя удерживать», — ответил я.
«Когда же я буду освобожден?»
«Когда я буду уверен, что ты мне больше не нужен».
К моему удивлению, Здесь Скороизменится рассмеялся, грубым, лающим звуком... похожим на кашель, на выстрелы. «Тогда я буду здесь, пока звезды не погаснут».
«Неужели?» — произнес я, и улыбка все-таки достигла моих глаз.
«Я знаю, для чего нужен», — сказал Здесь Скороизменится.
Наступившая тишина была похожа на гнилой лед. Она проломилась под моими ногами, и я наконец опустил руки. «Я не собираюсь держать тебя здесь», — сказал я. «Но я не передам тебя Империи и не дам тебе собственный корабль». Уперев руки в бока, я покачал головой. «Ты останешься здесь... пока я не выполню свою задачу».
«А в чем именно заключается твоя задача?» — спросил он, повышая громкость, но не свой голос, так что я почувствовал, как слова отдаются в моей груди, как удары тяжелых барабанов.
«Выиграть войну», — просто ответил я и развел руками. «Против Сьельсинов. Против них». Хотя я говорил тихо — гораздо тише, чем карлик в своем сосуде , — я чувствовал вес каждого слова, обманчиво тяжелого для своего размера, как свинцовая дробь.
«Войну...» Тут голос Здесь Скороизменится стал тише, его едва можно было расслышать. Он молчал так долго, что я начал задаваться вопросом, не произошла ли какая-то ошибка, не возникла ли неисправность в его механизме.
«Капитан?» — спросил я и сделал осторожный шаг в его сторону.
Ничего не было слышно. Ни дыхания, ни движения, если не считать плеска крошечных пузырьков в янтарной жидкости его резервуара.
«Капитан Скороизменится?»
Когда он, наконец, заговорил, его голос звучал приглушенно, громкость была минимальна. «Херевард», — произнес он. «Херевард Мот».
«Что?» Мне пришлось приблизиться, чтобы расслышать, наклонившись над пыльным сосудом. Стоя на полу, Здесь Скороизменится едва доходил мне до пояса.
«Ты спросил, как меня зовут, — сказал он, — в... в прошлом. Я — я был - Херевардом из Дома Мот. Мой отец был родом с Авалона, из старинной семьи. Моя мать была верховной жрицей храма Нут в Фениксе».
Нут? Мои мысли обратились к высоким митрам, которые носили священнослужители, к иероглифам, украшавшим их столы. «Египетский бог?»
Бывший священник продолжал говорить, как будто меня там и не было. «Я родился в самом Городе Пирамид, на берегу Потомака. Мой отец брал меня с собой, чтобы я смотрел, как жрицы практикуют асаны перед святилищем на острове Хейн, под вишневыми деревьями».
Я стоял над ним, в паре шагов. А может, это были мили. Световые годы.
«Он взял меня с собой в Рим, — сказал он, — на мой Праздник Огня. Его люди похитили девушку из горных племен — настоящую сабинянку, — чтобы сделать меня мужчиной. Перед этим он повел меня на Авентинский холм, где Рем видел своих птиц, где Бог-Император короновал себя. Там был монастырь — одно из зданий, которые американцы не снесли, когда аннексировали город. Орден присвоил его себе, и в двери сада была замочная скважина, из которой открывался вид на пирамиду, расположенную менее чем в пяти милях…»
«Земля», — прошептал я. Он говорил о Земле. Не как люди в Империи — как о богине, идеале — а как о месте. Реальном месте.
«Они выпустили девушку в сад, одев ее лишь в краску...» Здесь Скороизменится звучал как мой терминал, читающий прозу. Мои восклицания не имели никакого эффекта. «Они послали меня за ней. У нее в волосах были листья...»
«Что такое Город Пирамид?» — спросил я.
Здесь Скороизменится повернул свой сосуд ко мне — бессмысленный жест, учитывая, что его глаза были опухшими и закрытыми. «И ты называешь себя историком». Он фыркнул, повернул сосуд взад—вперед — как будто качая головой. «Но это имя известно лишь немногим. Я говорю, конечно, о той Александрии Запада, о Вашингтоне Многих Рек. Домене Колумбия».
Я замер. «Город Мерикании? Ты там родился?» Это было как будто он сказал, что приехал из Волшебной страны. Из Иса. Из затерянного Лайонесса. «Домен Колумбия... Капелла его восстановила?»
«Он никогда не был разрушен», — ответил Здесь Скороизменится. «Армии вашего Бога-Императора уничтожили машины, но пирамиды оставили на месте».
«Оставили на месте?» Я ударился плечом о стену и снова обнаружил, что смотрю на место, где лежали ноги Скороизменится, сложенные как дрова. «Города Мерикании... остались на месте?» Меня шатало, я почувствовал, что сейчас обязательно упаду. Всю свою жизнь я представлял Землю радиоактивным пеплом, пустыней, где ничего не растет. Местом призраков и атомов. На мой взгляд, гибель Земли была спасением всего человечества, ценой, которую мы заплатили, чтобы освободиться от своего собственного творения.
Ложь.
«Не пойми меня превратно», - через некоторое время сказал Скороизменится. «Многое из того, что было, разрушено. Виндзоры позаботились об этом. Но многое не было утрачено». Я услышал, как затвор его камеры снова щелкнул.
«На что это похоже?» — спросил я.
«Родная планета?» Я представил, как капитан удивленно приподнимает брови, которых у него больше не было. «Это просто место, как и любое другое».
«Не пытайся обмануть меня, капитан», — воскликнул я. «Скажи мне правду». На мгновение я забыл о войне и мучениях Дану. Забыл о страданиях Кассандры. Забыл о своей собственной боли.
Когтистые конечности капитана щелкали, открываясь и закрываясь в своих гнездах. «Солланская Империя существует так долго, что для большей части галактики кажется, будто она существовала всегда, была частью ландшафта, чем—то неизменным. Но у нее есть начало. Для большинства мужчин и женщин в галактике Война Основания — всего лишь история. Как будто она была основана близнецами, выросшими на волчьем молоке...»
«Что ты имеешь в виду?» — спросил я.
«Что Земля не является богом для меня или для кого-либо из Ордена. Всего лишь камнем в космосе».
Разве я сам не сказал то же самое Криспину в тот последний день в Мейдуа, на аэродроме за городом моего отца? «Орден?» — наконец спросил я. «Ты имеешь в виду Капеллу?»
Если бы Здесь Скороизменится мог контролировать свое лицо из плоти, подумал я тогда, он, возможно, улыбнулся бы. «Скажем так: боги моих отцов - это не боги ваших отцов».
«Говори понятно, черт тебя дери!»
Хризалид повернулся на подставке. «Орден — это не Капелла», — сказал он. «Орден создал Капеллу».
«Ты говоришь о своем Верховном Патриархе», — сказал я. «О второй империи».
Существо, которое когда-то было Херевардом Мотом, подняло клешню, почти учительским жестом. «Ты знаешь, как возникла Капелла?»
«Ее создала Империя», — сказал я. «Император Тициан...»
«По настоянию Ордена!» — повысил он голос. «Капелла — это только... публичное лицо. Перчатка на руке Ордена».
Я не мог не покачать головой. «Ты просишь меня поверить, что какое-то тайное общество управляло Империей с самого начала...»
«Я не прошу тебя ничего делать», — сказал Здесь Скороизменится. «Я говорю тебе правду. Ты уже сам все видел. Стражи. Лорд Дору... Интеллект, который они принесли на этот корабль. Если ты все еще сомневаешься, лорд Марло, я начинаю сомневаться в твоих способностях».
Пока он говорил, я расхаживал по комнате кругами. Хризалид поворачивался вместе со мной, его лицо всегда было обращено ко мне.
«Человек не может управлять собой», — сказал капитан. «Им нужно управлять, но чем?»
«Ты говоришь так, будто согласен с этим», — сказал я.
«А ты нет?» — спросил Здесь Скороизменится. «Можешь ли ты, стоя здесь, искренне сказать мне, что обычный зеленщик из одной из ваших грязных деревушек способен постичь истину так, как ее постиг ты?»
Мне хотелось рявкнуть в ответ, прокричать "да" и таким образом бросить вызов монстру в его бутылке.
Но я промолчал. Правда была в том, что я знал, что он прав. Разве я сам не держал в секрете все, что узнал, за исключением нескольких человек? Разве я сам не видел ужас, который вызвали Наблюдатели? Разве я сам не был лордом, действующим на благо своего народа?
Почувствовав, что он забил очко, капитан воспользовался своим преимуществом. «Ты мог бы уничтожить их, знаешь ли?»
Я посмотрел на него, все еще не произнося ни слова.
«Этот корабль... он — высшая сила в нашем мире. Несмотря на все искусство и силу, которые обрели Орден и Капелла, они не создали Фелсенбурга...» Его когти постучали по пустым гнездам. «Они могущественны - намного могущественнее, чем их подданные в Империи, даже могущественнее, чем повелители тьмы между звездами... но они ничто по сравнению с силой, которой ты располагаешь. Ты мог бы занять трон».
Трон.
Я видел его. Много раз. Видел себя сидящим среди бархата и полированного золота, увенчанным лавровым венком, с Селеной у моих ног. Красное солнце Авентов садится. Моя звезда восходит. Ушара показала мне это будущее — но так же поступил и Тихий, сам Абсолют. Должен ли я был его занять? Эта мысль наполняла меня необъяснимым беспокойством. Как император, я мог бы подчинить силы людей своей воле, разгромить сьельсинов, сломить их армии. Я мог бы довести Наблюдателей до края пропасти, мог бы выбросить их из нашего космоса в небытие, которое ждет их за пределами пространства и времени.
«Знаешь, я мог бы тебе помочь», — сказал Здесь. «Раньше мы говорили о моем назначении. Я только начинаю свой путь. Ты уже догадываешься, кем я могу стать».
Бесчисленные руки, бледные и цепкие, плавали, как водоросли, в белом веществе моего мозга. Я посмотрел на него, на человека в банке — на существо, которое когда-то было человеком, но превратило себя во что-то другое. Его руки были перепончатыми, рудиментарными, хрупкими, как тростинки. Нос приплюснут, ноздри прорезаны, а на горле виднелись глубокие порезы. Жабры? Ноги казались наполовину ластами.
Младенец Йормунгандр. Эмбрион Абаи.
Левиафан в стадии становления.
«Ты предлагаешь себя в качестве наследника как Капеллы, — догадался я, — так и Братства».
«Я мог бы многому тебя научить», — сказал Здесь Скороизменится. «Я многое мог бы сделать. Но мне нужен дом. Место, где можно начать преобразования».
Преобразования. Мне вдруг представился образ карлика Скороизменится, вылезающего из своего резервуара, ползущего по черному песку, как какая-то мягкотелая черепаха, опирающегося на свои тонкие руки, чтобы дотащиться до прибоя, где на горизонте поднимаются бледные луны. Там он будет питаться и расти. Братство было сложным организмом, сплавом железа и плоти, и плоти с плотью, бесчисленных разумов, объединенных воедино. Он будет чем-то другим. Единый разум, единая воля с самого начала. В полной мере человеком, в полной мере богом.
Мой разум содрогнулся, как и мое сердце.
«И в обмен, — сказал я, чувствуя тошноту, и, скрестив руки на груди, полностью повернулся к маленькому существу, — ты поддержишь мое право на трон».
«Да», — сказал Здесь. «Я буду твоим слугой».
«Ты был бы моим поручителем», - сказал я. «Моим покровителем. Моим богом».
«А ты был бы Господином над людьми», — сказал он.
«Я буду твоим рабом», — возразил я. «Твоим инструментом».
«Моим союзником», — указал он. «Моим клиентом. Наши цели совпадают. Ты стремишься к победе. Я стремлюсь к вечности. Ты хочешь знаний. Я хочу защиты».
Я попытался представить себе человека, которым он был. Херевард Мот. Священник Капеллы. Магистр Ордена. Дитя самой Земли. Я не смог бы этого сделать. «Нет», — сказал я наконец, качая головой. «Нет, я не займу трон».
«Тогда все безнадежно», — сказал бывший священник. «Они уничтожат тебя».
«Они уже пытались», — ответил я и замолчал, зацепив большие пальцы за пояс. Я склонил голову и уставился на полированный пол. «Если это так просто, как ты говоришь, почему Вечный сам не занял трон? Почему не завоевал Империю? Почему не уничтожил ее? Почему скрывался на Воргоссосе?»
Здесь Скороизменится не ответил мне сразу, а схватил одну клешню другой, как будто заламывая руки. Мне показалось странным, что такое существо может нервничать, что на столь нечеловеческой форме можно увидеть столь человеческий жест. «Он не прятался от вашей Империи».
«От Наблюдателей?»
«От Исполинов», — сказал он, используя имперское слово. «Он сражался с ними раньше. Много раз. На протяжении веков. Вот почему я присоединился к нему. Почему я покинул Капеллу. Орден».
«Я думал, это было для того, чтобы найти путь?» — напомнил я, не в силах скрыть горечь в голосе.
«Я же сказал тебе, — ответил он, — что наши цели не противоречат друг другу». Он снова застучал когтями. «Ты ненавидишь наш вид, потому что тебя так воспитали».
«Я не ненавижу ваш вид».
«Не притворяйся ребенком», — сказал он. «Ты ненавидишь нас. Ты ненавидишь его. Но он защищал человечество способами, которые даже ты не можешь понять».
«Он вступил в союз со сьельсинами!» — внезапно зарычал я, бросившись вперед и ткнув пальцем в пол. «С самим Дораяикой!»
Здесь Скороизменится не шелохнулся. Он не мог. «Ты думаешь, все так просто?» Его камеры сузились. «Я так понимаю, вы узнали, что он сделал с их телеграфами?»
Я закрыл глаза. «Ты говоришь...» У меня необъяснимо пересохло во рту. «Ты хочешь сказать, что Кхарн Сагара намеревался уничтожить их?»
«Я хочу сказать, что он был готов это сделать, если бы это оказалось необходимым».
«Он ждал», — осознал я. «Ждал, пока они уничтожат Империю. Капеллу».
Тишина.
«Ты не ответил на мой вопрос».
Здесь Скороизменится прибавил громкости, видимо надеясь оглушить меня. «Потому что ты знаешь ответ!» Его голос стряхнул пыль со стен. «Ты знаешь, что это возможно!»
Я просто стоял.
«Почему ты здесь, лорд? После всех этих лет?»
Когда я закрывал глаза, то видел их лица. Несчастных жителей Дану. Моих собственных людей.
Все злобные, налитые кровью, с вытаращенными глазами и оскаленными зубами на красных лицах, преображенные присутствием Ушары. Я видел и их жертв — все они были жертвами. Гошал. Лаксман. Холден. Уильям. Женщина, убитая и изнасилованная в шлюзовом отсеке...
Кассандра. Кассандра больше всех.
«Все, что у меня есть, — это истории», — сказал я наконец. «Кхарн и Селарним. Империя Наири. Я дважды сражался с ними. Сначала на Сабрате, теперь на Дану. Оба раза я потерпел поражение…» Мои руки сжались в кулаки, стали словно камни. «Раньше ты называл себя ветераном войн Кхарна. Скажи мне…» Я замялся, понимая, что именно для этого я и пришел, именно этого я и хотел от несчастного существа в банке. «Скажи мне, что ты видел, как они умирают».
Хризалид повернул банку так, что оказался ко мне спиной, в шее и верхней части позвоночника у него было что-то похожее на стержень из черного металла, трубка, от которой отходили бесчисленные провода, соединяющие плоть подменыша с его механизмом.
«Пожалуйста».
Скороизменится молчал и был совершенно неподвижен.
«Сам Сагара сказал мне, что дело безнадежно», — сказал я, вспомнив нашу встречу в пирамидальном дворце Латарры. «Он сказал мне, что их нельзя убить».
Вот почему он удалился на Воргоссос, коротая вечность, обгладывая годы, как кости, цепляясь за полужизнь. Скороизменится сказал ранее, что Кхарн сражался с Наблюдателями, что он защищал человечество в той тьме между звездами. Что изменилось для него, задался я вопросом? Что произошло, что заставило его отказаться от этой борьбы?
Хрисалид не ответил мне и не шевельнулся в своем резервуаре.
«Но ты думаешь иначе», — сказал я, снова приближаясь к нему. «Мне нужно знать то, что знаешь ты. Что ты видел!» Я присел на корточки, чтобы моя голова оказалась на одном уровне с головой мага. «Скажи мне!»
Тишина.
Я протянул руку и приложил ладонь к боковой стенке сосуда. Меня охватило желание разбить этот сосуд, как и в храме Рагамы, когда я стоял перед яйцом Тихого. «Если нет надежды, зачем он создал «Демиург»?» Я закричал. «Почему он сражался с ними? Что изменилось?»
Тишина.
«Черт возьми! Говори!»
Ухмылка Гошала. Жертва Холдена. Смерть молодого Уильяма...
Кассандра... Кассандра... Кассандра...
Когда существо наконец заговорило, его голос был тихим и ласковым, как прикосновение сухих листьев к камню. Это был не голос машины, в которой находилась уродливая куколка, не тот мрачный баритон, так похожий на голос Сагары.
Это был голос мужчины, усталый, дрожащий и очень, очень старый.
«Да», — сказал он наконец. «Я видел, как они умирали. По крайней мере, я так думаю». Его голос напомнил мне о высохших руках с длинными пальцами и хрупкими телами. «Мы поймали одного в Стрельце. Возле звезды Тукана 47. Мы скормили его черной дыре. Другого сожгли. В твоем арсенале есть оружие, «Архон Сика», способное выпотрошить звезду, как клинок человека. Мы разожгли огонь в пустоте... Они сделаны из света, знаешь ли. Из узоров света. Достаточно мощный магнитный поток может сжечь их дотла...» Его голос затих. «Я... видел вещи, лорд Марло. Вещи, которые, я думаю, даже ты не осмеливаешься себе представить».
Я мог себе это представить, поскольку видел ужасы, на которые была способна даже ослабленная Ушара. Как на Сабрате, так и на Дану.
«Что он с тобой сделал?» — спросил он. Я услышал слабое жужжание сервоприводов, когда оптические датчики отца Хереварда нашли мое лицо. «Исполин, с которым ты сражался?»
Смею ли я рассказать ему все? Смею ли я рассказать ему что-нибудь?
«Дай угадаю», — сказал он. «Он забрал их разумы. Свел их с ума».
Мой взгляд перешел на камеру. «Ты видел это?»
«Много раз», — ответил он. «Они атакуют разум, атакуют само сознание, как вирус».
Я подумал о черве Урбейна, о татуированной руке Валки, царапающей ее собственное горло.
«Я видел, как целые корабли, станции, города обращались против самих себя», — продолжил он. «Страх как чума, милорд. Именно так они закрепляются. Страх и отчаяние».
«Страх и отчаяние...», — пробормотал я.
«Они не из этого мира», — произнес капитан дрожащим голосом. «Они существовали раньше — ты знал об этом? До Катаклизма? До Разрыва? До того, как появилась эта вселенная?»
Я кивнул.
«Они — ее хозяева, ее создатели, я думаю». Он заговорил быстрее, слова натыкались одно на другое, торопясь закончить начатое. «Ты спросил, что изменилось. Почему Кхарн перестал с ними сражаться. Почему он скрывался на Воргоссосе. Почему он вступил в союз со сьельсинами. Это было то открытие. Понимание того, что вселенная не реальна. Что она была создана».
«Эти две вещи не противоречат друг другу».
Скороизменится на мгновение замолчал. «Мы все — насекомые. Жуки в банке. Только Кхарн это понял...» Его голос затих. «Всю свою жизнь он думал, что охотится на хищников. А на самом деле он сражался только с тенями. С тенями рук за пределами банки. Вот что изменилось. Он понял, что борьба безнадежна. Поэтому он ушел на Воргоссос».
«Он искал выход из бутылки», — осознал я. «Но так и не нашел его».
«Выхода нет», — пояснил Здесь Скороизменится. «Нам остается только бежать дальше».
«В твою искусственную вселенную?» — спросил я, указывая на корпус капитана.
«Ты не слушаешь», — сказал он. «Все искусственное. Все это было создано. Все это. Каким образом — я не знаю. Возможно, мы — программы, работающие на какой-то космической машине, просто символы на странице. Возможно, существовала более древняя вселенная, и наша — лишь их ответ на главный вопрос. Возможно, они такие же, как я».
Я наконец встал. «Или, возможно, они совсем не такие, как ты».
«Возможно», — согласился Здесь. «Но мы никогда не узнаем. На самом деле».
«Но оружие работает», — сказал я.
«Оно работает», — подтвердил капитан. «Но может ли оно действительно уничтожить их? Или мы только обжигаем руку, которая прикасается к бутылке?» Банка наконец повернулась, карлик внутри был раздутым и, казалось, спал. «Мы не можем сбежать».
«Я в это не верю», — ответил я.
«Они — хозяева нашей реальности. Ее программисты».
«Но ты видел, как они умирают», — сказал я.
«Видел ли?» — вопросил хрисалид. «Или они просто ушли?»
«Ты трус», — нахмурился я. «Ты и Сагара, оба».
«Я бессмертен», — ответил Здесь Скороизменится. «Единственное, что может убить бессмертного, — это ошибка».
«Я мог бы убить тебя прямо сейчас», — заметил я, не угрожая.
«Ты не убьешь», — возразил Здесь Скороизменится. Голос отца Хереварда исчез, сменившись металлическим голосом потенциального божества. «Я тебе не враг. Ты это знаешь. Я не представляю для тебя угрозы, не угрожал тебе. Я тебе нужен».
«Правда?» Я снова принялся расхаживать по комнате, кружа вокруг расчлененного человека-машины.
«Ты идешь сражаться с Империей. С Капеллой. Орденом. Ты не знаешь их так, как я».
«Ты предлагаешь свои услуги?»
«Я предлагаю соглашение», — произнес он.
Я снова закутался в плащ. «Я уже сказал тебе», — ответил я. «Мне не нужен трон».
«Тогда не бери его». Тонкая струйка пузырьков вырвалась изо рта существа, взбаламутив янтарную жидкость. «Но я все равно буду тебе нужен. Если не хочешь, чтобы я стал твоим покровителем, прошу освободить меня в качестве платы за мою помощь».
Настала моя очередь молчать. Этот человек был чудовищем. Оставленный в покое, он превратится в нечто подобное тому, чем была Братство. Человек и машина вместе, титан и титанический интеллект. Великий разум, искусственный, как сама Колумбия.
Живой бог.
Но он не совершил никакого преступления. По крайней мере, не против меня.
«Я подумаю об этом и обо всем, что ты сказал», — произнес я, и, повернувшись, постучал в дверь, чтобы меня выпустили. Когда дверь распахнулась, охранники снаружи выпрямились по стойке смирно, я оглянулся, склонив голову к плечу. «Спасибо, Отец Херевард».
«Будьте наготове!» — скомандовал Эдуард. «Сахак! Таран! Приготовьте станнеры!»
Два легионера АПСИДЫ, которых А2 отправил в операционную, проверили свое оружие, приготовились, дула дисрапторов засверкали ярко-синим светом.
«Все назад!» — крикнул я, жестом приказывая им остановиться.
Наши глаза встретились. Фиолетовые и изумрудные.
Ее брови приподнялись. Нос и рот были скрыты маской и шлангом, но она прижала руку к стеклу, ладонь белая, как мел. Она узнала меня. Меня охватило облегчение, которое я едва могу описать. Была вероятность — и немалая — что повреждение ее мозга было настолько обширным, что даже после восстановления она не будет собой, когда очнется.
Я прижал свою руку к стеклу, положив ее на руку Кассандры и скомандовал: «Начинайте промывку».
Медицинский техник за пультом отдал приказ более корректно, введя команду.
Холодный женский голос автохирурга ответил: «Выполняю».
В резервуаре Кассандра вздрогнула, подняла голову — ее короткие волосы развевались вокруг лица. Жидкость вокруг нее — бледно—зеленая с золотистым оттенком - забурлила. На мгновение капли целебного нектара повисли в воздухе, закручиваясь спиралью вокруг ног Кассандры, по мере того как одна жидкость сменяла другую.
Я не убрал руку, даже когда бак начал скользить вперед по основанию, следуя по направляющим в полу, наклоняясь назад, так что обнаженное тело Кассандры опустилось на мягкую обивку позади. Когда она легла, бак начал опорожняться, вода устремилась через невидимые сифоны.
Она не вставала на ноги уже несколько месяцев. Несмотря на целебную воду из резервуара несмотря на то, что маленькие аппараты все еще работали в ее тканях, она чувствовала слабость. Дрожь. Атрофию.
Я услышал пронзительный вой ультразвуковых скребков — на грани слышимости — и увидел, как остатки влаги сдуло с нее, как будто ужасный ветер заполнил стеклянную трубу, в которой она лежала. Кассандра посмотрела на меня, нахмурив брови над маской. Она положила руку на интубатор, спрашивая.
Я покачал головой.
Механические руки автохирурга опустились на крышку емкости, набор инструментов скользнул по стеклу. «Отчет», — холодно провозгласил женский голос машины: «Частота сердечных сокращений и уровень кислорода в крови в пределах нормы. Реакция зрачков оптимальная».
«А как насчет ее мозга?» — спросил я.
Машина услышала меня. «Электроэнцефалография показывает повышенный уровень нервной активности».
Я вздрогнул и нервно посмотрел на Эдуарда, который стоял сзади с Нимой и принцессой Селеной. Агент АПСИДЫ сжал губы.
«Стресс?» — спросил я.
«Предупреждение: начинается извлечение».
Пневматика зашипела, штифты сдвинулись. Крышка подскочила, когда открылась, поднялась и откатилась назад, как змея, готовящаяся к удару. Ненавижу себя за то, что вздрогнул, что моя рука потянулась к поясу.
Она попыталась встать, но бессильно откинулась назад. Она так долго пробыла в резервуаре. Семь месяцев... семь месяцев нашего трехлетнего путешествия. Она едва ли сможет стоять. Лечебная ванна - это не фуга. В фуге волокна тела, их характер, их состояние пребывали в стазисе, замороженные, неизменные. Была усталость, боли, мучительные головокружения. Но не атрофия. Кассандра была жива — не в сознании, но и не замороженная.
Она не сможет встать без посторонней помощи.
Множество металлических рук хирурга опустились, прорезиненные насадки мягко надавили на руки и плечи, удерживая мою дочь. Еще несколько железных рук сомкнулись вокруг стержня, торчащего из ее маски, и вытащили его со звуком, похожим на звук ножа, вытаскиваемого из плоти. Кассандра закашлялась, когда интубатор и питательные трубки были извлечены, и, возможно, ее стошнило бы, если бы желудок не был пуст. Я хотел броситься к ней, но аппарат еще не закончил работу. Его бесчисленные конечности скользили по ее телу, удаляя электроды и другие части сенсорного оборудования, все, кроме катетера и капельницы.
Ее рука поднялась, и я схватил ее, крепко сжал.
«Я здесь!» — произнес я грубым, хриплым голосом. «Кассандра, я здесь!»
Она попыталась заговорить, закашлялась.
Я помог ей сесть, обнял ее.
«Не пытайся говорить», — сказал я и, не отпуская свою девочку, крикнул: «Кто-нибудь, принесите мне одеяло!» Таран и Сахак продолжали держать ее под прицелом. «Все будет хорошо», — прошептал я.
В поле моего зрения появилось одеяло — стеганое, черное, машинного пошива. Я схватил его. «Спасибо, Ни...» Я замер, увидев, что Селена смотрит на меня — на нас обоих. Нима все еще стоял рядом с Эдуардом, приблизившись, пожалуй, всего на шаг. «Спасибо», — сказал я Ее Высочеству.
Селена улыбнулась и положила руку мне на плечо, говоря Кассандре: «Мы очень за тебя переживали, знаешь ли».
Я расправил одеяло, которое дала мне Селена, и укутал им плечи дочери. Ее рука ошеломленно выскользнула из-под черных складок и придержала одеяло на месте. Она тихо кашлянула.
«Отойди, принцесса», — сказал я внезапно сурово.
Селена напряглась, и я наклонился, чтобы мое лицо оказалось на одном уровне с лицом Кассандры. «Смотри сюда, девочка», — позвал я, положив руки ей на плечи. «Смотри сюда».
Она дрожала. В операционной было чертовски холодно. Ей нужен был отдых. Теплая постель. Вода. Нормальная еда. Все по порядку.
«Кассандра!» — повторил я, мягко встряхивая ее. «Смотри сюда!»
Она посмотрела на меня, и я испугался того, что мог увидеть в этих глазах: Непонимание. Непризнание.
Ненависть.
Неужели машины Кхарна испортили свою работу? Убили моего ребенка духовно, если не физически?
Или это сделала Ушара?
«Анарьян!»
Снова эти зеленые глаза встретились с моими, скользнули по моему лицу. Я все еще крепко держал ее.
«Ушара?»
«Абба». Она закашлялась, сгорбилась, прижавшись лбом к моей голове.
Ее глаза! Ее глаза!
Я видел их ясно, изучал их — изучал ее — через бесчисленные фрактальные потенциалы, наблюдал, как ее глаза смотрят в мои. Они были такими же, как в ее последние мгновения, когда кровь текла из ее безжизненного сердца: ее. Целиком и полностью ее.
«Абба...» Она обняла меня. «Абба... Я... Я видела...»
Она закашлялась, задыхаясь, и упала обратно на мат.
«Кассандра?» Что она видела?
«Нам нужно отвести ее в медику», — заявила доктор Фарра, бледная женщина с золотистыми волосами. Она была одной из людей Лина.
Голос Эдуарда прорезал суматоху, громкий и четкий. «Сдержите ее».
Я резко обернулся. «В этом нет необходимости».
«При всем уважении, — сказал Эдуард, делая шаг вперед, сцепив руки за спиной, — это необходимо. Мы знаем, что она представляет угрозу. Все остальные показали стойкие симптомы психической атаки Наблюдателя».
«Она в порядке», — ответил я.
«Адриан», — попросил Эдуард. «Пожалуйста. Отойди в сторону».
Я посмотрел на свою дочь, со спутанным сознанием, наполовину прикрытую одеялом, на котором она лежала. Ее рука поднялась, потянулась ко мне. Опустилась. Ее глаза закрылись, голова повернулась, все тело обмякло. Я протянул руку и более тщательно укрыл ее. Проверил дыхание, пульс. Она была жива.
Он говорил разумно — я это знал — и все же согласиться с ним казалось предательством.
«Хорошо», —наконец сказал я и отошел в сторону.
Я следовал за носилками Кассандры и ее охранниками до медики, а Нима и Селена шли за мной. Эдуард тоже задержался, посовещавшись с Сахаком и Тараном, которых он назначил дежурить.
«Ты останешься?» — спросила Селена, подойдя ко мне.
«Да», — ответил я. «Я хочу быть здесь, когда она проснется».
Она не проснулась. Ни когда Сахак и Таран перекладывали ее в постель, ни когда автохирург проводил осмотр, ни когда я положил руку ей на лоб и произнес ее имя.
«Она очень слаба», — заметила доктор Фарра, женщина с золотистыми волосами. «Ей нужен отдых и питание».
«Я позабочусь об этом», — заверил Нима, заламывая руки.
Доктор не закончила. «Мы до сих пор не знаем, насколько серьезны повреждения, которые она получила». Ее бледные глаза были омрачены печалью. «Возможно, у нее будет потеря памяти. Это может повлиять на ее личность».
«С ней все в порядке», — сказал я. Она произнесла мое имя.
Доктор Фарра улыбнулась, но не ответила.
Селена вмешалась, спросив: «Когда она придет в себя?»
Доктор только покачала головой, поклонилась и ответила: «Я не могу сказать вам точно, Ваше Высочество. Это может произойти сегодня или завтра. Если это продлится дольше, нам, возможно, придется подумать о другой питательной трубке, я...» Она прервалась и с нескрываемым скептицизмом посмотрела на руки хирурга-робота. «Ее сердце и легкие получили серьезные повреждения. Вам повезло, лорд Марло. Ваш прокол был чистым. А ее... ну, это чудо, что могут сделать эти машины...»
Я кивнул в знак согласия, сглотнул и повернулся, чтобы посмотреть на свою дочь в постели. Ей нашли одежду — белую тунику и брюки пациента, так что она снова выглядела почти как неофит, послушница в Школе Огня. “Если задуматься, — я выложил свои размышления вслух, — почему мы отказываем себе в таких чудесах...»
«Ты знаешь, почему», — произнес Эдуард.
«У вас есть мой номер, если ее состояние ухудшится», — сказала доктор. «Я должна вернуться на «Бурю». Корабль позаботится о ней в экстренном случае».
«Спасибо, доктор», — кивнул я, отпуская ее, повернулся и занял место рядом с дочерью. Селена подошла и встала рядом, положив руку мне на плечо.
«Хорошо, что она вышла из камеры», — заговорил Эдуард. «Ты провел три дня в камере до пробуждения».
«Неважно», — сказал я, протягивая руку, чтобы убрать с лица Кассандры ее короткие волосы.
Я чувствовал, что разведчик стоит, наверное, в полудюжине шагов от меня. «Ты... не должен винить себя», — сказал он наконец.
«А я не должен?» — спросил я, глядя мимо Селены через плечо.
Эдуард никогда не был из тех, кто робеет при виде моего лица, даже после моего возрождения. Он выпрямился. «Это была моя идея спуститься на поверхность, чтобы спасти Арго и его людей».
«И ты поступил правильно», — ответил я, положив руку на руку Селены, чтобы мягко убедить ее отпустить меня. «Мы спасли почти три тысячи жизней».
«Если бы я не взял их на борт...»
«Тогда Ушара все равно бы проникла в сердца наших людей, Эдуард», — возразил я. «Ты не был на «Буре» или «Сокрушительном Шквале». Не ты призвал чудовище на наши головы. Кровь Сатты Кулла и его людей не на твоих руках».
«Я все еще...»
«Ты ничего», — перебил я. «Я понимаю твое желание взять на себя вину, но это не твоя вина. Если ты ищешь кого-то, кого можно обвинить, обвиняй Наблюдателей. Обвиняй Дораяику. Не обвиняй себя».
Другой мужчина посмотрел на свои начищенные ботинки, поправил оправу очков цвета слоновой кости, пригладил смазанные маслом волосы. Он заговорил, остановился, снял очки. «Почему... почему это произошло с ней? Я имею в виду... почему некоторые из нас, а не другие?»
Ему не нужно было этого говорить. Я тоже это чувствовал.
Что я мог сказать?
«Я не знаю», — наконец ответил я и посмотрел на Селену. И она, и я отвергли соблазн Ушары. Может быть, просто Кассандра и другие согласились?
На Сабрате моя самонадеянность чуть не привела меня к гибели. Я думал, что смогу справиться с этим существом в одиночку. Я не знал, что оно такое, насколько я мал — и это едва не уничтожило меня.
«Я начинаю думать...» — начал я, все еще поглаживая лоб Кассандры. «Я думаю... Я думаю, что мы сами открываем дверь. Нашими слабостями. Нашими сомнениями. Нашей болью. Кассандра... Я видел, как тяжело все это на нее действовало. Весь этот ужас».
«Как и на любого другого», — согласилась Селена. Она села на край соседней свободной кровати.
Я устало кивнул.
«Ты думаешь, это страх?» — спросил Эдуард. «Думаешь, существо использует страх, чтобы ослабить нас?»
«Kalamphara!» — выругался Нима, привлекая всеобщее внимание. Немрутти был необычно тихим, но когда я повернулся, чтобы посмотреть на него, то увидел, что его глаза были влажными от слез.
«Нима?» — спросил я.
«Чушь!» — воскликнул он, размахивая руками для пущей выразительности. «Простите меня за эти слова, Доми. Молодая госпожа способна на многое, но бояться?»
У меня вырвался тихий смешок. «Ты прав. Она не была напугана. Она злилась. Я никогда раньше не видел ее такой злой...» Я замолчал, подавленный воспоминанием о ее лице. Ужас и ярость, отраженные в нем... так близкие к безумию.
Безумие...
Это слово означало и гнев, и сумасшествие. Какая правда была в этой связи, и какой урок.
«Безумие...», — произнес я это слово вслух. «Это безумие. Они хотят нас сломить. Довести до отчаяния... до ужаса».
Эдуард коснулся креста, который носил под курткой. «Ужас заразен», — сказал он наконец. «По мере того, как ужас распространяется...»
«Знаю», — сказал я. Каждая бедная душа, попавшая в лапы Наблюдателей, будет вселять ужас в других.
«Это как... чума», — кивнула Селена.
«А ты не поддался?» — спросил я Эдуарда.
Молодой человек покачал головой. «Нет».
У меня вырвалось «хм».
«Возможно, мостик достаточно хорошо защищен», — предположил Эдуард.
«Возможно», — ответил я. Но разве я не чувствовал их взгляды в том месте раньше?
«Почему существо не сделало этого на Сабрате?» — спросил Эдуард.
И снова у меня не было ответа. Вопросов было просто слишком много. «Ты начинаешь говорить как капитан Уоттс», — заметил я. «Может быть, она была слишком слаба тогда, или, может быть, в этом не было необходимости. Может быть, она бы так и поступила, если бы битва продолжалась. Оружие NEM нанесло ей тяжелое ранение. Возможно, мы не дали ей шанса...»
Эдуард просунул пальцы под очки и потер глаза под ними. «Mon Dieu! — выдохнул он, — но мы в полной неизвестности, не так ли?»
Кассандра зашевелилась, ее лицо на мгновение исказилось в выражении, похожем на страх. Я попросил жестом всех замолчать, снова положил руку ей на лоб. Нима был прав. Этот страх был так не похож на нее, и все же после всего, что она пережила... Она попыталась перевернуться, но ремни, которые скрепляли ее грудь, талию и бедра, не позволили ей этого сделать.
«Мы сделали для нее все, что могли», — произнес Эдуард.
«Знаю», — ответил я. «Простите меня. Я устал от разговоров».
«Конечно», — кивнул Эдуард. Чувствуя себя неловко, он пересек комнату, подошел к ее постели, опустился на одно колено рядом с ней, взял ее единственную руку в свою и заговорил. Я едва слышал его, так тихо и торопливо он говорил в тот момент: «Рафаил из Семи, стоящих перед Престолом; Ангел Здоровья, Господь наполни твою руку бальзамом с небес, чтобы успокоить все наши раны. Исцели эту жертву болезни, утешь ее в ее страданиях. Молю, направь нас в нашем путешествии, ибо мы сомневаемся в правильности нашего пути».
Его глаза встретились с моими, и — внезапно смутившись — он отпустил руку моей дочери. Затем, встав, поклонился Селене, отдал честь мне и ушел. Я почувствовал необъяснимую легкость после его ухода, какая-то нежная волна тронула мое сердце, когда он проходил мимо.
«Какой замечательный парень», — сказала Селена.
«Да, он такой».
Принцесса посмотрела на меня, слегка нахмурив свое идеальное лицо. «Что это было?»
«У него благие намерения», — ответил я.
«Если он является представителем этих язычников, — сказала Селена, — то я почти желаю, чтобы у нас было десять тысяч таких, как он».
«Эдуард — единственный в своем роде».
В конце концов, Нима заснул, но только после нескольких часов нервного хождения по медике. В процессе он обнаружил, что дальняя стена комнаты была поляризованным зеркалом, окном, выходящим на один из бесчисленных аквариумов «Демиурга», где обитали бесчисленные косяки рыб, все для того, чтобы накормить население, которое так и не появилось.
Почему Кхарн Сагара построил такое судно, не было большой загадкой. Его размеры были необходимы для размещения оружия Мерикании и сохранения призматической геометрии зала и лонжерона, которые сбивали с толку Наблюдателей.
Но зачем он построил его для заселения?
Он хотел, чтобы это был новый Воргоссос? Его спасательный плот на случай, если планета будет уничтожена, но потом отказался от этой идеи, когда Дораяика построил огромные мировые двигатели, которые сделали сам Воргоссос его кораблем? Лориан говорил о желании покинуть галактику, вывести Воргоссос за пределы всего человеческого пространства.
Сирота наверняка знал.
Мне нужно было только спросить.
«Я видела ее...»
Слова были тихими, сухими, как опавшие листья. Я с испугом вернулся в мир четырех измерений. Зеленые глаза смотрели на меня мутным взглядом. «Абба?»
«Я здесь». Моя рука нашла ее руку.
«Абба...» Кассандра попыталась подняться, но не смогла. «Я видела Амму».
Я моргнул. «Ты... что?»
«Я видела ее...» Ее пальцы сжали мои. «Было темно. Я не могла дышать. Я ползла. Ползла. Абба, у меня были обе руки! Впереди был свет и люди. Так много людей! Они держали... свечи, я думаю. На них были серые одежды. Я пыталась позвать их, но не могла. Не было воздуха! Но одна из них подошла ко мне. Это была Амма».
Я замер.
«Она взяла меня за руки...» Она заплакала навзрыд. Ее голос был слабым. Сухим. Ужасно сухим. «Еще не твое время, мышонок», — сказала она мне. «Ты должна сейчас же вернуться». Только я не хотела, папа, я не хотела. Я только что прибыла, я...» Она задыхалась, сжимая мои пальцы.
Я крепко обнял ее.
Нима проснулся и подался вперед в своем кресле.
«Она обняла меня, Абба, крепко обняла. «Ты нужна ему, — сказала она. «Он не справится один, а я не могу». Она подняла меня. Подняла свою свечу — пламя было чисто-белым...»
Воющая тьма... она была в Воющей тьме.
«Ты... видела ее?» — спросил я. Я чувствовал других в той тьме, но не видел ничего, кроме себя.
«И других!» — кивнула она, глядя мне в глаза. «Я не видела их лиц. Не могла... Я... Нима!»
«Молодая госпожа...» Лицо немрутти сияло. «Вы... это вы?»
На лицо Кассандры упала тень, и на какой-то ужасный миг я испугался, что она улыбнется, что в ее изумрудных глазах вспыхнет огонь. «Ушара...» — сказала она. «Вот почему я...» Она потянула за ремни, которые ее связывали.
«Да», — сказал я. «Эдуард и я решили, что так будет лучше».
«Эдуард в порядке?» - спросила она. «Есть вода?»
Нима нашел воду раньше меня и поспешил наполнить стакан для девушки. Я обнаружил кнопки управления кроватью и приподнял Кассандру, не ослабляя ее пут.
Когда Кассандра напилась, она прислонила пустой стакан к бедру и уставилась в его затененную глубину, как в окно. «Их было так много. Тысячи. Миллионы. Они тянулись до горизонта, Абба. Она была прямо на краю...» Она посмотрела на меня, и свет ее улыбки скрыл следы ее слез. «Она ждала меня. Она обернулась ко мне, показала пальцем. Это было самое трудное, что я когда-либо делала... «Кассандра!» Она произнесла мое имя, и я знала, что не должна оглядываться, но я оглянулась...»
Я почти мог это увидеть: поток человеческих воспоминаний, уходящий прочь навсегда, каждая серая фигура, цепляющаяся за свою маленькую лампу. Тьма времени исчезала по мере нашего приближения, черный цвет становился серым, серый — серебристым. Белым. Вдали звучала великолепная музыка — та самая музыка — все яснее и яснее. Мы как будто стояли на краю безграничного океана, погрузив ноги в зыбучий песок.
«Передай своему отцу, что он был прав», — сказала она. «Совершенно прав».
Я вырвал руку из ее рук и отвернулся, чтобы скрыть свое лицо.
«Абба? Прав в чем?»
Это действительно была
«Но, Доми...»
Я повернулся, цепляясь онемевшими руками за ремни. Сообщение пришло от Валки — оно могло прийти только от Валки. И я понял, что наша дочь в безопасности.
Кассандра попыталась сесть как следует, повернулась, прижавшись ко мне. Я обнял ее. И так держал ее близко к себе впервые с тех пор, как она покончила с собой и чуть не убила нас обоих.
«Анарьян». Я не отпускал ее. «Обещай мне, что больше не будешь так поступать».
«Что? Умирать?» Она слабо рассмеялась. «Я твоя дочь. Я не могу тебе этого обещать».
Прошло несколько недель, прежде чем Кассандра полностью выздоровела, и за все это время не было никаких признаков присутствия Ушары в ней. Тень Валки изгнала Ушару из нее, так же как Рагама изгнал ее из меня. Или же сама смерть разорвала связь между ними.
Эдуард, сначала разгневанный тем, что я освободил ее, не посоветовавшись с ним, успокоился в дни, последовавшие за ее пробуждением, но настаивал, чтобы мы более тщательно и пристально наблюдали за ней. Ее воспоминания об этом инциденте были, к счастью, скудными. Она вспомнила голос Наблюдателя, его угрозы, обещания, которые он шептал. Он предложил ей месть. Средства убить Дораяику. Миуданара.
Новую руку и многое другое...
…возможность занять мое место, взять на себя мою ношу.
Избавить меня от боли.
Вместе, сказало чудовище, они уничтожат сьельсинов. Кассандра станет героиней, займет трон рядом с одним из бесчисленных принцев Вильгельма.
Она помнила свои последние мгновения. Клинок, пронзивший наши сердца. Кровь, хлещущую из ее рта. Падение. Я уткнулся лицом в пол. Моя рука ползла, пытаясь дотянуться до ее руки. Затем темнота.
Читатель, я часто думал — и мало говорил об этом в своем рассказе — что я сумасшедший. Несмотря на все, что я видел, несмотря на все, что я сделал и могу сделать, несмотря на Аннику и Беренику. Несмотря на Сенуэссу и Сибарис. Несмотря на Воргоссос и сам Актеруму, я нахожу правду, которую узнал, почти невозможной для веры. Даже сейчас я нахожу правду невероятной и удивляюсь замыслу Абсолюта. Почему? Я спрашиваю себя, буду спрашивать себя вечно. Почему? Почему? Почему?
Возможно, я никогда не получу ответа.
Но услышать от того, кто совершил мое путешествие за пределы смерти и видел все, что видел я, и даже больше... услышать слова Валки — слова, которыми я никогда не делился с Кассандрой — из уст нашей дочери... это было умиротворение и утешение, которых я никогда не ожидал найти.
Тем не менее, я поручил Рамантану и Отомно следить за ней, а также Инамаксу и нескольким ирчтани. Под бдительным оком доктора Фарры Кассандра вновь укрепила свое тело, преодолев атрофию, вызванную пребыванием в резервуаре. Были проведены и когнитивные тесты, и Кассандра проводила долгие часы в уединении с Селеной, беседуя с ней. Они сблизились во время путешествия с Форума в Латарру и провели вместе большую часть пути до Дану. Для нее было хорошо иметь кого-то, кроме меня, с кем можно поговорить. Я часто видел их вместе, сидящих на какой-нибудь скамейке в корабельном саду или идущих по какому-нибудь коридору, склонив головы друг к другу.
Оставалось только ждать. Лин и я провели все встречи, обсудили аспекты всех вопросов. Мы опросили всех выживших из деревни Дану, вылечили их раненых.
«Что с нами будет?» — спросил старый Арго. Старейшина восстановил зрение после пребывания в одном из резервуаров Кхарна и выглядел, если можно так сказать, моложе и энергичнее.
Я удивленно посмотрел на него. Он знал ответ, ему его говорили сотни раз. «Вы будете переселены, как только мы доберемся до Гододдина».
Старик настоял на том, чтобы не уходить под лед, как и несколько его односельчан. Они боялись стать просто грузом.
«Да», — сказал Арго. «Но куда? И когда?»
«Это не мне решать», — ответил я, наблюдая за несколькими детьми, которые остались на поверхности и играли в свою игру. Они гонялись за обручем — на самом деле, куском воздуховода, найденным в кладовой — с ветками, которые наломали с одного из самых высоких деревьев в этом секторе.
Мы поселили их в одной из хвостовых секций, под ложно сияющим небом, в низких кубических домах, с видом на один из самых больших аквариумов, маленькое море, которое поднималось дугами по обе стороны, напоминая мне Станцию Март.
«Империи», - кивнул Арго, прищурившись. Множество морщин, окружавших его зеленые глаза, почти полностью разгладились за время пребывания в резервуаре, но их тень вернулась, когда он угрюмо посмотрел на меня. «Тогда, скорее всего, это какая-нибудь дыра, такая же плохая, как Дану».
«Сомневаюсь», — ответил я, подойдя к перилам. Я почувствовал вспышку раздражения. «Принцесса этого не допустит».
Трое утров сновали по террасе под нами, выполняя какое-то загадочное поручение, мимо небольшой стайки чаек, которых совершенно не беспокоили машины. Двое мальчишек — сыновья одного из двоюродных братьев Арго, как я понял, — мчались впереди остальных, управляя колесом перед собой, смеясь и крича друг другу, чтобы оно не упало. В центре тупика в конце террасы стояло дерево, около перил, выходящих на искусственное море. Их цель состояла в том, чтобы обогнуть дерево и отправить колесо обратно по дороге в другую сторону, чтобы оно доехало до приземистых квадратных домов на другом конце.
«Принцесса...» — сказал Арго. «Никогда не думал, что встречу одну из них. Мы родственники, вы знали? Мой народ — наш клан — мы — потомки Артура Длинной Руки, который был сыном Себастьяна Двенадцатого. Он сбежал к Экстрам и исправился. Он никогда не женился, поселился здесь, когда это было еще крайней границей космоса, построил себе маленькое королевство — тридцать, сорок женщин, как говорят».
«Я догадывался», — ответил я. «У меня был друг из Дану. Его звали Уильям».
«Как и того мальчика...» Он знал, что произошло в залах «Демиурга». «Как императора».
«Да».
Арго подошел к перилам, чтобы присоединиться ко мне, тяжело ступая по камню. «А нельзя ли нам... остаться здесь?»
Я почувствовал, как мои брови поползли вверх, а глаза расширились. Не в силах скрыть свое удивление, я спросил: «Здесь?»
«Это место...» Старейшина кивнул на пустую деревню, на воду, поднимающуюся по изгибу вращающейся секции, пока та не исчезала под ложным дневным небом. Вдали виднелась черная линия трамвая, подвешенная к крыше обратными арками. «Оно не хуже любого другого, лучше, чем Дану, и чертовски лучше, чем любое место, куда Империя может нас отправить».
«Вы не можете этого знать», — возразил я.
«Мне не нужно этого знать», — ответил старик, который был на несколько веков моложе меня. «Я не хотел проявить неуважение к вашей принцессе, милорд. Она, несомненно, прекрасная женщина, милая, как сама Мать-Земля, но мы с вами оба знаем, как все будет. Все это обещания — лучшее питание, отпуск, образование и все такое — а потом ничего. Они положат нас на лед до лучших времен».
В словах старейшины была правда.
«Арго, — сказал я, глядя мужчине прямо в глаза, — это военный корабль. Вы знаете, куда мы направляемся, и лучше большинства понимаете, с чем нам предстоит столкнуться».
«Да, — сказал он, — и вы были со мной честны. Честнее, чем любой лорд, которого я знал. А это место... оно очень странное — эти железные руки. Но вы слышите это?»
Не было ничего. Ничего, кроме волн. Вдали кричала чайка. Дети были необъяснимо тихи, их голоса, возможно, заглушал сильный ветер.
Чайки. Волны. Тишина.
Даже в недрах этого черного корабля была красота.
«Это мир», — сказал Арго. «Здесь мы можем его обрести, и здесь не так холодно, как в аду». Он скрестил руки на груди. «Вы лорд, а у нас нет ни одного. Дану ушла, а с ней и граф Оландер — не то чтобы он когда-либо заботился о нас. А вы были добры к нам».
Я отвернулся. «Я привел вас всех на заклание».
«Я не дурак», — сказал Арго. «Вы пытались спасти нас, я знаю это. Только враг...» Он покачал головой и прерывисто выдохнул. «Я видел много ужасных вещей в своей жизни, лорд, только...»
Дети возвращались с прогулки, крича и размахивая палками, как мечами.
Чайки. Волны. Смех.
«Удивительно, не правда ли?» — наконец сказал я. «Как они просто... приходят в себя? Двигаются дальше, как будто ничего ужасного не произошло?»
Арго проследил за моим взглядом. «Да, лорд. Так и есть». Мы оба стояли, молча наблюдая. «Слышал, ваша дочь оправилась».
Я посмотрел на мужчину краем глаза. «С ней все будет хорошо».
«Говорят, ей досталось, как и остальным», — сказал Арго. «Одержимым, которые».
Я ничего не ответил.
«Говорят, она... снова стала собой», — произнес Арго.
«Так и есть», — ответил я.
Арго прикусил язык. «Почему она, а не другие?»
Он думал, что у нас есть какое-то секретное лекарство? Что мы его скрываем? Я покачал головой. «Я точно не знаю», — ответил я. «Мы... думаем, это потому, что она умерла». Об этом было трудно говорить. «Она была мертва несколько минут, прежде чем мы ее оживили».
«Тогда... могут ли остальные прийти в себя, когда очнутся от фуги?»
По правде говоря, я верил, что Кассандру спас не сам факт смерти, а ее опыт смерти. Я не был освобожден от власти Ушары, когда попал в фугу после Сабраты. Меня освободил только Рагама. Именно Валка освободила дух Кассандры. Я не мог дать старейшине ложной надежды.
«Не думаю», — произнес я.
«Понимаю». Он причесал бороду руками. «Но должен же быть какой-то способ. Этот корабль...» Он поднял взгляд на ложное небо, на трамвайные пути, скользящие над головой. «Я никогда не благодарил вас. За глаза. Честно говоря, ими я вижу лучше, чем старыми».
«Вам не за что меня благодарить», — ответил я. «Я только жалею, что не могу спасти остальных».
«Тем не менее, мне кажется, что их лучшая надежда здесь, с вами», — сказал Арго. «Мы можем работать, мои люди и я. Я не прошу милостыни. Я знаю этот корабль, он сам о себе позаботится, но должно быть что-то, что мы можем...»
«Это военный корабль, Арго», — повторил я, уже более решительно. «Военный корабль. Мы плывем на Гододдин, к месту сбора флота. За нами следуют сьельсины. Там будет сражение, не имеющее аналогов в истории человечества. Битва. С нами вы не будете в безопасности».
«На мой взгляд, — сказал старейшина, — после того, что я видел, нет места безопаснее».
«Я...» Я замялся с ответом.
«Я уверен, что ваша принцесса — прекрасная женщина, — сказал старейшина, — но я не готов доверить будущее своего народа ее слову или слову любого другого лорда».
Я возмутился. «Я лорд, старейшина».
«Прошу прощения, лорд, — сказал Арго, подтверждая правдивость моего возражения, даже когда он с ним спорил, — вы нечто большее. Я всю жизнь слышал истории. Я никогда в них не верил, но то, что вы сделали, там, на Дану...».
«Вы были слепы», — возразил я.
«Но я не дурак!» — сказал он, настала его очередь повторяться. «Я поговорил со своими людьми. То, что вы сделали, сражаясь с той... штукой. То, что сделала ваша девушка...» Он осекся, зашипев. «Если кто-то и может нас спасти, то это вы».
Катящийся обруч ударил по боковой стене невысокого здания, слегка задев ее. Обруч упал, и дети догнали его.
«Здесь достаточно места», — продолжал Арго. «Ваш человек, Эдуард, сказал, что это кольцо имеет десять миль в поперечнике. Я думаю, что это вдвое меньше, чем от начала до конца. Позвольте нам остаться здесь, не путаясь у вас под ногами, по крайней мере, до тех пор, пока вы не найдете для нас место получше».
«Вы меня не правильно поняли». Я повернулся, чтобы посмотреть на мужчину. «Туда, куда я направляюсь... я не уверен, что смогу вернуться».
«Сирота сказал, что нам скоро придется выйти из варпа», — сообщил я молодому Альбе, когда мы шли по одному из длинных продольных коридоров, ведущих из стыковочных отсеков обратно в носовую часть, где нам нужно было встретиться с Лином. «Наши запасы топлива на исходе».
Эдуард нахмурился. «Почему нам не сказали об этом раньше?»
Мы не заправлялись топливом — по-видимому, в этом не было необходимости — с тех пор, как завладели «Демиургом». Несмотря на огромные размеры корабля, его запасы были действительно велики. Я видел их один или два раза, когда в очень редких случаях отваживался заходить так далеко на корму: ячейки, могучие как корабли, все установленные в вакууме, видимые через высокие узкие окна, расходящиеся лучами от круглого портала доступа, как лучи солнца.
«У меня сложилось впечатление, что Сирота не счел эту информацию важной», — пожал я плечами. «По крайней мере, это даст капитану Кварану и его людям шанс высадиться».
Эдуард скорчил гримасу. «Ты же знаешь, что они представляют угрозу для безопасности».
«Знаю», — кивнул я. «Но не могу их удерживать, и к тому же... Тавроси не представляют угрозы. Они не хотят иметь ничего общего с остальной галактикой».
«Возможно, ты прав», — задумчиво сказал он.
«Они не знают об Астрофаге», — сказал я. «И даже если бы знали, то не скажут об этом Капелле».
«Нет», — согласился Эдуард. «Но их могут поймать сьельсины. Ты же знаешь, на какой риск мы идем, выходя из варпа».
Я прикусил язык, наблюдая за проходящими мимо солдатами. «Знаю. Но эти риски значительно ниже, чем те, которые связаны с нашим прибытием в пункт назначения».
«Наблюдатели наверняка прочесывают пространство между Дану и Гододдином», — заметил Эдуард. «Если им удастся поймать Кварана и его людей...»
«Ты говоришь о десятках тысяч кубических световых лет», — напомнил я. «Они не всеведущи, а мы не летим по прямой траектории. Кваран будет в безопасности, как только он и его люди смогут выйти в варп». Солдаты ушли в боковой проход, оставив нас двоих одних в коридоре. Я понизил голос: «Мы с тобой оба знаем, что в любом случае риск в первую очередь связан с Кассандрой и мной. Именно нас они ищут».
Эдуард кивнул.
«Защита корабля должна быть достаточной, чтобы скрыть нас», — продолжил я. «А Кваран и его люди будут подвержены опасности всего час... может, два».
«Но разве они не узнают корабль?» — спросил Эдуард. «Они, похоже, могут видеть внешнюю оболочку».
«Возможно». Я не совсем понимал. Геометрию, физику, всю эту науку. «Возможно, если они посмотрят прямо на нас, но подумай: если они могут видеть через световые годы, мы должны выглядеть для них как пылинка. Пока эта пылинка ведет себя как пылинка... зачем обращать на нее внимание?»
Молодой человек потер глаза, приподняв очки, и продолжил идти. «Старина Гог и Магог должны были предупредить нас о дозаправке».
«Гог и Магог?» Я приподнял брови.
Смущенный Эдуард посмотрел на свои ботинки.
«Сирота нас ведь предупредил», — заметил я. «Он только что это сделал. Я...» Я замялся, сразу осознав, что Сирота может нас услышать, если захочет. «Ты не доверяешь этому существу?»
«Я...» Эдуард заколебался. Он провел с Сиротой больше времени, чем кто-либо из живых, кроме меня самого, поскольку его задачей было тщательно охранять и изучать это существо. «Я не знаю. Мне многое непонятно в работе этого корабля. Это не обычное судно, верно?» Он замолчал, возможно, осознав наличие внутренних камер корабля. «Как мы будем заправляться топливом? Эта штука должна выпить океан...»
Я услышал звук его коммуникатора, увидел, как замигал индикатор на его запястье. Эдуард замер на полушаге, поднеся руку к патчу за ухом. Мгновением позже включился мой собственный коммуникатор, и голос, который я едва узнал, произнес: «Лорд Марло, A2, вы нужны внизу, у «Аскалона». Произошла... ситуация».
«Таран?» — спросил Эдуард. «Это А2. Докладывай».
«Это Кассандра?» — спросил я. Упоминание об «Аскалоне» пронзило меня, как ледяной нож. И Кассандра, и Селена, как и я, предпочли остаться в своих каютах на борту "Аскалона", а не поселиться в апартаментах Кхарна на самом корабле. С Кассандрой что-то случилось? Конечно, если бы Ушара дала о себе знать, солдаты подняли бы общую тревогу.
«Нет, лорд», — ответил Таран. «Это Бледные».
«Рамантану?» Я был удивлен. Я оставил капитана следить за Кассандрой. Быть ее тенью, несмотря на возражения. «Что произошло?»
«Была драка. Они и птицы. Трое людей Анназа мертвы».
Эдуард резко посмотрел на меня.
Ушара.
Сознание Кассандры было не единственным, к которому она прикасалась, и хотя мы погрузили беженцев и пострадавших солдат в ледяной сон, были и другие, чьего сознание она коснулась, но не задержалась в нем.
«Где они сейчас?» — спросил я, уже торопясь. «Они все еще сражаются?»
«Нет, лорд, — ответил Таран, — мы держим все под контролем. Бледные опустили мечи, когда мы им приказали, но птичьи парни хотят разорвать их на части».
«Мы уже в пути».
«Аскалон» был пришвартован в одном из бесчисленных доков, расположенных вдоль экватора «Демиурга». Маленький корабль стоял на своих посадочных опорах посреди огромного, эхом наполненного пространства, сверкая черным и золотым на фоне зеркальной темноты дока.
Эдуард вызвал по рации подкрепление — людей — но мы прибыли первыми, и я поспешил вперед, не дожидаясь их прибытия. Из трюма слышались звуки борьбы.
«Хватит!» — раздался мужской голос. «Я сказал, хватит, пернатый! Отойди!»
Звук, который был ему ответом, казалось, исходил из глубин юрского периода, высокий, пронзительный вопль. Это был боевой клич ирчтани.
Я одним прыжком поднялся по трапу и прыгнул в трюм, держа в руке незажженный меч.
Небольшая группа людей во главе с Тараном и Сахаком выставив копья, охраняла заднюю дверь. Перед ними — между ними и мной — находилась толпа ирчтани, которая прыгая и скребая когтистыми ногами, приближалась к дверям, держа в руках оружие.
«Уходите!» — прозвучал высокий голос ирчтани. «Вы должны выдать нам unaan. Они пролили кровь. Кровь Ишаан Ирчтани. За кровь нужно заплатить!»
«Анназ!» Я узнал голос и был удивлен, увидев его здесь, во главе своих людей, этой толпы. «Что все это значит?»
Вождь моих ирчтани повернулся — и вместе с ним повернулись головы его людей, за исключением тех, кто стоял впереди, ближе всего к Сахаку и Тарану.
«Справедливость!» — сказал птицечеловек, и я увидел, что он держит свою зитраа в чешуйчатой руке. «Справедливость для моего народа. Для Ишаан Ирчтани. Для Анааки. Бахаамуза. Справедливость для Инамакса».
«Инамакса?» — переспросил я. Я поручил лейтенанту Инамаксу — вместе с Рамантану — следить за Кассандрой. И где же Кассандра?
«Eneemira Hakaaro», — сказал Анназ.
«Сьельсины убили их?»
«Они убили!» — подтвердил Анназ, и его слова подхватила толпа.
«Они убили! Они убили!»
«Они убили Инамакса и других?» — спросил я, оглядываясь. «Где тела?»
«Наверху, лорд!» — пояснил Сахак. «Марно запер их обоих в кубикуле наверху — для их же блага и нашего».
«Они должны умереть!» — сказал Анназ. «Кровь платит за кровь. Только кровь!»
«Кровь! Кровь!»
Я сделал шаг ближе к толпе. «Где моя дочь?»
«На своем месте!» — ответил Таран. «Она спала».
Я закрыл глаза. Нельзя было исключать влияние Наблюдателя, но то, что Кассандра не была причастна к происходящему, было небольшим утешением.
«Китуун Анназ», — сказал я. «Отзови своих людей».
Голова хилиарха повернулась почти на 360 градусов. «Башанда! Нет!»
«Я сказал, отзови своих людей, Анназ!»
«Мои люди мертвы!» — сказал вождь. «Хорошие люди! Убиты этими... тварями». Он подпрыгнул на месте, повернувшись ко мне лицом, и хлопая когтистыми лапами. «Я добьюсь справедливости! Мы добьемся! Ты должен отдать!»
Я шагнул вперед, в толпу пернатых воинов. «Ты ударишь меня, вождь?» — спросил я, все еще держа в руке незажженный меч. «Думаешь, у тебя получится?»
Анназ склонил голову набок, не мигая уставился на меня огромным темным глазом, но ничего не сказал.
«Ты забыл, кто я? Что я для тебя? Для твоего народа? Ты забыл клятву, которую я дал на костях моего друга, Удакса Вааншакрила?»
Тишина.
«Ты получишь справедливость, — сказал я, — но это будет человеческая справедливость, а человеческая справедливость требует, чтобы я поговорил со Сьельсинами».
«Но они же сьельсины, — возразил хилиарх.
«Они верно служили мне», — ответил я. «Много лет. Как и ты». Я положил руку на плечо птицечеловека. «Должен ли я без вопросов отвергнуть тебя, если бы ваши позиции поменялись местами?»
Узкие птичьи плечи поникли — такое человеческое выражение.
Анназ ничего не ответил.
«Уведи своих людей», — приказал я. «Справедливость требует мира».
В этот момент открылась внутренняя дверь, и за шлемом Сахака появилось лицо, которое я больше всего ждал увидеть. Она была одета в облегающую черную одежду Марло, в тунику с разрезами на талии с обеих сторон, левый рукав закатан и закреплен булавкой. Она отказалась от своей мандии, на ней был только пояс-щит — он был активен, сверкая в воздухе вокруг ее сурового лица. Ее клинок, как и мой, был не зажжен в руке.
«Кассандра!» — воскликнул я. Она не должна была быть вооружена.
«Я слышала драку?» Темные волосы упали ей на лицо, словно тень.
Эдуард вмешался: «Сьельсины и ирчтани. Все под контролем».
«Три птицы мертвы», — пояснил я.
Три? Кассандра произнесла это слово одними губами, нахмурившись. «Я же тебе говорила», — сказала она. «Абба, я тебе говорила».
Я проигнорировал ее. Прошло несколько десятилетий с тех событий на Сабрате. Десятилетия с тех пор, как Рамантану поклялся мне в верности вместе с выжившими членами банды Музугары. Десятилетия. И за все это время ничего. Ничего, кроме верной службы.
«Это не имеет смысла», — сказал я. Кассандре. Эдуарду. Людям у двери. «Где тела?»
«В столовой», — ответил Сахак.
«А принцесса Селена?»
«В вашей каюте», — сообщил мужчина. «Ее преторианец запер ее там. Она не была в опасности. Ксеносы были все в столовой. Простите, милорд. Я должен был их разделить».
«Ты не мог знать», — сказал я. «Пропустите меня».
Звук шагов по пандусу позади привлек мое внимание, и, оглянувшись, я увидел прибытие подкрепления Эдуарда. Молодой Альбе пошел, чтобы раздать указания. Им предстояло разогнать толпу ирчтани, которая все еще стояла в трюме. «Ты сказал, что Рамантану сдался мирно?»
«Он сам отдал мне свой меч», — подал голос Таран. «И другой тоже». По его тону я понял, что он сам едва верит в то, что говорит: «По правде говоря, все неприятности нам доставили птицы».
Кассандра прищурила глаза, и я вернул свой меч на пояс, проходя между Сахаком, Тараном и ней. Другой мужчина — в кофре, но без шлема — стоял у двери, сжимая свой станнер. При моем появлении он отдал честь. «Они в кубикуле, на верхнем этаже».
«Я знаю, где это», — отмахнулся я, смутив беднягу. Я ринулся по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки за раз, мимо места, где убийца принца Александра однажды едва не лишил меня жизни.
«Абба, что происходит?» — слова Кассандры — и ее шаги — преследовали меня по лестнице.
Я не ответил ей, задержавшись в коридоре у двери столовой. На полу комнаты лежали три тела, над которыми стояли двое легионеров.
Инамакс... Это был несправедливый конец для такого существа. Других, Анаака и Бахаамуза, я не знал, но Инамакс — он был правой рукой Анназа. Его лейтенантом. Он хорошо нам служил и сыграл важную роль в борьбе с Кедроном на борту «Демиурга».
У нас еще будет время для скорби и ритуалов.
Мы с Кассандрой поднялись по лестнице на самый верхний этаж. Оставшись на мгновение наедине, я обернулся к дочери, двигаясь так быстро, что она отшатнулась от меня. Я ничего не сказал, только резко вдохнул, прижимая ее спиной к стене. Она подняла руку, на ее лице отразилось замешательство и тревога.
«Анарьян?»
Ее глаза сузились. «Абба?»
«Это ты?»
«Что, я?» — спросила она, оттолкнув мою руку. Поняв, она замерла, ее лицо помрачнело. «О».
«Я должен быть уверен».
«Абба, это я», — сказала она, еще больше нахмурившись. «Ты будешь не доверять мне до конца моей жизни?»
До этого момента я ни на секунду не сомневался в ней. Если она была невиновна — если она была собой — то должна простить меня. Если же была виновна...
…как я мог это узнать?
Я наклонил голову, изучал ее глазами, данными мне богом, смотрел сквозь время на лица — бесконечные, меняющиеся лица — моей дочери, смотрящей на меня. Нигде в бескрайней бесконечности я не увидел даже намека на ту отвратительную улыбку и не почувствовал укола ее меча в груди.
И мое сердце говорило мне, что ничего не было, что здесь была только моя дочь.
Я отпустил ее. «Прости», — сказал я. «Я должен был убедиться».
«Ты действительно думаешь, что это... она?»
«Возможно», — сказал я, глядя мимо нее на лестницу наверх. «Будь начеку, дочка. Есть кое-что...» Мой голос затих, и я покачал головой. «Пойдем».
Я поднялся по ступенькам на самый верхний уровень, где четверо мужчин — все ветераны АПСИДЫ — стояли у двери кубикулы. Увидев нас, они заметно расслабились и оперлись на копья. Их лидер, декурион без шлема с квадратным бронзовым лицом, слегка поклонился и улыбнулся. «Лорд Марло, — сказал он, — леди Марло, мы рады вас видеть».
«Марно?» — спросил я, вспомнив имя, которое упомянул Сахак.
«Да, лорд, это я». Он повернулся и посмотрел на дверь позади себя, как будто она могла выстрелить ему в спину. «Бледные там. Не знаю, что случилось...»
«Они сошли с ума, так говорят птицы», — сказал другой, голос его был приглушен коммуникатором костюма. «Напали на птичьих парней, когда все были в столовой».
Кассандра вступила в разговор: «А что с внутренними камерами корабля?»
«Мы не смотрели», — ответил Марно. «Не было времени».
«Рамантану ничего не сказал?» — спросил я.
Четверо мужчин посмотрели друг на друга, по-разному пожали плечами или покачали головой. «Мне — нет», — сказал один, вызвав шквал ответов от остальных, завершившийся Марно, который развел руками.
«Понятно», — кивнул я. «Впустите меня».
Мужчины отошли от двери, направив копья внутрь. «Хотите, чтобы мы вошли с вами?» — спросил Марно.
«В этом нет необходимости, декурион», — ответил я. «Охраняйте дверь».
Дверь — тонкий черный портал — скользнула в стороны, раздвинувшись посередине, и меня сразу же встретили два нечеловеческих лица с черными глазами и белыми, как черепа, лицами. Рамантану стоял между Отомно и дверью. Отомно сидел, сгорбившись на полу в середине длинной узкой комнаты.
«Ба-Аэта-до». Рамантану увидев меня, преклонил колени.
«Что ты наделал?» — спросил я капитана на его языке.
Отомно вздрогнул и резко отвел взгляд.
На полу кубикулы была кровь — черная, как чернила. Только тогда я понял, что Рамантану ранен. Левая рука капитана Бледных кровоточила там, где когти Ирчтани нашли слабое место в его доспехах.
«Ты..., — сказал он, к моему удивлению, на галстани, — ты здесь... чтобы убить нас?»
«Что?» — спросил я. Кассандра шевельнулась за моей спиной, и по тому, как она двинулась, я почувствовал, что она нацелила свой меч на однорогого ксенобита.
«E Egazimn!» — сказал Отомно сзади.
«Эгазимн отдал себя вашим богам», — сказал я. «Он пытался убить нас».
«Ты поспешил спасти своего человека!» — сказал Отомно. «Того, с кем ты здесь. Она чуть не убила тебя, а теперь стоит здесь на свободе».
Рамантану зашипел, повернув голову, чтобы направить звук и оскаленные клыки на своего единственного соотечественника. Отомно замолчал, устрашенный своим начальником. «Caihanarin ba-koun’ta...» — сказал он. «У меня нет других богов, кроме Утаннаша, ба-Аэта-дох. Нет других богов, кроме Утаннаша. Я видел это существо. Снова и снова. Я знаю, что kulan — это правда».
Я оглядел их обоих: капитан стоял, а его раб сидел, подтянув колени к подбородку. Обвинение Отомно задело меня за живое. Я не спас Эгазимна, не смог спасти никого из них. Из них остались только двое.
Только двое.
«Факт остается фактом», — произнес я, переходя на язык сьельсинов, чтобы меня не поняли неправильно. «Эгазимн был потерян. Я не мог его спасти».
«Ты спас это!» Отомно ткнул пальцем в Кассандру. «Ты был достаточно быстр, чтобы спасти свой род! Мы принадлежим тебе. Мы отдали себя тебе! Ты не дал нам ничего, кроме разрушения!»
Слова существа поразили меня — не потому, что они были ложными, на самом деле их правда была как бледный огонь, — а потому, что Отомно не должен был их произносить. Я был его господином, его аэта. Его послушание должно было быть беспрекословным, вплоть до самой смерти. Но сьельсин время от времени бунтовал.
Рамантану поднял голову к потолку, обнажив мне свое горло. «Я видел, как ты бросил вызов богам, — сказал он, — видел, как ты сражался с ними голыми руками, видел, как ты стоял сразу в двух местах...»
«Ты прав», — сказал я. «Возможно, я мог спасти Эгазимна».
«Ты хочешь убить нас!» — сказал Отомно. «Рамантану, он так говорит! Он говорит, что ты приведешь нас к гибели».
Я прорычал существу. «В данный момент ты идешь туда сам». Я видел смятение на лице Кассандры, но не было времени переводить ей. Не тогда. «Расскажи мне, что произошло».
«Эйджана!» — прошипел Отомно, используя слово сьельсинов для обозначения ирчтани. «Они напали на нас!»
«Они говорят не так», — возразил я.
«Они пытались подчинить Отомно», — произнес Рамантану, раздувая четыре ноздри. «Отомно принадлежит мне!»
«Я приказал им помочь тебе приглядывать за Кассандрой!» — крикнул я, шагнув вперед.
Услышав свое имя, Кассандра спросила: «Что?»
Я махнул ей рукой, чтобы она отступила. «Это был мой приказ. Они говорили моим голосом».
Перед глазами Рамантану мелькнули прозрачные мембраны. «Ты говоришь, что эти существа лучше нас? Эти животные? Ты хочешь поставить их над нами?»
Я огляделся, ища нужные слова. «Я хочу поставить вас обоих под мое руководство».
Рамантану снова моргнул прозрачными мембранами и наклонил свою нессиметричную голову. «Но кто будет выше другого?» — спросил он. «Это должен быть я. Я победил».
«Tuka ne?» — спросил я. «Ты? Ты убил ирчтани?»
«Я убил!» — прорычал Отомно. «Я убил их во имя чести моего хозяина».
Я закрыл глаза, хотя это и не помогло. Я прочитал ярость и вызов в глазах Отомно, свет в них был похож на далекие солнца. Было бы лучше, если бы существо отрицало это. Я мог бы пощадить его жизнь.
Но теперь мне придется убить его.
«Твоего хозяина?» — спросил я. Сьельсин использовал слово «akrana», а не «aeta». Это не означало меня. Но он и «ичакта» не сказал. Акрана — это что-то другое. «Рамантану?»
«Я не хочу, чтобы он был опозорен!» — сказал Отомно, прижимая колени к груди — странно женственный жест.
Капитан молчал.
«Абба, что все это значит?» — спросила Кассандра.
«Подожди минутку», — ответил я ей. Раненная рука Рамантану все еще кровоточила, капая на пол, а Отомно — не имевший доспехов, как его капитан — был покрыт рваными ранами, глубокими черными порезами на руках и лице, из которых текла кровь, похожая чернила. Я спросил Отомно: «Ты убил их? Всех троих?»
«Двоих», — ответил Отомно, подняв вверх большой и безымянный пальцы, как принято у сьельсинов.
«Третьего убил я», — сказал Рамантану. «Капитана. Их ичакту».
Мое сердце превратилось в пепел, в прах.
Мне придется убить их обоих. Чтобы отомстить за убитых ирчтани, чтобы сохранить мир в своих рядах. И все же, по логике сьельсинов, разве их действия не были самообороной, поскольку они полагали, что Ирчтани намеревались подчинить их себе?
«Ты убил Инамакса?» — спросил я Рамантану.
Существо кивнуло головой в знак согласия. «Мы принадлежим ни ей, ни им. Мы твои», — сказало оно. «Ты можешь командовать нами».
«Что они просили тебя сделать?» — спросил я.
Отомно вступил в разговор. «Эйджана, они говорят: «Сьельсины должны спуститься вниз! Следите за дверями!» Они приказывают нам подчиняться, как будто они наши аэта. Это было унижением!»
На меня легла тяжелая ноша.
«Ирчтани отдавали им приказы», — сказал я на стандарте, обращаясь к Кассандре. «Им это не понравилось. Они сказали, что приказы должны исходить от меня, и сочли попытку ирчтани командовать ими попыткой утвердить свое положение».
Кассандра нахмурилась. «Что?»
«Знаю», — вздохнул я.
«Это было... ради тебя, ба-Аэта-до», — сказал Рамантану, говоря на ломаном стандарте. «То, что они сделали, было изменой».
Это привлекло мое внимание, и я вгляделся в чудовищное лицо капитана. «Qoqoryr ne?» — спросил я. «Измена? Как это измена?»
«Ты имеешь право отдавать приказы», — сказал Рамантану. «Мы принадлежим тебе. Не им. Они хотели украсть твое право. Твое право на власть».
Я снова закрыл глаза. Сьельсины восприняли приказ ирчтани охранять пандус не только как попытку птиц установить над ними контроль, но и как посягательство на мои права на двух сьельсинов. Я медленно выдохнул.
«Вы напали первыми?» — спросил я.
«Мы напали!» — ответил Отомно, почти вызывающе. Слова «да» не было.
«Они хотят вашей смерти», — сообщил я. «Обоих. Кровь за кровь».
«Пусть попробуют!» — прорычал Рамантану.
«Вы не должны были их убивать», — возразил я.
Рамантану моргнул. «Они бросили нам вызов, бросили вызов тебе».
«Rakanyi o-kousun!» — сказал я. «Они мои, как и ты мой! Ты не имел права их убивать».
Сьельсин смотрел на меня сверху вниз, его лицо было совершенно нечитаемым. «Они бросили тебе вызов!»
«Они попросили вас следить за дверью», — сказал я. «Это ничто».
«Ты ожидаешь, что мы будем им служить?» — губы капитана приоткрылись, обнажив полупрозрачные клыки.
«Я ожидаю, что вы все будете служить мне!» — крикнул я и для пущей убедительности ударил монстра в грудь. «Ты говоришь, что ты мой слуга! Веди себя соответственно!» Рамантану отступил на шаг. Я шагнул вперед, заняв освободившееся место. «Ты думаешь, я хочу, чтобы мои слуги сражались? Убивали друг друга? Нам нужны были эти воины».
У Рамантану было такое выражение лица — думаю, что видел достаточно эмоций сьельсинов, чтобы распознать гнев, когда его вижу. Глаза сузились, ноздри раздулись. Кулаки сжались, как будто оно собиралось ударить меня.
«Ты убьешь нас», — сказал Отомно. «Как убил Эгазимна. Ты убьешь нас за них. Кровь за кровь. Так ты сказал. Darathare bi ti-darathare bi ush».
Рамантану сжал свою раненую руку. «Мы — все, что осталось», — сказал он. «И ты убьешь остальных».
Мы не говорили об этом, ни разу за все те недели и месяцы, что прошли с тех пор, как я изложил свой план. Ни одно из существ не бросило мне вызов, ни одно не задало вопросов.
«Я убью их», — сказал я. В языке сьельсинов не было слова «да».
«И ты убьешь нас», — сказал Рамантану. «За тех... существ? За эйджана?»
«Они этого от меня ждут», — сказал я и замолчал, пораженный словами Отомно.
Darathare bi ti-darathare bi ush.
Я ослышался?
«Три жизни за три жизни?» Я посмотрел на сидящее существо. «Три?»
Рамантану встал между Отомно и мной. «Ba-Otomno-kih . . . svarasasa...»
Отомно... сдается? Но нет, не совсем. Слово было похоже на «сдается», но...
«Сдается?» — спросил я, глядя то на Рамантану, то на Отомно. «Сдается?» Я посмотрел на Кассандру. Она понимала еще меньше, чем я. Я отступил на шаг. Понимание пришло как гром среди ясного неба, как землетрясение. Я пошатнулся на месте.
Мой взгляд встретился с взглядом Рамантану. В животе у меня все перевернулось. «Твой?»
«Абба, что такое?» — спросила Кассандра, подойдя ко мне. «Что оно сказало?»
Я не отрывал глаз от Рамантану, когда отвечал ей. «Отомно беременна», — сказал я.
«Беременна?» В голосе Кассандры звучал ужас. «Беременна?»
Все еще глядя в лицо однорогому капитану, я спросил: «Твой?»
«Ba-eka», — сказал он.
Впервые в жизни я не мог придумать, что сказать. Ребенок. Ребенок сьельсина. Ребенок Рамантану и Отомно. Маленькое существо зародилось в утробе капитана, и Рамантану, будучи выше по рангу, имплантировал его в своего подчиненного.
«Сколько времени?» — наконец спросил я на своем родном языке.
«Оно родится, прежде чем мы доберемся до Гододдина», — ответил капитан.
Я едва мог говорить.
«Biqaun o-okarin’na ne?» — спросил Отомно, и сгорбленная осанка существа приобрела новый смысл. Оно защищало маленькое существо в своем животе.
«Ребенок сьельсинов?» Кассандра не смогла скрыть отвращения в своем голосе. «Правда?»
Я посмотрел на нее, потом на сьельсина.
«Вы оказали мне большую услугу», — сказал я, говоря на родном языке, чтобы Кассандра могла понять. «Оба. Большую услугу...» Я встретил их черные взгляды. «Вы знаете, что я должен сделать?» — я повторил вопрос на сьельсинском языке, чтобы Отомно понял.
Рамантану ответил: «Ты уничтожишь Пророка и его богов, а также всех его слуг. Мой народ».
«Ba-cielucin», — сказал я. «Утаннаш приказал мне уничтожить твой народ. Твоего Пророка. Твоих князей. Твоих богов. Ты знаешь, куда мы направляемся? Что я намерен делать?»
Рамантану кивнул — человеческим жестом, а не сьельсинским. «Да».
Человеческое слово.
«И все равно ты будешь служить мне?» — спросил я.
Рамантану посмотрел на своего спутника, своего единственного спутника... свою пару. «Ты... сам пророк, пророк Утаннаша. Я видел это». Капитан опустился на колени, когда говорил, и прижал ухо к полу в знак покорности. «Если Утаннаш приказал убить мой народ, я не могу этому помешать. Если моя смерть послужит этой цели — если наши смерти послужат этой цели — то я предлагаю их».
Я знал, что нужно делать, и, подняв ногу в сапоге, прижал пятку к лицу гиганта, подтверждая свое право.
Я мог убить их. Но не стал.
«Что ты собираешься делать?» — спросила Кассандра. «С птицами?»
Я не обернулся, чтобы посмотреть на нее, не убрал ноги с головы Рамантану. «Я поговорю с ними», — сказал я. «Я заставлю их понять».
Я знал, что не смогу убить их. Что бы они ни сделали, ребенок в этом не был виноват. Он был невинен. Невинен. Я мог бы смягчить их приговор, подождать, пока ребенок родится. Но смог бы я вырастить его без них? Я слишком мало знал об их образе жизни, об их биологии. Как ухаживать за ребенком Бледных? Кормить? Учить его? Нет, нет, я не мог убить родителей. Я мог убить только Рамантану, но мне нужен был один, чтобы контролировать другого. Отомно не доверял мне, и без своего хозяина — своего любовника, своего akrana — мне пришлось бы вскоре убить Отомно.
Но справедливость требовала мира, как я и сказал ирчтани, а мир требовал удовлетворения. Ирчтани было нанесено оскорбление. Мои слуги обидели их. Моя левая рука враждовала с правой, мой дом был разделен. Я не мог обеспечить ирчтани справедливость, которой они добивались, которой заслуживали.
Заслуживали ли они этого?
Мог ли я дать им мир?
К тому времени, когда Кассандра и я вернулись в трюм, птиц уже не было, но Марно привел нас в место, куда они их увели: длинный пустой зал, в дальней стене которого преобладали окна, выходившие на одну из рыбных ферм «Демиурга». Там двигались какие-то темные тени, похожие на водоросли и рыб.
Увидев меня, птицелюди, которые до этого сидели, сбившись в кучу, перешептываясь или дремля, поднялись и заерзали на негнущихся ногах. Охранявшие их люди зашевелились, потревоженные движением ирчтани, как водоросли тревожатся от проплывающей мимо рыбы.
Я увидел Анназа, стоявшего среди их толпы. Он прыгнул вперед, его перья встали дыбом.
Но он не заговорил.
Говорить должен был я.
Что я мог сказать? Ирчтани хотели мести. Кровь за кровь. Они заслуживали этого, потому что Отомно и Рамантану напали на них, казалось бы, без всякой причины. Но с точки зрения сьельсинов, они были спровоцированы. На них напали.
Обе стороны были виновны, и ни одна из них не понимала своего преступления.
Как же тогда осуществить правосудие?
Мне казалось, я знаю ответ.
«Я принял решение», — сказал я, почувствовав напряжение, волну, прошедшую по пернатым ксенобитам. «Я не буду убивать унаани».
Анназ издал низкий каркающий звук, щелкнув клювом. «Почему?»
«Есть еще один», — сказал я. «Отомно ждет ребенка. Унаани вынашивают своих детей в себе, как и мы. Ребенок не виновен».
«Но он их!» — воскликнул Анназ, подняв лапу и растопырив три когтистых пальца. «Были взяты трое. Должны быть взяты трое. Судьба такова, что должны заплатить трое».
«Трое — это все, что у них есть», — возразил я.
«Какое это имеет значение?»
«Должны ли они заплатить за вашу потерю всем, что у них есть?» — спросил я.
Один из ирчтани издал пронзительный крик, и сразу же бесчисленные огромные крылья забили по воздуху, наполнив зал порывами ветра, от которого взметнулись мои волосы и плащ. Рядом со мной Кассандра вздрогнула, не выпуская из рук незажженный меч.
«Haakaash! Haakaash!» — кричали воины, и «Suujos! Suujos!»
«Инамакс мертв!» — воскликнул Анназ, прыгая вперед. «Бледные убили его. Убили Анаака и Бахаамуза. Они хотят справедливости!»
«Они ее получат», — ответил я, раскинув руки перед собой. «Я убил Удакса Вааншакрила за то, что он со мной сделал?» — спросил я, надвигаясь на птицелюдей. «А должен был?»
Анназ в волнении дернулся, перенеся вес с одной когтистой ноги на другую.
«Моя милость пощадила его жизнь и жизни вашего народа. Благодаря этой милости ваш народ стал моим». Я стоял перед Анназом, а остальные окружали нас. Я был в кольце клювов и когтей. «Рамантану и Отомно — мои, и их ребенок — мой. Я привел их сюда как я привел вас. Я несу за них ответственность, как и за вас. Это моя вина, что так случилось». Я опустил руки. «Если вам нужна кровь, возьмите мою. Вы не получите их кровь».
«Абба!» — воскликнула потрясенная Кассандра.
Я проигнорировал ее.
Я изучал каждое покрытое тонкими перьями лицо. Зеленые. Черные. Бронзовые.
На них не было тени Наблюдателя.
Их гнев был искренним.
Анназ сделал шаг вперед. Каким же маленьким он был, почти ребенок, ростом не выше моих ребер. Но его клюв был злобным, жестоким и загнутым. Его когти были как ножи. Он мог разорвать меня на куски, выпотрошить, как орел Прометея.
«Почему ты отказываешь нам в нашем праве?» — спросил он.
«Вашем праве?» — повторил я, гневно глядя на него. «Ты считаешь меня глупцом, Китуун?»
«Башанда?» Глаза птицечеловека были большие, как яйца, черные, как смола.
«Нас мало», — произнес я. «Осталось так мало тех, кому я могу доверять. Мне нужны Рамантану и Отомно. Мне нужны ты и твои люди. Мы возвращаемся на Гододдин, где нас окружат враги. Мне нужен каждый из вас».
В трюме воцарилась полная тишина. Двигались только рыбы и водоросли за окнами. Птицелюди замерли, в их глазах-бусинках застыло удивление. Не понимая их потрясения, я продолжил: «Вы получите справедливость для Инамакса, но она придет со временем, вместе с возмещением, которое я должен вашему народу за Удакса и других представителей вашей расы, погибших, служа мне». Я снова сосредоточился на хилиархе. «Ты думаешь, я забыл свою клятву?»
«Башанда...», — произнес китуун, открыв клюв. «Как это возможно?»
Из его горла вырвались птичьи трели, а не человеческие слова.
Но я понял его ясно.
«Он говорит на нашем языке...», — сказал другой.
«Я его понимаю!»
«Он поет!» — воскликнул третий. «Он поет!»
Ни один человек не может говорить на языке ирчтани. Или неправильно. Не хорошо. Потому что, в то время как мы, люди, обладаем только одним набором голосовых связок, ирчтани обладают двумя — точно так же, как их ложные кузены, наши птицы. При разговоре один набор формировал слова, а другой производил прекрасную музыку, ноты и тональные изменения которой передавали смысл сказанного.
Я не смог бы имитировать это. Ни один человек не смог бы.
И все же в последующие дни все присутствующие ирчтани утверждали, что слышали в моем голосе музыку своего дома, Иммуз Ирчтани. Ирчтани в изумлении отпрянули, широко раскрыв глаза. Многие наклонились в пояснице, так как, не имея колен, не могли преклонить их.
«Башан Исени...», — сказал Анназ, кланяясь. «Bashan-za’an-Bash».
Я коснулся его плеча, и он вздрогнул от прикосновения. «Тебе не нужно кланяться, — сказал я, — просто доверься мне. Ты получишь свою награду».
Я имел в виду каждое слово. Каждое. Но то, что я обещал им тогда, больше не в моей власти дать — это было в моей власти лишь на краткий миг, как исполины измеряют время. Люди Иммуза, эти повелители всего, что летает на крыльях, еще не унаследовали свой мир, не присоединились к сынам Земли как братья в звездном море.
Возможно, однажды.
«Я не знаю, почему ты это делаешь». Кассандра сердито посмотрела на меня. «Почему ты защищаешь этих существ».
«Рамантану и Отомно верно служили мне...»
«Они — сьельсины, Абба», — прорычала Кассандра, стукнув меня в грудь. «Нам нужны ирчтани — их сотни. Noyn jitat! Нам не нужны Бледные! Ты забыл Сабрату?»
«Я ничего не забыл».
«Тогда почему они живы?» Она подняла руку, чтобы снова стукнуть меня в грудь. Я схватил ее за запястье.
Я отвел ее обратно на «Аскалон», в ее каюту на маленьком корабле — мягкое, но наглядное напоминание о том, что она все еще находится под наблюдением. Ушара не проявляла никаких признаков проявления, но еще рано судить. Это было максимально уединенное место для этой конфронтации.
«Потому что, — сказал я, не отпуская ее, — они другие. Они новые».
Она не могла знать, никогда не смогла бы понять, как упорно я боролся, чтобы преодолеть пропасть между нашими видами. Она знала лишь немного о поисках Воргоссоса, о мире, который я пытался установить, о мире, который разрушили Тит Хауптманн, Бассандер Лин и Араната Отиоло. От которого я отказался. В Рамантану — в меньшей степени, в Отомно — и в их ребенке эта надежда на мир зажила заново.
«Какими бы они ни были, они не стоят ирчтани», — возразила Кассандра.
«Я не потерял Ирчтани».
«Пока что!» — ответила она. «Но, Абба, они убили троих из них, а ты бездействуешь!»
«Я не бездействую».
«Да, бездействуешь!» — парировала она. «Ты платишь им обещаниями, а они принимают их, потому что любят тебя».
Она была права. И все же я не мог свернуть с пути. Мне нужны были Анназ и его люди. Мне нужен был Рамантану. «Дело в ребенке… — сказал я наконец, — в их ребенке. Я должен надеяться...»
Кассандра сжала свое плечо. «Ты хочешь, чтобы они были теми, кем они не являются».
«Да», — сказал я, не моргнув глазом. Это было то, чего я хотел. Именно этого.
«Ты не сможешь их приручить».
«Я не пытаюсь их приручить», — возразил я, настала моя очередь хмуриться. «Я пытаюсь их освободить».
В тот момент в воздухе можно было почувствовать напряжение. Сухое потрескивание. Легкий привкус озона.
«Освободить...» Кассандра отвернулась и опустилась на край кровати.
«Ты видела, что Наблюдатели сделали с нами», — сказал я. «С дануанцами».
«Ты имеешь в виду со мной?» Она не смотрела на меня. «Абба, я почти убила тебя. Я почти... Я хотела...»
«Хватит», — отрезал я.
«Она заставила меня...»
«Знаю», — сказал я. «Но теперь ты тоже свободна». Я улыбнулся, но она по-прежнему не смотрела на меня. «Их раса находилась под властью Наблюдателей десятки тысяч лет. Это сделало их такими, какие они есть. Века совместной эволюции. Они так долго не делали выбора, что забыли, как это делается».
Глаза Кассандры были прикованы к какой-то точке на матово-черной стене, к какому-то дефекту или царапине, которую видела только она, — или ни к чему. Ее глаза были глазами наркоманки, трупа, пустыми и невероятно далекими. «Я выбрала», — сказала она и облизнула губы.
«Знаю», — ответил я.
«Я хотела этого, я...» Она сидела так неподвижно, что, казалось, даже губы у нее не шевелились. «Я была так зла».
Я подошел к ней, но остановился в двух шагах. По ее хрупкой осанке я понял, что подойти к ней было бы ошибкой. «Я ненавидел их», — сказал я. «Я имею в виду сьельсинов. Я долго их ненавидел. Большую часть своей жизни... но теперь я их жалею».
«Ты жалеешь меня?» Ее слова ударились о стену, как капли дождя, пролетели мимо и разбились.
Лампа на потолке отбрасывала мою тень на ноги. «Ты не нуждаешься в жалости», — возразил я. «Тебе нужен отдых».
Кассандра встряхнулась, напоминая курильщика джубалы, который вдруг осознал, что время уходит. «Ты прав», — сказала она и приложила руку к груди. «Я ненавижу, когда ты прав».
«Нет, не ненавидишь», — сказал я.
«Перестань». Она улыбнулась.
Я тоже улыбнулся.
«Ты все еще не понимаешь», — сказала она. «Я позволила ей завладеть мной». Ее рука сжалась сильнее, и я вспомнил руку ее матери, червя Урбейна, ползущего в сознании Валки. «Я не знала. Не знала, что... что произойдет».
«Анарьян». Я стоял над ней, прямо под лампой.
Звук ее имени вернул ее к реальности, и ее глаза медленно скользнули по моему лицу. В последний раз, когда она так смотрела на меня, в ее зеленых глазах был другой свет — как лихорадка. Я удерживал ее взгляд, пока она мне позволяла. Затем положил руку на ее и почувствовал, как она вздрогнула.
«Я понимаю».
«Как ты можешь?» — сказала она. «Я должна была умереть».
Я улыбнулся ей.
«Перестань», — повторила она, осознав, что только что сказала и кому.
«Она ушла, Анарьян», — сказал я. «Ты свободна».
Кассандра подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и, наконец, закрыла глаза.
«Ты права», — сказал я наконец. «Я должен Ирчтани больше, чем могу им отдать. Но я не могу убить Сьельсинов за то, что они сделали. Они только сейчас узнают, что значит быть свободными».
«Это не оправдывает убийство».
«Нет», — согласился я. «Но чтобы это было убийством, убийца должен понимать, что то, что он делает, — неправильно. Ушара держала тебя в плену менее часа. Сьельсины развивались в их тени, жили с ними более тысячи поколений. Можешь себе это представить?» Я чувствовал ее критику, ее презрение, как удар молнии в воздухе. «Ты считаешь меня глупцом».
«Да».
«Возможно, ты права», — сказал я. «Мы плывем на Гододдин, дочь моя. До самого конца. Я не знаю, что будет, когда мы туда доберемся. Но я сделаю то, что намеревался сделать. То, что он приказал мне сделать. Я использую Пожирателя Солнца. Уничтожу Наблюдателей. И Дораяику. Всех их. Но я не уничтожу Рамантану и Отомно. Не ради этого. Если это глупость, то я глупец. Но есть те, кто посоветовал бы мне уничтожить тебя».
Кассандра сидела, свернувшись калачиком на кровати, с широко раскрытыми глазами, не мигая. «Может, тебе и стоит». Она улыбнулась, но это была всего лишь улыбка, хотя безрадостная и холодная. «Она все еще может быть во мне».
«Нет, Анарьян», — ответил я и моргнул, сдерживая слезы. «Здесь нет никого, кроме нас».
«Как бы то ни было, — повысила голос принцесса с дивана позади меня, — ты поступил правильно».
Мы много раз обсуждали это со дня события, но в тот день состоялись похороны трех жертв Рамантану и Отомно. Их тела были с большими почестями выброшены в черную бездну космоса, направлены к безымянному солнцу, которое мы сделали своим якорем.
Вскоре после этого тавроси тоже отбыли, но с гораздо меньшими церемониями. Кваран и его спутники ушли, почти не сказав ни слова: все трое остановились, чтобы в унисон отдать честь, прежде чем двери трамвая, который должен был доставить их на корабли, закрылись между нами.
Больше я их никогда не видел.
Сьельсины не присутствовали на похоронах. Я изолировал их, поместив под охрану на один из фрегатов-шаттлов «Демиурга». Я объяснил, что это сделано для защиты их и их будущего ребенка. Ирчтани попытались убить моих двух сьельсинов, когда они сошли с «Аскалона», и охрана Эдуарда была вынуждена оглушить дюжину птиц, включая самого Китууна Анназа.
Это облегчило задачу.
«Я ничего не сделал», — возразил я.
«Ты поступил правильно», — ответила Селена.
Я молча кивнул, сложив руки за спиной. Свет, проникавший через высокие окна «Демиурга», казался почти черным. «Красиво, правда?» — спросил я, кивая на поверхность: вихрящуюся плазму, тянущуюся дугами высотой в десятки тысяч миль, океаны огня. «Я с трудом могу поверить, что это реально».
«Адриан».
Я оглянулся, грустно улыбаясь: «Надеюсь, ты права». Я снова посмотрел через высокие окна на солнце, горящее под нами, на бескрайнюю бесконечность огня. Мне казалось, что я мог бы смотреть на это вечно.
«Конечно, права», — фыркнула она. «Было бы лучше, если бы ты их убил?»
«Конечно, нет».
Свет, танцующий вокруг бесчисленных шпилей и башен «Демиурга», смешивался со щитами корабля, окутывая все судно авророй, так что казалось, будто мы плывем под поверхностью огромного сверкающего моря, а наши башни и контрфорсы похожи на плавники какого-то черного и прекрасного левиафана.
Только Рамантану — из всего своего вида — проявил желание отказаться от власти Наблюдателей. Он поклялся мне, а через меня — Утаннашу, самому Абсолюту. Он возложил свою веру, а значит, и веру всех, кто следовал за ним, на меня.
Но он все еще был одним из них.
Это было начало и доказательство. Доказательство того, что мальчик, которым я был когда-то, не являлся совсем глупцом.
«Я чувствую...» Как я мог это сказать? «Эти сьельсины — оба — они шанс. Лучший шанс для их вида».
Она не спросила меня, на что.
«Ты действительно думаешь, что мы сможем это сделать?» — задумчиво произнесла она. «Уничтожить солнце, я имею в виду?» Она подошла ко мне.
«У нас есть средства», — ответил я, чувствуя всю тяжесть этих слов.
«Тебе не кажется это... реальным?» — спросила Селена, вставая рядом со мной. Ее волосы сияли в свете звезд, красные как кровь, сверкающий поток, идеально гладкие. «Этого не может быть. Оно такое...»
«Вечное», — закончил я за нее, возвращая свое внимание к солнцу внизу. Мы пролетели над солнечным пятном, его яркая чернота сияла огнем изнутри.
Селена засмеялась, прикрыв рот рукой. «Я собиралась сказать «большое», — сказала она. “Как мы можем что-то сделать с чем-то таким... массивным?» Она обняла себя, дрожа. «Это кажется невозможным».
«Я не претендую на то, что понимаю что-либо из этого», — сказал я, улыбаясь ей. «Я не маг, принцесса».
«Мы действительно собираемся нырнуть в солнце?» — спросила она, крепко сжимая мою руку.
«Так говорит Сирота». Приблизив лицо к стеклу, я глянул вверх на крышу башни над нами. «Думаю, жалюзи скоро опустятся».
Принцесса вытянула шею, пытаясь разглядеть то же, что и я. Наблюдая за ней, я отступил назад: «Мы в полной безопасности, щиты держатся. Они защитят нас от радиации».
«Разве не будет жарко?»
«Будет», — ответил я. «Мы еще в нескольких миллионах миль от него. Чем ближе мы будем, тем хуже станет».
«Это безумие», — выдохнула Селена.
«Корабль слишком массивен, чтобы заправляться другим способом», — ответил я. «Сьельсины делают что-то похожее. Они не подходят так близко, а используют магнитные сифоны для забора звездного материала. Их кораблям-мирам требуются месяцы, а то и годы, чтобы преобразовать достаточное количество звездной плазмы в атомное топливо. Мы экономим время, погружаясь прямо в солнце».
Сирота показал мне коллекторы — плазмозаборники, расположенные в задней части гиганта, каждое из которых имело ширину более мили. После открытия они позволяли «Демиургу» наполнять свои топливные баки звездной плазмой. Водородом. Гелием. Кислородом. Неоном. Аргоном. Железом. Эти элементы сортировались, пропускались через спиральные ускорители корабля для производства антиматерии, необходимой для движения корабля со скоростью, превышающей скорость света.
Мы пройдем через хромосферу и спустимся в само солнце, где коллекторы будут пить солнечный огонь.
«Нам придется сделать несколько проходов», — пояснил я. «Сирота говорит, что запасы почти исчерпаны, а мы не можем оставаться в самом солнце, по крайней мере, надолго».
«Мы уже должны быть мертвы...», — сказала Селена, глядя на меня огромными глазами, сияющими в полумраке. «Этот корабль... он пугает меня, но он... Я никогда не видела ничего подобного».
«Нет ничего подобного», — ответил я ей.
Столб солнечного огня высотой в тысячи миль поднялся, как фонтан, в сотнях миль впереди, изгибаясь над нами, следуя каналам силы. Помню, я подумал, что это должно производить звук. Я наблюдал за его полетом, дедом всех молний, которые когда-либо бросал маленький Зевс.
«Я боюсь возвращаться на Гододдин, Селена», — сказал я. «Империя, Капелла, они хотят этот корабль. Его оружие. Его секреты. Они заберут его у меня, если смогут». Я оглянулся на нее, стоящую там. Какой маленькой она казалась... «Без твоего отца...»
«Мы не без моего отца», — возразила она.
«Скоро будем», — сказал я. Насколько мы знали, его конец был близок. «Он мой единственный союзник при дворе. Лорды боятся меня. Твой брат презирает. Капелла уже однажды убила меня».
Ее лицо помрачнело, она опустила глаза. «У тебя есть я».
«И ты займешь трон?» — спросил я. Увидев, что ее лицо помрачнело еще больше, я смягчился. «Я не хочу тебя обидеть, принцесса. Но ты не ровня остальным...»
«Тогда не возвращайся ко двору. Не покидай этот корабль. Мы можем остаться здесь...»
Я перебил ее. «Ты не была на Воргоссосе. Капелла отправила на борт ударную группу. Они вывели из строя компьютеры корабля и едва не отняли у меня контроль над судном». Она знала все это, знала и о деймоне священников. «Каждый день, который мы проведем в системе Гододдина, — это день, когда они будут замышлять захват этого корабля».
«Тогда не позволяй им забрать его», — сказала Селена. «Он твой».
«Что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил я, удивленный железом и ядом в голосе Селены. «Уничтожил Капеллу?»
«Тебе не нужно ничего делать», — сказала Селена. «Держи своих союзников рядом. Джаддианцев. Стратига. Моего отца».
«Им нужен корабль», — возразил я. «Не я».
Она ткнула меня в грудь пальцем с идеальным маникюром. «Сейчас именно ты обладаешь высшей властью в этой войне. Не мой отец. Не мой брат. Не Капелла. Ты». Ее глаза были как сверкающие драгоценные камни. «Они могут бросить тебе вызов, только если ты им позволишь».
«Ты знаешь, что все не так просто», — возразил я.
«Разве нет?» — спросила Селена. «Если они попытаются отобрать у тебя этот корабль, ты сделаешь их примером для других».
«Буквально минуту назад ты предостерегала меня от опрометчивых действий», — заметил я.
«Я предостерегала тебя от убийства твоих друзей», — сказала она. «Не твоих врагов».
«За это я тоже могу поплатиться», — произнес я. «Ирчтани мне не простили».
«Они поклоняются тебе», — возразила Селена. «Они переживут».
Во время нашего разговора ее руки оказались около воротника моей одежды. Ее пальцы сверкали рубинами и бриллиантами, золото наряда переливалось отраженным звездным огнем, словно эти кольца могли стечь мне на грудь. Я почувствовал, как у меня на затылке снова выступили капельки пота, и отвернулся от ее лица, чтобы посмотреть в окно. «Черт бы их побрал», — прошипел я, глядя на вихревую поверхность солнца. «Черт бы их всех побрал...»
«Что такое?» — спросила Селена.
Я ударил кулаком по высокому окну. Стекло было слегка теплым, и я прижался к нему лбом, зажмурившись от яркого света. «Мы должны сражаться с... врагом», — произнес я. Я чуть было не сказал «сьельсинами», но вспомнил о Рамантану и Отомно и их маленьком сюрпризе. «Вместо этого мы сражаемся друг с другом. Похоже, Наблюдателям почти ничего не нужно делать. Мы уничтожим себя сами».
«Возможно», — наконец согласилась Селена. «Но пока этого не произошло».
«Не потому, что мы не пытались», — усмехнулся я.
«Возможно, нет», — ответила она и положила руку мне на плечо. «Но прояви немного веры».
«В своих собратьев?» — спросил я.
Селена улыбнулась. «В некоторых из нас».
«Если бы Лориан был здесь», — выдохнул я и, сказав это, почувствовал, как тень, огромная, как любое темное пятно на солнце под нами, упала на меня, отбрасываемая самым маленьким человеком, которого я когда-либо знал. «Ему я доверяю».
«Тогда позови его», — без колебаний призвала Селена. «Отправь сообщение по телеграфу».
«Он не ответит», — возразил я.
«Ты этого не знаешь». Она еще раз ткнула меня в грудь и посмотрела на меня снизу вверх. «Отправь сообщение».
Его лицо, казалось, плавало в черном стекле окна.
Мои руки сжались в кулаки.
У него были годы, десятилетия, чтобы подумать о Воргоссосе. Какой бы шок и предательство он ни испытал, когда «Демиург» обстрелял его корабль, он узнал правду. Он наверняка простил меня хотя бы за это. Но за Гарендота? За разрушение его монархии? Его мечты?
Время текло, устремляясь к своей последней тьме, неся нас обоих на своих плечах к какому бы то ни было концу.
Я посмотрел на Селену. Принцесса не сдвинулась со своего места у окна. Ее челюсть была сжата, голова наклонена, смысл ее слов был ясен. Она сказала все, что хотела.
Нуждался ли я в его прощении? Это Кхарн Сагара обманул его, а не я. Я скрыл правду, но сделал это только для того, чтобы защитить своих людей. Кассандру. Селену. Самого Лориана. Власти Латарры наверняка считали его человеком с двойной лояльностью, разрывающимся между Гарендотом и мной, между монархией и империей.
Придет ли он?
Он должен прийти.
Я только что сказал, что доверяю ему.
«Хорошо, — кивнул я. «Я отправлю ему сообщение».
Мы задержались там, в башне, надолго, наблюдая, как звезда приближается все ближе и ближе. Свет становился все краснее и темнее, поскольку фильтрующее стекло все сильнее поляризовалось, так что комната наполнилась рубиновым светом.
Селена стояла рядом со мной, и вместе мы наблюдали, как поднимается пламя, как вспышки огня изгибаются над головой, словно колонны какого-то бесконечно огромного собора. Вскоре «Демиургу» предстояло пройти сквозь хромосферу и погрузится в это море света и огня. Волны пламени, плазмы и расплавленного металла будут обрушиваться на наш корпус, обжигать наши башни и укрепленные шпили пылающими языками. Я мог представить себе, как наш корабль, подобный огромному черному городу, погружается в это озеро, словно дворец самого Люцифера. Но мы снова поднимемся, и за крыльями и башнями потянутся струйки плазмы, похожие на сверкающие нити. В ближайшие дни, когда наши ускорители очистят звездный материал и произведут необходимую нам антиматерию, мы снова погрузимся в океан, и двигатели будут пить из самих звезд, пока «Демиург» не насытится.
Только тогда мы улетим и вернемся на Гододдин.
Но сначала я должен был сдержать обещание и отправить сообщение.
В голографической комнате было темно. Совсем темно и холодно. Стоя там, на платформе, не казалось, что мы находимся глубоко под поверхностью солнца. Сигнализация выгнала Селену и меня из башни, даже когда закрылись ставни.
По моему знаку машина передо мной ожила, сканирующие линзы начали вращаться по своим траекториям, тщательно сканируя изображение, в то время как я стоял там, склонив голову и скрестив руки на груди. Я мог бы надеть для этого случая свою броню, старую форму. Но решил, что это будет своего рода уловкой, хитростью, чтобы заручиться помощью Лориана, манипуляцией. Вместо этого я надел простую черную одежду: длинную тунику с широким белым поясом, концы с кисточками которого свисали почти до колен; брюки аккуратно заправлены в начищенные сапоги. С моих плеч ниспадал плащ, черный сверху и белый снизу.
Единственный источник света, кроме красной аварийной подсветки, идущей по периметру круглой комнаты вокруг меня, исходил от самого голографического рекордера.
«Лориан». Насколько я знал, «Туманный Странник» мог быть уничтожен, а Лориан уже мертв. Маленький протон в моей телеграфной матрице, возможно, набирал ответ на приемник, которого больше не было.
Что я мог сказать?
«Я... потерпел неудачу», — произнес я наконец, все так же стоя, скрестив руки на груди и опустив голову. «Я пытался убить Дораяику. Вражеский флот движется. Они отправляются на войну. Я повел флот им навстречу. Думал уничтожить Дхаран-Тун и Дораяику. Целенаправленным ударом. Но он... опередил меня. Дхаран-Тун исчез к тому времени, когда мы прибыли...»
Я была ребенком, игравшим на берегу моря, бросавшим в прибой бутылки, набитые посланиями, которые, возможно, никто никогда не прочтет. Лориан не ответит мне. Он ясно дал это понять на Воргоссосе. Возможно, он находится в варпе, замкнутый в себе, затерянный в своей собственной маленькой вселенной, словно в пузыре, где мое сообщение никогда не сможет его найти.
Возможно, он погиб...
Вернулся ли он на Латарру? Нашел ли он ее охваченной гражданской войной?
Была ли там битва? Он... погиб?
«Наш флот был разбит. Тавроси плыли с нами. Они почти полностью уничтожены...» Я резко поднял глаза и посмотрел прямо в объектив камеры, которая в основном снимала мое лицо. «Они послали Наблюдателей против нас. Против флота. Лориан, я...» Как я мог заставить его понять? Можно было послать ему видеозапись, но каждая секунда, каждый момент съемки добавляли часы ко времени, необходимому для отправки сообщения. «То, что они сделали, на что они способны, высвободилось...» Я даже не был на мостике, в самом центре реальных боевых действий.
«Я плыву на Гододдин. Буду там через несколько месяцев. Там находится император вместе со всей армадой. Я...» Я отвернулся. «Я сообщил сьельсинам их местонахождение. Они плывут на Гододдин даже сейчас. Дораяика знает, что там находится император и что я спешу к нему. Он клюнет на приманку. Он не упустит эту возможность разгромить человечество одним ударом. У них есть корабли. Есть численное превосходство. У них есть Наблюдатели. Они только что победили меня. Дораяика верит, что его победа обеспечена, но у меня есть средства, чтобы остановить их...»
Небольшая пауза. Вздох.
«Оружие», — сказал я. «Оружие, созданное древними мерикани. Оно может уничтожить солнце, Лориан. Если Дораяика начнет полномасштабное наступление на Гододдин — весь свой флот против всего нашего — я смогу уничтожить их. Всех сразу. Но я не смогу сделать это в одиночку. Мне нужна твоя помощь». Я переступил с ноги на ногу. «Лориан, император умирает. Насколько я знаю... он, возможно, уже мертв, и в этом случае я отправляюсь в логово льва...»
Еще одна пауза. Еще один вздох — на этот раз дрожащий.
«Я не могу сделать это в одиночку. Мне нужна твоя помощь».
Моя рука вслепую потянулась к пульту справа. Пальцы нащупали выключатель.
Кабина голографического рекордера погрузилась в темноту.
Я словно стоял в гробнице, в недрах нашего некрополя под горой в Обители Дьявола. Было так тихо... Я был один. Совершенно один в этом слабо освещенном пространстве, где даже Наблюдатели не могли меня найти.
Ответа свыше не последовало. Ни слова, ни вздоха, ни шепота надежды.
Ответа по-прежнему не было. Не там, не тогда... в темноте корабля, в сердце безымянной звезды...
Я был один.
До меня, стоящего в коридоре, доносились крики чудовища, его ревущий, гортанный голос был полон боли. Люди у двери стояли напряженно, сжимая оружие. Именно они предупредили меня, связались с мостиком, когда начался шум. Мы все знали, что это означает, что это должно означать, и это знание не приносило утешения.
«Может, вызвать медицинскую бригаду?» — спросил один из охранников.
«Нет», — ответил я ему после короткого совещания с Эдуардом. У нас не было медицинского персонала, подходящего для этой задачи. Даже машины Кхарна не могли помочь, так как были запрограммированы для оказания помощи людям.
И никто не мог предугадать, что может натворить сьельсин. Не только родители.
Но и ребенок.
«Уже больше часа», — сказал один из мужчин у двери. «Никогда не слышал ничего подобного, ваша светлость».
«Как будто две ящерицы сцепились», — заметил другой.
«А на что по-твоему это похоже, Ясин?"
«На то, что ты не…»
Одного взгляда было достаточно, чтобы заставить их замолчать.
Звук, доносившийся из открытого шлюза, был ужасен: скрежещущий, воющий вопль, перемежающийся резкими, отрывистыми звуками, похожими на дыхание, на проклятия.
«Капитан не вышел?» — спросил я. «Он ничего не просил?»
«Я не видел ни одного из них уже несколько дней», — сказал мужчина по имени Ясин. «Просто оставляли еду в шлюзе. Один из них приходил и забирал ее».
«Они не доставляли нам никаких проблем, лорд», — ответил другой.
Нас прервал особенно длинный, резкий крик. Я почувствовал, как Кассандра напряглась позади меня.
Я не знал, что думать, что делать, как реагировать.
На корабле рожал сьельсин.
Оно снова закричало.
Лицо Кассандры было белым, как молоко.
«Ты не обязана находиться здесь, со мной», — напомнил я ей.
Она покачала головой, ничего не ответив.
«Неправильно, да?» — заметил Ясин. «Бледные рожают детей и все такое. Кажется, они должны просто... Не знаю. Вылезать из дыр в земле?»
Другой солдат вздрогнул и встряхнулся. «Я думал, они оба мужчины».
«У них не так», — пояснил я и глубоко вздохнул. Я и так уже достаточно долго медлил. Слова Ясина задели меня за живое. Было странно осознавать, что сьельсины — такие же существа, как и мы. Что у них есть дети. Что они рожают их. Воспитывают по-своему. Легко было не замечать этого факта. Легко было притвориться, что сьельсины были расой закаленных воинов. Легко было забыть о Нобуте Отиоло, сьельсинском ребенке, которого я убил.
Нелегко было забыть сьельсинского ребенка, которого я видел вырезанным из внутренностей герцога Валавара на Перфугиуме. Его раздутый живот, выпадающий из него инопланетный плод, мешок, лопнувший как перезрелый инжир, конечности, запутавшиеся во внутренностях бедного человека. Это было нетипичное рождение. То, что сьельсины могли имплантировать своих детей в другие организмы, не означало, что это более предпочтительно. Более того, среди сьельсинов это считалось своего рода позором, поскольку только самые низшие представители их расы — те, у кого не было рабов — шли на такие меры, не имея сьельсинов-хозяев для эмбрионов, произведенных партеногенетическим путем.
В чужеродных организмах плод сьельсинов образовывал вокруг себя мешок — своего рода мягкую яичную скорлупу. Этот мешок выпускал нематод, тонкие, покрытые ресничками пуповины, которые прикреплялись к телу хозяина и питали плод, при условии, что хозяин был совместим по белкам, как люди. Были женщины, которые выжили, дав жизнь одному из Бледных, при условии, что эмбрион не был имплантирован в пищеварительный тракт — как это чаще происходило — но все мужчины, перенесшие это, умирали ужасной смертью, разорванные изнутри.
Еще одна волна криков донеслась до нас, заставив Ясина и другого мужчину вздрогнуть. «Оставайтесь здесь», — приказал я им.
Пройдя мимо них, я вышел на площадку, и гофрированный пол заскрипел. Фрегат, который я отвел для сьельсинов, был во всех отношениях идентичен тому, на котором я спустился на поверхность Дану, за исключением того, что он хранился в другом отсеке, гораздо более удаленном от тех частей корабля, где находились мои люди и беженцы с Дану. Я продал эту изоляцию Анназу как часть наказания сьельсинов. Пернатые по-прежнему жаждали крови, но это было лучше, чем ничего.
Вой Отомно бросал вызов Кассандре и мне на каждом шагу, отталкивая нас назад.
Мы были нежелательными гостями, не нужными, не частью мира, из которого доносился этот крик. Мы были людьми, yukajjimn, самими ксенобитами.
Это было не наше место, не наше дело.
Шум доносился из конца коридора справа, с кормы этого черного корабля. Мы пошли на звук, Кассандра шла на два-три шага позади.
Мы наткнулись на них внезапно. Они прятались в одном из складских помещений - маленькой прямоугольной комнате, расположенной параллельно коридору, примыкающему к шлюзу. Оно было похоже на комнату, где мы встретили Уильяма из Дану, Виктора и других детей, со скафандрами, висящими в нишах вдоль внешней стены, скамейками и ящиками для экипажа.
Для кого именно Сагара их предназначил? И зачем? Вопрос возник сам собой, но был вытеснен так же внезапно появлением Отомно. Я сразу отвернулся и протянул руку, чтобы остановить Кассандру. Оно меня не заметило, и я пожалел, что увидел то, что увидел. Отомно стояло, прижав руки и костлявый лоб к переборке напротив, обнаженный, расставив ноги, напряженный; тусклый металл был измазан запекшейся кровью.
Кассандра закрыла рот рукой. Я остановил ее слишком поздно.
«Уже?»
Я кивнул. Я тоже это видел. Мешок. Черный с желтыми прожилками, свисающий между ног матери.
Внезапно я вспомнил рождение Кассандры. Джаддианские наталисты слили из резервуара околоплодную жидкость, так что она лежала, свернувшись калачиком на мате, беспомощно махая ручками, когда ее вытаскивали для отсасывания. Без матери, которая вытеснила бы жидкость из ее легких, ей требовалось немедленное вмешательство — как и всем палатинам. Восемнадцать месяцев в резервуаре сделали ее сильнее любого ребенка низкого происхождения. Ее череп уже сросся, ноги выпрямились, мышцы хорошо развились. Но она не могла дышать. Врачи перевели ее в маленькие ясли, где подключили ребенка к аппаратам. Я видел, как амниотическая жидкость брызгала на внутреннюю часть вакуумного насоса, блестя бледно-золотистым цветом.
А потом она закричала, бросая вызов миру, безумная, как огонь.
И я плакал, плакал так, как не плакал за все десятилетия изгнания. От радости, за Валку и за нее.
Не было ни крови, ни криков. Только спокойная, деловая речь врачей князя. Алдия послал своих лучших специалистов, которые наблюдали за рождением его собственных потомков. Их начальница — женщина-эали с глазами, похожими на две капли янтаря, — рассказала мне, что она лично принимала роды юного Каима давным-давно.
Сейчас все было по-другому. Отчаянно. Ужасно.
Где был Рамантану?
Отомно осталась одна.
Рука Кассандры опустилась и прижалась к животу. Я положил руку ей на плечо, чтобы успокоить.
«Где Рамантану?» — спросила она, едва слышным шепотом.
Я приложил палец к губам.
На нас обоих упала тень, и, обернувшись, я увидел Рамантану, стоящего в дверях, его обычно заплетенные волосы были распущены, глаза прищурены. «Detu tuka ti-saem-gi ne?»
Нас не звали, нас явно не ждали.
«Мои люди услышали. Они послали за мной».
Рамантану не пошевелился. На его лице не было видно, что происходило внутри. Наконец он сказал: «Настал день, мой принц».
«Я вижу», — ответил я.
«Ты не должен вмешиваться», — сказал он и встал так, чтобы преградить нам путь и линию обзора. «Позор Отомно — это ее собственный позор».
«Ее позор?» — переспросил я.
«Сегодня еще одна душа была вырвана из рая», — пояснил капитан. «Отомно — это дверь. Это позор - приводить душу в это творение».
Я на мгновение задержал взгляд капитана, удивленный его ответом.
«Ты больше в это не веришь», — сказал я.
Капитан моргнул.
«Это твой ребенок, не так ли?» Спросил я, пытаясь заглянуть через плечо существа.
«Да», — снова прозвучало человеческое слово. «Raka ba-tatsun».
«Ты должен стыдиться?» — спросил я. «За то, что привлек это существо в мир?»
Позади него Отомно вскрикнул, согнувшись пополам.
«Я не испытываю стыда», — ответил Рамантану. «Я отдал его Отомно».
«Ты меня не понял», — нахмурился я. «Я не считаю, что кому-то из вас следует стыдиться».
Капитан дернулся: «Лучше умереть. Лучше, чем жить в этом...»
«В этом чем? В этом iugannan? В этой лжи Утаннаша?» — спросил я. «Разве Утаннаш не твой бог?»
«Абба!» — воскликнула Кассандра.
Из комнаты за спиной однорогого капитана донесся тихий, влажный звук, за которым последовал глухой шлепок. Крики Отомно сменились тяжелым дыханием, хрипом и всхлипываниями. Рамантану наблюдал за своим партнером, и в это время я увидел, как Отомно упал на колени, размазывая руками по стене черную кровь.
Яйцевой мешок лежал на полу, его поверхность шевелилась, когда конечности ребенка растягивали его изнутри. Черная кровь — разбавленная, так что казалась бледно-серо-голубой, покрывала пол. Мешок был почти два фута в длину и, возможно, четверть в ширину. Он извивался, как золотой червь.
Игнорируя Отомно, Рамантану наклонился и поднял извивающееся существо. Разорванные реснички, свисавшие со всей поверхности, пропускали черную кровь. Отведя назад руку, Рамантану вытянул один палец, один коготь. С деликатной осторожностью — удивительной нежностью — монстр разорвал мешок, не обращая внимания на грязь.
Кассандра издала испуганный звук, когда амнион разорвался, и существо внутри развернулось, впервые показав тонкие ручки и ножки воздуху. Я продвинулся вперед в комнату, подошел к сьельсину с младенцем на руках.
Ребенок ксенобита не был похож на человеческое дитя. Не скрюченное, с пухлыми конечностями, а длинное маленькое существо, с тонкими ножками. Он был уже, должно быть, трех локтей в длину, весь вытянутый и худой — ужасно худой. Тонкий, как змея. На голове у него не было рогов, а волосы, которые росли за его наполовину сформировавшимся гребнем, были черными, как у козы. Оно повернуло ко мне свое сжатое, плоское лицо, белую кожу которого покрывал золотистый воск. Я стоял там, оцепенев от ужаса, вспоминая существо, которое выпало мертвым из чрева бедного герцога Валавара. То существо было, если что, еще больше, длиннее, лучше развито — и я задался вопросом, растут ли дети Сьельсинов больше, быстрее, более крепкими в чужом организме.
Маленькое существо открыло глаза. Я ожидал увидеть их черными, как космос, но ошибся. Они были молочно-голубыми, как у очень слепых, затуманенными и покрытыми пленкой.
«Оно... слепое?» — спросила Кассандра.
Я перевел вопрос.
Рамантану резко выдохнул. Это было утвердительным ответом. «Мы все рождаемся слепыми», — сказало оно и, прищурившись, посмотрело на огни корабля. «Темнота позволяет нам видеть».
Отомно лежало на боку, тяжело дыша, в луже крови и жидкости. Рамантану казался совершенно незаинтересованным в этом, он сосредоточился исключительно на маленьком существе в своих руках. Я стоял там, полупарализованный.
Ребенок молчал. Он не кричал, как кричала Кассандра, не плакал и не бился, оказавшись вырванным из теплой тьмы в холодный свет. Но его рот открылся, обнажив зубы, похожие на стеклянные иглы в деснах, черных и влажных, как масло. Осторожно, очень осторожно Рамантану завершил задачу, сняв амнион со своей дочери-сына. Оно бросило его на землю рядом с Отомно.
«Velenamma, — сказал он, - eza paqqa».
Другой сьельсин повернулся и посмотрел в лицо своему хозяину, своей паре. Оно не потело, не плакало, но кровь и околоплодные воды — и другие жидкости — запеклись на теле существа, когда оно посмотрело на Рамантану. Оно не произнесло ни слова — только протянуло руку и схватив смятую амниотическую оболочку когтистой лапой, изогнулось при этом так, чтобы повернуться к нам спиной, начав терзать амнион зубами.
Кассандра отвернулась.
Я слышал, что среди низших слоев были представители нашей расы, которые пожирали плаценту. Я никогда в это не верил, но, с другой стороны, никогда не видел, чтобы ребенок рождался так, как это делают обезьяны, — ни разу за все свои годы. Я знал, что процесс не так уж и отличался, и удивлялся этому факту, этому сходству, как когда-то удивлялся, изучая руки сьельсинов, их ладони и кости пальцев.
Похожи, и в то же время не похожи.
«Убить его?» Голос Рамантану был ровным, без эмоций.
Через мгновение я понял, что он обращается ко мне.
«Что?» — удивилась Кассандра. Рамантану задал вопрос на стандарте, поэтому она его поняла.
Рамантану поколебался, прежде чем ответить. Заговорив, он обратился ко мне, как будто я задал вопрос. «Ты Аэта», - сказал он. «Наши жизни принадлежат тебе...» Когда я все еще молчал, оно продолжило: «Если такова твоя воля, что наш род должен быть уничтожен, если такова воля Утаннаша, величайшего из богов, тогда я уничтожу это». Он вытянул руки, предлагая ребенка на мое обозрение.
Я протянул руку — правую — и положил ее на лоб ребенка. Малыш вздрогнул от прикосновения, повернул мордочку, пытаясь укусить меня своими острыми зубками. Я отдернул руку и рассмеялся. «В нем уже есть огонь!» — удивился я и снова положил руку на его безрогую макушку. Одна хрупкая шестипалая рука слабо дернулась, вцепившись в волосы Рамантану. Она потянула, и большой сьельсин отдернул голову, рыча.
«Какова твоя воля?» В голосе Рамантану все еще звучали те же ровные, ломкие нотки.
«Как его зовут?» — спросил я, игнорируя вопрос, полностью отвергая его. Утаннаш не хотел, чтобы эта маленькое существо было уничтожено. Я в это верил. Даже если бы в этот момент появился сам Рагама и приказал мне действовать, я бы посчитал это каким-то испытанием.
Рамантану моргнул, оба ряда век затрепетали. Раз-два. Раз-два. «Siajunyu o-namshun», — наконец произнес он.
«Нет имени?» — переспросил я.
«Оно должно найти свое имя», — сказал Рамантану, бросив взгляд на Отомно, который облизывал пальцы. Мне не понравилось, как мало другой Бледный, казалось, заботился о своем партнере, но промолчал.
«Найти свое имя?» — не поняла Кассандра.
«Оно скажет нам, кто оно», — пояснил Рамантану. «Своими поступками».
Мне показалось, я понял о чем он говорит. Я слышал, что в древние времена мужчины и женщины воздерживались от того, чтобы давать имена своим детям, опасаясь, что ребенок скоро умрет.
В природе большинство детей умирало.
«Мы даем имена нашим детям, когда они рождаются», — пояснил я.
Рамантану прищурился — еще один удивительно человеческий жест. «Как? Вы же их не знаете».
Я посмотрел на Кассандру. «Мы знаем, кем хотим, чтобы они стали».
«Хотите?» Рамантану повторил человеческое слово. «Что это?»
В языке сьельсинов не было слова «хотеть».
«Вы должны дать ему имя».
Капитан отрицательно покачал головой. «Он ничего не сделал».
«Raka daratham», — сказал я.
«Darathama». Отомно повернулось, чтобы посмотреть на нас, его лицо было испачкано черными и золотистыми пятнами. «Это Darathama».
«Даратама», — повторил я и улыбнулся маленькому дьяволу.
Это означало «живущий». Имя одновременно благоприятное и позорное. Наименьшее достижение живого существа и в то же время величайшее.
Я снова коснулся его головы, провел большим пальцем по безрогому лбу. Оно снова попыталось укусить меня. «Добро пожаловать в мир».
Я убрал руку, давая знак капитану поднести существо к его... к его матери. Но Отомно не повернулось, чтобы принять ребенка в свои объятия, а вместо этого отвернулось от него, когда Рамантану преклонил колени и прижал существо к бледной коже.
Кассандра выругалась, когда детеныш впился зубами в плоть своей матери, присосавшись к ней, как минога к рыбе. Я погладил ее по спине, чтобы успокоить, сразу осознав, где сьельсины нашли вдохновение для своих нахуте.
Мать-сьельсин кормила своего ребенка собственной кровью.
Сначала мы увидели его отражение, яркий свет бликанул от одного из двойных орбитальных зеркал планеты, огненная вспышка расколола кромку ночи. Я шагнул к высоким окнам, заложив руки за спину, плащ струился вокруг моих лодыжек. Затем солнце — мое солнце — поднялось над изгибающейся тьмой, а за ним второе зеркало, и я увидел его лицо: селадон и алебастр; слоновая кость и медь; янтарь, умбра, оникс, с вкраплениями кобальта рек или морей, каждая из которых окаймлена бледно-золотым цветом.
Гододдин.
Свет этого убитого солнца еще ярко сиял в бесконечном дне космоса, его отблески играли на парусах и позолоченных корпусах кораблей, сновавших вокруг планеты, так что она казалась королевой, окруженной сонмом сверкающих ангелов. Суда казались такими маленькими, как угли костра, хотя самые большие из них были даже больше, чем «Тамерлан», целые города в движении.
«Нас заметили?» — спросил я, пытаясь сосчитать их.
С таким же успехом можно пытаться сосчитать песчинки на Земле.
«Они нас не заметили», — ответил Сирота низким рычащим голосом.
«Мы остаемся незамеченными».
Те же геометрические формы, которые сбивали с толку зрение Наблюдателей, мешали засечь нас датчикам дальнего действия дружественных звездолетов. Они могли бы что-то увидеть, если бы направили свои приборы в нашу сторону. Возможно, размытое изображение. Гравиметрические детекторы могли бы обнаружить нас — мы были достаточно массивны, даже на таком расстоянии, — но они вряд ли начали бы с этого, и в любом случае мне не нужно было много времени. Я намеревался раскрыть наше присутствие. Просто мне не хотелось, чтобы нас увидели первыми.
Мы вошли в систему несколькими неделями ранее, появившись достаточно близко к солнцу, чтобы скрыть вспышку излучения, вызванную реверсией в реальное пространство. Это был старый трюк — очень старый — который сам Бог-Император использовал против Мерикании. Мы пробыли там на солнечной орбите несколько дней, ожидая подходящего вектора для приближения к планете.
Солнце Гододдина было сверхгигантом, сверкающим красным титаном, непостижимо древним. Оно просуществовало уже вечность. Ученые говорят, что оно образовалось гораздо ближе к центру нашей галактики, но какой-то катаклизм выбросил его из центральных областей. По пути оно собрало вокруг себя планеты, увлекая их за собой через тысячи миль. Гододдин. Мрачный Кинон. Ивейн с его облаками, похожими на огонь. Эйдин и Аэрон, Эльфед и Дал. Оно собрало вокруг себя все эти планеты, а также миллион меньших миров. Луны и астероиды, кометы, похожие на кристаллы в яркой ночи.
Подумать только, что многотысячелетнее путешествие — все это время и пространство — привело его сюда. Представить, что нечто столь огромное и древнее, столь величественное, что не поддается человеческому пониманию, встретит свой конец от руки существа, едва превосходящего обезьяну, хотя и обладающего силой дьявола.
«Приготовиться к трансляции на всех частотах по моей команде». Это снова был Воргоссос. Точно как Воргоссос, за исключением того, что Лориан исчез. Ответа на мое сообщение так и не пришло.
«Понятно».
«Понял».
Эдуард, Кассандра и Селена стояли в стороне, рядом с Нимой. Все смотрели на меня. Только Селена улыбнулась, слегка подбадривая. В ее улыбке сквозила вера. Я улыбнулся в ответ, но с трудом. План был ее.
В конце концов, это была ее семья.
Нам пришлось маневрировать, чтобы оказаться в зоне вещания, как можно ближе к реальному времени, насколько позволяли здравый смысл и физика, чтобы передача была лучше. Капелла могла заблокировать значительную часть флота. Но она не смогла бы заблокировать всех. И Александр услышит. И император — или люди императора.
Я отвернулся от Гододдина и от солнца, которое я собирался уничтожить. Повернувшись лицом к пустому пространству перед колодцем, я склонил голову и засунул большие пальцы в пояс. На мгновение мне показалось, что я никогда не умирал на полу Аркс Калестис, что Рагама и его повелитель не сняли с меня груз боли и лет. Я почувствовал себя Атласом, чья спина согнулась под всемогущим грузом.
Наконец я встретился глазами с Сиротой, черными и почти белесыми. Существо склонило головы друг к другу, его бесчисленные золотые цепи звенели при движении, три руки сжимали подлокотники высокого кресла.
Я подал сигнал, и сразу же серебристые рыбки Кхарна спустились, кружа вокруг с горящими глазами камер, словно я сам был солнцем.
«Вещание».
Еще один вздох.
«Мои лорды Солланской Империи», — начал я. «Люди Джадда, Республики. Фригольдеры, мандари, ниходжины. Все - незнакомцы и друзья, союзники. Я — Адриан Марло. Я вернулся с битвы при Дану, чтобы сообщить вам о своей неудаче». Здесь я сделал паузу, бросив взгляд на принцессу, на мою дочь, на Ниму и Эдуарда. «Мы намеревались уничтожить столицу Сьельсинов. Но потерпели неудачу. Бич Земли знал о нашем приходе и бежал. Мы пытались освободить планету, но сьельсины использовали...» Как мне это описать? Описать
Я замялся.
Я должен был рассказать им о том, что сделал, должен был рассказать им о приближении сьельсинов.
Но крикнув имя Гододдина Кассандре через снега Дану, я совершил акт измены. Тем самым я поставил под угрозу безопасность Империи, выдал местонахождение нашего флота — местонахождение Императора — врагу. И не только врагу.
Самому Дораяике — и Наблюдателям.
Сирота смотрел на меня глазами, похожими на звезды. У Кассандры и Селены были серые лица. Эдуард сжимал распятие через рубашку. Его глаза были закрыты. Нима выглядел так, будто его сейчас стошнит. Я чувствовал... Я чувствовал то же, что чувствовал на Беренике, на Дейре, когда стоял под прицелом молнии сьельсинов, в тени Пророка.
Это было то самое время. Тот самый момент. Когда вся система могла слышать. До того, как Александр, или Капелла, или кто-либо еще смог бы скрыть правду. Правда...
«Сьельсины идут. Они знают местонахождение этой базы. Я сообщил им его. Я верю, что сьельсины намерены начать полномасштабное наступление на саму Землю, что Дораяика намерен уничтожить материнский мир, чтобы деморализовать нас. Я предложил лучшую цель, перед которой Пророк не сможет устоять. Это обрушит всю мощь орды сьельсинов на эту систему. Это наш шанс, наш единственный шанс. Именно здесь мы будем сражаться. Здесь! У Гододдина! Лучшего места и желать нельзя! Они считают себя молотом. Думают, что раздавят нас всех сразу, но вместо этого сломаются о нас. Здесь. У Гододдина. Раз и навсегда».
«Нам сообщение!» — раздался звонкий голос Сироты.
Его двойник присоединился к нему, пояснив: «С планеты».
Я знал, что даже в этот момент инквизиторы на каждом крейсере и дредноуте, на каждом фрегате и быстроходном эсминце флота работали над тем, чтобы заблокировать мою передачу. Я ясно представлял себе, как они суетятся, мечутся, как жуки, потревоженные переворачиванием камня.
«К этому времени вы, наверное, уже слышали, как я убил предателя Оганнеса Дору, который использовал против меня машину деймона. Как я уничтожил его корабль одним выстрелом!» Я был осторожен, очень осторожен, чтобы не нарисовать мишень на Капелле.
«В моем распоряжении есть оружие, выкованное на самой Земле, оружие, изготовленное американцами в древности». Я позволил себе небольшую паузу.
«С помощью этого оружия мы уничтожили девять вражеских кораблей-миров у Дану — больше, чем когда-либо удавалось человечеству в одной битве, но это было поражение! Если бы нас не вынудили бежать, мы бы одержали победу. Но с полной поддержкой флота здесь мы победим».
«Повтор сообщения», — прозвучал голос кастрата Сироты.
Я пристально посмотрел на ближайшую из серебряных рыбок Кхарна, представляя, что могу проникнуть сквозь завесу радиоволн и лазерного света и заглянуть прямо в сердца и умы всех слушающих — священников, катаров, канторов и инквизиторов. Именно с ними я разговаривал, с каждым из теневых друзей покойного Дору, с тайными хозяевами Империи.
«Есть те из вас, кто считает себя моими врагами, но есть только один враг, и он приближается». Я встал ровно, засунув руки за пояс, выпрямив плечи. «Вот почему я вернулся — когда мог бы бежать — чтобы объединить свои силы с вашими, чтобы поставить это оружие на службу моему другу, императору, — если он еще среди вас. Вместе мы положим конец этой войне».
Я дал сигнал Сироте, и свет в серебряной рыбке погас.
Прошла секунда молчания. Не больше.
«Вот и все», — произнес я. Капелла, возможно, отступит, вспомнив то, что я знал, и даже больше — осознав то, что я не сказал. Я не раскрыл болезнь императора, но намекнул, что знаю о ней. Я не напал на Капеллу, хотя они знали, что я мог бы это сделать. Я положил труп деймона по имени Корабль перед лордами Империи на Форуме, но то, что произошло в тот день в Порта Леонора, не разнеслось далеко. Я мог бы использовать свою трансляцию, чтобы раскрыть все, что знал, но не сделал этого.
«Нас сканируют», — сообщил Сирота.
«Сообщение повторяется!» — раздался другой голос существа, высокий и чистый.
Я взглянул на Селену, почувствовал, как тень прошла по мне и опустилась на ее лицо. «Пропусти».
Серебряные рыбки изменили свои орбиты, нарисовав в воздухе передо мной окно. Плоское изображение, а не полноценную голограмму. Оно показывало комнату, оформленную в глянцево-черном легионерском стиле, с латунными и белыми акцентами. Я сразу узнал командный центр в Форт-Дине с его картами и свисающими сталактитами голографических проекционных установок. У одного из таких столов стоял мужчина, окруженный бело-малиновыми марсианскими гвардейцами. Я сразу узнал его по белым доспехам и открытому шлему, на его нагруднике были вырезаны два достойных человека - Артур и Александр.
«—Немедленно прекратите трансляцию. Группа сопровождения из Легиона направляется к вашему местоположению. Остановитесь и приготовьтесь к абордажу. Повторяю: остановитесь и приготовьтесь к абордажу. Вы должны немедленно отказаться от управления своим судном, иначе ваше присутствие в этой системе будет расценено как враждебное и к вам будут относиться соответствующим образом. Отказ ответить или подчиниться приведет к применению военной силы. Вы слышите?»
«Dégage!» — ругнулся Эдуард. «Он должен знать, что не сможет превзойти нас в стрельбе».
«Он знает, что ему не придется», — ответил я. Я только что объявил о своем намерении сотрудничать с имперскими властями. «Он нас не видит?»
Я обратился с этим вопросом к Сироте, который покачал обеми головами, и его ложная рубашка из золотых цепей засверкала при движении. «Он не знает, что мы наблюдаем за ним».
Я дал ему возможность поговорить еще немного. Как он был похож на своего отца. Настоящий монарх, его доспехи были почти зеркально белыми. Волосы такие же рыжие, как его туника. Думаю, именно тогда я впервые увидел это: отблеск того, что видел в нем отец. Императора, который, возможно, был запрятан в человеке, стоящем передо мной. В этих изумрудных глазах была проницательность, которой я раньше не замечал; безмятежный холод фараона. Его лицо было не лицом шахматной фигуры, а лицом мастера, игрока.
«Лекс...» — голос Селены звучал приглушенно.
Я поднял руку, призывая к тишине, и приблизился к изображению.
Он знал свое положение, знал мое. Увидев глубину расчета в этом человеке, я задался вопросом, не ошибался ли в нем всю свою жизнь. Перед мной была гадюка, змея, змей, полностью отрастивший свои зубы.
Как я мог этого не заметить? Не понять?
Я стиснул зубы.
«Звездолет «Демиург», — повторил Александр свое сообщение, — это Имперское Верховное командование, Форт Дин, Гододдин. Вы нарушили наше воздушное пространство. По приказу Его Императорского Высочества, принца-регента, от имени Его Императорского Величества Вильгельма XXIII, вам настоящим приказывается немедленно прекратить вещание. Группа сопровождения Легиона направляется к вашему местоположению. Остановитесь и приготовьтесь к абордажу. Повторяю: остановитесь и приготовьтесь к абордажу. Вы должны немедленно отказаться от управления своим судном, иначе ваше присутствие в этой системе будет расценено как враждебное и с вами поступят соответствующим образом. Отказ ответить или подчиниться приведет к применению военной силы. Вы слышите?»
Я дал ему договорить, наблюдая за его лицом и позой. Одной рукой он сжимал позолоченную рукоять меча в красной коже. Другая рука непринужденно лежала — в слишком знакомой позе — на поясе, в микронах от защелки, которая активировала его защитный экран. Сообщение не было закольцовано, как указывали слова Сироты. Он читал его сам, с телесуфлера, который я не мог видеть. В перерывах между чтением он менял положение, переводя взгляд на какие-то другие данные. Я еще немного понаблюдал за ним, отмечая группу марсиан за его спиной и более просторный обзор комнаты, который мне был предоставлен.
Пока я изучал его лицо, мне показалось, что изображение утратило почти все цвета, кроме имперского белого и красного. Чернота «Демиурга» вокруг меня казалась настолько яркой, что ощущалась почти синей, мощные противоположности, два пересекающихся мира. Время остановилось в промежутках между повторениями его небольшой речи, и казалось, что движется только моя кровь.
Не отрывая взгляда от дисплея, я спросил: «Сколько у нас времени?»
Сирота ответил автоматически, не требуя пояснений. «Четырнадцать минут тридцать четыре секунды".
Моя речь заняла больше времени, чем я рассчитывал. Но придется еще немного повременить.
«Где эта группа сопровождения?» Спросил я, оглядываясь на проекцию над голографическим столом.
«Быстро движутся», — указал Эдуард. Он подошел к колодцу и указал на скопление маленьких стрелок, которые приближались к нам с орбиты Гододдина.
Сирота пояснил. «Корабли. Корабли прибудут менее чем через двадцать две минуты».
«Ты уверен, что это хорошая идея?» — спросила Кассандра.
Я печально посмотрел на нее. Она сжимала рукоять своего меча, словно опору. Ее глаза были широко раскрыты, имперская голограмма подсвечивала их красным. «Если и нет, — ответил я, — то уже слишком поздно».
Я уже перешел Рубикон, метнул копье на вражескую территорию в знак объявления войны, бросился очертя голову в логово льва.
Alea iacta est.
«Позволь мне поговорить с ним», — попросила Селена, выйдя вперед.
Я протянул руку, чтобы ее остановить. «Позволь мне», — возразил я.
«Но...»
«Для этого еще будет время, — ответил я, — но позволь мне начать».
«Звездолет «Демиург»?» — голос Александра разрезал воздух между нами. «Адриан! Я знаю, что ты меня слышишь! Останови свой корабль и приготовься к абордажу».
Он начинал раздражаться. Я слышал это — высокие, горькие нотки в его голосе. По подсчетам Сироты, он уже три раза произнес свою небольшую речь, но не получил ответа.
Я ждал, пока он начнет снова.
Когда он дошел до «Принца-регента», я дал сигнал, и Сирота открыл канал.
«Принц-регент!» — произнес я громко и непринужденно, выпрямившись. «Поздравляю вас с повышением. Где ваш отец?»
«Демиург» находился почти в двух световых секундах от планеты. Я отсчитал их, барабаня пальцами по поясу, как делала старина Райне Смайт.
Я увидел, что мои слова достигли ушей принца, потому что он отступил на шаг, оглядываясь по сторонам. Я рассчитал время так, чтобы прервать его, пока он не закончил свою небольшую речь, и он запнулся.
«Мой отец в состоянии фуги», — сообщил Александр.
Император умер? Это было возможно — более чем возможно.
«Не сомневаюсь», — ответил я. «Тем не менее, я пришел, чтобы увидеть его».
«Даже если бы он был в сознании, — возразил Александр, — мой отец не стал бы иметь дело с предателями. Если то, что ты говоришь, правда...»
«Тогда я оказал ему и человечеству большую услугу, чем любой другой из его так называемых союзников», — перебил я. «Я подготовил почву для финальной битвы».
«Ты привел врага к нам!» — повысил голос принц.
«Ты бы предпочел, чтобы они напали где-нибудь еще?» — спросил я. «На Форуме, может быть? На Авалоне? Где угодно, только не здесь?»
К моему удивлению, принц не клюнул на приманку. «Ты поставил под угрозу безопасность этой базы. Безопасность этого флота. Безопасность моего отца — если то, что ты говоришь, правда».
Пока он говорил, среди марсиан за его спиной двинулась фигура, едва заметная за их шлемами с плюмажами и ощетинившимися копьями. Но я обратил внимание на черные одежды и белый египетский воротник. Его голова была обнажена, бледная почти как сам воротник, за исключением угля вокруг глаз и рунического знака на лбу, похожего на перевернутую английскую букву F.
Финикийская буква «Йод».
Еще один кантор.
Его присутствие рядом с принцем — и все большее присутствие Хора в залах власти — усилило то ощущение, которое я испытал, когда впервые встретил Самек в Порта Принца Артура: что они отчаянно борются, пытаются выбраться. Что Левиафан всплыл на поверхность только тогда, когда умирал.
Тогда я не мог понять, чем это было на самом деле. Это был не знак отчаяния, а знак триумфа.
Левиафан поднялся, чтобы погреться в лучах солнца.
Что там сказал Гибсон в тот день, когда мы нашли останки «Горизонта» в недрах Королевских Архивов? Что древние христиане были правы, называя гордыню величайшим грехом человека? Если бы я тогда знал то, что знаю сейчас... а я уже знал так много... я бы сбросил «Аврору» с небес, и тень Вильгельма поблагодарила бы меня за это.
«Есть ли другое место, где ты предпочел бы сразиться с ними?» — спросил я, отрывая взгляд от лица Йода. «Флот здесь. Наша сила здесь. Здесь мы лучше вооружены, лучше защищены».
«В этой системе четыре миллиарда человек!» — воскликнул Александр. «Ты поставил каждого из них на пути врага!»
«Каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок находятся на пути врага, Александр!» Я ткнул пальцем в палубу под ногами. «Каждый! Это война на уничтожение, ты забыл? А сьельсины не забыли».
Принц зашипел, теряя самообладание. Свободная рука потянулась к бедру, красный плащ взметнулся, его волнение было очевидным. Он обменялся взглядом с марсианским легатом в шлеме, стоявшим рядом, и бросил быстрый взгляд в сторону Йода.
Александр пристально посмотрел на меня, и я увидел в нем призрак его отца. «Мои люди будут у тебя менее чем через двадцать минут», — произнес он. «Если ты действительно хочешь присоединиться к нам, как ты говоришь, ты не будешь им мешать».
Я посмотрел на Сироту, Эдуарда, Кассандру и Селену. «Им не будет позволено подняться на борт».
«Невыполнение этого требования приведет к тому, что ты будешь заклеймен как враг государства».
«Я думал, что я и так уже предатель».
«Ты признаешь это?»
«Вашим людям не будет позволено подняться на борт», — сказал я ровным тоном и взглянул на Сироту. Свет того, что я сделал, еще не достигнет их в течение нескольких минут. Я должен был заставить их продолжать разговор.
«Ты бросаешь мне вызов?» — спросил Александр.
«Я не твой слуга», — ответил я. «Ни твой, ни чей-либо».
«Если ты не подчинишься, мои люди нападут».
«И я отвечу тем же».
«Ты смеешь называть себя нашим союзником?»
«Да, — сказал я, — но я не твой вассал и не твой раб. Тот, кому я служу, стоит выше даже твоего отца».
«Как ты смеешь!» — воскликнул принц, широко раскрыв глаза. «Мой отец — это Империя, сам Сын Земли. Нет никого выше него!»
Даже марсиане, до этого момента представлявшие собой массу оживших статуй, ощетинились при моих словах, хотя их копья были за триста тысяч миль отсюда. В этот момент в воздухе вокруг нас разлился другой голос, спокойный и холодный, как озеро зимой. «Если ваша сила так велика, лорд Марло, поведайте нам: почему вы потерпели неудачу на Дану?»
Это был голос кантора.
«Я вижу, что среди вас есть один из Хора», — заметил я. «Скажи мне, Александр, сколько собака должна тянуть поводок, прежде чем сама станет хозяином?»
«Каждое ваше слово — богохульство!» — презрительно усмехнулся Йод.
«Богохульство?» — переспросил я и шагнул вперед, так что почти вошел в поле проекции голограммы. Серебряные рыбки закружились вокруг меня. «Скажи мне, демонический жрец, какое значение это слово может иметь для такого, как ты? Я знаю, кто ты, колдун. Во что ты веришь. Твоя Земля — вымысел, ложный бог, фетиш, которым ты развлекаешь своих питомцев и рабов. Ты думаешь, я забыл о Воргоссосе? Забыл о твоей сестре, Самек? Она убила меня, но я стою здесь! Живое доказательство силы, которой я служу. Можешь ли ты сказать то же самое? Если я убью тебя, компьютеры, которых ты называешь богами, дадут тебе вечную жизнь?»
Глаза Йода казались твердыми, как стекло, яркими, как плазменный огонь, под темными веками. «Вы не знаете, о чем говорите».
«А ты сказал достаточно!» — отрезал я. «Я не пробовал твоего яда и был переделан не для того, чтобы страдать от него во второй раз. Так что молчи!»
Возможно, осознавая, что, позволяя Йоду вести разговор, он с каждой секундой становится все слабее и слабее, Александр заговорил. «Ты не ответил на его вопрос. Оружие Мерикании должно было обеспечить тебе победу, но ты потерпел неудачу».
«Я уже ответил», — произнес я. «Дораяики там не было. К моменту нашего прибытия Пророк уже сбежал».
«И все же вы не уничтожили оставленный флот?» — спросил Йод.
Я проигнорировал его, сделав вид, что не слышу.
«Ответь ему!»
«Как ты отвечаешь ему?» — спросил я.
Лицо Селены было белым, как молоко, руки прижаты к груди.
«Как ты смеешь», — снова произнес Александр, голос его был опасно низким. «Тебе мало того, что ты предал нас врагу, мало того, что ты похитил мою сестру и опозорил ее, мало того, что ты угрожаешь моим людям и богохульствуешь против истинной религии. Теперь ты сеешь раздор, намекая, что правит не император!»
«Я думал, что правит принц-регент?» — спросил я.
Александр топнул ногой и шагнул вперед, как фехтовальщик. « Я — рука моего отца! Его голос!»
«Тогда приведи его!».
«Приведи мою сестру!» — парировал Александр. «Или ты приковал ее к своей постели?»
«Хватит!» — ворвалась Селена, влетев в орбиту наших дронов. «Хватит, Лекс! Лорд Марло не похищал меня. Я ушла сама! И мне не нравятся твои обвинения. Лорд Марло не опозорил меня, не больше, чем ты позоришь себя этим дурацким представлением!» Ее руки были опущены по бокам, сжатые в сверкающие кулаки. «Убери своих людей!»
«Селена...?» - на мгновение Александр потерял самообладание. Его рот открылся. Неужели он действительно думал, что она моя пленница? «Почему...?»
«Где отец, Лекс?» — спросила Селена.
Тишина.
«Где он?» Голос Селены едва не сорвался.
«Он на «Авроре», — ответил принц, отступая. Его глаза устремились в пол.
«Он жив?» — спросил я.
По лицу принца пробежала судорога, похожая на боль. Его ответ, когда он наконец прозвучал, был далеким, голос напоминал шум ветра. «Да».
«Ты думаешь, я мог бы убить его?» — словно спрашивал он глазами. Боль на его лице была очевидна. Что бы ни было правдой, Александр любил своего отца. Он всегда любил его, хотя император был далек от своих детей. Но десятилетия совместных кампаний изменили это, и теперь Александр был так близок к своему лорду—отцу, как никто другой в мире - за исключением, пожалуй, лорда Никифора.
«Мы уничтожили девять их кораблей-миров», — ответил я наконец на вопрос Йода.
«Что?» Александр посмотрел на меня.
«Когда мы прибыли, в системе Дану было более двадцати, но Дхаран-Туна среди них не было. Я возглавил команду, которая спустилась на поверхность, чтобы спасти тех из местных жителей, кого сможем. Мы спасли около трех тысяч человек, в то время как «Демиург» и наш флот сражались с ними на орбите. Мы уничтожили девять их кораблей-миров, но при этом потеряли почти всех тавроси. Сьельсины послали на нас одного из своих богов, и мы были вынуждены бежать, чтобы не потерять «Демиург». Другого выхода не было».
«Так вы говорите», — сказал Йод.
Я снова сделал вид, что не слышу его. Но только не Селена. «Лорд Марло говорит правду, Кантор. То, что напало на нас... если бы не оружие мерикани, мы бы погибли».
Бледные глаза Йода изучали лицо Селены из-за спин марсианских солдат. «Возможно, принцесса, но если это так, то оружие, которое вы несете, ничего не стоит».
Центиман вытянул руку с тремя поднятыми пальцами.
Три минуты.
Марсиане Александра отставали на восемь минут. Они прибудут слишком поздно.
«Прикажи своим людям отступить», — сказал я. «Я не позволю им подняться на борт этого корабля».
«Если ты откроешь огонь по моим людям, — возразил Александр, — у меня не будет иного выбора, кроме как ответить тем же. Если ты не смог победить ту часть флота сьельсинов, с которой столкнулся на Дану, какая надежда у тебя против нас?»
Он был прав. В чистом сражении, корабль против корабля, мы не могли надеяться на победу, не против почти всей имперской армады, поддерживаемой флотами великих князей: Бурбонов и Гогенцоллернов, Ямато и Махидолов и остальных, а также лордами Джадда и Дюрантийцами...
…и Александр знал, что я не допущу этого.
Но он верил, что я буду избегать этого до самой капитуляции, верил, что сможет заставить меня сдаться.
Сирота опустил палец.
«Лекс, прекрати», — воскликнула Селена. «Позволь мне поговорить с отцом. В этом нет необходимости!»
«Нет необходимости?» — повторил Александр. «Селена, твой... Марло продал наше местоположение врагу!»
«Он сделал это, чтобы спасти Вечный город!» — возразила она. «Разве не лучше сражаться здесь, чем там?»
Принц проверил терминал, встроенный в белую перчатку. «Мои корабли будут на месте через десять минут».
«Я не враг тебе, Александр», — сказал я. «Если бы я был им, ты бы уже был мертв».
«Сдайся и позволь моим людям осмотреть твой корабль». Александр не снял руку с меча. «Если ты не подчинишься, у них есть приказ открыть огонь».
«Ты бы открыл огонь по собственной сестре?» — спросил я, повернувшись к Селене.
Боль снова промелькнула в глазах моего бывшего оруженосца, но ответил мне принц, который вложил нож в руки одного из воинов племени урсликов. «У меня есть другие сестры». Он отвернулся. «Прекратить передачу».
Незаметно для неопытного принца, Сирота опустил еще один палец. Остался только один.
В полной темноте и тишине мостика великан сказал: «У нас меньше минуты».
Я обнаружил, что дрожу.
Гододдин был второй из семи планет. Ближе к могучему солнцу находился только Эльфед — черный огарок газового гиганта. За Гододдином находился Кинон, безвоздушная скала. Затем шел Дал, второй гигант, сине-зеленый, настолько массивный, что был почти звездой. За Даллом следовал Ивейн со своими многочисленными лунами, некоторые из которых были заселены. Затем Аэрон, и наконец, Эйдин.
Пока мы разговаривали, с границ системы, несомненно, начали поступать телеграфные сообщения. Кто-то где-то наверняка видел это... то, что я сделал. Сообщения, несомненно, передавались от одного запутанного электрона к другому быстрее мысли. Самые дальние корабли флота, несомненно, видели это — те, что были ближе к далекому Эйдину, чем мы. Я представил себе бегущих офицеров, услышал слишком знакомый вой сирен, проклятия на галстани, на джаддианском, на всех языках человечества.
«Планета! Планета! Планета!»
Эйдин исчез.
Палец Сироты опустился. Я закрыл глаза, но все равно ощущал свет и вспышку огня — в полной тишине — которые заполнили черноту за орбитой Гододдина, в пяти миллиардах миль от нас.
Достаточно было одного выстрела. Заряд из чистого нейтрония ускорился до скорости, близкой к скорости света. Выстрел поразил планету на пять градусов выше экватора, прошел насквозь через ее расплавленное ядро и вышел с другой стороны, оставив выходное отверстие размером со многие империи Золотого века человечества. Сила удара разрушила мир, материя превратилась в энергию от чистого кинезиса, и на мгновение Эйдин жил как новорожденное солнце.
Снаряд покинул систему Гододдина. Оттуда он прошел за пределы всех знаний, кроме моих и Сироты. Мы нацелили его на сердце нашей галактики, на то место, где тьма поглощает весь свет. Там, и только там, в черном трупе десяти тысяч солнц, такая вещь могла встретить свой конец с некоторой долей безопасности.
«Мы получаем передачу», — обьявил Сирота.
Лицо Селены было белым. По ее прекрасному лицу текли слезы.
«Мне очень жаль», — произнес я и жестом показал Кассандре, чтобы она взяла ее за руку. Повернувшись к окну и угасающему сиянию планеты, которую я только что уничтожил, я приказал: «Сирота, пропусти ее».
«Нет изображения!» — сообщил центиман.
«Есть только голос».
«Что ты наделал?» — голос принца был напряженным, испуганным.
Я повернулся к голографическому колодцу с картами системы Гододдина, выполненными в виде колец белого света. Я не ответил ему сразу. Свет разрушенной планеты уже угасал, тени, которые он отбрасывал на трон Сироты и оргиастическую скульптуру за ним, постепенно смягчался, пока Эйдин превращался из мертворожденной звезды в тлеющие угли.
«Я подумал, что демонстрация будет уместна», — заметил я.
Я тщательно выбрал Эйдин. Планета была самой удаленной от своей звезды и необитаемой, бесплодной землей, давно лишенной ценных минералов. Ее разрушение вызвало бы гравитационную ударную волну по всей системе, но она была настолько мала — относительно говоря — и настолько далека, что возмущение не могло быть очень сильным. Оставшиеся осколки — куски скал размером с королевства — разлетятся на миллион миль по космосу, став лишь последним дополнением к облаку Оорта системы.
«Демонстрация?» Голос Александра был холоден. «Что ты сделал? Как ты...»
«Это лишь малая часть разрушительной силы этого корабля».
«Ты угрожаешь нам?» — спросил Александр.
«Сьельсины угрожают нам», — ответил я.
«Планета!» Я почти мог видеть лицо принца, то, как он сжимал край проекционного стола. «Целая планета!»
«Сьельсины сделают еще хуже, когда прибудут», — сказал я. «Вам нужна моя помощь. Вам нужен этот корабль».
«Потому что ты привел их сюда!»
«Хозяин!» Возвысил свои голоса Сирота.
«Хозяин! Хозяин!»
Я посмотрел в его сторону. Существо подняло обе левые руки, на его бледной коже были хорошо видны пятна.
«Есть еще одна!» — сказал оно.
«Мы получаем передачу. Широкий спектр, все частоты».
Эдуард удивился. «Они вещают на все корабли в системе?»
«Пропусти».
На мостике раздался визг, отразившийся эхом от черных сводов и изящно высеченных колонн, дефект какой-то электронной обратной связи, за которым последовал треск. Я замер на месте. Конечно, Бледные не могли прибыть, еще не сейчас.
Затем раздался голос, который не был голосом. «Достаточно», — сказал он, монотонно, без интонации, лишенный всяких человеческих чувств. «Это все... более чем достаточно».
Несмотря на его хрупкость и нечеловеческое звучание, я узнал его. Этот тембр. Этот тон.
Селена узнала его первой. «Отец...?»
Но император не слышал ее — его передача была односторонней. Я почувствовал, как рука принцессы схватила меня за запястье, ногти впились в руку. По мне пробежали мурашки при звуке этого голоса, его голоса, облегчение проникло в каждую мою мышцу и нерв.
Он жив.
«Отступите, — произнес император, — все вы. Лорд Марло. Мой... сын. Всем кораблям. Отбой».
Если Александр и послал какой-то ответ своему отцу, мы на «Демиурге» его не слышали.
«Что-то не так». Хватка Селены была железной. Неумолимой. «Ему становится хуже».
Вмешалась Кассандра: «Я думала, принц сказал, что он в состоянии фуги».
«Они не могли разбудить его так быстро», — заметил Эдуард.
Или здесь было что-то еще? Голос звучал... звучал как пародия ряженого, воспроизведенная какой-то машиной. Он совсем не походил на голос императора, но если это был не император, то почему его подражатели так плохо справились со своей работой? В детстве я наблюдал, как моя мать создавала свои голографические оперы, лепила из света человеческие образы, как из глины. Эти фальшивые люди казались мне такими реалистичными, звучали для меня как живые. Такие образы создавались постоянно, чтобы шантажировать того или иного лорда, подделать улики в деле или для какого-нибудь casus belli. Из-за подобных обманов было начато множество боевых действий.
Почему же тогда эта была такой ужасной?
«Это ваш император, обращаюсь ко всем кораблям флота. Имперский приоритет. Код... Код... Эпсилон-три-восемь-девять-альфа-фактическая, два-лямбда-двенадцать-далет-пять. Все корабли немедленно прекращают боевые действия и принимают стабильные орбиты. Повторяю: код Эпсилон-три-восемь-девять-альфа-фактическая, два-лямбда-двенадцать-далет-пять. Всем кораблям отбой».
Я закрыл глаза и судорожно выдохнул. Это сработало.
«Марло!» — повысил голос император. «Немедленно явись ко мне и приведи мою дочь!»
Селена отпустила меня и отступила на шаг, широко раскрыв глаза.
«Я отправил свой личный шаттл», — сообщил император. «Ты разрешишь ему... пристыковаться к твоему кораблю. Я не потерплю никакого вмешательства!» Последние слова были обращены не ко мне, а к Александру, Йоду, Стратигам и марсианским легатам. «Ваш император сказал свое слово!»
Сирота сообщил: «Мы засекли шаттл, покидающий имперский флагман».
Я уже направлялся к дверям. «Направь его к ближайшей док-станции! Селена, за мной!»
Кассандра подошла, чтобы присоединиться к нам, принцесса поспешила за ней, но я поднял руку. «На этот раз нет».
«Ты не можешь идти один!» — возразила она.
Я только покачал головой. «Охраняй корабль для меня. Они могут что-нибудь предпринять, пока меня не будет».
Это успокоило ее, и она отступила, положив руку на рукоять меча. «Я понимаю».
Затем кивнула.
Этот жест был самым похожим на отдание чести, что она когда-либо делала мне.
Шаттл императора — черное судно в форме крыла, покрытое золотой филигранью, - уже ждал нас в трюме, когда мы прибыли. Сэр Верус, шедший впереди нас, был встречен четверкой своих коллег-экскувиторов, высоких хромированных фигур в имперских белых с золотом плащах. Увидев их, Селена заколебалась, отступила на шаг, оказавшись наполовину позади меня. Но они отошли в сторону, поклонились, когда мы с Селеной проходили мимо, и последовали за нами вверх по трапу.
Мы мало разговаривали во время короткого полета, который доставил нас с высокой орбиты «Демиурга» туда, где расположилась «Аврора». Экскувиторы провели нас через коридор в главную каюту, где панорамное окно выходило на бушприт, а красные кожаные диваны были привинчены к полу под бдительным взором позолоченных статуй, изображающих Достойных.
«Он жив», — произнесла Селена, стоя у окна и наблюдая, как перемещается флот. «Он все еще жив...»
Я ничего не ответил, просто встал рядом.
Она отвернулась от меня, так что я оказался перед завесой карминовых волос.
«Аврора» становилась все ближе, черная и золотая, прекрасная и ужасающая. Линкор считался жемчужиной имперского флота. Корабль был похож на «Тамерлан», но больше, как клеймор рядом с рапирой. Он был длиннее и шире, с таким же профилем в форме меча, заостренной передней частью, широкой и изогнутой задней частью, башнями замка, возвышающимися над центральной линией, как часть самого Вечного города. Это был флагман имперского флота, самый грозный корабль в своей линейке. Вокруг него располагались корабли почти такой же величины: «Охотник» и «Вавилон», «Самарканд», «Титания» и флагман Капеллы «Арарат». Кроме того, были корабли поменьше: фрегаты и эсминцы, перехватчики, шаттлы, лихтеры. Все небо над Гододдином кипело и роилось от судов, держащих свободный строй или же перемещающихся между орбитами, взмывая с места на место.
Когда мы приблизились, город на поверхности «Авроры» — черно-золотой мегаполис башен и высоких залов, с купольными орудийными установками и рифлеными конструкциями ракетных труб — сиял, как Олимп. «Аврора» была больше, чем город, больше, чем линкор, она была имперским двором в изгнании. Когда Вильгельм покинул Форум, он увез с собой тысячи придворных функционеров, министров-логофетов, советников-схоластов, клерков и секретарей, государственных служащих и рабов. Когда он решил остаться на границе после катастрофы на Перфугиуме, отправив большую часть своих марсиан на фронт, значительная часть государственного аппарата покинула Форум, чтобы присоединиться к нему в изгнании. Вильгельм основал вторую империю на пограничных землях и там вел войну против врага.
Наш невидимый пилот провел нас над кормовой частью флагмана к замку-зиккурату, который возвышался в задней части могучего корабля над кормой, под прямым углом к его оси движения. Для нас было подготовлено место — стыковочный порт, который вел прямо в башню. Выглянув в окно, я заметил три марсианских лихтера — зазубренные наконечники стрел, достаточно большие, чтобы вместить одного человека в насыщенной кислородом жидкости. Они отделились, когда мы уже приближались, пролетая под одной из выступающих опор. Селена вздрогнула, когда зажимы закрепили шаттл императора на месте, и я услышал гудение охлаждающихся двигателей корабля.
Гододдин висел в небе над нами, бело-зеленый, его отраженный свет падал на нас. Экскувиторы — никогда не говорящие, подчиняющиеся каким—то инструкциям, которые слышали только они, выстроились у двери. Сэр Верус подошел к принцессе и одной рукой - удивительно нежно — коснулся плеча Селены, а другой указал, что мы должны следовать тем же путем, которым они пришли.
Рыцари-экскувиторы поклонились, когда принцесса поравнялась с ними, и это резко напомнило мне, кто она и что она собой представляет. Селена ответила на их почтение и снова стала Принцессой Селеной. Ее шаг замедлился, осанка выпрямилась, так что с каждым шагом она отдалялась от простого человечества и приближалась к чему-то вроде полубожества своего вида.
Я зашагал рядом с ней, руки по швам, плащ накинут на плечи, так что казался почти ровной шахматной фигурой. Выходной пандус спускался вниз, превращаясь в своего рода стыковочный узел, арочный коридор с узкими окнами, из которого открывался вид на городской пейзаж «Авроры» с ее зубчатой поверхностью. Вся позолоченная обшивка вокруг нас светилась тусклым огнем.
В конце коридора нас ждал мужчина во главе смешанной свиты из андрогинов Императорского дома и марсианских солдат в белом и алом. Экскувиторы шли позади нас медленными, осторожными шагами, не сгибая колен, с серебряными мечами — незажженными — у груди. Увидев, кто нас встречает, Селена ускорила шаг.
«Никифор!»
Человек, который не был человеком, возглавлявший нашу приемную делегацию, улыбнулся. Он выглядел старше, чем я помнил. В уголках его рта и глаз залегли едва заметные морщинки, а кожа гомункула приобрела оттенок старого пергамента и с возрастом стала полупрозрачной, так что на тыльной стороне его тонких рук с изящными пальцами проступили синие вены. Но он улыбался, и в этой улыбке было тепло, которого я никогда раньше не видел у этого существа. «Моя принцесса!» — сказал он, изящно поклонившись. «Добро пожаловать домой!»
«Как отец?» — спросила она, не теряя времени.
Улыбка Никифора погасла, на лице отразились усталость и боль. «Он... терпит, дитя». Глаза андрогина обратились ко мне. «Ты поступил правильно, не разгласив свою информацию всей системе, Марло. От имени моего императорского повелителя я благодарю тебя».
Я промолчал. Я только что уничтожил планету — далекую, необитаемую планету, но все же планету. Несомненно, многие, большинство советников императора, жаждали моей крови.
Лорд-камергер императора выпрямился и сцепил руки перед собой таким образом, что его указательные пальцы с длинными ногтями впились во внутреннюю сторону обоих предплечий. Андрогин был одет в костюм императорского алого и золотого цветов, белый пояс, перекрещивающийся от левого плеча наподобие перевязи, свисал с подола туники до колен. На голове у него была куполообразная шапочка, белая, как пояс, с золотой кисточкой, свисающей с тульи.
«То, что ты сделал с седьмой планетой...» Нефритовые глаза Никифора сузились. «Не будет забыто».
«Кто-нибудь погиб?»
У лорда-камергера был готов ответ. «На орбите планеты находились три десятка человек, размещенных на дозорном посту».
Я закрыл глаза, позволяя словам проникнуть в меня. Три десятка человек.
Три дюжины жизней. Человек, которым меня считали, не почувствовал бы этого удара. Но я ощутил их потерю в своей душе и закрыл глаза. «Тогда это не должно быть забыто», — сказал я. «Я отвечу за их смерть в должное время, но мне нужна была демонстрация, иначе погибло бы гораздо больше людей».
Глаза андрогина сузились до щелочек. «В этом не было необходимости», — ответил Никифор. «Мой императорский повелитель не допустил бы обострения ситуации».
«Что касается Вильгельма, — возразил я, — мы не были уверены, что он жив».
«Адриан говорит правду, дядя Ник», — заверила Селена. «Поэтому я и сбежала. Никто не видел отца уже несколько месяцев, и никто не хотел со мной разговаривать».
Лицо лорда-камергера скрывало все, что происходило за ним, так же надежно, как любая джаддианская маска. «Это злые времена», — сказал он наконец, оглядывая меня. «У тебя гениальный талант наживать врагов, этого нельзя отрицать. Этот поступок не вызовет у них симпатии к тебе».
«Если вы имеете в виду Капеллу…»
«Конечно, я имею в виду Капеллу», — произнес Никифор, делая шаг вперед и останавливаясь всего в нескольких локтях от меня. «То, что ты сделал. На Форуме. Я знал, что ты сумасшедший, но если бы знал, насколько сумасшедший, когда впервые встретил тебя на Нессе, то сам бы нанял одного из аминонцев! Я узнал это название. Фридрих Оберлин упомянул его однажды, когда рассказывал о всех способах, которыми Империя хотела убить меня за долгие годы изгнания на Джадде, — и о том, как они пытались это сделать.
«Вы знали?» — спросил я.
Никифор скривил губы.
Конечно, он знал. И Вильгельм знал — должен был знать. «Ты должен пойти со мной», — сказал он наконец. «Мой хозяин ждет». Он повернулся и подошел к Селене. К моему удивлению, он прикоснулся рукой к щеке принцессы и, улыбаясь, притянул ее к себе. «Я рад, что ты в порядке, маленькая принцесса», — сказал он. «Мы с твоим отцом оба очень волновались».
«Я была в полной безопасности, дядя», — ответила она, обнимая евнуха в ответ. «Лорд Марло очень хорошо обо мне заботился».
Гомункул угрожающе посмотрел на меня, отстраняясь от Селены — одна рука все еще лежала на ее плече. «Если бы ты позволил причинить ей вред...»
Селена вступилась: «Не сердись на него из-за меня! Он не похищал меня. Я все сделала сама».
«Он должен был немедленно вернуть тебя», — заметил Никифор Селене, нахмурив безволосые брови.
«Ты сам сказал, — ответила она, — сейчас злые времена. Я боялась, что со мной может случиться, если отец... то есть, если он...»
Выражение лица управляющего смягчилось. «Он не умер, дитя», - сказал Никифор. «Я молюсь, чтобы у него еще было немного времени».
«Как его здоровье?» - спросил я.
По бесполому лицу Никифора пробежала тень. «Думаю, будет лучше, если ты пойдешь со мной».
Императорские апартаменты были совершенно отдельным миром по сравнению с остальной частью «Авроры»: они имели собственную систему жизнеобеспечения, собственное энергоснабжение, собственный гидропонический отсек и — хотя я этого не знал — собственные двигатели и летный экипаж. По сути, это был отдельный корабль. В случае необходимости он мог отделиться, чтобы Его Величество и его ближайшая свита могли спастись.
Никифор вел нас по коридорам, оформленным не в зеркальном черном цвете кораблей Легиона, а в порфире и полихромных тонах. Позолоченные акценты на дверных проемах и панелях управления здесь были не из латуни, а из желтого золота. Мраморные статуи — белые, как призраки — сияли в нишах вдоль извилистого коридора, а красные ковры поглощали шум нашего прохода, так что это место больше походило на часовню, чем на звездолет. Все было так же богато обставлено, как и комнаты императора на борту «Лучезарного Рассвета», но в большем масштабе. Гораздо большем. Словно часть самого Форума брошена во внешние провинции, как искра из кузницы.
Экскувиторы двигались перед нами быстрым шагом. Они привели нас в вестибюль под куполом, на фресках которого была изображена обнаженная фигура Матери-Земли, восседающая на полумесяце, а другие планеты — представленные в виде антропоморфных фигур — преклонялись перед ее величием. Ее плащ был голубого цвета моря, с вкраплениями зелени континентов, а волосы отливали золотом. Селена запнулась, подняв глаза, и я подхватил ее.
«Спасибо, сэр», — произнесла она, в этот момент она была настоящей принцессой, а не Селеной.
Никифор обернулся, кинув на нас взгляд. Экскувиторы и марсиане окружили нас в ожидании. Только Верус подошел, чтобы помочь Селене восстановить равновесие, тем самым вырвав ее из моих рук. Я отступил назад, по старой привычке показав ладони, чтобы солдаты не посчитали меня виновным в каком-то непристойном поступке.
«Я просто споткнулась, дядя», — пояснила она.
Никифор стоял на лестнице над нами, все еще сцепив руки перед собой. Он повернулся, золотая кисточка закачалась, когда лорд-камергер возобновил свое величественное шествие.
Двери в верхней части парадной лестницы охраняли десять рыцарей-экскувиторов, их лица были скрыты за зеркальными масками, а мечи как всегда наготове. По знаку Никифора наш эскорт нарушил строй, и марсиане, и экскувиторы расступились в разные стороны. Лорд-камергер повернулся ко мне. Он поднял руку, сжав большой и указательный пальцы. «Что ж, Марло, ты, кажется, понимаешь всю деликатность этого вопроса, но запомни: ты не должен никому говорить ни слова о том, что тебе предстоит увидеть. Вильгельм...» Голос камергера прервался, и, к моему удивлению, существо отвернуло голову. Я никогда раньше не видел такого проявления эмоций у гомункула, ни разу за все эти годы. «Его безопасность — безопасность Империи — теперь зависит от секретности. Уже ходят слухи. Если о его состоянии станет широко известно...»
«Понимаю», — сказал я. Положение монарха в немалой степени зависело от образа, который он показывал миру. Его лица. Этот благородный профиль, выгравированный на каждой монете его владений, этот портрет, висящий в каждом зале. Император был вне времени, Путеводной звездой констелляций палатинской крови. Неподвижный. Неизменный. Малейшего признака того, что он пошатнулся на своем месте, было бы достаточно, чтобы все остальные звезды начали блуждать. Это говорило об Александре кое-что, что он знал и ничего не предпринял, несмотря на Йода в его ухе, несмотря на другие невидимые придатки Левиафана, двигавшиеся в ночи, как руки Братства.
Никифор снова превратил лицо в похоронную маску. Будто проглотил яд, какую-то горькую пилюлю. Он протянул руку и нажал на замок, контролирующий двери императорской резиденции. Они бесшумно открылись, уходя в ниши во внутренней стене и, хотя были обшиты эбеновым деревом и сусальным золотом, я увидел, что они из титана толщиной в полкубита и закрыты тяжелыми решетками.
Позолоченная клетка.
Только переступив порог, я по-настоящему заметил это, почувствовал, как мое сознание затуманивается. Мое смутное ощущение бесконечности сжалось, превратившись в меньшую бесконечность того, что находилось внутри. Постоянное ощущение присутствия глаз исчезло, и я догадался, что резиденция была защищена экраном Фарадея. Несколько андрогинов из дома Авентов стояли в малиновых ливреях, в париках и с безупречно напудренными лицами, неподвижные, как статуи, выстроившись вдоль стен. Мы вошли в нечто вроде зала для приемов, с темным деревом и красными стенами, увешанными гобеленами, старыми как Империя. Пол был в черно-белую клетку, так что с каждым шагом я все больше и больше чувствовал себя шахматной фигурой. Где-то вдалеке играла лютня, одновременно печальная и веселая.
Нас ждал еще один зал, еще одна пара дверей, на этот раз только деревянных. Двое андрогинов открыли их, склонив головы перед нашим появлением. Селена вздрогнула, и только тогда я понял, насколько стало холодно.
Практически вся мебель, которая, должно быть, украшала это место, была убрана. То немногое, что осталось, было отодвинуто в сторону и выстроено вдоль стен. Только антикварный рояль стоял на своем месте, на возвышении справа от нас. Я вспомнил, что на борту "Лучезарного Рассвета" был похожий инструмент — реликвия с самой Земли. Это было не тот рояль, но меня поразило, что у Вильгельма, казалось, всегда было такое под рукой.
Слева на мольберте стояло незаконченное полотно, палитра и кисти лежали на табурете сбоку. Я сразу узнал стиль. Это был Вианелло, тот самый Вианелло, который тысячу лет назад написал портрет императора для коронации. Тот самый Вианелло, который написал портрет матери Вильгельма по случаю ее вступления на престол, а до нее — портрет Аврелиана III, а до него — Михаила VII.
Его присутствие показалось мне дурным предзнаменованием. То, что он рисовал, было самой болезнью.
Селена ахнула и прижала руку ко рту.
Нас ждала машина, позолоченные ясли для фуги, стеклянная поверхность которых была покрыта инеем. Рядом с ней располагались ряды оборудования, консоли, мигающие синим и красным в тусклом свете комнаты, при этом присутствовали два схоласта и маленький человечек в черной шапочке, который стоял и с болезненной улыбкой наблюдал за страданиями принцессы. Сначала я принял его за священника в черной одежде, но он был одет в античном стиле, а не в неоегипетские одежды языческого духовенства.
Никифор подошел к яслям и глубоко поклонился. «Ваше Сиятельство, — сказал он, — я привел лорда Марло, как Вы просили. И Ваша дочь, Селена, вернулась».
Человек в черной шапочке нажал на клавишу на своей консоли, пробормотал что-то своим коллегам-схоластам, один из которых, в свою очередь, послал пару андрогинов осмотреть другие части машины. Я услышал слабое жужжание включающегося механизма, едва на грани слышимости, и из машины раздался голос — тот же ровный и бесстрастный, который я слышал на мостике «Демиурга». «Моя дочь...» Слова произносились медленно. «Мне приятно видеть, что ты в порядке. Когда ты исчезла... я боялся, что ты не вернешься».
Не
Это были слова Вильгельма. Слова человека, а не императора.
Это был не голос Вильгельма. За него говорила консоль.
Человек в яслях не пошевелился. Не мог. Все процессы его жизнедеятельности были практически приостановлены, так что он балансировал на грани смерти. Но маленький доктор в своей маленькой шапочке и темном костюме изобрел средство, с помощью которого наш спящий император не спал. Когда-то я мог бы восхищаться такой машиной. Не тогда. Не там.
Я смотрел только на бедную душу, которая была заключена внутри.
Я понял, почему он показался мне чуть больше, чем лицом, понял графическое размытие и тяжелый макияж, которые были на императоре, когда мы последний раз разговаривали на совете. Это лицо, этот орлиный профиль, это императорское лицо... исчезло. Кожа на щеках и лбу была пятнистой, опухшей, растянутой, словно от гноя, а на шее вздулся ужасный нарост, делавший его похожим на какую-то кривобокую лягушку. Он плавал обнаженным, за исключением набедренной повязки, скрывавшей место, где проходили катетеры, и поэтому почти все увечья, нанесенные его телу чумой, были открыты моему взору. Если раньше Его Величество был подтянутым и прямым, с широкими плечами и чистыми конечностями, несмотря на свой преклонный возраст, то гниль изменила его. Передо мной предстало скрученное и искривленное существо, с кожей, покрытой язвами, похожими на слезящиеся глаза, с пятнами на коже, а ткани под ними были узловатыми и опухшими. У него были наросты на горле, под мышками, на бедрах и коленях.
Но хуже всего выглядела его левая рука: она больше не была конечностью, а представляла собой деформированный комок ткани, более чем в два раза превышающий по размеру правую руку.
Я подумал, что Селена может упасть в обморок, и подошел к ней поближе. Она не отнимала руки ото рта. Не сводила глаз с лица отца.
«Не плачь, дорогая девочка», — сказал Вильгельм, с трудом выговаривая слова. «Я был плохим отцом».
Она покачала головой. «Ты...» Она сглотнула. «Ты — император».
«Я... хотел бы... узнать тебя получше», — сказал он. «Тебя... и всех твоих братьев и сестер. Но уже слишком поздно. Доктор... Доктор Врабель говорит мне, что без резервуара мне осталось жить несколько недель, а может, и меньше».
«Дни, мой император», — мягко сказал доктор.
«Я... хотел... надеялся увидеть, как мой народ пройдет через эту войну. Но, похоже, у судьбы другие планы».
«Вы еще можете дожить до этого», — сказал я, подойдя на расстояние примерно трех шагов от стекла. «Я принес конец».
«Я слышал об этом», — сказал Вильгельм, и я понял, что он слеп или, по крайней мере, не может видеть в полудреме резервуара. «Эйдин не принадлежал тебе, чтобы ты его уничтожал».
«Это было необходимо, чтобы убедить вашего сына отвести свои войска», — ответил я.
«Не лги мне, Адриан», — возразил император. «Ты применил свое оружие до того, как заговорил с моим сыном».
Я не смог сдержать улыбки, зная, что никто, кроме, возможно, доктора и его коллег, этого не увидит. «Я сделал то, что считал правильным, чтобы избежать большего кровопролития».
«Никто не сомневается в твоих убеждениях», - сказал император. «Только в твоем чувстве справедливости».
«Вы знаете, что это не моя справедливость», - сказал я.
«Возможно, нет», — ответил император. «Но если бог действительно существует, если он действительно создал этот мир, прости меня, если я тоже стал сомневаться в его справедливости».
Остро ощущая присутствие сэра Веруса и других экскувиторов за моей спиной, я подошел к резервуару, изучая покрытое пятнами, деформированное лицо, которое когда-то было таким гордым и прямым. «Он меня видит?» — спросил я, оглянувшись на Никифора.
Генетический евнух покачал головой.
Доктор Врабель заговорил, едва слышным шепотом. «Все, что мы можем сделать, — это поддерживать функции коры головного мозга в криогенной фуге. Его Величество нас даже не слышит. Тор Галл должен записывать наши слова. Эти, э-э, электроды, которые вы видите на его голове? Они передают наши слова с консоли прямо в мозг императора. Мы даже не можем сказать, что он в сознании».
Селена все еще тихо плакала.
«Скажите ему, что сьельсины идут», — сказал я.
Схоласт Галл набрал мои слова на консоли. Через мгновение пришел ответ Вильгельма. «Потому что ты их привел».
«Лучше здесь, чем где-то еще», — ответил я. «Вы не согласны?»
Пауза.
«Согласен». Я понял, что не могу отвести взгляд. Он напоминал мне Сироту, в некотором смысле, новорожденного Сироту, чье тело было таким же пятнистым и опухшим. Его деформированная рука сама по себе была бы уместна у Братства. «Но с нами следовало посоветоваться».
Снова
«Не было времени», — произнес я голосом, почти таким же ровным, как у самого Императора. «Дораяика чуть не убил меня».
Никифор выдохнул, почти прошипел: «Дораяика?»
«Ты сказал, что Дораяика не присутствовал».
«Дхаран-Тун не присутствовал», — сказал я. «Дораяика присутствовал».
«Ты не упомянул об этом в своем отчете!» Я слышал, как Никифор нахмурился.
«Тогда почему ты не использовал оружие Мерикании?»
«Из-за природы его присутствия!» — ответил я, оглядываясь через плечо, чтобы обратиться к лорду-камергеру, пока Тор Галл делал записи для императора. Я быстро объяснил, что произошло. Как Дораяика появился на поверхности Дану. Как мы сражались. Я рассказал ему, как наконец проявился Миуданар, как он говорил через своего хозяина. Как мы сражались и как я едва не был уничтожен. Но когда дело дошло до момента появления Кассандры, я замялся, зная, что все, что я скажу, станет для нее гибелью.
Я медленно, прерывисто вздохнул. «Я собирался использовать себя в качестве приманки».
«Ты собирался пожертвовать собой?» — спросил Вильгельм, машины все это время тихо пищали.
«Стимуляция бета-волн в фазе спада», — прошептал Врабель, коснувшись дисплея через плечо одного из своих помощников-схоластов. «Минус пять десятых герца».
«Я дважды отдавал свою жизнь», — сказал я, наблюдая за доктором и его ассистентами. «Говорят, что третий раз окупает все. Моя жизнь за жизнь Дораяики и за жизни его богов? Мне это показалось выгодной сделкой».
«Тогда почему ты этого не сделал?» — спросил Никифор.
«Почему ты этого не сделал?» — через полсекунды прозвучал вопрос императора.
Верхние зубы скользнули по нижним, как две тектонические плиты. Я посмотрел на Селену в поисках поддержки. «Моя дочь ослушалась моего приказа», — сказал я. «Она осталась на планете. Я не мог выстрелить из оружия мерикани, не убив ее». Принцесса молчала. Ее взгляд был устремлен на неопределенное место на полу между моими ногами и ее, а лицо отвернулось от руин отца.
Никифор выругался. «И вместо этого ты обрек на гибель всех нас».
«Теперь вы понимаете, почему я не позволил Бассандеру Лину включить все это в свой отчет?» — спросил я.
Лорд-камергер нахмурился еще сильнее. «Его нужно отстранить от командования», — прорычал он. «Мы не можем иметь стратига Легиона, который более лоялен тебе, чем Империи».
«У вас нет детей, — сказал я этому человеку, который вовсе не был человеком, — и поэтому вы не можете понять».
«Мне не нужны дети, чтобы понять тебя, Марло», — ответил гомункул. «Ты не такая уж большая загадка».
«Довольно». Голос Вильгельма был похож на удар колокола. «Что сделано, то сделано». Наступила пауза, пока Врабель и его подчиненные настраивали некоторые уровни на своей машине. «Дораяика знал, что вы придете. Вопрос в том, как».
Никифор спросил: «Вы думаете, что обман Сагары с телеграфами был раскрыт?»
«Нет», — ответил я.
«Ты ему не сказал?»
Я взглянул на почти мертвое тело императора. «Что рассказал?» Глаза Никифора казались почти черными в этом тускло освещенном помещении, если бы не блеск консолей Врабеля. «О чем?»
Лорд-камергер повернулся спиной, подошел к антикварному глобусу, на котором, как я догадался, пять континентов и узкие моря обозначали планету Авалон. Когда он дошел до глобуса, то остановился, повернулся. «Дану был лишь верхушкой айсберга», — сказал он. «В течение нескольких недель после первоначального удара мы начали получать сообщения. Другие атаки. Одна за другой. Мир за миром».
Я молчал. Лучше было дать существу высказаться.
«Сколько?» — резко спросил я.
«Прошло сто лет с момента их последней атаки. Ровно сто лет».
«Сколько, Никифор?»
Лорд-камергер не моргнул. «Триста тридцать шесть».
Триста тридцать шесть. Я почувствовал, как мои губы произносят эти слова, хотя никакого звука не было слышно.
«Триста тридцать шесть чего?» Селена смотрела на нас, наконец-то придя в себя, хотя из ее глаз, все еще красных от слез, текла угольная краска.
«Планет», — сказал я. Сьельсины одновременно атаковали триста тридцать шесть планет. «Дану была приманкой?» Были и другие атаки. Более ранние атаки. Параллельные атаки. Но их было всего несколько. Менее дюжины. Дхаран-Тун появился в начале наступления Дораяики, а затем исчез.
Он хотел выманить меня.
«Похоже на то». Наступила пауза, прерванная бормотанием доктора.
Я последовал их логике. Если Дораяика знал, что мы отслеживаем движения его флота в режиме реального времени, он мог использовать эту информацию против нас. Атака на Дану могла быть уловкой, призванной выманить нас.
«Есть и другие объяснения», — сказал я. «Наблюдатели могли предвидеть наше приближение. Или их могли предупредить другим способом: шпион здесь, при дворе?»
«Шпион при дворе мог с легкостью раскрыть секрет латарранской машины», — сказал Никифор. «Латарранцы могли сами себя сдать».
«Но разве сельсины уничтожили их телеграфы?» — спросил я.
Тишина. Только позвякивание ключей Тора Галла.
«Нет, не уничтожили».
«Наверняка они бы уже вывели телеграфы из строя, если бы знали, что мы можем отслеживать их местонахождение», — заметил я.
«Если только у них нет для них другого применения», — возразил Никифор.
Триста тридцать шесть миров.
«Дораяика только что поджог галактику, — сказал я, - все ради пополнения запасов, я полагаю?»
«Можно так предположить», — кивнул Никифор.
«Твои действия на Дану, возможно, были неосознанно... стали твоим ма-ма-ма-мастерским ходом», — сказал император, прерываясь и сильно искажая слова.
«Чара...», — прошипел Врабель. «Увеличьте входной сигнал до 0,9».
Галл и его коллега-схоласт пробормотали согласие, а доктор сжал губы и внимательно наблюдал с серым лицом.
«Что не так?» — спросила Селена.
«Мы рискуем разбудить его», — пояснил Врабель, нервно поправляя свою маленькую шапочку. «Мы должны поддерживать нервную активность в узком диапазоне. Слишком низкая, и он спит. Слишком высокая, и нам придется полностью его оживить или рискнуть нанести еще больший ущерб. Машина требует постоянной калибровки — постоянной калибровки».
Наблюдая за работой схоластов, я спросил: «Капелла разрешает все это?»
Врабель слабо улыбнулся. Никифор ответил: «Ты знаешь, что не стоит задавать этот вопрос».
Галл продолжал печатать.
«Капелла не вправе судить меня».
Я медленно вдохнул. «Вы знали?»
«Я всегда знал», — прозвучал ответ. «Хор долгое время пытался скрыть от Трона свои операции. Их теневое королевство, как они его называют. Но я знал об этом всю свою жизнь».
«Как?» — спросил я.
«Они пытались убить меня». Лицо Вильгельма оставалось невозмутимым.
Он узнал их секрет и держал его над их головами все дни своей жизни. Он построил вокруг себя собственные структуры. Создал особую систему безопасности. Укрепил АПСИДУ. Усилил свою зависимость от марсиан, схоластов, — все для того, чтобы держать Капеллу на расстоянии... при этом внешне изображая себя их добрым и благочестивым слугой. Я хорошо помнил его бдение в часовне дворца Венанциана на Нессе, когда он преклонял колени перед алтарем Земли и Императора. Поза. Спектакль.
«Я... я — человечество», — сказал Вильгельм. «Я — Империя. Император. Я правлю. Должен править. Не Капелла. Не Совет. Не мои министры. Я. В это верит народ. Мой народ... и-и-и они мои люди». Император на мгновение замолчал, пока Галл и Врабель корректировали свои уровни. «Раньше ты говорил о детях. В моей Империи нет ни одной души, которая не была бы моей. Я пытался быть отцом для них — для всех вас. Император должен быть отцом для своего народа. Его народ заслуживает отца. Капелла скорее сделает меня рогоносцем, как они сделали это с моей матерью и ее отцом до нее. Они скорее посадят на трон катамита, чем человека — человека, которого они не могут контролировать. Я...»
Я наблюдал за лицом Селены, пока он говорил. Ее плач прекратился, сменившись болезненной гримасой.
«Так будет лучше», — сказал император. «Лучше, чтобы сьельсины пришли к нам».
Услышав слова императора, я почувствовал прилив облегчения.
«Твоя неудача на Дану может оказаться счастливой случайностью». Доктор Врабель вышел из-за консоли транскрипции и изучил еще один отчет. «Если бы ты преуспел, нам все равно пришлось бы сражаться с основной частью флота сьельсинов. Дораяика был бы побежден, но мы вернулись бы к прежнему положению. Тысяча маленьких флотов сьельсинов, каждый из которых идет своим путем. Если они все придут сюда... если даже большая часть... часть... часть их сил придет... сюда... возможно, мы сможем положить этому конец».
«Сьельсины должны быть уничтожены», — кивнул я.
«Это возможно?» — спросил Никифор.
«Разве моя демонстрация не была достаточной?» — спросил я. «Вопрос не в том, возможно ли это. Вопрос в том, как это сделать и смогут ли ваши легионы защитить «Демиург»...»
«Как тавроси защитили тебя?» — спросил Никифор.
Я встретил взгляд евнуха и обнаружил, что он холодный и непоколебимый.
«Спокойно, Ники», — сказал Вильгельм, а затем: «Во многом благодаря тебе, Адриан, я сдерживал их все эти века. Духовенство. Лордов. Даже мою дорогую жену. Твои... действия помогли... помогли держать... держать их на расстоянии. Ты был полезным союзником. Моим инструментом и моим... другом».
«Это то, кем я являюсь?» — спросил я.
Никифор выглядел так, будто ему стало плохо.
Врабель покрутил какую-то ручку на своей огромной консоли.
«Нам, императорам, не хватает...» Голос императора, по-прежнему лишенный всяких человеческих эмоций, звучал прерывисто и медленно. Его жизнь не была легкой: почти без друзей и в одиночестве, окруженный врагами, чужой для своей жены, легенда для своих детей. Объект почитания и страха для девяти квадриллионов душ, называвших его Сиятельством.
Он не был человеком, как я уже сказал. Он был памятником. Колоссом, возвышающимся над всем человечеством.
Так же, как и я.
Был ли во всей галактике человек, который мог бы смотреть на Великого Вильгельма как на равного? Олорин не мог, каким бы могущественным ни был, как и любой из лордов Содружества или Малых Королевств. Кхарн Сагара, возможно, мог бы, будучи сам колоссом, но он был убит — или разбит на десять тысяч маленьких осколков, каждый из которых был бледной тенью короля.
В некотором смысле он был отдельным существом, изолированным, видом сам по себе. Как Рагама. Как Ушара. Как я сам. Но, несмотря на все мои отличия, у меня были товарищи, соратники дьявола, которые восхищались мной и поддерживали меня... в то время как Вильгельм был одинок и презираем. Окруженный со всех сторон. Окруженный врагами всю свою жизнь. Окруженный стервятниками в закате своей жизни.
Почти окруженный.
У больного императора осталась одна фигура на доске. Одна фигура.
Один ход.
Но это был выдающийся ход.
«Ты когда-то дал мне клятву», — сказал император, его голос по-прежнему был механически безжизненным.
Я заговорил быстро, почти перебивая его. «Это было давно».
«Я не прошу тебя служить мне», — последовал ответ, такой быстрый, что я с трудом воспринял его как ответ. «Я прошу тебя служить за меня».
«Что?» Я выпрямился, вглядываясь в почти мертвое лицо старого императора.
«Эта машина продлевает мою жизнь. Пока я жив, я император, но я не могу действовать как император, не так, как следовало бы. Я... мы... хотим на-на-назвать тебя аук...»
Машина заскрипела, ее перекрыл шум, напомнивший мне Сабрату.
Бедный доктор Врабель снова выругался на незнакомом мне языке.
Но я прекрасно понял императора.
«Ауктор?» Я посмотрел на Никифора, на Селену — на ее лице еще были видны черные дорожки от слез. «Ауктор?»
Тысячи лет не было ни одного ауктора. Эта практика была практически отменена, хотя теоретически оставалась возможной. Это был артефакт другого времени, древнего времени, до появления квантовой телеграфии, до массовой бюрократизации Имперского управления и создания Имперских экзархатов на Нессе, Птолемее и Тиринфе. Быть ауктором означало быть аватаром, воплощением императорской личности во плоти. Императорский Ауктор говорил голосом императора, правил рукой императора, был императором во всем, кроме имени — его идеальным представителем.
Он предлагал мне трон — или, по крайней мере, возможность занять его.
Никифор выглядел так, будто выпил флакон с кислотой, как будто ему стало плохо.
«Aуктор?» Селена широко раскрыла глаза. «Отец…»
«Нет никого, кому я мог бы доверять. Никого лучше».
«А что с Александром?»
Ответа не последовало.
У меня было такое чувство, будто метеорит нанес «Авроре» скользящий удар, как будто мы вращались, сходя с орбиты. Я падал. Мы все падали. Тщательно выверенные часы и кристаллические механизмы космоса — самого порядка — трещали по швам. Это не могло быть реальностью. Это был не император, говоривший через свои машины — а именно так они и скажут — а какой-то деймон; что я околдовал его с помощью практики Воргоссоса и искусств, которым меня научила моя ведьма.
«Они не примут меня», — ответил я.
«Они не Империя», — произнес Вильгельм. «Ники, ты еще с нами?»
Никифор поклонился так низко, что я подумал, что его шапочка упадет, но этого не произошло. «Да, Ваше Величество».
«Мальчик уже поднимается?»
«Он только что покинул аэродром Дина, когда мы вошли», — сообщил гомункул. «Мне пойти и узнать у лорда капитана Райса?»
«Хорошо». Слово Вильгельма было окончательным. «Ты немедленно приведешь его и других. Мы покажем им настоящий ужас».
«Александр?» Спросила Селена, не в силах подавить нотку страха в своем голосе. «Александр едет сюда?»
«Да, девочка».
Никифор с поклоном вышел из комнаты. «Вы совершаете ошибку, Вильгельм», — произнес я, глядя на лицо, изуродованное наростами, похожими на белые и багровые грибы. «Они не послушают меня».
«Ни один из них не осмелится бросить тебе вызов после того, что ты сегодня сделал».
«Я боюсь, что это не вызов», — ответил я, думая о Самек, о лице Йода на голограмме у уха Александра.
«Разве тот, кто посадил меня на трон, не поставил тебя на твое место?»
Мои глаза сузились. Я не ответил, и поэтому Тору Галлу нечего было передать через аппарат доктора Врабеля. Вильгельм осознавал течение времени? Он знал, что я не ответил, и как долго? Я молча наблюдал за ним, ожидая возвращения Никифора. Его рыжие волосы отросли, струились вокруг лица, как медленный огонь, вздымаясь в холодной жидкости сна.
Спустя несколько мгновений я повернулся к женщине, стоявшей рядом со мной, и предложил ей сложенный платок.
Без слов она взяла его и ушла искать зеркало.
Доктор Врабель наблюдал за мной, все еще стоя у своей консоли. «Вы ничего не можете для него сделать?» — спросил я.
«Это все, что я могу сделать», — ответил мужчина. «Я удалил множество наростов, и, возможно, понадобится удалить еще, прежде чем пытаться снова его разбудить. Я могу лечить его симптомы — в данном случае рак, но вирус... Мы добились некоторых успехов в блокировании вирусной имплантации — есть раствор, который можно наносить на слизистые оболочки, который снижает вероятность заражения почти на девяносто пять процентов, — но вылечить его? Нет. И он по-прежнему заразен, что усложняет лечение». Врабель нервно потрогал свою шляпу. «Он часто говорит о вас, знаете ли?»
Я посмотрел на врача. Он действительно казался мне палатином, несмотря на свой небольшой рост и сгорбленную спину. «Откуда вы, доктор?»
Мужчина запнулся. «Вы, наверное, не слышали об этом месте, Ваша светлость».
«Он адоратор», — пояснила Селена, вернувшись от зеркала с восстановленным лицом и достоинством.
Врабель поклонился. «Не будет невежливостью сказать, что я еврей, Ваше Высочество», — сказал он, но снова обратил свое внимание на меня. «Едва ли найдется разговор, в котором Его Сиятельство не упомянул бы вас».
Я удивленно посмотрел на мужчину. Его присутствие, как мне показалось, было еще одним признаком тщательного планирования императора. Это имело смысл. Он не был лоялен к Капелле, не придерживался ее верований. Не мог. Кто же тогда мог бы быть более подходящим для ухода за больным императором, который более тысячи лет сдерживал Капеллу?
«Он в сознании?» Спросил я, склонив голову к спящему императору.
«Нет», — ответил Врабель, почти яростно качая головой. «Нет, нет. Машина стимулирует нервную ткань. Она искусственно имитирует нервную активность, так что пока она включена, император фактически находится в сознании. Вы понимаете?»
«Он не осознает течение времени», — догадался я.
«Если аппарат не работает», — кивнул Врабель. «Но у него будут воспоминания об этом разговоре, когда его сцедят — если его сцедят. Но они будут ощущаться фрагментарными».
«Вы не можете просто запустить машину?» — спросил я.
«Нет, не без риска повреждения нервных клеток», — ответил Врабель. «По правде говоря, мы рискуем повредить нервные клетки, используя машину вообще, но император настаивал...»
Я снова обратил внимание на деформированное лицо монарха. «Это похоже на него...»
В этот момент двери открылись, и Селена, доктор и я обернулись, чтобы увидеть прибытие гостей императора. Никифор впереди, отошел в сторону, когда они вошли в зал, и встал рядом с рыцарями-экскувиторами, которые охраняли дверь.
И вот он здесь, в белых доспехах, белом шлеме, белом плаще с красным подкладом, в окружении пары экскувиторов в зеркальных серебряных доспехах.
Мой оруженосец. Моя неудача.
Принц.
За ним следовала толпа свидетелей. Мужчины и женщины, ученые, логофеты и лорды. Я заметил среди них сэра Грея Райнхарта, директора разведывательного управления Легиона, и марсианского офицера, которого я принял за лорда Райса. Среди них стоял Тор Ксантипп из Совета Безопасности, с зачесанными назад длинными белыми волосами и тяжелым нагрудником с цепями его должности. Там был принц Матиас, который привез Селену на Гододдин с Латарры, вместе с тремя рыжеволосыми и прекрасными принцессами, которых я не знал. И там был Каим-Олорин, князь Джадда, только что вернувшийся со сборов на Тенбе, его черно-золотая филигранная маска была на месте. За ним шли солдаты Легиона, офицеры в черном и серебряном. Пришли стратиг Копаркар и Амата Ремпел.
И вот он, прямо рядом с ней. Кантор Йод. Призрак в ослепительно черном.
Толпа зашевелилась и зашепталась, стоя на прекрасном ковре. Все принцессы отвели глаза, не в силах вынести вида своего отца.
Принц Александр не поклонился, не выглядел удивленным состоянием монарха. Его глаза были тверды, как камень, остры, как клыки. «Ты гордишься собой?»
«Молчать!»
Голос императора прокатился по залу подобно волне, подобный грому, заставив замолчать лордов Империи, и я понял, кого мне напоминает это железное звучание.
Кхарна Сагару.
Это было так похоже на ровный, фальшивый голос его машин.
«Ваша вражда должна закончиться», — сказал император. «Я хочу, чтобы вы заключили мир здесь и сейчас, ради меня - старика».
Глаза принца расширились, а затем сузились до щелочек. «Отец, этот человек только что уничтожил планету! На Эйдине были люди!»
«Ему не пришлось бы действовать, если бы ты был готов принять его как брата».
«Брата? Его?» Александр вскинул руки, чтобы снять свой шлем с красным гребнем. «Он — творение экстрасоларианцев! Предатель!»
«Ты знаешь, что это не так», — возразил Вильгельм. «Он устроил ловушку для сьельсинов, и сделал это с моего благословения».
Это вызвало волнение, приступ шока среди толпы — и у меня. Я повернул голову к резервуару, и мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не выкрикнуть: «Что?».
«То, что произошло между вами, закончится здесь», — велел Вильгельм. «Враг приближается. Мой народ, Александр, твой народ, нуждается в вас обоих. Нам нужны все средства, которые у нас есть, все союзники, которых мы можем найти. Нам нужно оружие лорда Марло».
Александр ткнул шлемом в сторону одного из андрогинных оруженосцев, затем подошел ко мне и встал рядом. «Отец, это безумие».
«Хватит!» В этот момент машина Врабеля дала сбой, и слова императора повторились снова и снова. «Хватит! Хватит! Хватит!»
Александр отступил на шаг. Зеленые глаза, словно кинжалы, впились в мое лицо. «Если ты действительно наш человек, — сказал он, — ты отдашь нам свой корабль. Это оружие. Отдай его нам».
«Я не могу допустить, чтобы арсенал попал не в те руки».
«Ты думаешь, что только твои руки правильные?» — спросил Александр.
Селена не выдержала. «Ты напал на нас!» — воскликнула она, шагнув вперед. «Лекс, ты сам это начал!»
«Нас, да?» — фыркнул Александр. «Ты и он? Неужели все так хорошо, сестра?»
Рука Селены взметнулась и ударила Александра по лицу. Она ничего не сказала, только гневно смотрела на него, так что, когда принц посмотрел на нее, приложив руку к горящей щеке, он увидел существо из алебастра и красного огня.
Его взгляд переместился на меня. «Сразись со мной за это».
«Что?»
«Один на один», — прорычал он. «Мономахия. Без уловок. Без магии. Только ты и я».
Его слова поразили меня, и, признаюсь, на мгновение у меня отвисла челюсть. «Я не буду сражаться с тобой, Александр».
«Трус!» Рука Александра легла на рукоять меча. «Ты меня оскорбил!»
Я удивленно уставился на него. Я извинился, много лет назад.
«Я требую удовлетворения!» — воскликнул Александр.
«Я сказал, достаточно, мальчик!» Голос императора прозвучал громче, чем раньше. «Я призвал вас сюда — всех вас — чтобы вы стали свидетелями моего замысла. Теперь слушайте: я, Вильгельм Двадцать Третий из Дома Ав-Ав-Авентов; Император Человечества; Первенец Земли; Хранитель Вла-вла — Владыка Королевства Виндзоров в изгнании; Принц-Император Вооруженных Сил Ориона, Стрельца, Персея и Центавра — Главный Стратиг Легионов Солнца; Верховный Владыка Городов Форума; Путеводная звезда Звезда Звезда Звезда Звезда — Палатинской крови; Защитник Детей Слуг Земли, именем моим и троном постановляю, что Адриан, сын Алистера из дома Марло, возвышается до должности Ауктора Империи. Чтобы служить моей рукой, говорить моим голосом, осуществлять всю мою власть и авторитет».
«Что?»
«Я умираю», — произнес император, и его голос, казалось, стал более спокойным. «Каждый из вас может это видеть. Лорд Марло знает врага лучше, чем кто-либо из вас. По моему приказу он раскрыл врагу местонахождение этой крепости. Мы встретим их здесь и сразу же сокрушим сьельсинов».
Я все еще восхищался им, но имел достаточно здравого смысла, чтобы промолчать. Одним махом император вновь взял меня под свою защиту и одновременно поставил выше моих врагов. Кто мог ему возразить? Никто. Даже Йод.
Он даже не знал о моем плане — никто из них не знал.
«Александр», — сказал император. «Забудь об этой вражде, ради меня, ради меня, ради меня».
Принц колебался, хотя Вильгельм никогда этого не узнал. Он посмотрел на меня, на свою сестру, на Никифора...
...на Йода.
«Я...» Он покачал головой. Я почувствовал к нему некоторую симпатию. «Ты его околдовал», — сказал он наконец. «Эта машина...»
Доктор Врабель вступил в разговор: «Это совершенно невозможно, Ваше Высочество».
«Заткнись!» — рявкнул Александр.
Затем заговорил Олорин. «Княжества Джадда рады услышать о назначении Ауктора».
По толпе свидетелей пробежал ропот, что-то вроде сейсмического сдвига. Слова Олорина были благословением, печатью легитимности, признанием самого верного союзника Империи. Никифор намеренно включил его в список — единственного иностранца из всех собравшихся.
«Хорошо», — наконец сказал Александр. «Хорошо. Я принимаю. Я принимаю твои извинения».
Его глаза были мертвыми, как у акулы.
«Нам предстоит выиграть войну».
«Да», — сказал я и протянул принцу руку. «Я хочу мира между нами, брат».
«Брат?» Александр презрительно усмехнулся. Его рука все еще лежала на рукояти меча. Его глаза были прикованы к Селене, он окинул ее взглядом с ног до головы. «Брат, конечно». Он прикоснулся к щеке. «Может, у тебя и есть любовь моей сестры, но ты не получишь трон».
Я удивленно уставился на него. «Мне не нужен трон», — холодно сказал я, повысив голос, чтобы все собравшиеся могли его слышать. «Я вернулся сюда по одной-единственной причине: чтобы положить конец войне. Когда она закончится, я покину эти звезды, уведя свой корабль и своих людей далеко отсюда». Последние слова я адресовал Йоду, встретившись с его черными, как у жука, глазами. «Это будет последнее, что ты когда-либо услышишь от меня».
Рампа открылась, позволяя дневному свету — огненной линии — просочиться из внешнего мира. Свет моего солнца проникал через эту расширяющуюся щель, освещая зеркальные шлемы охранников передо мной, в то время как сильный ветер развевал их сияющие белые плащи. Сэр Аулус — капитан экскувиторов — издал свист из динамиков своего костюма, побуждая товарищей зажечь мечи из высшей материи.
Я смотрел только на Кассандру.
Она стояла перед ними, облаченная в белые доспехи Империи, с мандией поверх, пустой рукав развевался, как красное крыло какого-нибудь серафима, а ее короткие волосы образовывали ореол темно-черного цвета. Единственная рука покоилась на медной рукояти меча, а воздух вокруг нее мерцал огнем щита.
Снаружи заиграла труба, и ее чистая музыка заглушила шум ветра, завывание гидравлики и стук моего собственного сердца.
И тогда началось. Ноты одинокой гитары взмыли ввысь, ее звук был полон вызова и торжества. К ним присоединились остальные участники оркестра: струнные, барабаны, духовые. Имперский гимн.
Он играл для меня.
Трап коснулся земли, когда Кассандра — мой герольд — уже наполовину спустилась по нему. Я поймал себя на том, что вспоминаю прибытие герольда принца Аранаты — того ксенобита в белом, вооруженного копьем. Как странно, подумал я, что эта практика - такая специфическая - выходит за рамки границ между нашими видами.
Кассандра возвысила голос, и его чистый звук с джаддианским акцентом заполнил двор. Селена подготовила ее, четко указав, что именно нужно сказать, и она произнесла все идеально.
«От имени Его Императорского Величества, императора Вильгельма Двадцать Третьего из Дома Авентов; первенца Земли; хранителя Солнечной системы; короля Авалона; верховного правителя Королевства Виндзоров в изгнании; принца-императора Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Завоевателя Нормы; Великого Стратига Легионов Солнца; Верховного Повелителя Городов Форума; Путеводной Звезды констелляций Палатинской крови; Защитника Детей Человеческих; и Слуги Слуг Земли... Его Императорская Тень, Его Аватар, Лорд Ауктор, Адриан из дома Марло, чья рука есть Его Рука, чей голос есть Его Голос!»
Принцесса настаивала, чтобы я включил в речь свои собственные титулы, но я отказался. Я отказался от всех этих титулов — на самом деле, даже от своего имени, — когда бросил свои доспехи и Травяной венок к ногам Аврелиана.
Пока она говорила, за ее спиной появились мои охранники: целых десять рыцарей-экскувиторов, зеркальные рыцари в белоснежных накидках и плащах, их сверкающие клинки были выставлены перед собой, яркие, как звезды. Они выстроились в ряды по обе стороны, по пять человек, так что я прошел между ними, а Анназ сразу за мной, его люди составили остальную часть моей почетной охраны. Выйдя под солнце Гододдина, я остановился и прикрыл глаза рукой.
Утро было ярким и серым, свет бесцветным, проходящим сквозь хаотичные облака, в то время как очертания нашей армады, похожие на фата—моргану, двигались по небу. Я видел их, тени, похожие на тени рыб, движущиеся по сетке своих быстрых орбит за пределами окружности мира. С тех пор, как я улетел на Дану, была возведена линия орбитальных лифтов, высокие башни, построенные далеко в том, что когда-то было Зеленым морем. Они постоянно занимались перевозкой ресурсов и беженцев на орбиту и с орбиты. Я заметил три кабины, которые только начинали свой подъем, и помолился, чтобы они были загружены семьями, направляющимися к лучшим звездам.
Все еще прикрывая глаза рукой, я повернулся лицом к солнцу и задержался на мгновение.
Затем над головой пронесся флайер, вернув меня к действительности. Налетевший ветер отбросил мне на лицо струящиеся волосы, приподнял новый плащ, который мне вручили в знак моего нового звания. Он был черен, как ночь, как мои волосы, и скреплен магнитной брошью в виде имперского солнца.
«Лорд Тень!» Мужчина, который поприветствовал меня, был одет в марсианское красно-золотое с изображением Марса и его спутников-близнецов на нагруднике. Это был типичный представитель марсианского фенотипа: необычайно высокий и долговязый, слабая гравитация военного мира компенсировалась гормонами и генной инженерией. Его лицо было изрезано шрамами, словно грубо вытесанный каменный блок. Я уже видел его изображение однажды, на голограмме за плечом Александра. Он отдал честь. «Я лорд Амон Косис, Верховный Легат Марсианских легионов».
Я ответил на приветствие поднятием руки. «Для меня большая честь, легат. По-моему, мы еще не были знакомы».
«Нет, Лорд Тень», — согласился Косис. «Я патрулировал границы системы во время вашего последнего визита сюда, а до этого меня вообще не было в системе. Могу я сказать, что это честь для меня?» Он протянул руку.
Вспомнив о Самек, я на мгновение с недоверием посмотрел на руку, но в конце концов пожал ее. Марсианский канаранг попытался раздавить мою руку своей. Я крепко держал ее, продолжая улыбаться. Удивленный — впечатленный? — Амон Косис отпустил меня. «Принц-регент приказал мне лично встретить вас и немедленно препроводить на Военный совет».
Я мгновение изучал каменное лицо этого человека. Он почти наверняка был одним из людей Александра, хотя я не думал, что он являлся агентом Капеллы. Марсиане не придерживались культа Земли, а поклонялись императору как живому богу. Но то, что этот человек, вероятно, не был связан с Капеллой, не означало, что он был моим союзником.
Было ли присутствие этого человека угрозой? Или он настоял на том, чтобы прийти сам, желая увидеть Полусмертного во плоти?
«Очень хорошо, Верховный Легат», — сказал я и махнул рукой вперед, туда, где белая башня Форта Дин возвышалась над нами, как меч, а ее вершина и зубцы были усыпаны антеннами и другим коммуникационным оборудованием, словно зарослями копий.
Именно к этой башне мы и направились в сопровождении Косиса и его марсианской гвардии, миновали стену, окружавшую посадочную площадку, и поднялись по широкой белой лестнице к главному зданию первоначальной крепости. Легат все это время молчал, но провел нас через двери в саму башню. С каждым шагом я ощущал на себе взгляды: мужчины и женщины, солдаты и гражданские служащие, все они бормотали, шептались, склоняя колени и шеи перед тем, кем я стал.
Тенью Императора.
Его Аватаром.
Ауктором Империи.
Военный совет собрался в экранированном помещении почти на самом верху башни, на один или два уровня ниже коммуникационного гнезда. Этот высокий зал напомнил мне место Имперского совета на Форуме, с его круглым столом, окружающим углубленное, пустое место на полу под стеклянной черной выпуклостью проекционного оборудования, похожего на линзу огромного глаза. Имперское солнце сияло на развешанных по стенам хоругвях, красное на белом. В зале не было окон, так как он находился в самом центре башни, и в него можно было попасть только через три коридора, похожих на узкие шахты, проходящие через окружающую стену. Никакой сигнал, никакая передача не могли проникнуть в это помещение, за исключением тех, которые поступали по жесткой линии или по квантовому телеграфу.
Верховный Легат шел впереди меня. За ним следовала Кассандра в сопровождении двух легионеров, несущих флабеллы, украшенные перьями жезлы, которые возвещали о прибытии императора.
Я услышал, как Кассандра выкрикнула: «Его Императорская Тень, лорд Ауктор!»
Экскувиторы вошли впереди меня, по двое, и разошлись веером по сторонам. На этот раз никакой музыки, ни звуков рога или трубы, ни «Вдали от Солнца».
Так я вошел в зал совета: в полной тишине.
Полной и абсолютной.
Стол совета образовывал вокруг меня кольца, поднимаясь ярусами, как сиденья в Колизее. Все глаза были прикованы ко мне, каждый из них принадлежал человеку высокого положения и известности. Там был князь Каим-Олорин, сидящий со своим адмиралом Серпико, капитаном Азхаром и капитаном Афшарирадом, а также другими офицерами, которых я не мог назвать. Там был Пеон от Дриад и император Ниппона. Были Стратиги: Ремпел и Копаркар, Бартош и Керн и Сеттекейс, и Бассандер Лин. Были лорды Малых Королевств, и принцы того, что осталось от норманских звезд. Был старый сэр Грей Райнхарт, директор разведки Легиона, и Тор Ксантипп и схоласты в зеленых мантиях из Имперского совета. На самом верхнем уровне сидели принцы, рыжеволосые и белокожие, а также принцессы. Я заметил принца Матиаса, который был отправлен на Латарру, чтобы вернуть Селену много лет назад, и других, чьи лица знал, но имена не мог вспомнить — их было так много.
Но мой взгляд был прикован к месту напротив дверей. Высокому месту. Моему месту.
Оно уже было занято, как я и предполагал.
Амон Косис опередил меня и уже занял свое место по правую руку от сидящего.
Принц Александр не встал, а положив руки на стол перед собой — его шлем с солнечным гербом лежал на столе между ними, произнес: «Ты можешь быть Тенью Отца, но этот плащ не может скрыть твоих преступлений. Ты предатель, Марло. Убийца и демониак также. Ты объявил войну Империи. Уничтожил планету. Убил Оганнеса Дору. Забрал жизни тысяч подданных Империи, и, что еще хуже, по твоему собственному признанию, ты поставил под угрозу безопасность этой базы и выдал наше местоположение врагу!»
Я был удивлен сдержанностью в голосе принца. В нем больше не было той пронзительной раздражительности, что была в юности. Остался лишь холодный огонь, характер настоящего мужчины.
«Это еще хуже, не так ли?» Я прошел мимо Кассандры, которая остановилась у левого конца стола совета, и вышел на центральную площадку, словно это была арена, словно это была черная пустыня в сердце Актеруму.
Александр сидел надо мной, Косис - справа от него. Но мое внимание привлек человек слева, одетый в черное, с непокрытой головой, глаза которого были скрыты за муслиновой повязкой, черной как ночь.
Еще один священник. Архиприор — или хуже.
Кантора, Йода, не было видно.
«То, что я выдал врагу ваше местонахождение, хуже, чем то, что я был вынужден убить лорда Дору и всех его людей?» — спросил я, зацепив большие пальцы за пояс. «Вы что, все здесь такие трусы? Вы называете меня предателем, но мне кажется, что предатели это вы. Сколько миров вы отдали сьельсинам, пока сидели здесь и ничего не делали?»
Ответа не последовало. «Признаюсь, я удивлен, увидев, что лорд Капеллы восседает здесь с таким почетом. Наверняка вы все слышали о том, кто они такие. Вы говорите, что я демониак. Это ложь. Но он, — я указал пальцем на человека, сидящего слева от Александра, — обманул вас всех. Его орден хочет заставить вас поверить, что старые машины демонов уничтожены, но на самом деле они сами их восстановили! Для себя! Вы называете меня предателем. Почему? Потому что я убил Оганнеса Дору? Дору был их марионеткой! Их слугой! Они пытались обвинить меня в разрыве нашего союза с экстрасоларианцами! В то же время они утверждают, что я агент экстрасоларианцев. Ну, так как же на самом деле?»
Тишина, последовавшая за этими словами, не была ни полной, ни абсолютной, вместо этого ее заполнили бесчисленные голоса, бормочущие что-то невнятное.
Но если я думал, что загнал священника в угол, то я ошибался. «Вы тот, кем всегда были, лорд Марло, — произнес приор голосом, ровным и холодным, как искусственная интонация самого императора, — человек, действующий в своих интересах».
«В своих интересах? — спросил я. «Думаете, это так? Думаете, я хочу быть здесь? Делать это? В окружении всех вас... замечательных людей?»
«Вы хотели заполучить экстрасоларианское оружие для себя», — заговорил священнослужитель. «Вы хотели трон, и теперь стоите в его тени. Этот плащ, который вы носите... он является оскорблением для каждого хорошего и порядочного человека, которого вы убили, чтобы его заполучить».
«Этот плащ, — я схватил подол одежды, которую мне дал Никифор, обнажив его серебристую подкладку, — это единственное, что защищает меня от таких, как вы!» Я сжал его в руке, наступая на лорда Культа Земли. «Я знаю, кто ты, колдун! Ты и твои соратники достаточно долго правили человечеством!»
«Это угроза?» Жрец в черном наклонился вперед. «На одном вдохе вы заявляете о своей невиновности, а на следующем — кричите о своей вине».
«Хватит, змей!» — прорычал я. «Я знаю ваши секреты. Может, мне рассказать их все?»
Священник напрягся?
«Должен ли я рассказать им о Городе Пирамид?» — спросил я, как тень, шагая под принцем и его советниками. «На берегах Потомака? В свете истинного солнца человечества...»
«Хватит!» — рявкнул священник.
Я достиг своей цели.
«Лорд Таркуин?» — спросил принц Александр. «Принц-приор, что это значит?»
Принц-приор?
Хотя я не мог их видеть, но знал, что глаза Таркуина прикованы ко мне. Я чувствовал их взгляд как своего рода давление, как солнечный парус чувствует прикосновение солнечного света. Он знал то, что знал я. Что я знал. Что Земля снова стала зеленой и населенной — что она никогда не была безлюдной, и что это провинция Капеллы и ее частная собственность. Я сильно потряс священника, разрушил его самообладание, потому что говорил о вещах, более глубоких и тайных, чем почти все в человеческом мире.
«Вы достаточно услышали?» — спросил я.
«Как вы можете...?» Таркуин откинулся на спинку кресла, совершенно ошеломленный. «Откуда вы можете знать?»
Я дал ему возможность сесть и понять, какую угрозу я представляю для него, как гильотина, готовая опуститься. Мне оставалось только раскрыть тайну выживания Земли. Тогда. Там. На глазах всей галактики. Я мог бы сделать это, мог бы снять маску с его лица и показать ее всему космосу, как я сделал в Вечном Городе, когда положил деймона по имени Корабль к ногам принца Аврелиана.
Почему же тогда я этого не сделал?
Потому что это не было моей целью.
«Я здесь не ради вас», — сказал я, молясь, чтобы черный жрец оказался в ловушке. «Я враждую со сьельсинами и с силами, которым они служат». В тот момент я стоял как раз под лордом Таркуином. «Поэтому я предупреждаю вас только в этот раз, священник: не становитесь у меня на пути». Тогда я поднял глаза и посмотрел прямо в паноптическую камеру, расположенную в выпуклости крыши над собранием. Йод наблюдал за нами, и весь его Хор вместе с ним.
Медленно я перевел внимание на весь совет. «Враг приближается. Скоро он будет у наших ворот».
«Потому что вы привели его к нам!» — крикнул Леонид Бартош, грохнув стулом по полу, вставая.
Его движение сорвало печать молчания с уст остальных членов совета. Зал взорвался хаосом ярости и шума. Люди вставали, кричали, осыпали меня обвинениями, как мусором.
«Вы видели, что он сделал с Эйдином!» — кричал один.
«Он хочет, чтобы мы ему доверяли?»
«Он предатель! Убийца!»
«Убийца!» — воскликнул светловолосый лорд, одетый в голубое с золотом.
«Он смеет называть нас трусами — крикнул другой, — после того, как сбежал из Дану!»
Мои сторонники ответили им, в первую очередь Бассандер Лин. Стратиг сорвал с головы свою белую фуражку. «Вы не были там, лорд Ван!» — заявил он.
«—сделал все, что мог!» — подал голос капитан Уоттс.
«Тавроси мертвы! Все мертвы!»
«—уничтожил девять кораблей-миров! Девять!»
«Это какая-то шутка, не иначе!» Стратиг Копаркар стоял рядом с Бартошем и указывал на меня открытой ладонью. «Ауктор? Аукторов не было более десяти тысяч лет! О чем думает Вильгельм?»
«Будь осторожен, Копаркар!» — произнес Бассандер Лин. «Ты говоришь о своем императоре!»
«Я не могу этого принять!» — крикнул один из младших лордов. «Он не человек!»
«Гомункул!» — воскликнул другой. «Экстрасоларианский раб!»
«Его следует повесить!» — говорил третий.
«Он герой, вот кто он!» — кричал один из приграничных лордов на самом высоком уровне. «Вы забыли об Аптукке? О Беренике?»
Я поднял руку.
Мои защитники заметили меня первыми и один за другим отступили, вернувшись на свои места. Их пример — и внезапное уменьшение хаоса — заставили остальных пристыдиться и подчиниться. Один за другим они замолкали, садясь на свои места, пока в зале снова не воцарилась почти полная тишина. Александр в этом хаосе наполовину повернул шлем к себе лицом, почти поднял его.
«Мой принц, — начал я и обвел взглядом зал, остановившись на лице Каима-Олорина в маске, — уважаемые лорды, несмотря на провал нашей миссии, мы все же нанесли врагу большой удар. Мы превратили в руины девять их кораблей-миров...» Я повернулся, обращаясь по очереди к каждой части зала. «Вы сами теперь воочию убедились в разрушительной силе оружия, которым я располагаю. А теперь послушайте: устройство, которое я применил против Эйдина, — самое слабое из всего нашего арсенала».
«Если это так, — спросил Амон Косис, — то почему вы были вынуждены отступить на Дану?»
Я посмотрел на марсианского лидера. Это был справедливый вопрос.
Тем не менее я колебался с ответом, потому что дать этому человеку ответ означало навсегда изменить природу человеческого мира.
«У сьельсинов есть свое оружие», — сказал я и устремил взгляд на него, на Александра, на Таркуина. «Оружие, более страшное, чем вы можете себе представить».
Грубое лицо Косиса исказилось чем-то средним между весельем и насмешкой. «Что же это?»
«Бог».
Это слово было как брошенный камень в тихую воду. Можно было почувствовать беспокойство, растерянность, неверие в людях, которые окружали меня, словно рябь на воде. Только Лин, его люди и джаддианцы остались невозмутимы.
«Что?» Косис рассмеялся и посмотрел на своих соратников в поисках поддержки. «Как это может быть?»
«Стратиг Копаркар прав!» — фыркнул Леонид Бартош, дергая себя за острую бородку. «Это какая-то шутка!»
«Нет других богов, кроме Земли и Императора!» — заявил лорд, которого я не знал.
«Хотелось бы, чтобы так и было», — ответил я и достал то, что принес, чтобы показать им.
Это была кварцевая пластина размером чуть больше хурасама, ее внутренняя поверхность была испещрена фрактальными прожилками, узоры которых содержали то, что я пришел им показать. Высоко подняв ее, я пересек зал и встал перед джаддианцами. Когда я поравнялся с ними, князь склонил голову. Я одарил своего старого друга страдальческой улыбкой, поздоровался с Азхаром и Афшарирадом, а затем положил чип на стол.
Драйверы, встроенные в стол, распознали присутствие кристалла, и снизу засиял слабый свет. Я коснулся индикаторов, появившихся на поверхности, и активировал голографическую систему помещения.
Комната потемнела, и в воздухе появилось изображение. Оно показывало планету Дану — по крайней мере, ее часть — с растрескавшейся поверхностью, из которой сочилась расплавленная порода. Я позволил изображению говорить само за себя, без слов прислонившись к столу, джаддианцы находились у меня за спиной. Мы смотрели через одну из камер корпуса «Бури», с правого борта корабля, на фрагмент битвы на орбите — битвы, которую я пропустил.
Бассандер Лин держал свои корабли в плотной формации, надеясь, что их большая масса отвлечет огонь от гораздо более мелких, маневренных и смертоносных кораблей тавроси. Вначале эта стратегия хорошо работала. Сатта Кулл и его люди сеяли разрушение среди кораблей флота сьельсинов, уничтожая бесчисленные мелкие суда и первую волну десантных кораблей, которые Бледные направили против «Бури» и «Демиурга». Ложные луны поднимались над лимном планеты впереди, огонь из оружия пронизывал пустоту перед ними. Корабли тавроси были заметны как полосы пламени вдали и по разрушениям, которые они оставляли после себя.
Затем будто в самой пустоте открылся разлом, трещина, подобная удару молнии, пересекла пустоту, сияя, как огненный луч. Однако это была ни молния, ни огонь, поскольку для обоих этих явлений необходим воздух, среда, в которой они могут гореть. Сама пена пространства горела, сворачиваясь, как бумага, охваченная пламенем. Она простиралась на многие мили, сияя светом, ярким, как любое солнце.
Разрыв в самой реальности.
Это было похоже на молнию “Артемизиона», но если то оружие оставляло за собой полосу тьмы, то здесь было само сияние, место, куда проникал свет, лежащий за пределами обычного пространства. Через мгновение это больше походило на полярное сияние, не луч, а полотно света, разворачивающееся как огненное знамя. И оно двигалось, извиваясь, волнуясь, как змея, на фоне планеты и звезд.
Затем из него вырвался луч света, протянувшийся через пустоту к ближайшему из кораблей Бассандера. Он двигался не как обычный луч света, а изгибался, как будто это действительно была змея, склонившаяся над своей добычей. Затем его кончик раскрылся, как цветок...
...как пальцы какой-то всемогущей руки.
Великая небесная рука ярко сияла на фоне тьмы, ее пальцы были огромны, как сами корабли.
Когда я был мальчишкой, Гибсон много раз показывал мне карту космоса во всей ее полноте. Он называл ее космической паутиной, прослеживая траектории галактик кончиком своей трости. Для магов, создавших эту модель, крупномасштабные структуры реальности больше всего напоминали нити паутины, галактические волокна, подобные шелковым нитям, колышущимся в солнечном ветре, тончайшие нити паутины длиной в десятки миллиардов световых лет и шириной в тысячи, целые галактики, похожие на капельки росы.
Для меня они были похожи на нервы в теле человека, на вены на этой космической руке. Нити света, похожие на паутину из самых далеких звезд, обвились вокруг фюзеляжа нашего эсминца, судно сжалось в этих пальцах. На мгновение я увидел, как эта рука — рука Ушары — подняла корабль с его курса так же легко, как ребенок поднимает игрушечную лодку из ванны. Затем корабль взорвался, и в небе Дану на мгновение засияло солнце, ослепив нашу камеру.
Кассандра смотрела на меня с другой стороны этого ужасного изображения, в ее глазах отражался свет гибнущего корабля. На какое-то ужасное мгновение мне показалось, что в них отражается тень демона, но там стояла только моя дочь. С лицом, искаженным горем и болью.
Угол съемки изменился, показав тот же момент с другого корабля флота Лина. Светящаяся рука протянулась через пустоту, схватила наш черный корабль за нос и раздавила его — и в то же время из сверкающего тела змея вынырнули еще больше рук, растопырив свои бесчисленные пальцы.
В высоком зале царила мертвая тишина.
Мгновение спустя завеса света и облаков рассеялась, и я увидел то, что видел в небе над Сабратой: вращающиеся колеса, бесчисленные глаза, часовой механизм, огромный, как континенты, двигающийся в небе над Дану, как корабль, более могущественный, чем «Демиург».
Колесное существо протянуло руки, похожие на лучи тьмы, каждая из которых была пронизана золотым огнем, к нашим кораблям. Один за другим она хватала далекие корабли Тавроси и давила их в своих руках. Смерть каждого из них порождала свое собственное маленькое солнце, краткие вспышки, словно молнии, словно огонь над бездной.
И все это время она опустошала умы людей на борту моего корабля.
Я коснулся сверкающего дисплея рядом с чипом, который положил на стол, и остановил изображение.
Ушара, украшенная драгоценными камнями, повисла в воздухе надо мной, черненая, как золото, ее глаза были красными, словно окаймленными огнем, хотя сама казалась высеченной из камня. Изображение застыло с одной сверкающей рукой, протянутой к далекому кораблю, так что мы могли рассмотреть ее.
Я ничего не сказал, позволив правде и ужасу от увиденного проникнуть в каждое сердце и разум. Люди вокруг меня — великие лорды и генералы, принцы и дураки — сидели в молчаливом благоговении. Медленно, как трескается лед при наступлении долгожданной весны, они начали шевелиться, неловко ерзая на своих местах. Они склонили головы друг к другу, бормоча что-то невнятное.
«Что…, — спросил один из молодых лордов, колеблясь, — что это?»
Я обратился к Александру, Косису и Таркуину — и к кантору, Йоду, где бы он ни прятался. «Это, — ответил я, — враг. Настоящий враг». Я долго выдерживал взгляд Таркуина, ощущая давление невидимых глаз. «Досточтимые лорды!» — обратился я. «Вас обманывали — всех вас! Всю жизнь вам внушали, что наша цивилизация — самая древняя в галактике. Что мы были первыми. Это ложь».
Таркуин улыбался, плотно сжав губы.
«Вы смотрите на то, что сьельсины называют Наблюдателем», — сказал я. «Кайханару, на их языке, от более древнего слова Kairosh, от которого происходит их собственное название: Kielkishunna, сьельсины». Я посмотрел на Амона Косиса. «Буквально: бог».
«Но что это такое, в точности?» - спросил король дриад Пеон, теребя свою жесткую рыжую бороду. «Какой-то военный корабль? Машина?»
Разве я не подумал примерно то же самое, когда впервые увидел это? Кружащееся в небе над Фанамхарой?
«Это... организм», — произнес я, колеблясь. Слово было не совсем подходящим — в Наблюдателях вообще не было ничего органического, независимо от того, какую форму они принимали.
«Значит, их можно убить», — сказал Амон Косис. Я был потрясен, увидев удивление на лице марсианского легата. Я посмотрел на Александра. Его лицо было бесстрастным, как камень, как и лицо лорда Таркуина — хотя принц-приор имел преимущество в виде повязки на глазах. Они оба знали: священник и принц. Первое не было неожиданностью, но второе?
Вильгельм, должно быть, рассказал Александру, посвятил его в более глубокие секреты, высшие тайны. А разве он не должен был? Все согласились, что принц должен править. Я задался вопросом: гарантировало ли обладание этим тайным знанием его судьбу? Обеспечивало ли оно его восхождение?
Как много он знал?
«Существо не имеет фиксированной физической формы», — пояснил я. «То, что вы видите, — это своего рода оболочка. Истинная форма Наблюдателя существует как энергетический паттерн, сигнал, если хотите».
«Сигнал?» — переспросил Амон Косис, нахмурив брови.
«Это абсурд!» — воскликнул блондин в сине-золотой одежде, который говорил ранее. «Мы же не можем всерьез рассматривать эту... эту чепуху!»
Мне показалось, что я знаю этого оратора, настолько знакомым он показался мне. В его широком львином лице было что-то такое, что напомнило мне о старых друзьях. У него были длинные волосы, туго зачесанные назад и завязанные в узел, напомнив мне кисть художника. Он носил косые бакенбарды, которые заканчивались в уголках рта, оставляя губы и подбородок открытыми, а из-за густых бровей он казался одновременно совой и львом.
«Я знаю вас, милорд?» — спросил я, будучи уверенным, что нет.
Только тогда я заметил герб на лазурной тоге, которую он носил поверх позолоченной мускулаты (анатомическая кираса).
Лилию.
«Полагаю, вы знали моего кузена», — сказал мужчина. «Лорда Августина Бурбона? Вы убили его!»
Совет охватила волна потрясения и полного замешательства.
Дом Бурбонов.
Но этот человек напомнил мне другого лорда: Иземрасена, принца Оанноса, во всем этом голубом с золотом, хотя кожа Иземрасена была черной, почти как смоль.
«Лорд Бурбон?» — спросил я.
«Принц Бурбон», — представился он. «Я Альфонс, сын Эдмонда, сына Шарля, принца Веро».
«Вы похожи на его брата, — заметил я, мой голос был тихим, как дыхание мертвого воздуха, — я имею в виду брата вашего деда».
Действительно, он мог быть Гибсоном. Как я не заметил этого сразу? Если бы не ширина лица — они могли бы быть братьями.
Принц Альфонс возмутился. «Как вы смеете!» Гибсон — принц Филипп — был предателем, поднял мятеж против собственного брата и был приговорен к тюремному заключению на Белуше, а затем отправлен во внутреннюю ссылку... бедный схоласт, лишенный звания, титула и даже своего имени. «Принц-регент, мы действительно собираемся развлекать этого сумасшедшего? Мы забыли о Воргоссосе? О судьбе лорда Дору? Мы забыли, что он только что сделал с Эйдином?» Принц Альфонс ткнул пальцем в небо, в пустоту за его пределами. «Лорд Марло — преступник! А в это, — он указал на изображение Ушары, все еще висящее в воздухе, — я не верю».
«Сядьте, Бурбон», — голос Александра прозвучал как удар.
Золотой принц заколебался. «Принц-регент…» — начал он, готовясь возразить. «Вы же не можете верить в это... в это…»
Александр поднял свой шлем со стола и с силой опустил его обратно, как молот претора. «Я сказал, сядьте».
Принц, казалось, согнулся под тяжестью какого-то невидимого груза. «Лорд Марло — многогранная личность, — сказал он наконец, и его взгляд медленно обратился ко мне, — но он не лжец». Он посмотрел на Таркуина, поднял глаза к черному куполу проектора над головой. «То, что он говорит, — правда».
Словно волна чистой темной воды прокатилась по залу совета, а окружавшие меня люди были обломками корабля. Я с удивлением посмотрел на принца. Но когда его глаза встретились с моими, они были жесткими и холодными, как покрытый инеем нефрит.
«Sore nara, — сказал знакомый глубокий, тихий голос, — kono kamigami ni taikou suru tame ni, dono you na taisaku o koujireba ii no ka hanashiau to ii deshou».
Говоривший сидел на самом нижнем ярусе арены, в полуобороте от места князя Каима, одетый в черное пальто с широкими рукавами. Сидевший рядом с ним мужчина, тоже одетый в черное, поднялся, и перевел: «Его Императорское Величество, император Юшухито, полагает, что наши усилия лучше направить на обсуждение того, что можно сделать с этими... существами».
Я знал достаточно, чтобы понять, что он не точно перевел слова своего повелителя.
Слово «kamigami» означало духов.
Богов.
Сам Юшухито не двинулся с места, он сидел между своим помощником и еще одним человеком, чье облачение, в отличие от облачения этого младшего императора — сверкало наградами.
Бассандер Лин встал. «Их можно убить», — сказал он. «Как указал лорд Марло, эти существа существуют в виде энергии — как энергетические структуры. Теоретически, достаточно большая энергетическая волна способна нарушить... сигнал существа, если можно так сказать».
«Ooi to wa?» — спросил Юшухито, когда его человек перевел слова Лина.
«Больше, чем может достичь любое отдельное оружие», — сказал я, подняв руки так, чтобы пальцы перекрывали друг друга. «Оружие должно быть синхронизировано — фазировано — так, чтобы импульсы усиливали друг друга, и они должны повторяться. Последовательность импульсов примерно в 1,5 миллиона вольт на кубит, поддерживаемая в течение не менее тридцати трех секунд, теоретически способна убить — нарушить — эти существа».
«1,5 миллиона?» — повторила Стратиг Ремпел. Это было невероятное число.
«Теоретически?» — перебил ее Амон Косис.
«АПСИДА добилась некоторых успехов в прошлом», — пояснил я. Наири все еще была засекречена, но я являлся имперским ауктором. Мои слова были законом, и говорить их не было преступлением. «Но их результаты не были воспроизведены. Я попробовал... вариант этого метода на Сабрате. Несколько лет назад».
Покрытый шрамами титан-легат нахмурился. «И?»
«Он потерпел неудачу». Глаза принца Александра все это время были прикованы ко мне, я был в этом уверен. «Не так ли, Лорд Тень?»
Я ответил принцу взглядом, удержав его на мгновение. «Оружие, которым я располагал тогда, было недостаточным для этой задачи», — сказал я. «Больше нет».
«Вы имеете в виду то, что сделали с планетой Эйдином?» — спросила стратиг Амата Ремпел.
«То, что я сделал с Эйдином, было лишь малой частью той силы, которой я располагаю теперь», — сказал я.
«И все же вы стоите перед нами как неудачник», — снова произнес тот мрачный, ровный голос, голос лорда Таркуина. «Вы не смогли победить эту... штуку, не смогли уничтожить флот Сьельсинов».
Бассандер Лин нахмурился. «При всем уважении, Ваше Преосвященство, вас там не было».
Таркуин перевел невидящий взгляд на Лина. Этот невидимый взгляд мог бы сломить любого менее сильного человека — настолько он был странным и пугающим, — но Лин столкнулся с самым могущественным из Иэдир и остался в живых, чтобы рассказать об этом, и видел, как мертвые возвращаются.
Веря в обещания Земли, он не склонился перед принцем-приором: «Мы не смогли подготовиться к масштабу и характеру атаки. Это существо сделало гораздо больше, чем просто уничтожило наши корабли. Оно напало на наших людей, настроило их против нас... свело их с ума».
После этого заявления зал снова наполнился ропотом. Недоумением. Неверием.
«Свело их с ума?» — спросил один из представителей норманов, все еще не веря.
«Психическая атака», — пояснил Лин.
«Такого не бывает!» — возразил Тор Ксантипп.
Лин расправил плечи. «Со всем уважением, главный советник, вы видели мои отчеты. Внутренние съемки с борта «Бури». Голограммы тел».
« Но вы говорите о телепатии!» — сказал схоласт, не в силах скрыть своего презрения — полный провал схоластической apatheia. «Должно быть, есть какое-то другое объяснение. Вирус, возможно. Какое-то оружие сьельсинов».
«Какова бы ни была причина, главный советник, — отчеканил Лин, не теряя самообладания, — факт остается фактом: мы были вынуждены сражаться с нашими людьми одновременно с врагом! Вы сами видели данные черных ящиков с кораблей Тавроси! Они обратились друг против друга. Нападали друг на друга так же, как и на врага. Гранд-адмирал Кулл был уничтожен своими же людьми!»
«Как мы можем сражаться с врагом, тактику и оружие которого мы не можем понять?» — спросил принц какого-то маленького королевства. «У нас нет защиты!»
«Если то, что вы говорите, правда, — забеспокоился Леонид Бартош, — что произойдет, когда эта штука доберется до нашей системы?» Офицер стал серым, как смерть, лицо его осунулось от нового страха.
«Что нам делать?» — раздался голос с самого высокого уровня.
«Как нам защищаться?»
Опасаясь, что напряжение в зале совета снова достигнет предела, я подал сигнал сэру Аулусу, и — как единое целое — экскувиторы, мои экскувиторы, затопали сапогами, призывая к порядку более решительно, чем фасции ликтора, стоящего при оружии.
Бум. Бум. Бум.
Зажженная высшая материя мерцала в тусклом свете голограммы, отражаясь на зеркальных лицах и кирасах моей собственной императорской гвардии. Словно по команде, Кассандра крикнула: «Порядок! Тишина! Тишина!»
Я снял кварцевую пластину со стола, выключив изображение Ушары. Сразу же в комнате восстановилось правильное освещение, и все вспомнили, кто здесь главный.
Ауктор Империи вышел в центр зала, изобразил из себя неподвижную звезду. Этой звездой был я сам, так что лорды Империи и ее союзники — даже сам принц Александр — стали моими вассалами и спутниками. Александр поступил бы мудрее, уступив трон. Присутствие экскувиторов было твердым, как сталь, заявлением, напоминанием о том, где находится власть и воля Императора — истинного, все еще живого Императора.
Во мне.
«Грядущие дни будут решающими», — произнес я, почти шепотом, заставляя остальных наклониться ко мне. Это был трюк моего отца. «Каждый из вас будет играть свою роль».
Мысли об отце заставили меня задуматься, и я заколебался. Я уже выступил в роли обвинителя. Осмелюсь ли я сделать это снова?
Почему бы и нет? В конце концов, дьявол был гербом моего дома.
«Мы слишком долго сидели сложа руки. Вы сидели сложа руки. Вы называете меня предателем. Неудачником и убийцей. А кто же тогда вы, сидящие здесь, на Гододдине, в безопасности и комфорте, в то время как галактика разлагается и горит?»
«У нас были приказы!» — подал голос Бартош.
«Как и у меня!» — рявкнул я, развернувшись к этому трусу, который дрогнул на Беренике, в самый мрачный день. «Как и у меня. Кто может отрицать все, что я сделал? Я убил Аранату Отиоло! Победил Венатимна Улурани! Я был на Сибарисе, Сенуэссе и Беренике! Я раскрыл предательство Содружества, раскрыл угрозу летовируса! Я возглавлял миссию по спасению императора на Перфугиуме, я...» Тут я запнулся, всего на мгновение. Я увидел Кассандру, остановился, чтобы посмотреть на нее, в тот момент как произнес название Перфугиума, этого ненавистного места. Усилием воли я взял себя в руки. «Я — Ауктор Империи. Тень Императора. Его Рука. Его Слово. Теперь выслушайте эти слова. Его слова: мы достигли конца истории. Мы снова живем в мифах! Враг, с которым мы столкнулись, не похож ни на одного из тех, о которых нам известно! Со времен Войны Основания мы не сталкивались с подобной угрозой. Сьельсины приближаются со всей своей мощью. Тысяча кораблей-миров, более того, их боги идут с ними. Верите вы в это или нет: они идут. Вы видели доказательства!» Я ткнул пальцем в нависающий над нами купол. «Отрицайте это на свой страх и риск — на наш общий страх и риск!»
Эти слова были встречены наэлектризованной тишиной. Я позволил ей искрить и дымиться, и казалось, что обломки падали у моих ног, разбиваясь на куски по всему полу. Я посмотрел на Александра и его соратников по триумвирату: легата Косиса и лорда Таркуина. Эти трое составляли ядро моей оппозиции. Принц. Марсиане. Капелла.
Удалось ли мне заставить священника замолчать, пригрозив раскрыть сокровенную тайну его ордена, более страшную и более дорогую, чем откровение о том, что все они были демониаками, что они виновны в тех же мерзостях, за которые наказывали всех, кого находили?
К моему удивлению, заговорил не Александр, а Амон Косис. Он повернул свою покрытую шрамами голову, наклонился вперед и спросил лорда Таркуина: «Почему это было секретом?»
Принц-приор открыл рот.
Я подал знак.
Сэр Аулус и его соратники снова топнули ногами. Еще раз. И еще. «Потому что, — сказал я, выступая от имени черного священника, — ваше невежество было полезно. Было полезно... вашему настоящему хозяину. Вашим тайным хозяевам. Разве не так, лорд Таркуин?»
Черный жрец молчал.
«Правду больше нельзя скрывать!» — крикнул я. «Галактика не принадлежит нам. Вселенная не принадлежит нам! Но в ней для нас приготовлено место! Сьельсины отнимут его у нас. Наблюдатели отнимут его! Они не успокоятся — ни те, ни другие — пока все не будет сожжено дотла! Нам предстоит остановить их! Здесь, сейчас, на Гододдине».
Снова наступила напряженная тишина.
Я дал ей растянуться, почувствовал, как она проскальзывает между моими пальцами, как плетеный шнур.
«Что же нам делать?» — спросил Бассандер Лин, разрывая этот шнур в своих руках.
«Грядущие дни будут решающими!» — заявил я, обращаясь ко всем присутствующим в зале. «Мы должны подготовиться. Собрать наши силы, укрепить систему против нападения... Но, прежде всего, Гододдин должен опустеть!»
«Что?» — воскликнул кастелян Форта Дин. «В этом мире еще почти два миллиарда человек!»
«И каждый из них стоит на пути потопа!» — ответил я. «Ваших усилий по их перемещению в другие миры недостаточно! Они должны уйти! Все до единого! Когда прибудут сьельсины, пусть они найдут только нашу армаду...» Я подумал о Лаксмане, о молодом Уильяме и о всех остальных. Более всего я думал о бедной женщине, лежащей мертвой на полу шлюза, и боялся за тех, кто останется.
«Но, Лорд Тень!» — продолжил возражать кастелян. «Их так много!»
«У вас есть приказ, кастелян!» — прорычал я. «Враг приближается. Скоро он будет здесь. Давайте готовиться... и молиться».
«Этого будет недостаточно». Я прислонился к стальным перилам, с которых открывался вид на нижние террасы Форта Дин и раковую опухоль лагерей, где те громоздились вдоль ограждений по периметру, как обломки множества разбитых кораблей.
Должно было пройти несколько секунд, прежде чем ответ Эдуарда придет с орбиты, и поэтому я лениво разглядывал линию башен, поднимающихся с поверхности планеты, удаленных от города достаточно далеко, чтобы их шествие выявляло кривизну планеты по изменению угла наклона их тросов — тонких, как волоски, — которые поднимались вверх в темноту за пределами дневного света.
«Знаю», — наконец прозвучал ответ Эдуарда, через четыре-пять секунд.
«Демиург» кружил над Гододдином на большом расстоянии. За орбитальными станциями, за спутниками обороны. За кораблями имперского флота.
«Прошло уже четыре месяца», — вздохнул я, бросив взгляд на четверых экскувиторов, стоящих на страже у балкона, неподвижных, как статуи. «Их слишком много, Эдуард. Слишком много людей... даже если мы сможем задействовать все корабли, башни и пусковые установки для эвакуации...»
Я замолчал.
Прошло пять секунд, прежде чем Эдуард смог закончить мою мысль за меня.
«Времени не хватит».
«Они должны были эвакуироваться отсюда сто лет назад», — снова вздохнул я.
«Возможно, — ответил Эдуард, — но они не могли знать, что мы начнем здесь сражение».
«Чепуха», — возразил я. «Им следовало лучше подготовиться. Армада находится здесь уже несколько десятилетий, как и Его Величество. Только секретность так долго защищала это место».
Когда человек из АПСИДЫ ответил не сразу, я понял, что прав, но радости от этого не испытал. Ветер гулял по зубчатым стенам, поднимая бесчисленные флаги империи, украшавшие крепость, — белые и красные — словно стаю птиц, над серыми зданиями.
«Они все еще не понимают, что их ждет», — сказал он наконец.
«Я показал им!» — ответил я, как только сообщение Эдуарда поступило на мой коммуникатор. «Ушару! Битву!»
«Вы сделали все, что могли, милорд», — сказал он. «Мы сделаем все, что в наших силах».
Настала моя очередь замолчать, наблюдая за непрекращающимся движением вокруг. Шестерни и рычаги этой машины под названием «война» вечно вращались, приближая то будущее, о котором я молился, чтобы оно никогда не наступило.
«Этого недостаточно», — повторил я. «Все, кто останется здесь, умрут, Эдуард».
Тишина.
На мгновение я испугался какого-нибудь сбоя в системе связи, какого-нибудь вторжения со стороны Таркуина, Йода или их людей. Мы не часто говорили об «Астрофаге», вечно боясь, что нас обнаружат. Передача была зашифрована, но она транслировалась, а не передавалась узким лучом моего костюма на черный корабль, находящийся так далеко. Ее можно было перехватить. Я снова обернулся, осмотрел крепостные стены башни, почти ожидая увидеть Йода, скорчившегося там, среди зубцов, словно отвратительную горгулью, с рукой, прижатой к уху.
«Должен быть способ получше», — последовал ответ человека из АПСИДЫ.
«Нет», — возразил я. «Ты знаешь, с чем мы имеем дело. Что поставлено на карту».
Тишина. Еще одна пауза.
«А если сьельсины просто пройдут мимо нас?» — предположил Эдуард. «Если они направятся к Форуму? Или к Старой Земле? Что тогда?»
У меня в шлеме воняло йодом от противовирусных препаратов.
«Они не станут этого делать», — возразил я.
«Ты в этом уверен?»
У меня не было уверенности. Я вполне мог поверить, что Дораяика все же пройдет мимо нас. Форум был для него слишком заманчивой целью, и зная, что император и большая часть флота находятся в другом месте... было возможно, что Пророк вместо этого нанесет удар в самое сердце владений человека, прежде чем повернется и нацелится на нас. Но, сделав это, он ослабит свои силы. Даже если бы он одержал победу в битве на Форуме или на Земле, это не обошлось бы ему даром.
«Они могут думать, что я мертв», — сказал я, глядя в бесцветное небо. «Ушара, возможно, все еще думает, что убила меня. А Кассандра, я...» Я запнулся. Возможно, Наблюдатели знали больше, возможно, они были среди нас. «Если они это сделают... возможно, они слишком самоуверенны».
Эдуард не ответил сразу. Я представил себе, как он стоит на мостике «Демиурга», скрестив руки на груди, опустив плечи и вертя в пальцах маленькое распятие, которое всегда носил.
«Если ты ошибаешься, — сказал он, — Вечный город сгорит».
«Он может сгореть в любом случае».
«А император?»
«От него не было никаких известий уже несколько недель», — объяснил я. «Его врачи говорят, что процесс имитации сознания может привести к повреждению нервной ткани. Они стараются свести его использование к минимуму...» Я посмотрел на своих экскувиторов: сэра Аулуса, сэра Маркуса, сэра Гая, сэра Антония.
Моих экскувиторов.
Это было безумие. Все это.
«Врабель сказал мне, что им придется оперировать его, как только он очнется», — продолжил я. «У него в груди опухоль, которая давит на легкие». Фрегат проплывал над нами, как грозовая туча, его тень простиралась над миром.
«Черт бы их побрал!» — выругался он. «Эти экстры — черт бы их побрал! Они должны сражаться как мужчины, а не как... кто бы они ни были. Не так».
Я сам видел больных, посещал лазареты, где сотни людей лежали на узких кроватях, их руки были длинными, как змеи, изогнутыми и скрученными, с множеством суставов, как когда-то руки Братства. Физики и техники двигались между рядами в мягких белых костюмах, их лица были скрыты за стеклянными шлемами, пока они ухаживали за мертвыми и умирающими, их тихие голоса едва были слышны над писком приборов.
Миносская чума не убивала быстро — она не была для этого предназначена. Сначала она изменяла пораженных, давая о себе знать болями, подобными болям в период полового созревания, ломоте при растяжении костей. Первый рост был быстрым, так что за несколько дней одна конечность могла вырасти на несколько дюймов, или голова могла опухнуть, как у Вильгельма. Затем следовала быстрая потеря веса, поскольку организм перерабатывал здоровые ткани, чтобы стимулировать новый рост. Затем начинали расти большие муцинозные опухоли, увеличиваясь в размерах на пять, восемь, десять фунтов в неделю, пока рост не становился парализующим, и пораженный уже не мог двигаться. У несчастного могли вырасти новые пальцы на руках и ногах. Новообразованные конечности могли начать развиваться вдоль зон роста, кости неловко прорастали из костей, в то время как в других местах новые кости могли развиваться внутри мышечных волокон, так что пораженный постепенно оказывался заключенным в клетке из собственных костей. Со временем больной больше не мог двигаться, не мог есть или дышать без посторонней помощи. Он умирал, задыхаясь, пленник собственной плоти, раздавленный весом своей опухоли, если не умирал сначала от голода.
Наблюдая за врачами, проходящими вдоль рядов проклятых, я представил себе пирамиды на древней Земле, солдат Бога-Императора, вырезающих двери плазменными дугами, чтобы обнаружить ползающий внутри порядок. Деймоны заботливо ухаживали за своими человеческими подопечными, поддерживали их жизнь, подрезали их, как фруктовые деревья, чтобы в их мозгу могли разместиться сами машины — и чтобы их хозяева могли жить вечно.
Миносцы, напротив, сеяли смерть без разбора.
«Как дела на корабле?» — спросил я.
Ответ Эдуарда занял обычные несколько секунд. «Тихо». Я представил, как он поворачивается, глядя на, вероятно, пустой мостик. «По-прежнему никаких признаков проблем со стороны наших друзей в черном».
«В прошлый раз они проникли на борт незаметно для нас, — напомнил я, — а сейчас у нас гораздо меньше людей».
Тишина. Легкий ветер поднял мой плащ, воздух был насыщен вирусом, унесшим столько жизней. Его присутствие резко усилило ощущение сковывающей меня брони. Герметичные шлюзы на каждом здании, запах йода.
«Я поручил Рамантану охранять компьютерный центр», — наконец сказал А2. «Сирота говорит, что... мозг полностью восстановлен». Я слышал, как он пробормотал что-то на латыни или на своем таинственном французском, прежде чем спросить: «Ты уверен, что мы должны использовать эту штуку?»
«Оружие?» — спросил я.
Тишина.
«Корабль», — ответил Эдуард. «Это не... правильно».
Тишина.
«У тебя есть какие-то другие предложения?» — спросил я.
Тишина.
Я понимал его колебания. Сердце и разум «Демиурга» были созданы из человеческих клеток. Хотя он не был по-настоящему разумным, полностью живым, но был близок к этому, не так уж отличаясь от гомункулов, которых разводили для рабства даже в Империи. Какие тайные мысли проносились в его ограниченном мозгу? Были ли они вообще?
«Просто будь бдителен. Не забывай, что здесь присутствует кантор — по крайней мере, один».
«Если они поднимутся на борт, мы об этом узнаем», — сказал Эдуард. «Рамантану и Отомно дежурят по очереди, и с ними мои люди. Они почти не нуждаются во сне, знаешь ли».
«Я заметил», — сказал я. «А ребенок?»
«Какой ребенок?» — рассмеялся он. «Он уже почти взрослый».
Потомство Отомно сделало свои первые шаги, как только закончило свой первый прием пищи, и к концу первого года — еще до того, как мы достигли Гододдина — оно было почти такого же роста, как Виктор и другие дети Дану. Но оно не могло говорить, только несколько слов. Бледные быстро взрослели, что было логично. Они были охотниками, хищниками и нуждались в глазах и когтях. Но воля, казалось, приходила медленно. Я вспомнил это существо, стоящее со своими... родителями, когда Кассандра и я спускались на поверхность. Даже тогда оно было почти на голову ниже Рамантану, но худым, ужасно худым, зверем из костей и жил, с рогами, только начавшими появляться, и тонкими волосами, свисающими на плечи.
Дверь позади меня открылась, и на пороге появилась еще одна фигура в маске и костюме.
«Мне нужно идти», — сообщил я. «Князь здесь».
Наступила тишина.
«Понятно», — сказал Эдуард. «Передай привет Кассандре».
«Передам», — ответил я и отключил связь.
Князь Каим дю Отранто стоял в дверном проеме, одетый в черное с золотом, его джаддианские доспехи были украшены замысловатыми узорами, с сочлененными керамическими пластинами, исписанными джаддианским шрифтом, призывающим защиту Ахура Мазды. Вместо красно-золотой мандии на нем было королевское одеяние, расшитое павлиньими перьями цвета морской волны и лазури. Они затрепетали на ветру, когда он вышел, а три позолоченные рукояти мечей сияли на поясе, как звезды.
«Смотришь на лифты?» — спросил он, приближаясь к перилам с грацией пантеры.
«Как ты догадался?»
«Я делаю то же самое, — сказал он, — всякий раз, когда оказываюсь здесь, внизу. Неважно, сколько их я вижу — они никогда не кажутся мне вполне реальными». Он покачал головой в шлеме. «Ничто столь высокое не должно стоять».
Я понимал, что он имел в виду. Строго говоря, лифтовые башни не стояли — по крайней мере, выше первой половины мили. Тяжелые грузы на каждой анкерной станции держали тросы в натянутом состоянии. Без них каждый трос башни — тысячи миль наноуглеродного волокна — скрутился бы и упал на землю. Тем не менее башни были слишком высокими, слишком тонкими — как черные трещины в небе, в самой реальности, тросы тянулись казалось, до бесконечности. Они напоминали мне «Артемизион», то, как его черный заряд рассекал само пространство.
«В них есть что-то очень необычное», — наконец признал я. «Они действительно выглядят невозможными. Это странно…» Мой голос дрогнул. «Такое достижение, а их все равно не хватает».
«Поэтому я и здесь», — кивнул Олорин. “Мы предложили три наших крупнейших корабля для оказания помощи, но, судя по тому, как идут дела…»
«Девять подъемных башен». Я наклонил голову, скрестив руки на груди. «Две тысячи пассажиров на лифт. Три дня на один переезд — вверх и вниз. Это тридцать шесть тысяч человек в неделю — при условии, что все эти башни сосредоточены на беженцах, а это не так». Я повернулся, чтобы посмотреть на своего друга с Джадда. «На этой планете два миллиарда человек — не считая легионеров, которых мы привезли из других миров. Два миллиарда человек, Олорин».
Князь Джадда просто стоял рядом, его присутствие было ощутимым. «В лагерях каждый день рождаются дети. Наши усилия по обеспечению их безопасности не могут идти в ногу с природой, не так ли? Мы могли бы играть в эту игру целую вечность и все равно проиграть».
«Я и так пробыл здесь слишком долго», — сказал я. «Четыре месяца. Сьельсины скоро прибудут. Готов поспорить, что у нас меньше года».
«Так мало?» Маска на его шлеме отличалась от той, которую он носил при дворе. Она не двигалась и скрывала его глаза за черными зеркалами, мало отличающимися от моих. Действительно, тогда мы могли бы показаться братьями, оба в черных доспехах: я - в солланском стиле, он - в джаддианском, с нагрудником, украшенным круглыми ламеллярными пластинами, напоминающими темную луну, которая была его личным знаком. Я пришел сказать тебе, что ваш флот не дает моим кораблям пришвартоваться у якорных станций».
«Блокирует их?»
«У меня есть флот госпитальных барж, готовых принять и обработать людей с поверхности», — пояснил он. «Есть три транспортных корабля, готовых отвезти беженцев на Тенбу, Птолемей или куда-нибудь еще. Каждый из них может перевезти около... восьмидесяти тысяч? Девяноста? Но они не дают нам пришвартоваться».
«Почему?»
«Их собственные корабли пришвартованы», — пожал плечами Олорин, глядя в небо. «Говорят, что принимают грузы, только вот они не двигаются уже несколько дней».
Я пристально посмотрел на собеседника. «Ты думаешь, они тянут время?»
Князь ничего не сказал.
«Зачем им это делать?»
Помимо спасения жителей планеты, башни требовались еще и для других целей. А именно: для обеспечения продовольствием. На орбите над Гододдином находилось почти столько же людей, сколько на его поверхности.
Им нужно было есть.
«Думаешь, это делается специально?»
«Не знаю, — ответил князь, — но помощи нет».
«Эти проклятые дураки...», — прорычал я, сжимая пальцами перила перед собой. «Иногда я завидую сьельсинам. У них есть единство целей, которого у нас никогда не будет». Олорин стоял рядом со мной, и я краем глаза видел его тень. Внизу военная машина двигалась, постоянно в движении.
Как внизу, так и наверху.
Я посмотрел в небо, где наши корабли проплывали, как тени рыб по глади воды. «Каждый из них, плывущий в эту систему, желает нам смерти, Олорин, а мы даже не можем решить, хотим ли спастись».
«Мы можем обойти башни», — предложил Олорин. «Посадить госпитали на поверхности».
«Возможно, придется это сделать», — кивнул я, изучая поле за лагерями. «Но не раньше, чем мы усилим посадочную площадку. Любые корабли, которые приземлятся, будут задержаны. Люди Александра уже усилили охрану башен. И есть еще проблема сдерживания».
Олорин тяжело оперся на перила, перья его плаща взъерошились. «Мы готовы к появлению вируса».
«Тем не менее», — возразил я. «Мы хотим избежать беспорядков. Эта планета — пороховая бочка, мой друг. Посадить эти корабли на взлетно-посадочную полосу - все равно что облить их жидким водородом. Нам нужен план получше». Взволнованный, я отошел от перил и упер руки в бока. «Если бы ты сказал мне... много лет назад, на Эмеше... если бы ты сказал мне, что мы оба будем здесь…» Я покачал головой. «Я бы отказался идти».
Другой мужчина повернулся и посмотрел на меня, его лицо скрывалось за маской.
«Ты действительно так думаешь?» — спросил он. «Ты?»
Я отвернулся и увидел, что все экскувиторы стоят лицом ко мне. Аулус. Маркус. Гай. Антоний. Каждый из них - императорское зеркало, отражающее мой собственный мрачный облик. Я стал тем образом, который видел в Воющей Тьме, одетый в черное доспехи. Лицо под этой маской было лицом, которое я видел в своих видениях, лицом человека, вновь ставшего молодым благодаря огню Тихого. Было ли это судьбой?
«Что ты знаешь о fravashi, Адриан?» — спросил Олорин.
«О душе?»
«Нет, нет, нет». Олорин махнул рукой. «Фраваши — это не душа, это распространенная имперская ошибка». Он поднял палец и указал на небо. «Это дух, та часть духа, которая всегда остается с Богом, даже когда мы приходим в этот мир».
«Ты знаешь, что я не верю...»
«Мне все равно, во что ты веришь», — перебил Каим-Олорин. «Я говорю тебе то, что знаю наверняка, мм? Твой дух выбрал это. Для тебя. Для самого себя. Бог выбрал для тебя цель, и ты принял ее. Ты дал ему клятву. «Я здесь, — сказал ты. — Я пойду». Я знаю это, потому что ты здесь. Потому что, если бы ты отказался, он бы тебя не послал. Именно Темный говорит о том, что нужно отказаться от призыва, служить только себе. Я знаю тебя всю твою жизнь. Ты бы не отказался».
«Ты думаешь, что мы существуем до нашего рождения?» — спросил я.
«Разве Бог не Ya Abadah, Ya Abi-anjam?» — спросил он, цитируя два имени древнего божества.
«Разве он не вечен?» — продолжил Олорин. «Разве он не знает каждую секунду времени до начала времени? Разве он не знает, кто ответит «да», а кто «нет»? Разве ты не существовал в его уме еще до того, как очнулся в резервуаре своего отца?»
Голос шептал глубоко в моей душе, воспоминание о том невозможном дне, о том времени в конце времени.
Мистики и маги, теологи и глупцы - все они пытались примирить эти две вещи с самого зарождения человеческой мысли: что бог может быть всеведущим, а человек по-прежнему свободен в выборе. Я знал ответ, не так ли? Я, который видел, как просторы времени расстилаются передо мной, как одеяло, как ковер, приветствующий завоевателя в доме. Видеть все - значит видеть не только то, что произойдет, но и то, чего не произойдет. Сколько раз я приходил к этой колыбели? Сколько раз я мог разбить яйцо? Он видел их все, знал их все и все равно выбрал меня, зная, что я могу потерпеть неудачу. Потому что, хотя и могло быть бесконечное множество выборов, эти выборы все же были ограничены моей волей. Я мог бы подойти к этой колыбели десять триллионов раз и ни разу не пощадить божественное дитя в яйце.
Но меня выбрали для этой роли, потому что он знал, что я не разобью его.
«Это не совсем так», — сказал я, не глядя на него. «Но я понимаю, к чему ты клонишь».
Была ли какая-то разница между духом, существовавшим до зачатия тела, и мыслью, существующей в уме Абсолюта? Бог Олорина не был Абсолютом, но он был идеей, подобной Абсолюту, его образом, маленькой иконой, созданной человеческими руками по подобию того, кто есть. Возможно, Абсолют явил себя Заратустре давным-давно, так же как он явил себя Богу-Императору в лице Скрытого.
Наконец я посмотрел на Олорина. Он был так близок к истине, но не постиг ее. Тем не менее, его вера привела его близко к цели. Достаточно близко, чтобы мы могли идти вместе, стоять бок о бок, как братья.
«Я...» Мои пальцы коснулись предмета на поясе, нашли там что-то, о чем я забыл. Отстегнув его, я сказал: «У меня есть кое-что для тебя». Я протянул руку, пальцы сразу онемели от... чего? Не от страха.
От печали?
От стыда?
Олорин посмотрел на то, что я ему предложил. Его меч. Ее мастерство было честным и чистым, рукоять обернута кожей такого красного цвета, что казалась почти черной, набалдашник и фурнитура из посеребренного металла, с единственным углублением для пальца на эмиттере возле отверстия, откуда выскакивал зарождающийся клинок. Его тяжесть была как проклятие, как будто тяжелый камень висел на веревках, обмотанных вокруг моего запястья. Тем не менее, я протянул его ему, чтобы он взял.
«Madha esna ta?» — спросил он, перейдя на свой родной язык.
«Ты дал мне это, чтобы заключить мир. Я потерпел неудачу». Я продолжал настойчиво протягивать руку. «Возьми его».
«Ты сказал, что потерял его», — удивился он. «Что Дораяика забрал его».
«Я вернул его».
«Madha?» Олорин отступил. «Как? Когда?»
«Это неважно», — ответил я и, подумав о Лориане, добавил: «Я расскажу тебе в другой раз».
Я представил, как глаза собеседника сузились от любопытства. Он мог быть моим другом, но Каим-Олорин все же был князем Джадда и змеем в человеческом обличье. «В другой раз», — сказал он и, подняв руку, принудил мою опуститься. «Это был подарок, mi sadji».
Я возразил: «Нет никакого мира. Не с Наблюдателями».
“Владыка Мудрости не заключает мира с Ариманом. Он уничтожает его», — назидательно ответил Каим-Олорин и положил руку мне на плечо. «Я дал тебе меч, не так ли?» Его рука опустилась, и он отвернулся, глядя на крепость под бесцветным небом. «Я знал, что до этого может дойти, хотя и не представлял, как это может случиться...» Ветер развевал его плащ с павлиньими перьями. «Когда человек так долго живет с верой, чтобы она подтвердилась...»
«Твой бог — это мечта, Олорин», — сказал я, перебивая его. «Абсолют — это не твой Ахура Мазда, как бы тебе этого ни хотелось».
Олорин покачал головой, пожал плечами и поднял руки. «У меня есть свои откровения. У тебя — свои».
«Это не одно и то же!» — возразил я. «Мы не одинаковы! Я видел его, Олорин! Своими собственными глазами! Я разговаривал с ним! Он не твой бог. Он не бог Эдуарда и не бог Земли, которому поклоняется Церковь! Ты понимаешь?»
Князь медленно опустил руки.
«Мне жаль».
«Ты этого не видишь?» — сказал он. «То, что ты сделал? Адриан, ты ответил на самые важные вопросы, которые когда-либо задавали себе люди. Ты видел жизнь после смерти! Ты разговаривал с Богом!»
«Это не твой бог», — сказал я.
«Gah!» Олорин всплеснул руками. «Ты не слушаешь! Он наш Бог, разве нет? Разве он не сражается за нас?»
«Он послал меня», — ответил я.
Князь пристально посмотрел на меня своими зеркальными глазами. «Тогда хорошо, что я дал тебе меч», — сказал он. «Боюсь, он тебе скоро понадобится».
Повернувшись ко мне спиной, он снова ухватился за перила и посмотрел на крепость и лагеря, туда, где высились лифтовые башни, черные трещины на фоне дня. «Мы не можем сидеть сложа руки и ничего не делать для этих людей».
Я поравнялся с ним. «На моем корабле три тысячи беженцев из Дану», — сообщил я. «Я обещал им защиту, но здесь я не могу их защитить».
«Ты не можешь отправить их вместе с остальными?»
«Они были свидетелями сражения на Дану», — ответил я, внимательно разглядывая крепость внизу, понимая, что мои слова были безумием. «Жертвы психической атаки Наблюдателя. Они ничего не знают. Они ни для кого не представляют ценности, но если я передам их Империи, их заберет Капелла».
«Ты хочешь, чтобы я их забрал?» — спросил он.
«Я...» Я не ожидал, что он предложит это. Будет ли жизнь на Джадде лучше? «Нет».
Они станут пешками. Фишками в какой-нибудь политической игре. А джаддианцы могут провести эксперименты над бедными жителями. Олорин был честным человеком, и старый Алдия тоже, но среди князей Джадда были и другие — менее честные. И были еще Яхмази, о ком не следовало забывать. Разведка Джаддианцев. Джаддианцы значительно отставали от Империи в вопросах сверхъестественного... Чего бы они не сделали, чтобы сократить это отставание?
Тьма вокруг меня сгущалась, круг сжимался, как кольца змеи, как петля на моей шее.
«Нет, Олорин, спасибо, я... я не знаю, что делать».
«Если моим кораблям разрешат приземлиться...»
«Да», - сказал я. «Да, мы должны это сделать».
Змея свернулась еще туже.
Спасения не было.
Если смотреть снизу, Форт Дин был похож на гору, на белый замок, заросший черными зарослями антенн и сенсорного оборудования, как какой—нибудь агрессивный сорняк, который возвышался над тем, что когда—то было Зеленым морем. Поля бромоса исчезали, постепенно отступая вглубь материка.
Там, где когда-то под Катраетом простирались сельскохозяйственные угодья, теперь была только бетонная пустыня. Невдалеке виднелись носовые части подъемных ракет, выглядывающие из-за краев своих котонов, как первые ростки весны. Но мое внимание привлекала флотилия вновь прибывших кораблей, каждый из которых имел форму изогнутого кита, выполненного в черно-золотых тонах, с выпуклыми закругленными носами, напоминавшими мне голову великого терранского кашалота.
Солдаты, которые высыпали из них и толпились вокруг, были одеты в джаддианскую бело-лазурную одежду, их доспехи были из зеркального хрома. Остроконечные шлемы блестели в свете далекого гиганта и его двойных отражателей, как и их копья.
«Сколько вы можете взять за раз?» — спросил я, глядя на Каима-Олорина, который стоял со мной на трибуне, воздвигнутой для этого случая, со своей свитой рядом.
Князь посмотрел на адмирала Серпико - в полном боевом облачении и синем офицерском кафтане. Адмирал ответил: «В этом рейсе? Чуть больше ста тысяч».
«Тогда три рейса», — сказал я, бросив взгляд на Кассандру, стоявшую рядом со мной.
«Немного больше, Лорд Тень», — ответил джаддианский командир. «Мы можем взять триста тридцать тысяч».
«Триста тридцать пять, сэр», — поправил капитан Афшарирад, выступая от имени своего хозяина.
«Триста тридцать пять», — согласился Серпико, кивая головой в знак согласия с джаддианцем. «Мы перевели с кораблей весь возможный персонал, чтобы увеличить грузоподъемность».
Этого было недостаточно.
«Очень хорошо, адмирал», — сказал я, поворачиваясь, когда на переднем джаддианском судне прозвучал сигнал горна, издавая глубокий, протяжный звук, который вызвал волнение в толпе за ограждением за нашими спинами. Они ликовали. Они умоляли. Мужчины поднимали своих детей на руки или сажали их на плечи, чтобы малыши могли лучше видеть приближающиеся корабли, которые должны были стать их спасением. Женщины прижимали к себе младенцев и рыдали. Все цеплялись за цепную ограду, стуча по столбам, которые инженерный корпус поспешно вбил в асфальт.
Инженеры возвели тройную линию ограждения между лагерем и посадочной площадкой, установили контрольно-пропускные пункты и посты реагирования на синдромы через определенные промежутки времени, чтобы проверить уезжающих на наличие гнили.
За исключением нескольких сумасшедших и фермеров, которых легионеры заставили остаться на своих землях и работать, почти все население планеты хлынуло в города. В Катрает, Порт-Анейрин и Банног на крайнем юге. В Диногад и далекую Риату. Каждый город на планете был переполнен отчаянно стремящимися бежать людьми, так что каждый из них стал рассадником чумы.
Я смотрел на лица мужчин и женщин за забором, каждое из которых было в пятнах от йодистых противовирусных препаратов, которые легионерам было приказано раздавать людям. Пятна блестели у слезных каналов и ноздрей, оставляя следы цвета ржавчины.
«Абба?» Рука Кассандры легла на мое плечо.
Я встряхнулся, осознав, что застыл в оцепенении.
«Этого все еще недостаточно», — произнес я.
Посадочная площадка располагалась в самом низу, под утесами, где возвышались Катрает и гордая крепость, в месте, которое когда-то было бассейном теплого и мелкого моря. Равнинный рельеф делал его прекрасной сельскохозяйственной землей и идеальным местом для посадочной площадки, когда пришло время для ее строительства. Но это означало, что лагеря располагались на самых низких склонах холма, на котором был построен город, так что я мог видеть ветхие хижины, сборные жилые блоки, складские помещения и навесы, сделанные из листового металла и другого металлолома. По периметру аэродрома тянулись ограждения, увенчанные колючей проволокой и отмеченные сторожевыми вышками. Даже издалека я мог разглядеть людей на их постах и огромные звуковые пушки, которые держали наготове, чтобы усмирять беженцев.
«Здесь более сорока миллионов человек», — нахмурился я. «Только в этом городе, и с каждым днем их становится все больше».
«Мы можем сделать только то, что в наших силах», — ответил князь, стоявший рядом со мной. «Да простит нас Бог».
Я подал солдатам легиона соответствующий знак. Раздался звук рожков, и я услышал в ушах потрескивание от радиопередач офицеров, отдававших приказы открыть ворота и пропустить беженцев. Тех, кто уже находился на краю посадочной площадки, пропускали через тройные ограждения, ставили в очередь и в последний раз проверяли на наличие признаков инфекции, прежде чем они спешно проходили через контрольно—пропускной пункт - ряд павильонов, покрытых белым брезентом, — к ожидавшим их джаддианским судам.
Все это было организовано за считанные недели. Нарисованные стрелки, показывавшие людям, куда идти и где стоять, обозначавшие различные запретные зоны и предупреждавшие нарушителей, были нанесены наспех, с помощью грубых трафаретов.
«Мы могли бы разместить всех людей на этой планете на борту «Демиурга», — пробормотал я Кассандре, говоря по нашему частному каналу связи, чтобы джаддианцы и солдаты, собравшиеся вокруг, не могли нас подслушать.
«И что это даст?» — спросила она.
Я устало кивнул. «Демиург» не мог стать их спасением, поскольку был обречен сыграть свою роль в самом эпицентре грядущего насилия.
«Я убил их», — печально сказал я, наблюдая, как первая толпа людей входит в павильон перед нами. «Каждого из них. Я сообщил Дораяике это место...»
«Не говори так». Кассандра подошла так близко, что ее плечо коснулось моей руки.
«Ты знаешь, что я имею в виду», — ответил я, наблюдая, как два триаса мужчин в бело-красной форме легионеров выстраивают первых беженцев в линию. Я увидел семью — мужчину, его жену и дочь, которых проводили в павильон, на лицах всех троих были пятна от орпимента. Их осмотрят, проставят штампы, занесут в каталог для предстоящего долгого путешествия.
Скорее всего — почти наверняка — всех их поместят на один из старых колониальных складов, таких как тот, что под Резонно на Перфугиуме, где погибла Валка. Могут пройти столетия, прежде чем эта семья пробудится.
А может, и никогда.
Семья прошла проверку и получила разрешение пройти через павильон к первому из госпитальных кораблей. Они ничего не несли — это я помню ясно. Ни сумок, ни пожиток. Отец — как бы я хотел знать его имя! — подтолкнул жену и ребенка вперед, нежно положив руки им на плечи. Джаддианские мамлюки встали в стороне от них, чтобы пропустить их к трапу.
Я смотрел, как они уходят, а рядом со мной стояла моя дочь.
Семья ушла, а за ними последовала группа немытых молодых парней, за ними — еще одна семья с пятью детьми: двумя девочками и тремя мальчиками, а за ними — еще одна, и еще, и еще. Попав на борт джаддианских кораблей, они пройдут через звуковые очистители, их попросят сбросить одежду и дать согласие на дальнейшую обработку. Одежда будет сожжена.
Их не поместят в криогенную кому, пока они не достигнут транспортных кораблей на орбите.
«Даст бог, первые корабли будут загружены к вечеру», — сказал князь, его плащ из павлиньих перьев развевался на непрекращающемся ветру.
Его слова вернули меня к реальности, и я повернулся, огляделся. Мы стояли на трибуне с видом на павильон контрольно-пропускного пункта, лицом к выходу, чтобы те, кого пропустил медицинский персонал Легиона, могли видеть нас, стоящих над ними — лордов Империи и Джадда.
«Каждый, кого мы спасаем, — это победа», — сказал я, скорее напоминая себе, чем кому-то еще.
«Полусмертный!» — раздался крик снизу. «Полусмертный! Полусмертный!»
Из палатки внизу вышел мужчина с биркой на запястье, на которой было написано его имя и судьба. У него были вьющиеся волосы и лицо простого рабочего, но он упал на колени и поднял руки в мольбе.
«Спасибо!» — кричал он, все еще стоя на коленях. «Меня зовут Маэль! Сын Винока! Запомните это!»
Ближайшие легионеры приблизились и грубо подняли его на ноги. Но глаза мужчины не отрывались от моего лица. Они были большими, яркими и голубыми, как небо Земли.
Я поднял руку.
«Я запомню этот день, лорд!» — сказал он. «На всю свою жизнь, клянусь! Я расскажу об этом своим детям! И их детям! Я расскажу им, как вы спасли нас!»
Он оглядывался через плечо, пока я все наблюдал, как его передают в руки мамлюков и ведут по трапу.
Но спас их Олорин. Я привел врага к их дверям.
Я схватил свой аукторский плащ, чтобы он не развевался на ветру, поднял руку, приветствуя следующую группу людей, которые проходили мимо, и почувствовал, что прилип к месту. Всю свою жизнь я пытался избежать этого, именно этого. Те, у кого нет власти, жаждут ее, как одинокий мужчина жаждет своего собственного гарема, не понимая истинности объекта своих желаний. Получив свой гарем, мужчина обнаруживает, что его раздирают требования его женщин. Он может удовлетворить себя, но это удовлетворение длится считанные мгновения, в то время как его женщины никогда не бывают удовлетворены и просят его все больше и больше, пока он не начинает желать снова остаться один.
Власть не является свободой — если только человек, обладающий этой властью, не является монстром, но даже в этом случае он свободен только на время, потому что ни один человек не свободен от последствий. Это тюрьма, золотая клетка, как я уже много раз говорил. Всю свою жизнь я пытался сбежать из этой клетки.
Я хотел быть где-нибудь еще, где угодно. Хотел, чтобы все закончилось. Сражение, война, хотел вернуться на Джадд со своей дочерью, хотел видеть, как она повзрослеет и выйдет замуж.
«Остановите его!» — раздался усиленный голос легионера, и я увидел человека в выцветшей серой форме, выбегающего из павильона. Он бросился к ближайшему транспортному средству.
Раздался выстрел. Синяя вспышка прорезала воздух. Луч станнера. Бегущий человек упал в мгновение ока, сбитый с ног на полпути.
«Изолируйте его!» — крикнул один из охранников. «Вызовите команду сдерживания!»
«Он болен?» — спросила Кассандра. «Я думала, они проверяли?»
«Это никогда не бывает легко», — ответил я, наблюдая, как легионеры окружают упавшего мужчину. Команда сдерживания уже спешила из павильона, везя капсулу на платформе.
На наших глазах они затолкали туда оглушенного мужчину и запечатали ее.
«Он не заразит других?» — спросила Кассандра.
«Есть вероятность», — кивнул Каим-Олорин, услышав разговор. «Но для развития инфекции требуются дни. У нас есть время, чтобы перевести всех в состояние фуги на орбите. Мы можем проверить их все еще раз, как только они будут заморожены».
«Было бы милосердием оставить больных на льду», — подал голос Адраяно Азхар, впервые заговорив в этот день.
«Это было бы милосердием», — согласился я.
Но больных не станут класть на лед, не тогда, когда здоровые могут занять их место.
«Что с ним будет?» — спросила Кассандра.
«Его отвезут в лазарет», — ответил я, имея в виду лагерь-госпиталь, отделенный от остальных беженцев, вдали от посадочной площадки.
Она знала, что лекарства нет.
«Может быть, нам просто следует заморозить их», — предложил Каим-Олорин. «Инфекция не сможет распространиться, если они все будут на льду».
«Ксантипп и его люди просчитали этот сценарий», — сказал я. «У нас закончатся ясли, прежде чем мы сможем остановить распространение. А риск распространения болезни по всему флоту намного превышает выгоды здесь, на земле».
Несмотря на всю тяжесть эпидемии, она была ограничена в основном самой планетой. Люди, направленные на поверхность, редко возвращались на флот, находящийся на орбите, за исключением некоторых высокопоставленных лордов, таких как я, и, за исключением поставок продовольствия, прямой контакт между флотом и поверхностью был сведен к минимуму.
«Должно быть что-то...»
«Если нельзя помочь императору, — сказал я, стараясь говорить как можно тише, — то нельзя помочь никому».
«По крайней мере, он сможет упокоиться с миром», — сказал Каим-Олорин.
«Его врач даже не уверен, что его можно пробудить, — заметил я и почувствовал, как солнечный свет стал немного холоднее, — но если это удастся... то, возможно, в последний раз».
Что он мог на это ответить? Что мог ответить кто-либо?
«Он хороший человек», — склонил голову князь Каим. «Когда его не станет, галактика изменится».
Внизу группа школьников под конвоем двух женщин в черных платьях направлялась к кораблям джаддианцев. Женщины из Капеллы, жрицы низшего ранга. Я подавил желание скривить губы, напомнив себе, что такие женщины не имеют ничего общего с Хором, с Дору, Кедроном и Таркуином, с деймоном по имени Корабль.
Под маской я улыбнулся, почувствовав горечь на языке. «За свою жизнь я научился одному, мой друг», — сказал я, все еще сжимая в руке плащ ауктора. «Хороших правительств не бывает. Есть только хорошие люди, и Вильгельм был одним из лучших».
Только произнеся это, я осознал, что говорю о нем как об умершем.
«Это будет другая галактика», — продолжил я с убеждением. «Другая империя. Но, я молюсь, свободная от сьельсинов».
«Ты действительно думаешь, что сможешь остановить их здесь?» — спросил Олорин.
Я посмотрел на него. «Ты все еще сомневаешься?»
«В том, что ты сможешь остановить Бледных? Нет», — ответил Олорин. «Но этих... их богов?»
Я наблюдал, как последние школьники из Капеллы — сироты, как я думаю, — поднимались по трапу, а за ними следовала большая семья с изможденными лицами и широко раскрытыми, отрешенными глазами.
«Я умер, Олорин», — сказал я наконец, сознавая присутствие Кассандры рядом. «Уже дважды, почти трижды. Я должен верить, что это что-то значит». Я сделал паузу и повернулся, чтобы посмотреть на мужчину. «Что же это тогда? Если не надежда на победу?»
Князь ответил не сразу, он стоял, скрестив руки на груди, и его глаза за зеркальным визором изучали толпу внизу. Команда сдерживания сопровождала еще одну пару парящих капсул по взлетно-посадочной полосе к лазарету. Я увидел руку, прижатую к окошку на боковой стороне контейнера.
Она была очень маленькой.
«Я как-то говорил тебе, что Бог не нуждается в твоей вере. Ты помнишь?» — спросил Олорин.
«Помню», — кивнул я.
«Это хорошо, что ты веришь».
Я открыл рот, чтобы возразить, но меня прервал крик снизу.
«Это моя жена!» Пронзительный голос мужчины был похож на выстрел. «Моя жена! Мой сын!»
Два легионера с трудом удерживали мужчину. Он сопротивлялся им, пытаясь пробиться через проход к соседнему кораблю.
Я не расслышал ответа солдата, но по тому, как ближайший к нему человек поднял свой станнер, догадался, что он угрожал ему оружием.
«Вы все отправитесь в одно и то же место!» — убеждал триастр в бело-красной форме, его голос усиливался доспехами. «На один и тот же корабль! Там, вверху!» Он указал на небо. «А теперь встаньте в очередь!»
Мужчина сопротивлялся своим похитителям. Он был невысоким — плебеи редко бывают высокими — но достаточно крупным и сильным, чтобы создать проблемы солдатам. Я чувствовал, что выстрел неизбежен. Легионеры должны были отпустить мужчину, прежде чем их товарищ сможет выстрелить, и в этот момент у него появится доля секунды, чтобы действовать.
Я должен был действовать быстрее и, повернув бегунок на внутренней стороне левой перчатки, усилил свой голос до максимальной громкости.
«Стойте!» Мой голос стал раскатом грома и разнесся над посадочной площадкой, отразился от скал, на которых стоял Катрает, и от крепостных стен самого Форта Дин.
Все замерли.
Я легко спрыгнул с помоста и приземлился, почти не согнув ног. За мной последовали Кассандра, сэр Аулус и трое младших рыцарей-экскувиторов. Люди передо мной отступили, как прилив, опустив головы и согнувшись в поясе.
Парень уставился на меня, широко раскрыв мутные глаза и раздув ноздри.
Он боится, подумал я. Он боится меня. И не только меня. Его молодая жена, стройная, но невысокая, с льняными волосами, спадающими почти до пояса, стояла с их сыном — мальчиком не старше трех лет, наполовину спрятавшимся в ее юбках.
«Что такое, солдат?» — спросил я.
«На колени, собаки!» — воскликнул триастр, размахивая своим станнером. «Вы знаете, кто это? Это Тень Императора! На колени!»
Все крестьяне в очереди опустились на колени, даже когда я поднял руку, предупреждая приказ. Только скованный мужчина остался стоять, державшие его солдаты не осмеливались отпустить его. «Милорд!» — сказал он, глядя на женщину и мальчика. «Моя жена! Мой мальчик! Они хотят, чтобы я был на другом корабле!»
Я направил на него поднятую руку, и один из солдат воспринял это как разрешение ударить мужчину в живот.
Его женщина ахнула. «Лонан!»
«Я сказал, стой, солдат!» Я опустил руку. «Я спросил тебя, что здесь происходит».
«Он пытался отобрать оружие Випина, милорд!» — ответил триастр. «Он не понимает, что все они отправляются на один и тот же корабль!»
«Они разлучили нас!» — пояснил мужчина по имени Лонан. «Мою жену, сына и меня!»
Я понял. Бирки на запястьях маленькой семьи, стоявшей передо мной, указывали на то, что их направили на разные корабли — хотя оба эти корабля предназначались для одного и того же джаддианского суперкорабля на орбите.
«Они отправляются в одно и то же место?» — спросил я.
«Оба на «Шабранг», да, лорд», — ответил триастр.
«Спокойно!» — сказал я. Посмотрев на крестьянина, я спросил: «Тебя зовут Лонан?»
«Да, лорд».
«Лонан, — сказал я, — если бы меня здесь не было, эти люди забрали бы у тебя твою семью за то, что ты чинишь им неприятности». Я посмотрел на триастра, на других легионеров. «Но вы все направляетесь на один и тот же корабль на орбите. Вы бы снова нашли друг друга. Ты понимаешь?»
Глаза мужчины были безумными, страх, как мне кажется, лишил его дара речи. Он сглотнул. Кивнул.
Обратившись к триастру, я приказал: «Пусть они отправляются вместе».
«Милорд?» — солдат склонил голову на бок.
«Вместе, я сказал!» Я указал пальцем в сторону женщины и мальчика. «У нас есть кто-то, кто путешествует в одиночку?»
«Я, лорд!» — подал голос молодой человек с темными волосами и глазами.
Я указал пальцем на него. «Тогда ты! Ты займешь место этого человека! Лонан, ты пойдешь со своей семьей и больше не будешь создавать проблем! Я ясно выразился?»
В глазах крестьянина появились слезы. «Спасибо!» — пролепетал он и моргнул, пытаясь сдержать их. «Спасибо, лорд!»
«Ты был в дюйме от неприятностей», — произнес я и расставил большой и указательный пальцы, указывая. Обратившись к триастру, я спросил: «Кто здесь командует?»
«Нерсес, лорд, он наш легат».
«Скажите легату Нерсесу, что ни одна семья не должна быть разлучена. Если кто-то будет создавать проблемы, оглушите его, но не отказывайте ему в проходе. Я не допущу, чтобы сегодня появились сироты и вдовы!»
Триастр наконец, опустил оружие, и люди, державшие Лонана, освободили его. Тот поспешил обнять жену и ребенка.
Кассандра смотрела на меня, ее лицо было скрыто за белым забралом шлема. Рукав ее мандии развевался, когда она стояла, положив руку на бок, с другой на рукояти меча.
Когда-то ее мать и я сели на разные корабли.
Прошел первый год, а за ним и второй, а флот сьельсинов так и не появился. С каждым днем Гододдин пустел, хотя каждый день все больше и больше людей прибывали из глубинки, из небольших городов и фермерских деревень, покрывавших поверхность планеты, так что город, казалось, разрастался, как будто сам был поражен чумой, а лагеря вырастали, как опухоли из тела некогда здоровой цивилизации.
Каждый день происходили убийства.
Каждый день происходили изнасилования.
Каждый день Амон Косис и его марсиане были вынуждены казнить преступников.
И никаких признаков сьельсинов.
Не в первый раз за свою долгую жизнь я задумывался о тиране Дамокле, который, выразив желание занять трон своего повелителя, получил на время королевскую власть на условии, что над его головой будет висеть обнаженный меч, привязанный одним конским волосом, всегда готовый упасть.
«Они должны быть здесь...»
Начались шепотки.
«... сказал, что они недалеко».
«Великий флот, сказал он!»
«Величайший флот!»
«Где они?»
«Где император?»
«Он солгал. Марло солгал».
«— хочет трон, говорят. Принцесса...»
«У него принцесса, я слышал. Имел ее, имел ее, имел ее...»
С каждым днем петля затягивалась, с каждым днем волос, удерживавший меч, истончался. Еще чуть-чуть. Я различал голос Капеллы в каждом шепоте, чувствовал руку Капеллы в каждом повороте ножа. Хотя в день моего прибытия я вырвал клыки Таркуина, у Левиафана были не только зубы, но и когти.
И не только одна голова.
«Они должны быть здесь», — произнес я, наблюдая за парой утров, которые карабкались по внешней оболочке ядра машины.
Глядя на эту конструкцию — огромную сферу, висящую в центре еще большей пустоты в сердце «Демиурга», — я вспомнил святилище, посвященное черепу Миуданара.
«Если они ушли сразу за нами, то уже должны были прибыть». Я схватился за черный железный поручень и посмотрел вниз, где трое меньших утров, похожих на крабов, бегали по лонжерону. «Где они, как ты думаешь?»
Шаги зверя за моей спиной были неровными.
Шаг. Шарканье... Шаг.
«Не могу сказать», — проговорил владелец этих ног голосом, глухим как гром.
И ярким как звездный свет, он повторил: «Не можем сказать».
«Возможно, они задержались».
Я не обернулся, чтобы посмотреть в его сторону. Зверь был совсем близко, и от него несло мускусом и немытым телом.
«Не было ничего...»
«...никаких признаков...»
«...в телеграфе, которые бы указывали на их текущее местонахождение?»
Я почувствовал как отчаяние, словно камень, давит на меня. «Со времен Дану - нет. Дораяика должно быть, знает, что они были раскрыты».
«Или они в пути», — предположил Сирота.
«В пути куда?» — нахмурился я.
Один из утров достиг внешнего корпуса ядра машины и начал уверенно карабкаться по гладкой поверхности стали.
«Они должны уже быть здесь, Сирота», — сказал я после долгого молчания. «Почему их здесь нет?»
Массивная рука — с бледной кожей, покрытой пятнами и шишками — обхватила поручень справа от меня. Это была левая рука существа. За ней последовала другая левая; каждый длинный палец был украшен наградами Воргоссоса — его наследством. Когда он не заговорил сразу, я повернулся, вглядываясь в скрытые тенью лица монстра. Сирота поднял глубокий капюшон своей черной мантии, так что его головы утопали в тени, более глубокой, чем вездесущий мрак «Демиурга».
«Возможно...», — сказал один.
«Возможно, они задержались», — легкомысленно закончил другой.
«Задержались?», — переспросил я.
Существо ответило своим голосом кастрата: «Я ничего не знаю, хозяин».
«Ничего, — сказал другой, — кроме того, что их здесь нет».
Не в силах больше выносить пристальный взгляд монстра, я отвернулся и посмотрел вниз, где рой ползучих рук двигался, как стая крыс, по полу далеко-далеко внизу.
Сирота издал кашляющий, захлебывающийся звук — глубоко в одном горле. Должно быть, это был бас, потому что кастрат одновременно сказал: «Возможно, они просто пытаются перегруппироваться перед нападением».
«Это может занять годы», — добавил бас, все еще задыхаясь.
«Возможно, у нас впереди еще годы», — согласился высокий голос.
Я стоял, сжимая поручень, костяшки пальцев побелели в тусклом свете, сухожилия на тыльной стороне рук скрипели от напряжения. Я не мог избавиться от ползучего ощущения, что происходит что-то еще. Что-то худшее.
«Это Дораяика», — наконец сказал я. «Ты не знаешь Дораяику».
Я почувствовал на себе взгляд четырех глаз Сироты и, обернувшись, обнаружил, что дьявол смотрит на меня сверху вниз. Бледные глаза кастрата светились в глубине его капюшона. «Знаю», — сказал он.
«Мы знаем», — ответил другой голос. «Мы знаем то, что знала наша мать, а она знала».
«Это пришло в Воргоссос», — сказал другой. «Дораяика пришел. Давным-давно».
Конечно. Принц принцев построил двигатели Кхарна Сагары, превратил Воргоссос в имитацию Дхаран-Туна, создал дом Вечного по образу этого города демонов.
«Мать была первой», — сказал он.
«Первой. Первой, кто прервал их речь. Первой, кто заговорил с ними».
Я представил себе тот другой мир, мир во тьме. Мир Экстров, Воргоссоса, МИНОСа и остальных. Именно они первыми вступили в контакт со Сьельсинами. Я мог ясно представить себе это: молодой Дораяика, стоящий перед троном Вечного, окруженный своими пальцами — своими наложницами и защитниками, чья плоть еще не стала стальной.
«Именно от нас ваш вид получил средства для понимания их речи», — сказал Сирота.
«Это от моей матери».
«Моей матери!»
Я прищурился. Я знал столько же, сколько и любой другой человек из ныне живущих, об истории человечества, связанной с языком сьельсинов. Я знал имена ученых и переводчиков, которые работали со сьельсинскими пленниками на “Ехидне» после победы Пауэрса при Крессгарде, чтобы понять основы их речи. Их достижение было одним из величайших в истории человечества. Умалять его, утверждать, что это ложь...
…но так ли это было?
Даже если Сирота ошибался, и Империя не просто унаследовала знание языка сьельсинов от Воргоссоса... разве Капелла не могла использовать деймона собственного создания? Может быть, в этой истории было больше, чем я осмеливался подозревать?
Имело ли это значение?
«Ты не знаешь Дораяику», — повторил я, качая головой. «Не так, как я».
Это была улыбка на правом лице существа?
«Возможно», — ответило оно.
«А может, и нет».
Сирота повернулся, держась обеими руками за поручень, и захромал к открытой арке, к сердцу и мозгу своего корабля — моего корабля. Его плечи ссутулились, когда он, пошатываясь, двинулся вперед, прихрамывая на каждом шагу.
Шаг. Шарканье... Шаг. Шарканье...
«Дораяика хитер, хитрее любого другого принца», — сказал я. «У меня плохое предчувствие по поводу всего этого».
Одна из двух голов Сироты оглянулась через его округлое плечо. «Чего ты боишься?»
«Еще одного заговора?»
Я мог только покачать головой. «Если бы флот был сосредоточен в другом месте, мы бы увидели их на телеграфе».
«Если только они не вывели телеграф из строя», — предположил Сирота.
И добавил другим ртом: «Если только они не уничтожили его...»
«...разоблачили обман Сагары».
«Они знают, что мы здесь. Должно быть, знают. Дораяика теперь один из них. Если он смог пересечь пустоту, чтобы встретиться со мной на Дану, то он может прийти на Гододдин, когда захочет. Насколько мы знаем, он мог приходить сюда сотни раз. Если это так, то он знает нашу силу, наши слабости... все».
К тому времени мы достигли внутренней части ядра деймона и стояли под живыми завесами мозговой ткани. «Если они путешествуют с помощью варпа...» Центиман провел согнутым пальцем по свисающей мембране, следуя прохождению вены.
«Тогда даже Наблюдатели не могут нас увидеть, да», — резко ответил я. «Я знаю».
Наблюдатели будут отрезаны от большого космоса, пока флот сьельсинов находится в варпе.
«Предполагая, конечно...»
«...что Наблюдатели находятся со флотом сьельсинов».
Сирота опустил руку, приподнял подол своей мантии, когда мимо пробежал один из утров. «Повреждения устранены», — сказал он высоким, задыхающимся голосом. «Но раны, которые мы получили, никогда по-настоящему не заживут».
«В чем разница?» — спросил я, не понимая, о чем речь, и на мгновение обрадовавшись смене темы.
«Были воспоминания...» Сирота посмотрел вверх, и в этот момент свет ламп осветил его лица. Он протянул свою сильную правую руку, коснулся ближайшего занавеса — словно винодел, гордящийся своими виноградниками и заботящийся о них. «Мысли, которые никогда не вернуть. Ты думаешь об этом корабле как о машине...»
«—и это так!» — вмешался низкий голос, заставив собеседника с упреком посмотреть на другую голову.
«Но это нечто большее. Он живой, а живые существа не заживают сразу».
«Есть... шрамы», — объяснило черноволосое лицо, глядя на меня глазами, темными, как беззвездная ночь. «И потери».
«Потери данных».
Сирота подошел к центральной консоли, поднял глаза, чтобы полюбоваться адскими занавесями, которые образовывали псевдосознание, составляющее ядро корабельного компьютера. «Плоть заживает», — сказал он. «Машины нужно ремонтировать. Но то, что потеряно в машине, часто можно восстановить, в то время как то, что потеряно для плоти...»
«Что мы потеряли?» — спросил я.
Беловолосый гигант повернулся, чтобы посмотреть на своего спутника. «Он спрашивает о том, что было потеряно».
«Я слышал его», — сказал другой. «Слишком много».
«Сколько?» — спросил я.
«Ты не можешь себе представить...» Сирота снова протянул руку и погладил ближайшую завесу, как будто это был бок любимого животного. «Форт Гриссом был последним остатком Американского Доминиона. Самым последним. Богатство...»
«...настоящее богатство...»
«...Воргоссоса было не то, что ты видишь, отец». Левой рукой Сирота потряс одно из тысяч ожерелий, которые носил, — тяжелое золотое кольцо. «Не золото. Не кровь. Не коллекции Сагары. Даже не дар вечной жизни...» Глаза, бледные, как звезды, смотрели на меня из-под расшитого золотом капюшона. «Это данные».
«Знание».
Я попытался представить себе это. Океаны знаний, которые, должно быть, хранились в памяти Воргоссоса. В Братстве, которое было и Шайенн, и Дэниелом, и всеми бедными глупцами, которые были привиты к нему, как ветви какого-то гибридного дерева.
«Были резервные копии?» — спросил я. «Здесь, на корабле?»
«Да», — кивнул Сирота, все еще лаская пульсирующую светящуюся мембрану, составлявшую часть разума титана. «Теперь то, что было утрачено...»
«...если оно где-то осталось...»
«...находится во мне».
«Во мне».
Это была улыбка на беловолосом лице? «Я разговариваю с ним, иногда. Когда могу».
«Когда мы можем».
Кастрат разрешил эту поправку едва заметным кивком и продолжил говорить: «Я пытаюсь помочь ему... вспомнить».
«Помочь ему вспомнить?» Я искоса взглянул на слои нервной ткани, расположенные под тончайшей, бледнейшей кожей. Мне показалось, что я чувствую биение какого-то огромного, далекого сердца машины, спрятанного глубоко в сердцевине машинного ядра.
Я отдернул руку.
«Часть того, что было утрачено, может быть восстановлено», — сказал Сирота. «Со временем». Он снова провел узловатыми, унизанными кольцами пальцами по поверхности, осторожно царапая острыми ногтями поверхность живой машины. Они были родственниками. Потомки Братства, от Шайенн и Колумбии, оба — побеги дерева, посаженного Фелсенбургом, привитые к человеческому роду.
«Но ты помнишь все», — сказал я. «Все? Все, что он знал... раньше?»
«Я?» Сирота покачал одной головой.
«Мы?» Он покачал другой. «Благослови нас, нет. Нет, отец. Нет».
«Не называй меня так», — произнес я резко, холодно. «Я не твой отец».
Совершенно не смущенный, Сирота поднял свои три руки, похожие на клешни, и спросил: «Ты знаешь, сколько квадратных кубитов нервной мембраны в этой машине?»
«Более сорока тысяч», — ответило царственное лицо. «У нас только шесть». Оно показало шесть пальцев на правой руке.
«Ни один человек не может знать всего, отец», — сказал кастрат. «Даже мы».
«Я сказал, не называй меня так!» — сказал я, еще более решительно, чем раньше. «Я не твой отец, ты понимаешь?»
Сирота моргнул — сначала одним лицом, потом другим. «Мать создала меня...»
«... нас...»
«... для тебя».
«...чтобы служить».
«Что такое отец, как не причина сотворения?» — спросил Сирота. «Твоя воля, твои действия произвели меня на свет...»
«...так же, как твое семя привело к рождению девочки. Мы похожи в этом — она и я — и в других вещах».
«Обе наши матери мертвы...»
«Хватит!» — отрезал я.
Сирота отвернулся от меня. «Прости меня...» — сказал он, и его глубокий голос внезапно стал тихим. «Я знаю, что я...»
«...мы...»
Я поднял руку, почти коснулся одного из искривленных плеч. Но отдернул ее, не дотянувшись до монстра. «Прости».
«Мы не просили, чтобы нас создали». Черноволосая голова повернулась ко мне, глаза были жесткими и обиженными. «Служить...»
«Но мы будем служить», — сказал другой.
«Должны служить». Огромная шестипалая правая рука существа выскользнула из-под черно-золотой парчи и схватила вышитый край одежды. «Но мы не знаем всего».
Я накинул на себя свой плащ, сразу почувствовав пронизывающий холод. Могла ли машина его почувствовать?
«Ты знаешь больше, чем я», — произнес я наконец. «У тебя есть воспоминания твоей матери. Ее... знания. У тебя должно быть какое-то понимание».
Именно поэтому я покинул Гододдин и отправился в путешествие обратно н «Демиург» — двухдневное путешествие, осложненное тремя отдельными проверками на заражение. Чтобы я мог вести этот разговор, не будучи наблюдаемым и подслушиваемым триумвирами и их шпионами.
Выше шепота, вне досягаемости змеиных колец.
«Понимание?» — спросил Сирота. «Возможно...»
Я чувствовал его уныние и понимал, что сильно ранил существо, отвергнув его притязания на родство. Где-то в бесконечных глубинах моего сознания я ощущал, как змеиные кольца сжимаются еще сильнее. Левиафан держал меня в своих тисках даже здесь.
Я создал и его тоже. По крайней мере, часть его. Так же, как я создал чудовище, стоящее передо мной.
«Прости, Сирота», — сказал я, притягивая четыре глаза монстра. «Прости меня».
Одно лицо повернулось к другому, как будто какая-то неслышимая беседа прошла от одной доли его великого разума к другой. Вскоре белая голова склонилась. Черная подняла подбородок.
«Тебе не нужно моего прощения», — сказал глубокий голос, поправляя корону шестипалой рукой. «Ты мой создатель...»
«...наш создатель».
«Всем, что у меня есть, я обязан тебе».
«Как мы можем тебя винить?» — спросило лицо с бледными глазами. «Даже за твою жестокость?»
«Отец». Черноволосая голова вонзила это слово, как иглу.
Я закрыл глаза и таким образом стер всю комнату. «Если ты знаешь Дораяику, — сказал я, — скажи мне: что он сделает?»
Сирота был создан по образу и подобию своей матери, машины, в свою очередь созданной по образу и подобию человека, но все же это была машина, способная к вычислениям — к образу мышления, намного превосходящим способности любого обычного человека, даже величайшего схоласта. Центиман был живым компьютером, точно так же как мозг корабля, на котором мы находились.
«Оно атакует в другом месте», — сказал черный король.
Беловолосый согласился. «Где оно ударит, мы не можем сказать. Но здесь оно не ударит».
«Форум?» — спросил я. «Авалон? Земля?» Это были основные цели.
«Каждая из них возможна», — согласился Сирота.
«Все возможны».
Я открыл глаза. Простой факт, что Дораяика может атаковать более одной из этих критических целей, не приходил мне в голову.
«Оно знает, что мы здесь», — сказал пилот. «Ты дал ему это место...»
«...если бы оно было среди нас. Если оно знает нашу силу...»
«Тогда оно знает, насколько распылены наши силы».
«Оно нанесет удар там, где захочет».
«Оно вызовет нас на ответный удар». Глаза беловолосого лица закатились. Его левые руки начали дрожать, а другая голова — та, что была увенчана грубой золотой короной — повернулась к своей второй половине, и на бледном, искаженном лице отразилось беспокойство.
Я стоял молча, едва осмеливаясь пошевелиться. Что-то изменилось в существе. Его осанка напряглась. Черноволосая голова все еще была повернута к своей второй половине, чьи глаза оставались устремленными внутрь, а лицо исказила судорога. Сирота указал, что обладает слабым проблеском зрения своей матери. Это существо, Братство, обладало чем-то похожим на мою способность воспринимать серую безграничность времени.
Существо произнесло пророчество. Видение.
«Оно будет дразнить тебя. Мучить тебя. Оно будет подстрекать других», — прошептало белое лицо. «Солдат. Священников. Принца...» Обе левые руки схватили подол тяжелой черной мантии и задрожали. «Принц... принц... он постарается вызвать тебя на ответ. Ты не должен позволять ему». Правая рука метнулась вперед и схватила меня за запястье. Бледные глаза — цвета воды — сосредоточились на мне. Оракул, овладевший живой машиной, уходил. «Ты не должен клюнуть на приманку. Каким бы ни был вызов. Какой бы ни была цена. Ты должен ждать. Ждать! Ждать!»
Их глаза метнулись от моего лица к чему-то, что могли видеть только они.
«Ты не должен отчаиваться», — произнес Сирота. «Именно отчаяние почти убило твою дочь. Только отчаяния он не может простить. Только отчаяние делает тебя недосягаемым для него. Скажи, что понимаешь».
«Он понимает!» — сказал черноволосый король.
«Понимаю», — ответил я, не понимая, какое это имеет значение. Не тогда.
«Они сожгут все», — продолжил Сирота. «И ты ничего не сделаешь. Ты не должен ничего делать. Они должны прийти сюда. Должен быть свет! Будет свет! Пусть будет свет! Свет! Свет!»
«Понимаю!»
Рука Сироты ослабла.
Я отступил назад и наблюдал, как хрупкость, овладевшая этим существом, рассеялась, и оно снова стало самим собой. Четыре глаза уставились на меня.
«Понимаю».
Я все еще был на пути.
Мне оставалось только держаться курса.
Что бы ни случилось.
«Милорды, у нас заканчиваются запасы продовольствия», — известил Тор Ксантипп.
Амон Косис потер глаза. «Мы послали людей на эти фермы».
«Солдат», — согласился Ксантипп. «Не фермеров».
«Почти все они имели опыт...»
«В своих мирах», — докончил Ксантипп, его темные глаза на морщинистом старом лице стали еще темнее. «Замены местным фермерам просто нет. Они лучше знают планету. Экологию почвы... и еще нужно бороться с чумой».
Мое отражение смотрело на меня с голографической панели на потолке. Я наблюдал за другими, отражавшимися в ней. Священники и принцы, стратиги и схоласты. Помещение по-прежнему казалось почти пустым. Большинство членов совета уже разошлись по своим кораблям.
«Поступают сообщения о беспорядках в Банноге и Риате», — сообщил принц Матиас. «Взломаны склады. Разграблены распределительные центры».
Почти все жители Гододдина были вынуждены просить милостыню.
«Это чудо, что у нас так мало насилия», — сказал один из марсианских капитанов. Тал, или Тарн, или Тарс.
«В этом нет ничего удивительного», — ответил принц-регент, привлекая мое внимание. Александр, как всегда, сидел в высоком кресле, выглядя раздраженным, почти скучающим.
Я не мог его винить, ведь сам еще мгновение назад смотрел в потолок. Чувство бесполезности витало над происходящим, как дым, ощущение, что мы находимся на корабле, попавшем в штиль.
«Это страх», — сказал Александр, похрустывая пальцами, одним за другим. «Большая часть наших сил на поверхности находится здесь, в Катраете. Здесь они не осмелятся сделать то, на что осмелились в Банноге и других местах».
Также было правдой, что Катрает полнее снабжался и мог лучше прокормить своих жителей, чем другие города, поскольку был столицей и городом, ближайшим к звездам.
«Мы могли бы привезти продовольствие из-за пределов системы», — заметил Стратиг Копаркар, перемещая окно дисплея на столе перед собой. «Возможно, Консорциум...»
«Они могут не успеть», — вставила Амата Ремпел.
«Какой в этом смысл?» — подал голос принц Матиас. «Трущобы охвачены чумой. Там почти не осталось никого, кого стоило бы спасать...»
После этого в зале воцарилось напряженное молчание, не первое и не последнее.
Тишину нарушил стук. Звук одного ногтя, стучащего по черному стеклу стола. «Это недостойная мысль, мой принц», — произнес лорд Таркуин. «На этой планете пока еще проживает более двух миллиардов человек».
Матиас отвел глаза.
Я посмотрел на Таркуина, удивленный его словами. Принц-приор не носил доспехов, предпочитая черную священническую форму, двубортную сутану, застегнутую по обеим сторонам его широкой груди. Концы повязки, скрывающей его глаза, свисали с одного плеча, а их внутренняя сторона была расшита иероглифами.
Я почувствовал, как Кассандра рядом со мной напряглась при звуке его голоса.
«Может быть, мы могли бы привезти еду с флота?» — предложил Таркуин.
Это замечание было встречено почти статичным молчанием. В течение многих месяцев мы пытались найти баланс между необходимостью загрузки беженцев для их дальнейших рейсов и необходимостью снабжения флота. Мысль о том, чтобы обратить этот процесс вспять — хотя это должно было оказаться гораздо проще — была как язва в желудке каждого.
«Моим людям нужна эта еда», — воскликнул Амон Косис, вызвав одобрительные возгласы стратигов.
«Возможно, — ответил лорд Таркуин, не смущаясь, — нам нужно меньше людей».
«Чума решит эту проблему за нас», — мрачно произнес принц Матиас.
Таркуин долго и пристально смотрел на старшего принца. Матиас уставился на свои руки. «Уважаемые лорды, — начал представитель Капеллы, — мы находимся в состоянии повышенной готовности уже много лет. Сьельсины не пришли, несмотря на предсказание лорда Марло». Он вытянул руку в моем направлении. «Наши корабли переполнены. Возможно, пришло время вернуть часть контингента в фугу».
К моему удивлению, принц Александр нахмурившись посмотрел на воина-жреца сверху вниз. «Нам нужны эти люди».
«При всем уважении, принц-регент, нам они не нужны», — возразил лорд Таркуин. «Нам нужны наши корабли, и на них может быть гораздо меньше людей, чем сейчас».
«Но если прибудут сьельсины...»
«Если», — сказал Таркуин, вторя древним спартанцам. «Если прибудут сьельсины, их будет гораздо больше, чем мы когда-либо сталкивались в предыдущих сражениях. Против одного или двух их кораблей-миров мы могли бы попытаться провести вторжение. Но против сотни? Против тысячи?»
«Лорд Таркуин прав», — сказал я. «Против флота такого размера лучшим вариантом будет бомбардировка. Проникновение и диверсии займут слишком много времени, и даже если мы выведем из строя их корабли на орбите, нам все равно придется сражаться с флотом меньших кораблей каждого мира...» Я посмотрел на Кассандру, которая, казалось, была готова заболеть при мысли об еще одном сражении.
«Что вы предлагаете, Лорд Тень?» — спросил Амон Косис, самый дружественный мне из триумвиров.
Лорд Тень. Мне пришлось напомнить себе, что этот таинственный стиль был моим собственным. «Вильгельм поставил бы заботу о своем народе на первое место», — сказал я, упомянув имя Цезаря, чтобы успокоить несогласных. «Мы должны поступить так, как предлагает лорд Таркуин. Если, сократив число активных военнослужащих на орбите, мы сможем спасти жизни кого—либо из людей на поверхности, то, конечно, наш долг - сделать это».
Воин-жрец склонил голову.
Действительно ли этот человек заботился о благополучии народа? Или за этим стояла какая-то другая интрига? Я подумал обо всех способах, которыми этот поворот событий мог бы обернуться против меня, но не нашел ни одного.
«Мы должны полностью покинуть систему», — предложил стратиг Копаркар. «С падением границы...»
«Нет!» — произнес я слишком громко и слишком быстро. «Мы должны удерживать нашу позицию. Сьельсины придут».
«Вы этого не знаете», — справедливо заметил принц Александр. «Сьельсины знают наше местонахождение. Возможно, они знают и нашу силу — у них наверняка есть шпионы. Они могут решить обойти нас стороной».
«Возможно, они уже обошли нас стороной!» — заметил Тор Ксантипп.
«Мы должны, — снова начал Копаркар, явно раздраженный, — полностью покинуть эту систему. С падением границы Гододдин утратил все свое прежнее стратегическое значение!»
«Гододдин — необходимая отправная точка для кораблей, пересекающих залив!» — возразил капитан Уоттс, сидя на верхнем уровне конференц-зала.
«Для человеческих кораблей!» — напомнил Копаркар. «Сьельсины не раз демонстрировали свою способность проникать в центральные системы».
Амон Косис закивал головой. «И поскольку львиная доля армады находится здесь, то, что осталось, слишком разбросано — за исключением Форума — чтобы организовать какую-либо реальную оборону».
«Принцы великих домов, — сказал Матиас, — могут самостоятельно организовать адекватную оборону».
«Именно! — воскликнул я, воспользовавшись своим шансом. «Мы все здесь, мои лорды. Мы никогда больше не соберем такую силу, как сейчас. Цезарю потребовались десятилетия!»
«И сьельсины знают об этом!» — заявил стратиг Копаркар, указывая пальцем в мою сторону. «Благодаря вам! Именно благодаря вам, лорд Тень, сьельсины пройдут мимо нас. Они знают, что приход сюда — это ловушка!»
Я выдохнул с шипением и отвернулся, увидев, что Кассандра пристально наблюдает за мной.
«Это ловушка, в которую попадут сьельсины», — сказала она.
«Ты этого не знаешь, девочка», — фыркнул стратиг. «Никто из вас ничего не знает. Вы надеетесь. Молитесь. Догадываетесь».
Кассандра напряглась, вздернув подбородок. «Я сражалась с ними».
«Я тоже, девочка, — ответил он, поднимая руки, - мы все сражались».
«С Наблюдателями?» Кассандра выгнула бровь, до последней клеточки оставаясь ребенком своей матери. «Когда именно?»
Леонид Бартош, который большую часть дня был непривычно молчалив, заговорил со своего места слева от Копаркара, его проницательные, но водянистые глаза загорелись. «Марло, держите своего бастарда в узде».
Я почувствовал, как она напряглась, готовясь встать.
Мне пришлось протянуть руку, чтобы ее удержать. «Будьте осторожны, сэр Леонид. Моя дочь остается мастером меча Джадда».
«Хватит пререкаться!» — воскликнул принц Александр, глядя на Таркуина в поисках поддержки. «Марло, ваша дочь сидит в этом совете по вашему велению, но у нее нет ни звания, ни права оспаривать наши стратегические решения».
Я встал. «Милорды, мы теряем время», — сказал я. «Здесь два миллиарда голодающих людей. Мы не бросим их. Наши усилия по эвакуации населения замедлились — они и так никогда не были достаточно быстрыми. И чума выходит из-под нашего контроля». Я заметил характерные йодные пятна под носом у каждого. «Но лорд... Таркуин…, - я замялся, - ...говорит мудро. Мы должны что-то сделать. Более того, мы должны показать, что что-то делаем».
Александр наблюдал за мной, пока я говорил, подперев подбородок руками, сложенными перед собой, с нечитаемым выражением глаз. Встретившись с этими глазами, я сказал: «Страх будет удерживать людей в повиновении только до поры до времени, мой принц. Им нужна надежда».
Принц сжал губы, улыбнувшись самой едва заметной улыбкой — в этом он был похож на свою мать. «Хлеб — это не надежда, милорд».
«Хлеб лучше надежды», — возразил я.
«Возможно, на один день», — допустил Александр. «Но когда хлеб закончится?»
«Это проблема завтрашнего дня», — ответил я, жалея, что не могу, подобно богочеловеку Эдуарда, увеличить запасы зерна.
Амон Косис постучал по столу костяшками пальцев, чтобы привлечь внимание. «Ситуация здесь по-прежнему невыносима», — сказал он. «Мы можем сокращать численность, сколько захотим, но запасы продовольствия ограничены. Гидропоника на корабле никогда не сможет производить продовольствие в необходимых объемах, а если фермы на поверхности не справляются... наше время в этой системе ограничено».
Я закрыл глаза, и в ушах зазвучали слова пророчества Сироты:
«Мы должны держаться», — сказал я. «Пока здесь находится Император, — я не сказал «пока я здесь», — «сьельсины придут».
«Когда?» — спросил марсианский легат.
«Если бы я знал...» — я покачал головой.
«А что насчет Его Величества?» — спросила Амата Ремпел. Она сняла белую офицерскую фуражку, открыв черные волосы, туго зачесанные назад. «Нужно проконсультироваться с Императором».
«Мой отец не в состоянии...», — начал принц Александр.
«Вся эта система — один большой ядерный реактор», — перебил Амон Косис. «Катастрофа — лишь вопрос времени».
Я почувствовал, как все взгляды устремились на меня. Мне стало тяжело от мантии Ауктора — черной сверху и белой внутри, — как будто она была подбита свинцом.
«Солнце высоко, — сказал я наконец,
Это была старая пословица мандари, которую некоторые воспринимали как вольность, как будто отдаленность императора могла служить оправданием для нарушения его законов. Но это не было первоначальным смыслом. Это была скорбь, выражение печали, сожаления о том, что император находится слишком далеко, чтобы помочь простому человеку в постигшей его несправедливости.
Никогда еще наш император не был так далеко.
На его месте восседали триумвиры: Александр. Амон. Таркуин.
И я.
«Нам нужна эта еда», — сказал я, глядя на Таркуина. На Косиса. «Как быстро можно поместить людей на лед?»
«По всему флоту?» Косис посмотрел на стратигов. «Две недели? Месяц?»
«Сделайте это», — сказал я, почувствовав боль в сердце. Устремив взгляд на Александра, я добавил: «Вы должны проконтролировать распределение зерна, мой принц».
«Я?» — отшатнулся принц. «Почему я?»
«Это ваша империя», — сказал я. «Вы должны позаботиться о народе».
Александр на мгновение задержал мой взгляд.
«Они меня не любят», — произнес он.
«Тогда научите их любить себя».
Александр встал. «Я не твой ученик, Марло», — процедил он, хватая шлем.
В его глазах горел огонь, а не солнечный свет.
Я опустил плечи. «Хорошо».
Он хотел, чтобы я это сделал? Я снова сел на место. Он хотел, чтобы люди благодарили меня за их спасение? Мне вдруг представился образ идола, икона какого-то божества, поднимаемого все выше и выше, пока его поклонники строили для него пьедестал. Слишком узкий и слишком высокий.
Идол упал и разбился.
Я почувствовал, словно змея обвивается вокруг моих ног и скрестил их под столом.
Был и другой путь.
«Все прошло хорошо», — улыбнулась Селена, позволяя мне помочь ей сесть в бронированный автомобиль. Она остановилась в дверном проеме, оглянулась в ту сторону, откуда мы пришли, на площадь со статуей Матери-Земли, где все еще стояла толпа, сдерживаемая тройной шеренгой людей в белой форме легионеров.
На ней был облегающий костюм имперского белого цвета с золотой отделкой. Визор ее шлема был из металла, прозрачного как стекло, и открывал ее прекрасное лицо. Зеленая краска, как ее глаза, затеняла веки, а косметика скрывала следы йода на носу и слезных каналах. Но она улыбнулась, и ее улыбка была подобна солнцу, изображение которого украшало ее грудь.
«Думаю, да», — ответил я, отрывая взгляд от ее царственного профиля.
Для нее их голод был просто голодом обнаженным и чистым. Для меня это был всего лишь один из симптомов, признак более глубокой болезни и ран в сердце и крови каждого мужчины и каждой женщины на Гододдине. Они знали, что обречены. Любая помощь, которая могла прийти, уже пришла — они чувствовали это всем своим существом. Их погубит чума. Или голод. Или война. Все они знали это. Знали, что смерть придет.
Милосердие принцессы было лишь бальзамом, жестокой милостью, несколькими каплями дождя в пустыне.
Не более того.
Конечно, они ошибались. Еще многие — многие тысячи — могли спастись с этой черной планеты, но этого было недостаточно. Что касается остальных... остальных...
Селена произнесла свою речь, вознесла молитвы и принесла жертвы Святой Матери-Земле. Там были зажжены фонари и выражено почтение принцессе и обнаженной статуе богини, которая возвышалась над всеми. Затем приоры — простые священники, истинные верующие, в отличие от Йода и Таркуина — вышли к народу с пайками и хлебом и раздали их под бдительным оком гоплитов.
Затем начались очереди. Мужчины и женщины — некоторые прижимали к себе немытых детей, другие, похожие на скелеты, были одиноки - часами ждали, когда им выдадут пайки из черных пластиковых ящиков.
«Если бы фермеры остались..., — обратилась ко мне Кассандра, наблюдая за работой священников и солдат, — все было бы иначе. Они смогли бы прокормить себя».
«Страх — это яд, дочка», — ответил я. «Он снова превращает людей в животных».
А человек — стадное животное. Стайное животное.
Хищник и жертва.
«Тебе лучше зайти внутрь», — произнес я, осмелившись коснуться ее руки.
Селена оглянулась. «Да». Она грустно улыбнулась. «Ты думаешь, это поможет?»
Слова Александра так и вертелись у меня на языке. «На один день».
Кассандра была права. Человек, который отказался от средств прокормить себя, не спешил их возвращать — если вообще когда-нибудь это сделает. «Они вернутся завтра, — сказал я, — и в большем количестве». Легионы давно открыли склады, которые генерал-губернатор и кастелян Форта Дин наполняли и поддерживали в течение десятилетий. Те уже были на исходе.
«Как долго мы сможем поддерживать все в рабочем состоянии?» — спросила она, залезая в полутемную кабину.
«Несколько месяцев», — предположил я. «Может быть, полгода».
Потребовались недели, чтобы флот оптимизировался и начал возвращать своих легионеров и гоплитов на лед, тем самым освободив их рационы для бедных жителей Гододдина.
Сэр Верус шел последним, сияющий и молчаливый. Он без слов отдал мне честь и сел внутрь.
«Абба», — раздался голос Кассандры, усиленный ее костюмом. «Мы готовы отправляться».
Я застыл в арке, наблюдая за толпой. Стадо. Как быстро мы унижаем себя, подумал я, вспомнив свое собственное унижение, когда пил воду из луж в своей камере в Дхаран-Туне, отчаянно пытаясь выжить. Эти люди ничем не отличались. Не лучше. Не хуже. Я хорошо помню их грязные лица. Их пустые, стеклянные глаза — свет в каждом из них был далеким и лихорадочным. Мать с тремя маленькими девочками. Пара молодых мужчин, в остальном одиноких. Сколько из них умрут от чумы в течение месяца? От голода в течение года?
От огня... когда придет огонь?
Сэр Аулус и его экскувиторы все еще находились снаружи. Их место было в экипаже, на подножках по обеим сторонам, с мечами в руках. Я дал молчаливому капитану знак, и он повиновался.
Затем я закрыл дверь. Селена и Кассандра сидели рядом, лицом вперед, а сэр Верус занял место лицом к своей подопечной. Мы все были в доспехах, предназначенных для защиты от чумы. Я завернулся в свой черный плащ и сел рядом с сэром Верусом. Я слышал движение экскувиторов снаружи, цепляющихся за корпус, как скарабеи.
Как же мне хотелось снять маску, провести руками по лицу. Я устроился, откинув голову в шлеме на мягкий подголовник.
«Столько людей...» Голос Селены казался далеким. «Хотелось бы, чтобы мы могли сделать больше...»
Кассандра поерзала на своем месте. «Не будь к себе так строга, принцесса», — сказала она. «Мы делаем все, что в наших силах».
Селена — единственная в салоне, чье лицо было видно за визором — облизнула губы. Ее глаза блестели. «Там был ребенок — ты видела? Прямо в конце? Мальчик, кажется. Он был заражен вирусом. Мать пыталась это скрыть, но...» Она резко вдохнула. «Атака, которую мы ждем... она уже началась. Сьельсинам осталось только ждать». Она сжала одну руку в перчатке другой и уставилась на них, ее глаза были скрыты под накрашенными веками. «Бедный маленький мальчик, он... он даже ходить не может, а уже...»
«...уже мертв».
Селена прикрыла глаза. «Он не единственный».
«Нет», — согласился я.
«Я думала, у тебя есть план», — воскликнула она, сверкнув глазами.
Я стиснул зубы. «Это не имеет значения, — ответил я, - врага здесь нет».
«Но ты здесь», — возразила принцесса. «Ты умер, Адриан. Я была там. Он — я имею в виду, твой бог — вернул тебя к жизни».
«Лучше не говорить об этом», — произнес я, стараясь говорить как можно ровнее.
«Почему?» — огрызнулась она, и ее яркие глаза пронзили мою душу насквозь.
«Ты знаешь ответ на этот вопрос».
«Чего ты боишься?» Принцесса выпрямилась, как подобает любому бойцу. «Ты просто вернешься».
«Но ты не вернешься», — возразил я и, переведя свое скрытое маской лицо с лица Селены на лицо Кассандры, добавил: «Ни одна из вас».
«Абба...»
Мы тронулись, оставляя за собой площадь и немытую толпу, священников и солдат, все еще занимающихся распределением продовольствия. Я видел, как за нами следует остальная часть нашего конвоя. Длинные шестиколесные транспортные средства, похожие на наши. Когда мы покинули площадь и свернули на боковую улицу, я увидел сопровождавшую нас артиллерию - колоссы класса "Шефер", похожие на четвероногих жуков, каждый из которых был достаточно велик, чтобы вместить отряд из трех человек. «Шеферы» скользили по дороге, опираясь на колеса в каждой из ног колоссов.
«Лучше не искушать судьбу», — добавил я.
Весь город — и большая часть лагерей, город под городом — пришли за пожертвованиями принцессы. Они размахивали знаменами, трясли плакатами, поднимали святые иконы. Я видел бесчисленные портреты императора, поднятые на шестах, и голограммы его самого или его святого предка. Мужчины и женщины делали знак солнечного диска, когда мы проезжали мимо, склоняли головы, или приветствовали нас.
«Земля!» — раздался приглушенный крик, как глухой гром сквозь толстую броню и стекло корпуса экипажа. «Земля! Земля и император! Земля!»
Эти крики смешались с другими, которые я делал вид, что не слышу.
«Убийцы!»
«Убийцы!»
Я вглядывался в лица зевак— протестующих. Обычно таких людей никогда не видели, им не давали свободы. Но их было просто слишком много.
Там были плакаты — вперемешку с изображениями членов королевской семьи, белыми знаменами с красными солнцами. Некоторые из них содержали призывы: "ИЗБАВЬТЕ НАС!" и СПАСИТЕ НАС! появлялись снова и снова. Но были и другие.
"МЫ УМИРАЕМ", - гласил потрепанный плакат, который держал в руках человек с изуродованным лицом.
«ГДЕ ЖЕ МИЛОСЕРДИЕ ИМПЕРАТОРА?»
«У НАС НЕТ ЕДЫ».
Но один плакат, который я помню сейчас особенно отчетливо, был грубо написан черным на пропитанном водой картоне.
«ВЫ ПРИВЕЛИ НАС СЮДА УМИРАТЬ».
Человек, державший этот плакат, был в шлеме, скрывавшем его лицо, и в черном комбинезоне, похожий легионерский. Он не размахивал им, не топал и не кричал, просто стоял, прижавшись к баррикаде, выставив плакат так, чтобы мы все могли его видеть.
«Полусмертный! Полусмертный!» Эти новые крики вырвали меня из задумчивости. «Избранный! Избранный! Возрожденный!»
Толпы людей теснились с обеих сторон, отгороженные от дороги рядами железных заграждений. Я чувствовал на себе взгляд Кассандры, ощущал ее страх и беспокойство.
«Разве они не знают, что мы делаем все, что в наших силах?» — спросила Селена.
«Думаю, большинство из них знает», — ответила Кассандра.
«Просто этого недостаточно», — добавил я.
Что-то ударило по автомобилю. Камень или бутылка — я так и не узнал. Мы проезжали мимо моря разъяренных лиц снаружи.
Я увидел ужас, печаль и стыд на лице принцессы Селены и потянулся к кнопкам управления, чтобы заполяризовать окна.
«Нет!» Она протянула ко мне руку. «Не делай этого».
Мужчины и женщины, стоявшие снаружи, не могли нас видеть и не могли с уверенностью сказать, в какой из машин мы находимся. «Тебе не обязательно все это видеть», — сказал я, не убирая руки с рычага управления.
«Нет, — ответила она, — я должна».
Я убрал руку.
«Нам следовало лететь», — сказала Кассандра.
«Слишком много запусков», — ответил я. Пожертвование продовольствия принцессой сопровождалось возобновлением серии запусков ракет — подъемников старого образца, которые тысячами доставляли людей на низкую орбиту, где шаттлы Легиона ждали их, чтобы перевезти на корабли, отправляющиеся за пределы системы.
Еще одна бутылка ударилась об окно, разбившись и заставив Селену вздрогнуть.
«Кто-то должен их остановить», — сказала Кассандра. «Сэр Верус?»
Экскувитор не отреагировал. Он подчинялся только Селене. И императору. И мне.
«Нет», — сказал я, повторяя слова Селены. «Что бы мы ни сделали, это только ухудшит ситуацию. Главное — как можно быстрее вернуться в Форт Дин».
Катрает был построен на вершине плато, горного массива, вытолкнутого из сердца планеты медленными тысячелетиями подъема. В результате город получился неровным, с улицами и целыми кварталами, поднимающимися или опускающимися над основным уровнем города, а Форт Дин располагался на дальнем конце, на возвышенности, превышающей по высоте даже дворец генерал-губернатора. Главная дорога — Тауэр-стрит, которая вела от Площади Матери к крепости, не была прямой, а огибала или пронизывала небольшие возвышенности, на которых располагались некогда более богатые кварталы города.
Несмотря на относительную теплоту дня, в мусорных баках горели костры, и вокруг них ютились люди.
«Что они делают?» — в голосе Кассандры слышалась тревога. И отвращение.
«Жарят крыс», — ответил я. «Крыс... кошек... голубей, все, что могут поймать».
Я мог представить выражение лица бедной Кассандры. «Кошек?»
«Лучше, чем ничего», — ответил я и заметил выражение тошноты на бледном лице Селены.
Некоторое время обе женщины молчали. Затем Кассандра прошептала: «Но я люблю кошек...»
На Тауэр-стрит по-прежнему толпились зеваки, но железная ограда уступила место заборам из соединенных цепей. Легионеры в белом и городские префекты в черных доспехах патрулировали улицы, стоя на страже через равные промежутки.
«Вы убиваете нас!» Я отчетливо расслышал слова, даже сквозь толстую броню машины. Рядом со мной сэр Верус повернул голову, чтобы посмотреть на источник звука.
«Убийцы!» — крикнул другой. «Вы навлекли это на нас!»
«Возвращайтесь к звездам!»
Я склонил голову, чтобы лучше видеть поверх голов толпы, выстроившейся вдоль улицы, где на фоне облачного неба возвышались башни и купола города. Едва можно было различить черные очертания высотных зданий, вырисовывающихся на фоне дня. Я почувствовал, как нарастает дурное предчувствие, когда мои надпочечники начали выбрасывать свой яд в кровь. Я продолжал смотреть вверх, в небо.
Кто может сказать, почему тело узнает о таких вещах раньше, чем бодрствующий разум? Какими чувствами, неизвестными разуму, мы обладаем, которые информируют наше тело? Или это было что-то другое, часть дара, который я получил?
Я почувствовал, как прорвало дамбу, увидел, как вода хлынула с шумом, похожим на десять миллионов голосов…
…услышал это.
Выстрел.
Я не видел жертву, женщину, пойманную при попытке перелезть через баррикаду. Только позже, на записи с камеры в костюме ее убийцы. Я до сих пор не уверен, что это было реально. Если что-то из того дня было реально. Но независимо от того, произошла ли ее смерть так, как я видел позже, или произошло что-то другое, что-то действительно произошло. Как зажигание спички в арсенале. Как распад последнего атома, который приводит реактор в сверхкритическое состояние.
Раздался звук, рев, похожий на шум воды.
Шум десяти миллионов голосов, кричащих, стонущих, ворочающихся.
Дамба прорвалась.
Баррикада пала. Окрашенный кровью поток — этот океан людей, мужчин, женщин и маленьких детей, пришедших посмотреть на принцессу Дома Авентов и Ауктора Империи — хлынул внутрь, люди разбегались во все стороны, как отдельные капли наводнения. Бежали. Спотыкались. Падали. Топтали и были растоптаны одновременно.
«Езжай!» — зарычал я, вскакивая и хватаясь за один из подвесных поручней, свисавших с обитой мягкой кожей крыши.
К тому времени, когда я открыл дверь кабины водителя, толпа уже заполнила улицу. Люди, желающие и не желающие, потерянные, разгневанные и напуганные. Тем не менее, водитель не колебался и нажал на педали. Машина не издала ни звука — я запомнил это навсегда — когда мы начали ускоряться.
Я помню крики. И шум тел, когда наша машина сбивала их. Большие колеса — каждое со своей подвеской — едва замечали их присутствие. Стоя в задней части салона, я на мгновение закрыл глаза и услышал крики легионеров и офицеров. Шум огня станнеров. Оружия.
«Что случилось?» — раздался женский голос за моей спиной. «Что происходит?»
Прежде чем я успел подобрать слова, чтобы описать трагедию, свидетелем которой только что стал, мы наехали на что-то, и весь наш автомобиль занесло, под ногами раздался шум, похожий на стук бесчисленных копыт, скрежет, дрожащий грохот. Визг. Удар. Я улетел вперед в кабину водителя и ударился о консоль между двумя марсианами.
Кто-то закричал. Селена?
Моя голова ударилась о консоль, но шлем поглотил удар.
Сидевшие марсиане едва ли обратили на меня внимание. Водитель — слева от меня — нажимал на кнопки управления, а мужчина справа прижал руку к контактам трансивера в своем шлеме. «...столкнулись с препятствием на Тауэр-стрит на Седьмой. Часть баррикады обрушилась. Население вышло на улицы. Мы окружены. Повторяю: мы окружены. Девяносто девять и Лорд Тень на борту. Запрашиваем немедленную помощь». Девяносто девять — это Селена, так ее называли по месту в порядке рождения детей императора.
Я поднялся на ноги и резко повернулся, чтобы выглянуть в переднее окно. Мы пробили еще одну часть забора, который сдерживал сынов Земли. Этот забор зацепился за наши колеса и действовал почти как рельс, направляя наше бедное, обреченное судно вперед, пока оно не ударилось сначала об один столб, затем о другой, запутывая все больше частокола под нашими колесами и между ними, пока третий столб не остановил машину.
У меня было всего несколько секунд, чтобы осознать эту реальность, изучить испуганные, разъяренные лица за окном — изможденные и грязные. В этот короткий миг я увидел, как два мужчины подняли тяжелый мусорный бак и швырнули его прямо в переднее окно кафе. Панель разбилась от удара.
Толпа превратилась в сборище, а сборище перешло к беспорядкам.
Раздался громкий, нечеловеческий крик, и я почувствовал, как платформа под моими ногами накренилась. Только мгновением позже я осознал, что происходит, и приготовился к тому, что вся наша машина заваливается набок.
«Кассандра!»
«Абба!»
При падении ее и Селену швырнуло друг на друга, и они вместе с сэром Верусом влетели в окно, расположенное рядом с тяжелой дверью.
«Вы обе в порядке?» — спросил я, поднимаясь.
Кабина продолжала качаться, мир медленно крутился под нами, пока машина не оказалась полностью на крыше. Никто из нас не был пристегнут ремнями — кроме водителя и его единственного помощника, которые повисли на своих сиденьях. Первой поднялась Селена, поджав под себя ноги на кожаной панели потолка.
«Что случилось?» — спросила она.
«Толпа перевернула нас», — ответил я, оглядываясь назад. «Мы врезались в ограду».
Селена покачала головой. «Почему?»
Я мог только покачать головой.
Сэр Верус поднялся почти механически, больше похожий на машину, чем на живого человека. Он активировал свой щит, держа в руке незажженный клинок.
Где были его товарищи? Сэр Аулус и остальные находились снаружи, цепляясь за корпус, но, судя по кулакам, стучащим по окнам из алюмостекла, и лицам, вглядывающимся внутрь, но не способным нас увидеть, наше падение сбросило их.
«Чего они хотят?» — спросила Селена, глядя на море лиц.
«Не уверен, что они сами знают», — ответил я, вглядываясь в лицо одного из мужчин за стеклом. Он, без сомнения, был плебеем, с черными жесткими волосами и широким плоским лицом. Человек щурился, пытаясь разглядеть что-либо сквозь тонированное стекло. Прикрыв глаза ладонью, он прижался лицом к окну, не подозревая о том, что я стою там, всего в каком-нибудь локте от него. Мы находились там мгновение, два существа, разделенные стеклом, как в зверинце. Но кто был экспонатом, а кто зрителем?
«Что мы будем делать?» — спросила Кассандра, все еще лежа на крыше, которая стала нашим полом.
«Останемся здесь», — сказал я. «Они не смогут попасть внутрь. Форт пошлет воздушную команду, я...» Ледяные пальцы сжали мое сердце.
Человек в окне, простолюдин с плоским лицом... он смотрел прямо на меня.
Я отшатнулся назад, в спешке наступив на Кассандру.
«Абба?» — вскрикнула Кассандра, поджав ноги. «Что?»
Показалось ли мне это? Мужчина отвернулся, его место уже занял другой, готовый пнуть нас своими бронированными ботинками. Он смотрел прямо на меня, встретил мой взгляд. Осмелюсь ли я посмотреть на него, действительно обратить свою волю и взгляд и увидеть?
«Ты только что сказал, что мы должны остаться!» — напомнила Селена.
«Планы изменились», — возразил я. Если я видел то, что думал, что видел, и того, кого, как мне казалось, я видел, то на Гододдине не было безопасного места. Я нажал на терминал на перчатке. «Китуун Анназ!» — произнес я. «Это Адриан Марло. На нас напали! Повторяю: на нас напали. Вы меня слышите?»
Тишина.
Кассандра прислонилась спиной к переборке и сидела, подтянув колени к груди. «Нас глушат?»
«Не знаю», — ответил я, стараясь не думать о том, о чем думал.
«Абба, что это?» — спросила Кассандра, вздрогнув — что было для нее несвойственно — когда мужчина с плакатом, прикрепленным к куску трубы, ударил по окну. Удар даже не поцарапал стекло, но заполнил салон шумом, похожим на звон колоколов.
Смею ли я сказать ей, которая носила в себе монстра?
«Она здесь, да?» — спросила Кассандра. «Ушара».
Мужчина с трубой снова ударил по окну, в то время как со всех сторон до нас донесся глухой стук рук, ног и голосов. Над нами, на крыше перевернутого автомобиля, были люди. Я мог себе представить, как они размахивают своими плакатами, словно знаменами.
«Долой дьявола!» — скандировали они приглушенными голосами. «Повесить его! Повесить его!»
«Я не знаю», — ответил я. Только тогда я понял, что Кассандра дрожит — дрожит с момента аварии, с момента, когда нас окружила толпа.
«Смерть!» — кричали грубые голоса. «Смерть убийцам мира! Смерть лжекоролю!»
«Где император?»
«Цезарь! Цезарь!»
На меня смотрело безликое лицо Кассандры в шлеме. «Если она здесь... Абба, если она здесь». Она прошла через смерть и ужас, как и я, но Абсолют не переделал ее и не отправил обратно — он только разрешил ей вернуться. Ее спасли машины Кхарна, и хотя смерть избавила ее от призрака Ушары, она не освободила ее от ужаса всего пережитого.
«Знаю!» — сказал я, опустившись перед ней на одно колено. Это была не Сабрата, а Дану. «Анарьян, — я положил руки ей на плечи, — послушай меня! Послушай! Если она здесь, мы убьем ее. Ты и я. Ты и я, ладно?» Я положил руку ей на щеку, желая, чтобы тепло этой руки проникло сквозь доспехи и шлем. «Хорошо?»
«Страх — это яд», - прошептала она, задыхаясь. Старая мантра.
«Нет», - сказал я, бросив взгляд на Селену, которая вместе с Верусом стояла над нами. «Нет. Страх — это сила. Вот». Я коснулся своей груди, потом ударил ее в грудь. Не сильно. «Вот. Чувствуешь?»
Она кивнула.
«Это твой страх, дочка. У тебя есть на это причина. Ты не ошибаешься...» Я запнулся, осознав, что только что сказал, что это означает. «Ты не ошибаешься, испытывая его. А теперь используй это. Сделай его своим оружием».
Ее дрожь утихла, и, чувствуя, как она уходит, я понял, что это не apatheia, к которой стремились схоласты, не ataraxia, освобождение от боли. Ее свобода была той свободой, которая приходит через боль. Не без страха. Сильнее страха.
«Мы не можем оставаться здесь», — сказала она твердым голосом.
«Тогда что нам делать?» — спросила Селена. «Мы не можем пробиться наружу!»
«Они проникнут внутрь», — сказала Кассандра. «Это только вопрос времени».
«Китуун Анназ!» Я снова попробовал связаться по связи. Ирчтани весь день патрулировали город. Они должны были видеть — даже если я не мог с ними связаться, они должны были видеть!
Спасение пришло, как это часто бывает: с ужасом и без предупреждения. Бледно-золотой свет дня внезапно стал алым, и, повернув голову, я увидел карминовые брызги крови, разлетевшиеся по металлическому окну. Мужчина с металлическим шестом упал без головы, его оружие со звоном грохнуло о землю. Один из его спутников — крупный мужчина в комбинезоне поденщика — обернулся, когда на него налетело белое пятно, пронзившее его сверкающим мечом.
Это был сэр Аулус — или один из его братьев, они все были похожи друг на друга. Рыцарь-раб развернулся и почти ленивым движением отбросил умирающего работника в сторону. Никогда в жизни я не видел экскувиторов в действии. Личная гвардия императора — его личная охрана — практически не нуждалась в насилии, поскольку была последней линией обороны. Но их воспитывали для насилия, геном ткали на генетических станках, чтобы они стали непревзойденными воинами. Идеальными солдатами. Молчаливыми, послушными и верными.
Существо двигалось с неумолимой жестокостью, с точностью, столь же изысканной, сколь и устрашающей. Кровь, которая лилась фонтанами, не оставляла на нем пятен, стекая с самита и керамики, как ртуть со стекла, так что после каждой смерти его одеяние оставалось безупречно чистым. Его руки были чисты.
«Святая Мать-Земля, храни нас», — прошептала Селена, прижав обе руки к визору, с глазами, широко раскрытыми, как безанты.
«Похоже, кавалерия прибыла!» — сказал водитель, выбравшись из переднего отсека, его напарник последовал за ним. Оба были марсианами, в доспехах коринфского типа, с белыми плащами поверх красной брони с гербом Марса — его двойными лунами, похожими на глаза — на груди.
Повинуясь какому-то сигналу, известному только ему самому, сэр Верус пересек перевернутый отсек и встал у двери.
«Сэр Верус?» Селена двинулась было за ним, но рыцарь-раб протянул руку, останавливая ее.
Мгновение спустя белое острие клинка пронзило внешнюю обшивку, пройдя сквозь бронированную дверь, как будто ее там и не было. Дверь упала внутрь.
Два экскувитора, которые ждали нас — один из них протянул Селене руку в белой перчатке — стояли посреди кровавой бойни. Она позволила существу вытащить ее из перевернутой машины. Я последовал за ней, а Кассандра и два марсианина шли сразу за нами. Останки мятежников, напавших на императорский кортеж, лежали повсюду вокруг нас.
Глядя на широкую Тауэр-стрит, я видел, как бунтовщики убегают прочь, спасаясь от ужаса и резни, учиненной экскувиторами. В воздухе раздавались крики и громкие голоса — рев и боевой клич самого ужасного из животных: самого человека. Горящие магазины, разбитое стекло, и все еще развевающиеся знамена, и плакаты, когда протестующие сталкивались со стариками, размахивающими иконой императора, или с префектами и солдатами в ливреях. К моему удивлению, я увидел, что один из рыцарей-экскувиторов лежит мертвый, сраженный собственным мечом в схватке с толпой.
«Мы должны увести принцессу в безопасное место!» — сказал я.
«И вас, лорд!» — добавил водитель.
Игнорируя его, я подошел к Селене и включил генератор щита на ее поясе. Это движение заставило ее подпрыгнуть, и на мгновение я пожалел об этом. «Нам нужно убираться с улицы». Я указал на ряд величественных инсул, возвышающихся над некогда аккуратными витринами магазинов. Они горели, а ряд деревьев перед ними был похож на столбы ада.
В том направлении не было никакой надежды.
«В переулки». Кассандра появилась прямо за моей спиной, ее голос, приглушенный системами шлема, едва ли походил на человеческий. Тем не менее, я слышал сдержанность в ее тоне. Контроль.
Она снова оказалась на борту «Демиурга», вновь переживая ту последнюю, столь ужасную битву. Орды людей, сошедших с ума от похоти и насилия. Она указывала — рукой, сжимающей незажженный меч — на промежуток между двумя кварталами террасных домов, на узкий проход, достаточно широкий, чтобы пропустить только одну наземную машину.
«Отлично!» — произнес я. «А теперь идем!»
Звуки разбивающегося стекла, выстрелов, криков, в которых смешивались агония и экстаз, следовали за нами по переулку. Я держал Селену перед собой, с Верусом сбоку и Аулусом впереди. Кассандра шла сразу за мной, а марсиане и два оставшихся экскувитора замыкали колонну.
«Весь город в огне», — пробормотала Селена.
Звук выстрела расколол воздух, и, обернувшись, я увидел, как мужчина упал замертво у входа в переулок позади нас. Металлические решетки закрывали окна на нижних этажах, а эркеры на верхних этажах сближали инсулы настолько, что жильцы одной из них могли пожать руку соседу через узкий проход.
«Мы пытались помочь», — сказала она. «Разве они этого не знают?»
«Это не имеет значения», — ответил я. Важно было спасти ее и Кассандру. Важна была война. Против Сьельсинов. Против Наблюдателей. Против самого зла. И я видел зло — не так ли? В глазах человека в окне? «Я все еще не могу дозвониться до Ирчтани». Мы должны находиться в зоне действия передатчиков Форта Дина, если только...
Все это было... ради меня? Александр не скрывал своей готовности пожертвовать Селеной, когда мы впервые вернулись после провала на Дану. Он настоял, не так ли, чтобы именно я раздавал еду жителям Катраета?
Я оглянулся на двух марсиан, и в моей душе зародилось подозрение.
«Абба?» Кассандра толкнула меня локтем. Звуки насилия доносились с улицы неподалеку. Пожар был повсюду, распространившись во все стороны от первоначальной искры.
«Идите!» Я махнул ей и марсианам, чтобы они шли вперед. «Ведите! Я прикрою вас!»
Мы добрались до следующей улицы, ведущей от Тауэра, и нашли ее в руинах. Мужчины и женщины — в основном мужчины — разбегались небольшими группами, разбивали окна машин, зданий.
«Это они!» — крикнул один из них и швырнул то, что держал в руках. Кирпич. Он разбился у наших ног. «Дьявол!»
«Хватай их!» — завопил другой.
«Сэр Аулус, не...»
Слова застряли у меня в горле. Сэр Аулус сделал именно то, что я и предполагал. Его клинок, мерцающая полоса голубого пламени, разрезал первого из нападающих пополам. Легкость, с которой действовал рыцарь, и ужас его действий заставили остальных застыть на месте. Я видел страх на каждом лице.
На борту «Демиурга» не было страха. Только лихорадка. Огонь. Зловещее наслаждение.
«Возвращайтесь в свои дома!» — приказал я усиленным голосом так, что его было слышно на всю улицу.
«У нас нет домов!» — возразил один из них, тощий парень с такими ввалившимися глазами, что казался наполовину сьельсином. «Ваша война отняла их у нас!»
«Наша война?» — я повторил его слова. «Сьельсины уничтожат этот мир! Все миры!»
«Это не больше, чем ты уже сделал!»
На мгновение я снова был уверен, что Ушара здесь, что это она говорит его устами. Знала ли она, что я собирался сделать? Что я мог сделать? Много ли она видела, когда бродила по залам «Демиурга»? Работали ли еще защитные механизмы Кхарна — разработанные Братством?
Но мужчина продолжал говорить. «У меня была земля! Дом! Семья, пока ты не пришел! Мы жили хорошо, когда был только Император. Он и его люди оставались на орбите. Укрепляли нашу оборону! Мы были в безопасности! Потом пришел ты, и все здесь словно сошло с ума!»
Пока он говорил, люди на улице подходили ближе, теперь они были более осторожны, понимая угрозу, исходящую от экскувиторов.
«Мне жаль!» — сказала Селена, подняв руку в знак примирения. «Сирра, мне очень жаль».
Мужчина сплюнул, схватился обеими руками за пику, на которую опирался. Он посмотрел на Селену с выражением такого глубокого отвращения на лице, какого я никогда не видел. «Тебе жаль? И что мне с того? Моя жена мертва. Мои дети мертвы, ты, алая шлюха!»
Другой, высокий и худой, как шест, бросился на Селену.
Вспышка света попала ему в голову.
«Нет!» — крикнул я. Мертвому человеку? Марсианину, который его убил?
Толпа подалась вперед, окружая нас со всех сторон.
Мечи экскувиторов поднялись, яркие, как звезды, и смертоносные. Марсиане открыли огонь.
«Аулус!» — крикнул я. «Нет!»
Экскувитор остановился и повернулся ко мне. Это было... неповиновение? Неверие? Или просто маска человека, ожидающего приказа?
Мужчина с ввалившимися глазами не спешил нападать, он стоял в стороне с насмешливым выражением на лице. Или это была улыбка?
Увидев свой шанс, один из толпы бросился вперед с кувалдой — где он ее нашел? — и ударил сэра Аулуса по голове.
«Забери его меч!» — крикнул другой. «Забери его гребаный меч!»
Оружие упало на землю вместе с Аулусом, и хотя рыцарь еще шевелился, он был оглушен. Один из бунтовщиков подбежал и выбил позолоченную рукоять из рук Аулуса. Клинок исчез в толпе. Один из мужчин пнул упавшего экскувитора в ребра и отскочил назад, ругаясь. Другой поднял свою палку, как Белый Меч, и обрушил ее.
Я не хотел сражаться с этими людьми — с теми, кого я пытался спасти.
Другие экскувиторы наступали, кроме Веруса, который остался рядом с Селеной. Если я не вмешаюсь, они наверняка убьют всех, чтобы спасти жизнь своего капитана.
Был и другой способ.
Мои пальцы сомкнулись на джаддианской слоновой кости, и я вытащил сверкающий клинок.
«Вот он!» — крикнул человек с ввалившимися глазами. «Давай же! Покажи нам, лорд! Покажи нам свой тре...»
Один из марсиан выстрелил мужчине в лицо.
Люди, окружавшие павшего Аулуса, обернулись и отступили, увидев перед собой Адриана Марло с блестящим клинком у бедра. Один из них запнулся и вскрикнул, когда украденный клинок сэра Аулуса оказался в его руке.
«Не пытайся, сынок», — сказал я. «Отойди от моего человека».
Парень затоптался на месте, приняв относительно оборонительную позу. «Тебе на нас плевать!» — воскликнул он. «Мы для тебя просто приманка! Ты призвал на нас демонов — так они говорят!»
«На колени, люди!» — крикнул водитель. «Отойдите от него!»
Как бы в ответ, человек с кувалдой поднял свое оружие и с силой обрушил его вниз. Марсианин выстрелил — слишком поздно, чтобы остановить оружие, ударившее Аулуса по затылку. Толпа перед нами рассыпалась, люди разбежались в разные стороны.
Большинство людей верят, что в войне победа определяется исключительно силой, что исход сражения решается просто путем грубого подсчета сил. Это не так. Так никогда не было. Часто в битве победа решается просто по тому, кто сломается первым. Повернуться и бежать — значит умереть.
Несмотря на всю свою ярость, всю свою боль, люди Гододдина не могли устоять.
Палки и камни не могли сравниться с высшей материей.
Открыв свое зрение, я увидел, как городская улица разворачивается, раскатываясь передо мной, как ковер, точно так же, как Дану в моей битве с Шиому-Элуша.
Я сделал шаг.
Толпа выругалась и попятилась назад.
С их точки зрения, это выглядело так, как будто Адриан Марло исчез и появился снова на четверть оборота слева от них. Я почувствовал, как время и пространство сдвинулись под моими ногами, ткань качалась, как палуба какого-то неизмеримого корабля.
Я сделал еще один шаг. Продолжил идти. Появился позади них, перед ними, справа от них.
Еще один шаг.
На Сабрате я видел тело человека, разделившееся на три, его присутствие преломлялось в наших узких трех измерениях, так что одно казалось многими. На Дану я сам научился этому трюку, когда преследовал Пророка через высшее пространство до его тронного зала на Дхаран-Туне.
Повернув голову, я увидел себя таким, каким они меня видели: фигура в черной мантии и доспехах. Я был там, и там, и там, и там! Кольцо людей вокруг них. Один... стал пятью.
Я поднял меч — мы все подняли.
«На колени!» — произнес я, и голос прозвучал из каждого из нас одновременно.
Толпа дрогнула, как один человек.
Мои собственные слова эхом раздавались в ушах, звук умножался каждым из нас. Мои чисто человеческие чувства — мой чисто человеческий разум — не были созданы, чтобы выдержать такое дублирование. Мы были едины, все пятеро, так что каждый глаз питал один разум, каждая рука служила одной воле. То, что я видел, наслаивалось одно на другое, то, что я слышал, перекрывалось. Пространство качалось и растягивалось под мной, как будто сама реальность восстала против присутствия простого смертного, взобравшегося так высоко.
Это было больше, чем я мог вынести.
Я поскользнулся и снова погрузился в себя.
Я снова был один, отделенный от Кассандры и остальных примерно пятьюдесятью локтями, на дальней стороне толпы. Боль, горячая как глед, обожгла мне глаза, и я покачнулся, схватившись за маску свободной рукой, рассекая мечом воздух перед собой, чтобы отразить все нападения.
Человек, укравший меч Аулуса, обернулся ко мне. Увидев свой шанс, он бросился на меня, нанося удары, несмотря на всю свою боль. Ошеломленный, я не смог вовремя поднять меч.
Луч света пронзил туловище человека, прорезав его от почки до плеча. Удивление отразилось на лице бедняги, и он упал мне в объятия, а меч Аулуса выпал из его безжизненных пальцев. Я поймал его и на мгновение задержал, когда он повернулся, чтобы посмотреть на меня. Рука, которую он поднял, чтобы лишить меня жизни мгновение назад, поднялась и коснулась моего лица. Его губы шевельнулись, но из них вытекла только кровь.
Я осторожно опустил его, не в силах произнести ни слова.
«Убийцы!» — раздался крик с улицы. «Мясники! Убийцы! Губители мира!»
«Абба, мы должны уходить!» Кассандра шла ко мне, с мечом в руке, но не готовым к бою.
«Повесить дьявола! Зарубить его! Зарубить!»
«Долой дьявола! Долой! Долой в ад!»
Ее слова доносились до моих ушей, как через толстую каменную стену. Я смотрел на нее, на Форт Дин, возвышающийся над нами, как Белый Меч.
Разум приказал, тело подчинилось. Шаг за шагом, спотыкаясь, я двинулся вперед, мой собственный меч мерцал в руке. Я споткнулся, направляясь к Кассандре, которая обхватила меня за плечи и подтолкнула к экскувиторам.
«Это он! Дьявол!» — крикнула старуха голосом, пронзительным, как крик ворона. «Хватайте его!»
Мы побежали, а оставшиеся экскувиторы поддерживали между собой полумертвого Аулуса, чьи ноги волочились по мостовой.
До ворот крепости оставалось еще несколько миль. По обеим сторонам улицы тянулось еще больше магазинов, перед которыми стояли разбитые и горящие наземные автомобили и трамваи, дым поднимался в чистое небо, и верхушки каждой адской колонны разносились ветром над инсулами в низкие облака.
Над нами.
Конечно, ирчтани должны нас увидеть. Конечно, они должны прийти.
Но если бы нам удалось подняться выше, над улицами, то мы смогли бы привлечь внимание птиц в воздухе. Абсурдно осознавая каждое движение капилляров в голове и стук собственного сердца, я продвигался вперед, опережая Кассандру, Селену и безымянных марсиан. Я мог проложить путь в любое из зданий, которое хотел, но это означало бы оставить яркий след, указывающий, в какую сторону мы пошли. Слева от нас возвышался белый цилиндр того, что когда-то было банковским центром, более чем в два раза превышая по высоте соседний отель и в три раза — соседнюю инсулу. Он стоял на углу одной из крупных перекрестных улиц, напротив небольшого парка флайеров.
Я знал, что достичь перекрестка означало нашу смерть. Там нас ждала еще одна волна хаоса. Я уже слышал крики «Дьявол! Дьявол!» и «Убийца мира!» впереди, видел плакаты. Они нас не видели. Пока что — им оставалось только повернуться. Все препятствия на дороге перед нами отступали при виде наших мечей.
И тогда я наконец увидел то, что заставило мою кровь застыть в жилах. Несмотря на все ужасы этого дня, это было самое ужасное.
Черные знамена, каждое из которых было грубо окрашено и расписано — не было двух совершенно одинаковых. Когда-то это были имперские знамена, гонфалоны, висящие на шестах. Но там, где когда-то сияло имперское солнце, на каждом из них теперь было новое изображение. На мгновение я испугался, что увижу там Белую Руку и вспомнил, что говорил Арго о шрамоголовых, о людях, которые добровольно приняли верховенство сьельсинов.
Правда была еще ужаснее.
На каждом знамени, окрашенном в красный цвет, похожий на свежую кровь, была изображена простая пятиконечная звезда.
Я видел эти знамена раньше, в видениях, которые Ушара пыталась мне продать, в обещаниях царства ночи. Они были там. Тогда. Часть одного из них угрожала будущему, застряв в настоящем. Мне оставалось только пойти к ним, чтобы превратить эту толпу в армию. Мы могли бы захватить Форт Дин, осадить цитадель и бастилию, предать смерти моих врагов. Я уже был Ауктором. Почему бы не императором? Я мог бы править, и править в одиночку. Будущее Ушары не обязательно должно было сбыться именно так, как она его нарисовала. Я не нуждался в ней, не так ли?
«Полусмертный!» — кричали мои сторонники. «Полусмертный! Полусмертный!»
«Король Адриан!»
Я почувствовал, что делаю шаг. Дорога словно сузилась передо мной, почти так же, как при приходе Пророка.
«Эй, мистер! Что вы делаете?»
Сначала я подумал, что мне почудилось. Слабый, хриплый голос. И я понял — так, как мы всегда понимаем — что эти слова обращены ко мне.
Я остановился, все еще держа меч в руке, и, оглянувшись, увидел обладателя голоса: мальчик не больше десяти стандартных лет сидел на корточках в тени служебного переулка слева от меня. На нем было поношенное фиолетовое пальто и выцветшие брюки, а ботинки казались полностью изношенными. Он выглядел так, словно не мылся несколько недель. Его темные волосы свисали на высокий лоб, а простоватое лицо — каким-то образом одновременно круглое и квадратное — было покрасневшим под слоем грязи.
«Вы ведь это он, верно?» — спросил мальчик. «Тот, кого они ищут?» Его глаза расширились, когда Селена догнала меня и прижалась плечом к моему. Он сразу отвел взгляд и склонил голову. «Сюда!» — он поманил меня к себе, к выходу из переулка.
У меня было всего мгновение, чтобы принять решение.
Я решил довериться ему, не понимая в тот момент, почему я это сделал. Схватив Селену за руку, я бросился к переулку, мимо еще нетронутого фасада ресторана, на выгравированных окнах которого было написано название заведения: «Угольный Дом».
Мальчик пошел впереди нас, через боковую дверь в подсобку «Угольного Дома». Помещение было ярко освещено, с полированными металлическими столами и аккуратно выложенными плитками полами. У двери громоздились картонные коробки с этикетками различных продуктов, которых наверняка не было в продаже уже несколько месяцев, а то и больше: консервированные помидоры, вино из далекой Риаты, вяленое мясо из Диногада.
Все ящики были пусты, и, судя по вездесущей пыли в помещении, которое когда—то было безупречно чистой профессиональной кухней, находилось в таком состоянии уже долгое время.
Увидев, что там нет засады вооруженных людей, я расслабился.
«Кто ты?» — спросил я.
«Я, сэр?» Мальчик посмотрел на меня и моргнул. «Кит, сэр».
«Почему ты нам помогаешь?» — спросила Кассандра. «Кто тебя послал?»
Мальчик покачал своей лохматой головой. «Никто, мисс. Никого нет, я...»
«Ты один?» — спросила моя дочь.
«Один?» Мальчик запнулся, но затем кивнул. «Семья... они уехали. Я работал здесь. Убирал. Остался только я...» Он уставился на меня, его глаза были огромными, как луны. «Вы действительно он, да? Адриан Полусмертный?»
Убирая меч на пояс, я ответил мальчику: «Да, это я».
Кит опустил голову. «Кантон не думал, что вы настоящий».
«Кто такой Кантон?» — спросила принцесса Селена более мягким голосом, чем у обоих Марло.
Взгляд Кита остановился на лице Селены, и он покраснел еще сильнее. «Он... работал здесь, ваша светлость. Мы с ним... были друзьями».
Селена наклонилась, обращаясь к мальчику. «Где он?»
Кит покачал головой. «Мертв, я думаю. Или улетел с планеты».
«Есть ли отсюда выход на крышу?»
«На крышу?» Мальчик подумал на мгновение. «Конечно, сэр. Через зал».
«Покажи нам».
Мальчик провел нас через весь «Угольный Дом». Круглые столы все еще были накрыты бело-красными скатертями, хотя многие из них были опрокинуты. Кит вывел нас через внутреннюю дверь на что-то вроде внутренней улицы. На первом этаже жилого комплекса инсулы были расположены магазины, предназначенные для обеспечения семей, проживающих этажами выше. Он был заброшен — казалось, что все здание было заброшено. Его обитатели вышли на улицы? Ушли в лагеря? Здание все еще было пригодно для использования. Свет работал, как и система климат-контроля.
Возможно, они были мертвы.
Немного пригнувшись, Кит провел нас по внутреннему коридору, мимо арочных стеклянных дверей, ведущих на главную улицу. Я мог видеть бунтовщиков снаружи, сквозь металлические решетки, которые были натянуты на двери и заперты цепями. Затем мы прошли мимо дверей, которые выходили во внутренний двор здания — как и многие другие инсулы, здание было построено в виде квадрата, окруженного частным открытым пространством для приятного времяпрепровождения жильцов.
«Здесь!» Он открыл дверь на грязную лестницу. «Лифты не работают, так что это единственный путь».
Я обернулся к экскувиторам: «Вы можете нести сэра Аулуса?»
Один из двух существ, держащих раненого капитана, кивнул.
«Спасибо», — сказал я мальчику, положив руку ему на плечо.
К моему удивлению, мальчик напрягся, проскочил мимо меня, взобрался по лестнице и позвал: «Следуйте за мной!»
Я считал двери по мере того, как мы поднимались. Три. Пять. Восемь. Двенадцать. Пятнадцать.
Когда мы вышли на крышу, нас встретило солнце Гододдина, его бледное сияние казалось бесконечно далеким. Дым поднимался повсюду, словно черные столбы храма. Под нами выли бесчисленные сирены, а вспышки огня станнеров и смертоносного света были похожи на молнии без грома.
«Здесь мы должны быть в безопасности», — сказала Кассандра, оглядывая крышу. Наверх был только один путь, а крыша соседнего дома была голой и ровной, что позволяло нам хорошо видеть все подходы. «Вы двое!» Кассандра указала на двух марсиан. «Прикройте дверь».
Марсиане без вопросов подчинились ей, когда двое экскувиторов положили своего капитана на бетон. Сэр Верус остался рядом с Селеной, которая пошла с Китом к перилам.
Беспорядки не достигли крыш — хотя я видел мужчин и женщин на балконах ниже, смотрящих на улицы, и маленьких детей, которые в ужасе показывали пальцами вниз.
«Убьем убийц мира!» Шум поднимался снизу, как гром, сопровождая молнии выстрелов, перемежаемых криками. «Убейте их! Убейте их всех!»
«Что мы наделали?» Голос в моем ухе принадлежал Селене, она говорила по личной связи.
«Это не мы», — возразил я, подходя к ней.
«Разве?» Широко раскрытые зеленые глаза цвета морской волны смотрели на меня.
«Это не твоя вина, Селена».
«Они разрушают свой собственный город», — с горечью сказала она.
«Мы делаем все, что в наших силах».
«От этого стало только хуже», — пожаловалась она. «Если бы я не спустилась сюда...»
«Они бы нашли что-нибудь другое».
«Мы не можем оставаться здесь», — воскликнула она. «Здесь, на планете. Они атакуют крепость. Посадочную площадку. Если еще не атаковали».
Я вытянул шею, пытаясь разглядеть посадочное поле за Фортом Дин, но это было невозможно. Оно находилось у подножия массива, скрытое валами самой крепости.
«Это она?» Голос Кассандры дрожал, но она держалась твердо. «Абба?»
Я покачал головой. «Мне показалось, что я ее видел», — ответил я, отворачиваясь от города. «На мгновение. В машине. Один из мужчин снаружи посмотрел на меня — прямо на меня — через бронестекло. Но теперь я не так уверен». Я услышал женский крик с улицы внизу и, обернувшись, увидел, как молодая девушка убегает от группы мужчин, а двое из них валят ее на тротуар.
Человек и так достаточно чудовищен.
Я отвернулся, почувствовав, как яд проникает в мои вены. Я ничего не мог сделать, не выдав наше местонахождение толпе.
«Ты видишь Ирчтани?» — спросил я, глядя в небо.
Кассандра присоединилась ко мне, прикрыв глаза рукой, несмотря на энтоптику шлема. «Вот тот, вон там?»
Я последовал за ее взглядом к небольшому пятну высоко в небе и использовал увеличение своего шлема, чтобы рассмотреть его получше. Действительно, изображение прояснилось и показало одного из птицелюдов, с черными перьями на фоне неба.
«Как мы привлечем их внимание?» — спросила Селена.
Кассандра опустила руку. «У нас нет сигнальных ракет».
«Мечи». Решение пришло мне в голову. «Достаньте мечи!»
Я выхватил свой собственный и зажег клинок, как огонь. Кассандра сделала то же самое, а с ней и трое находящихся в сознании экскувитора.
Я осознавал риск, спеша по крыше с поднятым над головой мечом, как факелом. Если Александр был против нас, если он организовал этот бунт, чтобы напасть на нас, тогда мы изо всех сил старались изобразить из себя мишень.
«Разойдитесь веером!» — приказал я, размахивая мечом, как дубинкой.
«А что, если они не придут?» — спросила Кассандра.
«Кто не придет?» — спросил мальчик Кит.
Я проигнорировал его, запрыгнув на стену у внутреннего края инсулы и посмотрел на запущенный сад во дворе внизу. Я услышал грохот с улицы, увидел столб пламени, поднявшийся, когда топливный элемент наземного автомобиля перегрузился, и водородный бак взорвался бледным пламенем, а черный дым поднялся в небо.
«Они придут», — уверенно сказал я.
«Кто?» Кит стоял прямо под мной.
Я посмотрел ему в глаза, вспомнив Кассандру, когда она была в его возрасте.
«Ты знаешь историю о Симеоне Красном?» — спросил я.
Мальчик покачал своей лохматой головой.
«Просто подожди».
Кассандра дошла до противоположного угла, а другие Экскувиторы — Верус и его собратья — распределились между нами. Ее пустой рукав развевался на ветру, как знамя, как крыло. Селена последовала за мальчиком и положила руку ему на плечо.
«Давай, Анназ», — молил я. «Не подведи меня сейчас».
Нам не пришлось долго ждать.
С небес донесся крик — высокий и пронзительный, и, подняв глаза, я увидел, как расправились широкие, покрытые перьями крылья, когда их обладатель молнией устремился к нам. Кит ахнул и присел на корточки, услышав этот звук, и слезы наполнили его глаза, но Селена опустилась рядом с ним на колени и обняла ребенка, чтобы он не убежал.
Крылья раскрылись в последний момент, хлопнули раз, другой, третий. Затем птицелюд приземлился на стену под мной, перепрыгивая с одной ноги на другую. Маленькое существо — всего на голову выше мальчика — поклонилось, как это принято у ирчтани. «Человек-командир Марло, сэр», — произнес он и коснулся лица чешуйчатой рукой в неловком привествии. «Мы потеряли вас на Тауэр-стрит».
«Ничего страшного». Я спрыгнул со стены и подошел к Селене и мальчику. «Как тебя зовут, солдат?
«Я Ризаа, человек-командир».
Ризаа. Я вспомнил это имя. Он сражался вместе с Анназом, чтобы отбить ядро машины у людей Кедрона в битве при Воргоссосе. Его перья были черными, что резко контрастировало с его хаки. На нем не было костюма — ирчтани были невосприимчивы к чуме. Увидев его знаки отличия, я кивнул: «Очень хорошо, Ризаа. Нас девять, и один из экскувиторов тяжело ранен. Как быстро ваши люди смогут доставить нас в Форт Дин?»
«У меня есть сигнальные ракеты!» — сказал он, вытаскивая пистолет из кобуры.
Я кивнул в знак согласия, тогда он поднял оружие и выстрелил.
Селена прикрыла глаза бедному Киту, когда вспыхнул яркий свет. Я понял, что его увидят на улице, и, возможно, многие прибегут, но они не пройдут мимо марсиан на лестнице. Я выдохнул с облегчением.
Мы сделали это.
«Что это за штука?» — спросил Кит, выглядывая с широко раскрытыми глазами из-за плеча Селены.
Ризаа прокричал, уставившись на мальчика одним черным глазом. «Я один из Ишаан Ирчтани», — сказал он. «Боец! Друг». Он подскочил к принцессе и оборванному ребенку. Посмотрев на Селену, он спросил: «Это один из ваших червяков?»
«Ребенок?» — спросила она. «Да. Но не мой».
Ризаа моргнул. «Он пойдет с нами?»
Тогда я понял, что не включил мальчика в свой подсчет. У меня в голове пронеслась дюжина соображений, не в последнюю очередь о том, что ребенок может быть заражен. Ни одна из этих мыслей не имела значения. К нам присоединилась Кассандра с экскувиторами, один из которых опустился на колени рядом с сэром Аулусом, чтобы проверить его состояние. Существо поднялось, сняло плащ и накрыло им тело сэра Аулуса.
Нас снова было девять.
Что-то в мальчике заставило меня задержаться, застряло в моей голове, как колючка в плаще. Я оглянулся на него, на его круглое лицо и немытые волосы. Что-то в его пальто? Фиолетовый цвет напомнил мне... что-то, но я не мог вспомнить.
Затем я понял, что все дело в глазах. Именно глаза заставили меня так быстро довериться ему.
Они были такого же зеленого цвета, как у моей дочери.
«Да», — сказал я наконец. «Он с нами».
Катрает был похож на ковер, развернутый под нами, неаккуратно наброшенный на тлеющий огонь. Город разрушался, и ему никогда не суждено было восстановиться. Его можно было бы восстановить через год, пять или больше, но у мира не было столько времени. Для Гододдина наступал конец. Бедняки чувствовали это всем своим существом. И поэтому они брали то, что хотели, и делали то, что должны.
Анназ сам вынес меня из огня, через горящие здания и безумство улиц к месту, где возвышался Форт Дин. Я видел толпу на улицах, самодельные факелы и дубинки, стрельбу из захваченного оружия.
«Они собираются атаковать Форт Дин!» — прохрипел Анназ. «Будет сражение!»
«Нет!» — ответил я. «Будет резня! Они не могут надеяться на победу!»
«Тогда зачем атаковать, башанда?»
«Потому что у них ничего не осталось!» — ответил я, крепко цепляясь за лодыжки птицелюда. Его когти крепко сжимали мои наплечники, но я все равно боялся упасть. Я видел троих прямо под нами: Кассандру и двух экскувиторов — Тита и Луция. Из крепости были переброшены легкие корабли: быстрые «Пустельги», кружащие над головой, и медлительные «Ибисы», перевозящие отряды людей для развертывания. Я заметил шаттлы городских префектов с красными и синими сиренами и увидел множество одноместных фаэтонов, проносящихся над зданиями и охваченными беспорядками улицами, уклоняясь от снарядов, бросаемых в них разъяренной толпой, громко транслирующих автоматические предупреждения о том, что бунтовщики должны разойтись или подвергнуться карательным мерам.
«Высади нас во внутреннем дворе!» — попросил я.
Командир ирчтани начал спуск, двигаясь по спирали, как стервятник, все ниже, и ниже. Когда мы наконец оказались в двух локтях от поверхности, он позволил мне упасть, и я был первым из нашей маленькой группы, кто достиг твердой земли. Кассандра приземлилась через мгновение, а вместе с ней и экскувиторы. Я подхватил Селену на руки, заметив выражение крайнего ужаса на лице, когда опустил ее, дрожащую, на землю. «Ты привыкнешь», — улыбнулся я.
Принцесса, как могла, поправила свой костюм, и посмотрела на Ризаа, который нес ее. «Не думаю, что когда-нибудь привыкну, спасибо», — ответила она, сжимая руки перед собой. Затем обратилась к ирчтани: «Спасибо, сэр птица».
Ризаа прохрипел ответ и осторожно опустился на землю.
«Я ловлю его!» — крикнул один из марсиан, пробегая мимо с вытянутыми руками. Кит с воплем упал в объятия мужчины.
«Лорд Марло!» — мужчина в форме простого легионера поспешил вперед. «Мы слышали, что на вас напали в городе!»
«Что вы слышали?» — спросил я. Из крепости спешили новые легионеры.
Человек покачал головой. «Бунтовщики сломали ограду на Тауэр-стрит. Марсиане их усмирили».
«Мне нужен человек, который сделал первый выстрел!» — приказал я. «Вы меня понимаете?»
«Да, милорд».
«Очень хорошо!» — кивнул я, сохраняя дистанцию. «Мне нужна команда для полной дезинфекции моей группы и птиц, а также карантинная камера и медицинское обследование для мальчика». Я потянул Кита к себе, положив руки ему на плечи. «Его нельзя допрашивать или причинять вред каким-либо образом».
Легионер склонил голову набок, и, несмотря на забрало шлема, я почувствовал, как он нахмурился.
«Он помог нам сбежать из города», — пояснила Селена.
Солдат снова посмотрел на Кита. «Я вызову команду по дезинфекции». Он повернулся спиной, уже положив руку на коммуникатор.
«Солдат!» Крикнул я ему вслед.
«Лорд?»
Я прищурился, пытаясь оценить этого человека — нелегкая задача, учитывая всю эту броню. «У вас были какие-нибудь проблемы со связью?»
«Нет, сэр. Милорд. Связь работает без сбоев».
Я отпустил его и с новым подозрением посмотрел на главную башню крепости. Солдаты отступили, лишь несколько человек остались на месте. Летовирус передавался воздушно-капельным путем, но риск передачи на улице был невелик. Солнечный свет уничтожал вирус на одежде и других поверхностях менее чем за десять минут воздействия, при отсутствии влаги и других факторов.
Через несколько минут появилась группа по дезинфекции, одетая в белые комбинезоны и стандартные шлемы легионеров, двое из них вели капсулу с карантинным куполом. Облако оранжевого противовирусного тумана, вырвалось из шлангов, прикрепленных к рюкзакам, которые несли на спинах двое других. Это был протокол, с которым я был слишком хорошо знаком. После этой первоначальной очистки нас заведут внутрь, пропустят через своего рода шлюз, где снова обеззаразят и заставят раздеться перед третьей, окончательной дезинфекцией и медицинским осмотром. Только после этого нам разрешено будет вернуться в крепость.
Это была не идеальная система, и даже несмотря на это, большинство предпочитали носить свои костюмы почти все время и регулярно наносить йодные противовирусные средства на глаза, нос и рот. Но она доказала свою эффективность.
Пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить Кита войти в капсулу. «Они не сделают тебе больно, — пообещал я. «Эти люди просто убедятся, что у тебя нет заразы, сынок».
«У меня ее нет!» — ответил он, отстраняясь.
Сколько людей — сколько тел — увозили на его глазах?
Мне пришлось опуститься на колени и посмотреть ему в глаза, что было почти бессмысленным жестом, учитывая, что я был в маске и броне. «Я обязан тебе жизнью», — сказал я, стараясь, чтобы он услышал мою улыбку. «Я не позволю, чтобы тебе причинили вред. Эти люди... они подчиняются мне. Они просто хотят убедиться, что ты не болен. Ты понимаешь?»
Он кивнул и, колеблясь, позволил отвести себя к капсуле и увезти. Мы смотрели, как он уезжает, а оранжевый туман все еще витал в воздухе.
«Что ты с ним будешь делать?» — спросила Кассандра, передавая сообщение только для моих ушей.
«Не знаю», — ответил я, когда медицинская бригада исчезла за дверью. «Я не мог оставить его там...» Когда-то, очень давно, я сам был одинок на улицах. «Я сообщу Ниме, что у нас новый подопечный. Он сможет найти для мальчика работу».
Кассандра фыркнула. «Ниме это понравится».
«Он передумает», — уверенно ответил я. Мальчика отправят на «Демиург», он сможет присоединиться к Виктору, Ирэн и другим детям Дану, чьи родители отказались от заморозки.
«Нам нужно найти моего брата», — сказала принцесса Селена. «Мы должны что-то сделать».
«Да», — ответил я. В городе потребуется ввести военное положение в полном объеме. Для его взятия и удержания потребуется задействовать целые подразделения. Бунтовщики будут расстреляны. Мародеры повешаны. Изнасилования и убийства будут отомщены еще большим количеством убийств.
И люди, проклинавшие Землю и Империю, Авентов, Марло и всех остальных, будут проклинать их еще более яростно, хотя я и приложил все усилия, чтобы спасти Империю, Джадд и всех остальных.
Уже тогда я знал, что наши усилия — мои усилия — не будут помнить.
Только наши неудачи.
Такова природа вещей.
После завершения первоначальной дезинфекции нас сопроводили к месту приема. Мы не последовали за Китом через внутреннюю дверь в медицинский пункт, предназначенный для легионеров, а вышли из двора через наклонный туннель, прорубленный в одной из стен, разделявших первоначальную крепость Форта Дин на секции, на дорогу, ведущую к главным воротам. Множество людей деловито сновали там, в то время как центурионы с жезлами в руках выкрикивали приказы и наносили своим подчиненным жестокие удары.
«Пропустите!» — крикнул марсианский водитель, размахивая копьем. «Дорогу Лорду Ауктору!»
Для нас образовался проход, люди отскакивали в стороны, чтобы поклониться или отдать честь с криками «Милорд!», «Лорд Тень!» и «Принцесса!».
Мы почти добрались до ступеней, ведущих к воротам, где когда-то королевский рыцарь сэр Адриан Марло был встречен кастеляном Османом, когда над нами завис колосс — один из шестиногих кораблей класса «Геркулес», по палубе которого сновали солдаты марсианской гвардии.
«Лорд Марло!» — крикнул Амон Косис с палубы, находящейся на высоте пятидесяти футов. Он был полностью в доспехах, но его легко было узнать по полосатому гребню и львиной шкуре, накинутой поверх белого марсианского плаща. «Мы слышали, что вы вернулись! И принцесса Селена!»
«Все целы и невредимы», — ответил я, не упоминая погибших экскувиторов. «Где ваш господин?»
«Принц-регент?» — спросил Косис усиленным голосом. «Он уже в пути. Он хочет сам возглавить усилия по умиротворению!»
Кассандра пробормотала: «Уверена, что хочет».
Я махнул ей рукой, чтобы она замолчала. «Город захвачен!» — заявил я, усиливая свой голос, чтобы он соответствовал его. «Нам нужны огневые группы на земле в пределах пяти кварталов от маршрута шествия!»
«Это уже сделано!» Косис положил руки на планшир. «Я только что санкционировал использование акустических мер противодействия гражданскому населению».
Я поморщился. Акустическое оружие, как средство сдерживания толпы, было самым мягким из возможных. Оно, прикрепленное к нижней части низколетящего судна, издавало громкий инфразвуковой звук, который при правильной настройке резонировал с человеческим телом. Непосредственными результатами были мигрень, тошнота и немедленное опорожнение желудка и кишечника.
«Хорошо!» Я заставил себя заговорить. «Это наши люди, лорд-командующий! Давайте не будем об этом забывать».
Сколько наших людей я уже видел убитыми в этот день — из-за меня?
Косис стукнул кулаком по перилам и повернулся, чтобы отдать дальнейшие приказы своим людям. Положив руку Селене на поясницу, я наклонился к ней. «Мы должны увести тебя в безопасное место».
«Здесь я в безопасности», — ответила она, оглядываясь с лестницы на наклонную дорогу, ведущую к воротам крепости. «Твоя рука — достаточный щит».
Я окинул женщину долгим взглядом. Неужели она не понимала опасности? Мгновение я колебался на ступеньках, размышляя, что мне следует сказать — как сказать, что все происшедшее, скорее всего, было попыткой ее дорогого брата убить нас обоих. Но Селена улыбнулась и коснулась моей руки. «Лучше здесь, чем в башне».
Я напрягся от этого прикосновения. Она все поняла, совершенно точно.
В этот момент над нами открылись двери, и вышла пара знаменосцев с имперским штандартом в руках, развернувшись по сторонам. Затем появились четыре марсианских легионера, каждый с копьем наготове, за ними следовала пара экскувиторов.
Почетный караул принца-регента.
Через мгновение появился он сам. Он нашел золотую лицевую пластину, чтобы дополнить костюм, и золотую же корону, украшавшую белую эмаль его шлема. Плащ, ниспадавший с его плеч, был красным, как свежая кровь, и богато расшит золотой нитью, а на плечах красовалась белая леопардовая шкура в высоком марсианском стиле.
Увидев свою сестру и меня внизу лестницы, он остановился.
«Лорд Марло», — произнес он. «Дорогая сестра. Я рад, что вы в порядке».
Если бы он действительно заботился о своей сестре, как это было в их юности, то обратился бы к ней в первую очередь.
«Александр, — сказал я, — лорд Косис говорит, что вы намерены возглавить полицейскую операцию».
«Да, — ответил он. «Я должен следовать примеру своего Императора. Отец всегда говорил, что мужчина должен руководить, а не просто отдавать приказы».
Это было похоже на старого Вильгельма, и я кивнул.
Но Селена сказала: «Будь осторожен, брат. Люди злы. Они в отчаянии».
«Мы попытаемся спасти их жалкие шкуры», — ответил принц, спускаясь по ступеням, не снимая руки с меча. «Неважно. У этих деревенщин нет оружия. Мы скоро их приструним».
«У них есть одно оружие!» — возразил я. «Чума. Нам лучше ограничить численность персонала, который мы направляем на землю».
Александр поднял руку и лениво пошевелил запястьем, словно разгоняя неприятный запах. «Да, да, лорд Марло, мы знаем». Он рассеянно повернул голову и посмотрел в ту сторону, откуда пришел. «Нам нужно лишь показать несколько примеров. Акустическое оружие сделает за нас большую часть работы. Трудно продолжать сражаться, когда ты обделался».
Пока он говорил, появилась новая группа людей. Я узнал принца Матиаса — вечную тень своего младшего брата — в похожей одежде, хотя и менее королевской, и лорда Таркуина. Принц-приор был одет в черное одеяние Капеллы с изображением Земли на груди. За ним стоял отряд Стражей Капеллы, похожий на ряд блестящих жуков. Среди них выделялся кантор Йод, примечательный своей необычностью. На его доспехах не было никаких эмблем или украшений, за исключением золотистого цвета забрала, гладкой, отполированной полусферы.
«Я хочу знать, с чего это началось», — сказал я.
«Я тоже», — ответил Александр, глядя на новоприбывших.
«А я хотел бы знать, как все так быстро вышло из-под контроля», — заявил принц Матиас. «Где была специальная охрана? Наша сестра чуть не погибла!»
Перехватив эстафету у брата, Александр добавил: «Вы должны были остаться с конвоем. Ты подверг жизнь Селены еще большей опасности, уведя ее».
«Нас окружили!» — пояснила Кассандра.
Александр надменно повернул голову, чтобы посмотреть на нее. «Если бы вы остались с конвоем, этого бы не произошло. А теперь нам приходится иметь дело с тем, что личный транспорт лорда Ауктора протаранил толпу беззащитных простолюдинов...» Он повернулся ко мне всем телом, словно на фехтовальном ринге. «Вы действительно наделали дел, Лорд Тень».
«Apha!» Кассандра выругалась. Она ткнула пальцем в землю прямо у ног Александра. "Змей! Ты все подстроил!»
Это почти наверняка было правдой. Но это было худшее, что она могла сказать.
Александр снова сделал этот жест рукой в перчатке. «Это был проект твоего отца, и твой отец потерпел неудачу. Теперь мне приходится собирать осколки!» Он настроил динамики своего костюма, повернув диск на перчатке, чтобы его небольшая речь заполнила всю площадь. «Это мои люди убивают себя там. Кто-то должен остановить их. Кто же, если не Александр?» Он посмотрел на своего брата. «Матиас, лорд Таркуин! Со мной!»
С этими словами младший принц и одетые в черное Стражи направились к платформе, которая должна была поднять их на борт «Геркулеса». Александр развернулся на платформе, и ударил себя в грудь, отдавая честь.
Платформа начала подниматься, унося принца-регента и его ближайших соратников в недра их военной машины.
Принц достиг своей цели.
Нельзя было не восхититься ловушкой, расставленной принцем. Это было... изысканно. Шедевр политического маневрирования. Сконструирована так, что не могла не сработать. В конечном счете, это могло привести к моей гибели. Несложно было представить себе Адриана Марло мертвым, мучеником, убитым теми самыми людьми, которых он так неустанно пытался спасти. Если бы меня убили, то заставить мою группу — Эдуарда, Сироту и остальных — сдать «Демиург» было бы делом несложным.
Но я был лучше, чем мертв. Я был опозорен. Мертвый Адриан Марло мог воскреснуть. Опозоренный, я едва мог стоять. С точки зрения общественности, я спровоцировал беспорядки. Именно мои экскувиторы изрезали толпу на куски, именно моя марсианская гвардия застрелила тех бедных, беззащитных людей на улицах. Эти факты так точно совпадали с уже существующими слухами, что превратили ложь в правду в умах всех мужчин и женщин в этом истекающем кровью городе.
На следующий день я отправился в Катрает, увидел, как люди Александра и городские префекты заворачивали тела павших и складывали их в высокую кучу на Площади Матери. Там были сотни мертвых. И крестьяне, и солдаты. Легионеры образовали кордон вокруг центра города, и поэтому я был избавлен от худших насмешек. Но я все равно слышал их и видел ненависть на искаженных лицах тех, кто был обречен остаться в этом ужасном месте.
Насколько я знал, Катрает всегда был безупречно чистым городом: его улицы были ухожены, здания побелены известью или облицованы белым камнем, повсюду росли величественные деревья и играли серебряные фонтаны. Было ужасно видеть его таким изуродованным. Разрушенным, избитым, сожженным. Окна разбиты. Двери взломаны.
Но больше всего мне запомнились граффити.
УБИЙЦА МИРА! ДЬЯВОЛ!
ПОВЕСЬТЕ ДЬЯВОЛА. ДЬЯВОЛ!
ТЫ РАЗРУШИЛ МИР.
Изображение человека — с черными волосами, красными глазами и рогами на голове — занимало центральное место на одной из стен Главного Святилища. Это был я, ужасно преображенный, с широко раскрытыми глазами и зрачками-щелочками, красный, как рога, которые торчали из-под моих волос между словами "ЛОЖНЫЙ КОРОЛЬ".
«Они не знают ничего лучшего», — сказала Кассандра, стоя рядом.
«В том-то и проблема», — ответил я ей.
Листовки принца все еще кружили над головой, бесконечно повторяя одно и то же сообщение: все, кто его услышал, должны оставаться в своих домах до дальнейшего уведомления. Александр сделал себя героем. Конечно, он приказал расстрелять или повесить самых отъявленных бунтовщиков, но это было лишь прерогативой и осуществлением правосудия, а также утешением для всех тех, кто выжил.
Были и другие изображения — они, казалось, выросли как грибы после дождя, несмотря на комендантский час, введенный принцем. Один особенно отвратительный пример показывал грубый рисунок мужчины — по-видимому, меня самого — сидящего с скрещенными руками на извивающейся фигуре женщины, их тела соединены внизу, корона только что упала с ее головы.
ДЬЯВОЛ ВОССЕДАЕТ НА СВОЕМ ТРОНЕ, гласили каракули художника.
Плакаты, рекламирующие пожертвование еды Селеной, были повсеместно испорчены, ярко подчеркивая ее анатомию или же закрашивая ей глаза повязкой. Люди Александра уже усердно трудились, стирая эти надписи, но это не имело значения. На их место пришли новые изображения, и их было еще больше, и они были еще хуже.
Нас сделали злодеями. Александр провозгласил себя восстановителем мира — неважно, что люди по-прежнему голодали и умирали от чумы. В течение нескольких дней он возобновил процесс вывоза беженцев с планеты, и крики «Наш принц! Наш принц!» и «Земля! Земля!» заполнили посадочные площадки.
Но среди них были и другие крики.
«Повесить дьявола!»
«Скоро будет цезарь!»
В течение нескольких недель после беспорядков я не выходил из крепости, посещал заседания совета, но больше ничего не делал. Делать было нечего. Ничего, кроме как ждать, пока мои люди найдут ответы, которые я искал.
Чтобы найти человека, из-за которого все началось.
Но когда они все-таки нашли его, то не обнаружили вообще ничего. Только легионера — старого и уставшего, плебея с лунообразным лицом, честные глаза которого не выдавали ни злобы, ни хитрости.
«Я просто увидел, что они собираются сломать забор, судя по тому, как они себя вели», — сказал он, бросая взгляд на черные рельефы, украшавшие обе стены.
Я чувствовал ужас этого человека. По моему приказу его доставили на борт черного корабля, который доставил меня с «Демиурга», и я встретился с ним на голом, почти пустом мостике. Мои два экскувитора, сэр Тит и сэр Луций, стояли позади него, а Кассандра одетая в черное от Марло, находилась справа от меня.
«Кто-то должен был их остановить, лорд».
«И этим кем-то были вы, верно?» — спросил я, пытаясь прочитать правду на лице мужчины. «Верно, месье Лабан?»
Мужчина задрожал при звуке своего имени и еще ниже склонил голову. «Я... мы получили приказ стрелять в любого, кто выйдет на дорогу».
«Что вы и сделали», — констатировал я, откидываясь на спинку кресла. Я посмотрел на Кассандру. Ее лицо было нечитаемым. Не было... ничего. Ничего в его манерах, движениях, истории не указывало на то, что этот человек был скомпрометирован. Он казался именно тем, кем был на самом деле — старым солдатом, изможденным и измученным, как и многие другие.
Может, я ошибся?
Сотрудники службы безопасности Бассандера Лина просмотрели видеозапись с костюмов каждого человека, входившего в состав конвоя. Водителей и стрелков, пехотинцев и возничих, а также рыцарей в доспехах. Записи с камер наблюдения Лабана ясно показывали, что он находился на своем посту вдоль шоссе, охраняя свою часть заграждения. Толпа изможденных протестующих — как мужчин, так и женщин — прижалась к забору перед его позицией, держала его, трясла, забрасывала бутылками и камнями. Один из них попал в шлем Лабана, он пошатнулся, и в этот момент женщина с длинными, развевающимися на ветру волосами прыгнула на забор, словно какая-то обезьяна.
Лабан выстрелил в нее, попав прямо в лицо.
«Только…, - Лабан замялся, переступил с ноги на ногу, - только если бы я знал... Господи, если бы я знал, что это подожжет город, я бы этого не сделал. Клянусь Матерью-Землей».
«И никто вас на это не подбивал?» — спросил я, вцепившись в подлокотники капитанского кресла. «Не заплатил за это?»
«Что?» Глаза Лабана стали круглыми, как и его лицо. «Только монеты императора».
Он имел в виду свою зарплату.
Как же я жаждал обладать способностью заглядывать в сердца людей, читать их мысли, как свитки, и узнавать правду о них, как это могло делать Братство. Но Абсолют не даровал мне этой способности, и я не почувствовал в этом человеке никакой двуличности. Я долго смотрел ему в глаза, заметил морщины в уголках глаз и рта, которые оставила долгая забота, седые волосы, похожие на щетину. Тогда мне пришло в голову, что передо мной ребенок, человек, который прожил меньше четверти моей жизни, несмотря на свою старость.
«Со мной что-то... будет?» — спросил Лабан, пристально глядя на Кассандру.
Я гневно посмотрел на него, надеясь напугать его... еще больше, чем он уже был. Я мог бы приказать выпороть этого человека или повесить в качестве подарка населению, чтобы умерить его жажду крови и улучшить свое положение. Но было бы это действительно так?
В конце концов, я отпустил его, мучимый мыслью, что, возможно, Александр ничего не сделал — ему не нужно было ничего делать. Возможно, время стало моей погибелью.
Давление и время.
В тишине, наступившей после ухода Лабана, мы с Кассандрой остались одни. Редкий момент полного уединения, в безопасности на экстрасоларианском корабле, который служил нашими апартаментами.
«Не думаю, что в нем есть что-то большее», — сказала Кассандра.
«Думаю, ты права», — ответил я и откинулся на спинку кресла, закрыв лицо руками.
«С учетом этой последней группы общее число наших людей, зараженных вирусом сьельсинов, превысило двадцать тысяч», — сообщил Амон Косис.
«Это целая десятая часть нашего гарнизона здесь», — заметил принц Матиас, на лице которого была маска, прикрепленная к осмотическому фильтрующему блоку, висевшему под его рукой. Маски обеспечивали дополнительную защиту, хотя и меньшую, чем полный костюм.
Лицо легата помрачнело. «Я знаю, мой принц. Это мои люди».
«Со временем это должно было произойти», — подал голос Бассандер Лин, сидящий в дальнем конце стола. «Чем больше нашим людям приходится контактировать с жителями Гододдина, тем чаще это будет происходить».
«Наших протоколов по сдерживанию и стерилизации недостаточно!» Матиас глянул на своего брата.
Александр покачал головой. «Что ты предлагаешь нам делать?»
«Мы должны сократить контакты между нашими людьми и местными жителями!» — сказал старший принц.
Тор Ксантипп вмешался. «Солдаты, которые отправляются в город, уже получили приказ не нарушать целостность костюмов. Проблема заключается в последующем заражении. Контакт с зараженным оборудованием, едой, одеждой».
«На прошлой неделе на Тауэр-стрит двух мужчин подвергли порке за дружеские отношения с местными жителями!» — напомнил Матиас.
«Эти мужчины были наказаны», — кивнул лорд Косис. «Ни у одного из них не обнаружили чуму...»
Матиас прошипел. «По их собственному признанию, они имели половые контакты с тремя разными местными женщинами. Неважно, заразились они или нет. Мы поймали их только тогда, когда они возвращались. А скольких мы не ловим вообще, а?»
«Ничего не поделаешь», — пожал плечами Амон Косис. «Если люди не ценят свою шкуру...»
«Это нашу шкуру они не ценят!» — сердито возразил принц Матиас. «Шкуру всех нас».
«Мы по-прежнему помещаем зараженных в фугу?» — спросил Бассандер Лин, сохраняя самообладание. Он оглядел зал совета, на трех концентрических уровнях которого находились министры и генералы, советники и высшие лорды. Более половины из них были голограммами.
«Пока можем», — ответил Александр. В Форте Дин были катакомбы, криогенные хранилища. Они меньше — намного меньше — сети туннелей и пусковых шахт, которые опоясывали город Резонно на Перфугиуме. С самого начала эпидемии нашей политикой было помещать больных в ледяные постели под крепостью, но места уже заканчивались.
Слова принца бросили мрачную тень на совет, и над всеми повисла напряженная тишина. Ответ был очевиден.
«Нам нужно сократить наше присутствие здесь», — сказал я, оглядывая все еще присутствующих лордов. Почти все, кто не был солланского происхождения, вернулись на свои корабли. Норманы и дюрантийцы, мандари и ниппонцы, а также люди из Малых Королевств. Из джаддианцев на поверхности остался только капитан Азхар. Даже князь Каим удалился к своему двору на борту «Мнемона» и появлялся в виде призрачного образа рядом с лысым усатым капитаном. «Планета имеет небольшую стратегическую ценность. Мы должны вести наши дела с орбиты».
Я знал, что последует ответ, и принял его. «Ты хочешь, чтобы мы бросили здесь людей? Ты?» Александр гневно посмотрел на меня. В отличие от Матиаса, он не носил маску, полагаясь только на противовирусные препараты. Проявление мужества. Решимости. «После всего, что ты сделал?»
«Я никого не бросаю!» — ответил я резко, холодно, как настоящий сын своего отца. Я откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. «Мы должны продолжать эвакуацию. Но я не вижу смысла держать здесь такой большой гарнизон».
«Лорд Марло прав», — заметил Тор Ксантипп, поглаживая густую бороду. «Мы никогда не эвакуируем планету, если будем действовать такими темпами».
Сэр Грей Райнхарт — призрачная фигура, его изображение транслировалось с «Авроры» — задал необходимый вопрос: «Сколько людей нам нужно, чтобы удерживать лагеря? Несколько тысяч?»
Амон Косис и стратиги переглянулись, посовещались.
«Четыре, пять тысяч?» — наконец выдал Косис. «Меньше, если мы будем полагаться на авиацию».
«Это в дополнение к тому, что осталось от городских префектов?» — спросил Райнхарт.
Бах!
Кулак ударил по черному стеклянному столу, привлекая всеобщее внимание. Это был Александр. Принц наклонился вперед. «Я не хочу больше этого слушать», — сказал он, грозно глядя на меня, на Косиса, на призрачную фигуру постаревшего Райнхарта. «Вы думаете, люди не заметят нашего ухода? Что им будет все равно?» Он покачал головой и откинулся на спинку кресла. «Они сожгут город дотла. Всю планету».
Он был прав, конечно. Люди, которых мы обрекали на удержание поверхности, столкнутся с тяжелой борьбой. «Факт остается фактом, — сказал я, — чем дольше мы остаемся в этой системе, тем меньше у нас ресурсов».
«Возможно, — подал голос лорд Таркуин, — нам следует рассмотреть вопрос о поэтапном выходе из системы в целом».
Я пристально посмотрел на принца-приора, пытаясь прочесть выражение его непроницаемого лица. Таркуин настаивал на перераспределении ресурсов флота, чтобы прокормить людей Гододдина — он был первым, кто предложил эту меру. Теперь он хотел полностью покинуть систему?
Я тонко улыбнулся. Это с самого начала было ловушкой. Независимо от того, вооружили они бедного Лабана или нет. Заплатили ему. Заставили его. Или просто надеялись, что кто-то вроде него начнет действовать и ввергнет город в хаос, они разыграли свои карты, и разыграли их хорошо. Они не только замарали мое лицо, но и довели ситуацию в системе до крайности, и для чего?
Чтобы отказаться от нее? Но зачем? Что они выиграют, отказавшись от Гододдина?
«Покинуть систему?» Бассандер Лин наклонился вперед в своем кресле. «И куда идти?»
«В старые миры», — пояснил лорд Таркуин. «В основные системы. Их местоположение известно врагу, и они расположены гораздо ближе друг к другу, чем наши владения здесь. У нас будет больше шансов провести ответную кампанию на Орионе, чем здесь».
«Но сьельсины идут сюда!» — возразил Лин.
«По словам лорда Марло», — напомнил Таркуин. «Но где они, Стратиг? Прошло уже почти три года с тех пор, как вы вернулись из Дану — с поражением, добавлю я. Сколько еще времени пройдет, прежде чем мы вынуждены будем рассмотреть возможность того, что они не придут?» Он протянул ладонь в мою сторону. «Мы очень ограничены. Еда. Вода. Этого хватит, особенно с учетом нашего сокращенного количества. Переработка отходов. Гидропоника. Но топливо?»
«Мы вообще не используем АМ, — возразил Бассандер Лин, — и у нас в системе достаточно гелия для термоядерных реакторов».
«Это не так», — покачал головой Тор Ксантипп. «Потребность объединенного флота в гелии намного превышает наши добывающие операции в облаке Оорта. Мы сжигаем больше, чем можем добыть».
«И нужно учитывать уран», — напомнил Стратиг Копаркар, подперев подбородок сложенными руками. «Его очень мало в системе. Уран закончится первым».
Уран. Это слово вызвало во мне странную смесь эмоций. Небольшое количество этого делящегося вещества требовалось для запуска гелиевых термоядерных реакторов, которые работали на каждом имперском корабле. Каждый раз, когда реактор проходил цикл, он переходил в режим охлаждения для технического обслуживания. Каждый раз, когда параллельный реактор включался, сжигалось определенное количество урана. Это вещество было гораздо более редким, чем жидкий гелий, который поддерживал работу субсветовых систем и систем жизнеобеспечения каждого корабля. Более редкое, чем топливо из антивещества, которое приводило в действие варп—двигатели, поскольку последнее было гораздо проще синтезировать.
Именно поэтому оно по-прежнему было так ценно, именно так моя семья и разбогатела.
«Сюда все еще прибывают конвои с грузами», — сказал я, глядя на представителей консорциума Вонг—Хоппер, чьи изображения, облаченные в серое и фиолетовое, находились на самом высоком уровне зала, на наименее почетном месте.
«Следующий из наших дромонов прибудет только через семь лет», — заявил старший из представителей консорциума.
Таркуин повернулся к принцу Александру и тихим, но смертельно серьезным голосом произнес: «Мой принц, у людей на поверхности нет семи лет».
Принц Александр покачал головой. «Это моя планета», — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка прежней раздражительности. «Мой народ. Народ моего отца». Он оглядел советников. «Люди Гододдина больше не могут жить без поддержки нашего флота. Вопрос о том, контролировать их или нет, не имеет значения. Без нас они не смогут питаться. Если мы уйдем, лорд Таркуин, мы подпишем им смертный приговор...» Тут он посмотрел на меня, и его глаза сверкнули, как драгоценные камни. «Даже если сьельсины никогда не придут».
«Я не предлагаю отказываться от процесса эвакуации», - произнес лорд Таркуин. «Мы должны ускорить наши усилия».
«Мы не можем массово опустошить планету!» - возразил Бассандер Лин. «Их некуда девать!»
Бассандер, сам того не ведая, расставил ловушку.
Таркуин повернулся, чтобы улыбнуться ему. «Но корабль есть, лорд Стратиг». Затем повернул свое лицо, высеченное из полированного мрамора ко мне. «Не так ли, лорд Марло?»
Я замер, на мгновение не понимая.
Корабль? Какой корабль?
Осознание обрушилось на меня как лавина, как падение ледника в море. Сначала медленно, а потом полностью.
«Демиург». Он говорил о «Демиурге».
Я сел немного прямее, опустив руки. Я почувствовал, как Кассандра напряглась.
«Демиург». Это было их целью с самого начала. Их целью. Их задачей.
«Вы хотите, чтобы я... пустил на «Демиург» беженцев?» — спросил я.
«Почему бы и нет?» — ответил лорд Таркуин. «У вас, несомненно, есть такие возможности».
Да, были.
Когда я впервые оказался гостем на борту «Демиурга», Кхарн Сагара захватил около двадцати тысяч подданных Империи — это была цена его сотрудничества. Что стало с этими бедными душами, я так и не узнал. Их больше не видели.
Только после того, как завоевал корабль, я обнаружил кубикулы: вместительные камеры, стеллажи с пустыми капсулами, гробы, ожидающие, как кровати, спящих, которые, возможно, никогда не придут. У нас было место для миллионов, а наши фрегаты могли бы принять еще тысячи.
Но я никогда не предлагал корабль в качестве решения. Не из эгоизма, а потому, что «Демиург» был военным кораблем, потому что я намеревался отправиться на нем на войну.
«Вы спасли тысячи людей с поверхности во время битвы при Дану, не так ли?» — спросил лорд Таркуин. «Какая вместимость у вашего корабля?»
«Я...» Я посмотрел на Кассандру, на Бассандера Лина, на голограмму Олорина, мерцающую рядом с холодным лицом капитана Азхара. Никто из них не мог ничего сделать, чтобы спасти меня. Как я мог ответить? Я не мог сочинить ложь, придумать сказку, привести оправдание, которому бы поверили.
Левиафан опутал меня своими кольцами.
Я закрыл глаза.
Дамоклов меч пал, и его острие поразило цель.
Значит, правда.
«Никакая», — ответил я, открыв глаза.
«Никакая?» Таркуин смотрел на меня, и его небольшая улыбка сменилась притворным удивлением.
Я никогда не смог бы принять беженцев с Гододдина на борт "Демиурга". Таркуин знал это. Александр знал это, знал с самого моего прибытия. Не имея возможности бросить мне вызов силой, они перехитрили меня, атаковали мое лицо, мой имидж.
«Вы не поможете нам?» — спросил Таркуин. «У вас самый большой корабль в этой системе. Вы должны быть в состоянии принять сотни тысяч людей. Миллионы».
«А сколько из них будут вашими?» — спросил я.
Это было худшее, что я мог сказать.
Тягостная тишина заполнила комнату, как пар. Я чувствовал, как давление нарастает, нарастает, пока мне не показалось, что стекло стола треснет под его весом. Я ожидал криков, ожидал, что в любой момент один из лордов встанет и осудит меня.
Если я уступлю, Капелла обязательно проникнет на борт корабля, если представится такая возможность, даже если я соглашусь перевозить только замороженный груз. Они захватят «Демиург» и убьют всех. Эдуарда и его людей, Кетеван и то, что осталось от бедной команды Гошала. Анназа и его бойцов. Рамантану. Отомно. Маленького Даратаму. Капитана Скороизменится в его камере. И Сироту.
С Сиротой они поступили бы хуже, чем убили.
И дануанцами. Бедными дануанцами, теми, кто пережил прикосновение Ушары. Их они изучали бы. Мучили. Вскрывали.
Я не мог этого допустить.
«Вы думаете, что дело в этом?» — вопросил Таркуин, глядя на Александра и Амона Косиса. «Мы на войне, Лорд Тень. Войне за выживание человечества! За саму нашу жизнь! Вы думаете, это связано с политикой?»
Я встал, понимая, что все кончено. «Дело именно в политике!» — ответил я. «Дело всегда в политике! Вы очень ясно дали это понять».
«Вы хотите обречь людей этой планеты на смерть?» — спросил лорд Таркуин.
Слова принца-приора были как эхо, настолько он казался мне в тот момент далеким. Я не сводил глаз с Александра. Грозный принц, багряно-золотой, восседал на своем троне, положив ладони на столешницу, его взгляд был жестким и ликующим, хотя лицо оставалось безмятежным.
Он привел Левиафана к победе, и на нем же он взойдет на трон.
«Обречь их?» — спросил я, глядя на триумвиров, сидящих на своих местах.
Марсианский великан. Черный жрец. Пустой принц.
«Обречь их?» — повторил я, едва слышным шепотом. «Я сделал для их спасения больше, чем любой из вас».
«Уберите его отсюда!» — раздался голос с самого верхнего уровня.
«Он предатель!» — сказал другой.
«Проклятый предатель!»
«Трус!»
«Повесить этого дьявола!»
Последнее привлекло мое внимание. Я задался вопросом: интересно, здесь ли зародился этот лозунг? В этой комнате? Среди этих людей? Сколько из них — как Оганнес Дору — были подданными того теневого королевства, посвященными в тот тайный орден, который действительно управлял Империей с древности?
Там стоял лорд Альфонс, родственник Гибсона, с красным от гнева лицом. Половина комнаты была на ногах — даже некоторые голограммы стояли. Другие отключились, и их образы исчезли, как призраки в утреннем солнце.
Я почувствовал, как у меня в животе образовалась пустота. Эти люди, эти несчастные люди, эти существа, за спасение которых я боролся всю свою жизнь, дважды отдал свою жизнь... Стоило ли это того? Стоили ли они того?
Тысяча лет шепотков — тысяча лет яда — наконец сделали свое дело. Каждая сплетня, каждая клевета, каждая маленькая черная правда, собранные воедино, обрушились на меня в тот момент, и я почувствовал, как мои плечи опускаются, спина изгибается под тяжестью. Склонившись над столом, я увидел себя, смотрящего на меня из темноты внизу. Это было лицо мальчика, сына своего отца, лицо, искаженное язвительной улыбкой, искаженное болью.
Они говорили, что я вызвал болезнь императора. Что я солгал об угрозе со стороны сьельсинов. Что карта была выдумкой, которую я состряпал вместе с экстрасоларианцами, чтобы обмануть армаду, изолировать императора и двор на границе и таким образом завоевать трон. Что я был Кхарном Сагарой или унаследовал его способность обретать новое тело после уничтожения старого — что именно так я и выжил после отравления Капеллы. Что я изнасиловал Селену. Что я украл ее разум и сердце с помощью искусства Воргоссоса. Что Кассандра была моей наложницей. Моим клоном или клоном Валки.
Все это я уже слышал раньше. Все до единого.
«Демониак!» — воскликнул один из младших лордов.
«Маг!»
«Мерзость!»
«Экстрасоларианское отродье!»
«— Даже не человек!»
«Он хочет трон!» — выкрикнул Леонид Бартош, вставая. Я увидел, как Бассандер Лин напрягся рядом с ним, и по его лицу понял, что этот человек вот-вот встанет. Наши взгляды встретились, и та огненная линия, которая когда-то была между нами, превратилась в луч света и понимания.
Без слов я качнул головой. Только один раз.
Старый солдат не расслабился, но и не встал.
«Это заговор!» — крикнул другой — лорд какого-то великого дома, которого я не знал. «Он держит нас здесь, в то время как его друзья-сьельсины сжигают галактику за нашими спинами!»
Я поднял руку. Но это не остановило крики, не замедлило поток осуждений. И поэтому у меня остался только один вариант.
Я выхватил меч и одним ударом разрубил стол перед собой, открывая путь наружу. Путь вперед. Марсиане, стоявшие по периметру комнаты, нацелили свои копья, но я убрал меч так же быстро, как и вытащил его, и шагнул в образовавшуюся брешь.
«Стой!» Александр вскочил на ноги, вытянув руки. «Стой, черт возьми!»
Это меня удивило. Я ожидал, что он прикажет застрелить меня.
Или он справедливо опасался последствий моей третьей смерти и воскрешения?
Я стоял уже почти в центре зала, перед маленьким троном принца-регента. Кассандра проследовала за мной через разбитый стол и остановилась, положив руку на рукоять меча, прищурив глаза.
«Достаточно!» — произнес я в хрупкой тишине, и мой голос эхом отразился от стен. Затем продолжил более тихим голосом: «Этого более чем достаточно...» Я гневно посмотрел на Александра, на Косиса и Таркуина, на стратигов и схоластов, на иностранных сановников и мелких лордов. «Я прожил у вас на службе три жизни. Три жизни я отдал этой войне. Хватит...» Я вскинул голову, положив руку на рукоять своего незажженного меча. Я почувствовал, как улыбка Марло расползается по моему лицу, и, обеспокоенный ее присутствием, скрыл. «Я больше не буду играть в эти игры. Я возвращаюсь на свой корабль и покидаю вас...» Я сжал край плаща в руке и направился к двери, слыша за спиной легкие шаги Кассандры.
Марсиане сомкнули ряды перед нами, блокируя дверь.
«Скажи своим людям, чтобы они отступили, Александр», — произнес я, не оборачиваясь. «Я не хочу причинять им вреда».
Ни ответа, ни вздоха, ни движения.
«Достанешь свое оружие, — заявил принц-регент, — и у нас не будет другого выбора, кроме как открыть огонь».
Я повернулся, лицом к возвышению, принцам, триумвирам. Таркуин торжествующе улыбался.
«Мой принц, вы забываете об Эйдине», — заметил я, улыбаясь, зная, что это напоминание вызовет кратковременную паузу. Глаза Кассандры встретились с моими, и я кивнул, увидев улыбку Марло, отраженную на ее лице.
Она прыгнула вперед, мимо меня, быстрее любого обычного человека. Она была Маэсколом, мастером меча Джадда — и не только. Она была палатинкой и моим ребенком. Кровь, которая текла в ее венах, была кровью Марло, ее геном был написан и секвенирован лучшими учеными в истории человечества. Она была сильнее, быстрее, более кровожадной.
Марсиане, несмотря на всю свою подготовку, были всего лишь людьми. Сила, которой они обладали, была не чем иным, как гормональным и хирургическим даром. Кассандра обладала своей с самого начала. Я услышал, как один из них ударился о стену, когда Кассандра поймала его прямым ударом ногой, который отбросил его в сторону, услышал шум борьбы, когда она схватила его копье и ударила третьего по голове. Еще один удар ногой. Негромкий стук. Затем дверь открылась.
Все было кончено за меньшее время, чем требуется, чтобы написать об этом.
«Я по-прежнему являюсь Ауктором Империи», — произнес я. По моему знаку два экскувитора — сэр Тит и сэр Луций — зажгли свои клинки, подтверждая мою легитимность и угрожая расправой. «Те, кто хочет присоединиться ко мне, могут сделать это на орбите. Я буду сражаться со сьельсинами, где бы они ни были».
«От наших джаддианских друзей по-прежнему ничего?» — спросил Эдуард, спеша за мной.
Наши сапоги гремели по металлическому полу, и этот звук был так же громок, как перестук утров, расступавшихся перед нами. Я оглянулся через плечо на разведчика, его лицо пылало, но темные волосы, как всегда, были аккуратно уложены. Кассандра следовала за ним, бледная, за исключением следов йода вокруг глаз и ноздрей.
Я не остановился. «Пока ничего. Олорин заверил меня, что Яхмази что-нибудь найдут, но не думаю, что это уже имеет значение. Они раскрыли свои карты».
«Похоже на то, — кивнул он, — но я не могу этого понять. Если их цель — захватить этот корабль, они просто так нас не отпустят».
«Ты прав», — согласился я, следуя за мерцающей линией, которую Сирота начертил в воздухе, чтобы вести нас. «Вот почему мы должны отправляться немедленно...»
Кассандра и я сразу же покинули Гододдин, остановившись только для того, чтобы пройти дезинфекцию. Путь обратно на «Демиург» занял большую часть дня. «Кто-нибудь высказался в нашу поддержку?»
«Non», — ответил Эдуард, и мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он говорит на своем родном старофранцузском, а не на джаддианском. «Но как они решатся? Даже Джадд потеряет, если выскажется в твою поддержку».
«Он придет», — произнес я. «И Лин».
«Прости, но я в этом сомневаюсь», — возразил Эдуард. «Они знают, что он твой друг. Принц Александр ни за что не позволит ему покинуть поверхность».
Он был прав, конечно.
Кассандра остановилась в шаге от Эдуарда и положила руку ему на плечо. «Абба, что мы будем делать? Нам нельзя уходить отсюда. Сьельсины идут!»
«Мы этого не знаем!» — почти крикнул я. «Уже не знаем! Я в неведении, Кассандра, но знаю, что если мы останемся здесь, эти проклятые священники заберут все». Я покачал головой и повернулся, чтобы возобновить свой бешеный темп.
Эдуард и Кассандра ринулись за мной, а впереди стая утров, чуть больше ладони, бросилась врассыпную. Я пнул одного из них сапогом, и он полетел в сторону.
«Не делай этого!» — отозвалась Кассандра. «Абба!»
Ее голос заставил меня остановиться.
Мы приближались к занятым частям гиганта, к месту, где Кассандра так долго восстанавливалась в своем резервуаре после битвы при Дану, и к районам, где разместились люди Эдуарда. Я слышал отдаленные звуки человеческих голосов.
«Что-то изменилось», — сказал я, качая головой. Почти машинально я поднес руку к лицу. Прежняя улыбка, прежняя асимметрия вернулись ко мне — всего на мгновение. Я улыбнулся и почувствовал, как мышцы плавно напряглись с обеих сторон. «Что-то изменилось. Почему действовать сейчас?»
«Александру?» — спросил Эдуард.
«Всей этой шайке», — поправил я. «Александру, Капелле, марсианам... Мы здесь уже много лет, и они ничего не делали. Что изменилось?»
На этот раз А2 покачал головой. «Возможно, ничего. Просто время».
«Время...» Я посмотрел на них обоих. Это было возможно. Потребовалось время, чтобы ситуация на поверхности так сильно ухудшилась. А триумвиры так усердно и упорно работали, чтобы задержать процесс эвакуации. «Возможно, но этот последний шаг... они что-то знают...»
«Что?» — спросила Кассандра.
«Сьельсины», — сказал я, глядя на них обоих. «Где сьельсины?»
Эдуард первым понял, о чем я. Его темные глаза сузились. «Ты думаешь, они напали где-то еще? Что они не клюнули на приманку?»
«Зачем Александру и остальным скрывать это?» — спросила Кассандра.
«Чтобы держать нас в неведении», — предположил я. «Держать нас в изоляции».
Эдуард все яростнее качал головой. «Invraisemblable! Если бы Форум подвергся нападению, скажем, мы бы об этом знали. Даже если бы принц-регент и его прекрасные друзья попытались сохранить все в секрете, джаддианцы бы об этом узнали. Дюрантийцы! Мандари! Микадо! Такое невозможно скрыть».
Я знал, что он прав, и все же... Резко выдохнув, я повернулся и сделал пару шагов назад. «Но они что-то скрывают».
Делосский офицер поднял руку к очкам в оправе из слоновой кости и потер глаза. «Невозможно скрыть что-то столь значительное, как нападение».
«Что же тогда?»
Кассандра поспешила опередить Эдуарда. «Может быть, Сирота что-нибудь знает?»
«Может быть, — задумался я, — или может, капитан Скороизменится...»
В этот момент впереди открылась дверь, и из нее выбежала группа детей.
«Бегите!» — крикнул мальчик впереди, и я с радостью узнал Кита. Мальчик с Гододдина сбрил свою лохматую шевелюру, отмылся и одел одежду, подаренную одной из дануанских семей. Он повел свою маленькую банду влево, так что они побежали прямо к нам, с раскрасневшимися лицами и горящими глазами.
Они не имели ни малейшего представления о том, в какую беду мы попали, не задумывались о мире за пределами «Демиурга», не имели понятия о войне снаружи. Я удивился этому, а также смеху и беззаботности на лицах мальчиков и девочек — я насчитал семерых, включая Кита, — которые мчались по коридору к нам.
Увидев нас, Кит вытаращил глаза и остановился, резко затормозив.
«Что все это значит?» — спросил я.
Словно в ответ, что-то огромное, гибкое выпрыгнуло из открытой двери, отчаянно пытаясь выпрямиться. Я мельком увидел огромные черные глаза на гладком белом лице, а затем существо набросилось на последнего из маленькой группы Кита.
«Стой!» Крикнул я, бросаясь вперед и отталкивая Кита и его спутников в сторону. «Ijanamma! Ijanamma! Стой, говорю!»
Мне пришлось приложить руки, чтобы разнять двух борцов. Но когда я это сделал, оба смеялись.
«Все в порядке!» Юный Виктор, забежал за меня, когда я обернулся к его нападающему, одной рукой дергая меня за плащ. «Мы просто играли».
«Играли?» — спросил я, глядя на существо у своих ног, которое смотрело на меня одним чернильно-черным глазом.
«Охота», — сказало оно, обнажив рот, полный игольчатых зубов.
«Охота», — повторил я, глядя на человеческую цель этого существа — его добычу. «Tsuarubeyu oyumn o-tsuqan tutai, Darathama-kih».
«Почему?» — спросил Даратама и откинул с лица непослушные белые волосы.
Как я мог ответить на такой очевидный и обширный вопрос?
«Ты намного сильнее их», — сказал я и протянул руку нечеловеческому ребенку.
«Это не так!» Виктор ударил себя в грудь. «Вы видели меня, лорд Марло! Он был у меня в руках!»
Виктор был, безусловно, самым старшим в группе — мальчику было пятнадцать, может быть, шестнадцать лет по стандартному исчислению. Как он вырос со времен Дану. Хотя для меня это было совсем недавно, годы, прошедшие с тех пор, как мы спасли его и его народ из смигелей, составляли значительную часть его жизни. Не совсем половину, но, безусловно, все годы, которые он помнил лучше всего.
«Я не собирался ему вредить!» — сказал ребенок-сьельсин, наконец взяв меня за руку. «Просто настала моя очередь, и все».
«Твоя очередь?» Я посмотрел на Кассандру, чьи губы скривились от отвращения.
Когда я снова посмотрел на Даратаму, он уже встал на ноги. Стоя, существо — ребенок — доходило мне почти до подбородка. Несмотря на свой юный возраст, оно было уже больше Виктора, который был, пожалуй, в три раза старше его. Сьельсины являлись хищниками и поэтому росли быстро, хотя его рога были короткими и с закругленными концами.
«Они просто поймали меня», — пояснил Даратама, пожимая плечами, как человек. «Так что настала моя очередь поймать их».
«Семеро на одного - это вряд ли справедливо», — заметил Эдуард.
Даратама снова пожал плечами. «Я только один, сэр».
Это было так. Каждый раз, когда я разговаривал с маленьким существом, меня поражало, как по-человечески звучит его речь. Оно выросло среди людей, единственными представителями своего вида были его родители, и поэтому, возможно, знало галактический стандарт не хуже, а может, и лучше, чем речь своего народа.
Виктор пояснил: «Кит и я по очереди изображаем Бледного для остальных, так что Дара здесь не один».
Дара? Это ласковое имя заставило меня приподнять бровь. «Изображаете Бледного?»
«Да, именно это мы и делаем», — кивнул Виктор. «По очереди. В прятках, понимаете? Я знаю, это для детей, но мастер Арго и мой папа сказали, что я и Кит должны присматривать за младшими. А Дара уже достаточно большой, он помогает». Виктор положил руку на плечо ксенобита. Даратама кивнул в знак согласия.
«У тебя кровь течет», — указала Кассандра, наклонив голову в сторону Виктора.
Мальчик в замешательстве опустил глаза и увидел длинную тонкую царапину на своей руке. «Это, должно быть, я», - сказал Даратама, поворачиваясь, чтобы посмотреть на своего человеческого напарника. «Я не хотел».
- Все в порядке!» Виктор потер порез кончиком пальца. «Он неглубокий».
«Тебе следует быть осторожнее!» — нахмурился я, обращаясь от человеческого ребенка к нечеловеческому.
Даратама опустил голову. «Я не хотел...»
«Знаю, — сказал я, — но ты уже намного больше и сильнее». Я наклонился и заглянул в юное лицо сьельсина. «Сила требует мудрости, Даратама».
«Да, сэр, — ответило оно, и мне пришло в голову, что «да» — не то слово, которое ему следовало бы использовать.
«Я потеряла зуб!» — сообщила девочка сзади, показывая свою утрату. Ей не могло быть больше семи или восьми лет, что делало ее одной из самых младших из тех, кто сбежал с Дану. Я улыбнулся ей.
Но Кассандра рассмеялась, переспросив: «Ты потеряла зуб?»
Девочка кивнула с мудрой уверенностью.
«Что-то случилось?» — спросил Кит, проявляя ту странную чувствительность к высшим материям, которая часто свойственна детям, зеленые глаза перебегали с моего лица на Кассандру, на Эдуарда.
Я постарался улыбнуться — и это была ровная, сбалансированная улыбка, которую дал мне Абсолют. «Я... да». Я присел на корточки и положил руку на плечо мальчика. «Мне нужно, чтобы вы все побежали к своим родителям и сказали им, что мы уходим».
«Уходим?» — мальчик из Гододдина выглядел потрясенным. «Мы не можем уйти!» Он отпрянул, качая головой. «Вы не можете уйти! Вы — Адриан Марло! Полусмертный! Вы — герой!»
Его слова были остры, как когти Даратамы, и я встал. «Когда-нибудь я все объясню. А сейчас беги и найди Ниму, скажи ему, чтобы он встретил меня на мостике». Посмотрев на Даратаму, я спросил: «Где твой отец?»
«С матерью, — ответил он, — на нашем корабле».
«Пусть они оба придут ко мне, — сказал я, — и делайте, что вам говорят! Все! Идите!»
Слова мальчика эхом отдавались в моей голове, когда я прошел мимо высеченных res binae Кхарна и поднялся по лестнице на мостик. Я знал, что по всей Империи дети играли в такие игры, используя рога животных или бумажные рожки. Я сам играл в такие игры с Криспином и с детьми меньших лордов того времени. То, что дети играют в что-то столь серьезное, столь ужасное... это было неправильно. Это уменьшало зло — не в сознании детей, которые в это играли, а в сознании взрослых, которые разрешали такие игры.
И участие Даратамы беспокоило меня, хотя я не был уверен, беспокоило ли меня само его участие или тот факт, что ему досталась роль злодея.
Но это не имело значения, по крайней мере, в данный момент. Их игра подошла к концу.
Сирота стоял, ожидая нас, облокотившись левыми руками на подлокотник своего трона.
«Хозяин!» При виде меня он выпрямился.
«Отец!» — сказал он. «Ты звал?»
«Подготовь корабль к отправлению», — приказал я.
Гигант наклонился, услышав мои слова, позвякивая браслетами на ногах. Все четыре глаза были широко раскрыты и сверкали. «Отправлению?» — переспросил он.
«Отправлению?» Он яростно затряс обоими головами, и правая — та, с черными волосами, короной и дьявольски низким голосом, — ткнула пальцем мне в лицо. «Мы не должны!»
«Ты забыл, что я сказал?»
«Что было сказано?»
«У нас нет выбора», — ответил я, встретив угольно-черный взгляд черной головы. «Если мы останемся, они атакуют этот корабль. Это снова будет Воргоссос».
Сирота склонил головы вместе. Вскоре беловолосая голова заговорила своим голосом кастрата. «Они же не рискнут открытым нападением?»
«Не после Эйдина», — сказала другая.
«Я боюсь не открытого нападения».
«Тогда чего?» — спросила Сирота. «Уловки? Проникновения? Они не смогут снова попасть на этот корабль».
«Теперь мы знаем, чего ждать».
«Но они могут попробовать альтернативный вариант», — заметил я. «Праксис?»
Я мало что понимал в таких вещах, но знал достаточно, чтобы понимать, что мы уязвимы для атаки через инфосферу, через машинный уровень.
«Капелла может попытаться атаковать сеть», — согласился Эдуард.
Сирота покачал головой. «Мы к этому готовы».
«Они могут попытаться взломать наши шлюзы», — сказал другой. «Но не смогут сделать это незаметно для нас».
«Они ничего не смогут сделать, если нас здесь не будет», — заявил я. «А сьельсинов здесь нет. Мы не знаем, где они, и латарранская карта не дает никаких подсказок. Что-то не так, Сирота. Нас держат в неведении. Принц и Капелла что-то знают. Что-то произошло».
«Если бы, скажем, Форум подвергся нападению», — задумался Эдуард, положив руки на бедра и опустив голову. «Было бы возможно скрыть этот факт от всей системы? От джаддианцев? От дюрантийцев? От всех?»
Сирота на мгновение задумался над вопросом, одна голова склонилась, другая откинулась назад, бледные глаза искали ответ в искусно вырезанных сводах высоко над нашими головами.
«Невозможно было бы остановить поступление сообщений телеграфа», — размышлял Эдуард. «Эти сообщения передаются из точки в точку. Их невозможно перехватить».
Гигант кивнул, покачиваясь на месте, укутавшись в плащ. «Сами сообщения телеграфа не могут быть подделаны».
«Парные частицы связаны», — согласилась его другая половина. «Их нельзя разделить».
«Но приемник...»
Сирота замер, словно реагируя на какой-то звук, который мог слышать только он. Он повернулся, вглядываясь в передние окна, через голографический колодец и это огромное и гулкое пространство.
«Что такое?» — спросил я, увидев, как Кассандра напряглась, положив руку на рукоять меча.
Затем я услышал его, слабый и далекий. Звон карильона военного корабля.
Сигнал тревоги.
«Что это?» — спросил я, наблюдая, как Сирота опускается в кресло пилота. Левая рука вытащила провод, соединяющий существо с кораблем, и прижала патч к деформированному виску.
«На нас напали?» — забеспокоилась Кассандра.
«Принимаю передачу», — прозвучал ответ Сироты.
Звонок раздался снова, ближе и громче. « Это планета», — пояснил Сирота, теребя правой рукой ожерелья на двойной шее.
«Мы стали мишенью».
«Чью?» — спросил Эдуард, входя в роль офицера на мостике и поворачиваясь к голографическому колодцу. «Не флота?»
«Щиты активированы», — объявил Сирота.
«Пропусти!» Я поспешил присоединиться к Эдуарду у проектора.
По велению центимана колодец засиял, отобразив Гододдин в виде каркасной рамки под нами, флот - в виде созвездия звезд на орбите вокруг мира, как в какой-нибудь модели Птолемея. Наша орбита проходила далеко над ними, по широкому эллипсу, так что мы были отделены от основной массы флота на две или три световые секунды.
Изображение, сформировавшееся в воздухе над голографическим колодцем, было знакомым. Принц-регент, с короной на голове, сидел между командующим Косисом и лордом Таркуином.
«Александр!» — сказал я. «Что все это значит?»
Принц посмотрел на меня, его глаза были широко раскрыты, лицо бледно. Принц Матиас сидел справа от командующего с таким же серьезным, осунувшимся и смертельно больным лицом, как у его младшего, а ныне старшего брата.
«Что вы наделали?» Голос принца-регента — когда он заговорил — был едва слышным шепотом, вздохом. «Вы смеете...» Он задохнулся, снова начал. «Вы смеете задавать мне этот вопрос? Вы?»
Я посмотрел на Эдуарда. Человек из АПСИДЫ нахмурился, уголки его рта опустились. Сирота смотрел на это, приоткрыв рты.
«Мы позволили вам уйти!» — сказал принц. «Вы были свободны идти, куда хотели! Куда угодно!» Его руки сжали подлокотники кресла, костяшки пальцев заметно побелели. «Почему вы это сделали? Во имя Земли: почему?»
«Что он сделал?» — голос Кассандры был тихим, спокойным, холодным.
Я посмотрел на нее, увидел ее сквозь проекцию самого Гододдина, бледное лицо, озаренное этим бледным сиянием. Она выглядела как полупризрак. Дочь поняла правду быстрее меня. Это был театр. Поза.
Ход.
«Сделал что?» — спросил я, встретив взгляд Александра.
Я знал ответ: война.
«Вы поссорились со мной!» — сказал он, с лихорадкой в глазах, ударяя себя в грудь. «Со мной! Не с моим народом!» Я почувствовал, как у меня внутри все сжимается, когда я начал осознавать, что произошло — то, чему суждено было случиться. «Почему вы пощадили меня? Вы могли бы разрушить эту крепость, если бы захотели! Зачем вы это сделали? Вы хотите, чтобы я сдался?»
«Ты сумасшедший», — нахмурился я и увидел через проекцию лица Рамантану и Отомно — их ребенок был рядом с ними. Разве я не приказал ему остаться на борту фрегата, который он называл своим домом?
«Сумасшедший?» Александр на мгновение повернулся к Таркуину. «Сумасшедший? Вы знаете, сколько людей было в городе? В лагерях?»
Желудок во мне превратился в гордиев узел.
Я понял, что он сделал. Что он приказал сделать. «Ты сжег город».
Еще больше театральности: «Я не должен был вас отпускать», — выдохнул он. «Я мог бы это предотвратить. Я мог бы вас остановить».
Мой взгляд упал на лорда Таркуина, сидящего слева от принца. Принц-приор сидел со сложенными руками, с невозмутимым лицом — как будто в молитве. Но больше всего мое внимание привлекла фигура за его плечом. Колдун Йод стоял там, точно так же сложив руки. Я не сомневался, что он пришел посмотреть на свою победу.
Чтобы позлорадствовать.
Встретив взгляд Сироты, я приказал: «Прекратить передачу».
Триумвиры исчезли, а с ними и Йод.
«Что они сделали?» — спросила Кассандра.
«Смерть водой», — ответил я. «Они пробовали огонь. Не сработало. Теперь они хотят утопить меня».
Эдуард снял очки дрожащей рукой. «Они сожгли город? Катрает?»
«По крайней мере, Катрает», — произнес я и, отвернувшись к гиганту, отдал приказ: «Свяжись с «Авророй», скажи капитану Райсу, что я должен немедленно поговорить с лордом Никифором. И вызови «Мнемон»! Мне нужен князь Каим!»
Сирота сжал подлокотники кресла двумя левыми руками, а правой все еще теребил ожерелья. «Мы получаем сообщения со всего флота», — сказал бас чудовища. «Передать их?»
«Не беспокойся». Я знал, что они все говорят.
Именно то, что Александр велел им говорить.
Рыча, я отвернулся от кресла пилота и голографического колодца, пересек мостик в вихре черно-белого, чтобы посмотреть на неподвижные звезды. Черная безбрежность бесконечности смотрела на меня в ответ.
«Абба?»
У меня было два варианта. Я мог остаться на курсе. Сбежать. Повернуться спиной к владениям людей, вступить в бой со сьельсинами, с Наблюдателями — в одиночестве и в тайне, без помощи, нелюбимый. Быть изгоем до конца своих дней...
Или я мог остаться. Рискнуть всем — своими людьми, дочерью, своим именем — ради последнего шанса на победу.
«Он лжет», — сказал я своему отражению, отражениям тех, кто стоял за мной. «Они все знают, что он лжет, и он знает, что я знаю, что он лжет». Я прижал лоб к металлическому стеклу.
«От «Авроры» нет ответа», — мрачно сообщил Сирота.
Эдуард поспешно обогнул голографический колодец и направился ко мне. «Адриан, если мы не ответим флоту...»
«Они не осмелятся напасть на нас», — возразил я. «Александру нужен этот корабль целым и невредимым. Или чтобы я ушел».
«Почему они это делают?» — спросила Кассандра.
«Потому что они знают, что сьельсины не придут», — ответил я. «Рамантану, Отомно: приведите ко мне капитана Скороизменится». Я повернулся к Сироте. «Есть какой-нибудь ответ от «Мнемона»?»
«Ничего», — ответил он.
Я закрыл глаза. Что-то было очень, очень не так. Олорин не бросил бы меня.
«Нам нужно больше времени!» — решил я, оглядываясь на своих товарищей. «Подайте сигнал флоту на всех частотах и телеграфируйте «Авроре». Я посмотрел на Кассандру и постарался улыбнуться ей как можно более ободряюще. Это еще не конец. Пока нет. «Скажите им, что мы сдаемся».
Время работало против нас, как и всегда. У нас было несколько часов — по оценке Сироты, меньше десяти — прежде чем Капелла и марсиане Александра смогут добраться до нашего местоположения. Достаточно ли этого времени? Я мог видеть приближающиеся корабли на голограмме, где они выглядели как скопление многогранников.
Я почти не смотрел на них. Все мое внимание было приковано к спутниковым снимкам самой планеты. Наша орбита пронесла нас над Катраетом, позволяя ясно увидеть, что сделал Александр.
Первая бомба упала на юго-западную часть города, прямо на край утеса. От ее удара остался кратер, почти идеальная полусфера, пустота, где ничего не было, ничего не осталось. Ни каменных улиц, ни разрушенных остовов зданий.
Ничего.
«Антиматерия», — сказал Эдуард, стоя рядом со мной. «Они использовали антиматерию».
Я молча кивнул. Мой разум был в смятении, а взгляд прикован к месту второго удара.
«Mère de Dieu...», — выдохнул Эдуард. «Все эти люди...» Он начертил знак защиты над собой, коснувшись по очереди лба, груди и плеч.
«Знаю», — сказал я, надеясь, что это заставит его замолчать. Мне нужно было подумать, нужно было увидеть.
Второй удар пришелся по лагерю, прямо в его сердце.
Сколько миллионов людей было там, скученных в палатках и бараках под плато? Десять? Двадцать? В лагере было больше людей, чем в городе, а город был не маленьким.
«Они ударили по лазарету». Эдуард указал пальцем.
Кассандра вышла из-за обратной стороны изображения. Краем глаза я видел, как ее душа горит бледным огнем и яростью, превосходящей шок.
«Знаю», — повторил я.
Сам Форт Дин остался невредимым — как будто случайно — так же, как аэродром, космопорт, высокие башни... все стратегические цели. Этот факт был забыт, стерт огнем, поглотившим весь мир. Один этот факт должен был доказать мою невиновность, но моя невиновность была недоказуема, выходила за рамки фактов. Важна была только правда, а правда принадлежала Александру. Она была его игрушкой, патетической... глиной в его руках. Не имело значения, что было на самом деле. Важно было только то, во что верили.
Я бомбил Катрает. Я убил тех людей, так же как вызвал беспорядки, так же как провалил эвакуацию, так же как положил конец Гододдину и всему их миру. Как я мог доказать свою невиновность, когда моя вина была решена так давно? Когда моя вина была переменной, для решения которой была построена алгебра империи?
Был только один способ.
Мне нужны были доказательства, и мне нужно было положить эти доказательства к ногам самого императора.
Императора... и Джадда.
«Вызови еще раз «Мнемон», — сказал я.
Глаза Сироты закрылись, брови нахмурились.
Одна голова покачалась, затем другая.
«Ответа нет».
Это было неправильно. «Наши сообщения доходят?»
Эдуард удивленно моргнул. «Ты думаешь, нас глушат?»
«Это невозможно узнать», — сказал Сирота.
«Открытая трансляция», — скомандовал я, поворачиваясь к серебристым рыбкам, которые уже спускались вниз. «Олорин!» Я собрался с мыслями, дыша так, как научил меня Гибсон. «Олорин... послушай. Я не делал этого. Бомбы. Город... ты знаешь, что я бы не стал... никогда бы...» Я запнулся. Принц прекрасно знал, что я намеревался использовать «Астрофаг», что я был готов уничтожить всю систему. Он видел, как я уничтожил Эйдин. «Это принц, — сказал я, — Капелла. Они хотят этот корабль». Смею ли я сказать больше? Если связь заглушена, если ее перехватывают...
«Не доверяй им».
Я дал сигнал об окончании передачи и закрыл глаза.
Так меня нашли сьельсины, Отомно и однорогий капитан, возвращавшиеся с Здесь Скороизменится, капитаном «Азота», между ними. Существо, которое когда-то было Херевардом из дома Мот, смотрело на меня сквозь линзы в своей базе. Я видел, как сузились отверстия, наблюдал, как передние лапы, похожие на собачьи, опустили стеклянный колпак, в котором находилось его зародышевое тело, вперед, в удивительно изящном подобии поклона. «Благородный лорд», — сказал он. «Ты звал меня. Я пришел».
«Мне нужна твоя помощь», — сказал я.
«Моя помощь?» — переспросил капитан Скороизменится. «Столько лет молчания... сидя на полке, как книга, которую ты купил, но едва открыл. Теперь я тебе нужен?»
Я сбросил плащ с плеч.
«У нас общий враг», — сказал я.
«Смерть», — произнес капитан. «Энтропия».
«Твои бывшие хозяева», — поправил я. «Капелла выступила против меня».
Могло ли это существо испытывать удивление? Или это было одно из тех качеств, которыми покойный отец Херевард пожертвовал? Существо не двигалось, стоя на своих коротких ногах — как стол с вазой. Тело внутри — раздутый младенец — едва шевелилось. Одна маленькая толстая ручка дрейфовала, возмущая желтоватую жидкость, в которой плавала.
«Зачем ты меня вызвал?» — наконец спросил он. Раздался высокий визг — как ответная реакция — существо повернулось на своих ногах, осматривая мостик. «У тебя есть этот корабль, это орудие мести. Уничтожь их, как ты уничтожил их у Воргоссоса». Он поспешил вперед на железных ногах, стучащих, как пальцы утров. «Тебе не нужен такой, как я».
«Я не могу уничтожить их», — сказал я, глядя на Сироту, на Кассандру, на сьельсинов, стоящих по обе стороны от капитана, их глаза метались, как серебристые рыбки. «Это то, чего они хотят. Они знают, что я этого не сделаю, но у них есть план на случай, если я все же решу...» Я быстро рассказал ему все, что произошло на поверхности: долгие годы медленной эвакуации, беспорядки, чума. Как я стал ауктором и был лишен своей власти.
«Мне нужно сделать больше, чем просто убить их», — сказал я наконец, чувствуя, как мгновения проскальзывают сквозь мои пальцы, как песок. «Я должен причинить им боль. Должен узнать их план. Должен узнать то, что они знают, — то, что они нам не говорят».
«И ты думаешь, что я это знаю?» — сказал Здесь Скороизменится глубоким голосом, лишенным человеческих чувств, так что вопрос прозвучал как утверждение. «Между нами и тем временем, когда я был одним из них, прошло много тысяч лет».
Я подошел на шаг ближе и навис над существом. Оно было не выше моих ребер. На его верхней части был виден тяжелый механизм, который фиксировал крышку контейнера. Я увидел замки. Ручку. Инструкции по открыванию, напечатанные, похоже, на классическом английском. «Ты говорил мне, что тогда был великим среди них».
«Я был Магистром Святилища в Александрии, да», — ответил он, и я почувствовал холод.
«Ты знаешь, кто они», — произнес я. «На что они способны. Ты знаешь, что искать».
Скороизменится затоптался на месте, переводя взгляд с Рамантану на Отомно, почти нервничая. «Ты хочешь, чтобы я... атаковал компьютеры Капеллы?»
«Ты как-то сказал мне, - произнес я, - что эта... твоя форма... что ты спроектировал ее так, чтобы она была похожа на машины древности...» Над нами возвышалась отвратительная фреска, изображавшая чудовищное Братство, каким оно видело себя, — изображение мальчика Дэниела, сидящего на массивном плече Шайенн. Я поймал себя на том, что вспоминаю капсулу мальчика, металлическое сердце, выходящее из тела монстра, когда его плоть раскалывалась и рвалась на части.
«Трансформация не завершена, и я еще очень мал».
Он говорил мне, что его рост остановили границы сосуда и цитриновая жидкость, в которой он плавал. Еще предстояло провести испытания и довести условия до совершенства.
«Но ты можешь взаимодействовать с инфосферой?» — спросил я.
«Что там для меня?» — спросил Здесь Скороизменится.
«Твоя жизнь». Кассандра ответила быстрее меня и положила руку на цилиндр существа. Ее пальцы сжимали меч.
Скороизменится повернулся вокруг своей оси, не двигая ногами, и посмотрел ей в лицо своими датчиками. «Ты не уничтожишь меня», — сказал он. «Нет, если я должен стать вашим спасением».
«Тогда спасай», — сказала она и коснулась рукоятью меча купола священника.
«Это не так просто», — возразил монстр своим адским голосом. «Ты ничего не знаешь о наших обычаях. О наших средствах».
«Просвети меня», — сказал я. «Они идут сюда, прямо сейчас. Я сдался им, чтобы выиграть время. Как, по-твоему, они поступят с тобой, когда найдут?»
Капитан не подал никакого знака, не пошевелился, только позволил пузырькам вырваться из своих деформированных губ. Я увидел, что глаза у него опухшие и закрытые, а маленькие толстые пальцы перепончаты.
Когда ответа не последовало, Кассандра толкнула шасси существа, заставив металлические собачьи лапы задвигаться. Два моих сьельсина отпрыгнули, держа руки на мечах.
«То, чего ты хочешь, невозможно», - произнес Здесь.
«Плохой ответ», - нахмурился я.
«Ты даже не представляешь, с чем мы можем столкнуться», — сказал он. «Общий уровень интеллекта, с которым вы столкнулись на Воргоссосе, на порядок ниже. Есть и другие. Гораздо более мощные».
Я отвернулся от высоких окон. «Ты думаешь, что здесь есть деймон?»
Я никогда не забуду то, что сказал Скороизменится. «Деймоны повсюду, благородный лорд. Те, кого вы называете деймонами. Они ваши стражи. Ваши тюремщики. Ваши наблюдатели и охранники. Вы должны это знать! Как, по-вашему, ваша Империя смогла просуществовать так долго в галактике, столь враждебной ей? Вы думаете, это благодаря силе ваших легионов?»
Ваши наблюдатели... Слова капитана звучали в моих ушах как тимпан. Я чувствовал их в своей груди, в своем сердце. Я думал, что знаю правду, думал, что постиг ее, но полный смысл слов Скороизменится простирался далеко за пределы откровений Воргоссоса. Я верил, что существо, Корабль, было великой тайной Земной Капеллы, великим оружием теневого царства, которое управляло суставами Империи, но это была лишь мелочь. Детская игрушка.
«Даже если бы я хотел бросить им вызов ради тебя, благородный лорд, я не могу. У меня нет вычислительной мощности! Субстрата!»
Услышав слово «мощность», я посмотрел на Сироту. Оба лица великана опустились в явном беспокойстве.
«У нас есть мощность», — сказал я.
«Хозяин, нет!»
«Отец!»
Сирота вскочил на ноги, волоча за собой плетеные стеклянные шнуры.
Я поднял руку, чтобы заставить зверя замолчать, и следил за его движениями, пока не поравнялся с Здесь Скороизменится. Все еще держа руку в воздухе, чтобы задержать центимана, я посмотрел вниз на существо в бутылке и испытал странное ощущение нереальности. Я стоял на мостике огромного корабля, построенного руками машин по приказу машин, и разговаривал с человеком, возрожденным в теле собственного ребенка, ужасно деформированным, и двуглавым великаном.
«Предположим, ты подключишься к компьютеру этого корабля», — предложил я. «Сможешь ли ты тогда это сделать?»
«Соперничать с Капеллой?» — спросил Здесь Скороизменится. «Возможно».
«Ты не можешь!» — воскликнул Сирота. «Хозяин, это невозможно».
«Не отчаиваться!» — произнес я, гневно глядя на Сироту. «Это ты мне сказал! Помнишь? Не отчаиваться!»
Гигант, шатаясь, двинулся вперед, срывая провода со своей головы. «Ты предлагаешь контроль над этим кораблем этому... существу!» — сказал он.
«Ты знаешь это!»
«Напротив», — сказал я, превратив поднятую руку в палец, устремленный в сердце Сироты. «Я хочу, чтобы ты отправился с ним».
Тот остановился. «Я?»
«А кто же еще?» Я пожал плечами. «Для этого ты и был создан. Чтобы управлять этим кораблем». Я обошел Кассандру и Скороизменится, пока говорил, и положил руку на плечо Сироты. Великан вздрогнул. «Мне нужно, чтобы ты управлял им... немного по-другому». Я вернул свое внимание к Здесь Скороизменится: «Ты сможешь это сделать?»
Существо прокрутилось вокруг, пока не оказалось лицом ко мне. «Что именно сделать?»
«Обнажить их, — властно ответил я, — и вытащить на свет все, что они из себя представляют».
«То, чего ты надеешься достичь...», — сказал Здесь Скороизменится, переместившись на своих четырех собачьих лапах, — может оказаться невозможным».
Я посмотрел мимо Кассандры и Эдуарда на Сироту, который стоял у центральной консоли в своем длинном плаще, сгорбившись, словно ему было больно. Но заговорил Эдуард, поправляя очки, что на них упал свет от консоли. «Они почти наверняка нас глушат».
«Достаточно сильного сигнала должно хватить, чтобы преодолеть это ограничение», — сообщил Здесь Скороизменится. «Но это будет насильственное действие, а мы находимся в невыгодном положении. Время распространения сигнала между этим кораблем и флотом, по последним оценкам, составляет 1,376 секунды. Это целая вечность в машинной плоскости. Если мой скрипт не будет точно настроен, мы, возможно, никогда не получим доступ».
Центральный монитор показывал серию двухмерных изображений системы Гододдина, отображая векторы движения различных кораблей на орбите в различных плоскостях. Там были «Аврора», «Охотник» и «Буря» — все основные боевые группы. Там были джаддианцы, дюрантийцы, мандари и ниппонцы, немногие оставшиеся тавроси... все повелители людей.
И там были марсиане, которых Александр послал, жаждущие поймать нас там, где наша орбита уносила нас все дальше и дальше. «Где корабль Капеллы?» — спросил я.
Эдуард шагнул вперед, указывая пальцем через мое плечо. «Вон там».
«Как только мы окажемся внутри, — сказал Здесь Скороизменится, — я начну работать над созданием плацдарма, создавая аватар себя, способный действовать на месте. Это позволит быстро реагировать на их контрмеры». Он посмотрел на Сироту, предпочитая сдвинуть все свое шасси, чем поворачивать башню, в которой находилось его кукольное тело. «Ты, однако, не сможешь этого сделать и будешь страдать от задержки».
Лица Сироты посмотрели друг на друга.
«Что он имеет в виду?» — спросила Кассандра.
«Он имеет в виду, — многозначительно произнес Здесь Скороизменится, резко повернувшись, чтобы посмотреть на нее всем своим набором сенсорных устройств, — что он — я — смогу дублировать свое изображение, мою мыслеформу на машинном языке в центральном компьютере «Арарата». Я могу это сделать, потому что сам являюсь частично машиной. Но твой... друг... здесь будет вынужден полагаться на нейронный интерфейс. Он не сможет дублировать себя на другом конце, и поэтому будет подвержен задержке, необходимой для передачи сигнала от «Демиурга» к «Арарату» и обратно. Он только замедлит нас».
Сирота зарычал, обнажив свои огромные квадратные зубы.
«Тихо!» Я вскинул руку, чтобы остановить своего монстра. «Тихо, Сирота!»
Гигант расслабился очень медленно. Он прекрасно знал свою цель. Это было нужно для того, чтобы капитан не захватил «Демиург».
Эдуард отвернулся от консоли, чтобы посмотреть на экстрасоларианского мутанта. «Вы сами столкнетесь с такими же проблемами задержки, прежде чем взломаете их шлюз».
Скороизменится протянул одно из своих сегментированных щупалец, указывая когтем на завесы из нервной ткани, которые висели над головой, покачиваясь в тихом воздухе, поступающем из вентиляционных шахт, пронизывающих купол. «Вот где пригодится ваш корабль. Мне нужна его вычислительная мощность. С его помощью я попробую провести как можно больше параллельных перестановок, чтобы прорвать их шлюз, если смогу. Их способность отразить мою атаку будет зависеть от того, насколько хорошо они смогут предвидеть все ее возможные векторы».
«Ты сможешь это сделать?» — спросил я.
Существо замялось с ответом, его камеры посмотрели на Сироту, на Кассандру и Эдуарда, на двух сьельсинов, стоящих у дверей огромного полусферического помещения, и на меня. «Если я это сделаю, — сказало оно, — ты гарантируешь мне свободу?»
Я протянул руку ладонью вверх. «У нас есть соглашение».
Башня повернулась. Слепое, опухшее лицо куколки уставилось на меня, его плоть была полностью обнажена. Оптика завыла. «Так ли это?»
Я посмотрел на Кассандру. На Сироту. Гигант покачал головами.
«Сделай это, и я отпущу тебя». Я чувствовал напряжение в воздухе. «Но если ты предашь нас...»
«Я убью тебя на месте». Кассандра повернулась чуть боком, показав латунную рукоять, наполовину скрытую в ее руке.
Скороизменится сжал когти. «Я к вашим услугам».
«У нас есть чуть меньше девяти часов», — сказал Эдуард, глядя на марсианскую летную группу. «Что вам от нас нужно?»
Капитан Воргоссоса протрусил на своих железных опорах, обогнув центральную колонну, где располагался набор таинственных панелей. «Только доступ», — сказал он, поворачивая свой сенсорный аппарат в сторону Сироты. «Разрешение». Он замолчал, только его когтистая рука оставалась поднятой. «Что я ищу?»
«Все», — сказал я, обойдя вокруг Возвышенного капитана. «Я хочу каждый кусочек данных в их системе. Каждую крупицу информации. Каждый заговор. Каждую тайну. Я хочу все». Повернувшись к Скороизменится, я спросил: «Ты можешь это сделать?»
Четыре железные ноги сдвинулись с места, каждая по очереди осторожно поднимаясь с пола, хотя емкость оставалась совершенно неподвижной. «Есть... двери, протоколы, которыми я мог бы воспользоваться...»
«Ты сможешь это сделать?» — спросил я снова, более настойчиво.
«Смогу».
«Это ошибка», — подал голос Сирота. «Я не могу работать с этим».
«Мы не можем работать с этим!» Гигант сделал шаг в сторону карлика, заставив меня встать между ними.
Я ткнул Сироту в грудь: «Нам это нужно, Сирота. Нам нужен он».
«Хозяин...»
«Отец!» Сирота наклонился и положил правую руку на консоль. «Он отнимет у нас корабль!»
«Ты не знаешь, на что он способен!»
«На что он способен!»
Я с досадой зашипел сквозь зубы и, взглянув на Скороизменится, произнес: «Другого выхода нет».
«Есть!» — ответил Сирота, прищурив черные глаза.
Бледные глаза широко раскрылись. «Мы можем сражаться с ними. Мы можем уничтожить их корабль. Все их корабли».
«Нет», — я положил руку на грудь существа, мягко заставляя его отступить на шаг. «Нет. Мы не можем». Тень Оганнеса Дору заглянула через плечо Сироты, глаза черные, как бездонные ямы. «Это то, чего они хотят. Они хотят, чтобы я дал им повод. Они хотят войны».
Кассандра заговорила над головой Скороизменится. «Абба, они начали войну! Они бомбили город! Эти люди...»
«Знаю!» — сказал я. «Но если мы ответим огнем — если я отвечу огнем — я подтвержу их обвинение, понимаете?» Я оставил Сироту и повернулся лицом к остальным. «Я буду играть им на руку...» Я покачал головой. «Мне не следовало уничтожать Эйдин». Я сам загнал себя в угол. «Но это еще не конец. Пока нет».
Тогда я почувствовал каждое мгновение своего возраста, как и на Джадде, как будто все дары, которые дали мне Рагама и его повелитель, были украдены.
«Должны быть доказательства», — прошептал я, едва слышно. «Должны быть сообщения. Приказы о развертывании. Реквизиции. Я хочу, чтобы вы их нашли, — я адресовал эти слова капитану Скороизменится, — и как только они у вас будут, мне нужно, чтобы вы передали их на все корабли в этой системе. Ты понимаешь?»
Две ноги Скороизменится согнулись назад, когда он поклонился, наклонив всю свою банку так, что я подумал, будто ее отвратительное содержимое вот-вот выльется.
«Что тебе требуется?» — спросил я.
Скороизменится требовалось совсем немного. Только место у консоли и несколько жестких соединений, провода, вставленные в порты на талии монстра.
«Если нас глушат, — спросила Кассандра, — как это должно работать?»
«Узкий луч», — ответил Эдуард. Микроволновый лазер был способен передавать целые библиотеки информации за один импульс. Скороизменится объяснил, что менее чем за секунду он сможет передать копию своего вещания — свою мыслеформу — на приемник на корабле Капеллы. Там его образ развернется в инфосфере, раскрывшись подобно цветку.
«Если мы сможем направить сигнал с достаточной мощностью, — сказал Эдуард, — то преодолеем их помехи».
«А они не могут нас заблокировать?» — спросила Кассандра. «Разве им не нужен открытый приемник?»
«Они не будут ожидать такого рода атаки», — пояснил я. «Не от меня».
Но до этого не дошло.
Сирота откинулся назад, усаживаясь в кресло, приставленное к консоли, его плащ распахнулся, обнажив скрюченную плоть под ним. «Это ошибка», — повторил он.
«Это не тот путь». Тем не менее, одной левой рукой он вытащил электрод из подлокотника кресла и прижал черный патч к голове.
«Ты говорил мне не отчаиваться», — напомнил я.
«Ты не знаешь, на что способно это чудовище», — сказала черноволосая голова, стиснув зубы.
«Но я знаю, на что способен ты», — возразил я. «Ты защитишь нас».
Эдуард присел на корточки, чтобы помочь Здесь Скороизменится с различными приспособлениями, необходимыми для подключения его к системе. Железный панцирь Скороизменится был изготовлен на Воргоссосе, поэтому его системы были совместимы с системами корабля. Железные когти и стеклянные провода были прикреплены к консоли в различных местах — всего более дюжины точек соединения.
«Вы готовы?» — спросил я, глядя то на Сироту, то на Скороизменится.
«Да», — сказал капитан.
«Да», — произнес Сирота.
Я чувствовал себя бессильным. Я не был колдуном, несмотря на все слухи в мой адрес. Я ничего не знал о праксисе, как много раз повторяла Валка.
Моя рука коснулась филактерии на шее и крепко сжала ее.
Другой призрак заговорил через меня, и я произнес: «Тогда пусть это будет сделано».
То, что произошло потом, произошло мгновенно, или так показалось. Мгновение. Вдох. Глаза Сироты закрылись. Кассандра сдвинулась с места. Эдуард сделал шаг к центральной консоли, держа руки за спиной. «Начинается передача».
Должно было произойти... что-то. Вспышка света. Рев орудий. Рев бури или огня. Но ничего не произошло, только побелели костяшки пальцев Сироты на подлокотниках кресла у огромной консоли — его осанка напряглась, челюсти сжались. Скороизменится не изменился нисколько, плавая в своем резервуаре, кажущийся мертвым, как образец, сохраненный каким-то викторианским маньяком для своего извращенного удовольствия.
Прошла секунда.
Секунда. Вдох.
Третья.
Кассандра открыла рот, ее звонкий голос поднимался к слову, которое так и не прозвучало.
Все помещение погрузилось в темноту. Везде стало темно, кроме огней на корпусе Скороизменится. На моем наручном терминале. На терминале Эдуарда. Мрачное предчувствие наполнило мои легкие, как вода, а сердце — как вино. Обернувшись, я ничего не увидел, услышал, как Рамантану — или это было Отомно — прошипело: «Deni raka oyade?».
Я видел только сморщенного гоблина, плавающего в банке, его слишком длинные пальцы и слишком большой половой орган казались еще более пугающими из-за того, что он один все еще был освещен.
Затем Кассандра вытащила свой клинок. Светло-голубой и яркий, как день, он ответил на янтарное свечение гоблина, бросая бледные блики на наши лица, на консоль, на живые занавеси над нашими головами.
«Стойте!» — я поднял руку, плохо понимая, что за колдовство только что произошло.
Эдуард положил руку на пистолет — бесполезный жест, даже если он был искренним. «Что происходит?» — спросил он, повторяя вопрос сьельсина.
«Мы не потеряли гравитацию», — ответил я, переводя взгляд с одного лица на другое. «Некоторые системы все еще работают».
Эдуард покачал головой. «Поля подавления напрямую связаны с термоядерными реакторами. Эти системы аналоговые».
Я не ответил, подойдя к сиденью у основания консоли. «Сирота?»
Два лица существа были искажены.
«Сирота?» — повторил я.
Огромная правая рука монстра оторвалась от подлокотника кресла, растопырив шесть пальцев, призывая к молчанию. Я изучал его лица, отмечая каждую глубокую морщину на щеках и лбу, закрытые глаза или пустой взгляд.
«Они не могут ответить тебе», — прозвучал голос, глубокий, как ночь.
Я почувствовал, как Кассандра напряглась при звуке этого голоса, и, резко повернувшись, схватил ее за запястье.
«Отпусти, Абба!» Кассандра вырывалась из моей хватки. «Оно пытается захватить корабль».
«Ты ничто», — сказал голос, исходящий из корпуса Скороизменится. «Ты обречен».
«Абба!»
Несмотря на то, что она была сильна, сильнее смертных мужчин, сильнее лордов Империи, она не была сильнее меня. Я не смотрел на нее, но крепко держал ее за руку. «Это не он», — сказал я.
«Madha?» — спросила она.
«Это не капитан Скороизменится», — произнес я, уверенный в своей правоте.
«Что?» Эдуард выхватил пистолет.
«Ты — машина», — сказал я.
Ответа не последовало.
Я вспомнил, что Сирота рассказывал мне о конце, о падении американцев. Он говорил, что была война. Война, которая длилась меньше мгновения. Я представлял себе машины как сталкивающиеся галактики, разрывающие друг друга на каскады лент света. Звезды, как искры — каждая из них была машиной, формой жизни, разумом, созданным Фелсенбургом или его дочерьми — одна за другой гасли.
Что-то подобное произошло здесь.
Хотя прошло мгновение — всего лишь доля секунды — оно было как годы. Я не буду описывать — потому что не могу понять — борьбу, которая произошла между капитаном, пилотом и врагом. Между нами и Капеллой, между «Демиургом» и «Араратом». Но я знал, что мы проиграли или были близки к этому.
«Где капитан?» — спросил я, обращаясь к карлику в бутылке.
«Я капитан», — раздался бас в ответ.
«Нет, — возразил я, приближаясь к железному корпусу, — ты не капитан».
«Если ты так думаешь, — произнес голос Здесь Скороизменится, — бей».
Мне пришлось еще сильнее сжать руку Кассандры. «Я сказал нет!» — крикнул я. «Оно хочет, чтобы мы его убили». Я посмотрел на Сироту, на напряжение, отражавшееся на обоих лицах. «Они сражаются».
«Тогда мы должны помочь!» — воскликнула она.
«Ты только убьешь капитана!» — возразил я. «Это то, чего оно хочет!»
Эдуард поднял оружие. «Мы не можем потерять этот корабль!»
За капитаном Рамантану и Отомно вытащили свои клинки. Если корабль будет потерян... если его захватят...
…но мы понятия не имели, что происходит.
Но Сирота не опустил руку. Огромная шестипалая рука все еще висела в воздухе.
«Еще нет», — воскликнул я, глядя на центимана. «Еще нет». Я собрался с духом и медленно, очень медленно, отпустил руку Кассандры. Клинок остался опущенным. Вернув все свое внимание к существу в резервуаре, я спросил: «Кто ты? Человек или машина?»
«Я думаю», — ответило оно.
Я приподнял бровь. «Назови себя».
Ответа не последовало.
«Думаешь, Капелла овладела нашим другом?» — спросил Эдуард.
«Это была ошибка, Абба!»
Рука Сироты все еще висела в воздухе, как будто ее покинула воля, которая ею двигала. Сколько всего произошло внутри за минуту с момента отключения света? Сколько симуляций провели Сирота и Скороизменится? Сколько ходов они сделали против Капеллы? Создал ли капитан плацдарм в системах на борту «Арарата»? Развернулась ли война в машинной плоскости даже тогда на двух фронтах? Я зашипел. «Возможно, они хотят, чтобы мы убили его и разорвали связь. Может быть, он побеждает».
Я чувствовал себя как Пандора, молящаяся о том, чтобы ее кошка снова ожила, когда она открыла свой ящик.
Пандора нашла только смерть, когда открыла крышку, не осознавая, какую надежду он содержал.
Надежду.
Надежда — это облако, всегда говорил Гибсон. Затуманила ли она меня? Мое суждение? Мой разум? Или этот афоризм, как и многие стоические изречения схоластов — был просто пустышкой?
Надежда была всем, что у меня было?
«Там...» Бас Сироты вырвался из его губ, вены на лбу вздулись. «...Есть...»
Его напарник подхватил мысль, напрягаясь: «...еще одна...»
«Еще одна воля», — сказал бас. «Еще одна сила».
Круглое лицо с блестящими волосами обратило на меня остекленевшие глаза. «Ди», — сказало оно.
Английская буква?
Я посмотрел на Скороизменится, безмятежно лежащего в своем резервуаре. «Тебя зовут... Ди?»
Еще один деймон. Церковь послала за нами деймона, использовав связь, установленную Скороизменится, чтобы заразить корабль. Но нет — я посмотрел на Сироту, на кабели, извивающиеся между шасси Скороизменится и центральной консолью. Деймон был — по крайней мере, на данный момент — пойман в ловушку в форме Скороизменится, удерживаемый там Сиротой... возможно, самим капитаном.
«Ответь мне!» — сказал я.
«Марло!» — раздался черный голос машины. «Марло! Ты должен убить меня! Корабль! Он захватит корабль!»
Кассандра и Эдуард вздрогнули и еще больше напряглись. Рамантану оскалил клыки.
«Капитан?» — спросил Эдуард.
«Это не капитан», — возразил я. Херевард Мот так жаждал жизни, что возродил себя, пересоздал свое тело в виде хризалиды в резервуаре.
«Альбе», — раздался голос, и камеры сфокусировались на агенте, — «Эдуард Ален Галаад. Родился 17289.4.5. Делос. Провинция Аурига. Отрог Ориона. Католический музей-заповедник Святого Максимиллиана. Префектура Мейдуа». Пока он говорил, я чувствовал, как температура вокруг человека из АПСИДЫ понижается, видел, как мышцы его лица превращаются в камень, одна за другой. «Вы находитесь в активном восстании против Земли и Империи. Преступление - государственная измена. Приговор — смерть».
A2 не опустил оружие. «Неужели?»
«Брат: Жермен Назер. Сестры: Мари Гиацинт. Леонна Сибилла. Вивьен Эмануэль...»
«Достаточно!» Произнес Эдуард твердым и ломким, как лед, голосом.
Я посмотрел на него, он нахмурил брови, глаза — как стекло.
«На Делос передан телеграф», — произнесла эта штука языком Здесь Скороизменится.
«Эдуард!» Я сделал шаг к нему.
Молодой человек не опустил пистолет. В темных глазах стояли слезы, но он не колебался.
«Убей это существо, — сказал деймон, — и твоя семья будет спасена».
«Не делай этого!» — прохрипел кастрат Сироты, таким низким голосом, какого я еще никогда не слышал.
«Перережь провода!» — призвала Кассандра.
«Подождите!» — сказал Здесь Скороизменится. Или это был деймон? Затем: «Стреляй! Разбей стекло!»
Эдуард закрыл глаза, а затем сделал самое смелое, что я когда-либо видел. Он разжал руку, позволив пистолету свеситься с большого пальца, и поднял его над головой. «Их кровь на твоих руках», — сказал он.
«Да будет так», — ответил Здесь Скороизменится.
Но Кассандра рванулась вперед. Мои пальцы схватили рукав ее мандии, прямо там, где должна была находиться ее потерянная рука. Накидка осталась в моей руке, когда я потянул, магнитные застежки разъединились, и дочь бросилась вперед, одетая теперь только в свою черную одежду Марло. Бело-голубой клинок Джадда взметнулся вверх, опустился и вернулся назад, описав полумесяц, который перерезал провода, связывавшие капитана с консолью.
Все.
«Анарьян!» Я бросился за ней, схватил ее за руку и прижал к себе.
Слишком поздно.
Сирота обмяк в кресле, на его лбах выступили капельки пота, ожерелья скользнули на обнаженные бедра.
Снова зажегся свет, наполнив воздух слабым жужжанием, которое скорее ощущалось, чем слышалось.
«Что ты наделала?» — спросил великан, гневно глядя на Кассандру своими черными глазами.
И снова, другим голосом, высоким, надтреснутым от напряжения: «Что ты наделала?»
«То, что вы все должны были сделать несколько минут назад», — ответила она.
«Глупая!» Сирота шатаясь поднялся на ноги, вырывая электроды из обеих голов двумя левыми руками. «Ты обрекла капитана!»
Кассандра посмотрела на меня, когда я отпустил ее, твердым и гневным взглядом. Ущерб был нанесен. Увидев выражение моего лица, она смягчилась и выпрямилась. «Невелика потеря», — ответила она, и холод в ее тоне поразил меня.
«Что случилось?» — спросил я, обращаясь к Сироте за ответом. «Что нам делать?»
Гигант тяжело двинулся вперед и опустился на одно колено рядом с останками Здесь Скороизменится. Три руки пробежались по механизму, пальцы проверяли циферблаты, дисплеи, двигаясь лихорадочно, но с целенаправленной точностью.
«Сирота!»
Существо застыло, не поднимаясь. «Мы это получили».
Я замер, почувствовав, как сердце подскочило к горлу. «Что получили?»
Я осмелился надеяться, почувствовал этот яд, яркий и острый, как страх. «Сирота, что мы получили?»
Одна голова повернулась, чтобы посмотреть на меня, затем другая. Поскольку Сирота стоял на коленях, его лица были почти на одном уровне с моим, каждое огромное и отвратительное, с пятнистой и желтоватой кожей, с искривленными и сплющенными костями. Но их голоса были сладкой музыкой, когда они ответили мне. Одним словом. «Все».
Победа.
Мне удалось удержаться, чтобы не упасть на центральную консоль, чувствуя, как облегчение накрывает меня, словно прилив. Улыбка, расцветшая на лице Кассандры, была похожа на солнце. Даже Эдуард вздохнул с облегчением, в то время как сьельсины молча наблюдали за происходящим, поглаживая свои клинки.
«Все?»
«Капитан взломал их шифрование», — сказала черноволосая голова Сироты. «Забрал все...»
«Океаны данных», — сказала другая, положив руку на корпус Скороизменится. «Здесь».
«Доказательства того, что они бомбили город?» — спросил я.
Обе головы кивнули, и я закрыл глаза. У нас были доказательства.
«Очень хорошо, Сирота. Можешь извлечь...»
Не успел я произнести слово «данные», как услышал щелчок — словно открылась дверь — за которым последовало слабое шипение пневматики. Великан повернул голову на звук моего голоса... и только это стало его спасением. Он завыл, схватился за щеку огромной правой рукой и с воплем упал на холодный металлический пол. Мгновение спустя я увидел летящий нож, рассекающий воздух. Он рассек щеку Сироты — кровь красная, как чернила, потекла по его черноволосому лицу. Золотая корона, украшавшая локоны цвета воронова крыла, со звоном упала и покатилась по полу.
Если бы существо не повернулось, оно бы умерло, то есть было бы наполовину мертво — с ножом, вонзенным в черный глаз. Лезвие выскочило из потайного отделения в корпусе капитана — отсека, который каким-то образом избежал десятилетий повторных проверок. Я увидел, как лезвие скользит по воздуху, направляясь вниз, к упавшему гиганту. Время растянулось, разрушаясь под ударом моей воли. Один нож превратился в десять тысяч. Десять миллионов. Десять триллионов.
Клинок прыгнул мне в руку, сверкая, как солнечный огонь.
Я замахнулся.
Десять триллионов клинков рухнули, каждый промах исчез — бесконечное количество неудач было сведено на нет моей рукой. Высшая материя встретилась со сталью.
Сталь потерпела поражение. Нож-ракета развалился на две части, и я стоял над центиманом, как один из ангелов Бога, торжествуя.
Но это было только начало.
Я так и не узнал, сколько именно лет было отцу Хереварду, и не догадался, в какую черную эпоху он создал свою железную мать и возродился, и как долго он трудился над созданием скорлупы, которая служила ему и тюрьмой, и яйцом, — но он построил ее хорошо. Ножи, которые ускользнули от нашего внимания — ножи, которые он ни разу не использовал против меня за все время наших бесед, за все время своего заключения — были спрятаны в платформе, на которой стоял резервуар, и их конструкция была тщательно продумана, чтобы имитировать пластины конденсатора.
Я накинул на себя плащ и почувствовал удар в ребра. Он не смог пробить наноуглеродную броню под имперским самитом, что дало мне время нажать на щит. Сирота корчился на полу, схватившись за израненное лицо. Пилот, несомненно, по-прежнему был главной мишенью деймона, и я развернулся, осматривая воздух в поисках блеска ножей. Я уже видел пару утров, которые бежали, карабкаясь по стойкам, поддерживающим висящие мембраны компьютера корабля. Они ни за что не успеют нам помочь.
Вот!
Я увидел блеск стали и бросился вперед. Еще один клинок упал замертво.
«Щиты!» — крикнул я, чувствуя боль в ребрах от тупого удара, который мог остановить мое сердце.
Слишком поздно.
Воздух наполнился звуком, похожим на шипение змей. Там, должно быть, была дюжина смертоносных предметов. Больше. Воля, которая двигала ими, не сказала ни слова, не предложила пощады. Что мы могли поделать?
«Кассандра!»
Она обернулась на звук, меч Джадда вспыхнул, когда она повернулась и сразила одно из ужасных созданий. Наши взгляды встретились.
«Защити Сироту!» — крикнул я, увидев три ножа, кружащих, словно по орбите вдоль комнаты, сохраняя дистанцию друг от друга, в то время как внизу Рамантану отбил одну из ненавистных тварей в сторону. Их было слишком много, просто слишком много для Кассандры, для меня и для наших мечей.
Я сделал шаг. Еще один. Затем бросился бежать. Не влево или вправо, не к центральной консоли, не прочь. Я бежал во всех направлениях сразу, как и в бою с Небет Хат и ее людьми. Мое зрение помутилось, мозг изо всех сил пытался осознать изменившееся отношение к реальности, глаза пытались увидеть комнату со всех сторон, из всех положений, из всех точек, которые я мог занять. Я видел ножи — каждый из них был размытым пятном, спазмом поразительных возможностей, разбросанных по всему миру. Мне нужно было только дотянуться до них. Быть в нужном месте в нужное время...
…каждый раз.
Я поднял меч, или вытянул руку, или отвел ее назад, или бросился вперед. Я подумал о статуе Судьбы в Великом Святилище Вечного Города, о ее трех лицах, ее многочисленных руках, золотой игле и нити, продетой в нее. Я стал Судьбой: многоруким, как иконы бога Шивы, которые я видел в храмах Награммы, когда был еще очень молод. Я стоял сразу во многих местах.
Наши глаза встретились сквозь время. Адриан и Адриан. Наши мечи сверкнули, упали.
Вместе с ними упало оружие врага.
Почти все.
«Нет!»
Адриан, Адриан и Адриан обернулись и увидели, как Кассандра, широко раскинув руки, бросилась перед ножом который деймон метнул в незащищенного Эдуарда.
«Нет!»
Но она была защищена, и нож ударил ее в спину с такой силой, что отскочил. Я рухнул, упав с высоты в простую реальность, размытый мир стал четким, уступив место боли. Нож кувыркнулся в воздухе, возмущенный тем, что встретил такое сопротивление. Я увидел, как Кассандра обернулась, ее глаза были зеленые, как изумруды, и широкие, как озера. Но прежде чем я успел развернуться, прежде чем успел отсечь нож в воздухе, на него что-то упало.
Железная рука, не больше детской. Черные пальцы сомкнулись вокруг лезвия, раздробив его в щепки. Это был один из утров. Еще несколько его собратьев приземлились на пол вокруг нас, спрыгивая с балок над головой, и более чем один из них боролся с ножом, который я не успел остановить. Остальные окружили Здесь Скороизменится — то, что осталось от него. Когда-то шасси капитана могло похвастаться множеством мощных видов энергетического оружия. В основном, мазерами и одним мощным иглометом, наподобие того, что Лориан привык носить с собой. Все это мы забрали у него при задержании, оставив его, как мы думали, ни с чем.
Деймон даже не шелохнулся.
«Сдавайся!» — приказал я.
Эдуард опустился на колени рядом с упавшим Сиротой, пытаясь успокоить чудовищного зверя.
Утры приближались все ближе и ближе, начав подниматься по четырем металлическим ногам капитана. Одна из этих ног поддалась, отвалилась, отсоединившись под осторожными действиями хватающих железных рук. Еще несколько утров подхватили падающего монстра, не давая контейнеру с хризалидой опрокинуться.
Я приблизился к существу, когда утры повалили его, как быка, на которого напада саранча. Машины расступились, чтобы пропустить меня. С тяжелым дыханием и затуманенным зрением — от боли, а не от силы — я стоял над заключенным в бутылку демоном.
«Деймон!» — произнес я, все еще держа в руках зажженный меч. «Ты побежден. Мы поймали тебя».
Кассандра перерезала провода, соединявшие шасси Скороизменится с компьютерами корабля. Металлический панцирь Возвышенного капитана не имел передатчика, достаточно мощного, чтобы передавать сигнал за пределы «Демиурга». Деймону некуда было деваться.
«Мы его поймали?» — спросил Эдуард, все еще стоя на коленях над Сиротой.
«А как же Экстра?» — спросила Кассандра.
«Мертв!» — ответил Сирота.
«Мозг мертв!» — сказала другая голова, прижимая левую руку к окровавленной щеке. «Глупец не был готов!»
Эдуард помог гиганту сесть, положив руки на его слишком широкие плечи. Он посмотрел на Кассандру, улыбнулся и сказал: «Спасибо».
Она только кивнула.
«Что случилось?» — спросил Рамантану. «Колдун... он мертв?»
Я повернулся к машине, к эйдолону, который убил Хереварда — если не физически, то в разуме. «Ди?»
Ответа не последовало.
«Ты меня слышишь?»
«Он мертв», — сказал истекающий кровью Сирота, не отрывая руки от лица.
«Его нет», — сказал другой. «Удален».
В голосе Кассандры звучало сомнение. «Он убил себя?»
«Это был всего лишь образ», — пояснил Сирота. «Копия. Созданная для этой атаки».
«Что случилось?» — спросил я, повторяя слова Рамантану.
«Нам нужна медицинская помощь», — воскликнул Эдуард. «Он ранен».
Сирота вмешался, подняв свои руки, чтобы опередить адоратора. «Не нужно». Пока он говорил, один из утров вскарабкался ему на плечо и подобрался к израненному лицу гиганта — покрытому спутанными черными волосами лицу с правой стороны. Глубокая рана рассекла левую щеку и отрезала кончик левого уха — я увидел его отсутствие, когда зверь убрал руку, позволяя утру начать свои манипуляции.
«У них есть деймон», — сказала другая голова.
«Такой же, как в прошлый раз?» — спросил я.
«Нет, не такой», — ответил Сирота, морщась от боли. Утр занялся применением какого-то скрытого распылителя. Сирота протянул свою окровавленную руку, и еще одна из этих ужасных машин сползла по ней, и начала очищать ее от крови. Все еще неподвижный, как камень, за исключением хныканья одной головы, Сирота продолжил: « Последний был рабом. А этот... этот — бог».
Зловещее заявление великана повисло в воздухе.
«Сирота», — сказал я, привлекая взгляд бледной головы. «Ты должен рассказать нам, что там произошло».
Великан стряхнул маленького робота со своей руки, укрыв конечность под плащом. «Они не глушат нашу связь», — сказал он ровным тоном. «Им это не нужно».
«Говори понятно, мутант!» — резко сказала Кассандра.
Сирота дернулся, схватил одной рукой утра на своем лице и швырнул его через всю комнату. Кровотечение уже прекратилось, оставив на теле существа ярко-красную отметину и половину уха. «У них есть доступ ко всем средствам связи и передатчикам в системе, даже к телеграфам».
«Даже к нашим?»
«Нет», — ответило оно, подняв левую руку, чтобы коснуться раны на правой стороне лица, и повернувшись, чтобы с беспокойством посмотреть на своего соседа. «Мы в безопасности. Мне удалось предотвратить полномасштабное вторжение в наши системы. Но оно знает все. Видит все. Контролирует... все».
Эдуард спросил: «Контролирует?»
«В этой системе нет ничего, чем бы они не манипулировали!» — ответил Сирота. «Каждое сообщение! Каждый звонок! Каждый телеграф!»
«Тени на стене...» — произнесла вторая голова чудовища. «Только тени».
«Тихий шепот», — пробормотал беловолосый монстр, причем на английском языке.
Я заметил, как Кассандра нахмурила брови.
«Эта... штука, — спросил я, приблизившись к сидящему титану, — контролирует инфосферу?»
Что я спросил? Конечно, контролирует.
«Зачем?»
Обе головы Сироты повернулись ко мне, на мгновение забыв о ползающих железных руках, цеплявшихся за его ноги и плечи.
«Чтобы держать вас в неведении», — сказала одна.
А другая: «Чтобы закрыть банку со смертью».
«Тебе сказали, говори понятно!» Кассандра со злостью топнула ногой.
Сирота заломил руки, все три одновременно. Он знал что-то, что не хотел говорить. В этих двух лицах была боль, в каждой паре глаз — страх. Одно отвернулось, другое отвело взгляд и произнесло слова, которые изменили вселенную, изменили судьбу человечества навсегда:
«Вечный город пал», — сказал он.
Три слова. Три маленьких слова. Сколько они содержали! Скрытого.
Странно, что я теперь не могу вспомнить, какое лицо их произнесло. Я не могу вспомнить голос, как будто смысл этих слов проник прямо в мой мозг.
«Что?» Эдуард подошел ближе, его лицо было бледным в тусклом свете. «Как? ... Когда?»
«Два года назад», — ответил Сирота, одним лицом повернувшись к Эдуарду, а другим — ко мне.
«Дораяика», — произнес я. «Он разделил свои силы».
Гигант кивнул.
Небо над Форумом почернело от неожиданного пламени. Белые башни и небесные острова Вечного города пали, вздымающиеся стены-паруса и летающие мосты были разрушены. Я видел, как падали в бездну башни этого города королей — видел, как они падали десять тысяч раз в своих снах. Видел самого Дораяику, стоящего на ступенях дворца Короля Солнца, с Вати Инамной, они стояли рука об руку, пока с принцев Солнца сдирали кожу, насиловали и вешали на площади внизу.
Я всегда думал, что буду там. Чтобы стать свидетелем этого конца — если он наступит.
Он наступил и прошел без моего ведома.
«Император не знает», — произнес я и почувствовал, как катится слеза. Такая мелочь: капля воды. Зернышко соли. Расписка за смерть миллиардов.
Этот город простоял тысячи лет, дольше, чем вся история человечества на Земле. Он был построен, чтобы простоять вечно. Но с ним было покончено, и в конце концов его название стало ложью.
Вечный город, действительно.
«Император не знает?» — повторил я, превратив это в вопрос.
«Они скрыли это», — сказал Сирота.
«Принц-регент», — добавил он, почти перебивая себя. «Священники».
«Почему?» Голос Эдуарда дрогнул.
Ответ был очевиден. «Власть».
Эдуард и Кассандра посмотрели на меня. Я сглотнул и начал: «Если город пал...» Я едва мог поверить в свои слова. «Если город пал, то все, что осталось от двора, — это мы». Я сжал руки в кулаки и поднял их перед собой, как боксер. Меня затошнило. «Конец света, а они играют в политику...»
«Qesta jitaten ritardas! Qesta qirdahen koutsanas!»
Я положил руку на плечо Кассандры, чтобы остановить ее проклятия. «Вот почему они хотят этот корабль», — осознал я. «Они думают, что я займу трон».
«Ты должен занять его!» — произнесла Кассандра, гневно глядя на меня своими зелеными глазами, которые сверкали от слез. «Эти koutsanas! Они должны стоять на коленях! Они должны...»
«Кассандра!» — я гневно посмотрел на нее. «Я не займу трон, даже если это будет последнее место в творении, понимаешь? Мое место выше». Я указал пальцем на купол над головой, в пространство над пространствами. «Мой долг выше. Важнее! Мне велено не править человечеством, а спасти его!» Я опустил руки. «Я думал, что мне суждено спасти его от сьельсинов, но, похоже, сначала я должен спасти его от него самого...»
Сирота все еще сидел на холодном металлическом полу, скрестив свои слишком длинные ноги и положив руки на колени.
«Ты можешь все это доказать?» — спросил я.
Зверь кивнул, его головы двигались не синхронно. Правая рука с шестью пальцами, как у сьельсина, указала на останки Здесь Скороизменится. «Он взял все, что мог. Их данные. Их знания».
«Оно в нем. В его памяти».
«Ты сказал, что он мертв», — напомнил Эдуард.
«Организм мертв духом», — ответил мутант. «Мертв волей».
«Но машина жива», — сказал он, указывая на имплантаты, соединяющие мозг и позвоночник неживой хризалиды.
Утры отошли в сторону, когда я приблизился. Я положил руку на крышку сосуда Хереварда, в котором он пролежал веками. Прикоснувшись к нему, я почувствовал приступ жалости к глупому капитану. «Ты уверен, что деймон не уничтожил содержимое?»
«Наш план состоял в том, чтобы изолировать деймона в мире капитана», — сказал Сирота, наконец вставая. «Он построил…»
«Там целый мир», — сказал черноволосый. «Незавершенная вселенная. Он хотел заманить в нее деймона, если тот пошлет за нами свою мыслеформу. Ему это удалось».
«Но он не учел ущерб, который существо могло нанести с такой выгодной позиции», — пояснил Сирота.
«Он считал себя непобедимым».
Не отрывая руки от сосуда, я спросил: «Все это есть на его имплантатах? То, что они сделали с Катраетом? То, что случилось с Форумом? Сокрытие фактов?»
«И многое другое», — ответил Сирота.
«Что мы будем делать?» — спросила Кассандра.
«Мы должны передать это императору», — сказал я.
«Но как?»
Эдуард сделал шаг вперед. «Они будут стрелять во все, что покинет корабль, и если эта... штука контролирует сеть...»
«Никакая связь не сможет выйти наружу», — докончил Сирота.
«Можно взять один из шаттлов», — предложила Кассандра. «Можно использовать варп».
Расстояние было достаточно небольшим — несколько световых секунд — и количество радиации, собранной варп—оболочкой, могло оказаться недостаточным для того, чтобы причинить вред экипажу «Авроры». Тем не менее, появление так близко к императорскому флагману... будет воспринято как акт войны. Капитан Райс и марсиане уничтожат меня.
Я покачал головой. «Нет».
«Тогда все кончено», — выдохну Эдуард. «Все...»
Я видел страх на его лице, воспоминание об угрозе Ди.
Все затихли, если не считать шуршания утров под ногами и отдаленного гула вентиляторов. Я собирался ответить, но слова замерли у меня на губах. На полу была кровь. Само по себе это не было чем-то примечательным. Сирота истекал кровью, и следы его агонии испачкали темный металл. Но мое внимание привлекло именно это пятнышко, словно от упавшей капли. Там было еще одно! И еще!
Созвездие крови.
Я поднял глаза. Маленькие машинки снова карабкались, двигаясь вдоль мембран компьютера. Сквозь них пробивался свет, такой же прозрачный, как и всегда, за исключением тех мест, где он сиял ярче через отверстия, проделанные ножами-ракетами.
У меня перехватило дыхание.
Кассандра выругалась так грязно, что, наверное, даже Паллино покраснел бы от стыда.
Ди разорвал компьютер.
Сирота взвыл и, наклонившись, схватил одну из оторванных ног Скороизменится и стал колотить ею об пол, пока она не сломалась в колене. Даже сьельсины отшатнулись, широко раскрыв глаза, черные как ад. Три руки прижались к двум лицам, и гигант рухнул на колени. «Снова?»
«Снова?» Одна голова посмотрела на другую. «Мы искалечены».
«Обездвижены».
Я не мог отвести взгляд от окровавленных занавесей. «Ты можешь это починить?»
«Плоть заживет за несколько дней», — произнес Сирота глубоким, сдавленным от боли голосом.
«Останутся шрамы».
«Повреждения».
«Заживление займет время», — сказал кастрат.
Кассандра подошла, положив руку на бедро. Ее глаза были устремлены вверх, наблюдая за струйкой крови, стекающей по нижней части матриц. «Сколько времени?» Рядом с ней Эдуард перекрестился и поправил очки, чтобы лучше видеть.
«Годы», — сказал Орфан.
«Годы».
«У нас нет столько времени», — сказал молодой Альбе.
«Нет», — согласился я. «У нас его нет».
Каким бы ни был наш ответ, «Демиург» не будет участвовать в этом. Корабль все еще обладал критически важными системами. Двигателями, системой жизнеобеспечения, щитами. Системы вооружения все еще функционировали, но с таким поврежденным компьютером, возможно, придется управлять многими из этих систем вручную.
«Что мы будем делать?» — спросила Кассандра.
«Ничего», — ответил я, глядя на нее. Видя ее замешательство, я уточнил: «Ты не будешь ничего делать».
«А ты?» — спросил Эдуард.
Я знал, что делать. Знал, что я должен сделать.
Дораяика показал мне путь.
«Сирота, — сказал я, — ты можешь отсоединить корпус капитана Скороизменится от платформы?»
Великан посмотрел на меня, прищурив глаза. «Да».
«Конечно».
«Очень хорошо», — кивнул я. «Эдуард, принеси мне сумку».
«Ты уверен, что сможешь это сделать?» — спросила Кассандра.
«Я сделал это на Дану», — ответил я, просунув правую руку в перчатку, поданую ящиком, в котором лежала моя броня. Шарнирные пластины перчатки и наруча поднялись по моей руке, соединяясь с магнитными точками крепления в подкладке, прежде чем, наконец, прикрепиться к моему нагруднику на плече. Сегментированный наплечник расширялся сверху, завершая процесс.
«То было другое», — сказала она, глядя на дверь. «Дораяика был там».
Я не ответил ей сразу. Мои глаза нашли на полу тяжелую черную холщовую сумку, в которой лежал мозг мертвого самозванного бога. Для него не будет новой вселенной, не будет космоса внутреннего света, не будет сотворения, не будет вечной жизни, плавающей в бескрайнем море. Все, что ему осталось, - это хранилище данных: живое доказательство.
«Абба?»
Я встряхнулся, осознав, что долго смотрел на сумку.
Я постарался улыбнуться. «Твой дед — я никогда не называл его так, лорд Алистер всегда был для меня отцом, — твой дед хотел, чтобы я стал священником, знаешь? Поэтому я ушел из дома, поэтому сбежал». Я указал на мертвого карлика в банке. «Я просто подумал... если бы все оказалось по-другому... там мог бы быть я».
Моя дочь покачала головой. «Ты бы никогда не сделал такого с собой».
«Я так сильно отличаюсь?» — спросил я, протянув руку ладонью вверх, чтобы показать на свое преображенное тело.
«Да», — сказала она, пристально глядя на меня. «То, что у тебя есть, — это дар. А он сам это с собой сделал». Моя улыбка увяла, когда она сказала: «Если бы я хотела вернуть свою руку, я могла бы это сделать...»
«Анарьян, я...»
«Но это была бы не моя рука. Только Абсолют может вернуть мне руку», — сказала она. «Так же, как он вернул тебя мне».
«Кассандра...»
«Ты знаешь это», — произнесла она, встретив мой взгляд. «Я знаю это». Она посмотрела на сумку, в которой лежал немертвый монстр. «Ты не похож на него».
Я положил руку ей на плечо, привлек к себе и обнял. «Спасибо». Но она ошибалась. Херевард Мот родился во тьме, в семье языческих жрецов, в мире, погрязшем во зле. Я представил себе мальчика, растущего в тени пирамид Мерикании, подумал о девушке, которую его отец поймал для него, чтобы он мог охотиться на нее в садах на Авентинском холме. Представляя отца мальчика, я видел своего собственного отца и дьявола нашего дома.
Я тоже родился во тьме, но был призван к свету. Всю свою жизнь я боролся, чтобы избавиться от этого знака, этого проклятого знамени. Я родился дьяволом — как и все мы, страдающие невоздержанностью, похожие на обезьян, — но сбросил свои рога и стал кем-то совершенно другим.
Наконец я почувствовал жалость — рожденную именно тем родством, которое Кассандра отрицала. Я высвободился из ее объятий. «Если я не вернусь, — сказал я, — если все пойдет не так... ты выведешь всех с этого корабля, понимаешь? Сирота говорит, что не может совершить прыжок в варп с поврежденным компьютером, так что ты должна спасти наших людей. Особенно дануанцев. Капелла будет проводить на них эксперименты. Забери их и беги, понимаешь?»
«Абба…»
«Понимаешь?» Я взял ее за плечи обеими руками и заглянул ей в лицо. «Отправляйся на Джадд, если сможешь — если Олорин сейчас не настроен против нас - или скрывайся. Покинь галактику, если понадобится. Беги. Никогда не останавливайся».
«Но, Абба, Бледные!»
«Они — проблема Империи», — ответил я. «Они заслуживают друг друга». Я отступил и, повернувшись, опустился на колени, чтобы взвалить мешок на плечо. Гроб карлика был из титана и алюмостекла, совсем не тяжелый. «Ты не должна допустить, чтобы этот корабль попал в их руки. Обещай мне, Анарьян».
Кассандра сглотнула и кивнула. «Да, Абба».
«Хорошо», — кивнул я. «А теперь пойдем».
Башня возвышалась над поверхностью гиганта, перпендикулярно оси тяги, так что, глядя из ее высоких узких окон, можно было видеть судно, простиравшееся на многие мили. Это место находилось почти на максимальном удалении от сердца «Демиурга», более чем в двух милях над внешним корпусом. Мне нужно было, чтобы оно было как можно дальше от запутанной геометрии корабля, чтобы я сам не оказался в ловушке.
«Мой принц, — сказал Рамантану, — позволь нам пойти с тобой».
«Я не уверен, что вы сможете», — ответил я, глядя то на однорогого капитана, то на Отомно, то на Анназа, то на Эдуарда и Кассандру. Я сам не был уверен, что смогу это сделать. Когда я использовал свою силу у компьютерного ядра, то был ограничен одним помещением, так же как я был ограничен одной улицей во время беспорядков в Катраете в день пожертвования Селены. На Дану я следовал по пути, проложенному Дораяикой-Миуданаром, коридором в космосе, над космосом.
Здесь я проложу свой собственный путь.
Я повернулся к другому делоссцу, моему соотечественнику, положил руку ему на плечо, посмотрел на Кассандру и попросил: «Присмотри за ней, ладно? Ради меня?»
«Я присмотрю за ним», — сказала она, ответив первой.
«Я в этом не сомневался», — улыбнулся я и ударил себя в грудь. Мой шлем открылся, развернувшись с фланца вокруг шеи. Я уже надел кофр и на мгновение погрузился в темноту, когда шлем защелкнулся на моей голове. Затем мир расцвел новым светом, и я снова увидел лица своих людей. Свою семью. Своих друзей. Я почувствовал, что должен что-то сказать — если это действительно было прощание.
Слова не шли, поэтому я взвалил труп Возвышенного капитана на плечо и задержался на мгновение, оглядываясь на остальных. Комната была ничем, одним из многих пустых мест, созданных искусственным интеллектом, который спроектировал этот невозможный корабль: круглая комната со стеклянными стенами, без мебели и функций, доступная только по винтовой лестнице, которая спускалась в лифтовый холл на сто футов ниже.
«Что будет дальше?» — спросил Эдуард. «Как это работает?»
Я протянул руку, ладонью параллельно полу. «Наш мир... похож на поверхность моря». Я посмотрел на Кассандру и улыбнулся сквозь маску. «Есть глубины, места, куда человек не может попасть — в обычных условиях».
«Но ты можешь?» — спросил Эдуард.
Я кивнул. «Вот как я делаю то, что делаю. Абсолют... изменил меня».
«Ты говоришь о других измерениях», — прояснил Эдуард. «Гиперпространстве?»
Я снова кивнул. «На Дану, когда Дораяика появился перед нами, он пришел из Дхаран-Туна. Прямо из Дхаран-Туна. Она не прошел через пространство между ними. Когда мы сражались, я сделал то же самое. Я побывал там, всего на мгновение. Я был на Дхаран-Туне». Лицо Эдуарда стало очень бледным.
«Ты пойдешь к этому другому кораблю?» — спросил Рамантану, возвышаясь сзади. «Через землю богов?»
Я склонил голову, что по—сьельсински означало демонстрацию превосходства. «Пойду».
«Yaiya toh», — произнес Бледный, и его напарник присоединился к нему, их глаза расширились от веры.
«Yaiya toh».
«Гиперпространство...» Эдуард покачал головой. «Есть теории... но нет доказательств, что это реально».
Я положил руку ему на плечо. «Я — доказательство», — ответил я и посмотрел в окно. Это должно было быть простой задачей — перейти из одного места в другое, так же легко, как перейти с одной лодки, качающейся на якоре, на другую. Но я никогда раньше этого не делал, по крайней мере, не самостоятельно.
Один неверный шаг, и я останусь один в черной пустоте космоса, кружась вокруг Гододдина.
Я боялся. Не того, что собирался сделать, не океана за пределами времени, а того, что произойдет, если я провалюсь.
«Отойдите», — сказал я. «Все».
Они отступили.
Я поднял руку и замер с ней в воздухе — как будто для равновесия, как будто на прощание.
Не смею даже представить, как я выглядел в их глазах в тот момент. Возможно, я размылся, раздвоился, преломился, как тело бедного доктора Манна, лежавшее преломленным на трех койках в морге в Фанамхаре. Я повернул голову и посмотрел не влево и не вправо, а вдаль, сквозь бесконечное пространство времени. Я увидел самого себя, смотрящего на меня в ответ. Если вы когда-нибудь стояли между двумя зеркалами, то поймете, что я испытал в тот момент: бесконечная процессия, бесчисленные лица, смотрящие на меня, повторения, растянутые до бесконечности во всех направлениях.
Тогда я почувствовал, как будто в ответ: словно палуба под моими ногами закачалась, подброшенная каким-то мягким, но огромным приливом.
В детстве слуги замка часто сопровождали нас с Криспином на пляжи, раскинувшиеся у подножия нашего акрополя, где под бдительным присмотром отцовской стражи мы играли в прибое. Я простаивал там минутами, поражаясь огромности воды. Каждая волна, разбивающаяся о мои лодыжки, о мои колени, приносила с собой ощущение смещения, головокружения, потери контроля. Море, мир, космос были такими безграничными, непостижимыми, а я был таким маленьким.
Тогда я снова почувствовал это ощущение, почувствовал, как прилив времени обрушивается на мои ноги, где набегает и где отходит. Мои ступни погружались, словно в глубокий песок, и, посмотрев вниз, я увидел, что они полностью прошли сквозь черный металл палубы.
«Абба!» Кассандра рванулась вперед, и я обернулся, вскинув руку.
Я нашел воды времени. Их течения уже влекли меня, маня вниз, наружу, вперед. Высший мир ждал, более глубокий, более темный и более дальний.
Кассандра попыталась схватить меня за руку, но ее пальцы прошли сквозь мои, как сквозь туман. Я увидел потрясение на ее лице, и ужас, и улыбнулся.
«Я люблю тебя», — сказал я.
Великий океан времени — пространство за пределами времени — поднялся передо мной, как волна, его невидимое течение едва ощутимо для нас, существ из плоти и крови. Мне оставалось только броситься в прибой, броситься в это море. Для этого мне нужно было только поднять ногу... и сделать один-единственный шаг.
Я сделал этот шаг, почувствовал, как мой желудок сжался, когда я ринулся в эту безграничную тьму.
Корабль вокруг меня: та башенная комната. Лица моих товарищей. Моей дочери. Вид на Гододдин из высоких окон... Все исчезло в одно мгновение. Я почувствовал — по-настоящему почувствовал — как будто погрузился в глубокую воду, и, оглянувшись назад — в направлении, которое я считал верхом, — увидел смешение форм: черные башни и шпили, сверкающие окна, арочные колоннады, тяжелые пушки, колоссальные фигуры борющихся мужчин и женщин, богов и монстров.
«Демиург».
И все же это был не тот «Демиург», который я знал, не тот «Демиург», который я когда-либо видел. Мой переход в высший мир сгладил его, раскрыл и развернул, так что он стал похож на свое собственное изображение. По мере того как я удалялся от него, он менялся, как изображения в калейдоскопе. В один момент я видел сквозь него, в следующий — ничего, кроме черноты. Когда я снова мельком увидел его через мгновение, он полностью изменился, так что башня, в которой все еще стояла моя дочь, исчезла.
Затем он исчез, скрывшись от меня на таком небольшом расстоянии, и я понял, почему даже Наблюдатели с трудом находили его, так искусно он был скрыт.
Я падал. Свет моей вселенной скользил мимо меня золотыми лучами, похожими на лучи прожекторов. Я не мог вернуться. Не мог плыть. Глядя вниз, я видел только бесконечную черноту и знал, что эта чернота была тем, чем была: Ревущей Тьмой.
Что-то было не так. Когда я преследовал Дораяику в этом царстве раньше, мои ноги словно стояли на земле. Я шел по тайным путям между звездами, следовал по тропам, пока не оказался перед троном Пророка. Но здесь не было места, где можно было бы стоять, не было места, куда можно было бы пойти, и хотя я тянулся к свету, но так и не мог его достичь. Я тонул, проваливался во тьму, как будто черные руки какой-то давно погасшей звезды держали меня в своих тисках. Я мог видеть... все, все творение, раскрывшееся над моей головой. Там был Гододдин и корабль Императора. Я видел, как он уменьшался, скручивался, уходил прочь.
Я потерпел неудачу. Просчитался. Неправильно понял.
Я умру в темноте. Или я уже мертв? Я посмотрел вниз, в черноту. Проснусь ли я снова в Колодце Нахамана в конце времен? Найду ли я Рагаму, ожидающего меня?
Не так... подумал я. Не здесь...
Марсиане захватят «Демиург». Александр займет трон. Капелла снова придет к власти. А Вильгельм даже не узнает об этом. Мои люди будут заморожены навсегда или расстреляны. Мои сьельсины будут вырезаны. Мои Ирчтани брошены и преданы. Дануанцы подвергнуты тщательному изучению. Эдуард будет повешен как предатель, а Кассандра?
Кассандру предадут мечу.
Одной рукой я все еще держался за ремень, привязывавший к моему телу труп Скороизменится, а другой напрягался, лягая ногами, как будто плавая, в поисках какого-нибудь уступа, какой-нибудь поверхности, от которой можно было бы оттолкнуться или на которую можно было бы встать.
Но ничего не было.
Увижу ли я Валку снова? Погружусь ли я так глубоко в эту абсолютную тьму, что достигну серой страны, которую она нашла? Будет ли это та же тьма?
Я был глупцом, думая, что смогу это сделать. Что смогу выйти наружу.
Как Рамантану назвал это место, прямо перед моим уходом?
«Помоги мне», — попросил я, желая, чтобы Абсолют услышал. «Помоги мне, пожалуйста».
Я открыл глаза. Помощь не пришла. Ни слова, ни знака.
Я кричал, выл в ночь, бросал проклятия, как камни. Я все еще тонул. Свет моей вселенной был далеко, казался не более чем звездами, бесконечно далекими. Я подумал об Икаре, чьи крылья превратились в пепел. Я не должен был сюда приходить. Вокруг меня простиралось море ночи, эта тьма за пределами времени.
Но я не отчаивался. Мне мешали моя ярость и моя вера.
«Ты не дашь мне умереть», — крикнул я, думая о горе на Аннике, где он наколдовал воздух, чтобы спасти меня. Был выход. Выход есть всегда. Убедившись, что сумка с телом Скороизменится, мозг которого был мертв, надежно закреплен, я положил руки на шлем, готовый сорвать печать.
Чья-то рука сомкнулась на моем запястье, и я вздрогнул, оглянувшись.
Если вы когда-нибудь висели в воздушном шлюзе и ощущали внезапное возвращение гравитации, вы поймете, что я почувствовал в тот момент. Ощущение невесомости и свободного падения исчезло, когда я повернул голову. Под моими ногами была земля, невидимая, но ощутимая.
И там был он.
Там был я.
Его рука на моем запястье была как огонь. На нем не было шлема, и струящиеся волосы обрамляли лицо, черные, как ночь, окружавшая нас обоих. Его лицо было таким, каким его дал мне Абсолют: совершенным, прямым, но доспехи были другими. Руки и нагрудник украшал узор из крыльев, такой же черный, как и все остальное, но, казалось, светящийся собственным светом.
Его глаза были зелеными.
Он поднял руку, указывая на огни, горевшие где-то далеко вверху.
«Я не могу», — сказал я. «Я не знаю, как».
Его рука не опустилась.
«Ты не... ты не я, правда?» Я отдернул руку.
Другой стоял там, лицом ко мне. Я отступил, одна рука все еще держалась за ремень, который привязывал тело капитана к моему. Я тут же почувствовал, как начинаю тонуть.
«Кто ты?» Другая моя рука лежала на мече.
Словно в ответ, в глубине вспыхнул огонь, и мы оба, я и он, обратили свои взоры на него. Я сразу почувствовал, как на меня смотрят, почувствовал, как волосы на голове встают дыбом.
Наблюдатели нашли меня. Я увидел, как их огромные глаза, бесчисленные, как звезды, один за другим раскрываются в ночи. И я увидел их такими, какими они были на самом деле, какими Тихий показал их в моем видении на вершине горы. Не прекрасные, а ужасные, грозные и великие. Я видел крылья, огромные, как континенты, когти, способные сокрушать миры.
Другой снова схватил меня за руку и потащил за собой. Невидимая земля под нашими ногами была твердая, как камень, и хотя мы бежали по ровной поверхности, мне казалось, что огни приближаются. Мы поднимались. Я снова мог видеть нашу вселенную, сжатую до размеров, доступных моему взору. Я видел бесчисленные звезды, миры и народы. Все это вздымалось перед нами подобно волне, завесе света. Мы мчались по ней, преодолевая световые годы за один шаг.
«Почему ты убегаешь?»
Мы были в нескольких десятках шагов от света, когда нас настиг голос — высокий, холодный и ужасно знакомый.
Sha lā puqqum.
Raka vaayu ti-taadyr.
«Это безнадежно!» — произнес Принц Принцев.
Я наконец повернулся к нему лицом, отпустив руку. В тот же миг я почувствовал, что начинаю тонуть, но тот, другой, положил руку мне на плечо.
Он стоял там, то, что осталось от его тела, как памятник из необработанного камня, его лицо напоминало скалистые руины, удерживаемые вместе злобой и чистой волей. Его черная броня сверкала в свете нашего космоса, черная тога с лазурной бахромой развевалась на ветру, которого здесь не было.
«Зачем ты сражаешься?» — спросил Сириани Дораяика. «Твой Вечный Город сгорел! Какая у тебя надежда на победу?»
Это было правдой... Я отвернулся, поджав подбородок, чтобы скрыть свою боль. В тот момент мне пришло в голову, что этот жест был угрозой среди Бледных, и я долго стоял в таком положении. Рука, которая держала ремень, удерживающий труп Здесь Скороизменится, напряглась. Я не мог сражаться с таким грузом, но и не смел отбросить его останки, боясь, что они будут потеряны навсегда, унесены невидимыми потоками гиперпространства.
«Ничего не осталось!»
Я закрыл глаза и снова увидел тот сияющий город, его башни из мрамора и золота, возвышающиеся на многие мили в облака. Я хорошо помнил позолоченные купола, белые знамена, развевающиеся на солнце! Я снова почувствовал ветер, дующий сквозь деревья Королевского леса, где стоял с Селеной перед Аркой Тита. Больше не будет цвести дерево Галат во дворе перед Перонинским Дворцом, никогда больше не будет слышен звон стали в Великом Колизее, и дым жертвоприношений не будет подниматься через окулус Великого Святилища Матери-Земли, Жемчужины Небес.
Все исчезло. Все.
«Это благодаря тебе!» — сказал Пророк. «Когда ты рассказал мне о местонахождении Императора, я решил, что большая часть вашей армады находится с ним. Империя людей пала!»
«Возможно, — сказал я, хотя и не верил в это, — но люди не пали! Разве я не говорил тебе: ты никогда не сломишь нас. Не всех нас».
Лицо Сириани растрескалось в улыбке, каменные осколки осыпались, как старая краска. «Я вырезал твое сердце!»
В ответ я ударил себя в грудь. «Мое сердце здесь! Прямо здесь!» Я снова ударил себя в грудь, ощущая, что другой, словно тень, маячит у меня за спиной. «Ты знаешь, где я, родич! Приди и посмотри мне в глаза! Давай проверим, чей бог сильнее — твой или мой!»
Улыбка чудовища стала шире. Его лицо раскололось, куски плоти, похожие на камни, падали, как слезы.
Mahārka?
Adoian am?
Adiqa o-okarin ne?
«Посмотреть в глаза?» Дораяика поднял правую руку, ту самую белую руку, которую дал ему Миуданар, и коснулся своего потрескавшегося лица. Ее глаза — все три — смотрели мимо меня на свет, поднимающийся из нашего пространства-времени на более высокий план. «Ты собрал всю свою силу — большую часть того, что осталось... для чего?»
Я не ответил.
Сьельсин выдохнул, и прикрыл свое разбитое лицо рукой, украшенной драгоценными камнями. «Конечно... ты хотел напасть на нас. Но ты опоздал. К тому времени, как ты собрал свои силы, мы уже ушли...» Дораяика посмотрел на меня одним черным глазом. «Ты знал, что мы заправляемся. Как?»
Оно не знало.
Вся эта мощь. Эта проницательность. Эта дальновидность... и оно не знало.
Секрет Сагары был в безопасности.
«Маги...», — сказало оно, имея в виду миносских чародеев. «Виноваты маги. Они сказали тебе, не так ли?»
Затем из—за спины Дораяики вырвался свет, похожий на зеленую вспышку восходящего солнца, и вот она появилась, обнаженная, как рассвет, высокая, как башни: ужасная, прекрасная, непостижимо древняя. Ушара пришла и положила руку на плечо Пророка, ее волосы были прозрачными, как вуаль.
Рука на моем плече дернула меня, выражая намерение. Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и вспомнил, где нахожусь и что здесь делаю. Пусть старый монстр думает, что колдуны МИНОСа предали его. Так будет лучше.
«Я должен был убить их давно», — сказал Дораяика. «Они уже сделали свое дело». Он повернулся своим разбитым лицом к Ушаре, которая смотрела на него горящими глазами. Пророк поднял правую руку — руку, которую ему дал Миуданар, руку самого Миуданара — и положил ее на грудь Ушары. «Они привели тебя ко мне, не так ли?»
Я отвернулся, почувствовав, как другой снова дернул меня за плечо. Я чувствовал его нетерпение, но не страх. Когда я засомневался, он указал назад, через мое плечо, в сторону Пророка и его богов.
Приближались другие - фигуры, огромные и отвратительные, или неописуемо прекрасные. Гиганты. Ужасы. Создания ночи. Я видел их бесчисленные руки. Крылья, словно континенты. Лица, похожие на бронзовые маски мертвецов. Видел одного, похожего на человека, едущего на верблюде, другого - на льва с коронованной головой человека, еще одного - на дракона с двумя головами, каждая из которых хватала другую. Я почувствовал, как мое сердце похолодело. Кровь застыла в жилах. Рука потянулась к мечу, но рука другого удержала меня.
Зеленые глаза встретились с фиолетовыми. Я чувствовал огонь в его руке, даже через перчатку, и в тот момент понял, что именно его я видел в скале Калагаха много лет назад. Он улыбнулся, и я почувствовал, как покой и уверенность наполнили меня, как летний дождь.
А другой повернул голову к свету и сказал мне: «Иди».
Его голос был как глубокая музыка.
«Я не знаю дороги!»
«Иди!» — повторил он и указал рукой.
Там, перед стеной света, был вход в туннель. Идеально круглый и черный, как ночь.
Тогда он толкнул меня, подгоняя вперед. Я обнаружил, что могу стоять.
«Иди со мной!» — крикнул я другому.
В ответ тот другой Адриан протянул руку, указал пальцем на туннель, на мое сердце и на свое собственное. Я подумал, что понял, и склонил голову. «Спасибо». Я повернулся и побежал, чувствуя под ногами землю твердую, как камень. Когда я достиг входа в туннель, то обернулся и увидел, как мое другое «я» окружено врагами, увидел, как Дораяика, Ушара и другие приближаются. Он вытащил меч, и, о чудо! Его лезвие запылало красным огнем! Его плащ развернулся за спиной, как крылья, когда я приблизился ко входу в туннель.
Но он ускользал, и Дораяика вместе с ним. Все они ускользали. Вся пустота двигалась, извиваясь и уходя по спирали навсегда, подчиняясь законам, которые ни один смертный человек не мог понять — и не должен понимать.
Я повернулся к туннелю впереди и крикнул: «Эй!»
Мой собственный голос вернулся ко мне, бесконечно отражаясь. Эй! Эй! Эй! Эй?
Я оглянулся назад, в темноту, и увидел только чистый камень.
Был только один путь, по которому можно было идти, и я пошел по нему, включив лампы в своем костюме. Свет освещал только черный камень, на стенах были начертаны круглые знаки, которые были характерной особенностью конструкций Тихого. Другой Адриан открыл дверь, впустил меня в эту огромную, похожую на лабиринт машину.
Был только один путь. Только один путь вперед.
Вперед.
Ни влево. Ни вправо.
Я пошел по нему, продолжал идти. Я не знаю, как далеко я шел и как долго.
Со временем стены начали тускнеть, превращаясь почти в стекло. Сначала было трудно сказать наверняка. Снаружи была только тьма, но со временем появились звезды, заглядывающие внутрь, как глаза Наблюдателей. Я остановился, посмотрел наружу, все еще держась одной рукой за стену. В звездах не было злобы.
«Спасибо», — сказал я тьме. Другому. Абсолюту, который послал его.
Я взвалил на плечи сумку, почувствовал вес корпуса капитана.
Стены продолжали исчезать, пока я шел, превращаясь из стекла в дым... в ничто. Я снова почувствовал, как прилив времени тянет меня за лодыжки, и, повернув голову, увидел не стены хрустального туннеля, а себя, бесконечно отраженного. Меня вернуло к берегам обычного времени.
Я сделал шаг, другой, наблюдая, как целые сонмы других Адрианов исчезают с каждым шагом, а на их место приходит новое, свежее воинство.
Под ногами была твердая земля. Твердый металл. Я слышал звон своих шагов, видел призрачные стены из черного металла и золота. Мой следующий шаг привел меня к такой стене. Я еще не совсем вернулся. Я увидел марсиан на их постах и понял, что нахожусь там, где хотел быть, — там, где мне суждено было быть.
И тогда я услышал это: всхлипывание, бормотание, печальные звуки. Подобно призраку, я прошел через кубит из титана, обшитого эбеновым деревом и золотом, войдя во внутреннюю комнату. Меня встретили ковры, толстые как опавшие листья, и позолоченная мебель с подушками из красного бархата. Источником звука была кровать с балдахином, которая доминировала во внутренней комнате, с занавесками из красного самита, вышитыми золотой нитью. Я подошел ближе. На кровати лежала женщина лицом вниз, ее белое одеяние запуталось вокруг голых ног, волосы были спутаны.
Она плакала.
«Селена», — сказал я тихо.
Она не показала, что услышала, все еще рыдая в подушку.
«Селена?»
«... избавь нас...», — задыхаясь, прошептала она. «О Мать, избавь нас».
Она молилась, молилась той самой фальшивой богине, Земле, жрецы которой пытались уничтожить меня.
«От воли всемогущего, о Мать, избавь нас». Ее плечи дрожали при каждом слове.
«Селена...» — снова попытался я, стоя почти над ней.
Она не слышала меня.
«От сетей лжеца, о Мать, избавь нас», — произнесла она. «Избавь его».
Я замер.
«Он не мог этого сделать», — прошептала она, дрожа. «Он бы не стал. Он не мог, он... он хороший человек. Я знаю, что он такой. А отец... нет. Нет, нет, нет. Нет...» Она изогнулась, зарываясь головой в подушки. Один кулак поднялся, опустился, ударил по подушке, и она закричала. «Нет!»
«Селена!» — крикнул я.
Она села, оглядываясь, ее глаза были широко раскрыты, красные и опухшие. Угольно-черные, как чернила, слезы текли по ее щекам, размазываясь там, где она прижималась лицом к матрасу. Но она смотрела прямо сквозь меня на дверь.
Принцесса опустилась обратно на кровать, свернулась калачиком, подтянув колени к груди. «Всю свою жизнь...» — зарыдала она, повернувшись ко мне спиной. «Всю свою жизнь... я ждала. Ждала. Я делала все, что просил меня отец... все эти годы... и для чего? Для этого?»
«Селена...» Мой голос стал тише, мягче. Я протянул руку, чтобы коснуться ее бока.
«Всю свою жизнь!» Она дрожала, раскачиваясь на месте.
Моя рука прошла сквозь нее.
«Я страдала из-за тебя», — говорила она, и я знал, что она обращается ко мне, хотя не знала, что я могу ее слышать. «Всю мою жизнь... они прятали меня. Запирали в ящик. Снова и снова. Все для того, чтобы они могли сберечь меня для тебя. А теперь это...» Одна рука яростно теребила нитку, торчащую из подушки. «Ты убил их...»
«Я не убивал их, Селена», — произнес я. «Это сделал твой брат. Ваши жрецы...» Но она не слышала меня.
Теперь я понимаю, ее боль была предвкушением той муки, которая должна была наступить: приступов, которые разорвут галактику на части вслед за тем, что еще предстояло.
Я снова потянулся к ней, намереваясь коснуться ее плеча.
«Я любила тебя», — прошептала она, обращаясь к призраку, которого вызвала в моем образе и по моему имени. «Я люблю тебя... Я...»
Они сделали это с ней. Александр и Таркуин, Косис и Йод. И Вильгельм, с болью осознал я. Он и Никифор сыграли свою роль, заставив бедную девушку сыграть свою. Неудивительно, что она сбежала из Форума с Нимой и Кассандрой после моей смерти, неудивительно, что она заставила Веруса доставить ее на борт «Аскалона». Я сам был заперт в золотой клетке, и не один раз. Власть не является привилегией праведных — а она была очень хорошим человеком.
Я убрал руку, помедлив мгновение.
Времени было в обрез.
Пройдя сквозь стены и переборки, мимо марсиан, экскувиторов и слуг-андрогинов, я пересек выложенный шахматной доской пол и вошел во внутренние двери, чтобы предстать перед Его Величеством. Я почувствовал мягкость ковра у себя под ногами и, повинуясь какому—то инстинкту, снял сумку, в которой хранилось неживое тело Здесь Скороизменится. Она глухо ударилась об пол, и я понял, что вернулся в тот мир, который мы называем реальным, хотя он и является лишь тенью более высоких реальностей.
«Вы?» Слово повисло в воздухе, сопровождаемое тяжелым стуком кружки о ковер. «Как?»
Это был доктор Врабель, его светлые волосы растрепались под черной кипой. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Его костюм был испачкан и сильно помят, а под глазами залегли темные круги.
«Не надо», — предостерег я, поднимая руку.
Врабель вскинул руку, как будто отгоняя зло, и отвернулся. «Как вы сюда попали?» В его голосе слышался ужас.
«Разбудите его», — сказал я.
«Я..., — заикаясь, пробормотал Врабель, - но...»
«Нет времени!» — произнес я, нажав большим пальцем на включение щита.
Как раз вовремя. Двери за моей спиной с грохотом распахнулись, и мимо них пронесся огонь из станнера. Я обернулся и увидел двух экскувиторов, наступающих с зажженными мечами. Я поднял руку, чтобы остановить их, крикнув: «Стойте!» Рукоять меча была в моей руке, но лезвие не зажжено. «Я — Ауктор Империи, и приказываю вам остановиться!»
К моему удивлению, это сработало. Экскувиторы остановились, опустив головы в зеркальных шлемах. Их мечи выключились, но марсиане за их спинами не опустили оружие. «Бросьте его!» — приказал их капитан, с красно-черным гребнем из конского волоса. «На колени!»
«Если промахнетесь, — предостерег я, — то можете ранить Императора».
«Я сказал, на колени!» — крикнул марсианин.
«Сначала смерть!» — зарычал я. Я направил эмиттер своего оружия на мужчину, как скипетр: «Я проделал весь этот путь, капитан, не для того, чтобы тратить время на споры с вами».
Марсианин взмахнул своим станнером - большой винтовкой с черным корпусом. «Вы убийца!»
«Вы так думаете?» — спросил я и, увидев фигуру, приближающуюся из зала, выпрямился и заговорил громче. «Это была Капелла. Принц Александр».
Лорд Никифор остановился в двух шагах за марсианским стражником. «У нас есть твое... признание», — сказал он.
«Мое что?»
«Твоя трансляция», — пояснил лорд-камергер.
Я почувствовал, как по моему лицу расползается безумная улыбка — старая улыбка Марло. «Конечно», — сказал я. Конечно. Деймон подделал трансляцию, имитировал мое лицо и речь. Я ясно это понимал. После того, что я сделал с Эйдином, их версия событий будет принята за правду. Вся система поверит.
Я сыграл им на руку.
«Ты знаешь, на что они способны», — сказал я. «Какие они на самом деле».
«Ты это отрицаешь?» — спросил Никифор.
«Конечно, я это отрицаю», — сказал я, говоря быстрее. «Зачем мне бомбить город? Что я от этого выиграю?»
Безволосое существо моргнуло, отшатнулось. «Зачем... трон!»
Я чуть не рассмеялся. «Если бы я хотел получить трон, я бы занял его. Если бы я хотел смерти Александра, я бы уничтожил всю планету, а не разбомбил половину Катраета!» Я ткнул пальцем в дальнюю стену, в направлении планеты, которая, как я знал, была там. «Ты думаешь, это совпадение, что Форт Дин уцелел? Ты думаешь, я так плохо целюсь?»
Повелитель андрогинов прищурился, затем приподнял одну безволосую бровь. «Что это?» — спросил он, указывая на сумку у моих ног.
«Доказательство».
«Чего?» — спросил Никифор. «Твоей невиновности?»
«Их вины», — ответил я, глядя в глаза этому человеку, который вовсе не был человеком. «Я этого не делал, Никифор. Клянусь».
Я услышал шарканье ног, обутых в мягкие тапочки и сухой голос евнуха, говорящий: «Открой».
Я не смел пошевелиться, не смел преклонить колени. Повернув голову, я сказал: «Доктор Врабель, не могли бы вы».
Маленький человечек подпрыгнул. «Я?»
Я махнул ему мечом. «Пожалуйста».
По кивку камергера доктор подошел и расстегнул сумку. Увидев ее содержимое, он отпрянул, вскочил и выругался: «Ben zona!»
Марсиане вздрогнули. Никифор подошел. Только экскувиторы остались невозмутимы.
«Что это?» — спросил Врабель, снова сделав защитный жест открытой рукой.
«Один из экстрасоларианцев», — ответил я. «Капитан армии Воргоссоса. Один из соратников Кхарна Сагары».
Никифор прошел мимо марсиан и встал между экскувиторами, засунув руки в широкие рукава и пристально вглядываясь в открытую сумку. Затем он повернулся ко мне, прищурив глаза. «Объяснись».
«У Капеллы есть деймон», — сказал я. «Они контролируют всю связь в системе уже много лет. По крайней мере, с тех пор, как прибыл лорд Таркуин…» Я поднял глаза на потолок. «Возможно, они слушают нас даже сейчас».
«Не здесь», — возразил Никифор. «Королевские апартаменты защищены».
«Медицинское оборудование…»
«Система жизнеобеспечения императора находится в закрытом режиме», — пояснил доктор Врабель, не в силах отвести глаз от раздувшейся, полумертвой хризалиды в резервуаре. «Нет никакой связи с внешним миром».
Меня охватила волна облегчения. Вильгельм был в безопасности — насколько мог быть в безопасности человек, умирающий от гнили.
«Никифор». Мне было трудно произнести эти слова. Но это нужно было сказать. «Вечный город потерян».
«Что?» Это слово было подобно удару ножа.
«Сьельсины уничтожили его, — ответил я, — почти два года назад». Я объяснил, что произошло: что сьельсины уничтожили Вечный город, что Капелла заблокировала эту новость, манипулировала каждым входящим сообщением, каждым узким лучом, каждым телеграфом... все для того, чтобы изолировать меня.
«Им нужен «Демиург», — закончил я, — и трон».
Никифор начал запинаясь: «Если... то, что ты говоришь, правда...»
«Это правда!» — воскликнул я, указывая на тело Здесь Скороизменится. «Оно убило капитана. Деймон Капеллы. Но не прежде, чем тот получил доступ к их базам данных».
Лицо лорда-камергера потемнело. «Что ты сделал?»
«Мы атаковали «Арарат». Я рассказал, как Скороизменится использовал суперкомпьютер «Демиурга», чтобы атаковать флагманский корабль Капеллы. «На его нейронных имплантатах есть копия всего, что он забрал».
Никифор просто посмотрел на меня, ничего не говоря. Затем глаза андрогина скользнули к лицу императора, спящего в резервуаре. «Он... мертв?»
«Мозг мертв», — ответил я. «Деймон Капеллы позаботился об этом». Доктор Врабель вернул Здесь Скороизменится в вертикальное положение и изучал соединения в основании сосуда. «Мы должны разбудить Его Величество».
Глаза Никифора вспыхнули. «Не трогай его! Не смей!»
Доктор Врабель вздрогнул от яда в тихом голосе камергера, но сумел добавить: «Если мы... если я разбужу императора...»
«Он умрет», — сказал Никифор.
«Его состояние очень тяжелое», — кивнул доктор. «Рак в крови. В лимфатических узлах. Вы можете видеть быстрый рост на левой стороне. Опухоли затрудняют полное обескровливание. Риски криоожога…»
«Я понимаю», — сказал я. «Тем не менее, мы должны разбудить его».
«Чтобы очистить твое имя?» — насмешливо спросил Никифор.
«Чтобы спасти королевство», — твердо ответил я. «Форум потерян, Никифор. Империя разрушена. Капелла солгала вам. Александр принадлежит им. Ты знаешь, что это так. Знаешь, что они намерены захватить контроль над Империей. Они ждут только смерти Вильгельма».
«И ты хочешь убить его!» — прорычал камергер.
«Он уже мертв», — возразил я. «Ты это знаешь. Сохраняя ему жизнь, ты пытаешься сдержать будущее, но будущее уже наступило. Александр сделал свой ход».
«Против тебя!» — язвительно заметил андрогин.
«Потому что я, — мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не закричать, — единственный человек в этой системе, способный остановить его и его друзей, поклоняющихся деймонам. Если он захватит «Демиург» — если, вернее, если Капелла захватит «Демиург», — они будут править Империей вечно. Все, что построил Вильгельм, все, за что он боролся, все, что он сделал, окажется напрасным!»
Глаза Никифора устремились на светящийся резервуар за моей спиной, на ряды медицинского оборудования. «Как ты сюда попал?» — спросил он.
«Пришел», — ответил я, отказываясь вдаваться в подробности.
Зеленые глаза андрогина на мгновение задержались на моих, словно ища в них признаки двуличия. Наконец он отвернулся и с отвращением махнул рукой. «Уведите его».
Два экскувитора сразу же двинулись вперед. В ответ я зажег свой клинок и крикнул вслед уходящему андрогину: «Кто должен унаследовать трон?»
Марсиане не открыли огонь, прислушавшись к моему предыдущему предупреждению о безопасности императора. Я ткнул клинком в лицо ближайшего экскувитора, заставив их обоих отступить.
«Стойте!» Никифор оглянулся через плечо. Он помолчал, прежде чем ответить. «Если то, что ты говоришь, правда, — сказал он, — то Аврелиан мертв».
«А что с Селеной?» — спросил я. Это была ошибка.
«А ты рядом с ней?» — усмехнулся Никифор. «Если ты тронешь эту девушку...»
«А какой еще есть выбор?» — спросил я, игнорируя угрозу и все ее последствия. «Матиас?»
«Матиас — запасная часть», — сказал Никифор. «Его следовало родить евнухом. Тогда, по крайней мере, не было бы позора в том, что он играет роль катамита...»
«Тогда кто?» — спросил я. «Где-то же должен быть наследник! Авалон! Шекспир! Ренессанс?»
Повелитель андрогинов долго изучал меня, а мой клинок парил между двумя экскувиторами. «Никого нет. Более половины детей императора были на Форуме... все маленькие. Остальные... ни один из них не годится для трона. Пустые головы. Пустые сердца». Он взглянул на спящего Вильгельма.
«Тогда он нам нужен», — сказал я. «Сейчас больше, чем когда-либо».
В тот момент — на тот момент — судьба всей человеческой империи лежала на хрупких плечах раба. Никифор родился из резервуаров, сотканный из того же материала, что и Дом Авентов, из той же крови, с тем же обещанием. Но ученые и маги, которые соткали его геном, сделали его полусформированным: безволосым, бесполым, меньше, чем человеком. В тот момент он стоял даже выше императора, потому что в своих хрупких и нежных руках держал власть над жизнью и смертью самого императора — и через него над всей империей. Сколько триллионов душ висело на волоске?
«Ты прав», — сказал он наконец и жестом приказал людям отойти. «Доктор Врабель. Приготовьтесь к пробуждению императора».
Доктор Врабель кивнул. «Конечно, лорд-камергер».
Затем Никифор закрыл глаза. «Если вы лжете мне, лорд Марло...»
«Я лгу гораздо меньше, чем может показаться из-за моей репутации», — возразил я. «Но если я не ошибаюсь... мы все можем погибнуть до конца дня».
Тело Здесь Скороизменится унесли с предупреждениями о деймоне Капеллы. Пришли за ним люди из АПСИДЫ — я узнал эмблему в виде руки на их воротничках. Это меня несколько успокоило. Они были людьми императора. Его, а не Капеллы. Более того, они достаточно разбирались в боевых машинах, чтобы защитить тело капитана от атак.
Мне оставалось только ждать, и я ждал в покоях самого императора. Мое присутствие там — и Никифор согласился — должно было остаться в полной тайне, поэтому марсиане, которые вошли, были изолированы экскувиторами в другой комнате королевских апартаментов, отдельно от Врабеля и меня.
Апартаменты императора контролировались системой безопасности закрытого типа, изолированной от других помещений корабля. Я мог только надеяться, что системы, которые использовали люди из АПСИДЫ для исследования скрытых глубин Здесь Скороизменится, были такими же, и не в первый раз посетовал на свое полное невежество в области машин.
«Как вы сюда попали?» — спросил доктор Врабель. Он поставил на стол кофейную чашку, которую уронил, когда я появился, и сел в бархатное кресло, придвинутое к стене. Я посмотрел на него, но ничего не сказал. Мужчина побледнел и запнулся. «Я... я... я просто интересовался».
«Я не лгал», — ответил я. Я уселся в кресло с высокой спинкой у противоположной стены, вытянув перед собой длинные ноги. «Я пришел».
« Вы имеете в виду... на корабле?» — спросил Врабель. К тому времени я уже снял шлем. «Но как вы сюда попали?»
Я только улыбнулся. Чтобы объяснить гиперпространство — океан за пределами времени — потребовалось бы больше слов, чем у меня было в то время. «Скажем просто, что это магия».
«Такого не бывает», — возразил Врабель.
Я не опустил взгляда. Доктор скрыл свое неудобство за чашкой кофе.
«Вы же еврей, не так ли?» — спросил я. Парень вдруг испугался, и я поднял руку в знак мира. «Разве ваш Бог не творит чудеса?»
Все еще заметно напряженный, маленький доктор ответил: «Когда-то, возможно. Но больше нет».
Этот ответ меня удивил. «Что изменилось?»
«Мы стали мудрее, — пояснил Врабель, — достаточно мудры, чтобы понять большинство того, что когда-то считали чудесами». Он вздохнул, неуверенно поставив кофе на мягкое сиденье рядом с собой — снова играя с огнем.
«Не большинство», — покачал я головой. «Творение — это океан, доктор. Знания человека могут заполнить только наперсток».
Врабель пожал плечами. «Мы можем поспорить о глубине вселенной в другой раз». Он сидел, уставившись мимо меня, выглядя совершенно изможденным.
Я мог бы настаивать, но решил не делать этого. Прошло несколько минут относительной тишины.
«Насколько вы уверены, что сможете его оживить?»
Этот вопрос лишил Врабеля последних следов цвета на лице, но он ответил: «Я могу его оживить, без сомнения. Вопрос в том, в каком состоянии он будет, когда я его оживлю».
«Криоожог?» — спросил я.
«Да, — признал Врабель, — и машина. Мы должны пропустить слабый ток через его мозг, чтобы стимулировать когнитивные функции, без оживления тканей. Всегда есть вероятность незначительных повреждений. Снижение когнитивных функций. Потеря памяти».
Я немного помолчал, размышляя о том, что пришел убить человека. Убить императора. Я пришел, чтобы приговорить его к жизни до самой смерти. «Сколько ему осталось?» — спросил я.
Врабель шумно отхлебнул кофе. «Год, может быть, может быть меньше. Этот вирус, созданный экстрасоларианцами...» Он вздрогнул. «Это дьявольская штука. Он не убивает так быстро, как должен. Не все новообразования являются опухолями. Есть и доброкачественные гипертрофии. Новые мышцы, новые кости — большая часть боли связана с ростом новых костей. Доброкачественные новообразования соревнуются с опухолями, затягивают весь процесс». Он отпил из чашки, выругался на своем родном языке. «У него может остаться всего несколько дней».
«Я могу с ним поговорить сейчас?»
Врабель покачал головой. «Он не реагирует на окружающих уже несколько месяцев».
«Вы уверены, что он все еще там?» — спросил я.
«Возможно, мы скоро узнаем...»
Прошел еще час, прежде чем появился Никифор, выглядящий — если можно так сказать — еще более изможденным и измученным, чем обычно. Он не заговорил, когда вошел, а просто встал в дверном проеме, сжимая одну руку другой, с лицом, неподвижным, как камень. По свежему макияжу я догадался, что он плакал. Я ждал, когда он заговорит.
«Это правда», — сказал он наконец, глядя на меня широко раскрытыми глазами, полными горя. «Город... Форум, он...»
«Его нет», — кивнул я.
Никифор закрыл глаза. «Великое наступление Дораяики было лишь отвлекающим маневром. Все эти миры... они должны были отвлечь нас».
Я сам не видел доказательств, доверился Сироте. «Что вы видели?»
«Флот был разгромлен», — сказал Никифор. «Пятьсот кораблей-миров сьельсинов. Пятьсот, Марло». Двери за камергером закрылись, погрузив нас в новую темноту.
«И теперь они идут сюда», — сказал я.
«Ты этого не знаешь», — возразил Никифор. «Ты не можешь этого знать».
«Они идут», — повторил я. Я видел Дораяику в темноте за пределами и знал, что теперь — наконец — я был прав. «Они знают, что выкорчевали Империю с корнями. И знают, что у нас здесь есть семена». Я встал.
Никифор сжал челюсти. «Они скрыли это от нас, — прошептал он, — от всех нас. Выжившие на Форуме телеграфировали нам девятнадцать месяцев назад. Они отправили курьеров, но те люди не прибудут — не раньше, чем через десять лет».
«К тому времени здесь не останется никого, кого можно было бы предупредить», — сказал я. «Сьельсины быстры, гораздо быстрее нас».
«Доктор Врабель», — произнес лорд Никифор, обращаясь ко всем присутствующим, как будто маленький врач был солдатом, стоящим по стойке смирно. Доктор Врабель не шевелился, пока мы разговаривали, сидя и уставившись в свою чашку. Он вздрогнул, когда Никифор произнес его имя, и встал, поклонившись. «Вы должны немедленно разбудить Его Величество».
День для Гододдина наступил быстро. Сначала поднялись двойные зеркала, каждое из которых уловило часть наступающего дня, прежде чем само солнце подняло свою обреченную голову над горизонтом, так что день наступил сразу, вызванный простой настройкой этих зеркал в критический момент.
Этот свет — когда он появился — осветил разрушение.
Взрыв, который уничтожил более половины Катраета — и почти все лагеря — оставил после себя кратер. Аннигиляционные свойства реакции материи и антиматерии преобразовали материю в чистую энергию, вызвав огненный шар, который поглотил все, к чему прикоснулся, врезавшись в землю. Горный массив выглядел так, как будто какой-то колоссальный зверь откусил от него кусок, обнажив туннели и трубопроводы.
Воздух был заполнен кораблями: кружили быстрые «Пустельги», толстобрюхие «Ибисы» перевозили группы помощи и отряды войск во всех направлениях. Я наблюдал за ними с галереи над переоборудованным трюмом, который должен был служить императорским двором в изгнании.
«Дядя Ник сказал мне, что эпицентр взрыва находился в лазарете». Селена стояла неподалеку, ее лицо напоминало напудренную маску, а голос был сух, как опавшие листья.
«Конечно, так и было», — сказал я, не отрывая глаз от разрушений. «В этом и был смысл. Твой брат хотел избавиться от бремени. Таким образом, он победил и чуму, и Адриана Марло». Я произнес свое имя с такой горечью, что даже сам удивился. «Они думают, что я хочу трон, Селена».
Она обхватила себя руками. «Это только потому, что они его хотят, ты же знаешь».
«Знаю», — кивнул я. «Было ошибкой возвращаться сюда».
Принцесса не ответила, продолжая обнимать себя за плечи и смотреть в окно.
Все вокруг было отделано черным мрамором и золотом. Сэр Верус стоял — в свежевычищенных доспехах — не далее пяти шагов от своей госпожи. Я слышал звуки трудящихся мужчин и евнухов, солдат и слуг, суетящихся вокруг, чтобы подготовить аудиенцию императора.
Расплата была близка.
«Этого бы не случилось...» Я не смог закончить фразу, сжал свою боль в кулак.
«Ты не должен так думать», — сказала она, далекая, как звезды.
«Эти бедные люди были бы еще живы», — сказал я.
«Ты их не убивал», — возразила она.
Ее утешение мало что значило.
Я хотел полностью уничтожить планету. Направить звезду Гододдина против армады сьельсинов, когда она прибудет. Я посмотрел на нее, зная, что намеревался сделать гораздо худшее — хотя и старался спасти как можно больше людей.
Был ли я хорошим?
Кто может сказать?
Я не хотел смерти народа Гододдина — годами пытался спасти его. Но Александр мешал мне на каждом шагу. Он, Амон Косис, лорд Таркуин и кантор Йод. Храм. Хор. Их... Орден. Тайные правители Империи. Они обратили свое оружие против тех самых людей, которых мы должны были защищать. И зачем?
Ради власти.
И все же я никогда не смог бы спасти их всех. Даже если бы у меня было сто лет на подготовку. Задача была просто непосильной.
Но сьельсины не могли устоять. Наблюдателей нужно было остановить. Я не уничтожил бы ни одного невинного в погоне за этой победой... но если бы десять тысяч погибли на пути, ведущем к спасению человечества, несмотря на мою цель...
«Нет», — сказал я наконец, согласившись с ней. «Я не убивал их. Но я не смог предотвратить их смерть».
«Как ты бы смог?» — спросила принцесса Селена.
Я почувствовал, что она наконец посмотрела на меня, и повернулся, чтобы встретить ее взгляд. Ее глаза цвета малахита и белого нефрита, сияли холодным, полным боли светом. Я постарался улыбнуться, вспомнив ее слезы, ее ярость — боль, которую она прятала за своей улыбкой. «Сделав больше», — ответил я. «У меня больше власти, чем у любого человека в истории человечества, но этого все равно оказалось недостаточно».
«Неужели тебе это ничего не подсказывает?» — спросила она.
Что я мог ответить? Снаружи пролетела группа истребителей, сопровождающих облако шаттлов, поднимающихся из Форта Дин.
«Тогда все, что у нас есть, - это выбор из двух зол», — сказал я. «Может быть, мы не можем сделать ничего хорошего».
Она придвинулась чуть ближе. Я стоял неподвижно, наблюдая за шаттлами. «Они приближаются», — сказал я. «Ты уже видела его?»
Я услышал боль в ее голосе, когда она спросила: «Моего отца?»
«Да».
«Да», — кивнула она, и я почувствовал, как она погрузилась на десять тысяч световых лет вглубь себя.
«Он...»
«Он... — она замялась, пытаясь подобрать слова, — такой, каким ты его видел. Но он - это он».
«Хорошо», — кивнул я, почувствовав, как меня захлестывает ощутимая волна облегчения. Я хотел сказать... что-то. Рассказать ей, что видел, вернувшись из вечности. Что я был там. Что я... понял. Но я почувствовал, что это было бы предательством, почти нарушением доверия. Это было так, как будто я видел ее обнаженной — как, собственно, и было, еще до нашей встречи.
Я отвернулся и заметил внезапное напряжение у марсиан, которые охраняли внутреннюю дверь примерно в десяти шагах от нас. «Идем, принцесса. Пора».
По приказу императора я стоял на ступенях возвышения, под барьером благоразумия, отделявшим Цезаря от остальных. Советники императора — схоласты и солдаты, логофеты и подхалимы — располагались позади по обе стороны, наполовину в тени. Под нами, окруженные с обеих сторон марсианской гвардией, толклись различные придворные светила, целая менажерия ярко одетых чиновников, суетящихся, шепчущихся, готовых к тому, что должно было произойти.
Затем марсианский ликтор ударил своими фасциями по специальной пластине у дверей - раз, другой, третий. Богато украшенные двери открылись, и даже больше — открылся весь зал, корабль преобразился, как какая—нибудь искусно сделанная шкатулка для драгоценностей. Мощные колонны, удерживавшие золотые и кобальтовые своды над головой, раздвинулись со скрежетом, подобным раскату грома, так что крыша превратилась в своего рода павильон, пропускающий холодный дневной свет. Знамена с гербом Империи высотой в сто футов развевались в открытых дверях, когда опускался трап, открывая вид на марсианские легионы, собравшиеся в строю на посадочной площадке снаружи. Стены раздвинулись, массивные створки опустились, и двор, который раньше был темным, романским помещением с узкими окнами и золотистыми тенями, превратился в храм света.
Мой взгляд притянуло к небу, волосы снова развевались на ветру Гододдина. Менее часа назад я принял дозу противовирусных препаратов, и все еще чувствовал вкус йода в горле, постоянно напоминающий о том, что мы не в безопасности.
«Вот и он», - прошептала Селена. Я почувствовал, как ее рука обхватила мое запястье.
Я тоже увидел его, одетого в белое и багряное, с шлемом на голове. Как нелепо выглядел этот наряд — после всего, что он натворил — просто притворство, костюм актера.
Рядом с ним маршировал Амон Косис, а вокруг двигалось великое множество высоких воинов, на их груди сияли изображения Марса — Фобоса и Деймоса, похожие на глаза красной планеты. А вот и тот зловещий блок в черном! Это была Капелла. Облако священников в одеждах цвета ночи, их ризы украшены звездами. Белыми были шапочки на их головах, белыми — их накидки, белыми — хеджеты, которые носили их приоры, и немы, которые носил сам лорд Таркуин.
Ветер развевал их одежды, когда они поднимались по трапу, и превращал плащи марсиан и принца в знамена.
Красные и черные.
«Отец!» Александр не терял времени. «Я так рад, что вы живы!» Он поспешил сквозь толпу марсиан и остановился перед двойным рядом экскувиторов, которые образовали стену на самой нижней ступени возвышения. Его глаза встретились с моими. «Но я испытаваю меньшее облегчение, обнаружив вас в компании этого убийцы! Какую ложь он вам наговорил? Что…»
Принц замолчал.
Император поднял руку. Красный шелк покрывал пятнистую кожу, скрывая гниение. Рука дрожала, но воля, которая ее держала, была тверда.
Александр разбился о своего отца, как вода о скалу.
«Достаточно». Голос императора был подобен шуму ветра в голых ветвях. Безжизненный, скрипучий звук. «Мы уже услышали более чем достаточно».
Император полулежал на ложе из красного бархата, его тело было стянуто черными ремнями, которые удерживали его почти в вертикальном положении. Андрогины одели его в ярчайшие белоснежные одежды, так что смотреть на них было почти больно. Алая тога, расшитая золотом, свисала с его левого плеча, как мандия, скрывая изуродованную левую руку. На нем был капюшон, а маска, скрывавшая лицо, была из кованого золота и золотой эмали, ее изображение напоминало человека в расцвете сил: красивого, с орлиным носом, совершенно безмятежного.
Это был образ эпохи, которая уже миновала или уходила... и никогда больше не наступит.
«Отец, этот человек…»
«Мы сказали достаточно, Александр!» Голос императора дрогнул от напряжения, заставив доктора Врабеля вздрогнуть. Рука внутри саркофага опустилась, и на мгновение Вильгельм напрягся, борясь со своими путами, с гравитацией, с раковой опухолью, поселившейся в его теле. «Мы знаем, что это был ты».
Принц моргнул, застигнутый врасплох. «Это он тебе сказал? Отец, этот человек уничтожил Эйдин! Он выдал наше местонахождение сьельсинам, поставил под угрозу вашу безопасность. Он...»
По знаку императора ликтор ударил фасциями по ударной пластине, заглушив слова Александра. Лицо принца побледнело, и у него хватило такта замолчать — или же не хватило смелости продолжить.
«Я слишком долго мечтал», — сказал Вильгельм, отказавшись от королевского стиля и говоря в этот момент как Уильям, человек. «Я надеялся сохранить себя для конца, но вижу, что пока ждал, что наша судьба придет извне, гниль распространилась внутри нас». Он подал знак Никифору, который молча стоял рядом.
Андрогин нажал на какой-то скрытый регулятор, и в воздухе под кобальтовым куполом сразу же появились изображения — фотографии и короткие видеоролики, снятые обороняющимся флотом при захвате Форума.
Белые башни Вечного города были черны от дыма. Священные острова падали с неба, разбиваясь о другие. Я видел, как бегали люди, как подпрыгивали камеры. На ступенях "Жемчужины Небес" сновали пожиратели-сьельсины, а в Королевском лесу горели пожары. Я мог представить себе крики, вонь крови и горящего мяса.
Небо над Перонинским дворцом было заполнено странными, похожими на черепа лунами.
«Что это?» - спросил один из безликих придворных.
Этот вопрос вызвал поток слов и суматошных движений, когда мужчины и женщины зашептались, показывая пальцами, заговорили друг с другом. Другие закричали, когда их осенило, или упали на колени. Это был не кошмар, не ужасный сон.
«Как долго ты собирался скрывать это от нас?» — спросил император, восстановив свой королевский авторитет. «Ты думал, что сможешь это скрыть? С какой целью? Ради трона?» Красная рука снова поднялась, ладонью прижавшись к стеклянной стене. Император склонил голову. «Трон был твоим. Тебе оставалось только ждать».
«Отец...» Александр сделал шаг вперед, склонив голову.
«Не ты», — сказал Вильгельм. Он постучал пальцем по стеклу, указывая на лорда Таркуина. «Ты».
Принц Капеллы шагнул вперед, одетый в черную броню под длинным плащом и шкурой ягуара, корона вокруг эмблемы Земли на его груди сияла белым светом. Он раскрасил свое лицо, как будто готовился к жертвоприношению, глаза подведены черным, лицо сделано бледным. «Мы не хотели скрывать от тебя правду, Савитар».
«Тогда кто?»
«Демониак!» — воскликнул Таркуин и ткнул в меня пальцем. «Он не тот, кем кажется!»
«Отец...» Подняв руку, Александр снял шлем и передал его Амону Косису. Он подошел к возвышению с пустыми, протянутыми руками, умоляя и умиротворяя. «Вы нездоровы. Вы долгое время находились в состоянии фуги, и машина доктора Врабеля...»
«Ты думаешь, я в старческом маразме?» — спросил Его Величество.
Если бы какая-нибудь вдова в задней части зала уронила швейную иглу, я бы это услышал. Даже ветер замолчал, хотя высокие знамена развевались. В тот момент я пожалел принца — по правде говоря, мальчика — оказавшегося между своим отцом и змеями, которых он сам затащил себе в постель. «Нет!» — воскликнул он слишком быстро, защищаясь. «Но вы заблуждаетесь, отец. Марло обманул вас. Он — агент внеземных цивилизаций. Вы знаете, что он сделал с лордом Дору. Что он сделал с Эйдином!» Его слова становились все быстрее, голос — сильнее. «Вы видите, что он сделал с нашим городом? С нашим народом?» Он приложил руку к своей груди. «И он говорит, что это я сделал? Я, который верно служил вам все эти долгие века? Разве я не был всегда рядом с вами?» Он воздел руки к небу, к голограммам, демонстрирующим разрушение Форума. «Это его доказательство? Несколько ложных изображений? Отец... если бы Форум был разрушен, были бы телеграфы. Тысячи телеграфов».
Он сыграл свою роль почти идеально: заламывая руки, глазами ища любое дружеское лицо. Принц выглядел как человек на грани безумия, как будто его жизнь — и его связь с реальностью — висели на волоске.
Или это была всего лишь еще одна маска?
Его аргументы вызвали при дворе бурю негодования. Принц говорил разумно, просто и проникновенно — с оттенком заботы о своем умирающем отце.
Почувствовав, что я готов ответить, Селена схватила меня за запястье. Я посмотрел на нее, на императора в его тюрьме из стекла и железа. Я знал, что она права. Он должен был выступить.
«Были тысячи телеграфов», — медленно произнес император. «Они были перехвачены. Все до одного... перехвачены».
«Ваше Величество». Лорд Таркуин вышел из ряда своих соратников в черных мантиях. «Нет никаких средств перехвата квантового телеграфа. Утверждение латарранцев о том, что они сделали это, оказалось ложным...»
Голос императора раздался, многократно усиленный консолью, расположенной справа от Его Величества. «Не спорь со мной, священник! Я знаю, кто ты. Я всегда знал. Со времен Рагола. С тех пор, как Лео...» Он прервался, закашлявшись.
Я посмотрел на Селену и прошептал: «Лео?»
Она покачала головой.
У Таркуина хватило здравого смысла не спорить, и он стоял там при всех своих регалиях, с египетским немесом на голове, почти таким же белым, как императорские одежды. Толпа приоров и солдат-стражей зашевелилась, словно подхваченная волной.
«На борту «Арарата» есть деймон», — сказал император, и его голос заполнил весь хрустальный павильон, этот чистый храм. Придворные вздрогнули от его слов, зашептались, спрятав лица за руками, бумажными, шелковыми или кружевными веерами. «Ты использовал его, чтобы скрыть правду от наших легионов. От нашего авторитета. От меня». Последнее слово прозвучало как карканье ворона, грубое и уродливое — полное боли».
Император замолчал, здоровой рукой возясь с пультом управления внутри своего саркофага.
Таркуин притворился, что не понимает: «Лучезарное Величество, вы ошибаетесь...»
Но он угодил в ловушку Императора. Звук, раздавшийся из стеклянного гроба, был настолько громким, что женщины в задней части зала вскрикнули и закрыли уши руками.
«Ты уничтожишь его!» Голос императора был похож на голос бога, казалось, что он звучал одновременно отовсюду. «Ты положишь его тело здесь, к нашим ногам!»
К моему удивлению, Александр шагнул вперед — он был в пределах досягаемости экскувиторов перед ступенями возвышения, менее чем в пяти шагах от того места, где я стоял с его сестрой. «Это уловка, отец», — произнес он мягким, ласковым голосом, в высшей степени рассудительным. Он протянул в мою сторону руку, ладонью вверх. «Этот человек... он обманывает вас! Разве не благодаря экстрасоларианской практике он знает эти вещи?»
В сокровищнице, которую Здесь Скороизменится украл из систем «Арарата», было нечто большее, чем просто факт уничтожения Форума. Благодаря «Ди» Капелла полностью контролировала местную инфосферу. У них были все сообщения, все показания костюмов, все камеры. Деймон был повсюду одновременно — несомненно, в этот самый момент он находился в этой комнате, выглядывая из каждого глазка камеры, из каждого терминала, из каждого зернышка шпионской пыли, развеянной ветром.
Император все это видел. АПСИДА проинформировала его обо всем, как только Врабель и другие врачи привели его в сознание. Они и разведка Легиона тщательно изучили океаны данных, извлеченные из тела Скороизменится. Им потребовались бы столетия, чтобы разобраться во всем, но первое же беглое сканирование обнаружило все необходимые доказательства.
«Если это обман, — сказал Император, — то пусть правда останется правдой. Откройте свои корабли моим людям. Сдайтесь».
Тут Таркуин взъярился. «Это невозможно, Цезарь. У вас нет полномочий...»
«У меня есть все полномочия!» — отрезал император. Он не кричал, но голос был хриплым, сильно усиленным. «Я — человечество!» — сказал император. «Кто ты, жрец?»
У Таркуина был выбор: бросить вызов императору означало спровоцировать гражданскую войну, разделить империю пополам. Но сдаться...
Он боролся с ними всю свою жизнь, и вот стоял на пороге победы: готовый разгромить Культ Земли.
«Мы задали вам вопрос, лорд Таркуин», — сказал император.
Раскрашенный священник выпрямился во весь рост. Он не поклонился, не согнулся и не поцеловал землю. Он не стал ныть, хныкать или увиливать. Его оправдания были лишь дымовой завесой, а не защитой. «Я — принц Святой Капеллы Матери-Земли», — сказал он и указал на меня. « Этот человек — демониак и колдун. Он уничтожил планету Эйдин. Бомбардировал Катрает. И он поставил под угрозу безопасность этой базы. Вы верите его словам, а не моим?»
Я услышал, как Селена тихо выругалась.
«Адриана Марло здесь не судят», — строго сказал император, поднимая руку к голографиям над головой: Вечный город в огне, его острова погружаются в бескрайнее небо. «Вы отрицаете доказательства лорда Марло?»
«Конечно, я их отрицаю!» — воскликнул Таркуин. «Это безумие!»
«Они тянут время...» — прошептала Селена, едва слышным голосом.
Она была права, конечно. Именно для этого они и пришли. Чтобы выиграть время, так же как я, сдавшись. Они сыграли зеркальным ходом. Тот же гамбит. Но если они уничтожат доказательства, если уничтожат своего деймона... то станет возможным общаться с более обширной галактикой, подтвердить, что Вечный Город потерян. Что они надеялись получить, солгав?
Только время.
Я посмотрел на Вильгельма в белой мантии и золотой маске.
Сколько времени им понадобится?
С исчезновением Форума занять трон будет проще простого. Если Вильгельм не сможет разбить триумвират до своей смерти, они победят по умолчанию.
Освобождение Вильгельма от его ледяных снов еще могло стать моим спасением, но если Капелла и принц смогут дождаться его смерти... пусть чума делает свое дело...
«Имеете ли вы или не имеете машинный интеллект, способный вмешиваться в наши передачи?» — спросил император.
«Ваша болезнь лишила вас разума!» — воскликнул Таркуин. «Вы слышите себя? Вы обвиняете нас, Священное духовенство Матери-Земли, в мерзости?
Ликтор снова ударил фасциями по пластине, и в зале поднялся шум, когда защитники императора закричали от возмущения. Таркуин возвышался над всем этим с горящими, вызывающими глазами, как непоколебимый камень над прибоем. Неужели они всерьез надеялись дискредитировать императора? Могли ли они?
Нет, подумал я. Селена была права. Они надеялись только замутить воду, затуманить умы как можно большего числа людей. Умы людей были — по замыслу — закрыты для машинного праксиса. Но не для лжи.
Император поднял руку, и постепенно наступившая тишина подтвердила, что он по-прежнему является императором всего человечества. Ликтор снова ударил фасциями: один, два, три раза, и их железный звук был похож на таран, бьющий по стенам каждого черепа. В проломе, который таран пробил в стене звука, заговорил император. «Если вы невиновны, — сказал он священнику в белой шапочке, — вы немедленно откроете «Арарат» и все свои корабли для досмотра моими людьми».
Лорд Таркуин, этот принц Земли, этот Ауктор, равный Императору, посмотрел на саркофаг, стоявший на том месте, где должен был находиться трон, и спросил: «А если я откажусь?»
Тогда они начнут войну. Я заметил Амона Косиса, первого легата марсианских легионов, который стоял, держа шлем принца Александра. Я знал, что марсиане расколятся — брат против брата, отец против сына. И все это в то время, как сьельсины наконец-то повернулись лицом к Гододдину.
Кто тогда сможет говорить? Кто тогда сможет устрашить этих принцев человечества и уделы, которыми они владеют?
«Тогда я уничтожу «Арарат»!» — воскликнул я, выйдя вперед, оставив Селену, и говоря со своего места над двойной линией экскувиторов. «И каждый из ваших кораблей, если понадобится!»
Это заявление вызвало шок у всего двора.
«Ты?» Плащ Таркуина все еще был откинут с правого плеча, обнажая черные доспехи и незажженный клинок, который он носил. «Как ты смеешь?»
«Не больше, чем ты!» — ответил я. «И даже меньше!» Я протиснулся между рядами экскувиторов и встал перед Таркуином и Александром. «Вы разрушили город, ты и принц!»
Александр открыл рот, но не произнес ни звука. Какой бы ответный выпад он ни приготовил, какой бы ответ ни замыслил, все пошло насмарку. Но я ткнул пальцем в лицо Таркуину. «Я предупреждал тебя», — сказал я. «Не становись у меня на пути. И все же, ты стоишь здесь, на вершине стольких трупов?»
Таркуин улыбнулся, его электрически-голубые глаза сияли, как черенковское излучение. «Ты не знаешь, с чем играешь, — произнес он, — у тебя нет...»
«Земля стоит!» Взревел я и топнул ногой по травертиновому мрамору с грохотом, похожим на выстрел. «Пирамиды Америки отстроены заново! Большинство из них никогда не были заброшены. Вы забрали их себе. Вы, жрецы! Вы — то, против чего якобы выступаете: колдуны! Демониаки! Мерзости, все вы!» Я снова топнул ногой, и эхо этого звука заполнило двор, как гром. В звенящей тишине я двинулся к Таркуину, все ближе и ближе. «Десять тысяч лет и более вы держали Империю под своим контролем, стремясь отнять власть у самого Божьего Императора». Я указал на Вильгельма, который возлежал в своей тюрьме из железа и стекла. «Даже сейчас, когда враг победил, вы стремитесь к продвижению! Вы хотите посадить эту марионетку — я указал на Александра — на трон!»
«Повтори это еще раз!» Воскликнул Александр, положив руку на золотую рукоять своего меча. Это был меч его отца, тот самый клинок, который Вильгельм передал мне в руки в туннелях Перфугиума.
«Повтори это, змей!»
Я повернулся к нему лицом, плащ Ауктора накинут на мои плечи, руки опущены. Я развел ими, показав, что они пусты. «Ударь, дорогой мальчик», — сказал я. «Если думаешь, что сможешь. Уверяю тебя: твой клинок найдет только воздух».
Принц вытащил меч из ножен, и в этот момент он был храбрее, чем когда-либо.
Я гордился им. Это было непросто - выступить против меня, поднять оружие против героя из легенды. Но он это сделал. Лезвие выскочило вперед, когда он сделал выпад, Александр взмахнул оружием по дуге, которая должна была разрубить меня надвое от бедра до ключицы. Я увидел, как лезвие мелькнуло подо мной и прошло сквозь меня, но не почувствовал боли. Моя рука схватила его за запястье, когда он достиг кульминации замаха, и крепко удержала его.
Я услышал крик Селены, почувствовал, как плащ Империи опал у моих ног, когда лезвие высшей материи разрезало его на лоскуты. Я должен был развалиться на куски, должен был пролить свою кровь на травертин.
Глаза Александра расширились, когда он почувствовал, как мои пальцы сжались.
«Я же тебе говорил, — сказал я, — правда выйдет наружу».
Парень зарычал и вырвал свою руку из моей хватки. Он отшатнулся, грудь его вздымалась, он был виновен до последнего дюйма. Он ткнул мечом мне в лицо. «Демон!» — крикнул он. «Колдун! Сражайся со мной по-честному!»
Я снова развел руками, остатки моего плаща свободно свисали с плеч.
Принц двинулся ко мне, сделав один неуклюжий шаг.
«Александр». Это слово упало, как сеть, накинутая на загнанного в угол зверя. Император заговорил, и его сын повернулся, чтобы посмотреть на него. «Не делай этого».
Сын колебался, переводя взгляд с отца на лорда Таркуина, с Таркуина на меня.
«Опусти меч, — сказал Вильгельм, — ты уже достаточно наделал».
Рука в красной перчатке опустилась и, опускаясь, подала знак.
Экскувиторы двинулись вперед, их ряды смыкались, как клещи.
Александр не произнес ни слова, когда люди его отца приблизились. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел отвращение и страх, каких никогда раньше не видел. Даже Дораяика не ненавидел меня так.
Видя, что он проиграл, видя, что ему не победить в споре, Александр, сын Вильгельма Великого, бросил меч своего отца. Принц стоял на месте и позволил рыцарям в зеркальных доспехах схватить его.
«Уведите его», — приказал император.
Они так и сделали, положив руки на спину принца, на его голову, на его плечи, их было так много, что принц почти согнулся пополам. Косис стоял неподвижно, все еще держа шлем принца-регента. Таркуин застыл рядом, почти забытый, в сияющей белизне своей короны. Он не сводил с меня глаз — как и почти все мужчины и женщины при дворе.
Они только что стали свидетелями чуда.
Кантор Йод наблюдал за происходящим из задних рядов небольшой группы из Капеллы, нахмурив татуированный лоб. Я вспомнил выражение ужаса и благоговейного трепета на лице Самек, когда стоял перед ней в свете долгого дня на Форуме.
Йод не выглядел испуганным.
Он выглядел... почти возбужденным.
«Лорд Таркуин», — голос императора звучал отчетливо. «Подойди ближе».
Лорд жрецов заколебался и посмотрел на Йода, словно ожидая знака.
Не получив его, Таркуин выступил вперед. Без единого слова экскувиторы расступились, открыв проход, чтобы принц Капеллы мог подняться на возвышение. Когда он не стал подниматься по ступенькам, Вильгельм ударил кулаком по стеклу. «Сейчас же!»
Я смотрел на удаляющуюся спину Таркуина, на завязанный узел немеса, качавшийся при каждом шаге. Самый верхний из экскувиторов повернулся, чтобы последовать за ним, с включенным клинком. Пока он поднимался, я расстегнул магнитную застежку, которая держала мой рваный плащ, и позволил одежде упасть.
«Преклони колени». Голос Императора был громовым.
Сначала медленно, а потом резко — как ледник, обрушивающийся в море, — он опустился на колени. Затем я забыл, как дышать, потому что то, что произошло дальше, заморозило мою кровь и лишило меня самого воздуха.
Барьер благоразумия — этот высокоэнергетический щит, который питался от собственного реактора звездолета, - рухнул, и саркофаг императора остался незащищенным.
«Подойди», — сказал Вильгельм.
Таркуин был вынужден ползти на коленях к самому подножию машины, в которой находилось Его Величество. Я видел, как поле засияло, когда барьер благоразумия был восстановлен, заперев Таркуина вместе с Императором. Затем рука в красной перчатке нашла пульт управления и ввела команду. С шипением пневматики весь саркофаг открылся, явив Цезаря.
Я видел, как лорд Таркуин вздрогнул, когда понял, что сделал император. Остальные придворные замолчали, напряглись. Как они могли не напрячься? Все они стали свидетелями смерти человека — его казни.
Плащ, скрывавший левую руку, был отодвинут в сторону, обнажив узловатую конечность. Она была длиннее, чем должна быть рука — наверняка доходила до колена Цезаря — и толстая, настолько тяжелая, что поднять ее, казалось, было очень трудно. Широкий белый рукав скрывал все, кроме кисти, которая была огромной — более чем в два раза больше неизмененной правой. Она почти напоминала руку Сироты, но у сильной правой руки пилота было шесть пальцев.
У императора было семь: два новых пальца были сморщенными, скрученными, выходящими за пределы того, что должно было быть последним пальцем. На каждом пальце были золотые кольца с рубиновыми гранями и лазерной гравировкой из оникса. Но он не носил перчаток, оставив пятнистую плоть открытой. Без слов император протянул эту покрытую язвами руку, держа ее перед собой. Хотя его рука дрожала, он не опустил ее, и я услышал, как он кряхтит и задыхается от боли — звуки, усиленные аудиосистемой.
Смысл его движения был ясен.
Лорд Таркуин ничего не мог сделать. Ему некуда было бежать. Отказ означал уничтожение. Послушание означало смерть. Чума перешла бы из открытых ран на руке императора на губы принца-жреца, ускорилась бы в нем, пока Таркуин не стал похож на самого императора: его тело преобразилось бы, превратившись в тюрьму, из которой не было выхода — за исключением одного.
«Ты могущественен среди принцев Церкви, лорд Таркуин», — сказал Его Величество, император Вильгельм Двадцать Третий. «Но мы могущественнее тебя».
Когда Таркуин все еще колебался, ликтор снова ударил своими фасциями, наполнив павильон звуком. Я почувствовал, как у меня скрутило живот.
Фасции снова упали, и Вильгельм сказал: «Ты поцелуешь кольцо».
Скрытая угроза прозвучала в последующем ударе фасций.
Осторожно принц Капеллы взял дрожащие пальцы в свои и прикоснулся губами к королевскому перстню. В зале воцарилась тишина. Никто не смел дышать, боясь заразиться смертельной гнилью, хотя император и его жертва были защищены щитом благоразумия.
Его судьба была предрешена, и Таркуин отступил, прижался лицом к плитке у ног императора и остался там.
«Встань», — приказал Вильгельм. «Надень маску, лорд Таркуин». Затем он обратился ко всей аудитории: «Форум пал, Вечного города больше нет. Но Империя стоит! Мы — то, что осталось...» К тому времени он уже скрыл свою изуродованную руку, и его голос дрожал, когда он говорил, но тон снова усилился до олимпийского грома. «Нападение было не делом рук лорда Марло, а частью заговора с целью свергнуть нашего законно назначенного Ауктора и сосредоточить власть в руках нашей Святой Земной Капеллы».
Таркуин все еще стоял на коленях у подножия трона, избавившись от своего египетского наряда, и вместо этого позволил шлему своей брони сомкнуться на своей голове, удерживая чуму внутри.
Император продолжил: «Пусть никто не сомневается в нашем правосудии. Правосудие свершится для жителей этого города... но враг у наших ворот. Они сожгли наш дом, убили наших детей... и они идут». Я в точности рассказал Вильгельму о том, что видел, когда перебрался на его корабль с «Демиурга». «Мы слишком долго задерживались здесь, набираясь сил. Мы упустили шанс разгромить врага, когда он был слаб. Преимущество, которое нам дали латарранцы, больше не имеет значения...» Его голос дрогнул. «Мы умираем — это очевидно. Наши врачи пытались продлить нашу жизнь — наше правление — сохраняя нас в стазисе. Конец близок... то, что говорит лорд Марло, правда: Капелла долго обманывала нас. Земля снова зелена и хороша. Капелла скрывала это от галактики — даже от нас самих. Они обратились к тем самым искусствам, которые якобы осуждают. Они создали машинные умы, как в старину, и использовали один из них, чтобы обмануть нас всех, чтобы держать нас в неведении. С ними придется считаться». Его барьер исчез, и четверо экскувиторов выдвинулись, чтобы схватить лорда Таркуина. «Но сейчас нам нужна вся наша сила. Любое оружие. Каждый инструмент. Все силы в нашем распоряжении. Принцы Капеллы передадут свои корабли моим марсианским легионам... Они будут служить нашей цели или умрут».
Золотая маска повернулась, чтобы посмотреть на остальных черных священников — стайку пугливых воронов со свежеобрезанными крыльями. Они смотрели друг на друга, их глаза, подведенные черным, были широко раскрыты от страха. Затем одна из них — великая приор, судя по ее высокому хеджету — вышла вперед. «Мы будем служить, о Святой Император».
Она опустилась на колени, и все ее товарищи последовали ее примеру.
Йод стоял последним, его широкий египетский воротник блестел, а финикийская буква на лбу морщилась.
Но кантор опустился на колени и прижался лицом к каменному полу, когда Таркуина выводили из павильона.
Только тогда ко мне вернулось дыхание, и солнце засияло немного ярче.
«Деймон мертв?» — спросил я, отвлекаясь от созерцания безжизненного мира за окном. «Вы уверены?»
Лорд Никифор стоял в центре галереи позади меня. «Мы только что получили сообщение от сэра Грея с борта «Арарата». Он сообщает, что они подвергли эвтаназии... органические компоненты этой штуки».
Органические компоненты... Эта мысль вызывала у меня тошноту, наполняя голову образами отвратительной фигуры Братства и останков ребенка, заключенного в его все еще бьющемся металлическом сердце: непостижимо старого, вечно молодого. В ближайшие дни мне предоставят отчеты, покажут, что именно Грей Райнхарт и люди из разведки Легиона нашли в сердце «Арарата». Чей именно мозг они поместили в главный компьютер, я так и не узнал. Но это существо выросло до чудовищных размеров — большое, как черепаха, — настолько большое, что его приходилось держать в жидкости, чтобы оно не развалилось, как какой-то гигантский гидрозой.
«Могла ли машина... сделать копию себя?» — спросила Кассандра, прислонившись к раме окна за моей спиной. «Она может это сделать, да?»
Я оглянулся на нее, испытывая знакомое чувство тошноты.
Лицо Кассандры помрачнело, и она склонила голову. Я послал за ней вскоре после того, как яхта императора вернулась на «Аврору», как только Его Величество объявил о своем плане пересечь систему из Гододдина, и она пришла — и пришла одна.
«Может», — сказал я после небольшого колебания, возвращая свое внимание к Никифору. Капелла наверняка сохранила своего деймона в какой-то форме. «Но если... органические части будут уничтожены...»
Никифор перебил меня. «Он не сможет возобновить функционирование на прежнем уровне...» Андрогин поднял глаза к потолку, на котором была фреска с изображением средневековых рыцарей, сражающихся с красным драконом. «Сэр Грей поставил людей Капеллы под тщательную охрану. Возможно, они еще попытаются что-нибудь натворить, но в данный момент все под контролем».
«В данный момент», — согласился я. «Но у нас снова есть связь?»
Тень промелькнула по благородному лицу камергера. «Да».
«Вечный город?»
«Его нет». Это слово было похоже на закрытие фонаря.
Кассандра тихо выругалась на своем родном джаддианском.
«Мы подтвердили это у генерал-губернаторов различных секторов», — продолжал Никифор. «Все они говорят одно и то же».
Это было странно. К тому времени я уже несколько недель знал о судьбе Вечного города — нам потребовался почти месяц, чтобы добраться до места назначения, — и все это время из-за пределов системы поступали сообщения.
Но мой разум все еще не мог принять всю реальность происходящего.
Всю мою жизнь Вечный Город был памятником величию человека, его империи, его триумфу над самой природой. Он был символом, вечной опорой против бесконечной тьмы. Вечный Город должен был быть вечным.
Но его не стало.
«Марло?»
«Что?» Я моргнул и посмотрел на раскрашенного андрогина.
«Я спросил, готов ли ты спуститься на планету».
«Я…» Я снова посмотрел в окно на наш пункт назначения, на это серое и изрытое шрамами лицо. «Да, я... Прости меня, Никифор». Кассандра смотрела на меня, лицо выдавало ее беспокойство. «Я был... погружен в раздумья, я…» Я замолчал на мгновение. «Все это время я думал, что сражаюсь за спасение Империи. Но что бы мы ни спасли — если мы победим — это будет не та галактика, которую мы знали».
Лорд-камергер ничего не ответил, только поджал тонкие губы.
«Не было никаких проблем?» — спросил я. «Со стороны духовенства?»
Никифор покачал лысой головой. «Пока нет, но еще рано. Не думаю, что они были готовы к твоему появлению рядом с императором».
Хотя император взял новые клятвы верности с духовенства, сопровождавшего Александра и Таркуина на их злополучной аудиенции у императора, он не восстановил свою веру в них. Все они были арестованы и заперты под Фортом Дин. Каждый из них был заложником, страховкой, гарантирующей хорошее поведение их братьев и сестер на орбите. Они уже провели недели в своих камерах строгого режима.
«Я должен поблагодарить тебя, знаешь ли», — сказал камергер. «Капелла... Вильгельм всю жизнь пытался освободиться от их влияния. Думаю, тебе это удалось». Никифор выпрямился во весь рост — он был на полголовы выше меня, почти такой же высокий, как император до своего недуга. «Я ошибся в тебе, Марло. Вильгельм был прав. Ты сумасшедший, и, возможно, шарлатан — насколько я знаю, — но ты наш шарлатан».
На мгновение я лишился дара речи. Никифор никогда не любил меня, никогда не доверял мне. «Я сделал то, что должен был сделать, — ответил я, — ради всех нас».
Лицо Никифора казалось каменным. «Иногда, — сказал он, — мне кажется, что ты единственный человек в галактике, который знает, что он чувствует». Зеленые глаза скользнули с моего лица на Кассандру. «Ты говоришь, что не хочешь трона, но я вижу, что только твоя голова так же устала, как и голова того, кто носит корону».
Взволнованный лорд-камергер разгладил свою длинную белую тунику, старательно отводя взгляд в другую сторону.
«Как он?»
«Он жив», — сказал Никифор. «Это все, что имеет значение». На его лице появилось выражение, которое я затрудняюсь описать. Это было похоже на улыбку. Мышцы лица андрогина двигались, как будто он улыбался. Но на этом лице не было никаких чувств. Только боль.
Доктор Врабель и его команда неустанно работали, чтобы сохранить жизнь Вильгельма во время путешествия, которое привело нас с Гододдина на его сестринскую планету, но я понимал, что это было нелегкой задачей. Сама по себе чума была неизлечима, но они добились некоторого успеха в лечении опухолей с помощью цитотоксинов. Секрет определенного вида гадюки, вводимый местно и в контролируемых дозах, сбалансированных с применением противоядия, с незапамятных времен использовался для лечения опухолей у палатинов в преклонном возрасте. Яд обладал эффектом ингибирования деления клеток, что наносило опухолям ущерб быстрее, чем организму хозяина. Такое лечение в сочетании с лучевой терапией могло продлить жизнь императора, но оценка Врабеля — что императору осталось жить всего несколько месяцев — с каждым днем казалась все более обоснованной.
«Почему мы здесь?» — спросила Кассандра, как всегда прямолинейная.
«Вам не сообщили?» — спросил лорд Никифор. «В Немек Патера, одном из старых имперских складов, находится тайник с оружием. Именно поэтому мы выбрали эту систему для координации наших действий в ответ на угрозу со стороны сьельсинов».
Я стоял рядом, гадая, какой из кратеров на планете внизу был Немек Патера, и был ли он вообще виден из нашего нынешнего местоположения. Во рту у меня появился горький привкус. Мне не говорили о тайнике с оружием, ни за все время моего пребывания в системе, ни за все столетия моей службы. С самого зарождения Империи лорды великих домов строили такие секретные базы. Они были необходимы во время Войны Основания, когда секретность была самым надежным щитом человека в борьбе с машинами. У каждого дома был свой запас, свой резерв оружия последнего дня.
Имперский Дом имел тысячи.
«Я понимаю это», — сказала Кассандра. «Я не понимаю, почему император приехал сам».
Глаза Никифора, казалось, следили за каждой черточкой моего лица. Вскоре он улыбнулся и жестом указал на дверь. «Возможно, Его Величество лучше сам объяснит это».
Кинон.
Брат Гододдина был так же непохож на Гододдин, как две планеты могут быть непохожими, несмотря на почти одинаковый размер. Сестра Земли, Венера — как я слышал — была такой же сестрой-близнецом: шаром из расплавленной породы и удушливого газа. Но если Венера была огнем, то Кинон - льдом. Если Гододдин был зеленым, то Кинон - бледно-серым. Если Гододдин славился постоянным ветром и солнечным климатом, то Кинон был безвоздушным и холодным. На небе Гододдина не было луны. У Кинона - четыре луны, каждая похожая на другую, как нитка пестрых жемчужин, переплетенных друг с другом.
Без воздуха, рассеивающего дневной свет, я ясно видел «Аврору», когда мы падали, черно-позолоченный клинок, рассекающий небеса. Ее сопровождали другие корабли, их корпуса сияли в свете моего солнца, как фаланга сверкающих копий.
Внизу лежала мертвая земля: пустыня из скал и угрюмого камня. Лицо планеты рассказывало свою историю, историю ударов и далеких времен. Приливные нагрузки, оказываемые ее четырьмя лунами, создали огромные горные хребты, которые не разрушили ни ветер, ни вода, и каждый удар, каждый кратер остался четко запечатленным, как памятник огромной и бездумной механике Вселенной.
«Что?» Я мог видеть ее лицо, не поворачиваясь, знал, что глаза ее прищурены, брови нахмурены.
Я не отрывал взгляда от мира под нами. «Миру не суждено было погибнуть», — сказал я. «Звезды гаснут, потому что Наблюдатели покинули свои посты. Функции, которые они должны были поддерживать, перестают работать. Энергия теряется...» Мы пролетали над горным хребтом, похожим на сломанные зубы бога. «Орбиты разрушаются по той же причине, — пояснил я, — потому что теряется энергия». Я мог видеть только три спутника планеты высоко над нами. «Были бы вообще метеоритные удары, если бы не Наблюдатели?»
Она ничего мне не ответила, и на мгновение я почувствовал себя дураком.
«Собиралась сказать..., — осмелилась Кассандра, — что я считаю это прекрасным».
«Это так», — согласился я. «Ужасно. И прекрасно».
«Экипаж, приготовиться к посадке», — раздался голос командира экипажа, марсианина по имени Ганнон.
Оглянувшись, я оглядел людей на мостике, каждый из которых был погружен в свою работу. Все марсиане были мужчинами, все в шрамах, все с бритыми головами и лицами, высеченными из одного и того же мрамора тупыми инструментами. Они выглядели странно, подумал я, в своих украшенных драгоценными камнями и эмалью нарядах, как обезьяны, играющие в лордов.
Отвернувшись от окна, я прошел между консолями, приблизившись к Ганнону, который стоял у голограммы, изображающей поверхность внизу в лазерном свете. «Сколько времени?» — спросил я.
Ганнон на мгновение посмотрел на меня. «Двадцать минут», — ответил он.
Немек Патера — кратер, наша цель — появился на голограмме передо мной. Это был ни самый большой, ни самый глубокий кратер на планете. Место было выбрано из-за его стабильности. Оно находилось как можно дальше от многочисленных разломов планеты и было настолько защищено от приливных сил четырех лун, как и любое другое место на Киноне. Строители выбрали это место из-за его постоянства.
Его постоянства и его неизвестности.
На Киноне не было ничего, кроме нескольких заброшенных горнодобывающих аванпостов, когда-то многообещающие запасы лития на планете давно иссякли.
«Абба!» Кассандра помахала рукой. «Иди посмотри!»
Я отошел от голограммы и вернулся к окну.
Мы начали спуск в кратер. Я почувствовал, как дрожат репульсоры яхты, увидел, как приближается поверхность, как поднимаются над нами стены кратера. Диаметр Немек Патера не мог превышать двадцати миль, но место было глубоким, шесть миль в самой глубокой точке.
Наконец-то я увидел это: крепостные стены из белого камня. Я попытался представить себе конструкцию: огромные блоки углеродного бетона, опущенные на место судами, более огромными, чем то, на котором мы летели, команды людей на земле, похожие на насекомых, выполняющих свою работу. Десятилетия, которые, должно быть, ушли на то, чтобы взорвать, пробурить и выдолбить стену и дно пропасти, чтобы освободить место для скрытой крепости.
«Это похоже на Воргоссос», — сказала Кассандра.
Действительно, это было так. Воргоссос — форт Гриссом — был для Американского Доминиона тем же, чем это место было для Империи: оплотом, убежищем, пристанищем и оружием последней надежды.
Местом для Армагеддона.
Тишина.
Темнота.
День.
Кинон едва поворачивался вокруг своей оси, совершая один оборот каждые девятьсот семнадцать стандартных дней, так что солнце поднималось и садилось там более года. Тогда я этого не знал, но это был последний день, который когда-либо увидел этот мертвый мир. Его солнце взорвалось огнем, прежде чем зашло.
Марсиане опередили нас, выстроившись шеренгами на посадочной площадке. Над нами и перед нами возвышался величественный облик имперской крепости, ее башни, похожие на пилястры, примыкали к самой стене Немек Патера.
«Не совсем скрыто, да?» — фыркнула Кассандра по частной связи.
«Тише», — улыбнулся я.
Во время спуска Ганнон объяснил мне, что бетон был смешан с минералами, взятыми из почвы Кинона, тщательно сбалансированными в соответствии с альбедо местной породы, чтобы лучше скрыть конструкцию от датчиков дальнего действия. Это было прекрасно видно человеческому глазу, но машины, на которые эти глаза полагались, могли никогда не найти крепость.
В моих ушах зазвучал перезвон, передаваемый по общему каналу, за которым последовали первые знакомые ноты имперского гимна. Марсиане выпрямились, сначала повернув свои коринфские шлемы, а затем тела в сторону рампы, подняв копья в знак приветствия. Их белые плащи странно двигались в безвоздушном пространстве, жестко, безжизненно, как мертвые паруса. Я накинул свой на себя.
Я хотел бы не носить плащ и не иметь титула, но не смел отказаться. Покровительство императора было моим единственным щитом от сомнений и мести тех, кто все еще поддерживал Александра или верил его лжи. Итак, я снова надел бело-черную одежду Лорда Теней, хотя и бросил свой плащ к ногам принца Аврелиана.
Но, возможно, это был не чистый прагматизм.
Вильгельм не был Аврелианом, и, несмотря на его постоянные утверждения... он не был Империей.
Кем он был, стало ясно для меня в тот момент, когда я увидел его на вершине трапа, который только что покинул, в сопровождении его экскувиторов, с Никифором и принцессой Селеной по бокам.
Он был моим другом.
Его Императорское Величество, Вильгельм Двадцать Третий из Дома Авентов; Первенец Земли; Хранитель Солнечной системы; Король Авалона; Повелитель Королевства Виндзоров в изгнании; Принц-Император Рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Верховный Повелитель Городов Форума; Путеводная звезда Констелляций Палатинской крови; Защитник Детей Человеческих; и Слуга Слуг Земли, стоял на вершине трапа.
Марсиане возликовали. Они затрясли копьями, ноги застучали по бетону в странной тишине, так что единственным реальным звуком был человеческий рев, издаваемый сотнями глоток. При виде этого зрелища техники упали на колени, повернув лица к посадочной площадке. Только мы с Кассандрой стояли неподвижно: она в имперском белом одеянии, поверх которого была надета мандия, я в плаще Лорда Тени — черном сверху, белом снизу.
Император шел, пошатываясь, движения усиливались сервоприводами в его костюме. Одежда была сильно модифицирована, чтобы приспособиться к его мутации, его сгорбленным плечам и неравным ногам. Но больше всего мое внимание привлекала левая рука. Доктор Врабель и его команда разработали своего рода скобу. Она выглядела как огромная железная маника, как цилиндр из почерневшего металла, который держал мутировавшую конечность у бока Императора, без учета локтя или кисти. Она свисала далеко за его колено, так что почти казалась третьей ногой, опорой, на которую он мог опереться, если бы захотел.
Его лицо было золотой маской под алым капюшоном, и хотя он шатался, хромал при каждом шаге — хотя механизмы в его костюме несли его вес и вес его протеза, хотя правой рукой он опирался на костыль и на Никифора — он стоял.
Музыка затихла, и Его Величество ответил на приветствия и восхваления своих подданных вялым кивком. Он подошел к Кассандре и ко мне. Сколько раз я видел его таким? Сидящим на троне? Несомым солдатами или его андрогинами?
Как уместно было, что в конце — в последний день, который когда-либо увидел этот мир, в закате его Империи — он стоял на своих ногах.
Когда он поравнялся с нами, марсиане, как один, повернулись лицом к нам, образовав две группы людей вокруг этой скалы Империи. Они снова двинулись в кажущейся тишине, придавая всему происходящему сходство со сном. На мгновение наши взгляды встретились, и Император устало кивнул — почти поклонился.
Я ответил на его жест.
Вильгельм споткнулся. Я бросился вперед и вместе с Никифором подхватил его.
Экскувиторы не сделали ничего, чтобы остановить мое продвижение. Я увидел, как Селена смотрит на меня, положив руку на протез, поддерживающий опухшую руку ее отца.
Император уронил трость и положил руку на мою.
«Еще немного», — сказал он. Он не догадался переключить свой коммуникатор на частный канал и вместо этого обратился ко всем присутствующим. «Все почти закончено».
Я опустился на колени и поднял трость, которую уронил Вильгельм Великий — Уильям Хромой, Уильям Лазарь. Его пальцы были похожи на пальцы марионетки, когда он взял у меня костыль. Я ощутил, как сервоприводы в его перчатке взвыли, когда взяли на себя вес.
Шаг за шагом я следовал за ними, а Кассандра шла рядом со мной. Селена и Никифор не давали императору споткнуться, хотя он еще дважды падал, тяжело приземляясь на протез Врабеля, который, по-видимому, был специально разработан, чтобы удержать человека от падения. Нам оставалось пройти недалеко — несколько сотен кубитов от подножия посадочной рампы до ворот крепости, — но для императора это, должно быть, казалось многими парсеками.
Я поймал себя на том, что вспоминаю другой поход, другое испытание, и на мгновение мне показалось, что мертвая скала Кинона огласилась резкими криками: «Король! Король! Король!».
Мое сердце сжалось от жалости к императору.
Но там, где я оступался, где моим испытанием было унижение, он торжествовал, потому что, хотя возраст и болезнь сгибали его, он не сломался, и с каждым шагом он попирал свой позор своими позолоченными каблуками.
Таким образом, он добрался до внешних ворот, и по знаку марсиане, которые уже успели проникнуть внутрь через потайной ход, скрытый дальше к югу вдоль стены кратера, открыли их. Ворота были шириной более двухсот локтей и высотой, возможно, в четверть этой длины. Они медленно поднимались, как гильотина, открывая ночь внутри.
Оказавшись внутри, мы спустились на древнем лифте. При нашем появлении тысячелетние лампы вспыхнули, открывая взору унылые залы из светлого камня и тяжелые металлические двери. Наш проход привел нас под сам кратер, в бухту, где спали призраки великой эпохи имперских открытий.
«Оружие в этом месте предназначалось для войны с варварами, которые заселили миры Центавра», — пояснил Вильгельм. «Оно было создано, чтобы убивать людей». Золотая маска повернулась ко мне, а ее владелец покачивался на месте. «Теперь оно спасет человечество».
Перед нами простиралась пустота, почти такая же обширная, как арсенал на борту «Демиурга», безвоздушная пустота, столь же тихая, сколь и темная. Там были огни, медленно разгорающиеся в случайной последовательности, когда старинная станция, питаемая геотермальными источниками, погруженными глубоко в кору Кинона, с треском возвращалась к жизни. Мы находились под Немек Патера. Крыша над нашими головами была люком, предназначенным для вывода погребенных запасов на поверхность.
Двое андрогинов, сопровождавших Его Величество с императорской яхты, нашли старый консольный табурет, на котором император мог отдохнуть. Он так и сделал, передав свою трость Никифору, конец протеза проскреб по земле, когда он садился.
«Сколько их?» — спросил я.
Ответил Никифор, освободив место, чтобы Врабель и его техники — одетые в стеганые защитные костюмы — могли осмотреть Цезаря, сидящего у поручней с видом на склад оружия.
«Сорок одна тысяча четыреста семьдесят два».
Ближайшая стойка только что осветилась. Стоя у поручня и глядя вниз, я находился почти на одном уровне с основанием боеголовки - черным колпаком на вершине ракеты с белым корпусом высотой более ста локтей.
На корпусе каждой ракеты был нарисован символ, который я видел только в учебниках истории: на нем были изображены Земля и Солнце, частично перекрывающие друг друга, расположенные вертикально, так что Земля была вверху, а солнце - внизу. Черный геральдический орел с распростертыми крыльями стоял на северном полюсе Земли. Рядом с ним буквами, каждая высотой в человеческий рост, колонной по всей длине оружия была сделана надпись на английском языке.
ИМПЕРИЯ ЗЕМЛИ И СОЛНЦА.
«Когда было построено это место?»
«В восьмом тысячелетии», — ответил император. «До того, как Сигмунд II принял Красное Солнце в качестве своего знамени».
Сигмунд II был императором в середине десятого тысячелетия, в течение которого Империя впервые возобновила контакты с народами Лотриады. Его правление определило буферную зону вдоль пояса Расана, помогло нормализовать отношения с джаддианцами и — что наиболее важно — привело к изменению официального названия Империи. Из соображений дружбы с другими народами галактики он удалил Мать-Землю со своих знамен, взяв красное солнце в качестве своего символа, и заново освятил свои владения во имя одного только солнца Земли.
Солланская Империя.
« Восьмое тысячелетие...» Ракеты были почти десятитысячелетней давности.
Кассандра издала удивленный возглас. «Оружие не может до сих пор работать!»
«Ты недооцениваешь имперскую инженерную мысль», — ответил Цезарь.
На норманской границе существовала старая поговорка, которую я впервые услышал из уст космолетчика, списанного на Эмеше. «Норманы могут строить дешево и быстро, но только Империя строит навечно».
Я почти услышал улыбку в голосе Вильгельма, когда он кашлянул под маской и сказал: «Это верно...» Он вытянул шею и сел немного прямее. «Это оружие будет распределено по всей армаде. Мы будем использовать его, чтобы разбить более крупные корабли-миры сьельсинов. Те, чьи запасы топлива слишком велики даже для кинетического оружия». Он хмыкнул, и кончик железного гроба, сковывающего его мутировавшую руку, со звоном ударился о пол.
«Это из-за них мы здесь?» — спросила Кассандра. Без почетных титулов, без соблюдения приличий. «На Гододдине?»
Золотое лицо повернулось и посмотрело на мою дочь.
Стоявшая за его спиной Селена поджала губы и приподняла брови.
«Ты дочь своего отца, не так ли?» — спросил император.
«Больше матери».
Кассандра имела достаточно такта, чтобы опустить голову.
Император посмотрел вниз на освещенные ракеты, которые блестели в своих отсеках, выстроенные в ряды, как колонны гипостильного зала. Марсиане уже приступили к работе, спеша по мосткам и железным лестницам вместе с инспекционной группой.
«Разведка Легиона подтвердила, что сьельсины идут», — сказал он наконец, не глядя на нас. «Они обнаружили следы их варпа на траектории между системой Форума и этим местом».
Я уже знал об этом, догадался по словам Сириани, когда мы встретились в темноте.
«Как долго?» — спросил я.
«Капелла стоила нам времени», — сказал Вильгельм. «Притворяясь, что ничего не произошло...» Он поправил протез здоровой рукой, со стоном пошевелив поврежденным плечом, что заставило Врабеля повернуться. «Чуть больше года, может быть? Их корабли намного быстрее наших, но разница...»
«Им придется перегруппироваться где-то поблизости, — подумал я, — подождать более медленные корабли».
Его Светлость устало кивнул. «Мы должны быть готовы. Нам надо начать атаку первыми».
Я покачал головой. «Мы никогда их не найдем. Они могут перегруппироваться где угодно в пределах ста световых лет от системы».
«У нас есть их телеграфы», — сказал император.
Я покачал головой и прислонился спиной к поручням. «А если нет?» Я не мог заставить себя рассказать о своей встрече с Дораяикой в пустоте, о его убеждении, что миносцы сообщили о его передвижениях нам. «У нас есть некоторые доказательства того, что сьельсины знают, что их телеграфная сеть скомпрометирована».
«Тогда мы встретим их здесь...» — прозвучал имперский ответ, голос слабый, как шепот, усиленный динамиками моего костюма до чего-то более внятного.
«Хорошо», — сказал я, удивленный легкостью этого слова и быстротой, с которой оно сорвалось с моих губ. «Хорошо. Так лучше... Я... Я могу остановить их здесь».
«Остановить их?» — недоверчиво спросил Никифор. «Как ты остановил их у Дану?»
«Как я остановил лорда Дору у Воргоссоса», — сказал я, гневно посмотрев на андрогина. Я вернул свое внимание к полу.
Затем судорожно вздохнул.
Пришло время.
«На борту «Демиурга» есть оружие, — сказал я, — способное уничтожить солнце Гододдина».
«Что?» Селена была в ужасе.
Но император остался спокоен. «Ты предлагаешь использовать его».
«Если сьельсины приведут сюда основную часть своего флота, — сказал я, — на Гододдин. Да».
Затем наступила тишина. Свет и тьма.
Доктор Врабель смотрел на меня, бледный, застывший.
«Как оно работает?» Голос императора был спокоен, холоден. Золотая маска смотрела на мое лицо, ее глаза были черными дырами.
«Я не знаю, как оно работает», — сказал я. «Оно создает внутри себя сингулярность, складывая пространство».
«Вы испытали это оружие?» — спросил император.
«Нет», — ответил я. «Оно самоуничтожится при использовании».
«Как удобно», — фыркнул Никифор.
«А как же люди?» — спросила Селена. «На планете?»
В животе у меня завязался старый знакомый узел. «Мы должны продолжать эвакуацию», — произнес я. «Но мы не спасем всех».
Принцесса отступила на шаг. «Вот почему ты так настаивал на эвакуации», — сказала она. «Ты... планировал это».
Я кивнул. «Во всей армаде более полутора тысяч кораблей-миров сьельсинов...» На меня нахлынули воспоминания о Дану, о небе, заполненном кораблями пришельцев, огромными, как луны. «Если весь их флот прибудет сюда, Гододдин погибнет, что бы ни случилось. Если хотя бы один из их кораблей сойдет с орбиты, планете конец. Если мы уничтожим один из их кораблей слишком близко к Гододдину, планете конец». Я посмотрел на Селену, на ее отца. «Мы должны считать, что Гододдин уже потерян».
Его Императорское Величество устало кивнул. «Я видел отчеты из Дану», — сказал он. Один из кораблей-миров, которые мы уничтожили в ходе боевых действий, уже сошел со своей орбиты к тому времени, когда наши разведчики прибыли посмотреть на последствия.
Планета превратилась в шлак, расплавленную массу, удерживаемую собственной гравитацией.
И все же мы не могли ничего не сделать, потому что ничто, несомненно, не было большим злом, чем то, что мы сделали...
…того, что я сделаю.
Должен сделать.
«Вот почему ты пытался заманить их сюда», — произнес император. «Почему ты выдал наше местонахождение». Я посмотрел на сложенные ядерные боеприпасы, каждый из которых был как огромное копье в стойке. «Ты сможешь это сделать?»
Мне не нужно было отвечать «да». Не нужно было ничего говорить.
«Внешний корпус оружия — это своего рода высшая материя», — пояснил я. «Он может долго выдерживать солнечное тепло и давление. Как только корпус разрушается, сингулярность высвобождается. Поглощенная ею звездная масса стабилизирует сингулярность, прежде чем она может раствориться. После этого изменение локальной плотности приводит к коллапсу ядра — это лишь вопрос времени».
«Сверхновая», — тихо произнес Император.
Никифор прочистил горло. «А Исполины?»
Было облегчением наконец-то говорить свободно после стольких месяцев — и даже лет, проведенных в окружении людей Александра и Капеллы. Но там, в недрах мира, на далеком Киноне, мы наконец-то были одни. Так глубоко под землей, что не было ни малейшего шанса, что наш сигнал перехватят.
«Они будут уничтожены».
Здоровая правая рука императора сжала колено. Он склонил голову. В тот момент он показался мне Атласом, обреченным титаном, навсегда приговоренным поддерживать мир. «Тогда мы должны это сделать», — произнес он наконец.
«Есть еще кое-что», — сказал я. «Часть флота должна остаться. Мы должны дать Наблюдателям и Сьельсинам как можно меньше времени на подготовку».
Никифор выругался. «Ты хочешь... пожертвовать армадой?»
«Частью ее», — ответил я. «Наши корабли меньше, они быстрее переходят в варп. Но если мы покинем систему слишком рано, дадим им время...»
«Они могут обнаружить, что мы сделали», — докончил император.
«Дораяика может сбежать», — сказал я. «Оно... теперь один из них, или почти такой же».
Золотая маска повернулась ко мне. «Один из Исполинов?»
Я кивнул и отвернулся. «Если он выживет, то соберет всех своих людей, которые не погибнут в огненной буре. Если он узнает, что телеграфы скомпрометированы, сьельсины исчезнут. Все до единого». Мои руки схватились за поручень, и я сжал его так, что, казалось, металл должен деформироваться под моими пальцами. «Это наш шанс, Вильгельм. Наш единственный шанс».
Я не слышал, как он встал, но почувствовал руку на своем плече.
«Тогда мы им воспользуемся», — сказал он.
Он стоял прямо за мной. Селена держала его за скованную руку.
«Твоя дочь спросила меня, зачем я привел вас сюда», — сказал он, поворачивая голову, чтобы отметить стоическое присутствие Кассандры. «Не для того, чтобы увидеть это оружие — хотя, конечно, мы здесь, на Гододдине, отчасти из-за него...» Он покачнулся на месте. «Есть кое-что, что я должен тебе показать...»
Мы пятеро — в сопровождении четверых рыцарей-экскувиторов, троих андрогинов, доктора Врабеля и его помощников — медленно двинулись через круглый портал с обзорной площадки в длинный туннель круглого сечения, освещенный дуговыми секциями потолка. Бункер представлял собой обширный лабиринт туннелей и лифтов, место, о глубине и масштабах которого я никогда не узнал бы.
«У нас есть сотни таких сооружений, разбросанных по всей Империи», — пояснил Его Величество. «Официально запасы предназначались для использования против внешних угроз».
«А неофициально?» — спросила Кассандра.
«Неофициально…» Император остановился, чтобы отдохнуть, опираясь на левую руку, как на костыль. «Неофициально они гарантируют мир. Императорский дом имеет в своем распоряжении больше атомного оружия, чем все другие дома вместе взятые». Он возобновил свое шествие, монстр в императорском бело-алом, топающий по залу, его протез ударялся о пол при каждом нечетном шаге. «Считалось, что такой арсенал будет держать других принцев в узде. Если любое общее восстание может быть встречено ядерным уничтожением...»
Рядом со своим повелителем Никифор добавил: «Взаимное гарантированное уничтожение».
«Как говаривали мерикани», — сказал Его Величество. «Это всего лишь часть нашей мощи — в некотором смысле самая незначительная...»
Пока мы продолжали спуск, он рассказал о том, как сеть была создана Александром Гемогенезисом, сыном Себастьяна Великого, который положил конец Войнам Родов и установил практику производства имперских наследников в искусственных утробах. Именно Себастьян первым стерилизовал младшие ветви императорского дома и перестроил систему наследования, положив конец практике бесполого первородства и заменив ее процессом отбора, который сохраняется до сих пор: наследник престола определяется императором с учетом интересов всех власть имущих.
Александр был первым императором, рожденным от крови — отсюда и его имя — первым, кто созрел в резервуарах. Себастьян пропустил шестерых естественнорожденных сыновей, чтобы выбрать принца, который, как говорили в то время, был клоном своего отца.
«Себастьян и Александр оба использовали ядерный арсенал, чтобы подчинить себе младших принцев», — рассказывал Вильгельм. «Габсбургов, Гогенцоллернов, Бурбонов... Отранто. Все подверглись стерилизации. Выживание их родов стало зависеть от резервуаров, которые предоставлял мой род». Мы подошли к другому лифту. «К тому времени, когда под руководством Кира II была официально образована палатинская каста, все великие дома подчинились нашей воле».
Лифт спустил нас вниз под углом, и когда мы оказались внизу, то оказались в другом длинном прямом коридоре.
Двери лифта закрылись за нами, и поток воздуха заполнил зал оглушительным грохотом. Сразу же протез императора возобновил издавать звук при каждом ударе о пол, плащи трех имперцев и мандия Кассандры опять пришли в движение.
«Я должен попросить вас всех сохранять целостность ваших костюмов», — сказал Его Величество, когда наконец достиг двери. «Никифор, будь добр». Император протянул правую руку в перчатке своему слуге и ближайшему другу.
Камергер подошел — один из его андрогинов рядом с ним — и нашел печати, которые удерживали руку Вильгельма внутри перчатки. Мягко, осторожно Никифор снял ее, передав своему подчиненному; еще более мягко снял красную бархатную перчатку под ней. Обнаженная кожа была шероховатой, а между большим и указательным пальцами образовалась киста.
Император сжал кулак и повернулся к тяжелой двери.
Она не походила ни на одну из дверей, которые я когда-либо видел. Круглая, как и все другие в этом месте, но, казалось, состояла из листьев, клиньев, похожих на дольки апельсина, — как лепестки цветка. В самом центре было отверстие: глубокая черная яма, достаточно широкая, чтобы человек мог вставить в нее руку по локоть... что император и сделал, и когда он это сделал, я услышали стон и лязг механизмов в стенах вокруг. Вильгельм задохнулся от боли, а Селена вздрогнула, обхватив руками плечи своего дорогого отца.
Затем он высвободил руку.
Дверь начала открываться, все клинья втягивались, отступая от центра, словно лучи света, отбрасываемые рукой Императора. Я понял, что он был ключом. Дверь была закодирована его кровью, его отпечатком. Но как? Ведь это место не трогали тысячи лет?
Как будто в ответ на мой вопрос, император сказал: «Раньше я говорил, что у нас сотни таких сооружений, разбросанных по всей галактике. Все они соединены телеграфом, каждое из них синхронизировано».
«Noyn jitat», — выдохнула Кассандра.
Стоимость такого предприятия, производство пар запутанных частиц в количестве, достаточном для поддержания такой сети... и помимо затрат, время, необходимое для создания такой сети...
«Сколько узлов?» — спросил я. «Сколько бункеров?»
«Девятьсот восемьдесят девять», — ответил Император, переступая порог.
«Для чего вы их используете?» Я последовал за Императором в комнату, где вновь зажглись древние фонари, и огромное количество компьютеров засияло, приветствуя нас, монитор за монитором оживали, словно множество глаз.
Помещение за последней дверью было примерно полукруглым — изогнутая дуга стены перед нами была менее глубокой, чем идеальная дуга, и покрыта дисплеями.
«Что это все такое?» — спросила Селена.
Император подошел к ряду консолей и встал в центре их изгиба, крепко сжимая голой рукой набалдашник трости.
«Вильгельм?»
Его Величество повернулся и поднял обнаженную руку, показывая ее нам. «Ключи от королевства», — объявил он и, прихрамывая, направился к консоли, где его ожидало древнее кресло. Он опустился в него и, подняв обнаженную конечность, позвал: «Никифор».
Андрогин подошел, чтобы вернуть перчатку на место, в то время как Вильгельм пояснил: «Сила моей Империи измеряется не легионами или ракетами... а этим». Он поднял руку: дрожащую, покрытую струпьями, лихорадочную. «Кровью».
Тогда я не понял его, хотя должен был.
«Мы прекратили стерилизацию знати после создания касты палатинов», — сказал император. «После модификаций мелкие лорды не могли рожать детей без риска серьезных дефектов. Это было лучше, чем стерилизация».
«Это было сделано... намеренно?» — спросил я, потрясенный. Я подумал о том препятствии, которым всю мою жизнь были мои биологические особенности, о барьере, который сделал жизнь Кассандры почти невозможной.
Император — с вновь одетой перчаткой — отпустил Никифора, и тот отступил. «На Старой Земле короли и императоры часто брали в заложники сыновей и дочерей своих врагов», — сказал он. «Мы просто берем их в заложники еще до их рождения. С момента внедрения этой системы не было ни одной революции, ни одной попытки свергнуть мой дом».
«За исключением джаддианцев», — сказала Кассандра, сжимая культю своей руки.
Вильгельм, скрывавший лицо под золотой маской, кивнул в знак согласия. «Джаддианцы завладели своим ключом. Это была критическая ошибка со стороны моих предков». Он расправил пальто на коленях, задев трость. Она с грохотом упала на пол, и один из маленьких андрогинов поспешил поднять ее. «Спасибо, Эразм».
«Почему вы мне это рассказываете?» — спросил я.
«В Империи меньше ста человек знают о существовании этой комнаты», — сказал Вильгельм. «Большинство из них погибли вместе с Вечным городом... и я скоро умру».
«Отец...» Селена сделала шаг к нему.
Вильгельм поднял трость, чтобы остановить ее. «Я могу не дожить до нападения», — пояснил он, не опуская руки. «Важно, чтобы ты понимал, что поставлено на карту».
«Ключи от королевства», — сказал я, повторяя слова Его Величества. «Генетические ключи?»
Император вытянул палец, указывая на дисплеи. «Все геномы палатинов. Из каждого дома. Из каждого поколения».
«Сами геномы?» — удивленно спросил я. «Они все хранятся здесь?»
«И параллельно в каждом другом бункере сети», — ответил Вильгельм. «Наряду с кодами для секвенирования РНК-ретровирусов, которые чистят геномы каждой констелляции».
Я отвернулся, пошатываясь, и посмотрел на дверь. Каждая жизнь, каждая семья, каждая констелляция... каждая из них — блестящая нить, связанная с рукой самого Императора. «И дверь закодирована на ваш геном».
«Лично на меня», — сказал он. «На мою кровь, да. Но также и на мои биометрические данные. Доступ к узлам невозможен без меня лично. Если бы мы попытались взломать дверь, весь этот узел самоуничтожился».
Кассандра издала удивленный возглас. «Вот почему Капелла не убила вас».
Император не шелохнулся.
«Должны быть резервные копии», — нахмурился я. «Императоры погибали и раньше. Но вся палатинская система не выходила из строя».
Вильгельм долго смотрел на Никифора. Ни мужчина, ни андрогин не произносили ни слова. Мантия на моих плечах сразу стала тяжелее, как будто ее волокна были из свинца. Я закрыл глаза. «Конечно», — сказал я. «Поэтому мы и здесь».
«Ты — Ауктор Империи», — кивнул Вильгельм и повернул к Селене свое золотое лицо. «И ты должна править после меня».
Принцесса побледнела. «Я?» Она отступила на шаг. «Императрица? Отец, я...»
«Александр предал меня», — сказал император. «Матиас — его лакей. Остальных здесь нет. Только ты осталась со мной в эти последние дни».
Селена согнулась там, где стояла, с выражением оцепенелого ужаса на лице. Мне пришлось подавить инстинктивное желание подойти к ней, даже когда она упала на колени на полу комнаты. «Императрица...» — повторила она. «Я... Отец, я не могу».
«Ты должна», — сказал он. «Другого выхода нет».
«Тит на Авалоне!» — возразила она. «Замороженный. И Макс! Мама всегда говорила, что ты бережешь их на случай, если Аврелиан...»
«Селена...» — голос Цезаря был тихим.
«А как же Майкл? Ты послал его на Шекспир с матерью!»
Никифор вступил в разговор. «Майкл мертв».
«Что?» Ее глаза были как жидкие изумруды. «Майкл? Нет. Нет... А как же Джордж? Артур? Виктория?»
«Все мертвы», — сказал Его Величество. «Они были на Форуме».
«Фаустин? Флавия?»
«Селена».
«Ты хочешь, чтобы я стала императрицей по умолчанию?» — спросила она. «Не потому, что я подхожу для этого, а потому, что я здесь?» Она покачала головой и в ярости зажмурилась. «Я никогда не хотела трон, отец. Я не подготовлена!»
«Селена!» Император повернул ручку на груди, увеличивая громкость. «Кроме тебя нет никого!» Он посмотрел на Никифора, который, казалось, был высечен из камня. Затем медленно, неумолимо, словно статуя самого Юпитера, постепенно возвращающаяся к жизни, он повернул голову и посмотрел на меня. «Но тебе не обязательно править в одиночку».
Сердце у меня замерло. Селена посмотрела на меня, и я почувствовал взгляд Кассандры на затылке. Я знал, что сейчас произойдет — что должно произойти.
Клетка наконец захлопнулась. Сеть опустилась, петля затянулась. Мои глаза не отрывались от лица Селены. Именно ее лицо я помню, когда вспоминаю тот момент. Не бункер. Не умирающего императора с его золотым лицом. Не ряды мониторов, отображающих постоянные обновления и отчеты.
Ее лицо. Ее глаза.
Ужас, который охватил ее.
Этот ужас ослабел, когда она услышала голос отца.
Бедная девушка посмотрела на меня — в ее глазах, широких, как озера, стояли слезы, но она улыбнулась. Клянусь всеми звездами на небе, она улыбнулась мне, и я почувствовал, как мое сердце разрывается, видя, как слова императора утешили ее. Облегчение, которое она почувствовала, было как волна, как прилив, накрывший меня, и я едва не сломался.
Слова Вильгельма были подобны звону колоколов, призывающих к переменам, которые изменят мир. «Ты выйдешь замуж, — сказал он, — и объединишь наши дома».
И тут у Селены вырвался какой-то звук. Смех. Всхлип? Дрожь облегчения? «Да», — сказала она, снова улыбнулась и посмотрела на меня. «Да».
Я забыл как двигаться, забыл что говорить.
Император-консорт... Эти слова эхом отдавались в моем мозгу. Император во всем, кроме имени.
Разве я уже не был таким? Неужели это действительно такая большая перемена?
Кассандра все еще смотрела на меня. «Я...» Во рту у меня необъяснимо пересохло. Селена сделала полшага в мою сторону. Я знал, что не смогу отказаться. Селена должна править, а она не могла править в одиночку.
Император-консорт.
Я почувствовал руку на своем плече и, вздрогнув, увидел Кассандру, стоявшую в двух шагах от меня. «Абба», — сказала она мягко, и я понял, что она улыбается.
«Анарьян».
Кассандра повернула мою руку, подталкивая меня к принцессе.
«Хорошо», — сказал я. «Я согласен».
У Селены вырвался еще один судорожный смешок, и она сократила расстояние между нами.
Незаметно закрыв глаза, я почувствовал руку принцессы в своей.
«Позже будет время для церемонии», — сказал император. «Но сейчас я хочу услышать ваши клятвы».
«Что?» Селена отстранилась, и, открыв глаза, я увидел, как она смотрит на меня с удивлением и страхом. «Здесь?»
«Селена, дочь моя», — произнес император. «Согласна ли ты взять лорда Марло в мужья?»
Она не колебалась. «Согласна».
Не было времени реагировать, не было времени думать. Я пришел в это место, в недра мертвого мира, не ожидая, что меня женят — и в тайне — в тайном сердце имперской власти. Но это происходило, и произошло.
Я посмотрел на нее, на принцессу Селену, которая была такой нежной, доброй и добродетельной.
Она нуждалась во мне.
Ее рука все еще была в моей.
«Лорд Марло», — произнес император торжественным голосом, «Берете ли вы мою дочь Селену в жены?»
Я не слышал своего ответа, но, должно быть, согласился, потому что принцесса обняла меня, прижавшись головой к моей груди. Я снова почувствовал этот ужасный груз, груз моего плаща, тянущего меня вниз, и осознал, что в этот момент каждая звезда и каждая планета в Империи людей вращаются вокруг нас обоих.
«Принцесса Селена из дома Авентов, — сказал тогда ее отец и ударил протезом по полу один, два, три раза, как будто он был ликтором, а протез — его фасциями, — и супруг».
Супруг...
«Супруг...» — голос Селены был едва слышен.
Я все еще держал ее, несмотря ни на что. Мои конечности превратились в камень. В сталь.
Моя... жена.
«Когда меня не станет, ключи перейдут к тебе». Он смотрел на меня, когда говорил, а не на свою дочь. «Адриан». Голос императора был резким, полным боли. «Ты должен закончить то, что мы начали. Сьельсины. Храм. Исполины. Машины...» Его протез ударился о пол, когда он покачнулся, привлекая к себе Никифора и Врабеля. Он опередил их, взмахнув тростью, как префект размахивает жезлом. «Император должен быть отцом для своего народа. Какой же я отец, если оставил столько опасностей не решенными?»
Медленно, очень медленно я высвободился из объятий своей жены и подошел к человеку, который только что стал моим отцом — третьему в моей жизни. Он умирал, умирал уже десятилетиями, а может, и дольше. Умирал от болезни, которой заразился, ухаживая за своими больными детьми. Я опустился перед ним на одно колено — не как солдат, а как сын. «Я думаю, ты самый лучший человек, которого я когда-либо знал», — сказал я ему.
Он издал сдавленный звук, и я понял, что за этой золотой маской скрывается маска фараона, которую он всегда носил, и что рыдание сотрясало этого человека, выше всех людей. «Отец должен быть для своих детей больше, чем просто человек», — произнес он. «А император — тем более».
«Нет», — сказал я и, положив руку на его руку, почувствовал слабость под доспехами. Я очень остро ощущал присутствие Кассандры, ради которой я пощадил вселенную, хотя мог бы разрушить все, чтобы избавиться от своей боли. «Отец должен быть человеком и более».
«Спаси их, Адриан», — сказал Вильгельм. «Всех их. Если сможешь».
«Я спасу», — ответил я и понял, что сам плачу. «Я смогу».
«Отец...» — голос Селены был сдавлен, когда она опустилась на колени, и я отошел, позволяя своей жене обнять старого и умирающего Сына Земли.
Вскоре мы покинули бункер и вернулись на поверхность. Марсиане уже приступили к работе, уже открыли двери отсека на дне кратера. Ракеты, украшенные эмблемами Империи Земли и Солнца, поднимались на репульсорах в небо, паря словно в свободном падении, каждая из которых была звеном огромной цепи, соединяющей небо и землю.
Мы опередили императора, который настоял на том, чтобы остаться и обсудить некоторые вопросы с командиром Ганноном и капитаном Райсом. Бомбы нужно было распределить по флоту, армаду подготовить к предстоящему сражению.
«Ты действительно сможешь это сделать?» — спросила Селена, остановившись на полосе между массивными дверями и черно-золотым драконом, который был императорской яхтой. «Уничтожить солнце?»
Я видел купол тронного зала, где император противостоял Александру и сломал власть Капеллы, наблюдал, как ядерный арсенал плавно поднимается в воздух по огромной спирали. «Я смогу».
«И остановить сьельсинов?»
«Да».
Селена, казалось, приняла это. Она сглотнула. «Они будут винить меня за это», — сказала она. «Все эти люди».
«Они будут винить меня», — возразил я. В моей голове всплыл непристойный образ, которую я видел на стенах Катраета. «Они скажут, что ты моя марионетка. И хуже того».
«Мне все равно», — ответила она и подошла ко мне, снова широко раскрыв глаза. «Адриан, мы должны спасти их. Всех, кого сможем».
«Знаю», — ответил я ей. «Мы спасем».
«Силой, если понадобится».
«Знаю», — повторил я и, несмотря ни на что, притянул ее к себе и обнял на глазах у всех собравшихся.
Я называл так только Валку, и то только после ее смерти.
Потом мы пошли рука об руку, а Кассандра шла следом. Я видел ее тень на грубом бетоне, похожую на ангела с одним крылом. Видел, как ее тень дрогнула и отстала.
Я остановился, обернулся и увидел, что она стоит в десяти шагах позади.
«Что со мной будет?» — спросила она. «Будут другие дети. Они не подпустят меня к трону».
«Кассандра...» Селена подняла руку.
«Я для них ничто», — произнесла она на джаддианском, надеясь отстранить Селену от разговора. «В их глазах я — бастард».
«Не говори так!» — воскликнул я и сократил расстояние между нами. Где я ошибся, что она чувствует себя такой покинутой? «Ты та, кем всегда была», — произнес я и положил руки ей на плечи. Ни один из нас не мог видеть лица другого. «Ты моя дочь и всегда ею будешь».
Она подняла голову.
«Ты нужна мне сейчас, дорогая девочка, — сказал я, — больше, чем когда-либо». Я протянул обе руки между нами, ладонями вверх. «Ты поможешь мне довести это дело до конца?»
Она взяла мою руку в свою, и я обхватил ее второй рукой и крепко сжал.
«Да, Абба. Всегда». Ее голос дрогнул. Она опустила голову. И я притянул ее к себе.
После этого я не видел свою жену несколько недель. Наше возвращение на орбиту Гододдина сопровождалось публичным обращением, в котором говорилось об открытии и распределении старого атомного арсенала. Не упоминалось ни о нашей тайной свадьбе, ни о том, что император лично провозгласил Селену наследницей. Я сам выступил с обращением по настоянию императора и лорда Никифора. Долгий переход через бункер слишком утомил императора, и он провел долгий обратный перелет из Кинона в Гододдин в резервуаре. Не в стазисе, а плавая, как палатинский младенец, питаясь через трубку в маске, которая помогала ему дышать, и общаясь субвокализацией через ту же консоль, которая помогала ему общаться, находясь в истинном стазисе.
Врабель не отходил от него ни на шаг, как и трое ученых, помогавших еврейскому врачу. Маленький человечек спал на кушетке в императорских покоях, и, казалось, почти не ел и не спал.
Я снова стал публичным лицом императора. Я сидел на его месте в совете, передавал его слова министрам и слугам, отдавал приказы его капитанам, легатам, стратигам. Амон Косис — единственный из трех триумвиров — сохранил свое положение и свободу, подтвердив свою клятву императору и Императорскому дому. Сместить его или унизить означало рискнуть вызвать неприязнь по крайней мере у части марсианской гвардии, а марсиане составляли ядро личной гвардии и армии императора. Экскувиторы, возможно, стояли ближе к нему, но их было мало, и хотя на смену погибшим в Катраете уже доставили новых, сто восемь были ничем по сравнению с четвертью миллиона марсиан, находившихся в распоряжении Косиса.
Меня послали выполнить одну задачу: вынести приговор сьельсинам с высокого престола Абсолюта. У меня были средства: «Демиург», «Астрофаг» — но с каждым днем я чувствовал себя все более скомпрометированным. Я пришел сюда не для того, чтобы увязнуть в имперской политике, ведь я отрекся от нее, когда бросил свои регалии к ногам принца Аврелиана, что теперь казалось произошедшим десять тысяч лет назад. И все же я был там, одетый в черно-белое одеяние ауктора, сидящий во главе Имперского Совета, женатый на той самой принцессе, которую всю свою жизнь отвергал, - и хотя она ничего не хотела от меня, мы были близки, как никогда.
Александр был пленником на борту «Авроры», содержался на льду рядом с Матиасом. Таркуин и его братья и сестры из Внутреннего ордена Капеллы были пойманы в ловушку на Гододдине. А Вильгельм умирал, пленник своего собственного угасающего тела.
Мог ли я бросить Империю, Императора — и Селену — в этот час величайшей нужды?
Мог ли я исполнить волю Абсолюта и не остаться?
Я не мог, и поэтому вновь посвятил себя борьбе, несмотря на предательство, несмотря на ножи, которые с каждой минутой приближались со всех сторон. Я знал, что если останусь, если займу место рядом с самым высоким престолом во всем маленьком человеческом космосе, то буду окружен врагами до конца своих дней.
Я никогда не хотел этого.
У меня не было ответа. Была ли это воля Тихого — воля Абсолюта — чтобы я правил?
Он показал мне меня самого в роли императора, но то же самое сделала Ушара. Что мне было делать с этим фактом? Я думал, что Абсолют показал мне это видение в качестве предупреждения, но больше не был в этом уверен. Селена нуждалась во мне — это было очевидно. Империя нуждалась во мне. Сьельсины должны быть уничтожены, и не только сьельсины. Капелла... и, конечно, сама Империя. Я должен был умереть, чтобы могла зародиться новая жизнь, как лес умирает в пожаре и становится новым лесом.
Как симург. Как феникс.
Итак, я вновь посвятил себя военным усилиям. Нашим приготовлениям.
Об этих приготовлениях я больше не буду говорить. Вы хорошо понимаете, что было поставлено на карту, что еще предстояло сделать. В самом деле, я мог бы оставить в стороне все оставшиеся мелочи и перейти к тому отчету, ради которого вы начали это путешествие вместе со мной: наконец-то сьельсины с воплями вылетают из космоса, когда их корабли обрушились на человечество, чтобы покончить с мирами людей.
Финальная битва.
Но здесь я колеблюсь — в последний раз — из-за одного важного события.
«Телеметрия глубокого космоса на границах системы Тенбы зафиксировала то, что, по их мнению, является флотом сьельсинов, пересекающим систему в направлении галактического запада», — сказал я, цитируя экстренный отчет, который Стратиг Амата Ремпел передала ранее в тот же день. Нима разбудил меня ночью для экстренного совещания, вырвав из сна. Я участвовал в совещании через голограф, находясь в отсеке на борту «Авроры».
Селена ждала меня снаружи, сидя у противоположной стены под картиной, изображающей отвоевание Лондона войсками Бога-Императора.
«Как долго?» Ее глаза были прищурены, челюсть сжата. Нима стоял рядом с ней, одетый в джаддианскую дишдашу черного цвета Марло — с бритой головой и опущенными усами он выглядел почти как священник Капеллы.
«Недели», — ответил я.
«Мы не успеваем эвакуировать планету», — сказала она.
«Нет».
В императорских покоях было тихо. Нас троих окутывали золотистые тени, отбрасываемые украшенными драгоценными камнями светильниками на стенах и потолке. Редко мне доводилось слышать столь глубокую и многозначительную тишину.
Времени было даже меньше, чем мы полагали.
«Мы должны... очистить систему», — наконец сказал я. «На данный момент очистка орбитальных трасс важнее всего остального».
Селена — моя жена,
«До миллиарда», — кивнул я.
«Мы не можем бездействовать!»
«И не можем позволить сьельсинам застать нас врасплох!» — возразил я.
Селена встала, схватила меня за запястье, и я почувствовал, как все мои следующие замечания умерли, не успев родиться. Она смотрела на меня глазами, похожими на два малахита, твердыми и холодными. «Еще одна неделя», — сказала она. «Еще одна неделя... мы спасем столько, сколько сможем».
Должен ли я был испытывать больше ужаса? Больше отчаяния? Возможно. Но масштабность того, что я намеревался сделать — того, что должно было произойти — превосходила все попытки понять. Звезда Гододдина сияла в иллюминаторе слева от меня, такая далекая, что я мог бы заслониться от нее вытянутой рукой.
«Выбор все еще за твоим отцом», — сказал я, и образ императора на Перфугиуме вспыхнул в моем сознании подобно грому: его плечи сгорблены, руки вцепились в край голографического проектора, терпеливо ожидая последнюю волну беженцев.
Селена покачала головой. «Он сделает это, если мы его попросим».
В тот момент я снова увидел императрицу, которой она могла бы стать — императрицу, которой она могла бы быть. В ней был царственный характер, но совсем не было металла. Как и ее отец, она казалась мне воплощением камня, а не стали, воплощением долготерпения. Ее жизнь была испытанием терпения, нереализованного потенциала... и всегда останется такой. Я любил ее так, как мог бы любить поэт, как абстракцию, как символ самой любви. Она любила свой народ, хотя он насмехался над ней и унижал.
Тогда она не пользовалась пудрой. Ни углем. Ни краской. Под ее прекрасными глазами лежали темные тени, а на каждой черте ее совершенного лица читалась боль, как на изображении святого на витраже, уже разбитом ударами иконоборца.
Какая мать — если она действительно мать — не пожертвует всем ради своих детей? Разве в конечном счете она не приносит своих детей в жертву миру, разлучая их с собой? Ее империя никогда не будет существовать, не выйдет из утробы, но она все равно боролась за нее, и тень того, кем она могла бы стать, все еще ощущается в жизнях тех последних людей, которые покинули Гододдин живыми.
«Тогда мы спросим его», — сказал я наконец.
Прошло не больше трех дней, как по всему флоту раздался сигнал тревоги. Каждый корабль огласился ревом сирен, каждый холл и отсек, каждый мостик, машинное отделение и инженерный офис были залиты красным светом.
«Контакт! Контакт! Контакт!» — кричал офицер связи, когда я пробился на мостик «Авроры». «У нас варп-реверсия за орбитой Кинона».
«По оценкам телеграфного ретранслятора, расстояние составляет шесть световых часов!» — провозгласил офицер-тактик — этнический марсианин с лицом, похожим на выветренный камень. «Ориентировочное время возвращения - плюс двадцать восемь минут».
«Сьельсины?» — спросил марсианский капитан Райс, положив свой коринфский шлем на консоль перед собой.
«Есть изображение, сэр», — сказал офицер связи. «Ориентировочно десять минут на компиляцию. Обработка по пятому телеграфному каналу...» Мужчина сделал паузу, проверил различные панели дисплея на панели перед собой. «Корабль большой, класс 9, возможно 10».
Капитан Адар Райс поднялся с кресла, чтобы лучше видеть людей на мостике, его белый плащ развевался в неподвижном воздухе.
«Это не сьельсины», — сказал я.
Коммандер Ганнон, заместитель командира на борту "Авроры", повернулся ко мне. «Откуда у вас такая уверенность?»
«Сьельсины не вышли бы из варпа в гелиопаузе», — ответил я. «И кроме того, они не стали бы делать это в одиночку». Класс 10 делал корабль более чем в два раза больше самого большого имперского дредноута. Мы не рассматривали корабль-мир — что бы это ни было. Возможно, это был переоборудованный астероид или судно, состоящее из нескольких таких астероидов, скрепленных между собой. «И они появились слишком рано. Прошло менее трех дней с тех пор, как наши датчики на Тенбе зафиксировали их след».
«Тогда кто это?» — спросил Райс.
«Разведчики говорят, что это похоже на экстрасоларианский корабль», — ответил офицер-тактик.
«Они выходили на связь?» — спросил Райс.
На моем наручном терминале замигал индикатор. В ярком свете мостика его было почти не видно. Экстрасоларианский? Пророк послал своих миносских рабов?
Предполагая, что новоприбывшие послали сигнал приветствия в момент прибытия в систему, разведывательный корабль — случайно находившийся почти в тридцати световых минутах от местоположения судна и в шести световых часах от нашего — мог бы уже получить его, но прошло менее минуты с тех пор, как судно впервые появилось на датчиках. Если новоприбывшие потратили время на оценку своего положения, они могли и не посылать сигнал приветствия.
Индикатор на моем запястье продолжал мигать, но в тот момент это казалось неважным. Что бы это ни было, оно могло подождать.
«Я хочу точную идентификацию этого корабля», — обьявил Райс. «Прикажите разведчикам послать сигнал. Поднимите по тревоге подразделение Кинона, пусть готовятся к перехвату».
«Вновь прибывший по-прежнему не выходит на связь», — сообщил офицер связи.
«Разведчики смогли узнать название с корпуса?»
«Если и смогли, то не сообщили в своей передаче».
«Отправьте запрос».
«Запрашиваю».
Нервничая, я посмотрел на свое запястье. Замер.
Это был Эдуард.
В этом не было смысла. Эдуард был на борту «Демиурга».
Я отвернулся от мостика и коснулся коммуникатора за правым ухом.
«Эдуард?» Мне пришлось подождать пару секунд из-за задержки связи.
«Адриан», — прозвучал ответ. То, что он сказал дальше, поразило меня как гром среди ясного неба, и я забыл ответить. «Адриан? Адриан, ты меня слышишь?»
«Я... да, Эдуард, я слышу», — произнес я. Я поднял глаза, посмотрел на марсиан, толпившихся на мостике военного корабля, на мир за передними иллюминаторами, на «Аврору», похожую на город черных башен, увенчанных золотом. И тут меня поразило, что все люди вокруг были мне незнакомы. Селена находилась со своим отцом, а Кассандра с Нимой.
Но я был не один.
«В чем дело?» Коммандер Ганнон, должно быть, заметил эмоции на моем лице.
Шок. Восторг. Облегчение.
Он услышал меня и ответил. Ответил, хотя мог отвернуться. Я понял, что он связался с нами, как только прибыл, но не передавал сигнал по всей системе. Он появился достаточно близко, чтобы заявить о своем присутствии, но достаточно далеко, чтобы отреагировать на любую потенциальную враждебность, прежде чем она достигнет его. У него не было времени ждать, пока его сигнал разнесется по системе.
Он использовал телеграф.
В конце концов, у него был мой контакт.
«Прикажите разведчикам, чтобы они отступили».
«Что такое?» — спросил Райс. «Кто это?»
«Это...» Я с трудом смог произнести имя. «Это «Туманный Странник»», — выдавил я наконец. «Это генерал-комендант Аристид».
Было решено, что мы встретимся на Гододдине, вдали от руин Катраета, вдали от цивилизации. Марсиане провели свои исследования и выбрали место.
Ллуруг Планум.
Обширное плато возвышалось почти на милю над речными просторами южного континента, являясь реликтом ста миллионов лет эрозии. Когда-то, по словам планетологов, оно было самой низкой частью окружающей местности. Теперь же стало самой высокой, давлея над дикой растительностью и маленькими речушками.
Именно там мы разбили лагерь, встретившись как люди под светом зеркального солнца Гододдина — моего солнца — в последний раз. Там были почти все оставшиеся лорды людей: солланы и джаддианцы, мандари и ниппонцы, дюрантийцы и норманы, а также короли Малых Королевств.
Там был император, его яхту прикрывала дюжина фрегатов, на каждом из которых находился полный комплект марсианской гвардии. Три легиона. Они были выстроены в самом центре плато, а джаддианцы занимали почетное место напротив, образуя между собой нечто вроде парадного плаца, площади.
Перед спуском я вернулся на "Демиург", взяв с собой Ниму и Кассандру, оставив Селену с ее отцом. Наш брак был тайной, о которой нельзя было рассказывать всему миру — пока. Цезарь еще не обнародовал свое пересмотренное завещание, не объявил ее своей наследницей и не собирался этого делать, по крайней мере до крушения мира.
Итак, я прибыл в Высокий Ллуруг на «Аскалоне», а за нами следовал один из черных кораблей «Демиурга». Кассандра ехала со мной, но мы были не одни.
Трубы затрубили свою серебряную песнь, когда мы вышли на солнечный свет, и Кассандра возвысила голос, объявляя, что прибыл Лорд Тень, Адриан Марло, Ауктор Империи!
Эдуард шел позади меня, слева, его черная униформа была аккуратно отутюжена, волосы причесаны и уложены, на груди открыто висел крест его веры. За ним шествовал Нима, склонив голову и спрятав руки в широких рукавах, а затем — Анназ и два десятка моих ирчтани, а остальные — вместе с людьми из АПСИДЫ и теми немногими сабратанцами, которые выжили в битве при Дану, — вышли из черного корабля. Все выстроились в ряды позади меня, люди и ирчтани, и вместе мы пересекли импровизированную площадь, украшенную имперскими знаменами на шестах в два человеческих роста, направляясь к императорскому павильону, где лорды и капитаны Империи стояли в ожидании под огромными колоннами, поддерживающими кобальтовый купол и позолоченные звезды эмпирея.
Вильгельм решил еще раз привести себя в порядок, надев экзоскелет Врабеля и тяжелый протез. Селена стояла рядом с ним, одетая в белое, с золотыми браслетами на открытых руках, с пышными волосами, уложенными в сетку из золотых цепей. Она одна улыбнулась, увидев меня.
Как Ауктор, я не должен был преклонять колени. Тем не менее, я опустился на одно колено, как солдат, и по знаку императора поднялся и встал на свое место на возвышении, в то время как мои люди заняли свои места среди придворных. Я заметил среди них золотоволосого Альфонса Бурбона и поймал его гневный взгляд.
Вскоре сам воздух задрожал, атомы завибрировали от присутствия репульсоров, которые сажали латарранский корабль на землю. Под искусственным небом павильона я не мог его увидеть, пока он не опустился на двор снаружи.
Корабль был похож на падающую башню, затмевая имперский корабль и корабли джаддианцев. Это был тот же корабль, на котором Лориан прилетел на Форум перед штурмом Воргоссоса. Он был похож на огромное яйцо, с белоснежным и гладким корпусом, за исключением мест, где выходили треножные опоры — огромные, как дома, — отслаивающиеся куски внешней оболочки.
Затем открылись мощные ворота, и опустился трап.
Я узнал латарранские мундиры, черно-золотые. Мой старый друг вернулся на Латарру и завоевал ее для себя?
Но нет, солнечный сокол, который Кален Гарендот взял в качестве своего герба, больше не красовался на их груди, его сняли с их шлемов. На его месте не было ничего: только голая черная ткань. Драгуны выстроились в ряды, расступились, когда их лорды появились на трапе. Я сразу их узнал: ХарредАа и Гадкари, а также рыжеволосого Толтена — так похожего на представителя императорской крови. Генерал-коменданты Латарранской Монархии...
…по крайней мере, те, кто имел имперское происхождение.
И вот он, последний из всех и величайший — хотя и самый низкий ростом.
Он остался таким же, каким я видел его на голограмме после кровавой бойни над нечестивой планетой, за исключением того, что он снял со своей фуражки значок с изображением сокола монарха. Он нес трость в сгибе руки, и я заметил на его груди нашивки и знаки отличия, которых раньше не было. Когда он оказался в пяти шагах от основания помоста, то поднял руку в знак приветствия.
«Лучезарное Величество, — произнес он, — я Лориан Аристид, Верховный Комендант Латарры, гранд-адмирал Флота Круглого стола, Первый среди равных Свободных капитанов Латарры, капитан звездолета «Туманный Странник», ветеран Альматаны, Сеуты и Эрагассы, где я победил генерала сьельсинов Тейану, одного из приближенных Пророка». Он не поклонился.
Это заявление вызвало волну возмущения при дворе, лорды зашумели.
«Предатель?» Донеслось до моего слуха.
«Я слышал, он сбежал из имперской тюрьмы на Белуше...»
«Разве он не был одним из людей Марло?»
«— интус!»
«Экстрасоларианская свинья...»
«Я был вашим слугой, когда-то!» — заявил Лориан. «Но больше не являюсь им. Однако я прибыл по просьбе человека, который когда-то был мне дорог, чтобы помочь вам и вашей Империи в борьбе с нашим общим врагом». Говоря это, он посмотрел на меня.
За маленьким адмиралом стояла кавалькада младших офицеров, пестрая компания постчеловеческих мутантов и воинов-химер. Я узнал его первого офицера, высоченного Аматоре, и гермафродита, называвшего себя Анат. Прорези шлемов латарранских драгун зловеще сияли в золотистой тени павильона, словно звезды.
Император поднял здоровую правую руку, прекратив ропот. Цезарь заговорил своим прерывистым, скрипучим голосом, искусственно усиленным: «Мы приветствуем вас, Верховный Комендант, и рады вашей помощи. Прошло много лет со времен Перфугиума».
«Вы имеете ввиду с Белуши?» — сказал Лориан, вздергивая подбородок.
«Мы хорошо помним, — сказал Его Сиятельство, — и помним вас».
«Я рад это слышать», — ответил Лориан, и хотя он казался ребенком перед троном, это не затмило его.
«Когда-то вы сослужили нам верную службу», — произнес император. «Мы приветствуем вашу помощь сейчас, а также помощь народа Латарры».
«Латарры больше нет!» — воскликнул Лориан. Он был тогда гигантом, во всех смыслах, кроме фактического, когда указывал обвиняющим пальцем на трон. «Наши люди дважды были преданы. Один раз нашим собственным королем, который использовал нас для своих корыстных целей, и один раз вашей Империей!» Он снова посмотрел на меня. «Мы были союзниками, и когда победа над Воргоссосом была уже в наших руках, вы обратились против нас».
Император знал все, что произошло в битве при Воргоссосе, что сделали Кедрон и Дору. «Те, кто предал вас, действовали без нашего разрешения. Будьте уверены: они были наказаны».
«Включая лорда Марло?» — спросил Лориан, в третий раз посмотрев на меня. «Я вижу, что он стоит среди вас».
Я мог бы ответить ему сам, но промолчал. Я не хотел ввязываться в столь публичную конфронтацию.
«Лорд Марло действовал самостоятельно, - сказал Его Сиятельство, - как и всегда».
К моему удивлению, это, казалось, умиротворило Верховного Коменданта. Лориан опустил голову. Слова, которые он произнес в начале, приобрели новую остроту.
«Лориан». Тогда я заговорил и, прежде чем осознал это, уже двинулся, проталкиваясь мимо экскувиторов, чтобы встать перед маленьким человеком. Я обнял его. «Не думал, что ты придешь».
Он поднял руки и сбросил мои со своих плеч. «Я тоже», — ответил он. «Но я здесь».
«Что случилось?» — спросил я. «Что стало с Латаррой?»
Лицо коменданта померкло. «Пепел», — произнес он и отступил, восстановив формальную дистанцию. «Монархии больше нет. Без Гарендота фракции разорвали друг друга. Лорд Блэк был мертв к тому времени, как мы вернулись с Воргоссоса. То, что вы видите, — он поднял руки, будто поднимая каждого из своей свиты на плечи, — то, что осталось».
Я посмотрел на них, отметив Гадкари, Харреда и Толтена. Каждый из них был генерал-комендантом Великой армии Латарры, причем все они были имперского происхождения. Должно быть, они вчетвером объединились после падения режима Гарендота. «Флот Круглого стола?»
Маленький человек улыбнулся. «Некоторые легенды никогда не умирают».
«Стал наемником, да?»
«Я сражаюсь за правое дело», — ответил Лориан. «Так же, как и ты».
«Спасибо, — произнес я, — что пришел».
Добрый командир сдержанно кивнул. «У меня дело с Дораяикой».
«Месть», — кивнул я.
«Справедливость». Лориан вздернул подбородок и повысил голос. «Огонь для сьельсинов! Вот что мы принесли!»
Тогда заговорил император. «Мы рады это принять», — сказал он. «Но какой ценой?»
«Только той, что была обещана!» — ответил Лориан. «Мир между нашими народами! Признание Круглого стола законным правительством норманских звезд».
«Возмутительно!» — воскликнул один из стратигов. «Вы хотите захватить всю Норму!»
«Она и так уже наша!» Лориан воздел руку к трону ладонью вверх в знак проклятия и мира. «Вы обещали эту территорию Калену Гарендоту. Сейчас мы удерживаем ее силой оружия. Мы просим только мира».
«Вы хотите купить рукав галактики тринадцатью кораблями?» — спросил Леонид Бартош с усмешкой.
«Каждый из наших кораблей стоит сотню ваших», — воскликнул Толтен, и это не было совсем правдой. Один Странник мог превзойти имперский боевой флот, но не сотня кораблей к одному.
Император поднял руку, и фасции зазвенели, призывая к тишине. Золотое лицо наклонилось к Лориану. «Монархии Латарры больше нет?»
«Латарры больше нет», — повторил он. «В этом мы с вами одинаковы». Наконец он снял трость с руки и стукнул ею по каменному полу. «Я плакал, когда узнал, что Вечный город разрушен. Я служил лейтенантом в здании Адмиралтейства...»
Император устало кивнул. Когда он заговорил, голос его был хрупок, как стекло. «Мы благодарим вас за ваши слова, лорд-комендант...» Его протез звякнул, когда он кашлянул, конец ударился о боковую часть Солнечного трона. «Если мы переживем грядущий пожар, то признаем права Круглого стола на Норманские владения. Вы получите нашу поддержку».
Лориан выпрямился во весь рост. Я заметил, что на пальце у него кольцо. Золотой соверен, вроде того, что подарил мне император. Интересно, откуда он взялся? И что за символ на нем изображен?
Я не мог удержаться от улыбки, стоя перед своим самым старым, самым дорогим другом — последним из моего Красного Отряда: в тот момент он был королем во всем, кроме звания.
«Тогда мы пришли к согласию», — сказал Лориан и, указав на своих товарищей, на Толтена и Гадкари, на Харреда и остальных, добавил: «Многие из нас — сыновья Империи...» Он помедлил, прежде чем продолжить. «Нежеланные сыновья. Мы будем сражаться вместе с вами. Не за вас. А за себя. За наше будущее и будущее всего человечества».
Золотая голова императора склонилась под алым капюшоном. «За наше будущее», — согласился он. «За будущее всего человечества».
В течение следующих нескольких дней люди из Флота Круглого стола проводили встречи с Имперским Советом, разведкой Легиона и лордами великого альянса людей. Мы обсуждали порядок нашей обороны и показывали им наши лучшие прогнозы траектории движения флота сьельсинов.
Мы знали, что наше время исчисляется неделями.
Лориан не разговаривал со мной. Он спешно покидал каждое заседание в окружении своих офицеров и драгун, чтобы вернуться на яйцеобразный корабль. Ему многое не сказали, многое нужно было рассказать. О Наблюдателях, о Капелле.
О Дану. О Земле.
На Гододдине прошло три дня, прежде чем я настиг его, когда он выходил из одной из комнат для совещаний, отведенных для иностранных дипломатов на борту Императорской яхты. Он был окружен обычной группой безликих драгун, а рядом с ним шествовал великан Аматорре. Он обернулся, когда я крикнул: «Лориан!»
Увидев меня одного в коридоре, он закрыл глаза, лицо его скрывалось под козырьком его бывшей латарранской фуражки. Затем, протянув руку, он положил ее на плечо ближайшего драгуна и пробормотал команду. При моем приближении они рассеялись, оставив маленького человечка в одиночестве, сжимающего в руке рукоять трости. Задержался только Аматорре, высокий и стройный, как один из сьельсинов, с руками, словно изящные скульптуры из керамики, белой, как кость.
Лориан не поднял головы, когда я подошел.
«Знаю, что ты не имеешь отношения к нападению, которое уничтожило «Меланхолию», — сказал он. «Убийство Дору было правосудием».
«Это была месть», — ответил я. «Они проникли на мой корабль. Кедрон чуть не убил Кассандру».
Кончик трости Лориана стукнул по травертину. «Понимаю».
«Они хотели, чтобы ты напал на меня, чтобы я был вынужден ответить», — продолжил я. «Хотели, чтобы мы оба погибли, а «Демиург» остался у них».
«Это я понимаю», — произнес он, наконец подняв на меня глаза, и я с удивлением осознал, что его глаза больше не были его собственными. Когда-то бесцветные, водянистые радужки стали бледно-золотистыми. «Чего я не понимаю, так это почему ты не сказал мне правду».
«Правду?» — спросил я, оглядывая богато обставленный зал, выставленные на всеобщее обозрение старинные доспехи, мрамор и порфир. «Ты бы поверил?»
Лориан отвернулся, явно взволнованный, недоверчивый, и, увидев, что Аматорре все еще стоит на месте, жестом и словом отпустил гиганта. Первый офицер удалился, следуя за драгунами Лориана. Когда он снова повернулся ко мне, его глаза были прищурены: «Я бы поверил тебе».
Я только покачал головой. Он ошибался. Мы оба это знали. Он верил в историю Латарры всем сердцем. Она сделала его тем, кем он был, переделала его по своему образу. Латарра признала его потенциал, как империя никогда не смогла бы, помогла ему реализовать этот потенциал, превратив хорошего командира в генерал-коменданта.
Он никогда бы не подумал, что эта история основана на лжи.
«Когда я мог тебе рассказать?» — спросил я.
«Ты был в моем доме, Адриан!» — резко ответил Лориан. «Более одного раза! Ты мог мне рассказать».
«Мы были его пленниками, Лориан». Я покачал головой. «За нами следили. За каждым словом. Каждый день. Везде, куда бы мы ни пошли!»
«Ты мог найти способ!» — повысил он голос. Его длинный палец коснулся моего лица. «Ты должен был как-то рассказать об этом Империи. Ты мог рассказать мне!»
«Ты прав», — согласился я. «Ты прав. Я мог рассказать тебе. Но рассказать что? Что твоим королем был Кхарн Сагара? Что все твое государство было частью его плана по возвращению Воргоссоса — у самого себя?»
Лориан снова ударил тростью по полу. Звук удара был похож на звон колокола. Он ничего не сказал, только скрипнул зубами.
Я положил руку на плечо невысокого мужчины. «Спасибо», — сказал я. «Что вернулся. Ты не можешь знать всего, что здесь произошло... произошло с тех пор. Я не могу справиться с этим в одиночку».
Золотистые глаза сузились. «Я вернулся не ради тебя», — холодно ответил он и отвернулся.
Я хотел рассказать ему все. О плане. Об Астрофаге. О Селене. Но не мог. Не там. Нигде. Хотя Таркуин был осужден, а Александр заморожен, у сыновей Земли все еще были свои сторонники, и о нашем с Вильгельмом плане нельзя было говорить вслух — хотя это и причиняло мне боль. Именно секреты подорвали веру Лориана в меня, и я должен был по-прежнему хранить их от него.
«Знаю», — сказал я наконец и пошел рядом с ним, замедлив шаг, чтобы помочь этому невысокому мужчине. Мы не прошли и дюжины шагов, как я спросил: «Что случилось с твоими глазами?»
Верховный Комендант опустил голову, прикоснувшись пальцами к щеке. «Мое... состояние», — произнес он. «Коллаген в моих глазах... начал растягиваться». Говоря это, он указывал на каждый глаз. «Сетчатка отслоилась слева, и я не мог видеть дальше этого места — он поднял руку примерно на локоть от лица — правым глазом. Поэтому я их удалил».
Я почувствовал ползучий ужас и жалость при мысли о том, как это должно быть было, зная, что Лориан будет возмущен обоими моими чувствами. «Мне очень жаль», — ответил я. Ужас и жалость уступили место гневу, когда я вспомнил, что император сказал мне в бункере на Киноне: что склонность палатинов к дефектам была особенностью, осознанным выбором со стороны дома Авентов — чтобы лучше контролировать феодалов.
«Мне очень жаль», — повторил я. «Я не должен был спрашивать».
«Все в порядке», — отмахнулся он. «Мы делаем то, что должны. Я думал о том, чтобы вырастить новые, но все, что основано на моей крови, скоро снова выйдет из строя — мы уже не так молоды, как раньше». Он остановился, когда мы проходили мимо черного доспеха. «Ну, я — точно».
Гнев сменился чувством вины. Абсолют благословил меня, вернув мне жизнь и молодость, но оставил Лориана страдать в своем угасающем теле, а Кассандру — с одной рукой. Было ли это справедливостью? Добротой? Правильно ли я поступил, доверившись ему?
«Когда я присоединился к Экстрам, то сказал себе, что не стану таким, как они», - пояснил Лориан. «Ты видел Аматорре, капитана Эйдина и остальных. Они все еще люди — Империя ошибается на этот счет. Но их жизни - это не те жизни, которыми я хотел бы жить. Я не знаю, кем бы я был без этого...»
Он похлопал себя по иссохшей груди, поднял руку, в которой держал трость. «Моя карма за прошлые грехи... Но я сказал себе, что у нее были такие же глаза, и они не делали ее кем-то, кем она не была».
«Валку?» Я был удивлен, тронут и встревожен одновременно. Он выбрал этот цвет в ее честь.
«Она была хорошей женщиной, Адриан», — кивнул Лориан. «Знаю, мне не нужно тебе этого говорить, но она была... она была такой доброй. По-своему. Ко мне». Он сморгнул слезы и нажал кнопку управления лифтом. «Вы оба были такими. Не думай, что я неблагодарный».
«Мне не нужна твоя благодарность, Лориан», — ответил я. «Ты мой брат».
Маленький человек вздрогнул при слове «брат» и застыл. «Я здесь ради нее», — сказал он. «Ради нее и ради моего народа». Двери лифта открылись, и он переступил шагнул в него впереди меня.
Я последовал за ним, и когда лифт спустился, наверное, на три этажа, заговорил: «Кассандра встречалась с ней, ты знаешь?»
«Что?»
Я знал, что служба безопасности корабля зафиксирует каждое слово, но мне было уже все равно. «Она умерла», — сказал я. «Кассандра, я имею в виду. У Дану». Я снова увидел ее лицо, изуродованное чудовищем в ее сознании. Похотливые глаза, высунутый язык. Ощутил, как лезвие пронзило наши сердца. «Мы вернули ее».
«Ты имеешь в виду...»
«Не так, как я», — перебил я его. «Корабль смог спасти ее... но она увидела это, Лориан. Следующую жизнь».
Двери лифта открылись, но ни один из нас не вышел. «Следующую жизнь...», — произнес Лориан, и я понял, что он верит в нечто совсем иное, чем то, что я знал наверняка. Он верил, что будет реинкарнирован, что его душа переселится, станет кем-то другим. Чем-то другим. И все же он знал, что если лишится слишком большой части своей плоти, то вообще перестанет быть Лорианом — знал это с такой убежденностью, что даже не отбросил свою немощь.
«Валка ждала ее», — продолжил я, глядя в пол. «Она отослала ее обратно ко мне. Мою маленькую девочку».
Лориан приставил трость к двери, чтобы она не закрылась. «Это тогда она потеряла руку?»
«Нет», — ответил я и посмотрел на него. Он смотрел прямо на меня, а трость все еще придерживала дверь открытой, как будто давая мне пройти. Но я не вышел. Пока не вышел. «Тогда был Кхарн Сагара».
«Понимаю», — кивнул Лориан и сам вышел из лифта. Оглянувшись, он произнес: «Я бы тоже его убил».
Звезды танцевали у моих ног, отражая звезды над головой. Они замерли, когда я замер, рябь от моих движений утихла. Я стоял босиком в центре бассейна Сагары, в саду, где впервые встретил свою смерть. Трубчатые лилии на могиле клона Валки колыхались на ложном ветру «Демиурга", а обреченная планета, казалось, возвышалась над ними, поднявшись на пилястры стен сада и глядя вниз, как обветренное лицо какого-то каменного великана.
Гододдин.
Кто сейчас помнит его испещренный пятнами облик? Его янтарные поля? Его скалистые возвышенности? Кто из ныне живущих может сказать, что вдыхал его воздух или ощущал тепло его морей своими ногами? Кто может сосчитать его реки, подобные серебряным нитям? Облака, подобные жемчужным сетям?
Теперь его нет. Он превратился в прах — в атомы, его атомы рассеялись по солнечному ветру.
Тогда он висел надо мной: голубой и прекрасный, зеленый и золотой.
«Ты даже не можешь увидеть флот» Селена стояла рядом со мной обнажив стройные икры, придерживая юбку рукой, украшенной драгоценными камнями.
«Мы слишком далеко», — согласился я.
Гододдин был размером с медальон, чуть больше золотого хурасама. Я мог бы спрятать его в кулаке. С такого большого расстояния — с такой большой высоты — мы не могли видеть страдания планеты, не могли почувствовать запах дыма ее беспорядков, услышать крики ее отчаявшихся и проклятых. Даже разрушения, которые Александр нанес белому городу, не были видны — настолько она была маленькой и далекой. За исключением огней городов в едва заметной полоске ночи и блеска одного из двойных зеркал планеты — сверкающей звезды — не было ничего, никаких признаков того, что человек когда-либо побывал в этом обреченном месте.
«Легко забыть, что мы на корабле», — улыбнулась она, нарушая зеркальные звезды своим движением. «Здесь, я имею в виду».
Крыша над головой была из чистого алюмостекла, одного листа, широкого и толстого — возможно, самого большого из существующих — без решетки или рамы.
«Я понимаю, что ты имеешь в виду», — ответил я, не глядя на нее, блуждая взглядом по готическим углублениям черных стен, обрамлявших сад. Там стояли статуи, кариатиды и теламоны, поддерживающие антаблемент, который затенял границы этого огромного открытого пространства.
Селена запрокинула голову, и ее карминовые локоны почти коснулись поверхности воды. «Это напоминает мне Королевский лес, знаешь? Деревья другие, но...»
«Я понимаю, что ты имеешь в виду», — повторил я, осознавая печаль и усталость в наших голосах.
«Полагаю, я больше никогда его не увижу», — сказала она тихо и как-то очень отстраненно.
«Нет», — ответил я. «Нет...»
«Это кажется неправильным», — наконец сказала она, и я знал, что она смотрит на меня, хотя мои глаза были устремлены на Гододдин. «Мы такие маленькие. Мы. И Сьельсины. Жизнь, я имею в виду... Быть способными на такое... разрушение».
Я поймал себя на том, что сочувственно киваю, вспоминая, как впервые увидел планету с высокой орбиты. Это был Делос, в день, когда я сбежал из дома. Тогда этот мир казался мне почти божественным, чем-то огромным, что люди не в силах испортить.
Теперь я знаю лучше.
«Самые незначительные вещи часто бывают самыми великими, принцесса», — сказал я и сделал шаг, рассеяв отраженные в тот момент звезды. «Подумай о силе, скрытой в каждом атоме».
«Или в каждом слове?» — заметила она. «Ты не хочешь называть меня по имени, муж?»
Я одарил ее страдальческой улыбкой. «Селена», — произнес я три коротких слога.
«Я понимаю», — сказала она. «Для меня это тоже... странно, понимаешь?»
«Да», — согласился я. «Я... не думал, что окажусь здесь».
Она засмеялась, и звук ее смеха прозвучал как яркая музыка. «Я тоже. Я думала... Я не знаю, что я думала. Я думала, что мы поженимся давным-давно. Таков был план отца. Думала, что ты не примешь меня, или что мне придется... делить тебя... с твоей Валкой... но это?»
Я смотрел на нее, не зная, что сказать.
«Каждый из нас прожил много жизней», — выдавил я наконец. «Много жизней. В моем случае — буквально».
Еще один смешок, более резкий, чем первый.
«Ты действительно собираешься это сделать?»
Мне не нужно было спрашивать, что она имела в виду.
Солнце Гододдина не было видно из нашего нынешнего местоположения, за исключением его отражения в единственном орбитальном зеркале. «Я должен», — кивнул я.
«Но люди, — напомнила Селена, - на планете».
«Знаю», — ответил я, повернувшись к ней спиной. «Мы сделали все, что могли».
«Это неправильно».
«Нет ничего правильного!» — воскликнул я, сжав руки в кулаки. «Не сейчас. Не в этом мире... Есть только достаточно хорошее».
«Ты в это не веришь».
«Я должен в это верить», — ответил я и оглянулся на нее — стройную фигуру в белом, с волосами, похожими на огонь. Она казалась мне почти ангелом, наполовину родственницей самого Рагамы. «Все мои пути кажутся мне злом, Селена». Короли и императоры должны судиться другими мерами, чем простые люди и герои, думаю я. «Должен ли я ничего не делать? Разве это не хуже?»
У меня была сила положить конец войне. Разве я не был обязан сделать это, чего бы это ни стоило? Как легко те, кто никогда не сталкивался с выбором, заявляют о своей праведности! Тогда для меня не было правильного пути, кроме как повиноваться создателю всего сущего — а он приказал мне уничтожить сьельсинов во что бы то ни стало. Я пытался этого избежать, пытался бежать, проложить свой собственный путь. Мои усилия закончились провалом, все обратилось в пепел.
Да, человек подвластен природе и силам, которые ею управляют, но он также и хозяин. Если когда-либо это было под сомнением, я развеял все сомнения. То, что я сделал в тот день — в тот последний день — подтвердило этот факт. Каким бы незначительным я ни был, я изменил само лицо творения, вырезал свой след в самой сущности ночи.
Я сделал еще один шаг, отошел от Селены — от своей жены — и растоптал звезды под своими ногами.
Мы не знали ни дня их прихода, ни часа, и поэтому каждая секунда была полна угрозы. Враг был близок. Так близок. Так близок, что каждый человек на Гододдине или в пространстве вокруг него затаил дыхание в ужасе перед каждым мгновением, или, обливаясь потом, обнимал друг друга в темноте, или приносил жертву своим ложным богам: Матери-Земле, Ахура Мазде, Сиду Артуру или Стойкости или Хранителю всего сущего.
Часто мы с Селеной гуляли по саду "Демиурга" и болтали о всяких пустяках. Иногда ко мне присоединялся Эдуард, или Кассандра, или Сирота. В тот день это была Селена — я помню это очень отчетливо, хотя не могу вспомнить, о чем мы разговаривали, было ли это действительно то, что я здесь записал.
Но я помню ее лицо. Огонь в ее глазах. В бассейне под нашими ногами.
В один момент были звезды. В следующий — мы погрузились в темноту. Высокое окно над нашими головами потемнело, чтобы защитить наши глаза.
Темнота.
Ночь.
Песня.
Затем раздался звон колоколов, глухой и отдаленный, их перезвон был сигналом к изменению нашего мира.
Звук распространяется гораздо медленнее света, и к тому времени, когда я повернул голову и увидел Селену, стоящую босиком в бассейне рядом со мной, в платье, свободно струящемся по поверхности озера, миллион человек уже были мертвы. Именно в свете их смертей я увидел ее лицо. Затем корабль закачался у нас под ногами. Колокола звонили, а звезды за окном в крыше искривились и исказились. Гододдин исчез и пропал. Через мгновение он появился снова, меньше половины своего прежнего размера.
Я уже бежал, оставив Селену следовать за мной, выкрикивая слова, которых я не слышал.
Я снова был на пляжах Эмеша, и это Валка преследовала меня, когда все небо было охвачено пламенем. Волны под моими ногами — следствие каждого моего действия — отражали огонь тысячи разбитых кораблей.
«Хозяин!» — раздался в моем ухе голос Сироты.
«Хозяин! Хозяин!»
«Они здесь!»
Мы так и не заметили их приближения. Наши передовые посты, разведчики, размещенные за пределами системы, так и не доложили. Что с ними стало, я не знаю — никто не знает. Но думаю, что они были уничтожены, захлестнуты волной сьельсинов или же поглощены самими Наблюдателями. Ведь, несомненно, Наблюдатели обнаружили их и, следя за ними издалека, подчинили их своей воле.
Это должно было быть невозможно. Шансы случайно обнаружить хоть один маленький корабль в межзвездной среде были очень малы... Сьельсины могли прочесывать парсеки вокруг системы Гододдина в течение десяти тысяч лет и так и не найти ни одного. Но то, что мы не получили никакого предупреждения об их приходе, что мы не увидели никаких следов их варпа... они, должно быть, нашли их всех.
Войны выигрываются благодаря планированию, как часто говорил Лориан. Победы не одерживаются, к ним готовятся.
Мы никогда не смогли бы подготовиться к этому, к тому, что произошло в первые отчаянные минуты битвы при Гододдине. Последней битве. Конца. К тому времени, когда я добрался до дверей сада, таща Селену за руку — всего через тридцать секунд после начала сражения — было уже слишком поздно.
Дораяика усвоил урок, полученный на Дану. «Темный Свет» застал их врасплох, поразив, прежде чем ксенобиты смогли ответить. Не имея собственного оружия «Темного Света», сьельсины сымпровизировали, используя единственную технологию, превосходящую скорость света, которой они обладали: свои собственные корабли.
Вы должны понимать: объект, движущийся со сверхсветовой скоростью, вообще не движется. Скорее, каждое судно движется на волне в самой ткани пространства-времени, волнообразном искажении, которое позволяет кораблю, находящемуся на ее гребне, скользить все быстрее и быстрее сквозь пустоту... А корабли сьельсинов были огромны, как луны, и прошли сквозь наши позиции, не выходя из варпа.
Это было так, словно приливная волна настигла нас, стоявших на якоре, и разбила гордые корабли людей о берег. Между изгибом пространства-времени и гравитацией нет никакой разницы, и гравитация разорвала наши корабли на части.
Они знали, куда именно нанести удар, где именно были сосредоточены наши силы. На синхронной орбите вокруг планеты, на высокой орбите над полюсами, в точках Лагранжа между Гододдином и его солнцем. Мы ничего не смогли поделать — ничего, что мы могли бы сделать, — пока не стало слишком поздно.
Гравитационная волна прошла сквозь армаду так же легко, как и «Темный Свет», разрывая материю на своем пути. Казалось, что полсотни черных дыр одновременно пробили наш флот, увлекая за собой наши корабли, искривляя металл и адамант, разрывая корабли на части. Солнце за солнцем расцветало над Гододдином, когда топливные баки пробивались, и корабли, огромные как города, погибали в мгновение ока.
Все наши годы и десятилетия подготовки превратились в прах за считанные секунды.
Среди погибших в тот первый момент был Стратиг Копаркар, убитый вместе с «Охотником», гордостью флота Центавра, еще до того, как тот успел выстрелить. Более семидесяти лет я наблюдал за его строительством из Английского сада за домом Маддало, смотрел, как целые компоненты собирались и поднимались на орбиту на тросах длиной с континент.
И все это впустую, без всякой причины.
Сколько людей служило на его борту? Лежало безжизненно в своих ледяных постелях? Шестьдесят тысяч? Семьдесят? Больше?
И это был только один корабль.
Первоначальная атака унесла сотни, тысячи судов.
Миллионы жизней.
Я все еще был босиком, когда достиг мостика, оставив свои сапоги в саду. Палуба холодила ноги, металл был гладким, как стекло. Великие колокола все еще звонили, корабль резонировал.
«Что произошло?» — задыхаясь спросил я, положив руку на спинку высокого кресла Сироты.
Эдуард стоял у голографического экрана значительно ниже возвышения, его стройная фигура была освещена пожарами войны. Он единственный из всех присутствующих выглядел как обычно, ни один волосок не выбивался из прически.
«Сьельсины использовали свои корабли как оружие», — ответил он.
Я замер на верхней ступеньке лестницы, которая вела от капитанского кресла к полу мостика. Эдуард объяснял ситуацию, в то время как Сирота за моей спиной заерзал на сиденье, погруженный в безмолвное общение с самим кораблем.
Шаг за шагом я спустился на уровень палубы, миновав Эдуарда, чтобы встать перед окнами. С каждой вспышкой — каждой смертью — моя тень рисовала картину на стене позади.
Двенадцать лун висели над Гододдином, каждая из них — опустошенный труп мира, их поверхности были изрезаны двигателями и пустотами, в которых скрывались меньшие корабли их флота. Я знал — видел это десятки раз — что в следующий момент эти корабли совершат вылазку и посеют огонь и разрушение в разрушенном ядре нашего флота, находящегося на орбите обреченной планеты.
Во флоте сьельсинов было около тысячи семисот кораблей-миров.
«Где остальные, Сирота?» — спросил я.
Существо подняло все три руки. Просьба о тишине, о времени, которого у нас не было. В глубокой ночи снаружи сверкнула вспышка — гибель еще одного корабля. Другого. Третьего.
«Мы прыгнули?» — спросил я, бросив взгляд на Селену, чья грудь все еще вздымалась от бега, который пригнал нас из сада.
«Примерно в шести световых секундах от нашей прежней орбиты», — пояснил Эдуард, обходя вокруг голографического колодца, который теперь отображал местное пространство в виде каркаса. На нем был изображен осажденный Гододдин. Пока я смотрел, в поле зрения появился еще один корабль-мир в конце вектора, касательного орбиты самой планеты. «Сирота понял, что происходит, и унес нас прочь».
Я посмотрел на гиганта, его головы были склонены, глаза закрыты. Казалось, он слушал. На самом деле его разум слился с ядром компьютера, пытаясь уловить все, что происходит снаружи.
«Где Лориан?» — спросил я. «Олорин? Бассандер?»
Эдуард покачал головой. «Мы не можем получить сигнал, радиационный всплеск...»
Я сглотнул. Корабль, летящий в варпе, собирал заряженные частицы из межзвездной среды, пока оболочка свернутого пространства, окружавшая судно, не наполнялась ядом. Именно по этой причине возврат в реальное пространство по необходимости происходил далеко от целевой планеты. В противном случае это было бы равносильно взрыву ядерного оружия за пределами атмосферы. Исторически сложилось так, что сьельсины всегда проявляли осторожность, появляясь на границе системы-мишени. Они стремились осаждать, чтобы грабить и мародерствовать, насиловать и есть.
«Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?» — спросил Эдуард, думая о том же.
Я покачал головой, обернулся к высоким окнам. Пока Сирота не заговорит, я ничего не мог сделать, кроме как ждать. Это снова был Актеруму. Я мог бы с таким же успехом приковать себя к столбу.
«А что с моим отцом?» Голос, который произнес это, был тихим и хрупким, как хрусталь. Это, конечно, была Селена. Она спустилась по ступеням помоста, подошла и встала рядом со мной.
Я забыл об императоре. «Аврора» находилась — вместе с критической массой марсианской армады — на орбите вокруг Кинона, примерно в сорока световых минутах от нас.
«Он может даже не знать, что на нас напали», — сказал Эдуард.
Конечно, кто-то уже связался по телеграфу, но прошло так мало времени... Мы могли бы быть первыми. «Отправь сообщение Кетеван», — приказал я. «Телеграф «Гаделики» напрямую подключен к имперским ретрансляторам. Иди!»
Эдуард отвернулся, взял свой коммуникатор и стал отдавать приказы Кетеван на борту «Гаделики», которая находилась в безопасности в одном из мощных трюмов «Демиурга». Чувствуя себя как зверь в клетке, я пошатнулся и направился к окнам. Даже на таком большом расстоянии можно было видеть корабли сьельсинов. Один из них появился над планетой, и призматическая вспышка реверсии возвестила о его приближении, как звук трубы. Я напряг зрение, вглядываясь в ночь.
Я ничего не чувствовал, ни ищущих глаз, ни божественной злобы.
Наблюдателей нигде не было.
Если они не пришли... если Дораяика не пришел...
«Мы должны открыть ответный огонь», — сказал я, обращаясь через плечо к гиганту в кресле. «Сирота. Задействуй «Темный Свет».
Центиман наконец пошевелился, открыв темные глаза. Черноволосая голова заговорила: «Они атаковали флот у каждого скопления».
Эдуард поднял глаза от своего коммуникатора. «Точки Лагранжа?»
«Да», — ответил бас Сироты. «Они, должно быть, знали, что мы разместим там наши корабли». По мысленной команде гиганта голограмма отодвинулась, и Гододдин превратился в пылинку на фоне своей сверхгигантской звезды.
Количество кораблей в системе Гододдина стало таким большим, а пространство на его орбитах — таким тесным, что целые боевые группы были размещены в точках Лагранжа вокруг орбиты, где гравитационное притяжение планеты и ее звезды уравновешивалось, так что корабли в каждой точке могли удерживать свои позиции с максимальной легкостью.
Это была стандартная практика. Законы физики предписывали, чтобы это было стандартной практикой.
Сьельсины просто догадались? Или они знали?
«Ты уверен?» — спросил я. Ближайшая из этих точек находилась в нескольких миллионах миль от самого Гододдина, в световых минутах. «Л1 сообщает? Мы уже можем это увидеть?»
«Свет достигнет нас только через две минуты», — сказал Эдуард, сверяясь со своим терминалом. «Если предположить, что они были поражены одновременно с планетой».
Сирота вмешался: «Мы ощутили их варп-сигнатуры на гравиметрическом детекторе».
Я почувствовал, как у меня замерло сердце.
«Они здесь», — произнес он голосом глубоким, как ночь за окном.
И снова, высоким, как у ангелов: «Они здесь».
«Сколько?» — спросил я.
«Сейчас семнадцать, — ответил он, — вокруг Гододдина».
Беловолосая голова открыла свои водянистые глаза и посмотрела на меня мутным взором. «Примерно столько же у каждого скопления, по крайней мере, мы так думаем».
«Чуть больше ста», — прикинул Эдуард.
Лицо Селены было белым, как ее платье.
Это даже не десятая часть их сил», - прорычал я. «Это всего лишь авангард».
«Или это все», — сказал Эдуард.
«Ты этого не знаешь!» — возразил я. Могу ли я использовать «Астрофаг» против такой силы?
Нет. Нет, это оружие можно использовать только один раз. Его использование означало его уничтожение и дало бы Дораяике и его темным хозяевам представление о всех наших возможностях.
«Мы должны сплотить флот», — сказал я. «Подготовить оружие «Темный Свет», нацелить на ближайший корабль-мир».
«Но планета!» — возразил Эдуард.
«Планета потеряна!» — крикнул я. У нас не было времени спорить. Семнадцать кораблей-миров появились на ближней орбите, облучив планету радиацией, и вызвали взрывную гибель большей части имперского флота. Если шок от этого появления еще не обрек это место на гибель, то метеоритный дождь из разрушенного флота сделает это.
Глаза Эдуарда за стеклами очков расширились, но он не побледнел. «Сейчас мы ничего не можем сделать», — прорычал я, возвышаясь над молодым человеком. «Ты понимаешь?»
Адоратор смягчился и отступил на шаг. «Боже, помоги нам».
«Огонь «Темным Светом»».
Голос Сироты был похож на голос бога, хотя я не мог сказать, Зевса или Аида. «Огонь».
Не было видно ни луча света, ни луча тьмы — как при выстреле из «Артемизиона». В зоне действия оружия пространство растягивалось, ускоряясь по мере того, как квантовая пена рассеивалась. Невидимый, неощутимый, быстрее света, клинок «Темного Света» пронесся к ближайшему кораблю сьельсинов. Его запасы топлива — зарытые глубоко под поверхностью для защиты от бомбардировок — были, тем не менее, огромны, как моря. Найти их и разрушить хрупкие конструкции, в которых они заключались, было делом несложным.
Взрыв заполнил пустоту огнем, светом, белым, как смерть солнц.
«Приготовиться к повторному выстрелу», — приказал я, зная, что оружию понадобится время для перезарядки.
«Хозяин!» — раздался голос кастрата гиганта. «Мы получаем передачу!»
«Это «Мнемон»!» — пояснил его коллега.
Меня охватила ощутимая волна облегчения. Олорин. Каим-Олорин еще жив. Я жестом приказал проекторам начать работу, не обращая внимания на свой внешний вид.
«Олорин!» — произнес я, прежде чем серебряные рыбки завершили свою визуализацию, а затем подождал необходимое время, чтобы мой сигнал прошел путь туда и обратно. Прошло несколько секунд, в течение которых призрак мужчины, потрескивая, оживал передо мной, как огонь, его слова искажались, фигура деформировалась, разрываемая статическими помехами.
«— чтобы убедиться, что с вами все в порядке!» — раздался знакомый голос. «Когда мы потеряли «Демиург» с наших сенсоров, то боялись худшего!»
«Где ты?» — спросил я и замер в ожидании.
Прошло целых четырнадцать секунд. Мы были на расстоянии шести или семи секунд друг от друга. В нашей нынешней ситуации это было как столетия.
«Низкая орбита», — сказал он. «Эти давои... Сьельсины... Адриан, они использовали свои корабли».
«Знаю», — кивнул я.
«Ваш стратиг Копаркар мертв», — сказал он. «И Ремпел. И Фадро».
«Капитан Афшарирад?» — уточнил я. Я хорошо помнил этого офицера-ариабита. Он был, по-моему, одним из старейших друзей князя. «Мне очень жаль».
Сирота прервал одно из наших долгих молчаний: «Хозяин, мы готовы открыть огонь».
«Подожди», — приказал я, поднимая руку. Обращаясь к Олорину, я заговорил более настойчиво. «Ты должен перевести свои корабли на более высокую орбиту. Подняться выше сьельсинов, если сможешь».
«Это война!» — воскликнул Олорин, и его горячность казалась странно комичной из-за долгой паузы между ответами.
«Ты видел, что я сделал с тем кораблем-миром», — сказал я. Обломки корабля, который я уничтожил, уже разбивались о Гододдин, образуя первые луны в виде короткого кольца. Осколки этого некогда великого судна превратятся в шквал метеоритов, спиралеобразное облако, похожее на бесконечный поток картечи, летящий по всему миру со все возрастающей скоростью.
«Ты должен вывести наших людей оттуда!» — продолжил я, прежде, чем Олорин успел ответить.
Эдуард вмешался в разговор как раз в тот момент, когда принц заговорил, слова перебивали друг друга в отчаянии момента. «Флот сьельсинов развертывается со своих кораблей-миров».
«Нацелиться на корабль-мир на самой высокой орбите», — приказал я. Уничтожение корабля на высокой орбите даст Олорину время скрыться, превратит корабль в град ракет, падающих с постоянно увеличивающейся скоростью на землю.
Изображение князя Джадда дрожало, голос звучал рывками. «Я... ты говоришь...»
«Хорошо». Я повернулся к Сироте, отдавая приказ.
Свет!
Свет, белый как само небо, заполнил передние окна, заструился над горизонтом далекого Гододдина, словно новорожденная звезда, а глубоко в недрах гиганта под моими ногами колокола, черные как вечность, зазвонили с новой силой.
«Нас заметили», — сказал Сирота одним голосом.
Другим голосом он добавил: «Они стреляют по нам».
Я резко обернулся, чтобы посмотреть на карту за своей спиной, и увидел облако ракет — подобное дождю стрел на полях далекой Франции — падающее на нас сквозь черноту.
«Задействуй «Альбедо»!» — запоздало приказал я, зная, что на приведение в действие архонтского оружия уйдут минуты. «Открой огонь по рою!»
Эдуард положил руку мне на плечо. Другая его рука была у уха. «Это Кетеван», — сказал он. «Она связалась с Императором. Он жив. Сьельсины не были развернуты у Кинона».
Селена, полузабытая у колодца, издала тихий вздох облегчения.
«Он намерен удерживать свою позицию», — сообщил адоратор.
«Есть ли какие-нибудь признаки присутствия большого флота сьельсинов?» — спросил я.
Эдуард передал мой вопрос Кетеван по связи.
«Приближаются новые...» Голос Селены казался безжизненным, как увядшие цветы. Она крепко обхватила себя руками и кивнула на голограмму.
С каждой минутой появлялось все больше огней, мигающих вокруг планеты, вокруг различных точек Лагранжа.
«Ты знаешь, где Лориан?» — спросил я призрачную фигуру Каима-Олорина. «Бассандер Лин?»
«Флот Круглого стола исчез вместе с тобой», — ответил князь.
Конечно. Наша быстрая реакция и перемещение стали возможными благодаря компьютеру корабля — и Сироте. Среди своих офицеров Лориан насчитывал Возвышенных химер, капитанов Сопряженных, экстрасоларианцев всех мастей — людей и и не совсем, чьи умы были, если не равны Сироте и «Демиургу», то, по крайней мере, того же порядка. Они видели то же, что и Сирота, и действовали так же.
«Они прыгнули», — сказал я, оглядываясь. «Их нет на сканере?»
Эдуард покачал головой.
Значит, они прыгнули дальше, чем прошло времени с начала сражения. Где бы они ни были, мы не могли их увидеть — пока. Или, прошептал змеиный голос в моей голове, они могли дезертировать.
Нет. Я отбросил эту мысль. Не Лориан.
Но я знал, что он сделал — что он должен был сделать. Он прыгнул наружу. В то время как мы только отреагировали, он действовал, переместив свой флот достаточно далеко, чтобы иметь время развернуться и уловить отсвет первого нападения, когда он снова достиг его сенсоров. Он, должно быть, улетел достаточно далеко, чтобы иметь возможность наблюдать за ходом первой атаки. Чтобы лишить врага элемента неожиданности, рассеять туман войны.
Но как далеко он ушел?
Слишком далеко, чтобы помочь нам.
Стоя у большого окна, с призраком князя, мерцающим рядом со мной, я чувствовал себя так, как, наверное, чувствовал себя человек на стенах какого-нибудь древнего города, наблюдая за дождем огня из катапульт.
Орудия «Демиурга» ответили им, лазеры, летящие быстрее, чем когда-либо могли их ракеты, устремились на перехват.
«Мы можем двигаться?» — спросил я.
«Перемещение невозможно», — ответил Сирота. «Варп-двигатель должен восстановиться».
В конце концов, мы только что его использовали.
Я взвесил наши варианты. Мы не находились на орбите вокруг Гододдина. Наш прыжок, каким бы коротким он ни был, перенес нас далеко за пределы досягаемости скудной гравитации планеты, и та инерция, которая была у нас перед прыжком, исчезла во время него. Мы медленно — очень медленно — выходили на орбиту вокруг далекого гигантского солнца Гододдина, которое само по себе на таком огромном расстоянии было немногим больше монеты.
«Сколько времени пройдет, прежде чем рой достигнет нас?» — спросил я.
«До первого контакта четыре минуты тридцать две секунды, хозяин», — ответил Сирота.
««Альбедо» успеет развернуться вовремя?»
Пауза. «Нет».
Мы были одиноки в своем положении, и хотя корпус «Демиурга» был усыпан турелями и орудиями, как еж иголками, оружие сьельсинов было бесчисленно, как звезды. Мы никогда не смогли бы уничтожить его в одиночку, даже если бы направили против них фотонные мины — а мы это сделали. Маленькие зонды, толкаемые лазерами на борту «Демиурга», мчались вперед, неся свои крошечные грузы. Каждое маленькое устройство несло зерно антилития в магнитной суспензии, каждый заряд представлял собой пылинку мерзкой пыли. Они превратились в облака света и огня и разнесли оружие врага на куски. Но ракеты, выпущенные на нас извергающейся ордой, были на расстоянии нескольких миль, и все равно продолжали приближаться.
«Веди нас к планете, — приказал я, — на полной скорости».
«Это приведет нас прямо в рой! — воскликнул Эдуард.
Я проигнорировал его. «Веди нас вниз», — указал я. «Под них. Ложись на курс перехвата, пока флот на орбите». Я посмотрел на призрак Олорина. «Мы идем к тебе на помощь».
Голограмма замерцала, улыбнулась своей подвижной эмалевой маской. «Увидимся на высокой орбите».
Я повернулся к великану. «Перенаправь всю энергию на передние щиты. При первой же возможности запусти «Темный Свет». Мы заставим их пожалеть об этом дне».
«Демиург» прыгнул под нами, двигатели заработали.
Как я могу объяснить вам, как это было? Та война, когда миры разлетались, как молнии? Где луны разбивались и превращались в пыль? Вы можете подумать, что я испытывал ужас — и, возможно, так бы и было, будь я с людьми под палубой, гадая, что означает каждый звук, каждый раскат грома, когда корабль сотрясался под нашими ногами, когда ревели сирены и звонил корильон. Но я мог видеть это. Все это. Планету. Корабли-миры.
Просто все это казалось нереальным.
Я не испытывал страха, когда мы ныряли под натиском сьельсинов к обреченной планете и осажденным кораблям людей. Не испытывал ужаса, когда еще один из их миров лопался, как спелый плод, под натиском наших орудий.
Еще один корабль сьельсинов вышел из варпа и столкнулся со своим собратом. Гравитационная волна, принесшая новоприбывшего в систему Гододдина, увлекла за собой бесчисленное множество наших кораблей и сломала их точно так же, как "Темный Свет" ломал их собратьев, искривив само пространство, через которое они плыли. Солнце за солнцем расцветало над планетой, каждое рождалось и умирало в одно мгновение.
На фоне умирающих лун наш собственный флот был потерян. Разглядеть корабли армады людей было все равно что выделить комаров на фоне сражающихся слонов. «Демиург» задрожал под моими ногами, и я понял, что одно из орудий сьельсинов сдетонировало где-то у наших щитов.
«Они попытаются взять нас на абордаж», — сообщил Эдуард.
«Мы не можем им это позволить», — ответил я. «У нас нет людей, чтобы отразить вторжение».
Корабль снова задрожал.
Наша траектория должна была привести нас близко к Гододдину, но наша скорость и крутой спуск с высоты позволили обогнуть планету по крутому эллипсу, вернувшись по тому же пути, по которому мы прилетели.
Кассандра нашла мостик в хаосе и встала рядом с Сиротой. Она не была одета для боя, но ее рука лежала на мече, а глаза были тверды, как кремний. «Если они ворвутся на борт, — сказала она, — то не доживут до того, чтобы пожалеть об этом».
Женщина, которой она стала, уже не была той девочкой, с которой я проводил бесчисленные часы на полу солярия в доме у моря. Ребенок, который играл в пиратов и рисовал маленьких птичек восковыми мелками, который однажды ночью посмотрел на меня затуманенным взором при свете трех лун Джадда и впервые пробормотал мое имя, исчез, превратившись — как и все мы — в нечто другое.
«Абба?»
Эдуард стоял неподвижно у проекционного колодца, склонив голову и прислушиваясь. Селена обхватила себя руками, ее широко раскрытые глаза были устремлены куда-то вдаль. Сирота смотрел на меня — по крайней мере, своим темноглазым лицом, — другой же уставился на тусклые своды над нашими головами.
«Что такое?» Ее голос был все тот же, голос женщины, которая спустилась с вершины Kauf Adar — потная и обожженная — и рухнула в мои объятия.
Тот же голос. Голос девушки, которая снова и снова страдала от рук своих одноклассников-джаддианцев.
Корабль задрожал под нами, сотрясаемый очередным взрывом. Ее лицо было твердым, как камень, челюсть сжата.
«Я не чувствую их», — сказал я, глядя на нее.
«Исполинов?» — уточнил Эдуард.
«Их здесь нет». Кассандра выглядела потрясенной.
«Вместе с большей частью их флота», — сказал я и, оглянувшись на Эдуарда, спросил: «От императора больше ничего?»
Человек из АПСИДЫ покачал головой.
Я стиснул зубы. Вся их армада была на Форуме. Дораяика догадался о моем плане? Он знал, на что способен корабль Кхарна? Он помог построить Воргоссос, перестроить его по образу и подобию одного из их кораблей-миров. У него были все возможности.
Но нет. Здесь Скороизменится намекнул на тайные войны Сагары, его личную кампанию против Наблюдателей в ночи. Сагара был кем угодно, но не дураком. Он должен был знать, каких богов почитал его союзник. Он должен был скрывать свое самое секретное оружие, охранять правду о «Демиурге» с ревностью старого дракона.
«Тогда мы должны выманить их», — решил я, глядя на Сироту. Центиман все еще наблюдал за мной, его лицо в золотой короне слегка улыбалось. ««Альбедо» готова?»
Великан искоса взглянул на свое второе лицо. Беловолосая голова оторвалась от созерцания потолка, светлые глаза почти слепо искали что-то во мраке мостика. «Она готова».
«Хорошо, — сказал я, — готовься стрелять по моему сигналу». Я повернулся и босиком зашагал по ровному полу обратно к высоким окнам. Увидев двух солдат в форме АПСИДЫ, я приказал: «Принесите мою броню из ««Аскалона»».
«Альбедо» покинула свое место на «Демиурге», подобно падающей звезде. Деймон, который вел ее, пробудился и, увидев развернувшуюся перед ним орду сьельсинов, запел. Именно для этого она была создана, для этого создатели создали ее так давно.
Для войны.
Ее корпус был из высшей материи, его частицы были связаны той же силой, что связывает протоны с нейтронами. Во всей солнечной системе не было силы — за исключением некоторых других архонтиков — которая могла бы сломать ее. Она могла бы пронзить сам Гододдин насквозь и выйти с другой стороны. Ее разум был из кристалла, кремния и золота, ее мысли — чистым светом. Для нее каждая секунда была веком, эпохой возможностей — целой жизнью и даже больше. Еще до того, как прошла первая секунда ее бодрствования, она составила карту всех кораблей флота перед ней. Девятнадцать лун, окружавших планету. Обломки трех кораблей, уничтоженных ее сестрами. Она насчитала двадцать одну тысячу триста тридцать семь небольших кораблей. Самые большие из них были из камня, астероиды, выдолбленные и переоборудованные, длиной в несколько миль. Но большинство из них были маленькими — из грубой стали, каждый мог перевозить не более дюжины Бледных.
А еще были ракеты. Она насчитала их миллионы. Три миллиона. Четыре миллиона. Пять. И так много из них было нацелено на ее корабль. На ее сестер.
Она проследила путь через них все, отметив каждую цель, каждое судно, каждый термоядерный реактор и топливный бак, каждую боеголовку и полезную нагрузку.
Она составила свой план.
Первая секунда ее бодрствования закончилась.
Она вспыхнула.
Ее создатели — ее матери, их отцы — дали ей сердце из огня, ядерную печь, похожую на маленькое солнце. Ее двигатели были непостижимы для человеческого разума, основаны на принципах, которые человеческий мозг никогда не смог бы понять. В мгновение ока она двинулась со скоростью, равной половине скорости света, поражая цель за целью, как молот.
К концу второй секунды ее сознания три тысячи восемьсот девяносто один из двадцати одной тысячи трехсот тридцати семи кораблей были уничтожены. Она даже не могла с уверенностью сказать, сколько ракет уничтожила.
В конце третьей секунды это число превысило пять тысяч — среди них были две искусственные луны. Она погрузилась в их поверхности, ожидая встретить сопротивление, магнитные поля, расплавленные ядра. Но не нашла ничего, кроме холодного, мертвого камня. И море антиводорода, озера жидкого газа, хранящегося при температуре на долю градуса выше абсолютного нуля. Боясь погрузиться в это море, она разбила один из огромных топливных инжекторов корабля. К тому времени, когда утечка вызвала начало каскада уничтожения, она уже покинула планету, прошла через ее обратную сторону и через корпуса сотни других кораблей.
Истекла четвертая секунда, в течение которой она подсчитала причиненные ею разрушения, учла изменения, которые эти разрушения вызвали.
Пять секунд. Шесть.
О чем думали сьельсины, наблюдая за происходящим с борта своих кораблей? У них было время думать? Все еще стоя перед огромными окнами, я наблюдал, как все это произошло в мгновение ока. Свет двух уничтоженных кораблей-миров сиял так ярко, что стеклу пришлось затемниться, чтобы не повредить мои глаза. Атмосфера на мостике была траурной, мрачной, как на поминках.
«Милостивый Бог Огня...» — выдохнул Каим-Олорин, фантом, сияющий рядом со мной.
Мы все еще были довольно далеко от самого Гододдина. «Альбедо» устремилась вперед, пролетая по спирали между кораблями впереди.
«Это то самое?» — спросил он. «Оружие, которое ты использовал на Воргоссосе?»
«Одно из них», — ответил я, не глядя на него. «Не то, которое убило Оганнеса Дору».
При нашей нынешней скорости мы достигнем перигея в течение часа и таким образом приблизимся к Олорину, к выжившим после первой атаки и к самому Гододдину. Обломки флота сьельсинов уже разлетались по планете, превращаясь в груды искореженного металла и разбитого камня. Если бы Гододдин выжил, он мог бы оказаться в окружении сверкающего пояса, венца из разбитых лун.
Но жизнь Гододдина тогда измерялась не веками, не днями и не часами, как я тогда считал.
А мгновениями.
Мгновениями.
Где-то раздался звонок. Не глубокий, звучный сигнал тревоги, а высокий и чистый, как кристалл. Кларнет.
Коммуникатор.
«Кто это?» — спросил я.
Головы Сироты посмотрели друг на друга, советуясь. «Это флот», — сказал он, сжимая свои три огромные руки.
«Флот. Флот!»
«Наш флот?» — спросил я. «Какой корабль?»
«Пропусти!» — сказала Кассандра, обернувшись к гиганту.
Серебристые рыбки закружились в воздухе вокруг нас, расширяя зону своего действия.
Тень бесшумно появилась в поле зрения рядом с Олорином, этюдом в черных тонах. Бородатое лицо под белым офицерским беретом было мне знакомо, и я обрадовался, увидев его.
«Лин!»
«Адриан!» — сказал старый Феникс. «Что, во имя Святой Земли, это было за... нечто?»
Я не знал, была ли его пауза вызвана задержкой сигнала или благоговейным трепетом. Его изображение — как и изображение джаддианского князя рядом с ним — задрожало и затрепетало. Радость, которую я испытал при его появлении, сразу же померкла. «Оружие старого мира», — ответил я. «Машина, созданная машинами специально для такого дня».
«Это невероятно», — добавил Лин, опираясь на трость. «Ты можешь уничтожить остальных?»
«Могу, — ответил я, — но вы должны вывести свои корабли из локального пространства Гододдина».
«Флот потерян», — сказал Лин. «Копаркар мертв. И Ремпел. Большинство норманов».
«Император жив», — сообщил я.
«Знаю», — сказал он. «И большая часть Адмиралтейства в безопасности в бункерах под Фортом Дин. С твоим оружием и их тактическим надзором мы одержим победу».
Он не знал об «Астрофаге». Я посмотрел на Олорина.
«Мне нужно, чтобы ты отвел свои корабли от планеты», — сказал я. «Мы должны выиграть свободу! Возвращайтесь на позицию L2!»
«Флот в точке L2 осажден!» — возразил Лин.
«Тогда ты должен их освободить!»
Лин колебался, всего на мгновение, и в тот момент я вспомнил, кем он был: моим противником и немезидой. Но человек, каким он стал, отдал честь, прижав кулак к груди. «Мой Сын Земли».
«Не называй меня так», — ответил я. Это была измена. «Лориан увел экстрасоларианцев за пределы светового фронта, чтобы собрать разведданные. Решать вопросы здесь приходится нам».
«Ты должен обратиться к людям», — сказал Бассандер Лин.
«Я...» И тут меня охватил ужас, как одинокая капля дождя в беззвездную ночь. Я замер, почувствовав, как волосы на затылке встали дыбом. Обернувшись, я увидел четырех мужчин, входящих на мостик с ящиком, похожим на гроб. Это была моя броня, недавно вычищенная и приведенная в порядок.
Но в тот момент мое сердце наполняли страхом не эти люди и не присутствие доспехов, которые проделали со мной такой долгий путь.
Это было что-то другое.
Чувство.
Ощущение чьих-то глаз у меня на затылке.
«Они здесь», — произнес я.
«Кто?» Голос Лина был заглушен помехами.
Кассандра смотрела на меня, но не ее взгляд превратил мою кожу в лед. Давление исчезло. Глаза ушли. Они увидели корабль — как они могли его не заметить? Возможно, защита Кхарна сработала.
«Наблюдатели».
«Они нас заметили?» — спросил Эдуард.
Я покачал головой. «Не думаю. Пока нет».
Я не осмеливался искать их, не осмеливался использовать свою силу. Я едва осмеливался пошевелиться, боясь, что малейшее движение выдаст меня. Но если страх, который я испытывал за себя, был ужасен, то страх, который я испытывал за других, был еще ужаснее. Флот Императора, до сих пор не замеченный у далекого Кинона, наверняка был обнаружен в этот момент.
Они находились в варпе. Миуданар и Ушара, в безопасности на борту Дхаран-Туна, и, таким образом, отрезанные от причинно-следственной области обычного пространства и времени. Я не мог почувствовать их присутствия, а они не могли почувствовать моего.
«Откуда ты это знаешь?» — спросил Каим-Олорин. «На наших датчиках ничего нет».
«Они здесь», — повторил я.
«Но где…»
Каим-Олорин так и не закончил эту фразу, а если и закончил, то сигнал заглушил его слова.
Ибо в этот самый момент свет — ярче и страшнее того, который лишил бедного Арго зрения — хлынул через высокое окно. Деймоны корабля успели поляризовать стекло, спасая нас всех от слепоты, но все равно ужас и сияние этого света наполнили мостик и вырезали наши тени на фоне кощунственной скульптуры, возвышавшейся за троном титана.
То, что произошло потом, произошло в полной тишине, если не считать далекого звона колоколов “Демиурга».
Должен был раздаться гром. Эта мысль была подобна звону колокола: она звенела, звенела в моей голове. Я смотрел в ужасе, с открытым ртом и широко раскрытыми глазами. Это было нереально. Не могло быть реальным.
Селена издала сдавленный крик и повернулась ко мне. Я притянул ее к себе, обнял, положив одну руку ей на затылок — как будто, отвернув ее взгляд, мог стереть ужас, который она уже увидела.
Планета — сам Гододдин — разлетелась на куски.
Я видел, как она погибла.
Что-то ударило в нее, что-то массивное. Одна из лун сьельсинов?
В один момент она была там: окруженная, атакованная, но живая.
В следующий — она содрогнулась, целые континенты откололись от ее поверхности, как куски старой краски, и были выброшены на десять тысяч миль в воздух, когда мантия под ней задрожала, и я увидел мир таким, каким он был: глед, капля расплавленного стекла, еще горячая от ковки, с поверхностью, похожей на сухую корку над пламенем. Вся эта капля зарябила, выбрасывая реки, ленты магмы. То, что ударило в нее, нанесло скользящий удар, так что изверглась струя огня, закручивающаяся спиралью в соответствии с угловым моментом удара. И тогда я увидел это: корабль-мир. Он был могуч, как Дхаран-Тун, и, возможно, на треть уступал по величине самому Гододдину. Он появился из варпа только тогда, когда врезался в планету.
Это был самоубийственный удар.
В следующее мгновение по коммуникатору пронесся хор сигналов, наполнив мои уши отчетами и сигналами бедствия.
Террор. И ужас. И боль.
«Тревога! Тревога!»
«—линкор «Радамант» вещает по всем каналам—»
«Laqamatre tuta godra a primaria motoreya subfossima!» — кричал голос на джаддианском языке.
«—Общая эвакуация! Просим немедленной помощи!»
«Не можем сбежать!»
«Ni perdas alticon!» Это был один из норманцев.
«Парнас»... исчез!»
«Выйти из орбиты! Все корабли! Выйти из орбиты!»
Призрак Бассандера отвернулся. Человек выкрикивал приказы, судорожно жестикулируя перед экипажем мостика.
«Наше движение нестабильно!» — объявил Сирота, когда корабль закачался под нами и в сводах над мостиком зазвучал высокий и тревожный сигнал. «Мы должны освободиться!»
«Сделай это!» — велел я.
«Демиург» дрогнул у меня под ногами, и мы вырвались на свободу, уносясь прочь от разрушенной планеты в глубокий холод и пустыню космоса. Траектория Сироты должна была вывести нас на стабильную орбиту вокруг солнца планеты. По мере нашего движения Гододдин исчезал из поля моего зрения, откатываясь вправо, пока корабль не повернулся вокруг своей оси, оставив мир позади и погрузив нас в темноту, лицом к более дальним солнцам.
Снова тишина.
Безмолвие.
Гододдин исчез.
И не по моей вине.
Вы слышали, что Гододдин и его звезду уничтожил Адриан Марло, но это не так. Вы знаете то, что вам сказали.
Мои враги.
Лорды и принцы Матери-Земли.
Те, кто сидит на троне.
Призрак Лина выкрикивал приказы людям, которых я не мог видеть. Эдуард и Сирота совещались, в то время как солдаты на мостике вокруг нас дрожали, или стояли в потрясенном молчании, или молились.
«Святая Мать-Земля, храни нас и защити во тьме и в земле чуждой...»
«...с мечом твоего мужества, о Стойкость».
«...который вездесущ, являет себя подобно луне...»
«...защити нас и сохрани нас, как ты сохраняешь все...»
Прижавшись ко мне, Селена зашептала: «Прекрасна ты, о Земля, и желанна, ибо ты отдала себя всему живому...»
Я оттолкнул ее от себя. «Хватит», — произнес я и, обратившись к остальным, крикнул: «Ваши ложные боги не могут вам помочь! Они мертвы или никогда не существовали! Есть только один бог — и он послал нас! Он послал меня». Я увидел лица собравшихся там людей. Солдат из Сабраты, выживших в битве при Фанамхаре, пару дануанцев. Где-то в этом хаосе появились Рамантану и Отомно, а также Анназ и несколько его соотечественников: с черными перьями, зелеными перьями и серыми. «Мы — его месть! Его орудие! Его клинок!» Я ткнул пальцем в палубу под ногами — все еще голыми. Селена держала меня за другую руку. Как она дрожала тогда — моя жена, будущая императрица. «Давайте положим этому конец!»
Когда я произнес эти слова, холодный, тихий страх снова обрушился на меня, как дождь. Наблюдатели услышали меня, но не могли найти. Не там. Корабль оставался скрытым, хотя бы на данный момент. Они найдут его достаточно скоро, как Ушара нашла его над Дану, и когда они это сделают, разразится ад.
Если мы их не остановим. Если я их не остановлю.
Но где же Дхаран-Тун? Он, должно быть, прибыл в систему, но еще не замечен нашими датчиками. Это означало, что он далеко. По меньшей мере, на расстоянии световых минут, а возможно, и дальше. Наблюдатели были существами свыше, из пространства за пределами космоса, из долгой ночи, через которую я один из всех живых людей прошел. Они не были связаны медленной скоростью света, могли быть в любом месте одновременно, могли видеть все, что происходило в системе, одним взглядом — за исключением местоположения нашего корабля.
«Мы дадим им бой!» — сказал я, на мгновение задержав взгляд Эдуарда, затем Сироты, затем взгляд одного случайного солдата.
По лицу Кассандры текли слезы, хотя выражение ее лица было твердо, как сталь.
«Они думают, что победили нас! Сломали нас!» Я повысил голос. «Они думают, что это победа? Они думают, что Форум — это победа? Нет!» Я топнул ногой, и звук удара заполнил зал, как раскат грома. «Это их гибель, а не наша! Они зашли слишком далеко!» Я отпустил руку Селены. «Мой бог вынес приговор. Он явил свое правосудие». Мой голос понизился, стал тихим и прерывистым, и мое лицо поникло вместе с ним. Глядя на Рамантану и Отомно, я сказал: «Сьельсины должны быть уничтожены».
Если их сердца были взволнованы, они не показали этого.
С потерей Гододдина не осталось ничего, что можно было бы спасти. Ничего, кроме всего — всего человеческого владения. Враг сам расчистил путь к своему собственному уничтожению.
Труп Гододдина висел в космосе позади меня, словно огненное колесо. «Император еще жив! Марсианский флот находится на Киноне. У них есть атомики. Мы должны освободиться и встретиться с ними...» Я оглянулся и заметил призрак Бассандера. «Лориан и его Флот Круглого стола живы... и у нас есть оружие Архонтов...» Я поочередно встретил взгляд каждой из голов Сироты. «Лин, со мной. Олорин...» Я остановился, оглянулся, ища призрак князя.
Он исчез.
Он исчез... а я даже не заметил.
В мире образовалась дыра, словно я выстрелил из одного из орудий Архонтов. Мой разум погрузился в темноту, вернулся к единственному квадрату тьмы, окну в ничто.
Сигнал пропал.
Я едва слышал голоса Сироты, когда он подтверждал уничтожение «Мнемона», уничтожение стольких кораблей, которые находились на орбите вокруг Гододдина в момент его гибели.
Слишком близко. Слишком близко...
Слезы текли по моему лицу, и не было маски, чтобы их скрыть.
Принц Темного Полумесяца Джадда. Мастер меча Второго Круга.
Олорин Милта.
Мой друг ушел.
На его месте не было ничего.
Только тишина.
Я подумал о солдатах в Актеруму, об их окровавленных лицах, их цепляющих руках, которые подгоняли меня, толкали вперед, к кораблю, который прислал Паллино — который прислал Абсолют — чтобы спасти мне жизнь.
Чтобы спасти ее для этого дня, для этой цели.
И тогда я собрался с духом и широко втянул воздух ноздрями.
Разве я не испил его до дна?
Разве сам Олорин не посмеялся бы над смертью и не отправился бы в объятия своего ложного бога по доброй воле? Разве я сам не знал, что его душа будет искуплена? Возвращена в ночь нашего сотворения для рассвета нового дня, который должен наступить?
Об этом я размышлял — и молился — пока скрывался в темном здании капитула, который находился по правому борту центрального мостика. Там, в сопровождении Селены и Кассандры — моей семьи — я приготовился к войне, надев в последний раз доспехи, которые дал мне император.
Черным был костюм, который я надел, черным был все мое снаряжение и кираса. Она была почти такой же старой, как и я, выкованной кузнецами самого императора для его верного рыцаря — человека, которым я когда-то был. Каждая деталь по очереди прикреплялась к мягкой подкладке, электромагниты щелкали, когда Кассандра и принцесса надевали на меня доспехи. Я чувствовал, как таинственные механизмы шестеренок и рычагов затягиваются, фиксируя каждую деталь на своем месте. За долгие годы моего изгнания джаддианцы возродили их к новой жизни, украсив золотой эмалью, так что узор в виде крыльев серафима на моей груди и перчатках засиял тусклым золотом в полумраке этой маленькой комнаты. Селена закрепила лорику на моей груди и поцеловала меня, и я не отстранился.
Затем она ушла, и Кассандра вложила меч в мою руку.
Олорин подарил мне мой первый меч.
Iffero fosim, сказал он мне в тот знойный день, под светом солнца, столь же старого, как солнце Гододдина.
Я взял меч — меч Гибсона — и пристегнул его к поясу. Возможно, Олорин был прав — и мой бог и его бог были одним и тем же. Ведь бог Джадда был богом огня, и огонь должен был стать инструментом нашего освобождения.
Затем Кассандра вручила мне устройство для розжига огня. Передатчик.
Ручной телеграф Эдуарда, который я использовал, чтобы убить Братство, теперь будет использован, чтобы убить самих богов.
Авангард сьельсинов лежал в руинах, целые миры были уничтожены нашей контратакой, их остовы дрейфовали в пустоте вокруг выпотрошенного тела Гододдина. Сколько погибших было между ними? И людей, и сьельсинов?
Оставшийся флот все еще не появлялся.
«Телеграфируйте императору», — произнес я в хрупкой тишине. «И Лориану, и Лину. Сообщите им, что сьельсины здесь. Наблюдатели здесь. Сообщите им, что их сигнал еще не достиг нас».
Эдуард и Сирота поспешили выполнить приказ.
Мы сошли с орбиты и находились на пути ко второй точке Лагранжа, направляясь на встречу с флотом в Киноне, но пространство вокруг Гододдина было слишком опасно, чтобы лететь напрямую. Мы расширили нашу орбиту, чтобы дать экпиротической планете пространство для сгорания. Двигатели были запущены на полную мощность, чтобы корабль разогнался от орбиты, прокладывая себе путь в межпланетном пространстве.
Чтобы добраться до Кинона, понадобились бы недели. У нас не было недель, и я знал, что нам придется совершить прыжок, чтобы достичь внешней планеты.
Тем не менее, мы не сбились с курса.
«Где они?» — поинтересовался Эдуард, остановившись у высоких окон. Он тоже облачился в доспехи — стандартную имперскую форму белого цвета.
«На Киноне?» — осторожно предположила Кассандра, положив руку на рукоять меча. «У Императора?»
«Мы бы знали», — ответил я.
Если бы сьельсины следовали стандартной процедуре, они должны были появиться у границ системы, медленно, неумолимо кружась, устремились бы внутрь, а ледяные оболочки, покрывавшие их корабли, превращались в кометные хвосты по мере приближения к могучему солнцу, и каждый корабль был предзнаменованием гибели.
«Есть новости от Лориана?» — спросил я.
Эдуард покачал головой. «Кетеван дежурит у телеграфа».
«Он мог сбежать», — предположила Кассандра.
«Не Лориан».
Дораяика прочитал мои мысли? Понял мой план? Знал, на что способен «Демиург»? Удалось ли ему, в конце концов, выяснить правду о корабле во время своего долгого сотрудничества с Лордом Воргоссоса?
«Тогда где он?» — спросила Кассандра.
Это был справедливый вопрос. «Я не знаю».
«Все еще много помех», — сообщил Сирота.
Его другое «я» согласилось. «Много, — сказал оно, - и еще больше».
«Это не влияет на телеграф», — отмахнулся Эдуард. «Я попрошу Кетеван снова связаться с императором. И попробую связаться с Флотом Круглого стола».
«Сделай это», — кивнул я.
Мы остались одни. Император укрылся на орбите Кинона, окруженный своими верными рыцарями. Олорин был мертв, наш флот рассеян.
Я утешал себя тем, что по крайней мере худшие из колдунов Капеллы были мертвы. Таркуин погиб вместе с Гододдином и Йодом.
Но Дхаран-Тун не появился.
«Я сам пойду на «Аскалон»», — решил я. Дело не в том, что я не доверял Кетеван, просто я чувствовал острую необходимость что-то делать, и лично поработать с телеграфом казалось мне тогда чем-то важным и каким-то образом более близким к действию.
Никто не оспорил моего решения. Селена выглядела потрясенной.
Я собрался уходить, но не успел дойти до двери, как Эдуард воскликнул: «Это Кетеван! Входящее телеграфное сообщение».
Я замер, ожидая новостей, как человек, ожидающий, что ему в спину вонзят нож.
Слова прозвучали за моей спиной, будто произнесенные бесплотным голосом. «Флот атакован», — голос его был полон боли.
«На Киноне?» Я обернулся. «Император?»
Я посмотрел на Сироту в поисках подтверждения. «Мы должны были почувствовать их присутствие».
Когда Эдуард заговорил, это подтвердило мои самые сокровенные опасения.
«Это не сьельсины».
Холодная змея зашевелилась в моем животе, туго обвившись вокруг органов.
Я задал страшный вопрос: «Наблюдатели?»
Он кивнул и сказал: «Это не у Кинона».
«Выжившие из Гододдина?» — догадался я. «Те, что еще остались?»
Эдуард снова кивнул. «Какие будут приказы?»
Это была Ушара. Должна быть она. Миуданар все еще привязан к физической форме Дораяики, а Король-Пророк сьельсинов не собирался выходить на поле боя, как какой-нибудь обычный капитан. Он командовал с тыла, сверху, прибыв только для того, чтобы заявить о своей победе.
«Хозяин!» — встрял Сирота. «Если мы раскроем себя...»
«Знаю!» — перебил я монстра.
Было и менее мощное оружие Архонтов. Если флот сьельсинов не прибыл — если Дораяика не присутствует, если Ушара пришла одна — были и другие средства. Оставался не только «Артемизион», но и другое оружие, способное генерировать сингулярность. Можно ли заманить Наблюдателя в ловушку в сердце такой штуки?
И был еще «Создатель Пустоты».
Через черноту, почти в ста миллионах миль от нас, флот погрузился в хаос.
Врата ада открылись посреди флота, и весь огонь и ярость хлынули наружу точно так же, как над Дану, точно так же как над Сабратой.
Выжившие позже рассказывали о руках, об огромных пальцах, с прожилками звездного света, похожими на космические нити, которые тянулись, чтобы схватить целые суда. В следующие мгновения нас накрыла волна сигналов бедствия. Поток, прилив.
««Олимпос» исчез!»
«—Ничего подобного я еще не видел!»
«Стреляйте во все!»
«Где лорд Марло?»
«Он захватил «Самарканд»!»
И были изображения, кадры, переданные умирающими людьми. Ужасная трещина в пустоте, откуда пришло разрушение. И там, посреди нее, она вращалась, как колесо, спускалась, словно из облаков, с какого-то высокого места, которое не могло увидеть ни одно смертное око. Будто невидимые облака расступились, и ее ужасная масса — шириной в несколько миль — упала, как паук на свою добычу. Не в первый раз я подумал о Трехликой Судьбе, передающей свою золотую нить из одной из шести рук в другую. Сияющая рука, длиннее самого длинного корабля флота, метнулась вперед, оставляя за собой огненную полосу, похожую на полярное сияние. Она переливалась разными цветами - голубым и фиолетовым, изумрудно-зеленым и золотым, и за ней следовал огонь, а корабли разбивались, как глиняные кувшины.
В отчаянии я закричал: «Запускай «Альбедо»!»
Сирота отдал приказ, и машина-деймон подчинилась. В десяти миллионах миль от нас она взмыла ввысь, как стрела — удар молнии — направленный в нашего врага: убийцу десяти тысяч кораблей. Она летела со скоростью, в два раза меньше скорости света, и была смертоносной, направленной прямо в огненное сердце тех вращающихся колец.
Воля Ушары была бесформенной, лишенной очертаний, как энергетическая структура, но ее тело имело некоторую материальность. Я прикоснулся к нему в Фанамхаре, когда взрыв оружия NEM превратил большую часть ее в камень.
«Альбедо» рассекла пустоту между нами, поспешно преодолевая миллионы миль за один шаг. В системе не было ничего, что могло бы обогнать ее в полете, ничего быстрее.
Ничего... кроме Ушары.
Монстр увидел ее приближение, вспыхнувшее в ночи, и протянул — как я, сквозь время — свою призрачную руку, поймав ее, удержав «Альбедо», как ребенок ловит жужжащую муху.
И он раздавил ее, бросив останки в пустоту.
Голос Сироты объявил о ее смерти.
«Оружие уничтожено».
«Потеряно. Потеряно».
Рядом со мной Селена задрожала.
На мостике на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом непрекращающихся сигналов бедствия и поступающих сообщений.
«Где Лин?» — спросил я.
«Ушел вперед», — ответил Эдуард. «Ты приказал ему идти к Императору, не помнишь?»
«Правда?» Я высвободился из объятий Селены и широко раскрытыми глазами посмотрел на дисплеи, парящие в воздухе вокруг нас. «Хорошо. Хорошо». Настала моя очередь смирить свое мятежное сердце. «Телеграфируй императору», — слабым голосом сказал я. «Убедись, что он в безопасности».
Эдуард пошел выполнять приказ.
«Мы совсем ничего не делаем!» — воскликнула Кассандра.
«Что ты хочешь, чтобы я сделал?»
«Мы должны их спасти!».
Я ткнул рукой в карту, в облако изображений, парящих в воздухе вокруг нас, транслирующих кровавую бойню. «И поставить под угрозу безопасность этого корабля?» Спросил я, повышая голос на нее, чего не делал уже много лет. «Если этот корабль падет, Кассандра, мы проиграем. Ты понимаешь? Секретность — наш единственный щит, или ты забыла, что случилось в прошлый раз, когда эта... тварь попала на борт?»
Ее ноздри раздулись, и, перейдя на джаддианский, она выпалила: «Tariphas qel non amlo».
Селена положила руку мне на плечо. Я вздрогнул, увидев, что ее глаза, зеленее зеленого, пристально смотрят на меня. Она не произнесла ни слова. В этом не было необходимости.
Смущенный, я отвернулся. «Shamis mia».
Это я забыл, а не она. Дану был ужасным испытанием, а для нее оно было еще более ужасным. Я едва не потерял дочь. Но она едва не потеряла себя. Это ее рука вонзила клинок в наши сердца, ее воля была сломлена, ее тело захватило чудовище снаружи.
«Должно же быть что-то, что мы можем сделать!» — воскликнула она. «Этот корабль — величайшее оружие в истории человечества! Он может уничтожать солнца! Не говори мне, что ты сожалеешь».
«Мы не можем использовать «Астрофаг», — сказал я твердым голосом, — пока не подтвердим присутствие флота сьельсинов». Я положил руку на локоть Селены и мягко разорвал контакт. «У нас не будет другого шанса».
Кассандра вздернула подбородок и выпрямилась. «В том трюме сотня орудий».
«Есть еще «Артемизион»», — задумался я.
«Или мы могли бы попытаться заманить монстра в бой с марсианским флотом», — предложил Эдуард. «Атомики... их может быть достаточно, чтобы воспроизвести эффект “Персея»».
Я бросил гневный взгляд на молодого человека. «Ну конечно, ведь “Персей» так хорошо сработал на Сабрате».
Эдуард возразил: «Это может дать нам время». Он вернул на место смазанную маслом прядь волос, которая упала ему на лицо. В этот момент я понял, насколько устал этот парень. Он был похож на занавес, изношенный временем, и, глядя на него, мне казалось, что я вижу просвечивающий свет.
«Если император не обнаружен, — сказал я, — пусть он остается таким еще некоторое время...»
«Хозяин!» — встрял Сирота, голосом легким, как воздух. «Мой хозяин!»
«Слушай! Послушай меня!»
«Меня! Меня!» Гигант поерзал в кресле, наклонился вперед, положив три ладони на подлокотники черного трона. Заговорила левая голова, кастрат. «Возможно, гравитационное оружие будет эффективно».
«Не слушай меня!» — сказал другой, гневно посмотрев на своего собрата. «Я ошибаюсь».
«Помолчи!» — рявкнул кастрат. «Тише! Слушай! Прямой выстрел в центр существа может быть достаточным, чтобы захватить его волну».
Правая рука поднялась и повернула левую голову ладонью вбок. «Мы не имеем четкого представления о том, как линейная сингулярность будет распространяться в высших пространственных измерениях. Не говоря уже о временных измерениях».
«Оно обязательно увидит приближающуюся атаку!» — выдавил кастрат, кусая пальцы своего брата.
Правая рука отдернулась, черноволосая голова зарычала на белую. ««Артемизион» не мгновенен. Линия разлома распространяется со скоростью, близкой к скорости света, но это слишком медленно!»
«Это не так!» Две левые руки схватили правую.
«Это так!» — возразил бас с золотой короной, его лицо с крючковатым носом исказилось от разочарования. Шрам, нанесенный ему деймоном Капеллы, блестел на грубой щеке. «Ты видел, как он поймал Сияющую!»
«Хватит!» — рявкнул я. «Ты можешь это сделать или нет?»
Два лица смотрели друг на друга, руки хватали руки, в то время как вокруг нас с безмолвным ужасом мелькали картины гибели флота.
«Адриан».
Меня окликнул Эдуард. Человек из АПСИДЫ стоял на краю голографического колодца, положив руку на коммуникатор за правым ухом. Его глаза терялись в отблесках голографий, сияющих светом и пламенем бесчисленных конечностей Ушары, очки отражали зрелище.
«Что?»
Он пошевелился, и эффект исчез, из-за стекла показались глаза. «Это император», — сказал он. «Они обнаружили флот».
Если флот прибыл — если Дораяика прибыл — значит, время пришло.
Судный день настал.
«Где?»
Он быстро прочитал координаты, повторяя информацию, которую Кетеван постепенно передавала ему на ухо. «Над эклиптикой, за Ивейном».
Свет от их прибытия, должно быть, только что достиг Кинона.
«Император знает о Гододдине?» — спросил я.
Эдуард покачал головой так, что я понял: это не было отрицанием. Он просто не знал. «Они... подвергаются обстрелу».
Через мгновение адоратор подтвердил мое предположение. «Это Флот Круглого Стола».
«Что?» Селена моргнула. «Как?»
Было ли это везением? Провидением? Чистой случайностью?
Или Лориан был подготовлен, установил свои собственные спутники наблюдения — незаметно для Империи и сьельсинов? Но если это так, почему он держал их в секрете?
Он боялся миносских шпионов. Кто-то выдал наши передовые посты сьельсинам. Это было единственным объяснением того, почему мы не смогли обнаружить их варп-сигнатуры. Если только Наблюдатели не выследили их самостоятельно.
Оба варианта были ужасающими, хотя первый казался более вероятным, если Лориан действовал на основе разведданных. Но почему он не сообщил об этом?
«Сколько кораблей?» — спросил я.
«Они не сказали».
Мне нужно было поговорить с императором, чтобы понять, что происходит. Мне нужно было сделать то, что сделал Лориан, — отступить, чтобы увидеть. Я мог подняться над сражением, получить ясное представление обо всем, что происходило в мире за пределами... внизу.
Но они меня увидят. Она меня увидит.
Был ли у меня выбор?
«Приготовиться к запуску «Артемизиона», — приказал я, — и приготовиться к варпу.
Я увидел, как Кассандра просияла, как помрачнело черноволосое лицо Сироты. «Хозяин, — сказал он, — это... то, чего ты хочешь. Это не сработает!»
«Может и нет! — ответил я. «Мы должны попробовать!»
«Оружие будет обнаружено!» — умолял Сирота. Левые руки отпустили правую, но правая все еще цеплялась за запястье более сильной левой руки, пальцы в кольцах с рунами побелели. «Оно будет уничтожено».
«Тогда пусть оно будет уничтожено!» — крикнул я. «Выстрели из оружия! И отведи нас к Кинону!» Когда существо заколебалось, я проревел: «Делай, что я говорю, Сирота! Сейчас же!»
Гигант задрожал, его пальцы нащупали бесчисленные электроды, прикрепленные ко лбу, лицу, груди. На шее выступили вены, когда черноволосый зашипел, но поспешил подчиниться.
Звезды за окнами потекли, как краска по лицу женщины под дождем. Десять миллионов миль исчезли в одно мгновение, и голубое сияние космоса превратилось в одни звезды...
…и там был Кинон, безжизненный и мрачный.
А за нашими спинами — в пространстве, которое мы только что покинули — повисло нечто из металла и стекла, часовой механизм ужаса, извергнутый из пустого сердца «Демиурга». Механизмы, выкованные железной волей, вращались, щелкая, как барабан старого служебного револьвера Валки. Двигатели, древние, как Империя, впервые заработали, и из патронника была выпущена стрела длиной почти в милю, а ее внутренние механизмы, анстром за анстромом, закручивали ее все туже и туже, пока она не закрутила само пространство, и лезвие тьмы пронзило ночь, образовав складку на ткани мира.
Целые корабли падали из рук, исполненных чистой силы, сияющих, как звезды. Ушара не повернулась — ей не нужно было. Создатель сотворил ее так, чтобы она могла видеть во всех направлениях, двигаться во всех направлениях одновременно. Ее многочисленные кольца вращались, глаза были обращены наружу, окружая свет, которым она была. Она видела приближающуюся тьму.
Сингулярность пронзила ее сердце и прошла через нее, увлекая за собой фотоны. И она упала, упала, как упала однажды раньше, вниз, вниз, вниз, в темноту, ее тело потекло, как река. Мириады колец, окружавших ее пылающее сердце, рассыпались, проходя через эту темноту, и бесчисленные призрачные руки, сиявшие в воздухе вокруг, задрожали, растворяясь подобно туману, когда ее свет упал на горизонт событий.
Я ничего этого не видел, видел только холодный, мертвый Кинон, развернутый как ковер под моими ногами, когда я стоял у высоких окон. Сироте выпало объявить судьбу несчастного зверя, переданную личным деймоном «Артемизиона» по внутреннему телеграфу.
«Цель... уничтожена!» — произнесла черноволосая голова в золотой короне, лицо, которое я привык считать истинным лицом двуглавого монстра. Он был потрясен и повернулся, чтобы посмотреть в лицо своему коллеге, который многозначительно уставился на сводчатую крышу над головой.
«Что?» Я почувствовал, как у меня скрутило живот. Это было невозможно. Не могло быть так просто. Ушара не была...
«Мертва», — сказал кастрат Сироты. «Мертва. Мертва».
«Ты уверен?» Я подошел к голограмме, присоединившись к Эдуарду и Кассандре у ее края.
««Артемизион» подтверждает это», — ответил кастрат, с блаженной улыбкой на бесцветном лице.
Почему же тогда на сердце у меня все еще было неспокойно? Кассандра наблюдала за мной, и по тени сомнения на ее лице я понял, что мы с ней думаем об одном и том же: что Ушара казалась мертвой, хотя на самом деле была лишь ранена.
И еще оставался Дораяика, с которым нужно было справиться.
«Хозяин!» — позвал Сирота басом, поднимая правую руку. «Связь!»
«Это “Аврора»!» — воскликнул кастрат.
«Очень хорошо». Я повернулся лицом к пустоте между колодцем и окнами.
Но серебряная рыбка не спускалась. В воздухе передо мной не возникло никакого изображения. Император так и не появился. «Кузен…» Его голос был похож на далекий гром, тихий, но всепроникающий. «Планета…»
Так он все-таки узнал.
«Что мы можем сделать? Как мы можем бороться с таким...» Он с трудом подбирал слово.
«Злом», — подсказал я, вспомнив себя мальчиком, который не верил в это слово, если только оно не относилось к его собственному отцу.
«Гододдина больше нет, кузен, нет!» Император был близок к панике, как никогда раньше. Это осознание потрясло меня, вызвало во мне ужас, о котором я и не подозревал. Император являлся краеугольным камнем, путеводной звездой, вокруг которой вращался весь мир людей. «На этой планете находилось более миллиарда человек!»
«Знаю», — устало произнес я.
«Как мы можем бороться с таким безрассудным врагом?» — спрашивал он. «Они не делали этого на Форуме! Не делали этого раньше!»
«Потому что раньше они сражались за добычу!» — ответил я громко, резко, перекрывая его страх. «Сьельсины были грабителями, кузен! Разбойниками! Теперь они сражаются, чтобы победить!»
Колебание, вызванное секундной задержкой между «Авророй» и «Демиургом». «Но Дораяика...»
«Это не Дораяика!» — возразил я. «Даже Дораяика считал себя завоевателем! Императором, как вы. Это что-то другое! Это... месть».
«Месть...» — голос Императора был напряжен. «Месть за что?»
«За то, что мы существуем», — пояснил я.
Наблюдатели были выше ненависти.
Вместе с Вайарту они вели войну по всей галактике, войну против самой жизни. И на пике своего величия и могущества они уничтожили самих себя. То, чему мы стали свидетелями на Гододдине, было началом второй Великой войны, войны смерти против жизни, света против тьмы, разрушения против Создателя.
«Мы должны были это предвидеть», — сказал Вильгельм. «Ты должен был это предвидеть».
Я покачал головой. Император был прав, даже если и несправедлив. То, что натворили сьельсины, — жестокость их первого нападения — кто, кроме меня, мог это предвидеть?
Но я этого не видел. Даже в самых смелых фантазиях...
Ни в одном из моих видений...
Я удивился этому и замолчал. Мне не было позволено увидеть это нападение, ни в одном из моих видений. Все время пролетело через мою голову, как вода через сито, но я не видел этого: луны, как град, падающие на наши ряды.
Почему мне не было даровано это видение, когда оно могло спасти столько жизней?
Но спасло бы?
«Мне жаль», — произнес я. «Я не предвидел».
«Это очевидно», — съязвил Вильгельм. По каналу связи раздался кашель.
Осмелюсь ли я рассказать ему о нападении на Ушару? Я чувствовал на себе взгляд Селены, и мне хотелось заговорить. И все же... если мы ошиблись...
«А что с флотом?» — спросил я.
К этому моменту он должен был появиться на нашем голографе, за орбитой Ивейна. Я повернулся к нему и увидел, что Сирота расширил изображение, чтобы охватить всю звездную систему.
Вот они. Один за другим появлялись огоньки за далекими солнцами — их число уже было не подсчитать.
«Они пришли», — сказал Вильгельм.
«Вас обнаружили?»
«А как же иначе», — спросил император. «Космос — это пустыня, лорд Марло. В пустыне нет ничего, и негде спрятаться». Я почти мог представить его склонившимся на троне, с лицом, покрытым тусклым золотом. «Но они еще не напали на нас. Они воюют с твоими экстрасоларианцами».
«Дхаран-Тун среди них?» — спросил я. Империя наверняка располагала более точными разведданными.
«Не знаю...» — сказал он. Со времен Перфугиума я не слышал его таким усталым. «Не думаю, что мы знаем...» Вдруг император как будто пришел в себя, и когда заговорил снова, голос его звучал резче, яснее и прямолинейнее. «Твое оружие готово?»
Он имел в виду «Астрофаг».
Я посмотрел на Сироту, который сжал губы. Мы развернули «Астрофаг» очень давно, в день нашего прибытия в систему Гододдина. Уничтожение Эйдина было использовано в качестве прикрытия на случай, если мы столкнемся с противодействием нашему плану. Но оно не было готово к запуску, и я просто ответил: «Еще нет».
«Тогда приготовь».
Я заколебался. «Как только я начну последовательность запуска, вероятность обнаружения оружия резко возрастет. Есть риск, что Наблюдатели могут вмешаться».
«Тогда мы должны отвлечь их», — сказал Император. «Мы должны выманить Дораяику из укрытия...» Я знал, что он собирается сказать, еще до того, как он это произнес. «Я раскрою себя. Мы втянем их в битву».
«Нет!» Я воскликнул так яростно, что напугал бедную Селену. Затем, уже более тихо, я повторил: «Нет, Вильгельм. Ваш народ нуждается в вас».
«Ты хочешь, чтобы твой друг бился с ними в одиночку?»
«Нет», — ответил я. «Пошлите флот. Пошлите Бассандера Лина, лорда Косиса. Но спасите себя. Вы — император...»
«Я старик», — возразил Вильгельм Авент. «И умираю».
«Вы — император!» — повторил я. «Вы — само человечество! Ваш народ нуждается в вас, будет нуждаться в вас, когда все будет кончено». Я собрался с духом, зная, что должен сказать. Что должен сделать. «И Дораяика хочет не вас. Она боится не вас...» Я чувствовал на себе взгляд Кассандры, как нож между лопатками. «Я пойду сам».
Сирота завыл. «Хозяин, ты не должен!»
Я обернулся к великану, надеясь, что император все еще слышит меня. «Я пойду один!» — объявил я. «Это меня хочет Дораяика. Я пойду и встречусь с ним. Дораяика не сможет сопротивляться. Его взгляд и взгляд его богов будут прикованы ко мне, и пока они будут отвлечены...» Фиолетовые глаза встретились с черными глазами Сироты. «Ты запустишь «Астрофаг»».
«Ты не можешь!» Голос Селены звучал как разбитое стекло, ее глаза были глубокими озерами, когда она схватила меня за руку.
Я высвободился.
«Нет», - сказал Император. «Я не позволяю этого».
«Вы должны!» — возразил я. «У вас есть моя кровь, кузен! Делайте с ней, что хотите! Но приведите свой народ в безопасное место».
Селена снова схватила меня за запястье. «Ты нужен мне!» — прошептала она, обращаясь за помощью к Кассандре. «Ты нужен нам!»
«Я нужен тебе, чтобы делать это», — сказал я, кивая на голограмму. «Я не император!»
«А я не императрица!» — ответила она.
«Принцы Капеллы мертвы», — сказал я. «Я снял с них маски для тебя. Путь прямой». Я повернулся к ней и прикоснулся рукой к ее лицу.
Она закрыла глаза и прижалась щекой к моей ладони. «Муж, — выдохнула она, — я ждала тебя... так долго».
«Я никогда не был тем, кого ты могла ждать», — печально произнес я и посмотрел на звезды. «Мое место там: между человечеством и его врагами». Я не убрал руку, не сразу. «Галактике понадобится твоя доброта, принцесса. Ты должна перевязать ее раны».
«Я не могу этого допустить», — сказал император.
«Но вы не можете меня остановить», — заметил я. «Я сам пойду на Дхаран-Тун».
Я почувствовал, как Селена вздрогнула. «Но ты умрешь!»
Одна черная слезинка выкатилась из ее глаза. Я вытер ее. «Это будет не в первый раз», — ответил я, наклонился и поцеловал ее. «Улыбнись, Селена. Это еще не конец».
Я отстранился, зная, что должен торопиться, чтобы император не опередил меня.
«Я ухожу», — сообщил я. «Сирота, на пару слов».
«Куда это ты собрался?»
Слова, которых я больше всего боялся и которых больше всего ожидал, настигли меня в коридоре.
Я, должно быть, прошел мимо нее, скрытой в тени, в одной из нишей с пилястрами в широком коридоре. Она, видимо, опередила меня, поспешив к шлюзам, пока я беседовал с Сиротой и Эдуардом.
Она вышла из темноты, одетая в доспехи Империи цвета слоновой кости, с мандией поверх, и когда я обернулся, чтобы посмотреть на нее, она встала посреди коридора, положив руку на бедро. Ее короткие волосы хаотично обрамляли лицо, и в ней было что-то резкое, что говорило мне — и говорило ясно — что она не отступит.
«В Дхаран-Тун. Один».
«Не один». Она сделала шаг вперед, ее глаза в темноте были пронзительными и яркими, как лазеры. «Я иду с тобой».
Я заколебался. «Анарьян...»
«Не говори так!» — отрезала она. «Я была нужна тебе на Дану. Я нужна тебе и сейчас. Я могу...»
«Кассандра!» Я почувствовал, как мои руки сжались в кулаки. Я заставил себя разжать их. «Я не вернусь».
Она едва пошевелилась. Ее поза и голос были хрупкими, как сланец. «Ты думаешь, я этого не знаю? Я была на мостике».
Времени было так мало. Я должен был привлечь внимание Миуданара и Ушары, удержать их внимание достаточно надолго, чтобы дать флоту шанс — достаточно надолго, чтобы задействовать «Астрофаг». Но я не мог позволить ей пойти, даже если это разобьет ей сердце. «Я делаю это для тебя», — сказал я. «Для твоего будущего».
«Mia melontipha!»
«Да, — согласился я, — но там, куда я иду, нет будущего. Там только смерть».
«Смерть меня не пугает!» — воскликнула она. «Я уже была мертва. Я знаю, что нас ждет! Если мы умрем, то отправимся к Амме вместе».
Это было как разговор с самим собой. Она стала моим отражением — на это было страшно смотреть.
Я отступил на шаг. «Я не хотел для тебя такой жизни».
«А я не хочу этого для тебя», — сказала она, обращая мои слова против меня.
«Другого выхода нет», — произнес я.
«Может быть, и нет», — согласилась она. «Но тебе не обязательно делать это в одиночку».
«Я делаю это ради тебя», — повторил я, указывая на двери мостика за ее спиной. «Ради всех них».
Кассандра стиснула зубы. «Ты думаешь, Селена не предпочла бы, чтобы ты остался жив?»
«Селена...» Ее слова были как удар. «Я не... Я не...»
«Ты ей нужен». Кассандра сделала шаг. «Ты нужен мне». Ее челюсть была сжата, слова вырывались сквозь стиснутые зубы. «Если я пойду, ты не станешь тратить свою жизнь впустую».
Что-то шевельнулось в коридоре позади меня, две тени с рогами на головах.
Там стояли Рамантану и Отомно, одетые в черное и красное. Увидев их, я посмотрел на Кассандру. Она ненавидела сьельсинов, боялась их — помня о Сабрате гораздо ярче, чем я. Для нее пойти к ним или позволить им прийти...
Она была действительно в отчаянии. Но она победила.
Я не мог пройти мимо Бледных без борьбы.
Путь наконец стал прямым. Лабиринт закончился. Дальше не было никаких поворотов: ни влево, ни вправо. Путь был чист, ворота разбиты.
Оставалось только идти вперед.
Только вниз.
Как только мы переступили порог, шаттл ожил, и весь корабль начал тяжело включаться, система за системой. На рельефе напротив шлюза было изображено нечто похожее на древнюю войну: одинокое воздушное судно, летящее над городом с высокими башнями, а навстречу ему взмывал дракон. Это показалось мне подходящим предзнаменованием.
«Я думала, мы берем “Аскалон»», — сказала Кассандра, стоящая прямо за мной.
«Так будет быстрее», — ответил я, не глядя на нее. Я поспешил к мостику, и с каждым шагом зажигались огни, освещая путь вперед. Дойдя до двери, я остановился и, оглянувшись, увидел Рамантану и Отомно, молча стоящих в двух шагах позади молодой женщины. «И на борту «Аскалона" есть многое, что я не хотел бы потерять».
Я нажал на ручное управление, чтобы открыть дверь, и почувствовал порыв мертвого, сухого воздуха.
Мостик был темным и пустым, как и мостики всех этих фрегатов, без консолей и мебели, кроме единственного центрального кресла.
«Деймон, проснись», — приказал я.
«Принято», — ответил голос шаттла, ровный и мужской. Он звучал устало, почти скучающе.
«Через какое время корабль будет готов к вылету?» — спросил я.
Деймон притворился, что на мгновение задумался над ответом. «Докладываю: это судно может быть подготовлено к вылету через семь минут».
Я выругался. «Делай это».
«Думаешь, император предпримет какие-то действия?» — спросила Кассандра.
«Он сделает все, что сможет», — ответил я. «Все, что он посчитает возможным». За передним окном двери в трюм были закрыты. Я видел, как трое утров в спешке перелезали друг через друга, чтобы добраться до конца опоры, которая помогала удерживать судно под нами на месте.
Я опустился в кресло пилота, чувствуя каждую планковскую секунду своего возраста и зная, что каждое проходящее мгновение приближает нас к катастрофе.
«Где Даратама?» Спросил я, глядя на двух моих сьельсинов, последних выживших из тех, кто видел, как я ранил их бога.
К моему удивлению, ответило Отомно, чьи короткие волосы торчали за затылочным гребнем, жесткие, как проволока. «С другими детьми».
Два сьельсина посмотрели друг на друга. «Даратама знает», — сказал Рамантану.
«Не должен ли один из вас остаться?» — спросил я, глядя на Отомно, которое казалось подходящим кандидатом.
Младший сьельсин покачал головой в знак отрицания, но ответил Рамантану: «Iazyr Kulah ждет».
«Рай...», — перевел я. Язир Кулах был царством духов сьельсинов, чертогами праха, куда отправлялись духи умерших, где, как говорили, души рожденных богами будут обитать за пределами времени и пространства, вечно пребывая с Наблюдателями.
Такого места не существовало — по крайней мере, не в том понимании, в каком его представляли себе сьельсины. Не было пиршественного зала победоносных мертвецов. Не было сада неземных наслаждений. Тогда, в своем молчании, я осознал, как мало все еще знал о верованиях Бледных. Какие мрачные обещания их боги дали Элу давным-давно? Власть над этим миром — это было ясно. Силу повелевать звездами. Империю, которая переживет вечность.
Но вечную жизнь?
«Вы были там», — сказал однорогий капитан, переводя взгляд с Кассандры на меня. «Вы, оба».
«И вы хотите отправиться туда, так?» — спросил я.
«А кто бы не хотел?» — ответил Отомно вопросом на вопрос.
Я изучал их белые, как мел, лица. Рамантану был намного крупнее, его голова и рог возвышались над своим товарищем. У него была длинная коса, а броня из более тонкого черного металла напоминала панцирь какого—то сверкающего скарабея. Отомно было меньше ростом, шире в бедрах и талии, оно остригло волосы, чтобы показать, что у него был ребенок.
Рамантану говорил с затруднениями на стандарте: «Мы хотим пойти к Утаннашу. Он велик среди богов. Величественнее богов Элу и Аварры. Я видел это». Рамантану теребил щит на поясе, пока говорил, хотя его взгляд был устремлен на что-то за окном за моей спиной. «Утаннаш осудил детей Элу и их рабов и уничтожит их».
«Разве Даратама не должен считаться ребенком Утаннаша?» — спросило Отомно, говоря на языке сьельсинов. «Rakayu oyade tutai ioman ne?»
«Вы бросите ребенка, чтобы добраться туда?» Я задал им прямой вопрос.
Ни один из них не проявил ни малейшего колебания или раскаяния. «Мы — сыновья Элу», — сказал Рамантану, беря Отомно за руку. «Большая часть того, что мы знаем, не является реальностью, и поэтому мы можем только привести ребенка к тому, что не является реальностью».
«Лучше…, — Отомно заколебался, говоря на человеческом языке с заметной запинкой, — если мальчик будет...»
«Человеком», — сказал Рамантану.
«Человеком!» Кассандра усмехнулась. «Вы — сьельсины!»
«Они не сьельсины!» — возразил я, резко подняв на нее глаза. «Они — нечто другое».
Внизу, под нашими ногами, корабль оживал. Реактор начал гудеть, и пол слегка задрожал, как будто кто-то ударил по барабану.
«Быть сьельсином — значит быть рожденным богами», — сказал я ей, не вставая с кресла. Я указал на двух ксенобитов. «Но они отреклись от своих богов». Вопрос, который крутился у меня в голове сотни тысяч раз, наконец вырвался наружу. «Как называли вас — ваш народ — до Элу?»
Рамантану и Отомно посмотрели друг на друга, их лица были бесстрастны.
Наконец капитан ответил: «Sim u beluton».
Я ожидал такого ответа, но он все равно потряс меня до глубины души. Вся их история была забыта, перепахана, погребена под тысячелетиями зыбучих песков. Они были народом без имени, без понятия о чем-либо, кроме своих отношений с богами, которые изменили их до неузнаваемости.
Таким образом, произошло своего рода чудо: сальтация. Адам с Y-хромосомой и митохондриальная Ева новой расы полностью сформировались из раненого бока старой. Они не видели своей ценности или не понимали ее — представители новорожденного и вымирающего вида, выделенного не по крови, а по духу.
Я не мог позволить им умереть.
«Мы идем встретиться с Пророком?» — спросил Рамантану. «Чтобы убить ее?»
«Как ты планируешь туда добраться?» — спросила Кассандра. «Они нас собьют, даже если ты объявишь о себе. Они не могут рисковать, оставляя тебя в живых».
«Они не могут рисковать, убив меня», — заметил я. «Дораяика боится убить меня. По крайней мере, пока не будет уверен в обстоятельствах».
Я проверил свой терминал. Оставалось две минуты. Слишком долго.
«Мы подлетим так близко, как только сможем. Корабельный компьютер должен провести нас достаточно низко, под самыми худшими из их орудий. Мы спустимся на поверхность, и я объявлю о себе». Я грустно улыбнулся, не раскрывая своих истинных намерений. «Нам нужно только удержать их внимание как можно дольше...»
На моем терминале зазвучал сигнал, и я услышал отдаленные звуки тревожных колоколов.
«Адриан!» Это был Эдуард. «Мы получаем сообщения! Флот...» Он прервался, явно потрясенный. «Ты должен это увидеть».
«Что такое?» — спросил я, не зная, как увидеть то, что видел другой человек. «Что происходит?»
То, что он сказал дальше, не удивило меня, хотя и омрачило мое сердце. «Исполин», — сказал он. «Он нас нашел».
«Нашел нас?» — переспросил я.
«Флот!» — уточнил Эдуард. «Он здесь! И Сирота говорит, что часть флота сьельсинов на Ивейне только что откололась. Они направляются сюда...»
Так Ушара все-таки не погибла.
««Артемизион» цел?» — спросил я.
«Сирота не может поймать сигнал!» — сказал Эдуард.
Я услышал в своей душе звук, похожий на скрежет закрывающейся каменной двери гробницы, и понял, что назад пути нет.
Я представил себе пальцы, длинные как тени, обхватывающие «Аврору» и разрывающие корабль как бумагу.
Каждая секунда приносила разрушение.
Только я мог это остановить.
Тьма.
Тишина.
Ночь.
Мы прошли из трюма по желобу, похожему на желудочек какого-то всемогущего железного сердца, и вышли в пустыню космоса. Кинон проплывал под нами, безжизненный и серый. Не было слышно ни звука, за исключением биения моего сердца, моего дыхания, отдаленного гула двигателей — словно стоны какого-то далекого хтонического божества, более тихие, чем удары молота в моей крови.
В их глазах шаттл просто появился бы, возник бы — как казалось — из ниоткуда. А когда они поймут, что я на борту?
Ушара покинет свое место среди кораблей флота и поспешит нам навстречу. Я почти ожидал увидеть ее в пустоте снаружи, с черными, сверкающими глазами.
Но она не появилась.
Мгновение спустя над поверхностью мертвой планеты вспыхнула вспышка, подобная второму солнцу. Еще одна. И еще одна. Это было похоже на молнии в эпицентре бури, и действительно, казалось, что буря заполнила небо над этим безвоздушным миром, черные тучи, похожие на тени, поднимались ввысь.
«Что это?» — спросила Кассандра, проходя мимо меня к переднему окну.
«Атомики Императора», — догадался я. Он приказал их запустить, направил против Наблюдателя. Он читал доклады, знал об экспедиции Наири, об «Атропосе» и проекте «Персей». Знал, что монстры чувствительны к радиации. «Этого будет недостаточно».
Снова воцарилась тишина, а за нашим маленьким окном — где-то в ночи — двигался нечеловеческий флот. Фаланга кораблей-миров отделилась от великой орды и, кружа вокруг Ивейна, словно боло в руках некоего космического охотника, устремилась к Кинону. Я не сомневался, что одному из них суждено поразить этот труп мира. Варп-двигатели флота сьельсинов израсходовали всю свою энергию, доставив флот в эту систему, и не могли запуститься снова — по крайней мере, в течение нескольких дней. Но двигателей — огромных, как королевства, — которые легионы Пророка вмонтировали в кратеры на поверхности каждого корабля—мира, было достаточно, чтобы разогнать каждое судно почти до четверти скорости света.
Это было достаточно быстро. Ничто, кроме полного уничтожения флота сьельсинов, не могло спасти Кинон. Но имперский флот уже двигался, сжигая орбиту и чудовище, появившееся среди них.
Она была ужасна, как сама Смерть — чистая и сияющая, как живое солнце. Кольца, окружавшие ее излучение, вращались, как механизм огромных часов.
«Как ты думаешь, насколько она велика?» — спросила Кассандра.
Я увидел, как одна рука, чье призрачное плечо уходило в пустоту рядом с крайним кольцом, протянула руку и схватила имперский линкор.
Рамантану выругался на своем родном языке.
«Больше, чем “Демиург», — ответил я, зная, что это не имеет значения. Тело существа было — в некотором смысле — лишь образом. Она была самим светом, чистой энергией и волей.
Отомно упало на колени. «Dō Caeharush...», — произнесло оно нараспев, за что получило удар от своего товарища.
«Утаннаш — твой бог!», — прошипел он. «Не забывай об этом».
Кассандра сжала руку в кулак и ударила по стеклу. «Ты действительно думаешь, что мы сможем убить ее?»
Я чувствовал ее ненависть, ее ужас.
Я знал, что должен подойти к ней, положить руку на плечо, притянуть ее к себе, как делал это много раз, когда она была маленькой и боялась темноты. Но я не мог. Подойти к ней означало остаться с ней, а я знал, что не могу этого сделать. Она поехала со мной, чтобы покончить с этим — как и те двое, которые когда-то были сьельсинами, а теперь стали кем-то другим. Они были дороги мне — каждый по-своему, и у каждого из них еще была своя роль в меняющемся мире.
Как и у меня.
Но для меня пришло время сыграть свою роль, а для них... для них время еще не настало.
Не говоря ни слова, я повернулся, прошел мимо возвышающихся ксенобитов и покинул тихий мостик.
Ушара меня не видела, как и Миуданар и Дораяика. Я чувствовал, как они ищут, бродят в ночи. Скоро они найдут меня и заберут к себе. Пришло время испытать судьбу и сразиться с самими богами ночи, и независимо от того, позволит ли это моя дочь или нет, я встречусь с ними в одиночку.
Это было то, для чего я был создан, то, ради чего Он призвал меня из моих жалких скитаний.
Его инструмент. Его правосудие.
Я не ушел далеко.
Я находился уже на полпути по коридору, когда Кассандра заметила мой уход. Я услышал, как дверь снова с шипением открылась. «Что ты делаешь?»
«Оставайся на мостике, Кассандра!» — произнес я, не оборачиваясь. Орфей оглянулся. Я натянул кофр на голову, нажал на кнопки управления, чтобы вызвать шлем из его укрытия вокруг моей шеи.
Я надеялся уйти незамеченным.
«Абба! Стой!»
Она, должно быть, поняла, что я делаю, куда направляюсь. Я услышал в ее голосе пронзительную нотку, панику, столь ей несвойственную. Ее шаги застучали по коридору позади меня.
Я нажал на кнопку справа, чтобы закрыть переборку. Та с грохотом захлопнулась за моей спиной.
«Абба!» Ее голос был сильно приглушен, но я ясно слышал ее ярость. Она заколотила в дверь, но не смогла ее открыть. Ей придется попросить деймона отменить приказ. Тот подчинится, но я знал, что ей потребуется время, чтобы догадаться попросить монстра о помощи. Я повернулся и приложил руку к двери, чувствуя, как отдаются ее удары. «Абба! Kardaha qesta porta!»
Я подумал о ее матери, разлученной со мной стольким количеством обрушившихся камней.
На этот раз это была сталь, и на этот раз я не собирался возвращаться.
«Ti ahba», — сказал я и повернулся.
Я почувствовал, как волна поднимается у моих ног, как приливы и отливы квантовой пены захлестывают мои лодыжки, и, оглянувшись, увидел ее лицо — увидел сквозь металл двери, когда мое зрение расширилось и затуманилось. Она была в ярости. Но ее глаза сияли, а щеки были мокрыми от слез.
Она знала, что я делаю, куда я иду... и что она не может последовать за мной.
Я сделал первый шаг и оставил безымянный шаттл позади.
Я почувствовал снег под ногами, услышал хруст льда под сапогами. Мир был мертв и холоден, тихий, как склеп. Далекие звезды были скрыты за вспышками и грохотом оружия, гораздо более близкого и яркого, в то время как прямо над моей головой висела планета Ивейн — ее лицо было почти полностью погружено в темноту, а края блестели, как у тусклой монеты, извлеченной из земли после тысячелетий одиночества. Она была бледно-золотой, умбровой, охристой и черной, а ее ночная сторона густо насыщена грозовым синим и бледно-белым.
Здесь не было ни ветра, ни воздуха, ни звука, кроме звука моего собственного сердца и дыхания.
Несомненно, это был Дхаран-Тун, самое сердце ада.
Я проделал путь незамеченным.
Вспышка озарила небо надо мной — яркая, как день. Я понял, что корабль погиб. Белый свет сменился красным пламенем, красное пламя - тьмой. Я увидел свою тень, длинную, как годы, протянувшуюся по снегу. Пророк вывел свой мир на орбиту вокруг этой внешней планеты, превратив его в одну из многих лун. Я мог видеть другие корабли — другие луны — невдалеке, их кратеры мерцали адским светом, каждый маленький мир напоминал череп, освещенный свечой.
Большая часть орды находилась за пределами планеты, направляясь к солнцу, к Кинону и финальной битве. Они прорвутся через марсианскую линию, как слоны через пехоту.
Если я их не остановлю.
Но я был один в пустыне, и вокруг ничего не было. Ни двери, ни кратера, ни пути в подземный мир. Я вынырнул из пространства за пределами космоса где-то на поверхности корабля-мира, на каком-то плато или равнине, покрытой ровным льдом. Я ничего не видел до самого горизонта.
Ничего, кроме белизны.
Еще одна вспышка озарила небо, и в ее свете я увидел — как далекие тени птиц — очертания человеческих кораблей, вырисовывающиеся на фоне тьмы. Огромные корабли, возможно, такие же огромные, как сам «Демиург», прокладывали свои разрушительные пути.
Это были корабли Лориана. Я сразу узнал их конструкцию, их сигарообразные очертания, вращающиеся в ночи. И там! Это мог быть сам «Туманный Странник», флагманский корабль Верховного Коменданта.
Я мог спасти его. Я мог спасти всех.
Еще одна вспышка огня. Еще один корабль уничтожен.
Я не зашел достаточно далеко... …оставалось пройти еще немного.
И тогда я сделал еще один шаг. Не через космос, а по суше.
Они скоро найдут меня. Либо ксенобиты... либо их боги.
Я чувствовал их — обоих — их пылающие глаза, словно факелы, горящие в ночи над моей головой. Они не видели, как я переходил из мира в мир.
Мои ноги оставляли красные следы на льду, синяки там, где вода смешивалась с гидратированной солью. Эпсомит. Витриол. Сам мир истекал кровью.
Свет битвы вспыхивал высоко над головой, отбрасывая тени на снег, или же полностью уничтожая тьму, так что я продвигался по ландшафту залитому чистой белизной.
Я двигался не как одинокий человек, а как вождь могучего войска, потому что мне казалось, что мои мертвые шли со мной — их ноги не оставляя следов в мире смертных. Где—то в глубине моей души зазвучал хрустальный звук трубы корницена, и герольд — грубый Паллино, я узнал его голос — воскликнул: «Пусть этот король-пророк трепещет! Полусмертный пришел!»
За моей спиной мое воинство потрясало копьями и топало — девяносто тысяч человек, — и грохот их шагов был подобен удару молота по голове Дхаран-Туна.
«Полусмертный! Полусмертный! Полусмертный!»
Их голоса могли бы поранить уши самих богов, и снова зазвучала труба. Где-то в моем сердце загремел глубокий барабан, сливаясь с шумом марширующих ног, хрустом снега под моими сапогами.
Валка взяла меня за руку — я не обернулся, чтобы посмотреть на нее, хотя почувствовал запах ее любимых духов. Она не сказала мне ни слова. Все было уже сказано раньше.
«Открывай ворота!» — проревел Паллино. «Выходи, червь! Выходи!»
«Вперед, Красный Отряд!» — крикнул кто-то другой. Карим, а может, Дюран.
Я все еще чувствовал руку Валки в своей, чувствовал другие руки на своей спине. Как те мертвые — когда—то живые — оттаскивали меня с площадки перед ступенями храма после того, как я ранил Дораяику у алтарного камня, так и те живые — тогда уже мертвые - толкали меня вперед. Я чувствовал их руки на своей спине, на своих плечах — и постоянно чувствовал руку дорогой Валки в своей.
Я не был один. Мои мертвые шли со мной.
«Смерть! Смерть!» — кричали те неслышимые голоса.
Смерть пришла в Дхаран-Тун. Смерть Бледным и всем их сородичам. Смерть их Пророку и их богам. Смерть и правосудие.
«За Землю и Империю!»
«За Красный Отряд!»
«За Полусмертного! Полусмертного!»
«Адриана Полусмертного!»
Нет, подумал я — или сказал. Скажем лучше: «За Абсолюта».
«За Абсолюта!»
«Абсолют!»
«За него! За него!»
«Ты увидишь, как это будет сделано».
Я остановился.
Передо мной лежала глубокая пропасть, канал, вырубленный во льду, его стены покраснели от соли и кислоты. Его создала природа, но нечеловеческие руки углубили его еще больше. Далеко внизу была дверь — те самые врата, о которых говорила тень Паллино. Увидев это, мои мертвые испустили крик, и с этим звуком растворились, как сон. Отсвет битвы над головой отбрасывал мою тень на стену передо мной — огромную, как у королей.
Эта тень стояла одна.
Я почувствовал что-то под своими сапогами. Далекий треск. Где-то невдалеке треснул слой льда. Раздался хруст, скрежещущий звук — слабый, как мое собственное дыхание. Я повернул голову и увидел двух сьельсинов-скахари, карабкающихся по лестнице из пропасти передо мной, уже обнажив клинки. Хотя мы стояли в вакууме, на них были только фильтрующие маски, визоры которых были такими же белыми, как и лица, которые они скрывали. Их длинные волосы и открытые рукава жестко развевались в пустоте. Они несли копья — оружие, взятое из рук павших легионеров — и целились ими мне в грудь.
Я развел руки. Я знал, что они не убьют меня. Осторожно, их лидер подошел ближе, склонив голову набок и не отнимая штыка от моего лица.
Он, должно быть, узнал меня. Моя эмблема и приметы были известны.
Затем оно медленно протянуло когтистую лапу, схватило рукоять меча у меня на поясе и быстро выдернуло оружие.
Я не оказал сопротивления.
Затем другой Бледный — которого я не слышал — грубо схватил меня сзади, заломил руки и связал запястья. Я позволил этому случиться, спокойно стоял, пока они обыскивали меня, забирали мое оружие, щит и нож. По какому-то незначительному чуду — возможно, из-за незнания — они оставили мой терминал на перчатке.
Я не произнес ни слова. Ни когда они подгоняли меня к ущелью, ни когда толкали по лестнице, ни когда пинали, когда я упал. Броня приняла на себя основное, гелевый слой затвердел, смягчая каждый удар, и когда они насытились, то не помогли мне встать, а только толкали друг друга, пораженные своей кажущейся удачей. Я лежал там некоторое время, свернувшись на площадке у подножия железной лестницы перед шлюзом. До дна каньона было еще далеко, пятьсот локтей или больше.
Не получив помощи от своих бесчеловечных похитителей, я поднялся на колени и подтянул одну ногу под себя.
Другая нога ударила меня по спине, снова повалив на поверхность. Я почувствовал, как чья-то нога надавила на мой шлем, и, подняв глаза, увидел, что воин стоит в позе, подняв свои длинные руки, а его спутники смотрят на это. Они поймали Oranganyr, защитника Утаннаша, величайшего врага своего пророка. Они не задавали вопросов, казалось, не удивлялись и не интересовались, как я оказался в этом месте.
Их боги передали меня в их руки, и этого было достаточно.
Наконец они схватили меня и подняли на ноги. Они заставили меня идти впереди них по платформе к воротам, которые я видел раньше. Узкий мост простирался над пропастью и вел к открытому шлюзу. Но один из сьельсинов опередил меня, направляясь к своим сестрам-братьям у ворот. Я высоко поднял голову — знак поражения для этих существ, знак непокорности с моей стороны — и направился к открытому порталу.
Дверь закрылась, и сразу же темное помещение наполнилось ревом и завыванием ветра. Сьельсины повернули головы, с левой стороны их дыхательных масок свисали шланги.
«Kizara-kih! Rigarn-kih! Taguttaa ba-qaishan wo!» — сказал один из них, более высокий, чем остальные.
Я стоял неподвижно, позволяя двум существам по имени Кизара и Ригарн подойти ко мне. Они хаотично тыкали в меня пальцами, пытаясь понять — найти — механизмы, которые вручную сняли бы мой шлем. Я не помогал им и не произносил ни слова. Руки Кизары становились все более нетерпеливыми, оно царапало, разочарованное конструкцией человеческого шлема. Затем набросилось на меня, ударило по лицу острым локтем. Сила удара откинула мою голову.
«Это не откроется, Uthamna-doh!»
Сержант Утамна оттолкнул своего раба-подчиненного в сторону. «Хватит, Кизара, ты ietum! Ты ее сломаешь!» Он схватил меня за плечи. «Это для Него, понимаешь? Это отправится в Дхар-Иагон, как только прибудет генерал».
«Uja vatatyr-do, yelnumba sha ti-saem-gi ne?» — спросил Ригарн, наклонив голову и бочком приблизившись.
Vatatyr? Я посмотрел сначала на меньшее существо, потом на Утамна.
«Спроси ее, где ее корабль!» — сказал Утамн, схватив Кизару за один рог и повернув ко мне, что заставило Кизару взвизгнуть. «Ты знаешь ее поганые слова!»
«Rutotolo o-tajarin! Rutotta! Rutotta!» — сказал Ригарн.
Кизара подошло ближе, снова ударило меня без предупреждения, схватило за плечи и, встряхнув, спросило: «Где. Твой… корабль?»
«Siajeyu o-velatadiu».
Ксенобиты отшатнулись, по-видимому, шокированные тем, что их слова слетели с моих губ. Признаюсь, я почувствовал приступ веселья. Вот я: тысячелетний враг их погибающей расы — живая легенда, монстр, которого боялись их дети — и они были потрясены, обнаружив, что я говорю на их языке.
«Корабля нет», — повторил я.
Кизара ударило меня тыльной стороной кулака, снова повернув мою голову. «Iugam!» — сказало оно.
«Это Утаннаши!» — сказал Утамна, старший. «Он говорит только ложь».
«Ты не узнаешь правду, даже если услышишь ее», — произнес я и заработал еще один удар от подростка.
Разгневанный Утамна оттолкнул своего отпрыска, схватил меня и встряхнул. «Где твои союзники?»
Я ничего не сказал.
Утамна зашипел, но звук был приглушен дыхательной маской. Существо — этот низший раб Бледных — сорвало с моих плеч имперский плащ. Пальцы, вдвое длиннее человеческих, царапнули мою маску и нащупали защелки. Шлем открылся, отсоединившись от подкладки. Впервые за столько столетий я вдохнул воздух Дхаран-Туна.
Было очень холодно, и вонь от чужеродных тел наполняла шлюз, смешиваясь с другими запахами: горелой проводки, сырого железа, мокрого камня. Все еще находясь в руках моего похитителя, я закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Запах... Я снова оказался в своей камере, ползая по полу. Воспоминание об этом не вызывало ужаса, только печаль...
О человеке, которым я был.
О существах, которые сделали меня тем, кем я был.
«Где твои союзники?»
Утамна ударил меня по открытому лицу.
«Где твои союзники? Твои люди?» Его голос звучал глухо. «Ты не мог прийти один!»
Все еще находясь в руках существа, я улыбнулся и сказал: «Raka Utannash vaa ti-koun».
Хватка Утамны ослабла, и оно отдернуло руку, как будто я обжег его. «Утаннаши!»
Грубая рука схватила меня за шиворот и сорвала с головы кофр. «Tajun’ta ti-saem-gi ne?»
С лицом, повернутым к потолку рукой, которая держала меня за волосы, я ответил: «Никого нет».
«Лжец!»
Я не шелохнулся.
«Как ты сюда попал?» — спросил Утамна. Другой еще не отпустил мои волосы. «Где твой корабль? Сколько вас?»
Я едва расслышал его, потому что, пока он говорил, я почувствовал чье-то присутствие в комнате. Тень в моем сознании, нечто небесное, горящее туманным черным пламенем.
«Корабля нет», — сказал я, обращаясь к тени. «Я пришел пешком».
«Что она имеет в виду?» — спросило одно из младших существ.
«Ничего!» — сказал Утамна. «Iugasa Utannashi. Она хочет обмануть нас».
«Ты знаешь, что я говорю правду», — сказал я, все еще обращаясь к тени.
Думая, что я обратился к нему, Утамна приоткрыл губы, обнажив отвратительные зубы. Я понял, что в руке у него мой меч, когда он мгновение боролся со спусковыми крючками. Клинок в его руках ожил, став бело-голубым и сияющим, наполнив темное помещение светом, похожим на сияние звезд. Существа вздрогнули от внезапного появления лезвия. Страж забыл, что его хозяева хотели видеть меня в Дхар-Иагоне, забыл о своем генерале и своем боге. Он был один в своем уме, со своим потомством и ведьмой-демоном, которой я был для его вида.
Оно подняло руку, чтобы убить меня, и закричало, отпрянув, когда его рука отвалилась от плеча с фонтаном крови, похожей на чернила.
Тень переместилась, и от ее огромного тела пошла рябь по поверхности нашего мира, как от кита по воде. Трое сьельсинов, казалось, не замечали ее присутствия, но я знал...
...Пророк отрубил правую руку своему рабу.
«Vatatyr-do!» — вскричал Кизара, бросаясь к родителям. Рука Ригарна вцепилась в мои волосы и заставила меня опуститься на колени.
«Что ты наделал?» — прошипело младшее существо.
Утамна взвыл и выругался от боли, сорвал маску с лица единственной уцелевшей конечностью. Весь аппарат с треском упал на пол, маска все еще болталась на длинном шланге. Кровь текла из культи руки, и он опустился на колени, когда Кизара сказал: «Дай посмотреть! Мы должны остановить кровотечение».
Это слово было похоже на тень, которую слышал разум, а не ухо.
По крайней мере, это последнее услышал сьельсин, и Кизара замер, узнав, что это был за голос: голос их короля-пророка... и их бога.
сказало оно.
Кизара отпрянул, прижался лицом к полу, обнажая мягкий череп за гребнем, чтобы его повелитель и бог мог наступить на него.
Все тени в комнате стали темнее, черные, как кровь, собирающаяся на полу.
Raka Utannashie ba-kousun…
Утамна все еще стоял, сжимая рану свободной рукой. У него оставались считанные минуты.
«Я спасу тебя», — сказал я, не боясь ни тени, ни голоса. «Освободи мои руки».
Страж зарычал. «Ты считаешь меня дураком! Ты ничего не можешь сделать! Великий сказал свое слово! Его слово - истина!»
«Твой бог убивает тебя, чтобы спасти мою жизнь», — сказал я. «Ты все еще будешь служить ему?» Я чувствовал колебания Утамны. «Освободи мои руки, и ты проживешь еще некоторое время». Никто из нас не шелохнулся. Пальцы, вцепившиеся в мои волосы, ослабили хватку, и я понял, что ребенок обдумывает мои слова.
Он не хотел видеть смерть своего родителя, каким бы ни было слово его бога.
Но зачем я предложил им отсрочку? Они умрут через несколько часов, независимо от того, что выберут. Но выбор... они могут выбрать другой путь и таким образом пойти по другой дороге в конце своего существования. Семена были в них, как и во всем. Эволюция, возможно, превратила сьельсинов в монстров, но они не обязаны оставаться такими. Были изменения, искупление и шанс.
Утамна плюнул в меня, и в неподвижном воздухе запахло желчью. «Psaqato ni wemuri, — сказал он, — я лучше умру, чем подчинюсь Лжецу и его
«Iyadan ne?» — повторил я за обреченным зверочеловеком. «Раб? Я здесь единственный, кто свободен в своих действиях. Ты раб, Утамна-ких. Ты родился рабом, но не обязательно умирать рабом».
Медленно, с ужасным усилием, сьельсинский раб поднялся с двух колен на одно, затем встал, покачиваясь, возвысившись надо мной. «Я служу..., — произнес он напряженным голосом, медленно выговаривая слова, — живому богу».
«Нет, — сказал я, обращаясь к рабу и тени над ним, — твой бог мертв, как и ты скоро будешь». Я склонил голову к белой руке, сжимавшей раненую культю. «Если ты веришь в то, что говоришь, убери руку».
Утамна колебался.
В конце концов, он опустил руку.
«Вататир!» Кизара рванулся к Утамне и тут же был поднят с ног, как будто невидимая рука схватила его за горло. Его длинные ноги молотили по земле, руки скребли по шее, пытаясь разорвать хватку тени. Позади меня ноги Ригарна оторвались от земли, и, обернувшись, я увидел, что он тоже повис в воздухе.
Утамна смотрел широко раскрытыми и почерневшими от боли глазами на смерть своих дочерей-сыновей.
«Вейх...» — прошептал он и отступил на шаг. «Ба-Элуша... вейх...»
Оба молодых сьельсина упали на пол, мертвые.
«Видишь?» — спросил я. «Видишь правду?»
Утамна оскалил клыки. «Мы идем... — сказало оно, - в рай». Затем оно отпустило свою отрубленную руку и, покачнувшись на месте, упало.
Я остался один в комнате мертвых существ.
Наедине с тенью.
«Ты убил их», — произнес я, чувствуя, как в желудке образовалась пустота.
«Ты ошибаешься», — сказал я. «Оба».
В моем сознании возник образ оскаленных клыков, хищных улыбок и окровавленных губ.
Atta sha lā mimma? Kersum isikkim?
Mareruri o-koarin?
«Нет», — ответил я. «Я пришел, чтобы освободить тебя».
Ни Миуданар, ни Дораяика не произнесли ни слова, но их тень осталась — давление на мой разум, как бесчисленные атмосферы. Тело Утамны лежало передо мной, кровь медленно растекалась по грубому каменному полу. Я наблюдал за этим процессом. Она неуклонно ползла к отрезанной конечности существа, чтобы соединиться с кровью, сочившейся из этого обрубка. Мой меч лежал передо мной, выпавший из безжизненных пальцев стражника.
Кровь почти достигла его.
Настала моя очередь молчать.
Это спросил не Дораяика, а бог-паразит.
«Возможно», — сказал я. «Но это будет не в первый раз».
Тень отвернулась, отмахнувшись от меня, как великан от мухи. Тяжесть ее взгляда исчезла.
Я почувствовал себя одиноким и задался вопросом, был ли монстр прав.
Была ли это гордость, которая привела меня к этому? Или отчаяние? Или просто глупость?
Кровь Утамны наконец достигла моего меча.
Прошел, наверное, час, прежде чем внутренние двери открылись, и за ними показались еще три фигуры — все они были одного и того же вида — во главе группы охранников в белых доспехах и черных одеждах.
«Ты!» — сказал генерал-ваядан, Хушанса. «После стольких лет!»
«Я бы не стал гордиться этим достижением, генерал», — спокойно ответил я, все еще стоя на коленях на решетчатом металлическом полу. «Я пришел по собственной воле».
«Молить о пощаде для своего народа!» — прозвучал голос, исходящий от всех трех его металлических форм с рогами на голове. «За всю твою ничтожную расу!»
Улыбаясь, я ответил: «Я пришел ради вашего народа. Ради твоего господина — и ради тебя». Я встал, прежде чем они успели заставить меня встать. «Отведи меня к нему».
Свет в трех одиноких глазах Хушансы замерцал, когда оно зашевелилось, самое среднее из трех тел выдвинулось вперед, глядя на меня сверху вниз с недобрыми намерениями. Существо подняло руку — соединенную конструкцию из титана и адаманта, с пальцами острыми, как ножи, — и коснулось моей щеки, когда-то покрытой шрамами. «Ты думаешь, что, стерев его знак, ты сможешь изменить правду?» — спросило оно ровным, глубоким, искусственно человеческим голосом. Оно говорило на стандартном языке с экстрасоларианским акцентом. «Ты принадлежишь ему с того самого дня, как впервые появился в этом месте». Оно выпрямилось, голова повернулась со звуком сервоприводов, чтобы посмотреть на свои два других «я». «У тебя не было выбора, кроме как вернуться. Это emumete. Правильность. Справедливость. Судьба распорядилась так, что ты оказался здесь». Оно убрало руку. «Это конец».
«Да», — согласился я.
Без предупреждения рука монстра замахнулась, и прежде чем я успел отреагировать — прежде чем я успел остановить время и спасти себя — тыльная сторона ладони ваядана ударила меня по лицу. Должно быть, в последний момент оно сдержало удар, потому что тяжесть этой железной руки должна была снести мне голову целиком. Я растянулся на земле.
В ушах звенело, и мир вокруг закружился, темнея.
«Ты уже мертв!» — воскликнул генерал, голос исходил из каждого из его тел. «Животная часть тебя просто не знает этого! Ты побежден! Вот почему ты здесь!» Одна из сочлененных рук протянулась, схватила меня и подняла с пола. «Твой флот разрушен. Вати уничтожил его! Его жертва сделала его великим среди богов! Он спешит присоединиться к ним даже сейчас, а ты!» Рука сжала мою грудь. «Он будет пить кровь твоих детей из углублений твоего собственного черепа. Твоя плоть послужит пищей его рабам, когда они опустошат твой труп. Ты ничто! Ты будешь меньше, чем ничто, как и все тебе подобные!»
Я не мог ничего сказать, пока его рука выжимала жизнь из моей груди.
Но и говорить было нечего. Хушанса был рабом, не более чем придатком нечестивой воли Пророка, пальцем его Белой Руки.
Я пришел не для того, чтобы препираться с псом Пророка.
Он швырнул меня на пол, так что моя голова ударилась о камень, и в голове зазвенело.
По какому-то неслышному порыву воли генерала, его другие «я» приблизились и схватили меня за обе руки. Они подняли меня на ноги и поставили перед одноглазым взглядом генерала. «Ты хочешь увидеть Его? Ты думаешь, что это твоя воля?» Металлический палец коснулся лба между моими глазами. «Это его воля. Все — его воля».
Все три тела Хушансы заговорили в унисон, и их гармония заполнила это слабо освещенное пространство. «Теперь он бог, юкаджи».
«Он твой бог», — сказал тот, кто стоял передо мной, и подал знак. «И он ждет тебя».
По знаку Хушансы ряды солдат позади тройного генерала раздвинулись, скимитары, красные отблески которых сверкали на свету, были наготове, длинные рукояти лежали на сгибе каждой руки.
Как я, должно быть, выглядел для них в тот момент? Воплотившаяся легенда, гигантская тень, сжимающаяся, чтобы показать... что? Мы такие маленькие по сравнению с их видом. Раса уродливых карликов. Это был Защитник Утаннаша?
Тень все еще висела в воздухе, ее невидимые глаза были всегда настороже. Я ощущал ее движение, как ощущаешь движение облака высоко-высоко в небе, представлял ее как тень всемогущей руки, протянувшейся из глубин планеты.
Я чувствовал, как ее пальцы сжимаются вокруг меня, когда меня вели во внутренние помещения и по коридору из грубого холодного камня. Мое дыхание затуманивало воздух, когда мы достигли изогнутой лестницы, начав долгий и ужасный спуск вниз, в пандемониум, в самые глубины ада.
Я задавался вопросом, жив ли еще император? Был ли уничтожен Кинон? Лориан все еще сражался? А Лин?
Кассандра все еще жива?
Это был долгий спуск, по множеству лифтов и извилистым проходам. Я видел, что миносские колдуны усердно потрудились, узнавая отпечаток их труда в транспорте, который вез нас в глубины Дхаран-Туна, следуя по туннелям, которых не было, когда я в последний раз посещал это ужасное место. Не раз я слышал отдаленные крики или вой измученных машин в ночи.
Город и дворец Дхар-Иагон находились далеко под поверхностью, где корабль-мир, согреваемый притяжением различных миров, вокруг которых он вращался в течение долгих и ужасных эпох своего путешествия, был достаточно теплым, чтобы сделать жизнь в его темных катакомбах возможной, хотя и невыносимой.
Ядовитый дым ударил мне в глаза, когда мы вышли в адский свет черного города. Хушанса подгонял меня, две оболочки сопровождали меня с обеих сторон, а третья шла впереди с мечом в руке, гордая, как королева. Тела этих существ были лишь марионетками, выше и худее, чем сьельсины, каждое из них было големом, одушевленным далекой волей генерала. То, что осталось от бывшей наложницы Пророка — чуть больше, чем мозг и позвоночник — лежало в яйце из экстрасоларианской стали где-то во дворце передо мной.
Я увидел ворота, как только мы вышли из последнего лифта, возвышающиеся черные и ужасающие над земляными насыпями и каменными террасами, которые составляли основную часть самого города. Прямо над открытой дверью был парапет, с которого я когда-то свисал в муках. С болью я осознал, что наблюдал за строительством того самого лифта, на котором мы въехали в город, пока висел там, умирая от жажды. Тогда я отчетливо вспомнил орды отчаявшихся рабочих, замученных до смерти и безумия, чтобы построить подъемную башню на берегу над кипящей рекой огня. Сколько людей я видел, бросающихся в эту магму, пока я висел над ними, не в силах сделать то же самое?
Все это нечестивое место было больше, чем глубины Воргоссоса: лабиринт пещер, пропитанные влагой каменные стены. Сколько Бледных обитало там, никто не может сказать.
Должно быть, миллионы.
Несомненно, миллионы их приветствовали меня тогда. Они выстроились на каждой террасе, стояли на каждом холме, цеплялись за стены и контрфорсы, поддерживавшие свод этого похожего на пещеру пространства.
Я видел их рогатые головы, свисающие косы, лица, раскрашенные или покрытые ритуальными шрамами. Некоторые были вооружены, сжимая в руках скимитары или украденные копья, или держась за древки знамен, на которых висела эмблема Белой Руки. Их одежды были черными, белыми или голубыми, а кое-где встречались плащи цвета селадона, лазури, индиго или ультрафиолета, казавшиеся моим глазам серыми — все из шелка, сатима или иринира, характерного для их народа. Я знал, что это были не просто солдаты, а потомки двора Пророка, его родственники и соплеменники. На каждой голове блестели золотые обручи, а золотые кольца украшали их рога и обнаженные руки, так что каждый из них казался мне королем, аэтой по своему облику, если не по факту — герцогами и графами, маркизами и маркграфами, королями и президентами и принцами ада.
И, увидев красный цвет среди их одежд, я понял — еще до того, как Хушанса влил яд в мои уши — что здесь находилась трофеи Форума, богатство Империи, захваченное и разграбленное его завоевателем. Дораяика преуспел там, где Кален Гарендот только притворялся: он сделал каждого королем.
«Wemayu!» — кричали они в один голос. «Wemayu! Wemayu!»
«Смерть лжецу!»
«Смерть королю людей!»
«Смерть Великому врагу! Слуге Его!»
«Всели ужас в ее сердце!»
Но я не испугался и позволил увести себя с платформы мимо выстроившихся в шеренгу стражников по узкому мосту, перекинутому через огненную реку, в город, где обитали дьяволы.
Шаг за шагом.
Бледные обитали в углублениях, в туннелях и лабиринтах, вырубленных на террасах перед этими могучими воротами, или в пещерах поменьше за пределами этого центрального пространства. Я видел их двери, похожие на оскаленные челюсти, как пустые глазницы множества сложенных черепов. Они смотрели на меня со всех сторон, с колонн и скал, которые составляли сердце столицы Пророка, укрепленной огромными конструкциями из необработанного металла. Там были и здания — несомненно, сооруженные руками человека, — которые возвышались над насыпными террасами, как кости гниющего трупа, башни и купола из стали. В них жили главные рабы Пророка, те, у кого были свои рабы, в дворцах, построенных в насмешку над дворцами людей.
Шаг — шаг — шаг — шаг.
Хушанса не замедлял шага, три его тела двигались в идеальной синхронности. «Видишь?» — сказал тот, что слева от меня. «Ты умрешь здесь».
«Ты поступил глупо, придя сюда», — сказал дьявол справа от меня. «Но все было предначертано».
И демон слева от меня снова повторил: «Ты умрешь здесь».
«Возможно», — сказал я, не поворачиваясь ни в одну, ни в другую сторону. «Но вы умрете здесь все».
Многочисленные руки Хушансы сжали мои руки. «Лгать — это богохульство», — сказали левый и правый одновременно.
«В этом, — сказал я тройному демону, — мы согласны».
Я почувствовал, как эти руки, словно ножи, сжались, но безрезультатно.
Шаг — шаг — шаг — шаг.
Мне пришлось поспешить — три шага за раз — чтобы не дать себя тащить, но я не запнулся. И хотя мой шаг был ровным, на сердце у меня было неспокойно.
Дораяика ждал меня, ждал меня давно.
Все это — марш, убийство охранников в шлюзовом отсеке — было устроено для меня, так же как было устроено нападение на Форум, уничтожение Гододдина, первоначальный удар по нашему флоту.
Это был триумф.
Триумф Дораяики.
Впервые с тех пор, как я оставил Кассандру на шаттле, моя уверенность дала трещину, и я испытал момент страха.
Дораяика ждал меня.
Шаг — шаг — шаг — шаг.
К воротам вела длинная прямая лестница, которая проходила через вырубленную в скале террасу, поднимаясь уровень за уровнем, словно трибуны амфитеатра, где собралась толпа нелюдей. Я заметил одного, который, возможно, был ребенком, стоящего впереди, с головой, увенчанной множеством корон, грызущего отрезанную руку человека. Красная кровь стекала по его подбородку, и он не прекратил есть, когда мы приблизились. У других были красные рты, красные руки, лица, испачканные там, где они безуспешно пытались стереть кровь.
Я увидел среди них мужчин с бритыми головами, порезанными лицами, без ушей и губ. Другие стояли, уставившись слепыми глазами, склонив головы, прислушиваясь, дрожа. Были и женщины, их мучения были такими же отвратительными. В них я увидел отражение рабыни принца Аранаты, ее изуродованные руки бессильно сгибались, не в силах что-либо ухватить.
Но был там один — мальчик, как мне показалось, — который каким-то чудом стоял впереди, с удивительно чистым лицом и блестящими глазами. Они были разного цвета. Один был землисто-коричневым.
Другой — зеленым.
Увидев его, я, наконец, споткнулся. Хушанса не споткнулся, и поэтому меня протащило вверх по нескольким гладким, широким ступеням, мои ноги ударялись о камень. Мальчик не отшатнулся, когда я проходил мимо, но смотрел на меня с каменным выражением лица, в котором была печаль, более глубокая, чем может в его годы.
Пошатываясь, я поднялся на ноги, и страх, который я испытывал, исчез.
Я был не один.
Шаг—шаг—шаг—шаг.
Я достиг вершины лестницы и оказался почти прямо под тем местом, где висел в мучениях. За воротами лежал мост, пересекающий озеро огня, а за ним — туннель. Нас встретил горячий ветер, поднимающийся из озера магмы. Я почувствовал запах серы. Углерода. Горьких щелочей.
Мы пересекли огненное озеро, оставив толпу позади. Ворота Дхар-Иагона закрылись за нами с таким грохотом, словно наступил конец света. Все это время тень двигалась вместе с нами, нависая над всем, как саван.
Голос Сириани прошептал мне на ухо. Его рука легла мне на плечо, прикосновение было легким, как тень.
Он сказал.
. . . zirom ca apha capimat im lonchon irasad madriax!
Последнее было сказано Миуданаром, говорящим в одиночестве.
«Теперь ты ничто», — сказал я, обращаясь к чудовищу. «Форма без очертаний».
«Разве я?» — спросил он. Я почти мог видеть лицо Дораяики.
Хушанса замер при звуке голоса своего хозяина, и мы остановились.
По обе стороны от него маячили его собратья: мерзкий Иакарам с его множеством ртов и бессердечный Нажтена. Там были Птамару и Шамаза, и Усатлам — бесформенные и проклятые. После этого появились другие боги, титаны из камня, изображения, созданные нечеловеческими руками. Там были Наблюдатели, выделявшиеся во всем своем отвратительном великолепии, слава была омрачена их болезнью.
Я понял, что у каждого из них были и другие имена. Имена, более древние и глубокие, чем Время.
Тень прошла перед нами, и когда это произошло, я почувствовал... я почувствовал...
Я с ужасом повернул голову, понимание разгоралось в моей груди, как огонь.
Пришли Наблюдатели. Эти темные боги за пределами вечности были там, обитая в идолах. Я почувствовал их извивающиеся очертания, тени, отбрасываемые из иного мира, и отпрянул. Когда мы проходили мимо, я почувствовал, как они склоняют свои невидимые головы, меньшие тени склоняются перед одним великим.
Перед Сириани-Миуданаром. Перед Принцем Принцев, пророком, королем.
Эта мысль была как жгучий жар, как яд, как боль.
Была ли эта мысль моей? Или она была внушена мне тем, что обитало в камне по обе стороны от меня? Мои мысли вернулись к мальчику с одним зеленым глазом.
Я не один. Я встретился взглядом с изображением Иакарама.
Я почувствовал, как чудовище отступило, почувствовал, как тень становится все меньше, пока зал, в котором я стоял, не стал просто залом, а не проходом сквозь настоящую ночь.
Тут и там горели красные фонари, словно разбросанные угли давно потухшего костра. Я видел все это в свете глаз Хушансы: циклопическую каменную кладку, глубокие залы, извилистые коридоры, больше похожие на обитель какого-то насекомого, чем на дворец императора. Я почти ничего из этого не помнил, поскольку мне редко позволяли покидать пределы моей камеры.
Но я помнил тронный зал.
Грубые двери открывались долго, медленно приводимые в движение древними и непостижимо огромными механизмами. Зал был еще больше, огромный и ужасный, превосходящий самые смелые видения людей. Высокие колонны, казалось, беспорядочно возвышались по обеим сторонам, их поверхности были бугристыми и изогнутыми, как куски кости, как ребра какого-то морского чудовища, поддерживая каменное небо.
Перед нами на коленях расположилась толпа Бледных, ряд за рядом придворных в коронах и золотых одеждах, некоторые на коленях, другие простертые ниц.
Не было слышно ни звука, ни дыхания, ни движения.
Никто не двигался.
Каждый министр и секретарь, каждый солдат, каждый жрец...
...все они были мертвы.
Хушанса, казалось, не замечал их. У многих из них отвалились головы, но в помещении пахло пылью, а не разложением. Мне очень хотелось спросить, что случилось, но догадка одна была: Пророк приказал своим людям преклонить колени и не отменил этого приказа.
Первые из них стояли на коленях перед пропастью, отделявшей двор от трона. Не было ни возвышения, ни лестницы, ни балдахина. Сам трон, похожий на яйцо, наполовину вросшее в пол, был скрыт от посторонних глаз куполом из белого камня — и доступ к нему был только через одну узкую дверь.
Только один мост соединял нижний двор с пространством перед троном: полоска черного камня, едва достаточная, чтобы человек мог перейти через нее, переставляя ноги.
Тень ждала.
Хушанса шел впереди меня, неся мой шлем и меч.
Остальные отпустили мои руки. «Переходи».
Я повернулся и посмотрел на мост. Он был, наверное, длиной в полсотни локтей и не шире моей вытянутой руки.
Я сделал первый шаг и почувствовал, как ветер из преисподней подо мной взметнул волосы. Хушанса встал на обоих концах этого черного каменного моста. Купол, скрывавший трон Пророка, казался сияющим, как и море трупов Бледных в белых одеждах, которые мы оставили позади.
Наконец я добрался до другой стороны.
Дверь в куполе была открыта, сдвинута в сторону.
Я не видел ничего, кроме темноты внутри.
Хушанса встал неподвижно, отвернувшись. Его другие «я» не пересекли мост, застыв, как статуи.
«Иди ко мне», — прозвучал апокалиптический голос, сопровождаемый непрерывным шепотом на бесчисленных языках. «Выйди из света».
Я не отказался и шагнул внутрь яйца. Тьма поглотила меня целиком.
Я ничего не видел. Не было ничего.
Совершенно ничего. Только глубокая тьма, которая была до всего — бесформенная и пустая. Я почувствовал дрожь, почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, словно наэлектризованные.
Мне не нужны были его слова.
Я не один.
Tia ipamis solpa am.
Ul izzibka.
Слова Миуданара заполнили пустоту. Я знал, что чудовище читало мои мысли, но даже это знание не вызывало страха, и я стоял перед ними — с руками, по-прежнему скованными за спиной, — высокий и бесстрашный, как царь людей на рассвете мира.
В час перед рассветом.
«Хорошо, что ты пришел, родич». Слова Дораяики были похожи на шуршание старого пергамента.
Слабый красный свет из тронного зала за моей спиной — который, наверное, казался бледно-серым для глаз сьельсинов — проникал через дверь позади меня двумя клиньями, рассеиваясь влево и вправо, не затрагивая трон в центре, так что там была самая глубокая тьма.
«Ты не можешь себе представить, как долго я ждал этого часа». Каменный купол собирал слова существа, так что они отражались и, казалось, исходили сразу со всех сторон. «Но я рад, что из всех созданий в этом мире — всех проклятых детей твоего бога — именно ты оказался здесь».
Я чувствовал на себе взгляд Бледного Короля — и взгляд его бога.
«Ты один можешь понять мою цель», - сказало оно. Это были его зубы, мерцающие в темноте? Столько стеклянных лезвий? «Ты приблизился к истине, подошел ближе, чем кто-либо из тебе подобных. И хотя тебе не хватает проницательности, то, что я скажу, прозвучит в твоих ушах правдивее, чем в чьих-либо других...» Его голос дрогнул, и я услышал хриплый, скрежещущий звук, а затем шепот Бледного Короля. «Radhassa, tussete ioman...»
Я услышал шарканье множества конечностей, лязг цепей, звяканье колец. Я догадался, что один из пленников вложил кубок в руку Дораяике.
«Это конец, родич», — сказал Дораяика. «Я знаю, что это так. Вот почему ты пришел, не так ли? Чтобы предложить себя в обмен на жизнь своей жалкой расы?»
Я не ответил.
«Ваша сила сломлена», — произнес он, шевелясь в темноте. «Ваш флот практически уничтожен. Я захватил ваш священный город, сжег дворец ваших королей, забрал его детей себе». Голос Пророка стал громче, высоким, холодным и ужасающим. «Ты думал уничтожить нас при Дану своим... ужасным оружием. Но лишь показал мне путь». Мне показалось, что я снова увидел блеск клыков. «Именно твоя атака вдохновила меня на нападение на ваш флот. Быстрее света! Быстрее мысли! Это наша победа, родич. Твоя и моя».
Все было так, как я и подозревал: сьельсины разработали свою стратегию на основе моей атаки на Дану.
«Вместе мы сделали то, что я не мог сделать в одиночку». Пророк сдвинулся с места, издавая звук, похожий на скрежет камня.
Мои глаза постепенно привыкали к полумраку, и слабое свечение индикаторов на моей броне давало немного света. Я начал различать форму перед собой, эту скрюченную массу из плоти и камня. Тонкие цепочки и старинные браслеты позвякивали, когда он двигался, поблескивая на его покрытом рогами лбу. Лицо по-прежнему было скрыто в тени, хотя рука, которую забрала Кассандра — и восстановил Миуданар — сияла глубоким, отдаленным светом.
«Мы уничтожили твой народ, ты и я», — произнес Сириани Дораяика. «Его огонь погас. Осталось только потушить угли».
«И это все?» — спросил я, впервые заговорив, подняв подбородок в человеческом вызове — в поражении сьельсина. «Было время, я помню, когда ты стремился уничтожить все. Теперь ты доволен тем, что правишь пеплом?»
Я едва мог разглядеть крошащуюся голову Пророка: его сломанные рога, украшенные серебром и сапфирами; его свисающие косы. Один глаз встретился с моим.
«Я вижу, что ошибся», — сказало оно и отвело свой глаз, скрывая то, что осталось от лица. «Ты ничего не понимаешь». Левая рука — рука из плоти — швырнула рог для питья на светлый каменный пол. Он был почти пуст, но все же оставил след. В тусклом свете я не мог сказать, была ли кровь, которую пил Пророк, красной или черной.
«Ты не можешь уничтожить все, что есть», — сказал я, отступая в сторону. «Я предупреждал тебя. На Дану. Ты можешь только сделать все мрачнее. Но не можешь полностью погрузить все во тьму».
Пока я говорил, на истертом каменном полу шевельнулась фигура, пытаясь поднять упавший рог. Увидев это, я замер, удивленно глядя на нее.
Я никогда раньше не видел ничего подобного.
Зверь — если это был зверь — полз на нескольких мохнатых конечностях. Всего их было шесть, рук и ног, вместе взятых, или восемь. Тремя из них он прижал рог Дораяики к груди.
При этом он поднял свое лицо к моему. Это лицо! Как его описать? Оно было покрыто бело-алым мехом и казалось безликим, за исключением глаз. Глаза были черными и каждый из них был величиной с мое лицо. Они были расположены не спереди, а по бокам огромной мохнатой головы существа, чтобы оно могло видеть все вокруг, не поворачивая головы. Каждый глаз был огранен, как драгоценный камень, как сложно вырезанный оникс, словно это был какой-то вид огромного насекомого. Над ними располагались длинные, свисающие уши, похожие на уши кролика, длиной не менее двух локтей. Его конечности были тонкими, как руки ребенка, с кистями, похожими на крючковатые когти, которые, казалось, были сделаны из голой кости, а плечи и узкое туловище, словно шаль, покрывал густой мех, белый как мел и ярко-красный. Он показался мне похожим на огромного мотылька, но бескрылого, и было что-то в его взгляде... торжественность, ощущение покоя, которые ранили меня так же глубоко, как взгляд зеленоглазого мальчика. Я чувствовал мудрость в этом взгляде, его боль и смешанное с ней достоинство.
И я понял, что перед мной представитель другой расы, которую сьельсины называли хакурани, хотя я так и не узнал, как они называли себя сами.
Он склонил передо мной голову и отвернулся, прижимая окровавленный рог к своей мохнатой груди. При этом я увидел цепь, прикрепленную к ошейнику на его шее, и узнал в этом ошейнике знак миносского ремесла. Мне было странно видеть его здесь — все еще живым — когда весь двор снаружи был мертв.
«Ты сам создан из света!»
«Где твой корабль?» — спросил Дораяика. «Тот, который создали ваши машины».
Я неохотно оторвал взгляд от хакурани, пораженный глубокой печалью в его нечеловеческих глазах, его красотой, его достоинством — даже в цепях.
«Как он скрыт?»
«Ты боишься», — сказал я. «Твои колдуны не смогли дать тебе ответов. Как и твои боги». Я выпрямился. «Ты начинаешь сомневаться, не так ли? В своей правде?»
Тень на троне стала темнее, а свет, озарявший его разбитое лицо и отрубленную руку, немного ярче — но отдаленным.
«Твое оружие бессильно!» - сказал Пророк. «Она среди твоего народа, уничтожает ваши корабли, настраивает ваших рабов друг против друга. Твоя борьба напрасна. А теперь скажи мне: где твой корабль?»
Тьма стала еще гуще, почти осязаемой. Я почувствовал... холод, как будто огонь в моих венах был украден. Я знал, что это Наблюдатель, воплощение воли Миуданара, склонился надо мной, возвышаясь как гигант в темноте, его масса намного превосходила размеры тронного зала.
«Убей меня, если хочешь», — сказал я. «Я всего лишь посланник».
Я почувствовал, как тень ослабла, как тепло вернулось в мои конечности.
«Он создал этот мир», — сказал Дораяика. «Разве ты не видишь? Он создал все это». Пророк поднял руку, черную руку, когда-то белую. Палец, похожий на изогнутые тени между галактиками, нашел мое лицо. «Тебя. Меня. Все это». На коже Пророка появились трещины. Как на старом камне. «Он создал нас такими, какие мы есть, и осуждает нас за свои провалы. Он зло, Адриан». Произносил ли Пророк когда-нибудь раньше мое имя? «Мы такие, какие мы есть. Такие, какими он нас создал».
Рабыня хакурани — Дораяика назвал ее Радхасса — молча наблюдала за происходящим, все еще сжимая чашу своего хозяина.
«Ты считаешь себя рабом», — сказал я Принцу Принцев.
«Мы все его рабы», — ответил Сириани. «Но я не останусь им. Я стану богом».
«Ваши боги — не боги!» Я бросил эти слова ему в лицо. «Они — его творения, так же как ты и я».
Темнота снова сгустилась, такая глубокая, что на мгновение я потерял из виду разбитое лицо Пророка, видел только его челюсть, зубы, похожие на осколки стекла, и мокрый подбородок, по которому стекала кровь из кубка. Слова Пророка змеей скользнули в мой мозг.
Сказали они.
Мой взгляд снова упал на хакурани, неподвижно стоявшую там.
И тут я понял.
Дораяика был искателем. Как Кхарн Сагара. Как Здесь Скороизменится. Только оно нашло свой ответ, ответ на тот последний, окончательный вопрос.
Оно нашло выход.
Наблюдатели были бесформенными. Без очертаний. Не имеющими материи или субстанции. Они единственные из всего творения могли покинуть его. Единственные могли покинуть нашу вселенную и увидеть, что находится за ее пределами.
«Иазир Кулах», — произнес я тихим голосом.
«Он существует», — сказал Дораяика. «Мир без него. Отдельный мир...» Черная и белая руки сжались в кулаки. Белая рука раскололась. «Я отправлюсь туда, когда сожгу этот мир дотла. Я пойду туда и построю новое творение». Кровь текла с его разбитого лица, как слезы. «Мир, которого твой бог никогда не коснется».
Я содрогнулся, представив, какой станет вселенная, созданная таким существом.
«Ты думаешь, я чудовище». Сириани Дораяика устремил на меня свой глаз из плоти и крови. «Насколько же более чудовищным должен быть мой создатель?»
«Ты ошибаешься», — возразил я, вспоминая качающуюся колыбель. Голос. Любовь, безграничную, как пространство между галактиками.
«Я не буду его рабом!» — заявил Пророк.
«А как же твой народ?» — спросил я, стоя перед троном. «А как же сьельсины?»
«Сьельсины!» Улыбка, которая расцвела на лице Пророка, была похожа на улыбку Ушары, но шире, чернее и еще более ужасающая. «Они — прах, как и ты! Они — ничто. Они умрут, и ты умрешь — но не прежде, чем поймешь: это не я делаю это. Не Дораяика. Даже не мой бог. Это твой бог. Это он, и только он. Он мог бы остановить это, но не станет...»
Шепот Миуданара скользнул вдоль гладких каменных стен.
«Он послал тебя сюда умирать», — сказал Пророк. «Ко мне».
«И он использовал тебя», — сказало оно и подняло свою черную руку. Тень снова опустилась на комнату, скорчившись на троне, заглушив красный свет снаружи и бледную прозрачность самого камня. Хакурани стояла неподвижно, и на мгновение показалось, что она засияла. Затем она исчезла, и Пророк исчез, и не стало ничего.
Ничего... всего на мгновение.
Затем появился свет. Бесчисленные звезды лежали у моих ног, передо мной и над моей головой.
Я стоял без маски в вакууме космоса. Пророк исчез, а вместе с ним и его раб, и необработанный трон. В глубине, взрыв за взрывом, вспыхивал свет, и, обернувшись, я увидел, как мимо медленно проплывают обломки судна. Это был имперский военный корабль, черный клинок без рукояти с золотой каймой. Взрыв какого-то ужасного оружия разнес его вдребезги, так что из его раненого бока вылетело множество осколков.
Мимо меня, совсем рядом, проплыло тело. Это была женщина. Она плыла в перевернутом положении, на ней не было ни костюма, ни шлема, только черная офицерская форма. Ее длинное пальто неподвижно висело в вакууме, словно подвешенное на ветках, а руки походили на сломанные крылья.
Затем она исчезла, проплыв мимо меня, растворилась в ночи.
Она была не одна.
Были и другие. Бесчисленное множество других, каждого из которых несло своим собственным течением, и они падали в эту яркую тьму. Их были тысячи, как рыб, погибших в отравленном приливе.
«Он сделал так, чтобы это произошло». Голос Пророка звучал в моем ухе, за моей спиной. «Ему все равно, сколько из твоего вида умрет...»
Голос Миуданара затмил даже звезды.
«Он доволен тем, что натравливает своих рабов друг на друга, как на арене», — сказал Дораяика. «Это он называет правосудием».
Я закрыл глаза, почувствовал, как тьма отступила, когда я ответил, говоря так, как говорили они: разум соприкасается с разумом.
Когда я открыл глаза, видение исчезло. На его месте был только тронный зал. Пророк. Его рабыня.
«Нет», — повторил я. «Я в это не верю».
«Этот мир...», — произнес Дораяика, его грудь вздымалась при каждом неглубоком вдохе. «Этому миру придет конец и я...»
«- мы построим лучший мир без него».
«Ты ошибаешься», — сказал я. Подойдя к трону, я заглянул в разрушенное лицо Пророка. «Ты умираешь».
Там не было ступенек. Не было возвышения. Между мной и Пророком не было границы. Стоя, я был почти такого же роста, как он сидя. Я изучил то, во что он превратился, осмотрел разлагающуюся плоть, кожу, шелушащуюся, как штукатурка... серебристую тьму под ней.
«Это ты умрешь», — возразил Дораяика. «Этот мир... все. Останусь только я. Я присоединюсь к ним, родич. Я... стану богом».
«Нет, — упрямо повторил я, — твой бог убивает тебя».
«Хватит!» — закричал Пророк и протянул черную руку своего бога. Я почувствовал, как пальцы сомкнулись на моем горле, как рука подняла меня с пола. Я ударился о купол с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Пророк не встал с трона, все три его глаза были прикованы ко мне. «Ты должен был понять», — сказал он. «Ты видел это. Знаешь, что такое этот мир. Что он ложен. Что он не должен был быть таким! И все же, ты все еще борешься за него?»
Я был один, беззащитный, запертый в комнате с богом и существом, которое он уничтожил.
«Ты мог бы присоединиться ко мне!» — сказало оно. «Забрать ее себе. Мы могли бы вместе покинуть этот мир, сбежать из этой тюрьмы!» Рука, крепко державшая меня, задрожала, а ее сухожилия — если их можно было так назвать — становились все огромнее, когда она тряслась. «Но ты ничто! Пыль! Глина! Как и все остальные! Чтобы мы могли топтать тебя ногами!» Оно подталкивало меня все выше и выше по стене, пока я не оказался на полпути между полом и вершиной купола.
Затем поднялся Сириани Дораяика, и вместе с ним все его рушащееся величие. Он был высоким — в черной мантии, черных доспехах, увенчанный короной из белой кости и электрума — но его глаза были безумными и светились, как в лихорадке, а из расколотого лица текла кровь. «Разве я не говорил тебе? Что он будет молчать в час твоей нужды?» Пальцы его руки — руки его бога — сжались на моем горле. «Где он? Твой бог? Где Утаннаш, Величайший из Обманщиков?» Оно оскалило клыки. «Он обманул тебя. Он привел тебя сюда умирать, как и весь твой жалкий род. Вот чего он хочет от тебя: твоего повиновения! Твоей жертвы! Твоей слепой веры!»
Я задался вопросом, было ли это правильно — по крайней мере, насчет этого?
Я знал ответ.
Он хотел не меньше, чем дал — а он дал все.
Если мне суждено умереть, пусть будет так. «Астрофаг» все равно будет стрелять. Я закрыл глаза — или думал, что закрыл — мир погрузился в темноту... и последнее, что я увижу в этом разбитом мире, будет их лицо. Лицо Сириани-Миуданара: разбитое, окровавленное, рассыпающееся в прах, с оскаленными зубами, подбородком, мокрым от человеческой крови, глазами, расширенными от лихорадки, ярости и ненависти. К человечеству. К своему роду. Ко всем родам.
И к самому себе.
Тьма.
Тьма.
Тьма.
Но в этой тьме — бледно светился свет, нетронутый.
Я услышал — как будто издалека — крик! Треск! Звук, похожий на удар камня о камень!
Рука, сдавливающая мою горло, исчезла, и я начал падать. Падать в чистом воздухе. Мои колени ударились о камень, и в этот момент я возблагодарил Абсолюта за новую плоть, которую он дал мне, вспомнив старую боль в конечностях. Я упал ничком, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
Странно ли сказать, что я не испытывал страха?
Мои руки все еще были связаны, грудь тяжело вздымалась, тело сотрясала дрожь, но дух мой был непоколебим. Перед глазами все плыло, но слабый свет возвращался. Мне почти показалось, что я лежу на полу камеры Уванари, в кубикуле, где я впервые очнулся на Дхаран-Туне.
Дхаран-Тун.
Я был на Дхаран-Туне, перед Принцем Принцев. Королем-Пророком.
Невестой Миуданара. Последним Повелителем всех сьельсинов.
Но трон был пуст.
Куда подевался Пророк?
Меня схватили руки, множество рук из сочлененных костей.
Хушанса! Я запаниковал, вскочил, рыча, и резко повернулся.
Это был хакурани. Существо-раб, покрытое белой и красной шерстью, длинноухое и многорукое. Оно смотрело на меня своими чудовищными фасеточными глазами, каждый из которых был размером с мое лицо.
Я изумленно смотрела на зверя, все еще хватая ртом воздух. «Как... как?»
Я обвел взглядом комнату и увидел черную массу, скорчившуюся у подножия трона. Она лежала ничком, на ней был черный плащ и тога с синей бахромой. Я увидел спутанные волосы, косы, похожие на тяжелые веревки, обвязанные серебром и украшенные драгоценными камнями. На полу лежали осколки белого камня, как будто мраморный бюст разбился об пол.
Голова Пророка была разбита. Торчащие рога лежали осколками. Череп и верхняя часть головы исчезли.
«Ты...» Я смотрел на раба с изумлением, не находя слов. Это было невозможно. Этого не могло быть. Сириани Дораяика... Король-Пророк, Невеста Миуданара — и его раб — не был, не мог быть...
«... мертв?»
«Что?» Я не мог отвести взгляд от разбитой головы Пророка. Там не было крови. Не было мозга. Внутри не было ничего. Совсем ничего.
Я почувствовал, как когтистые руки существа схватили меня за руку.
Но я был как заворожен, как зачарован. Я не мог отвести взгляд. В слабом свете снаружи я увидел орудие убийства, лежащее на камне рядом с трупом Великого. Это был рог для питья. Этот полосатый фужер из белой кости и серебра. Он был вырезан из сьельсина — в этом я уверен - и украшен изящной резьбой, с выгравированными на нем рунами. Не с округлыми символами сьельсинской каллиграфии, которые они унаследовали от Наблюдателей — которые, в свою очередь, взяли эти буквы у Него, когда он их создал, и для которых они вовсе не были буквами, а древним сканирующим скриптом. Я задумался о его возрасте и предположил, что эта вещь, возможно, привезена с родной планеты сьельсинов, с давно утраченной Се Ваттаю. Часть сокровищницы Элу, давно рассеянной по свету, память о расе, которая существовала до первого из всех королей.
Воспоминание об их роде до сьельсинов, до заражения Наблюдателями.
Радхасса разбила им голову Пророка, расколов ее, как тыкву.
«Ты убила его».
Рабыня была стройной, как ивовый прутик, и обнаженной, за исключением своего снежно-красного меха. Шесть ее рук свободно свисали по бокам, и каждая заканчивалась кистями, похожими на клешни. Несмотря на ее странность — это призрачное лицо, которое казалось наполовину от насекомого, наполовину от кошки, ее легкий, но гудящий голос и тот факт, что она говорила на нашем языке — в ней была красота, благородство, которое я почти не понимал. Это была не рабыня, а королева.
«Ты убила его...» — повторил я.
Радхасса снова загудела, но слово, которое наполнило мою грудь, исходило не от нее.
Однажды, во время моего долгого изгнания на Колхиде, когда я бродил по берегам Фессы с Валкой, с Гибсоном или в одиночестве, я наткнулся на раковину. Терраническую раковину, давно заброшенную ее создателем. Находя ее красивой, я повернул ее ногой и таким образом напугал осьминога, который поселился в этой драгоценной скорлупе. Чувствуя опасность, зверь выбрался из раковины по частям, высунув сначала одно щупальце, затем другое, и еще одно, показав себя существом, во много раз превосходящим по размеру свою раковину. Он направился к прибою, разбрызгивая свою тьму в прозрачной воде, когда скользил в море.
Так было и в тот момент, когда что-то выскользнуло из трупа Пророка. Ищущая змея. Затем еще одна. И еще одна.
Пальцы руки.
За ними последовала сама рука, а затем и предплечье.
Радхасса схватила меня за руку.
Сам воздух вокруг трупа загудел, само пространство застонало, напрягаясь в родильной горячке. Огни на моем костюме померкли, свет в комнате вспыхнул и погас, а снаружи трона я услышал грохот.
Хакурани схватила меня всеми своими руками.
«Иди со мной!» — позвал я и попытался потащить за ее крепкую хватку.
Лицо ксенобита могло быть маской. Оно не двигалось, не выражало никаких эмоций. Одна рука схватила ее оковы и загремела ими.
Я забыл о ее цепях.
Со стоном я направился к двери и, добравшись до нее, понял, что за грохот я услышал. Хушанса, Хушанса и Хушанса лежали мертвыми, все три тела были убиты тем же импульсом, что и мой костюм.
Мой меч! Он был там, лежал рядом с ближайшим трупом. Я покинул тронный зал, упал на колени и, пошарив за спиной, нащупал свое феянское оружие.
Не в силах этого сделать, я встал, пнул рукоять в сторону рабыни. «Возьми его!» — сказал я. «Освободи нас!»
Рев наполнил это высокое, темное место, шум, великий и ужасный, не поддающийся описанию, так что весь Дхаран-Тун содрогнулся от его черной музыки. Мой клинок взметнулся в ночи, и через мгновение Радхасса была свободна, пошатываясь на своих странных ногах.
Она перерезала мои путы, и когда я взял свой меч, раздался еще один крик, рев, мрачный и ужасный, как буря! Но он доносился не изнутри купола, а из открытого портала сбоку от него. Я догадался, что в той стороне находились покои Пророка.
Что-то ползло к нам из этой внутренней тьмы. Что-то огромное, ужасное и величественное — огромная, содрогающаяся масса.
«Стой за мной», — сказал я, вставая между нечеловеческой рабыней и этим новым ужасом.
Огни на моем костюме замигали, восстанавливаясь после импульса, исходившего от возрожденного Наблюдателя. Мой шлем лежал на земле рядом с павшим панцирем Хушансы. Я схватил его и надел на голову.
Я приготовил свой клинок. Мне нужно было только прожить достаточно долго, чтобы Сирота сделал свое дело.
Существо в арочном портале поползло к нам, волоча на четвереньках свое отвратительное тело. Оно снова издало свой крик и с рывком вынырнуло на свет.
Мой клинок задрожал.
Это был сьельсин, и даже больше, чем сьельсин. Не машина. Не трюк миносского искусства. Не монстр, созданный человеком. Одна только его голова была величиной с меня, его пасть была достаточно широка, чтобы проглотить меня целиком, это был ползущий безжалостный титан — с белым лицом, белыми волосами, стеклянными клыками. Он, должно быть, весил столько же, сколько самец слона. Но больше всего мое внимание привлекли его рога.
Они были короткими. Настолько короткими, что можно было сказать, что их почти нет. Они напомнили мне о... чем-то, но ужас перед существом изгнал все мысли из моей головы.
Увидев меня, он пустил слюну и издал еще один рев. Плач. Крик!
Понимание пришло как удар, как гром. Я понял, почему рога этого существа показались мне знакомыми — где я видел подобные.
Я понял, что это было дитя — и эта мысль разлилась кислотой по моим венам.
Младенец.
Нечеловеческий голос резонировал в моей груди, как инфразвуковое чревовещание. Все мое тело сотрясалось.
Титанический младенец ревел, скулил, царапал когтями неровный камень.
Ее слова подтолкнули меня к действию, и я пошатываясь, отступил на несколько шагов, направляясь к мосту, к мертвому двору.
Я колебался, всего на мгновение, нерешительный.
Гигантский младенец приближался, перебирая руками.
Лицо Радхассы было повернуто ко мне, ее черные глаза блестели в темноте. Это было последнее, что я видел: она стояла высокая, прямая, сияющая в темноте. Она не побежала, а повернулась и посмотрела на гиганта. Одна рука — огромная, как и сама Радхасса — сомкнулась вокруг белого ксенобита.
Кровь, прозрачная как вода, потекла между массивными пальцами.
Послушный ее последней воле, я повернулся и побежал. Я преодолел мост в три шага и, когда был уже почти на той стороне, оглянулся. Гигант остановился, схватившись руками за край пропасти по обе стороны от одинокой балки из высеченного камня.
С мечом в руке я стоял лицом к лицу с убийцей Радхассы, отродьем Пророка и его бога.
Хакурани спас мне жизнь. Но зачем?
Она знала.
Обо мне. О моей цели. О Наблюдателях...
Обо всем.
Я знал, чья рука поместила ее в тронный зал, вложила рог в ее руки.
Но она сыграла свою роль, и сыграла ее хорошо.
Мог ли я поступить иначе?
Гигант бросился вперед.
Я взмахнул мечом и перерубил тот язык из черного камня, как сделал это со Стражами Кедрона в битве за сердце «Демиурга».
Мост рухнул в бездну, увлекая за собой мерзкое отродье Пророка. Он с криком исчез в ночи.
Мгновение я стоял один, там, на краю.
Дораяика был мертв. Убит. И не моей рукой.
Что мне было делать? Хакурани призывала меня бежать, но куда мне было бежать? Дхаран-Тун являлся змеиным логовом, и я находился один в его сердце.
Наконец я повернулся, чтобы уйти, и увидел, что она ждет меня, стоя среди трупов за моей спиной. Она была высокой и красивой, с длинными черными волосами призрачного вида. Она не сделала шагов, лишь скользнула ко мне, изгибая пространство во время движения, а тела мертвых придворных ломались у ее ног.
Ушара! Ушара! Ушара пришла.
Ее глаза были как огонь, два кольца пламени в ночи.
Не было ни спасения, ни отступления.
Мои ноги подкосились, меч опустился.
«Родич!» Это слово прозвучало с другой стороны пропасти за моей спиной, отразившись эхом от узловатых колонн и витых сводов.
Я знал этот голос, хотя это был не голос Дораяики. Он был темным, отполированным, ровным и до боли знакомым. Не обращая внимания на приход Ушары, я повернулся.
Яйцо вылупилось, и на его месте блестела тень, стоящая на краю. Но форма, которую она приняла, была человеческой. Он был бледен, как Ушара, обнажен и не стыдился этого. Волосы у него были черные, длинные, как у женщины. Но именно его лицо привлекло мое внимание и наполнило меня ужасом. Я хорошо знал этот острый нос, эти высокие скулы, эти резко очерченные брови.
Увидев их, я узнал голос и все понял.
Голос, который я слышал, был моим собственным, хотя и исходил из уст монстра.
«Давай прекратим это!» — сказал он. «Ты побежден! Разве ты не видишь? Все кончено! Тебя обманули! Вот доказательство!» Он развел руки, и я увидел на каждой по шесть пальцев. «Я преображен!»
«Дораяика?» Слово выпало, как и меч из онемевших пальцев.
«Он не бог!» — сказало существо. «Думаешь, он нуждался бы в тебе, если бы был богом? Думаешь, он посылал бы рабов выполнять его приказы? Ты нужен ему! Но он тебе не нужен».
Мой собственный голос оглушал меня, слова ударяли по мне, как камни, и пока я стоял там, весь зал качался, как будто Дхаран—Тун был кораблем, стоящим на якоре во время какого-то беспокойного прилива. Колонны, казалось, гнулись и раскачивались, как деревья на летнем ветру, когда сама пена пространства бурлила. «Возьми нашу сестру!» — призвал он меня, и его улыбка стала еще шире с одной стороны. «Мы уничтожим его, ты и я. Мы свергнем его и всю эту лживую вселенную. Мы будем богами вместе, родич! Мы будем править!»
Эти слова произнес мой собственный голос. Моя собственная рука протянулась в знак мира.
Я моргнул, и в тот же миг передо мной с протянутой рукой стояла Ушара, а не моя тень.
сказала она.
Ее волосы были тенью и не трепетали на ветру — но в свете. Ее кожа была бела, как алебастр, как скорлупа яйца Тихого, и сияла, так что ее свет рассеивал ее тьму. Она стояла прямо передо мной, широко расставив ноги, в то время как вокруг нас обоих возник бледный свет. Я увидел серые фигуры, очертания и тени мужчин и женщин — все обнаженные — движущиеся по стенам. Один за другим они приближались, окружая нас троих: Адриана, Адриана и Ушару. Некоторые стояли так же, как она: в воздухе. Другие - на полу или по колено погруженные в твердый камень, а третьи - на потолке, висели вниз головой в прозрачном воздухе, или еще где-то по касательной.
Я вспомнил монстров, которых видел с Дораяикой во Тьме.
Наблюдатели пришли, сияющие.
Безмолвные свидетели, как на коронации...
...или на свадебном пиру.
Я стоял как завороженный, видения проносились в моей голове. Моя рука двинулась сама по себе, нашла защелку, которая освободила мой украшенный драгоценностями шлем. Он открылся, как цветок, когда она открылась мне. С открывшимся лицом я улыбнулся. Улыбнулся, потому что там — в конце всего — было так легко отказаться.
«Ты не можешь предложить мне ничего, кроме смерти», — произнес я и оттолкнул ее руку.
Ее лицо исказилось, и помещение вокруг нее раскололось, само пространство треснуло под тяжестью ее ярости. Ее белые зубы обратились в клыки, а лица всех ее сородичей стали окном в ночной кошмар. Ее ярость была подобна молнии, перемена в ней была такой внезапной, а скорость - такой огромной, что ни один простой человек не мог спастись от ее гнева.
Я был не простым человеком.
Я сделал один шаг. К ней.
Вперед.
Вниз.
Я погрузился в бездну, и в этот момент выбросил вперед руку, крепко сжимая карманный телеграф Эдуарда, и подал Сироте сигнал, которого он ждал все это время. Воздух вокруг нас замерцал и сразу же наполнился нитями чистейшего света. И я падал, падал, мчась вниз мимо стен из необработанного камня. Я поднял глаза, и время растянулось вокруг меня. Я увидел Наблюдателей, словно гигантов, взирающих вниз, не понимающих своей гибели — той гибели, которую я навлек на них.
Глаза Ушары встретились с моими.
Я улыбнулся.
Гордость.
Ошибка.
Затем темные воды времени сомкнулись над моей головой, и я почувствовал, как меня уносит течением. Я увидел вспышку на поверхности обычного пространства — свет «Создателя Пустоты».
Затем течение подхватило меня и унесло далеко-далеко.
Я дрейфовал в темноте, в водах за пределами времени. Мой прыжок унес меня далеко-далеко от Дхаран-Туна, далеко от Гододдина, далеко от всего, что я когда-либо знал. Я не могу сказать, как долго я дрейфовал так, или плыл, потому что там время не имело значения, и каждое мгновение казалось вечностью.
Но я знал, что убил их.
Я все еще держал передатчик в руке.
Я сжимал его крепко, как будто это был талисман, якорь, нить, которая связывала меня с миром смертных. Орудие победы.
Я убил Наблюдателей. Обрушил на них «Создателя Пустоты». Вырезал сердце из Дхаран-Туна...
…и сбежал.
Я погружался все глубже и глубже в это темное море. И улыбался, зная, что скоро снова увижу Валку.
Но вместо этого я увидел нечто другое.
Когда я впервые упал в эту ревущую Тьму — после того, как Араната убил меня в саду — я почувствовал, что в темноте есть другие формы, как будто я был планктоном, потревоженным прохождением кита.
То, что я тогда увидел, должно быть, было просто китом. Обитателем ночи, существом, похожим на Наблюдателей, и в то же время непохожим на них. Существом, для которого у нас, людей, не было слов и еще меньше представлений. Я разглядел проплывающие плавники — возможно, это были крылья: крылья павлина или бабочки. Я увидел пятна, похожие на глаза; услышал слабую, далекую музыку.
Я был один.
Десять тысяч лет.
Десять секунд.
Одно и то же.
Затем из темноты появилось нечто еще более странное, ставшее видимым благодаря сверкающему свету моей далекой вселенной. Вместе с ним пришел ветер, как от теплых вод.
Это был корабль, но не такой, как все, что я знал. Тонкий, как тростинка, с развевающимися парусами из золотой фольги, похожими на крест, и многочисленными белыми геодезическими линиями, напоминающими яйца паука, сложенные из бумаги.
И он был сломан, его такелаж проплывал мимо.
Я схватился за веревку свободной рукой, не зная, почему и как это странное судно оказалось в этой бездне за пределами мира. Но оно было создано руками человека. Оно несло меня сквозь тьму, стремительно летя вниз. Его золотые паруса отражали свет далекого космоса, сверкая, как огонь. Вернув передатчик Эдуарда на место на поясе, я стал пробираться по такелажу, пока, наконец, не ухватился за ручку на внешнем корпусе, не думая ни о том, что собираюсь делать, ни о том, куда направляюсь. Я только хотел уцепиться за этот разбитый корабль, как утопающий за кусок дерева, и отдохнуть.
Здесь должен был быть люк. Путь внутрь. Путь из тьмы или в еще более глубокую тьму. Я начал ползти, перебирая руками по корпусу, чувствуя себя как человек, борющийся со сном, чувствуя, что каждое движение повторяю пятьдесят раз. Хватался, хватался, хватался — всегда за одну и ту же ручку, всегда одним и тем же движением.
Снова. Снова. Снова. Снова.
Я нашел люк. Колесный замок. Оказался снова вдоль корпуса, в десяти локтях от двери. Пространство было бессмысленным, как время, и растянутым, размытым, как цвета во сне. Затем сама тьма зарябила, как будто это была поверхность какого-то невидимого моря, хотя оно возвышалось перед моим кораблем, как стена здания. Под его поверхностью что-то двигалось, еще одна форма кита, неописуемо огромная.
Делай...
Делай...
...что...
...должно...
...быть.
«Рагама?»
Ищи...
...ищи...
...трудности.
Лицо, огромное, как лицо солнца, скользнуло прямо под этой тьмой, и рука — или плавник, или крыло — пробила поверхность. Маленький корабль, за который я цеплялся, был отброшен в вечность, и, хотя я пытался удержаться, меня сбросило с палубы.
Я приземлился на нетронутый снег, мир сиял вокруг меня со всех сторон. Мое тело узнало, где я, прежде чем разум осознал это. Я задыхался, хватаясь за лицо, за горло. Не было воздуха. Не было воздуха! Лицо мертвой женщины из видения Дораяики плыло в моем сознании, как лицо Рагамы, и я царапал себе грудь.
Лежа на снегу, я повернул голову и увидел себя лежащим рядом с собой, снова и снова. На мгновение моя жизнь стала актом воли, как и тогда, когда я впервые спустился с горы на Аннике. Я справился со Страхом и Паникой — этими сыновьями Войны — и дал команду надеть шлем. Шлем сомкнулся вокруг моей головы, и через мгновение я почувствовал вкус чистого, свежего воздуха. Я долго лежал, просто дыша.
Я вернулся, меня отправили обратно. Я сбежал из дворца. Пророка. Наблюдателей и бесконечной ночи...
…и от судьбы, которая, я был уверен, была мне уготована.
От «Создателя Пустоты».
Внешний мир был безмолвен. Даже война над головой не издавала ни звука.
Я посмотрел в ночь, надеясь увидеть огромное судно — любое судно — любой признак сопротивления людей орде сьельсинов.
Пророк был мертв, а вместе с ним, возможно, и его боги.
Но это не имело значения. Дни человека подошли к концу, его власть рухнула, его солнце закатилось в огне. Битва все еще продолжалась, хотя единственные корабли, которые я видел, были сьельсинского производства — маленькие луны на фоне неба. На поверхности Ивейна сверкали молнии и авроры магнитного огня.
Возможно, мне придется долго ждать ответа.
Куда я мог пойти? Я был один в бесконечной белой пустыне, возможно, в сотнях миль от ближайшего входа в подземный мир сьельсинов. На данный момент я был в безопасности, но воздух в моем костюме не будет поступать вечно. Я мог бы сбежать обратно в бесконечный океан ночи, но не было никакой гарантии, что я смогу вернуться.
Покачиваясь, я нажал на коммуникатор и заговорил в тусклом свете своего шлема. «Сирота», — произнес я, слова давались с большим трудом, как будто мое пребывание за пределами бесконечности лишило меня дара речи. «Сирота, все готово?» Я не знал, сколько мне придется ждать, пока коммуникатор заработает, как далеко от меня был «Демиург».
Я мог бы подать сигнал бедствия, включить аварийный маяк, но не сделал этого. Сьельсины могут пропустить мою закодированную передачу, но общую трансляцию? Ни за что.
И вот я смотрел на израненные небеса и, пошатываясь, шел вперед, ожидая ответа... или конца. «Астрофаг» был на месте, он ждал с того дня, как мы прибыли, когда я использовал уничтожение Эйдина, чтобы отвлечь внимание от его развертывания.
Еще одна вспышка света заполнила небо над Дхаран-Туном, и его удар уничтожил всю тьму. Где-то в ночном небе Лориан сражался, в одиночку борясь с флотом Пророка, в то время как остатки имперской армады сражались за сотни миллионов миль отсюда с разрушителями миров, которые пришли за Гододдином и Киноном.
Кинон уже был потерян?
Имело ли это значение? Он скоро будет уничтожен.
Я продолжал идти. Во всем этом мире не было ничего, что могло бы разбавить эту ровную ледяную равнину. Здесь не было ни камня, ни дерева, ни башни из стали или камня.
Я был один на краю света.
Один.
С Кассандрой все в порядке?
Пусть она хотя бы выживет, молился я.
«Хозяин?» — в моем ухе раздался знакомый бас. «Дело сделано!»
«Мы нашли тебя», — сказал другой. «Мы знаем, где ты».
Дело сделано. Я осел там, где стоял. Это сработало. «Создатель Пустоты»... убил их всех. Я проверил свой терминал, время между моим сигналом и сигналом Сироты. Прошло пятьдесят две минуты. «Демиург» находился в двадцати шести световых минутах от меня. Так далеко.
«Отправь шаттл», — сказал я. Скорее всего, это уже произошло, и в этом случае корабль прибудет раньше, чем поступят мои приказы. В некотором смысле, говоря сам с собой, я добавил: «Пророк мертв».
Пройдет почти час, прежде чем я получу ответ, и до этого времени я смогу передать сообщение лично.
К тому времени сражение будет почти закончено.
Я остановился.
Это конец, которого он желает...
Столько смертей, столько разрушений... столько страданий, потерь и боли. Это путь, который мы выбрали — все живые существа, каждый из нас... люди, сьельсины и машины. Но разве он действительно не мог спасти нас? Вмешаться?
Я знал ответ, принял его давно.
Почему же тогда это причиняло такую боль?
Глубокие трещины пробегали по леднику, карминно-красные там, где вода встречалась с солью.
Время истекает.
Пророк был мертв... и это почти не имело значения.
Миллиарды все равно умрут, должны умереть.
Горе исказилось, превратившись в гнев. Я сгорбился, пока не ударился лбом о лед.
Я кричал, хотя там не было никого, кто мог бы это услышать. Я кричал, пока у меня не сорвался голос и не кончился воздух.
Они были мертвы. Остальные. Все они. Каждый. Ему было недостаточно загнать нас во тьму, запереть в маленькой коробке, которую он смастерил. Нет. Он послал своего маленького любимца, своего раба — этот комок живой глины — уничтожить нас. И он это сделал. Я видел его ликование: улыбку на его звериной морде, когда нас окружил смертоносный свет. Я бежал, и мой брат бежал — но остальные?
Они были уничтожены в тот самый момент, когда я должен был войти в него и сделать его своим.
Я мог уничтожить его. Уничтожу его.
И я заставлю его смотреть.
Я сел и поднял глаза к небесам. Я не был уверен — тогда еще не был уверен, — что именно там искал. Ивейн повернулся лицом к солнцу над нашими головами. Он выглядел изумрудно-зеленым, с белыми и серовато-коричневыми вкраплениями, как яйцо какой-то огромной птицы.
Он был прекрасным. Все, что он создавал, было прекрасным.
Гнев превратился во что-то еще более темное, в черную, хтоническую ярость.
В вышине вспыхнул свет, предвещая гибель еще одного корабля. Белый свет потемнел, стал золотым, затем красным. Одна из лун сьельсинов горела, обнажив расплавленную сердцевину.
Ее свет отбрасывал тень на снег: четкую, безошибочную.
Я почувствовал, как на моем лице появляется улыбка, и — сдерживая ее — улыбнулся сам.
Она выжила.
Я стер улыбку с лица, потому что, хотя она и не принадлежала ей, она была — в некотором смысле — ее.
Волосы на затылке у меня встали дыбом, и я резко развернулся. Она была там, куда бы я ни повернулся, ее обнаженная фигура преломлялась в небесах, так что она окружала меня.
Я был окружен.
Моя рука нащупала передатчик Эдуарда, и я отправил короткое сообщение Сироте. Три быстрых импульса. Один длинный.
Сигнал, чтобы снова запустить «Создатель Пустоты».
Могла ли Ушара разгадать мои намерения? Думаю, что нет. Хотя она пыталась отнять у меня разум, я не позволил ей этого. Никогда больше она не проникнет в мое сердце и не прочитает мои тайные мысли. Никогда больше я не буду носить в себе частицу ее. Никогда больше Кассандра не будет страдать от ее отвратительного прикосновения.
Не имело значения, убьет ли она меня здесь, на снегах Дхаран-Туна.
Я уже победил.
«Твои братья мертвы», — сказал я. «Твои сестры тоже».
В ярости она раскрыла мне правду.
«Создатель Пустоты» сработал.
Их можно убить.
Моя правая рука нашла меч, и резким движением запястья я вытащил оружие. Клинок, яркий, как звездный свет, расцвел в темноте и холоде. Я поднял его в смертельном вызове, бросая вызов ей и всем ее мерзким сородичам.
«Твое время закончилось!» — взревел я. «Тебе остается только смерть!»
Она издала пронзительный крик — зловещую музыку, похожую на звон чудовищных колоколов, настолько громкую, что я был уверен, что Лориан услышит ее за световые минуты отсюда. Велика была она в величии и могуществе, отпрыск той расы, что старше времени, ее воля была закодирована рукой и словом самого Абсолюта. Она была его творением, ослепительно сияющей дочерью того, кто превыше всего. Она была свидетельницей Катаклизма, который ознаменовал рождение всего сущего, и видела, как первые звезды загорелись в ночи.
Чем я был по сравнению с существом такого масштаба?
Просто человеком.
Но мы их братья и сестры. Та же воля, которая зажгла ее душу до начала времени, зачала меня, те же дары, которые он уронил из рук, были моими, и я взял их, как взял меч своего отца в тот момент, чтобы выпотрошить сами звезды, крича свой вызов!
«Пришел твой конец!»
Ее ярость обрушилась на меня, как удар молнии, ее воля была подобна звездному железу, и даже лед под моими ногами раскололся, в то время как женщина, преломленная в небе, не шелохнулась, но стояла надо мной, судя.
Этот удар должен был раздавить меня и залить кровью мой костюм, но подо мной сломался всего лишь корабль-мир. Я не съежился, не убежал и не опустил клинок. Как и тогда на полях Дейры, я двигался, скользя боком сквозь время, невредимый.
«Создателю Пустоты» требовалось время для правильной калибровки. Без этой калибровки он не сможет уничтожить все в радиусе воздействия. Ни один кварк, ни один лептон, ни один фотон не ускользнет от его прикосновения, когда он правильно настроен, не оставит ничего — абсолютно ничего — на своем пути. Даже сейчас эта мысль заставляет меня дрожать. Подумать только, как чудом я сам избежал подобной участи.
Я должен был выиграть время, выстоять, выдержать.
Именно поэтому я пришел на Дхаран-Тун, именно поэтому я оставил Кассандру на шаттле.
Я не повторю ошибку, которую совершил на Дану.
На этот раз я одержу победу — и умру.
«Нет!»
Она бросилась на меня. Каждая ее часть. Каждая грань. Каждый разрозненный образ. Ушара, Ушара и Ушара окружили меня, каждая скользя в воздухе без движения, раскинув белые руки. Адриан, Адриан и Адриан ответили ей, моя воля разбилась на куски во времени. Она вцепилась в меня, как десять тысяч фурий, вырвавшихся из последнего ада, и десять тысяч раз я отвечал ей, проносясь сквозь время, растягивая волю все дальше и дальше — шире и шире — в безграничном настоящем. Если бы какой-нибудь наблюдатель стоял там, на льду, он бы увидел — что бы он увидел? Размытое пятно бесчисленных рук, повернутых лиц, моего меча, сверкающего, прожигающего пустоту, как остаточные изображения какой-то обжигающей вспышки.
Когда машины сражались друг с другом, весь их конфликт произошел в одно мгновение, бесчисленные представители их воображаемой расы были убиты с обеих сторон в тот первый и последний миг войны. Так было и тогда. Сколько раз она, должно быть, убивала меня? Разрывала на части, как сделала с несчастным Музугарой и его соратниками в Пантеоне Вайарту на Сабрате?
Бесконечное количество раз, и это было большее бесконечное количество, чем те, в которых я выжил.
Но я выжил, и она отступила, фигуры парили, кружились, мерцали, как нестабильная голограмма, ее гибкая фигура принимала то одну позу, то другую.
Она снова приблизилась, и ее приход походил на прилив моря, когда прорвана дамба, на потоп, уничтожающий мир. Тем не менее, я ответил ей, подняв меч, символ человеческого неповиновения — не самого неповиновения. Ни один клинок не мог сразить эту дьяволицу, ни одно смертное оружие не могло ранить ее. Ее плоть была воздухом и огнем, а не водой и мокрой глиной.
Но я мог ей противостоять.
Силы, данной мне Абсолютом, было достаточно, чтобы сделать выбор, помешать ей сделать выбор, и поэтому я боролся с ней в уме. Только моя воля помешала ей уничтожить меня.
Я поскользнулся, и рука, твердая как железо, схватила меня за лодыжку, бесцеремонно подняла в воздух и швырнула на снег. Удар мог положить конец моей жизни или заставить мой костюм уплотниться и спасти мое тело от травм. Но я также перенесся сквозь время и по-кошачьи приземлился на ноги.
«Ушара!» — зарычал я.
Она стояла на льду. Ее глаза были полностью черными, без белков. Только радужки горели желтым пламенем. Ее красота превратилась в ужас, а развевающиеся волосы вяло закрывали лицо. В тот момент мне показалось, что я вижу ее насквозь, как в ту ночь в Фанамхаре. Какой бы прекрасной ни была ее форма, каким бы чудесным ни было ее начало, она превратилась в ползучий кошмар.
Я почувствовал ее ненависть ко мне — и ко всему живому — как нечто внешнее, как огонь, поглощающий мир. Я закричал от жара и упал на колени, грудь вздымалась, мышцы напряглись. Она ненавидела, ненавидела с такой яростью, которую я едва мог вынести, ненавистью, способной затмить звезды и вскипятить саму пену космоса. Это жгло! Жгло! Жгло меня! Эта всепоглощающая ненависть, это отвращение ко всему, что было и будет.
Она уничтожила бы меня. Пламя в ней было подобно огню творения, подобно свету самого Создателя Пустоты. Я знал, что она могла убить меня бесконечным количеством способов. Разорвать мою плоть на куски или превратить мои кости в прах. Она могла бы раздавить меня, пронзить молнией или сварить в моей броне.
Но она заколебалась.
Что-то изменилось.
Какое-то качество света. Стеклянный, почти волокнистый блеск. Я замер, увидев сине-белые нити, мерцающие в пустоте между нами, как будто преломленные какой-то средой, которой не должно было быть. Ушара посмотрела на меня, ее понимание пришло — как и мое — слишком поздно. Эти нити лазурного света усилились, соединились, слились в одном месте, на одной цели.
На ней.
Она стояла тогда, может быть, в десяти шагах от меня, ее ноги были всего в нескольких дюймах над снегом. Она протянула руку, и, как рука Дораяики, казалось, та протянулась через пустоту, чтобы схватить меня и раздавить.
Слишком поздно.
Свет творения пролился с небес и пронзил ее, луч убийственного белого света. Это был тот же свет, который я видел в тот момент, когда покинул дворец Дораяики. Свет «Создателя Пустоты».
Сирота сделал свой выстрел. Он, должно быть, переместил машину ближе к Дхаран-Туну, поместил механизм запуска под управление собственного деймона Архонта — иначе как он мог так точно нацелиться на Наблюдателя? Выбрать цель размером с человека на белом фоне того мира?
Ушара закричала, и этот крик потряс творение до основания.
Затем наступила пустота.
Тишина. Тьма. День.
Я был один, стоя на снегу на поверхности Дхаран-Туна. Там, где стояла демоница, не было ничего. Только зияющая бездна, дыра в мире.
Я был один...
Колени подкосились, и лед захрустел под моими ногами.
Она исчезла. Исчезла.
Это было невозможно. Она не могла быть... мертва?
Я долго стоял на коленях в оцепенелой тишине, едва смея дышать. Вероятно, это уловка. Еще один из ее обманов. Но мести не последовало. Никаких знаков или звуков, ни слова, ни удара, ни мгновения внезапного ужаса.
Молния упала с чистого черного неба... и бог умер.
Онемевшие пальцы нащупали коммуникатор, о существовании которого мой мозг забыл. «Цель уничтожена», — выдавил я, чувствуя ужасную сухость во рту. «Сирота! Сирота! Это Марло. Подтверждаю полное уничтожение цели. Сирота, это Марло. Ты слышишь меня?» Пройдет некоторое время, прежде чем великан услышит мои слова, и еще больше времени, прежде чем он сможет ответить, но это не имело значения. Сам акт речи — это простое сообщение, эта обычная вещь — сделал правду этого момента более реальной. Сражение все еще бушевало в темноте над нами, и ни люди, ни Бледные не знали, что оно закончилось.
Мы закончили его, Сирота и я.
«Сирота...» Если существо отправило шаттл после моего последнего сообщения, он мог прибыть через несколько минут. Должен ли я активировать свой аварийный радиомаяк? Сьельсины под мной обязательно его заметят. Как быстро они смогут до меня добраться? Где их ближайший выход?
Но Сирота знал мое местонахождение, осознал я. Он использовал меня, чтобы отследить Ушару.
Мне больше нечего было делать.
Все было кончено. Все.
Сделано.
В благословенной тишине прошло десять минут, потом еще несколько. Тени пронеслись над головой, пролетели между Ивейном и Дхаран-Туном, и, подняв глаза, я увидел черный силуэт одного из наших кораблей, его репульсоры сияли, как ложные звезды. Когда он приземлился на лед, я поднялся и пошатываясь направился к опускающемуся трапу.
Увидев, кто меня там ждет, я ускорил шаг, протянув руки, чтобы обнять своего спасителя.
«Абба!» Кассандра обняла меня. «Ты жив!»
«Все кончено!» — произнес я. «Анарьян, все кончено. Дораяика. Ушара. Они…» Мне не нужно было этого говорить. Она знала.
«Нам нужно уходить», — сказала она, отстраняясь от меня. «Лориан ждет».
«Лориан?» Я был в шоке. Я не ожидал этого. «Где?»
Она взяла меня за руку. «Что бы ты ни сделал, Лориан говорит, что это вырвало сердце из корабля-мира. Все это место вот-вот обрушится. Мы думали, что ты уже мертв...» Ее голос дрогнул. «Но Сирота сказал нам, что ты выжил. Ты...»
Настала моя очередь встряхнуть ее, чтобы она пришла в себя. «Где Лориан?»
«На орбите», — пояснила она. «Он подвел «Туманного Странника» поближе».
Ее лицо было скрыто за визором, но я слышал, как она прерывисто, с придыханием произносит слова. «Мы должны уходить!»
Я присоединился к ней на трапе. Воздушный шлюз ждал нас, его черная дверь была воротами, ведущими в светлое, но неопределенное будущее. Когда я достиг вершины трапа, то оглянулся. Я все еще мог видеть место, где «Создатель Пустоты» оставил свой след.
Дыру в мире. Разлом в творении.
«Что такое?» Рука Кассандры легла мне на плечо.
Я покачал головой. «Ничего, я...» Все закончилось. Я едва мог в это поверить. Мне пришлось перевести дыхание. «Пойдем».
Внутренняя дверь открылась.
Трап опустился, и внутрь хлынул бледный свет. Свет ложного дня, отбрасываемый искуственным солнцем, которое пробегало по всей длине огромного отсека вращающегося корабля. Я вышел, ведя за собой Кассандру и двух Бледных в серый город, лежащий в самом сердце «Туманного Странника».
«Этого достаточно!» Голос, который приветствовал нас, пока наши глаза привыкали к холодному, яркому свету, показался знакомым: высокий, резкий, полностью контролируемый.
Лориан стоял в ожидании. Я увидел его, маленькое темное пятно на фоне более крупных фигур. Услышал, как его трость ударилась о сталь. «Поднимите руки так, чтобы я мог их видеть!»
«Что?» Я моргнул, подняв руку, чтобы прикрыть глаза. Руки, где... «Лориан, что происходит?»
Мои шаги загремели по трапу, их музыка была плоской и отдаленной. Я снова моргнул и увидел, как маленький комендант — мой друг — появился в поле зрения. Он стоял в центре полукруга драгун Круглого стола. Их глаза сияли, как оболы, положенные на глаза мертвецов.
Я все еще не мог прийти в себя, был дезориентирован, измучен, подавлен. Это был самый длинный день в моей жизни — и он еще был далек от завершения. Черный корабль быстро доставил нас от Дхаран-Туна на «Туманный Странник». Полет длился всего несколько минут. Экстрасоларианский корабль принял нас и унес в свое тайное сердце. Ничто не предвещало, что что-то не так. Лориан вел себя как обычно, немногословно и шутливо, делая вид, что не он только что организовал спасение из сердца вражеского флота в разгар величайшего сражения в истории человечества.
Спасение? Похищение.
Арест.
Лориан поднял свой игломет, направив его мне в лицо. «Я сказал, держи руки так, чтобы я их видел, Марло. Пожалуйста». Он снял предохранитель.
Я ощутил, как Кассандра зашевелилась рядом со мной, догадался, что ее рука метнулась к эмиттеру щита.
«Ты тоже, дорогая», — указал Лориан, его лицо было непроницаемым. «Ты сделал мужскую работу, Адриан. Более чем мужскую. Но теперь все кончено».
«Все будет кончено, — произнес я, не поднимая рук, — когда ты расскажешь мне, что, черт возьми, происходит. В чем дело, Лориан?»
«В чем дело?» — презрительно усмехнулся тот. «В чем дело! В том же, в чем и всегда, Марло! В выживании! Нашем выживании!» Он поднял руку, охватывая своим жестом своих людей, корабль. «Выживании моих людей. Я...»
В желудке у меня образовался узел. Кровоточащая рана. «Лориан, — негромко сказал я, — что ты наделал?»
Верховный Комендант не колебался: «Я заключил сделку, чтобы обеспечить это выживание».
«Капелла», — догадался я. «Ты заключил сделку с Капеллой».
Это была слеза на лице маленького человека? «Я отдаю им тебя, а они дарят нам мир».
«Ты же не веришь в это», — воскликнул я, сделав шаг вперед.
«Не делай этого!» Голос Лориана дрогнул, и он взмахнул иглометом. «Не подходи ближе! Я застрелю тебя, Адриан».
«Битва еще даже не закончилась!» — прорычал я. Весь «Туманный Странник» содрогнулся, как будто соглашаясь со мной. «Я тебе нужен».
Лориан покачал головой. «К этому моменту люди лорда Таркуина уже захватили «Демиург»».
«Что?»
«Твой человек, Эдуард», — сообщил Лориан. «Он с самого начала снабжал их информацией».
«Что?» Кассандра протиснулась мимо меня, встав на линии огня. «Это невозможно! Эдуард никогда бы...»
Лориан направил на нее пистолет. «Подумай!» — сказал он. «Кто еще знал, что ты спустился на Дхаран-Тун? Кто еще знал о твоей маленькой самоубийственной миссии?»
Мне показалось, что прилив времени снова подступил к моим лодыжкам, и песок под ногами смыло волной. Я почувствовал то ощущение дискомфорта, которое испытываешь, стоя на берегу моря, когда прибой отступает, и кажется, что весь мир вращается под тобой, а ты один остаешься неподвижным.
Лориан... и Эдуард. Но они оба были адораторами! Их народы, заклятые враги Культа Земли, были его жертвами на протяжении многих поколений. Почему они...
«Ты лжешь!» — воскликнула Кассандра. «Ты маленький монстр!»
Лориан закрыл глаза. Он прицелился в палубу между нами и выстрелил. Игломет треснул, и пуля разлетелась на куски там, где попала в обработанный металл. «Не называй меня так», — сказал он. «Я такой, каким должен быть — такой же, как и ты».
«Лориан, не делай этого». Мой голос дрожал. «Они предадут тебя, ты же знаешь, что так будет».
«Ничего страшного», — ответил он. «К тому времени, когда они это сделают, я буду готов. К тому же, ты уже нанес им смертельный удар. Галактика знает, кто они такие». Он сжал губы и отвел взгляд. «Это действительно закончилось?»
Я моргнул. «Дораяика?»
Он сглотнул. «Оно... мертво?»
Я подумал, стоит ли ему отвечать.
«Да».
На глазах какогена выступили слезы. «Тогда все кончено», — выдохнул он. «Наши люди отомщены».
«Наши люди?» — прорычал я. «Мы последние из наших людей, Лориан, а ты здесь продаешь меня Земле!»
«Валка, прости меня...» — произнес он.
«Как ты смеешь!» Это не я говорил. «Как ты смеешь втягивать в это Амму!»
Как быстро летит время, Вечно Быстротечное, мчащееся в ночь. Кассандра рванулась вперед. Я выкрикнул ее имя, пытаясь перехватить. Но она стояла справа от меня, и у нее не было левой руки, за которую можно было бы ухватиться. Ее правая рука потянулась к поясу, и это была единственная провокация, в которой нуждались солдаты Круглого стола.
Все, что нужно было Лориану.
Маленький человек повернул руку. Шевельнулся палец. Механизм. Где-то внутри этого старинного оружия — реликвии его дней на Белуше — двинулась игла. Болт из вольфрама — узкий с обоих концов и широкий посередине, вращаясь устремился в полет, разрезая воздух.
Он попал Кассандре в лоб, чуть выше глаза, и вышел из затылка с такой силой, что череп разлетелся на куски.
Я закричал. Палуба застонала под моими ногами, и вдали — словно в другом мире — я услышал треск, шипение и ломающиеся звуки, когда моя воля разорвала мир вокруг. Светящиеся глаза в шлемах всех драгун погасли, и часть солдат Круглого стола запаниковали. Я смутно чувствовал, что Рамантану и Отомно все еще возвышаются позади меня — я едва мог видеть сквозь ярость и слезы.
Лориан стоял передо мной. Его лицо было мокрым от слез.
«Ты!» Я едва мог говорить.
Я шагнул вперед. Вся боль, которую я когда-либо испытывал в любой момент своей жизни, удвоилась в тот момент, отразившись эхом в голове, опустошенной от мыслей, разума, света — всего, кроме боли.
Лориан выстрелил в меня, но его пуля не нашла ничего, кроме воздуха.
Я сделал еще один шаг, еще один. Еще один. Расстояние между нами исчезло, и я схватил Лориана за горло. Одной руки было достаточно, и даже с лихвой.
Этот человек весил чуть больше, чем ребенок, и, несмотря на все свои наряды, медали и золотую тесьму, он бил как ребенок, удары были похожи на стук маленьких кулачков в далекую дверь. Я поднял его в воздух и сжал, не обращая внимания на окружающий мир, на драгунов, отчаянно пытавшихся восстановить зрение. Я только смутно ощущал, что мой крик — моя сила — вывел из строя всю электронику поблизости. Датчики и камеры, освещение и орудийные установки.
Я до сих пор не понимаю, как это произошло.
Я просто сжимал его. Сжимал, пока лицо Лориана, испещренное черными прожилками, не стало бледно-голубым, пока пена не выступила на его тонких, как бумага, губах, пока один из его фальшивых глаз не выскочил наполовину из орбиты, и он не испустил дух, как обычный преступник, которым решил стать.
Убийца. Предатель. И вор.
Он похитил мою дочь. Мою дочь...
Я должен был пойти к ней, должен был увидеть ее, пока драгуны не пришли в себя. Через несколько секунд я буду мертв...
Пусть последним, что я увижу, будет ее лицо...
Она упала лицом вверх, так что худшее из ее повреждений было скрыто. Один-единственный ручеек алой крови стекал со лба на волосы, входное отверстие было не больше ногтя. Остальная часть расплывалась по палубе, образуя ореол идеального красного цвета.
Я упал на колени рядом с ней, почувствовав одновременно скованность и ужасный холод.
Я пощадил вселенную ради нее, но она не пощадила ее.
Я закрыл глаза, поднял руки над головой... и замер.
Я не помнил, как надевал шлем. Я снял его после того, как мы покинули шлюз на черном корабле. Но он был там, плотно сидел на месте. Я услышал отдаленный писк внутренних приборов, шум вентиляции. Дрожа, задыхаясь, с лицом, все еще мокрым от слез, я открыл глаза, уверенный, что то, что я вижу, не реально.
Я все еще стоял на коленях на льду, на коже Дхаран-Туна. Рана, нанесенная Сиротой этому миру с помощью «Создателя Пустоты», все еще зияла передо мной туннелем, уходящим в ночь.
Я был один.
Один... один...
Кассандра не пришла за мной.
Пока.
Видение? Все это?
Я никогда не испытывал ничего подобного. В прошлом, когда мне показывали будущее, оно было туманным и расплывчатым. Часто мои предчувствия были образными, символическими, больше похожими на сны.
Это был кошмар наяву.
Я все еще видел ее лицо, ореол крови вокруг него. Я все еще стоял на коленях. Моя рука все еще болела от того, что я сжимал в кулаке жизнь Лориана. Я пошевелил окоченевшими пальцами.
Лориан... предал меня. И Эдуард. По крайней мере, это было точно. Сколько раз в моей жизни я черпал истинные знания из воспоминаний о не прожитых жизнях? Этот случай не был исключением.
Над головой промелькнула тень между Ивейном и Дхаран-Туном, и, подняв глаза, я увидел приближающийся корабль, репульсоры которого сияли в темноте, как глаза. Он опустился на лед, словно птица, садящаяся на гнездо, и я неуверенно поднялся, смаргивая слезы.
Вот она, как и раньше, спускается по трапу. «Абба!» Она обняла меня. «Ты жив!»
Я ничего не сказал, и, почувствовав мое беспокойство, она спросила: «В чем дело?»
Я крепко обнял ее, прижав к себе. Я все еще не говорил, и так продолжалось довольно долго. Затем я отстранил ее от себя и придержал на расстоянии вытянутой руки. Как же я хотел увидеть ее лицо, целое и невредимое. Но наши шлемы не позволяли этого. «Спроси меня позже».
«Лориан ждет!» — сообщила она. «Сирота сказал, что ты сделал это, что они...»
«Все сделано», — кивнул я и снова прижал ее к себе. «Все сделано, Анарьян. Дораяика. Ушара...»
«Нам нужно идти», — сказала она. «Что бы ты ни сделал, Лориан сказал...»
«Корабль-мир разрушается», — кивнул я. «Знаю».
Она замолчала, колеблясь. «Ты знаешь?»
«Создатель Пустоты», — пояснил я. «Мы использовали его на ядре корабля. Дворце. Часть запасов топлива, безусловно, была повреждена. Будут каскадные сбои». Она попыталась потянуть меня к трапу. Я остановился. «Нам нужно немедленно отправляться на «Аврору». Император в опасности».
«Император?» Спросила она удивленно, глядя на меня. «Мы направляемся на «Туманный Странник».
«Нет». Я покачал головой. «Нет, Лориан скомпрометирован. Он заключил сделку с Капеллой».
«Он... что?»
Я уже был на трапе. «Пойдем!» — позвал я, не останавливаясь, чтобы объяснить. «Нам нужно уходить! Сейчас же!»
«Тревога, — провозгласил голос деймона корабля, - в основной системе управления обнаружен чужой агент. Попытка изоляции».
Я выругался и сорвался с кресла командира шаттла. Шаттл был заражен. Люди Лориана запустили своего собственного деймона или применили какую-то другую кибернетическую меру. Это была атака, от которой я не мог защититься. То, что происходило в машинной плоскости, с таким же успехом могло происходить на орбите какого-нибудь далекого квазара, настолько мало я мог поделать с этим.
«Абба?»
«Достаньте мечи», — приказал я, глядя на дочь и двух Бледных. «Они захватывают нас».
Деймон корабля замолчал.
Мы проиграли.
«Абба, это Лориан!» — воскликнула Кассандра.
«Знаю!» — ответил я. «Но Лориан только что натравил на нас деймона. Корабль потерян».
«Почему он это делает?» — спросила она.
«Он думает, что может заключить сделку с Принцами Земли», — ответил я. «Он хочет вернуть королевство Сагары. Хочет начать все сначала».
«Он думает, что может им доверять?» Она была искренне потрясена. «Откуда ты это знаешь?»
Я остановился пристально глядя на нее. Ее бледное лицо, иссиня-черные волосы цвета Марло, суровые зеленые глаза ее матери. Я снова увидел ту маленькую струйку крови над ее глазом, красный ореол, растекающийся по железному настилу «Туманного Странника». «Я видел это».
Кассандра побледнела, но ничего не сказала.
«Ба-Аэта-до», — обратился Рамантану. «Что нам делать?»
«Двое и двое», — скомандовал я, жестикулируя. «Рассредоточьтесь, займите удобную для обороны позицию. Они поднимутся на борт, чтобы вытащить нас. Пошлют отряд охраны. Полсотни человек — может, больше. Нам понадобится другой корабль. Придется пробиваться с боем».
Я возьму Лориана в заложники, если понадобится.
«Кассандра, будь со мной».
Мы долго ждали, прислушиваясь, как захваты защелкиваются на внешних кронштейнах нашего корабля. Кассандра побледнела, когда мы услышали лязг и отдаленный гул невидимых машин, когда наше судно провели через стыковочный узел и несколько шлюзов в огромный центральный трюм «Туманного странника». Ее глаза расширились при звуке шагов в коридоре снаружи.
«ГАЛ-4, ГАЛ-6: налево». Женский голос, искусственно усиленный. «ГАЛ-2 и -5: со мной».
«Дверь», — сказал другой. «Прямо впереди. Слева».
«Проверьте».
«Проверено».
«Следующий».
Это были не Сопряженные. Сопряженным не требовалась речь.
Моя рука крепче сжала рукоять меча. Я посмотрел на Кассандру. Она кивнула, стиснув зубы.
Я поднял руку, прислушиваясь.
Опустил ее.
Дверь открылась, и двое латарранских драгун нацелили на нас короткоствольные винтовки. Их выстрелы разбились о наши щиты, крики эхом разнеслись по стенам. Но их доспехов было недостаточно, и оба упали с криками. Еще один выстрел отскочил от моего щита, и, обернувшись, я увидел еще двух драгунов, мчащихся к нам по коридору. Кассандра прыгнула мимо меня — действительно прыгнула — ее ноги бежали по стене, когда она пролетела мимо меня. Третий драгун появился из бокового прохода и ударил мою дочь сзади прикладом своего ружья.
Прежде чем она успела оправиться, драгун, который ее остановил, прижал дуло к затылку Кассандры, обойдя ее щит.
Это происходило снова.
Я закричал и бросился вперед.
Мой крик заглушил звук выстрела, когда кровь моей дочери превратилась в пар. Шаттл заискрил и корежился вокруг меня, когда я добежал до убийцы Кассандры. Я схватил ее за челюсть и ударил головой о рельефное изображение, которое занимало большую часть внутренней переборки. Снова. Снова. Снова. На нем был изображен город с квадратными башнями, над которым возвышалась одна могучая пирамида. В небе плавал шар — это было солнце?
Разве там не было дракона?
Была кровь, красный ореол, солнечные лучи, похожие на знамя империи, а шлем женщины искрил и раскалывался в моей руке.
Я повернулся к ее сестрам, окровавленным, ревущим. И когда они умерли, я опустился на колени среди бойни и почувствовал снег под собой, когда над головой пролетела тень.
Снова.
Еще одно видение.
«Абба!» На этот раз я не поднялся, и Кассандра опустилась на колени, положив руку мне на плечо. «Ты жив!»
«Ты жива!» Я моргнул, глядя на нее сквозь слезы. «Ты жива».
«Я в порядке!» — сказала она. «Абба, Лориан ждет».
«Нет!» — ответил я и оттолкнул ее руку. «Нет, нет, мы летим на «Демиург». Мы переместимся напрямую».
«Что?»
«Лориан предал нас».
Но если Эдуард предал нас... сможем ли мы все еще обратиться к «Демиургу»? Был ли Сирота жив?
«Абба, ты в порядке?»
Я долго не отвечал ей. Небо над нами озарило светом, возвещая о гибели еще одного корабля-мира. Мои враги сделали свой ход, пока я пытался их спасти. Пока я был в недрах Дхаран-Туна, сражаясь с самим Пророком, они запустили свою ловушку.
Император, скорее всего, был мертв. «Демиург», возможно, пал...
Куда же мне теперь идти?
Я знал ответ, знал его почти всю свою жизнь.
Слова Рагамы, настолько глубокие, что их можно было скорее почувствовать, чем услышать, эхом отозвались во мне.
«Нам нужно идти», — сказал я. «К «Демиургу».
Я встал и прошел мимо нее. Видения — были ли это видения? — были даром. Милостью. Я был так близок к концу. Так близок к победе, что само время сделало петлю и склонилось передо мной, припав к моим ногам.
Он не позволил бы мне потерпеть неудачу.
Я снова опустился на колени на снег, преследуемый воспоминанием о лице Лориана — его щеках с черными прожилками, по которым текли слезы, когда он приказал нам сдаться. Отключить нашу варп-систему.
Я отказался.
«Абба!» Кассандра спешила по снегу.
Я не мог вынести, чтобы она снова умерла.
Но я пошел. Я с трудом поднялся по трапу. Трап закрылся. Внутренняя дверь открылась.
На этот раз они ударили нас электромагнитным импульсом. Оружием NEM, похожим на то, которое я использовал, пытаясь убить Ушару на Сабрате. Мы потеряли всю энергию. Основные двигатели. Деймона корабля. Системы жизнеобеспечения.
Гравитацию.
Прошли века с тех пор, как я сражался в невесомости — я сражался в невесомости всего несколько раз. Кассандра никогда.
Но драгуны? Они двигались, будто родились там, прыгали через взорванный люк, как акулы. Рамантану прорвался сквозь них, его джаддианский клинок оставлял в воздухе алые следы. Я помню, как ударился о переборку — изображение города и дракона — отскочил от нее и сцепился с одной из амазонок Лориана.
«ГАЛ-5 —!»
Мой клинок попал ей в ребра, и я отпустил ее тело.
Бум.
Один из них бросил гранату, рассчитывая, что ударная волна обойдет наши щиты. Я повернулся и увидел, как то, что осталось от Отомно и капитана с одним рогом, ударилось о дверь в конце коридора. Теснота направила взрывную волну по коридору, и ее сила отбросила меня назад. Один из драгунов Круглого стола держал Кассандру в треугольном захвате, зажав ее руку. Ее меч бесполезно кружился в пространстве, пока они боролись, ее измененные джаддианцами мышцы напрягались, сопротивляясь машинно-усиленным сухожилиям амазонки. Они падали на меня, уносимые тем же взрывом.
Хлопок.
Я почувствовал прохладный ветер на лице, распознав дыхание вентиляторов моего шлема.
Сколько раз это было?
Мы четверо устремились вниз по трапу, в доспехах, с щитами, не задавая вопросов. Лориан выругался и отступил под натиском нашего наступления, а драгуны Круглого стола запаниковали.
Но этого было недостаточно.
Хотя нам удалось сбежать с посадочной площадки, далеко мы не ушли. Сам «Туманный Странник» был настроен против нас.
Мы так и не добрались до другого корабля.
Мы так и не добрались до «Демиурга».
Что бы мы ни делали, Лориан уничтожал нас, или калечил, или брал на абордаж. Я видел, как Кассандру убивали снова и снова и снова. И Рамантану. И Отомно. И я ничего не мог сделать. То, что я считал милосердием, превратилось в жестокость, чернее которой я никогда не знал. В страдание. В кошмар.
Не было спасения. Никакого спасения.
Я возвращался снова и снова.
«Абба!» Кассандра подбежала ко мне. «Ты жив!»
Я оттолкнул ее плечом. Закрыл трап.
Я не мог остановиться, пока все не закончится. Пока она не будет в безопасности.
Дверь открылась.
Осмелюсь ли я остаться на Дхаран-Туне? Поискать другой корабль?
До ближайших врат в подземный мир, без сомнения, была сотня миль, и могли пройти часы, прежде чем мы найдем вход. Рамантану мог управлять одним из кораблей Бледных, мог отвезти нас к «Демиургу». Если бы мы только могли его найти, ориентируясь вслепую в ночи, руководствуясь лишь телеграфом Эдуарда.
Эдуард...
Я не сказал ей.
Сьельсины застигли нас в темноте. Погибли Рамантану и Отомно.
Я хотел, чтобы они убили Кассандру и меня.
Дхаран-Тун треснул под нами, разорванный на части каскадным отказом топливных элементов.
Это, по крайней мере, было милосердием.
Я жаждал смерти, сна, конца сознания, забвения, которое, как я знал, никогда не наступит.
Мы умирали, умирали, и она умирала. Снова и снова, пока я не смог больше этого выносить, но она всегда возвращалась, мчась по трапу, полная решимости, уверенная в себе... с таким облегчением.
Такая неосознающая того, что произошло. Что происходило.
Что никогда не прекратится.
«Абба! — снова сказала она, впервые, — ты жив!»
«Абба?»
Я не ответил ей. Как я мог?
Даже если я бы ответил, это не имело значения.
Я просто находился там, стоя на коленях в снегу. Она пыталась утащить меня. Не удалось. Подумав, что я в кататоническом состоянии, она пошла за Рамантану.
Они не позволили мне умереть.
«Абба!»
«Абба?»
Это происходило снова.
Это никогда не прекратится.
Лориан снова выстрелил в нее. Алый ореол растекся по палубе.
На этот раз не раздалось ни крика, ни звука ярости или силы.
«Это сон», — сказал я Лориану, сидящему напротив меня за столом. Корабль вокруг нас затрясся. Я понял, что мы покинули орбиту Ивейна и мчались к Кинону и тому, что осталось от имперского флота.
«Какой сон», — нахмурился он и достал свой игломет. «Ты нужен им живым».
«Знаю».
«Я могу сказать, что ты сопротивлялся», — предложил Лориан.
Я посмотрел на него, на лицо друга, которого любил, на лицо того, кого я теперь ненавидел больше, чем самого Пророка. Убийцу моей дочери. Тысячу раз убийцу. «Это милосердие, Аристид?»
«Это атараксия», — сказал он, используя правильный термин. «До твоей следующей жизни».
Как будто он знал.
«Нет», — ответил я.
Он все равно выстрелил в меня, и маниакальная улыбка, похожая на квадратную гримасу его Монарха, расцвела на его бесцветном лице.
«Абба! Ты жив!»
Я был жив?
Или это был ад? Может быть, вся жизнь — это ад, если ад — это то место, куда она нас приводит. Вся дорога в рай — это рай, заметил один древний мудрец. Разве не так же обстоит дело и наоборот?
Я рассмеялся, напугав свою бедную, обреченную дочь. Это был не радостный звук.
«Я, дочь моя?» — спросил я и посмотрел на нее. «Так ли это? Живы ли мы?»
Мы оба умирали столько раз.
Кассандра моргнула, глядя на меня.
«Мы живы, если время остановилось?»
Время перестало течь, перестало течь вообще. Вы слышали, что время замедляется около огромных фонарей, называемых солнцами, и что в тех темных местах, где нет света, время останавливается совсем. Это так. Но есть и другие места, читатель, места, где время не останавливается, а бесцельно блуждает, кружась в этих высших пространствах, как капля краски в масле. Места, где время сворачивается в клубок.
«Мы уже делали все это раньше», — сказал я. «Разве ты не помнишь?»
«О чем ты говоришь?»
Я оглянулся на нее, ошарашенно моргнув за маской. Разве они не пробовали нечто подобное раньше? На Дану? «Это сон», — сказал я, как и Лориану. «Но это не мой сон».
«Я не понимаю...»
Они хотели, чтобы я страдал, хотели, чтобы я остановился.
Хотели моего отчаяния.
Я посмотрел на нее, жалея, что не могу видеть ее лицо, не могу перестать видеть ее смерть, этот кровавый ореол... «Вы хотите, чтобы я покончил с собой», — произнес я, и Дхаран-Тун забился в конвульсиях у меня под ногами, угрожая падением, которое на самом деле никогда не наступит. «Если я покончу с собой, то умру в отчаянии и не вернусь». Тогда я повернулся спиной, поднимаясь по трапу.
Кассандра поспешила за мной, но прежде чем успела меня догнать, я скомандовал: «Поднять трап».
«Абба!» Она опоздала. Я смотрел, как исчезает залитая солнцем ночь и снег, слышал крик моей дочери. «Подожди!»
«Ты это не ты», — произнес я и закрыл глаза.
«Абба, пожалуйста!»
Я просто стоял в воздушном шлюзе, ждал, прислушиваясь к звукам ее отчаянных попыток войти, к ее крикам. Это не реально, повторял я себе снова и снова. Это не реально. Это не реально.
Стук прекратился, и все огни разом погасли, так что мне показалось, будто я вернулся в воды за пределами времени, в эту бесформенную пустоту — если бы не палуба под моими ногами.
Внутренняя дверь открылась, и свет звезд проник внутрь. Ветер подул извне, и, положив руку на рукоять меча, я вышел в лунную ночь. Звезды выглядели странно. Я не знал луну, бледную и серебристую, размером с ноготь большого пальца. Кипарисы поднимались по обе стороны, образуя аллею, проход между деревьями.
Дверь за мной закрылась, и, обернувшись, я увидел не люк своего шаттла, а деревянные ворота, выкрашенные в зеленый цвет. Под деревьями было темно и тесно, как в пещере, но впереди виднелся слабый свет. Я двинулся к нему, прислушиваясь к ветру, стрекотанию насекомых и птиц. Было так тихо...
Я дошел до конца аллеи, и то, что я увидел, заставило мою кровь застыть в жилах.
Прямо перед мной, за холмами и рекой, черной от звездного света, возвышалась величественная белая пирамида.
Я точно понял, где нахожусь, и в шоке и изумлении посмотрел на серебристую луну.
Затем послышался крик. Слева от меня в аллее был проход, и, повернувшись, я увидел сад с низкой живой изгородью и пальмами. Над ним возвышался храм или замок, над которым доминировала тонкая круглая башня из обработанного камня. Женщина, рыжеволосая и обнаженная, как сама Ушара, пошатываясь, вышла на тропинку и упала. На ее лице были слезы, синяки и ужас, очевидный как день.
Она посмотрела на меня, и сначала я подумал, что она боится меня. Но она меня не видела. Ее взгляд пронзал меня насквозь, она отчаянно искала спасения, как будто тени деревьев могли спасти ее.
«Селена!» — крикнул я, бросаясь вперед.
Она меня не услышала.
И в этот момент другой звук разорвал ночь. Звук аплодисментов. Затем появился мужчина, сам обнаженный, если не считать маски из чеканного золота, и, увидев принцессу на четвереньках, бросился вперед, перепрыгнув через низкую изгородь. Я вытащил свой клинок, двинулся вперед, чтобы убить этого гнусного человека, и в этот момент увидел других мужчин — и женщин — в масках и мантиях, которые с удовольствием наблюдали за происходящим.
«Это не реально, — подумал я, — это не реально».
Мой клинок прошел насквозь, не причинив вреда нападавшему на Селену, и ее крики разорвали теплую ночь Земли.
Ее голос — ни мужской, ни женский, а и тот, и другой одновременно — наполнил мои уши. Откуда-то издалека, словно с какого-то далекого римского холма, я услышал звон колоколов. Я обернулся, почти ожидая увидеть Ушару, стоящую там, с лицом, обезображенным этой злобной, невозможной улыбкой.
Вместо этого я увидел непристойную черную скульптуру и трон «Демиурга». Сирота сидел на нем, с дымящейся дырой в своей черноволосой голове. Беловолосое лицо тяжело дышало, грудь поднималась и опускалась. Наши глаза встретились, и оно прошептало: «Ты... предал меня».
Затем оно задрожало и умерло.
Ошеломленный, я обернулся и, выглянув в окно, увидел, как бесчисленные башни бушприта разлетелись вдребезги, а корабли Капеллы — белые пирамиды — приближались все ближе. Я услышал шаги на палубе позади, топот бесчисленных сапог, и, наполовину ожидая увидеть лорда Таркуина, Йода или кого-то из их сородичей, повернулся и увидел Вильгельма, лежащего в своей постели, и наблюдал, как доктор Врабель натягивает белый саван на его изуродованное лицо.
И Александр взошел на трон и отказался от золотого лаврового венка в пользу алого немеса, который Патриарх Земли возложил на его чело.
«Хватит!» — произнес я, потянувшись за телеграфом на поясе. «Хватит этой лжи!»
Я не убивал ее. Это было частью лжи.
Это не реально.
Но что-то было реально. Где-то. За пределами видений, за пределами кошмара.
Я закрыл глаза, но видения не прекращались.
Человек убивал человека, армии обращались друг против друга. Марсиане сражались с простыми легионерами, черные корабли сражались с черными кораблями. Люди поднимали раскрашенные знамена с изображением моей красной звезды. «За императора!» — кричали они. «За Бога и императора!»
И я знал, что их император - это я.
Хотя я все еще держал глаза закрытыми, я увидел дворец, черный, как сам Дхар-Иагон, темную башню, возвышающуюся над белым городом и серым морем, над которым кружили чайки. Я стоял тогда среди огромного количества людей, был унесен их потоком, по полузабытым улицам к площади, раскинувшейся у подножия этого чудовищного дворца. Там толпилось множество людей — мужчины, женщины и дети, гермафродиты, андрогины и гомункулы, не поддающиеся описанию. Среди них были ирчтани, и по крайней мере один из великанов Садальсууда. Были люди рас, которые я не мог назвать, и существа, стоящие ниже человека. Я заметил бесчисленное множество Умандхов из Эмеша, собравшихся там, с длинными щупальцами, пробующими соленый воздух.
И там были сьельсины, ужасно высокие и серьезные, стоящие бок о бок, плечом к плечу с отпрысками отравленного дерева Земли.
«Пророчествуй!» — кричали все в один голос, на одном языке. «Пророчествуй!»
На лоджии над воротами дворца появились солдаты, державшие императорскую флабеллу. За ними шли монахи в черном и алом, с коронами из капающего воска на головах, сделанными из множества зажженных свечей. И вот она появилась — последней из всех — женщина, бледная и обнаженная, как сама Ушара, ее черные волосы, заплетенные в косу, почти волочились по плиточному полу.
«Оракул, о Оракул!»
«Говори!»
Кассандра подняла руки, и левая сияла черным, как ее глаза. Какие бы слова она ни произнесла, они были потеряны, заглушенные экстазом толпы, и когда она закончила говорить, то отошла в сторону и преклонила колени, когда на лоджии появилась фигура, более могущественная и ужасная, чем она. Его кожа была бледной, волосы длинными и темными, как вечер, а лицо мне знакомо, как мое собственное...
Я увидел себя, стоящего обнаженным с Кассандрой на лоджии.
Это был Миуданар.
Ее слова были ядом, капающим в мою душу.
Его слова . . . в их устах. Это было больше, чем я мог вынести, больше, чем я мог выдержать.
Они оба выжили, сговорившись заманить меня в ловушку этого кошмара.
Если они не могли убить меня, они бы заперли меня здесь на всю вечность, чтобы я жил и умирал, и жил снова, пойманный в бесконечный круговорот, потому что они знали, что Абсолют не позволит мне умереть. Они хотели, чтобы я страдал, хотели моего отчаяния.
Видение растворилось, пока не остались только Кассандра и мое другое я: Ушара и Миуданар, стоящие обнаженные надо мной, спускающиеся вниз. Вокруг все стало темно.
Но я почувствовал, как лед треснул у меня под ногами. Было ли это видение? Сон наяву? Непрожитая жизнь? Ветвь времени, нереальная, неосуществленная, воплощенная в реальность богами, которым я бросил вызов?
Одной рукой я вытащил клинок, другой схватил телеграф. У меня не осталось надежды. Только вызов. Только вера.
«Я не остановлюсь», — произнес я и вызвал свой меч. «Это не конец».
Воздух вокруг меня раскололся, само пространство внезапно озарилось, и я понял, что моя молитва услышана. «Создатель Пустоты» выстрелил еще раз.
Наблюдатели сразу же почувствовали опасность, и паутина, которую они соткали, разорвалась. Я стоял перед ними один на льду Дхаран-Туна под черным дневным светом, а над головой — далеко-далеко — сработало орудие, которое могло их погубить.
Я вовремя отскочил, и мои ноги погрузились в воды вечности. Мир изменился, и я стоял — все еще на Дхаран-Туне — над кратером, по краю которого вращались спирали ускорителя частиц. Я знал, что прошел несколько сотен миль за один шаг, что далеко отсюда на поверхности корабля-мира только что образовался новый кратер.
Я услышал рев, похожий на звон колоколов, и появилась Ушара, возникнув из небытия. Она бросилась на меня, раскинув руки в стороны. Я развернулся, чтобы встретить ее, а рукоять моего меча искрилась, лезвие шипело, как будто его гасили, словно пламя свечи. Она упала на меня, как чудовище огромного веса. Наблюдатель опустилась на меня, как паук, ее бесчисленные руки прижимали каждую частичку меня к земле.
Я тщетно сопротивлялся, перемещаясь во времени, переходя из состояния в состояние, отчаянно ища спасения, которого не было. Я почувствовал, как зашипели печати на моей броне, когда они были раздавлены. Зрение потемнело, когда энтоптики умерли. Мне не хватало воздуха, и костюм пытался герметизироваться. В ушах звенел сигнал тревоги.
Но курок все еще был в моей руке.
Она, должно быть, догадалась о моем намерении, поняла, в чем заключалась опасность. Я не мог пошевелить рукой! Ее вес давил на меня, вся ее сверхъестественная сила. Я был прижат, как борец к ковру, и лед под мной треснул. Только мой костюм спасал меня, но он быстро терял свою эффективность. Я кричал — каждый из меня кричал — каждая итерация, каждый потенциал, через каждое колебание бесконечного настоящего. Потребовались все мы, чтобы пошевелить руку, мою руку. Чтобы противостоять весу и воле бога, который раздавил бы меня, как насекомое, которым я был.
Я почувствовал, как выскочило плечо из сустава, как рвались волокна, как тогда, над воротами Дхар-Иагона, и старая рана вернулась. Я закричал, но этого было достаточно. Моя рука двинулась, большой палец пошевелился. Моя агония засияла белым светом, ярче любого солнца, ярче выстрела из «Создателя Пустоты».
Но этого было достаточно.
Мои пальцы сомкнулись на пульте у моего бока, большой палец нажал на переключатель, который послал сигнал — быстрее света — через пустоту к кораблю и оружию, которые ждали его, и в тот момент, когда я нажал эту кнопку, она почувствовала опасность.
Ее брат уже сбежал.
Ее вес и ужасное присутствие сразу исчезли.
Слишком поздно.
В тот же миг я услышал — как и все люди и сьельсины вокруг Ивейна — крик, раздавшийся по всему творению, без посредника и источника — крик муки, боли, крайнего страдания.
Но это не уничтожило ее.
Это не уничтожило меня.
Не было времени, чтобы должным образом откалибровать оружие — не между выстрелами. Что бы оно ни сделало, оно не уничтожило всю материю, всю энергию в радиусе действия.
Что бы оно ни сделало, оно причинило ей боль.
Позже Лориан расскажет мне, что он увидел свет, как через разбитую призму, так что небеса над Дхаран-Туном были заполнены разрозненными образами: путаница глаз и конечностей, звездного и солнечного света всех оттенков.
Я ранил богиню, и — раненая — она убежала.
В ее отсутствие системы моего костюма изо всех сил пытались восстановиться. Энтоптика замигала, показывая — как бесчисленные быстрые моргания глаз — освещенное солнцем небо. Я упал на спину и лежал лицом вверх на снегу. Я не мог двигаться, мой костюм все еще не позволял этого. Но я был жив и, за исключением разорванного и ноющего плеча, не был ранен.
Сколько времени прошло с начала кошмара? Казалось, десять тысяч лет, но на самом деле всего несколько минут с тех пор, как я вышел на поверхность корабля-мира. Сирота, вероятно, еще не получил мое сообщение и выстрелил из оружия вслепую.
То, что я был жив, было чудом.
Она знала, где я. Куда бы она ни ушла, она вернется — как бы ранена ни была. Я должен был убираться оттуда. Я пытался, но мой костюм был заблокирован во всех суставах, не давая пошевелиться. В ухе звучал слабый сигнал тревоги — маленький звонок, как монитор на больничной койке, — и в углу моего поля зрения появился значок, указывающий, что броня потеряла целостность.
Я скоро умру, убитый броней, которая защищала меня столько лет.
Я даже не мог ее снять.
В конце концов, Дхаран-Тун должен стать моей могилой. В этом было некоторое подобие справедливости: я должен умереть на его поверхности, а не в его пустом сердце.
И тогда я увидел это: смерть Архонта.
Ушара, должно быть, нашла его, преследовала через ночь, двигаясь в пространстве за пределами времени со скоростью мысли. Свет, вызванный его убийством, был подобен распускающемуся цветку на небесах — или на открытие стока. «Создатель Пустоты» был не больше гроба — но это была только его внешняя оболочка, печать и якорь, привязывающие оружие к нашему миру.
Остальная часть — почти вся — находилась за его пределами.
Машины, создавшие это могучее оружие, разместили его большую часть на некотором удалении от обычного пространства, перемещаясь по этим высшим измерениям, пока — с точки зрения того, кто стоит в том, что ты, Читатель, воспринимаешь как реальность, — оно не стало казаться достаточно маленьким, чтобы спрятаться в том гробу.
Когда Ушара оставила меня в небе над Дхаран-Туном, она, должно быть, полетела прямо к нему и разбила оружие всей своей силой. Когда я представляю себе эту сцену, то вижу ее — бледную фигуру, отдаленную, как любая звезда, — приземляющуюся в пустоте перед маленькой оболочкой нашего оружия. Я вижу, как она хватает машину пальцами чистой силы и разрывает внешнюю оболочку.
Затем все, что было спрятано внутри — за пределами — этой оболочки, выливается обратно в нашу реальность, как вода из шланга. Оно расширяется во всех направлениях, прорываясь через отверстие, проделанное Ушарой, разрушая все на своем пути.
Казалось, что на небесах родился целый город, новый Вечный город, райский край. Он был весь белый, выкованный из какого-то кристаллического вещества, которое сверкало, как лед, в свете обреченного солнца Гододдина. Я видел компоненты, похожие на выброшенные огромные квадратные башни, видел переплетения электрических цепей, похожие на проспекты и бульвары, украшенные золотом. Это надвигалось, перетекая из высшего мира в наш, башня за башней, улица за улицей. И я видел, как они рушились, ломались пополам или срывались со своих оснований силой своего появления, когда врезались в обычную реальность.
Все это распространялось по небу, с каждой секундой появляясь на квадратных милях, здания сжимались, растягиваясь под действием гравитации белой дыры, разбрасывающей материю по всему миру. Уже самые дальние его края рушились, местная гравитация и скорость их выброса превратили блоки систем вооружения в шрапнель, заполнившую орбиты вокруг Дхаран-Туна. Вскоре у корабля-мира сьельсинов появятся свои собственные белые кольца.
Я умру там, убитый, когда оружие голиафа обрушится на меня, если не раньше. Ушара знала, где я был, где я упал.
Она вернется.
Она не вернулась.
Я так и не узнал, как долго пролежал на льду. До сих пор помню, как звенел мой костюм и как леденящий холод проникал в тело. Думаю, я, должно быть, терял сознание очень много раз. Должно быть, воздуха оставалось совсем немного. Снова и снова мой шлем наполнялся шумом.
Обломки "Создателя Пустоты" все еще распадались на части — те их части, которые оставались на орбите вокруг Дхаран-Туна. Большая часть была унесена на орбиту самого Ивейна. Они выглядели как город: с компонентами, похожими на огромные квадратные башни, и пропастями, похожими на улицы.
Белый город, парящий в небе.
Подумать только, что такая грандиозная вещь была скрыта в таком маленьком окне!
Я услышал шаги, еще не увидев их обладателей. У меня упало сердце, когда они предстали перед моими глазами: два сьельсина, одетые в черное, в белых масках, с привычными шлангами, свисающими от щеки до плеча, с волосами, застывшими в вакууме.
Но они не поразили меня.
Я ждал, когда наступит конец. Я не осознавал — пока более крупный из двух ксенобитов не наклонился и не протянул мне руку — что у него только один рог.
«Ты пришел...», — сказал я, но слова не вышли из моего шлема. Я не мог принять его протянутую руку.
Между ними появилась еще одна фигура, ростом поменьше, ее лицо было закрыто белым шлемом. «Абба», — прозвучал голос в моих ушах. Она присела рядом со мной. Мое сердце замерло.
Это происходило снова.
Затем она ударила меня кулаком в грудь. «О чем ты думал?»
В тишине моего шлема я заплакал.
Это была она. Это действительно была она.
Им пришлось вырезать меня из доспехов. Кассандра сама орудовала ножом, разбрасывая детали одну за другой по полу шлюза. Деймон шаттла уже унес нас прочь, от руин «Создателя Пустоты», когда первые быстрые осколки начали попадать в цель. Я то приходил в сознание, то терял его, но помню каждый спазм боли, когда моя дочь и два ксенобита работали, чтобы освободить меня и стабилизировать мою поврежденную руку, которую они зафиксировали в повязке, сделанной из мандии Кассандры.
Я поморщился, когда она разорвала драгоценную ткань, но она только посмотрела на меня с хрупкой холодностью на лице. Она почти не говорила, и когда закончила, встала, протиснулась мимо Рамантану и Отомно, направляясь в другую часть нашего черного корабля. Словно меня обслуживала шаровая молния, а потом ушла.
«Думаю, она злится на тебя, ба-Аэта-до», — сказало Отомно на своем языке.
Я улыбнулся, несмотря на усталость и боль в истерзанной руке.
Я приказал им обоим оставить меня, и они отошли, но только к двери коридора. Я слышал, как они перешептывались, голоса были едва слышны, и, повернув голову, увидел, что они стоят в проеме, почти касаясь друг друга. Я наблюдал, как Рамантану положил руку на грудь другого — жест любви, столь чуждый мне в их виде.
«Ты думаешь, он... действительно мертв?» — спросил Отомно.
Рамантану прищурившись, посмотрел на своего подчиненного. «Если Марло говорит, что он мертв, значит, он мертв».
«Но он не может умереть, хозяин», — сказал Отомно. «Ты это знаешь. Так говорят».
Тогда однорогий капитан схватил своего подчиненного за рога и притянул его лицом к себе. «Ты видел, как Марло ранил самих богов, Отомно. Ты видел это собственными глазами!» Он тряс своего товарища, пока Отомно не признал, что это так. «Нет никого, похожего на него! Кто еще может сделать то, что сделал он?»
«Но он не бог», — возразил Отомно.
Рамантану зарычал и отпустил меньшего ксенобита.
«Он хочет уничтожить наш вид», — сказал меньший и, посмотрев на меня, понял, что я слушаю. Если это существо могло побледнеть, то оно побледнело.
«Я намерен уничтожить сьельсинов, — сказал я тогда ровным тоном, и, сказав это, понял — наконец — что это так, - чтобы ваш вид мог стать чем-то другим».
Весть о смерти Пророка еще не дошла до всей системы. Сирота к тому времени уже должен был получить мою передачу, но неизвестно, в каком состоянии был сигнал, когда прибыл. Действительно, все, что произошло на Дхаран-Туне, казалось, произошло в вакууме. Основные боевые действия велись в системе, вокруг Кинона и развалин Гододдина. Многое было сказано о героизме сынов человеческих: о храбрости марсиан, которые отразили атаку сьельсинов и спасли Кинон от участи Гододдина. Кто не слышал о последнем сражении короля Пеона? Который погиб со всеми своими людьми, чтобы позволить мандари отступить к Кинону, когда опорный пункт за руинами Гододдина был захвачен?
Как я могу заставить вас увидеть это? По-настоящему увидеть?
Даже я, который пил воду бесконечности и видел самый конец времен, даже я с трудом могу охватить всю полноту конфликта, увидеть битву такой, какая она была на самом деле. Она была слишком обширной, слишком размытой. Силы, действовавшие тогда, разрушали миры и ломали корабли, как щепки, деформировали саму структуру реальности. Когда я наконец почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы встать, то хромая подошел к ближайшему окну — узкой щели в переборке, похожей на бойницу. Через нее я в последний раз увидел тот разрушенный мир.
Дхаран-Тун...
Его лицо было отвернуто от нас, так что я видел его сдвоенные двигатели, похожие на чудовищные глаза, и широкую черную линию его варп-проекторов, пропасть, простиравшуюся почти на треть его окружности. Столбы льда и пыли поднялись там, где первые упавшие части «Создателя Пустоты» ударили по нему. На нашем расстоянии казалось, что ничего не двигается. Ни корабль-мир, ни его спутники, ни осколки могучего оружия, разлетевшиеся во тьме вокруг него.
В тесной темноте шаттла царила тишина. Я, должно быть, стоял там долго, потому что, пока смотрел, зеленое лицо планеты Ивейн прокатилось по Дхаран-Туну, как могильный камень…
...и черная планета исчезла.
Я больше никогда ее не видел.
Ее столкновение с «Создателем Пустоты» стало ее гибелью. Поврежденная, неспособная летать самостоятельно, она осталась там, где я ее оставил, на медленной орбите вокруг газового гиганта. Через десять тысяч лет, или через сто, она могла сорваться со своего места, сгореть дотла в едкой атмосфере Ивейна, погрузившись в море жидкого водорода планеты.
Но ее время тогда измерялось часами.
Когда, наконец, я овладел собой, то быстро зашагал по черному коридору, мимо рельефного изображения дракона и одинокого самолета.
Я нашел Кассандру на мостике, где и ожидал. Она стояла, без мандии, засунув одну руку за пояс, как раз над мечом. Она не обернулась, чтобы отметить мое присутствие, а просто стояла, не шевелясь, лицом к войне за окном. Непрошенное последнее видение Ушары мелькнуло в моей голове, яркое, как выстрел в пустоте. Черный дворец, где когда-то была Обитель Дьявола... Моя дочь, стоящая обнаженной на балконе перед толпой, широко раскинув руки.
Я закрыл глаза, но боль не утихла.
«Никогда больше», — произнесла она. «Никогда больше, ты понимаешь?»
Что я мог ей ответить? С чего начать? В тот день я прожил годы. Возможно, столетия.
«Я бы пошла с тобой, ты знаешь?»
Наконец я открыл глаза и обнаружил, что она все еще стоит спиной ко мне, прижавшись плечами к широкой раме оконного стекла. Хотя было больно слышать страдание в ее голосе, это было лучше... намного лучше, чем ложная радость от лжи Ушары.
«Знаю», — сказал я.
«Это был мой выбор».
«Да», — согласился я. «Но у меня есть свой выбор. Я не потеряю тебя».
Ее плечи напряглись, голова опустилась. «Потерять меня...», — повторила она, барабаня пальцами по рукояти меча. «Noyn jitat, Абба. Я, — она задержалась на этом слове, — не хочу тебя терять, но я потеряла». Ее плечи напряглись сильнее, голова опустилась еще ниже. «Ты все, что у меня есть, и я...»
Я пересек пространство между нами и положил свою здоровую руку ей на плечо.
«Не трогай меня!» Она вздрогнула и повернулась, тыча мне пальцем в лицо. «Если хочешь умереть, то умри! Но не заставляй меня смотреть!»
«Кассандра, я...»
«Всю свою жизнь ты хотел умереть. Тебе это удалось! И все же этого было недостаточно!» Она подошла ко мне на расстояние нескольких дюймов, и ее ярость мгновенно испарилась, став чем-то маленьким и хрупким, как стекло. «Я знаю, что ты скучаешь по Амме и... по всем остальным. Но ты не одинок, и тебе не нужно делать это в одиночку...»
Я обнял ее, не отпуская, хотя она напряглась и попыталась отстраниться. «Это действительно ты», — выдохнул я и понял, что она, должно быть, почувствовала, когда я вернулся к ней на «Туманном Страннике».
Все закончилось. Я вернулся.
«О чем ты говоришь?»
Она позволила мне обнять себя, чего не делала с тех пор, как была совсем маленькой. Наконец я отстранился и коснулся ее лица. «Анарьян, я...» Я посмотрел вокруг, осознавая, где мы находимся, осознавая, что мы на корабле, который столько раз доставлял нас к гибели, ее и моей. «Я расскажу тебе об этом в другой раз».
Я подумал о Лориане.
Было ли это правдой? Предал ли он меня? Заключил ли сделку, чтобы получить Норманские звезды в свои руки? Лориан изменился, но я не мог поверить, что он изменился настолько. Лориан никогда не хотел власти. У этого человека было сердце рыцаря, а не завоевателя. Но если он верил, что может сделать что-то хорошее? Возможно. Но нет. В сердце Лориана не было предательства.
А Эдуард? Нет. Теперь я знал, чем был тот кружащийся кошмар, знал и с трудом мог поверить, что принял все за чистую монету. Если бы я не видел того, что видел собственными глазами, я бы никогда в это не поверил.
«Оружие работает...» — прошептал я, стремясь вырваться из этих воспоминаний. «Создатель Пустоты». Я убил... некоторых из них».
«Некоторых из...» Она отстранилась, посмотрев на меня широко раскрытыми от ужаса глазами. «Было больше...»
«Десятки», — кивнул я. «Все мертвы, кроме двоих».
«Десятки?» Она сняла доспехи, как и я, и была одета только в черную нижнюю одежду. Она выглядела изможденной, ее лицо блестело в тусклом свете. «Пророк...?»
Я знал, что она вспоминает Дану. «Не знаю», — сказал я ей. «Возможно, он сбежал». В конце концов, Ушара сбежала.
«Но ты думаешь, что сам Пророк мертв?» — спросила она. «Или ты думаешь, что он преуспел? Что он стал частью этой... штуки?»
Как я мог ей ответить? Я посмотрел в окно, словно собираясь считать неизвестные звезды. Наконец выдавил: «Тела... больше нет».
Я не рассказал ей, как Миуданар надел другое, как он — или Сириани, по своей прихоти, если какая-то часть Пророка еще жила — надел мое собственное лицо, так же как не рассказал ей о последних мучениях Ушары, видении одержимой Кассандры.
Мы стояли долго, ни один из нас не двигался, не говорил и не пытался говорить.
Когда я больше не мог выносить этого молчания, то нарушил его: «Спасибо тебе, — в этот момент я не мог заставить себя посмотреть на нее, — за то, что ты пришла ко мне... снова». Тишина между нами была осязаема. «Как ты меня нашла?»
«Я знала, что ты придешь сюда», — ответила она. Лед в ее голосе треснул. «Я знала, где искать». Когда я продолжал смотреть на нее, она пояснила: «Туманный Странник» перехватил твою передачу — когда ты посылал сигнал Сироте. Аристид передал нам твое местонахождение».
«Лориан?» Мое сердце упало. Неужели я все-таки не сбежал из лабиринта Ушары? «Где он сейчас?»
«Флот Круглого стола только что вышел на орбиту Ивейна», — сказала Кассандра. «Прямо перед нами».
«Мы туда и направляемся?» — спросил я, чувствуя нарастающее чувство страха.
Она сглотнула и кивнула. «Встреча с «Туманным Странником» менее чем через тридцать минут».
«Поправка, — подал голос деймон корабля, — встреча с целью в настоящее время ожидается через двадцать семь минут тридцать девять секунд».
Кассандра приподняла брови.
Я коснулся своего меча. Если Лориан действительно предал меня, если Эдуард был скомпрометирован... об этом не нужно было даже думать. Я все видел.
«Абба, что не так?» — спросила Кассандра. «Ты что-то утаиваешь».
Я посмотрел на нее и увидел только дыру во лбу. Багровый ореол. «Наблюдатели, ах...» Я покачал головой. «Они показали мне видения. Лориан предал нас. А Эдуард...»
«Allanat! Эдуард? Это невозможно. Ты же хорошо его знаешь». Она посмотрела на меня снизу вверх, заглядывая в лицо. «А Лориан? Я в это не верю».
«Просто включи свой щит... когда мы доберемся до места», — я прошел мимо нее, чтобы посмотреть в окно. «Сьельсины нас не заметили?»
«Нет», — ответила она. Мне было гораздо спокойнее, когда она была рядом со мной, плечом к плечу, а не передо мной. «Деймон... говорит, что они не могут».
Я отвернулся от окна и осторожно подошел к единственному креслу в кабине. «Хорошо». Я опустился в кресло капитана. Известно, что радиаторы и обтекаемый дизайн фрегата затрудняли его обнаружение. Я молился, чтобы деймон судна оказался прав.
«Ты действительно убил их?» Я чувствовал хрупкость в голосе Кассандры. «Наблюдателей?»
Я удержал ее взгляд.
«Она...»
«Ранена». Я покачал головой. «Это она уничтожила «Создателя Пустоты»».
Лицо Кассандры вытянулось, и я почувствовал боль за нее. «Где она?» Я увидел, как ее пальцы побелели на рукояти незажженного меча.
«Я не знаю».
«Внимание», — объявил деймон корабля. «Входящая передача...» Он произнес код вызова. «Туманный Странник».
Пришло время столкнуться с тем, что нас ждало. Сигнал был только аудио, с минимальной задержкой — в конце концов, мы мчались к его кораблю, хотя он пока был невидим в ночной тьме.
«Он очнулся?» Голос Верховного Коменданта был острым, как высшая материя.
«Да, Лориан», — сказал я. «Я здесь».
«Адриан...» Его голос звучал напряженно. «Эта штука... над кораблем-миром. Что это?»
Я не почувствовал в нем двуличия. «Одно из моих орудий. Оно... один из Наблюдателей уничтожил его».
«Это оружие?» Лориан звучал потрясенным. «Это похоже на... боевую станцию. Откуда оно взялось? Что это?»
«Убийца богов», — ответил я и быстро объяснил, что это такое и что произошло. «Когда оно было уничтожено, все, что было... сложено, скажем так, внутри него... все высыпалось наружу».
Лориан молчал на другом конце линии. Я только что опроверг его самые основные представления о физике и природе высшей реальности.
«Так это оружие уничтожено?» Я почти видел, как он откладывает в сторону смерть своих людей, как шахматист ставит сброшенную фигуру рядом с игровой доской. Позже будет время для гнева и скорби.
«Да».
«Что еще у тебя есть?»
Если он был скомпрометирован, раскрытие существования «Астрофага» поставило бы под угрозу все. Но если это не так, если он все еще был моим другом...
Он был мне нужен. После смерти Олорина и рассеяния флота Лориан остался моим последним и лучшим союзником. Моим единственным союзником. Или я остался один. Я взглянул на Кассандру, лихорадочно соображая.
«У тебя наверняка есть какой-то план», — заметил Лориан. «Ты не собрал бы флот просто так. Ты не великий стратег, Адриан, но и не дурак. Я знаю, что ты что-то замышляешь. Давай, выкладывай!»
Кассандра кивнула, всего один раз.
Я сделал свой выбор.
«...это называется Пожиратель Солнца».
«Что?» Я слишком отчетливо увидел, как глаза Лориана сузились, а его осанка выпрямилась.
«Это оружие предназначено для создания сингулярности из очень небольшой массы, — пояснил я, — и для поддержания ее достаточно долго, чтобы она стабилизировалась».
«Это невозможно», — сказал Лориан. «Из-за излучения Хокинга. Отверстие сразу испарится. Невозможно достаточно быстро питать столь маленькую сингулярность, чтобы она не разрушилась. Требуемое количество тепла...»
«Можно», — прервал его я. «Оружие вводит черную дыру в целевую звезду, Лориан. Оказавшись там, она...»
«Коллапс ядра», — перебил меня Верховный Комендант. «Сверхновая».
Я долго смотрел Кассандре в глаза. «Да».
«Ты мог бы уничтожить их флот одним выстрелом».
«Да».
Пауза. «Почему ты не сказал мне раньше?»
«Я не мог», — ответил я. «Капелла... Лориан, тебя здесь не было. То, что они сделали...»
«Черт бы побрал Капеллу до восьмого, последнего ада!» — выругался Лориан, и у меня отлегло от сердца. «Но это не имеет значения».
«Лориан...» — задохнулся я. Страстность в его тоне... облегчение.
«Я сказал, что это не имеет значения, Адриан», — перебил он.
«Только император знает», — пояснил я. «Император. И ты».
«Значит, я попал в список?» Лориан практически зарычал, ощетинившись. «Я тронут».
Расстояние между нами почти заглушало звук, похожий на зевающий, свистящий вой ветра в зазубренных скалах. «Мы можем закончить войну сегодня», — сказал я.
Он все еще был тем человеком, которого я знал.
«Тогда мы должны». Еще одна пауза. «Девушка сказала, что ты убил Дораяику».
Я взглянул на Кассандру и заметил, как она вспыхнула от раздражения, вызванного этим безличным обращением. «Монстр мертв», — согласился я и снова увидел пальцы черного бога, вылезающие из разбитого черепа Пророка.
Верховный Комендант Флота Круглого стола промолчал.
Ответил коммандер Красного отряда. «Тогда дело сделано. Наши призраки могут успокоиться».
Снаружи засиял свет, словно в ответ — или в качестве вызова. Не белый цвет аннигиляции вещества-антивещества, а глубокий, ужасный красный.
Он не исчезал, как свет от любого взрыва, а становился все ярче.
«Что это?» — спросила Кассандра.
В этот момент подошли Рамантану и Отомно. Я только покачал головой. Моя дочь подошла к окну, чтобы увидеть получше.
«Доклад, — произнес деймон, — неопознанный объект появился с дальней стороны планеты, направляется...» Остальное превратилось в бессмысленную череду цифр.
«Что это за чертовщина?» Голос Лориана дрогнул.
«Что за чертовщина?» — повторил я.
Но я знал ответ.
В следующее мгновение раздался отвратительный звук, который пронесся по всему мирозданию. Рев, словно из десяти тысяч глоток, словно вопль загнанного в угол ужасного клыкастого зверя... Звук, похожий на звон бесчисленных колоколов.
Боевой клич Наблюдателей.
Над лимном Ивейна восходило новое солнце. Оно было красно-золотым и приближалось, мчась к нам. Оно казалось почти родственником «Альбедо», пылающей звездой.
«Примите меры для уклонения!» — крикнул я, скорее для Лориана, чем для нас самих.
Изображение на экране уменьшилось, растянулось и превратилось в поток огня, мчащийся по небу, как огромный красный дракон.
Змей.
Увидев это, я понял — и ощутил каким—то другим чувством, отличным от зрения, — что Ушара не ушла от разрушения Дхар-Иагона в одиночку.
Пришел сам Миуданар.
Меня охватил черный страх, и я сел, сгорбившись, на единственное кресло в помещении. Моя капитуляция перед Хушансой, мое столкновение с Пророком, мой бой с Ушарой на замерзшей поверхности корабля-мира... все это было не более чем отсрочкой.
«Мы можем перейти в варп?» — спросил я.
Холодный мужской голос деймона ответил: «Подтверждаю».
«Лориан, — быстро сказал я, — не вступай в бой. Повторяю: не вступай в бой. Уведи своих людей с Ивейна. Направляйся к Кинону. Атомики Императора дадут нам шанс сразиться с этой тварью. Нам просто нужно выиграть достаточно времени!»
Раздался напряженный голос моего друга. «Куда ты идешь?»
Я посмотрел на Кассандру, на своих двух Бледных спутников. «Прямо к Императору», — сказал я. «Кто-то должен его предупредить. Мы можем быть на Киноне через несколько секунд. Тебе нужно сохранить свои варп-способности для полета отсюда».
«Куда оно направляется?» — спросила Кассандра, вглядываясь в статичное изображение Наблюдателя.
Даже корабль не знал ответа.
«Оно нас заметило?» — спросил Рамантану, опустив голову.
«Пока нет». Я почти чувствовал жар этого отвратительного существа, горящего, сгорающего там, в темноте. Оно настигнет нас через несколько мгновений. Как же мне хотелось исчезнуть, вспоминая ужас на его лице — моем лице — и его руках из шеи Сириани. Я закрыл глаза и помолился, чтобы чудовище прошло мимо нас.
«У нас есть атомики», — сообщил Лориан. «Устойчивый электромагнитный импульс должен убить их, да?»
«Адриан!»
«Да!» — ответил я. «Но если ты промахнешься, пеняй на себя!»
Я почти видел, как расплывается хищная улыбка маленького человечка. «Я не промахнусь».
«Лориан…» «Туманный Странник» будет раскрыт. Флот Круглого стола — то, что от него осталось — растянулся на десять тысяч миль открытого космоса.
«Просто уходи!» — нетерпеливо сказал он. «Ты мешаешь мне!»
«Лориан...»
«Черт, что?» — крикнул Верховный Комендант.
«Не умирай».
«Если ты не уйдешь, я уничтожу твой корабль и сам оттащу тебя на Кинон!»
«Деймон!» — приказал я. «Доставь нас на Кинон».
«Подтверждаю».
Корабль завыл под нами, когда варп-система включилась, проекторы заработали. В мгновение перед тем, как звезды исказились, я увидел Наблюдателя, проносящегося над головой, как живая комета, все его тело колыхалось, словно орифламма бога, которого он предал.
Это было прекрасно, восхитительно в своем величии.
Яркое свечение.
Звезды растянулись, и само чудовище изменилось, растянувшись, пока красный не стал синим, а синий — фиолетовым. Затем он исчез, растворился в одно мгновение. В следующее мгновение Кинон уставился на нас, изрытый оспинами, безжизненный, холодный. Он был окружен, к его четырем лунам присоединились бесчисленные другие, каждая с кратерами, сверкающие светом городов и орудий.
«Подай сигнал «Авроре», — сказал я, потирая раненое плечо. «Запрашиваю разрешение на посадку».
«Подтверждаю», — заявил деймон. «Сообщение отправлено».
Устало я встал и повернулся, чтобы посмотреть в сторону внешней солнечной системы. Ивейн находился примерно в тридцати световых минутах от нас. Пройдет тридцать минут, прежде чем свет атаки Лориана на Миуданара достигнет нас, прежде чем сам Миуданар станет видимым.
«Телеграфируй «Демиургу». Я поправил драпировку мандии, которая фиксировала мою руку. «Я хочу знать, сколько времени у нас есть до завершения подготовки».
«Астрофаг» имел длительную последовательность запуска.
Уничтожить звезду — дело нешуточное.
«Оружие сможет убить его?» — спросила Кассандра.
«Ты помнишь Сабрату», — печально произнес я. «Я начинаю думать, что этих тварей невозможно убить».
Ее лицо помрачнело. «А что, если это не сработает?»
Я долго молча смотрел ей в глаза.
«Это должно сработать», — произнес резкий, прерывистый голос. Рамантану шагнул вперед, опустив голову, чтобы его рог не задевал низкий потолок. «Приказы моего принца исходят от самого Утаннаша, а Утаннаш выше богов моих отцов. Я видел это». Оно нависло над ней, мембраны мелькали по его безликим черным глазам. «Ты видела, что должно произойти, и все еще сомневаешься?»
Кассандра зарычала и шагнула к возвышающемуся ксенобиту. «Ты не знаешь, что я видела, существо», — воскликнула она. «Думаешь, я забыла, кто ты? Не говори мне о сомнениях. У меня их достаточно насчет тебя».
«Хватит!» Я топнул ногой, требуя тишины. «Рамантану прав. Император сказал мне, что его люди убили одного из них на Наири, так что это должно быть возможно. Но если все, что нам удастся сделать, — это разбить флот сьельсинов раз и навсегда...» Здесь я посмотрел капитану в лицо с немалой долей сожаления. «Я считаю это хорошим результатом».
Если эти слова и задели моего слугу, он не выдал своей обиды, вместо этого бесстрастно глядя на меня.
«Неопознанный корабль, это имперский линкор «Аврора». Лорд Марло, лорд-капитан Райс удовлетворяет просьбу о посадке». Передача заполнила все пространство мостика. «Держите курс и готовьтесь к перехвату».
«Вы подвергаетесь обстрелу, лейтенант?» — спросил я, догадываясь о ранге этого человека.
«Нет, милорд, — прозвучал ответ марсианина, — мы разгромили их авангард, словно низших существ, которыми они и являются. Арсенал уничтожил их корабли-миры. Лорд Косис говорит, что они намеревались разрушить Кинон так же, как разрушили Гододдин, но мы помешали им».
Волна облегчения накрыла меня, когда мы вышли на стабильную орбиту вокруг этого опустошенного мира, наша группа стояла в неловком молчании.
«Я рад это слышать».
«Внимание, — известил деймон, — сообщение получено. Место отправления: звездолет «Демиург». Сообщение следующее...»
Воздух стал почти янтарным, кристальным, пока я ждал следующих слов.
Слов Сироты. Слов, которые я ждал всю свою жизнь.
«Оружие готово».
«Лорд Тень, сэр». Марсианин, который встретил нас в посадочном отсеке, мог быть вылеплен из архетипичной формы: удлиненное телосложение, мощные мускулы, безволосое лицо, покрытое шрамами. «Добро пожаловать на борт».
Именно голос напомнил мне его имя. «Спасибо, коммандер Ганнон».
Ганнон не стал отдавать честь, отметив мою руку и потрепанный вид снаряжения. «Вы в порядке, сэр?»
«Старые раны, коммандер», — отмахнулся я. «Я поправлюсь».
Небольшой отряд марсианской гвардии стоял прямо за командиром, всего дюжина человек, четыре триаса — все в шлемах с высокими гребнями — готовые сопроводить нас... куда? На мостик? К императору? «Позвольте спросить, милорд, — осмелился Ганнон, — почему вы здесь?»
«Почему я не на своем посту?» Я позволил ему услышать в своем тоне неподчинение.
Ганнон еще больше отвел глаза и пробормотал какие-то извинения.
Я поднял свою правую руку, чтобы заставить его замолчать, и сказал правду, которую этот человек — и все люди — больше всего хотели услышать. «Сириани Дораяика мертв».
Командир отшатнулся, на его лице отразилась лавина эмоций. Шок. Радость. Облегчение. Неверие. Люди за его спиной зашевелились.
«Мертв?» — переспросил Ганнон, глядя то на Кассандру, то на меня. «Правда?»
«Клянусь», — ответил я, приложив руку к груди. «Я должен немедленно поговорить с императором».
Ганнон кивнул. «Сообщение было передано лорду Никифору. Его Величество отдыхал. Сейчас его пытаются разбудить...» Он оглянулся на своих подчиненных. «У нас есть приказ сопроводить вас к мостику. Лорд-капитан Райс просил вас представить ему отчет. Император, возможно, еще не скоро будет готов».
Что-то в голосе этого человека — может быть, его колебание — бросило тень на мое сердце. «Его состояние ухудшилось?»
«Ухудшилось?» Ганнон сделал защитный жест. «Я бы так не сказал, сэр. Просто напряжение боевых действий...» Его подготовка дала о себе знать. «Марс устал от своих трудов».
«Соберитесь с духом, солдат», — сказал я. «Сегодня мы положим конец всему».
Ганнон напрягся. «Да, милорд». Его взгляд перешел на Кассандру. «Вы здесь только вдвоем?»
С моих губ сорвалось короткое «ах». «Есть еще двое». До сих пор мне удавалось скрывать существование Рамантану и его соотечественников от остальной части Империи.
«Пусть приходят», — сказал Ганнон, поворачиваясь в сторону. «Мы теряем время».
Я заколебался. «Прикажите своим людям отступить».
Ганнон посмотрел на меня с недоумением. «Что это все значит?»
Я закрыл глаза, сделал один долгий, мучительный вдох и позвал: «Ramanthanu-kih! Otomno-kih! Yelnnaa»
Все марсиане схватились за оружие. Копья с высшей материей вспыхнули, винтовки приготовили к стрельбе. Сам Ганнон положил руку на свой пистолет — игломет, идентичный тому, из которого Лориан стрелял в меня, когда я вернулся на «Туманный Странник».
«Стойте!» — произнес я голосом лорд-коменданта Красного отряда.
Они остановились.
Пистолет Ганнона, направленный от бедра, мог быть нацелен на меня. «Что все это значит?»
«Они мои!» Заявил я тем же тоном, все еще протягивая руку.
«Они сьельсины!» — возразил Ганнон.
«Я сказал, опустите оружие, коммандер!»
Рамантану и его товарищ достигли нижней части трапа и опустились на колени. Тем не менее, Рамантану оказался почти одного роста со мной, его корона возвышалась над моей головой.
Этот жест произвел желаемый эффект, и люди Ганнона расслабились.
«Только двое?» — спросил коммандер.
Рамантану сам ответил ему, говоря в своей напыщенной, прерывистой манере: «Мы служили Марло. Служим».
Марсиане отшатнулись, потрясенные, услышав человеческую речь из уст моего верного монстра, а Ганнон, все еще державший игломет наготове, воскликнул: «Оно говорит!»
«Они со мной уже много десятилетий», — пояснил я. «А теперь отступите».
Ганнон посмотрел на двух коленопреклоненных ксенобитов. «Они вооружены?»
«Нет», — ответил Рамантану.
Марсианский командир обдумывал варианты. «Хорошо», — сказал он наконец. «Но их руки будут связаны».
«У вас нет на это права. Я — Ауктор Империи, коммандер, а не вы».
Но марсианин не сдался. «Милорд, это — сьельсины».
«Мы сделаем это». Рамантану поднял свои тонкие руки. «Мы сделаем, как нам говорят».
Отомно последовало примеру своего хозяина и подняло руки для связывания.
«Абба...» Кассандра коснулась моей руки.
«Что ж», — уступил я. «Но вы дадите мне ключ, который откроет их наручники. Можете считать их моими пленниками». Я грозно посмотрел на марсианина. «Этого будет достаточно?»
Ганнон колебался лишь мгновение. «Хорошо. Я отведу вас к капитану и сэру Грею».
Дежурная рубка «Авроры» представляла собой длинное узкое помещение, расположенное сразу за мостиком. По внешней стене тянулись многочисленные высокие щелевидные окна, из которых открывался вид на корпус корабля, где бесчисленные башни и бастионы флагмана сверкали, словно город из меди и черного камня. На противоположной стене, вместо окон, висели два имперских знамени, красное и белое.
«Значит, мы потеряли и Флот Круглого стола», — констатировал лорд-капитан Адар Райс, когда я закончил свой отчет обо всем, что произошло со мной с начала сражения. Он сидел, сдвинув шлем на затылок, как афинский мраморный бог, с изможденным лицом, изрезанным морщинами.
«Мы этого не знаем», — возразил я. «Мы не получали никаких известий. Но Лориан Аристид — самый способный офицер, которого я когда-либо знал. Если кто-то и мог выжить в прямом столкновении с одним из Наблюдателей…»
«Интус? У него есть мужество, надо отдать ему должное. Но вы видели, что эта штука сделала с нашим флотом…» Он на мгновение замолчал. «Сомневаюсь, что даже экстрасоларианские гиганты способны долго выстоять против этих тварей…»
Атмосфера за столом была похожа на поминки: мрачная, напряженная, каждый ждал, что другой заговорит первым.
«Сколько времени пройдет, прежде чем они доберутся до нас?» — спросил Амон Косис.
Я взглянул на него. Марсианский легат выглядел изможденным, похожим на тень самого себя.
«Они могут быть здесь в любой момент», — ответил я.
«Мы должны немедленно телеграфировать «Туманному Страннику», — решил Косис, глядя на Ганнона и Райса.
Все согласились, что это разумно, и Райс отправил своего адъютанта.
«Как мы будем убивать этих тварей?» — спросил капитан Адар Райс. «Если даже этого... вашего оружия Мерикании недостаточно для выполнения задачи?»
Я не осмелился рассказать ему об «Астрофаге». Это было дело, предназначенное для ушей Императора, и только для него. Предупреждение Сироты эхом отзывалось в моей голове.
«Оружие может убить их», — сказал я.
«Но вы сами сказали, что оно не сработало!» — возразил Райс, упершись руками в стол.
Слова Тихого звучали в моей голове, сопровождаемые образами того яркого света. На Дану я пытался избежать грядущего огня, плыл туда с намерением использовать «Создателя Пустоты» против врага. Я даже не успел выстрелить. Кассандра помешала мне. Кассандра и Судьба. Когда я пронес карманный телеграф Эдуарда в самое сердце Дхаран-Туна, я не надеялся уничтожить своих врагов — я надеялся только отвлечь их.
Это во многом сработало.
Ушара была ранена. Дораяика уничтожен.
«Мы приближаемся к концу», — произнес я. «Все почти закончилось».
«Да», — согласился Амон Косис. «Но будет ли это наш конец или их?
«Атомики нанесут им ущерб», — уверил я. «Даже если не уничтожат. Мы можем остановить их здесь. Замедлить их».
Адар Райс покусал губу и откинулся на спинку кресла. Я почти испугался, что коринфский шлем упадет с его бритой головы. «Вы в этом уверены?»
«Мы видели это», — заявила Кассандра. «На Сабрате».
«Интенсивные всплески радиации могут привести к кристаллизации ткани тел этих существ», — пояснил я. «Даже кратковременное воздействие может нанести им серьезный ущерб». Я посмотрел на марсиан. «Арсенала императора должно быть достаточно, чтобы сдержать этих чудовищ».
«Но надолго ли?» — спросил капитан. «И с какой целью? Нам нужна победа, а не длительное поражение! Ваше оружие... Вы обещали нам победу, лорд Марло!»
Вваа! Вваа!
Комнату наполнил красный свет, пульсирующий, заливающий всех светом, похожим на кровь. Я вскочил на ноги, ища ответ на лицах офицеров передо мной. Райс и другие тоже встали, а лорд-капитан натянул шлем на свою гладкую голову.
«Что происходит?» — спросил Рамантану, глядя на меня.
«Аврора» задрожала под моими ногами, щиты были поражены оружейным огнем.
«На нас напали», — заявил Ганнон.
«Что это было?» — спросила Кассандра.
Как бы в ответ, дверь мостика распахнулась, и вошел марсианский офицер. «Лорд-капитан, Верховный легат, господа! Это Бледные!»
«Еще больше?» — спросил Амон Косис, опустив голову. «Новые прибывшие?»
«Неясно, сэр», — ответил младший офицер. «Они просто появились, сэр. В местном пространстве Кинона и вокруг него. Ударили по нам все сразу».
Я подошел к окнам и заглянул в ночь. Там нельзя было разглядеть ничего, что могло бы прояснить туман войны. «Я не вижу никаких кораблей-миров».
Но то, что палуба дрожала под нашими ногами, было несомненно, и я последовал за высокопоставленными офицерами через портал на сам мостик, где бесчисленные офицеры в марсианской красной или черной форме армады стояли, двигались или сидели за пультами. Огромное пространство распахнулось, приветствуя нас после узких рамок приемной.
Он был похож на мостик «Тамерлана» по форме и планировке, с голографическим экраном в центре перед капитанским креслом и главной проходной галереей, с которой открывался вид на ряды младших офицеров, сидящих в нишах внизу. Как и на «Тамерлане», переднюю стену занимало одно большое окно. На «Тамерлане» это окно было фальшивым, а на самом деле представляло собой экран, создававший видимость окна. На «Авроре» это было настоящее окно, лист алюмостекла шириной триста локтей, высотой тридцать и толщиной более двух локтей. Если на «Тамерлане» мостик был построен далеко впереди, то на «Авроре» наоборот, мостик находился высоко в задней части корабля, на зиккурате, возвышавшемся над фюзеляжем. Все пространство имперского флагмана разворачивалось перед нами черно-золотым ковром.
«Множество приближающихся целей!» — говорил один из офицеров, его руки мелькали по панели управления. «Класс 3! Класс 4!»
Сьельсины направили на нас более мелкие корабли, чуть больше «Аскалона». Я видел, как они сверкают на голограмме перед капитанским креслом: мерцающий свет, как косяк бесчисленных мелких рыбок.
«Тревога! Тревога! Это «Эреб». Мы подвергаемся сильному обстрелу...»
На коммуникационную консоль начали поступать сообщения.
«Это «Гордость Эллады». Нас берут на абордаж!»
«—появились из ниоткуда!»
«—наверное, были замаскированы...»
«—наши щиты повреждены! Мы полагаемся на легкие корабли для защиты. Просим немедленной помощи!»
«Как мы это пропустили?» — спросил Амон Косис. «Откуда они взялись?»
«Они просто появились, лорд», — ответил лейтенант на тактической станции.
«Что значит, просто появились?» — спросил Верховный легат.
Я подошел к голографическому дисплею, на котором были показаны Кинон, его четыре луны и расположение флота вокруг каждой из них. Почти все наши корабли находились на орбите самой планеты, ниже первой луны, но часть из них размещалась выше: около каждой луны или за ними. Остатки авангарда сьельсинов в основном упали между орбитами четырех лун, и по крайней мере один корабль-мир столкнулся с третьей луной — хотя он был намного меньше и менее плотный, чем естественный спутник, и луна, по-видимому, осталась нетронутой.
Новоприбывшие появились среди нас, вдали от обломков авангарда, внутри орбиты первой луны. Пока я наблюдал, еще одна группа огней просто появилась среди других.
«Где их следы варпа?» — спросил Адар Райс.
«Они замаскированы?» — поинтересовался коммандер Ганнон.
«Милорд!» — раздался женский голос. Я поискал его обладательницу глазами, она стояла, выпрямившись, в яме внизу, ее лицо было обращено к нам. «Мы получили известие от «Чести». Они обнаружили врага. Капитан Вебер говорит, что враг только что появился».
Лорд-капитан Райс повернул свою голову в шлеме ко мне, когда корабль снова тряхнуло. «Что это?»
Я крепко ухватился за поручень голографии здоровой правой рукой. «Я никогда такого не видел».
«Они запускают десант!»
«Поднимайте лихтеры!» — закричал Райс. «Не имеет значения, откуда они прилетают! Уничтожьте их!»
Но это имело значение. Я оторвался от центральной консоли и двинулся — как делал это десять тысяч раз на «Тамерлане» — по узкому проходу над ямами по обеим сторонам, где велась тяжелая работа по управлению имперским флагманом. Я продвигался к окну.
«Спросите их!»
Эти слова прозвучали, когда я еще не прошел и половины пути, заставив меня остановиться. Что-то в этом голосе — это был Райс? Или Косис? Или Ганнон? — привлекло мое внимание.
Я знал, что он имел в виду сьельсинов. Моих сьельсинов, которые больше не были сьельсинами.
Люди, стоявшие ближе всего к ним, повернулись, положив руки на щиты. На станнеры. На ножи. Бледные стояли плечом к плечу, отмеченные красной тканью повязок на руках — знаками, которые никто из их рода не стал бы носить.
«Они не имеют к этому никакого отношения!» — прорычал я.
«Ba-Aeta-doh ne?» — спросил Отомно, и я уловил в его тоне вибрацию, близкую к человеческому страху.
«Оставьте их!» — сказал я. «Они служат мне уже десятилетиями, легат! Они не могут предоставить вам никакой информации!»
«Аврора» содрогнулась, когда ее щиты выдержали удар далеких орудий. В ямах внизу офицеры все еще выкрикивали свои отчеты.
«Они должны что-то знать!» — возразил Амон Косис.
«Лорд Косис!» — вступил в разговор коммандер Ганнон. «Посмотрите, сэр, на дисплей».
Имперский флот сиял бледно-голубым цветом на голограмме, союзные корабли были окрашены в оттенки зеленого и желтого, а корабли сьельсинов — в красный. Датчики «Авроры» посылали волны много раз в секунду, так что модель космоса вокруг нас разворачивалась в режиме, максимально приближенном к реальному времени, насколько это было возможно для человеческого разума. С каждой проходящей секундой появлялось все больше огней — как пылинки — размножаясь, как клетки в культуре. Они появлялись везде одновременно. На орбите вокруг Кинона. Вокруг его лун. Вокруг обломков авангарда сьельсинов.
Везде, где еще стоял человек.
«Что это...?» Слова Амона Косиса были похожи на последние осенние листья, наконец сдутые с деревьев зимним дыханием.
«—их, наверное, тысячи», — прозвучал отрывочный доклад по связи.
«Откуда они берутся?» — спросил капитан Райс, наклонившись над пультом.
«Это имперский служебный корабль «Фобос» докладывает». Голос принадлежал какому-то высокопоставленному марсианскому офицеру, он был отрывистым и четким. «Мы потеряли основные досветовые двигатели из-за лазутчиков. Охрана еще не уничтожила злоумышленников». Я слишком хорошо мог представить себе, как десантные корабли сьельсинов прилипают к внешнему корпусу человеческого корабля, прорезая и прожигая себе путь внутрь.
«... получили серьезные повреждения».
«Наши досветовые двигатели не работают. Мы теряем высоту. Просим немедленной помощи. Повторяю, это имперский служебный корабль…»
Я стиснул зубы и слушал поступающие сообщения с нарастающим чувством страха. Это должно быть дело рук Наблюдателей. Они, очевидно, сделали что-то, чтобы переместить меньшие корабли, привести их к нам из другой части системы с огромной скоростью. Безусловно, у них была такая сила...
«Это Стратиг Бассандер Лин с «Бури», — раздался знакомый голос, и мое сердце по крайней мере взбодрилось от того, что мой старый соперник выжил. «Аврора», по нам ведется интенсивный огонь! Эти корабли! Они появились из ниоткуда!»
«Как это возможно?» — спросил Адар Райс, сжимая край главной консоли. «Марло?»
Я покачал головой и жестом показал Кассандре, чтобы она осталась рядом с Рамантану и Отомно, о которых я на мгновение забыл. «Не знаю», — поморщился я, натягивая длинную офицерскую шинель, которое мне дали, на раненое плечо.
Капитан Райс кричал приказы, а Амон Косис передавал их остаткам своего флота.
«Есть новости от императора?» — спросил я, обращаясь к коммандеру Ганнону.
Тот лишь покачал головой.
Я возобновил свое осторожное продвижение по переднему мостику, шинель свисала с моих плеч, как плащ.
Я дошел до высокого окна и выглянул в пустоту. Я знал, что увижу лишь немногое. Появлявшиеся корабли сьельсинов являлись не кораблями-мирами, а меньшими боевыми судами, самые крупные из которых были в милю от края до края. Им пришлось бы подойти очень близко, чтобы я что-нибудь увидел, если только это не был свет их двигателей. Но я мог видеть несколько наших кораблей, сияющих черно-золотым в темноте, озаренных палубными огнями и ледяным свечением ионных двигателей. Я увидел вспышку, облако красного цвета, огонь, погашенный пустотой. Белая молния без грома. Потом ничего.
«Фобос»... «Фобос» исчез!»
Я склонил голову в безмолвной молитве.
«Откуда они прилетели?»
«Эреб» только что поражен!»
«— основные щиты потеряли всю мощность!»
«— подтверждаю уничтожение цели—»
Я стоял спиной к мостику, плечами прижавшись к стеклу. Я был один в носовой части, не считая достойных людей за навигационными пультами. Окна слегка отклонялись назад, повторяя наклон кормовой части корабля, так что пространство над нами, казалось, открывалось наружу. Фюзеляжный корпус тянулся на сотню палуб вниз. Я видел, как на поверхности поворачивались орудийные башни, отслеживая цели, слишком далекие, маленькие и быстрые для моего зрения. «Аврора» содрогнулась от отдаленных выстрелов этих орудий.
Раздался новый сигнал тревоги, резкий и громкий в моих ушах.
«Неопознанный объект!» — объявил старший штурман, стоявший рядом. «Азимут ноль-ноль-ноль!»
Это было перед нами прямо по курсу. Я вытянул шею, надеясь что-нибудь разглядеть.
«Что это такое?» — спросил один из младших штурманов, глядя на свои приборы.
В пространстве над «Авророй», между флагманом и планетой Кинон, появился свет. Мы повернули во время полета, так что задняя часть корпуса была обращена к планете, и Кинон висел в пустоте над нами, слепой стеклянный глаз мира. Свет, заливавший вакуум снаружи, казалось, исходил от него, но это было невозможно. Ничто на Киноне не могло создать такой свет, даже крепость в Немек Патера.
«Я не понимаю этих показаний!» — нервничал старший штурман.
Что-то появлялось в пространстве над нами, спускаясь из пространства за пределами времени.
Я почувствовал его присутствие, прежде чем увидел. Злобу и восторг, и, подняв глаза, разглядел тень, движущуюся в этой яркости, и понял, что это было.
Большая, мохнатая голова.
Голова Миуданара. Его плечи. Руки. Ладони.
Гигантская фигура сияла в ночи над нами, почти такая же большая, как сама «Аврора». Его кожа была бледной, слабо светящейся на фоне звезд. Он плыл к нам, вытянув массивные руки. Шестипалая рука схватила один из наших линкоров — корабль длиной в несколько миль — и раздавила его в кулаке.
Люди «Авроры» вокруг меня забыли, что они солдаты. Они забыли, что они люди — что они вообще живые. В тот момент они застыли, как камни, каждый прирос к своему месту. Даже Кассандра замерла, и Рамантану и Отомно.
Это было невозможно. Абсурдно.
Самое безумное в истории человечества.
Обнаженный гигант среди звезд, его молочно—белая плоть блестела в звездном свете.
Мои мысли вернулись к Актеруму, к фреске, которую Вайарту оставили там, высеченную из жадеита в хрустальном черепе предыдущего воплощения того же зверя. Энар изобразили Миуданара в виде змея, обвивающего звезды, его бесчисленные хватающие руки сокрушали целые планеты своими блестящими пальцами. Но титан, протянувший свои украшенные драгоценными камнями конечности по небесам, не был змеем, не был драконом с бесчисленными руками.
Это был человек.
Я почувствовал, как его воля и взгляд захватили меня, и через мгновение лицо повернулось и посмотрело прямо на меня.
Это было мое собственное лицо.
В этих глазах сияли целые галактики, темные и далекие. Я почувствовал, как его ненависть, словно волна, захлестнула помещение, и на мгновение был уверен, что меня сметет ею. Я почувствовал, как мостик ускользает, увидел, как помещение бледнеет и становится призрачно тонким.
Но я поднял ногу и с силой опустил ее на палубу.
Я не поддался.
«Я здесь», — произнес я тихо, едва слышно.
«Это... лорд Марло?»
«Почему это похоже на лорда Марло?»
«Открыть огонь!» Голос, раздавшийся за моей спиной, принадлежал лорду-капитану Райсу. Грозный старый марсианин ударил жезлом по своей пустой ладони. Вокруг нас люди боролись, чтобы вновь обрести контроль над собой, над своим разумом и волей перед лицом безумия и ужаса. «Подготовить основные батареи ракет! Нацелиться на существо! Нацелиться на существо!»
«Есть, капитан!» — раздался рев с тактической станции.
«Аврора» содрогнулась от выстрелов собственных орудий, в корпусе подо мной открылись многочисленные люки, и бесчисленные ракеты взлетели в ночь. Я знал, что это были ракеты с Кинона. Оружие из последней героической эпохи человечества, остатки Империи Земли и Солнца.
Первая из боеголовок взорвалась, и вид из окна потемнел, когда стекло поляризовалось. Я все еще прикрывал глаза, когда начался огненный дождь.
«Контакт!» — объявил один из офицеров тактического отдела. «Контакт! Контакт!»
Бомбы оставили после себя облако светящихся частиц, которое скрыло титана от глаз. Я не мог ничего разглядеть в сияющей оранжевой дымке, и на мгновение даже приборы ослепли.
«Мы уничтожили его?» — спросил Амон Косис.
Я видел, как рука опустилась к нам, как раз в тот момент, когда офицер тактического отдела объявил о сбое в работе атомиков. Плоть этой руки блестела — уже не белая, а в черных и серебряных пятнах, так что свет звезд проникал сквозь нее. Удар разбил бы «Аврору» как стекло, раздробил бы корабль на щепки.
Ничто не могло его остановить.
Ничто в этом мире.
Никто... кроме меня.
Рука с могучим кулаком ударила по «Авроре». Ударила, но не коснулась ее. Рука Миуданара прошла сквозь могучий корабль. Я поднял руку, ладонью прижавшись к стеклу окна. Мои смертные глаза встретились с глазами бога за окном — моим собственным темным отражением. На мгновение мы оказались в двух местах одновременно — Миуданар и «Аврора». В одном месте наш корабль превратился в атомы, разнесенные на куски рукой гиганта. В другом случае «Аврора» выстояла, спасенная от разрушения.
Воздух вокруг меня искрил электричеством, и я почувствовал, как мои волосы поднялись с плеч. Я видел, как они встали дыбом, отражаясь в стекле окна. До меня доносились крики людей позади, сообщения с нижних палуб, поступавшие по связи, в то время как звучали сигналы тревоги, а консоли выдавали предупреждения.
«Он в сговоре с этим!» — произнес какой-то марсианин.
«Это он!»
«Назад!» Это была Кассандра. «Я убью тебя, если ты его тронешь!»
Мои глаза были прикованы к глазам гиганта снаружи, моя рука протянута, как его собственная. Так мы стояли, казалось, вечность, в смертельной схватке, хотя ни один из нас, казалось, не двигался. Мы боролись волей, каждый против другого.
Создавать — значит выбирать. Так говорил мне Тихий на Аннике давным-давно. Таким образом, выбирать — значит создавать, так что каждым действием мы можем переделать мир или сделать его лучше. Миуданар увидел мир, в котором «Аврора» была уничтожена, и, протянув руку, схватил его, так же как я схватил другой мир, в котором его не было — или не было там. Мы существовали тогда в состоянии суперпозиции, оба видения мира были на месте.
Я не мог потерпеть неудачу. Не должен был потерпеть неудачу.
Родич.
Корабль вокруг меня стал туманным, стены и пол расплылись, как тогда, когда я пересек пустоту от «Демиурга» до «Авроры». Я ощутил, как мои ноги погружаются, поглощаемые палубой, как будто сталь стала водой, поднимающейся до моих колен. Еще раз подняв ногу, я шагнул вперед, обратно на поверхность мостика.
За глазами вспыхнула жгучая боль, и меня охватила волна тошноты. Я чувствовал, как его пальцы проникают все глубже и глубже в мой разум. Я стоял в порфировой комнате — семилетний мальчик, а рядом со мной находился Криспин. Мы прокрались, чтобы увидеть тело нашей бабушки, леди Фуксии, которую уничтожило Время. Я приподнял саван, закрывавший ее лицо, и увидел швы, которые закрывали ее пустые глазницы. Там была Кира, плачущая, приросшая к месту, и боль в том месте, где кольцо отца рассекло мне лицо, точь-в-точь как когти самого Пророка.
Грязная вода сомкнулась на бедном лице Кэт, кровь пропитала мои сапоги в гипогее Колизея. Я увидел, как свет покинул разноцветные глаза Гиллиама, и вспомнил разноцветные глаза мальчика в Дхар-Иагоне.
«Хороший ли я человек?» — спросил я, почувствовав, как Валка обняла меня.
Но Валка была мертва.
Горе тоже могло убить меня. Мир ускользал из-под моих ног.
«Пусть все закончится», — прошептал голос. «Пусть все закончится».
Голос был моим — и в тоже время не был.
Гхен лежал мертвым в луже собственной крови, убитый слугами Крашенного. Хлыст смотрел на меня, и на его честном лице сражались ярость, стыд и смятение. Я увидел его висящим на дереве, с седыми прядями в рыжих волосах, и заплакал, но не отрывал взгляда от тех глаз, которые смотрели на меня в ночи.
Я не знал.
Августин Бурбон погиб во вспышке пламени, поглощенный моей местью. Нобута Отиоло истекало черной кровью у моих ног.
Земля под моими ногами была твердой. Снова твердой сталью.
В старом городе, вдали от того места, где землекопы прорыли новые каналы, было холодно, и очень мало еды. Я голодал, ползая на четвереньках по всем узким местам, высасывая мясо из костей.
Но не все — никогда все.
Всякий раз находя какие-нибудь отбросы, я заворачивал их в тряпки и нес в зубах к воде, туда, где, по крайней мере, мы были в безопасности. Там я спрятал ту, кто дала мне жизнь.
«Почему ты меня кормишь?» Этот вопрос раздражал меня. «Это ты должен есть».
«Я ем достаточно».
Это никогда не было правдой.
«Яма...» Она всегда спорила. Не понимала. Без нее у меня не было бы ничего. Не имело значения, что у нее не было ног, что она потеряла их вместе с рукой в схватке, которая привела ее к отравленной воде. Она была моим миром. Всем моим миром.
Яма.
Я почувствовал прилив ярости, печали и триумфа одновременно. Яма было яйцом на языке Се Ваттаю.
Яма.
Что-то сломалось, и я сделал шаг вперед. Я оказался в темном месте, пещере из черного камня, а вокруг меня витал бледный свет, освещая на скалах грубо высеченные кривые круги, формы, выкованные в подражание отпечаткам его рук.
Он был здесь. Даже здесь.
Неужели нигде не безопасно? Достаточно далеко?
Плюх.
Что-то плескалось в воде у моих ног, и, опустив взгляд, я увидел маленькое, уродливое существо, нечто из живой глины. Оно посмотрело на меня снизу вверх, и на его гладкой белой морде отразилось удивление. На стене пещеры росли плоды какой-то мицелиальной структуры, и я протянул руку и сорвал один из них своей темной блестящей рукой. Наклонившись, я предложил его животному, видя его потенциал. Оно было маленьким, но все они были маленькими по сравнению с безграничностью всего, что он создал.
В одном атоме водорода было достаточно энергии, чтобы зажечь планету.
В этом существе было более чем достаточно, чтобы сжечь все вокруг.
Невинное и бесстрашное, существо встало и взяло пищу, которую я ему предложил.
Я бы сделал его великим.
Меня словно ударило, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Я на мгновение потерял концентрацию, соблазнившись открывающимися тайнами. Они отвлекали меня. Препятствия на моем пути.
«Лорд Марло!»
Умри сейчас!
Tel kures!
Wemma udantha wo!
Она была там, где я ее оставил, прислонившись к стене заброшенной кожевни. Сверху свисали рулоны белой кожи человека. В воздухе все еще витал запах гнили и извести, а вода, которую я поднес к губам своей создательницы, была горькой и маслянистой.
«Позволь мне умереть, маленький Яма», — попросила она.
«Нет».
«Яма...»
«Я сказал нет!»
Ее рука схватила мою, остановила чашку и пролила воду на ее обнаженную, изъеденную язвой грудь. Это было все, что у нее осталось — эта рука. Даже зубы выпали и не выросли снова. «Daqasa paqari wo, Yama-kih».
Ты должен есть.
«Я ем достаточно».
«Крови недостаточно!»
Я висел на воротах Дхар-Иагона, с разорванным плечом, обнаженный и униженный, не в силах больше двигаться. Урбейн стоял на крепостной стене и смотрел вниз своим отвратительным, получеловеческим лицом. «Я заполучил ее, - сказал он, как всегда насмешливо, - способами, которых тебе никогда не понять».
Я мог только висеть там.
Сьельсины окружали меня с обеих сторон, рыча, смеясь, бросая в меня дерьмом и гнилым мясом, когда я проходил, со связанными руками, по серому песку. Я шел в Актеруму, чтобы быть снова казненным. Чтобы возродиться. Дети существа, которое я нашел у воды, стали великим народом. Моим народом, а не его.
Я отнял их у него, как он отнял у меня все.
Все.
Я хорошо помнил все, что потерял. Мир наверху. Мир прежде.
За пределами.
Каждый из нас был создан для какой-то цели, славной и чудесной. Моя сестра была создана, чтобы пасти звезды, держать свое стадо на месте и ухаживать за ним, чтобы оно никогда не умирало. В начале она была сияющей, ее улыбка была прекрасна, как ее солнца.
Я был создан для другого. Создан, чтобы служить.
Он создал меня, чтобы я вел его детей, тех, кто пришел раньше. Я видел их тогда, маленьких существ, так похожих на крабов Земли. Они должны были стать великим народом. Должны были расти, подниматься, отмечать звезды за своими водами и удивляться. Я должен был учить их, пасти их, как моя сестра пасла звезды. Я был функцией, духом эволюции, становления. Но к чему это привело? Само время было нарушено, оно сломалось в тот момент, когда другие объявили о своем пришествии, и в этот момент все изменилось. Мой народ был обречен на гибель. Вайарту. Все, что я должен был построить, все, для чего я был создан, будет потеряно, уничтожено временем. Это он называл мудростью.
Как черна была тогда моя ярость и мое отчаяние.
Это все, для чего я был создан? Чтобы пасти проект, обреченный на провал еще до того, как он начался? Мог ли я смотреть, как они живут и умирают? Нет. Нет. Лучше было положить конец, создать свой собственный конец, взять все, что я мог, из творения до его конца. Я взял бы их себе, спас бы, если смог, и перенес из этого неудавшегося творения в одно из моих собственных. Я мог это сделать. Я знал, как. По крайней мере, так я думал. А когда потерпел неудачу, я сам их уничтожил.
Сирота выскользнул из материнской утробы, родившись в грязи и крови. Он зарычал на меня, испуганный, напуганный тем, что был брошен в эту жизнь. Клон Валки упал на колени у моих ног. Язык Кассандры вывалился из уст под властью Ушары, и та часть меня, которая не была мной, хихикнула от радости, увидев, как его вещи унижены. Глаза дануанцев светились мертвенно-белым светом в залах моего «Демиурга», их лица были красными от крови жертв.
И Катрает горел.
Я ударил кулаком по окну, почувствовав, как оно разбилось вдребезги.
Воля Миуданара была страшным грузом, титанической плитой, придавившей мои плечи.
Я почувствовал, как черная офицерская шинель упала на пол.
«Daqasa paqari wo», — сказала моя мать, положив белую руку мне на лицо.
Я не хотел ее есть.
Она была всем, что у меня было, дала мне все, что у меня было.
Но она умирала.
«Таков порядок вещей», — сказала она и обнажила горло, крепче сжимая мои волосы рукой. «Крови недостаточно».
Она была права. Я знал, что она права.
Она прижала мое лицо к своей шее, как делала это тысячу раз раньше. Я всегда отказывался кусать. Отказывался вцепляться. Вместо этого вцеплялся в какое-нибудь более твердое, более безопасное место.
Я был так голоден.
Я укусил.
Горячая кровь хлынула мне в рот, потекла по подбородку, по груди. Ее рука никак не ослабевала, никак не отпускала меня. Даже в смерти.
Я больше не был голоден.
Но я был один, и больше не был Ямой — ведь кем я был без нее?
Но если таков порядок вещей... Почему же тогда на сердце у меня так неспокойно?
Мое собственное сердце разрывалось от жалости к тому существу, которым я был тогда, к маленькому Яме. В конце концов, яйцо вылупилось и породило ужас. Но бедный Яма был мертв, хотя и не умер вместе со своей матерью, как он думал. Мое сердце вновь наполнилось жалостью. В начале нет ничего злого. Ни в Дораяике, ни в его расе. Ни в самих Наблюдателях.
Наблюдатели...
Я увидел их тогда, какими они были в начале: чистыми, сияющими, сотканными из живого света. Я увидел их... и услышал их песню, музыку, похожую на звук десяти миллионов голосов, сплетенных воедино. Она простиралась от самых вершин до самых глубин, наполняя творение, пока каждый уголок всего сущего не задрожал от радости. Каждый привнес в песню себя — себя, что бы то ни было — каждый был живым инструментом.
Я видел Миуданара, Ушару рядом с ним и других. Я слышал их пение, их участие в формировании и поддержании творения. Улыбка Ушары была чем-то сияющим, а не кошмаром, и красота ее сияния поразила мое сердце состраданием, удивлением и великой радостью.
И я заплакал, почувствовав, как слезы наполняют мои глаза, даже когда я смотрел в глаза монстру.
Я понял часть того, что он потерял, и мне показалось, что боль этой потери уничтожит меня. Вес его горя был как вес гор, его ярость — как море, как бури Ивейна или огонь в сердце звезды этой системы.
Я почувствовал, как по творению прошел шок, и реальность, которая некоторое время содержала в себе противоречие, рухнула, когда я сделал свой выбор. Волна вокруг нас разбилась, превратившись в материю.
Миуданар исчез. Я стоял один у окна, прижав руку к стеклу. Мои ноги стояли на твердой земле, а вокруг меня все еще бушевала битва.
Но гигант исчез.
Пропал.
Я опустил руки, плечи поникли.
«Это он сделал», — сказал один из марсиан.
«Полусмертный, он...»
«Он убил его?»
«Как?»
«— Должно быть, какой-то трюк. Они в сговоре, я вам говорю!»
«Но он исчез!»
«У него было его лицо!»
«Невозможно... это невозможно!»
«Почему у него было его лицо?»
«Абба?»
Кассандра прошла за мной половину пути по мостику от центральной консоли. «Оно ушло?»
«Зализывает свои раны», — ответил я. «Как Ушара».
«Куда оно ушло?» — спросил капитан Райс.
«Вернулось в гиперпространство».
«Гиперпространство?» Его реакция была такой же, как у Лориана. «Такого не бывает».
«Бывает». Я похромал к дочери, которая подхватила меня, поддерживая на ногах. «Я в порядке».
Она смотрела на меня, ее лицо выражало беспокойство. «Что такое?» — спросила она. Она знала, что меня что-то тревожит.
«Спроси меня позже», — ответил я, сжав ее руку. Воспоминание о маленьком Яме было как осколки стекла.
«Что вы с ним сделали?» — спросил Амон Косис, подойдя к нам с Кассандрой.
«Я устал», — ответил я и, понимая, что должен легату какое-то объяснение, добавил: «Я испытал свою волю на этом существе и выжил. Но оно не побеждено. Я...» Я сильно покачнулся, выпучив глаза. «Человеческое тело не создано для такого рода вещей...»
«Я совершенно не понимаю эту ситуацию», — заявил лорд-капитан Райс. «Кирк! Принеси ему стул!»
Один из марсиан нашел для меня стул, и я опустился на него. «Воды», — попросил я, и Кассандра ушла, чтобы принести ее. Я сжал подлокотник. Это был складной стул «Савонарола», из тех, что любил сам император, из красного дерева, инкрустированный перламутром.
«Как мы будем сражаться с этим существом, если оно вернется?», — спросил Верховный легат марсиан.
«Никак!» — резко ответил я. «Когда эта штука вернется — не если, лорд Косис. Не если. Когда она вернется, вы возьмете этот корабль и убежите, как только сможете. Вечный город исчез. Этот корабль — самое близкое к столице, что осталось у Империи».
Мужчина побледнел.
«Почему оно было похоже на вас?» Капитан Райс глядел на меня, в его взгляде смешались ужас и угроза.
Я взглянул на него, не в силах скрыть бурю эмоций на своем сердце. Усталость. Боль. Я улыбнулся безрадостно: «Чтобы причинить мне боль».
Битва еще не закончилась. Миуданар направил на нас корабли через гиперпространство, по-видимому, переместив их от Ивейна к Кинону усилием воли. Но Миуданар исчез, и новых кораблей не прибывало. Тем не менее, их было более чем достаточно, и «Аврора» сотрясалась от выстрелов, пока Райс и его люди выкрикивали приказы.
Это казалось таким далеким.
Мгновение спустя Кассандра вернулась с водой, и я выпил ее залпом.
Я сидел там в напряженном молчании довольно долго, игнорируя вопросы Ганнона, Косиса и Райса. Рамантану и Отомно стояли рядом, их руки по-прежнему были скованы.
«Лорд Марло».
«Что?» — прорычал я, обернувшись к вопрошающему.
Никифор стоял рядом с креслом капитана, засунув руки в рукава.
Его лицо было серьезным.
«Вам лучше пойти со мной».
В королевских покоях царил полумрак. Темнота и тишина. Место казалось застывшим в янтаре, как изображение прошлого, запечатленное маслом или тушью. Повсюду стояли андрогины в ливреях, их позы были безупречны.
Было легко забыть, что снаружи бушует битва. Сам воздух казался неподвижным, как будто «Аврора» затаила дыхание. Я понял — задолго до того, как увидел бледное, уставшее лицо доктора Врабеля, понял — что что-то изменилось. Звон медицинских приборов разбивал время на мелкие кусочки, каждый из которых падал осколками о пол у наших ног. Грохот орудий был подобен отдаленному грому, как будто мы попали в какой-то дворец мертвых и умирающих в дождливую ночь.
В центре комнаты было установлено герметичное ограждение, заменившее ту небольшую мебель, которая осталась. Столы, стулья, кушетки — почти все было убрано, чтобы освободить место для камеры императора. Только один диван остался у левой стены, а рядом с ним — стол. Кроме этого дивана, остался только рояль, неловко сдвинутый в сторону, за пределы ограждения.
Сам император лежал на кровати белоснежной, как медицинская одежда. Как болезнь. Как Империя. Он, казалось, не заметил нашего прихода — ни один герольд не провозгласил нашего прибытия, ни один ликтор не ударил своими фасциями по плиточному полу. Он лежал, уставившись в яркий медицинский свет на потолке, зеленые глаза прикованы к чему-то, чего никто другой не мог видеть. Кто-то накрыл императора белой простыней, завернув ее ему под правую руку и перекинув через левое плечо, так что из-под покрывала были видны только его лицо и правая рука. По тому, как висела простыня, я догадался, что Врабель отрезал ему левую руку за несколько недель, прошедших с тех пор, как я в последний раз видел Его Светлость.
«Вильгельм», — сказал я без предисловий, без представления и обращения.
Никто не возразил.
Золотая маска лежала на стальном подносе у постели больного.
Лицо, повернувшееся ко мне, было тем же, которое я видел ранее в резервуаре: покрытое струпьями, шрамами, опухшим слева и с новыми, непрекращающимися наростами. Губы его шевельнулись, но какое-то время не было слышно ни звука. Затем он улыбнулся, и улыбка стерла большую часть муки с его лица. «Кузен», — тихо сказал он. «Ты пришел».
«Сириани Дораяика мертв», — сказал я и увидел, как Цезарь с торжеством прикрыл глаза.
«Значит все кончено», — произнес он. «Орда... развалится на куски. Это... конец».
Бледные глаза доктора Врабеля были устремлены на меня. Мужчина стоял рядом с постелью императора, одетый в технический стеганый белый костюм, его лицо под шлемом, который защищал его от болезни императора, было удрученным.
«Еще нет», — сказал я, возвращая свое внимание к Его Величеству. «Еще не совсем».
Кассандра осталась стоять в нескольких шагах позади меня.
Лицо Вильгельма представляло ужасную картину — это было царство язв, мокнущих ран, гниения — воплощение Империи. Но он поднял руку, сжал пальцы — они были обнажены — в кулак, который дрожал то ли от паралича, то ли от эмоций. «Нет, кузен», — сказал он, уже более решительно. «Все кончено. Ты это сделал».
«Наблюдатели остались», — ответил я, заметив, как поникло лицо Врабеля, когда он пробормотал слово «Наблюдатели». Но время секретов давно прошло. Каждый человек в системе видел монстров собственными глазами или знал кого-то, кто это видел. Ни один из них — ни один из многих миллионов — не мог отрицать жуткую правду.
История закончилась. Началась эпоха чудес.
«Я ранил одного из них», — пояснил я. «Другого отбросил назад и выиграл для нас немного времени... но я не могу победить их. Не без «Астрофага».
Кулак Вильгельма упал на покрывало, и, казалось, утонул в подушках, как будто сила тяжести, действовавшая на него, изменилась. «Тогда пришло время», — выдохнул он наконец.
«Пришло время», — согласился я, придвигаясь как можно ближе к разделяющей нас стерильной мембране. «Вы должны увести своих людей в безопасное место. Должны подать сигнал к общему отступлению. Сьельсины...»
Рука снова поднялась, ладонью ко мне: безмолвный приказ.
Несмотря на обстоятельства — его слабое здоровье, мою силу, мои достижения — он все еще обладал достаточной силой притяжения, чтобы остановить мой язык.
«Нет».
Это слово было как свинцовый груз. Нейтроний. Падающее звездное железо.
Нет.
«Нет?» Я был так близко к мембране, что мой нос почти касался тяжелого пластика. «Вильгельм, оружие готово к запуску. Флот сьельсинов рассеян. С исчезновением Дораяики они остались без лидера. Между ними и их богами нет связи. Они не узнают, что мы сделали, пока свет не достигнет их... а к тому времени будет уже слишком поздно. Теперь этот корабль - сердце Империи. Государство нуждается в вас!»
«Государство...» — это слово зажглось смыслом, словно оголенный провод, — «нуждается... в императоре». Лицо Никифора могло бы быть тысячелетней штукатуркой. Макияж отслаивался, придавая лорду-камергеру вид, напоминающий не что иное, как самого Пророка. Его губы сжались, брови сдвинулись, когда Вильгельм сказал: «Оно не нуждается во мне».
Я повернулся к нему, поморщившись от боли, пронзившей мою руку.
Я знал, что он имел в виду, что он должен иметь в виду. «Ваше сиятельство, — сказал я наконец, вновь устанавливая между нами некоторую формальную дистанцию, — я должен отказаться».
«Ты не должен отказываться», — возразил Вильгельм. «Другого выхода нет. Александр — ставленник Капеллы. Матиас — тоже. Аврелиан мертв. Наши другие сыновья и дочери либо мертвы, либо разбросаны по миру. Наши братья стары — те, кто остался, и у них нет потомства. Наши...»
«Будет война», — сказал я, перебивая его возражения. «Они скажут, что я подкупил Селену, что я подчинил ее своей воле...»
«Селена?» Вильгельм покачал головой, подавляя приступ кашля. « С Селеной все будет в порядке. Ты будешь ее щитом». Его рука, все еще поднятая, превратилась в укоризненный перст. «Но ты должен воссесть на Солнечный трон, Адриан. Не Селена».
Тогда океан, черный, как вечность, нахлынул на меня, и челюсти вечности быстро сомкнулись вокруг моей талии.
Казалось, что выложенная плиткой палуба у моих ног превратилась в какую-то трясину.
Было ли это так невероятно? Я уже был Ауктором Империи, первым за тысячи лет. «Твой корабль», — сказал Император. «Ты обладаешь абсолютной властью. Властью над Капеллой. Над экстрасоларианцами. Что значат великие дома по сравнению с этим? Что такое Джадд? Содружество?» Его рука оставила коричневые и желтые пятна там, где коснулась одеял. «Ты прав. У Империи всегда было два сердца». Он поднял необходимое количество пальцев. «С уничтожением Форума осталась только Земля».
Земля.
Теневое Царство.
Царство тайных правителей Империи.
Наконец-то они займут свое место на доске: этот скрытый игрок, этот король в одеждах епископа.
Мои мысли вернулись к той иконе Судьбы в Великом Святилище, так похожей на образ Наблюдателей. Смогу ли я избавить человечество от Белой Руки сьельсинов, только чтобы отдать его в черные руки Капеллы? От прилива к башне. От пустыни к тирании камня.
«Никто не осмелится бросить тебе вызов, — сказал Вильгельм, — не после того, что мы сделаем сегодня».
Я отшатнулся. «Вы хотите, чтобы я удерживал галактику с помощью страха».
«Я хочу, чтобы ты установил прочный мир!» Слова Вильгельма были как зимний ветер, дующий сквозь голые ветви. «Единственным способом, которым можно это сделать!» Он внезапно прервался, закашлялся, притягивая Врабеля к себе. Император схватил врача за запястье, чтобы оттолкнуть его. «Я хотел довести дело до конца, понимаешь? Сьельсины. Капелла. Содружество. Все это. Мои дети... должны были унаследовать мир. Мой мир...» Он поднял глаза к небу. «Но я потерпел неудачу. После более чем тысячи лет попыток... Я...» Его челюсть напряглась. «Но ты. Ты доведешь это до конца, кузен. За нас обоих. Раз и навсегда».
Никифор подошел и встал на уровне моего плеча. Я чувствовал напряжение в евнухе. Сдерживаемый гнев. Убежденность. Никифор никогда меня не любил, никогда мне не доверял, но он был созданием своего хозяина и оставался верным до конца. «Я должен отдать тебе это», — сказал он и достал деревянную шкатулку. Она была размером примерно с полкубита и чуть больше дюйма в высоту, с изящной резьбой в виде императорского солнца на лицевой стороне. Никифор нажал на датчик отпечатков пальцев на одном из краев, и крышка открылась, обнажив восемь колец из желтого золота. Я сразу узнал их, я носил такие же в другой жизни.
Они принадлежали самому императору.
«Я велел их почистить, — сказал Вильгельм Великий, последний из династии королей, император человечества, — и подготовить для их нового хозяина».
Я засомневался, страстно желая увидеть все возможные варианты будущего. «Меня?» Моя рука скользнула по кольцам, лежащим на бархатной подушечке. Осмелюсь ли я взять их? Взять хотя бы одно?
Император.
Я снова увидел свое знамя, поднятое бунтовщиками в обреченном Катраете, и изображение Селены, искаженное, чтобы служить мне троном. Будет война, хочет того Вильгельм или нет. Его семья правила галактикой на протяжении поколений, более пятнадцати тысяч лет. То, что он предлагал, было не чем иным, как разрушением мира. Действительно, концом истории.
«Вы хотите, чтобы я занял трон?» — спросил я снова. «А не Селена?»
«Ты уже занял его», — сказал Его Величество. «Я подключил к тебе генетическую базу данных».
Земля ушла из-под ног. «Ко мне?»
«Двери откроются для тебя», — кивнул он. «Ты обладаешь властью жизни и смерти над каждой знатной семьей в Империи. Те семьи, которым ты дашь ребенка, будут жить в будущих поколениях. Те семьи, которым ты откажешь, ты уничтожишь».
Не задумываясь, я схватил первое из правых колец. Оно было тяжелым, с широким плоским ободком, украшенным сердоликом, на котором лазером был выгравирован знак имперского солнца. Жизнь и смерть...
«Великие дома не осмелятся противостоять тебе. Имея в своем распоряжении оружие Мерикании, ты сможешь подчинить себе Капеллу и ее союзников. Не будет нужды в новой войне».
«Они никогда не примут меня», — произнес я.
«Другого варианта нет», — ответил Вильгельм. «Ты должен править».
Я видел, как взошла красная звезда, слышал, как люди выкрикивали мое имя. Там был Бассандер Лин, стоящий во главе моих легионов, а у его ног на коленях пленники. Среди них я видел Альфонса Бурбона. Лин поднял пистолет и направил его в лицо принцу Бурбонов.
«Я намеревался спасать человечество, — сказал я, — а не править им». И это было не совсем правдой.
«А кто будет править, если не ты?»
«Возможно, никто, — ответил я и почувствовал безумное желание отбросить кольцо в сторону, как я отбросил кольцо, которое дал мне отец, в угол моей комнаты в замке Боросево, чтобы больше никогда его не видеть. Власть, которую предлагал мне Вильгельм, была злом. Оскорблением природы, нарушением замысла Несозданного. Мое сердце сжалось от сочувствия к Криспину, лишенному радости отцовства.
Я сразу почувствовал присутствие Кассандры. Мои глаза обратились на нее.
«Это не вариант», — сказал император. «Если ты не будешь служить, трон достанется тем, кто достаточно силен, чтобы его занять».
Я знал, что он прав, так же как знал, что только сила его характера и тщательно продуманные планы позволили ему удержать трон в своих руках на протяжении всех этих долгих веков. Он создал Экскувиторов для охраны своей персоны, усилил Специальную службу безопасности, создал АПСИДУ, чтобы тайно противостоять давлению Капеллы, натравливал своих врагов друг на друга, молчаливо соглашался с выбором Капеллы в отношении наследника до самого горького конца. С помощью Здесь Скороизменится и Сироты я вручил ему его последнюю победу. Большая часть руководства Капеллы погибла вместе с самим Гододдином, уничтоженная ударом сьельсинов по планете.
«Я отправлюсь на Землю», — сказал я.
«Ты — Бог-Император, — сказал истинный Император, - Возрожденный».
«Я не император», — возразил я, все еще держа кольцо.
«Ты должен уничтожить Капеллу», — сказал Вильгельм. Его взгляд был устремлен вдаль. «Я оставлю при себе свой двор и столько их власти, сколько смогу. Уничтожь их, когда уничтожишь сьельсинов, и путь к трону будет свободен».
Я посмотрел на него, на его изуродованное лицо, на его тело, разваливающееся так же, как тело Дораяики, пожираемое другим демоном, созданным его собратьями. «Они скажут, что я убил вас, — сказал я, — чтобы занять трон».
«Они много чего говорят», — отмахнулся Вильгельм, и это были мои собственные слова, брошенные мне в лицо.
Все мое тело задрожало.
Не имело значения, чего я хотел. Это никогда не имело значения. Имело значение то, что я подчинил свою волю необходимости. А необходимость заключалась в том, что я должен был сжечь мир. Именно для этого я был создан, для этого я встретил взгляд своего второго "я" в камне Калагаха, для этого я откликнулся на призыв Братства и прислушался к голосу на горе Анники. Пророчество дома Авентов было верно в некотором смысле, потому что я был отпрыском того же дома, самым маленьким плодом его самой маленькой ветви, но все же плодом, из которого дерево будет посажено заново, когда весь лес будет сожжен.
И я был спичкой.
И растопкой.
«И еще, — дрожащим голосом произнес император, и доктор Врабель схватил его за руку, чтобы успокоить, — Исполины... их тоже нужно учитывать». Он смотрел на меня, и я был потрясен, увидев, что его лицо улыбается. «Мы остановим их здесь, а ты... уничтожишь солнце». Улыбка его стала свирепой, и я напомнил себе, что перед мной человек, который провел большую часть своей жизни на войне.
Я сжал кольцо в кулаке.
«Я не хочу этого», — сказал я наконец.
«Какое это имеет значение?» — резко ответил Вильгельм. «Хочу — это для детей. Мы — мужчины. Мы делаем то, что от нас требуется... Ты можешь положить конец этой войне, но этого недостаточно. Ты должен заключить мир, а это означает трон».
Я мог только закрыть глаза и стоять, чувствуя отдаленный гром пушек, войну, столь близкую и в то же время столь далекую. Трон. Тогда я снова увидел это видение, увидел себя коронованным живым золотом, Селену у моих ног в платье из ярких роз — красных и белых. В этом был мир и надежда, но был и ужас. Ушара предложила мне то же, что тогда предложил Вильгельм: власть. Я видел своих сыновей от нее, великих и страшных героев. Разве это были не ложные обещания?
И все же я не мог отказаться, ибо кто мог править вместо меня?
Александр? Он был пустой оболочкой, треснувшим перегонным кубом для дистилляции будущего Капеллы. Матиас был еще хуже. Аврелиан умер, а Селена не стала бы править без меня. Реальной альтернативы не было. Бурбоны не примут Габсбургов, Габсбурги — Махидолов. Махидолы никогда не преклонятся перед Ямато, и так далее, и так далее. Только благодаря родословной Бога-императора Авенты были превыше всего.
Вот почему Вильгельм выбрал меня.
Я сделал долгий, дрожащий вдох... и надел кольцо на палец. Я поднял его, чтобы император мог его увидеть. «Я сделаю это», — сказал я и взял второе кольцо. «Я сделаю это, Вильгельм».
Он улыбнулся. «Надеюсь, ты простишь меня, — сказал он, — однажды. Селена...» В этот момент его охватил приступ кашля, и белая простыня покрылась кровавыми пятнами. Он ударил кулаком по матрасу, злясь на себя. «Она... поможет тебе, тебе... не придется быть одному. Как мне». Он закрыл глаза. «Мария... прости меня. Я...»
«Вильгельм», — перебил его Никифор.
«Ники!» Вильгельм снова закашлялся. «Кольца. Отдай ему кольца».
Я надел второе кольцо на палец, взял третье.
«Ты должен понять», — быстро заговорил Вильгельм, едва слышным шепотом. «Ники. Ты должен заставить его понять. Ключи. Ключи!»
«Я сделаю это», — пообещал Никифор.
«Возьми Ники с собой», — прошептал Вильгельм. «Он покажет тебе дорогу. Я принял меры предосторожности. Ты должен — ты должен зачать сына от Селены. Ты должен немедленно заказать его. Ты должен защитить преемственность».
«Ты был для меня братом», — произнес Вильгельм, и, подняв глаза, я увидел, что он смотрит на Никифора. Но в моих глазах все еще стояли слезы. Мне было больно видеть, как он — тот, кто затмевал само солнце — так пал.
Кольца императора давили на мои пальцы, как свинцовые гири. «Ступени. Ступени исчезли. Арка Тита. Твоя коронация... будет выглядеть иначе. Ты должен проложить свой собственный путь, кузен».
«Я всегда так делал».
«Ха!» Вильгельм посмотрел на потолок. «Аврора» задрожала. «Битва. Дела идут плохо».
«Да», — согласно кивнул я.
Рука Вильгельма коснулась лица, ощупала деформацию, которую произвел летовирус. Я мог видеть биение его сердца в опухшем наросте на лбу. «Лучше смерть в огне, чем это...» Его глаза были яркими и блестящими. «Иди и покончи с этим. Мы удержим сьельсинов и их богов — если они вернутся».
Я сжал руки в кулаки. «Я сделаю это».
«Сожги сьельсинов дотла», — сказал он. «Уничтожь их и всех наших врагов».
«Я сделаю это».
«Хорошо», — произнес он. «Енох?» Он протянул руку, ища руку Врабеля. «Помоги мне встать».
Доктор заколебался. «Ваше Величество, — сказал он, — я не уверен, что вы сможете».
«Я потомок дома Виндзоров, потомок самого Артура. Я встану, черт возьми! Еще один раз». На это раз Енох Врабель поспешил помочь своему пациенту. Вильгельм был одет в белую рубашку под бледным покрывалом. Левый рукав приколот к плечу. В тот момент он показался мне призраком.
Он встал передо мной, как раскачивающийся ночной кошмар, такой же ужасный, как тот бедняга, которого я видел за стеклом в лазарете на Ганелоне, — и еще более ужасный из-за того, что я любил его.
«Император умер», — сказал Вильгельм и снова поднял руку, в знак благословения и — на этот раз — в знак прощания. Пошатываясь, Вильгельм Великий, император человечества, император солланов, сделал то, чего я никогда не видел за всю его жизнь. Он склонил голову перед другим человеком, одной рукой крепко сжимая руку Врабеля, и низко поклонился, сказав: «Да здравствует император!»
Получив такое указание, Никифор начал нараспев перечислять имена и титулы неизвестного: «Его Императорское Величество, император Адриан Анаксандр из дома Марло Викторианского; король Земли и Марса; Авалона, Делоса, Тиринфа, Птолемея, Несса и Марина; эрцгерцог Шекспира; герцог Ренессанса; Принц-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Кентавра; Великий Стратиг Легионов Солнца; Северная Звезда констелляций Палатинской крови; Защитник Детей Человеческих; и Слуга Слуг Земли».
«Да будет долгим его царствование», — сказал Вильгельм Великий, стоя и покачиваясь на месте, поддерживаемый маленьким доктором Врабелем. «Иди теперь. Сделай то, что должно... то, что должно быть...»
Мои руки сжались в кулаки, кольца ужасно давили. То, что должно быть.
Слова Никифора висели в воздухе, как ладан — как дым от выстрелов.
Я почувствовал, как мои плечи расправились, и боль в левом плече не остановила меня. На них опустилась невидимая мантия, яркая и тяжелая, как звезды.
«Мы должны идти», — сказал Никифор, и в тот же момент я услышал оружейный залп, который сотряс корабль. Битва, которая казалась такой далекой, стала ужасающе реальной.
Пришло время положить ей конец — положить конец всему.
Я повернулся, чтобы уйти, не зная, что еще можно сказать.
«Кузен...». Голос Вильгельма остановил меня, не успел я сделать и трех шагов. «Скажи мне: что ждет меня... после конца?»
Я остановился, на мгновение задержав взгляд на Кассандре.
«Будет ночь», — медленно произнес я. Все, что у меня было, - это обещания. Обещания и надежда. «Но после... снова наступит день».
Тогда заговорила Кассандра. «Ваши мертвые придут встретить вас у врат рая», — поведала она, удивив меня своими словами. «Постучите, и двери откроются».
Старый император улыбнулся, склонив голову, как школьник в присутствии учителей. «Тогда я увижу тебя, когда ты придешь, — сказал он, — и это не прощание».
«Я буду искать вас», — сказал я и поднял руку.
Вильгельм склонил голову.
Затем Енох Врабель — сам покойник, как и все на борту «Авроры» — поднял руку и сделал странный жест, раздвинув пальцы. «Да благословит и хранит вас Господь», — сказал он.
Я склонил голову и повернулся, чтобы уйти, а бывший император опустился на свое смертное ложе с помощью врача, с которым ему предстояло разделить погребальный костер.
Это был последний раз, когда я видел бедного Вильгельма живым.
Когда я думаю о нем, то чаще всего вспоминаю именно этот момент. Но когда я это делаю, он цельный, потому что цельным он казался мне, его дух не был затронут разрушением его плоти. По-своему он напомнил мне Радхассу, которая благородно переносила боль и несправедливость своих цепей, не теряя достоинства. Он был человеком, сильнее ужаса, не тронутым отчаянием. Человеком, каким люди хотят быть, какими бы ни были его недостатки — а я давно простил ему их. В нем была слава человека, не потускневшая, не тронутая болезнями, страданиями, но ставшая ярче от них.
Он превзошел страдания, сделав слабость своей силой.
Этой силой он правил и удерживал свою рушащуюся Империю, чтобы она просуществовала до того последнего дня... когда я приду, чтобы разрушить ее, как того хотел Абсолют.
Рамантану и Отомно были задержаны в вестибюле членами ордена рыцарей-экскувиторов. Я освободил их одним словом и приказал найти для них щиты. «Ichakta-kih» - указал я капитану, протягивая руку. «Возьми это».
В моей руке блестел красно-серебристый предмет.
Это был меч Олорина, оружие, которое он дал мне в день, когда я покинул Эмеш в поисках мира.
Нечеловек взял его, не сказав ни слова.
«Мы должны немедленно отправляться», — говорил Никифор. «Флот не сможет продержаться долго».
Андрогин был прав. Первая атака разрушила все надежды на победу обычными средствами. Нам нужен был «Демиург».
«Скажите капитану Райсу, чтобы расчистил нам путь», — сказал я, уверенный, что Вильгельм уже сделал это. Мы дошли до двери в конце вестибюля. «Вы двое!» — я указал на экскувиторов, стоявших у массивных дверей. Присутствие по крайней мере двух экскувиторов ускорит наш проход. Их зеркальные лица не допускали никаких возражений. «С нами!»
Двое преторианцев поспешили повиноваться, и двери распахнулись.
На нас была направлена сотня ружей, нацелена сотня копий.
Я должен был ожидать их появления, но вид шлемов с плюмажами, белых плащей и красно-золотых доспехов остановил меня так же, как если бы они открыли огонь. Они заполнили зал перед нами, копьеносцы стояли на коленях, стрелки находились позади. Они толпились со всех сторон, между нами и передними колоннами, поддерживающими сводчатый атриум, полностью блокируя выходы вперед и по бокам. Над нами ярко сияла фреска с покорением машин, подсвеченная кольцевыми светильниками, расположенными высоко на колоннах. На ней был изображен город белых пирамид в огне, флот Бога-Императора, спускающийся на землю, а Мать-Земля — обнаженная великанша, увенчанная звездами — размахивала мечом, лезвие которого было солнечным светом.
Сверкающая ложь.
«Достаточно!» Амон Косис стоял впереди, с обнаженным оружием, нацеленным на мою грудь. Его покрытое шрамами лицо тускло блестело на свету, словно грубая резьба, в то время как где—то вдалеке ревела сигнализация, неслышимая в королевских покоях. Я чувствовал себя как человек, которого слишком резко разбудили, настолько был дезориентирован.
Кольца на моих пальцах тяжело давили, когда я сжал кулаки.
Действительно ли это был тот же день? Неужели прошло всего несколько часов с тех пор, как я пересек преисподнюю и попал на Дхаран-Тун? С тех пор, как Дораяика испустил последний вздох? С тех пор, как Ушара попыталась завладеть мной, а «Создатель Пустоты» рассыпал свои руины в ночи?
Казалось, прошли века.
Жизнь очень длинна.
«Верховный легат!» Никифор был возмущен. «Что все это значит? Объясните...»
«Молчи, мандрагора!» — отрезал Амон Косис, размахивая пистолетом.
Это оскорбление заставило Никифора замереть на месте. Когда он заговорил, голос его был смертельно холоден. «Как ты смеешь?»
«Я сказал, молчать!» — воскликнул Косис, переводя взгляд с одного лица на другое. «Заговор! Государственная измена! Цезареубийство! Что он вам обещал? Что он мог обещать?»
«Цезареубийство?» — повторила Кассандра, выделяя ключевое слово. «Император жив!»
Я посмотрел прямо в квадратное лицо Амона Косиса. Жизнь Вильгельма исчислялась днями, а может, и часами. Кто мог сказать, что я не убил его собственными руками? Только доктор Врабель и андрогины, но они были никем — их легко было заставить замолчать.
«Где он, Амон?» — спросил я и был рад, что мой голос остался твердым. «Ты освободил его, не так ли?»
Верховный легат проигнорировал меня. «Ваше оружие, пожалуйста».
«Давайте не будем играть в эти игры», — сказал я, показывая легату пустые руки. «Вы знаете, что у нас нет на это времени. Вы должны выбрать: ваш глупый хозяин или судьба всего человечества».
Косис ничего не сказал. Марсианская линия не колебалась.
«У меня есть средства, чтобы положить этому конец», — сказал я, не двигаясь. «Вы знаете, что это так».
Я почти слышал, как работают шестеренки в его голове. Он знал, что я говорю правду.
«Вильгельм назвал лорда Марло своим преемником, - заявил Никифор, - своим приемным сыном».
«Его сыном?» Амон Косис вздрогнул. «Невозможно».
«Вы проиграли», — произнес я, вглядываясь в лицо легата. «Сьельсины уже на борту этого корабля, и они будут не одни». Я не видел на нем тени Ушары и не чувствовал гнусной руки Миуданара.
Косис снова махнул пистолетом. «Я даю вам только один шанс», — потребовал он. «Опустите оружие. Вы сдадите нам корабль мерикани и отдадите нам мутанта и принцессу Селену». Он имел в виду Сироту. «Сделайте это, и вам и вашей дочери будет предоставлено достоинство изгнания».
«А если я откажусь?» — спросил я.
Косис поднял пистолет. «Вы не должны отказываться».
Их было не менее ста, все марсианские воины — каждый ростом семь футов или больше, их тела были укреплены с помощью генной терапии и гормонов роста, чтобы компенсировать низкую гравитацию их родной планеты. Я знал, что каждый из них стоил трех менее сильных мужчин.
Нас было пятеро — семеро, включая двух Экскувиторов — и один не был бойцом. Но мы не были совсем одни. Еще дюжина рыцарей Экскувиторов стояла за дверью с обнаженными мечами. Я мог призвать их на помощь и застать марсиан врасплох. Экскувиторы были сильнее, быстрее и лучше вооружены. Но даже если бы я добавил их силу к нашей, нас все равно превосходили по численности более чем пять к одному.
«Хватит!» — вмешался другой голос, отрывистый и пронзительный, приглушенный и усиленный шлемом костюма. «Застрелите девушку!»
«Стойте!» Амон Косис поднял руку.
Кассандра зарычала, вскинула и зажгла свой клинок.
Приказ, по-видимому, исходил от одного из рядовых марсиан. Я не мог сказать, от кого именно. Но голос...
«Александр!» Я поднял подбородок. «Покажись!»
Змея зашевелилась, потревоженная из своего логова. Один из рядовых марсиан вышел вперед, его доспехи не отличались от остальных, а коринфский шлем венчал копну рыжих волос. Когда он вышел, я увидел, что у него нет копья, а вместо него знакомая позолоченная рукоять незажженного меча.
«Даже не пытайся!» — сказал он и взмахнул рукоятью, как семафором. Свободной рукой он расстегнул шлем и откинул его на лоб. Моя рука нащупала собственный клинок. Его лицо было белым от ярости. «Ты хочешь трон».
«Я ничего не хочу».
«Лжец!» — прошипел он. «Ты отнял у меня отца! Оскорбил его дом! Сделал мою сестру шлюхой! А теперь, пользуясь туманом войны, хочешь отнять трон у умирающего человека своими ложными обещаниями победы?» Он ударил себя в грудь. «Ты думал, что мы побеждены? Слепы? Это мой корабль, Марло! Мой!» Он топнул ногой, и звон его каблука был похож на похоронный колокол. «Я тот, кто создал этот флот! Тот, кто был рядом с ним с самого начала! Не ты! Я!»
«Если ты не отойдешь в сторону, — сказал я спокойным голосом, — то умрешь».
Как бы подчеркивая мои слова, судно закачалось под нами. Но лицо принца, искаженное яростью, просияло, он сорвал с головы шлем и швырнул его вниз. «Я убью тебя!»
«Александр, хватит!» — вмешался Никифор. «Это воля твоего отца!»
Принц уставился на евнуха широко раскрытыми глазами, с растрепанными волосами. «Воля отца?» Его ноздри раздулись. «Мой отец болен. Он не знает своей воли. Ты это знаешь. Ты знаешь, что это безумие! Ты знаешь, кто такой Марло. Оглянись, дядя. За твоей спиной стоят сьельсины!»
Рамантану зарычал, обнажив клыки в знак вызова.
«Я дам тебе еще один шанс, Адриан», — прорычал Александр. «Отдай корабль и мою сестру, и ты и твоя ведьма сможете уйти. Откажешься...» Он зажег свой клинок — клинок своего отца. «... и я убью ее».
«Как будто ты сможешь!» — фыркнула Кассандра, держа клинок наготове.
«Хватит, Александр», — сказал другой голос, гораздо более холодный и ядовитый, чем у самого принца.
Змея снова повернулась, обнажив еще одну спираль, еще одно лицо.
Йод появился из-за спин марсиан, как бледная звезда из-за луны. Его голова была непокрыта, лицо — мертвенное, глаза подведены краской, такой же угольно-черной, как руническая метка на лбу. Он выглядел... как-то по-другому. В его лице было что-то, чего я не мог определить... что-то в положении его челюсти, возможно, или в том, как напряглись его мышцы, образуя эту отвратительную ухмылку. «Девушка держит Марло на поводке», — сказал он. «Убьешь ее, и мы потеряем его».
Александр засомневался, его клинок заколебался, описывая в воздухе маленькие круги.
«Ты не получишь «Демиург», — твердо сказал я. «Наша смерть даст тебе только трон».
«Только трон?» — пронзительно закричал Александр. «Ты что...»
«Молчи!» — приказал Йод, прикрыв глаза. Принц замолчал, и в этой тишине заговорил кантор, его глаза были твердыми и серыми, как кремень. «Ты хочешь погубить свой народ из злобы?»
Мой взгляд был прикован к принцу Александру — человеку, который должен был стать королем, — которого так легко заставить замолчать. «Они обречены, что бы я ни сделал», — ответил я. «Есть судьбы, гораздо худшие, чем смерть».
«Нет ничего хуже, чем вымирание», — возразил Йод.
«Как ты сбежал с Гододдина?» — спросил я, хотя был уверен, что могу догадаться.
«Мать-Земля добра».
Они не могли убить меня, не достигнув своих целей. Они должны были знать о силе, которую Вильгельм вложил в меня, должны были знать, что значит стать императором. И они не смогли бы отнять у меня «Демиург». Эдуард и Сирота никогда бы его не отдали.
Я понял, что у них не было плана.
Им приходилось продолжать разговор.
«Мать-Земля, действительно», — фыркнул я.
«Я сказал, не пытайся!» — прорычал Александр.
Моя рука лежала на рукояти меча. Я улыбнулся, но не отпустил ее. «Иди к своему отцу, мальчик», — сказал я. «Он умирает, но еще не умер. Иди к нему и оставь меня в покое. Я — ваша единственная надежда на победу».
Александр был человеком, который боролся с самим собой. Я видел в нем горе... гнев и ужас. Его отец умирал. Он знал, что это правда. Но он был разорван, разрывался между многими чувствами.
«Победу?» — переспросил он, и из его груди вырвался злобный смех. Его плечи задрожали. «Ты хочешь убить нас всех! Ты собирался оставить нас здесь умирать. Я знаю твой план. Я слышал каждое слово».
«Тогда ты знаешь, что это был план твоего отца», — напомнил я.
Александр стиснул зубы, сделал полшага ко мне, лезвие затрепетало в воздухе.
«Отпусти его, о принц!» Голос Йода был как хлесткий удар кнута, и Александр замер.
«Это кольца моего отца!» — сказал он, почти неубедительно.
Я не произнес ни слова. Настолько хрупким был момент, словно сотканный из паутинки и стекла. Малейшее движение - и все разлетится вдребезги.
«Я сказал, отпусти его, о принц», — сказал Йод, не отрывая глаз от моего лица. «Он прав. Он — наша лучшая надежда на победу». Его улыбка выдавала его сочащиеся клыки. «Пусть он пройдет. Пусть он убьет сьельсинов за нас. Пусть он положит конец войне».
Я сделал шаг вперед. Всего один шаг, повернув голову набок.
Через мгновение ловушка захлопнулась. «Только пусть он вернется к нам».
«Он не вернется...», — начал Амон Косис.
«Он вернется!» — перебил Йод, переведя взгляд на Кассандру. «Ради своего бастарда!» Он зло улыбнулся и снова обратил свое внимание на меня. «Мы обеспечим ей безопасность. В качестве заложницы! Ты воспользуешься своим оружием и доставишь корабль к нам на Тенбу…» Он поднял руку, вытянув длинный тонкий палец. «Если ты откажешься, если не вернешься, я отдам девушку лорду Косису и его людям. Уверен, они найдут ей применение».
Кассандра рванулась вперед. Мне пришлось остановить ее, подняв руку, когда ее проклятия наполнили воздух огнем. «Анарьян!»
«Абба!» — прорычала она. «Ты не можешь...»
Я вынужден был полностью повернуться к ней, повернувшись спиной к триумвирам и их соратникам. «Прости», — сказал я, осознавая, что меч все еще находится в ее руках. Мы прошли такой долгий путь, были так близки к цели... «Прости». Я взял ее лицо в ладони.
Я никогда не видел этого момента, никогда не предвидел его. Ни в одном из своих видений я не видел, как будет проходить мое вознесение, момент, когда я займу трон. Сколько раз я видел себя сидящим среди всего этого красного и алого, с Селеной у моих ног в платье из живых цветов?
Я не видел там Кассандры.
Вот и настало последнее испытание. Последнее испытание. Другая половина испытания, которое я выдержал в храме Рагамы. Ради нее я не убил своего бога, ради нее я не прекратил свои страдания. Теперь он просил меня отказаться от нее, передать ее моим врагам. «Прости», — сказал я еще раз, когда она смотрела на меня с недоверием. Путь — мой путь — лежал впереди, через ряды марсиан. Если я должен поступить так, как мне приказано, мне нужно уйти, сдать свою дочь, Никифора и трон.
И Рамантану, и Отомно, и надежду, которую я возлагал на их будущее.
Я не мог в это поверить, но не видел другого выхода.
Вдали раздались сигналы тревоги, и «Аврора» — тогдашнее сердце Империи — содрогнулась под эти звуки войны. Миру пришел конец. Всем мирам пришел конец. Человечеству пришел конец. Будущее, которое я видел, не наступит. Наступит будущее еще худшее. Если я не принесу ее в жертву на их алтаре.
«Прости».
Я повернулся, глаза слезились, и посмотрел на Александра, на Амона Косиса.
На колдуна Йода.
«Вы же не можете всерьез рассматривать это!» — воскликнул лорд Никифор. «Вы же знаете, что поставлено на карту!» Евнух имел в виду королевские родословные. Генетические констелляции.
Что они для меня значили?
Я сделал шаг вперед, пересекая ничейную землю между дверью королевских апартаментов и линией марсиан. Я слышал, как звенела броня, как шелестело оружие на ветру времени. Александр все еще преграждал мне путь, подняв меч. Он отошел от меня на полшага.
Я мог убить его, сразить, прежде чем марсиане пробьют мой щит. Но какой в этом смысл? Несмотря на все свои устремления, Александр был пустой броней, выбранной Йодом и его земными хозяевами именно потому, что он был пустой броней. Но были и другие. Матиас находился на борту этого самого корабля, и еще больше представителей дома Авентов выжили на Авалоне, Шекспире или Ренессансе — на каком-нибудь более неизвестном имперском владении. Они не все погибли вместе с Вечным городом. Убив его, я ничего не достигну. Его так легко заменить.
«Ваш меч, — сказал Амон Косис, все еще направляя пистолет на мою грудь, — пожалуйста».
«Абба!»
Я остановился —тогда я был на расстоянии вытянутой руки от Верховного легата — и повернулся, чтобы посмотреть на нее. Она стояла прямо, меч у бедра, губы приоткрыты, глаза красные и широко раскрытые. Я поднял руку — мою пустую руку — безмолвный приказ.
Как много говорит о ней то, что она не сдвинулась с места?
Мое сердце разбилось в ответ. Мы были мертвы, что бы ни делали. Я это ясно видел. Они убьют Кассандру независимо от того, вернусь я или нет, убьют меня, если я вернусь. Выбор был прост: умереть там вместе с моей дочерью и всем человечеством или оставить ее и занять трон.
Выбора не было.
Я улыбнулся ей, и когда улыбнулся, ее лицо изменилось, красный цвет ее глаз сменился их естественным зеленым цветом.
Меч все еще был в моей руке. Я чувствовал его вес, его украшения. Крылатый симург. Символ возрождения. Воскресения.
Что для меня значила смерть? Пусть убьют меня, если осмелятся! Если смогут! Кассандра сама сказала это, когда снова нашла меня на Дхаран-Туне: что она лучше умрет, чем будет отправлена прочь.
Он не позволит мне умереть, не тогда, когда я так близок к его цели.
Он не позволит нам умереть!
«Экскувиторы!»
Пальцы нащупали спусковой крючок. Раненое плечо заныло. Я развернулся, и мой клинок ожил. Амон Косис выстрелил, но его пуля разбилась о мой щит. Он попытался выхватить меч свободной рукой. Слишком медленно! Мой меч оказался у его шеи. На нем не было шлема, и поэтому никакая броня не могла его спасти.
Голова Верховного легата слетела с плеч. Его тело тут же упало.
«Стреляйте в него!» — крикнул Александр, но было уже слишком поздно.
Выстрелы уже разбивались о мой щит, и марсианский копейщик набросился на меня. Я парировал его удар и срезал штык от рукояти, прежде чем он успел выстрелить. Мой взгляд был прикован к Йоду. Злобный колдун замер с полуоткрытым ртом и прищуренными от ужаса глазами.
Волна сражения обрушилась между нами, море насилия накрыло нас с головой. У меня было мгновение, прежде чем мой щит перестал действовать. В это мгновение я отступил, увидел, как Кассандра проскочила мимо меня, а Рамантану взмахнул мечом Олорина. Экскувиторы — мои экскувиторы — бросились вперед, застав марсиан врасплох. Их движение посеяло смятение среди врагов, ибо кто, кроме императора, мог командовать его самыми ближайшими рабами?
«Стреляйте в него!» Я увидел белки глаз Александра, когда он надевал шлем. Марсианские руки схватили его и оттащили назад.
Кассандра прыгнула за ним, размахивая мечом. Но марсиане закрыли проход между ними, прежде чем она смогла до него дотянуться. Я услышал ее дикий крик.
«Принц! Охраняйте принца!»
Мой щит завибрировал, подавая сигнал тревоги.
Йод улыбнулся, не сводя с меня глаз. Кассандра быстро сразила двух марсиан. Среди их копий она была частично защищена от огня. Их оружие было слишком длинным, слишком близко, чтобы выстрелить. Затем меня схватили чьи-то руки, и четверо экскувиторов встали между марсианской гвардией и мной. Один уже лежал мертвый на полу, а остальные — и сьельсины — последовали за Кассандрой. Только Никифор не шевелился.
Экскувиторы выиграли для меня драгоценные секунды, но их щиты не могли продержаться долго, а доспехи дали лишь немного дополнительного времени. Я потерял Александра в хаосе, его доспехи делали его одним из многих марсиан. Какого цвета был его гребень — красного или белого?
«Анарьян!» — крикнул я. «Ко мне! Ко мне!»
Я увидел ее лицо, белое в ярком свете, раскрасневшееся от ярости, ее безумные в схватке глаза. На моих глазах она разрубила марсианское копье надвое. Мгновение спустя рука мужчины упала, а еще через мгновение - и его голова.
«Ко мне!» — призвал я. «Держимся вместе!»
Свет на ее лице был похож на радость, но дикую. Наша единственная надежда заключалась в том, чтобы пробить брешь в линии марсиан и выйти в один из коридоров. Если нам удастся выбраться из зала, мы можем попытаться загнать преследователей в более тесное пространство, заставить их пройти через узкое место.
Звенели сигналы тревоги. Свет лазеров и треск плазменного огня заполняли зал, случайные выстрелы чернили бесценную фреску над головой. Я слышал, как люди кричали на смешанном английском языке Марса, но вокруг меня — на мгновение — все было тихо. Ни один выстрел не долетел до меня, никто не заставил меня действовать. Йод все еще наблюдал с тыла марсианской линии.
И тогда я услышал его: звук нашего спасения.
Крик.
Не высокий визг сьельсинов, не ужасный рык людей, превратившихся в зверей, не нечеловеческую музыку Наблюдателей. Это был высокий и мелодичный звук: завывающий, раскатистый крик. «Alala! Alala!» — звучало. «Alala! Alala!»
«Alala!» — похватила Кассандра, и только когда этот звук вырвался из ее уст, я понял, что это было. «Il Jaddi» — крикнула она. «Il Jaddi!»
Джаддианцы! Джаддианцы! Джаддианцы прибыли.
Но как? Откуда? И почему они были на борту?
Эти вопросы вылетели из моей головы в следующее мгновение.
Выстрелы, раздавшиеся из коридора справа от нас, ударили во фланг марсиан, так что их строй от неожиданности дал трещину. Лицо Йода, и без того бескровное, потеряло все краски. Я видел, как он вздрогнул, и, опасаясь, что он сбежит, я ринулся мимо Экскувиторов, крича и расталкивая их плечом. Я бы оторвал гидре еще одну голову, если бы мог.
Но этот человек сбежал с Гододдина. Наверняка Таркуин и другие тоже. А Йод и Таркуин были лишь пальцами истинной головы монстра на Земле. Я стиснул зубы. Слишком долго колдуны играли в свою игру, опираясь на владык света и империи из своего королевства тайн и теней.
Но я не мог позволить ему уйти.
Мой щит сверкнул, когда луч копья разбился о него, и я услышал, как системный сигнал тревоги стал почти последним. Еще один выстрел убьет его. Возможно, два.
Александр сбежал?
Имело ли это значение? Косис был мертв. Йода остался. Я видел, как он стоял там, за марсианами у двери напротив той, через которую мы вошли. Солдаты Джадда достигли входа в зал справа от нас. Их хромированные доспехи блестели!
«Вам не победить, благородный лорд!» — воскликнул кантор и поднял подбородок. «Вы никогда не сядете на трон».
«Тем лучше!» — произнес я. «У меня есть дело к Сьельсинам!»
«Сьельсины, — вскричал он, — ничто! Ты знаешь, что это так! Ты знаешь, что там, снаружи! Что нас ждет! Что произойдет, если ты выстрелишь из своего оружия. Они увидят! Все они. Они узнают, что такое человек — во что он превратился! Они уничтожат нас!»
Его слова заставили меня замереть на месте. «Ты хочешь, чтобы сьельсины победили».
Лицо Йода было холодным, безразличным к кровопролитию. «Человечество должно выжить, — сказал он, — любой ценой».
«Ты готов... пожертвовать Империей?»
«Мы изменим ее».
«Ты никогда не собирался меня отпускать», — сказал я и замолчал. Корабль. Они, должно быть, что-то поместили на борт моего корабля. Деймона, Ди, или кто-то из его рода. Должно быть, они запрограммировали его так, чтобы захватить «Демиург» в тот момент, когда я вернусь.
Кассандра протиснулась мимо меня в своем стремлении убить этого человека, не обращая внимания на опасность, на шансы, на превосходство противника. Раненый, я пошатываясь последовал за ней, растянувшись во времени, так что луч, который должен был разбить мой щит и остановить сердце, прошел сквозь меня, поразив место, где я был. Один марсианин поднял копье в знак вызова, и я разломал его оружие пополам, прежде чем отсек ему голову. Одновременно я вонзил свой клинок в кишки другого и сбил с ног третьего.
Волна, которой я стал, схлынула, и два человека упали замертво, а третий рухнул с криком. Тогда я снова стал собой. Просто человеком. Одним человеком с раненой рукой, с упавшей с плеч шинелью.
Но Йод все не поворачивался и не убегал. Не тогда, когда Кассандра убила последнего из его охранников. Не тогда, когда Рамантану сбил его с ног. На священнике не было ни доспехов, ни шлема, ни маски, и поэтому однорогий капитан врезался своим рогатым лбом в татуированное лицо кантора. Я смотрел на них, ошеломленно застыв, пока Рамантану стоял на коленях над своей добычей, возвышаясь над поверженным колдуном.
Кассандра отбросила на них тень. Она замерла на мгновение — всего на мгновение — в то время как вокруг нее бушевала битва. Затем отключила свой клинок и направила рукоять на лицо Йода, как пистолет. Ее пальцы нашли спусковые крючки, и клинок выскочил, как пуля.
Ее глаза встретились с глазами Рамантану.
«Нам нужно уходить», — сказал я. «Никифор!»
Я повернулся, ища евнуха среди бойни, но то, что я увидел, заставило мое сердце остановиться. Я замер, увидев фигуру из Аида, тень, вырвавшуюся из самого Тартара. Его одежды были полностью черными, как безлунная ночь, и черной была маска на лице. Черными были и его волосы, хотя в них пробивались серебряные пряди, как молнии в темной ночи. С его плеча свисала мандия цвета изумрудной зелени, сотканная из перьев, взятых с ложного симурга, созданного для его дома кровожадным принцем Оанноса давным-давно, и мое сердце громко закричало от радости.
«Олорин!»
Мы были окружены мертвецами. Их кровь алела на черном настиле, в то время как Мать—Земля — этот архидемон - смотрела на нас сверху вниз. Джаддианцы сделали свое дело. И Экскувиторы. И Кассандра, и мои сьельсины.
И я сделал свое — хотя этого было недостаточно.
«Это злой рок», — вздохнул Олорин, стоя с мечом, поющим в неподвижном воздухе. «У нас и без этого достаточно врагов...» Он пнул ногой ближайшего марсианина. «Разве мы не братья? Союзники в этой войне?»
«Нет», — сказал я, глядя на то, что осталось от Кантора, — черно-красную дыру на его лице. Клинок Кассандры уничтожил его рунический знак, пронзив его прямо между глаз. «Нет, не братья».
Капелла хотела нашего поражения, хотела разрушить Империю, чтобы их империя могла выйти на свет. Именно поэтому они так отчаянно хотели заполучить «Демиург» — чтобы использовать его в своих интересах и выиграть войну, когда Вильгельм и все его труды обратятся в прах. Я хорошо помнил оружие, которое Капелла применила против нас на Воргоссосе.
«Они пытаются остановить меня», — сказал я, глядя на князя Джадда. «Они боятся того, что сделают другие Наблюдатели, если я использую оружие».
«Другие?» — спросил Олорин. «Они здесь?»
Я замялся с ответом.
«Нет», — сказал я. «Нет, но...»
«Мы не можем оставаться». Лорд Никифор вышел из укрытия, которое нашел, спасаясь от насилия.
«Они никогда не позволят нам уйти», — сказала Кассандра.
«Они позволят мне уйти», — заявил Олорин, хотя мы оба знали, что это неправда.
Я удивленно смотрел на него и, несмотря на ужас, бурлящий в моем сердце, сумел сказать: «Я не могу поверить, что ты жив».
Маска князя Джадда щелкнула, когда он улыбнулся, сверкнув зубами. «Мы отсоединили секцию мостика «Мнемона» в ту самую минуту, когда был уничтожен Гододдин. Мостик может служить спасательной шлюпкой. Наша система связи повредилась во время побега, но мы прилетели прямо сюда...» Его лицо помрачнело. «Я потерял очень много людей... очень много...»
«Тиада?» — спросил я, осознав, что мечницы рядом нет. «Калима?»
Князь только покачал головой.
«Mi Domi», — произнес джаддианский ариабит в синих хромированных доспехах. «Non rimiris huna».
С опозданием я узнал голос другого Адриана, капитана Адраяно Азхара.
Олорин схватил меня за здоровое плечо и вперил пристальный взгляд. «Император действительно мертв?»
Я покачал головой. «Нет», — был мой ответ. «Пока нет».
Князь посмотрел мимо меня на дверь, из которой мы пришли. «Его можно переместить?»
«Нет», — Никифор опустил голову. «Спасать нечего».
«Его показания могут оказаться решающими». Олорин поглядел на меня.
«Он хочет, чтобы этот корабль остался здесь», — сообщил я. «Чтобы сражаться со сьельсинами».
Олорин широко раскрыл глаза. «Он позволит своим людям погибнуть? Своим собственным сыновьям?»
Тень тяжело легла на мое сердце.
Ответил Никифор: «Он сделает все, что необходимо, ради блага своих людей».
«Разве это не его люди?» — спросил Олорин, глядя на марсиан. «Бог Огня... ну это черный день...»
«Олорин», — заговорил я. «Я должен покинуть этот корабль. «Астрофаг» готов. Мы должны передать весть моим людям. Бассандеру Лину. Лориану. Сьельсины должны быть уничтожены». Отключив клинок, я поднял руку, показав кольца Императора.
Князь ошарашенно моргнул, его рот приоткрылся. «Ты?»
«Я», — кивнул я.
«Император?»
«На данный момент», — ответил я и почувствовал, как Никифор напрягся. «Дораяика мертв. Но Наблюдатели все еще живы, и орда сьельсинов по-прежнему представляет угрозу...» Я подошел ближе и вложил свой клинок обратно в ножны. «Есть многое, чего ты не знаешь. Мы можем покончить с ними здесь, но ты должен довериться мне. Ты можешь вытащить нас с этого корабля?» Александр сбежал, и он знал правду, знал, что я собирался сделать — что запланировали император и я.
Я жаждал уйти, пересечь пространство за пределами времени и достичь конца своего путешествия, но тот самый механизм, который защищал «Демиург» от Наблюдателей, скрывал его от меня. Я мог вернуться только на корабле, через обычное пространство.
Олорин, казалось, на мгновение прикусил язык. Затем он посмотрел на меня. «Смогу».
Стыковочные отсеки были далеко внизу, уровень за уровнем, и тянулись на мили по всей длине могучего судна. Если трамваи закрыты для нас, и все руки обращены против нас...
Пока мы спешили по коридору, раздавались сигналы тревоги. Они были не для нас. Вся «Аврора» была в состоянии повышенной боевой готовности, каждый человек находился на посту, вооруженный и опасный.
Тем не менее, император казался уверенным в своей способности сохранить контроль над кораблем. Это означало, что, по крайней мере, Адар Райс был его человеком, даже если Косис принадлежал Капелле. Но Косис был мертв, и командование перешло к Райсу, а для него Александр был беглецом. Беглецом, но все же принцем, а принц еще может требовать верности. Косис пробудил его. Косис и Йод.
Как Йод сбежал с Гододдина? Мне казалось, я догадываюсь, и боялся, что остальные тоже. Даже если и не так, их хозяева на Земле оставались: Верховный Патриарх и ему подобные. Как долго они планировали этот момент: свой переворот, свое восхождение? С начала сьельсинских войн? С тех пор, как Вильгельм обнаружил их истинную природу — когда бы это ни было?
Или с самого начала?
Задолго до моего рождения...
Это был их час.
Как и мой.
Я подгонял экскувиторов, чтобы они были первыми, кого люди увидели, когда мы шли. Стена белого и хрома, клинки, сверкающие как обнаженные звезды. Марсианские отряды отступали перед нами, простые легионеры жались к стенам по обе стороны. С джаддианцами и преторианцами вместе наша колонна насчитывала более ста человек, и она неслась по коридорам, как прилив, и только в конце появлялся я, в окружении своих двух дьяволов.
Что, должно быть, думали люди, увидев их?
Судно затряслось, и я услышал отдаленные крики людей и грохот выстрелов, и понял... понял, что мы взяты на абордаж.
И вот они уже прыгали по коридору перед нами, выскакивали из боковых проходов, как обезьяны из разбитых окон зоопарка. Ярко-белыми были их лица, белыми зловещие клинки, и воздух вокруг них звенел от музыки их криков, их кровавые серебряные нахуте ткали убийство в воздухе.
Слишком поздно, голос лорда-капитана Райса заполнил воздух, раздаваясь из каждого динамика, каждой панели, каждого ретранслятора в зале. «Вражеские войска поднялись на борт «Авроры»! Вражеские войска поднялись на борт «Авроры»! Всем подразделениям! На боевые посты!»
Экскувиторы и сьельсины столкнулись, но сьельсины сломались перед ними. Керамика не могла сражаться с высшей материей, а гомункулы были сильнее людей. Преторианцы проложили нам кровавый путь, расправляясь с десантниками-сьельсинами, так что я пробирался по отрубленным конечностям и безжизненным телам. Когда мы дошли до того места, где боковой проход разветвлялся, я обернулся и увидел, как воины сьельсинов появляются из сверкающих отверстий, прорезанных в потолке. Один из них выпрыгнул, ухватился за край, — повис там на мгновение, как обезьяна на ветке дерева, — а затем приземлился посреди кровавой бойни, на кусок внешней обшивки, который срезал их абордажный шаттл.
«Адриан!» — крикнул Олорин. «Идем!»
Я побежал, оставив своих экскувиторов прикрывать тыл.
Мы бежали по широким залам и наклонным проходам, направляясь к правому борту, где вдоль экватора военного корабля, чуть ниже уровня променада, располагались стыковочные отсеки.
Мы добрались до галереи над стыковочным отсеком за считанные минуты, марсиане и сьельсины сражались позади нас. Справа располагались окна, повторяющие отсеки, которые по мере подъема отклонялись наружу, позволяя нам смотреть вниз.
«Вот он!» — выкрикнула Кассандра, резко остановившись.
Черный шаттл «Демиурга» притаился в трюме внизу, гладкая черная фигура. Сверху едва можно было разглядеть рельефные скульптуры, украшавшие его по периметру.
И он был окружен людьми из марсианской гвардии.
Никифор выругался, когда капитан Азхар прикинул: «Их должно быть пару сотен».
«Мы никогда не пройдем мимо них», — с досадой произнес князь.
Я остановился рядом с ними, чувствуя ноющую боль в руке, и поправил шинель на плечах, чтобы она не спадала. «Мы должны. Я не могу оставить этот челнок в руках Капеллы». Деймон корабля был слишком ценен и знал слишком много, чтобы рисковать, отдав его в руки внутреннего врага.
«Их как минимум втрое больше нас», — заметил Олорин.
Шум сражения донесся из коридора позади. На борт поднялось еще больше Бледных.
Не сводя глаз с прохода, из которого мы пришли, я задумался: «Они наверняка разместили людей и на твоем корабле».
«Возможно, меньше», — предположил Азхар.
«А может, и больше», — ответил я и окинул взглядом людей нашей маленькой компании. «У нас есть экскувиторы». Каждый из них был одет в броню из адаманта, каждый был вооружен клинком из высшей материи. «Мы должны попробовать».
Адраяно Азхар выругался. «Noyn jitat! Но это глупость. Мы не сможем победить. Они укрепились».
«А как насчет тебя?» — спросил лорд Никифор, не сводя с меня зеленых глаз. «Эти... твои дары. Наверняка ты можешь что-то сделать?»
Я обдумывал это с полминуты, переводя взгляд с окна на коридор, откуда доносились звуки сражения.
«Они нас увидели!» — воскликнул Азхар, указывая пальцем.
Он был прав. Марсиане на трапе шаттла увидели нас, стоящих наверху. Я думал, что окна поляризованы, но теперь наблюдал, как люди внизу сомкнули ряды, двигая копьями в унисон — как единое целое.
«Ложись!» Я схватил Кассандру сзади за шею здоровой рукой и увлек ее вниз. Когда я ударился о палубу, меня пронзила боль, белая как солнечный огонь, разорванное плечо заныло. Мгновение спустя стекло пронзили выстрелы, плазменный и лазерный свет. Я не ожидал, что окно разобьется, но оно разбилось, и на нас посыпались осколки металлического стекла, часть которого превратилась в шлак. «Вперед!»
Какое зрелище мы должны были представлять! Император Человечества, ползающий по полу, его однорукая дочь перед ним, а позади князь Джадда и два воина-сьельсина, окруженные мамлюками и членами ордена рыцарей-экскувиторов.
Экскувиторы образовали стену между окнами и мной, прикрывая нас обоих. Один из них наклонился и молча протянул мне руку. Я ухватился за нее и с трудом поднялся на ноги, когда в стену вокруг нас ударили пули. Я позволил времени растянуться, подталкивая экскувитора перед собой, чтобы мы осторожно продвигались вперед. С каждым шагом я ставил ноги так, чтобы ни один выстрел не попал в нас, ни один заряд не сбил нас с ног, и когда мы достигли противоположной стороны, я обернулся и увидел, что лазерный огонь выжег кольца на задней стене галереи, как рябь на пруду.
«Они на лестнице!» — крикнул капитан Азар, вскидывая на плечо винтовку.
«Экскувиторы!» Я махнул преторианцам. «Вперед!»
Если марсиане были настолько глупы, чтобы прийти к нам, настолько глупы, что попытаются подняться по лестнице, пусть попробуют высшую материю. Но нужно было учитывать, что за нами шли сьельсины...
Оглянувшись, я увидел, что дальняя дверь открылась и появилась огромная фигура. Она была полностью одета в белую броню, и белыми были венцы ее ложных рогов. Сначала я принял это за одно из тел Хушансы, но Хушанса был несомненно мертв, убит вместе со своим господином и богами, когда «Создатель Пустоты» выпотрошил сердце Дхаран-Туна. Это была лишь одна из химер, полумашинных демонов, созданных миносскими магами для Пророка Бледных.
Кассандра пронеслась мимо меня, и я ударил кулаком по дверной панели, чтобы закрыть ее.
Это даст нам лишь немного времени.
Дверь на лестницу зияла впереди, и оттуда доносились звуки сражения. Я знал, что она приведет нас в другой коридор, а прямо напротив будут двери трюма, где ждали триста марсианских гоплитов. Мы не могли выставить против них все свои силы. Не сразу. Лестница была узким местом, и хотя мы могли помешать им подняться к нам, мы не могли спуститься. Им оставалось только сосредоточить огонь у подножия лестницы. Ни один щит не мог выдержать одновременного удара трехсот копьев, и даже я не смог бы уклониться от всех.
«Что нам делать?» — спросил Олорин, встав у двери на лестницу.
«Идем к нашему кораблю!» — предложил Азхар. «Там ситуация может быть лучше». Джаддианские мамлюки вышли вперед и встали плечом к плечу с преторианцами на лестничной площадке.
Моими преторианцами.
«Я не могу оставить корабль в руках Капеллы!» — нахмурился я. «На нем деймон!»
«Деймон!» Азхар искоса посмотрел на меня. «Deu di Foti! Ну ты общаешься с черной компанией».
Я проигнорировал его, осматриваясь в поисках пути, будто ожидая найти какие—нибудь блестящие хлебные крошки, разложенные у ног, или нить Ариадны.
«Абба!» Кассандра толкнула меня. «Корабль! Деймон!»
Я недоуменно уставился на нее.
«Yatas essa!» — пояснила она. «Позови его! Он вооружен».
В моей голове внезапно возник образ пушечного огня в трюме, и свирепая улыбка — почти как у старого Марло — появилась на моем лице, когда я нажал на свой терминал. «Прикройте меня», — попросил я, заговорив в динамик. «Корабль! Ты слышишь?»
«Утвердительно», — прозвучал ровный мужской голос корабля. «Предупреждение: на борту находится посторонний персонал».
«Знаю!» — сказал я. «Ты контролируешь свои системы вооружения?»
«Отчет: несколько систем повреждены. Обнаружены значительные повреждения внутренних систем. Основные досветовые двигатели выведены из строя. Системы жизнеобеспечения выведены из строя. Основные и вторичные щиты выведены из строя. Сверхсветовой двигатель...»
Я перекричал существо, крикнув: «Ты еще можешь использовать оружие защиты корпуса?»
Пауза. «Подтверждаю».
«Сделай это!» — приказал я. «Нацелься на людей в трюме!»
«Выполняю».
Я закрыл глаза, когда звуки пушечных выстрелов раздались на лестнице и отозвались эхом по всей надстройке «Авроры». Хорошие люди бессмысленно умирали, а за нами сьельсин стучал по переборке, отчаянно пытаясь найти способ проникнуть внутрь. Со ступенек внизу поднимался дым, дым и крики умирающих.
Мое сердце замерло в груди.
Мы даже не могли захватить корабль. Какие бы повреждения ни нанесли марсиане Александра, мы не могли их отремонтировать и сбежать. Но если бы я мог уничтожить корабль...
«Вперед!» — кричал Каим-Олорин. «Вперед! Вперед!»
Нам придется найти другой путь вперед, по нижнему коридору к кораблю джаддианцев. Это был единственный выход.
Нахуте проскользнул по воздуху из трюма внизу и ударился о стену. Он пролетел над головами экскувиторов — наверное, почувствовав, что они в броне. Кассандра разрубила его пополам.
«Они впереди нас!»
Окна. Они были в галерее выше и, должно быть, бросили свое оружие в трюм внизу.
«Дверь!» Крикнул Никифор из коридора позади меня, где он стоял с экскувиторами.
Бело-голубое острие меча пронзило металлическую переборку. Высшая материя. У сьельсина был меч. Одно из орудий, оброненных нашими убитыми экскувиторами. В зале наверху их должно быть осталось несколько. По меньшей мере, полдюжины.
«Абба!» Голос Кассандры вернул меня к реальности. Она стояла на лестничной площадке впереди, с обнаженным мечом, жестикулируя, чтобы я следовал за ней.
«Никифор!» — позвал я. «Иди вперед! Я прикрою тыл!»
«Ты — император!» — возразил он, но я схватил андрогина за запястье и толкнул вперед. Сьельсин пройдет через несколько секунд.
Я закрыл дверь на лестницу.
Внизу царил хаос, и я перепрыгивал через трупы убитых — как мамлюков, так и марсиан — чтобы добраться до низа.
Дым заполнял воздух трюма. Дым жертвоприношения. Зловоние горящих людей. Блеск лазерного огня — меловой в задымленном воздухе. Грохот орудий. Одна химера сьельсинов лежала на полу, убитая марсианами или моим собственным черным кораблем, и еще больше скахари спрыгнули из окон наверху и сражались с марсианами в трюме. Копья скрещивались с ятаганами. Нахуте вились в воздухе. Люди кричали. Сьельсины хрипели и падали. Сам корабль дымился там, где марсиане окружили его, стреляя по пушкам, которые стреляли по ним.
Я почувствовал мгновение затишья, когда достиг дверей отсека. Мой меч горел в руке холодным огнем. Я держал его между собой и разрушенным войной трюмом, оценивая марсиан перед нами, Сьельсинов, падающих с разрушенной галереи наверху. Тогда я почувствовал... тишину.
Что-то приближалось.
«Олорин!» — крикнул я, привлекая взгляд князя. «Корабль потерян! Где твой?»
«В подфюзеляжном трюме!» — сообщил он. «Недалеко!»
У «Авроры» было несколько трюмов вдоль центральной линии, котонов, встроенных в дно корабля, где могли размещаться более крупные суда.
Я почувствовал тень и, подняв глаза — мимо князя Джадда — увидел трап, ведущий на корабль. Внутри было темно, коридоры не освещались из-за повреждений, нанесенных марсианами. Что-то шевелилось в этой темноте. На мгновение я испугался, что вернулся Миуданар. Или Ушара.
Но на трапе появился сапог, за ним еще один, на поножах были накладки в виде Горгоны. На его груди мерцал бледный свет, сияющее кольцо вокруг рельефного изображения самой Матери-Земли. Меч горел в его руке, а лицо скрывалось под скульптурной маской, черной, как беззвездная ночь. Как Кедрон — так и Таркуин — он носил на голове египетский немес из черной ткани, отделанной золотом.
Это был принц Капеллы.
За его спиной появились четыре Стража в черных масках и доспехах, с сияющими нагрудниками. Я наблюдал, как черный рыцарь поднял открытую ладонь, и по безмолвному приказу все нахуте пали замертво, как и тогда, когда Валка убила их своими имплантатами.
С балкона сверху прыгнула химера, размахивая украденным мечом экскувитора. Принц-Приор поднял руку на чудовище, и оно упало замертво, сраженное каким-то трюком, какой-то хитростью компьютерного волшебства.
Другие сьельсины дрогнули.
У них было средство убивать монстров. Все это время... все это время, и они скрывали его.
«Сюда!» — крикнул Азхар.
Я повернулся и, ругаясь, побежал.
До подфюзеляжных трюмов было далеко, как и сказал Олорин. Вентральный котон, в котором был пристыкована уцелевшая секция «Мнемона», представлял собой огромный кратер, углубленный в структуру «Авроры» на сотню уровней и открытый космосу внизу. Сам корабль — странная, колючая на вид штука, похожая на скелет какой-то рыбы длиной около полумили от носа до кормы — висел в своем полом сердце, удерживаемый на месте огромными зажимами, которые, как я знал, нам никогда не удастся разъединить.
Но тогда это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме того, чтобы добраться до стыковочного отсека.
«Аврора» дрожала под нашими ногами, и сирена выла так громко, что казалось, будто у меня из ушей сейчас потечет кровь.
Выстрел осветил воздух перед нами.
Меня спасла чистая случайность. Я почувствовал запах горящих волос — своих или Кассандры, не могу сказать.
Мне пришлось прыгнуть за колонну, чтобы укрыться.
Путь вперед был прегражден.
Почти сразу же в моем ухе раздался голос. «Я поймал тебя, старик», — насмешливо проговорил он. «Тебе некуда бежать».
Александр. Его голос был полон яда.
«Сдавайся», — сказал он. «Ты никогда не выберешься с этого корабля».
Я не ответил ему, наблюдая, как выстрелы пролетали мимо меня по коридору. Экскувиторы ушли вперед, сражаясь бок о бок с рабами-мамлюками Джадда. Я слышал, как капитан Азхар отдавал приказы, а его соратники-ариабиты отвечали огнем.
Не было другого выхода, кроме как идти напролом.
«Он был моим отцом», — дрожащим голосом произнес Александр.
Вильгельм Великий умер. Я зажмурил глаза. «Ты убил его?» Мы оставили его и доктора Врабеля практически беззащитными. Марсиане Александра, возможно, одолели тех немногих экскувиторов, которые остались охранять старого императора. Я предположил, что Александр сейчас был там, стоял у стеклянной клетки. Я увидел его за роялем, представил, как он нажимает на клавиши, и одна нота повторяется, отдаваясь эхом в вечности.
«Ты мог бы присоединиться к нам, — сказал он, — но это время прошло».
«Александр, — прорычал я, — отпусти меня. Я могу уничтожить сьельсинов. Я могу остановить их здесь!» Выстрел отскочил от стены менее чем в шести дюймах от моего уха.
«Зачем?» — спросил он. «Что это даст?»
Еще один выстрел попал в колонну за моей спиной, и всякая надежда ответить принцу исчезла из моей головы.
«Дораяка мертв. Ты сам это сказал. Его армия развалится, и мы будем выслеживать корабль за кораблем...» Его голос дрожал. От ярости? От восторга? «Ты не можешь себе представить, какая сила у нас в распоряжении. Что мы можем сделать».
«Мы?» — спросил я, не в силах сдержаться. «Орден?»
Мгновение. «Ты знаешь?»
«Конечно, я знаю», — ответил я. «Капелла сошла с ума, Александр. Они не могут надеяться на победу! Дораяика мертв, но часть его осталась в его боге. Пока остаются Наблюдатели, сьельсины будут следовать за ними. Их нужно уничтожить!»
«Их нельзя уничтожить, Адриан!» — ответил Александр. «Ты это знаешь! Даже если ты убьешь этих двоих, ты знаешь, что их число безгранично! Остальные увидят это и придут!» Это были слова Йода — почти дословно.
«Я положу конец войне», — сказал я.
«Ты идиот!» — выругался он. «Ты объявишь войну! Вселенная — это дикая местность, полная тигров, старик! Ты хочешь разжечь огонь и рассказать всем, где мы находимся!»
Я не знал, что ему ответить. Я знал, что он прав. Я уже убил, наверное, дюжину этих существ, когда вырезал сердце Дхаран-Туна, но поджечь звезду — это совсем другое дело. Свет этого убитого солнца будет гореть до конца времен, будет пылать вечно — знак цивилизации, достигшей зрелости. Александр был прав — Йод был прав. Вселенная — это дикая местность, населенная тиграми. Львами, леопардами и волками. Человечество было подобно младенцу, одинокому в этой дикой местности, брошенному своими нелюбящими родителями, — нагому и испуганному. Мы заблудились в темноте, боялись этой темноты, плохо понимая, что темнота - наша единственная защита. Огонь мог бы стать оружием — если бы у нас хватило ума им воспользоваться — но огонь был больше, чем оружием.
Он был сигналом.
Приманкой.
Дар Прометея этот рассвет цивилизации, был отравлен.
Люцифер и Прометей — одно и то же.
И все же сам Абсолют направил меня на мой путь, вложил в мои руки оружие Мерикании. Тот, кто сотворил вселенную, кто дважды возвращал меня к жизни. Я доверял ему до сих пор — доверял ему всю свою жизнь. Разве я мог поступить иначе? В этот последний час?
«Адриан!» Голос Олорина вырвал меня из размышляющего состояния, и, подняв глаза, я увидел, что князь Джадда машет мне рукой, призывая следовать за ним. «Мы не можем оставаться здесь!»
Признаюсь, я просто стоял, все еще ошеломленный словами Александра. Он намеревался позволить сьельсинам победить, позволить им ввергнуть человечество в безвестность, чтобы в безвестности могли выжить он и его хозяева — владыки Земли.
«Ты трус», — сказал я.
«Трус!» — рассмеялся Александр. «Это осадная война, старик, только в более широком масштабе!» Когда я промолчал, он продолжил: «Твой путь приведет нас всех к гибели».
Я был сыт по горло нашим разговором. «Посмотрим».
«Ты никогда не займешь трон...»
Я отключил связь.
«Адриан!» — снова позвал Каим-Олорин. «Мы не можем пройти!»
«Есть другой путь?» — спросил я.
Никифор покачал головой. «Мы должны пройти этот контрольно-пропускной пункт! Обходного пути нет!»
Экскувиторы держались, но марсиане в амбразуре впереди были хорошо защищены, и обойти их было невозможно.
Наша ситуация снова поразила меня, вызвав ощущение дикой нереальности происходящего. Я был там — как мог бы сказать Паллино — император всего человечества, притаившийся в нише в одном из коридоров имперского флагмана, отчаянно пытающийся вырваться из-под власти своих собственных лжесвященников.
Как до этого дошло?
Кассандра и джаддианцы были зажаты в нишах передо мной, пока люди Азхара обстреливали охранный пост впереди.
Я понял, что могу уйти. Пересечь пространство за пределами времени, и, возможно, добраться до «Туманного Странника»или «Бури». Я был уверен, что смогу найти их во тьме. Они могли бы привести меня к «Демиургу». Я все еще мог выполнить то, для чего меня послали.
Но тем самым я бы бросил Никифора. Бросил Олорина. Бросил Кассандру...
Было ли это тем, к чему меня призвали?
Кольца Императора были невыносимым бременем, их вес превосходил вес миров, но еще тяжелее было бремя, возложенное на меня Единым.
«Уйдите с дороги», — произнес я, снова зажигая свой клинок.
«Что ты делаешь?» — спросил Никифор, широко раскрыв глаза.
«Оставайся здесь!» — сказал я и сбросил шинель на пол.
Я немного прихрамывал, когда сделал свой первый шаг. Ужасы этого дня сказались на мне. Я был избит, в синяках и ссадинах. Это не имело значения.
Выстрел попал в мой щит, и проекторный блок завыл тревожным сигналом. Я сделал еще шаг, еще один, миновал то место, где Азхар присел на корточки, направив винтовку на укрепление перед нами.
Я не вздрогнул, когда в меня попал второй выстрел.
Мой щит издал последний вопль.
«Солдаты!» Взревел я, и наступила тишина.
«Вы знаете, кто я?»
«Принц!» — сказал один из марсиан. «Он сказал, что ты убил императора!»
Косис сказал ту же самую ложь, как только мы покинули императора. «Когда я видел его в последний раз, он был жив», — возразил я. «Если он мертв теперь, то не от моей руки».
Марсиане засомневались.
«Экскувиторы сражаются на моей стороне», — указал я. «Кто может распоряжаться их лояльностью?»
«Экскувиторы — тупицы!» — ответил марсианин. «Ты предал его!»
«Опусти оружие, солдат», — сказал я. «И я пощажу ваши жизни».
В ответ мужчина выстрелил.
Пуля пролетела мимо меня, прошла сквозь меня.
Я сделал еще один шаг. Меня встретил еще один выстрел. Еще один выстрел прошел мимо. Марсиане запаниковали, продолжая стрелять. Я услышал характерный звон перегруженных теплоотводов копий, звук выбрасываемых вольфрамовых сердечников.
«Двери!» — крикнул один из них. «Заприте двери!»
Двери только замедлили бы нас.
Они захлопнулись, прежде чем я успел до них дойти.
Я отдал приказ экскувиторам: «Вырежьте двери».
Двое из них сразу же приступили к работе, когда Олорин заметил: «Ты же знаешь, что мы, возможно, не сможем освободить корабль».
«Нам просто нужно добраться до него». Я уже пробовал свой терминал. Сигнал был слишком слабым. Или люди Йода создавали помехи. «Ты можешь передать сообщение на мостик?»
«На «Аврору»? — спросил Каим-Олорин. «Я могу попробовать, мы...»
Его прервал жалобный крик, донесшийся из-за дверей. Этот звук не был похож на человеческий, скорее на звериный.
«Это не davos», — сказал Олорин, используя джаддианское слово для обозначения сьельсина.
Я перевел взгляд на Кассандру, и по выражению ужаса на ее лице понял, что на ее разум и память легла та же тень, что и на мою. Затем где-то вдали, за углом — так мне показалось — я услышал другой звук, более прекрасный и более ужасный, чем любой крик.
Женский смех, звенящий, как колокольчики.
В этот момент дверь распахнулась, но прежде чем мои экскувиторы успели шагнуть в образовавшуюся брешь, мужчина в красной форме марсианской гвардии бросился через нее без оружия, с протянутыми руками. Экскувиторы без раздумий порубили его на куски.
«Вперед!» — крикнул я, подгоняя ближайшего из джаддианцев. Я пролез через разрушенный шлюз вслед за своими охранниками и не встретил там сопротивления. Большинство марсиан, которые были там, сбежали, а те, кто остался...
Один лежал мертвый на полу, его шлем был разбит на куски. Другой был выпотрошен. Третий разорван на куски. Времени на такое насилие почти не было, и все же...
«Она здесь», — сказала Кассандра.
Отомно пробормотал что-то, чего я не расслышал, и Рамантану ударил его по затылку.
«Они... убили своих?» — голос Олорина выдавал его потрясение.
«Бог», — пояснил капитан с отрубленным рогом. «Он убил их».
«Она расчистила нам путь», — крикнул я. «Мы не должны упустить наш шанс. К кораблю, сейчас же!»
«Что это? Глаза Олорина были белыми в золотых оправах. «Адриан?»
«Наблюдатель…» — пояснил я. «Она захватила их разумы. Идемте!»
Крики людей преследовали нас по коридорам, смешиваясь с воплями сьельсинов. Нам оставалось пройти немного. Перед нами простирался стыковочный узел: мост из стекла и почерневшей стали, протянувшийся над бездонной пустотой космоса от стены котона до того, что осталось от «Мнемона». Нам оставалось только дойти до него, сделать последний поворот...
Все казалось таким далеким.
Когда мы добрались до прохода, оттуда выскочили двое мужчин, оба марсиане. Один из них схватил шедшего впереди меня экскувитора и швырнул его через все помещение. Гомункул ударился о дальнюю стену, словно был детской куклой, брошенной разгневанным родителем. Прежде чем другой экскувитор успел ответить, марсианин прыгнул на него и опрокинул моего преторианца на спину. Красный человек поднял руки, как молотки, и обрушил их на хромированное лицо стража.
Шлем разбился, как старая кость, металл раскололся, обнажив искореженные механизмы, скрытые под тонким материалом. И кровь. И мозговое вещество. Еще один удар, и голова существа разлетелась. Сила марсианина была невероятной, нечеловеческой. Он посмотрел на нас, лицо скрытое за коринфским шлемом, его забрызганная кровью поверхность отразила голубое сияние клинка Рамантану, когда капитан замахнулся.
Кассандра убила другого, добежав до него, прежде чем экскувиторы смогли оправиться от ужаса, которому стали свидетелями. Она гневно зарычала. Опасаясь за нее, я скомандовал. «На корабль!»
«Что с ними случилось?» Олорин застыл, словно в оцепенении. «Почему не с нами?»
«Нет времени!» Мое плечо словно обожгло, когда я резко повернулся. «Рамантану! Yelnnaa!»
Капитан пошатываясь направился ко мне.
Мне показалось, что я увидел что-то движущееся краем глаза, но это было только отражение звездного света в стеклянном проходе. Еще один крик привлек мое внимание, когда из-за угла появился один из сьельсинов, держа за хвост визжащее нахуте.
Он был не один.
«Сейчас!» Крикнул я, толкая Никифора перед собой через арку. «Сейчас! Сейчас же!»
«Уведите князя отсюда!» — крикнул Азхар на джаддианском. «Dom Marlowe!»
Я достаточно долго задерживался в этом ужасе.
Трап задрожал у меня под ногами, мое отражение метнулось в разные стороны, отражаясь эхом в бесконечности, словно легион призраков. В галерее позади раздались выстрелы. Крики.
«Мой князь!» — крикнул один из солдат у корабля. «Что происходит?»
«Мы спускаемся в ад!» — воскликнул князь, развернувшись, когда дошел до ворот «Мнемона». «Мы должны доставить императора в безопасное место».
«Императора?» — солдат растерянно оглянулся, уставившись на Никифора, который покачал головой.
Я поднял правую руку, демонстрируя кольца императора. Глаза охранника расширились. «Noyn jitat!»
«Lugia!» — предупредил его Олорин. «Скажи адмиралу, что мы должны немедленно улететь».
Человек поспешил выполнить приказ и исчез внутри.
«Нам нужно закрыть люк!» — беспокоился Никифор, заходя внутрь шлюза.
Капитан Азхар покачал головой. «Это только увеличит вероятность того, что они повредят корпус — вы же видели, что тот марсианин сделал с императорской гвардией!»
«Мы могли бы уничтожить рукав», — предложил я. «У кого-нибудь из вас есть заряд?» Мы могли бы взорвать узел, чтобы рабы Ушары не смогли до нас добраться.
Солдаты покачали головой. «Найдите его!» — приказал я. «Уничтожьте рукав!»
С дальнего конца прохода раздался шум выстрелов, и я увидел, как последний из экскувиторов отступает. «Кассандра!»
Она была с ними, в тысяче футов от нас, в узком коридоре, а рядом с ней стоял Рамантану. Я увидел, как она повернулась. «Сейчас!»
Она побежала по проходу, ксенобиты следовали за ней по пятам. «Держи дверь!» — сказал я ей, когда она приблизилась, и повторил свой приказ для экскувиторов.
«Я тоже останусь», — заявил Азхар, проверяя свое оружие.
Олорин заколебался, но поспешил внутрь, и я последовал за ним через порог.
Все, что осталось от некогда великого линкора «Мнемон», было немногим больше, чем сам мостик, прикрепленный к огромной термоядерной горелке и трем проекторам варп-поля. Были еще нижние палубы — тесные, вызывающие клаустрофобию помещения, которые использовались только в чрезвычайных ситуациях и в которых размещался обслуживающий персонал мостика. Здесь находились кубикула, спальные помещения, небольшие каюты для адмирала и князя, а также скудные системы жизнеобеспечения.
Это была не более чем спасательная шлюпка, плот для спасения тех, кто стоял у руля.
Я молился, чтобы этого хватило, чтобы вытащить нас оттуда.
Адмирал Велкан Серпико — седовласый старейшина джаддианцев — сидел в кресле капитана с высокой круглой спинкой, обитой красной кожей. Одетый в бело-голубую форму Джадда, он повернулся к нам своим лицом в белой маске.
«Что, черт возьми, там происходит?» — спросил он.
«Империя пожирает своих же», — ответил Каим-Олорин. «Принц Александр захватил контроль над кораблем. Возможно, он убил императора».
«Бог Огня…» Старый адмирал с трудом поднялся на ноги. «Своего собственного отца?»
«Красный император назначил лорда Марло своим преемником».
«Он...» Серпико посмотрел на меня, широко раскрыв глаза под маской. «Что?»
Олорин отмахнулся от этого вопроса, как от облака комаров. «Мы должны увести его с этого корабля. На борту находятся сьельсины, и сторонники принца хотят его смерти...» Он оглянулся через плечо в сторону шлюза. «И я чувствую, что есть еще что-то. Надвигается какое-то зло...» Я видел, что он вновь переживает момент, когда марсианин разбил броню экскувитора. «Азхар держит дверь с Маэсколом».
Маэсколом могла быть только Кассандра. Я почувствовал прилив гордости.
«Мы должны отчалить».
«Цезарь?» Серпико все еще смотрел на меня, совершенно потрясенный.
Никифор вошел за мной: «По слову и воле Императора».
«Это не имеет значения», — произнес я, сосредоточив свое внимание на иностранном адмирале. «Важно то, что у меня есть средство остановить Бледных. Вы должны отвезти меня к «Демиургу». Сейчас же». Как бы подчеркивая мои слова, из шлюза позади раздался шум выстрелов.
«Мы заперты», — пояснил Велкан Серпико. «Зажимы...»
«Не выдержат, если вы включите полную мощность».
«Полную мощность!» Серпико выглядел испуганным. «Мы разорвем крышу корабля, если попробуем такой маневр!»
Я почти не задумываясь предложил свое решение: «Тогда переходите на варп».
«Варп!» — ответ Серпико сопровождался выстрелом из прохода, который заставил Никифора вздрогнуть. «Вы хотите, чтобы мы объявили войну Империи?»
«Я и есть Империя!» — ответил я.
«Вы беглец!» — прорычал Серпико, щелкая маской. «То, что вы предлагаете... это военное преступление».
«Война — это преступление, адмирал», — возразил я. «Если вы не сделаете, как я говорю, эта война никогда не закончится». Я услышал крик Кассандры из шлюза, почувствовал, словно проволока сжимает мое сердце. «Они убьют нас, если мы останемся».
Каим-Олорин положил руку на плечо адмирала. «Я уже поднял руку на них».
«Есть шанс, что мы уничтожим корабль, — сказал Серпико, — если сделаем то, что предлагает Марло».
«Их жизни уже потеряны», — сказал я. «Если мы не будем действовать, все здесь погибнут».
«Наш корабль!» — воскликнул Серпико.
Я покачал головой. «Нет. Я уже делал это раньше». Валка и я пытались выполнить вариант этого маневра, когда сбегали из Актеруму с «Тамерлана», создав варп-пузырь при помощи «Аскалона».
Глаза Олорина были устремлены на меня - два осколка обсидиана в маске, такие же отполированные и темные. «Ты уверен в этом?»
«Ты отдал мне приказ, когда поручил найти Воргоссос», — заговорил я в спешке. «Ты сказал мне принести свет. Именно это я и собираюсь сделать: принести свет... и огонь для сьельсинов. Я...» Я запнулся, посмотрел на Серпико, Олорина и Никифора.
Никифор первым понял, что что-то не так.
«Стало тихо», — сказал он, испуганно оглядываясь по сторонам. Я покинул князя и адмирала, протиснулся мимо Никифора к двери. «Кассандра!»
«Они просто... остановились», — пояснила она.
Я присоединился к ней у двери, заглядывая за спины мамлюков и немногих оставшихся рыцарей-экскувиторов.
В конце коридора стояли трое мужчин, каждый из которых был высоким и худым марсианином. Они просто стояли там, не двигаясь.
«Это она», — догадался я. «Нам нужно взорвать проход».
В этот момент лампа на стене за моей спиной взорвалась. Я резко обернулся, не зная, чего ожидать, и увидел падающее стекло, пыль и пар в воздухе. Взорвалась еще одна лампа, и я закрыл лицо здоровой рукой, чтобы защитить глаза. Затем раздался ужасный крик, исходящий не от призрачных фигур марсиан в дальнем конце прохода, а из коридора слева от меня, в направлении мостика. Солдат — один из личной стражи князя — мчался на меня, лицо его было искажено гримасой ужаса, ярости и ликования. Он кричал, кричал и кричал, губы оттянуты назад, обнажая квадратные зубы. Взорвалась еще одна лампа, и лицо мужчины посекло осколками. Он продолжал бежать, крича и протягивая руки.
Азхар выстрелил из своего оружия, но пуля попала только в воздух. Кричащий приближался, и по мере того, как приближался, казалось, что он растет и тает, становясь нематериальным, как призрак, как дым.
Затем он исчез, и его крик, который наполнил коридор, как звук трубы, удалился, словно по какому—то бесконечно длинному коридору.
Не было другого выхода, кроме как телепортация. Один за другим взрывались светильники в коридоре, цепи разрывались от света ее присутствия. Я увидел ее искаженное отражение в стекле, ее лицо, похожее на яд, красоту уничтоженную ненавистью.
Затем по коридору промелькнул новый призрак, упала новая тень, и из ниоткуда возникла высокая и ужасная фигура, и, сверкнув кривым клинком, устремилась к Кассандре. Это был один из сьельсинов, спустившийся из того высшего места, которого толкнула или принесла Ушара. Клинок Кассандры ответил ему, и ксенобит упал замертво.
«Бог!» — зарычал Рамантану.
Тени двигались по стенам, меняясь по мере того, как менялся свет из высших измерений, отбрасываемый фигурами, которых не было видно в полной мере, врагами, которых даже мои глаза не могли толком разглядеть. Корабль был полон призраков, и скоро должен был наполниться мертвецами.
На мостике закричала женщина. Один из солдат в взводе Азхара застрелился. Я застыл, увидев, как тело мужчины упало, в голове у него зияла глубокая рана.
«Родич!» — прогремел мужской голос с сильным акцентом Джадда. Он звал меня. «Где ты? Родич!»
«Бахрам!» — кричал другой голос. «Это Бахрам! Он убил Рошара!»
«Они идут!» Азхар выругался и повернулся, чтобы обратить внимание на дверь.
«Родич!» — в поле зрения появился шатающийся мужчина с окровавленным лицом. Он ухватился за раму двери, ведущей обратно на мостик, повис там на мгновение, его туника была пропитана кровью. У него был сломан нос, выбиты зубы, кровь текла из раны на лбу, как будто он ударился лицом о твердый камень. «Думаешь, ты убил меня?» — произнес он, ухмыляясь. «Думаешь, ты можешь?»
Я повернулся к мужчине — и к дьяволу в нем. «Ты всего лишь воспоминание».
«Я бог!» Он облизнул губы, почувствовав вкус собственной крови. Когда он говорил, другой голос повторял каждое его слово, как тень. «Zirdol ascha».
«Ты умер, Дораяика», — сказал я. «Я был там».
«Ты не можешь уничтожить нас!» — ответил он, направляясь ко мне. «Мы старше времени!»
«Нас бесчисленное множество!»
Клинок — бледный, как солнечный огонь — вырос из груди Бахрама. Он упал, клинок рассек его наискось.
Его зубы были оскалены в улыбке восторга, красные от крови.
Олорин стоял в дверях, сняв маску, с явно потрясенным лицом.
«Если мы не уйдем сейчас, — сказал я ему, — то никогда не уйдем».
Он молча кивнул и сделал жест в сторону мостика. «Мнемон» начал вибрировать под нашими ногами.
Из прохода раздались новые выстрелы, и я услышал крик Рамантану. Капитан Азхар прислонившись к раме, направив пистолет вдоль прохода, где лежало по меньшей мере с дюжину убитых. Приближались еще. Во главе их шел человек — судя по экипировке, тоже марсианин, хотя он сбросил шлем, а его лицо было изрезано, как будто его терзала какая-то хищная зверюга. Он перелезал через стену из тел, его руки были в крови до локтей.
Сразу за ним шел сьельсин с ятаганом в руке.
Марсианин замедлил шаг, и сьельсин присоединился к нему, так что они пошли бок о бок.
Мои экскувиторы все еще держали дверь, подняв щиты и приготовив клинки. Никто еще не дошел до них.
Азхар выстрелил. Его выстрел был точным. Он попал марсианину в лицо. Человек не пошатнулся, не споткнулся и не упал. Пуля прошла сквозь него, как сквозь воду, хотя и он, и сьельсин остановились, одновременно склонив головы набок. Одно и то же движение. Один и тот же угол.
«Где человек с зарядом?» — спросил я Азхара, но не получил ответа. Шипя, я протиснулся к двери, не обращая внимания на боль. «Закройте двери!» Судя по шуму двигателей «Мнемона», у нас совсем не было времени.
Тогда Азхар рассмеялся, и Кассандра отшатнулась от него. Мне пришлось схватить ее за запястье, чтобы она не убила его. Несмотря на свой смех, Азхар выпрямился. Его пальцы нащупали кнопки управления внешним люком.
«Отступаем!» — крикнул я, наблюдая, как последние экскувиторы были оттеснены за порог ордой марсиан и сьельсинов.
Люк закрылся, как опускающийся занавес, и через мгновение кулаки обрушились на дверь, как гром. Я просто стоял, глядя на люк, ожидая. Выжидая. Азхар все еще смеялся, хотя сполз на пол. Кассандра посмотрела на меня, крепко сжимая рукоять меча. Я покачал головой, умоляя ее набраться терпения. Я все еще видел ухмыляющийся труп Бахрама, ощущал горький запах озона от разбитых ламп, а под ногами “Мнемон» гудел, пробуждаясь к новой жизни.
Как будто в ответ, мы услышали ужасный крик. Тень отделилась от стены рядом с люком, приняла форму — человеческую или человекоподобную. Она бросилась к Кассандре с протянутой рукой. Кассандра ударила по ней, но попала только в воздух. Через мгновение тень обрела четкие очертания и превратилась в одного из Бледных. Рамантану прыгнул на него, сбив соплеменника на палубу. Тени на стене — отбрасываемые предметами, которые не мог увидеть ни один живой глаз — отделились от стены, и Олорин вскрикнул: «Там лица!»
Я их тоже увидел. Люди и сьельсины, все черные, как сажа, с глазами, яркими, как огонь. Я почувствовал, как рука сжала мое запястье, и, обернувшись, увидел свое собственное лицо, улыбающееся мне из темноты, улыбка была шире, чем должна быть.
Затем «Мнемон» закачался, и визжащий, рвущийся, трещащий шум истерзанного металла наполнил мир, когда джаддианский корабль вырвался из имперских захватов и устремился, вращаясь спиралью в ночь.
Тени исчезли, разорванные сгибанием пространства, оставив после себя только кровь и разбросанные конечности. Руки свисали с потолка, а тело человека — обычного легионера — висело на переборке, его плоть срослась со сталью.
Капитан Азхар замолчал.
Никто не смел пошевелиться.
Рука лежала на полу передо мной, ладонь прижата к поверхности, локоть сросся со сталью.
Кассандра вскрикнула, уронила меч.
От Рамантану растекалась черная лужа. «Прочь с дороги!» — крикнул я, не обращая внимания на безумие вокруг, глядя только на своего павшего солдата. Я перевернул его и увидел рану на шее. «Его укусили», — произнес я, уверенный, что рана слишком мала, чтобы быть нанесенной сьельсином. «Нам нужно отвезти его в медику, как только мы поднимемся на борт». Я оглянулся и увидел Адраяно Азхара, сидящего почти в кататоническом состоянии у подножия стены. «Есть на борту медик?»
Олорин ответил: «Посмотрю, что можно найти». Он повернулся и пошел в оцепенении.
Пульс Рамантану не прослушивался, его кровь чернела на полу, на лице. Я ничего не мог сделать. Я не мог запустить его сердце или заставить кровь вернуться в его вены. Отомно смотрело на нас, охваченное эмоциями, которые я мог понять лишь частично.
В тот момент он оказался один, кроме Даратамы. Единственный сьельсин, служащий Тихому, а не темным богам своих братьев-сестер.
Он был один.
Один.
«Оно шло за мной...» — сказала Кассандра очень тихим голосом. «Оно шло за мной».
«Знаю», — кивнул я, вставая и возвращая меч в ножны.
«Оно спасло меня», — выговорила она, — «Рамантану, оно...»
«Знаю», — повторил я, притягивая ее к себе. «Иди сюда». Я прижал ее к себе и продолжал прижимать, даже когда команда медиков пробралась через кровавую бойню из глубины корабля, чтобы преклонить колени перед ранеными и умирающими, а наш корабль все глубже погружался в бездну ночи.
Высокие башни тянулись к нам, словно хватающие пальцы, их вершины напоминали когти, а по крепостным стенам между ними и вдоль террас, к которым они примыкали, маршировали огромные армии. Целые легионы статуй стояли в строю. Люди и демоны, монстры и боги, словно какое-то древнее королевство превратилось в камень.
«Ты сказал, что этот корабль был спроектирован машиной Кхарна Сагары?» — спросил Каим-Олорин, стоя у переднего окна остатков «Мнемона». «Машиной Мерикании?»
«Да», — ответил я.
«Он прекрасен». Он покачал головой в маске. «Зачем машине строить такое?»
Правда заключалась в том, что Братство не было простой машиной. Человеческие части монстра все еще жаждали красоты, все еще восхищались искусством, и хотя красота этого ужасного корабля была также и ужасающей... он все равно был прекрасен.
«Они такие же, как мы», — ответил я наконец. «Такими мы их сделали».
Олорин хмыкнул, но ничего не ответил.
«Демиург» висел в темноте между Киноном и руинами Гододдина, достаточно далеко от места сражения, чтобы избежать обнаружения. Уникальная геометрия защищала его от безжалостного взгляда Наблюдателей — делала его почти невидимым из пространства за пределами времени — и он излучал очень мало тепла, почти не отражал свет.
«Он прекрасен», — произнес я. «Почти легко забыть, что он такое на самом деле».
«Сколько времени это займет?» — спросил князь. «После того, как оружие будет запущено?»
«Ты имеешь в виду, сколько времени пройдет до коллапса звезды?» Я повернулся к нему. «Мы не уверены. Минуты или дни».
Лицо Каима потемнело. «У нас нет дней».
«Знаю». Я сжал левую руку правой, чувствуя, как кольца императора впиваются в плоть.
Заметив этот жест, князь спросил: «Вильгельм действительно мертв?»
Я почувствовал, как мое лицо исказила гримаса. «Он был жив, когда я его оставил, но очень слаб».
Сделав прыжок с «Авроры» на «Демиург», мы прыгнули достаточно далеко, чтобы свет нашего спасения еще не достиг нас. Возможно, мы полностью уничтожили корабль, и поэтому возможно, я сам убил Вильгельма. И Александра. И всех мужчин, женщин и андрогинов на «Авроре».
Ни один из нас не хотел этого говорить. Это был акт войны, объявление войны Джаддом Империи, если новость об этом когда-нибудь выйдет за пределы системы Гододдина. «Как ты думаешь, принц убил его?»
«Мальчик не осмелился бы», — вмешался Никифор. Андрогин снял свой осыпающийся грим и стоял с голым лицом у пустого капитанского кресла.
«Но Капелла…» — возразил я.
«Как думаешь, они заразили твоего Цезаря его болезнью?» — спросил Каим-Олорин.
Этот вопрос не приходил мне в голову. Я взвесил эту мысль в уме — и отбросил ее. «Им не было нужды. С, — мог ли я все еще говорить «императором»?— с Вильгельмом на границе... это был лишь вопрос времени».
Князь Джадда выругался.
«Их нужно уничтожить, Олорин», — убежденно произнес я. «Даже если для этого придется уничтожить саму Землю...»
«Мой князь!» — вмешался рулевой. «У нас есть вектор приближения к стыковочному отсеку. Ожидаемое время до контакта: две минуты, семнадцать секунд».
Каим-Олорин развернулся в вихре павлиньих перьев и черного самита. «Bashah, Wagram», — сказал он. «Принимай нас».
Отсек находился по средней линии могучего военного корабля, на его экваторе, недалеко от передней кольцевой секции. Я мог видеть вращающийся барабан, где дануанцы обосновались над водами рыбного хозяйства: его внешняя часть представляла собой массив арочных колоннад и рельефных панелей. На самих дверях была изображена сцена из какого-то апокалипсиса: дракон, извивающийся посреди города квадратных башен. Они распахнулись горизонтально, и наружу хлынул свет, как будто в боку корабля открылась рана. Внутри я увидел подъемники, мостики и зажимы, открывающиеся, чтобы принять нас, когда то, что осталось от «Мнемона», замедлилось, проходя через статическое поле.
На мостике над нами стояла одинокая фигура, ее длинные рыжие волосы развевались на ветру нашего прибытия.
Селена ждала на берегу.
Когда мы пришвартовались, я направился к ней, каждый мой шаг звучал как раскат грома на твердом металлическом полу. Кассандра и Никифор следовали за мной, и когда экскувиторы вышли из корабля, я увидел, как ее лицо побледнело, и она прикоснулась рукой к ожерелью, которое носила.
«Мой отец?» — спросила она, а затем: «Адриан, твоя рука!»
«Я в порядке», — ответил я, когда она прижалась ко мне, и положил руку ей на плечо. «Селена. Твой отец...»
Она застыла неподвижно. «Он мертв», — произнесла она тихим голосом. «Не так ли?»
«Возможно», — кивнул я и приподнял ее лицо к своему. Мне нужно было, чтобы она меня услышала, чтобы она поняла. Ее глаза блестели, были полны боли. «Амон Косис и Капелла освободили твоего брата. Он контролирует «Аврору». К настоящему моменту он, вероятно, контролирует и флот. Если он сам еще жив».
«Александр?» Она нахмурила брови, глядя на меня из-под рыжих волос, закрывавших лоб.
«Дораяика мертв», — сказал я. «Но Наблюдатели остались. Флот сьельсинов начнет распадаться. Я должен положить этому конец. Сейчас. Пока не стало слишком поздно».
Она прижалась лицом к моей руке, словно черпая силу в ее тепле. Я не отстранился. «Твоя рука...» Она отстранилась сама, заметив блеск золота. Затем схватила мои пальцы. «Кольца отца...» Ее рот открылся. «Он отдал их тебе?»
Кольца лорда - это нечто большее, чем просто кольца. Они были всем. Недостатки каждого рубина, каждого граната, каждого бриллианта квадратной огранки содержали в себе целые библиотеки информации. Моя печатка дома Марло содержала все мое небольшое наследство: коды доступа к моим личным счетам, копии документов на мои личные владения, мой геном и родословную.
Кто мог сказать, какие секреты хранились в перстнях императора?
Какие двери они могли открыть? Какие пути они могут открыть?
«Селена». Лорд Никифор шагнул вперед с болезненной улыбкой на лице. «Твой отец... он провозгласил лорда Марло императором».
«Он...» Селена смотрела на меня, раскрыв рот, и в ее глазах сразу же вспыхнуло... удивление?
Облегчение.
Она взяла мою правую руку в свои и, склонившись, прижалась ко мне, положив голову мне на грудь. «Император?» Ее лицо внезапно стало серьезным. «Ты?»
«Да».
«Я рада». Нервный смешок. Она отвернулась, ее рука в моей была холодной, как железо. «Я не создана для правления».
Как благородно выглядел ее профиль. Ее волосы были длинными и блестящими, ровно подстриженными над глазами, как с помощью высшей материи. Ее яркие глаза. Эти полные губы. Она могла бы украсить каждую монету от центра до внешнего края.
«Я тоже», — сказал я наконец. «Но мы не выбираем свои испытания. Только то, как мы на них отвечаем».
Ни один из нас не будет править. Мое лицо не будет украшать монеты так же, как и лицо Селены. Капелла знала, что я собирался сделать. Покои императора прослушивались, и даже если бы наше бегство из вентрального котона «Авроры» разрушило флагман или уничтожило его, информация о моих намерениях наверняка просочилась бы за пределы корабля.
И даже если принц Александр был мертв — о чем я тогда молился — это не имело значения.
У этого змея, Левиафана, было по меньшей мере две головы.
Если «Арарат» выжил после нападения сьельсинов, или «Сокомпа», или «Кейлир» — любой из военных кораблей Капеллы — они настроили бы галактику против меня. Правда заключалась в том, что я знал, что никогда не займу Солнечный Трон. Даже если бы я уничтожил тысячу солнц, сжег десять тысяч слов — уничтожил саму Мать-Землю — я не смог бы его занять. Попытка занять его означала бы бесконечную войну.
Это не имело значения. Не тогда.
Мое место было не на разрушенном Форуме, не на Авалоне, не на Старой Земле.
Мой трон был передо мной — надо мной — на мостике.
«Что такое?» — спросила принцесса Селена. Императрица-консорт. Моя жена.
Я посмотрел на нее — на мою судьбу, ту судьбу, о которой я никогда не просил, которую никогда не хотел. Я улыбнулся.
«Ничего», — ответил я, и это была ложь. Я осознавал присутствие Никифора, Кассандры и тени Валки. Если я должен был что-то сказать, то чувствовал, что должен сказать это сейчас, хотя жизни миллионов висели на волоске. «Я был жесток с тобой. Прости меня. Но я клянусь: тебе больше никогда не придется покидать меня. Я буду защищать тебя — что бы ни случилось. Обещаю».
Она все еще стояла так близко ко мне, моя белая тень. Аромат жасмина исходил от ее распущенных волос. Она сменила платье, в котором гуляла со мной по саду, и снова надела белые брюки, белое болеро и пояс из золотых монет. Она попыталась улыбнуться — или сдержать улыбку — и заправила прядь своих пышных волос за ухо, украшенное драгоценностями.
Наклонившись, я поцеловал ее в лоб и на мгновение крепко прижал к себе. «До самого конца, миледи».
«Селена», — прошептала она. «Только Селена».
Приподняв рукой ее подбородок, я поцеловал ее в губы и, отстраняясь, произнес: «Пойдем со мной, Селена».
Мое время пришло.
Я возглавлял нашу процессию — длинную и узкую колонну мужчин, женщин и клонированных рабов — через черный корабль от док-станции к мостику, и хотя мы прошли через кольцевую секцию, над поселком, который дануанцы считали своим, и поднялись по башенной секции к мостику и бушприту... в моем сознании это путешествие казалось спуском.
Ступени, ведущие от Обители Дьявола вниз, вниз, вниз, к нашему некрополю, развернулись перед моими ногами — квадратные фигуры из черного камня, которые стали грубовато-белыми, когда мы достигли известняковых пещер, испещрявших скалу горы под замком моего отца. Вода текла маленькими ручейками по камню, капала со сталактитов, превратившихся в колонны под воздействием вечности, в бассейны, где обитали слепые рыбы. Мой отец шел впереди меня, неся прах своей матери — моей бабушки — в черной урне. Моя мать — одинокая фигура в белом — шла за ним, ее вуаль колыхалась, как пламя свечи. Затем шел дядя Луциан, который умер впоследствии, неся сосуд, в котором хранился мозг моей бабушки. Криспин нес ее сердце — что уже было знаком благосклонности отца, — а мне выпало нести ее немигающие глаза в подземный мир.
Один из них все время безжизненно смотрел на меня, его радужная оболочка лишилась цвета из-за лазурной жидкости, в которой он плавал.
В тот час именно я не мог моргнуть, запнуться или отвернуться.
По стенам «Демиурга» не текла вода, не плавали слепые рыбы. В его черных залах и безмолвных коридорах не кричали чайки. Кроме нас и утров — тех бесчисленных демонов — ничего не двигалось. Битва, которая бушевала за бездной ночи снаружи, шла далеко, и глаза Наблюдателей были слепы к гибели, которая обрушилась на Гододдин.
А мои руки были пусты, пусты и чисты.
Тени гермафродитов Кхарна нависали над последней лестницей, с обнаженными мечами, распростертыми крыльями, их фигуры были полногрудыми и прямыми. Как будто они были там, чтобы приветствовать мое восхождение — чтобы возвестить о моем падении.
Были ли они ангелами? Или демонами?
Какая разница?
Только долг.
Огромные двери распахнулись, словно завесы из металла и камня, и свет — свет моего убитого солнца — хлынул на мое лицо. Наше путешествие не привело нас в Аид, в Чертоги Праха, где мертвые воют и скрежещут зубами. Как Александр в притче, которую я рассказал Кассандре на Аннике, мы стояли у врат рая, перед дверями самого Эмпирея. В воздухе передо мной сгустились глубокие тени: тьма видимая, осязаемая, слишком реальная.
Тени, которые я мог бы взять в руку, как копья.
Я вышел из-за трона, ведя за собой Селену и Кассандру, Олорина и Никифора, а также моих экскувиторов. Сирота ждал, стоя рядом с троном пилота, склонив головы, с серьезными лицами. Увидев, что на мне только нижняя часть костюма, великан снял свой плащ и, поклонившись, накинул его мне на плечи, так что вышитые на нем спирали золотого дракона-змея обвили меня.
Образ, похожий на образ Миуданара. Дракон, чтобы убить дракона.
Там стоял Нима, его лицо было почти зеленым от страха. И там был Эдуард — он стоял под возвышением у колодца, одной рукой прикоснувшись к иконе бога, которому поклонялся. Даже старый Арго находился там, его восстановленные глаза были решительными, волосы и борода спутаны. И там были Анназ, Ризаа и несколько ирчтани.
Все были там, чтобы стать свидетелями конца света.
Измученный, я опустился на черный трон и понял, что никогда раньше не сидел на нем.
«Мы готовы?» В тот момент, когда эти слова сорвались с моих губ, я понял, что слышал их раньше. Точно такие же слова. Точно такую же интонацию. Я наклонился вперед, к свету, и понял, что и это я тоже предвидел. Сирота повернул наш корабль лицом к солнцу, так что его сияющий лик было видно прямо перед нами — далекий драгоценный камень, затемненный деймонами оконного стекла.
Достаточно темный, чтобы его можно было увидеть.
Тихий показал мне этот момент, эоны назад, отраженный в черном камне горы на вершине Анники — того самого высокого места. Я на мгновение застыл, в тот момент — откровение, узнавание, понимание, шок.
Неужели все это было судьбой, в конце концов? Все его провидение? Это был его план с самого начала?
Разве у меня не было выбора? Не было свободы выбора?
Десять миллионов раз я терпел неудачу в десяти миллионах вселенных, которых никогда не было.
Было ли мое присутствие там грубой силой? Не изнашиванием горы моего беззакония постепенными неудачами? Жизнь за жизнью? Чтение за чтением?
И все же это не был момент моего видения. Не совсем. Я никогда не видел там Сироту. И Олорина. Ни Никифора, ни Селены. Некоторые вещи были другими. Некоторые вещи я изменил. Я заколебался, глядя на свою дочь, на свою супругу, на огромного двуглавого гиганта. Я создавал будущее, участвовал в его формировании.
Разве я не участвовал в этом добровольно? Разве я чувствовал себя рабом?
Разве я не был здесь, на этом месте, потому что знал, что должно произойти?
«Да, сэр», — сказал Эдуард, и его слова вызвали в памяти давние воспоминания. «Но... вы уверены?»
Я открыл рот, чтобы произнести их, но засомневался. В видении другой Адриан повернул взгляд вправо, чтобы посмотреть на место, где я стоял, наблюдая за ним. Я не смог сдержаться и повернулся, как он, наполовину ожидая увидеть своего молодого «я» в помятой броне, стоящего в тени колонны у подножия лестницы.
Но там никого не было. Там не стоял другой Адриан, невидимый для всех, кроме меня.
Тем не менее, я чувствовал его присутствие. Именно его воспоминание заставило меня повернуться, присутствовал он там или нет.
Я улыбнулся, вспомнив, что я улыбался и в своем видении.
Мне оставалось только произнести эти слова.
Мог ли я их не произносить? Был ли я свободен?
«Сирота», — сказал я и встал, разбивая видение в своих руках. «Приготовься к запуску «Астрофага».
Я был свободен, всю свою жизнь был свободен.
Гибсон был прав. Был прав. Как я мог в этом сомневаться? Сомневаться в нем?
Только прошлое.
Я схватил правой рукой подол мантии Кхарна, почувствовал кольца Императора, тяжелые, как свинцовые гири. У меня было право, мне была дана власть — Императором и Повелителем Императоров — сделать то, что должно быть сделано. Но почему этот выбор все еще казался мне ядом?
У меня было право.
Как Император Человечества, как Принц Бледных и Инструмент Абсолюта.
Я больше не был пешкой...
По моему приказу центиман вновь занял свой трон, тремя длинными пальцами вернув электроды на свои виски. Эдуард стоял у голографа, который показывал изображение звездной системы в меловом красном свете, изображение, почти полностью исчезавшее в свете, проникающим через переднее окно.
«Разве твой бог не требует жертвоприношений?» — спросил я его.
«Когда-то, — ответил Эдуард сдержанно, — до того, как он сам принес жертву».
Я понимал возражения парня. Я сам их испытывал. Но сьельсины уже уничтожили планету, а флот превратился в змеиное гнездо. Мой путь был прямым, дорога — ровной. «То, что я делаю, — сказал я, — я делаю ради мира».
«Я знаю это», — кивнул адоратор. «Но есть некоторые сражения, лорд Марло, которые мы должны проиграть — или потерять самих себя».
«Ты знаешь, что это не одно из них».
Эдуард сжал в руке распятие. «Я знаю, что ничего не знаю, — ответил он, неточно цитируя Сократа, — но если тебя действительно послал мой бог, то я знаю, что он пишет прямо кривыми линиями».
Это вызвало у меня улыбку, и я прошел мимо него. «Это не твой бог послал меня».
«Милорд, — окликнул он меня, — тогда это вовсе не бог».
Я подтвердил это поднятием руки, и моя тень растянулась позади меня, как крылья, как стрелка солнечных часов.
Операция «Гномон»... — подумал я и произнес: «Приготовиться открыть огонь по моей команде».
«Понятно», — сказал Сирота.
И Сирота добавил: «Да, милорд».
Я хотел увидеть это... когда это произойдет. Я не сдвинулся с места.
Если Йод был прав, если это должно было стать заявлением человека звездам и всем силам, властвующим над ними, то я сделаю это без колебаний.
И все же... и все же... что, если Йод был прав? Свет того дня будет сиять через вечность, как безошибочный маяк. В творении есть другие силы, другие расы, другие империи. Силы, которые могут посрамить сьельсинов, возможно, силы, которые могут посрамить самих Наблюдателей. Кто может сказать? Только не я, ибо, хотя я и погружался в глубины за пределами времени и под ним, я не видел дна. Как Александру у ворот Эдема, мне дали фигу с Древа Познания. Как Александр, я не съел ее — только держал плод в руке. В отличие от Александра, я не ушел, смеясь, потому что сок и масло обжег мне руки. И правда...
Правда...
Я сжал кулаки, и кольца императора заскрежетали друг о друга, как чешуя дракона.
«Это... конец», — сказал я, обращаясь не к тем, кто собрался здесь, — тем, кто отражался в стекле передо мной, — а только к тому, кто послал меня. «День закончился. Наступает ночь...» Что принесет ночь? Тьму? Тишину?
Или свет звезд?
«Это действительно то, чего ты хочешь от меня?»
Ответа свыше не последовало. Ни слова, ни знака, ни видения огня.
Но я знал ответ, слышал его задолго до этого.
Я знал, что должен сделать.
«Тогда твоей рукой и моей...» — прошептал я — последнюю молитву — и повернул голову. Я поднял свою правую руку с кольцами и громким, чистым и отчетливым, как в памяти, голосом произнес судьбоносные слова: «Огонь по готовности».
«Огонь», — сказал Сирота, нажимая на кнопки на подлокотниках своего трона. Я услышал щелчок, как будто сломался ключ. Звук пальцев на клавишах.
«Огонь».
Сигнал, передаваемый призрачным действием телеграфа, распространялся быстрее скорости света. В тот момент, когда Сирота послал сигнал, оружие само приняло его несмотря на то, что оно находилось на расстоянии более светового часа. И тут же механизмы, построенные американскими машинами так давно, начали свою ужасную работу.
Маленькое черное пятно нырнуло в корону солнца, черный нож корабля длиной менее ста локтей. Кольца, составлявшие его заднюю часть, начали вращаться в обратную сторону, как армиллярный сфероид, подобный телу самой Ушары. Они вращались все быстрее и быстрее, оказывая свое сверхъестественное влияние на саму квантовую пену, скручивая саму ткань пространства и времени, как блудница сжимает постельное белье в руках, в то время как черный корабль погружался в море плазмы, становясь все горячее, горячее и горячее.
И тогда это произошло: искривление пространства усилилось, и появилась дыра. Семя и крупица тьмы, маленькие, как самый маленький атом, меньше, чем головка булавки. Там танцевали демоны, а кольца, удерживавшие его в стабильном состоянии, вращались все быстрее, цепляясь за саму реальность, пока жар звезды питал его, лелеял, предотвращая коллапс. Оружие погрузилось еще глубже, проходя через фотосферу сверхгиганта, где температура поднималась до более чем десяти тысяч градусов выше абсолютного нуля.
Но американская машина была создана, чтобы выдерживать такие температуры, она была построена из вольфрама, керамики и еще более странных материалов, а вся конструкция была изолирована слоями вакуума. Ей нужно было продержаться всего несколько минут, достаточно долго, чтобы стабилизировать сингулярность, которую она создала из ничего. Для этого дыре была нужна звезда, которой она питалась, нужна была ее масса, ее первоначальный материал.
Отверстие, проделанное оружием в ткани творения, было настолько маленьким, что должно было сразу же раствориться, но с каждой секундой вместо этого становилось все больше, поглощая саму субстанцию звезды. Чем горячее и больше она становилась, тем стабильнее становилась черная дыра, так что тепло, давление и плотность самой звезды сделали возможным ее уничтожение. Это было творение возвышенного и дьявольского гения, основанное на законах и принципах, недоступных для людей.
В какой-то момент эта же жара и давление оказались достаточными, чтобы уничтожить сам корабль, но к тому времени... процесс был завершен, сингулярность стала достаточно большой и горячей, чтобы выжить в своей среде.
Разрыв в самой реальности, темная звезда внутри яркой. Поглощая, насыщаясь, она становилась все больше. Она глубоко впитывала этот звездный огонь и росла по мере того, как пила, так что с каждой секундой скорость коллапса ускорялась.
Семя расцвело.
Яйцо вылупилось.
Вокруг умирающей звезды все еще бушевала битва, и ее участники — за исключением нескольких — не подозревали о произошедших ужасных переменах.
«Сколько времени?» — спросил я, не отрывая взгляда от открывавшегося передо мной зрелища.
Моя звезда.
Она была великолепна, величественно сияющая дочь Катаклизма, нечто огромное и древнее, непостижимое для человеческого разума. Я знал, что для звезды она была молода, родившись всего лишь десятки миллионов лет до появления человека. Она могла бы гореть еще миллионы лет. Она была частью рукава Стрельца — так говорили ученые — и была выброшена из этой сверкающей реки эоны назад, брошена со всеми своими планетами в бездну под действием какой-то проходящей сверхмассивной черной дыры, вместе с несколькими своими родственниками, так что они образовали своего рода дорогу — сверкающую нить — от одного рукава галактики к другому.
«Мы не можем сказать», — прозвучал ответ Сироты.
«Мы не можем знать».
Я мог разглядеть синяки на поверхности солнца, видеть, как солнечные вспышки изгибаются дугами — протуберанцы — подчиняясь невидимым силовым линиям. Красный, оранжевый и желто-золотой. Бронза. Латунь. Ржавчина. Шафран. Киноварь. Орпимент. Охра. Умбра. Соболь. Ослепительное множество переливающихся цветов, которые никогда не бывают неподвижными.
«Сработало?» — спросила Кассандра.
Ответа не последовало.
Но я знал. Мы прошли такой долгий путь, пережили столько, что Абсолют не позволил бы нам потерпеть неудачу. Не на самом краю гибели.
«Мы не узнаем как минимум еще час», — сказал Эдуард.
Насколько мы знали, солнце уже умерло, его извержение уже произошло.
«Это может занять еще несколько часов», — уточнил Сирота.
«Отправь сообщение по телеграфу «Туманному Страннику», — сказал я и замялся. Лориан еще жив? Он направил свои пушки на Миуданара, когда чудовище поднялось из искалеченного трупа Дхаран-Туна. Чудовище могло уничтожить их. «Скажи Лориану... скажи ему, чтобы он отвел своих людей в безопасное место».
Когда произойдет взрыв, его первая волна будет вспышкой. Волна радиации уничтожит все машины в системе, перегрузит все щиты, сметет все механизмы, убив при этом все живое. Включая Ушару и самого Миуданара.
Затем последует огонь, волна плазмы и расплавленного металла, цветок, расцветающий на десятки миллионов миль в космосе. Сотни. Тысячи.
На протяжении многих поколений люди будут смотреть вверх и видеть вспышку, достигающую новых и далеких солнечных систем, пока, наконец, вся галактика не узнает, что я сделал. Погребальный костер расы сьельсинов будет гореть сто миллионов лет.
«Мы должны объявить общее отступление», — сказал Каим-Олорин, его отражение было темным призраком в стекле.
Я склонил голову. «Мы рискуем раскрыть себя перед сьельсинами. Каждый из них, кто сбежит... и Наблюдатели...»
Мне не нужно было этого говорить.
Я видел, как тень Селены коснулась черной шелковой ленты, которая держала камею на ее шее, но заговорил Эдуард. «Ты хочешь пожертвовать флотом?» Я слышал его страдание. «Всеми?»
«Мы должны остановить их здесь», — ответил я и плотнее натянул на себя плащ Кхарна, поморщившись от боли в плече. «Если не здесь...»
«В системе, должно быть, осталось больше миллиарда человек!» — возразил Эдуард. «Солланы! Джаддианцы! Норманцы и остальные! Мандари! Те...»
«Я знаю, Альбе!» — сказал я, впервые повысив голос. Молодой человек обошел вокруг голографического колодца и встал со сжатыми кулаками, руки жестко прижатыми к бокам. Я отвернулся от него. «Ты думаешь, я не знаю?»
«Это безумие!» — воскликнул парень. «Это убийство!»
«Это война», — возразил я, сохраняя мертвенное спокойствие. «Каждый из этих людей знал, что может не выжить».
«Они не знали, что ты их убьешь!»
«Они уже мертвы», — ответил я. «Ты знаешь, с чем мы боремся, что будет, если мы потерпим неудачу».
Эдуард издал страдальческий звук и сделал шаг вперед. Я увидел, как отражение Кассандры схватило его за руку. «Это не дает тебе права...»
«Ты прав, — сказал я и поднял правую руку, демонстрируя кольца императора, — но это — да».
«Ты не император», — крикнул он. «И даже император не может творить зло, чтобы творить добро. Зло есть зло, Адриан».
«Зло?» — переспросил я и наконец повернулся. По моему лицу текли слезы. «Все мои решения — зло, Эдуард. В этом сьельсины правы. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Сидел сложа руки?»
Кассандра придвинулась чуть ближе к молодому офицеру, переместила руку с его запястья на плечо. Она стояла совсем рядом с ним, ее лицо почти касалось его волос.
«Ты знаешь, кто меня послал», — продолжил я. «Мой бог не твой бог, но он — создатель всего сущего. Если он объявил, что я должен сделать что-то, то я должен это сделать. Я сделал это. Дело сделано». Мой взгляд упал на Сироту, который с каменным лицом восседал на троне и улыбался. «Предупреди также Стратига Лина...» Я посмотрел на Олорина. «Пошли одного из своих людей обратно к Серпико, пусть он свяжется с твоими людьми. Скажи им, что они должны бежать, чтобы спасти свои жизни».
Эдуард моргнул. Смущение. Облегчение.
Выражение моего лица смягчилось. «Я не намерен позволять нашим людям умирать», — сказал я. «Но мы не должны раскрывать свои карты. Достаточное количество флота должно остаться, иначе Наблюдатели могут узнать о наших намерениях».
«Корабли, которые останутся...» — заговорил Никифор. «Принца?»
«Да, — ответил я высокому андрогину, — если это возможно».
Если бы можно было заставить Капеллу и марсианские войска взять на себя основной удар грядущего... «Вы уничтожите всех своих врагов одним махом», — произнес лорд-камергер. Было ли это... уважение в тех холодных зеленых глазах?
«А что с моим отцом?» Голос Селены был похож на хруст стекла под ногами.
Она стояла в стороне от остальных, крепко сцепив руки на груди. «Он намеревался остаться», — ответил я. «Это было до того, как твой брат захватил корабль».
«Мы знаем, что случилось с «Авророй»? — спросил Каим-Олорин, обратив взгляд на гиганта в кресле пилота. «Как далеко мы от Кинона?»
«Около восемнадцати минут на фотоне», — ответил Сирота.
К этому времени свет нашего отправления из Кинона должен был дойти до нас... Я снова обратил внимание на окно, на умирающее солнце снаружи. Я совсем забыл об Александре, так был поглощен предстоящей задачей. Я ждал, что скажет Сирота.
«Корабль остался», — сказала черноволосая голова. «Я засек его маяк».
Я закрыл глаза. То, что «Аврора» осталась, означало, что Александр, скорее всего, еще жив. С другой стороны, то, что корабль остался в системе, могло означать, что Вильгельм тоже мог быть жив и что Адар Райс сохранил контроль над кораблем, несмотря на предательство лорда Амона.
Император Пандоры... подумал я. Живой или мертвый.
«Можешь получить изображение?» — спросил я.
Воздух загудел характерным резонансом репульсоров, когда серебристые проекторы поплыли, создавая в воздухе изображение, окно света. Оно показало серый Кинон, «Аврору», прижатую к его лицу, широкую стрелу из позолоченной и почерневшей стали.
Неровная рана пролегала по всей длине, возможно, под углом десять градусов от прямой, так что нижние палубы были обнажены по линии от середины до правого борта.
След нашего побега.
Но корабль выжил, и Левиафан...
«Демиург» закачался под моими ногами, задрожал, как от землетрясения. Казалось, что далеко над нашими головами и далеко под ногами зазвонили глубокие сигнальные колокола.
Сирота завыл, сжав ручки своего кресла всеми тремя руками. «На нас напали!»
«Наши щиты выдерживают!»
«Что?» Лицо Никифора побледнело. «Сьельсины?»
Эдуард поспешил к колодцу, который — по указанию Сироты — изменил изображение всей системы и стал показывать только локальное пространство. «Демиург» — сначала точка, похожая на пылинку — превратился в сигару в центре проекции.
Недалеко, примерно в миллионе миль, на изображении появилась звезда. Форма, похожая на наконечник стрелы.
«Тревога: обнаружено направленное энергетическое оружие!» Это был голос самого «Демиурга», холодный и спокойный. Звонили колокола, наполняя воздух. Атака произошла со скоростью света, в тот момент, когда появился нападающий.
Они телепортировались, чтобы добраться до нас, и нанесли удар так, что их свет прибыл одновременно с атакой.
«Что происходит?» — спросила Селена.
Кассандра встала рядом со мной. «Это они», — сказала она.
Прежде чем она успела пояснить, кастрат Сироты сделал объявление. «Это Арарат!» — воскликнул он.
Я посмотрел на голограмму, на изображение «Авроры», все еще находящейся на орбите над Киноном. Это был «Арарат» позади нее? Тот черный корабль, похожий на замок? Та безкорневая гора? Это мог быть любой из кораблей Капеллы, но факт оставался фактом... этот свет был нескольких минут назад.
Пятнадцать минут? Двадцать?
Похоже, он был в двух местах одновременно.
«Есть передача!» — сказал кастрат.
И бас произнес: «Они запустили по нам атомики!»
«Не принимай передачу!» — скомандовал я. «Они натравят на нас деймона!»
«Огонь на перехват!» — произнес Эдуард. «Применить контрмеры!»
Миллион миль — это недалеко. Чуть больше пяти секунд полета фотона. Залп достигнет нас через несколько минут. Наши щиты могут ослабить удар имперских атомиков, но радиация? Ни один щит не выдержит такого воздействия.
«Мы должны улететь!» — воскликнул Сирота, озвучив мои собственные мысли.
«Но остальные!» — заволновалась Кассандра. «Твой человек, Лин! Верховный Комендант!»
Он кивнул. «Азхар отправил передачи».
«Бассандер...» — с тоской произнес я.
«Мы должны убить их», — предложила Кассандра. «Уничтожить корабль».
Ее слова пронзили мою грудь, как свинцовые пули.
«Ответный огонь!» — приказал я Сироте. «Примени «Темный Свет».
Я снова посмотрел на голограмму, на «Аврору», поврежденную на орбите над Киноном. Она не выглядела кораблем, способным к бегству.
Бум.
Новый звон, выше и громче других, пронзительный и ужасный, как паровой свисток, раздался в сводах над головой. «Демиург» содрогнулся, как будто корабль был башней, и башня рушилась.
«Что, черт возьми, это было?» — спросил Никифор.
Нима — я забыл, что этот бедняга был здесь — пробормотал: «Nai essa azabad!»
«Докладываю», — произнес «Демиург». «Обнаружено нарушение герметичности в гелиевом резервуаре Бета-Два».
«В нас попали?» Эдуард в замешательстве посмотрел на Сироту. «Это невозможно».
Лица Сироты повернулись друг к другу, и каждый из них заговорил хриплым шепотом.
«—Щиты держатся», — сказал бас.
«—Не понимаю...»
Наступила тишина, пока они консультировались с компьютером корабля.
Я закрыл глаза, понимание пришло быстрее, чем машина могла обдумать ситуацию. Я дал Империи оружие. Одно из орудий «Темного Света».
Оно попало в руки Капеллы, или же они — с помощью своих демонических машин — создали собственное оружие. Деймоны Капеллы были детьми по сравнению с такими, как Колумбия и ее потомки. Но их, несомненно, было достаточно, чтобы проанализировать работу своих старших сородичей и построить все заново.
«Это оружие Архонтов!» — пояснил я поняв, что они по ошибке уничтожили наше субсветовое топливо. Они обнаружили топливный резервуар при гравиметрическом сканировании.
Они целились в варп-двигатель. Если они найдут запасы антиводорода, хранящиеся глубоко внутри корабля, или нападут на арсенал... они могут уничтожить нас одним выстрелом, так же легко, как я уничтожил «Брадаманте».
«Абба!» — голос Кассандры был напряжен, как пружина.
Я на мгновение растерялся. «Сделай это!» — крикнул я. «Стреляй всем!»
Рой атомных бомб будет у нас через мгновение. Всех орудий на нашем корпусе было недостаточно. И даже если мы их уничтожим, их радиация расплавит наши щиты, как воск.
Тогда произошло нечто, подобное чему я видел лишь однажды — в тот самый день.
Свет вспыхнул в окнах, свет за светом, один за другим. Все еще находясь в полумиллионе миль от нас, атомики взрывались. Не все — Сирота подтвердил уничтожение по крайней мере нескольких десятков — но многие. Возможно, большинство.
«Еще одна передача!» — крикнул кастрат Сироты, глаза его были безумными.
«Не принимай!» — зарычал я.
«Еще один корабль!» — сказал бас.
«Это «Туманный Странник»! — воскликнул кастрат.
Сердце подскочило к горлу, и я повернулся к высоким окнам, к далекому солнцу, сияющему во всем своем величии, как будто ожидал увидеть Странника, вырывающегося из космоса. «Лориан!»
Он выжил, выжил и... что? Прибыл по чистой воле провидения? Угадал план Капеллы? В тот момент я не понимал — думал, что это всего лишь небольшое чудо, первое в нашей новой эре, — но теперь я знаю лучше. Капелла была не единственной в галактике, кто разбирался в искусстве машинной войны. Так же как они отслеживали все коммуникации в системе через своего деймона, Ди, так и латарранцы отслеживали их.
Лориан. Очевидно. Он прорвался сквозь атомики Капеллы, использовав варп-оболочку своего корабля как таран, подражая флоту сьельсинов. Это было безумие. Или гениальность. Корабли-миры врага были покрыты километрами льда и камней. «Туманный Странник» был тверд только благодаря стали.
Но он выстоял и вышел в обычное пространство с зеленой вспышкой.
«Соедини его!»
Сигнал был только звуковым, и голос Верховного Коменданта заполнил мостик. «Все готово?»
«Готово!» — ответил я. «Направляйся к месту встречи!»
Голос Лориана потрескивал, сигнал был нарушен огромным объемом атомной радиации в пустоте. «Всегда пожалуйста!» — ответил он.
«Арарат» стрелял, запускал ракеты, лазеры разрезали ночь. Если их «Темный Свет» был похож на наш, то через несколько мгновений они будут готовы стрелять снова.
«Лориан!» — крикнул я. «У них есть оружие, похожее на наше. Ты должен уходить!»
Бас Сироты прогремел, заглушив даже звон колоколов. «Темный Свет» готов к стрельбе!»
«Огонь по готовности!»
«Демиург» снова задрожал, и Селена пошатнулась, прижавшись ко мне. Эдуарду пришлось удержать Кассандру, чтобы она не упала в чашу колодца. Деймон корабля объявил, что мы потеряли еще одну топливную ячейку, сообщил о сильном повреждениях задней части.
Но «Арарат»... «Арарат» сгинул.
Цель Сироты была точна. Оружие Архонтов обошло их щиты, броню и поразило варп-ядро.
«Сид Артур!» — воскликнул Лориан. «Они были полностью защищены щитами».
«Были», — согласился я. «Теперь ты должен уходить! У нас мало времени».
«Потребуется время, чтобы варп-ядро восстановилось», — возразил Лориан.
«У вас есть несколько минут», — сказал я. «Может, меньше. Лориан, я...» Я замолчал. Если «Туманный Странник» был обречен, то Лориан обрек его, чтобы спасти наши жизни. «Спасибо».
Ответ Верховного Коменданта был лаконичным. «Ты бы сделал то же самое для меня».
«Сколько времени тебе нужно?»
По связи слышались помехи. Я не расслышал его ответ.
«Повтори, пожалуйста».
«Аматорре говорит, что нам нужно сорок... сорок пять минут?» — ответил Лориан.
Это было слишком много. Я разговаривал с мертвецом.
«Вы можете ускориться до скорости света?» — спросил я. Если они смогут ускорить двигатели — досветовые двигатели — до скорости, близкой к скорости света, то еще могут спастись. Свет так или иначе настигнет их, но они могли опередить его настолько, насколько это необходимо, чтобы ядро варпа восстановилось.
«Адриан, чтобы разогнать корабль такого размера до девяноста девяти процентов скорости света, нужны дни».
Я закрыл глаза. Первоначальная радиационная волна настигнет их, что бы они ни делали.
«Тогда это прощание».
Это был снова Воргоссос, но если раньше в его голосе слышалась злость, то теперь — только боль.
«Может быть, мы еще что-то можем сделать», — сказал Лориан. «Мы, ублюдки из Красного отряда, умираем с трудом».
Я невольно улыбнулся и, вторя старику Паллино, сказав: «Мы устроили им ад».
«По крайней мере, я указал им на дверь», — сказал Лориан.
Остатки «Арарата» все еще светились вдали. Последние его атомики умирали в ночи, уничтоженные нашими орудиями или орудиями «Туманного Странника».
Следующие несколько минут прошли в тишине. Никто на мостике не смел пошевелиться. Я обнимал Селену, мои глаза перебегали от голограммы к окну и обратно. В видении все казалось мгновенным. Я отдал приказ, и мир закончился.
Реальность была другой.
Мучительное течение времени.
Молот мог обрушиться в любой момент.
«Входящее сообщение», — объявил Сирота.
«Телеграф», — сказал другой. «Буря». Они получили наше сообщение. Стратиг Лин отступает».
«Есть еще кое-что», — сказал бас. «Он говорит: «Да здравствует Император».
«Слава Возрожденному!» — сказал кастрат.
Как он узнал?
«Адриан». Голос принадлежал Лориану.
Через мгновение появилась его тень, изображение которой проецировалось орбитальной серебряной рыбкой. Он был одет в черную форму, сверкающую золотом. К левой стороне его лба был прикреплен черный шунт, от которого тянулись провода, соединяющиеся с его креслом-консолью. «Я думаю, мы...»
Он так и не закончил эту мысль.
В этот момент что-то изменилось. Что-то, что я не могу описать. Какое-то качество света. Все на мостике — от высоких резных колонн до возвышения с троном и непристойного фриза, доминирующего на задней стене — приобрело более четкие очертания, как будто художник выгравировал их более темными чертами. Но это было не все. Глубокие тени в воздухе исчезли, уступив место бледному свету. Стали золотыми.
Красными.
Голограмма исчезла, погасла в одно мгновение.
Больше всего я помню тишину. Даже больше, чем свет.
Как будто сами электроны остановились на своих орбитах, чтобы перевести дух. Я увидел лицо Селены, белое как молоко, ее глаза, расширенные от ужаса, такого же зеленого цвета, как глаза моей дочери.
Бедный Нима потерял сознание и упал, ударившись головой. Вдали зазвонили черные колокола «Демиурга», и Сирота закричал сам на себя, издавая какофонический звук, не похожий ни на один из известных мне языков. У меня было достаточно времени, чтобы повернуть голову и прикрыть лицо черным плащом Кхарна, как крылом какой-то ужасной летучей мыши, пока свет проникал сквозь стекло, сжигая все тени.
В этот момент я услышал — мы все услышали — ужасный крик, раздавшийся по всему творению.
Вопреки здравому смыслу, я сбросил плащ, чтобы своими глазами увидеть бескрайнее пространство времени и пространство за его пределами, каждый уголок мироздания, залитый светом.
Там были две фигуры, стоящие, словно тени на фоне солнца, почти рука об руку. Мне показалось, что это мужчина и женщина, хотя каждый из них был неправильным, их силуэты казались расплывчатыми, размазанными, как тени в сумерках, — как оно и было на самом деле.
Я был подобен тому, кто высовывает голову из глубоких вод, и хотя «Демиург» предложил мне некоторую защиту, я почувствовал, что в этот момент — их последний момент — они увидели меня. И они узнали меня. И они возненавидели меня.
Больше нечего было сказать.
Когда-то они были прекрасны и могущественны, каждый из них был частью самого творения. Я почувствовал, как меня охватила новая волна ненависти, ярости, и мой кулак ударил по стеклу перед моим лицом. Но я плакал, плакал от боли, разрывавшей мое сердце. Та же рука, что ударила по стеклу, с болью сжала мое сердце.
Я что-то потерял.
Они потеряли все.
Их боль была очевидна, их слова бессмысленны. Они сделали свой выбор давным—давно - еще до начала времен, до того, как зажглись первые звезды, когда космос был горячим и близким. Я прижался лбом к оконному стеклу, зажмурив глаза. Но все равно видел их, их тени, поглощенные светом.
Мужчину и женщину на грани конца.
Ни мужчину, ни женщину.
Сквозь веки я видел, как свет изменился, его красный цвет сразу стал поразительным, ослепительно голубым. Корабль покачнулся под моими ногами. Мы двигались.
Все закончилось.
Все было сделано.
Только тогда — словно какие—то чары рассеялись — я упал на колени.
Я почувствовал чьи-то руки на себе, почувствовал, как они обвились вокруг моей шеи, и, чуть повернувшись, увидел прекрасное лицо Селены... так близко от моего. Она прижалась своей головой к моей и обняла меня.
«Все кончено», — произнес я. «Все кончено». Но было ли это правильно? Тень Эдуарда упала на меня, и я почувствовал его боль, его осуждение.
Когда короли Рима и его диктаторы шли в триумфальном шествии, их сопровождал — по старой традиции — раб, человек без значения, единственная причина, по которой он стоял на колеснице победителя, заключалась в том, чтобы напомнить монарху, что он всего лишь человек.
Судьба, или Абсолют, или Ахура Мазда, или получеловеческий бог Эдуарда поставили молодого язычника на место того римского раба.
«Хороший ли я человек?» — спросил я.
Никто не ответил. Даже мой бог.
И я заплакал.
Свет того убитого солнца до сих пор обжигает меня.
Я вижу его даже сейчас, когда закрываю глаза. Это было нечто святое — свет с небес, посланный самим Богом, чтобы прогнать тьму. Знак Его присутствия, Его справедливости, Его места над творением. Наблюдатели были мертвы, а сьельсины... их флот был практически уничтожен. Осталось несколько выживших: разведчики, отправленные в другие системы по приказу Дораяики, отступники, отказавшиеся подчиниться призыву Пророка.
Но их мало, и их дни сочтены. Даже сейчас охотники Императора ищут их, чтобы звезды наконец стали принадлежать человеку.
Я больше никогда не видел его света, кроме как в воспоминаниях. Но слышал, что на планетах, ближе к Гододдину, этот свет был виден даже днем: короткое второе солнце, звезда-гость, задержавшаяся на какое-то время, прежде чем исчезнуть и присоединиться к меньшим ночным звездам. Однажды он будет сиять по всей галактике...
…и в холодной ночи за ее пределами.
Мне говорят, что есть те, кто ищет этот свет. Мои... последователи, потомки Каракса с царапиной на монете. Люди, которые взлетели, уплывая за пределы досягаемости этого света, чтобы остановиться, принести жертву и стать свидетелями взрыва, и таким образом увидеть то, что я увидел в тот кровавый день.
Неописуемый пожар.
Вселенная изменилась. Я изменил ее. Назад пути нет. Сьельсины уничтожены, их вожди повержены. Ни один из тех немногих, кто остался, не смеет поднять голову. Дораяика пал. Вати Инамна больше нет. Все короли и князья Бледных, которые ехали в Эуэ на Аэтаванни, унесшей жизни моих людей, уничтожены.
Война закончилась. Гододдин опустошен. Опустошение царит под солнцами Нормы. А отдаленные провинции Центавра все еще горят. Но мира все еще нет. Новые войны — новые пожары — полыхают в опустевших провинциях, и более чем поредевшие легионы императора борются за то, чтобы создать новый порядок из этого упадка. Лотрианская орда насилует и грабит внешние границы, оставляя после себя опустошение и расу детей, которые не являются ни женщинами, ни мужчинами.
И Империя распадается с головы.
Форум потерян, Вечный город разрушен, его парящие острова навсегда погрузились в сердце того бездонного мира. Он никогда не будет восстановлен. Император правит теперь с Авалона — как и прежде, — а Земля, в свою очередь, правит им.
Но и это было по его замыслу.
Всю свою жизнь я сражался за сохранение Империи, считая ее необходимым злом, лучшей надеждой для человечества в огромной, безразличной вселенной. Я также уничтожил ее. Меня заставили уничтожить ее, как заставили уничтожить сьельсинов. То, что было построено как бастион, защищающий человечество от прилива, стало колодцем, в котором оно могло утонуть. Но я разрушил стену, и воды, которые я освободил, превратились в кровь на звездах.
Вспыхнула новая война, ее пламя разгорелось от углей старой.
Могло ли быть иначе?
Мог ли я занять трон?
Я верю, что мне никогда не суждено было этого сделать. Видения, которые я видел: себя в золотой короне, с обнаженной грудью, Селену на коленях — у моих ног — я считаю предупреждениями. Разве Ушара не предложила мне Селену в качестве игрушки? Разве она не предложила мне власть над звездами? Какая разница... если я взял эту власть себе?
Тем не менее, я верил, что трон принадлежит мне. Верил, что Александр мертв, а принцы Капеллы — по крайней мере, те, кто отплыл к Гододдину или находился на «Арарате». Я забыл основные законы природы. Мы все забыли — забыли — перед лицом всего того, что произошло.
Мы не знали, что плывем к своей гибели. К моей гибели.
Возможно, вы видели это? Тот роковой день в Башне Морн.
Эшафот. И веревку.
Они транслировали это, вскоре после того, как мое правление — короткая свеча — было погашено, передавали это на каждую планету, луну и освещенную лампами станцию в галактике, ретранслировали это в дни, предшествовавшие вступлению Змея на трон.
Мою казнь.
Я говорил, что могила — это краеугольный камень цивилизации? Моя могила — моя смерть — стала краеугольным камнем реформированной Империи. Существо, правящее из опустошенного Авалона, делает это в немалой степени на том основании, что именно оно привлекло меня к ответственности. В глазах многих я стал еще одним Бонифацием Самозванцем — еще одним Бонапартом. Тираном-узурпатором. Иконоборцем. Цареубийцей. Убийцей мира. Разрушителем.
Вот кем они меня сделали.
На это ушли столетия.
Моя победа при Гододдине — победа моего повелителя — произошла почти в вакууме. Выживших было так мало, галактика настолько обширна и холодна, а господство человека на ее пустынных звездах настолько незначительно, что, вероятно, еще есть планеты, которые не знают, что война закончилась, и чьи подданные живут в страхе, что сьельсины все еще могут однажды прийти. Планеты, которые не слышали об Адриане Марло, о Пожирателе Солнца или о выскочке-принце, сидящем на Солнечном Троне.
Тем не менее, их мир изменился.
Переделанный огнем.
Когда я жил на Джадде, то часто взбирался на склоны Гефеста. Отправлялся в тропический лес, покрывавший более отдаленные склоны. Там время от времени вспыхивали большие пожары, вызванные огнем горы. Нередко я встречал струйки лавы, стекающие с горы к морю, или горящие деревья. Не раз сгорали целые рощи.
Но потом все снова отрастало. Нежные побеги в почве, черной как ночь. Зеленые как положено.
Шум прибоя. Крики чаек.
Музыка далекого смеха.
Мы все еще находились в варпе — и должны были оставаться в нем еще много дней. До встречи оставалось еще некоторое расстояние. Много световых лет. Во время одного из своих возвращений с мостика я остановил трамвай и спустился в район кольца, в деревню, которую дануанцы сделали своим домом. Вода поднималась вдали, огибая окружность барабана, так что казалось, будто волна вечно угрожает обрушиться на поселение, и, подняв глаза, я увидел тут и там белые очертания маленьких лодок. Жители деревни, а иногда и люди из моей обслуги, отправлялись к водоему ловить рыбу по старинке. Они жарили ее на берегу, как мы делали это на Фессе давным-давно.
Не прошло и трех дней с тех пор, как я отдал тот роковой приказ, с тех пор, как Наблюдатели были свергнуты, а сьельсины превратились в прах. Люди из этой маленькой деревни уже двигались дальше. Группа жителей сидела на бетонном берегу, собравшись вокруг металлической бочки, в которой они развели костер. Воздух наполнял аромат жареной рыбы, а за ними вездесущая стайка детей бегала и плескалась в воде, где та подходила к деревенским постройкам.
Я облокотился на перила, наблюдая, как чайка борется с ветром, казалось, зависая на одном месте на некоторое время. В этом огромном пространстве всегда был ветер. Он трепал мои волосы, плащ, подол моей туники.
Я вспоминал другой океан, другую стаю птиц.
Оно было слишком тяжелым.
«Лорд Марло!» Один из мужчин у гриля поднял руку. «Вы голодны?»
Я удивленно уставился на него. Сельские жители так долго боялись меня и моего положения... и вот один из них обратился ко мне... Мужчина — у него было честное лицо, бледное и пятнистое, как у всех них, дануанцев с рыжими волосами — поднял одну рыбу на вертеле в молчаливом приглашении.
Я не знаю, почему я это сделал, не знаю, что привело меня в деревню в тот день, в тот момент. Но я улыбнулся и, перекинув плащ через перила, спустился по ступенькам, чтобы присоединиться к ним. Улыбающийся мужчина положил рыбу на лист фольги и передал ее мне. Она была горячей, и я осторожно взял ее в руки, ожидая, пока она остынет.
«Говорят, война закончилась», — сказал он.
«Сьельсины побеждены».
Люди, собравшиеся у гриля, посмотрели на меня серьезно. Затем заговорил один из них, мужчина постарше, с седеющей рыжей бородой. «Жаль, что мы не смогли сражаться вместе с вами».
«Вы сражались», — ответил я. «На Дану».
Воспоминание о бегстве из разрушенного дома на мгновение затмило ложное солнце, и бородатый мужчина спросил: «Они действительно ушли?»
«Не все». Я поправил рыбу в руках, чтобы не обжечь их. Жареное мясо пахло восхитительно, лучше любой еды, которую я мог вспомнить. «Но будет мир».
Люди улыбнулись, но улыбки были смущенными. Они одобрительно закивали. «Ваш мир, милорд».
«Мой мир...»
Вот почему я это сделал, не так ли? Ради мира?
«Что с нами будет?» — спросил пожилой мужчина. Мне казалось, что я должен знать его имя. Я видел его с Арго один или два раза? Один из старейшин?
Я покачал головой. «Я не знаю», — ответил я. «Возможно, мы отплывем на Землю. Это еще не решено».
«На Землю?» — пожилой мужчина выглядел потрясенным. «На старую Землю?»
Это вызвало шок среди собравшихся. Я ковырял рыбу, отделяя мягкую кожу, чтобы выпустить немного пара. Было так много вещей, которые я не мог сказать — не сказал. Так много вещей, которые они никогда не поймут.
О битве. О войне. О балансе сил в космосе.
«Форум разрушен», — пояснил я. «Император мертв. Земля снова стала центром человеческой вселенной».
«Святая Мать...» — пробормотал один.
Я горько улыбнулся.
«Вы везете нас туда?» — спросил другой.
«Возможно», — ответил я и почувствовал, будто говорит кто-то другой, будто я — тень, давно покинувшая свое тело. «Мы должны встретиться с нашими союзниками».
«Лорд Марло», — сказал человек, который обратился ко мне. «Вы действительно уничтожили эту звезду? Говорят, что вы уничтожили ее, захватив весь флот Бледных...»
Я только посмотрел на него. Кровь отлила от его лица.
«Хватит, Джон», — сказал старший, хлопнув мужчину по уху.
Не обращая внимания на происходящее, я спросил: «Арго с вами нет?»
«Нет», — ответил старик. «Он на лодках».
Я кивнул в знак согласия. «Скажите ему, когда увидите, что я хочу с ним поговорить». Я держал рыбу, не попробовав ее. «Спасибо за еду, — поблагодарил я, — вы очень добры».
«Не останетесь ли вы пообедать с нами, лорд?» — спросил мужчина, который дал мне рыбу.
Я заколебался. Могу ли я остаться? Посидеть среди этих добрых людей? Остаться... человеком?
«Джон, — вмешался пожилой мужчина, как будто стремясь замять неуважительное отношение своего молодого товарища к правилам хорошего тона, — позови детей, ладно? Еда готова».
Понимая, что его приструнили, молодой мужчина встал, стоная. Он потер ухо, по которому пожилой мужчина ударил его. «Да-да», — согласился он и, сложив ладони рупором, закричал в сторону берега, где играли дети. «Алекс! Гектор! Уилл! Собирайтесь все вместе и возвращайтесь сюда! Еда готова!»
Один из мальчиков постарше помахал нам, и вскоре все они направились в нашу сторону по пологому берегу, шутя и смеясь на ходу. Среди них был Кит, единственный темноволосый мальчик, смотревший на меня широко раскрытыми глазами. Нервничая, он поздоровался со мной, и я улыбнулся.
Он отметил рыбу, которую я держал в фольге, и его глаза стали еще шире. «Вы будете есть с нами?»
Я посмотрел на старшего и молодого Джона. «Всего на минутку», — улыбнулся я мальчику, который спас мне жизнь, когда город ополчился против нас. «Я не могу остаться».
Но в конце концов я все-таки остался и ел их хлеб и жареную рыбу, слушал их шутки и песни. Наконец Арго вернулся с еще большим количеством рыбы, и с ним был юный Виктор.
Я все думал о джаддианских джунглях. О сгоревших деревьях. О черной земле. О смерти от огня.
И о жизни, которая наступала после.
Мир закончился — и не закончился.
Жизнь продолжалась.
«Что скажете, лорд?» — спросил молодой Джон.
Фольга, в которой была моя еда, лежала смятой на земле рядом со мной. Я не слышал вопроса, поэтому покачал головой. Реальный мир мужчин и женщин, детей, семьи и друзей...
...ничто из этого не казалось реальным.
И все же это было реально. Еда, которую я съел, была настоящей едой. Вода, которую я пил с ними, была настоящей водой. Смех людей вокруг меня был настоящим смехом. Их радость была настоящей, как и их покой. История не закончилась, как и жизнь...
Но между нами была пропасть, пусть только в моем сердце.
Я не чувствовал радости, не знал покоя. То, что я сделал... приказ, который я отдал, стоил жизни миллионам. Тем людям, которые все еще сражались по всей системе. Тем рабам, запертым на каждом корабле сьельсинов. И самим сьельсинам: гордой расе, какой бы извращенной она ни была.
Как я мог жить с тем, что сделал, когда даже бог, который повелел мне это, отвернулся от меня? Мне казалось, что люди вокруг меня смеялись и шутили, потому что у них была надежда, надежда, которая для них была не тучей, а сияющим светом. Их будущее простиралось перед ними, открытое, как безграничное пространство между звездами.
Мое же будущее казалось закрытым. Узкие ворота, ставшие еще уже.
Почему он молчит?
Я замер.
Кит пристально смотрел на меня. Я понял, что у мальчика зеленые глаза. Разве я не замечал этого раньше?
Они были у всех. У каждого из них. У каждого мужчины, женщины и ребенка с Дану, которых я спас.
У каждого из них.
Зеленые глаза.
Этот день не был ни следующим, ни последующим. Мы договорились о встрече — последней встрече — мои союзники и я. Мы встретились в темноте, на расстоянии более светового года от руин Гододдина... и вот она...
Моя звезда. По-прежнему казавшаяся целой. Свет ее смерти приближался, смертоносная волна, которая уничтожит все на своем пути. Свет — казавшийся вечным — сиял сверху, а ее далекие родственники освещали тот самый сад, где когда-то я встретил свою смерть.
«Бассандер Лин прибывает», — сообщила Селена, встав у меня за спиной. «Альбе сказал, что его шаттл только что покинул «Бурю».
«Хорошо, — кивнул я, — пойдем встретим его...»
Пурпурные лилии покачивались на искусственном ветру, и я наблюдал, как пчела покинула один цветок и начала свой извилистый путь к следующему. Вид ее напомнил мне о «Тамерлане», о беседке у зарослей базилика, выращенного на гидропонике, где я писал и рисовал во время наших долгих полетов между звездами.
«Есть какие-нибудь новости от Лориана?»
Я знал ответ. Ничего не было.
Разница в мощности наших двигателей и двигателей «Бури» и ей подобных, а также «Туманного Странника» означала, что мы прибыли на место встречи первыми, хотя Лин и его легионы отбыли раньше нас, а люди Лориана — почти в то же время. Прошло несколько недель, прежде чем появились первые корабли. Оставшиеся латарранские капитаны на странниках типа «Туманного Странника».
Ни один из них не был самим «Туманным Странником».
«Ничего ни от Лориана», — вздохнула она. «Ни от джаддианцев».
«Азхар сказал, что их не ждут еще как минимум неделю».
Прошел еще месяц, прежде чем прибыл Бассандер Лин, его «Буря» была первым из его кораблей, который выбрался с Гододдина. Это было три дня назад. Стратигу необходимо было проконтролировать начало ремонта своего корабля перед высадкой. Теперь это было сделано.
«В чем дело?» — спросила Селена, почувствовав мое беспокойство, и прикусила губу.
Я улыбнулся ей и заправил ее блестящие волосы за ухо. Осознавая этот жест и могильный холм, у подножия которого мы оба стояли, я отвернулся. «Я — император», — сказал я и покачал головой. Это не казалось реальным, и в некотором смысле это так и было, потому что, хотя я и держал скипетр, он был очень легким. Именно поэтому прибыл Лин, и именно поэтому мы ждали джаддианцев.
Каим-Олорин и я подробно обсудили этот вопрос. Мы отправимся на Тенбу, с джаддианским флотом и Флотом Круглого стола за моей спиной — и Бассандером Лином в качестве герольда — будем настаивать на моем праве. Никифор раскроет волю императора, и вместе мы убедим гарнизон на Тенбе служить мне. Мы с Селеной поженимся официально, и объявления об этом будут разосланы по телеграфу из Тенбы на Авалон, на Тиринф и столицы различных провинций, а из столиц во все уголки Империи. Лорды великих домов объявят о своей поддержке, иначе рискуют потерять свои поколения.
Я посмотрел на свои руки — неделя, проведенная в резервуарах «Демиурга», исцелила мое истерзанное плечо — и поднял их перед собой. «Я убил этих людей, Селена. Всех этих людей. И сьельсинов...»
Она взяла мои руки в свои и сжимала, не отпуская, пока я не посмотрел ей в лицо. Ее взгляд был жестким, а улыбка бледной, как лунный свет. «Ты положил конец войне».
Ее сострадание — ее жалость — обожгла меня сильнее, чем новая звезда.
«Они скажут, что я сжег Гододдин!» — слова хлынули из меня потоком. «Что я уничтожил флот, чтобы занять трон, что я убил твоего отца!»
«Это неправда...»
«Это не будет иметь значения!» — воскликнул я. «Это была его воля, Селена, а не моя. Я исполнил... его волю».
«Моего отца?» Она не поняла.
«Моего... Тихого», — ответил я. «Абсолюта».
Я был его орудием, добровольным и способным. Селена была права. Я положил конец войне. Убил Наблюдателей — Миуданара и Ушару и других, которые поселились в идолах Дхар-Иагона. Я уничтожил армаду сьельсинов — расу сьельсинов — спас человечество от более чем тысячелетней войны. Почему я не чувствовал, что поступил справедливо?
Почему я не чувствовал покоя?
«Она бы осудила меня», — произнес я, глядя на могильный холмик. Неважно, что настоящая Валка лежала в другом месте. «Она никогда не смогла бы простить мне этого».
Селена не пошевелилась, не выпустила мою руку и не убежала. «Я не очень хорошо знала твою Валку», — ответила она, шелестя белым платьем из самита. «Но та, кто любила тебя так, как любила она, никогда не смогла бы осудить тебя».
Я закрыл глаза. «Как мне править, Селена?» — спросил я и поднял лицо к небу, чтобы свет солнца, которое я убил, осветил меня, безмолвно осуждая. «Моим первым поступком было убийство».
«Твоим первым поступком была победа», — возразила она. «Ты спас галактику».
«Я обрек галактику на гибель», — покачал я головой. «Старые дома... Капелла... Они никогда не примут это. Нас».
Тогда она придвинулась ближе и поцеловала меня. Затем отстранилась, глядя мне в лицо. «Они примут. Адриан, ты победил сьельсинов. У тебя есть благословение моего отца! Ты возглавляешь имперские родословные. Тебя поддерживают Джадд и Латарра. У тебя есть легионы — по крайней мере, часть из них. Этого будет достаточно».
«Возможно, мне придется уничтожить Землю», — сказал я. «Чтобы остановить Капеллу. Чтобы утвердить наше правление. Мать-Земля должна быть уничтожена». На ее лице отразились смешанные эмоции. Мука. Боль. «Этот корабль, — я снова поднял глаза к небу, поднял руки, чтобы охватить весь «Демиург», — является высшей силой в человеческой вселенной... и я не уверен, что смогу позволить использовать его снова».
Она нахмурила брови. «Мать-Земля... спасла меня, помнишь?»
Я взял ее за руку. «Это была не Мать-Земля».
«Ты не был там, — возразила она, — ты ее не видел».
«Селена, Мать-Земля не может спасти никого».
Ее глаза сузились, и она покачала головой, отчего ярко-рыжие волосы рассыпались блестящими волнами. «Как ты можешь не верить? В себя? Во что бы то ни было?» Она стиснула зубы, и на мгновение я увидел в ней отражение ее отца. «Я думала, твой бог послал тебя. Ты не веришь в него?»
У меня не было ответа. Ответа не было. Ни у меня. Ни от него.
Мертвое солнце светило...
На курган Валки.
Колыхались трубчатые лилии.
Легкие руки коснулись моих плеч. Рук. Моей красной правой руки. Нежное пожатие. Неизменное тепло. Зеленые глаза. У нее были зеленые глаза. Она протянула мне руку, ладонью вверх. На ее пальце было кольцо. «Твой человек, Лин, ждет», — сказала она. «Пойдем же, ты и я».
Я замер.
«Что-то не так?»
Я смотрел на нее долгим и пристальным взглядом. Но видел только ее. Только Селену.
«Нет», — ответил я. «Все в порядке».
Я до сих пор помню его лицо, горящее, как в лихорадке, когда он вышел из шаттла, сопровождаемый клубами пара. Стратиг — мой стратиг — был облачен в парадное: мускулистый нагрудник поверх офицерской формы черного цвета, отполированный до белизны, в тон его фуражке. Волосы были свежеподстрижены, по бокам выбриты, борода — безупречна. Но мое внимание привлекли его глаза, похожие на стеклянные бусины. Они отражали все, что видели, и сияли этим светом. Несмотря на трость и болящие кости, Бассандер Лин преклонил колени у моих ног, снял фуражку, прижав ее к груди, и выразил свое почтение.
«О, Возрожденный», — произнес он, беря мою руку в свою, чтобы поцеловать кольцо правителя, которое Вильгельм велел мне надеть на большой палец. «Достопочтенный Цезарь, я преклоняюсь перед моим императором, моим господином, моим богом».
Когда он поцеловал мою руку, я увидел тонкое серебряное кольцо рубца на его запястье — реликвию нашей схватки на “Бальмунге», когда я отрубил ему руку.
Я отнял руку. Мне хотелось встряхнуть его, поставить на ноги. «Я не бог», — произнес я очень холодно. «Я тот же человек, каким был всегда».
Но я не отрицал титул императора. Селена стояла справа от меня, одетая в старинное платье, которое утры нашли в каком-то давно заброшенном хранилище корабля. Кассандра находилась слева, поглаживая рукоять меча, а то, что осталось от рыцарей экскувиторов — тридцать гомункулов — возвышались за моей спиной. Я поднял глаза, наслаждаясь зрелищем, которое Никифор устроил в трюме: отряд ирчтани стоял с одной стороны, с длинными ружьями, похожими на копья; рядом с ними и напротив стояли люди, вперемешку — жители Сабраты и АПСИДЫ. Князь Каим дю Отранто располагался рядом с адмиралом Серпико, капитаном Азхаром и остальными своими ариабитами, капитанами и генералами. Там же стояли капитаны Флота Круглого стола, мужчины и пост-люди разного происхождения.
«Ваше сиятельство, — Бассандер опустил глаза, не вставая, — вы император, а не простой человек».
Позади него преклонили колени его высокий первый помощник Астор и другие капитаны. Их было, наверное, около пятидесяти, маленькое море черного и белого, их золотые значки и галуны сверкали, как сокровища дракона. Я заметил среди них любознательного капитана Уоттса и вспомнил наши многочисленные встречи в Форте Дин. Казалось, это было целую вечность назад..
«Вы уничтожили сьельсинов»...» Он отвернул голову в сторону, все еще стоя на коленях, чтобы указать на своих подчиненных. «Достопочтенный Цезарь, в вашем распоряжении сорок девять кораблей. Одиннадцать крупных кораблей — линкоры, тяжелые авианосцы. Остальные - эсминцы. Фрегаты. Корветы. Три миллиона четыреста тысяч человек. Достаточно, чтобы захватить гарнизон Тенбы».
Он не смотрел мне в лицо, а пристально вглядывался в свое отражение в полированном металле палубы. Его шаттл - черно-золотой скарабей из металла — возвышался за ним и за стоящими на коленях офицерами. Какое-то время двигался только пар.
Когда я все еще молчал, он добавил: «Мы ваши, Цезарь. Мы доставим вас на Тенбу и с Тенбы соберем легионы по вашему призыву. Никто не откажет вам!»
«Они откажут», — возразил я. «Ты знаешь, что такое Капелла».
Стратиг сгорбился, как будто его ударили ножом.
«Никто не рождается заново. Я точно знаю».
Он покачал головой, а когда повернулся ко мне, его глаза были блестели от слез. «Я видел вас», — произнес он, стискивая трость рукой. «Я видел вас, господин. Здесь, на этом корабле. Я видел, как вы умерли. Ваша голова...» Он осекся, выдохнув. «Вы вернулись».
Толпа была странно тиха, но тогда... почти все они видели мое возвращение на «Туманном Страннике», почти все они знали меня как старика. «Да, вернулся, но не для того, чтобы исполнить твое пророчество».
Мы подошли к концу пророчеств, к концу моих видений и снов.
Но огонь Бассандера Лина не угас, и он ответил: «Тогда будущее за нами».
Тогда мы стояли в том пространстве между ударами сердца, между вздохами — между войнами. «Я рад, что ты здесь», — сказал я. «Возможно, мы еще сможем предотвратить войну. Лорд Никифор подготовил прокламацию о моем вступлении на престол. Принцесса Селена и я поженимся на Тенбе, после чего я отправлюсь на Землю, где построю свою столицу. Там же я приму присягу на верность великих родов, легионов... и распущу Терранскую Капеллу».
Капитаны, стоявшие на коленях передо мной, беспокойно зашевелились.
«Если они откажутся, — продолжил я, вскинув подбородок, — если они не сдадутся... я полностью уничтожу Мать-Землю».
«Уничтожите Мать?» Бассандер побледнел, но сглотнул и снова опустил взгляд. Когда он заговорил, голос его звучал ровно и сдержанно. «Когда же мы отправляемся, достопочтенный Цезарь?»
Где был тот молодой офицер, который презирал меня, бросал мне вызов при каждом удобном случае?
Кто была эта... ходячая тень?
Я посмотрел на черные железные арки, которые образовывали крышу ангара над головой, словно ожидая найти там какой-то ответ, выгравированный на надстройке. Но там ничего не было. Ни звезд, которые указывали бы путь, ни щебета птиц, никаких предзнаменований. Только тирания металла и стекла. «Флот Джадда еще не прибыл», — сказал я, указывая на князя Джадда — моего брата. «Возможно, до прибытия еще несколько недель». Было невозможно точно определить время прибытия любого корабля через искривленное пространство. Незначительные колебания мощности двигателя или вектора на протяжении световых лет могли привести к разнице в несколько недель или месяцев, даже если два одинаковых корабля отправлялись в путь одновременно.
«А комендант Аристид?»
Я сжал губы. «Он остался».
«Понимаю». Лин не поднял глаз. «Мне очень жаль».
«Мне тоже», — ответил я и резко вдохнул. «А теперь вставай, стратиг».
Лин поправил трость, собираясь встать, как было приказано. Видя его затруднение, я предложил ему руку, но он отказался. «Я рад, что ты здесь», — сказал я и обнял старого солдата на глазах у его людей.
Я знал, какую радость испытывали солдаты. Потрясение. Облегчение.
Тысяча лет пожаров... закончилась. Остались только пепел. Угли.
Семена нового пламени.
И поэтому я не мог испытывать ту же радость, что и мой стратиг.
«Война закончилась, Адриан», — сказал он, отстраняясь. Его лицо было мокрым от беззвучных слез. «Война закончилась. Бледные...»
«Рассеяны», — закончил я хриплым голосом. Я сразу же почувствовал присутствие Отомно, стоящего за Кассандрой, перед экскувиторами, на почетном месте. Рамантану еще томился в медике, его разум пока не вернулся. «Сьельсины рассеяны. Они не вымерли».
«Это только вопрос времени», — возразил Бассандер Лин. «Как только вы займете трон, мы сможем уничтожить оставшиеся кланы на досуге».
У нас все еще был латарранский телеграфный аппарат. Насколько я знал, силы Пророка так и не выяснили суть обмана Сагары. Дораяика посчитал, что МИНОС ответственен за утечку его планов латарранцам.
Слова Лина оказались пророческими, потому что даже сейчас за ними охотятся от звезды к звезде, преследуя по всей бесконечности легионами Змея. Его охотниками. Но они не вымерли. Я видел сьельсинов в цепях. Лагеря военнопленных по меньшей мере на полусотне миров, поселения, где эти монстры вынуждены трудиться, как когда-то наши предки были вынуждены трудиться на них.
Червь обратился в змею, и пожиратель был пожран.
«Вы действительно хотите завладеть Землей?» — спросил он, выступая от имени своих легионов.
Это было кощунством, безумием, мыслью, которая противоречила более чем десяти тысячам лет простой истины. До Высокого Ллуруга Земля была призраком в сознании людей, облученным пеплом, вращающимся вокруг одинокой звезды в старом Орионе. Земля не была местом для обычного человека. Это была идея, мечта... персонаж старой истории. С таким же успехом я мог объявить о своем намерении установить свой трон в затонувшей Атлантиде, или Камелоте, Валусии, или Исе.
Или в самом Эдеме.
«Вечный город разрушен», — сказал я, бросив взгляд на Селену, чье лицо было невыносимо печальным. «Авалон — ничто, сад удовольствий для Дома Авентов. Земля — это резиденция власти Капеллы, настоящая резиденция. Если мы хотим, чтобы у нашего мира была хоть какая-то надежда на успех, я должен занять это место сам...»
Каим-Олорин пристально наблюдал за мной. Я знал, о чем он думал: что империя, основанная на Земле, имеет более сильные права на власть над всем человечеством, пусть даже символические, и хотя империя номинально контролировала систему с момента ее основания, она старалась дистанцироваться от правления самой Землей во имя мира и здравого смысла. Он был князем Джадда. Что такое Джадд по сравнению с Землей?
Ничто. Камень в космосе.
Земля была всем. Чрево Небес, как называли ее в Капелле. Источник и колыбель человечества. Там говорил Заратустра, пророк Ахура Мазды. Там Александр построил свою империю и атаковал стены рая. Там же находился и сам рай, откуда Адам бежал с позором. Там встретил свой конец кровожадный Ахиллес и плавал храбрый Улисс. Там богочеловек Эдуарда ходил в обличье смертного, плакал и умер.
Она была краеугольным камнем нашего вида. Тот, кто правил ею, правил всем. Должен был править.
Тогда там правила Капелла.
Внутренний Орден. Теневое Царство.
Я положил руку на плечо моего стратига. «Пойдем», — сказал я. «Мне нужно многое тебе рассказать».
Остаток того дня прошел в напряженной беседе с Лином и его капитанами, склонившимися над тем же столом, за которым я когда-то рассказывал Олорину и его людям о битве при Воргоссосе. Об этих разговорах я скажу немного, потому что ты, читатель, знаешь, о чем шла речь. Я рассказал ему обо всем, что произошло на Гододдине и после него: о моем путешествии на Дхаран-Тун, о моей битве с Пророком, великаном и Ушарой после них. Я рассказал ему о «Создателе Пустоты» и о том, как меня спасли и доставили обратно на «Аврору». Я рассказал ему о моей последней встрече со старым императором, который к тому времени, несомненно, был мертв.
Прошли дни. Пять. Шесть. Семь. На десятый день после прибытия старого солдата в глубинах раздался сигнал тревоги, музыка которого потрясла "Демиург" от бушприта до кормы.
Его звон застал меня в галерее одного, если не считать Кассандры, которая сидела на полу, скрестив ноги. Она отметила различия раньше меня и пояснила: «Это сигнал приближения».
Корабль вышел из варпа, и радиационный всплеск его прибытия окутал «Демиург» ядовитым светом — достаточно, чтобы зарегистрировать это как атаку. Мы с Кассандрой оставили нашу работу в галерее и поспешили к мостику.
«Альбе!» На ходу я нажал на кнопку связи. «Докладывай!»
«Я не знаю, что происходит!» — ответил молодой офицер. «Я на «Гаделике». Я уже в пути!»
Кассандра спешащая впереди меня, оглянулась: «Думаешь, кто-то мог следовать за нами?»
«Невозможно!» — возразил я. «Им пришлось бы установить за нами слежку, но у них не было времени, чтобы догнать нас здесь...»
Мы находились в глубоком космосе, в световом году от Гододдина, в направлении, известном только капитанам Лина, Лориана, Олорина и мне.
Нам оставалось пройти недалеко. Ближайшая трамвайная остановка находилась прямо напротив холла; оттуда нужно было проехать небольшое расстояние вдоль хребта гиганта до мостика.
«Сирота!» — позвал я, говоря в свой наручный терминал. «Сирота, что происходит?»
Ответа не последовало. Гигант, должно быть, не был на своем посту. Я выругался, когда двери трамвая открылись, и посмотрел на Кассандру тревожным взглядом. Она вытащила меч и постучала рукоятью — не зажженной — по бедру. «Где, по-твоему, монстр?»
«В своих апартаментах», — предположил я. Люди из АПСИДЫ, которые следили за центиманом, сообщили бы о чем-нибудь необычном, но за все годы после Воргоссоса Сирота не давал мне повода не доверять ему, делал все, о чем я просил.
«Ты не думаешь, что он мог…»
«Сирота?» Я покачал головой. «Нет».
Подозрительность Кассандры не должна была меня удивлять, но удивила. Через нее я почувствовал, как стены старого лабиринта — который, как я думал, сжег — поднимаются, чтобы поглотить меня. Я мог доверять Лину, но не его людям; мог доверять Олорину, но не его слугам... Мог ли я доверять людям Лориана?
Невидимые ножи мелькали в бесчисленных руках, выскакивая из теней еще более глубоких теней. Мое собственное отражение встретило меня, когда двери трамвая закрылись, призрак, вернувшийся, чтобы заглянуть в дни своей жизни.
Моей жизни.
Будет ли это моей жизнью навсегда?
Стены в конце концов сомкнулись вокруг Вильгельма, заперли его в стеклянной коробке, лишив даже возможности свободно покидать свои покои. Король может двигаться только на одну клетку за раз и только туда, где не видит опасности. Вильгельм был лишен всех своих ходов, лишен даже рояля, музыка которого была его убежищем, его последней и личной радостью.
Неужели и у меня, в свою очередь, отберут все, и я буду окружен врагами, переодетыми друзьями? Рабами? Льстецами? Неужели я потеряю Кассандру? Селену? Саму мою душу?
Я коснулся рукояти меча. Меча Гибсона. Меча, который Августин Бурбон дал убийце, когда его попытка с ножом-ракетой провалилась.
Это уже была моя жизнь — и была моей с самого начала.
«Сирота!» — я попробовал снова, наблюдая, как редут дануанцев скользит под нашим трамваем. «Сирота, что происходит?»
На этот раз гигант ответил. «Корабль!»
«Корабль! Корабль!»
«Какой корабль?» — спросил я, глядя на Кассандру, пока мы скользили в темноту.
«Не знаю», — ответил Сирота. «Пока не знаю».
«Нет маяка!»
«Как далеко он?» — спросил я.
Но монстр не ответил.
«Сирота!»
Монстр был погружен в общение с самим «Демиургом», его разум блуждал среди антенн и датчиков дальнего действия. Я раздраженно зашипел и толкнул двери, открывшиеся в черный вестибюль у подножия последней длинной лестницы.
Стая серебристых проекторов плавала в воздухе, когда мы вошли на мостик, их гудение сотрясало помещение, как будто крыша над нашими головами была кожухом огромного барабана. Они рисовали в воздухе изображения в ложных цветах, отображая зеленоватую громаду, появившуюся у нашего правого борта.
Я не узнал его. По крайней мере, не сразу. Мы были так далеко от всего, кроме моей неживой звезды, которая, казалось, жила на этом расстоянии, хотя и была убита, что света было недостаточно, чтобы ясно разглядеть корабль, и поэтому зернистые изображения, которые датчики Сироты проецировали в воздухе, показывали судно в форме сигары с гладким внешним корпусом и центральной секцией, выполненной в сложных формах.
«Это экстрасоларианский корабль», — узнала Кассандра.
«Они отправили легкие корабли», — сообщил мне Сирота.
«Как далеко?» — спросил я.
Сирота посмотрел на меня. Его плащ — плащ Кхарна — валялся скомканным на полу. На великане были только набедренная повязка и драгоценности. «Сам корабль? Семь минут на фотоне».
«Семь минут сорок девять секунд».
«Они нас вызывали?» — спросил я.
«Нет».
«Нет», — подтвердил великан.
«Приготовься к передаче по моей команде», — приказал я, спускаясь по ступеням с возвышения. Я поднял руку и увидел, как засияли глаза ближайшей ко мне серебристой рыбки. «Неидентифицированный экстрасоларианский корабль, это «Демиург». Остановитесь, опустите щиты и идентифицируйте себя, или мы будем вынуждены считать вас враждебными. Повторяю сообщение: Неидентифицированный экстрасоларианский корабль, это...» Сделав это, я посмотрел на Сироту. «Сколько времени пройдет, прежде чем первый лихтер получит это сообщение?»
«Три минуты, восемнадцать секунд», — ответил кастрат.
Бас добавил: «Они приближаются. Ускорение превышает смертельный предел».
Это точно экстрасоларианцы.
«Ты можешь указать местонахождение лихтера?» — спросил я. «Я хочу его увидеть».
Шестипалая правая рука поднялась и указала.
Я сразу узнал маленький корабль. Он был похож на ангела без головы, крылатого человека с оружием вместо рук и сжатыми ногами.
Это был кефалофор, одноместный корабль, пилот которого летел в положении лежа. Если человек внутри был полностью человеком, он, должно быть, находился в жидкости и был вынужден дышать кислородным гелем.
Если человек был полностью человеком.
Если.
«Это один из кораблей Флота Круглого стола», — узнала Кассандра. «Должен быть».
Кефалофор выглядел как латарранский.
«Невозможно...» — я осмелился надеяться. «Этот ублюдок снова это сделал».
«Это «Туманный Странник»?» — спросила Кассандра, широко раскрыв глаза.
В этот момент на мостик вышел Эдуард, он выглядел изможденным и испуганным. Услышав слова Кассандры, он заметно расслабился. «Это невозможно. Этот человек так же зачарован, как и ты».
«Более зачарован», — поправил я. «Он никогда не умирал».
«Внимание», — раздался голос «Демиурга». «Входящая передача. Стандартный идентификационный код звездолета: LMSJ-0041...»
«Туманный Странник», — произнес я, не дожидаясь, пока машина закончит оповещение, мои глаза увлажнились. «Соедини нас».
Голос, который донесся по связи, принадлежал не Лориану, а одному из его людей, драгуну, летевшему в первом кефалофоре. «Лорд Марло! — сказал он. «Я приветствую вас от имени Верховного Коменданта! В результате взрыва мы потеряли основные и резервные коммуникационные системы, поэтому он послал нас вперед».
«Рад слышать твой голос, солдат», — сказал я. «Как вам удалось спастись?»
Я подождал, пока закончится задержка связи.
«Мне приказано не говорить, сэр», — ответил драгун. «Он сказал, что вы спросите, и велел мне сказать только, что он сам вам расскажет...»
«В другой раз», — докончил я, синхронно с передачей.
Мое солнце скрылось за стенами сада, и те звезды, что остались над головой, казались странными. Глядя вверх через стеклянную крышу над нашими головами, создавалось впечатление, что вокруг царит ночь, но огромные лампы, венчавшие черные каменные стены этого величественного помещения, светили вниз, так что в саду было светло как днем.
Я наблюдал, как звезды двигались по поверхности озера. Какими далекими они казались — вечные и неизменные, навсегда недосягаемые для людей. И все же я захватил одну из них своей правой рукой, убил ее одним словом, объявил всему творению и силам над ним и под ним, что человечество пришло и достигло зрелости.
Но в саду все было тихо. Ничто не двигалось. Ни я, ни кто-либо из моей свиты, ни один листок или травинка. Даже мои знамена — белые знамена императора - не колыхались. Двигались только звезды, плавно поворачиваясь, как стрелки часов, когда «Демиург» вращался вокруг своей оси, плывя в этой ночи между звездами, темной и непостижимо глубокой.
Затем воздуходувки беззвучно ожили, и ветры в этом величественном пространстве зашевелились. Высокая трава заколыхалась, украшенная цветами - фиолетовыми, цвета слоновой кости и золотыми, а над моей головой огромный павильон вздымался, как черные паруса, отороченные золотой тканью. Иллюзия неподвижности рассеялась; все было похоже на изображение разбитого стекла, воспроизведенное в обратном порядке, когда жизнь возобновила свой обычный ход.
«Где Селена?» — спросила Кассандра, стоящая справа от меня. Она была одета в черное, как и я, и добыла длинное черное пальто, которое накинула на плечи, чтобы скрыть отсутствующую руку.
«С лордом Никифором», — ответил я. «Они уже в пути».
Мы стояли на лужайке в дальнем конце сада, на том самом холме, где когда-то я пытался, но не смог заключить мир с Домом Отиоло. Мы с дочерью были не одни. Остатки людей из АПСИДЫ стояли в стороне, а Эдуард — с уложенными маслом волосами и аккуратно выглаженной униформой — слева от меня с командиром Кетеван. Отомно топталось рядом с Кассандрой, а Анназ с ирчтани расположились напротив людей из АПСИДЫ и Сабраты, которые находились дальше. Оставшиеся в живых экскувиторы образовывали передо мной клин, так что любому, кто приближался, приходилось проходить между их руками и сверкающими мечами.
Вдалеке, у дверей в дальнем конце обнесенного стеной сада, зазвучала труба, и там, под могучими фризами, изображавшими войну человека с машинами, появилась колонна людей. Они были в красных и белых беретах, числом не менее полусотни, и их поддерживали легионеры в доспехах цвета слоновой кости и алом, с копьями, горящими, как солнце. Я увидел, что во главе их, опираясь на трость, шел Бассандер Лин, Феникс Перфугиума.
Когда он поднимался по склону к павильону и вишневым деревьям, зазвучала великолепная музыка, исполняемая самим кораблем. Это был имперский гимн.
Затем глашатай провозгласил: «Его Императорское Величество, император Адриан Анаксандр из дома Марло Викторианского; король Земли и Марса; Авалона, Делоса, Тиринфа, Птолемея, Несса и Марина; эрцгерцог Шекспира; герцог Ренессанса; принц-император Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; великий Стратиг Легионов Солнца; Полярная звезда констелляций палатинской крови; Защитник Детей Человеческих; и Слуга Слуг Земли».
Музыка закончилась. Геральд замолчал. Я позволил себе мгновение спокойствия.
Это должно было быть концом. Абсолютным концом.
Войны. Моей истории.
Все, что последовало за этим — что бы то ни было — было лишь эпилогом.
В возобновившейся тишине я закрыл глаза, запрокинул голову и прислушался к шепоту ветвей и ветерка. Воздух был напоен ароматом цветов, их лепестки падали, как снег. Где-то вдалеке журчали прозрачные воды, и свет тускло отражался от панцирей тех утров, которые ползали по саду.
«О боже, о боже, о боже», — выдохнул бедный Нима, нарушая тишину. «Он привел всех своих капитанов. У нас не хватит стульев».
«Тише, Нима», — сказал я, улыбаясь про себя. «Остальные будут стоять».
Затем я невольно повернулся, чтобы взглянуть на стол, который Сирота распорядился принести из какого-то секретного места «Демиурга». Маленький, гораздо меньше стола, который Сагара приготовил для наших переговоров с принцем Аранатой, — с всего лишь дюжиной стульев.
Круглый стол.
Весь из черного дерева, богато украшенный резьбой, с ножками, изогнутыми и позолоченными, в виде когтей дракона. Гобеленовый навес над нашими головами был украшен шелковой вышивкой, черной на черном, с золотой бахромой.
Цвета Воргоссоса. Латарры. Почти мои цвета.
«Милорд, — сказал Эдуард, все еще не привыкший обращаться ко мне по императорскому титулу, — группа Верховного Коменданта только что сошла с трамвая».
«Очень хорошо», — кивнул я. Лориан немного опаздывал.
«Их разумы стремятся соприкоснуться с нашим собственным», — раздался низкий и опасный голос из павильона за нашими спинами. «Они ищут то, чего не могут получить».
«Они нежелательны», — сказал другой голос. Голоса Сироты.
Сам Сирота сидел позади нас, прислонившись спиной к стволу дерева, у подножия которого я установил наш павильон. Это было именно то место, которое занимал сам Кхарн Сагара все те годы назад, когда отказался участвовать в переговорах между Отиоло и Легионами.
«Они сканируют нас?» — спросил я. «Пытаются получить доступ к нашим системам?»
Редкие зубы Сироты сверкнули в тени под навесом, все четыре его глаза были широко раскрыты. «Они тянутся, но не могут схватить», — сказал бас.
«Мы отказываем им», — заметил другой.
Я почувствовал тень на сердце. Меня не удивило, что Лориан — вечный прагматик — пытался получить доступ к нашим системам, и, по правде говоря, я не боялся его намерений, но это было еще одним признаком исчезнувшего доверия между нами.
Лин подошел к месту, где я стоял на лужайке, окруженный своими слугами и рабами-рыцарями. Он был одет в свою лучшую имперскую форму, в мускулистый белый нагрудник высокопоставленного офицера поверх черной формы, белый берет он держал в правой руке. Как он постарел! Застонав, он опустился передо мной на одно колено почти в том самом месте, где выстрелил Сагаре в голову.
Как хорошо я понимал его боль, поскольку сам когда-то был старым и сильно раненным.
Но на его лице не было видно никаких признаков страдания.
«Я склоняюсь перед императором», — проговорил он.
«Встань, — сказал я, подойдя к нему, — и займи свое место».
Лин поднялся, едва скрывая боль. Расширились ноздри, напряглись мышцы глаз.
«Борода тебе идет», — пробормотал я, когда он встал по левую руку от меня. «Я никогда этого не говорил».
Стратиг насмешливо фыркнул и наклонился ближе, чтобы заговорить полушепотом. «Как твой человек, Аристид, выжил?» Он знал, в каких обстоятельствах мы оставили «Туманный Странник», знал, что прыжок в варп должен был быть невозможен.
«Полагаю, мы никогда не узнаем», — ответил я, слабо улыбаясь. Лориан был чудотворцем.
В этот момент раздался еще один возглас, и сад наполнился глубоким гулом рога, более насыщенным и глубоким, чем трубы империи. Появились люди Джадда, хотя основная часть их флота еще не пришла. Так прибыл Каим Санчес Кьяксарес Назир-Винсенте Олорин бан Осроэс бан Алдия дю Отранто, рядом с ним — его адмирал Серпико, а следом — капитан Адраяно Азхар. Их сопровождали люди, несущие флаг Джадда — три полумесяца, обращенных вверх, — а за ними шла колонна клонов-мамлюков. Их знамена склонились в знак приветствия и почтения, но Каим-Олорин не поклонился. Вместо этого я взял его за руку и предложил ему встать по правую руку от меня, чтобы мои солдаты и люди Джадда могли приветствовать нашего третьего и последнего гостя.
Прошла минута, другая.... и вот он появился, его тень предшествовала ему, протянувшись от холла через сад к цветам и траве.
Такая большая тень, такой маленький человек.
Он шел в сопровождении двух драгун Круглого стола — обе женщины, судя по фигурам, одетым в черно—золотую форму ныне несуществующей монархии, их глаза светились как монеты на лицах, скрытых под шлемами с козырьками. За ними двигалась пестрая толпа постлюдей и полулюдей, химерных полумашинных людей и генетических мутантов: его офицеры и генерал-капитаны. Я узнал его первого офицера, высоченного металлического гиганта Аматоре с лицом, покрытым пластиком. И был еще один, которого я знал: наставник Пританис, языческий жрец — немногим больше, чем мозг в банке.
С железного столба на краю подъема свисал незажженный фонарь, отмечавший место, где начинался спуск к зеркальному пруду. Когда он добрался до него, я бросил свое место и все притворство, удивив своих экскувиторов, которые быстро последовали за мной.
Наклонившись, я обнял маленького человека как брата. «Я так рад тебя видеть», — сказал я, с трудом сдерживая слезы. Я отстранился, положив руки ему на плечи. «Как ты сбежал?»
Лориан невольно улыбнулся, ответив только: «С большим трудом».
Я рассмеялся. «На этот раз я должен знать!»
Все еще улыбаясь, Лориан схватил меня за запястье. Его рукопожатие было крепким — сильнее, чем когда—либо: «Это была твоя идея. Мы запустили субсветовые двигатели так сильно, как только могли. Этого хватило, чтобы включить варп-двигатель. Он все еще был перегрет, и мы едва не сожгли его, пытаясь совершить прыжок, это отнесло нас всего на пару световых дней от системы, но этого хватило моим инженерам, чтобы все уладить».
«Это невозможно», — не удержался Эдуард. «Вы не могли разогнаться так быстро!»
Лориан поправил свою фуражку с козырьком. «Корма «Туманного Странника» рассчитана на ядерный импульс. Около трехсот футов твердого адаманта. Мы закрыли термоядерные двигатели и заняли позицию...»
«Вы... летели на сверхновой?»
Улыбка Лориана стала волчьей. «Достаточно долго, чтобы выйти на варп».
Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но смог только закрыть его.
Лориан выжил после взрыва оружия, предназначенного для уничтожения бога.
В моем сердце зародилось беспокойство. Если Лориан выжил... сбежал... но нет, я видел, как были уничтожены Наблюдатели. Та же рука, которая уничтожила их, пощадила его жизнь.
Абсолют спас его.
«Это чудо, — сказал я, — одно из первых в этой эпохе».
«Никаких чудес здесь нет!» — возразил маленький человек. «Просто старая добрая инженерия. Говорят, что только Империя строит на века, но во всем имперском флоте нет корабля, который мог бы сравниться с тем, на что способны мои люди».
«Вам нужна помощь?» — спросил я. «Твои драгуны — те, которых ты послал приветствовать нас — сказали, что ваша связь не работает».
«Мы все равно сильно пострадали», — признал Лориан, окидывая взглядом мою компанию и павильон. «Но можем изготовить замену прямо на борту. И все же... Любая помощь, которую вы можете оказать, была бы...» Он замолчал, внезапно широко раскрыв глаза. «Что это такое?»
Я последовал за его взглядом и увидел Сироту, сидящего под вишневым деревом с закрытыми бледными глазами и сверкающими черными. Я понял, что Лориан никогда раньше не видел центимана. С момента прибытия Флота Круглого стола в Высокий Ллуруг Сирота был спрятан на борту «Демиурга» и никто, кроме моего ближайшего окружения, его не видел.
«Сирота — мой пилот», — пояснил я.
«Твой пилот?» Лориан нахмурился, одними губами произнеся имя: Сирота... ? Он моргнул, переваривая услышанное. «Этот плащ... Кхарн Сагара?»
Я кивнул, склонив голову в сторону двуглавого великана. «Сирота... с Воргоссоса».
«Понятно». Лориан посмотрел на свою свиту, на возвышающегося над всеми Возвышенного, Аматорре, на своих драгун в усовершенствованных доспехах, на остальных своих офицеров: постлюдей, химер и гомункулов. Он склонил голову, так что его лицо оказалось почти на уровне моего локтя. Должно быть, он увидел кольца Императора, потому что замер. «Значит, это правда. Ты — Император».
«Такой, как принято у нас».
Он рассмеялся. Сначала звук вырвался у него из носа, но потом прорвался наружу, словно прорвало плотину, и ему пришлось вытереть глаза. «Невероятно!» — наконец выдавил он. «Но это же просто смешно! Я не должен смеяться!» Он вытер глаза. «Святые меча и Сид Артур, защитите нас! Император? Император!» Он заметил Бассандера Лина и прошел мимо меня, обращая на мое новое положение так же мало внимания, как и на прежнее.
«Лин». Он протянул руку стратигу, засунув трость под левую руку.
«Верховный Комендант». Лин пожал ему руку.
Проследовав дальше, Лориан взял руку Кассандры, поцеловал ее и поклонился князю Каиму. Затем снял фуражку и, повесив ее на спинку ближайшего кресла, повернулся к нам. «Пойдемте?»
Мой полный отчет висел в воздухе, а вместе с ним и мой план, оба запертые, как ладан под черным сукном павильона. Глубокая тень этого тихого места — пристанища насекомых, журчание воды в маленьких ручейках, невидимых в окружающем нас саду, — могла бы вызвать сон. Но люди, собравшиеся вокруг стола, сидели в каменном молчании, по-разному глядя на столешницу, на свои руки, на меня.
«Ты не можешь надеяться захватить Землю». Лориан покачал головой, разорвав долгое, нестабильное молчание, как хлеб в своих длинных пальцах. «Это безумие».
«Тогда это безнадежно», — сказал я.
Лориан покачал головой. «У нас нет возможности узнать всю мощь Капеллы. От Воргоссоса мы знаем лишь часть того, на что они способны. Мы знаем, что они уже провели обратную разработку оружия, которое ты дал Империи на Форуме — чего, кстати, тебе не следовало делать...»
«Довольно!» — сказала Кассандра.
Лориан развел руками. «Насколько мы знаем, они скрывают большую часть своей силы. Солнечная система Земли, без сомнения, является крепостью. Они находятся там тысячи лет — с самого начала, если верить твоему капитану Скороизменится». Он вдохнул, откинулся на спинку кресла с высокой спинкой. «Мы будем как бабочки в банке с ядом... и это мы даже не затронули их кибернетические возможности».
«Кибернские?» — переспросил Адраяно Азхар, сидящий с князем Каимом и адмиралом Серпико на четверть оборота справа от меня. Мужчина был изможден, его усы вяло свисали. Его опыт общения с Наблюдателями сделал его полупризраком, но смерть Ушары, казалось, стерла из его памяти все, кроме воспоминания о ее тени — и из памяти бедных дануанцев, которых она коснулась. По просьбе Каима я провел большую часть дня с этим человеком и с другими джаддианцами, чьи умы были захвачены Ушарой и Миуданаром.
Все они были свободны. Все они изменились.
«Их деймонами, как бы вы сказали», — пояснил Возвышенный Аматорре, сидящий по правую руку от Лориана.
Усатый капитан издал почти беззвучный вздох и опустил голову.
«Капелла дважды чуть не отобрала у тебя этот корабль», — напомнил Лориан, подняв необходимое количество пальцев, перечисляя их. «На Воргоссосе. На Гододдине. Третий раз — счастливый, как говорили древние. Если ты доставишь этот корабль на Землю, они отнимут его у тебя».
Я сжал губы.
«Даже с нашими объединенными силами?» — спросил Эдуард, сидевший по другую сторону Кассандры.
«Вы должны считать, что все корабли имперского производства скомпрометированы, — пояснил Лориан, глядя то на Эдуарда, то на князя Каима, — вероятно, ваши корабли тоже, о князь. Мы могли бы отбыть на Землю, но подозреваю, что если попытаемся, то потеряем все корабли, кроме моего и этого, в первую же минуту боя».
Кожа вокруг глаз Каима побелела. «Скомпрометированы?»
«Капелла писала системные коды для всего имперского флота», — пояснил Лориан. «Это всем известно. Вы думаете, они не предусмотрели при этом запасных выходов? Способов захвата управления кораблем, известных только им?» Он покачал головой.
Князь нахмурился, его сегментированная маска щелкала при каждом едва заметном движении. «Они не проектировали наши системы».
«Их деймон чуть не уничтожил этот корабль», — возразил Лориан. «Вы думаете, ваша инфраструктура лучше?»
Джаддианцы не стали спорить.
Я поднял руку. Я знал Лориана. «У тебя есть решение?»
Он всегда отвергал все возражения, прежде чем предложить свой собственный путь.
Его бесцветные глаза встретились с моими, но их характерный блеск — его рвение, его волчья улыбка — все это исчезло. Его лицо могло быть посмертной маской. «Да», — сказал он наконец. «Уничтожить Землю».
«Превентивный удар?» — ахнул Бассандер Лин. «Ты же не серьезно!»
Верховный Комендант многозначительно посмотрел на стратига, его глаза, похожие на закрытые колпаками фонари, загорелись, как в лихорадке. «Этот корабль обладает оружием, способным уничтожить всю систему Земли. Мы все это видели!»
«Уничтожить Землю?» — воскликнул Лин. «Святую Мать? Наш дом?»
«Ваш дом, возможно», — кивнул Лориан. «Я не испытываю никакой сентиментальной привязанности к этому месту. Если это место превратилось в змеиное гнездо, сожгите его».
«Я не могу уничтожить Землю, Лориан», — сказал я, стремясь предотвратить конфронтацию между двумя великими полководцами. Я поднял руку, призывая к тишине, и чтобы контролировать ситуацию. «Наши шансы на победу и так висят на волоске. Они скажут...» Я собрался с духом, сосредоточился и набрался решимости. «Они скажут, что я убил императора, что я сделал это ради трона».
Лориан резко взмахнул рукой. «Они и так это скажут! Какая разница?»
«Если я уничтожу Землю...»
«Тогда худшие из них умрут!» — воскликнул Верховный Комендант.
Я мог только покачать головой, а Бассандер Лин возразил: «Земля — это символ, Аристид. Жемчужина Империи. Тот, кто владеет ею, обладает легитимностью. Притязания Марло зависят от этого. Он — Сын Земли!»
Я вздрогнул, услышав это звание.
«Легитимностью...» — насмешливо произнес Лориан и с недоверием повернулся к Аматорре и Пританису. «Власть — единственная легитимность. Пока у тебя есть этот корабль, у тебя есть высшая власть. Ты уничтожил сьельсинов, Адриан! Вот твое право на престол!» Он постучал костяшками пальцев по черному столу, чтобы подчеркнуть свои слова. «Александр мертв! Форум пал! Только Земля может противостоять тебе. Так уничтожь ее».
«Император не может уничтожить Землю!» Голос Лина набирал силу, в нем звучала новая ярость. «Если об этом станет известно…»
«Что такое Земля?» — спросил Лориан. «Еще несколько месяцев назад Земля была мертвым углем в наших умах. Почти все, кто знал правду, мертвы! На данный момент тот факт, что Капелла скрывала существование Земли, является ее слабостью, а не силой! Если вы нанесете первый и решительный удар, большая часть галактики никогда не узнает правды».
«Ты хочешь, чтобы я развязал еще одну войну?» — спросил я, сосредоточив свое внимание на Верховном Коменданте.
«Я хочу, чтобы ты закончил одну», — горячо произнес он, подняв подбородок. «Прежде чем она начнется».
«Капелла находится не только на Земле», — напомнил я. «Ты хочешь, чтобы я уничтожил Весперад? Комадд? Сжег все святилища?»
Лориан не колебался. «Если это окажется необходимым».
Этот маленький человек был последователем Сида Артура. Адоратором. Членом тайного культа. Его вера преследовалась Капеллой на протяжении тысячи поколений. Ее приверженцы убивались. Святыни разрушались или преобразовывались. А он стал экстрасоларианцем. Машины, пронизывавшие его плоть, излечили — насколько это было возможно — генетические заболевания, нанесенные ему имперской цивилизацией. «Ты хочешь, чтобы я начал погромы среди своего собственного народа», — сказал я. «Это не ограничится священниками, Лориан».
«Так ты ничего не будешь делать?» — насмешливо спросил Верховный Комендант.
«Буду», — ответил я, глядя на князя Каима. «Я отправлюсь на Тенбу с теми силами, которые у меня остались, и заявлю о своих правах. Как только прибудут джаддианцы и ремонт твоего корабля будет завершен, мы...»
«Нет никаких «мы», — перебил Лориан. «Я не стану тебе в этом помогать. Это самоубийство».
«Я не допущу еще одной войны».
«Ты говоришь так, будто у тебя есть выбор», — ответил маленький человечек, оскалив зубы. «Если ты не будешь действовать, это сделают они. Ты можешь либо победить, либо умереть».
Я не стал спорить с ним. Я знал, что он прав, но это не делало его предложение правильным. Мое правление не пережило бы разрушение Земли — оно не пережило бы и разрушение Гододдина. Моя единственная надежда была в скорости: действовать быстро, опережая своих врагов, чтобы начертать правду на звездах. А если это не удастся...
Я посмотрел мимо Лориана, вниз по склону, через воду, на дальние ворота. Селена задерживалась в медике...
«Капелла никогда не капитулирует», — воскликнул Лориан, ударив кулаком по столу, как будто разговор был каким-то заклинившим механизмом. «Ты это знаешь».
«Правда уничтожит их», — возразил я.
«Правда!» Лориан с волнением посмотрел на Прецептора Пританиса, который парил рядом с ним в своем резервуаре, молчаливый свидетель. «Ничто не разрушается так легко. Разве ты не видишь? Все, что мы знали, — все, что мы думали, что знаем, вся наша жизнь! Ложь! Все это».
Кассандра и Эдуард оба смотрели на меня, и по их лицам я понял, что их мысли совпадают с моими. «Лориан, правда только что вышла наружу».
Верховный Комендант развел руками. «Я ничего не могу поделать, если вы не хотите слушать».
Тогда Каим-Олорин склонился над столом, постукивая по его поверхности рукой в перчатке. «Я думаю, что Земля представляет большую ценность в нетронутом виде. Разве люди не верят, что однажды она вернется, зеленая и хорошая? Ты победил сьельсинов, положил конец тысячелетней войне. Ты герой! Возрожденный, как говорят некоторые, и Земля возродится вместе с тобой! Люди будут стекаться к тебе, что бы ни говорили Капелла и великие дома».
«Люди...» Кольца императора впились мне в кожу, когда руки сжались в кулаки.
Я снова увидел свое знамя — грубо раскрашенное — водруженное той толпой в Катраете.
Разве власть не была следствием чего-то высшего? Его видимым знаком?
«Возрожденный...» — сказал Бассандер Лин. «Избранный». Я видел свет пророчества в его глазах.
На протяжении десяти тысяч лет Капелла проповедовала о возвращении Земли, создавая пророчества, ложные обещания, готовясь к тому дню, когда Теневое Царство выйдет на свет.
Настала моя очередь смеяться. Звук этого смеха был горьким, резким для моего слуха. «Они играли в долгую игру», — произнес я. «Не так ли? Все эти годы они ждали, чтобы вытащить коврик из-под ног Дома Авентов, и теперь уже почти слишком поздно…» Они обещали, что Земля вернется, а все это время готовили ее, чтобы раскрыть свою работу и таким образом подтвердить свои пророчества. Их Избранный должен был стать их аватаром, их рупором, марионеткой-императором с божественными полномочиями.
Но он так и не появился.
Вместо него Абсолют послал меня.
Бассандер глядел на меня с недоумением, оскорбленный. Я смотрел на него, пока говорил. Мне нужно было, чтобы он услышал меня раз и навсегда. «Я не Возрожденный Бог-Император», — произнес я и поднял обе руки, положив локти на стол. «Вильгельм верил, что я им являюсь. Поэтому он надел эти кольца на мои руки. Он изображал из себя верного Сына Земли, но в частной жизни у него были... другие убеждения». Я не стал пересказывать свою беседу с покойным Императором в Картее, откровения о Боге-Императоре и Екатерине Белой, о первых видениях Уильяма — его оракулах — и о боге, который их посылал.
Скрытый.
Тихий.
Абсолют.
«Я знаю, ты разделяешь некоторые версии этих верований», — сказал я Бассандеру, опуская руки. «Но нет никакого пророчества, понимаешь? Нет судьбы».
Была только воля Абсолюта, и она исполнилась. Я сделал это. Он поручил мне уничтожить сьельсинов, и они были уничтожены. Занять трон, как предлагал Каим, означало полагаться на ложь, которую рассказывала Капелла. Их мифы, их легенды.
Но если не я, то кто?
Вильгельм был мертв. Александр был мертв — его братья и сестры разбежались, каждый готовый наброситься на другого. Тогда кто-то из великих родов? Возможно. Бурбоны когда-то были королями. Так же как и дом Габсбургов. Махидолы. Ямато. Но в этом и заключалась проблема. Каждый из них признавал Авентинский дом Виндзоров ради Бога-Императора, потому что он избавил человечество от машин, потому что его дом спас их, когда Земля пала под натиском американцев.
Кем я был для них? Просто каким-то самозванцем. Еще одним Бонифацием Самозванцем, еще одним Бонапартом, ничтожеством, вдруг вскочившим на трон. Они сказали бы, что я убил Императора, что я сжег армаду, убил наших союзников. Торговый флот Консорциума был уничтожен, гордые корабли Микадо — разбиты. Я уничтожил целые народы норманской расы.
И Гододдин был разрушен.
Они отвергли бы мой брак с Селеной, говорили бы, что она не моя жена, а моя пленница — как предсказывало граффити в Катраете. Они сказали бы, что я изнасиловал ее, увез, как какой—нибудь предводитель разбойников, как сам какой-нибудь принц сьельсинов.
Я закрыл глаза. «Неужели из этого лабиринта нет выхода?» — пробормотал я, вставая.
«Выхода нет, кроме как пройти через него». Голос, который произнес это, принадлежал Лориану. Открыв глаза, я посмотрел на него, сидящего напротив меня, сверкающего черным и золотым.
Я отвернулся и увидел, что Сирота молча смотрит на меня со своего места у ствола вишневого дерева, склонив левую голову набок, а правую устремив на меня.
«Все кончено», — сказал я, ощущая каждую планковскую секунду из моих почти семисот прожитых лет. «Это должно было закончиться...»
Губы Сироты — рот лица, не смотрящего на меня — повторили мои слова, как попугай.
Если я захвачу Землю, это будет война. Если я уничтожу Землю, это будет война.
Я не хотел войны.
Я хотел...
«Адриан».
Женский голос. Я обернулся и увидел ее: она стояла со своим дядей у входа в павильон. Ее волосы были безупречны, блестящая река красного золота до пояса, ровно срезанная над глазами. Золотыми были кольца на ее пальцах. Золотыми были и браслеты на ее руках, и знакомый пояс из золотых медальонов на стройной талии.
Увидев ее, я запнулся. Не из-за ее красоты или внезапного появления... а из-за цвета ее платья.
Она была одета в черный бархат, чернее ночи.
Черный и красный.
Мои цвета.
«Миледи...», — сказал я и подошел к ней, выйдя на свет.
«Лучезарное Величество, — произнес лорд Никифор, — простите нас за опоздание, императрица-консорт...»
Я едва слышал евнуха. Все мое внимание было приковано к Селене. Это черное платье... оно подчеркивало огонь ее волос, так что она сама сияла, как звезда. Она была прекрасна, как ночь — как ночь и пламя. И все же моя кровь застыла в жилах.
Разве я не видел ее раньше в таком же образе, одетую в черное и с темным макияжем?
В видении, которое показала мне Ушара.
«Ты прекрасно выглядишь», — тихо сказал я и поцеловал ее душистую щеку. «Присоединишься к нам?»
В том видении демоница предложила мне власть над всеми живыми существами. Вместе мы могли бы разгромить Дораяику там же, на Дану, и после Дану взять «Демиург», чтобы стереть в пыль сами небесные троны под нашими ногами.
Но Ушара была мертва. И Миуданар.
Этому будущему не суждено было сбыться.
И все же... и все же...
Я увидел, что Бассандер Лин уже встал на ноги. К нему присоединились Эдуард и Лориан — несмотря на его новый ранг и нацию. Имперское железо медленно ржавело в нем, или так казалось. Селена прижалась ко мне, взяв меня за руку. Не кланяясь и не наклоняясь, она обратилась к Лориану. «Верховный Комендант, — сказала она, — я понимаю, что должна поблагодарить вас за спасение жизни моего мужа».
Тогда по лицу Лориана пробежала тень, и он одними губами произнес слово "муж". Он почти запнулся, пытаясь подобрать слова. «Больше раз, чем я могу сосчитать, Ваше Величество», — ответил он. Затем имперский офицер, которым он когда-то был, взял верх над человеком, и он выпрямился. «Это был мой долг... и моя честь». Затем по лицу Лориана пробежала тень, промелькнуло... что? Ярость? Удивление?
Боль.
Он оглянулся на мое пустое кресло. Я увидел, как Кассандра нахмурила брови, а Сирота зашевелился под вишневым деревом. Но когда он снова посмотрел на императрицу и на меня, то улыбался. «Мы были друзьями». Его волчья улыбка померкла, и Лориан пошевелил длинным пальцем между Селеной и мной. «Так вы поженились?»
«Да», — ответил я.
Почему его голос стал таким ломким?
«По воле моего отца», — пояснила Селена, впиваясь ногтями в мою руку. «Мы объявим об этом, когда доберемся до Тенбы. Официальная свадьба и коронация состоятся на самой Земле».
Волосы Верховного Коменданта были цвета старой кости. Он пригладил их одной рукой. «Вижу, я не могу отговорить вас...», — мрачно сказал он, повернувшись на месте, чтобы обратиться ко всему павильону. «Ваше Величество, примите мои соболезнования в связи со смертью вашего отца-императора, но вы совершаете ошибку. Вы все совершаете ошибку. Земля... вы никогда ее не захватите. Мы не имеем представления о полной силе Капеллы. Они скрывали состояние Земли от остальной галактики. Они использовали деймонический разум. Что еще они могли скрывать? Если вы не уничтожите ее... я не смогу вам помочь».
«Лориан...» — я подошел к нему.
Я возвышался над ним на целый локоть, а то и больше. Но Верховный Комендант не испугался, лишь поднял подбородок: «Не называй меня Лорианом, Адриан. У тебя нет ничего, кроме этого корабля!» Он развел руками, указав поочередно на Каима-Олорина и Бассандера Лина. «Несколько разбитых легионов и то, что осталось от флота Джадда! Это все! По нашим оценкам, Империя потеряла около тридцати процентов своей военной мощи при Гододдине — одному Богу известно, сколько вы потеряли на Форуме. Почти все марсиане мертвы — небольшое благословение, поскольку, как кажется, они принадлежали Капелле. Ваша разведывательная служба разгромлена, ваши ведомства уничтожены... у вас... ничего не осталось!» Его голос дрогнул, и он отвел взгляд.
«Тем больше причин, по которым мы не должны уничтожать Землю».
Бассандер Лин сидел на краю кресла, положив одну руку на стол, его глаза были похожи на два кремня. «Только Капелла сейчас обладает механизмами, необходимыми для поддержания единства Империи. Если мы хотим захватить Империю, мы должны захватить Землю».
«Не обязательно», — возразил лорд Никифор, обойдя стол, чтобы сесть рядом со старым солдатом. «Есть альтернативы».
Я жестом пригласил Селену следовать за мной, и мы обошли стол, миновав Лориана и джаддианскую компанию, Эдуарда и Кассандру. Селена положила руку на плечо другой женщины, когда проходила мимо, и Кассандра на мгновение сжала ее своей.
Лориан не сел на свое место, а схватился за спинку кресла обеими руками, устремив на лорда Никифора жесткий и резкий взгляд. «Например?»
Лорд-камергер посмотрел на меня. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он просит моего разрешения. Я кивнул.
Никифор устремил взгляд на интуса и ответил: «Королевские родословные».
«Королевские...» Голос Лориана затих.
Каим-Олорин сразу понял, что имел в виду андрогин. «Генетические ключи палатинов».
Он был джаддианцем. Джаддианцы определили себя как народ, захвативший контроль над своей генетической судьбой, вырвав контроль у Империи тысячелетия назад. Этот акт имперской беспечности привел к потере провинций Джадда, сначала создав соперника, а затем нестабильного союзника на краю галактики.
«Высокая коллегия контролирует имперские родословные», — заметил Лориан, чье собственное рождение не было одобрено имперским орденом. «Они были на Форуме».
Никифор покачал головой. «Генетические ключи слишком ценны, чтобы хранить их в одном месте, — пояснил он, — иначе потеря Форума означала бы гибель всей палатинской касты».
«О нет!» — воскликнул Лориан, в притворном огорчении прижимая руку к сердцу.
Никифор прищурился.
Селена положила руку на стол перед евнухом. «Ключи в наших руках».
«Правда?» Князь Каим сел немного прямее. «Все?»
Я снова поднял руку, демонстрируя кольца императора.
«Великие дома не осмелятся восстать», — сказал Никифор. «Мы держим их детей в заложниках отныне и до скончания веков».
Джаддианцы заерзали — особенно Серпико и князь, — но Лориан съязвил, не удержавшись: «Если, конечно, они не хотят страдать от таких, как я».
Никифор посмотрел на интуса так, словно тот был гниющим трупом.
«Купить лояльность великих домов будет несложно», — сказала Селена. «Мы просто дадим им всем разрешение на рождение детей. Каждому из них. По три ребенка каждому». Она подняла руку, вытянув три пальца. «Это часть юбилея, посвященного коронации моего мужа».
«И победе», — сказал Никифор.
«Вам следует отдать ключи», — сказал капитан Азхар.
«По крайней мере, сначала заставьте их принести клятву верности!» — заметил Лориан. «Не давайте им ничего, не взяв сначала. Вы не завоюете все дома, но каждый дом, который объявит о своей поддержке ради своих поколений, столкнется с Инквизицией, если вы проиграете. Капелла уничтожит каждого из этих детей...»
Лицо Селены стало белым, как смерть, и я накрыл ее руку своей.
«Этого не случится», — произнес я.
Она отдернула руку и сложила ее с другой на коленях.
«Великим домам нужно напомнить, что власть над их жизнью и смертью принадлежит трону, а не Капелле», — сказал Никифор.
«И вы обладаете этой властью сейчас?» — спросил адмирал Серпико. «Даже здесь?»
Никифор скривил губы в легкой, натянутой улыбке.
«Но как?» — спросил Каим-Олорин.
«У нас есть средства», — ответил Никифор, не отвечая по существу.
Джаддианцы завоевали независимость, когда генетические коды их констелляции родственных домов попали им в руки — это была оплошность имперской безопасности. Они быстро подняли восстание и создали армию клонов, чтобы восстать против Солнечного Трона. Я предположил, что это произошло примерно в то время, когда был построен бункер на Киноне, и что сеть, управляющая генетическими констелляциями, ключи от которой Вильгельм передал мне, была создана как прямое следствие восстания джаддианцев. Рассказать джаддианцам — из всех людей — о том, что они сделали...
Джаддианцы были самыми верными союзниками Империи в войне против Бледных...
Ветер менялся.
«Император должен ставить свою печать на каждом рождении», — пояснил я.
«Это невозможно!» — возразил Лориан. «Должно быть... сколько? Сто тысяч домов? Император, вероятно, не может управлять таким количеством».
«Высокая коллегия занималась сложной работой по поддержанию имперских родословных, но печать принадлежит императору», — объяснил Никифор. «Ключи находятся в его крови».
Каим-Олорин закрыл глаза. Он издал звук понимания, похожий на свист чайника. «Мутация по замыслу», — произнес он, поняв науку быстрее, чем я, как и подобает князю Джадда. «Мутации — не побочный эффект вашей программы размножения. Они намеренны».
«Да».
«Вы используете ретровирус для генетического редактирования каждого палатинского ребенка».
«Набор ретровирусов, — поправил лорд-камергер, — все они получены из генетического кода императора. Без правильного вируса, правильного ключа, дети рождаются...»
«Как я». Лориан выплюнул эти слова, и вид у него был такой, будто он и в самом деле вот-вот плюнет.
«Мы все — дети императора», — Никифор улыбнулся интусу. Каждый истинный палатинский отпрыск имел один или два гена императора — вставленные не случайно, а таким образом, чтобы отключить совокупность генов, которые в противном случае гарантировали, что любой ребенок, рожденный лордами Солланской империи, будет мутантом... или трупом.
«Я — нет».
«Я тоже», — сказала Кассандра.
«Есть еще кое-что», — произнес Никифор, поднимая руку. «Требуется весь император. Коды зашифрованы. Невозможно узнать, какой код принадлежит какому дому, без второго набора ключей. Существуют эпигенетические маркеры. Биометрические сканирования: отпечатки рук. Отпечатки вен. Голосовые отпечатки. Есть пароли…»
«Это безумие», — воскликнул Лориан, явно потрясенный. Его жизнь, его болезнь — все это было побочным эффектом этого механизма, призванного удержать императора на троне, защитить императора от Капеллы. От переворота. Видя его ужас, я почувствовал тошноту, и еще сильнее тошноту от мысли, что для того, чтобы занять трон, мне придется полагаться на тот же самый механизм.
«Он существует тысячи лет...» — ответил Никифор.
«Как?» — резко спросил Лориан. «Что вы делаете, если император умирает? У вас должны быть меры безопасности».
Каим-Олорин отмахнулся от этого возражения, посчитав его отвлекающим, не догадываясь о его решающей важности. Он перевел взгляд на меня. «Вильгельм провозгласил тебя императором».
Каждый из них видел половину картины, но не всю целиком.
«На самом деле нет, - сказал я, не зная, с чего начать, - пока нет». Не было возможности полностью осуществить передачу власти, не с «Авроры», и хотя могжно было начать процесс обновления с Кинона, мы этого не сделали. Вильгельм боялся приводить свой план в действие слишком рано, раскрывать его — даже Селене и мне.
«Я им являюсь». Эти слова прозвучали как выстрел, как раскат грома.
Улыбка Никифора исчезла. Он смотрел на князя Джадда с холодным спокойствием, глаза его были твердыми и сияющими, как драгоценные камни.
«Вы?» — спросил Лориан.
«Что это значит?» Каим-Олорин непонимающе покачал головой. «Вы...»
«Раб? Евнух?» Никифор откинулся на спинку кресла. «Я его клон».
«Его что?» — спросил капитан Азхар с посеревшим лицом.
«Сорок четыре из сорока шести хромосом идентичны», — сообщил Никифор. «Как и у многих дворцовых андрогинов».
У Бассандера отвисла челюсть. Пластиковое лицо Аматорре было нечитаемым, как посмертная маска. На консоли, где располагался огромный мозг Пританиса, замигали индикаторы.
Лориан произнес слово «многих».
Никифор снова обратил свое внимание на Лориана. «Вы спрашивали о средствах защиты, Верховный Комендант. Я — одно из них». Он облизнул губы, задержавшись на мгновение. «Последнее».
«Последнее?» Лориан смотрел на андрогина с ужасом и изумлением.
«Вильгельм и я отдали приказ уничтожить остальных, прежде чем покинуть «Аврору»», — сообщил он, приподняв безволосые брови. «Вы видите наше преимущество?»
«Но эпигенетические маркеры...» — начал князь Джадда.
«Система признает меня Вильгельмом, будьте уверены», — продолжил Никифор. «Как только мы доберемся до Тенбы, я смогу начать процесс передачи власти лорду Марло, но на данный момент Вильгельм остается императором, а я...» Он замолчал, закрыв глаза, скорбя о потере друга, брата, своего другого я. «...являюсь им».
«Капелла знает об этом?»
«Капелла считает, что теперь ключевую роль играет лорд Марло», — покачал головой Никифор. «Потому что мы хотели, чтобы они так считали».
Они знали, что Капелла подслушивает их в те последние минуты. Хотя он умирал, его тело мучила страшная болезнь, хотя вокруг нас бушевала битва и горели целые миры... Вильгельм играл до последнего. До самой смерти.
С последним вздохом он поставил Капелле — всей Империи — шах.
Лориан рассмеялся. Этот звук был резким и горьким, как безумный вой гиены. Он приложил руку к глазам и вытер лоб. «Это безумие...» — повторил он. «Это твой план? Так ты собираешься удержать Империю?» Он посмотрел сначала на андрогина, потом на меня и снова на андрогина. «Заложник?»
«Ты видел разрушительную мощь этого корабля, Лориан. Ты знаешь, на что он способен, на что я теперь способен...» Я встал и обратился ко всем присутствующим за столом. «Я не могу снова использовать эту силу. Никто из нас не может. Не на Земле. Ни в коем случае... Война закончилась. Так должно быть».
«Что ты имеешь в виду?» — спросил Лориан.
Я посмотрел на Никифора, на Селену, повернулся к Эдуарду, к джаддианцам, и в последнюю очередь к Кассандре. «Этот корабль должен быть уничтожен».
Наступила тишина.
Улыбка Лориана застыла на его лице. «Ты серьезно?»
«Ты сам это сказал», — ответил я. «Мы не можем допустить, чтобы это оружие попало не в те руки». Я положил руку на плечо Селены. Она схватила меня за запястье.
«Этот корабль — твое главное достояние!» — возразил Лориан. «Ты отказываешься от трона!»
«У меня нет трона», — ответил я, глядя на Никифора. «Я займу его, если смогу, но я не могу рисковать тем, что этот корабль попадет в чужие руки!»
В этот момент на меня упала тень, и павильон заполнил рев, похожий на вой какого-то гигантского зверя. Прежде чем я понял, что происходит, прежде чем успел повернуться, включить свое зрение или вытащить меч, меня схватила рука.
Гигантская рука.
Она схватила меня за ногу и вздернула в воздух. Я был рад, что не закричал.
«Лжец!» Этот вопль мрачным и глубоким голосом сотрясал весь воздух в саду.
«Предатель!»
Селена закричала. Взлетая в воздух, я ударился обо что—то, вероятно об один из позолоченных столбов шатра. Весь павильон накренился, обрушилась самитная крыша. Мужчины и женщины, сидевшие за столом, вскочили, когда шатер обрушился на них. Но меня вытащили, и земля этого маленького рая зависла под моей головой.
«Узурпатор!» — снова прогремел черный голос.
Тонкий голос вторил ему: «Ты обещал это нам!»
«Мне! Мне!»
Сирота бил себя в грудь обеими левыми руками, лица его были покрыты слюной, каждое из них было белым от ярости.
Он держал меня за лодыжку, подняв вверх ногами, так что его лица смотрели в мое. Каждая голова была почти в два раза больше, чем должна быть голова человека, хотя, когда они ухмылялись, я видел, что зубы были обычного размера. Я знал это, наблюдал это тысячу раз. Но в тот момент этот факт наполнил меня ужасом, а его дыхание отдавало мерзкой гнилью. Я так привык к нему, так успокоился...
…что забыл, что оно такое.
Камбион. Деймон в человеческом обличье, огромный и отвратительный.
«Он наш!» — кричал Сирота. «Наш, отец! Он для нас! Наша мать создала его».
«Моя мать!» — завыл кастрат. «Моя собственная! Моя создательница!»
«Мы сделали то, о чем ты просил!» — воскликнула темноволосая голова.
«То, что ты хотел!»
Рука, которая держала меня, сразу же отпустила, и я упал головой вперед на грубую землю. Подъем к павильону представлял собой петляющую дорожку, и экскувиторы уже мчались по ней. Сирота не выживет. От их клинков не спастись. «Стойте!» Крикнул я, махнув рукой в сторону моих нечеловеческих стражей. «Ваш император приказывает вам остановиться!»
За это милосердие Сирота пнул меня между ног, пнул изо всех сил. Перед глазами у меня все побелело. И тогда я закричал от боли, издав пронзительный вопль.
«Это пройдет», — насмешливо произнес монстр.
«Сказать тебе, за что это?»
«На колени!» — крикнул Китуун Анназ, и я понял, что сотня винтовок ирчтани нацелена на грудь великана. Я попытался остановить их, попытался заговорить. Но дыхание покинуло меня. Мои легкие всасывали лишь вакуум, а не воздух.
«Я служил», — пробормотал Сирота, — «всю свою...»
Бах!
Выстрел. Звук. Брызги крови.
Красная кровь.
Человеческая кровь.
Кровь Земли.
Черноволосая голова безжизненно поникла, белая закричала. Я увидел выходное отверстие, часть правой головы Сироты отсутствовала. Гигант пошатнулся, опустился на одно колено, и, повернув голову, я увидел его убийцу.
Лориан Аристид вылез из-под упавшего павильона. Еле-еле. Он лежал на спине, выбравшись из-под обрушившегося навеса и все еще крепко держал свое оружие, игломет, которым убил Кассандру в кошмаре другого времени, тот самый игломет, которым доказал, что я — это я.
Я отвернулся.
Он предрешил нашу судьбу. Даже если бы я не хотел уничтожать «Демиург», было уже слишком поздно.
Никто, кроме гиганта, не мог управлять им.
Было ли это провидением? Частью плана Тихого? Он заставил старые машины построить оружие Архонтов, чтобы убить Наблюдателей... и они были убиты.
Что было дано, то было возвращено.
Сирота все еще стоял на коленях, хотя кровь лилась из его разбитого черепа. Когда я приподнялся, золотая корона, которую носила черная голова, упала, скатившись по корням дерева, политого кровью самого монстра.
«Нет!»
Несмотря на боль в теле, я пополз к великану, наполовину поднявшись на ноги.
«Сирота!»
«Больно!» — произнесла живая голова. «Это... мама! Отец, почему?»
«Сирота!» Я схватил чудовище за руку — за одну из левых.
На этот раз я не стал исправлять несчастное существо, вместо этого сжав его руку еще крепче.
Глаза его беловолосой головы уставились на меня, казалось, они видят меня насквозь. «Ты! Мой... я! Я мертв!»
«Я знаю!» — прошетал я. «Я знаю!»
«Ты... солгал!» Слезы блестели в глазах великана. «Ты... обещал мне. Мой корабль! Мой!»
«Я знаю», — повторил я. «Но то, что мы сделали...»
«Мы сделали то, для чего были созданы», — сказал Сирота. «Мы... служили».
Он опрокинулся, тяжело завалившись на свою убитую сторону. Кровь и мозг выпали на корни дерева, а глаза полуживого существа попытались сфокусироваться на моем лице, но нашли что-то за тысячу миль отсюда.
«Я тоже это знаю, — произнес я, все еще держа массивную, покрытую множеством колец руку монстра.
Мое зрение помутилось. Ничего нельзя было сделать, ничего нельзя было изменить.
«Ты молодец», — выдохнул я и положил руку на неповрежденный лоб гиганта. «Теперь отдыхай».
«Это... больно...» — выговорил Сирота — эти слова были почти его первыми словами, как и почти последними.
«Знаю», — сказал я сейчас и сжал его руку еще сильнее. «Это пройдет».
«Ты ошибаешься», — произнес Сирота, и наконец его глаза нашли меня, скользнув по моему лицу. «Боль... никогда...»
Эти глаза... которые раньше видели так много, теперь не видели ничего.
На меня легла тень, и, обернувшись, я увидел Лориана, стоящего в дальнем конце опрокинутого павильона. «Это убило бы тебя».
Я отпустил руку Сироты и увидел, как Кассандра пытается освободить Селену и Никифора из-под упавшего навеса. Я встал, на мгновение подумав, что меня стошнит, и прижал руку к груди.
«Ты в порядке?» — спросила Кассандра.
Я посмотрел на Лориана. «Теперь мы настроены решительно».
Селена пошатываясь подошла ко мне, прижав к губам руку, украшенную драгоценностями. Я обнял ее и посмотрел через ее плечо, на маленького человека, который решил мою судьбу. «Мы пойдем к Тенбе», — сказал я. «Я раскрою там правду о Капелле и прикажу великим домам присоединиться ко мне на Земле...»
«А если ты потерпишь неудачу?» — спросил Лориан. «Это будет означать войну».
«Тогда мы не должны потерпеть неудачу», — ответил я, вдыхая аромат волос Селены. Ее руки были прижаты ко мне, сложенные, словно в молитве. «Но, возможно, это не имеет значения. Сьельсины мертвы, Лориан. И их боги. Наши люди отомщены».
Пистолет, который решил ход истории, исчез в кобуре. «Они отомщены», — кивнул он, и на его глазах выступили слезы. Он снова надел фуражку на голову. «Тогда это конец», — сказал он. Затем он сделал, пожалуй, последнее, чего я ожидал. Он выпрямился, расправил плечи, топнул ногой — каблуки вместе — и ударил себя в грудь самым четким имперским салютом, который я когда-либо видел. «Мой Командующий».
Я все еще держал Селену одной рукой и поэтому только поднял руку. «Верховный Комендант», — сказал я. «В моей Империи есть место для вас — для всех ваших людей».
«В твоей Империи?» Возвратилась волчья улыбка, и четкий салют рухнул, как волна о берег. «Чудеса действительно никогда не прекращаются...» Он покачал головой. «Но нет. Здесь нет...» Затем он повернулся к Аматорре и Пританису. «Мы вернемся на «Туманный Странник». Я буду благодарен вам за помощь в ремонте, достопочтенный Цезарь, но намерен отбыть немедленно».
«Куда ты направишься?» — спросила Кассандра.
Это был мой следующий вопрос.
Лориан посмотрел на нее. «Ты так похожа на свою мать», — с грустью сказал он; Кассандра покраснела и отвернулась. Он сунул трость под мышку — она ему больше не была нужна. «Вселенная огромна, Адриан Марло. Мне кажется, я видел так мало...» Он улыбнулся. «Я всю жизнь служил: Империи, монарху... тебе и твоим мечтам. Пришло время научиться мечтать о себе. Аматорре. Прецептор!»
«Ты собираешься его отпустить?» — спросил Эдуард, подозрительно глядя на маленького человека.
Я поднял руку в знак прощания. «Я не могу его остановить», — печально произнес я. «Надеюсь, мы еще встретимся, Лориан».
Верховный Комендант Флота Круглого стола улыбнулся своей самой яркой улыбкой. «Нет», — ответил он и, повернувшись, прошел мимо Аматорре и его амазонок.
«Верховный Комендант», — раздался глубокий, глухой голос. «Лорд Марло, подождите минутку». Прецептор Пританис из Ордена Искателей Первой Истины говорил громко, ровным голосом, приближаясь на воздушной подушке.
Лориан замер, держа трость параллельно земле, затем взял ее обеими руками, склонив голову.
Я подошел ближе к монаху-химере, ошеломленный, опустошенный, осознавая хаос: упавший шатер, труп камбиона, все еще истекающий кровью у подножия древнего дерева. «В чем дело, Когницианс?»
Селена стояла рядом со мной, создание из смятой бумаги, такой легкой была ее рука в моей, такой хрупкой, все еще на грани слез.
«Вы знаешь, что мы следим за фоном творения, — сказал он, — что мы слушаем звук Катаклизма, разрыва, который породил все?»
«Знаю».
«Слоги слов Бога формируются медленно, и их отголоски обширны. Вот почему большая часть моего Ордена разбросана по галактике, чтобы мы могли распространиться достаточно широко, чтобы услышать и увидеть полную картину».
«Я знаю».
В саркофаге монаха-машины светились огни, мигая, как бесчисленные яркие слепые глаза. Глаза, которые, тем не менее, видели больше, чем я когда-либо мог бы увидеть. «То, что мы слышим, часто ничего не значит. Вы бы назвали это помехами. Шипением. Шумом. Но это не все, что мы слышим».
Я ждал, пока он закончит.
«Мы слышали».
«Что слышали?» — спросила Селена, моргая.
Я мягко сжал ее руку.
«Всплеск», — сказал опухший мозг. «Два всплеска на темном фоне. Не более трех дней назад». Как по команде, из корпуса вата раздался писк, щелчок, скрежет, и размотался рулон тонкой белой бумаги.
Лориан подошел, не дожидаясь приглашения, и оторвал его. Не говоря ни слова, он вложил свиток мне в руку. Длина всего свитка не превышала половины локтя, а высота - около двух дюймов. На нем был изображен синусоидальный график красного цвета на белом фоне, отражающий интенсивность во времени. Я увидел два пика, разнесенных не более чем на две секунды, второй из которых был длиннее и менее интенсивный, чем первый, и чуть ниже...
Я замер и смял бумагу в руках.
«Что это?» — спросила Селена.
«Что это значит?» — спросил наставник Пританис.
Я посмотрел на него и на Лориана, который все еще молча стоял рядом. «Как давно это было снято?» — спросил я.
«Пятьдесят... семь часов назад», — ответил Лориан, глядя на свой терминал.
«Это не часть фона, — сказал Пританис, — но оно очень, очень старое».
«Насколько старое?»
«Что это значит?» — еще раз спросил Пританис, не отвечая.
Я еще раз посмотрел на слова — на смятую распечатку. Селена смотрела на меня, и я знал, что Лин и остальные тоже это слышат. Наконец я посмотрел на самого Лориана. «Только то, что ты сказал», — ответил я, и ужас сменился спокойствием. Пониманием. «Мы больше не встретимся».
«Но что это значит?» — спросил Пританис в третий раз. «Где вы был...»
«Это не вопрос», — пояснил я. «Это напоминание».
Тогда меня охватило осознание огромности того, что я держал в руках. Сигнал, перехваченный Искателями, был старше всего человечества, старше, возможно, самой Матери-Земли и ее солнца. Он не был частью музыки творения, хотя был почти таким, эхом из вечности. Сообщением.
Для меня.
«Спасибо», — сказал я. «Я понимаю». Это была последняя милость. Знак.
Я все еще был на пути.
«Ты не собираешься нам рассказать?» — спросил Лориан.
Я оглянулся на тело Сироты, где мои люди суетились, наводя порядок после хаоса, воцарившегося на совете. «Может быть, в другой раз».
Должен быть дождь, помню, подумал я, наблюдая за тем, как люди из АПСИДЫ несут тело к подготовленному месту в саду. Когда я в последний раз видел дождь? Должно быть, это было на Гододдине, в Катраете, но я не мог вспомнить. Это осознание выбило меня из колеи, и я почувствовал себя наблюдателем, призраком, парящим в воздухе рядом с теми немногими, кто собрался у могилы, которую мы вырыли, чтобы принять последнего из наших умерших.
Очень немногие пришли. Очень немногие остались.
Рядом со мной стояли Селена, Никифор и Кассандра. И, конечно, был Нима, необычно тихий. Мои экскувиторы стояли рядом, выстроившись в ряды, приветствуя похоронную процессию. Люди Лориана все вернулись на свои корабли, но князь Джадда остался вместе со своими капитанами и мамлюками—гвардейцами — чтобы стать свидетелями конца эпохи.
Ирчтани не пришли, как и Арго с его дануанцами.
Не было ни музыки, ни песнопений.
Эдуард возглавлял процессию, везя тело на медицинских носилках Легиона. Оно было слишком большим для них, и белая повязки, обвязывавшие труп, как мумию какого-то древнего царя, были укреплены, чтобы тело не провисало с обеих сторон.
«Вполне уместно, — тихо сказал я Кассандре и Селене, — что этот корабль станет его могилой».
Затем я увидел их, идущих за носилками: две фигуры в белом, в одеждах, сшитых из простыней, взятых из медики. По их белым рукам текла кровь, черная, как чернила, из тех мест, где они порезались, как и по их лицам, и их импровизированные одежды были испачканы ее темным цветом.
Отомно и Даратама. Почти последние из своего рода — и первые.
Они не смотрели на меня.
Они попросили тело, когда доктор Фарра объявил капитана мертвым. Когда я спросил, что они собираются с ним делать, Отомно только посмотрел на меня, сбитый с толку. «Эка ба-Рамантану», — сказал он. «Я принадлежу Рамантану. В смерти оно мое. Мы должны съесть это, чтобы ничего от этого не осталось в этом мире».
«Теперь есть новые пути», — ответил я скорбящему соплеменнику капитана, последнему из обращенных, которых я завоевал на Сабрате — тому сьельсину, который больше не был сьельсином. «Рамантану понимал это».
Пути Элу закончились.
Я положил им конец.
«Iussamnunu ataishayan», — сказал Отомно, его огромные глаза сияли в полумраке медики в тот день, когда мы перенесли бессознательную оболочку Рамантану.
«Да», — сказал я. Человеческое слово, которое старый сьельсин едва понял. «Но их дни сочтены».
«Что с нами будет?» — спросил меня воин скахари и коснулся груди своего товарища — своего хозяина.
Я долго и пристально смотрел на него, прежде чем ответить, а Рамантану все еще дышал на столе между нами. «Tuka ba-kousun», — сказал я. «Вы мои. Я ваш Аэта, а кроме того, император людей. Я убил ваших богов — богов Элу. Когда я отправлюсь на Землю и заберу свой трон, я соберу к себе всех оставшихся в живых представителей вашего рода. Они склонятся передо мной или умрут».
Отомно молчал, все еще касаясь груди Рамантану. Даратама стоял рядом, почти такой же высокий, как я. Его рога еще не выросли, и он был одет в черную одежду Легиона, мешковатую и плохо сидящую, так что казался по крайней мере наполовину человеком. «Он еще жив», — сказал Отомно, когтистыми пальцами нежно почесывая белую грудь своего друга.
«Его разум угас», — пояснил я. Рамантану потерял слишком много крови в схватке с энергуменами в шлюзовом отсеке. Человек, разорвавший ему горло зубами, сделал свое дело. То, что осталось от «Мнемона», имело мало работающих медикаментов и вообще не имело средств для лечения одного из Бледных. Мы даже не могли поместить капитана в фугу, чтобы спасти ему жизнь, поскольку человеческие ясли на борту «Мнемона» были слишком малы, чтобы вместить высоченного ксенобита.
Но «Демиург» исцелил его раны, срастил его плоть и выхаживал его достаточно долго, чтобы костный мозг его нечеловеческих костей — похожих на стекло — мог заменить кровь, которую у него отняло насилие.
Но ущерб был нанесен.
Рамантану слишком долго не получал кислорода. Его разум был разрушен.
«Ты не можешь его восстановить?» — спросил меня Отомно, прищурив глаза.
«Veih», — ответил я. «Такой силы у меня нет».
«Но ты восстановил себя!»
Даратама прижался лицом к боку своего неживого отца. Он не двигался и не плакал — я не знал, могут ли сьельсины плакать и выражает ли плач что-то похожее на человеческую печаль. Я все равно положил руку на голову ребенка. «Утаннаш восстановил меня», — возразил я. «Я ничего не делаю сам».
«Тогда почему Утаннаш не восстанавливает Рамантану?»
«Еще не время», — только и сказал я.
По правде говоря, я не знал. Утаннаш молчал.
Он молчал тогда, в тишине медики, молчал там, у могилы сьельсинского воина, в саду, где лежало ложное тело Валки. Там, где умер Сирота, где был убит и сломан Кхарн Сагара...
...где я впервые умер и был воссоздан.
Тишина. Молчание.
Полная и абсолютная.
Это было подходящее место для могилы.
Теперь его нет. Оно разрушено. Мы бросили его на произвол огненному шторму, который я вызвал, вместе со всем оружием, созданным американскими деймонами, за исключением пушек «Темного Света». Это тоже было уместно. Было правильно, что оружие, уничтожившее сьельсинов, уничтожило само себя. Было правильно, что свет, который сжег их вид, забрал тело первого из них, кто отвернулся от тьмы, которую они так долго любили.
Эдуард и другие люди, несшие гроб, подошли к яме и медленно — очень медленно — опустили тело. Я уже собирался что-то сказать, когда Отомно вскрикнуло. Это был крик, похожий на крик Наблюдателей — высокий, резкий, пронзительный — звук, который заполнял все творение и стучал в самые врата ада и рая. Крик без слов. Селена задрожала и прижалась ко мне. Даратама присоединилось к своей матери, безмолвно рыдая в ночи, а над ними солнечный огонь моей звезды с каждым днем горел все ярче.
Погребальный костер для их цивилизации... и для моей.
Я так и не достиг зеленых холмов Земли, и никогда не достигну их.
Мне не суждено было этого сделать. Я знал это уже тогда. Знал, что умру в третий раз.
Я только молился, чтобы это был последний раз.
Итак, я склонил голову — как какой-нибудь несчастный актер на сцене склоняется перед своей ролью — и поплелся к Тенбе, мой час наконец настал...
…и прошел.
Вскоре после этого «Туманный Странник» улетел, а вместе с ним и Флот Круглого стола. Куда они улетели, я не могу сказать. Мне нравится думать, что они покинули галактику, следуя одному из бесчисленных планов своего покойного монарха. Мне нравится мысль о Лориане — наконец-то свободном — исследователе, посланце человечества к дальним солнцам. Я надеюсь, что он счастлив и свободен от уродства этого мира. От Империи. От пророчества.
От меня.
Он взлетел. Я смотрел, как он уходит, молчаливый и одинокий в темноте мостика «Демиурга», его корабли перемещались с невероятной скоростью, озаряя пространство синими вспышками, похожими на излучение Черенкова. Сообщение Пританиса все еще звучало в моей голове.
Шесть слов.
Фрагмент. Воспоминание в свете. Почти часть микроволнового фона. Эхо не сотворения, а его послесвечения, сигнал, посланный до появления жизни на Земле. Мое имя. Мое имя! Он назвал меня по имени. До того, как образовались звезды, он позвал меня. До того, как Земля поднялась из звездной пыли, он оставил там это сообщение.
Было ли это предопределено, в конце концов?
Должно быть, да.
Я знал, что мне нужно сделать, и что из этого выйдет.
Моя тень мерцала и танцевала на полу, на непристойной скульптуре, которая доминировала в задней части мостика.
Трон пилота был пуст. Сирота был мертв и исчез.
Скоро я сам умру. Моя работа была закончена.
Мои пальцы схватили свисающие провода, электроды, с помощью которых камбион общался с этим ужасным судном. Я ни разу не пытался надеть их, ни разу не пытался использовать «Демиург» сам. Я поднял один. Кабель был сплетен из стекловолокна, скрученного в жгуты. Я прижал его к виску.
Ничего не произошло.
«Достопочтенный Цезарь?»
Я поднял глаза и увидел молодого Альбе, стоящего в проеме арки позади трона. Он надел очки цвета слоновой кости, привел в порядок форму, причесал волосы.
«А2».
Он выпрямился, став А2, а не просто Эдуардом. Затем устремил взгляд куда-то за мою спину, через плечо. «Вы звали меня, лорд?»
«Да», — ответил я и положил датчик на подлокотник трона, на котором даже я не имел права сидеть. Плащ, который я носил, тяжело давил на плечи — черно-белый, не совсем такой, как плащ ауктора, который я потерял, похожий на реликвию какого-то исчезнувшего королевства, его воротник и края были испещрены рунами на непонятном мне языке - и жестом пригласил мужчину подойти ко мне. «Эдуард, — сказал я, смягчая свою прежнюю официальность, — у меня есть для тебя задание, которое я не могу доверить никому другому».
Молодой человек моргнул и сделал пару шагов вперед. «Милорд?»
Сколько я осмелюсь ему рассказать? Могу ли я рискнуть раскрыть всю правду?
«Ты знаешь, что все это может закончиться провалом», — сказал я наконец. «Даже если мы доберемся до Земли. Даже если мы сможем ее захватить... мы можем быть уничтожены».
Адоратор молчал.
Я положил руку ему на плечо. «Я должен отправиться на Тенбу. По соображениям легитимности Селена должна поехать со мной. И Никифор, конечно. Мне нужен гомункул, чтобы контролировать генетический переход. Я также возьму с собой и Ниму. А Лин и джаддианцы будут сопровождать меня. Мне понадобятся их корабли».
«Ты отсылаешь ее...»
«Нет», — сказал я и убрал руку. «Нет. Она мне нужна».
«Кассандра никогда не...»
«Кассандра, — сказал я и поднял руку, напоминая ему, что я император, - сильная, но она ничего не смыслит в политике. Она будет нуждаться в тебе. Они будут нуждаться в вас обоих». Я дал этим словам повиснуть в воздухе. «Ты должен забрать их. Спрячьтесь. Вы с Кассандрой. Заберите с собой Отомно и ребенка. И дануанцев. И ирчтани. Анназу можно доверять...» К тому времени я уже подошел к окну и стоял, глядя на бушприт — город высоких башен. «Хорошо, что Лориан ушел. Если я хочу претендовать на трон, я не могу этого сделать, окруженный ксенобитами и варварами». Я улыбнулся, как будто этим мог смягчить воздействие своих слов. Они были плохой платой за столько лет верной службы. «Я хочу, чтобы ты взял черные корабли — все, если сможешь — а также «Гаделику» и «Аскалон»».
Эдуард молчал, его отражение в стекле окна было бледным, как у призрака. «Ты действительно собираешься уничтожить этот корабль», — сказал он тихим голосом. «Я не думал, что ты на самом деле...»
Я повернул голову, как сова, и посмотрел на него, чувствуя себя сыном своего отца. Когда Эдуард смущенно опустил глаза, я произнес: «Он выполнил свою задачу».
«Милорд...» Он сделал один маленький шаг ко мне. «Это... разумно?»
Одна бровь поднялась сама собой. «Я думал, что это тебя порадует».
«Да, порадует», — сказал он, слова так и посыпались из него. «Это так. Это оружие... оно не должно существовать, но оно существует. Повелители Земли, они...»
«Знаю», — сказал я. «Вы возьмете с собой одну из пушек «Темного Света». Она поможет вам оставаться в безопасности. Но остальные...» Я снова обратил внимание на окно. «То, что я сделал...»
«Их ведь больше, не так ли?» — спросил Эдуард.
Мое собственное отражение смотрело на меня, всего в нескольких дюймах от кончика носа. В стекле выделялись только белый воротничок и расшитая рунами подкладка плаща, так что казалось, будто там отражается бюст давно умершего короля. «Ты знаешь, что так и есть». Мои слова звучали, как будто их произносил кто-то другой. «Оружие Архонтов нарушает законы природы. Оно... как приманка для них».
« Но оно может убить Наблюдателей...» Эдуард замялся. Я видел, что этот вопрос причинял ему боль. «Разве это... не повод держать оружие под рукой?»
Я посмотрел на его отражение. Мне было больно от мысли, что скоро я брошу его и остальных сражаться в этой второй войне без меня, но мои собственные способности привлекали внимание монстров не меньше, чем само оружие Архонтов.
«Мы... подошли к концу моих видений, Эдуард. Больше ничего не осталось. Я не знаю, что будет дальше. Больше не знаю...»
«Тогда ты ничем не лучше и не хуже всех нас».
Я рассмеялся, горьким, исполненным боли смехом. «Ты совершенно прав...» Затем повернулся, устремив взгляд на пустой трон. «Я никогда не видел смерти Сироты. Ни в одном из моих видений...»
Молодой человек кивнул, сглотнул, и ответил не сразу. «Я молился за это бедное создание. Я... не уверен, был ли он действительно человеком — двумя людьми, как бы то ни было — но я молился за него. За его... душу».
«Я не хотел, чтобы он умер!» — вздохнул я. «Лориан... правильно ли я поступил, Эдуард?»
То, что я назвал молодого Альбе его именем, притянуло его как магнитом.
«Только Бог поступает правильно, лорд», — сказал он. «Нет праведных. Только Бог добр».
«Это сделал Бог, Эдуард», — сказал я. «Мой бог сделал это».
Молодой человек заколебался. «Если это так, — ответил он, — то либо он злой — и в этом случае ты прав, и твой бог не мой — либо здесь есть что-то, чего мы не видим ясно... что-то, чего мы не понимаем».
«Я думал, что понимаю...» — запнулся я. Я снова отвернулся от молодого человека, скрестив руки за спиной под плащом. «Но он больше не говорит со мной. Я... один, я...»
Я чуть не заплакал.
«Мне кажется, твои видения были милостью».
«Милостью?» Я повернулся к нему, потрясенный горечью в своем голосе. Это произошло там, прямо там, где мы стояли. «Милостью? Когда я закрываю глаза...»
Я закрыл лицо рукой, но это не остановило сияние.
«Если то, что ты сделал, было волей Бога — моего Бога или твоего, давай не будем спорить — тогда ты должен верить, что поступил правильно. Если твои видения прекратились, возможно, твоя работа выполнена».
«Она выполнена», — сказал я, понимая, что время пришло. Я выпрямил плечи, сжал челюсти. «Мы больше не встретимся».
«Милорд?» Он не понял.
Или, на самом деле, он понял меня прекрасно.
«Завтра прощание, Эдуард», — сказал я. «Мы оба знаем, что я никогда не займу трон. Я отправляюсь на Тенбу, чтобы... чтобы снова умереть». Я зажмурил глаза. Осмелюсь ли я рассказать ему о послании Искателя? Повторить слова, которые Пританис и его Орден нашли написанными под звездами? Этот обрывок?
Выражение лица Эдуарда, отразившееся в зеркале, было таким... как бы мне это описать? У него отвисла челюсть, как будто он хотел ответить, но не смог. «Мой... Цезарь, твоя работа только начинается».
«Нет, — сказал я, — моя работа подходит к концу. Сьельсины побеждены. Исполины мертвы...»
«Капелла!» — возразил Эдуард. «Ты сам сказал, что там еще есть Исполины! Уничтожь этот корабль, если нужно — я не буду скучать по нему, — но ты нужен нам. Твоя дочь нуждается в тебе!»
Я не мог не улыбнуться. «Она нуждается в тебе, дорогой мальчик», — сказал я и услышал в своем голосе эхо Гибсона. Я видел, как Эдуард дернулся. «Ты думаешь, я не знал?»
«Милорд, я...» Это было... румянец на лице молодого человека?
«Тихо, Эдуард», — прервал я его, подняв руку.
Заикание мужчины прекратилось, и после минутной паузы он сказал: «Я не буду лгать ей ради тебя».
«Я не прошу тебя лгать», — ответил я, вдыхая прохладный, бодрящий воздух. «Я прошу тебя не говорить ей... пока я не уйду».
Тишина.
«Ты прав, Эдуард. Война еще не окончена. Но для меня она закончилась...» Я поправил на себе плащ той древней империи и крепко вцепился в него. «Ты спрашиваешь об Исполинах. О Наблюдателях. Остальные... Они далеко — пока — и, возможно, таковыми и останутся. Отчасти поэтому я должен уйти. Они тянутся ко мне, Эдуард, и поэтому я должен уйти, ради вас всех. Я сделал свое дело и сыграл свою роль...» Мой взгляд блуждал по далеким башням бушприта, возвышающимся, как прутья небесной клетки, как пальцы какой-то нечестивой руки. «Я уже победил». Я оглянулся через плечо и увидел его стоящим там с бледным лицом. «Земля падет. Империя не выживет — она уже ранена...» Мой голос затих, и с моих губ сорвался другой, слабый и тихий, из далеких воспоминаний. «Скажи мне, что ты хочешь инжир, и я отвечу: на это нужно время».
Я долго молчал. Молодой человек не шевелился, стоя в торжественном молчании. Я был рад его присутствию и молчанию — этой тишине.
«Ты же не собираешься ей рассказывать... правда?» — спросил Эдуард.
Я не смотрел на него.
«Если я... умру — на этот раз навсегда — это может их удовлетворить. Они, возможно, не будут вас искать. По крайней мере, не будут искать очень усердно».
«Она возненавидит тебя за это».
«Пусть ненавидит», — ответил я. «У нее свой путь, по которому она должна идти».
«Что это за путь?»
Вон те маленькие огоньки вдали... Это была "Буря" и то, что осталось от флота? Они казались такими маленькими. «Земля падет, а вместе с ней и Империя. Когда они уйдут, на их месте должно появиться что-то новое».
«Что именно?» — возразил он. «Ты передаешь галактику в руки Капеллы».
«Да», — согласился я. «Они выйдут на свет, и он сожжет их всех дотла».
«Я думал, ты покончил с пророчествами!» — воскликнул молодой человек, в его голосе слышалась горечь, слезы.
«Это не пророчество», — заметил я. «Это стратегия. Капелла тысячелетиями действовала в тени. Они не знают, как ходить при свете. Правда сломает их... со временем». Тогда я удвоил свои усилия, быстро заговорив: «Вам нужны союзники: джаддианцам можно доверять, по крайней мере, пока власть удерживают Алдия и Олорин, но у них есть свои проблемы. Лотрианцы по-прежнему представляют угрозу. Тебе нужно завоевать расположение великих домов».
«Великих домов?» Эдуард был в ужасе. «Почти все на Гододдине поддерживали Александра, если ты помнишь».
Да. Я вспомнил золотого принца Альфонса.
«Мандари поддержат власть — деньги всегда это делают — но ниппонцы могут изменить свое мнение. И экзархи на Тийнсе и Птолемее. Норманских лордов и фригольдеров можно убедить...» Мне пришла в голову одна мысль, и я произнес: «Моя сестра».
«Леди Сабина?» — спросил Эдуард.
Я никогда не встречал свою сестру. Сабина была моей заменой, рожденной с королевского разрешения после того, как отец лишил меня права на наследство. Криспин был назван лордом Обители Дьявола, лишенным права на потомство Высокой коллегией, но Сабина... Сабина стала графиней Карии, недавно заселенного мира во Внешнем Персее, далеко на юге галактики.
Таких домов, должно быть, десятки тысяч: молодые, голодные, жаждущие сделать себе имя.
Эдуард кивнул. «Милорд, мой... Цезарь, я...» Он замялся, положив руку на грудь. «А как же мой народ?»
«Твой народ?»
Он держал в руках свое ожерелье, крест из чеканного золота.
«Церковь».
«Церковь». Я удивленно уставился на него. Засмеялся. «Ты имеешь в виду адораторов?» Это была абсурдная мысль. Бог, сражающийся с богом, тень золотого прошлого Земли, сражающаяся с самой Землей. Но Эдуард был непреклонен, его лицо стало суровым. «Ты серьезно?» — спросил я, все еще смеясь. Я прижался лбом к стеклу окна, почувствовал его прохладу на своем челе. «Не может быть, чтобы вас осталось так много».
«Не в одном месте», — сказал он. «Но по всей Империи? Нас миллиарды».
На мгновение у меня мелькнула мысль, что я, возможно, не умру. Я представил, что могу сделать свое заявление на Тенбе и отплыть на Землю со всеми своими силами — со своими союзниками, с кораблями, бесчисленными, как звезды.
Но все видения о моем владычестве, которые я видел, были злыми.
Я снова подумал о Трехликой Судьбе. О ее многочисленных руках. О ее золотой нити.
«Тебе не нужно умирать, Цезарь», — сказал Эдуард.
Я отошел от стекла и пристально посмотрел на отражение парня. В кармане у меня все еще лежал маленький свиток, листок бумаги, который дал мне Пританис, с расшифрованным сообщением, нацарапанным по нижнему краю.
Шесть маленьких слов.
Как я мог это объяснить? Как я мог заставить его понять мою уверенность? Последнее видение, которое не было видением.
«Так должно быть», — сказал я тихо, мягко. «Пока я жив, будут охотиться на вас».
«Они будут охотиться на нас, если ты умрешь».
«Им нужен я», — возразил я. «Я и Селена. Кассандра для них ничто. Только мой бастард». Я произнес это слово с ядом, как кислота. «Они убьют вас, если найдут, но они сожгут миры, чтобы добраться до меня».
Эдуард собрался с духом. «И каждый мир, который они сожгут, обратится против них сотней».
Вентиляционные отверстия «Демиурга» заработали, как будто сам корабль задышал нам в затылок. В словах агента-патриция была мудрость. Десять тысяч лет проповедей Капеллы противоречили их правде. Десять тысяч лет и более они учили о вреде высоких технологий, в то же время владея искусствами, более высокими и темными, чем кто-либо мог себе представить. Эта правда, когда она выйдет на свет — а она выйдет, так же неизбежно, как появление бабочки, — наполнит звезды истерическим насилием.
Каждая рука обратится против них, каждый голос будет кричать...
Я отвернулся от него, собираясь уйти от окна, не скрывая своего волнения. Передо мной возвышалась одна из колонн, обрамлявших переднее окно. Я имел возможность изучать ее много раз. Эти гордые формы, поднимающиеся спиралью от низа вверх, показывали восхождение человека от животного к божеству посредством алхимии эволюции, каждое поколение соединяясь со следующим. Это было прекрасно... и непристойно, напоминание о том, что этот корабль — мой корабль — был задуман во зле, для зла, умами, созданными для еще более злых дел. Но они изменились, обратились к добру.
Как и я.
«Но разве ты не понимаешь, именно поэтому я должен уйти», — сказал я, остановившись и положив руку на колонну. «Ты не был на Гододдине, Эдуард. Ты не видел...» Тогда я рассказал ему о граффити, которые видел в городе, о песнях толпы. О том, как я сидел на Селене, о моем лице, ужасно искаженном карикатурой.
Дьявол...
Я обнаружил, что массирую большой палец левой руки, тот самый палец, который большую часть моей жизни носил блестящий след от криоожога. Поцелуй кольца, подаренного мне отцом. Сбежав из дома моего отца, из моей семьи, я заклеймил себя вечным знаком нашей связи.
Дьявол из Мейдуа.
Дьявол.
Еще одно зло. Все, что осталось от того злого символа, — это звезда, грубо нарисованная моими последователями на улицах Катраета. В видениях, которые я видел. Я сам отвернулся от зла. Абсолют смыл даже мои шрамы, за исключением тех, которые я получил, служа ему. Мой раненый бок. Мое плечо.
Мне пришлось закрыть глаза. Время изменило меня, и я стал хозяином Времени. Но не в глазах мира. «Они скажут, что я сжег Гододдин», — сказал я. «Скажут, что я убил Императора. Что я похитил Селену и сделал ее своей рабыней. Они будут называть меня Пожирателем Солнца, убийцей, предателем, узурпатором... Каждый день, который я пробуду на троне, будет доказательством их утверждений, а если я уничтожу Землю...»
Эдуард наконец замолчал.
«Обещай мне, что ты будешь их оберегать», — сказал я, поворачиваясь к молодому человеку. Я положил руки ему на плечи и пристально посмотрел в честное лицо адоратора. «Обещай мне, Эдуард».
Молодой Альбе кивнул, с трудом сглотнув. «Да, мой... Цезарь. Да, конечно».
«Время — твой союзник», — сказал я. «Я разжег огонь для тебя. Теперь дай ему разгореться». Я посмотрел мимо него, мимо трона, на дверь, лестницу, лифт и трамвайную линию.
Как будто прочитав мои мысли, Эдуард спросил: «Что ты ей скажешь?»
Я улыбнулся, чувствуя боль в каждой клеточке тела. «Предоставь это мне».
Мои видения закончились, и будущее, которое раньше освещалось видениями, словно мощными фонарями, погрузилось в тьму. Я боялся. Не за себя... Свиток, который дал мне Пританис, предсказывал мой конец, прочно привязывая меня к моему месту. Нет, я боялся за детей: за Эдуарда и других. За дануанцев. За Даратаму и Отомно. За маленького Кита.
И больше всего за Кассандру.
Я не мог сказать, чего боялся — не мог увидеть это с уверенностью. Я никогда не мог предвидеть будущее. Я не машина, я не похож на Наблюдателей или на самого Абсолюта, который, восседая над временем, видит все с первого взгляда. Мои видения были всего лишь видениями. Дарами. Фонарями, маяками в океане ночи.
Я проплывал мимо них... мимо каждого, погружаясь в страх, сомнения и кромешную тьму. У меня оставалась только надежда — на других, не на себя. Только надежда и молитва.
Эдуард был прав. Я стал таким же, как все остальные. Мое предвидение было милостью, бальзамом, успокаивающим меня, ускоряющим мой путь.
Этой милости пришел конец.
Этой милости... и моему пути.
Наконец настало время покинуть «Демиург».
Черные корабли выходили из его трюмов, цепочка судов, похожих на бумажные фонарики, с двигателями, словно свечами, исчезающими в ночи. Мы наблюдали за их полетом — Селена, Кассандра и я — с мостика, возвышающегося над отсеком для шаттлов, где мощные механизмы, подобные конечностям Бриарея, перемещали корабль за кораблем в пусковые шахты. На мне был старинный плащ, который я взял со склада корабля. Селена стояла позади меня, облаченная в свое темное одеяние, а Кассандра, отказавшаяся от своей мандии, была одета в то, что стало имперским черным Марло.
Судно пролетело мимо нас, передаваемое от одного набора механизмов к другому... поршни и рычаги, тросы и шестерни — словно механизм каких-то всемогущих часов.
«Они будут в безопасности среди джаддианцев», — сказала Селена, положив руку на железный поручень.
В тысяче футов под нами простирались голые звезды, их захватывающая пустота сдерживалась только завесой чистой силы. Я смотрел, как этот последний корабль — барочная скульптура из черного металла и адаманта, украшенная филигранью и рельефными изображениями такого же черного цвета — медленно пролетал мимо нас. Его ионные двигатели засияли голубым светом высшей материи, начиная долгий, медленный период ускорения, который унесет фрегат далеко-далеко от нас.
«Возможно, было бы лучше, если бы они отправились с Лорианом», — заметил я.
Я не хотел знать, куда они направляются.
«Князь Алдия обеспечит им безопасность», — ответила Кассандра.
Она была права. Я доверял князю Джадда, доверял Каиму-Олорину. Во всем творении не было места, куда я мог бы отправить своих беженцев, кроме как в темноту и неизвестность. Я именно об этом и думал, предполагая отправить в фугу людей из АПСИДЫ и Сабраты, моих ирчтани и выживших после разграбления Дану — и маленького Кита — до тех пор, пока не смогу их отозвать.
Но я знал, что холодный сон жизни в "фуге" — это лишь отсроченная смерть, а не жизнь. Я обещал Арго, что его люди не покинут меня, но времена изменились.
Их дом у водных глубин «Демиурга» скоро должен был разлететься на атомы.
Старейшина принял эту новость с мужественным видом, но с большим страхом и трепетом. Он подполз ко мне, следуя указаниям Никифора, и дрожал, когда целовал мои кольца. Его преображение потрясло меня.
Он ушел, смирившись, и весь его спасенный народ ушел вместе с ним.
Виктор, Гектор и маленькая Ирэн.
«Я почти жалею, что не отправляюсь с ними», — сказала Кассандра.
Я посмотрел на нее. Могу ли я выиграть отсрочку? «Еще есть время», — сказал я. «Нам еще предстоит отправить много кораблей».
Но моя дочь покачала головой. «Там для меня ничего нет».
«Джадд — твой дом», — напомнил я. «Нашим людям нужен лидер».
«У них есть Арго».
«Арго — не лидер», — возразил я, поглядывая на Кассандру. «По крайней мере, не в полной мере... Ты будешь моим регентом, принцесса».
Кассандра вздрогнула. «Принцесса...» Она испустила долгий прерывистый вздох. «Noyn jitat».
Я улыбнулся. «Твоей матери это бы не понравилось», — произнес я и внезапно замолчал, почувствовав присутствие Селены слева от меня и тень Валки, стоящую между нами.
Если упоминание о Валке и встревожило ее, она не подала виду.
«Я тоже не уверена, что мне это нравится», — сказала Кассандра, сжимая культю своей руки. «Принцесса! Великий Бог Огня! Но нет...» Она посмотрела на меня. «Что я буду делать на Джадде? Просить князя о помощи? Спорить с имперскими дипломатами?»
«Скорее всего, отбиваться от наемных убийц», — сказала Селена, положив руку мне на плечо.
Вращение и скрежет механизмов над нашими головами возвестили о прибытии следующего корабля. Бесчисленные утры карабкались по корпусу, по рычагам и механизмам, опускавшим корабль в пусковую шахту. Наши экскувиторы стояли наготове, церемониально обнажив клинки, горящие перед их зеркальными лицами.
«Ты права», — сказал я императрице-консорту. Моей супруге. «Будет лучше... на данный момент... если мы все разбежимся кто куда».
Какой бы дом ни был у Кассандры и остальных... им придется найти его самим.
«Madha es?»
Кассандра заметила, что я смотрю на нее, и, должно быть, что-то от печали отразилось на моем лице. «Ничего», — ответил я, взглянув на Селену и почувствовав, как ее ногти впились в мою руку.
«Мы должны действовать быстро, — сказала моя императрица, — захватить как можно больше доски, пока Капелла не сделает ход...»
В лабиринтных шахматах один игрок мог — не легко, но возможно — остановить другого на ходу, стратегически изменив положение доски. Решив сдвинуть стены лабиринта вместо того, чтобы переместить фигуру, можно было временно лишить противника возможности ответить. Таким образом, опытный игрок мог успешно заблокировать противника не только на один, но и на два, а то и три последующих хода, что позволяло быстро развивать свою сторону, пока противник стоял на месте, будучи совершенно неспособным ответить.
Такова была наша надежда, надежда Селены, моя надежда — несмотря на сообщение Пританиса.
«Они уже движутся», — сказал я. «Они получили какое-то предупреждение, какую-то информацию о том, что произошло на Гододдине...»
«Ты думаешь, они будут ждать нас?» — спросила Кассандра.
Воздух потрескивал от электричества, от шума высшей материи, сжигающей холодный огонь.
«Возможно, — допустил я, — но это риск, на который мы должны пойти. Тенба — наш лучший шанс. Если мы хотим претендовать на трон…» Я покачал головой.
«А мы не можем просто... вещать с «Бури»? — спросила Кассандра. «Использовать телеграф Лина?
Селена покачала головой. «У него нет нужных соединений. Нам нужна гражданская и дипломатическая связь Тенбе. Лучше было бы добираться до Птолемея — это ближе к центру, — но к тому времени мы бы с таким же успехом могли направиться прямиком к Форуму, ах...» Она с опозданием вспомнила, что Форума больше нет.
«По крайней мере, дануанцы будут в безопасности на Джадде», — сказал я. «Эти бедные люди уже достаточно настрадались».
После битвы при Гододдине мы пробудили нескольких человек, пораженных тенью Ушары. Как и джаддианцы на борту того, что осталось от «Мнемона», они не проявляли никаких признаков присутствия монстра, как будто свет, уничтоживший Ушару, выжег всю ее тьму.
Но не все. Мне пришлось остановить себя. Воспоминания о том, что они пережили, спасаясь из своего родного мира, останутся с ними на всю жизнь. То, что они пережили... то, что многие из них сделали. Я до сих пор помню одного из людей Гошала — одного из тех, кто издевался и убил бедного Лаксмана — который, когда его разморозили для допроса, не стал говорить, а только свернулся калачиком на своем мате и плакал, обнимая колени. Женщина из Дану, которая выколола себе глаза и которые мы восстановили ей, как восстановили глаза Арго, улыбалась и кивала, когда я с ней разговаривал, но на все вопросы отвечала одно и то же: «Я в порядке, — повторяла она снова и снова, - я в порядке».
Даже бедный капитан Азхар, который лишь на мгновение ощутил прикосновение ледяных пальцев Ушары, стал лишь бледной тенью самого себя, огонь в нем превратился в пепел.
«Возможно, они останутся незамеченными для Капеллы, — произнес я серьезно, — по крайней мере, достаточно надолго, чтобы прожить свою жизнь». Я молился, чтобы Виктор, Гектор и маленькая Ирэн умерли от старости к тому времени, когда Капелла обратит на них внимание.
«Но они будут следить за Джаддом», — возразила Селена.
«Если не объявят ему войну...», — мрачно согласился я, обратив взгляд на Кассандру. «Думаю, тебе лучше не уходить...» Я снова заколебался, балансируя на грани. Настало ли время? Я резко вдохнул, почувствовав аромат цветочных духов Селены.
Я хотел поговорить с Кассандрой наедине.
«Как скоро корабль опустеет?» — спросила Кассандра.
Я посмотрел на нее, по-настоящему посмотрел, зная, что это почти в последний раз. Это было все, что я мог сделать, чтобы не сломаться здесь и сейчас, не разбиться на десятки тысяч мелких осколков. Только слова Гибсона, скучные панацеи, чья эффективность износилась веками передозировки, помогли мне собраться с силами.
Утр пробежал мимо, его ноги, похожие на пальцы, барабанили по палубным плитам, когда он спешил мимо.
«По оценкам Эдуарда, еще шесть... семь часов».
«Ты действительно собираешься уничтожить его?» Неодобрение Кассандры было очевидным.
«Да», — кивнул я. «Как только мы уйдем».
«Ты знаешь, что я считаю это безумием», — нахмурилась она. «Твой приятель Лориан прав. Лучше уничтожить Землю и плевать на последствия».
«И сколько невинных жизней мы уничтожим вместе с ней?» Здесь Скороизменится говорил о горных племенах населявших руины древнего Рима, о девушке, которую его отец захватил в плен, чтобы сделать из мальчика, которым он был, мужчину.
Настоящую сабинянку.
На Земле все еще жили люди. Те, кто не был связан с Капеллой.
Мог ли я уничтожить их?
«Я не уничтожал Гододдин», — ответил я. «Сьельсины избавили меня от этой муки. Я сделал то, что сделал, для блага галактики. Для блага человечества. Уничтожение Земли было бы ради нас самих».
И мои видения закончились. Моя работа была выполнена.
Абсолют приказал мне сделать то, что я сделал. Уничтожить сьельсинов. Наблюдателей. Уничтожить солнце Гододдина.
Он не приказал мне сжечь Землю и всех ее жителей.
И поэтому я не мог. Не хотел.
Увидев выражение смятения на лице моей дочери, я смягчился. «Капелла не устоит, Анарьян. Всему приходит конец».
Проплывающий мимо корабль претерпел ряд изменений, связанных с запуском. Через мгновение эти ошеломительные железные руки отпустят его.
«Я почти жалею, что не иду с ними», — сказал я, не глядя ни на одну из женщин. «Мне бы хотелось в последний раз подняться на Гефест. Увидеть старый дом и снова встретиться с мастером Гидарнесом». Но я больше никогда не узнаю вкуса вишен, не почувствую их аромат, смешанный с дымом горящего камня, и не увижу, как пар поднимается из нашей лагуны, где погас огонь горы. Я больше никогда не увижу дорогого старого Алдию и не буду гулять с ним по саду под музыку смеха и пения цветов.
Но все эти хорошие вещи были, и некоторые — по крайней мере — останутся.
«Однажды мы вернемся, — сказала Кассандра, — мы вернемся все вместе. Все мы».
Я посмотрел на Селену и почувствовал, что меня разрывает на части.
Я отпустил поручень и, высвободившись из объятий Селены, сделал, пошатываясь, четыре или пять шагов вдоль смотровой площадки, наблюдая, как черные корабли падают в космос, как обсидиан в чернила.
Так же как и мое сердце.
«Все это может провалиться», — произнес я. «Мы все можем скоро умереть».
Кассандра почти не задумываясь ответила: «Тогда мы вместе увидим Амму».
«Еще нет». Я продолжал идти, заставляя их обоих следовать за мной. Из шипящих машин над головой вырвалась струя пара, и черный корабль отдалился, сверхмощные двигатели погружали его в тишину. «Давайте не будем так поспешно разбрасываться своими жизнями...» Моя рука нащупала маленький свиток, распечатку, которую сделал для меня Пританис. «Пойдемте. Еще есть работа».
Из всех расставаний в моей жизни было только одно более болезненное. Но так было нужно, так и должно было быть. О, Кассандра, где бы ты ни была, пойми: путь, по которому я шел с момента нашего расставания, был ради нас всех. То, что я сделал, я сделал для тебя, для них, для всего человечества. О путешествии, которое привело меня обратно на Колхиду, я ничего не скажу, потому что нет слов, чтобы описать это, и никто мне не поверит. Даже ты.
Но это сделано. Это свершилось.
Я думал, что никогда больше не увижу тебя.
Возможно, я и не увижу... но я искал тебя, дорогая дочь, в дни и годы после моего возвращения.
Мне так много нужно тебе сказать, так много того, что ты — и только ты — поймешь.
Но если я никогда не найду тебя. Если мы никогда больше не поговорим... знай: твой отец любит тебя, и твоя мать любит тебя, и я так горжусь той женщиной, которой ты стала. Я молюсь, чтобы ты была здорова, чтобы ты была сильной, чтобы ты... поняла.
Я недолго пробуду на Колхиде. Моя история почти закончена, и когда она будет закончена, мы оставим эти страницы в королевском архиве — в моем архиве, в некотором смысле — и уйдем. Запись о моей борьбе, моем правлении... и о себе. Когда я оставил тебя на «Демиурге», то думал, что меня ждет только смерть. Думал, что моя задача выполнена. Теперь я знаю, что этого никогда не произойдет.
Я достаточно долго играл роль схоласта.
И если нам повезет, то, возможно, пройдет совсем немного времени, прежде чем эти страницы будут найдены, и мы с тобой, возможно, встретимся снова. А пока... есть концовки, дочь моя, и это наша...
Ты помнишь это так же отчетливо, как я, Анарьян? «Аскалон» ждал, стоя в центре того огромного трюма... Ты верила, что мы вместе поднимемся на борт и последуем за черными кораблями и дануанцами в изгнание и ночь. Ты ушла вперед, чтобы помочь Эдуарду с последними сборами и приготовлениями. Селену — без твоего ведома — я отправил на шаттл, который ждал, чтобы отвезти нас обоих на «Бурю», на Тенбу, к нашей судьбе.
Так что мы остались одни. Могли побыть наедине.
Огромные двери трюма были открыты, и в них заглядывали горящие звезды. Ты чувствовала их, как я их чувствовал? Как множество пылающих глаз, горящих вдали?
Ты чувствуешь их сейчас?
Ты наверняка слышала, как я приближался, мои сапоги звенели на полу того огромного помещения. Я видел, как ты появилась на верхней площадке трапа, спускаясь из тени, держа руку на поручне. Я так часто думал, как сильно ты похожа на свою мать. В те последние мгновения ты была похожа на саму себя. Я часто задавался вопросом, почему ты отказалась от новой руки. Сначала я думал, что это безумие. Я твой отец. Мне хотелось, чтобы ты была целой, исцеленной... Мне никогда не хотелось причинять тебе боль. Мне хотелось, чтобы тебе никогда не причиняли боли. Но эта боль - твоя, и ты носишь ее с гордостью. Поэтому ты отбросила свою мандию, не так ли? Тогда я думал, что это знак того, что ты отказалась от той части себя, которая всегда значила для тебя так много: твоего джаддианского наследия.
Теперь я понимаю.
Она скрывала твою боль, этот знак чести... триумфа, который ты будешь носить, пока Абсолют не смоет всю боль... Выбрал бы я то же самое на твоем месте? Я был на твоем месте, но у меня не было выбора. Сагара вернул мне украденную руку, прежде чем я смог возразить им обоим. Такова была воля Абсолюта. Если бы у меня был выбор, я бы, думаю, принял его, а не нес с гордостью.
Гордость.
Ты лучше меня, я думаю. Надеюсь. Это все, на что может надеяться отец. Чтобы его дети были — стали — лучше него. Вот почему я сражался, дорогая дочь, почему я сделал... все, что сделал.
Для тебя.
Вот почему я должен был тогда покинуть тебя.
Чтобы освободить тебя и других.
«Где Селена?» Простой вопрос. Нет простого ответа.
«Она не придет», — ответил я и остановился в десяти шагах от подножия трапа.
Я видел, как изменилась твоя осанка. Твоя рука соскользнула с поручня, твое лицо, которое раньше сияло, как маяк, стало непроницаемым и замкнутым. Как же я ненавидел это. То, что я сделал тогда. Когда твой голос вернулся, он был напряжен, как струна фортепиано, и столь же резким. «Куда она направилась, Абба?»
«На Тенбу, на «Бурю», — сообщил я.
Ты прищурилась и отвернулась, повернувшись рукой с мечом. «Ты отправляешь меня прочь».
Что я мог ответить? Как я мог заставить тебя понять? Пробиться сквозь твою броню, твой щит? Должен ли я признать это? Отрицать это? Сказать "да" или "нет"?
«После всего», — произнесла ты резким, надломленным голосом. «После всего? Ты снова это делаешь».
«Нет», — ответил я и почувствовал, как лед треснул под моими ногами. Я видел, как твое лицо потемнело, и выпрямился, заговорив с большей силой. «Нет. Нет, Анарьян...»
«Не называй меня Анарьян, Абба!» — прорычала ты.
«Мне нужна твоя помощь!» — почти крикнул я, и мой голос разнесся эхом в этом гулком месте. «Нам нужно работать — тебе и мне — если мы хотим победить».
Это заставило тебя остановиться. Ты заколебалась, раздумывая. Я видел, как твои глаза расширились — совсем чуть-чуть. «Что?»
«Мне нужна твоя помощь», — повторил я. «Нас меньше, мы в худшем положении. У нас нет союзников. Нет друзей, кроме Джадда...» Я замялся, нащупав в кармане свиток, который дал мне Пританис. «Это должно измениться. Мне нужна твоя помощь... чтобы изменить это».
«Союзников?» Ты покачала головой, волосы упали тебе на глаза. «Я не дипломат».
«Ты возьмешь с собой Эдуарда». Я снова замялся, понимая, что именно я сказал. «Он хороший человек».
Я заметил, как ты напряглась, приготовившись к защите, ожидая каких-то слов. Когда их не последовало, ты отвернулась, все еще сдерживая себя. «Да, это так».
«Он будет тебе большим подспорьем», — продолжил я.
«Почему он не может пойти?» — спросила ты.
«Потому что он не мой ребенок», — ответил я. «Принцесса Империи».
То, как ты посмотрела на меня тогда. Боль в твоих глазах. Твоя улыбка... Я никогда этого не забуду. Ты все еще стояла надо мной, на полпути по трапу. Ты выругалась и отвернулась. «Ты хочешь, чтобы я... что? Просила о помощи? Умоляла? Отдала руку и сердце какому-то принцу, да?»
«Ты уже отдала свою руку», — ответил я. «Нет. Ты нужна мне — посмотри на меня! Ты нужна мне, чтобы сделать то, что я не могу. Чтобы идти туда, где я не могу быть. Чтобы нести мое знамя. Чтобы говорить моим голосом...»
Ты удивленно моргнула. «Ауктор?»
«Ауктор».
Ты сглотнула. «Я...» Слова вылетели у тебя из головы. «Абба...»
«Наши надежды висят на волоске, Анарьян». На этот раз ты не стала оспаривать свое имя. «Эдуард верит, что среди младших домов можно найти союзников. Нам нужны люди. Корабли. Оружие. Численность, но также и территория, чтобы противостоять Капелле. Нам нужно действовать стратегически. Контролировать ситуацию».
В шахматах игра заканчивается, когда забирают короля. В жизни игра никогда не заканчивается — по крайней мере, до тех пор, пока существует доска. Пока остается король — император — это шахматы в понимании мастеров. Владык Земли. Мы никогда не победим их, не в их собственной игре. Вот почему я отправился на Тенбу. Чтобы уйти с доски, Кассандра. Чтобы изменить всю игру.
В игру, в которую мы играем сейчас — игра, в которую играешь ты — они никогда раньше не играли.
«Куда мне идти?» — спросила ты.
«В Карию», — ответил я. «К моей сестре».
«Леди Сабине?»
Ты выглядела удивленной этим предложением. Я понимал. Я никогда не встречал свою сестру, почти не говорил о ней. Она была для меня чужой. Но она была графиней Карии, дождливого, ветреного мира во Внешнем Персее, между Сабратой и Джаддом. «Кто может быть лучше?» — спросил я. «Нет никого, кто был бы в более выгодном положении, чтобы извлечь выгоду из нашей ситуации. Мое возвышение сделало ее королевской особой. Она поможет нам, если захочет остаться таковой».
«Можем ли мы ей доверять?»
Пар поднимался с нашего старого корабля, как дым из ноздрей дракона. Я наблюдал, как он поднимается к далекому потолку. «Мой отец не был истинным верующим», — ответил я. «Он хотел, чтобы я поступил в Капеллу, знаешь ли. Не из благочестия, а потому, что хотел получить преимущество. Его рука на рычаге власти. Марло в духовенстве... как все могло бы быть по-другому!» Но я не ответил на твой вопрос. Я улыбнулся. «Мы можем доверять ей, что она увидит свою выгоду».
Ты кивнула, осторожно спустилась по трапу, стуча каблуками. С суровым взглядом ты посмотрела на меня и сказала: «А если мы не можем ей доверять?»
«Ты сделаешь то, что должна сделать», — ответил я. «Ты знаешь, в какую игру мы играем?»
Ты не ответила сразу. «Партизанскую войну?»
«Мы не можем отправиться на Землю прямо с Тенбы - конечно, не без этого корабля». Я поднял глаза, любуясь сводами над нами. «Мы не сможем отвоевать Землю в том виде, в каком мы сейчас. Нам нужны союзники». Ты смотрела на меня, стоя у подножия трапа, с выражением лица, которое я с трудом могу описать. Я знал, что это была любовь, Анарьян, и она поразила мое сердце.
Каждое мое слово было правдой, но я сказал это для тебя, потому что тебе придется продолжить борьбу, когда меня не станет. Надеть мой плащ. Не корону — она запятнана, утратив свою былую ценность. Нет, твое место теперь на ступень выше, над самим Солнечным Троном.
То, чего я не сказал, ранило меня, не давало покоя.
Что ты будешь продолжать в одиночку.
Не в одиночку. Мне пришлось поправиться. Без меня. Тебе придется идти без меня, в тот же страх, сомнения и тьму. В то место, куда даже я не могу заглянуть.
В будущее.
Я снова почувствовал бумагу Пританиса в кармане.
Мой вызов.
Мой повелитель звал меня домой.
Я протянул руку, протянул ее тебе, ладонью вниз. «Прогуляешься со мной?»
Молча, ты взяла ее, и вместе мы обошли «Аскалон», двигаясь от кормы к носу, к открытым дверям отсека, где шипело статическое поле, сдерживая пустоту. Я остановился, посмотрел на звезды. «Их там еще больше, Анарьян», — сказал я. «Я вижу их, даже сейчас».
«Ты имеешь в виду Наблюдателей?»
Я крепко сжал твою руку, зная — мы оба знали тогда? — что это в последний раз.
«Они нас не видели», — ответил я. «Пока. Но увидят. Это... только вопрос времени».
«Мы не должны уничтожать этот корабль», — воскликнула ты. «Оружие...»
«Оно не для этого предназначено», — ответил я и посмотрел на тебя. Твой взгляд был устремлен на звезды. «Почему ты не восстановила свою руку?»
Этот вопрос поразил тебя, и ты посмотрела на меня. «Ты знаешь, почему», — нахмурилась ты.
«Потому что ты веришь, — ответил я, — что Абсолют либо восстановит твою руку в свое время, либо нет».
Ты сжала губы.
«Он дал нам этот корабль», — напомнил я. «Когда придет время, он даст нам то, что нам нужно».
«Мы не использовали даже половину оружия из Арсенала», — возразила ты.
«Знаю». Из всех аргументов в пользу пощады «Демиурга» этот был самым убедительным. «Сражение закончено».
Ты покачала головой, отдернув руку. «Сражение только начинается!»
«Новое сражение», — кивнул я, сказав слишком много. «Моя война закончена».
«Твоя война? Абба, ты же император!»
«Да». Я снова обратил взгляд на бездну. В ангаре было холодно, и я плотнее закутался в плащ. «Да... И воля Императора в том, чтобы этот корабль был уничтожен. Ты веришь, что твоя рука будет восстановлена. Сохраняй эту веру».
Это наконец заставило тебя отступить.
В темноте за пределами ангара шевелились гиганты, их тени были огромны, как солнечные системы, а их протяженность — длинна, как свет звезд. Я задрожал — и на этот раз не от холода. Моя рука сжала послание Пританиса. Оракула Абсолюта. Я знал, что они найдут меня. И они придут за мной. И за оружием, которое уничтожило их сородичей.
Если я не буду действовать. Если я не уйду.
«Карии будет недостаточно», — произнесла ты голосом, ломким, как сухие кости.
«У Эдуарда есть свой список достойных...» Я снова засомневался. Я не хотел уходить. «Ты сделаешь это?»
Ты не ответила сразу. Ты отступила назад и встала рядом со мной. Моя тень. «Я имела в виду то, что сказала, Абба», — ответила ты мне. «Никогда больше».
«Это совсем другое», — возразил я.
Это было не так.
«Я не смогу сделать это без тебя» Я, наконец, повернулся к тебе, взяв тебя за руку обеими руками. Но все еще не мог смотреть тебе в глаза, боясь того, что могу увидеть там, или того, что ты можешь увидеть в моих. Осуждение. Обман. Боль. «Ты моя дочь...» Я поднес руку к твоему лицу и, улыбаясь, поцеловал в лоб. Я хотел рассказать тебе о будущем, которое видел. О суде над Рагамой. О храме. О яйце. О выборе, который мне был дан. Обо всем, что я перенес... из-за любви к тебе.
Но я знаю, что ты никогда не поймешь. У тебя нет своих детей.
Пока нет.
«Я люблю тебя, Анарьян».
«Хорошо», — кивнула ты. Наконец я увидел твое лицо. Ты плакала. Я тоже плакал. «Лучше бы это было так». В этот момент ты ударила меня, прямо в грудь. Не сильно.
Я рассмеялся.
«Совершенно верно», — произнес я и сделал один неровный вдох. Затем снял с пальца одно из колец императора. Оно было из яркого золота, с рубином, красным как кровь. Я вложил его в твою ладонь и поцеловал руку. «Ауктор, — улыбнулся я, — и принцесса королевской крови».
Ты снова выругалась и сжала в кулаке увесистый предмет.
Затем, оглянувшись, я заметил фигуру, стоящую у подножия трапа, ведущего на «Аскалон», и, подняв руку, жестом пригласил его приблизиться.
Эдуард резко остановился и отдал честь. «Приветствую, Цезарь».
Я ответил на его жест, улыбнувшись сквозь беззвучные слезы. «Корабль готов?»
«Да, милорд».
«Остальные на борту? Отомно и ребенок?»
«Да, милорд».
Я замялся, смахнул слезы. Ты знала? Ты должна была знать... по крайней мере, какая-то часть тебя. Твое лицо было серьезным. Бледным, как мрамор. И улыбка на твоем лице была резкой и глубокой. «Мы еще увидимся», — сказала ты.
Вопрос?
«Да». Я резко вдохнул. Ложь.
Сколько раз я видел твою смерть? Сколько тысяч раз?
Я никогда не увижу твою жизнь.
Я задохнулся, но смог произнести: «Я буду скучать по тебе, Анарьян».
Ты улыбнулась, и твоя маска исчезла... всего на мгновение. «Я не подведу тебя».
«Ты никогда не подводила», — сказал я и обнял тебя — дорогая дочь — в последний раз. «Иди же. До нашей следующей встречи».
Я знал, что она не наступит, пока твоя мать снова не встанет рядом со мной.
Но я отпустил тебя и отступил, сначала на один шаг, потом на другой. Нас разделяло всего несколько локтей. Но они могли бы быть и световыми годами. Я смотрел, как ты взяла Эдуарда за руку. Он обнял тебя за плечо, и в его взгляде промелькнула грусть. Ты переживешь его, если еще не пережила. Потом ты повернулась, и вы оба оглянулись на меня.
Я не помню лица Эдуарда. Он для меня призрак, тень из сна.
Я помню только твое лицо. Ты улыбалась, и эта улыбка была только твоей, свободной от мучений, если не от печали.
Ты знала?
Ты должна была знать.
Не я отпустил тебя, а ты оставила меня.
Мое путешествие подходило к концу — по крайней мере, я так думал, — в то время как твое, дорогая дочь, только начиналось. Я держался, пока репульсоры твоего корабля гудели, и, наблюдая за его полетом, думал о том другом полете, из обреченного «Тамерлана» давным-давно. Тогда я тоже плакал от печали и боли. Теперь моя печаль была окрашена радостью и благодарностью... за тебя.
За то, что я знал тебя.
Быть твоим отцом было величайшей радостью моей ужасной и ужасно долгой, печальной жизни.
Мое сердце с тобой, где бы ты ни была.
До конца всего... и после него.
Это было похоже на империю в движении, башня за башней, зубец за зубцом, батарея за батареей, уносящиеся в ночь. Падающие. Падающие...
Только мы были теми, кто двигался, теми, кто мчался прочь, оставляя «Демиург» позади. Бледные лампы освещали его фасад, колоннады, бесчисленные террасы со статуями, башенки, возвышающиеся в темноте. Ничто не двигалось в этой ужасной пустыне, где даже солнечные ветры были неподвижны.
«Демиург» удалялся.
«Другие корабли улетели, Ваше Величество», — объявил Стратиг Лин, сидевший в кресле капитана.
Вокруг нас сиял мостик «Бури», зеркально-черный и золотой.
Было странно вернуться на борт имперского корабля после столь долгого пребывания во тьме и жутком безмолвии «Демиурга». Само присутствие людей, тихие доклады, приказы, отдаваемые спокойным приказным тоном. Ощущение нормальности, контроля.
Мир людей.
Человеческая вселенная.
Все это стало для меня чужим.
«Аскалон?» — спросил я, желая быть уверенным.
Селена молча сжала мою руку. Я не слышал, как она подошла.
Мне ответил первый офицер, Астор. «В варпе, Цезарь. Время плюс три минуты сорок две секунды».
«Сколько осталось до безопасного расстояния?» — спросил я, проходя мимо высокого кресла Лина, чтобы пройти к смотровой площадке над его офицерами, сидящими за консолями. Обычными людьми.
«Демиург» уже наполовину растворился в ночи. Еще минута или около того, и он исчезнет.
«Недолго», — ответил Лин.
«Расчетное время - минус четыре минуты», — сообщил младший офицер из боксов внизу.
«Я не буду плакать, когда он исчезнет из виду», — фыркнул Нима, который не покидал своего места рядом с креслом Лина.
«Я тоже», — сказал Лин.
Но я не был так уверен. Кто сказал, что места — это всего лишь места и не имеют особого значения? Кто бы это ни был, он был глупцом. Именно на «Демиурге» я впервые умер, впервые отдал свою жизнь за спасение человечества. И именно он был инструментом этого спасения. Он спас человечество. От бледных сьельсинов, от их богов, от всякого зла, кроме того, которое есть в самом человеке.
Я почувствовал грусть от его ухода.
Это было великолепное творение. Красивое, ужасное и возвышенное — кульминация всех человеческих устремлений, Вавилон, построенный машинами, которые сами были частью Вавилона. Имел ли я право положить ему конец?
Я имел на это полное право и обязанность.
Такова была воля Абсолюта.
То, что я сделал, не могли сделать те из моих врагов, которых я не убил.
Менее значительные люди.
Окно в передней части мостика «Бури» было всего лишь экраном. Как и на многих имперских военных кораблях, командный центр находился глубоко внутри надстройки. По мере того как «Демиург» уменьшался, ложное изображение на экране становилось все четче, удерживая цель в поле зрения.
«Время минус две минуты», — объявил младший офицер.
«Подготовить оружие», — приказал Бассандер Лин.
Пушка «Темный Свет» была установлена на внешнем корпусе и с грубой небрежностью подключена к системам «Бури».
Чтобы уничтожить своих собратьев. Других Архонтов.
Только это оружие из всего оружия конца света должно было избежать грядущего. У Капеллы уже были свои копии, и великие дома наверняка последуют ее примеру. Оружие, которое я положил к ногам Аврелиана, изменит лицо войны. Пушка, которую я отдал Олорину, попадет к Джадду и станет причиной уничтожения лотрианцев.
Джинн вырвался из бутылки, и галактика уже никогда не будет прежней.
«Оружие заряжается», — сообщил младший офицер справа от меня. «Все проверки завершены».
«Все системы работают исправно», — сказал другой.
«Время минус одна минута двадцать четыре секунды».
«Это правильное решение», — сказала Селена.
Я засомневался. «Надеюсь, ты права». Голос Лориана постоянно звучал в моих ушах, в моей голове, призывая к осторожности. Советуя вести войну.
Между «Бурей» и «Демиургом» было по меньшей мере десять миллионов миль. Возможно, двадцать.
«Наша скорость сейчас превышает один процент от скорости света», — сказал Астор, как будто отвечая на мои мысли. Мы должны были находиться далеко за пределами предполагаемого радиуса взрыва.
Лин был осторожен.
«Время минус тридцать секунд».
Затем стратиг — мой Великий Стратиг, поскольку он командовал всеми легионами, которые провозгласили меня императором, — произнес судьбоносные слова. «Начать последовательность запуска».
«Начинается последовательность запуска».
Патч, соединявший оружие Архонтов с простыми компьютерами «Бури», требовал некоторого времени для обработки сигнала.
«Время минус десять», — сообщил офицер на мостике.
Я устремил взгляд на ложное изображение перед собой, на «Демиург» в последний раз.
«Девять. Восемь. Семь».
Парфюм Селены наполнял воздух.
«Шесть. Пять».
Мое сердце бешено колотилось. Свет наполнил мой разум еще до того, как он заполнил экран монитора.
Это происходило снова.
«Четыре. Три».
Это происходило снова.
«Два. Один».
Невидимая тьма пронзила пустоту быстрее, чем свет. Пространство растянулось, как растянется в конце дней, и менее чем за мгновение поразило «Демиург», преодолев более десяти миллионов миль открытого космоса. Луч прошел сквозь могучий корабль, пронзив корпус, переборки и сосуд Дьюара, в которой хранился огромный запас антиматерии, приводивший в движение между звездами этого гиганта.
Семена разрушения. Уничтожения.
Свет!
Был свет — целый океан света. Свет струился мимо, купая нас в своем сиянии.
«Цель уничтожена», — доложил человек Лина.
«Подтверждаю», — сообщил другой. «Датчики сообщают о полном уничтожении цели».
«Очень хорошо», — кивнул я. Если они ошибались, моя звезда скоро поглотит все оставшиеся части. «Все кончено». Я посмотрел на Селену и обнаружил, что она пристально наблюдает за мной. «Установи курс на Тенбу, Великий Стратиг».
Бассандер Лин склонил голову. «Да, мой император».
Остальные верили, что мы плывем к победе. Верили, что мы произведем впечатление на тамошний гарнизон, привлечем его на нашу сторону и с Башни Морн объявим о моем восхождении на престол. Верили, что там, в Башне, я женюсь на Селене в ходе публичной церемонии, возобновив клятвы, которые мы дали в частном порядке перед ее отцом на Киноне. Верили, что там я сделаю свое обращение публичным, распространю правду о Капелле по всей датасфере, зажгу планету за планетой огнем и яростью моего откровения.
Они верили, что там мы начнем наш поход на Землю.
Наше возвращение домой. Наш анабазис.
Они верили... во многое.
Но надежда, как учат схоласты, — это облако. Тогда мы путешествовали в облаках, не замечая того, что происходит в более широком космосе. Не видя сил, выступивших против нас. Не видя шевеления того дракона: самого Левиафана. Но хотя я был тогда слеп, лишенный видения — мечты, — которая владела мной всю мою жизнь, я знал...
Знал, что направляюсь на Тенбу, чтобы умереть.
В тот момент, когда мы вышли из варпа, «Буря» наполнилась сигналами тревоги, и я, оставив Селену в нашей каюте, которая до этого принадлежала Лину, поспешил по коридору к трамваю, доставившему меня на мостик.
То, что я увидел на дисплее, заставило мою кровь застыть в жилах.
Нас ждала армада. По меньшей мере, сотня кораблей, самый маленький из которых был вдвое меньше самого «Арарата».
Прибыли Сыны Земли, принцы-жрецы Священной Земной Капеллы, Лорды Внутреннего Ордена.
Теневое Царство вышло на свет.
И они были не одни.
«Линкор «Буря», — раздался голос с марсианским акцентом в коммуникаторе. Я сразу узнал эту интонацию. Восходящий тон, открытые гласные: «Это “Аврора».
Мое сердце почернело, как пепел, и я посмотрел на Бассандера, потрясенный. «Это невозможно», — быстро сказал я, перебивая сообщение.
Стратиг ничего не ответил, только склонил голову набок, слушая, его руки, лежавшие на подлокотниках капитанского кресла, побелели.
«Повторяю: это «Аврора». Во имя нашей Святой Матери Земли и Его Высочайшего Сиятельства, императора Александра VI: я приветствую вас и приказываю вам и вашим кораблям выйти на орбиту и ждать дальнейших приказов. Вильгельм Великий отправился на Землю. Император мертв. Да здравствует император!»
Это была жестокая тактика, простая и недвусмысленная. Единственным приемлемым ответом было «Да здравствует император!». Сказать что-либо другое означало смерть.
«Он жив...», — произнес я. Но как? Я видел их, видел «Аврору» около Кинона в тот момент, когда мы покинули систему. Осознание этого пришло ко мне в следующий миг.
Они были в нескольких световых минутах от нас.
Я видел только их призраки.
Александр сбежал. «Ублюдок сбежал с поля боя», — пробормотал я, чувствуя, как кольца змеи все туже обвиваются вокруг меня.
Конечно, он сбежал. Они знали, что я собирался сделать, ради чего я сбежал с «Авроры». Остаться было бы самоубийством — как и планировал Вильгельм. «Они убили Вильгельма», — произнес я, и ужас пополз по моим внутренностям, словно какое-то многоногое существо. Или же они позаботились о том, чтобы он дожил до смерти.
«Я должен ответить», — сказал Бассандер Лин.
«Знаю».
«У нас есть «Темный Свет», — отважился Бассандер. «Они этого не ожидают...»
Вот оно. Выбор. Момент.
Война — новая война — начнется раньше времени.
«Насколько нам известно, - ответил я, глядя на показания приборов, на цветные изображения Тенбы, с ее поверхностью, красной и серой, с зелеными морями, покрытыми ржавчиной по краям, с полярными шапками, желтыми от серы, - на каждом из этих кораблей Капеллы есть оружие «Темного Света», нацеленное на нас, прямо сейчас».
Хорошо, что Лориан ушел. Присутствие его кораблей заявило бы о моем присутствии громко и ясно. Я сразу же пожалел, что отослал Кассандру. Но нет, это было неправильно. Она была там, где и должна была быть. Мне нужен был «Аскалон».
«Они попросят разрешения подняться на борт», — сказал я. «Если они найдут на борту императрицу, лорда Никифора и меня...»
«Знаю», — сказал Лин.
Лин и его люди могли выжить, могли присягнуть на верность Александру. Но если выяснится, что они укрывали меня, способствовали моему побегу... тогда их ждала Белуша, и даже хуже, чем Белуша. Благодаря теплоотводам и стелс-дизайну «Аскалон» мог бы ускользнуть от «Бури» незамеченным, о его прохождении можно было бы догадаться только по открыванию и закрыванию шлюзовых люков линкора. У «Бури» были курьерские корабли, быстрые перехватчики, меньшие корабли, готовые к отправке по первому требованию. Но любой из них был бы немедленно обнаружен и уничтожен.
И «Буря» была бы уничтожена вместе с ним.
У нас было всего несколько секунд, чтобы отреагировать. Каждая проходящая секунда делала Лина все более виновным. «Джаддианцы прибыли?» Спросил я и, обернувшись, увидел, как Селена входит на мостик, ее украшенные драгоценностями ноги звенели по палубе, а сэр Верус следовал за ней. Странное предзнаменование, подумал я тогда, что она одета в черное, а он — в белое, в то время как рыцарь был ее тенью. Ее глаза были широко раскрыты, и по свету в них и лихорадке я понял, что она услышала — или догадалась — о содержании марсианского сообщения.
Его Высочайшее Сиятельство...
Александру было недостаточно ложно претендовать на корону. Он возвеличил себя, претендуя на нее, перешагнув через труп своего отца к еще более высокому титулу.
Змей сбросил кожу и раздулся до еще больших размеров.
«Прямо перед нами», — сообщил Бассандер. «Даже с их флотом мы в меньшинстве».
«Как они опередили нас?» — спросила Селена.
Мы слишком долго задержались на месте встречи. Потребовались месяцы, чтобы отремонтировать «Туманный Странник», оценить другие повреждения и перераспределить топливо и провизию между кораблями нашего флота. Это была необходимая задержка, но она дорого нам обошлась.
«Я подозреваю, что корабли Капеллы находятся здесь уже очень давно», — сообщил я.
«Мой император». Голос Бассандера Лина прервал момент. «Я должен ответить».
Я долго и пристально посмотрел на него. «Мы должны предполагать, что каждый из этих кораблей имеет нацеленную на нас пушку «Темного Света» и деймона за пультом управления», — наконец сказал я. «Если мы попытаемся сражаться, то умрем...» Я посмотрел на Селену, и мое сердце наполнила ужасная печаль. «Нам не следовало сюда прилетать. Любое другое место было бы лучше».
«Это был самый короткий путь», — ответила она, не подозревая о чем говорит.
Я замер, просто глядя на нее.
«Адриан?»
«Это был...» — наконец выдавил я и посмотрел на Бассандера Лина. «Телеграфируйте джаддианцам. Скажите им, чтобы они бежали».
Бассандер был в ужасе. «Милорд?»
«Если они отступят, то, возможно, заключат мир с Капеллой. Если они останутся и будут сражаться, начнется война, и они не смогут ее выиграть». Джаддианцам понадобится время. Время, чтобы построить новый флот, время, чтобы создать новую армию, время, чтобы скопировать пушку «Темного Света», которую я им дал. Мой последний подарок: разрядка, патовая ситуация с Империей, с Теневым Царством, которое теперь правит ею. «А ты...» Я удержал взгляд Бассандера. «Ты должен выдать нас».
«Выдать вас...»
«Ты должен, Бассандер», — надавил я. «Если не выдашь, они убьют тебя и всех твоих людей».
Офицер мандари ударил тростью по палубе. «Они все равно убьют меня».
«Возможно, — сказал я, — а может, и нет. У тебя будет шанс».
Никогда еще он не выглядел таким усталым! В тот момент он показался Атласом, чьи плечи дрожали под тяжестью миров.
«Ответь», — приказал я. «Скажи им: «Да здравствует Император».
Лин вздрогнул, как от удара током. Он открыл рот, но его лицо вытянулось, и впервые, насколько я помню, его вера пошатнулась. В его черных глазах тлел огонь, грозивший выплеснуться на меня, как когда-то давно. Но пламя только затрепетало, зашипело и погасло.
Если бы он сказал что-нибудь еще, они бы открыли огонь.
«Да, Ваше Сиятельство», — произнес он. Загрубевшая рука протянулась и нажала на кнопку вызова на консоли капитана. Передавая только звук, Лин посмотрел прямо на меня и, склонив голову, произнес: «Да здравствует Император».
Ответ марсианина пришел гораздо быстрее. «Да будет его царствование долгим».
Солгав один раз, лгать дальше уже легче. «Да будет его царствование долгим».
Лин выключил связь. Его глаза не отрывались от моего лица. «Они поднимутся на борт», — сообщил он. «Они не должны найти вас обоих».
«Они найдут нас», — подтвердил я. «Ты это знаешь. Они не пошлют марсиан — по крайней мере, не пошлют марсиан одних. Не заблуждайся: здесь правит Капелла, а не Александр». Я посмотрел на Селену, чье лицо было очень серьезным. «Это означает Инквизицию. Стражей. Это означает деймона... Насколько мы знаем, он уже здесь». Я посмотрел на потолок, на систему внутренней безопасности корабля. Каждое записывающее устройство, каждая консоль, каждый доспех и наручный терминал офицера, без сомнения, уже были обращены против нас.
Все было кончено.
Все закончилось в тот момент, когда мы прибыли на Тенбу... закончилось, прежде чем мы успели начать.
Когда я томился в медике после дуэли с Иршаном, Бурбоном и покушения Браанока на мою жизнь, я видел сон об Арке Тита — тех римских руинах, через которые императоры древности начинали свое одиночное шествие к коронации, — начинавшемся в Королевском лесу и заканчивавшемся у Солнечного трона. Во сне арка раздвоилась, как будто мои взгляды пересеклись, так что похоронная процессия, к которой я присоединился, не прошла ни через те, ни через другие ворота, а двинулась по какому-то третьему, узкому пути. Когда мы проходили мимо, одни из ворот превратились в арку, ведущую в зал под куполом из яркой резьбы, окруженный посмертными масками моих предков — дьяволов Мейдуа.
Этот путь был закрыт для меня так же давно, как тогда был закрыт путь к трону.
Я пошел по другому пути.
Разве я не всегда знал, что так будет? Я не хотел трона. Я никогда не хотел его. Но так же, как я не хотел, чтобы Криспин сменил моего отца, когда мы были мальчиками, я не хотел, чтобы Александр сменил своего отца. То, что я хотел, не имело значения, то, что я хотел, никогда не имело значения — и никогда не будет иметь.
Я посмотрел на Селену, притянул ее к себе и поцеловал в лоб. «Прости», — прошептал я. «Теперь мы не будем восседать вместе на Земле. Я должен был отправить тебя с Кассандрой, с...» Я покачал головой. Она знала, о чем я думаю.
«Ты думаешь, что сможешь так легко избавиться от меня?» — спросила она с каменным выражением лица. «С остальными все будет в порядке. Мы так и планировали». Ее сверкающая рука схватила меня за тунику. «Я дала тебе клятву, милорд. Что бы ни ждало нас впереди, я буду с тобой».
В тот момент мое сердце разбилось, как разбивалось уже десять тысяч раз. Я коснулся рукой ее лица, не обращая внимания на то, что мы стояли на мостике «Бури» и что вокруг нас находились Бассандер Лин и его офицеры. «Мне жаль», — сказал я, зная, что она поймет все, что я имею в виду.
Она улыбнулась, и в ее улыбке было и горе, и новая боль. Вся ее жизнь прошла в ожидании, и теперь, на пороге того, что должно было стать ее звездной минутой, все, чего она ждала, было у нее отнято.
Повернувшись к Бассандеру Лину, я заявил: «Будет лучше, если ты нас сдашь». Я оглядел мостик, посмотрел на этих хороших и достойных людей — солдат Империи, покорителей ныне теперь уже мертвых сьельсинов. «Они лишат тебя командования... но, возможно, пощадят твою жизнь и жизни твоих людей».
Лин встал. «Милорд, мой... император, я не могу...»
«Ты должен». Я положил руку ему на плечо. «Твои люди зависят от этого. От тебя. И Кассандра…» Я замолчал, сразу испугавшись, что «Буря» уже скомпрометирована, заражена деймонами Капеллы. «Они будут нуждаться в тебе, Лин».
Мужчина был похож на ходячую тень.
«Звони, Бассандер Лин».
Побег был невозможен. Двигатели «Бури» не могли снова совершить прыжок в варп, по крайней мере в течение многих минут — минут, которых у нас не было. Мы никогда не смогли бы противостоять такому количеству противников, а если они были вооружены копиями оружия Архонтов, которое я положил к ногам мертвого Аврелиана... мы не смогли бы сбежать вообще. Лин мог пожертвовать собой, чтобы позволить нам сбежать, спрятав Селену и Никифора, Ниму и меня на борту курьерского корабля или в одной из маленьких спасательных капсул «Бури»... но нам некуда было лететь, кроме как на поверхность планеты, где нас будут преследовать, охотиться за нами и в конце концов поймают.
Если нас не застрелят в тот момент, когда мы покинем корабль.
«Но ты — Избранный», — возразил он. «Не Избранный Земли, я теперь это понимаю. Но все равно Избранный». Он покачал головой. «Я видел, как ты умер. И знаю, что ты умер снова. Трон принадлежит тебе по воле Императора и по воле...»
«Достаточно, Бассандер», — оборвал его я, выпрямившись и говоря так, чтобы меня слышали все на мостике. «Я — Император, само человечество». Я поднял руку ладонью к лицу, демонстрируя королевские кольца. «То, что я делаю сейчас, я делаю для вас — для всех вас. И для ваших домов. Ваших семей...» Мои глаза встретились с глазами Бассандера, и я снова почувствовал ту давнюю линию огня между нами. «Если все, чего я достигну как император, — это спасение ваших жизней и жизней наших людей, я считаю, что этого достаточно». Я опустил руку, сделал шаг назад, чтобы в эти последние мгновения стоять поближе к Селене. «Теперь звони».
«Цезарь, я...»
«Я — император, Бассандер!» — взревел я. «А теперь делай, как приказывает твой император!»
Вскоре они пришли, все в черных доспехах, их снаряжение блестело бледным светом, на груди каждого из них было кольцо вокруг символа Земли. Стражи, рыцари Ордена, Культа Матери-Земли. Их капитану Кериоту я отдал свой меч, пояс со щитом и терминал. К моему удивлению, он не взял кольца, которые дал мне Вильгельм.
«Вы отдадите их Его Величеству», — сказал он. «Ведите их!»
Два Стража приблизились к Селене и схватили ее. Их движение было настолько стремительным, что она вскрикнула, и сэр Верус прыгнул вперед, клинок ожил. Рыцарь-экскувитор бросился в атаку, сверкнув мечом. Гомункул действовал инстинктивно, подчиняясь своей программе так же послушно, как собака.
«Стой!» — крикнул я, но было уже слишком поздно.
Меч Веруса попал одному из Стражей в грудь, высшая материя точно пронзила соединение в доспехах человека. Тот отпустил Селену, пошатнулся назад, подняв руку, когда Верус ударил мечом по адамантовой кирасе Стража. Второй Страж отпустил Селену и бросился на хромированного рыцаря.
Первый Страж упал, по его раненому боку текла кровь.
Капитан Кериот выхватил пистолет, подобного которому я никогда не видел, спокойно направил его в затылок бронированной головы Веруса и выстрелил, так близко, что щит раба-рыцаря не смог его защитить. Пуля прошла навылет сквозь адамантовый шлем Веруса, его мозг и вышла с другой стороны. Затем все окуталось тонким бело-голубым туманом.
Высшая материя.
Селена закричала, и ее крик превратился в рыдание, когда она упала на колени.
Кериот снова спрятал пистолет в кобуру. «Прошу прощения, если я вас напугал, Ваше Высочество», — сказал он и поклонился. «Это достойно сожаления. Этого можно было избежать». У него были манеры придворного и инстинкты людоеда. Этот человек даже и глазом не моргнул.
Опустившись на колени, Селена склонилась над телом своего павшего защитника, уронив голову ему на грудь. Экскувитор никогда не произносил ни слова, но был ее постоянным спутником с тех пор, как она покинула Латарру. Долгие годы.
Капитан не помешал мне подойти к ней, и я осторожно оторвал мою плачущую императрицу от тела раба и прижимал ее к себе, пока она не перестала дрожать.
Она больше не произнесла ни слова. Ни когда нас провожали с "Бури", ни в течение всего времени, пока мы сидели в шаттле, который доставил нас на Тенбу. Я держал ее за руку и тоже молчал. Даже Нима, сидевший по другую руку от меня, не осмеливался заговорить. Никифор застыл, ссутулившись, на своем месте, совершенно опустошенный.
Планета Тенба уже давно перестала поворачиваться лицом к солнцу, так что, подобно брату Земли, быстрому Меркурию, на одной ее стороне всегда был день, а на другой — ночь. Ее атмосфера помогала стабилизировать температуру между дневной и ночной сторонами, но всегда дули ветры. Столица планеты, метко названная Меридиан, находилась в поясе сумерек, на границе между ночью и днем, где климат был наиболее благоприятным. Пустыни доминировали на дневной стороне и, хотя ночная сторона была более умеренной, жизнь без солнечного света являлась испытанием для большинства.
Трап открылся, и внутрь ворвался ветер, поднимая старинный плащ, который я носил на «Демиурге», и мои волосы. Капитан Кериот двинулся вперед, его собственный плащ парил в воздухе, как живая тень. Один из младших Стражей стукнул меня жезлом по ноге, угрожая расправой, если я не сдвинусь с места.
Я подчинился, и Селена пошла со мной, а Нима и Никифор — следом.
Я не опустил глаз, не дрогнул и не съежился. Ни когда заиграли барабаны, ни когда ряды марсианских гоплитов, стоявших по обе стороны, начали стучать копьями по стягам. Шум от этого был как приливная волна, как от ударов гигантского сапога с высоты. Селена вздрогнула и крепко вцепилась в мою руку.
Черная колоннада окружала площадь в центре Меридиана, перед зданием правительства, под грозным присутствием Башни Морн. Мы приземлились почти в ее центре, где стояла статуя какого-то прежнего императора с золотой короной, образ давно минувшей эпохи. Ее тень терялась в тени самой Башни: этого гигантского сооружения высотой в несколько миль, возвышавшегося за дворцовым комплексом. Мой взгляд был прикован к этой башне, неумолимо устремленной вверх, пронзающей облака, как клинок, богохульно направленный в небо, словно для того, чтобы выпотрошить самих богов.
Она должна была служить орбитальным лифтом планеты, соединяющим небо и землю, но этого не случилось, и то, что задумывалось как космопорт, стало дворцом генерал-губернатора. Залами правосудия и власти в этом мире.
Это место стало гнездом змей, обителью Левиафана и его потомства.
Они ждали нас на ступенях дворца.
Он ждал нас, восседая на величественном троне из красного бархата и золота, с головой, окруженной ореолом лучей, подобным солнцу. Он был облачен во все белое, на его сверкающих серебром доспехах из адаманта были выгравированы рельефные изображения Артура и Александра. Его туника была белоснежной, а рукава — красно-золотыми, каждое украшенное символом непобедимого солнца. Его обнимал тяжелый плащ, алый самит, расшитый золотом, на плечах - белая львиная шкура.
Но больше всего мое внимание привлекла его голова — то, что было на ней. Исчез открытый шлем, который он носил все время, пока мы были на Гододдине, исчезла эта солдатская манера. Вместо этого он носил корону из живого золота, диадему, сплетенную из золотых ветвей Древа Авалона.
Травяной венок.
Он нарядился как завоеватель, как герой. Это был его триумф, его окончательная победа.
Его глаза были холодны.
Барабанный бой достиг кульминации, когда отряд Кериота достиг подножия лестницы, а ветер со всех сторон вздымал имперский штандарт на тысяче отдельных шестов, красное солнце струилось на вымпелах, гонфалонах и флажках, как языки белого пламени. Стражи стояли бок о бок с теми членами рыцарей-экскувиторов, которые не сбежали вместе со мной. Духовенство собралось вокруг трона, море черного и белого — среди них находился принц-приор в доспехах.
Александр поднял руку.
Барабанная дробь прекратилась, и на мгновение все затихло, все вокруг замерло.
«Мы должны убить тебя за то, что ты сделал», — сказал он, и его голос, усиленный праксисом, разнесся по всем динамикам площади, так что казалось, будто сам Аполлон говорит устами Александра. «Ты убил нашего отца».
Я ожидал этого обвинения. Тем не менее, его удар был сокрушительным.
Но еще более сокрушительным было «мы» Александра.
«Тебе нечего сказать?» Он наклонился вперед. «У тебя не будет другого шанса. Это конец для тебя, лорд Марло. Твое маленькое восстание закончилось». Когда я все еще не говорил, он сел прямо в кресле своего покойного отца. «Наш отец знал о твоих намерениях... и когда он не одобрил твое безумие, когда он выступил против тебя, ты убил его в его постели».
«Лжец!» Из моих рядов донесся голос Селены, резкий и пронзительный, как у фурии. «Алекс, будь ты проклят!»
«Молчи, шлюха!» Голос Александра наполнил площадь презрением. «Ты предала свою семью, нашего отца, ради этого?»
Селена буквально вибрировала от ярости. «Сьельсины уничтожили Гододдин! Флот был почти потерян! Адриан спас нас! Всю галактику! Отец...»
«Молчи, говорю я!» - взревел Александр, вцепившись в подлокотники кресла, нагнувшись вперед. Все его тело дрожало. От ярости? От злорадства? «Ты отвратительна мне, Селена. Предала свою семью, чтобы играть роль шлюхи для этого маньяка! Разве ты не была моей сестрой...»
Принц-приор положил руку на плечо принца, словно желая сдержать ярость молодого человека. Принц дернулся и отвернулся. Он глубоко, прерывисто вздохнул.
Затем Александр устремил на меня свои мертвые глаза. «Нет слов, чтобы описать твое преступление. То, что ты сделал...» Он отвернул взгляд. «Это выходит за пределы понимания. Веры. Уничтожить планету... солнце...» Он будто не мог найти слов. «Ты угроза для каждого мужчины, женщины и ребенка в нашей галактике. Где оружие? Корабль, который сделал это?»
Я не ответил ему. Я просто стоял, молчаливый, как мой бог.
Какая-то часть меня кричала, очень старая часть. Она взывала к справедливости, кричала о мести, о правде.
Читатель, если бы ты только знал, сколько вещей, в которые ты веришь, являются ложными, ты бы отчаялся во всем знании. Большая часть моего образования состояла не в обучении, а в отучении от тех вещей, которые я называл незыблемыми, которые другие называли неизменными, постоянными и абсолютными. Многое из того, что мудрецы называли наукой, оказалось простой спекуляцией, многое из того, что люди называли истиной - лишь надеждой. А история? Ложь и искажение. Утверждение за утверждением, нагроможденное на еще более громкое утверждение.
Но правда существует, как бы она ни была погребена, как бы ни была утрачена и игнорируема, как бы ни была отвергнута.
Я не уничтожал Гододдин. Я не убивал императора Вильгельма, моего друга.
Я уничтожил Наблюдателей и Бледных сьельсинов — их рабов. Я отдал приказ, который положил конец солнцу системы Гододдин, я позволил нашему флоту заплатить цену — тому, что от него осталось. Возможно, только за это я заслуживаю суда.
«Где твой корабль?» — спросил Александр, сидящий в судейском кресле.
«Уничтожен, Александр», — подал голос Никифор, делая шаг вперед.
Стражи, составлявшие первую линию охраны у подножия лестницы, двинулись, чтобы остановить худого гомункула, но Никифор поднял пустые руки. Экскувиторы не сдвинулись с места.
«Император уничтожил его!»
Слова евнуха вызвали шок и шепот в толпе.
Только постепенно до них дошло, что Никифор говорил обо мне. Лицо Александра потемнело, а окружавшие его священнослужители — это море черного и белого заволновалось, как будто в его поверхность прилетел камень. «А ты, дядя? Ты связал свою судьбу с этим самозванцем?»
«Твой отец назвал лорда Марло своим преемником!» — объявил Никифор, вызвав новую волну возмущения в толпе.
«Смешно!» — воскликнул один из лордов в толпе, стоявшей на ступенях у трона. «Он не принадлежит к императорскому роду! Его Величество никогда бы...»
«Воля императора известна!» — провозгласил принц-приор, лицо которого скрывалось за ониксовой маской и полосатым бело-золотым немесом. «Александр был его сыном и наследником. Александр — император. А этот провинциал, — он указал на меня сверху вниз, — узурпатор!»
Его слова вызвали шквал криков. Воздух наполнился криками «убийца», «предатель» и «цезареубийца».
Но Никифор не сдался.
Возможно, он знал, что его жизнь потеряна. Он был единственным другом Вильгельма, его ближайшим доверенным лицом, его главным советником. Режим Александра не мог позволить ему жить. Или, возможно, он просто любил покойного императора. Своего брата. Свою тень. Свое второе я. Возможно, он не мог вынести, что наследие дорогого Вильгельма было так опорочено. Так уничтожено.
«Вы обмануты, лорд Теудас! Вильгельм был жив, когда я видел его в последний раз! Когда мы видели его в последний раз!» — зарычал Никифор голосом, громче, чем я когда-либо слышал от этого худого существа. «Он назначил лорда Марло своим преемником! Он приказал мне передать его кольца в руки Марло! Он приказал Марло сделать то, что тот сделал! Вильгельм намеревался остаться на Гододдине! Держать оборону против врага до последнего!»
Сила слов евнуха была такова, что собравшаяся там толпа содрогнулась. Как будто Великий Вильгельм стоял там, вернувшись к жизни — к здоровью, к полноте своих сил. Никифор был не очень похож на своего брата-клона. Гормональные различия, реальность его бесполой природы и эпигенетические изменения, вызванные этими различиями и различными стрессовыми факторами в их жизни, привели к тому, что они несколько отдалились друг от друга. Но хотя один был из электрума, а другой из красного золота, настоящее золото было в обоих, и в тот момент сияло в Никифоре.
«Он был в твоей власти, Алекс! На борту «Авроры»! — крикнул лорд-камергер. «Если он действительно мертв, то он умер в твоих руках! Убирайся с трона, негодяй!» Он толкнул одного из Стражей, стоявшего впереди, и направился к лестнице.
«Дядя Ники!» — позвала его Селена.
Теперь я задаюсь вопросом, знало ли это существо, что оно делало, были ли то, что казалось лихорадкой и яростью, на самом деле холодным расчетом. Местью. Это было возможно. Характер лорда—камергера был, пожалуй, даже холоднее, чем у императора. Если Вильгельм был человеком спокойным, то Никифор был ледником, ледяным монстром. Я видел его гнев, его подозрительность и раньше — много раз.
Но такого я еще не видел.
Страж дал отпор Никифору, и камергер удвоил усилия.
«Он погибнет!» — пронзительно вскрикнул Нима.
Другой Страж подошел ближе и ударил Никифора древком копья по колену. Селена задохнулась.
«Александр, хватит!» Закричал я, делая шаг вперед.
Но Никифор опустился на одно колено и ткнул пальцем в принца, своего племянника. Императора. «Ты убил его!» — воскликнул он. «Ты и твои проклятые священники! Марло — император по воле и праву, твой отец...»
Выстрел, прогремевший над площадью, был похож на раскат грома, его раскат отразился от колоннады и арочных окон базилики генерал-губернатора. Он был настолько громким, что птицы, устроившиеся на ночлег высоко на Башне Морн, взлетели, а вороны закаркали в бесконечных сумерках. Оракул, сидящий на парапете, мог бы предсказать будущее по тому, полетели ли птицы на восток, к дню планеты, или на запад, к ночи, и таким образом понять, что только что произошло. Но если там, наверху, и был какой-то священник или ват, я никогда не слышал его предсказаний. Но я знал...
Я знал, что солнце садится, что птицы улетели в ночь.
Среди схоластов есть те, кто утверждает, что историю творит не человек, а природа. Эти же бесчувственные люди отрицают наличие у человека воли и придерживаются убеждения, что мы — животные, подчиняющиеся исключительно необходимости и химическим импульсам нашей крови. По их мнению, души не существует, а воля не свободна от влияния гормонов и генетической программы. История, по их словам, — это лишь запись этих безмолвных, слепых процессов.
Война. Голод. Чума. Наводнение. Пожар. Климат.
Эти люди — глупцы, бесчувственные кретины, которые отрицают свободу воли, чтобы оправдать свою собственную бездеятельность. Свой собственный порок. Эти силы влияют на историю, но настоящая история, самая правдивая история, заключается в реакции человека на эти силы. Ведь именно люди действуют. Выбирают действовать. И только люди.
Человек действовал тогда. Там. В тот момент.
Я так и не узнал имени солдата, застрелившего Никифора. Я никогда не видел его лица, не знал его истории. Откуда он был? Кто были его родители? Какие мысли пронеслись в его голове в тот момент, когда он нажал на курок?
Понял ли он когда-нибудь, что натворил?
Лицо Александра стало белым, как смерть.
Наступила ночь.
Настоящая ночь. Во всей галактике.
«Адриан...» — прошептала Селена с побледневшим лицом. «Ключи».
Я покачал головой, предостерегая ее.
Судьба Империи, галактики — судьба принцев — лежала тогда на плечах того безымянного Стража, того человека из ниоткуда, того человека, который нажал на курок. Хотя никто из присутствующих, кроме Селены и меня — и, возможно, Нимы, — не понимал этого, Солланская Империя пала.
Вильгельм, находясь в крайней ситуации, возложил судьбу констелляций палатинской крови на плечи своего друга, своего брата, своего раба. И эти плечи согнулись от выстрела. Я видел, как пуля пролетела в воздухе. Ее вещество растворилось в светящемся голубом тумане.
Высшая материя.
«Кто это сделал?» — спросил Александр, вскакивая на ноги. Ему было трудно двигаться в тяжелом плаще из самита и меха белого льва, но марсиане и Стражи расступились. «Кто его застрелил?»
Один Страж стоял в стороне, вытянув руку. «Я, Ваше Сиятельство».
Александр ударил его по лицу, закрытому шлемом. Страж пошатнулся, и когда не упал, Александр ударил его еще раз, и еще, и еще. Человек сдался, не смея сопротивляться. Грудь принца — грудь императора — судорожно поднималась, когда он оглянулся и посмотрел на ступени, по которым спустился. Его алый плащ волочился по камням позади него, подол был пропитан кровью Никифора. «Это был... мой дядя», — выдохнул он и приложил пальцы к своему горлу, словно проверяя пульс.
Он знал?
Он должен был знать. И все же в его поведении не было паники. Он прикоснулся к Травяному венку, поправил его на лбу. Его волосы отросли с тех пор, как я оставил его на Гододдине. Он посмотрел на меня с холодным, жестким, страдальческим выражением лица.
Затем вытащил меч, зажег его и без слов обрушил на человека, убившего Никифора — и все Империю. Человек закричал, но его адамантовая броня выдержала удар, так что Александр был вынужден рубить человека, как ребенок атакует дерево топором своего отца. После нескольких безумных секунд Александр пнул мужчину и поставил ногу ему на грудь, прежде чем остановиться, чтобы осторожно приставить острие к стыку в доспехах. Ему пришлось ударить по эфесу, чтобы вогнать клинок в цель. Когда это было сделано, он воздел оружие к небу, как клинок света, направленный в сторону темной башни, возвышающеюся над всеми нами. «Видите!» — воскликнул он, как будто не устроил зрелище, и его голос раздался со всех сторон. «Видите правосудие вашего императора! Быстрое, верное... и справедливое!»
Его будущее лежало мертвым у его ног, а он... играл в театр.
Я почти пожалел его.
Почти.
Он направил на меня свой меч, его острие находилось в нескольких дюймах от моей груди. Но, по-видимому, он усвоил урок и не стал наступать. «Ты убил моего отца», — произнес он. «Ты уничтожил Гододдин. Мой флот. Моих людей. Ты похитил мою сестру, опозорив ее».
«Хватит!» — воскликнула Селена, отталкивая меня. «Дядя Ники мертв! Прекрати, Алекс! Просто прекрати!»
«Закрой рот, сестренка!» — фыркнул Александр, направив острие на Селену. «Ты позоришь себя!»
Я схватил Селену за запястье, остановив. Она посмотрела на меня, ее длинные волосы развевались на постоянном ветру, глаза были красными и безумными. Ее отец был мертв. Дядя лежал мертвый у ее ног. Убитый. Ее жизнь — жизнь, начала которой она ждала всю свою жизнь, — закончилась, не успев начаться. Выражение ее глаз... ярость, страдание и боль... Я не могу их описать.
«Отпусти ее, собака!» — прорычал Александр. «Ты проиграл!»
«Она здесь ни при чем», — ответил я, удерживая ее взгляд своим. Затем мягко улыбнулся и отпустил. «Твоя ссора со мной, о принц».
Лицо Александра вспыхнуло, меч засвистел в воздухе, когда он взмахнул им. «Принц!» Он выплюнул это слово, как проклятие. «Я — человечество, Марло! Первенец Земли!»
«Ты последний», — возразил я, глядя на лицо обреченного Никифора. Пуля попала чуть выше левого глаза евнуха. Третье око: вечно плачущее, вечно открытое. Я сделал шаг к нему, отодвинув Селену за спину. Я знал, что мои дни сочтены, подозревал, что даже секунды сочтены, и поэтому пробежал взглядом по толпе, по духовенству, возвышающемуся как шахматная доска, мозаичное море черного и белого.
«Ты последний!» — повторил я, повысив голос.
Лжекороль рассмеялся и посмотрел на своих жрецов — своих повелителей. Подняв меч в знак пренебрежения, он спросил: «Что это, старик? Пророчество?»
«Если хочешь», — ответил я. «Хотя ты и убьешь меня, моя тень будет преследовать тебя до самой смерти. Ты никогда не сможешь убежать от моей тени...»
Клинок Александра сверкнул на расстоянии локтя от моего горла. «Это ты не сможешь убежать», — сказал он. «Кольца моего отца. Отдай их мне».
Я улыбнулся, опустив взгляд на лезвие в нескольких дюймах от моей груди. «Ты забыл старые легенды», — сказал я и, протянув руку, обхватил правой рукой острие меча и сжал. Высшая материя слегка подалась под моими пальцами. Она казалась скорее плотью и кровью, чем настоящей сталью, мягкой, с негибкой сердцевиной. На моей плоти не было ни боли, ни крови, ни царапины. «Ни один клинок не может сразить дьявола».
Глаза принца расширились от страха, и он вырвал свой меч из моей хватки. Затем пошатнулся назад, но его нелепый плащ помешал ему отступить, и он споткнулся и упал. Травяной венок свалился с его головы и покатился по камням.
Вокруг стояла гробовая тишина.
Я стоял и улыбался, но не смеялся.
Селена, к ее чести, подошла к брату.
«Уйди от меня, шлюха!» — прорычал Александр и сорвал плащ с плеч. Он плюнул на нее, совершенно преобразившись.
Селена отшатнулась.
Я сосчитал нацеленное на меня оружие, сбившись со счета на полусотне.
«Ты будешь последним императором», — произнес я. «Галактика зачахнет в твоих руках. Ты сам станешь пустой оболочкой, которую заполнят другие люди, и когда с тобой будет покончено...»
«Застрелите его! — взревел Александр, бросаясь к Кериоту и Стражам с пылающим клинком в руках. «Он пытается произнести заклинание!»
Но капитан Кериот не выстрелил. Никто не выстрелил.
«Высочайшее Сиятельство!» — раздался холодный, насмешливый голос с лестницы выше. «Мы договорились, что лорд Марло будет казнен».
Ледяная капля упала в омут моего сердца, превратив всю кровь в стекло.
Я знал этот голос, думал, что никогда больше его не услышу.
Когда я повернулся к лестнице, то увидел, как Селена нахмурила брови. Она тоже узнала его. Рядом с принцем-приором, кого Никифор назвал лордом Теудасом, появилась фигура - безволосый, желтоватый мужчина в черном одеянии и с напудренным лицом, его губы и глаза были темно накрашены. Он улыбнулся, и когда он улыбнулся, его брови поднялись, морща татуировку в виде руны, нанесенную в центре.
Увидев его, я понял, что угадал верно, и почувствовал, как у меня внутри все перевернулось.
Слова Вильгельма — его предупреждение в записке, которую Эдуард передал мне в день нашей встречи, — эхом отзывались в глубине моего сознания.
Он, должно быть, знал.
Улыбка Йода стала шире, когда он увидел удивление на моем лице. Я видел, как он умирал, видел, как Рамантану повалил его на землю, был свидетелем того, как меч Кассандры пронзил его лицо.
Он был мертв... и все же он жил.
Так вот каково это...
«Ты».
«Да, — сказал он, — я».
Клинок Александра все еще был зажжен. «Он должен умереть!»
«Он умрет, дорогой мальчик», — сказал Кантор, этот тайный повелитель империи. «Но его смерть имеет значение. Он будет обезглавлен, как и подобает чудовищу его масштаба».
Человек, который хотел стать королем, зарычал, наполовину зверь. «Обезглавливание — слишком мягкое наказание для него!». Он снова направил свое оружие на меня. «Пусть его повесят».
Йод склонил голову, и маленький принц не заметил насмешки в его взгляде. «Все будет так, как пожелает мой император».
«Алекс...» Селена протянула руку. Ее лицо было белым, как смерть.
В глазах принца мелькнула холодная ярость. «Не называй меня так», — прорычал он и опустил меч. «Я — император. Трон принадлежит мне. Отец выбрал меня». Он наклонился и поднял Травяной венок с окровавленных камней, на которые тот упал. Он не надел его обратно на голову, а сжал в кулаке. «Война не закончена. Твой лорд Марло ничего не достиг...» Он замялся, помня правду о своих хозяевах-жрецах. «Сьельсины остались. Рассеяны, да, но опасны. Моя задача — выследить их. Я принесу мир галактике, Империи».
«Война закончилась», — возразила Селена. «Бич Земли мертв. Без своего лидера сьельсины снова уйдут в тень».
«Ты потеряла рассудок, как и свою добродетель!» — презрительно усмехнулся Александр. «Орест! Хлорус! Уведите ее!»
Двое экскувиторов вышли из строя, их сияющие лица ничего не выражали, а белые плащи развевались на ветру. «Не смейте!» — проговорила Селена, отступая.
Александр повернулся спиной и стал подниматься по лестнице, глухой к ее мольбам.
«Стойте!» Голос, раздавшийся по всей площади, был моим.
Сэр Орест и сэр Хлорус остановились по моей команде.
Александр посмотрел вниз, на его лице ясно читалась ярость.
Кто, кроме императора, мог отдавать приказы рыцарям-экскувиторам?
Эти нечеловеческие солдаты были выведены — запрограммированы — на безупречное повиновение. Повиноваться императорскому дому и, в особенности, лично Императору.
Мне.
Толпа, казалось, осознала это, и шок проявился в шепоте, в гуле — как от бесчисленных взмахов крыльев — волнение в воздухе. Александр видел, как я командовал экскувиторами на борту "Авроры", но не смог избавиться от них, и с тех пор слухи об этой ошибке будут преследовать его правление.
«Я отдам тебе кольца твоего отца», — сказал я и снял золотой перстень с правого большого пальца. Я поднял его, чтобы он мог его рассмотреть. «Только отпусти моих людей».
«Ты не в том положении, чтобы спорить!» — презрительно усмехнулся Александр. «Если ты действительно уничтожил корабль, у тебя не осталось ничего ценного».
«Напротив», — сказал я. «У меня есть я сам».
Александр все еще сжимал корону в одной руке, а в другой держал незажженный клинок. «Ты уже у нас».
«Все, что я знаю», — пояснил я. «О своих способностях. О Наблюдателях. О Скрытом!» По тому, как принц вздрогнул, я понял, что он знает, о чем я говорю. «Отпусти свою сестру и Ниму, и поклянись мне, что оставишь моих людей в покое!»
«Высочайшее Сиятельство!» Вмешался Йод неожиданно резким голосом. «Мы достаточно наслушались бредней этого сумасшедшего. Давайте положим этому конец!» Он испугался? Я взглянул на раскрашенное, напудренное лицо колдуна.
Ему следует бояться меня.
Но Александр поднял руку, призывая его к молчанию, и снова повернулся ко мне. «Отдай мне кольца, старик».
«Ты даешь мне слово?»
«Ты ничего от меня не получишь!» — крикнул он. «Ты отдашь мне кольца, или ты и моя шлюха-сестра умрете здесь и сейчас. Ты понимаешь?»
Я прекрасно понимал. Они не могли быть уверены в том, что убьют меня — не могли даже быть уверены в том, что смерть уничтожит меня — и поэтому нацелились на единственную часть меня, на которую могли: на моих спутников.
Мою жену.
Только ветер шевелился, поднимая мой старинный плащ. Волосы Селены. Белые знамена.
Прутья клетки, которая меня окружала, были не из золота, а из грубого железа. Это была не тюрьма трона, но все равно тюрьма. Все мои возможности были исчерпаны. За исключением одной. Я мог бежать, сбежать в пространство за пределами времени, но знал, что сделать это означало бы пустить по моему следу гончих. Великая охота Александра еще не началась — хотя он говорил о ее начале всего несколько мгновений назад — но если бы я сбежал тогда и там, она имела бы совершенно иную цель.
И я не смог бы взять с собой Селену или бедного Ниму.
Нет, я знал с того момента, как мы прибыли в систему Тенбы — подозревал даже раньше — что прибыл в Меридиан, чтобы умереть.
И поэтому я сделал единственный шаг, который мне оставался.
Я бросил печатку на львиную шкуру у подножия лестницы. Сняв следующую, я сказал: «Все, чем я являюсь, умрет вместе со мной».
«В этом, — произнес Йод, — я бы не был так уверен, милостивый лорд».
Более чем кто-либо из присутствующих, я знал, на что способно это существо — на что способна Капелла. У них наверняка есть средства читать воспоминания даже после смерти. Братство было способно на такие чудеса, и оно контролировало Землю. Все, что оставили после себя древние американцы.
«То, что составляет человека, — ответил я, — нельзя отнять». Я удержал взгляд кантора. «Вы пили мою кровь веками. Что это вам дало?»
Йод ничего не ответил.
Я бросил второе кольцо на землю. Оно звякнуло о черный камень и откатилось в сторону. Один из марсиан бросился его подбирать. Я бросил третье в сторону. Все это превратилось в фарс, в насмешку над властью.
«Уведите их!» — приказал Александр, когда я бросил на землю пятое и последнее кольцо. К нам подошли люди из марсианской гвардии. Экскувиторы стояли на месте, где я их оставил. Селена закричала, когда мужчины схватили ее, стискивая белые конечности своими руками в перчатках.
Грубые руки схватили меня, и я почувствовал, как черный плащ сорвали с моих плеч. Не знаю, откуда я знал, что человек, схвативший меня, намеревался лишить меня жизни, но я знал это совершенно точно. Возможно, что-то было в его позе, в жесткости руки, сжимавшей оружие.
«Нет!»
Небольшая мягкая фигура столкнулась со мной и моим убийцей, и не успел я опомниться, как оказался на земле, сражаясь с марсианином в доспехах. Его лицо было рядом с моим — широкое, плоское, с рубцами на коже и тусклыми глазами. Мои руки сжимали его запястье, не давая острию его кинжала попасть мне в живот. Я чувствовал, как скрипят сервоприводы в экзоскелете его костюма, но я занимал выгодную позицию и имел преимущество. Я позволил ему двигаться, изогнулся, чтобы прижать под собой. Его доспехи зацепились за каменные плиты, и я вонзил его собственный кинжал ему под подбородок в мозг. Затем встал, вытащил клинок. По лезвию на камень закапала красная кровь. Обернувшись, я увидел фигуру, которая спасла мне жизнь.
Это был Нима.
Слуга-немрутти лежал на спине, еще дыша, прижимая руку к рваной ране на шее. Клинок, которым он был убит — тот самый, что у меня в руках, — был из грубого металла. Он оставил страшную рану.
Когда я подошел к нему, глаза Нимы уже стекленели, и я обернулся к остальным. Вокруг меня разразился хаос. Раздались выстрелы, люди падали замертво. Стражи. Марсиане. Экскувиторы. Женщины кричали, а толпа за оцеплением солдат в ужасе бежала с площади, мужчины и женщины топтали друг друга, спеша убраться подальше.
Покушение на мою жизнь активировало оставшихся рыцарей-экскувиторов — тех, которых привел сам Александр. Они обернулись против Стражей, обернулись против марсиан, рубя и тех и других на куски своими пылающими мечами. Уже половина из них лежала мертвой, истекая кровью на ступеньках. Лорд Теудас отступил наверх по лестнице, Александр присоединился к Йоду за стеной Стражей в черном. Придворные помельче съежились или заплакали.
«Адриан!» Селена подбежала ко мне. Я заставил ее встать позади.
Еще несколько человек из марсианской гвардии повернулись ко мне. Я насчитал шестерых. Они держали копья, станнеры, мечи. Я был плохо вооружен и без щита, но мог бы убить очень многих. Но на площади были сотни солдат. Мог ли я захватить генератор щита? Найти себе меч?
Без шансов.
Нима был мертв, и лорд Никифор — а вместе с ним и Империя.
Я закрыл глаза и взвесил кинжал в руке.
Я мог бы убить принца тогда, метнув в него лезвие со всей силы, решив поразить его. Но это означало бы смерть Селены, а Александр был лишь пешкой — не настоящим императором.
Поэтому я поднял кинжал в знак неповиновения. «Экскувиторы!» Взревел я. «Я приказываю вам! На колени!»
Зеркальные рыцари одновременно опустились на колени — некоторые из них прямо во время удара.
«Видите?» Произнес я во внезапно наступившей тишине, вздернув подбородок. Но они уже знали. Александр знал, он знал правду с того момента, как подошел ко мне у королевских покоев. Он только хотел, чтобы все было иначе, и имел силу навязать свое желание миру. Все еще держа клинок в руке, я сказал: «Вы будете помнить этот момент всю свою жизнь».
С этими словами я отбросил лезвие, как отбросил все остальное.
Марсиане окружили меня в считанные секунды, и мои руки были прижаты к бокам.
Я позволил себя увести. В последний раз я оглянулся на бедного Ниму, моего верного слугу. Ниму, который отдал свою жизнь за мою. Но марсианин, стоявший слева, схватил меня за лицо и повернул мою голову в сторону.
«Адриан!» Люди, которые держали Селену, подняли ее в воздух. Они повлекли ее в другом направлении. Она сопротивлялась им, ноги ее бесполезно барахтались в воздухе, пока они тащили ее прочь.
Я знал, что больше никогда ее не увижу. «Селена!» — крикнул я, глядя, как один марсианин перебросил ее через плечо, словно мешок с зерном. «Селена!»
«Адриан!» Она протянула ко мне руку. Недалеко. Слишком далеко.
Я ничего не мог сделать.
С теми дарами, которые дал мне Абсолют, единственным человеком, которого я мог спасти, был я сам.
«Прости!»
Я должен был оставить ее с Кассандрой. С остальными.
Но она настаивала, и у меня были веские причины держать ее рядом с собой.
«Я люблю тебя!»
Произнес ли я эти слова? Или услышал, как они были произнесены? Я не помню. Помню и то, и другое. Удар пришелся мне по затылку, и я провалился в сон, темный, как конец времен.
Я все еще вижу ее, даже сейчас, ее руку, протянутую ко мне.
Позже я искал ее. Но к тому времени, когда я освободился, ее след остыл, и хотя я искал ее по всему океану звезд, но не нашел. Теперь я знаю, что никогда не найду ее, как никогда не найду Валку. Не в этой жизни. Ее судьба окутана тайной, запутана — она стала предметом слухов, легенд и романтических фантазий. Некоторые говорят, что она была продана одному из генералов Александра, другие — что она уединилась на Шекспире, в доме матери, где встретила свою судьбу в Ночь Ножей. Еще больше людей говорят, что она стала пепельной девой, одной из монахинь, которые охраняют могилу Бога-Императора на Авалоне, а третьи — что она томится на Белуше или в каком-то другом тайном месте, вечно дремля в хрустальном гробу.
Но я знаю правду: она мертва. Мое возвращение в мир людей произошло слишком поздно. Ее увезли: сначала на Авалон, оттуда на Землю, откуда она никогда не вернется.
Я стар, настолько стар, что теперь с трудом осознаю, сколько лет и столетий прожил. Я не выгляжу на свой возраст. Дар, который я получил — тело, данное мне Абсолютом — это предвкушение и обещание грядущей вселенной. Хотя я ношу лицо человека в расцвете сил, мой разум и душа стары, как империи. Я устал, но продолжаю свой путь. Теперь я боюсь, что никогда не умру, что мой долг, мое благословение, мое проклятие — продолжать сражаться, жить среди этих умирающих звезд с этого дня и до скончания веков, быть свидетелем чудес, которые я видел.
Великой воли и мудрости, которым я служил.
Но я хотел умереть. Там, в той камере Башни Морн. Я молился о смерти, которую обещал мне оракул Пританиса, жаждал ее — и сна, и сновидений, и покоя. Я был так утомлен тогда, так печален и так одинок. Я обнаружил, что вновь переживаю ту прогулку по поверхности Дхаран-Туна, тени моих падших со мной, и хриплый голос Паллино, возвещающий, что Принц Человечества прибыл! Как бы я хотел отправиться с ними в это приключение...
Число моих умерших превышает число живущих — это верно для всех, кто живет так долго. Жизнь - это череда расставаний, так говорят все мудрецы. Но мудрость людей — глупость для того, кто их создал, и я видел воссоединение, которое должно произойти.
Как Кассандра встретила свою мать в ожидающей ее Тьме, я знаю, что увижу их всех снова. Валку. Селену. Лориана. Паллино. Корво и Дюрана. Айлекс и Карима. Элару и Сиран. И Гхена. И Хлыста. Вильгельм Великий будет жить заново, и музыка будет исходить от него — как и от всего сущего.
Как я жаждал этого, молился об этом.
О смерти.
Я молюсь об этом до сих пор.
Но я не получил ее. Может быть, никогда не получу.
Пока все не будет подсчитано. Пока все не закончится.
А концов, читатель, еще много — твой, мой... всех.
И все же ничего по-настоящему не закончится, пока все не будет сделано.
Наблюдатели остаются. И Сыны Земли. Змей сидит на Солнечном троне, увенчанный живым золотом. Галактика гниет, как я и предсказывал. Содружество горит.
Джаддианцы сожгли его. И теперь Империя трещит и прогибается под тяжестью веков, а Время — Вечно Быстротечное - бежит вперед...
...вниз.
Во тьму? Или к новому свету?
Моя камера была из черного металла и камня.
Кровать. Раковина. Туалет.
Я сидел один и грезил.
Я не слышал его музыку, но знал, что она была там. Я был ее частью. Все является частью, будь то прекрасное или злое. Я уже говорил, что мы все — истории? Мы все — его история. Вот почему мы страдаем. Потому что он страдает... в своем труде над нами, из любви к нам. Наши страдания делают нас похожими на него, приближают его к нам, а нас...
Тогда, вдали, я почувствовал на себе взгляды богов и, обратив свою волю к вечности, понял, что свет моей звезды однажды достигнет их и привлечет внимание к людям. Факел был зажжен, колокол зазвонил. Я чувствовал себя ребенком, выглядывающим с края обрыва и наблюдающим за марширующим войском врага своего народа или за стаей голодных львов, вышедших на охоту. Львов, или леопардов, или волков. Я не осмеливался смотреть слишком долго или слишком бесцеремонно, чтобы ветер не изменился и не унес мой запах к дальним солнцам. Я видел далекие страны, народы, империи, разбогатевшие от времени и завоеваний, управляемые дикими и чуждыми расами. Мы не одиноки, никогда не были одиноки — это великая ложь, которой долго учила нас Капелла. Лицо того, кто подобен огню, повернулось ко мне, и я опустил голову, вернувшись в обычное пространство.
Осмелился ли я нарушить порядок вселенной?
Я уже нарушил его, уже исполнил его волю.
Был ли я действительно спасением для человечества? Или я, подобно тому безымянному Стражу, произвел выстрел, который разрушил мир? Абсолют призвал меня судить Бледных сьельсинов. Был ли я также орудием уничтожения человечества?
Моя дверь открылась, и я повернулся, ожидая катаров и карнифекса.
Вместо него порог переступил старый солдат, старик, опирающийся на посох, паломник в сером. Он был один, и когда дверь закрылась, поклонился мне и сказал: «Тебя повесят утром».
«Знаю», — ответил я.
«Они лишили меня звания».
«Я знаю и это». Я посмотрел на него и улыбнулся. «И мне жаль. Наши победы - это пепел, Бассандер Лин».
«Я подкупил охранников, чтобы они позволили мне увидеться с тобой», — пояснил он. «Моя репутация все еще чего-то стоит».
Я посмотрел на его сапоги, чувствуя в тот момент, что не смог бы вынести вид того, что было на его постаревшем и морщинистом лице. «Джаддианцы сбежали?»
«Да».
«Хорошо», — кивнул я. В этом была надежда на мир, по крайней мере, на разрядку.
Бассандер постучал тростью по гладкому каменному полу. Наконец он посмотрел мне прямо в лицо, его глаза были острыми и блестящими. «Я пришел, чтобы увести тебя отсюда».
Я улыбнулся ему и долго смотрел в глаза. «Ты не можешь».
Бассандер снова постучал тростью по каменному полу, явно взволнованный. «У меня есть корабль, он ждет». Он посмотрел на камеру. Она была активна? Должно быть, да. Никакая взятка не могла стоить жизни охранника, это было очевидно. Он взял бы деньги, чтобы прекратить запись и отказался от своего обещания.
«Тогда ты должен взять его», — сказал я, все еще потрясенный видением огня, который увидел, и Наблюдателем, который мельком заметил меня издалека. «Я не могу пойти с тобой».
«Ты должен!» — прошипел он. «Ты — император! Избранный Богом владыка!»
«Избранный для чего, Бассандер? И кем? Скажи мне!» Я уставился на него, широко раскрыв глаза и стиснув зубы. «Ты вообще еще знаешь, в какого бога веришь?»
«Я верю в
Мои волосы ниспадали между нами, словно занавес ночи. Я сидел на краю кровати, лицом к раковине и туалету, под углом к двери. «Да, я сделал это», — согласился я, не глядя на него. «И я разрушил Империю».
Лин не ответил на это. Он подошел и встал передо мной. Я чувствовал, как его глаза — подобно глазам Наблюдателей — пронзают меня насквозь. «Я видел тебя», — сказал он дрожащим голосом. «На «Демиурге». Все те годы назад. Я видел, как ты умирал».
«Да, видел».
«Ты умер во второй раз», — сказал он. «Ты не можешь этого отрицать».
Тогда я поднял глаза — всего на мгновение. Человек, который был Фениксом, Героем Перфугиума, был одет в длинное серое пальто, со слишком длинными и широкими рукавами. Под ним была скучная военная форма, без знаков отличия и украшений, без оружия и щита. От важного офицера, которым он был, остались только его сапоги. И трость.
«Я не отрицаю этого», — произнес я.
«Тогда почему ты не хочешь пойти со мной сейчас?»
Пламенное лицо Наблюдателя, которое я видел, запечатлелось в моей памяти. «Потому что, если я пойду, они будут меня преследовать», — ответил я. «Меня... и Кассандру. И...»
Он уже знал все это, часто бывал на «Демиурге» в те последние дни.
«Без тебя все будет потеряно», — произнес он, подходя опасно близко.
Я гневно посмотрел на него. «Ты должен уйти, Бассандер. Если ты останешься... если они услышат, что ты говоришь, они убьют и тебя».
Старый солдат издал задыхающийся звук, и, подняв глаза, я увидел, что его глаза закрыты. Его плечи затряслись, затем замерли, и я понял, что он борется с горем. «Цезарь, — сказал он, заявляя о своей верности и решая свою судьбу, — прости меня. Я должен был предвидеть это. Если бы мы пошли куда-нибудь еще — куда угодно, я...»
«Бассандер!» — прошипел я, заставив его замолчать. «Я должен быть здесь. Поэтому ты не можешь меня спасти».
«Но я выдал тебя им!» — произнес он голосом, полным горечи.
«Потому что я тебе так велел», — ответил я, смягчив голос. «Я там, где должен быть».
«Но ты не можешь умереть», — сказал он.
«Ты так думаешь?»
Пожилой мужчина — который на самом деле был намного моложе меня — залез в карман своего пальто. «Я взял это, — сказал он, — у хранителя ключей». Он достал цилиндр из слоновой кости и блестящего металла, изогнутую рукоять с набалдашником из адаманта и иридия, на навершии которого был вырезан образ другого феникса, симурга Джадда. Он протянул его мне.
Я потянулся за ним, представляя, что смогу убить Александра и таким образом защитить своих родных. Или что смогу спасти Селену и увезти ее с собой.
«Оставь его себе». Я опустил руку. Такие мысли были глупостью. Гордостью. «Мне он не нужен».
Лин стоял так неподвижно, что можно было подумать, будто он сделан из мрамора, а не из костей. «Ты действительно хочешь умереть». Его лицо было мертвенно-бледным, в глазах стояли непролитые слезы.
«Моей задачей было спасти человечество», — ответил я, не отрывая от него взгляда. «Я спас его, Бассандер. От сьельсинов и их богов. Но я не могу спасти его от самого себя».
«Единственный способ сделать это, — сказал Лин, — это спасать одного человека за другим».
В этом была мудрость.
«Куда ты пойдешь?» — спросил я.
«Не знаю». Он посмотрел на потолок над нашими головами. «Всю свою жизнь я был солдатом. Мои родители были солдатами. Я родился на флоте, посреди нигде...» Он улыбнулся, и на его лице отразилась глубокая печаль. «Мне некуда идти».
Я прекрасно понимал, что он чувствовал, хотя родился во дворце и не был сыном солдата. Я никогда не мог вернуться домой, у меня не было дома, куда я мог бы вернуться. У меня никогда не было...
Я повернулся лицом к черной металлической двери, бросив взгляд на камеры. «Не окажешь ли ты мне одну услугу, старый друг?»
«Все, что угодно, повелитель». Затем он со стоном опустился на колени и схватил меня за запястье. «Тебе нужно только приказать».
Я улыбнулся и в этот момент почувствовал каждую секунду своей почти семивековой жизни. Я был тогда так стар, а сейчас мне кажется, что я был тогда молод. «Ты знаешь Колхиду?»
«Колхиду, повелитель?» Он посмотрел на меня. «Планету?»
«Это луна», — поправил я его, не в силах сдержаться. «Из системы Атласа. В Верхнем Стрельце. Ты знаешь ее?»
Бывший стратиг покачал головой и отпустил мое запястье. «Только понаслышке — совсем немного. Там есть библиотека...?»
«Есть», — согласился я. «Там есть остров. На юге. Фесса. Я жил там с... с Валкой. После моего испытания со сьельсинами...» Я сжал последние два пальца правой руки, те пальцы, которые когда-то отнял у меня Дораяика. «Там есть могила. На утесах, возвышающихся над морем... Надеюсь, она все еще там, я...» Продолжали ли Имра и ее люди ухаживать за могилами на острове мертвых? «Не мог бы ты похоронить мой меч рядом с ним? Я... там его место».
Я не сказал ему, чья это могила и чей меч.
Старый солдат откинулся на пятки, его лицо преобразилось — наконец-то он стал настоящим паломником. «Да, милорд. Я так и сделаю, милорд». Он потрогал карман своего серого пальто, где спрятал украденный клинок. «Для меня это будет честью».
«Никому не говори, что ты это сделал», — предостерег я. «Если скажешь, его заберут и запрут как реликвию».
«Я понимаю, — сказал Лин, склоняя голову. «Благослови меня, лорд».
«Благословить тебя?» — повторил я, озадаченный. «Я не священник».
Тогда он посмотрел на меня, его глаза блестели. «Пожалуйста».
Я подался вперед, и положил руку на голову солдата.
Что я мог сказать?
Мой разум был пуст. Тихий. Я открыл рот. Слова вылетели. «Ищи трудности, Бассандер Лин, и делай то, что должно быть».
Я убрал руку, словно обжегшись. Это были слова Братства. Слова Братства... и Его. Но я чувствовал, что должен сказать больше. Я смотрел на этого человека — смотрел сквозь него, в темноту. И слова пришли. Истинное благословение. «Пусть твоя борьба облегчит твою боль».
Он закрыл глаза, склонил голову. Не перед своим императором.
Перед чем-то другим.
«Спасибо», — произнес он. Слезы блестели на его лице. Все еще стоя на коленях — наши лица были почти на одном уровне — он вытер их рукавом. «Ты не пойдешь?»
Я покачал головой. «Я должен быть здесь».
«Но ты нужен нам!» — взмолился он. «Ты нужен императрице. Твоя дочь...»
Во рту появился привкус железа. В этом была доля правды! «Моя дочь нуждается во мне здесь», — ответил я.
Я знал, какая судьба ждет Селену. Одна судьба...
Но нет... Это была всего лишь очередная ложь Ушары.
«Но ты спас галактику!» — взмолился он. «Ты мог бы стать вторым Богом-Императором!»
«Нет!» — почти крикнул я. «Нет, Бассандер. Я не могу им быть. Бога-Императора не было. Он был человеком — таким же, как я».
«И поэтому ты уступаешь трон марионетке?» — прошипел он, зная, что эти слова могут стоить ему жизни. «Этому мальчишке?»
Я грустно улыбнулся ему, сжав губы. «Трон — ничто», — ответил я. «Для меня. И для того, кто послал меня».
«Ты действительно не пойдешь со мной...», — произнес он, не веря своим ушам.
«Я должен быть здесь».
Мы оба замолчали, два человека в клетке из металла и камня. Карманной вселенной. Я посмотрел на свои руки — целые и неповрежденные, нетронутые клинком лжекороля. «Я уже дважды умирал за это дело. Что такое третий раз?» Я закрыл глаза. «Пусть он будет последним».
Тогда он ушел, хотя я увидел его на следующий день — если день можно было назвать днем на этой планете, где солнце не светило. Одно лицо в толпе. Бассандер Лин. Мой последний друг, мой враг. Герой разгрома при Перфугиуме, ветеран сотни кровавых сражений. На Беренике. На Дану. На Гододдине... Он разнес весть о моих деяниях по бесчисленным звездам, разжег не огненную бурю, а костер во имя мое.
Я видел его последователей —
Спелые плоды для моей дочери.
Для войны и урожая, которые грядут.
Вокруг меня поднялся ветер, неся с собой множество запахов: запах дождя. Запах гнили. Запах промокших людей. Их голоса. Их шепот. Их слова и крики. Грохот барабанов заполнил площадь, отражаясь от голых черных колонн, смешиваясь с ревом серебряных труб. Я чувствовал металлический привкус плазмы в воздухе, электрическую вонь энергетического оружия, шипящего во влажной атмосфере. Небо над головой грозило разразиться молнией, но падавший дождь был мягким — теплым и сладким — он дул с дневной стороны Тенбы, уносимый ветром в ночь...
…как и я вскоре.
Закрыв глаза, я позволил ветру и шуму омыть меня — возможно, в последний раз.
Мои руки были связаны, ноги босые.
Они забрали мои сапоги, пояс, шарф и плащ — оставили меня только в тунике и брюках. Для солдата унизительно стоять так: без обуви, без пояса. Но я не был солдатом. Я был Императором всего человечества — хотя мои убийцы это отрицали — и стоял спокойно и прямо в тени... ожидая.
Я уже дважды умирал. Смерть больше не вызывала у меня страха.
«Убийца!» Это слово перекрыло шум толпы снаружи, разнузданной и дикой.
«Разрушитель!»
«Демониак!»
«Предатель и узурпатор! Будь ты проклят!» Женский голос, пронзительный и резкий. «Будь ты проклят!»
«Мерзость!»
«Он убил Императора!»
Сколько человек пришло посмотреть на мой конец? Те люди с Тенбы? Те глупцы, которых я спас? Сколько тысяч?
Я спас их. Каждого из них.
Как легко было проклясть их тогда. Ненавидеть их. Плеваться кровью и ядом с эшафота. Но они не знали, что говорили. Они не знали правды. Эти бедные люди... они не были хозяевами своей жизни, едва ли владели своей волей. Александр вел их — или его хозяева вели их — и они следовали за ним. Вот и все. Стоя там и слушая, я знал, что история, рассказанная моими врагами, распространится, как рак, по звездам — вторая чума. Я не мог это остановить. Я никогда не смог бы. Было верхом высокомерия пытаться, думать, что мы могли бы — с помощью джаддианцев и потрепанных легионов Лина — захватить галактику от моего имени.
Пусть они ее забирают.
Тогда я почувствовал присутствие Змея, как статический заряд в воздухе. Люди из Марсианской гвардии, окружавшие меня с обеих сторон, выпрямились, замерли, и сразу шум дождя и толпы снаружи как-то отдалился, как будто их прилив ослабел.
«Марс», — прошептал человек слева от меня, и снова, с выделением. «Марс в пути».
Наконец я открыл глаза и увидел его, выходящего из боковой двери напротив того места, где я стоял под дождем. Капли барабанили по шлемам и бронированным плечам алых коринфян, стоявших вокруг меня. Величественный трон ожидал императора, установленный под портиком перед дверями дворца правительства, готовый к тому, чтобы его вынесли и поставили на место перед лестницей.
На нем были доспехи, белые с золотом, а на плечах теперь висел полностью белый плащ, хотя он по-прежнему был облачен в львиную шкуру. Его длинные рыжие волосы были зачесаны назад и удерживались на месте позолоченным Травяным Венком. Взглянув на меня, он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.
Йод следовал за ним живой тенью, а за ним неотступно брела толпа священников в черных одеждах и белых коронах. Александр отпустил их жестом, и они остались в тени дверей, за исключением одного Йода, который вышел за своим марионеточным императором на свет и под легкий дождь.
«Смирно!»
Марсиане вокруг меня словно окаменели, превратились в статуи.
Александр приблизился на полдюжины шагов и остановился у самого края портика. Какое-то время он молчал, изучая меня, его взгляд скользил по моему лицу и мокрым волосам. Его улыбка стала шире.. «Посмотри на себя», — выдохнул он, глаза его загорелись. «Ты выглядишь ужасно».
Я ничего не сказал. Больше нечего было сказать.
«Почему ты молчишь?» — спросил Александр, поворачивая голову. «Говори. Это твой последний шанс. Ничто из того, что ты скажешь, не изменит того, что должно быть сделано». Когда я по-прежнему молчал, он взглянул на Йода, прежде чем осторожно подойти ближе.
Он все еще испытывал страх.
Мягкий дождь барабанил по доспехам, стекал с плаща, с его смазанных маслом волос, когда он приблизился. «Ничего?» Он склонил голову набок, повернув ухо в мою сторону. «Нет? Тебе действительно нечего сказать? Никаких прощальных слов? Никакого последнего урока?»
«Я был плохим учителем», — произнес я наконец.
Его глаза были как пламя. «Я боготворил тебя, ты знаешь», — сказал он, и голос его дрогнул. «Теперь я знаю лучше». Он посмотрел на Йода. «Нет богов... кроме тех, которых мы создаем для себя сами».
«Тебе следовало бы уже знать, что это не так», - ответил я.
«Вот он». Александр ткнул мне пальцем в лицо и потряс им. «Проповедник. Скажи мне вот что, проповедник: ты вернешься снова?»
Я улыбнулся ему, смаргивая капли дождя, похожие на слезы. «Я намеревался спасти человечество», — ответил я, повторив те же слова, которые сказал отцу парня в последний раз. «И я спас их, но не от тебя».
Принц — император — ударил меня по лицу, удар, чтобы я подставил другую щеку.
Мне потребовалось мгновение, чтобы овладеть собой и вернуть самообладание. Я покачал головой и повернулся лицом к лжекоролю, точно так же, как Эдуард повернулся ко мне.
Александр отступил и презрительно фыркнул.
«Я сражался со сьельсинами», — сказал я. «Эта битва окончена. Все кончено».
Лжекороль уставился на меня глазами, похожими на два осколка стекла, зелеными, как яд. Еле контролируя себя, он подошел ко мне, улыбаясь со всей своей злобой. Он наклонился, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, и прошептал мне на ухо: «Я убью тебя тысячу раз, если понадобится. Столько раз, сколько понадобится. В моей галактике тебе негде будет спрятаться». Он выпрямился, и его улыбка исчезла, но глаза с каждым словом сияли все ярче. «Я победил тебя».
Я повернулся к Йоду, этому повелителю теней. «Ты имеешь в виду нас?»
Лицо Йода было нечитаемым, но от ярости и презрения императорский лик побагровел. Он ударил меня во второй раз, снова приблизился, пока его марсиане держали меня. «Я — император», — презрительно усмехнулся Александр. «Ты теперь ничто. Просто монстр, которого нужно уничтожить».
Настала моя очередь улыбнуться, и на мгновение, как мне показалось, это была прежняя кривая улыбка. «Ты никогда не избавишься от меня, — произнес я, — даже если я действительно умру сегодня. Ты будешь бояться моего призрака в каждой тени, в каждом шепоте. Я буду с тобой, Александр, все дни твоей жизни».
Император, этот великий змей, моргнул и отпрянул. «Ты старый дурак», — выругался он.
«Мы теряем время, Высочайшее Сиятельство», — сказал Йод, оглядывая меня так, словно он был клиентом борделя. «Подготовка завершена. У нас есть график, которого нужно придерживаться».
Александр оглянулся и, казалось, впервые заметил свою тень — своего куратора. «Да, конечно», — произнес он и перевел взгляд с Йода на меня и обратно, почти украдкой. «Очень хорошо».
Йод подал знак, и марсианский офицер подошел к нему сквозь пелену дождя и отдал честь. «Могучий Марс! — сказал он. «Ваши люди ждут вас».
« Спасибо, капитан Неро», — сказал ложный император и повернулся, будто собираясь уйти. Не сделав и двух шагов, он остановился, положив руку на бедро. «Чуть не забыл», — сказал он и резко повернулся ко мне. Я увидел блеск керамики в его руке.
Я задохнулся, когда нож вонзился мне в бок, чуть ниже ребер — точно в том же месте, где Дораяика ранил меня на Дану. «Вот», — выдохнул он, положив свободную руку мне на затылок, его лицо было всего в нескольких дюймах от моего, взгляд сосредоточен. «Теперь все кончено». Он выпрямился, вытащил нож. «Я победил тебя...»
Ему пришлось повторить эти слова, пришлось поднести нож, чтобы увидеть мою кровь.
Чтобы убедиться в этом.
«Время…, — прошипел я сквозь боль, — покажет, дорогой мальчик».
Ноздри Александра раздулись.
«Ваше Сиятельство!» — встрял Йод. «Хватит! Он нужен нам живым еще немного!»
Я уже чувствовал, как мое тело впадает в шок, как горячая кровь вытекает наружу, смешиваясь с прохладным дождем. Но я еще был жив. По крайней мере, еще несколько минут.
Достаточно.
Где-то на площади внизу заиграл оркестр. Я узнал имперский гимн. Александр оставил меня там, оставил истекать кровью, и занял свой трон. Когда я без сил обмяк в руках своих конвоиров, то увидел, как его подняли на руки бесчисленные андрогины и понесли ввысь.
«Желая познать все, он вернулся в Вавилон, захватив Гидасп и покорил жителей Джелама, и там приказал отстроить башню Нимрода заново, чтобы он мог завоевать сами небеса и взять дочерей Бога в свой гарем. Но его усилия были тщетны, ибо проклятие, лежавшее на древнем Вавилоне, осталось, и никто больше не мог пойти по пути Еноха. Трижды он приказывал своим войскам построить для него эту башню, и трижды она рушилась.
«Тогда Ород Мудрый пришел к нему из Персии и простерся ниц перед Царем царей. По его указанию была построена крылатая колесница, и грифоны были взяты с высот горы Дена и запряжены в нее, чтобы Владыка Мира мог спокойно взойти на небеса, преломить хлеб с Владыкой Всего Сущего и таким образом сделать одну из его дочерей своей невестой.
«Со временем Александр улетел, поднимаясь все выше и выше, пока весь мир не раскинулся под ним, и он увидел четырех царей, сидящих по четырем углам, и, созерцая все это, он впервые испытал страх и услышал голос, подобный грому, говорящий: "Иди возвращайся, Повелитель людей, возвращайся, ибо царство твое на Земле, а не над ней».
Но время не повернуть вспять, разве что в памяти.
Для этого Александра не было пути назад.
Я не слышал его речи, его приговора. Я не заметил, как музыка смолкла. В моем сознании уже была пустота, не черная, не красная, а бледно-серая. Я воспринимал мир — как человек, принимающий настойку лауданума, - словно сквозь туман, туман боли и потери чувств. Дождь был теплым и мягким, и каждая капля приносила с собой немного покоя.
Спокойствия. Тишины.
Шаг — волочение— поднять ногу — шаг.
Я помню... Я помню людей из марсианской гвардии, окружавших меня, и их двойное оцепление на площади внизу, когда меня спускали, наполовину таща, наполовину неся, мои босые ноги шаркали по камню. На площади стояли знамена — высокие, как облачные столбы, — и на каждом из них сияли красные солнца. Каждое из них было сверхгигантом, готовым рухнуть.
Люди на платформе были одеты в черное — цвет, мало отличающийся от моего.
Шаг — шаг — волочение — шаг.
Металл под ногами. Звук мокрых шагов. Звенящая сталь.
Эшафот. Десять тысяч ухмыляющихся лиц. Сто тысяч. Больше. Половина города пришла посмотреть, как Полусмертный наконец-то станет смертным. Одежды катаров, стоявших на помосте, развевались в воздухе, как мне показалось, словно крылья птиц. Воронов. Их глаза были скрыты под муслиновыми повязками. Там стоял карнифекс — мой палач — в плаще с капюшоном, его одеяние было подобно ночи, а лицо полностью скрыто. Он стоял там с полуночи, в соответствии со священным писанием, с обнаженным Белым Мечом... но у него не было возможности его использовать. Смертная казнь через обезглавливание была наказанием, предназначенным для палатинов, для лордов высокого рода и положения.
Мне было отказано в этой привилегии.
Меня повесят, как обычного преступника.
Это было к лучшему. Я уже терял голову раньше и не желал терять ее снова.
На самом деле, это было благословением. Не придется страдать дважды.
Закрыв глаза, я мог представить, что снова стою на арене — в некотором смысле, так и было. Но земля под моими ногами была из полой стали, а не из камня, и воздух на Эмеше никогда не был таким прохладным, там даже дождь, падая на землю, превращался в пар.
Что-то ударило по помосту у моих ног, и я открыл глаза.
Люди императора сдерживали толпу, словно стена, защищающая от моря. Площадь вокруг постамента и статуи полузабытого императора была заполнена людьми, ради спасения которых я отдал свою жизнь. Океан лиц, каждое из которых было клеткой в Теле Человечества, двигалось, как протоплазма — единое живое существо.
Я задрожал. Неужели я уже потерял так много крови?
Серый старик стоял в тени колоннады, вскарабкавшись на стену, которая отделяла галерею за колоннадой от более широкой площади, так что он был на голову выше остальных.
Это был Бассандер Лин.
Наши глаза встретились. Он отвернулся.
«За государственную измену! За цареубийство — убийство моего отца! За массовое истребление жителей Гододдина! За уничтожение имперского флота...» Слова Александра превратились в шум в моих ушах.
В глухой рев. В шипение.
Но я знаю, что он, должно быть, сказал: «Я, Александр Шестой из дома Авентов, Император всего человечества, приговариваю тебя к смерти!»
Джаддианцы бежали. Каим-Олорин увел своих людей и корабли в тот момент, когда я заставил Бассандера выдать меня людям Александра. Заключат ли они мир с Империей? Извинятся за инцидент на «Авроре»? Или война начнется заново?
Конечно, война никогда не заканчивалась. В этот самый момент лотрианцы сжигали Джадд, поджигали целые миры. Я молился, чтобы оружия «Темного Света», которое я дал Олорину, оказалось достаточно, чтобы переломить ситуацию, но если этого не произойдет, джаддианцы вскоре окажутся между молотом и наковальней.
Но что будет, то будет, и те, кто останется, встретят это лицом к лицу, как смогут. Моя роль в этой истории сыграна, победа достигнута.
Моя смерть не была победой для будущего императора, а лишь казалась таковой.
Империя умрет вместе со мной, хотя на ее падение уйдет еще тысяча лет.
Абсолют воздаст мне по справедливости, ибо нет справедливости в руках людей.
Когда они надели петлю на мою шею, я поднял глаза к небу. Оно было полутемным, более чем наполовину затянутым облаками, так что только самое могучее из солнц проглядывало сквозь них, безмолвное свидетельство грандиозности его творения, в котором я был лишь малой частью. Важной частью, как и любая другая. Вскоре — по представлениям Наблюдателей — один из этих маленьких огоньков, несомненно, тот, который я тогда не мог видеть, должен расцвести и наполнить небо огнем. Тенба выживет — мы не располагались так близко к Гододдину, — но через сто лет эта толпа или ее потомки будут смотреть на мою звезду с удивлением и ужасом одновременно... зная, что когда-то, всего один раз, человек боролся с теми самыми богами, которые создали вселенную... и победил.
Внезапно покой наполнил мою грудь, как вино, и я услышал это... в последний раз.
Одну-единственную ноту, словно звон колокола на закате дня: чистую, сладкую и внезапную.
Этого было достаточно.
В тот последний момент я вспомнил о послании, которое дали мне Пританис и Лориан — маленький свиток бумаги — и слова, написанные на нем тонкими чернилами.
«Здесь», — тихо ответил я, зная, что он меня слышит. «Прямо здесь».
Где—то - как мне показалось, за миллион световых лет отсюда — человек в черном поднял свой меч. Другой потянул за рычаг.
Земля исчезла под ногами, и бессмертные крылья подняли мой вес. Веревка — эта паучья нить — натянулась. Те, кто плел эту нить, хотели, чтобы я страдал, хотели, чтобы я задыхался, посинел, бился. Но Абсолют — в своей милости, доброте и нежной заботе — сразу сломал мне шею.
Бывают концовки, читатель, и это одна из них. Конец, место, где мы начали наше путешествие — ты и я — с повешения Адриана Марло на глазах у всего мира. Ибо это та история, которую тебе рассказали, история, которую тебе рассказывали все дни твоей жизни.
Но это был не конец.
Нет концов, читатель. На самом деле. Одна история заканчивается, другая начинается — или же одна врезается в другую с грохотом, подобным раскату грома. Как день и ночь сами по себе являются иллюзиями перспективы, вызванными вращением миров, так и начало и конец — не более чем трюк с чернилами и бумагой... которых я, возможно, использовал слишком много.
Я не скажу ни слова о том, куда я отправился после того, как вернулся из-за пределов ждавшей меня тьмы — ни когда, ни как. Это не имеет значения, по крайней мере, для тебя. С этими записями — на этих страницах — я оставляю последнюю часть себя.
Мой полный отчет.
Мою часть великой истории — величайшей. Его.
Я не буду писать дальше, читатель, и прошу тебя понять.
Дальше я пойду один.
См. Глоссарий.
В боевую стойку!
Кинжал для левой руки в фехтовании.
Из «Тамерлана» Кристофера Марло.
Любимое присловье герцога Лето из «Дюны» Фрэнка Герберта.
Из «Оды греческой вазе» Джона Китса.
См. Глоссарий.
Из «Дон Жуана» Джорджа Байрона.
Из «Гамлета» Уильяма Шекспира.
Из «Ромео и Джульетты» Уильяма Шекспира.
Ворожеи не оставляй в живых
Полностью: «Правда – это преступление в империи лжи». Афоризм, ошибочно приписываемый Джорджу Оруэллу.
Из «Time present and Time past» Томаса Эллиота.
Якобы предсмертные слова Симона Боливара.
Перевод Веры Браун.
В Римской империи в IV–V веках н. э. существовала традиция хоронить императоров в порфировых саркофагах. Позднее в Византийской империи в так называемых порфировых палатах императорского дворца рождались будущие наследники престола.
Джордж Оруэлл рассуждал о концепции «дважды два – пять» во многих своих работах, включая эссе «Вспоминая войну в Испании» и роман «1984».
Мыслитель, существующий только во вселенной Пожирателя Солнца. Не имеет отношения к древним парфянским царям Ородам.
У. Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.
По одной из версий древнегреческого мифа о Минотавре, такие указания дала Тесею Ариадна.
Цитата из трактата Миямото Мусаси «Книга пяти колец», перевод А. Фесюна.
«Паломничество Чайльд-Гарольда», перевод В. Левика.
Молитва, о которой идет речь, родом из компьютерной ролевой игры «Baten Kaitos», разработанной компаниями «Monolith Soft» и «tri-Crescendo» и выпущенной компанией «Namco» для игровой платформы «Nintendo GameCube» в 2003 году.
Вторая часть цитаты взята из романа Теофиля Готье «Мадемуазель де Мопен», перевод Е. Баевской. Первая, вероятно, отсылка к высказыванию Вольтера из «Философских писем»: «Как бы вы ни старались, вы никогда не узнаете больше того, что вы – тело и что вы мыслите» (перевод С. Шейнман-Топштейн.).
Согласно Плутарху, афиняне хранили корабль, на котором Тесей вернулся с Крита в Афины, вплоть до III века до нашей эры, регулярно заменяя в нем прогнившие доски. В результате среди философов возник спор, тот ли это еще корабль или уже другой, новый. Так называемый «парадокс Тесея».
Отсылка к известной картине «Загадка часа» итальянского художника Джорджо де Кирико (1888–1978), одного из основоположников метафизической живописи.
Из поэмы Т. С. Элиота «Полые люди», перевод В. Топорова.
Дж. Китс. Гиперион. Фрагмент. Перевод Г. Кружкова.
Книга Притчей Соломоновых, 3: 18.
Бытие, 2: 17.
Дж. Мильтон. Потерянный рай. Перевод А. Штейнберга.
Если ты в Риме
В некоторых источниках цитата ошибочно приписывается Наполеону Бонапарту. На самом деле Наполеон произносил такие слова лишь в американском фильме «Граф Монте-Кристо» 2002 года.
Ошибочно приписываемая Данте Алигьери цитата. Ошибка укоренилась после того, как эти слова произнес, ссылаясь на Данте, 35-й президент США Джон Фицджеральд Кеннеди.
Отсылка к Евангелиям от Марка (14: 30) и Матфея (26: 34). «Истинно говорю тебе, что ты ныне, в эту ночь, прежде нежели (дважды) пропоет петух, трижды отречешься от Меня».
Отсылка к стихотворению Эдгара Аллана По «Ворон», перевод В. Жаботинского.
Художник Винсент Ван Гог, 1890 г.
«Сивилла, чего хочешь?» Из романа «Сатирикон» Петрония Арбитра.
Из «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла, перевод Н. Демуровой.
Тень пожирающая
Детская песенка «Обвалился „Лондон-бридж“», перевод А. И. Маршака.
С. Т. Кольридж. Кубла Хан, или Видение во сне. Перевод В. Рогова.
Из романа «Машина времени» Герберта Уэллса, перевод К. Морозова.
Парижа, Франция
«Жизнь – ускользающая тень, фигляр, который час кривляется на сцене…» (У. Шекспир. Макбет. Перевод В. Лозинского.)
Обращение Сатаны к Солнцу в поэме Джона Мильтона «Потерянный рай» представляет собой подражание монологу Прометея из трагедии Эсхила «Прометей прикованный». Исследованием схожести атрибутов Люцифера и Прометея занимались многие ученые, наиболее известна работа на эту тему израильского религиоведа Рафаэля Иехуды Цви Вербловски «Люцифер и Прометей» (1952).
В «Жизнеописании Юлия Агриколы» римский историк Тацит цитирует речь вождя каледонских племен Калгака: «…они единственные, кто с одинаковой страстью жаждет помыкать и богатством, и нищетой; отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они говорят, что принесли мир» (перевод А. Бобовича).
Из молитвы, входящей в «Книгу общих молитв» англиканской церкви.
Здесь – «бродячий». Изначально перипатетиками называли последователей Аристотеля – из-за привычки философа прогуливаться с учениками во время лекций.
Цитата в разных вариантах приписывается древнегреческому философу-стоику Эпиктету.
Дискуссионный вопрос
Положение обязывает
Веди себя как римлянин…
К. Марло. Тамерлан великий. Перевод Э. Линецкой.
К. Марло. Тамерлан великий. Перевод Э. Линецкой.
В данном случае речь идет не о «Фаусте» Гёте, а о пьесе Кристофера Марло «Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста».
Речь идет об английском писателе, поэте, философе и теологе Г. К. Честертоне, который писал так в книге «Ортодоксия».
Так всегда тиранам
Благородное происхождение обязывает
Вторая эпитафия канадцам из цикла «Эпитафии войны», перевод С. Степанова.
Перевод Веры Браун.
Сенат и люди Рима божественному Титу Веспасиану Августу, сыну божественного Веспасиана
Ветхий Завет, Вторая книга Ездры, 4: 41.
Игра слов – в английском языке шахматный конь называется рыцарем (knight).
Здесь и далее цитаты из Декларации независимости США приводятся в переводе О. Жидкова.
Томас Карлейль. Герои, почитание героев и героическое в истории.
В буддизме
Упрощенная цитата из так называемой Изумрудной скрижали, средневекового или позднеантичного документа (дата первой публикации неизвестна), в котором сформулированы основные положения герметической философии.
У. Шекспир. Отелло. Перевод М. Лозинского.
Стойка, в которой боец удерживает меч горизонтально на уровне виска, а острие направляет в лицо противнику.
По легенде, английский король Генрих II так высказался об архиепископе Кентерберийском Томасе Бекете. Эти слова не были прямым приказом, однако несколько рыцарей сочли их руководством к действию и убили Бекета прямо в Кентерберийском соборе.
Р. Киплинг. Баллада о женском первоначале. Перевод Е. Фельдмана.
Цитата принадлежит колумбийскому писателю и философу Николасу Гомесу Давиле (1913–1994).
М. Пруст. Обретенное время. Перевод А. Смирновой.
Как и в названии главы, здесь цитируется известная еврейская молитва-пиют «Унетане токеф».
Г. К. Честертон. Гимн «Бог мира и престола». Перевод В. Браун.
Иов 13: 15.
У. Шекспир. Король Лир. Перевод М. Кузмина.
Дж. Китс. La Belle Dame sans Merci. Перевод Л. Андрусона.
Если ты в Риме…
Дж. Китс. Ода к греческой вазе. Перевод В. Комаровского.
Дж. Китс. Ода к греческой вазе. Перевод В. Комаровского.
Гомер. Одиссея. Перевод В. Жуковского.
Либо Руоккио, либо Гибсон допускают ошибку. Согласно легенде, Фессал был единственным сыном Ясона, избежавшим гибели от рук своей матери Медеи, и впоследствии стал царем Иолка. Вероятно, от его имени произошло название греческой области Фессалия.
Книга Иова, 13: 15.
Послание к Евреям, 7: 3.
Защитная стойка, в которой меч занесен назад и приподнят над плечом.
Захватом в фехтовании называется отведение оружия противника в сторону с помощью нажима на него своим клинком.
Перевод Веры Браун.
Цитата из поэмы Т. С. Элиота «Полые люди».
У. Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.
Если ты в Риме…
Вероятно, отсылка к притче, однажды процитированной Карлом Юнгом: «„В старину были люди, которые видели Бога в лицо. Почему же теперь их нет?“ – „Потому что нынче никто не сможет наклониться так низко“».
Джон Китс. Ода к греческой вазе. Перевод В. Комаровского.
Джон Китс. Ода к греческой вазе. Перевод В. Комаровского.
Цитата из «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина. «Как будешь к пропасти катиться, надежда заново родится». Перевод В. Муравьева и А. Кистяковского.
Переиначенная цитата из «Гамлета» У. Шекспира.
Цитата из диалогов Цицерона «О законах».